Натан Ингландер

Ужин в центре Земли

Роман

Посвящается Николь Араджи

Аккумуляция. Ответственность.

А дальше — смута. Великая смута.

Джулиан Барнс

2014. Граница с Газой

(со стороны Израиля)

Нет, тебя это не касается. Ни выпад, ни контрвыпад. Ни трое похищенных еврейских ребят, наверняка мертвых, ни подросток араб, убитый в лесу, сожженный заживо.

Неподвижно сидя в кресле около своего арендованного домика, ждешь, когда щелкнет электрический чайник. Пошевелив ступней, обращаешь на себя внимание хамелеона, и он принимает цвет песка.

К востоку отсюда солдаты прочесывают холмы близ Хеврона. Пробираются шаг за шагом, ищут тела, переворачивают камни. А тут, за ограждением, жители Газы сметают продукты с рынков, запасаются водой, наполняют тазы и ведра.

Пока еще светло, солнечно. Но ты знаешь, что с наступлением темноты из оливковых рощ, из потайных мест на крышах домов, с парковочных площадок при больницах, из кузовов грузовых автомобилей пустятся в шумный полет ракеты. Израильтяне, живущие в здешних приморских районах, поспешат в безопасные, недосягаемые для ракет города подальше к северу.

А ты — ты по-прежнему будешь сидеть в этом кресле, пить потихоньку чай и провожать взглядом огненные хвосты комет у тебя над головой. Кометы, затем — сирены, вспышки и искры противоракетной обороны, когда перехватчики попадают в цель. Твое гнездо так близко, что бояться можно только промашки, недолета с той или другой стороны. Этот треск и грохот пока еще не так много значит, это лишь подготовка, пролог, нагнетание конфликта перед неизбежной войной двух наций.

Как и всякий раз, нынешнее столкновение будет страшнее предыдущего. Неизменно худшее из всех, самое жестокое, самое оголтелое. Закономерность тут одна: неуклонное нарастание.

А если войска войдут в Газу? Никому не ведомо, как и когда закончится кровопролитие, да и закончится ли оно вообще. Известно одно: обе стороны будут биться за правое дело, убивать во имя только что убитых, отдавать им долг — тем, кто пал, сводя счеты за тех, кто пал, сводя счеты.

Зная все это, ты понимаешь, что твои собственные мысли неуместны. Твои заботы ничего не значат на фоне происходящего.

Это твой мальчик пропал? Это твой сын сожжен заживо? Нет и нет. И если ты к тому же не мать солдата, спящего около своего танка на границе, и не мать боевика в маске, слабо вооруженного и мало чем защищенного, посылающего в ночь свистящие «кассамы», то можно ожидать, что ты не будешь изводить себя тревогой и не будешь горевать. Тебе — твои повседневные разочарования, твои неоправдавшиеся надежды и личные катастрофы, которых, ты сама знаешь, тебе надо стыдиться.

Разумеется, ты знаешь это и принимаешь. По крайней мере, говоришь себе так, а тем временем птица неизвестной тебе породы пролетает у тебя над ухом и хлопает крыльями, взмывая вверх.

В тишине, которую птица нарушила, слышишь, как во время полета перо трется о перо, — удивительно. Поворачиваешь голову и, следя за улетающей птицей, прикрываешь глаза от солнца.

Сидя у своего крохотного домика, щуришься и думаешь о собственной ошеломительной глупости и немыслимом упрямстве, об упорном отказе пожертвовать своим небывалым и непреходящим желанием.

Вода в чайнике булькает, он выключается со щелчком, и ты встаешь, говоря себе: «Ты не имеешь значения. Отпусти это — отпусти, наконец, его».

Но это не срабатывает, и ты, похоже, будешь упорствовать в своем поистине безнадежном начинании. Дожидаясь момента, дожидаясь тайного сигнала от возлюбленного, будешь стойко держаться перед лицом бесчисленных грозных неожиданностей.

Есть одно, на что ты не готова пойти, одну особую утрату ты не хочешь добавлять к перечню тихих капитуляций, всего, к чему вынуждает эта — да и любая — война. Есть одна жертва, которую ты не желаешь принести. Есть одно персональное лишение, на которое ты не согласна, которого ты не намерена дальше терпеть. Пусть военные несут свою службу, пусть жители несут свои тяготы. Но ты — ты просто-напросто говоришь «нет». Ты отказываешься жить с разбитым сердцем.

2014. Секретный объект

(пустыня Негев)

Хотя они оба, охранник и заключенный, знают свою камеру до последнего миллиметра, знают каждую царапину в шлакоблоке, каждое пятнышко на плитке пола, охранник показывает через плечо на видеоустройство над дверью, надежно защищенное матовым колпаком, похожим на плафон в казино или просто на безобидную округлую стекляшку.

Такое же устройство на противоположной стене, над изголовьем узкой тюремной койки. Оно смотрит сквозь плексигласовую дверь в душ, совмещенный с туалетом, и заодно видит тонкую металлическую полку, а на ней книги, жвачку и англоязычные журналы (слишком крупноформатные для этой полки) — запас, являющий собой максимум привилегий, которые заключенный получил от охранника за годы.

Третья видеокамера привинчена над узеньким вертикальным окном, похожим на бойницу, и глядит со своей точки на две других, ответно на нее взирающих. Койка стоит напротив окна, только над ней и нет камеры. Охраннику всегда казалось: будь их четыре, это был бы не просто перебор, а перебор в квадрате, ведь одно только видеоустройство над окном своим сверхширокоугольным объективом «рыбий глаз» обозревает все помещение, все его уголки. Все движения заключенного, вся его жизнь этим оком и двумя другими фиксируются троекратно — кроме того времени, когда он в ванной и, невидимый для глаза над дверью, доступен лишь двояко.

Доступен для электронной записи с метками времени и даты, с номером видеоустройства и названием камеры — «Персиковая косточка», — которое охранник для нее выбрал в честь любимого сериала. Когда ему официально позвонили насчет этой работы, он сидел дома, курил косяк и пересматривал без звука, с субтитрами на иврите «Беверли-Хиллз, 90210».

Показывая заключенному на видеоустройство, охранник объясняет, как все для него, охранника, выглядит, когда в камере совсем темно, когда заключенному хочется ощущать себя наедине со своими мыслями, когда хочется, чтобы его окружала чистая, подлинная ночь.

Заключенного это шокирует: за те двенадцать лет, что они сцеплены друг с другом, они ни разу, ни единого разу не упомянули в своих абсолютно нескончаемых, полных проб и прощупывания разговорах видеокамеру и то, что охранник видит с ее помощью.

Заключенный склоняет голову набок и смотрит на охранника испытующе, вопросительно: тот, он знает, не заговорил бы об этом просто так. И охранник тоже кое-что знает. Ему известно, что он не так образован, как вверенный ему чертов умник, и не силен в метафорах, — известно, и тем не менее он только что попытался именно метафору пустить в ход, чтобы подготовить почву, чтобы, может быть, осмыслить проведенное вместе время, а затем перейти к некой очень и очень огорчительной новости — огорчительной даже для исчезнувшего безымянного американца, помещенного в камеру, которой официально не существует.

В общем, новость препаршивейшая.

Делясь этой скверной новостью о том, в чем его вины нет ни малейшей, охраннику придется также сообщить про один облом (фашла, такое ему пришло на ум сленговое словечко), про возникшее в прошлом обстоятельство, которое заключенный назвал бы сопутствующим; оно придаст всей истории особую окраску и бросит на него, на охранника, тень, на доверенного — и единственного — друга этого заключенного. Все это может не без оснований подвергнуть риску отношения, которыми оба дорожили, видя в них притом очень много стокгольмского синдрома, отношения, которые заключенный Z любил называть «патти-херстовскими» (охраннику пришлось посмотреть в интернете, кто такая Патти Херст).

В свое оправдание — имея в виду тот облом, то осложнение, в котором охранник пока не признался, — он мог бы сказать, что все это время лишь оберегал заключенного Z. Охранник — вполне себе буквальное описание его работы. Именно это он и делал все время: охранял Z, причем не только одним, понятным заключенному образом.

Как же, ну как же так получилось? Охранник вспоминает свое первое дежурство перед тремя светящимися мониторами в выпуклых с задней стороны пластиковых корпусах, перед своим маленьким триптихом, обеспечивающим контроль за вверенным ему тайным заключенным. Из экранов один располагался точно по центру, другие два по бокам, чуть повернутые к зрителю, и каждый со своей точки в камере давал черно-белую картину одной и той же бессобытийности. Расположение экранов и ощущение, что на его собственное лицо падает их голубовато-серый свет, напомнили охраннику, как его мать, сидя у моря, держала под подбородком серебристый картонный отражатель для загара — мать, которая, откинувшись на спинку пляжного шезлонга и закатав рукава, оставалась при этом в своей скромной юбке, чулках и туго застегнутых сандалиях.

Она-то в далеком 2002 году и заманила его в эту западню. Ее звонки на мобильный он отфильтровывал, ответил только по домашнему — то есть по ее телефону, она за него платила, — ответил, когда мать стала кричать в трубку после переключения на автоответчик, от которого никак не хотела отказаться, хотя он упрашивал ее быть как все и перейти на голосовую почту.

Она позвонила не во время «90210», а прямо посреди передачи, от которой ему очень не хотелось отвлекаться. Сидя дома, он играл параллельно с участниками в британскую телеигру «Слабейшее звено». Он отлично справлялся, только вот порой спотыкался на пустяках, на сверхлегких вопросах, специфически британских по характеру и горько напоминавших ему о географической несправедливости, о несчастье родиться в левантийском захолустье, обрекающем его на эти неизбежные неудачи.

С сознанием этого же невезения он смотрел и другую свою любимую телевикторину — «Кто хочет стать миллионером?» в британской версии. Не миллион шекелей победителю, а миллион британских фунтов — сумма, с которой можно жить припеваючи. Но как можно изучить то, что у них само собой впитывается из повседневного бытия? Эти простые, проходные вопросы не имели никакого отношения к знанию. Это была халява, подарочки для тех, кому повезло родиться в определенном месте и в определенное время. И тем не менее он делал усилия, занимался, копил информацию.

В армии он очень много читал, как мог старался усовершенствоваться, создать предпосылки для того, чтобы пробиться наверх в большом мире. Его план был — при малейшей возможности уехать из Израиля далеко-далеко. Знаете, что они друг другу тогда говорили? «Кто последний на выход, гасит свет». Охранник мечтал о Лондоне или Манчестере, на худой конец даже Бирмингем сгодился бы. Там пришел бы в одну из этих программ, над ним подтрунивали бы из-за акцента, а потом он удивил бы их всех: выиграл бы столько, чтобы обеспечить себе хороший старт, чтобы плавно войти в новую для себя британскую жизнь.

Когда мать вынудила-таки его в то утро взять трубку, ее ничто не могло заставить умолкнуть, напрасно он просил ее подождать, пока не прервется цепочка правильных ответов. Он-де рад будет поговорить, пока они голосованием будут исключать кого-то из команды.

— Тебе ведь, так или иначе, дорога в тюрьму, — вот что сказала ему мать, игнорируя его просьбы. — По крайней мере, будешь не с той стороны двери, а с этой. По крайней мере, сможешь бывать дома в выходные.

— Это Израиль, ты забыла. Тут и убийц отпускают домой на выходные. Можно угробить десять человек, и тебя отпустят плясать на свадьбе сына или дочки. Нет, спасибо.

— Это особая работа, — сказала она. — Сверхсекретная. Ты будешь шушуист. Великолепное резюме на всю оставшуюся жизнь. И просит не кто иной, как премьер-министр. Генерал — это от него идет.

— Генерал просит? Чтобы я?

— Да, именно ты. Так что соображай: это должна быть крайняя необходимость, раз он хочет, чтобы я задействовала тебя. Что-то, с чем он не может выйти за пределы узкого круга… по-хорошему, мне и по телефону-то не следовало бы с тобой об этом говорить.

— Если кто-то прослушивает твой телефон, то он же сам, он и его фашисты.

— Или русские, — сказала она. — Или американцы, или французы, или твои любимые англичане. Но неважно, пусть даже они слушают. Я не сказала ничего лишнего. Ровно ничего.

— Вот опять ты это, — сказал он. — Опять говоришь для чужих ушей. Терпеть не могу, когда ты фальшиво так разговариваешь, чьи бы агенты ни подслушивали.

— Ладно, — согласилась она. — Извини. Я сама знаю это за собой. У меня очень странная работа.

— Это верно.

— А теперь у меня странная работа для моего сына. Деньги очень хорошие. А работа наверняка несложная.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Генерал считает тебя идиотом. Когда я ему про тебя рассказываю, он улыбается, но я вижу: он думает, что ты дурак дураком. Ничего трудного он бы тебе не доверил. Ему важно, что на тебя можно положиться и что ты будешь держать язык за зубами.

— Хранить секреты — да, это я умею.

— Еще он думает, ты никогда не найдешь себе девушку, так что тебе некому будет выбалтывать тайны, даже если захочешь.

— Это он сказал, или ты так думаешь?

— Кто — «он»? Никакого больше «он». Его имя впредь не должно и в мыслях у тебя возникать в связи с этой работой.

— Хорошо.

— Обещаешь мне о нем даже не думать?

— Так, все, я кладу трубку.

— Клади! Не имеет значения. Ты все равно не выиграл бы.

— Что?

— Если бы ты пришел в эту викторину, ты бы проиграл. Потому-то люди и смотрят. Дома, на диване, с банкой пива на пузе, каждый знает все ответы. Там, на глазах у всех, дело другое. Ты бы не выдержал давления. Ты так не можешь.

— Могу.

— Так докажи. Эта работа, она не может быть надолго. Пара дней, самое большее несколько недель — и он обещает оставить тебя в зарплатной ведомости на год. Не трудней, чем сидеть со спящим ребенком. Как только они поймут, как дальше с этим быть, вернешься к своему телевизору. Если ты когда-нибудь проснешься и захочешь строить будущее в этой стране, если когда-нибудь захочешь выехать из маминой квартиры, симпатичный расплывчатый пункт в резюме плюс расчетные листки по зарплате от государственного ведомства — ух как у них разыграется воображение, когда они это увидят! Сможешь в хайтек пойти после этого. Подумают, ты был киллер-ликвидатор высшей категории или водолаз-разведчик. Подумают, ты герой, хотя Генерал просит тебя только штаны протирать. И запомни, это не Генерал просит. Даже и думать о нем забудь после нашего разговора — ты уже обещал! Скажи это вслух!

— Обещаю.

— Что именно?

— Даже не помню. Вот как я умею забывать.

— Хорошо, — сказала она.

— Хорошо, — повторил он. — Скажи, пусть позвонят.

— Уже сказала. Теперь досматривай свою викторину.

2002. Париж

Нет, не надо было ему трогать эту газету, и не надо было снова заходить в этот ресторан, и, конечно, ему следовало оставаться на своем берегу реки, на левом, держаться ближе к дому, где безопасней.

В своем жалком состоянии Z пришел к выводу, что зря он вообще сдавал эти экзамены и проходил бесконечные психологические испытания, что они очень странно поступили, наняв его, что нелепо было отправлять его на задание. Ему все еще хотелось бы верить в здравый смысл, присущий Институту и его секретным службам, и он воображает, что руководители знали о его слабостях с самого начала, но видели какие-то плюсы, оправдывающие риск.

А теперь они поняли свою ошибку и должны нейтрализовать Z любой ценой.

Задушить его, или отравить, или утопить в Сене — это для анналов израильской разведки будет все равно что замазать слово корректирующей жидкостью. Он ходячая опечатка, от которой скоро и следа не останется в строке.

Он пресекает этот ход мысли. Неподавленное беспокойство, панические настроения — все это отражается в мимике, придает человеку виноватый, подозрительный вид и может в минуту слабости привести к тому, что он забудется и нервно оглянется. Если его, паче чаяния, кто-то еще не засек и ищет подобный признак, тут-то он и выдаст себя с головой.

Правильней всего, думает Z, будет сосредоточиться на дыхании. Он берет под свой контроль вдохи и выдохи, старается успокоиться, сделать их ровными, естественными. Пытаясь отвлечься мыслями от этой газеты на иврите, очень некстати оставленной кем-то на столике, он смотрит на кассу, за которой, как обычно, сидит неопрятный великан, этакий франко-еврейский казак.

Но сегодня не все идет как обычно. Появилась новая официантка — похоже, из североафриканских евреев; не глядя на него, накладывая еду на тарелку, она наклонилась над контейнерами с закусками — с хумусом, табуле, лабне. Есть еще высокий и мускулистый новый официант, и вот его присутствие особенно беспокоит Z сегодня.

Едва Z вошел в ресторан, он заметил, что официант заметил его. Официант тут же вышел из боковой двери наружу, набирая что-то странно короткое на телефоне, который он затем, возвращаясь, сунул обратно в карман.

По тому, как этот официант держится, Z заключил, что он терпеть не может свою новую работу, что он, может быть, актер или музыкант и, похоже, гей. Или, возможно, изображает гея, изображает угрюмое недовольство и изображает эстетические наклонности, чтобы замаскироваться под одного из множества таких вот официантов-гугенотов, желающих быть певцами, или художниками, или режиссерами артхаусных французских фильмов. Официантов в Маре, вынужденных весь день обслуживать туристов, которых они с трудом выносят, и столь же антипатичных им евреев, словно сошедших с картинок для туристов. Им (геям, не гугенотам) принадлежит сейчас Маре, это их парижский район теперь, и чем раньше будет покончено со здешним маленьким живым музеем еврейского местечка, чем раньше он будет упакован и отправлен куда-нибудь поближе к аэропорту и Евродиснейленду, тем лучше.

Если и правда этот официант — не официант, если он ждал тут Z, ждал, когда его снова предательски приведет сюда желудок, то маскировку он выбрал идеальную. Теперь ему только и надо, что опять выйти наружу и набрать на том же телефоне код взрывного устройства. Секунда — и весь потолок будет в турецком салате, a Z будет размазан по улице Розье, как паштет по тосту.

Z бросило в пот, и он чуть не подпрыгнул до потолка, когда казак за кассой вежливо спросил, будет он есть тут или возьмет еду с собой.

Z ответил на своем плохом французском, что будет есть тут. Ему показали на столик у окна, пустой, если не считать лежащей на нем газеты. Z сел и, с любопытством поглядев на газету, словно никогда раньше не видел ежедневного издания на иврите, взял ее и уронил на противоположный стул — теперь ее не видно.

Кто ее принес? Кто ее тут оставил, позавчерашнюю?

Ему вспоминается история, над которой они все смеялись, когда он проходил подготовку. Про одного террористического начальника, из важных шишек, которого Израиль пытался уничтожить и едва в этом не преуспел. Его успешно отравили, но, пролежав несколько недель в больнице в Дамаске, он выжил.

Врачи с уверенностью смогли сообщить отравленному лишь одно: яд попал в организм не через рот, а через кожу. Больше он о покушении ничего не знал; знал только, что наверняка Израиль продолжает активно искать способ ликвидировать его.

А Израиль, со своей стороны, знал если не все, то многое. Знал, где он находится в каждый данный момент, с кем встречается и половину того, что он говорит. И знал о защитных мерах, которые этот деятель стал принимать. Как несчастный царь Мидас с его «золотым прикосновением», он перестал притрагиваться к чему бы то ни было, происхождение чего не было ему ясно. Он не распечатывал и не брал в руки писем — самый доверенный из помощников стоял в другой комнате и читал их ему вслух через дверь. Источники пищевых продуктов тщательно проверялись, еду готовили на месте и пробовали заранее. Предметы личной гигиены всякий раз покупались в другой аптеке в другой части города. Этим дело не ограничивалось: дезодорантом босса доверенный помощник вначале обрабатывал свои собственные патриотические подмышки, на свои зубы тратил первый мятный метр каждой новоприобретенной зубной нити. Этот же секретарь каждый божий день покупал свежую газету в новом киоске. А затем переворачивал для бесстрашного вождя страницы, пока тот читал.

Вспомнив это, Z ногой отодвигает подальше стул с ядовитой газетой, чувствуя, что в горле пересохло. Смотрит на кончики своих пальцев, которые касались бумаги. Пока к нему идет официантка, поднимает ладони к окну, высматривая на свету следы прикосновений.

Что привело Z в этот ресторан в пятнадцатый раз за пятнадцать дней после того, как рухнул (вследствие взрыва) его план и было предано все, чем он дорожил, — это его слабый желудок. Слабый не в обычном смысле. Потому что эта слабость, эта чувствительность у него не пищеварительная, а душевная.

Находясь под невыносимым давлением, ломая голову над тем, как вызволить себя из переделки, в которую угодил по своей вине, Z обнаружил, что отчаянно нуждается в привычной, успокаивающей пище, способной изнутри напомнить ему о его реальном и подлинном «я». В ожидании насильственного конца, который может прийти когда угодно, не будет ли справедливо угощать себя напоследок любимой едой, угощать день за днем, пока трапеза действительно не станет последней?

И потому Z еще больше рискует своей жизнью, и так находящейся под угрозой, без необходимости выставляя себя каждый день напоказ ради хумуса, ради рубленой печенки, ради салата из копченых баклажанов, ради котлет киббех и хорошего куска соленой феты. Сочетая браком две половинки своего «я», заказывает официантке, которая деловито записывает все в блокнот, теплую питу и корзинку ржаного хлеба. Глядя на нее, признается себе, что у него есть, кроме гастрономической, еще одна ужасная слабость. Она в том, что он легко влюбляется без надежды на взаимность.

Она красива, смугла, черноброва, и над губами идеальной формы у нее виднеется еле заметный темный пушок, намек на женские усики, из-за чего он готов считать ее самой прекрасной из женщин, каких он видел в жизни. Когда он вконец запутывается в своем французском, пытаясь сделать заказ, она встряхивает головой и обращается к нему по-английски. Его сердце тает с новой силой.

— С французским у меня почти так же плохо, как у вас, — говорит она с едва уловимым акцентом, делающим из него сладкую лужу. — Так нам обоим будет легче.

Он отваживается:

— Вы из Италии?

— Из Рима, — отвечает она, вытирая стол; затем с невротическим тщанием выкладывает перед ним столовый прибор. Ставит второй стул ровно, берет с него газету и показывает ему.

— Не моя, — говорит он.

— Нужна вам?

— Нет, я избегаю новостей в эти дни. На любом языке.

— У меня с ивритом еще хуже, чем с французским, — говорит она и кладет газету обратно.

— Вы итальянская еврейка? — Z не скрывает восхищения.

— Да, — отвечает она. — А вы американец?

— Иногда.

— И еврей?

— Это смотря кто спрашивает.

Он пересекает реку и возвращается на улицу Дома — на свою узкую улицу, одну из самых тихих в сердце Парижа. Куда легко скользнуть и откуда легко выскользнуть, улизнуть (пешком, на такси, на автобусе, на метро, на RER[1], даже на речном судне). Это такое сонное и странное место, что любое отклонение от обычного хода вещей сразу будет заметно. Идеальное место для агента, чтобы жить, не привлекая внимания, под простым прикрытием, заниматься для отвода глаз чем-нибудь безобидным.

До того как все пошло наперекосяк, Z, отслеживая опасность с вражеской стороны, чувствовал себя тут, в общем, спокойно. Теперь он, боясь куда больше, отслеживает ее здесь со стороны своих.

Приложив магнитный ключ, Z слышит щелчок замка и проскальзывает через ворота в арку. Кивает женщине, подметающей двор, ныряет в подъезд слева и, торопливо шагая через ступеньку, поднимается к себе на второй этаж.

Выполняет все проверки, каким его учили, и все, какие накопились с опытом, и добавляет к ним те, что сами собой впитываются и усваиваются, если ты вырос на американских кино- и телефильмах. В квартире направляется к окну спальни, выходящему во двор. Взгляд его падает на головной платок работницы, которая, подметая, движется к дальней арке. Потом он бежит к уличному окну и смотрит в обе стороны. Ни машин, ни велосипедов, ничего, только нищий, который сидит на своем красном чемодане на углу улицы дез Англе.

Z каждое утро, сколько он тут живет, бросает нищему в кружку два евро, а время от времени о чем-нибудь его спрашивает и протягивает ему двадцатку. Обхаживает его ради того дня, когда он сможет пригодиться, сообщить что-нибудь нужное.

Удовлетворенный тем, что ничего не упустил, Z раздевается до нижнего белья и забирается в кровать, чтобы лежать на спине и глядеть в потолок на старинные, грубо отесанные балки, чтобы искать осмысленный рисунок там, где его нет, теряться в сучках, нарушающих текстуру.

Это его главное развлечение с той поры, как, жестоко разбуженный, он увидел все последствия своих былых действий — и для Израиля, и для Палестины и, что самое насущное сейчас, для себя самого. Думая о своем недавнем поступке, который можно назвать преступлением, он усматривает в нем политическую страсть, самозабвение отчаяния, порыв человека, движимого добрым побуждением, желанием поступить правильно.

Вернувшись тогда в квартиру, он первым делом ее обошел и все отсоединил: телефон, телевизор, радио. Также и кабельную коробку, и устаревший аппарат «Минитель», который уже был тут, когда он въехал. Неизвестно зачем вытащил батарейку из будильника и, вспомнив смертоносный прецедент, извлек батарейку и SIM-карту из своего сотового.

В офис назавтра он пришел весь потный, не способный унять нервозность. После кошмарной беседы с начальником и, по совместительству, куратором, чувствуя, что его паранойя уже не паранойя, Z засунул свой ноутбук в ящик письменного стола, где ему предстояло отныне быть все время.

Теперь в квартире нет ничего, способного передавать или принимать сигнал, и потому пялиться в потолок — это все, что ему осталось. Да еще одна-единственная книга, французский роман, который ему не по силам, оставленный на ночном столике прежними жильцами.

Он пытается сосредоточиться на балках, прогнать все из головы, но тяжесть положения, в которое он попал, не дает мыслям рассеяться.

К этому моменту штаб-квартира в Тель-Авиве и различные отделения по всему миру наверняка уже подсчитали большую часть нанесенного им ущерба; там разбираются, какие досье и файлы он обесценил, какие операции провалил. Все эти разъяренные каца[2], работающие на французском направлении, должно быть, рвутся подвергнуть Z пытке, заставить его признаться, чем он поделился и кого выдал, рвутся подвесить его за пальчики ног, чтобы секреты вывалились из его карманов, как монетки, а затем выбить из него причину его безрассудных предательских деяний.

Выбивать (по крайней мере, с его точки зрения) нет нужды. Z расколется и так. «Я пытался избежать трагедии на израильской земле, — скажет он. — Предотвратить взрыв тикающей бомбы и многие бедствия, которым мы, оправдываясь им, дали бы волю». Разумеется, это их не устроит, ведь пресловутая бомба взорвалась-таки. Поэтому он, может быть, еще скажет, что хотел уравнять счет, возместить ущерб. Возместить, увы, не кому иному, как палестинцам. Он пытался искупить свои грехи. Он знает, что это объяснение не пройдет. Возмещение врагам? Какое оно имеет отношение к ремеслу разведчика?

Как бы то ни было, похитить его, вывезти в Израиль и там пытать — этот вариант, думает он, для них отнюдь не самый желанный. Z предполагает, что удовольствие, за которое у них сейчас идет борьба, — это удовольствие быть тем человеком, чье приближение Z увидит, удовольствие узреть воочию смертельный страх, который он ощутит, глядя на того, кто послан его жесточайшим образом убить или, может быть, просто сделать его бесполезным — лоботомировать шилом или ножом для колки льда и оставить бессмысленно бродить где-нибудь около парка Бют-Шомон, чтобы кто-нибудь его там обнаружил со струйкой крови из ноздри, с неодинаковыми глазами.

Еще больше, чем этот будущий момент знания, пугают его все рыскающие вокруг агенты — те, кого он вовсе не увидит. Тайные убийцы в плащах. И войско поддержки, которое составляют сайаним — добровольные помощники, сочувствующие делу парижане, играющие вспомогательные роли. Предоставить комнату или машину, побыть, если надо, еще одной парой глаз. Куда бы Z ни пошел, какой бы шаг в этом городе ни сделал, он рискует обнаружить себя перед этими нераспознаваемыми чужаками, которые наверняка уже высматривают его.

Не видя никакого реального решения, никакого мыслимого варианта будущего, который включал бы в себя успешный побег или чью-нибудь спасительную помощь, он до того удручен, что берет на кухне бутылку дешевого шампанского, купленную в супермаркете, подходит в одном белье к окну, выходящему на улицу Дома и, не спуская с улицы глаз, наливает себе стакан за стаканом, пока не приканчивает всю бутылку.

Желая забыться по-быстрому, согласный даже на сон с алкогольными кошмарами, Z снова залезает в постель. Он пока еще не может остановить крутящиеся в мозгу магнитофонные ленты ужаса, и источник успокоения у него сейчас один: великолепной формы зад склонившейся над хумусом, щедро накладывающей его на тарелку официантки.

Он влюбился еще до того, как она повернулась и пошла к его столику. Он влюбился в цвет ее волос и лица, в ее глаза, в ее большие ягодицы и в эти самые еле заметные усики, которые она не сочла нужным удалить воском.

Z переворачивается на кровати и зарывается лицом в подушку. Ему представляется невозможная новая жизнь: они вдвоем забывают все, что было раньше, и смотрят только вперед, в светлое завтра. Он пустит в ход все деньги, которые заначил на такой вот крайний случай, и они, может быть, поселятся с официанткой в какой-нибудь квартире на сотом этаже. Ему видится она в их гостиной, потолочное окно открыто, в комнату залетают капли дождя. Зажмурив глаза, напрягая ум, Z и видит это, и слышит. Видит официантку, беременную, со вздувшимся животом, с теперь уже не маленькой, как сейчас, а налившейся грудью. И слышит посапывание их упитанного пахучего плосконосого мопса, спящего на диване около нее.

2014. Больница (близ Тель-Авива)

Прежде всего мы слышим, как толстый мужчина нескончаемо умирает. Что-то коротко пикает, стрекочет, шипит, подсасывает, шипит. Небольшая регулировка, откачка, прочистка, а потом опять бесконечный электрический ритм аппаратуры.

Рути разглаживает его одеяло, подтыкает угол, и тут появляется ночная сиделка.

— Мне не нравится, — говорит Рути. — Не нравится, как он выглядит.

А как он выглядит? Ночная сиделка приподнимает бровь и чуть отступает, чтобы его оглядеть — крупного мужчину-медведя на большой механической больничной кровати. Ни малейшей разницы она не видит по сравнению с тем, как он выглядел прошлой ночью, и позапрошлой, и во все ночи на протяжении недель, месяцев и лет.

Она, как может, старается проявлять уважение к Рути, которая, не будучи ни врачом, ни медсестрой, ни даже родственницей, занимает при нем некую особую должность; сделавшись для него незаменимой на пике его могущества, Рути остается с ним и сейчас, в нижней точке — шепчет и шепчет в его оглохшие после инсульта уши.

Обеих женщин наняли частным порядком сыновья Генерала, настоявшие, чтобы даже в этом превосходном учреждении при их отце в любой момент кто-то был.

Сиделка под взглядом Рути прикрывает глаза и прислушивается к ровному ритму искусственного дыхания Генерала. Затем, притронувшись к его щеке тыльной стороной ладони, «измеряет» температуру, как делают только поистине знающие и понимающие. Никаких изменений. Она сообщает это Рути взглядом.

— Ну что? — спрашивает Рути, ожидая некоего диагноза.

Что может сиделка ей сказать в девятитысячный раз, когда для великого генерала делается все возможное? Вот он лежит на этой кровати, похожий на румяное и навощенное яблоко «ред делишес» или на толстого Ленина в стеклянном ящике. Их дорогой уснувший смертоносный вождь, которому семья не позволяет умереть.

Чем она может унять нескончаемую тревогу этой женщины — той, благодаря кому, сиделка убеждена, Генерал остается жив год за годом, той, кто сохраняет ему жизнь одной лишь силой своих постоянных заявлений, что он вот-вот умрет?

— Доктор был? — спрашивает сиделка только для того, чтобы отвлечь и успокоить Рути, а затем выпроводить ее из палаты.

— Разумеется, доктор был, — отвечает Рути. — Броуди сегодня приходил, старый пень, что он вообще замечает? Он так ведет интенсивную терапию, словно морг ему платит комиссионные.

— Сказал что-нибудь?

— Ты думаешь, я его слушаю? Броуди — это ходячий смертный приговор.

Рути смотрит на сиделку сердитым взглядом, берет полотенце и вытирает Генералу уголки рта. Проверяет все трубки и подающие устройства, все входы их и выходы; постукивает ногтем по всем крохотным экранчикам приборов, словно желая повысить тем самым точность их жизненно важных показаний.

Ночная сиделка, помоги ей Всевышний, давно всю эту историю прекратила бы. Она уверена, что там, внизу, Генерала очень ждут. Недруги, давно уже мертвые, точат кинжалы, чтобы свести счеты в загробном мире.

Все еще не удовлетворенная, Рути наклоняется над бортиком кровати и прикасается губами ко лбу Генерала.

— Говорю тебе, мне кажется, он горячий.

— Это ты, наверно, чуть-чуть холодная. В палате сейчас…

— В палате все хорошо. Это с ним неладно. Впрочем, это не твоя забота, потому что я, разумеется, остаюсь.

— Моя же смена…

— Забудь про свою смену. Поезжай домой.

— Послушай, Рути, — говорит сиделка. — Еще немного, и пропустишь иерусалимский автобус. Можешь спать с телефоном под подушкой. Я тебе напишу, если хотя бы веко колыхнется. Восемь лет в этой кровати. И ни слова не дождались. Ни движения.

— Но глаза, когда они открыты… и указательный палец, когда сын ему говорит или я читаю…

— Конечно, конечно. Он готов к Тель-Авивскому марафону. Я его запишу.

Рути хмурится.

— Незаметно что-то меняется. Врачи этого не видят, ты не видишь, но что-то меняется.

По лицу сиделки ясно, что ей безразлично.

— Ты устала, вот что я вижу.

— Я не устала. — Рути пытается говорить мягче. — Честно. Иди. Поспи разок лишнюю ночь. К тому же завтра у меня выходной — вот и неделя позади.

Рути делает шаг вперед и дружески прикасается к руке собеседницы. После чего сиделка — которая на самом-то деле все замечает — думает: да, Рути и правда холодная.

Почти всю свою жизнь Рути, как и весь Израиль, смотрела на Генерала издали. Но в последние годы его пребывания среди нас, когда он активно правил страной, вел ее, воевал, когда он все еще ходил, топая, туда и сюда, Рути сделалась привилегированна как мало кто. Удостоилась права служить ему в дни его мощи и продолжает служить сейчас, когда он немощен.

Сидя у его кровати, она ни разу не видела количественно измеримой перемены в этом теплом, сером, обманчиво пустом вместилище души. Но Рути всегда чувствовала, когда его душа подавалась в ее сторону. Объяснить это возможности не было. Его ум ощутимо для Рути приходил в движение и всплывал выше, к переливающейся поверхности, всплывал и глядел из-под нее наружу. Тем временем тело, державшее ум в себе, тихо пыхтело дальше.

Когда ее спрашивали беспокойные сыновья Генерала, или осведомлялись врачи, или проявлял интерес какой-нибудь репортер из менее забывчивых, она не использовала образ воды и не говорила о его душе как о заблудившемся в лесу человеке. Он внезапно наполняет собой палату, говорила она им, а потом так же быстро покидает ее. Сознание, прокатывающееся, как буря.

Поскольку этого им всегда было мало, она просто-напросто переходила затем к историям, на которых выросла. О посещении царем Саулом Аэндорской волшебницы, которая вывела по его просьбе из земли умершего Самуила; о пророке Илии, появившемся у входа в пещеру Шимона Бар Йохая. Издавна, имела она в виду, в этом краю повелось так, что и намного дальше отошедший дух, чем его, может вернуться и дать наставление. До того как вошли в моду рай и ад, эти новоявленные христианские идеи, ведь считалось, что душа, когда ее земная жизнь окончена, попадает в некое место, где добрые и злые сосуществуют без суда и осуждения и где они доступны нуждающемуся в совете. Если это возможно, то куда более вероятно, не правда ли, что где-то бодрствует, где-то наготове Генерал, чье тело к тому же — вот чудо — еще присутствует в нашем мире?

— Сейчас трудное время для народа, время больших опасностей, — говорила им Рути дальше, неминуемо начиная ораторствовать, — а евреи плывут без руля по воле волн. — В ее голосе уже слышалось что-то отчаянное. — Все махнули на него рукой, но вот же он, он здесь, он был лидером и еще может им остаться.

Слушатели кивали — сочувственно, или из вежливости, или с объяснимым безразличием. Нередко в этом кивке была и толика презрения, на которое Рути не боялась отреагировать.

— Ответы — здесь, — говорила она. — В нем. Где-то должен найтись специалист, который знает, как спрашивать и как получать ответы.

Она видела, кем они ее считали: душой, потерянной на свой лад. С ней обращались как с привидением, поселившимся в палате.

Это был урок, показывающий, что могущество — вещь временная. Когда Генерал сидел за своим столом в кабинете премьер-министра, когда его смех грохотал, прокатываясь через закрытую дверь, ожидающие главы государств искали расположения Рути, считались с ее мнением, старались к ней подольститься, зная, что именно она, а не генералы Генерала и не шестерки из его Кабинета министров, именно она, женщина, которая заботится о том, чтобы ему было чем перекусить и чем смазать губы, о том, чтобы в отеле, где он ночует, подушки были какие надо, о том, чтобы его самолет никогда не взлетал без самых свежих фотографий его внуков, именно она лучше всех способна добиться, чтобы упрямый, неуступчивый израильский лидер выслушал и другую сторону.

В те дни, когда медики слушали Рути вежливо, она показывала им на Священное Писание, которое ежедневно читала вслух у постели Генерала. Вот чем должны они руководствоваться, говорила она им, ничем больше.

Отвечая, они щебетали на языке, который она уже выучила. Рассуждали об изучении межнейронных связей in vivo, о кортикоталамических путях, ссылались на новейшие исследования и неопубликованные труды, про которые они всегда говорили: «на горизонте», как будто идеи каждое утро восходят из-за океана вместе с солнцем.

То, что они считали научно доказанным, непреложным и неоспоримым применительно к внутренней жизни Генерала, было в еще большей степени, чем религиозность Рути, предметом веры.

Эта ночь, которую Рути проводит в его палате, — не мирная ночь для Генерала. Треск ружейного выстрела — один выстрел, один сын — вот что это за ночь. Лихорадочное сновидение — вот как мы бы это назвали, если бы могли еще говорить о сновидениях. Простой и жуткий кошмар — если бы Генерал спал.

Но тут другое. Он живет в непреходящей вековечности этого единичного выстрела. Сколько ни выпустил он пуль, сколько ни вел нескончаемых войн, свет клином сошелся для Генерала на ярком солнечном утре, когда тишину, в которой он читал газету в укромном кабинете, нарушил этот треск. Из всех выстрелов именно этот, сделанный не им, продолжает звучать по сей день, выстрел из подарочного османского ружья.

— Лили! — зовет он. Но она не идет.

Он слышал выстрел. Он продолжал его слышать, поднимая голову от газеты, обращая взгляд в сторону звука, прикидывая расстояние и калибр, учитывая эхо от холмов и от полей своей фермы.

Он уже рассчитывает ответный огонь, прикидывает, как полетит пуля с учетом потоков воздуха; октябрьский ветер и шепчет, и бросает на него солнечные пятна.

Он уже нарисовал в уме схему расположения своего собственного оружия, знает, сколько у него боеприпасов, и сосчитал своих — тех, за чью жизнь он в ответе. Все это происходит помимо языка и за пределами мысли, выстраивается в другой области сознания. И вся эта информация обрабатывается и претворяется в действие за секунду, даже меньше — этот дар, соединенный с щедрой порцией удачи (и с принадлежностью к национальному мифу, с которым он был неразрывно связан, к судьбе народа), неизменно помогал ему уцелеть, провел его через то, через что пройти живым, казалось, было невозможно, и вот он сидит осенью 1967 года у себя в кабинете с газетой и чашкой горячего мятного чая — уже остывающего.

И с миской соленого миндаля.

И с миской мясистого инжира.

Эти-то фарфоровые миски у него на коленях, вид этих мисок под краем газеты, пятна на ней от пальцев, которыми он брал инжир и миндаль, — вот что сообщает его уму, где он, говорит ему, что он слышал выстрел, но не должен никуда нырять, нигде укрываться, не должен хвататься за оружие, не должен ни от кого защищаться и никого побеждать, и поэтому он начинает поднимать голову и зовет: «Лили!» Но Лили не идет.

Он начинает поднимать голову, и ему кажется, что это длится века. Эту часть он никак не может уразуметь.

Этот выстрел — он никак не может кончиться.

2002. Берлин

Нелепо, понимает Фарид, сравнивать это безупречное, безмятежное озеро с морем, эти крохотные яхточки из красного дерева и тика с посудиной, на которой он мальчиком учился рыбачить. И все же, когда он сидит вечерами на причале, глядя, как разливается по воде закат, приходит воспоминание о доме, о его несчастном, истерзанном войной доме, навеянное этим идеализированным, убаюкивающим видом.

Он сидит на причале позади одного из особняков на озере Ванзее. Он член маленького яхт-клуба, чей флот составляют упомянутые классические, чистенькие суда.

Одна из привилегий, какие дает членство, — право прохода. У Фарида есть ключ от скромной калитки, которую трудно заметить среди решеток из пудлингового железа, ограждающих дома-дворцы на улице Ам Зандвердер. За калиткой — узкая дорожка меж двух высоченных особняков, а дальше спуск под горку и маленькая пристань для яхт, от которой он последнее время редко отчаливает, обычно просто сидит. Он сейчас приходит сюда под вечер несколько раз в неделю.

Об этом яхт-клубе ему рассказал приятель его приятеля, прослышав, будто он в раннем возрасте «ходил под парусом». Фарид расхохотался.

Выживал, сказал он, вот что я делал в раннем возрасте.

Он родился в семье беженцев из Рамлы, в семье, которая в прошлом возделывала и любила землю вдали от моря, но вынуждена была переселиться в Газу во время Накбы[3]. Его дед, а затем отец добывали пропитание, плавая на чужих рыбацких судах, осваивая ремесло, и наконец накопили достаточно, чтобы купить подержанную лодку.

На ней-то Фарид с братом и научились забрасывать и чинить сети, держать направление и приводить в чувство мотор — для этого очень важно было знать, по какому месту стукнуть гаечным ключом.

Он научился, кроме того, искать и находить рыбу — даже когда военно-морской флот Израиля объявлял блокаду или повышенную готовность, когда израильтяне приближали границу лова к берегу и рыбачить становилось очень трудно, палестинские рыболовные суда стояли на якоре так тесно, что казалось, можно вернуться на берег, перепрыгивая с лодки на лодку.

Из этого-то семейного суденышка, выйдя в море почти десять лет назад, Фарид и дал себя вытащить и поднять на судно покрупнее. Пока египтяне, нелегально переправлявшие людей, подхватывали его под руки и втягивали на борт, брат Фарида выравнивал лодку, заботился, чтобы Фарид не свалился в воду. Брат сказал ему на прощание: «Большая битва еще впереди. Нам нужны будут деньги, нужна будет стратегия. Нужны будут отдаленные базы, а на них нужны будут люди, на которых хорошо смотрится костюм». Фарид ответил на это смехом, брат улыбнулся ему печальной улыбкой. «Ты никогда не мог толком держать удар, — сказал брат. — Я буду драться, а ты будешь воевать издали». После этого египтяне, поднявшие его на борт и взявшие деньги, которые Фарид копил не один год, запустили двигатель и направили судно в сторону Испании, откуда, не испытывая к этим псам ни малейшей благодарности, он в конце концов попал сюда, в Берлин.

Когда Фарида приняли за яхтсмена, у него гроша в кармане не было. В тот вечер в животе у него урчало от голода, спина ныла от тяжелой работы, но на нем неплохо сидел только что купленный костюм: он понимал, что брат не ошибся. Было во внешности Фарида что-то такое, что сработает в его пользу, если обзавестись соответствующей одеждой.

— Выживал, а не ходил под парусом, — сказал он в ответ, и приятель приятеля, рассмеявшись, весело подтолкнул его в бок. С той поры Фарид грезил о том дне, когда он сможет назвать себя яхтсменом, и греза гнала его вперед, не давала покоя.

Он знал, что надо найти способ зарабатывать много денег — больше, чем требуется на собственную жизнь, на поддержку оставшейся дома родни и на очень щедрую помощь общему делу; только тогда он сможет, не чувствуя укоров совести, присоединиться к приятелю приятеля, принять приглашение и вступить в «маленький яхт-клуб — там не то чтобы прямо яхты. Так, пустяки, несколько суденышек чуть побольше, чем “санфиш”». Этот оазис (отнюдь не «так, пустяки») находился на краю города, где протянулась, загибаясь к лесу, цепочка озер. За деревьями — аэропорт и автобан, пустые трибуны, оставшиеся от гоночной трассы AVUS.

Фарид преуспел-таки в бизнесе, импортом-экспортом проложив себе путь в верхи если не общества, то экономики. Перемещая то, что требовало перемещения, он делал деньги. Перемещая то, что удавалось переместить, он помогал собратьям в Газе, испытывающим тяготы. И, чтобы его деньги рождали новые деньги, он инвестировал их на мировых рынках и биржах. Покупал акции. Покупал недвижимость. Он был одним из совладельцев боулинг-клуба на Манхэттене, ему принадлежал продовольственный магазин в Блантайре, чья субботняя выручка лишь немногим уступала доходу правительства Малави.

Фарид стал в итоге носить первоклассные костюмы, стричься в дорогих парикмахерских, и другие богатые люди это замечали. Хотя время от времени он позволял себе спиртное и мог переспать с женщиной, если она того хотела, он по-прежнему ходил с положенной правоверному шишкой на лбу от молитвенных поклонов и, не довольствуясь исполнением братских обязательств, много раз в год платил свой личный закят — налог мусульманина.

Когда Фарид уверился в своем богатстве, в своем положении в Германии и в своем немецком, он открыл эту калитку и спустился к озеру и причалу с эллингом. Без малейших колебаний сказал японцу, который заведует яхт-клубом, что вырос на воде.

Одетый, опять-таки, соответственно роли, которую хотел играть, Фарид солгал насчет своих парусных навыков, сгибая при этом руку в запястье, чтобы продемонстрировать крутые тяжелые часы, как будто мог заворожить этим Такуми, дружелюбного японца, которому, похоже, было все равно. Такуми сказал только:

— Прокатите меня.

Они отплыли на быстром двадцатишестифутовом «солинге» — единственной яхте, принадлежавшей самому клубу. Свое проверочное плавание Фарид самым жалким образом провалил. Такуми всю дорогу улыбался, и подбадривал его, и помогал поднять спинакер, и следил, чтобы его не убил, поворачиваясь, гик, и не дал Фариду утопить их обоих, когда возникла такая опасность, хотя ветер был очень слабый. Идеальная смесь японской учтивости и немецкого скептического немногословия — ничего общего с бесцеремонностью среды, где Фарид вырос, с нахрапистыми нравами его юности.

И Фарид полюбил этого человека, давшего ему возможность, не теряя лица, сознаться, что ввел его в заблуждение. Такуми сказал на это:

— Еще лучше! Я очень люблю учить.

Для Фарида это был момент наибольшей уязвимости с тех пор, как он покинул дом.

Если не считать того, что, говоря о делах яхт-клуба, Такуми без тени иронии называл себя командором, в остальном он, по мнению Фарида, был великолепным педагогом и легким в общении, великодушным человеком.

После того дня они плавали дважды в неделю, а то и трижды. Такуми сказал Фариду, что он быстро схватывает. Фарид никогда не был счастливее, чем в эти часы, когда, полностью поглощенный моментом и умиротворенный, он бороздил озеро с волшебным напарником в волшебном месте, когда один яхтсмен, говорящий по-немецки с японским акцентом, учил другого, говорящего по-немецки с арабским акцентом, управлять судном, принадлежащим Американскому международному яхт-клубу, чья база расположена на озере в Берлине.

Четыре года спустя Фарид чувствовал себя настолько же подкованным и настолько же на своем месте в этом клубе, как все, кто состоял в нем издавна.

До того на своем месте, что приходил провести тут вечер, как будто это его частный берег, как будто особняк на горке позади него — его собственный. И так же, как он в прошлом рисовал себе, что сидит на этом причале, теперь он рисовал себе время, когда ему будет принадлежать дом вроде того, что высится у него за спиной.

Но большей частью Фарид, сидя тут, просто был. Только в эти часы ему удавалось отключиться. Раньше он всегда думал, что медитация — это как молитва, только без обращения к Аллаху. Но, сидя вечерами на берегу озера, он начал понимать, что она — что-то вроде этого.

В тихие вечера, когда поднимался легкий ветерок, которого едва хватало, чтобы видна была рябь на воде, он смотрел, как покачивались пришвартованные яхты, и слушал, как металлические фалы, соприкасаясь с мачтами, издавали чистый звон, похожий на колокольный.

С начала второй интифады, в долгие месяцы после того, как израильтяне принялись уничтожать дома в Газе и на Западном берегу, Фарид стал приходить к озеру почти каждый день — просто подышать и постараться не чувствовать себя таким виноватым из-за прекрасной, мирной жизни, которую он себе устроил. Он думал о воюющем брате, и обо всех молодых повстанцах-арабах, и обо всех хороших и миролюбивых людях, чьи жизни были опрокинуты. Раньше Фарида успокаивала роль, которую он играл издали. А теперь его бросало в жар, бросало в краску из-за собственной жадности и самомнения, побудивших его вложить столько денег в пузырь доткомов, который лопнул в один миг. И в результате, когда его помощь так нужна, ему нечего дать.

В такие вечера, когда мысли о восстании — и о попытках подавить это восстание — не покидали его у озера, когда не уходили мысли о своих колоссальных оплошностях, он, как мальчик, превращал свои надежды в игру, которая смущала его — ему было даже немного стыдно.

Он представлял себе, что дорожка с улицы к воде, которая шла между двумя внушительного вида особняками, это коридор, соединяющий сухие холмы Западного берега с приморской Газой. Так будет выглядеть мирное сосуществование в случае двух государств.

В минуты воодушевления он мечтал о полной победе палестинцев, о том, что сионистов вытеснят и прогонят туда, откуда они пришли. Каких высот, думал он, достигнет Иерусалим, если объединится под зеленым флагом ХАМАС! Ему не надо было далеко ходить — достаточно было взглянуть на приютивший его город, на прекрасный Берлин. Нет предела тому, чего может добиться город, если у него нет Востока и Запада, если он живет как единое, полнокровное целое.

2014. Лимб

Встревоженный выстрелом, Генерал оглядывается через плечо на узорчатую материю, украшающую стену позади него. Лили повесила это многоцветное тканое рукоделие; чей-то народный стиль, похоже на заготовку для верхней одежды. Индийский узор, мексиканский? Он не знает.

Но он не ради этого настенного украшения обернулся. И не для того, чтобы выглянуть в окно, за которым поле, а дальше вид застилает дым от горящего в бочке мусора.

В замешательстве от того, что не может вспомнить, зачем обернулся, он невольно переводит взгляд на жесткий фикус в углу. Здоровое, сильное растение с зелеными мясистыми листьями. У его Лили все идет в рост.

Он застыл, глядя на эти листья, силясь вспомнить что-то, голова все еще повернута, шейные связки натянуты. На память приходит латынь. Фикус — из того же семейства, что инжир.

И Генерал снова опускает взгляд себе на колени. Под газетой на них миска соленого миндаля.

И миска мясистого инжира.

Ружье — вот что исчезло. Вот что он искал глазами, и вот почему он опять тянет шею. Звук выстрела напомнил Генералу о нем — о старинном подарочном ружье, украшенном чеканкой. Кованые держатели на стене над рукоделием Лили пусты.

Куда оно делось, его сокровище?

Ружье подарили ему сразу после войны — янычарское, трофей с сирийского фронта.

Так искусно сработанного оружия он раньше не видел: местная традиция во всем своем губительном великолепии. Ствол восьмиугольный, ложе отделано слоновой костью, пятигранный латунный приклад инкрустирован полированными камнями. Так изысканно — и вместе с тем просто. Хомуты ствола на первый взгляд казались сделанными из золотой нити, но, если приглядеться — он оценил чувство меры, проявленное изготовителем такой нарядной вещи, — они были из какого-то крепкого шнура.

Получив этот подарок, Генерал проводил гостя до ворот своей фермы и сразу же, не возвращаясь в дом, сел за руль египетского джипа — еще один сувенир, на сей раз от Суэцкого канала. С ружьем в роли пассажира Генерал покатил к местному кузнецу, который подковывал всех лошадей в его конюшне и делал многое другое для фермы.

— Чем помочь, Генерал? Что-нибудь от джипа отвалилось?

Они, Генерал и кузнец, старые друзья. Кузнец, надо сказать, живет в сельской местности не все время, он еще и ортопед в Беэр-Шеве. Все его соседи тоже совмещают разные профессии, переходят от одного «я» к другому по требованию дня, как военный меняет одну форму на другую.

Тяжелой, топающей трусцой Генерал обегает джип спереди. Лезет в него с пассажирской стороны, берет ружье и приносит кузнецу — тот вытирает руку о солдатский камуфляж, который на нем под кожаным фартуком.

— Чудо из чудес, — говорит он.

— Хочу его на стену, — говорит Генерал. — В гостиной или в кабинете. Какие-нибудь держатели поприличнее.

— Мог бы просто позвонить: мол, хочу повесить старое ружье, — говорит кузнец. — Можно было его не притаскивать.

Генерал, человек уж никак не застенчивый, опускает глаза:

— Хотел тебе показать.

Для кузнеца это простой заказ. У него уже есть два отличных готовых держателя. Но он хочет порадовать друга — героя, человека-легенду отныне и на долгие годы. К тому же от современного кузнеца всякий заказчик ждет зрелища. Все хотят видеть, как раскаленный металл падает в ведро, и слышать шипение пара. Кузнец раздувает мехи, и спектакль начинается.

Разве это не воплощение израильской мечты, думает Генерал, глядя. Вот он кует, бьет молотом по наковальне — сбывшаяся греза социалиста, — летят жаркие искры, красные железные комарики садятся кузнецу на фартук. И, как нарочно, дополняя картину, над головой с ревом проносятся два французских «Миража» с шестиконечными звездами на крыльях.

Летят на юг, в сторону Суэца, ведь Синай теперь наш до самого канала. Вдруг страна выросла настолько, что разумно стало перемещаться из точки в точку по воздуху. Страну уже не обойдешь, патрулируя, по периметру между завтраком и обедом. Теперь у нее защитимые границы, не такая тонкая шейка, на которой голова так и просит, чтобы ее оттяпали.

В кабинах этих «Миражей», летящих через пустыню, — еврейские, израильские пилоты, им доверена самая передовая техника на свете. А Генерал тут, внизу, поглощен древним ремеслом, работой ковача на древней — возрожденной — еврейской земле.

В их мертвом языке, который вновь был пущен в дело, для всего были найдены новые слова. Для реактивных самолетов и их радарных систем. Для танков и для раций в них. Но для этого — для молота и ковки — достаточно было слов Священного Писания.

2002. Берлин

Фарид один на пристани, если не считать старика, который возится в кокпите своей яхты, что-то там поправляет, драит и попивает вино из бутылки. Он предлагает Фариду стаканчик, тот отказывается, но обращение старика отвлекает его от мыслей о войне и настраивает на мирный лад.

Он сидит на своем излюбленном месте у дальнего края причала под одной из осеняющих его лип. Прислонившись к подпорной стенке, размягченно вбирает в себя красоту озера.

Фарид живет в Берлине давно, и все-таки его до сих пор поражает, как поздно садится тут солнце летом. Сумерки кажутся бесконечными, синева воды постепенно делается все гуще, в небе над лесом на дальнем берегу все не гаснет оранжевая светящаяся дымка.

Старик уходит, и вскоре поднимается, чтобы идти, Фарид, которому хорошо в одиночестве. Отряхивая брюки сзади и оглядывая напоследок озеро, он видит клубный «солинг», идущий дергаными галсами к единственному свободному месту для швартовки.

Он знает, кто это: он уже неделю наблюдает за этим горе-яхтсменом. Всякий раз ему больно от этого зрелища, но не смотреть он не может, хотя иной раз смотрит сквозь собственные пальцы.

Фарид медлит на причале, глядя, как он отвратительно лавирует, как он скверно управляет судном. Яхта приближается к берегу, и Фарид уже не знает, что это: неумение или осознанная бесшабашность. На какое-то время, кажется, минимальный контроль к плывущему возвращается, но очень быстро он вновь его утрачивает. Если бы не кранцы, которые он догадывается выбросить за борта, и не корректировка хода в последний момент, Фарид бы не удивился, если бы дело кончилось переворотом и вынужденным купанием.

Швартуя судно, незадачливый яхтсмен спутывает канаты и вяжет их неряшливо.

Фарид, страдая не на шутку, невольно подходит ближе.

— Помочь вам? — спрашивает он по-немецки.

Не услышав ответа, пробует наудачу английский, и тут лицо подплывшего светлеет.

— Я знаю, что делаю все хреново, — говорит он.

Фарид не пытается его разубедить. Молча кивает, развязывает носовой швартов и медленно, наставительно показывает все действия.

— Вначале подвести под этот… рог.

— Под утку, — радостно поправляет его тот. — Это называется — крепительная утка.

— Значит, всегда вначале под крепительную утку.

Яхтсмен кивает, и Фарид вяжет канат восьмерками, а напоследок неспешно, наглядно делает петлю с нижним положением свободного конца.

— Завершайте всегда так. Потом сильно-сильно тянете за конец и аккуратно его сматываете. В Германии, и особенно если ходите под парусом — никаких хвостов, — говорит он, показывая, что владеет английским вполне. — Всегда и всюду — никакой небрежности, все аккуратно, туго и чистенько.

Фарид готов уже подшутить над американской непринужденностью и беспечностью, но яхтсмен идет ко второй утке перевязать канат, как ему было показано, и тут Фарид видит эмблему, вытканную на его куртке.

— Так вы канадец!

— Как вы поняли? — удивляется новый знакомый. — Тут все называют меня американцем, даже после того, как я им говорю, откуда я.

— «Блюноуз»[4], — объясняет Фарид. — У вас на куртке. Чуть ли не у каждого канадца, который приходит сюда поплавать, «Блюноуз» или на куртке, или на рубашке, или на шляпе.

— Мы гордый народ, — говорит яхтсмен, безуспешно пытаясь закрепить кормовой швартов как следует. Отказываясь от второй попытки, он протягивает канат Фариду. — Но не настолько гордый, чтобы не признавать чье-то превосходство, когда оно очевидно.

Хотя канадец вырос не в бедности и не в Газе, он и не из богатой семьи родом, в отличие почти от всех, чья нога ступает по этой пристани. Он был так, серединка на половинку, сын монреальского зубного врача, и друг давал ему покататься по озеру на своей четырнадцатифутовой лодке из стеклопластика. Полжизни назад пару раз участвовал в гонках в составе команды. И сейчас, оказавшись на некоторый срок по работе в Германии, без друзей, без языка, но располагая кое-каким свободным временем, он вдруг почувствовал, что его вновь потянуло к лодкам.

Он говорит, что снимает дом на этом озере, и это означает, что у него — или у его компании — денег куры не клюют. Он говорит, что увидел яхт-клуб в телескоп и решил, не будучи очень уж плотно занятым и вспоминая сладкие часы на воде, тряхнуть стариной.

Всем этим он делится, глядя, как Фарид перевязывает кормовой швартов и сматывает конец. Потом они вместе поднимаются по дорожке между особняками, ведущей на Ам Зандвердер.

— И какой тут дом ваш?

Собеседник показывает назад, через озеро, которого они уже не видят.

— Если идти по этой улице до саудовского посольства, — говорит он, — то мой будет более или менее напротив.

Он щелкает электронным ключом, и где-то в стороне машина отвечает гудочком.

Фарид прощается и поворачивается, чтобы идти к железнодорожной станции. И, не пройдя нескольких шагов, вспоминает о Такуми — о том, как японец был добр к нему, когда он еще не освоился здесь.

И он знает, как ему надлежит поступить. На уме у него история, которую рассказывали в школе, про то, как Абу Тальха и его жена Умм Суляйм кормили гостя в темноте, чтобы он не видел, что себе они ничего не оставили.

Канадец уже уходит, и Фарид неловко окликает его скороговоркой:

— Не знаю, есть ли у вас настроение поехать в город, когда вы так близко от собственной постели. Но я собирался зайти куда-нибудь перекусить, может быть, захотите присоединиться?

Фарид и глазом не успевает моргнуть, как тот оказывается рядом.

— Если вы думали проявить вежливость и преспокойно улизнуть, то вы плохо рассчитали. — Он хлопает Фарида по спине, как будто они уже приятели. — Я тут питаюсь вокзальной шаурмой и фруктами, которые можно не чистить. Нормальный ужин будет верхом блаженства.

— У вас что, дома нет кухни?

— Там кухня величиной с футбольное поле. Но в ней работает поваром злобный маленький тролль, которого оскорбляет мой вкус и который уверен, что каждое утро я, почистив зубы, сбриваю вкусовые рецепторы. Классическая немецкая еда: сплошные сливки, мясо и всяческие муссы. Если бы я ел такое каждый вечер, я бы уже лопнул или получил инфаркт. Я тоскую по Торонто, по своему району. Тоскую по приятному тихому заведению на углу, где можно съесть зеленый салат и что-нибудь выпить.

— А сейчас чего бы вы хотели?

— Честно?

— Разумеется.

— Чего-нибудь национального — но не немецкого. Мексиканского. Итальянского. Тайского.

— Как насчет китайского?

— Полжизни отдам за китайскую еду!

— «Добрые друзья». — По лицу собеседника Фарид понимает, что прозвучало как декларация, а не как название ресторана. — Это в Шарлоттенбурге, недалеко от «Парижского бара».

Канадец не проявляет признаков узнавания.

— Вы и правда тут новичок, — говорит Фарид.

— Да. И я в ваших руках. — С оттенком смущения в голосе собеседник добавляет: — Я неплохой бизнесмен, поверьте. Но политик из меня вышел бы никудышный. Мы уже слишком хорошо познакомились, чтобы я не знал, как вас зовут.

— Фарид.

Канадца зовут Джошуа.

— Можно Джош. — Когда Фарид предлагает поехать на поезде, канадец показывает ключи: — Вы обделаетесь, когда увидите, какое мне предоставили авто.

Они берут целого сибаса, запеченного в соли, холодную лапшу и острый тофу. Джошуа заказывает пельмени — шаомай и хар гоу — и обильно запивает еду ледяным пильзнером. Фариду кажется, что канадец уже слишком много выпил, чтобы вести потрясающую спортивную машину, в которой они приехали, хотя речь и поведение Джошуа мало изменились.

Они непринужденно рассказывают о своих семьях, о детстве и очень много говорят о плавании под парусом.

Такуми, сплавав с канадцем один раз, не предложил ему уроков.

— Я справился с грехом пополам, — говорит Джошуа. — Был плох, но не настолько, чтобы пришлось проходить обязательное обучение. Мне повезло. Ветер все время дул в нужную сторону.

— Когда идешь под парусом, нельзя рассчитывать на удачу, — говорит Фарид, доливая себе чаю. — Я удивлен, что он позволяет вам выходить на яхте.

— Судя по тому, что вы видели?

— Да, судя по тому, что я видел.

Джошуа улыбается, и смеется, и чокается пивом с чайной чашкой Фарида.

— Честно вам говорю, в тот день я тоже был не на высоте. Но не на высоте наилучшим для себя образом.

Фариду нравится новый знакомый. Что-то в нем есть обезоруживающее.

— Если хотите, — говорит Фарид, — я мог бы дать вам пару уроков.

— Ну что вы, — возражает Джошуа.

— Доставьте мне удовольствие. — Говоря так, Фарид чувствует, что это не просто слова. — Я сейчас не очень плотно занят. Хороший повод отвлечься.

Джошуа поднимает бровь и смотрит Фариду в глаза, словно бы давая ему шанс пойти на попятный.

— Выберите утро, — предлагает Фарид.

— На этой неделе у меня деловая поездка. Но на следующей я тут.

— Превосходно, — говорит Фарид. И, не желая допытываться, поскольку сам не любит, чтобы его допрашивали, все же интересуется, что привело Джошуа в эти края.

— Поверьте, это скучные материи. Не хочется портить ими наш замечательный ужин.

— Знаете, что отец мне говорил? Чем скучнее бизнес, тем более он денежный. Он водил меня мимо самых больших домов в Газе и объяснял: «Здесь живет человек, который делает цемент. А здесь — семья, которая ставит пуговицы тебе на рубашку». Мы стояли около огромной виллы, и он сказал: «Этот особняк выстроен из хумуса и питы, его все строили, кто их покупал». Я был маленький и подумал, что дом и правда сделан из хумуса, прошпаклеван им от пола до потолка.

— Я очень хорошо вас понимаю, — говорит Джошуа. — Да, мой бизнес действительно неинтересный. По сути, я старьевщик.

— Старьевщик с машиной за сто тысяч евро?

— Ближе к ста пятидесяти. В эту спортивную машину встроены всякие спортивные прибамбасы.

— От торговли старьем.

— От импорта и экспорта этого старья. От перепродажи — вот, пожалуй, верное слово. Машина, уточню, арендована.

— Все равно впечатляет, — говорит Фарид. — А импорт-экспорт — это ведь большой зонтик. Многие под ним помещаются, включая меня.

— Я продаю подержанные компьютеры. Подержанные мобильные телефоны. Подержанные ксероксы. Всю технику с чипами внутри. И поэтому мне сейчас надо немного поспать. Должен буду проснуться, когда проснется Пекин, и взяться за телефон.

— Вы не по канадскому времени живете?

— Это жуткий осьминог, а не бизнес… в данный момент моя головная боль — с китайцами.

Джошуа тянется к счету, но Фарид твердой рукой останавливает его. Собеседник явно растроган:

— Это, конечно, неравноценно, но приходите ко мне завтракать перед тем, как мы поплывем. Позволим этому чудовищу повару закупорить нам все артерии, а потом вы научите меня правильно вязать узлы.

2014. Иерусалим

Сын Рути сидит в кресле у края балкона, ноги задраны, ступни перевешиваются через перила. На нем семейные трусы и шлепанцы, и Рути чувствует специфический аромат, лесной и сладковато-жвачечный, который примешивается к запаху табака: пятница, начало дня, сын курит утренний косяк.

Охранник, слыша мамины шаги, сигарету изо рта не вынимает, только приоткрывает глаза — один, потом второй, словно ему легче, когда Рути вырисовывается постепенно.

— Ночью тебя не было, — говорит он.

— А ты не позвонил узнать почему.

— Да я и так знаю почему. Как обычно — боялась, что твой дружок испустит дух.

Мать предостерегающе поднимает палец.

— Халас[5]. Прояви уважение.

— Мне его уважать? С какой стати? Знаешь, сколько раз я запросто мог погибнуть из-за его идиотской политики?

— В армии, что ли?

— Да, в армии.

— И какая опасность тебе грозила? Ты уничтожал по ночам дома террористов. Дома неживые, они не отстреливаются.

— Тебе не кажется, что это безумие? Пробираться в деревню со взрывчаткой и рушить дома.

— Если бы в них все еще прятались террористы, то возможно. Но там были только родственники. А самих террористов уже не было на свете.

— И это наводит на определенные мысли, не так ли, мама? Предупреждать за пять минут старух, которые ничего не смогут вынести за порог, кроме оливкового масла и портрета Арафата. Жалко, знаешь ли.

— А как еще наказать того, кто уже умер? Это сдерживающая мера.

— Ты так думаешь?

— Я не обязана никак думать. Этим ты занимался, а не я. Ты-то сам как думаешь?

— Я был в армии. Делал, что мне приказывали.

— Значит, сдерживающая.

— Ничего подобного. Наоборот, разжигающая. Это вербовка новых террористов, вот как я, на хер, думаю.

— Так значит, ты виноват, что они засылают к нам террористов?

Она очень это любит, его мама: доставать его своими отрывистыми, цепкими, типа мотивирующими высказываниями и непрошеными житейскими советами. Чем-то напоминает уничтожение домов, думает сын: оказывает действие, противоположное желаемому.

В этом их старом-престаром споре о пользе или вреде тех или иных из многих кампаний Генерала они оба всегда старались не углубляться в прошлое дальше беспорядков не столь давних, не касаться Ливана, Тира — той войны, откуда не вернулся его отец, которого он не помнил.

Охранник закрывает глаза и затягивается. Ему нужно небольшое самолечение перед новой схваткой.

Он считает про себя, а затем делает долгий дымный выдох туда, через улицу, в сторону Кнессета. Смаргивает глазную сухость и поворачивается к матери — она теперь прислонилась к перилам балкона, панорама у нее за спиной.

— Я думаю, это Генерал виноват, — говорит он. — В крушении надежд. Во всей этой дерьмовой второй интифаде и в той херне, что была потом. И не забудем про ту грандиозную херню, что нас еще ждет.

— Ты возлагаешь на Генерала вину и за прошлое, и за будущее? Считаешь его таким всесильным? Выходит, ты уважаешь его больше, чем я думала.

— Когда торпедируешь мир, это влияет на все.

— Нарушенный мир — это тоже, по-твоему, он? Генерал, который всех своих возлюбленных поселенцев эвакуировал из Газы, как раньше из Ямита?[6] Подумай: он, отец этих поселений, один сделал реальные шаги к их ликвидации. И он, по-твоему, враг прогресса?

— Когда он решил, что с палестинцами нужен другой разговор, он повел тысячу человек на Харам аль-Шариф[7], чтобы дать им понять, кто главный. Вторая интифада — это их ответ, это они начали с ним другой разговор.

— Опять про эту тысячу, опять про это дурацкое восхождение на гору?

— Это был символ. Символы имеют значение. Они конкретизируют время, эпоху, — говорит охранник. — Конкретизируют абстракции.

— Конкретизируют абстракции? От кого я это слышу? — Мать ушам своим не верит. — Надо же, в какого умника превратился. Нет. — Она отмахивается от его слов, как будто они еще висят над ним вместе с дымом. — Это все оттого, что ты целыми днями нянчишься с этим мозгом в клетке. То, что ты сейчас сказал, от него идет. Я точно знаю.

Охранник в возмущении встает и хватается за перила.

— Лучше с мозгом нянчиться, чем с телом без мозга.

Мать берется за балюстраду рядом с ним.

— Нет, сынок, — говорит она. — Не с телом. Я нянчусь с таким могущественным мертвецом, что он продолжает жить. А ты — с живым человеком, который уже умер. Который заслужил эту темную яму, трус несчастный.

— Я согласен, что он идиот, но по-своему он храбрый. Он всем рискнул ради того, во что верит, и проиграл.

— Во что же такое он верит?

Охранник в замешательстве смотрит на мать.

— Он не говорит.

Рути нежно, любяще похлопывает сына по бледной-бледной руке.

— Мне не нравится, что ты понятия не имеешь о том, что в мире делается, а мнишь о себе много. И не ты один, все ваше поколение израильских мужчин: думаете, что все знаете, а на самом деле представления ни о чем не имеете. Вот что твою маму беспокоит.

Рути отходит от него к пластиковым ящикам для растений, которые висят на перилах. Один из них совсем не виден под гигантски разросшимся цветущим базиликом. Рути отщипывает верхушки, обрывает засохшие листья. Говорит, не оборачиваясь:

— Если ты думаешь, что палестинцам нужен был Генерал, чтобы начать интифаду, то ты хуже чем невежда, тебе, сынок, левизна затуманила мозги.

Охранник смеется в голос:

— Левизна? Мама, я охранник в секретной тюрьме, я служил в бригаде «Голани», я болею за «Бейтар»[8]. Я слушаю Тень[9] на своем айфоне и всегда голосую за «Ликуд».

— И что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что правые так поправели, что с твоей точки я кажусь левым.

Рути фыркает:

— Знаешь что? Не называй в моем доме Храмовую гору «Харам аль-Шариф». У нее другое название, еврейское. — Рути разжимает руку, в которой держит пожелтевшие листья, и они падают с балкона на пустой, усеянный мусором клочок земли внизу. — И знай, что вторая интифада была неизбежна. Не веришь мне — спроси любого араба. Они искали повода, и Генерал дал его им. Они могли сидеть тихо. Они могли сохранить свое казино и свой аэропорт[10]. Они могли устроить себе столицу здесь, в Абу-Дисе[11]. Они могли иметь почти все, чего хотели. И все выбросили на свалку.

— Иногда почти все — это мало.

— Справедливо. Но не забывай: твоя мама встречала родителей наших убитых школьников, когда Генерал принимал их у себя. Твоя мама посещала сидящих шиву родителей солдат, чьи трупы таскали по улицам. Эти протесты стоили многих жизней, и твоя мама многих скорбящих родственников вводила в кабинет Генерала, чтобы он сказал им, что их дети погибли не напрасно.

— Твой дружок, выходит, еще и социальный работник? — Охранник уже не держит себя в руках, он затрагивает то, чего не следовало: — Предлагаешь простить ему Кибию[12], забыть Сабру и Шатилу…[13]

— В Бейруте он только не помешал, — перебивает его мать. — Все сделали фалангисты.

— Он убийца, мама. Мясник.

— Я не хуже тебя знаю его прошлые дела, — говорит она. — Но этот же самый Генерал много раз спасал страну от верной гибели.

— С этим никто не спорит.

— Но мама тебе еще кое-что хочет втолковать. Пойми: у Генерала были планы на будущее. Он дал бы тебе и твоим друзьям палестинцам все желаемое. И заодно выручил бы страну, обезопасил бы ее навсегда. Я знаю, что было бы дальше. Если бы только…

— Если бы только он остался жив?

— Если бы он остался, каким был. Генерал намеревался сделать два государства. Он намеревался установить мир. Тактический выбор, столь же стратегический и болезненный, как война. Мир был бомбой, которую Генерал намеревался сбросить.

— И ты всерьез в это веришь?

— Если он выкарабкается, если он вернется, то дай срок — он еще покажется тебе более левым, чем ты сам.

Охранник пожимает плечами и пытается затянуться, но сигарета погасла. Он зажигает ее снова, вдыхает дым, задерживает его внутри и предлагает косяк матери, что безуспешно делал уже тысячу раз.

— Попробуй, — говорит он. — Поможет успокоиться, точно тебе говорю.

Рути отказывается, но задумывается.

— Знаешь что? — говорит она. — Сходи-ка принеси маме стакан вина.

— На завтрак?

— Кто бы говорил. Я больше суток на ногах. В данном случае, думаю, как раз.

Охранник кивает, идет в помещение, и Рути глядит вслед своему стройному красавцу сыну в поношенных трусах, с наивной, ужасающей, режущей глаз татуировкой. Дельфины, тигры — детские предпочтения, запечатленные на коже взрослого мужчины.

Охранник возвращается с открытой бутылкой белого вина из холодильника, а с ней несет коробку шоколадных вафель и пустую баночку из-под желе вместо стакана.

Мать уже сидит в его кресле, и он приносит себе из комнаты другое. Она молча пьет, он молча курит, вафли они делят между собой.

Между ними устанавливается приятная близость, и в какой-то момент они оба откидываются на спинки кресел и, задрав ноги, кладут ступни на перила балкона. Они глядят на город — на красные черепичные крыши, за которыми к Иерусалимским холмам тянется чудесный ковер кипарисов и других вечнозеленых деревьев.

2014. Лимб

Десять танков. Сто. Тысяча египетских танков ползет вперед. Четыре раза по столько бронетранспортеров и еще четыре раза по столько живой силы. Кровавая баня в Йом Кипур, в День искупления: тысячи и тысячи египтян волна за волной пересекают Суэцкий канал. Инженеры наводят мосты, по ним массированно идет пехота. Запруживают канал резиновыми лодками, ползут на четвереньках вверх по откосам на израильской стороне. Если бы Господь разделил перед ними море, они и то не перебрались бы так быстро.

И что их ждет на линии Бар-Лева?

Несколько сотен израильтян, зарывшихся в свои ямы.

Генерал смотрит на песчаную бурю, которую подняла вся эта техника. Октябрьское небо стало коричневато-желтым — кажется, весь мир заволокла завеса. Когда он в прошлый раз был здесь — именно здесь, — вокруг царила безмятежность, как на пустынном пляже. Было так тихо, что он услышал, как стучит ножками желтый скорпион, перелезая через его ботинок. А теперь от шума дрожит земля, словно при нескончаемом землетрясении. И очень странно все освещено, клубы песка — точно театральный задник.

Рути читает ему из Священного Писания. На каждую неделю она составляет для него из псалмов, песен, молитв и подходящих к сегодняшним мировым делам древних комментариев нечто напоминающее Хайом-йом[14]. Благодаря этому она сама стала многознающей и мудрой.

Она выросла в Дарб аль-Барабире[15], и ее устная традиция шла из кухни. Поучения давала ей мать, пока Рути сидела в углу и работала пестиком в ступке, зажатой между колен. Семья еще оставалась на месте, когда многие уехали. И Рути знает, что это в ней есть: наследственная способность держаться и верить вопреки всей безнадежности.

Генерал знает: можно было в самом начале повернуть ход этой войны, если бы удалось в первые три дня отбить у египтян холмы с кодовым названием Миссури. Прибыв туда, он обнаружил, что там грохочет добрая четверть египетской тяжелой бронетехники. Роилась пехота, ее численность быстро стала такой, что не подсчитаешь.

Он не спал с начала боевых действий, искал путь к спасению, но до сих пор его не находит. Как египтяне сумели прорваться! Как они подкрались, не подкрадываясь, — все подготовили на наших глазах! Он думает и думает об этом, и тут его разведчики приносят сведения. Водометы — надо же! Укрепления из песка высотой в тридцать метров, и египтяне размывают их водой, делают проходы в насыпи. К вечеру навели понтонные мосты, и через проходы двинулись войска.

Ранним вечером луна, а потом до рассвета кромешная темнота, идеальное прикрытие для переправы. К тому же у евреев в этот день покаяние и искупление на уме, а животы набиты перед постом.

Он месяцы назад предупреждал командование насчет линии Бар-Лева. «Удобная мишень, — говорил он им. — Единственное решение — подвижная оборона». Те отмахивались. Мол, слишком крупные у него идеи, его планы не учитывают ограничений, бюджетных и прочих. В его послужном списке сплошь поспешные и безжалостные действия, его операции слишком дорого обходятся и атакуемым, и атакующим. «Посмотрите на вьетнамцев, — говорил он. — Посмотрите, как они наносят удары: внезапно, легко, ничем не обремененные. Вот так бы и нам заставать египтян врасплох», — говорил он, не зная, что внезапный удар готовит как раз Египет.

Генерал давил и давил, наводя шороху на совещаниях, как наводил, воюя. Он не унимался, пока командование не пошло ему навстречу. Они уступили, начали что-то менять. Но, как водится в Израиле, где два года ждешь, чтобы провели телефон, все шло ни шатко ни валко: тут, вдоль границы, укрепленные узлы были наполовину закапсулированы, мобильные подразделения были во многом привязаны к месту, не подготовлены.

На все предостережения ему отвечали: «Не волнуйся, друг, египтяне слабые. Египтяне напуганы. Вспомни, как они облажались в шестьдесят седьмом».

Рути читает ему из Иеремии, читает ему из Исаии, снова и снова делая акцент на определенных местах.

— «И духом уст Своих убьет нечестивого» — кто, кто еще из людей, кроме вас?

Она берет маленькую светло-желтую губку на палочке, похожую на леденец, и окунает ее в воду с глицерином. Один глоток не в то горло может стать для наводящего страх, непреклонного лидера смертельным. Она смачивает губкой его трескающиеся, запекшиеся в уголках губы.

— Вернитесь к нам, — откровенно молит его она. — Вернитесь довершить то, что вы начали.

Южное командование установило вдоль канала огнеметы — детская иллюзия, а не решение. Огненные струи, считалось, должны были обратить египтян в бегство, жарить врага, как тосты. И где он, этот рукотворный ад? Генерал смотрит в бинокль, хотя он уже знает ответ. Нет горючего. Нет огня для огнеметов — а египтяне с их водометами прут и прут.

Враг воюет сейчас превосходно. Советские зенитно-ракетные комплексы не подпускают нашу авиацию. «Малютки» рвут все на части. Русские помогли, и немцы тоже, а в воздухе у них, вероятно, новенькие ливийские самолеты. Такой войне всегда предшествуют большие закупки. Египтяне ломят как настоящие солдаты — позади шесть лет интенсивной подготовки. Чем унизительней поражение, тем сильней хочется реванша. Они должны были слышать каждый всплеск воды от еврейских купаний в Красном море, каждый скворчащий звук от кошерного мяса на гриле, каждый стон еврейской любви на израильских хлопковых простынях — преувеличенно четко должны были слышать все, что делалось на захваченной египетской земле.

Генерал принимает мгновенное решение. Надо проложить себе путь в Египет. Евреи проделали его некогда в обе стороны, теперь можно повторить.

Он отыщет проход между вражескими армиями. Проникнет в тыл атакующим и неожиданно ударит по ним сзади. Египтяне блестяще напали и блестяще обороняются, но где-то в их позициях наверняка есть брешь.

Генерал уже видит: египтяне дерутся здорово, но они опьянены успехом. Вполне возможно, они планировали только взять восточный берег канала и на этом остановиться. Но они уже почувствовали вкус продвижения, вкус победы. Садат, должно быть, уже возмечтал об освобождении Священного города, об Иерихоне, о каждом названии, упомянутом в священных книгах.

Генерал требует карт. Требует аэрофотоснимков. Он уверен, что египтяне не будут к этому готовы. Они не предвидят, что их похлопают сзади по плечу и, когда они обернутся, дадут им в зубы. Он найдет путь, найдет переправу, а потом, как Моисей, затаится в тростнике.

Генерал уже рисует это себе в воображении. Первый в воинстве Садата, кто вспомнит любимую, кто вытащит из нагрудного кармана фотокарточку, кто прольет слезу гордости, думая о стране и флаге, — он будет первым, кто обернется, кто посмотрит в сторону дорогого сердцу Каира. И что он увидит? Увидит надвигающихся на него израильтян.

Рути знает: Машиах придет, когда все евреи будут праведными. Или когда все будут виновными. Генералу она говорит: не знаю, будем ли мы когда-нибудь ближе к одному или другому, чем сейчас. Или мир прав, или мы правы. Расширенный Израиль — или величайшая гордость наша, или наш стыд.

Рути окунает губку.

Смачивает ему губы.

Может быть, думает она, этого-то ты, Генерал, и ждешь, ради этого и медлишь? Борьба, соперничество — твоя стихия. Ты хочешь увидеть, чем все кончится.

Генерал стоит, где не должен стоять, на открытом месте перед своими людьми. Радист говорит ему: «Чтобы медикам не пришлось собирать вас по кусочкам, может быть, вы…» И тут в ближайший танк попадает ракета.

«Малютка» находит тот самый промежуток, уязвимое место под башней. Вот она, слабость «Паттонов», роковой зазор под движущейся частью. Он ненавидит это в танке М48. Башня нахлобучена на броневой корпус, как арбузная корка, ее край, этот опоясывающий стык — вот где опасность. Танк встает на дыбы.

Генерал видит взрывную волну — ее рябь, ее пульсирующая энергия зримо летит к нему, напоминая волны жара от нагретого солнцем шоссе. Он чувствует, что его взметнуло в воздух. Радиста подбросило вместе с ним. Ноги парня вскинуты кверху, из-за рации на спине он похож на черепаху. Бок о бок они летят что-то очень уж долго. Оба замечают — Генерал показывает вниз, радист кивает, — что место, куда радист упрашивал его передвинуться, теперь под гусеницей танка и эту гусеницу глотает огненный шар. Отдавая себе в этом отчет, понимая, радист в полете поворачивается к нему и пожимает плечами.

Генерал знает, что давно уже пора было приземлиться, и смеется над собой. Такой грузный человек — какой же силы был этот взрыв, что его так высоко забросило? Ни на секунду не забывая о долге, Генерал пользуется случаем. Можно оглядеть поле боя, оно сейчас как на ладони. Нельзя упускать такую возможность.

Затем Генерал опять поворачивается к радисту, по-прежнему летящему рядом. Он видит, что храбрый парень сейчас напуган. Не боем напуган, а этим странным полетом. На его лице ясно виден ужас.

Лидер на то и лидер, чтобы вести людей за собой в любой ситуации, и Генерал, действуя по-командирски, берет радиста за руку.

— Посмотри на меня. Просто посмотри на меня, — говорит Генерал. — Скажи-ка мне, откуда ты родом?

Услышав ответ, Генерал, знающий каждую пядь Земли Обетованной, которая вся его дом, задает следующий вопрос, специфический для этой местности и приятный радисту. Парень смотрит ему в глаза и, все еще взволнованный, начинает успокаиваться. Генерал, который никогда не испытывает сожалений после боев, сейчас, в воздухе, чувствует необычный укол совести.

Ему совестно, что ему в удовольствие и в отдых этот парящий полет, который радист, очевидно, едва выносит.

— Знаешь что, — говорит Генерал, надеясь поправить дело. — Хорошо бы сейчас послушать песню.

— Я не умею петь, — говорит радист. — Если это приказ, тогда, конечно…

— Нет-нет.

Генерал шевелит рукой, напрягает плечо, поворачивается к парню. Он делает это так, как перекатываются на бок в постели, чтобы, опершись на локоть, поговорить с любимым человеком.

В этом положении, паря в воздухе, Генерал изображает пальцами, что крутит ручки.

— Радио, — говорит он. — Попробуй поймать станцию.

— Это армейская рация, — говорит парень. — Не получится.

— Ну что ты, ну что ты, — говорит Генерал. — Это звучит пораженчески. Так не должен отвечать солдат, настроенный на победу. Почему не попытаться? Как ты можешь знать, если не попробовал? — Радист колеблется, и Генерал гнет свое: — Давай, давай, покрути там что-нибудь. Вон за то колесико сбоку возьмись, ты все время его вертел.

Парень перемещает рацию со спины на грудь, аккуратно, боясь уронить. Поворачивает ручки, настраивает, а потом держит трубку так, чтобы обоим было слышно. Из нее звучит музыка. Арабская музыка. Это Умм Кульсум, легендарная певица, до того знаменитая, что обоим летящим израильтянам знакома баллада, которую они слышат. Песня настолько известная, что даже евреи не могут ее не знать.

— Мы очень далеко на юге, — говорит радист извиняющимся тоном.

— Ничего, ничего. — Генерал наклоняет голову, приближает ухо к источнику звука. — Милая песня. Давай послушаем.

Так они и летят вдвоем под это печальное пение, под проникновенное пение на арабском.

2002. Париж

Ему не следовало опять приходить в тот ресторан в надежде на встречу с ней. Ни первый раз, ни все последующие. Но он возвращался и возвращался, хотя официантка больше не появлялась. Как и тот жуткий, угрожающего вида официант-гугенот, чье исчезновение Z воспринял как добрый знак.

Он говорил себе, что приходит не из-за нее. Его гонит через реку всего лишь тоска по баклажанному салату и маковому пирогу. Ради этих трапез он подставляется, покидает квартиру, где прячется, взяв отпуск по семейным обстоятельствам, но никуда пока еще не поехав, — прячется, использовав ожидавший своего часа предлог, запасной вариант, дававший Z возможность в случае чего с согласия куратора унести ноги. Начальник предложил ему уйти в отпуск сразу, и Z согласился: лучше уж так, чем вести диковинную жизнь, приходя в офис как ни в чем не бывало и чувствуя скрытую угрозу в обманчиво нормальном отношении коллег. Ему чашку чая там страшно было выпить, в туалет выйти или на лестницу, оказаться вне поля зрения тех многих сослуживцев, что понятия не имели, чем на самом деле занимается его мини-подразделение компании.

В поисках лучшего выхода Z перебирал все альтернативные схемы, какие приходили на ум, от отчаянного броска в американское посольство до пластической хирургии и имитации собственной смерти. Но он знал, как работают его преследователи, ведь он сам работал на них. Это и теория хаоса, и теория игр, и методы психологической войны, и лучшая разведка и контрразведка — все вместе. Он строил замысел, а затем препарировал его, отматывал назад, устраивал детальный разбор своего поведения в свете их поведения, а затем, вновь проталкиваясь вперед, определял шаги, необходимые, чтобы, имея в виду их реакцию на его реакцию на их реакцию, выйти из этой переделки. Он не мог найти ничего лучшего, чем первоначальный план, уже, впрочем, нарушенный: лететь домой заботиться о больной умирающей матери, которая на самом деле совершенно здорова.

Он знал, что сходит с ума. Его, словно узника в камере, стремительно доводило до помешательства безжалостное кружение его собственных кошмарных мыслей. Лучшее сравнение, какое ему, занятому изучением своей комнаты, приходило на ум, было порождено стенами его первого жилья в Иерусалиме — комнаты, которую он делил с Йоэлем, тоже студентом Еврейского университета. В дождливый сезон там становилось сперва очень холодно, а затем и очень сыро, и в конце концов дожди и ветер делали свое дело: стены покрывались каплями, мокли и не высыхали, внутри делались такими же, как снаружи. Доходило до того, что можно было рукой собирать с них воду.

Всюду, где формировалась капелька, вскоре возникал маленький цветок черной плесени, и в первой половине зимы эти цветки распускались, ширились и соединялись, пока к середине сезона вся стена не становилась черной.

То же самое, Z понимал, происходило сейчас у него в голове. Каждый день тревоги, каждый день ожидания чего-то неизвестного и непостижимого ощутимо менял характер его мыслей, дурные идеи набухали каплями и начинали блестеть. Он чувствовал, что температура его сознания меняется, видел первые пятна черноты на своем рассудке.

Он пытается направить свои иерусалимские воспоминания к более счастливым временам, к теплым университетским дням на горе Скопус, к тому, как они сидели с Йоэлем и пили пиво в пустом амфитеатре в дальней части кампуса, как оба молчали, любовались песчаными холмами, спускающимися к Мертвому морю, глядели вдаль, на возвышенности Моава, на иорданскую территорию. Но удержать эти мирные мысли, даже когда он до них дотягивается, не получается. Те блаженные минуты в том блаженном месте сейчас для него мертвы.

Безутешный, он углубляется все дальше в прошлое, прочесывает его, пытаясь выловить все свои решения, начиная с детства, которые довели его до нынешнего плачевного состояния. Как могло так выйти? Как религиозный американский еврейский мальчик с Лонг-Айленда превратился в израильского агента, конспиративно живущего в Париже, а теперь — в предателя своей второй родины? Как так получилось, что он разом и одно, и другое, и третье?

Ладонь Z поднесена ко рту, и он тянет себя за лицо — возникает гримаса отчаяния и удивления: внезапно он понял, что у него есть ответ. По крайней мере, знает, когда и как это началось. Он отыскал семя. Вспомнил мгновение, когда он обнаружил, что в одном человеке запросто могут сосуществовать двое.

Ему то ли восемь, то ли девять, он идет домой в Уэст-Хемпстеде, в своем сонном пригороде, и несет в кармане шоколадку, купленную в кондитерской. И что он видит на улице, где живут антисемиты? Видит компанию больших парней, сплошь хулиганье, злое, вредное, джинсовые куртки с заплатами, а иные с оторванными рукавами. А он — он в двухцветных туфельках, в брючках хаки, на которых внизу, где мама их выпустила, видны светлые линии.

Вот когда Z открыл в себе предрасположенность к жизни, которой он теперь живет. Он припоминает свои тогдашние детские умозаключения. Он уже слишком близко, чтобы повернуть назад, не привлекая к себе внимания, хотя пока еще хулиганы видят его только вполглаза. Главное, решает он, уверенный вид. Он пройдет мимо них по прямой, это самое безопасное, может быть, кивнет, когда поравняется. Есть только одна проблема. Глядя на себя как бы со стороны, глазами тех парней, он осознаёт, что вся его зримая сущность, единственная его характеристика вот какая: религиозный еврейчик в кипе, которому так и хочется вломить. В кипе на макушке той самой головы, которой он вознамерился кивнуть.

Тут-то он и делает это в первый раз. Непринужденным движением, словно оно вошло в привычку от тысячекратного повторения, поднимает руку, и ладонь — та, которой Z сейчас прикрывает рот, — скользит по голове, как будто он приглаживает волосы. Все проделано безукоризненно, одно плавное движение — и кипа в руке, а рука в кармане, где кипа меняется местами с шоколадкой. Внезапно Z становится таким же гоем, как они. Он чувствует это, потому что взаправду им стал. И пацаны, которые в другой день побили бы его, не обращают на него внимания. Потому что он сейчас не Z, а другой мальчик, который просто идет мимо и разворачивает шоколадный батончик.

Но даже сладость батончика отзывается в нем сейчас, когда он вспомнил тот эпизод, горечью. Он больше не может выносить свое одиночество, изоляцию, эти черные мысли.

Время вечернее, до утра бесконечно далеко, до обеденной вылазки еще дальше. Продолжать в таком духе он не в силах, и, хотя риск уже им взвешен и признано, что с плюсами слабовато, он выберется наружу, когда стемнеет. Ненадолго выберется, и далеко не пойдет, и опасность вне этих стен кажется предпочтительной тому, с чем он имеет дело у себя в голове.

Но если бы только Z знал в своем безупречно милом парижском обиталище то, что ему предстояло узнать в одиночной камере, спрятанной, можно догадаться, где-то в пустыне… Если бы перед ним в этой легкомысленной французской квартирке, пусть даже смутно, замаячила настоящая скука, настоящее одиночество, настоящий лимб… Если бы что-то намекнуло ему сейчас, каково это — быть упрятанным, лишенным всякой надежды, если бы он почувствовал хоть на миг вкус настоящего безумия… Тогда он не решил бы, что скука в квартире сводит его с ума, что без телевизора и радио, не зная толком французского, он как минимум заслуживает глотка вечернего воздуха и какого-то пристойного чтения.

Летние сумерки длятся бесконечно, и Z одевается в полутьме. Натягивает джинсы, выглядывает в оба окна и спускается на свою узкую улицу.

Сворачивает за дальний угол и торопится вниз, под уклон, мимо маленького кинотеатра, к церкви и скверу при ней. Пересекая сквер, на секунду задерживается под деревом, которое слывет самым старым в Париже. Есть на свете такое, думает он, что содержит в себе залог выживания. Что стоит и стоит, вопреки всей логике и вероятности.

Второй раз задерживается у фонтана перед книжным магазином. Складывает ладони чашечкой под струйкой воды. Пьет и щедро брызгает себе на лицо, радуясь приобщению к миру.

На той стороне, у Нотр-Дам, все еще людно, а здесь туристы в изрядном количестве входят в магазин и выходят из него. Z чувствует, что его слегка отпустило. Не то место, чтобы прикончить его каким-либо из стандартных или совсем уж грязных способов, малоподходящая точка, чтобы затащить его в фургон.

Z кружит по лабиринту первого этажа, стопка книг у него под мышкой растет, затем он поднимается наверх посмотреть, что там есть еще. И тут прямо перед собой, в узком проходе видит женщину, вставшую на цыпочки, чтобы дотянуться до какой-то книги на высокой полке; ее спина и красивый зад повернуты к нему.

Он мигом понимает, кто это, и понимает, что влюблен не на шутку.

Разумеется, ему не следует подходить. Следует истолковать это как недобрый знак. В конце концов, подстроенные совпадения, подтасованные «счастливые» случайности — его хлеб. Так в его ремесле все дела и обделываются.

Но послушайте, как можно было это подстроить — что она стоит на втором этаже книжного, спиной к нему, и уже поднялась на цыпочки, тянется? Нет, это было бы слишком, и то, что он допускает возможность подтасовки, ловушки, — всего лишь проявление паранойи, насквозь пропитавшей его мозг. К тому же увидеть ее, эту официантку, еще раз было его главным желанием, мечты о ней оттесняли даже фантазии о том, как он двинется по пружинящему трапу и шагнет через порог в самолет, прямым рейсом вылетающий в Нью-Йорк.

Когда официантка, так и не достав книгу, опустилась на пятки, Z уже у нее за спиной, притрагивается к ее плечу.

— Длинные руки, — говорит он, когда она оборачивается. — Могу ими воспользоваться, если вам нужно.

— Я просто хожу, что-то листаю, — говорит она и, видя внушительную стопку у него под мышкой, добавляет: — Я не такая решительная, как вы.

— Я быстро читаю. — Он неловко переминается с ноги на ногу и сам опускает глаза на стопку. — Я в эти дни по большей части сижу дома.

Официантка, которой явно передается его неловкость, переводит взгляд на свои туфли.

Затем, подняв глаза, показывает на один из романов, что он отобрал. На «Одинокого голубя» — это увесистый том.

— Вот что-то вроде этого я хотела почитать.

— Такое? — переспрашивает он. — Вам хочется восемьсот страниц про ковбоев и крупный рогатый скот? На английском?

— Да. Я последнее время много думаю про Америку.

— Правда? — Голос Z звучит чересчур взволнованно — как будто она сказала, что думает о нем. Пытаясь стереть слишком пылкий вопрос, дать задний ход, он спрашивает: — Могу я в таком случае купить вам этот роман? Я бы хотел.

— Можете. Но это было бы странно. — Решив, судя по всему, что выразилась не вполне ясно, официантка затем добавляет: — Может быть, правильнее было бы сказать: «преждевременно»? Или «фамильярно»? Про это необычное предложение с вашей стороны. «Странно», так? Я понятно говорю?

Ему кажется, она потому продолжает, что он не отозвался сразу. Но Z не из-за того промедлил, что недопонял ее, а из-за того, что он весь внимание: вслушивается, глядит ей в глаза, старается установить контакт. После их предыдущей встречи у официантки, похоже, отломился кусочек переднего зуба. И Z просто хочет смотреть на этот поврежденный зуб всю жизнь, предпочтительно без каких бы то ни было перерывов.

Он извиняется за столь фамильярное предложение, а затем говорит, что все же купил бы ей книгу.

Официантка позволяет ему это. И вот уже том в магазинной сумке, наряду со всем, что Z купил для себя. Они идут вместе по окрестным улицам, и, когда он приглашает ее в кафе, она соглашается.

Они сидят в «Сен-Виктор» — в одном из множества парижских бистро, таких обычных — и таких своеобразных. Шутят, смеются, обмениваются историями. Пьют «кир руаяль», едят жареную картошку, болтают без умолку — паузы возникают, лишь когда Z влюбленно смотрит на нее или когда она, выбрав десерт, все внимание отдает шоколадному муссу.

Он спрашивает, откуда у нее такой великолепный английский, сверхвеликолепный для итальянки.

— Да вообще-то нам нет равных в Европе по наплевательскому отношению к качеству нашего английского, — говорит она. — Но в Риме есть одна маленькая частная двуязычная школа, и я в ней училась.

— У вас кто-то из родственников американец?

— Нет, просто родители посчитали, что это даст мне преимущество.

— И как, дало?

— Как минимум — подарило приятный вечер.

Они так хорошо, так открыто провели время, так тепло посидели, что ее не удивляет его приглашение зайти к нему домой, а его не удивляет ее согласие. Он ведет ее в свою квартиру, не тревожась, что она узнает, где он живет. Честно говоря, он страстно желает, чтобы она знала, где его можно найти. Его ужасает мысль, что она может ускользнуть и он опять ее потеряет.

Они сидят на его жалком диванчике, и долго целуются, и долго разговаривают, а потом снова целуются. Перемещаются на кровать, что-то снимают с себя, и официантка твердо отводит руки Z всякий раз, когда он заходит слишком далеко. Z, пылая, целует ее и целует, радостно сходя с ума совершенно по-новому, не так, как до этого. Они задремывают, на Z наплывают счастливые грезы. Среди ночи, полусонные, они еще немного целуются, а потом засыпают более крепким сном.

Когда Z утром открывает глаза и видит, что официантка лежит рядом, ему не верится. Сквозь дверную арку спальни ярко светит солнце, более приглушенный свет проникает через окно, выходящее во двор.

Официантка открывает глаза, видит, что он на нее смотрит, и натягивает на голову подушку.

— Хорошо было, — говорит она из-под подушки. — Славно мы целовались.

— Я тоже так думаю.

Она приподнимает угол подушки и глядит на него.

— Что ж, значит, мы думаем одинаково.

Она опускает угол и снова засыпает — похоже, не на одну минуту. Z выбегает в булочную за свежим багетом. Задерживается у прилавков на открытом воздухе, покупает там свежий йогурт в стеклянных баночках, и это вызывает у него новый прилив любви. Покупает у трех разных продавцов ягоды, персики и арбуз, а к нему — и брынзу в ближайшем магазине.

Дома он выкладывает все это богатство на старый деревянный стол, а потом замирает возле входа в спальню и ждет, когда она проснется и можно будет начать варить кофе.

Она выходит в его футболке поверх своего белья, жмурится и зевает. Вместо «доброго утра» Z говорит:

— После того как я первый раз увидел тебя в ресторане, я каждый день приходил с надеждой, что ты опять там будешь.

— Они не взяли меня на работу. День, когда мы познакомились, был у меня первым и последним.

— Похоже, обслуживать клиентов в ресторане — не твой конек.

— Не мой, не мой. — Она садится за стол и кладет в рот ягоду. — Но, может быть, твой? Посмотрим, как ты меня обслужишь.

Z зачерпывает, насыпает, заваривает. Наливает кофе в чашку и несет ей, перекинув через руку полотенце. Спрашивает:

— Ну и как я пока справляюсь?

— Великолепно. Я бы еще раз посетила это заведение.

— Еще раз? Честно?

Она смотрит на него, думает.

— Из парней, с какими я встречалась, ни один не был евреем, — говорит она. — У нас в Риме их не так много. Ты такой ранимый, такой эмоционально зависимый, такой вежливый и неагрессивный в постели — знаешь, это заводит.

— Значит, еще увидимся?

Официантка отламывает от багета, отпивает кофе и просит масла. Когда он подает ей его на блюдце, она смотрит ему в глаза и, кажется ему, не столько говорит, сколько просвистывает сквозь соблазнительный промежуток, возникший из-за надколотого зуба:

— Кто знает? Может быть.

2014. Лимб

Ни единого солдата Генерал не подверг опасности ради славы или из спортивного азарта. Хулители обвиняют его в том, что он посылает храбрецов на смерть без нужды, — тогда как он, больше чем кто-либо, ценит каждую человеческую жизнь.

Проблема в том, что даже самые осторожные жертвы, какие он принес, выглядят безрассудными, если игнорировать важнейшее: его задача — вести нашу общую войну. Их войну.

А войны питаются жизнями.

С самого начала они использовали его как козла отпущения. Премьер-министр его собственной страны теперь делает вид, что в ужасе, Бен-Гурион притворяется, будто не понимает того, о чем Генерал всегда, каждой своей операцией сообщал недвусмысленно: он воюет, чтобы одержать победу.

Генерал убивал девяносто и терял девятерых. Он покидал поле боя, усеянное десятками трупов, унося двоих своих погибших. Какое еще подразделение в мире могло похвастаться такими цифрами?

Пусть козел опущения, пусть, если угодно, мальчик для битья; но обязанностью Генерала всегда было воздаяние. Когда им нужно было, они застенчиво на это намекали, говорили вполголоса. А потом, когда Генерал возвращался? Он стоял перед ними, победитель, а они качали головами и закрывали лица ладонями.

Ни разу никто не отдал ему прямого приказа. Они просто отпускали его, как будто война была его собственная, личная.

После каждой акции возмездия они говорили ему: «Ты не сможешь всегда так успешно побеждать».

— Так успешно побеждать? — переспрашивает Генерал и смотрит на Бен-Гуриона; министр обороны не отвечает. Генерал поворачивается к Даяну, но начальник генштаба выставляет ему навстречу повязку на невидящем глазу.

Перес, генеральный директор министерства обороны, молча сидит в углу; дипломат, он предоставляет говорить двоим другим.

Бен-Гурион упрекает Генерала:

— Они убивают одного нашего, и ты кидаешься, как Самсон, и приносишь сотню голов. Мир этого не примет. Слишком большие потери у противника.

— Так пусть больше не убивают наших. Пусть сидят по свою сторону границы — я тогда буду дома бить баклуши.

Бен-Гурион разговаривает с Генералом, как дядюшка с племянником. Он всегда защищал Генерала, брал под крыло.

— Ты понимаешь, на что ты их провоцируешь? Ты их позоришь перед их народом и всем миром. Наш фермер шел с плугом, они его застрелили, ты в ответ вторгаешься и творишь невесть что. За завтраком я получаю сообщения: «Он сжег полицейский участок». «Он перестрелял целое патрульное подразделение». Это чересчур! — Старик бессильно дергает себя за нелепые пучки седых волос. — Как можно стирать с лица земли деревню, где живут люди!

Даян в конце концов открывает рот, предостерегает его:

— Так пойдет — весь регион покатится неизвестно куда.

— Отлично, — говорит Генерал. — Пусть они это знают. Скажите арабам: если они перестанут сдерживаться — ваш генерал тоже перестанет. Скажите им, что я неуправляем. Никто, заверяю вас, этого не хочет.

Перес прочищает горло. Высказывает наконец то, о чем, предполагает Генерал, он усердно думал:

— Речь не только о наших противниках. Можно получить и от союзников. От американцев или англичан. Ставка очень высока, и кто угодно из них может найти способ вывести тебя из игры навсегда.

Генерал, услышав это, смеется утробным, удовлетворенным смехом.

— Скажите им, что меня нельзя убить. Вообще нельзя. Скажите им всем так: «Он не человек, а голем. Когда Генерал мстит за евреев, его ничем не остановить».

Перес в своем элегантном французском костюме сидит как на иголках.

Генерал налегает локтями на стол и показывает на Даяна.

— Ты лучше кого бы то ни было знаешь, что это так. Ты слишком многое видел своим единственным глазом, чтобы это отрицать. Сколько раз я при тебе в бою оставался жив? Скажи им. — Но Даян молчит, и Генерал продолжает: — Я только потому тут сижу, только потому еще дышу, что Смерть не может меня заполучить.

Генерал выпрямляется на стуле, сказав свое веское слово. Сидит, ждет ответа в белой гражданской рубашке с сильно распахнутым воротом, с закатанными рукавами, из-под которых торчат сильные руки.

Им хорошо видны шрамы, рубцы, ожоги. Есть следы, они знают, и под одеждой: чего стоят памятки от одной лишь той, первой войны.

То, что он пережил Латрун[16], — более чем чудо.

Они принимают слова Генерала всерьез, потому что он их к этому вынуждает. И они понимают, что, может быть, он прав.

2002. Берлин

Усадьба у озера, которую снимает Джошуа, оказалась роскошнее, чем Фарид предполагал. Он бы возгордился, живи он в сторожке у ворот, не говоря уже об огромном здании с уставленной скульптурами лужайкой размером чуть ли не с футбольное поле. Вдоль дорожки к переднему входу позеленевшие бронзовые статуи, а за массивной дверью мраморная прихожая, где тоже стоят изваяния.

Сногсшибательное обиталище; но Фарид мало что воспринимает из этого шика, пока Джошуа ведет его насквозь в громадную, залитую солнцем комнату, которая эркером далеко выступает во двор с задней стороны дома.

Комната вся белая, кроме окна во всю стену, выходящего на озеро. В ней белые диваны и белая тахта. Белый стол и белые кресла с резным узором из листьев и вьющихся лоз.

У стеклянной стены телескоп на треножнике, и Джошуа жестом приглашает Фарида посмотреть в него, что он и делает, — в объектив попадает яхт-клуб на дальнем берегу.

Фарид выпрямляется, и оба смотрят в окно, за которым только водная гладь.

— Прошу к столу, — говорит Джошуа и усаживает гостя напротив окна, чтобы он продолжал наслаждаться видом. Едва они сели, входит высокий немец, почтительно улыбаясь Фариду. На нем красная шелковая жилетка поверх накрахмаленной рубашки, жесткой даже на вид. Он терпеливо ждет разрешающего жеста, чтобы заговорить.

— Что вам подать? — спрашивает он, тщательно выговаривая английские слова. — Кофе? Выпечку?

— Кофе и zwei Eier im Glas[17], — говорит Джошуа, заказывая первым. Он смущенно смотрит на Фарида, извиняясь не за свои манеры, а за свой заказ. — Мой немецкий этим почти исчерпывается.

Фарид просит то же самое, человек в жилетке идет к выходу, но Джошуа его окликает и велит принести все — и выпечку, и сыры, и мюсли, и черный хлеб.

— Подумал и решил: нечего скромничать! — говорит он. Смущенного лица на этот раз не делает. Обращается к Фариду: — Завтракать так завтракать.

— Почему бы и нет, — отзывается Фарид. И, чувствуя, что надо отдать хозяину должное, добавляет: — Я под сильным впечатлением.

— Слишком большое помещение для меня. Но для бизнеса хорошо. Создает вид успеха.

— Так ведь и правда у вас сплошной успех, разве нет?

— На этот вопрос может ответить только бухгалтер. Все остальное — чепуха, пыль в глаза. Я лично никогда не мог понять, почему людей впечатляет Ван Гог на стене зала заседаний у какого-нибудь японского автомобилестроителя. К тому, сколько его машин ездит по дорогам, это никакого отношения не имеет.

— Мне все-таки кажется, что вы понимаете, — говорит Фарид, с должным уважением вскидывая бровь. — Думаю, вам ясно, какой сигнал посылает этот дом, иначе вы сэкономили бы кучу денег и жили в гостинице с чистым постельным бельем и Евроспортом по телевизору.

— Не я это решаю. У меня агентша на полной ставке. Ей выделен бюджет на всякое такое, который она тратит до последнего гроша, потому что знает: если сэкономит, я в следующем месте, где мы обоснуемся, выделю ей меньше.

— Рыба ловится на рыбу. Деньги — на деньги.

— Вы так думаете?

— Вся моя здешняя жизнь основана на идее, что надо правильно выглядеть. Кем выглядишь, тем и будешь.

— Представим себе, что у нас деловая встреча, — говорит Джошуа. — Не возникнет ли у вас мысль, что человек, который столько денег выбрасывает на обогрев этого дома зимой, на охлаждение его летом, на весь персонал, гнущий спину ради того, чтобы лужайка зеленела и мрамор блестел, — что он, похоже, потерял чувство меры?

— Хотите, чтобы я согласился, или хотите еще раз услышать, что успех рождает успех? По мне, этот дом говорит о сообразительности человека, который в нем оказался.

— Мне просто кажется, что стремление к успеху такого рода приводит к тому, что пузырь растет, а потом лопается.

— Жалко, что мы не познакомились раньше — до того, как лопнул пузырь доткомов, — говорит Фарид. — Мне пригодился бы этот совет.

— Сильно пострадали?

— Я вырос в бедности, потом мне улыбнулась удача, и я пообещал себе никогда не жаловаться, даже в тяжелые времена.

— Я уверен, что у вас все наладится. Вы уже знаете, как разбогатеть, и вам нетрудно будет сделать это во второй, в третий, в четвертый раз. — Джошуа смеется каким-то бесшабашным смехом. — По крайней мере, так я говорю себе. Потому что с вероятностью примерно пятьдесят процентов я к концу квартала должен буду начать восстанавливать все с нуля. Я переживаю тот самый головокружительный момент, — говорит он, — когда меня чуть ли не веселит предвкушение того, как вся империя сгорит к чертям. У меня так много куда вложено и так все там накрепко связано, что это как-то даже захватывает — ждать, какой облом утащит меня за точку невозврата.

Фарид еще раз обводит глазами комнату: и сам оглядывает весь этот белый абсурд, и обращает на него внимание хозяина.

— Не может быть настолько плохо.

— Ага, вовремя! — Джошуа машет через плечо Фарида. — Зандер спасает меня от неприглядной правды.

Домоправитель несет на подносе кофе, тосты и корзинку с выпечкой, какой могло бы позавидовать кафе «Эйнштейн». Следом идет румяный парнишка с другим подносом, на нем, в двух бокалах для шампанского, яйца всмятку, изящно оплетенные ростками фасоли и украшенные нежными завиточками морковной стружки, так что получилось подобие двух узких, открытых сверху аквариумов.

Когда еда подана, Джошуа с недовольным видом лезет сначала в свой бокал, а затем, не извиняясь, в бокал Фарида. Он вынимает и орнамент из ростков, и микроскопические кусочки моркови и кидает все это на поднос Зандера.

— Скажите этому жуткому гному на кухне, что я сшибу его с ящика, на котором он стоит у плиты, если он не перестанет творить из моей еды искусство.

Яхта движется с хорошей скоростью; Джошуа скованно сидит у румпеля, Фарид рядом — не смеет даже опустить руку в карман, так боится, что Джошуа прямо сейчас их потопит.

Когда все более-менее устаканивается, Фарид спрашивает:

— Что хотите увидеть?

— Кроме воды?

— С воды, — говорит Фарид. — Можно сплавать к Цецилиенхофу. Это всегда интересно. — У Джошуа на лице появляется несчастное выражение, с которым Фарид успел очень хорошо познакомиться, ведя своего ученика шаг за шагом через все манипуляции с первой же их секунды на борту. — Это где прошла Потсдамская конференция после Второй мировой войны. — Фарид видит, что выражение лица у Джошуа не изменилось. — Не знаете?

— Не знаю.

— А мост Глинике?

— По нему прошел Наполеон? Он соединяет Европу и Азию?

Фарид качает головой и оставляет Джошуа у румпеля, дав ему очень простые координаты. Иногда поправляет его действия короткими указаниями, время от времени протягивает руку и сам берется за румпель, поворачивая судно в нужную сторону.

Доплыв до моста, они опускают паруса и бросают якорь.

— Так что же это за мост? — спрашивает Джошуа.

— Здесь обменяли американского летчика Пауэрса на агента КГБ Рудольфа Абеля. Очень важный эпизод Холодной войны. Пример, когда две враждующие страны в чем-то капитулировали друг перед другом.

Джошуа молчит.

— Вы правда об этом не слышали? — спрашивает Фарид. — Никогда в жизни?

— Из Манитобы тут никого случайно не меняли? Спросите меня лучше про что-нибудь канадское. Покажите мне мост, по которому шли под ручку Уэйн Гретцки и Селин Дион, тогда посмотрим.

2014. Лимб

Вокруг ни души, кроме его солдат. В темноте, в тишине деревня без жителей вырисовывается как на картинке, и Генералу кажется, что он попал в сновидение.

Ни души: сопротивлявшиеся убиты, их бездушные трупы валяются вокруг домов. Выходя из джипа, Генерал видит перед собой распластанное тело. Лицо уже обильно покрыто пылью от стремительно подъезжавших машин.

Это отсюда пришли террористы, их было двое, они пересекли израильскую границу и убили спавшую у себя дома еврейскую семью. И теперь Генерал, пройдя по их следам на территорию Иордании, намерен взыскать долг.

Окружающий мир старался это предотвратить. Были телеграммы, звонки, посольские визиты от всех государств, которые могли надеяться, что Израиль прислушается. Даже само Иорданское Хашимитское Королевство, откуда и явились убийцы, было готово признать, что они совершили ужасное преступление.

На самых высоких уровнях прозвучали обещания справедливого расследования и адекватных мер. Глабб-паша, легендарный командующий грозным Арабским легионом, лично заявил, что готов выследить преступников на иорданской земле.

Легион, судя по всему, решил, что лучше сдать Израилю своих и не иметь дела с Генералом, спущенным с поводка.

Увы, иорданское предложение не сочли удовлетворительным. У Бен-Гуриона, тогда еще премьер-министра, были другие понятия о том, что правильно и что неправильно. И вызвали Генерала.

Всегда к нему обращаются, всегда к нему.

Когда они вводили его в курс дела — Бен-Гурион, Даян и министр обороны Лавон, — его кровь уже кипела вовсю.

Те двое проникли на десять километров в глубь израильской территории. Пробрались в еврейский поселок Йехуд, и один из убийц вытащил чеку и кинул гранату в дом, где спала мать с маленькими детьми.

Из троих детей остался жив только старший мальчик, он-то и рассказал, как все было, остальных искромсало осколками в их кроватях.

Первый вопрос Генерала был не практическим, а личным.

Он хотел знать, где был отец. Где был тот, кому следовало находиться с семьей и охранять ее?

Лавон протянул Генералу папку.

— Ее муж, отец детей, был на сборах резервистов. Защищал страну.

И вот это по-настоящему разъярило Генерала. Отец, посланный защищать детей Израиля, вернулся и увидел, что страна не смогла защитить его собственных детей.

Сброд, толпа разгильдяев, а не армия. Генерал решил взять выше, создать что-то приличное. Он сабра, крепкий уроженец этой земли, — вот кого вырастила его русская мать.

Он сформировал и обучил секретное подразделение. И вот он берет две дюжины своих спецназовцев, добавляет сотню человек, ровно сотню, взятую взаймы у обычной пехоты, и отправляется в рейд. На подходе к Кибии открывают огонь из минометов, освещают ночь.

Под разрывы мин жители деревни, которую они берут в кольцо, уходят на восток. Генерал оставил этот путь открытым. Пусть бегут, а потом, когда Генерал все сделает, смогут — как тот отец — вернуться и посмотреть, с чем они остались.

Генерал стоит в безмолвном сердце деревни; показав на массивный каменный дом, говорит радисту:

— Тут у нас будет командный пункт.

Несколько человек обегают дом внутри, осматривают его, потом впускают Генерала — он входит один, в одной руке фонарь, в другой, опущенной, пистолет.

В первой комнате два затейливых дивана. За занавеской кухня, а в ней он видит медный финджан — кофейную турку с длинным загнутым вниз носиком, похожим на серповидный птичий клюв.

Сосуд стоит на горелке газовой плиты, под ним крохотное голубое пламя: похоже, кто-то, второпях выключая газ, не довернул рукоятку до конца. Генерал, спрятав пистолет в кобуру, берется за рукоятку и гасит огонек.

Так уверен Генерал в своем контроле над деревней, что, услышав шаги, не сразу идет из занавешенной кухни обратно. Это двое взятых взаймы солдат, они вошли в дом. Рапортуют ему:

— Мы заминировали все подходы.

— Хорошо, хорошо, — говорит Генерал. — А взрывчатка?

— Закладывают.

Генерал кладет фонарь и открывает циферблат часов, подняв кожаную крышечку. Время уже его не радует.

— Скажите этим недокормышам, чтобы трудились так же шустро, как они трахаются, — говорит он. — Нужно ликвидировать пятьдесят домов. Школу. Мечеть. Мы не просто так, а мстить приехали.

Один из двоих хочет что-то сказать. Он меньше ростом, светлее волосом и более вертлявый, чем другой, — тот темноволосый, крупный. Этого, беспокойного, Генерал уже назвал про себя «номером вторым». Ему всегда ясно с первого взгляда, кто ведущий, а кто ведомый в любой паре. Тут вся штука в боевом духе, а не в телесных габаритах и даже не в звании. Вся штука в том, кто в критический момент сделает, что нужно.

И потому Генералу странно, что первым говорит номер второй.

— А как же жители? — спрашивает парень.

— Как же что? — переспрашивает Генерал. Он заранее знает, что номер второй ответит с дрожью в голосе.

— Освободить все эти дома. На это время уйдет.

Генерал показывает за дверь, в ночь.

— Возьми джип и поезди вокруг. Посади за руль такого же, как ты, никчемного доходягу пехотинца.

Номер второй — так уж он устроен, что с него возьмешь — смотрит нерешительно, и тогда Генерал, сложив ладони рупором, откидывает голову назад. Хочет показать, что надо делать.

— Наружу, все наружу, где вы там ни есть! — кричит Генерал. — Выходите немедленно!

Голова все еще откинута, руки у рта, и он, подняв бровь, глядит на солдат.

— Вот так, — говорит он. — Ясно? Церемонии разводить некогда. Все, кто остался в деревне, знают, что мы здесь.

После этого им надлежит щелкнуть каблуками и идти выполнять. Номер первый уже начал было поворачиваться. Но второй медлит, теряет драгоценное время. В его голосе еще больше трепета, но и дерзости в равной мере.

— Этого хватит? — спрашивает солдат. — Круг на джипе, и все?

Генерал вглядывается в парнишку — тот, кажется, съеживается прямо на глазах. Выглядит еще более малорослым — нет, не страх перед боем уменьшает его, он не трус, а страх перед Генералом.

— Мы вторглись в суверенное государство, чтобы задать им тут перцу, — объясняет ему Генерал. — В эту самую минуту не только Иордания поднимает войска по тревоге, даже в Ираке, хоть он и далеко, военное начальство уже, думаю, хочет знать, на что мы решились. — Генерал оттягивает вниз углы рта, прикидывая, а затем явно соглашается со своей оценкой, уверенно кивает. — Не сомневайтесь: если на рассвете мы не будем сидеть дома и завтракать, то мы все, считай, убиты, все сто двадцать пять.

Солдат слушает, моргает.

— Пятьдесят домов, — говорит Генерал этому дерзкому второму. — Тебе решать, когда дело сделано и тебе с братьями по оружию пора уходить.

— Но…

Генерал взглядом заставляет его умолкнуть. Затем тянет руку к первому и быстрым движением срывает у парня с рукава свежую сержантскую нашивку. Пришито на совесть, и потому прореха остается изрядная.

Генералу живо представляется, как этот солдат сидит в выходной дома в пижаме и ест суп куббе, а тем временем бабушка любовно пришивает знак различия к гимнастерке своего мальчика-бойца. Все они, эти воины, едва повзрослели.

Генерал протягивает нашивку номеру второму.

— Теперь ты повышен в звании, как твой напарник. Помахивай этим, и тебя лучше будут слушаться. Ищи жителей, которые спрятались, пока сердце не успокоится.

— Слушаюсь, — отвечает солдат.

Первому Генерал говорит:

— Этот дом тоже взорвать. Будем уходить — чтоб тут одна пыль оставалась.

Выйдя на крыльцо, Генерал гаркает — зовет радиста. Потом возвращается с фонарем на кухню, занавеску отводит ленивым хозяйским жестом. Берет с полки стеклянный стаканчик и наливает себе кофе, густого, как оливковое масло. Еще не долил до конца, а нос уже почуял сладкий запах кардамона.

Более, чем что-либо, ему ставят в вину Кибию, и Кибию он припоминает, сидя у себя в укромном кабинете и прихлебывая чай из чашки, стоящей на египетском медном подносе, из которого Лили сделала столик.

Он высчитывает в уме: четырнадцать лет прошло после Кибии, почти ровно четырнадцать, сейчас октябрь, как тогда.

Лишь теперь, в 1967 году, после чудесной шестидневной победы, к нему снова начали относиться как к герою. Четырнадцать лет не смели. Вот сколько времени понадобилось, чтобы его пригласили обратно в свой круг.

Что там их Лазарь четверодневный, думает Генерал. Четырнадцать лет — вот воскресение.

В Кибии он стер с лица земли немалую часть деревни.

Из Кибии он вернулся, не потеряв ни одного человека.

Потом — звонок от Лавона. Никаких поздравлений от министра обороны. Никакой благодарности за успешную операцию — за самую смелую, за самую рискованную из всех, какие осуществило юное государство. В трубке он услышал только: «Что ты наделал?»

Массовое убийство, сказал Лавон. Женщины и дети. И опять: «Что ты наделал?»

Генерал находит Лили снаружи, она чистит лошадей. Кормит свою любимицу яблоками и морковью, а Генерал тем временем объясняет жене:

— Похоже… — так он начинает, — похоже, арабы прятались в домах. Женщины и дети — так говорят.

— Только женщины и дети?

— Среди погибших их было много. Арабы всегда раздувают цифры, в общем, они утверждают — шестьдесят девять всего. В сумме.

— Трагедия, — говорит она. — Бесконечное, кровавое «око за око».

— Это так, — соглашается ее муж. — Да, это так.

Бен-Гурион почти сразу, обращаясь к прессе, выступил с отрицанием. Отрицая его, старик сказал всему миру: «Самосуд, вот что это было! Это наши несчастные евреи из арабских стран и наши евреи, пережившие Холокост. Они живут около границы и без конца подвергаются нападениям. Что я могу сделать? Они берут отмщение в свои руки. Мы не сумели их удержать».

Генерал знал, что мир расценит это так же, как он, — как нелепость. Разгневанные гражданские лица с минами и минометами? Разозленные израильские землепашцы вторгаются в темноте на иорданскую территорию, имея с собой достаточно взрывчатки, чтобы снести всю деревню, построенную из камня? Глупая ложь. Как мог старик не понимать, что повлечет за собой такое заявление?

Бен-Гурион зовет его к себе домой в Сде-Бокер — в кибуц в пустыне Негев. Он приглашает Генерала в свое простое жилище, там он сидит на своей узкой кровати, человек монашеского склада, как многие основатели государств. На премьер-министре нижняя рубашка и укороченные брюки. Он сумел усесться, скрестив под собой ноги, — гибкий старый Будда.

— Расскажи мне, — говорит Бен-Гурион. — Расскажи про ту ночь.

Генерал молчит. Тогда премьер слезает с кровати, сует ноги в сандалии.

— Пошли пройдемся.

Генерал понимает мгновенно. Есть вещи, которые легче обсуждать, глядя вперед, а не друг другу в глаза.

Они молча доходят до самого края поселка, встают бок о бок и смотрят с обрыва в пустынные дали. Старик говорит:

— Тут меня похоронят. Представь себе, как будет выглядеть Негев через сто лет. Представь себе, что стоишь у моего надгробия, а все перед тобой — в цвету.

Генерал устремляет взгляд поверх вади и столовых гор в громадное голубое небо. Уставившись в одну дальнюю точку, рассказывает старику обо всей операции с самого начала, объясняет, как они преодолели оборону вокруг самой деревни, как первым делом обстреляли Кибию и соседнюю деревню Будрус, она южнее.

Объясняет, как он подъехал к дому, в котором устроил той ночью командный пункт и пил горячий кофе, налив себе из финджана на плите.

Он знает, что старику нужен оперативный анализ, тактические подробности.

Покончив с этим, Генерал рассказывает ему про старинный фонограф. Про то, как он отправил двух солдат и позвал радиста.

Фонограф в деревянном ящике стоял на почетном месте у стены.

Он признаётся старику, что, хотя момент был самый неподходящий, его поразила мысль: человек запросто может упустить из виду то, что у него прямо перед глазами.

Генерал приказал радисту завести пружину. И первым, что они услышали, был бессмысленный треск иглы, бегущей по пустой середине пластинки; звук, который шел из рупора, был всего-навсего шумом.

Он рассказывает Бен-Гуриону, как велел радисту поднять крышку и передвинуть иглу. Радист повиновался — приказ есть приказ.

Генерал сказал ему: «Давай послушаем последнюю песню этого дома».

Они стояли там, говорит он Бен-Гуриону, и слушали, как самый красивый голос на свете поет по-арабски.

И тут начали возвращаться подрывники, разматывая свои катушки с проводами. Они пятились, согнувшись, как будто кланялись домам, которые вот-вот будут разрушены. А Генерал тем временем стоял в дверях, пластинка играла, голос был еле слышен из-за шума разогревающихся моторов.

Подбежал первый солдат с несколькими подрывниками.

Старик — он слушает Генерала внимательно — переспрашивает:

— Первый?

— Их было двое. Первый и второй. Первый — с прорехой в гимнастерке. Я ему еще раньше приказал вернуться и заняться этим домом тоже.

Генерал наблюдал, как споро они работают, размещая в комнате взрывчатку. Да. Он неплохо их обучил.

Генерал снова завел фонограф и, ожидая у входа, отступил в сторону, чтобы дать возможность ввинтить последний заряд в дверную стойку, на которой черточками отмечали рост детей. Когда песня была допета, игла пошла по пустой дорожке, и в рупоре зашипело, затрещало в ритме сердцебиения.

— И тогда, — говорит он старику, — я скомандовал радисту. Он передал мой приказ, и последние из нас расселись по джипам и грузовикам и покатили обратно.

Генерал поворачивается к старику — тот смотрит в простор пустыни.

— Тут-то мы и сравняли Кибию с землей.

Генерал в своем кабинете откидывается на спинку кресла и думает об этой пластинке. Он так жалеет, что не взял ее с собой, словно она дороже всех его трофеев со всех войн.

Этот чудный голос Генерал слышит прямо сейчас, как будто он поет ему в самые уши. Вначале голос, а затем безгласность, которая приходит ему на смену, шорох иглы, бороздящей тишину, живущую за пределами звуковой дорожки.

Этот тихий промежуток, Генерал знает, вот-вот будет разорван грохотом, который прокатится по полям. От ожидания у него стало тесно в груди.

Пока тишина еще при нем, он вспоминает, что сказал ему старик. Вспоминает и видит: стоя перед ним, Бен-Гурион делает глубокий вдох, вбирает в себя сухой горячий воздух пустыни. Генерал смотрит, как старик поворачивается спиной к панораме и пускается в обратный путь — в кибуц с его приземистыми домами и клочковатой выжженной травой между ними.

Генерал преданно идет за ним по пятам.

Словно вынося приговор, словно сообщая ужасную правду, старик говорит:

— Ты наш бульдог. Ты ведь понимаешь это, да?

Бен-Гурион поворачивается посмотреть, как отреагирует его подопечный. Генерал, поравнявшись теперь со стариком, отвечает той самой тишиной, что сейчас крутится и крутится у него в голове.

— Я все еще не знаю, что ты принесешь народу, благо или беду. С тех пор как Бар-Кохба[18] бросался крошить римлян из своих пещер, не было у нас человека, способного нанести такой ущерб.

— Народ должен себя защищать.

— Конечно, должен, — говорит старик.

Они раздумывают об этом, идя назад к дому Бен-Гуриона.

У дверей он обращается к Генералу:

— Мир ненавидит нас, всегда ненавидел. Нас убивают и всегда будут убивать. Но ты — ты повышаешь цену, — говорит ему старик. — Не останавливайся. Не останавливайся, пока наши соседи не уразумеют. Не останавливайся, пока плата за убийство еврея не станет слишком высокой даже для богача, которому есть что транжирить. В этом вся твоя задача на этой земле, — говорит Бен-Гурион. — Да, ты здесь только для того, чтобы увеличить премиальные за еврейскую голову. Сделай так, чтобы она дорого стоила. Сделай еврейскую кровь редким, труднодоступным деликатесом для тех, кто на нее падок.

2014. Секретный объект

(пустыня Негев)

Поразительно, какие навыки могут у тебя развиться, когда есть время их оттачивать. Заключенный Z сидит на койке в полной темноте и пишет, используя вместо стола стопку журналов у себя на коленях. За годы он бессонными ночами, которых не счесть, не только колоссально улучшил свой слог и на иврите, и на английском, но и навострился писать без света. Это проще, чем кажется.

Он трудится над письмом Генералу, своему постоянному адресату. Утром отдаст его охраннику, чтобы тот отдал его своей матери, чтобы та отдала его Генералу, который никогда на эти послания не отвечает.

Это единственный способ, каким безымянный заключенный в камере, которой нет ни в каких списках, может отстаивать свою правоту в деле, которого нет ни в каком юридическом смысле. Содержание этих писем изменилось с течением времени. Заключенный Z уже не ходатайствует об освобождении, об оправдании, о возвращении в Штаты, он просит только, чтобы ему позволили быть лицом — реальным арестантом внутри системы, взыскивающей законную плату за его преступления. Он вежливо осведомляется, нельзя ли ему получить назад свое «я».

Иногда эти письма выдержаны в правовом духе, иногда в политическом, и, хотя охранник с некоторых пор выдает заключенному Z всего один лист на каждое послание, иногда они приобретают весьма откровенную, личную окраску. Как тронуть сердце человека, поступившего с тобой самым бессердечным образом? Заковыристая задача! Как обрести лицо в глазах того, кто позаботился, чтобы ты был обезличен?

Действуя ощупью, надеясь на отклик, он вот на чем делает упор:

«Мы с Вами одного поля ягода, — пишет он Генералу. — Сколько раз Вы поступали так, как считали нужным, ради спасения Израиля? Наперекор всему, что принято считать разумным. Наперекор всем советам. Создавая ложное впечатление о своих намерениях. Нарушая и наши, и чужие законы.

Вы поступали так, как считали нужным, ради спасения народа — даже когда ему было невдомек, что он нуждается в спасении.

Мы с Вами одинаковы.

Проиграть эту войну с палестинцами, сдать позиции, поднять белый флаг — вот наш единственный путь к победе. История это докажет. Но сейчас история, за которую я борюсь, еще скрыта в грядущем».

И, обращаясь к человеку, по чьему указанию он был обнулен, заключенный Z прекрасно понимает, что должен вести себя соответственно. Автор, он убежден, должен знать своего читателя. И потому он все письма к Генералу, включая нынешнее, подписывает одинаково:

Искреннейше Ваш,

заключенный Z

2002. Берлин

На озере поднимается ветер, и яхту покачивает под мостом Глинике. У Фарида, который на воде иногда в порядке исключения позволяет себе выпить, в руке бутылка пива из корзинки с припасами от домашней прислуги Джошуа. В корзинке столько всего — настоящий рог изобилия.

Они бросили якорь и, когда канат натянулся, перестали двигаться, но Джошуа сидит на палубе какой-то окаменевший, все еще стискивает румпель, как будто правит, костяшки белые. Фариду кажется, его друг несколько бледноват.

— На озере — и морская болезнь? Я думал, такого почти не бывает. Или вообще не бывает.

Джошуа улыбается слабой улыбкой.

— Прошу прощения. Моя подружка в таких случаях говорит: опять эта несчастная физиономия. У меня всегда все на лице написано, — говорит Джошуа, явно пытаясь приободриться. — Что, правда такой вид, словно морская болезнь?

Фарид отвечает утвердительно.

— Да, мне не очень хорошо, — говорит Джошуа. — Но не из-за воды. Мутит на почве всяких проблем.

— С подружкой нелады?

— Если бы. Нет, работа. Именно то, что я надеялся тут, на яхте, забыть. Посмотрите, какой милый мост! Глядишь и весь погружаешься в историю.

Фарид смеется.

— Для того-то я и плаваю, — говорит он. — Только на этих озерах у меня спокойно на душе.

— Увы, мои проблемы, похоже, плавают со мной.

— Не поделитесь? — предлагает Фарид то, чего собеседник, очевидно, ищет.

— Не хочется жаловаться.

Фарид открывает еще одну бутылку и, прежде чем передать ее Джошуа, тянется к нему рукой и снимает его ладонь с рукоятки управления.

— Вы уже жалуетесь. Только не объясняете, на что.

— Справедливо. — Джошуа приподнимает бутылку в вялом подобии тоста. — Одна из наших крупных сделок накрывается. С тех пор как я создал эту компанию, я практически печатал деньги, но теперь я, кажется, попал. Не надо было переключаться на компьютеры.

Фарид берет из корзинки великолепное яблоко и садится на палубу напротив собеседника, ноги вытягивает в кокпите.

— А чем занимались до них?

— Помните, вы говорили тогда за ужином про вашего отца и скучный бизнес? Я разбогател, может быть, самым скучным образом на свете. Сколотил состояние на песке.

— Серьезно?

— Вполне. Песок для строительства. Песок для активного отдыха. Песочек для дюн и пляжей — ведь это кажется только, что их не смывает. Песок для игровых площадок и ипподромов. В Лос-Анджелесе мы поставляли его киношникам и телевизионщикам. Мы горы песка продавали изготовителям бетона. Поразительно.

— И как вы перешли с песка на компьютеры?

— Не сразу на них. Вначале на металлы. Алюминий, потом никель, следовательно, Россия, и там мне очень быстро стало яснее ясного, что я попал капитально. И теперь я здесь, занимаюсь компьютерами и вот-вот влипну еще раз.

— Слишком поздно для этого. Все, кто погорел на компьютерах, сделали это в прошлом году. Я в том числе.

Какие-то школьники на берегу у моста машут им и кричат, добиваясь, чтобы на них обратили внимание. Джошуа и Фарид машут в ответ, и дети взрываются воплями восторга.

— Вы доткомы имеете в виду, — говорит Джошуа. — Это самая привлекательная часть бизнеса, она-то и грохнулась. А я, как вы уже знаете, ничем привлекательным не зарабатываю. Я продаю восстановленное оборудование — железо, в общем.

— Вы должны тогда продавать его в огромном количестве.

Джошуа, услышав это, приободрился: похоже, Фарид напомнил ему, что не такой уж тупой у него бизнес.

— Знаете, сколько оборудования крупная компания списывает за год? Примерно треть того, что у нее есть. Десктопы, ноутбуки. Если в ней пятьдесят-шестьдесят тысяч сотрудников, это двадцать тысяч компьютеров. Ну, это, конечно, контракты мечты. Так что разделим на десять. Пусть в компании занято шесть тысяч человек, а таких в Северной Америке видимо-невидимо, тогда это две тысячи единиц, и компании счастливы, если кто-то готов их забрать. А когда им еще и платят за это, они считают, что им крупно повезло. Я над всем этим работаю и отправляю за границу компьютеры, которые не хуже новых.

Фарид смотрит на воду. Он уже прокручивает эту схему в своей голове бизнесмена.

— Какая часть из них подлежит восстановлению?

— Вы не поверите, какое там царит разгильдяйство. Иной раз списывают, даже не вынув из коробки. А из того, что использовали и отдали нам, я бы сказал, сорок с лишним процентов — категория А. Еще двадцать — В, без всяких натяжек. Остальное я разбираю на запчасти.

— И всё — частные компании?

— К университетам я и близко не подхожу. Они ничего не отдают, пока не заездят до смерти. У меня есть человек в Нью-Джерси, который поставляет мне старые компьютеры от американских государственных организаций. Они идут без жестких дисков, поэтому прибыль меньше, но все равно их берут очень охотно. На чем я немыслимо обогащаюсь — это на мобильных телефонах. Пройдет, может быть, лет пять, и они так подешевеют, что люди начнут просто их выбрасывать. Но сейчас это золото.

— А можно узнать цифры? Сколько приносит обычная ваша сделка?

— Не сдерживайте свое воображение! — говорит Джошуа.

— Я живу как немец, но образ мыслей у меня палестинский. Мы не сдержанные люди.

— Если говорить о ноутбуках, в контейнер я могу загрузить тысячу. Моя наценка — вы хорошо сидите? Со смущением признаюсь, что кладу в карман от пятисот до семисот процентов — по обстоятельствам.

— А в деньгах это сколько?

— В случае ноутбуков или плоскоэкранных мониторов выходит двести тысяч.

Джошуа подносит ко рту бутылку и допивает пиво. Чтобы затушевать, думает Фарид, гордость собой, которая выразилась у него на лице.

— Колоссальный доход при не очень больших, судя по всему, усилиях, — замечает Фарид.

— Да, на нынешнем этапе это, по сути, пара электронных писем в оба конца. Когда дела шли гладко, я каждым нажатием кнопки «отправить» зарабатывал сто тысяч долларов.

— И в чем теперь проблема с самой безукоризненной бизнес-моделью, о какой я слыхал?

— Чем больше я поставляю в какое-нибудь место, тем больше денег отнимаю у тех, кто обогащается на новой аппаратуре. Моя модель работает в любом случае, а их модель нет, если подросток не требует себе каждый год новый телефон, новый компьютер и так далее. Они не хотят, чтобы слово «восстановленный» звучало привлекательно. Потребители должны верить, что вся их электроника устаревает за полгода.

— И как они вам ставят палки в колеса?

— В данном случае? Очень просто. Это Египет. Кто-то, кому я не нравлюсь, знает кого-то и звонит ему по телефону, и всё, привет: мои мобильники хрен знает на сколько тысяч долларов застряли в порту. Пять сорокафутовых контейнеров с «нокиа» и «моторолами». И еще пять на грузовом судне, которое, в отличие от этой яхты, я не могу развернуть назад. Тут, на воде, особенно хорошо понимаешь, как важна ликвидность. Способность активов быстро перетечь в денежную форму.

Фарид видит, каким взглядом смотрит на него новый друг. И Фарид смеется, на сей раз более густым и утробным смехом, и от души хлопает себя по коленке, потому что это просто прелесть что такое, хоть и обидно. Он встает, держась за лебедку. Невероятно, что он этого не предвидел.

— Итак, — говорит он, — вы приняли в свои доверенные лица араба, который занимается импортом-экспортом и у которого, возможно, есть связи в Египте, и при этом все время делаете вид, будто говорить о бизнесе — последнее, чего вы хотите.

— Честное слово, я не потому, что вы араб.

— Так всегда говорят. Мне жаль вас разочаровывать, но я не могу никого там подмазать и растаможить ваш товар, волшебство под названием бакшиш мне недоступно.

— Разве я вас об этом просил? — Джошуа, похоже, уязвлен по-настоящему. — Вы не должны думать, что я отношусь к вам неуважительно.

— Уж позвольте мне самому решать, что мне думать, а что нет.

— Поверьте мне, я просто хотел сделать передышку и провести время на воде. Я не играю с вами в игры, я никогда так не веду бизнес. Не надеюсь вас убедить, но все же хочу сказать, что очень признателен вам за эту прогулку. Но сейчас мне, пожалуй, пора возвращаться в свой замок и браться за телефон.

Фарид послушно направляет яхту обратно, они плывут быстро и молча. Когда швартуются у пристани, Фарид, отягощенный неким усвоенным немецким понятием о благовоспитанности, предлагает на следующей неделе сплавать еще.

— Только если вы разрешите мне перекладывать парус, менять галсы, — говорит Джошуа, приободрившись. — Только если позволите доказать, что я чему-то научился.

2002. Париж

Она остается на ночь и на следующий день, а потом опять остается на ночь. Она говорит Z, что делит с соседками квартиру, которая мала даже для нее одной. Там только стоячий душ. Там очень неудобная кровать.

Она дает ему этим понять, что он не должен слишком уж много воображать о себе. Не он главная причина, а глубокая вместительная ванна.

Она подолгу в ней нежится, а потом, купив необходимое, принимает ванны с пеной, а после пены начинает принимать их с ним.

На третий день ненадолго отлучается домой за одеждой и более удобной обувью. А вернувшись, принимается дотошно расспрашивать Z насчет его очень странной отшельнической жизни.

— Я безработная официантка, — говорит она. — Профессиональная представительница богемы. А вот то, что ты приехал в Париж и прячешься дома, непонятно чем объясняется. И еще у тебя, когда ты думаешь, что я не вижу, такое лицо, будто ты собрался умереть.

— Проблемы, — отвечает он ей. — Возникли кое-какие проблемы, я пытаюсь их разрешить.

— Мне есть о чем тревожиться?

— Они не заразные. Это затруднения этического свойства.

— Этического?

— И самое-то главное, что у меня нет этических затруднений. Все дело в том, что я попал в передрягу из-за своей попытки исправить мир.

— Звучит дико.

— Пожалуй, — соглашается он.

— Звучит, как будто ты pazzo. Псих. Здоровые люди такого не говорят.

— Пожалуй, — повторяет он.

— И что, ты мне не расскажешь? Когда у нас все так с тобой мило, и я практически тут живу, и мы с тобой делаем то, что мы делаем?

Она смотрит на Z, но он стоит с непреклонным видом: мол, нет, не расколюсь.

— Так, хорошо. — Она разглядывает его, изучает, делает выводы. — На жилье наркодилера тут не похоже, точно могу сказать. Даже плохонький живет на более широкую ногу. И я знаю, что ты не в мафии: как это бы выглядело, я тоже себе представляю. — Она прищуривается и обводит взглядом квартиру, а потом опять смотрит на него в упор. — Нет, оружием ты не торгуешь.

— Это по квартире видно?

— Да, — отвечает она. — Потому что я встречалась с человеком, который продавал подводные лодки. Ты бы видел, какое у него жилье!

— Ты встречалась с торговцем субмаринами?

— Сейчас не об этом речь. Сейчас речь о тебе: вот ты такой любящий, такой добрый, и притом что-то тебя изнутри гложет, ты секретничаешь и прячешься. Если у нас начинается любовь… У нас любовь или как?

— Любовь, — отзывается он.

— Здорово. Тогда я хочу знать прямо сейчас, чем ты занимаешься.

Z хочет что-то сказать, но не успевает он вымолвить слово, как она, уперев ладони в бока и поджав губы, качает головой. Заранее ему не верит.

— Нет, — говорит она. — Я уже вижу, что ты сейчас начнешь заливать. А мне нужна правда. Если ты намерен быть со мной искренним, давай прямо сейчас, или я пойду. Меня этому научили отношения с субмаринщиком. Жаль, поздно научили.

Z уже не может себе представить существование без нее. Не только любовь, но и нестерпимость одиночества, которое часто пугало еще сильней, чем все остальное.

Как же ему хотелось ей рассказать! Как же хорошо ему от этого стало бы! Просто вообразить себе это облегчение — уже заплакать можно.

Z делает глубокий вдох. Официантка, истолковывая это как признак искренности, расслабляет тело и опускает руки.

— Это то, что я думаю, да? — спрашивает она.

— Что ты думаешь?

— Еще более сумасшедшая вещь, чем я предположила вначале, — говорит она. — Верно? Я только одно могу подумать про жилье, где нет никаких личных примет, и про человека, который рассказывает только байки из времен своего детства и юности. Ты шпион? Да?

— Вроде того, — маловразумительно отвечает Z.

— Вроде того?

— Слово. Его неверно употребляют. — И, пытаясь умиротворить ее, Z добавляет: — В смысле, в разговорной речи.

— Итак, ты не простой шпион, а продвинутый, которого заботит словоупотребление?

— Для меня шпион — это человек, который работает против своей страны. Этого я ни за что не стал бы делать. Это измена. Или, скажем так, нехорошая измена.

— А бывает хорошая?

— Нет, хорошей не бывает. Но в иных обстоятельствах у чего-то нехорошего может быть здоровая суть.

— Так ты шпион или нет?

— Я агент. Будем так говорить.

— Кому ты агент?

— Не кому, а чей.

— Ты слишком придирчив для человека, который просит колоссального понимания у новой женщины в своей жизни.

— Извини. Излишняя пунктуальность в стрессовой ситуации. Знаю это за собой.

— Раздражает.

— Я ведь извинился.

Официантка опять упирается руками в бока и, постукивая ногой, разглядывает Z по-новому — как шпиона.

— Все равно дурдом какой-то, — говорит она. — Но хоть что-то прояснилось.

И, произнеся эти слова, в которых Z слышит нечто обнадеживающее, она целует его хорошим, долгим поцелуем.

2014. Иерусалим

Сирена возвещает наступление шабата, и Рути кричит своему нерелигиозному сыну, чтобы выключил телевизор.

— Иди к себе в комнату и смотри там на компьютере всякую чушь, — командует она. — И надень к ужину рубашку с пуговицами.

Рути зажигает свечи на крохотном разделочном столике у раковины. Стол они с сыном таскают на балкон и обратно в зависимости от летнего солнца и зимних дождей, поэтому свечи, которые в шабат нельзя перемещать, горят у нее на кухне.

Рути делает руками положенные движения вокруг огней, а затем прикрывает ладонями глаза для благословения. Когда оно произнесено, приходит время материнских просьб.

Вначале она молится о здоровье и благополучии сына. Затем молится за Генерала. Пусть он отыщет путь обратно. Пусть довершит начатое. Пусть вернется и поведет страну к безопасности и постоянству окончательных границ, к миру, который откроет Израилю дорогу в будущее, как бы ни полыхало пламя в окружающих странах. Она добавляет молитву за несчастных детей в этих странах и молитву за родителей, которые оберегают их. Она просит и просит, но потом окорачивает себя, возвращается молитвенно к сыну, чтобы, приглашая шабат к себе в дом, не превысить недельную квоту просьб.

Может быть, первый раз в жизни Генерал имеет возможность посидеть у себя в укромном кабинете и почитать газету в мире и спокойствии — только вот выстрел мешает, кружит и кружит, как игла проигрывателя.

Этот звук — он, кажется, никогда не уйдет.

Генерал резко поднимается, как по сирене воздушной тревоги, миски с его колен летят на пол. Генерал бежит наружу, огибает бочку с горящим мусором, его собаки возбужденно несутся вслед.

Бежит по пыльной дорожке к приоткрытым воротам, минует их, вылетает на дорогу. Стоит посреди нее, еще не потный, несмотря на жару, организм еще не отозвался на его бешеный бросок. Генерал кричит, зовет сына. Выкликает имя мальчика, хотя мальчик — тут, рядом. Его сын, тот, кто должен остаться после него, тот, ради кого все его битвы, сейчас и в прошлом, даже до рождения этого ребенка.

Вот он лежит с пулей в голове, а рядом — заветное османское ружье.

Ложа, отделанная слоновой костью, покрыта пылью и залита кровью, и все равно Генерал видит, какое это сокровище. Два сокровища, думает он на бегу, подхватив своего раненого, и умирающего, и уже мертвого сына.

Уже сейчас ему ясно: отцу пережить такое — это немыслимо. Сграбастать в охапку то, чего не может быть, и прожить после этого хоть секунду?.. Тут что-то не так, неверно. Генерал прижимает к себе окровавленное тело мальчика и внимательно оглядывает все вокруг. Да. Что-то в его вселенной пошло криво.

2002. Берлин

Фарид вяжет последний узел и кончает убирать грот. Вечер прекрасный, и он никуда не торопится.

Джошуа ждет его на пристани.

— Мне очень понравилось сегодня, — говорит Джошуа. — Я уверенней себя чувствую — не знаю, насколько это важно.

— Это очень важно. И еще я заметил, что вечером у вас лучше получается.

— Может быть, в сумерках вы просто замечаете меньше ошибок.

— Может быть, и так.

Наведя полный порядок, Фарид берется за протянутую руку Джошуа и прыгает на берег.

— Мне думается, — говорит он, — что у некоторых людей всякое дело лучше выходит в определенное время суток. Если вы сова, вам стоит это учитывать и приниматься за самое важное в наиболее подходящие часы.

— Уроки жизни и хождения под парусом, — говорит Джошуа.

— Я не шучу. Меня долгий опыт этому научил.

Джошуа кивает и, уже достав ключи, начинает уходить. Но увидев, что Фарид не идет, он останавливается.

— Я еще побуду здесь, — говорит Фарид.

— Я предполагал, что вам может захотеться. — И, похоже, сочтя, что это требует пояснения, Джошуа добавляет — Это я первую неделю вспоминаю, когда вас тут видел. Вы просто сидели и… созерцали.

Фарид ничего на это не отвечает, и, помахав ему на прощание, позвякивая ключами, Джошуа направляется к дорожке, ведущей на улицу.

Фарид смотрит ему вслед, соображает, пытается его прочитать.

К своему собственному удивлению, он окликает Джошуа, чувствуя при этом, что подал голос куда громче, чем нужно. Затем, хотя и не намеревался сейчас, думал дождаться другой возможности, он говорит:

— Хотел вас спросить. Что если с Египтом у вас все было бы улажено?

Джошуа разворачивается.

— Что если — что? — переспрашивает он.

— Я связался кое с кем насчет вашей каирской сделки. Если вы заинтересованы, то я знаю человека, который может уладить ваши проблемы в порту.

Джошуа поднимает руки, капитулируя.

— Поверьте, я не пытался вас подключить. Мне до сих пор неловко, что я завел об этом разговор. У меня все время с того дня это занозой сидело в мозгах, — говорит он. — Так или иначе — нет, это было бы слишком большим одолжением.

— Речь не об одолжении, а о деловом предложении.

Но Джошуа отбрыкивается:

— Нет, я не могу втягивать вас в эту канитель. И, пусть даже вы помогли бы растаможить, они все равно не дадут нам выйти на рынок. Как ни верти, это кошмар.

— Потому-то я и затеял этот разговор. Что, если Египет перестал бы быть вашим кошмаром? Если ваши цифры и в самом деле такие, как вы сказали…

— Они такие, — говорит Джошуа.

— Тогда позвольте мне быть вашим торговым агентом, отвечающим за тот регион. Вам не придется нести убытки из-за непроданного товара. Я буду платить за все, что вы доставите.

— Я не понимаю.

— Само собой, — говорит Фарид. — Вы — нет. Но я понимаю. У меня есть связи, я знаю влиятельных людей, им очень нравятся условия, которые я им обрисовал. И, кроме того, для меня это не только и не столько Египет. Я хочу добавить Газу как территорию сбыта.

— Это выглядит еще большим кошмаром, чем Египет, — говорит Джошуа. — Не обижайтесь! Или уже обиделись? Я хотел сказать — там ведь блокада.

— Это-то и делает мое предложение очень привлекательным для вас. Все заботы, связанные с блокадой, я беру на себя. И, если все получится с малогабаритным товаром, можно будет подумать о чем-то более крупном. Коммунальная сфера в Газе — очистка стоков, электроснабжение и все такое — считай, угроблена израильтянами. Мы могли бы ввозить серверы. Тут нет пределов, стоит только начать.

— Масштабно.

— Это очень много значит для очень многих людей.

— Но я буду нарушать тем самым израильские законы?

— Израильские законы — не всемирные. И уж точно не палестинские.

Джошуа вновь признает поражение.

— Давайте не будем в это вдаваться. Меня вот что интересует: как вы намерены провозить товар, если границы закрыты?

Фарид качает головой, дивясь наивности Джошуа.

Он показывает вниз, и Джошуа смотрит вниз.

— Под землей, — говорит Фарид. — Таким же путем, каким все попадает в Газу. По тоннелям.

Джошуа нервно постукивает ногой; затем, проведя по носу тыльной стороной ладони, говорит:

— Судя по всему, у вас есть прикрытие. Мне нужно, чтобы оно было.

— Так что, согласны?

— Не исключаю. Но только я иначе веду дела.

— Разумеется, мы зафиксируем условия на бумаге. Я не предлагаю вам верить мне на слово.

— Меня не ваша сторона беспокоит, а моя. Если нам предстоит сотрудничать, — говорит Джошуа, — то я бы хотел, чтобы вы послали кого-то к моему человеку в Каире. У него там несколько ноутбуков и целая куча телефонов. Я хочу убедиться, что вы действительно можете доставлять товар в Газу. И хочу, чтобы вы, прежде чем мы начнем, убедились, что все тип-топ, что все так, как я обещаю.

— Лучше не бывает, — говорит Фарид.

— В среду я лечу в Мумбай, давайте я вам до этого сообщу всю информацию. Вернусь через среду, тогда все и обсудим, хорошо? — Джошуа кладет ладонь на руку Фарида. — Если никаких сомнений не возникнет, можно будет набросать проекты контрактов. Но вначале мне хотелось бы услышать, что вы довольны. Важно, чтобы, глядя на меня, вы видели лицо человека, которому можете доверять.

2014. Больница (близ Тель-Авива)

Находясь на периферии изрядной группы людей, теснящихся у кровати Генерала, первой из них встречается глазами с Рути ночная сиделка. Вид у нее предельно виноватый.

В палате и врачи, и медсестры, и, поскольку Генерал важная фигура, легендарная личность, а еще потому, что этот человек-бульдозер вырастил двоих бульдозеров-сыновей, его семью, как видно, не удалось убедить прийти в меньшем количестве.

В палату, наряду с ночной сиделкой и другим медперсоналом, втиснулись эти двое сыновей, их жены и многочисленные дети, которых Рути даже сейчас помимо своей воли пересчитывает. Да, все внуки Генерала в сборе.

Она еще не пересекла порог, когда ночная сиделка берет ее под руку и ведет обратно в коридор.

— Это случилось сразу после шабата. Сыновья, когда я пришла, уже были здесь. — Она отцепляется от руки Рути и поворачивает подругу лицом к себе, крепко берет Рути за плечи. — Они заставили меня пообещать. Я, конечно, хотела позвонить. Уже номер набирала, когда они меня остановили.

— Все это сейчас не имеет значения, — говорит Рути, хотя имеет, и еще какое — глубокое, болезненное. Если бы могла, она уже убила бы свою сменщицу, одну из тех недотеп, что дежурили по выходным, когда она была дома, — ни одной из них Рути не доверяла. — Скажи мне одно, — спрашивает Рути, — что пошло не так?

— Все. Что кое-как еще работало, перестало. Легкие, потом сердце, теперь почки отказывают, печень на очереди. — Она умолкает, качает головой. — А раз печень, значит, недолго уже.

Из палаты выходит доктор Броуди, проталкивается мимо всех без единого слова. Экстраординарная власть, которую доктор уносит с собой, перемещает внимание семьи наружу, в коридор, и там они видят, как их милая Рути разваливается (сама прекрасно это сознавая).

Они обступают ее, говорят ей ласковые слова. По их поведению любому постороннему стало бы ясно, что Рути тоже член семьи, что нежность и тепло, которыми они сейчас ее окружают, — подлинные.

Да, это так. Ибо Рути не только заботилась об их отце и деде в годы его немощи; как долго до этого была она его правой рукой, верной и горячо любимой помощницей? В те прежние дни Рути будто родной сестрой приходилась этим его сыновьям и невесткам: присутствовала на семейных обедах и вечеринках, была посвящена в приватные шутки, неизменно готова слушать, вникать, смягчать их вечное беспокойство из-за дородного, возбудимого мужчины, который постоянно, к их тревоге, нужен был и тут, и там, и везде.

Когда Генерал, спустя недолгое время после смерти Лили, стал премьер-министром, Рути взяла на себя еще и роль бабушки. Она помнила дни рождения, баловала малышей сверх всякой меры, любила и возилась с ними вместо Генерала — щедрого, но очень, очень занятого, поглощенного заботами о стране, постоянно пребывающей на грани катастрофы.

Более худощавый из сыновей сейчас берет ее под руку, как чуть раньше взяла ночная сиделка, и ведет к больничной кровати. Самый маленький из внуков повисает на ее свободной руке.

Рути знает и твердит себе, что ласковость семьи к ней непритворна, и вместе с тем ей тяжело сознавать, что их решение не звонить ей было столь же естественным, как эта ласковость. Попытка уладить внутри себя это противоречие приводит ее в замешательство, и ей стоит труда сосредоточить все внимание на Генерале.

Рути наклоняется над бортиком кровати и, высвободив руки, крепко прижимает их к ладоням Генерала, чувствуя, что он еще с ними, еще жив.

Она задерживается там всего лишь на мгновение, а затем отстраняется и тихо отходит в коридор. Потому что как родная — не то же самое, что родная.

После всех этих лет Рути ощущает себя ровно тем, кем она, по определению, является, — наемной работницей. Глядя на стоящих у одра, она видит, что их круг смыкается, и Генерал теперь уже скрыт от ее глаз.

2002. Париж

Они просыпаются переплетенные, постельное белье скомкано. Уже вторая половина дня, и Z с официанткой в первую минуту смущены своим положением. Официантка говорит Z, чтобы оделся по-уличному, она намерена угостить его на славу в благодарность за гостеприимство: ведь она, по сути, поселилась у него с первого же свидания.

Не нужно никаких благодарностей, отвечает Z, и в любом случае он предпочел бы поесть дома; но она и слышать этого не желает:

— Ты же выходишь, если тебе хочется. Не придуривайся. Мы дважды с тобой встречались в городе.

— Необдуманные решения, — говорит он. — Оба раза.

Ладно, соглашается официантка, но раз он отказывается тронуться с места, она приготовит ему отличное национальное итальянское блюдо. Хочет он того или нет, он будет отблагодарен.

— Если ты еще не боготворишь меня, — говорит она, — начнешь, когда попробуешь.

Официантка спускается на улицу и возвращается нагруженная продуктами. Кроме них она купила ему еще два нормальных винных бокала и две бутылки вина хороших сортов.

— Открой белое, — говорит она ему, — а я берусь за работу.

Обшарив его шкафчики, она обходится тем, что нашла: скудным набором кухонной посуды и единственным годным разделочным ножом со сломанной ручкой.

— Я уже под впечатлением, — говорит Z. Как ловко она орудует на кухне! Прерывается только для того, чтобы протянуть ему свой бокал.

— Ничего особенного. Будет простая симпатичная паста. И салат, чтобы твое ашкеназское сердце билось как следует.

— Ты уже обеспокоена моим здоровьем?

— С той минуты, как ты сказал мне, что три недели подряд пересекал город ради рубленой печенки.

Все идет гладко, пока не выясняется, что в квартире нет соли, о чем она высказывается как о поразительном свидетельстве его жалкого холостячества.

— Соль, оливковое масло, — говорит она. — Это же базовые вещи.

Она без спроса хватает его ключи и выскакивает в ближайший магазинчик.

Он смотрит на нее в окно, следит взглядом, как она идет в вечерних сумерках.

Они ужинают вдвоем, и все ровно так, как она обещала: просто, чудесно и по-домашнему. Она крошит ему боттаргу поверх спагетти, и, попробовав, он, как у него уже не раз бывало с этой женщиной, испытывает мгновенный прилив любви.

— Любимое блюдо моего отца, — говорит она ему. На вопрос, как называется эта еда, отвечает: лучше просто ешь и наслаждайся.

Так Z и поступает. Ест, наслаждается и поглядывает через стол на женщину, чьи гигантские кудри безупречно падают на лицо всякий раз, как она опускает глаза в тарелку.

Z хочет налить остатки вина из второй бутылки, и тут он первый раз чувствует, как долго они уже сидят, беседуют, пьют и до чего он одурманен.

Едва он приподнимает бутылку, как официантка задерживает его руку.

— Холостой мужчина никогда не должен выливать все до последней капли.

— Ты уверена? Я буду потрясен, если окажется, что на свете есть суеверие, которого не было у меня в семье.

— Это итальянское, не еврейское, — говорит она и так настойчиво опустошает бутылку, что Z кажется — сейчас она выжмет ее, как посудное полотенце.

Они перемещаются с бокалами на диван, стоящий вдоль короткой стены между обеденным столом и спальней, которая в квартире, снимаемой Z, сходит за гостиную. Официантка прислонилась спиной к изголовью дивана, вытянутые ноги положила Z на колени.

— До сих пор поверить не могу, что ты у меня, — говорит он. — Прекрасная официантка, которая принесла мне обед. И… тебе может стать не по себе, если я скажу… Можно? — спрашивает ее Z.

Она великодушно кивает.

— Когда я вошел в ресторан, ты была у переднего окна, которое на улицу. Ты еще не повернулась ко мне лицом, а я уже влюбился. Это очень странное признание? Оно тебя не пугает? Что меня пленил твой зад.

— Мой зад? Ты этой частью тела пленился?

— Всеми твоими частями, — говорит он. — Всеми в равной степени.

— Охотно верю, — отзывается официантка, подняв бровь и сделав хороший долгий глоток вина. И тут, вспомнив что-то, она садится вертикально и сбрасывает ноги с колен Z. — Боже, совсем забыла! — говорит она. — Кстати о…

— О частях твоего тела?

— О ресторане. В тот день у них пробовался на место официанта еще один претендент.

— Да, — подтверждает Z, чувствуя, что от одного упоминания об этом официанте у него подскакивает давление.

— Помнишь его?

— Честно говоря, да. Мне он не понравился.

— Правда? — переспрашивает она. — Что-то с ним явно было не так. Твердил, что у него богатый опыт, а сам не мог нормально держать поднос. — Официантка переходит на заговорщический шепот. — Не думаю, что он вообще когда-либо этим занимался.

— Судя по всему, он им не подошел. Потому что больше я его там не видел. Вероятно, распрощались с ним после этой пробы, как с тобой.

— Наоборот. Это он с ними распрощался, они ему не подошли. У меня получалось в сто раз лучше, а место предложили ему.

— Откуда ты знаешь? Я думал, вы только одну смену проработали вместе.

— Это-то я и пытаюсь тебе сказать. Когда я вышла за солью, я на него наткнулась.

— Наткнулась на гугенота? — переспрашивает Z. — Такой большой, неприятного вида гей? Огромного роста, красивый, но что-то в нем недоброе. Блондинистый, с неестественно могучим подбородком. Как будто лошадиная подкова туда втиснута.

— Ты мог его и не описывать, — говорит она. — Да, да, именно он.

— Я хотел убедиться, что мы имеем в виду одного и того же, — говорит Z: ему очень-очень важно точно удостовериться, что человек, которого она сегодня встретила, действительно тот самый.

— Да, конечно, это был он. И да, он очень красивый, и этот подбородок его еще больше украшает. Он хорошо подходит к его лицу.

— Очень красивый, — повторяет Z. — И ты говоришь, он тоже был в этом магазине?

— Он стоял на углу и болтал со здешним бродягой — ну, который всегда сидит в конце твоего квартала.

— С этим попрошайкой? Который сидит на чемодане? Они болтали?

— Да, — говорит она. — И знаешь, что?

— Нет, — отвечает Z. Он не знает, что. Совсем не знает.

— Он был очень дружелюбно сегодня настроен. Совсем другой человек, чем в ресторане. Довольный собой, общительный.

— Так, может, это и был другой человек?

— Нет. Он, он. — Официантка приносит со стола свой телефон и протягивает ему. — Он дал мне свой номер и сказал, что не прочь как-нибудь посидеть со мной и выпить.

Z чувствует, как у него перекручивается лицо, до того удручают его ее слова.

— Да нет, ты не то подумал, — говорит она, стоя над ним. — Он чисто по-дружески. Не заигрывал, точно тебе говорю, нет у него такого интереса.

— Ты сказала ему про меня?

Z возвращает ей телефон, даже не взглянув.

— Сказала ли я ему, что собираюсь поужинать с человеком, сидевшим за столом, которого он не обслуживал, в заведении, где он проработал один день? Нет, не сказала.

— Он помнит меня, будь уверена. Он видел, как я вхожу. Я заметил, что он меня заметил! И он кому-то позвонил.

— Да-да, я убеждена, что твой обед страшно много значил. Я убеждена: он потому там внизу торчал сегодня, что хочет поблагодарить тебя за то, что ты вкушал пищу в его присутствии. Оказал ему такую честь.

— Ничего смешного. Мне необходимо знать, сказал ли он хоть что-нибудь обо мне.

— Ты серьезно? Ты что, подозреваешь, что он тоже шпион? Что он твой враг, этот официант, которого ты знать не знаешь?

— Я серьезней некуда. Вопрос жизни и смерти.

— Вот почему я никогда не завожу романов с евреями. Не потому, что их в Риме мало. А из-за этого. Из-за того, как ты себя сейчас ведешь. Вы все кажетесь такими милыми день или два, а потом сходите с катушек. Шизанутые маменькины сынки, все до одного. Это у гоев, в их семьях родители внушают девушкам, что из вас выходят хорошие мужья.

— Виноват, прости меня, — говорит Z. — Сейчас успокоюсь, — обещает он, нисколько не успокаиваясь. — Просто передай мне в точности, что он сказал. Я не шутил, когда говорил, что у меня большие проблемы.

Она глядит на него из-под сдвинутых бровей и опять садится рядом, но, отмечает Z, не так близко, чтобы соприкасаться. Официантка пересказывает ему остальное, говорит чуточку несерьезным тоном, но он чувствует, что ее словам можно верить.

— Он сказал: привет. Сказал: «Tiens, quelle surprise!»[19] Или, может быть, я это сказала…

— Кто это сказал?

— Он, — говорит официантка, подумав. — Потом я спросила, что он тут делает. Он ответил — встречается с другом, чтобы пойти в кино. Потом он спросил меня…

— Что в точности он спросил, и как он это спросил?

— Не перебивай, слушай меня. Он спросил, живу ли я здесь. Я сказала — нет. Сказала ему, что собираюсь поужинать у друга, а у него соли не оказалось. И показала ему соль, потому что не взяла пакета в магазине и соль была у меня в руке, ну, я и для смеха, что ли, решила ее продемонстрировать.

— И все?

Официантка досадливо вздыхает.

— Он мне сказал, его друг тоже живет в этом квартале. Потом спросил, в какое здание я иду, — мол, может оказаться, что в то же самое.

— И?

— Это здание. Но с другой стороны.

— С другой стороны двора? Или по другую сторону арки?

— Арки, — говорит она. — Тоже в уличной секции, но другой подъезд.

— Откуда ты знаешь?

— Ну как откуда? Знаю, потому что он меня спросил и я ему ответила, что я в уличной, но по эту сторону.

— Ответила ему?

— Это секрет? Он даже не знает, что я у тебя.

— Да, можно сказать, секрет. Был секрет.

Z встает и начинает расхаживать — ему кажется, что это поможет думать.

— Где он сейчас?

— Сейчас? Откуда я знаю? В любом случае не там, где мы расстались.

— Я имею в виду — куда он пошел?

— Никуда. К своему другу. Сейчас они, вероятно, сидят в каком-нибудь жарком французском кинотеатре и смотрят, как воздушные шарики летят через экран.

Z застывает на ходу.

— Он зашел за другом? В это здание? Звонил ему в домофон?

— Нет, конечно. Я его во двор впустила. Мы же вместе шли, соображай.

Z качает головой, ему нестерпимо горько. Из-за нее. Из-за себя. Параллельно с мрачными сценариями, которые раскручиваются в его сознании с быстротой молнии, в нем тихо нарастает сожаление, память повторяет, как в замедленном кино, движение официанткиной руки, когда она, выбегая за солью, взяла его ключи. Воспоминание добавляет к картине и его самого, он смотрит как бы сверху вниз на свою глупую, полную обожания улыбку.

А по лицу официантки, по ее вскинутым бровям, по широко раскрытым глазам он видит, что она всерьез, уже не желая подтрунивать, думает, что у него, похоже, не все дома.

Он исправит это позже, если получится. Но он уже в спальне, там хватает кожаную наплечную сумку и сует в нее самые любимые из купленных книг. Туда же запихивает непромокаемую куртку, выдернув ее из стопки одежды на дне шкафа, и все это — очень нервно, неуверенно; а официантка, теперь прислонившись спиной к массивной арке между кухней и спальней, таращится на его лихорадочную беготню.

Z сует руку под матрас и вытаскивает выкидной нож. Эту большую, глупого вида штуку он купил на рынке под открытым небом, где на лотке со всевозможными режущими изделиями — с ножами для сыра, со щипчиками для ногтей, со стейковыми ножами, которые на самом деле не складываются, — лежали кое-какие приспособления для убийства.

Z обнажает лезвие, держа нож одной рукой, и, подняв глаза на официантку, видит, что она не боится его нисколько, даже несмотря на лезвие. Ее доверие трогает его до глубины души и вместе с тем обескураживает, показывая, как мало страха он способен внушить.

Z минует ее, хватает стул и несет в ванную. Там встает на стул и, воткнув нож в верхнюю кромку хлипкой двери, выковыривает деревянный брусок, зажатый между панелями.

После этого берет нож в зубы и двумя руками тянет за бечевку, которая свисает вниз, в плоскую узкую полость.

К нижнему концу бечевки прикреплен пакет со струнным замком, обмотанный скотчем. Z соскакивает на пол, идет к обеденному столу и вскрывает пакет.

В нем паспорт и толстые пачки купюр, обтянутые резинками: две пачки евро и одна долларов.

— Здорово, — говорит официантка. — Уже лучше.

— Что лучше? — переспрашивает Z. Его потное лицо напряжено и серьезно.

— Теперь ты меньше смахиваешь на психа и больше на грозного шпиона.

— Что, у меня правда грозный вид?

— Вообще-то нет. Я просто хотела тебе польстить: ты, кажется, хочешь так выглядеть.

— Хочу. Чуть более опасный вид был бы кстати.

— Чтобы отпугнуть официанта, который пришел тебя убивать?

— Да, из-за него.

— Огромного страха ты пока не нагоняешь. Но хотя бы похож на настоящего: паспорт, деньги — все как положено. Но разве тебе не следовало бы иметь пять паспортов или пистолет?

— Паспорта — это в кино только бывает, а пистолет — для другой категории шпионов. Если сюда придут французы меня арестовывать, хорош я буду с несколькими паспортами. Как мне тогда выкручиваться?

— А как ты им объяснил бы паспорт в двери?

— В одном случае — странное поведение, в другом — явное нарушение закона.

— Ладно, как бы то ни было, я готова гораздо доверчивей, чем они, выслушать, во что ты угодил.

— А ты? — спрашивает Z, распределяя деньги — что-то по карманам, что-то в кожаную сумку. Потом встает на колени и достает из-под тахты еще один пакет, который был приклеен скотчем.

— Что — я?

— Ты тоже угодила? Или нет? — спрашивает он, вставая.

— Потому что мы неделю провели вместе? Потому что мы занимались сексом и принимали вдвоем ванну, потому что я приготовила тебе ужин и купила соль?

— Ну, примерно так, из-за всего этого, да. Потому что у нас образовалось что-то новое и хорошее.

— Раньше ты говорил одно, теперь другое. Твои проблемы все-таки заразные? И теперь, поскольку меня засекли, я подцепила шпионаж, как венерическую болезнь? Чушь какая-то.

— Ты можешь поехать домой.

— А доберусь я до дома?

— Почти наверняка доберешься. Почти наверняка все будет хорошо.

— «Почти»?

— Ты связана со мной сейчас, и, к сожалению, ты сейчас в некотором смысле помечена.

— «Помечена»? — Она впервые выведена из равновесия. — Это мне уже совсем не нравится.

— Я просто хотел сказать, что они сочтут разумным взять тебя на заметку. Но ты ничего не нарушила. Они увидят, что ты невинна и что нет смысла тратить на тебя ресурсы.

— Когда они это увидят?

Z стоит, дает ей время, пытается быть терпеливым, но положение аховое, медлить нельзя никак. У гугенота, если он в здании, уже была масса времени, чтобы подготовиться к тому жуткому делу, какое его послали совершить. Каждая секунда задержки работает в его пользу.

— Мне надо куда-нибудь отправиться, — говорит Z, — в отель, в хостел, куда угодно. Хотя бы на одну ночь. Чтобы там обдумать следующий шаг. Но уходить надо немедленно.

— И ты хочешь, чтобы я отправилась с тобой?

— Хочу, чтобы ты поступила так, как тебе хочется.

— Если я поеду домой и постараюсь про тебя забыть, ты можешь обещать, что за мной не придут и не начнут меня пытать? Я бы не хотела, чтобы меня окунали в воду и заставляли говорить. У меня с детства этот кошмар.

— Я был бы очень удивлен, если бы это случилось.

— Умеешь, однако, убеждать, — замечает она.

— Нет-нет, могу обещать, — поправляется он. — Этого не будет. Ты в безопасности. И твои соседки по квартире в безопасности. Прости, я не так выразился.

Официантка, поджав губы, сдвигает их сначала влево, затем вправо и морщит свой безупречный нос самым соблазнительным образом.

— Тот самый момент, — говорит Z, — когда тебе решать, со мной ты или нет.

Официантка думает, постукивая ногтем по сломанному зубу, словно проверяя, не восстановился ли он сам собой.

— Ну, допустим, мы вместе. И куда?

— Более-менее куда угодно, лишь бы убраться отсюда.

Задумчиво щелкнув ногтем по зубу еще три раза, официантка опускает руку:

— Так, допустим, я с тобой. Но…

— Что?

— Хостел исключается. Моя жертвенность, даже приключения ради, имеет свой предел.

— Выбирай, куда.

— Ты точно не сделаешь так, что меня убьют?

— Не убьют и в воду не будут окунать. Если мы отсюда выберемся, наверняка нет. Если им не надо будет брать нас врасплох, если они увидят нас вдвоем в общественном месте, ничего страшного. Совершенно ясно, что тем, кто хочет со мной переведаться, нужен я один.

— Переведаться?

— Захватить меня, пытать меня, может быть, убить, если первое и второе не получится.

— Тогда один только вопрос еще перед первым в моей жизни побегом. Ответишь, и я с тобой.

— Как в сказке.

— Вроде того.

Z расправляет плечи, отряхивает руки, кивает:

— Я готов. Спрашивай.

— Скорее ради моего отца, чтобы он был доволен. Уж так он меня воспитал, что мне это важно, какая бы я ни была непослушная социалистка, готовая спать с незнакомцем.

— Я уважаю такие вещи.

— Ну, так скажи мне, агент. То, что ты делаешь, хорошо для евреев?

2014. Лимб

Ох, как он его мучит, этот звук выстрела. Генерал практически вскакивает с кресла.

Он роняет газету на столик. Но газета летит дальше — столика нет.

Генерал обнаруживает его позади себя, он придвинут к стене под тканым рукоделием Лили. На нем вместо чашки, из которой он пил чай, стоит маленький глиняный ханукальный светильник в застывших подтеках воска. Ханукия трогательно неправильной формы, выдавленные карандашом гнезда для свечей, которые сгорят слишком быстро, расположены чересчур близко друг к другу. Школьный шедевр одного из его внуков.

Это заставляет Генерала улыбнуться — тем более что между ножками столика он замечает смятую фольгу от праздничной шоколадной монеты.

Он не может понять, почему светильник до сих пор выставлен, а пол не подметен, ведь уже октябрь, скоро будет год, как прошел праздник.

И если на дворе 1967 год, то кто эти внуки, которых он уже любит — задолго до того, как они появились на свет?

Генерал знает: тут что-то не так. И не вчера, а давно уже стало не так.

Генерал не бежит к дороге искать призрак сына. И не зовет Лили, которая уже умерла. Он поищет зеркало, вот что он решил. Потому что либо настоящее, либо прошлое, не может быть и то и другое, и Генерал хочет увидеть, какое у него лицо. Старое или молодое.

По пути в прихожую, где ближайшее зеркало, Генерал щиплет себя. Крепко щиплет. Боль убеждает его, что он не спит.

Затем он вдыхает воздух, глубоко-глубоко, и способность к этому, он знает, должна означать, что сам он пока еще жив.

Но почему тогда этот выстрел звучит и звучит?

Все это бессмыслица какая-то. Разве только…

Зеркало в прихожей завешено тканью, как будто Генерал обитает в доме, где горюют об умершем. Он шевелит пальцами ног и опускает на них взгляд. Он не удивлен, что на нем нет обуви, только носки, как на скорбящем.

Кому такое может понравиться, думает Генерал. И крепко-крепко зажмуривается.

Снова открыв глаза, Генерал чувствует облегчение. Да, он, должно быть, дремал и видел сон. Это самое простое объяснение — потому что сейчас он опять сидит, медный столик-поднос, который сделала Лили, опять стоит сбоку от него. На столике его чашка мятного чая, над ней вьется пар.

Генерал осторожно опускает взгляд себе на колени и видит две миски там, где им положено быть. Облегчение, а за ним сразу еще одно. Его милая Лили — он звал ее — выглядывает из кухни, в руке полотенце.

Генерал хочет спросить ее, что неладно. Но тут опять этот звук, этот выстрел — отвлекает.

Откинувшись на спинку кресла, Генерал вслух говорит себе (потому что уже понимает, что его дорогая Лили не ответит):

— Может быть, все дело в том, что я нездоров.

О том, какой он стратег, ходят легенды. Он всегда умел найти наилучший выход даже из самого скверного хаоса.

Да, трясина за трясиной, да, неудача за неудачей, да, крушения, да, разочарования — но сквозь все Генерал смог подняться до должности премьер-министра. Он! Со всей этой кровью на руках.

Генерал знает, что это так. Он их лидер. И знает также: это должно означать, что он уже стар.

Это должно означать, что он уже отдал палестинцам всю Газу. Это должно означать, что он строит планы дать им государственность. Эти решения — он знает, что принял их и что они идут вразрез со всем, во что он верил.

Его особенно интересуют эти уступки. Надо же, как он на старости лет освоил компромисс как новую форму брутальности! Если он пришел к такому, это может означать лишь одно. Это может и должно означать, что тут есть некая хитрая подоплека. Что-то, значит, подсказывает ему: вот единственный путь к победе над палестинцами, ведущими демографическую войну — войну безжалостно плодящихся.

Генерал сгибает пальцы, которые плохо гнутся. Поводит деревенеющими плечами. Примеряет на себя скрипучее «я» старика. Не так уж плохо в этом теле, пусть и ветхом, расшатанном. Телу в самый раз в этом старом кресле, тоже расшатанном, принимающем нужную форму.

В этом осмыслении, в этом обобщающем взгляде есть что-то приятное, и он думает о долгой жизни, которую прожил. Воспоминаниями прокладывает себе путь вспять, к мальчишеству, и видит себя в коротких штанишках под тель-авивским солнцем. Он стоит в мамином дворе, а она идет к нему, держа на весу гроздь пурпурного винограда. Он чувствует, как тянет руку.

А теперь он борьбой прокладывает себе путь вперед сквозь бесконечные битвы, военные и политические. Продвигается все дальше, пока в ушах не возникает звук — не выстрел, другое, словно волна обрушивается на берег. Он слышит громовой хор голосов, скандирующих его имя. Его короновали в цари израильские, он их спаситель. Генерал стоит высоко на Храмовой горе, волны ликующего крика окатывают его. Лиц внизу он не видит, их загораживают сомкнутые боевые шеренги, мощный кулак.

Он дает своему народу знать: каких бы болезненных жертв он ни попросил — этого места, этой священной земли он не отдаст никогда. Он не поступится этим сокровищем — их единым, неделимым городом.

Эта мысль — тот край, до которого дано дойти сознанию Генерала.

2002. Париж

Они не через дверь выходят, а вылезают в окно спальни на маленькую наклонную крышу пристройки. Официантка без колебаний сползает, как и он, к карнизу на ягодицах.

— Тебя ничто не смущает? — шепотом спрашивает Z, пораженный ее проворством и спокойствием.

— Если бы крыша была повыше, может, и смутило бы, — говорит она. Затем поворачивается и, начав скользить через край, на секунду повисает, прежде чем спрыгнуть на землю, до которой совсем недалеко.

Z передает ей сумку и соскакивает к ней с глухим звуком. Она помогает ему подняться, и, отряхиваясь, Z вглядывается в темную уличную арку.

Никого не увидев, он вскидывает сумку на плечо и ведет официантку мимо подъездов, расположенных в глубине двора, и через другую арку; за ней запущенный садик, огороженный стенкой, к которой прикреплена решетка для вьющихся растений.

— Когда-то это была дорога, — говорит Z, показывая на мощеную булыжником дорожку у них под ногами. — Первая, какая прямо вела от реки к Сорбонне. Вот почему передняя арка такая широкая.

— Самое время для экскурсии.

— Ничего, время как время, — говорит он.

Z опускается на колени, как будто хочет сделать предложение, и, переплетя пальцы, подставляет ей свои ладони как ступеньку.

Они перелезают через стенку и оказываются на продолжении той же дорожки, во дворе, зеркально повторяющем тот, который они покинули. Проходят под арками здания и, нажав кнопку, выходят из ворот на улицу.

— Ты нарочно снял квартиру, из которой есть запасной выход?

— Да, — говорит Z. — Что не кажется таким уж параноидальным, когда используешь этот выход по назначению.

Готовясь рвануть отсюда бегом, Z берет официантку за руку. Она высвобождает запястье и сама берется за его руку.

— Да, так правильней, — говорит он. И, почувствовав, что у него есть шанс, пусть небольшой, но шанс пережить эту ночь, он радостно несется с ней к главной улице и через первый мост, за которым они вливаются в вечернюю толпу поблизости от Нотр-Дам. На улице Риволи они замедляют шаг и садятся в такси, стоящее на светофоре.

Они молча сидят в машине, и шофер оборачивается к ним, не скрывая раздражения.

— Тебе решать, — говорит Z официантке. — Как было обещано.

Она наклоняет голову к промежутку между сиденьями и говорит:

— Отель «Крийон».

— Ты шутишь? — спрашивает Z. — Это самый фешенебельный отель Парижа.

— Именно то, что надо. Там тебя никто не догадается искать.

Официантка, взяв командование на себя, сажает Z за столик в пышном вестибюле, а сама намерена пойти зарегистрировать их обоих. У него есть к ней вопросы, но она не проявляет желания их выслушивать. Она желает знать одно: Z хочет бодрствовать или спать? Он не понимает, и она растолковывает:

— Кофе или алкоголь?

Он выбирает кофе, и официантка заказывает ему эспрессо, а себе шампанское, после чего так уверенно отправляется брать номер, что он диву дается.

Z внимательно оглядывает вестибюль, высматривая систему и ее нарушения, стараясь увидеть отклонение или неловкость, приметить увесистые ботинки, не соответствующие костюму, засечь обмен приветствиями, подразумевающий действие, или значащий зрительный контакт между якобы незнакомцами, или нервный взгляд, украдкой брошенный на телефон, на часы. У всех ли служащих этого отеля униформа соответствует рабочему месту?

Посреди всего этого, перевозбужденный, готовый драться или драпануть, Z видит, как официантка запрокидывает голову и смеется. Он слышит ее заливистый смех на той стороне вестибюля, а тем временем им приносят напитки.

Чувствуя некоторое облегчение, Z маленькими глотками пьет кофе и закусывает крохотной печенькой в форме сердечка, лежавшей на краю блюдца. Он заставляет себя смаковать кондитерское изделие, хотя вкус у него такой, словно в нем изысканно перемешаны фисташки, сливочное масло, розовая вода и песок. Z убеждает себя — вероятно, самый безобидный обман за последнее время, — что это лакомство.

Официантка радостно идет обратно к столику, и он думает, что судьбе следовало бы поменять их местами. Она великолепно умеет переключаться, и никто, глядя со стороны, не поймет, что она от кого-то бежит. Вот она уже сидит напротив него в нелепом кресле «бержер». Залпом выпивает шампанское и, вставая, оставляет несколько монет.

— Добавят к счету, — говорит она. — Теперь пошли, будем прятаться на широкую ногу.

— Ни хрена себе, — только и может вымолвить Z. Он в жизни не видел ничего подобного. Гостиная в их номере неописуемо шикарна, как и вид на площадь Согласия.

— Прямо медовый месяц какой-то, — говорит он.

— Только вот убить хотят, а так вообще медовый.

— Это правда, — говорит Z. Он открывает дверь в спальню, и второй раз у него вырывается: — Ни хрена себе.

Потому что там не спальня, а ведущая в нее лестница.

— Пошли наверх, — зовет он ее. — Что-то невероятное.

Официантка идет с ним, не выказывая никакого удивления.

— Да, — говорит она. — Тут очень мило.

— Мы не сможем это оплатить, — говорит он. — Я не смогу. И ты не сможешь.

— Я смогу, — возражает она. — Вернее, мой папа сможет и уже оплатил. Своей картой. И прошу тебя, — она поднимает руку, видя, как напрягся Z, — не начинай эту паранойю насчет того, что он связан со мной, а я с тобой. Я сказала им, чтобы не проводили никаких платежей, пока мы здесь. — Официантка идет к окну и отводит занавески. — Мы — моя семья — всегда тут останавливаемся.

— Всегда?

— С самого моего детства.

— А я думал, ты делишь с соседками крохотную квартирку. Забыла? Без ванны!

— Так оно и есть.

— Из спортивного интереса?

— Для укрепления характера.

— Так ты из богатеев?

— Мы не любим, когда нас так называют. Это невежливо.

— Но ты из них?

— А по-твоему, я пустилась бы с тобой в бега, если бы не была? Это не для бедной девушки эскапада. Это для такой, которая не боится, что создаст своим побегом очень уж большие проблемы. Кстати, ты когда-нибудь слышал, как рядовые итальянцы говорят по-английски? Прислушайся к моей речи. В Риме такой беглый английский недешево стоит. Ты же в разведке работаешь, а не замечаешь очевидных вещей.

Z соглашается и вслух, и про себя. И опять ему приходит в голову, что им бы поменяться ролями. Официантка куда лучше справляется со всем этим, чем он.

2002. Берлин

Джошуа шлепает ладонью по ночному столику в поисках часов, затем щупает стену поверх изголовья, чтобы зажечь бра над кроватью.

— Который час? — говорит он в телефон, второй раз уже спрашивает, и ответа опять нет.

Он знает, что это Фарид, это он позвонил глубокой ночью, а теперь молчит, слишком долго молчит и тяжело дышит в трубку.

В этом дыхании Джошуа слышится тихий сдавленный плач, он и вообразить не мог, что Фарид может издавать такие звуки.

— Который час? — спрашивает он снова, стряхивая остатки сна, хотя уже видит на экранчике часов: 3:55.

— Ты — новый, — говорит Фарид.

— Не понимаю, — отвечает на это Джошуа. — Кто я новый? Что происходит?

— Ты. Ты новый. Это не осведомитель на месте. Это не беспилотник в небе. Это всего-навсего ты.

— Какой еще беспилотник? Я ничего не понимаю, Фарид.

— Подарок небес для тебя все сегодняшние ночные дела, не так ли? К удару приплюсовался бонус. Мы все стали соображать между собой, как так вышло. Переговаривались не думая. Теперь вам будет что просеивать, анализировать, чтобы лучше понимать связи, кто с кем, какая картинка с какой, теперь вы по-новому прикнопите фотки на ваших досках.

— На каких досках, Фарид? Я не понимаю тебя.

— Мы все проявили безалаберность, я знаю. Но такую крупную утечку нельзя оставлять, дыру надо заделывать сразу. Есть кто-то внутри, другого никто и предположить не мог. Потому что в Газе все абсолютно надежно. И тут меня осенило — тут, в Берлине, на другом конце света. Это я. Я слабое звено. Слишком все тютелька в тютельку, слишком кстати ты вдруг появился.

— Что случилось? — говорит Джошуа. — Да объясни же мне, наконец.

— Даже теперь продолжаешь.

— Послушай, сейчас четыре утра. Я ничего не продолжаю. Я спал.

— Кровавая бойня, Джошуа.

— Не понимаю. — Голос Джошуа сделался высоким, его уже прошиб пот под одеялом.

— В Газе вытаскивают трупы из-под обломков, а дома еще горят. Ты поразил свою цель. Ты убил моего брата. Твоя удача, Джошуа. Ты сделал его мучеником, мы к этому всегда готовы. Но дети, Джошуа. В соседнем доме. Там погибла целая семья. Что ты сделал?

— Что ты говоришь, друг? Мы в Берлине. Я в Берлине.

— Израильтяне бросили бомбу на дом, где был мой брат. Но разрушили не только его, но и соседний.

— Пожалуйста, — говорит Джошуа под стук колотящегося сердца. — Просто дыши. Вдохни и выдохни. Медленно.

На самом-то деле он к себе обращается, себе пытается приказать. Паника — ему так трудно с ней справляться, вот она уже закипает, пузырится.

— Никого, — говорит Фарид. — Никого нового в нашем кругу. Ничего нового на месте. Ничего не изменилось ни в Газе, ни в Дамаске, ни в Бейруте. Никому ничего не приходит в голову, пока…

— Пока что, Фарид?

— Пока мне не пришел в голову ты. Твои телефоны! Ты вдруг возникаешь со своим бизнесом. Возникаешь со свободными деньгами, как раз когда они нам нужны. С компьютерами, когда они нам нужны. И я их беру. Я беру твои чертовы восстановленные телефоны. Я переправляю их своим людям в Газу. И теперь мой брат и все, кто был рядом, погибли.

— О господи… — Джошуа судорожно обрабатывает услышанное. — Ты же не думаешь, что я…

— Чего я не думаю — это что сумею пройти через твои ворота. Если бы думал, что смогу забраться в твой дом и задушить тебя своими руками, так бы и сделал.

— Друг, прошу тебя, что ты говоришь? Я, честно, ничего не понимаю.

— Совсем роскошный, правда же, был бы у тебя денек, если бы я, ко всему, дал тебе повод застрелить меня на твоей лужайке?

— Никто не хочет тебя застрелить, Фарид.

— И все-таки за то, что ты сделал, мы отомстим. Уже улицы Газы полны скорбящих. Уже люди идут маршем. Включи телевизор. Найди новости. Увидишь. Человеческая река длиной в пять километров.

— Но я же к этому не имею отношения.

— Не позорься дальше. Это звонок вежливости от твоего врага. Я просто хочу, чтобы ты знал: экономика террора только укрепится от этого. За детей, которых ты у нас забрал, мы отплатим тем, что заберем детей у тебя. Вот что я хотел сообщить тебе, Джошуа. Все имеет свою цену. Сегодня ночью ты убил своих собственных детей.

— Нет, постой, Фарид, — говорит Джошуа. — Ты говоришь ужасные вещи, не надо.

— Ужасные вещи для канадца? Какое дело яхтсмену из Торонто до евреев и арабов по всему свету?

— Конечно, есть дело, — говорит Джошуа. — Дети — это дети. Что бы ты ни говорил, как бы ты ни угрожал…

— Никто не угрожает, — говорит Фарид. — Не о том речь, что мы хотим что-то сделать, что мы сидим и планируем какой-то ответ. Я позвонил, чтобы ты понял: того, что уже приведено в действие, могло и не быть. Тому, чего уже нельзя остановить, дан ход из-за сегодняшнего, из-за тебя.

Джошуа знает, что ничего не следует говорить, его учили не выдавать себя ни единым словом, и все же он испытывает аномальное побуждение отозваться. Он словно оказался по другую сторону всех перегородок, стен, бастионов, возведенных, чтобы оградить его от обычных человеческих чувств в отношении Фарида.

Доля секунды — и он решается.

— Не мы начали эту драку, — говорит он.

— Вы ее начали.

— Что бы ты ни собирался сделать, прошу тебя, умоляю — ты же разумный человек. Давай все обсудим.

— Что я собираюсь сделать, уже сделано.

2014. Лимб

С усилием поднимаясь из кресла, Генерал складывает газету по сгибам и оставляет ее, как и миски, бывшие у него на коленях, на подносе рядом с чаем. Звук выстрела — вот что тянет его. Но он противится побуждению побежать в ту сторону. Вместо этого Генерал заставляет себя вернуться к тому зеркалу и, подойдя, сдергивает с него ткань.

И что за отражение он там видит? Там его премьер-министерское «я», и его полководческое «я», и его «я» раненого солдата, истекающего кровью, лижущего губы, умирающего от жажды. В том же зеркале его улыбающееся мальчишеское «я»: короткие штанишки, лицо измазано пурпурным виноградным соком — вот бы куда вернуться, вот бы кем снова стать.

Это нагромождение итераций не столько расстраивает, сколько завораживает Генерала. Он возбужденно зовет жену — она в кухне. Он хочет все ей описать, поделиться с ней этими странными временными разрывами и загогулинами.

Генерал зовет Лили. Но Лили не идет.

Он никогда не снимал с себя бремя ответственности, никогда не перемещался бесцельно, и он знает, что сейчас перед ним новая неотложная задача. Он хладнокровно и методично пытается во всем разобраться.

Нелепо, думает он, исходить из того, что он в раю, на том лишь основании, что он снова и снова оказывается в своем любимом кресле на своей любимой ферме.

Столь же противно логике предполагать ад из-за одного лишь этого выстрела и того, что он, бросившись на звук, там, конечно же, увидит.

Что же это тогда за область, удивляется он, где время течет так диковинно, то скрещиваясь, то распрямляясь, где момент проигрывается без конца, идя по замкнутому кругу? Генерал знает, что он не умер, но это не может быть жизнь.

А потом приходит мысль: может быть, некое промежуточное место? Порог, зона ожидания. Некий Шеол, лимб, откуда он не двинется дальше без своей собственной санкции. Прецеденты были, конечно. В этот край попадали и другие израильские цари.

Генералу делается смешно, и он разражается гулким утробным хохотом. Он всегда это говорил, повторял, чтобы знали, как он уверен в себе, повторял, чтобы устрашать, грозить, подчинять, — и, может быть, наконец к этому и пришло. Может быть, все завершено, но убить его ничто не в силах, пока он сам не позволит. Генерал, с которым смерть не в состоянии справиться.

Обдумывая это последнее предположение, он опускает газету и поднимает голову от спинки кресла, где расслабленно сидит. В газете статья, которую ему хотелось дочитать, на столике его чай. Он мог бы остаться тут навсегда. Если бы не выстрел, он удовлетворенно сидел бы и сидел в этом кресле все грядущие века.

— Да нет, ну нельзя же, — упрекает себя Генерал. Чтобы он, человек действия, рассиживал на одном месте до скончания времен? Нет, негоже ему, человеку перемен, выбирать себе такую вечность.

Но как быть? В который раз уже ему надо пустить в ход все, что он может как тактик.

Генерал смотрит на пустые держатели на стене, ружья там нет. Для такого дела, думает он, может сгодиться кривой кавказский кинжал — он покоится, задвинутый в ножны, в застекленном ящике на письменном столе. Подарок от отца на бар мицву. Подарок, налагающий обязательство. Вещь, врученная ему в день совершеннолетия, врученная с ожиданием, что его жизненный выбор будет именно таким. Другим дарили вечные ручки, но он — умный мальчик, примерный мальчик, ставший в тот день мужчиной, — получил от отца боевое оружие.

Он не встает, не идет за кинжалом. Он знает, что не перережет себе горло. Не из-за трусости, которой он, несомненно, лишен, а из-за того, что Генерал, хоть и никогда не был религиозен, живет согласно еврейским принципам. Лишить себя жизни — это противно всему, во что он когда-либо верил.

И что же отсюда следует? То, что действие, которое выведет его из этого места, не должно быть физическим. Перемена, предполагает он, должна случиться благодаря умственному усилию.

Что если это усилие сродни тому, какое делаешь, чтобы пробудиться от сновидения? Та же скоротечная, неопрятная, напряженная борьба, но с обратным знаком — борьба за то, чтобы погрузиться в более глубокий сон, в более темный сон.

И тут он вдруг опять, этот смех! Кто бы мог подумать, что Генерал будет уходить именно так — с хохотом? Ему смешно, что надо так стараться. Сколько человек отдали бы все, чтобы прикончить его собственноручно? Сколько раз он отдавал все, чем располагал, просто ради того, чтобы продержаться?

Генерал делает последний, глубокий вдох. Он вкладывает все оставшееся в этот свой исконный, легендарный напор, толкая то, что он мыслил как самого себя, в другую сторону, в обратную. Он откидывается на спинку кресла, и слышит выстрел, и бежит к дороге. Он летит по воздуху, сопровождаемый радистом, и приземляется на Храмовой горе — исполин, колосс. Оглохнуть можно, как громко неисчислимые толпы скандируют в его честь: «Генерал, Генерал, царь израильский!» Волны славословия окатывают его. И где-то выше общего крика, едва слышная ему, звучит эта жалобная арабская песня.

Рути стоит над ним, хотя он этого не видит. Ночь, родственники ушли из палаты — матери повезли детей по домам спать, двое сыновей вышли наружу постоять и обсудить ближайшую перспективу, благо погода, как всегда, прекрасная. Ночная сиделка, крепко спавшая в углу, теперь, когда Рути ее резко потревожила, что-то бормочет, просыпаясь.

Рути, наклонившись над кроватью Генерала, жмет и жмет на кнопку вызова и кричит, ее голос летит по больничному коридору.

Дежурный врач — один из никчемных докторишек, школьник, по сути. Поднимается полусонный со своей койки и быстро идет по коридору: бегать врачам не пристало. За ним пара больничных медсестер, и, когда они входят, Рути показывает им на Генерала:

— Смотрите!

Ночная сиделка теперь уже встала, в руке мобильный телефон, она готова позвать сыновей обратно в палату.

Когда Рути показывает врачу рукой, требуя от него действий, все присутствующие глядят на нее как на сумасшедшую. Дежурный, потирая глаза тыльной стороной ладони, говорит:

— Да никаких же изменений.

— Он умирает, — говорит Рути. — Сейчас, прямо сейчас.

Ей понятно, с какими мыслями они на нее пялятся: «До чего она себя довела… Жалко смотреть».

Но едва мальчоночка-доктор открывает рот, чтобы попытаться успокоить и утихомирить Рути, как вдруг — не Генерал, нет — но вся аппаратура, к которой он подключен, разом пробуждается.

Звонки, свистки. Джекпот, вакханалия вспыхивающих цифр и взлетающих острыми пиками линий. Половодье устрашающей информации.

На долю секунды, пока мысль еще не претворилась в действие, все опять обращают взгляды на Рути.

Каким чудом она уловила момент?

Эта женщина. Поразительно. Как она поняла?

2014. Секретный объект

(пустыня Негев)

Всегда хуже после выходных: заключенный Z выглядит травмированным и брошенным, а охраннику, которого пребывание дома приободрило и освежило, встреча с подопечным напоминает об их общем заточении, одном на двоих.

А сегодня все это еще намного тяжелей.

Охранник раскладывает на койке заключенного Z доску для нардов, и заключенный Z, глядя на него в упор, говорит:

— Опять ты странный какой-то. И не говори, что ничего подобного. Ты такой с прошлых выходных.

— Ты проецируешь, — возражает охранник. — У тебя тут крыша поехала, а ты переводишь стрелки на меня.

Заключенный Z наклоняет голову набок и смотрит на охранника самым поганым взглядом, какой имеется в его арсенале. Фигушки, его не проведешь. Он пожимает плечами и идет к своей полке. Вытаскивает торчащее из стопки журналов письмо, которое он написал Генералу.

Дает его охраннику, тот сует письмо к себе в сумку и, не поднимая глаз, встряхивает игральную кость и кидает ее, чтобы определить, кому ходить первым.

У охранника выпадает пять, у заключенного Z — шесть. Но заключенный Z, сидя на краю койки, не делает хода.

Охранник, уставясь на доску, чтобы можно было не смотреть на заключенного Z, терпит, пока может, а потом говорит — почти кричит:

— Только один способ и есть, что тут думать? Стандартное начало. Ты так тысячи раз ходил.

— А знаешь, сколько именно раз я так ходил?

— Пожалуйста, не доводи меня своей идиотской математикой. — Охранник поднял наконец глаза. — Еще скажешь, что сам помнишь, сколько именно раз у тебя было шесть — пять.

— Нет, не помню, — говорит заключенный Z. — Но общий счет партий сообщить могу: 21 797 — 24 446. Ты отлично наверстываешь упущенное. Мой отрыв меньше трех тысяч партий.

Заключенный Z зажмуривает глаза, а затем, открыв их, продолжает:

— Если мы будем играть примерно семь с четвертью партий в день, ты сможешь сравняться со мной за год. Но для этого ты должен всякий раз выигрывать.

— Кончай, ты меня в ужас приводишь.

— Я всего-навсего хочу сказать, что было бы замечательно опять сравняться. Я люблю равенство, ничейный счет.

— Вот потому-то ты и оказался здесь, что свихнулся на равенстве. Нигде нет равенства. Мир по этой части несправедливо устроен.

Заключенному Z это совсем не нравится. Ни отклик охранника, ни то, в каком ключе он вообще сегодня разговаривает.

— Ты что-то расфилософствовался, — говорит заключенный Z. — На свой, на дурацкий лад, конечно. И не уверяй меня, что я фантазирую. Ты здесь впадаешь в задумчивость, только когда дела совсем плохи.

Реакция охранника для заключенного Z ошеломительна. Он любопытствовал, но не ожидал, что попадет в самую точку.

Охранник так сильно бледнеет, что заключенный Z думает: если кто-то вдруг тут появится, ему непросто будет понять, кто из двоих последним видел свет дня.

Охранник лезет в сумку и достает письмо заключенного Z. Он кладет письмо на доску между ними.

— Я хотел тебе одну вещь сказать, — говорит охранник. — Тут произошло кое-что.

— С моим делом? С этим надругательством над правосудием?

— Отчасти, — говорит охранник. — Это касается Генерала.

— Он что, наконец ответил на одно из моих писем? Ты потому мне это письмо возвращаешь?

— Он мертв, — говорит охранник. — Умер.

— Кто умер? — переспрашивает заключенный Z ничего не выражающим тоном.

— Генерал.

— Это было бы что-то с чем-то. — Заключенный Z опять зажмуривается, пытаясь представить это себе.

— Это и есть что-то с чем-то. Это произошло.

— Скажи мне тогда — кто из его бесчисленных врагов наконец расколошматил пулей его большую жирную башку? Кто убийца — наш человек или импортный? Араб или еврей? Не могу предположить.

— Не убит, просто умер, — говорит охранник. — Я правду говорю. Он скончался в воскресенье.

Заключенный Z смотрит на охранника пустым взглядом.

— В это воскресенье?

— В прошлое. Я неделю набирался храбрости, чтобы тебе сказать.

Заключенному Z нужно крепко это обдумать. Что же получается? Получается, что Генерала — человека, который запер его здесь и обнулил, единственного, кто мог вернуть ему существование и свободу, — больше нет.

— Я не верю тебе, — говорит заключенный Z, потому что не хочет верить.

Охранник молчит, и это вполне себе ответ.

— Тогда отчего он умер, если не убит?

— Отчего формально?

— Почему «формально»?

— Он умер от осложнений после инсульта.

— У него был инсульт? Почему ты мне не сказал, что у единственного, кто знал, что я здесь, был инсульт?

— Вот я сейчас тебе говорю.

— А когда этот инсульт случился?

— Раньше.

— Объясни толком. Это было в газетах? Обычные люди знали? Или твоя мать сообщила тебе это в интимной беседе в постели?

— Да пошел ты… — говорит охранник. — Да, про инсульт было в газетах.

— Черт, — говорит заключенный Z. — Черт, черт. — Затем, прочувствованно глядя охраннику в глаза своими, полными слез: — Когда?

— Что когда? В газетах?

— Инсульт. Когда был инсульт?

Охранник встает и, очень похоже на заключенного Z, начинает нервно расхаживать по камере. Когда наконец останавливается, его глаза опущены к носку ботинка, которым он скребет по несуществующему пятнышку на полу.

Заключенный Z никогда его таким не видел. Совершенно новое поведение, какого он ни разу не фиксировал за все годы.

Заключенный Z спрашивает еще раз:

— Когда у него случился этот инсульт?

Охранник собирается с духом. Во взгляде, которым он смотрит на заключенного, — подлинная любовь. Он правда, по-честному всего лишь оберегал его.

— В две тысячи пятом. Кажется, в конце декабря. А второй, крупный — уже в две тысячи шестом. Один чуть раньше, другой чуть позже Сильвестрова дня.

— Что?

— Восемь лет назад. Крупный — сразу после Нового года.

— Не понимаю.

— Так я и знал, что ты с ходу не поймешь.

— В смысле — ты меня разыгрываешь, — говорит заключенный Z. — Это не может быть так.

— Генерал был в коме.

— Живой, но в коме?

— Типа того.

— Что типа? Типа в коме?

— Типа живой. С две тысячи шестого.

— И ты мне не говорил.

— Не хотел тебя огорчать.

— У единственного человека вне этой тюрьмы, который знал, что я здесь заперт, был инсульт. У единственного, кто мог распорядиться моей судьбой — дать мне свободу, — был инсульт, и ты девять лет ничего мне не говорил?

— Восемь.

— Что?

— Восемь лет.

— Черт! Как ты мог это от меня скрыть?

— Мы с мамой. Даже скорее она. Мама молится. И она думала, что у него все небезнадежно. И у тебя.

— Да объясни же толком!

— Я хочу сказать, что мы надеялись, мы оба, и, если уж говорить, то все надеялись, весь народ! Что когда-нибудь Генерал… что когда-нибудь он возьмет и проснется.

2002. Берлин

Джошуа сидит в комнате с огромным окном, выходящим на озеро. Он постукивает ногой и трет сонные глаза.

Открывается дверь, ведущая на кухню, и появляется паренек с двумя чашками кофе на подносе. Он торопливо ставит их на стол и торопливо уходит. Не успела кухонная дверь закрыться за ним, как в проеме главного входа показывается Зандер; его шелковая жилетка расстегнута, и, что еще более удивительно, расстегнута и крахмальная рубашка под ней.

Джошуа видит, какой у Зандера загорелый и волосатый живот. Он поворачивается к стеклянной стене, через которую всякий, у кого есть бинокль, может засечь этот непорядок в одежде.

Зандер, проследив за взглядом Джошуа, кажется, понимает, из-за чего он обеспокоился, понимает — и ему все равно.

Он с размаху опускается в кресло рядом с Джошуа и берет одну из чашек.

— Сука, — говорит он, пригубив обжигающий кофе. — Сука, горячо.

Он дует на крохотную чашку — мощно дует, не может не отметить Джошуа, — и отпивает еще раз.

— Ты слыхал когда-нибудь, чтобы человек обжегся эспрессо после того, как кофе поставили на стол? — говорит Зандер. — Господи, ну что за мальчишка. — Затем, прищурив глаза, словно вот-вот раскроет заговор: — Есть какой-нибудь способ подкрутить бойлер у этих машин? Есть способ нарочно сделать кофе горячей, чем обычно?

— Не думаю, — отвечает Джошуа, слушавший его нервно. Ибо он не может взять в толк, с чего это вдруг Зандер, его сдержанный, исполненный стоицизма и обычно молчаливый домоправитель-немец, заговорил не по-английски, а на иврите.

— Значит, этот маленький говнюк тут орудовал только для того, чтобы мне досаждать. Он самая опасная личность под этой крышей, хотя, по идее, он-то как раз, один из всех, никому ущерба наносить не должен. Даже этот зловредный маленький повар делает свое дело без происшествий.

— Я не понимаю, — говорит Джошуа — подчеркнуто по-английски.

Он изо всех сил старается дышать ровно, хотя после ночного звонка это у него никак не получается. Он снова поворачивается к окну, за которым теперь проплывает гоночная гребная лодка. Он сосредоточивает на ней взгляд, стараясь извлечь спокойствие из размеренного изящества, с каким весла погружаются в воду.

— Что именно тебе непонятно? — спрашивает Зандер, твердый в своем решении использовать иврит. — Тебя смысл того, что я говорю, смущает, или сами слова?

— Пожалуйста, Зандер. — Джошуа чуть ли не умоляет. Он знает, что парню, который принес кофе, может быть слышно из кухни. — Я правда не понимаю.

— Это все, что у тебя имеется в твоем сраном арсенале? — спрашивает Зандер. Затем, искривив лицо, он передразнивает собеседника тоном, который Джошуа находит до обидного плаксивым: — «Что? Что это? Кто это? Я ничего не понимаю!»

Уже паникуя не на шутку, не зная, как добиться от Зандера, чтобы говорил тише, Джошуа сам переходит на иврит.

— Что если парень слышит?

Зандер качает головой так, будто в комнате, кроме Джошуа, есть кто-то еще, кому он может адресовать свою досаду.

— Это был у мальчишки последний кофе. Его уже тут нет. О чем тебе надо беспокоиться — это как нам выбраться из жопы, в которой мы по твоей милости. Что если немцы слушали? Что если американцы, которые слушают немцев, слушали их, слушающих нас? Сюда, может быть, уже едут с сиренами. И это я еще не рассматриваю то, что будет, если ХАМАС решит с нами разобраться прямо здесь. Ты хорошо нас подставил, чертов трепач.

Джошуа прижимает ладонь к подбородку и крутит головой, пока шея не щелкнула.

— Ты можешь мне объяснить, что там произошло? — спрашивает он. — На всех каналах говорят о погибших. Показывают, как люди несут над головой убитых детей.

— Да, — говорит Зандер. — Тот, кто нам был нужен, прятался в здании, которое обрушилось на соседний дом поменьше, там была семья, не имеющая к нему отношения. Большая семья, судя по репортажам.

Джошуа бледнеет. Он чувствует покалывание в кончиках пальцев — кажется, что может упасть в обморок.

— Так, значит, это мы сделали, действительно мы? Уничтожили дом, полный детей?

— Нет, это не мы. Большое здание упало так, как оно упало. Это сила тяготения. Непредусмотренный результат гравитации.

Зандер чешет волосатую грудь, и Джошуа видно, какое мощное у него телосложение. Под одеждой вся эта мускулатура не заметна.

— Грудной ребенок, — говорит Джошуа. — Двухмесячная девочка.

— Что ты хочешь от меня услышать? Тут либо — либо. Либо двадцать наших детей намеренно, либо десять их детей случайно. Никто не принуждал человека, которого мы ликвидировали, посылать к нам убийц одного за другим. Никто не заставлял его делать бомбы.

— Мы взяли и бросили в трущобы бомбу весом в тонну. Использовали военную авиацию, черт бы ее драл, внутри наших собственных границ. Даже не против враждебного государства.

— Нет-нет-нет. Вот тут ты ошибаешься. Палестина — не государство, когда речь идет о государственности. Но с военной точки зрения это государство, понятно? Палестинцы живут в стране, которая только и знает, что воевать.

— Неужели ты не понимаешь, как безумно это звучит?

— А тебе известно, сколько израильтян было убито за прошлую неделю? А сколько за месяц? Вот мне — известно. Я помню цифры наизусть. Когда ты мучишься из-за несчастных, которые погибли сегодня, подумай про пятерых израильтян, убитых на той неделе в Тель-Авиве, и про девятерых, убитых за день до них в Иммануэле, и про семерых, убитых меньше месяца назад на Френч-хилле, и про девятнадцать человек, которых взорвали меньше чем за день до того в Гило, и про семнадцать человек, взорванных в автобусе в Мегиддо еще неделей раньше. И это только за июнь. Все эти атаки были организованы одним человеком. А финансировал все эти атаки и, вероятно, планировал — его брат, твой приятель.

— Да, он мой приятель. Был. Мы должны его использовать. Если Фарид способен планировать такие вещи, он может им и препятствовать.

— С Фаридом у тебя кончено. И, вероятно, с «Моссад». Посмотрим, во что нам встанет то, как ты раскрылся во время этого ночного разговора.

— Но он знал. Вычислил. Сказал, что это я и мои телефоны.

— Он может говорить что угодно, но ты не должен был подтверждать. Результаты этой ошибки я не в состоянии тебе обрисовать, они выходят далеко за пределы задачи, которую нам поставили.

— Так это я главная проблема? Я, выходит, напортачил, когда он позвонил? А как быть с тем, чему мы с тобой поспособствовали? Как быть с этой убитой семьей? — Джошуа роняет лицо в ладони и испускает стон, как будто он осознал смысл сказанного им только после того, как сказал. Переводит взгляд на Зандера — тот невозмутим. — Я думал, что продаю компьютеры, — говорит Джошуа. — Я думал, что открываю канал, по которому мы их сможем подслушивать. Это была бы мечта — такой доступ.

— Ты? Нет, ты ничего не продаешь и ничего не открываешь. Ты всего-навсего идиот, который запорол простейший разговор. Это Джошуа был. Джошуа продавал компьютеры. Он этим занимался.

— Что? — переспрашивает Джошуа.

— С Джошуа можешь распрощаться.

Джошуа не смеет сказать, что не понимает. Но паллиативная фраза «Я стараюсь сообразить», которую он использует, похоже, злит Зандера ровно так же.

Взявшись за подлокотники кресла Джошуа, Зандер с силой поворачивает его к себе от стола, ножки кресла с пронзительным скрежетом едут по плиткам.

Зандер не выпускает из рук подлокотники, даже когда они с Джошуа оказываются лицом к лицу, колено к колену.

— Слушай внимательно. — Зандер для доходчивости придвигает лицо совсем близко. — Джошуа для тебя — горништ[20]. Сделка с Газой — горништ. Берлин как таковой — горништ. И, смотря по тому, что будет в ближайшие часы, может быть, «Моссад» — горништ для нас обоих.

— Даже так? Из-за одной-единственной ошибки?

— Да. Из-за одной ошибки, которая состояла в признании нарушения межгосударственного договора, в признании незаконной деятельности за рубежом, возможно, идущей вразрез с Женевскими конвенциями. Так, а сейчас ты бегом наверх и мигом приносишь мне паспорт на имя Джошуа, и международные водительские права, и визитные карточки. Все, на чем написано его имя, понял? Лучше тебе не опаздывать на поезд. — Прежде чем Джошуа успевает спросить, Зандер объясняет: — Мы взяли тебе билет на семь сорок шесть с Центрального вокзала, пересадки в Ганновере и Карлсруэ. Если успеешь и если тебе повезет, к вечеру будешь в Париже, как будто ничего этого не было. Завтра с утра — на твой старый фронт, продавать весь день иранцам бумагу для принтера и коврики для мыши. Начальство в Тель-Авиве сможет успокоиться.

— Перечеркивать всю операцию из-за одного человека? Мы могли бы продолжать. Они покупали бы все: принтеры, сканеры, ноутбуки, ксероксы. Мы могли бы иметь полный доступ. Знали бы все, чем они обмениваются, — говорит Джошуа. — Я только первую часть сделки провел!

— Это теперь не наша задача, — нетерпеливо говорит Зандер. — Джошуа уже, с этого утра, кто-то другой. Тот, кто лучше, умней и намного опасней, чем ты. Я уверен, он с удовольствием объяснил бы все это сам. Увы, Джошуа надо было торопиться. У него неотложная деловая встреча в Шанхае. — Зандер смотрит на часы. — Он уже сел на самолет в Тегеле и рассказывает соседу о том, чем он, Джошуа, занимается.

— А ты?

— Который я? — спрашивает Зандер.

— Любой ты.

— Еще примерно час я агрессивный Зандер с начальственными замашками, говорящий на иврите. Мне жаль, что тебя не будет здесь и ты не увидишь мою линьку. Не увидишь, в какую птицу я превращусь.

— А Фарид?

— Не беспокойся. Фарид — уже чья-то еще головная боль. И не обманывайся на его счет. Он такая же сволочь, как его брат. Единственная разница в том, что Фарид воюет с яхты.

Он думает, что начинает теперь понимать сказанное Зандером, которому остается быть Зандером всего час. Он понимает, что Фарид — враг. Он понимает, что Джошуа в эту минуту готовится к взлету, пристегнутый к сиденью.

Усиленно соображая, он понимает еще, что, пока спал, стал участником жестокой, жуткой, губительной акции. И что из-за одной-единственной проговорки опять сделался самим собой.

— Настройся на лучшее, — говорит Зандер. — Генерал настроен позитивно. Он уже сделал заявление для прессы. Ты напортачил, но вместе с тем ты герой. Это была очень важная операция, если иметь в виду, кто ликвидирован. Так что, если твоя эвакуация пройдет гладко, завтра ты начнешь опять просиживать штаны в парижском офисе, названивать потенциальным клиентам и спасать евреев.

— Как я вернусь? После этого? То, что мы сделали… на такое я не подряжался.

— На самом деле, если ты помозгуешь хоть наносекунду, ты поймешь, что подряжался более-менее как раз на такое.

— Я подряжался предотвращать насилие. Мешать развитию технологий, ведущих к войне. Собирать информацию — безвредную информацию, — продавая нашим противникам оборудование, которое ее ловит. Я вступил, чтобы помогать получать разведданные.

— А что, по-твоему, мы, на хер, делаем с этими разведданными?

Зандер заводит руку за спину и берет конверт из оберточной бумаги, сложенный вдоль.

— Здесь твои билеты и новый паспорт, только-только из посольства — тепленький, как из тостера.

Z берет конверт. Z принимает происходящее. Открывает паспорт, чтобы увидеть, кем ему возвращаться во Францию. Проглядывает визы, выездные и въездные штампы.

Пока он этим занят, Зандер встает, подходит к стене и перекидывает вниз большой металлический тумблер. Раздается скрежет какого-то старого механизма, и вдоль всего окна, закрывая от Z красивый вид, медленно опускается штора.

— Что, тут всё? — спрашивает Z. — Кончен бал?

— Бал был кончен в тот момент, когда упала бомба. Твоя неосмотрительность, однако, заставляет нас сниматься с лагеря второпях. — Глядя на сужающуюся полосу озерной воды, Зандер глубоко вздыхает. — Какие бы меры предосторожности мы ни принимали, у нас не стерильная работа. К переменам надо быть готовыми всегда. А теперь марш наверх собирать вещи. А я пока сделаю тебе сандвич с арахисовой пастой и срежу тебе огурчик для поезда.

— Ты будешь паковать мне перекус?

— Это план А — если ты поторопишься со своим чемоданом и всем, про что я сказал. Если не поторопишься — тогда план Б. И вместо сандвича ты получишь удар по башке, после чего я втащу тебя в кухню и там с огромной скоростью порублю тебя на куски и скормлю кухонному комбайну. А потом, помахивая соседям, буду выливать тебя ведро за ведром под все растения в саду и в озеро на корм веселым маленьким рыбкам.

2014. Секретный объект

(пустыня Негев)

— Прими, прими, — уговаривает его из-за двери охранник. — Это всего ноль целых двадцать пять сотых. На свободе после нее даже и экскаватором можно управлять. Только снимет тебе напряжение маленько.

Непохоже, однако, что заключенному Z хочется снимать напряжение даже маленько. Он стоит на койке и орет на охранника в дверное окошко.

Нервный срыв заключенного Z вполне оправдан, принимая во внимание то, что он узнал. Охранник, предвидя такое, принес препарат, поднимающий настроение, и теперь то просовывает руку с капсулой в щель, то пытается вразумить сквозь нее заключенного Z.

— Мудила! Говнюк! Ублюдок! — вот что отвечает ему заключенный Z. — Только дай до тебя добраться, и я расфигачу тебе башку, как семечки щелкают! Войди, войди, и я покажу тебе где раки зимуют!

— Класс, — восхищенно говорит охранник, признавая вместе с тем серьезность ситуации. — Глубже дыши, — говорит он заключенному Z. — Тебе надо уменьшить сердцебиение.

Последнее, судя по всему, доходит до заключенного Z. Он делает несколько глубоких вдохов и в конце концов слезает с койки.

С обиженным и злобным, на взгляд охранника, видом заключенный Z подходит к двери, открывает рот и высовывает язык.

Охранник опять вдвигает руку в щель, и на этот раз заключенный Z готов принять препарат. Он делает шаг назад, чтобы охранник увидел желатиновую капсулу у него на кончике языка, а затем глотает не запивая.

2002. Карлсруэ

Z звонит из телефонной будки на вокзале в Карлсруэ, где он делает пересадку. Услышав голос Фарида, он не верит:

— Я думал, ты уже залег на дно.

— Чтобы упустить шанс потолковать с тобой? И не только с тобой — кто там еще слушает?

— Сейчас никто, кроме меня. Остальные заняты: стирают отпечатки пальцев и сматывают удочки. Но вряд ли мы можем долго беседовать. Не уверен, что они вскоре не начнут слушать опять.

— Дай-ка угадаю. Ты звонишь, чтобы сделать из меня вашего человека — в день, когда ты убил моего брата? Так рекомендует действовать твой учебник по вербовке?

— Нет. Это не вербовка. Если на то пошло, я хочу сам стать вашим человеком.

Тихий смех, который в ответ исходит от Фарида, похож на его плач во время их разговора в четыре утра.

— Я серьезно, — говорит Z. — Я предлагаю тебе новую сделку.

— Как человек, лицу которого можно доверять?

— Я хочу помочь уравнять чаши весов.

— И как ты собираешься их уравнять, Джошуа? Потому что у меня уже есть собственный план на этот счет.

— Я могу отправить тебе кое-что, Фарид. Полезное. У меня есть доступ.

— Хочешь предать своих, потому что чувствуешь себя виноватым?

— Хочу защитить своих, уменьшая дисбаланс, который не может и не должен сохраняться.

— А у меня какая роль в этом?

— Никакой. Ты получишь от меня то, что тебе нужно для защиты твоих людей. Прошу одного: не делать ничего в ответ на эту бомбу. Остановить это колесо. Так я защищу своих.

Фарид молчит какое-то время; Z слышит шум отходящего поезда.

— Позвони мне позже, — говорит Фарид наконец. — Пусть сперва колесо пройдет этот круг.

— Пожалуйста, — просит Z. — Не делай этого. Что бы ты ни замышлял, погоди, дождись информации от меня. Увидишь, на что я готов пойти. Дай мне пару дней. Ты же можешь мне их дать, можешь.

— Потом, — говорит Фарид. — Свяжись со мной позже. Пусть те, кто убивает наших детей, хлебнут из той же горькой чаши.

2002. Париж

Z рассказывает ей про девяностые годы в Иерусалиме, про сладкие и чистые годы мирного процесса. Он рассказывает официантке, как чудесно было там жить, даже несмотря на теракты, которые омрачили многие дни. Он делится с ней воспоминаниями о своем опыте нового иммигранта, о том, что все это для него значило: ты один, денег мало, вечно выкручиваешься и притом постоянно заворожен этим древним городом.

Он был тогда занят выше головы: совершенствовал свой иврит, учился и вступал на профессиональную стезю, которая быстро превратилась для него в «тайное другое».

Когда ему надо было заниматься ивритом и делать другие университетские задания, он всякий раз садился на автобус и ехал на гору Скопус, пусть даже занятия в тот день были в Гиват-Раме.

Он соскакивал на последней остановке и вставал в короткую очередь для досмотра на входе, состоявшего в том, что старый охранник (они все были немолоды) щупал пальцами его сумку для книг, словно проверяя ее на спелость.

Z устраивался в библиотеке на четвертом этаже, и было чувство, что его обволакивает атмосфера самого светлого израильского будущего, какое только можно себе представить. Вот что ему важно сейчас дать официантке понять: что гора Скопус воплощала все его мечты о том, чем может стать Израиль.

Бок о бок за этими учебными столами сидели верующие и атеисты, арабы и евреи, богатые и бедные, белые и коричневые (а изредка и черные). Группировались по специальностям, по учебным курсам. Студенческое бытие, как во всех университетах мира, базировалось на двух универсалиях, на двух столпах: учиться и трахаться.

Кампус был средоточием секса и науки, убежищем от привходящей политики и привходящей ненависти, которые постоянно сотрясали страну. Весь этот шум тут словно бы отфильтровывался, оставалась надежда в чистом виде. Они ждали на этой горе неизбежного воцарения гармонии, обетованной благой перемены, перспектива которой в буквальном смысле вытянула Z в Израиль из Америки. Он переехал в Израиль, чтобы сделать свой вклад в эту счастливую эпоху. Он форсировал свою алию, переведясь в Еврейский университет посреди магистратуры, потому что боялся, задерживаясь в Америке, упустить время.

Он боялся, что мир установится без него.

Z признаёт, отвечая на вопрос официантки, что были, конечно, в студенческом самоуправлении юные политиканы с далеко идущими планами и что имелись в кампусе юные идиоты и носители бредовых идей, которые рассчитывали профессионально процвести и внедрить свои идеи на других поприщах. Но их легко было игнорировать, их воздействие заглушали доброта и радостный идеализм, которые тут главенствовали.

Ничто не демонстрировало неповторимую нормальность этого оазиса лучше, чем неписаное послабление, позволявшее человеку отойти на время, оставив на столе сумку.

Z не знал, кроме университета, такого места в стране, где первый, кто увидит оставленную сумку, не оповестит об этом всех громко и без колебаний, где не вызовут группу обезвреживания, где немедленно не протянут заграждение. Это происходило так часто, что любое опоздание на ужин или выпивку можно было объяснить универсальным образом: «подозрительный объект» — это было оправдание на все случаи жизни. Z навсегда запомнил лицо бизнесмена, бегущего назад к своему забытому чемоданчику и прибегающему как раз вовремя, чтобы увидеть, как его взрывают саперы, как все деловые бумаги взлетают в воздух и кружатся над тротуаром.

Но в кампусе никто не требовал, чтобы ты забрал все книги из твоего излюбленного библиотечного отсека, если выходишь выпить кофе, покурить или помочиться.

Когда Z хотелось есть — а он в те чуть более молодые годы постоянно был зверски голоден, — он проходил через главное здание, построенное в абсурдно византийском стиле, пересекал Нэнси-Рейган-плаза, названную в честь жертвовательницы, и входил в кафетерий «Фрэнк Синатра», где можно было взять лучший, как он считал, шницель в городе.

Каждый учебный день, которых было не счесть, он ел одно и то же: шницель с рисом и подливой, огромную, субсидируемую государством порцию. Персонал в кухне был смешанный: израильтяне из Западного Иерусалима и палестинцы из ближней деревни. Z испытывал теплое чувство к ним ко всем. Это была приязнь, взращенная его верностью месту, привычкой и глубинным представлением о связи между питанием и нежной заботой.

Официантка спрашивает сквозь смех — и Z признаёт: да, ему легко влюбиться в ту, кто его кормит, и он готов есть одно и то же блюдо каждый день, если оно ему нравится.

Он говорит еще, что потому так ей про это рассказывает, что ему необходимо дать ей понять, насколько это место было для него важным и особенным, какая там царила исключительная атмосфера. Он хочет, чтобы она поняла, до чего зловредно, безупречно-зловредно поступили те, кто устроил там взрыв.

— Улавливаешь? Они не только план кампуса должны были знать. Они должны были понимать менталитет, чтобы это осуществить. Убийца вошел в это помещение — там всегда кипела жизнь, оно гостеприимно приглашало всех, не глядя на различия, — вошел и оставил свою сумку среди молодежи. Положил свою бомбу среди тех, у кого впереди было яркое будущее, и вышел. В жуткую эпоху смертников это не была акция смертника. Нужна была благодушная обстановка, чтобы эта бомба могла взорваться.

— И ты знал, что за этим стоит Фарид?

— Мгновенно понял. Еще до того, как за взрыв взяли ответственность. Еще до того, как подсчитали трупы. Я знал, кто и почему это сделал, на что это стало ответом, — всего неделя прошла. И я знал еще, что «Моссад» займется Фаридом в тот же миг, что они удесятерят усилия. Уже не брат. Брат — предыдущая мишень. Теперь Фарид.

— Но что в этом плохого, учитывая все?

— То, что я считал его другим. То, что я послал ему важные секретные сведения, чтобы попытаться изменить ситуацию для обоих народов. Пусть даже я поступил так именно для того, чтобы предотвратить этот взрыв в кафетерии. Я понял, что после этой атаки они быстро обнаружат утечку сведений к нему. И быстро выйдут на меня.

— И что ты стал делать?

— Я задействовал маму.

— Маму?

— А что еще делает еврейский мальчик, когда попадает в беду?

2014. Секретный объект

(пустыня Негев)

Лежа на тюремной койке в позе эмбриона, заключенный Z ждет действия капсулы. Он знает: прежде чем почувствовать хоть какое-то успокоение, он должен будет вытерпеть следующий жуткий промежуток паники. Он поднимает взгляд на видеокамеру над дверью и, вскинув руку, показывает через нее охраннику средний палец, затем демонстрирует его второй камере и третьей. А после возвращается к прежнему развлечению — терзать ногтями собственные ладони.

Закрыв глаза, заключенный Z попадает в каскад мучительных мыслей, которые, он боится, доконают его. Предпринимает попытку положительной визуализации, стремясь внушением ускорить действие препарата.

Он представляет себе, как рецепторы мозга просеивают поток молекул, выхватывая то, что им нужно. Он старается подключить к усилию всего себя.

Терпеливо, терпеливо заключенный Z, лежа на койке, намывает драгоценное золото.

Охранник, зайдя, видит, что заключенный Z лежит навзничь — ну прямо труп, не отличишь. На пол рядом с койкой он ставит две запотевшие банки колы. На тюремный поднос вываливает из картонных пакетиков с жирными пятнами две порции картошки фри.

— Я и кетчуп принес, — говорит он.

Он демонстрирует своему бесчувственному узнику пластиковую бутылку, а затем, перевернув, выдавливает на поднос кровавую лужицу.

Заключенный Z глядит в потолок не мигая, рука плетью свисает с матраса, костяшки пальцев касаются пола.

— Я в стейкию съездил, — говорит охранник. — Ты вырубился, и я спокойно оставил тебя одного.

Никакой реакции. Заключенный Z не шевелится.

— Я знаю, что ты живой, — говорит охранник. — Видно на мониторах. Когда ты зомби, ты по-другому все-таки выглядишь, чем мертвый. Ну, мне кажется так, по крайней мере: мертвого я тебя еще не имел удовольствия видеть.

Это заключенный Z удостаивает ответом:

— Ты, сударь мой, меня хорошо загрузил сегодня.

— Обычно я тебе даю ноль двадцать пять. Но я состроил перед доктором печальную-печальную рожу, и он мне, так и быть, дал взрослую дозу. Раз в десять больше обычной. — Охранник смотрит на заключенного Z и, благожелательно настроенный, признает: — Глядел я на экраны, и да, приходила мысль, что ты совсем убыл. Но потом ты начал это ртом, что всегда делаешь.

— Я ничего не делаю ртом.

— Делаешь, делаешь. Всякий раз, как я тебе даю препарат и он начинает действовать, у тебя губы сохнут и ты их лижешь.

Охранник весьма горд своей наблюдательностью. Он хочет дать заключенному Z знать, что он не один такой умный, что он не один умеет видеть, что происходит с человеком. Он, охранник, тоже в состоянии примечать и делать выводы.

Охранник окунает ломтик картошки в кетчуп и покачивает им над лицом заключенного Z. Тот откидывает голову назад и открывает рот. Не успевает охранник потянуться за следующим ломтиком, как заключенный Z открывает рот снова.

Третий ломтик заключенный Z берет сам, приподнявшись в сидячее положение.

— Ведь не трудно же было, — говорит охранник, вытаскивая из рюкзачка доску для нардов. — А теперь пей свою колу, пока холодная. Можем сыграть партию-другую. Продолжишь свою выигрышную серию.

— Теперь это безразлично, конца партиям все равно не будет.

— Неизвестно, — бодро говорит охранник. — Мало ли как все может повернуться. Вдруг тебя завтра выручат, силой освободят. Вдруг палестинцы наконец завоюют нас и сделают тебя послом во Франции. А пока давай покидаем кости, подвигаем шашечки.

— Я никогда тебя не прощу, — говорит заключенный Z.

— «Никогда» — это очень долго.

— Ты хоть передавал мои письма? Столько лет — а я все обращался и обращался к мертвецу. А ты позволял мне ему писать.

— Я все до одного отдавал матери, как обещал. И он не был мертвый. Даже в коме не был. Называлось: полусознательное состояние — это другое. Они считают, он слушал. Она все письма ему читала.

— Думаешь меня этим убедить, что ты человек слова?

— А по-твоему, нет? Пойми: какая разница? Что от здорового, что от больного, что от живого, что от мертвого — тебе от Генерала все равно ответ был бы тот же, так что один хрен. Он засунул тебя сюда навечно.

— Ни хрена не один хрен. Колоссальная разница. Ты обязан был мне сказать, я тогда изменил бы стратегию.

Охранник качает головой. Жалость берет.

— Что бы ты мог отсюда сделать?

— Я сильней бы на тебя давил, требовал бы, чтобы ты мне помог вернуть себе существование.

— Я не могу его тебе вернуть, ты прекрасно это знаешь.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так. Ты мог поднять шум. Если не внутри системы, то через газеты. Ты и сейчас можешь.

— Допустим, я попытаюсь — и что? Наложат цензурный запрет, а если даже нет, то назовут конспирологом, психом, пьяницей. Либо там сотрут в порошок, либо сюда бросят. В одну камеру с тобой. — Оглядев помещение, которое впору назвать узилищем, охранник поправляется: — Ну, не прямо сюда, но, может, в обычную камеру обычной тюрьмы. Дадут несколько годочков, чтобы разобрался, о чем можно болтать, а о чем нет.

— Что такое несколько лет? Можно ими рискнуть, чтобы попытаться прекратить пожизненное заключение, к которому они не посмели меня приговорить официально.

— Ладно, — говорит охранник.

— Что — ладно?

— Я подумаю.

— Правда?

— Будь уверен. И, может быть, ты дашь мне совет, как лучше к этому подойти. Напомни мне. Занять идиотскую высокоморальную позицию — это хорошо сработало в твоем случае?

2002. Париж

Z сидит в кабинете начальника напротив его пустого кресла, сам же начальник стоит позади Z и, крутя свисающий стержень, поворачивает пластины жалюзи вдоль стеклянной стенки в положение «закрыто», так что все на этаже будут знать: у него очередной разговор с глазу на глаз по секретному делу.

Если есть на свете более дебильное, сильнее бросающееся в глаза действие, чем вот это, которое начальник Z привычно совершает всякий раз, когда им надо поговорить наедине, то Z хотел бы знать, в чем оно состоит.

Человек, которому Z непосредственно подчиняется в парижском филиале международного информационно-технологического концерна, также курирует его другую деятельность, негласную. Вдвоем они ведут эту скрытную работу изнутри компании, чему способствует одна сочувственно настроенная сионистская душа в верхних эшелонах.

Когда начальник, повернув жалюзи, садится, Z извиняется за свою просьбу о неотложной встрече, как и за личный характер электронного письма, которое он послал накануне поздно вечером; все дело в том, что он хотел поставить его, начальника, в известность сразу, едва узнал сам. В общем, ему надо будет уйти во внеочередной отпуск.

Z хочет лететь в Штаты к умирающей маме — помочь ей, говорит он. В смысле — не умереть помочь, а не умереть. Он всей душой надеется, что она не умрет, но ему кажется, что, вероятнее всего, это случится.

— Вся изъедена, — так он формулирует.

— Мне очень-очень жаль, — говорит начальник довольно-таки безучастно.

— Мне — ей — очень важно, чтобы я был рядом.

— Разумеется.

— Должен вам сказать, что уже сходил и купил билет сегодня утром.

— Да, — говорит начальник. — Я знаю.

— Знаете?

— Да, мы знаем. Это обнаружилось. Приобретение билета.

— Ясно, — говорит Z. — Я так и думал, что обнаружится, — говорит он, хотя ничего подобного не думал.

Предлог как таковой — мамин рак и срочную необходимость мчаться домой и быть при ней — он удачно, казалось ему, придумал не один год назад, чтобы использовать в экстренном случае. Но он и помыслить не мог, что ему придется пустить этот предлог в ход, чтобы выпутаться из последствий своей измены — измены с подлинно добрыми намерениями.

Во время одной из своих ранних поездок домой в Америку, целью которой была легальная и экстравагантная перемена имени (простой способ «перезагрузиться» в качестве экспата), он провел утро в суде; сонный из-за разницы во времени, он ждал своей очереди среди чокнутых, желающих переименоваться кто в Незабудку, кто в Ласточку, кто в Светлогрезу, кто в Бэтмена-Джеймса.

Получив желаемое, он, изможденный, поехал домой, где дорогая мама ждала его в кухне, желая знать, как прошла встреча.

Она считала, что он приехал в Штаты по рабочим делам (в определенном смысле так оно и было), и он, отвечая на вопрос о мнимой деловой встрече, сказал: спасибо, все хорошо, прошла прекрасно.

Он снял галстук, поцеловал маму в макушку и отправился в комнату. Расположился там на диване, взял телевизионный пульт и обратился к маме через открытую дверь самым непринужденным тоном, на какой был способен: мол, он хочет дать ей важное электронно-почтовое поручение, это очень существенно для его работы.

Это было так неожиданно, что мама, собиравшаяся снова предложить ему фрукты, от которых ее сын упорно отказывался, на секунду приостановилась. Потом нарочито неторопливой походкой вошла в промежуток между сыном и телевизором с миской спелых нектаринов и постаралась сама придать голосу непринужденность.

То, что ее сын, компьютерный гений, оказал ей доверие подобного рода, было выдающимся моментом в ее кибер-жизни.

— Чем могу быть полезна? — спросила она так, будто в этом не было ничего особенного.

Z похвалил ее умение смотреть погоду на weather.com и распечатывать цифровые фотографии. Он полностью уверен, сказал он ей, что она справится, к тому же просит он об очень простой вещи. О простой, но важной.

Он завел себе еще один электронный почтовый ящик, сказал Z, и укажет ее адрес как запасной. Она ни в коем случае не должна ему писать на этот дополнительный адрес. И никому не должна говорить, что он существует. Но, если она получит какое-нибудь сообщение об этом адресе, то он просит дать ему знать — вот и все.

Она занервничала, услышав о таком задании.

— Ты можешь, можешь! — заверил он мать. — Ты у нас профессионал.

Вдобавок, словно не сразу вспомнив, он сказал, что звонить в таком случае ей следует не на тот номер, по которому они еженедельно обмениваются новостями, а на другой, особый. Этот номер, как и адрес электронной почты, ей категорически нельзя использовать.

— Тогда как же я позвоню, если мне нельзя его использовать?

— Можно только в этом единственном случае, — объяснил он ей.

Он еще чуть-чуть усложнил задачу.

— Я знаю, это чудно звучит, — сказал он, — но мне надо, чтобы этот звонок, если он понадобится, ты сделала не со своего номера и не из дома, а откуда-нибудь еще.

Не желая упустить шанс быть ему полезной, мама с готовностью согласилась.

И что же? Узнав о взрыве в университете, он немедленно покинул офис, вернулся к себе на улицу Дома, постучался к соседу и сказал, что у него пропал интернет.

— Если можно, если это не причинит очень большого беспокойства… — попросил он на своем ужасном французском.

За считанные секунды он вошел в эту свою девственно чистую почту, изменил пароль и тут же вышел. Никакого письма, никакого контакта ни с кем — действие настолько неуловимое, насколько это вообще возможно.

Вернулся в квартиру, извлек из одного из тайников ни разу не использованную SIM-карту, денег на ней заведомо было достаточно, и засунул ее в запасной телефон, который постоянно держал заряженным.

После этого отправился в симпатичный внутренний двор здания и стал там ждать звонка.

Мама, хвала Всевышнему, вышла на связь менее чем через полчаса, и позвонила она, как он и велел, не на его обычный номер.

— У тебя все в порядке, сыночка?

— Все прекрасно, — ответил он.

— Кто-то изменил твой пароль. Ты знаешь об этом? Мне написали из интернета: мол, кто-то изменил пароль.

— Все в порядке, мама. Я сам его изменил.

— Я едва не пропустила сегодняшнее утро — вообще-то я всегда по утрам смотрю почту, но сегодня у меня разные дела. Уже готова была убежать, но все-таки проверила и очень этому рада. Переслать тебе письмо?

— Нет, мама. Не надо. Очень хорошо, что ты проверила. И спасибо, что позвонила именно на этот номер.

— Я записала его в телефонной книге. На обложке с внутренней стороны, и оставила себе памятку: «Позвонить на особый номер». Попробовала от Эрлбаумов, но их не было дома, поэтому звоню из Еврейского центра. Меня пустили в кабинет директора. Сказала, чтобы прислали мне счет за звонок, но наверняка не пришлют. Они меня тут любят.

— Отлично.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Жарко у вас в Париже? Там ведь летом такая жара.

— Сегодня прохладно.

— Хорошо. Я волнуюсь из-за этой жары. Люди там умирают от нее летом.

— Старые люди, мама.

— Вроде меня!

— Да, их дети — не то, что хорошие еврейские дети. Все разъезжаются по своим летним домам, а старых бабушек оставляют изнемогать у плиты.

— Ужас.

— Да, мама. И, кстати…

— Кстати о бабушках у плиты?

— Да, в некотором смысле. Мне надо, чтобы ты позвонила мне на обычный номер и сказала, что умираешь.

— Что? — переспросила мама.

— Мне надо, чтобы ты пошла сегодня на прием к своему врачу. Приходишь и говоришь, чтобы направил тебя на рентген. Потом позвони мне, пусть даже у меня будет глубокая ночь. Мне надо, чтобы ты меня разбудила и сказала, что у тебя рак.

— Погоди, у меня рак? Почему? Боже милосердный! Откуда ты можешь знать?

— Я не знаю этого, мама. — Ее голос звучал панически, и он добавил с напором: — У тебя нет рака!

— Откуда ты знаешь, что нет? Зачем ты завел этот разговор, если я не больна?

— По личным причинам мне надо, чтобы ты позвонила и сказала, что у тебя нашли рак. Причем очень скверный. Скажешь мне, что врач хочет немедленно положить тебя в онкологический центр.

— Что происходит? — спросила она с дрожью в голосе, от которой в Z поднялось мучительное чувство вины. — Что ты мне хочешь сказать? У меня рак?

— Нет, мама, нет. У тебя нет рака. Но мне надо, чтобы ты позвонила и сказала, что есть.

Некоторое время она молчала, а потом начала плакать.

— Не плачь, мама. Ты совершенно здорова.

— Дело не во мне, — сказала она. — Дело в тебе. Это случилось. У тебя психоз. Я всегда чувствовала.

— Я здоров, мама. Мы оба здоровы.

— Как же так, в таком зрелом возрасте. Поверь мне, я ждала. Думала, сейчас опасности уже нет. Но у тебя всегда были признаки. Боже мой, боже мой…

— У меня нет психоза.

— Твой дедушка был психопат.

— Погоди. Что?

Этого поворота Z не ожидал. Повсюду тайны, подумал он. Тайна на тайне.

— Мы никогда тебе не говорили.

— Который из них? Дедушка Майк?

— Нет, папа твоего папы. Дедушка Рувим.

— Как ты могла это от меня скрывать?

— Мы хотели избежать. Мы с твоим отцом думали: если не говорить, то, может быть…

— Знание медицинских фактов не может вызвать психоза. К тому же я более-менее уверен, что такие вещи передаются через поколение.

Поколебавшись, она сказала:

— Через поколение — это как раз ты.

Z раскинул мозгами. Да, в этом она права.

— Так или иначе, я не психопат. Но мне надо, чтобы ты сделала, как я прошу. Я все объясню, когда буду дома.

— Где дома? В Израиле? Или тут? Если ты болен, можешь вернуться в свою комнату, в ней ничего не изменилось. Мы молимся каждый вечер, чтобы ты выбрался из этой проклятой страны.

— Из Франции?

— Из Израиля.

— Ты всю жизнь посылала в Израиль деньги. Ты участвуешь в этих глупых шествиях. Ты любишь Израиль.

— Люблю. Но не хочу, чтобы ты там жил! А Франция еще хуже. Объясни мне, что происходит? У тебя проблемы? С кем? Объясни, и я сделаю, как ты говоришь.

— Сейчас не могу объяснить. И не пытайся угадать. Но мне надо, чтобы ты пошла к врачу, а потом сделала маммограмму, а потом позвонила. И сразу проведи это через страховку.

— Терпеть не могу этот аппарат, давит.

— Сочувствую, мама. Но ты должна это делать раз в год. Когда последний раз?

Она не ответила.

— Я бы другое предложил, поудачнее бы что-нибудь выдумал, не будь от этого пользы и для тебя. Женщина в твоем возрасте должна проверяться.

— А если и правда найдут?

— Тогда, может быть, им удастся тебя спасти, а твои слова по телефону будут звучать натуральней.

— Ты ужасный сын.

— Я знаю. Но если ты все это сделаешь, я действительно смогу вернуться домой. Подыщу себе место около вас с папой и поселюсь навсегда. Никаких больше отъездов, обещаю.

— Если я тебе это скажу про рак?

— Да, если сделаешь все это сегодня. Сделаешь и позвонишь мне откуда-нибудь, а о нашем теперешнем разговоре никто не должен знать. Удали в компьютере это оповещение и сделай, как я прошу. Потом я буду тебе регулярно звонить и справляться, как ты, понимаешь меня? Просто будь собой. Будь такой, какая ты есть: паранойя, негатив, безнадежность. Только добавь к этому рак.

— Потому что у тебя проблемы?

— Потому что у твоего сына кое-какие проблемы. Да.

И правда, проблемы. Смятение — вот что испытывает из-за них Z, когда начальник говорит:

— Надеюсь, вы не сочтете бестактностью с нашей стороны…

И продолжает, читая смятение собеседника профессиональным взглядом:

— …то, что мы извлекаем таким способом выгоду из болезни вашей матери.

— Конечно, нет, — говорит Z.

— Нам приходится использовать то, что подворачивается, даже если это затрагивает человеческие чувства. Таковы издержки нашей работы.

— Я не понимаю, — говорит Z, которому впору уже патентовать эту фразу.

— Мы подумали, что эта ваша поездка, очень важная сама по себе, дает нам также отличную возможность заполучить вас в Тель-Авиве, не привлекая к этому внимания.

— Вместо Америки?

— По пути в Америку. Им нужен всего один день вашего времени, чтобы выслушать ваш отчет о Берлине. Мы уже искали предлог для такой скрытной поездки, и тут возникло это очень несчастливое обстоятельство, и мы подумали: почему нет?

— Вы хотите, чтобы я изменил рейс? С тем, чтобы они смогли поговорить со мной в Израиле?

— Да, выслушать ваш отчет о Берлине. Точнее — и да, и нет, — говорит начальник. — Рейс менять не нужно. Мы уже сделали это для вас.

Начальник запускает руку в ящик стола и достает маршрутную квитанцию и билеты.

Z читает маршрут полета, изо всех сил стараясь не выказывать ни малейшей нервозности.

Начальник наклоняется над столом и тычет пальцем в бумагу.

— Если тут смотреть, то прямой в Нью-Йорк. Но верную информацию дают билеты, разумеется. В них — пересадка в Тель-Авиве.

Так просто и так умно, думает Z. Он уже разоблачен, и они заманивают его домой, чтобы он получил по заслугам. Без хлопот, без заморочек. Легче легкого.

Z смотрит на начальника — на лице Z уже, должно быть, явный ужас. Недвусмысленный, он знает. Но что может Z в такую минуту, кроме как идти напролом?

— Великолепная идея, — говорит Z. — Отличный способ въехать и выехать незамеченным. Но попросил я об этой встрече — уж простите, что морочу вам голову, — по противоположной причине.

— Чему противоположной?

— Тому, что вы предлагаете, — говорит Z. — Я хотел вам сказать, что после того, как я написал вам имейл, и после того, как забронировал билет, понимая, естественно, что вы это увидите, мама позвонила еще раз. У нас был хороший долгий разговор. И дело теперь иначе обстоит.

— У нее нет рака?

— Нет, он есть. Плохой рак. Но дело в том, что впереди химиотерапия, потом лучевая, а дальше опять и опять по кругу — это займет время. И она знает, какая у меня ответственная работа. В смысле — та работа, о которой она знает.

— Понимаю, — кивает начальник.

— Одним словом, уже сейчас все серьезно, но она говорит, эта серьезность не на один день и лучше мне поберечь свой отпуск. Лучше будет, если я приеду на еврейские праздники. Она очень мужественная, моя мама. Говорит — вся она в этом, — что так получит время привыкнуть к своему больному состоянию. Говорит, ждать к себе сына на Рош га-Шана — это даст ей что-то, ради чего жить. И ждать-то всего несколько недель.

Начальник соображает, крутясь туда-сюда в своем кресле. Лицо не выражает ничего — воплощенная выдержка.

— Понимаю вас вполне, — говорит начальник. — Как бы то ни было, давайте я вас отправлю в неофициальный отпуск прямо сейчас. Оставайтесь поблизости, отдохните, наберитесь сил, а я уведомлю Тель-Авив.

2002. Париж

Они устроились на диване в своем шикарном номере, приняв положение, которое становится у них излюбленным: официантка полулежит на подушках, прислоненных к изголовью, ноги покоятся на коленях у сидящего Z. Он легонько сжимает ее ступню и приподнимает, восхищаясь старым-престарым, изрядно облупившимся педикюром. Он целует эти пальчики, он любит эти пальчики.

— Знаешь, где ты дал маху, мальчик-еврейчик? — спрашивает официантка.

— Нет, — отвечает Z. Он не может взять в толк, где эта точка на его горемычном пути.

— Там, где ты поверил, что еврейская мама сумеет тебя из всего этого вызволить. Если нужно, чтобы мир стал крутиться в другую сторону, попроси девочку-итальяночку обратиться к своему папе. Попроси и увидишь, на что способен гиперопекающий калабриец.

— Ха! — говорит Z. — Ты серьезно?

— Да. Тебе надо познакомиться с моим папой. Он может помочь.

— Потому что богат?

— Нет, не поэтому. Важно, как он богат. У него маленькая медиаимперия — хотя вообще-то она довольно большая.

Z потирает ее ступню. В ответ произносит только:

— И?

— Ты что, совсем ничего не знаешь про нашу страну?

Выходит, что совсем.

— В Италии, если это «медиа», то часть обязательно принадлежит Берлускони. Мой папа имеет доступ к премьер-министру и распоряжается кое-какими его средствами.

— Это твой план? Действовать через папу?

Официантка убирает ногу с колен Z и садится вплотную к нему.

— А у тебя какой план? Навсегда поселиться в этом отеле?

— Не самая плохая идея, — говорит Z, оглядывая их дворцовые покои.

— Если у тебя есть лучший план, давай выкладывай. Но, честно говоря, я все еще не понимаю, почему ты не возьмешь такси до аэропорта и просто не улетишь.

Z ласково улыбается ей и похлопывает ее по ноге.

— Мне уже начинает хотеться, чтобы тебя сцапали, — говорит официантка.

— Извини, — говорит он, и в мыслях не имея обращаться с ней пренебрежительно. — Я потому не могу сбежать, что у меня нет дипломатического прикрытия. Я просто субъект с плохим паспортом, который нарушил изрядное количество законов. Если Израиль настучит на меня французам, а потом скажет, что знать меня не знает, то я буду гнить в здешней тюрьме. Если израильтяне внесут меня в черный список и признают за своего, то меня депортируют в Израиль, а там опять-таки посадят. В обоих случаях я проигрываю. Но Израиль проигрывает тоже, потому что я иду с довеском в виде довольно крупного международного инцидента. Так что мы в патовом положении. Я застрял в Париже и стараюсь не дать своим коллегам шанса помочь мне поскользнуться в душе или сломать шею на лестнице. Мой единственный выход — Америка, там по ряду причин им скорее было бы выгодно просто оставить меня в покое. Может быть, я там чаще обычного буду оглядываться через плечо, но, по крайней мере, там я дома, а израильтяне — чужие. Если прикинуть шансы, в Америке они у меня неплохие.

— Но ты не можешь туда попасть.

Z чуть не стонет, услышав эту печальную истину.

— Нет, не могу.

— Тогда, похоже, лучшее, что у тебя есть, это поехать со мной в Италию. И там отдаться на милость моего отца — он такое очень любит.

— Ты едешь в Италию? Когда ты это решила? — спрашивает Z, снова пойманный врасплох, что, учитывая род его занятий, не должно, по идее, происходить с ним так часто.

— Это всегда было решено. На Капри самый сезон. Мы — моя семья — никогда его не пропускаем, — говорит официантка. — Поездка давно запланирована, просто ты про нее не знал.

Она уже стоит и, глядя на лестницу, ведущую в спальню, протягивает ему руку; он отвечает встречным жестом.

— Ты собиралась взять и уехать от меня?

— А ты бы не уехал?

Нет, думает Z, вставая. Он бы ни за что от нее не уехал.

Не сказать к тому же, чтобы выстроилась большая очередь желающих его вывезти; выбирать не из чего, только ее предложение и есть. Возможность обратиться к человеку с возможностями. Звучит обнадеживающе.

— Допустим, мы приехали, а твой папа не захотел в это ввязываться. Он меня не сдаст?

— Кому? Бармену в отеле? Нет, папу это приятно взбудоражит. Его уже мало что возбуждает в жизни, а тут такое. В любом случае в Италии ты никаких законов не нарушал, так что там тебе все равно будет лучше, чем здесь. Если даже тебя сцапают, то пусть лучше через неделю на острове, чем завтра в Париже. По крайней мере, мы сможем трахаться вволю в самом прекрасном отеле, какой я видела.

Z закусывает губу.

— Прекрасней, чем этот?

— Намного! Там есть на что полюбоваться в окно, а тут на что смотреть? Подумаешь, какой-то старый обелиск. Видел когда-нибудь Фаральони вблизи?

— Нет, — говорит Z. — Твой план, пожалуй, и правда выглядит заманчиво.

— Из-за траха?

— Да, — говорит он. — Из-за него. Но только как я туда попаду? Все та же проблема с паспортом.

— Ты горе-агент, ей-богу. Тебя что, не учили там ничему?

— Логистика — не моя сильная сторона. Лучше всего мне удавалось обнаруживать слежку. Паранойя — вот где я блистал.

— Мы можем проделать весь путь на машине, — объясняет она. — До самого парома. Останавливать машину им нет никакого резона, если только тебе удастся не выглядеть таким запуганным, как сейчас. Париж — Неаполь, из одной страны Евросоюза в другую. Если чуть-чуть повезет, можно даже не замедлять ход на границе, чтобы им там помахать. Думаю, уложимся в двенадцать часов — если больше, то ненамного.

— Как от Нью-Йорка до Чикаго?

— Как тебе угодно. Так или иначе, chi non fa non sbaglia.

— Что это значит?

— Не ошибается тот, кто ничего не делает.

— Не очень-то это успокаивает, если иметь в виду последствия. Нет у тебя чего-нибудь получше в запасе?

— Vedi Napoli е poi muori, — говорит она. — Погляди на Неаполь, и можешь умирать.

2002. Париж

— Ты обещал приехать! Говорил, что будешь рядом.

— Ну мама, ну пожалуйста.

— Я умираю, а тебя нет.

— Сложности, мама. Задержки. Потерпи, я очень стараюсь все ускорить.

— Ты это повторяешь, но не едешь, а дни идут. Врачи. Прогноз. Мне недолго осталось. А сейчас взял и разбудил меня, больную, посреди ночи.

Z молчит, ждет, и что-то он уже не уверен, уже не знает наверняка.

— Мама, ты правда умираешь? У тебя действительно такой плохой диагноз?

— Кто будет врать о таком? Я что, чудовище? — Она начинает плакать. — Я говорю родному сыну, что умираю, а он не едет.

— Я стараюсь, мама. Но у меня сложности, ты не представляешь, какие.

— Так скажи мне.

Z не говорит ей. Ни слова не произносит. Не сообщает ни про номер отеля, где он стоит с трубкой в руке, ни про машину, припаркованную снаружи, ни про женщину, в которую он втрескался, нетерпеливо ожидающую у двери.

Он делает, глядя на официантку, виновато-унылое лицо и поднимает указательный палец: всего минута еще нужна, минуту еще поговорить по телефону отеля.

Пусть преследователи засекут разговор. Пусть узнают, откуда он звонит. Когда они явятся, его уже тут не будет.

— Алло! Ты меня слышишь? — говорит его мать.

— Слышу, мама. Я все делаю, чтобы поскорей приехать. Ты просто не знаешь.

— Что я знаю — это что моего единственного ребенка со мной нет. В такое время! Я говорила твоему отцу, нам надо было завести второго. Тогда, в семидесятые, у всех было больше одного. Я ему говорила, когда здоровая была и могла родить еще. Вдруг первый гнилой окажется?

— Мама, успокойся, пожалуйста, я стараюсь изо всех сил.

— Твоих стараний хватит на то, чтобы явиться к похоронам. Твоих стараний хватит на то, чтобы мамины посиневшие губы встретили тебя холодным поцелуем!

— Что ты хочешь сказать? Ты действительно больна?

— Еще бы! У меня рак. Я умираю, умираю, умираю! А ты со своими секретами… Что ты за сын такой, кого я воспитала?

Z пытается оправдаться — но мать не дает:

— Не надо, — говорит она. — Избавь меня. Я сама знаю. Вышло, как я отцу твоему говорила. Гнилой, тухлое яйцо.

Официантка ведет машину, Z сидит на пассажирском месте в темных очках (часть скудного реквизита, который он побросал в сумку). Z не спускает глаз с бокового зеркальца и, как может, пытается выглядеть расслабленным, прекрасно понимая при этом, что всякий, кто посмотрит со стороны, увидит напряженного, несчастного субъекта, у которого что-то скверное на уме. Z не в силах отогнать мысли о тягостном разговоре с умирающей или не умирающей матерью.

Это ведь она не раз его предостерегала: «Никогда ничего не кради. А если все-таки украдешь, не попадайся. Ты как убийца выглядишь, когда чувствуешь себя виноватым. Даже если ты ничего не сделал, тебя повесят за такое лицо».

Он хочет поделиться этим воспоминанием с официанткой, но ему как-то стыдно, и он говорит ей о другом:

— Когда нас учили контрнаблюдению, у нас была великолепная инструкторша, которая постоянно, как бы хорошо мы ни справлялись, была нами недовольна. Она всегда говорила: «Когда обучаешь евреев шпионажу, самое трудное — это добиться, чтобы вид у них был не такой виноватый. Менее нервный народ мог бы и впрямь, как воображают себе антисемиты, овладеть миром».

Они едут себе по шоссе без малейших помех. Погода прекрасная, стекла в машине опущены, и после двух часов езды Z удается перестать подскакивать при каждом гудке или звуке сирены, перестать сжиматься при виде машины, сворачивающей в их ряд, и он начинает хотя бы внешне напоминать человека, который успокаивается.

Они беспрерывно слушают радио, подпевают классическим американским песням восьмидесятых и таким французским хитам, как «Ella, elle l’а».

За первые четыре часа они пару раз останавливаются купить воды и шоколада, помочиться и заправиться, запастись сигаретами, чтобы курить в пути от нечего делать. Километраж растет, гладкая дорога тянется, день развертывается, и граница все ближе.

На подъезде к ней Z чувствует, что мышцы шеи свело судорогой, все тело напряглось. Официантка протягивает руку и мягко похлопывает его по колену. Нежно воркует ему, как ребенку или собаке. Z делает вдох и задерживает воздух в груди.

Они въезжают в Италию так, будто границы нет вообще, их паспорта покоятся в карманах, ее ступня лежит на педали газа.

2014. Иерусалим

Рути заставляет своего ленивого сына притащить снизу, с пустого клочка земли, поросшего сорной травой, ржавую ванну. Затем по ее указанию охранник проделывает в ванне снизу дыры для дренажа и красит ее снаружи в приятный и помогающий от сглаза голубой цвет. На балконе для нее есть отличное место прямо у двери, солнце туда попадает, но не слишком жарит.

Рути посылает сына в магазин для садоводов купить землю, удобрение и мульчу. Когда ванна наполнена и все подготовлено для посадки, она отправляет сына за помидорной рассадой, сказав, чтобы позволил симпатичному парнишке из Ирака, который там работает, самому выбрать.

Рути втыкает по колышку с каждого конца ванны и натягивает между ними веревку для опоры. Сажает растения, приминает землю, поливает их, а затем весь оставшийся день, одетая в домашний халат, наблюдает за их ростом. К ночи она уже уверена, что они стали выше. Воздух Иерусалима чудодействен для всего сотворенного Всевышним.

Охранник замечает: все, что растет в ящиках, висящих на перилах балкона, идеально подстрижено. Плитки балконного пола сияют чистотой, а вдоль стены дома по другую сторону двери от этой ванны выстроились жестянки с землей и только что посаженными маленькими растеньицами. Рядом, в трех стеклянных банках, наколотые на зубочистки и наполовину погруженные в воду, набухают и готовятся пустить в разные стороны свои буйные корни косточки авокадо.

Перед сном, выйдя на балкон покурить, охранник видит там мать, по-прежнему в халате, стоящую в лунном свете и глядящую на эту ванну. В руке у нее стакан с вином.

Охранник подходит к Рути сзади, наклоняется и кладет подбородок ей на плечо.

— Мы ведь у самого рынка живем, — говорит он. — Ты можешь там брать эти помидоры почти даром. Глупо их тут выращивать.

— Свои вкуснее.

— А если еще произнести перед едой благословение, они будут в десять раз слаще.

— Смеешься, — говорит она, — а, между прочим, так оно и есть.

— Не сходи с ума, Рути, об одном тебя прошу.

По имени он обычно называет ее, когда наглеет.

Охранник выпрямляется и зажигает свой косяк.

— И не жди, чтобы еще один премьер впал в кому. Слишком трудная это работа, чтобы браться за нее по второму разу.

— Чем мне тогда заниматься?

— Волонтерить. Или в школу возвращайся. Начни новую карьеру. Поставь себе цель, има. Смотреть за помидорами — это слишком легко.

— Кто меня возьмет сейчас, такую старую? На что я годна, кроме как ухаживать за умирающими, которые медлят с уходом?

— Что ты, что я, — говорит он. — У нас семейный бизнес.

Она смотрит на него изучающе, делая глоток из стакана, — смотрит на своего взрослого, но не расцветшего сына. Может быть, здешний воздух не все сделал, на что она рассчитывала.

Рути поднимает руку и щиплет его за щеку, да так крепко, что он отводит ее ладонь.

— Не надо тебе всю свою жизнь привязывать к одному человеку, — говорит она. — Герой или злодей, вот он уходит — и остаешься без всякого собственного смысла.

— Не говори так, има. К тебе-то это уж точно не относится. Тебя нанял Генерал, но работала ты все время на Иерусалим. Спустись, прогуляйся. Погляди, как переменился город, на который ты трудилась как каторжница.

Умный мальчик, думает она. Умный мальчик. Может быть, он взрослее, чем ей казалось.

2002. Капри

Они спят в машине около Моло Беверелло и просыпаются, чтобы успеть на ранний паром. И только когда судно на подводных крыльях поднимается над водой, Z осмеливается распрямиться. Ему щекочет нервы вид отдаляющегося Неаполя за кормой.

Сойдя на Капри, Z и официантка садятся в открытое такси с тканевым навесом и едут по извилистой дороге к главной площади в верхней части острова.

Официантка ведет Z через нее, а затем они спускаются по чудесным улочкам, где она останавливается у всех витрин бутиков: им обоим надо будет вернуться за приличной одеждой.

Дорожка, проложенная по круче над морем, кончается у смотровой площадки отеля. Тут все как она обещала: отель высится над скалами Фаральони и морским простором.

Z не помнит уже, когда у него в последний раз захватывало дыхание от чего-либо, кроме страха.

— Ты с детства так? — спрашивает он ее.

— Да, с детства. В Париже — «Крийон». На Капри — «Пунта Трагара». В любом месте есть один отель, который считается самым-самым, там-то мы и селимся.

— И, несмотря на все это, ты решила заделаться этакой скромной труженицей, живущей в тесной квартирке, где слишком много соседок.

— Богатые родители требуют, чтобы дети через такое прошли в порядке инициации. Иначе они могут стать чудовищами. По крайней мере, так мы учимся делать вид, что благодарны за то, что имеем.

Z подходит к перилам на краю площадки. Официантка говорит ему, чтобы стоял и общался с природой, а она займется регистрацией.

Вид, куда ни взгляни, открывается величественный; Z смотрит на залив внизу, на все эти гигантские яхты — в десять раз больше берлинских. Ловит себя на том, что скучает по плаванию под парусом с Фаридом. Это смущает, ведь Фарид — убийца, хоть и удаленный от места событий. И еще больше смущает то, что он сам тоже убийца, хоть и удаленный от места, где взорвалась эта бомба весом в тонну.

Выводит Z из нерадостного забытья любящая рука. Официантка, просунув палец в петлю для его брючного ремня, тянет его к себе.

У нее ключ от номера с огромным латунным брелоком. Ключ висит на указательном пальце другой руки, не занятой его джинсами.

Он обнимает ее одной рукой, желая, наоборот, притянуть ее к себе, ощущая ее ласку. Сладкое чувство, что они пара, две половинки. Вот какой, чувствует Z, может быть жизнь по другую сторону от этих адских ужасов.

— Пошли, я тебя покормлю бурратой, — говорит она, — и напою водкой. А потом мы будем трахаться и немножко спать, а потом я отведу тебя в один из бассейнов и там пристрою на металлической полочке. В ней миллион крохотных дырочек, из каждой бьет струйка. Можешь там полеживать и румяниться под солнцем, как сосиска, а пузырьки будут избавлять тебя от забот.

— Может, нам сначала поздороваться с твоими родителями? Или хотя бы дать им знать, что ты привезла беглого шпиона? Это ведь немалый сюрприз.

— Ты что, и правда ничего не смыслишь в богатых людях?

Z признается, что ничего. Как и в Италии и в ее медиамагнатах.

— Если у тебя есть все деньги на свете, добывать новые — скучно. Интерес пробуждают только секс и власть.

— И как это работает в моем случае?

— Для меня — секс. Для моего отца — чудесная международная игра властного человека.

Их номер — шикарный дуплекс со спальней в стиле лофт, куда ведет открытая лестница, и с выходом из нижней комнаты на опоясывающий балкон, который простирается в бесконечность. Здесь еще роскошней, чем в парижском отеле, хотя Z считал это невозможным.

Если не знать, что все вокруг него рушится, то, глядя со стороны на его берлинский особняк у озера, а теперь на это невероятное обиталище и на его необыкновенную спутницу, можно было бы подумать, что Z идет верной дорогой.

Они едят и пьют, потом занимаются сексом и дремлют, потом повторяют это по кругу еще и еще раз и наконец выходят голые на балкон и ложатся на шезлонги, чтобы полюбоваться закатом.

В номере звонит телефон, и официантка не сразу берет трубку. Услышав, как она говорит в нее: «Pronto», Z думает, что сейчас умрет от любви.

Она слушает, а затем, прикрыв трубку рукой, шепчет ему слишком уж громко:

— Иди в душ. Самый лучший вид прими, какой можешь.

Дав отбой, она говорит:

— Зря мы не сбегали обратно в магазины за приличными шмотками.

Они ждут за столиком со свечами, спустившись от нижнего бассейна. Расположились в укромном месте у края террасы, дальше — черная вода и бескрайний мир.

Отец официантки, который, несмотря на седеющие виски, выглядит моложе и атлетичней, чем Z мог себе представить, тратит несколько секунд, чтобы пожать ему руку, а затем общается только с дочерью: они обнимаются, смеются и тараторят по-итальянски с немыслимой скоростью. Z недоумевает: если ее отец выглядит так, будто она родилась, когда ему было десять лет, то как молода должна быть ее мать?

Наконец — спустя долгое время, кажется Z, — официантка переходит с отцом на английский:

— Мы невежливо себя ведем.

Они садятся, и она, качая головой, говорит Z:

— Мама в своем репертуаре.

Ее отец, чей серебристый костюм гармонирует с волосами, а белая рубашка расстегнута на одну лишнюю пуговку, объясняет:

— Жена приедет дня через два. Судя по всему, еще не все скупила, чем торгует Милан.

— Эгоистка, — замечает официантка.

— Ну что ты, Porcospino[21], разве так можно? — говорит ее отец. После чего он с изрядной силой хлопает Z по спине.

— Знаете, почему она расстроена, ваша подружка?

— Нет, сэр, — отвечает Z, чувствуя себя так, словно ему самому десять лет.

— Ваша подружка потому расстроена, что в отсутствие ее мамы некому меня отвлекать, и теперь вы оба от меня не отвяжетесь. У нас романтическая трехсторонняя встреча.

— Кошмар! — говорит официантка, и это звучит серьезно, а ее отец, глядя на нее, сияет гордой улыбкой.

Только когда они поужинали и у них забрали тарелки, официантка в очень дипломатичных выражениях сообщает отцу правду про Z.

Отец, разглядывая гостя, как бабочку, наколотую на булавку, весьма громко переспрашивает:

— Шпион?

— Да, — подтверждает официантка.

Когда торжественно внесли и поставили на стол десерт, отец официантки придерживает служителя ресторана за руку и говорит, обращаясь к Z:

— По этому случаю надо выпить.

И заказывает виски.

Они ковыряют свои сладости; отец официантки, слушая рассказ о проблемах Z и обо всем, что их породило, понимающе кивает, затем он смотрит на дочь оценивающим взглядом, затем таким же взглядом на Z.

— История, однако, — подчеркнуто невозмутимым тоном замечает он.

— Вы достойно ее восприняли, — говорит Z. — Ведь неприятности у меня крупные, помощь нужна серьезная. Ценю вашу доброту.

— Хотите верьте, хотите нет, — говорит ее отец, пожимая запястье Z, — она монстр, эта девица. — Он отпускает руку Z и очень нежно, тыльной стороной ладони поглаживает щеку дочери. — Она приятнее, чем ее мама. И все равно хлопот с ней куча. Что касается ваших проблем… Нет, они не такие уж большие. Беглый шпион? Скажу вам честно, вы далеко не худший ее бойфренд.

2002. Тирренское море

За завтраком отец официантки говорит:

— Одно место на частном авиарейсе, когда не особо интересуются теми, кто на борту. Это все, чего вы хотите?

Z неуверенно кивает.

— А паспорт у вас имеется?

— Даже не один, — говорит Z с печальной усмешкой. — Так или иначе, предъявить смогу.

— Это и есть ваше великое несчастье? Вам нужно, чтобы кто-то не слишком зоркий поставил штампик на странице? Ну, еще, может быть, чтобы таможня проверяла салон, когда вы отлучились в туалет?

— Да, сэр, — говорит Z. — Это было бы чудесно.

— Я было подумал, вы просите о великом одолжении. Вам можно было не приезжать ко мне ради этого, могли просто приехать в Неаполь. Знаете, сколько тонн контрабанды там уже пропущено за утро? Один приятный молодой еврей легко мог бы затеряться в этом потоке.

— Мне вернуться на пароме обратно? Если там кто-то действительно может помочь это осуществить…

— Отложите до завтра, — говорит ее отец, похлопав Z по руке. — Я сделал пару звонков, жду ответа. Но, сынок, мы в Италии, а сегодня воскресенье. Если вы хотели добиться чего-то сегодня, вам надо было выбрать не такую католическую страну. И, кроме того, если вы рассчитываете на мою помощь, то не должны забывать об ответных обязательствах. Я нанял прекрасную парусную яхту, а вы с моей дочерью обещали мне романтическое свидание.

Z чувствует, как кровь отливает от его щек.

— Что с вами такое? — спрашивает ее приметливый отец.

Официантка, которая, слушая, натирает руки отцовским кремом от солнца, объясняет:

— Он очень плохой яхтсмен. И это одна из причин всего, во что он сейчас вляпался. Я думаю, у него травма.

Ее отец берет со стола темные очки и надевает — похоже, только для того, чтобы сразу их снять и его удивление было более заметно.

— Я не предлагаю ему быть капитаном, Porcospino. Прошу только не падать за борт. — Затем он обращается к Z: —Там будет великолепная еда и великолепное обслуживание. А на вечер я забронировал столик в самом моем любимом из всех ресторанов мира. Добраться туда можно только по воде.

Он вынимает бумажник и дает Z кредитную карту.

— Сбегайте-ка оба быстренько вниз и купите себе купальные принадлежности и все прочее, что вам нужно. Дочь говорит, вы приехали налегке.

Z берет карту и смотрит на нее. Пытается улыбнуться, но получается только болезненная усмешка.

— Что не так? — спрашивает ее отец. — Я считал само собой разумеющимся, что для вас расписаться за другого — раз плюнуть. Пожалуйста, — говорит он, наклоняясь к Z, — сделайте это для меня. Пусть интрига подождет, проведем день в свое удовольствие.

— Меня беспокоят возможные звонки, — говорит Z, стараясь, чтобы не звучало умоляюще. — Вдруг что-нибудь выяснится? Не лучше ли нам оставаться здесь, на связи?

Отец официантки протягивает руку вниз и вытаскивает из рюкзачка, стоящего у ног, кораллового цвета свитер. Затем нашаривает и со всей торжественностью предъявляет весьма внушительного вида спутниковый телефон.

— Если потеряем сотовую связь, нас разыщет спутник. Я никогда не катаюсь на лыжах без радиомаяка и никогда не хожу под парусом без такой штуки. Так что вы, Джеймс Бонд, можете расслабиться.

— Он терпеть не может шуток на эту тему, — говорит официантка, втирая крем в уши.

— Ты мне говорила. Но мне без разницы. У отца есть свои прерогативы. Одна из них — мучить любого парня, какого ты приводишь.

Они плывут весь день на массивной шхуне. Едят и пьют за длинным деревянным столом — декадентски роскошная дневная трапеза на острове, которым владел Рудольф Нуреев. Они купаются, и отец официантки, не очень трезвый на вид, жизнерадостно и весело выкрикивает из воды заказы, адресуя их команде. Ради Z он иногда переходит на английский — например, когда они опять идут под парусом:

— Я им велел показать нам, какие возможности у этого судна.

Команда слушается, шхуна набирает скорость, ветер к тому же крепчает, и официантка утаскивает Z от отца на нос судна. Там лежит матрас, и она обнимает его под одеялом, а судно между тем изрядно качает.

Босые ноги Z торчат из-под одеяла и зябнут, но в остальном ему тепло и уютно. Он прижался к официантке, зарылся лицом в ее волосы.

Словно приноравливаясь к времени суток, команда замедляет ход на закате, и шхуна меняет курс — идет к ресторану, объясняет отец официантки.

— Увидите — взбеситесь от восторга, — говорит он, стоя над ними с очередной рюмкой виски в руке. — Частная бухточка, частный пляж. Больше там ничего нет.

— Там слишком мелко для такого судна, — добавляет официантка. — Мы встанем на якорь, и они пришлют за нами моторку.

— Мы даже салфетки не успеем на коленях разложить, как они принесут нам морских ежей, которые еще ежатся в панцирях от лимонного сока.

— Это любимое заведение принца Чарльза, — говорит официантка.

— Верно, — подтверждает ее отец. — Хотя вообще-то за его вкус поручиться не могу.

Хорошо быть богатым, думает Z. И хорошо быть влиятельным. И, по-прежнему не испытывая к ее отцу большой симпатии, он начинает думать, что такой уверенный в себе, такой подавляюще властный человек действительно может предоставить ему вожделенное место на частном самолете, где во главу угла ставится комфорт, а не тщательность проверки.

Вот с какими мыслями он высвобождается из нежных объятий официантки и идет к левому борту, чтобы попытаться увидеть ресторан.

Ему уже слышен мотор судна, которое должно их забрать. Он видит светящийся на нем огонь, а вокруг — пусто, темно. До бухты и ресторана, кажется, еще очень далеко.

Подходит отец официантки, и Z говорит ему:

— Похоже, до ужина еще плыть и плыть. Я не вижу отсюда ничего.

— Так ведь бухта же, — отвечает ее отец. — Она упрятана в берег. Увидите, когда обогнем мыс. Кроме того, дорогой моряк, вы должны знать, что вдоль воды не так уж далеко видно. Хотите покрыть взглядом большое расстояние — смотрите вверх. До луны отсюда ого-го сколько. — Его лицо уже освещено огнем с приближающейся моторки, и Z видит, что в руке у него спутниковый телефон. — Берите свою подружку, — говорит он. — За нами прибыли.

Рядом возникает один из команды с огромным фонарем, которым он светит наружу, в темноту. Z видны черные трубки планширя, скользящие в их сторону.

Брошен конец, спущена лестница.

Z, как было велено, подходит к официантке — на ней джинсы поверх бикини, плечи от вечерней прохлады закутаны в то самое одеяло.

Они стоят вместе, его рука, скользнувшая под одеяло, прижата к ее голой спине, а ее отец тем временем подает руку человеку в моторке, помогая ему подняться на борт.

Странно, думает Z, что он поднимается сюда, — ведь, наоборот, они должны были бы спуститься к нему. И еще странней то, что этот очень крупный человек в ветровке чрезвычайно похож на того официанта в парижском ресторане. Словно все дюжие ребята в ресторанном сервисе на одно лицо.

Осознавая ужас того, что он видит, Z хочет что-то сказать официантке, которая стоит рядом, уже не покрытая одеялом, — оно упало на палубу.

Не успев открыть рот, он замечает, что она держит мокрый на вид мешок из грубой ткани, ворсистый и потертый. Он пытается понять, откуда этот мешок вдруг у нее взялся, и думает, что, видимо, он все время тут лежал под одной из бухт каната.

Z смотрит на верзилу гугенота, который говорит с отцом официантки на иврите и держит пластиковые стяжки, пригодные в качестве наручников.

— Видишь? — обращается Z к официантке, и теперь он тоже перешел на иврит, понимая, что его возлюбленная владеет этим языком отлично. — Говорил же тебе. Я профессионал. Я сразу его приметил. И даже с отцом твоим — я подумал, он слишком молодо выглядит и как-то не по-отцовски на тебя смотрит, что-то в нем не так. Я все вижу насквозь.

— Но меня ты насквозь не увидел, — замечает официантка. — Обманулся.

— Может быть, в твоем случае я рад был обманываться.

— Очень мило. Романтично. Но все-таки у тебя вышел полный облом. Фашла мин га-фашлот. Прокололся знатно.

— Неужели я не заслуживаю похвалы за то, что засек в Париже этого типа?

Он показывает подбородком.

— А тебе не приходит в голову, что ты и должен был его засечь?

Официантка дает Z время сообразить, что к чему. Гугенот, оглядев палубу, показывает на часы, и человек, который не приходится официантке отцом, торопит ее:

— Ну, Шира!

Шира кивает и показывает Z на стул, который вдруг возник ниоткуда, словно по волшебству. Z садится на него, задаваясь вопросом, что будет, посмей он дернуться, как далеко он сможет уплыть. Пытается представить себе, что отшвыривает стул и сигает в воду через борт.

— Если даже занести Париж тебе в актив, — говорит официантка, — если даже признать, что ты зорко приметил его тогда в ресторане. Как быть с тем, что ты проморгал все остальное и оказался здесь?

— К сожалению, в шпионском деле многое зависит от чутья, — говорит он. — А оно сбоит иногда.

Официантка, похоже, принимает этот довод, и Z, хотя он был бы не прочь еще порассуждать на эту тему, спрашивает:

— А ресторан на берегу?

— Да, он существует. И правда великолепный. Жемчужина.

— А принц Чарльз?

— Действительно его любит. Это не выдумка.

Z смотрит на мужчин, те смотрят на него, а он оглядывается на официантку, которая скользнула ему за спину, и на воду позади нее.

— Средиземное море, — говорит он. — Красивое — даже сейчас.

— Эта часть, — поправляет его она, — называется Тирренское.

Z делает долгий, глубокий вдох, вбирает в себя морской воздух, а затем поворачивается вперед. Глядит вверх, на бесполезный ломтик луны, не освещающий ничего, глядит в темноту, которую можно, пожалуй, назвать кромешной. Но, конечно, этот мрак — ничто. Ничто в сравнении с тем, каково ему становится, когда возлюбленная надевает ему на голову мокрый мешок, ничто в сравнении с непроницаемой тьмой, которая на него опускается.

2014. Граница с Газой

(со стороны Израиля)

По утрам Шира обходит кибуц. Оставляет позади кафетерий, лазарет и прачечную, дальше — теплицы, где работают тайцы. Идет мимо кладбища для громадных шин и для останков тракторов, торопливо минует фабрику, которая выпускает упаковочный пенопласт и воздушно-пузырьковую пленку, благодаря чему эта сельскохозяйственная коммуна держится на плаву.

Сделав круг и вернувшись к своему арендованному домику, задерживает восхищенный взгляд на адениуме — на крепкой, выносливой розе пустыни, на розе, которая упорно лезет вверх вдоль выжженной солнцем стены. Напротив детский сад, и Шира медлит у своей двери, завороженная безупречной совместимостью несовместимого. Для детей возведено укрепленное бетонное строение, похожее на бункер, готовое принять прямой удар. Двери широко открыты, и внутри две воспитательницы учат малышей пению.

Многие, у кого есть родня к северу отсюда, уехали к ней. Оставшиеся дошкольники, она знает, — дети упрямых и несгибаемых, дети тех, кого не может отпустить работа, квалифицированная или нет, а еще тех, которым не к кому ехать.

Шира знает еще, что среди этих прекрасных малюток есть один, двое или трое, чьи родители, как это ни поразительно, попросту не отдают себе отчета. Больны израильтянством в поздней стадии. Сколь бы серьезна ни была угроза, они органически не способны на нее отреагировать. Их жизнь день за днем продолжается так, будто не происходит ничего необычного.

Ее размышления прерывает велосипедный звонок. Шира мешает проехать.

Она отступает в сторону, и молодая женщина, поравнявшись с ней, тормозит и соскакивает с седла. В прицепе за велосипедом — растения, похожие на острый стручковый перец.

Шира уже знает, что она сейчас услышит. Ей скажут спасибо за присутствие здесь в такое время, когда многие по понятным причинам покинули эти места.

— Мы вам благодарны, что приехали помочь, поддержать нас, — говорит молодая женщина.

Она поворачивает педаль наверх, готовясь толкнуть ее и ехать дальше.

— А сами-то? Вы ведь тут, вы остались. — Шира пытается затеять разговор, он ей очень нужен. Она слышит в своем голосе нотку колоссального одиночества.

— Я тут живу. Себя благодарить за поддержку было бы странно.

— И все-таки храбрая вы какая — разъезжаете с этими перцами — это ведь перцы, да? — когда такое творится.

Шира делает широкое движение рукой, которое означает все: и свист ракет, и пропажу израильских ребят, и назревающую войну, и танки, стоящие в полях вдоль границы. Но взмах ее руки включает в себя и другое: играющих детей, розы около дома, эту замечательную приветливую девушку на велосипеде, беседующую с ней под сухим утренним ветерком. Этот взмах означает все вместе.

Девушка — само тепло, сама чуткость, она понимает, что нужно Шире, и отвечает на самый простой из заданных вопросов.

— Перец чили, — говорит она. — Это не здешний вид, но растет у нас очень хорошо.

Девушка подтягивает рукава футболки, давая больше свободы мышцам. Жмет на педаль, поворачивает ее на полный круг и вновь готова ехать.

Она очень торопится, думает Шира, вырастить эти перцы.

— Вы не боитесь того, что может случиться? — спрашивает Шира. — А вдруг мы вторгнемся в Газу? Ракет не боитесь, которые уже падают?

— Чего мне бояться? Такой прекрасный день. У нас лучшая армия в мире, она для того и создана, чтобы нас защищать. И есть воля Всевышнего.

— Вы многого хотите от армии… и от Всевышнего. Можно было бы просить у них гораздо меньшего, будь вы подальше от границы.

— Если бы тут не было нашего кибуца, был бы другой барьер где-нибудь внутри страны, и дома других людей стояли бы у переднего края. Жить здесь — и долг наш, и привилегия…

— На линии фронта? — спрашивает Шира.

— В раю.

Девушка налегает на педаль и уезжает.

Шира смотрит ей вслед и понимает, что забыла внести в свой перечень еще один человеческий тип. Полные сил юные альтруисты, с радостью рискующие собой.

Думая об этом, она отправляется в ту же сторону, куда поехала девушка. Дорожка ведет ее к западному краю кибуца, и Шира следует по ней до самого пограничного ограждения. Шира глядит сквозь него на второе такое же, отделенное грунтовой проезжей полосой, и смотрит дальше — туда, где начинается Газа.

Между этими двумя сетчатыми заборами — между ней и ее картографом, — погромыхивая, движется израильский военный джип. Солдаты кажутся Шире скорее группой пленников, помещенных в клетку, чем пограничным патрулем.

Парни на задних сиденьях машут Шире, медленно проезжая мимо, — или, вернее, мысленно отмечает она, дружески приподнимают автоматы. Шира машет им в ответ, жалея, что не может сказать им, какое славное дело они делают. И еще она жалеет, что не может шепнуть им на ухо секрет. Ей хочется сообщить им, что они упускают кое-что важное.

Они продвигаются вперед, несгибаемые, бдительные, зорко следя за всем, что происходит по обе стороны от их пыльной трассы.

А под ними, Шира знает, проходят тоннели.

2002. Секретный объект

(пустыня Негев)

Это было после его захвата и транспортировки. После того, как он — живой груз — проделал весь путь по Средиземному морю. После тех дней, когда цепи принуждали его стоять и он жизнь бы отдал за возможность сесть, и после новых дней, когда его заставляли сидеть и он мечтал о цепях. После допросов, вынудивших его признаться в совершенном, и после новых допросов, когда он признался в том, чего и в мыслях не имел. После всего этого заключенному Z позволили поспать, а затем его переместили еще раз.

В новой камере было тихо. Он сидел там со связанными за спиной руками, с мешком на голове, который и ослеплял, и душил. Он старался дышать тише, чтобы услышать что-нибудь кроме своего дыхания. Пытался уловить хоть какой-то звук извне.

Время шло. Z был уверен, что позади уже много часов. Что бы его сейчас ни ждало, думал он, это, должно быть, какой-никакой, но конец пути. Теперь ему дадут встретиться с адвокатом. Теперь ему позволят позвонить безумно встревоженной маме. Он претерпит положенный ему публичный позор. А затем начнется отсчет дней и лет, возмещающих гигантский долг обществу, который, сочтут они, на нем висит.

Когда он осознал, что ничего не меняется. Когда он подумал, что умрет от жажды и голода. Когда он предположил, что это не камера вовсе, что он уже приговорен к жестокой, необычной казни и его погребли заживо, — вот когда он услышал, как открывается дверь. Вот когда к нему впервые вошел охранник.

Этому воспоминанию, признаёт заключенный Z, он, возможно, добавил окраски, добавил мрачности задним числом — и все же он глубоко убежден, что понял главное сразу. Понял по одному лишь звуку тяжелых шагов, по первому эху, прозвучавшему в камере, по походке вошедшего, по промежутку между его появлением и действием. Было во всем этом нечто такое, что уже содержало в себе всю безнадежность его положения.

Он понял: то, что он представлял себе как некий конец, на самом деле лишь отправная точка, непреходящее начало.

Он чувствовал, что охранник стоит в камере. Он чувствовал, что охранник стоит прямо над ним. Слов никаких сказано не было. Прикосновений не было. Даже хорошего, нежного тычка под ребра.

А затем — внезапный, бесхитростный переход из одной реальности в следующую. Сокольничий протянул руку и стянул колпак с головы птицы.

Заключенный Z так и не может избавиться от этой мучительной картины. От первого мгновения в камере, когда он переместился из одной тьмы в другую.

2014. Граница с Газой

(со стороны Израиля)

Ох, как она скучает по нему, по человеку с другой стороны ограждения. Где-то там, среди двух миллионов сородичей, застрял ее картограф, невероятная любовь ее жизни. Если бы Шира знала, когда впервые на него посмотрела, что это будет за ожидание, она не позволила бы себе мечтать о новой встрече.

Потом ее разбирает смех. Да ну его на хер, этот первый взгляд, лучше вспомнить их первый раз в постели. Что-то невозможное, немыслимое.

Она и сейчас не может поверить. Приключенческая жилка всегда в ней была, но такая спонтанность — дело другое. Как бы то ни было, вдруг — его, как магнитом, тянет к ней, ее к нему, и вот уже они, противники, борются в гостиничной кровати.

Потом оба под душ, и там новый секс, а пара напустили столько, что стало страшно за обои. Она отправила его обратно в спальню и пришла к нему из ванной с полотенцем на голове. Ее картограф лежал поверх постельного белья, улыбаясь до ушей.

— Вот почему те, кто не хочет мира, не хотят его, — сказал он на безупречном иврите. — Как только мы узнаем друг друга…

Он не договорил: Шира легла на него и укусила за кончик носа.

— Да, — согласилась она. — Дай нам волю, и что начнется… Не взаимно гарантированное уничтожение, а взаимно гарантированный разврат.

Она сбросила полотенце на пол, повернулась, приникла к нему спиной, и он вздрогнул, когда ее мокрые кудри коснулись его кожи. Он обнял ее, и они оба подняли глаза к стеклянному сооружению музейного вида, свисавшему с потолка. Он не поскупился, снимая номер для их свидания.

Не разжимая объятий, картограф таким тоном, каким говорят, желая познакомиться получше, произнес:

— Я предполагаю, ты шпионка, верно?

Она схватила подушку и хорошенько его ею ударила.

— Ты все время, пока мы трахались, про это думал?

— Из того, что я сторонник мира с евреями, не следует, что я полный идиот.

— Ты сделал вывод на том основании, что я в израильской делегации и сплю с противником? А ты в курсе, что ты, член палестинской делегации, спишь со мной?

— Это не ответ, — сказал картограф, беря ее ладонь и нежно пожимая.

— А твой вопрос не был вопросом. Ты его сформулировал как обвинение.

— Не сомневаюсь, что ты можешь повторить его дословно. И я убежден, что ты помнишь номера всех машин, припаркованных внизу.

— Весь фокус в том, чтобы найти машины, которые выделяются, — сказала она. — Иначе слишком многое нужно держать в памяти.

— Это признание?

— Это я дурачусь вместо того, чтобы расстраиваться. И, шпионка я или нет, я не верю, что ты спрашиваешь из-за моей наблюдательности.

— А может, я из-за того спрашиваю, что ты в группе советников от нацбезопасности? У всех вас в этой группе очень похожий расплывчатый послужной список в дипорганах. Вы самые подозрительные люди за столом переговоров.

— А ты-то сам? Как ты начал рисовать границы и вести переговоры о рубежах? Какую картографическую школу окончил? Много уже стран сформировал? — Она надавила на его пальцы ноги своими. — У каждого на этих переговорах есть собственное прошлое.

— Я защищал и защищаю интересы нашего народа. Чтобы добиться чего-то для нас, всегда надо вначале сделать что-то для вас. Вот из-за чего меня включили в делегацию. Я хорошо умею торговаться с евреями.

— А почему тебе в нее захотелось — в эту делегацию?

— Я глубоко убежден, что если палестинцам хватило таланта построить вашу страну, то мы и свою сумеем построить.

— Поверь мне, я хочу, чтобы у вас вышло. Давно пора, чтобы мы получили нашу страну в свое полное распоряжение.

— Начинается!

Он принялся имитировать потасовку, и Шира была более чем рада в ней поучаствовать.

Когда они перестали кататься, она сидела на нем верхом, притискивая руками его плечи к матрасу.

— Ну так что? — спросил он. — Шпионка?

— Если бы я была, думаешь, я лежала бы тут с тобой? Или ты искренне считаешь, что это составная часть моей работы?

Картограф молчал.

— Будь откровенен, — сказала она. — Или не будь. Не стесняйся покривить душой. На мой вопрос существует правильный ответ.

Он по-прежнему безмолвствовал. Похоже, это был наилучший выход из положения.

— Еще чуть-чуть — и я очень серьезно обижусь, — сказала Шира. — Ты что, действительно сомневаешься?

Она хорошенько ухватилась за волосы, которые ковром покрывали его грудь, и зло дернула.

Картограф не пожаловался, что ему больно: она ведь и хотела причинить боль, это было ясно обоим. Он просто негромко взвыл.

— Я бы ни за что! — промолвила она в ярости, объем и силу которой у него не было возможности понять даже отдаленно. Злая и уже влюбленная по уши, она рухнула к нему обратно и крепко-крепко его обняла, своего картографа. — Только через мой труп, — добавила она. — Я не из таких. — Но так же доподлинно, как то, что сказанное ею сейчас было сказано абсолютно искренне, что это была полная правда, идущая из глубины сердца, она знала: такой, какой стала теперь, она стала единственно из-за того, что сделала тогда.

Если нужна была некая компенсация за тогдашнее, то заключенный Z получил ее наконец, сам того не ведая. Ибо Шира, она знала, стояла сейчас в начале чего-то такого, от чего она никогда не откажется; и она знала еще, как немыслимо велики препятствия, с которыми ей и картографу придется столкнуться. И если винить кого-то за это неожиданное и бедственное счастье, то, без сомнения, заключенного Z. Он предопределил ее путь с такой же неотвратимостью, с какой она предопределила его будущее.

У нее больше года обреталась в уме их с картографом первая встреча, во время которой он, серьезный и солидный, очень эффектный в костюме с галстуком, стоял позади Махмуда Аббаса. Палестинский президент, когда Шира вошла в комнату, уже там сидел вместе со своими ближайшими помощниками.

Она и сама, должно быть, имела серьезный вид. Из всех встреч, в каких Шира участвовала, эта была на самом высоком уровне и по секретности не уступала ничему из всего, чем ей доводилось заниматься.

Дело происходило в резиденции премьер-министра Ольмерта в Иерусалиме, тут усилия, направленные на заключение мира, должны были получить подлинное завершение. Это была кульминация серии из трех десятков подобных встреч, все было обсуждено, оставалось только подтвердить инициалами расположение крестиков на карте, а Аббасу — поставить свою подпись.

Ей запомнилась странная умиротворенная, почти домашняя атмосфера в комнате. На столе стояли пирожные, соки, вода — газированная и простая. Стояло блюдо с клементинами, которые Ольмерт чуть раньше в тот день сам собрал с деревьев вокруг здания.

Шира увидела премьер-министра за этим занятием — а он перехватил ее взгляд и сказал, что подобные дела успокаивают его перед встречами такого масштаба.

Теперь она, войдя в комнату, стояла у двери и смотрела, как Ольмерт идет вперед с картой и, слегка склонившись над столом, разворачивает ее на нем перед Аббасом.

Подбежал чуть замешкавшийся телохранитель Ольмерта с четырьмя кожаными пресс-папье и придавил карту по углам.

Шира смотрела на нее, изумляясь и не веря. Независимая Палестина — вот она, прямо здесь, на столе. Конец старинной кровавой вражде. Нужна только подпись Аббаса.

Затем она перевела взгляд на Ольмерта; на него, на их партнера по миру, должно быть, смотрели и арабы, не только на карту. Этот политик, сменивший Генерала после инсульта на посту премьер-министра, был, по мнению Ширы, внешне ну совсем не подходящим для этой должности человеком. Фигура сухая, как у бегуна, голый череп лишь слегка затенен скудным зачесом, глаза переутомленные, водянистые — глаза человека, попавшего в передрягу. И тем не менее — вот она, эта карта. Тут нужна была немалая храбрость. Палестинцы хотели большего, чем предлагал им Ольмерт, но он готов был это с ними улаживать, искать компромисс, готов был конфликтовать со своими. Плата за мир для еврейской стороны была нешуточная.

То, что палестинцы получали, было, она знала, очень близко к тому, чего они хотели. Готовились крупные решения. Территории, предназначенные к обмену, были более-менее равноценны. Предполагалось проложить между Газой и Западным берегом подземный коридор — футуристический тоннель для палестинцев.

Тоннели… Как они могли знать тогда?

Это была история, творимая у нее на глазах, — пусть только Аббас позволит ей сотвориться. Это было то, в чем Шира мечтала участвовать с тех пор, как ее мечты переменились.

Аббас тихо переговаривался с помощниками, показывая им на одно и на другое, и в какой-то момент обернулся через плечо к элегантному, красивому мужчине. К ее картографу — чтобы он подошел поближе и рассмотрел окончательные границы на карте.

Она видела по его лицу, что эта сделка для него — желанна. Что он, как и она сама, ощущает и судьбоносную важность, и невероятную хрупкость этого мира.

Он, как и она, работал на вышестоящих. Не ему было принимать решение; он мог только помочь Аббасу увидеть то, что видел сам.

Картограф изложил свою позицию. Настал черед других помощников — они обговаривали карту во всех подробностях, на все лады.

Аббас сказал, что ему нужно подумать. Посоветоваться. Обсудить карту с иорданцами. Показать ее американцам. Надо вновь собрать правительство в полном составе, прежде чем подписывать такой пакт. Он не готов потерять столько территории.

Ее картограф молчал очень выразительно. Он ничего не добавил к тому, что уже сказал, но весь он излучал теперь одно-единственное чувство, которое Шира восприняла как надежду. Пусть два народа живут дальше, глядя не в прошлое, а в будущее.

Она понимала, что, вполне возможно, романтически проецирует на него свое собственное отчаянное желание компромисса. Ей хотелось взять Ольмерта за рукав и заявить остальным: ну посмотрите же на него, ему недолго еще быть у власти. Ольмерт, словно подумал о том же, сунул руку в карман и вынул свою серебряную ручку.

— Все теперь зависит от вашего решения, — сказал он.

Аббас поднял на него глаза. Аббас не стал брать ручку. Ее картограф — вот кто ее взял. Сняв с нее колпачок, он протянул ее своему лидеру. Протянул Абу Мазену, сидящему перед картой земли для своего народа. Предложил ее с великим достоинством, подумалось Шире, — предложил человеку, который не подпишет.

И на этом встреча закончилась. Карту унесли. Когда Аббас поднялся со стула, чтобы идти, ее картограф сел на этот стул, взял лист казенной бумаги и нарисовал по памяти контуры страны, которая не состоялась. Сложил страничку, сунул себе в карман, вернул премьер-министру ручку и вышел вместе со всей делегацией.

Будет еще ответный звонок — она была убеждена. Будет новый раунд переговоров: будущее двух народов не может быть вот так похерено. Она еще увидит своего картографа.

Но Аббас так и не позвонил, а затем, вместо мирных переговоров, было вторжение в Газу. Никто с палестинской стороны не хотел разговаривать после той войны, в которой погибло четырнадцать израильтян и тысяча сто палестинцев. Вскоре и Ольмерт ушел с поста.

Год с лишним после того все стояло на месте — никакого прогресса. Но затем, когда у руля уже был Биби Нетаньяху, старавшийся потрафить и тем и другим, вдруг — закулисная встреча в Женеве; Шире очень понравился седовласый американский представитель, который свел на ней две стороны. Переговоры она вела жестко, с ясной головой, по-деловому, и притом она была достаточно сильна, чтобы не бояться в тихих промежутках проявлять доброту.

Напротив Ширы за этим столом переговоров сидел картограф. И вышло так, что тайная дипломатия переросла у них в тайную любовь.

2014. Граница с Газой

(со стороны Израиля)

Землю Израильскую, землю в физическом смысле — вот что здесь любит Шира. Это трудно объяснить тем, кто никогда не был в стране: никакие вспышки, хлопки и огненные дуги, никакие ночные грохочущие весточки не могут изменить того, что это одно из самых красивых и разнообразных мест на Земле.

Пустынные тропы в этой части страны дики и живописны, тут многое удивительно: водопады, нубийский песчаник, огромные пыльные горы и их впечатляющие панорамы. Ее любимая достопримечательность — гигантский кратер Махтеш Рамон, но до него отсюда далеко. Местность, где она сейчас, особых чудес совсем уж поблизости не обещает. Изучив карту на своем телефоне, она нашла примерно в часе ходьбы по дороге крохотное скопление деревьев, которое природоохранное ведомство именует лесом. Чем бы эта рощица ни была, она в стороне от границы и вне военизированной зоны, где Шира сейчас живет. Ей просто хочется побыть одной, а не одинокой, полежать под какими-нибудь ветвями и посмотреть сквозь них на небо.

Она не столько идет, сколько плетется с рюкзачком на плече, с платочком на голове, и по пути ей встречается один из стариков, уже знакомых по кибуцу. Сейчас опасно, говорит он ей, так удаляться от укрытий.

Она говорит в ответ, что захотела размять ноги и подышать воздухом. Он возражает: в кибуце воздух ровно такой же свежий, а размяться можно в бассейне.

Шира, сама не зная почему, пускается в объяснения: она, мол, больше любит ходить пешком, чем плавать. И к тому же ведь он сам явно возвращается с прогулки.

— Мне много лет, — говорит он. — Погибну — будет грустно. Но не трагично, как в вашем случае.

— Ничего, я готова рискнуть, — говорит Шира. — Если ракета меня найдет — ну, значит, найдет. Уж лучше я взорвусь на природе, чем у себя под кроватью.

Старик фыркает, услышав такое, и отвечает тоном иссохшего, умудренного сына этой земли.

— Храбрые речи всегда выигрышно звучат, — говорит он, — но логика частенько хромает. Вам бы лучше, если завоют сирены, укрыться в одном из наших симпатичных укрепленных помещений, и тогда никакая ракета вас не найдет.

— Я понимаю, — говорит она.

— Если не выходить за ворота, опасность меньше. Мы беспокоимся о наших гостях.

— Очень хорошо, — говорит она. — Спасибо.

Шира вставляет наушники-капельки и слушает, идя дальше, старый израильский хип-хоп девяностых, за пристрастие к которому ее без конца дразнят. Она готова согласиться, что этот саундтрек — на любителя, что к нему нужна привычка.

Дойдя до этой жалкой рощицы, она находит себе приятное местечко между двумя деревьями повыше. Вынимает бутылку с водой и аккуратно, чтобы не раздавить сандвичи, кладет голову на рюкзачок в надежде немного поспать. Ей приходит на ум библейский Иаков, который использовал камень как подушку. Она ничего не может с этим поделать. В Святой земле таким ассоциациям подвержены все. Она не могла бы от них отрешиться, даже если бы хотела.

Проснувшись, Шира чувствует себя освеженной. На обратном пути, войдя в ворота кибуца, видит все того же старика — он стоит у магазина. Она вскидывает руки, как бы демонстрируя себя ему: вот, смотрите, я жива, меня не убили. Она горда собой.

Но у него теперь вид совсем не бодрый. Шира, как и все, кто вырос в Израиле, знает это выражение лица.

— Генерал, — говорит старик, едва она приблизилась. — Его наконец не стало.

Шира поражена известием. И тем, что Генерал в конце концов умер, и, в такой же мере, тем, что до сей поры он был некоторым образом жив. Поразительно: столько лет миновало, а эта новость пришла только сейчас. Был ли он с ними, со страной все это время?

У нее чуть не слетело с языка — рефлекторно: «Я была с ним лично знакома». Но это Израиль, такими заявлениями тут никого не удивишь. Этот почтенный пограничный житель вполне мог бы сказать ей в ответ, что сражался бок о бок с Генералом на множестве войн. Что они братья, или двоюродные, что он отдал ему или получил от него почку, что они в детстве были лучшими друзьями.

Она прощается и неверным шагом, ковыляя, идет дальше. Оглядывается через плечо и снова воздевает руки.

Чего, думает Шира, хочет от нее сейчас окружающий мир? Именно этого — чтобы у нее подогнулись колени? Чтобы она заплакала, запричитала?

Плач, причитания, если она их себе позволит, истолкуют как скорбь по Генералу, которой она не испытывает. Она держит путь к своему домику, борясь с тем, что уже ударило по ней взрывной волной, лишило ориентации, заставило спотыкаться: Ширу опять переполняет судьба заключенного Z.

Я сильнее этого, говорит она себе. Нет, она не такая, она покрепче других. Пусть ее судят все кому не лень — те, кто ее знает, часто этим занимаются, — но она, она не будет сломлена из-за него больше, чем уже была.

Она позаботилась о том, чтобы заключенный Z, предатель, был доставлен по приказу Генерала. Но о том, что с ним было после доставки, она не знает, не слышала.

Генерал оставался, не умирал все эти годы — а заключенный?

Она часто молилась, по-настоящему молилась о том, чтобы его уже не было в живых. О нем ни разу не упомянули ни в газетах, ни в вечерних новостях. Никаких разговоров в разведывательных кругах. Никакого досье нигде, никакого присвоенного ему имени, никакого номера. Она пыталась наводить справки и не получала ответа, в какой-то момент ей дали понять, что доискиваться дальше не следует. И тем не менее она доискивалась, но добилась лишь того, что на нее стали смотреть косо. Давила на систему, пока не почувствовала, что система давит на нее в ответ, выдавливает ее.

Идя к своему домику, она высчитывает в уме. Двенадцать лет. Помоги ему, Всевышний. Нельзя пребывать в лимбе так долго.

Сегодня в кибуце, где сердце ее полно возлюбленным — картографом и дипломатом, застрявшим в Газе из-за своей недипломатичности, — к ней возвращаются былые мантры, относящиеся к другому, к человеку, которого она предала. Возвращаются ее молитвы в первые недели и месяцы после того, как они с официантом понеслись в его моторке, оставив заключенного Z плыть под парусом к своей судьбе. Она молилась о несчастном случае на ранней стадии следствия. Молилась о том, чтобы следователь, переусердствовав, сломал заключенному Z шею. Она надеялась, что его утопили, окунув головой в ведро, или что его сердце не выдержало. А пуще всего ей хотелось, чтобы заключенный Z попытался бежать, ощутил на вкус иллюзию свободы и не почувствовал пулю, входящую в затылок.

2014. Лифта

Перемены. Рути и заворожена переменами, и напугана. Она вняла совету сына — в первый раз. Полила свои саженцы, надела удобные туфли и вышла на улицу, не за покупками и не по хозяйственным делам, а просто побыть.

Старого города — вот чего ей не хватает на этой прогулке. Не Иерусалима турецких крепостных стен, не Иерусалима святынь, Стены Плача и золотого Купола Скалы. Ей не хватает другого Иерусалима, старо-нового, будничной, пыльной, чудесной деревушки ее детства, где человек мог жить просто. Мог жить в бедности и с достоинством.

Всюду, куда бы она ни пошла, ее встречают высокие новые дома, и Рути знает, что, когда в просвете откроется панорама, она непременно увидит холмы, застроенные зданиями, выросшими на месте былых земледельческих террас, и долины, где среди тонкоствольных рощ белеют виллы и тянутся ленты новых дорог. Все эти места Рути исходила с подругами в детстве. Они охотились за сокровищами и, хоть и нечасто, находили их. Древние монеты и стеклянные бусины, забившиеся, подобно ракушкам, между дорожными плитами римских времен. Бывало, спускались в Лифту и, если поблизости не было мальчишек, прыгали в водоем в одном белье, а потом обсыхали на солнце. Играли в прятки среди покинутых жителями домов этой пустой, как ореховая скорлупа, арабской деревни у въезда в город.

Почему бы и нет, думает Рути сейчас. Сколько лет миновало с тех пор?

Она направляется к западной окраине города. Не спеша движется вниз вдоль извилистого шоссе к тремпиаде — к месту для автостопа, где и солдаты, и хасиды ловят попутные машины — каждое племя в своей униформе.

Придя в озорное, девчачье настроение, она сходит с дороги и по той самой крутой тропе идет узким ущельем — возвращается назад, в давнее прошлое, по которому она остро тосковала.

Тут все по-прежнему. Арабские дома еще стоят. И ей вспоминается — вспышка памяти — быстрота, с какой уносились, когда появлялись они с подружками, газели. Религиозные девочки, они представляли себе — ничего сложного, — что этот зеленый оазис у ручья и есть Эдем, что они первые люди на свете; а пустые жилища они переставали видеть.

Генерал, с которым она всегда была рядом при его жизни, мало отдалился и после смерти. Стоя у водоема, в котором купалась в детстве, Рути вспоминает один из бесчисленных поздних вечеров в его официальной резиденции. Все, кроме нее и охраны, были уже отпущены домой.

Генерал вошел в помещение из внутреннего дворика и отыскал ее в своем кабинете, где она все закрывала на ночь.

— Я жду гостя, — сказал он. — Понимаю, что неожиданно, но не хочется никого вытаскивать из кровати, чтобы готовили угощение.

— Если просите меня о чем-нибудь, так и скажите, — отозвалась она с ноткой упрека.

— Можете соорудить нам поесть — в порядке одолжения мне? Простое что-нибудь для гостя.

— Только простое и может быть, — сказала она, опечаленная тем, что в кладовой почти ничего нет: все заказанные продукты прибудут только завтра.

Она пошарила в кухне и нашла яйца, перцы и кое-что из овощных консервов. Еще фрукты, арбуз, кое-какие сыры и хорошую буханку хлеба. Имелась банка хумуса. Рути поняла, что выйдет из положения.

Она принялась готовить шакшуку, попутно разогрела вчерашние бурекасы и начала резать огурцы для аппетитного израильского салата, жалея только, что нет ни петрушки, ни мяты.

Выложила маринованные огурцы и оливки, и, если трапезу как-нибудь называть, она бы назвала ее полуночным завтраком.

Она еще готовила, когда в кухню вошел Генерал, а с ним — она глазам своим не поверила — Арафат собственной персоной.

Он стоял перед ней в униформе и в своей знаменитой куфии, конец этого головного платка был, как всегда, аккуратно уложен на плече треугольником, напоминающим очертания большого Израиля, Палестины. Она редко теряла дар речи, но сейчас… Она никогда раньше не видела Арафата живьем.

Генерал, который был в хорошем настроении, представил их друг другу.

— Мой любимый недруг заглянул перекинуться словечком, — сказал он.

Арафат поздоровался с ней тем самым высоким голосом, что она до этого слышала только по радио или через телеэфир. Слова — «приятно с вами познакомиться» — прозвучали, слетая с его полных губ, ровно так же.

Мужчины не перешли ни в кабинет Генерала, ни в столовую, ни во внутренний дворик, где он очень часто принимал посетителей. Они уселись за кухонный стол, и Генерал сказал ей:

— Рути, слишком много времени обе стороны потратили впустую. Мы встретились, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. И где, как не на кухне, удобней всего накрыть стол?

Она сказала, что может оставить их одних и закончить готовку потом. Но Генерал, преисполненный гостеприимства, настоял, чтобы она не уходила.

И она осталась — готовила, подавала, сновала туда-сюда, убирала пустые тарелки, наливала питье. Тихая, незаметная, как муха на стене.

Разговор они начали не с дел, не с политики, не с будущего двух народов. За шакшукой пустились вспоминать все свои неудавшиеся попытки убить друг друга, все несчастные случаи, все опасные положения, когда тот или другой мог погибнуть и не погиб.

— Мой самолет потерпел аварию в пустыне, а я остался жив, — сказал Арафат.

— Когда я был совсем молодой, меня ранило в живот в Латруне.

— Ваши снайперы держали меня под прицелом в Бейруте.

— Вы про это знаете? — спросил Генерал, лучась.

— Я видел фото. А раз так, значит, вы хотели, чтобы я его увидел.

— Зря мы тогда вас пощадили.

— Сэкономили бы на теперешнем ужине, — сказал Арафат, беря маринованный огурчик. — Почему вы не стали стрелять? Мне всегда хотелось знать. Давление русских? Американцев?

— Просто это было бы неправильно, — ответил Генерал. — Дьяволу ведь так нравится, что мы оба тут орудуем.

Она тонко понимала своего начальника. Продолжала возиться на кухне, копалась, медлила, помогая поддерживать неофициальную атмосферу. Наконец они при ней перешли к главному, к тому, что подтолкнуло их к этой полуночной встрече.

Палестинцы многим готовы пожертвовать, сказал Арафат, но им надо как минимум сохранить лицо. Им нужен символ возвращения в покинутые места. Не только получить государство вне согласованных границ, но и вернуться куда-то внутри.

Лифта — крохотная деревушка, ее очень просто будет восстановить, Израилю легче легкого будет абсорбировать ее население; но для арабов это жемчужина, потеря которой разбила им сердца.

О чем, как не об этом, может вспоминать сейчас Рути, стоя среди пустых каменных строений по обе стороны ущелья?

Под конец той встречи, под конец той трапезы Рути принесла им на блюде фету и арбуз. Соленое и сладкое — любимое сочетание Генерала до той поры, когда началась его бесконечная кончина.

Он открыто заартачился, услышав, чего хочет Арафат. Генерал был готов поступиться при обмене даже большей территорией, менее отдаленными участками. Был готов разговаривать о возвращении в Израиль большего числа арабских беженцев — но не в Лифту, куда-нибудь еще, подальше.

И тут-то Арафат повернулся к ней. Прикоснулся ладонью к ее руке, как будто Рути все время тоже участвовала в разговоре.

— Ведь правда же, она красивая, наша Лифта? Вы наверняка видели.

— Видела, — ответила она. Ответила не на иврите и не на английском, а по-арабски, и Арафат улыбнулся. — Да, она красивая, — сказала Рути и поставила блюдо перед мужчинами.

По этому пункту они не были согласны. Оба повторяли, что хотят компромисса, но насчет Лифты оба уперлись.

— Право возвращения, — сказал Арафат. — Домов там немного, они уже построены, стоят пустые у подножия Иерусалима, в низком месте. Если вдруг опять дойдет до войны, у вас будет преимущество высоты, выгодное положение.

— Это не подножие города, а верх Израиля, и вы это знаете. Иерусалим — голова еврейства, а Лифта находится у его горла.

Генерал приложил палец к своей шее, и ему не понадобилось усиливать эффект, делая поперечное движение.

— Отдайте ее нам, — сказал Арафат. — Она наша. По-хорошему нам и просить бы не следовало то, что нам принадлежит.

— Была бы ваша, — возразил Генерал, — вы не пришли бы с просьбой к моей двери.

2014. Граница с Газой

(со стороны Израиля)

Не следует говорить близкому человеку то, что останется, не уйдет, не улетучится. В последний раз, когда виделась с возлюбленным, она жестоко его обидела.

Они ужинали в Амстердаме, и он сказал ей, что летит оттуда прямо в Газу. Его отправляют эмиссаром с задачей положить конец внутрипалестинским распрям. Ему надо организовать сделку, отличную от той, которой они оба посвятили свою жизнь. Картографу надлежит добиться прочного мира между палестинцами и палестинцами, между ФАТХ и ХАМАС.

Когда он сообщил ей об этом, она произнесла-таки слово на букву «т», которое прежде в их разговорах никогда не звучало. Она обеспокоилась из-за его безопасности на разных фронтах и, кажется, прямо назвала ХАМАС — весь скопом, и политическое, и военное крыло — террористами.

Вдруг дело примет скверный оборот? Вот и все, что она хотела ему сказать. Вдруг его арестуют в Газе и посадят в одну из тамошних тюрем? Вдруг Израиль не позволит ему покинуть Газу?

— Они не хотят получить ХАМАС как третьего партнера в переговорах, — сказала она ему. — Ты играешь с огнем, они плохо к этому отнесутся.

Она до сих пор ощущает силу его злости, этой сжатой внутри него стальной пружины.

Чуть погодя, овладев собой, он сказал ей в ответ:

— Они, как ты знаешь, это ты.

Она знала это, очень хорошо знала. В прошлом тайный агент, сейчас она как член группы от нацбезопасности участвовала в разработке израильско-палестинского договора, который так до сих пор и не был подписан. Потому-то она и высказалась так бестактно, предостерегая его.

Она была права, конечно. Они оба были правы, каждый по-своему. И, когда он окончил первый раунд своих переговоров и попытался покинуть Газу, израильтяне посмеялись над его дипломатическим статусом и забрали у него бумаги. Так он и остается в Газе до сего дня. Но что он сделал, ее мужчина, ее картограф! У него вышло. Они не выпустили его, он продолжал трудиться в Газе, и Израиль получил ровно противоположное желаемому — хафух аль хафух, — как всегда бывает в этом регионе. С чем боролись, на то и напоролись.

На это ушел год — год их разлуки, год, когда он работал день и ночь. Он добился наконец того, что было создано палестинское правительство национального единства[22]. И что хорошего это достижение даст Газе? Зачем ей этот прогресс, если израильтяне — «они», которые не что иное, как она, Шира, — вторгнутся и разнесут вдребезги то, что построено?

Обратно после того ужина она молча шла рядом с ним, давая ему время остыть, успокоиться. Дожидалась взвешенного отклика, проходящего обычный для него громадный путь наружу из глубины его сдержанного, немногословного «я».

Наконец картограф остановился и повернулся к ней. Она знала, что он таких вещей не замечает, но они стояли на середине маленького мостика. Он собирался, она была уверена, сказать что-то мрачное, и ему даже в голову не приходило, что это место лучше подходит для предложения руки и сердца.

— Как бы то ни было, я лечу, — проговорил он. — Одобряешь ты или нет.

Этот мостик она видит мысленно, когда, тоскуя по картографу, сидит сейчас одна в своем домике. За то, что он тогда сказал, она цепляется, хотя вначале не знала, как его понимать.

— Нечего и надеяться, — промолвил он, неимоверно печальный на вид. — Они непреодолимы, наши трудности.

— Наши с тобой трудности? — спросила она, уже сокрушаясь. — Или наших с вашими?

— Не знаю, стоит ли дальше тратить силы, — сказал он, и Шира, проследив за его взглядом, посмотрела на черную зеркальную воду канала. Она чувствовала, что вот-вот сорвется.

— Тратить на меня или тратить на нас? Ты о двух людях говоришь или о двух народах? В чем ты отчаялся?

— На вас, на израильтян, — сказал он, беря ее руки в свои. У него и в мыслях не было того, чего она боялась. — При Биби мы никуда не продвинемся, а власть он не потеряет никогда. Нам пора соединить силы. ФАТХ плюс ХАМАС. Забыть про Израиль и достичь собственного единства. Может быть, правильнее будет сначала отремонтировать свой собственный дом.

Просто даже при мысли об этом ей стыдно сейчас — стыдно, что облегчение было настолько глубоким. Чистейший эгоизм — цепляться за такое. Каким счастьем было услышать от своего картографа, что он по-прежнему любит ее, что веру он утратил всего-навсего в совместное будущее двух народов!

2014. Секретный объект

(пустыня Негев)

Он слишком много расхаживает по камере и слишком глубоко обгрызает ногти. Он отказывается от пищи и начал биться головой о стену — не сильно, не сильно, уверяет он охранника. На мониторах, однако, это выглядит не столь безобидно, хотя в такую жару, в это время года прикладываться башкой к шлакоблоку — какое-никакое, но охлаждение.

Охранник, думает заключенный Z, должно быть, озабочен-таки. Потому что охранник добывает для него таблетки, более сильные, более качественные, и дает ему их регулярно. Дело в том, предполагает заключенный Z, что, хотя расхаживает он теперь уже меньше, появилось другое: ему трудно стоять на ногах.

Это не его, охранника, дело, считает заключенный Z, и он все отрицает. Но охранник не дает ему покоя, твердит: «Встань тогда и покажи, как ты это можешь». И, когда заключенный Z пытается, тюремная камера начинает кружиться. Это у него новое: головокружениями он раньше не страдал.

На койке он хорошо себя чувствует. И на полу тоже. Но охранник не отстает. Заключенный Z говорит ему, что это инфекция внутреннего уха или разрыв барабанной перепонки, что он, может быть, слишком сильно один раз стукнулся о стену головой.

Охранник, к врачебному делу никакого отношения не имеющий, возражает: «А я думаю, это потому, что у тебя крыша едет».

Заключенный Z терпеть не может, когда охранник оказывается прав, но после таблетки-другой транквилизатора камера замедляется, а затем и останавливается. До туалета, так или иначе, заключенный Z обычно кое-как добирается и там подпирает себя неверной рукой, так что видеокамеры не выдают его слабость и не позволяют его мучителю получить удовлетворение.

Все чаще, однако, дело принимает такой скверный оборот, что об удовлетворении в любом случае и речи быть не может, и тогда охранник врывается в камеру.

— Дыши глубже, — говорит он, — у тебя паническая атака.

— У меня все прекрасно, — возражает ему заключенный Z, хотя видно же, что совсем не прекрасно.

В этих случаях охранник, бывает, держит заключенного Z в объятиях, иной раз покачивает его туда-сюда, если только от этого ему не становится хуже, или широкими круговыми движениями потирает заключенному Z спину.

— Поплачь, попробуй, — шепчет ему охранник. — Поплачь вместо того, чтобы. А то — другое — нереально. Погрусти, попечалься, и лучше будет.

— Пошел вон, — говорит ему, бывает, заключенный Z между вздохами. Или, постаравшись посильнее: — Пошел вон, сука сраная.

— Пойду, пойду, — обещает ему охранник все тем же умиротворяющим тоном. — Как только ты успокоишься, так я сразу и пойду вон, сука сраная. Это правильно. Это отлично. Злись. Это поможет. Злиться так же хорошо, как печалиться.

Когда заключенный Z начинает успокаиваться, когда к нему возвращается обычный цвет — или бесцветность — лица (холодная, липкая потливость, впрочем, остается), после того как худо-бедно восстанавливается обычный порядок, ни тот ни другой не поминает произошедшего между ними.

В этот раз, в последний из всех, держа мутную голову заключенного Z у себя на коленях, охранник дошел в своей реакции на происходящее до границы, дальше которой они оба не отваживались двинуться. Он задал заключенному Z, себе, видеокамерам вопрос, словно обращаясь к некой высшей, чем они оба, силе:

— Как же, ну как же так получилось?

Лицо его при этом показалось заключенному Z осмысленным, вдумчивым — это не было его обычное лицо манекена.

Лежа потом в своей камере — охранник давно уже ушел, — заключенный Z посвятил много часов тому, чтобы сформулировать ответ.

Легко было бы взвалить вину на официантку, или на Зандера, или на официанта-гугенота, или на Фарида. Но он не списывает все ни на шпионаж или контршпионаж, ни на измену стране, ни на свое участие в операции, из-за которой погибло много детей. Не к своему секретному обучению он все возводит, не к вербовке в Еврейском университете через посредство друга, который дал ему телефонный номер и сказал: «Позвони, если хочешь внести вклад особым образом».

Так получилось, чувствует заключенный Z, из-за чего-то куда более раннего. Его Иерусалим, его Израиль, его печальный конец — это дано было ему очень давно, там, в американских пригородах, в еврейской школе, скормлено с ложечки по праву рождения маленькому мальчику с тяжелым молитвенником и с кипой на макушке, похожей на перевернутую суповую миску.

Они во втором классе, и они бегут. Летят, раскинув руки. Столы сдвинуты вместе, так велела учительница, их милая восемнадцатилетняя учительница, которая вскоре забеременеет и уйдет от них.

Они, мальчики и девочки, знают достаточно, чтобы любить эту черноволосую юную даму, чьи еще более черные, еще более красивые волосы выглядывают из-под парика, когда она придвигает большой стол, учительский, к их маленьким. Одета она всегда скромно, но какая там скромность, если ты красивая восемнадцатилетняя учительница второго класса, волосы как смоль, лицо постоянно раскрасневшееся от стараний забеременеть, которым посвящено все твое свободное время?

Их любовь к ней отличалась от того, что они чувствовали к другим. Это была такая любовь, что мальчики хотели на ней жениться, а девочки хотели быть ею, любовь к молодой, полной энергии учительнице, для которой они всё готовы были сделать — всё абсолютно. Поэтому, когда они после утренней молитвы вошли в класс с тяжелыми зелеными сидурим — сборниками молитв — и расселись, когда она, стоя перед ними, выставила вперед подбородок, смахнула волосы с глаз, скомандовала: «Встаньте, дети», и вскинула руки, класс поднялся так легко, что ей на самом деле, может быть, и не понадобилось, думает сейчас заключенный Z, добавлять к движению рук слова.

— Мы кое-куда отправляемся, и как бы нам не опоздать, — говорит она.

— Куда мы отправляемся? — спрашивает Батья, чье англоязычное имя — Бет.

Улыбка учительницы, блеск в ее глазах.

— Мы отправляемся, мои маленькие йиделах, в Йерушалаим. Мы летим в Израиль прямо сейчас. Машиах скоро явится, и нам надо быть там. Мы должны помочь его встретить. — Новый взмах руками, и мы все уже готовы за ней следовать. — Теперь толкайте! Толкайте столы, сдвигайте их вместе, чтобы мы смогли подняться в небо.

И когда столы сдвинуты, когда они образуют кольцо вдоль стен класса, учительница берет один из наших крохотных стульчиков и поддергивает юбку, так что мы видим ее щиколотку в шершавых серых колготках. Она ставит ногу на этот стульчик и залезает на наши детские столы. Учительница! Учительница залезла на стол! Чудо из чудес.

Она чуть-чуть подгибает колени и наклоняет вперед голову. Затем широко расставляет руки. Говорит:

— Я на самолете. Я сама самолет. Мы все вместе летим в Израиль, у нас будет алия. Мы отправляемся в Иерусалим. Нам надо поторапливаться, лететь долго, а Мессия уже в пути.

И она пускается в полет — со стола на стол вокруг класса. Наклоняет на поворотах свои красивые прикрытые руки-крылья.

— Полетели, — зовет она. — Полетели! Вы же не хотите остаться в галуте, застрять в этом Египте, когда Мессия вот-вот явится. Наша страна ждет.

Первым лезет не кто иной, как толстячок Бенци, за ним Меир Арье со своей обезьяньей ухмылкой, дальше Двора и Йохевед, Сусанна и Зеэв. А потом и я влезаю на стул — заключенный Z чувствует, что сам приподнимается. Но мне страшновато, я боюсь примкнуть к этой беготне с расставленными руками, к этому завыванию и полету. И вдруг меня хватают, поднимают, учительница взяла меня, держит, ставит и приводит в движение — что это, как не любовь, не забота?

Она со мной, пока мои ноги не заработали как следует, пока мои руки-крылья не раскинулись в стороны, пока я тоже это не почувствовал, пока класс не ушел куда-то вниз, а потом и Нью-Йорк, а потом и вся Америка, пока все подо мной не стало похоже на пустыню, на непригодные к обитанию края, которые для нас весь мир за пределами того, что дал нам Всевышний.

2014. Граница с Газой

(со стороны Израиля)

В том, как их с картографом влекло друг к другу, было что-то подростковое. Во время своих скрытных встреч в свободные дни они любили играть в разные игры. Одну из них она переняла от папы и мамы — от израильтянина родом из Италии и израильтянки родом из Марокко, — которым эта игра помогала лучше понять мировосприятие друг друга.

Они с картографом должны были называть людей, которые, по их понятиям, изменили ход истории. Не Сталиных и Гитлеров, а людей более обычных, из-за которых дела на планете стали обстоять так, а не иначе.

Когда они играли в первый раз, она сказала: «Игаль Амир». Убив премьер-министра Рабина, он, считает Шира, в одиночку торпедировал мир, за который она и картограф борются.

Он назвал Баруха Гольдштейна, совершившего массовое убийство в Пещере Патриархов, — оно, по мнению картографа, дало начало волне насилия и, как результат, поставило всех в нынешнее бедственное положение.

Ей больше нравилось, когда в эту игру играли ее родители. Только начали, а она уже была расстроена.

— Тут я бы поспорила, — сказала она.

— Ты только и знаешь, что спорить.

Они лежали, как обычно, в широкой гостиничной кровати, и она приподнялась, чтобы лучше видеть его лицо. Он обратил на нее взгляд поверх очков и закрыл, заложив место пальцем, книгу, которую она не давала ему читать.

— Мы не можем оба называть израильтян, вот я о чем, — объяснила она. — Это нечестно.

— Да? Как скажешь. Это твоя игра.

— Назови еще кого-нибудь. У меня большой список палестинцев, могу поделиться.

— Нет-нет, — сказал он. — Я сам. — Он думал, думал, и наконец: — Кэтрин Харрис.

Шира понятия не имела, кто это.

— Американка, — сказал ее картограф. — С президентских выборов двухтысячного года. Она вынесла постановление во Флориде, когда там заново пересчитывали дырочки и полупробитые дырочки в бюллетенях. Она решила отдать этот ключевой штат Джорджу Бушу при том, что была связана с его избирательной кампанией. Член его партии. В общем — политика. Коррупция. А дальше, с этой женщины начиная, эффект домино. Ирак. Сирия. А там и Палестина, до нее тоже дошло, сбило ее с ног. Кто знает, куда протянется эта цепочка, может быть, всему, что мы знаем, придет конец.

Шира долго это переваривала.

— Супер, — сказала она. — Сумасшедший выбор, полностью в твоем духе. Ты выиграл первый раунд. Признаю свое поражение.

Он был горд собой, они поцеловались — просто соприкоснулись губами, такой уж был вечер, — и повернулись каждый в свою сторону. Картограф, уронив книгу на пол, выключил свет.

Выходя теперь из своего домика под обжигающее утреннее солнце, Шира сожалеет о каждом их коротком поцелуе, который мог быть долгим. Сожалеет обо всем недополученном и недоданном. Правила этой игры так легко было переиначить. Можно было называть не людей, изменивших ход истории, а тех, кто навсегда изменил их самих.

Если играть в такую игру, если взглянуть на ее собственную жизнь, то она знает: заключенному Z — вот кому она обязана тем, что находится, где находится, что живет под фальшивым предлогом в этом кибуце, дожидаясь сигнала от своего возлюбленного палестинца, готовая использовать безумный шанс, лишь бы увидеться со своим картографом еще раз.

До чего прихотливы переплетения наших судеб!

Сегодня она направляется на восток, большую часть пути проделывает на попутке — хочет побродить по лесу Шокеда. Летний зной нещаден, как обычно, и она заранее знает, что там уже не колышутся, как месяцы назад, красные поля цветущих анемонов.

Тем не менее погулять там приятно. В парке есть красивые сосны, во множестве стоят эвкалипты, кое-где — древние на вид тамариски.

В прошлом Шира, бывало, ездила на юг страны в конце зимы, когда все в этих краях расцветает. Однажды ей повезло и она оказалась в пустыне Негев после хорошего дождя. Все было в полном цвету. Столько красоты прячется до поры в песках.

Услышав сирены, она вначале решает, что звук доносится издали. Они продолжают выть, и тогда Шира понимает: сигналы тревоги идут не из того или другого крупного города, а из кибуцев и мошавов поблизости.

Ей становится ясно, что эти деревья и она под ними — вполне возможно, под ракетным огнем. Она ложится, где стоит, своим испытанным рюкзачком накрывает голову для иллюзорной защиты. Лицом вжимается в землю.

И она чувствует это — перепад давления, взрыв невдалеке, чувствует, что эти пьяные, шальные ракеты летят в ее сторону.

И поделом ей такая судьба. Она так далеко отклонилась от жизненного курса, каким предполагала идти, что это будет вполне закономерно — погибнуть от случайной ракеты, которая вообще-то не должна ни во что и ни в кого попасть, которой положено просто ткнуться носом в землю.

Сотрясение, грохот просто невероятны. Шира ждет, когда утихнут сирены, не зная, останется ли жива. Она лежит неподвижно с рюкзачком на голове, земля скрипит на зубах. Земля попала в рот даже через плотно сомкнутые губы — так силен удар.

Как часто они шептались по телефону, тихо беседовали далеко за полночь! Засунув голову под подушки, она чувствовала себя запеленатой и желала, чтобы картограф был рядом.

Она задавала ему вопросы, предлагала разное. «А может быть, ты на лодке?.. А может быть, ты на параплане?.. А может быть, с аквалангом?.. А давай я попробую пешком через Синайскую пустыню… А давай я угоню вертолет, как в кино… А давай я попробую подключить президента Соединенных Штатов…»

Этой игре картограф никогда не подыгрывал. Если бы имелся способ, он бы его нашел.

И все же вопреки всему, несмотря на их двуединую и изматывающую одержимость судьбами и невзгодами их народов, несмотря на бесконечные тяготы, которые они испытывали из-за разлуки, их взаимная преданность только росла. «Почему бы и нет?» — спрашивала она его. Столько всего невероятного сбылось, во что люди верили, о чем мечтали: кто-то пересек океан, кто-то взошел на горный пик, кто-то высадился на Луне — так почему бы их с картографом отношениям не восторжествовать?

— Да, — соглашался он. — А еще клонировали овцу.

— А еще пересадили человеческое лицо!

— Я видел в интернете собаку, которая говорит: «Хелло». Очень отчетливо.

— Чудес на свете хватает, — говорила она. — Так почему бы не случиться чуду нашего соединения?

И они начинали перебирать великие и легендарные сюжеты, в которых любящих разъединяла история, но в итоге они оказывались вместе, преодолев все препятствия.

Так долго это продолжалось… Разговор всегда кончался тем, что картограф говорил: «Всё, тсс», а Шира спрашивала: «Если я не могу туда, а ты не можешь оттуда, то как же нам быть?»

Что на это скажешь? Во всей своей великой любви они уже признались друг другу, на все страдания разлуки, испытанные в одиночку, пожаловались. Но вот однажды он позвонил ранним утром, когда она сидела и читала в кафе во Флорентине[23]. Не успела проговорить: «Алло», как он сказал ей:

— Я до смерти хочу тебя видеть. До смерти.

— Романтично, — отозвалась она.

— Я в прямом смысле готов умереть, лишь бы встретиться, вот я о чем.

— Я тоже, — сказала она.

— Ты тоже?

— Да.

— Я не вынес бы этого.

— Это мое право, как и твое. Если ты меня уважаешь.

— Тогда задай мне твой вопрос, — сказал он. — Твой обычный.

Она прекрасно поняла, какой вопрос он имеет в виду.

— Если я не могу туда, а ты не можешь оттуда, то?..

И картограф ответил:

— Тогда встретимся посередине.

— Что это значит?

— Это значит — тоннели. Это значит — встреча под землей. Подземное свидание.

Шира вышла за дверь кафе. Улыбнулась, откинула волосы назад, сделала такое лицо, как если бы он сидел напротив нее и смотрел.

— Отлично, — сказала она. — Разумеется.

— Я серьезно.

— Во-первых, это безумие. А во-вторых, Египет их все перекрыл. Все тоннели в Газу.

— Я сказал: встретимся посередине. Египет не между нами. Он в другой стороне.

— Где тогда — посередине?

— Есть другие тоннели.

— Куда?

— Тоннели между Газой и Израилем. Военные тоннели. Тоннели между моей дверью и твоей.

Шира помнит, как она огляделась. Сделала полный оборот, чтобы увидеть, кто вокруг.

— Ты серьезно?

— Вы готовитесь к следующей войне, мы тоже. Ваши, скорее всего, знают, что эти тоннели существуют.

— Не думаю, что они знают.

— Давай встретимся.

— В тоннеле?

— Да.

— Не должна ли я сообщить об этом? Нужно, чтобы они знали.

— Не нужно.

— Могут погибнуть люди. И погибнут.

— Послушай, если что-то начнется, чьи люди будут гибнуть? Ты думаешь, наши тоннели повернут ход событий? Думаешь, они откроются, как огромная пасть, и проглотят Израиль целиком? Они породят мучеников, которые воодушевят новых мучеников, — вот и все, что они сделают. Думаешь, Иерусалим падет из-за дырки в земле?

— А если похитят еще одного солдата?[24] А если доберутся до ближайшего кибуца?

— Я тебя не о том спрашиваю, что происходит на войне. Я спрашиваю, хочешь ли ты поужинать со мной.

— В тоннеле? Под землей?

— Почему такой мрачный тон?

— А как иначе?

— Свечи. Белая скатерть. Для тебя — бутылка вина.

— Вот это уже лучше.

— Еще бы. Представь себе просто: мы вдвоем внутри ничейной земли, ни под той страной, ни под этой. Ты да я, небольшой совместный пир между мирами. Ужин в центре Земли.

2014. Граница с Газой

(со стороны Палестины)

Картограф сидит в офисе, который вообще-то не офис, а комната в доме очень крупного мужчины. Хозяин — лысый, брюхастый, широколицый и широкоплечий — на вид силен как бык, его руки у запястий такие же по толщине, как ноги картографа.

Хозяин раз за разом выходит в проулок, где у него горят угли в мангале. Когда возвращается, то, едва присев, встает и наведывается на кухню, бросая вместо извинения: «Мариную»; на обратном пути из кухни всякий раз облизывает один и тот же палец, явно пробуя что-то очень хорошее.

На стене огромный плоскоэкранный телевизор показывает что-то детское, звук очень громкий, картографу он мешает. На полу игрушки, но детей не видно.

К стене напротив телевизора прислонился человек лет тридцати — тридцати пяти, рослый и сильный; про него хозяин, знакомя с ним гостя, сказал: «Это мой дебильный сын». Сын курит сигарету и смотрит на посетителя недоверчиво, холодно.

Усевшись наконец за стол, хозяин говорит сыну, чтобы шел раздувать угли. Затем обращается к гостю:

— Считаю за честь принимать тебя у себя дома. Ты хорошо послужил нашему народу, спасибо.

Картограф скромно отвечает, что честь оказана ему, и продолжает:

— Говорят, ты самый лучший.

— В чем? В шашлыках? Ну, тут они, конечно, правы.

— В тоннелях, вот я о чем, — говорит картограф со всей откровенностью. — Говорят, в разработке маршрутов и в доставке по ним всяческих грузов тебе нет равных.

Хозяин наклоняется вперед и угрожающе выставляет толстый палец.

— А тебя случайно не подослали? Меня не прикончит израильский дрон, если я приму твою похвалу?

— Разве те, кто меня на тебя вывел, могли бы так поступить?

Хозяин испытующе смотрит на гостя и, поразмыслив, говорит:

— В свои лучшие времена я много чего делал. Такого, что тебе и не снилось.

— Да, — подтверждает картограф, — так говорят.

— И что же именно они говорят?

— Что ты мог переправить сюда из Египта все, что надо, и отсюда в Египет всех, кого надо. Говорят, ты переправил столько цемента, что хватило бы на небоскреб, столько стали, что хватило бы на мост — или на тысячи и тысячи ракет, чтобы сражаться с теми, кто нас угнетает. Говорят, ты доставлял пищу голодным и лекарства больным.

— Не только пищу, — поправляет его хозяин, — но и живность, которая дает пищу. И коз, и кур; одних коров я переправил без счета.

— Интересное, думаю, было подземное зрелище.

Сын, появившись в дверях, замечает:

— Это еще далеко не самое сумасшедшее.

— А что самое? — заинтригованно спрашивает картограф.

Дебильный у хозяина сын или нет, отец смотрит на него, прежде чем решить, рассказывать или нет. Потом говорит:

— Один богатый заказчик захотел классическое авто. Мерседес 300SL с дверями «крыло чайки». — Отец и сын рефлекторно вскидывают руки, показывая. — Но широковата оказалась машина даже для самого широкого тоннеля. Не протиснется никак. Я неделями ломаю голову — думаю, как расширить, чтоб ничего не обрушилось. И вдруг у меня мысль. Фильм я когда-то видел — про Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке. Для рекламы «Форд мотор» решили поднять «Мустанг» на самый верх, на крышу. Трюк такой. Но как одолеть сто этажей? По лестнице ведь не въедешь.

— Да, — говорит картограф.

— Так они взяли, разрезали машину на части, подняли их на лифтах, а наверху опять собрали. Ну, я и подумал: какая разница, наверх по прямой или вперед по прямой? Если пройдет через тоннель по частям, то почему нет? — Он откидывается назад и скрещивает руки на груди, словно напрашиваясь на восхищенную похвалу. — Мы протащили-таки, зазоры были сантиметровые.

— Обогатился ты, наверное, с этого.

Хозяин заходится смехом, который звучит как кашель.

— Какое там, едва расходы покрыл. Но для хорошей рекламы стоит раскошелиться — это не только фордовцы знают. Черному рынку тоже ведь нужно, чтоб слава шла.

— Ну что ж, до меня она дошла. У меня к тебе очень специфическая просьба.

— Я бы с радостью, но египтяне все разрушили, все перекрыли. А мы ведь только закончили новый маршрут. Там были рельсы, сплошная автоматизация, маленькие плоские дрезинки с мотоциклетными моторами шнырь-шнырь туда-сюда.

— Сочувствую твоей потере, — говорит картограф, как будто у собеседника умер кто-то из родни.

— Да. Как все, кто нажил миллион-другой на тоннелях из Газы, я ушел на покой не по своей воле.

— Я вижу тебя в первый раз, — говорит картограф, — но ты, мне кажется, не из тех, кто сдается и складывает руки.

Хозяин стучит себя пальцем по виску, скашивая взгляд.

— Ну еще бы, я занят, работаю над следующим поколением. Не знаю, может, пять лет пройдет, может, десять, но когда-нибудь они ведь расслабятся, дадут нам внизу шанс, и я хочу быть готовым. Проектирую микротоннель с использованием труб из поливинилхлорида. Невидимый для эхолокаторов, неуязвимый для бомб. А фокус в чем? Пневматика. Понимаешь? Будем гонять взад и вперед капсулы под давлением. Небольшие габариты. Деньги, медикаменты. Раз — и готово, быстрей, чем в магазин сбегать.

— Хитроумно.

— Не мое изобретение. Я тут связался через интернет с мексиканцами. Поразительно, что они творят под границей со Штатами. Моя специальность — не инновации, а развитие.

Картограф прочищает горло.

— Если ты человек развития, то я как раз и пришел, чтобы просить о чем-то небывалом.

— Если бы я что-нибудь мог сейчас… — Хозяин сочувственно хмурится. Его широкое лицо выразительно вытягивается.

— Если я тебе не поверю, как ты к этому отнесешься? — спрашивает картограф.

— На здоровье, дело твое. Сейчас такое время — каждый во что хочет, в то и верит. — Он пожимает плечами. — Но скажи все равно. Если бы я все еще мог, что бы ты попросил меня переместить?

— Женщину, — говорит картограф.

— Так ты ради этого ко мне пришел? Столько переживаний из-за того, что надо какую-то родственницу переправить в Египет? Почему сразу не сказал? Если она не в списках, если на нее ничего нет, медицинский туризм никто не отменял, этим мы занимаемся.

— Дать взятку, бумажку подделать — не то же самое, что переправить под землей, — говорит его сын. — Для нас медицинский туризм — побочная деятельность.

Отец поворачивается к сыну, его настроение меняется в долю секунды.

— Почему ты здесь? Что там с углями?

Сын ныряет в кухню, а затем идет из нее через комнату наружу с подносом, полным мяса. Когда за ним закрывается дверь, картограф говорит:

— С этой женщиной мы не родственники. Да, ее надо переместить, но не отсюда туда.

— Без разницы, в какую сторону. Все маршруты перекрыты. Тоннели затоплены и обрушены.

— Я знаю, — говорит картограф. — Но я про другие тоннели. Между нами и Израилем.

Лицо хозяина багровеет. Он вскакивает, хватает пульт и выключает телевизор. Его сын просовывает голову в комнату, и хозяин рявкает:

— Иди к шашлыкам и закрой дверь!

Потом поворачивается к картографу, полный ярости.

— О чем ты мне толкуешь? Нет таких тоннелей!

— Я хочу провести женщину. Еврейку из Израиля.

— Смертная казнь! И тебе, и ей, и, скорее всего, мне тоже — за само обсуждение.

— Я ей то же самое сказал, — кивает картограф. — И поэтому я не хочу, чтобы она прошла весь путь. Хочу только встретиться с ней внизу.

— Что это значит — встретиться внизу?

— Свидание. В любом подземном коридоре, какой ты укажешь.

— Все это ради свидания? Ты хочешь трахнуть кого-то в тоннеле?

— Поаккуратней, — говорит картограф. — Свидание, да. Я хочу, скажем так, снять на один вечер тоннель, ведущий в Израиль.

Хозяин идет к боковому столику и шарит в ящике. Достает пачку сигарет и коробок спичек. Зажигает сигарету и глубоко затягивается несколько раз.

Когда никотин подействовал и к нему вернулся дар речи, он говорит:

— Чистейшее безумие. — Затем, помолчав: — С чего ты взял вообще, что он существует, тоннель в Израиль?

— Для следующей войны. Для войны, которая точно будет. Я знаю, что они есть. И я знаю, что их прокладываешь ты.

Хозяин подходит к двери. Запирает ее и прислоняется к ней спиной.

— Давай вообразим, — говорит он, — что я не сигарету, а пистолет вынул из ящика. — Направив сигарету картографу в лицо, продолжает: — Давай представим себе, что я девятимиллиметровым целюсь тебе между глаз.

— Представил, — говорит картограф.

— Чувствуешь?

Картограф отвечает взглядом, не решаясь кивнуть.

— Хорошо, — говорит хозяин. — А теперь скажи мне. Это не разводняк, не двойная гребаная игра? Потому что я пустил тебя к себе в дом, рассказал тебе про свой бизнес, а теперь собираюсь разделить с тобой любовно приготовленную еду.

Картограф, стараясь не выглядеть паникующим и вместе с тем не желая обидеть собеседника слишком спокойным видом, отвечает:

— Это искренняя, честная просьба.

— Потому что это тебе не хухры-мухры, это крупные дела, заказ с самого верха, оплачивает Иран — вот что они такое, эти тоннели, которых нет. Серьезная штука — серьезней некуда.

— У меня личное, сугубо частное дело. Я не собираюсь улизнуть через этот тоннель и не замышляю ничего героического и самоубийственного. Я хочу повидаться с женщиной, от которой я без ума.

— А ты не думаешь, что она шпионка, что ей надо узнать, где вход в тоннель, а может, и убить тебя внизу?

— Ручаюсь, что нет, — говорит картограф, не добавляя: «Теперь уже нет», потому что это лишнее сейчас.

— И ты не собираешься нас продать, как сын шейха Юсефа?[25]

Хозяин плюет на пол из отвращения к изменнику.

— Нет, — говорит картограф.

— Еврейка в этих тоннелях — они в страшных снах такое видят.

— Повторяю: я никуда не хочу ее переправить. Она так же сильно, как я, хочет повидаться. Мы бы поужинали вдвоем. Побыли бы вместе, прикоснулись бы друг к другу. — Картограф не знает, был ли у него когда-нибудь момент важнее. Как сказать, как объяснить ему, что речь идет о той, кого он дожидался всю жизнь, сам того не зная? Что человеком, без которого он жить не может, волей судьбы стала та, от кого меньше всего можно было этого ждать. — Я в ловушке, — говорит картограф. — И я влюблен.

Картограф видит, что хозяин не может поверить ни тому, что слышит, ни тому, что лезет ему в голову. Он ходит по комнате кругами, качает головой, снова кашляет, снова смеется, раз за разом останавливается, чтобы смерить картографа взглядом. Дымит своей сигаретой и тычет в картографа пальцем.

— Ладно, — говорит он. — Хорошо. Сделаем.

— Ты согласен? Правда?

Хозяин опять пожимает своими могучими плечами.

— Против любви кто может устоять?

2014. Секретный объект (пустыня Негев)

Охранник принес заключенному его любимое: фалафель в тонкой лепешке, бутылку американского пива «игл молт» и — тоже американское — мешочек со льдом. Он надеется, что его подопечный поест. Охранник достает из рюкзака и вторую бутылку, которую держал в морозилке, — с водкой. Спиртное льется в бумажные стаканчики густой сиропной струей.

Размещая все это на тумбочке, заключенный Z говорит:

— Что-то ты балуешь меня сегодня. Наш лучший предпраздничный пир за все время.

— И это еще не все! — Голос охранника звенит от возбуждения.

Заключенный Z улыбается слабой улыбкой: он уже знает. Каждый год, каждый мрачный год охранник перед одним из трех больших праздников приносит в камеру подарок. Всякий раз один и тот же.

Охранник достает сверток в подарочной бумаге. Заключенный Z говорит спасибо и откладывает нарядный пакет в сторону.

Они играют в нарды. Пьют, пока не хмелеют — ну так, более-менее. Заключенный давно не был настолько похож на себя.

Когда охранник собрался уходить, заключенный спрашивает:

— Это невежливо, что я не развернул? Могу при тебе, если хочешь.

— Нет-нет. Мы оба застесняемся, если ты при мне.

Охранник собирает мусор в пластиковый пакет, в котором принес лепешку. Бутылку с остатками водки и доску для нардов кладет в рюкзак и, протянув руку к крючку около душа, снимает с него поношенный халат заключенного Z.

— Я старый заберу, хорошо? — говорит он, стоя в дверном проеме.

— Да, — говорит заключенный Z. — И приятных праздников тебе с твоей мамой. Я отсюда никуда, так что увидимся.

— Конечно, — говорит охранник и запирает за собой тяжелую дверь.

Чувствуя, что слишком захмелел, чтобы вести машину, и рассчитывая протрезветь за оставшиеся два часа рабочего дня, он сидит в темной каморке, которая все эти годы служила ему офисом.

Он нажимает на клавиши и двигает мышку, выбирая, какую из картинок увеличить.

Лучший ракурс дает видеокамера над дверью. Как будто он, охранник, самолично парит в камере над заключенным и глядит вниз.

Он смотрит на своего друга, сидящего в одиночестве на койке. По тому, как заключенный сгорбил плечи, невозможно понять, то ли он тихо плачет, то ли просто разглядывает пальцы своих ног.

Посидев так, заключенный Z выпрямляется. Тянется к подарку и берет пакет в веселой обертке. Бережно разворачивает бумагу, как будто думает использовать ее для подарка еще кому-то.

Охранник видит, что заключенный, в кои-то веки, смеется. Его ежегодный халат.

Заключенный Z поднимает его повыше — цвет теперь другой. Он встает, накидывает халат, запахивает, опускает руки…

Заключенный Z опускает руки и заводит их за спину: привычка, которой он, к его удивлению, так и не утратил. Или он успел уже бессознательно воспринять то, что теперь входит в его сознание… быть этого не может.

Этот халат — с поясом. Пояс висит сзади, продетый в петли.

Вначале заключенный Z свободно завязывает его вокруг талии. Затем развязывает и стягивает поясом халат потуже.

Неужели охранник забыл?.. Невообразимо.

Охранник сидит в темноте за своим столом и смотрит, как заключенный Z завязывает и развязывает, завязывает и развязывает пояс. А потом вытаскивает его из петель.

Заключенный Z держит пояс перед собой двумя руками, концы свисают справа и слева.

Охранник смотрит, как заключенный, его друг, медленно поворачивает голову и сосредоточивает взгляд на видеокамере над дверью. Они хорошо друг друга знают.

Охраннику кажется, что между ними сейчас ничего нет — ни экрана, ни видеокамеры, ни стен, ни металлических дверей, ни цифири, которая катится волна за волной, кодируя и выстраивая видимую ему картинку. Для него осталось одно, простое, очищенное: лицо заключенного, взгляд, уставленный прямо на него, скорбный взгляд ему в глаза.

Это лицо смятения и лицо понимания. Чего охранник не может определить — есть ли в этом лице благодарность.

Но это охранник оставит себе на потом — думать впоследствии, спрашивать себя. Потому что есть вещи, которых другу видеть не следует.

Все очень просто, очень обыденно: его заключенный движется к душу — в единственное место, куда видеокамера, чью картинку охранник сейчас видит, не может заглянуть. Он не меняет точку обзора. Вместо этого заводит руку за мониторы и выключает их — впервые за годы. Это так редко происходит, что кажется, будто сами устройства способны испытывать шок. Лишившись электричества, они издают странный потрескивающий вздох.

Охранник нажимает ногой на выключатель электроразветвителя на полу — щелчок, и лампочка гаснет, — а затем, взявшись за корпус компьютера, выдергивает из гнезда кабель Ethernet.

Эти действия, конечно, никак не влияют на момент как таковой. Они останавливают ход времени для охранника, но в камере все идет своим чередом.

Охранник сделал только одно: закрыл свои собственные глаза трояким образом. Отказал в фиксации определенному отрезку времени, сделал так, что видеокамеры, хоть и смотрят по-прежнему, теперь не в состоянии поделиться увиденным.

Обо всем этом охранник думает, пока едет домой на праздничные дни, торопясь успеть до пробки на подъезде к Иерусалиму. Ему предстоит ужин с мамой на балконе, и он не хочет заставлять ее ждать.

2014. Лимб

Генерал стоит на Храмовой горе, где некогда была Святая святых. Он ждет знака от Всевышнего — знака о мире или о войне, о чем-то большем, нежели очередное вымученное политическое телодвижение.

Стоит — и не получает ни сигналов, ни предвестий, ни пророчеств, ни чудес. Здесь, на этом самом месте, Аврааму посчастливилось получить овна, чтобы принести его в жертву вместо Исаака. Генерал как отец не был так счастливо пощажен.

Прислушиваясь, он внезапно слышит его — этот мотив. Этот голос, поющий песню, которую он так любит. Он оглядывает тех, кто пришел с ним вместе, свой тысячный отряд: хочет понять, слышит ли еще кто-нибудь.

Нет, по людям не видно. И Генерал в смятении: у каждого из них теперь лицо его утраченного сына.

Сыны Израиля — они все и его сыны.

Здесь, наверху, на этом священном, оспариваемом месте Генерал наконец ухватывает суть. Он поднимает взгляд к Небесам, а затем опускает его за стены Старого города, в долину Еннома, где впавшие в язычество цари Иудейские приносили в жертву своих детей.

Генерал знает — воин, миротворец, убийца, святой, — что его земной срок подошел к концу. Он стоит и слушает этот голос, который сменяется шорохом иглы, бегущей по пустой дорожке.

Генерал, которому неведома паника, который никогда не прятался от смерти, спокоен и сейчас.

Его взгляд скользит по его могучему войску, по его объединенному Иерусалиму, он еще раз смотрит вдаль, на холмы Иудеи, оглядывает места, где заключена вся история, что когда-либо имела для него значение. Генерал стоит на этой высокой точке в городе, который возлюбил Всевышний, который Он оставил над водами, когда, разгневавшись, затопил мир.

2014. Внизу и между

Снаряды летят, ракеты взрываются, стены вокруг трясутся. Тоннель, построенный основательно, выдерживает. Часть, которую Шира видит, складчато уходит вдаль — они с картографом словно в брюхе у змеи. Ей чудится, что змея может куда-то уползти с ними вместе. Из швов между бетонными секциями сыплется песок, а затем, в тихие промежутки, каркас приобретает неподвижность древнего скелета.

Фонари не гаснут. Обещанная картографом свеча стойко держится на столе и по-прежнему горит.

Он ведет себя так, будто у них нет никаких забот на свете, подливает ей вина, называет любимой, своей.

— Вечер мы, конечно, выбрали плохой, — говорит он.

— Для нас — лучший.

Всегда оптимистична, во всем видит светлую сторону — потому-то он ее и полюбил. Но не может не спросить:

— Как так — лучший?

— Может быть, наши жуткие, саморазрушительные народы, может быть, наши нерешительные, трусливые власти, может быть, наши храбрые солдаты, вечно стремящиеся погибнуть, — может быть, сегодня они все поубивают наконец друг друга и тем самым прекратят конфликт? Пора, как в старину, поднять кровавый флаг, означающий битву до последнего, и драться, пока все не полягут.

— И какие в этом будут плюсы для нас? — спрашивает он приятным, нежным тоном.

— А мы просто выйдем из тоннеля с какой-нибудь стороны и отправимся в будущее. Будем жить себе в том ужасающем мире, какой останется.

— Ты не думаешь так на самом деле, — говорит он.

— Я не думаю так на самом деле.

Они ужинают, а опоры вокруг них напрягаются и стонут. Сверху доносятся дикие, отвратительные звуки, как будто сама земля кричит от боли.

И — хотя они созданы друг для друга, и готовы умереть друг ради друга, и несказанно рады встрече — демонстративно пренебрегать войной наверху в какой-то момент становится невозможно. Шира говорит:

— В первый раз в жизни я боюсь по-настоящему.

— Иди ко мне тогда. — Он жестом приглашает ее к себе на колени.

Она повторяет его жест.

— Очень хочется, чтобы меня приласкали. Но не ценой подчинения. Может быть, лучше ты ко мне?

Картограф встает, но вместо того, чтобы идти к ней, стаскивает со стола скатерть. Он делает это неумело — очень плохой фокусник. Все со стуком и звоном летит наземь. Под эти звуки он спрашивает:

— Раз так, может быть, сойдемся посередине?

— Да, — соглашается она. — В середине нашей середины. В центре нашего ужина в центре Земли.

Они сидят на столе, соединившись в тесном, желанном объятии.

Свеча, упав на кое-как расчищенную картографом площадку, потухла, электрический фонарь, опрокинувшись, тоже погас. Горит только фонарь, который висит на торчащем из стены куске арматуры. Он льет на них мягчайший свет в этом очень жестком месте.

Они сидят, прильнув друг к другу, как влюбленные на морском песчаном берегу. Они прижимаются друг к другу все плотней, ощущая всю тяжесть войны наверху, и оба понятия не имеют в эту минуту, с какой стороны придет победа.

Благодарность

Мое сердечное и огромное спасибо Джордан Пэвлин, чье заинтересованное внимание к этому роману было беспредельным. Любая благодарность с моей стороны за ее великолепный вклад и редакторские советы будет недостаточна. Я признателен также своему агенту Николь Араджи, которая прочла эту книгу, когда она была еще скрыта внутри другой книги. Моя искренняя и особая благодарность Лорин Хоулмз за ее неутомимую поддержку и бесконечную доброту, которые неотделимы от этих страниц. Ее помощь была проявлением подлинной дружбы.

Я признателен Джоэлу Уайсу, мудрому консультанту и чуткому слушателю на протяжении теперь уже большей части моей жизни.

За существенную информационную помощь — спасибо Вам, Дара Маккион, хертоговский стипендиат в Хантер-колледже. И вам, яхтсмены Луис Силвер и Ари Хаберберг, за то, что поделились водными секретами с сухопутным существом. И вам, все мои друзья и прекрасные люди, которые приходили на помощь, сообщая ключевые сведения на самые разные темы, в особенности — доктору Дэниелу, Уэнди Шерман, Изабелле Хаммад, Кевину Славину, Мике Уэлки, Сильвии Парески (которая уже переводит эту книгу на итальянский) и Фармеру Стиву.

Из сотрудников издательства Knopf я хочу поблагодарить потрясающую Джордан Родман — сгусток энергии, что проявилось с первой же встречи; а также Николаса Томсона, Бетти Лью, Клэр Онг, Викторию Пирсон, Сару Игл и многих других чудесных людей, которые приложили руку к этой книге. Такая же благодарность — Дювал Остин и Грейс Дитше из агентства Aragi, Inc.

Моя глубочайшая благодарность — Крису Адриану и Мерл Ингландер за то, что они неизменно читают меня и верят в меня. Джону Рею — за щедрость и пинг-понг. Деборе Ландау из Нью-Йоркского университета — за всевозможную поддержку, которую она оказывала без колебаний.

Хочу с благодарностью упомянуть также Зомбу, город в Малави, где у меня возник критически важный набросок этого романа.

Моя благодарность — Рейчел и Оливии, которым принадлежит вся моя любовь и которые придают смысл всему.

Примечания

1

RER — система наземных и подземных железнодорожных линий, обслуживающая Париж и пригороды. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Каца (кацин исуф) — оперативный офицер израильской разведки («Моссад»).

3

Накба — исход сотен тысяч палестинских арабов вследствие войны 1947–1949 гг.

4

Канадская шхуна «Блюноуз» («Синий нос»), построенная в 1921 г., славилась быстротой хода и была прозвана Королевой Северной Атлантики.

5

Перестань (иврит, сленг, из арабского).

6

Ямит — израильское поселение к югу от Газы, созданное после Шестидневной войны и прекратившее существование в 1982 г. после возвращения Синайского полуострова Египту.

7

Речь идет о посещении Храмовой горы в Иерусалиме, священной и для иудеев, и для мусульман, делегацией партии «Ликуд» в сопровождении сил правопорядка 28 сентября 2000 г.

8

«Бейтар» — иерусалимский футбольный клуб.

9

Тень — сценический псевдоним Йоава Элиаси (р. 1977), израильского рэпера и правого активиста.

10

Казино в Иерихоне на территории, управляемой Палестинской национальной администрацией, было закрыто после начала интифады осенью 2000 г., когда его доходы резко упали из-за запрета гражданам Израиля посещать палестинские территории. Международный аэропорт в Газе был разрушен также вследствие интифады.

11

Абу-Дис — город, примыкающий к Восточному Иерусалиму.

12

Имеется в виду операция возмездия, проведенная 14 октября 1953 г. отрядом израильской армии в арабской деревне Кибия. В результате взрывов домов погибли десятки мирных жителей.

13

Имеется в виду массовое убийство христианскими фалангистами палестинских беженцев в лагерях Сабра и Шатила (Западный Бейрут) в сентябре 1982 г., во время Ливанской войны, когда Израиль ввел в Западный Бейрут свои войска.

14

Хайом-йом — сборник хасидских поучений и изречений на каждый день, впервые изданный в 1943 г.

15

Дарб аль-Барабира — каирский квартал, где в XIX–XX вв. жила немалая часть евреев Египта.

16

Латрун — местность в Израиле, где во время Войны за независимость в мае — июле 1948 г. шли тяжелые бои.

17

Два яйца в стекле (нем.).

18

Шимон Бар-Кохба — предводитель восстания евреев против римского господства в 132–135 гг.

19

Надо же, какой сюрприз! (фр.)

20

Ничто (идиш). Здесь: похерен, отменен.

21

Дикобраз (итал.).

22

Соглашение между ФАТХ и ХАМАС о создании правительства национального единства было подписано в Газе 23 апреля 2014 г.

23

Флорентин — район Тель-Авива.

24

В июне 2006 г. израильский солдат Гилад Шалит был похищен палестинскими боевиками, проникшими на территорию Израиля из Газы по подземному тоннелю. Освобожден в 2011 г. в результате обмена.

25

Имеется в виду Мусаб Хасан Юсеф (р. 1978), сын одного из основателей движения ХАМАС, с 1997 по 2007 г. работавший на израильские спецслужбы.

Content

Натан Ингландер
Ужин в центре Земли
Роман

2014. Граница с Газой (со стороны Израиля)

2014. Секретный объект (пустыня Негев)

2002. Париж

2014. Больница (близ Тель-Авива)

2002. Берлин

2014. Лимб

2002. Берлин

2014. Иерусалим

2014. Лимб

2002. Париж

2014. Лимб

2002. Берлин

2014. Лимб

2014. Секретный объект (пустыня Негев)

2002. Берлин

2002. Париж

2014. Иерусалим

2002. Берлин

2014. Больница (близ Тель-Авива)

2002. Париж

2014. Лимб

2002. Париж

2002. Берлин

2014. Лимб

2014. Секретный объект (пустыня Негев)

2002. Берлин

2014. Секретный объект (пустыня Негев)

2002. Карлсруэ

2002. Париж

2014. Секретный объект (пустыня Негев)

2002. Париж

2002. Париж

2002. Париж

2014. Иерусалим

2002. Капри

2002. Тирренское море

2014. Граница с Газой (со стороны Израиля)

2002. Секретный объект (пустыня Негев)

2014. Граница с Газой (со стороны Израиля)

2014. Граница с Газой (со стороны Израиля)

2014. Лифта

2014. Граница с Газой (со стороны Израиля)

2014. Секретный объект (пустыня Негев)

2014. Граница с Газой (со стороны Израиля)

2014. Граница с Газой (со стороны Палестины)

2014. Секретный объект (пустыня Негев)

2014. Лимб

2014. Внизу и между

Благодарность

Примечания