Геннадий Петрович Турмов

Прóклятое золото Колымы

© Турмов Г.П., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Прóклятое золото Колымы

Пролог

Дайте человеку цель, ради которой стоить жить, и он сможет выжить в любой ситуации.

Иоганн В. Гете

Написав роман[1], я отослал его внуку одного из главных героев, с которым переписывался во время работы над книгой, и через некоторое время получил от него следующее письмо:

«Уважаемый Геннадий Петрович!

Благодарю Вас за присланную Вами книгу. По-моему, получился новый жанр: сочетание художественного повествования с исторической публицистикой… Мы с женой перечитали Вашу книгу дважды… Отдаём должное Вашей огромной работе в архивах по сбору материала о составе Сибирский флотилии к началу Русско-японской войны. Особый интерес вызывают сведения о зарождении и становлении нашего подводного флота… Среди героев Вашего повествования – Валерия Александровна (Лера), сестра Дмитрия Александровича. Она моя крёстная. Может быть, для Вас будет интересна судьба её семьи. По-своему она трагична. В 1934 году по доносу близкого друга был арестован в Ленинграде её сын Женя, студент Политехнического института. В течение ряда лет Жора Кульпин собирал компромат на своего товарища, соперника в учёбе. Постоянно бывал в этой тепло относившейся к нему компании. В частности, когда группа студентов нечаянно уронила бюст Сталина, он приписал это намеренному действию Жени. Приговор был пять лет лагерей на Колыме. Понятно горе Валерии Александровны и стремление брата помочь любимой сестре. Вы написали в своей книге о риске такой помощи для собственной судьбы Дмитрия Александровича. Евгений Иванович Богданов (Женя) оказался в страшных условиях лагеря на золотых приисках. От непосильного труда и физического истощения он был близок к смерти. Спас случай. В лагере был объявлен конкурс на разработку установки для разогрева грунта (вечной мерзлоты). Это был единственный шанс выжить.

Под конвоем Женю привели в контору прииска, дали бумагу и карандаш. На всё дали 3 часа. Идея была стоящая, но не хватало знаний и практического опыта. На его счастье, вольнонаёмный инженер, оценивающий работу, оказался хорошим человеком. Он видел недостатки разработки, но оценил идею, да и просто хотел помочь способному молодому человеку-«доходяге». Так его перевели из забоя в бараки, где работали заключённые инженеры. С этого времени начался его «роман» с техникой по добыче золота на Колыме. «Зэк» смог защитить диплом горного инженера, две диссертации (кандидатскую и докторскую), стать членом-корреспондентом АН СССР. Там же, в Магадане, он встретил свою жену. На Колыме родились сыновья. И во всех этих посланных судьбой испытаниях опорой и поддержкой была горячо любимая им мама – Валерия Александровна Богданова (в девичестве Мацкевич)…

Ваш Мацкевич».

Впоследствии он писал:

«Здравствуйте, Геннадий Петрович! Получил Ваше письмо. Пытался отправить письмо с приложением: фото команды «Громобоя» в Алжире. Отправил, но получил ответ, что оно не доставлено. Я набирал электронный адрес, может быть, ошибочно? По поводу материалов о Евгении Ивановиче Богданове. К сожалению, его невестка на лето уехала в деревню и вернётся в конце лета. Я знаю, что у неё такие материалы есть. По её возвращении с ней встречусь. Ко мне приезжала дочь Юлия, она живёт и работает в Лондоне. Ведёт в университете Брунеля Департамент международных связей через Еврокомиссию. Она заинтересована в контактах с Дальневосточным федеральным университетом. Правда, сейчас осложнилась обстановка, поэтому на Ваше усмотрение, может, этот контакт и нежелателен. Я работаю в Военно-космической академии им. А.Ф. Можайского. После достаточно длительного перерыва у нас вновь большой набор, в том числе девушек (в будущем программисток). Поэтому осенью на меня придётся большая нагрузка. Весь год пришлось создавать известные Вам УМК, а поскольку гражданский персонал очень малочисленен, то электронный набор этих материалов со множеством формул и рисунков пришлось взять на себя. Пока нахожусь в форме – буду работать, да и коллегам нужно помочь в непростой ситуации.

Жму вам руку, с уважением ваш Мацкевич».

Встретились мы с Юлей Мацкевич летом прошлого года. Передо мной предстала цветущая женщина с чертами лица, весьма схожими с обликом её двоюродной бабушки.

Мы выпили по чашке кофе с конфетами «Птичье молоко», изобретёнными во Владивостоке. Юлия призналась, что очень любит эти конфеты. В заключение беседы она передала мне записку своего деда, с которым я в своё время вёл переписку.

Меня заинтересовала та часть записок, где он описывает свой арест и содержание в тюрьме на Шпалерной с 1 октября по 31 декабря 1937 года:

«Меня брали ночью на Мойке, 16. Звонок в 2 часа ночи. Пришли двое: один в штатском, а второй майор в лётной форме (голубые петлицы). Произвели обыск: забрали чертежи и часть бумаг. Позже, при освобождении, просили зайти и вернули все чертежи, синьки сварных катеров и барж Дальзавода. Поля и Лилечка плакали, Поля вытряхнула свои вещи из корзинки и дала её мне вместо чемодана (потом я с корзинкой вернулся). Андрюша спал, а я непрерывно просился в туалет от волнения. Был убеждён, что это недоразумение, завтра вернусь. Хамства и грубостей при аресте – никаких. Даже при прощании нас с Лилечкой оставили на несколько минут одних. Лётчик сказал своему спутнику:

– Выйдем на минутку, дадим им проститься!

Внизу на ул. Желябова стояла черная эмка. Машина новая, я заинтересовался её видом и устройством. Видимо, происшедшее не так уж взволновало меня. Привезли на Шпалерную. Сделана опись вещей и изъятие ремня и шнурков. Временно поместили меня в маленькую комнату-ожидалку. Постоянные просьбы в туалет (от волнения). Днём, наконец, перевели в общую камеру. Когда я шёл по коридору, из соседней камеры кто-то громко сказал:

– Смотрите, и Шостаковича забрали!

Это обо мне, т. к. я был сильно похож на композитора. Общая камера – помещение около 30 кв. м, в ней приблизительно 100 чел. Сидеть могли не все, многие стояли, т. к. на сдвинутых на день щитах мест не хватало. Лежать днём запрещалось. Днём выдали обед, но первое время есть абсолютно не хотелось. Мою пайку хлеба с удовольствием брали соседи. В дальнейшем я сам с радостью пользовался пайкой вновь прибывших, не евших от переживаний первые двое-трое суток. На ночь раскладывались щиты. На них ложились «долгожители» камеры. Во-первых, это был староста камеры. У нас им был Алексей Денисович Дикий – народный артист СССР. Прибывшие позднее ложились под нарами на полу. Наконец, несчастные «новички» просто сидели скорчившись, т. к. места лежать им не было. За время моего пребывания в камере до конца декабря я уже успел заслужить лежачее место под нарами внизу. Публика в камере была самая разнообразная, но много и интеллигентных людей. Вот некоторые из тех, кого я вспоминаю:

Константин Дмитриевич Миртов – вся наша последующая дружба в течение более 50 лет была определена «общей бедой 37-го». Вечная ему память! Василий Яковлев Рыбин – старый партиец, интеллигент. Убеждённый стойкий коммунист. Позже его выпустили, и я заходил к нему в лабораторию на улице Ракова (теперь Итальянская). Он был нашим с Костей наставником, предупреждая:

– Как, ребята, ни будут мордовать, ничего не подписывайте!

Я не подписал.

Михаил Петрович Бронштейн – тщедушный молодой человек, высокообразованный и талантливый физик. Оказывается, он был мужем Лидии Корнеевны Чуковской, писательницы, дочери Корнея Ивановича. Он читал нам лекции о строении вещества. Две его книги, 1935 и 1980 годов издания, с его биографией, есть у меня в библиотеке. Был он пессимистом. Считал, что дело сидящих – пропащее. Потом, спустя десятилетия, всё прояснится, люди ужаснутся, но этих сидящих уже не будет. Как прав он оказался! Тяжёлое прозрение наступило через 35–40 лет!

Беляков – бывший царский матрос, старый партиец, начальник Главморпрома. С интеллигенцией он в камере не общался, только с такими же партийцами.

Яхонтов, инженер, – чистенький, аккуратный, мудрый, с большим житейским опытом. Многое знал и советовал по личной гигиене. Настроение у него всегда было хорошее, ровное.

Женя Шениовский – поляк, немного старше меня, оптимист. Придумал стишки:

– Мы попали в ДПЗ, ах, здрасте! Нанимайте ЧКЗ, нанимайте ЧКЗ, ах, здрасте!

Острил, балагурил.

Костя Миртов потом утверждал, что его расстреляли. Сам Костя быстро подписал абсурдное обвинение во вредительстве при проектировании самолётов. Сидел, ждал суда. Позже рассказывал, что состоялась Военная коллегия, на которой все обвиняемые единодушно отказались от навязанных им обвинений. В итоге к 1939 году их выпустили. Костя, став полковником, благополучно профессорствовал сначала в Москве, в Академии Жуковского, а потом до конца дней в Риге.

Бове – старик-интеллигент, глубоко больной. Вероятно, он скоро умер. Панцошник – инженер, еврей, арестованный в ту же ночь, что и я. Поэтому мы сблизились как товарищи по несчастью. Дикий Алексей Денисович, народный артист, староста камеры, как долго сидевший Он задавался, с простыми не общался. Малосимпатичная личность. На меня он стал обращать внимание, когда начало выясняться, что меня, возможно, выпустят. Просил позвонить кому-то. Утверждал, что его посадили по доносу народного артиста Бабочкина. Страшно клял его. Но позже, к счастью, Дикий вышел и сыграл ещё много славных ролей, в том числе Кутузова.

Самарский (или Самаринский) – тенор, немолодой. Сидел много в разных тюрьмах. Много рассказывал, в частности, о том, что уголовники хорошо к ним относятся и щадят людей творческих профессий: певцов, рассказчиков, музыкантов и др. Нам он много пел арий из опер. Восхитительно. Его концерт всегда был праздником.

Павловский Роман Степанович. При мне он «стоял на конвейере». Утром его полуживого после очередного допроса втягивали в камеру и укладывали спать, спрятав за спинами. Через полчаса новый дежурный, не зная ничего, вызывал:

– Павловский!

Кто-то должен был рапортовать:

– Роман Степанович.

Дежурный провозглашал:

– На допрос!

Имитировалась возня с одеванием, а Павловский пока спал. Потеряв терпение, дежурный требовал снова. Наконец Павловский встал и плёлся из камеры. При мне так продолжалось 20 дней без перерыва! Вряд ли Павловский остался в живых. В камере, кроме бесконечных разговоров, были ещё многочисленные развлечения: концерты, которые давал Самарский, лекции, вернее научные семинары, шахматные турниры. Шахматные фигуры изготовлялись из хлебного мякиша. Было и различное рукоделие. В частности, я смастерил из картона и склеил шёлком футляр для своих очков. Шёлк был вырезан из подкладки – наколенников для моих брюк. Футляр этот сейчас хранится у меня на память. Много суеты, хлопот и ругани вызывало мытьё пола. Руководили этим умельцы, которые перегоняли всех со стороны на сторону, и швабрами, и тряпками растирали пол. Развлечением была также раздача заказов-покупок (в основном булки и муки). Их могли делать арестанты, имевшие денежный счёт. У меня такой счёт был, и в Новый год мы с Костей и Рыбиным пили чай с булкой, густо посыпанной репчатым луком. До сих пор помню прелесть этого угощения.

А позже, той же ночью, меня вызвали с вещами и отпустили домой (вероятно, одного на 10 000 человек!). В 1995 году, взяв в библиотеке журнал «Нева» (№ 6-95), я случайно нашёл статью некоего Марка Ботвинника «Пятьдесят лет спустя». Оказывается, он сидел там же, в КПЗ на Шпалерной, в январе 1938 года, т. е. на один месяц позже меня. Он – в камере № 25 (на 100 человек), а я в № 27. Его описание быта камеры совпадает с тем, что было со мной.

Теперь о допросах. Многих в камере вообще не вызывали. У меня их было 5 или 6. Через 3 дня после ареста первое знакомство, очень беглое. Канва примерно такая:

– Вы сомневаетесь, что вас справедливо арестовали. Органы не ошибаются!

Сразу тупое, примитивное обвинение в шпионаже:

– Подписывайтесь, что были шпионом! Каким – не важно, японским, немецким, английским, хоть каким.

Поражался наплевательству следователей к содержательной части допроса. Вопросов, подробностей – никаких. Просто выбивается подпись. Несколько ударов по лицу. Скучно… Стоянка у стены в кабинете по 5–6 часов. А потом в камеру. Однажды было предпринято искушение едой. Вызванная буфетчица принесла чай, бутерброды, булочки.

– Ешьте, успокойтесь и подписывайте. Зачем мучиться?

Я валял дурака, не понимая, чего от меня хотят. И тут появилось упоминание о моей «вредительской» деятельности на заводе по внедрению сварки. По-видимому, это был донос Н.К. Нисневича, работавшего со мной на Петрозаводе. Тут уж я попал на свой конёк! Взял бумагу и давай чертить и объяснять следователю преимущества сварных соединений перед клёпаными. Он скучал, требовал назвать членов группы. Потом ему всё надоело, и он прекратил этот цирк. На допросе фигурировала характеристика на меня, полученная от завода. Следователь сказал, что она «убийственная», но мне её не показал. Много лет спустя я узнал, что в то страшное время главный инженер завода Я.В. Вердников не побоялся остаться справедливым человеком. Характеристику на меня он направил самую положительную. Вечная ему память и благодарность!

В день первых в стране выборов (вероятно, в середине декабря 1937 года), утром я стоял снова на допросе. Настроение у следователей приподнятое: всенародный праздник! В комнате появился их начальник – какой-то маленький еврей в форме со шпалой на петлицах. Он звонит при мне утром домой, поздравляет жену с праздником, говорит, что скоро освободится и придёт голосовать. Тут неожиданно встал вопрос и обо мне. Вероятно, он и придумал:

– Отпустите вы его к чёрту! – Посмотрел что-то в бумагах, что-то сказал следователям, и те переменились. Настаивать на шпионаже перестали. Перемену я сразу почувствовал. Следователь мирно пообещал мне поторопиться с оформлением, чтобы успеть к Новому году. Обещание выполнил.

В камере мне стали давать поручения. Даже староста Дикий попросил позвонить кому-то. С Костей Миртовым и В.Я. Рыбкиным мы часов в 7 встретили Новый год, поев с чаем булку с маслом, полученные из магазина.

Потом меня вызвали с вещами и с проволо́чкой выпустили часов в 11 ночи. Я пустился бегом по Шпалерной к своим на Мойку. Поля ошибочно послала меня на канал Грибоедова, и лишь оттуда я отправился на Зверинскую, где все наши и были. Я ввалился после 12 ночи. Вероятно, это был один случай из сотни тысяч! Дома я долго был «чокнутым»: всё боялся, что за мной следят, меня подслушивают. А что пережила Лилечка за время моего сидения! Во-первых, она сначала спала не раздеваясь, считая, что и за ней придут. Кроме того, хождение по тюрьмам в поисках меня. Наконец, стояние в огромных очередях на Шпалерной, чтобы сделать передачу. В этом ей частично помогал и папа, находившийся тогда в Ленинграде.

После выхода из тюрьмы я явился на завод. Был направлен в местную командировку в группу Г.М. Вераксо на разработку проекта разделения корпуса проекта 53 (дизельного тральщика) на секции с целью их отправки на Дальний Восток. Группа работала в здании ЦКБ на Суворовском проспекте, напротив гарнизонного военного госпиталя. Там я однажды встретил своего следователя, но мы друг другу не признались.

В войну в здании ЦКБ размещался госпиталь. Во время одного из налётов он загорелся. Я в это время проходил на завод и видел этот страшный пожар, продолжавшийся несколько часов. Сколько раненых там погибло! После войны в этом месте располагались ЦНИИ-45 и отделение НТО судостроения.

После одного из заседаний я предложил академику Ю.А. Шиманскому подвезти его на Петроградскую. Выходим, он спрашивает:

– А где ваша машина? О ужас, украли!

Правда, через два дня наш порядочно «раздетый» «москвич» нашла милиция, которая в этом и поучаствовала. В январе у меня состоялась подробная большая беседа с папой о моём пребывании в тюрьме. Думал ли я тогда, что как будто бы ввожу его в курс тех роковых будущих событий. Разговор проходил на стрелке Васильевского острова. Это была наша почти последняя встреча, ведь жить папе оставалось лишь полгода. Так я её навсегда и запомнил!»

Тюрьма на Шпалерной, 25, – первая в России специальная следственная тюрьма, которую в разных кругах поселения называли по-разному: Дом предварительного заключения, ДПЗ, Шпалерная тюрьма, «Шпалерка». Она была открыта в августе 1875 года.

До революции в тюрьме на Шпалерной содержались известные революционеры: В.И. Ленин, Ю.О. Мартов, Б.В. Савинков, Н.И. Кибальчич, Софья Перовская и др.

В советское время к ним добавились: Ольга Берггольц, Н.С. Гумилёв, Г.С. Жжёнов, Д.С. Лихачёв, маршал К.К. Рокоссовский и множество других известных личностей, попавших под неумолимый пресс репрессий.

В 1944 году пленный финский лётчик Лаури Пекури так упомянул в своих воспоминаниях тюрьму на Шпалерной:

«Все тюрьмы совершенно тихие. Даже в коридорах нет ни звука. Во время переходов строго запрещается говорить. Похоже, люди ходят в коридоре в чулках».

В мрачном периоде советской истории аббревиатура ДПЗ расшифровывалась «Домой Пойти Забудь».

Тюрьма была известна также «Шпалерными тройками» – внесудебными органами из трёх человек, через которые прошли десятки тысяч репрессированных. Тюремный фольклор донёс до наших дней и стихи:

Шпалерка, Шпалерка,

Железная дверка.

И песни:

На улице Шпалерной

Стоит высокий дом,

Войдёшь туда ребёнком,

А выйдешь стариком.

Тюрьма на Шпалерной была для членов семьи Мацкевич своего рода голгофой. В 1934 году, в ноябре, был арестован и помещён в «Шпалерку» студент Евгений Богданов, в 1937 году в эту же тюрьму был помещён его двоюродный брат Вадим Мацкевич, по счастливой случайности отпущенный на свободу по неизвестной причине. И в этом же году был арестован и расстрелян отец Вадима и дядя Евгения – профессор Дмитрий Александрович Мацкевич, участник Русско-японской войны 1904–1905 годов.

Семья

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Лев Толстой

В конце XIX века семья Мацкевич в Феодосии жила небогато, можно даже сказать, крайне бедно. Шестерых детей трудно было прокормить, одеть и обуть на небольшое денежное содержание пехотного штабс-капитана, к тому же ещё и пьющего. Главным кормильцем семьи была мама, энергичная Юлия Васильевна.

Энергию матери из всей семьи унаследовали только Митя и Лера (Валерия). Они были очень похожие внешне, да и дружили, как это часто бывает у детей-погодков, делились друг с другом счастливыми и горестными событиями в детской и взрослой жизни, вплоть до трагических событий 1937 года.

Валерия училась в Феодосийской гимназии, участвовала в любительских спектаклях. Окончив гимназию, она неожиданно получила наследство от своего крёстного отца – брата бабушки. Посоветовавшись с Дмитрием, она уехала в Женеву, где поступила в консерваторию, изучала театральное искусство и совершенствовалась в изучении французского языка. Время пролетело незаметно, и через год Валерия вернулась в Санкт-Петербург и была принята на театральные курсы Академического театра. Ей прочили большое будущее и находили внешнее сходство с русской актрисой Верой Фёдоровной Комиссаржевской, с которой она познакомилась в театре, и та ей покровительствовала и благоволила.

Валерия сопереживала Комиссаржевской, узнав о её трагедии. Ходили разные слухи и сплетни. В литературе встречались намёки на личную драму Веры Фёдоровны.

Измена мужа, художника графа Муравьёва, с её родной сестрой так подействовала на тонкую психику Веры Фёдоровны, что она не смогла оправиться от нервного шока в течение всей своей короткой жизни и периодически проходила лечение в психиатрических клиниках.

Правда, и у её сестры брак вскоре распался, вероятно, из-за непостоянства графа Муравьёва.

Всю жизнь В.Ф. Комиссаржевскую преследовали отголоски неудачного замужества и растоптанной любви.

Не раз присутствовавший на спектаклях В.Ф. Комиссаржевской будущий «красный» нарком А.В. Луначарский вспоминал, что хотя порой он забывался и радостно смеялся, «…всё-таки таланту Комиссаржевской была присуща неизбывная нота философского пессимизма. Никогда не могла она с крыльев своего таланта стереть какой-то траурный пепел…»

На гастролях в Америке в 1908 году одна из газет иронически писала: «Что это за графиня, которая ходит в простых платьях, не надевает на себя бриллиантов и играет в простой обстановке?!» В Америке, по рассказам её брата, В.Ф. Комиссаржевскую называли по фамилии бывшего мужа – графиней Муравьёвой.

Американцы, склонные к аналогиям, сравнивали игру В.Ф. Комиссаржевской с игрой известной в то время итальянской актрисы Элеоноры Дузе, выступавшей с огромным успехом во многих странах, в том числе и в России.

Валерия была уверена, что В.Ф. Комиссаржевская имела своё собственное лицо, свой собственный талант великой драматической актрисы, способной не только великолепно играть на сцене, но и создать свой театр в Санкт-Петербурге. Театр Комиссаржевской вошёл в список ста великих театров мира. Эстафету подхватил её брат Фёдор, открыв в 1914 году в Москве Театр имени В.Ф. Комиссаржевской, который к 1916 году заслужил репутацию «одного из самых значительных театров в Москве».

Однажды Валерия услышала, как Комиссаржевская сказала:

– Стихи Пушкина нельзя читать вслух. Их можно читать только про себя. Нет такого голоса, который бы мог чтением вслух не нарушить их нежности и не вспугнуть прелести.

В другой раз она заявила:

– Слова не имеют значения для пафоса актера. Вся тайна в силе души и в чарах голоса. Хотите, я уйду в соседнюю комнату и с «душой» прочитаю вам таблицу умножения? Не слыша слов, вы разделите моё волнение. Но это будет только таблица умножения.

У неё были странные настроения, и однажды она сказала про одного знакомого:

– Этот человек голубой и воскресенье, а этот – четверг и оранжевый. Он – чётный, а ты – нечётный.

Ну как тут не вспомнить «Войну и мир» Льва Толстого, когда Наташа Ростова описывает своей матери Пьера Безухова:

– Он синий, тёмно-синий с красным… Он славный…

Валерии и в самом кошмарном сне не могло присниться, что она повторит семейную драму Комиссаржевской, правда, не такую трагическую. Сказался твёрдый характер Валерии.

Валерии не довелось стать актрисой. С началом Русско-японской войны в 1904 году она бросает театр, поступает на курсы сестёр милосердия, заканчивает их и уезжает во Владивосток, где на крейсере «Громобой» служил её любимый брат Дмитрий[2].

Прослужив всю Русско-японскую войну в морском госпитале во Владивостоке, Валерия сразу же после убытия крейсеров «Россия» и «Громобой» на родину выехала в Петербург на поезде. Во Владивостоке её уже ничего не держало.

Покидая Владивосток, Валерия не предполагала, что в 1909 году Комиссаржевская совершит «сибирские гастроли», которые проходили в городах, расположенных на линии Транссибирской магистрали и КВЖД – Иркутске, Омске, Челябинске, Владивостоке и даже Харбине. Даст она спектакли и в городе Уссурийске, драматический театр которого в наше время носит имя великой актрисы Веры Комиссаржевской. Вера Фёдоровна ушла из жизни через год после «сибирских гастролей», в 1910 году, заразившись в Ташкенте чёрной оспой. Валерия была потрясена настолько, что даже слегла на целую неделю. Но это будет уже в Петербурге.

Тем не менее за время Русско-японской войны Валерия не ожесточилась. Ежедневно сталкиваясь с болью, стонами, кровоточащими ранами, а частенько и со смертью, она научилась ценить жизнь. Единственной отдушиной этого времени были встречи с братом Дмитрием, когда «Громобой» заходил во Владивосток.

Конечно, приятно было, когда внимание ей оказывали сослуживцы брата, молодые, симпатичные военно-морские офицеры. Иногда возникало некоторое подобие флирта с кем-нибудь из них, однако сердце её принадлежало студенту горного института из Петербурга Ивану Богданову, с которым она познакомилась перед самым отъездом во Владивосток.

Она часто вспоминала их встречи, слова Ивана перед расставанием о том, что как-то всё получилось шиворот-навыворот – она уезжает на фронт, а он остаётся здесь, в тылу.

Валерия и Иван познакомились на каком-то благотворительном вечере. Иван вызвался её провожать. Он проводил её до самой двери. Неуклюже полуобняв, хотел её поцеловать, но получил увесистую пощёчину и такой же толчок, скатился по ступенькам крыльца, едва удержавшись на ногах.

– Ты чего, а? – возопил кавалер.

– А ты чего, а? – передразнила его девушка. Они весело рассмеялись.

Потом были удивительные и нежные белые ночи, когда вечером казалось, что уже наступило утро, а утром – вечерние сумерки.

Получив первый отпор, Иван уже не пытался лезть к Валерии с поцелуями, хотя нередко они бродили по улицам города крепко взявшись за руки.

И только на перроне вокзала, когда поезд отправлялся в Москву и далее в незнакомый и загадочный Владивосток, Иван приник к мягким губам Валерии.

– Береги себя, – прошептал он…

Надолго запомнила Валерия этот поцелуй.

В госпитале Валерии приходилось выполнять множество обязанностей. Особенно трудно пришлось, когда во Владивосток вернулись после битвы с эскадрой Камимуры крейсера «России» и «Громобой». На обоих крейсерах раненых было почти 350 человек. Госпитали были забиты, как говорится, под завязку.

Крейсер «Рюрик» остался на дне морском. Команда крейсера предпочла затопить корабль, но не сдать его врагу.

Привычные хлопоты медсестры, уход за ранеными не оставляли ни одной свободной минуты, и всё-таки она ухитрялась найти время, чтобы посидеть с ранеными матросами, а кому-то помогала и письмо написать.

Она не раз и в мыслях, и в молитвах благодарила Бога за то, что не дал брату погибнуть в сражениях, и Дмитрий возвращался из боя живым и невредимым…

Однажды в госпитале приключилась какая-то непонятная суета, все куда-то спешили, перебегая из корпуса в корпус, бегали не только сёстры милосердия, но и степенные доктора.

В перевязочную, где Валерия меняла бинты пострадавшему от взрыва на подводной лодке матросу Сюткину, забежала старшая медсестра и, подняв палец кверху, воскликнула:

– Инспекция!

И добавила:

– Из Петербурга. Везде ходят.

Валерия продолжала перевязку. Через некоторое время в перевязочную зашла большая группа врачей. Возглавлял её пожилой человек в круглых очках с седыми клочковатыми усами и бородкой клинышком. Белый халат скрывал его мундир, но то, с какой почтительностью обращались к нему окружающие, говорило о его высоком положении.

Лейб-хирурга Евгения Васильевича Павлова (а это был он) командировали по Высочайшему повелению на театр военных действий Русско-японской войны. Его инспекционная поездка длилась четыре месяца. За это время он побывал в медицинских учреждениях Иркутска, Хабаровска, Харбина, Владивостока, Никольска-Уссурийского и других городов и станций Транссиба и КВЖД.

Войдя в перевязочную, Павлов направился к Валерии, понаблюдал, как она ловко управляется с процедурой, одобрительно хмыкнул и спросил:

– Вы откуда, сестричка, где учились? – И, услышав ответ, повторил несколько раз: – Похвально, похвально…

Начальник госпиталя поспешил доложить:

– К брату приехала из Петербурга. Он здесь на крейсерах служит.

– О-о-о, – удивился тайный советник (этот титул был присвоен Павлову в 1901 г.).

– Ожоги? – продолжал беседу с сестрой милосердия Павлов.

– Да, – подтвердила Валерия. – Подводная лодка с каким-то рыбьим названиям взорвалась у причала[3].

– Ну, продолжайте, продолжайте, – напутствовал Павлов и пошёл дальше, свита поспешила за ним.

По результатам своей поездки Евгений Васильевич Павлов издал в 1907 году книгу «На Дальнем Востоке в 1905 году: из наблюдений во время войны с Японией».

О своих впечатлениях после знакомства с Владивостоком он писал:

«…Со станции Кетрицево мы отправились далее – во Владивосток, отстоящий от неё на 102 версты. Последние 42 версты железнодорожного пути после станции Надеждинская проходят совсем по краю морского залива, над которым носится масса водяных птиц. Вдали по направлению к Владивостоку виднелись горы, казавшиеся особенно красивыми от яркого освещения их верхушек солнечными лучами, проходившими между разбившимися тучами небосклона.

Вблизи Владивостока из вагона видны и каменные копи, поставляющие топливо в Приморскую область. Начиная с последней станции перед Владивостоком, опять встретились проволочные заграждения, устроенные недалеко от пороховых погребов и хранилищ снарядов.

Во Владивосток наш поезд пришёл к 7 часам вечера. Помимо того, что день уже склонялся к вечеру, темнота увеличилась ещё больше вследствие дурной погоды и моросившего дождя.

Поезд подходит к вокзалу, расположенному почти в центре города, и потому было удобно остаться жить в вагоне, не перебираясь в гостиницу. После остановки поезда, не теряя времени, я отправился к коменданту крепости генералу Казбеку, живущему вместе с сыном в казённом здании очень близко от вокзала. Генерал, очень бодрый на вид, был назначен на эту должность лишь около месяца перед тем.

На его долю пришлось спешно укреплять город, оставшийся до того времени слабо защищённым местом. Все ждали, что японцы отрежут крепость. То же самое я слышал и при отъезде во Владивосток из Харбина. Уверенности в прочном нашем положении и здесь не было. Условившись с прибывшим к нему также недавно во Владивосток генералом Езерским, занимавшим должность инспектора госпиталей, уже знакомым по Харбину, относительно совместного осмотра лечебных учреждений, оставалось только распрощаться с ним до завтрашнего дня.

Хотя погода на другой день продолжала быть серой с выпадавшим по временам дождём, город казался всё-таки очень красивым. Он расположен по склону горы, примыкающей к северному берегу Владивостокской бухты. В городе можно видеть очень большое число прекрасных, даже высоких, каменных построек, но улицы очень неудобны вследствие плохих мостовых. Город по преимуществу торговый. Главная торговля находится в руках иностранцев, преимущественно у фирмы «Кунст и Альберс».

Ещё недалеко то время, говорят старожилы, когда Владивосток со всех сторон был окружён лесом, покрывавшим все прилегающие горы. В лесах водились даже тигры. Теперь же устройством крепости леса повырубили. Остался собственно кустарник и весьма небольшое число крупных деревьев. Дальше, к северу от Владивостока, леса сохранились в довольно больших размерах.

Вода бухты, красивого морского синего цвета, кишит рыбой, креветками, которые особенно крупны, и крабами, составляющими лакомое блюдо местных жителей. В ней же водится в обилии и камбала, достигающая больших размеров…

Очень хорош во Владивостоке и морской госпиталь, помещающийся в собственных каменных зданиях, устроенных на 250 мест. При нужде в этом госпитале можно было поместить и более 400 человек. Он размещён в нескольких каменных зданиях и двух деревянных, 3 мая в нём находился 241 больной. Самое помещение и обстановка очень чисты. Кровати выкрашены белой масляной краской и с сетками…

Особенно хорошим по своему устройству в этом лазарете было помещение для перевязок. Благодаря большему числу окон, расположенных в полукруглой стене, перевязочная комната очень светла…»

Далее Е.В. Павлов писал[4]:

«Во время поездки в 1-й крепостной госпиталь мне пришлось увидеть во Владивостокской бухте две подводные лодки, возвращавшиеся во Владивосток из экскурсии. Вечером того же дня, во время доклада командира подводной флотилии коменданту крепости о результатах последнего плавания, я узнал, что в экскурсии были три подводные лодки для наблюдения за японскими судами, крейсировавшими вблизи Владивостока. Лодки уходили в море без сопровождения матки за 300 миль и отсутствовали в течение 6 дней. Им приходилось опускаться на несколько часов в воду в виду плававших японских миноносцев.

Жизнь во Владивостоке, несмотря на ожидавшееся обложение города неприятелем, шла обычном порядком. В местном театре давались ежедневно спектакли; другие увеселения шли своим чередом. Частных жителей в городе осталось очень мало, многие дома пустовали и даже были заколочены…»

…В октябре 1905 года крейсера «Россия» и «Громобой», на котором служил брат Валерии Дмитрий, были направлены на Сахалин, в порт Александровский. Необходимо было доставить солдат и офицеров (около 1000 человек), а также несколько сот жителей на северную часть острова, остающуюся по условиям заключённого в Портсмуте мирного договора за Россией. Командование постаралось отправить на Сахалин самые неблагонадёжные войска. После прибытия в пункт назначения, разгрузки и пополнения запасов, корабли укрылись в Татарском проливе, спасаясь от 10-балльного шторма. Контр-адмирал Иессен получил циркуляр от командира Владивостокского порта: «Во Владивосток заходить нельзя – крупные беспорядки…»

Крейсера взяли курс на Европу…

Командование флотом даже не предоставило возможности их экипажам попрощаться с родными и близкими, с городом, который они защищали.

Брат и сестра Мацкевич встретились только в Петербурге уже после войны.

Узнав по беспроволочному телеграфу о том, что «Громобой» во Владивосток заходить не будет, Валерия начала хлопотать об увольнении и отъезде в Петербург.

Несмотря на окончание войны, обстановка во Владивостоке оставалась сложной. Дошедшие до Владивостока сообщения о Кровавом воскресенье, о восстании на Черноморском флоте, о крейсере «Очаков» и лейтенанте Шмидте оказали огромное влияние на настроение солдат и матросов. Во Владивостоке было много (около 60 тысяч) солдат и матросов – участников Цусимского сражения, обороны Порт-Артура и боёв в Маньчжурии, которые считали, что их предали и царское правительство, и командиры.

После получения во Владивостоке царского Манифеста от 17 октября революционное движение начало охватывать более широкие массы. По всему городу стихийно возникали собрания и митинги, а 30 октября разразилось восстание.

В своих воспоминаниях очевидец этих событий адмирал Цывинский писал:

«Бунт во Владивостоке был грандиознее всех. Там бунтовали десятки тысяч команд (сухопутных и морских), возвращённых из японского плена. Пылал весь город, громили все лавки, морское собрание, офицерские квартиры, дом командира порта и многие другие. Пострадали больше всего торговый дом «Кунст и Альберс», где были собраны большие запасы вина и прочего».

В самой круговерти этих событий оказалась и сестра милосердия Валерия Мацкевич.

По Владивостоку небезопасно было ходить не только по вечерам, но и даже днём: военно-морской госпиталь, в котором служила Валерия, располагался в то время в окраинной части города. Валерия припозднилась и возвращалась в госпиталь ближе к вечеру. Она заметила, что за ней увязалась тройка подвыпивших солдат. Валерия ускорила шаги, солдаты сделали то же самое. Она почти побежала и услышала топот преследователей. Тогда она вытащила из сумочки подаренный братом револьвер «Велодог»[5], остановилась и резко повернулась к солдатам, вытянув руку с пистолетом как для выстрела.

– Ну и шо ты сделаешь со своей пукалкой, – издевательски захохотал самый смелый из тройки.

Валерия, не вдаваясь в переговоры, выстрелила один раз, второй, третий раз. Самый смелый схватился за плечо и застонал. Троица остановилась.

– Ах ты, сучка! Ах ты, лахудра драная, – взревел раненый, – да мы тебя щас…

Но не успели. Из ворот госпиталя, услышав выстрел, выскочили солдаты караульной роты и защёлкали затворами. До ворот госпиталя осталось каких-то сто саженей. Тройка бандитов в солдатской форме поспешила ретироваться в ближайшей рощице.

– Ну шо? Спужалась, сестричка? – участливо спросил седоусый унтер, старший караула.

Валерия только махнула рукой. Она была в униформе сестры милосердия – белом передничке с большим красным крестом.

Как правило, солдаты, даже революционно настроенные, сестёр милосердия не трогали, но отморозки были во все времена. Такие вот и гнались за одинокой сестрой милосердия.

Несмотря на перенесённый стресс, Валерия не проронила ни слезинки. Она вообще никогда не плакала даже в детстве. Характер у неё был твёрдым, почти мужским. Да, наверное, и не каждый мужчина обладал такой твёрдостью характера.

Собрав необходимые документы, Валерия попрощалась с персоналом госпиталя. Близких подруг она не завела. Ухажёров отпугивала неприступностью.

С собой она увезла серебряную медаль Красного Креста для участников Русско-японской войны 1904–1905 годов на красной ленте ордена Св. Александра Невского. Эта медаль была учреждена Российским обществом Красного Креста. На лицевой стороне медали изображён эмалевый красный крест (это единственный случай использования эмали при изготовлении наградных медалей). Среди вещей Валерии, уместившихся в небольшой саквояж, был и револьвер «Велодог», выручивший её в тревожные времена и сыгравший впоследствии роковую роль при аресте её сына в 1934 году.

…Извозчик подвёз Валерию к вокзалу за полтора часа до посадки, но на перроне уже клубилась толпа желающих выехать из города, охваченного беспорядками. Поезд подали к перрону с большим опозданием, и ещё на ходу пассажиры бросились к вагонам. Валерии помогли взобраться в вагон второго класса какие-то люди в штатском, оказавшиеся после знакомства офицерами, возвращающимися из японского плена. После того как суматоха, вызванная посадкой, улеглась, поезд простоял ещё часа два, а потом раздался свист к отправлению и поезд наконец тронулся. Валерия больше часа простояла у окна вагона, прощаясь с Амурским заливом, берега которого тянулись почти до самого тоннеля за станцией Надежденская.

Соседями по купе оказалась семья средней руки чиновника, спешно покидавшая Владивосток из-за продолжающихся беспорядков. Как это часто бывает в поездах дальнего следования, попутчики быстро познакомились, обращались друг к другу по имени-отчеству, а после Никольска-Уссурийского коротали время в разговорах ни о чём, играли в карты в подкидного дурака, а то и просто молчали, разглядывая проплывающие мимо таёжные пейзажи.

В то время из Владивостока в Москву поезда ходили по Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), регулярное движение на которой открылось в 1903 году. КВЖД проходила по территории Маньчжурии (Северо-Восточный Китай) и соединяла Владивосток с Читой. Транссибирская магистраль, или Великий Сибирский путь, пролегающий целиком по территории России, был полностью построен только в 1916 году.

Часа через три после Никольска-Уссурийского поезд пересёк российско-китайскую границу, станция называлась Пограничная. На другом конце КВЖД, перед Читой, станция тоже называлась Пограничная. Через три дня поезд прибыл в Харбин. Затем состав проскочил длинный тоннель Хинганского перевала и помчался по Маньчжурии.

Валерия стояла в коридоре напротив своего купе и смотрела на унылый пейзаж: сопки то приближались к железнодорожной насыпи, то отступали. Из соседнего купе, которое занимали вернувшиеся из японского плена офицеры, раздался мягкий баритон, который с грустью выводил:

Тихо вокруг,

Сопки покрыты мглой.

Вот из-за тучи блеснула луна,

Могилы хранят покой…

Песню подхватил тенор, потом включились басы, и сложился превосходный четырёхголосый хор, который завершил песню словами:

Тихо вокруг,

Ветер туман унёс.

На сопках Маньчжурии воины спят

И русских не слышно слёз…

Слёзы были. Высыпавшие в коридор из своих купе пассажиры сквозь подступившие к глазам слёзы аплодировали исполнителям.

Позже Валерия узнала, что музыку этого вальса «На сопках Маньчжурии» написал капельмейстер И.А. Шатров, посвятив его памяти погибших соратников по оружию. Сразу же вальс стал чрезвычайно популярен. На музыку вальса были написаны многочисленные варианты слов…

Наконец поезд пересёк Маньчжурию и на пятые сутки после отъезда из Владивостока подъезжал к Чите.

Перед самой Читой поезд неожиданно остановился прямо посреди тайги. Насколько охватывал взгляд через окно вагона, к насыпи подступали высокие хвойные деревья.

В коридоре послышался топот сапог. Отборная матерщина, стук в двери соседних купе, женские взвизгивания. Валерия быстро защёлкнула двери купе, скомандовала всем членам семьи чиновника лечь на пол и приготовилась к обороне, достав из сумочки «Велодог».

В тот же миг в двери купе застучали, раздался крик:

– Открывай, буржуи, проверка идёт.

Валерия прижала палец к губам, давая знак попутчикам молчать.

– Не откроете – плохо будет, щас разнесём двери к такой-то матери, – продолжали буянить за дверями.

Филёнка дверцы не выдержала, и в образовавшуюся дыру показалась чернобородая физиономия того самого раненого, который совсем недавно преследовал её во Владивостоке. Валерия не прицеливаясь выстрелила. Солдат взревел:

– Да что же это такое? – Он схватился за плечо, потом начал с яростью доламывать дверь.

Валерия приготовилась к отпору, но тут за окном вагона послышались воинские команды, выстрелы, и налётчикам пришлось срочно ретироваться.

Попутчики начали подниматься с пола купе, охая и причитая, сухо поблагодарив Валерию за спасение. Дверь кое-как заделали фанерным листом.

Валерии даже в кошмарном сне не могло присниться, что этот налётчик едва не погубит её сына, но уже через тридцать лет.

Дальнейший их путь до Москвы проходил без приключений. Особенно красивые места были в окрестностях Байкала.

Поезд змеёй извивался, объезжая озеро Байкал. Дорога в этом месте так и называлась – Круго-Байкальская. Из окон вагона можно было видеть не только голову поезда, но и хвост.

Поезд мчался, не останавливаясь на малых разъездах и полустанках. Проехали Верхнеудинск (ныне – Улан-Удэ), проскочили Красноярск и Курган, перевалили Уральский хребет. Проплыли мимо окон Челябинск, Златоуст и Уфа. Через несколько дней состав стал подъезжать к Москве.

Москва встретила очередной поезд из далёкого Дальнего Востока довольно неприветливо. Под стать предзимней погоде, сумрачному небу, слякоти и сырости было и настроение приезжих.

Москва готовилась к Декабрьскому вооружённому восстанию. В неурочный час вдруг раздавались фабричные и заводские гудки, вспыхивали стихийные стачки и забастовки…

На улицах почти не было прохожих, быстрым шагом, почти бегом, направлялись куда-то воинские команды, вооружённые винтовками с примкнутыми штыками.

Валерия добралась до Николаевского вокзала, и удивительно быстро ей удалось приобрести билет. Уже сидя в купе отходившего поезда, она подумала:

«Кто не преодолевал Транссибирскую магистраль, для тех понятие громадности нашей страны так и останется во многом абстрактным и относительным».

К концу следующих суток поезд подошёл к Николаевскому вокзалу в Петербурге и Валерия наконец ступила на порог дома, в котором жила до отъезда на Дальний Восток.

Дом находился на Зверинской улице, недалеко от татарской слободы. С 1732 года эта улица называлась Большой Никольской. Название Зверинской улица получила в марте 1871 года по расположенному в её створе главному входу в Зоологический сад. Улица была застроена в основном доходными домами конца ХIХ – начала ХХ века[6].

Дом 33, в котором снимала квартиру Валерия, в наши дни будет объявлен памятником архитектуры.

…Федька по кличке Стреляный, которую он получил после ранения из револьвера Валерии Мацкевич во Владивостоке и Чите, в 18-летнем возрасте был забрит в царскую армию в Сибирский полк, который формировался из сибирских рекрутов. В своём селе он слыл лодырем, был нечист на руку, за что его неоднократно били односельчане, которые с облегчением вздохнули, когда Федьку забрали в армию. Но и здесь Федька не утихомирился. Он попал во Владивосток в конце 1905 года, когда там произошли известные революционные события.

Федька сколотил банду из таких же, как он, отморозков. Первое время не сменял солдатское обмундирование, участвовал в митингах и событиях, а по ночам грабил и убивал горожан. Особенно он любил грабить безответных китайцев, живших на окраинах города. На Миллионку Федька даже заходить опасался[7]. Правда, один раз он с братвой всё же попытался зайти во дворы Миллионки и «прокачать права».

Держа руки в карманах, его блат-команда ворвалась в первую попавшуюся на пути дверь.

– А ну, ходя, гони монету, – обратился Федька, поигрывая ножичком, больше похожим на кинжал, к скромно сидевшему у стены китайцу с трубкой в зубах. Больше он ничего не помнил. Какие-то тени мелькнули перед глазами. И всё. Очнулись все они во дворе, обобранные, как говорится, до нитки, перед самым утром. Пришлось идти грабить другие места. Хорошо, хоть живыми остались.

Поняв, что во Владивостоке им больше делать нечего, братки во главе с Федькой двинулись на запад – в Москву и Петербург. После неудачного ограбления поезда недалеко от Читы Федькина банда, теряя людей, всё-таки добралась до Москвы, а затем и до Петербурга, где и осела. Местный криминальный мир встретил их неприветливо, но постепенно положение банды укреплялось. Федька побывал в царских тюрьмах, на сибирской каторге, стал вором в законе. Всё это время он мечтал встретить сестру милосердия, дважды вставшей на его пути, и поквитаться с ней по бандитским понятиям.

В 1930-е годы Федька Стреляный был уже уркой со стажем и имел определённый вес в криминальных кругах. В очередной раз его «замели» в 1934 году, и он оказался в одной камере с Евгением Богдановым, сыном Валерии, обвинявшимся по 58-й статье.

…Через несколько дней после прибытия в Петербург Валерия встретилась с Иваном Богдановым. Свидание после долгой разлуки вышло несколько неуклюжим. Иван не решился на поцелуй. Валерия, рванувшись было к нему, просто протянула руки. Так и простояли они несколько минут, пока Иван не потребовал:

– Ну, рассказывай!

– А чего рассказывать – одна рутина: перевязки да операции. Начинай первый, – ответила Валерия.

Иван задумался: «А действительно, что рассказывать-то? Как пошёл вместе с рабочими к царскому дворцу в январе? Как убегал, спасаясь от казаков? Как участвовал в студенческих сходках?»

– Да, знаешь, Лера, – обратился он к девушке по имени, которым звали её в семье, – я действительно участвовал в волнениях. Из студентов горного института нас было человек 40–50. Но меня как-то не задели ни казацкие нагайки, ни солдатские приклады. Пока занятия в институтах отменены, и я не знаю, что меня ждёт после окончания этих событий… Если кто-нибудь донесёт, что видел меня на собраниях, могут и отчислить. А так хочется доучиться.

– Будем надеяться на лучшее, – ответила Валерия.

Так и встретились Валерия и Иван в то неспокойное время. На улицах Петербурга, особенно центральных, несут службу усиленные военные патрули. По городу ходят войска, много их и на вокзалах: обыскивают без исключения всех пассажиров.

В книге «Петербург в 1903–1910 годах», вышедшей в 1931 году, прозаик Сергей Минцлов писал о событиях в городе конца 1905 года:

«14 декабря. Аресты без конца… В Москву сегодня уходит экстренно вызванный Семёновский полк: стало быть, положение войск там не из блестящих. Бой на улице Москвы продолжается…

16 декабря. Москва воюет и расстреливается артиллерией…

25 декабря. Революция подавлена… из Петербурга и со всей Руси вести прежние, тёмные: повальные обыски, аресты и даже расстрелы.

31 декабря. Реакция торжествует по всей Руси. Петербург готовится к выборам в Государственную думу. Наступающий год встречаем мрачными глазами. Многое ещё должно пролиться крови и разориться людей, прежде чем настоящий мир воцарится на Русской земле».

Весной в апреле 1906 года состоялись выборы в Государственную думу.

В Горном институте начались занятия.

Иван и Валерия решили пожениться сразу же после окончания Иваном института.

Между тем любовь набирала обороты, как двигатель корабля, идущего в атаку. Валерия часто размышляла о любви. Сравнивала её с болезнью – это какое-то ненормальное состояние организма, и не только её, но и его. А вот лекарства против этой болезни ещё никто не придумал. Валерия не была сентиментальной, она была девушкой с очень твёрдым характером: если любила, то навсегда, если отказывала, то тоже навсегда.

Иван и Валерия были одногодками, но родившимися в разные месяцы. Это в дальнейшем служило шутливым препирательством при определении, кто должен быть старшим в доме: конечно, тот, чей месяц в год рождения был ближе к январю. Иван млел от счастья, разглядывая утром свою Леру в одной ночнушке, когда она расчёсывала волосы перед зеркалом.

– И это всё моё! – восклицал он, не вставая с постели.

– Твоё, твоё, – отвечала жена.

– Но и моё немножко, – добавляла она с усмешкой.

Уходя на службу и возвращаясь, Иван не обходился одним-двумя поцелуями. Он отлавливал Валерию по всему дому и страстно целовал, как будто вознаграждал себя за «недоцелованность» во время свиданий.

– Поцеловыш ты мой! – едва отдышавшись, говорила Валерия.

Иван совсем недавно сменил студенческую тужурку на мундир горного инженера. Выходец из мещанской семьи, Иван Богданов благодаря врождённым способностям окончил институт по первому разряду. Ему прочили неплохую карьеру по службе. Был он выше среднего роста и с волевым лицом, жёсткими усами и ровным пробором в волосах. Женщинам он нравился. Женщины ему нравились тоже. Но, изучив характер Валерии, он знал: случись что-нибудь такое-эдакое – и ему несдобровать.

Не успел закончиться медовый месяц, как Ивана призвали «отбывать воинскую провинность», после которой ему был присвоен чин прапорщика. В 1909 году Валерия подарила Ивану дочь Нину.

Мало сказать, что Иван был счастлив, он просто души не чаял в жене и дочери. В семье царили лад и согласие. Иван получал достаточное денежное содержание, работая на разных инженерных должностях. В 1912 году хозяйка дома на Зверинской, в котором Богдановы снимали квартиру, затеяли реставрацию и капитальный ремонт, семья переехала на юг, в город Новочеркасск, куда Иван получил назначение в Управление казенными горными заводами юга России. Евгений Богданов появился на свет 1 сентября 1913 года.

Иван, вернувшийся из командировки по горным заводам и рудникам юга, ворвался в палату с каламбуром:

– Ну, родная, показывай мне Богом данного Богданова…[8] Малыша назвали Евгением.

…1913 год – особая веха в истории дореволюционной России[9].

После переезда в Санкт-Петербург, в отремонтированный и отреставрированный дом, Валерия всё своё время отдавала семье: мужу и детям.

Наступил 1914 год. В воздухе витал запах пороховой гари. Иван говорил Валерии:

– Знаешь, Лера, мне кажется, что очень близко к нам подступает война.

Ведущие иностранные специалисты высказывались о неизбежном росте российской экономики в ближайшие годы. Но случилось так, что история не дала России необходимого спокойствия, и главное, мира как внешнего, так и внутреннего.

– Немцы уже больно активничают.

– Типун тебе на язык, Ваня, – возмутилась Валерия. – Куда я с этой малышнёй денусь?

– К сожалению, предотвратить войну мы не сможем, – приобнял жену Иван.

– Господи! Ещё и 10 лет не прошло с той проклятой японской войны… И вот опять! – Валерия замолчала, уткнувшись мужу в плечо.

Иван продолжал:

– События на Балканах таковы, что в них может вмешаться Россия, и тогда Австро-Венгрия и Германия тоже не останутся в стороне. Но ничего, пусть пруссаки только сунутся. Мы им покажем кузькину мать.

– Ну да, японцам мы уже показали, – парировала Валерия. – До чего же я не люблю это шапкозакидательство.

– Может, дай бог, и пронесёт, – успокоил её Иван.

К лету обстановка накалилась до предела. 28 июня 1914 года боснийский серб – студент Гаврило Принцип – убил в Сараеве эрцгерцога Австро-Венгрии Франца Фердинанда и его жену Софию Хотек. Последовали ультиматумы. В России была объявлена всеобщая мобилизация. 1 августа Германия объявила войну России. Солнечное затмение, случившееся 8 августа и прошедшее по местам будущих боевых действий, предвещало, по мнению верующих, приход Антихриста, разорение и неисчислимые бедствия.

Женечке не исполнилось и года, когда разразилась Первая мировая война.

31 августа 1914 года, в канун дня рождения Жени, Санкт-Петербург был переименован в Петроград. Это случилось в ходе борьбы с «немецким засильем». Но это название продержалось недолго. Через 10 лет, в 1924 году, год смерти В.И. Ленина, город получит новое название – Ленинград[10].

Иван Богданов сразу же после начала Первой мировой войны был мобилизован. И до самой революции 1917 года служил в царской армии при различных штабах в должности штаб-офицера для особых поручений. Непосредственного участия в боевых действиях он не принимал, но несколько раз попадал в перестрелки и был даже легко ранен. Валерия оставалась в Петрограде с двумя маленькими детьми, вся забота о которых легла на её хрупкие плечи.

Иван иногда по делам службы наведывался в Петроград. Когда он появлялся дома, весь в скрипучих ремнях, с саблей на боку и пистолетом в кобуре, счастью Жени и Нины не было предела. От него пахло табаком и чем-то таким, что описать было просто невозможно. Дети хохотали, когда он их расцеловывал, потому что усы были колючими, и они почти в унисон восклицали:

– Ой! Щекотно! Щекотно!..

Наступили переломные 1917 год, Февральская революция, отречение от престола Николая II. История понеслась вскачь. Вулкан революции продолжал извергаться, погрузив Россию в хаос беспорядков.

В воинских частях создавались солдатские комитеты, которым принадлежал контроль над офицерами. Отменялось отдание чести, офицеры лишались дисциплинарной власти. 1917 год ознаменовался кровавыми расправами над офицерами.

В памяти Валерии и даже Нины (а ей к тому времени исполнилось семь лет) остались горящие костры, разложенные прямо на тротуарах, пирамиды винтовок рядом с ними. Вокруг костров стояли солдаты в серых шинелях и папахах, матросы в расстёгнутых бушлатах…

После октября 1917 года Иван пришёл домой в шинели без погон и фуражке без кокарды. Разговора об отъезде из Петрограда даже не заводили. Иван вступил, как тогда говорили, в Красную гвардию, переименованную впоследствии в Красную армию. Его пайки не хватало для всей семьи. Выручала природная хватка Валерии, которой удавалось даже в такое тяжёлое время достойно вести домашнее хозяйство. Иван прослужил в Красной армии до 1921 года. После демобилизации он сразу же устроился на преподавательскую работу в нескольких ленинградских вузах. Но основным местом работы стал Ленинградский горный институт, где он был избран доцентом.

Нина Богданова училась в 178-й Трудовой школе первой и второй ступени при Педагогическом институте им. Герцена. Единая школа в то время подразделялась на две ступени: первая – для детей от восьми до тринадцати лет (5-летний курс), вторая – от тринадцати до семнадцати лет (4-летний курс). Школа располагалась в здании Константиновской женской гимназии, названной в честь великого князя Константина Константиновича Романова, президента Петербургской академии наук, общественного деятеля и поэта эпохи Серебряного века. Училась Нина легко и окончила школу в числе первых, но по своему социальному положению не имела права для обучения в вузах.

Жить стало легче. Иван к тому же писал статьи по техническому нормированию, публиковавшиеся в различных журналах.

А время шло своим чередом. Незаметно выросли дети. Детские игры в ленинградских дворах были такими же, как и во всех городах Советского Союза. И делились на «мальчишеские», «девчоночьи» и «смешанные». Во дворах многоэтажных домов всегда было много детей, которые каждый день гуляли на улице. Развлечений и забав было очень много: прятки, догонялки, футбол с хоккеем, чехарда. Девчонки скакали в классиках, прыгали через резинку и скакалку, играли с куклами в дочки-матери. Женя восхищённо смотрел на Нину, когда она громко выкрикивала считалки:

– На златом крыльце сидели царь-царевич, король-королевич, сапожник, портной. Кто ты будешь такой?

Или:

– Эники-бэники ели вареники…

Или ещё какую-нибудь белиберду.

В семье Богдановых было заведено один час в день отдавать музыке, и Валерия очень строго следила за этим распорядком. И Нина, и Женя к окончанию школы довольно прилично играли на рояле. Комнатный белый рояль был изготовлен на паровой фабрике пианино в г. Санкт-Петербурге (так значилось под крышкой рояля) ещё в прошлом веке.

Женя (а он был младше Нины на три года) учился в Советской единой 176-й Трудовой с индустриально-техническим уклоном девятилетней школе. Школы этого типа были созданы ещё в 1918 году взамен царских гимназий. Было введено также совместное обучение мальчиков и девочек. Обучение стало светским и тесно связанным с производством. Учителей тогда называли «шкрабами» (от «школьный работник»). С 1923 года по всей стране было введено платное обучение. В силу своего происхождения ни Женя, ни Нина не были приняты в пионеры и комсомол.

Они не ходили в церковь, с детства чувствовали, что они не такие, как все, им мешало социальное происхождение. Женя был отличником и обнаружил особую склонность к точным наукам (физике, математике и даже химии). Однако социальное происхождение не давало брату и сестре возможности поступить в институт и получить высшее образование.

Революция стёрла грань между сословиями. «Ваше благородие» и «ваше превосходительство» канули в Лету, туда же последовали «барышня», «сударь» и «сударыня», «господин» и «госпожа». Все эти обращения заменило пролетарско-крестьянское «товарищ». Почётно было быть рабочим и крестьянином.

Валерия Александровна из всех писателей выделяла Антона Чехова и частенько наставляла детей его словами: «В человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Любимым развлечением было кино. Фильмы смотрели по несколько раз. Иван Александрович научил Женю лет шести игре в шахматы. Оказалось, на свою голову. Нередко тот вечером выходил из своей комнаты с шахматной доской под мышкой и вопросительно смотрел на отца.

– Ну, что с тобой сделаешь, – восклицал отец, и они садились играть.

А уже через пару лет Иван Александрович частенько получал мат от сына. Нина в шахматы не любила играть, зато в игре в шашки ей не было равных. Она обыгрывала всех. Ну и, конечно, к чтению дети пристрастились с раннего возраста. Они не могли уснуть, если не прочитают страниц десять – двадцать. Валерия Александровна много внимания уделяла обучению детей иностранным языкам. В итоге Евгений владел несколькими языками, а на английском и немецком читал литературу в подлиннике.

Детство закончилось, а с ним и дворовые игры. Наступило отрочество, а с ним и столкновения с уличной шпаной. Женя избегал ссор с хулиганами. Но так уже повелось во все времена: отличников и «чистеньких» сверстники не любили.

Во дворе дома, где жила семья Богдановых, работал дворником то ли китаец, то ли японец, а может быть, и кореец, которого звали коротким именем Ван. Жители дома и вовсе называли его Иваном. Иван с круглым лицом и узкими глазами. Умора!

Женя часто приставал к матери и спрашивал её, как отличить китайца от японца или корейца. Мать отмахивалась:

– Да откуда я знаю…

Женя не унимался:

– Но ты же была на Дальнем Востоке и видела их всех…

– Видела, ну и что? Знаю, что китайцы ходили с длинными косами, а корейцы – в белых одеждах и в шляпах.

Ван жил в подвальном помещении дома в крохотной комнатушке, поддерживал двор в идеальной чистоте, а в свободное время сидел у стены дома на корточках, курил длинную трубку и наблюдал за жизнью двора. Его и без того узкие глаза были прищурены, и он напоминал китайского болванчика. Была такая фарфоровая статуэтка – сидящий китаец с головой, закреплённой на проволоке. При любом толчке голова начинала качаться туда-сюда, туда-сюда. Может, поэтому фигурку и назвали «китайский болванчик». В квартире Богдановых такой болванчик долго стоял на комоде.

Женя ещё в раннем детстве заглядывал в каморку дворника, расположенную прямо под крыльцом, прихватив какую-нибудь еду. Он удивился чистоте более чем скромного жилища. Ван покуривал трубку, а Женя просто сидел и просто думал. В гостях у китайца и думалось как-то по-особому.

Ближе к окончанию школы ему приходили в голову мысли о жизни. Он думал: «Почему это вся наша жизнь состоит из ожиданий? Сначала ждёшь, когда вырастешь и пойдёшь в школу, потом ждёшь, когда её окончишь, поступишь в вуз, окончишь его… Ждёшь, когда что-нибудь изменится… Все время ждёшь, ждёшь. Хорошо, если ожидания оправдаются, а если…»

Он даже в мыслях не мог предположить, что не всё, чего ты ждёшь, сбывается… А между тем Ван наблюдал, как драки со шпаной становятся всё серьёзнее. И не только синяками может закончиться очередная стычка. Ван наблюдал, как Женя беспорядочно машет кулаками, пытаясь отбиться сразу от всей шпаны.

Как-то он подошёл к Жене и сказал:

– Ходи моя сколо-сколо (т. е. быстрее)…

Он пошёл к себе в каморку под крыльцом, а Женя вспомнил, как мать говорила:

– Ты знаешь, Женя, я вспомнила, что китайцы и корейцы не выговаривают русскую букву «Р», заменяя её буквой «Л», а японцы, наоборот, вместо буквы «Л» говорят «Р». Женя пошёл вслед за Ваном, а тот поставил его против себя и проговорил:

– Твоя моя мотли и делает так…

Он заставил Женю повторить несколько приёмов какой-то неизвестной то ли борьбы, то ли бокса, добиваясь почти автоматического их исполнения.

В следующей стычке Женя легко раскидал по двору напавших на него хулиганов. На этом закончились походы шпаны в их двор.

Ван покуривал трубку, покачивал головой с удовлетворением. В дальнейшем эти приёмы Женя использовал в крайних случаях, но один из таких случаев попал в милицейский протокол и аукнулся в процессе допроса, уже в НКВД. После поступления в институт Женя хотел поделиться с Ваном своей радостью, но в каморке находился уже другой дворник, а Ван куда-то исчез навсегда…

После окончания школы Нина попыталась поступить в горный институт Ленинграда и получила отказ: «Мест нет», как и было в других вузах, куда она обращалась.

Иван Александрович утешал, как мог, дочь, списался с братом Валерии Дмитрием, который заведовал кафедрой в политехническом институте во Владивостоке, и с ректором этого вуза Вологдиным Виктором Петровичем.

После беседы с женой Иван Александрович сказал Нине:

– Поедешь во Владивосток, поступишь в ГДУ – дядя поможет, – а через год переведёшься в горный институт и переедешь в Ленинград…

Тактический ход по преодолению запретов власти сработал. Двоюродный брат Нины Вадим Мацкевич писал в своих воспоминаниях:

«В сентябре 1928 года я поступил по конкурсному экзамену в ДВПИ. Готовились к экзаменам вместе с Ниночкой Богдановой, моей двоюродной сестрой, приехавшей для этого из Ленинграда. Жили летом на Океанской, на даче Ломан. Как дети интеллигенции, что было близко к «лишенцам»[11], мы вряд ли попали бы в институт. Но папа к тому времени был уже преподавателем лесотехнического факультета, это сыграло свою роль. Нас приняли – меня на механический факультет, а Нину – на горный. На следующий год она уже перевелась в Ленинградский горный»…

Студенткой старших курсов она уже работала на Дальнем Востоке и в Средней Азии геологом, занимая различные инженерные должности, вплоть до начальника поисковых партий. В выборе профессии, вероятнее всего, сыграли отцовские гены. Особым здоровьем она не отличалась, но стойко переносила все тяготы геологической службы.

В 1933 году она вышла замуж за своего начальника по работе Виктора Волкова.

Евгений окончил школу в 1930 году на одни пятёрки и подал документы для поступления в Ленинградский машиностроительный (политехнический институт), но получил стандартное: «…в число студентов по специальности не зачислены за отсутствием мест». Пришлось вмешаться отцу. Дело в том, что к тому времени действовала десятипроцентная норма поступления в вузы детей специалистов только по развёрстке Ленинградского областного совета народного хозяйства (ЛОСНХ).

Работая в этой организации, Иван Александрович ещё в 1929 году заявил о намерениях перейти работать «на производство». Он был неплохим специалистом, его довольно высоко ценили, и начальство пообещало оказать содействие в поступлении сына Евгения в вуз. Пришло время выполнить обещание, тем более что Иван Александрович прошёл чистку советского аппарата и ему было вынесено определение: «Оставлен на работе». После писем отца в ЛОСНХ с напоминанием о взаимных обязательствах Евгений получил уведомление: «Вам надлежит явиться в Институт 24 сентября от 12-5 ч. В приёмную комиссию».

Так Евгений стал студентом факультета производственного машиностроения Ленинградского машиностроительного института.

Началась обычная студенческая жизнь самого молодого студента на курсе (ему только что исполнилось 17 лет).

К тому времени Евгений владел тремя иностранными языками и чаще других сдавал за всех однокурсников принятую тогда систему групповых зачётов, известную под названием «лабораторно-бригадного метода», когда лабораторные работы и зачёты сдавали «бригадой». Из бригады (3–4 человека) отвечал кто-нибудь один. Другие только поддакивали или вообще молчали. Зачёт получала вся бригада.

После рождения детей Валерия буквально провалилась в материнскую роль, полностью растворилась в общении «мать и дети». Иван начал испытывать эмоциональный дискомфорт, он оказался вытесненным на периферию семейной жизни. Может быть, поэтому он начал искать утешение на стороне и… нашёл.

Посчитав, что он сделал для устройства детей всё что смог, и теперь они могут обойтись без него, Иван Александрович ушёл из семьи в 1932 году, как раз в 25-ю годовщину со дня венчания с Валерией, или, по народным приметам, в канун «серебряной свадьбы».

И Евгений, и Нина тяжело переживали уход отца. Что уже тут говорить о чувствах Валерии Александровны…

Евгений недоумевал: как можно было оставить мать, такую нежную, такую любящую…

Беседуя с Евгением после окончательного решения об уходе из семьи, отец проговорил:

– Любовь – штука жестокая, она никогда и ничего не учитывает…

Помолчал и добавил:

– Каждая любовь имеет свой срок. Повзрослеешь, сын, узнаешь…

Но сын не понимал и не принимал эту философию.

Валерия Александровна восприняла уход мужа стойко. Она не плакала, не устраивала сцен.

Хотя последнее время догадывалась, что Иван с ней неискренен. Он часто допоздна задерживался на работе, иногда не приходил ночевать, от него пахло чужими духами.

Расставаясь с мужем, Валерия Александровна только и смогла проговорить:

– Учти – ты уходишь навсегда. Порог этого дома ты не переступишь больше никогда.

В свои 37 лет она до конца жизни оставалась «соломенной вдовой».

В это непростое для семьи время Валерия Александровна стала не только другом и советчиком детей, но и надёжной поддержкой и опорой по жизни. Евгений и мать были как две капли похожи друг на друга: один и тот же овал лица, разрез чёрных пронзительных глаз, очертания губ, немного удлинённый нос. Тёплые и доверительные отношения с самым дорогим и близким человеком – матерью – Евгений сохранил на всю жизнь.

С уходом отца разговоры и даже упоминания о нём в семье не велись, как будто его не было совсем. Не пытаясь преодолеть табу на посещение семьи, Иван помогал и детям, и Валерии материально и морально.

И только через десять лет после ухода из семьи Иван Александрович покается перед родными, написав в блокадном Ленинграде перед самой смертью в феврале 1942 года исповедь-завещание. Он скончался от голода, в полном сознании, брошенный второй семьёй. К тому времени ему было, как и Валерии Александровне, шестьдесят лет.

Негнувшимися пальцами, делая перерыв после каждого вымученного слова, Иван Александрович писал:

«Завещание

Лере, Нине и Жене

Передать кому-нибудь из них в случае моей смерти. Мои милые любимые Лера, Нина, Женя, умираю – слёг от голода. Я не буду рассказывать, что пришлось пережить в эти месяцы в Ленинграде… И вот умирая, я последние мои мысли, последние проблески сознания обращены к вам троим и только к вам. Я вспоминаю только хорошее в нашей жизни, а оно было. Я люблю вас – тебя, Лерочка, как жену и друга, Женю и Нину – как детей – друзей. Простите меня за то, что являюсь с моей стороны злом, я всё-таки всегда стремился к вашему благу. Я много сделал ошибок и расплатился за них жизнью. К сожалению, наши понятия о чести, о справедливости разошлись и развели нас друг от друга.

Но сейчас – повторяю – сердце всё отметает и стремится к вам и только к вам, и стремится бескорыстно, ибо письмо будет вручено вам только после смерти. Пусть судьба принесёт счастливый конец жизни и тебе, Лерочка, среди детей и внуков (я их теперь уже не увижу больше!), а вам, мои дети, счастливую вторую половину жизни.

Не мстите людям, которых вы считаете причиной ухода моего.

Целую, крепко обнимаю.

Лерочка, любимая – последний вздох будет о тебе – прости, я сделал ошибку, уйдя от тебя.

Ваня».

Сосед по лестничной клетке в доме Ивана Богданова А.А. Лацинский отправит это письмо дочери Нине из блокадного Ленинграда.

А Евгений получил его только через несколько лет.

В течение всей учебы в институте студент Евгений Богданов получал только отличные оценки. Он был довольно общительный, часто становился душой студенческих компаний, которые собирались на квартире Богдановых, где их радушно принимала Валерия Александровна.

Среди друзей Евгения «числилась» Шура Шурыгина, комсорг курса, и Георгий Кульпин, которого все звали Жора. На студенческих посиделках Евгений лихо отплясывал чечётку, великолепно исполнял фортепианные пьесы – в общем, был заводилой. Иногда он рассказывал анекдоты, некоторые из них были на грани фола по отношению к политической система СССР.

Частенько они весело распевали студенческие песни, одна из которых оказалась для Евгения пророческой:

Дёрнул чёрт меня податься

В этот институт.

А теперь сижу в общаге,

Назначенья жду…

На Магадан, на Магадан

Иль на Алдан

Готовлю в путь свой чемодан.

Евгений не замечал злобных взглядов Жоры, который тут же отводил глаза в сторону, когда их взгляды встречались. А Жора завидовал лютой завистью. И успехам Евгения в учёбе, и к тому зарождавшемуся чувству симпатии Евгения и Шуры. Однажды компания засиделась до позднего вечера, Евгений вызвался проводить Шуру, а за ними увязался и Жора.

В одной из тёмных проходных арок Жора отвлёк внимание Евгения. Шура в одиночестве прошла метров сто. Неожиданно из темноты её окружили четверо. Женя кинулся на выручку, а Жора трусливо спрятался в какой-то нише.

– Эй, ребята, – попробовал Евгений защитить Шуру, но услышал в ответ:

– Вали отсюда, пока цел.

Тут же в лицо ему нацелился здоровенный кулак. Евгений увернулся, а парень улёгся на асфальт. Тот же самое случилось с его подельниками. Четвёртый, стоявший на стрёме, дал стрекача. В ту же минуту на место происшествия подоспели милиционеры. Всех доставили в отделение, составили протокол. Жоры нигде не было… Знал бы Евгений, чем ему обернётся этот привод в милицию…

Шура Шурыгина закончила постирушки, замочила белую кофточку в таз и пошла с ним в свою комнату. Поставив тазик на табуретку у стены, Шура расправила плечи, выгнула поясницу и пропела слова модной песенки:

– А ну-ка, девушки! А ну, красавицы…

За окном стояла характерная для Ленинграда весенняя погода. Наступал период белых ночей, и, несмотря на вечернее время, на улице было светло как днём. Ситцевый халатик едва прикрывал Шурины коленки и ненавязчиво подчёркивал изгибы девичьей фигуры. Шура крутанулась перед настенным зеркалом, разглядывая себя со всех сторон, и вдруг услышала, как кто-то вошёл в комнату и закрыл дверь на ключ. Замок угрожающе щёлкнул, Шура повернулась к двери и увидела, как к ней медленно направляется Жора Кульпин. Шура заметила нехороший блеск в его глазах и даже дорожку слюны в уголке губ.

Шура попыталась остановить его, спросив каким-то осипшим голосом:

– Ты что, с ума сошёл, Жорик? А?

Но Жора продолжал молча наступать. Шура облокотилась руками на стенку и неожиданно нащупала таз с замоченной кофточкой. Резко развернувшись, Шура схватила тазик и окатила содержимым опешившего от неожиданности Жору. Пока тот приходил в себя, Шура бросилась к двери, повернула ключ и выскочила в коридор.

Шура перевела дух, нервно рассмеялась и влетела в первую попавшуюся дверь, из-за которой слышались голоса студенток.

После этого случая Жора увязывался за Шурой и униженно просил не рассказывать никому, что случилось. Он оправдывался, что хотел только её поцеловать, а дверь закрыл, чтобы никто не помешал. Шура только фыркала в ответ. Ей и самой было стыдно это вспоминать.

Однажды гурьба студентов выпускного курса двигалась по коридору, шутя, подталкивая друг друга. На минутку остановились у бюста Сталина.

Жора незаметно толкнул бюст, тот слетел с постамента и разбился вдребезги. Кто-то воскликнул:

– Так ему и надо!

Студенты бросились врассыпную.

Жора удовлетворительно и чуть ли не вслух подумал:

«Ну всё. Спёкся, голубчик!»

В тот же вечер Жора отнёс в местное отделение НКВД донос на Евгения, который считал его своим другом.

Приговор

Это было, когда улыбался

Только мертвый, спокойствию рад.

И ненужным привеском качался

Возле тюрем своих Ленинград.

Анна Ахматова

В истории России XX века политические репрессии[12] 30-х годов прошлого века занимают особое место. В народе их называли сталинскими. Об этих событиях рассуждали и рассуждают до сих пор многие историки. Однако до настоящего времени они так и не пришли к единому мнению относительно исторической подоплёки этих репрессии. В СССР репрессии проводились в 1927–1953 годах.

В эти же годы расцвела система массового доносительства, поощряемая властью. Писал сосед на соседа в коммунальной квартире, рассчитывая в случае его ареста занять освободившееся помещение, писали карьеристы на сослуживцев, стремясь получить освободившееся место, писали просто по злобе или же из зависти…

Известный писатель Сергей Довлатов, сам хлебнувший горечь лагерей, писал: «Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И всё же. Я хочу спросить: кто написал четыре миллиона доносов?»[13]

На полученные от добровольных помощников сведения о «врагах народа» карательные органы реагировали мгновенно.

Ночью во дворе раздавался скрип тормозов. По окнам дома скользили огни горящих фар. Хлопали дверцы автомобиля. Из чёрной машины выходили энкавэдэшники. У жильцов дома замирали сердца: «К кому?»

Служебный автомобиль, который в народе окрестили «чёрным вороном» предназначался для перевозки арестованных.

Как тут не вспомнить слова из песни: «…Чёрный ворон, чёрный ворон, что ты вьёшься над моею головой?»

И чёрный ворон, кружащий над головой, и появление «чёрного ворона» у подъезда дома предвещали беду.

Служебный автомобиль НКВД марки «ГАЗ М1», или просто эмка, имел помимо названия «чёрный ворон» ещё одно, редко встречающееся название «чёрная маруся». В стихах поэтессы Анны Ахматовой «Реквием» есть такие строки:

Звезды смерти стояли над нами,

И безвинная корчилась Русь

Под кровавыми сапогами,

И под шинами «чёрных марусь».

В 30-е годы старую русскую поговорку «Доносчику первый кнут» сменила другая: «Лучше стучать, чем перестукиваться».

Историки подсчитали, что более 90 % арестов были инициированы доносами «снизу».

Ночью 16 декабря 1934 года «чёрный ворон» остановился у подъезда дома, где проживали Богдановы. Раздался властный стук в дверь. Чекисты вошли в дом. Старший из них спросил:

– Евгений Иванович Богданов здесь проживает?

– Да, здесь, – ответила почувствовавшая беду Валерия Александровна.

Чекист протянул бумагу:

– Ордер на обыск. Юноша, станьте к стене.

При обыске в столе были найдены пистолет «Велодог», привезённый Валерией Александровной из Владивостока. И американский журнал, в котором бдительные чекисты обнаружили карикатуру на Сталина.

– Собирайтесь, Богданов. Поедете с нами.

– Но за что и почему? – только и смогла вымолвить Валерия Александровна. – Он же ни в чём не виноват…

– Не беспокойтесь, мамаша. Безвинных у нас не сажают. Разберёмся, – заверил чекист, который предъявлял ордер и руководил обыском.

Евгения привезли в ДПЗ (дом предварительного заключения) на Шпалерной улице. Конвоир втолкнул его в камеру, до отказа забитую людьми.

У Евгения в голове промелькнуло где-то прочитанное:

«Минута, когда заключённый увидит затворившуюся за ним дверь, производит на человека глубокое впечатление, каков бы он ни был – получил ли воспитание или погружён во мрак невежества, виновен или невиновен, обвиняемый ли он и подследственный или уже обвиняемый. Вид этих стен, гробовое молчание – смущает и поражает ужасом. Если заключённый энергичен, если он обладает сильной душой и хорошо закалён, то он сопротивляется…»

– Идите сюда, – подозвал его седоватый человек интеллигентного вида. – Вы по какой статье обвиняетесь? – спросил он.

– Да я ничего не знаю. Просто обыскали квартиру, засунули в автомобиль, и вот я здесь.

– Значит, кто-то настрочил на вас донос, – заверил Евгения спрашивающий.

– Да кому я нужен, – недоумевал Евгений.

– Поищите среди своих друзей, – посоветовали ему.

За неделю до первого вызова на допрос сидельцы, как могли, образовали Евгения.

«Главное, отрицайте все обвинения», – говорили они ему. А чтобы выжить, помните некоторые истины: никогда никого и ничего не бойтесь; никогда никого и ничего не просите; никогда никому не рассказывайте о себе; никогда никому не верьте.

Наконец Евгения вызвали на допрос.

За день до этого следователь допрашивал Шуру Шурыгину.

Сначала она отвечала на ничего не значащие вопросы. Потом следователь заявил:

– А сейчас напиши о том, как Богданов сотрудничал с иностранными разведками, как занимался подрывной деятельностью, как стал врагом народа…

– Да ничего такого не было. Он был прекрасно успевающим студентом. А когда собирались у него дома, он играл на пианино. Никаких разговоров, порочащих советскую власть, он не вёл.

Следователь потемнел лицом, ударил кулаком по столу, так что чернильница-непроливайка подпрыгнула и едва не опрокинулась.

Шура вся сжалась.

– Вот что, курва. Или напишешь всё, что тебе продиктуют, или пойдёшь по этапу за связь с врагом народа, – очень медленно проговорил следователь.

– Да как вы смеете, – пискнула Шура.

– Смею, смею, да ещё как смею, – издевательски произнёс следователь.

– Бери ручку, пиши, – приказал он.

Шура, глотая слёзы, писала под диктовку следователя:

«За время пребывания в группе обнаружил себя: 1) антисоветски настроенным, 2) имеет связь с фашистским элементом в Германии, 3) враждебно относится к мероприятиям, проводимым парторганизацией, 4) сеет явно враждебные настроения среди преподавательского состава и наиболее активных т.т. из группы, 5) на квартире часто собирается антисоветский элемент и ведутся оживлённые антисоветские разговоры по адресу наших вождей (т. Сталина), 6) участник совместно с Майденом, Юзеком в вопросе саботажа новой специальности и группирования внутри группы, около себя, наиболее реакционно настроенной части группы. Недостоин звания советского инженера как явно подозрительная личность».

В характеристике, подписанной директором института, деканом и секретарём парткома, наиболее страшные обвинения не повторялись, иначе бы студент не отделался 5-летним сроком заключения.

Через несколько дней Евгению устроили очную ставку с Жорой Кульпиным… Евгений не верил своим глазам.

Жора – один из его друзей – и такое! Оказывается, именно Евгений толкнул бюст Сталина, чтобы тот раскололся, именно Евгений крикнул: «Так ему и надо!» Именно Евгений привечал у себя студента Каталынова, который был их однокурсником в Политехническом институте и являлся руководителем троцкистско-зиновьевской группы, откуда вышел убийца Кирова Николаев…

Это был период, когда развернулись массовые репрессии после убийства 1 декабря 1934 года секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) Сергея Мироновича Кирова, известные как «Большой террор». Органам НКВД надо было уничтожать троцкистско-зиновьевский блок.

Незначительного факта совместного обучения Богданова и Каталынова оказалось вполне достаточно, чтобы Евгений стал «узником смерти», как впоследствии писал он в своих воспоминаниях.

Он ещё не знал о том, что Жора приходил к Валерии Александровне после ареста Евгения и просил его конспекты для подготовки к написанию своего дипломного проекта. Конечно же, мать дала их ему, не подозревая, что перед ней стоял с протянутой рукой тот, чей донос принёс столько боли и страданий и ей, и её сыну…

На следующей очной ставке Кульпин сообщил, что был свидетелем, как Евгений избил ни в чём не повинных людей, по-видимому рабочих, о чём записано в протоколе местного отделения милиции.

– И это, наверное, было неоднократно, – добавил он.

Следователь тут же занёс в протокол:

«Пользуясь недозволенными приёмами, постоянно избивал представителей передового рабочего класса».

А Евгений подумал, что прав был Лев Толстой, когда написал, что «трусливый друг страшнее врага, ибо врага опасаешься, а на друга надеешься». Если бы раньше Евгений мог прочитать мысли, теснящиеся в голове у Кульпина, он бы узнал, о чём думал тот, собирая по крупицам компромат на своего якобы друга.

«Мир устроен так, что один получает всё – красавицу-студентку, успехи в учёбе, умеющий играть на фортепиано, знать иностранные языки, а другие вынуждены плестись в хвосте…

Нахапавшие полные карманы счастья, они не понимают таких, как Кульпин, которым государство позволило с помощью доносов устранять конкурентов по учёбе и вообще по жизни».

Следствие по делу Евгения Богданова длилось более полугода. В камере всё время менялись люди: кого-то уводили на допрос и он уже больше не возвращался, кого-то отправляли по этапу, появлялись новенькие – и блатные, и политические, которых называли по-разному: и суками, и предателями, и политиками, и контриками, и каэрами (от «контрреволюционеры»).

На прогулку с политическими выпускались и уголовные. Кого только тут не было: и бывалые урки, и малолетние преступники. Однажды в тюремном дворике к Евгению подошёл человек, по внешнему виду похожий на рабочего. Он стал жаловаться на терзающие его нравственные страдания, вызванные тюремным заключением. Евгений сочувственно поддакивал ему, а потом неожиданно задал вопрос:

– А вы по какому делу проходите?

– Да, я числюсь в списке провокаторов, – ответил тот. Евгений поспешил отойти в сторону… Больше он его никогда не встречал.

Коротая время в камере между допросами, Евгений пытался унять боль от побоев, а следователь бил профессионально. Евгений не подписывал никаких протоколов и отрицал все предъявленные обвинения. Но это существо дела не меняло. Следователь на каждом протоколе делал приписку: «От подписи отказался» и аккуратно подшивал бумаги, ставшие документами, в картонную папку.

Следователь остался безымянным, как не удалось узнать и содержимое доноса Кульпина. Дело в том, что когда после 1953 года начались массовые реабилитации безвинно осуждённых и родственникам разрешали знакомиться с делами, то в них закрывалось всё секретное (в первую очередь информация о доносах и о следователях).

Последнее время Евгений чувствовал, что в камере за ним кто-то следит. Иногда его глаза натыкались на недобрый взгляд пожилого уголовника, который был, по-видимому, на особом положении у блатных. Он не мог знать, что это был Федька Стреляный, тот самый, который в памятном 1905 году получил две пули в плечо, и на всю жизнь запомнил лицо Валерии.

Прошли годы, раны давали о себе знать – ныли на непогоду, а Федька всё искал свою обидчицу. Двадцатилетняя Валерия и двадцатилетний Евгений были похожи как близнецы…

Стреляный пытался подослать своих шестёрок, чтобы те разузнали, была ли его мать сестрой милосердия во Владивостоке. Наученный политическими сидельцами, Евгений не откровенничал.

Угол политических в камере всё время донимал шестёрка Стреляного по кличке Вонючка. Он незаметно пробирался к политическим, громко несколько раз портил воздух, громко же хохотал, обнажая редкие гнилые зубы, и декламировал:

– Нюхай, друг, хлебный дух, нюхай весь, ещё есть!

Сначала это очень нравилось уголовным, но вскоре надоело, и среди них многие роптали:

– Ну хватит уже, и так дышать нечем…

Действительно, в камере стоял тяжёлый, спёртый воздух от многих долго не мытых тел.

Однажды Стреляный подозвал Вонючку и проговорил:

– Что-то мне не нравится вон тот чистенький интеллигентик. – Он указал на Евгения и сунул Вонючке заточку. Приказным тоном потребовал: – Пойдёшь в очередной раз бздеть – уконтрапупь его. Никто не узнает.

Заточка – коварный инструмент уголовников, изготавливается в течение длительного времени, доводится до кондиции, а от удара на теле убитого не остаётся почти ничего, только крохотная красная точка. Поэтому причину смерти при беглом опросе определить довольно трудно – мало ли от чего скончался тот или иной сиделец.

Вонючка начал движение к цели, почти подкрался к Евгению и только приготовил своё знаменитое «Нюхай, друг, хлебный дух…», как раздался отборный мат, затем последовало:

– Да сколько терпеть можно! Бей Вонючку!

Образовалась куча-мала. Когда привлечённые необычным шумом надзиратели ворвались в камеру, сидельцы жались по стенам, а посреди камеры лежало тело Вонючки. Надзиратели взяли покойника за ноги и поволокли к выходу. Голова Вонючки глухо застучала по бетонному полу. Потом начался великий шмон[14], но ничего подозрительного, а тем более заточку, не обнаружили.

А в это время Валерия Александровна молилась… Истово молилась, встав на коленки перед иконой св. Татьяны, покровительницы студенчества. Она просила у заступницы сохранить жизнь её сыну-студенту и, если можно, облегчить его участь. Слёз не было, как всегда, а была страстная вера в то, что святая Татьяна поможет Евгению сохранить жизнь. Она не знала, да и не могла знать, что в эти минуты урка Вонючка, по приказу Федьки Стреляного, подбирается к Евгению, чтобы вонзить ему в бок острую заточку.

В царской России во внешне православном государстве, общество было, как ни странно, далеко от религии. Почитая церковные праздники, люди следовали устоявшимся традициям, а после революции 1917 года вообще отвернулись от церкви.

Арест Евгения так подействовал на Валерию Александровну, что она вновь обратилась к вере и молила у Бога прощения для себя и защиты детей.

Может быть, именно её молитвы спасли Евгения от расправы, и приходили ему в дальнейшем на помощь в особенно трудные времена.

Евгению было жалко Вонючку, но он даже не подозревал, что смерть прошла мимо него самого буквально в двух шагах. На следующий день Стреляного отправили по этапу, случай с Вонючкой как-то забылся, а Евгений так и не додумался, почему Стреляный, проходя мимо него, осклабился:

– Ещё встретимся, щенок!

Но встретиться им не довелось. Стреляный пропал на просторах ГУЛАГа.

10 мая 1935 года Евгений Богданов был приговорён особым совещанием НКВД СССР[15] к пяти годам исправительно-трудовых лагерей.

Ему было предъявлено обвинение в том, что «открыто высказывал свои контрреволюционные террористические намерения против вождей компартии и Советского правительства; не имея разрешения, носил огнестрельное оружие». Приговор был вынесен согласно статьям 58–10 и 182. Статья 58–10 гласила: «Шпионаж, т. е. передача, похищение или собирание с целью передачи сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государственной тайной, иностранным государствам, контрреволюционным организациям или частным лицам, – лишение свободы со строгой изоляцией на срок не ниже трёх лет, а в тех случаях, когда шпионаж вызывал и мог вызвать особо тяжёлые последствия для интересов государства – расстрел».

Этот отдел мог без присутствия обвиняемого, прокурора и адвоката отправить людей в ссылку или в ГУЛАГ сроком до 5 лет. Особое совещание имело уникальные функции, поскольку врагом народа можно было объявить любого человека и можно было по простому подозрению отправить его в ссылку или в лагерь на целых 5 лет.

Статья 182 носила более мягкий характер: «Хранение огнестрельного (не охотничьего) оружия без надлежащего разрешения – принудительные работы на срок до шести месяцев или штраф до одной тысячи рублей с конфискацией снарядов и оружия».

В общей сложности Евгений провёл в тюрьмах Ленинграда почти год, когда его, наконец, перевели в «Кресты» для отправки на этап в лагеря…

Заключённых перевозили в теплушках под усиленной охраной. На крышах и площадках вагонов были установлены прожектора и пулемёты, на остановках выводили собак – овчарок. Делалось всё, чтобы ещё до места назначения сломать волю бедолаг.

Больше двух месяцев тащились на Дальний Восток эшелоны с зэками, простаивая целыми сутками на запасных путях. Вагоны с заключёнными доехали до Хабаровска, долго здесь простояли, наконец, их прицепили к составу, который дотащился до Волочаевки, и повернули к северу по новой железнодорожной ветке до разъезда Облучье. Евгений попал в БАМЛАГ (Байкало-Амурский исправительно-трудовой лагерь) НКВД.

Основными здесь были работы по строительству железных дорог.

БАМЛАГ и пересылка

В худых, заплатанных бушлатах,

В сугробах на краю страны —

Здесь было мало виноватых,

Здесь больше было – без вины.

Анатолий Жигулин

Лагерная система в СССР образовалась не на пустом месте. Ещё в царские времена сложилась целая система ссылок, каторг и тюрем. Эту систему стали использовать сразу же после революции, создав концентрационные лагеря, в которых должны изолироваться «классовые враги». Система лагерей была подчинена ГУЛАГу – Главному управлению лагерей, созданному в 1930 году, и подчинена ОГПУ (НКВД), не только выполняла функцию надзора и наказания осуждённых, но и использовала труд заключённых на социалистических стройках.

Самыми страшными были лагеря на Колыме, где заключённые умирали не только от жестокого обращения, физического перенапряжения и болезней, но и от голода.

А самая горькая расшифровка ИТЛ – «исправительно-трудовые лагеря» была на Колыме переделана на «истребительно-трудовые».

Как правило, лагерь для заключённых состоял из трёх-четырёх десятков деревянных бараков – времянок, окружённых несколькими рядами колючей проволоки с караульными вышками по углам, на которых маячили вооружённые часовые.

В бараке были установлены по две печки типа буржуек, сваренные из железных бочек. Печки топились только в холодное время года. В каждый барак набивалось до пятисот заключённых. Запах в бараках стоял тошнотворный.

Особенно трудно было выживать зимой, в сырую, типичную для севера погоду, когда зэки в одежде, пропитанной насквозь влагой, пробовали сушиться, растапливая печки: с потолка начинала капать вода, а в углах барака накапливалась изморозь. Каждый день умирали люди, их свозили к отдельному бараку, где складывали в штабеля…

Работающим зэкам давали в день от полукилограмма до килограмма хлеба, суп из солёной или мороженой рыбы, мороженую же картошку, а иногда суп из капусты. Одежда состояла из б/у (бывших в употреблении) кирзовых сапог, валенок и телогреек.

Узнав о приговоре для Евгения, Валерия Александровна не могла спать несколько ночей, а однажды, заглянув утром в зеркало, ужаснулась: её волосы стали белыми, а на лбу и висках возле глаз залегли глубокие морщины.

Ей сообщили, куда отправили Евгения для отбывания наказания.

«Это не так далеко от Владивостока», – подумала она и тут же написала письмо брату Дмитрию[16], чтобы тот съездил в колонию и поддержал Евгения.

Она даже не представляла себе, как Женя, её мальчик, сможет выдержать каторгу, надрываясь на чёрных работах.

По настоянию Валерии Александровны Дмитрий Мацкевич, дядя Евгения, выехал в Облучье, где как мог поддержал его нелегкую долю.

– Держись, Женя, держись, – напутствовал родственник. – Пять лет пройдут быстро, и ты будешь вспоминать эти годы как страшный сон…

Сестре он отписал, что Женя выглядит неплохо, совсем не «доходяга». Режим лагеря не такой жёсткий, Женя приспособился к этому режиму и чувствует себя довольно терпимо.

В ноябре 1937 году профессора, бывшего капитана 1-го ранга царского флота Дмитрия Александровича Мацкевича после приезда его в Ленинград для защиты докторской диссертации арестовали, а в числе обвинения предъявили и поездку к племяннику – политзаключенному БАМЛАГа[17].

Худо ли, бедно ли, но Евгений втянулся в тягомотину лагерной жизни и даже ухитрялся выполнять, казалось бы, невыполнимую норму по укладке шпал и рельсов или перемещать тонны грунта для железнодорожной насыпи.

Два года Евгений Богданов провёл в Облучье, в лагерях БАМЛАГа, история которого начиналась с 1932 года. В соответствии с секретным постановлением Совнаркома СССР строительство железной дороги передали ОГПУ, впоследствии НКВД. Количество заключённых составляло более трёхсот тысяч человек, которые и построили железную дорогу с помощью тачек и лопат. Первый поезд пришёл в посёлок Тындинский в 1937 году.

В июне этого же года Евгения перевели в СЕВВОСЛАГ (Северо-Восточный исправительный лагерь), а сначала он попал на пересыльный пункт во Владивостоке, расположенный в районе Моргородка, в четырёх километрах от нынешней станции. Местные краеведы после долгих споров сошлись на том, что пересыльный пункт находился за стадионом «Строитель» и занимал часть территории нынешнего «Флотского экипажа».

В настоящее время от лагеря почти ничего не осталось, за исключением остатков каменного карьера, откуда заключённые носили камни для обустройства лагеря.

Этот пересыльный пункт, или лагерь особого назначения, действовал с 1931 года на протяжении десяти лет. Через эту пересылку прошли, отправляемые морским путём на Колыму, сотни тысяч заключённых, в том числе и политических «врагов народа».

Через этот лагерь прошли: покоритель космоса академик С. Королёв, выдающийся актер театра и кино Г. Жжёнов, писатели В. Шаламов и Ю. Домбровский, остался навечно в Приморской земле поэт О. Мандельштам…

Старожилы Владивостока называют это место «капустным полем», на котором какая-то организация высаживала и собирала большие урожаи капусты. В 30-40-е годы на берегу был пирс, который входил в охранную зону пересыльного лагеря и предназначался для посадки на суда зэков, отправляющихся на Колыму.

Сокращённо лагерь имел неблагозвучную аббревиатуру Владперпункт (Владивостокский пересыльный пункт Дальстроя).

Ещё в 1935 году начальник пересыльного пункта Ф. Соколов докладывал:

«Владивостокский пересыльный пункт находится на 6-м километре от Владивостока. Основной его задачей является завоз оргсилы в Колымский край ДВК. Пересыльный пункт одновременно служит также перевалкой оргсилы, направляемой по отбытии срока заключения из Колымского края на материк. Для полного обслуживания возложенных не первых задач последний на своей территории имеет нижеследующие единицы:

а) стационар-санчасть на 100 коек в зимний период и до 350 в летний период, за счёт размещения в палатках. Кроме стационара имеется в палатке амбулатория пропускной способностью до 250 человек в сутки, а при стационаре… аптека, которая располагает достаточным количеством медикаментов и перевязочного материала за исключением остродефицитных лекарств;

б) хлебопекарню с необходимыми складами, как для муки, так и для хлеба, с производительностью, вполне покрывающей потребности лагеря;

в) кухню;

г) склады для продуктов, вещей, материальных ценностей;

д) баню-прачечную с необходимыми кладовыми и парикмахерской при ней;

е) клуб вместительностью 350–400 человек с библиотекой при нём, состоящей из 1200 томов;

ж) конно-гужевой транспорт из 5-10 лошадей и другие.

Кроме того, имеются подсобные производства, составляющие одно органическое целое хозяйство, состоящее из портновской, сапожной и столярно-плотницкой мастерских…»[18]

Когда эшелон прибыл на станцию «Вторая Речка» Евгений думал, что увидит, наконец, город Владивосток, где мать служила сестрой милосердия в военно-морском госпитале во время Русско-японской войны 1904–1905 годов. Однако их выгрузили из вагонов, построили, и после переклички под конвоем заключённых очень долго вели, сначала в сторону, откуда пришёл поезд, а затем повернули почти на 90° и пошли по вытоптанной тысячами ног дороге в сторону от моря. В то время территория эта была почти не заселена.

Во Владивостоке туман и морось вкупе с высокой влажностью приходятся, как правило, на июнь месяц, нередки в это время проливные дожди и тайфуны.

Вот и в этот раз колонна заключённых двигалась под монотонные звуки дождя. Пока добрались до лагеря, заключённые вымокли до нитки. Конвойные, закутанные в плащ-палатки, особенно не страдали, но и на них погода действовала так, что не один замешкавшийся зэк схлопотал удар прикладом. Евгений под хлюпающие по лужам шаги вспомнил шутку матери, которая не единожды говаривала, намекая на географическое расположение города: «А во Владивостоке широта крымская, а долгота колымская».

Добирались до места назначения почти два часа. В лагере содержались, по данным управления, 18 500 заключённых.

После того как их распределили по баракам, Евгений спросил у зэка-старожила:

– А Владивосток где?

– Да там где-то, – махнул рукой куда-то в сторону зэк.

Заключённых отправляли на Колыму пароходами с мыса Чуркин, куда они доставлялись пешком окружным путём через восточные окраины Владивостока; изредка отправляли с причала топливной базы, расположенной в Амурском заливе. Позже их перевозили эшелонами в Находку и уже оттуда – пароходами на Колыму.

Евгений пробыл в пересыльном лагере совсем немного. Их команду быстренько включили в этап, отправляющийся на Колыму. Золотые прииски требовали дополнительной рабочей силы…

Дня через три после прибытия в пересыльный лагерь команду из БАМЛАГа, в которой числился Евгений, подняли рано утром, можно даже сказать – ночью, построили по пятёркам, и колонна в две тысячи человек последовала по тому же пути, по которому её вели в пересыльный лагерь. Их привели на пирс, и большие шаланды, напичканные до отказа зэками и конвоирами, выгрузились на берег, где слегка раскачивался на невысоких волнах пароход «Джурма».

Две тысячи зэков сидели на берегу в ожидании посадки. Сюда должен был бы доноситься шум большого приморского города – всё-таки Владивосток. Евгению почему-то запомнилась тишина. И запах моря…

Пароход «Джурма» был построен в Роттердаме (Нидерланды) в 1921 году для Нидерландской пароходной компании. В 1935 году был продан СССР, где и получил название «Джурма». В переводе с эвенкийского это значит «светлый путь» или «солнечная тропа». На самом деле зэки назвали его «невольничий корабль», т. к. он стал использоваться для перевозки заключённых из Владивостока на Колыму. Обратно везли золото, редкие металлы, в частности олово, а также командированных и лиц, уже отсидевших своё в колымских лагерях.

Согласитесь, что «невольничий корабль» и «светлый путь» как-то не сочетаются между собой.

Не все выдерживали это тяжёлое «путешествие»…

Этап, в котором оказался Евгений, был отправлен в июне и оказался вполне благополучным: без штормов, пожаров, которые нередко происходили во время рейсов на Колыму.

Особой качки вроде бы и не было, но тех, кто сильно ослабел, рвало.

Евгений не был подвержен морской болезни, и всё-таки тяжёлый воздух в тюрьмах, плеск мазутной воды в льялах[19], которая иногда выплёскивалась в трюм, где были раскреплены многоярусные нары, действовал и на него.

После каждого колымского рейса «Джурмы», да и других пароходов, сараи в бухте Нагаева были забиты трупами. Приехавшие с таёжных причалов принимать зэков старшие вертухаи сетовали:

– Опять трупы привезли, а нам рабсила нужна, план выполнять.

Не был исключением и этот, прибывший на Колыму, в составе которого был заключённый Евгений Богданов, грустным взглядом провожавший кортеж зэков, переносивших на причал носилки с не выдержавшими вроде бы и не такой тяжёлый морской переход.

Колыма

Будь проклята ты, Колыма,

Что названа чудной планетой.

Сойдёшь поневоле с ума,

Отсюда возврата уж нету.

Аркадий Северный (по одной из версий)

На Колыме, как ни странно, не было советской власти, она была закрытой территорией, а официально советская власть там была установлена только в 1953 году, после смерти Сталина.

На этой огромной территории хозяйствовали Дальстрой и ГУЛАГ, подчинённые напрямую Управлению Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей (УСВИТЛ).

Вообще основание Колымы начинается с 1931–1932 годов. Первые экспедиции геологов и их изыскания показали, что в недрах зарыты большие запасы редких металлов и, конечно, золота.

Поэтому на Колыму доставлялись заключённые со всех концов страны. А заключённых в СССР всегда хватало.

О Колыме и Дальстрое в последние годы написано и издано множество книг: художественных произведений, мемуаров, лучше которых, наверное, не напишешь.

Тем не менее можно сослаться на размещённые в Интернете воспоминания Ю. Шапиро, который после окончания медицинского института добился распределения на работу в Магаданскую область, где находились в ссылке его родители.

«Начальник Дальстроя является заместителем министра внутренних дел СССР. За всю историю Дальстроя на этой должности сменились четыре человека: Берзин, бывший командир латышских стрелков, Павлов, прославившийся неслыханной жестокостью и покончивший жизнь самоубийством после ХХ съезда партии, генерал-лейтенант Никишов и Митраков, при котором Дальстрой был расформирован…[20]

Старожилы Колымы рассказывали, что заключённых привозили в тайгу, где они сами строили зону для себя и жильё для охраны, после чего начиналась их эксплуатация, невиданная даже в условиях рабовладельческого общества. Скудное питание, нормы выработки, превышающие человеческие возможности, ужасающий колымский климат, жестокость режима, цинга, которой болело подавляющее большинство заключённых, быстро делали своё дело. Но недостатка в рабочей силе не было. Один за другим колымский флот – приспособленные для перевозки в трюмах зэков пароходы «Феликс Дзержинский» и «Джурма»[21] – в период навигации привозили десятки тысяч людей…»

Основными задачами Дальстроя являлись: получение максимального количества золота, разведка и добыча других стратегических полезных ископаемых. На Колыме их было огромное количество.

Евгения Богданова определили на прииск «Штурмовой» недалеко от посёлка Хатыннах, от которого он получил своё название.

Стандартные, наспех сколоченные бараки для заключённых, колючая проволока в несколько рядов, вышки с часовыми…

По утрам кайлом по куску рельса возвещали о начале трудового дня. Колонны заключённых пешком направлялись к золотоносным полигонам, расположенным за несколько километров от лагеря. Стандартным, как и бараки, был и набор орудий труда: тачка, лом, кайло, лопата, лоток для промывки золота…

В воспоминаниях бывших узников ГУЛАГа описываются нечеловеческие условия эксплуатации заключённых.

Один из них писал:

«…Вся площадь под забой окаймлена трапами, окованными полосовым железом. Трапы парные: холостые и грузовые – катят тачки гружёные, а обратно пустыми. Всё втягивается в конвейер.

Никакой возможности остановиться для отдыха не было. Только через полтора часа сигнал на пятиминутный перекур. Рабочий день – двенадцать часов. Обеденный перерыв – час. Обед в забое. В августе рабочий день был четырнадцатичасовым. Некоторое облегчение наступало к концу сезона, когда высота талого слоя увеличивалась и мощность забоя позволяла работать больше лопатой, а не ломами и кайлом. Откатчик и забойщик менялись в обед. Начиная рабочий день, забойщик должен был на границе начала забоя оставить «тумбочку» для замера и определения объёма вывезенной горной массы. По результатам сделанного выдавалось хлебное довольствие. Нормировщик неоднократно наведывается в забой и определяет категорию и класс грунта – объявляет норму на рабочую смену. Если забой мокрый, в конце дня звено получает 50 граммов спирта. Для этого на участке был специальный человек – «спиртоносец»…

Нет у человека такого органа, на который бы не воздействовала с предельной нагрузкой гружёная тачка. В ногах тяжесть сжатия, в руках – растяжение. Шейные мышцы напряжены, зрение сосредоточенно на узкой полоске трапа, позвоночник испытывает вибрацию. Этим и каторжными тачками колымские заключённые перевезли миллиарды кубических метров горной массы во имя укрепления валютного могущества Родины, получая за это баланду, хлеб и незаслуженные проклятия…

Забойщик самостоятельно не мог выкатить тачку к бункеру. Была специальная подмога – крючковые, которые на подходе подцепляли тачку железным крючком и помогали затащить её на эстакаду.

Не менее напряжённо было и на промывке. Промывочная колода длиной в 26–30 метров то и дело забивалась – из-за недостатка воды, мёрзлых кусков породы. Любая задержка оборачивалась бедой – квалифицировалась как вредительство. Напряжённый ритм изматывал до такой степени, что после смены люди едва добирались до лагеря. В бараке некоторые, не дождавшись вечерней баланды, засыпали, будили их только на поверку. Утро забойщика начиналось трудно и мучительно. Пальцы за ночь деревенели – ни согнуть, ни разогнуть. Все мышцы тела теряют подвижность, молодые парни становятся отрешёнными, поникшими. Задолго до конца сезона здесь все становятся стариками. Мало кто дотягивал до сезона. Ещё труднее было тем, кто попадал в забой с «материка», сразу после тюрьмы!

Резкая перемена приводила гораздо быстрее к трагическому исходу. На Колыму лучше прибывать зимой – есть время для адаптации. А так: десять – пятнадцать дней – и «доходяга». Особенно страдали пожилые и представители интеллигенции»[22].

Рождённый в неволе, вместо «исправительно-трудовые лагеря» вариант «истребительно-трудовые лагеря» более точно отражал существующие порядки на Колыме.

Евгений прибыл на Колыму летом и к концу сезона дошёл до полного истощения. Он впервые увидел, как добывают золото, а благодаря своей инженерной хватке получил необходимые знания, спасшие его от неминуемой гибели. Проблемой для приисков была зимняя промывка, когда резко снижалось количество добываемого золота. Евгений таскал тачки, прорабатывал в уме, что можно сделать для увеличения результатов промывки золотого песка.

На следующий день, толкая перед собой тачку, впервые подумал, что зиму он уже не переживёт. Возвратившись после двенадцатичасовой смены, Евгений увидел в бараке развешенные объявления, которые обещали больше поблажки тем, кто предложит новый способ получения золота в зимних условиях.

На следующее утро Евгений катил тачку, еле передвигая ноги.

Мимо него прошла группа военных во главе с начальником Северного управления НКВД Дальстроя Сперанским. Зэки рассказывали, что он входил в состав особой тройки НКВД и отличался особой жестокостью.

«Если не сейчас, то никогда», – пронеслось в голове у Евгения. Он бросил тачку и побежал к Сперанскому. Ему казалось, что он бежит, на самом деле он ковылял, едва передвигая ноги. Увидев направляющегося к нему заключённого, Сперанский остановился. Остановилась и вся группа. Конвоир, сопровождающий группу военных, клацнул затвором, досылая патрон в патронник.

Лёгким движением руки Сперанский остановил его. Запыхавшийся Евгений сдёрнул шапку, назвался: зэка, номер такой-то, добавил к номеру цифру 58 – статью, по которой был осуждён.

– Чего тебе? – спросил Сперанский, брезгливо оглядывая фигуру Богданова. Тот стоял перед военным в замызганной и залатанной телогрейке с грязным вафельным полотенцем на шее вместо шарфа, с коростой герпеса на губах.

– Гражданин начальник! У меня есть предложение по усовершенствованию промывки.

Сперанский[23] ещё раз переспросил фамилию и сказал:

– Иди работай. Тебя вызовут…

Утром нарядчик оставил Богданова в бараке. Через некоторое время его вызвали «с вещами», если таковыми считать узелок, посадили в полуторку вместе с конвоиром, вооружённым винтовкой, и повезли в районный центр Хатыннах, где посадили в одиночку следственного изолятора. Что только не передумал Евгений во время пребывания в изоляторе!

Наконец Евгения доставили к начальнику районного отделения НКВД Смертину[24]:

Тот, не отрывая голову от бумаг на столе, буркнул:

– Фамилия?

– Богданов.

– Имя? Отчество? Статья? Срок? Специальность?

– Студент Ленинградского политехнического института. Выпускной курс машиностроительного факультета.

– По какому вопросу обратился к Сперанскому?

– Имею предложение по совершенствованию зимней промывки.

– Какой ожидается результат?

– Увеличить производительность в 4–5 раз.

– В общем, так: две недели на проработку. Понял?

– Да.

– Что надо для работы?

– Комнату, чтобы никто не мешал, доску с рейсшиной, карандаши, готовальню и техническую литературу по списку.

Записав всё это, Смертин предупредил:

– Если через две недели окажется, что ты обманул, тебя расстреляют.

Евгения поместили в одну из комнат следователей и принесли всё, что он просил. Рядом с его комнатой шли допросы. Выходя в коридор, он видел подследственных, стоявших сутками на «конвейере» с опухшими ногами, слышал доносившиеся из кабинетов крики истязаемых.

Две недели Богданов интенсивно работал, стараясь не выходить из комнаты в коридор, на ночь его отводили в камеру-одиночку. Он и там продолжал работать, обдумывая, как повысить эффективность отдачи тепла к замёрзшей породе.

Решение пришло, когда он придумал применить барабан с маленькими трубочками, вокруг которых располагалась порода. Позднее он использует эту схему для подвижного конвейера, перемещающего породу. Результаты работы превратились в шесть чертежей и папку с объяснительной запиской и тепловыми расчётами.

Через две недели Евгения отвели к Смертину. У того в кабинете сидел одетый в штатское человек, с интересом смотревший на доставленного под конвоем зэка.

«Наверное, специалист», – подумал чуть ли не вслух Евгений.

Они начали рассматривать представленные материалы. Евгений сидел ни жив ни мертв – решалась его судьба, его жизнь.

Наконец вольнонаёмный инженер Клубничкин (Евгений на всю жизнь запомнил эту «сладкую» фамилию), посмотрев все материалы, сказал:

– Да, это совершенно новая идея, очень оригинальная. Её нужно осуществлять и развивать. У нас пока ничего подобного не было.

«Спасён! Спасён!» – билось в голове у Евгения, когда его отконвоировали в камеру.

На следующий день Богданова перевели для разработки рабочих чертежей в барак заключённых-«бытовиков». Там было уже трёхразовое питание и довольно сносные условия: бельё на кровати, душ… Евгений был единственный осуждённый по 58-й статье. Остальные были махинаторы, растратчики и прочие так называемые бытовики.

В 1938 году Богданова, ещё заключённого ГУЛАГа, перевели в технологический отдел Северного управления Дальстроя для разработки рабочих чертежей. Ему даже разрешили вести переписку с семьёй и получать посылки.

Не имея полного инженерного образования, Евгений Богданов занимал ответственные инженерные должности – был старшим инженером-проектировщиком Северного горнопромышленного управления Дальстроя.

Освобождение наступило только 17 декабря 1939 года. В архивной справке значилось:

«Богданов Евгений Иванович, 1913 года рождения, уроженец г. Новочеркасск Черноморского края, осуждён 10 мая 1935 года особым совещанием выездной сессии ОГПУ за контрреволюционную деятельность к пяти года лишения свободы. Начало срока 16 декабря 1934 года. До ареста проживал в г. Ленинграде. Прибыл для отбытия наказания на территорию Магаданского края… 1937 года. Освобождён по отбытию срока наказания 17 декабря 1939 года. Основание: архивная карточка, форма № 2».

Справка была с фотографией, отпечатком указательного пальца. В верхнем правом углу указывалось: «Правом на жительство не служит. При потере не возобновляется».

Для Евгения освобождение не давало свободы в полном смысле этого слова, потому что судимость не снималась, а возвращение в Ленинград было исключено.

Возврат гражданских прав могла дать только реабилитация.

Богданов встретился с Клубничкиным второй раз, когда тот уже собирался к отъезду на материк. Евгений пустился было объяснять, как он благодарен за доброе заключение о его работе по увеличению производительности промывки золота.

Клубничкин прервал его:

– Полноте, молодой человек. Это ведь сделано не только потому, что мне понравилась ваша идея. Мне стало жаль вас, такого, и я думаю, талантливого, подающего надежды инженера. Я ведь предполагал, что с вами сделают, если дам отрицательное заключение. Вам надо всё-таки закончить вуз. Потратьте на это свои способности.

– Я попытаюсь, но как это сделать здесь, на Колыме?

– А вы возьмите отпуск за несколько лет да и махните в Ленинград… – посоветовал Клубничкин.

– Да у меня и паспорта ещё нет, – посетовал Евгений.

– Просите, ждите, добивайтесь, – последовал ответ.

Евгений тяжело вздохнул и неожиданно заявил:

– Знаете, у меня есть предложение, как усовершенствовать тачку.

– Тачку? – удивился Клубничкин.

– Ну да, – подтвердил Евгений и принялся объяснять на пальцах, что нужно сделать, чтобы тачка стала рациональной.

Клубничкин вежливо выслушал его и посоветовал:

– А вы попробуйте оформить свои задумки через бюро изобретений, да и свои предложения по промывке песка тоже…

Они тепло распрощались, а Евгений действительно подал заявку на авторское свидетельство под названием «Рациональная тачка».

В преамбуле к заявке писал:

«В системе Дальстроя широко распространена тачечная транспортировка грузов. Поэтому правильный выбор наиболее рациональной конструкции тачки имеет большое значение для выполнения производственного плана. До сих пор изготовление тачек велось без предварительного расчёта и экспериментирования, а выбор конструкции тачки и её отдельных элементов в большинстве случаев присматривался на усмотрение десятников и бригадиров стройцехов. Вследствие этого мы имеем чрезвычайное разнообразие тачек (даже в изделиях одного типа – дорожного или горняцкого) как по ёмкости короба, так и по всем остальным конструктивным данным.

Основные недостатки большинства тачек заключаются в неправильной статической уравновешенности, в неправильной конструкции ходовой части и в целом всей тачки…» Далее он предлагал конструктивные решения для нового типа тачки.

Ответ на заявку пришёл отрицательный, а эксперт посоветовал оформить её как рационализаторское предложение. Евгений так и сделал.

В СССР внедрением новшеств на предприятиях занималось бюро рационализации и изобретательства, так называемое БРИЗ. Подавшему рацпредложение работнику выплачивалось вознаграждение и выдавалось удостоверение специального образца.

Но Евгений не останавливался на этом, а написал статью, которую опубликовали в журнале «Колыма» в 1940 году в четвёртом номере. Это была его первая научная статья, и называлась она «О рациональной тачке»[25]. Всего же за один 1940 год Богданов опубликовал в этом журнале семь научных статей по вопросам промывки золотых песков.

Официально Евгений Богданов был освобождён в декабре 1939 года, однако паспорт ему был выдан только в марте 1941 года. В паспорте значилось, что выдан он на основании статьи 39 Положения о паспортах.

В народе такие паспорта называли волчьими билетами, потому что по этой записи знали, что обладатель паспорта – бывший заключённый и ему запрещено жить во многих городах (тридцати девяти) и нельзя находиться в пограничной зоне ближе чем на сто километров.

…В этот день или уже ночь Евгений возвращался домой с работы, после восемнадцатичасового корпения над чертежами. Внезапно его остановил едва слышимый женский вскрик. Евгений прислушался, крик повторился. Он пошёл на звук и увидел как какой-то мужик, зажав рот женщине или девушке, в темноте не разобрать, вырывает у неё из рук сумку. Евгений бросился на помощь, нападавший выпустил жертву и бросился наутёк. Евгений подбежал к пострадавшей с вопросом:

– Вам помочь?

– Не надо. Спасибо. Вы вовремя подоспели. А там у меня все документы… – вымолвила она, приходя в себя и показывая сумку.

– Что же вы так поздно ходите, – укорил её Евгений.

– Да так получилось, – протянула она.

Они познакомились, и он проводил её до самого барака, где жили вольнонаёмные.

Итак, она звалась Татьяной. Выпускница Ленинградского горного института прибыла на Колыму по оргнабору как молодой специалист – и устроилась на работу инженером в Дальстрой.

Они стали встречаться в свободное время, которого было так мало. Татьяна была привлекательной девушкой, играла на гитаре и домре, прекрасно пела. Особенно ей удавались романсы.

Видимо, судьбе было угодно, чтобы эти два одиночества сошлись на Колыме, в этом Богом забытом крае.

После нескольких месяцев встреч, каждая из которых была по-своему незабываемой, Евгений и Татьяна решили пожениться. Для того времени шаг этот был довольно смелым, потому что никто не знал, каким боком повернётся судьба к молодожёнам.

Последствия не заставили себя ждать. За связь с «врагом народа» Татьяна сразу же была понижена в должности, её перевели в техники, что сказалось на заработной плате.

Прошёл год, как они поженились. Их отношения ещё больше укрепились. Если раньше их просто тянуло друг к другу, то теперь они друг без друга просто не смогли бы жить.

Они понимали друг друга с полуслова, как будто прожили вместе тысячу лет, потому что составляли единое целое.

Эти годы, которые Евгений провёл с Татьяной, воспитали, а в конечном счёте и сформировали послелагерную его личность в значительной степени больше, чем детские и студенческие впечатления. Может быть, потому, что бесконечное уважение друг к другу гармонично сочеталось с большим разрастающимся чувством – любовью.

Чтобы поддержать подорванное лагерями здоровье Евгения, Татьяна завела подсобное хозяйство: огород, кур, поросят. И это в суровом климате Колымы! В доме царила чистота, она успевала ещё и рукодельничать, обшивала и себя, и Евгения, и детей. В октябре 1942 года родился Олег, а в ноябре 1945 года – Иван. Они были счастливы, насколько можно было назвать счастливой жизнь в полурабском режиме, да ещё в суровых условиях колымского климата.

Однажды Евгений поделился с Татьяной мыслями о самом сокровенном:

– Знаешь, Танечка, недавно грустно размышлял о бренности человеческого бытия, о смысле вечного карабканья по ступенькам судьбы. Мне очень нравится старая восточная мудрость: «Если не знаешь, куда идти, то лучше останься на месте, тогда не угодишь в яму». Хотя сколько раз я в ней оказывался, да и сейчас из неё до конца не выбрался.

– Власть отучила нас от веры в Бога, – продолжал он спустя некоторое время. – Я верю, что есть кто-то, кто видит и слышит тебя. И судит. Это именно тот, кто дал тебе то, за что можно держаться. А может, просто берёт за руку и ведёт к цели, как будто бы знает, что тебе в данный момент нужнее всего.

Они помолчали немного.

– Женя, ты даже не представляешь, как я счастлива, что встретила тебя, а для этого мне надо было приехать именно на Колыму. Наверно, это потому, что мы духовно похожи друг на друга! А разве можно назвать счастливым союз мужчины и женщины, если они совершенно разные: как плюс и минус, ночь и день, огонь и вода? – добавила она и прижалась к мужу.

– Ничего, Таня! Будем держаться… Как говорили в древности, самый тёмный период в ночи наступает перед рассветом. Так и в жизни. Будет и на нашей улице праздник.

Праздник наступил, когда им было по 45 лет: в 1958 году пришло известие, что Евгения Ивановича реабилитировали по всем статьям…

…Военные годы для жителей Колымы стали серьёзным испытанием, дни были тревожными и тягостными. Собственно, такими они были и для всей страны. Стране нужно было золото, много золота, и Колыма его давала.

Каждую осень начиная с 1942 года в Магадан приходили подводная лодка или крейсер из Сан-Франциско и увозили в Америку добытое золото. За помощь по ленд-лизу[26] во время войны Советский Союз расплачивался колымским золотом и кровью своих солдат на полях сражений.

В 1944 году с визитом на Колыму прибыл вице-президент Соединённых Штатов Америки Генри Уоллес. В состав делегации входили три гражданских специалиста и трое военных. Американская делегация направлялась в Среднюю Азию и Китай, и остановилась в Магадане на три дня. По-видимому, Уоллеса интересовала добыча золота в связи с проблемой оплаты договорных обязательств по ленд-лизу.

Ещё осенью 1941 года Евгений узнал, что Ленинград окружён и стал блокадным городом. Он не мог знать, что ещё в самом начале войны мать и Нина с семьёй были эвакуированы в г. Киров. На самом деле они жили в деревне в тридцати километрах от города и в трёх километрах от строящегося химкомбината, где работал муж Нины. Ей негде было устраиваться по специальности, да и Валерии Александровне трудно было бы одной управляться со всем их немудрёным хозяйством и двумя детьми. Семью поддерживал Евгений, периодически присылавший денежные переводы.

Все годы эвакуации Нина была неразлучна с матерью, тяжело умирала у неё на руках, оставив ей своих детей, заботу о которых взяла на себя Валерия Александровна. Нина скончалась в мае 1943 года.

Валерия Александровна осталась в Кирове одна с двумя малолетними детьми, без работы, без средств к существованию. Единственной её опорой и поддержкой оставался Евгений.

Валерия Александровна написала письмо Евгению и попросила оформить ей пропуск на Колыму, куда она решила приехать после смерти дочери. Евгений понимал, что отговаривать мать от безрассудства такого поступка бессмысленно, и выполнил её просьбу.

С некоторых пор Евгений стал понимать, почему самые страшные ураганы носят женские имена. Всё начинается вполне благоприятно, с безобидного ветерка, но скоро перерастает в буйную стихию, способную с лёгкостью сокрушить на своём пути все преграды. Так и некоторые женщины. Это внешне они такие нерешительные, с тихим голосом, но стоит им поставить перед собой цель – и их ничего не остановит в пути её достижения. К таким женщинам Евгений относил и мать. Он навсегда запомнил её рассказы о решении поехать к брату во Владивосток во время Русско-японской войны. Да и её стоицизм ко всем жизненным пертурбациям, которых с лихвой хватало на несколько жизней.

К удивлению, Валерия Александровна с детьми дочери (младшему из которых было всего три года) без особых приключений добрались до места назначения всего за двадцать дней, считая трёхдневную остановку во Владивостоке в гостинице Дальстроя[27].

– Здравствуй, родной ты мой, – только и смогла сказать Валерия Александровна, когда сошла с трапа той же самой «Джурмы», которая в своё время доставила Евгения в колымские лагеря.

– А вы Татьяна? – обратилась она к стоящей рядом с ним женщине.

– Да, конечно, – ответила та сквозь проступившие слёзы.

– А сын где? – спросила Валерия Александровна.

– Дома ждёт, – ответили в унисон Евгений и Татьяна.

– Господи, возмужал-то как, – оглядела мать сына…

Татьяна и Валерия Александровна сразу же нашли общий язык. «Хоть с женой повезло!» – думала Валерия Александровна. Она провела на Колыме несколько лет и убедилась, что Евгения и Татьяну связывают настоящие чувства.

«Это же надо найти свою половинку на краю света», – размышляла она. И молилась тайком, чтобы их чувства не остыли, как случилось у них с Иваном.

Валерия Александровна отогрелась душевно от переживаний последних лет. Конечно, в условиях Колымы слово «отогрелась» неприемлемо. Она сама где-то слышала то ли стон, то ли песню заключённых:

Колыма ты, Колыма —

Чудная планета…

Девять месяцев – зима,

Остальные – лето.

Она тихо радовалась ровному, спокойному укладу жизни в семье Евгения и своим по-настоящему родственным отношениям с Татьяной. Хотя проблем на работе Евгения было выше крыши.

Узнав о прорыве блокады Ленинграда в январе 1944 года, Валерия Александровна засобиралась на материк.

Но уехать ей удалось не скоро.

До Владивостока она с детьми добралась на пароходе «Русь»[28].

В одном из писем к Евгению уже по прибытии в город Буй, где служил отец её внуков Виктор Волков, она писала: «…Пароходом мы ехали в кошмарных условиях, но всё же доехали до Владивостока живыми и невредимыми – дети стойко переносили все трудности – окружение было очень неприятно, просто противное, и мне, сжав зубы, надо было терпеть…»

На пароходе «Русь» в это же самое время отправлялся во Владивосток, а затем в Москву инженер-капитан 2-го ранга Григорий Рывкин. Он отплывал после выполнения правительственного задания, связанного со взрывом парохода «Выборг» в порту Магадана. Его «Воспоминания» представила мне его дочь Ирина Кормилицына.

Ещё при посадке на пароход Рывкин обратил внимание на женщину с двумя малолетними детьми. «Отважная женщина!» – подумал Рывкин. Он перебрался в каюту люкс и попросил капитана, чтобы женщине с детьми доставляли еду из кают-компании. А женщине, после знакомства, посоветовал запереться и не выходить из каюты, а для проветривания использовать иллюминатор.

Инженер-капитан 2-го ранга Г. Рывкин оказался на Колыме в соответствии с правительственной шифрограммой для организации работ по подъёму парохода Дальстроя «Выборг». В своих «Воспоминаниях»… он писал:

«Однажды меня срочно вызвали к адмиралу, который приказал немедленно выехать на его машине на аэродром, где меня ждал самолёт морской авиации типа «Каталина», чтобы доставить в Совгавань. С какой целью, адмирал и сам не знал. Это был приказ из Москвы. Самолёт уже ждал меня на взлётной полосе. Лётчик выразил недовольство моим поздним прибытием, потому что садиться в своём самолёте он может только в светлое время суток. Меня впихнули в самолёт, и мы полетели. Я был единственным пассажиром на единственном сиденье – месте стрелка. Зачем меня доставлять в Совгавань, лётчик тоже не знал. Погода была ясная. Подо мной сначала был виден весь Сахалин от Тихого океана до Татарского пролива, густо покрытый лесами, затем водные просторы широкого здесь Татарского пролива. Самолёт сел на военном аэродроме Совгавани, когда уже начало темнеть. Я выяснил у лётчика, где находится штаб и казарма, и, не зная, что мне делать дальше, пошёл к казарме, рассчитывая отдохнуть. Нашёл свободный лежак, но уснуть не смог.

В Южно-Сахалинске поесть я не успел и теперь был очень голоден. В полутьме добрался до штаба части, нашёл дежурного, дозвонился от него до дежурного по штабу военно-морской базы. Представился, доложил, что доставлен в Совгавань по какому-то указанию из Москвы и не знаю, что мне делать дальше. Дежурный был не в курсе и перезвонил мне через час. Сообщил, что меня должны были переправить в Магадан, а больше он в открытом телефонном разговоре сказать не может. Надо было ждать утра. Мне удалось дозвониться до дежурного аварийно-спасательной службы военно-морской базы. Повезло. Дежурил знакомый мне по службе инженер-капитан 3-го ранга Горбатов. Узнав, что мне некуда деться, я очень голоден, он предупредил, что угостить может только сухарями, и прислал за мной катер. От него я узнал о произошедшей в Магадане трагедии: в порту недалеко от причала взорвалось грузовое судно «Выборг» с толуолом. Эксплуатация порта затруднена. Есть шифрограмма правительства:

– «Аварийно-спасательной службе ВМФ в кратчайший срок поднять пароход и убрать его от причала,

– Дальстрою МВД обеспечить эти работы всем необходимым (плавсредствами, транспортом, рабочими и материалами),

– ответственным за организацию работ АСС назначить находящегося в командировке на Дальнем Востоке инженер-капитана 2-го ранга Г.И. Рывкина,

– ответственным за обеспечение работ со стороны Дальстроя назначить командование Дальстроя МВД (генерал Никитов[29]),

– о ходе работ докладывать в Москву».

Утром вылететь в Магадан я не смог – было воскресенье, а специального указания лететь в выходной лётчики не имели. На второй день авиаторы с укором говорили мне, что, как моряк, я должен знать, что понедельник – день тяжёлый и дальние рейсы по такой тяжёлой трассе нежелательные. Вылетел я только во вторник, прибыл в тот же день в Магадан. Управление Дальстроя МВД размещалось в здании, размеры и массивность которого напоминали здание правительства СССР в Москве. Добившись пропуска к заместителю начальника Дальстроя по транспорту, я шёл к нему по длинному коридору, устланному ковровой дорожкой, пока сопровождающий офицер не открыл мне двери в кабинет высокого начальства в звании генерал-майора войск МВД. Я представился и доложил о готовности приступить к работе со следующего дня. Однако генерал разговаривать со мной отказался, сославшись на более срочные дела, и отдал указание о предоставлении мне места в гостинице. Я стал напоминать ему о правительственной шифрограмме, о нашей общей обязанности докладывать командованию о ходе развёртывания работ. Он уже более резко заявил, что Дальстрой имеет много правительственных заданий и сейчас есть более срочные дела. Я спросил о возможности доложить командованию ВМФ о задержке начала работ. На это он ответил, что никакие доклады без разрешения Дальстроя невозможны, предупредил об отсутствии на Магадане любой другой власти, кроме МВД, и в заключение добавил, что лица, не подчиняющиеся Дальстрою на его территории, могут кончить плохо, потому что другой земной власти здесь нет.

После этой угрозы мне ничего не оставалось делать, как идти в гостиницу и там обдумать создавшееся положение. В гостинице для приезжих, которая больше соответствовала названию «общежитие», я разместился в комнате на пять коек, где моим единственным соседом оказался инженер-геолог, ожидавший предоставления квартиры. Он рассказал мне о порядках в Магадане. Вся власть в городе принадлежит Дальстрою МВД. Нет ни одной организации в городе (почта, телеграф, магазины, все службы управления), которая бы не принадлежала Дальстрою. Основная деятельность Дальстроя связана с добычей золота и других ценных руд, а также с управлением лагерями политических и уголовных заключённых. На территории города расположены лагеря-распределители для вновь прибывших заключённых, разрешение на выезд которых на материк не даётся по несколько лет. Управленческий состав и все специалисты в городе – приезжие, живут здесь ради больших окладов и льгот. Начальник Дальстроя генерал Никитов по вопросам добычи золота и стратегических материалов докладывает лично Сталину, по вопросам содержания заключённых – Берии. По улице, где живёт Никитов и другие высокопоставленные чины Дальстроя, ездить машинам и ходить жителям запрещено. На других улицах обстановка небезопасная. Бывшие заключённые уголовники имеют свои организации, возглавляемые паханами, соблюдают свои воровские законы. Бывают случаи беспричинных убийств человека ножом. Например, если проиграл его в карты. В итоге нашей беседы сосед посоветовал мне не торопиться и выждать время, прежде чем опять напоминать о себе в Дальстрое, поскольку ни почта, ни телеграф ничего не пропустят без разрешения Дальстроя. Тем не менее я сделал попытку отправить телеграмму в Москву или Владивосток через воинские части, размещённые недалеко от Магадана, и через корабли. Попытка оказалась безуспешной. Всюду был контроль Дальстроя. После этого я ещё несколько дней провёл в общежитии, не выходя по совету соседа в город, играя с ним шахматы.

Вдруг неожиданно появился майор МВД и, не объясняя зачем, предложил мне следовать в машину. Наслушавшись соседа по комнате, я встревожился, но поехал. В здании Дальстроя для меня уже был подготовлен пропуск. Майор проводил меня в кабинет начальника Дальстроя Никитова, где под его руководством проходило какое-то совещание. Никитов вполне вежливо пригласил меня участвовать в совещании и сразу попросил помочь спасти утопленное Дальстроем золото. При переправе через речку перевернулась шлюпка, на которой перевозили с приисков мешок с золотом. Затонули шлюпка и два человека, перевозившие золото. Вес этого золота был учтён в отчёте, отправленном в Москву. Задача государственной важности – поднять золото, но у Дальстроя нет водолазного снаряжения и опытных водолазов. О необходимости найти и поднять утонувших людей Никитов даже не упомянул. Люди в этих краях не ценились. Я доложил о своём понимании важности задачи и выразил сожаление, что прибыл уже несколько дней назад для организации работ по подъёму п/х «Выборг». В Совгавани уже сформирован специальный отряд, имеющий водолазов и водолазную технику, а я по вине Дальстроя не смог сообщить командованию флота о необходимости срочной отправки этого отряда в Магадан. Выйти из создавшегося положения можно, если я смогу совместно с Дальстроем дать телеграмму командованию о срочной отправке этого отряда с техникой самолётом за счёт Дальстроя. В этой телеграмме необходимо также подтвердить обязательства Дальстроя обеспечить начало работ на «Выборге» вспомогательной рабочей силой, плашкоутами, баркасами и разместить в порту личный состав отряда. Предложенное мной решение было немедленно принято. Мне было обещано впредь мои просьбы и заявки на всё необходимое для подъёма «Выборга» удовлетворять. Такое указание Никитов тут же на совещании дал своему заместителю по транспорту, тому самому генералу, который до этого общался со мной по-хамски. Прибывшая через несколько дней команда водолазов с оборудованием была передана на время выполнения работ по поиску и подъёму золота в подчинение Дальстроя. Я к этим работам отношения уже не имел, но позже, после отъезда, узнал, что работы эти кончились трагедией. Золото нашли, но мешок на дне реки разорвался и часть золота выпала. Поиск утраченного золота на дне реки затянулся. Началось льдообразование, и движущейся льдиной перерезало шланг подачи воздуха водолазу, отчего он погиб. Это произошло уже после моего отъезда в Магадан.

При мне доставленный в Магадан аварийно-спасательный отряд приступил к работам на п/х «Выборг». При взрыве судна на нём была снесена верхняя часть выше ватерлинии. Большущие куски металлических конструкций летели на берег на расстояние до километра. Подводная часть судна больших повреждений не получила, но всё же затонуло. Причём в нескольких трюмах судна ещё оставался груз. После обследования судна водолазами я и командир отряда инженер-майор Столпер разработали проект подъёма судна понтонами после его полной разгрузки. Необходимости моего пребывания в Магадане больше не было. Дальстрой забронировал мне место на п/х «Русь».

Провожали меня офицеры отряда. Попрощавшись с ними, я зашёл к помощнику капитана по пассажирским перевозкам и по своему литеру на бесплатный проезд получил каюту 1-го класса. Он предложил мне каюту люкс, но у меня оставалось уже не много денег, и я, поняв, чем вызвано его предложение, отказался. Было часов 9 вечера. Спать было ещё рано, и я стоял на палубе. Меня удивило, что пассажиров было всего десять человек. Отход судна почему-то откладывался. Около полуночи на причал стали прибывать грузовые машины с людьми в ватниках. Это были бывшие заключённые, получившие свободу, но отработавшие несколько карантинных лет, чтобы получить разрешение выезда на материк. Всё это время, пока они работали вольнонаёмными, основная часть их заработка шла на сберкнижки, и только теперь, выезжая на материк, они стали богачами. Машины всё прибывали и прибывали, доставляя всё новые партии этих людей. Никто из них не собирался платить за каюты, и они постепенно заполнили все переходы и вестибюли на этом туристическом судне. По словам помощника капитана, все они были уголовниками, политических среди них не было. Увидев, что они располагаются такой плотной массой, что нет даже возможности пройти в туалет, не наступив на кого-нибудь, я внёс доплату и перебрался в каюту люкс, где были все удобства. Закончилась посадка этих людей, и началась погрузка ценной оловянной руды в нумерованных мешочках. Солдаты выстроились в цепочку, передавали их из рук в руки. Я не дожидался конца погрузки и ушёл спать. Засыпая, слушал, как «Русь» отошла от причала. Утром следующего дня пошёл позавтракать в ресторан и с трудом нашёл себе место. У дверей ресторана стояла большая очередь, но я был в форме, и очередь расступилась, когда я подошёл. В ресторане было очень шумно, на столах стояло много бутылок спирта и шампанского. Других алкогольных напитков на Дальний Восток тогда не завозили. Многие были уже крепко выпившими. Официантки, пользуясь случаем, получали крупные чаевые и обсчитывали пьяных. В воздухе висел мат. Я посидел несколько минут и ушёл. Договорился со старпомом, что буду питаться в кают-компании. Верхняя палуба вся была заполнена освобождёнными: одни, сидя на корточках, играли в карты, другие лёжа грелись на солнце.

Вдруг поднялся какой-то шум. Я оглянулся и увидел, что капитан на мостике даёт какие-то срочные распоряжения, а спустя несколько минут мимо меня пронесли на носилках убитого. И опять было тихо, как будто ничего не произошло. Я решил уйти на мостик, охранявшийся матросом с оружием. По пути я столкнулся с молодым парнем, который попросил взять его подсобником на камбуз, потому что пахан отобрал у него все деньги и он ходит голодным. Мне удалось ему помочь. К тому времени, когда мы прибыли в Находку, на судне было уже 6 или 7 убитых. Капитан по радиотрансляции предупредил пассажиров, чтобы не выходили из кают до окончания выхода всех лагерников. Бывшие лагерники столпились на причале, окружённые охраной. Сойдя с трапа, я, зная, что мой поезд во Владивосток уходит ещё через несколько часов, решил остаться на причале и посмотреть, что будет дальше с освобождёнными. Подошли «чёрные вороны» (закрытые машины МВД), и несколько человек, видимо, причастных к убийствам, увезли… На следующий день я уехал в столицу поездом Владивосток – Москва».

А Валерии Александровне пришлось дожидаться своего поезда одиннадцать дней, о чём она написала в своём очередном письме Евгению:

«Во Владивостоке в гостинице Дальстроя мы прожили 11 дней в ожидании поезда (откуда я послала тебе 2 письма) – я с детьми помещалась на одной койке (в комнате было ещё 6 человек), а потом Алексея уложили на стол. Там так измучились, что только мечтали сесть на поезд, но билетов на пассажирский поезд не достать было, т. ч. я решила уехать хоть в теплушке. К счастью, ко мне примкнул один пожилой человек, который уговорил меня ехать в теплушке, и пожалуй, это было лучше, т. к. в вагонах творилось что-то жуткое, а мы хоть могли спать. Ехали 25 суток, дети себя чувствовали неплохо. А Алик захворал ангиной, но я быстро справилась с его болезнью, т. к. у меня были нужные медикаменты. Не раздевались мы за всё это время и были похожи на чертей – так черны и грязны. Помещались всё время на верхних нарах. Лялька ни разу с них так и не сходила. Питание наше кончилось во Владивостоке, так что перед посадкой в теплушку пришлось покупать продукты.

…В пути пришлось менять часть своих и детских вещей на хлеб и продукты. Ели дети в дороге так, что мне было их не удовлетворить. Хлеб такой порой был (чёрный и с всякой примесью), что я не могла его есть, а ребята, что называется, лопали вовсю. В Москву приехали, и началось мытарство, т. к. наш состав не приняли вокзалы московские, а оставили на окружной дороге, и мы 2 суток мучились в бараке железнодорожном, а потом я устроилась с детьми в детской комнате на Ярославском вокзале, и 8 января я уехала в Буй. Попутчик мой довёз нас до самого Буя, т. к. он сдавал свой багаж вместе с моим и думал его взять здесь и уехать в Саратов (но багажа ни его, ни моего до сих пор нет), он пробыл 2 суток здесь и уехал, т. к. ему сказали, что скоро багажа ждать нечего. Мне повезло в этом отношении, и если бы не его участие, с детьми было бы очень тяжело, и я не знаю, как бы я одна справилась со всем, так что свет не без добрых людей…»

Высшее образование

У человека есть одно замечательное свойство: если приходится всё начинать сначала, он не отчаивается и не теряет мужества, ибо он знает, что это очень важно, что это стоит усилий.

Рэй Брэдбери

После пяти лет со дня освобождения, в 1944 году, Евгений Иванович стал ходатайствовать о снятии судимости, которая очень мешала в жизни: то ему не раз отказывали в назначении на вышестоящую должность, то его фамилию вычёркивали из списков на премию за им же сделанный удачный проект; да и в простых жизненных ситуациях нарочно подчёркивалось, что он – бывший зэк. Такое к себе отношение со стороны Дальстроя в письмах к матери он называл «свинским». Не включили его и в список на соискание Сталинской премии, хотя в основу представления были положены его изобретения.

Конечно, это был не единственный случай. Система того времени была мстительной по отношению к талантливому, творческому человеку, прошедшему лагеря ГУЛАГа, его долго будет преследовать зэковское прошлое, да и после реабилитации практически ничего не изменится.

«Евгений Иванович» – так обращались к Богданову коллеги – уже не представлялся при знакомстве «зэка номер такой-то», но прошлое не забывалось.

Кошмары о годах, проведённых в лагерях, мучили Евгения Ивановича до конца дней. По крайней мере, два-три раза в месяц он просыпался в холодном поту после увиденных во сне явлений, связанных с лагерями. То ему снилось, что в него стреляет конвойный, то он бредёт по тундре, убежав из зоны… Особенно часто ему снились сны, будто бы он был в тюрьме на Шпалерке и в темноте на него надвигается урка Вонючка с заточкой в правой руке. В этом месте Евгений всегда просыпался.

Он знал философское определение сна: «Сон – это небывалое сочетание бывалых впечатлений». Но от этого знания кошмары не прекращались. Татьяна спала очень чутко и каким-то шестым чувством угадывала, что Евгений сейчас проснётся после увиденного очередного кошмарного сна. Она ласково гладила его по руке и шептала:

– Всё хорошо, Женечка, всё хорошо, всё прошло, спи, дорогой.

Но спать Евгений после этого уже не мог…

Татьяна никогда не расспрашивала мужа о временах, проведённых в лагерях, да и он особо не откровенничал, пытаясь забыть то проклятое время.

…Мать Евгения, Валерия Александровна, в семейных беседах за чашкой чая нередко сводила разговоры к тому, что Евгению нужно ходатайствовать о снятии судимости. Евгений и сам это прекрасно понимал, однако первое его ходатайство особым совещанием НКВД не было удовлетворено и в снятии судимости было отказано.

В 1946 году Евгения Ивановича назначили руководителем обогатительной группы Главного управления Дальстроя. Семья Богдановых переехала в Магадан, где ей была предоставлена коммунальная квартира на две семьи. Комната в 20 кв. м с ванной, водопроводом, паровым отоплением и балконом.

В то время столица Колымского края представляла собой большой посёлок, застроенный в основном двухэтажными деревянными бараками. Главная улица (как и практически во всех городах СССР, носила имя Ленина) упиралась в сопку. На этой улице были сосредоточены солидные каменные здания различных учреждений, в том числе Управление Дальстроя, школа, больница, особняки высшего колымского начальства. Здесь же находились и магазины, продавались без карточек рыба, рыбные консервы, американский белый кукурузный хлеб.

Жить в Магадане было значительно лучше, чем в Ягодном, но дороже ввиду наличия коммерческого магазина, рынка и других источников трат, условия здесь постоянно выравниваются с материком, как писал в одном из писем матери Евгений Иванович.

– Танечка, сегодня мы едем в театр, – ещё с порога заявил Евгений, вернувшийся пораньше с работы.

По возможности они не пропускали ни одного спектакля магаданского театра, который с некоторых пор стал называться Магаданским музыкально-драматическим театром имени М. Горького. Театр ведёт своё начало от небольшого коллектива, приступившего к работе в 1933 году в Дальстрое. Большая часть труппы состояла из заключённых, в прошлом профессиональных артистов.

В разные годы в театре работали артисты Георгий Жжёнов, певец Вадим Козин…[30]

Валерия Александровна заметила, что сын изменился не только внешне. Он стал совсем другим и во взаимоотношениях, как в семье, так и на работе.

Как-то раз Валерия Александровна спросила у Татьяны:

– А почему к вам друзья не заходят?

– Потому что здесь, на Колыме, особые отношения между людьми, которые отсидели. Клеймо не смывается, – грустно ответила та.

А когда об этом же мать спросила у сына, тот ответил задумчиво:

– Знаешь, мама, мне и одного «друга» на долгие годы хватило…

Мать поняла – это как намёк на Жору Кульпина.

– Да и потом, нам с Танечкой и сыновьями нисколько не скучно. Да и ещё и ты вот приехала.

Нередко вечерами Татьяна, после окончания домашних работ и укладывания малышей, брала в руки гитару и негромко, чтобы не разбудить детей, пела романсы. Евгений и Валерия Александровна тихонько подпевали.

Рано оставшись без родителей, Татьяна приняла мать Евгения как свою родную. Только первые несколько часов после её прибытия на Колыму она называла её по имени-отчеству, а затем стала называть просто «мама».

Евгений Иванович не курил, не участвовал в пьянках, к водке был равнодушен, по праздникам выпивал бокал шампанского и заканчивал на этом.

Конечно, он не был святым, условия лагеря сказались на его характере – не в лучшую сторону. Один из бывших заключённых и его коллега по добыче золота Георгий Кусургашев[31] писал о нём: «… Главный инженер был человеком с головой. Изобретательская мысль у него работала… За голову я его уважал, но не за характер…»

Богданов догадывался, что в должности главного инженера он долго не продержится по простой причине – у него не было диплома о высшем образовании. Ему как воздух нужен был этот документ. И вот в конце 1947 года семья Богдановых в полном составе выезжает в Ленинград, в свой первый отпуск. После нелегкой и трудной дороги: бухта Нагаево – Находка, дальше – поездом Владивосток – Москва, затем поездом же Москва – Ленинград, где Евгений не был целых тридцать лет.

Остановились в квартире матери, которую она сумела выхлопотать, кстати, совсем недалеко от довоенного местожительства. Жили они на улице Мытнинская набережная, дом три. Квартира была просторной, состояла из четырёх комнат со всеми удобствами, так что места хватало всем. Дом расположен в конце проспекта Максима Горького и служил своеобразной видовой площадкой, прямо из окон был виден Зимний дворец.

Послевоенный Ленинград трудно было узнать. Город перенёс тяжёлые дни блокады. Повсюду были руины домов, разрушенных бомбардировками немецкой авиации или разбитых артиллерийскими обстрелами, ещё не были разобраны завалы кирпичных стен, зияли чёрными проёмами окна.

Но Евгений Иванович увидел и почувствовал, что город постепенно возвращается к мирной жизни: разбираются кирпичные и мусорные завалы, ремонтируются фасады домов, налаживается транспортное движение.

Не успев разложить вещи после прибытия в Ленинград, Евгений Иванович помчался в политехнический институт. У него уже было готово заявление на имя директора Ленинградского политехнического института с просьбой восстановить на пятый курс и дать возможность защитить дипломный проект.

Евгений Иванович разволновался не на шутку, когда подошёл к массивному зданию института. Он даже остановился, постоял минуты две-три, а потом решительно направился к кабинету директора. На его счастье, секретарём была Ольга Семёновна, бессменный секретарь директоров института начиная с 1930 года, когда Богданова зачислили в Ленинградский машиностроительный институт, выделившийся из Ленинградского политеха в результате реформы высшего и среднего образования. И только в 1934 году, осознав ошибочность реформы, правительство вновь объединило узкопрофильные вузы в единый Ленинградский индустриальный институт, в котором Богданов проучился несколько месяцев и готовился к защите дипломного проекта.

Ольга Семёновна, в то время просто Оля, перепечатывала характеристику на студента Богданова для органов НКВД, потому и запомнила и его самого, и его дело. Естественно, что студенты, даже отличники, не часто заглядывали в кабинет директора, однако чистку института от «врагов народа» в 30-е годы Ольга запомнила надолго.

Пережив блокаду, Ольга Семёновна уже в 1944 году стала работать секретарём директора Константина Николаевича Шмаргунова, переведённого в Ленинград из Томска, где он был директором политехнического института.

Не сразу узнав Ольгу Семёновну, Евгений Иванович обратился к ней:

– Моя фамилия Богданов, звать Евгением Ивановичем. В 1934 году я был отчислен из института в связи с выездом из Ленинграда.

Ольга Семёновна вглядывалась в Богданова, пытаясь узнать в нём студента далёких тридцатых годов…

Наконец она вспомнила и всплеснула руками:

– Женя, это вы?

Евгений Иванович тоже вспомнил и скаламбурил:

– Оля, что ли?

– Вы знаете, Евгений… можно я буду вас так называть?

– Да, да, конечно, – ответил он.

– Запись к директору по личным вопросам только на следующей неделе… но я попробую что-нибудь сделать. Подожди, пожалуйста…

С этими словами Ольга Семёновна прихватила какую-то папку и прошла в кабинет.

О чём они разговаривали с директором, что ему докладывала секретарь, Евгений Иванович не слышал. Двойная дверь, обитая звукоизоляционным материалом, не пропускала ни звука. Наконец Ольга Семёновна вышла и строго сказала:

– Проходите! Константин Николаевич примет вас.

Евгений Иванович с неровно бьющимся сердцем переступил порог и остановился.

– Проходите, проходите, – сказал директор, – присаживайтесь…

Евгений Иванович робко присел на стул к приставному столику перед массивным директорским столом.

– Излагайте вашу просьбу, – после недолгого молчания произнёс директор. Евгений Иванович протянул папку с документами, среди которых были: заявление по существу вопроса, перечень опубликованных работ и ходатайство начальника Дальстроя генерал-лейтенанта Никишова.

Директору Ленинградского политехнического института

профессору Шмаргунову К.Н.

От Богданова Е.И.

Заявление

В 1943 году, в декабре м-це, будучи студеном 5-го курса Ленинградского политехнического института, машиностроительного факультета (специальность: подъёмные транспортные машины и экскаваторы), я, в связи с выездом из Ленинграда, был отчислен из института, не получив диплом инженера.

На протяжении последних двенадцати лет я непрерывно работаю в Дальстрое МВД на различных инженерных должностях, а в данный момент занимаю должность руководителя отделения производственного отдела Главного управления Дальстроя.

Вся моя практическая деятельность в Дальстрое проходила в области механизации горных работ и непосредственно была связана с подъёмно-транспортными машинами (рудничный транспорт), горно-обогатительными машинами и экскаваторами. В этой области наряду с производственно-оперативной деятельностью я занимался конструкторской и преподавательской работой.

По различным вопросам механизации разработки россыпей мною опубликовано 21 печатная работа, общим объёмом 85 печатных листов, сделано около 15 изобретений[32] и трёх усовершенствований, внедрённых в Дальстрое.

В данный момент выехал в очередной 8-месячный отпуск, имея целью использовать его для окончания Института и получения диплома.

Прошу вас разрешить мне закончить 5-й курс и защитить дипломный проект по специальности «подъёмно-транспортные машины и экскаваторостроение». Необходимые документы и ходатайство начальника Дальстроя генерал-лейтенанта Никишова – прилагаю.

8/1-48 /Богданов/

К заявлению прилагаю список печатных работ Богданова Е.И., опубликованных за время работы его в Дальстрое с 1939 по 1947 год.

Книги:

Часть V книги «Обогащение россыпей» (авторы: Соколов, Сухов, Мацуева, Березин, Богданов, под редакцией Березина В.П.)

Объем V части – 10,5 печ. л.

Издательство «Советская Колыма», 1947 г.

Статьи:

/Производственно-технический журнал «Колыма», орган Главного управления Дальстроя, издательство «Советская Колыма»/

«Управление сроком службы проволочных канатов», № 8, 1940 г.

«О рациональной тачке», № 4, 1940 г.

«Анализ осенне-зимней промывки 1939–1940 годов», № 9, 1940 г.

«Дезгрохбенд», № 9, 1940 г.

«Технологические показатели Дезгрохбенда», № 10, 1940 г.

«Водооттаивательные установки», № 11, 1940 г.

«О конструкции промывочных приборов для 1941 года», № 12, 1940 г.

«Типовые промприборы 1941 года», № 4, 1941 г.

«Работа экскаваторов без перевалок», № 7, 1941 г.

«Опыт Севера», № 11–12, 1941 г.

«Работа промывочных приборов», № 11–12, 1941 г.

«Вскрышной терриконик», № 3, 1942 г.

«Бескопровый подъём для вертикальных шахт», № 8, 1943 г.

«Скреперное обезвоживание эфелей», № 11, 1944 г.

«Бойлерные установки со сдвоенными котлами», № 11, 1944 г.

«Шахтно-щелевая система водоотталкивательных бункеров», № 8, 1946 г.

«Осветление оборотной воды и её баланс на зимних промприборах», № 9, 1946 г.

«Горячая водооттайка в скрубберах», № 10, 1946 г.

«О бульдозерных бункерах и питателях», № 6, 1947 г.

«О продольном профиле ленточных транспортёров», № 7, 1947 г.

/Богданов/

А вот характеристика начальника Дальстроя:

26 декабря 1947 г.

№ 51/2- 285

Директору Ленинградского

политехнического института

профессору Шмаргунову

Богданов Е.И. работает с 1939 года в Дальстрое МВД на различных инженерных должностях, в данный момент занимает должность руководителя обогатительной группы Производственно-технического отдела Главного управления Дальстроя.

За время работы в Дальстрое МВД тов. Богданов проявил себя грамотным и инициативным специалистом, вёл конструкторскую и изобретательскую работу в области механизации горных работ.

Ряд конструкций, предложенных и разработанных тов. Богдановым, внедрён Дальстроем в производство.

Тов. Богданов за время работы в Дальстрое МВД опубликовал 20 печатных работ в журнале «Колыма» и является соавтором книги «Обогащение россыпей», изданной Дальстроем.

Тов. Богданов занимается преподавательской работой на курсах Дальстроя по подготовке кадров и повышению квалификации горного надзора.

За хорошую работу и изобретательскую деятельность тов. Богданов получил две правительственные награды и многократно был премирован.

Прошу предоставить тов. Богданову возможность закончить 5-й курс Института и защитить дипломный проект.

Начальник Дальстроя

МВД СССР генерал-лейтенант /Никишов/

Прочитав документы, Константин Николаевич шумно вздохнул и сказал:

– Вы знаете, моих полномочий не хватает, чтоб решить этот довольно сложный вопрос. В соответствии с «Положением о вузах» восстановление в число студентов возможно только в течение не более двух лет со дня отчисления.

Давайте поступим так: оставьте свои документы, я их отправлю в министерство с вашим личным делом и моим ходатайством, и немного подождём. Согласны?

– Конечно, – только и смог ответить Евгений Иванович.

Директор не стал расспрашивать просителя о причине «выезда из Ленинграда». В своё время и против него было заведено дело в НКВД, и только по счастливой случайности его оставили в покое.

Он тут же попросил Ольгу Семёновну подготовить документы к отправке в Москву, разыскать в архиве института личное дело студента Богданова и приложить своё ходатайство, которое он написал тут же.

Выйдя из кабинета, Евгений Иванович на немой вопрос Ольги Семёновны ответил:

– В Москву документы отправят для решения.

Не успел Евгений Иванович переступить порог дома, как посыпались вопросы:

– Ну, как? Что сказал директор?

– Ты попал к нему на приём?

Евгений коротко ответил:

– Обещал послать документы в Москву, в министерство. Сам он решить этот вопрос не может… Так что будем ждать…

– И правильно, – поддержала мать.

– Главное, никогда не отчаиваться, а идти вперёд к намеченной цели, несмотря ни на что. Да и беда – не вечна. Она, как цунами, когда-нибудь откатится назад.

– Да, кстати, – обратился Евгений к матери. – Ты, случайно, не знаешь – где мои конспекты, если они сохранились, конечно?

– Ох, Женечка, виновата я перед тобой. После твоего ареста приходил ко мне Жора Кульпин, попросил твои конспекты, поклялся, что вернёт их после защиты диплома, да так больше и не приходил.

Евгений только усмехнулся. Он так и не рассказал матери о том, какую роль сыграл Кульпин в его судьбе.

Удивительно, но ответ из министерства не заставил себя ждать, и Евгений Иванович с волнением читал правительственную телеграмму:

Министерство высшего образования СССР

6 апреля 1948 г.

Москва

Директору Ленинградского политехнического

института им. М.И. Калинина

проф. Шмаргунову К.Н.

Министерство высшего образования разрешает, в порядке исключения, зачислить бывшего студента V курса т. Богданова Е.И. в Ленинградский политехнический институт, учитывая наличие у тов. Богданова Е.И. научных трудов, изобретений и положительную характеристику его производственной работы начальником Дальстроя.

Заместитель министра

высшего образования СССР /Самарин/

Богданову был утверждён план сдачи зачётов и экзаменов за пятый курс и установлен срок защиты дипломного проекта – 1 октября 1948 года. Он засел за учебники, сдал все недостающие зачёты и экзамены и досрочно 14 сентября на отлично защитил дипломный проект «Передвижная обогатительная установка для совместной работы экскаватором на разработке россыпных месторождений».

Послушать защиту необычного студента пришли не только студенты, но и преподаватели, встретившие решение государственной экзаменационной комиссии, зачитанное её председателем, аплодисментами.

Вместе с дипломом об окончании вуза Богданов получил справку, подписанную уже другим директором, следующего содержания:

СПРАВКА

Ленинградский политехнический институт им. Калинина сообщает, что объём учебной работы, установленной т. Богданову Е.И. для окончания института, требовал для своего выполнения периода времени 9-10 месяцев, в соответствии с чем Богданову был определён срок защиты дипломного проекта – I/X – с.г.

Установленные Институтом сроки выполнения учебного плана т. Богданов выполнил, защитив дипломный проект 14/Х – с.г.

Директор института /проф. Левин И.И./

Декан механико-машиностроительного

факультета /проф. Кетов Х.Ф./

После получения диплома инженера Евгений Иванович возвращается на Колыму, и в ноябре 1948 года его назначают на прииск «Спокойный» на должность главного инженера.

Прииск был крупным и трудным. Загруженность работой колоссальная. Целые дни Богданов находился на производстве (на участках и в шахтах), дома бывал очень немного времени – только для сна и еды. Он не находил времени даже для систематического чтения газет. В одном из писем он писал матери:

«С 9 утра я два-три часа в кабинете, потом до вечера, не слезая с лошади, объезжаю участки, шахты: с 8 часов вечера до 2–3 часов ночи опять в кабинете, ночью около постели телефон, который за ночь 2–3 раза звонит, прерывая сон. И так каждый день непрерывной однообразной, по существу, круглосуточной работы без перерыва, отдыха и каких-либо развлечений…»

Годы мелькают как листки календаря – закончились сороковые, начались пятидесятые. За этими годами напряжённый труд, изнурительная работа, выполнение плана по золотодобыче.

Реабилитация

Реабилитация – признание того, что человек был привлечен к ответственности подвергся аресту, ссылке незаконно… Решение о реабилитации принимает суд пересмотром решения органов, на основании которых человек подвергся репрессии и уголовному преследованию.

Весной 1952 года Богданов получает новое назначение – главным инженером на прииск «Верхний Ат-Урях». Этот период его жизни характеризуется борьбой за внедрение в производство предложенных им изобретений и технических усовершенствований. Ему приходится бороться с целым главком. В одном из писем матери он пишет:

«Группа руководящих работников Главка в карьерных, эгоистических целях ведёт против моего прибора длительную упорную борьбу и в ущерб государственному делу и просто здравому смыслу довела эту борьбу до полной консервации и отставки прибора. Предпринимаю последний окончательный шаг: пишу в обком партии и министру, а возможно, даже и в Совет министров»…

А ведь именно в Верхнем Ат-Уряхе впервые на Колыме была применена гидравлическая установка, был смонтирован и запущен террикон, что существенно повысило производительность труда[33]. И всё это благодаря деятельности главного инженера Богданова.

Начальник технического управления Дальстроя В.П. Березин в упор не видел изобретений Богданова и всячески тормозил их внедрение в производство, в результате противопоставляя разработкам собственного ЦКБ, которые в конце концов становились несостоятельными.

Конечно, бывшему зэку с неснятой судимостью было трудно тягаться со специалистом такой величины, как Березин, ставший непререкаемым авторитетом в области горного дела[34].

Но вот так получилось: два выдающихся инженера так и не смогли найти общий язык. А жаль…

В 1953 году на территории Дальстроя была образована Магаданская область, появились обком партии и облисполком.

Начиная с 1953 года Богданов одну за другой подаёт заявки на изобретения. Как правило, они рассматриваются в течение длительного времени (два и даже три года) и только тогда, после принятия положительного решения, опубликовываются в Бюллетене Госкомитета СССР по делам изобретений и открытий.

В середине 1956 года Евгений Иванович получил новое назначение и занял должность начальника технического управления Дальстроя и получил квартиру, «о которой в Москве можно только мечтать». Квартира располагалась в лучшем доме в Магадане, в нём жило всё руководство главка и обкома партии.

В 1957 году в СССР была проведена самая значительная реформа в системе управления народным хозяйством, переход от отраслевого к территориальному принципу управления и создание Советов народного хозяйства (Совнархозов). Заместителем председателя Магаданского Совнархоза стал В. Березин.

За год до этих событий в Москве, в Кремле, во Дворце съездов, проходило Всесоюзное совещание изобретателей. Богданов был в числе четырёх участников от Дальстроя. Это была его первая командировка, да ещё такого масштаба, в Москву. Валерия Александровна приехала в Москву, и все вечера мать и сын проводили вместе.

Они много говорили о снятии судимости и возвращении Евгения в Ленинград. Валерия Александровна рассказала, что её вызывали к следователю, который вёл дело Евгения о реабилитации.

– Я думаю, что ты всё отвечала правильно. Они, очевидно, будут вести довольно тщательное разбирательство моего дела, вызывать и допрашивать всех связанных с этим делом.

– Интересно, Кульпин в Ленинграде или нет? – продолжала мать.

– Я тебе раньше не говорил и не писал, но, кажется, я видел его в Ленинграде в свой первый приезд после Колымы. Я столкнулся с ним лицом к лицу на станции метро «Горьковская». Он дико посмотрел на меня и бросился убегать…

– Надо же! – воскликнула Валерия Александровна.

– Шура Шурыгина находится в Ленинграде после того, как уволилась из Дальстроя, – продолжал Евгений. – Про остальных я ничего не знаю. Кажется, ещё в Ленинграде находится Костин из числа наших студентов. Да ты помнишь его – он несколько раз приходил к нам на Зверинскую.

– Помню, помню, – заверила мать.

– Если вызовут только Кульпина и Шурыгину, то хорошего, конечно же, мало, так как им ничего другого не остаётся, как подтверждать всё, что они показали на меня. Это прежде всего касается Кульпина, который будет упорствовать до конца. Шурыгина же, может, учитывая всю её последующую жизнь, может отказаться от того, что показывала в то время. Интересно, что за всё время, проведённое на Колыме, мы ни разу не встретились.

В следующий вечер они продолжали беседовать на тему реабилитации.

Евгений разговорился:

– Если сейчас начнётся полное расследование и разбирательство с вызовом связанных с этим лиц, то будет много мороки и реабилитация может затянуться, так как в моём деле ты, конечно, знаешь – наворочено всякой всячины. С юридической точки зрения сомнение у меня вызывает только револьвер «Велодог», так как одного факта, что я знал о его существовании, уже достаточно для того, чтобы мне что-то инкриминировать, а следовательно, и не дать полной реабилитации.

– Ах, Женечка, если бы я знала, что всё так обернётся…

– Да что ты, мама, кто бы мог это знать? Успокойся, пожалуйста. – И он продолжал: – В общем, по этой причине могут не дать полной реабилитации, а, например, частичную: по статье 58–10 – реабилитировать, а по бытовой статье – нет. Частичная же реабилитация дает мало. Самое главное – квартиру предоставляют только в случае полной реабилитации.

…Через год после возвращения на Колыму Евгений Иванович писал матери:

«…Вечерами и по выходным я всё-таки больше отдыхаю, чем работаю: лыжи, теннис (даже зимой в зале), последнее время – игра на рояле (я довольно быстро восстановил то, что знал в юношеском возрасте). Не хватает сейчас энергии и сил, чтобы так работать, как все предыдущие годы…»

Долгожданная реабилитация наступила лишь 7 февраля 1958 года. В марте Богданов получил заказное письмо из Ленинградского суда. С неровно бьющимся сердцем Евгений Иванович вскрыл письмо. Он вчитывался в строки справки: «Постановлением Президиума Ленинградского городского суда от 7 февраля 1958 года Постановление Особого совещания при НКВД СССР от 10 мая 1935 года отменено и дело прекращено за недоказательностью вины: гражданин Богданов Е.И. по настоящему делу считается реабилитированным».

Наверное, тысячи и миллионы людей ждали своей реабилитации, по судьбам которых прокатился каток сталинских репрессий. До сих пор не стихают споры среди историков, сколько же человек было репрессировано в то лихое время? Они не задумывались о том, что не это важно, а важно то, что это было и за каждым несправедливо осуждённым стояли исковерканные судьбы их родственников. Во всезнающем Интернете я обнаружил докладную записку следующего содержания:

Копия

Сов. секретно

экз. 2

Секретарю ЦК КПСС

товарищу Хрущёву Н.С.

В связи с поступающими в ЦК КПСС сигналами от ряда лиц о незаконном осуждении за контрреволюционные преступления в прошлые годы Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым совещанием, Военной коллегией, судами и военным трибуналом и в соответствии с Вашим указанием о необходимости пересмотреть дела на лиц, осуждённых за контрреволюционные преступления, и иных, содержащихся в лагерях и тюрьмах, докладываем:

По имеющимся в МВД СССР данным за период с 1921 года по настоящее время за контрреволюционные преступления было осуждено Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым совещанием, Военной коллегией, судами и военным трибуналами 3 777 380 человек, в том числе:

– к ВМН 642 980 человек,

– к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже – 2 369 220 человек,

– в ссылку и высылку – 765 180 человек.

Из общего количества арестованных ориентировочно осуждено: 2 900 000 человек – Коллегией ОГПУ, тройками НКВД и Особым совещанием, 877 000 человек – судами, военными трибуналами, Спецколлегией и Военной коллегией…

Следует отметить, что созданным на основании Постановления ЦИК и СНК от 5 ноября 1934 года Особым совещанием при НКВД СССР, которое просуществовало до 1 сентября 1953 года, было осуждено 442 531 человек, в том числе к ВМН – 10 101 человек, к лишению свободы – 360 921 человек, к ссылке и высылке (в пределах страны) – 55 539 человек и к другим мерам наказания (зачёт времени нахождения под стражей, высылка за границу, принудительное лечение) – 3970 человек.

Генеральный прокурор Р. Руденко

Министр внутренних дел С. Круглов

Министр юстиции К. Горшенин.

– Таня, Танечка, – осипшим вдруг голосом позвал Богданов жену.

Когда взволнованная Татьяна подбежала к нему, он молча протянул ей справку. В порыве счастья они бросились в объятия друг другу. Когда они немного отошли от полученного радостного известия, Евгений Иванович сказал:

– Не угадаешь, как и кого судьба отметит нечаянной радостью или неожиданной бедой. Редко кто проживет жизнь без потерь. Бывает, что они невосполнимы. Но путь к возрождению всегда есть – умножение жизни и любви.

Татьяна помчалась в магазин за шампанским, а Евгений уселся за письменный стол, чтобы поделиться своей радостью с самым дорогим человеком – матерью. Когда Татьяна появилась на пороге квартиры, Евгений уже запечатывал конверт, чтоб утром отправить его авиапочтой.

То ли от бокала шампанского, то ли от долгожданного известия Евгений Иванович быстро захмелел, вспомнил лагерь ГУЛАГа, загрустил и произнёс так и не понятую Татьяной фразу:

– Все, что произошло со мной – это от молодости лет и от отсутствия опыта. Ведь недаром говорят: «Кто не был молод, тот не был глуп».

– Да, Женя, – невпопад сказала Татьяна. – Нам с тобой расставаться никак нельзя, мы слишком привыкли быть вместе, – добавила она.

В 1959 году Евгений Иванович вступил, как тогда говорили, «в ряды КПСС». Кандидатом в члены КПСС его приняли без особых вопросов. А вот когда вызвали на бюро горкома для приёма из кандидатов в члены, один из членов бюро возмутился:

– А почему вы не указали в автобиографии, что были осуждены за антисоветскую деятельность?

– Потому что я был полностью реабилитирован ввиду недоказанности улик, – ответил Богданов.

– Ну, надо было так и написать, ничего не утаивая, – не унимался злопыхатель.

– Кому надо об этом знать, – заметил Евгений Иванович.

– Так, товарищи, – подал голос секретарь горкома, – давайте по существу. Евгений Иванович Богданов своим трудом доказал, что достоин быть в партии. Партия и правительство отметили это высокими государственными наградами.

– Да он, наверное, и сейчас обижен на советскую власть, а мы его в партию принимаем, – опять подал голос тот же член бюро.

– Обсуждение закончено, – жёстко повысил голос секретарь. – Ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы принять Евгения Ивановича Богданова в ряды КПСС, как выдержавшего кандидатский стаж?

При двух голосах против и одного воздержавшегося Евгений Иванович стал коммунистом.

Через 30 лет в России наступила эпоха перемен. Из рядов КПСС начался массовый исход её членов, «передовых строителей коммунизма». С такой формулировкой почти под копирку писали в своё время заявление о вступлении в КПСС. Один из первых, кто подал заявление о выходе из партии, был тот самый член бюро, который голосовал против приёма Богданова в партию.

Крысы побежали с тонущего корабля под названием СССР. Сработал план ЦРУ по развалу огромной страны.

После ликвидации всколыхнувшего всю страну заговора ГКЧП эти события почти не коснулись городов Дальнего Востока, всё прошло тихо, спокойно – без всяких политических волнений. Простой народ так ничего и не понял, пока не объявили о ликвидации обкомов, крайкомов, горкомов, райкомов, т. е. партии коммунистов.

Многие из знакомых Евгения Ивановича так и не смогли понять, почему он отказался писать заявление о добровольном выходе из членов КПСС и сдать свой партийный билет. Это случилось 21 сентября 1990 года на последнем заседании парторганизации Института горного дела ДВО РАН СССР.

…Оказавшись в то время в одной из командировок в Ленинграде, Богданов долго не мог привыкнуть выговаривать «Санкт-Петербург».

Новая жизнь не была Богданову по нраву. Он никак не мог в неё вписаться и понять, что происходит и надолго ли всё это.

Государство, в котором он жил, трещало по швам, а потом рухнуло на потеху изумлённого мира. Великая страна обрушилась не в результате войны, а просто сама собой. Особенно поразила его бойня в центре Москвы, когда танки расстреливали парламент, а люди смотрели на это убийство, как зрители.

Второе дыхание

Главный признак таланта – это когда человек знает, чего он хочет.

Пётр Капица

Реабилитация открыла у Богданова второе дыхание, началась работа над диссертацией, подготовка и сдача так называемого кандидатского минимума – экзаменов по английскому языку, историческому и диалектическому материализму, специальности.

Евгений Иванович после поездок на материк, неизменно возвращался на Колыму, хотя мечтал жить и работать в Ленинграде.

В 1962 году соискатель учёной степени кандидата технических наук Евгений Богданов успешно защищает диссертацию на тему «Исследование конвейерных ленточных отвалообразователей» в Ленинградском горном институте. А через три года ему первому на Колыме присваивают почётное звание «Заслуженный изобретатель РСФСР». Правда, со второго раза. Дело в том, что в 1965 году Богданову разрешили выехать за рубеж, в социалистические страны. В то время туристические группы обязательно сопровождал сотрудник КГБ, который следил за поведением советских граждан.

Он-то и настрочил в своём отчёте о недостойном поведении Богданова, который закупил слишком много жвачки и посетил кабаре, оторвавшись от группы.

…Богданов не останавливался на достигнутом. Материалов у него предостаточно, он помимо основной работы пишет докторскую диссертацию «Научные основы создания машин и оборудования для разработки россыпных месторождений Северо-Востока», которую блестяще защищает в 1970 году. Богданов становится заместителем директора по научной работе Всесоюзного научно-исследовательского института золота и редких металлов, где познакомился с академиком Николаем Александровичем Шило, который был директором этого института.

В конце 1971 года Богданов подал документы на конкурс по замещению должности заведующего кафедрой подъёмно-транспортных машин и оборудования Северо-Западного заочного политехнического института.

Мечтам матери и сына Богдановых жить вместе, к сожалению, не суждено было сбыться. Валерия Александровна умерла в 1967 году в возрасте 85 лет… «Всю свою жизнь она посвящала своему мужу, детям и внукам» – такую лаконичную надпись на памятнике своей матери сделал Евгений Иванович.

Евгений Иванович продолжал изобретательскую деятельность, но теперь уже во многих авторских свидетельствах на изобретение он был соавтором.

Нагрудный знак «Изобретатель СССР» был введён в 1974 году на основании Постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР и выдавался автору изобретения при подтверждении факта использования изобретения в народном хозяйстве.

Естественно, что одним из первых был удостоен этого знака «Заслуженный изобретатель РСФСР» Евгений Иванович Богданов.

Кстати, нагрудных знаков у Богданова было много. Среди них были знаки за изобретательство, такие как «Отличник ВОИР» (Всесоюзное общество изобретателей и рационализаторов), и даже экзотический знак «Отличнику Дальстроя», по своему виду похожий на орден Трудового Красного Знамени 30-х годов. Ещё в 1945 году Богданов был награждён медалью «За трудовое отличие», а в 1946-м – медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», среди его государственных наград были и орден Красного Знамени, которым Евгений Богданов был награждён в 1962 году, а также несколько юбилейных медалей.

Богданов награды не носил даже по великим праздникам. А вот когда его в 1981 году избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР по отделению геологии, геофизики и геохимии, он постоянно носил на лацкане пиджака скромный академический значок с изображением Ломоносова.

Новая работа захватила Евгения Ивановича целиком. Уже в 1973 году ему было присвоено учёное звание профессора. Помимо учебной нагрузки он успел написать несколько учебных пособий и монографий.

Он сразу же приступил к созданию нового научного направления по совершенствованию горнотранспортной техники.

Работая в Ленинграде, Богданов не прерывал связей с Дальним Востоком. В 1976 году он совместно с академиком Шило представил в Госплане СССР доклад об известных проявленных месторождениях платиноидов на севере Хабаровского края. Уезжая в 1971 году в Ленинград, Богданов и подумать не мог, что судьба вновь забросит его на Дальний Восток.

А случилось вот что. В 80-е годы председателем Дальневосточного научного центра АН СССР стал академик Николай Шило. Он прекрасно понимал, что без теоретических исследований в области горного дела освоение минеральных природных богатств Дальнего Востока просто невозможно. После долгих размышлений он принимает решение о создании в Хабаровске Института горного дела.

В очередную командировку в Ленинград Николай Алексеевич созванивается с Богдановым, тот приглашает его в гости, но они встречаются в гостинице, где остановился Шило. Богданов предлагает встретиться у него на квартире, но Шило отказался.

В гостиничном номере они тепло поздоровались, и Шило сразу приступил к делу.

– Ну что, не закис ты тут среди студентов и учебников? – шутливо спросил он.

– Да ты знаешь, Николай Алексеевич, скучать мне не приходится, а работа эта мне нравится. Студенты – народ зрелый, заочники, производства хлебнувшие, да и преподавательский состав соответствует.

– Евгений Иванович, на этот раз я решил обойтись без телефона, – продолжал академик, – разговор с глазу на глаз как-то доверительнее и душевнее. Решил я, что без Института горного дела освоение недр на Дальнем Востоке невозможно. А ты, как никто другой, подходишь на должность директора института. Так что давай собирайся в Хабаровск.

– Что, вот так сразу? – удивился Богданов.

– А что раздумывать? Дело для тебя новое, перспективное. Всё с нуля начинать придётся…

– Да надо и с женой посоветоваться, – протянул Богданов.

На этом и расстались.

Придя домой, Евгений ещё с порога позвал жену:

– Таня, Танечка, мне предлагают новую работу.

– Какую? – удивилась она.

– Серьёзную, – ответил Евгений.

– И где? – односложно спросила Татьяна.

– На Дальнем Востоке, в Хабаровске. Академик Шило предлагает стать директором академического Института горного дела.

– Ох, Женечка, пора бы уже и остепениться. Да и возраст уже не тот. Другие на пенсии сидят. Да и потом, Хабаровск далеко от Ленинграда, – констатировала Татьяна.

– Так и директор института не заведующий кафедрой, – возразил Евгений.

– Ты же знаешь, Женечка, что я за тобой, как нитка за иголкой. Как решишь, так и будет.

– Да ладно, не сердись, вместе решим, – заметил Евгений.

Поспорили ещё немного, а потом решили: ехать. Тем более дети пристроены. Сыновья пошли по стопам отца, стали научными работниками. Старший сын преподавал там же, где отец, в Северо-Западном заочном политехническом институте, закончив Кораблестроительный институт в Ленинграде. Он же и подарил в своё время Валерии Александровне первого правнука. Младший, Иван, названный в честь деда, окончил биолого-почвенный факультет Ленинградского университета и вернулся в Магадан. Он работал сначала научным сотрудником, а затем и заместителем директора Института биологических проблем Севера. В семье шутили, что он заменил отца на Колыме.

Итак, в начале 80-х Богдановы переехали в Хабаровск. А до этого случилось ещё одно важное событие в жизни Евгения Ивановича. Неожиданно он встретил в Москве сына человека, который в 1938 году буквальным образом спас ему жизнь.

Где-то в начале 80-х годов Богданову пришло приглашение выступить официальным оппонентом по докторской диссертации в Московском горном институте. Среди выступающих в дискуссии был назван доцент Клубничкин. Эта фамилия сразу заставила Евгения Ивановича вспомнить Колыму. В перерыве он подошёл к молодому человеку и спросил:

– Извините, а ваш отец не работал, случайно, на Колыме?

– Да, перед войной отец работал там, но вскоре уехал. Года два тому назад он умер. А почему вы спрашиваете?

– Ещё раз извините… Я не знал. Он спас мне в своё время жизнь.

И Богданов поведал доценту, как все случилось в 1938 году. Эта история имела продолжение. Богданова часто приглашали в качестве оппонента в диссертационный совет, где защищались докторские диссертации по горным наукам. Вот и в этот раз его пригласили на заседание совета, где защищал докторскую диссертацию доцент Клубничкин. Некоторые члены совета нашёптывали Евгению Ивановичу, что диссертация очень плохая и её надо бы «провалить».

Недоброжелатели ждали разгромного отзыва Богданова. Каково же было удивление, когда Евгений Иванович заявил, что диссертация отвечает всем требованиям, предъявляемым ВАК.

– Тут ко мне подходили некоторые члены совета с предложением «провалить» защиту, так вот что я скажу: если диссертация не будет поддержана, то моей ноги больше не будет в этом совете.

Богданов говорил страстно, даже пламенно, убедительно, да так, что все члены совета проголосовали за.

После оглашения результатов голосования Богданов подошёл к Клубничкину и публично поздравил его, пожал ему руку. Соискатель едва не прослезился и попытался что-то сказать, но Евгений Иванович остановил его и вышел из аудитории, где проходила защита.

Лебединая песня[35]

В жизни – с возрастом – начинаешь понимать силу человека, постоянно думающего.

Это огромная сила, покоряющая. Всё гибнет: молодость, обаяние, страсти – всё старится и разрушается.

Мысль не гибнет, и прекрасен человек, который несёт её чрез всю жизнь.

Василий Шукшин

Институт горного дела в Хабаровске создавался на пустом месте. Не было ни одной лаборатории, ни одного отдела, здания, в котором можно было бы разместить институт. Богданов не имел никакой связи с администрацией, партийной организацией, общественностью Хабаровска, а это при советской власти, да, собственно и в нынешние времена, имело большое значение.

Как показывает жизненный опыт, слухи о нас бегут впереди нас. И приглашённые сотрудники, и в городских начальствующих кругах уже знали, что директор института хотя и член-корреспондент, но бывший зэк, а, как считали многие, «у нас за просто так не сажают». Хотя Евгений Иванович ни в одной из заполняемых анкет после 1958 года не упомянул о том, что был в своё время осуждён по двум статьям, в том числе и за антисоветскую деятельность.

Собранный «с миру по нитке» коллектив постоянно лихорадило. За спиной Богданова шептались, а иногда говорили прямо в глаза, что он не горняк, не учёный, что он зэк и что директор он так себе.

Евгений Иванович стойко переносил всё это злопыхательство. Главная цель для него – создание Института горного дела. Нередко он поздно приходил с работы. И когда обеспокоенная Татьяна спрашивала:

– Как успехи?

Он молча пожимал плечами, а потом произносил:

– Что-то, кажется, нашёл…

Он лично обходил и объезжал Хабаровск, не только в целях знакомства с городом, но и в поисках помещений для института.

В результате его поисков и предложений администрации Хабаровска лаборатории института располагались в разных частях города, а основное помещение – в полуподвале на ул. Шеронова. Были также трудности со снабжением, медленно решались кадровые вопросы. Богданов часто бывал в командировках, подыскивая в других городах подходящих сотрудников-горняков и делал им предложения для работы в Институте горного дела в Хабаровске.

В это время к Евгению Ивановичу и его жене подкрались болезни – сказалось время работы в северных широтах, на Колыме.

По утрам, во время бритья, Евгений Иванович обнаруживал на лице всё новые коричневатые пигментные пятнышки. Появились они и на тыльной стороне ладоней. Богданов усмехнулся и подумал: «Неунывающие французы называют эти пятнышки «незабудками смерти». Лицо Татьяны оставалось чистым, и даже морщин было совсем немного…

Начали ныть и болеть суставы, появились сопутствующие болезни, пришлось увезти в Ленинград тяжело заболевшую жену – медицина там была намного лучше, чем в Хабаровске.

Никто в институте даже не догадывался и не знал, что в Ленинграде находилась в тяжёлом состоянии его жена.

Все последние годы (80-е) он буквально разрывался между Ленинградом и Хабаровском.

В мае 1986 года Татьяна Матвеевна умерла, и Евгений Иванович остался один на один со своими проблемами. Болезни брали своё. Однажды пожилая женщина, врач-терапевт, у которой он наблюдался, прямо сказала ему:

– Евгений Иванович, вы одинокий больной человек, и я одинока. Давайте жить вместе, нам будет вдвоём легче…

Не ожидая такого предложения, Богданов замялся, а потом так же прямо ответил:

– Извините, Мария Ивановна, я вас очень уважаю. Спасибо, конечно, за предложение, но, вы знаете, я не могу себе представить другой женщины на месте моей жены.

– Я вас понимаю, – мягко улыбнулась Мария Ивановна. – Значит, не судьба…

Евгений Иванович только пожал плечами. Этот случай не повлиял на дальнейшие их отношения.

Надо сказать, что в академических институтах, независимо от их профиля, всегда были и, наверно, будут непростые взаимоотношения не только между сотрудниками, но и в самом руководстве.

Вот и у Богданова в его институте не сложились такие отношения с ленинградской группой горняков, приглашённых для работы в Институт горного дела. Причин было много, и за давностью времени их, наверное, не стоит обсуждать, но крови Богданову в период становления института они попортили немало.

Вмешательство партийной организации в дела института только усугубило ситуацию.

Подливала масло в огонь в основном секретарь партбюро Новоженина, испытывающая по отношению к Богданову неприкрытую неприязнь, близкую к ненависти. Она даже пыталась отменять командировки за рубеж, мотивируя это его жизнью за колючей проволокой.

А чего стоит только одна из формулировок партсобрания, которую внесла на рассмотрения та же Новоженина:

– Указать Е.И. Богданову на недопустимость его методов руководства институтом.

Против выступил только один человек – заместитель Богданова по науке Верхотуров, который неоднократно бывал у Евгения Ивановича дома и характеризовал его как «порядочного, энергичного, преданного своему делу, простого в общении человека, имеющего большой жизненный опыт».

Выпускница горного факультета Владивостокского ДВПИ Майя Новоженина, узнав о подготовке к изданию книги О.П. Самединовой и Е.И. Богдановой «Евгений Иванович Богданов», прислала статью «Истинный знаток горного дела», где дала такую характеристику Богданову:

«Евгений Иванович был очень доверчивый, сердобольный, никогда не кричал на собеседника, тем более оппонента, не допускал нецензурных изречений… В душе он был очень ранимый и горько переживал, когда не мог дать должный отпор особо настырному и наглому сотруднику»…

Правда, она отметила и «многие шероховатости в нашей работе с ним на благо института». Ну, это скорее можно отнести к русской пословице: «Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй»… Работали в институте горного дела и другие выпускники и сотрудники Дальневосточного политехнического института, в частности доктор технических наук, профессор А.Д. Жуков, с которым автору довелось впоследствии работать в техническом университете Владивостока.

Новоженину коллеги характеризовали как весьма агрессивную женщину, неспособную понимать истинную цену политики Богданова по созданию института.

Дошло до того, что на одном из партсобраний после личных выпадов против Евгения Ивановича он вспылил, обозвал выступающих сплетниками и покинул собрание.

Институт лихорадило, наезжали плановые и внеплановые проверки, в том числе так называемого народного контроля. Богданова прорабатывали на всех уровнях – от крайкома до президиума Дальневосточного научного центра.

Но Богданов «лепил» институт по своему видению, стойко переносил все удары. Основным недостатком института многие инстанции считали отсутствие фундаментальных работ. Отмечалось при этом, что он занимается не наукой, а конструктивизмом[36].

Кстати, при защите докторской диссертации Богданова один из оппонентов во время своего выступления, войдя в раж, в ярости разорвал его книгу, посвящённую конструированию устройств по разработке россыпных месторождений золота.

Богданов исходил из работ М.В. Ломоносова и В.И. Вернадского. Известно, что М.В. Ломоносов впервые комплексно рассмотрел вопросы химии, геологии, горного дела, металлургии, экологии. Аналогично комплексного подхода придерживался и В.И. Вернадский. Поэтому Богданов брал на работу в институт не только горняков, но и химиков, конструкторов, металлургов…

В сентябре 1988 года Богданова назначили советником при дирекции Института горного дела Дальневосточного отделения Академии наук СССР.

Это было сделано в соответствии с Уставом академии, согласно которому достигшие 75-летнего возраста директора институтов переводились в ранг советников. В этой должности Евгений Иванович проработал пять лет, продолжая трудиться над совершенствованием горно-обогатительного оборудования.

Даже в таком преклонном возрасте он продолжал выезжать в заграничные командировки, в 1991 году он принял участие в работе конгресса по горному делу в Арктике, который проходил в г. Фэрбенкс (США, штат Аляска). По окончании он остался ещё на несколько дней в Фэрбенксе, чтобы прочитать цикл лекций на английском языке студентам и преподавателям местного университета.

Надо сказать, что по роду своей деятельности Богданов неоднократно выезжал за рубеж, выступал с докладами на конференциях в Польше, Чехословакии, Болгарии, Швеции. Читал лекции на английском языке студентам-горнякам и предпринимателям-золотодобытчикам в Анкоридже (США).

Как бы там ни было, институт был создан на «голом месте», и к 1985 году общая численность его составила 120 человек. Крикуны и случайные люди быстро отсеялись. В состав института вошёл отдел горного материаловедения и порошковой металлургии, лаборатория горных работ, лаборатория биотехнологии и абсорбирующих материалов, отдел комплексного минерального сырья, опытно-конструкторское бюро, которым руководил лично Евгений Иванович.

В центре Хабаровска на берегу Амура стоит красивое здание из красного кирпича, над входом которого вывеска говорит о том, что здесь расположен Институт горного дела ДВО РАН. В августе 1995 года на фасаде этого здания была установлена мемориальная доска: «В этом здании в 1985–1993 гг. работал Богданов Евгений Иванович, основатель института горного дела ДВО, видный российский учёный, член-корреспондент Российской академии наук».

У Евгения Ивановича была особая любовь к золотодобывающей промышленности. Он неоднократно подчёркивал важность её развития именно на востоке страны. Как-то по этому поводу он говорил коллегам:

– А вы знаете, что американцы во время войны прекратили поставки по ленд-лизу в СССР. Об этом не очень-то распространяются. И вот в Магадан прибыл их высокопоставленный чиновник в ранге вице-президента для оценки: сколько же золота мы добываем? Кстати, он принял в подарок золотой слиток. После его визита поставки по ленд-лизу возобновились. Так что золото нужно всегда…

Евгений Иванович не любил летать самолётами: на поездах как-то спокойнее, что ли, – но приходилось пользоваться и авиатранспортом, особенно когда надо было выезжать в Москву, Ленинград или за рубеж.

Но уж во Владивосток он всегда добирался поездом, а это случалось довольно часто, приходилось ездить и на заседания правления, членом которого он был избран, когда исполнял должность директора-организатора Института горного дела, да и по другим, не терпящим отлагательства вопросам.

Всего одна ночь – и ты уже во Владивостоке, сделал свои дела – и в этот же вечер можно было отправляться обратно в Хабаровск. Спал в ночное время он в силу возраста уже мало.

А так обстановка в купе, чай в подстаканниках, вежливые проводницы располагали к самому настоящему отдыху. Под стук колёс и думалось хорошо. А думать было о чём.

Поезд подходил к Владивостоку. Стоял август и как всегда в это время года, погода благоприятствовала. Июльская влажность постепенно убывала, и, хотя по утрам становилось прохладнее, солнце по-прежнему заглядывало в окно вагона, предвещая хороший ясный день.

За окном проплывали дачные пригородные места Владивостока, с одной стороны зелёные откосы, с другой – голубела водная гладь Амурского залива.

А вот и Вторая Речка, станция, на которую прибыл эшелон с заключёнными в 1937 году. На месте бывшего капустного поля выросли дома Большого Владивостока. За станцией Моргородок поезд делал крутой вираж, и Богданов переходил к противоположному окну, чтобы увидеть нефтебазу, от причала которой в своё время отходил пароход «Джурма», увозя в своих трюмах тысячи зэков, среди которых был и он, Богданов, осуждённый сразу по двум статьям – 58-й и 182-й.

В одну из поездок на заседание Президиума во Владивосток Евгений Иванович ехал в одном купе со своим замом по науке профессором Верхотуровым.

Тот, не тратя времени, начал готовиться к предстоящей лекции в институте, посвящённой изучению диаграммы «железо-углерод».

– Что вы читаете? – спросил Евгений Иванович.

– Готовлюсь к лекции, просматриваю диаграмму «железо-углерод».

– Я её изучал в институте ещё до войны, где-то в 1933 году, – сказал Богданов.

– Сейчас её изучают, наверное, по-другому, ведь прошло около 50 лет.

Богданов начал рассказывать детали строения диаграммы.

Верхотуров не выдержал:

– Евгений Иванович! Сознайтесь, вы недавно её повторяли, снова изучали?

– Бог с вами, Анатолий Демьяныч, мне только и осталось, как изучать вашу диаграмму.

Верхотурову трудно было поверить в это: изучал он её в двух институтах, которые окончил, преподавал диаграмму, а Богданов рассказывал её лучше, чем он излагал студентам. И всё это походя! Утешало его только то, что Богданов сказал:

– Я очень любил металловедение!

Да, Верхотуров знал, что Богданов отлично учился, прекрасно излагал свои мысли, идеи, но чтобы так подробно изложить особенности диаграммы, свободно оперируя понятиями феррит, перлит!.. «Может, раньше по-другому учили?» – подумал Верхотуров.

После заседания Президиума Богданов и Верхотуров поехали в Институт химии, где встретились с В.К. Глущенко и В.И. Сергиенко и договорились о сотрудничестве.

В последние годы жизни Богданов сблизился со своим замом по науке и тот часто бывал у него дома, расспрашивал о вехах его жизни. Иногда он прерывал воспоминания Богданова и говорил:

– Евгений Иванович, вот об этом надо написать книгу воспоминаний. У вас была такая насыщенная жизнь. – И продолжал: – Ваша жизнь – это величайшая трагедия со счастливым концом. Трагедия человека, который достойно нёс и несёт свой крест.

Богданов задумался… Впоследствии Верхотуров узнал, что он начал писать воспоминания, но так и не закончил их[37].

После этого разговора Евгений Иванович пошёл в комнату, где у него стояло пианино, и стал играть незнакомую грустную мелодию.

В соседней комнате стоял кульман, а там, очень далеко, в Ленинграде, была семья, ушла из жизни жена. Стало совсем грустно, и Верхотуров незаметно вышел. После отставки Богданова они всё реже и реже встречались…

Передав дело директора Института горного дела Секисову и став его советником, Богданов частенько заходил в его кабинет.

В очередной визит Евгений Иванович был явно не в настроении и обратился к Секисову:

– Послушайте-ка, Геннадий Валентинович, что в прессе пишут.

Он прочитал вслух заметку из какой-то газеты:

«Удивительное, нигде в мире не виданное и нигде в мире не понятое явление под диковинным словом – названием перестройка – острословы быстренько нашли мерительную английскую кальку debuilding – благополучно издохло.

Рушилось всё, некогда нерушимый Союз со всей своей историей, оказавшийся при ближайшем рассмотрении кашей из грязи, замешанной на крови, экономика и финансы, армия и милиция, спорт и культура, образование и медицина, устойчивая репутация и неустойчивые политические блоки. Страна всё больше походила на экономическую помойку со всеми присущими помойке видами и запахами. На Западе те, кто поумнее, уже догадывались, что совершенно неожиданно для себя выиграли третью мировую войну, но даже самые умные не понимали, как они это сделали. Да! Куда как загадочна славянская душа, и умом Россию точно не понять. Другим же жестом – очень больно.

Доблестная российская интеллигенция, долго и упорно искавшая приключений на свою задницу, наконец-то обрела их в полной мере. Увы, не первый, но очень возможно, что в последний раз. Начало девяностых годов двадцатого столетия навсегда останется в российской истории временем сплошных поганеньких загадок и мерзопакостных парадоксов.

Потомки, перелистывая подшивку газет и журналов того последнего легендарного времени, лишь руками разведут в полном недоумении: как могли взрослые и дети неглупых людей проявить столь пещерную, зоологическую тупость и напороть столько и такой фантастической чуши, что и армии законченных параноиков была бы не в подъём».

– Ну, что вы на это скажете, Геннадий Валентинович? – окончив чтение, спросил Богданов.

– Таких статей появилась масса, особенно в жёлтой прессе.

– Да и что мы можем с вами сделать? Я думаю, надо делать своё дело, а государство никуда не денется. И не такие времена Россия переживала.

Никто ничего не мог сделать, страна продолжала разваливаться. Похожие мысли одолевали Богданова. Что ждёт его родных, его внуков. Ответа не было.

Эпилог

Быть учёным – это всё равно, что быть Гёте. С этим рождаются.

В.С. Баевский

Судьба моя сделала в жизни очередной крутой поворот: после ухода в отставку со службы в военно-морском флоте я устроился проректором по науке политехнического института во Владивостоке. Неожиданно ректор, пригласивший меня на работу, скончался от сердечного приступа, и учёный совет института единодушно выбрал меня ректором. Было это в 1992 году, в период развала СССР и передела собственности… как потом говорили, в лихие девяностые.

В один из августовских дней в мой кабинет заглянула секретарь и сообщила:

– Геннадий Петрович, к вам пришли…

– Если пришли – пусть заходят.

В открытую дверь вошли один за другим трое – декан горного факультета и двое неизвестных: сутуловатый, слегка прихрамывающий пожилой мужчина и второй – значительно моложе первого.

Я вышел из-за стола. Мы представились друг другу, обменялись рукопожатиями. Тот, что постарше, назвался советником директора Горного института ДВО РАН в Хабаровске Евгением Ивановичем Богдановым, а его коллега – директором этого же института Геннадием Валентиновичем Секисовым. Оба доктора наук, профессора, член-корреспонденты АН: только Богданов – Российской, а Секисов – Киргизской. Я попросил секретаря принести чай и поинтересовался причиной визита.

– Причина очень простая: кадры нужны, и не только горняцкие. Желательно – выходцы из Хабаровска, – заговорил Богданов.

Его поддержал Секисов:

– Как вы понимаете, институт предоставить квартиру и даже общежитие пока не может… А кадры нужны как воздух. С вашим предшественником мы достаточно тесно работали, – продолжал он.

– Валерий Петрович! – обратился я к декану. – Окажите всяческую помощь коллегам, вам ведь все карты в руки, зайдите в студенческий отдел кадров, поднимите списки, начиная с третьего-четвёртого курсов. Да, собственно, вы и без меня знаете, что нужно сделать. Вам этого достаточно? – обратился я к гостям.

– Да, мы примерно об этом уже договорились.

– Ну и славно, – заключил я главную тему разговора.

Мы допили чай, разговорились о проблемах высшего образования.

– Весьма печально, что началась какая-то вакханалия: инженеров, видите ли, много вузы выпускают, а вот юристов и экономистов мало. Перебор, мол, с инженерными кадрами, – начал разговор на эту тему Богданов.

– Нельзя допустить развала инженерного образования. Не по-хозяйски это, – поддержал его Секисов.

Я пожаловался коллегам:

– Бюджетных мест для подготовки инженеров выделяют явно недостаточно…

Я и представить себе не мог, сколько сил и здоровья уйдет на то, чтобы сохранить ту или иную инженерную специальность. Но это дело будущего.

А пока Евгений Иванович произнёс:

– Расскажу-ка я вам пару историй про русских инженеров. Вы знаете, что инженеры-мостостроители в императорской России свято следовали традиции, когда после спроектированного ими моста они становились под мост и ждали, когда над ними пройдёт первый паровоз? За всю историю не было ни одного случая, чтобы мост обваливался…

Далее он продолжил:

– А вот случай с профессором Степаном Тимошенко, автором известных учебников по сопротивлению материалов и теории упругости. Он эмигрировал сначала на Балканы, а затем, ещё в 1919 году, – в Америку. Пошёл наниматься в одну из мостостроительных компаний. В качестве пробного задания ему вручили проект моста для проверки прочности. Он просидел над проектом полночи и понял, что по такому проекту мост строить нельзя. Посреди ночи он позвонил в компанию и срывающимся от волнения голосом попросил не строить этого моста, т. к. расчёты недостоверны. Ему ответили: «Мост уже разрушился, а по ночам спать надо». На работу его, конечно, приняли.

– Весь мир изучал нашу систему образования, и нам не вредно поучиться у самих себя, – заключил Евгений Иванович.

Мы посмеялись над этой оказавшейся правдоподобной шуткой, а я горько заметил:

– А теперь некоторые так называемые учёные считают сопротивление материалов, или, по-студенчески, сопромат, лженаукой и пытаются исключить её из учебных планов.

Евгений Иванович снова вступил в разговор:

– Знаете ли вы подоплёку студенческой поговорки: «Сдал сопромат – можешь жениться».

На наше неопределённое покачивание головой он заметил:

– Так вот, в царское время разрешение на брак студентов давал ректор. В первую очередь оценивались успехи в учёбе. А так как сопромат считался трудной наукой, то отсюда и пошла поговорка: «Сдал сопромат – можешь жениться».

Я не к месту вспомнил, как нам преподавала сопромат Анна Иванова Полещук. Она ходила на лекции и практические занятия в форме гражданского морского флота. Среди студентов говорили, что она в Великую Отечественную войну ходила на судах, перевозящих грузы по ленд-лизу. Она буквально вбивала нам в голову, что без решения практических задач сопромат не изучить. Интересен был её приём обучения: для получения зачёта студент должен был решить двадцать практических задач. Кстати, и по высшей математике надо было «взять» двадцать интегралов.

– Вы не поверите, но высшую математику нам в стихах читала доцент Доценко.

– Высшая математика в стихах? – выдохнули почти одновременно гости.

– Да-да, – подтвердил я и добавил: – А первый учебник по начертательной геометрии написал преподаватель нашего политехнического института.

– Эту дисциплину студенты называли ничертанипетрия, – усмехнулся Богданов.

– В наше время тоже, – подтвердил я и добавил, разоткровенничавшись: – А знаете, я тоже не без греха – где-то на четвёртом курсе написал в стихах ответ на вопрос билета по какой-то экономической дисциплине. Экзаменатор был в восторге. Забрал мой вирши и демонстрировал коллегам.

– Ну, это уже слишком, – рассмеялись гости.

Мы ещё побеседовали немного, а потом распрощались, я проводил гостей до выхода из здания, где ещё раз тепло попрощался с визитёрами. Богданов задержал мою руку в своей и полюбопытствовал:

– А кто вас воспитывал?

– Жизнь, – коротко ответил я.

Если бы я знал, как жизнь «воспитывала» Богданова, то не позволил бы себе никогда так ответить. Больше мы с ним не встречались, а через год мне стало известно, что он окончил свой жизненный путь…

Несмотря на встречу накоротке, я часто вспоминал Евгения Ивановича Богданова и его высказывания об инженерном образовании.

В 2013 году в Хабаровске издательством Института горного дела ДВО РАН была выпущена небольшим тиражом документальная книга памяти, посвящённая 100-летию со дня рождения Е.И. Богданова.

Один экземпляр этой книги вручил мне председатель Президиума ДВО РАН Валентин Иванович Сершенко с дарственной надписью «Геннадию Петровичу Турмову, президенту Профессорского клуба ЮНЕСКО, от Президиума Дальневосточного отделения РАН.»

Авторы О.П. Самединова и Е.И. Богданова на основе домашнего архива семьи Богдановых представили в книге документы, фотографии, почтовую переписку с близкими ему людьми, а также воспоминания коллег Е.И. Богданова. Конечно, не воспользоваться некоторыми данными было просто нельзя.

Из нынешнего дня понять и почувствовать то время, в котором жил Е.И. Богданов, уже невозможно. То были совсем другие люди, и чувства, и мысли их были тоже совсем иные, даже если бы мы и жили рядом, и знали их длительное время.

Время уходит вместе с ними, и даже те, кто остаётся, в новых условиях превращаются совсем в других людей. Завершить эту книгу мне помогут слова художницы и поэтессы Людмилы Кулагиной-Акциновой[38], полные горькой печали:

Чем грешна ты Россия?

Не по разуму мне.

Каждый пятый – распятый,

Каждый третий – в тюрьме…

Она, как и Богданов, была узником ГУЛАГа, содержалась во владивостокской пересылке, и своеобразным девизом – призывом к жизни стали её стихи:

Не живите уныло,

Не жалейте, что было,

Не гадайте, что будет,

Берегите, что есть.

В пересылке Акциновы встречались с заключённым Евгением Богдановым.

Евгений Иванович не любил вспоминать, а тем более рассказывать о временах своего заключения, но после того, как он встретился в пересылке с удивительной четой художников, он всё-таки матери поведал о встречах.

Совсем недавно на просторах Интернета я прочитал «Открытое письмо Раскольникова Сталину». Оно было опубликовано 17 августа 2016 года, а датировано 17 августа 1939 года. В это время Богданов находился на Колыме, отбывая последние месяцы в качестве заключённого ГУЛАГа.

Приложения

Открытое письмо Фёдора Раскольникова Сталину

Советский дипломат Фёдор Раскольников узнал о своей отставке совершенно случайно – прочитав газету на вокзале в Берлине. Он сразу понял, что на родине его ждёт неминуемая гибель. Фёдор Фёдорович остался с семьёй жить в Париже, а 17 августа 1939 года Раскольников закончил работу над письмом Сталину, в котором он открыто критиковал существовавший в СССР режим. Ниже приведён полный текст письма:

Я правду о тебе порасскажу такую,

Что хуже всякой лжи…

Сталин, вы объявили меня «вне закона». Этим актом вы уравняли меня в правах – точнее, в бесправии – со всеми советскими гражданами, которые под вашим владычеством живут вне закона.

Со своей стороны, отвечаю полной взаимностью: возвращаю вам входной билет в построенное вами «царство социализма» и порываю с вашим режимом.

Ваш «социализм», при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решёткой, так же далёк от истинного социализма, как произвол вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата.

Вам не поможет, если награждённый орденом, уважаемый революционер-народоволец Н.А. Морозов подтвердит, что именно за такой «социализм» он провёл пятьдесят лет своей жизни под сводами Шлиссельбургской крепости.

Стихийный рост недовольства рабочих, крестьян, интеллигенции властно требовал крутого политического манёвра, подобно ленинскому переходу к нэпу в 1921 году. Под напором советского народа вы «даровали» демократическую конституцию. Она была принята всей страной с неподдельным энтузиазмом.

Честное проведение в жизнь демократических принципов демократической конституции 1936 года, воплотившей надежды и чаяния всего народа, ознаменовало бы новый этап расширения советской демократии.

Но в вашем понимании всякий политический манёвр – синоним надувательства и обмана. Вы культивируете политику без этики, власть без честности, социализм без любви к человеку.

Что сделали вы с конституцией, Сталин?

Испугавшись свободы выборов, как «прыжка в неизвестность», угрожавшего вашей личной власти, вы растоптали конституцию, как клочок бумаги, выборы превратили в жалкий фарс голосования за одну-единственную кандидатуру, а сессии Верховного Совета наполнили акафистами и овациями в честь самого себя. В промежутках между сессиями вы бесшумно уничтожали «зафинтивших» депутатов, насмехаясь над их неприкосновенностью и напоминая, что хозяином земли советской является не Верховный Совет, а вы. Вы сделали всё, чтобы дискредитировать советскую демократию, как дискредитировали социализм. Вместо того, чтобы пойти по линии намеченного конституцией поворота, вы подавляете растущее недовольство насилием и террором. Постепенно заменив диктатуру пролетариата режимом вашей личной диктатуры, вы открыли новый этап, который в истории нашей революции войдёт под именем «эпохи террора».

Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности. Никто, ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного ареста, никому нет пощады. Правый и виноватый, герой Октября и враг революции, старый большевик и беспартийный, колхозный крестьянин и полпред, народный комиссар и рабочий, интеллигент и Маршал Советского Союза – все в равной мере подвержены ударам вашего бича, все кружатся в дьявольской кровавой карусели.

Как во время извержения вулкана огромные глыбы с треском и грохотом рушатся в жерло кратера, так целые пласты советского общества срываются и падают в пропасть.

Вы начали кровавые расправы с бывших троцкистов, зиновьевцев и бухаринцев, потом перешли к истреблению старых большевиков, затем уничтожили партийные и беспартийные кадры, выросшие в Гражданской войне, вынесшие на своих плечах строительство первых пятилеток, и организовали избиение комсомола.

Вы прикрываетесь лозунгом борьбы «с троцкистско-бухаринскими шпионами». Но власть в ваших руках не со вчерашнего дня. Никто не мог «пробраться» на ответственный пост без вашего разрешения.

Кто насаждал так называемых врагов народа на самые ответственные посты государства, партии, армии, дипломатии?

– Иосиф Сталин.

Прочитайте старые протоколы политбюро: они пестрят назначениями и перемещениями только одних «троцкистско-бухаринских шпионов», «вредителей» и «диверсантов». И под ними красуется подпись – И. Сталин.

Вы притворяетесь доверчивым простофилей, которого годами водили за нос какие-то карнавальные чудовища в масках.

– Ищите и обрящете козлов отпущения, – шепчете вы своим приближённым и нагружаете пойманные, обречённые на заклание жертвы своими собственными грехами.

Вы сковали страну жутким страхом террора, даже смельчак не может бросить вам в лицо правду.

Волны самокритики «не взирая на лица» почтительно замирают у подножия вашего пьедестала.

Вы непогрешимы, как папа! Вы никогда не ошибаетесь!

Но советский народ отлично знает, что за всё отвечаете вы, «кузнец всеобщего счастья».

С помощью грязных подлогов вы инсценировали судебные процессы, превосходящие вздорностью обвинения знакомые вам по семинарским учебникам средневековые процессы ведьм.

Вы сами знаете, что Пятаков не летал в Осло, М. Горький умер естественной смертью и Троцкий не сбрасывал поезда под откос.

Зная, что всё это ложь, вы поощряете своих клеветников:

– Клевещите, клевещите, от клеветы всегда что-нибудь останется.

Как вам известно, я никогда не был троцкистом. Напротив, я идейно боролся со всеми оппозициями в печати и на широких собраниях. Я и сейчас не согласен с политической позицией Троцкого, с его программой и тактикой. Принципиально расходясь с Троцким, я считаю его честным революционером. Я не верю и никогда не поверю в его сговор с Гитлером и Гессом.

Вы – повар, готовящий острые блюда, для нормального человеческого желудка они несъедобны.

Над гробом Ленина вы принесли торжественную клятву выполнить его завещание и хранить как зеницу ока единство партии. Клятвопреступник, вы нарушили и это завещание Ленина.

Вы оболгали, обесчестили и расстреляли многолетних соратников Ленина: Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и др., невиновность которых вам была хорошо известна. Перед смертью вы заставили их каяться в преступлениях, которых они не совершали, и мазать себя грязью с ног до головы.

А где герои Октябрьской революции? Где Бубнов? Где Крыленко? Где Антонов-Овсеенко? Где Дыбенко?

Вы арестовали их, Сталин.

Где старая гвардия? Её нет в живых.

Вы расстреляли её, Сталин.

Вы растлили, загадили души ваших соратников. Вы заставили идущих за вами с мукой и отвращением шагать по лужам крови вчерашних товарищей и друзей.

В лживой истории партии, написанной под вашим руководством, вы обокрали мёртвых, убитых, опозоренных вами людей и присвоили себе их подвиги и заслуги.

Вы уничтожили партию Ленина, а на её костях построили новую партию «Ленина – Сталина», которая служит удачным прикрытием вашего единовластия.

Вы создали её не на базе общей теории и тактики, как строится всякая партия, а на безыдейной основе личной любви и преданности вам. Знание программы первой партии было объявлено необязательным для её членов, но зато обязательна любовь к Сталину, ежедневно подогреваемая печатью. Признание партийной программы заменяется объяснением любви к Сталину.

Вы – ренегат, порвавший со вчерашним днём, предавший дело Ленина. Вы торжественно провозгласили лозунг выдвижения новых кадров. Но сколько этих молодых выдвиженцев уже гниёт в ваших казематах? Сколько из них вы расстреляли, Сталин?

С жестокостью садиста вы избиваете кадры, полезные, нужные стране. Они кажутся вам опасными с точки зрения вашей личной диктатуры.

Накануне войны вы разрушаете Красную армию, любовь и гордость страны, оплот её мощи. Вы обезглавили Красную армию и Красный флот. Вы убили самых талантливых полководцев, воспитанных на опыте мировой и Гражданской войн, во главе с блестящим маршалом Тухачевским.

Вы истребили героев Гражданской войны, которые преобразовали Красную армию по последнему слову военной техники и сделали её непобедимой.

В момент величайшей военной опасности вы продолжаете истреблять руководителей армии, средний командный состав и младших командиров.

Где маршал Блюхер? Где маршал Егоров?

Вы арестовали их, Сталин.

Для успокоения взволнованных умов вы обманываете страну, что ослабленная арестами и казнями Красная армия стала ещё сильней.

Зная, что закон военной науки требует единоначалия в армии от главнокомандующего до взводного командира, вы воскресили институт военных комиссаров, который возник на заре Красной армии и Красного флота, когда у нас ещё не было своих командиров, а над военными специалистами старой армии нужен был политический контроль.

Не доверяя красным командирам, вы вносите в армию двоевластие и разрушаете воинскую дисциплину.

Под нажимом советского народа вы лицемерно вскрываете культ исторических русских героев: Александра Невского и Дмитрия Донского, Суворова и Кутузова, надеясь, – что в будущей войне они помогут вам больше, чем казнённые маршалы и генералы.

Пользуясь тем, что вы никому не доверяете, настоящие агенты гестапо и японская разведка с успехом ловят рыбу в мутной, взбаламученной вами воде, подбрасывая вам в изобилии подложные документы, порочащие самых лучших, талантливых и честных людей.

В созданной вами гнилой атмосфере подозрительности, взаимного недоверия, всеобщего сыска и всемогущества Наркомвнутрдела, которому вы отдали на растерзание Красную армию и всю страну, любому «перехваченному» документу верят – или притворяются, что верят, – как неоспоримому доказательству.

Подсовывая агентам Ежова фальшивые документы, компрометирующие честных работников миссии, «внутренняя линия» РОВСа в лице капитана Фосса добилась разгрома нашего полпредства в Болгарии – от шофера М.И. Казакова до военного атташе В.Т. Сухорукова.

Вы уничтожаете одно за другим важнейшие завоевания Октября. Под видом борьбы с текучестью рабочей силы вы отменили свободу труда, закабалили советских рабочих, прикрепив их к фабрикам и заводам. Вы разрушили хозяйственный организм страны, дезорганизовали промышленность и транспорт, подорвали авторитет директора, инженера и мастера, сопровождая бесконечную чехарду смещений и назначений арестами и травлей инженеров, директоров и рабочих как «скрытых, ещё не разоблачённых вредителей».

Сделав невозможной нормальную работу, вы под видом борьбы с «прогулами» и «опозданиями» трудящихся заставляете их работать бичами и скорпионами жестоких и антипролетарских декретов.

Ваши бесчеловечные репрессии делают нестерпимой жизнь советских трудящихся, которых за малейшую провинность с волчьим паспортом увольняют с работы и выгоняют с квартиры.

Рабочий класс с самоотверженным героизмом нёс тягость напряжённого труда и недоедания, голода, скудной заработной платы, жилищной тесноты и отсутствия необходимых товаров. Он верил, что вы ведёте к социализму, но вы обманули его доверие. Он надеялся, что с победой социализма в нашей стране, когда осуществится мечта светлых умов человечества о великом братстве людей, всем будет житься радостно и легко.

Вы отняли даже эту надежду: вы объявили – социализм построен до конца. И рабочие с недоумением, шёпотом спрашивали друг друга: «Если это социализм, то за что боролись, товарищи?»

Извращая теорию Ленина об отмирании государства, как извратили всю теорию марксизма-ленинизма, вы устами ваших безграмотных доморощенных «теоретиков», занявших вакантные места Бухарина, Каменева и Луначарского, обещаете даже при коммунизме сохранить власть ГПУ.

Вы отняли у колхозных крестьян всякий стимул к работе. Под видом борьбы с «разбазариванием колхозной земли» вы разоряете приусадебные участки, чтобы заставить крестьян работать на колхозных полях. Организатор голода, грубостью и жестокостью неразборчивых методов, отличающих вашу тактику, вы сделали всё, чтобы дискредитировать в глазах крестьян ленинскую идею коллективизации.

Лицемерно провозглашая интеллигенцию «солью земли», вы лишили минимума внутренней свободы труд писателя, учёного, живописца. Вы зажали искусство в тиски, от которых оно задыхается, чахнет и вымирает. Неистовство запуганной вами цензуры и понятная робость редакторов, за всё отвечающих своей головой, привели к окостенению и параличу советской литературы. Писатель не может печататься, драматург не может ставить пьесы на сцене театра, критик не может высказать своё личное мнение, не отмеченное казённым штампом.

Вы душите советское искусство, требуя от него придворного лизоблюдства, но оно предпочитает молчать, чтобы не петь вам «осанну». Вы насаждаете псевдоискусство, которое с надоедливым однообразием воспевает вашу пресловутую, набившую оскомину «гениальность».

Бездарные графоманы славословят вас, как полубога, «рождённого от Луны и Солнца», а вы, как восточный деспот, наслаждаетесь фимиамом грубой лести.

Вы беспощадно истребляете талантливых, но лично вам неугодных русских писателей. Где Борис Пильняк? Где Сергей Третьяков? Где Александр Аросев? Где Михаил Кольцов? Где Тарасов-Родионов? Где Галина Серебрякова, виновная в том, что была женой Сокольникова?

Вы арестовали их, Сталин.

Вслед за Гитлером вы воскресили средневековое сжигание книг.

Я видел своими глазами рассылаемые советским библиотекам огромные списки книг, подлежащих немедленному и безусловному уничтожению. Когда я был полпредом в Болгарии, то в 1937 г. в полученном мною списке обречённой огню литературы я нашёл мою книгу исторических воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году». Против фамилий многих авторов значилось: «Уничтожать все книги, брошюры, портреты».

Вы лишили советских учёных, особенно в области гуманитарных наук, минимума свободы научной мысли, без которого творческая работа учёного становится невозможной.

Самоуверенные невежды интригами, склоками и травлей не дают работать в лабораториях, университетах и институтах.

Выдающихся русских учёных с мировым именем – академиков Ипатьева и Чичибабина – вы на весь мир провозгласили «невозвращенцами», наивно думая их обесславить, но опозорили только себя, доведя до сведения всей страны и мирового общественного мнения постыдный для вашего режима факт, что лучшие учёные бегут из вашего «рая», оставляя вам ваши благодеяния: квартиру, автомобиль, карточку на обеды в совнаркомовской столовой.

Вы истребляете талантливых русских учёных.

Где лучший конструктор советских аэропланов Туполев? Вы не пощадили даже его. Вы арестовали Туполева, Сталин!

Нет области, нет уголка, где можно было бы спокойно заниматься любимым делом. Директор театра, замечательный режиссёр, выдающийся деятель искусства Всеволод Мейерхольд не занимался политикой. Но вы арестовали и Мейерхольда, Сталин.

Зная, что при нашей бедности кадрами особенно ценен каждый культурный и опытный дипломат, вы заманили в Москву и уничтожили одного за другим почти всех советских полпредов. Вы разрушили дотла весь аппарат Народного комиссариата иностранных дел.

Уничтожая везде и всюду золотой фонд нашей страны, её молодые кадры, вы истребили во цвете лет талантливых и многообещающих дипломатов.

В грозный час военной опасности, когда остриё фашизма направлено против Советского Союза, когда борьба за Данциг и война в Китае – лишь подготовка плацдарма для будущей интервенции против СССР, когда главный объект германо-японской агрессии – наша Родина, когда единственная возможность предотвращения войны – открытое вступление Союза Советов в Международный блок демократических государств, скорейшее заключение военного и политического союза с Англией и Францией, вы колеблетесь, выжидаете и качаетесь, как маятник, между двумя «осями».

Во всех расчётах вашей внешней и внутренней политики вы исходите не из любви к Родине, которая вам чужда, а из животного страха потерять личную власть. Ваша беспринципная диктатура, как гнилая колода, лежит поперёк дороги нашей страны. «Отец народов», вы предали побеждённых испанских революционеров, бросили их на произвол судьбы и предоставили заботу о них другим государствам. Великодушное спасение жизни не в ваших принципах. Горе побеждённым! Они вам больше не нужны.

Европейских рабочих, интеллигентов, ремесленников, бегущих от фашистского варварства, вы равнодушно предоставили гибели, захлопнув перед ними дверь нашей страны, которая на своих огромных просторах может гостеприимно приютить многие тысячи эмигрантов.

Как все советские патриоты, я работал, на многое закрывая глаза. Я слишком долго молчал. Мне было трудно рвать последние связи не с вашим обречённым режимом, а с остатками старой ленинской партии, в которой я пробыл без малого 30 лет, а вы разгромили её в три года. Мне было мучительно больно лишаться моей Родины.

Чем дальше, тем больше интересы вашей личной диктатуры вступают в непрерывный конфликт и с интересами рабочих, крестьян, интеллигенции, с интересами всей страны, над которой вы измываетесь как тиран, дорвавшийся до единоличной власти.

Ваша социальная база суживается с каждым днём. В судорожных поисках опоры вы лицемерно расточаете комплименты «беспартийным большевикам», создаёте одну за другой привилегированные группы, осыпаете их милостями, кормите подачками, но не в состоянии гарантировать новым «калифам на час» не только их привилегий, но даже права на жизнь.

Ваша безумная вакханалия не может продолжаться долго. Бесконечен список ваших преступлений. Бесконечен список ваших жертв, нет возможности их перечислить.

Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода и судебных подлогов.

17 августа 1939 г.

Евгений Иванович Богданов в «зеркале» советской и российской прессы

В 1973 году в Магадане вышел в свет сборник «Время. События. Люди», в котором был опубликован очерк С.А. Давлекамовой «Напряжение поиска». Очерк был посвящён Е.И. Богданову и рассказывал о самом значимом 35-летнем отрезке его жизни, который он, не по своей воле, провёл на Колыме.

Напряжение поиска

Давлекамова С.А

1. 35 лет – Колыме

Прозрачные, невесомые звуки то вдруг замирали в тревожном ожидании, то снова начиналась мечтательная мелодия. Евгений Иванович играл вальс Шопена. Он отдыхал. После огромного напряжения мысли, после яростных споров, после одержимости скорости работы. Но иногда прозрачный музыкальный текст «произносился» с непривычной для этой мелодии энергией, выдавая бурный характер исполнителя. Шопен, Чайковский, Бетховен… Всё это было ему близко. Он чувствовал духовное тяготение ко всему, что отмечено печатью творческой одержимости. Ведь и сам он всю жизнь одержим творчеством. Творения его – новые машины для горнодобывающей промышленности. И они имеют свою «мелодию», конечно, лишённую поэтической мечтательности.

Мощная, гулкая, она тоже утверждает силу человеческого разума и духа.

До этой первой встречи я, конечно, знала Евгения Ивановича Богданова. Наверное, и невозможно жить на Колыме и хотя бы не слышать его имени. И я знала его по рассказам товарищей, по печати, по официальным оценкам его работ.

«Своей неутомимой изобретательской деятельностью он (Богданов) известен широкому кругу специалистов – геологов, горняков, обогатителей… Ряд изобретений Е.И. Богданова вошли в арсенал основных технических средств горных предприятий Северо-Востока.

Экономическую эффективность и актуальность изобретений Богданова… трудно переоценить в развитии и техническом прогрессе горной промышленности Северо-Востока. Именно на период широкого промышленного внедрения этих изобретений приходится значительное повышение производительности труда на горных работах…» (директор института СВКНИИ, академик, профессор Н.А. Шило, отзыв на докторскую диссертацию Е.И Богданова, июнь 1969 г.).

«Во всем, что сделано в области научно-технического прогресса на Крайнем Северо-Востоке (Дальстрое), имеется его (Богданова) труд, вложена его кипучая энергия, его талант» (профессор, лауреат Государственной премии Б.Б. Евангулов – из выступления на защите докторской диссертации).

«…Е.И. Богданов является одним из видных в Советском Союзе исследователей в области горного оборудования, пользуется большим и заслуженным авторитетом в среде научной и инженерной общественности» (профессор, лауреат Государственной премии И.А. Леоненко, доктор технических наук, профессор К.В. Соломин. Иркутской политехнический институт).

В этих коротких отзывах – концентрированный итог предельно напряжённой жизни, итог тридцати пяти лет, отданных Колыме, до самоотвержения подчинённых одной цели.

– Эти тридцать пять лет, – вспоминает Евгений Иванович, были далеко не безоблачны. И всё же, признаюсь, мне повезло. Повезло, что становление моё как инженера, как конструктора, как учёного происходило именно на Колыме. Всё заново, всё по-новому. Колыма удивила сначала геологов, потом горняков. Потребовала совершенно неизвестных в мировой и отечественной практике технических решений. По характеру, масштабам, горно-геологическим и общим эксплуатационным условиям золотые россыпи Северо-Востока оказались редкими.

– И всё же ведь были примеры – Аляска, Калифорния и у нас: Урал, Лена, – сказала я и, конечно, попала впросак.

– Были-то были, но вы забываете, что те россыпи были отработаны в основном ручным и конным способами. Их разработка пришлась на вторую половину XIX – начало XX века. А Колыма началась в век техники. И тут выяснилось, что нет такого опыта, который мы могли бы использовать. За рубежом главным способом тогда стал дражный. В нашей стране, скажем в Сибири, Забайкалье, на Урале, тоже хорошо пошли драги и гидравлика. Для колымских же условий эти способы оказались пригодны не везде и не всегда. Что для нашей северной земли характерно? Вечномёрзлые россыпи, неравномерные, и в общем кратковременные речные стоки, очень короткое лето: три – три с половиной месяца, наиболее низкие в стране среднегодовые температуры воздуха.

Практика продиктовала, что удобнее всего для нас раздельный способ добычи металла. То есть предварительная вскрыша пустых пород – торфов, а затем промывка продуктивного пласта. Для этого требовалось комплексное применение землеройных машин и промывочных устройств. Первые готовят и подают золотоносную породу, вторые её промывают. Но такой техники, приспособленной к северным условиям, не было, её ещё нужно было создать. Коренная механизация всех видов горных работ как раз и происходила в середине сороковых и в пятидесятые годы. Волею судьбы и я оказался в водовороте этого грандиозного процесса.

Начало Колымы. И начало творческой биографии Евгения Ивановича Богданова. Студент, ещё не закончивший курса наук в Ленинградском политехническом институте. Золота как такового никогда раньше не видел и добычи его не представлял. Но уже в 1938 году, спустя два года после приезда, он отважно бросился в бой: решил участвовать в конкурсе на лучший способ осенне-зимней промывки песков, объявленный по всему Дальстрою. Первый шаг к тому делу, что станет затем смыслом всей жизни. Шаг, который помог Богданову открыть самого себя. «Сейчас я сам удивляюсь своей смелости, – говорит Евгений Иванович. – Действительно, чем меньше знаешь, тем меньше сомнений. Конечно, волновался тогда перед лицом высокой комиссии, работал день и ночь. И представьте – оказалось, что проект содержит принципиально новые технические решения, и он был принят. Называлось моё первое «сочинение» – «Бункерная цикличная парооттайка песков».

Богданов решил тогда довольно сложную техническую задачу – создал эффективный тип зимней промывочной установки для мёрзлых песков. В 1941–1943 годах он предложил ещё более совершенный способ зимней промывки – горячую водооттайку во вращающихся бочках. Позднее, уже в наши дни – в 1970–1971 годах, этот принцип послужил основой для мощных зимних приборов, которые помогли выполнению годовых планов на Колыме и Чукотке.

Ныне Евгений Иванович имеет семь авторских свидетельств на изобретения, которые дают в промышленности большой экономический эффект.

И ещё десять технических усовершенствований разработаны и внедрены им. Он первым в Магаданской области получил почётное звание «Заслуженный изобретатель РСФСР».

Тогда, в первые годы на Колыме, определились наклонности молодого Богданова и к научной работе.

– Вот мой первый научный труд. – Евгений Иванович улыбается и протягивает тоненькую книжечку в аккуратном самодельном переплёте.

Эта статья из журнала «Колыма» № 4, 1940 года. Я читаю заглавие и тоже улыбаюсь. «О рациональной тачке». Для наших времён звучит смешно, но для 1940 года это было проблемой.

Одновременно Евгений Иванович показывает мне свою последнюю научную работу – два толстенных тома докторской диссертации.

Осилить этот серьёзнейший научный труд непросвещённому человеку, конечно, трудно. И всё же сразу улавливается то, что объединяет эту современную работу 1968 года о сложных новейших проблемах создания и совершенствования оборудования для разработки россыпей Северо-Востока и ту первую – «О рациональной тачке». Автор – в высшей степени реалист. Его всегда волновали и волнуют самые животрепещущие практические вопросы горной промышленности. Наука, изобретательство, производство в жизни Богданова тесно переплётены между собой и отлично дополняют друг друга. И на защите докторской диссертации была отмечена эта черта. Профессор Л.Ф. Шклярский сказал тогда, что нередко диссертанты пишут научные труды, но они годами лежат на полках без всякого движения. Совсем иначе обстоит дело у Богданова. Начальник группы института «Гипроруда» А.К. Бируля добавил: «Наука у Евгения Ивановича заключается в том, что не только теоретически научно обосновывается необходимость создания того или иного механизма или машины, но и внедряется. Часто диссертант создал труд, получил степень и успокоился. У Евгения Ивановича характер другой: он обосновал необходимость создания того или иного механизма, создал его, доказал его эффективность…» (из стенограммы защиты докторской диссертации Е.И. Богданова в Ленинградском горном институте. Октябрь, 1969 год).

Сейчас Е.И. Богданов – доктор технических наук. Имеет 61 научную работу с общим объёмом свыше ста печатных листов.

2. Рождается первое изобретение

Татьяна Матвеевна, жена Богданова, была в следующую нашу встречу по-особому оживлённой. В таких случаях именно и говорят: «вся светилась». Письмо получил из Ленинграда от младшего – Ивана. Заканчивает в нынешнем году университет, биолого-почвенный факультет, и собирается сюда, в Магадан. «Вот и пересмена», – говорит Татьяна Матвеевна. Потому что сами-то они уезжать собрались. А старший, Олег, – кораблестроитель, работает в Ленинграде. Оба сына уже женаты, три внука растут.

– Значит, ребята не по вашим стопам пошли, – шучу я, – поскольку Татьяна Матвеевна тоже «горнячка», воспитанница Ленинградского горного института.

– Да, хоть и росли на Колыме, на приисках…

– Хватит уж жаловаться. Просто каждый выбрал то, к чему чувствовал склонность. И правильно сделал. А что касается работы, то сейчас самое время приступить к ней. – И Евгений Иванович протянул мне старую фотографию. – Один из первых цельнометаллических промприборов на Колыме.

Рядом с этим сооружением и автор: молодой конструктор Богданов. И снова разворачивается передо мной история золотой Колымы.

1945–1946 годы явились временем подъёма технического прогресса на колымских приисках: на полигонах впервые появляются бульдозеры. К 1946 году они работают уже повсеместно. Взамен мускульной разработки – коренная механизация! И это переворачивает всё течение жизни горных предприятий. Примитивные способы промывки золотоносных песков на деревянных шлюзовых устройствах сразу обнаруживают свою недееспособность. Бульдозер способен в сутки подать для промывки пятьсот – шестьсот кубометров породы. Мощность же существующих промывочных агрегатов значительно ниже. Правда, к этому времени начинают усиленно внедряться скрубберно-шлюзовые приборы, более производительные, но тоже стационарные – на деревянных эстакадах, и они «не успевают» за бульдозерами. А переставлять их с места на место сложно, эти сложности перестановки совершенно неоправданы. Уходит много рабочего времени, требуется много леса.

Конструкторская мысль заработала лихорадочно, напряжённо. И тогда родилась идея – создать цельнометаллический промприбор: высокопроизводительный, прочный, лёгкий, удобный в перемещении и монтаже.

В 1947 году был объявлен вседальстроевский конкурс на лучшую конструкцию такого агрегата. Из пятидесяти представленных проектов авторитетная комиссия отобрала три: в их числе проект Богданова. К тому времени Евгений Иванович руководил обогатительным отделением технического отдела Главного управления Дальстроя. Имел на своём счету более десятка технических усовершенствований и рационализаторских предложений, которые особую службу сослужили в годы войны, когда выполнялся чрезвычайно напряжённый золотой план. Годовая экономия от новшеств, предложенных Богдановым, выражалась внушительной цифрой: около двух миллионов рублей.

Проект богдановского цельнометаллического прибора, как доказала позднее практика, был наиболее эффективен, но необычен и смел. А автор, как я поняла, горяч и порывист. На обсуждении разгорелся бурный спор. Проект был отклонён.

Но недаром говорят, что главным критерием пригодности человека к той или иной профессии является настойчивость в реализации намеченных планов. Этой настойчивости у автора отвергнутого изобретения было хоть отбавляй. Он принял своё решение: да, некоторые недостатки в предложенной работе есть, но их можно устранить. Важнее всего то, что основная идея верна и её можно развить дальше, сделав прибор ещё более эффективным. И употребил на это Евгений Иванович… весь свой отпуск, первый отпуск на материк в 1948 году, после долгих лет на Колыме.

Этот отпуск был в самом деле ни на что не похожим, забитым такой колоссальной работой, какая не у каждого бывает и в самые горячие рабочие месяцы. Все дни, отпущенные на отдых, Евгений Иванович проводит за письменным столом и чертёжной доской. Проект – его дорогое детище, конечно, в первую очередь занимает его мысли. Но неуёмный изобретатель ещё за это же время решает закончить-таки Ленинградский политехнический институт, студентом которого он когда-то был и где не довелось доучиться. Перерыв слишком велик, его не восстанавливают, а начать учёбу вновь – слишком много терять времени. Евгений Иванович побывал тогда во многих приёмных, во многих инстанциях. В Москве и Ленинграде пришлось ему вновь и вновь просить сделать исключение.

И исключение было сделано. И сам студент тоже сделал исключительное: за полгода сдал все необходимые за пятый и шестой курсы экзамены, сделал два курсовых проекта, дипломную работу, с блеском защитил её и получил диплом с отличием. И стал инженером-конструктором с высшим образованием.

Для тех, кому сдавал экзамены, он одновременно был студентом и коллегой. Потому что параллельно шла работа над совершенствованием проекта первого цельнометаллического промывочного прибора для Колымы. Проект был доработан. Ленинградские специалисты одобрили его.

Прибор должен был быть весь из металла, и это гарантировало его прочность и долговечность, это освобождало от забот о дефицитных на Колыме лесоматериалах. Агрегат был относительно лёгок, несмотря на то, что из металла. Он разбирался на отдельные узлы, и в течение сезона без труда его можно было переносить с места на место. Агрегат, наконец, имел необычно большую для тех времён производительность: по расчётам выходило, что в сутки на нём можно промыть золотистых песков почти вдвое больше, чем раньше.

Окрылённый вернулся Богданов в Магадан. Однако вот уж поистине во все времена путь изобретателя тернист и мучителен…

В главке Дальстроя аплодисментов не раздалось. Возможно, слишком заняты были люди сегодняшними делами, которые часто и кажутся самыми главными. Или, может, психологически трудно было сразу перестроиться на новый лад. Одним словом, так или иначе, а новый проект обсуждать не стали, было лишь сообщено автору, что это, мол, в принципе повторение первого варианта, а потому, выходило, интереса не представляет.

Это был удар, после которого не каждому дано устоять на ногах. Но у Богданова отказ вызывал только новый шквал энергии.

Рядом с изобретателем были друзья, такие же, как он, энтузиасты. Его поддержали политотдел и руководство Северного (ныне Ягоднинского) горнопромышленного управления. Было принято решение: изготовить опытный образец прибора собственными силами на месте (с 1948 года Богданов стал главным инженером прииска «Спокойный» Северного управления).

Под руководством автора конструкторы и рабочие Ягоднинского завода создали новый промприбор, и весной 1949 года опытный образец начал работу на «Спокойном». Горняки вместе с главным механиком Иваном Никитичем Абрамовым вели промышленные испытания, тщательно анализируя каждый «вздох» «новичка», названного МПБ (металлический переставной прибор Богданова).

Ежедневно появлялся на полигоне Евгений Иванович, стремительный, взбудораженный, весёлый. «Первенец» радовал его, всё больше доказывая правоту его расчётов и надежд. На вопрос: сколько сегодня промыли? – неизменно звучал ответ: 600 кубометров, 700, а иной раз особенно радостный: 800 дали!

А тем временем «законный» прибор, проект которого был принят на конкурсе, хандрил и в результате был окончательно забракован. Так что необходимость в цельнометаллическом агрегате по-прежнему оставалась.

Конференция специалистов Северного управления подвела итоги испытаний МПБ. Мнение было единодушным: прибор хорош, следует безотлагательно принять его в производство. Однако путь новой машины от испытаний до внедрения оказался длиннее, чем можно было предположить. Лишь в 1955 году начался заводской выпуск нового прибора Богданова, который получил теперь серийную марку МПД-5.

Евгений Иванович рассказывает мне эту драматическую эпопею с полемическим задором. И я представляю, как бурно, неутомимо боролся он за свою идею, с какой энергией доказывал на деле её правоту.

– Когда перевели меня со «Спокойного» на прииск «Верхний Ат-Урях», я и прибор туда перетащил. Это ещё до принятия его в серию. Тракторы тащили через устье реки Дебин, а лёд уже тронулся. Деталей часть снесло, часть удалось спасти. Тоже целая история. И всё же снова поставили его на «Ат-Уряхе». И там результаты были отличные… На целый роман можно рассказать, – заключает Евгений Иванович, – главное, роман со счастливым концом.

…Вторая встреча имела для меня своё продолжение. В этом продолжении истории новой техники – историю цельнометаллических приборов – представили безмолвные и бесстрастные архивные документы, газеты и журналы тех времён. Знакомство с ним и дополнило, и расширило впечатления.

Естественно, Евгений Иванович Богданов был не одинок. Решение проблемы искали многие инженеры-конструкторы. В ЦКБ технического управления Дальстроя создавались одна конструкция за другой: ГСП-14, МПД-2, МПД-3. Были и у них свои достоинства, но недостатки перекрывали их. То они были громоздкие и сложно было их переставлять на новые места, то имели малую производительность и низкую степень извлечения металла и могли быть использованы лишь как вспомогательные.

В борьбе мнений, в сравнении промышленных результатов выявилось основное направление в конструировании новой промывочной техники. И оказалось, что магистральную линию определяет именно творение Богданова – прибор МПД-5. По своим эксплуатационным показателям он значительно превосходил МПД-4, который в 1954–1955 годах был создан в ЦКБ и тоже принят к серийному выпуску.

21 октября 1955 года в «Магаданской правде», в статье «Какие приборы нужны приискам», писалось:

«МПД-5 является самым совершенным из крупных цельнометаллических приборов».

28 октября того же года В. Новиков в статье «С расчётом на будущее» (заметки с расширенного техсовета Дальстроя) писал:

«Нелёгким оказался путь в производство у этого агрегата. Его история насчитывает 5 лет борьбы конструктора инженера Богданова с различного рода бюрократическими преградами. В процессе его рождения и за его счёт обогатились существующие конструкции промывочных приборов. Испытания промывочного прибора МПД-5 стали его лучшей рекомендацией. Сейчас это самый высокопроизводительный агрегат. Его среднесуточная производительность 700 кубометров песков. Он же позволяет добиться самой низкой, по сравнению с другими приборами, себестоимости промывки. Лёгкость и самосборность конструкции, продуманность всех узлов, наиболее совершенная технологическая схема обогащения – всё это даёт основание думать, что новому агрегату будет, наконец, открыта широкая дорога в производство».

Подобные свидетельства в печати тех лет приводятся постоянно. К 1959–1960 годам на Колыме состоялся полный переход на переставные цельнометаллические установки, то есть произошло техническое перевооружение на промывке золотоносных песков. Создание МПД-5 было признано изобретением, и Богданов получил первое в своей жизни авторское свидетельство. В его работе были заложены все основные конструктивные принципы и решения для цельнометаллических передвижных приборов. Они нашли своё развитие во всех последующих новых марках агрегатов, созданных и самим изобретателем, и другими конструкторами. Сегодня на золотых полигонах с успехом работают мощные ПКС-700 и ПКС-1200 – ещё одно изобретение Богданова, на которое также выдано авторское свидетельство. И в них наряду с новшествами есть главные конструктивные элементы от первого цельнометаллического агрегата МПД-5, который рождался сложно и трудно.

– Говоря о промприборах, – продолжает беседу Евгений Иванович, – не могу не рассказать о тех многолетних усилиях, которые мне пришлось приложить для того, чтобы добиться признания и внедрения гидроэлеваторного прибора ПГБ-1000.

И опять из рассказа Богданова вырисовывается инженерная принципиальность, заставившая его в течение ряда лет вести борьбу на этот раз не за своё собственное изобретение, а за идею, выдвинутую участковым механиком прииска им Фрунзе А.А. Зелинским. Первым оценив перспективность этой идеи, Евгений Иванович ещё в 1961 году творчески доработал её, ввёл ряд новых конструктивных решений и вместе с коллективом ЦКБ создал на её основе высокопроизводительный бочечно-гидроэлеваторный прибор ПГБ-1000. Однако производственный отдел упорно не признавал ПГБ-1000 (его называли «ненужным гибридом») и руководство тогдашнего совнархоза не разрешало ввести его в план ЦКБ и заводов. В течение ряда лет настойчиво вёл Богданов борьбу за этот прибор, и только в 1966–1967 годах с помощью тогдашнего начальника технического управления Б.Б. Драгомирецкого удалось дать прибору ПГБ-1000 «путёвку в жизнь». Сейчас это один из наиболее эффективных типов гидроэлеваторных приборов, пользующийся на приисках наибольшим спросом.

3. Терпение и труд

– Создание и внедрение приборов для промывки песков – это только одно из направлений в развитии северной техники, – начинает разговор Евгений Иванович. – Сегодня мы поговорим ещё о другом – о создании и внедрении опорно-звеньевых отвалообразователей, или, как их обычно называют, стакеров. Эта тема тоже очень занимала меня.

– А когда вы над ней начали работать?

– Почти тогда же, когда и над приборами, – собственно, это начало пятидесятых годов.

– И как только всё укладывалось у вас в двадцать четыре часа? – Этот вопрос интересовал меня ещё с первой встречи. Да и вообще, интересовало, как вырабатывается необычная творческая дисциплина труда, позволяющая предельно уплотнить день. Необыкновенная работоспособность, когда легко работается по шестнадцать часов в сутки. Евгений Иванович представлял собой в этом смысле яркий образец.

– Я как-то читал про одного знаменитого человека, что он сутки делил на три рабочих периода и успевал очень многое. Вот и я попытался для своей скромной персоны установить такой режим. Раннее утро. Домашние спят. Некому шуметь, некому отвлекать. Утром славно думается! Немало идей посетило меня именно в такие ранние часы. Обычно, когда мы жили на приисках, я в эти часы и обдумывал свои идеи, записывал выводы, мысли. Ну, потом вместе со всеми завтрак, сборы… и на работу. Впрочем, главный инженер прииска всегда на службе, как капитан на корабле во время плавания. Работу эту вы представляете?! Дел масса. Чуть ли не каждый день на мотоцикле или верховой лошади. Полигоны разбросаны на десятки километров.

Из рассказов бывших сослуживцев я знала, каков была Евгений Иванович в инженерах. Высокий, крепко скроенный, он ходил очень легко. То у экскаватора, то у промприбора так и мелькала его фигура. И почти всюду с фотоаппаратами – делал «заметки» на будущее, для науки, и опыта копил. Вместе с горняками решал «главный», как и где расположить прибор, какую трассу выбрать для руслоотводной канавы и ещё множество вопросов. И всегда решения его были творческими, ценными для производства.

– Ну и наконец, «третий» рабочий день, – продолжает мой собеседник, – после «летучки», или «переклички», в час-два ночи я садился за чертёжную доску. Где бы ни работал, она всегда была при мне. На приисках, конечно, было труднее, но зато тогда ещё молодым был. А потом, с 1958 года, стал начальником и главным конструктором Центрального конструкторского бюро.

Здесь, конечно, уже всё было подчинено именно творческой работе – конструкторской, изобретательской и научной.

По словам Татьяны Матвеевны, он нормально работать не может – «он работает всегда ненормально, как одержимый, так, что уж не вздохнуть». В самом деле, и я начинаю сознавать, что он никогда, пожалуй, не планировал отдыха, а лишь работу. И выдерживал немыслимо напряжённый ритм её, удивительным образом приспособив к нему свой организм. Редкие пятнадцать – тридцать минут отвлечения от трудов бывают для Евгения Ивановича достаточными, чтобы восстановить силы и продолжать заниматься с новой энергией. Вероятно, стопроцентная нагрузка даёт и более полную и быструю возможность отдыха. Как говорят в Абхазии: «…без работы отдых не приносит никакой пользы».

Редкостная работоспособность, неутомимость, особое душевное здоровье – всё это, вероятно, проявляется в полной мере тогда, когда человек действительно находит своё призвание, находит то единственное для себя дело, без которого немыслима жизнь. И Евгений Иванович, преданный одному делу, всегда стремился насытить творчеством каждый свой час.

Итак, в начале 50-х годов его стала занимать ещё одна проблема в горном производстве – создание отвалообразователей.

– Понимаете, в чём тут дело, – обращается ко мне Богданов. – Раздельный способ добычи золота, который утвердился на Колыме, выдвинул в области промывки песков две задачи.

Первая – нужны эффективные, переставные промывочные устройства, на которых промываются золотоносные пески. Эту проблему и решили новые цельнометаллические приборы. А вторая – нужно найти, как экономичнее, удобнее убирать промытую, переработанную породу. Особенно крупный материал, который горняки называют «галей». Так вот, сначала эту «галю» убирали вагонетками, которые тащили лошади. Позднее – бесконечные канатные откатки. Затем был сделан шаг вперёд: появились канатно-рельсовые скиповые терриконы. Но в течение золотого сезона пустой породы накапливалось всё больше и больше. Терриконик приходилось постоянно наращивать, что делалось вручную и на что уходило много леса. Значит, стоило дорого. Кроме того, обслуживали эту систему два человека в смену – шесть в сутки. Тоже много и дорого. А когда на полигоны вышли бульдозеры, то терриконы и вовсе перестали удовлетворять – были слишком малопроизводительны.

И вот в 1953 году Богданов предложил идею опорно-звеньевого ленточного отвалообразователя (стакера).

…К этой третьей нашей встрече я готовилась и знала, что беспокойному автору с теми или иными вариациями пришлось пережить те же фазы, что и в истории с цельнометаллическим прибором.

Стакер Богданова был принципиально новым типом отвалообразователя в горной промышленности. Основной принцип его заключался в том, что по мере того, как рос отвал отработанной породы, последовательно наращивались звенья стакера. Опорой для них служили ими же отсыпанные гребни отвала. Для этого каждое звено на конце имело колёсное ходовое устройство, а на гребнях укладывались дуговые монорельсы. В процессе наращивания очередное звено подвешивалось на вантовых растяжках. Процесс отвалообразования автоматизировался. Теперь не нужно было много обслуживающего персонала. Не нужно было леса.

Значительно облегчался труд горняков, и повышалась производительность. Но всё это было понято и принято не сразу. Евгений Иванович до сих пор хранит прелюбопытный отзыв технического совета Дальстроя: «…в рассматриваемом предложении новыми являются только схема установки и конструкции стакера. Как то, так и другое недостаточно продумано и имеет ряд органических эксплуатационных и конструктивных дефектов, исключающих возможность рекомендовать предложенную установку к внедрению или доработке» (из протокола № 2/54 от 22 мая 1954 года решений технического совета Дальстроя по рационализации и изобретательству).

– Я был, конечно, угнетён и возмущён. Но потом успокоился и продолжал работу. А как иначе можно было поступить? – рассказывает Богданов об этой странице своей, в общем-то, всегда бурной биографии.

Вероятно, иначе и нельзя было поступить. «Новая схема и конструкция» – разве это так уж мало для создания новой машины?!

И опять партийная организация, коллеги, товарищи поддержали неутомимого конструктора, который в то время работал на прииске «Верхний Ат-Урях». Они возлагали немалые надежды на видимый ещё только в контурах чертежей новый механизм. Начальник прииска К.А. Греков, секретарь парторганизации Иван Петрович Ухин и мастер механического цеха Николай Николаевич Бабкин были тоже среди единомышленников. И было принято смелое решение изготовить ленточный опорно-звеньевой транспортёр (стакер) собственными силами.

Автор, привычно сидя ночами в кабинете, разработал рабочие чертежи на опытный образец. Другие, тоже жертвуя личным временем, превратили чертежи в машину. Стакер был сделан в механическом цехе прииска и начал свою работу на полигоне. Но не успели создатели его обрадоваться первым успехам, последовал грозный окрик из Магадана – из технического управления главка. Смысл которого был: как?! Ослушаться, осмелиться на дерзость и дать жизнь тому, что не одобрено «сверху»?!

Немедленно выехала на «Верхний Ат-Урях» комиссия с заранее предопределённым решением: стакер запретить, авторов (то бишь виновников) наказать.

Но комиссия действительно оказалась авторитетной и в действиях своих исходила из реальности. А то, что было в реальности, оказалось достойным самой положительной оценки. И хотя со времени отказного решения прошло несколько месяцев, на этот раз мнение было противоположным: «Опорно-подвесной звеньевой стакер конструкции инженера Богданова Е.И. удачно и рационально разрешил важный технический узел промприборов – полной механизации уборки «гали» без участия рабочей силы и затрат деловой древесины (из акта комиссии от 20 июня 1954 года).

Вскоре новый механизм осмотрели и одобрили секретарь обкома КПСС и начальник Дальстроя. Был срочно проведён семинар главных инженеров приисков. А автор новшества откомандирован в Магадан. Там он возглавил бригаду конструкторов, которая приступила к срочной разработке рабочих чертежей на серийную модель. В 1955 году начался массовый выпуск стакеров на Марчеканском заводе. К золотому сезону их было изготовлено почти двести штук. Много труда и энергии вложили в освоение серийного производства опорно-звеньевых стакеров главный инженер завода А.К. Зинкевич, инженер-конструктор В.И. Гладков и весь коллектив марчеканцев. В 1956 году все прииски полностью перешли на опорно-звеньевые отвалообразователи, заменив ими окончательно скиповые терриконики.

Учёные ВНИИ подсчитали, что годовая экономия от внедрения новинки составила около миллиона рублей. Производительность труда на промывке золотоносных песков в период внедрения стакеров возросла в полтора раза.

Итак, в движении по пути технического прогресса был сделан ещё один принципиально важный шаг вперёд.

Спор был разрешён, настойчивость и энтузиазм конструктора, как говорится, вознаграждены сторицей. Новшество признано изобретением, и Богданов за создание его имеет два авторских свидетельства. Но дело не в личном удовлетворении. Более всего радует, что изобретение, сделанное почти семнадцать лет назад, по сей день не только морально не стареет, а продолжает развиваться и совершенствоваться, порождая новые производные конструкции. При раздельных способах отработки россыпных месторождений этот способ уборки «хвостов» опорно-звеньевым стакером является сейчас основным и по существу единственным на всех видах промприборов, в том числе и на гидроэлеваторных. Кроме того, ещё новые «умения» показала эта машина. Её успешно используют для образования отвалов при подземной добыче песков, начинают применять для вскрыши торфов. Дефицитные бульдозеры освобождаются от транспортных работ: из забоя горную породу подают на стакер и таким образом удаляют за борт полигона. А бульдозеры из забоя не выходят.

Изобретение Евгения Ивановича перешагнуло границы Магаданской области. Опорно-звеньевые стакеры широко используются на приисках Якутии и Сибири. Они предложили ещё один новый тип отвалообразователя – с самоходным колёсным шасси и механизированным поворотом. Это более мощное устройство находит применение там, где большие конечные объёмы отвалов. Конструкторские бюро, научно-исследовательские институты страны запросили у изобретателя материалы после опубликования статьи в «Горном журнале». С 1962 года мощные опорно-звеньевые стакеры с самоходным шасси работают на многих предприятиях объединения «Огнеупорнеруд» в Донецкой области. А сейчас и на предприятиях нашей области начинает внедряться стакер СШЗМ-1-1000 мощного типа с механизированным поворотом на самоходных шасси, разработанных в ЦКБ.

– Пятьдесят процентов моего жизненного фонда времени ушло на полемику, на борьбу за внедрение и доказательство своих предложений, – говорит Евгений Иванович, но говорит это так бодро, что я невольно спрашиваю:

– Вас это не огорчает?

– Отчего же? Как всякий человек, я подвержен отрицательным эмоциям. Но если посмотреть на дело философски, то не окажется ли, что я должен быть благодарен всем этим «терниям». Без них, может, мысль и не работала бы столь интенсивно?! Как вы полагаете?

Я полагала, что ему можно только позавидовать, как всегда, с восхищением завидуешь человеческому таланту, целеустремлённости, тому прекрасному самосожжению, пламень которого так полно и ярко озаряет жизнь.

4. Самородки «пойманы»

Интересно получается. Евгений Иванович Богданов рассказывает о себе, а выстраивается на главных своих этапах вся история развития золотодобывающей техники на Колыме. А если говорить только о развитии техники, то невольно рассказалась бы и биография Евгения Ивановича, невольно выявились бы по крайней мере главные этапы его творчества. Так тесно переплётаются судьба человека с судьбой той земли, на которой живёт он.

Ещё одна встреча с Богдановым. Ещё рассказ о важной вехе в развитии горного производства в 50-е годы.

– Золото – металл очень капризный. И нелегко дается в руки человеку. Нужно научиться максимально извлекать его из золотистых россыпей, – начинает свой рассказ мой собеседник. – Первоначально нас, инженеров, обогатителей, занимала проблема улавливания мелкого золота. Добивались, чтобы как можно меньше сносилось оно в процессе промывки песков. Однако практические наблюдения и некоторые теоретические соображения привели меня к мысли, что весьма значительно мы теряем и крупное золото, самородки. И что их в россыпях Колымы гораздо больше, чем принято думать. Просто это трудно заметить. Ведь как обычно проверяются потери? Берутся небольшие пробы промытой породы и определяется, сколько там ещё осталось металла. В таких малых пробах, конечно, трудно обнаружить самородки. Вероятность попадания их в небольшие пробы очень мала.

Евгений Иванович долго размышлял над этим. И в 1950 году решил проверить свою гипотезу экспериментально на прииске «Спокойный», где был главным инженером. Обычно барабанный грохот, где обрабатываются пески, имеет отверстия диаметром 20–25 миллиметров. Через них, естественно, может пройти лишь сравнительно мелкое золото. А самородки сносятся. Экспериментатор поставил ещё один грохот с отверстиями 80–90 миллиметров и под него ещё один узкий шлюз. Теперь крупные фракции породы не сносились в отвал, а обогащались на узком шлюзе. Научная гипотеза вполне подтвердилась практикой. На приборах, снабжённых такой системой, улавливались самородки различной величины. Они составляли 4–5 процентов от общего количества золота.

Не один опыт, не одно испытание потом ещё провёл неутомимый экспериментатор Евгений Иванович. И выводы его опять подтвердились. Поставив проблему, следовало искать её решения. Учёный теперь торопил изобретателя. Собственно, эти два начала всегда продолжались и дополняли друг друга в личности Богданова. Теперь уже как конструктор, с жаром взялся он за поиск. И вскоре явил на свет новую «технологичную схему с двухфакторным грохочением и резкой разницей в крупности двух обогащаемых классов». Эту схему он внедрил в 1951 году на деревянных скрубберно-шлюзовых приборах на приисках «Спокойный» и «Верхний Ат-Урях», а затем она была реализована на промприборах МПД-5. И снова опыты. Снова проверки. И снова – полемика. Учёные обогатители тогда предложили свою схему – однофракционную с головным шлюзом. Спор же был разрешён практикой.

На прииске имени Фрунзе, на одном и том же шахтном отвале, были поставлены рядом два промприбора с разными схемами обогащения: МПД-4 (однофракционная схема с головным шлюзом) и МПД-5 (двухфракционная – «Богдановская»). После окончания работы контрольная промывка отвалов показала: потери на МПД-4 составили 12 процентов, а на МПД-5 – всего 1,6 процента.

Но, одержав победу, Евгений Иванович отнюдь не считал задачу решённой и продолжал бороться уже сам с собой. Он видел: в идее, верной по существу, для шлюза крупных фракций есть слабое место. Для шлюза крупных фракций требовалось много воды, а значит, энергии. Кроме того, трудно было убирать «хвосты». Крупная порода, да ещё с потоком воды! А на добыче олова было и того хуже. Самородки касситерита, круглые по форме, совсем на шлюзах не «ловились». Парадоксально, но приходилось вылавливать их прямо руками с транспортёра. Проблема была, как говорится, кричащая. Пути к её решению нашёл Богданов. В 1957 году он предложил конструкцию принципиально новой отсадочной машины с надрешётным скребковым транспортёром. (Ныне машина имеет серийную марку ОМТ – отсадка с механической транспортировкой.) Теперь порода, из которой извлекали золото, передвигалась в процессе отсадки не потоком воды, как раньше, а механически принудительно; её передвигал скребковый транспортёр. ОМТ надёжно извлекала крупное золото и самородки, расход воды был минимальным – в пять-шесть раз меньше, чем на шлюзе, и «хвосты» были обезвоженные, отработанную породу можно было сразу убрать стакером. Работа над этим изобретением, окончательной его шлифовкой шла долго и сложно. Подобные машины создавались впервые в практике золотодобывающей промышленности. Большую помощь при конструировании машины оказал автору ведущий конструктор ЦКБ Г.З. Прохоренко, а при испытании и внедрении – бывший директор прииска «Депутатский» Г.А. Кадзов. Тщательно проводились промышленные испытания и на Магаданском механическом заводе, и на приисках. Волнующими были дни «экзамена» в Якутии на прииске «Депутатский». Собрались все, кто был свободен от работы. Триста самородков олова специально выкрасили белой краской и бросали в песок. Машина начала работу. И «поймала» 298 меченых самородков. Сейчас более тридцати ОМТ работают на «Депутатском» и ежегодно дают огромную экономию – до миллиона рублей. Применяются они на «Горгычане», «Красноармейском». На Колыме отличные результаты показали на переработке старых отвалов прииска «Буркандья». Они введены сейчас в состав типовых, серийно выпускаемых промприборов ПКС-2-1200, которые работают на предприятиях объединений «Якутзолото» и «Северовостокзолото». А не так давно благодаря ОМТ Евгений Иванович стал желанным гостем в Иркутске и Бодайбо. Отсадочная машина Богданова была принята в состав технологического оборудования самой крупной в мире драги – большей ёмкостью и глубиной черпания 50 метров. Эта уникальная драга создана на Иркутском заводе тяжёлого машиностроения и ведёт добычу золота на предприятиях Ленского горно-обогатительного комбината. Промышленные испытания прошли с успехом. Изобретение Богданова получило теперь постоянную «прописку» на этой плавучей фабрике.

Так разрешилась ещё одна важная задача технического прогресса в горнодобывающей промышленности. А Евгений Иванович, работая над совершенствованием процесса извлечения самородков, сделал ещё три изобретения, на которые получил авторские свидетельства.

И в эту встречу, как и в прежние, мой собеседник рассказывал не только о себе. О многих конструкторах, о многих рационализаторах, с кем вместе работал, кому помогал и поддерживал, и о тех, кто помогал ему, Богданову. О тех, кто сделал возможным тот подъём технического прогресса, что произошёл на золотых приисках Колымы за период с середины 40-х и до конца 50-х годов. А за этот период произошла полная механизация всех главных процессов на разработке россыпей. Была внедрена масса новых машин и оборудования. Основные виды техники стабилизировались. Резко возросли все качественные показатели. Производительность труда на вскрыше торфов и на промывке песков увеличилась в 15–20 раз, на подземной добыче песков – в четыре раза, а среднегодовой намыв металла на одного рабочего вырос почти в три раза.

– Я знал лично всех, кто был увлечён техническим творчеством, кто что-то да делал для технического прогресса, – говорит Евгений Иванович. А мне вспоминается давняя статья о нём в газете «Советская Колыма». Как Богданов, услышав о новинке, за сотни километров мчал на своём мотоцикле. Как умел радоваться успеху товарища и, если надо, с такой же энергией, как за свои детища, вступался за предложения коллеги, доказывал правоту, добивался внедрения. Но это уже тема другой статьи, разговор для новых встреч с Евгением Ивановичем и теми, кто знает его деятельность.

…Настоящий очерк, естественно, не вмещает всех событий плодотворных, до краёв наполненных творчеством, дерзанием тридцати пяти лет, прожитых коммунистом Богдановым на Колыме. Не вмещает многого. Ни того, как пятнадцать лет по-настоящему творчески руководил он Центральным конструкторским бюро. Ни того, как создавалась докторская диссертация, признанная как «колоссальный труд, истинно научный труд, первый в Советском Союзе по механизации разработки россыпей Северо-Востока» (из стенограммы защиты, октябрь, 1969 год).

Нет в настоящем очерке и того, как выполнил Богданов колоссальную работу по подготовке важнейшего документа – постановления Госкомитета по науке и технике при Совете министров СССР об утверждении плана проведения научно-исследовательских и проектно-конструкторских работ в области создания новых образцов машин и оборудования для добычи полезных ископаемых в районах Севера и Северо-Востока.

Тридцать пять ёмких лет, за которые созданы десятки новых машин, выдвинуты принципиально новые научные идеи, трудно вместить в журнальные страницы.

…А недавно я получила письмо из Ленинграда. Туда теперь переехал Евгений Иванович Богданов. Он избран по конкурсу заведующим кафедрой Северо-Западного политехнического института. Евгений Иванович, как всегда, завален работой, как всегда, чрезвычайно доволен этим. И как всегда, мысли его о Колыме. Есть новые планы, начаты новые работы. Он уже намечает сроки своих командировок в Магадан.

Магадан, 1973 г.

Колыма, Магадан в судьбе Е.И. Богданова

(листая страницы личного дела)

Ефимов С.П

К сожалению, Евгений Иванович не оставил подробных воспоминаний о своей жизни и работе на Колыме, но отдельные документы его личного дела, опубликованные интервью с ним, статьи о нём дают представление о том, как в течение тридцати пяти лет формировался его крепкий характер, пытливый ум инженера-конструктора, изобретателя, учёного.

Как видно из первой анкеты отдела кадров Северного горно-промышленного управления Дальстроя, заполненной Е.И. Богдановым 7 января 1940 года, хранящейся в личном деле, он прибыл на Колыму «как з/к по ст. 58–10» на пароходе «Джурма» 6 июня 1937 года из Владивостока. Позже, в одной из автобиографий 1956 года о причине появление его на Дальнем Востоке, он писал: «…В декабре 1934 года, будучи на 5-м курсе института, я был арестован органами НКВД Ленинградской области. После 6-месячного следствия, которое велось с нарушением юридических норм, без свидетелей, а только на основании показаний одного человека, был заочно, без суда приговорён Особым совещанием к 5 годам лишения свободы по обвинению в контрреволюционной деятельности. Лишение свободы отбывал сначала на строительстве Байкало-Амурской магистрали, работая в качестве инженера-строителя. Потом на Колыме в УСВИТЛе (Управление Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей), где работал сначала забойщиком, потом инженером-проектировщиком. В 1939 году в пос. Хатыннах я освободился, а в 1953 году Указом Президиума Верховного Совета с меня судимость была снята. Считая своё осуждение незаконным и неправильным по существу, я сейчас подаю заявление в Прокуратуру СССР с просьбой о пересмотре дела на предмет полной реабилитации…» В 1958 году Е.И. Богданов был полностью реабилитирован. И хотя в 1967 году в автобиографии он более «мягко» написал об этом труднейшем периоде его жизни: «…В 1935 году был направлен на Дальний Восток, где работал начальником бюро рационализации 12-го отделения 2 путей Байкало-Амурской магистрали. В 1937 году уехал на Колыму, где работал последовательно инженером, ст. инженером ПТО Северного управления…», – видимо, такого описания этих событий требовало то время, – но все испытания, выпавшие на его долю, а это был и холод, и голод, и общение с уголовным миром, были пройдены с достоинством.

Ещё находясь в заключении, Е.И. Богданов работал инженером-проектировщиком, его рационализаторские предложения, проекты по улучшению отдельных узлов, деталей промывочных приборов, которые в конце тридцатых годов стали создаваться на Колыме, внедрялись на производстве. Обобщить свой наработанный опыт он смог, только став вольнонаёмным работником Дальстроя. Тогда же и появилась первая благодарность в личном деле. Выписка из приказа № 1067 по Северному промышленному управлению Дальстроя от 31 декабря 1939 года гласит: «За инициативную настойчивость и энтузиазм по внедрению бункерного способа оттайки, оправдавшего себя перед камерной оттайкой, и за дальнейшее усовершенствование этого способа при осенне-зимней промывке, инженеру производственно-технического отдела СГПУ тов. Богданову Е.И. объявить благодарность и премировать его месячным окладом». Впоследствии ему ещё не раз объявлялись в приказах благодарности: в 1940 году, в апреле «… за выполнение предпервомайских соцобязательств, за честное и добросовестное отношение к служебным обязанностям…», в ноябре «…за инициативу и ударную работу в предоктябрьском соцсоревновании…», в декабре «… за активное участие в подготовке и проведении промывочного сезона…» В ноябре 1941 и 1942 годов «за отличную производственную работу» ему были вручены грамоты СГПУ. В январе 1943 года в благодарности писалось: «за активную рационализаторскую работу – за предложения «Горячая водооттайка в бочоночных приборах» и «Вскрышной скип, тогда же была вручена грамота СГПУ и Колымского окружкома золотопрофсоюза. В 1942 и 1946 годах Е.И. Богданов получает грамоту и за активную работу в газете Северного ГПУ «Красный горняк».

С 1940 года начинается отсчёт его научных публикаций, только в этом году в производственном журнале «Колыма» было опубликовано семь его статей, первая, появившаяся в № 4, называлась «Теория рациональной тачки»[39]. В следующем, 1941 году было опубликовано в этом же журнале четыре статьи. В дальнейшем практически не было года, чтобы Е.И. Богданов не делился с горняками Дальстроя на страницах своих статей, газетных публикаций новыми рационализаторскими предложениями. С 1940 по 1948 год только в газетах «Советская Колыма» и «Красный горняк» им было опубликовано более десятки статей, названия которых говорят о разнообразии горняцких проблем, возникающих на производстве, о путях их решения: «Анализ осенне-зимней промывки 1939–1940 гг.», «Технологические показатели дезгрохбенда», «О конструкции промывочных приборов для 1941 года», «Бескопровый подъём для вертикальных шахт», «Скреперное обезвоживание эфелей», «Бойлерные установки со сдвоенными катками», «О бульдозерных бункерах и питателях», «О продольном профиле ленточных транспортёров» и другие. В 1956 году Е.И. Богданов указывал в перечне своих технических усовершенствований, которые применялись в Дальстрое с 1940 по 1948 годы:

«Бескопровый подъём для вертикальных шахт», «Новая конструкция скипа для вскрышных террикоников», «Шахтно-щелевая непрерывно действующая установка для оттайки мёрзлых песков», «Циклично действующие поворотные поддоны и рациональные зумпфы» и другие. Период работы Е.И. Богданова в должности старшего инженера ПТО Северного ГПУ до 1946 года кроме благодарностей, грамот был отмечен и правительственными наградами. В 1945 году за свой труд он был удостоен медалей «За трудовое отличие» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Последующая работа, согласно листам по учёту кадров из личных дел Е.И. Богданова, проходила таким образом. С мая 1946 года по октябрь 1948 года он работал в Магадане в должности руководителя обогатительного отделения производственно-технического отдела Главного управления Дальстроя. Находясь в отпуске с осени 1947 года в Ленинграде, он сдаёт экзамены по ряду дисциплин и выполняет дипломный проект на тему: «Передвижная обогатительная установка для совместной работы экскаватором на разработке россыпных месторождений» и защищает его с оценкой «отлично». В сентябре он получает диплом с отличием, в котором «…решением Государственной экзаменационной комиссии от 14 сентября 1948 г. ему присвоена квалификация инженера-механика».

По возвращении в Дальстрой в октябре 1948 года Е.И. Богданов назначается на должность главного инженера прииска «Спокойный» Северного горнопромышленного управления, где будет работать по сентябрь 1953 года. Из «Служебной аттестации» на Е.И. Богданова от 25 ноября 1949 года: «Прибыл на Колыму как заключённый по ст. 58–10 в 1937 г. высококвалифицированный специалист. Много работает на повышение своей деловой квалификации и технических знаний. Принимает участие в печати. Им написана 5-я часть книги «Обогащение россыпей». Свои теоретические знания и богатый производственный опыт умело применяет в техническом руководстве производством. В работе инициативен и энергичен. В проведении намеченных мероприятий настойчивый. Требовательный к подчинённым, начатое дело доводит до конца. К своим служебным обязанностям относится честно и добросовестно. Работает, не считаясь со своим временем. В течение года осуществлял действенный контроль за работой всех производственных объектов. Умело возглавил техническое руководство прииска. Прииск выполнил государственный план по металлу на 129,6 %. Развито чувство нового, вносит много рационализаторских предложений, активно внедряет их в производство. В промывочном сезоне 1949 года внедрил в эксплуатацию использование нового типа двустворчатых затворов на скиповых промприборах, что повысило производительность промприборов. Применил скреперные грузчики-дозаторы на завалочных бункерах промприборов, что позволило применить с большой производительностью один бульдозер на двух промприборах. По его проекту построен передвижной цельнометаллический промприбор, который будет применён в 1950 году… В информации руководства правдив. В общественной жизни участие принимает. Читает газеты и журналы. В быту и в обществе выдержан. Культурный и вежливый товарищ. В оценке своей работы скромен. Пользуется заслуженным авторитетом в коллективе. Занимаемой должности вполне соответствует».

7 сентября 1949 года согласно приказу по Дальстрою № 652 «За достижение высоких производственных показателей в выполнении социалистических обязательств» Е.И. Богданов занесён в Книгу почёта Главного и Политического управления и окружкома профсоюза, а также награждён почётной грамотой. А 4 ноября 1949 года ему вместе с коллегами Городиловым и Казанковым «За обеспечение высокого прироста запасов в октябре месяце» приказом по Северному горнопромышленному управлению объявлена благодарность.

С ноября 1952 по июль 1956 года Е.И. Богданов работает в должности главного инженера прииска «Верхний Ат-Урях» Северного горнопромышленного управления. В автобиографии 1956 года об этом периоде Е.И. Богданов пишет: «…В связи с сокращением объёма работ на «Спокойном», в 1952 году был назначен гл. инженером прииска «Верхний Ат-Урях», где и работаю по сей день. Продолжаю творческую работу по созданию новой горной техники. Параллельно и наряду с основной деятельностью по выполнению годовых планов металлодобычи за период работы главным инженером приисков мной сконструированы: «Опорно-звеньевой стакер для промприборов», «Металлический переставной прибор МПД-5», новая технологическая схема, модернизированный скруббер ДС-55. Имею склонность к исследовательской работе: опубликовано 21 моих печатных работ, в том числе являюсь автором книги «Обогащение россыпей». В данный момент работаю над кандидатской диссертацией».

Приказом № 611 по Дальстрою от 17 ноября 1955 года «За плодотворную работу по проектированию и строительству промприборов» наградить значком «Отличник социалистического соревнования золотоплатиновой промышленности» автора предложения и консультанта при проектировании главного инженера прииска «Верхний Ат-Урях» тов. Богданова Е.И.

Приказом № 233 министра цветной металлургии СССР П.Ф. Ломако от 12 мая 1956 года по итогам общественного смотра-конкурса на лучшую постановку работы по внедрению изобретений и рационализаторских предложений на предприятиях Министерства цветной металлургии СССР объявлена благодарность по разделу: «Изобретателям и рационализаторам и лицам, содействующим внедрению изобретательских и рационализаторских предложений, способствовавшим успешному проведению смотра-конкурса: Богданову Е.И. – главному инженеру прииска «В. Ат-Урях» Северного горнопромышленного управления Дальстроя».

В июне 1956 года на Е.И. Богданова была составлена характеристика за подписью зам. начальника Дальстроя по кадрам. Вот её текст: «Тов. Богданов Е.И., 1913 года рождения, беспартийный, образование высшее, окончил в 1948 году Ленинградский политехнический институт по специальности «инженер-механик». За время работы в системе Дальстроя проявил себя высококвалифицированным специалистом, обладающим необходимыми организаторскими способностями. Работая более семи лет главным инженером прииска, успешно справлялся с порученной работой. План добычи металла прииском «Верхний Ат-Урях» в 1954 и 1955 годах успешно выполнен при значительной экономии государственных средств. При решении технических вопросов, используя богатый опыт, вносит новое. Много внимания уделяет вопросам изобретательства и рационализации. Тов. Богданов лично принимает участие в конструировании ряда агрегатов горного оборудования, которые используются в настоящее время на приисках. Систематически занимается вопросом совершенствования своих технических знаний. Имеющийся опыт передаёт инженерно-техническим работникам. За активную деятельность в период работы в Дальстрое награждён медалями «За трудовое отличие» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». В быту скромен, морально устойчив».

В июне 1956 года Е.И. Богданов назначается заместителем начальника Технического управления Дальстроя, а через год, с июля 1957 года, становится начальником и главным конструктором Центрального конструкторского бюро Магаданского совнархоза, впоследствии – объединения «Северовостокзолото». В этой должности он проработал до марта 1969 года. Этот период для Е.И. Богданова был насыщен активной научной деятельностью, он занимался любимым делом – конструировал, проектировал, строил, испытывал новые промывочные приборы, публиковал новые научные работы. К 1960 году он подготовил материал для защиты кандидатской диссертации. В письме руководства Магаданского совнархоза на имя председателя Президиума высшей аттестационной комиссии при Министерстве высшего образования СССР профессора В.П. Елютина от 23 июня 1960 года отмечалось: «Магаданский совнархоз ходатайствует перед Высшей аттестационной комиссией о разрешении Богданову Е.И., работающему начальником Центрального конструкторского бюро совнархоза, представить к защите на соискание учёной степени кандидата технических наук согласно приказу № 127 от 28/1-1960 г. по Министерству высшего образования СССР следующие сделанные им изобретения:

1. Поворотно-звеньевой конвейерный отвалообразователь. Авторское свидетельство № 110084.

2. Устройства для промывки песков при разработке россыпных месторождений бульдозерными и тракторными скреперами. Авторское свидетельство № 110086. Указанные изобретения, широко внедрённые в течение последних лет на предприятиях Магаданского и Якутского экономических районов, решили важные технические задачи в отрасли техники россыпей золотодобычи в условиях Крайнего Северо-Востока и дали большой технико-экономический и производственный эффект. Изобретения опубликованы в печати и зарегистрированы Комитетом по делам изобретений и открытий при Совете министров СССР».

В характеристике руководства Магаданского совнархоза от 7 июля 1961 года на Е.И. Богданова, представленной в учёный совет Ленинградского горного института имени Г.В. Плеханова, где в 1962 году состоялась защита кандидатской диссертации, указывалось:

«…За период работы на Крайнем Северо-Востоке т. Богданов Е.И. зарекомендовал себя квалифицированным инженером и инициативным работником. Тов. Богданов принимает активное участие в изобретательской и рационализаторской работе, является председателем комиссии по рационализации и изобретательству технико-экономического совета и членом областного правления НТО цветной металлургии. За период работы на предприятиях Магаданского совнархоза тов. Богданов предложил и разработал ряд новых машин, отдельные из которых внедрены на предприятиях Магаданского и Якутского совнархозов и дают производственный эффект. Тов. Богдановым опубликовано более 30 печатных работ».

Кроме защиты диссертации, в жизни Е.И. Богданова за эти годы произошло несколько важных событий. 7 февраля 1958 года Постановлением Президиума Ленинградского городского суда было отменено Постановление Особого совещания при НКВД СССР от 10 мая 1935 года в отношении его за недоказанностью его вины. Е.И. Богданов был реабилитирован. В апреле 1958 года Е.И. Богданов становится кандидатом, а в мае 1959 года – членом КПСС. У него появляется много новых обязанностей, он более активно участвует в общественной, партийной жизни коллектива, города. В характеристике от 2 ноября 1962 года отмечалось: «… Помимо основной и изобретательской работы т. Богданов активно участвует в общественной жизни коллектива. Он избран членом бюро парторганизации ЦКБ, является пропагандистом горкома КПСС. Систематически выступает с лекциями на различные производственно-технические и общественно-политические темы».

В 1961 году Е.И. Богданов был награждён орденом Трудового Красного Знамени. 10 декабря 1965 года Указом Президиума Верховного Совета РСФСР «За заслуги в области изобретательской деятельности» ему было присвоено звание заслуженного изобретателя РСФСР. Он стал первым в Магаданской области, кто был удостоен этого звания.

1960-е годы для Е.И. Богданова стали годами подъёма в научной и творческой деятельности, он усиленно работает над докторской диссертацией, которую практически закончил к концу 1968 года. В начале 1969 года его диссертация «Основные вопросы создания и совершенствования оборудования для механизации разработки россыпей Северо-Востока» рассматривается на техническом совете Центрального конструкторского бюро объединения «Северовостокзолото». Постановлением техсовета утверждалось заслушанное «Заключение» по диссертации, и она была рекомендована к представлению на соискание учёной степени доктора технических наук. О значении диссертации в конце «Заключения» было сказано: «В диссертации разработаны и теоретически обоснованы параметрические ряды унифицированных переставных промывочных приборов с механической и гидравлической загрузкой песков и составлена общая классификация средств промывки песков при разработке россыпей Северо-Востока. Созданные в диссертации теоретические обобщения представляют собой формулировку основных положений нового в горно-обогатительном машиностроении раздела по созданию оборудования для промывки песков при землеройно-транспортном способе разработки россыпей. Теоретические выводы подкрепляются анализом результатов широкого промышленного внедрения и экспериментальных исследований. Диссертация представляет собой обобщение почти 30-летней научной, изобретательской и конструкторской деятельности автора в области создания и совершенствования горно-обогатительной техники для разработки россыпных месторождений Северо-Востока. Значительная часть выводов и положений диссертации внедрена в производство и способствовала техническому прогрессу горной промышленности Магаданской области и Якутской АССР. Основные выводы и положения диссертации рассматривались и были одобрены технико-экономическими советами горнопромышленных управлений «Северовостокзолото», «Якутзолото» и треста «Лензолото». В значительной мере на основе этих выводов ЦКБ ведёт работу по созданию и совершенствованию промывочных приборов. Они положены в основу последних конструкций конвейерно-скрубберных и гидроэлеваторных приборов, в том числе приборов серии ПКС, показавших при промышленном внедрении высокие технико-экономические результаты. Необходимо отметить, что значительная часть машин и оборудования для промывки песков, по которым в диссертации рассматриваются вопросы теории, расчёта и конструирования, представляют собой изобретения автора (по шести авторским свидетельствам), внедрённые в промышленность с большим технико-экономическим эффектом.

В целом диссертация Богданова Е.И. решает важную научную проблему по разработке теоретических основ создания и совершенствования горно-обогатительного оборудования для разработки россыпных месторождений Северо-Востока СССР и представляет собой значительный вклад в науку и практику. Диссертацию следует рекомендовать для представления на соискание учёной степени доктора технических наук».

Одновременно с «Заключением» по диссертации в январе 1969 года руководством объединения «Северовостокзолото» была составлена характеристика для представления в Ленинградский горный институт, где планировалась защита диссертации. В характеристике отмечалось: «…В результате многолетней творческой работы им был предложен и разработан ряд новых машин, получивших широкое применение в горной промышленности Магаданской области и Якутской АССР. В частности, в последние годы предложил и разработал конструкцию отсадочных машин, которые выпускаются серийно и успешно эксплуатируются на предприятиях объединения «Северовостокзолото». По его проекту одна из конструкций отсадочных машин установлена на уникальную 600-литровую драгу ИЗТМ. Всего т. Богданов имеет 7 авторских свидетельств на изобретения и 56 печатных работ, в том числе две книги, всего 70 печатных листов».

В октябре 1969 года докторская диссертация была защищена Е.И. Богдановым в Ленинградском горном институте. 5 марта 1969 года приказом № 7-к по объединению «Северовостокзолото» Е.И. Богданов назначается «в порядке укрепления кадрами», заведующим лабораторией северной техники Всесоюзного научно-исследовательского института золота и редких металлов – ВНИИ-1. Через десять месяцев появляется новый приказ Министерства цветной металлургии за № 12-к от 21 января 1970 года, по которому Е.И. Богданов назначается заместителем директора ВНИИ-1. В этой должности, да и вообще во ВНИИ-1 Евгению Ивановичу пришлось проработать недолго, он стремился расширить диапазон своей научной деятельности, у него появилась потребность делиться своим опытом, передавать его молодым учёным, студентам. Поэтому при появившейся возможности, а был объявлен конкурс на замещение должности заведующего кафедрой Северо-Западного заочного политехнического института в Ленинграде, он собирает и подаёт туда документы. Последним документом, хранящимся в его личном деле, является характеристика руководства ВНИИ-1, которую я привожу полностью.

Характеристика на Богданова Евгения Ивановича – заместителя директора Всесоюзного научно-исследовательского института золота и редких металлов ВНИИ-1

Тов. Богданов Евгений Иванович, 1913 года рождения, русский, член КПСС. Имеет высшее образование, в 1948 году окончил Ленинградский политехнический институт им. М.И. Калинина, по специальности инженер-механик. На Крайнем Северо-Востоке в горной промышленности работает с 1937 года. Работая длительное время главным инженером приисков, приобрёл большой практический опыт и уже в то время производственную работу сочетал с изобретательской и рационализаторской деятельностью – принимал самое активное участие в создании ряда механизмов и машин, получив впоследствии широкое распространение на приисках бывшего Дальстроя.

С 1957 года по март 1969 года работал начальником Центрального конструкторского бюро Дальстроя, а затем объединения «Северовостокзолото» в г. Магадане. За это время под его руководством и при непосредственном участии т. Богданова разработан ряд новых машин, которые в дальнейшем серийно выпускались заводами области. Тов. Богданов является непосредственным создателем ряда промывочных приборов для работы на приисках Северо-Востока. Им предложены, созданы и внедрены в производство промывочные приборы МПД-5, опорно-звеньевые стаккеры, отсадочные машины ОМТ и целый ряд других машин. По проекту т. Богданова одна из отсадочных машин установлена на уникальной 600-литровой драге ИЗТМ.

С 1970 года т. Богданов имеет 7 авторских свидетельств на изобретения и 56 печатных работ (в том числе 2 книги) общим объёмом 70 печатных листов. С 1962 года кандидат технических наук, а в 1969 году защитил докторскую диссертацию.

В основу докторской диссертации Е.И. Богданова положены разработанные им материалы по техническому перевооружению горной промышленности Северо-Востока, послужившие также основанием для специального Постановления Комитета по науке и технике и для создания специализированных машин. Таким образом, рекомендации диссертационной работы были сразу же внедрены в производство.

В 1965 году Указом Президиума Верховного Совета РСФСР Е.И. Богданову присвоено почётное звание «Заслуженный изобретатель РСФСР».

Тов. Богданов ведёт серьёзную общественную работу – является председателем секции областного Совета ВОИР по работе с молодёжью. Неоднократно избирался в областное правление НТО.

За долголетнюю и плодотворную работу в горной промышленности Магаданской области награждён орденом Трудового Красного Знамени, медалями «За трудовое отличие», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» и «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения В.И. Ленина».

Неоднократно заносился в Книгу почёта и награждался почётными грамотами и значками «Отличник социалистического соревнования».

Характеристика выдана для представления материалов на конкурс.

В 1970 году, в марте месяце, Е.И. Богданов был награждён почётной грамотой объединения «Северовостокзолото» и обкома профсоюза «За многолетнюю работу на Крайнем Севере, большой вклад в создание и конструирование горных машин и механизмов и в связи с 20-летием со дня организации Центрального конструкторского бюро». В августе этого же года Е.И. Богданову «За безупречную работу на территориях и в организациях области свыше двадцати лет, за внесённый вклад в освоение природных богатств Крайнего Севера нашей Родины и активное участие в общественной жизни коллектива» было присвоено недавно учреждённое почётное звание «Ветеран труда Магаданской области».

Последняя запись в личном деле Е.И. Богданова сделана в декабре 1971 года, она гласит: «Освобождён от должности в связи с избранием его по конкурсу на замещение должности заведующего кафедрой Северо-Западного заочного политехнического института».

В Магаданском областном краеведческом музее 7 июня 2013 года, открылась небольшая выставка под названием «Год рождения 1913-й», на которой представлены материалы людей, внёсших большой вклад в развитие Магаданской области, в том числе есть и витрина с материалами о Е.И. Богданове.

На горных предприятиях Магаданской области, Чукотки, Якутии, да и в России и за рубежом успешно эксплуатируются высокопроизводительные машины и оборудование для разработки и обогащения песков, созданные трудом и талантом горного инженера Е.И. Богданова. Труды учёного используются научными сотрудниками ВНИИ-1, изучаются студентами на кафедре горного дела в Северо-Восточном государственном университете. Материалы о его жизни и деятельности собираются в Магаданском областном краеведческом музее.

Ефимов С.П., ведущий научный сотрудник Магаданского областного краеведческого музея, г. Магадан, 3 июля 2013 г.

Горная энциклопедия

Гл. ред. Е.А. Козловский; Ред. кол.: М.И. Агошков, Н.К. Байбаков, А.С. Болдырев и др. М.: Сов. Энциклопедия, 1984. Т. 1.

Богданов Евгений Иванович – сов. учёный в области горн. науки, чл. – корр. АН СССР (1921). Чл. КПСС с 1959 г. Окончил Ленигр. политехн. ин-т им. М.И. Калинина (1948). Разработал теорию и науч. основы расчёта и проектирования горн. – трансп. и обогатит. машин для раздельных (не дражных) способов разработки и золото-оловосодержащих россыпей.

Оборудование для транспорта и промывки песков россыпей. – М., 1978.

Мелуа А.И. Инженеры Санкт-Петербурга.

Энциклопедия. СПб.; М.: Изд-во международного фонда истории науки, 1997.

Богданов Евгений Иванович 1913–1993. Род. в Петербурге. Горный инженер. Д.т.н. (1974). Поступил в Ленинградский политехнический институт (1930). Арестован в период обучения по доносу и приговорён по статье 58 к пяти годам лагерей (1934). (Реабилитирован в 1954 г.). После освобождения из лагеря (1939) занимал различные инженерные должности в Магадане. Заведовал кафедрой в Северо-Западном заочном политехническом институте в Ленинграде; вёл исследования в области подъёмно-транспортных промышленных устройств и горной техники. После избрания в АН СССР переехал в Хабаровск, организовал и длительное время возглавлял Институт горного дела Дальневосточного отделения АН СССР. Создатель уникальной техники и оборудования для добычи и обогащения металлов, в т. ч. и золота. Разработанные им приборы для добычи россыпного золота (на местном диалекте называемых «богданами») в 1960-1980-х гг. повсеместно использовались на приисках Магаданской и Якутской областей. Заслуженный изобретатель РСФСР.

Дальневосточное академическое: наша история в событиях, фактах, биографиях (1970–2010)

Евгений Иванович Богданов (1913–1993)

Доктор технических наук, профессор, член-корреспондент, организатор института и его первый директор (1983–1988), высококвалифицированный и энергичный специалист в области горного дела, видный учёный и конструктор, создатель эффективного технологического оборудования для переработки и обогащения золотосодержащих песков, посвятивший себя многолетней работе на Дальнем Востоке. Заложил основы научной, научно-организационной и хозяйственной деятельности института.

Заслуги Е.И. Богданова по достоинству оценены его современниками и последователями, ведущей научной общественностью в области горного дела. Основная из них в том, что под его руководством практически на пустом месте, при почти полном отсутствии финансовой поддержки, без материальной базы, лабораторных помещений, экспериментального и приборного оборудования, при остром недостатке кадров был создан институт, ставший впоследствии знаковым учреждением горной отрасли на обширной территории Восточной России.

Евгений Иванович Богданов: учёный, педагог, организатор горной науки на Дальнем Востоке России

(К 100-летию со дня рождения)

И.Ю. Рассказов, В.С. Литвинцев, О.П. Самединова

Вестник ДВО РАН. 2013. № 3

Вся жизнь Евгения Ивановича Богданова – замечательного учёного и человека – наполнена самоотверженностью и любовью к своему делу, к людям, с которыми довелось ему работать. Целеустремлённость, высочайшая квалификация и талант организатора позволили Е.И. Богданову сформировать на Дальнем Востоке признанную научную школу. Усилиями учёных специалистов горного дела в Дальневосточном регионе заложены основы создания высокопроизводительной техники и эффективных технологий освоения россыпных месторождений благородных металлов. Технологическое оборудование, сконструированное Е.И. Богдановым, на протяжении полувека широко применяется в Магаданской области, на Чукотке, в Республике Саха (Якутия), Амурской области, Хабаровском крае и других регионах Российской Федерации.

Евгений Иванович Богданов родился 19 августа (1 сентября) 1913 г. в г. Новочеркасск Ростовской области в семье инженера. Ещё во время обучения в школе обнаружил склонность к точным наукам. После окончания средней школы в течение двух лет работал конструктором, в сентябре 1930 г. поступил в Ленинградский машиностроительный институт (ныне Санкт-Петербургский государственный политехнический университет) на факультет производственного машиностроения.

16 декабря 1934 г. во время подготовки к защите дипломного проекта Е.И. Богданова по доносу сокурсника арестовали в связи с подозрением в антисоветской деятельности. Восстановиться в институт и закончить его, получив диплом с отличием, он смог только в 1948 г.

Почти год Е.И. Богданов провёл в тюрьме. В сентябре 1935 г. он был переведён в «Кресты», а затем по этапу отправлен на Дальний Восток, в г. Облучье, где находился центр БАМЛАГа НКВД.

В 1937 г. Е.И. Богданова переводят в СЕВВОСТЛАГ (Северо-Восточный исправительно-трудовой лагерь), в мае этого же года вместе с другими заключёнными на пароходе «Джурма» этапируют на Колыму для работы на золотодобывающих приисках. Он попадёт на прииск «Штурмовой», недалеко от пос. Хатыннах, название которого переводится как «изобилующий берёзами», «берёзовый». Именно с Хатыннаха началось бурное развитие Ягоднинского и соседнего Сусуманского района, здесь располагался штаб геологов и горняков Северного горнопромышленного управления. Из воспоминаний Е.И. Богданова, имеющих непосредственное отношение к началу его конструкторской и научной деятельности:

«В 1938 году, осенью, я находился на общих работах на прииске «Штурмовой» в Северном горном управлении Дальстроя. Был крайне истощён. Полагал, что зиму уже не переживу. Работал на тачке: подвозил на промывку золотоносный песок. Проблемой для приисков тогда была зимняя промывка, в то время чрезвычайно неэффективная. Я услышал в лагере, что призывают к разработке более совершенной технологии зимней промывки. Авторам сулят некоторые льготы. Вскоре на прииск прибыл сам начальник Северного управления Сперанский. Со свитой он прошёл мимо меня, везущего тачку. Я оставил вагонетку и быстро подошёл к нему: «Гражданин начальник, у меня есть предложение по усовершенствованию промывки», он спросил фамилию и сказал: «Идите, работайте. Вас вызовут». Меня вызвал начальник райотдела НКВД Смертин. Спросил, кто я и что предлагаю. Я рассказал, что бывший студент ЛПИ, имею предложение по совершенствованию зимней промывки. Он согласился дать две недели на проработку. Спросил, что требуется. Я сказал: комнату, доску с рейсшиной и техническую литературу по списку. Смертин предупредил, что если через две недели окажется, что я их обманул, то меня расстреляют. Потом мне выдали просимое и разместили в одной из комнат следователей. Две недели я интенсивно работал, добиваясь, чтобы поднять в 5–6 раз эффективность отдачи тепла к замершей породе. Для этого придумал барабан с маленькими трубочками, вокруг которых располагалась порода (официальное название технологии – «Бункерная цикличная парооттайка песков»). Результаты работы превратились в 6 чертежей и папку объяснительной записки, с тепловыми расчётами. Через две недели специалист, просмотрев всё, сказал: Да, это совершенно новая идея, очень оригинальная. Её нужно развивать и осуществлять. У нас пока ничего подобного не было!» (Из личного архива Е.И. Богданова, запись датирована 20 сентября 1991 г.).

В 1941–1943 гг. Е.И. Богданов предложил ещё более совершенный способ зимней промывки золотоносного песка – горячую водооттайку во вращающихся бочках. Позднее, в 1970–1971 гг., этот принцип послужил основой при создании мощных зимних приборов, которые помогли выполнению годовых планов на Колыме и Чукотке.

В 1938 г. Богданова, ещё заключённого ГУЛАГа, переводят в технический отдел Северного управления Дальстроя для разработки чертежей, а после освобождения в 1939 г. назначают старшим инженером-проектировщиком Северного горнопромышленного управления Дальстроя. Он переезжает в пос. Ягодное, где в то время работало много предприятий и организаций, началось интенсивное строительство производственных и жилых зданий и были нужны инженеры, строители, механики, рабочие.

В 1943 г. в Ягодный из пос. Хатыннах перебазировали центральные ремонтные мастерские, где выпускали сложное оборудование для горных работ – механизированные промывочные установки и буровые станки, освоили ремонт экскаваторов, компрессоров и дугой горной техники. Здесь, в пос. Хатыннах, Богданов написал свою первую научную статью. Она была опубликована в журнале «Колыма» в 1940 г. и называлась «О рациональной тачке». Сейчас это может вызвать улыбку, но тогда выбор рациональной конструкции тачек (а их на приисках Дальстроя использовалось несколько десятков тысяч) оказал существенное влияние на производительность труда многочисленной армии рабочих.

В 1941 г. руководство Дальстроя поручило Е.И. Богданову обобщить все новинки и усовершенствования и возглавить составление первого в Дальстрое альбома топовых промывочных приборов, для чего Евгения Ивановича на полгода командировали в г. Магадан, где он руководил бригадой проектировщиков Дальстройпроекта. Альбом вышел большим тиражом и в течение ряда лет служил основным руководящим техническим документом при промывке золотоносных песков.

Вот основные вехи дальнейшей трудовой деятельности Е.И. Богданова.

В 1941–1946 гг. живёт и работает в пос. Ягодное Магаданской области, занимает должность старшего инженера производственно-технического отдела Северного горнопромышленного управления Дальстроя МВД СССР, а с мая 1946 г. по октябрь 1948 г. – должность руководителя обогатительной группы производственно-технического отдела Главного управления Дальстроя МВД СССР.

В 1948 г. после защиты и получения диплома о высшем образовании назначен на должность главного инженера прииска «Спокойный» Северного управления.

В 1952 г. становится главным инженером прииска «Верхний Ат-Урях», до 1953 г. наряду с прииском «Спокойный» входящего в состав Северного горнопромышленного управления.

В июле 1956 г. переведён на должность заместителя начальника технического управления Главного управления Дальстроя МЦМ СССР, вместе с семьёй переезжает в г. Магадан.

Итогом научной и изобретательской деятельности Е.И. Богданова, его усилий, внедрения разработанных и воплощённых в металл горных машин и оборудования стала защита в 1962 г. в Ленинградском институте диссертации «Исследование конвейерных ленточных отвалообразователей», ему была присуждена учёная степень кандидата технических наук.

В 1970 г. Е.И. Богданов успешно защищает диссертацию на соискание учёной степени доктора технических наук «Научные основы создания машин и оборудования для разработки россыпных месторождений Северо-Востока». В основу диссертации положены разработанные Е.И. Богдановым материалы по техническому перевооружению горной промышленности Северо-Востока России, послужившие также основанием для специального постановления Комитета по науке и технике относительно создания специализированных горных машин. Таким образом, рекомендации, содержащиеся в исследовании, были сразу же внедрены в производство. Диссертационная работа Е.И. Богданова – это обобщение многолетних исследований и взгляд в будущее. В ней научно обоснованы главные направления и на годы вперёд определены перспективы создания специально горной техники и технологий для разработки россыпных месторождений в суровых северных условиях.

Директор Северо-Восточного комплексного научно-исследовательского института академик Н.А. Шило в июне 1969 г. так писал в отзыве на докторскую диссертацию Е.И. Богданова: «Своей неутомимой изобретательской и конструкторской деятельностью он известен широкому кругу специалистов – геологов, горняков, обогатителей… Ряд изобретений Е.И. Богданова вошли в арсенал основных технических средств горных предприятий Северо-Востока. Экономическую эффективность и актуальность изобретений Е.И. Богданова трудно переоценить в развитии и техническом прогрессе горной промышленности Северо-Востока. Именно на период широкого промышленного внедрения этих изобретений приходится значительное повышение производительности труда на горных работах».

Из отзывов на докторскую диссертационную работу Е.И. Богданова: «Во всем, что сделано в области научно-технического прогресса на Крайнем Северо-Востоке, имеется его труд, вложена его кипучая энергия, его талант» (профессор, лауреат Государственной премии Б.Б. Евангулов); «Е.И. Богданов является одним из видных в Советском Союзе исследователей в области горного оборудования, пользуется большим и заслуженным авторитетом в среде научной и инженерной общественности» (профессор, лауреат Государственной премии И.А. Леоненко; доктор технических наук, профессор К.В. Соломин). В этих словах – концентрированный итог предельно напряжённой жизни, итог тридцати пяти лет, отданных Колыме и до самоотвержения подчинённых одной цели.

В мае 1969 г. Богданов перешёл на работу во Всесоюзный научно-исследовательский институт золота и редких металлов (ВНИИ-1), где возглавил лабораторию северных машин, а в январе 1970 г. его назначили заместителем директора института по научной работе.

В конце 1971 г. Е.И. Богданов занял по конкурсу должность заведующего кафедрой «Подъёмно-транспортные машины и оборудование» Северо-Западного заочного политехнического института (СЗПИ, ныне Северо-Западный государственный заочный технический университет) и сразу же приступил к созданию научного направления по совершенствованию горнотранспортной техники. В 1973 г. он был утверждён в учёном звании профессора.

В 1971–1983 гг. Богдановым разработаны и внедрены хорошо известные сегодня в горной практике конструкции отвалообразователей ОЛОЗ-2-1000, отсадочных машин ОМТ-1-1600, спиральных обезвоживателей ОСП-1-130, консольных скрубберных агрегатов АСК-200, погрузчиков-питателей пластинчатых БППП-1-П00 и цепных ПСЦ-5, подъёмных переставных конвейеров КПП-2-1000 и др.

В 1980 г. по договору с ВПО «Союззолото» на кафедре начали совместные с ЦКБ ВНИИ-1 и ПО «Северовостокзолото» работы по созданию транспортно-обогатительного комплекса ТОК-2000К для промывки и обогащения песков при разработке россыпных месторождений золота. К этому времени все работы этого направления выполнялись в рамках государственной программы ОЦ.039ГКН СССР, где СЗПИ был одним из исполнителей.

Труды Е.И. Богданова и сейчас не потеряли своей актуальности, они широко востребованы специалистами россыпной золотодобывающей промышленности, научными сотрудниками, преподавателями и студентами вузов горного профиля. В его работах можно найти оригинальные идеи и предложения по совершенствованию технологий и оборудования при разработке россыпных месторождений открытым и подземным способами.

Разработанная Е.И. Богдановым технологическая схема переработки песков россыпей драгой имеет существенные преимущества по сравнению с применявшимися ранее. В созданной Е.И. Богдановым отсадочной машине типа ОМТ отсадке подвергается горная масса в процессе принудительного транспортирования её механическим способом, что позволило придать данным машинам новую функцию: обогащение крупных фракций песков и извлечение самородков.

С появлением мощных промывочных приборов серьёзной проблемой на разработке россыпных местонахождений стало размещение значительных объёмов «хвостов» скруббера (плюсовых фракций). Применявшиеся для этих целей конвейеры позволяли складировать в отвал только небольшую часть «хвостов». Е.И. Богданов успешно решил эту проблему, создав опорно-звеньевые ленточные отвалообразователи (стакеры) СПЗ-II-650 и СПЗ-II-800, способны складировать объёмы «хвостов», в десятки раз превышающие объём первичного отвала.

Почти все научные и конструкторские разработки Е.И. Богданова и его соратников выполнялись на уровне изобретений.

Работая в Ленинграде, Евгений Иванович не прерывал связей с Дальним Востоком. Так, в 1976 г. Е.И. Богданов и академик Н.А. Шило представили в Госплан СССР совместный доклад о проявлениях платиноидов на севере Хабаровского края. Богданов хотел создать в Хабаровске, центре горнодобывающей промышленности Дальнего Востока, Институт горного дела – академическую организацию, способную решать проблемы эффективного освоения минерального сырья региона. В соответствии с Постановлением Совета министров СССР № 56 от 21 января 1980 г. Президиум Академии СССР принимает решение «…организовать в гор. Хабаровске в составе Дальневосточного научного центра АН СССР Институт горного дела АН СССР на базе лабораторий горного дела Хабаровского комплексного научно-исследовательского института АН СССР». Через три года было подписано распоряжение Дальневосточного научного центра АН СССР № 160/21х от 10 марта 1983 г.: «Организовать в г. Хабаровске Институт горного дела АН СССР на базе лабораторного горного дела Хабаровского комплексного научно-исследовательского института АН СССР». С января 1983 г. Е.И. Богданов – член Президиума ДВНЦ и директор – организатор института, а 14 марта 1984 г. постановлением общего собрания Академии наук СССР он утверждён в должности директора Института горного дела Дальневосточного научного центра.

В постановлении Президиума Академии наук СССР № 1439 от 10/17 ноября 1983 г. «Об организации Института горного дела АН СССР» в составе Дальневосточного научного центра АН СССР были утверждены следующие основные направления научных исследований Института горного дела АН СССР: прогнозирование развития и технико-экономическая эффективность горнодобывающей промышленности Дальневосточного экономического региона; создание эффективных видов горных машин, оборудования и технологических процессов, в полной мере соответствующих горно-геологическим и экономико-географическим условиям Дальнего Востока и Северо-Востока; существенное повышение комплексности и полноты извлечения полезных ископаемых из руд и россыпей; создание научных основ прогрессивной технологии разработки россыпных месторождений, основанной на применении оборудования высокой единичной мощности; определение основных направлений технической политики на разработке россыпей; решение региональных экологических проблем горного производства.

Перечень научных направлений института показывает, что Е.И. Богданов ясно представлял не только стоящие перед институтом текущие задачи – он был ориентирован на будущее, на выполнение крупных фундаментальных и прикладных научных исследований.

Безусловно, Е.И. Богданов в первую очередь активно решал кадровые задачи: в 1984 г. институт уже включал 7 научных подразделений – лаборатории разработки месторождений открытым способом, горнотранспортных комплексов, механики горнотехнических сооружений, горной экономики, отдел порошковой металлургии, отдел комплексного использования минерального сырья (Владивосток) и опытно-конструкторское бюро. В декабре 1985 г. Богданов подписал приказ о реорганизации института, и в начале 1986 г. его структура выглядела следующим образом: отдел горного материаловедения и надёжности горных машин; лаборатории горной экономики, разработки месторождений полезных ископаемых, комплексного использования континентального и морского минерального сырья (г. Владивосток), горных машин. Реорганизация института продолжалась и позднее. В конце 1986 г. в штате института насчитывалось 145 сотрудников, в конце 1987 г. – 192.

В 1988 г. в соответствии с постановлением Президиума ДВО АН СССР от 12.07.1988 г. № 90 «Об организации Института машиноведения и металлургии ДВО АН СССР» во вновь созданный институт передали четыре подразделения Института горного дела – лаборатории порошковой металлургии и защитных покрытий; минеральных, композитных материалов; получения и диагностики порошков, а также группу по эксплуатации и ремонту технологического оборудования. (В настоящее время в составе ИГД ДВО РАН 8 научных лабораторий, численность сотрудников – 122, из них 59 научных сотрудников, в том числе 14 докторов наук и 24 кандидата наук.)

Постановлением Президиума АН СССР № 1211 от ноября 1988 г. с 1 декабря 1988 г. член-корреспондент АН СССР Евгений Иванович Богданов освобождается от должности директора Института горного дела АН СССР и назначается советником при дирекции ИГД ДВО АН СССР.

За весьма короткий период деятельности на посту директора института Е.И. Богданов сумел создать работоспособный коллектив учёных и специалистов в области горного дела. Ещё более велик вклад Е.И. Богданова в создание на Северо-Востоке России средств механизации горных работ по разработке россыпных месторождений благородных металлов и олова. По сути, на пустом месте (добыча золота из россыпей в то время велась ручным способом) им лично и при его активном участии научно обосновано, сконструировано и внедрено в производство эффективное горно-перерабатывающее и обогатительное оборудование, разработаны новые технологии освоения россыпных месторождений.

Имя члена-корреспондента РАН Е.И. Богданова хорошо известно в научном мире. На горных предприятиях России успешно эксплуатируются высокопроизводительные машины и оборудование, созданные его трудом и талантом.

Е.И. Богданов обосновал рациональные параметры технологических процессов и конструкцию следующего технологического оборудования и промывочных приборов: МПБ-2, МПД-5, МПД-4, ППМ-1 (впервые этот промприбор имел механическую автономность агрегатов), ПКС-700, ПКС-1200, ПГБ-1000, ПГШ-1-700, ПГШ-1-1200, ПГБ-1-1200; передвижной бункер-питатель ПБК и др.; эфельный обезвоживатель спиральный двухскоростной ОВДС-1, ОВДС-2; опорно-звеньевые стакеры СПОЗ-1-500, СПОЗ-1-650 и др.; отсадочные машины ОМТ, ОМТ-1-1050 и др.

Много сил и времени Евгений Иванович отдавал подготовке научных кадров для горной промышленности. Под его руководством подготовлены пять докторов наук, пятнадцать кандидатов технических наук. Он автор 37 изобретений в области золотодобычи, большая часть которых внедрена в производство. Им опубликовано более 170 научных работ, в том числе пять монографий.

Труд Евгения Ивановича отмечен правительственными наградами. За разработку и внедрение эффективной установки для промывки мёрзлых песков в 1945 г. Е.И. Богданова наградили медалью «За трудовое отличие», в 1946 г. – медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», за большой вклад в совершенствование горного производства Е.И. Богданов награждён орденом Трудового Красного Знамени (1961), медалями «За доблестный труд в ознаменовании 100-летия со дня рождения В.И. Ленина» (1970) и «Ветеран труда». В 1965 г. Указом Президиума Верховного Совета РСФСР Н.И. Богданову присвоено почётное звание «Заслуженный изобретатель РСФСР». В 1975–1985 гг. Евгений Иванович Богданов был награждён медалями «Тридцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» и «Сорок лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». в числе тружеников тыла, обеспечивших своим доблестным и самоотверженным трудом победу Советского Союза над фашистской Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.

По ряду своей деятельности Богданов неоднократно выезжал за границу – выступал с докладами на конференциях в Польше, Чехословакии, Болгарии, Швеции, читал лекции на английском языке студентам-горнякам и предпринимателям-золотодобытчикам в Анкоридже, США. Неплохо владел английским языком, читал и переводил статьи на французском и немецком.

Евгений Иванович любил спорт, играл в большой теннис. От матери он перенял любовь к музыке и великолепно играл на рояле, часто посещал концерты фортепьянной музыки. Был заядлым автолюбителем.

На Колыме Е.И. Богданов прожил более 30 лет – с 1937 по 1971 г., являл собой яркий пример беззаветного служения избранному делу – самоотверженности, высокой требовательности к себе и подчинённым. В 1993 г. в Магадане на праздновании 40-летия Магаданской области в числе других заслуженных людей чествовали и Е.И. Богданова, отметив, что с его именем связана целая эпоха в развитии технологии разработки россыпных месторождений золота. Он был представлен как создатель уникальной техники и оборудования для добычи и обогащения руд драгоценных металлов, в том числе золота. Сконструированные им приборы для добычи россыпного золота (на местном диалекте называемые «богданами») повсеместно работали на приисках Северо-Востока и Востока России.

В памяти сотрудников института, всех тех, с кем работал в науке и на производстве, кому довелось общаться с ним, Евгений Иванович Богданов остаётся не только как крупный учёный, педагог, организатор наук, но и как главный конструктор высокоэффективных технологий и горной техники на россыпной золотодобыче.

Документальная повесть из непридуманных историй

Посвящается Валерии Александровне Мацкевич (Богдановой), служившей сестрой милосердия в госпитале Владивостока в 1904–1905 гг.

Вместо предисловия

Тема Русско-японской войны 1904–1905 гг. оказалась настолько захватывающей, что я стал посвящать ей всё свободное время, которого при исполнении обязанностей ректора и депутата Законодательного собрания Приморского края всегда не хватало, а если говорить прямо, то и не было совсем. Тем не менее удавалось кое-что выкраивать… Особенно плодотворными были поиски и находки во время командировок в Москву, Санкт-Петербург и за рубеж (в Японию, Корею, Китай).

Книга «Волшебный сундучок»[40] вышла в серии «Русско-японская война 1904–1905 гг.» в год столетия со дня её начала и не только получила признание среди коллекционеров и любителей истории, но и стала лауреатом нескольких книжных выставок, удостоилась тёплого отзыва известного российского писателя В. Поволяева. Поводом для написания книги послужило приобретение «сундучка» со стереофотографиями старого Владивостока, ставшего неиссякаемым источником новых интересных находок. Удивительно, но стереофотографии и стереоскоп, подобный найденному в Москве, мне удалось приобрести и на другом конце света (в Японии).

С этой истории и начинается представленная на суд читателей книга.

Слово «история» входит в название каждого рассказа и, как известно, имеет несколько толкований: «действительность в её развитии, движении», «прошлое, сохраняющееся в памяти человечества», «ход развития, движения чего-нибудь», «рассказ, повествование», «происшествие, случай». Думаю, все эти значения отражают представленные на суд читателя «истории-рассказы». Некоторые из них прозвучали на Приморском радио в цикле передач «Непридуманные истории».

Где-то я прочитал[41], что человека можно сравнить с алмазом, хотя честно признаюсь, что не знаю доподлинно, допустимо ли сравнивать живую и неживую материи? Но ведь у алмазов такие же таинственные качества, как у людей. Каждый – единственный и неповторимый, и чем больше граней, тем больше света. Подобно людям, они содержат в себе, скрывают или играют разными цветовыми оттенками, излучают тепло или холод, внезапно пробуждаясь, ослепляют светом.

Но попробуйте поместить алмазы в воду, и вы их не увидите, как и отдельного человека в толпе.

Людей, словно алмазы, шлифует и подвергает огранке тот образ жизни, который они ведут, другие люди, которых они встречают. Иногда в результате воздействия в душах некоторых появляются трещины. Как и человек, алмаз с трещиной теряет в цене. И немногие люди, как и алмазы, обладают качествами драгоценных камней. Тем не менее, будучи таинственным и завораживающим, привлекающим и отталкивающим, каждый алмаз по-своему прекрасен.

Очень редко попадается как по-настоящему ценный камень, так и настоящий человек. Бриллиант! Вознаграждающий отыскавшего его за узнавание, изучение и любовь.

Обычно мы видим людей как бы в маске, когда они поворачиваются к нам своей лучшей стороной.

Думаю, что по-настоящему изучить людей можно только тогда, когда наблюдаешь за ними без их ведома, как бы подслушиваешь их мысли, видишь их в неприукрашенном виде. И ещё мне кажется, что узнать других можно только тогда, когда их душа обнажена страданиями.

К сожалению, изучить людей, которые жили раньше нас, можно лишь по скупым, сухим и протокольно-формальным архивным данным, да ещё по воспоминаниям их современников, которые дошли до нас как субъективная оценка жизни того или иного человека.

Тем не менее каждый человек высвечивает свою жизнь всеми гранями души, характера и таланта, и если отсвет этот доходит до нас через годы – значит, человек тот самый бриллиант и есть.

Во время одной из служебных командировок в Москву я, как обычно, к исходу дня зашёл в букинистический магазин недалеко от станции метро «Рижская». Помню, мне тогда приглянулось редкое дореволюционное издание «Руслана и Людмилы» А.С. Пушкина, прекрасно иллюстрированное и хорошо сохранившееся. Я приобрёл его для библиотеки университета и, пока кассир оформлял покупку, спросил у продавца:

– У вас есть что-нибудь о Владивостоке?

Получив отрицательный ответ и уже направившись к выходу, услышал:

– Посмотрите, пожалуйста, вот это.

Из-за прилавка мне показали рассохшийся деревянный сундучок, обитый по углам металлом, в котором находилась какая-то, похожая на маску от акваланга, штука, и продолговатые квадратики картона с фотографиями, почему-то сдвоенными. Там были виды Пятигорска, снимки, сделанные в Китае и даже в Египте. Однако большая часть фотоснимков напоминала о чём-то очень знакомом, родном.

Словом, после некоторого раздумья я приобрёл этот старинный сундучок и осторожно, чтобы он не развалился, доставил в гостиницу, где тщательно упаковал, приготовив приобретение для долгой транспортировки. Наконец, мы с сундучком прибыли во Владивосток.

Через некоторое время показал покупку коллегам. Совместно определили, что 50 снимков – виды Владивостока начала ХХ в., а штука, напоминающая маску акваланга, не что иное, как приспособление для просмотра стереофотографий (вот почему фотографии были сдвоенными). Я попросил знакомого профессора отреставрировать сундучок и приспособление для просмотра стереофотографий, у которого сохранилась только одна прямоугольная линза из двух. К тому времени в университете была открыта специальность по художественной обработке материалов, преподаватели которой прекрасно справились с этой непростой задачей. Сундучок, получивший вторую жизнь, занял почётное место в музее, а фотографии я хранил в кабинете и в свободную минуту перебирал их, узнавая те или иные места старого Владивостока, запечатлённые на снимках.

Прошло некоторое время. Приближалась дата 100-летия начала Русско-японской войны 1904–1905 гг. С японским университетом Кокусикан из Токио мы заключили договор о сотрудничестве, и одним из пунктов этого договора было обязательство по освещению событий того сложного времени с позиций современности. Была сформирована группа исследователей, найдены материалы, новизна которых удивила даже самых дотошных краеведов. Мы выпустили два из десяти запланированных изданий, готовились к предстоящим конференциям (одна – во Владивостоке, другая – в Токио), а я к этому времени уже успел познакомиться с удивительными, увлечёнными людьми – коллекционерами.

У одного из них, Виктора Григорьевича, известного знатока старого Владивостока, я даже несколько раз побывал дома, с интересом посмотрел его редчайшую коллекцию открыток, удивившись необычайной эрудиции хозяина, владевшего поистине энциклопедическими знаниями.

Когда познакомил Виктора Григорьевича с содержимым сундучка и услышал его первые комментарии, то понял, что сундучок оказался поистине волшебным, потому что на фотографиях застыли мгновения событий из жизни Владивостока 1904–1905 гг. А так как это были не открытки и не иллюстрации, а любительские снимки, и, вероятно, в единственном экземпляре, то я понял, какой ценностью стал обладать музей нашего университета.

Виктор Григорьевич с удовольствием взялся сделать подписи к снимкам и через некоторое время передал мне карандашные наброски комментариев к фотографиям, предварив их интереснейшей запиской, которую я хотел бы сделать предисловием к иллюстрациям:

«Все эти ценные стереофотографии хранила семья Машковых (Мешковых). Их родственники и в настоящее время проживают на Сахалинской, но они эти документы не видели и ничего о них не знают.

Припоминаю, что я видел эти снимки в 1964–1965 гг. В. Полоухин».

Я не знаю, каким образом фотографии из Владивостока оказались в букинистическом магазине в Москве, да, наверное, узнать это сейчас невозможно, как невозможно узнать и имя фотографа – автора первых стереофотографий Владивостока. Но ясно одно: для нас эти снимки очень дороги и близки, так как дают возможность прикоснуться к прошлому столицы Приморского края, к истории нашего, такого неповторимого города.

Именно в эти годы служила сестрой милосердия в военно-морском госпитале Владивостока Валерия Мацкевич, бросившая артистическую карьеру и приехавшая из Санкт-Петербурга во Владивосток, где её брат Дмитрий Мацкевич служил минным механиком на крейсере «Громобой», одном из кораблей «неуловимой» Владивостокской эскадры.

После выхода в свет книги «Волшебный сундучок» я познакомился с Владимиром Калининым, учёным-биологом из Дальневосточного отделения Российской академии наук. Он увлекается историей Владивостокской крепости, издал о ней несколько книг, неплохо знает старый Владивосток. Он же обнаружил несколько ошибок в подписях к стереофотографиям. А впоследствии мы даже опубликовали в журнале «Гуманитарные проблемы стран Азиатско-Тихоокеанского региона» совместную статью о военных инженерах, служивших в начале ХХ века под командованием генерала А.П. Шошина.

Книга «Волшебный сундучок» вышла в серии «Русско-японская война 1904–1905 гг.» и не только получила своё признание среди коллекционеров и любителей истории, но и стала лауреатом нескольких книжных выставок.

В одной из командировок в Японию мне посчастливилось приобрести второе приспособление для просмотра стереофотографий под названием «стереоскоп» и несколько приложений к нему периода Русско-японской войны 1904–1905 гг. Стереофотографии были изготовлены в Японии, вероятно в первом десятилетии XX в., и служили одновременно почтовыми карточками. Интересно, что такой формы почтовые карточки мне никогда не попадались. Разыскал я их в Токио, когда, заблудившись в этом мегаполисе и проплутав до позднего вечера, зашёл перекусить в одно из многочисленных небольших кафе. Разделавшись с миской японской лапши, я поднялся по крутой лестнице на второй этаж и обнаружил там книжный магазинчик, где и приобрёл эти стереофотографии, а также несколько книг и открыток. После расчёта с помощью жестов и неимоверной смеси русского, английского и японского, попросил хозяина лавки помочь мне добраться до гостиницы и показал карточку с адресом. Он удивительно быстро вызвал такси и, проводив до автомобиля, склонился в поясном поклоне.

Ещё одну стереофотографию я приобрёл в Токио во время участия в конференции по проблемам судостроения. Добираться до места проведения конференции нужно было на метро, а я выехал с небольшим запасом времени и от нечего делать заглянул в небольшой книжный магазинчик. Девушка-продавец говорила по-английски, и, когда я спросил её о старых почтовых открытках, она тут же провела меня к стеллажам, где и была обнаружена любопытная стереофотография из жизни Токио конца XIX века.

К концу командировки недалеко от гостиницы, в которой меня разместили, я обнаружил целую улицу небольших букинистических лавок-магазинчиков. В одной из них, расположенной на втором этаже, подниматься к которой нужно было по крутой, почти отвесной лестнице, я сразу же увидел хорошо сохранившийся стереоскоп. Но к тому времени денег у меня осталось только на обратную дорогу, и я с огромным сожалением и чувством неудовлетворённости возвратился в гостиницу.

Через год с небольшим мне снова довелось побывать в Токио по университетским делам. С трудом разыскав заветную лавку (хорошо, что память меня в этот раз не подвела), я нарисовал на листке бумаги стереоскоп и протянул хозяину рисунок. Японец долго думал, морщил лоб, а потом, сказав «хай» и сделав успокаивающий жест рукой, куда-то вышел. Минут через десять он притащил целых три стереоскопа. Один продавался вместе с набором стереофотографий, к Японии и России никакого отношения не имеющих. Всё это размещалось в деревянном сундучке, стоило сотни тысяч иен и было мне явно не по карману. Второй стереоскоп за годы своего существования получил многочисленные дефекты, а вот третий, выкрашенный в серебристый цвет и очень хорошо сохранившийся, я и приобрёл вместе с несколькими стереофотографиями о Русско-японской войне.

Позднее коллекция стереофотографий пополнилась ещё десятком раритетов, найденных в букинистических магазинах Москвы и Красноярска.

А уже в середине 2008 г. коллекционер Николай Николаевич познакомил меня с двумя подборками стереофотографий из истории Русско-японской войны 1904–1905 гг.

Таким образом я стал обладателем неплохой коллекции стереофотографий того периода времени. Некоторая часть стереофотографий была снабжена пояснительными статьями, напечатанными на оборотной стороне стереофотографий, как правило, на английском языке. Другая часть не содержала никаких надписей, а на обороте некоторых была размещена реклама или они служили, как уже отмечалось, почтовыми карточками.

Просматривая стереофотографии, я понял, что для нас открылся ещё один неизвестный пласт истории… К тому же оказалось, что некоторые стереофотографии служили одновременно и почтовыми карточками. Эти редкие стереофотографии – почтовые карточки мне посчастливилось приобрести в Токио.

А что касается «хозяина» самодеятельных стереофотографий о Владивостоке, то им мог быть капитан И.А. Мешков, который после отставки стал городским архитектором. Предположительно, по его проектам построены здания гостиницы «Золотой Рог», Сибирского торгового банка, Пушкинской женской гимназии…

Неоднократно просматривая стереофотографии, представленные в этой книге, я размышлял о том, что любое происходящее в нашем мире событие имеет несколько аспектов восприятия.

Стереофотографии, показывающие картинки объективной реальности времён Русско-японской войны 1904–1905 гг., снабжены комментариями американцев и англичан, наблюдающих войну со стороны японцев и явно им симпатизирующих. И как бы ни умилялись корреспонденты присланными для японских солдат бисквитами от императора, который выражал таким образом «нежную любовь» к им же посланным на страшную и неминуемую гибель подданным, наверное, они понимали, а вместе с ними и мы, как чудовищно это выглядит.

Думаю, что эти находки станут ещё одной яркой документальной страницей не только в истории Русско-японской войны 1904–1905 гг., но и в истории всего человечества, с упрямой регулярностью наступающего на одни и те же грабли.

«Война – это ад!» – восклицает в ужасе очевидец этих страшных событий. Человек боится ада на небе, поэтому устраивает его на земле? Думаю, мы не должны уподобляться маньчжурцам, которых, по мнению очевидца, не волнует, кто победит и чем закончится смертельный бой возле его дома (хотя, если честно, с трудом верится, что к войне у своего дома можно оставаться равнодушным или привыкнуть). Недаром великий русский флотоводец, герой Русско-японской войны 1904–1905 гг. С.О. Макаров завещал: «Помни войну!»

Санкт-Петербург – Владивосток – Ленинград

Из Санкт-Петербурга пришла печальная весть – ушёл из жизни наш выпускник Вадим Дмитриевич Мацкевич, один из учеников профессора Виктора Петровича Вологдина. Окончив в 1932 г. Дальневосточный политехнический институт и поработав на Дальзаводе некоторое время, Вадим Дмитриевич переехал в Ленинград, где активно участвовал в становлении сварного судостроения. Вадим Мацкевич – блокадник, производственник, учёный, проректор Ленинградского кораблестроительного института.

После себя он оставил добрую память, учеников, многочисленные научные труды, ордена Красной Звезды, «Знак Почета» и множество медалей.

Профессор В.Д. Мацкевич никогда не порывал связи с вузом, в котором учился, вёл активную переписку с нашими педагогами, несколько писем получил от него и я, будучи уже ректором технического университета. А ещё в 80-х гг., приезжая в Ленинград перед защитой своей докторской диссертации, я получил от него несколько ценных рекомендаций. Дело в том, что одним из официальных оппонентов по моей диссертации был назначен профессор Соколов, принявший в своё время от В.Д. Мацкевича кафедру технологии судостроения Ленинградского кораблестроительного института. И я был приятно удивлён их неподдельной заинтересованностью и благожелательностью не только по отношению к моей работе, но и лично ко мне.

Вадим Дмитриевич скончался на 95-м году жизни, видно, принадлежал он к потомственным долгожителям. Совсем иная судьба была у его отца, Дмитрия Александровича, инженера-механика, капитана 1-го ранга царского флота. Его фамилию и фотографию я нашёл в книге «История Русско-японской войны», изданной в Санкт-Петербурге в 1909 г. В то время Д.А. Мацкевич был поручиком корпуса корабельных инженеров и служил на крейсере «Громобой», участвовал в походах знаменитого отряда владивостокских крейсеров. За Русско-японскую войну награждён боевыми орденами Святой Анны 2-й и 3-й степеней с мечами и бантом, Святого Станислава 2-й и 3-й степеней с мечами и бантом.

Весьма интересным является ещё один факт из биографии Д. Мацкевича. В 1907 г. он был назначен наблюдающим за постройкой крейсера «Рюрик» на английских верфях. Крейсера, который был назван в честь «дедушки «Рюрика», погибшего в бою с японской эскадрой адмирала Камимуры в августе 1905 г. В этом бою участвовал и сам поручик корпуса корабельных инженеров Дмитрий Мацкевич, служивший в то время на крейсере «Громобой».

В ответ на мой запрос в Военно-исторический архив Москвы мне прислали «Полный послужной список инженер-механика капитана 2-го ранга Мацкевича» по состоянию на 1 января 1916 г. В то время он состоял в должности «сборочно-установочного мастера» на Балтийском судостроительном и механическом заводе.

Вверху первого листа послужного списка отпечатано: «Читал, верно» и начертана личная витиеватая подпись В. Мацкевича.

Из наград, кроме орденов, перечислены светло-бронзовые медали «В память Русско-японской войны», «В память 300-летия дома Романовых», «В память 200-летия Гангутской победы», а также знаки об окончании Морского инженерного училища императора Николая I и Николаевской морской академии.

Больше никаких официальных документов о Д. Мацкевиче разыскать не удалось, а непроверенные сведения весьма запутаны и противоречивы. В некоторых публикациях говорится о том, что он в 1918 г. был командирован на Дальний Восток и работал главным инженером на Дальзаводе. Но ведь известно, что в это же самое время главным инженером Дальзавода был Виктор Петрович Вологдин.

На самом деле и тот и другой служили тогда в армии А. Колчака. Как это было обнаружено в случае с В. Вологдиным, я описал в рассказе «Архивная история».

Я подозревал, что и кадрового морского офицера Д. Мацкевича Гражданская война тоже не обошла стороной. Так оно и оказалось.

Однажды зимой на очередном парке капитан 2-го ранга Николай Крицкий из Тихоокеанского военно-морского института, коллекционер и историк российского флота передал мне ксерокопию фотографии, на которой были запечатлены очень знакомые лица: Верховный правитель России адмирал А.В. Колчак, управляющий Морским министерством контр-адмирал М.И. Смирнов и… капитан 1-го ранга Д.А. Мацкевич. Фотография эта была опубликована в вышедшей в 30-е гг. в Америке книге на английском языке под авторством то ли Фёдорова, то ли Федотова, и называлась она «Выжившие в Сибири». Может быть, эта фотография и послужила одним из оснований для ареста Дмитрия Мацкевича органами НКВД в 1938 г.

С 1922 по 1925 г. Дмитрий Мацкевич работал почему-то в лесной промышленности, а в 1925 г. перешёл на преподавательскую работу в Государственный Дальневосточный университет, где заведовал кафедрой лесоведения. В 1930 г., после реорганизации университета, Дмитрий Мацкевич стал профессором и преподавал уже в ДВПИ, откуда и поехал в конце 30-х гг. в Ленинград для защиты докторской диссертации. Эта командировка закончилась для капитана 1-го ранга Дмитрия Александровича Мацкевича, героя Русско-японской войны 1904–1905 гг. трагически – после ареста и непродолжительного следствия его в 1938 г. расстреляли. Реабилитировали же только через двадцать лет, в 1958 г.

Я думаю, что в 1925 г. В.Д. Мацкевича пригласил для преподавания в университет именно В.П. Вологдин, ставший с этого же года ректором ГДУ.

Линии их судеб пересекались на жизненных дорогах неоднократно. Они учились в одном и том же Морском инженерном училище императора Николая I. Правда, В.П. Вологдин был зачислен в него в 1902 г., а В.Д. Мацкевич окончил училище в 1903 г. Но знакомы они, конечно, были. Служба у А. Колчака, вероятно, ещё более сблизила их. Ведь они были инженер-механиками и звания у них были, соответственно: у В. Вологдина – капитан 2-го ранга, у Д. Мацкевича – капитан 1-го ранга.

Когда я заканчивал работу над этим рассказом, мне пришло письмо из Парижа от Александра Владимировича Плотто, внука контр-адмирала А.В. Плотто, командира первого в России отряда подводных лодок, дислоцировавшихся во Владивостоке в 1904–1905 гг.

С Александром Владимировичем – русским гражданином Франции – мы встречались в Париже, и в своём письме он пишет: «Посылаю Вам разного рода бумаги после нашего разговора по телефону:

1) Про В.П. Вологдина.

Удивительно ли? Совпадение ли? Что так далеко друг от друга, и только после короткой «физической встречи» мы встретились вокруг судьбы не «обыкновенной» интересного человека!..»

Так вот, среди этих «бумаг» была копия «строевого состава флота». Начинался этот список с фамилии А.В. Колчака, и определялся этот список по принадлежности к Морскому министерству. Вероятно, Морское министерство входило в структуру колчаковского Верховного правительства с 5 ноября 1918 г. В этом списке значился и капитан 2-го ранга Виктор Петрович Вологдин (занесён в списки 20 июня 1919 г.), и инженер-механик, капитан 1-го ранга Дмитрий Александрович Мацкевич (занесён в списки 8 ноября 1918 г.).

А ещё среди присланных бумаг было пронзительное стихотворение «Товарищ» участника Гражданской войны, поэта-белогвардейца с Дона Николая Туроверова:

Перегорит костёр и перетлеет,

Земле нужна холодная зола,

Уже никто напомнить не посмеет

О страшных днях бессмысленного зла.

Нет, не мученьями, страданьями и кровью —

Утратою горчайшей из утрат:

Мы расплатились братскою любовью

С тобой, мой незнакомый брат.

С тобой, мой враг под кличкою «товарищ»,

Встречались мы, наверное, не раз.

Меня Господь спасал среди пожарищ,

Да и тебя Господь не там ли спас?

Обоих нас блюла рука Господня,

Когда, почуяв смертную тоску,

Я, весь в крови, ронял свои поводья,

А ты, в крови, склонялся на луку.

Тогда с тобой мы что-то проглядели.

Смотри, чтоб нам опять не проглядеть:

Не для того ль мы оба уцелели,

Чтоб вместе за отчизну умереть?

Родственники Д.А. Мацкевича передали для нашего музея несколько копий материалов о своей семье.

Просмотрев документы, я обратил внимание на письмо некоего И. Шитикова, датированное 22 ноября 1918 г.

Привожу его дословно.

Уважаемый Дмитрий Александрович!

Здравствуйте, очень извиняюсь, что так долго не давал о себе знать. Как вам известно, я направился домой в Питер. Но из всего этого получилось нечто ужасное. Домой, конечно, я не попал. Расскажу по порядку. В сентябре я от Иннокентия Александровича Молодых заручился документами, заверил их через правительство уральского главного уполномоченного труда, одобренного от чехословатского национального совета, полагая, что этого достаточно, чтобы мне верили в моих целях и т. п. И вот, имея на руках такие документы, я направился в направлении Перми. Прошёл сто вёрст пешком, переплыв две речки в морозные дни, перенёс столько лишений, ночевал в лесу под открытым небом в стогах сена. Наконец, подошёл к самому фронту, но тут случилось, что фронт белых покатился и я оказался в нескольких верстах от фронта. Меня арестовали как красноармейца партизанского отряда. Избили, отобрали деньги и некоторые вещи, хотели расстрелять, да слишком много было для них непонятного в документах. В целях выпытать у меня какие-то сведения отправили в штаб полка. И вот со связанными назад руками, жестоко избитого, два казака на лошадях гнали меня нагайками до штаба около 15 верст. В полковом штабе со мной обращались человечнее, но опять моим документам не поверили и отправили в штаб Иркутской стрелковой дивизии, стоящей на тракте, ведущем на Пермь, в Афанасьевскую крепость. Представьте, что и здесь моим документам, как я понял, тоже не поверили, вообще не обратили на них никакого внимания. Но меня посадили под строгий арест. 22 сентября пришли солдаты, взяли меня из-под ареста. По выходе на улицу я увидел группу арестованных солдат около 50 человек, окружённых другими вооружёнными солдатами. Меня поставили в строй и погнали к середине села. Я думал, всё кончено. Нас ведут расстреливать, что здесь практикуется каждый день. Но, к счастью, этого не было. Нас привели на середину села, окружили несколькими рядами солдат при множестве зрителей. Началась ужасная порка. Было положено на дороге несколько брёвен и снятых дверей. Был прочитан приговор одним из офицеров, и начали бить всех по очереди. Я рассмотрел подробнее всех, кого наказывали. Кроме вышеупомянутых солдат было ещё около десятка крестьян разных возрастов. И вот дошла очередь до меня. Офицер приказал мне, как и всем прочим, снять штаны и ложиться. И вот два палача – один солдат, другой офицер – начали буквально рвать моё несчастное тело. Первые около десяти ударов я выдержал, крепился сколько хватало моих сил. Я начал грызть фуражку, чтобы не подавать звука, но не вынес и я, как и другие, кричал. Кричал, как животное, которое резали, разницы не было. Как я уловил слухом, мне было решено начальником штаба дать сто ударов, но дали меньше. После порки отправили под арест. Продержали ещё две недели. Потом прикомандировали меня к обозу, в котором я нахожусь по сие время.

Вот, Дмитрий Александрович, что дала мне жизнь. Естественно, возникает вопрос: за что всё это? За какое преступление? Сколько я ни спрашивал, доказывал, кто я, но на меня кричали офицеры. В прошлой жизни своей испытал много, но всё то прошлое было ничтожеством перед всем тем, что я пережил здесь. За что, за что всё это? Так, стороной я слышал, что меня обвиняли, будто я красноармеец, будто я комиссар. Моя ссылка к моим документам их нисколько не убеждала. Впоследствии, когда я получил некоторую свободу, меня заставили работать: ковать лошадей, исправлять ружья, автомобили. Отношение всех окружающих стало хорошее, и даже комендант штаба обещал освободить совсем. В таком положении я остаюсь и в настоящее время. И вот теперь, униженный душой и телом, не знаю, что делать. Хотел бежать – поймают, расстреляют, что и было в точно таком случае на днях с пленным. Я полагаю, что я скоро получу свободу. Так вот как, Дмитрий Александрович, судьба скрутила меня. Хотел я написать Евгению Михайловичу, да не знаю его точного адреса. Скажите ему, что со мной было. Может быть, увидимся, тогда расскажу, как восстанавливалось государство Российское на этой войне. За два месяца я уже изучил всё.

Ну, до свиданья, жму руки.

Ваш И. Шитиков.

В своих записях об отце выпускник ДВПИ профессор Вадим Мацкевич, сын Дмитрия Александровича, упоминает об этом письме в связи с тем, что И. Шитиков способствовал освобождению отца, арестованного в 1922 г. после занятия Владивостока Красной армией. Видимо, И. Шитиков после всего пережитого твёрдо встал на позицию большевиков и занимал довольно высокую должность, если его ходатайства хватило, чтобы освободить из-под ареста офицера Белой армии в таком высоком чине, как капитан 1-го ранга.

Ещё раз фамилию Шитикова я обнаружил, просматривая перечень литературы по кораблестроению. В 1995 г. в издательстве «Наука» в Москве вышла в свет книга «Кораблестроение в СССР в годы Великой Отечественной войны». Среди её авторов был Е.А. Шитиков, вице-адмирал, участник Великой Отечественной войны.

В документах, переданных семьёй В.Д. Мацкевича, были его воспоминания, которые приводятся ниже с сохранением стиля и орфографии автора:

На склоне лет моих (мне сейчас уже 78!) возникла мысль: а что будет известно о предках наших моим правнучкам Ташеньке и Светочке? Кто были их далёкие прапрадед и прапрабабушка?

Кто, как не я, сможет оставить им памятные сведения, которые храню ещё в памяти я, и которые быстро «зарастут мхом забвения» после моего ухода? «Река времён в своём стремлении уносит все дела людей!»

Ещё одним обстоятельством, побудившим меня написать картину жизни Д.А. и М.С., было неожиданное открытие приблизительного места захоронения праха Д.А. и сведений о дате его кончины, полученные через Инночку (мою младшую племянницу) в мае 1989 г.

Итак, вот что я помню о своих незабвенных родителях или что услышал от других, хотя всё это и далеко не бесспорно.

Папа родился в 1880 году 26 июня (9 июля нов. ст.) в Феодосии в семье штабс-капитана 52-го Виленского пехотного полка Александра Дмитриевича Мацкевича и его супруги Юлии Васильевны. Отец Александра Дмитриевича – Дмитрий Спиридонович Мацкевич – был землемером в Феодосии. По воспоминаниям тётки Валерии Александровны, он был старым, больным человеком, нелюдимым. Жил в семье А.Д., занимая комнату наверху. Дети мало общались со старым дедушкой, вскоре он умер. Семья А.Д. жила весьма бедно, снимая квартиру в глубине двора, в доме художника Айвазовского. Я был в музее Айвазовского в 1931 г. и видел во дворе этот дом.

Всего было 6 детей, по старшинству: Александр, Дмитрий, Валерия, Ипполит, Пётр и Инна. Жили крайне бедно, частично об этом свидетельствует завещание их деда Народы Николая Петровича, копию которого см. в моих бумагах от 30 мая 1890 года. В гимназию приходилось ходить в одной паре ботинок – Шуре и Мите поочерёдно. Главным добытчиком являлась энергичная мама – Юлия Васильевна. Её энергию унаследовали и Митя, и тётя Лера и мой кузен Женя Богданов. Дед А.Д. был очень добрый, но безвольный человек. Штабс-капитан чин был очень малый. К тому же он пил, постоянно оставляя семью без средств, и страшно переживал это. Он закончил жизнь в больнице г. Вильно от белой горячки. Туда увезла его Юлия Васильевна перед Первой Мировой войной. Родственные связи см.

Жизнь детей Мацкевичей в провинциальной Феодосии была хоть и материально тяжёлой, но привольной. Папа всегда вспоминал с удовольствием Чёрное море (отлично плавал), товарищескую обстановку в гимназии, шалости и вольные забавы в маленьком городке. Бабушка старалась сделать мальчиков военными, чтобы обеспечить государственное обеспечение.

Шура – в Михайловское артиллерийское (его исключили потом, т. к. вероятно, плохо успевал). Он закончил позже Никитский ботанический сад, получив звание учёного виноградаря и работал на этом поприще после революции в Б… (г. Ор…ев).

Митя – в Морское инженерное училище. Ипполит – в артиллерийское тоже. Он был потом автором гранаты или снаряда «шрапнель системы Мацкевича». Макет этого устройства был в фирменном лакированном ящике, где у нас теперь аптечка. Ипполит был мало общителен, не удачно женился, имел сына, которого воспитывал сам. Перед Первой мировой войной Ипполит умер, а судьба его сына неизвестна. Он был где-то за границей.

Петя – кажется, юнкером погиб в Первую мировую войну.

Незабвенная тётушка Лера была тесно связана с нашей семьёй до своей кончины в 1965 (67) г. Она ведь даже в Репино у нас гостила и старенькая гуляла по окрестностям.

Она была младше папы на 2 года. Родилась 3 февраля (16.II.н. ст.) 1822 г. Училась в гимназии в Феодосии. Фото её класса в Феодосии – см. в шкафу книжном. По окончании её уехала в Женеву, где изучала французский язык. Вернувшись в Петроград, училась на театральных курсах, потом поступила сестрой милосердия и уехала на Русско-японскую войну во Владивосток. Сохранилась фотография – во Владивостоке, у кормового флага «Громобоя» папа провожает Лерочку – сестру милосердия на берег после визита на корабль. Вероятно, это 1903–1904 гг. Вернувшись с войны, Лерочка работала в Петербурге, познакомилась с семьёй Богдановых (старожилов Малой Охты) и вышла замуж за Ивана Александровича (дядю Ваню). Ниночка родилась в 1908 или 1909 г. И.А. Богданов закончил Горный институт. Был в партии с.р.; очень принципиален. Весьма начитан и широко образован. Помню ему подарок мамы из Шанхая (1923 г.) – историю французской революции Карлейля на французском языке в 6-ти томах! Трагична была судьба И.А. Он оставил семью в 1932 г., женившись на Анне Александровне, бывшей ранее женой Ростислава Животовского, брата Марии Васильтевны Лощинской. В 1941 г. И.А. умер в блокаду, страдая в одиночестве и глубоко раскаиваясь. Сохранилось (вероятно, у Жени) покаянное предсмертное письмо И.А. тёте Лере. Понятно, что А.А., её дочь Злата и её мать спаслись от голода и им было уже не до И.А.! Тётя Лерочка всегда любила И.А. и рана её была незаживающей!

Инночка была младшей. В 1918 г. ей было лет 20. Вместе с нашей семьёй она выехала осенью 1918 г. в эвакуацию в Семипалатинск (мама, папа, я с Катей и т. Инночка). В Семипалатинске она вышла замуж за поляка Куриловича. Они выехали потом в Польшу и с 1920 г. жили в Сувалках. Тётя Лера имела сведения, что у Инночки дочь и сын. Потом сын стал лётчиком и как-будто оказался во Франции. После оккупации Польши семья Куриловичей уехала в Шауляй; писала т. Лерочке. После войны мы проезжали в 1960 г. Шауляй на машине, сведений о них не имели, хотя и не собирали их специально.

Вернусь в своём повествовании к папе. После окончания гимназии он поступил (вероятно, в 1898 г.) в Кронштадское морское инженерное училище имени императора Николая I и окончил его в 1903 г. (папа в форме курсанта – см. крупное фото в шкафу книжном). Папа много рассказывал об отличной постановке учебного дела в этом прославленном вузе. Ныне это ВВМИУ им. Дзержинского в Санкт-Петербурге. В Кронштадте училище помещалось в здании Кронштадского футштока (в войну там был штаб крепости), самом престижном, у парка, у рогатки. Возглавлял училище А.И. Пароменский (см. его книгу «Исторический очерк Морского инженерного училища». Вып. 1–3 СПБ 1898–1911 – первый том есть в библиотеке ЛКИ). А.И. Пароменский читал в училище курс высшей математики. Есть фотографии папы в шинели (с башлыком) с его соучениками.

Один из них – Иосиф Степанович Василевский. Он ввёл папу в свой дом и познакомил с сестрой – Марией Степановной, будущей моей мамой.

По окончании училища (производство в офицеры производил сам Государь Император, беседуя с каждым выпускником) папа получил первое звание, а в 1905 г. – подпоручика корпуса инженеров-механиков флота. В 1903 г. был назначен во Владивосток на крейсер 1-го ранга «Громобой». Судя по книге Р.М. Мельникова, крейсер строился на Балтийском заводе с 1897 по 1900 г.

28 ноября 1900 г. крейсер снялся из Либавы и отправился на Дальний Восток. Прибыл во Владивосток 17 июля 1901 г. Военные действия с Японией начались в январе 1904 г. 11 ноября 1905 г., по окончании неудачной войны, вышел в Россию и прибыл в Либаву.

26.03.1906 г. фото всего офицерского состава корабля, сделанное в Алжире см. крупное фото в книжном шкафу.

В течение весны и лета 1904 г. «Громобой» совершал неоднократные походы вдоль побережья и к берегам Японии. Папа рассказывал о проходе Сангарского пролива. В этом походе пришлось устранять какие-то подводные повреждения. Папа спускался в водолазном костюме и был за это награждён орденом (см. ниже).

Особенно знаменателен был бой 1 августа 1904 г. всего отряда крейсеров под командованием контр-адмирала К.П. Йессена.

В результате боя погиб «Рюрик», а «Громобой» и «Россия» получили многие повреждения. Р.М. Мельников передал мне копию докладной записки, составленной папой 8 августа на имя командира крейсера об обстоятельствах и ходе боя. Из Морского архива (через Р.А. Мельникова) я получил копию докладной папы, написанной его рукой после боя 1 августа.

Папа обеспечивал работу динамо-машин № 3 и 4 и кормовых минных аппаратов как минный инженер-механик (по нашему времени инженер-электрик). Повреждения крейсера, разрушения кают-кампании и другие снимки с «Громобоя» были переданы мне В.В. Ашиком, получившим их от своего родственника.

Есть фото папы во Владивостоке 4.III.1905 г., адресованное Марии Степановне на добрую память (Интересно, что фамилия владельца фотографии – В. Мацкевич).

После боя 1 августа 1904 г. израненный крейсер вернулся во Владивосток 3 августа. В течение последующего года ремонтировались и несли службу во Владивостоке. 30 октября 1905 г. отправились на Сахалин, а оттуда – назад в Европу, не заходя во Владивосток. Крейсер пришёл в Либаву 26 марта 1906 г. Папа участвовал во всём этом походе. (См. снимок офицеров в Алжире.)

Интересно – какие награды получил Д.А. за Японскую кампанию? Среди них были боевые ордена. Список их подготавливался комиссией Т.В. Арефьева, фигурировал в моём персональном партийном деле в 1952 г. По поводу его Н.С. Дебелов на общеинститутском партийном собрании заявил: «Эти ордена можно и сейчас носить с честью!».

По возвращении в Петербург в 1907 г. Д.А. в июне женился и уехал с мамой в Англию наблюдать в Глазго за постройкой нового, строившегося на заводе Виккерса, броненосного крейсера «Рюрик». У нас есть фотографии английского периода, и в частности, отличные и оригинальные открытки художника Гиббса и других, а также русско-английский словарь с надписью «Младш. инж. механик…»

19.12.89 г. провёл уточнение у Р.М. Мельникова. В списке офицеров «Громобоя» значатся в 1904 г.: трюмный механик М.В. Обокевич и и.д. минного механика Д.А. Мацкевич. Значит, в книге не ошибка! В списке офицеров флота за 1915 г. Д.А. значится капитаном 2-го ранга!

Вероятно, по возвращении из Англии Д.А. был некоторое время приёмщиком угля для флота в Екатеринославе (Днепропетровске), тут я и родился (1911 г.), а затем поступил в Морскую Академию. Выпуск из Морской Академии состоялся в апреле 1913 г. (см. диплом).

Помню, папа рассказывал, что выпуск из Академии производил император Николай II. Оказывается, он вспомнил папу по выпуску из училища, спрашивал о жизни и службе. Папа поразился хорошей памяти государя.

К 1914 г. папа оказался на Балтийском заводе, куда он был в 1913 г. откомандирован по флоту. Потом он был гарантийным механиком на «Петропавловске» («Марат»). Помню, зимой мы жили некоторое время в Гельсинфорсе. Корабли стояли во льду (окалывалась майна) и папа взял меня посмотреть корабль.

К 1917 г. папа снова был на Балтийском заводе начальником сборочно-установочного цеха (монтажного по-нашему). Там с ним работали многие известные и мне люди: Б.А. Горбунов, Долголенко (отец) и ряд других. Позже, в 1944 г., при приёме меня в партию Н.А. Киселёв со слов своего отца, работавшего когда-то на Балтийском заводе, давал самую положительную оценку инженеру Д.А. Мацкевичу, всегда имевшему контакт с рабочим классом. По его же словам, папа состоял в первом рабочем комитете завода представителем от инженерного состава.

Настала февральская революция. Помню, как ликовали взрослые, надев красные банты в петлички. Мне в мои 6 лет это казалось совершенно непонятным. На одном из фото – вся наша семья этого времени. Мне уже 6–7 лет! Видимо, жизнь семьи к 18-му г. стала чрезвычайно тяжёлой. После семейных советов с Богдановыми было решено двинуться на Восток. Папа получил предписание от Балтийского судостроительного и механического завода (№ 1242 от 2 июля 1918 г.) и подтвержденное ВСНХ (№ 429 от 4 июля) отправиться на Воткинский завод и на верфь в Тюмени, а затем и в Ново-Николаевск для открытия в этом городе отделения завода. В техническую группу, возглавляемую Д.А., входил также А.И. Маслов. Не пробившись в Сибирь и на Дальний Восток, Маслов вернулся в Петроград. По-видимому, в выезжавшую группу входил и некто П. Шитиков. Он… расстался с папой и вот его письмо от 22 ноября 1918 года (см. приложения). А наша семья продолжала путь. Вспоминается ужасный переезд до Омска и Семипалатинска. Из Петрограда выехали в забаррикадированном купе проводника вагона III класса. Дверь была наглухо забита. Сообщение с миром лишь через окно. В купе находились мама, папа, я, Катя, Масик (Марин), тётя Инна, А.Н. Соловьёва с дочкой Асей (8 чел). Особенно мучительной была процедура туалета; все выливалось за окно. А в коридоре и в остальных купе вагона – вакханалия демобилизованных солдат, едущих с фронта. Они не знали об обитателях закрытого купе; иначе разнесли бы всё! Перипетий попадания папы к Колчаку и нашего переезда в Семипалатинск (где родился Митя) я не помню. Знаю лишь, что зимой мы жили без папы. Митя родился 25.IX.18 г.; умер Масик; погибла в Иртыше Ася; вышла замуж Инночка за поляка Куриловича и отправилась с ним в Польшу. А мы оказались во Владивостоке (вероятно, в году 1919). Сначала жили на 2-ой речке, потом в общежитии на Дальзаводе, а затем в отдельном домике у сталелитейного цеха на территории завода. Жили там до переезда на Иман. Справка из календаря 1990 г… «6 января 1920 г. советские войска завершили разгром войск Колчака». Аттестат (от 30.XI.1922 г.) о том, что мама служила с 29.Х.1919 г. по 22.XI.1922 г. в техническом бюро Дальзавода.

Вспоминаю эпизод – встреча Нового Года, вероятно 1919 г., во Владивостоке. Папа оказался преподавателем Морского Инженерного Училища (которое сам окончил), эвакуированного из Петрограда во Владивосток. Новый Год встречали в Шеффнеровских казармах, очень парадно. Мальчики – гардемарины старших курсов. Преподаватели – офицеры, знакомые папе ещё с Кронштадта и Петрограда. Потом эвакуация флота, гардемаринов и офицеров с адмиралом Старком во главе. Обсуждение в нашей семье – ехать – не ехать? Мама за отъезд, папа решительно против. «Я русский, в эмиграцию не хочу!» Флот и Старк ушли. Папа с семьёй остался. Знал бы он свою судьбу! Сохранился приказ по Дальневосточному механическому и судостроительному заводу № 4 от 28 февраля 1920 года:

«Инженера Мацкевича Д.А. назначить на должность главного инженера завода – п/п директор Барри». В упомянутом выше аттестате мамы, сказано, что она оставила службу 22.XI.1922… «вследствие увольнения всего штата служащих на заводе».

Освобождение Дальнего Востока произошло в 1922 г. Папу сразу забрали. Помню вхождение войск Уборевича на конях по Светланской улице. Помню прохождение арестованных, включая и папу, по улице у собора. Я бежал рядом с папой. Но вскоре его освободили, чему содействовали большевики, знавшие папу ещё по Петрограду (см. письмо Шитикова).

Период японской оккупации. Совещание 3-х у нас на квартире: Вологдин, Токмаков, папа. Энергичный папа подыскал 3 места службы:

Дальзавод, технический отдел;

морской порт – главный инженер;

Иман, лесопильный завод Скидельского.

«Друзья» взяли два первых места; папа отправился механиком, а потом управляющим на лесопильный завод в Имане. В бумагах нашёл адресованные мне стихи папы от VIII.22 г.

Есть письмо на бланке лесопильного завода наследников Скидельского Л.Ш. от 29.Х.1922 г.:

«Г-ну Уполномоченному Прим. Обл. отд. ГУПО в Иманском уезде» – просьба разрешения на выезд в Главную Контору во Владивосток.

Подпись Д.А. Резолюция «Разрешаю» (на обороте)

Удостоверение от 26.IV.1924 г. Профсоюза деревообделочников: уездное отделение г. Спасск:

«Д.А. Мацкевич действительно состоит членом профсоюза деревообделочников (выдано временно взамен членского билета). Оплата членских взносов отмечена за май, июнь и июль 1924 г. Коллективная фотография работников Иманского завода с папой – см. в книжном шкафу.

В 1925 г. (есть докладная от 27.XI.1925 г.) папа уже управляющий фанерным заводом треста «Дальлес» на Океанской.

В 1923 г. на Иман приехали из Питера все Богдановы (дядя Ваня, т. Лера, Ниночка, Женька). Собирались оттуда уехать в Китай. Были горячие споры, обсуждения. Отъезд в Китай не состоялся. Затем Богдановы уехали назад в Питер. Катя в 1923 г. была отправлена во франц. Пансион в г… А мама со мной и с Митей отправилась в Шанхай в 1924 г. Предполагалось, что папа тоже переедет туда, хотя он по-прежнему был против. Обсуждался также вариант папиного выезда в качестве представителя Дальлеса в Японию и Китай. Всё это не состоялось, а мама вернулась с Митей во Владивосток. Катя и я остались учиться на два года в Шанхае (24 и 25 годы). В 1926 г. я в Шанхай уже не поехал, а поступил в ПЭТ на химическое отделение. Помню, с Океанской ежедневно ездили во Владивосток поездом на занятия. Тогда же познакомились с Вовкой Баенкевичем, дружба с которым продолжается почти 70 лет!

В 1927 г. папа командируется трестом «Дальлес» в европейскую часть Союза на два месяца (удостоверение от 27.VIII.27 г.). Однако уже с января 1925 г. начал работать по совместительству на лесном факультете ДВГУ. Вероятно, в 1927 г. папа перешёл уже на кафедру механической технологии дерева, оставив фанерный завод. Помню, поступая в ДВГУ на первый курс в 1928 г., я уже был сыном научного работника. Хотя по соц. положению я для вуза не подходил, но папина должность как-то способствовала моему поступлению. Таких интеллигентов, социально чуждых в числе принятых на мехфак, было всего два человека. Филонов, Наумов (годом позже) и другие не поступали, а шли добывать «рабочий стаж». Со мной же в ДВГУ поступала и Ниночка, приехавшая из Ленинграда. На экзамен в вуз мы ездили с Океанской, т. к. семья жила на даче Ломан. Поступив и проучившись один год, Ниночка перевелась домой в Горный институт. Работа папы в ДВГУ (потом ДВПИ) была очень успешной. С его энергией и инициативой кафедра быстро развивалась. Было получено прекрасное помещение на Ленинской (напротив главного почтамта). См. фото – в лаборатории. Появились аспиранты: Леонтьев, Вальтер и др. Выпущен ряд публикаций. В списке 1937 г. их значится 14 наименований, в том числе 6 напечатанных и 7 подготовленных или переданных в печать. 2 фото выпускников лесотехнического факультета и преп… – см. в книжном шкафу. ВАК, протоколом № 27/93 от 11 сентября 1935 г. утвердила Д.А. и.о. профессора по кафедре механической технологии дерева, с обязательством защитить диссертацию на ученую степень доктора до 1.VII.1937 г. (подписал Кржижановский). Папа работал.

Диссертация «Технические свойства главнейших (30-ти) дальневосточных пород» получила одобрение комиссии профессоров ЛТА и должна была защищаться в начале 1938 г. (Комиссия: Кротов, Ванин, Иванов и Митинский (мой сослуживец и подчиненный в послевоенные годы в ЛКИ).

Удостоверение № 40/528 от 7 июня 1937 г. свидетельствует, что папе поручалось решить вопрос о производственной практике студентов ДВПИ. Для этого он направляется в НКОП и в НКЛес в Москву. Ректор Абрамович В.Л. письменно подтверждает, что персональная ставка за папой сохраняется. При убытии в Ленинград в июне 1937 г. была забронирована квартира (Сухановская ул., д. 6, кв. 5) до 1 марта 1938 г. В квартире оставались Миша Габуния и Володя Рухадзе. Бронь на квартиру была оформлена надписью ректора на письме.

16 ноября 1937 г. приказом № 220 папа, вдруг, был освобождён от работы в ДВПИ им. Куйбышева с формулировкой «…ввиду невозможности дальнейшего использования в системе НКОП». Катя имела разговор с уже новым ректором Озеровым (В.Л. Абрамович был, кажется, арестован). Озеров в присутствии М.Я. Богатского (нашего соседа по квартире и, якобы, приятеля) зачитал бумагу с серией обвинений папе. К числу этих обвинений, в частности, относилась поездка папы на ст. Облучье (под Читой) в лагерь для посещения Жени, который находился там, отбывая 5 летний срок заключения с 1935 г. Поездка была предпринята по настоянию тёти Леры. Польза от поездки была лишь моральная поддержка Жени. По-видимому, папе инкриминировалась его сочувственное отношение к профессору Пентегову. Пентегов был освобождён из заключения в 1936 г., просидел он очень немного по уголовному, а не по политическому делу. Папа приютил его. Пентегов жил некоторое время у него. Потом его, кажется, забрали снова и уже окончательно. Это все догадки об обвинениях папы. И как они далеки от абсурдной формулы обвинения Ленинградского НКВД 1938 г., о которой мы узнали через 50 лет «…участие в офицерской террористической организации»!

После обращения папы, во время поездки в Москву, распоряжением по Главному Управлению Учебными заведениями НКОП (№ 54 от 19.II.38 г.) приказ Озерова был отменён. Согласно новому распоряжению, папа был освобождён «…с 1 марта 1938 г., согласно личному заявлению».

Однако возвращаться во Владивосток уже не пришлось.

В Ленинграде идёт переписка по диссертации, получение отзывов, направление статей в печать и т. д. Одновременно Д.А. вёл переписку (и даже выезжал туда) с Архангельским лесотехническим институтом. Ему предложили там на выбор несколько кафедр и он давал согласие возглавить одну из них. Последнее письмо Д.А. писал туда 7.III.38 г. В этот же период велась переписка с Хабаровским Дальлесом о переходе в Краевую опытную лесную станцию. Принципиально папа считал возможным перейти туда и давал телеграмму о согласии. Обращался он и к ряду знакомых (Л.В. Любарскому, и др.). На последнем письме пометка рукой папы 20.III.38 «Никакого ответа; современное хамство!» Это была последняя «свободная» запись папы!

Его арестовали на Зверинской ночью 28 марта 1938 г. Придя утром 29 марта туда с Лилечкой, мы узнали эту страшную весть. В конце 1938 г., вернее, летом, маму выслали в г. Череповец. Разрешили ей вернуться в Ленинград в 1939 г. По сообщению А.Д. Ковтуна, он видел папу в тюрьме во время прогулки. Успел только услышать от него «Плохо, очень плохо». Саша Ковтун (профессор Ковтун, умерший в 1985 г.) был сыном железнодорожного мастера, знакомого папы по Иману. Я помню отца Ковтуна – загорелого, рослого работягу – Даниила Григорьевича. Саша, приехав учиться во Владивосток в 1934–1935 гг., жил у папы.

По сообщению следователя КГБ (по телефону на запрос Инночки) в мае 1989 года (через 51 год!), выяснилось следующее.

Папу обвиняли в принадлежности к офицерской русской фашистской контрреволюционной группе. Привлекались ещё 4 человека (Пирогов, Груздев, Кудрявцев и Малтызов) – всем нам совершено неизвестные, да, я полагаю, и папе тоже! Папа никого не называл. Следователь сказал Инночке: «Конечно, никакой группы не было!» Папа подписал лишь один протокол с указанием, что находился у Колчака (в звании капитана 1-го ранга). Других протоколов нет. Следователь заметил: «Вероятно, мужественным человеком был!»

Судила «тройка» 26 июня 1938 г. Расстрелян 10 июля. Где похоронен – неизвестно. В деле упоминаются родственники: сыновья, дочь, жена, мать, брат, сестра Инна.

9 июля 1958 г. (через 20 лет!) мне выдал Военный трибунал ЛВО справку (988-Н-58) о том, что: «Постановление от 29 июня 1938 г. в отношении Мацкевича Д.А. отменено и дело производством прекращено за отсутствием состава преступления. Гр-н Мацкевич реабилитирован посмертно». При моём посещении военного трибунала в 1958 г., мне показали квитанцию (с подписью папы) об изъятии при приёме в тюрьму: 7 руб. денег, обручального кольца и, кажется, часов. От предложения вернуть за это деньги я отказался.

Согласно публикации «Ленправды» (24.05.89), в районе «Безымянной дорожки» в Северозападной части Богословского кладбища хоронили погибших в июле 1938 г. В.И. Шорина и К.М. Маньковского, расстрелянных НКВД. Там же погребены и многие другие, казнённые в этот период. Вероятно, там и папа. Мы так предположили с Лилечкой с большой вероятностью. Мы посещаем это место (в левом краю кладбища, почти у передней решётки на площадке военно-медицинской академии). Это в конце Бестужевской улицы. Вероятно, могила папы рядом с памятником Шорину. Так закончилась трагическая судьба папы. Вечная ему память!

Мамочка моя родилась 12.02.1880 г. ст. ст. и в 1900 г. закончила Смольный институт. Училась она отлично. Золотая медаль! Эту медаль, массивную, в футляре мама с т. Лерой переделали в корпус часов и браслет к ним, которые и сейчас у Мимы. Вспоминаю мамины отдельные рассказы о Смольном; его начальнице графине Ливен. Воспитанниц приглашали иногда к начальнице на обед или приём. Это тоже было одним из воспитательных мероприятий. Качество обучения и воспитания в Смольном были высочайшие! Мама владела английским и французским. Кстати, в Смольный принимали лишь потомственных дворянок. Мамин отец – Стефан Василевский был «магистром фармации» (фармацевтом) в Иркутске. Рано умер. Его супруга, бабушка Александра Филипповна, в девичестве Ларионова, поместила Юзю (отца Кати) в Морское инженерное училище, а Марусю – в Смольный. Для поступления в Смольный и требовалась та польская грамота (от 18 сентября 1805 г.), которая лежит у меня в бумагах. Она подписана одним из королей польских о дворянстве предков Василевских. Поражала мамина тщательность и аккуратность. Вероятно, это перешло и к Миме. Все бумаги мамы – безукоризненные. Но по характеру она была очень сдержанная, легко ранимая. С людьми сходилась не сразу. Обожала животных. Конечно энергии и предприимчивости тети Леры ей не хватало. Всякие сделки и компромиссы маме были чужды. Было ей тяжко в нашей предвоенной действительности! Понятно было и её стремление в 20-х гг. уехать в Шанхай. Папа был значительно более приспособленным к жизни в СССР.

Судьба мамочки после возвращения из ссылки в Череповец в марте 1940 г. сложилась так. Она уже не работала, а добивалась в мае 1941 г. получения пенсии. Сохранились собранные ею интересные документы и свидетельские показания (в т. числе и В.П. Вологдина). В пенсии 11.VII.41 г. ей отказали. Судя по собранным мамой документам, мама, с января 1903 г. по июль 1909 г. служила в Главном управлении Мариинского ведомства; с сентября 1909 по ноябрь 1913 г. состояла в должности делопроизводителя правления Российского золотопромышленного общества; с 29 октября 1919 г. по 22 ноября 1922 г. служила делопроизводителем в техническом бюро Дальзавода; с осени 1924 г. по январь 1933 г. занималась преподаванием иностранных языков с Вологдиными: Вероникой, Игорем и Дмитрием; с 3.VII. по 20.VIII.37 г. временно работала в библиотеке Петрозавода; с 9.II.1938 по 16.VIII.38 – секретарём – казначеем в группкоме союза обувщиков в Ленинграде; с 15.XII.38 по 9.III.40 г. работала в должности секретаря-машинистки в Череповецкой конторе Госсортфонда; с 10.VII.40 г. по 15.IX.40 г. – в техникуме соляной промышленности в Ленинграде секретарём учебной части. Во всех этих переходах и разных рабочих местах видна трагедия гонимой и бесправной «лишенки», из-за гибели папы.

После отказа в назначении пенсии (в июле 41 г.), ухода в армию Мити, отъезда тети Леры состояние духа её было крайне подавленным. Она приняла дозу снотворного. Придя к ней в сентябре 41 на Большой проспект, я увидел её спящей; думал, что это инсульт; вызвал врача, отправил в больницу Эрисмана. К счастью, всё обошлось. Я посещал маму в больнице, а потом привёз её домой на Большой. Известий от Мити не было. Началась блокада. Своим и маме я принёс с завода буржуйки для обогрева. Носил регулярно колотые дрова и кое-что из питания с кораблей и с обменного фонда. Когда нашу комнату на Мойке в ноябре 41 г. повредило бомбой, мы получили площадь некого Синебрюхова на набережной (в соседнем доме с домом Учёных). Хотя мы там не жили, но кое-что из вещей перевезли. Помню, как на санках с мамой везли в ту комнату какой-то шкапчик. Она поддерживала санки. Это был последний памятный мне совместный поход с мамочкой! Дальше она стала угасать. Я вызывал врача из платной поликлиники на Большом (врач – русская с яркой грузинской фамилией по мужу). В один из визитов в декабре, она сказала мне, что, увы, у мамы рак желудка. Она ничего не ела, а имевшимися крохами даже подкармливала меня, когда я приходил. В Новый Год (1942) ночью я навещал маму и мы пили чай, желая счастья в будущем. 5 января она дала мне ещё доверенность (см. документы). В ночь с 7 на 8 января она уже потеряла сознание. Я сидел у печки, топил её, готовил кашку, но мама не реагировала. К утру её не стало! В комнате у неё ещё оставалось немного кофе, крупы, сухариков. Значит, это была не голодная смерть! Вызванный утром врач из 27 поликлиники на Рыбацкой улице формально выписал справку: «Смерть от дистрофии!» Она и не пыталась разобраться в чём-то! Гроб я заказал на заводе мастеру Синицину. Он был завален заказами, а вскоре и сам умер. Гроб сделал огромный, не справляясь о размерах. Привёз я его на санках на Большой; Лилечка уложила мамочку в него, и мы с Б.В. Плисовым повезли тело на Охту на санках. Тяжёлый это был путь! Была с собой пайка хлеба и кусочек сахара. Мы делали привалы: у театра Л. Комсомола, у Кировского моста, у Летнего сада, у музея Суворова, у Смольного. Сидели на гробе, отдыхали и чуть закусывали. За другую пайку хлеба была выкопана могила, и мы с Б.В. похоронили мамочку Вечная ей память! Позже я поставил урну с крестом и надписью. Лилечка и баба Лёля с Андрюшей были слабыми; в поход на Большой и потом на Охту я взять их не мог. Вещи мамы ЖАКТ потребовал перенести в склад, чтобы освободить комнату. Везти вещи куда-либо к себе у меня не было сил. Они находились на складе ЖАКТа, а потом, когда началось улучшение обстановки, и мы с Лилей смогли туда поехать – все оказалось разграбленным.

Митя прислал первое сообщение о своём ранении из Свердловска в феврале 1943 г.: Свердловск, госпиталь 414, 5-е отделение.

Подпись – В. Мацкевич

Сентябрь 1989 г.

Милосердие[42]

Несмотря на значительное количество публикаций о Русско-японской войне, малоисследованным остаётся вопрос участия в ней женщин, которые оказывали помощь больным и раненым в составе летучих санитарных отрядов на передовых позициях, в тыловых госпиталях и на госпитальных судах; они защищали осаждённый Порт-Артур, были военными корреспондентами и принимали непосредственное участие в сражениях.

Историческая объективность требует учитывать и негативные примеры, бывшие, к счастью, единичными.

Так, в корреспонденции «Нового времени» в июле 1904 г. сообщалось, что во время сражения под Вафангоу, когда было много погибших и раненых и сёстры милосердия до изнеможения работали, накладывая повязки и эвакуируя раненых, «какая-то дама в амазонке лихо гарцевала взад и вперёд по тылу сражающихся отрядов, удивляя случайных зрителей шиком своей ловкой, выработанной в манежах, посадки… Другая любопытствующая дама, чтобы лучше видеть картину кровавого сражения, взобралась на сопку; при этом она, выражая неудовольствие на колонны солдат, которые поднимали столбы пыли, заслоняющие интересное зрелище, требовала, чтобы они обходили подальше, пока кто-то не объяснил ей, что солдаты спешат на помощь сражающимся и должны идти самым прямым и близким путём».

Ещё об одном негативном эпизоде рассказали несколько центральных российских газет: июньскими проливными дождями были совершенно размыты рельсы разъезда на станции Соляной, где стоял поезд с продовольствием, а магистральная рельсовая колея была в это время занята специальным поездом жены корпусного генерала, баронессы Штакельберг. По этой причине войска, расположенные южнее ст. Соляной, на несколько дней остались без продовольствия. Заключая это сообщение, газеты писали: «Женщина в армии терпима не в роли избалованной дамы, не в виде чьей-нибудь жены, а только в роли милосердной сестры, по-братски разделяющей с солдатами многие опасности и невзгоды войны».

История сохранила немало примеров, когда жёны воинов как командного, так и рядового состава, не страшась трудных и опасных условий, сопровождали своих мужей на фронт. В подавляющем большинстве они служили в медицинских учреждениях сёстрами милосердия; но среди них были и руководители санитарных транспортов, и просто воины.

Александра Фёдоровна Хвастунова, жена полковника 1-го Восточно-Сибирского Его Величества полка, после его гибели в бою под Вафангоу осталась служить в его отряде скромной сестрой милосердия.

Жена священника 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка о. Щербаковского, проявившего небывалый героизм в бою под Тюренченом 18 апреля 1904 г., служила сестрой милосердия в Порт-Артуре.

Сестрой милосердия в госпитале служила госпожа Лядова, о встрече с которой в поезде, направляющемся в Маньчжурию, рассказал лейб-хирург Е. Павлов в своей книге «На Дальнем Востоке в 1905 г.»: «…сестра Лядова едет на Восток только потому, чтобы быть ей ближе к своему мужу, отправившемуся туда с тремя собаками-санитарами, принадлежащими Государыне Императрице Александре Фёдоровне. Собаки шотландской породы колли обучены за границей для отыскивания раненых и подания им первой помощи.

Сёстры милосердия не только участвовали в сухопутных сражениях, но работали и на кораблях – госпитальных судах и плавучих лазаретах.

В Харбине на р. Сунгари в течение почти всей войны действовал Ксениевский плавучий госпиталь, размещённый на большой трёхэтажной барже. На палубе и под палубой были устроены нары, где лежали раненые и больные. О работе сестёр милосердия в этом плавучем госпитале рассказал на страницах газеты «Нива» в ноябре 1904 г. один из пациентов: «Сёстры милосердия жили в нижнем этаже барки – совершенно тёмном и сыром, где на полу постоянно просачивалась вода. Это было место для отдыха и сна, но и для того и для другого времени оставалось мало. Раненые и больные требовали постоянного ухода, а выздоровевшие или эвакуированные в другие госпитали в Россию немедленно же сменялись новыми. С раннего утра и до поздней ночи приходилось быть на ногах и для осмотра и перевязки больных и раненых подниматься на нары по приставным деревянным лесенкам. Бодрость и силы не покидали сестёр милосердия только благодаря необычайной энергии и самоотверженной любви к делу».

Старший врач госпиталя с помощью прикреплённого к ноге сестры милосердия шагомера установил, что за день сестра, переходя от одной кровати к другой, делала около 15 вёрст.

Сёстры милосердия служили и на морских госпитальных судах – переоборудованных пароходах: «Монголия», «Кострома», «Казань», «Орёл». Бывший пароход добровольного флота «Орёл» 17 сентября 1904 г. был включён в состав 2-й Тихоокеанской эскадры. На «Орле» были устроены операционная, стерилизаторская, бактериологическая лаборатория, рентгеноскопическая установка. Первых больных плавгоспиталь принял 21 октября 1904 г., когда в Танжере присоединился к эскадре. Предстоял длительный переход в составе эскадры на Дальний Восток. К предстоящему трудному и опасному плаванию были готовы находящиеся на судне сёстры милосердия Кронштадтской общины. Они были направлены на судно 18 августа 1904 г., о чём главному врачу плавгоспиталя «Орёл» сообщила К. Макарова – патронесса Кронштадтской общины сестёр милосердия Российского общества Красного Креста: «Попечительский совет Кронштадтской общины Красного Креста командирует в Ваше распоряжение для нужд вверенного Вам госпитального судна отряд, поименованный в прилагаемом списке, в составе 20 сестёр милосердия и двух монастырских послушниц в качестве прислуги при сёстрах».

В составе отряда были сёстры милосердия: Наталья Михайловна Сиверс (жена полковника) – сестра-настоятельница; Ольга Витальевна Алашеева – старшая сестра по заведованию медицинской частью; рядовые сёстры: С. Александрова, М. Бондарева, М. Воеводская, Е. Жакелен, О. Иванова, М. Игнатьева, В. Карманова, Е. Клемм (дочь инженера генерал-лейтенанта), Н. Любовицкая, А. Мелехова, Н. Мищенко, Э. Невинская, В. Николаева, О. Поплавская, Г. Трейгер, М. Тюнина, О. Тур, О. Юрьева; монастырские послушницы Д. Дмитриева, Т. Николина.

Плавгоспиталь «Орёл» в составе 2-й Тихоокеанской эскадры совершил трудное 9-месячное плавание. Несмотря на тяжёлые климатические условия (жара до 50°, проливные тропические ливни), заболеваемость личного состава в отряде Рожественского благодаря хорошей работе медиков оставалась невысокой. Из судовых лазаретов на «Орёл» направлялись тяжелобольные, которых квалифицированные медики и заботливые сестры милосердия быстро возвращали в строй. За время похода на «Орле» прошли лечение 380 человек личного состава.

«Орёл» был захвачен японцами во время Цусимского сражения и отведён в порт Сасебо; медперсонал через некоторое время возвратился в Россию.

Служба женщин на кораблях – трудное дело, особенно в условиях многомесячного напряжённого плавания, нахождения в зоне сражений и во вражеском плену.

По ходатайству главного медицинского инспектора флота за самоотверженную службу многие сёстры милосердия госпитального судна «Орёл» получили награды: М. Воеводская – золотую медаль «За усердие» на Аннинской ленте; Н. Мищенко и М. Тюнина – серебряную медаль «За усердие» на Аннинской ленте.

Многомесячная осада Порт-Артура вошла в мировую историю как пример стойкости, мужества и отваги её защитников.

Мужественным было поведение женщин, оказавшихся в осаждённом и сражающемся Порт-Артуре. К началу осады в крепости оставалось около 300 женщин. Почти все они самоотверженно трудились, выполняя необходимую работу. Жёны офицеров, солдат, чиновников, рабочих были сёстрами милосердия, стирали бельё для солдат, готовили помещения под лазареты. Были примеры редкой самоотверженности и даже героизма. Певица-шансонье Вильгельмина Криг, к началу войны волею судьбы оказавшаяся в Порт-Артуре и имевшая возможность выехать до объявления осадного положения, добровольно осталась в крепости и стала одной из самых бесстрашных и самоотверженных сестёр милосердия. «Солдаты называли её своим ангелом-хранителем, в самых опасных пунктах на передовых позициях – всегда она была впереди, перевязывая и облегчая страдания раненых». Она была награждена медалью «За усердие». Такие же награды получили за свой большой труд две 14-летние девочки – Топольская и Гемельман.

Госпитали Порт-Артура – крепостные, Красного Креста, на специально оборудованных судах «Казань» и «Монголия» – работали с предельной нагрузкой в условиях нехватки медикаментов и перевязочных средств. Лечили не только раненых, но и больных, к концу осады в Порт-Артуре свирепствовала цинга из-за неполноценного питания.

Большинство жительниц Порт-Артура работали в госпиталях, а некоторые совмещали эту работу с другими важными общественно полезными заданиями. Так, Нина Михайловна Непенина была добровольной сестрой милосердия на госпитальном судне «Казань», в 11-м запасном полевом госпитале и заведовала типографией. Её деятельность сестры милосердия началась ещё во время китайских беспорядков 1900–1901 гг., она служила добровольной сестрой милосердия в Порт-Артуре и была награждена золотой медалью «За храбрость» на георгиевской ленте. Во время Русско-японской войны Н.М. Непенина была в Порт-Артуре в течение всей осады. Она заведовала типографией Квантунского флотского экипажа и Управления порта, где печаталась газета «Новый край». Типография работала в Старом городе до тех пор, пока японский снаряд не уничтожил большую часть оборудования. Газета «Новый край» сообщила 13 октября, что около 1 часа утра «11-дюймовый снаряд попал в большую машину, на которой начали печатать № 203 «Нового края». Машина разбита, и всё машинное помещение, а также часть наборной обращены в груду развалин. Из китайцев – прислуги машины – 2 убиты, 6 ранены; из русских никто не пострадал».

Нина Михайловна с 8 нижними чинами перевезла оставшееся типографское оборудование в Минный городок, где типография продолжала работать до сдачи крепости. Здесь, на маленькой печатной машине-«американке» был выпущен последний номер газеты «Новый край» (№ 247) – 22 декабря, где в передовой статье было сообщено, что Порт-Артур закончил оборону. После сдачи крепости Н.М. Непенина вместе со всеми порт-артурцами последовала в Дальний, откуда вернулась на родину, в Санкт-Петербург.

О многих сёстрах милосердия, самоотверженно трудившихся в Порт-Артуре, сохранились лишь отрывочные сведения.

Старшая сестра милосердия 6-го запасного госпиталя Тереза Осиповна Шимке и старшая сестра милосердия Кронштадтской общины М.С. Лямина выдержали всю осаду и были награждены золотой медалью на георгиевской ленте.

Всю осаду крепости проработала добровольной сестрой милосердия в Порт-Артурском сводном госпитале Е.Х. Бирюлькина, жена ротмистра.

В.Г. Гаршина – сестра милосердия Евгеньевской общины – была награждена медалью «За храбрость» на георгиевской ленте.

Княгиня Лидия Петровна Ливен в продолжение всей осады проработала сестрой милосердия в отряде Красного Креста на пароходе «Монголия».

Налетова Татьяна Константиновна, двоюродная сестра контр-адмирала Н.А. Матусевича, была сестрой милосердия хирургического отделения Порт-Артурского портового лазарета; выдержала всю осаду и за самоотверженный труд и уход за ранеными под снарядами награждена золотой медалью «За храбрость» на георгиевской ленте.

И ещё об одной защитнице Порт-Артура, с чувством глубочайшей признательности за её героизм и самопожертвование, писали участники обороны. Так, Ф.П. Кучинский, опубликовавший в 1906 г. свои дневниковые записи в книге «В японском плену», сообщил:

«…одна русская сестра милосердия Богданова (будущая однофамилица Евгении Александровны), храбро и самоотверженно работавшая всю осаду крепости на линии огня, в самых опасных местах, в самых тяжёлых условиях (была даже ранена осколком) – не захотела покинуть солдат после сдачи Порт-Артура, солдат, которые привязались к ней и сильно любили в ней доброго самоотверженного человека.

В солдатском платье она выступила из крепости, когда части направились к знаменитому, отныне историческому месту для клятвы. Шестнадцать дней она – хрупкая, маленькая женщина – выносила вместе с привыкшими ко всему солдатами тяжести похода, ночёвки в фанзах китайцев и под открытым небом, – оскорбления, или, говоря легче, строгое третирование офицеров, порой не желавших видеть в ней женщину и ругавших её за неотдание чести и т. д., как полагается на военной службе ругать солдат.

Когда же невозможно было скрываться далее от японцев (из русских все знали, что она не солдат), ей пришлось открыться, и она прямо объявила, что желает ехать с пленными в Мацуяму, чтобы поступить сестрой милосердия в японский госпиталь. Японцы прежде всего, конечно, встревожились; им тотчас же показалась эта история крайне подозрительной; в конце концов Богдановой было объявлено, что ехать в Мацуяму и быть сестрой милосердия в русском госпитале она ни в коем случае не может, т. к. там есть японские сёстры милосердия. Её сдали под покровительство французского консула в Кобэ, где она и поселилась временно в гостинице, ожидая ответов на поданные в Токио прошения разрешить ей хотя бы жить в Мацуяме, чтобы так или иначе быть полезной пленным».

После долгих утомительных переговоров сестра милосердия Богданова получила разрешение жить в Мацуяме, но с выполнением большого количества ограничительных условий.

Дальнейшую её судьбу проследить не удалось.

В летописи осаждённого Порт-Артура были житейско-романтические и одновременно трагические эпизоды. Об одном из них кратко рассказал В.Е. Гешин на страницах газеты «Дальний Восток» в апреле 1905 г. и более подробно – Е.К. Ножин в книге «Правда о Порт-Артуре». Это история любви Сергея Саламатова и японки Хаару Каваниси.

Задолго до начала войны Сергей Саламатов, работая подрядчиком у военного инженера подполковника Крестинского, полюбил японку. Глубокое чувство соединило этих людей, их союз был полон гармонии. Саламатов мечтал по окончании службы уехать в Россию, увезти с собой японку и оформить брак. Война разбила счастливую семейную идиллию. По распоряжению командования все японцы, жившие в Порт-Артуре, должны были его покинуть в обязательном порядке.

Не в силах разлучиться, влюблённые решили остаться вместе. Хаара Каваниси (по-русски – Катя) оказалась единственной японкой в крепости. Ввиду того, что они не были в законном браке, ей пришлось скрываться от всех. Саламатов поместил жену-японку в погребе дома, где они жили. О её существовании в Порт-Артуре знали только преданный им китаец-слуга Тый Тхен и сослуживец Саламатова десятник Лентовский.

Последний, получая за молчание вознаграждение, вскоре стал требовать непомерно большую плату. Саламатов не смог удовлетворить этих требований, и 19 мая Лентовский сообщил командованию о скрывающейся японке; 21 мая она была арестована, через день под стражу был заключён Саламатов. Решение командующего было суровым и непреклонным: Саламатова повесить, заковав предварительно в кандалы; японку выслать из крепости. Обвинение Саламатова в шпионаже по условиям военного времени требовало казни без суда.

Жители Порт-Артура были потрясены случившимся, у Саламатова нашлось много защитников, но Стессель был непреклонен. Спас Саламатова генерал Кондратенко, который, обратившись к Вере Алексеевне Стессель, добился замены смертной казни отправкой на передовую. 3 июня Хаару Каваниси была выслана из Порт-Артура, а 15 июля рядовой Сергей Саламатов был отправлен по разряду штрафованных в 4-ю роту 26-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. Последнего свидания у влюблённых не было, они простились через окно. Отправляясь на передовую, Сергей Саламатов уносил с собой фото своей любимой Кати.

Во Владивостоке не было активных военных действий, но весь период Русско-японской войны он жил по законам военного времени. В январе 1904 г. во Владивостоке было объявлено военное положение, а через месяц после обстрела города японской эскадрой – осадное. Трудности военного времени, реальная опасность нападения японцев делали жизнь в городе весьма напряжённой. В последних числах января 1904 г., после обнародования специального распоряжения коменданта крепости, из Владивостока начался массовый отъезд жителей и эвакуация учреждений.

В феврале 1904 г. среди населения города был распространён приказ владивостокского полицмейстера: «Ввиду того, что между Россией и Японией война уже открылась и во Владивостоке, как крепости, по закону воспрещается проживать японцам, то японцев постепенно всех отправили на родину. Однако существует слух, что не все японцы покинули Владивосток и переодетые в китайский костюм с поддельными косами тайно скрываются в китайских и корейских домах. Если подобный слух верен, то советую китайцам и корейцам немедленно же сообщить о скрывающихся в ближайшее полицейское управление, которое вышлет полицию для ареста японцев или же представит японцев полиции. И в том и в другом случае открывший японца получит хорошее денежное вознаграждение. В противном случае, если кто-либо скрывает японца и не сообщает и не представляет его полиции, а русские власти сами откроют, то наравне с японцем будет арестован и укрыватель и предан военному суду по всей строгости».

Вопреки предписанию, во Владивостоке осталась семья, главой которой был православный японец Тешино (русское имя – Тимофей), он в течение 11 лет был женат на русской казачке из Приамурья, всё время проживал во Владивостоке, занимаясь здесь торговлей вразнос. В семье было двое детей.

По законам военного времени Тешино, не покинувший крепость, был причислен к разряду пленных и отправлен этапом в назначенный для поселения посёлок Чердынь. Его русская жена с детьми последовала за ним. Около четырех месяцев длилось вынужденное путешествие пленных из Владивостока и других российских городов Дальнего Востока: от Владивостока до Цицикара на подводах, далее до Томска и Тюмени речным пароходом, от Тюмени до Чердыни – железной дорогой.

Тешино, как заботливый семьянин, был очень озабочен будущей жизнью в Чердыни, где летом часты продолжительные дожди, а зимой – суровые зимы. На вопрос корреспондента «Биржевых ведомостей» Г. Кагаевского: «Почему не просили оставить вас с семьёй во Владивостоке?» – ответил, что остаться было разрешено только жене. Семья не сочла возможным расстаться и отправилась по этапу в числе пленных.

Не удалось установить личность жены японца Тешино, которая предпочла тяготы плена и неизвестность будущего ради сохранения семьи. По-видимому, это была не единственная владивостокская семья, пострадавшая от войны. Всем жителям Владивостока пришлось испытать сложности и трудности военного времени, многие из них принимали непосредственное участие в подготовке обороны крепости. Мужчины служили в добровольных конных и пеших дружинах, входили в состав отрядов при пожарных дружинах, звеньев охранителей домов, работали санитарами, рассыльными и на строительстве укреплений; жительницы Владивостока работали на разных должностях в госпиталях, вели активную благотворительную деятельность в пользу раненых воинов, семей погибших нижних чинов.

Общее настроение в городе было оптимистически-боевое, население готовилось в случае необходимости защитить свой город. Особый патриотический подъём охватил городское население после обстрела Владивостока японской эскадрой в феврале 1904 г.

Тогда было опубликовано «Обращение» государя императора к владивостокцам с выражением уверенности, что они мужественно и стойко защитят свой город. Вслед последовало «Воззвание» коменданта крепости, в котором он благодарил всех жителей города за «душевную твёрдость и спокойствие», проявленные во время обстрела крепости 22 февраля (6 марта по нов. стилю). Слова благодарности и признательности в первую очередь были адресованы лицам, которые за своё героическое поведение впоследствии были отмечены наградами. Среди них – рядовой 30-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Евграф Шилов и ефрейтор этого же полка Сергей Детиненко. Они стали первыми владивостокскими кавалерами солдатского Георгиевского креста.

Не была отмечена наградой жена командира 30-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Мария Константиновна Жукова, но она совершила такой отважный поступок, что его оценили даже во Франции. Это случилось во время обстрела Владивостока японской эскадрой. Один из снарядов попал в дом командира полка полковника П.А. Жукова. Пробив две стены дома, снаряд разорвался вблизи денежного ящика. Стрелок Евграф Шилов, стоя часовым у дома командира, был контужен взрывной волной, осыпан осколками кирпича, стёкол и земли, но не дрогнул и поста своего не оставил, как и требовалось по уставу. Он позвал разводящего. Находившаяся рядом жена командира полка и посыльный ефрейтор Сергей Детиненко, несмотря на опасность, бросились в кабинет и вынесли полковое знамя. Этот эпизод был впоследствии воспроизведён на французской почтовой карточке с надписью: «Жукова спасает полковое знамя».

Надпись на карточке в переводе с французского гласит:

«Бомбардировка Владивостока японцами 6 марта. Бомбардировка нанесла только небольшой ущерб, и, кроме пяти раненых солдат, других жертв не было.

Артиллерийский снаряд, взорвавшись в доме полковника Жукова, ранил осколками часового, который крикнул, чтобы помогли жене полковника, спасавшей знамя полка».

Командир 30-го Восточно-Сибирского стрелкового полка полковник Жуков в мае 1904 г. за отличие по службе Высочайшим приказом был произведён в генерал-майоры и назначен на должность коменданта Николаевска-на-Амуре и его укреплений.

Не всем женщинам Владивостока довелось совершить героические поступки, подобно М.К. Жуковой, но все принимали посильное участие в делах обороны Владивостока, оказывали помощь раненым воинам и семьям погибших.

О сёстрах милосердия – участницах войны писали не только газетные очерки. Им посвящали стихи и песни.

Татьяна Павловна Вильгельме, потерявшая в войне двух сыновей (погибли в морских сражениях), в 1905 г. написала проникновенное стихотворение, посвящённое сестре милосердия Екатерине Николаевне Трувелер:

Иди, сестра, иди без колебанья

На Дальний, близкий нам Восток,

Где ужасы войны… стенанья,

Где море крови, слёз поток.

Святой обет сестры и друга

В час добрый с верою ты дай;

В час горя, верная подруга,

Ты светлым ангелом витай!

Случится ль быть на поле битвы,

Где полегла честная рать,

За тех ты вознеси молитвы,

Кто шёл геройски умирать.

Иди и раненых участьем

Всех, без различья, одари,

Всех страждущих заветным счастьем,

Родною лаской озари!

Склонясь к больному с состраданием,

Утешь его, скажи «Привет»,

И верь – ты облегчишь страданье,

Подвижница во цвете лет.

Да, в юные года избрать сумела

Ты верную стезю, заветный путь,

Верши его бесстрашно, смело,

Благословенна всеми будь!..

В год начала Русско-японской войны исполнилось 50 лет первой в России общине сестёр милосердия – Крестовоздвиженской. Сегодня следует вспомнить ещё одну дату: более 160 лет назад лет назад Россия и Европа впервые услышали о женской медицинской помощи на поле брани и впервые возник светлый образ «сестрицы» – утешительницы раненых воинов.

Появление первой общины сестёр милосердия стало возможно благодаря мудрости и энергии великой княгини Елены Павловны и хирурга Н.И. Пирогова. Как и всякое новое начинание, идея создания женской врачебной помощи встретила сильное неприятие. Противники говорили о «слабости женского пола», об «утрате женственности» и даже о том, что с прибытием в полевые госпитали женщин – сестёр милосердия ослабнет воинская дисциплина. Настойчивость и энергия великой княгини Елены Павловны помогли преодолеть рутинные взгляды: в первых числах ноября 1854 г. в Петербурге была учреждена Крестовоздвиженская община и сразу же в осаждённый Севастополь отправился первый отряд сестёр милосердия. В крайне тяжёлой обстановке сёстры оказывали помощь тысячам искалеченных и умирающих воинов. Учитывая подвиги женщин, Высочайшим повелением для них была учреждена боевая награда – нагрудный позолоченный крест, которым удостоили 158 сестёр, а 68 сестёр милосердия были награждены солдатской медалью «За оборону Севастополя».

Пример сестёр милосердия в Крымской войне побудил к созданию общин христианок-доброхоток во многих губерниях России. Только в одной Москве милосердные дела творили Никольская, Александровская, Покровская, Иверская, Павловская, Марфо-Мариинская общины.

Общины сестёр милосердия были своеобразными женскими монастырями в миру, где не требовалось пострига в инокини, но жизнь и труд подчинялись уставу, во многом подобном монастырскому. Общины объединяли женщин всех сословий и званий с единым духовным намерением бескорыстного служения страждущим.

При аттестации сёстры давали обет безупречного поведения, аскетического образа жизни и отречения во имя страждущих от мирских соблазнов. По степени подготовки сестры подразделялись на кандидаток (испытуемых), сестёр милосердия и крестовых (старших) сестёр.

Кандидатский срок составлял 2 года, за которые выявлялись способности к работе с больными, искренность и прилежание. После испытания и благоприятного отзыва сестры-наставницы кандидатки аттестовывались в сёстры милосердия; в этом качестве они пребывали 5–6 лет, совмещая ежедневную практику в больничных палатах и специальные медицинские курсы. Сдавших экзамены и проявивших себя в работе сестёр милосердия во время торжественного ритуала посвящали в крестовые сёстры, которые получали не только старшинство, но и ответственность за честь и достоинство общины.

В Русско-японской войне принимали участие профессиональные сёстры милосердия разной степени подготовки, а кроме того, добровольные сёстры милосердия – волонтёрки. Все они оказали неоценимую помощь русской армии.

Первый отряд сестёр милосердия выехал на Дальний Восток 28 февраля 1904 г. по Николаевской железной дороге, за ним последовали многие другие, в том числе Валерия Богданова. По данным Ю.Н. Ивановой, медицинскую помощь раненым и больным воинам в Русско-японской войне оказывали более 3000 женщин, в числе которых была и Валерия Мацкевич.

Женщины Владивостока и Русско-японская война

Во Владивостоке не было активных военных действий, но весь период Русско-японской войны он жил по законам военного времени. В январе 1904 г. во Владивостоке было объявлено военное положение, а через месяц после обстрела города японской эскадрой – осадное. Трудности военного времени, реальная опасность нападения японцев делали жизнь в городе весьма напряжённой. В последних числах января 1904 г., после обнародования специального распоряжения коменданта крепости, из Владивостока начался массовый отъезд жителей и эвакуация учреждений.

Комендант крепости генерал-майор Воронец объявил:

«Сим оповещаю всех жителей г. Владивостока и его окрестностей в 25-вёрстном от него удалении, что вместе с сим крепость Владивосток, согласно Высочайшему повелению, объявлена на военном положении…

Все силы и средства не только войск, но и всех жителей будут употреблены прежде всего на выполнение боевых задач крепости. Поэтому никто из жителей не должен рассчитывать на средства крепости для своего личного пропитания, но должен быть готов с объявлением крепости в осадном положении лишиться и собственных запасов, которые могут быть отобраны в случае нужды для крепости…

Нежелающим подвергнуть себя всем тягостям военного и в особенности осадного положения крепости предлагаю немедленно выселиться за пределы крепости. Предупреждаю, что оставшиеся в крепости по своему желанию жители при первой к тому необходимости могут быть выведены за пределы крепости без всякого дальнейшего обеспечения их безопасности.

Желающие воспользоваться для выезда из крепости услугами железной дороги должны обращаться к коменданту станции, которому разрешено все свободные места во всех отходящих из Владивостока поездах представлять выселяющимся жителям до станции Кетрицево.

Из собственного имущества каждый может взять с собой в вагон лишь столько, сколько может поднять на себе в один раз. Сверх этого брать с собой воспрещается.

Колёсным путём может быть вывезено всё имущество за исключением скота и съестных припасов, вывоз коих, безусловно, воспрещается».

Одними из первых покинули Владивосток жившие здесь японцы. Они уезжали в основном морем. Среди них были такие, которые, прожив несколько лет во Владивостоке, с большой неохотой покидали ставший для них родным город; это были прежде всего японцы из смешанных русско-японских семей. Некоторые из них, несмотря на строгое предписание покинуть город, оставались.

«Воззвание» коменданта крепости к населению:

«Жители г. Владивостока!

Со времени поспешного бегства из нашего города японцев и объявления войны прошёл уже почти месяц тяжёлых волнений, переживаемых не только нами, но и всей Россией. Этот месяц принёс для вас и ваших семей сильное расстройство обычного течения городской жизни и ваших дел. Все те, кто не считал себя достаточно обеспокоенными от возможных военных случайностей, поторопились выехать из города, а подчиняясь требованиям законов военного времени, удалились также почти все семьи военнослужащих.

Но большинство вас, горожан, а частью и ваших семей, осталось, продолжая заниматься своими делами, с полным доверием относясь к силе и мощи крепости, к стойкости её гарнизона. С объявлением мобилизации вам пришлось лишиться многих ваших сограждан, призванных в ряды армии, отдать своих лошадей по военно-конной повинности, подчиниться разным распоряжениям, отдаваемым в силу обстоятельств военного времени, от которых неизбежно следовали для вас материальные потери и убытки.

Вы не только безропотно и с полной готовностью исполняли все предъявленные вам законом требования, но в лице ваших жён, сестёр и дочерей выделились свыше 150 доброволиц, усердно изучающих трудные, но высокоценные обязанности сестёр милосердия. Многие из вас добровольно вступили в ряды пеших и конных дружин, формируемых городом. Многие стараются оказать нам посильное содействие материалами, мастерскими, наконец, личным трудом.

Когда же вражеская эскадра дерзнула открытой бомбардировкой попытаться разрушить верхи крепости и важные для порта сооружения, часть снарядов угрожала повреждением и городской окраине. Невзирая на такое боевое испытание, вы, русские граждане, проявили душевную твёрдость, полное спокойствие и трезвый взгляд, которые всегда были присущи нашим предкам в годины самых тяжёлых испытаний.

Ныне, объявляя вам высокомилостивое Царское слово, я, со своей стороны, приношу вам искреннюю признательность за полный порядок, спокойствие и готовность быть полезным общему русскому делу, а также за честное исполнение налагаемых на вас военным временем тяжёлых обязательств.

Твёрдо верю, что гарнизон крепости совместно с вами оправдает высокое доверие Государя Императора: сколько бы дерзкий враг ни покушался на наш город и крепость, он встретит в нас верных и стойких слуг нашего Царя-Батюшки.

На глазах всей России и даже мира мы всегда будем готовы честно отразить все попытки коварного врага и грудью отстоим доверенную нашей защите исконную русскую твердыню на берегах Великого океана».

В своём «Воззвании» комендант благодарил всех жителей города за «душевную твёрдость и спокойствие», проявленные во время обстрела крепости 22 февраля (6 марта по нов. стилю). Слова благодарности и признательности в первую очередь были адресованы лицам, которые за своё героическое поведение впоследствии были отмечены наградами. Среди них – рядовой 30-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Евграф Шилов и ефрейтор этого же полка Сергей Детиненко. Они стали первыми владивостокскими кавалерами солдатского Георгиевского креста (Приказ Наместника Его Императорского Величества на Дальнем Востоке № 24 от 3 марта (16.03 по нов. стилю) 1904 г.).

Владивосток с большим сожалением прощался с Павлом Александровичем и Марией Константиновной Жуковыми. Был издан специальный приказ (№ 334), в котором комендант Владивостокской крепости Воронец отмечал «выдающиеся административные и личные качества Павла Александровича Жукова», охарактеризовал его личный вклад в дело обороны Владивостока:

«… Назначенному сюда в 1900 г. полковнику Жукову пришлось вступить в командование вновь сформированным и ещё не устроенным 2-м Владивостокским крепостным пехотным полком, через 3 года переименованным в 30-й Восточно-Сибирский стрелковый полк.

Всем в гарнизоне крепости известно блестящее состояние прежнего 2-го Владивостокского крепостного пехотного, нынешнее столь же блестящее состояние 30-го Восточно-Сибирского стрелкового полка.

В 1902 г. 2-й Владивостокский крепостной пехотный полк справлял торжество по прибивке Высочайше пожалованного знамени. Устроенное под тщательным руководством полковника Жукова великое полковое празднество до сих пор в памяти среди гарнизона и горожан – по своей торжественности и пышности.

В текущем году 30-й Восточно-Сибирский стрелковый полк с принятием первого боевого крещения выделил из среды своих нижних чинов двух молодцов – георгиевских кавалеров.

Благодаря именно тем традициям, которые возникли в полку умелыми стараниями Павла Александровича и настойчиво им всё время проводились, 30-й Восточно-Сибирский стрелковый полк поставлен ныне на ту стезю, по которой, дай Бог, полку идти и далее…

Перед назначением на настоящую должность генерал-майор Жуков состоял на должности начальника обороны полуострова Муравьёва-Амурского, исполняя эти обязанности в день бомбардировки крепости японским флотом – 22 февраля сего года…»

Не всем женщинам Владивостока довелось совершить героические поступки, подобно М.К. Жуковой, но все принимали посильное участие в делах обороны Владивостока, оказывали помощь раненым воинам и семьям погибших.

Одним из проявлений благотворительно-милосердной деятельности населения стало предоставление квартир для лечения раненых. Начало этому явлению положила семья Обольянинова – пристава 2-го городского участка, который в августе 1904 г. подал рапорт коменданту крепости с просьбой разрешить разместить в его квартире двух раненых офицеров. Он брал на себя обязательство: выделить для этой цели отдельное комфортабельно обставленное помещение и оплатить все затраты до полного выздоровления; уход за ранеными в качестве сестры милосердия принимала на себя его жена. Прошение Обольянинова было удовлетворено, как и подобные от других лиц.

Сразу же после начала войны во Владивостоке заработали курсы по обучению добровольных сестёр милосердия (волонтёрок). Инициатором курсов выступил ст. врач городской больницы Павел Станиславович Тенчинский, он же выполнил всю подготовительную работу и 1 февраля 1904 г. в газете «Дальний Восток» объявил:

«Довожу до сведения лиц, записавшихся у меня на устраиваемые по моей инициативе курсы для обучения уходу за больными и ранеными воинами, что эти курсы приняли под покровительство Владивостокского местного управления Российского Красного Креста, попечителем курсов избран контр-адмирал Н.А. Гаупт, я избран заведующим этими курсами, которые откроются 1 февраля в 3 ½ часа в здании музея.

Курсы будут состоять из 2 отделов: теоретического и практического.

Теоретическое обучение будет производиться врачами-преподавателями ежедневно в музее с 3 ½ до 7 ч. пополудни, а в воскресенье от 3 ½ до 5 ¾ ч. пополудни. Промежуток между лекциями 15 минут. Преподавать изъявили желание гг. врачи: А.А. Волкенштейн, П.И. Гомзяков, П.А. Козлов, В.Н. Ланковский, П.С. Тенчинский, П.В. Шеболдаев.

Практическое обучение – ежедневное посещение трёх лечебных заведений г. Владивостока в утренние часы докторской визитации, а именно: Владивостокская городская больница, Владивостокский военный лазарет на Эгершельде, Морской госпиталь.

В городской больнице для желающих учениц устроены ночные дежурства под руководством работающих там сестёр милосердия.

Продолжительность курсов 4–6 недель».

По окончании курсов все слушательницы успешно выдержали экзамены, им было предоставлено право выбора места служения. Большинство сестёр-волонтёрок выразили настоятельное желание отправиться на «самый театр военных действий – в Порт-Артур или в действующую армию». Среди окончивших курсы были известные во Владивостоке личности: жена командира крейсера 1-го-ранга «Богатырь» капитана 1-го ранга Александра Фёдоровича Стеммана – Вера Михайловна; вдова областного прокурора И. Бушуева – Анна Ионовна; певица Нина Горациевна Террачиано. Кроме того, в списке волонтёрок-сестёр, окончивших курсы во Владивостоке 22 марта 1904 г., значились: Лидия Порфирьевна Боткина, Ксения Фёдоровна Зотова, Неонила Степановна Козьмина, Юлия Александровна Новаковская, Екатерина Павловна Овчинникова, Вера Александровна Чепелева, Елена Францевна Бломстер, Виктория Абрамовна Кауфман, Юлия Кирилловна Новикова, Антонина Александровна Павлова, Лидия Ивановна Чугунникова, Мария Степановна Кушлянская, Эльвира Константиновна Тейхман, Екатерина Георгиевна Визитаторова, Александра Георгиевна Визитаторова, Александра Иосифовна Островская, Наталья Константиновна Плотникова, Екатерина Константиновна Плотникова, Евгения Ивановна Иванова, Наталья Васильевна Лисицына, Мария Васильевна Свешникова, Ефросинья Фёдоровна Халина, Екатерина Александровна Вельчинская, Мария Иосифовна Демина, Варвара Викторовна Забелло, Юлия Ивановна Копытова, Елизавета Ивановна Мальцева, Анастасия Яковлевна Марина-Тарарышкина, Ольга Тимофеевна Родионова, Мария Викторовна Столярова, Бебуш Елисеевна Черкес, Феоктиста Васильевна Шереметьева, Клавдия Даниловна Широколобова, Вильгельмина Романовна Щенберг, Елизавета Яковлевна Аршинская, Анфиса Васильевна Брызгалова, Фридерика Генриховна Баумгертнер, Мария Лаврентьевна Бенедиктова, Мария Васильевна Душкина, Аграфена Фёдоровна Ильина, Анна Варфоломеевна Костенко, Пелагея Макаровна Курочкина, Любовь Николаевна Безсонова, Вера Ивановна Бощева, Александра Ивановна Вашкевич, Александра Петровна Вягишева, Елена Клавдиевна Верхотурова, Александра Ивановна Долгова, Антонина Павловна Иванова, Кира Петровна Канаева, Капитолина Павловна Кузнецова, Марфа Федосеевна Постникова, Лидия Яковлевна Пичман, Анна Дмитриевна Смирнова, Любовь Борисовна Богомолова, Наталья Петровна Дербина, Ольга Николаевна Андреева, Елена Васильевна Елизарьева, Елизавета Лаврентьевна Осипова, Анна Ульяновна Скуратова, Александра Арсеньевна Эриксон, Полина Емельяновна Колоколова, Мария Августовна Мигасевич, Ванда Юлиановна Юнгман, Нина Николаевна Казагранди, Марта Афанасьевна Тарасенко.

Сведений обо всех жительницах Владивостока, проявивших патриотическое стремление оказывать помощь страждущим в качестве сестёр милосердия, обнаружить не удалось. Известно лишь, что в мае 1904 г. распоряжением главнокомандующего Красного Креста Северо-Восточного района действующей армии и приказом по Владивостокской крепости 24 сестры милосердия (из числа окончивших курсы 22 марта) были назначены в крепостные временные № 2 и 3 и в полевые запасные № 21 и 22 госпитали, при этом все сестры были зачислены на положенное от казны довольствие со дня явки на место служения.

Некоторые сёстры милосердия совмещали службу в госпиталях с благотворительной деятельностью – сбором средств в пользу семей раненых и погибших воинов. Так, нередко в течение 1904 г. владивостокские газеты печатали объявления: «Хорошо известная публике артистка Н.Г. Террачиано устраивает концерт, часть сбора с которого поступит с благотворительной целью – в пользу местного комитета по снабжению госпиталей бельём».

В июне 1904 г. в Общедоступном театре сделала доклад сестра милосердия 26-го полевого подвижного госпиталя Надежда Александровна Лухманова «Русская женщина как гражданка, мать и сестра милосердия». Средства, полученные от доклада, были переданы в Штаб крепости в пользу семейств нижних чинов армии и флота Владивостока. А сестра милосердия Н.А. Лухманова в январе 1905 г. была награждена серебряной медалью «За храбрость» на георгиевской ленте «За самоотверженную работу на перевязочном пункте под огнём противника».

Широкую и результативную благотворительную деятельность проводил Владивостокский дамский кружок, учреждённый в феврале 1904 г. по инициативе «интеллигентных дам» города, первоначальной задачей которого было снабжение бельём и перевязочными средствами местных лазаретов и госпиталей. Для этой цели дамы собирались в здании музея, где после окончания лекций на курсах сестёр милосердия устраивались рабочие вечера для шитья белья; представители местного купечества безвозмездно снабжали кружок всеми необходимыми материалами.

С марта 1904 г. дамский кружок, значительно расширив свою деятельность, разработал план, который претворял в жизнь распорядительный комитет, в его состав входили жёны военного начальства, командиров кораблей, купцов: Е.И. Гаупт, М.Г. Даттан, В.А. Жданко, Е.Н. Баженова, М.А. Бялк, В.М. Стемман, А.А. Трусова. Председательницей распорядительного комитета была избрана жена коменданта крепости О.В. Воронец, а после отъезда её в европейскую Россию – жена капитана 1-го ранга В.М. Стемман.

Владивостокский дамский кружок через газетные сообщения приглашал «помочь благому делу, принимать участие в рабочих вечерах», устраиваемых в Морском офицерском собрании ежедневно начиная с 10 марта. Через месяц в связи с увеличением числа желающих работать было установлено расписание, о чём известила 30 апреля 1904 г. газета «Дальний Восток»:

«Общее собрание Владивостокского дамского кружка по снабжению бельём местных госпиталей и лазаретов постановило: работы в Морском собрании производить по понедельникам, средам, пятницам с 5 до 8 ч. вечера, по вторникам, четвергам, субботам с 10 до 14 ч. дня.

Работы не производятся по воскресеньям и в дни появления перед крепостью неприятельской эскадры. Пожертвования деньгами и материалами принимаются у председательницы кружка В.М. Стемман в Московском подворье».

Деятельность Дамского кружка и отдельных благотворителей в городе была весьма результативной, она оказала существенную поддержку городским властям в деле обеспечения лечебных учреждений и нуждающихся лиц. Об этом с глубокой благодарностью заявил в своём последнем приказе по Владивостокской крепости – 20 января 1905 г. – комендант крепости генерал-лейтенант Воронец, когда он, получив новое назначение, покидал город: «… Считаю своим долгом засвидетельствовать, что в достигнутом, как в деле облегчения участи нуждающихся горожан, так в сохранении должного спокойствия и порядка городской жизни, я во многом обязан тому сочувствию и содействию, которые были оказаны мне как всеми гражданскими учреждениями, так и самим обществом г. Владивостока. Сочувствие некоторых горожан к тяжёлому положению неимущих обывателей выразилось в неоднократном устройстве благотворительных вечеров, концертов, спектаклей и дамской мастерской, давших мне средства настолько достаточные, что, удовлетворив всех находившихся в бедственном положении и обращающихся ко мне за денежной помощью, я ещё имел возможность остаток этих благотворительных сумм передать кому следует для дальнейшей помощи нуждающимся…»

Владивосток в военное время был местом расположения большого количества медицинских учреждений, среди которых были местные стационарные госпитали, а также полевые запасные лазареты. В «Адрес-календаре г. Владивостока» за 1905 г. были названы следующие медицинские учреждения, развернутые в городе по случаю военного времени:

лазареты Красного Креста: графини Е.Ф. Шуваловой; Варшавской Елизаветинской общины; имени М.П. Кауфмана; Харбинские сводные госпитали № 13, 14, 18, 19, 20;

Полевые запасные госпитали № 21, 22; № 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38; № 53, 55, 56; № 81; № 90, 91, 92, 93, 94, 95, 96, 97, 98, 99; № 151, 152;

Владивостокские крепостные временные госпитали № 1, 2. 32-й Морской госпиталь.

По обследованию лейб-хирурга Е. Павлова, на 4 мая 1905 г. во Владивостоке функционировали 11 лечебных учреждений на 1983 кровати, в них на излечении находилось 976 человек. Среди работающих госпиталей и лазаретов наилучшей оснащённостью оборудованием, лекарственными препаратами и персоналом отличались 4 медицинских учреждения.

Лазарет Красного Креста Варшавской Елизаветинской общины на 300 кроватей размещался в 4-этажном здании женской гимназии на ул. Пушкинской. Этот лазарет с 18 мая 1904 г. по 10 марта 1905 г. работал в Никольске-Уссурийском, затем был переведён во Владивосток в ожидании бомбардировки крепости. В Никольске-Уссурийском в лазаретах прошли лечение 2016 человек, среди них раненых воинов было 513 человек.

Сёстрами милосердия в лазарете были Наталья Ивановна Гиллер, Люция Ивановна Волкогон, Любовь Лаврентьевна Винярская, Наталья Леонидовна Граве, Александра Михайловна Исакова, Елена Абрамовна Лебедева, Анна Балтасаровна Мартынек, Анастасия Александровна Родзевич, Мария Ивановна Размаинская, Эмилия Нарцисовна Селецкая, Дарья Евгеньевна Сергеева, Екатерина Евтихиевна Турковец, Агриппина Тарасовна Фащевская, Александра Николаевна Фёдорова, Марина Антоновна Холик, Екатерина Васильевна Ширская.

Лазарет графини Е.В. Шуваловой располагался в здании Восточного института. Он был оснащён 300 кроватями для нижних чинов и 15 кроватями для офицеров. Лазарет открылся в с. Раздольном 12 октября 1904 г. на 210 кроватей и проработал там до 14 марта 1905 г. Во Владивостоке персонал лазарета состоял из 4 врачей, 1 завхоза, 15 сестёр милосердия, 10 санитаров и 23 служителей. Благодаря энергии и хлопотам главного врача лазарет имел подсобные службы – столярную, слесарную и плотничью мастерские, склад медикаментов.

Обязанности главного врача в лазарете исполнял врач Императорского Санкт-Петербургского воспитательного дома, статский советник, доктор медицины Николай Дмитриевич Королев. Под его руководством работали сёстры милосердия Ялтинской общины, в том числе вице-председатель общины сестра милосердия Красного Креста, дочь действительного статского советника Мария Сергеевна Лапа-Данилевская (она заведовала бельевой лазарета), Екатерина Ивановна Завьялова, Марина Сигизмундовна Загурская, Анна Алексеевна Дырдова, Елена Кирилловна Кириллова, Варвара Николаевна Константинова, Александра Ивановна Покровская, Александра Рудольфовна Рудольф, Александра Никитична Сияницкая, Екатерина Емильевна Тарасенко, Екатерина Петровна Фёдорова, Елизавета Ефремовна Слонова, Дарья Никоноровна Плотникова, Вера Николаевна Гридина, Марья Ивановна Бирнбаум.

Учредительницей лазарета была вдова генерал-майора графиня Елизавета Владимировна Шувалова. Преимущественно на её средства действовал лазарет, при котором она была неотлучно, принимая личное участие во всех делах: лечебных, хозяйственных, организационных. По её инициативе на Рождество Христово в лазарете была устроена елка, которая принесла большую радость раненым воинам; она заставила их «забыть муки страданий и тяготы перенесённых трудов и испытать вместе с тем нежную ласку, выразившуюся в бесконечном внимании как со стороны души этого симпатичного учреждения графини Елизаветы Владимировны, так и со стороны всего чудного служебного персонала». Благодарные воины сочинили и исполнили на этом Рождественском празднике произведение, посвящённое графине Е.В. Шуваловой:

Привет тебе, приют лечебный,

Привет, графини лазарет!

Хвала всем за уход сердечный,

Живи, графиня, много лет!

Живи страдальцам всем на радость,

На долгий век счастлива будь.

Мы здесь вкусили жизни сладость,

Нам лёгок будет трудный путь.

Здесь исцелившись от недугов,

Мы снова на врагов пойдём,

Нас наградит Царь по заслугам,

Когда японцев мы побьём.

Хвала! Хвала тебе, графиня!

Мы восклицаем от души,

Ты нам всем силу сохранила,

Бог счастие тебе пошли!

Работа госпиталей во Владивостоке закончилась во второй половине 1905 г. с прекращением активных военных действий. Но благотворительно-милосердная деятельность женщин города продолжалась – она была направлена на оказание помощи бывшим военнопленным, возвращающимся из Японии в Россию. Приказом по крепости (№ 261) был образован Владивостокский комитет по оказанию помощи военнопленным, возвращающимся на Родину во главе с генерал-майором Дашкевичем, который начал действовать с 22 сентября. Комитет состоял из трёх отделений – военно-сухопутного, военно-морского и городского. Главной целью комитета был сбор пожертвований деньгами и вещами, необходимыми для снаряжения и путевого довольствия бывших военнопленных.

В составе военно-сухопутного отделения Комитета работали подполковник 29-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Миллер, подполковник 40-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Ловицкий, поручик Владивостокской крепостной артиллерии Губанов; в военно-морском отделении – капитан 1-го ранга Лилье, лейтенант барон Черкасов, коллежский асессор Белоговский; в городском отделении – графиня Е.В. Шувалова, жена контр-адмирала Карла Петровича Иессена – В.Л. Иессен, жена капитана 1-го ранга Александра Фёдоровича Стеммана – В.М. Стемман.

Комитет, успешно выполняя свои благородные задачи, действовал во Владивостоке до середины 1906 г.

Велика была роль женщин во всех сферах жизни города в сложный и трудный военный период. Достойной оценкой их заслуг стал исторический «Приказ по Владивостокской крепости № 654 от 16 сентября 1905 г.», изданный по случаю отбытия из Владивостока учреждений Красного Креста:

«…Оглядывая нынешний гигантский рост крепости, вспоминая о десятках тысяч рук и сердец, в унисон работавших в течение многих месяцев над укреплением и оздоровлением города, подсчитывая миллионные запасы всякого рода, сделанные в ожидании несбывшейся осады, – невольно приходит мысль – не сила крепости сберегла город от вражьих попыток – и не оправдалась ли на Владивостоке историческая поговорка: кто хочет мира, пусть будет готов к войне.

Теперь, не переходя границ скромности, можно смело сказать – мы были вполне готовы к упорной обороне.

В настойчивом, можно сказать – гигантском труде гарнизона у всех была своя доля участия, с тою разницей, что одни работали по долгу службы, во имя присяги, тогда как другие руководились побуждениями другого порядка – чувствами патриотизма и христианской любви к ближним. Добровольно идя на театр войны, эти последние готовы были, по словам Писания, «положить душу за други своя».

Представители этой второй категории слуг Родины были все служащие – в учреждениях Красного Креста, в чудной организации Тульского земства и, наконец, в высокоблаготворительном учреждении больницы графини Е.В. Шуваловой.

По долгу службы и от имени всего гарнизона Владивостока, начиная от рядовых и кончая старшими начальниками, низко кланяясь всем служащим и служившим во всех этих учреждениях Красного Креста, я убеждённо заявляю, что трудам их мы во многом обязаны как сохранению жизни и здоровья многих тысяч честных воинов, так и тому редкому в истории войн факту, что ныне во много-десятков-тысячном гарнизоне Владивостокской крепости болезненность и смертность не выходит за пределы благополучного мирного времени.

Вместе со всеми товарищами шлю вам, труженикам Красного Креста, сердечную благодарность за понесенные труды и искреннее желание успеха в дальнейшей вашей святой деятельности».

Память в морских топонимах[43]

У многих народов мира существует удивительная по красоте традиция: давать имена лучших своих сыновей и дочерей городам, улицам, кораблям, географическим объектам, звёздам… Герои издавна становились примером для подражания, их подвиги вызывали гордость за страну и свою принадлежность к ней. В России эта традиция носит ещё и ярко выраженный патриотический характер. «…дабы память вечно жила, напоминая, как надлежит исполнять долг свой перед Родиной», – говорили наши предки. Особым всегда было отношение к коллективному подвигу: после побед русского оружия под Полтавой, Бородино появлялись одноимённые деревни и сёла – Полтавки, Бородино; улицы, носящие эти гордые имена. В годы советской власти целые города награждались орденами, знамёнами, удостаивались звания городов-героев. Да и в современной России всё чаще появляются города воинской славы. Традиция прославлять лучших имеет глубокие корни. Она не утрачена и поныне.

Подтверждением тому могут служить события Русско-японской войны 1904–1905 гг., богатые примерами мужества, героизма и самоотверженности русского солдата. Столетие, минувшее с тех пор, показывает, что ни сама война, ни её герои не забыты. Это нашло своё отражение в памятниках, открытках, монетах, марках и т. д.

Уже в первые годы после Русско-японской войны во Владивостоке появляется ряд улиц (Аскольдовская, Рюриковская, Макаровская, Линевича) и переулок Тюренченский, в названиях которых хранилась память о войне. Это относилось прежде всего к личностям, сыгравшим заметную роль в известных событиях.

Улицы Владивостока

Улица Макаровская названа в честь адмирала Степана Осиповича Макарова (1848–1904). С 9 февраля 1904 г. он вступил в командование флотом на Тихом океане. Высочайший личный авторитет и большой опыт флотоводца, его глубокие знания военного искусства вселили надежду русских войск в успех на морском театре военных действий. Но этим надеждам не суждено было сбыться, Степан Осипович погиб спустя месяц при подрыве эскадренного броненосца «Петропавловск» на неприятельской мине на внешнем рейде Порт-Артура. В 1905 г. в честь выдающегося флотоводца в районе Корейской слободки Владивостока небольшая улица получила первое название Макаровская. В 1939 г. она была переименована в улицу Пожарского (первоначально – Комиссара Пожарского) в честь Героя Советского Союза, участника боёв с японскими войсками у озера Хасан в 1938 г., батальонного комиссара Ивана Алексеевича Пожарского. И лишь в годовщину столетия со дня рождения С.О. Макарова новая улица на полуострове Черкавского (район Чуркина) была названа его именем – улица Адмирала Макарова. Кроме того, его имя носят 17 географических объектов на Тихом океане, в Арктике и Антарктике, корабли и суда различных классов, Тихоокеанский военно-морской институт во Владивостоке, Морская академия в Санкт-Петербурге, Кораблестроительный институт в Николаеве (Украина). В городах Кронштадте, Николаеве (Украина), Макарове (Сахалинская область), Саки (Крым, Украина) и Владивостоке ему установлены памятники.

Переулок Алексеевский назван в честь адмирала Евгения Ивановича Алексеева – наместника Его Императорского Величества на Дальнем Востоке задолго до известных военных событий. С началом Русско-японской войны Е.И. Алексеев являлся главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами Дальнего Востока. По его личной просьбе 12 октября 1904 г. был освобождён от должности, позже назначен членом Государственного совета. В районе Жариковского оврага небольшой переулок, берущий начало от сухого дока (ныне остановка транспорта «Цирк») был назван Алексеевским. В советское время он стал сначала Поликлиническим, а затем улицей Баневура – в честь героя Гражданской войны в Приморье 1918–1922 гг.

Массовый героизм русских воинов, их верность своему долгу отразились в названиях улиц, данных в честь экипажей боевых кораблей. Так, рядом с Макаровской улицей в Корейской слободке появляются улицы Аскольдовская и Рюриковская. Улица Аскольдовская получила название в честь крейсера «Аскольд», входившего в состав Порт-Артурской эскадры. 28 июля 1904 г., во время прорыва из Порт-Артура, эскадра в составе 10 крейсеров и 6 броненосцев и миноносцев была встречена кораблями противника (до 30 единиц). Осыпаемый десятками снарядов, крейсер «Аскольд» на полном ходу направился на неприятельские корабли. Мужество и героизм экипажа заставили корабли противника расступиться перед русскими моряками и пропустить крейсер сквозь свои ряды в открытое море. К сожалению, ныне нет Аскольдовской улицы, после Великой Отечественной войны её переименовали в Авроровскую – в честь легендарного крейсера «Аврора», артиллерийский выстрел с которого на реке Неве в Петрограде 25 октября 1917 г. известил о начале пролетарской революции в России.

Улица Рюриковская названа в честь броненосного крейсера «Рюрик» Владивостокского отряда крейсеров, погибшего в неравном бою с крейсерами адмирала Камимуры. Совместно с крейсерами «Россия» и «Громобой» 30 июля 1904 г. он вышел из Владивостока к Корейскому проливу на помощь Порт-Артурской эскадре, ещё не зная о том, что два дня назад она уже была разбита. На месте предполагаемой встречи владивостокские крейсера столкнулись с эскадрой противника, имевшей численное превосходство, преимущество в артиллерии и скорости. Отряд принял бой и вёл его около пяти часов. Уже через час «Рюрик» потерял управление, командир крейсера и старший офицер были смертельно ранены; повреждённые «Россия» и «Громобой» старались принять огонь на себя. «Рюрик» был окружён шестью крейсерами адмирала Камимуры. В критические минуты сражения командующий отрядом контр-адмирал К.П. Иессен дал команду отходить во Владивосток для спасения оставшихся кораблей. Из 800 членов экипажа броненосного крейсера «Рюрик» более половины были убиты и ранены. Лейтенант К.И. Иванов, взяв на себя командование, приказал открыть кингстоны. Не спуская флага и не сдавшись врагу, крейсер был затоплен. Этот подвиг был сродни подвигу крейсера «Варяг», перед которым склонили голову даже враги.

Соблюдая характерный для Владивостока декретный локально-тематический принцип наименования улиц, власти предполагали в 1908 г. в районе Корейской слободки дать названия улицам Петропавловская (в честь корабля) и Порт-Артурская. Однако решение не было утверждено и улицы стали носить названия Суворовская и Черепановская, в конце 20-х гг. XX столетия они были переименованы в Партизанскую и Союзную.

Стремление отразить в топонимике улиц историю героической обороны крепости Порт-Артур было присуще и новым поколениям горожан. По всей видимости, в 50-ю годовщину обороны Порт-Артура на 2-й Речке в частном секторе появляются улицы Порт-Артурская и Памяти «Варяга». Но начавшееся в 60-х гг. XX столетия широкомасштабное строительство по программе «Большой Владивосток» кардинально изменило облик этого района, и небольшая улочка, носившая название крепости, исчезла с карты города. В мае 1990 г. члены Владивостокского городского Совета народных депутатов приняли решение о наименовании площади на пересечении улиц Олега Кошевого, Окатовой и Героев-Тихоокеанцев в площадь Порт-Артурскую, но выполнить это решение не смогли. И всё же у Владивостока есть своя Пopт-Артурская улица. Он её «приобрёл», когда в состав города вошёл пос. Трудовое. Тогда, в мае 1997 г., во избежание повторения названий бывшая улица Восточная в посёлке и была переименована в Порт-Артурскую. Название же уцелевшей улицы Памяти «Варяга» на 2-й Речке сейчас звучит несколько иначе: улица Героев «Варяга».

Героическая восьмимесячная оборона Порт-Артура эхом отозвалась во всей России. Вслед за падением дальневосточной крепости для увековечения самоотверженности её защитников на карте страны появляются посвящённые ей топонимы. Посёлок Порт-Артур в Челябинской области, геологическое образование «Порт-Артур» в среднем течении реки Большой Узень (Северный Прикаспий) и озеро Порт-Артур на Кольском полуострове.

В списке имён героев Русско-японской войны, увековеченных в названиях улиц, есть имя художника-баталиста В.В. Верещагина. Верещагин Василий Васильевич (1842–1904) – выдающийся русский художник, писатель, общественный деятель, воин и путешественник, главной темой своего творчества избрал обличение ужасов войны. Он писал: «Передо мною, как перед художником, – война, и я бью её, сколько у меня есть сил». Он принимал участие в войне России против Бухарского эмирата в 1868 г. и в Русско-турецкой войне 1877 г. Много путешествовал, исколесил всю Европу и США, подолгу жил в Париже, Лондоне и Мюнхене, 40 из 60 его персональных выставок прошли вне России.

Его имя тесно связано с Владивостоком. В августе 1903 г., направляясь в Японию, художник посетил город и пробыл здесь около двух недель. На многочисленных встречах он рассказывал о своих картинах, о поездках в Среднюю Азию и на Кавказ, в Крым и на Балканы, в Палестину и Индию, на Кубу и Филиппины. Возвращаясь из Японии в ноябре 1903 г., Верещагин снова побывал во Владивостоке. В Приморской картинной галерее находятся 8 его этюдов из «Туркестанского цикла», четыре из них – в постоянной экспозиции.

Художник погиб 31 марта 1904 г. на мостике броненосца «Петропавловск» рядом с адмиралом С.О. Макаровым, делая наброски панорамы сражения. Во многих городах России есть улицы, названные именем художника. В 1901 г. был описан и нанесён на карту мыс Верещагина на Новой Земле.

Населённые пункты

Документы, найденные в Государственном архиве Прииморского края и Российском государственном историческом архиве Дальнего Востока, свидетельствуют о том, что по крайней мере пять населённых пунктов на Дальнем Востоке своими именами обязаны событиям войны 1904–1905 гг.

На побережье Южно-Уссурийского уезда в Сучанской волости (ныне Партизанский район) моряки коммерческого флота и бывшие военные моряки, участники войны, основали селение Рюриково (Рюрик) в память о геройски погибшем крейсере Владивостокской эскадры. К 1909 г. жители посёлка для увековечения памяти погибших моряков «Рюрика» возвели церковь-часовню на средства, собранные в том числе и чинами Сибирской флотилии и Владивостокского порта. А бывший Приамурский генерал-губернатор передал в дар церкви 3 серебряные иконы и денежный взнос.

В 1907 г. крестьяне села Отрадного Тетюхинского общества (участка Нижней Тетюхи), что около посёлка Святой Ольги, возбудили ходатайство перед администрацией о переименовании своего села во Владимиро-Мономахское в память о погибшем в бою крейсере «Владимир Мономах». Необычность просьбы объяснима: большинство жителей этого села составляли моряки – участники Русско-японской войны. Ходатайство было удовлетворено, и на карте Приморской области появилось красивое и гордое имя легендарного корабля. Однако в советское время, в 30-е годы, Владимиро-Мономахский сельсовет был ликвидирован.

В том же 1907 г. немного севернее Владимиро-Мономахского, в районе бухты Пластун, было основано селение Стерегущий, названное в честь миноносца «Стерегущий». О стойкости его экипажа, вступившего 26 февраля 1904 г. в неравный бой с четырьмя миноносцами, узнали во многих странах. Первыми миру поведали о подвиге экипажа русского миноносца журналисты газеты «Таймс».

После выполнения приказа командующего флотом Тихого океана вице-адмирала С.О. Макарова по проведению глубокой ночной разведки и выявлению пунктов базирования японских кораблей миноносцы «Решительный» и «Стерегущий» 26 февраля 1904 г. возвращались на базу в Порт-Артур. Ранним утром разведчики столкнулись с четырьмя японскими истребителями миноносцев. «Решительному» удалось уйти от преследователей, в то время как весь удар пришёлся на «Стерегущий». В неравном бою погиб почти весь экипаж, и, только когда на корабле замолчали все орудия и он потерял ход, японские моряки решились на его буксировку. Старший мичман Ямазаки с истребителя «Сазанами» так писал об увиденном на «Стерегущем»: «В палубу попало 3 снаряда. Один снаряд попал в правый якорь. С бортов снаружи следы попаданий десятков больших и малых снарядов, в том числе пробоины близ ватерлинии, через которые при качке в миноносец попадала вода… Вся передняя половина судна в полном разрушении с разбросанными осколками предметов. В пространстве до передней трубы валялось около 20 трупов обезображенных, частью туловища без конечностей, частью оторванные ноги и руки… положение миноносца было настолько ужасное, что не поддаётся описанию». Со «Стерегущего» японцы сняли двоих раненых и ещё двоих выброшенных взрывом вытащили из воды. После 18–20 минут буксировки лопнул трос, а через какое-то время миноносец «Стерегущий» затонул.

Геройскому подвигу экипажа миноносца «Стерегущий» была посвящёна картина художника-баталиста Н.С. Самокиша. Позже она легла в основу памятника по проекту скульптора К.В. Изенберга, открытого 26 апреля 1911 г. на Каменноостровском проспекте в Петербурге.

18 мая 1948 г. на Крымском полуострове бывшее село Верхний Бакал было переименовано в село Стерегущий в честь подвига экипажа миноносца «Стерегущий». С начала 60-х гг. прошлого века это село именуется как Стерегущее. В селе расположен портовый пункт Стерегущее, приписанный к морскому порту Евпатория.

В 1962 г. в море Лаптевых близ Северной Земли в проливе Красной армии небольшой островок получил название Стерегущий в честь геройски погибшего миноносца.

Со дня гибели миноносца его имя носит уже четвёртый корабль в составе Военно-Морского флота. В память «Стерегущего» именами командира Сергеева Александра Семёновича и старшего инженера-механика Анастасова Владимира Спиридоновича были названы два миноносца Сибирской флотилии: «Лейтенант Сергеев» и «Инженер-механик Анастасов».

В 1910 г. на востоке Приморья появился небольшой посёлок, основанный Фёдором Дмитриевичем Пополитовым – участником Русско-японской войны, георгиевским кавалером. Отсюда и название посёлка – Кавалерово.

На побережье Охотского моря в заливе Анива расположен рабочий посёлок Новиково, получивший своё название в честь крейсера «Новик», храбро сражавшегося в период обороны Порт-Артура. После попытки прорыва Порт-Артурской эскадры и боя в Жёлтом море 28 июля 1904 г. крейсер ушёл в Тихий океан. Он обошёл Японские острова с востока и вышел к Корсаковскому посту на Сахалине. Здесь произошёл бой с японским крейсером, в результате которого «Новик» получил повреждения, не позволяющие ему вести бой со вновь подошедшими кораблями противника. 20 августа 1904 г. крейсер был затоплен командой.

Именем корабля и в честь его экипажа были названы гора Новик и мыс Новик на Сахалине.

18 мая 1962 г. Диксонским районным исполнительным комитетом Совета депутатов трудящихся в память о русском крейсере «Новик», героически сражавшемся с японскими кораблями, ранее безымянный островок в проливе Красной армии (Северная Земля, море Лаптевых) был назван Новик.

В 1972 г. ещё три имени, связанных с Русско-японской войной, появились на карте Приморья. Так, бывшие посёлок и бухта с одинаковыми названиями Тинкан были переименованы в посёлок Руднево и бухту Руднева в честь командира легендарного крейсера «Варяг» Всеволода Фёдоровича Руднева (1855–1913). С начала января 1904 г. «Варяг» находился в Чемульпо в распоряжении российского посланника в Сеуле. 26 января 1904 г. крейсер был блокирован японской эскадрой контр-адмирала Урио. В ответ на ультиматум «Варяг», а с ним и канонерская лодка «Кореец» приняли бой. Получив значительные повреждения и не сумев прорваться, нанеся повреждения двум японским крейсерам и потопив миноносец, «Варяг» вернулся в порт, где был затоплен экипажем. Имя командира и самого корабля стали легендой. На родине в Туле В.Ф. Рудневу установлен памятник, а имя корабля из поколения в поколение присваивается одному из кораблей Тихоокеанского флота России.

Русское оружие не снискало славы в той далёкой войне. Кроме гибели флота, падения и сдачи крепости Порт-Артур, утраты Ляодунского полуострова и южной ветки КВЖД, выплаты контрибуции была и наиболее существенная и болезненная потеря – Южный Сахалин. Он был захвачен японскими войсками уже под занавес Русско-японской войны, в 1905 г., и незаконно удерживался до августа 1945 г., когда советские войска провели успешные операции по освобождению Сахалина. Вслед за освобождением острова происходило переименование его населённых пунктов, появлялись новые сёла и города. В 1946 г. появился молодой районный центр – город Макаров – и одноимённая железнодорожная станция, названные так в честь героя Русско-японской войны, командующего морскими силами Тихого океана вице-адмирала С.О. Макарова. И станция, и город расположены на берегу залива Терпения Охотского моря, в 235 км от города Южно-Сахалинска. Степан Осипович Макаров до войны неоднократно бывал на Сахалине, обследовал воды заливов Анива и Терпения, осуществил промер глубин в проливе Лаперуза, изучал течения в районе Курильской гряды, исследовал остров Тюлений. Появление города, носящего имя героя Русско-японской войны, на некогда оккупированной японцами территории, было символично – как знак несомненной победы русского оружия. В 1969 г. в городе Макарове был установлен памятник прославленному учёному и флотоводцу.

Географические объекты

Несомненно, выделяется в этом ряду наименований единственный топоним, появившийся в годы, когда ещё не смолкли раскаты орудий, когда исход войны был просто непредсказуем, когда, казалось бы, не время заниматься географией.

В 1904–1905 гг. южный входной мыс бухты Цезывай, расположенной на восточном побережье Уссурийского залива, был назван именем старшего флаг-офицера штаба командующего флотом в Тихом океане лейтенанта Михаила Михайловича Весёлкина. Он участвовал в рейдах Владивостокской эскадры на крейсере «Россия», принимал участие в бою 1 августа 1904 г. Он стал контр-адмиралом, имея за плечами богатейший морской опыт, и сошёл на берег только в 1915–1917 гг. для исполнения должности коменданта Севастопольской крепости. В 1916 г. его избрали почётным жителем города Рени Бессарабской губернии. А в 1972 г. бывшую бухту Цезывай переименовали в бухту Весёлкина.

Топонимы, появившиеся в послевоенный период в честь героев, всегда казались осмысленными, взвешенными. Их появление подчёркивало значимость заслуг человека, проверенных временем.

В 1912 г. в ходе геологических работ на полуострове Муравьёва-Амурского и архипелаге Императрицы Евгении П.В. Виттенбургом были даны ещё три названия в честь офицеров, участников войны. Так, в честь М.Е. Жданко были названы бухта на Русском острове и мыс на полуострове Сапёрном. Михаил Ефимович Жданко (1855–1921), будучи полковником корпуса флотских штурманов и возглавляя с 1898 г. Гидрографическую экспедицию Восточного океана, во время войны заведовал наблюдательными постами в крепости Владивосток. К тому времени он уже был широко известен как исследователь морей Северного Ледовитого океана и Тихоокеанского побережья России. Военный опыт на востоке страны пригодился, когда он возглавил общее руководство навигационно-гидрографическим обеспечением Балтийского и Черноморского флотов в годы Первой мировой войны. Михаил Ефимович один из немногих гидрографов стал полным генералом.

Бухта Рончевского находится в северной части бухты Новик о. Русский. Названа в 1912 г. П.В. Виттенбургом по фамилии Алексея Даниловича Рончевского. В годы Русско-японской войны Алексей Данилович являлся главным доктором Владивостокского морского госпиталя. Проявил высокие организаторские и профессиональные качества, оборудовал первый в мире подземный госпиталь на 200 мест. При госпитале создал научное общество по изучению Южно-Уссурийского края. Являясь членом Общества изучения Амурского края (ОИАК), активно участвовал в его работе, передал в его музей этнографические коллекции и заметки об орочах, материалы по антропологии малайских племён. С 1904 по 1908 г. являлся председателем ОИАК.

На полуострове Заря в Карском море в период проведения полярной экспедиции Академии наук 1900–1903 гг. под руководством Э.В. Толля один из мысов был назван в честь капитана 1-го ранга Леонида Фёдоровича Добротворского (1856–1915). В 1893 г. в чине лейтенанта он был назначен начальником морской экспедиции по проводке судов из Англии в устье Енисея для строившейся Сибирской железной дороги.

С 19 апреля 1904 г. Леонид Фёдорович вступил в командование крейсером 1-го ранга «Олег» и отдельным отрядом судов. В составе 2-й Тихоокеанской эскадры вышел на Дальний Восток, участвовал в Цусимском сражении. В дневное время прикрывал транспорты от атак японских крейсеров. В ночь на 15 мая 1905 г. ушёл в Манилу и был интернирован.

С 1933 г. бывший мыс Добротворского был переименован в мыс Добротворского Северный, а находящийся южнее – впервые был назван мысом Добротворского Южный.

В 1955 г. один из мысов острова Винер-Нейштадт архипелага Земля Франца Иосифа в Баренцевом море был назван советскими картографами именем Михаила Петровича Васильева (1857–1904) – сподвижника адмирала С.О. Макарова. Морской офицер, прекрасный практик не раз бывал на Дальнем Востоке. В 1899–1901 гг. командовал первым ледоколом «Ермак» в двух его эксперимен-тальных плаваниях в район архипелагов Шпицбергена, Новая Земля и Земля Франца-Иосифа. К началу войны был командиром эскадренного броненосца «Полтава». 9 марта 1904 г. был назначен флаг-капитаном штаба командующего флотом в Тихом океане. 28 марта назначен командиром эскадренного броненосца «Цесаревич». Погиб при взрыве эскадренного броненосца «Петропавловск» при выходе в море с порт-артурского рейда вместе с С.О. Макаровым.

Но есть особая категория названий. Десятки имён русских военных моряков, участников Русско-японской войны, живущих в топонимах Приморского края и страны, были даны задолго до войны. И это неудивительно, так как многие моряки осваивали далёкие окраинные земли России, будучи людьми молодыми. У части из них служба на Тихом океане длилась многие годы. И когда-то безусые мичманы, открывавшие и исследовавшие эти земли, встали на их защиту зрелыми и убелёнными сединами людьми. Но рассказ о них необходимо начать с тех, кто сложил свои головы в кровавой войне.

+ Два мыса Азарьева[44]. Находятся на северо-восточном и восточном берегах полуострова Гамова. Названия даны в 1892–1894 гг. в честь лейтенанта Николая Николаевича Азарьева (1868–1904) – производителя работ Отдельной съёмки Восточного океана. В период Русско-японской войны отличился при отражении минной атаки противника 26 января и в бою 27 января 1904 года. С 27 февраля исполнял обязанности старшего флаг-офицера при штабе вице-адмирала С.О. Макарова. Участвовал в разоружении взрывных устройств на японских брандерах, прорвавшихся ко входу во внутренний рейд Порт-Артура. Командовал миноносцем «Бурный», после чего был назначен флаг-штурманом Морского походного штаба наместника Его Императорского Величества на Дальнем Востоке. Погиб 28 июля 1904 г. на броненосце «Цесаревич» во время боя в Жёлтом море с японскими кораблями при попытке прорыва во Владивосток порт-артурской эскадры.

+ Бухта Бойсмана. Вдаётся в западный берег залива Петра Великого.

+ Банка Бойсмана. Находится в 1,1 мили к югу от о. Стенина в группе островов Римского-Корсакова залива Петра Великого. Банка и бухта названы в 1895 г. в честь капитана 2-го ранга Василия Арсеньевича Бойсмана, командира транспорта «Алеут». Ранее у берегов Корейского полуострова один из небольших островов носил имя Бойсмана, ныне – Хандо. В.А. Бойсман перед Русско-японской войной принял под командование броненосец «Пересвет». 28 июля 1904 г. броненосец «Пересвет» под флагом контр-адмирала П.П. Ухтомского в составе Порт-Артурской эскадры предпринял попытку прорыва во Владивосток. В поддень состоялась встреча с кораблями противника. В самый разгар артиллерийского поединка с японскими крейсерами капитан 1-го ранга В.А. Бойсман был трижды тяжело ранен, но до возвращения на базу оставался на мостике корабля. После падения Порт-Артура В.А. Бойсман добровольно отправился с нижними чинами в плен в г. Мацуяма (о. Сикоку), где 8 сентября 1905 г. умер от ран и был похоронен. 19 апреля 1906 г. тело прославленного героя при огромном стечении народа и салюте корабельных орудий было перезахоронено во Владивостоке на городском кладбище.

В 1987 г. его именем была названа неолитическая культура (в бухте Бойсмана). В 1994 г. по инициативе В.Г. Гузанова (Москва), М. Судзукавы (Осака) и Киогути (Мацуяма) было отреставрировано надгробье и установлен бюст В.А. Бойсмана (скульптор В. Мухачев) в городе Мацуяма.

+ Мыс Коробицына. Находится на южном берегу Анадырского залива в Беринговом море. Обследован в 1886 г. офицерами клипера «Крейсер» и назван именем штурмана корабля подпоручика Александра Александровича Коробицына (1862–1904). С 1897 г. он служил флагманским штурманом штаба командующего Тихоокеанской эскадрой. 9 марта 1904 г. был назначен флагманским штурманским офицером штаба командующего флотом в Тихом океане. Погиб 31 марта 1904 г. при взрыве эскадренного броненосца «Петропавловск» при выходе в море с порт-артурского рейда вместе с адмиралом С.О. Макаровым.

+ Мыс Макарова расположен на западном побережье о. Путятина. Назван в 1891 г. экипажем клипера «Джигит» в честь мичмана Дмитрия Сергеевича Макарова – члена экипажа, участника гидрографических работ в заливе Стрелок. В годы Русско-японской войны капитан 2-го ранга Д.С. Макаров исполнял должность старшего офицера эскадренного броненосца «Бородино» 2-й Тихоокеанской эскадры. Геройски погиб в Цусимском сражении. После выхода из строя флагманского броненосца «Князь Суворов», броненосца «Император Александр III» и тяжёлого ранения командира «Бородино», вступил в командование кораблём и повёл за собой оставшуюся часть эскадры во Владивосток, по пути броненосец «Бородино» погиб.

+ Мыс Мусатова – юго-западный входной мыс в бухте Мусатова залива Находка. Обследован и назван в 1890 г. экипажем клипера «Бобр».

В 1972 г. бывшая бухта Читуай на юго-западном побережье залива Находка была переименована в бухту Мусатова. Александр Александрович Мусатов более десяти лет служил в Сибирском флотском экипаже. С 1889 по 1899 г. служил на кораблях, выполняя гидрографические работы в Японском и Охотском морях. Затем судьба забросила моряка на Балтику и Средиземноморье. В 1904–1905 гг. в составе 2-й Тихоокеанской эскадры он перешёл с Балтики на Дальний Восток. Старший офицер броненосца «Адмирал Ушаков» капитан 2-го ранга А.А. Мусатов погиб 15 мая 1905 г. в Цусимском сражении вместе с кораблём.

+ Мыс Фелькерзам расположен в южной оконечности бухты Назимова. Назван в 1891 г. в честь командира клипера «Джигит» капитана 2-го ранга Дмитрия Густавовича Фелькерзама (1846–1905), выполнявшего в то время гидрографические работы в заливе Петра Великого. В октябре 1904 г. в должности младшего флагмана 2-й Тихоокеанской эскадры вышел из Либавы на Дальний Восток, но уже на подходах, в Камрани, перенёс инсульт и за четыре дня до Цусимского сражения скончался.

+ Мыс Чайковского находится на восточном побережье залива Петра Великого. Назван в 1896 г. в честь вахтенного начальника крейсера «Адмирал Нахимов» мичмана Бориса Илларионовича Чайковского. Старший штурманский офицер эскадренного броненосца «Бородино» лейтенант Б.И. Чайковский погиб 14 мая 1905 г. в Цусимском сражении.

+ Мыс Шульца – северный входной мыс гавани Силач на западном побережье залива Петра Великого. Назван в 1888 г. экипажем корвета «Витязь» в честь мичмана Константина Фёдоровича Шульца – члена экипажа. С началом Русско-японской войны капитан 2-го ранга К.Ф. Шульц был назначен флагманским минным офицером штаба командующего флотом в Тихом океане. Вместе с вице-адмиралом С.О. Макаровым прибыл в Порт-Артур, вместе с ним погиб 31 марта 1904 г. при подрыве на мине эскадренного броненосца «Петропавловск».

Бухта Алексеева находится на юго-западном побережье полуострова Гамова. Открыта в 1863 г. экспедицией В.М. Бабкина. Названа в 1897 г. экипажем крейсера «Дмитрий Донской» в честь Евгения Ивановича Алексеева. На начальном этапе Русско-японской войны Е.И. Алексеев был главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами Дальнего Востока. По его личной просьбе 12 октября 1904 г. был освобождён от должности, позже назначен членом Государственного совета.

Камень Бахирева находится близ бухты Новицкого в заливе Находка. Название дано в 1890 г. в честь мичмана Михаила Коронатовича Бахирева (1868–1919) – вахтенного начальника канонерской лодки «Бобр», участника гидрографических работ в заливе Америка. В годы Русско-японской войны командовал эскадренным миноносцем «Смелый». Нёс сторожевую службу, охраняя вход в Порт-Артур, вёл обстрел вражеских позиций. В ночь с 30 на 31 марта 1904 г. вёл бой с отрядом миноносцев противника.

Мыс Виноградского расположен на восточном побережье Уссурийского залива. Название получил в 1888 г. в честь Ильи Александровича Виноградского (1867–1910), который на Дальнем Востоке бывал неоднократно, принимал участие в военных действиях в Китае 1900–1901 гг. 29 февраля 1904 г. лейтенант Виноградский прибыл с Балтики во Владивосток и был назначен командиром миноносца № 203 с разобранным двигателем, котлами и вскрытой палубой. Через месяц миноносец уже вступил в кампанию, став самым быстроходным в отряде миноносцев, за что командир был удостоен ордена и звания капитана 2-го ранга. Командовал отделением миноносцев Сибирской флотилии. Отличился в июне 1904 г. в набеговых операциях на порт Хакодате и при рекогносцировке порта Гензан, после чего был назначен старшим офицером крейсера «Громобой» Владивостокского отряда крейсеров. Участвовал в походе эскадры к Корейскому проливу на помощь Порт-Артурской эскадре. Отличился в бою с японскими крейсерами 1 августа 1904 г. В ноябре 1904 г. кавалер ордена Георгия Победоносца И.А. Виноградский был назначен членом временной Кавалерской думы ордена Святого Георгия во Владивостоке, работавшей до июня 1905 г.

Бухта Гинтера находится на западном побережье залива Стрелок.

Мыс Гинтера – южный входной мыс бухты Гинтера. И бухта, и мыс названы в 1891 г. в честь командира караула на о. Тюлений, члена экипажа канонерской лодки «Кореец» Анатолия Августовича Гинтера (1857-?). В годы Русско-японской войны капитан 2-го ранга А.А. Гинтер был назначен командиром 2-го отряда эскадренных миноносцев Тихоокеанской эскадры в Порт-Артуре. В марте 1904 г. переведён во Владивосток заведующим транспортами Сибирского флотского экипажа.

Мыс Игнатьева расположен в Кольском заливе.

Банка Игнатьева находится у Новой Земли. Мыс и банка названы в 1894 г. в честь участника гидрографических работ, проводившихся в этом районе, младшего штурманского офицера крейсера «Вестник» Михаила Николаевича Игнатьева (1871-?). С 1896 г. и почти десять лет он прослужил на Дальнем Востоке. В годы Русско-японской войны командовал миноносцем № 201, охраняя владивостокский рейд от неприятеля.

Мыс Ислямова расположен на юго-западном побережье бухты Новик на Русском острове. Назван в 1887 г. по имени кондуктора корпуса флотских штурманов Искака Ибрагимовича Ислямова (1865-?) – члена экипажа клипера «Разбойник», участника гидрографических работ в заливе Петра Великого. В Порт-Артур был назначен на наблюдательные посты с началом войны. Затем переведён старшим штурманским офицером на эскадренный броненосец «Севастополь» Тихоокеанской эскадры, где проявил мужество и распорядительность при взрыве неприятельской мины. Участвовал в морских боях, позже отличился при обороне крепости Порт-Артур.

Остров Колчака находится в Карском море. Назван в 1901 г. гидрографической экспедицией Э.В. Толля именем Александра Васильевича Колчака. Будущий Верховный правитель России (1919–1920), в чине лейтенанта, по собственной просьбе был направлен в Порт-Артур сразу после экспедиции. Лично адмиралом С.О. Макаровым был назначен на крейсер «Аскольд». К апрелю сам добился назначения на минный заградитель «Амур», потопил 4 транспорта противника с грузом и войсками. Будучи командиром миноносца «Сердитый», произвёл великолепную постановку мин, в результате чего в ночь на 30 ноября 1904 г. японский крейсер «Тагасаго» подорвался и затонул со всем экипажем. Позже был назначен командиром артиллерийской батареи крепости.

И в море, и на суше он выделялся среди боевых товарищей как храбрый и распорядительный офицер. С 1937 г. остров Колчака переименован в честь С.И. Расторгуева – матроса яхты «Заря», принимавшего участие в экспедиции Э.В. Толля 1900–1903 гг.

Мыс Лидерса выступает от западного берега залива Находка. Нанесён на карту в 1860 г. экипажем шхуны «Восток». Назван в 1890 г. экипажем клипера «Бобр» в честь инженера-механика клипера Эммануила Александровича Лидерса. В 1890 г. он участвовал в гидрографических работах в заливе Америка. В годы войны исполнял обязанности главного инженера Владивостокского порта. Считается участником Русско-японской войны.

Мыс Лукина – западный входной мыс бухты Алеут в заливе Китовый. Название получил в 1888 г. в честь гидрографа Виктора Захаровича Лукина (1864-?), производителя работ Особой съёмки Восточного океана, позже – начальника морского телеграфа Владивостокского порта. В годы Русско-японской войны ходил старшим штурманским офицером на транспорте «Якут».

Мыс Михельсона. Существует два географических объекта с таким названием. Один расположен в восточной части бухты Алеут. Название получил в конце 80-х – начале 90-х гг. XIX века. Другой – на северном побережье полуострова Новгородский. Назван в 1890 г.

Островок Михельсона расположен вблизи северного берега залива Китовый. Назван не позже 1894 г. Эти два топонима названы в честь Петра Андреевича Михельсона, одиннадцать лет служившего на Дальнем Востоке. В 1889–1897 гг. он был начальником партии Особой съёмки Восточного океана. Осуществлял непосредственное руководство топографической съёмкой, геодезическими работами, ледовыми и судовыми промерами практически всей акватории залива Петра Великого. В годы войны исполнял обязанности штурманского офицера парохода «Надёжный» порта Владивосток.

Мыс Небольсина расположен в западной части бухты Троица. Назван в 1888 г. экипажем корвета «Витязь» в честь мичмана Аркадия Константиновича Небольсина, члена экипажа, участника гидрографических работ в Тихом океане. В годы Русско-японской войны капитан 2-го ранга А.К. Небольсин исполнял обязанности старшего офицера на крейсере «Аврора» 2-й Тихоокеанской эскадры. В Цусимском сражении после гибели командира корабля принял командование на себя, привёл крейсер в Манилу, несмотря на значительные повреждения.

Мыс Осипова расположен на западном берегу залива Стрелок. В 1891 г. назван экипажем клипера «Джигит» в честь старшего штурманского офицера клипера, поручика корпуса флотских штурманов Алексея Ивановича Осипова. Подполковник А.И. Осипов принимал участие в Цусимском сражении флагманским штурманским офицером 2-й Тихоокеанской эскадры.

Бухта Подъяпольского. Находится на восточном берегу Уссурийского залива. Обследована и названа в 1891–1894 гг. Особой съёмкой Восточного океана.

Село Подъяпольское располагается на берегу внутренней части одноимённой бухты. Основано в 1899–1900 гг. эстонскими переселенцами с Моонзундского архипелага. Яков Иванович Подъяпольский дважды побывал на Дальнем Востоке. В начале 1880-х гг. он прибыл во Владивосток с первыми миноносками для налаживания службы на этой новой технике, а затем, в начале 90-х, служил командиром различных судов – участников гидрографических работ. В годы Русско-японской войны капитан 1-го ранга Я.И. Подъяпольский был командиром Сибирского экипажа.

Бухта Старка находится в Татарском проливе Японскoгo моря, рейд Сюркум. Названа в 1874–1876 гг. в честь лейтенанта Оскара Викторовича Старка, командира шхуны «Восток», участника экспедиции по исследованию морей Дальнего Востока.

Пролив Старка в заливе Петра Великого разделяет острова Русский и Попова. Переименован в 1898 г. (первое название – пролив Манджур) в честь младшего флагмана Тихоокеанской эскадры контр-адмирала О.В. Старка. В 1872 г. впервые перешёл на Дальний Восток на клипере «Абрек». В 1874–1878 гг. командовал шхуной «Восток», исследовал моря дальневосточного и российского побережья. С 1878 по 1889 гг. командовал клиперами «Горностай» и «Сивуч». В 1890–1891 гг. был старшим помощником командира Владивостокского порта. После назначения командиром крейсера «Владимир Мономах» в 1891 г. ушёл на Балтику и только спустя семь лет возвратился на Дальний Восток в чине контр-адмирала и в должности младшего флагмана Тихоокеанской эскадры, а затем и командира Порт-Артура.

В 1902 г. ему был присвоен чин вице-адмирала, вслед за этим последовало назначение начальником Тихоокеанской эскадры. Войну встретил исполняющим дела командующего флотом в Тихом океане. После тяжёлого поражения в первые дни Русско-японской войны сдал дела вице-адмиралу С.О. Макарову и был отозван в Санкт-Петербург.

Бухта Фнлипповского находится на западном побережье о. Русский. Названа в 1881 г. именем начальника партии Особой съёмки Восточного океана, работавшей на северных островах архипелага Императрицы Евгении, прапорщика Владимира Ивановича Филипповского (1853-?). В должности флагманского штурмана походного штаба 2-й Тихоокеанской эскадры полковник В.И. Филипповский участвовал в Цусимском сражении 14 мая 1905 г.

Мыс Чихачёва – южный входной мыс бухты Песчаная в Амурском заливе. Назван в 1890–1900 гг. именем штабс-капитана Сергея Степановича Чихачёва (1858-?), проходившего службу в дальневосточных морях на различных судах свыше полутора десятков лет. Участник Русско-японской войны. Во время обстрела Владивостока японской эскадрой 22 февраля 1904 г. подполковник С.С. Чихачёв явил самоотверженность и распорядительность.

Имена кораблей на карте

Наверное, нет необходимости разделять топонимы, данные в честь непосредственных участников боёв на театрах военных действий Русско-японской войны, и тех, кто с 1904 по 1905 г. служил во Владивостоке, считавшемся тоже театром боевых действий. Но топонимы, данные в честь кораблей и судов флота, не получивших такой громкой боевой славы, как «Варяг», «Рюрик» и др., и являвшихся участниками войны, следует назвать отдельно.

Банка Нахимова, расположенная в 350 м к северо-востоку от островка Уши (близ Русского острова) в Амурском заливе, была названа именем крейсера «Адмирал Нахимов», севшего на неё в 1889 г. Крейсер 1-го ранга «Адмирал Нахимов» был построен в 1885 г. После модернизации входил поочерёдно в состав Балтийского флота и Тихоокеанской эскадры. В 1904–1905 гг. под командованием капитана 1-го ранга А.А. Родионова в составе 2-й Тихоокеанской эскадры перешёл с Балтики на Дальний Восток. 14 мая 1905 г. крейсер участвовал в Цусимском сражении, уничтожив три японских миноносца. Вследствие больших повреждений на рассвете 15 мая затоплен экипажем.

Бухта Новый Джигит расположена на южном побережье о. Русский между полуостровом Тобизина и островом Шкота. Нанесена на карту в 1862 г. При выполнении гидрографических работ в 1883 г. экипаж клипера «Джигит» назвал бухту в честь своего корабля. Так как парусно-винтовой клипер являлся преемником исключённого из списков флота клипера «Джигит», ходившего в этих морях в 1860-х гг., к названию бухты было добавлено определение «новый». Клипер построен в 1877 г., в 1892 г. после модернизации и перевооружения был переведён в класс крейсеров 2-го ранга. Службу проходил на Тихом океане и Балтике. Участвовал в крейсерстве, гидрографических и топографических работах на Дальнем Востоке и в Белом море. Перед войной перешёл в Порт-Артур и был включён в состав Тихоокеанской эскадры. Затоплен экипажем в крепости накануне сдачи её японцам.

Банка Сивуч находится на входе в бухту Круглая на западном берегу о. Русский. Была обследована и названа в 1886 г. экипажем клипера «Сивуч» в честь своего корабля. Клипер построен в 1885 г. в Швеции. Вся служба корабля проходила в водах Тихого океана: гидрографические работы, дипломатические миссии. Русско-японская война застала его в порту Инкоу. После высадки японских войск на Ляодунском полуострове, в непосредственной близости от порта, клипер был переведён вверх по реке Ляохэ, в район Санчахэ. Во избежание захвата противником 3 июля 1904 г. взорван своим экипажем.

Мыс и гавань Силач получили свои названия в 1894 г. в честь труженика моря – портового буксирного спасательного парохода ледокольного типа «Силач». Мыс расположен на полуострове Краббе на северном берегу бухты Миноносок, а одноимённая гавань – на западном берегу бухты Троица. Судно было построено в 1890 г. в Швеции. Более 10 лет служило во Владивостокском порту: поддерживало проводку судов в зимнее время, привлекалось к гидрографическим работам. Перед войной судно перевели в Порт-Артур для обеспечения Тихоокеанской эскадры. Использовалось как посыльное судно. Накануне сдачи крепости было взорвано экипажем.

Бухта Тунгус вдаётся в южный берег полуострова, разделяющего заливы Восток и Находка. Как и мыс Тунгус (один из двух входных мысов этой бухты), была обследована экипажем клипера «Гайдамак», а названа в 1870-1880-х гг. в честь шхуны «Тунгуз». В 1972 г. находящаяся в двухстах метрах от мыса Пассека банка Кудуча была переименована в банку Тунгус. Парусно-винтовая шхуна «Тунгуз» была построена в 1870 г. в Санкт-Петербурге. Занималась лоцмейстерскими работами в Амурском лимане и Владивостокском порту, перевозкой материалов и грузов на посты побережья, обеспечивала гидрографические работы и несла брандвахтенную службу. В июне 1904 г. была зачислена в состав отряда морской обороны крепости Николаевска.

Места поклонения

И всё же мы не погрешим против истины, если отдельной строкой отметим особый вид топонимов, память о которых с великим трепетом и безграничным уважением чтут российские моряки. Они не вписываются в определение слова «топоним» в привычном понимании, но так уж устроен русский человек, что он не подстраивается под определения. Именно поэтому на всех картах и лоциях русских военных моряков обозначены памятные места славных побед и героической гибели кораблей русского флота, находящиеся в различных морях и океанах. В каждом из этих мест экипажи кораблей Военно-морского флота России отдают воинские почести. Согласно Корабельному уставу Военно-морского флота Российской Федерации, в статье 705 определён порядок отдания воинских почестей: «Корабли Военно-морского флота отдают воинские почести в местах славных побед и героической гибели кораблей отечественного флота. Места отдания воинских почестей определяются приказами командующих флотами.

При приближении корабля к месту отдания воинских почестей на 5 кабельтовых играется сигнал «Большой сбор». Личный состав, свободный от вахт (кроме экипажей подводных лодок), выстраивается на верхней палубе в установленных местах.

На расстоянии 1 кабельтова играется сигнал «Захождение», военно-морской флаг приспускается до половины и на воду опускаются венки.

При удалении корабля от места отдания воинских почестей на 2 кабельтова играется сигнал «Исполнительный», военно-морской флаг поднимается до места и строй личного состава расходится». Есть такие особо чтимые места и на Тихом океане, а среди них и те, что посвящёны подвигу русских моряков в годы Русско-японской войны:

• в память о бое крейсера «Новик» с японским крейсером «Цусима» 7 (20) августа 1904 г. воинские почести отдаются при подходе на 50 кабельтовых (около 9 км) к порту Корсаков;

• в честь подвига русских моряков крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец» 27 января (9 февраля) 1904 г. – при подходе на 5 миль (9 км) к бухте Инчхон (Чемульпо);

• в память о героической гибели крейсера «Рюрик» в бою с японской эскадрой 1 (14) августа 1904 г. – 35°11ʹ северной широты и 130°08ʹ восточной долготы;

• в память о русских моряках, проявивших героизм и мужество в Цусимском сражении 14–15 (27–28) мая 1905 г. – на траверзе о. Куросива (Цусима) в Корейском проливе, Восточном проходе (Крузенштерна).

Автор во время службы в Военно-морском флоте неоднократно принимал участие в этих церемониях.

История о походах «эскадры-невидимки»

«Эскадра-невидимка» – неофициальное наименование в Европе Владивостокского отряда крейсеров, успешно действовавшего на морских коммуникациях Японии и отвлекавшего на себя крупные силы флота противника. Урон, нанесённый эскадрой контрабандной торговле, вызвал панику в финансовых кругах Японии, США и Англии. В Токио разъярённая толпа сожгла дом вице-адмирала Камимуры, в течение нескольких месяцев не сумевшего отыскать и уничтожить внезапно появляющиеся и исчезающие русские крейсеры.

В отряд входили броненосные крейсеры «Россия» (флагманский), «Громобой» и «Рюрик», бронепалубный крейсер «Богатырь», вспомогательный «Лена», а также 11 миноносцев и 13 подводных лодок.

Владивостокский отряд крейсеров совершил шесть, точнее, даже семь походов на морские коммуникации противника.

Первый поход 27 января – 1 февраля 1904 г. крейсеры «Россия», «Громобой», «Рюрик» и «Богатырь» совершили под флагом контр-адмирала Н.И. Скрыдлова. В качестве главной задачи определялось нападение на Гензан – порт на восточном побережье Корейского полуострова, использовавшийся японцами для переброски сухопутных войск. Сложные погодные условия заставили отряд отказаться от намеченной цели. Не пройдя и трети пути, корабли вернулись во Владивосток. В ходе крейсерства был потоплен небольшой японский пароход.

Во втором походе 11 февраля – 17 февраля владивостокские крейсеры провели безуспешный поиск японских транспортов к северу от Гензана. Тем не менее обеспокоенное действиями Владивостокского отряда японское командование было вынуждено перебросить в Японское море эскадру вице-адмирала Камимуры, ослабляя свой флот у Порт-Артура.

Весной 1904 г., в апреле, состоялся третий поход. Четыре крейсера в сопровождении двух миноносцев под командованием контр-адмирала К.П. Иессена нанесли удар по японским коммуникациям вблизи Гензана. В ходе крейсерства были уничтожены два парохода и транспорт «Кинсю-Мару» с ротой солдат на борту. Вероятность столкновения с превосходящими силами противника заставила русский отряд отказаться от бомбардировки Хакодате и возвратиться на базу. Результаты крейсерства вынудили эскадру Камимуры более не покидать акватории Японского моря.

В четвёртом походе с 31 мая по 7 июня – крейсеры «Россия» «Громобой» и «Рюрик» («Богатырь» 5 мая сел на камни и фактически до конца войны вышел из строя) нанесли удар по японским коммуникациям у острова Окиносима. Были потоплены три войсковых транспорта. Только на одном «Хитачи-Мару» находилось свыше 1000 японских солдат резервного гвардейского корпуса и 18 крупнокалиберных гаубиц для осады Порт-Артура. 3 июня был взят как приз английский пароход «Аллатон». Отдельно от крейсеров в этот период действовали три миноносца, захватившие одну и уничтожившие другую японскую шхуну.

В свой следующий поход в июне 1904 года под командованием вице-адмирала К.П. Безобразова крейсеры «Россия», «Громобой» и «Рюрик» провели операцию у входа в Корейский пролив и малоуспешный набег на Гензан. Были потоплены каботажный пароход «Коун-Мару» и шхуна «Сейхо-Мару», подвергнув при этом обстрелу казарму японских войск. В этом походе был потерян повредивший руль миноносец, который взорвали после неудачной буксировки. 18 июня вблизи острова Цусима произошло столкновение с эскадрой вице-адмирала Камимуры. Владивостокскому отряду удалось оторваться от преследования, отбив атаку 8 японских миноносцев, два из которых, по наблюдениям с русских кораблей, были потоплены. На следующий день русские крейсеры задержали английский пароход «Четельхем», захваченный как приз.

В предпоследний, шестой поход в июле 1904 г. Владивостокский отряд под командованием контр-адмирала Иессена совершил рейд вдоль восточного побережья Японии, уничтожая суда с контрабандой. После боя 1 августа 1904 г. у Фузана, в котором погиб крейсер «Рюрик», Владивостокский отряд практически прекратил активные действия. Только в конце апреля 1905 г. крейсеры в сопровождении миноносцев совершили трёхдневный поход, уничтожив четыре японские шхуны. В целом действия владивостокских крейсеров не имели решающего значения в ходе боевых действий, тем не менее нанесли противнику определённый урон и отвлекли на себя значительно превосходящие силы японского флота.

Валерия Мацкевич, сестра милосердия Военно-морского госпиталя, одной из первых оказалась на борту крейсера «Громобой», прибывшего в бухту Золотой Рог после боя. Увидев брата Дмитрия живым и невредимым, облегчённо вздохнула и принялась за привычную работу по оказанию помощи раненым.

У Валентина Пикуля есть интересная книга «Крейсера». Когда-то я залпом, в один присест, буквально проглотил её, неоднократно перечитывая и переживая за судьбы выдуманных и невыдуманных героев, за моряков с крейсеров Владивостокской эскадры и жителей Владивостока того времени. Если вы не читали этот роман, то многое потеряли…

По мотивам этой книги народный артист РФ Ефим Звеняцкий поставил спектакль «Крейсера», имевший успех не только в родном городе, но и в Москве.

В одном из интервью Е. Звеняцкий сказал: «Готовить спектакль помогали нам бывший ректор ДВГТУ капитан 1-го ранга Геннадий Турмов… и капитан 1-го ранга Владимир Пискайкин. Турмов исторически исследовал мотивы, крейсера, море, Японию. А Пискайкин учил строить, отдавать команды, правильно подавать сигналы с помощью флажков…»

В одном из проспектов к спектаклю были приведены и мои слова:

«Мы снабдили режиссера-постановщика ещё и нашей, местной литературой, освещающей события Русско-японской войны. На протяжении многих лет я занимался историей Владивостокского отряда крейсеров, в частности историей крейсера «Рюрик». Издал книгу «От «Рюрика» до «Советского Союза», занимался организацией экспедиции на место гибели крейсера – с видеоматериалами этой экспедиции мы также познакомили создателей спектакля.

Театральные «Крейсера» словно бы напитывались тем новым, что было наработано по теме «Рюрика» местными историками. Ведь в романе и в спектакле вымышленных героев немного. Даже мичман Панафидин, к примеру, имеет свой прообраз. Его прототипом мог служить Борис Хрущёв, тоже мичман, изучавший японский язык в Восточном институте. Мы много говорили о нём с исполнителем роли Панафидина Валентином Запорожцем[45]. Он очень увлёкся этим самым Хрущёвым. Роман ведь не сценичен: диалогов как таковых нет, психологической проработки тоже. Но когда ты смотришь спектакль, возникает ощущение, что исполнители приняли сюжет «Крейсеров» близко к сердцу».

История санитарного поезда № 3

Историю этого санитарного поезда можно прочитать по фотографиям из альбома, приобретённого мной в Москве у знакомого коллекционера и переданного в Дом музеев ДВГТУ.

Тяжеленный альбом в матерчатой, местами вытертой до картона обложке и без форзаца состоит из 37 листов слоёного картона, на которых с каждой стороны наклеено по 3–4 фотографии, частично выцветшие, частично хорошо сохранившиеся. Многие из них снабжены подписями, сделанными фиолетовыми чернилами. Несмотря на то, что часть букв и целых слов в подписях расплылась от воздействия времени и влаги (за сто лет в каких только переделках не побывал, по-видимому, этот альбом), и на то, что выполнены эти подписи были в 1904–1905 гг., т. е. по правилам грамматики того времени, мне удалось «расшифровать» многие из них.

Первая фотография в альбоме снабжена подписью «Станция Атабалин 30.III.1904 г.». Далее следуют виды и жанровые сценки, групповые фотографии докторов и медицинских сестёр по пути следования поезда через Сибирь, озеро Байкал, первые станции КВЖД. «Погрузка» и «выгрузка» раненых в Харбине, Мукдене, Хабаровске, Бурятии… Сохранились портреты медицинских сестёр и даже их фамилии: В.И. Вознесенская, А.И. Розворович, М.М. Бочкарева, В.Р. Вовосевич и другие.

И вот наконец Владивосток, групповые снимки личного состава на фоне железнодорожной станции, виды города, бухты Золотой Рог и кораблей Владивостокской эскадры. Затем снова Амур, Хабаровск и фотографии раненых с указанием фамилий и кратким описанием ранений. Особенно колоритна фотография казаков Алелекова и Карадитских в нижнем бельё и с Георгиевскими крестами на рубахах. Затем снова фотографии в Китае (Мукден): «погрузка» и «выгрузка» раненых…

Просматривая фотографии, я думал о том, что фотоальбом санитарного поезда № 3 – свидетельство самоотверженности врачей и сестёр милосердия, а также бессмысленности и жестокости войны.

Вероятно, в разгрузке во Владивостоке санитарного поезда № 3 принимала участие и сестра милосердия Валерия Мацкевич. Отыскать её фотографию в альбоме пока не удалось.

Львиная история

Однажды, по случаю установления дружественных отношений с зарубежными вузами, в частности, с Китайским университетом, мы вылетели в командировку в город Харбин. Он почему-то по-английски назывался Наrbin Normal University, a на самом деле был педагогическим институтом.

Из представителей вузов я был в гордом одиночестве, остальные члены делегации были москвичи – писатели и журналисты. Один из них собирал материалы для книги о русском генерале Лавре Корнилове и атамане Григории Семёнове, другие выполняли специальные редакционные задания своих изданий. Короче, все они хотели прикоснуться к истории и почувствовать атмосферу русского Харбина конца XIX – начала XX в., когда здесь пролегала полоса отчуждения КВЖД (Китайско-Восточной железной дороги). Нас разместили в университетской гостинице, у входа в которую по старой китайской традиции были установлены скульптурные изваяния львов. По-китайски слово «лев» переводится как «ши-цза». Вообще эти «охранники», отгоняющие своим неслышным рычанием и свирепым видом злых духов и всякую другую нечисть, устанавливались и устанавливаются у более-менее значимых зданий по всему Китаю, и несть им числа. Хотя в древние времена каменные и бронзовые изваяния фантастических львоподобных существ ставились только на кладбищах, у ворот императорских дворцов и у храмов.

Кстати, и у входа в главный корпус нашего университета во Владивостоке[46], где учился и я тоже в своё время, застыли базальтовые львы, сработанные китайцами в Х в. и установленные в этом месте в 1907 г., когда в здании размещался Восточный институт. Как они оказались во Владивостоке – доподлинно неизвестно до сих пор. То ли это был подарок китайского губернатора, то ли военный трофей. Рассказывают, что их было две пары. Одна задержалась пара во Владивостоке, а другую разлучили: льва оставили в Хабаровске, а львицу переправили в Петербург.

В своё время я часто бывал в Ленинграде по служебным делам и даже докторскую диссертацию защищал в Военно-морском училище имени Дзержинского, располагавшемся в здании Адмиралтейства.

А впервые я попал в Ленинград студентом на конструкторскую практику, участвовал в проектировании первого парома для линии Владивосток – остров Русский. Остановиться мне было где: на Петроградской стороне, на проспекте М. Горького, жила старшая сестра моей жены. Светлана приехала через несколько дней в отпуск (тогда она уже работала, а я заканчивал вуз).

В то время такие поездки студенческая семья могла ещё позволить себе, конечно сэкономив определённым образом. Я встречал Светлану в аэропорту Пулково со скромным букетом ландышей. Интересно, что этот букетик запомнился ей на всю жизнь. Пышные букеты по случаям и без них как-то забывались, а вот этот – поди ж ты…

Очарованные белыми ночами, опьянённые собственной молодостью, окрылённые мечтами о будущем, мы бродили по городу в свободные часы днём (а ночами – обязательно) и впитывали как губки очарование и неповторимую прелесть города на Неве.

Позже я смутно припоминал, что видел китайских львов и очень недалеко от дома, в котором мы жили тогда в Ленинграде.

А после случая в Харбине, с которого начинается рассказ и о котором разговор пойдет ниже, мне вскоре снова довелось побывать теперь уже в Санкт-Петербурге. Я все же разыскал этих ши-цза. Они установлены на Петровской набережной, действительно совсем недалеко от дома, в котором мы жили сорок лет назад. В тот же день в одном из книжных магазинов мне попалась на глаза книга В. Нестерова «Львы стерегут город». Из неё я и узнал историю появления в Санкт-Петербурге декоративных статуй ши-цза.

Оказывается, что львы и у Восточного института во Владивостоке и на Петровской набережной были установлены в один и тот же 1907 г. На этом их сходство и заканчивалось. И если у санкт-петербургских львов высечены надписи: ши-цза из города Гирина в Маньчжурии перевезена в Санкт-Петербург в 1907 г., дар генерала от инфантерии Н.И. Гродекова, – то у владивостокских львов никакой надписи нет. Да и сами скульптуры ши-цза из Владивостока и Санкт-Петербурга совершенно разные.

Гиды из Санкт-Петербурга любовно называют своих ши-цза за окружность форм «лягушками», и такой вид львов в Китае является самым распространённым. Львы из Владивостока угловаты, из них как бы выплёскивается мощь, реальная сила, гордость и достоинство и, конечно, угроза для врагов и нечистой силы.

Да по-другому и быть не могло – санкт-петербургские львы сделаны в 1906 г., о чём свидетельствуют надписи на китайском языке, высеченные на плинтах статуй. Возраст львов у Восточного института во Владивостоке отсчитывается с Х в., а надписей никаких нет, не считая загадочного орнамента.

В начале своего ректорства я иногда подшучивал над сотрудниками, задавая вопрос: «Одинаковые ли львы стоят у входа в университет?» Народ задумывался, и не всегда я получал правильный ответ. Знаете, когда много лет проходишь возле какого-то места, то взгляд как бы замыливается и на детали не обращаешь внимание. А следующий мой вопрос: «А сколько всё-таки львов стоит у входа?» – многих повергал прямо в шок. Однажды я участвовал в радиопередаче и задал этот вопрос радиослушателям. Минут через пять откликнулась выпускница одной из школ Владивостока и дала правильный и обстоятельный ответ.

Я пообещал девочке льготные условия для поступления в вуз, но они ей особенно не понадобились, так как она закончила школу с золотой медалью.

Ну так вот. У входа в здание бывшего Восточного института по ул. Пушкинской во Владивостоке расположилась целая семья из четырёх львов.

Если встать спиной ко входу, то слева гордо восседает он – властелин мира, с достоинством положив лапу на шар, символизирующий нашу планету, а справа не менее гордо застыла львица: под левой лапой у неё изогнулся малыш-львёнок, а на спину заполз другой. Кстати, больше нигде в Китае или в других местах, где были установлены ши-цза, я не видел семейства из четырёх львов…

А тогда, перед входом в университетскую гостиницу в Харбине, приглядевшись к скульптуре ши-цза, я почувствовал какое-то несоответствие в их расстановке, а затем удивился: львы стояли не так, то есть на месте львицы стоял лев, и наоборот.

Я сомневался: правильно ли стоят львы в нашем университете? Не перепутали наши предки чего-нибудь? Да вроде не должны были. Всё-таки Восточный институт! Китаисты!

Я обратил внимание своих спутников на несоответствие в расстановке львов. Сначала они восприняли это как шутку, но потом, когда мы проезжали по Харбину и я несколько раз показал им, как правильно должны стоять львы, почти каждый из моих коллег, даже опережая меня, тыкал пальцем в окно автобуса:

– А вот правильные львы!

Без шуток, конечно, не обходилось. На приёме по случаю нашего приезда, сидя за круглым китайским столом, на верхний вращающийся стеклянный круг которого подавались всё новые и новые блюда, я всё-таки спросил у ректора:

– Почему львы у входа в университетскую гостиницу перепутаны местами?

То ли он не понял моего вопроса, то ли переводчик неверно перевёл. Однако ректор стал рассказывать о древнем китайском обычае устанавливать пары львов перед входом для защиты домов. Я повторил вопрос. На что ректор с гордостью ответил, что он сам лично руководил установкой ши-цза.

Между тем я обратил внимание, как ловко ректор орудовал палочками, доставая ту или иную еду. Но, что интересно, палочки он держал в левой руке. Ректор был левшой. Кажется, теперь я понял, почему ши-цза у входа в университетскую гостиницу стояли не так…

А одиночных львов, подобных стоящим у входа в наш вуз и, по легенде, отправленных порознь в Хабаровск и Санкт-Петербурге, я так и не смог отыскать. Видимо, поодиночке ши-цза не живут.

История памятника генерал-лейтенанту Н.М. Чичагову

Генерал-лейтенант Николай Михайлович Чичагов, в 1899–1903 гг. военный губернатор Приморской области, наказной атаман Уссурийского казачьего войска, впоследствии начальник Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи, был удостоен памятника ещё при жизни. Принимая личное участие в военных действиях в период «боксёрского восстания» в 1901 году, он не позволял никаких грабежей и бесцельного уничтожения фанз и имущества китайских жителей. В благодарность за это в городе Нингута (ныне – Муданьцзян) провинции Хейлуцзян ему был поставлен памятник, представлявший собой каменную стелу с надписями на русском и китайском языках. Такой же памятник был отправлен жителями Нингуты во Владивосток, где Чичагов передал его музею Общества изучения Амурского края. К сожалению, русский текст на памятнике не сохранился, а текст китайской надписи был переведён на русский язык губернским секретарём Сахаровым в 1901 г. и недавно обнаружен в архивах приморским краеведом Н.Г. Мизь.

«Перевод надписи на памятнике-камне, поставленном в городе Нингуте в честь заслуг г. военного губернатора Приморской области генерал-лейтенанта Чичагова.

Именно теперь настало время прекратить кровопролитие, происходившее между сражающимися войсками, которые как можно скорее старались поражать друг друга, затем, чтобы потом, кто окажется могущественнее и сильнее, торжествовать победу и склонить побеждённого к покорности.

Только лишь теперь представилась возможность вернуть обратно народ к своему имуществу, по-прежнему поселиться в городе и его окрестностях и каждому спокойно заниматься своим делом.

Эта просьба народа услышана в Китае поистине весьма немногими, а также и в других иностранных государствах, но таковая, сверх ожидания, ныне нашла отклик в лице господина военного губернатора великого Российского государства, генерала Чичагова.

Генерал Чичагов – известный генерал и на русской территории пользуется известностью и управляет Приморской областью.

Летом текущего года неожиданно появилась партия большого кулака, которая всячески старалась возмущать народ против соседней державы, беспрерывно выступая против неё, желая этим вовлечь её в войну.

Не было никакой возможности начать переговоры о восстановлении дружественных отношений. Генерал (Чичагов) состоял начальником войск, и он неожиданно вынужден был взяться за оружие, собрал доблестные войска и быстро, по железной дороге и на лошадях, передвинул таковые, так что они в первых числах 8-й луны (в августе месяце) наступили на Нингуту.

В это время нужно было видеть: горы, степь и город были объяты огнём, старцы и матери с грудными детьми спешили укрыться, но в пути от сильного напора бежавшей толпы падали; всюду были слышны орудийные выстрелы, плач, стоны, и не было возможности отличить хороших людей от дурных, и без разбору всё уничтожалось. Передать всё то, что в то время происходило, нет возможности. Как маньчжуры, так и китайцы искали спокойствия, возможности прекратить кровопролитие и восстановить по-прежнему в городе спокойствие. В этом не только проявил искренность и чистосердечность генерал Чи, но и заботился умиротворить и восстановить спокойствие.

Он в самом начале, со свойственным воинственным видом, выказал свою силу и храбрость, подобно грому, а затем осыпал благодеяниями, подобно дождю или росе, увлажняющим землю.

Уничтожал разбойников, давая этим возможность жителям спокойно заниматься хозяйством. Дабы поднять благосостояние народа, им были открыты хлебозапасные магазины, из которых выдавался хлеб беднякам.

Многие жители были им облагодетельствованы.

Лица, страдающие болезнями, помещались в открытую им больницу, где они и пользовались бесплатно.

Помимо того, он дал возможность отправлять мальчиков для изучения грамоты. Всё, что ни встречается, напоминает о сделанных им благодеяниях, и народ, все до единого, за оказанные им благодеяния пожелал запечатлеть все его заслуги на памятнике, считая за великое счастье пребывание в Нингуте столь великодушного генерала-старца, обладающего крепким телосложением и человеколюбием.

Памятник этот будет находиться на вершине горы Нингутайского района и будет напоминать о том, что в эти дни были прекращены военные действия, и народ Поднебесной империи очнулся и в стране водружены спокойствие и мир.

Питаем надежду, что после этого дружественные отношения будут более искренними и чистосердечными и сохранятся на долгое время, так что этим спокойствием и счастьем будут наслаждаться и наши потомки.

Перевёл губернский секретарь Сахаров.

1901 года, 3 февраля, г. Нингута».

В период «культурной революции» в Китае памятник Чичагову в Нингуте был варварски уничтожен. Во Владивостоке дубликат памятника был по неизвестным причинам расколот, и в настоящее время две его половинки стоят по разные стороны входа в одно из зданий Приморского краевого музея им. В.К. Арсеньева.

Участник трёх войн (Русско-турецкой 1877–1878 гг., похода в Китай 1900–1901 гг., Русско-японской 1904–1905 гг.), Н.М. Чичагов родился в 1852 г., окончил Пажеский корпус (1871) и Николаевскую академию Генерального штаба (1878). В должности начальника Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи прослужил с 1903 г. до неожиданной кончины в 1910 г.

Помимо орденов и медалей за Русско-японскую войну, был удостоен Высочайшей благодарности от Николая II: «…за вполне успешную и энергичную деятельность по охранению Восточной железной дороги, благодаря чему могло успешно завершиться сосредоточение Маньчжурской армии».

История об открытках

Во время очередной московской командировки я собирался зайти в редакцию журнала «Родина», в котором была опубликована статья о нашем университете. Редакция располагалась на Новом Арбате, в самом последнем от станции метро высотном здании-«книжке».

Решив свои дела в издательстве, я задумал пройтись по Старому Арбату, но из-за развернувшегося в этом районе строительства довольно долго выбирался из лабиринта узких арбатских переулочков. Заглянув в несколько антикварных магазинов, я надолго застрял в одном из них и перелопатил, наверное, целую гору открыток, разыскивая интересующие: о Владивостоке и Русско-японской войне. «Улов» был небогатым, и я с некоторым разочарованием двинулся было по дороге к станции метро. Неожиданно меня окликнул человек. Был он одет в лёгкую курточку, голову вершила незамысловатая, слегка надвинутая на лоб кепка, а лицо украшали густые с проседью усы.

– Извините, – тронул он меня за рукав, – я наблюдал за вами, когда вы отбирали открытки в букинистической лавке, и у меня есть для вас предложение. Кстати, меня зовут Евгений Михайлович, – представился он.

Я тоже назвался.

– Геннадий Петрович, я чувствую, что вы порядочный и увлечённый человек. А дело вот в чём…

И пока мы шли до станции метро, он поведал мне о том, что в его семье хранится набор открыток (примерно 100 штук) с письменными посланиями врача, работавшего в Харбине в период Русско-японской войны 1904–1905 гг. В завершение рассказа Евгений Михайлович предложил мне приобрести эту коллекцию, так как не хотел, чтобы она попала к перепродавцам. Когда он назвал цену, я невольно развёл руками. Таких средств у меня с собой не было, и мы договорились, что, будучи в следующей командировке, я обязательно с ним свяжусь. А пока он предложил посмотреть эти открытки вечером в гостинице, где я остановился.

Я легко согласился, потому что вылетал во Владивосток на следующий день, а вечер был свободным.

При встрече Евгений Михайлович рассказал немного о себе. Происходил он из интеллигентной семьи, в своё время закончил престижный технический вуз, работал в НИИ электроники, ну, а сейчас… Дойдя до этой части рассказа, он театрально развёл руками: «Жизнь заставляет заниматься и вот этим делом».

Тем временем я бережно перебирал открытки, запечатанные в целлофан, некоторые прочитывал, с трудом расшифровывая те или иные слова. Отметил про себя странную фамилию отправителя.

Потом были телефонные переговоры, и наконец, месяца через два после первой встречи я получил возможность работать с поистине бесценной перепиской, правда, односторонней.

Сначала меня одолевали сомнения: стоит ли публиковать сведения о частной жизни, вторгаться в чисто семейные отношения?* С одной стороны, из этических соображений вроде бы и непозволительно заглядывать в чужие письма, но, с другой точки зрения, необходимо принять во внимание, что всё-таки события эти случились сто лет тому назад, что впоследствии стало с семьёй военного врача – неизвестно, что эти сто лет переписка оказалась невостребованной и что собственником коллекции открыток в конце концов стал музей Дальневосточного технического университета.

Я получил эту коллекцию в субботу утром, бросил все дела, ещё раз прочитал необычную фамилию – Колли и, ничего не сказав родным, помчался в университет, где у меня в кабинете находилось 6 томов «Истории Русско-японской войны», выпущенной ещё в 1909 г. в Санкт-Петербурге.

Шестой том этого издания был посвящён участникам Русско-японской войны с фотографиями и некоторыми комментариями.

Влетев в кабинет, я начал лихорадочно просматривать книги, но шестого тома не обнаружил. Позвонил в музей, где находится фонд редкой книги и где, несмотря на субботу, работал директор музея, подготавливая очередную выставку, и предупредил о своём прибытии. Поднявшись по крутой лестнице (более 300 ступенек при неработающем фуникулёре), я, запыхавшись и отдуваясь, попросил открыть хранилище редких книг и ринулся к стеллажам.

В очередной раз пересматривая коллекцию открыток, я обратил внимание на две из них. На одной значилась фамилия В.А. Колли, на другой – Молоденков – доктор, фотографии которого на почтовых открытках отсылал домой В.А. Колли.

Так совпало, что обе открытки посвящёны Владивостоку.

Каким образом попали ко мне эти открытки, я думаю, не выясню уже никогда. Да, наверное, это и не главное. Но я ещё раз подивился возможностям его величества случая и известному выражению: «Ничего случайного не бывает».

Обе открытки имеют прямое и непосредственное отношение к описываемым событиям и как бы завершают эту историю на оптимистической ноте: «Вот мы и дома!»

Есть какая-то логика в том, что завершают историю открытки, посвящённые Владивостоку, обозначая исторический треугольник Харбин – Москва – Владивосток.

В заключение этой истории хочу заметить, почему меня заинтересовала фамилия Колли. Дело в том, что колли – это порода шотландских овчарок. С началом Русско-японской войны российское посольство в Лондоне обратилось к признанному авторитету в области военной кинологии полковнику Э. Ричардсону с просьбой оказать помощь в обеспечении русской армии санитарными собаками. Просьба была охотно выполнена, и только за год боевых действий в русской армии содержались более тысячи дрессированных по различным службам собак. Собаки-связисты доставляли тысячи донесений, а четвероногие санитары спасали жизни сотням раненых бойцов, не только разыскивая пострадавших, но и доставляя им аптечки. Лучшими разыскниками-санитарами в действующей армии считали шотландских овчарок колли. Среди них особенно прославилась колли по кличке Каро, которая обнаружила и спасла от смерти 37 солдат и офицеров. В декабре 2005 года, когда я заканчивал подготовку рукописи этой книги к изданию, весь азиатский мир готовился встречать Новый год по восточному календарю – год Собаки. Знаковый год!

…Совсем недавно пришёл ответ на наш запрос о В.А. Колли из Российского государственного военно-исторического архива, привожу его полностью.

Уважаемый господин Турмов!

На Ваш запрос сообщаем выявленные сведения о службе Вольдемара Александровича Колли.

Из послужного списка вольнопрактикующего врача Вольдемара – Иосифа-Генриха Александровича Колли, составленного на 07.12.1889 г., следует, что он родился 09.02.1864 г. Сын статского советника римско-католического вероисповедания.

31.05.1889 г. По окончании курса медицинских наук в Императорском московском университете «Советом оного утверждён в степени лекаря и звании уездного врача».

03.11.1889 г. Московским городским по воинской повинности присутствием, на основании 1 ст. 63 Устава о воинской повинности, как имеющий степень лекаря, зачислен в запас армии.

24.12.1889 г. Высочайшим приказом о чинах гражданских военного ведомства № 55 зачислен в запас чиновников военно-медицинского ведомства по Московскому уезду (ф. 546, оп. 2, т. 2, д. 7835).

01.10.1896 г. Высочайшим приказом по гражданскому ведомству № 55 «утверждён по выслуге лет» в чине титулярного советника, со старшинством с 27 октября 1889 г.

18.10.1898 г. Высочайшим приказом по гражданскому ведомству № 78 произведён за выслугу лет в чин коллежского асессора, со старшинством с 27.10.1892 г.

04.09.1898 г. Высочайшим приказом по гражданскому ведомству № 65 произведён в чин надворного советника, со старшинством с 27.10.1896 г.

30.10.1903 г. Высочайшим приказом по гражданскому ведомству № 73 произведён за выслугу лет в чин коллежского советника, со старшинством с 27.10.1900 г. (ф. 546, оп. 6, д. 1458, л. 65–71).

Был женат на дочери дьякона Софье Николаевне Вишняковой (православного вероисповедания).

Имел детей:

Владимира, родившегося 07.06.1890 г. (крещён 22.06.1890 г. «в Московской, Пименовской, что в Новых воротниках, Церкви, священником Василием Славием и дьяконом Димитрием Кедровым»);

Екатерину, родившуюся 16.07.1891 г. (крещена 01.08.1891 г. «в Московской Крестовоздвиженской, что в Алексеевском девичьем монастыре, Церкви, протоиереем Сергием Смирновым»;

Александру, родившуюся 31.03.1893 г. (крещена 19.04.1893 г.); Надежду, родившуюся 09.08.1898 г. (крещена 10.09.1898 г.); Софью, родившуюся 16.09.1900 г. (крещена 02.10.1900 г.).

Все дети православного вероисповедания (ф. 546. оп. 6, д. 1458, л. 82–83).

Из «запасно-отпускного билета» В.А. Колли известно, что 01.06.1903 г. он, как призванный на действительную службу, был отправлен в г. Харбин.

В билете об этом сохранилась следующая запись: «Лекарь Коллежский советник Колли призван на действительную военную службу и при отправлении по назначению удовлетворён от Управления уездного воинского начальника подъёмными в размере 150 рублей, пособием – 400 рублей и прогонными от Москвы до г. Харбина в размере – 537 рублей 48 копеек» (ф. 546, оп. 6, д. 1458, л. 84).

Сообщаем Вам также, что сведений об участии В.А. Колли в Русско-японской войне 1904–1905 гг. в РГВИА не обнаружено. В «запасно-отпускном» билете В.А. Колли отметок о его участии в «походах и делах против неприятеля» не имеется. Фондов «Московского отряда борьбы с заразными болезнями в память СП. Боткина» и «Дворянского отряда Красного Креста» архив не содержит.

Сохранилось составленное В.А. Колли прошение на имя Государя Императора от 24.01.1909 г.: «Просит состоящий в запасе чиновников Военно-медицинского ведомства лекарь Коллежский советник Вольдемар Александрович Колли о нижеследующем. В виду окончания обязательного срока состояния в запасе и в виду нахождения на Государственной Гражданской службе всеподданнейше прошу к сему. Дабы поведено было исключить меня из запаса с оставлением в занимаемой гражданской должности. Г. Москва 24 Января 1909 года. К поданию надлежит по команде. Сие прошение писал сам проситель. Прошению состоящий в запасе чиновников Военно-медицинского ведомства лекарь Коллежский советник Вольдемар Александрович Колли руку приложил».

17.03.1909 г. В.А. Колли был уволен из запаса. На момент составления прошения он работал в Дамском попечительстве о бедных в Москве «ведомства учреждений Императрицы Марии, состоящих под покровительством Их Императорских Величеств» (ф. 546, оп. 6, д. 1458, л. 61 об. – 63).

Других сведений о службе В.А. Колли в архиве не обнаружено.

Информируем вас также, что единицы хранения, на основе которых вам составлена архивная биографическая справка, находятся в плохом физическом состоянии и копированию не подлежат.

Все открытки, найденные благодаря такому необыкновенному случаю, с расшифрованным текстом посланий я включил в книгу[47].

Исп. М.С. Нешкин, главный специалист отдела информационного обеспечения и публикации документов.

Через тринадцать лет после издания книги я получил письмо по интернету от Кузькина Ивана:

«Здравствуйте, уважаемый Геннадий Петрович! Меня зовут Кузькин Иван. Моя жена, Великовская Татьяна, происходит из рода Великовских, которые являются потомками рода Колли. Владимир Александрович Колли является ей прапрадедушкой. В семье хранятся его личные вещи и документы. Архив личных писем с фронта своим дочерям хранился в семье Великовских, но когда хранители этих писем (бабушка с дедушкой моей жены) были уже сильно в возрасте, они нарвались на очень настойчивого и предприимчивого человека, который вытянул из них много старинных вещей и этот самый архив. Много лет родители жены переживали из-за утери этих писем, так как они были им очень дороги. Несколько лет назад нам в руки попала ваша книга «Из действующей армии». Для нас всех это была большая радость, что документы не канули в Лету, а оказались в руках у того, кто смог их по достоинству оценить и сберечь. Мы бы хотели дополнить Ваши материалы для книги имеющимися у нас воспоминаниями и документами. Ещё живы те, кто всё это хорошо помнит и может изложить. Мама моей жены, Великовская Татьяна Владимировна, – музейный работник. Она бережно хранит память о предках и предках своего мужа, Великовского Владимира Александровича, который является прямым потомком Владимира Александровича Колли.

От лица семьи Великовских, в которую я вошёл, благодарю за Ваш труд. Ваша книга очень многое для нас значит. Спасибо Вам большое. Ваш адрес я нашёл в интернете, надеюсь, моё письмо дойдет до Вас.

С уважением, Кузькин Иван».

Конечно, я ему ответил и даже пообещал помочь во втором издании книги с дополнением из вновь найденных материалов.

Завязалась переписка, я им выслал экземпляр книги, статьи из журналов на интересующую их тему. Они прислали сканы с сохранившихся у них открыток и дневника В.А. Колли.

А вот ещё одно письмо:

«Добрый день, Геннадий Петрович!

Пишет вам Галина Викторовна Великовская от имени всей нашей дружной семьи, трепетно хранящей память о старшем поколении. Софья Николаевна Колли ещё растила и читала сказки Володе Великовскому, моему супругу.

Если бы вы знали, сколько радости доставил нам ваш труд! Книга «Из действующей армии» с публикацией открыток 1905 года прадеда Владимира Николаевича Колли к своим детям. Эти открытки исчезли из архива родителей Володи много лет назад. Но у них оказалась счастливая судьба! Они попали в ваши руки, руки человека, понимающего значение одного человека, одной семьи в историческом потоке событий.

Спасибо вам!

Сейчас пришло время передавать следующему поколению информацию о семье, архив, памятные вещи, старые книги. Ребята у нас замечательные. Все сохранят и передадут дальше. Дочка Александра нашла и подарила нам вашу книгу. Зять Иван (супруг Татьяны) после первой записи воспоминаний о семье и знакомства с книгой сразу стал искать вас.

В этом году будет 45 лет, как я работаю в Государственном литературном музее (теперь – Государственный музей истории российской литературы). Надо ли говорить о том, что я понимаю великую роль старинных предметов в воспитании подрастающего поколения. Так случилось, что мы оказались наследниками нескольких фотоальбомов, среди которых есть и альбом Александры Колли. Сохранилось много предметов быта начала века. В каждом из наших домов исправно служит один из предметов мебели из семьи Колли. Недавно отреставрировала кресло, у нас оно называется «чеховское», его в семье все любят, и рука не поднимается отдать его (а надо бы! патриотизм не дает покоя!) в отдел нашего музея – Дом-музей А.П. Чехова около стола писателя стоит стул! Кстати, если найдёте время, посмотрите сайт нашего музея. У нас много экспозиционных отделов, размещённых в мемориальных домах писателей как в Москве, так и в Подмосковье. Есть даже один в Кисловодске.

У нас есть одна вещь, которая просится к вам в музей. Она пострадала ещё при родителях, немного обгорел бок, но… это кадр, который сопровождал Владимира Александровича в поездке на Дальний Восток. На нём есть владельческая надпись. Берёте? Присылайте гонцов.

Конечно, хотелось бы дополнить книгу ещё несколькими письмами, которые мне передала Елена Евгеньевна Лезгинцева, фотографиями семьи Колли. И если мне удастся сделать (расшифровать и набрать) для публикации дневника Владимира Александровича, появившегося на свет в тот же самый год, в тех же самых местах, рассказывающего о его передвижениях, о его работе.

Поздравляем Вас с Новым годом, желаем здоровья, исполнения новых замыслов и текущих проектов! Берегите себя! Ваше появление (быстрый отклик на призыв) было всеми расценено как знак того, что Дед Мороз есть! Чудеса совершаются!

С уважением и признательностью, Полина Викторовна Великовская».

Владимир Александрович Колли был очень организованным человеком.

Он ехал на войну, на которой, как известно, всё может случиться!

Вероятно, поэтому на первой странице его дневника появилась короткая запись:

«Владимир Александрович Колли.

Прошу в случае моей смерти переслать это в гор. Харбин, в Дворянский отряд доктору Иосифу Яковлевичу Любовичу для передачи жене моей Софии Николаевне Колли: Москва, Конная площадь, Морозовская детская больница».

История, о которой напомнила

старая фотография

Любой из нас трепетно относится к старым фотографиям, сквозь выцветшую дымку которых на нас смотрит сама история.

В Москве, в антикварном магазине на Покровке, мне показали большую групповую фотографию, подчеркнув, что она «с Дальнего Востока». Извинившись, мне назвали за неё довольно-таки приличную цену, обусловленную тем, что на фотографии были среди прочих видные деятели революционного движения на Дальнем Востоке. Я снял очки, поближе поднёс фотографию к глазам и удостоверился, что на фотографии в соответствии с записью была запечатлена «Приморская делегация на 1-м ДВ краевом съезде Советов совместно с тов. Смедовичем и тов. Гамарником», с указанием места и даты: «Хабаровск, 17 марта 1926 г.».

Надписи были выполнены с грамматическими ошибками, даже в фамилиях. Но меня сразу же привлекло изображение человека «в кепке», позировавшего как бы с не очень большой охотой.

Да и с какой такой охотой будет «светиться» капитан 2-го ранга Виктор Вологдин, награждённый адмиралом А. Колчаком орденом Св. Владимира с мечами и бантом и «За мужество и героизм, проявленные в боях с большевиками».

Но об этом тогда никто не знал. А на фотографии среди делегатов съезда действительно был профессор Виктор Петрович Вологдин, занимавший в то время должность ректора Государственного Дальневосточного университета.

Очень интересная и загадочная личность, ставшая легендой для выпускников Дальневосточного политехнического. Гардемарин, изгнанный из Морского инженерного училища императора Николая I, но всё-таки окончивший Санкт-Петербургский политехнический институт, один из первых сварщиков в России и первый конструктор-строитель первого в СССР цельносварного судна, построенного на Дальзаводе. Ректор политехнического института и государственного университета. Создатель первой в СССР электросварочной специальности, выучивший и воспитавший целую плеяду знаменитых сварщиков страны, эстафету которых подхватили Институт электросварки Б. Патона и МВТУ им. Баумана. Виктора Петровича Вологдина не миновала лихая година Гражданской войны, однако не затянула «мясорубка» расстрельных 30-х гг. Впоследствии он долгие годы работал в скромной должности заведующего кафедрой электросварки Ленинградского кораблестроительного института. И только уже в 90-е гг. его имя попало на страницы «Морского биографического словаря», хотя в энциклопедиях советского, да и российского периода времени встречается фамилия Вологдин, но под этой фамилией приводятся сведения о его братьях, известных учёных.

Самый известный из них – Валентин Петрович, профессор, член-корреспондент АН СССР, дважды лауреат Государственной премии, создал мощные генераторы высокой частоты, с помощью которых впервые в 1925 г. была осуществлена радиосвязь Москва – Нью-Йорк.

Сергей Петрович, металловед, за революционную деятельность в 1905 г. был арестован и выслан за границу, работал в Париже. После возвращения в Россию был профессором Донского политехнического института, написал в соавторстве первый русский учебник по металлографии. Кстати, и Виктор, и Валентин, и Сергей окончили один и тот же Петербургский политехнический институт.

Борис Петрович, юрист по образованию, несколько раз отчислялся из Петербургского университета за революционную деятельность и окончил его в 1907 г., через 9 лет после поступления. Он в совершенстве владел семью языками и стал превосходным специалистом по статистике, профессором, на его счету около 40 печатных изданий.

Единственная сестра братьев Вологдиных Надежда Петровна окончила Бестужевские курсы, всю Первую мировую войну провела в лазаретах сестрой милосердия, вышла замуж за врача Е. Сосунцова, который участвовал в походе дроздовцев, потом попал в Константинополь и ушёл вместе с Деникиным в турецкий город со странным названием Галлиполи. Вместе с мужем осталась за границей и Надежда Петровна.

А один из старших братьев Виктора – Владимир Вологдин служил на Дальнем Востоке на крейсере «Россия». Ушёл в отставку в звании штабс-капитана корпуса морских инженеров ещё до Русско-японской войны 1904–1905 гг. и во время революции, не искушая судьбу, эмигрировал во Францию. Революция расколола семью Вологдиных, и, что интересно, одна половина её связала судьбу именно с Парижем.

Однажды, часов в 10 вечера мне позвонил из Франции Александр Владимирович Плотто, внук и полный тёзка по имени-отчеству и фамилии первого командира отряда подводных лодок, базировавшихся во Владивостоке во время Русско-японской войны 1905–1905 гг. Разговор был очень коротким, связь неожиданно прервалась, и мы поочерёдно пытались связаться по телефону в течение нескольких дней. Наконец связь была установлена. Александр Владимирович, который недавно получил благодарственное письмо Президента России за переданные нашей стране картины и документальные материалы семейного архива, дозвонился всё-таки до Владивостока, и мы с ним проговорили, наверное, более часа. Дело в том, что в своё время делегация Министерства образования, в состав которой был включён и я, выезжала в Париж для обсуждения вопросов вхождения России в Болонский процесс. Там я и познакомился с Александром Плотто, русским гражданином Франции, инженером по образованию, историком российского Военно-морского флота по призванию. Адрес его мне дала журналистка Тамара Калиберова.

В телефонном разговоре Александр Владимирович сообщил, что недавно он прочитал в журнале «Восточный базар» мой рассказ «Архивная история», который, кстати, прозвучал в сокращённом виде в одной из радиопередач.

Этот рассказ и помог восполнить пробел в списке офицеров военно-морского флота России, в котором Виктор Петрович Вологдин числился как капитан 2-го ранга, а предыдущее звание имел титулярного советника. Этот «нонсенс», как выразился Александр Владимирович, теперь нашёл объяснение. Список этот, как и многие другие материалы, хранится в Париже, в замке Винсент. Архив этот был вывезен из Севастополя в 1920 г., после ухода генерала Врангеля из Крыма. Александр Владимирович попросил переслать ему копии документов на офицеров флота российского братьев Вологдиных – Виктора и Владимира, что я с удовольствием и сделал.

Переписка наша продолжается, и недавно я получил от А. Плотто из Парижа небольшую бандероль, в которой были копии документов по составу флота Морского министерства правительства адмирала А.В. Колчака, вырезки из газет, фотографии с комментариями Александра Владимировича. Некоторые из этих материалов были положены в основу экспозиций нашего музея.

История «генеральской» фотографии

Фотография, довольно внушительных размеров, была показана мне в Москве коллекционером Евгением Михайловичем. Я еле уговорил его передать эту фотографию в наш музей, и мы немного с ним поторговались в отношении стоимости.

Целая эпопея была с провозом её в самолёте, но вот наконец она заняла почётное место в нашем музее и вызывает теперь неподдельный интерес посетителей. Фотография прекрасно сохранилась и передаёт своеобразный колорит того времени.

На ней представлен групповой портрет офицеров и женщин. Офицеры – в мундирах, при орденах, в сапогах со шпорами и при шашках. У многих ордена, знаки об окончании военных академий. Женщины одеты по моде начала XIX в. В правом нижнем углу фотографии вытеснены золотом медали многочисленных выставок и подпись «Придворный фотограф Ф.И. Подзоров», Владивосток.

Под ногами сидящих в первом ряду небрежно расстелена полосатая тигровая шкура.

Благородные, открытые, умные лица людей, исполненных собственного достоинства и в то же время лишённых всякого высокомерия, невольно располагают к себе. Поэтому неудивительно, что около этой фотографии, выставленной в Доме музеев ДВГТУ, надолго задерживаются посетители.

Некоторое время фотография экспонировалась без подписи. Затем мы решили сделать простую подпись, что это офицеры Владивостокской крепости. А совсем недавно я обратился к краеведу Олегу Стратиевскому с просьбой о помощи в идентификации лиц, позировавших «придворному фотографу Ф.И. Подзорову». Олег Борисович переадресовал меня к другому историку – Владимиру Калинину. И вот мы сидим с ним в кабинете директора Дома музеев и рассматриваем эту самую фотографию.

Выясняется, что представительный генерал с окладистой бородой и уверенным властным взглядом, стоящий в центре снимка, не кто иной, как военный инженер генерал-майор Алексей Петрович Шошин, начальник инженеров и строитель Владивостокской крепости. С именем Алексея Шошина мы знакомы давно, ведь в доме по ул. Пушкинской, где жила его семья, размещается ныне Институт нефти и газа и Институт океанотехники ДВГТУ, а здание, расположенное по этой же стороне улицы, сразу же за школой № 9 (ранее занимаемой женской гимназией), принадлежит нашему механическому факультету. До революции в этом здании располагалось Инженерное управление Владивостокской крепости.

Вначале мы думали, что второй генерал-майор на снимке, довольно субтильного сложения, почему-то в шинели и с Анной на шее, тоже военный инженер Владимир Александрович Кухарский.

Интересно, что эти генералы поочерёдно меняли подчинение друг другу, пока в 1912 г. вышестоящее начальство не сделало Шошина полновластным начальником, а Кухарского уговорило остаться в должности помощника. Но и до этого Шошин возглавлял техническое руководство огромным строительством, а Кухарский, в самый тяжёлый период налаживания работ взял на себя всё текущее администрирование, и об этом с благодарностью вспоминал в мемуарах сам Шошин.

Однако после увеличения снимка до предельных размеров мы обнаружили, что это не генерал-майор В. Кухарский, так как на погонах офицера было две полосы без звёзд, что соответствовало тогда званию полковника. Что ж, придётся продолжить поиски… На фотографии привлекает к себе внимание ещё один весьма представительный офицер, стоящий в центре последнего ряда, – военный инженер Владимир Алексеевич Свиньин. В советское время он был заместителем начальника Управления особого инженерного строительства Особой Дальневосточной Красной армии и проживал в Хабаровске. Дальнейшая судьба бывшего генерал-майора В.А. Свиньина трагична: арестованный в 1938 г. как враг народа, он умер в заключении в 1940 г.

В экспозиции нашего музея выставлен оригинал карты Русского острова с указанием расположения батарей крепости Владивостока, носивший по тому времени гриф «секретно». На карте в левом нижнем углу стоит штамп и оригинальная подпись В. Свиньина.

Нам удалось идентифицировать ещё нескольких офицеров, а также их жён и дочерей из этой групповой фотографии. Кроме того, сравнивая эту фотографию с копией снимка, хранящегося в одном из владивостокских архивов и впервые опубликованной в одной из моих книг, а нынче выставленной в экспозиции Дома музеев ДВГТУ, мы выяснили, что несколько офицеров представлены на обеих фотографиях. Эта фотография запечатлела встречу профессоров Восточного института с офицерами Владивостокского гарнизона у здания Офицерского собрания, в котором в настоящее время располагается краевой военкомат.

Сопоставив эти две фотографии, мы установили, что групповой фотопортрет военных инженеров, их жён и дочерей изготовлен в декабре 1911 г. по случаю торжественного официального представления нового начальника инженеров Владивостокской крепости генерал-майора А. Шошина.

Производство офицера в генеральский чин представляло по тем временам, да и по нынешним тоже, большое значение не только для него самого, но и для членов семьи, значительно повышая их социальный статус.

Поэтому так неподдельно счастлива крепенькая круглолицая девушка – дочь генерала по имени Анна, очень похожая на него, и не скрывает улыбки представительная дама в роскошной цветастой кофте – его жена Анна Ивановна.

Стоит добавить, что меня заинтересовали нагрудные знаки в виде мальтийских крестов на мундирах большинства офицеров с этой «шошинской» фотографии.

Как выяснилось, это были знаки об окончании Николаевского инженерного училища. Учреждён этот знак в 1910 г. и представляет собой белый эмалевый мальтийский крест. На середину его наложен жетон училища – шестиугольник – бастион, покрытый красной эмалью. В центре знака накладной золотой вензель императора Николая I под золотой императорской короной.

Есть ещё одна интересная групповая фотография из архивных фондов, копия которой также экспонируется в нашем музее и впервые была опубликована в одной из моих книг. На ней – профессора, студенты, по-видимому выпускного курса, и офицеры-вольнослушатели, расположившиеся для съёмки у одной из арок здания Восточного института. Благодаря этой фотографии и другим нашим находкам удалось разыскать, казалось бы, безвозвратно утерянные для истории фотографии людей, ходивших по улицам Владивостока всего каких-то сто лет тому назад, но переживших или нет катаклизмы революции, Гражданской войны, перегибы советской власти.

А ведь в своё время эти люди были весьма заметны, и не только в «городе нашенском».

На двух этих фотографиях позирующие в первых рядах люди сидят на пышных коврах, расстеленных прямо на земле. Я нашёл то место внутреннего дворика, где была произведена съемка группы профессоров, студентов и вольнослушателей Восточного института.

А вот арка со стороны Пушкинской улицы давным-давно заложена кирпичами, и уровень так называемого культурного слоя дороги возвышается над входом в неё более чем на два метра. И очень бы не хотелось, чтобы под этим культурным слоем оказалась погребённой история нашего замечательного города.

Книжная история

Наша библиотека переезжала в новое здание, которое мы соорудили на базе недостроенного объекта – долгостроя ещё советских времён. Здание это, вернее его остов, располагалось в Голубиной пади, где в своё время «тусовалась» известная всему Приморскому краю, а может быть, и всей России знаменитая барахолка, собиравшая по воскресеньям толпы людей.

Кто пережил 90-е гг. прошлого века, тот понимает, как надо было рисковать, чтобы начать реанимацию заброшенной стройки, да ещё спроектированной под пищеблок. Но мы решились… На строительстве новой библиотеки работали студенты и сотрудники университета. Средства же штаба полковник Н.В. Колесников, действительный член Русского военно-исторического общества и общества истории, археологии и этнографии при Казанском университете. Книга снабжена правками по тексту сделанными, вероятно, ещё автором красными чернилами. Особенно поразила меня одна: через всю страницу размашистым твёрдым почерком начертано: «Постановка мною запрещена» и зачёркнут целый абзац об условиях постановки пьесы. Есть ещё приписка о том, что трагедия переведена на французский, японский и китайский языки.

На обороте обложки помещён список работ того автора с примечанием о том, что все эти труды распроданы и их можно найти только в библиотеках и у частных лиц.

Я прочитал трагедию от корки до корки. Впечатление, конечно же, тягостное. Пьеса написана в стихах, задействовано 45 действующих лиц и множество статистов.

В предисловии автор приводит слова Наполеона: «Нельзя создавать республики из старых монархий» и заключает: и это более всего приложимо к России.

Ещё одну раритетную книгу, изданную в Санкт-Петербурге в 1800 г. мне посчастливилось выклянчить у одного моего знакомого, который попросил не называть своего имени.

Книга посвящёна «путешествию в южной половине земного шара и вокруг него английскими королевскими судами «Резолюцией» и «Адвентюром» под командованием капитана Иакова Кука».

Но книга дорога вдвойне ещё и тем, что принадлежала она библиотеке Собрания приказчиков во Владивостоке, т. е. Пушкинскому театру. Об этом свидетельствует табличка, приклеенная на обороте обложки. Для достоверности я приведу её полностью:

«Автор Иаков Кук, том 1, отдел – народный артист, время поступления – 26 мая 1910 г., инвентарный номер 31709/829, цена в переплёте 85 руб.» Самое интересное заключается в примечании:

«К читателю! Обращайтесь с книгой бережно. Она служит многим, а не Вам одному. Ничего не пишите на книге и не подчёркивайте слова. Не загибайте углы у страниц. Не перелистывайте страниц грязными и мокрыми руками, так как это негигиенично».

И с этим я согласен полностью.

Цусимская история

В город Лоян я летел по приглашению мэра на праздник пионов и на подписание документов по созданию совместного российско-китайского предприятия. Это была наша третья попытка такого рода.

Первые две с треском провалились. Одна – так и не преодолев стадию оформления документов, а вторая – после непродолжительного времени так называемой совместной работы.

Праздник пионов по рассказам очевидцев довольно красочное зрелище, но его название, произнесённое по-китайски, звучит довольно неблагозвучно для русского восприятия.

Совершив две пересадки в аэропортах Китая и переезд на автомобиле продолжительностью часа три, я к ночи добрался до гостиницы, где меня ждал наш преподаватель Виктор Александрович, который и был автором, организатором идеи создания совместного предприятия. Он и его тёзка, профессор Виктор Владимирович, изобрели прибор для розжига угля в котлах тепловых электростанций. Не вдаваясь в технические подробности, замечу, что использование этого прибора позволяет сэкономить вполне ощутимое количество топочного мазута. У нас в крае от его внедрения отказались, так как руководители ТЭЦ предпочитали «наварить» прибыль, как сейчас выражаются бизнесмены, на разнице в ценах на жидкое топливо. Китайцы же ухватились за это изобретение обеими руками.

Сразу оговорюсь, что и это совместное предприятие не состоялось. Виктор Александрович, проработав пару месяцев в Китае и поняв, что его хотят использовать как дешёвый генератор идей, с приключениями и с нашей помощью выбрался всё-таки на родину. За прошедшее после фиаско с совместным предприятием время он защитил диссертацию, стал профессором и заведующим кафедрой.

А совсем недавно он вечером заглянул ко мне в кабинет, с загадочным видом протянул пакет с документами и заявил, что услышал по радио мой рассказ о поисках фотографии ректора Владивостокского политехникума Василия Мендрина и тоже решил, как он выразился, «совершить подвиг» для истории.

В пакете оказалось несколько старых фотографий, диплом об окончании ДВПИ, выписанный на имя Александра Фёдоровича Василевского, датированный 1935 г. и коротенькая биографическая справка о семье Василевских из Владивостока. Из неё и пояснений профессора я узнал, что отцом Александра Василевского был Фёдор Григорьевич, участник Цусимского сражения, гальванёр-минёр броненосца «Ослябя».

Броненосец «Ослябя» был назван в честь Родиона Осляби – героя Куликовской битвы, бывшего боярина, ставшего монахом Троице-Сергиева монастыря.

В Цусимском сражении «Ослябя» являлся флагманским броненосцем, на котором держал флаг контр-адмирал Д.Г. Фелькерзам.

Другим флагманским броненосцем был «Александр Суворов» под флагом контр-адмирала З.П. Рожественского.

Судьба этих двух русских флагманов была решена в первые сорок минут Цусимского боя, так как огонь Объединённой японской эскадры под командованием адмирала X. Того был сосредоточен именно на флагманах.

«Ослябя» получил большие пробоины в районе ватерлинии в носовой части, перевернулся и затонул. Погибло 515 человек. Часть экипажа подобрали миноносцы «Буйный» (поднял из воды 204 человека), «Бравый» (179 человек) и «Быстрый» (10 человек). Среди спасённых был и гальванёр-минёр Фёдор Василевский, который во время битвы спас кормовой флаг корабля, и стал георгиевским кавалером.

Дальнейшая судьба спасённых сложилась следующим образом: спасённые «Буйным» моряки с «Осляби» были затем переданы на крейсер «Дмитрий Донской», на котором в ходе последующего боя погибли 22 из них. Остальные попали в плен.

Десять человек, подобранных миноносцем «Быстрый», вместе с экипажем корабля, после того как он был взорван, ушли в корейские леса, где в конце концов были взяты в плен.

Из поднятых на борт «Бравого» погибли ещё пять человек, когда в миноносец при отходе его от места гибели «Осляби» попал японский снаряд.

Наверное, Фёдор Василевский был одним из тех, кого подобрал миноносец «Бравый», который всё-таки прорвался во Владивосток.

Здесь Фёдор женился, работал мастером в механических мастерских на Дальзаводе, затем главным энергетиком курорта «Сад-город». С фотографии 20-х гг. на нас смотрит глава семьи в костюме и при галстуке, с лихо закрученными усами и кудрявым чубом на правый висок, задумчивая женщина с опущенными на колени натруженными руками и три крепких парня – их сыновья.

Старший, Александр, окончит в 1935 г. ДВПИ по электросварочной специальности и будет учиться в группе Виктора Петровича Вологдина.

На другой, хорошо сохранившейся фотографии, датированной 1932 г., он и запечатлён в составе группы вместе с Виктором Петровичем Вологдиным. На обороте фотографии выцветшими от времени чернилами записаны их имена, отчества, фамилии и даже клички. Так оказалось, что у профессора Виктора Петровича Вологдина была кличка «Папаша», а у студента Александра Василевского – кличка «Чёрный».

На этой же фотографии крайним справа стоит щуплый и невысокий юноша по кличке «Рыкальянц», а на самом деле Николай Николаевич Рыкалин – будущее светило советской науки в области металлургии и сварки, академик АН СССР, лауреат Государственной премии, кавалер многих орденов и медалей, оставивший после себя многочисленные научные труды и сотни учеников из ДВПИ и МВТУ им. Баумана, где он преподавал.

Александр Фёдорович Василевский после вуза служил, как и в своё время генсек Леонид Брежнев, в Рабоче-Крестьянской Красной армии. Но если Брежнев служил в танковых частях, то Александр Василевский – на бронепоезде в Даурии. На фотографии того времени он предстает в образе бравого военного в шишкастой будённовке с красной звездой. Затем он работал на судоремонтном заводе во Владивостоке и в системе Дальшахтоуправления, участвовал в реконструкции и восстановлении угольных шахт на Сахалине.

А если возвратиться к его отцу, участнику Цусимского сражения Василевскому Александру Фёдоровичу, прах которого покоится на Морском кладбище недалеко от памятника морякам с крейсера «Варяг», то необходимо заметить, что мы ещё так мало знаем о жителях своего города, участниках событий, значимых не только для Владивостока, для России, да и в целом для всего мира. Ведь историю создают люди, какие бы должности и посты при жизни они ни занимали.

В заключение я хочу отметить, что, по рассказам членов семьи Василевских, к нему в гости во Владивосток приезжал известный советский писатель-маринист Новиков-Прибой, автор знаменитой «Цусимы», удостоенный в 1941 г. Сталинской премии.

Экземпляр этой книги с дарственной надписью Новикова-Прибоя семья Василевских передала в музей им. Арсеньева.

А два правнука героя Фёдора Василевского окончили ДВГТУ и неоднократно посещали Дом музеев, где их семье посвящёна целая экспозиция.

История об одной семье и двух войнах

Накануне открытия выставки «Две войны», вырвав из своего плотного распорядка дня минутку, я подъехал к нашему Дому музеев для окончательного решения вопросов по размещению экспонатов. Меня встретил директор и с загадочным видом представил круглолицую женщину, около которой вертелась девочка лет двенадцати, с рукой, закованной в гипс. «Это Татьяна Александровна, – торжественно объявил Валерий Иванович, – а это сюрприз для вас». И он театральным жестом указал на витрину, где были хаотично разложены фотографии, документы и медали. Я вопросительно посмотрел на Татьяну Александровну…

Немного смущаясь, она поведала о том, что часто ездит в командировки и однажды в поезде прочитала в журнале «Владивосток – Москва – Владивосток» то ли в журнале «Восточный базар» мой рассказ, из которого узнала, «как вы мотались по китайским лавкам в поисках раритетов». А недавно она услышала по радио анонс об открытии нашей выставки и принесла семейные реликвии…

В коробочке из красного бархата покоились потемневшие от времени солдатский нагрудный крест «За Порт-Артур», учреждённый Николаем II в 1914 г., к десятилетию начала Русско-японской войны, Георгиевский крест 3-й степени и серебряная французская медаль «Защитникам Порт-Артура», изготовленная на средства, собранные во Франции по призыву газеты «Lecho de Paris». Эту медаль выдавали участникам обороны Порт-Артура «без права ношения».

…На старой фотографии, датированной 1909 г., запечатлена супружеская пара: бравый усатый мужчина, кавалер трёх Георгиевских крестов и двух медалей, и миловидная женщина в длинной юбке, кофте с оборками, в перчатках и с дамской сумочкой. Фамилия их была очень известной и легко запоминаемой: Набоковы – Андрей Дмитриевич и Матрёна Ивановна. Кто знает, может быть, они и состояли в каком-нибудь родстве со знаменитым русским писателем Владимиром Владимировичем Набоковым, тоже выходцем из Сибири. Кстати, я забыл упомянуть, что все документы этой семьи были из Иркутска, а сам Андрей Дмитриевич был одет в униформу служащих, или, как тогда говорили, агентов железной дороги. В выписке из метрической книги Иркутской Вознесенской церкви значилось, что 12 января 1911 г. родилась, а 20 января того же года крещена раба Божия Нина, бабушка моей собеседницы Татьяны Александровны. Выписка «разукрашена» многочисленными штампами и печатями дореволюционного и советского времени.

На потемневшей от времени любительской фотографии – портрет Нины Андреевны в военной форме. На петлицах гимнастёрки (а следовательно, это фотография изготовлена не позднее 1942 г.) – знаки отличия военфельдшера. И фамилия тоже довольно известная – Касьянова. К родственникам бывшего премьер-министра Михаила Касьянова, ныне обвиняемого по делу незаконного приобретения подмосковных многомиллионной стоимости дач, она, наверное, никакого отношения не имеет, хотя кто знает?…

А вот фотография и самого Касьянова Павла Алексеевича – участника войны с Японией 1945 г., сержанта.

Медали «За Победу над Японией», грамоты Верховного главнокомандующего, удостоверения к наградам…

Вот такая история одной семьи, пережившей две войны…

Из внуков и правнуков никто теперь и не знает, за что получал Георгиевские кресты Андрей Набоков. Да и то, что эти награды сохранились, уже чудо. В семье остался только один Георгиевский крест, а два других (2-й и 4-й степени), по свидетельству Татьяны Александровны (со слов её бабушки), пошли в обмен на хлеб в тяжёлые годы Великой Отечественной. Такая же участь постигла и две медали. Судя по колодкам на фотографии – это были медали «За храбрость» и «За Русско-японскую войну 1904–1905 гг.».

Вознесенская церковь в Иркутске была разрушена в 20-е гг. Дважды менял фамилию, опасаясь репрессий, Павел Касьянов. Его отца Алексея Шубина, главу семьи, в которой было десять детей, раскулачили в лихую годину коллективизации. Поэтому и в документах военфельдшера стоят в скобках три фамилии – Набокова – Шубина – Касьянова.

А молитвенник, изданный в 1903 г. с которым Андрей Набоков прошёл всю Русско-японскую войну 1904–1905 гг., сохранился.

Обширна и столетняя география проживания семьи Набоковых: Иркутск, Зея, Спасск – Дальний, Владивосток.

По женской линии Касьяновы были врачами. Сам Алексей – мастер на все руки, имел десятки специальностей. Его очень ценили на Спасском цементном заводе, где он работал после войны.

Правнучка Набокова – Настя, та самая девочка с рукой в гипсе, училась в одной гимназии с моим сыном, только в разных классах.

А сестра Татьяны Александровны Ивановой (фамилия, на которой «Россия держится…») окончила наш университет. Звать её Виктория. Вот так. Жизнь-то продолжается.

Альбомные истории

Как-то мне позвонила Злата Владимировна, вдова Павла Севериновича Гольяна, бывшего доцента кораблестроительного факультета, одного из моих учителей, и попросила о встрече.

Встреча, естественно, состоялась, и Злата Владимировна передала от имени моего учителя в дар ДВГТУ японский альбом. Этот альбом долгое время хранился в их семье как память о Николае Александровиче Дехтереве, который приходился Злате Владимировне дедом по материнской линии.

Николай Александрович на исходе ХIХ в. окончил Казанский ветеринарный институт, служил в казачьих и артиллерийских частях (в ту пору пушки были на конной тяге) и во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. участвовал в боевых действиях. Принимал участие в знаменитом бою под Тюренченом в 1904 г., эпизод которого запечатлён на картине Ю. Репина (сына знаменитого русского художника Ильи Репина) «Бой под Тюренченом».

Кстати, картина была обнаружена известным краеведом О.Б. Сгратиевским в Музее им. В.К. Арсеньева, когда мы начали работать над темой Русско-японской войны 1904–1905 гг. Исследования проводились совместно с сотрудниками Токийского университета Кокусикан. История картины опубликована нами в одном из номеров уникального российского журнала «Наше наследие».

По семейному преданию, японский альбом достался Н.А. Дехтереву в качестве трофея. Красочный, надо сказать, альбом, познавательный. Свыше двух десятков фотографий, переложенных тончайшей рисовой бумагой, запечатлели пейзажи, виды городов, жанровые сценки из жизни японской знати второй половины XIX в. Фотографии искусно раскрашены в очень нежные цвета, удивительно сохранившиеся до нашего времени. Обложка альбома обтянута лакированной телячьей кожей, обрез покрыт золотым орнаментом. Бронзовая застёжка с пружиной безотказно работает и сегодня. Лицевая сторона обложки альбома инкрустирована перламутром и ещё каким-то материалом. Рисунок инкрустации изображает птиц, цветы и бабочек. К сожалению, не все фигурки сохранились. А на задней стороне обложки отчётливо виден рисунок в традиционном японском стиле.

Я попросил сотрудников японского консульства во Владивостоке провести экспертизу, чтобы хоть приблизительно установить время изготовления альбома. В консульстве любезно согласились выполнить мою просьбу, даже прислали письменное заключение, и вскоре я уже знал, что альбом – подарок Златы Владимировны Гольян Дальневосточному государственному техническому университету – изготовлен приблизительно между 1860 и 1870 гг.

Что касается семьи Дехтеревых, то судьба всех её членов обычна и мало чем отличается от судьбы многих дворянских семей того времени. Николай Александрович, его брат и сестра по сути своей жизни и образу мышления были настоящими интеллигентами той поры. Брат работал сельским врачом, сестра – сначала сельской учительницей, а затем начальницей гимназии в одном из заштатных городков Сибирской губернии.

Дети Николая Александровича росли уже в советское время. Все они стали инженерами и педагогами, одни учили студентов, другие строили корабли, одному довелось даже участвовать в строительстве атомной электростанции.

Сам Николай Александрович в дореволюционные годы дослужился до чина статского советника, что соответствовало в тогдашней Табели о рангах гражданскому чину 5-го класса и позволяло его владельцу занимать должности вице-директора департамента, вице-губернатора и другие достаточно высокие государственные посты.

За верную и честную службу на благо державной России Николай Александрович был награждён двумя орденами Святого Станислава 3-й степени, Святой Анны 3-й степени, Святого Станислава 2-й степени с мечами, Святой Анны 2-й степени, Святого Владимира 4-й степени, Серебряной медалью за поход в Китай в 1900–1901 гг., Светло-бронзовой медалью в память об участии в Русско-японской войне 1904–1905 гг., Светло-бронзовой медалью в честь 300-летия царствования дома Романовых и Светло-бронзовой медалью за труды по мобилизации в 1914 г.

В 30-е гг. XX в. Николай Александрович неоднократно арестовывался органами НКВД «для следствия», но чудом избежал трагической участи миллионов своих сограждан.

Сейчас трофейный альбом, привезённый Николаем Александровичем Дехтеревым, выставлен в музее редкой книги ДВГТУ, а снятыми с него копиями пользуются студенты, изучающие японский язык.

Второй альбом достался нам от известного во Владивостоке фотографа Игоря Владимировича Андреева. Несколько лет назад он попросил разрешения на проведение портретных съёмок в фойе бывшего здания Восточного института, в котором сейчас располагается главный корпус Технического университета. С лёгким сердцем я дал разрешение этому человеку, вызывающему доверие с первого взгляда. Через некоторое время он снова появился в вузе и преподнёс подарок в виде огромных размеров фотомонтажа о построенной к тому времени нашими студентами и преподавателями часовне Святой Татьяны – покровительницы российского студенчества.

А совсем недавно через общего знакомого Игорь Владимирович пригласил меня к себе домой, где и преподнёс довольно истрёпанный альбом, изданный в 1910 г. Н.П. Матвеевым к пятидесятилетию Владивостока. Альбом этот, по его словам, он привёз из Кореи как трофей, взятый при её освобождении от японской оккупации в 1945 г. Игорь Владимирович – участник Великой Отечественной войны, юнга «огненных рейсов».

Я вспомнил, что уже где-то видел иллюстрации из этого альбома. Позже выяснилось, что таких альбомов во Владивостоке осталось всего два или три, ознакомиться с их содержанием довольно трудно, т. к. хранятся они в запасниках Общества изучения Амурского края и Музея им. В.К. Арсеньева.

Альбом интересен тем, что некоторые его разделы посвящёны событиям Русско-японской войны 1904–1905 гг., связанным с Владивостоком. В частности, очень интересен снимок, изображающий жителей города, которые наблюдают с сопки обстрел, или, как тогда говорили, бомбардировку, Владивостока японской эскадрой в марте 1904 г.

Ещё один альбом периода Русско-японской войны я приобрёл в московском магазине «Комбриг», что на Ленинском проспекте. К сожалению, альбом не имеет ни названия, ни указания, где издан, переплётён он в незамысловатую обложку уже в наше время, и поэтому я называю его «безымянным альбомом». В нём собраны портреты генералов и адмиралов периода Русско-японской войны 1904–1905 гг., сценки из армейской жизни того периода, изображения кораблей, принимавших участие в морских сражениях.

Вероятно, сведения о таком же альбоме упоминаются в книге П. Полански из Библиотеки им. Гамильтона Гавайского университета.

Директор Литературно-исторического музея А.С. Пушкина, разместившегося в Пушкинском театре, и страстный коллекционер Александр Вячеславович Бутырин презентовал как-то мне набор открыток, изданных в Японии в 1945 г. и попавших в Россию, вероятно, тоже как трофей. Этот мини-альбом посвящён памятникам Русско-японской войны 1904–1905 гг., возведённым японцами в Порт-Артуре, а надпись на его обложке в переводе с японского гласит: «На поле былого сражения, где покоятся души павших за Родину героев, плачут даже самые мужественные люди. Здесь, в Порт-Артуре, на месте, где сохранились следы боёв и подвигов наших храбрых воинов, глаза застилают слёзы. Я преклоняю голову перед прахом наших героев. Порт-Артур – это священное место на земле неувядаемой славы народа Ямато, которым он гордится перед всем миром».

О двух мини-альбомах с видами Владивостока, приобретённых мною в Москве в букинистических магазинах, не знал ни один коллекционер из Владивостока. Когда я показывал им эти мини-альбомы, у некоторых перехватывало дыхание от зависти. Небольшой формат альбомов, отличные фотографии, надписи на японском языке (перевод с японского выполнен заведующей кафедрой ДВГТУ И. Баланевой) на некоторых из них позволяют сделать заключения, что эти альбомы были изготовлены перед самой Русско-японской войной 1904–1905 гг.

Вообще-то открыток с видами Владивостока, сделанными японскими фотографами, встречается так же много, как и открыток, посвящённых событиям Русско-японской войны.

В исторический музей ДВГТУ они попадали разными путями и из разных городов: Москвы, Санкт-Петербурга, Красноярска, Иркутска, Владивостока и даже Парижа…

Сейчас они составляют обширную коллекцию, и если их собрать в отдельный альбом, то его объём будет довольно внушительным. Некоторые из этих почтовых открыток давно стали раритетами, и их публикация позволит читателям получить дополнительную информацию о событиях того времени.

Кстати, обширную коллекцию открыток о событиях Русско-японской войны 1904–1905 гг., выпущенных во Франции, мне удалось совершенно случайно приобрести совсем недавно во время командировки в Париж, где российские ректоры обсуждали проблемы Болонского процесса и перспективы его реализации в высшей школе России. Командировка была очень короткой, программа – очень насыщенной, свободного времени совсем не оставалось. Несколько раз автобус, в котором нас возили то в Сорбонну, то в Высшую политехническую школу, проезжал мимо магазина, в витрине которого были выставлены марки и конверты. В последний вечер перед вылетом в Москву я, вооружившись картой Парижа и несмотря на ненастную погоду, пешком добрался до этого магазинчика, расположенного на улице, или, как говорят французы, на «рю» Лафайет. На мой вопрос, есть ли открытки с видами России, а конкретно Владивостока, продавец – молодой, интеллигентного вида мужчина – ответил отрицательно. Однако после следующего вопроса о событиях Русско-японской войны он призадумался, потом исчез за перегородкой, а возвратившись, положил передо мной огромный альбом, наполовину заполненный открытками, на которых были изображены паровозы различных типов многих стран, а вторую половину составляли открытки, посвящённые Русско-японской войне 1904–1905 гг. Пришлось основательно потратиться, однако я об этом не жалею, так как на одной из открыток была изображена сцена спасения боевого знамени женой командира полка Марией Жуковой 6 марта 1904 г. во время обстрела Владивостока японскими кораблями. Об этих событиях писал Валентин Пикуль в своём историческом романе «Крейсера»: «…Один из снарядов врезался в дом полковника Жукова, пробил спальню его жены, развалил горячую печку, опрокинул всю мебель и, проткнув стенку, взорвал денежную кассу, выбросив на улицу часового, стоявшего возле знамени. Вопреки всем уставам (даже в нарушение их) знамя 30-го стрелкового полка вынесла из руин и пламени Мария Константиновна Жукова – супруга полковника».

Кстати, во время этой же командировки я встретился с русским французом Александром Владимировичем Плотто, внуком и полным тёзкой А.В. Плотто, во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. командовавшим сначала подводной лодкой «Касатка», а затем первым в России соединением подводных лодок. Номер его телефона дала мне Тамара Калиберова, известный во Владивостоке журналист, но он оказался не совсем точным.

Поиски связи всё-таки завершились успешно, и вот мы с Александром Владимировичем сидим в небольшом уютном кафе за чашкой чая. Мне пришлось добираться к месту встречи на метро с многочисленными пересадками. Однако мы практически одновременно подошли к выходу из метро.

Дело было к вечеру, накрапывал дождик, пешеходов почти не было, и я сразу обратил внимание на гренадерского роста человека с аккуратной бородкой, размахивающего зажатой в руке газетой (так мы условились).

Мы сразу узнали друг друга, и оказалось, что нам есть о чём поговорить. Александр Владимирович профессионально занимался историей российского флота и даже несколько раз поправил меня, когда я допускал незначительные неточности, беседа оказалась запоминающейся. В конце встречи мы обменялись книгами. Александр Владимирович презентовал мне роскошно изданный фолиант на французском и английском языках о российских адмиралах, генералах и старших офицерах военно-морского флота. Такую же книгу он попросил передать А.А. Хисамутдинову, профессору-историку, работающему в ДВГТУ.

Я, со своей стороны, подарил ему небольшую книгу о подводных лодках периода Русско-японской войны 1904–1905 гг., написанную по инициативе и в соавторстве с Г.Ю. Илларионовым. В этой книге есть сведения об А.В. Плотто, в том числе и его фотография.

Во время нашей беседы выяснилось, что Александр Владимирович незнаком с творчеством Валентина Пикуля, с прохладцей относится к писателям, пишущим на исторические темы, потому что они, по его мнению, вольно относятся к трактованию тех или иных исторических событий.

…Игорь Владимирович Андреев передал музею нашего университета ещё два альбома. Один из них достался ему по наследству от отца, врача по специальности, работавшего в городской больнице Владивостока. Городская больница в годы советской власти стала краевой. Альбом охватывает период с 1898 по 1910 г. и вышел, вероятно, к 50-летию Владивостока. К сожалению, альбом содержит фотографии без надписей, и восстановить имена запечатленных на них людей не представляется возможным. Тем не менее награды некоторых медсестёр и врачей свидетельствуют о том, что они принимали участие в Русско-японской войне 1904–1905 гг., да и в самой больнице в этот период был развёрнут военный госпиталь.

Другой альбом из коллекции И.В. Андреева – трофейный, привезённый им из Кореи после Второй мировой войны, – свидетельствует о том, что японские войска всё-таки вошли во Владивосток, но было это уже… в 1918 г., в период интервенции.

Альбом содержит большое количество фотографий, а генералы и адмиралы, командовав в то время оккупационными японскими войсками во Владивостоке, принимали участие в Русско-японской войне 1904–1905 гг., о чём свидетельствуют их награды.

Очень показательны фотографии вступления японских войск во Владивосток и их эвакуация… Как пришли, так и ушли.

История альбома о Японо-китайской войне

Бывая в Москве, нередко захожу к заведующему кафедрой химии и технологии смазочных материалов и химмотологии Университета нефти и газа профессору Игорю Георгиевичу Фуксу, учёному и коллекционеру. Тесный кабинет его, больше похожий на музей, заставлен шкафами с раритетными изданиями, стены украшены литографиями и картинами, стол завален книгами, а на полках выставлены экспонаты от медалей до бумажных денег. Кстати, Игорь Георгиевич не простой собиратель, а использует коллекции в работе над своими книгами, и поэтому они приобретают особую ценность. Однажды, читая его книгу по истории нефтепромышленности в России, наткнулся на небольшой очерк о Владивостоке, иллюстрированный старыми почтовыми открытками, и обнаружил некоторое несоответствие в описании одного из памятников. Написал об этом профессору и получил от него ответ с благодарностью и заверениями, что это несоответствие будет исправлено в последующих изданиях.

Интересно, что в Москве мы неоднократно встречались с ним, даже предварительно не договариваясь о встрече, в местах сбора московских, и не только, коллекционеров.

Выходя в очередной раз из главного здания Университета нефти и газа, где располагалась кафедра профессора, решил пройтись пешком, в результате чего и набрёл на букинистический магазин. Меня как магнитом потянуло к его прилавкам. Хозяина редких изданий на месте не оказалось, но я был любезно приглашён в заваленную книгами комнату, где и вытянул из вороха раритетов книгу на английском языке, изданную в 1900 г. в Токио. Название в моём вольном переводе с английского прозвучало как «Картинки из Японо-китайской войны 1894–1895 гг.». Книга была в прекрасной сохранности, за исключением, может быть, обложки. Текст и рисунки размещены на тончайшей рисовой бумаге очень высокой прочности. Рисунки выполнены цветными красками, вероятно, какого-то особого способа изготовления, нисколько не потерявшими своей свежести за прошедшие сто с лишним лет. Всматриваясь в портреты японских генералов и адмиралов, облачённых в раззолочённые мундиры с орденами и медалями, я увидел много знакомых персонажей, под командованием которых японские армия и флот вступят через несколько лет в смертельную схватку с русскими войсками в войне 1904–1905 гг.

Бережно переворачивая очень тонкие страницы, отметил, что в книжных рисунках множество батальных сцен, одна из которых особенно заинтересовала меня, потому что была посвящёна взятию Порт-Артура. Выходит, японские войска штурмовали Порт-Артур дважды в промежутке времени менее чем 10 лет: в первый раз отвоевав его у китайских войск без всякой осады в течение скоротечного штурма 10 ноября 1894 г. и потеряв при этом не более 400 человек и во второй – после кровопролитной для обеих сторон осады, длившейся 157 дней. Японцы потеряли при этом до 112 тысяч человек убитыми, ранеными и больными. Потери русской стороны доходили до 27 тысяч человек убитыми и ранеными.

Пока рассматривал книгу, подошёл её хозяин и назвал стоимость. Я вытащил из карманов всю наличность, которой оказалось явно недостаточно. Букинист пожал плечами, но, узнав, что я с Дальнего Востока и интересуюсь японской тематикой, а улетаю сегодня вечером, как-то подобрел и, махнув рукой, согласился продать книгу за имеющуюся у меня сумму. А мне предстояло придумать, каким образом добраться без денег до аэропорта и подтянуть ремешок, так как я остался без обеда и ужина, рассчитывая на то, что в самолёте меня всё-таки покормят.

Вот такая история.

История порт-артурского альбома

Порт-артурский альбом 1904–1905 гг., изданный капитаном 1-го ранга М. Шульцевым и поручиком Б. Ждановым в издательстве С. Прокудина-Горского в Санкт-Петербурге, я приобрёл в московском магазине «Библиофил» на Покровке, 50, во время работы VIII съезда ректоров России.

Съезд, которого так долго ждали ректоры, был довольно скучным, заорганизованным и неэффективным. Единственным знаменательным событием стало выступление президента.

А перед вылетом во Владивосток я зашёл на Покровку, 50, где и приобрёл отложенный для меня раритет.

Альбом состоит из 100 таблиц, вложенных в коленкоровую папку с клапанами и завязками, правда, оборванными под корень. На самом деле таблицы – это фотографии, выполненные литографским способом на листах ватмана форматом в два стандартных листа.

Альбом посвящён кораблям Порт-Артурской эскадры и их экипажам. Интересно, что в нём практически отсутствуют фотографии высокопоставленных особ, а помещены только групповые снимки офицеров и матросов, словно авторы альбома подчёркивают, кто истинные герои этой войны.

На многих фотографиях запечатлены корабли, получившие боевые повреждения. И хотя альбом называется порт-артурским, в нём оказалось много снимков крейсера «Новик», прорвавшегося сквозь японскую эскадру и затопленного командой у Корсаковского поста, расположенного на острове Сахалин. Видимо, кто-то из авторов альбома был на этом крейсере во время боя, прорыва на Сахалин и разоружения корабля, орудия с которого были установлены на острове.

Очень интересны и снимки, показывающие процесс перемещения крупнокалиберных орудий с кораблей Порт-Артурской эскадры на батареи крепости. Матросы в белых брезентовых робах, впрягшиеся в толстенные канатные петли, тащат на себе в гору многотонные махины. Куда там бурлаки на Волге!

История двух альбомов из Санкт-Петербурга

Лето в том году в Санкт-Петербурге выдалось дождливое, и беспрерывная морось чем-то напоминала погоду во Владивостоке.

Отсидев положенное время в одном из залов дворца Юсупова и выступив с докладом на конференции по высшему образованию, я пошёл побродить по букинистическим и антикварным лавкам в поисках материалов по Русско-японской войне 1904–1905 гг., к столетию которой мы серьёзно готовились и планировали организовать выставку в Доме музеев ДВГТУ.

Забегая наперёд, хочу сказать, что выставка удалась и до некоторого времени пользуется огромной популярностью у жителей и гостей нашего города.

А тогда, в Санкт-Петербурге я «протралил» весь Невский проспект, пройдя пешком от Адмиралтейства до Московского вокзала. Со зданием Адмиралтейства, в котором располагался Военно-морской инженерный институт, а в моё время – Высшее военно-морское ордена Ленина училище имени Дзержинского, у меня связаны самые волнующие воспоминания.

Именно здесь я защищал докторскую диссертацию, и жизнь сделала мне роскошный подарок, познакомив с корифеями военно-морской технической науки. Их имена, при жизни обросшие легендами, как днище корабля ракушками, с благоговением вспоминали многие бывшие курсанты, ставшие старшими и высшими офицерами военно-морского флота и гордившиеся тем, что к воинскому званию добавляется звание «инженер»: «инженер-лейтенант», «инженер-капитан 1-го ранга», «инженер-контр-адмирал». В канун перестроечных времён приставку «инженер» отменили и с погон исчезли перекрещенные ключ и молоток, издавна служившие в России символом причастности к техническому прогрессу.

Да, кстати, и в переводе с французского слово «инженер» означает «специалист, обслуживающий военные машины».

Тем временем продрогший, уставший и разочарованный неудачным походом, ибо во всех магазинах на вопрос: «У вас есть что-нибудь по Русско-японской войне 1904–1905 гг.?» – продавцы коротко отвечали: «Нет» или отрицательно качали головой, я собрался возвращаться в гостиницу. По пути решил зайти ещё по одному адресу на Лиговском проспекте. Здесь-то и обнаружил два альбома с интересующей меня тематикой. Один назывался «Маньчжурия», 2-й выпуск, и был изготовлен в Харбине в 1904 г. компанией «Розенфельд и Щелоков». Все иллюстрации этого альбома послужили основой для изготовления в 1904–1905 гг. открыток, посвящённых Маньчжурии и КВЖД. В коллекции открыток, или почтовых карточек, как их тогда называли, собранных мною и переданных в музей ДВГТУ, они представлены практически полностью. Открытки компании «Розенфельд и Щелоков» были позднее использованы мною при создании трёх книг «Русско-японская война 1904–1905 гг. на почтовых открытках» и книги «Китай на почтовых открытках. Сто лет назад».

Второй альбом, более внушительных размеров, был издан известным в своё время фотографом С.М. Прокудиным-Горским в Санкт-Петербурге. Его фотографии с театра военных действий печатали во многих журналах и газетах, освещающих события Русско-японской войны 1904–1905 гг., в том числе в популярнейшей «Ниве», «Летописи Русско-японской войны» и многих других.

Один журнал, вернее целый комплект за 1904–1905 гг., в котором печатались в том числе и фотографии С.М. Прокудина-Горского, я совершенно случайно приобрёл у неизвестного московского коллекционера, созвонившись с ним ещё из Владивостока. Добираться до места встречи мне пришлось на метро с многочисленными пересадками более полутора часов. Зато как я удивился, встретившись с коллекционером посреди зала метро и ознакомившись с названием журнала! Он назывался «Север», и я никогда ранее не слышал о нём. Эти увесистые комплекты-подшивки за 1904 и 1905 гг. оттянули мне все руки, пока я дотащил их до гостиницы. Возвращаться пришлось в часы пик в переполненных электричках, протискиваясь на переходах сквозь чудовищные толпы пассажиров. Но зато какое удовольствие я получал, перелистывая журналы в неуютном номере гостиницы!

Но вернемся к альбому С.М. Прокудина-Горского. Этот альбом дожил до наших дней, хорошо сохранившись, правда, без титульного листа, но с оглавлением и прекрасными фотографиями на мелованной бумаге, отражающими события на реке Шахэ под Ляояном, Мукденом, Тюренченом и другими городами и весями Маньчжурии.

Особенно впечатляет фотография «400 георгиевских кавалеров 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка», прославившего себя под Тюренченом. Этот полк после войны займёт казармы, сохранившиеся до настоящего времени во Владивостоке на Эгершельде.

История фотоальбома о Русско-японской войне

В Москве на Крымском валу в Доме художников я оказался по случаю открытия выставки старой книги. Приглашение на неё пришло, как ни странно, во Владивосток на адрес университета и моё имя. На всякий случай я его прихватил с собой, отправляясь в очередную командировку, срок которой совпадал со сроком работы выставки. Остановился в ведомственной гостинице недалеко от станции метро «Октябрьская», откуда до места проведения мероприятия было рукой подать. Выставка открывалась в воскресенье. В конце декабря в Москве примораживало. Прибыв к указанному в билете времени, я удивился толпе человек этак в двести, мерзнущих у закрытых дверей. Присоединился к ним и я – не возвращаться же обратно!

Наконец двери распахнулись, и толпа внесла меня в просторный холл, где, отстояв очередь в раздевалку, я подошёл к лестнице, перегороженной стойками с лентой. Начались выступления организаторов выставки, причём говорили обо всём и ни о чём причастные и не причастные вип-персоны, среди которых была и женщина – вице-мэр Москвы.

Из толпы, отогревшейся и нетерпеливой, стали раздаваться крики: «Давай пропускай, хватит болтать!» Но устроители были непреклонны и дали договорить всем, кто выстроился по ту сторону «баррикады».

Наконец ленту перерезали, и толпа повалила вверх по лестнице к заветным прилавкам. Я с интересом заглядывал во все огороженные стеклом и картонными щитами выгородки, пока не наткнулся на скромный прилавок, где среди прочих был выставлен альбом в незамысловатом переплёте. Попросив посмотреть его и получив милостивое разрешение на это, я обнаружил, что относится он ко времени Русско-японской войны 1904–1905 гг.

Подивившись невысокой цене альбома, я рассчитался не торгуясь, предвкушая, как буду рассматривать фотографии в гостинице.

Действительно, это были любительские снимки, потемневшие от времени, а кое-где и вовсе почти полностью выцветшие. Я насчитал 220 фотографий, наклеенных по 6-10 штук на каждой странице альбома, в основном с бытовыми сюжетами из бивуачной жизни офицеров в разных населённых пунктах Китая (города Харбин, деревни Чиндятун и Маймакай), а также переходами и походами… На одной из фотографий неизвестному фотографу удалось даже заснять момент тушения пожара.

В альбоме обнаружил и вложенные в середину альбома две неопределённого цвета фотографии, наклеенные на картонные паспарту. На них были изображены группы русских солдат и матросов в японском плену. На паспарту выдавлены буквы на японском и английском языках. Делал снимки профессиональный фотограф. Но что особенно интересно, на одной из фотографий одетые в цивильную одежду пленные позировали в бескозырках, на ленточках которых легко читается «Орёл» и «Буйный».

Броненосец «Орёл» сдался противнику во время Цусимского боя и под именем «Ивами» служил в японских ВМС, в том числе выполняя задачи стационера во Владивостоке во время интервенции в 1918–1922 гг.

Миноносец «Буйный», израсходовав в ходе Цусимского боя запасы топлива, не смог следовать во Владивосток, и после снятия экипажа был потоплен артиллерийским огнём крейсера «Дмитрий Донской», который в свою очередь вскоре был затоплен экипажем после повреждений, полученных в ходе Цусимского сражения.

В заключение хочу заметить, что позднее в этих же залах, где я приобрёл альбом, в 2006 г. состоялась Международная выставка интеллектуальной литературы non-fiction, на которой за трёхтомник «Владивосток на почтовых открытках» мне вручили диплом «За лучшую книгу».

История рисунков из безымянного альбома

Эти разрозненные рисунки я приобрёл в Санкт-Петербурге в одной из антикварных лавок, адреса которых мне любезно предоставила редактор журнала «Наука и технологии» Нина Яковлевна.

Дело в том, что я состою членом редколлегии этого журнала, редакция его находится в Москве, а в Санкт-Петербурге проживает родственник Нины Яковлевны, страстно увлекающийся коллекционированием. Так у меня и оказался список адресов антиквариата, по которым я и бродил в свободное время, воспользовавшись командировкой по случаю вручения нашему университету золотой медали лучших вузов России.

В это же самое время Санкт-Петербург готовился к празднованию своего 300-летия, Невский проспект и другие центральные улицы прихорашивались, а свернув в любой переулочек или даже просто в арку старого дома, вы сразу оказывались в убогом дворе со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Вот в одном из таких двориков и ютилась антикварная лавка, в которой я разыскал, перерыв невообразимую гору бумажного хлама, рисунки Н. Самокиша, В. Мазуровского, Н. Кравченко, изданные в 1905 г., а в следующем, более презентабельном букинистическом магазине обнаружил огромный альбом, озаглавленный «Маньчжурия. Русско-японская война 1904–1905 гг.» и изданный в Санкт-Петербурге А.В. Мартыновым в 1909 г.

Внешний вид изрядно потрепанной и местами ободранной обложки, измочаленные тесёмки-завязки не вызывали эстетического восторга, но рисунки, хранившиеся под этой много повидавшей за 100 лет «броней», оказались почти в идеальном состоянии. Представил, как мне придётся тащить альбом по городу, затем в поезд до Москвы, а потом и в самолёт до Владивостока (по размеру он не вмещался в мой багаж), я невольно вздохнул, но попросил продавца оформить покупку и завернуть альбом хотя бы в какую-то обёртку.

В гостинице долго рассматривал содержимое альбома, а затем, уже за полночь, постарался упаковать его понадёжнее. В аэропорту за перегруз мне пришлось заплатить изрядную сумму. Сейчас альбом выставлен в нашем музее, и посетители с удовольствием и неподдельным интересом рассматривают рисунки и фотографии с театра военных действий Русско-японской войны 1904–1905 гг. Выполнены они известными русскими художниками-баталистами и фотографами, среди которых не только художники: А. Мартынов, А.В. Маковский, В. Тихов, Н.С. Самокиш, В. Мазуровский, Г. Бакманов, Н.И. Кравченко, И. Владимиров, Н. Пирогов, В. Шнейдер, – но и фотографы: А. Гусев, А. Мартынов, А. Милованов, кап. Правиков, поруч. Кондратов.

Кстати, некоторые из этих рисунков и фотографий были использованы при изготовлении почтовых открыток.

История японских альбомов из России

В книге «Волшебный сундучок» в рассказе о трофейном альбоме я поведал о реликвии семьи П.С. Гольяна, одного из моих учителей.

«Обложка альбома обтянута лакированной телячьей кожей, обрез покрыт золотым орнаментом. Бронзовая застёжка с пружиной… Лицевая сторона обложки альбома инкрустирована перламутром и ещё каким-то материалом. Рисунок инкрустации изображает птиц, цветы и бабочек. К сожалению, не все фигурки сохранились. А на задней стороне обложки отчётливо виден рисунок в традиционном японском стиле…»

Я дословно привёл эту цитату с тем, чтобы сообщить, что в нашем музее появилось ещё четыре японских альбома, изготовленных, как и первый, во второй половине XIX в., обложки которых обтянуты лакированной телячьей кожей и инкрустированы перламутром. Правда, рисунки на лицевой стороне у каждого альбома свои собственные.

Один из альбомов был приобретен мною в антикварной лавке в Москве, недалеко от Театра на Таганке. Внутренние листы альбома изготовлены из плотного картона со специально вырезанными в нём «окнами» для фотографий или открыток. Альбом наполовину был заполнен японскими почтовыми открытками конца XIX – начала XX в. На развороте каждых двух листов альбома расположены изящные рисунки, выполненные вручную тушью в японской манере. Причём ни один рисунок не повторяется.

Все эти открытки были включены в книгу «Япония на почтовых открытках», которая, надеюсь, увидела свет в 2007 г.

Два других альбома, обнаруженные тоже в Москве, в антикварном магазине на Покровке, 50, посвящёны переходу крейсеров «Память Азова» и «Рюрик» с Балтики на Дальний Восток в конце XIX в. Любовно оформленные неизвестным фотографом, они иллюстрируют красоты экзотических стран, иностранные порты захода, корабельную жизнь. Фотографии прекрасно сохранились, некоторые немножко выцвели, но в целом выглядят превосходно. И самое главное, почти каждая фотография снабжена подписью, а на групповых фотографиях указаны пофамильно запечатлённые на них лица.

Самые интересные из фотографий относятся, конечно, к Владивостоку конца XIX в.

Весьма впечатляют не только со вкусом выполненные панорамы Владивостока, виды бухты Золотой Рог и улиц города, но и колоритные групповые портреты семейства лесника с Русского острова, трёх сестёр Максимовых…

А на одной из групповых фотографий удалось разыскать изображение лейтенанта А. Колчака, будущего исследователя Арктики, адмирала и Омского Верховного правителя России.

Наши историки утверждают, что такие ранние фотографии А. Колчака встречаются крайне редко, если они есть где-то вообще…

На этой же странице альбома были вложены кем-то почтовые карточки, иллюстрирующие сатирические плакаты на 1-й поход Антанты карикатурными портретами А.В. Колчака и других военных и политических деятелей того времени.

Плакаты выпущены в 1919 г., а вот дата издания почтовых открыток не указана. Остаётся только предположить, что, вероятнее всего, изданы они были в 1929 г., к десятилетию разгрома 1-го похода Антанты войсками Красной армии.

Бывая в командировках в Москве, я непременно захожу в гости к писателю В. Поволяеву, и совсем недавно он подарил мне свою книгу об А. Колчаке.

На следующий день после встречи с В. Поволяевым я набрел на выставке фалеристики, развёрнутой в московском кинотеатре «Бородино», на памятный жетон, посвящённый крейсеру «Память Азова», принадлежащий доктору с этого корабля. Жетон, конечно же, занял достойное место в нашем музее.

Так «Волшебный сундучок» продолжает щедро одаривать нас своим содержимым, подтверждая неписаный закон «закономерных случайностей».

А фотография из альбома с изображением крейсера «Рюрик» очень понравилась ректору университета Кокусикан (Токио) профессору Н. Миуре, так что её даже использовали в качестве визитной карточки к конференциям, посвящённым 100-летию Русско-японской войны 1901–1905 гг., состоявшимся в Токио и Владивостоке в 2004–2005 гг.

Третий альбом о походе крейсеров «Память Азова» и «Рюрик» на Дальний Восток, вполовину меньшего размера, чем первые два, тоже поражает воображение тонкостью и изяществом оформления обложки. К сожалению, из-за отсутствия подписей невозможно определить, кто запечатлён на фотографиях, но лица на них такие колоритные и отражают особенности периода конца XIX в., что, кажется, будто бы сам прикоснулся к истории, побывал в кают-компании крейсера, полюбовался Триумфальной аркой, обратив внимание, что на первом плане фотографии стоит невесть как оказавшийся там плуг.

Остаётся добавить, что летом 2004 г. мы снарядили экспедицию к предполагаемому месту гибели «Рюрика», точные координаты которого до настоящего времени известны не были. Экспедиция с яхты ДВГТУ «Искра» под командованием Владимира Карташова с большой долей вероятности определила наконец-то это место, где нашли своё последнее пристанище 204 моряка с крейсера «Рюрик», погибших в неравном бою с превосходящими силами японской эскадры адмирала Камимуры. Этот бой со всей силой художественной достоверности описал уважаемый мною писатель В. Пикуль в своей книге «Крейсера». Кстати, мне посчастливилось лично познакомиться с ним. Но встреча была такой неожиданной и мимолётной, что от неё ни фотографии, ни автографа не осталось. А жаль…

История японских альбомов

В Японии за время ректорства мне приходилось бывать не чаще одного раза в год. Когда я открыл для себя улицу Старой Книги, то в каждый приезд посещал многочисленные букинистические и антикварные лавочки и антикваров.

Однажды в таком «походе» меня вызвался сопровождать профессор Н. Миура. Когда мы познакомились с ним, он был ректором университета Кокусикан и многое сделал для укрепления сотрудничества между нашими университетами. У нас состоялись взаимные обмены студентами и преподавателями, спортивные встречи по борьбе дзюдо. Наши самбисты, к удивлению, выиграли обе встречи и во Владивостоке, и в Токио, хотя среди борцов университета Кокусикан были даже чемпионы Японии.

К нам японские спортсмены приехали в период, когда в городе не было воды. На мои извинения по этому поводу профессор Н. Миура ответил, что это даже хорошо, потому что приучает молодёжь к трудностям.

В год столетия Русско-японской войны мы провели совместные международные научные конференции в Токио и Владивостоке, в которых приняли участие учёные-историки из разных стран.

В 2006 г. мы с профессором Н. Миурой закончили работу над книгой «Япония на почтовых открытках. Сто лет назад».

А в тот совместный поход по улице Старой книги я обнаружил в одной из тесных лавок два альбома на японском и английском языках, посвящённых Русско-японской войне 1904–1905 гг. Альбомы были в идеальном состоянии. Я уже изрядно потратился на приобретение других раритетов. У меня не осталось ни доллара, ни иены. С огромным сожалением я хотел было положить альбомы на прилавок, но потом, внутренне сжавшись и чувствуя, что краснею от стыда, попросил через переводчика у Миуры, не мог бы он занять мне деньги для покупки этих альбомов, Миура сразу вытащил портмоне и расплатился за книги.

Долг я вернул только через год, приехав в очередную командировку в Токио. Тогда же и приобрёл в той самой лавке третий альбом на тему Русско-японской войны, по размеру вдвое меньший предыдущих, но не менее познавательный и интересный.

Первые два альбома большого формата содержат иллюстрации, выполненные на мелованном ватмане и переложенные рисовой бумагой.

Начинается он с групповых портретов царской семьи, самого Николая II. Почему-то в альбоме много фотографий корейских вельмож, японских и русских генералов и адмиралов. Поражают очень чёткие фотографии кораблей Порт-артурской эскадры. Ну и в качестве пропаганды приведены рисунки о якобы имевших место бесчинствах русских войск по отношению к местному населению: корейцам и китайцам.

Второй альбом, выполненный в более сдержанном и выверенном стиле, начинается с прославления подвигов древних самураев. Затем, уже в новом ракурсе, приводятся портреты японской императорской семьи, русских и японских генералов и адмиралов, фотографии японских и русских кораблей, батальные сцены на суше и на море.

Интересны иллюстрации о бомбардировке японской эскадрой Владивостока, о гибели броненосца «Петропавловск» и крейсера «Рюрик».

Фотографии и рисунки обоих альбомов цветные и чёрно-белые, надписи выполнены на японском и русском языках.

Третий альбом, размером вполовину первых двух, содержит фотографии и рисунки морских и сухопутных баталий и событий периода Русско-японской войны 1904–1905 гг.

Все фотографии и рисунки альбома чёрно-белые, с надписями только на японском языке.

Интересны иллюстрации о Цусимском бое. Есть фотография миноносца «Бедовый», на котором доставили в японский плен тяжелораненого командующего 2-й Тихоокеанской эскадрой адмирала З.П. Рожественского.

Заключает альбом фотография о переговорах в Портсмуте (США), которые закончились подписанием позорного для России мира. Известно, что острословы окрестили главу российской делегации графа Витте графом Полусахалинским, и понятно за что.

Стол, на котором были подписаны документы о мире между Россией и Японией, демонстрируется в настоящее время в одном из музеев Японии. Профессор Н. Миура организовал экскурсию в этот музей для нашей делегации, прибывшей из Владивостока для участия в международной конференции по Русско-японской войне. Стоит ли описывать чувства, с которыми мы рассматривали и стол, и другие экспонаты этого небольшого музея. Кстати, его купил в Портсмуте один из японских дипломатов на свои собственные средства и организовал его доставку в Японию.

История японского журнала на английском языке

Подборку японских журналов на английском языке я приобрёл в одной из лавочек, расположенных на улице Старой книги в Токио. Подборка эта оказалась неполной, некоторые номера (а журнал выходил, по-видимому, ежемесячно в 1904 и 1905 гг.) были утеряны и, может быть, безвозвратно. Журнал богато иллюстрирован, цветные фотографии и рисунки переложены рисовой бумагой. Выпускался он в Токио компанией «Кинкодо» и предназначался для иностранцев, потому что, рассматривая журналы, я не обнаружил в них ни одного иероглифа.

В одном из номеров журнала увидел фотографию военного моряка по фамилии Миура. На следующий день на встрече с профессором университета Кокусикан Н. Миурой я спросил его о том, не его ли родственник изображён на этой фотографии. Профессор долго рассматривал иллюстрацию, затем попросил взять журнал домой. Возвращая его к концу моей командировки, сказал, что Миура – распространенная фамилия в Японии и он не совсем уверен, что на фотографии его родственник. Тем не менее по выражению его лица я понял, что старший мичман Миура со страниц журнала и профессор Миура всё-таки связаны какими-то родственными узами.

Ещё один журнал (но уже на английском и японском языках) презентовал нашему музею один из владивостокских коллекционеров. Как он попал к нам, узнать не удалось, но, судя по тому, что журнал выпущен в свет под номером 1, где-то имеются и последующие экземпляры. Издан журнал в Токио японским издателем К. Огавой по заданию военного ведомства.

Особенно впечатляют фотографии осадных орудий, обстреливающих Порт-Артур с высоты 203. Их огнём были повреждены все корабли Порт-артурской эскадры.

Интересны снимки китайского корпуса полиции, состоящего на службе у японского военного ведомства, пленного русского солдата и других малоизвестных иллюстраций с полей Русско-японской войны.

Третий журнал, весьма насыщенный фотографиями и текстами с описаниями тех или иных событий, был издан в Нью-Йорке в 1905 г. и содержит фотографии и отчёты аккредитованных при армиях воюющих сторон иностранных корреспондентов, в том числе и известного русского фотографа Виктора Буллы.

Этот журнал в несколько потрёпанной картонной обложке достался мне практически за бесценок на коллекционной ярмарке в Красноярске.

Большого формата и хорошего качества фотографии дают представление об особенностях войны на сухопутных фронтах и на море.

Весьма примечательны фотографии английских «леди», инспектирующих работу японского Красного Креста, групповой снимок иностранных корреспондентов в Токио, китайского эскорта, сопровождающего генерала Куроки.

История альбома о КВЖД

Этот альбом принёс ко мне в кабинет пожилой человек, служивший долгое время на железной дороге. Он почему-то отказался назвать себя и сказал, что передаёт в дар музею самое дорогое, что у него есть. «Я знаю, – заявил он, – что вы не продадите и не отдадите эту книгу никому. А я вам её отдаю с условием, что книга будет в ближайшее время выставлена в экспозиции».

«Но мне нужно записать вашу фамилию, чтобы люди знали, кому принадлежит эта вещь», – попытался возразить я.

«Ничего этого не надо, – твёрдо ответил даритель. – Меня уже ничем не удивишь, я остался в этой жизни один и буду приходить в ваш музей и наблюдать, пока жив, за тем, как наша семейная книга служит людям». С этими словами покинул кабинет, оставив на столе больших размеров толстый альбом с иллюстрациями.

Так как этот альбом о КВЖД был выпущен в 1905 г., то 10 % средств от его реализации шли на благотворительную помощь пострадавшим в Русско-японской войне солдатам и их семьям, о чём свидетельствовал штамп, проставленный на шмуцтитуле альбома (так называется страница, предшествующая титульной).

Перекладывая большие и тяжеленные листы альбома, я отметил для себя, что на первом из них размещены фотографии строителей и начальников КВЖД, к сожалению, без указания фамилий. Далее следовали фотографии железнодорожных станций, мостов, отдельных участков пути…

Очень интересны коллективные фотографии, выполненные на фоне железнодорожных вокзалов того времени. Обслуживающий персонал назывался тогда агентами: движения, депо, телеграфов, материальных складов, отдельных участков службы пути и даже главной бухгалтерии. Многие агенты были в форме Министерства путей сообщения того времени.

Китайские рабочие и служащие, некоторые из них в форме, фуражках с кокардами и даже при саблях, позировали в компании русских агентов, начиная с первой станции КВЖД – станции Маньчжурия.

Среди китайских названий железнодорожных станций встречались уже знакомые каждому приморцу: Яомынь, Муданьцзян, Цицикар, Харбин, а знаменитая ныне в народе станция Суйфыньхэ носила название Сяосуйфынь.

А уже когда пошли русские названия, то стали узнаваемыми и Пограничная, и Гродеково (почему-то носившая тогда название Городеково), и Никольск-Уссурийск (ныне Уссурийск), и другие станции вплоть до Хабаровска, вокзал которого представлял собой деревянное одноэтажное здание с фасадом, украшенным незатейливой резьбой и неизвестной мне эмблемой, представляющей собой перекрещенные топор и якорь.

Очень интересны фотографии с видом владивостокского вокзала. Известно, что обнародование грандиозного проекта Транссибирской магистрали (Великой Сибирской магистрали) было приурочено к приезду во Владивосток цесаревича Николая в мае 1891 г. Во время его пребывания в городе заложили камень в основание вокзала станции Владивосток.

К 1894 г. здание вокзала построили по проекту военного инженер-капитана П.Е. Базилевского.

Строительство же КВЖД было начато несколько позднее, после Японо-китайской войны 1894–1895 гг.

После Русско-японской войны было принято решение о реконструкции железнодорожного вокзала станции Владивосток. Новое здание, строившееся с 1908 по 1912 г. и замечательное своими формами русского стиля, как бы перекликается с Ярославским вокзалом Москвы. Новое здание просто поглотило постройку Базилевского.

Я выполнил наказ дарителя, и альбом занимает сейчас целый стенд в нашем музее. Удивительно, но об этом альбоме ничего не знают ни в Дальневосточном государственном университете путей сообщения г. Хабаровска, ни в Управлении железных дорог Владивостока.

История о трёх японских альбомах

из китайского города Чанчуня

В городе Чанчуне – столице марионеточного государства Маньчжоу-Го – я бывал неоднократно.

На этот раз наша делегация посетила город по случаю выполнения обязательств договора о сотрудничестве с одним из крупнейших университетов Китая – Цзилиньским.

Время от времени приезжая в этот город, я не переставал удивляться темпам и размаху экономического роста по всем направлениям, и особенно в области высшего образования.

Если в начале 90-х гг. XX в. средняя зарплата китайского профессора остановилась на отметке 300 юаней (приблизительно 40 долларов США), то уже в начале XXI в. его заработок увеличился в десятки раз. Я не говорю об оборудовании и оснащении учебного процесса, о неудержимом строительстве всё новых университетских зданий и сооружений.

Наше высокое начальство из Москвы, единожды побывав в Китае, как правило в Пекине, и повосхищавшись успехами и достижениями китайской экономики, какое-то время оживлённо рассуждает о «китайском опыте», а потом все реформы сводит к вопросу об ЕГЭ (Едином государственном экзамене), ГИФО (государственных именных финансовых обязательствах), пресловутом Болонском процессе, модернизации или реформе российского образования, очень напоминающих сюжет крыловской басни «Квартет». Поистине, «как ни садитесь…» Почему-то совершенно не принимается во внимание, что в Китае, да и, собственно говоря, почти во всех странах мира, ответственность за высшее образование, в том числе и финансово-экономическую, несёт государство. Ведь настоящее образование – это наше будущее. Дай бог, чтобы правительство всё-таки поняло и в ежегодных принятиях бюджета, именующихся то «бюджетом стабилизации», то «бюджетом развития», появился «бюджет образования».

А пока, стуча от холода зубами, я бродил по антикварному базару Чанчуня, объясняя на пальцах и с помощью нескольких десятков китайских слов, что мне нужно.

Вот здесь я и увидел этот небольшой альбом с японскими открытками. Обложка из бархата давно уже потеряла свой первоначальный цвет, но открытки были в отличном состоянии.

После продолжительного торга альбом перекочевал в мою сумку вместе со свитком, на котором были изображены император Мутсухито, карта боевых действий времён Русско-японской войны 1904–1905 гг. и стройные ряды японских иероглифов. Сейчас эти находки экспонируются на нашей выставке, развёрнутой в Доме музеев ДВГТУ.

Второй интересный альбом небольшого формата попался мне на глаза уже в другой лавке, но в этом же городе Чанчуне, во время участия в российско-китайской конференции по высшему образованию.

Как и все японские книги, открывается он с тыльной стороны. Название альбома выполнено на японском языке тиснением на дерматиновой обложке тёмно-серого цвета.

В альбоме 86 фотографий (часть из них цветные) на мелованной бумаге. Пояснения к ним на японском и английском языках отпечатаны на бумаге обычного качества.

Вероятно, этот альбом предназначался для туристов, потому что начинается с демонстрации двух цветных карт, одна из которых так и называется «Путешествие по Маньчжурии». За картами следует портрет его величества Пу И – императора марионеточного государства Маньчжоу-Го, созданного Японией в 1932 г. и по сути являвшегося её колонией. Очевидно, эта дата и является датой изготовления альбома, потому что других сведений о времени его издания обнаружить не удалось.

На фотографиях запечатлены виды городов Маньчжурии, особенности их архитектуры, памятные места. Среди них Порт-Артур (ныне Люйшунь), Дайрен (японское название Дальнего, а ныне Даляня), Чанчунь – столица государства Маньчжоу-Го, Мукден, Харбин и другие.

Несколько фотографий посвящёно памятникам, установленным японцами на полях сражений Русско-японской войны 1904–1905 гг.

По всей вероятности, фотографии из этого альбома стали основой для изготовления почтовых открыток, многие из которых входят в коллекцию Дома музеев Дальневосточного государственного технического университета.

Третий альбом открыток из Чанчуня – зелёный, в виде гармошки с серебристым рисунком розы и иероглифов.

В нём размещены цветные и чёрно-белые почтовые карточки, выпущенные в Японии.

Виды Харбина и жанровые сценки периода начала и первой трети XIX в. раскрывают особенности жизни города и Северной Маньчжурии, как об этом начертано на каждой открытке по-японски и по-английски. Сколько же русского было в этом городе, столице КВЖД!

Приобрести альбом удалось за довольно низкую цену, учитывая, что я встречал «двойников» отдельных открыток, стоимость которых достигала внушительных размеров.

Когда я показал этот альбом коллегам из Харбинского политехнического университета, они долго восхищённо качали головой, перелистывая страницы.

История чуринского набора открыток

Встретившись с Юрием Васильевичем, филокартистом из Москвы, у станции метро «Октябрьская», недалеко от моей гостиницы, мы прошли к Парку культуры. Дело было в конце апреля. На газонах зеленела молодая трава, на клумбах пробивались ростки первых тюльпанов. День был по-весеннему тёплый и солнечный. До моего выезда в аэропорт оставалось часа четыре, и мы спокойно расположились в одной из беседок, благо парк только ещё готовился к открытию и отдыхающих не было видно.

Юрий Васильевич загадочно улыбнулся в усы и заявил: «Ну, буду хвастаться. Что вы на это скажете?» И он торжествующе протянул мне альбомчик в картонной обложке. В обложке оказался рекламный набор открыток фирмы «Чурин и К°». Их было десять и на каждой открытке виды Харбина и его окрестностей.

На первой открытке красовался собственно магазин «И.Я. Чурин и К°», а на её обороте было напечатано пояснение: «Торговый центр Нового города. Один из универсальных магазинов старейшей и крупнейшей русской торгово-промышленной фирмы на Дальнем Востоке т/д «И.Я. Чурин и К°».

На титуле обложки выполнена стилизованная под китайские иероглифы надпись «Китайская Восточная железная дорога», определены места для марки и адреса назначения, а на клапане обратной стороны – место для адреса отправителя. Обратная сторона обложки содержит карту Маньчжурии и КВЖД, выполненную в масштабе 1 дюйм = 250 вёрст. Все надписи – на русском и английском языках. Что интересно, набор можно было отправлять по почте целиком или каждую открытку по отдельности.

Каждая открытка рекламировала отдельный сорт папирос. Например, на открытке с видом магазина – папиросы «Восточные», а на открытке с видом вокзала – папиросы «Принцесса»…

На обороте каждой открытки размещён призыв: «Пейте лучшие чаи т/д «И.Я. Чурин и К°».

Титульный лист обложки посвящён рекламе собственно фирмы торгового дома «И.Я. Чурин и К°», из которой становилось понятно, что папиросы, чаи и колбасные изделия за их высокое качество удостоены на юбилейной выставке КВЖД в 1923 г. высшей награды – золотой медали. (Вот мы и узнали примерный год издания этого набора открыток.) Остаётся добавить, что издан он был экономическим бюро КВЖД, а фирма «И.Я. Чурин и К°» существует с 1867 г. и основана во Владивостоке, в Харбине же она была основана только в 1898 г.

Бывая в служебных командировках в Харбине, я иногда захожу в Чуринский магазин. Конечно, от первозданного в нём мало что осталось, но посмотреть и представить, что здесь происходило в те далёкие годы, наверное, просто необходимо, хотя бы для души.

Кстати, Чуринские магазины были практически во всех крупных городах Маньчжурии, строились они по одному и тому же проекту и были легко узнаваемы. И до сих пор каждый китаец из этих городов, даже не знающий русского языка, на вопрос «где Чуринский магазин?» обязательно расплывется в улыбке и, повторяя «Чулин, Чулин…», покажет вам дорогу.

История фотографии генерала Ойямы

Очень интересную подборку из 15 фотографий, помеченных на обратной стороне красным карандашом инициалами «И.М.», я приобрёл в Москве в магазине «Комбриг». Лежали они в глубине витрины с плохим освещением, перетянутые резинкой, безымянные, и даже ценник был плохо виден.

Бывая в этом магазине несколько раз в году во время командировок, я не очень-то обращал на них внимание. Но однажды попросил показать поближе. Недовольный продавец долго искал ключи, ворчал что-то себе под нос. Короче говоря, минут через двадцать я уже перебирал эти фотографии и узнавал многие из них. Почти все они были опубликованы в «Летописи Русско-японской войны (1904–1905 гг.)», издаваемой по итогам событий в Санкт-Петербурге. Особенно мне запомнилась фотография японского генерала Ойямы.

Ойяма Ивао – главнокомандующий всеми войсками японской Маньчжурской армии во время Русско-японской войны 1904–1905 гг., фельдмаршал, маркиз, выходец из самурайской семьи. Прославился ещё в Японо-китайскую войну 1894–1895 гг. как герой Порт-Артура и Вей-Хай-Вея, где командовал 2-й армией. Изучал военное дело в Пруссии, Швейцарии и Франции, дважды был военным министром в правительственном кабинете Японии. Принимая участие в реорганизации японской армии, отдавал предпочтение германской военной доктрине, неоднократно выигрывал сражения в Русско-японской войне 1904–1905 гг., нанося серьёзные поражения русской армии под командованием генерала Куропаткина. В ходе боевых действий предпринял попытку в сражениях под Ляояном и Мукденом повторить Седанскую операцию 1870 г., когда немецкие войска окружили и разгромили французскую армию.

По свидетельству очевидцев, генерал, вернее, маршал Ойяма всегда считал себя солдатом и демонстрировал полное отсутствие интереса к политике.

На фотографии генерал Ойяма запечатлён сидящим на потертом венском стуле, установленном прямо на траве. Генерал облачён в походный мундир с крупными звёздами на обшлагах рукавов и прикреплёнными низко, на уровне живота, двумя орденами, расположенными симметрично с левой и правой стороны. До блеска начищенные сапоги с широкими голенищами, едва заметная на фотографии сабля с левой стороны и походная фуражка с коротким козырьком завершают фотопортрет.

Весьма примечательны твёрдое волевое лицо генерала, пронзительный взгляд с присущим японцам разрезом глаз и короткая седая бородка квадратной формы.

Эта фотография обошла в то время практически все печатные агентства мира, освещавшие события Русско-японской войны 1904–1905 гг.

Некоторые из фотоснимков неизвестного фотографа действительно уникальны, не потеряли чёткости изображений и удивительно хорошо сохранились. А ведь с момента их изготовления прошло уже больше ста лет. Нельзя было не заметить, что фотограф, сделавший снимки, обладал и высоким художественным вкусом. Особенно это видно на фотографиях, где засняты японские санитары, переносящие раненых русских военнопленных.

Теперь все эти фотографии и открытки с жанровыми сценками с театра военных действий хранятся в нашем музее и уже участвовали в двух выставках, одна из которых международная.

Как эти фотографии попали в Россию – выяснить не удалось, однако в одном из русских журналов периода 1904–1905 гг. я прочёл сообщение о взятии в плен японского фотографа. Там же были опубликованы и некоторые снимки, оригиналы которых нам посчастливилось приобрести и которые демонстрируются в настоящее время в Доме музеев ДВГТУ.

Немного позже в альбоме о Русско-японской войне, изданном С.М. Прокудиным-Горским в Санкт-Петербурге, я обнаружил фотографию, на которой были запечатлены главный фотограф 1-й японской армии и его помощник.

История о пленённых кораблях (реквием)

Порт-Артур и Цусима – непроходящая печаль и вечная боль России и особенно российских моряков. Меня нередко спрашивают: «А зачем об этом вспоминать? Ведь и Порт-Артур, и Цусима, и Русско-японская война 1904–1905 гг. в целом – это наши позор, слабость, поражения…»

О Русско-японской войне 1904–1905 гг. написано немало, и наше поражение в ней многие списывают на техническую отсталость вооружения и кораблей, на некомпетентность командования. В то же время отмечается храбрость и самоотверженность русских офицеров, солдат и матросов.

Мы помним подвиги «Варяга» и «Корейца», «Стерегущего» и «Рюрика». И стыдливо умалчиваем о том, что практически вся 3-я Тихоокеанская эскадра адмирала Небогатова сдалась в плен, подняв на реях белые флаги. Да и многие затопленные русские корабли были подняты японцами и служили долгие годы, но уже в военно-морском флоте Японии. Вот о них и пойдёт речь.

Начнём с легендарного крейсера «Варяг», который вступил в строй в 1901 г. Строился он в Филадельфии (США). Из-за некачественных заводских работ крейсер не мог развивать высокую скорость и ввиду малой боевой ценности был направлен в январе 1904 г. в Чемульпо в качестве стационера (так назывались корабли, постоянно находившиеся на стоянке в иностранном порту для обеспечения деятельности дипломатического корпуса). 27 января 1904 г. под командованием капитана 1-го ранга В.Ф. Руднева «Варяг» принял бой с японской эскадрой в составе одного броненосного и пяти лёгких крейсеров при поддержке миноносцев, в неравном бою получил серьёзные повреждения, вернулся на рейд Чемульпо, где и был затоплен командой. Уже через четыре месяца поднят японцами, переименован в «Сойя» и включён в состав их флота как учебный корабль. В 1916 г. выкуплен Россией и отправлен на ремонт в Англию, где незаконно конфискован и продан на слом. Во время буксировки налетел на камни недалеко от городка Лендалфут в Ирландском море и затем был разрушен жестоким штормом. Разобран водолазами по частям в 1924–1925 гг. Подвиг «Варяга» нашёл широкое отражение в произведениях литературы и искусства, а погиб он вот таким нелепым образом.

Попали в плен и корабли из Порт-Артура. Эскадренные броненосцы «Ретвизан», «Пересвет», «Победа» и «Полтава» в ноябре 1904 г. затонули в гавани Порт-Артура в результате артиллерийского обстрела противника, а накануне капитуляции крепости дополнительно подорваны экипажами. По окончании войны были подняты японскими спасателями и после восстановительного ремонта под другими именами и флагами в качестве броненосцев береговой обороны включены в состав ВМС Японии.

Эскадренные броненосцы «Пересвет» и «Полтава» были выкуплены Россией у Японии в 1916 г. «Пересвет» через Владивосток, Тихий и Индийский океаны направлялся на север, но при выходе из Порт-Саида с английским конвоем подорвался в Средиземном море на мине заграждения, выставленной немецкой подводной лодкой, от детонации боезапаса взорвался, перевернулся и затонул.

Броненосец «Полтава» участвовал в Первой мировой и Гражданской войнах, использовался Всеобучем в качестве учебной базы. В 1924 г. разоружён и сдан для разделки на металл.

Броненосцы «Ретвизан» и «Победа» служили Японии до конца своей «жизни», и в начале 20-х гг. «Ретвизан» с японским именем «Хидсен» как мишень был потоплен при артиллерийских стрельбах, а «Победа» с японским именем «Суво» разделана на металл в Вашингтонском порту.

«Ретвизан» в 1918–1922 гг. использовался в качестве стационара во Владивостоке в период интервенции, и из окна моего ректорского кабинета было видно то место, где он стоял. Иногда, раздвинув шторы и давая себе короткую передышку от работы, я думал о том, как русский броненосец под иностранным флагом охранял покой японских интервентов, хозяйничавших в моём родном городе.

Крейсера «Баян», «Паллада», вспомогательный крейсер «Ангара» и минный крейсер «Гайдамак» затонули в Порт-Артуре после обстрела тяжёлой японской артиллерией и дополнительного подрыва собственными экипажами. Ещё до окончания войны были подняты японцами, отремонтированы и зачислены в состав ВМС Японии, получив японские имена. Крейсер «Баян» – японский «Асо» – прослужил до 1932 г., после чего был затоплен в качестве радиоуправляемой мишени; вспомогательный крейсер «Ангара» в 1912 г. возвратился в Россию и являлся госпитальным судном русского Красного Креста на Дальнем Востоке. В 1922 г. был выведен из строя белогвардейцами при уходе из Владивостока и сдан на слом в конце 20-х гг. XX в.

Иная судьба у красавца и гордости русского флота крейсера «Новик», который после боя с кораблями японского флота летом 1904 г. прорвался к посту Корсаков на Сахалине, вступил в бой с японским крейсером, носящим пророческое название «Цусима», получил серьёзные повреждения и ввиду невозможности следования во Владивосток был затоплен экипажем, а через год поднят и под названием «Суцуя» долго служил в ВМС Японии.

Миноносцы «Решительный» и «Расторопный» также прорвали блокаду Порт-Артура, но ввиду угрозы захвата противником были затоплены экипажами в г. Яньтае (Китай). (Кстати, в этом городе студенты-архитекторы ДВГТУ, а также студенты из разных вузов США, Мексики и Китая соорудили в 2000 г. монумент Pasific Ream Park. В этих работах принимал участие и я, совершенно не подозревая о том, какие ассоциации вызовет название этого города через несколько лет.)

Миноносцы же были подняты водолазами, получили, как водится, имена и долго ещё служили во славу японского флота.

Миноносец «Сильный», затопленный экипажем в Порт-Артуре накануне капитуляции, был поднят японцами, назван «Фумидзуки» и до 1913 г. входил в состав японских ВМС.

А вот как пленили корабли из эскадр З.П. Рожественского и Н.И. Небогатова во время и после Цусимского боя.

Из эскадры З.П. Рожественского сдались в плен броненосец «Орёл» и миноносец «Бедовый».

Эскадренный броненосец «Орёл» получил название «Ивами». Четыре года (с 1918 по 1922 г.) он стоял в бухте Золотой Рог во Владивостоке в качестве стационера, поддерживая своей мощью войска интервентов. После возвращения в Японию в 1923 г. был разделан на металл.

Миноносец «Бедовый» в ходе Цусимского морского сражения сдался противнику по приказанию офицеров штаба эскадры. На нём находился тяжелораненый командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал З.П. Рожественский вместе с чинами своего штаба. Впоследствии под наименованием «Сутзуки» (по другим данным, «Сазаками») входил в боевой состав ВМС Японии, затем использовался как мишень, а в 1922 г. был демонтирован и продан на слом.

По приказу адмирала Н.И. Небогатова выкинули белые флаги и сдались японцам три из четырёх броненосцев, входящих в его эскадру. Не подчинившийся приказу броненосец «Адмирал Ушаков» самостоятельно пошёл на север, но был обнаружен японскими кораблями. После того как был израсходован весь боезапас, броненосец затопили. Командир корабля капитан 1-го ранга В.Н. Миклуха, родной брат всемирно известного путешественника Миклуха-Маклая, и вместе с ним друг офицера отказались покинуть погибающий корабль.

Броненосцы «Император Николай I», «Адмирал Сенявин» и «Гeнерал-адмирал Апраксин» получили японские имена и служили в составе ВМС Японии до конца 20-х гг. XX в.

Ещё в начале Цусимского боя вопреки положению международного права японцами были захвачены госпитальные суда «Орёл» «Кострома». Японцы пленили также и транспорты, переоборудовав их во вспомогательные крейсера: «Екатеринослав» стал «Карасаки-Мару», «Маньчжурия» была переименована в «Маншю-Мару», а «Сунгари» – в «Мацуё-Мару».

Трофейные корабли (более 20 вымпелов) не только восполнили, но и перекрыли все потери японского флота.

Русский же флот переместился с третьего места в мире на восьмое (после Великобритании, Германии, Франции, США, Японии, Италии, Австро-Венгрии).

После войны генерал А.М. Стессель, адмиралы Н.И. Небогатов и З.П. Рожественский предстали перед судом. Адмирал З.П. Рожественский, получивший во время Цусимского сражения тяжёлые ранения, был оправдан. Стессель и Небогатов приговорены к смертной казни, заменённой Николаем II десятилетним заключением в крепости. Отсидели они всего несколько месяцев, а затем были полностью помилованы монаршей милостью.

Примечания

1

Турмов Г.П. На Сибирской флотилии. М.: Вече, 2013.

2

Турмов Г.П. На Сибирской флотилии. М.: Вече, 2013.

3

Турмов Г.П. Пробное погружение. М.: Вече, 2017.

4

Через 100 лет эту книгу во Владивостоке переиздал глава компании «Корпус» Б.И. Левашко, в своё время курсант военно-морского училища, где автор служил сначала преподавателем, а затем заместителем начальника училища по учебной и научной работе.

5

Велодог – карманный револьвер, изобретённый во Франции ХIХ века. Использовался для защиты велосипедистов от уличных собак. Впоследствии стал применяться как оружие самообороны. Носили эти миниатюрные револьверы в специальных кобурах, напоминающих портмоне. Серьёзным оружием велодоги не являлись.

6

Доходный дом – многоэтажка, приносящая доход хозяину посредством сдачи квартир в аренду. Квартиры в доходном доме арендуют на длительные сроки, иногда десятилетия.

7

Миллионка – так назывался криминальный район Владивостока, расположенный практически в центре города, – собственный Чайна-таун, населённый не только китайцами, но и корейцами, и русскими, и японцами, и даже греками и грузинами. Игорные дома, дома терпимости – чего только не было в этом районе с подземными ходами и лесенками в «никуда». Ликвидировать Миллионку удалось только к концу 1936 года. На Миллионке можно было запросто нарваться на удар кинжала из-за угла, или быть удавленным специальным шнуром, накинутым сразу со спины, или оказаться вообще без головы.

8

Фамилия Богданов, «Богом данный», происходит от церковного мужского имени Богдан. Корни этого имени уходят в Болгарию. Люди по фамилии Богдановы отличаются склонностью к творчеству, стремлению к достижению поставленной цели.

9

В школе автор учился по учебникам советского времени. Ещё сравнительно недавно в этих учебниках непременно обращались к цифровым показателям последнего года в преддверии Первой мировой войны. Этот год стал как бы высшим рубежом в истории Российской империи. Поэтому сравнение достижений страны социализма всегда оказывалось не в пользу царской России.

10

Большинство россиян уверены, что первое своё название Санкт-Петербург получил в честь Петра I. Увы, это совсем не так. Санкт-Петербург был назван в честь Петра, но совершенно другого. Санкт-Петербург в переводе с немецкого означает «Крепость святого Петра», который был одним из апостолов Иисуса Христа и считался небесным покровителем российского монарха, поэтому царь и решил назвать свою будущую столицу в его честь.

11

Лишенец – неофициальное название гражданина СССР, лишённого избирательных прав в 1918–1936 годах согласно Конституций 1918 и 1925 годов. Кроме того, лишенцы не имели возможности учиться в средних и специальных или высших учебных заведениях. Формально поступать в вузы они могли, тем не менее при подаче заявления их часто ожидал один и тот же ответ: «Мест нет».

12

Политические репрессии (от лат. repressio – подавление, угнетение) – наказание, карательная мера, применяемая государственными органами с целью защиты и сохранения существующего строя.

13

Некоторые историки указывают, что в архивах НКВД – КГБ сохранилось более пяти миллионов письменных доносов. Точная их цифра, конечно, неизвестна.

14

Шмон – обыск.

15

В ноябре 1934 года, за месяц до ареста Евгения, в СССР был создан специальный отдел, который стал называться «особым совещанием» и получил самые широкие полномочия по борьбе с врагами народа.

16

Дмитрий Александрович в то время жил во Владивостоке и занимал должность профессора в Дальневосточном политехническом университете.

17

Турмов Г.П. На Сибирской флотилии. М.: Вече, 2013.

18

Государственный архив Магаданской области Ф. Р. 23-сч. Оп. 1. Д. 3805. Л. 65.

19

Льялы – водосток в нижней части трюма по всей его длине, образованный крайним к борту междудонным листом и наружной обшивкой, где сплавляются льяльные воды, т. е. воды, загрязнённые нефтепродуктами.

20

На самом деле в разное время начальниками Дальстроя были 5 человек: Берзин (1931–1938 гг.), Никишов (1939–1948 гг.), Петренко (1948–1950 гг.), Митрофанов (1950–1956 гг.), Чугуев (1956–1957 гг.). Все они были награждены многочисленными орденами СССР и знаками «Почетному чекисту».

21

Для перевозки заключённых и грузов использовался собственный флот Дальстроя, состоящий примерно из десятка, а то и больше, пароходов (они переименовывались по нескольку раз). Использовались для этих целей и суда Дальневосточного морского пароходства, и ледоколы, осуществляющие зимнюю проводку судов. Первым пароходом, пришедшим в бухту Нагаева, был «Сахалин», на котором прибыло руководство треста «Дальстрой» во главе с его директором Эдуардом Берзиным.

22

Кусургашев Г.Д. Призраки колымского золота. Воронеж, 1995.

23

Сперанский – выходец из дворян, подпоручик царской армии, участник Первой мировой войны. С 1918 года в Красной армии, с 1920 года в органах ВЧК – ОГПУ – НКВД. В 1937–1939 годах – начальник Управления НКВД Дальстроя. Этот период отмечен его вхождением в состав особой тройки и активным участием в репрессиях. Арестован в октябре 1939 года, расстрелян в апреле 1940 года. В 1999 году в реабилитации отказано.\\\Начало массовых репрессий на Колыме связано с так называемой Московской бригадой, направленной Ежовым в конце 1937 года для наведения порядка в Дальстрое. Эту группу в составе четырёх человек и возглавил вновь назначенный начальник УНКВД по Дальстрою Сперанский. На оперативном совещании, проходившем в десятых числах декабря 1937 года, при разборе вопросов следственной работы Сперанский указал оперативному составу на то, что здешние методы работы устарели и что «миндальничать с арестованными нечего и поэтому нужно перейти к активному следствию», подразумевая под ними избиение и пытки.

24

Начальник районного отдела НКВД, арестован и осуждён в ноябре 1939 года военным трибуналом на восемь лет лагерей. Упоминается как старший уполномоченный НКВД в рассказе Шаламова «Заговор юристов».

25

Автор в 1958 году на летних каникулах после окончания девятого класса работал на кирпичном заводе. Приходилось катать тачку с бракованным битым кирпичом. Наверное, эта была тачка, изготовленная по чертежам Богданова.

26

Ленд-лиз (англ. – давать взаймы, сдавать в аренду) государственная программа, по которой Соединённые Штаты Америки поставляли своим союзникам во Второй мировой войне боевые припасы, технику, продовольствие, медицинское оборудование и лекарства, стратегическое сырьё, включая нефтепродукты.

27

Гостиница называется «Красный Владивосток», была построена в 1937–1939 годах. С 1961 года в здании размещались различные высшие учебные заведения (филиал Московского института им. Плеханова, Дальневосточный институт советской торговли, Тихоокеанский государственный экономический университет, в 2001 году вошедший в состав Дальневосточного федерального университета). Здание расположено на пересечении Океанского проспекта и улицы Дзержинского. Когда-то на этой улице, напротив, был сооружён памятник Дзержинскому (1954 г.). В 1992 году памятник был снесён ветром демократических перемен.

28

В декабре 1947 года в бухте Нагаево прогремели взрывы на пароходах «Генерал Ватутин» и «Выбор», гружённых взрывчатыми материалами. Причины трагедии так и не были выяснены.

29

Так в тексте «Воспоминаний». На самом деле фамилия начальника Дальстроя Никишов.

30

Вадим Козин был осуждён дважды и, отсидев второй срок, навсегда остался в Магадане. Известен как певец, композитор, поэт, автор нескольких сотен песен.

31

Кусургашев Г.Д. Призраки колымского золота. Воронеж, 1995.

32

На самом деле заявку на первое изобретение Богданов подал только в 1953 году, которое было опубликовано в 1958-м. По-видимому, имелись в виду рационализаторские предложения.

33

В настоящее время Верхний Ат-Урях стал заброшенным посёлком. По данным переписи 2010 года, населения в нём нет.

34

Валентин Платонович Березин (1914–1989) – горный инженер, руководитель горнодобывающей промышленности северо-востока СССР, лауреат Ленинской премии, награждён восемью орденами СССР и многими медалями. В 1971 году переехал в Москву, где получил должность заместителя министра цветной металлургии.

35

Это понятие обычно употребляется в качестве значимого для человека поступка, совершённого на закате карьеры; является синонимом вершины творчества и шедевральной работы, созданной перед его кончиной.

36

К сожалению, это мнение до сих пор не изжито, а разделение науки на фундаментальную и прикладную привело к отставанию России от передовых стран по многим отраслям техники.

37

Богданов Е.И. Воспоминания. О восстановлении технологии обогащения песков россыпных месторождений. Хабаровск, 2003.

38

Узница владивостокской и находкинской пересылок. Судьба свела там Кулагину и Акцинова. Их не отправили на Колыму из-за потребности в художниках для создания портретов вождей и лагерной агитации. Их освободили в 1944 году, а через несколько лет арестовали повторно.

39

Статья называлась «О рациональной тачке».

40

Турмов Г.П. Волшебный сундучок. Исторические поиски и находки. Владивосток: Изд-во ДВГТУ, 2004.

41

Турмов Г.П. По дуге большого круга. М.: Вече, 2016.

42

Мизь Н.Г., Турмов Г.П. Не женское, да и не детское это дело – война. Владивосток: Изд-во ДВГТУ, 2006.

43

Топоним – название географического объекта.

44

Знак (+) поставлен перед фамилиями офицеров, погибших в Русско- японской войне.

45

Ефим Звеняцкий и Валентин Запорожец были удостоены за этот спектакль премии Правительства РФ.

46

Валерия Мацкевич тоже любовалась этими скульптурами, когда брату Дмитрию удавалось найти время и показать ей достопримечательности Владивостока.

47

Турмов Г.П. Из действующей армии. Документальная повесть в открытках. Владивосток: Изд-во ДВГТУ, 2006.

Content

Геннадий Петрович Турмов
Прóклятое золото Колымы

Прóклятое золото Колымы

Пролог

Семья

Приговор

БАМЛАГ и пересылка

Колыма

Высшее образование

Реабилитация

Второе дыхание

Лебединая песня

Эпилог

Приложения

Открытое письмо Фёдора Раскольникова Сталину

Евгений Иванович Богданов в «зеркале» советской и российской прессы

Напряжение поиска Давлекамова С.А

1. 35 лет – Колыме

2. Рождается первое изобретение

3. Терпение и труд

4. Самородки «пойманы»

Колыма, Магадан в судьбе Е.И. Богданова (листая страницы личного дела) Ефимов С.П

Горная энциклопедия

Дальневосточное академическое: наша история в событиях, фактах, биографиях (1970–2010)

Документальная повесть из непридуманных историй

Вместо предисловия

Санкт-Петербург – Владивосток – Ленинград

Милосердие

Женщины Владивостока и Русско-японская война

Память в морских топонимах

Улицы Владивостока

Населённые пункты

Географические объекты

Имена кораблей на карте

Места поклонения

История о походах «эскадры-невидимки»

История санитарного поезда № 3

Львиная история

История памятника генерал-лейтенанту Н.М. Чичагову

История об открытках

старая фотография

История «генеральской» фотографии

Книжная история

Цусимская история

История об одной семье и двух войнах

Альбомные истории

История альбома о Японо-китайской войне

История порт-артурского альбома

История двух альбомов из Санкт-Петербурга

История фотоальбома о Русско-японской войне

История рисунков из безымянного альбома

История японских альбомов из России

История японских альбомов

История японского журнала на английском языке

История альбома о КВЖД

из китайского города Чанчуня

История чуринского набора открыток

История фотографии генерала Ойямы

История о пленённых кораблях (реквием)

Примечания