Рясной Илья Владимирович

Мокруха

Часть 1

Крысятник

Подобное могло происходить с кем угодно, но только не с ним. Все походило на страшный сон. Но от ночного кошмара проснешься в холодном поту и тут же поймешь, что все было не на самом деле, что никакой опасности нет. Тут же не проснуться, не забыть — все реально, и хоть вой, хоть бейся головой об пол — ничего не изменить.

Больше всего досаждал вибрирующий низкий звук. Глен знал, что это за звук и что он несет с собой. Об этом ему сообщили несколько минут назад. Он посчитал, что его брали на пушку. Если бы! Он слышал о подобном от старых ушлых зеков, но представить не мог, что это может случиться с ним. За что? Почему?

Он даже не мог задать эти вопросы, потому что на губы был наклеен лейкопластырь, заменявший кляп, а на голову надет пропахший рыбой темный матерчатый колпак. Глен слышал, что такие когда-то надевали на приговоренных к смертной казни.

Грубые пальцы сорвали колпак. Глен увидел, что находится в сарае, пол которого усыпан стружками. В углу свалены канистры, всякий металлический скарб, старые лыжи и санки. Сквозь щели в стенах острыми клиньями пробивался свет заходящего солнца. В центре помещения стоял длинный столярный стол с циркулярной пилой, которая и служила источником царапающего по оголенным нервам звука.

Он почувствовал, что в нем странным образом соединились мечущийся в страхе заяц и бесстрастный зритель, со стороны наблюдающий за происходящим.

Тычком в спину Глена сбили с ног и наградили парой несильных ударов. Он попытался приподняться, но получил еще один тычок.

— Лежи тихо, сучоныш, — прикрикнул один из трех мордоворотов. Если быть точным, мордоворотов было два. Один — длинный, как оглобля, с жилистыми руками и кистями, похожими на саперные лопатки. Второй — белобрысый толстяк, натуральный фриц из фильмов о войне. У него была одышка. Дыхание с присвистом изобличало в нем астматика со стажем. Третьего никак нельзя было отнести к категории мордоворотов. Невысокий, холеный, в стильном темном костюме и больших модных очках, он чем-то напоминал бухгалтера из популярного видеоклипа.

Заяц в душе Глена был готов ползать на брюхе и умолять о пощаде. Холодный же наблюдатель просто констатировал, что это бесполезно. Хоть целуй землю, хоть ругайся страшными словами — итог будет один, тот, который и задуман этими типами. «Здесь на милость не надейся — стиснуть зубы да терпеть» — выплыли откуда-то из глубин сознания слова полузабытой песни.

— Ну что, милейший, поговорим? — голос у «бухгалтера» был низкий, хорошо поставленный, этот человек вполне мог бы работать диктором на радио или на телевидении.

«Фриц» рывком приподнял Глена и сорвал с его губ пластырь вместе с кусочками кожи. В уголке рта начала набухать капелька крови.

— Мужики, что вы от меня хотите? — еле ворочая языком, произнес Глен. Ему казалось, что это звучит не его, а чей-то чужой голос, пробивающийся к нему как бы через толщу стекла.

— Мужики в поле пашут, — буркнул «фриц», наградив Глена чувствительной оплеухой.

— За что вы меня так?

— На это, милейший, есть весьма веские причины.

— Я ничего не делал.

— Да? Ошибаешься! Человек не существует сам по себе. Он шестеренка, связанная с другими людьми приводными ремнями долгов и обязательств, — улыбнулся змеиной улыбкой «бухгалтер». Похоже, он относился к трепачам, получающим удовольствие от самого факта сотрясения воздуха, каким бы бесполезным оно ни было. Глен всегда считал подобных типов никчемными болтунами, не способными ни на что. Вот только смущало, что двое верзил, похоже, были у «бухгалтера» на подхвате.

— Возможно, мы вам покажемся, Глен, несколько грубыми и даже жестокими людьми, но, поверьте, это не так. Все происходящее вызывает во мне лишь чувство сожаления.

— Пришьете? — Внутри у Глена все оборвалось.

— Что за жаргон! — искренне возмутился «бухгалтер». — Он коробит мой слух. Мы вас немного поучим. Для вашей же пользы.

— Козлов по жизни учить надо, — просипел «фриц» и влепил Глену еще одну оплеуху, такую, что едва опять не опрокинул его на пол.

— Братки, может, договоримся? Я заплачу.

— Шутник.

— Вы что-то перепутали. Скажите хотя бы, о чем речь. Я же вас даже не знаю.

— Зато мы тебя знаем, падла! — «Фриц» опять занес руку.

— Не стоит. Мы же культурные люди. — «Бухгалтер» прищелкнул пальцами. — Давайте…

Глена схватили за руки. Щелк. Щелк. Браслет с одной руки пристегнут к штырю на столярном столе.

— Пустите! — взвыл Глен. — А-а!

Мгновенно на его губах вновь оказался пластырь.

— Вы спрашиваете — за что? — «Бухгалтер» снял очки и в упор посмотрел на Глена. На его лице не было и тени агрессивности и куража — лишь насмешка. Он развлекался. — Нечестность — смертный грех. Не укради — знаете такую заповедь?

— Да брось ты метать бисер перед свиньей, — махнул рукой «фриц». — Таких на зоне топят в параше.

— Правильно, топят. — «Бухгалтер» сгреб лицо Глена в пятерню с такой силой, что у того брызнули слезы из глаз. — Ты, падаль, легко отделался. Я бы тебя с удовольствием замочил, петушиная твоя душонка.

Вращающийся диск циркулярки, красные блики пробивающегося сквозь щели солнца… Красные пятна крови. Заглушенный лейкопластырем вопль.

Глен не потерял сознания. Странно, но он даже не зажмурил глаза. Он видел все. Видел, как острые зубья впиваются в его плоть. Как два срезанных будто бритвой пальца летят на заваленный стружками пол. Его пальцы!.. Глен любил свои холеные руки с длинными пальцами, ему нравилось трогать, гладить ими предметы. Или тело женщины. И вот теперь его пальцы, которые только что могли осязать, ощущать все вокруг, превратились в безобразные обрубки.

Мир, однако, не поблек для Глена, а наоборот — приобрел еще большую четкость. Боли не было. Все вокруг стало хрупким и хрустальным. Казалось, что любое движение или даже дуновение ветерка, вздох отзовется тонким хрустальным звоном.

Откуда-то из глубины возник смех. Глен захихикал.

— Сбрендил, — сказал «фриц».

В предплечье Глена впилась игла. Мир окутала вязкая тьма.

…Глен зло оттолкнул мать и, пошатываясь, прошел в комнату.

— Семен, где ты ходишь? Я волнуюсь… — Ее взгляд упал на руку сына. — Что с тобой, сынок? Что произошло?

Боль терзала тело Глена. Такая боль, которой он не испытывал никогда. Она растекалась от руки и проникала в каждый уголок его существа. И с ней ничего нельзя было сделать. Иногда она отступала, но лишь затем, чтобы наброситься с новой силой. Голова еще не прояснилась. Очнулся он ночью в груде ящиков, наполненных какими-то очистками, кожурой апельсинов и бананов, сгнившими яблоками и киви. Он сообразил, что находится на территории небольшого стихийного рынка, днем оккупированного кавказцами, а ныне безлюдного. В двух кварталах от своего дома. На руке была повязка. Похоже, в планы палачей не входило, чтобы жертва истекла кровью.

— Да расскажи же, что случилось! — не отставала мать.

— Не кудахтай! — гаркнул Глен. — Оставь меня в покое!

— Тебе нужен врач. Я вызову «скорую».

— Вызывай что хочешь! Только отвали!

Мать привычно всхлипнула. Она всю жизнь плакала — по поводу и без повода, чем приводила Глена в бешенство. Она могла бы быть профессиональной плакальщицей и зарабатывать на этом большие деньги. Вряд ли кто еще умел напускать на себя такую безысходную скорбь.

— Сынуля, я ни в чем не виновата.

— Виновата!

— Я?

— Ты! — взорвался Глен и наподдал ногой столик. Стоявшая на нем хрустальная ваза упала на паркет, но не разбилась.

Глен зарылся лицом в диван, закусил зубами подушку.

Десять, двадцать минут… «Скорой» все не было. Мать съежилась в кресле, зная по опыту, что к сыну лучше сейчас не лезть. По ее щекам катились слезы, она шептала едва слышно:

— Сынуля… За что же тебя так?

«Курица», — злился Глен. Крикнул:

— Где твоя «скорая»?!

— Сейчас еще позвоню.

— Таблетку дай! Чтоб не болело!

— Сейчас, сынуля. Сейчас.

Она начала лихорадочно копаться в серванте. Аспирин. Сульфадиметоксин. Этазол… Все не то.

— Ничего найти не можешь!

Глен встал. Пол ходил ходуном, как при качке. Глен подошел к серванту и дернул верхний ящик. Тот не поддавался. Пришлось дернуть сильнее. На пол посыпались какие-то тряпки, старые вещи. Под ноги упала белая парадная милицейская фуражка. Глен выругался, наступил на нее ногой и повернул, будто пытался вдавить ее в пол…

***

Гербалайф, гербалайф. Чудо средство. Десятки килограммов сброшенного веса. Забытое ощущение легкости в теле. Свобода движений. И нет ненавистного живота, постоянной одышки… Эх, если бы так все и было — никаких денег не жалко. Но все вполне может оказаться очередной бесстыдной рекламной шумихой. Штуковина американская, а в Штатах это умеют — всучить навоз в яркой упаковке и убедить, что и не навоз это вовсе, а шоколадка. Может быть, с этим Гербалайфом у себя они уже всех лохов охмурили и теперь двинули на наши бескрайние просторы. Но все же хочется поверить. Надо переговорить с Кузьминским, он отличный врач. Хотя он консерватор и не признает ни одного средства, не обкатанного и не заверенного десятками печатей… Может, кого в Москву послать, чтобы разузнали поподробнее насчет этого «эликсира жизни»? Все-таки хочется чуда…

Дубровник отодвинул от себя яркий рекламный проспект Гербалайфа. Все чаще и чаще в последнее время стали посещать его черные мысли. Где она, былая молодость, когда все было впереди, когда и в голову не приходило думать о здоровье, бегать по врачам, поглощать лекарства? Где она, когда, забыв про осторожность, всюду лезешь напролом, как медведь? Кстати, и за это качество Михаил Леонидович Дубровник получил кличку «Медведь».

Дубровник был тучен, малоподвижен, но в нем ощущалась скрытая энергия и сила. Недавно он, к своему ужасу, увидел, что стал обладателем уже третьего подбородка. Он знал, что ему всегда было далеко до идеала мужской красоты. Даже слишком далеко. Но в том кругу, в котором ему приходилось вращаться, ценились не столько элегантность, обходительность, внешность киногероя, сколько хитрость, воля, способность в один прием сбить с ног любого. Всеми этими качествами Медведь обладал. Мог гнуть железные прутья. Закваска у него была крепкая, от предков — деда-кузнеца и отца — здоровенного работяги с электролитного завода, который таскал на работе стопятидесятикилограммовые ящики с железными болванками. Смазливая внешность нужна дуракам, чтобы охмурять баб. Но Дубровник знал и то, что баб, как мед мух, притягивает запах силы, денег и власти — тут они теряют голову. Кого только не затаскивал он к себе в койку! Стюардесс, актрис, журналисток, самых дорогих московских валютных проституток, лепечущих на английском и немецком так же свободно, как и на русском. Ни одна не задерживалась у него больше месяца…

Его огорчало, что после мыслей о здоровье последнее время его все чаще и чаще стали посещать думы о смерти, о душе. Даже о замаливании грехов. Бывает, холод пробирает, когда задумается о прошлом. А еще страшнее при мыслях о будущем.

Прочь тоску! Ведь если взглянуть с другой стороны — только сейчас и настали времена, чтобы жить и не тужить. Скажи ему кто-то еще года два назад, какими деньгами он будет ворочать, с какими людьми здороваться за руку, — решил бы, что над ним издеваются. То, что происходило сегодня, порой казалось ирреальным, смахивало на абсурдистскую фантасмагорию. Открылись пещеры Али-Бабы, и те, кто пошустрее да понаглее, могли без особого труда запустить в его сокровища руку. Судьба расточала невероятные щедрости. Правда, порой приходилось платить за них кровью. Пока что чужой…

Дубровник тяжело поднялся с низкого кресла, обитого мягкой синей кожей. Эта мебель обошлась ему в три тысячи долларов, и привезли ее прямо из Москвы. Он не предполагал, что приобретение вещей окажется чрезвычайно увлекательным занятием. И очень дорогим. Вон принесли ершик для чистки унитаза. Семьдесят пять долларов. Дороговато. Но вещь какая — загляденье. Да и вообще: пять тысяч долларов потратишь, тут же еще десять набегут. Жизнь пошла такая.

Дубровник посмотрел в окно. Строительство дома близилось к завершению. Он залюбовался: настоящее имение. Пришлось подкупить землицы у соседей, стоило недешево, зато теперь у него не жалкие шесть соток, а обнесенная высоким забором считай что усадьба. И дом солидный, на четырнадцать комнат, с подземным гаражом. И бассейн крытый будет во дворе. И теннисный корт. Да, теннисный корт. Смешно, но Дубровник активно начал приобщаться к этому виду спорта. Лелеял надежду растрясти немного вес. Кроме того, на этой почве можно было приобрести немало ценных знакомств. Спорт модный, сам президент любит, ну и местные холуи, чтоб от Москвы не отстать, тоже приобщаются. Правда, пока что Дубровник выглядел на корте, как бегемот на льду, но со временем он надеялся сбросить эти гадские лишние килограммы.

Как закончится строительство, надо разбить на участке цветники. Он обожал цветы, лес, вообще зелень. На одной из зон, которые он почтил своим присутствием, был хозяин (начальник колонии), который тоже обожал зеленые насаждения. Правда, бедолаге это увлечение вышло боком. Зеки, рады стараться, развели такие заросли — сердцу мило!.. А потом приехала комиссия из Москвы. Там мужики собрались тертые, сразу смекнули, что зеки понасеяли. А посадили они коноплю, и в зоне начали производить свою анашу… Когда, где это было? Тысячу лет назад? За миллионы миль? И с ним ли? Тюремная пайка, колючка, крики конвоиров. Жизнь, в которой приходилось ежедневно и ежечасно утверждаться, показывать, кто ты есть, доказывать, что имеешь право карать и миловать. Дубровник никогда не страдал излишним самомнением, считал его уделом дураков. Свои обязанности он выполнял вполне достойно. Никого просто так в грязь не втаптывал, старался соблюдать правила, делать все по справедливости…

Он мечтал, что когда-нибудь разделается со всем и, поднакопив денег, умотает куда-нибудь за границу. В Германию, в Штаты, в Швейцарию — куда угодно, только подальше отсюда. Купит там тоже дом, пусть поменьше, чем этот. Разведет цветник, вступит в какой-нибудь местный клуб и будет проводить время в беседах за кружкой пива с местными бюргерами. И постарается как можно меньше вспоминать, что пришлось ему повидать на своем веку. Что заправлял делами в зонах и был воровским положенцем, поставленным на город, а совсем давно пару раз пришлось приводить в исполнение приговоры воровских правилок…

Он с трудом оторвался от мыслей и вроде бы только что вспомнил, что в комнате он не один.

— В «пятнашку» надо подбросить «зелени», — сказал Дубровник. — И попытаться найти подходы к тамошнему «хозяину». Что-то он слишком сурово все загнул. Если ничего не изменится, Клык обещал зону на бунт подбить.

— Он что, совсем чокнутый? — осведомился сидящий на диване элегантный Кот, правая рука Медведя. Они обсуждали насущные вопросы. — Это плохо кончится. Сейчас администрация не церемонится. Спецназ натравят, те народу передавят сколько смогут. Нет, надо как-то ситуацию разводить.

Послышался шум мотора, скрип тормозов. Звук автомобильного двигателя всегда вызывал у Медведя неприятные ощущения. Он всю жизнь подсознательно ожидал того момента, когда приедут за ним: или уголовный розыск — за его свободой, или свои — с этими хуже, они удовлетворятся только его скальпом. Дубровник поглядел в окно.

— К нам? — спросил Кот.

— К нам.

— Кого черт принес?

— Глена. Только этого хлыща нам и не хватало…

***

Глен читал, что люди могут ощущать ампутированные части тела как живые. Он считал это враньем. Но сейчас жутко чесались и ныли два пальца на левой руке. Те самые пальцы, упавшие на пол после того, как по ним прошлась циркулярная пила.

Через несколько дней буря чувств, боли, обид перекипела. Ушли стыд, ярость, страх. Будто что-то щелкнуло в голове. Осталось лишь стремление отплатить тем же. Жгучее желание посмотреть, как корчится «бухгалтер», как умоляют о пощаде его подручные бугаи. И как такая же пила въедается в их тела, разделывая их на куски… Глен понимал, что такие мысли лучше гнать от себя… За те дела, которые всплыли, можно было и головой поплатиться. Нужно залечь на дно и обдумать, чем заняться дальше… Но это не для Глена. Пружина, которую он почувствовал в себе в тот момент, когда смотрел на свои отваливающиеся пальцы, толкала его к действию. И однажды утром он вылез из своей берлоги на белый свет.

«Копейке» («жигулям» первой модели), которая досталась ему от отца, в этом году исполнялось пятнадцать лет. Но она до сих пор ездила довольно резво. Наверное потому, что стояла в гараже без движения все те годы, пока Глен отдыхал за казенный счет на различных северных «курортах». Вести автомобиль с перевязанной левой рукой было непросто, но Глен приспособился. Ехать нужно было через весь город. Чтобы избежать пробок, он выбрал объездной маршрут. Через сорок минут «жигули» остановились перед массивными металлическими воротами с довольно уродливыми бронзовыми львами вместо дверных ручек. Глен выключил мотор и застыл, положив руки на приборную панель. Он вновь задумался о том, правильно ли поступает. Неизвестно еще, чем все кончится, если он начнет качать права… Нет, надо выяснить все до конца. Он вышел из машины и решительно звякнул металлическим кольцом, продетым через нос льва.

— Кто там ломится? — Голос принадлежал Червяку, старому прожженному урке, телохранителю и шоферу Медведя. Червяк был чахоточен, тощ, жиденькая бороденка придавала ему сходство с дьячком из заштатного сельского прихода. Глен не понимал, какой из него телохранитель, пока не услышал историю, как на воровской разборке Червяк пришил трех бугаев, которых никак нельзя было отнести к пай-мальчикам. Финкой он владел виртуозно, и в случае чего она превращалась в его руках в оружие пострашнее пистолета.

— Открывай, это Глен. Я к Медведю. Я ему звонил.

— Чо тебя несет на ночь глядя?

— Какая ночь? Вечера еще нет.

— Ладно, умник.

Глазок на воротах мигнул, скрипнула щеколда, послышались щелчки отпираемых замков, и тяжелая дверь в воротах отворилась.

— Проходи… Теперь стой. Шмонать буду.

— Тебе бы на зоне вертухаем быть. Талант пропадает.

— А что, — добродушно согласился Червяк, — я бы зеков крепко в кулаке держал — не пикнули бы.

Червяк ощупал одежду Глена. Другой охранник, по кличке Сержант, стоял поодаль, положив руку на кобуру с пистолетом. Его бульдожья физиономия не оставляла сомнений, что он недолго будет думать, прежде чем пустить его в дело.

— Ну чего, нашел базуку? — насмешливо спросил Глен Червяка.

— Нет… Ладно, сейчас доложу хозяину. Он решит, принять тебя или послать. Я бы послал.

— Почему это?

— Да просто так, — пожал плечами Червяк. — От хорошего настроения.

Червяк пошел в дом. Глен прислонился к багажнику синего «вольво».

— Дай закурить, — попросил Сержант, по старой привычке падкий до холявы.

Глен протянул Сержанту пачку «Кэмела».

— Что с рукой? Какая-нибудь телка укусила?

— Укусила, — зло бросил Глен.

— Радуйся, что не за что-то другое. Хороший бы ты был сейчас мужик.

— Милиционер ты, и шутки у тебя милицейские.

— Зато смешные. Слышь, Глен, а может быть, тебе без него и лучше было бы. Никаких проблем! Ни денег, ни нервов, ни жизненных сил на баб не тратить. Живи себе в свое удовольствие.

— Сострил, да? Милиционеры все такие.

— У вас, уголовничков, учимся.

Сержант до недавнего времени действительно был сержантом милиции, работал в патруле. Непробиваемый, здоровенный, он чувствовал себя хозяином на улицах. Его боялась и шпана, которой он не давал спуску, и лоточники с ларечниками, к которым он обычно заглядывал с авоськой. Сгорел он, когда с напарником по привычке затащил уличную проститутку в машину и поехал в пустынное место использовать по назначению. И надо же — в самый сладкий момент на них обрушилась проверка во главе с начальником милиции города. А потом всплыли истории с поборами, прошел слушок, что Сержант арестовал на рынке двоих с пистолетом и отпустил за пятьсот долларов. Большого шума поднимать не стали, просто попросили освободить место. Без работы он ходил недолго. Устроился в охранно-сыскную фирму, которая, как оказалось, находилась под покровительством главного воровского авторитета по кличке Медведь. С его парнями Сержант сталкивался на вещевом рынке: те собирали дань с ларечников. Братву Сержант сильно не прижимал, находил с ними общий язык, один раз даже удостоился встречи с самим Медведем, заглянувшим на рынок. Почему-то он понравился Дубровнику. Сержант отличался быстрой реакцией, хорошей стрелковой и физической подготовкой. Когда он начал работать в охранной фирме, появился договор с АО «Афина» на охрану генерального директора «Афины» Михаила Леонидовича Дубровника. Так воровской положенец получил легальную вооруженную охрану. Не придерешься: закон есть закон.

— Чем Медведь занят? — осведомился Глен.

— Бабки считает и дом строит. Мне бы его заботы.

— А у вас, ментов, можно подумать, какие-то заботы есть.

— Эх, жаль, ты мне не попался, когда я форму носил! Узнал бы, как честных тружеников ментами обзывать. Резиновая палка — она внушает уважение.

— Может, это твое счастье, что я тебе тогда не попался.

— Да? — Сержант насмешливо посмотрел на Глена и повел могучими плечами. Со своей комплекцией и силой он мог бы запросто свалить Глена. — Тебя, дружок, все не любят, потому что характер у тебя паршивый. И когда-нибудь ты свернешь свою тощую шею. — Он зевнул, теряя интерес к разговору.

«А может, сверну твою толстую шею, — подумал Глен. — Всех бы вас, козлов, удавил, будь моя воля. Строят из себя невесть что, скоты».

Из дома вышел Червяк и кинул:

— Пошли. Хозяин не гонит тебя в три шеи. Зря.

Лестница покрыта ковровой дорожкой, как в музее. К поручням приделаны медные канделябры. Стены обиты бархатом. Здесь царил не вкус, а богатство. На площадке второго этажа висела двухметровая картина, изображавшая хозяина дома. Она была довольно аляповатая, но выполнена профессионально. Художник явно приукрасил объект своего творчества. Полнота превратилась в умеренную солидность, третьего подбородка не было. С картины смотрел директор завода или профессор, а не рецидивист.

В углу стояло чучело медведя с кайлом в лапах. На нем висела табличка: «Мишка на севере». Эту хохму придумал Кот — намек на кое-какие эпизоды из биографии Дубровника. Чучело это материализовалось здесь, предварительно исчезнув из областного краеведческого музея. Все музеи сейчас дышат на ладан от недостатка финансирования, их запасники пустеют с каждым днем. Дубровник отчислил в музей благотворительный взнос и теперь положил глаз на мундир генерала вермахта, который ему страшно понравился. Сделка была в стадии переговоров и близка к благополучному завершению.

Из кабинета доносились голоса, принадлежавшие Медведю и Коту.

— Это что же? — возмущался Медведь. — МП «Дэймос» деньги на наш счет не перевело? Они нас динамят?

— Они плачутся, что денег у них нет. Мол, мы их и так ободрали как липку.

— То-то гляжу, они каждый месяц всей конторой отдыхать ездят — то Багамы, то Сейшелы. А Вадим вторую квартиру купил и новый «шевроле».

— Они там все на взводе. Говорят, дожали мы их. Как бы в ментовку не побежали.

— Не побегут. Кто помог им на «Кентавр» наехать? Вадим не забыл? Он мне по гроб жизни обязан. А долги надо платить.

Червяк постучался.

— Глен пришел.

— Пусть заходит, — кинул Медведь.

Глен вошел в комнату и увидел стоящего у окна Медведя с банкой пепси в руке и сидящего на диване, нога на ногу, Кота.

— Чего надо, малыш? — дружелюбно спросил Дубровник.

— У меня неприятности.

— ГАИ оштрафовала, что на такой развалюхе ездишь? — усмехнулся Кот.

— Хуже. — Глен подавил раздражение. — Посмотрите. — Он продемонстрировал перевязанную руку.

— Шлюха укусила? — осведомился Кот.

«Они с Сержантом что, на одной свалке остроты находят?» — подумал Глен.

— Не шлюха. Циркулярная пила.

— В столяры устроился? — продолжал ёрничать Кот. — Что же — дело хорошее. Денежное.

— Меня схватили в сквере, увезли за город и оттяпали пальцы.

Глен описал внешность обидчиков.

— Любопытно, — нахмурился Медведь, — за что на тебя накатили?

— Не знаю.

— Врешь.

— Не вру.

— Без причины ничего не бывает.

— Я же говорю — не знаю. Медведь, это же твоя территория, а такой беспредел.

— Плохо, — сказал Кот, — если всякий начнет творить что вздумается. Как бы серьезные парни не наехали. Только вот с азерами разобрались…

— Мне бы узнать, кто это. — Глен сунул изуродованную руку в карман. — Я бы нашел способ посчитаться.

— Да сиди уж, Рэмбо засушенный, — отрезал Кот. — Нам еще благородного мстителя не хватало. Без тебя разберемся.

— Не высовывайся никуда, — сказал Медведь, — я тебе через пару дней позвоню…

***

Тортами торговали прямо на улице, под навесом около центрального универмага. На столике были разложены белоснежный «Полет», розовый «Абрикотин», усыпанный орешками «Подарочный».

Подошел худощавый, коротко стриженный, с тонкими усиками мужчина, чем-то напоминающий гусара с миниатюры девятнадцатого века. Однако, судя по одежде — засаленной рубашке, потертым вельветовым брюкам, — гусар этот побывал в длительном походе, а может даже, долго выбирался из вражеского окружения. Его цепкие глаза пробежали по ценникам. Он покачал головой.

— Ерики-маморики. Обалдайс! Голубушка, давно вы перешли на обслуживание банковских магнатов?

— Чаво? — Продавщица в белом халате, плотно облегающем полное тело, исподлобья оглядела потенциального покупателя.

— Эти цены рвут мое нежное сердце. «Птичье молоко» — двадцать пять тысяч! Скажите, что вы пошутили, и отдайте мне его за две.

— Щас, как же! Не нравится — не ешь, — вполне резонно заметила продавщица.

— А я хочу, хочу есть. Какая несправедливость.

— Мужчина, или покупайте, или не отвлекайте от работы.

«Гусар» еще раз внимательно прошелся по ценникам, не переставая выдавать комментарии. Потом, не менее внимательно, со вздохами, принялся изучать содержимое своего кошелька. Ничего не поделаешь, придется покупать. Конечно, не «Птичье молоко». И не «Абрикотин». Слишком жирно ей будет. Еще растолстеет. А для женщины стройная фигура — половина счастья. Хватит ей вафельного «Сюрприза».

— Заверните вот этот. Не стоит он таких денег, но мне вас жалко. Что без всякой пользы здесь простаиваете.

— Жалостливый… Нищенствовал, что ли? — Продавщица пересчитала мятые купюры и бросила их в картонную коробку.

— Заработал. Вот этими трудовыми мозолями.

— Ох, шаромыжник.

— Спасибо за доброе слово. Ты тоже королева красоты.

Насвистывая, «гусар» направился в универмаг. Теперь очередь за выпивкой. Этого добра сегодня полно — спасибо победившим правам человека. В том числе одному из главных прав — на употребление спиртных напитков.

В «виннике» — винном отделе — очередь была совсем крохотная. Радовал и выбор, глаза разбегались от обилия бутылок, ярких этикеток. Так, посмотрим. «Вишневый ликер» — это из области дурного вкуса. «Мальвазия» — слишком претенциозно. «Бренди» — грубо, «Мартини» — вульгарновато. Шампанское — чересчур в лоб, примитивно. Ну а главное — дорого, дорого и еще раз дорого… Вот она, родимая, притулилась в углу. «Моя вторая мама» — так прозвали тебя в народе, а народу надо верить. «Беленькая», с винтом. Завод «Кристалл». Просто, сурово, патриотично. Стоит всего ничего, а градусов полно. Бабы от водки мягкими становятся, податливыми.

— «Столичную»! — «Гусар» протянул чек, и бутылка угнездилась в его сумке из дешевого кожзаменителя, висящей на плече.

Теперь цветы. Неподалеку целый ряд торговцев, обливающихся потом в этот не по-апрельски жаркий день. Ох, цены, цены. Нет для вас преград. Нет непокоренных вершин. Зубы у вас, как у акулы… Но, пожалуй, не стоит баловать с самого начала. И к чему откровенные намеки в виде букета цветов? Порядочной женщине это может не понравиться. Да и, честно говоря, не в его правилах дарить цветы. Последний раз он их посылал, когда положение с деньгами было несравнимо лучше, чем сейчас. Посылал не женщине, а народному судье Санину с припиской: «Спасибо, что безвременно оставил нас»… Нет, не будет он сегодня дарить цветы. В газете писали, что их запах может быть вреден для здоровья. Он не причинит даме вреда.

Слава Гусявин, справивший в конце прошлого года свое тридцатилетие, мог составить длинный список вещей, которые он любит и не любит. Любит он женщин, домашний уют, вкусную еду. Ему очень часто нравятся вещи, которые, к сожалению, по воле злодейки судьбы оказывались во владении других людей. Тогда душа его вскипала от подобной несправедливости, и он прилагал все усилия, чтобы устранить такой перекос в мировом порядке. Часто, даже очень часто это удавалось сделать без каких-либо трагических последствий. Но иногда вмешивался злой рок, и черный ветер приносил в жизнь его то, что он не любил и от чего хотел держаться как можно дальше. А не любил он все связанное с уголовным и уголовно-процессуальным кодексами. Не любил следствия и следователей, суды и судей, приговоры, колючую проволоку, конвоиров. Лучше бы их вообще не существовало на грешной земле, но, к сожалению, это мировое зло неизбежно. И неизбежными были, похоже, три ходки по «памятным местам», где побывали многие замечательные люди. И — Гусявин…

«Если вы не боитесь помочь обрести себя человеку, который однажды оступился, но полон решимости начать новую жизнь, напишите. Меня зовут Вячеслав. 30/180/70. Моя душа устала скитаться в космосе среди холодных душ». Объявление в газету сочиняли на досуге всей братвой. Насчет космоса и холодных душ придумал Штепсель — старый мошенник, отматывающий шестую судимость, и все за «куклы». Дело это было занятным, должно было скрасить один из долгих вечеров в ИТУ строгого режима в Иркутской области… Нельзя сказать, что после этих объявлений обрушилась лавина писем. Но их пришло достаточно, чтобы поразвлечь братишек. Были среди них написанные в романтическом стиле, с разными там «лютиками-цветочками» и фразами типа: «Да соединятся наши сердца в порыве любви». Были и достаточно откровенные. Одно было в стихах:

Пускай мы встретимся, и весь обман

Уйдет в туман…

Господи, это ж надо написать такой бред!

Присылали и фотографии. Некоторые дамы были страшны как смертный грех. Некоторые — вполне приличной внешности. Были снимки десятилетней давности. Похоже, что изображенные на них ныне стали старыми девами и готовы были пуститься во все тяжкие.

Эти фотографии вызывали наибольшее оживление. Они ходили из рук в руки, сопровождаемые комментариями. Кое-кто пририсовывал на них скрытые от взоров части женского тела. Два снимка были такие, что их и дорисовывать не надо было — все и так на виду. Этот снимок Гусявин обменял на две пачки чая, которым поделился со Штепселем — тот был автором идеи.

Срок у Гусявина подходил к концу, и он решил воспользоваться этой корреспонденцией. Кандидатуру выбирали всем бараком. Необразованных «Дунек с мыльного завода» он отринул с ходу: не любил тупых коров, которые не могут связать двух слов. Выбор в конце концов остановили на Галине Ивановне Степанцовой, двадцати восьми лет от роду. И опять здесь помог Штепсель — большой дока в этих делах.

— Библиотекарь. Значит, кроме книжек своих, ничего не видела.

С фотографии стеснительно смотрела тоненькая симпатичная женщина, сидящая, скромно положив руки на колени, на диване.

— Смотри. Глаза большие-большие, — продолжал Штепсель, — наивные-наивные. А слова!.. Они идут из самых глубин женской трепетной души. Тургеневский стиль. «Вячеслав, я верю в вас и надеюсь, что вы обретете себя в этом мире, где так много прекрасного. Да, вам пришлось нелегко, но скоро все это будет позади и забудется, как дурной сон. Может быть, если мы встретимся, это будет не случайностью, а знаком судьбы». Знаком судьбы… Каково?.. Эх, Сявый, лохов ценить надо. Хороший лох, а тем паче лохиня, многого стоит. Это наше национальное достояние.

— Пожалуй.

— Живет одна, в отдельной квартире. Чего тебе еще, дураку, надо?

— Ладно. Согласен.

В ответ на это письмо отгрохали петицию на шести страницах. Каждый свою лепту вносил. Но больше всех Штепсель постарался. Когда потом вслух зачитывали, у Рынды — бугая-баклана с тремя судимостями за хулиганство и грабежи — стояли слезы в глазах. А Картавый орал:

— Ну, братки, балдеж! Ну, она, в натуре, сразу разложится!

…Гусявин поднялся на двенадцатый этаж. Мягко разъехались двери лифта. Торт в одну руку, сумку — в другую. Главное — первое впечатление. И тогда будет хата, кормежка. Домашний уют. Разляжется он в халате на диване, будет смотреть телик, а она — суетиться, готовить ужин. Потом в постель и…

— Ну, ни пуха, Вячеслав Николаевич. К черту, Вячеслав Николаевич.

Он вдавил кнопку звонка и, заслышав шаги, нацепил на лицо маску одухотворенности и задумчивости…

***

Глен чувствовал, что в его жизни наступает какой-то поворот. Все повороты, которые были раньше, до добра не доводили. И все они приходились на апрель. Сейчас как раз апрель… Ровно восемь лет назад в этот день все и произошло. Именно четырнадцатого числа он переступил через барьер и понял, что МОЖНО ВСЕ. Глену всегда казалось странным, что кто-то не может преодолеть этот барьер, для кого-то он непреодолим, что многие гибнут, разбиваются об него в лепешку. Например, Индюкатор… Впрочем, Индюкатор всегда был слабаком.

Зазвонил телефон. Глен подошел к столику в большой комнате и, сев на диван, поднял трубку.

— Слушаю.

— Але, Глен?

— Это ты, Червяк?

— Узнал? Значит, богатым не буду.

— Уж куда тебе.

— Не умничай особливо. Мне с тобой встретиться надо. Медведь поручил.

— Когда?

— Через два часа у телеграфа.

— Подожди, сейчас прикину.

— Хрена тебе прикидывать. В три часа у телеграфа — и баста.

— А ты не слишком круто забираешь?

— Нет, не слишком. Медведь приказал с тобой, умником, особливо не церемониться.

— Хорошо, буду.

Глен положил трубку. Медведь сказал — не церемониться. Что бы это значило? Глен в сердцах ударил по столу, и стоявшая на нем фотография упала на пол. Глен поднял ее и поставил на место. На миг нахлынула грусть. На фотографии молоденький отец в форме лейтенанта милиции обнимал мать и держал на коленях маленького Глена. Точнее, Глен тогда еще был не Гленом, а Семочкой, болезненным, худым ребенком, над которым к пяти годам уже не раз заносила смерть свою косу. Но он выкарабкивался. Уже тогда у него было огромное желание жить. Он будто шел к какой-то цели, на которую был запрограммирован. Впрочем, такие мысли стали приходить ему в голову гораздо позже.

Восемь лет как не стало отца. У Глена к нему было странное отношение. Он его никогда не любил. Хотя бы потому, что вообще не знал, что стоит за этим словом, считал его выдумкой поэтов и слабаков. Он где-то даже боялся отца, хотя тот всего один раз побил его. В третьем классе он толкнул на лестнице Нину Семенову так, что она сломала руку и на два месяца оказалась в больнице. Глен знал, что виноват кругом, и от этого возненавидел Нину. Может, у него просто была потребность кого-то ненавидеть? Эх, если бы знать, до чего дойдет. Но такое он себе представить не мог, пока не включилась заложенная в его подсознание та самая программа…

Отец так и не узнал ничего. Он лежал в больнице. Довела работа и выходки сыночка. Изношенное сердце не выдержало… Когда Глен узнал о его смерти, то испытал не жалость, а какое-то отчаянное злорадство. Перешагнувший барьер видит мир в искривленном зеркале Тролля или как Кай в «Снежной королеве»…

Пора идти. Перед встречей с Червяком надо еще заглянуть в районную поликлинику, показать руку хирургу и сделать перевязку.

Глен вышел на улицу. Он не знал, что в этот день ему предстоят встречи, которые кардинально изменят его жизнь. Первая — с Кариной. Трудно было представить, что она способна повлиять на чью-то судьбу. Карина была молодой, смешливой, глупой, серой как валенок. Она обладала сексуальной фигурой и смазливым простоватым лицом. Она принадлежала к числу тех, которых сразу хочется затащить в постель, и не производила впечатления, что будет сильно сопротивляться этому. Особенно если такое предложение последует от высокого, с итальянскими тонкими чертами лица парня, такого, как Глен.

Он неплохо знал молодых и глупых курочек. Он сразу уловил в ее глазах какой-то огонек, который при умелом раздувании вполне может разгореться в пламень вожделения.

Встретились они в тесном коридорчике у двери хирурга. У нее тоже была перебинтована рука. И тоже левая. После того как в кабинет прошел, неуклюже перебирая костылями, красномордый кряжистый мужик, Глен брякнул:

— Герой Цусимы.

Девчонка хмыкнула, но пока еще сдержанно, сохраняя девичье достоинство.

— Или жертва авиакатастрофы, — продолжил Глен.

— А вы?

— Меня укусила бешеная собака. — На Глена нашло вдохновение. Пудрить мозги девицам он умел с детства.

— Ой! — удивленно расширила глаза она.

— А вы что, ничего не знаете?

— Что я должна знать?

— Все газеты об этом писали. Укусила меня дворовая шавка. Я бы по виду никогда не сказал, что бешеная. Даже и не думал, пока самого кусаться не потянуло.

— Как это?

— Во-первых, как воду увижу — сразу тошнит. Болезнь эта еще водобоязнью называется. Во-вторых, кусаться хочется. Непреодолимое желание. Дураком себя чувствуешь, а поделать ничего не можешь.

— Не может быть.

— Как вас зовут?

— Карина.

— Карина, я бы и сам не поверил, расскажи мне кто такое. Если бы на своей шкуре не испытал. Приятеля встречаю, он мне руку для приветствия протягивает, а я… Укусил я его.

— Да брось!

— Чего бросить? Восемь человек еще перекусал. Двое умерли. Сердце не выдержало. Милиция меня искала. Но я сам пришел. Суд да дело, решили, что я невменяемым был, а потому судить меня нельзя. Теперь лечусь… Вот только с рукой плоховато.

Девчонка растерялась. Она понимала, что собеседник придуривается, но где-то жило сомнение — а может, правда. Чем черт не шутит?

— А сейчас?

— Сейчас не кусаюсь. Почти не кусаюсь. Нет, ну иногда, конечно, бывает…

Тут Карина прыснула.

— Ой, заболтал! А я чуть не поверила.

Пациент на костылях вышел из кабинета и заковылял по коридору, задевая стулья и кадки с растениями.

— Моя очередь. — Карина поднялась.

— Карина, последняя просьба: я хотел бы еще поговорить с вами, если останусь жив. Инвалидов, знаете, тянет друг к другу.

— Тоже мне, инвалид… 22-16-13. Позвони, если не умрешь сегодня.

— По такому случаю я постараюсь выжить. У меня появился смысл продлить существование.

Вторая судьбоносная встреча была с Червяком. Вид у того был ехидный и торжествующий.

— Не обижайся, Глен, хозяин просил передать, он может подумать, что ты козел.

Глен стиснул зубы. Козел — одно из самых страшных ругательств среди блатных. Почти такое же, как петух (пассивный гомосексуалист). Сколько крови пролилось из-за него. Глен сам видел в пивной, как один синий от татуировок выпускник лучших исправительных учреждений России назвал своего приятеля, относившегося к той же породе, этим словом. Последовал вопрос: «Отвечаешь за слова?» — «Отвечаю». Нож в сердце — и весь разговор. Если Дубровник передает такие слова, а он обычно сдержан на язык, — значит, дела дрянные.

— Почему он меня так?

— Говорит, что ты прохвост. И ведешь себя как падла. Место свое забыл… Чего уставился, как солдат на вошь? Не мои слова — хозяина.

— Ты с таким смаком их произносишь. Не боишься, что отольется тебе?

— Да что ты, умник, тебя мне бояться? Хи-хи.

— Извини, вырвалось.

Глен прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнее.

— За что на меня Медведь взъелся?

— За то, что ты слишком шустрый. Забыл о Каримове? Вот тебе и напомнили.

Глен сглотнул комок. Вот черт. Все выплыло наружу… Год назад Глен вышел из зоны и, как положено, пошел засвидетельствовать свое почтение Медведю — положенцу в городе. Глен никогда не считал себя вором, не представлял, как можно гордиться тем, что ты лазишь в форточки. Кроме того, он ненавидел любой закон, будь то хоть государственный, хоть воровской. Его стесняли любые рамки. Но такая уж судьба была — попасть в этот круг. Хотя по нынешним временам это даже почетно — самые ценные связи приобретаются в тюрьме. Особенно когда сидишь не со шпаной на общем режиме, а с солидными людьми, имеющими по две и более ходок. Выйдя из такого заведения, гораздо легче найти занятие, при котором тебе обломятся хорошие деньги, не такие, как после Московского государственного университета. Глену Медведь тогда выдал, как и положено, деньги из общака на обустройство. А потом приспособил к делу.

Каждая зона «греется» извне наркотиками, деньгами. Там ходят такие огромные деньги, что у обывателя глаза бы на лоб полезли. В последнее время на зону хлынуло оружие, и не как в старые добрые времена — заточки да финки, а стволы, взрывчатка. Когда Глен готовился к освобождению, Сема Армавирский, которому тянуть было еще лет десять, и два таких же фрукта умудрились взять восьмерых заложников с помощью гранат. Одну рванули для острастки. Гранаты им, конечно, передали с воли…

Но самой большой ценностью там были и остаются наркотики. Их требуется для зоны много. Глену поручили организовать доставку из Казахстана маковой соломки, чтобы греть «пятнашку» (то есть ИТУ-15), за которую отвечал Медведь. Для этого Глену выделялись значительные средства, перепадало и ему на безбедную жизнь. И все было бы ничего, если бы Глен не начал крысятничать, попросту говоря, воровать у своих, нарушать финансовую дисциплину, химичить с товаром.

— И откуда вонь пошла? С «пятнашки»? — спросил Глен.

— Не знаю.

— По чьему же велению меня так?

— По сучьему велению, по ихнему хотению. Не ломай голову. Вообще-то, умник, тебе повезло. Могли бы и замочить. Или так нагрузить, что пришлось бы и машину, и квартиру продавать. Впрочем, меня это не касается. Была бы моя воля, я бы тебе голову отстриг. А кто велел — пусть это тебя меньше всего волнует. Что бы ты сделал, если бы узнал?

— Ничего, — стиснув кулаки, выдавил Глен.

— Правильно, ничего. Потому что ты мелочь. Тля. Чтобы тебя придавить — много сил не надо… Да, Медведь еще посоветовал тебе с наркотой завязывать. Узнаем, что продолжаешь, тебе по полной программе лечение пропишут. А то зажрался.

— Да уж, зажрался, гляди. Виллу на Багамах отгрохал.

— Виллу не виллу, а из кабаков неделями не вылезаешь. Любишь ты это — хрусталь, ложечки серебряные.

— А ты что, перловку черпаешь алюминиевой ложкой, которую за голенищем кирзового сапога носишь?

— А чего, за сорок лет жизни и такое бывало. В общем, умник, начинай трудовую жизнь. Грузчиком устройся, хи-хи…

— Да пошел ты!..

Третья встреча произошла вечером, при обстоятельствах весьма неприятных. После известий, которые принес на хвосте Червяк, настроение у Глена было преотвратнейшим. Ему захотелось напиться до бесчувствия. Правда, он знал, что до бесчувствия напиваться не станет — никогда не пылал излишней страстью к горячительным напиткам. В пьяных компаниях обычно был трезвее других, так что когда на этой почве начинались дрянные истории, держал ситуацию под контролем. Однажды после пьянки из пятерых собутыльников четверо оказались за решеткой — все, кроме Глена. Хотя натворил он не меньше. Просто прекрасно помнил все и удачно свалил свою вину на других. Способность повернуть самые неблагоприятные обстоятельства в свою пользу он ценил больше всего…

Часы показывали четверть одиннадцатого. Единственный в округе ночной ларек находился в нескольких кварталах от дома, в скверике около парфюмерной фабрики. На ларьке сияла подсвеченная вывеска — «ТОО «Барс». Раньше здесь царила тишь да гладь, ходили влюбленные парочки, люди выгуливали собак, все было пристойно. Теперь же стоял шум, рев мотоциклов, ругань, звон гитар, хрипение магнитофонов… Окрестные алкаши и шпана облюбовали это место для посиделок. Время от времени здесь разгорались скандалы, потасовки. Иногда появлялась милиция. Если проводилась масштабная операция, гребли всех подряд, а кое-кого и отделывали омоновскими дубинками. Года три назад пьяная толпа набросилась здесь на милицейский наряд, старшину милиции полоснули ножом по лицу. Началась стрельба, на поле брани осталось два тела с огнестрельными ранениями.

— «Амаретто» и «Токай», — процедил Глен, протягивая деньги. Всякую дрянь он не пил, предпочитал напитки с громкими, звучными названиями. Правда, никто не гарантировал соответствие наклейки содержимому, но все равно лучше пить это, чем «Роял» или мутную водку местного ликеро-водочного завода.

Глен сунул бутылки в пакет, рассовал по карманам сдачу. Тут все и началось…

Молодчиков было четверо. Семнадцати-двадцатилетние сопляки — допризывники или белобилетники. Они сидели на пластмассовых стульях у ларька и цедили уже не первую бутылку отвратительной краснухи. Во всю мощь ревел магнитофон, музыка напоминала буханье падающих с пятого этажа тазов и кастрюль. Сопляки были преисполнены ощущением собственной значимости, которое росло с каждым глотком вина. Предводителем у них был Коля Глюк — прыщавый пэтэушник, страшно гордый своими связями с блатными: пару раз ему довелось постоять на стреме, когда чистили склад парфюмерной фабрички. Глюку, как всегда после дозы вина, хотелось подраться. Если точнее, то в пьяном виде драться ему хотелось не всегда, а лишь на виду у компании, перед которой можно пофорсить, показать себя и, что самое главное, владея численным преимуществом, без особого риска отделать какого-нибудь лопуха. Ну а если быть совсем точным, то Глюку вовсе не драться нравилось, поскольку драка предполагала сопротивление объекта и можно было здорово схлопотать, — ему нравилось просто бить людей. В этом он чем-то был схож с тем, кому сегодня предстояло сыграть роль его жертвы.

— Э, ханурик, где такие кроссовки отхватил? — крикнул Глюк.

Не обращая внимания, Глен заворачивал пакет.

— Глянь, Серега, этот индюк с нами говорить не хочет. — Глюк положил ногу на стол.

— А по рогам ему, — беззлобно отозвался Серега, лопоухий, сгорбленный, с рыжим пушком на подбородке и по-мальчишески обиженным выражением лица парень.

— Да у него рогов нет. У него бабы нет, нет и рогов. Он педик.

— Кто педик? — спросил Глен. В нем поднималась ярость.

— Ты педик, — выпятил челюсть Глюк и положил вторую ногу на стол. — Чего выпучился? Хочешь, чтобы отодрали? Любишь это дело?

— Давайте вломим ему!

Тут из-за угла возник плечистый охранник в камуфляжной форме и с резиновой дубинкой. Он охранял палатки, стоявшие на пятачке.

— Глюк, ты чего раскричался? — осведомился он.

— Да ничего, — тот сбавил тон.

— Ты чего клиентов распугиваешь? Сиди тихо, не то так покатишься отсюда, что дорогу забудешь.

— Да плевать мне на этого педрилу. Пусть покупает, что хочет.

— Ты сам педрила, — сказал охранник. — Закрой пасть. Чтобы я больше тебя не слышал. Ясно?

— Ясно.

Год назад Глюк решил показать, что он здесь в крутых, и вместе с приятелями сцепился с «зеленым» — так прозвали охранников. Подъехала милиция, так что до серьезной драки не дошло. Но на следующий день Глюка затолкали в машину, отвезли за город и избили. Страшно и умело. Без переломов, но очень больно. В следующий раз пообещали убить, если что. Глюк им поверил. Они уехали, а он топал до города двенадцать километров. Чуть не околел от холода. После этого при виде зеленой формы у него начиналась нервная трясучка.

Глен сунул пакет под мышку, взглядом исподлобья сфотографировал всю компанию и положил «фотографию» на полку в своей памяти: может понадобиться.

Он понял, что за ним идут, когда пересекал бывшую баскетбольную площадку. Там они и нагнали его.

— Педик, погоди.

«Черт, — подумал Глен, — угораздило же выйти из дома без ножа». Он постоянно таскал с собой нож с выкидным лезвием, вся прелесть его заключалась в том, что он не считался холодным оружием, поскольку свободно продавался в ларьках, но отправить на тот свет им можно без особого труда. В его руках эта вещь уж точно была далеко не шуточной. Дело даже не в ловкости и силе, а в уверенности, что ты можешь убить. Глен — мог. Еще как мог.

— Чего, педик, раком хочешь или еще как-то? — дебильно заржал Глюк. Смех у его приятелей был не лучше.

От шпаны можно ждать чего угодно, поэтому, как ни душила Глена злость, он смог произнести примирительно:

— Парни, давай разойдемся мирно. Меня тут каждая собака знает. Две ходки.

— Испугал. Хоть двадцать две. А ты там тоже педиком был? — опять заржал Глюк.

— Ах ты тварь! — Глен все-таки вышел из себя. Он выхватил из пакета бутылку «Токая», разбил ее о железные поручни, зажав в руке острую «розочку». Он сделал шаг навстречу, и острое стекло со свистом рассекло воздух перед лицом Глюка. Тот отпрыгнул как ошпаренный.

— Ты чего, спятил, в натуре, да?

— Я тебя сейчас, суку, мочить буду! — крикнул Глен.

— Ты чего, псих, в натуре, да? — По петушиному голосу Глюка было видно, что он уж и не рад, что связался с «фраером».

Кто-то из компании вынул заточку.

— Ну, ты, брось, а то порежу!

— Иди сюда, если смелый! Давай, щень!

Парни расступались. Они начинали осознавать, что им лучше было поискать объект попроще. А Глен закусил удила. В такие моменты его ничто не могло, остановить, даже инстинкт самосохранения отступал на второй план. Он готов был драться до конца.

— Ну, подходите! Перья у вас, да? Биться будем насмерть! Тройку из вас я замочу. А то и всех… Ну, кто первый?!

Глен выигрывал. Это поняли все. Он немного расслабился — и допустил ошибку. Сергей поднял с земли увесистую доску, крикнул: «Бей гада!» — и ударил Глена. Нанесенный наугад удар оказался удачным. Он пришелся по руке, и розочка упала на землю. Вся стая бросилась на жертву.

Глен впечатал кулак в губы Глюку, ощущая, как они превратились в кровавое месиво. Кому-то наподдал ногой. Парни действовали неумело, мешали друг другу. Наконец они достигли своей цели: Глен оказался на земле. Его стали охаживать ногами. Шобла свирепела с каждым ударом.

— Бей педика!

— Получай, гад!

— На тебе!!!

— Мочи его! — взвизгнул Глюк. — Зуб выбил, сука! Кобздец тебе, фраерюга поганая!

«Убьют», — мелькнуло в голове Глена. Попытался встать, но его снова завалили. Он скрючился на земле, руками закрывая от ударов голову…

***

— Эй, пацаны, — послышался откуда-то издалека чей-то голос, — Заканчивайте.

— Чего? Дуй отсюда! Тоже хочешь?

— Да бросьте, пацаны, зачем вы так?

Удары прекратились, и Глен, застонав, попытался приподняться, но его пинком в спину вернули на землю.

— Хватит, поиграли и будя.

— Напросился, жиртрест! — крикнул Глюк.

— Бей его! — заорал ушастый Сергей, который не уставал повторять одно и то же.

Глен отполз в сторону. Воспользовавшись суматохой, он хотел скрыться. Внимание шоблы переключилось на высокого, казавшегося толстым и неуклюжим бородатого парня, который, несмотря на свои габариты, не представлял, казалось, большой опасности. Вокруг него начало сжиматься кольцо.

Первым получил удар Глюк. Рука бородача описала крутую дугу и обрушилась на его голову. Глюк взвыл и как подкошенный рухнул на землю, скорчившись от боли. Лопоухий ударил бородача палкой по спине. Тут же в разные стороны полетели и палка, и лопоухий. Удар ногой, направленный в промежность бородача, тоже пришелся мимо цели. Бородатый сгреб третьего нападавшего в охапку так, что у того лязгнули зубы, и с силой отшвырнул в сторону.

— Ты чего, жиртрест? — заскулил сидящий на земле Глюк.

— Я вас сейчас всех урою. — Бородач подобрал палку, пнул ногой одного из лежащих на земле хулиганов. И застыл с решительным видом.

Шобла начала приходить в себя и расползаться. Те, кто мог, припустились наутек. Глюк еле передвигал ноги и походил на битого под Полтавой шведа.

— Еще увижу — братскую могилу заказывайте! — пригрозил им вслед бородач.

— Ничего, мы тебе перо в бок вставим! — крикнул с почтительного расстояния Глюк и тут же растворился во тьме. Бородач подошел к Глену, тот уже стоял, прислонившись к забору. Челюсть у него болела, нос распух.

— Здорово они тебя, — сказал бородач.

— Ничего, пройдет.

— Вот мерзавцы, совсем распустились.

Он щелкнул зажигалкой, чтобы лучше рассмотреть спасенного.

— Глен, ты?

— Я. Здорово, Гена.

— Ничего себе, вот так свиделись.

— Свиделись.

— Ты неважно выглядишь… Слушай, Глен, пошли ко мне, приведешь себя в порядок, умоешься. Посидим, поговорим за жисть.

— Пошли.

Гена Брендюгин жил неподалеку от Глена. Так уж получилось, что после того рокового года они ни разу не виделись. Случается — живешь в соседних дворах и годами не встречаешься, хотя ходишь по одним улицам. А вот однажды Глен встретил в Москве человека, с которым в Коми спал на соседних нарах. И жил тот в Самаре. Его Величество случай.

В школе Глен с Брендюгиным считались приятелями. Брендюгин был флегматичным увальнем, привыкшим жить чужим умом. Он по-своему любил энергичного, острого на язык Глена, способного на самые необузданные поступки. Поступки эти, бывало, ставили на уши всю школу и делали его весьма заметной фигурой. Глен же тянулся к Брендюгину из-за его огромной физической силы. Тот был, пожалуй, самым сильным человеком в школе и не раз выручал Глена.

В десятом классе Брендюгин с головой ушел в спорт. Начал ездить по соревнованиям, делал успехи, и Глен потерял влияние на него. Что было с ним потом — Глену неизвестно. Его собственная жизнь полетела кувырком, тут уж ни до чего. Доходили слухи, что Брендюгин стал мастером спорта по самому подходящему для него виду — метанию молота, якобы даже оказался в сборной России.

— Подбери пакет, — сказал Глен. — Там бутылка «Амаретто». Может, цела.

Бутылка действительно не разбилась.

В подъезде воняло какой-то химией, все стены были расписаны непристойностями, кнопки в лифте почернели от копоти — кто-то упорно жег их. В общем, подъезд дома, где жил Брендюгин, до боли был похож на подъезд Глена и на тысячи других подъездов в городе. Почему-то именно в последние годы страсть к настенной живописи и превращению мест своего обитания в свинарник с необычной силой охватила народные массы. Зато дверь в квартиру Геннадия была новенькая, металлическая, стоящая не меньше полутора сотен долларов. Значит, решил Глен, дела у школьного приятеля идут неплохо.

— Воров боишься? — спросил Глен.

— Жанна поставила. Жена.

— Она дома?

— Дома, — хмуро кивнул Брендюгин. — Только не у меня.

Повозившись, он открыл дверь. Они вошли в квартиру.

— А родичи где?

— В деревне. Дом купили — теперь там безвылазно. У матери хозяйство, куры да гуси. У отца — самогонный аппарат. Довольны.

— И ты, наверное, доволен. У тебя здесь хата пустая.

В квартире было уютно. На ней лежала печать домовитого хозяина с умелыми руками. Все чисто, отремонтировано. Двери не скрипят, краны не протекают. Глен был тут лет девять назад. Мебель была та же, за исключением кресел, дивана и журнального столика. Появилась и электронная всячина: видик, корейский телевизор, музыкальный центр, игра «Денди».

— Ты, что ль, играешь? — Глен кивнул на электронную игру.

— А чего еще делать? Интересно.

Глен прошел в ванную, умылся, осмотрел свое лицо, ощупал тело. Отделался он сравнительно легко. Сотрясения мозга вроде нет. Разбитый нос, припухшая челюсть, кровоточащая губа и ноющие ребра — не слишком суровые последствия такого молотилова.

— Сопляки, — процедил Глен сквозь зубы. — Разве так бьют?

Он видел, как бьют на зоне — профессионально, методично, с четко заданной целью. Могут несколькими ударами опустить почки и сделать инвалидом, могут убить, а могут просто причинить боль — в назидание. Глена самого так били. И он бил, правда, без особого умения. Есть целый свод правил — кого, за что и как бить. А эти сопляки просто развлекаются.

— Ну как? — спросил Брендюгин.

— Живой.

— Садись в кресло, я тебя осмотрю.

Глен послушно сел, и Брендюгин со знанием дела осмотрел его, прощупал ребра, кости. Кое-чему, занимаясь спортом, он научился.

— Более-менее. Ничего серьезного, — сделал он заключение.

— Похоже, что так.

— Сейчас сооружу закусь. Подожди немного.

Брендюгин выставил на стол «Амаретто», бутылку «Посольской» и отправился на кухню. Вскоре оттуда потянуло приятным запахом. Брендюгин любил и умел готовить. Он решил сделать свой фирменный омлет с ветчиной, лимоном, зеленью и всякой всячиной.

— Ну что, по маленькой? — спросил он, ставя сковороду на столик рядом с разложенной на тарелках закуской.

— Давай.

— За то, что еще один день прожили, — поднял Глен хрустальную рюмку.

— Как в армии: день прошел, и фиг с ним, — хмыкнул Брендюгин.

— Почти что.

Водка обожгла Глену горло. Бр-р, дрянь какая… Через несколько секунд, однако, стало хорошо, по телу прокатилась теплая волна.

— Хорошо пошла.

— Эх, Глен, сколько мы не виделись! Я тебя часто вспоминал.

— Добрым матерным словом.

— Да нет. Можно даже сказать — скучал по тебе. Поверишь?

— Я тоже вспоминал. Хотелось увидеться, — не моргнув глазом соврал Глен.

— Когда та ерундовина произошла, я верил, что ты не виноват.

— Правильно, не виноват.

— Многие считали, что это ты сделал. Я же знал, что ты не мог.

— Правильно, не мог.

— Индюкатор все. Он ведь со сдвигом по фазе был.

— Ладно, — оборвал его Глен. — Чего старое вспоминать. У тебя что? Как жил?

— Более-менее. За сборную выступал. Слышал?

— Как не слышать. Знаменитость городская.

— Потом травма была. Серьезная. Пока оклемался, меня со счетов списали. Я не из незаменимых был. Спорт — это гонка. Прозевал, сдал позиции — и ты уже в хвосте. Догоняй, рви живот. А мне не захотелось. Надоело. Я и ушел.

— Правильно сделал. Труда — тонна, а платят копейки.

— Что-то все-таки имел. Загранпоездки, барахло — в те времена за счет этого можно было безбедно жить. Не то что сейчас. Кое-что заработал. Потом на Жанне женился. Красивая девка была, студентка педучилища. Но самомнение, запросы — это нечто. Она меня подбила на «челночные» рейсы в Европу. Я в компанию еще Владика взял. Он из нашего клуба, легкоатлет-марафонец, мастер спорта. Тоже со спортом завязал. Дело выгодное оказалось. И шмотки возили, и золото, и машины перегоняли. Вон, «пятерка» под окном — моя. «Ауди» Жанна забрала, зараза.

— Долго «челночил»?

— Не очень. Но про это без рюмки не расскажешь. Давай еще по одной.

— Мне немного.

— Много — немного… Давай по полной. За то, чтобы у нас все было и чтобы нам за это ничего не было.

Глен честно проглотил содержимое рюмки, а она была не из маленьких. Его начало развозить. Окружающее все больше отдалялось от него и теряло четкость.

— Ну а дальше? — спросил Глен. — Тебе кто-то по рукам дал?

— Если бы! — Брендюгин взял бутерброд с колбасой, целиком засунул во вместительный рот и, жуя, произнес: — Завалил я одного в Польше.

— Как завалил?

— Там такой бардак. Нашего брата обирают все, кому не лень. Поборы, рэкет. Кто этим только не занимается — и славяне, и черные. Но очень крепкие позиции в рэкете у чечни были. Польской полиции на все плевать не наплеваться. Хуже, чем наша ментовка, — никогда помощи не допросишься. Одного парня у нас чечены выпотрошили, он к полякам в полицию. Так ему же они и морду набили. Мол, нечего ходить, развелось вас, русских, во все времена от вас Польше одна беда. Вся надежда на себя. Мы с ребятами кучковались. К нам никто не лез. А тут вдвоем с девкой в дорогу отправились. Машину перегонял. Тут нас на двух тачках прижимают к обочине. Их пятеро. Чечены, мать их! Вытащили нас из машины. Двое меня за руки держали, двое лупили. У одного ствол был, он все мне им в зубы тыкал. Им машина нужна была, а с нами они просто развлекались. Стали советоваться, что с нами делать — мочить или не надо. Решили меня отпустить, а спутницу с собой взять, в лесок. Понятное дело, для чего. Я человек спокойный, но иногда могу взбеситься. И взбесился. Тех двоих с рук стряхнул, а тому, с пистолетом, от души промеж рогов засветил. Он успел на курок нажать, но пуля вверх ушла. Тут другой чечен в карман полез, за пушкой… Ну, я его и завалил. Насмерть. Мы с Нинкой в машину и по газам. По дороге пистолет в речку выбросил. После этого с поездками пришлось завязывать.

— Ты же оборонялся. Чего тебе было бояться?

— Виноватым сделать невиновного — у них это быстро. Да дело даже не в полиции. Я вообще сомневаюсь, что они труп нашли. Просто чечены эти там, за границей, круто себя поставили. А мне на пулю нарываться не резон.

— Потом что?

— Потом Жанна ушла к Владику, бегуну этому хренову. Они фирму открыли. ТОО «Жанна». На мои деньги. А меня побоку.

— Все деньги заграбастали?

— Все не все, но…

— Ты это просто так оставил?

— А что делать? Пообещал я им небольшой шторм на девять баллов. Жанна такая сучка, у нее тоже есть чем на меня надавить. Полаялись, поматюгались. Они мне согласились отступного дать. Разошлись.

— Чем ты теперь занят?

— Ничем. Куда идти? На завод? Заводы все закрываются, своих не знают куда девать. Да и у станка стоять не собираюсь. В продавцы? В охранники? Тоскевич… Да и вообще пахать неохота. Я в спорте за десятерых отпахал… Так и живу. Проживаю остатки.

— У меня тоже пусто. С сегодняшнего дня.

Хлопнули еще по полрюмки. Брендюгин тоже начинал пьянеть.

— Бабки почти вышли, — пожаловался он. — Скоро зубы на полку… Слушай, Глен, может, в крутые пойти? На большую дорогу? Сколько с таким кулаком, — он продемонстрировал свой кулачище, — тугриков наколотить можно?

— Мысль неглупая.

— Да ладно, я шучу.

— А я нет.

— Не шутишь? Серьезно, что ли?

— Серьезно.

— Ну, тогда давай еще по одной.

После первых рюмок Глен еще контролировал себя, но теперь совсем опьянел, язык стал заплетаться, появилось это дурацкое желание излить душу. Раньше такого с ним не было. А сейчас он выложил Брендюгину о себе почти все.

— Глен, дружище, — пьяно всхлипнул Брендюгин, выслушав исповедь, — эх, если бы я там был… Я бы их всех… В бараний рог…

— Суки… Слушай, а тебе того чечена не жалко было, которого ты угрохал?

— Мне? Эту обезьяну? Я бы его еще раз угрохал. И всех остальных обезьян.

— Правильно. И мне их не жалко. Я их убью… Пальцы, суки, оттяпали. Убью.

— И правильно. И убей. И поделом.

— И того козла, который на меня сегодня со своей шоблой накинулся, — тоже убью.

— И правильно. И убей.

— Убью.

Брендюгин, конечно, не заметил, что, произнося эти слова, Глен протрезвел. И говорил вполне серьезно…

***

«Из сводки УВД происшествий на транспорте.

В 0 часов 30 минут в полосе отчуждения железной дороги, под мостом, на шестом километре западной линии обнаружен труп неизвестного мужчины 20–25 лет на вид, с множественными телесными повреждениями, характерными для железнодорожной травмы.

На место происшествия прибыли: начальник уголовного розыска ЛОВД Ломакин, старший оперуполномоченный УР Бабакин, эксперт-криминалист Востряков, судебно-медицинский эксперт Павлов…»

— Чего ты кипятишься? — Павлов снял резиновые перчатки и почесал щетинистую щеку.

— Я к тебе, Терентий, уже третий день хожу, — возмущался Антон Бабакин. — Все-таки труп. Это тебе не хухры-мухры.

— От кого я это слышу? Зеленка! Через эти руки прошло столько жмуриков — ты до стольких и считать не умеешь. Столько шуму из-за одного несчастного тела.

— Нужно решение принимать по проверке!

— Ну, так принимайте.

Павлов, как обычно, был слегка навеселе. Судебный медик и должен быть таким — слегка поддатым, болтливым, циничным. Сколько Антон повидал этой публики — всюду она такая. Работа обязывает. Павлов страсть как не любил бумаготворчество. Он гораздо лучше владел скальпелем и электрической пилой, чем авторучкой и пишущей машинкой. Заключения он порой писал месяцами. Немало имелось проверочных материалов, а то и уголовных дел со справкой: «Заключение находится у судебно-медицинского эксперта. С его слов, характер телесных повреждений следующий…»

— Сегодня материалы должны быть у прокурора. С заключением судебно-медицинской экспертизы!

— Какую ты церковно-приходскую школу заканчивал? Экспертиза назначается после возбуждения уголовного дела. Для вас же возбудить его — мука мученическая. Вам для этого труп с финкой в сердце нужен. Да и то будете сомневаться — а не мог ли он сам на нож упасть восемь раз? Не любите вы, сыщики, работать.

— Зато ты обожаешь. Где акт?

— Сейчас сделаем.

Павлов стянул халат с пятнами крови, ловко бросил его на стоящий в трех метрах от него стул. Они прошли в кабинет. Там Павлов открыл холодильник и вынул мензурку с медицинским спиртом, соленый огурчик. Выпив и закусив, сказал Антону:

— Садись за машинку. Заключение печатать будешь.

— Ну-у, вы совсем здесь обнаглели! — заартачился тот.

— Тебе же нужно. Я могу и подождать.

Антон, вздохнув, уселся за машинку.

— Печатай. Судебно-медицинский эксперт Т. П. Павлов, рассмотрев материалы…

Антон печатал быстро, почти так же, как Павлов надиктовывал. Через полчаса эксперт предложил:

— Передохнем?

— Передохнем.

Антон начал разминать пальцы, потом вытянул ноги и откинулся в вертящемся мягком кресле. Павлов извлек на свет божий еще огурчик и мензурку.

— Антон, меня все-таки этот случай настораживает. По-моему, некоторые повреждения не укладываются в картину железнодорожной травмы.

— Что это значит?

— Это значит, что некоторые повреждения он мог получить перед тем, как поцеловался с паровозом.

— То есть под поезд его кинули?

— Не знаю. Тебе это виднее.

— И что дальше?

— А меня это касается? Мое дело кишки потрошить да кости пилить.

— Точно сказать, что это за повреждения, ты не можешь?

— Трудно. Это больше мои интуитивные догадки. Можно попытаться, но…

Антон был молод, полон сил и энтузиазма. Пользуясь тем, что в линейных отделах милиции нагрузка меньше, чем в территориальных ОВД, он имел возможность выкроить время на расследование этого дела. Личность погибшего ему удалось установить без труда. Один из участковых Заречного района сразу опознал его. При этом Антон что-то не заметил выражения горя на лице участкового. Даже приличия ради.

Покойный оказался Галкиным Николаем Ивановичем, кличка Глюк, 1976 года рождения, дважды судимым — статьи 144 (кража) и 206, часть 2 — злостное хулиганство. Оба раза наказание было условным.

— А как такое может быть — два раза условно? — удивился Антон.

— Сейчас все может быть, — зло сказал участковый. — Ты у судей спроси. Они скоро и десять судимостей условно будут давать. Добренькие. За чужой счет. А что эта скотина жить никому не давала — их не волнует.

Антон восстановил, как Галкин провел свой последний день. А провел он его по привычному для себя распорядку. Проснулся в десять. Опохмелился. Пожрал. Послонялся по городу. К вечеру вытряс из матери-пенсионерки несколько тысяч рублей, при этом для порядка наградил ее несколькими тумаками. Потом сидел с компанией во дворе детского сада, раздавили две бутылки водки, потискали девчонок из соседнего рабочего общежития. Потом пошел домой, путь его лежал через полотно железной дороги. Больше его живым никто не видел.

Удалось найти машиниста товарного поезда. Он вспомнил, что у моста был удар по тепловозу. Но никого он на рельсах не видел. Оно и неудивительно. Глюк мог выскочить на рельсы прямо перед поездом из-за опоры моста.

— Ломакину позвоню, — сказал Антон.

— Позвони, позвони, — закивал Павлов.

Антон набрал номер.

— Где ты? — спросил начальник розыска.

— У Павлова.

— Он акт подготовил?

— Нет.

— Во пьянь. Управы на него нет.

— Сидим, печатаем.

— К вечеру нужно — кровь из носа. Мне уже прокурор звонил.

— Терентий не до конца уверен. Он говорит, некоторые травмы не похожи на железнодорожные.

— Чего?!

— Галкина могли оглушить и бросить под поезд.

— Ты чего городишь?

— А что, не могли?

— Павлов может дать четкое заключение о том, какие травмы, чем причинены?

— Говорит, трудно. Интуитивные догадки.

— Ты что, Антон, офонарел? Три дня мы собираем материал по несчастному случаю, в ус не дуем, а ты мне заявляешь, что нужно разрабатывать версию убийства. Скажи Терентию, чтобы опохмелился.

— Он классный эксперт.

— Его иногда заносит. Да и как ты при таком расплывчатом заключении представляешь себе следствие? Положим, отыщем мы злодея — что предъявим? Интуицию Терентия? Повесим глухое убийство на отдел, и только. В общем, или пусть он дает подробнейшее описание этих травм, или не компостирует мозги. Договорились?

— Договорились. Но если…

— Что «если»? Никаких «если». Сдохла мразь какая-то, все только рады, даже мать. И на кой нам из этого факта дело века делать? Все. Жду с актом.

Антон положил трубку.

— Ну? — спросил Павлов.

— Сказал, чтобы мы не маялись дурью.

— Ну и ладно. Плевать мне на все. Пиши: смерть наступила в результате железнодорожных травм, других телесных повреждений не имеется. Напечатал? Давай. Вот тебе моя подпись. А вот печать.

Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела было вынесено в тот же день. По факту, как положено, в течение трех суток было принято решение. Прокурор его утвердил. Галкина кремировали. На похороны его пришел кое-кто из окрестной шпаны, но нельзя было сказать, что присутствующие были раздавлены обрушившимся на них горем. Для порядка пара девчонок пустили слезу. Вскоре о Глюке забыли. Он пришел в мир, чтобы прожить тупую, бессмысленную жизнь. Господу не было угодно, чтобы она длилась долго.

***

— Сявый, ты?

— Глен! Здрасьте-мордасти.

Гусявин со стуком поставил кувшин с пивом на стол, за которым сидел Глинский. В пивбаре «Садко», прозванном в народе «На дне», было так накурено, что в дыму, как в лондонском тумане, угадывались лишь контуры предметов. Однако друг друга давнишние знакомые срисовали безошибочно.

— Не возражаешь, Глен, если я с тобой покалякую за жизнь нашу скорбную?

— Прилуняйся.

— Пейте пиво пенное — будет морда охрененная, — продекламировал Сявый и отхлебнул из кувшина. — Давно не виделись. Где был, что видел?

— Вышел в прошлом году.

— А я в этом. Покорение Ермаком Сибири. Ты где куковал?

— В Коми.

— Считай, что дома. А я в Иркутской области. Мебельный комбинат. Натруживал мозоли на моих артистических руках.

— Ну и как тебе возвращение?

— Тут на воле натуральный психодром. Все кувырком.

— В этом вся прелесть. Ты еще не расчухал.

— Расчухаю. Весь мир будет лежать у моих ног.

— Ты всерьез в это веришь?

— Когда вышел из зоны, вдохнул воздух свободы — верил. Первые десять минут.

— Чем хочешь заняться?

— Поглядим — увидим. Не в воркеры же на резиновый комбинат идти. Арбайтен унд копайтен — нет, браток, это не моя стезя. Присмотрюсь, приценюсь, а потом мир вздрогнет от моей тяжелой поступи.

— Где устроился?

— Не к бабке же своей идти на десять коммунальных метров. Прописался там, а так пристроился к одной мамзели. Мечта поэта — нежна, тонка, возвышенна и обожает твоего покорного слугу… Видишь, куртка новая. Вместе выбирали. А она платила. Я не мог обидеть и отказать ей в возможности сделать мне подарок.

У Гусявина на самом деле налаживались дела с библиотекаршей. В первый визит он сумел произвести впечатление, был сдержан, в меру задумчив и грустен, остроумен, но не навязчив. Она заглотнула наживку. «Одинокая женщина — забава, игрушка и прихоть в чужих руках», — говаривал Штепсель, а он уж понимал в одиноких женщинах: значительная часть его воровской карьеры была связана с ними.

— Никак в брачные аферисты подался, Слава?

— Это звучит вульгарно. А вдруг у меня любовь? Вдруг свет ее лучистых глаз пробудил во мне дремлющие добродетели?

— Трепаться ты завсегда горазд.

— У тебя-то как дела?

— С бабами тоже неплохо. С бабками хуже.

Прошел месяц с того момента, как Медведь ткнул Глена мордой в грязь. Дела его с каждым днем были паршивее и паршивее. Чем заняться? Наркотой? Не самому же на рынке стоять — там своих желающих достаточно, быстро желание отобьют. А приторговывать партиями — тут ему кислород перекрыли. На работу пойти, бизнесом заняться? Как Брендюгин — в «челноки»? Грязные вагоны, теснотища, заплеванные и запущенные вокзалы, мешки с товарами, рынки. Поищите других идиотов. В торговлю и предпринимательство пойти здесь, в городе? Так он ничего не умеет, нет у него коммерческой жилки. А в фирме кому он нужен со столькими судимостями. Есть фирмы, правда, куда без судимостей не берут, но после того, как с Медведем полаялся, шепоток прошел, что с ним лучше не связываться, слишком он ненадежный.

А вот с бабами, точнее, с бабой, было все в порядке. Ему не понадобилось много времени, чтобы затащить в постель Карину — ту дурочку, с которой он сидел у кабинета хирурга. На «сексодроме» она была очень неплоха, слово «стыд» для нее превращалось там просто в бессмысленный набор звуков. В постели они доходили до какого-то животного безумия. Утром говорить с ней было не о чем. Глена совершенно не занимали рассказы о ее делах в техникуме и о подружках, которые подрабатывают около «Интуриста» и гребут доллары пачками. Глен никогда не считал себя валенком. Он любил хорошие книги, хорошие фильмы, хорошую музыку. Карина бесила его своим полным равнодушием ко всему этому. Но постель все искупала. Иногда Глен ловил себя на мысли, что в особо страстные моменты ему хочется сжать пальцы на ее тонкой шее и сжимать их до тех пор, пока не захрустят позвонки, пока не выкатятся глаза и не вывалится язык. И еще нередко ему хотелось ударить ее. Однажды он и ударил. Он всегда рано или поздно бил своих девчонок. В этом была одна из главных прелестей общения с ними.

— Не хочу больше с тобой! Уйди! — крикнула она.

— Такими шлюхами город полон! — Он хлопнул дверью, уверенный, что уходит навсегда. А она позвонила ему вчера.

— Давай обо всем забудем. И встретимся.

— Ладно, — сквозь зубы процедил он.

— Семен, ты такой парень! Ты так мне нравишься! Извини меня.

— Больше так не делай.

Он ловко переложил свою вину на нее. Точнее, переложила она сама. И оттого все больше попадала ему в кабалу…

— Ты чего, обобрать свою телку решил? — спросил Глен.

— Ты плохо обо мне думаешь. Поживу, отогреюсь душой и телом, а там посмотрю.

— А может, женишься… Хорошая жена, хороший дом — что еще нужно человеку, чтобы встретить старость?

— Ерики-маморики, ну ты выдал! Знаешь, Глен, я порой удивляюсь на этих баб. Хорошо, я — порядочный, честный вор, джентльмен. А была у нас на зоне одна муда с пруда — мы об него ноги вытирали. Очень уж у него статья паскудная была. Похож внешне на одного академика, его по телевизору показывали — кажется, Арбатов. Так вот, этот козел тоже написал в газету заяву на телку. «Ищу невесту». Приехала к нему матрешка из Вологды, а у нее еще прицеп — две дочки, девяти и одиннадцати лет. В колонии брак зарегистрировали. Слушай, о чем эта дебилка думала? Ведь он рано или поздно девок в дело пустит. Он же маньяк натуральный.

— Черт с ними. Тебя это беспокоит?

— Обидно, когда козел какой-то над детьми издеваться будет. Неправильно это.

— Пусть издевается. Каждый имеет право делать что хочет. Если, конечно, имеет возможность. Хватит у него духу на это — честь ему и хвала.

— Ерики-маморики, это ты, Глен, не туда погреб.

Он вытащил из пакета две воблы, одну дал приятелю. Тот принялся за рыбу, разделывать ее мешало отсутствие двух пальцев. Раны еще не зажили до конца.

— Кто тебе плавник отгрыз?

— Бывали дела, — отмахнулся он. Но потом выложил все.

— Хорошо они тебя. Кто — не в курсах?

— Не знаю.

— Это тебя, точно, еще на зоне поучить решили. У нас был такой слагай. Одного наказали. Только он сам руку на пилу положил. Знал свои грехи.

— Во дает! — Глен передернул плечами. Ему трудно было представить, что кто-то мог сам положить руку на циркулярку.

— А одного бросили прямо в лесопилку. При разборе сказали, что сам упал.

— Ну тебя с твоими страшилками!.. Сявый, ты, наверное, всех в городе знаешь?

— Меня два года не было.

— Все равно, ты в авторитете. Попытайся узнать, кто меня так.

— На хрена козе баян?

— Пригодится.

— Попытаюсь, — без особого подъема сказал Гусявин.

— Я в долгу не останусь…

Каждый выпил уже по полтора литра пива. На Гусявина, как всегда после такой дозы, нашло минорное настроение.

— Не нравится мне на воле, Глиня. Смотри, корефаны бывшие от жира лопаются, космогоническими бабками ворочают. Ссучились все. Никакая дружба, ничего не имеет значения. Не успел в колею попасть, хапнуть — отодвинься, не занимай проход. Чувствую, не приживусь я. Опять придется по квартирам лазить. Ткнулся в несколько мест — без толку.

— А чем плохо по квартирам лазить?

— Опасно. И не шибко наваристо.

— Смотря куда лазить.

После еще одной кружки Глен задумчиво протянул:

— Каждый имеет то, чего достоин. Делает то, что может.

— А почему мы ничего не можем? Я кое-что, Глен, задумал. Правда, это не совсем удобно. — Лицо Гусявина после минутного сомнения просветлело. — A-а, где наша не пропадала! Неудобно на потолке спать — одеяло сползает. Есть у меня наколка. Нужно, чтобы было, кому все прибрать.

— Найдем, если дело стоящее.

***

Сигарета, сигарета,

Ты одна не изменяешь…

Карликов обожал старые песни. Ему до смерти надоели попсовые шлягеры, которые с утра до ночи гоняли на работе — в ресторане «Русская изба». А эта песня так песня — за душу берет.

Он отбросил легкое одеяло (Голландия!) и потянулся к инкрустированной дорогими породами дерева тумбочке. Надо все-таки дочитать эту книгу. В свое время на того, кто не читал «Мастера и Маргариту», в приличном обществе смотрели как на недочеловека: да умеет ли он вообще читать?

Сейчас, правда, многое изменилось. Теперь вообще никто не считает, что приличный человек обязан уметь читать. Приличный человек должен иметь много «зеленых», в крайнем случае, деревянных, именоваться дилером или менеджером и владеть собственностью. Зачем уметь читать, если есть видик и телевизор «Сони» на пол стены, по которому тебе скажут все, что тебе надо знать. Грамота приличному человеку нужна, чтобы уметь прочитать и подписать договор…

В Карликове всегда жил дух противоречия. Правда, не настолько сильный и наглый, чтобы мешать ему жить, но вполне достаточный, чтобы иногда втихую напомнить о себе. Иногда ему хотелось делать то, что другие считают ненужным. И теперь, когда уровень окружающих его субъектов стал быстро приближаться к пещерному, он двигался вспять. Для чего и нужен был булгаковский роман, о котором он привык умно рассуждать и давать оценки композиции, стилю, отдельным эпизодам — в компании с журналистами, кандидатами наук, даже, порой, с достаточно известными писателями, — его, как и других, водили в «приличное» общество в качестве забавных зверушек. Вдруг оказалось, что «Мастер и Маргарита» действительно недурная книга, и зря он откладывал ее раньше, раз пять, когда честно пытался приняться за ее освоение.

— Витя, кофе готов. Тебе с лимоном?

— Нет. Пять капель коньяку и пару бутербродов с датской салями. Не перепутай — с датской, а не с финской.

Карликов открыл книгу, прочитал страницу. Но настроение было не для чтения. Он откинулся на мягкую спинку кресла.

Его взгляд скользил по предметам обстановки. Резная горка с фарфоровыми фигурками, веджвудовским столовым сервизом, безумно дорогим кузнецовским фарфором. Он ничего не покупал наобум. За небольшую плату консультировался у пожилого, постепенно спивающегося специалиста Акима Мироновича. Недавно Карликов узнал, что деньги можно вкладывать не только в золото, антиквариат, недвижимость, но и в книги.

Как-то он увидел в букинистическом магазине серую брошюрку с идиотским названием «Небесные верблюжата». Имя автора — Елена Гуро — ничего Карликову не говорило. Стоила эта брошюрка под четыреста баксов. Вскоре по рекомендации продавца «Букиниста», толстомордого Альберта, он нашел консультанта и в этой области — слегка картавящего старичка библиофила с седой бороденкой. Михаил Львович долго мог объяснять, что значат для человечества книги «Садок судей», «Танго с коровами». Нужно быть полными идиотами, чтобы так называть книги, — в этом Карликова никто не мог переубедить. Но еще большими идиотами надо быть, чтобы платить за эту галиматью, которую не заставишь прочитать ни одного человека, если, конечно, он не обладатель справки от психиатра, сотни тысяч и даже миллионы долларов, а именно во столько оцениваются они на международных аукционах. Сам Карликов такого собачьего бреда никогда не читал. Но эти серые брошюры двадцатых годов были очень хорошим вложением капитала.

Карликов зевнул, повел плечами, опять зевнул, сунул ноги в тапочки фирмы «Симод».

— Валентина, я иду пить кофе.

Холеный пушистый ленивый кот Семен Семенович, коротко — Сэм, потянулся и прошествовал в комнату. Его дымчатый хвост распушился и стал чуть ли не толще туловища. Неожиданно резво Сэм вспрыгнул на крышку довоенного немецкого пианино «Schmidt und Sohn», оттуда фыркнул на американского коккера Армстронга, с которым был вынужден делить эту квартиру.

— Я тебе!.. — Карликов лениво погрозил пальцем пушистому любимцу.

С кухни доносился неповторимый аромат только что сваренного свежесмолотого кофе, предварительно поджаренного в духовке по всем правилам.

Карликов примостился на красном, гармонирующим с белой кухонной мебелью диванчике. Кухня была оборудована по высшему классу. Комбайн, машинка для открывания консервов, кофемолка с дистанционным управлением. Валентина шага теперь не сделает без всей этой техники. Тарелку не вымоет, если вдруг заело моечную машину «Крупс». Так и должно быть. Прошли те времена, когда нужно было скрывать свои деньги. Теперь никого ничто не волнует. Никого не интересует, на какие такие шиши возводит обычный русский бармен Карликов под городом дом с пятью балконами. И никого не колышит, что у Карликова новенький «вольво» и еще «девятка». Раньше обэхээсники при самом лучшем к нему отношении все равно встали бы на дыбы: зарвался, мерзавец! Самые крутые цеховики скромно ездили на «запорожцах», и не горел у них в груди пламень амбиций, потому что знали — высовываются только дураки, которым надоела свобода. Это шелупонь всякая, кепкари кавказские, норовила на «форде» или «волге» подкатить, да и то боялась. Сейчас все, проехали. Сколько напер — можешь все напоказ выставить. Если рэкета не боишься.

Карликов вытянул ноги. Обычно после смены они гудят и ноют. Не так-то легко простоять несколько часов. За просто так деньги не платят… Он подумал, что любит эту жизнь, и не против, если она протянется как можно дольше. Поэтому он в последнее время вплотную занялся здоровьем. Валентина тоже была солидарна с ним. Они не пили, не курили. Лишь изредка он позволял себе выкурить сигаретку «Данхилл» да вечерком пропустить глоток коньяку «Двин», «Реми Мартин», на крайний случай полстаканчика портвейна «Крымский южнобережный». Каждый год — санаторий, где тщательнейшим образом выполнял все назначения врачей. Два раза в неделю — бассейн с услугами Эльзы, прекрасной массажистки. Ну а еще для успокоения нервов в прошлом году — круиз по Средиземному морю на пароходе «Тарас Шевченко» в каюте-люкс. В этом году будет Италия. Почему известный режиссер сказал, что так жить нельзя? Так жить можно!

Карликов благоговел перед стильной жизнью и хорошими вещами. Он много думал над этими вопросами. Он не отрицал, что существуют вершины духа, экстаз и просветление через отречение от мирских благ. Он понимал, что есть люди, живущие высокими, воистину духовными интересами, быть может, более полнокровно. Пусть себе летают в космос, покоряют океанские глубины, делают научные открытия, медитируют при луне или изводят себя постом. Каждому свое. Кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево. Карликов трезво оценивал себя, нередко подшучивал над своей фамилией. Великанову — великаново, а Карликову — карликовое. Он — торгаш. Ради хорошей еды, хороших вещей, веселого времяпрепровождения он плюнул на свою первую профессию, отказался от аспирантуры, от мысли стать ученым-химиком, хотя у него были явные способности.

Он устроился в магазин. В обычный продовольственный магазин обычным продавцом. Умный, обаятельный, напористый, образованный, вскоре он стал завсекцией, потом завмагом. Подворовывал потихоньку, получал раз в восемь больше, чем на прошлой работе. Но когда стал начальником, будто с цепи сорвался. Когда все само пошло в руки, захотелось хапать больше и больше. Он потерял чувство меры. Познакомился с очень солидными людьми, машинами принимал левый товар, крутил десятки тысяч рублей. И едва не сломал себе шею. Влетел. В Ленинграде началось крупное хозяйственное дело, которое концом зацепило и его. Просидел год в СИЗО.

Вовремя подоспела пора остервенелой борьбы за права человека. Во все горло антисанитарные типы начали драть на митингах глотки о жертвах экономических репрессий. Аппарат МВД и прокуратуры был деморализован. Их авторитет порядком подмочен. Карликову удалось поднять шумиху вокруг своего имени, протолкнуть пару статей в газетах о том, как ОБХСС травит опытного хозяйственника, не жалевшего сил, чтобы накормить жителей района. Да и сами жители накатали петицию — мол, при Карликове в магазине все было (что полностью отвечало действительности), а как посадили — ничего не стало. Пришлось подмазать кое-кого в Москве. И получилось почти как в стихотворении Пушкина: оковы пали, и свобода встретила Карликова у входа.

Вот только братья меч ему не отдали. Он оказался выкинутым на обочину, почти без денег — они все ушли на освобождение. Ему посоветовали не мельтешить и залечь на дно… Он устроился барменом в «Русскую избу». И работал там уже больше четырех лет. Конечно, место не самое лучшее для него. Но после тюрьмы он не хотел лезть ни в какие серьезные дела, создавать свою фирму. Между тем некоторые связи у него остались, и помимо мытья фужеров и разливания спиртных напитков иностранцам и нашим «долларовладельцам», что само по себе приносило вполне приличный доход, он успешно провернул несколько дел с импортом. Теперь он обдумывал, как бы влезть в одну операцию с приватизацией нежилых помещений и помещений убыточных предприятий. Спасибо дяде Чубайсу, этот бизнес сулит миллионы и миллионы. Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, — лишь бы вышло…

Приятные размышления прервал звонок в дверь. Интересно, кто это? Никого ведь не ждал. Наверное, тот молодой человек с охрипшим голосом. Ну что же, его визит не принадлежит к категории неприятных.

— Валя, спроси, кто.

Валя, в махровом халате, удачно распахнувшемся на маленькой соблазнительной обнаженной груди, кивнула, затянула пояс и плавно прошествовала к двери.

Они женаты уже шесть лет, но у Карликова при взгляде на ее прелести неизменно возникало желание. А разве может быть иначе? Жену он выбирал, как покупал вещь — фирма, дизайн, гарантия. Он был тогда на взлете и имел возможность выбирать, что хочет. Когда у него начались неприятности, между ними пробежал холодок. Валю не вдохновлял подвиг жен декабристов, она выходила за богатого торгаша, заведующего магазином, а не за заключенного, которому предстояло неизвестно сколько лет париться на нарах. Однако все уладилось. Теперь Валя работала заведующей баней-сауной «Райское наслаждение», зарабатывала там неплохо, тратила гораздо больше, потому что валютный продмаг и элитные шопы немалого стоят. Она могла прийти вечером и с очаровательной улыбкой продемонстрировать костюм, за который выложила только что пятьсот долларов: «Дороговато, конечно, но зато как идет». Карликов соглашался, что костюм действительно изумительный, и смирялся с тратами. В конце концов — не первые и не последние.

— Витя, там какой-то парень. Говорит, что он от Валентина Семеновича.

— Спроси, как зовут.

— Володя.

Этот Володя позвонил вчера, сказал, по поручению Валентина Семеновича Давыдченкова должен встретиться, чтобы передать три монеты для коллекции. Володя намекнул, что монеты ценные, провезены контрабандой, поэтому лучше увидеться с глазу на глаз… Карликов баловался и собиранием монет. В них он тоже не разбирался, как в книгах и антиквариате. Но зачем разбираться, когда всегда можно спросить совета специалиста? Само слово «коллекция» вызывало в нем приятный зуд, коллекционирование увлекало его все больше и больше.

Пока Валя возилась с многочисленными запорами, Карликов накапал несколько капель «Двина» в черный кофе, подцепил серебряной вилочкой дольку лимона, присыпанного сахарной пудрой, и решил уже было отправить его в рот… Да так и остался сидеть с открытым ртом.

Если бы имелась у него в этот момент возможность предаться философским размышлениям, он подумал бы, насколько же на самом деле иллюзорны и хрупки незыблемость, уют созданного им мирка. Этот самый мирок может быть разнесен одним взмахом железного меча судьбы, одним ударом невесть откуда свалившихся на него враждебных сил. Но времени на такие размышления у него не было. У него не о было времени даже хорошенько испугаться. Он просто окаменел.

Сперва послышался удар, за ним вскрик, приглушенные голоса.

— Молчи, сучка, если жить хочешь.

Раздался звон стекла. «Это ваза, что в коридорчике. Китайская, двести долларов», — мелькнула мысль.

Потом на кухню ввалились гости. Их было двое. Два «фантомаса». Затянутые в чулки физиономии с приплюснутыми носами и прижатыми ушами выглядели жутковато. Карликов захлопнул рот. Замершее сердце рухнуло и застучало как бешеное где-то в районе солнечного сплетения. Один из «фантомасов», имеющий габариты шкафа, держал за шею Валю. Второй, поменьше, но явно шустрее, бросился к Карликову, локтем прижал его к стене и прошипел:

— Сиди тихо, не то замочим.

— Понял, — произнес Карликов каким-то чужим голосом из самой глубины своего существа.

Валя умудрилась вцепиться зубами в руку шкафообразного «фантомаса», зажимавшую ей рот. «Шкаф» на миг отпустил ее и встряхнул прокушенной ладонью. Тут худой подскочил к ней, ударил ногой в живот и кулаком в лицо. «Шкаф» снова зажал ей рот.

— Убью, прошмондовка! — прикрикнул худой. — Если что, сверни ей к чертям шею.

— И сверну, — угрожающе произнес тот, впрочем, без особого энтузиазма.

Тут Карликов, к которому возвращалась способность соображать, острым глазом и чутьем опытного торгаша определил расстановку сил. За главного в этой компании худой. «Шкаф» на подхвате, чувствует себя не в своей тарелке и не слишком рад тому, чем приходится заниматься. В налетчиках не было уверенности и спокойствия. Они только начали осваивать ремесло. И в этом крылась особая опасность. Невозможно предсказать, что ждать от начинающих налетчиков. Они могут сделать что угодно: убить, чтобы не оставить свидетелей, искромсать жертв на куски ради самоутверждения. В прошлом году такой начинающий налетчик убил директора ресторана «Русская изба». Убийцу арестовали. Оказалось, он отрезал у бедняги ухо и хвастался им перед своими приятелями.

Валя дернулась и замычала. Она упорно пыталась кричать, звать на помощь.

— Тише, так лучше будет, — сказал Карликов. Он все-таки был волевым человеком и уже овладел собой. И голос был уже его собственный. Шок прошел. Он принял новую реальность как данность и начал прикидывать, как бы выпутаться из этой ситуации с наименьшими потерями. Главное, сохранить жизнь себе и жене. Потом попытаться сделать так, чтобы они не вычистили квартиру до основания и взяли как можно меньше ценных вещей.

— И ты сиди смирно, фраер гнутый. — Худой ударил Карликова кулаком с зажатым в нем ножом по лицу. Потом подошел к замершей в руках верзилы Валентине. Провел пальцами по оголенной груди, погладил шею. Валя дернулась.

— Не бойся, шмара. — Он вытащил из кармана лейкопластырь, залепил ей рот, после того как верзила снял руку. Потом худой сорвал с нее халат, удовлетворенно осмотрел обнажившееся тело, завел ей руки за спину и связал пояском.

— Готово, — удовлетворенно произнес он, — можно не держать. — И вдруг с неожиданной яростью ударил ее. Валя упала.

— Будет знать, сука… Будет знать!

В соседней комнате взвыл закрытый там коккер, почувствовав, что хозяйка в опасности.

Худой распалялся все больше.

— Постойте, не надо! — крикнул Карликов. — Вам деньги нужны? Берите!

И получил удар ногой в лицо.

— Он прав: на хрен она тебе? — заговорил «шкаф». — Нам барахло надо.

— Чтоб знали, фраера! Чтоб чуяли, в чьих они руках! — Худой нехотя отошел от Валентины. Он тяжело дышал.

Валя корчилась на полу. По ее разбитому лицу текли слезы. А Карликов сидел на скамейке и понимал, что бессилен ей помочь. Худой перережет ему горло, ни секунды не задумываясь. Видно, что псих. Карликов чуял их за версту. Нет ничего опаснее блатного психа. Это он понял, сидя в следственном изоляторе.

— Ну, чего, падаль вонючая, теперь поговорим? — Худой подсел к Карликову и взял его за горло, сдавив яблочко. — Гони бабки.

— Берите.

— Где они?

— В кабинете, в письменном столе, в верхнем ящике. Ключи вон там. — Он показал глазами на кухонную полку.

Худой вскоре вернулся и съездил Карликову кулаком по зубам.

— Это что, вонючка?!

Он бросил на стол две пачки тысячных купюр и восемь стодолларовых бумажек.

— Больше нет, — пожал плечами Карликов. — Все деньги в квартиру вбухал. Если хотите, берите холодильник «Самсунг», соневскую видеодвойку, они дорого стоят.

И тотчас получил рукояткой ножа по голове.

— Ты что, уродина, мы же не грузчики! Или ты сейчас же даешь бабки, или мы сначала кромсаем ее, потом гладим тебя утюгом, после спускаем в сортир по кусочкам. Я это могу, недаром меня добрым доктором Айболитом прозвали.

По-блатному доктор Айболит означает — садист. Карликов готов был поверить.

— Понял. В банке из-под крупы наверху ключ от сейфа. Сам сейф в кабинете за деревянной панелью — она отодвигается. Под картиной.

… — Это другое дело. — Худой сгреб деньги в сумку. Карликов знал, что здесь восемь тысяч долларов и пять миллионов рублей. До слез жалко. Сколько труда вложено! Но еще больше жаль коллекцию монет, исчезнувшую в той же сумке. И бриллиантовые серьги жены за тысячу двести долларов. И четыре кольца. И три золотые цепочки, которые купил в Греции…

— Это все? — спросил худой.

— Подчистую пропылесосили, — хмуро ответил Карликов.

— Врешь ведь, гнида. Утюжка захотел.

— Нет больше ничего! Хоть убейте!

— Не разоряйся. Времени на тебя нет. Мне вечером на балет идти.

Худой налепил на рот Карликова пластырь, окинул его взглядом с ног до головы.

— Что с ним делать? Может, пришить? Надежнее будет.

Он не играл на публику, а всерьез думал, как поступить.

— Ты охренел?! — взорвался верзила.

— Слушай, гниль! — Худой присел на корточки рядом с Карликовым, которого перенесли в большую комнату и бросили на пол. — Мы все про тебя знаем, господин Карликов. Вякнешь в ментовку — она тебя не защитит. Сначала мы скормим твоей бабе твоего мопса. Потом скормим тебе твою бабу… Будешь хорошим мальчиком, мы к тебе больше не придем. Ты нас больше не увидишь. Разошлись как в море корабли. Договорились?

Карликов кивнул.

— Ты себе еще наворуешь. Пока.

Карликова и Валю обвязали веревкой, все три телефонных аппарата раздавили башмаками. Закрыли супругов в отделанной резным кафелем ванной со стеклянным потолком. И ушли.

Чтобы освободиться от пут, Карликову понадобилось полчаса. Затем он развязал находившуюся в обмороке жену. Час обрабатывал ее раны и отпаивал успокаивающими. Слава Богу, ничего страшного. У нее разбиты губы, будет синяк под глазом. «Скорую» вызывать нет смысла. Есть свой доктор — осмотрит.

— Они все… они все унесли?.. — стуча зубами по стеклу стакана с водой, выдавила Валя.

— Не бойся, не все…

Действительно, восемнадцать тысяч зеленых остались среди пыльного барахла на антресолях. Самые дорогие монеты тоже там. И книги на месте. Кто в здравом уме на них позарится? Что такое восемь тысяч «зеленых» и несколько побрякушек? Тьфу. Нервы дороже.

— Поз… поз-звони в милицию. — Валя никак не могла успокоиться. Ее била дрожь.

— Нельзя. Они могут прийти снова. Они сумасшедшие.

— Но это несправедливо. — Она уткнулась в диванные подушки и расплакалась.

— Может быть, и справедливо. Что справедливо, что не справедливо — это сложный вопрос…

Карликов не знал, что в этот день получила боевое крещение банда, за которой потянется длинный кровавый след. Но если бы и знал, то вряд ли поставил бы об этом в известность правоохранительные органы. Он уже давно решил для себя, что каждый достоин тех проблем, которые у него возникают, что своя рубаха ближе к телу, чем рубаха ближнего, и дороже, чем слеза ребенка, о которой любил говорить Достоевский.

С потерей драгоценностей и долларов Карликов смирился. Как отрезал. Попытался он отрезать от себя и переживания. Толку от них никакого, они ничего не изменят. Не хотелось ему и думать о том, кто навел на его квартиру. Единственное, с чем трудно было смириться, — с потерей коллекции монет. Надо попытаться что-то предпринять, чтобы вернуть ее.

Следующим вечером Карликов сделал телефонный звонок и, надев плащ, вышел из дома. Погода испортилась, на улице хлестал мелкий противный дождь.

— Ты куда? — спросила Валентина, продолжавшая пребывать в состоянии прострации, но понемногу все-таки приходящая в себя.

— Надо одного приятеля найти.

— Я не хочу оставаться одна.

— Я скоро вернусь…

***

Андрею Барабанову нелегко было представить, что чувствовали ребята, вернувшиеся из Афгана. Там они защищали интересы своей страны, то есть по большому счету (хотя спор этот долгий) воевали за дело. Андрей тоже вернулся с войны. Войны не менее суровой. Но он воевал за деньги. Честно сказать, он был киллером, только в военной форме. У него было ощущение, что он вынырнул из выгребной ямы, но от нечистот ему не отмыться никогда. Нужно привыкать жить с этим ощущением, смириться с ним. Уж сколько он там нахлебался дерьма — страшно представить. Еще там, в горах, он сформулировал для себя четкую формулу, которую не забывал повторять вслух:

— Чурок надо давить.

В его сознании понятие «чурки» охватывало довольно большую группу людей — и армян, и азербайджанцев, и дагестанцев, и грузин. Все — черные, усатые, в кепках. Давить — и никаких гвоздей! К чуркам он приравнивал и тех, кто по жизни не нравился ему и перебегал дорогу. Вообще мрази развелось — давить не передавить. С такими идеями он вернулся домой. Правда, немедленно реализовывать свой любимый лозунг он не собирался. Он вообще ничего не собирался делать. Он не знал, что делать. И не умел ничего делать, кроме как окунаться в дерьмо, выплывать из него при козырных картах и деньгах и опять окунаться и выплывать уже, как говорится, голым как сокол…

Перед призывом на военную службу Андрей больше всего боялся Военно-Морского Флота. Кому охота служить три года вместо двух и плавать на консервных банках, где зимой зуб на зуб не попадает, а летом жара, как в парилке. Да и вообще он никогда не любил водных просторов, и Васко да Гама из него не получился бы никогда.

Бояться, однако, нужно было кое-чего другого. Прежде всего седого, не старого еще капитана-«покупателя» на призывном пункте, который набирал команду в свою часть в Закавказье. Сперва Андрей даже обрадовался. Пехота так пехота. Жалко, конечно, что не десант: там научили бы с парашютом прыгать и взмахом ноги отрубать всех. Но зато не стройбат с его среднеазиатами, с парнями, имевшими судимости, и работой от восхода до заката. И не противовоздушная оборона — там служба не пыльная, но, говорят, можно угодить под высокочастотное излучение и стать бесполезным как мужчина. Или ракетные войска — протечет топливо, надышишься и будешь или трупом, или инвалидом.

Если бы Андрей знал, что его ждет, то сделал бы ноги еще из эшелона, следующего в Армению. В эшелоне ехала веселая команда, которую безуспешно пытались призвать к порядку седой капитан и три прапорщика. Все шло как надо. Ребята подобрались веселые, водку запросто доставали, а один «урюк» даже анашу предлагал, но Андрей тогда и понятия не имел, какой от нее прок. Он слышал, что в Армении было землетрясение, что она воюет с Азербайджаном. Из-за чего сыр-бор, он не представлял, да и не хотел в это углубляться. К Советской Армии это не могло иметь никакого отношения…

Часть расквартировывалась в нескольких километрах от Еревана. Подразделение оказалось более-менее нормальным. В первый день новобранцев экипировали, разместили в казарме. А ночью…

— Ты теперь не человек! — визжал рядовой Черниченко, награждая особо непонятливых новобранцев, выстроившихся ночью в казарме, оплеухами и ударами в «фанеру» (грудь). — Человек — это «дед». «Черпак» — это почти человек. А «молодой» — есть послушное орудие.

Рядовой Черниченко по совместительству с должностью радиста служил еще и палачом, то есть отвечал за физическое воспитание «молодых» — чтобы не забывали свое место и шуршали, как электровеники. Он был не особо здоровый, но большая сила не требовалась. Андрей попробовал огрызаться, попытался отбиться. В тот же день его избили «деды» в туалете, притом не слабо. Били довольно часто. Из его призыва не трогали только Шохина — кандидата в мастера спорта по борьбе в тяжелом весе. Ему лишь немного досталось в первый день, но просто так, для порядка.

— Дембель стал на день короче — старичкам спокойной ночи.

— День прошел — и хрен с ним.

Эти и множество других прибауток орали ночью солдаты первого года службы. Могли поднять ночью и потребовать сказать, сколько осталось до дембеля. Или всучить «дедушкины» обмундирование и сапоги — стирать и чистить. Не злись, салажонок, не возмущайся — будет и на твоей улице праздник. Тоже станешь «дедом» и будешь заставлять стирать свое обмундирование. Преемственность. Традиции. Ничего не попишешь.

Впрочем, били не слишком сильно — так, чтобы не оставалось следов. «Деды» и «черпаки» знали меру. Если перегнешь палку, можно и в дисбат в Гардабани загреметь. Будешь там два года трубить, потом в часть вернешься, да тебе еще эти годы и в службу не зачтут. Нет, извините подвиньтесь…

Слышал Андрей, что в некоторых других частях дела обстоят гораздо хуже, там, где командование совсем плюнуло на все и заботится только о карьере и показушном порядке. Бывает, избитые попадают в госпиталь, а в артполку даже убили солдата.

Хуже всего было землячество. Несмотря на все запреты, многие части Закавказского округа в большинстве состояли из местных призывников. Соберутся в подразделении сто грузин и десять русских, и начинается потеха. Все два года службы будешь на подхвате. И бьют русских там сильнее. О жалости и речи нет. Не завидовал он парням, которые попали в такие подразделения. Кроме того, те же грузины друг за друга держатся, в обиду не дают, а у русских один принцип: «Земляку в морду дать — как на Родине побывать».

Когда Андрей показал свой норов, доставаться ему стало меньше, чем другим. Постепенно он приспособился к армейскому быту. Правда, хозяйственные обязанности: наряды, мытье полов, крашенье известкой бордюров — всегда вызывали у него скуку и желание сачкануть, зато боевая подготовка доставляла удовольствие. Грохот орудии, дрожащий в руках автомат Калашникова, трассеры, горящие мишени на полигоне, азарт — это действительно здорово!

Андрей научился стрелять из автомата и пулемета на пятерку, он испытывал настоящее счастье, глядя, как заваливается скошенная короткой очередью едва видная мишень. После выполнения упражнения у него всегда оставались лишние патроны. Он учился стрелять точно, быстро. С упоением постигал премудрости боя. Передвижение. Оборона и наступление. Тактика боя в условиях горной местности. При наступлении, он знал, должен быть тройной перевес в боевой силе. При таких-то условиях боя расчетные потери должны составить две трети личного состава. Приятно было представлять себя героем, не вошедшим в эти две трети и заслуженно награжденным. Правда, все это абстракция. Вряд ли на его век придется серьезная война, в которой будет участвовать наша армия.

А война меж тем уже началась. Советский Союз доживал последние годы. Республики все больше превращались в воюющие между собой государства. Все вдруг возопили о суверенитете и под шумок решили отделяться. Демократические грузинские лидеры выпускали из тюрем уголовников и, наспех надев на них милицейскую форму, посылали воевать в Цхинвал. Эта новоиспеченная «гвардия» зарабатывала славу тем, что заваривала в трубы для трубопроводов живых людей и сдирала кожу с советских военнослужащих.

В Карабахе шли настоящие боевые действия: гремели взрывы, трещали пулеметные очереди, из рук в руки переходили селения, у противоборствующих сторон начала появляться бронированная техника. Потянулись беженцы — люди, выкинутые из собственных домов, изгнанные из городов, которые они считали родными. Все это было похоже на безумие… Постепенно часть, в которой служил Андрей, оказалась в окружении. В окружении в своей собственной стране.

Война расширяла свою территорию. Всем — боевикам, разбойникам, мародерам — нужно было оружие. Пистолет — смешно, только тараканов рукояткой бить. Автомат, гранатомет — уже лучше. Танк, гаубица — совсем хорошо. Где взять? Где может быть оружие в стране, которая еще недавно была готова к войне с любым противником, хоть со всем миром? Конечно, в армии.

Служба шла месяц за месяцем. Андрей, как и другие солдаты, начинал чувствовать, что вокруг них стягивается удавка. Однажды он был дневальным по штабу полка. В кабинете пьянствовали комполка с замполитом.

— Они нас всех продали. Те, которые наверху, — доносился из-за двери голос полковника Юшкина. — Отцы-командиры, генералы, етить их через коромысло!

— Лампасники чертовы, — поддакивал замполит.

— Армянам нужно оружие. У них есть деньги. Значит, у них будет оружие.

— Наше оружие.

Ходили слухи, порой самые невероятные, как «подмазывали» аборигены верхушку армии, чиновников из министерства. Как сдавались склады оружия якобы под напором превосходящих сил боевиков. Верилось в это с трудом. Но вот в один прекрасный день…

Полковник Юшкин был мрачнее тучи. Писарь из штаба сказал, что у комполка был разговор на повышенных тонах с какой-то шишкой из штаба 7-й (ереванской) армии.

Тем вечером Андрей должен был заступать в караул на склады длительного хранения оружия. Как и положено, выстроились на плацу. На инструктаж пришел сам командир полка.

— Если будет обострение обстановки, — сказал он, — помните: главное не имущество, а ваши жизни. Понятно?

— Разрешите обратиться, товарищ полковник, — подал голос дежурный капитан Русланов.

— Обращайтесь.

— Значит, при нападении на объект мы должны сдать его?

— Если будет серьезная угроза жизни людей. Это приказ из штаба армии — в случае чего в войну не играть.

— Ясно, — нервно усмехнулся Русланов.

— Чего вы улыбаетесь?

— Вам показалось, товарищ полковник.

Ночью к охраняемым складам подкатило несколько крытых грузовиков, по виду — военных.

— Э, открывай ворота! — послышался зычный голос с акцентом. Ему аккомпанировал дуэт стрекочущих автоматов.

— Стой! — заорал Андрей, снимая автомат с предохранителя и вскидывая его.

— Солдат, открывай ворота, хуже будет.

— Стой, стрелять буду!

Андрей делал то, что положено по уставу. Ему было жутко, но он знал, что не отступит.

Когда тени метнулись к забору, он дал очередь в воздух. Подоспела подмога из караулки, тут же был и дежурный капитан Русланов.

— Открывай, да! — гремел бас.

— Вали отсюда, чурка долбаная! — заорал капитан.

— Перебьем, да, — в голосе теперь звучало удивление. — Слышь, командир, всех людей твоих убьем.

— Это я вас всех завалю. Я часть по тревоге поднял.

— Как же так?! — возмущенно прокричал армянин. — Мы с вашими в штабе армии обо всем договорились. Не по-честному, да!..

— Я тебе сейчас устрою — не по-честному! — Русланов дал очередь поверх голов.

За оружием приехало несколько десятков вооруженных боевиков. Судя по всему, на серьезный бой они не настраивались. Поэтому расселись по машинам и двинули не солоно хлебавши.

На следующий день Юшков сказал Румянцеву:

— Ты молодец. Пусть там знают, что не все будет, как они хотят.

Но склад с оружием все-таки пришлось сдать. Попозже. По какому-то непонятному договору, который Россия якобы заключила с уже суверенной Арменией. Был такой договор или не был — поди проверь. Но после путча девяносто первого вообще отдавали все и всем, кто того хотел. Ничего не было жалко в стране победившей демократии. Передавали вооружение угрюмым бородачам, одетым в камуфляжную военную форму явно с российских складов. Российских же солдат одевали в какое-то убогое старье, а новая форма, которая предназначалась лишь элитным частям, ладно сидела на фигурах абреков… Впрочем, обо всем этом Андрей узнал позже. Его служба в части закончилась до срока.

Андрей загнал автомат, который стащил, проникнув на склад. К тому времени строжайшее, чуть ли не священное отношение к хранению оружия уже уходило в прошлое. Начинался торг. На складах оружия было завались, чего не скажешь о деньгах в карманах Андрея. Предложили ему баксы. Пятьдесят хрустящих американских долларов, которые он видел второй раз в жизни и которые казались ему каким-то инопланетным куском счастья и благополучия. Он слышал, что некоторые солдаты приторговывали патронами и гранатами. А где пара гранат, там и автомат, и пулемет, и что угодно… Сделка прошла удачно. Но потом, дня через два, прапорщик Курдыбин вдруг начал задавать вопросы, от которых Андрею стало очень неуютно.

Тем временем день за днем вокруг части нарастало напряжение. Несколько дней назад толпа местных жителей поперла на войсковую часть, до полусмерти избили троих солдат. Обороняясь, военные открыли стрельбу и двоих убили, троих ранили. Андрей видел озверевшую, сошедшую с ума толпу. Кроме обкуренной молодежи, там были и женщины, которые вели себя хуже мужчин. В людей будто бес вселился. Эта картина врезалась в память навсегда. Если бы не применили оружие, неизвестно, чем бы все кончилось. У толпы были топоры, ножи, несколько ружей.

Андрею совершенно непонятно было то, что началось потом. Понаехали комиссии искать козлов отпущения: кто дал приказ стрелять в мирный народ? И представители от армянских государственных органов, общественных организаций в компании с какими-то подполковниками и полковниками из штаба округа в Тбилиси. И военная прокуратура. С последними, кстати, было легче всего. Два следователя быстро собрали материалы и тут же успокоили, что состава преступления не усматривается. Приехали два дерганых истеричных мужичонки из какой-то московской правозащитной организации, в которой был чуть ли не сам академик Сахаров. Один из них, тип с кашей в бороде, похожий на пациента психушки, оказался депутатом Верховного Совета РСФСР и обещал натравить на них комиссию. Эти смотрели на солдат, как на врагов человечества, которых было бы лучше раздавить, — и вся недолга. Какими словами поливали военнослужащих армянские газеты — не передать. Но Андрея больше удивила попавшаяся на глаза московская газетенка, в которой эта история описывалась как акт геноцида по отношению к мирному населению.

— Что творится в мире? — недоумевал старлей, замполит роты Протопопов, разговорившийся с Андреем однажды вечером. — Я в тбилисских событиях участвовал, когда армия якобы мирных демонстрантов саперными лопатками орудовала. Тогда тоже такие бородатые шизофреники из столицы понаехали и все с ног на голову поставили. Я читал, что они в газетах писали, какие интервью давали. Господи, вранье на вранье! И вот опять та же история. Знаешь, по-моему, вокруг одни козлы.

— И предатели.

Андрей понял, что предательство ныне в чести. Его, солдата, выполнявшего свой долг, предавали свои же. И почиталось это предательство как высшая доблесть. И Андрей понял, что предательство ныне в норме, что оно выгодно. Что оно почетно. Что предатели сидят наверху, а те, кто предавать не привык, служат пушечным мясом.

Между тем обстановка вокруг части с каждым днем становилась тревожнее. Все время у забора толпились какие-то идиоты, та же обкурившаяся шпана, женщины с детьми. Они не умолкали ни на секунду.

— Вы не люди! Вы звери!

— Какая мать вас родила?

— Чтоб вы сдохли!..

Нервы у Андрея были на пределе. Все это выматывало страшно. До дембеля оставался почти год, но как его отслужить? Чернота. Да тут еще прапорщик постоянно вопросы задает, будто намекает — знаю, мол, как ты оружие продал. Однажды подмигнул и осведомился:

— Андрей, не в курсе, сколько на рынке за АКС платят?

Андрей однажды не выдержал, нашел в каптерке старую одежду и перемахнул через забор…

Через день, мотаясь по горам и не в силах на что-либо решиться, он уже готов был повернуть назад. Хоть самовольное отсутствие в части свыше суток и считается преступлением, трибунал ему не грозил. Такие вопросы оставляют на усмотрение командования. Получит максимум несколько суток гауптвахты. Удовольствие не из великих, но лучше, чем скитаться по ущельям и скалам. А что он автомат спер — никогда не признается. Пусть хоть повесят. Он еще не знал, что миг, когда он перемахнул через забор, стал для него роковым — назад путь отрезан. Судьба его была предрешена.

— Э, русский!

Их было двое. На плечах автоматы Калашникова. Лица хмурые. На щеках многодневная щетина. В глазах холод.

— Поди сюда!

Один из них вскинул автомат, и Андрей понял, что если не выполнит команды, сквозь него через несколько секунд будет просвечивать заходящее солнце. Он послушно подошел и тут же получил удар прикладом.

— На колени, бараний сын!

Андрей рухнул на колени. Получил еще несколько ударов прикладом. Они что-то прокаркали на своем языке. Потом один из них, с жутким шрамом на шее, произнес, театрально чеканя слова:

— Ты — русская свинья, продавшаяся мусульманам, наверняка диверсант.

— Как? — У Андрея полезли глаза на лоб, такого оборота он не ожидал. — Вы чего, какой из меня диверсант?

— Стрижка короткая. Солдат?

— Да нет, я проездом, — начал лепить Андрей какую-то чушь, понимая, что лишь усугубляет их подозрения.

— Турист, да? Он издевается… Тебя сразу расстрелять?

— Э, мужики, вы чего? Солдат я. Из части смылся. Вчера. Часть девяносто шесть ноль пятьдесят пять. За той горой мы дислоцируемся. Не верите?

— Это из той части, солдаты которой убивают мирных людей?

«Совсем плохо», — подумал Андрей. Один из армян поднял автомат. И Андрей увидел свою смерть. Он вдруг понял, дело не в желании отомстить за какие-то мнимые преступления, совершенные его сослуживцами против армян, — просто они хотят его убить. Как чужака. Как неожиданно материализовавшийся предмет их мутной ненависти. И надеяться тут совершенно не на что. Сейчас щетинистый нажмет на курок…

— Мужики, я же не стрелял в ваших земляков. Я потому и бежал из части, что не хотел стрелять. Я вообще на вашей стороне. Россия оккупировала вас, — начал он лихорадочно вспоминать, что читал до армии в разных газетах. — Армения должна быть свободной. Никто не имеет права решать за армян, как и с кем им жить.

— Зубы заговаривает, — сказал абориген со шрамом.

— Подожди немного. А ты стреляешь хорошо, солдат?

— Даже очень.

Они переглянулись, о чем-то переговорили на своем языке — ему, естественно, не было понятно ни слова.

— С нами пойдешь. Пусть командир все решает.

Командир, тоже щетинистый, лет под пятьдесят крепкий мужчина, рассуждал так: пускай русский живет, если обязуется верой и правдой служить великой Армении. Оказалось, за эту службу платят. Не так чтобы слишком хорошо, но побольше солдатских четырех рублей. Вскоре Андрей уже давал интервью сушеной как вобла, с приклеенной на лице улыбкой корреспондентке Рейтер. Как и учили, он угрюмо расписывал агрессивную сущность Советской Армии, где солдат учат ненавидеть всех, кто хочет избрать свой путь, рассказывал, как военнослужащие расстреливали мирных жителей. Его фотография обошла многие западные газеты, при этом на глазах его была черная полоска: «Честный русский парень боится за безопасность своей семьи, которая может пострадать от КГБ». Он выступал по Би-би-си, по «Немецкой волне». Но вскоре новые хозяева Андрея решили, что его пропагандистская функция исчерпана, и отправили на передовую.

Операции походили одновременно на партизанскую борьбу, разбойничьи налеты и на настоящую войну. Некоторое время Андрею удавалось держаться в стороне и заниматься хозяйственными работами, прислуживать на побегушках — принеси-подай. Однажды, в особенно горячую заварушку, ему вручили автомат. Ему было все равно — кто прав, кто виноват. Он хотел одного — выжить.

Убил он кого-нибудь в тот день или нет — Андрей не знал. Бой красиво смотреть в кино — со сменяющимися планами, широким обзором. Когда же ты зажат в горах, вокруг адов грохот разрывов, пальба, команды на непонятном языке, вопли и стоны, ты теряешь ориентацию, перестаешь понимать, что происходит, где свои, где чужие, и только жмешь и жмешь на спусковой крючок, не замечая, что магазин автомата давно пуст, — в этом нет ничего красивого.

Тогда они потеряли половину личного состава. Потом были еще бои. Хаос, взрывы, кровь. В отряде, куда входил Андрей, воевал разный люд. Фанатики, на которых слово «Карабах» действовало как красная тряпка на быка — они бились отчаянно и не боялись смерти. Были и наемники, среди которых встречались даже азербайджанцы.

После этого Андрей участвовал во многих боевых действиях. Он целился, стрелял, видел, как падали фигурки. При творящемся вокруг ужасе, при смертельной опасности, грозящей ему, порой он все же ловил себя на том, что воспринимает происходящее как компьютерную игру. На поле мечутся фигуры, их надо сбить. К реальности он возвращался при виде раненых, когда хоронили убитых. Тогда всем существом своим он ощущал кошмар происходящего, ужас смерти во всей ее безысходности.

Но перелом произошел в душе Андрея в одну роковую ночь. Перед этим они захватили несколько пленных. Накурившийся анаши командир отряда потащил пленных в горы, взяв с собой несколько человек для сопровождения. Среди них и Андрея. Ох эта ночь! Было ли что хуже в его жизни? Он помнит застывшие у отвесной скалы фигуры пленных, их лица в свете фонарей. В глазах ближайшего к Андрею азербайджанца были понимание и безысходность. Командир поднял пистолет и выстрелил в пленного. Тот рухнул тяжелым мешком. Командир обернулся, и его мутный взор упал на Андрея.

— Теперь ты.

— Что? — не понял Андрей.

— Он твой, — командир показал на лысого, в годах азербайджанца, по виду обычного крестьянина из тех бедолаг, которым в лихолетье суют в руки охотничье ружье или, если повезет, автомат и посылают умирать незнамо за что.

— Я не буду, — твердо сказал Андрей.

Бой — это одно. Там или ты их, или они тебя. Но расстрелять безоружного человека, да который еще стоит в трех метрах и лицо его можно рассмотреть во всех подробностях…

— Нет.

— Тогда умрешь ты! — Командир, покачиваясь, поднял пистолет и прицелился в Андрея.

У Андрея было три возможности: умереть, убить командира и тоже умереть или убить пленного. Он выбрал третье.

Потом ему долго снился тот азербайджанец. Он смотрел прямо в глаза Андрею и шептал под нос какие-то молитвы. По щекам его текли слезы, они переливались в лучах фонарей… С каждым месяцем, однако, он являлся во снах все реже и реже. Потом в жизни Андрея было еще много такого, что может присниться в ночных кошмарах, и снилось. Но все же страшнее этого, первого, сна не было.

Видел Андрей, что такое разоренные деревни, мертвые женщины, прижавшие к груди мертвых детей. Знал, что такое мародерство и разбой. Знал, как мало стоит человеческая жизнь. Он жил в полусне. Но однажды он будто проснулся. И решил — хватит. Он ушел. Дезертировал во второй раз. Прыгнул в неизвестность…

Если бы он попал в руки азербайджанцев, то в живых бы не остался — никто не стал бы церемониться с армянским наемником. Но он наткнулся на русскую боевую колонну. Потом он долго рассказывал особистам и работникам военной прокуратуры в Ростове, куда его прикомандировали к войсковой части, о своих странствиях. Естественно, у него хватило ума не распространяться о своих подвигах на полях брани и о том, что он ушел из части, боясь уголовной ответственности за хищение оружия. Оказалось, что о пропаже того злосчастного автомата никому не известно, потому что склады эти давно в руках армян. Тут еще вышел указ президента об амнистии лицам, уклонившимся от воинской службы, которые явились с повинной добровольно. Так как Андрей относился именно к таковым, то, дослужив четыре месяца без особых хлопот в полку, где на одного офицера приходилось два солдата, он уволился в запас.

В чужой город вернулся чужой человек. Этот город теперь напоминал ему театральную декорацию. Декорацию в театре марионеток, движимых невидимым кукловодом. Ему здесь не нравилось. Он понял, что все чувства — радость, страх, огорчение, боль — оставлены там, в покрытых чахлой растительностью каменистых горах. А главное, там осталась его ненависть. Он ненавидел воюющие стороны, бедные селения, крики женщин, оплакивающих убитых… Но вместе с тем там он — жил. Жил черной энергией войны. А не был, как сейчас, обычной марионеткой в никчемном городе с его мелкими страстями, убогими радостями. Да, город полон своих страхов, своей боли, здесь тоже есть насилие, борьба. Но не то. Не то… Это все страсти марионеток. Кукол.

Через полгода после увольнения в запас его вызвали в военкомат. Он очутился в кабинете суетливого майора с бегающими глазами, который напоминал вора-карманника, только что сорвавшего куш и высматривающего, куда бы улизнуть. В том же кабинете сидел солидный азербайджанец в кожаном плаще. Выяснилось, что ведется вербовка в азербайджанскую армию. И что азербайджанские доблестные вооруженные силы хотят видеть его, Андрея Барабанова, в своих рядах. Условия предлагались далеко не сказочные, но вместе с тем и не плохие. Вообще-то все было рассчитано на дураков, романтиков и нищих. И на таких, как Андрей. Он согласился.

Воевал он не за деньги. Не из жажды крови или самоутверждения. Не потому, что обожал Азербайджан и не любил Армению, — по нему, провались они хоть в тартарары, всем бы только лучше было. Он просто хотел вдохнуть вновь воздух войны.

И надышался он им сполна…

Андрей видел в действующих частях бывших рабочих, крестьян, студентов… Почти никому не хотелось воевать, гибнуть. Азербайджанская полиция и армейские власти делали масштабные облавы, чтобы загнать людей под ружье. Одного из парней, с которым служил Андрей, загребли прямо на автовокзале в Баку, куда он приехал из района к родственникам. Его тут же обрядили в военную форму и послали на передовую.

Молодежь толпами двинула из Азербайджана в Россию, чтобы избежать призыва. Бывало, в армии вечерами все вспоминали, как хорошо и спокойно жилось в СССР. Большинство азербайджанцев, за исключением фанатиков (они у всех одинаковые и готовы идти на смерть ради победы своего дела), воевать не хотели. Ходили слухи о том, что командование сдавало селения и целые города врагу за взятки. Особенно грандиозных масштабов такой торг достиг при президенте Эльчибее. Надо отдать должное долгое время проспавшему на печи и наконец вернувшемуся на политическую арену бывшему первому секретарю ЦК партии Азербайджана Гейдару Алиеву — при нем порядка стало больше.

Самое странное в этой войне заключалось в том, что лучше всего воевали друг против друга русские парни: бывшие офицеры и солдаты, специалисты в своей области — механики-водители, снайперы. Бывало, в одном бою руководили противоборствующими подразделениями офицеры, учившиеся в одном взводе военного училища. Когда Андрей ловил на мушку фигуру, он не знал, кого может настигнуть его пуля — может, такого же, как он. Впрочем, волновало это его мало. На войне как на войне.

Платили азербайджанцы лучше, чем армяне. За один бомбовылет летчик получал тысячу долларов. Сбитый БТР — пятьсот долларов. Подбитый танк — тысяча. Андрею довелось встречаться с летчиком, который в 1991 году за пять тысяч долларов перегнал свой штурмовик СУ-27 на азербайджанский аэродром. Его потом сбили над Степанакертом и расстреляли как военного преступника.

В обычном оружии недостатка не было. Советская Армия не оставила разве только ядерную бомбу. Сперва оружие сдавалось как бы при нападении боевиков, как была сдана целая Кировабадская дивизия. Потом — по каким-то невнятным договорам. Гульба шла вовсю.

Постепенно Андрей учился воевать. Пару раз он побывал в огненных мешках, откуда вырвался с трудом, узнав, что такое настоящий ад. Постепенно он становился все собраннее, опытнее, учился различать ткань боя, видеть его во всем объеме. Он освоил все виды оружия. Особенно ему пришлась по душе снайперская винтовка СВД, он стал заправским снайпером. Приходилось ему командовать взводом, ротой. Ему предлагали стать гражданином Азербайджана с перспективой быстрой и блестящей карьеры. Но Андрей начал уставать…

Он вернулся в город манекенов. Отстраненность его стала еще больше. Он купил себе двухкомнатную квартиру, чтобы не жить с матерью и сестрой, — между ними в последнее время возникла трещина, становящаяся шире и шире. Жил он бирюком, почти ни с кем не общался. Иногда заезжали к нему боевые товарищи, уцелевшие на кавказской войне. Тогда они пили водку, вспоминали былое. Сам Андрей не слишком любил погружаться в алкогольную пучину, но многие сослуживцы, доходили слухи, спились окончательно.

Андрей не знал, чем заняться. Помыкался. Устроился охранником в акционерное общество «Эфа». Насколько он знал — это название ядовитой змеи, почему генеральный директор выбрал его — непонятно. Впрочем, скорее всего, директору просто понравилось слово, смысла которого он не знал. Вообще хозяин был человеком малообразованным, свои университеты он проходил во время четырех отсидок. Работа была непыльная — сутки через трое. Удовольствия она не приносила. Сослуживцы сторонились Андрея, чувствуя в нем пугающую инородность.

В то утро Андрей валялся на раскладушке, тупо уставившись в потолок. Он научился не думать ни о чем. Просто пялиться на какой-нибудь предмет, изучая его форму. Сейчас предметом его изучения был узор на плафоне люстры. Покончив с этим занятием, он приподнялся, сунул ноги в тапочки. В комнате почти не было мебели — лишь несколько стульев да покосившийся стол. Даже кровать не купил — ему было плевать на обстановку. В квартире он поддерживал идеальную чистоту, видимо, в противовес грязи, беспорядку, которые повидал за службу. Зато в углу на тумбочке стояла видеодвойка, обошедшаяся довольно дорого. На полу лежало несколько десятков видеокассет, в основном американские боевики. Про Вьетнам, Южную Америку, вторую мировую, про кровавые мафиозные разборки, про операции ЦРУ и ФБР, про героев-одиночек, бросивших вызов всем. Фильмы абсолютно фантастичные. В жизни все было совершенно по-другому. Но все-таки они чем-то притягивали. В них был азарт боя, его пьянящее веселье, безграничные возможности. Как хотелось вот так же непринужденно, с двух рук паля из автоматов и укладывая груды врагов, идти по открытому пространству. На такое способен только сумасшедший, которому надоело жить. Но у этих парней все получалось. Здорово было бы так же легко оторваться от скалы в том ущелье, где их покосили несколько десятков, и так же изящно разделаться со всеми… Не бывает такого. Глядя на экран, он вспоминал о прошедших боях, о пережитом.

Он прошаркал на кухню, открыл холодильник. Пусто. Надо идти на рынок. Рынок располагался всего в двух кварталах и полон черных. Будто и не уезжал оттуда.

— Давить черномазых надо, — произнес он и начал натягивать ботинки.

***

Карликов слышал, что вроде бы еще в начале семидесятых годов теневики и воры достигли соглашения, по которому часть прибыли от теневых махинаций перекочевывала в воровские общаки. Между этими двумя преступными сообществами постоянно поддерживались отношения. Когда Карликов работал завмагом, это было начало расцвета отечественного рэкета, когда шантрапа самого разного калибра жадно и без оглядки кидалась с мешками туда, где, по ее мнению, должны были лежать золотые россыпи. К нему тоже заявились трое развязных, обалдевших от собственного нахальства типов и потребовали: делись. Пришлось пожаловаться партнерам, которые, похоже, обладали немалыми возможностями, потому что больше рэкетиры не появлялись. Работая в баре, Карликов знал, что шеф платит деньги «крыше»: время от времени приходил лысоватый плюгавенький мужичонка, одетый в неизменный красный пиджак и зеленые брюки, с которыми, похоже, не расставался никогда, получал деньги и садился в машину, где его ждали трое лбов. Кроме того, бар облюбовала левобережная группировка: здоровенные тупомордые амбалы проводили здесь все время, иногда устраивая спектакли. Однажды на стоянке около бара они схлестнулись с чеченцами. Захлопали выстрелы. В результате на поле битвы осталось по трупу с каждой стороны. На допросе в милиции Карликов заявил, что ничего не видел и не слышал, поскольку с головой ушел в любимое занятие — протирание бокала и взбалтывание коктейля «Космос» для заезжего финна. Урок Карликов не любил и предпочитал держаться от них на расстоянии пушечного выстрела. И вот нужно идти к ним на поклон.

Если бы не коллекция, никогда бы не пошел ни на что подобное. Нет, просить о чем-то бритозатылочных даунов-левобережцев, гуляющих в баре, он не собирался. Им только дай палец — мигом всю руку оттяпают. Карликов слышал, как некоторые из обращавшихся к бандитам с просьбой, например, о содействии в возврате долга, в результате сами оказывались всем кругом должны… Нет, надо идти к кому-то, кого хорошо знаешь. Такой человек на примете у Карликова имелся.

Гусявина Карликов знал еще с тех пор, когда тот был обычной уличной шпаной и не вылезал из отделений милиции. Время от времени, когда Гусявин выходил из зоны отдохнуть, они встречались, как правило случайно, в городе, сидели где-нибудь в кафе, болтали за жизнь и опять расходились на несколько лет. Последний раз Карликов встретил его три недели назад. Гусявин был, как всегда, в хорошем настроении, болтлив, обаятелен. Карликов и глазом моргнуть не успел, а приятель уже выцыганил у него денег взаймы, сказал, что живет у женщины, всунул насильно номер телефона. Сумма была небольшая, и Карликов списал ее со своего бюджета. Получить ее обратно он не надеялся. К его удивлению, Гусявин вскоре заявился к нему домой и принес долг.

Встретиться договорились у областного драмтеатра. Карликов приехал вовремя. Гусявин опоздал на пять минут. Он постучал пальцами в стекло «вольво» и плюхнулся на сиденье.

— Хорошая телега, — оценил он машину.

— Неплохая, — согласился Карликов.

— Правда, видали и получше.

По мере того как Карликов излагал свою историю, лицо у Гусявина вытягивалось.

— Офиздипеть. Ну и дела у вас на воле творятся. В тюрьме спокойнее. Вообще место тихое. Рекомендую.

— Типун тебе на язык. Слушай, Слава, ты бы поспрашивал, кто меня так наказал.

— Ерики-маморики, да что вы все? Сявый что, информцентр УВД? Одному поспрашивай, другому поспрашивай…

— А кому еще?

— К делу не относится… Ну, хорошо, узнаю я, что за «парашютисты» к тебе десантировались. А дальше что ты сделаешь? Вендетту объявишь?

— Нет, конечно. Пускай коллекцию монет вернут.

— Ты что, в колодец вместо ведра упал? Если они тебе что и вернут, так только перо в бок.

— Я деньги за коллекцию отдам. Полторы тысячи долларов. Придется, конечно, поприжаться, подзанять, но мне эта коллекция дорога. Все равно они никуда ее не смогут продать.

— Ну, не знаю. Дело опасное. У нас за лишние вопросы и секир-башку могут организовать.

— Сто баксов тебе, Слава.

— Сто баксов, — задумчиво протянул Гусявин.

— Сто пятьдесят.

— Да за кого ты меня принимаешь? Что я, сука, с друзей драть? Ладно, сто сорок.

— Договорились.

— Я попытаюсь, но…

— Попытайся.

Карликов внимательно посмотрел на приятеля. Который раз ему приходила в голову мысль — а не его ли это рук дело? Вряд ли его удержали бы от подобного шага соображения морального характера. И в очередной раз Карликов отбросил эту мысль. Откуда Гусявин знает об Удавыдченкове и о том, что тот присылает из-за границы монеты? Не мог он это узнать. Значит, никакого отношения к разбою он не имеет. Так думал Карликов. И был не прав.

Это именно Гусявин навел на квартиру Глена с Брендюгиным. И приходил он в гости вовсе не для того, чтобы вернуть долг, а на разведку. По привычке он проверил сначала почтовый ящик. Это старый трюк. С Гусявиным сидел на зоне Тофик Джамалов, на котором висело полсотни разбойных нападений. Он приходил со своей командой в дом, вскрывал почтовые ящики, находил письма, из которых узнавал имена хозяев, потом звонил в квартиру, представлялся человеком, доставившим посылочку от того, кто указан в письме отправителем (как правило — близкий родственник проживающих). Когда дверь открывали, в квартиру врывались бугаи в масках… Гусявину повезло. В почтовом ящике лежало письмо от Удавыдченкова, в котором он сообщал, что в скором времени переправит с неким Володей несколько монет…

Гусявин рассказал Глену о своем разговоре с Карликовым. Глен забеспокоился.

— А почему он к тебе обратился?

— А к кому же еще?

— Ты уверен, что он ничего не подозревает?

— Кто? Он? Карликов же лопух лопухом, даром что торгаш.

— Может, ты его недооценил и это ловушка?

— Он лопух. К тому же лопух дрожащий, трясущийся от любого дуновения ветра. Он перепуган до смерти — ему только ловушки устраивать.

— Тогда надо отдавать коллекцию. Я не знаю, куда ее девать. Полторы тысячи — нормально.

— Сейчас позвонить?

— Ты чего, совсем сбрендил? У него сразу уши торчком встанут — как это ты успел за два часа все узнать?

Через два дня Гусявин позвонил Карликову и сообщил, что все устроил. Он привез коллекцию. Карликов отмусолил пятнадцать мятых сто долларовых бумажек.

— А это тебе, — он начал складывать двадцатидолларовые купюры во вторую кучку.

— Мне, право, не совсем удобно, — потупил глаза Гусявин. — Конечно, пришлось побегать. Пару раз обещали на ножи поставить.

— Правда?

— Конечно. Но все равно неудобно брать у тебя эти сто восемьдесят долларов.

— Сто пятьдесят.

— Да? — укоризненно приподнял бровь Гусявин.

Карликов отсчитал сто восемьдесят долларов и протянул ему.

— Нет, если ты на самом деле считаешь, что говорил о ста пятидесяти, то пожалуйста. Хотя…

— Бери.

Когда Гусявин ушел, Карликов вздохнул:

— Нет, все-таки недаром ты за мошенничество сидел.

Гусявин вошел в квартиру Брендюгина и победно бросил на стол пачку денег.

— Ты чего, жевал их? — спросил Глен. — Не мог нормальные взять?

— Нормальные вы все у него выгребли… Вот что, братцы, это дело отметить надо.

— Неплохо бы, — согласился Брендюгин. — Только у меня и в баре, и в холодильнике пусто. Может, посидим где-нибудь?

— В кабакторий лень, — отмахнулся Гусявин. — Пошли лучше на рынок, там шамовкой и влагой затоваримся и устроим тут гульбище.

Набирал обороты очередной день. Судьба Глена и его приятелей должна была сделать сегодня очередной поворот. Но никто из них не предполагал этого.

***

Рынок был привычно шумен, грязен, многолюден. Когда-то он назывался колхозным. После того как слово «колхозный» пустили по разряду ругательных, рынок стал просто городским. В народе же его прозвали «кавказским» — и не без достаточных оснований. На протяжении пятнадцати лет его бессменным директором являлся Ашот Робертович Пазарян — пожилой седовласый армянин, говорящий по-русски без малейшего акцента. Он тесно сотрудничал с заправлявшей на рынке азербайджанской группировкой, верховодил в которой Анвар Джавадов. Это там, на Кавказе, звучит канонада и азербайджанец с армянином злейшие враги. Здесь, в России, счеты другие. Большие деньги не терпят межнациональной вражды. Деловым и умным людям неинтересно, у кого находится Карабах. Деловым и умным людям интересно, как заработать больше денег.

Помимо овощей, фруктов и мяса, на рынке довольно оживленно торговали оружием, наркотиками. Наркобизнес — одна из основных статей дохода азербайджанской диаспоры. Анаша на городском рынке продавалась, наверное, тоннами. Появлялись и более серьезные наркотики. Еще год назад шла активная торговля триметилфентанилом, который в несколько десятков раз сильнее излюбленного наркоманами метадона. Но в прошлом году в Москве был арестован главарь группировки, доставлявшей этот наркотик из Азербайджана и развертывавшей его производство в России. Наркоотдел уголовного розыска брал торговцев зельем одного за другим, но Магомеда Алиева, державшего этот бизнес и руководившего им из Ленкорани, это не очень волновало. Он тут же набирал новых мальчиков, для которых угроза попасть в русскую тюрьму была гораздо предпочтительнее службы в воюющей армии или безработицы и нищеты в родных краях.

Жизнь рынка никогда не отличалась спокойствием. Помимо операций областного наркоотдела, время от времени проводились большие шмоны, и тогда нужно было как можно быстрее делать ноги. Если с местным отделением милиции рыночным дельцам удавалось сосуществовать во взаимовыгодном симбиозе, то найти общий язык с ОМОНом и областным угрозыском им никак не удавалось. Во времена больших шмонов омоновские дубинки нещадно гуляли по кавказским ребрам. Притом со временем ущерб от таких операций для рыночной мафии становился все ощутимее. Сперва об их проведении заблаговременно докладывали свои информаторы из милиции, так что было время вывезти оружие и анашу. Милиция училась на ошибках. И теперь о намечающихся операциях знали три-четыре человека, к которым не было никакого подхода. В результате в подсобке рыночного кафе изъяли ящик гранат РГД-5, а на них уже был покупатель, внесший часть денег. В гостинице при рынке нашли пятнадцать килограммов анаши… Помимо прочего, горбоносым торговцам перепадало и из-за классового чувства, и за высокие цены, и за наглые физиономии, и за просто так. Постепенно кавказцев начали заменять русскими, которым платили копейки и которые не вызывали такого негодования.

Бывали у рыночной братии неприятности и с бригадами. На рынок шли пастись все, кому не лень. Неопытных щенков, мелких уголовников, решивших осваивать искусство рэкета, отваживали быстро и жестоко. Хуже обстояло дело с серьезными группировками. Доходило до открытых боевых действий. Первого помощника Анвара утопили в реке в его «мерседесе», нескольких человек постреляли в городе. Пару раз рынок громили группировщики, уничтожая товар, переворачивая лотки, стреляя куда ни попадя. Азербайджанский привет не заставлял себя долго ждать. С одной стороны, у азербайджанцев было полно людей, которые по военной привычке готовы стрелять в кого угодно и сколько угодно. С другой — город все-таки был не их и чувствовали они себя здесь не всегда уютно. Наконец между Анваром Джавадовым и Медведем было достигнуто соглашение о весьма солидных, но не чересчур обременительных отчислениях в воровской общак. Тем самым рыночной мафии был придан некий официальный статус в воровском мире. И азербайджанцы получили возможность отваживать любых рэкетаров.

Андрей протиснулся сквозь ряды людей, тесно стоящих на площади перед рынком. По выходным здесь яблоку некуда упасть. Раньше тут торговали всякой зеленью, овощами. Сегодня это место стало барахолкой. Старушки, божьи одуванчики, торговали ношеными туфлями, варежками, шерстяными носками ручной вязки, подержанными игрушками… Хмурые красномордые мужики предлагали всякую всячину, начиная от картонных ящиков и кончая смесителями, самоварами, паяльными лампами. Бойкие девицы и парни пытались всучить корейские и китайские шмотки, привезенные «челноками», — многие из этих вещей разваливались в первый же день носки.

Перед самим зданием рынка, под высокими ажурными куполами, выстроился ряд ларьков, забитых импортными продуктами, спиртными напитками, видео- и аудиокассетами. Сколько Андрей здесь ни бывал, из динамика, прикрепленного к стене такого ларька, во всю мощь гремела одна и та же музыка — неожиданно вошедший в моду старый шлягер «Сиреневый туман». Как можно слушать это изо дня в день? В городе полно чокнутых, подумал он в очередной раз.

В помещении рынка было полно народу. Андрей хотел купить свинину. Он обожал шипящие, с корочкой эскалопы. Он прекрасно умел их готовить и презирал мусульман за их дурацкое неприятие свинины. Эскалопчик с картошечкой фри и соленым огурчиком — что может быть лучше?

Андрей придирчиво выбирал мясо. Вокруг стоял шум и галдеж.

— Это что за яйца волосатые? — спросила старушка полного грузина, торговавшего киви.

— Овощ такой. Фруктовый, — ответил тот.

— Ты что, облизывал эти яблоки? Почему они так блестят? — Полная женщина в красном платье строго смотрела на паренька-азербайджанца.

— Хороший яблок должен блестеть. Покупай, ешь, хорошо будет!

— Да мне уже плохо, как на цену посмотрю.

— Это что, огурцы? Это хрен сморщенный! — возмущался бородатый мужчина.

— Хороший огурец должен быть сморщенный, — улыбался морщинистый армянин…

— Ты чего, сам картошку вырастил? — напирал пожилой работяга.

— Угу, — кивал грузин.

— И морковь?

— Угу.

— И бананы?

— Угу.

— Ах ты, спекулянтская рожа!

— Слушай, иди, зеркало своя рожа смотри, э!

Цены кусались. Яблоки стоили в полтора раза дороже бананов. Огурцы в два раза дороже яблок. Одни возмущались, качали головой и удалялись с пустыми сумками, в лучшем случае купив небольшой кусок мяса или несколько огурчиков. Другие нагружали в сумки все, что попадалось на глаза, не глядя на цены и не требуя сдачи. Обстановка была нервозной. И, конечно, что за рынок без хорошего скандала.

— Что б ты сдохла, коза нетраханная! Чтоб у тебя задница петухом закричала! Сейчас волосья-то тебе повыдергиваю! — визгливо орала цыганка, наскакивая на толстую колхозного вида бабищу в белом фартуке.

— Люди, держите воровку! Ах, подлая! Ах, так тебя растак! Что же деется?!

— Как же, удержали, смотри! — Цыганка сделала неприличный жест и, взмахнув юбками, устремилась прочь. Она была права — держать ее никто не собирался. Она только что провернула классический трюк, именуемый ломкой. Протянула пятидесятитысячную купюру с просьбой разменять, а когда торговка разменяла ей деньги и отдала, неожиданно раздумала и потребовала купюру обратно. В результате несколько тысячных бумажек при возврате испарились.

— Грабю-ють! — заунывно и без особого энтузиазма заорала торговка, не надеясь на помощь. Но помощь неожиданно появилась в виде двоих парней: кавказца в кожаной куртке и русского в камуфляжной пятнистой форме с резиновой дубинкой. Они подхватили под руки цыганку и отвели ее в сторону, что-то негромко втолковывая.

— Подавитесь! — воскликнула цыганка, вытаскивая деньги. — Чтоб вам импотентами стать!

Слово «импотент» она выговаривала тщательно, похоже, оно было новым в ее лексиконе.

На некоторое время тишина была восстановлена. Но вскоре возник очередной очаг напряженности. На этот раз прямо рядом с Андреем, который уже выбрал мясо и теперь присматривался к соленым огурцам.

— Как вам не стыдно? — возмущалась худая очкастая женщина в ярко-зеленом платье. — Ваши весы врут на триста граммов! Я у вас бананы покупала. Дома перевесила на своем безмене — трехсот граммов не хватает!

Женщина была на грани истерики. Вокруг нее толпился народ. Андрей пододвинулся поближе, заинтересовавшись скандалом.

— Мам, ну, пошли. Пошли. — Девочка лет семи дергала женщину за рукав.

— Какие триста грамм?! Женщина, ты что? У меня весы — в редкой аптеке такие есть! Не знаю твоего безмена. Кто такой твой безмен? Почему он моим весам не доверяет? — Толстые губы волосатого горбоносого торговца скривились в злой улыбке.

— Ох, жулики.

— Ты что, бедная, да? Если бедная, на, бери!

Он сгреб в картонной коробочке с деньгами горсть купюр и презрительно бросил их перед женщиной. Денег там было явно больше, чем стоили триста граммов бананов.

— Три шкуры с нас дерут, да еще деньгами кидаются, — всхлипнула женщина, и по щекам ее потекли слезы. — Откуда вы только свалились на нашу голову?

— Что, мало, да? — гадко усмехнулся торговец. — Больше хочешь — пошли ко мне в гостиницу. Доллары дам.

Андрею меньше всего хотелось играть роль благородного защитника сирых и слабых. Но в голове что-то щелкнуло. «Черных надо давить». Вне зависимости от национальности. В глубине души он понимал, что не все кавказцы одинаковы, что среди них много достойных людей, не заслуживающих подобного отношения. Но ничего поделать с собой он уже не мог. Закипел разум возмущенный.

Андрей схватил с весов пластмассовую миску с помидорами и с размаху заехал ею по физиономии толстогубого. От неожиданности тот отступил на два шага, зацепился за табуретку и упал в ящик с помидорами, давя их своей тушей.

— Ах ты… — он истошно заорал по-азербайджански, насколько Андрей понимал язык. Это были отборнейшие ругательства с упоминанием о сожительстве его матери с ишаком, и о том, что все его предки до седьмого колена сожительствовали с ишаками, и о том, что он сам сожительствует с ишаком, и еще многое другое.

Вокруг Андрея тут же образовалось пустое пространство. Первый порыв прошел, и он понял, что совершил глупость. Весь рынок полон кавказцев, друг за друга они держатся крепко, и если налетят, то не оставят у него ни одной целой косточки.

Он огляделся, высматривая, как бы побыстрее исчезнуть, но тут же понял, что опоздал. Около него возникли двое парней, недавно успешно решивших проблему с цыганкой. На этот раз они не стали ничего говорить. Даже не ругались, без чего на Руси не затевается ни один мордобой. Молча, как волки, они набросились на него. Русскому в пятнистом комбезе Андрей заехал ногой по коленной чашечке, а когда тот согнулся, угостил кулаком в подбородок, вложив в удар весь свой вес. «Пятнистый» отлетел на несколько шагов и, скорчившись, схватился за колено. Тут из глаз Андрея посыпались искры — это резиновая дубинка обрушилась на его голову. После удара ботинком он очутился на мокром, в раздавленных помидорах полу. И началась обработка.

«Пятнистый» очухался и включился в этот процесс. Он был особенно зол. Охаживали Андрея в основном ногами по телу. Похоже, никто не хотел выписывать ему билет на тот свет. Было очень больно. Что происходило потом — Андрей помнит смутно. Избиение прекратилось. Слышались чьи-то приглушенные голоса. Его подняли и потащили куда-то. Он смутно видел толпу, в которой различал фигуры в милицейской форме. Кто-то о чем-то его спрашивал, но он не понимал, о чем, и не отвечал. Мир отдалялся, отделялся от него бронированным стеклом, а вместе с ним уходила и боль. В ушах звенело все сильнее и сильнее. После контузии такое с ним случалось не раз. Его добили до очередного приступа.

Потом Андрея куда-то привели. Он с трудом различал голоса:

— Врача вызовем?

— Благодетель чертов. Нужно тебе было… А что, если сдохнет?

— Не сдохнет.

— Братки, — еле ворочая языком, произнес Андрей, — не надо врача… В кармане три таблетки… Одну…

Он проглотил таблетку и прошептал: — Я оклемаюсь.

После чего провалился в забытье.

***

Проснулся Андрей с тяжелой головой, будто после хорошего похмелья, но вполне пригодный для дальнейшего прохождения жизни. Он лежал в маленькой комнате на широкой кровати, покрытой коричневым пледом. Напрягшись, он встал, покачиваясь, вышел в коридор. В большой комнате были люди. Негромко играла музыка «битлов».

— Глен, тебе не надоело эту муть слушать? — послышался густой бас.

— Дура ты. Это же классика. В шестидесятые годы люди готовы были все заложить, лишь бы такую пластинку купить.

— Я только застольные песни люблю. Которые под пьяную слезу идут.

Андрей шагнул в дверь. В комнате сидели три человека. Смазливый парень с короткой стрижкой, жгучий брюнет, напоминающий героя-любовника из фильма тридцатых годов, и бородатый верзила, которому эта малогабаритная квартира была явно тесновата. Андрей еще не знал, что это Глен, Гусявин и Брендюгин.

— Очнулся. — Глен иронично оглядел Андрея.

— Мы думали, что ты в жмурики решил сыграть, — хмыкнул Гусявин. — Глянь, одной таблетки хватило.

— У меня после контузии.

Андрея усадили в кресло.

— Из Афгана, что ли? — спросил Брендюгин.

— Из Карабаха.

— В армии там служил? — Глен внимательно посмотрел на Андрея.

— В трех армиях.

— Ты что, за черных воевал? — удивился Гусявин.

— Воевал.

— За ариков или за азиков?

— За всех.

— Молодец. — Глен что-то соображал про себя. — Давай выпьем за это.

На столе было много закуски и бутылок с яркими этикетками.

— Чего ты на этого азербуда полез? — спросил Глен.

— Потому, что чурок надо давить.

— А, он у нас из зверобоев, — кивнул Гусявин.

— Ты их много передавил? — поинтересовался Глен.

— Прилично.

— Кстати, ты должен пятьдесят баксов, — вставил Гусявин. — Мы тебя от ментхауза избавили. Мусора хотели в участок замести. Черный нажаловался, что ты хулиган. Пятнадцать суток запросто огреб бы.

— Я верну, — сказал Андрей.

— Не к спеху, — отмахнулся Глен.

У Брендюгина с детства была привычка спасать всех. Когда он увидел, что человека бьют ногами, тут же бросился на выручку. Глену было до лампочки все, что никаким краем не задевает его. Бьют кого-то — ну и пусть бьют. Он еще на зоне научился никуда не вмешиваться — это залог долгой жизни. Но деваться было некуда — Брендюгин ввязался в разборку, и пришлось встревать тоже, растаскивать дерущихся. Тут еще налетели «рыночники», ситуация осложнялась. Понимая, что все может кончиться плохо, Глен заорал, что он человек Медведя, и если от них не отвалят, устроит им всем крутые разборы. Слова неожиданно возымели действие. Появились, однако, двое милиционеров с намерением доставить всех в отделение. Они просмотрели документы — у Глена был с собой паспорт. В милицию тащиться не хотелось — там рука руку моет, оглянуться не успеешь, как виноватым окажешься. Он предложил сержанту тридцать долларов отступного, тот согласился.

У выхода с рынка к Глену подошел плечистый, в строгом костюме азербайджанец лет сорока и сказал, что разговор не закончен, потом будет продолжение. Глен ответил, что ему плевать на весь Кавказ и все Закавказье. Азербайджанец проводил его хмурым запоминающим взглядом…

После очередной рюмки Андрея развезло.

— У вас травки не найдется? — спросил он, тупо глядя в рюмку.

— Нет. Что, балуешься? — спросил Глен.

— Редко. У черных научился.

— Значит, пришлось тебе их помочить?

— Да. И буду мочить дальше.

— Молодец.

Тяпнули еще по рюмочке. Глен явно тянул разговор к какой-то цели.

— А как оно там было, на Кавказе? Рассказывай, не бойся, тут все свои. Вон с Сявым столько лет зону топтали, такого насмотрелись. Гена тоже мужик правильный, с пониманием. Знаем, как и что.

Андрей кивнул. Он рассказал про проданный автомат. И про войну. И про вербовку. И даже про тот расстрел, в котором участвовал.

— Досталось тебе, — с уважением произнес Брендюгин.

— Зачем тебе все это надо было? — спросил Гусявин. — Такая пахота за такие деньги.

— Ты не понимаешь. Там сам за себя. Там жизнь. А здесь все дерьмо!

— Верно, — кивнул Глен. — Пока мы животы надрывали, кто в зоне, кто на войне, тут всякие гады жирок нагуливали. Не так?

— Так.

Глен сталкивался с парнями, прошедшими войну. Он хорошо знал, что у них у всех бзик: пока мы там гибли и вшей кормили, вы тут все продавали, пропивали, с бабами гуляли и горя не знали.

— Ведь по жизни не только чурок давить надо. — Глен зажег сигарету. — Столько всякой мрази развелось — жирует, пирует. Не так?

— Правильно, — Андрей вздохнул и задел рукавом рюмку, пролив остаток водки.

— А у черного или у сволочи какой-нибудь взять то, что они награбили, — грех или нет?

— Нет. Я б их!.. — Андрей сжал кулак.

— Что, раздавил бы, да, солдат?

— И раздавил бы. Жалко, что ли? — Андрей был изрядно пьян, но говорил искренне.

— А как насчет того, чтобы завтра одну суку на несколько тысяч баксов обуть?

— Как?

— Прийти и взять. Мы достаточно крепкие люди, чтобы не просить, а брать… Кстати, он черный.

— Черных надо давить. — Андрей пьяно уронил голову на ладони.

— Ты согласен?

— Почему бы и нет?

Набрались очень крепко. Как всегда, утром Глен чувствовал себя лучше всех, потому что пил меньше других.

— С добрым утром, — поприветствовал он Андрея, выползшего из спальни.

— Ох, голова моя…

— Выпей, — предложил Брендюгин и протянул Андрею банку чешского пива. После нее стало легче.

— Так как, согласен? — напомнил Глен про вчерашний разговор.

— А если милиция нас накроет? — неуверенно произнес Андрей.

— Милиция? Он не из тех людей, кто побежит в милицию.

— Да мне, в общем-то, на милицию плевать. Дашнаков не боялся. Согласен.

— Кем ты по специальности был, когда воевал? — спросил Гусявин.

— Комотделения, взвода, разведчиком. Снайпером был.

— Значит, снайпером…

Эта кличка и прилипла к Андрею Барабанову.

***

Наводку на квартиру Амперяна Глен получил от Альтшуллера — адвоката по его первому делу, да и по двум последующим. Получилось все так. Глен наставил Карине синяк под глазом, когда она заикнулась, что их отношения неплохо бы прекратить. Как обычно, избиение закончилось бурными эротическими фантазиями. В знак примирения Глен повел ее в кафе гостиницы «Юбилейная». Едва они сделали заказ, как появился Альтшуллер.

— Здравствуйте, Семен. — Альтшуллер всегда говорил с Гленом только на «вы». Сама корректность и благовоспитанность. Под ними, впрочем, скрывалось много чего абсолютно противоположного.

— Вижу, Семен, на свободе вы зря времени не теряете, — маслено улыбнулся адвокат, разглядывая Карину. — Познакомите с вашей дамой?

— Карина.

— Яков Моисеевич Альтшуллер, адвокат, — церемонно представился он.

Карина кисло улыбнулась. Кривоногий, лысоватый, невысокий лет сорока живчик сразу ей не понравился. У него, наверное, седая волосатая грудь и вздувшиеся вены на ногах. Бр-р… Она положила свою руку на руку Глена.

— Я многим обязан Якову Моисеевичу.

— Чем же? — вызывающе спросила Карина, видя, что Альтшуллер продолжает поедать глазами ее оголенное над вырезом платья тело.

— Семену не всегда везло в жизни. Мне приходилось спасать его от козней недоброжелателей.

— И делал это блестяще. Я всегда говорил, что вы многого заслуживаете.

— К сожалению, не все представители рода человеческого умеют быть благодарными за сделанное им добро, — печально вздохнул Альтшуллер, прибавив про себя: «И ты в том числе, копейки на тебе заработал».

— Вы все защищаете от гнусных наветов честных людей?

— К сожалению, не все честные. Иные просто неприличные субъекты. Впрочем, кому интересны мои прозаические дела?

— Ну, почему же. Расскажите. — Глену показалось, что Альтшуллер затеял разговор неспроста.

— Защищал тут некоего Ашота Амперяна. Организовал фиктивную фирму, выбил под нее кредиты, провел несколько сделок, обманул партнеров, за что и был арестован. Обратился ко мне. Мне пришлось покрутиться, кое-кого, что греха таить, заинтересовать материально. Амперяна выпустили. И что же? Благодарность его была горяча, но носила скорее словесный характер.

— Не заплатил? — удивился Глен, он не мог поверить, что кто-то обставил Альтшуллера.

— Скажем так — мои услуги были расценены далеко не столь высоко, как они того заслуживали. Мошенник — он во всем мошенник.

Альтшуллер забыл упомянуть, что Амперян оказался не так прост и не спешил поверить на слово о «подмазывании» неких слуг закона. В результате адвокат получил сумму в три раза меньшую, чем та, на которую рассчитывал. Но все равно гораздо большую, чем та, которую заслужил. Дело было расследовано из рук вон плохо и держалось преимущественно на классовой ненависти следователя. Он работал всего два года и не имел не только опыта расследования подобных преступлений, но даже законченного высшего образования. К радости адвокатов и преступников, следственные органы области было почти развалены, профессионалы разбегались, на молодые кадры наваливалось такое количество дел, которые они не в состоянии были даже прочитать.

— А почему не заплатил? Обеднел? — спросил Глен.

— Не думаю. Он не из тех, кто даже дома хранит меньше десяти тысяч долларов.

При упоминании о долларах у Глена встали уши торчком. Он заказал еще закуски и бутылку вина и весь вечер как бы невзначай выспрашивал у Альтшуллера подробности об Амперяне. А тот как бы тоже невзначай выкладывал все, что знал. К концу вечера у Глена возник план, как взять квартиру армянина.

А тут подвернулся Андрей Барабанов. Глен сразу понял, что это тот человек, который им нужен. Обкатка войной — вещь ценная. Как и ожидалось, Снайпер сразу зарекомендовал себя жестким, решительным человеком. Операция с Амперяном подтвердила это.

Благодаря некоторым словам, оброненным Альтшуллером, удалось составить легенду и проникнуть в квартиру, дверь которой иначе можно было бы открыть разве что с помощью противотанкового гранатомета. Хозяин квартиры оказался из числа упертых, упрямых скряг, готовых расстаться с жизнью, но не с деньгами. Глен едва не задушил его телефонным проводом, но так ничего и не добился. Амперян предлагал собрать нужную сумму денег и передать ее на следующий день. Это было просто смешно. Ясно, что, придя на другой день за деньгами, они застали бы опергруппу милиции или команду быков. Глен пообещал сделать прижигание шестилетнему сыну Амперяна и поднес зажженную зажигалку к руке ребенка. Он знал, что без колебаний сделает то, что обещал. Хозяин сломался. Десяти тысяч дома не оказалось, но пять нашлось…

— Семен, вы не могли бы со мной встретиться? — Альтшуллер позвонил Глену на следующий день после «экспроприации».

— Могу.

— В скверике возле кукольного театра. Если, конечно, вас это не затруднит.

Они встретились в сквере в назначенное время. Одетый в белый итальянский костюм, адвокат походил на вышедшего в тираж сутенера.

— Вы сегодня без вашей дамы, — улыбнулся дежурной улыбкой Альтшуллер. В его глазах мелькнул похотливый огонек.

— Я ее на ошейнике с собой не таскаю.

— Понятно. — Улыбочка стала еще шире. — Завидую вам. Вы молоды, сильны. Семен, вы пока не представляете, какая это ценность — молодость. Вот на меня женщины смотрят уже без былого блеска в глазах.

«Можно подумать, они когда-нибудь смотрели на тебя с блеском в глазах», — подумал Глен. Он знал, что весьма значительную часть своих доходов Альтшуллер тратит на молоденьких, порой даже слишком молоденьких девиц.

— Семен, помните, я рассказывал вам об Амперяне?

— Это который зажал какие-то деньги?

— Точно. Есть высшая справедливость на свете. Представляете, его ограбили.

— Кто?

— Не нашли. Мои знакомые из УВД говорят, что группа работала очень четко и слаженно. Бедняга Амперян! Я не думал, что его можно заставить отдать хотя бы цент. А он добровольно расстался с пятью тысячами долларов. — Альтшуллер с насмешкой смотрел на Глена. — Кстати, говорят, дело глухое. Шансы на раскрытие очень малы.

— Бывает же… Впрочем, не скажу, что судьба этого человека меня интересует. Я хотел вас обрадовать.

— Чем же?

— Вспоминая, сколько вы для меня сделали, я пришел к выводу, что оплата услуг была явно недостаточной. Не хочется, чтобы судьба поразила меня так же, как этого Амперяна. Шучу. Просто добрый жест.

Глен вытащил из кармана пакет с тысячей долларов и передал адвокату. Тот открыл конверт, пробежал пальцами по купюрам и кивнул:

— Действительно приятный сюрприз.

Оба знали, за что эти деньги. И оба понимали, что не стоит говорить о таких вещах открытым текстом.

— Хотелось бы и дальше поддерживать с вами отношения. Поэтому у меня есть к вам разговор. — Альтшуллер приглашающе указал на лавку. — Россия, Семен, богата не только лесами, недрами. У нас есть красота, духовность, искусство.

— Ну и что?

— Для одного моего знакомого это не пустые слова. Он интересуется произведениями искусства. Иконы, антиквариат. Очень интересный, обаятельный человек. И большой подвижник. Собрал по деревням множество ценнейших произведений древнерусской иконописи.

— При чем здесь я?

— У него некоторые проблемы с поставщиками. Он имеет по этому поводу серьезные предложения, которые могут вас заинтересовать.

— Какие предложения?

— Не знаю. Вот телефон. — Альтшуллер протянул визитную карточку. — Позвоните. Думаю, не разочаруетесь. Это в ваших интересах.

Глен внимательно посмотрел на визитную карточку, будто хотел увидеть на ней что-то помимо написанного: Слепцов Николай Геннадиевич, менеджер фирмы «Аргус».

— Я сам не знаю, какие мои интересы, — буркнул Глен.

— Вот и все. Передавайте привет вашей даме. Очень симпатичная девушка. Не упустите. — Альтшуллер шутливо погрозил Глену пальцем.

— Не упущу. Если только вы не отобьете.

— А что — тряхну стариной.

— Попытайтесь, — улыбнулся Глен.

Глен остановил машину перед гаражом. Он обдумывал предложение Альтшуллера. Похоже, тот принял его за серьезного человека и остался доволен своей долей. Только бы он где не протрепался о том, кто взял Амперяна. Лишь бы эта история не выплыла. Наверняка у армянина какое-то прикрытие, просто так такие липовые фирмачи не надувают всех. Если узнают, кто ребенку угрожал зажигалкой и кто все это сделал, — таких цепных псов спустят!.. Стоп, нервы расшалились. Откуда кто узнает? Альтшуллер правильно сказал — дело глухое. Главное, держать язык за зубами.

Глен вытащил ключ из замка зажигания и собрался вылезать из машины, как вдруг левая задняя и правая передняя двери распахнулись, машина осела под тяжестью тел.

— Молчи. Сиди тихо, — послышался надтреснутый голос. Глен почувствовал, как его шеи коснулось острое лезвие. — А то мне захочется надавить сильнее…

***

Глядя на собеседников, Кот пытался понять, что их принесло сюда, не является ли это хитрым ходом…

Кот был умен, проницателен и умел мыслить стратегически. Он пользовался уважением, но никогда не пытался взлететь слишком высоко, предпочитая удобные вторые роли. Раньше он имел доходную специальность — «кидала». Обманывал людей при продаже и покупке автомашин, при сделках с чеками Внешпосылторга. Иногда сидел, выходил и принимался за старое. Когда пришла эпоха рэкета, он принял участие в создании первой серьезной организации, был правой рукой Батыя. Когда их прижал уголовный розыск, они спровоцировали в городе массовые беспорядки, власти ввели внутренние войска… На этом ребятки и сломали себе шею. Да еще схлестнулись с отпетым волком-одиночкой Академиком, который в качестве последнего аргумента в споре просто ухлопал Батыя и сам погиб в перестрелке с милицией.

Вообще авторитетам в городе не везет. Пару лет назад подполковник Крымов из областного угрозыска пристрелил другого крупного авторитета по кличке Важный. И ничего ему — работает начальником отдела в РУОПе… После истории с Батыем Коту дали статью за ношение огнестрельного оружия — больше ничего не смогли доказать, поскольку сам он предпочитал ничего не организовывать, а выступать в роли советчика. Он вышел через два года и понял, что все их перестрелки, разборки были просто детской игрой в войну по сравнению с тем, что творится сейчас. Бесконечная дележка, взлетающие на воздух автомашины, стрекот автоматных очередей и — трупы, трупы, трупы. Все посходили с ума.

Положенцем, назначенным в город московскими авторитетами, был старый приятель Кота Дубровник. Кот и у него стал правой рукой, главным визирем. Жил вполне прилично, если не считать, что время от времени приходилось встревать в очередную кровавую разборку, которая превращала жизнь в ад.

Сейчас, похоже, может начаться очередное кровавое противостояние. Значит, надо будет залегать на дно, каждую ночь менять лежбище, не ступать и шагу без телохранителей и ждать, когда в окно влетит граната, или в квартиру ворвутся киллеры, или в тебя вопьется пуля, выпущенная снайпером. И узнавать о потерях. Некоторые не выдерживают такой жизни. Кот недавно получил письмо от своего приятеля, банкира крупной московской группировки. «Тебе хорошо жить в провинции — тихо, спокойно. У нас же тут — Москву убили, Глобуса тоже. Понастреляли столько народу. На одни похороны десять тысяч долларов пришлось выделить. Эту войну мы выиграли, но, знаешь, иногда я думаю, а на черта мне все эти машины, девки, деньги? Послать бы все куда подальше, но для нас это исключено». Кот хорошо знал этого человека, он меньше всего походил на слабака и все-таки сломался.

Сейчас, глядя на Ашота Пазаряна и Анвара Джавадова, Кот старался понять, искренно их возмущение или они хотят подготовить себе позиции и развязать войну.

Встреча проходила в фешенебельном ресторане «Синий гусь», облюбованном коммерческой, административной и воровской элитой города. Здесь хороший оркестр играл классическую музыку, выступали известные артисты, в том числе народные и заслуженные, приезжавшие в город на гастроли звезды… Здесь даже был свой кордебалет. Но люди в большинстве посещали этот ресторан не ради наслаждения искусством. Здесь заключались сделки, обговаривались суммы взяток, завязывались полезные знакомства. Кроме того, сюда ходили других посмотреть и себя показать, поэтому завсегдатаи из кожи вон лезли, чтобы выставиться друг перед другом сверхдорогими нарядами, драгоценностями, машинами или таким застольем, какое могло поразить и видавших виды. Переплюнула всех молодая, взбалмошная, стервозного вида бабенка — жена главы областной администрации. Она заявилась в таких бриллиантах, за которые еще лет пятнадцать назад ее мужа сразу бы расстреляли, без особых хлопот дав статью о взятках в особо крупных размерах. Сын его учился в престижном американском колледже, куда отдавали своих детей только миллионеры. Сам городской голова просто горел на работе, напряженно размышляя, какие бы еще городские богатства загнать и что бы еще приватизировать. Вместе с местными и заезжими бизнесменами центр города они худо-бедно освоили, не позабыли и предприятия местной промышленности. Но когда подобрались к нефтеперерабатывающему заводу — самому лакомому, пожалуй, куску в области, — тут им так дали по рукам, что надолго отбили желание даже произносить слово «нефть». У этого корыта стояли такие люди, перед которыми глава администрации был просто мальчишкой, ворующим яблоки на чужом участке.

Место это было спокойное. Порядок в зале, сохранность автомашин на стоянке обеспечивала служба безопасности, состоящая в основном из бывших сотрудников милиции. Народ себя вел здесь более-менее прилично, скандалы возникали лишь изредка и гасились в зародыше. Последний дебош учинил начальник управления Госкомимущества, который, нарезавшись до зеленых чертей и окуная в бассейн с золотыми рыбками голову своего не более трезвого заместителя, истошно орал:

— Десять штук баксов за универмаг замылил, сволочь!

Дубровник и Кот были здесь дорогими гостями. Даже слишком дорогими — хозяин заведения платил им часть доходов. Ведь какие бы большие начальники у тебя ни гуляли, с какими бы милицейскими шишками ты ни здоровался за руку, они не защитят тебя от гранаты, брошенной к тебе в кабинет, не отвадят диких рэкетиров. Бандитам надо платить.

Оркестр еще не приступил к работе, в зале почти никого не было — лишь несколько заезжих бизнесменов, привыкших завтракать, обедать и ужинать только в роскошных кабаках. Медведь с гостями устроился в отдельном, обставленном мягкой мебелью, с телевизором и видеомагнитофоном кабинете. На столе стояли легкие закуски, шампиньоны в сметане, запеченная осетрина — фирменное блюдо «Синего гуся», несколько бутылок.

Джавадов и Пазарян были в дурном расположении духа и при всей их восточной вежливости выглядели весьма воинственно. Суть их претензий сводилась к следующему. В последнее время на рынке позабыли о былом спокойствии. Стали происходить неприятные вещи. Например, на Тофика и Яхшара напали в номере гостиницы, когда при них была выручка за рефрижератор фруктов, — заявились в номер семь человек, избили. Кто-то сдал милиции Джамала Магомаева, привезшего из дома два автомата. Азербайджанцев стали ловить около рынка и избивать. Наконец, вчера молодчики на машинах без номеров подкатили к рынку и учинили настоящий разгром — переворачивали лотки, били железными прутьями торговцев, несколько раз выстрелили вверх.

— Медведь, у нас договор, мы деньги платим. И пока что с выплатами не задерживали, — сказал Джавадов.

— Разве это деньги? — вздохнул Кот.

— Для вас, может, и не деньги, а мы люди небогатые, нам родных надо поддерживать, нашему государству на войну отстегивать. Тяжелые времена… — запричитал Джавадов.

— Верю, — кивнул Медведь. — Единственное, что не понимаю, при чем здесь мы.

— Извини, Медведь, не сочти за невежливость, но мои аскеры на твоих грешат.

— Почему?

— А кто еще так круто забирать будет? Кроме того, несколько дней назад молодой парень учинил на рынке хулиганство, людей наших бил, лоток перевернул. Мы спросили — зачем, молодой, красивый, так плохо ведешь? А он говорит — я Медведя друг, не такой разбор еще вам устрою.

— Ничего себе, — присвистнул Медведь. — Он назвался?

— Паспорт записали. Семен Глинский.

— Глен, — покачал головой Кот. — Вот обнаглел.

— Непорядок это. Договор надо соблюдать. — Джавадов взял со стола бутерброд с осетриной и откусил кусок.

— Кот, пошли перекурим, — предложил Дубровник.

— Пошли.

Они спустились в зал и уселись за свободный столик. Тут же подскочил услужливо кланяющийся официант:

— Что желаете-с?

— Ничего, сынок. — Медведь отослал его взмахом руки. — Слушай, Кот, нам конфликты с азербайджанцами нужны?

— Пожалуй, нет.

— Совсем не нужны. Меня вполне устраивает договор. Деньги они платят приличные. Ставить рынок на уши нам резона нет.

— Мы и не ставим.

— Но кто-то ставит. Интересно, кто?

— А чего тут гадать? Кувалда. Он давно свой жадный глаз на рынок положил. Давно разговоры шли, что он собирается наезд на него устроить. Вот и устроил вчера.

— И даже не спросил.

— А чего ему спрашивать? Он совсем неуправляемым становится. Купил пять автоматов Калашникова, импортные радиостанции, разбил свои бригады на экипажи. Боевиков насмотрелся.

— А Глен что, с ним спелся?

— Может, и спелся. Эти два психа друг дружке понравятся.

— Что делать будем? — спросил Медведь.

— Надо Кувалду к порядку призывать, пока он совсем от рук не отбился. Скоро он в общак платить перестанет. А потом нам кровь пустит.

— Приструним. Только сил маловато.

— Может, с Анваром договоримся?

— Чтобы шелест у братвы пошел, что мы черным продались?

— Братва знает, что Кувалда отмороженный. Если мы его даже вглухую уделаем, все только спасибо скажут.

Кот с Медведем вернулись в кабинет.

— Ну как, покурили? — спросил Анвар Джавадов.

— Покурили. — Медведь грузно уселся на диван, который заскрипел под его тяжестью. — По коньячку?

Разлили по рюмке «Ахтамара». Выпили.

— Значит, так, — рубанул Медведь. — Мы в этих делах не подвязаны.

— Я рад, — саркастически усмехнулся Пазарян.

— Повторяю, это не мы. Кувалда со своими ребятишками шалит. Знаете такого?

— Вот шакалья душа! — ахнул Анвар.

— Мы ему посылаем весточку с подарком. Назначаем штраф в пятнадцать тысяч за ущерб, пять наши — за помощь. Деньги невелики, но на большее буча на рынке не тянет.

— А что Тофика ограбили и Магомаева с автоматами милиции сдали?! — горячился Анвар.

— Это еще вопрос — есть ли тут Кувалды вина. Если узнаем — отдельный разговор будет.

— Ладно, годится, — вздохнул Анвар. — А если он не согласится деньги отдать? Он упрямый, как осел моего дедушки.

— Тогда забиваем ему «стрелку». Разборы будут. Тебе, Анвар, придется своих людей подключить.

— Будем вместе? — недоверчиво произнес Анвар.

— Вместе.

— Мы люди мирные. Но если с твоими парнями — так и городскую милицию возьмем.

— За дружбу! — Кот поднял рюмку с коньяком.

— За долгую дружбу, — добавил Анвар.

…В пять утра во дворе дома по улице Машиностроителей ухнул взрыв, от которого повылетали стекла в окнах двух нижних этажей. Время было раннее, поэтому никто из людей не пострадал. Зато синяя автомашина «ауди», принадлежавшая серебряному призеру Европы по боксу Анатолию Куванову, превратилась в груду металлолома.

В семь утра позвонил Медведь, выразил сочувствие в связи с потерей ценного имущества и намекнул на убытки, причиненные подопечными Куванова азербайджанцам. Пятнадцать тысяч за возмещение ущерба — сумма не такая большая, чтобы из-за нее огород городить. Кувалда в бешенстве заорал, что ничего платить не собирается. Тогда Медведь намекнул, что его братва совершенно неожиданно спелась с черными, и он едва удерживает их от суда Линча. Военное соглашение с кавказцами было совершеннейшим свинством. Но Кувалда понимал, что, если дойдет до дела, он не сможет противостоять такому блоку. Кроме того, в его планы пока не входило рвать отношения с положенцем. И Кувалде ничего не оставалось, как уверить в том, что деньги он отдаст, и поразмыслить о том, где достать новую машину. Ничего, и с Медведем, и с черными он посчитается потом. Будет еще и на его улице праздник, а на их — похороны. Доходили слухи, что акции Медведя в Москве в ближайшее время могут резко покатиться вниз. В один прекрасный день он, Кувалда, наберется сил и прихлопнет его как муху. И никто слова не скажет.

…Червяк и Сержант терпеливо дождались Глена у его гаража и доставили к Медведю.

— На тебя жалуются, Глен, — сказал Медведь холодно.

Глен зябко передернул плечами. Откуда они могли так быстро узнать, что он взял квартиру Амперяна? Хотя, может, его притащили сюда по какому-нибудь другому поводу.

— Кто жалуется?

— Чернота.

Значит, все-таки Амперян… А в конце концов: ну и что? Где это видано, чтобы положенец запрещал братве работать? А деньги в общак сдать — пожалуйста. Правда, что ребенка зажигалкой жгли — это перехлест, но кто сейчас на такие мелочи смотрит? Сегодня не карманники на зоне в почете, а мокрушники-убийцы.

— На что жалуются?

— Кто тебя надоумил устроить дебош на городском рынке?

— На рынке дебош? Кто надоумил? — удивился Глен.

— Не бойся, ничего тебе не будет, — почти ласково произнес Кот. — Скажи, это тебя Кувалда надоумил?

— При чем здесь Кувалда?

Кот с Медведем переглянулись. Кот пожал плечами. Похоже было, Глен говорил правду.

— Значит, бакланишь в одиночку? — сказал Медведь. — Решил двести шестую статью освоить?

— При чем тут это? Чурка поганая нашу женщину оскорбила. Терпеть, что ли?

— Расскажи поподробнее.

Глен рассказал все, как было, умолчав лишь про Брендюгина и Барабанова.

— Совсем абреки охамели, — заключил он свой рассказ. — Что я, по жизни не прав, что ли?

— Может, и прав. Только зачем ты моим именем прикрываешься?

— Потому, что они только тебя и боятся. Иначе забили бы до смерти. По полу бы размазали.

— Ты вообще чем сейчас занят?

— Воспоминаниями о доброте вашей душевной живу. Твоими стараниями меня теперь ни к одному делу не подпускают. Придется в другие края на работу подаваться.

— А чего ты хотел? Скажи еще спасибо.

— Спасибо, — произнес Глен с таким выражением лица, что наблюдательному Коту стало не по себе.

— Ты не слышал, кто хату Ашота Амперяна на Малой Кузнецкой сделал?

— Кто это такой? — Глен старался, чтобы голос его не подвел.

— Фирмач-армянин. Под моим крылышком.

— Понятия не имею.

— Узнаешь — свистни. В долгу не останусь. — Медведь помолчал. — И запомни: еще раз моим именем прикроешься — костей не соберешь. Понял?

— Чего тут не понять.

Когда Глен ушел, Кот сказал:

— У этой ящерицы что-то на уме. Мы с ним еще нахлебаемся. Пришить бы его — намного спокойнее будет.

— Пока не за что, — возразил Медведь. — По тому долгу он заплатил. Мы же не можем беспредел разводить. Кроме того, кому он нужен, если не при делах. Вон с Кувалдой проблемы так проблемы.

— Надо было Глена мочить. Хотя, может быть, еще все впереди, — твердил свое Кот.

У него были нехорошие предчувствия касательно Глена, но он никак не мог облечь их в слова, понять, что же его смущает. Он всерьез начинал подумывать о том, как бы сделать так, чтобы Глен исчез с этого света…

Глен же, сидя в машине, думал о том, как хорошо смотрелся бы этот зоопарк — Кот и Медведь — в гробу.

Приехав домой, Глен снял трубку и набрал номер с визитной карточки, которую дал Альтшуллер. Ему ответил хорошо поставленный голос.

— Слушаю вас.

— Мне, пожалуйста, Николая Геннадиевича Слепцова.

— Я к вашим услугам.

— Мне дал ваш телефон Яков Моисеевич. Это Семен Глинский.

— Он говорил мне о вас. Хотелось бы встретиться.

— Когда, где?

— Сейчас подумаем…

***

Дом был стар и казался живым. В поскрипывании рассохшихся досок чудилось старческое кряхтенье, в шорохе сквозняков — едва слышное дыхание. Хозяйка дома тоже была стара. Она понимала, что дом, срубленный еще в начале века ее дедом, ненадолго переживет ее. Умирала и деревня. Она стояла посреди болот, вдали от шоссейных дорог, и поэтому не слишком интересовала горожан, которые в последнее время ринулись на сельские просторы.

В деревне оставались лишь четыре дома с древними старухами, существование которых поддерживала изредка наезжавшая автолавка да тракторист Колька, работающий в колхозе и привозивший оттуда периодически хлеб, масло, сахар, чай. Остальные дома уже умерли. Их почерневшие, покрытые мхом трухлявые скелеты тлели и рассыпались от дождей, ветра. Оконные проемы чернели пустыми глазницами черепов.

Ночь — тяжелое время для стариков, будь то люди или дома. Именно тогда понимаешь, что жизнь, казавшаяся в молодости бесконечной, пролетела как сон. Что настоящее уныло и полно боли. А будущее? Сколько его осталось, этого будущего?

Ночь выдалась тихой, тонкий серп луны висел на звездном небе, почти не давая света. Тетя Дуся не могла заснуть уже которую ночь и думала, что зажилась на этом свете. Она устала, но ей все-таки хотелось еще пожить. Ее не держала жизнь. Но пугала смерть. Что за ее порогом? Как рассудит Господь? Как воздаст за добродетели и за грехи ее? А были и добродетели, и грехи, как и у всех людей.

Полусон-полубессонница, возникающие в сознании образы людей, которых она знала когда-то. Муж, не вернувшийся с Великой Отечественной. Сын Сева, оставшийся лежать где-то в горах Афганистана. Четверо сынов, поселившихся в разных городах, — она их почти не видела в последние годы.

Собачий лай, шум мотора, хлопанье дверей. Тетя Дуся давно балансировала на грани яви и сна и не всегда могла отличить одно от другого. Наконец она поняла, что стук распахиваемой двери, грубые мужские голоса — это наяву.

О большом мире, о том, что в нем творится, тетя Дуся имела самое общее представление. Знала, что на русскую землю пришла беда, слышала, что люди посходили с ума, стали злыми и творят страшные дела. Теперь этот безжалостный, стальной мир, похоже, ворвался и в ее мирок…

Луч фонаря высветил стол, покрытый потертой клеенкой, на которой стоял закопченный чугунок и лежала алюминиевая ложка. Ящики большого рассохшегося буфета были без ручек. Хозяйка дома съежилась на лежанке под засаленным лоскутным одеялом.

Их было четверо из того, другого мира — молодых, уверенных в себе, принесших в затхлую атмосферу избы запах кожаных курток, табака и бензина. Казалось, с их приходом изба наполнилось осязаемой, плотной, упругой энергией.

То были Глен, Гусявин, Брендюгин и Снайпер. Быстренько оглядевшись, Гусявин заявил, что пойдет сторожить на улицу, хотя повод был смехотворный — стоять на стреме в такой глуши… Просто ему не хотелось присутствовать при всем.

— Чего, кочерга, дверь не закрываешь? Не боишься? — крикнул в сторону лежанки Глен.

Хозяйка беспокойно зашевелилась, из-под одеяла выглядывало морщинистое лицо с мутными старушечьими глазами.

— Ха, таращится. Эта мумия еще живая.

— Да оставь ты ее в покое, — сказал Брендюгин.

— Лежи, не дергайся, мумия. — Глен начал упаковывать в припасенные тряпки иконы. Их было три. «Божья матерь, утоли моя печали». «Святой Николай Мирлекийский». И третья, самая дорогая, шестнадцатый век, на нее и был заказ — «Спас в силах». Глен смахнул лампаду, она со звоном разбилась.

— Черт его разберет, — пожал плечами Глен, — чем хуже и чернее, тем дороже стоит.

— Потому что древнее, — сказал Брендюгин.

— Хренотень какая-то. — Глен сложил иконы в сумку и бросил ему: — Посмотри, может, в комоде деньги есть.

Брендюгин начал осматривать комод, аккуратно перекладывая вещи.

— Чего возишься? — Глен начал выдергивать ящики и бросать вещи на пол. Из жестяной коробки вывалились деньги — тысяч пятьдесят.

— Может, оставим деньги? — с сомнением произнес Брендюгин.

— Зачем они этой калоше? Быстрее сдохнет — государству облегченье.

— Сынки, — подала голос старушка, — оставьте хоть «Божью матерь». Домовая же икона. Всегда в нашем доме была. На что она вам?

— Молчи, кляча. — Глен пнул ногой старуху и, подавив желание ударить еще раз, отошел в сторону. — А может, подушку ей на голову? Береженого Бог бережет.

— Не знаю, — пожал плечами Снайпер.

— Вы чего, сдурели?! — взвился Брендюгин.

— А чего? Срок что за убийство, что за разбой почти один, — сказал Глен. — Зато никто не опознает.

— Да кого она опознает — она же ничего не видит!

— Уговорил. Пошли, — махнул рукой Глен.

— Сынки, хоть деньги оставьте — пенсия не скоро.

Глен пнул ногой ящик комода, тот отлетел к ножке стола.

— Сынки, — прошептала тетя Дуся, — суп не опрокиньте. Мне больше нечего есть, умру с голоду.

— Ну и подыхай! — Глен смахнул со стола котелок, и тот покатился по полу, расплескивая содержимое.

Когда незваные гости ушли, Евдокия Евлампиевна Коровьева еле-еле поднялась — болел зашибленный бок, — прошаркала к середине комнаты, нащупала на комоде свечку в консервной банке, зажгла ее и поставила на стол. Подслеповатые глаза смотрели в красный угол, где больше не было ни икон, ни лампадки, только рассохшаяся угловая полочка с красной пасхальной свечкой и выцветшим бумажным цветком.

Старушка медленно перекрестилась, неслышно, одними губами шепча слова молитвы. «Да воскреснет Бог, и расточатся врата Его». По морщинистой коже медленно стекла слеза.

На губах Глена застыла кривая улыбка. Его радовала удача. Но где-то внутри его начинала раскручиваться сжатая пружина. Хотелось чего-то большего, настоящей опасности, риска… Глен сильнее вдавил педаль газа, и машина резко увеличила скорость.

— Осторожнее, ездюк! — испуганно крикнул Гусявин. — В кювет загремим.

— Не бойся.

— Да уж, не бойся. На такого ездюка сядешь — к ездецу приедешь!

Все оказалось даже проще, чем говорил Николай Геннадиевич Слепцов. Это был человек профессорской внешности, живший в роскошной трехкомнатной, сверху донизу забитой антикварным барахлом квартире. Множество запоров, стальная дверь, все виды сигнализации — хозяин заботился о своем добре. С Гленом, которому два раза довелось побывать у него на квартире, он разговаривал, не подпуская его на близкое расстояние и держа руку в кармане халата. Там наверняка был пистолет — какой-нибудь браунинг, такой же изящный, как и все на этой хате.

Слепцов был большим специалистом по «антикам», особенно по иконам. Долгие годы он колесил по деревням, выменивая на продукты и безделушки, скупая за бесценок уникальные вещи.

— За рубеж ушло уже около восьмидесяти процентов икон, — просвещал он Глена. — Особенно хорошо дела обстояли года четыре назад. Тогда был бум на русские иконы, их брали они с ходу. Сегодня рынок в Штатах и Западной Европе практически заполнен, и спрос резко упал — конечно, речь о ширпотребовских «деревяшках», истинных ценностей это не касается. Зато резко растет спрос в странах Юго-Восточной Азии, в Африке, платят там точно такими же долларами и не меньше, чем в Голландии. Вывезли у нас пока что, к счастью, далеко не все. Немало «деревяшек» осталось в исконно иконописных районах, в старообрядческих краях. А помимо икон — книги, утварь. Есть, с чем работать. Надо только знать, где взять.

Слепцов знал. Он имел длинный список вещей, находящихся, по его мнению, в недостойных руках. Речь шла только об уникальных предметах, на дешевки он не разменивался, их пусть ворует шпана и продает на толкучках. Глен предполагал, что бригада, работавшая раньше на Слепцова, засыпалась, и теперь ему нужны были новые люди.

Глену идея пришлась по душе. Бизнес на «деревяшках» процветал. В свое время с Гленом сидели несколько человек, погоревших на нем. Это были неудачники, работавшие наобум, не имеющие приличных каналов сбыта. Все засыпались по глупости и по жадности, как Саня Парфенов, который с подельниками чуть ли не ежедневно выезжал на машине «бомбить» один и тот же район, деревню за деревней. Естественно, вскоре его взяли. Сидели, правда, и люди, действовавшие куда умнее. Леха Рубан ходил по деревням и брал у старушек иконы якобы на реставрацию. Попался случайно, после того как «отреставрировал» более сотни икон.

— Все же зря пенсию взяли, — мрачно произнес Брендюгин.

— Да иди ты к такой-то матери! — отмахнулся Глен. — Пусть спасибо скажет, что жива осталась, клюшка старая.

Гусявин на заднем сиденье поежился. Ему, как и Брендюгину, все это переставало нравиться.

Начало было положено хорошее. Но планы у Глена простирались в опасную даль. Два дня назад он обсуждал их со Снайпером, который оказался на редкость понятливым и полезным членом бригады.

— Надо в люди выходить, авторитет зарабатывать. Мы что, не можем всякую шантрапу на уши поставить и заявить о себе? Можем. Только со ржавым обрезом много не навоюешь.

— Стволы нужны? Были бы деньги. Есть кое-какие возможности, — с готовностью отозвался Снайпер.

Три недели назад Снайпер встретил в городе прапорщика Курдыбина, того самого, из-за которого он сбежал из части. Прапорщик после Закавказья служил в Прибалтике. Когда войска оттуда выкинули пинком под зад, часть вывели чуть ли не в чисто поле в этот город. Курдыбин был голоден, беспризорен, скитался по съемным углам и мечтал об одном — заработать деньги и купить квартиру. Для этого он был готов на что угодно. А был он начальником оружейного склада.

***

Карина являла собой типичную представительницу своего поколения. Она любила «Сникерсы», «Амаретто», телесериал «Дикая Роза», а также просмотрела все фильмы с Сильвестром Сталлоне, которого считала образцом мужчины. Изредка она читала книжки — в основном тонкие покетбуки из серии «Любовный роман» — и с готовностью проливала слезы над судьбами героинь. Любила она и походы в рестораны, и веселые вечеринки, и, главное, мужчин. Невинность она потеряла в четырнадцать лет с соседом по лестничной площадке, который учился в ее школе на класс старше. Сперва у нее были мальчики с ее двора и школы, с которыми она уединялась на чердаках и в подвалах. Потом настал черед солидных мужчин с машинами, квартирами и обручальными кольцами на пальцах. Свою девичью честь Карина особенно не берегла и не видела ничего плохого, чтобы отдаться преподавателю за зачет по какому-нибудь нудному предмету, который ей совершенно не хотелось учить.

Некоторые подружки рано поняли, какую ценность представляет молодое женское тело, и при его помощи стали решать свои материальные и бытовые проблемы. Многие пошли на панель и устроились прекрасно. Например, Таня Полунина за два года купила машину и водительское удостоверение, снимала неплохую квартиру и в ус не дула. Нина Остроухова отхватила такую шубу — сдохнуть можно! На эту работу приглашали и Карину, но она отказалась. Ведь помимо выполнения основных обязанностей надо было бесплатно спать с Насруллой, который держал весь «курятник», а также с его многочисленными земляками. Клиентов еще можно терпеть — они за это деньги платят. Но грязную и потную обезьяну Насруллу — не приведи Господь!..

Мать у Карины тоже любила «Сникерсы», мыльные оперы и мужчин. Но ей почему-то не нравилось, что все это любит дочка. Особенно что касалось мужчин. В доме постоянно шла грызня. Наиболее обострились отношения после того, как очередной материн любовник затащил Карину в постель и это обнаружилось. Карина давно хотела уйти из дома, но идти было некуда. Замуж она выходить не собиралась. На горизонте не появлялось ни богатого иностранца, ни русского креза с сундуками, полными золота. Выскакивать же за какого-нибудь сопляка, обслуживать и кормить его — не по ней. Однажды Карина встретила Глена, и жизнь ее резко изменилась.

— Я его люблю, — сказала Карина своим подружкам, только что отработавшим смену в своей фирме «Дитя ночи».

— Чокнутая, — устало сказала Татьяна Полунина.

— Он мне квартиру снял. Обещал, если дела пойдут, песцовую шубу подарить.

— Песцовую? Здорово! — Эта новость заинтересовала Нину Остроумову.

— А как у него с этим делом? — спросила Таня.

— Тут все в порядке.

— Это главное. — Татьяна томно потянулась. — Если с этим все нормально, то мужику можно даже безденежье простить.

— Нет, деньги для мужика главное, — возразила Нина. — А с железной арматурой ты всегда найдешь.

— Карина, что с губой?

— Да так, распухла.

— А-а, — с пониманием протянула Татьяна. Уж она-то знала, каким образом так распухают губы: когда по ним бьют кулаком. Некоторые клиенты, особенно при групповухе, заводятся, когда делают больно женщине. У нее недавно в гостинице «Спорт» было трое таких чеченцев — все лицо разбили, грудь сигаретой прижгли. Правда, заплатили очень хорошо. Они провернули какое-то дело в банке и были при больших деньгах. После губы у нее распухли точь-в-точь как сейчас у Карины.

Татьяна видела Глена пару раз. Она часто сталкивалась с людьми, проведшими не один год за колючей проволокой. В Глене не было их нарочитого куража, показной крутости, он мог быть обходительным, вежливым, неглупым собеседником. Но в нем было нечто худшее. У этого человека холодная кровь, он будто сделан из другого теста. Татьяна прекрасно понимала, что у подруги с ним будут большие проблемы, но говорить об этом смысла не имело — все равно никто к тебе не прислушается, да еще и обидится.

Проблемы у Карины уже начались. И она никак не могла понять, что со временем их количество будет не уменьшаться, а возрастать. Когда Глен ударил ее в первый раз, это была катастрофа. Как так? Ладонью с размаху по щеке! Где мои вещи? Немедленно ухожу!.. Не ушла. Вторую трепку она восприняла менее болезненно. А потом привыкла получать пощечины.

Карина видела разного Глена. То он был зол и холоден, то наоборот — предупредителен и ласков. То он умело доводил ее жестокими циничными словами до слез, то несколько дней подряд делал комплименты и таскал по ресторанам. Карина считала, что Глен немного вспыльчив, эмоционален. Глен же просто играл с ней, ему нравилось порабощать ее, мять как глину. Он плел не особенно сложный узор взаимоотношений, как дрессировщик, пользуясь то хлыстом, то сахаром. Он тешил свое эго.

То, что Глен раньше сидел, Карину не смущало. Бывали у нее и прежде татуированные парни — ребята как ребята, только по сравнению с другими более необузданные. Довольно быстро она поняла, что Глен продолжает заниматься какими-то темными делишками. Когда собирались его приятели, время от времени слышались слова «грабануть», «толкнуть товар». Карине это было неприятно. Иногда ей приходили в голову мысли, что Глен может быть гораздо хуже, чем бывал с ней даже в самые неприятные моменты. И тогда она начинала жалеть, что не осталась дома, пусть с вечно недовольной матерью, что не предпочла Глену какую-то и случайную связь.

— Вчера трех фраеров грабанули. Надо было мочить, да рук не захотелось марать, — заявил он однажды.

В другой раз он пришел поздно вечером домой, плюхнулся в кресло, усадил Карину рядом с собой и вытащил из портфеля пистолет. Такие штуки Карина раньше видела только в кино. От пистолета исходила нешуточная угроза. Как и от самого Глена в этот момент.

— Нужно всего лишь небольшое движение пальца — и в человеке аккуратная дырка. Это может сделать и ребенок.

Он приблизил пистолет к лицу Карины, и палец его задрожал на спусковом крючке.

— Ты что?! Свихнулся?!

— Так и живем — шутки, юмор, веселье. — Глен вдавил спусковой крючок. Карина вскрикнула. Но выстрела, который должен был разнести ее грудь, не прозвучало.

— Дурочка, он на предохранителе, и затвор не взведен. Нужно сделать вот так.

Он передернул затвор и опять навел пистолет на побледневшую Карину. Потом засмеялся, вытащил обойму и положил пистолет в стол.

Через несколько дней Глен неожиданно заявил:

— Помнишь Якова Моисеевича, адвоката?

— Тот кривоногий козел, который пожирал меня глазами?

— Он самый. Между прочим, ты ему очень понравилась.

— Я многим нравлюсь.

— Возможно. Хотя уж он-то видел баб получше, чем ты. Знаешь, он очень обходительный человек. Истинный джентльмен. Ты с ним проведешь хороший вечер.

— Что?

— Он тебя в шесть часов ждет по этому адресу. Возьми такси, чтобы долго улицу не искать.

— Ты хочешь, чтобы я провела с ним вечер?

— Он мне очень нужен, поэтому я хочу, чтобы ты провела с ним вечер.

— Ни за что! И не проси!

Карина кипела от возмущения. За кого Глен ее принимает?

— Я и не прошу. Я требую.

— Нет!

— Бунт на корабле? — Он залепил ей пощечину, ударил кулаком в живот, взял за волосы и повалил на диван. — Ты шлюха и дочь шлюхи. Ты пойдешь к нему и сделаешь то, что он скажет. Иначе тебе небо покажется с овчинку.

— Негодяй, — всхлипнула Карина.

— Это уже другой вопрос. В шесть часов ты у него.

— Хорошо.

— Не плачь, — неожиданно вполне миролюбиво произнес Глен. — Ничего плохого он тебе не сделает.

В восемнадцать часов Карина была в квартире адвоката. Альтшуллер, одетый в роскошный костюм, являл собой саму галантность. Он поцеловал ей руку, едва прикоснувшись к ней губами. Звучала приглушенная музыка. Стол был заставлен икрой, ананасами, ветчиной. Красовались запотевшие бутылки шампанского… И Карина оттаяла.

Конечно, без одежды, как она и ожидала, Альтшуллер был довольно противен. Но в постели оказался горазд на такие фокусы, которые она видела только в самых отпетых порнографических фильмах. И в определенный момент он смог ее завести. Да еще как!.. Встречи с Альтшуллером стали регулярными.

— Что-то квартира у него бедная для адвоката, — сказала как-то Карина.

— Ты думаешь, это его квартира? — усмехнулся Глен. — У него не квартира, а музей. А на стенах портреты двух предыдущих жен. А это так, для плотских утех.

— Он… женат?

— Ты что, не против за него выскочить? Место занято. Его жене двадцать лет, студентка юридического факультета. Закончит — тоже в адвокаты пойдет. Будут на пару деньги грести. Семейный подряд в действии.

— Так ему что, жены не хватает?

— Не хватает. Он настоящий сексуальный маньяк.

Иногда при Карине Глен встречался с Альтшуллером, который приходил к ним на квартиру. Они о чем-то шушукались. Уходя, Альтшуллер в коридоре не забывал воровато залезть ей пальцами за вырез и больно ущипнуть за грудь…

Глен с каждым днем становился все смурнее. Он перестал распускать руки, но от этого беспокойство Карины только росло. Глен научился хлестать ее одними словами и даже намеками, доводить до истерики. А однажды он притащил домой автомат. И опять те же шуточки — тот же ствол, направленный ей в грудь, тот же холостой щелчок.

— Пять секунд, и в тебе тридцать пуль. Это похлеще пистолета. Не оставляет ни единого шанса.

Карина сорвалась, закричала и повалилась на диван, молотя подушки кулаками.

— Ну что ты, родная, я же пошутил, — тоном профессионального гробовщика успокаивал ее Глен.

— Сволочь!!! Уйду от тебя! Сейчас же!

— Уйдешь. Конечно, уйдешь. На ближайшее кладбище.

Карина почувствовала, что сказано это не для красного словца. Глен на самом деле может ее убить.

Ночью, отодвинувшись от спящего Глена, она долго смотрела на него. Не склонная к каким-либо умозаключениям и прогнозам, она тем не менее сейчас четко поняла, что деваться ей от него некуда. Лучше бы ему не появляться в ее жизни. А если уж случилось такое несчастье, лучше было бы, чтобы он исчез. Навсегда. Просто бы умер. И она всерьез поняла, что способна убить человека. И, что еще страшнее, ей когда-нибудь придется его убить…

***

Икона «Святой Николай Мирлекийский» стояла в салоне в ряду с десятками других святых ликов, возвышалась над витринами и полками, на которых лежали старые патефоны и фотоаппараты, серебряные ножи и вилки, монеты и значки, разная старинная мелочь. В антикварный отдел Карликов заглядывал всегда, принципиально игнорируя другие отделы, в которых висела мазня современных художников. Его никто никогда бы не смог убедить купить какое-нибудь авангардное полотно с наклеенными на холст трамвайными талонами и женскими колготками. С него было довольно книженций футуристов. Карликова притягивала старина. И «Николай Мирлекийский» чем-то понравился ему. Тем более цена была вполне умеренная.

— Мне вон ту икону, — указал Карликов на святой лик, протягивая чек.

Придя домой, Карликов повесил «Николая Мирлекийского» на стену, на которой уже висело несколько икон восемнадцатого века.

— Новье. Конец девятнадцатого века, — презрительно скривила губы Валентина. — Зачем она тебе нужна?

— Чем-то понравилась, — пожал плечами Карликов, любуясь иконой.

— Зачем всяким хламом стены завешивать?

— Пускай повисит. Эти вещи как бройлеры — со временем только нагуливают вес.

Супружеская чета оправилась после налета. Карликов решил никогда в жизни не приглашать никого домой и никому не открывать дверь. Отгородиться от всего окружающего мира в бетонном бункере — и пусть горит все синим пламенем, пусть хоть все кровью зальется. Мой дом — моя крепость. Только, к сожалению, существует необходимость вылезать наружу.

— Нет, что-то в этой иконе все-таки есть, — раздумчиво произнес Карликов.

Он бы сильно удивился, узнай, что эта икона похищена из деревенского дома теми же разбойниками, которые совершили налет и на его квартиру. Эту икону сдал в салон Глен. Слепцов получал только те предметы, которые конкретно заказывал. Остальным и Глен делиться не собирался. Пусть деньги за них давали в салоне не слишком большие, но все-таки какой-никакой приработок. Вон «Христос» с последнего дела ушел за триста баксов. «Божья матерь» — за двести. На брата получилось вроде и немного, но пару раз сходить в ресторан можно. Желания оставить что-то из этих вещей у себя Глен не испытывал. Он не любил святые лики.

***

Привычки и навыки, особенно дурные, усваиваются быстро. И быстро обыденным становится то, что еще недавно казалось просто невозможным. Гленовская шайка преуспевала в новом ремесле. Найти отдаленное село, указанное Слепцовым, нейтрализовать возможное сопротивление (если пользоваться терминологией Снайпера), то есть распихать по углам находящихся в доме людей и заткнуть им рты, отыскать и упаковать ценности. Жертвами в основном становились пожилые люди, к своему несчастью, обладавшие ценными иконами, старообрядческими книгами, серебряной церковной утварью. Порой приходилось забираться в такую глушь, куда даже на машине не проехать. Однажды с десяток километров отмахали по болотам, добираясь до старообрядческого поселения. Наградой стали два толстых фолианта с серебряными застежками.

Попадали и в передряги. Пару раз уходили от преследования. В Ярославской области к ним сзади пристроился милицейский «жигуленок». Останавливаться по требованию милиции, когда в салоне полно стволов и награбленных «деревяшек», — полное безумие. Можно было бы, конечно, в темноте все сбросить, но жалко было и добычу, и оружие. Послышались хлопки пистолетных выстрелов — милиционеры начали палить по скатам. Гусявин заскулил и пригнулся, пытаясь распластаться на полу. Снайпер, щелкнув затвором пистолета, высунулся из открытого окна и послал несколько пуль в преследователей. Гаишный «жигуленок» вильнул и съехал в кювет с пробитой шиной.

— Оторвались! — облегченно выдохнул Снайпер.

— Ерики-маморики! — воскликнул Гусявин. — На хрена кенгуру авоська? На черта эти деньги, ежели всякий мент меня будет дырявить из своего дырокола?

— Приглуши звук, — сказал Глен, сворачивая на боковую дорогу, которую милиция вряд ли станет перекрывать. — Не нравится, так уматывай. Могу хоть здесь высадить. Хочешь, Сявый?

— Да, сейчас, только валенки зашнурую!

Из всей компании Глен полностью доверял только Снайперу, с которым сработался отлично. Брендюгин действовал без всякого энтузиазма, характер у него начал портиться, он превратился в нытика и ипохондрика, стал пить, у него пьяного развязывался язык, и тогда себя и приятелей иначе как палачами он не именовал. Глен чувствовал, что рано или поздно с Брендюгиным возникнут проблемы, но этот гигант был пока необходим: выбить дверь, прижать кого-нибудь, уложить на пол, задавить силой — тут ему равных не было. Гусявин же, наоборот, при налетах был бесполезной обузой, зато его воровская сметка сильно помогала при подготовке и разработке плана.

Глену нравилась то, чем они занимались. Не столько хлынувшие в руки деньги, сколько ощущение полета. Глен чувствовал, что он живет полнокровной жизнью, в которой есть черная радость и извращенный смысл. Ему нравилось врываться в дома, ломать привычный семейный уклад незнакомых ему людей, на некоторое время становиться хозяином над ними самими и их жизнями.

Снайпер не соврал. У него действительно нашлись выходы на оружейные склады. Прапорщик Курдыбин знал рыночную конъюнктуру, поэтому цены у него были далеко не бросовые. Пистолет Макарова — семьсот долларов. АКМ — полторы тысячи.

Держа пистолет в руке, Глен наслаждался совершенством этой игрушки. Восемь патронов в магазине. Восемь упакованных в металлические цилиндрики смертей. И он знал — они когда-нибудь вырвутся на волю…

Глен привык жить рядом со смертью. Смерть любила его. Ее черные крылья не раз обжигали его своими касаниями. Смерть притягивала, звала его к себе и в последний момент отталкивала. Он должен был умереть еще во время родов, но врачи совершили чудо и сообщили матери — ребенок будет жить. В два года он выпил уксусную эссенцию и должен был отдать Богу душу, но смерть опять пощадила его. В шесть лет он выбежал на дорогу за мячом и едва не попал под грузовик. Водитель в последнюю секунду успел вывернуть машину и врезался в столб. Водитель погиб, Глен опять остался жив. В восемнадцать лет произошла история, когда они «пошалили» с Индюкатором. По тем временам за нее надо было платить жизнью. Индюкатор попал в психушку и погрузился в сумрачный, страшный мир безумия. Глен опять выжил. Смерть любила его, она имела на него другие виды. Она требовала от него служения. Иногда Глен думал, что за свою жизнь вынужден будет расплачиваться другими. Однажды, восемь лет назад, он понял притягательность смерти. Смерти чужой. И чужой боли.

Он долго жил рядом со смертью и болью. Попав в зону, он видел унижаемых, избиваемых людей. Его тоже унижали и избивали, но он терпел и даже не особенно боялся. Он знал, что они со смертью друзья и она не возьмет его. Когда выяснилось, что Карлуша стукач и его вешали в камере, Глен держал его за ноги. И когда мучили Павлика Терентьева, скрывшего, что он по прошлой отсидке был опущенным, жгли на нем одежду, били долго, жестоко, до смерти, Глен тоже был при этом. И он опять ощутил шелест черных крыльев смерти, последнее дыхание человека, уносящееся в иные миры.

Когда Глен под железнодорожным мостом подстерег, потом ударил молотком и бросил под поезд Глюка, того самого мерзавца, который с приятелями избил его, — он знал, что этот раз не последний. Будут еще и еще…

В просторной хате их было трое — старик в валенках и потертом старом пиджаке с орденской колодкой, маленькая старушка-одуванчик и внук лет десяти. Все было как всегда — ворвались в дом, усадили на пол хозяев и стали собирать иконы и утварь.

— Кровопивцы клятые! — неожиданно заорал дед, видимо, впадавший в маразм и утерявший способность адекватно реагировать на обстановку. — Я Кёнигсберг брал! Кровь проливал!

— И сейчас прольешь, если не заткнешься.

Дед не заткнулся.

— Ах ты, фашист! — Он вскочил и ударил Глена по лицу. Кулак у него был здоровенный, удар получился сильным. Глен оторвал деда от себя, повалил на пол и стал избивать ногами.

— Хватит с него! — крикнул Брендюгин.

— Пескоструйщик хренов! — Что-то будто толкнуло руку Глена, в которой как бы сам собой оказался нож… Горячая волна дикой радости накрыла его, когда лезвие ножа прошлось по горлу старика… Он еще раз ударил ножом и разогнулся. Ликование схлынуло, и внутри стало пусто.

Секундную тишину в клочья разорвал истошный крик мальчишки:

— Деда-а-а!

— Глен, кретин, ты что сделал? — выдохнул Брендюгин, шагнул к нему и ударил ладонью по щеке. Глен отлетел к стене, всем телом жахнулся об нее и выронил нож.

— Ах ты, падла… — прошипел Глен. Вытащив из-за пояса пистолет, он передернул затвор и навел ствол на приятеля. Он не был склонен рассусоливать…

— Остынь, Сема! — крикнул Снайпер.

— Ну, смотри, Брендюгин, поговорим еще. — Глен встряхнул головой, отвел пистолет и осмотрелся. Старуха, вжавшись в стену, удивленно смотрела на труп деда, возле которого плакал внук.

— Линяем, — бросил Глен.

— А с этими что делать? — спросил Снайпер. — Мы же как дурачки подняли хай и назвали имена друг друга. Теперь ментовка может накрыть.

— Делать нечего. — Глен поднял пистолет и выстрелил в мальчишку. Грохот прокатился по избе, мальчишка упал, и под ним начала растекаться красная лужа.

— Такова жизнь, — сказал Снайпер и выстрелил в старуху.

— Вы… — только и выдавил Брендюгин с диким выражением на лице. — Вы уроды!.. — Он задохнулся.

— Следующая пуля твоя, если не угомонишься, — пообещал Глен. — Отчаливаем.

Машина выбралась на шоссе. Брендюгин сидел неподвижно, время от времени лишь встряхивая головой. У Гусявина стучали зубы. Наконец он взвизгнул тонким, не своим голосом:

— Мы на мокруху не подписывались.

— А стволы зачем покупали? Собак отпугивать? — спросил Глен, крутя баранку. — И по ментам не стреляли?

— По ментам — самооборона. А тут…

— Братва, мы теперь не просто шайка-лейка, — сказал Глен. — Мы теперь банда. Нам семьдесят седьмая статья, расстрельная, ломится. И повязаны мы теперь стальными канатами. Слышь, Гена?

Брендюгин не ответил.

Глен засмеялся. Он был вполне доволен прошедшим днем… Снайпера совершенное ими не радовало, но вместе с тем он привык к смерти. Тремя марионетками в этом мире больше, тремя меньше — какая разница? Он не любил убивать, но и не делал из этого особой проблемы… Брендюгин и Глен надолго лишились сна.

***

В глазах Галины Гусявин был человеком сложной неординарной судьбы, нуждающимся в чутком отношении и понимании. Она свято верила, что в ее избраннике восторжествуют добрые начала, и уж, конечно, не сомневалась — он никогда не примется за старое. Она знала, что Славичек ищет работу. Пока ему не удается найти ничего хорошего, но у него иногда бывают разовые приработки, правда, работать приходится по ночам.

Галина была по-своему счастлива. Жизнь повернулась-таки к ней светлой стороной. Неужели ей удалось снять с себя проклятье одиночества, о котором она когда-то написала стихи в свою тетрадку.

«Мой друг» — я так хочу тебя назвать,

Заплакать и добавить: «О, пойми,

Как тяжело одной в пустыне зла

Заклятье одиночества снимать!»

Она радовалась, что наконец в ее жизни есть человек, с которым можно поговорить, которому можно открыться. Правда, сам Слава откровенностью не отличался. Галина до сих пор не знала, есть ли у него родня, был ли он раньше женат. Однажды попыталась расспросить, за что он был осужден, но укоризненно-скорбный взгляд «друга» (именно так она называла жившего у нее мужчину в разговорах с подругами) дал ей понять, что подобные вопросы по меньшей мере бестактны. Эх, знала бы она, как хотелось Гусявину заржать во время всех этих ее откровений. Особенно забавлял его тот факт, что до него у нее был только один мужчина, да и то непродолжительное время.

Галина очень хотела, чтобы он прочитал те книги, которые любит она, и проникся при этом теми же, что и она, чувствами. Сперва он делал вид, что действительно их читает. Потом ему это надоело, и он начал отговариваться, что уже читал их. Как можно, мол, было не прочитать эту книгу? Кто же не знает этого автора?.. От стихов же, к великому огорчению Галины, он отказался наотрез, заявив, что из всех поэтов признает лишь Серегу Есенина. «Наш парень был. Не то что эти новомодные Роберты Вознесенские».

Гусявин обладал чутьем и умел общаться с женщинами. Он не собирался играть роль особого умника, знал, что его школьного коридорного образования и факультета карманной тяги института имени Воровского на это не хватит. Равно не намеревался он демонстрировать и свою серость. Глубокомысленные междометия, многозначительное молчание, сочувственное понимание на лице или тонкая ирония в приподнятой брови — этим искусством морочить людей Гусявин владел в совершенстве.

Иногда Галя приглашала к себе подружек или сама отправлялась с Гусявиным в гости. Она гордилась им, это был ее мужчина, он был послушной глиной в ее руках, из которой предстояло вылепить порядочного человека. Чем не «Пигмалион» Бернарда Шоу? Подруги ее были как на подбор учительницами и библиотекаршами, начитанными и образованными до жути. Сявый иногда набирался наглости и вставлял свои суждения в ходе каких-то заумных бесед о русской истории, о новой поэтической волне и о традициях русского народа. В свое время Гусявин на зоне сумел освоить за полтора месяца роман Пикуля «Нечистая сила», содержание его врезалось в отнюдь не переполненную информацией память, и вот потраченные усилия окупились. Теперь он мог в нужный момент продемонстрировать свою эрудицию и со значительным выражением на лице высказываться о личности Распутина, к примеру, и других персонажей. Правда, не желая себя слишком утруждать, он время от времени повторял одно и то же, одними и теми же словами, и, что хуже всего, в одной и той же компании, пока не начал ловить на себе косые взгляды. Подруги Галины были женщинами интеллигентными, однако в отличие от нее их не умиляло преступное прошлое ее избранника и они не склонны были к снисхождению. Галина никак не могла понять такой черствости и не хотела слышать ничего плохого о «друге».

Гусявин считал Галину, со всеми ее Ремарками и Кафками, Антониони и Тарковскими, совершенно законченной дурой. В лучшем случае жительницей Венеры, спустившейся ночью на «летающей тарелке» и ровным счетом ничего не смыслящей в земной жизни. Ему было странно, что до стольких лет она дожила без приключений и не попалась в лапы каких-нибудь аферистов. Такие люди самой природой просто созданы для того, чтобы быть жертвой мошенничеств и краж, они рождены акционерами липовых обществ, покупателями фальшивых долларов и поддельных импортных товаров. Они нежизнеспособны, беспомощны и послушно готовы съесть всю лапшу, которую им навешивают на уши… И было странным, что, воспринимая Галину, особенно сначала, как обычную лохиню, Гусявин постепенно привязывался к ней сильнее и сильнее.

На Галиных харчах Гусявин немного располнел, приобрел вальяжность. Галя считала, что благоприятные перемены в ее избраннике уже необратимы. Однажды, после очередной «ночной шарашки», он приехал бледный как простыня. Откуда ей было знать, что в тот вечер он видел, как Глен и Снайпер расстреляли двух стариков и ребенка.

— Слава, на тебе лица нет.

— Нет, нет на мне лица! Отлезь, дура! — Гусявин никогда не взрывался, и Галина была ошарашена.

— Слава!

— Я хочу спать!

Галя заметила, что с того дня Гусявин замкнулся, начал глотать успокоительные. Она пыталась затащить его к врачу, но он наотрез отказался. Эх, если бы она знала, какие мысли роились черными назойливыми мухами в его голове…

«Мокруха, мокруха» — будто отбойный молоток долбил внутри Гусявина. Конечно, сегодня сто вторая статья не так страшна, как раньше. Лет десять назад взяли по ней — и не трепыхнешься: или стенка, или пятнадцать лет. А уж если из корыстных побуждений — наверняка стенка. Сегодня в колонии Гусявин встречал таких, которым за два-три трупа давали по восемь лет, а они еще писали возмущенные петиции — нарушение прав человека, судебный произвол…

Но все равно сто вторая, семьдесят седьмая — статьи такие, что упаси Господь. Шлепнуть по ним могут и сегодня… Но дело было не только в уголовном кодексе, страхе наказания. После того как расстреляли ту семью, Гусявин чувствовал, что погружается в тухлое, черное болото, и не за что уцепиться, и никто не поможет. И еще он понял, что связался с настоящими упырями. Снайпера еще можно понять — он в робота превратился на войне, ему что людей убивать, что сено косить — до лампады. Но вот Глен… Как же его раньше не разглядели? Гусявин встречал таких упырей на зоне. И всегда ощущал холод могилы, исходящий от них. Как, например, от Стасика Пороховщикова. Тихий, неагрессивный, вежливый Стасик входил в банду, которая убивала водителей, и считался у них главным убийцей. Он всегда начинал бить первым, а заканчивал последним, любил орудовать железным прутом и ковыряться им в черепе трупа. Он плакал на суде и давил на жалость. Он, как мальчишка, пойманный с банкой варенья, обещал больше никогда этого не делать. По молодости ему дали червонец, перевели во взрослую колонию, там привязались к чему-то и навесили еще пару годков, отослали на строгий режим. Как-то Гусявин разговорился со Стасиком, и тот в порыве откровенности заявил: «Это такой кайф — убивать. Мне бы только досидеть до конца срока. А потом я задам всем перца!» Гусявину не хотелось бы встретиться с этим малюткой, когда он через четыре года выйдет на свободу.

Таких людей Гусявин представлял себе в виде компьютеров. На первый взгляд — все нормально, все в порядке. Но в глубине их заложена тайная смерть-программа, которая включается в определенный момент и превращает человека в кровавого монстра.

— Слушай, Слава, — сказал однажды Брендюгин. — Что же это такое? Я когда засыпаю, у меня в ушах крик этот стоит: «Деда-а!» Что мы натворили!.. Надо с Гленом поговорить. Я в таких делах больше не участвую.

— Ерики-маморики, Гена, кому нужен твой базар? Ты думаешь что-то изменить словами?

— Я больше в этом не участник.

— А куда ты денешься?

— Плевал я на эти баксы. Заработаю где-нибудь.

— От дохлого осла уши ты заработаешь. Ты же привык в последнее время ни в чем себя не стеснять.

— Отвыкну.

— Да дело не в этом. Наши души вот как сцеплены, мы кровью повязаны. — Гусявин сцепил пальцы.

— Дурак ты, Сявый. И дурь мелешь.

Но Брендюгин действительно никуда не ушел. Якобы «в последний раз» поехал на очередную экспроприацию. Потом еще на одну. Крики, избиения, запах подпаленного зажигалкой мяса, кровавый страшный конвейер.

Первым заикнулся о том, чтобы отколоться, Гусявин.

— Хочу на почетную пенсию, — сказал он. — Заслужил тяжким трудом. Охота отдохнуть от заплечных дел.

— В гробу отдохнешь, — отрезал Глен.

— Туда я пока не собираюсь.

— А я помогу, если еще раз такой базар затеешь.

Гусявин видел, Глен не кривил душой…

Брендюгин с Гусявиным повадились ходить в пивбар «Садко». Брендюгин в последнее время пил все больше и больше. А к пиву он испытывал давнюю слабость. Мог без чрезмерных усилий влить в себя шесть кружек. Мог и больше. За это когда-то и заслужил прозвище Человек-аквариум.

Гусявин разделывал на столике купленного на рынке у цыган астраханского леща и в который раз думал о том, в какую историю попал. Ведь так хорошо все складывалось. Вышел, хату нашел с «грелкой». Тепло, сытно, пылинки с тебя сдувают. Так нет — большие деньги понадобились!.. Надоело по квартирам лазить и наперстками заниматься — надо было в крутизну полезть. Был безвредным уважаемым вором, а сейчас кто? Убийца старушек!

Гусявин положил в рот кусок леща, отхлебнул пива.

— Глен одурел от крови. Снайпер — идиот, готовый на все. В хорошей мы компании, Гена. Мы с тобой в параше по уши.

— Чего ты все со своими блатными словечками?!

— Привыкай, Гена. Меньше пятнадцати лет нам не дадут, на зоне слова, которые ты от меня узнал, тебе пригодятся.

— Да пошел ты к такой-то матери! — Одним глотком Брендюгин осушил полкружки.

— Мы пойдем туда вместе.

— Я могу дать обратный ход.

— Это мы уже слышали.

— Бабки нужны были — вот и не ушел. Чего вылупился? Хоть завтра возьму и пошлю вас всех к чертовой матери!

— Ты совершенно не всасываешь ситуацию. Думаешь, махнул ручкой, сказал «адью», и разошлись вы с Глиней как в море две селедки? Я же тебе толкую — он полностью слетел с катушек. Я ему говорил, что собираюсь отвалить. Он меня пообещал тут же завалить. И завалил бы. И тебя завалит.

— Меня? Глен? — Брендюгин усмехнулся, сжав ручищу в кулак. — Дурак ты, что ли?

— А сколько ты, атлет, можешь переварить пуль из пистолета Макарова своим желудком?

— Брось.

— Ну, хорошо, отпустит он нас на покой. И что дальше? Он пошел вразнос. Рано или поздно попадется. И пойдем мы с ним вместе за все то, что он и с нами, и после нас наворочал. Мы банда, устойчивая группа, каждый отвечает за всех.

— Что ты предлагаешь?

— Надо мочить Глиню.

— Даты чего?!

— А что? Подумай, мысля дельная.

— Подумаю, — сник Брендюгин.

***

Слепцову эта вещь нужна была до зарезу. Уже найден заказчик. Уже подготовлены липовые документы. Уже достигнута договоренность с таможенником с Шереметьева-2. Оставалась одна мелкая, но весьма неприятная загвоздка: пока что серебряное яйцо Фаберже лежало в шкафу у цыганской четы Горватов. Эти люди прекрасно знали цену этой вещи, она была их семейной реликвией, и расставаться с ней они не собирались. А потому Глен со товарищи получили заказ.

Перед выездом Глен отозвал Снайпера в сторону и, проглотив комок в горле, пытаясь унять бешено стучащее сердце, сказал:

— Дело особое. Цыгане наркотой занимаются, у них очень серьезные завязки.

— Ну и чего? И не таких делали. Нам их бояться?

— Не о том речь. Легенда тухлая. Через нее могут на заказчика выйти, а дальше на нас.

— Сказки.

— Ты цыган не знаешь. С ними лучше не связываться, все на уши поставят.

— Ты предлагаешь не идти?

— Идти. Но их мочить надо. — Сердце готово было вырваться из груди Глена.

— Надо, так замочим, — пожал плечами Снайпер. Конечно, хорошего мало, но доводы Глена заслуживали внимания. Он прекрасно знал, что при проведении боевой операции меньше всего нужно заботиться о жизни противников. И не такое делали.

— По рукам?

— По рукам. Только смотри, Сявый с Геной опять нюни распустят. Как бы все не испортили. Плохо, когда все в одной лодке, а они настоящей крови не нюхали.

— Ничего, все впереди…

Первый этап — доехать до места. Это не так просто, как кажется. Ведь в салоне три ствола, притом один из них побывал в деле. Милиционеры на постах стоят с автоматами и с недавних пор открывают стрельбу без долгих раздумий. В прошлые вылазки их несколько раз тормозили на контрольных постах, но удавалось выходить сухими из воды. В первый раз ничего не нашли — не особенно и искали. Второй раз отделались двадцатью долларами.

— Гаишникам главное поболе хапнуть. Они на хозрасчете, — говорил Гусявин.

Нестись по дорогам в автомобиле на дело, со стволами, в ожидании предстоящей забавы — в этом был запах опасности. Он будоражил Глена, как запах крови.

Цыганский поселок располагался на окраине Московской области. Работать в тех местах опаснее, чем в других. Областная милиция привыкла биться с толпами вандалов, которые шастают по деревням и выгребают иконы, превращая жизнь местного населения в сущий ад. В некоторых деревнях люди ложились спать, положив рядом с собой вилы и топоры. Борьба с «иконщиками» велась довольно активно, так что наткнуться на стационарный пост ГАИ, передвижной патруль или оперативно-поисковую группу уголовного розыска, парни из которой любят стрелять и делают это умело, можно было запросто.

Им повезло. До места добрались без проблем. Дом стоял особняком, вдали от других, в которых тоже проживали цыгане, и отличался от них величиной и богатым видом. Стук в дверь. Шепот.

— Я с посылочкой от Ахмата.

Вместо гонца с наркотиками хозяева, открывшие дверь, увидели налетчиков, ураганом ворвавшихся в дом…

Из века в век они ходили по городам и селам, разбивали таборы от них поблизости, днем расходились на работу. «Ой, вижу, на тебе порча, это от золота, которое на себе носишь, черный взгляд на нем. Дай, в церковь его отнесу, порчу сниму. Не бойся, я верну», — подходит к вам на улице разбитная цыганка. И люди отдают драгоценности «заговорить», потому что кто, как не цыгане, может безошибочно выбрать жертву и заговорить ей зубы. «Подайте на пропитание, мы не ели три дня!» — просит чумазый цыганенок, жалобно глядя в глаза. И подают, потому что никто лучше цыган не умеет просить подаяния. «Пустите, надо ребенка перепеленать», — умоляет звонящая в дверь женщина. И вместе с ней в квартиру врывается толпа цыган, в шуме и суматохе кто-то из них пробегает по всем комнатам и моментально находит деньги и ценности, потому что никто лучше цыган не знает, где люди их держат.

Сегодня, как и столетия назад, с наступлением тепла цыгане подаются в путь. Кочуют группами по сто — сто пятьдесят человек, рубль за рублем скапливая огромные деньги. Но помимо традиционных преступных промыслов, у цыган появился еще один, самый выгодный — наркотики. Семья Горватов, занимавшая в цыганской иерархии довольно высокое место, давно оценила выгодность нового занятия. С Украины, Казахстана, из других концов Союза, где есть родичи-цыгане (а они есть почти везде, кроме Армении, где почему-то не прижились), едут гонцы с посылками. Маковая соломка, анаша, опийные экстракты. Не нужно связываться с поставщиками, перекупщиками, курьерами, все делается по-родственному, между своими, никто не обманет, не подставит, не продаст. А желающих попользоваться цыганской добротой пруд пруди. Вот они, высохшие доходяги, наркоши с горящими глазами и всклокоченными волосами. Они скажут спасибо за дозу. Без нее им не жить. Они рады, что существуют на свете цыгане и что у них всегда можно получить свой кусочек счастья.

Горваты не бедствовали. Дом представлял из себя ненавязчивое сочетание антикварной лавки, выставки западной мебели, техники и образцов продукции из супермаркетов. Два холодильника «Розенлеф» ломились от колбас, ветчин и напитков. Оно и неудивительно, что все Горваты так растолстели…

Все произошло быстро. У двери налетчиков встретили двое — толстенная цыганка, облаченная в цветастый яркий халат, и усатый, полный, с седыми бакенбардами цыган в адидасовских брюках и растянутой на груди майке.

Крикнуть «тихо, если жить хотите!», опрокинуть на пол, позатыкать рты, налепив на них пластыри, защелкнуть наручники. Теперь перетащить «пленных» в большую комнату. Все, дело сделано. Можно гордиться хорошей работой.

— Готово, — выдохнул Брендюгин.

— Быстрее дом осматриваем! — скомандовал Глен. И вдруг резко повернулся: за его спиной со скрипом приоткрылась дверь.

На пороге стояла и расширенными от ужаса глазами смотрела на происходящее девушка лет пятнадцати. Среди цыганок всегда попадались такие, за которых бились насмерть на ножах или дрались на дуэлях мужчины, знатные аристократы теряли голову и бросали ради них все на свете. Девушка была как раз из таких.

На миг все замерло, как в стоп-кадре. Потом раздался пронзительный крик. Девушка бросилась в глубь дома. Глен, опрокидывая стулья, устремился за ней.

— Стой, тварь! — заорал он.

Девчонка обезумела от испуга. Она распахнула окно и наткнулась на решетку. Призванная охранять дом от незваных гостей, сейчас она превратила его в ловушку. Девушка в исступлении трясла толстые прутья, не понимая бесполезность своих усилий.

— Допрыгалась, сука?

Девушка посмотрела на Глена и опять заорала.

Рукоятка пистолета привычно легла в ладонь. Как легко — всего лишь слегка оттянуть спусковой крючок — и смерть… Глен не противился ЖЕЛАНИЮ. Он отдался ему. И нажал на курок… Грохот. Тишина. Вопль оборвался. Девчонка упала. Она напоминала сломанное бурей тонкое деревце. Смерть пришла и легла черной отвратительной кляксой расплывающейся крови на ее грудь. В висках у Глена стучало. Он опьянел, как от стакана хорошего вина.

— Ты что?! — завизжал Гусявин, когда Глен вернулся в комнату.

— Шлепнул ее, чтоб не надрывалась… Чего стоите? Ищите яйцо, пока нас самих не…

Налетчики вытряхивали ящики, осматривали буфеты, горки, серванты. Яйцо Фаберже лежало в спальне на отдельной полке, видно было, что хозяева гордились им. В ящике стола нашли полторы тысячи долларов.

— Еще должно быть, — крикнул Глен.

— Уходим, — махнул рукой Снайпер.

Глен повернулся и выстрелил в голову хозяйке и хозяину.

— Сматываемся, время!

Сявый покачнулся и схватился рукой за дверной косяк.

— Не зевай! Совсем опух?

Глен дернул его за рукав и потащил в машину. Хлопнули дверцы. Взвыл мотор. В отдалении мелькали темные силуэты — это к дому бежали люди.

— Стойте! — слышались крики.

— Как же! — Глен газанул, и машина рванула вперед.

Захохотали ружейные выстрелы.

— Блин! — Гусявин вжал голову в плечи, будто хотел, чтобы она провалилась в грудную клетку.

По багажнику что-то ударило.

— Картечь, — определил Снайпер. — Опоздали. Теперь не достанут.

Машина, следуя изгибу дороги, скрылась за деревьями.

— Выкрутились. Нормально все обтяпали, — нервно ухмыльнулся Глен, всматриваясь в петляющую дорогу.

— Плохо и бездарно, — отозвался Снайпер. — Не сумели нейтрализовать сразу всех, находившихся в доме. Дали девушке закричать и переполошить деревню. Открыли стрельбу. В результате не только не смогли спокойно осмотреть дом, но и еле унесли ноги.

— Да брось ты. Главное, яйцо прихватили.

— Главное, что мы действовали недостаточно слаженно и четко. Влетели, положили хозяев у входа, а потом стоим, ртом мух ловим.

— Ты что, предлагаешь нам учения устраивать? — саркастически осведомился Глен.

— Неплохо бы. Представь, окажись за той дверью не девушка, а телохранители или сын с обрезом — где бы мы сейчас были? Нас положили бы как куропаток. В таких делах нахальства мало. Напор и выучка нужны.

— Ох, вояка.

— Сейчас всю милицию на уши поставят, — продолжил Снайпер. — Нужно перекинуть номера и рассредоточиться. Глен на машине до дома, а мы с вещами и оружием — на поезде.

— Как договаривались, — кивнул Глен.

С четверть часа ехали в полном молчании. Его нарушил Брендюгин.

— Или удавиться… Или в ментовку сдаться.

— Что? — Глен от неожиданности крутанул руль, и машина вильнула.

— Ты, сукин сын, кровосос недоделанный, мы с тобой договаривались на такое?!

— А что, не договаривались, что ли? У нас руки уже в крови.

— У тебя в крови. Что эти люди нам сделали?

— Тремя цыганскими рожами меньше.

— Ё-мое, лучше в тюрьме сгнить, чем так жить.

— В тюрьме? — Глен вдавил тормоз и остановил машину. — Вылезай, скот.

В руке Глена был пистолет. Он выскочил из машины и нацелил его на Брендюгина.

— Сдаваться, да? Хрен ты сдашься!

Хлопнул выстрел. Но из пистолета Брендюгина. Пуля просвистела над головой Глена.

— Ну, давай! Давай насмерть стреляться! — Брендюгин вылез из машины. — Так лучше будет.

Они стояли друг против друга. Никто не собирался отступать. Вопрос был в том, кто выстрелит первым.

— Братки, что застыли? — крикнул Снайпер. — Стреляйтесь уж. А я вгоню пулю в оставшегося в живых, чтоб никому не было обидно.

— Ты… — Глен задохнулся. — Ты еще, сука! Да я и тебя…

— Вряд ли.

Снайпер тоже уже вылез из машины и по привычке нашел самую удобную позицию, с которой при желании мог достать обоих, имея при этом возможность маневра.

Сявый лежал между сиденьями на полу машины и ждал, когда прогремят выстрелы. У него возникла шальная надежда, что все трое сейчас положат друг друга, и он избавится от них раз и навсегда.

— Ладно, живите пока. Оба — Глен повернулся к Брендюгину спиной, засунул пистолет за пояс и уселся за руль.

— Поехали, — сказал Снайпер, тоже усаживаясь в машину. Пистолет его был направлен в сторону Брендюгина. Война научила его не доверять никому и ни при каких обстоятельствах. Брендюгин, огромный, с опущенными плечами, понуро стоял около машины, ствол его пистолета смотрел вниз.

— Ты что, остаешься? — спросил Снайпер.

Брендюгин протиснулся на заднее сиденье. Через несколько минут Глен зловеще произнес:

— Если еще раз выкинешь что-то подобное… С повинной он решил идти. К черту в пасть. Менты таких дурачков любят. Они им лекарство от дурости прописывают — мажут лоб зеленкой… Слизняк…

На следующий день по возвращении из Московской области Брендюгин снова потягивал пиво в баре «Садко» вместе с Гусявиным. Он стал каким-то заторможенным, с отсутствующим взглядом, говорил невпопад, занятый думами о чем-то своем. Заметно было, что он входит в полосу черной депрессии, из которой не каждому дано выбраться. Некоторые сгорали на глазах… По природе своей оптимист и жизнелюб, Гусявин тоже в последнее время глядел на все сквозь черные очки и горстями глотал успокоительные.

— Не вешай нос, Гена. Может, все еще образуется и заживем мы королями, — натянуто улыбался Гусявин.

— Ничего не образуется, — тяжело вздыхал Брендюгин.

— Наверное, так оно и есть.

— Слава, ты был прав на пятьсот процентов. Глена надо было давно раздавить.

— Открыл Америку, Колумб ты наш.

— Мы его убьем. Ты не передумал?

— Не передумал. Только надежда вся на тебя. Меня выворачивает при виде крови.

— Меня тоже. Но я это сделаю. И ты мне поможешь.

— Помогу. Надо только продумать, как все лучше обставить и не попасться.

— Обдумывай. У тебя по этому делу голова варит. Профессор преступного мира.

«Теперь остается только обстряпать все аккуратненько, — подумал Гусявин, — и дальше жить спокойной жизнью тихого афериста, а не просыпаться по ночам от кошмарных видений…»

Часть 2

Палач

Судьба Глена была решена. Его подельники горели желанием довести дело до конца, и жить главарю банды оставалось несколько часов. Глен что-то предчувствовал. Он ощущал некоторый дискомфорт, давление в висках, беспокойство. Если бы он был матерым волком, а не злобным, готовым на все волчонком, то не стал бы объяснять свое состояние магнитными бурями, резкой переменой погоды. Он бы понял, что это не недомогание, а симптомы приближающейся смертельной опасности. Нужно или, затаившись, переждать, пока она минует, или готовиться встретить ее лицом к лицу. Но Глен ни о чем таком не задумывался. И потому был обречен.

Есть несколько способов, как лучше превратить живого, полного сил, надежд и стремлений человека в груду ни на что не годного мяса. За свою историю человечество немало преуспело в изысканиях в этой области, но в данном случае лишь немногие из способов были пригодны. Можно было подкинуть в окошко подарок в виде связки гранат, сунуть мину под днище автомобиля. Можно просто напроситься в гости и придушить хозяина квартиры. Или дождаться в подъезде и вспороть брюхо, расстрелять около дома или в любом укромном месте… Все эти варианты страдали одним недостатком — можно было легко попасться. Есть труп — тут же начнется шум. Будет создана оперативно-следственная бригада, пойдут опросы, работа по связям… Другое дело, когда человек просто исчезает без вести. Пока его хватятся родственники, пока решат подать заявление в милицию, пока та откроет розыскное дело и начнутся бесконечные рассуждения и догадки типа: «А не мог ли он уехать отдыхать в Якутию или на работу в Австралию? А вот еще уфологи говорят, что ежегодно в России инопланетяне похищают пять тысяч человек. Может, он на другой планете?» Пока еще милиция решит, что, возможно, имело место убийство. Да и то — с чего начинать, если нет трупа? Гусявин имел некоторое представление об этих тонкостях, поэтому он решил, что Глен должен просто исчезнуть.

Лучше всего, если косточки Глена упокоятся где-нибудь в дремучем лесу. Найдут их через десять тысяч лет археологи и определят как захоронение древнего человека времен первой научно-технической революции и великой экологической катастрофы. Гусявин с Брендюгиным поколесили по пригородным лесам и нашли местечко, где Глену будет уютно лежать.

Вставало несколько проблем. Первая: как затащить Глена на место его будущего захоронения? Тут было два варианта. Первый — привезти туда тело, мертвое или связанное, или оглушенное наркотиком, снотворным, тяжелым предметом. Второй — сделать так, чтобы он прибыл туда в добром здравии. Добиться этого можно путем угроз или обмана. Стратег Гусявин, естественно, владел искусством обмана лучше, чем каким-то другим.

— Але, Глен, привет.

— Здорово, Сявый.

— Что делаешь?

— На луну вою.

— Небось с голодухи. Слушай, Глиня, ко мне деловые из Санкт-Ленинграда подъехали, у них интересное предложение.

— Что за предложение?

— На несколько десятков тысяч.

— Долларов?

— Нет, монгольских тугриков.

— Что хотят?

— Я так понял — по нашему профилю. И по нашим возможностям. Они нас ждут.

— Когда и где?

— Сегодня вечером. У них база в Вороновском.

— Нам это нужно?

— Если тебе не нужны несколько десятков тысяч долларов, значит, я попал к Рокфеллеру. Минута вашего разговора, потраченная на меня, стоит дороже.

— Это не свист? — В груди Глена заворочалась холодная лягушка. Он не знал почему, но ему не нравилось предложение Гусявина. Что-то настораживало его. Еще не развитый инстинкт зверя подавал сигнал тревоги.

— Не свист. Ребята серьезные.

— Откуда они взялись? Откуда узнали, что мы есть на белом свете?

— Это мои завязки, мои старые добрые знакомства. Глиня, это другой уровень. Там такие дела и такие деньги!.. Тут уже дипломатия. Нам нужно из кожи вон лезть, чтобы понравиться им и доказать, что мы солидные партнеры.

— Ладно. Где?

— Мы с Геной, он уже в курсе, встречаемся у центрального телеграфа в шесть тридцать. Подходи туда. Мы будем на машине.

— Хорошо, — сказал Глен и положил трубку. На его лбу выступил холодный пот…

А Гусявин уже звонил Брендюгину.

— Гена, он согласился.

— Да? — без всякой радости встретил новость Брендюгин. — И где?

— Шесть тридцать, у центрального телеграфа.

— Понятно.

Брендюгин положил трубку. Его мутило. Он с утра не находил себе места. В сто первый раз убеждал себя, что сделает все без сучка и задоринки, и в сто первый раз искал повод, чтобы избежать всего этого. Тогда, стоя лицом к лицу с Гленом, он готов был убить его. Но это было в пылу схватки, после пережитого шока. А хладнокровно спланировать и осуществить убийство — все его существо восставало против этого… Но где-то в глубине его опять раздавался крик «деда-а», и к нему вновь возвращалась решимость.

Все эти переживания были, впрочем, бесполезной тратой нервной энергии. Все решено. В шесть тридцать Брендюгин около телеграфа посадит Глена в свою машину, свернет на проселочную дорогу, потом под каким-нибудь предлогом остановит машину. «Заглох двигатель. Глен, ты не поможешь, по-моему, свечи искрят». Когда Глен вылезет из машины — получит пулю. И будет закопан на веки вечные. Конечно, можно было бы его отправить на тот свет и при помощи холодного оружия, удавки, просто голыми руками свернуть его цыплячью шею… Но Брендюгин знал, что на это у него уж точно духу не хватит. В чем прелесть пистолета — все решается быстро, без напряжения. Неожиданно для жертвы. А потому — никакой борьбы, криков о пощаде, дергающегося в руках тела. Раз — и пуля прошивает насквозь это мягкое, податливое человеческое тело, проникая в жизненно важные органы, ломая самый совершенный механизм, созданный матушкой-природой, разрывая нить между чем-то тонким и невидимым, в чем сконцентрирован человеческий дух, и грубой материей.

Без десяти шесть Брендюгин натянул старые джинсы и потертую матерчатую куртку, прикрывавшую пояс, за который был заткнут ПМ. Он посмотрел на свое отражение в зеркале, подмигнул и через силу улыбнулся.

— Ничего, выдюжим, Гена.

Он спустился на лифте, вышел из подъезда во двор. Что-то изменилось, дало сбой в окружающем мире. Он показался Брендюгину иным, отчужденным. Он предстал перед ним в каком-то новом свете. А разве могло быть иначе? Разве в старом привычном мире он, Брендюгин, мог бы спокойно идти на встречу, зная, что ему предстоит убить человека?

Он сел в машину, потянулся за сигаретами. В пачке осталась лишь одна. Он стал много курить. Раньше пачки хватало на четыре дня.

Около центрального универмага Брендюгин остановил машину, положил пистолет под сиденье и вышел из салона. Захлопнув дверцу, он потянулся, вдохнул теплый вечерний воздух. И вдруг успокоился. Сегодня он разорвет заколдованный круг, в который попал.

Он похлопал себя по карманам, нащупал деньги и направился к табачному киоску.

***

Павел Норгулин любил операции по захвату преступников, особенно тех, кто считал, что круче их нет на свете, им все дозволено и нет на них ни управы, ни закона. Что касается управы, тут они отчасти правы. Вот уже десять лет делается все, чтобы облегчить разномастным подонкам преступную деятельность. Правосудие буксует, зажатое устаревшими правовыми нормами. Правоохранительная система потихоньку разваливается. Часть дел губится в самом начале неправильными действиями оперативников. Часть гробится потом — на следствии, в суде. Так уж повелось — чем больше преступлений у отпетого и опасного бандюги, тем меньше у правосудия шансов посадить его на скамью подсудимых. А если и случилось такое, то сроки, как правило, присуждаются чисто символические. Норгулин знал многие подводные камни, представлял, какие связи задействовались, какие деньги пускались в ход в каждом конкретном случае, чтобы отмазать преступника. Он знал, как любят многие следователи и судьи тишину и комфорт, которые им обеспечивают тоже любимые ими денежные знаки в любой валюте. Знал, что те же суды прозвали «квартирными бюро», потому что по закону судье должны предоставить квартиру в течение полугода, потому туда и идут работать, а всякие отвлеченные понятия, такие как торжество справедливости, борьба с преступностью, здесь ни при чем.

Норгулин любил захваты потому, что в этот момент вконец обнаглевшие бандюги враз осознавали, что управа на них все-таки есть. Что не все им избивать людей железными прутьями, жечь утюгами, расстреливать из автоматов, приходит момент, когда кованые башмаки загуляют по их ребрам, рукояти пистолетов ударят по их губам, и они сами будут валяться, уткнувшись мордой в землю, в собственной зловонной луже (а эти лужи, по наблюдению Норгулина, появляются под каждым пятым). Это потом начнется нудная судебная процедура, тянущаяся месяцами и годами, — заявления в суд и прокуратуру об изменении меры пресечения, подписки о невыезде, давление на свидетелей — угрозами и подкупом. Все это будет, и, может, в очередной раз бандюгам удастся продемонстрировать истинную цену российского правосудия. Но это будет потом. Сейчас, в момент захвата, козыри не в их руках. Хоть на некоторое время, но восстанавливается справедливость. И Норгулин не видел ничего неправильного, если в процессе задержания какому-нибудь отпетому подонку отобьют почки или выбьют зубы, если наемный киллер, несколько раз отпущенный на свободу за недоказанностью вины, будет ползать, размазывая кровь по асфальту. Если они не расплачиваются свободой, то пусть хотя бы заплатят страхом, переломанными ребрами, здоровьем. У зверья должен вырабатываться условный рефлекс — эту грань переступать нельзя. И пусть надрываются гуманисты, пекущиеся о правах личности, — как можно валить на землю человека, еще не признанного судом виновным. Пусть бухтят философы — насилие порождает ответное насилие. Плевать. Когда идет захват, хозяин положения он, Норгулин. И он знает, что зверье должно знать свое место. Иначе он не был бы начальником отдела по борьбе с бандитизмом Регионального управления по организованной преступности.

Сидящий в оперативной «волге» рядом с Норгулиным начальник отделения спецотдела быстрого реагирования РУОПа Сергей Неверов тоже любил захваты. И умел их производить на высочайшем уровне. Это была его профессия. Ростом Неверов был с Норгулина — где-то метр девяносто пять, но более плотного телосложения. Его лицо и руки были в шрамах — следы пребывания в плену у афганских душманов. Тогда, восемь лет назад, старший лейтенант подразделения спецназа Главного разведуправления Неверов во время диверсионного мероприятия попал в плен, прошел все круги ада и умудрился бежать из расположения банды. Через горы он добрался к своим. Это мало кому удавалось. Неверову удалось. Он был счастливчиком. Когда приезжали делегации из-за рубежа или комиссии из министерства, обычно устраивались показные выступления, на которых гвоздем программы был Неверов, разбивавший ударом кулака четыре кирпича, верхний из которых горел, политый бензином. Он делал сальто перед бойцом, стоящим на колене с автоматом с примкнутым штык-ножом, и приземлялся у него за спиной, умудряясь на лету метнуть нож в мишень. Он знал и другие подобные фокусы.

— Интересно, они не передумают? — спросил Неверов, оглядывая окрестности.

— Да ты что, — возразил Норгулин. — Они уже настроились на восемь тысяч баксов. У них уже ноздри раздулись от запаха денег. И они уверены, что умнее всех.

Мало что в работе оперативника по трудности, по трате жизненной энергии и нервов может сравниться с напряжением ожидания. Придет — не придет? Получится — не получится?.. Сегодня был завершающий и решающий этап трехдневной работы. Удалось установить данные фигурантов, задокументировать все, оформить надлежащим образом — есть надежда, что теперь вымогателям не отвертеться. Осталось взять их с поличным.

Норгулин еще мог понять, когда бандиты кромсали друг друга на разборках, трясли «новых русских», на большинстве из которых клейма ставить негде. Но все чаще в поле их действий попадали обычные люди. Что взять с простого человека, у которого если и была тысяча рублей на сберкнижке, и ту Гайдар слопал? Оказывается, есть что: целое состояние — квартиру. Это тысяч двадцать долларов. Вот и пропадают старики и старушки, а их жилье сказочным образом приватизируется и продается. Растут списки пропавших без вести, количество неопознанных трупов. Вот и приходят вымогатели не к коммерсантам, а к обыкновенным работягам и говорят — ты мне должен деньги, продавай квартиру.

Повод для такого визита может быть самым различным. Взять дело, которым РУОП сейчас занимается. Сорокалетний честный работяга, водитель рефрижератора, попадается на трюк с подставкой на дороге. Перед носом его грузовика возникает «мерседес». Столкновение, скрежет металла… Из салона выскакивают несколько быков, избивают, забирают документы. Вечером заваливаются уже к нему домой, нещадно бьют и его, и жену, достается и двенадцатилетней дочке. «Ты нам угробил машину, плати восемь тысяч долларов. Нету такой суммы? Продавай квартиру или меняй ее на меньшую!» Водитель, молодец, обратился в РУОП. Была проведена предварительная работа. Бандиты назначили «стрелку» у центрального универмага, где намеревались получить деньги.

— Когда мы этих тварей отстреливать начнем?

— Когда-нибудь начнем. Однажды они достанут всех до такой степени, что откроется сезон охоты.

— Недавно прочитал интересную книгу. Там бандюков начали обрабатывать сывороткой правды. Можно поймать одного, и он всю раскладку даст и по своей бригаде, и по делам. Идея классная. Нам бы такую штуку, мы бы их за три дня вывели.

— Представляешь, какой вопль бы поднялся? Произвол! Негуманно! Гуманно им давать людей убивать, а бороться с ними негуманно. Кроме того, представляешь, если бандюги правду начнут говорить, они же сразу все свои «крыши» начнут сдавать в государственных структурах. Так можно очень высоко добраться. Кому это нужно, когда все повязаны? Сыворотка правды, кстати, не настолько эффективная, как кажется. Да и фантастика это. Были бы законы нормальные, мы бы преступников и так вывели. Ну, не в три дня… Только кому нужно против себя самих законы принимать?

— Тоже верно, — согласился Неверов.

— Имеющуюся информацию не дают реализовывать. Дай мне волю, я б моментом нашего главу администрации, половину его замов и еще кое-кого из Москвы покрупнее в трюм загнал.

— Кто ж тебе волю даст?

— Время вышло, — сказал Неверов, смотря на часы.

— Наверное, умных из себя строят, — предположил Норгулин. — Разведку проводят. Их право.

— Это Кувалды бригада?

— Да. Но, по-моему, они работают в отрыве. Кувалда их не особо деньгами балует, вот они самодеятельностью и занялись.

— Значит, Кувалда их вытаскивать не будет?

— Не будет. С этим у него строго.

— Когда же мы его самого возьмем?

— А чего, не брали, что ли? — махнул рукой Норгулин. — С пистолетом в прошлом году задержали. За незаконное хранение суд ему год условно дал… Не расстраивайся, рано или поздно его грохнут. Такие долго не живут.

— Я бы его сам с удовольствием грохнул, — буркнул Неверов.

— Может, когда-нибудь придется. Надоел он, скот.

— Вон белый «москвич». Не они?

— Они. — Норгулин взял лежавшую на сиденье и прикрытую газетой рацию «Моторолла». — Говорит Первый. Внимание, клиенты прибыли.

— Шестой понял.

— Пятый их видит.

— Где-то должно быть прикрытие, — сказал Норгулин. — Они себя за настоящих профи держат, обязательно будут проверяться.

На площади перед универмагом толпилось много народу. Стояла очередь за апельсинами, шла торговля цветами и газетами, около урны сидел безногий пьяный бомж с плакатом «Подайте погорельцу» и курил «Мальборо». То, что много народу, с одной стороны, хорошо — преступники не «срисуют» наблюдение. С другой — при скоплении народа стрелять нельзя. Не дай бог, пуля заденет посторонних. Зато бандюгам можно все… Брать их нужно сразу и максимально жестко, чтобы не дать даже малейшего шанса выдернуть ствол и открыть стрельбу. Опыт у СОБРа в этом деле большой. Было бы кого брать…

— Вон еще одна машина, синяя «шестерка», они на ней к «терпиле» приезжали. — Норгулин опять потянулся к рации.

На «стрелку» прибыли пятеро на двух машинах. Они начали ходить кругами павлиньей походкой. Широкие брюки, модельные туфли, черные очки — типичная крутизна. Орлы. Ничего, скоро они будут похожи на мокрых ощипанных куриц. Двое из них в просторных пиджаках. Этим особое внимание. Под пиджаком может быть огнестрельное оружие.

Быки покрутились около универмага. Наконец один — рыжий, в полосатой рубашке с короткими рукавами и тонким кожаным галстуком — подошел к плотному мужчине с простым деревенским лицом — это и был потерпевший.

— Начался разговор, — сказал Неверов.

— Должен быть еще один. Здоровенный битюг. Мы его только по описаниям знаем.

— Вон «пятерка» стоит, около нее громила. Не этот?

— Похож. — Норгулин взял рацию. — Около цветочников рядом с «пятеркой» бык, похож на клиента, но точно не уверен. Его тоже пакуем. Но поаккуратнее. Он может быть посторонним.

— Понятно.

Потерпевший разговаривал с рыжим парнем.

— Вот вывозить бы их после таких «стрелок» не в отдел, а в лес и пускать в расход. Через три дня на Руси бы о рэкете забыли.

— Забыли бы. Так… «Терпила» что-то передает. Деньги?

— Похоже.

— Готовность номер один! — скомандовал Норгулин по рации.

Потерпевший передал пакет рыжему. Тот заглянул в него, улыбнулся, хлопнул по плечу и направился к «москвичу». Потерпевший вытер рукавом лицо — это был условный сигнал.

— Передача прошла! Задержание!

«Волга» рванула с места. Норгулин действовал четко. Все отработано, привычно, делано не раз. Заложить крутой вираж, блокировать спереди «москвич». Зажав в руке «стечкин», подлететь к машине. Распахнуть дверцу. Смазать пассажиру по лбу рукояткой и успокоить его на земле. Защелкнуть наручники. Врезать для профилактики ботинком по ребрам. Порядок.

Водитель «москвича» сдуру запер дверь на защелку и стал заводить двигатель. Непонятно, на что он надеялся — ведь с двух сторон он был блокирован оперативными машинами. Трах — от удара рукояткой «Макарова» разлетелось стекло «москвича». Неверов схватил водителя за волосы и резко ударил лицом о рулевое колесо, которое треснуло. Теперь распахнуть дверцу и устроить водителя рядом с пассажиром.

Около универмага работали выскочившие из «форда»-фургона собровцы в черных комбинезонах, бронежилетах, с автоматами и в масках. Блатари прозвали такие мероприятия «Маски-шоу». Рыжий получатель денег распластался на асфальте, всхлипывая и размазывая кровавые слюни. Собровцы налетели на быка, стоявшего около «пятерки». Тот стряхнул с себя одного бойца, попытался ударить кулаком второго, но тут же получил сзади удар прикладом по спине, потом его подсекли и уложили. Наручники едва застегнулись на толстых ручищах.

— Порядок, — удовлетворенно кивнул Норгулин. Что только осталось от былой крутизны, когда красные пиджаки и светлые модные рубашки вываляны в грязи, очки раздавлены спецназовскими ботинками.

Норгулин нагнулся над рыжим, схватил его за волосы и приподнял голову:

— Вы что, волки позорные, совсем опухли? Мало вам спекулянтов? Решили из работяг трудовые копейки выколачивать?!

— Вы… Вы нас не за тех приняли.

— Ты кто по жизни?

— Вы перепутали.

— Ты по жизни дерьмо. И место твое должно быть в параше! — Он ткнул рыжего мордой в банановые шкурки.

Закрутилась обычная работа. Перед видеокамерой Норгулин вытащил из кармана рыжего, шмыгающего носом с кровавыми соплями, пакет с деньгами:

— Что это за деньги?

— Мои!

Под лучом инфракрасного фонарика засветилась печать, оттиснутая невидимой краской, и надпись: «РУОП, 16 июля 1994 года».

— Ваши? А почему светятся? Тайнописью развлекаетесь?

— Мне долг отдали.

— За что?

— Машину этот урод вдрызг разбил да еще в милицию нажаловался! Сам виноват, а на нас наговаривает!

Деньги были опечатаны. Досмотр. Обыск. В «москвиче» обнаружили пистолет и трехствольный обрез.

— Не мое! — заорал водитель.

— Мое, да? — спросил Норгулин.

Потерпевший показал на здоровенного парня, который недавно отбивался от собровцев.

— А этот не из их компании.

— Не тот бычище, о котором вы упоминали? — спросил Норгулин.

— Нет. Точно не он.

— На всякий случай машину его досмотри, а потом в отделение для проверки, — обернулся Норгулин к оперативнику.

В машине у Брендюгина обнаружили пистолет Макарова.

— Неплохо, — удовлетворенно произнес оперативник…

В тесных, прокуренных, заставленных мебелью, сейфами, компьютерами, лишенных даже намека на уют казенных кабинетах РУОПа кипела работа. Рапорты, объяснительные, протоколы допросов — все, что потом ляжет в основу уголовного дела. Руоповские дела вел специальный следственный отдел УВД, в котором были собраны наиболее опытные следователи. Его результативность была выше, чем у других подразделений, особенно в райотделах, где многие серьезные дела гробились одуревшими от текучки следователями, причем некоторые не имели даже юридического образования.

После захвата задержанные очухались. Некоторые даже начали качать права.

— Я требую адвоката. — Физиономия у рыжего распухла, губы еле ворочались, но в глазах вновь появился нахальный блеск.

— Будет тебе адвокат, — кивнул Норгулин. — У нас не допрос, а просто беседа.

— Не буду ничего говорить.

— Тогда отправишься на санобработку к спецназу. Ребята еще не остыли… И вообще, жертва Чернобыля, с тобой никто здесь сюсюкать не собирается. Ты не в трезвяк попал, а в отдел по борьбе с бандитизмом РУОПа То есть по борьбе с такими ублюдками, как ты. Понял?

Рыжий понял.

Поначалу колоться никто не собирался, но Норгулин знал, что долго парни не выстоят. Новое преступное поколение. Мальчишки, пришедшие со школьной и институтской скамьи, из спортивных залов и спортобществ, готовые лить кровь по поводу и без повода. Лишь часть из них была окрещена тюрьмой, прошла через тамошние суровые университеты. Свои профессиональные знания они черпали из книги Марио Пьюзо «Крестный отец» о жизни итальянской мафии. При обысках у них находили эту книгу, зачитанную до дыр, с многочисленными пометками. Эти молодчики еще не остервенели, не обладали чувством опасности, свойственным настоящим, прошедшим огонь и воду блатарям. Больше всего на свете они боялись тюрьмы, где никого не волнует, к какой ты принадлежал группировке и какие купоны стриг, а ценится лишь авторитет, приобретенный за колючкой, — его же заработать не так просто. При хорошем нажиме и умелом обращении они скоро начинали выкладывать все. Одно дело воровать и пытать бизнесменов, взрывать офисы и квартиры. И другое — когда за тебя взялась милицейская машина. Конечно, и среди них попадались такие, которых не прошибешь ничем — скорее умрут. Были и ушлые, и сильные люди. Но не так много.

К ночи они начали валить все друг на друга. Сначала поплыл один. Потом второй. Они понимали, что за них никто не вступится, Кувалда бросит их на произвол судьбы, потому как не одобряет, когда кто-то что-то делает без его ведома. На этот раз придется отвечать за все.

— А что с этим Брендюгиным? — спросил старший оперуполномоченный по особо важным делам Роман Рудаков.

— Они все говорят, что его не знают, — ответил Норгулин, перебирая лежащие на столе бумаги.

— Думаешь, правда?

— Мог случайно там оказаться. Говорит, за сигаретами вышел. Давай так… — Норгулин положил бумаги в папку и захлопнул ее. — Всю эту гоп-компанию оформляем по Указу президента на тридцать суток. На Брендюгина возбуждаем дело за ношение оружия и отпускаем по сто двадцать второй на трое суток.

— С ним нужно тоже поработать, — сказал Рудаков. — Что-то тут не то. Зачем-то ему пистолет нужен был?

— Добро. Но это дело второе. Сначала добиваем эту компашку. Они должны получить по максимуму.

— Получат, как же. От нашего народного суда много получишь. Их должны судить специальные трибуналы, где судьи охраняются, ничего не боятся и не берут взяток.

— Неплохо было бы…

Брендюгин сидел в тесной камере изолятора временного содержания с тремя мелкими уголовниками. В этот день смерть опять пощадила Глена. Его путь на земле, видимо, был еще далек до завершения. Он еще не сделал всего того, что ему было суждено.

***

— Светочка, рад вас видеть. Вы все хорошеете и хорошеете!

Старший следователь следственного управления Светлана Демьяненко подняла усталые глаза от пишущей машинки и с трудом изобразила вежливую улыбку.

— Здравствуйте, Яков Моисеевич. Не по мою ли душу?

— Может, и по вашу. — Он уселся на стул и вытер белоснежным платком лицо. — Уф, утомился.

— Неужто вагоны грузили?

— Хуже, Светочка. Гораздо хуже. Только что из суда. Дело Полузадовой. Слышали? Хотя откуда — у вас на Олимпе такой мелочевкой не занимаются.

— Слышала, — сказала Света.

Дело Полузадовой прогремело в городе. Ему было посвящено несколько статей в городских газетах. Обычный набор — от достаточно серьезных журналистских расследований до лицемерных причитаний по поводу проклятого «совкового» прошлого, которое только виновато в нынешнем превращении людей в зверей. Журналистка из «Городских вестей» раскопала, что у Полузадовой при Сталине был репрессирован дед. В результате чего она, Полузадова, была травмирована на всю жизнь и до такой степени, что совершила то, что совершила. А посему она заслуживает не столько строгого наказания, сколько сострадания. Публикаций гуманистов, призывающих всех к покаянию и всепрощению, было больше, чем статей, в которых ратовали за нормальную справедливость.

История была стара как мир. Мужчина развелся с женой и ушел к другой женщине. Но вот развязка… Снедаемая злобой бывшая жена, та самая Полузадова, пробралась в квартиру, где жила новая семья, в которой недавно появился ребенок. Воспользовавшись тем, что мать отлучилась буквально на пять минут, Полузадова отсекла ребенку бритвой оба уха. Действия были квалифицированы следователем по статье 108 уголовного кодекса — тяжкие телесные повреждения по признаку неизгладимого обезображивания лица.

— Чем дело кончилось? — спросила Света.

— Суд согласился с доводами защиты и переквалифицировал действия Полузадовой на легкие телесные повреждения, повлекшие кратковременное расстройство здоровья. Из-под стражи освобождена в зале суда. Год условно.

— Что?! — Света задохнулась.

— Ну-ну, Светочка, не переживайте так. Чрезмерные волнения портят цвет лица и вызывают преждевременные морщины, а вы ведь красивая женщина, — заворковал Альтшуллер. — Если отбросить пустые обывательские причитания типа «до чего дожили», «жечь каленым железом» и встать на позиции юриспруденции, то вы должны согласиться — уши не являются частью лица. Головы — да, но не лица. В УК же определенно сказано — неизгладимое обезображивание лица. Закон расширительному толкованию не подлежит. Другое дело, если бы речь шла о носе, губах…

— Кто судил?

— Кандауров.

Кандауров принадлежал к числу судей-человеколюбов из числа тех, которые считают, что тюрьма противопоказана человеку, будь он даже отпетый преступник. До недавнего времени вторым главным человеколюбом судейского корпуса был член областного суда Артузов. Недавно его избили и ограбили у порога собственного дома. Видимо, перенесенные им физические и моральные муки были настолько сильны, что теперь уголовники боятся его пуще огня. По СИЗО ходят слухи, что к Артузову попасться — дадут столько, что на всю камеру с верхом бы достало.

— Рано или поздно такие, как Кандауров, доведут нас до суда Линча, — сказала Света.

— Вряд ли.

— Доведут. И адвокатов будут линчевать вместе с их подзащитными.

— Мрачные пророчества — не ваш стиль, Светочка. Что это у вас за книга?

Светлана не успела спрятать небольшой томик в зеленом переплете, лежавший около машинки. Альтшуллер взял его и прочитал:

— Поль Верлен. Поэмы. На французском языке. Хм, Светочка, вы знаете, по-моему, милиция и Верлен — вещи несовместимые… А вы что, говорите по-французски?

— Не говорю, а читаю, — с досадой ответила Светлана, засовывая книжку поглубже в ящик стола. На языке у нее вертелось: «Адвокат и порядочность — вещи несовместимые». Но она лишь закусила губу.

— Светочка, мне сказали, что у вас дело некоего Брендюгина.

— Да. Мне его передали час назад. Я еще не успела принять его к производству.

— А почему такой суровый отдел, как ваш, занимается такими мелочами?

— Потому что его задержал РУОП.

— А если бы РУОП задержал карманника?

— Вы меня что, допрашиваете? Если дело у нас, значит, так надо.

— Не нервничайте, Светочка. Хотя вы мне нравитесь даже во гневе. Брендюгин — мой клиент. Вам не говорили об этом?

— Говорили.

— Когда вы планируете допрос подозреваемого?

— Я поставлю вас в известность.

— Сделайте любезность. А пока я бы хотел переговорить с ним наедине.

— После первого допроса у вас будет такая возможность.

— После? Почему не до?

— Потому что после.

Улыбка Альтшуллера стала еще слаще.

— Счастлив был вас видеть. Рассчитываю на скорую встречу.

— Заходите в пять. И не забудьте ордер из юрконсультации.

— Как можно, Светочка! Целую ваши ручки.

Он попытался приложиться слюнявыми губами к ее руке, но она ответила ему рукопожатием и изо всей силы сдавила сухую кисть. Адвокат поморщился от боли.

— До свидания, — холодно произнесла она.

Светлана была единственным следователем-женщиной в отделе. После заместителя начальника у нее был самый большой стаж следственной работы. В подразделении подобрались молодые, энергичные, крепкие парни, темпераментом больше подходящие для оперативной работы. Злость, решительность, напор — такими качествами обязан обладать следователь пятого отдела. А тут — мягкая, интеллигентная Света. Она и сама не знала, как согласилась иметь дело не с привычными тихими ворами, разбойниками и алиментщиками, а с быками или с авторитетами организованных преступных формирований. Света будто переместилась в другое измерение. Здесь шла война, гремели взрывы, трещали автоматные очереди. Здесь неосторожно оброненное следователем слово и неправильное действие могли привести к человеческим жертвам. Здесь на обычное изъятие документов приходилось идти не с участковым, а в сопровождении собровцев с автоматами. Здесь всегда ощущалась близость смерти.

Двухметровая необузданная горилла Наиль Хайдаров, лидер крупной татарской группировки, то ли в шутку, то ли всерьез обещал после скорого освобождения выйти и навестить Светлану и ее дочку. Сколько в этих словах куража, а сколько правды? Не раз приходилось ей выслушивать такие намеки, что кровь стыла в жилах. Это была не игра, не пустые угрозы. Недавно молодые бандиты, из новой психованной волны, похитили Сережу Кедрова — старшего оперуполномоченного РУОПа, отличного парня, отца трех очаровательных дочек. Его пытали в лесу, жгли огнем, чтобы выведать у него агентуру. Он не сдался, как не сдавались наши люди в войну в лапах эсэсовцев. И погиб. Банду взяли. Теперь идет обычная суета — жалобы, заявления, письма президенту и председателю Думы. Бандиты чувствуют себя не так уж плохо. Знают, что к расстрелу не приговорят, а если такое и случится, комиссия по помилованию отменит приговор. «Червонец за мента — красная цена», — радуется уголовная братва. А из десяти можно пять лет отсидеть и выйти. И Сережа так и останется неотомщенным.

Каждый день, возвращаясь домой, она ждала, что ее затолкают в машину на улице или встретят в подъезде. Ребята из отдела таскали с собой днем и ночью пистолеты, тренировались в свободное время с бойцами СОБРа в рукопашном бою. Светлана же страшно боялась огнестрельного оружия, и никто не мог заставить ее положить в сумочку пистолет Макарова, пылившийся в сейфе. Такая жизнь должна была закончиться или нервным срывом, или тем, что Света привыкнет ко всему. Светлана видела крепких, волевых мужчин, которые не выдерживали, ломались. Она же свыклась. В ней был какой-то стержень, не позволявший ей гнуться по ветру, идти на компромиссы, помогавший доводить до ума самые серьезные и опасные дела. Со временем она стала настоящей фаталисткой: чему быть, того не миновать. Если смерть придет — значит, так ей было на роду написано и все равно ничего не изменить. Бессмысленно прятаться от судьбы, нужно идти ей навстречу и не тратить попусту нервы.

Дело Брендюгина нужно было Светлане как прошлогодний снег. Она только что совместно с прокурорским следователем сдала в суд дело по московским группировщикам, похитившим сына директора крупнейшего городского банка «Сатурн» и вымогавшим пятьдесят тысяч долларов. На выходе было дело и по чеченской бригаде, прикрывавшей в городе махинации с автомашинами, на счету у которой пять убитых. Теперь прибавилась история с водителем-дальнобойщиком, но тут больших проблем не будет. Материалы же по Брендюгину нужно направлять в райотдел. Правда, не сразу. Ребята из РУОПа хотели с ним немного поработать и подержать несколько дней за пятым отделом. Придется общаться с Альтшуллером — радость маленькая, но ничего не попишешь, общение с такими типами — одна из тягот милицейской службы.

Светлана пододвинула к себе машинку и начала печатать постановление о назначении стационарной судебно-психиатрической экспертизы Сулейманову — главарю чеченской автомобильной бригады.

***

Альтшуллер обожал коньяк. Особенно бесплатный. Не то чтобы он жалел денег на коньяк — просто копейка рубль бережет. А посему чужой коньяк был вкуснее.

Он цедил коричневый божественный нектар маленькими глотками, по всем правилам грея бокал в ладони и закусывая лимончиком. В окне квартиры синело вечернее небо, улица внизу шуршала автомобильными шинами, ревела двигателями внутреннего сгорания, стучала колесами трамваев, но шум не раздражал, а, наоборот, успокаивал. Вместе с коньяком в Альтшуллера вливалось осознание благостности данного, а также любого другого момента жизни, удовлетворение тем, что существует этот самый прекрасный из миров и что в нем можно жить в неге, тепле и комфорте. Мысли текли ровно и спокойно, по философско-созерцательному руслу, и меньше всего хотелось, чтобы они уходили куда-то в другую сторону. Не хотелось ни с кем говорить, создавать у окружающих впечатление его собственной незаменимости и значительности. Вообще меньше всего было желания молоть языком. Единственное, что хотелось, невзначай поглаживать мягкий изгиб девичьей шеи или лениво, без взрыва похоти и страсти, мять податливую женскую грудь. Но ничего не поделаешь, придется напрягаться, что-то говорить, давать ценные советы. Ведь пригласили его сюда, поили и платили деньги именно за это — за разговор, за рекомендации, за умную мину на лице. За помощь в том, чтобы выкрутиться из темной истории. Очередной мошенник, вор или убийца (Бог ты мой, сколько их было!) хочет остаться на свободе и готов платить. Каждому нужна помощь. Или видимость помощи. Именно это и дает возможность наслаждаться жизнью, радоваться тому, что повезло ему родиться на этой земле именно Яковом Моисеевичем Альтшуллером, адвокатом юридической конторы номер пять.

— Так что же все-таки с Геной? — спросил Глен.

— У него все прекрасно. Он уже наизусть выучил статью двести восемнадцать, часть первая. Разбуди ночью — не собьется.

— И никак не отвертеться? — поморщился как от зубной боли Глен. — Яков Моисеевич, вы же не таких вытаскивали.

— Не таких вытаскивал. А таких не вытаскивал.

— В чем проблема?

— Вместо того чтобы начать валять дурака — «подбросили», «подвез мужика, он пистолет оставил», «нашел в подъезде, нес в милицию», — он заявил, что купил его на толкучке, чтобы отстреливаться от шпаны. И это сказано прямо в присутствии понятых…

— Может, рога понятым обломать? Пускай показания против самих ментов повернут.

— Ну да. У них понятые свои, моргнуть не успеете, как с Геннадием в одной камере будете отдыхать.

— Может, кого подмазать?

— Дело взял РУОП. И следовательша ведет — железная леди. Легче с голодным крокодилом найти общий язык.

— Вот хренотень! — Глен стукнул кулаком по столу.

— Семен, вы настолько цените своего друга, что истомились от мыслей о его нелегкой судьбинушке?

— Ценю, — раздраженно отозвался Глен.

— Осмелюсь предположить, что дело обстоит несколько иначе. Вас больше беспокоит, как бы в непривычных условиях у него не возникло желания поделиться своими воспоминаниями с работниками милиции и оформить мемуары протоколами допросов.

Глен кинул злой взгляд на Альтшуллера.

— Семен, ваши опасения не лишены оснований. Брендюгин мне не понравился. Я видел много таких людей. Так они выглядят перед тем, как сломаться.

— Если он сломается?..

— Я плохо осведомлен о ваших делах.

— Да, и, конечно же, вам ни о чем не говорит фамилия Слепцов. Того антиквара, которого вы мне порекомендовали.

— Слепцова? Порекомендовал? Я встречаюсь со многими людьми. Может, и было что-то… Так вот, я мало знаю о ваших приключениях, но уверен, среди них есть немало таких, с которых вы бы предпочли не срывать покров тайны.

— Красиво излагаете.

— Профессия обязывает.

— Если сказать на человеческом языке, Брендюгин может всех сдать.

— А может и не сдать. Все в руках Всевышнего.

— Хорошие дела… А что вы ему сказали?

— Сказал, чтобы держал язык за зубами и не болтал лишнего.

— А он?

— Сидит на табурете, привинченном к полу, здоровый, понурый, думает о чем-то своем.

— Сука! — Глен сильнее ударил кулаком по столу.

— Не нервничайте, Семен. Излишние волнения приводят к преждевременным морщинам и старению организма.

Глен так посмотрел на Альтшуллера, что сладкая улыбка сползла с его уст.

— Что с ним дальше делать будут?

— Скоро трое суток по сто двадцать второй статье истекают. Следствие должно будет принимать решение: или предъявлять обвинение, брать под стражу, или отпускать под подписку, залог.

— Могут выпустить?

— Месяца два назад точно бы выпустили. А сейчас сами видите, какой шум стоит — оргпреступность, вооруженные формирования!.. Гайки закручивают. А сказочку, которую мы с Геной придумали, никто всерьез не примет, сотрудники в РУОПе с амбициями. Сидеть ему и сидеть.

— Труба.

— Может, оно и к лучшему. Хуже будет, если его неожиданно выпустят.

— Почему?

— Может быть, это будет означать, что Брендюгин разговорился и милиция взяла его в оборот.

— Зачем ей брать его в оборот?

— Господи, чтобы ликвидировать всю преступную группу во главе с вами. Неужели непонятно?

— Понятно.

— Но это лишь один из вариантов… А вообще, если Геннадию все же удастся выбраться из изолятора, и ему, и вам будет лучше, если он исчезнет на некоторое время из города.

— Или насовсем, — буркнул Глен.

— Или насовсем, — согласился Альтшуллер.

***

Роман Рудаков считал себя эдаким милицейским диссидентом. Его не слишком устраивали иерархические отношения в милиции. И совсем не устраивала формула, имеющая в системе огромное значение: «Я начальник — ты дурак». Так получалось обычно, что умным был именно Роман, а начальники попадались сплошь дураки или в лучшем случае полудурки. Плюс к этому его руководители отличались скверным характером. Впрочем, начальство где-то тоже можно понять. У начальства и жизнь другая, и мерки, и интересы. Романа интересует, как бы провести оперативную комбинацию с Сенькой Крестом да взять Ваньку Травина — главу разбойной группы. Начальство же живет процентами и графиками, динамикой роста преступности и нормами расходов горюче-смазочных материалов, а также головомойками, которые им устраивают вышестоящие начальники, необходимостью поддерживать добрые отношения с начальниками из других ведомств, чтобы обеспечить существование отдела.

Справедливости ради надо отметить, что терпеть такого работника, как Рудаков, тоже довольно трудно. Если посмотреть на него через административные очки, то выяснится, что он не кто иной, как грубиян, разгильдяй и безответственная личность. Что это за сотрудник, который вместо того, чтобы быть готовым в любой момент четко доложить о результатах своей работы и представить аккуратно подшитые папки с документами, целыми днями пропадает неизвестно где. И разит от него порой, как от винной бочки. Да еще на совещаниях, вместо того чтобы спокойно воспринимать критику по своему адресу, постоянно огрызается — то не по нему, се не по нему. Может, легче было бы от него избавиться, сплавив в какое-нибудь другое подразделение, да вот только ничего не получится, потому что благодарностей у него куда больше, чем выговоров (а уж их-то тьма-тьмущая), да еще орден Красной Звезды за задержание Коваленко, да и какие-то связи чуть ли не на самой верхушке УВД и в министерстве.

За свои тридцать пять лет пришлось Рудакову поработать везде. Начинал с патруля. Потом перешел в медвытрезвитель. Туда обычно брали самых физически крепких сотрудников, а предки его в деревне поднимали подводы и гнули подковы. Дед до сих пор тягает здоровенные мешки с мукой, может выпить бутыль самогона — и ни в одном глазу. Роман несильно от них отстал… Потом, после школы милиции, работал участковым, но знал, что дорожка его лежит прямиком в уголовный розыск: с детства обожал книги про сыщиков. Он стал оперуполномоченным в Железнодорожном районе. Он чувствовал себя как рыба в воде в «горячих точках» района — в пивнухах, в притонах. Шпана пряталась по углам, когда он выходил на охоту. Его первым наставником был старший оперуполномоченный майор Горин — личность в своем роде уникальная. Горин был склонен к запоям, и тогда работа вставала намертво. Он тупо смотрел на накапливающиеся заявления о кражах, угонах, потом исчезал на пару дней и появлялся, покачиваясь, ведя за ухо очередную воровскую группу, притом в руках воров были краденые вещи и явки с повинной.

Начальником ОВД был тогда подполковник Каратаев, кстати, один из немногих начальников, которого Рудаков считал своим в доску мужиком. Каратаев прекрасно понимал, что некоторые оперы должны держать в порядке бумаги, а другие в это время раскрывать преступления. И пока Горин с Рудаковым отвечали в районе за раскрытие тяжких преступлений, бывали годы, когда не оставалось ни одного нераскрытого убийства и изнасилования. И Коваленко — бомжа, маньяка, удушившего сорок восемь бомжих, накрыл именно Рудаков.

Еще с начала восьмидесятых на милицию обрушилась волна перестроек, которая особую силу набрала к началу девяностых. Появлялись новые службы, уничтожались старые, создавались новые должности, шли бесконечные переименования, так что сотрудники путались в вопросе, где они в данный момент работают.

Потихоньку милиция разваливалась. И вместе с этим наглела и распускалась преступность, набирали силу группировки, забывалось золотое уркаганское правило: «больше трех не собираться, тут же заметут». По Железнодорожному райотделу реформы тоже прошлись, как кувалда по стеклу. Каратаев ушел начальником областного учебного центра, и начался парад идиотов, как определил ситуацию сам Рудаков. Руководители стали меняться один за другим, и каждый стремился привнести в работу свою порцию маразма. Один требовал, чтобы оперативники чуть ли не ежечасно докладывали, где находятся, носили исключительно костюмы с галстуками, чтобы народ видел: милиция — организация серьезная. Охотники должны охотиться, бывать больше на территории, лазить по подвалам, пивнухам, что никак не соответствовало требованиям постоянно находиться на рабочем месте и во фраке. Другой начальник объявил войну бумаготворчеству, которая закончилась введением еще нескольких форм отчетности. Третий затеял такие реорганизации, изменения функциональных обязанностей и организации работы, что чертям тошно.

Однажды чаша терпения Рудакова переполнилась. Очередной начальник РОВД назначил начальником уголовного розыска чинушу с водянистыми глазами, не задерживавшегося долго ни на одном месте и отовсюду уходившего на повышение. Самоуверенный, плохо разбирающийся в оперативной работе, не обладавший чутьем, он все-таки сумел подставить своих подчиненных. Да еще как! Прошла информация, что в один из пригородных поселков должны заявиться преступники, нападающие на водителей-дальнобойщиков. За недостатком личного состава начальник розыска послал в засаду двоих — оперуполномоченного и сержанта из патрульно-постовой службы. Бандиты вычислили засаду и хладнокровно расстреляли ее, не забыв добить каждого контрольным выстрелом. У сержанта заклинило автомат — тот оказался неисправным.

Рудаков и его ребята через неделю нашли бандитов. И взяли их с помощью ОМОНа, четко, без жертв, как и положено профессионалам. Почестей ему это не прибавило. Даже денежную премию почему-то получили начальники ОВД и уголовного розыска, которые осуществляли руководство… из своих кабинетов. После этого случая начальник угрозыска почему-то затаил злобу на Рудакова и не упускал случая сунуть ему палку в колеса. И настраивал в том же духе руководителя отдела. Они совсем очумели, не понимая, что рубят сук, на котором сидят. Один такой оперативник, как Рудаков, если ему не мешать, может держать в руках весь район. И поднимать такие дела, которые никогда не поднять желторотикам или дисциплинированным сотрудникам в костюмах и галстуках.

— Доложите, что вами сделано за вчерашний день, — потребовал однажды начальник уголовного розыска. Несмотря на то, что он был младше Рудакова и в розыске не принято обращаться друг к другу на «вы», общались они между собой сугубо официально.

— Я был занят поисковой работой по делу о разбойном нападении на квартиру Абрамовых.

— В чем она заключалась? сдвинул тот брови.

— Начать с объяснений, что такое оперативно-поисковая работа?

— Не надо.

— Почему же? Мне кажется, что вы давно об этом забыли.

— А вы забыли, что такое дисциплина.

— Рапорт будет, — сухо произнес Рудаков.

— И впредь докладывайте, куда отлучаетесь.

Предыдущий день Рудаков провел за распитием спиртных напитков с Валькой Парамоновым, приятелем по заочному факультету Московской высшей школы МВД. Валька прибыл в командировку и нашел время, чтобы заглянуть на огонек к товарищу. Набрались прилично, и следы вчерашних возлияний легко читались на лице Рудакова. Роману не представляло труда написать в рапорте, что был в местах концентрации преступного элемента, делал то да се (что невозможно проверить). Но ему все это надоело. Весь районный угрозыск держится на его плечах, а тут всякие канцелярские крысы будут права качать…

На следующий день Рудаков встретил в УВД своего давнего приятеля Пашку Норгулина. Тот одно время работал в Железнодорожном районе, потом перешел в наркоотдел областного розыска, затем в «убойный» отдел. Вместе они подняли не одно глухое дело. Но три месяца не виделись. Пашка куда-то пропал.

— Привет, старичок. — Пашка хлопнул приятеля по плечу.

— Здорово, верста коломенская. Рад, что ты еще жив.

— Что со мной сделается!

— Ты где сейчас? Не видать тебя, не слыхать.

— В РУОПе.

— Бедолага, как тебя туда занесло?

— Занесло, как видишь.

— И кто?

— Начальник отдела по борьбе с бандитизмом.

— Наследник Глеба Жеглова.

— А ты все в Железнодорожном пыхтишь?

— Пыхчу. Паш, как они меня все достали! Дурак на идиоте сидит и кретином погоняет. Куда нормальные сыскари делись?

— В РУОП перешли.

— Ну да, рассказывай. Знаю я вас. Шума много: хенде хох, лицом к стене! Маски, автоматы. А толку — пшик.

— Плохо ты нас знаешь. Много хороших ребят у нас работает. Крымов — начальником отдела. Ларин — заместителем начальника управления… Знаешь, Ромка, давай ко мне! Старшим важняком. Подполковничья должность.

— Что мне в вашем «абвере» делать? Под дверьми подслушивать? Я же сыщик.

— А я кто, настоятель монастыря Богородицы? Мне такие парни, как ты, нужны. Сам понимаешь, с кем дело имеем. Наши сотрудники должны быть кристально чистыми.

— Как водка «Абсолют».

— Мы не твое начальство. Нам не галочки нужны и бумаги, а результат. А насчет разговоров, что с нас мало толку, так поваришься в нашей каше и поймешь, что это далеко не так. Я на тебя рассчитываю.

У РУОПа и угрозыска отношения всегда были натянутыми. В последнее время все внимание обращено на борьбу с организованной преступностью. А значит, РУОПу — лучшая техника, лучший транспорт, больше прав, в том числе и право следить за самой милицией. Вместе с тем за конкретные дела с кого спрашивают? С уголовного розыска. За убийства в разборках, взрывы, налеты — все с него. А РУОП всегда может уйти в сторону: наше дело не конкретное преступление, а отработка преступных сообществ, добытие о них информации и влияние на процессы в преступной среде…

Перешагнув через «классовые» предубеждения, Рудаков следующим вечером позвонил Норгулину домой.

— Я согласен. Только мои руководители могут не отпустить. Еще и свинью подложат.

— Не подложат.

Но свинью все же Рудакову подложить попытались. Когда из РУОПа пришла бумага с запросом на личное дело, начальник угрозыска сказал:

— Ну что же, держать не будем.

Начальник же РОВД моментально сообразил, что такое потерять оперативника уровня Рудакова, и затеял с ним душевный разговор. Сначала обещал златые горы, потом приступил к угрозам. «Вы не дисциплинированы, у вас много взысканий, вы недостойны перевода на вышестоящую должность». Затем посыпались мелкие подлости типа попытки вписать в его личное дело выговор задним числом. Вся эта мелочность так достала Рудакова, что он готов был положить на стол заявление об увольнении из органов. Пойдет служить в налоговую полицию, его приглашали, — зарплата в три раза больше, а мороки в десять раз меньше.

Наконец замначальника РУОПа подполковник Ларин позвонил руководителю РОВД, говорили они четверть часа, и вопрос с переводом был решен.

Началась какая-то странная жизнь, и похожая, и непохожая на жизнь сыщика районного масштаба. Рудаков как никогда ясно смог увидеть, сколько нечисти расплодилось за последнее время, какую силу набрала вчерашняя шпана. Боевики с АКМами и гранатометами, мафиозные войны, золото, наркотики, миллиардные обороты… И работа оперативника тут иная. Спрогнозировать ситуацию. Спровоцировать разборку и задержать бригады с оружием. Освободить заложников. Взять с поличным вымогателей. Захватить крупную партию наркотиков, которую охраняют вооруженные до зубов чеченские боевики. А еще — обеспечить процесс, защиту свидетелей, сохранить жизнь потерпевшему, не дать запугать или купить судей. И еще знать кучу премудростей, учитывать множество опасностей. Некоторые моменты работы походили на эпизоды из фильмов о шпионах. Когда сотрудники из техотдела находили в кабинетах каким-то образом установленные жучки (микрофоны), Рудакову оставалось только вздыхать и горевать о тех временах, когда он в одиночку ходил брать убийцу или они вдвоем задерживали по тридцать человек на катране, не боясь за свою жизнь… Операция по задержанию вымогателей, терроризировавших водителя-дальнобойщика, была лишь одной в длинном ряду подобных акций, проводимых РУОПом. Когда взяли Брендюгина, Рудаков сразу понял, что к вымогателям он никакого отношения не имеет, но совесть его нечиста и пистолет ему нужен не для того, чтобы палить по бутылкам. Может быть, это наемный убийца, на которого наткнулись, когда он ехал на дело. Или налетчик. Или еще неизвестно кто — мало ли для какого преступления может понадобиться пистолет. Кроме того, Рудаков видел, что Брендюгин немного не в себе, нервы у него расшатаны, и по опыту знал, что при умелой работе из него можно что-то выдавить.

Оперативников и следователей, которые умеют заставить человека говорить правду, называют «колунами». Рудаков был колуном высшего класса. Сколько убийц, насильников, разбойников, вздыхая, говорили ему: «Ну что ж, твоя взяла, расскажу все как на духу». В такие моменты Рудаков испытывал странную смесь торжества и чувства жалости.

Колоть можно по-разному. Молодые следователи и сыщики предпочитают брать голосом, а иногда и силой. Это безотказно действует на определенный тип человеческого материала, но не годится для других. Опытные колуны сразу определяют, что за человек перед ними, на что можно надавить — на страх, на тщеславие, на гордость, на чувство товарищества, на любовь к близким, на какие-то слабости. Опытные зубры в совершенстве владеют искусством психологических ловушек, даже, говорят, ощущают биополе человека, его состояние. Некоторые высчитывают лунные циклы и строят астрологические диаграммы, что, как ни странно, помогает. Один следователь склонял допрашиваемого к откровенности при помощи классической музыки. Создать определенный психологический настрой, умело выстроить доказательства, уловить момент, когда один точный вопрос или невзначай оброненное слово может решить дело, — это высокий класс, не каждому такое дано.

Из всех способов расколки Рудаков предпочитал спокойный, без надрыва разговор по душам. Иногда он длился несколько часов, иногда — изо дня в день. Рудаков мог неделю работать с подозреваемым в убийстве, трепаться с ним на отвлеченные темы, наблюдать, как в процессе изменения их взаимоотношений меняется сам человек. На что ты время тратишь? — слышал он порой. Надо работать, а ты чайком с уголовниками балуешься. Между тем это и была работа. Притом самая сложная, точная работа настоящего сыскаря. Так он за пять дней расколол того самого Коваленко — убийцу сорока восьми женщин. Таким же образом он добился признания у душегуба, закопавшего в лесу троих детей. И у многих других.

И вот очередной поединок. Рудаков не знал, что должен выудить. Но что-то есть — это он чуял своим сыщицким носом.

Рудаков начал беседовать с Брендюгиным после встречи того с адвокатом. Обычно разговор адвоката с подзащитным носит такой характер: «Ничего не признавай, ни в чем не раскаивайся. Чистосердечное раскаяние облегчает душу, но добавляет срок. В крайнем случае скажешь, что потерпевший настиг тебя ночью в переулке и насильно дал свою куртку поносить». После таких накачек люди разговаривают со следователями крайне неохотно, если вообще разговаривают.

После же разговора с Альтшуллером рассчитывать на откровенность его подзащитного было еще труднее… Но можно.

— Садись, Гена, закуривай. — Рудаков протянул Брендюгину пачку сигарет.

— Спасибо.

Киношный жест. Во всех фильмах следователь предлагает подследственному закурить. Вместе с тем штамп этот взят из жизни. В СИЗО с куревом плохо, поэтому люди действительно рады, когда им предлагают сигареты.

— Меня зовут Роман Викентьевич Рудаков. Я старший оперуполномоченный по особо важным делам Регионального управления по организованной преступности.

— Особо важное дело — пистолет нашли, — кисло улыбнулся Брендюгин.

— Об этом потом. Гена, я не хочу, чтобы ты видел во мне врага. Нам еще общаться и общаться.

— Вы меня допрашиваете?

— Просто разговариваю. За жизнь. Не хочется?

— Не очень.

— Ну и зря. Для тебя наше общение может быть полезным. Да расслабься ты, не ершись… Сам-то откуда?

— В смысле?

— Где родился?

— На левом берегу.

— А я депошный. Когда мальчишкой был, районы наши воевали. Меня у пристани, я в десятом классе был, так отделали, швы пришлось накладывать..

— Когда я в школе учился, уже не воевали.

— Все меняется. Чествуешь уже себя эдаким старичком. Скоро буду внукам рассказывать, какая жизнь раньше была… Ты вроде спортсменом был?

— Был.

— Не сложилось?

— Да, это такое дело…

Слово за слово — опер и подозреваемый разговорились. О жизни, о том, что вокруг творится, о проблемах. Рудаков вытащил из портфеля термос с горячим кофе, плеснул туда коньяку — конечно, спиртное в изоляторе — нарушение, но на какие только нарушения не приходилось идти. И наркотики, бывало, давали за достойное поведение… Разговор продолжался часа три.

— Так меня Жанна и нагрела.

— Ясно. И тогда ты с этими хануриками связался.

— Точно, — кивнул Брендюгин и напрягся, понял, что ступил на зыбкую почву — может засосать.

— Тут ошибка у тебя вышла, — сказал Рудаков, поняв, что попал в самую точку своей фразой. Похоже было, что Геннадий, будучи на мели, связался с какой-нибудь преступной группой, возможно, серьезной, о чем говорил пистолет в салоне машины.

— Черт его знает, — неопределенно пожал плечами Брендюгин.

— Гена, ты бы все отдал, землю бы ел, лишь бы повернуть все назад, изменить, вернуться к тому моменту, когда согласился на это. Не так?

— На что на это?

— Да брось ты. Что я, не знаю? Рога кому-нибудь обломать, квартиру выставить. Мы же РУОП, нам известно такое, что тебе и не снилось.

— Дурак был! Круглый дурак! — Брендюгин всхлипнул, как ребенок.

— Ладно, Гена, ладно. — Рудаков похлопал его по плечу. — Не убивайся ты. Главное — вовремя остановиться. Сказать «стоп, баста». Твоих приятелей мы все равно возьмем. А тебе выкарабкиваться надо. И я тебе тут лучший помощник. И единственный.

Брендюгин усмехнулся.

— Чего улыбаешься?

— Альтшуллер сказал, что менты будут в душу лезть и чтобы я рот на замке держал.

— Альтшуллера твоя судьба волнует не больше, чем борьба женщин за равноправие в Пакистане и сокращение поголовья кенгуру в Австралии. Ему главное, чтобы деньги шли. Думаешь, твои приятели ему платят, чтобы тебя из тюрьмы вытащить? Нет. Чтобы самим сухими из воды выйти. В крайнем случае, чтобы на тебя все свалить. Чтобы ты за них всех виноватым стал.

— Виноватый, да! Когда я их остановить хотел, они меня чуть не пристрелили!

— Это же подонки. Мразь. Они тебе сегодня клянутся в вечной дружбе, а завтра, если что не по ним, нож в спину или пулю. Говорить с ними о чести, о совести бесполезно. Их стиль — предательство и подлость.

Брендюгин вздохнул.

— Вспомни, как в первый раз было, — сказал Рудаков. — Тяжесть какая навалилась. Надо от нее избавляться, Гена. Ты приличный человек. Такая ноша не для тебя.

— Эх, — вздохнул Брендюгин.

И начал говорить.

***

Кто из русских людей середины девяностых нашего столетия не просыпался порой с ощущением, будто что-то упустил, не воспользовался моментом. Сегодня нужно успеть ухватить, покрутиться где надо, кого-то обскакать. Завтра может быть поздно. Будущее зыбко и неопределенно, никто не знает, какие сюрпризы оно готовит — голод, мор, войну. Все размыто, нечетко. Все второстепенно, кроме шанса, который нельзя упустить. Упустишь — вмиг окажешься на обочине и будешь смотреть, как твои вчерашние знакомые уносятся на роскошных автомобилях, оставляя тебя глотать пыль… Закладываются основы состояний, происходит первоначальное накопление капитала. Ни образование, ни труд, ни ум не нужны. Главное — не упустить свой шанс.

Андреас Цепс чувствовал, как свой шанс он упускает. Что он имеет? Нудную учебу в институте, сессии, зачеты… А потом? Плакат на грудь «Ищу работу»? Кому нужен инженер-теплотехник? А если и нужен, кто будет ему платить достаточно для нормальной жизни? Его однокурсники и одноклассники крутились в каких-то фирмах — один однокурсник устроился работать крупье в казино, другая однокурсница стала замдиректора какой-то шарашки, работая больше телом, чем головой. Еще один знакомый подрабатывал операциями с крадеными машинами. И все зарабатывали деньги — доллары, марки, рубли. Эти бумажки были ценны не сами по себе, они являлись пропуском в мир роскошных девиц и дорогих сигарет, собственных автомобилей и вилл, экзотических загрантуров… Андреасу было обидно это наблюдать и завидно. Молодость уходила.

Нельзя сказать, что он не пробовал крутиться. Пытался приторговывать барахлом и обнаружил полную неспособность к этому делу. Пристроился в агентство по оказанию интимных услуг охранником, но оно вскоре погорело. Все было не то. Собирать деньги по копейке — это было не для него. Хотелось все сразу. И однажды возникла идея.

Что сыграло здесь свою роль? То ли он насмотрелся западных боевиков, то ли начитался газет, пестрящих историями о похождениях отечественной «Коза ностры», но однажды возникла мысль — а почему бы не взять то, что плохо лежит? Ведь это не так трудно, как кажется. Некоторый опыт у него уже был. С Пашей Губановым, шофером из фирмы интимных услуг, они несколько раз, когда отвозили девочек по адресам, подчищали коммерческие ларьки. Правда, брали немного — деньги, сигареты, продукты. Андреас понял — человека нетрудно заставить сделать это, только надо знать как.

Кем бы стал Андреас раньше? Закончил бы институт, устроился работать в почтовый ящик, ходил бы в походы на байдарках, дежурил в народной дружине… И был бы вполне доволен своей судьбой. Ныне же он стал гангстером.

Приняв решение, Андреас нашел Пашу Губанова и своего старого приятеля Витьку Шмелева, который имел две условных судимости — за снятие лобовых стекол и раскурочивание телефонов-автоматов. Напряглись с деньгами, решили вопрос с оружием и пошли на свое первое серьезное дело — взяли пункт торговли акциями АО МММ. Все получилось как-то весело, играючи.

После этого Андреас загудел, как и мечтал, с девочками по ресторанам. Пашка Губанов приобрел шмотки, видеотехнику и компьютер. Витька Шмелев укатил гулять в Сочи, откуда приехал через полтора месяца опухший, довольный, с пустыми карманами. Когда от денег осталось одно воспоминание, решили, что пришла пора нового дела.

Следующим объектом стал пункт обмена валюты. Расположение его было очень удобно для отхода. В узких переулках и пустынных двориках в центре города легко было затеряться.

Контрольное время — семнадцать часов. Чулки на головы, револьверы в руки — пошли.

— Лицом к стене! Деньги в сумку!.. Чего телишься, корова?! Деньги, быстро!

На шутку непохоже, и пистолет в руке преступника явно не игрушечный… И охранник, и две девчонки — банковские служащие, и посетители послушно выполнили требования. В сумку посыпались деньги.

…Патрульный «уазик» выехал с замусоренного двора, где кошки копались вместе с крысами в неубранных мусорных баках. Дежурство только началось, а уже третий вызов. История обычная — свекровь сцепилась с невесткой. Свекровь — склочница. Невестка — пьяница. Ее муж — в наркологической больнице. Свекровь швырнула сковородку с горячими котлетами. Невестка выплеснула ей в лицо чай. Вой стоял такой, что его слышали даже люди из других домов, они и позвонили по 02. Когда прибыл патрульный наряд, родственницы таскали друг друга за волосы в разгромленной квартире.

Милиционер-водитель Михаил Гуськов и старшина Александр Поперечный привыкли ко всему. Они воспринимали город как огромное скопище бомжей, алкоголиков, квартирных хулиганов и воров. Конечно, они понимали, что в городе много порядочных людей, но по работе с ними они сталкивались весьма редко, и те выступали, как правило, в роли жертв.

— Скоро в отпуск, — сказал, потягиваясь, старшина Поперечный.

— Куда собрался?

— Возьму обоих сынишек, жену — и к матери в деревню.

— Банька. Грибы, ягоды.

— А как же.

— Самогон как слеза.

— Не без этого.

— Везет. А я свой уже отгулял. Теперь год без продыха работай с этим зверинцем, крути баранку.

— Ты молодой. Всего два года тут, вот с непривычки и устал. А я за одиннадцать лет попривык. В отпуске даже начинаю скучать по работе.

— Зато на работе не соскучишься.

— Не соскучишься… Эх, грибы, ягоды. Знаешь, в прошлом году сколько белых насобирал? И чернушек. Жена их солит — пальчики оближешь. С холодной водочкой, эх… Ну-ка, Миша, притормози чуток.

Окна обменного пункта, как обычно, были занавешены шторами, которые скрывали то, что происходит внутри. Двери были закрыты, здесь так бывает нередко — то учет, то деньги кончились. Вроде ничего особенного, но сердце у Поперечного екнуло от нехорошего предчувствия. Что-то не то. Особенно его насторожило, что сидящий на ступеньках парень, завидев милицейскую машину, дернулся, а потом вроде просто так стал рассматривать обыкновенную урну на тротуаре и трещины на асфальте.

— Надо проверить пункт, — сказал Поперечный. — Что-то мне не нравится.

— Пошли, — кивнул милиционер-водитель.

— Ты сиди здесь. Сам разберусь.

Поперечный вышел из машины и направился к крыльцу обменного пункта.

Все одиннадцать лет патрульной службы старшина работал на совесть. Задерживал разбойников, насильников и даже убийц, разнимал пьяные драки, участвовал в пресечении массовых беспорядков, которые несколько лет назад устроила в городе мафия. Он привык надеяться на свой здоровенный кулак, деревенскую закалку, опыт, ну и, конечно, на луженую глотку и на хорошего помощника своего — изделие ПР-74, прозванное в народе «дубиновой резинкой» или «демократизатором». За все время службы Поперечному ни разу при несении дежурства не приходилось применять оружие. Только однажды он вытащил пистолет, когда разнимал большую драку и воюющие стороны объединились с криками «Бей ментовскую сволочь!» — пришлось выключить одного удальца ударом рукоятки по голове. Старшина привык работать по старинке. Он еще не забыл времена, когда сам вид милицейской формы отрезвлял правонарушителей, а просто вытащить «макарыча» из кобуры означало обречь себя на бесконечное писание рапортов и объяснительных записок и служебные расследования. Западные кинобоевики, в которых полицейские крошили бандитов направо и налево из револьверов, он считал откровенной брехней.

Поправив кобуру, лениво поигрывая резиновой дубинкой, старшина направился к дверям обменного пункта.

— Послушай, дру… — обратился он к парню, отдыхающему на ступенях.

И получил пулю в живот.

…В дверном проеме возникла плотная фигура старшины-выводного. Он козырнул и произнес:

— Товарищ майор, вас к телефону.

Рудаков мысленно выругался. Хуже нет отрываться от допрашиваемого, когда он начал говорить. Установленный с таким трудом контакт мог быть потерян в одну секунду.

— Подождать не могут?

— Из РУОПа. Говорят, очень срочно.

Дежурка располагалась напротив идущих в ряд комнат для допросов со светящимися табличками «Свободно — занято». Дежурный по ИВС капитан милиции сидел за плексигласовым щитом, перед ним был черно-белый телеэкран, на который поступало изображение от трех видеокамер в помещении и во дворе изолятора. На столе лежала снятая телефонная трубка.

— Возьмите, — кивнул на нее дежурный.

— Рудаков слушает.

— Это Норгулин.

— Что у тебя там?

— Давай быстрее ко мне в кабинет.

— Я с Брендюгиным работаю. Он начал говорить.

— И Аллах с ним. У нас тут пункт обмена валюты на Чуйкова взяли. Сотрудник патруля убит. Весь отдел поднят в ружье.

— Сейчас буду.

Милиционер-водитель Гуськов тоже не был готов к такой ситуации. Он слышал, что началась стрельба, видел, как рухнул старшина Поперечный, как из обменного пункта выскочили двое негров. Потом Гуськов понял, что они вовсе не негры, просто лица у них скрыты под масками. Вновь захлопали выстрелы. Милиционер-водитель вывалился из «уазика», увидел, как на стекле появилась дырка, от нее побежали трещины. Непослушными пальцами он открыл кобуру, потом пытался взвести затвор. Когда это удалось, преступники уже скрылись за поворотом. Оставалось только выпалить два раза в воздух, потом вползти в кабину и взять микрофон рации…

Штаб по раскрытию преступления собрался в Железнодорожном РОВД. Руководство осуществлял начальник криминальной милиции УВД. В просторном учебном кабинете командир полка патрульно-постовой службы — коренастый, крепкий полковник в полевой милицейской форме орал на милиционера-водителя Гуськова.

— Какого хрена вы, мать вашу так-растак, даже не подстраховались?! Инструкции для кого написаны?!

— Мы… — пытался вставить слово водитель.

— Вы!.. Поперечный погиб. Ты же даже носа не высунул.

— Я пытался.

— Черта лысого ты пытался! Даже не попробовал преследовать, герой! Ты просто испугался.

— Их было трое. Три пистолета против одного моего.

— И того в дрожащих руках.

— У меня жена, сыну три года… Я мог умереть.

— Зачем было милицейскую форму напяливать? Если надо, ты должен был умереть, но не упустить эту сволочь. Сколько они еще народу могут поубивать?

Норгулин, Рудаков и Парамонов — старший важняк из прокуратуры области выдворили полковника из кабинета и взялись за Гуськова. У того был вид как у нанюхавшегося какой-то отравы токсикомана. Общими усилиями удалось выудить из него подробности происшедшего, более-менее точное описание внешности парня, сидевшего на ступеньках. А также тех двоих в масках. Молодые, судя по движениям, осанке, ребята, рост 175–185 сантиметров. Один — в ярко-красной ветровке, второй — в черной рубашке, третий — в серой куртке.

— Если бы меня убили, кто бы сына воспитывал? — всхлипнул Гуськов. — Еще и жену с ребенком из общаги выкинули бы, вообще бы на улице остались…

Рудаков вышел. В коридоре нервно курил командир полка ППС.

— Вы бы на парня не особенно наседали, — сказал Рудаков. — Он в таком состоянии, что у него запросто могут шарики за ролики заехать.

— Не буду, — досадливо махнул рукой полковник. — Мои патрульные недавно дагестанскую бригаду брали. Лейтенант Тимошенко кровью истекал, получил удар ножом в бок, но все же обезоружил бандита. А этот… Глаза б мои его не видели.

— Не все могут лечь на амбразуру.

— Поди разбери, кто может…

Рудаков любил возбуждение первых часов розыска, работы по горячим следам. Найти в миллионном городе преступников, на которых даже нет описания, задача, кажущаяся невыполнимой. И вместе с тем ее можно решить. Кому, как не Рудакову, поднявшему не один «глухарь», знать это. Возникают и отпадают версии, накапливается информация, и постепенно обрисовывается силуэт преступника, все четче и четче… Наконец, ты уже знаешь, кто он такой. И вот долгожданный момент — задержание…

Работа шла по классической схеме. Тщательный осмотр места происшествия, который при таких делах обычно дает немного, допросы очевидцев, просчитывание путей отхода преступников, поквартирные обходы, к которым были привлечены сотрудники розыска, участковые и даже милиционеры патруля.

— Знаешь, что мне напоминает это дело? — обратился Рудаков к Норгулину. — Налет на пункт МММ три месяца назад. Тот же почерк. Те же описания преступников.

Норгулин задумался.

— Ты прав. Это они.

— Куда они исчезли с деньгами? Их могла ждать машина. Они могли выбраться пешком, по дороге переодевшись. Или у них рядом хата. Нужно, чтобы при поквартирных опросах эти моменты учитывали.

— Учтем, куда денемся.

— Я, пожалуй, в свободный поиск уйду. Поговорю с местными. Может, что-то и проклюнется.

— Твой район. Тебе и карты в руки, — согласился Норгулин.

С каждым годом работа милиции становится все сложнее. В былые времена все участковые знали, кто на их территории способен на преступление — судимые, подучетники, малолетки, не вылезающие из детских комнат милиции. Сегодня на преступление может пойти кто угодно. Преподаватель литературы в школе в свободное от работы время грабит прохожих в темных подворотнях, кандидат медицинских наук содержит наркопритон, а воспитательница детского сада занимается проституцией и обирает клиентов. Но все равно большая часть преступников вращается в одной плоскости. И если в их среде иметь глаза и уши, основная масса преступлений может быть раскрыта.

В родном Железнодорожном районе даже после двух лет работы в РУОПе Рудаков чувствовал себя как рыба в воде. Все связи остались. И на вторые сутки один из старых знакомых поделился информацией:

— Месяца три назад один щенок спрашивал, где бы ему найти стволы. Три штуки.

— А потом?

— Потом вроде бы достал.

— Фамилия щенка?

— Не знаю. Что я, паспорта их проверяю?

— Узнай.

— Попытаемся.

На следующий день стало известно, что оружием интересовался Андреас Цепс.

…Когда Рудаков и Норгулин пришли к нему на квартиру, расположенную недалеко от пункта обмена валюты, его мать, сухая, интеллигентного вида женщина, с легким прибалтийским акцентом всплеснула руками:

— Почему вы пришли к Андреасу? Он никогда не попадал в милицию, не хулиганил. Даже не пьет.

— Он был свидетелем преступления, — сказал Норгулин. — Где он сейчас?

— Вчера уехал к кому-то из друзей.

— У него была красная куртка?

— Была.

В шкафах куртки не нашли.

— Он в ней уехал?

— Нет. Может, где-то оставил. Она не представляла никакой ценности.

— С кем дружит ваш сын?

— У него много друзей. Николай. Витя. Антонина.

— Адреса их?

— Не знаю. Он записную книжку с собой унес. Витя вроде живет у стадиона «Динамо».

— А это кто? — Рудаков без особой надежды продемонстрировал фоторобот парня, сидевшего на ступенях и убившего старшину.

— Не знаю, — покачала головой Мария Цепс. — Чем-то похож на Павла… На Павла Губанова…

В машине Рудаков сказал Норгулину:

— Стадион «Динамо» как раз около пункта МММ. Смотри, что они делают. Находят объекты около своего дома. И отпадает необходимость связываться с транспортом, изобретать сложные пути отхода.

— Правильно, — кивнул Норгулин. — Взяли добычу, переоделись где-нибудь на чердаке, чтобы по одежке не вычислили, куда они дернули. И дома ленч принимают, пока милиция с ног сбивается и перекрывает магистрали.

— Шустряки.

— Считай, что преступление раскрыли. Готовь дырку на кителе для ордена.

— На этой работе только ордена святого Ебукентия дождешься…

Первым взяли Андреаса — на даче у его знакомой. Там же была сумка с частью денег. Он раскололся еще в машине. Действительно, его сообщниками были Виктор Шестаков и Павел Губанов. Вскоре взяли и их. Собровцы жалели, что они вели себя смирно и тихо, не оказывая сопротивления и не давая повода завалить себя насмерть. Значит, опять будут нудные судебные процедуры, гуманные приговоры и еще один человек, павший на боевом посту, окажется неотомщенным.

Утром Рудаков и Норгулин жевали в кабинете сухие бутерброды, запивая их крепким кофе. Этой ночью поспать не удалось. Прошла информация, что последний оставшийся на воле бандит — Павел Губанов — должен появиться у своей знакомой на улице Качаловской. В засаде пришлось сидеть почти всю ночь. Когда всякая надежда исчезла, подъехал красный «москвич». Налетчика взяли под белы руки и препроводили к следователю.

— Ну что, Рома, выходной устроим сегодня? — спросил Норгулин.

— Кому выходной, а кому и в поле пахать. Мне нужно Брендюгина добивать.

— Что-то любопытное?

— Пока не знаю. Меня от него оторвали, когда он разговорился.

— О чем?

— По-моему, готов был поведать мне о каких-то разбоях. Я понял, что он в какой-то группе, промышляющей этим.

— Надо его долавливать.

— Как получится. Он уже мог и одуматься. Урки в камере его могли настроить против нас. Не знаю, удастся ли восстановить контакт.

— Нужно подработать его и другими способами. Сейчас позвоню Афанасьеву. — Норгулин набрал номер старшего оперуполномоченного, обслуживающего ИВС. — Викентий, привет, Норгулин. За нами там некто Геннадий Иванович Брендюгин числится. Как он там? Живет, не кашляет?

По мере того как Норгулин слушал собеседника, лицо его становилось угрюмее.

— Хорошо, пока, коллега. — Он положил трубку и выругался. — Мать их…

— Что такое?

— Его выпустили.

— Мы же просили Светку придержать его.

Норгулин набрал телефон Светланы, коротко переговорил с ней.

— Ну, почему она нам свинью подкинула, не говорит? — спросил Рудаков.

— При чем здесь Светка? — отмахнулся Норгулин. — Она, что ли, санкции дает? Адвокат прокурору всю плешь проел. «Преступление не тяжкое, прекрасные характеристики». Тот расчувствовался и отпустил.

— Кто адвокат?

— Альтшуллер.

— Скотина, — вздохнул Рудаков. — И когда он в Америку отвалит?

— Что ему в Америке делать?

— Помнишь дело маньяка Шалиева? Мне за него еще часы от имени министра вручили. Изнасиловал восемьдесят женщин. Пятнадцать из них удушил. А сколько еще его преступлений осталось за кадром!..

— Помню.

— Зал суда был заполнен одними потерпевшими, для других просто не нашлось места. Защитником его вызвался быть Альтшуллер — он обожает громкие дела, они не приносят большого заработка, но благотворно сказываются на последующих гонорарах. Вел он себя на судебном заседании так. Заявил, что его подзащитный невиновен и держать его под стражей — грубейшее нарушение свобод гражданина и человека. Шалиеву уже все было до лампочки. Но как только он начинал по некоторым эпизодам давать признательные показания, вскакивал Альтшуллер и верещал: «Граждане судьи, не слушайте его, он не понимает, что говорит, он невменяемый». Дошло до того, что Альтшуллера из зала суда выводили под конвоем, спасая от разъяренной толпы.

— Это в его стиле, — кивнул Норгулин. — Светлана сказала, что в последнее время он специализируется на защите серьезных бандитов и со всякой мелочью не общается. Значит, Брендюгин в какой-то команде, которая стрижет хорошую «зелень». Следовательно, надо думать, как дожимать его.

— Что ты предлагаешь?

— Может, сделать заказ на разведывательно-поисковые мероприятия и на техническое обеспечение?

— А основания? Одни лишь мои предположения? — возразил Рудаков. — Знаешь, состояние у него… Он, кажется, надломлен и ненавидит своих товарищей по оружию. Можно попытаться встретиться с ним и склонить к сотрудничеству.

— Ты уверен, что получится?

— Я попробую.

Но Рудаков опоздал…

***

Карина посмотрела на свое отражение в витрине кафе «Осьминог», легким движением пальцев поправила волосы и осталась в целом довольна своим видом. Все-таки Роман дело знает. И все — химия, покраска волос — за каких-то двадцать долларов. Карина дотронулась до губы. Припухлость была почти незаметна. Глен опять стал распускать руки. В постели вон едва кисть не сломал в порыве страсти. Карина вздохнула и толкнула стеклянную крутящуюся дверь кафе.

Кафе «Осьминог» раньше представляло из себя обычную столовку, обслуживавшую в основном шоферов и работяг из первого троллейбусного парка. Теперь здесь стало довольно уютно, правда, кухня не отличалась особой изысканностью. Контингент посетителей здесь был обычный для таких заведений, поэтому кафе было уже «окрещено» два месяца назад взрывом противотанковой гранаты, снесшей полстены, и парой поножовщин. Но обошлось без жертв. Впрочем, «Осьминог» — далеко не самый опасный кабак в городе. Хозяин этого заведения Гарик Акопов — армянин, беженец из Спитака, мечтал прибрать к рукам примыкающий к кафе детский спортивный комплекс и организовать там классное еженощное стриптиз-представление, благо «актрис» — только крикни — табуны сбегутся. Соответствующие бумаги, однако, мертвым грузом лежали в мэрии, поскольку аппетитам тамошних чиновников пока не отвечали финансовые возможности Гарика. Карина нередко заглядывала сюда. Перекусить, выпить рюмку джина, поболтать с девчонками.

Таня Полунина и Нина Остроухова были уже здесь. Кроме них, в кафе сидели трое угрюмых мужчин в строгих костюмах и галстуках, судя по всему — работники районной администрации, располагавшейся за углом.

— Привет, — сказала Карина.

— Здорово, подруга, — откликнулась Таня.

— Кариночка, куда ты пропала? — затарахтела Нина.

— Да так, дела.

— Нет у тебя никаких дел, — усмехнулась Таня. Настроение у нее, чувствовалось, было скверное.

— Почему, есть.

— Да, большие дела — прическу сделать. У Романа стриглась?

— У него.

— Пятнадцать «зеленых»?

— Двадцать.

— С меня пятнадцать.

— Так ты, Тань, наверное, ему натурой доплачиваешь.

— Слишком жирно будет, рожа треснет.

— Как у вас жизнь, девчонки? — Карина вытащила из сумки зеркальце и еще раз себя оглядела.

— Ничего, — пожала плечами Таня, отхлебнув немного виски из бокала. — Готовимся к международной машиностроительной ярмарке.

— Зачем? — удивилась Карина.

— Ты знаешь, сколько туда денежных мешков понаедет! Целые вагоны.

— Немцы, финны, американцы, — вставила Нина, откусывая кусочек шоколадки.

— Хуже всего французы, — сказала Таня. — Было у меня несколько. Жадные все до единого, будто в одном инкубаторе выращивались. За доллар удавятся. Один, помню, купил шампанского и сам же его вылакал. Мне ни глотка не дал. Говорит — договором не предусмотрено.

— Немцы тоже жадные бывают, — вздохнула Нина, вспомнив что-то свое.

— Лучше всего арабы, когда при деньгах.

— Ну да, в гарем увезут, — сказала Нина.

— Увезут тебя… На фиг ты им нужна? — Таня еще отхлебнула виски.

— Лучше всего наши, если только не бандиты, — продолжила дискуссию Нина.

Профессиональный диспут разгорался, и Карина в который раз подумала, что, может быть, подругам и повезло. Живут полнокровной жизнью, гуляют по ресторанам, знакомятся с интересными людьми, с иностранцами. Правда, под Насруллу и его земляков ложиться бесплатно надо, но ей вон Альтшуллер достался…

— Добрый день, девочки мои!

Ну, вот и Насрулла — легок на помине. Он поцеловал взасос полными слюнявыми губами Нину и Таню и потянулся за тем же к Карине, но та оттолкнула его.

— Ох, норовистая. Как хорошая лошадь, я таких люблю, — засмеялся Насрулла. — Давно не видел тебя, о прекрасная лань! — Он буквально раздевал ее глазами. Насрулла положил худую в шрамах руку на обнаженное колено Нины.

Подошел Магомед, бухнулся на стул и, мрачно уставившись куда-то вдаль, потребовал у Тани:

— Закажи нам по отбивной и водки.

Таня пошла искать официанта.

Магомеду исполнилось двадцать три, а Насрулле двадцать пять лет. Двоюродные братья внешне совершенно не походили друг на друга. В Магомеде ощущалась мощь — покатые плечи, толстая шея, как у борца. Так оно и было: он дошел до кандидата в мастера спорта по самбо, пока не бросил эту тягомотину. Лицо его не было обезображено печатью интеллекта, не озарено мыслью. Он относился к числу неразговорчивых, угрюмых и агрессивных людей, от которых лучше держаться на почтительном расстоянии. В нем присутствовала, однако, какая-то животная притягательность, чего нельзя было сказать о Насрулле. Кривоногий, длинноносый, плюгавый, лысеющий Насрулла был нахален, вертляв, суетлив, неглуп и очень хитер. Меньше всего ему подходила роль сердцееда. Однако душа женщины такие потемки, что не высветишь ни одним прожектором: пользовался успехом у дам.

Нина гладила плечо Насруллы и смотрела на него глазами, полными обожания. После школы, поработав год в магазине, она выскочила замуж за лейтенанта, только что закончившего местное артиллерийское училище. Парень попался красивый, умница, сдувал с нее пылинки, ни на кого другого не смотрел. Она же относилась к нему грубо, с раздражением. Потихоньку начала изменять с заезжими грузинами. У нее появились дорогие духи, косметика, карманные деньги, более значительные, чем мужнина зарплата. Потом набрела на Насруллу, втрескалась в него по уши, бросила мужа, который, увидев ее любовника, заявил, что у нее зоофилия. Потом она родила от Насруллы ребенка, отправилась на панель и была вполне довольна жизнью.

Насрулла хлопнул рюмку водки и произнес:

— Как же так, такая хорошая, красивая девушка — и не наша? Как такое может быть?

— Насрулла считает, что должен трахнуть всех хороших девушек, — прокомментировала Нина.

— А что, думаешь, сил не хватит?

— Хватит, дорогой мой, конечно, хватит, — снова погладила его по плечу Нина. Его рука под столом поползла к ней под юбку.

— А что, у меня высоко поднят не только авторитет.

— Да, тот авторитет у него ого-го, — хихикнула Нина.

— А чем Карина сейчас занимается? — спросил Насрулла.

— Ничем, — пожала плечами Карина.

— Это нехорошо. Человек должен работать. Я работаю — у меня есть деньги. Ты не работаешь — у тебя нет денег. Маркс еще говорил.

— Марксист ты мой. — Нина поцеловала его.

— Оставь, женщина. Твоя подруга — хорошая девушка, ей грех не зарабатывать деньги. Я в этом толк понимаю.

Насрулла действительно понимал в этих вопросах: и он, и его родственники, и многие знакомые превращали прекрасные женские тела в источник своего благосостояния.

В Дагестане, в районе, где жила семья Насруллы и родственники, их всех по праву считали людьми пустыми и вздорными, с чрезмерной даже по восточным меркам тягой к женщинам. Старший брат Насруллы Азиз сильно обжегся на этом, была какая-то темная история с соседской девчонкой, в результате которой по закону гор ему едва не перерезали горло. Он отделался легко: было достигнуто соглашение, по которому их род выплатит роду девушки двадцать тысяч рублей в дореформенных деньгах. После этого Азизу пришлось подаваться в Москву, где он устроился вполне прилично. Вскоре он привез оттуда девушку лет семнадцати. Оказалось, он подцепил ее где-то на улице, привел в общежитие к землякам. Насиловали ее всей общагой. Потом он повез ее в Дагестан. Как он умудрился сделать так, что в дороге она не попыталась сбежать и не подняла шума, — осталось тайной. Спрятали ее в горном ауле, куда приходили все братья ее насиловать. В конце концов она превратилась в робота, делавшего все, что ей скажут. Довольно скоро она умерла от воспаления легких, похоже, полностью потеряв желание жить.

Ни Насрулла, ни Магомед делать ничего не умели и не хотели, а потому путь их лежал в Москву, к Азизу. Они организовали уличную торговлю девочками на одной из центральных улиц города. Но просто так заниматься сутенерством было неинтересно. И они принялись «обрабатывать» иностранцев и богатых клиентов. Начиналось с того, что кого-то из девочек «снимали». Потом шли варианты. Или клиента, расслабившегося в предвкушении сладостных утех, просто били и без денег и ценных вещей выбрасывали из машины. Или «клофелинили», то есть при помощи психотропных веществ приводили в бессознательное состояние. Этот вариант был самый удобный, поскольку после обработки «психотропами» клиент не в состоянии вспомнить не только примет преступников, но и вообще сам факт, что кого-то «снимал». Правда, существовал риск, что при слабом сердце клиент умрет, но это уже его проблема. Ни сутенеров, ни девочек это не занимало.

Насрулле и Магомеду повезло. Они по делам уехали в Махачкалу. Азиз же с земляками поймал на крючок наивного, глупого, с круглыми глазами, мечтающего о русской женщине англичанина. Ему подставили самую красивую девчонку, и он разомлел. Подставили ему и свое «такси». В условленном месте «жигуль» с Азизом и четырьмя земляками прижал «такси» к обочине. В кармане туриста оказалось три тысячи долларов…

И тут откуда ни возьмись нагрянули две муровские машины. Оказалось, оперативники пасли бригаду уже несколько дней и ждали удобного случая, чтобы взять ее с поличным. Азиз попытался оторваться. После четвертьчасовой гонки их настигли на территории кладбища и изрешетили «жигули» из автомата «кипарис» и трех «макаровых». Азиз погиб. Двух земляков ранили. Еще пятерых арестовали на следующий день. И всех осудили. Магомеду же с Насруллой пришлось уезжать из первопрестольной.

Два года назад позиции кавказцев, в основном чеченцев и дагестанцев, здесь были очень крепки, и братья дело себе нашли. Правда, от фокусов с клофелином и разбоями пришлось отказаться. Город поменьше Москвы, все на виду, такие номера здесь не пройдут — моментом засыпешься. Но без этого можно обойтись. Курочки, которых удалось привлечь, несли золотые яйца, точнее — зеленые доллары. Правда, постоянно требовался новый приток кадров, и этот вопрос волновал Насруллу. Вон Люська вскрыла себе вены и теперь лежит в психушке, куда отправляют всех неудачных самоубийц. Роза Серпилина «ушла на пенсию», для проститутки тридцать четыре года — это предел, дальше поток долларов резко сокращается. Наташа Крученых уехала в неизвестном направлении и приказала родственникам посылать Насруллу куда подальше, если он задумает разузнать ее новый адрес. А Полина Головлева вообще подалась в богородичный центр, теперь не пьет, не курит, читает молитвы, и говорить с ней о чем-то совершенно бесполезно. Правда, полно «сосок» по четырнадцать лет, готовых за небольшие деньги делать что угодно, но Насрулла по опыту знал, что с этими дурочками лучше не связываться — никогда не знаешь, какой фортель они выкинут. Да и спросом больше пользуются такие женщины, как Карина. Поэтому Насрулла и пытался зарекрутировать ее, не говоря уж о том, что ему до боли хотелось затащить ее «на сеновал».

— Карина, разрешите мне пригласить вас на ужин в ресторан, — сказал Насрулла. — Поговорим. Может, работу предложу.

— Ох, ей твоя работа… — ударила его по плечу ладошкой Нина. — У нее богатый мужик есть.

— Кто такой?

— Семен Глинский, — буркнула Таня, уже осушившая бокал с порцией виски и заказавшая очередной.

— Э… — Насрулла щелкнул пальцами и поморщился. — Вспомнил. Глен… Это разве мужчина с деньгами?

— Ну уж не меньше денег, чем у тебя, — обиженно возразила Карина. Покровительственный тон Насруллы задевал ее.

— Ха, не меньше.

— Он у нее крутой, — сказала Нина.

— Крутой, — усмехнулся еще ехиднее Насрулла. — Небось дает по паре тысяч на завтраки.

— Да уж. — Карина продемонстрировала лежащие в сумочке несколько стодолларовых бумажек и вызывающе произнесла: — Между прочим, на мелкие расходы. Пять сотен каждую неделю. Не считая покупок.

Она немножко приврала, но ей было приятно видеть, как вытянулось лицо у Насруллы.

Дагестанец сразу поскучнел. Задумчиво продолжая гладить колено Нины, он о чем-то думал. Потом сказал:

— Зря ты лежишь под ним. Его не очень уважают. Он пустой.

— Я, пожалуй, пошла.

— Ох, обиделась. Посиди лучше, поговорим, выпьем вина.

— Не хочу пить.

— Ну и не надо.

Вскоре разошлись на работу и девочки, и братья остались за столом одни.

— Ты правда слышал о ее трахальщике? — Магомед сделал несколько глотков водки.

— Слышал. Он работал с Медведем и узбеками. Потом они отказались от него, и он сейчас один.

— Насрулла, а может, поднаехать на него?

— Зачем?

— Как зачем? Деньги пусть дает. «Ниссан» хочу покупать.

— А он тут при чем?

— Жить хочет — пусть дает.

— Магомед, это не наш хлеб.

— У него много денег. Зарабатывает. Вор, наверное. Пусть платит. «Ниссан» хочу.

— Ну да. А какой повод? Просто прийти и сказать — давай деньги, Магомед «ниссан» хочет?

— Повод надо искать.

…Глен пришел домой в полдесятого, очень хмурый. Взгляд его был рассеянный. Сначала Карина подумала, что он наелся наркотиков, но она знала, что он их не употребляет.

— Здравствуй, Семочка.

— А, старуха, ты еще жива?

— То есть?

— Я волновался, понимаешь. Думал — жива ты или нет. Ведь человек хрупок. Вот он движется, дышит, трепется, говорит всякую ерунду. И вдруг его как выключили. Вырубили ток. И нет человека. Обратно уже не включишь.

— У тебя что, неприятности?

— Наоборот. У меня все прекрасно.

— И где ты был?

— У Брендюгина.

— Как он?

— Тоже был.

— Что ты имеешь в виду?

— Очень просто. Я выключил ему ток. Убил.

— Что?! — Чашка с кофе, которую держала в руках Карина, накренилась, и черная жидкость потекла на светло-зеленый халат.

— В нем стало на восемь дырок больше. В такого бугая пришлось выпустить весь магазин.

— Ты врешь.

— Да? — Он подошел к ней и взял за волосы. — А ведь я его правда пришил. И других пришил. А что? — Он засмеялся. — И тебя пришью — рука не дрогнет.

— Семен!

— Не бойся, еще поживешь. Ты что, мне не веришь? Первым я деда одного уделал…

До двух часов ночи он с подъемом рассказывал ей о своих подвигах. Карина сидела ни жива ни мертва.

— В случае чего и тебя грохну, рука не дрогнет. Чего, заложишь меня, да? Не заложишь. Все равно достану. Так что живи пока моей милостью.

Он заснул. Карина же так и не смогла заснуть этой ночью. Вновь вернулась к ней мысль — неплохо бы отправить своего рыцаря на небеса. Она не знала, что есть немало людей, желающих смерти Глену. Она пошла на кухню, вынула острый столовый нож сантиметров тридцати, подержала его в руке, сжав изо всей силы. Потом сделала шаг в сторону комнаты, где спал Глен. Остановилась и положила нож на место…

***

Гусявину нравилось в больнице. Тихо, спокойно, никакой нервотрепки. В чистоте, белых халатах, обходах вежливых интеллигентных врачей ему виделось нечто возвышенное. Ощущаешь себя не просто Сявым, потрепанным жизнью и женщинами мужчиной, а человеком на больничной койке, от которой, может, шаг до смертного одра… Грустное и немного трагичное чувство, особенно приятное оттого, что знаешь — болезнь пустяковая и до гробовой доски еще очень далеко. Болеть приятно, когда не болен, — старая истина. Хорошо, когда за несколько долларей выбил себе отдельную палату, вокруг тебя крутится персонал, молоденькие медсестры виляют задом и некоторым из них вполне можно залезть за вырез белоснежного халата. Хорошо, когда Галя каждый день приносит еду и сокрушается по поводу его болезни, которую воспринимает просто трагически. Он не переубеждает ее. Но самое сладостное, что здесь нет Глена, нет ужаса, который пробегает ледяной волной по телу при словах: «Завтра на дело…» Единственно, что плохо, — все это благополучие может рухнуть в один миг.

Приятели его не навещали — и спасибо. Гусявин ничего не хотел знать. С него хватало известия, что их план о ликвидации Глена провалился. После этого и появилась острая резь в желудке, открылась застарелая язва, главная, после туберкулеза, болезнь зеков. С помощью сказочного импортного лекарства удалось усмирить язву, боли прошли, и теперь Гусявин проводил дни в неге и довольствии.

Поспать, посмотреть телевизор, ущипнуть за ляжку сестричку Татьяну — крас-со-та!.. Еще можно почитать Плутарха. Гусявин чувствовал, что для общения с Галиными подругами Пикуля уже давно не хватает, необходимо осваивать новые интеллектуальные просторы. Зевая, он листал «Избранные жизнеописания» и даже находил в себе силы заучивать целые абзацы. Наконец ему это надоело. Он потянулся, встал, прошелся по комнате, несколько минут понаблюдал уличную суету за окнами. Народ толпился за акциями нового акционерного общества, обещающего тысячу процентов годовых. Возле церкви было много людей поменьше — старики, просящие милостыню, монашки, торгующие духовной литературой… Гусявину нравилось смотреть на мир сверху, из окна десятого этажа. Он ощущал себя вознесшимся над грубой действительностью, над грязной, вонючей толкучкой, именуемой жизнью.

Гусявин плюхнулся на кровать, почесал под спорткостюмом живот. Хорошо! Близится обеденный перерыв у Галины. Это означало, что обед будет не у нее, а у Гусявина. Что через пятнаддать минут она появится с сумками, кастрюлями и будет чуть ли не с ложечки кормить его, поскольку больному желудку необходима диетическая пища маленькими дозами.

«Слава, это паровые кнели… А это протертое овощное пюре со сметаной… Славик, а вот это тебе обязательно нужно выпить». — И протягивает банку с содержимым бордового цвета — смесью яблочного, гранатового и свекольного соков, которая, с Галиных слов, повышает гемоглобин.

Гусявин посмотрел на будильник и прошептал:

— Час пробил, дорогая, где ты?

Точь-в-точь. Дверь распахнулась, и на пороге возникла Галина с неизменными сумками.

— Здравствуй, душа моя, — снисходительно произнес Гусявин, приподнимаясь с кровати и стараясь продемонстрировать, что это движение требует от него предельного напряжения еще оставшихся жалких сил — болезнь не шутка.

— Добрый день, Славичек. Хочу обрадовать тебя. Я не одна, а с твоими товарищами.

— Какими товарищами? — Гусявин резво, забыв о болезнях, вскочил и уселся на стул.

— Они сказали, что хотят преподнести тебе сюрприз. — Она выглянула в коридор и произнесла: — Заходите, пожалуйста.

«На таких товарищей хорошо рыба клюет», — зло подумал Гусявин.

В палате сразу стало тесно и неуютно. Гнилой, пропитанный нечистотами мир ворвался в эту стерильную обитель. Глиня — давно не виделись. И еще бы тебя, дружище, лет полтораста не лицезреть. Снайпер, деловой, собранный, с каменным лицом — вояка недостреляный, чего ж на тебя у армян пули не хватило?.. А это кто? Лопоухий, веснушчатый, с физиономией, будто первый день на свет появился, и с ростом для баскетбольной команды. Чудо в перьях — он-то из какого тумана возник?

— Здравствуй, брат Слава. Небось позабыл брата Сему? — ехидно улыбнулся Глен.

— Позабудешь тебя.

— Пропал, браток, ни письма, ни весточки. Уже беспокоиться начали.

— Чего беспокоиться? Жив, как видишь.

— Вижу, что жив. Пока жив. Спасибо Галине Ивановне, навела на твое убежище.

— Болею. Язва.

— Позвонил бы. Мы бы тебе гостинчик подвезли.

— У меня все есть.

— Кроме старых хороших друзей. Но вот и мы здесь. Переговорить бы, болезный.

— Конечно… Галиночка, ты не могла бы нас оставить на пять минут?

— Галина Ивановна, — начал расшаркиваться Глен, — вы нас извините. Но, сами понимаете, вместе работаем, бизнес не терпит проволочек.

— Я подожду.

Когда Галя вышла, улыбка сползла с уст Глена.

— Ты чего тут как медведь забурился?

— Язва. «Скорую» вызывали. Можно сказать, одной ногой в могиле стоял.

— Врешь же, — сказал Снайпер. — В лазарете решил отсидеться.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Гусявин. — Говорю же — заболел.

— Работа стоит. Надо Ларечника брать, все концы у тебя, — сказал Глен резко.

— Может, оставим его? На что он нам сдался? — поморщился, как от таблетки хинина, Гусявин. Его так резко спустили с небес на землю, что закладывало уши.

— У тебя не только язва. У тебя мозги размякли. Ты что, решил на лету сойти с самолета? — осведомился Глен.

— Если решил дезертировать, — вставил Снайпер, — так помни, в военное время за это расстрел.

— Ерики-маморики, чего вы на меня вызверились?

— С Ларечником решено. Он зажрался. Пора бы и делиться.

— Я не против… А что за обаятельный молодой человек с вами? — Гусявин кивнул на лопоухого «баскетболиста».

— Это мой боевой товарищ. Женя Матросов. Владеет всеми видами оружия. Спалил два армянских бэтээра, — отрекомендовал лопоухого Снайпер.

— Батюшки святы! Мы что, свой спецназ создаем?

— Не всем языками чесать. Кто-то должен и дело делать, — процедил Глен.

— Я что, против? Пусть делает. А где Гена? В подворотне с кайлом прохожих поджидает? Совсем меня забыл.

— Нас тоже забыл. Его из изолятора выпустили, после этого и след простыл. Исчез куда-то, — сказал Глен.

— Куда исчез?

— Не знаю! — грубо отрубил Глен, и ноги у Гусявина стали ватными. — В общем, так, Сявый. На днях мы Ларечника закрываем. И вот еще — я видел мельком в городе ту сволочь, которая мне оттяпала руку. Ты должен узнать — кто он и откуда взялся. Наверняка из блатарей, тут ты как рыба в воде.

— Как вобла в пиве.

— Завтра ты из больницы выходишь.

— Я еще не выздоровел.

— Свои зековские штучки оставь для кого другого. На тебе можно свинцовые болванки возить. Здоров как боров, — сказал Глен.

— Которого могут запороть на колбасу, — поддакнул, улыбаясь, Снайпер. — Шучу.

— Неудачно шутишь.

— Тебя бы к нам в роту, ты бы и не таких шуточек наслушался. А еще больше насмотрелся. Вон Женя знает.

— Знаю, — кивнул Евгений. Уши его просвечивали на солнце красным.

— Завтра в одиннадцать ты у меня на квартире, — сказал Глен.

— Не отпустят врачи.

— Ты не в зоне. Сказал — в одиннадцать.

Когда гости ушли, Гусявин упал на кровать, тупо уставившись в потолок и прислушиваясь к бухающему в груди сердцу… А ведь Гена мертв. Сыграл в жмурики. Ух, ну и передряга. Гнилые дела. Самое время идти с повинной и падать ментам в ноги. «Здрасьте, я из банды, которая угрохала тьму народа». — «Сколько?» — «Да кто их считал…» Нет, никуда это не годится. Может, самому пристукнуть Глена? Или продолжать продираться через бурелом, чтобы наконец свернуть шею?

— Не хочу умирать, — прошептал он.

У Гали, зашедшей в палату, глаза полезли на лоб, она бросилась к Гусявину и взяла его за руку.

— Слава, что с тобой? Тебе плохо?

— Почему? Мне хорошо. Мне просто отлично. Мой желудок отлит из нержавеющей стали. И завтра я выхожу отсюда.

***

— Сявый, останешься здесь, — приказал Глен. — Пользы от тебя — только под ногами будешь путаться.

— Останусь. Доля моя с этого не убудет.

— Не убудет.

Гусявин сделал все, как надо. Дал точную раскладку — как и что. Потратил на разведку три дня после выхода из больницы. Кроме того, за это время Гусявин узнал еще кое-что и теперь не мог решить, стоит ли говорить об этом Глену.

Совещание проходило в квартире, которую снимал Глен. Снайпер сидел на диване, любовно протирая пистолет. У окна застыл Евгений Матросов, он напоминал биоробота, только уши шевелились. Глен и Гусявин сидели за столом, на котором был разложен разбойничий инструментарий — маски, нож, два пистолета. До акции оставалось несколько минут.

— Глиня, я узнал о тех типах, — неожиданно сказал Гусявин.

— Каких?

— Которые тебе руку оттяпали.

Глен выжидательно уставился на Гусявина.

— Это Карлсон и Буржуй. Карлсон — толстый и белобрысый, а Буржуй — в очках, доходяга. Они работают на московских авторитетов.

— Что московским авторитетам от меня понадобилось?

— Как я понял, Буржуй работал по поручению. — Гусявин замолчал, почувствовав, что совершает ошибку.

— По чьему поручению?

— Медведя.

— Так-так. — Глен погладил рукоятку пистолета. — Значит, его благодарить надо. Ну ничего — сочтемся.

— Еще не хватало, — возмутился Гусявин. — Нам быстро головы свинтят — быстрее, чем пробки у бутылок… Глен, завязывать надо. Мы уже с везением перебрали. Все хорошее быстро кончается.

— Занудил, нытик.

— Чего нытик? Тебе мало оттяпанных пальцев? Медведь на тебя зуб имеет. Узнает, что ты без его ведома людей шерстишь, которые под его крышей от дождичка пристроились, — и накроемся мы пыльным пледом!

— Плевать.

— И ментовка не всю жизнь будет спать и видеть розовые сны.

— И на них плевать.

— Против ветра плюешь.

— Против ветра. Поглядим, чья возьмет.

Произошло то, чего опасался Гусявин. Узнав новость, Глен не только не стал осмотрительнее, но еще больше закусил удила. Гусявин сделал последнюю попытку образумить его.

— Глен, мы денег насобирали вагон и телегу. Можно дело открыть. Возможностей масса, только деньги вкладывай, и они сторицей окупятся. Смотри, по разным АО, ТОО, даже банкам наша братва, зоной тертая, засела. Мы с ними всегда язык общий найдем. Раскрутимся, дома понастроим…

— Ты что, Сявый, скорбен умом стал? — покачал головой Снайпер. — Это ты мне предлагаешь торгашом стать? Не-а, не пойдет.

— Почему это «не-а, не пойдет»?

— Потому что моя работа сволочей мочить. И Женька такой же. Правда, Жень?

Матросов промычал что-то нечленораздельное и расплылся в улыбке.

— И Глен такой же. У нас горячая кровь в жилах. Не то что у тебя — водопроводная вода.

— Ох, ерики-маморики. Ладно, закрыли тему.

«Жигули», в которых расположились Глен, Снайпер и Матросов, выехали со двора и свернули на улицу Кибальчича. Никто не заметил, что за ними пристроился «хвост» — синяя «восьмерка» с тонированными стеклами.

Глен, насвистывая танго, осторожно вел машину. В салоне три ствола и разбойничий инструмент — не хватало попасть в поле зрения ГАИ за нарушение правил дорожного движения. До цели было недалеко. Ларечник проживал в большом сером доме — такие называли «сталинскими». Он купил две квартиры на одном этаже и теперь был озабочен главным образом тем, как бы обставить жилище так, чтобы знакомые из «новых русских» сдохли от зависти. Вопрос с деньгами для него не стоял. Когда имеешь два крупных магазина, немеренное количество коммерческих палаток и кроме того завязан с прямыми поставками из-за кордона, можешь позволить себе многое, в том числе трехсотый «мерседес», «вольво» и двенадцатикомнатный дом в охранной зоне водохранилища.

Ларечник сейчас был в Москве — получал из Польши контейнеры с обувью из Венгрии. Дома остались жена, десятилетняя дочка и один из телохранителей. Ларечник давно хотел установить на лестничной площадке железные двери, заблокировать лифт и поставить обзорную видеокамеру, но все не доходили руки. И теперь он поплатился за это. Телохранитель, глядя в глазок в стальной двери, мог видеть лишь одного человека, нажимающего на кнопку звонка.

— Кто там?

— Я от Рафика Караевича, — донесся голос с акцентом. — Он сказал коробку передать.

— Сам кто такой?

— Тофик меня зовут. Слушай, дорогой, открывай, мне еще в два места успеть надо!

От Рафика действительно должны были что-то привезти, и телохранитель знал об этом. Гусявин тоже знал. Совершенно случайно в одном из магазинов Ларечника подслушал разговор. Такая удача выпадает редко, и глупо ее упускать.

Телохранитель — чемпион города по культуризму, еще раз посмотрел в глазок и отодвинул засов.

— Давай… — начал было он и тут же получил сокрушительный удар свинцовой трубкой по голове, отступил на два шага и рухнул на пол, обливаясь кровью. Дверная цепочка была перекушена, и троица ворвалась в дом.

Телохранитель не потерял сознания, он, судя по всему, принадлежал к числу людей «пуленепробиваемых», способных выдерживать удары большей силы. Кровь заливала глаза. Он попытался встать. И тут увидел у своего лица ствол пистолета.

— Уложу насмерть.

Телохранитель не был силен в психологии, но по голосу налетчика понял — тот свою угрозу выполнит. И еще он подумал, что собственная жизнь для него чрезвычайно ценна, даже, можно сказать, бесценна. Он остался сидеть на полу, вытирая рукавом кровь. Все происходящее он видел словно в тумане.

Хозяйку дома и дочку искать не пришлось — они стояли в коридоре, желая узнать, что принесли от Рафика. Их уложили на пол.

— Не скули, шлюха. — Глен ударил лежащую на полу женщину.

Она замолчала, прикрывая руками голову. Дочка лежала рядом, ее трясло, она жалобно всхлипывала.

Теперь поворачиваться. В сумку сграбастать коллекцию орденов — хозяин дома был известным коллекционером. Это для Слепцова. В сумку и бриллиантовое колье — оно лежало на виду в серванте, его даже не удосужились спрятать.

— Где сейф, шлюшка? — Глен еще раз пихнул ногой женщину.

— У нас нет сейфа.

— Отрежу дочке ухо и заставлю тебя слопать, жаба.

— На кухне за шкафчиком. Ключ у мужа… Я правду говорю. Вы все забирайте, только нас пощадите.

— Лежи, шлюшка, тихо. — Глен еще раз пнул ее ногой, и тут у девочки не выдержали нервы.

— Мама! Не тронь маму! — Она оттолкнула Глена и бросилась к матери.

— Ух, крыска! — Глен изо всей силы саданул ребенка ногой. Девочка пролетела через весь коридор и потеряла сознание.

— Ах, гад! — Телохранитель приподнялся и из полусидячего положения саданул Глена так, что тот всем телом шмякнулся о стену. Со стены упала картина, и рама разбилась на кусочки. Хлоп — самодельный глушитель подавил звук выстрела. Телохранитель завалился на бок. На его груди расползалось красное пятно.

— М-мать твою!.. Уходим! — скомандовал Глен.

— А с этими что делать? — спросил Снайпер Матросова по-азербайджански. За годы войны они выучили язык настолько, что могли перекинуться несколькими фразами. Это было удобно, когда не хотелось, чтобы их понимали другие.

— Не знаю, — пожал плечами Матросов. — Вы командиры, вы решайте. Ребенка жалко. — Он перешел на русский. — Это все-таки не с карабахскими ишаками воевать.

Глен посмотрел на них, понял, о чем они разговаривают, и приложил палец к виску, вопросительно приподняв брови. Снайпер пожал плечами.

Глен кивнул и поднял пистолет. Потом покачал головой.

— Пусть живут. Свяжем.

— Звери, — прошептала женщина перед тем, как ей связали руки и запихали кляп в рот…

— Надо их все же было пришить, — сказал Снайпер в машине, закуривая сигарету. Руки его почти не дрожали.

— Нет, нельзя было. Трое убитых, из них один ребенок — такой шухер начнется, со всей Руси ментов нагонят. А так обычный разбой, каких полно.

— Могут опознать, — не успокаивался Снайпер.

— Мы в масках были.

— Может, пронесет…

Никто из них снова не заметил пристроившейся сзади «девятки».

***

В «Синем гусе» в уютном кабинете вновь собрались Медведь, Кот, директор рынка Ашот Пазарян и руководитель азербайджанских бригад Анвар Джавадов. Опять на столе была стерлядка, икорка, салаты, грибы… Марочный коньяк и водка «Зверь» помогали расслабиться, но ими никто не увлекался. Разговор опять был из тяжелых. Если встреча закончится неудачей, последствиями этого могут быть кровавые разборки, автоматные очереди, взрывы.

— Что-то со мной стало твориться. — Медведь с тоской глядел на заставленный деликатесами стол. Он связался с Гербалайфом, и произведения кулинарного искусства перешли для него в разряд запретных. — Понимаешь, Анвар, проснулся я ночью в холодном поту. Приснился мне кошмар. Будто ты перестал меня уважать и даже вторгся в мои владения.

— Это магнитные бури, дорогой. Мне тоже во время них снится всякая ерунда.

— Но кое-что все-таки мне не приснилось… Знаешь генерального директора ТОО «Персей» Гусмана?

— Знаю. У него вроде бы какие-то неприятности.

— Серьезные неприятности, Анвар. Очень серьезные. Два дня назад кто-то вломился в его квартиру. Взяли деньги, драгоценности — на огромную сумму, ордена. Но это мелочи. Хуже, что пристрелили бычка, охранявшего квартиру. Переломали ребра десятилетней дочке. У жены психическая травма — в невропатологическом отделении лежит. Можешь себе такое представить?

— Ох, распустились, шакалы облезлые! Совсем на них управы нет. — Анвар возмущался, но в голосе его чувствовались фальшивые нотки.

— Короче, не буду разводить воду: это сделали кавказцы.

— За кого ты нас принимаешь? Чтобы наши земляки детей били? Никогда. Среди других ищи.

— Это были кавказцы. Говорили с кавказским акцентом.

— Мало ли кто говорит с акцентом. У меня вон английский акцент, но я в Англии не был.

— Они переговаривались по-азербайджански.

— Кто сказал?

— Жена Гусмана.

— Она знает азербайджанский?

— Нет.

— Тогда откуда она знает, что говорили по-азербайджански?

— Она общалась с азербайджанцами, и отдельные слова поняла.

— Это не доказательство, чтобы винить моих земляков. Это могли быть грузины, армяне.

— Один из них сказал, что тут тебе не с карабахскими ишаками воевать.

И Медведь, и Анвар прекрасно знали, что карабахскими ишаками и азербайджанцы, и ереванские армяне называют карабахских армян.

— Все равно не верю, — постучал пальцами по бокалу Анвар. — Наши такого не могут сделать.

— Уж что ваши могут сделать, я тебе могу рассказать. В Александровске семью из пяти человек кто вырезал, чукчи, что ли?

— Это Джамал был, он сумасшедший, его еще в Баку убить хотели, он и там всех заколебал.

— Гусман — мой старый кореш. Я у него в должниках, а это, сам понимаешь, немалого стоит. Я сделаю все, чтобы этих подонков найти и рассчитаться с ними звонкой монетой. Ты не только у земляков, ты у всего Кавказа авторитетом пользуешься…

— Если у залетных, то не пользуюсь.

— Ох, оставь. Без твоего ведома они и не дышат. В общем, ты их мне найдешь.

— А потом что будет?

— Если найдешь ты, заставим награбленное вернуть и уплатить проценты. Если я — заставлю вернуть награбленное и… убью.

— Договорились. — Анвар поднял рюмку. — За то, чтобы сообща решить эту мелкую проблему.

— Выпьем! Ты сегодня же начнешь рыть носом землю. Ты знаешь, что Медведь мужик мягкий, но не стоит ему наступать на лапу.

— Зачем повторять? Все понятно.

Анвар знал, что с Медведем лучше не шутить. Если им овладеет какая-то мысль, он попрет вперед, как бык, не оглядываясь, круша на пути и правых, и виноватых. Видеть разъяренного Медведя, жить под страхом новой войны Анвару не хотелось. Поэтому он в тот же день вместе с Ашотом Пазаряном поднял на ноги всех земляков и готов был во что бы то ни стало хоть на аркане притащить Медведю проштрафившихся налетчиков. Он готов был удавить этих негодяев собственными руками не столько за что, что они подняли руку на ребенка, сколько за гораздо большую вину — они едва не разрушили хрупкое согласие между ним и славянскими бригадами.

Два дня Анвар сидел как на иголках. Попытки что-то узнать ни к чему не приводили. Спас положение Джамал Якупов, у которого была будка на улице Плеханова, около дома, где проживал Гусман.

— В какой, говоришь, день это было? В среду? — осведомился Джамал у одного из людей Анвара, производивших разведывательный опрос.

— Точно, в среду.

— Во сколько?

— Около двенадцати.

— Видел я тут двоих, крутились поблизости.

— Кто такие? Описать можешь?

— Чего не описать? Это братья Азизовы, они проститутками торгуют.

Часа через полтора Анвар уже был у Медведя. Приехал он с ящиком азербайджанского коньяка, который вслед за ним занес в дом водитель.

— В знак нашей дружбы небольшой подарок из Баку.

— Спасибо.

— Я приготовил тебе еще один подарок: узнал, кто поднял руку на семью твоего друга.

— Кто?

— Это не мои земляки.

— Смотри, не вздумай хитрить, все равно все узнаю.

— Это дагестанцы. Братья Азизовы.

— Специалисты по шлюхам?

— Они в среду в двенадцать часов прошли в сторону дома, где живет твой друг.

— Отлично. Кот, организуй.

— Бу сделано, ваша милость…

***

Насрулла развалился в кресле и чесал ногу. Настроение у него было благостное. Он думая о том, как вечером посидит в «Осьминоге», потом поедет к себе на квартиру, курнет там анаши, попробует в деле семнадцатилетнюю Соню Гущину — новую сотрудницу фирмы «Дитя ночи», которая, как говорил Магомед, отлично работает ртом.

Насрулла был вполне доволен тем, как складывалась его жизнь в этом городе. Не нужно, как встарь, мерзнуть на улице, наметанным глазом выискивать в толпе потенциальных клиентов, подставлять им девочек, выколачивать у особо скупых деньги. Сейчас все гораздо проще и пристойнее.

Он развернул новенький, пахнущий типографской краской номер «Городских вестей».

Чтобы найти прекрасных дам,

Звоните днем и ночью нам.

Это, конечно, не Насрулла сочинил. И тем более не Магомед — он вообще едва писать умеет. Сочинил стихотворение прыщавый хлюпик из «Городских вестей», отвечающий там за рекламу. И реклама фирмы «Афродита», второго предприятия братьев Азизовых, тоже его.

Очаруем, обольстим,

Хочешь, сами посетим.

Нет, кое-что все же этот хлюпик может, хоть и не мужчина вовсе, а одно недоразумение.

Каждый раз, разворачивая новый номер газеты, Насрулла испытывал сладостное ощущение. Когда о творении своих рук читаешь на газетных страницах, это немножко возвышает тебя в собственных глазах. Такие объявления Азизовы отдавали в три городские газеты, специализирующиеся на подобных агитках. Между прочим, эти рекламки можно было отнести к числу наиболее пристойных. Даже Насрулле становилось немного не по себе, когда он читал некоторые объявления. «Красивый молодой человек ищет состоятельного любовника». «Скромная и начитанная дама ищет знойного мужчину любого возраста, не стесненного в средствах. Прекрасно владею искусством орального секса». «Бисексуал ищет супружескую пару без комплексов». Насрулла знал, что на Кавказе редактору такой газеты отрезали бы голову или, если бы повезло, — что-то чуть менее ценное. Но Кавказ — это Кавказ. А Россия — это Россия. Русские слабы, глупы и податливы, на них ездить, одно удовольствие, в этом Насрулла был уверен. За многие вещи, которые он творил, на родине его бы давно закопали живьем в землю, здесь же все сходит с рук. Никто, как русские, не умеет утираться после плевков. В этом Насрулла тоже был уверен. Поэтому ему и нравилось в России.

Одно время прокуратура области решила положить конец рекламно-своднической деятельности газет. Были возбуждены уголовные дела в отношении трех главных редакторов. Ничего не вышло. Поднялся жуткий вой о покушении на свободу слова, о мести мифических «коммуняк» и «затаившихся партократов» журналистам, известным своим заметным вкладом в построение рынка и демократии. С учетом множества политических и юридических нюансов, крикливости и нахальства потенциальных подсудимых редакторов попытки прокурора области Евдокимова навести хоть какой-то порядок в этом содоме были заранее обречены. «Все равно когда-нибудь разберусь со всеми этими гомиками, чтоб они все сдохли!» — в сердцах воскликнул прокурор, утверждая постановление о прекращении уголовного дела. В результате пострадал лишь главный редактор газеты «Интим», являвшейся трибуной не только лесбиянок и гомосексуалистов, но даже зоофилов, педофилов. В последнее время они уже вплотную приблизились к защите прав некрофилов и садистов, но газету прикрыли. Редактора отдали под суд, но друзья не оставили его в беде, учитывая активное участие в недавних политических баталиях. Он отделался символическим штрафом и теперь писал во все инстанции заявления, чтобы газету открыли вновь.

После этих уголовных дел газетчики слегка присмирели, и откровенные призывы типа «Звоните девушке по вызову по телефону…» сменились более завуалированными. «Нежность и тепло — звоните», «Красавицы скрасят ваш досуг»… Да и сами эротические фирмы начали прикрывать свой срам фиговым листком насквозь лживых уставов. Например, фирма «Дитя ночи» по уставу оказывала множество услуг типа «ознакомления с достопримечательностями города», «приятных бесед с клиентами», «сервировки ужина при свечах». Однажды Нину повязали в постели пылкого армянина в гостинице «Орион», пришлось издавать от имени фиктивного директора фирмы, горького пьяницы, в прошлом кандидата технических наук, такой приказ: «За половое сношение с клиентом объявить референту фирмы «Дитя ночи» Нине Остроуховой выговор».

Братья Азизовы контролировали четыре подобных организации. Некоторые представляли из себя сидящего на своей квартире диспетчера, собирающего вызовы и обзванивающего девочек, готовых в холод, зной, днем и ночью в сопровождении охранника и шофера отбыть на боевое задание. Охранники получали по пятнадцать, водители по тридцать долларов в сутки, девочки — треть выручки.

«Дитя ночи» имело свой офис — обшарпанную трехкомнатную квартиру, в которой дежурил персонал. Дела шли хорошо, проблем с заказами не было, появилась своя устойчивая клиентура. Милиция не мешала. У тех, кто занимается серьезной работой, других забот по горло, а участковый не лез в душу, довольствуясь некоторой суммой отступного и привилегией изредка пользоваться бесплатным обслуживанием.

Задребезжал телефонный звонок.

— Але. — Таня нажала на кнопку, и голос говорившего стал слышен всем находившимся в комнате.

— Это фирма «Дитя ночи»? — послышался тихий застенчивый голос.

— Да.

— Какие вы оказываете услуги?

— Все, кроме анального секса.

— Сколько это будет стоить?

— Семьдесят в час, сто пятьдесят за ночь.

— Можно заказать блондинку на восемь вечера в гостиницу «Интурист», триста шестой люкс.

— Заказ принят.

— Только, пожалуйста, обязательно блондинку.

— Первый заказ. — Таня отпустила кнопку. — Уже хорошо: почин сделан.

— К вечеру клиент табуном пойдет, — сказал Насрулла.

Опять зазвонил телефон.

Лицо Насруллы выразило довольство.

— Тебя спрашивают, — сказала Таня, прикрыв рукой трубку.

— Кто?

— Какой-то мужчина.

— Нет меня.

— Нет его… Говорят — не вешай лапшу.

Насрулла нехотя взял трубку.

— От Медведя звоню, — послышался в трубке грубый голос. — Помнишь такого?

— Помню.

— Ждем тебя на углу у сквера напротив табачного киоска.

— Не могу сейчас.

— А кого это волнует? Не придешь сам, тебя туда принесут на носилках. Через пять минут — или мы сами придем за тобой. И не выкинь какой-нибудь фокус. Тебе ничего не сделают, просто разговор на три минуты.

— Хорошо. Зачем пугать, да? Буду…

На углу Насруллу ждали Червяк и Сержант.

— Садись в машину. — Сержант кивнул на распахнутую дверцу «жигулей».

— Зачем?

— Медведь кличет.

— Почему сам не позвонил? Не поеду! — Насрулла почувствовал недоброе.

— А кто с тобой, чурка, считаться будет? — Через руку Сержанта был перекинут пиджак. Он чуть сдвинул его, и показался ствол пистолета. — Расхлопаю моментом.

Червяк подошел к Насрулле сзади и, наградив его пинком, толкнул к машине.

— Ладно, что стволом махать. Не по-мужски, да. Поехали.

Гостя Медведь принял не в своем кабинете, а в подвале. У этого места было много полезных качеств, одно из которых — отличная звукоизоляция…

Насрулла умолял Аллаха, чтобы тот уберег его от бед. А что время бед пришло, было видно невооруженным глазом.

— Медведь, почему твои аскеры меня обижают? — загнусил Насрулла. — Зачем стволом машут? Я тебе плачу сколько могу. Больше не могу, ты же сам знаешь.

— Меня не волнует, платишь или не платишь. Куда вещи с гоп-стопа дел?

— Какой гоп-стоп?

Медведь кивнул. Тут же Сержант сзади подсек Насрулле ноги и ударом ботинка разбил лицо.

— Хватит… Тебе объяснить, что за гоп-стоп?

— Не знаю ни о чем! Зачем мне гоп-стоп, да?

— Ты с братцем своим взял квартиру на Плеханова. Память отшибло? Хочешь пожить еще — напряги ее.

— На Плеханова? — Насрулла привстал и встряхнул головой. — Не знаю никого на Плеханова.

— Как хочешь. — Медведь кивнул. — Обработайте его, отрежьте все, что только можно.

Сержант наклонился над Насруллой.

— Не надо! Давай поговорим, да! По-мужски, да!

— Такая скотина не может говорить, она может только мычать и блеять. Пока, Насрулла. Больше не увидимся. — Медведь встал с табуретки.

— Не надо! Я ничего не делал! Когда эту квартиру взяли?

— В среду. Ты хитрый, да?

— Где эта Плеханова?

— Около стадиона «Спартак».

— Это не мы… Подожди, я знаю, кто. Скажу.

— Давай, спой что-нибудь перед смертью.

— Это не мы. Это шайтан один. Глен.

— Чего? Тебя в этом доме видели. С твоим братом.

— Мы ходили за Гленом.

— Зачем?

— Узнали, что у него денег много. Хотели попросить, чтобы нам немного дал. Ну и ходили за ним, чтобы поглядеть, как он, что он.

— Почему я должен тебе поверить?

— Правду говорю. У Магомеда спроси. Зачем сразу резать? Умные люди так не делают.

— Та-ак.

Медведь еще раз прогнал в памяти описание налетчиков. Надеяться, что пострадавшие хорошо опишут морды в чулках, которые бьют и стреляют в них, вряд ли стоило, поэтому эти описания не стоило принимать всерьез. Налетчиками могли быть и братья Азизовы, тем более что одно время они жили в Азербайджане и немного знали язык… Что еще говорила женщина? Что один из налетчиков все время держал левую руку в кармане и не вынул ее ни разу. А если он держал ее в кармане для того, чтобы никто не увидел, что на ней нет двух пальцев? Может, Насрулла и не врет.

— Ты совсем, питомец зоопарка, обнаглел, — сказал Медведь. — На людей наезжаешь, будто тебе тут горы кавказские.

— Мы же знали, что ты от Глена отрекся.

— Поживи пока.

— Спасибо, Медведь. Век благодарен буду!

— Не тарахти. Знаю я вашу благодарность. Только отвернешься, сразу с кинжалом броситесь.

Медведь разослал своих людей искать Глена. Насрулла отправился домой. Там была Нина. Он повалился на постель, ругаясь на нескольких языках сразу. Главная любовница суетилась возле него, только и успевала то чай подать, то водку, то массировать шею. Он пожаловался:

— Парень твоей подруги, Карины этой, чтоб она сдохла, ограбил уважаемого человека и на нас с братом свалил. Меня Медведь за это рэзать собрался. — Когда Насрулла нервничал, его акцент усиливался. — Щенок, кого рэзать собрался? Меня? Я бы его сам зарэзал, собачий внук!

— Ох, — вскрикнула Нина. — Как же так, Насрулланчик? Что будет, ох, что будет, — курицей закудахтала она.

— Договорились с ним как мужчины. Не будет он меня рэзать. Он будет этого шайтана Глена рэзать.

Через полчаса, выходя из аптеки, куда она ходила за успокоительным для Насруллы, Нина столкнулась с Кариной и сбивчиво рассказала, что какой-то Медведь хочет резать Глена за то, что тот ограбил какого-то крутого мужика. Через час Карина нашла Глена и Снайпера и сообщила им новость. Глен дал ей семьсот долларов и сказал, что должен исчезнуть на неопределенное время. Он заверил ее, что вернется… И тогда все вздрогнут… Карина подумала вдруг, что страшно сглупила. Лучше бы ей было оставить все, как есть, и тогда Глен, если бы этот самый Медведь сделал то, что хотел, исчез из ее жизни на веки вечные.

Вечером на незасвеченной квартире, которую снимал Матросов, собралась вся компания.

— Надо исчезать, — сказал Глен. — Оказалось, Ларечник — приятель Медведя. Нам не простят.

— Точно, уже шелест по деревьям прошел, что Медведь пообещал того, кто Гусмана сделал, на тот свет отправить. Мужики говорят, что давно его таким не видели. Медведь страшен в гневе, — поддержал Глена Гусявин.

— С чего это мы должны исчезать? — осведомился Снайпер.

— Потому что Медведь пахан. Потому что у него стволов куча. Потому что он многое может. — Гусявин посмотрел на Снайпера как на дурачка.

— А что, его шкуру пуля не берет? — приподнял тот бровь.

— Ты в наших воровских делах как слепой цуцик, — сказал Гусявин, — ни законов, ни расклада не знаешь.

— И не таких видели, — упрямился Снайпер.

— Я тоже за то, чтоб по рогам всем, — произнес, шмыгнув носом, Матросов. Обычно он был немногословен и встревал в разговор в исключительных случаях и, как правило, невпопад.

— Всяких знаю, но таких не встречал. Только в кино. Рэмбо-один, — Гусявин указал на Снайпера, — и Рэмбо-два, — ткнул пальцем в Матросова. — Глен, ну хоть ты им скажи, они совсем спсихарились.

Глен помолчал. Затем обвел всех тяжелым взглядом и произнес:

— Он мне пальцы отрезал. Его, суку, валить надо…

— Еще у одного чердак набекрень. Клуб самоубийц.

Через два дня Сержант и Червяк взяли Глена у подъезда его дома, куда он отважился заглянуть на секунду. Глен был так ошарашен, что даже и не попытался сопротивляться. Он послушно пошел в сторону машины, ощущая, что в спину его упирается ствол пистолета. И что по спине этой стекает холодный пот.

***

День с утра складывался у Медведя удачно. Достигли договоренности с представителем фонда помощи заключенным о поставке в «пятнашку» через подставную фирму, действующую «из гуманитарных соображений», теплых одеял, продуктов, каких-то вещей. Администрация колонии, конечно, понимала, что деньги на эту благотворительность берутся из воровского общака, но у нее выхода не было. Снабжение зон в последнее время из рук вон плохое, деревообрабатывающее предприятие, на которое работала «пятнашка», встало ввиду отсутствия заказов, месяцами не выдает зарплату персоналу. Так что подобные подарки пришлись очень кстати… Еще утром к Медведю явились парни, вышедшие с зоны, с малявами от уважаемых людей, просили пристроить их к делу. Медведь, как положено, дал денег на первое время и обещал подумать. А к полудню позвонил Червяк и сказал, что они нашли Глена и везут его на толковище…

— От такого жука навозного и столько вони, — покачал головой Медведь, поджав губы и изучая Глена, будто видел его впервые.

— Да вы что, мухоморов объелись? — возмущался Глен. — Схватили на улице, ругаются неприличными словами, затащили в какой-то противоатомный бункер… Наручники бы сняли. К чему весь этот цирк?

— Это не бункер, Глен, — покачал головой Медведь. — Это пыточная камера. Мы тут у таких, как ты, ногти выдергиваем.

На лбу Глена выступила испарина.

— Сядь. — Червяк пихнул его на потертый кожаный диванчик.

— Вы чего, серьезно?

— Кто квартиру на Плеханова взял? — спросил Кот.

— Какую квартиру?

Сержант дал ему резиновой дубинкой по ноге.

— У, блин, больно!

— Больно? — удивился Медведь. — Это же массаж.

Медведь встал, зажег паяльную лампу.

— Ты чего?.. Совсем?

— Сержант, заткни ему глотку, не люблю в моем доме поросячьего визга.

— Э, Медведь, хватит, да. Я взял эту квартиру.

— Я это знаю. С кем?

— С двоими урками. Ты их не знаешь.

— С кем? — Медведь прибавил пламя.

— Леха Припадок и Колька Клещ. В прошлом году с ними познакомился. Кореша моего кореша. У них с хозяином той хаты были какие-то деловые отношения, он их на чем-то обул. Вот они и решили отыграться.

— Детей зачем бить, людей убивать? Совсем с цепи сорвались! — зло сказал Медведь.

— А чего сорвались? Это наша работа. Мы в своем праве. Я б тебе с этого дела долю в общак отдал, если бы твои бараны меня не прижали сегодня.

— Ты полез не на тех людей. Хозяин этой квартиры мой друг.

— А я знал? У него что, на двери объявление висит: «Руками не трогать, охраняется Медведем»?

— Все шуткуешь, Глен, а ведь это не единственная твоя мокруха. — Медведь вперился в Глена. Глаза у того забегали.

— Кто сказал?

— Дед Пихто.

— Ошибаешься.

— Вряд ли. Подумали мы тут и решили…

Глен напрягся и сжал кулаки.

— Мочить тебя надо.

— Как это мочить? Как мочить?!

— А ты как думал?

— Неправильно так. Не по закону.

— Ты, отмороженный беспредельщик, крысятник, наш закон воровской вспомнил?

— Мы же договориться можем. Чего сразу мочить? Все верну, что у торгаша того взял. Издержки компенсирую.

— У жены нервный срыв, дочка в больнице — это ты Гусману компенсируешь, сучий потрох?

— Замочите меня и что получите? А так… Говорю же, все отдам. Еще ничего из вещей не ушло. И коллекция орденов на месте. Грохайте, а какая выгода?

— Где вещи?

— Я покажу. Все отдам. Чего сразу уж мочить? Все отдам, — как в бреду бормотал Глен.

— Заткни фонтан. Говори по делу.

— Я отдаю все. Штраф отрабатываю. А вы меня оставляете в покое.

— Годится, — кивнул Медведь.

— А гарантии?

— Какие гарантии?

— Что вы меня не пришьете.

— Слова моего недостаточно?

— Я тебе верю, но хотелось бы…

— Не хочешь, не надо. — Медведь потянулся к паяльной лампе.

— Согласен.

— Рассказывай, куда барахло схоронил.

— Тайник за городом. Деньги мы поделили, а монеты и драгоценности там. Поехали, я покажу. Сами все равно ничего не найдете.

— Где подельники твои?

— В Москву укатили. Обещали за вещами через неделю вернуться.

— Позови Буржуя, — кинул Медведь Червяку.

В бункер вошел тот самый очкарик, «бухгалтер», которого Глен после лесопилки запомнил на всю жизнь.

— Буржуй, — сказал Медведь, — берем «мерседес» и «жигули». Нам эта тварь обещала награбленное отдать. Забирайте его.

Когда Глена увели, Кот сказал:

— Глену верить… Он может подкинуть какую-нибудь подлянку.

— Что он сделает? Посмотри на него — будто пыльным мешком пришибленный.

— Поосторожнее бы с ним.

— А-а, — Медведь беззаботно махнул рукой. — Сейчас отдаст вещи. А потом мы его так закопаем, что никто не найдет.

Медведь сунул за пояс шестнадцатизарядный «глок». Из-за пояса у Сержанта выпирал чеченский автомат «волк» типа израильского «узи» — машинка ненадежная, пригодная для боя только на близком расстоянии, но вполне способная разнести человека в клочья. Червяк с неохотой взял «вальтер» — он не уважал огнестрельного оружия, предпочитал ему хорошее перо.

Оружие хранилось за домом в тщательно спрятанном тайнике и извлекалось на свет божий только по необходимости. Прошли времена, когда запросто расхаживали по городу со стволом. Сегодня можно нарваться на патруль, угрозыск или РУОП и получить статью за ношение. Склад был надежен. При прошлом обыске в доме Медведя, три месяца назад, его не нашли.

— Ты куда везешь, Сусанин? — спросил Медведь, когда машина закрутилась по проселочным дорогам.

— Скоро на месте будем.

— Смотри, а то мы тебя здесь и оставим. Вон озерцо хорошее.

— Там русалок полно, они утопленников любят, — поддакнул Буржуй.

Глен стиснул зубы.

Через полчаса они добрались до полуразвалившегося дома с заколоченными досками окнами в почти умершей деревне. Здесь никто не жил. Даже бревна колодца сгнили и журавль обвалился.

— Вот тут.

— Ты больной, в таком месте такие вещи прятать? — удивился Медведь.

— Я тут все окрестности знаю. Это дом моей тетки. Она три года назад померла.

— Выходи из машины.

— Наручники бы сняли. Как я буду тайник откапывать?

Щелкнули браслеты. Глен потер запястья, на которых отпечатались красные следы от браслетов.

— Пошли.

Глен и Медведь вылезли из машины. Сентябрьский день выдался солнечный, прохладный ветерок ласкал лица. Вокруг желтели поля и зеленели леса. У поля сиротливо приткнулся ржавый трактор. В деревне не ощущалось никакой жизни.

— Тихое место, — произнес, осматриваясь, Медведь.

— Как могила, — кивнул Глен.

Глен шел впереди.

— Вон там. — Он поднял руку, притормозил и вдруг резко бросился в сторону, скользнул за штабеля наполовину истлевших досок. Тотчас застрекотали автоматные очереди.

***

— День святого Валентина, — произнес Норгулин, оглядывая место бойни.

— Какого Валентина? — спросил Рудаков.

— Во времена сухого закона в День святого Валентина в Чикаго одна мафиозная группировка расстреляла другую. Самая известная бойня в истории американской мафии.

— Сколько там убили?

— Семь человек.

— Мелочевка. В России и покруче бывало.

— У нас народ более способный.

— У нас народ на все способный…

Медведь лежал на спине, уставившись незрячими глазами в высокое голубое небо. Он так и не успел выхватить свой шестнадцатизарядный «глок» — годы уже не те. В руке другого погибшего — мужчины в очках, лет сорока на вид, был короткоствольный полицейский «бульдог», все патроны на месте. Червяк скрючился на трухлявых бревнах колодца, и казалось, что он еще жив и сейчас встанет. Но с пятью пулями в теле не живут. Рядом валялся Сержант, он успел выпустить две пули из пистолета Макарова, которые застряли в бревнах сарая. В изрешеченных машинах было еще два трупа быков. Один держал в руках автомат, но тоже не успел его использовать и пал, расстрелянный, как лось на охоте.

На месте происшествия толпилось много народа. Щелкал фотоаппаратом «Кодак» эксперт-криминалист, судебный медик надиктовывал следователю на диктофон: «На трупе имеются: сквозная рана в области…» Оперативники осматривали окрестности, выискивая различные предметы — окурки, гильзы, обрывки газет, упаковывали их в полиэтиленовые пакеты. Как всегда, было немало суеты, все происходило несколько хаотично, в результате могли утратиться кое-какие следы. Но осмотр места происшествия обычно так и производился, и ничего тут не поделаешь.

— Интересно, что они здесь потеряли? Может, клад искали? — усмехнулся Норгулин, не подозревая, как недалек от истины он был.

— Да кто их разберет, — отозвался Рудаков.

— Может, кто-то им «стрелку» здесь забил?

— В таком медвежьем углу? Вряд ли.

— Они все при оружии. Значит, опасались чего-то.

— Опасались. И как приготовишки попались в засаду. Тут была не перестрелка, а натуральная бойня.

— И ни одной жертвы с противоположной стороны.

— Они могли увезти тела своих погибших. — Рудаков вынул «Беломор» и закурил.

— Не было с их стороны никаких трупов, неужели ты не видишь?

— Да, вижу, что работали красиво и экономично. Минимум патронов, максимальный результат.

— Зато отыгрались на машинах: изрешетили так, что «мерс» и «жигуль» в дуршлаги превратились.

— И не пожалели на каждого контрольного выстрела, — заметил Рудаков.

— Профессионалы.

Норгулин с Рудаковым походили кругами.

— Да, допрыгался Медведь, — вздохнул Норгулин.

— Не скажу, что мне его жалко.

— Он все-таки был из старых воров, с понятиями о законе.

— Воровском, — уточнил Рудаков.

— Естественно, не о нашем, — согласился Норгулин. — Без него, однако, вся окрестная сволочь, думаю, вообще сорвется с тормозов. Когда еще нового положенца назначат, и сумеет ли он прибрать всех к рукам… За это время беспредельщики нам устроят представление.

— Как-нибудь справимся. А таких помощников в наведении порядка, как Медведь, нам не надобно.

— Скажи лучше, что нам делать по этому «глухарю».

— Поднимать всех на ноги. Перво-наперво досмотреть жилища и места работы всех погибших. Не думаю, что таким образом мы раскроем убийство, но что-нибудь интересное, я уверен, найдем.

— Согласен, — кивнул Рудаков.

— С опросом местных жителей и разными осмотрами пусть возятся местная милиция и областной розыск. Нам же надо поднажать на контингент. Не может такого быть, чтобы ликвидировали атамана и никто ничего не слышал.

Обговорив все вопросы с начальником областного уголовного розыска, Норгулин и Рудаков отбыли в город.

Следующий день ничего не дал. На совещании начальника УВД ответственные товарищи строили умные лица и говорили что-то об отработке версий, оперативных планах, дельного никто предложить не мог. Из окрестных жителей никто ничего не видел. Баллистическая экспертиза показала, что стреляли из двух автоматов АКС-74-У. Оружие не найдено. Гильзы и пули направлены в российскую пулегильзотеку.

Вечером проходило совещание в отделе по борьбе с бандитизмом. «Жегловцы» собрались в маленьком кабинете Норгулина, яблоку было негде упасть, на всех не хватило стульев, и ребята сидели на подоконнике, стояли, прислонившись к стене. Совещание походило на обычный базар. Норгулин никогда особо не нажимал на дисциплину, давал каждому высказывать свои соображения. Ребята горячились, спорили, перебивали друг друга. Нередко именно из споров извлекалось рациональное зерно.

— Проделки конкурентов, — говорил старший опер Васютин. — Последнее время у Медведя были проблемы с азерами.

— Вряд ли. У Медведя с азербайджанцами мир, — посыпались возражения.

— А я говорю, они поцапались несколько дней назад. Но из-за чего — не знаю.

— А мог и Кувалда расквитаться. Надоело платить в общак и уступать сферы влияния. Нанял команду со стороны.

— Почему со стороны?

— Его киллеры к этому непричастны. Мы с операми из убойного отработали каждого — не подходят. Да и не по зубам им так красиво обделать такое дельце.

— Да, они дело только обгадить могут.

— С Котом встречались?

— Понятно, встречались. Ты у нас один, что ли, умный? Делает удивленные глаза и только вздыхает — какая же сволочь покусилась на такого прекрасного человека и гражданина, каким был Михаил Леонидович Дубровник.

— Вот что, добрые люди, — сказал Норгулин, постукивая ручкой по столу, — надо быстрее разобраться в ситуации. Если у них откроются боевые действия…

— Сезон охоты на носорогов.

— Точно… Это далеко зайдет — мы только и будем что успевать трупы собирать.

— А что, в городе проблемы с труповозками? — загалдели ребята.

— Им надо бы за городом военный полигон отдать в аренду. Как разборка — пускай туда едут.

— А что? Можно даже оружие напрокат давать. Чем больше они друг друга уделают — тем лучше. Лишь бы посторонние случайно не пострадали.

— Все равно мы обязаны знать, кто, в кого и за что стреляет, — резюмировал Павел Норгулин. — Чувствую, в городе происходит что-то из ряда вон выходящее. И мы еще нахлебаемся полной мерой.

Следующим утром Рудаков, переговорив в пивной с источником, направился в кабинет начальника.

— Все встало на свои места.

Тот внимательно посмотрел на него.

— Говори.

— Медведь схлестнулся с какими-то отморозками из молодежи. Они заманили его в ловушку и уделали.

— Какие отмороженные?

— Знаю только одного — некоего Глена. Глинского.

— Опять эта крыса появилась.

— Ты с ним сталкивался?

— Не поверишь: его отец был зам по оперчасти Заречного РОВД.

— Яков Михайлович?

— Он самый. Мужик был отличный, настоящий опер, — вздохнул Павел. — Эта гнида его в могилу свела. Тогда, лет восемь назад, известное дело было. Глен наворочал. Суд, однако, его освободил. Но чуяла моя душа, что эта скотина не угомонится. Когда же таких тварей отстреливать начнут?

— Скоро, — сказал Рудаков. — Уж его-то, попомни мое слово, пристрелят в ближайшее время. Вся братва на него охотится, чтобы ему устроить муки святого Себастьяна.

— Я бы сам его с удовольствием придушил.

— За нас постараются. Подождем.

— Нечего ждать. Нам надо его найти и… И сдать уркам. Пусть они его сами уделывают. Он сильно зажился на земле.

Часть 3

Положенец

Йошка Тейфер привык скитаться. Свою жизнь он вспоминал как бесконечную дорогу, череду городов, лиц.

В 1956 году всем цыганам выдали паспорта и приписали их к определенным местам жительства. Авторы этой идеи надеялись, что подобные меры приучат цыган к оседлой жизни и общественно полезному труду на благо социалистического общества. Ничуть не бывало… В конце семидесятых был принят закон, по которому ребенок родителей, не имеющих гражданства, родившийся на территории СССР, автоматически становился его гражданином. У цыган появились обязанности перед обществом, которых они раньше не знали. Когда Йошке исполнилось восемнадцать лет, его призвали в армию. Служить его направили в стройбат. Служба пришлась ему совершенно не по вкусу. Его свободолюбивая натура взбунтовалась… Месяца через три он увел лошадь из соседнего со стройбатом колхоза, продал ее в райцентре и ударился в бега. Попросту — стал дезертиром. Он был объявлен во всесоюзный розыск.

Подобный оборот дела Йошку нисколько не огорчал. Соответственно документам у него было четыре имени. Притом все документы были подлинными. Фокус освоен цыганами много десятилетий назад. Когда в кочующем таборе рождается младенец, родители в каждом «попутном» сельсовете получают на него свидетельства о рождении на разные имена. Когда цыган подрастает, на основании разных свидетельств выписываются и разные паспорта.

Второе свое имя Йошка замарал приговором к двум годам принудительного труда на стройках народного хозяйства. И опять-таки за кражу лошади. Точнее, двух лошадей. Таким преступлением можно только гордиться. Попрошайничество, карманные и квартирные кражи, мошенничество — это у цыган удел женщин. Мужчина должен или вообще ничего не делать, кроме как держать в крепких руках жену, заставляя ее работать, или заниматься делами, достойными мужчин. Угон лошадей как раз и относится к числу таких дел.

По третьему паспорту Йошка получил два года лишения свободы за наркотики. Прикупил для себя и родственников чуток анаши — килограммчика так два, но то ли продавец оказался стукачом, то ли просто не повезло, через десять минут после сделки его со всей упаковкой взяла милиция. Во время следствия те его две личины не выявились. Следователь не имел никаких подозрений относительно его личности, а потому дактилокарту на проверку в Москву не отправлял. После вынесения приговора Йошка сбежал — помог счастливый случай. Его конвоировали вместе с двоюродными братьями Татарчуковыми — Мишкой и Пашкой. Им только что определили по восемь лет за разбойные нападения. Они тоже были цыганами. Сидеть им хотелось не больше, чем военнослужащим стоять в карауле в тот жаркий, бесконечно длящийся день. Солдатики и их начальник-прапорщик по дороге от суда в следственный изолятор с радостью отоварились двумя бутылками водки, на которые им с готовностью дали деньги братья — их перекинули родичи в суете после вынесения приговора.

— Отметим, служивые, новую нашу отсидку. Раньше чем через восемь годков не увидимся, — предложил Пашка.

И доотмечались. В результате караул был нейтрализован, а троица сбежала из автозака.

Теперь Йошка числился в розыске и по своему третьему имени. Положение осложнялось тем, что его дактилокарты хранились в Главном информцентре МВД, и стоило попасться на чем-то более-менее серьезном — его запросто вычислили бы. И выяснилось бы, что у этого человека есть невыплаченный государству должок — несколько неотсиженных годочков, которые ему определили в 1991 году в городе Санкт-Петербурге.

Как жил Йошка после побега? Как и многие его соплеменники: переезжал из города в город, останавливался у бесчисленных родственников, коротал зимы на юге, а лето на севере, не задерживаясь нигде больше трех месяцев. Подрабатывал кражами из церквей и домов священников (один из любимых цыганских промыслов), сопровождал женщин на работу — на кражи и гадание. Баловался перевозкой наркотиков. Сам перепробовал почти все наркотики, но умудрился не сесть на иглу, на которой сидит множество цыган. Однако без травки не чувствовал себя человеком. Многие говорят, что к анаше не происходит привыкания, но Йошка плюнул бы в лицо таким умникам.

Некоторое время Йошка водил дружбу с братьями Татарчуковыми. Паша Татарчуков бывало говаривал:

— Если можешь убить, значит, можешь все. Те, кого я убил, были бы рады и сами убивать, как любой человек, но у них не хватило на это духу. И поэтому я плюю на их могилы, а не они на мою.

Паша обожал свой старый, но очень надежный наган и научил из него стрелять и Йошку. Ученик обнаружил в этом деле недюжинные способности.

Братья стоили один другого. Миша любил рассказывать байки из своей жизни:

— Мне было тринадцать, когда я пришил первого человека. Баба была. На рынке в Душанбе поймала меня за руку, которой я шарил в ее кармане. Я ее ударил ножом.

Йошка слышал, что Пашу полгода назад зеки удавили в камере. Миша же сидит в камере смертников и ждет ответа на прошение о помиловании. Может и дождаться — сейчас всех милуют. А может и не дождаться. На братьях висят девять убийств и покушений только на работников милиции — Паша с ходу стрелял в любого милиционера, который подходил к нему, к примеру, просто проверить документы. Перегрохали немало и гражданских. Начиная с тех, чьи квартиры грабили, и кончая прохожими, у которых не нашлось закурить. Сколько они народу отправили на тот свет — никто не знает. Только по пулегильзотеке Пашин наган использовался около двадцати раз.

С ними Йошка понял, что убить человека не так трудно. Главное, не смотреть ему в глаза и не думать, что перед тобой человек. Если работаешь ножом, представляй, что ты просто забиваешь кабана на окорок. Если с пистолетом — представь себя в тире. Да и что сожалеть, когда убиваешь не людей, а так, каких-то блеклых личностей из окружающего мира, который служит для цыгана лишь местом охоты и добычи денег. Впрочем, братья под конец уже дошли до того, что начали убивать и своих — цыган, а это последнее дело и страшное преступление. На цыганском суде такие проступки издревле карались смертным приговором, который обычно приводился в исполнение булавой цыганского барона.

Йошка оставил братьев, когда понял, что они совсем сошли с ума. Сумасшествие это было заразное — он чувствовал, как вместе с ними катится в бездну безумия, и если сейчас же не остановится, то канет в ней без следа. И он убежал от своих соучастников. Слышал, что они его искали, чтобы прибить, — считали, что он предал их своим уходом. Каждый день он засыпал и просыпался со страхом, что откроется дверь и на пороге возникнут они. Они не просто пристрелят его. Он помнил, как братья поступили с поставщиком наркотиков, который их подвел: подвесили его на суку и всю ночь поджаривали на медленном огне… Когда Йошка узнал, что братьев арестовали, испытал величайшее облегчение. Вместе с тем он боялся, как бы они, рассказывая о своих похождениях, не выдали его. Пашка молчал до последнего. Мишка признал несколько эпизодов, но Йошка в них не участвовал. Йошка был благодарен братьям, что они не заложили его, считал, что они поступили как настоящие мужчины, как цыгану и полагается поступать.

Йошка благодарил судьбу, что она свела его с братьями. Теперь он многое знал, умел, не боялся крови. С таким опытом сегодня не пропадешь. Несколько раз, когда становилось туго, Йошка брал заказы и выполнял их четко и в срок. Более активно этой деятельностью он заниматься не хотел. Когда начинал мигать сигнал опасности — он моментально уходил в сторону. В последний раз он все-таки переступил черту. Не нужно было браться за убийство заместителя генерального директора ТОО «Барс»: и жертва, и заказчик — люди очень серьезные и темные, да и обстоятельства тоже. Заказчик вполне мог разделаться потом и с исполнителем, чтобы убрать лишнего свидетеля, — такая опасность вообще очень реальна для наемника. И все тревоги за каких-то десять тысяч долларов. Йошка решил на полгода пропасть из Нижнего Новгорода, где он прижился, и отправился в Москву.

В первопрестольную он приехал с тремя литрами опийной настойки. Остановился под Москвой у соплеменников, которые и заказывали наркотики. Они жили в поселке Клязьма в доме, с виду обыкновенной дощатой развалюхе, зато обставленном внутри богато и добротно. У хозяев водились дорогие вещи, золотишко, во дворе стояла двадцать четвертая «волжанка».

Дом в Клязьме знали многие московские наркоманы. В дни завоза товара к нему выстраивалась настоящая очередь, машин набиралось, как на стоянке перед крупным банком. Наркоши стучали в маленькое окошко, оно отворялось, туда протягивали деньги, получая взамен коробок с анашой, ампулу с метадоном или пузырек с опийной настойкой. Милиция хорошо знала эту точку и время от времени делала на нее налеты. Обычно они заканчивались тем, что изымалась масса зелья, царапающихся, изрыгающих проклятия, лягающихся цыганок и цыган били резиновыми дубинками и омоновскими ботинками, привозили в Клязьминское отделение милиции, а потом выпускали. Привязать зелье к отдельному человеку практически никогда не удавалось — в руках и карманах наркотики никто не держал, покупатели ничего не хотели говорить, а если и говорили, то продавца опознать не могли, поскольку ничего, кроме женской ручки в окошке, не видели. Правда, один раз все же удалось посадить цыгана из этого дома. А еще один раз доказать продажу наркотиков матерью-героиней. Прокурор выпустил ее из-под стражи из гуманных соображений, и она тут же исчезла.

В то утро группа с Белинского, 3 (там находится уголовный розыск областного ГУВД) решила в очередной раз попытать счастья в клязьминской цыганской избушке — прошла информация, что туда поступила партия зелья. Дверь вылетела, как картонная, от удара омоновской кувалдой. В начавшемся бедламе кто-то то ли из цыган, то ли из милиционеров выплеснул на горящую плиту бидон с керосином. Когда Йошка вернулся из города в Клязьму, из такси вместо дома увидел тлеющие головешки и пожарные машины, которым уже было нечего тушить.

Большая часть Йошкиных вещей и денег стала золой. Куда деваться цыгану? В столице полно соплеменников, но он немногих из них знал достаточно хорошо, а с многими ему вообще лучше было не видеться. Гостиницы он не любил — они полны милиции и стукачей. Уезжать из Москвы рано — из-за недоделанных дел. Подумав, Йошка решил податься к старому приятелю — алкашу, балагуру и вору Костику Кощею. У того постоянно в доме толкутся самые разные люди, он всегда рад гостям, которые накроют хороший стол. А денег на то, чтобы накрыть стол, у Йошки пока еще хватало.

Кощей жил с бабкой в большой четырехкомнатной квартире. Все его родственники к этому времени сгорели от пьянства или сгинули в местах лишения свободы, от многочисленной семьи осталось лишь двое в огромной квартире. Нагруженный пакетами с провизией и бутылками, Йошка переступил порог и был принят как родной.

Они сидели вдвоем, пили, вспоминали былое. Бабке отнесли бутылку водки и несколько бутербродов в ее комнату. В восемьдесят пять лет она еще могла в одиночку освоить бутылку беленькой. Когда пир был в самом разгаре, раздался громкий звонок в дверь. В квартире появился еще один человек — молодой высокий парень.

— Знакомься, Йошка, это мой друган.

— Сколько же у тебя друганов?

— И не сосчитать. У хорошего человека друзей должно быть много. И хорошего человека должно быть много. — Кощей удовлетворенно похлопал себя по толстому пузу.

Йошка, покачиваясь, встал и пожал парню руку.

— Здорово.

Он всмотрелся в незнакомца, и хмель мгновенно слетел с него. Ему показалось, что перед ним Паша Татарчуков. Покойничек… Тьфу, ну и мысли! Конечно, это совершенно другой человек. И лицо, и фигура другие. Но чем-то он был разительно похож на Пашку, какой-то исходящей от него силой…

«Убийца», — подумал Йошка и испугался этой мысли. Он видел на своем веку убийц, сам относился к ним. Но таких, в ком горит этот адский огонь, — только Пашку Татарчукова. И вот этого парня.

— Семен, — представился он, голос у него был тусклый. — Можно называть Гленом.

— Йошка Цыган.

— Садись, Глен. Пей, Глен! — заорал Кощей. — Коньячку? Шампусика?

— Коньяку.

Набрались они основательно….

Утром Йошка отправился по своим делам. Вечером, придя на квартиру, он вновь застал там Глена. Тот, похоже, тоже решил воспользоваться Кощеевым гостеприимством. Снова уселись за стол. За бутылочкой, за едой из валютного супермаркета разговор шел обо всем и ни о чем. Говорили о бабах, травили старые анекдоты. О себе не рассказывали, о других не расспрашивали. Неожиданно Йошку будто за язык кто потянул.

— Глен, а ты ведь в бегах. Я вижу.

— Плохо смотришь. Я в отпуске. Решил в Оружейную палату и Пушкинский музей сходить.

— Глен у нас из крутых. Сурьезный мужчина. А, Глен? — Кощей похлопал его по плечу. Глен резко сбросил руку.

— Преувеличиваешь.

— Ладно, не обижайся, — примирительно произнес Кощей. — Лучше еще выльем, брателло!

Зазвонил телефон. Кощей поднял трубку.

— Да… Кто говорит? Костян, кто же еще… Конечно… Нет проблем.

После четвертой стопки Йошка, хотя и не старался пить до дна, все же захмелел. Покачиваясь, он побрел в туалет. Вышел в коридор и…

«Господи Исусе, настоящая мясная лавка!» — подумал он, глядя на четырех молодцов весом не менее центнера каждый. У двоих были пистолеты, казавшиеся игрушечными в их руках.

Больше Йошка ничего подумать не успел: от мощного толчка он метеором влетел в комнату и распластался на полу.

— Сидеть! — Дылда, лет сорока пяти на вид, с приплюснутым носом, очень похожий на борца-тяжеловеса на пенсионе, ударил вскочившего со стула Глена кулаком в грудь, и тот шлепнулся на диван, ловя ртом воздух. — Оба здесь, — удовлетворенно отметил «борец». — Будто специально слетелись, голубки.

Глен очухался и покачал головой.

— Эх, Кощей, что ж ты меня продал?

— Кто? Я? Да ни в жисть! — не особо убедительно запротестовал Кощей.

— Собирайтесь, вшивота, ваше время вышло, — сказал «борец».

***

Ежедневно сотрудники, ведущие расследование дела об убийстве Медведя и компании, собирались в кабинете Норгулина и обсуждали, как и куда все движется, да и движется ли вообще.

— Мы когда-нибудь увидимся с уважаемым следователем по особо важным делам Парамоновым? — спросил Норгулин. — Неделю безуспешно пытаюсь дозвониться до него.

— Не дозвонишься. Он зашился полностью, — сказала Светлана. — Только и успевает дела на продление в Москву возить. Дело по Медведю на меня сбросил. По-моему, он его даже не читал.

— Бардак, — покачал головой Рудаков.

— А чего ты хотел? В следственной части у них половина следователей осталась, — отмахнулась Светлана. — Некоторые районы вообще без следователей. Они нам и раньше все дела спихивали, а теперь у них просто выхода нет.

— Да, довели до ручки, — кивнул Норгулин.

— Все бегут, — продолжила Светлана. — И ведь специалисты какие — это вам не выпускники юридического колледжа для слабоумных детей денежных родителей… В арбитраже одно выигранное дело — трехлетняя зарплата следователя. Нотариат всегда пристанищем для двоечников считался, теперь же нотариус свободно зарабатывает по десять тысяч долларов в месяц… Прокурор области стыдит своих: где ваша совесть, любовь к закону и справедливости? Не всякий голодный желудок может эти понятия переварить.

— Значит, от Парамонова мы помощи не дождемся, — вздохнул Норгулин. — Жалко. Специалист он отличный… Что нового по делу? Так и топчемся на месте?

— Так и топчемся, — кивнул Рудаков.

— Где Глен — неизвестно.

— Может, его грохнули? — предположил Рудаков.

— Хотелось бы надеяться, но это дерьмо везде выплывет… Мы его даже не объявили в федеральный розыск.

— А как мы его объявим? — подала голос Светлана. — Против него ни одного доказательства нет, а ваши оперативные данные, сами знаете, к делу не подошьешь.

— Ох, крючкотворы вы, следователи, — покачал головой Норгулин.

— Угрозыск, кстати, на это дело плюнул, — сказал Рудаков. — У них маньяк не пойман, а он вчера уже восьмую жертву задушил. Угрозыск Медведь и его убийца не интересуют. Бандит бандита убил.

— Предлагаешь и нам плюнуть? — спросил Норгулин.

— Не знаю, — пожал плечами Рудаков. — В отделе десять человек, а на нас свалена половина руоповских дел. Да еще на город вон какая волна преступности накатила.

После смерти Медведя настал «черный сентябрь» — дождливый осенний холодный месяц с грохотом автоматных очередей на улицах города. Ощутив себя без хозяйского ока, бригады пошли вразнос. Кувалда реализовал давнюю мечту и схлестнулся с азербайджанцами. В здание администрации рынка была брошена граната, у ночного клуба расстреляны двое азербайджанцев и взорвана машина Анвара, правда, хозяина в ней не было. Азеры в ответ взорвали офис «Сиреневого медведя» — главной фирмы, где группировка Кувалды отмывала преступные доходы. Откуда-то вылезли чеченцы, о которых в городе уже давно не слышали. Какие-то малоизвестные группировки обнаглели до того, что начали делить территорию, раньше принадлежавшую Медведю. Уложили уже полно народу. Норгулин с Рудаковым не расстраивались бы особенно, но в результате перестрелок погибла восьмилетняя девочка. В боевом раже киллер полоснул и по ней из автомата. Специально. Такого давно не бывало. Поэтому решили с тем киллером особо не церемониться. Трое суток день и ночь работали и наконец настигли быка на съемной хате. Собровцы залетели в квартиру, киллер сунул руку под подушку, но, увидев, что дело тухлое, сделал привычный жест «хенде хох». Под подушкой у него лежал пистолет. Начальник отделения СОБРа Неверов, вспомнив Афган, всадил ему пулю в лоб.

— Все равно судьи, суки, пару лет дадут, и выйдет убийца ребенка на свободу, — сказал Неверов, взводя затвор обнаруженного под подушкой пистолета и кладя его в руку убитого…

Оперативники РУОПа уже начинали выдыхаться. Каждый день бандиты назначали друг другу «стрелки» и разборки. Получив очередную информацию, Норгулин вытаскивал из сейфа автомат ПП, писал заявку на участие СОБРа и ехал к месту побоища. За последние две недели изъяли четырнадцать пистолетов, два помповых ружья и четыре автомата. Уже начинался октябрь, но кутерьма продолжалась.

— Надо доводить это дело до конца, — сказал Павел. — Я уже говорил, что Глен зажился. Такие твари не могут ходить по земле. Нам нужно только узнать, где он скрывается. Остальное — не наша забота. И еще надо вычислить его бригаду. Мы не имеем понятия, с кем он действовал. Кстати, как у тебя с отработкой связей?

— Глухо. Похоже, после того как Глен откололся от Медведя, он набрал себе команду из посторонних, — сказал старший оперуполномоченный Васютин. — Друзей у него не было сроду. Я нашел его бабу, но она ничего мне не сказала. «Не знаю, кто друзья Глена».

— А придавить ее?

— Чем? Она упрямая как ослица. Моментально закрывается — глаза круглые, лицо бледное, и трещит как автомат: ничего не знаю.

— Мать? Участковый? Источники по месту жительства?

— Тоже глухо. После размолвки с Медведем у него появились деньги, он снял квартиру, и мать о том, чем он там занимался и с кем общался, не знает. — Васютин развел руками. — Из старых знакомых она назвала только некоего Брендюгина. Я с ним пытался встретиться, но пока не получилось.

— И не получится, — сказал Рудаков. — Он в бегах. Помнишь его, Паш?

— Которого мы с оружием взяли? Ты его почти расколол, а прокурор отпустил… Что еще по связям? Этого мало.

— Еще я сделал запрос по его старым делам. Глинский проходил восемь лет назад по одному делу, но выкрутился.

— Это мы знаем, — кивнул Павел.

— С ним по делу проходил некий Сергей Инин по кличке Индюкатор, тогда он был студентом железнодорожного техникума. Ныне по решению суда находится в психиатрической спецбольнице. Я сделал туда запрос. И вот, пожалуйста. — Васютин вытащил из папки телефонограмму. — «На ваш запрос сообщаем, что находившийся на излечении С.С. Инин совершил побег, при этом угнал тепловоз на станции Осиновская и проехал на нем семьсот километров».

— Ух ты, во дурдом! — присвистнул Норгулин.

— Так ведь дурдом и есть. — Васютин положил документ обратно в папку.

***

Глен ненавидел качков. Они обладали тем, чем не обладал он сам — физической мощью, недостаток которой самому Глену приходилось компенсировать наглостью и хитростью. С двух сторон Глена сжимали литые тела, и в «двадцатьчетверке» им было явно тесновато — машина жала им в плечах.

Потому Глен и уважал оружие, что оно помогало компенсировать ему отсутствие здоровенных бицепсов, толстой шеи и выступающего подбородка. Пуля пробьет любые мышцы, сколько ни качайся. «Бог создал человека, а Кольт сделал людей равными» — начертано на могиле Кольта, начавшего в прошлом веке выпускать первые револьверы. Но у Глена сейчас не было револьвера. И не было шансов вырваться из мчащейся по вечерним московским улицам «волжанки», не было возможностей вновь стать вольной птицей. Кто бы ни были эти парни, будущее не обещало ничего хорошего. Выбор между расстрелом по приговору суда и перерезанным горлом вряд ли мог порадовать.

После того как качки затолкали Глена в автомобиль, они не произнесли ни слова. «Этим идиотам, наверное, просто не о чем говорить, — подумал Глен. — Это же не люди, а дрессированные гориллы».

— Мужики, вы, наверное, обознались. Я первый день в Москве, — закинул Глен удочку.

— И последний, — хохотнул «борец».

«Шутит еще, обезьяна!»

— Мужики, в самом деле, я ни к каким делам не подвязан. У Кощея очутился случайно. Старый кореш, зашел посмотреть, жив ли.

— Заглохни, доходяга! — гаркнул бугай слева от Глена.

— Молчу… Нет, мужики, но я правда случайно к Кощею заскочил.

— Кому ты, Глен, мозги канифолишь? — спросил «борец». — Сказали тебе по-хорошему — заткнись…

Глен прикусил губу. Надежда на то, что его взяли по случайности, исчезла. Пришли именно за ним. Интересно, кто они — менты или мафия? Судя по рожам, они всю жизнь с кистенями на смоленском тракте промышляли. Но с рожами и у ментов, и у мафиозов одинаково. Разбери, кто из них кто.

Машина проскочила мимо Кремля, протиснулась через пробки, оставила позади старые районы и окраину с ее угрюмыми коробками многоэтажек. Накрапывал дождик. Погода стояла паскудная — город демонстрировал Глену свою недоброжелательность.

— Куда едем?

— На твои похороны.

На выезде на кольцевую дорогу стоял гаишник. Он махнул жезлом.

— Вот свинство! — зарычал водитель, притормаживая.

— Остановись, — велел «борец». — Нам погоня не нужна.

— Оружия в тачке полно, — забеспокоился водитель.

— Ничего.

— Если ты на ментов надеешься, — сказал «борец» Глену, — то зря. В случае чего и гаишника положим, и тебя. Я свое слово держу.

Метрах в ста позади остановился «плимут» — в нем везли Цыгана. К «волге» вразвалочку направился лейтенант-гаишник. Вид у него был сонный. При взгляде на него тоже хотелось зевать. Автомат у него болтался сзади, как ненужная железяка. Второй гаишник стоял у стеклянной будки и глазел по сторонам.

Лейтенант Прудовкин был явно не готов к боевым действиям. Всего два месяца назад в области расстреляли трех сотрудников ГАИ, которые тоже не были готовы к боевым действиям. После этого, как водится, последовали строгие указания, проверки выполнения инструкций по несению службы, однако вскоре все вернулось на круги своя. Поправив автомат — отодвинув его еще дальше, он козырнул лениво и важно и представился:

— Лейтенант Прудовкин. Предъявите водительское удостоверение и документы на машину.

«Заорать истошно «убивают!» и попытаться вырваться из машины, — лихорадочно соображал Глен. — Ментам попасться, правда, не лучше, чем мафии, но если суматоха начнется, можно и от тех, и от других ускользнуть». Глен напрягся. Надо решаться.

— Сиди тихо. — Один из быков сжал ему колено так, что он едва не вскрикнул.

«Грохнут. Точно грохнут. И мент этот не поможет. Мента первым грохнут, пока он за автоматом своим будет тянуться. Профессионал, етить его! Кто ж так работает?»

— Где отметка о техосмотре? — начал тянуть резину лейтенант.

— Вот.

— А поворот вроде не горит.

— Горит. Точно горит.

— Надо бы машину досмотреть.

— Зачем?

— А может, вы бандиты?

— Ну вы скажете, лейтенант!

«Борец» вылез из салона.

— Мы торопимся, командир. Сколько? Червонца зеленого хватит?

— Надо все же досмотреть на наркотики, оружие, да еще пробить по компьютеру, не числится ли «волга» в розыске, — занудил лейтенант.

— Сильно опаздываем. — «Борец» вытащил двадцатидолларовую бумажку и протянул гаишнику.

Тот моментально приосанился.

— Хорошо. — Он отдал документы и быстрым отработанным движением отправил купюру в карман. Потом зевнул. — Дай закурить.

Шофер протянул только начатую пачку «Мальборо». Гаишник вытащил две сигареты.

— Спасибо.

Две сигареты он протянул водителю, а пачку тоже сунул себе в карман.

— Счастливого пути.

— Спасибо, командир. — Водитель зло захлопнул дверь и вдавил педаль газа. — Во дает, свистулькин! Сволочь легавая.

— У него работа такая — на дороге баксы сбивать, — рассудительно произнес «борец».

— Тут он профессионал…

Через полчаса машина остановилась перед массивными металлическими воротами в двухметровом бетонном заборе, ограждающем территорию, на которой мог бы уместиться средних размеров санаторий. Объективы двух видеокамер, расположенных сверху, были направлены на окрестность.

— Эхма, — покачал головой Глен, на время даже забыв о своих неприятностях.

Он думал, что имеет некоторое представление о том, как живут денежные мешки. Но то, что он увидел за забором, не лезло ни в какие его представления, сильно смахивало на фильмы о жизни крупных американских банкиров. Тут было все. Двухэтажное модерновое, будто сделанное из стальных и стеклянных кубов здание. Теннисный корт. Крытый бассейн. Гаражи. На площадке перед домом стояло несколько иномарок… И строительство еще не было закончено: в глубине территории возводились какие-то строения.

— Живут люди, — с уважением протянул Глен.

— Ты «акоповки» не видел, — вполне миролюбиво произнес «борец». — Акоп себе в Пушкинском районе два пятиэтажных дворца отгрохал.

— Акоп Дадашев?

— Смотри — образованный! Акопа знает.

— Кто ж его не знает.

Имя Акопа Дадашева прогремело по всей стране, не было газеты, которая бы не писала об этом человеке, умело сочетавшем крупные финансовые махинации с рэкетом и торговлей поддельной водкой.

Прибывших встречали двое бойцов в камуфляжной форме с автоматами Калашникова. Судя по всему, эти ребята совершенно не боялись демонстрировать свое оружие. «Правду говорят, что в столице блатари что хотят, то и творят», — подумал Глен.

Цыгана и Глена вывели из машины. Йошка удивленно осматривался.

— Пошли, Папа их уже ждет, — произнес один из бойцов с автоматом.

Пленников завели в дом. По широкой лестнице их повели вниз. Глен ожидал увидеть темный подвал вроде того, что был у Медведя. Но вопреки ожиданиям там оказались хоромы, обставленные шикарной резной мебелью. Папа их действительно ждал. Ему не нужно было повышать голос или как-то по-другому показывать свою власть. Слова таких людей ловят на лету. Внешне он походил на Гиммлера из «Семнадцати мгновений весны» — очкастый, лысоватый, худой, с равнодушным лицом.

— Садитесь. — Он указал на кресла и обернулся к бугаям. — Оставьте нас.

— Как бы чего… — помялся «борец».

— Ничего не будет, — махнул рукой Папа.

Бугаи вышли.

— Вы верите, господа, в судьбу? — начал он.

Йошка пожал плечами, а Глен отрицательно покачал головой.

— Напрасно. Два психа из разных городов встречаются на одной квартире в Москве. Случайность? Судьба. Глинский — к тебе большие претензии. Ты очень любишь стрелять. И не в тех, в кого надо.

— Я не виноват, — для порядка попробовал защищаться Глен. — Меня приперли.

— Цыган — тоже свободный стрелок. И тоже не по тем мишеням. Зря ты расстрелял в Нижнем генерального ТОО «Барс».

— Это не я.

— Не нужно врать, Тейфер. Такое поведение неразумно.

— Меня наняли, я выполнил работу, что особенного?

— Ошибка получилась. Нужно проверять, на кого тебе дают заказ… Итак, два психа. Добро пожаловать, покойнички.

Глена пробрало, он побледнел. Вдруг стало не хватать воздуха. Папа знал, что говорил. Он отвечал за свои слова… Но с другой стороны, их проще было бы сразу расстрелять, а не вести беседы. Может, Папе что-то от них надо?

— Думаю, я должен представиться. Владимир Сергеевич Углов. Иногда меня называют просто Угол, но не советую.

Глен присвистнул. Кто же не знает, кто такой Угол. Не просто один из самых уважаемых авторитетов Союза, но и руководитель крупнейшей группировки, как спрут протянувшей свои щупальца в банки, фирмы, скупающей земли, офисы, политиков.

Начинал Угол вместе с покойными ныне братьями Отари и Амираном Квантришвили и самим Японцем. Еще в конце семидесятых — начале восьмидесятых в Москве начали находить общий язык воровские авторитеты и известные спортсмены. В результате появились первые гангстерские бригады, занимавшиеся поборами с мошенников и спекулянтов, работавших у магазинов «Березка», с хозяев подпольных цехов, с крупных карточных шулеров. Начало такому бизнесу положил известный авторитет Монгол, под которым ходило множество вооруженных боевиков — прообраз нынешних группировок. Но тогда государство не любило подобных организаций, и вскоре группа Монгола перестала существовать. Пришедший ему на смену его ученик Японец учел ошибки предшественника и не стал раздувать штаты, обходясь мобильными, хорошо подготовленными группами. Тогда-то и вошли в моду утюги как орудие пыток, практиковалось закапывание людей по горло в землю и заколачивание в деревянные ящики, появились и наемные убийцы. Впрочем, Японец через некоторое время тоже спекся и в 1981 году загремел на длительный срок. В зоне заработал еще один срок, но по ходатайству весьма известных политических и общественных деятелей неожиданно для всех оказался на свободе. Потом он уехал в Америку, где, как поговаривают, сама «Коза ностра» платит ему в знак содружества с русской мафией долю процента с Лас-Вегасского бизнеса — порядка нескольких десятков миллионов долларов в год.

Менее счастливо сложилась судьба у братьев Квантришвили. Знакомство с правосудием одного из них, Отари, произошло в ранней молодости, когда он был по заключению психиатра освобожден от уголовной ответственности за изнасилование. В последнее время он был одним из руководителей общественного спортивного движения в России, вечно маячил на телеэкране, здоровался за руку с руководителями государства и правоохранительных органов, всюду, как правило, ходил со своим приятелем, известным эстрадным певцом, — они являлись на пару эдакими дипломатическими представителями преступного мира в высших эшелонах власти. Однажды он во всеуслышание заявил о своем желании создать объединение «Спортсмены против мафии», видимо, забыв в благородном порыве те времена, когда сам выколачивал деньги из других и даже руководил бригадой наемных убийц. Сначала убили младшего Квантришвили — Амирана. Старший, чувствуя, что близится и его конец, окружил себя охранниками. Ничего не помогло. В один прекрасный день он мылся в баньке вместе с тем самым народным артистом, а когда вышел подышать воздухом, снайпер с расстояния двухсот метров за две секунды всадил в него три пули и исчез, бросив малокалиберную винтовку с оптическим прицелом. Ходило много слухов о том, кто же мог прибрать его. Говорили, что Квантришвили весьма некстати пытался внедриться в нефтебизнес, что помышлял прибрать к рукам все московские казино, часть из которых уже контролировал… Под горячую руку в отмщение пристрелили подмосковного авторитета, на которого пало подозрение в организации убийства Отари. Многие полагали, что к убийству причастен и Угол, что-то не поделивший со своим старым другом. Грешили на него и когда убили Сильвера, предводителя одного из крупнейших подмосковных преступных формирований, — он был взорван вместе со своей машиной…

— Не буду утомлять вас долгими разговорами. — Угол изъяснялся на правильном языке, без единого жаргонного слова. — Многие желают, чтобы вы умерли. Ответьте на один вопрос — вы хотите еще немного пожить?

— Хочу. — Глен облизнул пересохшие губы.

— Все сделаю! — с готовностью ответил Йошка.

— Вы оба ненормальные. Особенно вы, Глинский. Я знаю таких людей. Вы подлы, не забываете обид. Вам нравится убивать. Вы способны на все. Вы инопланетяне. Или посланцы самого дьявола. Или просто мутанты. Но только не нормальные полноценные люди. В принципе вас надо убивать сразу, как скорпионов. Но, к сожалению, мне нужны психи.

Глен немного расслабился: у него появился шанс. Нужно во что бы то ни стало не упустить его.

— Вы выполните мой заказ. По некоторым соображениям я не могу поручить его моим людям. Есть нюансы, из-за которых нелегко найти и независимых исполнителей.

— Годится. Все сделаем, — заверил Глен.

— Чувствую, как в вашей голове возникла мысль — согласиться на все, вырваться отсюда и исчезнуть. Не советую. Вы выполните заказ. Кроме жизни, получите еще и вознаграждение. Несколько необычное… Медведь давно вышел из доверия серьезных людей. Ходили упорные слухи, что он слишком любил обсуждать наши проблемы с некоторыми представителями органов госбезопасности. Его смерть не слишком огорчила нас.

Углов посмотрел на часы, подошел к письменному столу, вынул оттуда таблетку и проглотил ее, запив водой из графина.

— Гастрит, — вздохнул он. — Приходится принимать химию… В общем, Глинский, у меня есть возможности добиться для вас не только помилования, но и поставить положенцем на город, обеспечив соответствующей поддержкой. К сожалению, там сложилась такая ситуация, что на подобную роль требуется ненормальный вроде вас. И вас, Тейфер, не обидим. Вы мне нужны. Оба. Вы пока укладываетесь в мои расчеты.

— А кто поручится, что после выполнения заказа нас не пристрелят? — Глен осмелел.

— Вы серьезно? То, что Угол держит свое слово, вы, наверное, слышали. Но дело даже не в этом. — Углов остановился против Глена, меряя его взглядом. — Сынок, ты будешь делать то, что я говорю. Потому что твоя жизнь в моих руках. Я не Медведь, этот кусок тебе не проглотить никогда. В любой момент я могу перерезать ниточку, на которой висит твоя жизнь. И ты все время будешь сознавать это.

— Мы согласны, — закивал головой Йошка. — Хоть Ельцина или Клина Блинтона похороним. Чего не сделаешь, когда по-человечески просят.

***

С…я область являлась неким «заповедником дикой природы». В России таких заповедников несколько. Особенность их в том, что местная блатная братва ни во что не ставит никаких авторитетов со стороны и творит в своей вотчине все что заблагорассудится. Обычно в таких местах идет непрекращающаяся мясорубка, и местные авторитеты не могут похвастаться высоким показателем продолжительности их жизни. Типичным примером является Екатеринбург, где каждый день звучат выстрелы, — местная шпана делит уральские самоцветы, притом не отдельные камешки, а целые рудники.

В городе С. «бешеные» совсем отбились от рук. Когда им предложено было посадить на город уважаемого вора в законе, ответом был грубый отказ. В городе имелось несколько крупных и тьма мелких заводов и фабрик, за продукцию которых можно было драться. Как поганки, то там, то тут возникали разные АО, ТОО и СП, которые активно включались в дележ пирога, некогда именовавшегося государственной собственностью. Обычно со стола «честных» приватизаторов и «кристально чистых» бизнесменов перепадали крохи и бандитам — за «крышу», за помощь, за посредничество. Умные и порядочные бандиты много не требуют, довольствуясь получением с бизнесменов такого процента прибыли, который не будет для них катастрофичным. «Бешеные» же пытаются урвать ровно столько, сколько могут проглотить, — и ни кусочком меньше. При этом совершенно не стесняются в средствах, им все равно, сколько и чьей крови лить.

Кроме того, город С. отличался продажностью административно-хозяйственных и правоохранительных органов исключительной даже для России 1994 года. Так уж повелось — коррумпированность резко возрастает с продвижением на юг от столицы, а город С. располагался как раз южнее.

«Бешеные» жили в городе С. недолго, но сытно. И каждый из них надеялся, что его минует удавка или пуля, унесшие уже не одну жизнь их коллег и конкурентов. Ничей грустный пример не мог заставить их умерить аппетиты. Они нисколько не боялись получить заворот кишок или вывихнуть челюсть, пытаясь заглотить побольше. Они «достали» наконец всех — и местных бизнесменов, и воровских авторитетов из других регионов, и городскую администрацию, и жителей, которые никак не могли привыкнуть к ежедневной пальбе и гранатным взрывам. «Достали» они и честных сотрудников правоохранительных органов, которых, как ни странно, еще немало оставалось в УВД и прокуратуре.

В тот погожий день начала ноября проходила встреча на официальном уровне: собрались восемь самых крупных городских авторитетов. На зоне никто из них не пользовался особым уважением, некоторые вообще специализировались на весьма неуважаемых статьях — хулиганство, изнасилование. Раньше приличные уголовники не стали бы иметь с ними дела. Но все меняется не только в государстве, но и в уголовном мире. Все больший вес стали набирать стервятники и шакалы.

Перед этим закончилась очередная грызня за передел сфер влияния. Ценой горы трупов все спорные вопросы были утрясены на веки вечные (то есть от силы на пару месяцев). Одним досталось меньше, другим больше, но так и не бывает, чтобы все получали поровну. И вот в кои-то веки бандюги собрались, чтобы тихо, спокойно обсудить насущные дела.

Высокие гости съехались на бывшую горкомовскую дачу. Усилиями главы администрации она была приватизирована и за взятку передана ТОО «Арарат», руководителем которого был бывший директор овощной базы Амбарцумов. Он жил сперва здесь сам, потом сдал дом Дж. Д. Смиту — миллионеру из США, большой шишке в нефтяном бизнесе. Очень выгодно для себя он качал русский мазут на Восток и Запад, исправно платил «Арарату» солидные деньги, содержал большой штат прислуги и охраны, которая состояла из таких типов, что даже «бешеные» обходили американца стороной. Кончилась эта благодать тем, что из Москвы прилетели оперативники Главного управления по организованной преступности и бойцы его СОБРа штурмом взяли дом, выбив все стекла и переломав мебель в стиле ампир, уложили насмерть трех охранников, попытавшихся держать оборону, и уволокли Дж. Д. Смита в Москву. Оказалось, его давно разыскивали в США за совершение множества мошенничеств и финансовых махинаций, за что ему светило три пожизненных заключения. «Нефтемагнат» отбыл в США в теплой компании сотрудников ФБР.

Дом отремонтировали. Некоторое время он пустовал, а затем постепенно его приспособили под воровскую «малину». Здесь проходили сходки и гулянья, на мраморном столе, за которым едали, говорят, и Суслов, и Косыгин, и даже Константин Устинович Черненко, теперь плясали голые девки, поливая шампанским обезьяноподобных завсегдатаев заведения.

Сегодня не ожидалось никаких споров, тягостных разговоров, взаимных угроз и драк «не отходя от кассы», сегодня был день отдыха для бандюг, утомившихся от бесконечных стычек. Холодильники ломились от снеди и выпивки. Для любителей имелись наркотики. Нодар Гудадзе, лучший повар города, готовил с помощником шашлыки. Должны были подвезти девочек. Веселье обещало удаться на славу.

По правилам на сходки авторитеты съезжаются без оружия, но во избежание неприятностей на территории была выставлена охрана — по два быка от каждого босса. Охранники были здоровенными ленивыми типами, привыкшими стрелять из-за угла, как правило, не слишком метко, а еще лучше в упор. Они тоже решили сегодня расслабиться и не особо рьяно выполняли свои обязанности. Они не знали, что сегодня им предстоит расслабиться иначе, чем они предполагали.

«Ниссан», в котором цедили баночное пиво двое быков, разнесло выстрелом из гранатомета. К тому времени один из охранников уже лежал с перерезанным горлом. В течение двух минут остальных быков скосили свинцовыми автоматными очередями. Били с четырех точек — расчетливо и грамотно. Тела корчились на земле. Повар Гудадзе упал лицом в мангал. Запахло палеными волосами.

Пятеро нападавших метнулись к дому, на ходу отстегивая израсходованные магазины, отбрасывая их в сторону и пристегивая новые. Граната превратила в кровавое месиво спрятавшегося за дверью быка, который перед этим напрочь забыл о собственном пистолете и, вжавшись в стену, дрожал, как лист на ветру. Еще одна граната влетела в комнату, где находились не понимающие, что происходит, «бешеные». Мясо — чемпион России по классической борьбе — стоял у камина, схватив в руки кочергу, видимо, всерьез надеясь потягаться с автоматчиками. Лазарь Шмык бросился к окну, разбил его, попытался выпрыгнуть, но, прошитый пулями, рухнул на пол. Потом в зале рванула граната. Троих убило наповал. Остальных расстреляли из автоматов.

— Отлично, — воскликнул возбужденно Снайпер, переводя дыхание.

Операцию они провели действительно на «отлично». Как тогда, в Карабахе, когда вывели под корень армянскую роту. Снайпер был доволен. Сейчас противник уничтожен полностью, с их же стороны потерь нет. Даже Глен и Цыган показали себя более-менее. Особенно Цыган. Из него мог бы выйти хороший солдат.

— Отлично! — Глен тоже был возбужден. Ноздри его раздувались, лицо горело.

Всех добили контрольными выстрелами. Глен взял эту работу на себя.

— Хряка нет! — разочарованно воскликнул Зверь. — Хряк у них главный. Не приехал, петух траханый!

— Плохо, — покачал головой Цыган. — Заказ не выполнен.

— Как не выполнен?! — крикнул Глен, будто вокруг были тугоухие. — Вон сколько народу накрошили!

— Не ори, Глен, — отрезал Йошка. — Ты в таких делах ничего не понимаешь. Если сказали всех — значит, всех. Это правило.

— Верно, — кивнул Зверь.

— Где мы его найдем? Надо быстрее убираться из города. — Глен сплюнул.

— Найдем, — заверил его Зверь. — Ему от нас не уйти. Это говорю вам я.

…Начальник УОПа и начальник уголовного розыска С…й области не относились к славной гильдии коррумпированных чиновников. Они придерживались взгляда многих сотрудников правоохранительных органов: хороший бандит — мертвый бандит, а потому не без удовлетворения взирали на учиненный в «доме Суслова» погром. Они достаточно хорошо знали лежащих здесь людей, чтобы отягчать себя мыслями о бесценности человеческой жизни применительно к ним.

— Кто-то от души развлекся, — сказал начальник уголовного розыска, брезгливо разглядывая труп в «мерседесе» со снесенной взрывной волной головой.

— Настоящая война, — с уважением произнес начальник УОПа.

— Не твой ли СОБР тут разбор учинил? — усмехнулся начальник уголовного розыска. — Почерк похожий.

— Не мой. Хотя мне порой приходит в голову, что стоило бы перенять такой опыт.

— Хряка не вижу. Не он все заказал?

— Вряд ли. Слишком искусное исполнение для его дуболомов. Кроме того, убили двух его ближайших корешей, — возразил начальник УОПа.

— Все городские бандформирования остались обезглавленными. Нужно ловить момент и под любыми предлогами, по любым обвинениям загребать «пехоту», — сказал начальник уголовного розыска.

— Да. Чтобы они не успели снова консолидироваться. Поднимаем всех наших людей.

— Эх, найти бы, кто их порешил!..

— Зачем это тебе? — удивился начальник УОПа.

— Я бы их главному часы подарил с надписью «За успехи в борьбе с организованной преступностью».

— Кстати, если решили убрать всех авторитетов, то, может, и Хряка не забудут?

— Может, не забудут.

— Нужно взять его под охрану, — сказал начальник УОПа.

— С чего это мы должны стараться?

— Убьют ведь.

— Ну и хер с ним! — сжал кулак начальник уголовного розыска. — Это такая скотина, что я бы киллерам с удовольствием подсказал, где его найти.

— Головомойку начальство устроит.

— Двадцать трупов. Одним больше — одним меньше…

Хряка убили на следующий день. Он решил отсидеться у одной из своих проституток. Их обоих начинила осколками граната Ф-1, которая угодила на ложе любви в самый момент экстаза соития.

Заказ был выполнен. Глен с подельниками мог возвращаться в Москву. Он не знал, что его ждет там — обещанная награда или пуля. Он надеялся на лучшее, взяв с Матросова и Снайпера клятву в случае чего отомстить за боевого товарища и разделаться с Углом. Он считал своих подельников завернутыми на боевой солидарности и надеялся, что они в случае чего могут пойти и на такое дело. Из любви к искусству, а может, из-за каких-то еще неведомых Глену соображений.

***

— Привет с того света. Это мы.

Глен возник на пороге квартиры. На его губах играла мрачная улыбка.

Карина отпрянула в испуге.

— Не вижу радости на вашем лице, мадам.

— Ох, Семен, — прошептала она и бросилась ему на грудь.

— Не забыла?

В душе Карины боролись противоречивые чувства. Ей хотелось броситься с балкона, потому что она надеялась никогда не увидеть больше Глена. Но победило вожделение. И через пять минут они уже валялись в постели…

Такого исступления она не знала никогда. Она ощущала Глена каждой частицей своего тела и жалела лишь, что не может раствориться в нем полностью. Четыре раза она доходила до предела, но хотелось еще и еще. Ее затягивала сладострастная тьма, клубящаяся внутри его существа. Она питалась его темной силой. Теперь она явственно ощущала присутствие рядом с собой зла, но это только будоражило ее. Ни одно из своих чувств она не могла бы описать словами. В них была какая-то мистика, ирреальность. В эти мгновения она будто заглядывала в бездонную пропасть…

Очнулась она от наваждения, когда поняла, что Глен ее душит. Она захрипела, застонала и попыталась слабеющими руками оттолкнуть его.

— Страшно? — ухмыльнулся Глен и обессиленно повалился на подушки. Потом потянулся за часами. — Пора вставать. Мы уже три часа тут зарядкой занимаемся.

Она накинула халат, приготовила ужин. Вынула бутылку шампанского. Потом понадобилась еще одна. Потом перешли к сухому вину. Глен хлестал спиртное стаканами. Это было что-то новое. Раньше Карина не замечала за ним такой страсти к алкоголю.

— Где ты пропадал все это время? — Карина немного очухалась после постели и спустилась с небес на землю. — Я тут такого страху натерпелась.

— Почему?

— Сначала пришли из милиции. Какой-то РУОП. Стали выспрашивать, где ты. Повезли к себе. Гады натуральные. Четыре часа вопросами терзали.

— Не трахнули? — осклабился Глен.

— Нет.

— Спасибо им скажи. Они могут… Впрочем, тогда бы ты на них не жаловалась.

— Глен, зачем ты опять начинаешь меня донимать? — Карина отодвинула от себя стакан с вином.

— Не обижайся. Не буду.

— Они меня обещали в тюрьму посадить за соучастие в чем-то. Хотели узнать, где ты и с кем ты дружил.

— А ты?

— А я что, знаю, куда ты уехал? — Карина всхлипнула. — Ты мне что, сказал? Ты меня бросил. Ни ответа, ни привета. Будто я шлюха какая-то.

— Ну, не какая-то. Ты неплохая шлюха.

— Я же тебя просила! — Она встала.

— Сядь, несушка. — Он схватил ее за рукав и усадил на лавку. — Будешь кудахтать, когда разрешат.

Карина всхлипнула. Все входило в старую колею. Глен нисколько не изменился, наоборот, еще хуже стал.

— Не обижайся, дорогая, — с притворным сочувствием произнес Глен и отхлебнул немножко водки. Сколько всего он выпил, но захмелеть не мог.

— Я тоже человек. А ты со мной как с подстилкой.

— Успокойся, я тебя люблю. — Глен положил ей руку на плечо. — Что дальше было?

— Потом пришли какие-то здоровые тупые мужики. Хуже, чем менты.

— Уж эти-то тебя наверняка трахнули.

— Никто меня не трахал! Они меня избили. И те же самые вопросы, что менты, задавали. Я им ничего не сказала. Они обещали меня и тебя живьем поджарить.

— Посмотрим, кто кого поджарит.

— Девчонки говорили, слухи ходят, что ты какого-то крупного мафиози застрелил.

— Застрелил.

— Еще они сказали, что уголовники тебя решили убить. Смертный приговор тебе вынесли.

— И откуда сучки эти все знают? От своих обезьян? Как, кстати, обезьяны поживают?

— Магомед «ниссан» купил.

— Хорошая машина. Ты бы хотела проехаться на «ниссане»?

— Хотела бы. А что?

— Может, прокатишься… Альтшуллера не встречала?

— Звонил, домогался.

— Что ты ему сказала?

— Послала куда подальше.

— Напрасно. Он еще пригодится. Будешь реабилитироваться.

— Ох, — вздохнула Карина. — Где же ты все-таки был?

— Нужно было пришить кое-кого. Чего таращишься? Такая жизнь — ты не пришьешь, тебя пришьют. Поработали хорошо. Человек двадцать грохнули.

— Как?!

— Чего вылупилась, не веришь? — Он схватил ее за руку. — У меня автомат заклинило на первом магазине. Я их из пистолета добивал. Слушай, курица, как мужики настоящие живут.

Он выложил ей все, будто хотел затянуть ее с собой на дно мутного зловонного омута…

— Что? Не нравится? Ишь, губки поджала!

— Семен, что же ты творишь?

— Не нравится, сука? А мне нравится! Мочил всякую сволочь. Мочу! И буду мочить! Слышишь? А если что — и тебя вместе с ними. Я тебе это уже говорил? Еще раз повторю. А потом надоест повторять и замочу. Чего пялишься? Тащи еще выпивку!

К середине ночи он почти опустошил бутылку «Смирновской». И опять-таки никак не мог погрузиться в пьяное забытье, только внешний мир отступил как бы на задний план. Сознание Глена металось в тесной камере, из углов которой выступали неуловимые тени. Потом они стали приобретать очертания, потянулись к Глену… Когда в исходящем от них шуршании ему послышалось: «Ты наш-ш, ты наш-ш-ш», — он дико закричал.

***

На сходку собрались лишь те, кто имел вес и с кем можно было вести нормальный разговор. «Отмороженных», как кролики расплодившихся после гибели Медведя, не приглашали. Некоторые из авторитетов на сходку не явились. «Тут не Москва, нам ваши дела на фиг не нужны», — ответили они на приглашение из столицы. Те, кто поумнее, не стали пренебрегать приглашением. Чтобы открыто посылать на три буквы московских авторитетов, нужно быть или чересчур крутым, или чересчур глупым. Ни те, ни другие не имели шансов на выживание.

Встреча должна была состояться в здании лечебно-физкультурного комплекса. Пару лет назад для сходок использовали ресторан «Яблоневый цвет», но там стало небезопасно. Постоянно налетал РУОП со своими спецами в масках, били так, что кости трещали, а потом загребали с изъятым оружием и возбуждали дело. Приходилось тратить многие тысячи долларов, чтобы покупать у судей условные наказания… Был риск, что и про сборище в ЛФК узнают оперативники, но небольшой: у РУОПа и угрозыска сейчас других забот хватает. Взорвали телефонный узел, потянулся чеченский след. Кроме того, УВД получило указание сверху прижать чеченские бригады. Хотя в городе погоды они не делали, немало кровавых, дерзких преступлений числилось за ними.

Собралось шесть авторитетов. Среди них Кот, Кувалда, Анвар и некоторые другие, помельче. Гонцы из Москвы были двумя бравыми парнями, фотографии которых могли бы украсить труды Ломброзо — главу о лицах, склонных к совершению насильственных действий. Они были разукрашены татуировками, которые свидетельствовали, что их носители поели немало черствого тюремного хлеба. Один из них раньше приезжал в город, они с Котом обстряпали сложную банковскую махинацию, принесшую немалые дивиденды. Ну и, конечно, всех их называли по кличкам: Зверь, Бывалый…

— Этот откуда взялся? — осведомился Кувалда, кивая в сторону Глена.

— Из теплых краев, — сказал Зверь. — Не гони гусей.

— О чем базар будет? — послышались возгласы.

— О том, что вы даже в Москве всем надоедать начали. Непорядок это.

— Всего-то дел — настреляли два десятка «отморозков». В гробу им место, — махнул рукой Кувалда.

— Из-за вашего мочилова вся ментовка и чекисты на ушах стоят. Смазали контракт с Бельгией, а там крутой интерес завязан. Люди считают, что вы перегнули палку.

— У вас в Москве вообще гражданская война, — возразил Кувалда. — Лучше бы ваши авторитеты о себе подумали.

— Москва есть Москва. Не про нее сказ. В общак деньги не идут, зону кто будет кормить, о людях заботиться, наверх из уважения отстегивать?

Поднялся галдеж, каждый пытался доказать что-то свое. Зверь поднял руку.

— Тихо!.. — Зверь обвел присутствующих тяжелым взглядом. Кот понимал, что москвичи готовят какую-то пакость. И примерно представлял какую. Упаси Господь. — Надо вновь порядок и закон в городе возрождать. В Москве слухи ходят, что еще немножко — и вам чекисты с ментами из центра такой шухер устроят, что всем не поздоровится. А интересы у нас тут большие — нефть, металл.

— Мы туда вообще не лезем, — сказал Кувалда. — Нам торгашей хватает.

— А нам не хватает. Ставки слишком крупные в этом городе, чтобы позволять вам тут бакланить и внимание привлекать. Сами вы с беспределом не совладаете. Решено вам человечка поставить.

— Кого? — поднялся опять галдеж.

— Со стороны гуся?

— Не со стороны. Ваш. Глен.

Повисла гробовая тишина. Нарушил ее Кувалда.

— Это не по закону. Он Медведя мочканул.

— Ему за нарушение закона руку оттяпали, — поддакнул кто-то из уголовников.

— Лучше Чикатило выписать. Кровосос.

— Приглушите звук! Медведь скурвился. Мы полагаем, он чекистам стучал. Нескольких людей продал. Его все равно на правилку пришлось бы выставлять.

Кот нахмурился. Новость о том, что Медведь втихую сдавал кого-то чекистам, покоробила, но не слишком поразила. Он прекрасно знал, что половина авторитетов исправно выкладывает своих же органам — чтобы свести счеты или откупиться от тюрьмы, чтобы подставить конкурента… Медведь не был исключением.

— Если Медведь скурвился, судьбу его только сходняк мог решать, а не этот… Не по закону.

— Задним числом рассудили. Признали, что Глен право имел. Кроме того, Глен все долги оплатил. И оказал большую услугу. Не говоря уж о том, что человек он правильный. Наведет здесь порядок. Что ты думаешь, Кац? — повернулся Костыль к «банкиру», отвечавшему за общак.

— Мне-то что? Мое дело деньги держать, а откуда они поступают… пусть хоть из Фонда милосердия. Под Батыем ходил. Под Медведем ходил. Теперь под Гленом похожу.

— Как в государстве карусель, так и у вас, воров, — вздохнул Кувалда. — Раньше разве такое было видано, чтобы молокососа, на зоне в шестерках ходившего, на город положенцем поставили?

— Это кто в шестерках ходил? — прищурился Глен, разглядывая Кувалду.

— Нет? Тогда расскажи, как ты с хозяином зоной заправлял на пару.

— А ты, Кувалда, вообще на киче не бывал. Уж не тебе говорить, — отрезал Зверь. — Решено. Положенец — Глен.

— Решено? — Кувалда встал. — Клал я на ваши решения. На ваши толковища. И лизать зад этому задохлику не намерен!

— Да? — удивился Зверь.

— Да. Куда вы лезете, ворюги трамвайные? Ваши времена уходят. На ваши законы молодняк со смехом плюет — уже в изоляторе говорят, что знать не хотят авторитетов. Званиями «воров в законе» с молотка торгуют. Посмешище!

— Не тебе судить.

— А кому судить? Напомнить кое-что из ваших заповедей? Например, вор в законе не должен иметь имущества, работать. А посмотри на своих авторитетов. Все генеральные директора, у всех тачки, дворцы. А ментовская для вас вторым домом стала — как кто что узнает, сразу туда бежит.

— Злобы в тебе много, Кувалда. Ума мало.

— Сморкаться мне на вас всех! Деньги им в общак давай, на которые они по америкам ездить будут и «мерседесы» покупать. А эти деньги тяжелым трудом даются! За них вкалывать надо, а не просто грести лопатой, прикрываясь воровским авторитетом.

— Ты поступаешь неумно, — покачал укоризненно головой Костыль.

— Я под ружье могу полтысячи человек поставить. У меня оружия, как у Дудаева. И я на брюхе должен перед этой шелупонью ползать? Он мне будет говорить, что мне делать, а что нет? — Кувалда сжал кулак мастера спорта по боксу, которым он смог бы убить Глена. — Не бывать такому! Что вы мне сделаете? В войне вы меня не одолеете. Зоной напугаете? Что парням моим там плохо будет? Там сейчас тоже деньги, а не авторитеты правят. Найдем и туда дорогу.

— Не гони волну, — поднял руку Зверь. — Нет так нет. Мы никого не неволим. Все добровольно.

Кувалда встал, ошпарил глазами Глена.

— Ничего у тебя не выйдет. Лучше по карманам лазай, больше заработаешь. Положенец, ха…

Кувалда ушел. Он уселся в машину, которая ждала его за углом. Он ожидал любых подлостей, поэтому привел своих бойцов в состояние боевой готовности. Но никаких сюрпризов не было.

— Кто согласен с Кувалдой? — спросил Зверь.

— Я, — произнес лидер александровской группировки, которая держала небольшой городок-спутник.

— Вали отсюда, не занимай места.

Повисло молчание. Потом главарь «депошников» — группировки, держащей привокзальную площадь и контролирующей расхищение грузов, сказал:

— Общак дело святое. Платить будем. Но чтобы в наши дела кто-то лез… Я своих знаю — на дыбы встанут.

— Правильно, — послышались голоса.

…Уже в машине Глен сказал Зверю:

— Гнилые дела.

— Не так плохо. Кувалда взбрыкнул — и ладно. Остальные готовы тебя принять. Если силу покажешь. Хотя и не сила важна, а напор, кураж. И город твой будет. До тех пор, пока перед Углом норов не решишь показать.

— Что я, волк, что ли, дающую руку кусать?

— Не знаю, Глен.

На следующий день, когда Глен шел к Карине, его взяли. Он не успел даже понять, что происходит, как получил сокрушительный удар в солнечное сплетение, руки заломили за спину так, что в глазах потемнело. Щелкнули наручники. Его втолкнули в «жигуль», тот тронулся с места, резко набирая скорость и с визгом тормозя на повороте.

— Вы кто? — сумел выдавить Глен, когда его дыхание немного восстановилось.

— РУОП, — сказал Норгулин, сидящий на переднем сиденье.

Глен с облегчением вздохнул и тут же начал качать права.

— А за что? Ребра переломали. Я жаловаться буду!

Норгулин обернулся и влепил Глену такую затрещину, что у того только зубы лязгнули.

— Дерьмо всякое еще голос подавать будет.

***

Владислава Кондика подвели поставщики, поэтому он на две недели запоздал с выплатой денег своим партнерам — фирме «Бригантина». Ему с самого начала не хотелось связываться с этой шарагой, сразу не понравился ее шеф — двадцатитрехлетний хлыщ с угреватой физиономией. Он из кожи вон лез, чтобы показать свою значимость и опытность в коммерческих делах, однако образование в объеме парикмахерского профтехучилища, природную неспособность к усвоению знаний и валенковую серость не могло скрыть ничто. Но кандидат наук, бывший завлабораторией Владислав Кондик привык, что среди бизнесменов полно выгнанных из школы за неуспеваемость, тунеядцев, мелких фарцовщиков. И все же с хлыщом он связался зря. За его спиной стояли отпетые подонки. Когда срок выплаты истек, был включен счетчик, и проценты стали накручиваться куда большие, чем положено по гражданскому законодательству. Вскоре сумма возросла настолько, что для расплаты нужно было продавать квартиру и машину, прикрывать дело. Никакие попытки договориться с хлыщом и его крышей хотя бы о более-менее приемлемых условиях ни к чему не привели. Они перешли к активным действиям. Сперва швырнули гранату в офис. А потом…

— Слышь, фраер, твоя дочь у нас. Двадцать тысяч баксов — и мы в расчете. Не то будешь получать ее в посылках по частям.

Владислав бросился по знакомым, набрал нужную сумму, передал деньги. А дочку так и не получил. Последовали новые условия. Оказалось, что сумму назвали неправильно и что он должен еще пятнадцать тысяч. И тогда трясущимися руками он набрал номер «телефона доверия» РУОПа и попросил помощи. Говорил он как старик.

Были задействованы технические группы и службы наружного наблюдения контрразведки и милиции. Вскоре удалось взять под контроль телефон-автомат, из которого звонили, проследить за преступником. Бандюги работали нахально и топорно. Они ходили под Кувалдой и считали, что в городе им позволено все.

Держали семилетнюю заложницу в доме в ближнем пригороде. Собровцы с ходу преодолели в нескольких местах забор, блокировали выходы и окна и ворвались в дом. Стрелять было приказано только в крайнем случае, чтобы ненароком не задеть ребенка. Грохнул выстрел. Стрелял один из бандитов. Пуля срикошетила о бронежилет в люстру. Второй раз бандит не выстрелил — один из собровцев, мастер спорта по классической борьбе, резким движением сломал ему шею… Избитую, изнасилованную девочку обнаружили в подвале. Главное, она была жива…

Задержанных отвезли в управление. Приступили к допросам. Светлана, Норгулин и Рудаков принялись за сгорбленного, похожего на Кинг-Конга парня. Кстати, у него и кличка была Кинг-Конг. Перво-наперво, как и все бандиты, в головы которых накрепко вбили правила поведения в милиции, он потребовал адвоката, а также бумагу для написания жалоб на противозаконные действия милиции.

— Я к приятелю в гости зашел, а тут милиция. Избили. Вам это так не пройдет.

— Светочка, ты не выйдешь на несколько минут, не проверишь, правильно ли мои ребята рапорта оформляют? — попросил Норгулин.

Света кивнула и вышла из кабинета.

— Значит, адвоката тебе? И прокурора? — Норгулин присел на стол напротив Кинг-Конга, глядя на него сверху вниз.

— Ну да. А чо? — Кинг-Конг почувствовал недоброе.

— Кто изнасиловал девочку? — спросил Норгулин.

— Какую девочку?

— За которую ты выкуп просил.

— А чо? Это не я! Я ничо. Я адвоката хочу!

— А патологоанатома ты не хочешь? — Норгулин прижал Кинг-Конга к стене, сдавив локтем шею.

Тот попытался сопротивляться, попробовал оттолкнуть Норгулина, ударил кулаком по ребрам. Рудаков вышиб из-под Кинг-Конга стул, съездил кулаком по затылку. Норгулин нагнулся над ним и, перехватив воротником шею, начал ее сдавливать.

— Кто насиловал ребенка?

— Не… — прохрипел Кин-Конг, — не знаю.

Норгулин поставил его на ноги и прислонил к стене.

— Мы тебя сейчас завалим, голубь, если не скажешь все.

— Не завалите! У вас прав нету.

Норгулин припечатал его мощным ударом в лоб к стене.

— Ясно, Кинг-Конг, это ты девчонку насиловал. Мы тебя на экспертизах додавим. И твои подельники тебя заложат…

— Я этому, Ковалеву, в комиссию по человечьим правам напишу!

— Да хоть покойному академику Сахарову, — усмехнулся Рудаков. — Мы все сделаем, чтобы ты с ним скоро встретился.

К обеду двое подельников раскололись. Оказалось, что действительно Кинг-Конг был за главного и придумал изнасиловать девочку он, правда, тут постарались и все остальные.

— Как думаешь, Кувалда к этому делу подвязан? — спросил Рудаков, читая протоколы допросов и написанные корявым почерком, с многочисленными грамматическими ошибками собственноручные объяснения бандитов.

— Не думаю. Просто его уроды совсем подморозились, — ответил Норгулин. — Кто из нормальных людей так счетчик будет включать? Аппетит должен быть здоровый, но не чрезмерный. Просить у человека тысячу рублей, когда он больше сотни никак не наберет, просто глупо. Сам бы Кувалда такие штрафы не накрутил.

— Надо бы с ним словечком перекинуться, — произнес Рудаков, откладывая пачку документов.

— Тащи его сюда, переговорим.

Через час Кувалда сидел в кабинете РУОПа. Под окнами УВД стояли его «форд» и «тойота» с угрюмыми телохранителями.

— Скажи ребятам, чтобы тряхнули те две тачки, — сказал Норгулин. — Быки наверняка со стволами.

— Зря стараетесь, — ухмыльнулся Кувалда. — Есть два ствола, но они на законном основании: ребята работают охранниками в фирме «Викинг».

— Во, мать их, бандюги устроились. — Норгулин еще раз посмотрел в окно. — Все равно задержите для проверки. И стволы изымите. Этот «Викинг» прикрывать давно пора.

— Все по закону, у нас договор на охрану. — Кувалда закинул ногу на ногу и потянулся за сигаретой. — Только на жалобы нарветесь.

— Плевать мне на жалобы, — отмахнулся Норгулин.

— Крутые вы тут мужики, — усмехнулся Кувалда. — Вместо сердца пламенный мотор. Только напрасно керосин жжете.

— Не напрасно. Вон нескольких птенцов твоих взяли. Слыхал?

— Слышал, но не в курсе их дел.

— А ты почитай об их делах. — Рудаков протянул Кувалде медсправку, в которой говорилось об изнасиловании девочки и многочисленных телесных повреждениях.

— А я при чем? — Кувалда отодвинул от себя бумагу. — Я что, за каждым идиотом ходить должен?

— Кувалда, — Норгулин встал из-за стола и прошелся по кабинету, — твои придурки всем осточертели. Какая-нибудь мерзость — они тут как тут. Докатились до того, что детей стали насиловать.

— Это слишком. Но я за их сексуальные влечения не в ответе. Кстати, на даче Леху Кучкина вы зря заделали. У него маленькая сестра и мать на костылях.

— Глянь, слезу выдавил!.. — всплеснул руками Рудаков.

— В общем, слухай сюда, Кувалда. — Норгулин уселся за письменный стол, вперившись глазами в собеседника. — Шобла твоя чашу терпения переполнила. Слов ты не понимаешь. Надо тебя за горло брать.

— Брали тут одни такие. — Кувалда огляделся, будто впервые видел собеседников, и рассмеялся. — Слушайте, служивые, вы действительно в Шерлоков Холмсов решили поиграть со мной?

— Решили.

— Вы сначала взвесьте, кто вы и кто я. Не по должности, а по жизни.

— И кто есть кто по жизни? — заинтересовался Рудаков.

— Смотрите: две картины, два полотна. Первое — доблестный РУОП. Язвенники, гастритники, у которых на почве сознания собственной бесполезности развились неврозы. Угрюмые, нелюдимые, с семейными неурядицами, женами-занозами люди. В карманах дырки и ветер свищет. Враги всего нового и прогрессивного. Палки в колеса реформам в области ставите — я сам в газете о вашей богадельне такое читал. Кроме того, стоит мне свистнуть, подмазать кого-нибудь с лампасами — и вы улицы мести будете. Вот картина номер один.

— Впечатляет. Очень драматичное изложение, шекспировский накал, — кивнул Норгулин.

— Вторая картина. Называется Анатолий Анатольевич Куванов. Мастер спорта международного класса по боксу, бронзовый призер Чемпионата Европы, гордость города, меценат и коммерсант. Кроме того, основатель детской спортивной школы, тот, на ком держится работа с молодежью. Помогает восстановлению храма Богородицы и финансирует выставки молодых художников, вносит деньги на деятельность политических партий «Выбор России» и «Экономическая свобода». Сам Боровой руку жал, а с Галиной Старовойтовой я даже сфотографировался. Фирмы мои процветают, сам глава администрации не гнушается приезжать на наши презентации. Богат, широк, обаятелен. Имеет молодую жену, восьмилетнего умненького, обучающегося английскому языку и изящной словесности отпрыска. В «Известиях» обо мне статью написали — «Человек и спортсмен». Не говоря уж о том, что местные газеты без моих интервью не выходят. Две картины. Почувствуйте разницу.

— Уже почувствовали, — сказал Рудаков. — Пока твой сын английский язык учит, твои уроды детей насилуют.

— Я им не сторож. Может, ваши милиционеры старушек насилуют.

— Бандюга ты, прохвост и негодяй, — вздохнул Норгулин. — И кровосос.

— Все оскорбляете. Где свидетельства моих мифических кровопийских утех? Где уголовные дела? — В голосе Кувалды стали проскальзывать обличительные нотки. — Нашли тогда ствол, да и тот подкинули. Нет у вас дел на меня. И не будет! Ничего вы сделать не можете. Голытьба. Нет у вас средств никаких против меня. Закон? Он для меня, а не для вас писан. В рукопашной схватке вы против меня и минуты не выдержите. Кто из нас мужик: ты, Норгулин, или я? Эх вы, рыцари плаща и кинжала. Ланселоты задрипанные.

— Не хочу попусту языком чесать. Уйми своих братишек. Ваше место в вонючей дыре, и не особо оттуда высовывайтесь.

— Без твоих советов обойдемся. За собой следи, как бы шею не свернуть. А то слишком шустрые.

— Ты смотри, Паш, как обнаглел, — покачал головой Рудаков. — Хозяином себя почувствовал. У тебя, Кувалда, звездная болезнь. Если ты с этой скотиной, главой администрации, за руку здороваешься, это еще ничего не значит.

— Это вы зарвались. Пролетающий кирпич на погоны не смотрит.

— Что я слышу? — всплеснул руками Норгулин. — Анатоша, ты вроде бы даже нам угрожаешь?.. А почему ты думаешь, что только тебе позволено шуровать топором из-за угла? Если ты перешагнешь через грань — а ты уже занес ногу, — никакая охрана тебе не поможет.

— Вы про что?

— Про то, что доведешь ты нас… Роман, он нас сейчас на диктофон не пишет? — обернулся Норгулин к Рудакову.

— Проверил. Ни жучка на нем, ни диктофона. Чистенький.

— Тогда, Кувалда, слушай открытым текстом. Не уймешь своих «отморозков» — мы тебя самого в два счета завалим.

— Не завалите. Зубы обломаете!

— Ты просто расшалившийся дуболом, у которого вместо мозгов вата. Ты только и умеешь, что на ринге морду бить да деньги из коммерсантов выколачивать. Купил пару судей и прокуроров, и что — весь мир в кармане? Ты просто не представляешь, что может наша контора. Поступит приказ — всю братву по всей Руси за два дня уделаем…. Но кое с кем можем и без приказа разобраться.

— Фантазер, — нагло ухмыльнулся Кувалда, но по голосу его можно было понять, что ему стало немножко не по себе.

— Катись отсюда, меценат. — Норгулин отметил пропуск.

— Приятно было поговорить.

Кувалда спустился по лестнице, протянул пропуск с паспортом сержанту у входа — тот в связи с чеченской войной нес службу в бронежилете и с автоматом.

— Что стоишь здесь, сержант? — улыбнулся Кувалда. — Генералом стать хочешь?

— Проходите, — сказал тот, возвращая паспорт.

— Бросай эту службу, до добра она не доведет. Тоже чокнешься, как и ваши опера.

— Не задерживайтесь.

— Ухожу, ухожу.

Кувалда картинно козырнул и спустился к автостоянке. Сел в «тойоту».

— Менты совсем сдурели, Чук, — сказал он своему помощнику Баранчуку.

— Пообещали меня грохнуть.

— Ха-ха, — засмеялся Баранчук.

— Чего смеешься? И тебя тоже. — Он выразительно провел ладонью по горлу.

— Видать, дела у них совсем швах.

— Может, нам их грохнуть?

— Можно. Трудов-то… Да ну их, Кувалда, они просто трепачи.

— Давай в офис, — приказал Кувалда шоферу. — Работать надо. Столько времени потерял с ними.

Машина остановилась у офиса фирмы «Даная». Кувалда вышел из салона, расправил плечи, улыбнулся солнцу, которое впервые за последние две недели выползло из-за туч, огляделся. И тут улыбка сползла с его уст. Он хотел отпрянуть, но не успел. Во лбу его появилась аккуратная дырка.

***

Сергей Грызлов — правая рука Кувалды — торопился на занятия по английскому языку. Знание иностранного языка для человека столь беспокойного рода деятельности, оказывается, имеет немалое значение. Во-первых, мечта большинства русских гангстеров заработать побольше денег и, пока не убили (тут важно выбрать момент), раствориться где-нибудь в Европе или Америке. Мало кто из них так страстно мечтал вырваться из «Совка», как Грызлов. Это была мечта его детства. Во-вторых, чтобы заработать много денег и свалить за кордон, недостаточно просто обирать ларечников — необходимо самому заниматься бизнесом, умело сочетая легальные и бандитские методы. Самый же выгодный бизнес — это стянуть что-то в России и толкнуть на Западе. Для общения же с иностранными партнерами не помешает знание иностранного языка. В-третьих, появилась возможность отдыхать в любой стране мира — здесь тоже не помешает знание английского. И Грызлов засел за учебники, прилежно изо дня в день долбил правила, заучивал слова. Знаний, приобретенных в школе и институте, оказалось до смешного мало для нормального общения.

Еще несколько лет назад Сергею даже присниться не могло, что он займется бандитизмом. Знания его о преступном мире не выходили за рамки книжек «Сицилийский специалист», «Преступный синдикат» и «Инспектор Лосев». Он спокойно себе работал инженером в почтовом ящике, рисовал стенгазеты, ходил в ДНД. Достиг не слишком больших успехов в спорте, но все-таки стал КМС по боксу. Судьба Грызлова изменилась, когда его приятель по обществу «Спартак» Куванов — спортивная звезда, гордость всей области и даже России — начал восхождение по криминальной лестнице и не забыл его — взял на работу в одной из подчиненных ему, Кувалде, контор.

Неожиданно у Грызлова обнаружились способности к деланию денег. Взяв в качестве жизненных принципов расхожие догмы типа «все воруют и грабят», «если не украду я, украдет другой», «деньги не пахнут», «времена суровые — выживает сильнейший», Грызлов через некоторое время приобрел все гангстерские замашки и освоился в новой среде. Его уже не тошнило при виде людей, из которых делают отбивные. Он научился обращаться с подчиненными быками так, что у них не возникало сомнений в том, кто тут хозяин. Он привык, что вокруг смерть, страдания и боль, льется кровь, хотя у него и сохранились остатки брезгливости и щепетильности. Он вполне заслуженно стал вторым человеком в группировке.

Он так и не решил для себя, нравится ли ему его нынешнее существование. Нравились девки, хорошие деньги, машины, новые квартиры, загранпоездки, тысячи других удовольствий. Не нравились типы, с которыми приходилось общаться, постоянное напряжение, страх за свою шкуру. А основания трястись за шкуру были, особенно после смерти Медведя, когда в городе начался хаос.

Грызлов предлагал Куванову пойти на попятную и признать Глена. С ворами лучше не связываться, особенно с московскими. От конфликта ничего не приобретешь, а потерять можно много. Но Кувалда уперся. Грызлов с опаской начал замечать, что в последнее время Куванов стал слишком самоуверенным, убежденным в собственной неуязвимости и потерял осторожность. Он забыл, что неуязвимость есть следствие точного расчета и контроля над ситуацией, а не способность просто переть напролом, не замечая никого и ничего.

— Я утоплю этого задохлика в речке, — заявил Кувалда, имея в виду Глена.

Утопить-то нетрудно. А что дальше? Грызлов уже начал подумывать, что подходит самое время линять в Штаты…

Гаишник стоял на углу Купеческой и Гагарина. Он махнул жезлом, и Грызлов остановил машину. «Совсем житья не стало, — подумал он, — постоянно тормозят иномарки. Впрочем, понять можно — на хозяине «запорожца» не разживешься…»

— Чтоб тебе опухнуть! — Грызлов чертыхнулся про себя и потянулся за документами к бардачку.

— Сержант Алферов. — Смуглый сотрудник ГАИ отдал честь. — Предъявите документы на машину.

— Пожалуйста.

Гаишник начал внимательно изучать их.

— Что-то не в порядке?

— Не в порядке, — кивнул гаишник, распахнул правую переднюю дверцу и уселся рядом с Грызловым.

— Сколько с меня? — устало спросил Грызлов.

— Дача взятки при исполнении.

— Да ладно тебе.

Дверца сзади распахнулась, Грызлов обернулся и тут же почувствовал, как под ребра уперся твердый предмет.

— Сиди и не рыпайся, — произнес гаишник. В руке его был пистолет.

— Вы откуда, из РУОПа?

— Издевается, — произнесли сзади.

— Учтите, я с Кувалдой на пару работаю. Если машину взять хотите — потом с извинениями отдавать придется.

Грызлова затолкали на заднее сиденье, рядом сел гаишник, не выпускавший из рук пистолет, и еще лопоухий, здоровенный парень. Машину вел спортивный крепыш.

— А ты мент настоящий? В свободное время подрабатываешь?

— Не хохми, — отрезал гаишник.

Когда Грызлова пристегнули наручниками к скобе в замусоренном подвале, он решил, что, пожалуй, опоздал с бегством в Штаты.

Гаишник переоделся в гражданское и превратился в обычного цыгана. Он сказал:

— Тьфу, наконец содрал волчью шкуру.

— Братцы, в пределах моих возможностей откуплюсь. Называйте сумму.

— Зачем твои бабки? — В подвал зашел Зверь. — Побазарим?

— Не против.

— Кувалда вел себя не по-людски. Правильно?

— Правильно. Я ему говорил, чтобы с ворами не ссорился.

— Вижу, что котелок у тебя не картонный. Теперь слушай. Глен — положенец в городе и окрестностях. Он держит общак. Кроме того, вы отдаете ему «Интурист», заречный рынок, еще несколько точек, которые вам после Медведя достались. Так будет по-справедливому.

— Я согласен, а что толку? Кувалда уперся. Если вы меня отпустите, я его уломаю.

— Мы его уже уломали.

— Он согласился?

— Не успел. В морге загостился. С дыркой в черепушке.

У Грызлова вспотели руки. Он судорожно вздохнул. Он любил Кувалду. Тот был хорошим другом.

— Теперь ты главный. Тебе принимать условия.

— Я уже согласился. Парни могут заартачиться. Сами знаете, шорох пойдет: «За Кувалду кровь пустим».

— Это твоя забота.

— Сделаю, если меня самого не замочат. Дураков хватает. Ничего им не объяснишь. Вон Чук — дурак патентованный, со справкой из дурдома.

— Не боись, он сейчас вместе с Кувалдой чай пьет. А если еще кого из ершистых мочкануть надо — обращайся, оформим…

Кувалда понадеялся на свои полтысячи бойцов. Пример Медведя его ничему не научил. В критический момент все решает не «пехота» — это не Грозный брать. Один опытный киллер может сделать то, что не под силу полутысяче быков, девяносто процентов из которых только и годятся на то, чтобы собирать по рынкам со старушек деньги да создавать массовку на разборках. Свое слово сказала снайперская винтовка Драгунова с оптикой. Глен еще до сходняка догадывался, что Кувалда не пойдет навстречу, и бригада тщательно продумала вариант его ликвидации. В этих делах главное успеть первым.

— Пожалуй, я смогу взять свой табун под уздцы, — задумчиво произнес Грызлов.

— И не вздумай финтить, — пригрозил Зверь. — Тебе остается целое царство, где все на мази. И ни с кем не надо воевать. Если же решишь мстить… Ну, устроишь Глену солнечное затмение и еще парочке его людей. А потом что? Рано или поздно посылочку пришлют и тебе, и твоей бабе, и двойняшкам.

— Я все понял. Слово держу.

Жалко было Кувалду. Но вместе с жалостью Грызлов испытал и облегчение. Он давно предлагал больше внимания уделять бизнесу, а не выколачиванию денег и войне с конкурентами. Надо потихоньку отходить от силовых методов. Бои в городе — это вчерашний день, и только Кувалда никак не хотел этого понять. За что заплатил самой звонкой монетой, которая существует на свете.

***

Норгулин и Рудаков успели лишь к завершению процедуры. Толстобрюхий районный народный судья Кандауров, известный своей загадочной любовью к преступному элементу, завершал чтение постановления.

«Учитывая, что доказательств причастности Глинского к убийству гражданина Дубровника в представленных материалах не усматривается, оснований для его содержания под стражей нет… постановил: меру пресечения, избранную следователем в отношении Глинского, отменить. Настоящее решение подлежит немедленному исполнению».

В зале поднялся шум. Альтшуллер мило улыбнулся судье.

— Шкура продажная, а не судья, — покачал головой Рудаков.

— А ты построй двухэтажную каменную дачу на судейскую зарплату, — сказал Норгулин.

— Может, ему деньги давать, чтобы он не отпускал.

— Ты столько за пять лет не заработаешь.

— Какой дурак придумал дать право судьям изменять меру пресечения? Прокурора недостаточно?

— А какие дураки вообще все это придумывают?

Была пятница. Кандауров спешил за город. Должны были привезти машину кирпича. И за строителями нужен глаз да глаз — все норовят побольше урвать и поменьше сделать. Расходы на строительство росли как снежный ком, и деньги, полученные от старого приятеля Альтшуллера, пришлись очень кстати.

Глен в сопровождении Карины, Альтшуллера и Гусявина вышел из здания народного суда. Он намеревался завалиться в ресторан и хорошо гульнуть после трех суток отсидки. Альтшуллер пожирал глазами Карину, представляя, как она сегодня будет отрабатывать освобождение Глена. Гусявин же желал одного — добраться до дома, проглотить рюмку коньяку и забыться на плече Гали. Он так надеялся, что Глен сгинул навсегда. Так ведь нет! Позвонил недавно: «Приветик». Картина Репина «Не ждали».

Глен увидел Норгулина, засмеялся и помахал ему рукой.

Через час в кабинете собрались Норгулин, Рудаков и Светлана.

— Суд нам хорошо дал по ушам, — сказал Норгулин. — Справедливость восторжествовала: преступник на свободе.

— А судья сыт и доволен. Глядишь, после этого дела нагуляет еще парочку килограммов, — поддакнул Рудаков.

— А мы с Гленом не успели даже начать работать.

— Смоется, опять искать будем.

— Куда он смоется? Только приехал.

— Как он не боится по улицам ходить после того, что натворил? — устало произнесла Света.

— А чего ему бояться? — кисло осведомился Рудаков. — Вчера информация прошла, что был большой сходняк в лечебно-физкультурном комплексе обувной фабрики. Там были Глен и пара расписных из Москвы. Вот только что стояло на повестке дня — вопрос.

— Может, Кувалду убрали москвичи? — встрепенулась Света.

— Могли, — согласился Норгулин. — А мог и Глен. Не сам, конечно. У него отличное алиби — сидел в изоляторе.

— Мне кажется, — сказал Рудаков, делая отметки в блокноте, — что Глен неспроста с москвичами приехал. Он на какие-то ломовые дела рассчитывает.

— Может, взяться за него? — предложил Норгулин. — Разведывательно-поисковые мероприятия заказать.

— Пока без толку. Он на некоторое время на дно ляжет и не будет светиться.

— Правильно, — согласился Норгулин. — Да еще дележ наследства Кувалды начнется. Опять как труповозка работать будем.

Рудаков оказался не прав. Глен не собирался ложиться на дно. Наоборот, он развил бурную деятельность.

***

Карликов только что прибыл из Таиланда, где провел время среди тропической растительности, местных аборигенов, которые относятся к тебе как к белому человеку. Цены там были более приемлемые, чем в России, отдых роскошный, сервис изумительный. Если бы Карликов мог, то так бы и нежился на солнце и не вспоминал о родных местах, где уж точно не дождешься к себе отношения как к белому человеку. А относятся как к дойной корове, обязанной все время увеличивать надои.

Шеф Карликова недавно ушел, оставив на него весь бар. Вместе с ним ушла и спокойная жизнь. Конечно, прямой связи здесь не было, просто так совпало, что с уходом начальника пошла черная полоса.

Стоял ресторан «Русская изба». Был при нем валютный бар. Была своя «крыша», куда утекали деньги — не так много, чтобы возроптать. Отвечал за связи с «крышей» шеф. Теперь стал отвечать Карликов, хотя ему не доставляло никакого удовольствия общаться с бандитами. Но с этим еще можно было смириться. Хуже то, что верхушку «крыши» кто-то срубил. Через некоторое время заявились низколобые питекантропы и отрекомендовались новой «крышей». Держались они как люди несерьезные, и чувствовалось, что неприятностей с ними будет предостаточно. Карликов пошел за советом к бывшему шефу, и тот сказал, что сейчас в городе небывалая война за сферы влияния и обращаться за помощью не к кому. Карликов вынужден был платить питекантропам, притом в полтора раза больше, чем платил старым бандитам.

Три недели тип с внешностью твердого троечника из школы-интерната для умственно отсталых приходил за деньгами. Потом он пропал. Вместе со всей бригадой. Оказалось, их выбила из города другая бригада — посильнее и понахальнее. Месяц Карликов жил вообще без «крыши» и не мог нарадоваться на деньги, которые он сэкономил на «охранниках». Потом появились качки из соседнего атлетического клуба, несколько эдаких а-ля Шварценеггеров с выступающими челюстями и плавным походняком, с играющими натренированными мускулами. Они не могли говорить по-человечески, а презрительно цедили слова, думая, что так они выглядят еще более устрашающе. Заломили цену в два раза больше, чем предыдущие. Новость огорошила Карликова. У него возникла мысль позвонить в РУОП, но он боялся милиции больше, чем бандитов, — инстинкт опытного торгаша, прошедшего школу завмага. Кроме того, он не верил, что милиция возьмет всю банду и надолго. А от мысли, что может оказаться под пудовыми кулаками этих мясных фургонов, ноги становились ватными.

Стоило Карликову заикнуться, что названная сумма слишком обременительна для его заведения и неплохо было бы ее скостить, на следующий же день лобовое и боковое стекла его «вольво» были разбиты. Он понял, что потом раздолбают всю машину, а затем и его физиономию. А мысль, что они могут заявиться к нему домой, ввергала его в паралич. Ему хватило визита тех налетчиков, чтобы потерять волю к сопротивлению.

Качки были людьми ленивыми и бессовестными. От прошлых «крыш» была хоть какая-то польза — они иногда помогали поддерживать порядок в баре и отваживать наиболее вредных и скандальных клиентов, всякую мелочь, которая тоже норовила отведать кусок с барского стола. Качки не ударяли палец о палец, только с утра до вечера тягали железяки в спортзале и глотали протеиновые смеси и импортные таблетки. Пришлось за свой счет нанимать вышибал, и бюджет вот-вот готов был дать серьезную трещину.

Возвращаться с теплого, ласкового курортного Таиланда в хлипкую, влажную, противную зиму, ко всем своим проблемам — это ль не жестокое наказание? Карликову захотелось купить в аэропорту билет и опять улететь куда подальше. И не возвращаться. К сожалению, сие было невозможно. Его ждал бар, ждали быки, ждали новые потрясения, поскольку он знал — так просто все это не кончится.

Угрюмый, он сидел вечером в своем крошечном кабинете. Из бара слышалась опостылевшая музыка. На столе лежали бумаги, счета, в которых надо было разбираться. В дверь постучали, и в кабинет зашли двое. По комплекции им было далеко до качков. Но Карликов с его чутьем человека, привыкшего распознавать опасность еще до ее появления, похолодел.

Бандиты — понял он. И опять на его голову. Карликов готов был расплакаться, как ребенок.

— Что вам надо, господа? — Он с трудом изобразил улыбку.

— Привет, Карликов, как живешь? Не узнаешь? — спросил смазливый парень.

— Не узнаю. — Голос у Карликова стал тонким и плохо слушался его.

— Зато мы тебя узнали. Ты под кем лежишь? — спросил смуглый парень, похожий на цыгана.

— Господи! — вдруг сорвался Карликов. — У меня больше ничего нет! С этого несчастного бара больше ничего не вытянешь! Хотите — вот вам мой кабинет, вот мое кресло! Работайте. Но если будете платить столько, сколько я, — умрете с голоду!

— Не суетись под клиентом, Карликов. Сколько и кому платишь? — Смазливый плюхнулся в кресло и положил ноги на низкий столик.

— Никому ничего не плачу, господа хорошие. Приходите со стороны, задаете вопросы… — Карликов взял сигарету и начал нервно и безуспешно щелкать зажигалкой.

— Почему со стороны? Мы тебя неплохо знаем. Помнишь, как баба твоя кусалась, когда в квартиру гости пришли?

Зажигалка выпала из рук Карликова.

— Опять в гости зовешь? — хмыкнул смазливый. — Не хочешь? Тогда отвечай, торгаш, когда добром спрашивают.

— Господи, чего вам всем от меня надо? Ну, плачу. Ну, скоро по миру пойду.

Узнав сумму, цыган присвистнул.

— Многовато для твоей харчевни. Нам будешь платить в два раза меньше.

— Ага. И еще им. Вот последний костюм продам и заплачу!

— Не ной. Кроме нас, никому платить не будешь, — заверил смазливый.

— Когда они придут? — спросил смуглый.

— Завтра, в восемь вечера.

— Мы тоже будем.

На следующий день в восемь вечера Равиль Юсупов, призер области по культуризму, он же главарь новой шайки, и двое его приятелей страшно удивились, когда за их столик подсели трое хлюпиков (это были Йошка, Снайпер и Гусявин) и начали пустой разговор.

— Вот что, братки, похлебали из этого корыта — пора и честь знать, — сказал Йошка.

— Чего?! — Юсупов поставил на столик бокал с коктейлем, соломинка прилипла к его губе. Он пытался понять, что это за таракан тут качает права.

— Проехали на дурачка, насшибали «зелень» — съезжайте с жилплощади.

— Равиль, мы их здесь уделаем или до сортира доведем? — деловито спросил стодвадцатикилограммовый качок Коля Трынчугин.

— Ошибочка выйдет. — Йошка осклабил белые зубы. — Откуда вы взялись, умники? Думаете, на дурачка такую точку проглотить? Точка раньше под городским положением из воров была. Под Медведем. Сейчас новый положенец. Точка его. Вас тут больше нет.

— Не, я ему все-таки звездану сейчас, а не потом, — сжал кулак Коля.

— Я выживу. А потом спляшу на твоей могиле… У нас базар по душам — по правилам тут руки в ход не идут.

— Погодь, Николь. — Юсупов поднял руку. Он слышал о Медведе и воровских разборках, но не принимал их близко к сердцу. Считал, что вышел в крутые после того, как удалось приобрести три китайских «ТТ» и чеченский «волк». — Никуда мы съезжать не будем. Хотите разборок — забивайте «стрелку». И поглядим, у кого бицепс больше. Послезавтра, на пустыре у восточной ТЭЦ. В восемь вечера. Подходит?

— Подходит. — Улыбка на лице Йошки стала шире.

— А теперь двигайте отсюда, козявки, чтоб не зашибли. — Тут Юсупов вспомнил, что нужно выпятить челюсть как у Шварценеггера.

Следующим вечером в расположенном в глубине дворов за котельной спортзале собрался «совет стаи» — весь «мясокомбинат». Все четырнадцать человек. Некоторые даже во время разговора тягали железо или жали эспандеры. Блики света играли на рельефных мышцах

Большинство присутствующих интересовались лишь вопросами объема груди, бицепсов, величины других мышц. Некоторым образом волновали их и проблемы хлеба насущного, которые помогал решать бар и территория у автобусной остановки, где можно было подзаколотить на обирании мелких торговцев — цветочников, спекулянтов табачными изделиями. Собравшимися владело воинственное настроение. Лишь несколько человек не хотели участвовать в разборке. Но когда кто-то из них заикнулся, что нужно отдать точку и не наглеть, то чуть не заработал стальным блином по почкам.

Обсуждение было в самом разгаре.

— Нужно побольше ребят подключить!

— Эти уголовнички такие хлюпики, видел я их.

— У них стволы могут быть.

— А у нас что, нет?

— Слишком борзые, надо так по рогам дать, чтобы больше не лезли!

— Деловые! Карманники недоделанные, а строят из себя!

Самурайский дух креп на глазах. Практика пары удачных выбиваний долгов, нескольких уличных грабежей, взломанного ларька, поборов с бара и с толкучки у автобусной остановки казалась вполне достаточной, чтобы бросить вызов всем бригадам города.

Обсуждение неожиданно прервалось на самом интересном месте, когда речь шла о том, убить ли кого-нибудь или достаточно переломать ребра. В зал влетела «лимонка».

Юсупов заорал «ложись» и проворно юркнул за маты. Качки упали на пол… Но взрыва не последовало.

— Смотри, гомики уже разложились, — хмыкнул Йошка, осматривая спортзал. — Ариков, что ли, позвать, чтоб попользовались?

Йошка, Снайпер и Матросов были вооружены автоматами. Глен — пистолетом с самодельным глушителем.

Один из качков вскочил и, взревев, бросился на цыгана. Хлоп — пуля из пистолета с глушителем вошла в деревянную стенку за его спиной.

— Убью, сука! Всем лежать! — диким голосом заорал Снайпер.

Йошка взял стальной блин и ударил им изо всех сил застывшего на месте шустрого качка в живот.

— Слабоват пресс, — хмыкнул он, глядя, как тот корчится на полу.

— Кто тут главный? Этот? — Глен передал пистолет Снайперу, вынул кнопочный острый нож и нагнулся над побледневшим Юсуповым. — Ты «стрелку» решил назначить? Мне? Я самого Медведя уделал. И еще народу вагон порубал в капусту, а ты мне «стрелку»?!

Глен вдавил лезвие в шею качка.

— Ты хоть знаешь, как кровушка человеческая пахнет?

Нож полоснул по лицу.

— У, блин! — Юсупов попытался вскочить и тут же получил от Снайпера страшенный удар автоматом в шею.

— Лежи, матрас надувной!

В зале началось шевеление, и Глен заорал:

— Лежать! Не то все в ящик сыграете! Не в первый раз нам.

Он опять нагнулся над качком и провел лезвием по руке, оставляя красный след.

— Говори громко: я голубой, мне только задом работать.

— Не скажу!

Глен взял гриф от штанги и с кряканьем обрушил его на ребра Юсупова. Тот покатился по полу, взвыв от боли. Вскоре он пришел в себя.

— Говори! — Глен снова поднял гриф. — Или я им шею тебе поглажу.

Качок издал хлюпающий звук, потом произнес:

— Я…

— Ну…

— Я голубой.

— Продолжай, это любопытно.

— Я голубой, и мне только задницей работать!

— Это ты честно сказал. Молодец.

Глен наподдал ему ботинком, со свистом рассек воздух перед лицом ножом, потом отошел.

— В общем, тягайте гири, бейте по грушам, а о баре забудьте. И о «стрелке» больше не вспоминайте. Всех положим. Братская могила будет. И блин на ней вместо звездочки.

Глен засунул нож в карман.

— Еще встретимся. Может быть, работенку подкину. А пока отдохните.

Напоследок Снайпер саданул очередью по стенам.

«Русская изба» и бар при ней перешли под покровительство Глена.

…Вещевой рынок на левом берегу держал теперь суетливый, алчный сброд, состоящий из детей разных народов. Среди них было два грузина, болгарин, несколько русских, татар и даже один якут. Сначала они занимались наперстками, мелкими мошенничествами и карманными кражами. Потом обнаглели, перешли на поборы, спелись с местной милицией и гордо заявили, что рынок — их. Обложили данью несколько ларьков, грузчиков, торговцев, вышибали отсюда тех, кто сбивает цены, получали процент с девочек — в общем, зарабатывали всеми способами на пропитание и в ус не дули. После смерти Медведя вообще зажили припеваючи, сил, чтобы отвадить хлынувших конкурентов, хватало.

…Трижды судимый за карманные кражи Руслан Атаев возвращался вечером домой. На него напали трое парней, затащили в глухую подворотню, приставили нож к горлу:

— Вы чего, совсем внагляк прете? Медведь умер, так думаете, что в общак платить не надо?

— А я что? Вы с бригадира спрашивайте!

Бригадир еще тогда, на сходняке, не признал Глена. Отказался иметь с ним какие-либо дела и сейчас, непонятно на что надеясь, скорее из обычного татарского упрямства. И в результате очутился в больнице. Врачам пояснил, что многочисленные порезы — от бритья спьяну опасной бритвой, а синяки оттого, что часто падает. Когда его пришли навестить в больнице «друзья», он согласился на все — и на общак, и на участие Глена в прибылях. На больничной койке он вдруг вспомнил христианские истины о том, что надо делиться и любить ближнего как самого себя. Следование им не только откроет врата в царство Божие, но и продлит жизнь на этом свете…

Расстановка всех на свои места длилась недели две. Двое «отморозков», затерроризировавших восьмой микрорайон, совсем одуревших, не собиравших налог, а просто гребущих все, что попадется на глаза — вещи, выпивку, приглянувшихся женщин, — исчезли с концами. Еще один угодил под поезд. Взлетел на воздух офис МП «Владыка» и два автомобиля. Статус-кво был установлен.

Глен вошел в раж, жил эти две недели как в бреду. Потом у него начался спад, он почувствовал себя опустошенным. Приходили тяжелые мысли. Глен снова запил. Ночью его опять мучили кошмары. Ему опять стали являться призраки… Но гигантским усилием воли он смог сбросить с себя это наваждение.

Однажды вечером он встрепенулся и окончательно взял себя в руки. Чего переживать? Все в порядке. Он жив, выбрался из таких передряг, из которых не выбрался бы никто. Может, Угол все-таки прав, и есть на свете судьба, которая благоволит к Глену?

Глен подошел к окну и с удовлетворением посмотрел на новенький серый «ниссан», стоящий на стоянке. Магомед Азизов плакал, когда отдавал Глену ключи от машины. Но такова была плата за то, что он тогда сдал Глена. Теперь Азизовы платили процент Глену. Они понимали, что это лучше, чем лежать с рельсом на шее где-нибудь на дне пруда.

***

Гусявин давно распрощался с надеждой распутать клубок, в котором запутался. Когда Глен разделался с Медведем и его подельниками, Сявый уже было решил, что срок и его пребывания на земле подошел к концу. Глен исчез в неизвестном направлении, вся братва сбилась с ног, стараясь найти его и забить осиновый кол в живот. Гусявин тоже собирался податься в бега. Год назад он даже собрал чемодан. Но в последний момент сказал себе — стоп. Покидать уютную нору, ласковую, готовую пылинки с него сдувать, заботливую до умопомрачения Галину, все это разменять на «радости» бродячей жизни. Кончатся деньги, а потом один путь — к бомжам. Ночевать в подвалах, депо, отбиваться от настырных бомжих, пить с ними дешевое вино… Нет, увольте. Конечно, до таких крайностей могло и не дойти, но он уже не мог себя заставить даже думать о том, чтобы сорваться с места, что-то выискивать. Он решил остаться, надеясь, что никто не узнает об их тесных отношениях с Гленом.

То, что Глен выбрался живым из такой передряги, да еще вернулся на коне в родной город, противоречило всякой логике. По всем правилам его должны были замочить… Неожиданно для себя Гусявин стал правой рукой предводителя команды, под которой лежит полгорода. Когда отшумела стрельба, отстучали у Гусявина от страха зубы, он почувствовал себя вполне прилично. В его лице как бы воплотилась мечта среднестатистического россиянина середины девяностых годов, выраженная в рекламе: «Мы сидим, а денежки идут».

Гусявин обленился, растолстел, «мальчики кровавые» больше не стояли в его глазах. Ежедневно он лопал по триста граммов копченой осетрины, которую Галя покупала в открывшемся на месте «Диеты» супермаркете, каждый раз переживая, что стоит она дорого.

— Брось, Галина. Организм требует. Я его уважаю. Для него, родимого, мне никаких денег не жалко.

Гусявин предпочитал не лезть в мафиозно-разборочные истории, а заниматься преимущественно финансово-мошенническими вопросами. Он теперь был не просто тунеядец, находящийся на свободе благодаря тому, что отменена статья об уголовной ответственности за ничегонеделание. Теперь в кармане его пиджака лежала визитная карточка: «Вячеслав Викторович Гусявин, старший эксперт-экономист ТОО «Вальпургия». Гусявин даже несколько раз заглянул на работу, пытаясь уяснить, чем же занимается находящаяся под «крышей» Глена фирма со странным названием. Осмотревшись, переговорив с людьми, он вынес из всего этого одно умозаключение — ВОРУЕТ…

Гусявину не давала спокойно спать идея организовать какое-нибудь липовое АО для привлечения несметных богатств вкладчиков. Или хапнуть какой-нибудь кредит. Или создать подставную фирму, получать от ее имени товар в других городах, расплачиваясь липовыми платежками. Обо всем этом он был наслышан и знал массу людей, которым подобное удавалось без всякого труда. Гусявин даже присматривал исполнителей для некоторых афер. И все же пока это были лишь мечты: Глен не хотел привлекать излишнего внимания. Правда, Сявому удалось-таки протолкнуть парочку скромных афер и завязаться с нужными людьми. За два месяца такой деятельности из него начал получаться заправский бизнесмен.

В свободное время Гусявин пристрастился смотреть «Санта-Барбару» и «Дикую Розу» и еще два латиноамериканских сериала. Со временем он стал свободно ориентироваться в хитросплетениях сюжета, любовных линий, в бесчисленных героях. В кресле у телевизора он становился сентиментальным бюргером, в жизни которого просто не могло быть отсидок, преступлений, убийств. Он искренне возмущался красавчиками латиноамериканцами, плетущими сети обмана и преступлений, жалел героинь и единственное, о чем сокрушался, что не показывают постельных сцен — было бы больше возможности проникнуться жизнью героев. Сериалы стали для Гусявина наркотиком. Он погружался в них с головой… Он купил за три тысячи долларов «Сони» с огромным экраном, видеомагнитофон и кучу кассет. В его видеотеке не было ни одного детектива или боевика. Его чуть не выворачивало наизнанку, когда он видел дергающийся в руках героя пистолет. Он обожал мелодрамы.

Дела у бригады шли нормально. У Глена пробудился определенный организаторский талант. К ним начали прибиваться разрозненные группы, оставшиеся без работы быки. Вскоре Глен уже мог поставить в строй больше сотни человек. Это в основном были тупые дуболомы, у которых одна извилина, да и та, как говорится, от боксерского шнурка. Костяком же оставались Йошка, Снайпер и Матросов. Они стоили всех остальных. Три таких киллера держали марку бригады так высоко, как не смогли бы и полтысячи отъевшихся качков.

— Подлый изменщик, я знала, что нет предела твоему коварству! Это был наш сын!.. — патетически восклицала героиня нового сериала.

Гусявин лениво потянулся и посмотрел на часы с календарем. Девятнадцать двадцать. Шестнадцатое января 1995 года. Скоро появится Галя — она очень пунктуальна. В ее руках будут неизменные хозяйственные сумки.

Галя действительно появилась через пятнадцать минут. Она принесла осетрину, другие деликатесы и трехлитровую бутылку английского пива — привычный рацион Гусявина.

— Представляешь, — сказала она за ужином, кладя на тарелку свиную отбивную и картофель фри, — у Елизаветы Максимовны в автобусе из сумки вытащили кошелек со всей зарплатой.

— Да, фраернулась Лизавета.

— Что?

— Ну, это значит — прозевала. Небось сверху кошелек держала?

— Да, как обычно.

— На этом лохов и делают. Пока мадам пыхтит в давке, оберегая свою невинность и напрочь забыв о своей сумке, щипач у нее выдергивает сверху кошелек. В автобусе зевать нельзя — тут же обуют.

— Слава, когда ты говоришь на таком языке, ты пугаешь меня.

— Рецидивы проклятого прошлого. Беспризорное детство. Юность, проведенная на помойках. Это сразу не перечеркнешь чтением Гомера в подлиннике.

— Когда ты начинаешь употреблять дурные слова, мне начинает казаться, что прошлое может возвратиться.

— Нельзя дважды войти в одну реку, — блеснул Гусявин цитатой из книги «Умные мысли». Книга эта была настоящей находкой. Из нее бесконечно можно черпать фразы, которыми не стыдно отметиться перед Галей и ее ненормальными подружками. Однако в последнее время игры эти немного поднадоели, и Гусявин стал все чаще употреблять привычный ему жлобский жаргон. И пел все чаще не какой-нибудь «Шумел камыш», а «С Воркуты далекой мать сыночка ждет». Галя начинала немножко привыкать к этому. Интересно, что бы с ней сталось, узнай она, каким образом Гусявин зарабатывает на жизнь? Впрочем, этого можно не опасаться. Наивности некоторых людей подвластны любые высоты. Она всерьез восприняла все, что написано в визитке Гусявина, и считала, что он действительно дает какие-то консультации в своей фирме.

— Как поживает ваша цитадель культуры? — спросил Гусявин и откусил от отбивной здоровенный кусок.

— Плохо. Денег на закупку книг почти не дают, новые книги посетители воруют. Недавно украли прекрасное издание — «Этику» Спинозы. Неужели человек, читающий такую книгу, способен взять чужое?

— Кто читает? Не смеши мои подметки. Он толкнет твою «Этику» со скоростью свиста — на бутылку хватит.

— Немыслимо. Куда мы идем? Зарплату обещали повысить, теперь говорят — в ближайшие три месяца не надейтесь. Ждите. А что ждать? Дальше только голод!

— Это у нас-то? Вон — осетрина, пиво заморское, икра в холодильнике.

— Мне иногда стыдно. Вон у Елизаветы Максимовны зарплата меньше ста тысяч, а она двадцать лет у нас работает. Ее доктора наук, журналисты, писатели знают и уважают. Благодарны ей. И — сто тысяч, да еще зарплату вытащили.

— Гайдара видела? Он говорит — крутитесь, братья, авось выживите. Вот я кручусь, и мы осетрину едим.

— Как ей крутиться? Сигаретами торговать?

— А чем плохо? Водкой, что ли, лучше?

— Да ты что, Слава!

— Не хочется ей? Есть еще один вариант: пусть тоже по карманам шарит. Может, кто-то из ее профессоров или писателей карман ей и обчистил. Они тоже по двадцать долларов получают, вот и крутятся.

— Слава, как ты можешь! — Галя попыталась вскочить, но Гусявин удержал ее за руку.

— Шучу я. Я же не всерьез. Можешь Лизавете денег взаймы дать. — Он поцеловал Галю, и она моментально размякла.

— Так, восемь двадцать пять, — засуетился Гусявин и потянулся за пультом дистанционного управления. Загорелся экран «Сони», и в комнате зазвучала привычная мелодия «Санта-Барбары».

— И хочется смотреть тебе такую ерунду? — в который раз удивилась Галина.

— Не «Фауст» Гёте, конечно, но затягивает, зараза. — Гусявин отхлебнул из фарфоровой кружки английское пиво, устроился в глубоком кресле и расслабился, заслышав голос переводчика:

— Но ведь Сиси ни о чем не знает…

В самый разгар незнамо какой серии зазвонил телефон. Гусявин выругался шепотом и поднял трубку.

— Але.

— Сявый, это Глен.

— Вижу, что не президент Миттеран. Что у тебя?

— Видел рекламу «Случилось страшное»?

— А если серьезно?

— Кое-какая проблема.

— Неприятная?

— Черти тебя дери, а какая же еще?! — взорвался Глен. — Приезжай ко мне! Сейчас же!

***

Карина привыкла ко всему. Но с каждым днем с Гленом становилось все тяжелее. Она жила в сумрачном мире, полностью придавленная волей Глена, образом жизни Глена, прихотями Глена, настроениями Глена. Притом настроение его с каждым днем становилось все отвратительнее, а прихоти — экстравагантнее и опаснее. Если бы в голове у Карины были не опилки, а мозги, она бы не могла не понять, что Глен подвержен приступам маниакально-депрессивного психоза. Дни угрюмого ничегонеделания, одинокое сидение часами с остекленевшими глазами перед очередной бутылкой водки «Распутин» (он почему-то полюбил именно этот сорт и хлестал водки с каждым днем все больше и больше) сменялись подъемом, лихорадочной активностью, агрессивностью. Что он выкинет в таком состоянии — можно было только гадать. Как-то он привез Карину на какую-то дачу, где их ждали Йошка Цыган и три валютных проститутки, обычно подрабатывавших у «Интуриста». Веселье вылилось в отвратную групповуху, безумную оргию, которую Глен приказал одной из девок снимать на видеокамеру. Йошка, накурившись марихуаны, стал крутить проституткам руки и жечь сигаретами ляжки, одну избил так, что посадил ей под обоими глазами здоровенные синяки. Глен по привычке в порыве страсти начал хлестать Карину по грудям — ему это доставляло удовольствие, а ей — жуткую боль.

Но хуже всего были излияния Глена, когда он впадал в депрессию. Он вновь и вновь как в бреду перебирал подробности своих кровавых приключений. От его слов несло холодом могилы. Его голос приводил Карину в оцепенение, ввергал в мир кошмарной фантасмагории и реальной смерти. Иногда это заканчивалось такими постельными картинами, что любая фирма по производству порнографической продукции заплатила бы большие деньги за съемку. Погружение во тьму Гленова существа доводило Карину до эротического безумия.

В те редкие моменты, когда Карина могла трезво, со стороны взглянуть на ситуацию, в которой оказалась, она впадала в отчаяние оттого, что живет с убийцей, у которого с каждым днем становится все хуже и хуже с головой. Она ясно осознавала, что это смертельно опасно и надо что-то решать. Но понимала — ничего решить она не в состоянии.

В тот день Глен пребывал в тоске. На столе стояла наполовину опорожненная бутылка. Его опять потянуло на такие подробности, что у Карины леденела кровь.

— Пей, — протянул он ей хрустальный фужер с водкой и пододвинул банку с солеными огурцами.

— Я не хочу.

— А я хочу! Что, я один должен пить? Пей! За нас.

Тонко звякнули фужеры. Водка обожгла Карину, и внутри стало разливаться тепло, но не такое, как обычно — приятное, расслабляющее, а какое-то инородное, химическое. Водка была нормальная. Дело было в Карине. Она не любила водку. И не любила пить ее с Гленом, когда он в таком настроении.

— Чего моргала выпучила? — вдруг тяжело посмотрел на нее Глен.

— Ничего не выпучила.

— Ладно, не дергайся. — Он потрепал ее по щеке так, что на коже остались красные полосы. — Знала бы ты, как мне все обрыдло. Все! Что молчишь?

Карина пожала плечами. Начиналась очередная сказочка тысячи и одной ночи. Очередной концерт вопреки заявкам зрителей. Как же она ненавидела его в такие минуты!

— Ску-учно, понимаешь, Карина… Я не Рэмбо, но эту дыру поганую в свои руки взял. И знаешь почему? Потому что всех паскудников, кто мне дорогу перебегает, должен замочить! И ни одного паскудника мне не жалко. Потому что они паскудники.

— Глен, я просила, не надо! — взвизгнула Карина. Она поднялась, но Глен швырнул ее обратно в кресло.

— Сиди, дешевка. Знаешь, я могу подумать, что ты тоже паскуда, и мне и тебя не жалко будет.

— Ты мне постоянно угрожаешь!

— Правда? Не замечал… — Глен взял острый длинный столовый нож и потрогал с уважением лезвие. — Представь, Кариночка, нож входит в твое тело. Ты еще все чувствуешь и понимаешь, находишься в сознании. Ты видишь, как у тебя вываливаются кишки, и пытаешься их удержать. Ты видишь, как уходит кровь, а вместе с ней и жизнь. Ты начинаешь осознавать, что произошло непоправимое, что ничего не вернуть назад, но все еще на что-то надеешься. На чудо. Чудес не бывает.

Карина заплакала.

— Боишься меня? Правильно. Я сам себя боюсь. Но не очень… Карина. А тот свет есть?

— Нету!

— Не ори. Наверное, есть… Они приходят оттуда ко мне. И все чаще. Приглашают к себе. Хрен им!.. Что, думаешь, глюки? Это у цыгана глюки после дозы наркотика. А у меня не глюки. Паскуды, которых я убил, действительно за мной приходят. — Глен опрокинул еще фужер водки и, зажмурив глаза, зашарил рукой по столу в поисках соленого огурца.

— Ты врешь. Такого не может быть! — крикнула Карина. Глен уже который раз говорил о каких-то призраках, но она ему, конечно, не верила. Эти его рассказы выводили ее из себя.

— Приходят, жизнью клянусь. Знаешь, они мне, наверное, устроят на том свете!.. Только хрен я им так просто дамся. Здесь всех зажал и там как-нибудь справлюсь. — Он хрустнул огурцом. — Не веришь? Опять не веришь. Кто ты такая? Подзаборная дешевая шлюха!.. Карин, знаешь, почему я в самые крутые вышел? Снайпер, Йошка — они мужики заводные, отпетые. Но я над всеми. Потому что они перешагивают через себя, когда людей мочат, а мне нравится мочить. — Глен захохотал. — Это подобно шампанскому. Когда пьешь — приятно. На следующий день башка трескается. Зарекаешься не пить, а потом опять принимаешь. Или как наркота. У Цыгана спроси, как под наркотой бывает. — Он схватил Карину за руки и сжал их.

— Спрошу! Отпусти!

— Конечно, спросишь. Ты у негра задницу лизать будешь, если я прикажу… Помнишь фильм «Горец»? Маклаут как кому башку снесет, забирает его энергию. Я тоже ощущаю, как в меня энергия их вливается. Слушай, а может, я вампир? Дракула из Зареченского района. — Он показал зубы, потом схватил Карину за шею. — Представляешь, я прокусываю твое горло и пью кровь. Чего с лица опала? Шутка. Шучу, шлюшка моя дорогая, шучу.

Карину начал бить колотун.

— А может, тебя на дело сводить? Хоть ты и дура, но нажать на спусковой крючок сможешь. Раз — и у какой-нибудь паскуды дыра в груди. Отлично. Просто.

— Я тебя ненавижу! Ненавижу-у!

— О, голос прорезался. Имбецилка, кого ты ненавидишь? Меня?.. Ну и ненавидь. Мне до фонаря.

— Ненавижу. Уйду.

— Ага, а потом тоже будешь являться ко мне с того света. — Глен лениво и без злобы влепил ей пощечину. — Не уйдешь. Ты — моя вещь. Захочу — выкину на помойку. Захочу — сломаю. Наверное, когда-нибудь убью тебя. А может, и не убью. — Он взял столовый нож и полоснул ее по ладони. Она схватила бутылку и со всей силы ударила его по голове. В литровой бутылке оставалась еще половина жидкости, она брызнула во все стороны. Глен отшатнулся на стуле, полетел на пол и потерял сознание.

Карина встала, оперлась о стол, нагнулась. Ее вырвало.

Глен застонал и пошевелился. Карина схватила столовый нож и склонилась над ним… Одно движение, точный удар в горло, не надо больших усилий, это не сложнее, чем разделать мясо перед жарежкой… И все. Она свободна. Никто не стоит над душой. Не висит дамоклов меч. Не давит на плечи неизменная тяжесть.

Она занесла нож, но он выпал из ее ослабевших пальцев. Есть вещи, которые она не сделает никогда…

Она схватила сумку и выбежала из квартиры.

***

Глен, с забинтованной головой, осунувшийся, походил на жертву артобстрела в Грозном.

— Котелок трещит, — простонал он.

— Здорово она тебя саданула, — оценил Гусявин.

— Стерва — одно слово. — Глен застонал, коснувшись пальцами лба.

— Милые ругаются — только тешатся, — зевнул Снайпер. — Зачем ты нас сюда вызвал?

— Вы что, не понимаете?

— А чего тут понимать, — отмахнулся Снайпер. — Получил бутылкой по голове от бабы. Дай ей в лоб — и дело с концом. Куда ей деваться? Через пару дней на брюхе приползет.

— Я немного перегнул палку. Не приползет.

— Что, других «матрешек» мало? — удивился Гусявин. — Забудь о ней. Хочешь, приведу тебе какую-нибудь интеллигентную швабру, хоть кандидата наук, которая тебе плешь проест цитатами из Бебеля и Бабеля. Или пятнадцатилетнюю «соску». А хочешь, двенадцатилетнюю — они уже с этого возраста спонсоров ищут.

— Она не придет, — пропустив все мимо ушей, хмуро произнес Глен. — И она сдаст нас при первой возможности.

— Что?!

— Она в таком состоянии, что стоит ей порог милиции перешагнуть, запоет почище Аллы Пугачевой.

— Глен, что ты ей наговорил? — Гусявин почувствовал, как под ним зашатался пол.

— Все!

— Все?

— Как на духу! Что уставился? — Глен сжал в руке лежавший на столе нож. — Не нравится? А нож в живот хочешь?

— Ерики-маморики, ты что, с дуба рухнул, Глен?

Глен упал в кресло, отбросил нож, дрожащими руками запахнул распахнувшийся на груди халат.

— Ты всех выдал, — покачал головой Снайпер. — Не умеешь военную тайну хранить.

— Да пошел ты со своими дубовыми словечками! Тоже мне, ветеран Куликовской битвы!

— Бывают в жизни злые шутки, сказал петух, слезая с утки, — напряженно улыбнулся Гусявин. — Что делать-то, братва?

— Надо ее найти и завалить, — сказал Глен и простонал, схватившись за голову.

— Тебе бы все валить да валить, лесоруб ты наш! — возмутился Гусявин.

— Я ее знаю. Она дура и нас заложит, поэтому мы будем ее валить. — Глен устало откинулся на спинку стула.

— Ну так же нельзя… — начал было Гусявин, но Снайпер прервал его.

— Валить так валить. Не спорь, Слава. Надо искать. Только где?

— Она или у матери, — сказал Гусявин, — или у подруг, или шатается по городу. Или собирается линять из города, а может, уже и уехала. Конечно, если не сидит уже в ментхаузе и не пистрочит донос. Нужно обойти всех ее знакомых и родственников, выставить быков на автобусном, железнодорожном вокзалах и в аэропорту.

— Откуда ее быки знают? — осведомился Глен.

— Ты опишешь. Только нужно предупредить, чтобы быки сами ничего не делали. С них станется. Пусть звонят. Кто-то должен быть на связи.

Советы Гусявина всегда отличались четкостью и дельностью.

— Поднимаем всех на ноги, — скомандовал Глен. — Все же, Сявый, кое-что у тебя в голове имеется.

— Не забудь быкам сказать, чтобы без оружия были. У этих даунов хватит ума прикандехать на вокзал со стволами.

Когда все было организовано, Глен с Йошкой и Снайпером отправились по адресам. Дома у Карины они вытряхнули ее мать из постели, где та забавлялась с молодым любовником. Она стала клясться, что дочь не видела давным-давно — что очень походило на истину.

— Она с «бабочками» из «Дитя ночи» водилась, — сказал Глен, усаживаясь в машину.

— Давай туда, — бросил Снайпер.

***

…В офисе фирмы «Дитя ночи» скучали две проститутки, двое охранников и директор. С заказами сегодня было туго. Азербайджанцы заказали девочку в гостиницу у рынка. Проститутки Кавказ не любят. Джигиты могут заплатить за час, а продержать всю ночь, могут не заплатить, могут, наоборот, заплатить щедро, но за это предаться извращениям на грани садизма. В «Дитя ночи» пользовался успехом такой анекдот. Приходит мужчина в публичный дом и говорит: «Плачу тысячу долларов, но прошу учесть, что я садист». Никто не согласился, только одна проститутка, особо нуждавшаяся, плюнула и пошла к нему. Утром вышла злая, избитая, говорит: «Бил, пока до доллара не согласилась»… Такие издержки встречаются и в жизни вообще.

Шел первый час ночи. Татьяна Полунина листала учебник английского языка. Она твердо решила поработать еще годик, потом найти какого-нибудь «гамбургера» (так называют иностранцев), выскочить за него замуж и свалить отсюда навсегда. Девка она красивая, с восточным темпераментом, проблемы с тем, чтобы подцепить какого-нибудь дурика, не будет. Все газеты полны объявлений. «Бизнесмен из США ищет нежную любящую русскую жену 18–25 лет. Присылайте фото». Главное, закрепиться за бугром, а там можно кого и по вкусу найти… Несколько раз Татьяна находила подходящие варианты, вкладывала в конверты свои лучшие фото, но в последний момент что-то удерживало ее. Конечно, проституцией она не собиралась заниматься всю жизнь. Ей не слишком нравилось лежать под всяким животным, готовым заплатить деньги, и удовлетворять самые прихотливые его желания. Татьяна была достаточно умна, чтобы не только мечтать о лучшем, но с полным основанием рассчитывать на него. И все-таки в ее работе было что-то, помимо денег, что притягивало, сковывало цепями. Она не объяснила бы этого себе и сама, но развязаться со всем и просто уйти не могла.

В полпервого в дверь позвонили.

— Кому не спится в ночь глухую? — с некоторой обеспокоенностью произнес Тенгиз, подрабатывающий здесь охранником, а в основное время студент медицинского института.

Могли быть свои, вернувшиеся от азербайджанцев. Или сотрудники отдела УВД по борьбе со сводничеством и всякого рода притонами. Из местных милиционеров в последний раз приходил замначальника отделения, в его папке была пачка компрматериалов, и означало сие, что деньги, полученные им в прошлый раз, все вышли. Могли появиться бандиты, решившие «взять банк», но это маловероятно — все эротические фирмы находятся под крепкой «крышей», и в них обычно никто не ломится. Но какие-нибудь «дикие» могли залететь. На всякий случай Тенгиз взял резиновую дубинку, а второй охранник, по имени Терентий, прихватил железный прут. Вооружившись, они встали по обе стороны двери.

— Кто? — спросил Терентий.

— Свои.

— Ваши в овраге лошадь доедают.

— От Насруллы с посылочкой. Открывай, просил кой-чего передать.

Тенгиз приоткрыл дверь, чья-то сильная рука схватила его за галстук, и в лоб уперся ствол «макарова».

В офис ворвались Глен, Снайпер и Йошка. У Глена был его любимый пистолет с глушителем.

— Вам чего? — осведомился Тенгиз и получил удар ботинком под коленную чашечку.

— Ух, больно… У нас выручки еще нет, зря пришли.

— Ты чего, не узнал? — удивился Глен.

Тут Тенгиз действительно узнал бандита, под «крышей» которого находится сам Насрулла и Магомед.

— Где Нинка и Татьяна?

— Нинка выходная. — Тенгиз массировал ногу, прислонившись к письменному столу. — Татьяна в той комнате.

Глен прошел в соседнюю комнату.

— Привет, красавица.

— Привет. — Татьяна испуганно посмотрела на Глена и Цыгана с пистолетами. — Вы на войну собрались?

— Ха, — Йошка взмахнул пистолетом. — Это заменитель одного моего органа. Хочешь проверить?

— В другой раз.

Если не считать братьев Азизовых, милиции и черных, Татьяна боялась бандитов. Это тебе не иностранцы, приторные или пресные, но неизменно вежливые. Среди бандитов половина отпетых подонков, психов и скотов. Немало Татьяне пришлось пообщаться с ними. Многие были обычными заказчиками, но бывало девушек вызывали на «субботник», то есть на бесплатное обслуживание «крыши». Как правило, это означало, что в комнате будет какая-нибудь пьяная, вонючая, татуированная скотина или же надушенный одеколоном, с потными лапами и срывающимся дыханием подонок из государственной или коммерческой организации, с которыми надо навести мосты. Ни у кого из этих клиентов не было даже мысли — если не заплатить, то дать хотя бы какой-нибудь сувенир. Вернуться с «субботника» не с разбитой физиономией уже считалось счастьем. И из всех бандитов, которых Таня видела, самым худшим был Глен.

— Где Карина? — отрывисто бросил Глен.

— Тебе лучше знать. Я же с ней не живу.

— Это еще вопрос. Вы бы мило смотрелись, две лесбиянки.

— В жизни не увлекалась подобным.

— Мне срочно нужна Карина. Она здесь не возникала?

— Нет.

— Ты не врешь? — Глен уселся напротив нее. — А может, врешь? — Он хлестнул ее ладонью по щеке.

— Не вру! — воскликнула Татьяна, хватаясь рукой за щеку. К пощечинам за свою жизнь она привыкла, но они не доставляли ей удовольствия.

— Врешь! — Он хлестнул ее другой рукой.

— Не вру!

— Врешь! — Глен рывком разорвал на ней платье и провел острым как нож ногтем по груди, оставляя красную полосу. — Врешь! — Он дернул ее за волосы. — Еще как врешь! — Он притянул ее к себе и уставился на нее немигающими глазами.

— Не видела я ее. Правда. Отпусти.

— Не видела так не видела, — произнес Глен будничным голосом, отпустил ее и встал со стула. — Она у тебя появится. Ты позвонишь по этому телефону… Не позвонишь, пожалеешь, что родилась на свет. Я тебя и в Москве, и в Бразилии найду. Сперва серной кислотой вымою, а потом отрежу голову. Понятно, красотка?

— Ты чего так озверел?

— Я тебе сказал. Ты запомнила.

Он ушел, а Татьяна долго не могла прийти в себя. Тенгиз отпаивал ее чаем, приговаривая:

— Во беспредельщики! Во сволочи!

В два часа позвонили из офиса фирмы «Верблюд» и попросили на ночь девочку. Напарницу Татьяны увезли. В три ночи позвонила Карина.

— Мне нужно тебя видеть. — По голосу можно было определить, что она на грани срыва. — Необходимо. Прямо сейчас.

— Ладно.

Они обговорили место. Татьяна надела пальто, шапку.

— Ты куда? — удивился Терентий.

— Нужно на пару часов.

— А работать кому?

— Какая сейчас работа? Время прошло. Звонков нет.

— Ладно, иди.

Татьяна села в свой старенький «жигуль», который приобрела по случаю и вполне приспособилась чинить сама, а если не получалось — торговалась с ремонтниками в автосервисах. Машина была очень кстати.

Памятник Маяковскому установили в городе в знак того, что великий поэт несколько раз бывал здесь. Площадь, на которой он стоял, в три часа ночи была совершенно пуста.

— Трепачка, — вздохнула Татьяна и прибавила в адрес подруги парочку более крепких словечек. Карина обещала уже ждать, но ее не было.

Карина появилась из подъезда, загнанно озираясь. Пробежала через площадь. Упала на сиденье.

— Ты чумная какая-то, — сказала Татьяна.

— Ох… — Она не выдержала и разрыдалась, вцепившись в плечи подруги, как за спасательный круг.

— Успокойся, дуреха, не плачь. — Татьяна гладила ее по голове, сдерживаясь, чтобы не расплакаться самой. — Ладно, ладно, успокойся, а то в городе наводнение будет.

Через некоторое время Карина пришла в себя.

— Он убьет меня.

— Глен?

— Да.

— Брось. Они на словах все крутые, — неуверенно возразила Таня.

— Убьет. Он убийца. Я бы тебе такое могла рассказать… — Она опять заплакала, и потребовалось еще несколько минут, чтобы привести ее в себя.

— Я ударила его бутылкой. И ушла. Он меня убьет. Я знаю… Татьяночка, помоги мне. Мне больше никто не поможет. Посоветуй хоть что-то.

— Уезжай.

— Куда? На какие деньги? Как?

Татьяна задумалась, потом пошарила в сумочке и вытащила ключ.

— Люся все в дурдоме лечится, я присматриваю за ее дачей. Недалеко от города. Поживешь там несколько дней, а потом решим.

— Танюша, если бы не ты… Я никогда не забуду!.. Спасибо. — Карина вновь разрыдалась.

Таня вздохнула, тоже смахнула слезу, размазала тушь по щеке, не заметив этого.

Отвезя Карину на дачу, Татьяна возвращаться в офис не стала — все равно под утро работы никакой. Да и не в таком она настроении, чтобы обслуживать всех этих клиентов. Она приехала к себе на квартиру, которую снимала уже три года. Она не находила себе места, металась по комнате, выпила джина с тоником… Перед глазами стояла картина — от выплеснутой в лицо кислоты кожа съеживаетеся, сползает, обнажая череп. Лицо, ее красивое лицо, которое она так лелеяла, превращается в жуткое кровавое месиво…

— Ну их всех к… матери, чтоб у них!.. — забористо выругалась Татьяна. С размаху плюхнулась на диван и потянулась к телефону…

***

Люсина дача представляла из себя дощатый продувной трехкомнатный дом, жалобно стонавший под порывами ветра. Большая чугунная печка не позволяла, однако, замерзнуть здесь окончательно.

Сколько Карина просидела, закутавшись в два одеяла и подбрасывая поленья в печку, она и сама не знала. Часы стояли. Кусочек неба, очерченный окном, начинал светлеть. На пороге стоял новый день, который не сулил ничего хорошего. Карине казалось, что она попала в тупик, что ей перекрыли все выходы, что эта мрачная дача — некое преддверие ада, что мороз, отчаянье, безысходность взяли ее в плен и ничего никогда не изменится к лучшему.

Дача имела удобства, соответствующие дизайну. Путь к ветхому, с обледеневшими ступеньками туалету лежал через глубокие, покрытые настом сугробы, петлял между штабелем дров, какими-то чахлыми кустиками и крохотным сарайчиком. От дома он не был виден… Что и спасло Карину.

Выходя из сего заведения, она направилась было к дому — и застыла как вкопанная. На фоне светлеющего неба и сугробов чернел силуэт мужчины, который пытался проникнуть в дом. Карина узнала его сразу. Это был Глен.

Потом она бежала по сугробам, выбралась из дачного поселка в лесок — вся в снегу, с расцарапанными ветками руками и лицом. Она ничего не соображала, только шла и шла вперед, подальше от этого места. Подальше от Глена. Наконец она выдохлась и присела под ель, как девочка из сказки «Морозко».

— Вот дрянь! — Она поняла, от кого Глен узнал, где она. — А еще подруга…

Она поднялась, зло пнула ствол дерева, сверху посыпался снег, попал за шиворот. Карина заплакала. Она была вконец измучена, окоченела, не ощущала рук — рукавицы она потеряла где-то по дороге, не додумавшись натянуть их. Она побрела дальше. Шла, ничего не соображая. Она слышала какой-то вой, продиравший до печенок. Волки? Нет, слишком близко город. Говорят, бездомные собаки сбиваются в стаи и представляют опасность для людей… На проселочной дороге ее вроде бы кто-то окликнул, но она даже не обернулась. Потом она выбралась на шоссе. Потом — рев мотора, визг тормозов, удар…

Смерть? Не похоже. Она была жива и лежала, прижав щеку к холодному асфальту. Ей не хотелось вставать, двигаться, опять идти неизвестно куда, проваливаясь в снег, мерзнуть. Ей хотелось вот так и лежать. Ей хотелось умереть…

— Трах-тарарах, мать твою, деда и бабку! — кричал склонившийся над ней мужчина, пытаясь ее поднять.

— Не суетись. Жива она. И почти не пострадала. Мы лишь задели ее. Даже сознания не потеряла. — Второй мужчина нагнулся над Кариной. — Перепугалась.

Они подняли Карину на ноги, довели до синего «БМВ» и усадили на сиденье. Водитель включил свет.

— Знакомое лицо… Ба, да это подруга Глена. Здравствуй, голубушка.

***

— Ну, чтоб сгинул подлый враг! — Норгулин поднял стакан. Это был третий тост. «За тех, кто в МУРе» и «за друзей в Чечне» уже пили.

Повод, чтобы собраться в служебном кабинете и «оприходовать» пару бутылок, выдался хороший. Окончание такой операции грех было не отметить. Тем более что ребята из Москвы — сотрудники управления по оргпреступности МВД России — были не дураки выпить, они могли дать фору кому угодно.

Реализация ОД «Порох» прошла без сучка и задоринки. Московский оперативник убедительно сыграл роль покупателя партии огнестрельного оружия. В момент передачи взяли и продавца, и группу прикрывающих бойцов. В результате обысков изъяли двенадцать противопехотных и пять противотанковых мин, три зенитно-ракетных комплекса «Игла», огнеметы последних модификаций, двенадцать автоматов Калашникова, не считая всякой мелочи, как то: ящик гранат, восемь пистолетов ТТ и пять наганов. Взяли восьмерых, среди них оказался и прапорщик-интендант Курдыбин — приятель Снайпера, но это не могло интересовать оперативников, поскольку они не знали, кто такой Снайпер.

РУОП дело сделал. Обидно, что в суде деляги получат максимум три-четыре года, и то при самом суровом к ним отношении судей. Ничего не попишешь — такие расценки у российского правосудия. Почему-то никого не волнует, сколько людей можно было бы положить из этого оружия и сколько уже поубивали из таких же стволов, похищенных и проданных ранее. Если разобраться, то изъятие стволов — удар по мафии не ахти какой. По сравнению с тем, сколько оружия разошлось со складов, из «горячих точек», прибыло из-за рубежа, с Северного Кавказа, — эти стволы просто ерунда… И все же оперативники праздновали заслуженную победу. Они свое дело знают и еще раз продемонстрировали это.

Норгулин закусил водку колбасой.

— Хорошо пошла, — сказал полковник Емельянский, старший важняк из Москвы.

— Глядишь, еще пара бутылок — и синяки сойдут. — Норгулин, улыбаясь, посмотрел на него.

— Как же, сойдут — постарались ваши опричники!

Под глазом Емельянского синел здоровенный фонарь…

Сколько бы масштабные мероприятия ни проводили, но если в ходе одни сотрудники МВД не поколотят других — считай, что что-то не так. Реализация ОД «Порох» не выделялась из стандартного ряда. Емельянский, игравший роль покупателя, в процессе захвата был отделан бойцами СОБРа, хотя и предупреждали дуболомов, что этот человек из своих. Как до дела дошло — все позабыли. Инстинкт: хватай, клади на пол!.. Вот и болели теперь у Емельянского ребра, а без очков так и появляться на людях нельзя.

Застольная беседа, как в любой компании оперативников, имела два основных направления: ругань политиканов, которые довели страну до криминального обвала, и воспоминания о старых делах. Емельянский рассказывал историю с оружейным плутонием.

— Повязали мы одного грузина. Изъяли свинцовую капсулу с радиоактивным веществом. И еще пару ящиков самодельных гранат, убойная сила которых поболе, чем у серийных. Направили вещество на экспертизу. Получаем ответ: оружейный плутоний в количестве, близком для начинки ядерной бомбочки. Тысячные доли грамма при попадании в легкие вызывают скоротечный рак — смерть в течение месяца… Потом вояки и атомщики чухнули, чем дело пахнет, и дали задний ход — мол, ошибочка, плутоний вовсе не оружейный, а так, незнамо что, мелочь. Дело выеденного яйца не стоит. Нечего раздувать…

— А продавец раскололся, откуда взял? — спросил Норгулин.

— Как же, расколется он! Он пока таскал плутоний, лучевой болезнью заболел. Так и сдох, не расколовшись.

— А кому хотел продать? — осведомился Рудаков.

— Чеченам. Эта фиговина идеально подходит для террористических актов. Распылить над в Москвой — и тьму народа как корова языком слизнет.

— Так и похерили дело? — удивился Рудаков.

— Ясный перец. Приехали к нам технари со счетчиками, померили, не фоним ли. Даже на обследование не положили. Не знаем, сколько рентген нахватали.

Очередную бутылку разлили для нового тоста — за светлое будущее.

— Ни секунды покоя. Напиться не дадут. — Норгулин недовольно посмотрел на звонивший телефон. В течение дня телефон имел привычку не замолкать ни на минуту. Звонили потерпевшие, свидетели, подчиненные, начальники, куча другого народа. Но хуже всего, что часто звонили просто по ошибке. «Але, это котельная?» «Колбасный цех?» «Ветеринарная лечебница? Мне, пожалуйста, кинолога Солидолова». «А это хто?..» Однажды вообще в газете появилось объявление: «Мужчины в возрасте до тридцати пяти лет, желающие поступить на работу в милицию, звоните по телефону…» — и вместо телефона отдела кадров дали норгулинский. Все мужчины в возрасте до тридцати пяти, желающие работать в милиции, звонили ему.

…Павел снял трубку.

— На проводе.

— Это РУОП? — послышался приглушенный голос.

— Никого нет дома. Рабочий день давно кончился. Взгляните на часы.

— Мне немедленно нужен Норгулин. Это вы?

— Нет, это не я. — Потом собрал разбегающиеся мысли и твердо произнес: — Норгулин слушает.

— С вами говорит Котов.

— Кто?

— Кот.

— Так бы сразу и сказал. Что надо? Никак явку с повинной решил в клювике притаранить?

— Не совсем. Но есть разговор. Срочный.

— Прям сейчас? В десять часов?

— Вам это гораздо нужнее, чем мне.

Загадочный звонок… У Кота не было никаких оснований любить Норгулина. Несколько лет назад он упрятал Кота в тюрьму. Кот держал за правило не делиться с оперативниками информацией. Так зачем эта «стрелка»? Не решил ли он заманить в засаду и разделаться? Нет, такие мысли только спьяну могут влезть в голову. Чтобы вызвать начальника отдела на встречу и там грохнуть — такое только в американских боевиках показывают. Вообще уголовники предпочитали оперативников не трогать, тем более из такой организации, как РУОП. Каждая такая акция могла обойтись чересчур дорого.

— Приезжай к парку Победы. Через полчаса. Годится? — спросил Норгулин.

— Я буду. Синий «БМВ».

Норгулин повесил трубку.

— Други, мы на полчаса с Романом отлучимся. Вы тут без нас попируйте.

Москвичи не возражали.

Машину брать не стали. Пошли пешком. Площадь перед парком и сам он вечером служили местом отдыха и развлечений для самой разношерстной публики. Гремел магнитофон, целовались на скамейках парочки, принимая порой слишком откровенные позы, тринадцатилетние проститутки искали щедрых на деньги пылких южан, наркоманки готовы были отдаться за семь-десять долларов, которых должно было хватить на дозу. У двух машин кучковались быки, держащие барахолку около парка. Норгулин с удивлением узнал, что теперь они ходят под Гленом.

— Подайте на пропитание, — к Норгулину бросился вшивый нищий, разило от него тошнотворно. — Беженец из Аргуна.

— Ну и вали в свой Аргун, — отмахнулся Норгулин.

— Не дает, капиталист! — крикнул бич своей приятельнице, по сравнению с которой он был просто джентльмен.

— У, сука. — Бомжиха что-то собрала со своих волос и швырнула в Норгулина, но тот успел отскочить на достаточное расстояние…

Взирая на весь этот содом, Норгулин покачал головой:

— Эхма, где мой любимый огнемет? Ох, отдохнула бы душа, если бы дали с ним тут пройтись.

— Огнемета не хватит. Нужна небольшая ядерная бомба, — вздохнул Рудаков.

Норгулин посмотрел на часы.

— Что-то опаздывает Кот.

— Из-за стола выдернул, бандитская морда. Он что, поиздеваться над двумя старыми ревматиками захотел?

— Кот ничего не делает просто так… Ох и тяжело же на меня водка в последнее время действует. — Норгулин потер виски и встряхнул головой…

— Дядя, поразвлечься не хочешь? Могу и в рот, и как хочешь. Дешевле здесь не найдешь. — Девчонка лет пятнадцати за неимением кавказцев решила попытать счастья у русаков и клюнула на кожаное пальто и норковую шапку Норгулина.

— Десять секунд даю тебе, чтобы раствориться, мартышка.

— Дядя дурной, — хмыкнула девчонка и пошла дальше, крича на всю улицу: — Не, Надюх, у этого не стоит. Наверное, голубой.

Кот припозднился на пять минут. Он вышел из синего «БМВ» и махнул приглашающе рукой.

— Здорово, — сказал Норгулин, располагаясь на заднем сиденье. — Чего звал?

— Хочу тебе подарок сделать, Павел Алексеевич. — Кот потрогал водителя за плечо. — Володя, трогай.

…После смерти Дубровника Кот понял, что попытки оставить все как есть и удержать в своих руках город сопряжены с огромным риском. У него не было никакого желания доказывать огнем и мечом свое главенство перед толпой психованных, способных на любую мерзость бандитов. Поэтому он решил начать потихоньку отходить от осточертевших «стрелок», разборок, «крыш» и переключаться на бизнес. Несколько удачных операций с недвижимостью, выгодный контракт с Польшей на поставку продовольствия, кое-какие дела, провернутые через фонд инвалидов, — это должно было дать достаточно средств для нормального существования. К Коту никто не лез, по старой памяти он вполне мог устроить откручивание головы любому «отморозку». Жил он спокойно, купил трехкомнатную квартиру в центре Праги и подумывал уехать и руководить делами оттуда, изредка наезжая в город. Однако, к сожалению, требовалось пока его постоянное присутствие здесь.

В разборках, охвативших город, Кот не участвовал и только с усмешкой взирал на эту резню, радуясь, что оказался умнее всех и не ввязался в нее. Тут на город свалился Глен в сопровождении гонцов из Москвы. Выяснилось, что теперь он поставлен на город. Это было безумием, не лезло ни в какие ворота. Впрочем, это Кота не особенно касалось. Платить Глену в общак он не собирался. Долг перед братвой он теперь выполнял, отстегивая в общак очень серьезным людям в Москве. Делить с Гленом было нечего. Но Кот прекрасно знал, что Глен не даст ему жить спокойно. Рано или поздно они схлестнутся… Да какой там схлестнутся! Глен просто организует его убийство в память об их «добрых» отношениях в прошлом. Такие люди никогда никому ничего не прощают. И ни перед чем не останавливаются.

Недавно Кот узнал, что люди Глена (тьфу, и когда этот мерзавец успел обзавестись шестерками?) начали проявлять к нему пристальное внимание. Безусловно, готовил какую-то подлянку. Что-то надо было предпринимать. Но что? Уехать все-таки из города? Организовать заказное убийство? Почему-то ему казалось, что в этом Глен обязательно опередит его. Кот чувствовал, что одной ногой стоит в могиле…

Ночью Кот и его шофер-телохранитель возвращались из соседней области. Их машина сшибла бог весть как очутившуюся на дороге женщину. Не сшибла, а толкнула. И надо же — это оказалась любовница Глена! Кот не поверил: таких совпадений просто не бывает. Это рука провидения. Ангел-хранитель протягивал ему руку.

Карина была в состоянии, близком к помешательству. Она вышла из ступора, когда Кот привез ее к себе на квартиру. Не останавливаясь, она говорила два часа, будто пытаясь переложить и в самом деле непосильную ношу на его плечи. Кот обалдел, выслушав ее. Он привык в жизни ко всему, но то, что рассказала она о Глене, в уме не укладывалось. Этот псих оказался куда опаснее, чем можно было представить.

Кот в тот же день перевез Карину на одну из своих секретных квартир. При такой профессии неплохо иметь пару запасных жилищ — могут пригодиться, особенно при открытых боевых действиях группировок. Это они еще с Медведем придумали, как в случае чего схорониться. Пару раз, когда были обострения с чеченской и татарской общинами, они воспользовались этими квартирами. И вот теперь настало время попользоваться вновь.

Поначалу Кот ничего не мог решить. Он считал, что заподляк обращаться в правоохранительные органы. Но бывает, когда припрет так, что приходится пользоваться услугами врагов. Он знал, что многие очень авторитетные люди так поступали. По разным причинам. Особенно грешили этим кавказцы. Вспомнить хотя бы эпизоды из последней русско-кавказской войны в городе полтора года назад. Кепкари назначали разборку, а когда славяне, честные, открытые и наивные, полные самых добрых намерений и вооруженные до зубов, приезжали для выяснения вечного вопроса «кто есть ху», их ждал на поле битвы вовсе не смуглый ворог, а ОМОН и угрозыск. Кончалось все избиением славян и возбуждением уголовных дел. А кавказцы, вовремя подсуетившиеся и сообщившие куда надо о готовящейся «стрелке», на которую они не помышляли являться, потирали руки. Правда, их быстро отучили от таких подлостей… Кот не одобрял такие контакты. С сожалением узнал, что грешил этим и Медведь, спевшись с госбезопасностью. Но настал момент, и Кот сам вынужден был решиться на такой грех…

— Дай что-нибудь глотнуть, — попросил Норгулин.

— Пожалуйста, — с пониманием кивнул Кот и вынул из маленького холодильника, вмонтированного в салон «БМВ», бутылку тоника.

Норгулин сделал несколько глотков, смочил лоб. Хмель потихоньку отступал.

Через несколько минут они были на потайной квартире Кота. На диване под пледом съежилась Карина. Ее сторожил один из боевиков Кота.

— Карина, я начальник отдела по борьбе с бандитизмом РУОПа майор милиции Норгулин. — Он продемонстрировал удостоверение. — Я могу с вами поговорить?

— О чем?

— Хотя бы о том, что вы рассказали уважаемому хозяину этого дома.

— Я была дурой. Я наболтала лишнего. Я больше ничего не скажу.

— Карина, так нельзя. — Норгулин сел напротив нее.

— Я боюсь.

— Слушай, девочка, я — твоя последняя надежда. Глен тебя разорвет на куски.

— Но я ничего не знаю.

— Ты все знаешь. Расскажи, и мы подумаем, как тебе выбраться из этого ада.

Карина начала говорить…

***

С утра в своем кабинете Норгулин собрал «военный совет». После бессонной ночи и выпитого вчера у него раскалывалась голова. Рудаков чувствовал себя не лучше. Светлана тоже всю ночь не спала: ее подняли с постели, чтобы допросить перед видеокамерой Карину. Память у нее была хорошей, то, что ей говорил Глен, она помнила довольно точно.

— Что теперь со всем этим делать? — Норгулин кивнул на стопку листов — протокол допроса Карины.

— Пошлем документы в российскую Книгу рекордов Гиннесса — самый отпетый убийца — Рудаков невесело улыбнулся.

— Чикатило и Кашин его переплюнули. Твое предложение отпадает, — сказал Васютин.

— Надо брать, — предложил Рудаков.

— Повели родимого, руки ему за спину, — поддакнул Норгулин. — А что мы ему предъявим?

— Пока что-то трудно предъявить, — сказала Света. — Нужно поднимать дела, о которых идет речь, искать доказательства. Рассказ Карины — это косвенная улика. Мы подтвердим, что факты, о которых она говорила, имели место. Но Глен может сказать, что слышал все эти истории от знакомого, имя которого запамятовал, и пугал ими Карину, чтобы казаться крутым. Или вообще ничего говорить не будет. «Она врет» — и точка.

— Что вы предлагаете? Начать оперативную разработку по всем законам жанра? — спросил Норгулин.

— …Установить наружку, обеспечить оперативное прикрытие… Что там дальше? — Рудаков притворно зевнул. — Мы и так знаем весь расклад. Надо брать. Забиваем на тридцать суток по Указу и начинаем отработку по всем позициям.

— Если суд не выпустит, — хмыкнул Васютин.

— Постараемся, чтобы не выпустил, — сказал Норгулин. — Через начальника РУОПа всех на уши поставим. Тридцать суток будут наши. Только чтоб за это время нам удалось их раскрутить.

— А ты сомневаешься? — спросил Рудаков. — Раскрутятся как миленькие. Что-нибудь мы при обысках откопаем, кто-нибудь поплывет, что-то мы в материалах уголовных дел найдем.

— Собирайте весь отдел. — Норгулин встал. — А я иду к начальнику.

Начальник РУОПа был в отпуске, его обязанности исполнял подполковник Ларин — старый друг Норгулина. Он согласился, что нечего тянуть резину, надо брать всю банду в жесткую отработку. Представился уникальный случай — начать работу по преступной группе, имея полную картину ее деятельности.

— Действуй, Паша. СОБР в твоем полном распоряжении. Нужно всю группу взять одновременно, чтобы никто не смог исчезнуть — будем потом по всему миру искать. Я подключу сотрудников других отделов. — Ларин нажал на кнопку селектора и соединился с дежурным. — Всех начальников отделов и заместителей срочно ко мне.

Потом он набрал номер начальника СОБРа.

— Егорыч, это Ларин говорит. Сегодня смена не меняется, остается на вторые сутки. Очень много работы. Будьте в готовности.

И началось! Оперативники прогоняли по адресному бюро фамилии, искали в компьютерных базах данных клички, отрабатывали адреса. Чтобы удачно провести операцию, нужна была большая подготовительная работа. Андреев Барабановых в городе было сорок шесть. Вскоре из всех них на подозрении остался один. В адресном бюро был его старый адрес. В военкомате удалось узнать новый. Личность Снайпера была установлена… Его приятель Матросов, оказывается, уже был в картотеке как один из новых группировщиков… Где живет Йошка, установить не удалось, но было известно, в каких местах он вертится… О Гусявине имелись полные данные в информцентре, кроме его нового адреса. Знали, что он живет с библиотекаршей из областной библиотеки, некой Галиной. Значит, проблема с адресом отпала.

Ларин и Норгулин сидели в кабинете, слушая сообщения. Через несколько часов предварительный этап был завершен.

— Раскладка есть, — сказал Ларин. — Нужно выставить пять квартир и три кабака. Я попросил еще две группы ОМОНа — для подстраховки работы по кабакам. Когда начинаем?

— Не раньше восьми вечера, когда у бандюгов самая гульба пойдет.

— Годится.

— Нужно разведку подослать, только пускай не слишком светятся, — сказал Норгулин.

— Разбиваем оперативников на группы, назначаем старших. Ох, тряхнем мы сегодня стариной, Паш! — Ларин потер руки…

***

Квартира находилась на третьем этаже. Трое собровцев и оперативник стояли по обе стороны двери. Бойцы походили на рыцарей — тяжелые бронежилеты, каски «Сфера» с пуленепробиваемым забралом, металлические щиты. У них имелось все, что необходимо для штурма квартиры при активном огневом сопротивлении объекта. Собровцы отличались от обычных оперативников тем, что они ничего не делали на авось и всегда были готовы к самому худшему варианту развития событий. Поэтому в отделе за два года работы не было ни одной потери, не пострадал ни один из освобождаемых заложников, и почти никому из бандитов не удавалось от них уйти. Такое вряд ли было возможно, если бы подобные операции проводились обычными сотрудниками.

— Высаживаем? — спросил собровец, кивнув на дверь.

— Сами откроют. — Оперативник нажал на кнопку звонка.

— Кто там? — послышался женский голос.

— Это из РЭУ. Нам нужна Галина Ивановна Степанцова.

— Слушаю.

— Мы распределяем материальную помощь малоимущим от районной администрации. Пятьдесят тысяч. Надо ведомость закрывать. Откройте.

Замок щелкнул.

— Пошли, — кивнул собровец, рванулся в квартиру и прижал к стене хозяйку.

Отброшенная к стене Галя, увидев перед собой космический шлем, упала в обморок, не проронив ни слова.

Гусявина опрокинули на пол вместе с любимым креслом, в котором он сидел. Он уткнулся лицом в ковер, слыша, как защелкиваются на его руках браслеты. На некоторое время он потерял дар речи. Английское пиво выплеснулось из упавшей на пол фарфоровой кружки, осетрину растоптали тяжелые собровские башмаки.

— Где ствол? — Собровец уперся коленом в спину Гусявина.

— Нет ствола!

— Смотри, душегубина, если сам найду — хуже будет.

Галину перенесли на диван и брызнули ей в лицо водой.

— Что здесь творится? — выдавила она, придя в себя.

— Милиция. — Оперативник продемонстрировал бумажку с печатью. — С санкции прокурора у вас будет произведен обыск.

— Этого не может быть. Мы ничего не делали.

— Кем вам приходится господин Гусявин?

— Он… — Галина не могла ответить на этот в лоб поставленный вопрос. — Он мой любимый человек.

— Ваш любимый человек задержан за совершение ряда тяжких преступлений — бандитизм, убийства… Слышишь, Сявый?

— Ерунда, — прошептал Гусявин.

— Этого не может быть! — воскликнула Галина.

— Может, Галина Ивановна. — Оперативник посмотрел на нее с жалостью. — Где вы вообще откопали это чудо?

— Вы ошибаетесь, — твердила она, — он не мог сделать ничего плохого.

— Мог. Переквалифицировался из мошенника в бандита. Ныне такое сплошь и рядом.

— Он не мог, — упрямо твердила Галина. — Я ему верю…

Галя окаменела на стуле, пока сотрудники РУОПа в присутствии понятых обыскивали квартиру. Ни орудий преступления, ни нажитых противоправным путем ценностей, ни вещественных доказательств, ни предметов, изъятых из гражданского оборота, — ничего такого, что предлагается добровольно выдать перед началом обыска, найдено не было.

— Вставай, Сявый. — Оперуполномоченный похлопал его по плечу.

— Я не хочу! — неожиданно сорвался Гусявин и всхлипнул. — Но почему… Почему все так погано? Я не хочу…

— Пошли, Ленька Пантелеев провинциального розлива.

Сявого подняли. Он начал вырываться и упираться, но, получив удар кулаком в спину, пулей вылетел в коридор.

— Нет! — Галя вскочила. — Не бейте его!

— Никто и не бьет.

— Славочка, я верю в тебя! Это ошибка! — Она кинулась за Гусявиным, но ее удержал боец СОБРа. — Я всегда верила в тебя. И верю…

— Да заткнись, шизичка недоделанная! — зло прошипел Гусявин, обернувшись к ней.

Галя застыла, открыв рот.

— Извини, Галя… Принеси теплого белья, хавки и курева.

Она кивнула:

— Принесу.

Она стояла, прислонившись к стене. Со стуком хлопнула дверь. Она вздрогнула и присела на корточки, закусив руку и постанывая как от боли.

***

— Смотрите. — Норгулин держал перед собой листок бумаги, демонстрируя его собравшимся в кабинете оперативникам, двум офицерам ОМОНа и бойцам СОБРа. — Вот бар «Счастливый случай».

— Мы его уже вскрывали пару раз, — сказал начальник отделения СОБРа Сергей Неверов.

— Объясняю для тех, кто упустил в прошлый раз такое счастье. Вход, первый этаж, там туалеты и кабинеты администрации. Там же стоят кресла, на которых жмутся парубки с дивчинами и чуть не трахаются. Кладем там всех и сразу наверх. Не останавливаясь. На втором этаже зал — цветомузыка, столики, «Мартини» с «Наполеоном» рекой льются. Публика самая дрянная. Тут Кувалда держал свой штаб, теперь место по наследству к Глинскому отошло. Там бандюга на бандюге. Тоже кладем всех на пол. Слишком не церемоньтесь. Чем громче будут трещать их ребра, тем меньше проблем будет у порядочных горожан. Ни одного нормального человека в этом баре быть не может — это обычная воровская «малина».

— Все опера садисты, — вздохнул Неверов.

— Потом хохмить будешь. Работаем по тяжелому варианту — бронежилеты, автоматы. Сферы и щитки берем, но в бар их тащить, пожалуй, не надо. На всякий случай. Если кто выхватит ствол — валить, не отходя от кассы. Патроны спишем при наличии трупа.

— Может, сначала «лимонку» туда швырнем — работать легче будет, — предложил Неверов.

— От такого гуманиста непривычно слышать подобные предложения. — Норгулин продолжал. — Вторая группа — прикрытие. Блокируете черный ход и не выпускаете никого. Всех, кто вырывается, кладете на пол. При вооруженном сопротивлении тоже валить не рассусоливая. Только чтобы друг друга не перестрелять.

— Не перестреляем.

— Когда успокаиваем народ, сразу досматриваем на наркотики и оружие. Понятые свои. У кого-нибудь из бандюг что-то обязательно должно быть. Но это дело десятое. Главное — нам надо найти этих людей.

Он продемонстрировал фотографии Глена, Снайпера, Гусявина и Матросова. Фото Цыгана не было, пришлось описать его на словах.

— Подозреваются в совершении около тридцати убийств.

— О-хо-хо, — протянул капитан из ОМОНа.

— Не забудьте, перед баром автомобильная стоянка. Тоже кладем всех мордой в асфальт. Сколько у кого раций?

— У нас три, — сказал Неверов.

— У нас две, — отозвался омоновец.

— Нищета… Ладно, хватит. Работаем на первом канале. Позывные… — Он под запись назвал позывные.

Два оперативных «жигуля», собровский «рафик», омоновский зарешеченный автобус двинулись по городу…

Бар «Счастливый случай» располагался во дворах вдали от шума городского, что вполне устраивало его обитателей. На просторной стоянке перед ним стояло несколько «жигулей», «москвич», «вольво» и «тойота». Под яркой, разноцветной, мигающей неоновой вывеской хлыщ в «вареной» дубленке и ондатровой шапке сжимал в объятиях пьяную девицу и что-то ей объяснял. Двое мордоворотов приглядывали за находящимися на стоянке автомашинами.

Милицейский «жигуль» нырнул в арку, «рафик» и автобус резко затормозили у входа.

— Стоять! Руки на капот!

Собровцы в масках, пятнистых комбинезонах высыпали из «рафика» и устремились к бару. Омоновцы в касках и бронежилетах выскочили из автобуса и оцепили подходы.

Мордовороты привычно положили руки на капот — это был не первый пережитый ими шмон, и они знали, что разумнее вести себя тихо. Хлыщ в дубленке, видать, был слишком крут. Выпячив губу, он сделал какое-то движение, которое можно было с натяжкой принять за каратистскую стойку, и крикнул:

— А с хрена ли!..

Договорить он не успел, получил с ходу ногой в живот, прикладом по спине и распластался на асфальте, жуя снег.

Норгулин, сжав в руке пистолет Стечкина, кинулся вслед за собровцами в бар. На первом этаже в углу действительно тискались парочки. Двое обкуренных анашой бритоголовых попытались встать в позу. Блымс! Бац! — И они улеглись отдыхать на пол.

Теперь — второй этаж.

— Руки за голову! Встать! К стене!

Команды перекрыли рев тяжелого рока. У кого-то выпал бокал из рук, кто-то выругался. Увидев людей в масках, одна из девушек проворно сорвала с руки бриллиантовое кольцо и засунула его в рот, решив, что происходит налет.

— Спокойно, милиция!

— Отлезь, гнида! — визгливо заорал небритый наркоман, хватаясь за горлышко бутылки.

Блымс! Бац! Отдохни, парень, на полу.

Верзила в малиновом пиджаке и синих брюках необычайно проворно кинулся за стойку и нырнул в проход. Норгулин с Неверовым бросились следом, отшвырнув бармена, который отлетел, как мячик, в сторону, сшибая бутылки и бокалы. Проскочили через заставленную коробками подсобку, выбежали в выложенный грязным кафелем коридор.

— Стоять!

Малиновый пиджак мелькнул впереди и исчез в темном зеве дверного проема.

Блымс! Хрясь! Бух!.. Когда Норгулин с Неверовым влетели в дверь, «малиновый пиджак» уже устроился на полу. Над ним нависли двое омоновцев.

— Смотри, с пушкой. — Норгулин ткнул носком ботинка лежащий на полу «ТТ».

— Ага, — кивнул омоновец. — Дурачок потянулся за ним, нас завидев.

— Тварь, смерти нашей хотел! — Второй омоновец ударил ботинком «малиновый пиджак» в живот.

— У-у, е-е-е…

Норгулин наклонился над «малиновым пиджаком», взял за волосы, посмотрел в усатую кавказскую физиономию.

— Не тот. — Он отпустил волосы. — Ствол откуда, абрек?

— Не мой! Подбросили!

— Чего? — Норгулин залепил ему по уху.

— Нашел, — тоном ниже произнес кавказец.

И получил по второму уху.

— Ты, чурка поганая, из этого ствола хотел убить работников милиции… Лежи. Хватит, ребята, с него. Сейчас подошлю оперативника с понятыми.

В зале все было спокойно. Оперативники и собровцы досматривали посетителей.

— Есть что? — спросил Норгулин у оперативника.

— Два финаря, кастет, три коробки с анашой и пара ампул с отравой.

— Кто есть из наших?

— Кажется, никого.

Норгулин обошел бар, спустился вниз, осмотрел все закутки. Действительно никого из тех, кого они искали, не было.

Он вернулся на второй этаж, кивнул бармену:

— Пойдем, дружище, переговорим.

Он отвел его в тесный кабинет, где были диван, письменный стол, несколько стульев, телефон и крошечный телевизор.

— Где Глен, Цыган, Снайпер и Матрос? — спросил Норгулин.

— Кто это?

— Ты чего, Коля, Глинского, Тейфера, Барабанова и Матросова забыл? Непорядок.

— У меня много кто здесь бывает. Всех не упомнишь.

— Запамятовал? — Норгулин сгреб бармена за грудки и швырнул на диван.

— Да вы чего?

— Ты что, припух? В мои враги наметился? Я тебя, как паука, раздавлю.

— Почему я их должен знать? Никого не знаю, — продолжал гнуть свое бармен. Не нужно было быть тонким психологом, чтобы понять — он нахально лжет.

— Я тебя сейчас в камеру суну, и ты оттуда не выйдешь.

— За что?

— За все. У нас в Октябрьском районе свободна вакансия насильника детей. Никак не можем найти. Ты для этой роли подойдешь.

— Вы шутите так? Я ничего не делал.

— А может, делал. Посидишь в изоляторе, пока мы разберемся. Там насильников детей обожают. Может, и выживешь.

— На пушку берете?

— В наручники и в ИВС эту дурилку плюшевую, — кинул Норгулин стоящему в дверях Неверову в маске. — И если он по дороге с лестницы упадет — беды большой не будет.

Неверов подошел к бармену и схватил его за шкирку.

— Но их правда не было сегодня!

— Где они могут быть?

— Не знаю!

— «Малину» держишь и не знаешь?

— Матрос с Андреем вроде бы к бабам собирались за город. Больше не знаю ничего.

— Кто может знать?

— Они особняком здесь. Их все боятся. Я под ним недавно стою.

— Что за чурка в красном пиджаке, который дал от нас драпу?

— Из Набережных Челнов. Вроде бы в бегах.

Зазвонил телефон. Бармен потянулся к трубке.

— Оставь, — придержал его Норгулин. — Хотя нет, возьми. Трубку так держи, чтобы я слышал.

— Але.

— Колян, это Глен.

Норгулин положил ладонь на микрофон и шепнул:

— Только ляпни что не то — на месте удавлю.

— Слушаю, Глен.

— Где Матрос и Снайпер?

— Не знаю.

— Если появятся — пусть бегут куда глаза глядят. Передай — эта тварь нас вложила, и менты приходили по мою душу.

— Эта тварь вас вложила, и менты приходили по твою душу.

— И смотри мне…

Затренькали гудки.

— Вот мать-перемать! — Норгулин с размаху саданул кулаком по столу…

***

— Как он узнал? — Рудаков прикурил от автомобильной зажигалки и вставил ее обратно в гнездо.

— Наверное, наши высветились, — предположил Норгулин.

— Надо через дежурного по городу сориентировать патрули.

— Уже сориентировали. Ищите молодого человека ста восьмидесяти сантиметров роста, худощавого телосложения. Во что одет — неизвестно. Особых примет нет. Может быть вооружен. Особо опасен. Примите меры к задержанию… Смех.

— Может, за машиной своей придет? — без особой надежды спросил Рудаков.

— Он что, совсем дурной? Он понял, что девчонка продала его, и теперь ляжет на дно или махнет из города.

— Да, смоется куда-нибудь в ближнее зарубежье — и пишите письма мелким почерком. В той же Армении никто никогда его искать не будет. Они на наши запросы вообще не отвечают.

— Что ему делать в Армении? — Норгулин погладил рулевое колесо. — Там же голодуха, пальба. Это не для него. Он двинет в дальнее зарубежье. И мы ничего не сделаем. Загранпаспорт у него есть. Если он не дурак, то проставит визу в пять минут, на худой случай найдет спецов, которые ее подделают, — этот штамп элементарно рисуется. И двинет за кордон не через Шереметьево-2, а через Борисполь или Звартнотц… Открой форточку, ты мне всю машину продымишь. Ты что, навоз куришь?

— Тоже мне, ценитель. Я курю американские сигареты.

— Это диверсия с их стороны. — Норгулин вдруг оживился. — Роман, есть идея! У Глена главный консультант по юридическим вопросам Альтшуллер. Ясно, он может с ним попытается связаться, попросит совета.

— Телефон на прослушку проставим?

— Времени нет, это такая тягомотина. Двигаем к нему, попробуем мозги вправить.

— Ему мозги можно только выбить.

— Из того, что рассказала Карина, следует, что Альтшуллер тоже при делах. В принципе его нужно арестовывать.

— Арестуешь его. Такой хай поднимется!

— Арестовать, может, и не арестуем, но надавить — вполне. Он тварь дрожащая. Когда увидит, что его дела плохи, сдаст нам Глена со всеми потрохами.

— Можно попытаться, — неопределенно пожал плечами Рудаков.

— Третий, ответь Первому, — заговорил Норгулин в рацию.

— Третий слушает, — послышался голос Васютина.

— Третий, я с Четвертым отлучусь по адресу. Загружай груз и вези на базу. Потом «тяжелых» отпускаешь. Как понял?

— Понял. Помощь нужна?

— Нет. Там грузить никого не надо.

Норгулин тронул машину с места.

— Кстати, а где он живет? — спросил Рудаков. — Как мы адрес Альтшуллера найдем?

— А чего его искать, — сказал Норгулин. — Чернышевского, девятнадцать, квартира пятьдесят шесть.

— Наизусть знаешь. В гости к нему захаживаешь?

— Ага. На пару с ним клиентов обуваем. Я отпускаю. А он деньги берет и потом делится.

— Не ты первый пошел по этой стезе…

Норгулин остановил машину во дворе дома номер девятнадцать по улице Чернышевского.

— Вон окошко в тумане светит, на третьем этаже. — Норгулин указал пальцем на дом. — Небось с малолеткой какой-нибудь забавляется… «Объект проследовал в квартиру пятьдесят шесть по Чернышевского, девятнадцать, и провел там три часа». Сколько таких отчетов наружного наблюдения мне приходилось читать. Наших бандюг в эту квартиру манит, как мотыльков на свет… Ну что, пошли. Сейчас увидишь, как живет преуспевающий адвокат.

— Надеюсь, он нас не с пулеметом встретит…

Пуля пробила деревянную дверь и просвистела у виска Норгулина, который только и успел сказать:

— Откройте, мы из милиции.

Инстинктивно он отпрянул в сторону и прижался к стене. Тут же вторая пуля пробила дверь. Будь он менее расторопен, эта пуля была бы его.

— Египетская сила. — Норгулин вытащил пистолет и пытался сдержать дыхание и вернуть сердце, ухающее где-то в желудке, на положенное ему место.

— Не возьмете, мусора гребаные!

Бах! Еще одна дыра в двери.

— Чего этот жлоб не поставил себе металлическую дверь? — Норгулин сжал в вспотевшей руке «стечкин».

Бах! Одной дыркой стало больше.

— Или у него патронов завались, — сказал Рудаков, — или полностью чердак поехал.

— Глен, не дури! — заорал Норгулин. — Дом блокирован! Если ты сейчас не выйдешь, я дам приказ штурмовать хату!

— По фигу! Штурмуйте, мусора поганые! А я тем временем эту рожу адвокатскую грохну! Он у меня в заложниках!

— Ну и грохай! — откликнулся Норгулин. — Не жалко. Только живьем тебя брать не будем!

— Слышь, мусор, я его точно грохну! А потом будь что будет.

— Господа, — донеслось тонкое верещанье. — Спасите… Он меня убьет!

— И действительно убьет, — негромко произнес Рудаков. — А нам за него головомойку по первое число устроят… Хотя по мне, пускай он хоть всю юрконсультацию в расход пустит.

Норгулин не знал, что делать. В любых обстоятельствах для сотрудника милиции жизнь заложника — святое, это основное правило — во что бы то ни стало не допустить его гибели.

— Слышь, мусор, отводи своих людей. Вы мне даете проход!

— У тебя ничего не выйдет. Подумай о себе. Тебе не уйти далеко. Сдавайся, Глен. Я гарантирую тебе жизнь.

— Все, дайте проход, я выхожу!

Норгулин кивнул Рудакову, и они поднялись на пролет выше. Дверь распахнулась от удара ноги. Из квартиры выскочил Глен, прикрываясь Альтшуллером. Перепуганный до смерти, тот верещал жалко и неубедительно:

— Семен, вы не можете так поступать со мной… После того, что я для вас сделал… Ой, больно!.. Семен, вы же интеллигентный человек… Ох, вы мне разбили нос… Ну, пожалуйста…

— Молчи!

Глен был уже внизу.

Оперативники, посмотрев в пролет, бросились следом. Рудаков выглянул из подъезда и тут же отпрянул. Грохнул выстрел. Глен целился в него, но не попал.

— Семен, вы не можете… — продолжал ныть адвокат.

Держа Альтшуллера за шею, затравленно озираясь, Глен сумел открыть дверь адвокатской «восьмерки», сел на сиденье, не отпуская Альтшуллера, стоявшего на асфальте на коленях, завел мотор.

— Семен, умоляю вас…

Глен отшвырнул адвоката прочь, выстрелил в него и надавил на газ.

Норгулин склонился над Альтшуллером. Пуля угодила тому в правую сторону груди.

— Жив? — спросил Рудаков.

— Пока жив, — отозвался Норгулин.

— Негодяй, — слабо прошептал адвокат. — Пять тысяч долларов забрал. И машину разобьет… А она столько денег стоит.

Глаза его закрылись. Он потерял сознание.

***

К одиннадцати часам мероприятия были завершены. Все кабаки и адреса выставлены, разбито некоторое количество носов и выбито энное количество зубов, впрочем, у многих их хозяев физиономии вряд ли стали от этого хуже. Любые попытки сопротивления милиция в последние годы научилась подавлять в зародыше.

Бары и рестораны милиция не «бомбила» уже с полгода. Раньше РУОП исправно проводил подобные мероприятия. Бандиты чувствовали, что в городе существует сила, с которой нужно считаться, и вели себя осмотрительно. Но так уж получается, что многие представители власти, коммерческих структур, средств массовой информации тоже любят подобные питейные заведения, не считают за грех сидеть за одним столиком с представителями преступного мира, да еще и глушить «Чинзано» за их счет. Поэтому продолжать благородное дело контроля за кабаками было затруднительно. Поднялся оглушительный вой в прессе, посыпались угрозы из администрации. «Беззаконие! Это вам не тридцать седьмой год!» Сотрудники милиции привыкли, что упоминания о тридцать седьмом годе обычно сыпятся тогда, когда кому-то очень не хочется отвечать за преступления и вообще согласовывать свои действия с этим докучливым уголовным кодексом. Пришлось «малины» оставить в покое. Бандиты вновь почувствовали себя на коне. Кабаки вновь стали их суверенной территорией. Они расслабились. Забыли об осторожности и о том, что некоторые предметы лучше не носить с собой. И поплатились за это. В результате за один вечер в трех барах было изъято два пистолета, обрез, большое количество наркотиков. На квартире у Снайпера обнаружили новенькую, в смазке, еще не пристрелянную малокалиберную винтовку с оптическим прицелом — одно из наиболее эффективных орудий профессиональных киллеров. На квартирах также изъяли несколько антикварных безделушек, которые вполне могли быть трофеями с разбоев, а значит, послужить вещественными доказательствами преступлений.

Плохо, что из всей команды удалось арестовать только Гусявина. Снайпера и Матроса не нашли. Глена тоже не оказалось в квартире. От Норгулина и Рудакова ему удалось сбежать. Где их теперь искать? Фотографии размножены, переданы заступающим на дежурство по несению патрульной службы, разосланы ориентировки, телетайпограммы… Словом, милицейская машина была запущена. А что толку? Если очень повезет, может быть, кто-то из патрульных наткнется на разыскиваемых. Но надежда на это мала. В таких делах реально что-то могут сделать только оперативники, у которых гораздо больше возможностей для розыска.

— Ночь же, — сказала Света, когда Гусявин потребовал адвоката.

— Я до утра подожду.

— Как же, подождешь, — усмехнулся Норгулин.

— Подожду. Мне торопиться некуда. Все равно вам меня отпускать придется: невиновен. — Гусявин руками развел.

Он лихорадочно прокручивал, какую линию поведения избрать. Колоться? Или в отказ уйти? Надо посидеть, подумать. Кроме того, сейчас предоставляют адвоката с момента задержания. С адвокатом можно посоветоваться, он что-то дельное подскажет. С ним можно и весточку на волю послать о том, чем располагает следствие, кому надо рога обломать, кто стучит. Адвокат при задержании — полезное изобретение. И Гусявин решил использовать его. После шока при задержании он уже взял себя в руки настолько, что не наделает глупостей.

— Без адвоката вы из меня слова не выдавите.

— Да? — радушно улыбнулся Норгулин. Но Гусявин почуял за этой улыбочкой подвох. — И какого же ты адвоката хочешь?

— Альтшуллера из пятой консультации.

— К сожалению, ничего не получится.

— Почему, это мое право!

— Альтшуллер переселился из консультации в реанимацию.

— Как?

— Его Глен подстрелил.

Гусявину стало дурно.

— В-воды можно?

— Можно.

Зубы застучали о стакан. Тонкое стекло треснуло, и острые края порезали губы.

— Осторожнее. Потом скажешь, что в РУОПе тебя пытали.

— За что он его?

— За красивые глаза. Ну так что, будем говорить?

— Не-ет, — протянул Гусявин и со стуком поставил стакан на стол. Стакан разбился, и стекло порезало еще и руки.

— Что же ты казенное имущество портишь, Сявый? На. — Норгулин порылся в своем столе и протянул Гусявину йод и бинт, которые стянул из медицинского комплекта гражданской обороны.

Рудаков сидел в углу кабинета и с презрением смотрел на Гусявина. Светлана курила сигарету, дым уплывал в форточку.

— Сявый, — сказал Норгулин доверительно, — я сейчас тебя выпущу за недоказанностью. А Глен тебя тут же пристрелит. Он окончательно сошел с ума.

— Значит, Глена не взяли?

— Возьмем. — Норгулин мысленно обругал себя за промашку.

— Отпускайте, я с ним договорюсь.

— Отпускайте, — ухмыльнулся Норгулин. — Единственное, что я могу тебе отпустить, — это грехи, если раскаешься.

— Я даже не знаю, в чем.

— Статья у тебя, Сявый, суровая, расстрельная.

— По ней давно никому лоб зеленкой не мажут. Не надо меня на дурика брать.

— Сейчас волна пошла — борьба с бандитизмом. Это политика. Ваша шайка как нельзя лучше подходит для того, чтобы устроить образцово-показательный смертный приговор. Конечно же, с приведением в исполнение, — спокойно произнесла Светлана.

«Права, сучка, подстилка милицейская», — подумал Гусявин.

— Вы же прекрасно знаете, Гусявин, как бывает по таким делам. — Света затянулась, выпустила дымок. — Скоро все будут валить друг на друга, никому неохота идти за главного. Всем хочется жить. Не так, Вячеслав Викторович?

— Не так, — вызывающе бросил Гусявин, хотя про себя он опять не мог не отметить ее правоту.

— И самым главным будете вы, — закончила Светлана и, сделав последнюю затяжку, затушила сигарету.

— Хотя, Сявый, судя по тому, что я о тебе знаю, по жизни ты трус. Меньше всего наработал, только вещи в машину грузил. А тащить будешь, если продолжишь упрямиться, за всех. Как же — вор-рецидивист, мозг преступного сообщества. — Норгулин кинул Сявому спасательный круг, но тот его не поймал.

— Вы остальных взяли?

— А тебя это волнует?

— Покажите мне их. Нету? Когда они будут — тогда поговорим. А про стенку кому другому пойте.

— Значит, не договорились мы с тобой? — грустно вздохнул Норгулин.

— Не договорились. Все равно отпустите. Кончились ваши солнечные денечки. Весь кайф побоку пошел. Теперь есть на вас управа.

— Да?

— Да!

— Ты с нами никак рассориться решил? — осведомился Рудаков.

— Ничего я не решил.

— Знаешь, Сявый, — продолжил Рудаков. — Смутные времена сейчас. В системе ИТУ положение трудное. Растет количество ЧП. Уголовники стали агрессивнее не только к жертвам, но и друг к другу.

— Вы что, камерой меня пугаете?

— Как можно! Ты же полжизни по тюрьмам провел. Тюрьма для тебя — дом родной. А с таким послужным списком теперь ты вообще в королях будешь. Да?

— Не знаю.

— Ошибка в расчетах. Ты об Артуре Оргоеве слышал? Наверняка слышал. О нем все блатные знают. Восемнадцать трупов, в основном голыми руками. Он на себе давно крест поставил. Говорит, все равно подыхать, напоследок грохнуть бы кого-то. У него хобби такое… На следователя кидался, зубами пытался грызть. Теперь его в наручниках на допрос водят. Он в ИВС вытребовал себе отдельную камеру. Говорит: посадите кого ко мне — удавлю. Но преступность растет, в изоляторе перенаселенность. Для одних рэкетиров только небоскреб строить нужно с колючкой. Придется все-таки к Артурчику кого-нибудь подсаживать.

— Это вы к чему?

— Простого уголовника к нему не подсадишь — все-таки статья у него расстрельная. Нужно особо опасного. У тебя убийств под тридцать штук — ты его переплюнул. Он тебя зауважает. А еще больше зауважает, когда узнает, что ты цыганскую семью «вырезал». Он же тоже цыган. И, по-моему, с той семьей в дальнем родстве.

— Начальник, это нечестно.

— Мы будем говорить или нет?

— Нечего мне сказать.

— Тогда ступай.

Гусявина увели в камеру, находящуюся в пристройке к зданию управления.

— Получай, Артур, напарника. Такой же убийца, как ты. Семью Горватов убил, — сказал конвоир, вталкивая Гусявина в камеру.

Через полчаса Гусявин барабанил в дверь камеры и орал:

— К следователю пустите…

Перед видеокамерой Гусявин давал показания всю ночь. Рассказ о каждом эпизоде он предварял словами: «Я не знал, что они хотят кого-то убить. Я подписывался только на гоп-стоп». Эксцесс исполнителя…

Гусявин подтвердил показания Карины, добавив много новых деталей. Он назвал несколько адресов, по которым можно найти его соучастников. Туда тут же направили оперативников. Но никого не нашли. Все будто в воду канули. «Восьмерка», принадлежащая Альтшуллеру, была брошена в нескольких минутах езды от его дома. В блокноте для пометок, прикрепленном к панели, была записка:

«До последнего вздоха буду вас мочить. Ментов и адвокатов особенно. Целую, Глен».

***

Прапорщик Курдыбин воровал столько времени, сколько носил на плечах погоны. Еще во время срочной службы, будучи прямым подчиненным у Палыча — завскладом текущего довольствия, вместе с ним воровал хлопчатобумажное обмундирование, простыни, наволочки, портянки… Выгоднее всего было воровать овчинные караульные тулупы, которые как раз вошли в моду и стоили больших денег. Чтобы их стащить, нужно было проделывать сложную комбинацию с категориями, сроками носки. Много разворовывалось без всяких изысков — склады пустели, и все. Однако перед ревизиями они загадочным образом наполнялись снова, будто по мановению волшебной палочки. Волшебство было ни при чем, просто действовало соглашение между несколькими начальниками разных складов: когда в одном намечалась ревизия, туда свозили вещи с других складов. Так некий запас кочевал из одной части в другую… Палыч научил Курдыбина многим премудростям, которые тот запомнил на всю жизнь. И за пятнадцать лет армейской службы умудрился не попасться на глаза правоохранительным органам.

Чего только не воровал во время своей службы Курдыбин. Продукты, обмундирование, телефоны, строительные материалы. Самым унылым местом для прапорщика-хозяйственника были оружейные склады. Что там красть? И кому продавать, даже если украдешь? Кроме того, одно дело недостача консервных банок — всегда можно выкрутиться, свалить на какие-то фатальные обстоятельства. И совсем другое — исчезновение пулемета. Тут сразу как минимум статью о халатности заработаешь. С оружием лучше дела не иметь. Прапорщик — тоже человек. Ему детей надо кормить. Престарелым родителям помогать. Да и жене работать не стоит — пусть детей воспитывает, чтобы оболтусами не выросли. А на две сотни зарплаты не разгуляешься. Нет, не нужен прапорщику оружейный склад. Дайте продовольственный.

Чтобы воровать и жить спокойно, не надо зарываться. Курдыбин всегда соблюдал это золотое правило. И подворовывал ровно столько, чтобы хватало на нормальную жизнь, а также, что очень немаловажно, — на подкармливание командиров. Подполковнику нужна форма из генеральского сукна. Майору понадобился костюм химзащиты на рыбалку ездить. И, конечно, каждому бензинчику подлить в машину, дать консервов и спиртика на охоту — все можно найти на армейских складах. Все может прапорщик. Только живите с прапорщиком хорошо, не донимайте, не огорчайте пустыми придирками.

Когда Курдыбина перевели на оружейный склад, он сильно огорчился. Освежающий в любую погоду денежный ручеек мог иссякнуть. Значит, впереди нищета и голод — именно так расценивал свой перевод прапорщик. Теперь терять ему было нечего, кроме своих цепей, и он согласился на командировку в Демократическую Республику Афганистан. Ну и что — война? А на черта такая мирная жизнь нужна? Там хоть валютой платят. Да и ребята, приехавшие оттуда, рассказывали, что там неплохо можно разжиться: операции с чеками Внешпосылторга, торговля водкой, не говоря уж о том, что средств туда убухано немерено, такая война для интенданта — золотое дно.

Злой рок довлел над Курдыбиным. Опять его поставили на оружие и боеприпасы. Ему было обидно. До того времени, пока он не понял, что владеет таким же товаром. Им можно торговать точно так же, как наволочками или валенками. Когда идет война, оружие добыть нетрудно, не говоря уж о боеприпасах. Это не Союз, где девять патронов на упражнение — и за каждый выстрел гильзой отчитайся. Вопрос — кому все продавать? У Советской Армии барахла этого и так выше крыши. Значит, продавать боеприпасы нужно противоборствующей стороне.

Нельзя сказать, что Курдыбин тогда был законченным негодяем. Он ненавидел душманов, поэтому продавал им патроны, предварительно выварив их в кипятке и приведя таким образом в негодность. На вырученные деньги скупал золото, разную аппаратуру и переправлял домой. Странно, что его не прибили за такую торговлю, поскольку вареных патронов он продал много. Видимо, они мешались с другими патронами и невозможно было выяснить, кто гонит некондиционный товар. Ведь продавцов было немало, и многие продавали вполне пригодные боеприпасы. Одного такого прапорщика, заботящегося о высоком качестве продукции, выявили и приговорили к расстрелу по статье 64 — измена Родине.

Вернулся Курдыбин в Россию с последними частями, покидавшими Афганистан. На его груди красовалась медаль «За отвагу». Он ее не купил и не получил за взятку. Досталась она ему за несколько суровых переделок, в которые он попал вместе со всеми. Он строчил из автомата Калашникова и был уверен, что этот бой — последний в его жизни, такое творилось вокруг! В бок давила граната, которую надо было рвануть в руке, чтобы не попасть живым в плен.

В Союзе творилось что-то невероятное. Перестройка входила в стадию кульминации. Газеты и телевизор с утра до вечера трещали об эпохе первоначального накопления капитала. Расходы на армию резко падали, зато появилась возможность воровать все, что душе угодно. Коллеги, приезжавшие из групп войск, рассказывали невероятные вещи о том, какие деньги там делались. Им можно было бы и не верить, если бы о правдивости их слов не свидетельствовали новенькие иномарки, на которых они возвращались.

После Афганистана Курдыбина послали служить в Закавказский военный округ. Бардак, который там царил, даже его прапорщицкую душу поверг в глухую тоску. Но длилась она недолго. Он вовремя понял, что тоже может творить все, что угодно.

Курдыбин всегда считал, что пистолет со склада стянуть можно. Стащить ящик автоматов — тяжело. Украсть танк — абсурд. А похитить танковый батальон — это вообще сюрреалистический фильм, рожденный безумной фантазией объевшегося наркотиков режиссера. Вместе с тем Курдыбин своими глазами видел, как сдаются местным «духам» в Армении и Азербайджане войсковые склады, бронетехника. Приглядевшись, он перекрестился и тоже начал потихоньку толкать оружие. Но много на этом не заработаешь. На что может рассчитывать прапорщик, если те, у кого звезды покрупнее, уже договорились сдать его склад бородатым «голубям мира», а точнее, просто бандюгам с большой дороги. Курдыбин не сомневался — скоро эти стволы заговорят и в России.

Когда часть выкинули из Армении, Курдыбин уже в России включился в работу аукциона, который по старой памяти еще именовался Министерством обороны. Он не мог себе представить, что при передислокации войсковой части происходит «усушка» и «утруска» единиц оружия, а множество стволов, напротив, оказывается в излишках, потому что на них утеряны документы. Ну и дела!

Наша армия уходила из Германии, спасалась бегством из Прибалтики. Она оставляла отстроенные, оборудованные военные городки и имущество фрицам, которые еще вякали что-то о плате за нанесение экологического ущерба. Фрицы давно уяснили мудрость — платит проигравшая сторона, а Россия не просто проиграла, но и была поставлена на колени. До Курдыбина доходили слухи, что в тесном контакте с Министерством обороны создавались какие-то малые (и побольше!) и совместные предприятия, наводнившие всю Россию «Сникерсами» и «Марсами»… Сегодня можно все стащить, все продать. Гуляй, рванина!

И Курдыбин гулял. «Калашников» — тысяча долларов. «Макаров» — пятьсот. ТТ — семьсот. И все шито-крыто. Передал оружие, получил деньги — до свидания! Заходите еще. Бах — взорвалась противопехотная мина, разнесла офис, убила секретаршу и ее дочку. Курдыбин знал, что это мина, которую он продал. Ничего, бывает… Расстреляли иномарку. Из его автомата. Его боеприпасами. Три трупа. Такова жизнь. Такие мелочи не должны портить сон и пищеварение. Идет война всех против всех. Гибнут люди, как на любой войне. Курдыбин знал, что такое война. И на этой войне занял наиболее выгодную для себя позицию… Бах — его граната разнесла магазин, директор умер от осколочных ранений. Война требует жертв. А прапорщик должен жить.

Курдыбин подсчитывал сыпавшиеся отовсюду деньги. Сбылась мечта — купил себе отдельную квартиру и копил деньги на «жигули» девятой модели. У него не было причин жаловаться на судьбу, пока не попал в оперативную разработку отдела по незаконному обороту оружия Главка по оргпреступности МВД. В момент передачи товара в городе взяли крупного оптовика, многими нитями связанного с прапорщиком. И теперь Курдыбина ждала суровая тюремная стезя. Столько лет воровать еще при коммунистах, когда контроль существовал не в пример нынешнему и за большую хапнутую сумму могли запросто расстрелять, — и не попасться. А загреметь в такое время, когда все воруют всё — заводы, пароходы, земные недра… Ей-богу, досадно… Единственное, что его успокаивало, — здесь не Афганистан, а Россия, расстрел ему никто не даст, а в свете гуманизма и его многодетности могут дать годика два-три. Надо надеяться на лучшее и каяться, каяться, каяться…

Курдыбин моментально признал все эпизоды, которые имели к нему отношение. Полностью колоться он не намеревался, видимо, проникшись жалобами следователя военной прокуратуры на недостаток бумаги. Ведь подробное признание прапорщика могло здорово истощить ее запас.

С приезжими оперативниками из Москвы прапорщик был более откровенен. Он понимал, насколько зависит от них, и делился с ними своими наблюдениями не для протокола. Сейчас они сидели в тесной комнате с прикрученными к полу табуретками и обсуждали очередной протокол допроса.

— Зачитываю твои показания. «В июне — июле месяце со склада по подложным документам я похитил три пистолета Макарова, шесть гранат РГД-5, два автомата Калашникова и продал их неизвестным лицам. Деньги истратил на собственные нужды, приобретение вещей и продуктов», — процитировал старший важняк из ГУОПа полковник Емельянский. — Верно?

— Да, так и было. Все правильно, — суетливо затараторил Курдыбин.

Правильным тут было лишь то, что он похитил этот арсенал. Деньги же не истрачены и лежат в надежном месте. Да и лиц неизвестными назвать нельзя.

— Кто эти загадочные незнакомцы?

— Да так, на рынке познакомился, — продолжал запираться Курдыбин.

— Афанасий Викторович, не порть с нами так хорошо сложившиеся отношения. — Полковник Емельянский протянул ему леденец против кашля — у прапорщика непрестанно першило в горле.

— Андрею Барабанову продал. Мы с ним в Армении служили. Потом он дезертировал, у армян воевал. Зачем ему оружие, я не интересовался. Вроде бы какую-то шайку организовал. Он ко мне с приятелем своим по кличке Глен захаживал.

— Та-ак, — протянул Емельянский. Он знал, что творится в городе и кто такой Глен. — Где они это оружие прятали? — без особой надежды спросил он.

— А я откуда знаю? — прапорщик безбожно фальшивил.

— Афанасий, начал говорить — так говори.

— У них условие было, чтобы я им эту партию до места подбросил. Самим несподручно с такими железками мотаться. На нашей машине из автобата я и закинул. В Разуваевке у них дача — они ее снимают. По-моему, они потом раскаивались, что глупость сделали — меня туда пригласили.

— Помнишь место?

— Не-е. Андрей в кабине сидел, сам показывал.

— У тебя память, Афанасий, как у фотоаппарата. Все ты помнишь. И покажешь. Я не ошибаюсь?

— Да? А они потом всю мою семью уделают? Им раз плюнуть. Я таких дураков в жизни не встречал.

— Откуда им знать, что ты нас туда привел?

…Группа СОБРа экипировалась по тяжелому варианту. Бронежилеты, каски «Сфера», броне-щитки, комплекты «Заря», снайперские винтовки. У Неверова было предчувствие, что сегодня дельце будет горячее.

И он не ошибся.

Когда позвонил Глен, оргия была в самом разгаре. Татьяна Полунина ненатурально постанывала, извиваясь под Матросовым. Снайпер примостился с боку и хватал всех за все места, куда могли дотянуться его руки. Нинка Остроухова, повизгивая, поливала голые тела «Мартини» прямо из бутылки. Настоящий бедлам — визг, хихиканье, похрюкиванье…

Увидев заявившихся днем в офис «Дитя ночи» Матросова и Снайпера, Татьяна решила, что ее неприятности продолжаются. Опять, наверное, что-то с Кариной. Только бы не били… Но оказалось, что бандиты всего лишь вознамерились устроить себе день психологической разгрузки и попользоваться за бесплатно телами прошедших через огонь и воду секса дам. Деваться было некуда. Насрулла скрепя сердце дал согласие.

Татьяна ехала с ними на квартиру как на казнь. Этих двоих она обслуживала первый раз. Но типы оказались не из худших. Они не были склонны к садизму, не пытались душить, жечь зажигалками, бить, выламывать кисти рук, хлестать веревками.

— Подвинься, тебя не видно, — кричал Матросов Татьяне, припав к объективу установленной на телевизоре видеокамеры, поставленной на запись. У них уже набралась приличная видеотека.

— Ты совсем обленился, Андрюшка! — Нина отхлебнула из бутылки и вновь бросилась в переплетение тел.

И опять куча мала, хрюканье, визг — красота!

Звонок телефона пришелся как раз на тот момент, когда утихшие страсти начали разгораться с новой силой и Нинка облизывала самые интимные места Снайпера, пришептывая:

— А говорил, упал и больше не поднимется, дурачок.

Телефон все звонил и звонил, отвлекая, внося смуту и диссонанс в такую приятную обстановку.

— Пошли они все на… — выругалась Таня. — Матросик, я тебя хочу. Где шампань?

Телефон звонил не переставая.

— Тьфу, — в сердцах сплюнул Андрей и потянулся к трубке, не отпуская рукой находящуюся где-то внизу голову Нины. Он застонал, прижал плечом трубку и с усилием произнес:

— Але.

— Чего стонешь? — послышался голос Глена.

— Ты меня от бабы оттащил.

— Какая я тебе баба? — ударила Снайпера в живот кулачком Нина.

— Ах ты, моя сучка, — прошептал он, проведя ладонью по ее голове, и она продолжила свое дело.

— Натешился? — заговорил Глен. — Теперь слушай. Наверное, Каринка нас все-таки продала. За мной приходили менты, но я их оставил с носом. Нам надо на время разбежаться. Встретимся через пару месяцев, как уже обговаривали.

— Понял.

— Из города выбирайтесь осторожно. Милиция могла его перекрыть. Все. До скорого.

— А деньги, общак?

— Они у банкира. О них пока не беспокойся. Нужно исчезнуть быстрее.

Снайпер положил трубку и оттолкнул Нину.

— Евгений, подъем, тревога.

— Ну, чего? — Матросов нехотя оторвался от Татьяны.

— Надо отступать. Милиция за нас взялась. Поймают — расстреляют к чертовой бабушке.

— У, коррида!

— Одевайся. — Он обернулся к проституткам. — И вы одевайтесь! Таня, ты ведь на машине приехала?

— Ну.

— Давай ключи. — Снайпер сноровисто натягивал брюки.

— С чего это?

— Давай, не то я тебя удушу! Ключи, быстро!

Таня достала из сумочки ключи и бросила на кресло, пытаясь понять, в какую историю она вляпалась на этот раз.

— Не бойся, потом получишь свою машину. — Он уже надевал дубленку. — Сматываемся!

— Пошли, — кивнул Матросов, тоже по военной привычке успевший одеться за две минуты.

Девушки наконец тоже оделись, причитая, что им не дают накраситься и привести себя в порядок. На лестничной площадке Снайпер сказал проституткам:

— Чтоб никому ни слова о том, на чем мы уехали и где вы были.

— Не скажем, — поморщилась Таня, прикидывая, во сколько обойдется новая машина.

— Хотя… — Снайпер посмотрел на них. — Вы едете с нами.

— Зачем?! — воскликнула Татьяна, враз поняв, какой мелочью может быть потеря машины по сравнению с другими неприятностями. — Не поеду!

— Помолчи. — Снайпер вытащил нож с выкидным лезвием, послышался щелчок. — Уши обрежу. Ты меня еще плохо знаешь.

У Татьяны пропало всякое желание спорить. Об этих людях ходило слишком много различных слухов, можно было не сомневаться в том, что Андрею выполнить свою угрозу — раз плюнуть.

Двухэтажный бревенчатый дом в дачном поселке километрах в двадцати от города бригада снимала как свой запасной аэродром — на всякий случай. О нем никто не знал.

До места добрались без приключений. Удалось проскочить все патрули. В дом приезжали три дня назад, поэтому он не промерз. Через пару часов температура стала приемлемой для жизни. Попытались продолжить оргию, но настроение было уже не то. Под конец проституток пристегнули к железным кроватям наручниками, которые нашлись в доме. Таня впала в сонливое состояние, и даже проснувшись утром, никак не могла отойти от него — вконец сдали нервы.

Утром был военный совет. Впрочем, совет — сильно сказано. В голове Матросова вряд ли могло родиться много здравых мыслей. Поэтому выдвигать предложения и принимать решение пришлось Андрею.

— Надо куда-то из этих краев убираться, — сказал Снайпер.

— А чо? Давай убираться.

— Денег мало.

— Три тысячи баксов здесь схоронено.

— Маловато. Если будем по России слоняться, нас рано или поздно найдут. Глену легче, у него связи. С его помощью и мы бы пристроились, работенку нашли.

— Какую работенку?

— Как какую? Стрелки сейчас всем нужны. Хотя пустой разговор. Глен-то смылся в неизвестном направлении… Жень, кажется, придумал.

— Чо ты надумал?

— Надо в Чечню двигать. Там в день по две тысячи долларов платят. Особенно снайперам.

— Опять чуркам помогать? Против своих?

— Свои, чурки… Чурку, конечно, давить надо. Но на чурку, которая доллары платит, можно и поработать. Как наберем достаточно гринов — двинем через границу. Нам на этой дерьмовой помойке больше делать нечего.

— А чо? Давай в Чечню.

— Сначала до Ростова доберемся. Я там одного человека знаю, он с дудаевскими чурками завязан. Найдет способ нас туда перекинуть.

— А чо? Давай в Ростов.

— Надо продумать, как туда добраться. А что с девчонками делать?

— А чо с ними делать?

— Продать могут.

— Удавить, что ли? Жалко вроде, — погрустнел Матросов.

— Ладно, поглядим.

— Неохота железяки здесь оставлять. Давай с собой возьмем.

— Жень, ты совсем дурной? Тут машина нужна, чтобы все это увезти.

Весь арсенал банды — несколько автоматов, ящик гранат, боеприпасы — хранился на втором этаже в тайнике, как раз в той комнате, где провела ночь вся компания. В настоящий момент оружие было разложено на всякий случай на полу для встречи незваных гостей. О доме знал только Глен, но Снайпер вполне допускал такую возможность, что тот мог попасться и выдать противнику место дислокации базы.

Двигать в Ростов решили дня через два. Если милиция сейчас занята активным розыском, то к этому времени ажиотаж спадет и будет больше шансов выбраться.

Но шансов у них уже не было.

Ближе к вечеру появились серые пятнистые комбинезоны.

Матросов, по привычке не забывавший время от времени контролировать окно, сперва заметил какое-то неясное движение. А потом понял, что это такое. Подходы к дому оцепляются, по позициям рассредоточиваются снайперы.

— Коррида! — завопил Матросов, вышиб стволом автомата стекло и полоснул короткой очередью. Силуэт исчез. Матросов отпрянул в сторону — и вовремя. Пуля, выпущенная из снайперской винтовки, должна была отправить его на тот свет, но лишь глубоко впечаталась в стену.

— Андрей, давай на ту сторону, нас атакуют!

Снайпер схватил автомат, сгреб несколько заряженных магазинов и бросился в другую комнату, чтобы контролировать движение противника с той стороны.

— Не возьмут! — Отчаянное веселье овладело Снайпером. Он понимал, что приходит конец. Но напоследок решил потешить душу. Впереди бой, запах пороха, грохот выстрелов. Может, это и лучше, чем бессмысленный бег неизвестно куда и неизвестно зачем. Азарт боя. Пренебрежение смертью. Андрей вступал в свою последнюю битву с миром марионеток. С куклами, которые сейчас для него — мишени. Но эти куклы могут стрелять. Убивать. Они убьют его. Однако перед этим он разобьет не одну из них.

— Нате вам, гады! — Андрей вынырнул резко из проема и послал очередь туда, где, как ему показалось, было шевеление. И, не успев укрыться, получил пулю в плечо. Он сполз на пол, ощупывая рану. Ничего страшного. Выживем.

— Не могу высунуться! — заорал Матросов. — Они окна держат, коррида!

Дело было плохо. Еще немного — и их возьмут. Или просто шарахнут гранатой. Даже хорошей драчки не получится — слишком грамотно действовали захватчики.

— Э, милиция! — заорал Снайпер, сидя на полу и вцепившись в автомат. — Не спешите. У меня две заложницы! Я их расстреляю, если вы не отойдете. Нина, подай голос.

— Помогите! Они нас убьют!

— Слышите? Отходите… Отходите, говорю — будем торговаться. Еще один ваш выстрел — будет два трупа.

Торг продолжался довольно долго. Предложение заменить девушек на кого-нибудь из офицеров было отвергнуто сразу.

— Вам своих не жалко! — крикнул Снайпер. — А за двух гражданских вам устроят. Не пойдет.

Матросов предложил потребовать вертолет и полмиллиона долларов. Снайпер резонно заметил, что ни один дурак за проституток полмиллиона долларов не даст, а вертолет они просто не достанут. Хватит машины с полным баком и свободной трассы.

К дому тем временем подтягивались силы. Вместе с омоновцами и собровцами приехали замначальника УВД, начальник РУОПа и заместитель областного прокурора. Началась обычная бодяга.

— Выпускайте заложников, и мы даем вам машину, — крикнул в мегафон замначальника УВД.

— Командир, поищи дураков в другом ауле. Мы поедем с ними.

Снайпер почувствовал, что их берет. Лишь бы вырваться из оцепления, а потом раствориться на просторах Руси-матушки. Каждый закоулок милиции не прочесать. Добраться до Чечни — там законы другие. Лишь бы только выйти из окружения…

Светошумовые гранаты «Заря-4» рванули в комнатах, которые прикрывали обороняющиеся. «Заря» на несколько секунд выводит человека из строя. Времени хватило, чтобы спецназовцы, незаметно занявшие позиции под окнами, сделав акробатическую пирамиду, проникли на второй этаж и нейтрализовали преступников. Причинить вреда заложницам бандиты не успели. Обоих взяли живыми.

СОБР опять показал класс.

— Отлично, — сказал начальник РУОПа.

— Не зря свой хлеб едим, — улыбнулся Неверов.

— Кстати, первое ваше отделение через неделю приедет из Чечни. Готовь своих ребят.

— Понял, — вздохнул Неверов. Впереди его опять ждал «Афганистан»…

Придя в себя, на допросе у Светланы Снайпер сразу выложил все. Свой бой он проиграл и не видел смысла в том, чтобы юлить, вымаливать пощаду. Матросов же до самого конца мрачно повторял: «Я ничего не знаю. Я ничего не делал. Все говорят неправду»…

***

Рудаков и Норгулин зашли в полупустое помещение валютного бара при ресторане «Русская изба». Норгулин обратился к бармену.

— Как нам найти Карликова?

— Что вам от него нужно? — спросил хорошо одетый, в костюме за триста долларов вальяжный мужчина с бегающими глазами и нервным тиком с правой стороны лица. Он стоял, опершись о стойку.

— Потолковать надо.

— Так… — начал бармен, но мужчина перебил его.

— Карликова нет.

Норгулин с подозрением посмотрел на мужчину.

— Когда будет?

— Не знаю, — напряженно произнес тот.

— А где он?

— Не знаю. Куда-то уехал и ничего не сказал.

— Слушайте, Виктор Степанович, кончайте придуриваться.

Глаза у мужчины забегали еще быстрее.

— Начальник отдела РУОПа майор Норгулин. — Павел продемонстрировал удостоверение.

— Уф-ф! — Карликов вытер рукавом лоб. — А я уж подумал, опять они.

— Кто?

— Бандиты. Они сюда как в очередь за бесплатным пивом повадились. Осточертели, сил нет.

— Пишите заявление. Поможем.

— Ох, не смешите, товарищ майор… Кстати, я пошутил. Никто сюда не ходит, ни о каких бандитах я ничего не знаю.

— Это тема отдельная. Нам бы с вами лично переговорить надо.

— Пройдемте ко мне в кабинет.

— Нет, — покачал головой Норгулин. — Это вы пройдите в мой кабинет.

— Извините, но я сегодня не могу.

— Извините и нас, но вас никто не спрашивает. Поехали.

— Но я правда не могу.

— Слушайте, Виктор Степанович, не ищите лишних неприятностей на свою голову. Поехали.

Держался Карликов как опытный рецидивист. Он напрочь отрицал факт разбойного нападения на свою квартиру. Пришлось устраивать ему очные ставки с Гусявиным и Кариной. Только после этого он написал заявление об имевшем место разбойном нападении.

— Почему вы так упирались? — спросила Светлана.

— А зачем мне все это? — пожал плечами Карликов. — Вы что, краденое мне вернете?

— Может, и вернем.

— Ох уж мне эти сказки про белого бычка. Никогда и ничего вы не вернете. А лишний раз с этими людьми встречаться — не хочу такого счастья. Вам хорошо сидеть в этом кабинете и спать с пистолетом под подушкой. За вами сила. А я что? Один-одинешенек, беззащитен, как Красная Шапочка в дремучем лесу. На кого мне надеяться? На вас? В ваши россказни я не верю. На крышу? Это реальнее. Но они в последнее время между собой грызутся, тут тоже можно оказаться между молотом и наковальней. Поэтому вывод — забиться в нору поглубже, сидеть и не рыпаться. И надеяться, что минует чаша сия.

— Это потому, что кто-то очень много ест, — процитировал «Винни Пуха» Норгулин.

— Про чего это вы?

— А что вы хотите, Виктор Степанович? Ездить на «вольво», хранить бриллианты в банках из-под какао, отдыхать в Таиланде, да еще и жить спокойно? Так не бывает.

— Понятно. Еще мораль прочитайте, как нехорошо лопать ложками икру, когда рабочий класс перебивается с хлеба на квас, а шахтерам по полгода не платят зарплаты.

— Кстати, это тоже довод.

— Никакой не довод. Что бы там ни говорили политиканы и философы, но меня такие вещи нисколько не трогают. Какой-то шахтер объявил голодовку и не вылазит наружу. У старушки кусок хлеба отобрали. Прискорбно, неприятно, но я этих людей никогда не видел и не увижу. И их судьба меня может волновать лишь абстрактно. А для себя я — центр мироздания. Мерило всех вещей. Все очень просто, и нечего усложнять.

— Центр мироздания. Звучит.

— Вот именно. И я имею возможность есть икру. И всегда буду иметь такую возможность, потому что умею то, что не умеют эти работяги. По-моему, вполне законная постановка вопроса.

— Вполне. — Светлана протянула Карликову протокол. — Распишитесь здесь и здесь. Мы вас пригласим.

Карликов расписался, попрощался и ушел.

— Во жлоб, — покачал головой Норгулин. — Целое философское обоснование подвел под свое жлобство.

— Торгаш и есть торгаш, — махнула рукой Светлана. — Только в отличие от других любит потрепаться на отвлеченные темы.

— Идеал новой России, герой телеэкрана — Хомо загребущий и на все плюющий, — хмыкнул Норгулин.

— Помоги мне сшить дело. Шило тупое, мужская сила нужна.

— Тебе моя сила нужна только для того, чтобы дела прокалывать?

— Ох, сейчас небеса обрушатся, — всплеснула руками Светлана. — Норгулин начинает ко мне клеиться.

— А может, действительно соберусь с духом и начну.

— Вот когда соберешься — тогда и начинай. А сейчас дело сшивай. Вон уже пятый том.

Светлана начала раскладывать листы аккуратно, один за другим, в подшивочный станок.

— Сегодня опять эта Галина была. Требует свиданку с Гусявиным.

— Ты же ей недавно давала, — удивился Норгулин.

— И дня прожить без него не может. Постоянно таскает передачи, ноет по телефону.

— Кто вас, женщин, поймет.

— Неплохая баба. Что она в нем нашла? — пожала плечами Светлана.

— Не она первая — не она и последняя, кто с подонками связывается.

— Думаю, по нескольким эпизодам нам удалось прижать их железно. Даже если все начнут отказываться от показаний — все равно уже не слезут с парохода, — сказала Светлана, укладывая очередной лист.

— Сядут усе — как говорил Папанов в «Бриллиантовой руке», — кивнул Норгулин.

— Вот только где нам искать Цыгана и Глена?

— Глен наверняка двинет за помощью в Москву. Он в доверенных лицах у Углова, тамошнего упыря, ходит. Мы прозвонили, чтобы его связи под контроль взяли.

— А Цыган?

— Он в какой-нибудь табор подался. Но я ему кое-какой сюрприз приготовил. Тяжко ему придется. Даже жалко бедолагу…

***

Йошка был снова свободен как вольный ветер. Впереди лежала дорога. Опять он не был связан ни с кем и ни с чем. Пусть показывают его фотографии по телевизору. Пусть смотрит его лицо со стендов «Их разыскивает милиция». Никому не достать цыгана, пока у него во всех городах есть родичи, у которых можно пересидеть опасное время, отдохнуть душой и телом.

Йошка списал со счетов Глена с компанией. Он с самого начала предполагал, что кончится все чем-то подобным. Не по чину они решили отхватить кусок. Йошка с первого дня ждал момента, когда надо будет сматываться. Он был готов к этому. И сумел вовремя испариться. Жаль только, пришлось оставить львиную долю заработанного. Но не беда. Было бы здоровье, а чем и где поживиться, найдется всегда. Деньги валяются под ногами, нужно только не лениться нагнуться и подобрать их.

Путь Йошки лежал на Украину. Но перед этим он решил заглянуть в Московскую область к своим троюродным и четвероюродным братьям и сестрам. И однажды вечером он перешагнул порог двухэтажного каменного дома, в котором расселился целый табор.

Приняли Йошку, как положено, гостеприимно. Он сидел за столом со своими троюродными братьями, а вокруг суетились женщины, меняя посуду, поднося мясо, салаты, самогон в полуторалитровых пластмассовых бутылках из-под пепси. Как всегда, за обедом пересказывались слухи о земляках, о том, кто, где и как живет.

— Где же ты был, Йошка?

— Гонял злой ветер — то тут, то там.

— На что жил?

— Как на что? Кто цыгану что даст? Помнишь нашу легенду? Когда Иисуса Христа вели на казнь, цыган украл гвоздь, который должны были забить тому в лоб. И Христос повелел цыганам воровать.

— Верно. А мы травой торгуем… Поговаривают, ты с русскими бандитами связался, вроде бы убили кого-то, — испытующе посмотрел на него троюродный брат. Но Йошка, занятый трапезой, не уловил в его взгляде угрозы.

— Да нет, с какими бандитами! — отмахнулся Йошка. Он предпочитал, чтобы о его подвигах знало меньше людей. — Такая свободная птица, как я, к стае не прибивается.

— Так уж и не прибивается?

— А что такое?

— Да ничего. Пей, брат. Ешь, брат. Анашу хочешь? Хорошая. Вчера с Закарпатья.

— А то не хочу!..

После дозы анаши мир приобретает совершенно другие, гораздо более приятные очертания. И все тяготы кажутся вовсе и не тяготами. Йошке стало весело. Больше его веселил факт, что Глен с приятелями гниют где-нибудь в каменном мешке, их колотят на допросах. Так и должно быть. Цыгану в тюрьмах не место. Цыган всегда выберется из любой ямы. У цыгана свои законы. Он живет в своем мире, где всегда найдешь крышу над головой, водку, анашу. Здорово!

…Подняли Йошку среди ночи. Комната была заполнена суровыми мужчинами. У некоторых в руках были ружья и ножи.

— Что такое? — встрепенулся Йошка. Голова у него после самогона и наркотика раскалывалась. Он плохо понимал, где находится и что происходит.

— Вставай, есть разговор, — сказал кряжистый, с бакенбардами, в длинной красной рубахе цыган.

— Какой такой разговор?

— Сейчас узнаешь.

Его вывели из дома и привели в соседний, в большую комнату, где собралось много угрюмых мужчин, среди которых были и незнакомые ему.

— Ты знал Горватов? — спросил цыган в красной рубашке.

— Нет, не знал. Вроде что-то слышал… А кто они такие есть?

— Были. Они умерли, — сказал «краснорубашечник». Он был здесь старший.

— Какая жалость.

Йошку буравило множество пар глаз, и под их обстрелом ему стало жутковато.

— Ты знаешь такого человека — Глинского?

— Не знаю.

Йошка тут же понял, что совершил ошибку. И дело даже не в том, что врать перед своими на таких разговорах не принято: они что-то знали, и ложь могла усугубить положение. Хотя почему усугубить? В чем он перед ними оправдывается? Родичей никогда не интересовало, чем занят цыган во внешнем мире, если только его действия не затрагивают интересов других цыган.

— Ты лжешь. — «Краснорубашечник» вытащил газету, где был портрет Йошки и краткое описание его преступлении, совершенных в соучастии с Гленом и его группой.

— Мало что милиция в газете напишет.

— Мы проверяли. Деньги платили. Много денег. Нам за них сказали, что ты был с ними.

— Хорошо, был. Что с того?

— Они убили семью Горватов. Горваты были уважаемыми цыганами. Мы их любили.

— Я при чем? — Йошка почувствовал, как вспотели его руки и по спине побежали мурашки.

— Ты был с ними.

— Не был! — Йошка вскочил, но крепкие руки усадили его на стул.

— Ты снова лжешь.

Принесли вещи Йошки. Там был кулек с золотыми предметами, которые он всегда таскал с собой.

— Вот. — Цыган в красной рубашке продемонстрировал перстень с печаткой и бриллиантами. — Он принадлежал главе семьи.

— Это не мой перстень! Я его в первый раз вижу! — истошно заорал Йошка. Он понимал, что этим только ухудшает свое положение, но по-другому вести себя не мог. Его охватил панический страх. Он лишал его воли и толкал на дурацкие слова и поступки.

— Ты опять лжешь.

— Хорошо, мой, — всхлипнул Йошка. — Мне его дал Снайпер, подручный Глена. Я его выменял. Я не был у Горватов.

— И снова вранье! Ты знал о них. Ты знал, что у них много дорогих вещей. И ты передал это своим знакомым.

— Не вру!.. Пощадите! — Йошка вырвался из рук, державших его, и упал на колени. — Я ни при чем!

— Ты ведешь себя не как мужчина, а как загулявшая женщина. Встань!

— На крис его…

Крис — цыганский суд — состоялся через три дня. Были соблюдены все формальности. Йошка попался в паутину комбинации, блестяще проведенной Норгулиным и Рудаковым. Они подкинули цыганам доказательства, якобы свидетельствующие об участии Йошки в нападении на семью Горватов. После тщательного разбирательства был вынесен приговор. Йошка был забит насмерть баронской булавой и похоронен на цыганском кладбище. По традиции он удостоился пышного венка на могиле.

В розыскном отделе УВД пылилось розыскное дело на Й. М. Тейфера, мероприятия шли ни шатко ни валко, оперативники довольствовались формальными отписками. В деле лежала справка, что, согласно оперативным данным, полученным от источника «Кармен», Тейфер убит. Но подтверждения этой версии не было. Норгулин же знал наверняка, что Йошка похоронен. Больше он никого не убьет. Не получит ни единого заказа на ликвидацию. Не прольет больше ни капли крови. И Норгулин был доволен таким исходом.

Когда у него со Светланой зашел разговор о Цыгане, он просто сказал:

— Забудь о нем. Нам его не найти.

— Почему?

— Он сдох под забором как собака.

***

Город в очередной раз за последние несколько месяцев остался без преступного лидера. И в очередной раз начался уже привычный балаган. Шли в ход мордобой, стрельба, взрывы и даже вульгарные доносы.

Норгулин, Светлана и Рудаков сидели в кабинете после разбирательств с новой бригадой. Занимался рассвет. На столе стоял заварочный чайник. Чай был крепкий, горький, но никто не разбавлял его водой.

Предыдущий вечер и ночь все провели за работой с членами атлетического клуба «Русский Аполлон». Это те самые начинающие вымогатели, которых Глен попер из «Русской избы». Они снова взялись за Карликова, а также активно занялись расширением «жизненных пространств», что в общем бедламе получалось у них без особого труда. Как ни странно, самые большие неприятности у них начались, с точки, на которой они уже давно чувствовали себя королями, — пятачка около автобусной станции.

В тот день Равиль Юсупов с одним из своих помощников пошел собирать привычную дань со старух, стариков и людей не такого преклонного возраста, торговавших на пятачке водкой, цветами, газетами и тряпками. Там рэкетиры увидели сгорбленного старичка с орденскими колодками на потертом пиджаке. Дед залетел сюда случайно, он не принадлежал к числу постоянных торговцев, которые уже привыкли, что за место надо платить. При тонком намеке на это толстое обстоятельство ветеран повел себя вовсе не так, как полагается благоразумному человеку.

— Пенсия копеечная, решил чуть заработать, а тут вы. Ничего я вам не собираюсь платить!

Подобная наглость не могла остаться без ответа. Так вся паства отобьется от рук… Старичка повели за табачный киоск. Бить его сильно не собирались — еще откинет копыта, просто разукрасить физиономию. И отобрать две авоськи с вином, которым собирался торговать дед. В следующий раз будет думать, куда прется и с кем имеет нахальство так грубо разговаривать.

Равиль успел несильно хлопнуть деда ладонью по уху и ударить кулаком в живот, как тот дед вытащил заточенную отвертку и с непостижимой для его возраста силой и резкостью ударил Равиля в ухо, а напарника — в живот. Оба скончались в реанимации в больнице. А дед пришел в отделение милиции, бросил на стол дежурного испачканную в крови отвертку и потребовал положенную ему как ветерану Отечественной войны теплую и не переполненную людьми камеру. После разбирательств его отправили домой. Норгулин же решил, что пора выяснить отношения с клубом, на который у него было немало оперативной информации.

В семь вечера амбалы, как обычно, собрались на тренировку. Тут и заявился Норгулин со своими сотрудниками и СОБРом. Кто-то из амбалов попробовал оказать сопротивление. Но с собровцами воевать — это не со старушками разбираться. Прикладом в лоб, рукояткой по шее, кованым ботинком по почкам. Лежите спокойно, парни, хуже будет…

Когда амбалов в полвосьмого выгружали из автобусов во дворе УВД, все сотрудники сбежались поглазеть на толпу «Шварценеггеров». Пришибленная пустым мешком, трясущаяся и плачущая горючими слезами стокилограммовая горилла — зрелище впечатляющее… А пятнадцать трясущихся горилл…

В отношении четверых удалось доказать разбойные нападения, были изъяты похищенные вещи. Остальных пришлось отпускать. Но Норгулин знал, что им еще встречаться и встречаться…

— Бог мой, когда же все это кончится? — вздохнула Света, отхлебывая чай из стакана в серебряном тяжелом подстаканнике. Подстаканники изъяли сегодня ночью, и трудно было отказать себе в удовольствии попользоваться ими, прежде чем сдать в камеру хранения для вещественных доказательств. — Убивают они друг друга, убивают. Садятся в тюрьму. Дохнут как мухи. И все равно меньше их не становится.

— Никогда это, Светочка, не кончится, — рассудительно произнес Норгулин. — На место одного павшего бойца встают трое новых.

— Почему бы им не жить, как все люди? Почему обязательно нужно грабить, пытать, убивать?

— Деньги. Мани-мани, — сказал Норгулин. — Если и те, что с депутатскими значками, и те, что при власти, и те, что постоянно на экранах телевизоров и в газетах маячат как форейторы прогресса, воруют, воруют и еще раз воруют, почему бы этим детям перестройки не грабить и не убивать?

— Мне иногда кажется, над нами всеми нависла черная тень. — Светлана отхлебнула чай. — Зло растекается подобно гною из нарыва. Какое-то космическое зло, от которого подпитываются, черпают силы все больше и больше людей. Насилие, смерть — мы ничего не можем поделать с этим, они символ времени. Автомат Калашникова — любимая вещица в наше время. Да что бандюги! Мы сами, что, не попадаем под эту тень, которая захватывает все новые и новые пространства? Мы тоже живем насилием и смертью. Мы, сотрудники милиции.

— Не равняй, — поморщился Норгулин. — Цели разные. Мы хотим эту тень разогнать. И тут вряд ли применимы слова о том, что мир спасет доброта, что, получив по левой щеке, нужно подставить правую.

— По-моему, мы попали в заколдованный круг, из которого не выбраться. Мы зациклены на насилии.

— А на чем нам, стражам порядка, еще быть зацикленными? — встрял в беседу Рудаков. — «Место!» — любая дрессированная собака знает эту команду. Дикая — не знает. Любой человек, которому по душе насилие, тоже должен знать эту команду. Хищник, не знающий своего места, становится людоедом.

— Правду глаголишь, друже. — Норгулин налил вторую чашку темного чая, похожего на чифирь.

— В каждом человеке живет зверь. Это все знают. У некоторых он сидит где-то глубоко, у других — не очень, готовый в любой момент вырваться на волю. В каждом есть свое зло, — продолжил Рудаков. — Вы не задумывались, почему во время социальных катаклизмов обезумевшие толпы жгут книги, уничтожают произведения культуры?

— Не задумывались, Спиноза ты наш, — хмыкнул Норгулин

— Книги, произведения культуры требуют от человека работы души. Большинству же людей это претит, у них в глубинах подсознания нарастает протест, который вырывается наружу таким вот образом. Так и добро. Оно тоже требует душевной работы. Зло — нет. Отдаться злу просто. Это освобождение от условностей, обязанностей, это возвеличивание собственного Я и презрение других Я. Чтобы этого не происходило, на протяжении тысячелетий в обществе вырабатывались формы контроля.

— А у самого человека, внутри, не должно быть такого контроля? — спросила Светлана.

— Должен быть. И есть. На то он и человек.

— Нужно сеять разумное, доброе, вечное, — улыбнулась Светлана. — Решать социальные проблемы. Нужно, чтобы люди жили достойно. Насилие на насилие — мы так ничего не изменим.

— В наш лагерь затесались гуманисты, — возмутился Норгулин. — Светлана решила вступить в Комиссию по правам человека и давать интервью о применяемых в милиции негуманных методах.

— Да никуда я не решила вступать. Я такая же, как вы. Просто натура более тонкая и трепетная.

— Доброе, разумное, вечное в человеке. Разрешение социальных проблем. Борьба с голодом и болезнями. Хорошо сказано… — Рудаков тоже потянулся к чайнику. — В одном европейском городе полиция на два дня объявила забастовку. Горожане разнесли все, что могли, разграбили магазины, перебили витрины. На два дня отпущен контроль. И маленькое зло в душе маленького человека, помноженное на десятки тысяч индивидуумов, приобретает характер взрывной волны. В каждом обществе есть определенный процент людей, зверь в которых при малейшем ослаблении готов вырваться наружу.

— И какой процент?

— Не знаю. Достаточный, чтобы взорвать общество. Любое общество стабильно, пока в нем действует эффективная система контроля. Главное же средство его — страх переступить черту. Страх наказания. Страх за жизнь. За свой налаженный уклад. Смотрите, на Западе многие думающие люди поражаются: последние тридцать лет идет дикий всплеск преступности и насилия во всех без исключения западных странах. И на протяжении этих же лет идет гуманизация — наказаний, тюрем. Система контроля на глазах изничтожается. — Рудаков встал, прошелся по комнате со стаканом в руке.

— Точно глаголишь, Рома, — кивнул Норгулин. — Я вон в прошлом году был по обмену опытом в Штатах. Иду по улице в Нью-Йорке. Полдевятого — все куда-то мчатся. Ну, думаю, может, Кинг-Конг объявился? А что оказалось? После девяти у них по городу никто не ходит. Город полностью отдается во власть бандюг. А есть районы, куда вообще нормальному человеку не ступить. Проехался там на патрульной машине. Братцы, я вам скажу, мы до таких рож еще не дожили. Жуть жуткая. Людям нормальным это все осточертело, но у них тоже полно «плакальщиков» о правах человека. Судебная система абсурдна. Мне рассказывали — вор ночью через крышу пытается проникнуть в магазин, стеклянная крыша проваливается, он ломает себе все кости. Подает на хозяина магазина в суд — мол, тот должен был принять меры по укреплению крыши. И выигрывает у бедолаги-хозяина несколько сот тысяч долларов!.. В тюрьмах жизнь лучше, чем в наших гостиницах и санаториях. Никто ничего не боится.

— У нас сейчас похлеще, — сказала Света. — Все для преступника, все ради блага преступника.

— В принципе да. Наши нувориши за такие махинации, которые они здесь проворачивают, получили бы там несколько пожизненных. И с убийцами там особо не церемонятся. Совершил убийство в возрасте, когда тебя тоже нельзя казнить, — сиди несколько лет, жди, пока не дорастешь до электрического стула. И все равно — все помешаны на правах человека, судебная система постоянно дает сбои, бандюги делают что хотят. Наркомафия миллиарды долларов гребет. И никого ничто не волнует. Попался, дал миллион залога — и до свиданья, ищите ветра в чистом поле.

— А вы не задумывались, — спросил Рудаков, — почему во всем мире китайская мафия всех запугала, у нас вон и то косоглазые начинают разборки наводить, а в самом Китае ничего похожего нет? Да потому, что там живет страх заступить за черту. Недавно накрыли там преступную группу, похищавшую машины, несколько десятков тачек увели. У нас цифра обычная для средней бригады, специализирующейся на этом. Там же — дело века. Половину преступников расстреляли, остальным огромные сроки. И тишина — никто больше машин не ворует. У нас бы дали угонщикам по году условно, решив, что имеет место не кража, а угон, и они бы продолжали спокойно воровать дальше. Поэтому у нас и машин крадут под сотню тысяч в год… Панда — исчезающий медведь. За браконьерство — смертная казнь. И правильно — китайцев миллиард, а панд несколько тысяч осталось. Кто ценнее?.. Жестоко, негуманно? Да?

— Несколько жестковато — за угон к стенке, — согласилась Светлана.

— Нет, не жестковато. Есть правила игры. И честно сказано — нельзя их нарушать, поплатишься головой. Нормальному человеку, который соблюдает правила, они ничем не грозят. А вот если ты вор, насильник и убийца — тут с тобой разговор другой. Предупреждали? Предупреждали. Получи на всю катушку и не возмущайся.

— Старый спор о тяжести наказания и уровне преступности! — сказал Норгулин, зевая.

— Ага. Этот спор криминологи выдумали. Это же надо додуматься — тяжесть наказания не влияет на уровень преступности. Чистейшая же подтасовка, любой практический работник знает это по своему опыту. Этим же шарлатанам нужно диссертации защищать — строят какие-то графики, липовую статистику гонят.

— Карманников вспомнили английских, — поддакнул Норгулин, отхлебывая чифиря.

— Ага. Видите ли, столетия назад, на площадях в Англии, где казнили карманников, их коллеги в это время резали кошельки… Никто почему-то не говорит, что это была эпоха страшнейшей нищеты в Англии, когда не залезть к ближнему в карман означало наверняка погибнуть с голодухи. При таких условиях угроза виселицы вряд ли кого может удержать от воровства. Сейчас я что-то не видел, чтобы кто-то из бандюг пошел с голодухи рэкетом заниматься. Им охота пожить роскошно и ничего при этом не делать. Вот тут-то он и должен вспоминать команду «место!». Почему расстреливать убийц и сажать на большие сроки разбойников негуманно, а позволять превращать жизнь простых людей в ад — гуманно? Кто мне объяснит?

— К прошлому зовете, товарищ майор, — хмыкнул Норгулин. — К сталинизму и фашизму… А чего, так тебе любой истинный демократ скажет.

— А чего он еще скажет? Есть в мире места, где женщина может в бриллиантовых серьгах гулять по любому району без страха быть ограбленной, изнасилованной, убитой. А есть места, где носа из квартиры не высунешь, где дети могут вырасти у тебя, если только вошли в какую-нибудь из молодежных банд, которые держат район. Эти хреновы гуманисты приведут рано или поздно, если им не дадут по рукам, западную цивилизацию к гибели. Есть уже страны, где на почве наркоты началась генетическая деградация, где любая заезжая сволочь творит что захочет. И кто выживет: эти страны или тот же Китай, арабские государства, где за наркоту головы секут?

— А, в Арабские Эмираты захотел, — улыбнулась Света.

— В гробу я их видел, Эмираты. Но у них шансов не продуть позорно одну из самых страшных войн двадцатого века — войну с преступностью — гораздо больше. Вон ребята в Египте были недавно по обмену опытом. В любое время можешь гулять по городу, где хочешь — никто тебе грубого слова не скажет. Пашечка, ты бы ночью много по Нью-Йорку нагулял? Если с преступностью не бороться со всей жестокостью, она превратит нашу жизнь в настоящее Чистилище наоборот. Тридцать две тысячи умышленных убийств в России за год да еще чуть меньше тяжких телесных, повлекших смерть. Считай — пятьдесят тысяч. А если и пропавших без вести добавить — тут уж к сотне тысяч жертв в год приблизится. Это что, не геноцид собственного народа? Почему эти ублюдки, пекущиеся о правах преступников, не заинтересуются этими цифрами? В год только убийцами уничтожается, по численности, город! А сколько становятся калеками, остаются без имущества?

— Выдюжим. Пока в строю такие герои, как Рудаков и его товарищи, у нас есть будущее и врагу нас не сломить. — Норгулин зевнул и отодвинул от себя стакан с чаем. — Утро уже, а мы мировые проблемы обсуждаем. Спать охота. Что у нас за работа такая — все время по ночам?

— Надо, чтобы «стрелки» с утра забивались, тогда бы мы их к вечеру отрабатывали, — заметил Рудаков.

— Даже если Ельцин такой указ издаст — все разборки только до двенадцати утра, все равно никто не выполнит. Никакие указы не выполняются. — Норгулин потянулся…

Зазвонил телефон.

— Кто это в восемь утра? — Норгулин поднял трубку.

— Норгулин… А, это ты, Гоша. Откуда узнал, что я на работе?.. Говоришь, я всегда на работе… Так. Понятно… Ясно. Ну, спасибо, порадовал… Приезжай в гости… Ах, тебе и в Москве хорошо… Ну, тогда бывай…

— Чего там? — спросил Рудаков.

— Глен объявился…

***

Скрываться, бежать, шарахаться от каждой тени, ежиться от каждого взгляда человека в милицейской форме — испытание не из легких. Глену удалось добраться до Москвы и встретиться с Углом. Того прибытие Глена не порадовало. Он знал, что почти вся банда находится в изоляторе, кроме Цыгана, который исчез в неизвестном направлении. В глазах Углова Глен не оправдал оказанного ему доверия. Но он еще мог быть полезным. Поэтому Угол пристроил его на незасвеченную квартиру. Пообещал что-нибудь придумать. Вскоре Глен получил новый паспорт, с которым почувствовал себя гораздо лучше.

Вчера Угол назначил встречу. Он намекнул, что неплохо бы Глену прокатиться на Запад, где обосновалось немало народу из уголовной братвы. Поведение некоторых из них оставляет желать лучшего. Кое-какие навыки Глена могли бы пригодиться.

Глену не верилось, что он вырвется отсюда. Что опять окажется на коне. Но все шло к этому.

В приподнятом настроении он подошел к зданию станции метро «Белорусская». Доехать до метро «Речной вокзал», найти машину «жигули» под известным номером, сесть в нее. Привезут куда-то на запасную хату Угла. Встречаться принародно им было нельзя, поскольку милиции могло быть известно об их связи.

Когда Глен спускался вниз на переполненном эскалаторе, он представить не мог, что всего какая-то пара минут осталась до, пожалуй, самой неожиданной встречи в его жизни. Судьба теперь вела свой отсчет на мгновения.

На перроне толпилось много людей. Поезда уже не было четыре минуты, но москвичи привыкли, что работавшее еще несколько лет назад как часы московское метро все чаще и чаще дает сбои. Глен подошел к краю платформы и посмотрел в черный зев туннеля. Ему нравилось смотреть, как вдалеке начинает разгораться слабый, играющий на рельсах свет, как он расползается, и наконец из тоннеля неудержимой мощью вырывается лязгающий поезд, который, кажется, не может остановить ничто. Но вместе с тем он замирает, как огромное послушное животное, распахивает двери, выпуская пассажиров и забирая новых.

Поезд приближался. Придется поработать локтями, чтобы забраться в переполненный вагон. Глен отступил на шаг от края платформы, и тут его будто что-то толкнуло изнутри. Он обернулся и увидел перед собой темные, расширенные глаза, которые выражали слишком многое. В этих глазах жило его прошлое…

Сколько уже лет минуло после того, как однажды вечером Глинский предложил Индюкатору:

— Давай отдерем Нинку в подвале. Что-то много из себя корежит.

Индюкатор пожал плечами и согласился. Ему надоело выглядеть интеллигентным хлюпиком. Он мечтал о том, чтобы поставить себя над всеми.

Еще с того времени, с детских лет, когда Глен сломал случайно Нине руку, что-то засело в него. Их отношения после этого складывались как-то непонятно. Одно время они ходили вместе, и их дразнили «жених и невеста». Он бывал у нее дома, знал родителей. И все это время в нем жила непонятная, скрытая даже от него самого ненависть.

В подвал они с Индюкатором позвали ее вечером. В этом подвале нежилого, планируемого под скорый снос здания кучковалась дворовая шантрапа…

Нина упиралась. Пыталась кричать, но ей заткнули полотенцем рот. Ни у Глена, ни у Индюкатора ничего с ней не получалось. Впрочем, Индюкатору и не хотелось, чтобы что-то получилось. Выдержав время, достаточное, чтобы показать, что он не струсил, он сказал:

— Да ладно, Глиня, ну ее!..

Но Глена уже ничто не могло удержать. Он сорвался в какую-то безумную пучину… Сначала в ход пошел нож. Потом какие-то железяки… Судмедэксперт, вскрывавший обезображенное тело, говорил, что такого ему давно не приходилось видеть.

После этого у Индюкатора совсем разладилась голова. Глену и его адвокату Альтшуллеру чудом удалось свалить все на него. Следствие было проведено не ахти как. И Глен остался на свободе. А Индюкатор на долгие годы загремел в психиатрическую спецбольницу. Глен не думал, что они когда-то встретятся. Ошибся… Индюкатор стоял сзади него на перроне «Белорусской» и улыбался. В этой улыбке была смерть. Она наконец решила прибрать и своего любимца.

— Гле-ен, — протянул он.

А за спиной Глена грохотал надвигающийся поезд…

— Это он его под поезд толкнул! — визгливо закричала женщина.

Сержант милиции оглянулся и увидел паренька-бомжа, с бессмысленной улыбкой смотрящего, как какие-то люди пытаются поднять с рельсов бездыханное тело.

— Хи-хи, нашли мы Глена. Друг, который сидит во мне и отдает приказы, сказал, что мы его найдем. Нашли, хи-хи.

Сотрудники отдела милиции по охране метрополитена заломали Индюкатору руки и связали их веревкой за неимением наручников. Он не пытался сопротивляться, не предпринимал никаких попыток скрыться. Наконец он сделал то, что должен был сделать.

— Хи-хи. Мы нашли его…

Об авторе

Илья Рясной родился в 1963 году. Закончил юридический факультет военного института, был следователем военной прокуратуры. В настоящее время работает в органах внутренних дел, капитан милиции. Автор книг "Контора" и "Свидетелей не оставлять", вышедших в издательстве "ЭКСМО" в серии "Черная кошка".

Content

Рясной Илья Владимирович Мокруха

Часть 1 Крысятник

Часть 2 Палач

Часть 3 Положенец

Об авторе