Розария Мунда

Рожденный в огне

Rosaria Munda

Fireborne

Copyright © 2019 by Rosaria Munda

© Зайцева Д., Прохорова А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Пролог

Позже о нем будут говорить как о Первом Защитнике, при нем город полностью изменится. Крепостные обретут свободу, будут построены школы, а драконов впервые оседлают простые смертные.

Но прежде он стал зачинщиком самой кровавой революции в истории его народа.

Он никогда не сомневался в том, что сумеет построить город, в котором будет процветать справедливое общество. И был уверен, что представители старого режима заслуживают смерти. Но иногда он испытывал сожаление из-за того, как именно это случилось, когда Дворец наконец был захвачен.

Он хорошо помнил момент, когда обнаружил представителей правящей династии в руках мучителей. Повелителю драконов сохранили жизнь, чтобы он мог наблюдать за расправой. В живых оставили только его и его младшего сына. Это был мальчик семи-восьми лет с безучастным выражением на залитом кровью лице. Остальные члены семьи, бездыханные, лежали рядом.

– Немедленно прекратите, – воскликнул Первый Защитник, приблизившись вместе с солдатами.

Повстанцы отпустили мальчика, которого пытали, и попытались оправдаться:

– Неужели ты не знаешь, что этот Леон Грозовой Бич натво…? – И тут же умолкли, когда Повелитель драконов, стоящий на коленях на залитом кровью ковре, вдруг заговорил.

– Мой сын… – произнес он на языке, который понимал и Первый Защитник. – Атрей, прошу тебя…

Первый Защитник искоса взглянул на ребенка.

– О Лео позаботятся.

Он вполголоса отдал приказ одному из своих солдат. Тот вздрогнул, но, помедлив, взял на руки сына Повелителя драконов. Когда он унес из комнаты безмолвного, обмякшего мальчика, предводитель повстанцев склонился над Повелителем драконов.

– Эти… животные… – проскрежетал Повелитель драконов.

Первый Защитник не стал спорить. Вместо этого он коснулся рукояти кинжала за поясом. Он посмотрел в глаза Повелителю драконов, словно задавая тому безмолвный вопрос. Повелитель закрыл глаза и кивнул.

Но затем, к удивлению Первого Защитника, заговорил.

– Твои убеждения, – произнес он. – Неужели ты действительно считаешь, что они того стоят, Атрей?

Первый Защитник вытащил кинжал.

– Да, – коротко ответил он.

В последующие годы он часто размышлял над вопросом Повелителя драконов. И хотя многие детали Революции начинали постепенно стираться из памяти, он не забывал о Леоне Грозовом Биче.

Однако сын Леона стал именно той деталью, о которой он забыл.

1

Послания из министерства

Девять лет спустя

Ли

Утро – наше любимое время для полетов. И сегодня, несмотря на приближающийся турнир и пустую арену внизу – словно напоминание, что скоро за нами, впервые в жизни, станут наблюдать тысячи глаз, – я нахожу силы насладиться видом большого города, раскинувшегося под крыльями дракона. Плотно прижавшись к спине существа на повороте, я заглядываю в черный бездонный глаз Пэллора. Нить эмоций и мыслей, обычно связывающая нас, когда я оказываюсь в седле, натягивается до предела. Да. Сегодня все произойдет. Мы возвысимся.

Но для того, чтобы это произошло, мне необходима полная ясность мыслей. Я осторожно освобождаюсь от влияния горячего нетерпения Пэллора и концентрирую внимание на арене. С нами летят еще два наездника: каждый оседлал двух породистых особей. Крисса и ее дракон породы небесных рыб парят над нами, а Кор на своем драконе породы грозового бича скользит внизу, вздымая тучи пепла над трибунами. Сегодня наша последняя репетиция, на этот раз только с предводителями эскадрильи.

Я повысил голос, чтобы перекричать ветер:

– Ты летишь слишком низко, Кор.

Кор огорченно заворчал, заставив своего дракона подняться выше. Мы много раз репетировали воздушный танец, открывающий турнир, перед чиновниками из министерства, но вопрос о том, как достойно продемонстрировать мощь дракона породы грозового бича, оставался открытым. До Революции драконы из рода грозового бича – моей семьи – приобрели дурную славу, потому что терроризировали сельскую местность. Но даже в прежние времена они были для нашей страны самым надежным средством защиты от вторжения неприятеля с воздуха.

– Нам сказали выпускать огонь ниже, – сказал Кор.

– Но не настолько низко. Это опасно для зрителей.

Наши драконы еще совсем юные, не больше лошади, и пока не способны дышать огнем. Но дым, вырывающийся из их пасти, уже способен обжечь.

Крисса и ее небесная рыбка, длинная, изящная, с бледно-голубой кожей, сливающейся с утренним небом, кружились над нами.

– Твоя задача – произвести впечатление на людей, – крикнула она Кору. – А не поджарить их.

Кор лишь отмахнулся:

– Ладно, ладно…

Флотилия все еще тренировалась, драконы и наездники действовали сообща. Теперь их называли стражниками, эти наездники драконов нового режима набирались из простолюдинов и даже бывших рабов. Среди них больше не было отпрысков повелителей драконов.

За исключением меня, хотя я единственный, кто знал об этом.

Потому что после Революции все, в чьих жилах текла кровь повелителей драконов, были обречены на смерть. Я, урожденный Лео, сын Леона, Повелителя драконов из дома Грозового Бича и Дракара Дальних гор, но в приюте получил новое имя – Ли. И даже Первый Защитник, который спас мне жизнь и два года спустя включил в программу обучения стражников, не знал правды.

А правда заключалась в том, что принятие потомка Грозового Бича в меритократическую[1] программу по обучению наездников противостояло принципам борьбы самого Защитника и его сподвижников.

И хотя я понимал, что мне крупно повезло оказаться здесь, удалось остаться в живых и вырваться из приюта, воспоминания о прежней жизни не давали покоя, терзая душу. Особенно сегодня, когда мы с Пэллором кружили над дворцовой ареной, впервые открытой публике после Революции. При старом режиме здесь тоже проводились турниры. И я присутствовал на этих состязаниях, наблюдая за отцом и мечтая, что однажды тоже смогу принять в них участие.

Я наклонился вперед, положив руку в перчатке на покрытую серебристой чешуей шею Пэллора, и его крылья, прозрачные в утреннем свете, напряглись, когда он начал снижаться. Пэллор – аврелианской породы, небольшой, осторожный и маневренный, но для участия такого дракона в сегодняшней церемонии мне необходим партнер. Я мог бы репетировать и один, но чтобы все вышло идеально, мне нужна…

Энни. А вот и она.

Самка аврелианского дракона, чешуя которой окрашена в янтарный цвет, появилась из разверстой пасти пещеры, открывавшейся у входа на арену. На ее спине сидела моя партнерша Энни. Мы долгое время тренировались с ней в программе подготовки стражников, но познакомились еще в приюте.

И это та часть нашей жизни, о которой нам совсем не хотелось вспоминать.

– Энни! – радостно поприветствовала ее Крисса, помахав рукой. – Наконец-то.

– Без тебя Ли носится здесь как последний идиот, – заметил Кор.

В ответ мы с Пэллором выдули вниз струю горячего дыма. Но Кор с хохотом увернулся.

Услышав замечание Кора, Энни скривила губы, но вместо ответа плавно скользнула вперед, заняв позицию напротив меня. Ее дракон, Аэла, повторял все движения Пэллора, словно в зеркале. Темно-рыжие косы Энни разметались по спине, веснушчатое лицо приняло сосредоточенное выражение. Я всегда считал Энни красивой, ослепительно красивой, однако никогда не говорил ей об этом.

– Начнем сначала? – предложил я.

Ответом были возгласы одобрения остальных.

Нам удалось исправить ошибки, лишь когда колокол пробил час. Арена внизу, Дворец с одной стороны и карстовая колонна[2], подпирающая Крепость – с другой, зубчатые крыши, поля, сбегающие к морю, – все это на мгновение заставило меня ощутить жажду власти, чувство сродни собственничеству, словно я владею этим городом и островом, раскинувшимся внизу. В моей голове эхом пронеслись клятвы, которые мы давали, вступая в ряды стражников: «Я и все, чем обладаю, всецело принадлежит Каллиполису. Крыльями своего дракона я обязуюсь охранять его…»

Сегодня восемь стражников будут бороться в решающем состязании турнира за звание Первого Наездника, командира воздушной флотилии. И я вхожу в число этих восьми вместе с Энни, Кором и Криссой. В течение нескольких недель между тридцатью двумя драконьими наездниками проходили отборочные туры.

Впервые после Революции Каллиполис должен был назвать имя Первого Наездника, и это было одно из немногих почетных званий, оставшихся нам в наследство от старого режима. Драконы революционного флота заматерели, а их наездники стали достаточно мастеровиты, чтобы побороться за место, пустовавшее после Революции. Для других стражников борьба за почетное звание Первого Наездника была возможностью проверить, чего они стоят, но для меня это было нечто большее.

Первый Наездник – то, о чем я мечтал еще до Революции. Это звание объединяло в себе признание, власть и уважение – то, что моя семья потеряла в один кровопролитный месяц, когда мне было всего восемь, и помогло бы вернуть их.

Первый Наездник.

Внизу, в отдалении, послышался бой часов на дворцовой башне. Я встряхнулся.

– Нам надо идти на завтрак. Горан сказал, чтобы вся группа была готова к этому времени.

Мы опустились в Орлиное Гнездо – на выступающую каменную платформу, возвышающуюся в центре арены, и, спешившись, сняли с драконов седла и отпустили в гнезда, скрытые в недрах пещер внизу. Мы вернулись во Дворец. Остальные тридцать с лишним студентов из корпуса стражников неторопливо направлялись в трапезную Обители из общежития. В трапезной голые каменные стены и высокие узкие окна. На завтрак обычно подают слегка подгоревшую овсянку. И хотя мы формально считаемся жителями Дворца, живем в помещениях, которые до Революции были комнатами для прислуги.

– Что-то вы рано.

Дак, младший брат Кора, подвинулся, освобождая место на скамье, где сидел с друзьями. И хотя у Дака с Кором одного оливкового оттенка кожа и вьющиеся волосы, они полные противоположности. Кор часто мрачен, в то время как на лице Дака сияет улыбка. Энни с удовольствием устроилась на скамье рядом с Даком. Им по шестнадцать, они на год моложе большинства. И хотя это было единственное, что объединяло их, они оставались друзьями, потому что, судя по всему, Дак обожал непростые задачи. Нелегко заставить Энни улыбнуться, но у Дака это отлично получалось.

Вытащив ложку из каши, Дак направил ее на Энни.

– Ну, ты готова к великому дню?

Энни презрительно фыркнула, но на ее щеках появился румянец – редкое проявление амбициозного настроя, который она обычно старается не показывать. Она снова ссутулилась. Оказавшись на земле, Энни всегда сутулится, словно старается казаться незаметной. И такое поведение ярко контрастирует с ее уверенностью в воздухе.

– У тебя сегодня тоже великий день, – обратилась к Даку Крисса уверенным голосом, которым она обычно подбадривала наездников своей эскадрильи.

Дак расправил плечи, его улыбка слегка померкла.

– Давай не будем опережать события.

Дак, как и мы, сумел выбиться в четвертьфинал. Обычно он показывает отличные результаты, но многое зависит от того, удается ли ему справиться с волнением и кто его противник.

– Волнуешься, Дориан?

Кстати говоря. Пауэр, один из наиболее перспективных наездников драконов грозового бича, приблизился к нашему столу, вернувшись из буфета. Он положил руку Даку на плечо, словно подбадривая его, и быстро провел другой рукой по гладко выбритым черным волосам, бросив на меня пронизывающий взгляд. Мы с Пауэром примерно одного роста и телосложения, и мне всегда казалось, что мы оба оцениваем друг друга, каждый раз встречаясь взглядами.

Дак замер.

– А ну-ка, убери руки, – процедил он сквозь зубы.

Кор с громким стуком поставил стакан на деревянный стол. Я положил ложку в миску с кашей.

Но всех нас ждало разочарование, Пауэр убрал руку. В последние годы он стал осторожнее.

– Нервничаем, да?

Он неторопливо направился к свободному месту между Дарием и Алексой, которые встревоженно наблюдали за происходящим. Дак, облегченно расправив плечи, с отвращением рыгнул.

– Иногда, – задумчиво произнес Кор, – я скучаю по тем дням, когда сынкам патрициев вроде Пауэра все сходило с рук и только мы могли поставить их на место.

– А я – нет, – пробормотал Дак.

Во времена старого режима моя семья принадлежала к правящим кругам рожденных драконами, а семьи патрициев, вроде семьи Пауэра, стояли гораздо ниже по положению. Они были богаты, но у них не было драконов. Пауэр же сохранил привычное для патрициев презрение к простолюдинам вроде Кора и Криссы и особенно к Энни, которая была не просто простолюдинкой, а принадлежала к числу бывших рабов.

– Уверена, что Горан тоже скучает по этим старым добрым временам, – пробормотала Крисса.

Она, прищурившись, уставилась на вход в трапезную, когда в дверях показался единственный взрослый мужчина. Горан – наш патрицианский боевой инструктор, краснолицый пожилой офицер в отставке. Он говорит с едва заметным акцентом, доставшимся в наследство от драконьего языка, который становится более отчетливым, когда он желает напугать наездников-простолюдинов. Этот человек всегда казался мне знакомым, и это слегка тревожило. Вероятно, наши пути пересекались в прошлом, но он не узнавал меня, и это меня вполне устраивало. И если преданность Горана Атрею была очевидна, то его верность идеалам Революции – едва ли. Прежде чем Атрей занял твердую позицию, Горан позволил Пауэру и другим патрицианским стражникам выйти сухими из воды.

– Доброе утро, стражники, – произнес Горан. – Готовы услышать список пар для сегодняшнего выступления?

Все вокруг умолкли, и Горан принялся зачитывать список.

– Сегодня Энни будет выступать против Дария…

Дарий, один из патрицианских приятелей Пауэра из эскадрильи грозового бича, обернулся и уставился на Энни, и я с удовольствием отметил, что его привычная веселая бравада сменилась мрачным выражением лица. Скрестив руки на груди, Энни в ответ смерила его сердитым взглядом.

– …Кор против Рока…

Несмотря на то что это был неплохой выбор, Кор нахмурился, просчитывая наперед, кто может достаться в противники Даку.

– Дальше идут Ли и Крисса…

Крисса издала громкий стон и театрально закрыла ладонями лицо, а затем уставилась на меня. Лицо Криссы, вечно загорелое, обрамленное темно-золотистыми кудрями со светлыми прядями, располагало к себе, и, взглянув на нее разок, отвести взгляд будет сложно. Она лукаво подняла бровь.

– Смотри не проиграй, Ли.

Я почувствовал, что краснею, и это никак не было связано с выбором противника. Крисса ухмыльнулась. Кор закатил глаза.

После нас должны были объявить последнюю пару, которая была теперь очевидна для всех.

– И, наконец, Пауэр выступит против Дака.

Пауэр выдал тройную барабанную дробь, однако лишь он один казался довольным. Дак сжался на скамье, Кор напрягся. Энни опустила руку и сжала ладонь Дака под столом. Дак – единственный человек, к которому Энни прикасалась добровольно и делала это очень часто. И теперь, когда она взяла его за руку, он заметно сглотнул.

Если верить Кору, между ними ничего не было. Но даже если он ошибался, совершенно очевидно, что Дак был от нее без ума. Она уже давно нравилась ему, и все же Энни продолжала прикасаться к нему вот так, как бы невзначай, словно они все еще были детьми. По крайней мере, мне так казалось. Когда-то Энни точно так же прикасалась ко мне в приюте. Однако она перестала это делать, когда мы оказались здесь.

Дак поймал мой взгляд, и мы оба отвели глаза.

– До церемонии остался час, – сказал Горан, – поэтому советую поторопиться. К кому из вас сегодня приедут близкие?

Многие подняли руки. Почти все, лишь мы с Энни вполне предсказуемо не должны были. Но неожиданно я увидел, как Энни слегка приподняла ладонь над столом. Она смотрела на свои пальцы с таким видом, будто не верила своим глазам.

Это было совершенно бессмысленно. Откуда у Энни родственники?

– Оставим встречи до конца церемонии, – заявил Горан. – Но потом можете быть свободны. Мадам, Мортмейн выпишет вам пропуска около выхода из Обители. Есть вопросы?

Вопросов не было, и в это мгновение Горан посмотрел на меня.

– Ли, Энни, останьтесь на пару слов.

Я не помнил, когда в последний раз Горан изъявлял желание поговорить с Энни. Мы остались за столом, другие собрались и ушли, а Горан занял свободное место во главе стола. Я явственно ощутил напряжение, сковывавшее Энни в его присутствии. И хотя много лет прошло с тех пор, как он откровенно издевался над ней, нагружая дополнительной работой, занижая оценки, высмеивая в Орлином Гнезде, Горан так и не перестал считать присутствие Энни в корпусе чрезвычайно оскорбительным. Казалось, что сочетание ее происхождения с полом несло в себе слишком большую степень новомодных порядков, введенных Атреем, чтобы их можно было терпеть в одном человеке.

– Я получил в министерстве записки для вас обоих.

Он протянул мне мою записку, а Энни отдал ее. Как обычно, он избегал смотреть на нее, словно девушка была чем-то неприятным, что не следовало держать в поле зрения.

Моя записка была скреплена печатью Атрея Атанатоса, Первого Защитника.

– Прочтете их позже, – сказал Горан. – Вы свободны.

Мы вышли в коридор и вскрыли конверты. Атрей написал одну-единственную фразу. Я прочитал ее, и впервые за сегодняшний день острый всплеск нервного возбуждения обжег мои внутренности.

Удачи, Ли.

Я поднял глаза. Энни, затаив дыхание, все еще читала свою записку. А затем, расправив плечи, она отвела взгляд от нее.

– Нам надо в арсенал, – сказала она.

Когда мы пришли на склад, наш корпус уже начал спуск в подземные пещеры к гнездам драконов. Мы с Энни отправились вместе с другими наездниками в сторону жилищ аврелианских драконов, все вокруг натягивали на ходу огнеупорные костюмы, закрепляли броню и накидывали на плечи сети, чтобы отнести их в пещеры. Пахло кожей, потом и пеплом: запахи драконьих скачек.

Я почувствовал, как что-то уткнулось в мою ладонь, это Энни сунула мне свою записку и отвернулась. Она предлагала мне прочитать ее, но не хотела смотреть, как я это делаю.

Наши кабинки находились бок о бок, и последние годы я старался смотреть на что угодно в мире, только не на то, как Энни переодевается. И сегодня я остановил взгляд на ее записке. На конверте была печать Министерства Пропаганды, а не Первого Защитника. В ней говорилось:

МИНИСТЕРСТВО ХОТЕЛО БЫ НАПОМНИТЬ АНТИГОНЕ СЮР АЭЛА О ВЫСОЧАЙШИХ ОБЯЗАТЕЛЬСТВАХ НАЕЗДНИКОВ ЧЕТВЕРТОГО ОРДЕНА ПЕРЕД ОБЩЕСТВОМ И НАСТОЯТЕЛЬНО ПРОСИТ ЕЕ КАК СЛЕДУЕТ ПОДУМАТЬ, СМОЖЕТ ЛИ ОНА ВЫПОЛНИТЬ ДАННЫЙ ЕЮ ОБЕТ ДО ПОСЛЕДНЕГО ВЗДОХА СЛУЖИТЬ ИНТЕРЕСАМ ГОСУДАРСТВА.

Они хотели, чтобы она проиграла.

Рядом со мной Энни облачилась в огнеупорный костюм. Черная кожа, устойчивая к жару и огню, плотно облегала ее тело, рыжая копна волос, заплетенная в косички, рассыпалась по ткани. Она не пыталась обсудить со мной записку, пока поблизости были другие, и потому мы закончили подготовку в полном молчании. Пристегнули пластины доспехов, выкованные из драконьей чешуи, поверх огнеупорных костюмов и тщательно закрепили их. Когда последний наездник вышел из арсенала и мы остались наедине, Энни забрала свою записку.

– А что написано в твоей? – поинтересовалась она.

Меньше всего мне хотелось показывать ей записку от Атрея. Я медлил.

– Пожалуйста, – тихо попросила она.

И, не дожидаясь моего ответа, она вытащила мою записку из кабинки. Прочитав ее, она опустилась на скамью рядом со мной.

– Мои поздравления, – сказала она.

В ее голосе не было ни тени горечи или ревности, в нем прозвучала усталость.

– Ты – тот самый крестьянин, который им нужен, – добавила она.

«Крестьянин» – одно из слов, запрещенных после Революции, за исключением употребления в историческом контексте. Не помню, чтобы Энни когда-либо произносила его раньше. Точно не в отношении себя.

И не в отношении меня, хотя официально я относился именно к этому сословию все то время, что мы были знакомы. Этот ее промах я осознавал еще со времен приюта, когда еще не слишком хорошо умел скрывать свое истинное происхождение, однако с тех пор она продолжала хранить молчание.

Я заговорил, пытаясь унять нарастающее беспокойство:

– Это не так… Атрей никогда не стал бы об этом думать…

Запрокинув голову, Энни изучала потолок.

– Атрей стал бы. Ему нужны наездники в Четвертом Ордене, которые пройдут испытания у элиты.

Четвертый Орден – подразделение, которое должны были основать четыре наездника, победившие в сегодняшних состязаниях. Вхождение в Орден станет свидетельством того, что эти четверо – самые искусные наездники из тридцати двух стражников в корпусе. И это самое высокое звание во флоте после Первого Наездника.

– Ты говоришь о…

– Я говорю о преемственности.

Я замер, услышав это слово, а у Энни заметно перехватило дыхание из-за того, что она осмелилась произнести его вслух.

Прежде чем Атрей мог бы закончить свое правление, ему необходимо было выбрать преемника среди лучших и умнейших стражников. Следующего Защитника. И выбирали в основном из Четвертого Ордена.

– Он думает о преемнике, – повторила Энни, – и ему нужны крестьяне, которые ведут себя не как все.

Я ответил сквозь стиснутые зубы, туже затягивая ремни нарукавника:

– Ты ведешь себя не как все.

Энни слабо усмехнулась. Мы знали, что это неправда. Я догадывался, что было написано в ее досье в министерстве: Энни отличается излишней почтительностью, чересчур сдержанна и не умеет выступать на публике. Сколько я ее помню, она была лучшей ученицей в классе, но никогда не поднимала руку.

Она могла бы все это преодолеть. Попытаться обрести уверенность в себе, потому что у нее был огромный потенциал. Но как она могла что-то изменить, как могла даже подумать, что возможно что-то поменять, после такого сообщения из министерства?

Возможно, здесь что-то другое. Что-то, не связанное с этим.

– Ты сказала, что сегодня приезжает твоя семья?

Я робко задал этот вопрос, думая, что, возможно, вообще не стоило ее об этом спрашивать. Энни опустила глаза, а затем покачала головой.

– Не семья. Друзья… из моей деревни.

«Моя деревня» – это еще два слова, которые Энни старается не произносить. Она произносит их отчетливо, словно иностранные.

– Они написали, – продолжила она. – Письмо. Это не от родителей, они не умеют писать. – Я рискнул взглянуть на нее и заметил, что она покраснела, произнеся слово «писать». – Но сын друзей учился в школе после Революции и поэтому умеет. Он написал, что они приедут. Я некоторое время жила в этой семье до того, как попала в Элбанс.

Элбанс – это наш приют. Раньше она никогда не рассказывала мне о своей жизни до приюта.

Она поправила волосы, смахнув несколько прядей со лба и убрав их за ухо.

– Мы не виделись с тех пор, как… – Она взглянула на меня, и я вдруг осознал, что пристально смотрю на нее, и отвел взгляд. Она тоже опустила глаза и принялась натягивать ботинки.

– Не сомневаюсь, что, если ты попадешь в Четвертый Орден, они будут гордиться тобой, – сказал я. – Наверняка для каждого, кто приехал из сельской местности, возможность посмотреть этот турнир значит многое. Ты…

Не отрываясь от своих ботинок, Энни мягко спросила:

– Что я?

И я услышал, как произнес это. Слова, которые стыдно было бы слышать моему отцу, особенно от меня.

– Ты попадешь в историю.

Энни потянулась за своим шлемом, другой рукой в перчатке упершись в колени, и встала. На ее губах промелькнула кривая усмешка, и она вскинула брови, взглянув на меня. Заговорив, она не стала утверждать, что я, несмотря на свое предполагаемое низкое происхождение, тоже прославлюсь.

Она словно знала, что это не так. Словно чувствовала, что я просто отчаянно надеялся, что она повторит эти слова.

– Пойдем, Ли.

2

Четвертый Орден

До встречи с этой девочкой в приюте мальчик жил словно лунатик. Безвкусная еда, жесткая постель холодными ночами, издевательства и побои – все это он проживал с закрытыми глазами. Позволял окружающим издеваться над собой. Позволял избивать себя. Они были для него ничем. Их слова отпечатались в его памяти, когда он смотрел, как умирает его семья.

Вместо того чтобы слушать, он вспоминал. Перебирал в памяти образы своих близких, смех сестры, шутки брата, голос мамы. Мир, полный света и тепла, огромные камины, которые растапливали слуги, вычурные высокие окна с видом на Огненную Пасть, роскошные люстры над столами, ломившимися от яств. Он вспоминал своего отца в суде, в полном великолепии принимавшего посетителей. Он вспоминал, как поднимался в воздух, а город проплывал внизу, мальчик чувствовал крепкую руку отца и слышал хлопанье крыльев дракона в воздухе. Ее звали Алетея, и иногда отец разрешал приносить ей лакомства со стола.

– Однажды, – говорил отец, крепко обнимая его и глядя на горные хребты, простиравшиеся под крыльями Алетеи, – все это станет твоим, если дракон выберет тебя. И ты научишься управлять страной, как и я.

– А твой отец учил тебя?

– Он научил меня всему, что знал. Но большая часть знаний была дана мне от рождения, Лео. И так же произойдет с тобой. Мы были рождены, чтобы править, так же, как простолюдины были рождены, чтобы служить нам.

Он долгое время мог витать в этих воспоминаниях. А когда они иссякали, он придумывал себе будущее: дракона, который бы избрал его, пламя драконов, властью над которым он будет обладать, возмездие над людьми, которые отняли у него все. Он представлял, как однажды заставит их за все заплатить.

Когда он об этом думал, реальный мир и другие воспоминания отступали. И потому больнее всего было возвращаться обратно в настоящее.

Но однажды он познакомился с девочкой.

Он увидел через дверь, что одного маленького ребенка травят два ребенка постарше. Девочка боролась. Это было ему знакомо.

Но внезапно впервые за время своего пребывания в приюте он не стал избегать борьбы и насилия.

Приблизившись к детям, он достал из кармана кухонный нож. Слова на чужом языке прозвучали медленно и неуклюже, но он все-таки произнес их.

– Оставьте ее.

Увидев нож, обидчики разбежались.

Присев на корточки перед девочкой, он вдруг понял, что знает ее. Она училась вместе с ним в одном классе, хотя была по меньшей мере на год младше его и других одноклассников. У нее были худые руки и ноги, всклокоченные медные волосы и изрядно потрепанная одежда даже по меркам приюта. Он смотрел на нее и поражался, какой хрупкой и маленькой она выглядела.

Тогда он впервые подумал так о ком-то другом, ведь в своей семье он был самым маленьким.

– Не стоит сопротивляться, – сказал он. – Они станут изводить еще сильнее, если начнешь бороться. И будет только больнее…

Он умолк.

Девочка пожала плечами, взглянув на него, ее лицо было мокрым от слез, но в ее глазах он увидел гнев и решимость, так хорошо ему знакомые.

– Иногда я просто не могу терпеть, – ответила она.

Энни

Никакие тренировки не могут подготовить к виду переполненных трибун арены, знамен, хлопающих на ветру, духового оркестра, исполняющего революционный гимн, и барабанному ритму. Мы с Аэлой наслаждались полетом в ослепительно-синем небе, свежим весенним ветром, глядя на город, радостно приветствующий нас во время открытия церемонии. Такие моменты поражают меня, будто впервые мне приходит в голову, что жизнь, которую я привыкла считать рутиной, на самом деле, поразительна. Сегодня люди, собравшиеся на трибунах внизу, смотрели, как простолюдины, подобные им, летают на драконах. И при мысли об этом невольно начинаешь испытывать гордость за свою страну.

Даже если твоя страна не испытывает гордости за тебя.

При мысли об этом на меня накатила грусть, но сквозь седло я ощущала тепло тела Аэлы, и ее присутствие успокаивало. Я словно слышала ее мысли. «Держись. Успокойся. Только не сейчас». Сколько я себя помню, Аэла всегда помогала мне справиться с чувствами, с которыми я сама не могла совладать. Даже в самом начале, когда я была ребенком и меня часто мучили ночные кошмары об огне драконов. Но Аэла помогла мне избавиться от них. Драконье утешение за драконьи преступления. Что сказали бы люди из моей деревни? Что подумали бы мои родители, братья и сестры? Я никогда не могла ответить на эти вопросы, но рядом с Аэлой они становились неважными.

Сегодня вместе с Ли и Пэллором мы возглавили аврелианскую эскадрилью, промчавшись над головами зрителей, а сияющая морская рыбка металась над ареной чуть выше нас. Во время сегодняшней утренней тренировки Кору удалось поднять эскадрилью драконов грозового бича повыше, так, чтобы горячий пепел драконов не причинил вреда зрителям, сидевшим внизу.

Атрей начал свою речь, когда мы приземлились и отпустили драконов. Даже в отдалении от дворцовой ложи невозможно не заметить присутствие Атрея, не увидеть его коротко стриженные стального цвета волосы, уверенную позу, компенсирующую его скромное, неяркое одеяние. Единственное, что невозможно было понять, – как ему удавалось одним взглядом заставить тебя ощущать себя могущественной. Важной. Необходимой. Когда мы впервые встретились с ним еще детьми, избранными новорожденными драконами нового режима, при звуке его голоса, произнесшего мое имя, по моей спине побежали мурашки. Он связал нас с Аэлой, словно супругов, на правах Повелителя драконов: «Антигона сюр Аэла, произнеси свою клятву».

Я задумалась, каково это было – получить сегодня утром записку от него с пожеланием удачи вместо того предостережения, что пришло мне из Министерства Пропаганды? Что чувствовал Ли, читая эти слова? И, вероятно, именно поэтому, находясь сейчас рядом со мной, он казался столь храбрым, с уверенным видом разглядывая ждущую толпу…

Однако Ли никогда не отличался неуверенностью, поэтому записка от Атрея здесь была ни при чем. Это было очевидно с самого начала.

С Ли многое было очевидным с самого начала.

– Граждане Каллиполиса, – провозгласил Атрей, – добро пожаловать в четвертьфинал турнира, в котором будут определены претенденты на звание Первого Наездника. Десять лет назад вы сделали исторический выбор. Вы приняли решение оценивать всех одинаково, выбирать лучших среди простого народа, среди людей, которые могли бы стать драконьими наездниками, и обучать их управлению. Позволить Каллиполису вступить в новую эру величия, обрести могущество благодаря тому, что действительно правильно. Обрести добродетельных правителей и справедливое правление. За те долгие годы, минувшие со времен прежних драконов, вы позволили мне быть вашим правителем. Теперь же я прошу вас обратить взгляд в будущее. На ваших стражников. На тех четырех, кто сегодня войдет в полуфинал состязания за звание Первого Наездника и образует Четвертый Орден. Через несколько лет я скажу: «Пусть правят самые добродетельные стражники». Но сегодня я говорю: «Пусть победят лучшие».

По трибунам пробежала волна радостных криков, громким эхом разносясь по арене. И в моих жилах вскипела кровь.

Я присела на каменную скамейку рядом с Даком, собираясь смотреть первое выступление. Его брат Кор выступал против Рока, летавшего на драконе грозового бича. Рок происходил из семьи рабов, живших в горной деревне, как и я. У Рока были колючие белокурые волосы, светлая кожа и массивное тело, благодаря которому он и заслужил свое прозвище несколько лет назад[3]. Когда диктор объявил его настоящее имя, наездники, столпившиеся в Орлином Гнезде, казалось, были удивлены.

– Удачи, Ричард! – закричали они.

Рок добродушно принял насмешку, напоследок дружески похлопав по плечам Лотуса и Дария, а затем вместе с Кором направился по каменному склону ко входу в пещеру.

Впервые после нашего разговора спокойная убежденность Ли, произнесшего то, что я уже знала, и поначалу вселившая в меня уверенность, развеялась. Ли был прав, я попаду в историю, если смогу пробиться сегодня в Четвертый Орден. Но это касалось и Рока. А кому не нравился Рок? Надежный, стойкий, уверенный. Простолюдин, который нравился даже детям патрициев…

В моей сегодняшней записке из министерства все было сказано верно. Мне не нравились публичные выступления. И я не любила привлекать внимание к своей персоне. Мне нравилось побеждать, и у меня это получалось, но сейчас дело было не просто в победе на соревновании. Попав в Четвертый Орден, я окажусь на всеобщем обозрении. А мне ужасно этого не хотелось. С этим я не справлюсь. Так?

Но…

Сидевший рядом со мной Дак барабанил ногой по скамейке, волнуясь за брата. Кор и Рок, приблизившись ко входу в пещеру, подули в свистки, прикрепленные к браслетам на запястьях, огласив пещеру звуками, недоступными человеческому уху, однако привычными для их драконов. Поговаривали, что в былые времена наездники умели призывать своих драконов силой мысли, но в течение нескольких веков это искусство было утрачено.

Драконы выползли из пещеры, Кор и Рок запрыгнули к ним на спину и взмыли вверх. Они зависли над ареной в десяти метрах друг от друга, оказавшись на одном уровне со стеной внешних покоев Дворца, но стены вздымались выше, а карстовая колонна, поддерживавшая Крепость, нависала над ними. Прозвучал колокол, Кор рванулся вперед, Рок резко увернулся, и меня вдруг озарило.

У Рока не хватит мастерства победить Кора.

Вряд ли зрители могли это понять, но для меня все было очевидно. Рок на Басте двигался слишком медленно, а Кор на Мауране не выпускал его из виду. И хотя Кор часто промахивался, опьяненный битвой, Рок не успевал увернуться. На турнире использовались залпы безогневого драконьего пламени – дымового вещества под названием пепел, который обладал достаточным жаром и при соприкосновении с доспехами участников оставлял на них темные подпалины. Попадание в туловище считалось смертельным, в руки и ноги – штрафным, а три штрафных попадания также считались смертельными.

– Давай, Кор!

Дак вскочил со скамейки, склонившись над перилами заграждения вокруг Орлиного Гнезда, и, щурясь от яркого солнца, вглядывался вперед. Когда Рок нанес первый штрафной удар, – удачный выстрел, опаливший руку Кора, – Дак шумно втянул воздух, словно ощутив боль от ожога.

– Пламя драконов грозового бича. Говорят, ничто не обжигает столь сильно, – заметил Пауэр, присаживаясь на скамейку рядом с Даком. На земле он вел себя так же, как в воздухе, гибкий и хищный, как крадущийся дикий кот. Он зажал шлем под мышкой, солнце золотило его бронзовую кожу и ровную кромку волос. Дак заметно напрягся, но не обернулся к нему.

– Хочешь что-нибудь сказать, Энни? – добавил Пауэр.

Чтобы поиздеваться надо мной, Пауэр всегда спрашивал моего мнения о пламени драконов грозового бича. В такие моменты ему нравилось разглядывать мое окаменевшее лицо. Спустя столько лет это стало почти традицией.

Дак стиснул кулаки. В детстве намеки Пауэра на то, что произошло с моей семьей, доводили Дака до ярости, и он бросался в драку. Но он всегда проигрывал. У Пауэра были железные мускулы, и дрался он скорее как уличный оборванец, а не сын патриция.

– Что тебе надо? – прорычал Дак.

Пауэр еще ближе наклонился к Даку. Его голос прозвучал тихо и ласково.

– Долгой медленной прожарки.

Дак сжался, и я ободряюще коснулась его руки.

– Оставь нас в покое, – сказала я Пауэру.

Мы не повышали голоса, но наш разговор привлек внимание наездников на соседних скамейках. Ближе всех к нам оказались Ли и Крисса. Заметив мой успокаивающий взгляд, Ли остался на месте, но по-прежнему не сводил с нас глаз. Он словно выжидал, готовясь в любой момент прийти на помощь.

Теперь Пауэр полностью переключил внимание с Дака на меня, словно дракон, почуявший новый запах. Его темно-карие глаза вперились в меня, и он улыбнулся ослепительной белозубой улыбкой. Он слегка склонил передо мной голову, насмешливо выражая свое почтение в стиле старого режима, словно я принадлежала к драконорожденным.

Я ощутила, как краснею. Когда Пауэр крадучись ушел прочь, Дак стряхнул мою руку. И хотя он снова уставился на арену, наблюдая за поединком брата, его дыхание стало спокойным.

– Слушай, Энни.

– Да?

– Не хочешь в перерыве познакомиться с моей семьей?

– Я думала, мы должны дождаться конца…

– Думаю, мне лучше увидеться с ними раньше.

Я подумала о глазах Пауэра, горящих от ярости, и почувствовала свою беспомощность от того, что должна молча смотреть на страдания Дака. Пауэр на Итере уничтожил всех своих прежних соперников.

– Хорошо.

Дак оторвался от арены и хитро взглянул на меня. Ветер трепал его вьющиеся волосы, и он вдруг робко, но одновременно упрямо расправил плечи, словно его шутка могла сойти за акт неповиновения. Когда мы познакомились с ним, он взял меня за руку и отвел на крышу Обители, просто чтобы полюбоваться звездами. Тогда я этого не понимала. Просто смотреть на звезды? Мы можем глядеть на них, когда захотим. «Но только не так, – объяснил Дак. – Вот увидишь. Они прекрасны».

И я не ожидала, что они действительно окажутся столь прекрасными, такими близкими и яркими с высоты зубчатой крыши. Казалось, они совсем близко, и я могу их коснуться. Нас тогда поймали, но это того стоило. Горан впервые отправил меня под арест, после которого я перестала улыбаться.

Толпа рассыпалась. Кор спикировал вниз, бросился к Року и нанес ему третий штрафной удар. Дак издал победный вопль, вскинув кулак в воздух.

Кор сюр Маурана нанес смертельный удар. Поединок завершился.

Теперь я единственная уроженка гор в нашем турнире. Добравшись до Орлиного Гнезда, Кор и Рок спешились, и все их движения выдавали боль от свежих ожогов. Диктор объявил Кора сюр Маурана первым членом Четвертого Ордена, и Кор приветственно помахал рукой трибунам. От избытка адреналина его улыбка выглядела немного безумной. Лотус, друг Рока, осторожно помог ему спуститься с дракона и доковылять до заграждения, а его дракон тем временем направился в пещеры.

– Ты отлично сражался, дружище, – сказал Лотус. Лотус был сыном знаменитого патрицианского поэта, его жесткие волосы, смуглая кожа и худощавое тело делали его полной противоположностью крепко сбитого горца Рока.

Рок потер ладони.

– Ну а теперь будем держать пари на Ли и Криссу?

Вступая в ряды стражников, мы давали обеты отречения от земных радостей богатства, брака и продолжения рода, но азартные игры все-таки были не чужды некоторым из нас, особенно Року и Лотусу.

– Конечно, – ответил Лотус. – Я подтяну тебя по драконьему языку, если…

– Вы же знаете, что мы вас слышим, – прервала его Крисса. – Полагаю, ты делаешь ставку на меня, Лотус? Ведь я командир твоей эскадрильи.

Лотус громко сглотнул. Ухмыльнувшись, Крисса взглянула на Ли и стукнула его кулаком по своей ладони.

– Готов, Ли?

Облаченный в декорированные драконьей чешуей доспехи, задумчивый, темноволосый и сероглазый, с высокими скулами, Ли был больше похож на военачальника, чем на собеседника в шутливом разговоре. Но Крисса казалась невозмутимой. И, к моему изумлению, Ли взглянул на нее и вскинул бровь. Его взгляда оказалось достаточно, чтобы Крисса зарделась.

Скоро в женском общежитии будут держать другое пари: как быстро флирт Криссы заставит Ли, выражаясь словами Дейдры, уступить. Дейдра и Алекса начали этот спор, и даже Орла в конце концов присоединилась к ним. Крисса знала и о пари, и о призе и считала это забавным. Но я избегаю разговоров на эту тему. Здесь не может быть никаких призов.

Ли и Крисса прошествовали по наклонному проходу к выходу драконов; хихиканье Дейдры и Алексы, доносившееся с ближайшей скамейки, резало мне уши. Но когда они взвились в воздух, Орлиное Гнездо погрузилось в молчание. Все размышления о флирте Криссы и загадочных ответах Ли отошли на задний план во время его полета.

Я так часто тренировалась вместе с Ли, что мне редко выпадала возможность понаблюдать за ним со стороны. Движения Ли и Пэллора поражали грацией и точностью. Он не промахивался, не ошибался, не сомневался. От этого прекрасного зрелища у меня перехватило дыхание, я сгорала от желания сама подняться в небо. Я хотела отражать их атаки и нападать, ощущая упоение от борьбы с тем, кто заставляет летать на пределе сил, выжимая из себя все, на что способен.

Крисса была одной из лучших и сильнейших наездниц, летающих на небесной рыбке. Она отлично знала, как использовать в своих интересах природную мощь и подвижность этого дракона. Но даже она не могла противостоять отточенной до остроты тактике боя Ли.

– Почему он постоянно пропускает первую подачу? – пробормотал Рок.

Но он не знал стиля Ли, как знала его я. Ли не пропускал первую подачу. Его интересовал лишь смертельный выстрел.

И вот наконец Крисса потеряла терпение и, резко развернувшись, бросилась в атаку. Ли уклонился влево, и в следующую секунду Пэллор выпустил струю пепла. Этот первый залп и стал решающим в этом матче: на груди Криссы показалось темное пятно. Ли победил без единого штрафного удара.

Когда он приземлился и снял шлем, его лицо, в отличие от лица Рока, не было озарено эйфорией, оно выражало абсолютное спокойствие. Он приблизился к Криссе – на ее лице застыло сдержанное разочарование – и пожал ей руку. Ли сохранял все ту же непробиваемую безмятежность, когда с трибун раздались приветственные крики и диктор объявил его вторым членом Четвертого Ордена. Казалось, он заранее был к этому готов.

Меня охватило странное чувство, нечто среднее между горечью и восхищением, ведь для него это было так естественно. Он не просто победил, он считал, что должен победить.

А следом меня обожгла нежеланная, но бесспорная мысль: «Конечно, так и должно быть. Для него это естественно».

«И для тебя это было бы естественно, будь ты драконорожденной».

Это слово показалось мне грязным. Как и «крестьянин», оно было под запретом не только в моем лексиконе, но и в моих мыслях, когда речь шла о Ли. И сейчас оно незаметно проскользнуло в мою душу, но лишь потому, что Ли выглядел так чертовски сдержанно.

Конечно, его происхождение не было подтверждено…

Но оно никогда и не требовало подтверждения.

И это было неважно. Важно было лишь то, что Ли летал как бог. Он прирожденный лидер и мой друг. Он заслужил эту победу. Почему я должна завидовать спокойствию, которое он обретает, занимаясь любимым делом?

Почему я должна завидовать благосклонности Первого Защитника к этому предполагаемому сироте из трущоб, преисполненному необычной уверенности, силы и чувства собственного достоинства?…

Перед двумя финальными поединками между Даком и Пауэром, между мной и Дарием был объявлен двадцатиминутный перерыв. Наездники, принимавшие участие в состязании, спустились по лестнице к выходу из Дворца, где их уже ждали врачи, чтобы оказать первую помощь во время перерыва. Дак коснулся моей руки.

– Ты идешь?

Семья Дака сидела в бронзовом секторе, предназначенном для квалифицированной рабочей силы. Прямо под ним располагался железный сектор для неквалифицированной рабочей силы, а высоко над ними, с двух сторон от дворцовой ложи, виднелся серебряный сектор для героического сословия, к которому принадлежали военные, и золотой – для философского. До Революции сословие определялось по праву рождения – простолюдин, патриций, драконорожденный, но при новом режиме люди стали причисляться к тому или иному сословию путем испытаний.

– Кого-то ищешь? – поинтересовался Дак.

Я всматриваюсь в толпу, игнорируя любопытные взгляды зрителей, привлеченных моими доспехами, и ищу знакомые лица из своей деревни. Где же они? Неужели их здесь нет? Они совершенно точно должны быть в бронзовом секторе, ведь фермеры относятся к квалифицированной рабочей силе. Именно в этом секторе они и должны сидеть.

– Дориан! Ты здесь! И Энни!

Нас окружила семья Саттеров. Меня крепко обнимали мать Дака и две его сестры, а его младший брат запрыгнул на скамейку и бросился в объятия Дака. Саттеры, как и сам Дак, всегда оказывали радушный прием.

– Кор все сделал потрясающе, правда? Как думаешь, у него есть шансы стать Первым Наездником?

Дак искоса взглянул на меня, и я подумала, что он тоже размышляет о том, есть ли шансы у Кора теперь, когда Ли тоже вышел в полуфинал.

– Возможно. Но в мирное время титул Первого Наездника не более чем просто почетное звание.

– Может начаться война, – заявила младшая сестра Дака, Мерина. Ее волосы, забранные в конский хвост, хлопали ее по спине, когда она принялась скакать на месте. Как и у всех отпрысков Саттеров, у Мерины смуглая кожа матери, карие глаза и вьющиеся волосы, доставшиеся в наследство от отца.

Дак расхохотался и покачал головой.

– Скорее всего, нет. – И он принялся спокойно объяснять: – У нас хорошие отношения с Дамосом, драконы Исканского Архипелага соблюдают нейтралитет, Бассилеанская Империя уже несколько веков находится в упадке…

Дак не сказал ничего особенного, лишь перечислил основы того, что мы изучали в классе о геополитике в регионе, однако его семья смотрела на него так, словно он сообщил им нечто из ряда вон выходящее. Саттеры владели пекарней в Хаймаркете. Они всегда гордились достижениями Кора и Дака, но с некоторой долей настороженности и непонимания.

В глубоком голосе мистера Саттера прозвучало странное напряжение:

– Но появился Новый Питос. Он представляет для нас угрозу, не так ли?

Эта попытка продемонстрировать знания выглядела столь неуклюжей, что меня охватило чувство стыда. Посадив на спину своего младшего брата Грега, Дак наморщил лоб, думая, что ответить. Мистер Саттер и не догадывался, что только что показал свой низкий уровень знаний. Долгие годы ходили слухи, что на Новом Питосе укрылись выжившие из Трех Семейств, которым удалось ускользнуть во время массовой резни во Дворце в день переворота, но его военная мощь не была внушительной. На острове не было драконов. Или военно-воздушных сил. Даже морского флота, потому что окружавшие его карстовые столбы делали воды вокруг острова почти непреодолимыми. Однако Министерство Пропаганды продолжало распускать слухи об угрозе со стороны новопитианцев среди низших сословий. Эти слухи, как чиновники из министерства объясняли им на занятиях, полезны для поддержания патриотического настроя.

Это объяснение, к которому можно относиться спокойно до тех пор, пока твой родной отец, принадлежащий к бронзовому сословию, не повторит его вслух.

Наконец Дак медленно произнес:

– Это правда. Новый Питос существует.

Миссис Саттер уперла постоянно пыльные от муки ладони в бока, словно пытаясь смягчить напряжение, нараставшее между ее мужем и сыном.

– Будет война или нет, попасть в Четвертый Орден – это большая честь.

Мерина воодушевленно запищала:

– На этой неделе нам рассказывали об этом в школе. Если ты попадаешь в Четвертый Орден, тебя выберут следующим Защитником. Кор будет чаще участвовать в выступлениях, произносить речи и посещать роскошные мероприятия вместе с людьми из золотого сословия, проходить что-то вроде проверки…

Им в школе рассказывали о Четвертом Ордене? При мысли о том, что дети по всей стране говорят о нас, меня охватило беспокойство. Несмотря на то что я напомнила себе, что так и должно было быть. Это ведь имеет значение для них. Мы важны для них.

«Министерство хотело бы напомнить Антигоне сюр Аэла о высочайших обязательствах наездников Четвертого Ордена перед обществом…»

Ана, старшая дочь в семье Саттеров, вздрогнула.

– Это звучит ужасно. Но лучше уж Кор, чем я.

Высокая, костлявая, некрасивая Ана только что озвучила мои чувства. Я почувствовала благодарность.

– Ты уже прошла тест на определение металлической группы сословия? – спросила я.

Ана была на год моложе нас и училась в выпускном классе, в котором обычно проводится металлический тест. Она кивнула и показала мне свое пустое запястье.

– Результаты пока не готовы. Но я знаю, что написала тест хуже, чем Дак и Кор.

После получения результатов Ана наденет тот браслет, который будет соответствовать ее уровню. Бронзовые браслеты ее родителей, знак принадлежности к сословию квалифицированной рабочей силы, поблескивали в лучах солнца. Мы же с Даком стали обладателями редчайших в городе браслетов, золотых с вкраплениями серебряных полосок, что свидетельствовало о том, что во время поиска талантливых детей для вступления в ряды стражников мы показали результаты, причислявшие нас и к философскому, и к героическому сословиям.

Раздался звон колокола. Дак сжался, понимая, что будет дальше. Пауэр.

– Пора возвращаться.

Миссис Саттер обняла меня, и от этого непреднамеренного материнского поступка меня охватило смущение.

– Удачи на поединке. Ты приедешь к нам на праздник летнего солнцестояния? На этот раз никаких отговорок.

– Если потребуется, мы силой притащим к вам Энни и Ли, – заверил ее Дак.

На обратном пути к Орлиному Гнезду я вытянула шею, оглядывая толпу, наводнившую бронзовый сектор. Однако так и не смогла увидеть никого из нашей деревни.

Возможно, они просто не приехали.

«Для людей из твоей деревни будет большой честью, если ты попадешь в Четвертый Орден», – сказал Ли сегодня утром.

Забавно, как важно для меня то, что это важно для них.

Я так увлеклась поисками, что едва не налетела на Дария, своего противника по поединку, спускавшегося с трибуны золотого сектора. Он светловолосый, высокий, отлично сложенный и похож на статую из белоснежного мрамора. С ним были друзья, другие дети патрициев, получившие золото по результатам теста. Многих из них я уже видела, ведь стражники посещают часть занятий совместно с золотыми студентами, и в будущем они станут нашими сослуживцами – мелкими чиновниками. Многие из чиновников, с которыми я совершаю обходы во время дежурства по внутренним покоям Дворца, и другие представители власти – их родители.

И все они были бы рады, если бы Дарий сюр Майра вошел в Четвертый Орден.

Увидев меня, Дарий остановился как вкопанный, а затем царственным жестом указал мне на каменную арку, через которую мы оба должны были пройти.

– Прошу, Энни.

О драконы. Я откажусь от всего этого. Я должна отказаться. Для чего нужны мои обеты, кроме как для подчинения воле моего государства? А государству нужен именно этот парень. Мне было больно, но я не винила их. Ведь я только что похолодела от ужаса при мысли, что простые школьники говорят обо мне. Я не любила Дария, но он был неплохим парнем и отлично выполнял свою работу…

Дак и Пауэр были следующими, а нам с Дарием предстояло закрывать турнир.

А в Орлином Гнезде Дак, полумертвый от напряжения, застыл перед братом, проверяющим его костюм, и слушал его приглушенный голос. Дракон Пауэра был достаточно крупным и мощным, поэтому ему не было нужды беспокоиться о защите от огня и меткости стрельбы – Итер почти никогда не выбивался из сил. И все же лучшей стратегией для Дака было бы постоянное движение в надежде измотать и дракона, и его всадника.

– И никаких чертовых всплесков эмоций, – прошипел Кор.

Большую часть времени грань между нашими переживаниями и эмоциями дракона надежно скрыта в подсознании. Но в момент яростного всплеска чувств стена рушится, и вы делитесь всем, что происходит в вашей душе. Нахлест эмоций может дать наезднику огромные преимущества или же, наоборот, сделать его слабым. Некоторые наездники, вроде Пауэра, пользуются эмоциональным всплеском специально, мы с Ли этого не делали, хотя, в отличие от Ли, я более расположена к тому, чтобы раскрывать душу своему дракону. Дак относился к тому типу наездников, кто с легкостью доходит до всплеска, и ему не следует этого делать. В их с Кертой случае это никогда не приводило ни к чему хорошему. Они просто теряли контроль над ситуацией.

Дак и Пауэр направились вперед по проходу, а Ли подошел к Кору и Криссе, и хотя обычно я избегала его общества, когда рядом с ним находились два других предводителя эскадрилий, но сейчас словно какая-то непреодолимая сила потянула меня за ним. Реакция на стресс, последствия жизни в приюте – предположила я, но не стала сопротивляться. Увидев, что я иду следом, он отошел от друзей и присоединился ко мне у края Орлиного Гнезда. Стоя бок о бок, мы прислонились к заграждению и принялись наблюдать.

Дак и Пауэр заняли свои позиции в небе. Орлиное Гнездо вновь окутала тишина, как и во время поединка Ли, но на этот раз это было совсем по-другому. Даже Рок и Лотус забыли о пари.

А затем все началось. Пауэр на Итере бросился на своего противника, Дак на Керте уклонился и отступил. Затем Дак сорвался с места, а Пауэр бросился вдогонку. Но Пауэр быстро разгадал стратегию Дака, потому что мы услышали, как он завопил: «Убегаешь? Молодец, Дориан, я ностальгирую по старым добрым временам!»

– Не обращай на него внимания, Дак, – пробормотал Ли, его серые глаза впились в перламутрового дракона породы небесная рыбка, принадлежавшего Даку. Его пальцы изо всех сил вцепились в заграждение.

Но у Дака никогда не получалось игнорировать Пауэра. И действительно, по телу небесной рыбки пробежала предательская дрожь. Никто из зрителей этого не заметил, но мы отлично знали, что это первый признак всплеска.

А затем Дак резко развернулся и выстрелил. Пауэр успел уклониться, струя пепла пронеслась у него над плечом, не причинив вреда. И, воспользовавшись тем, что Дак оказался в пределах досягаемости, выстрелил в ответ. Горячая струя опалила ногу Дака.

Зрители восхищенно ахнули, и удар колокола оповестил о штрафном ударе, а на вершине Орлиного Гнезда раздались тихие перешептывания, сигнализирующие о понимании происходящего. Дак был близко, и Пауэр вполне мог нанести смертельный удар. Однако вместо этого Пауэр предпочел нанести штрафной.

«Долгая и медленная прожарка». Пауэр собирался воплотить свой план.

Оба противника разошлись на безопасное расстояние, и Дак открыл клапан на ноге своего огнеупорного костюма, чтобы выпустить охлаждающую жидкость, которая на время смягчала боль от ожога. А затем они снова вернулись на исходные позиции и перешли в наступление. К этому времени Дак уже полностью совершил перелив, и Керта время от времени вздрагивала, ее движения сделались неуклюжими. Все эмоции, которые сейчас переживал Дак, усилились в разы и вибрировали между ним и драконом, объединяя их в одно целое. Пауэр нанес второй штрафной, попав всего спустя минуту в руку и бедро Дака. И на этот раз он не воспользовался удачей и не стал наносить смертельный удар.

Я почувствовала, как к горлу подкатила тошнота.

«Пламя драконов грозового бича. Нет ничего сильнее этого пламени».

Воспоминания накатили на меня, словно назревающая буря. И это было вполне предсказуемо. Я должна была почувствовать ее приближение, но сегодня она должна была стать гораздо мощнее. Только не так, не сейчас…

Однако, когда это начиналось, уже ничего нельзя было изменить. И потому я вцепилась в заграждение и, собрав волю в кулак, заставила себя успокоиться.

Я заметила, что Ли перестал следить за поединком и уставился на меня.

За спиной у нас Кор воскликнул: «Инструктор Горан, объявите фол!»

– Это не фол, Кор, он задумал смертельный удар и промахнулся.

Кор набросился на нашего боевого инструктора. Его голос дрожал.

– Пауэр всегда играет со своей жертвой, прежде чем сожрать ее.

Напряженные отношения между Гораном и тремя командирами эскадрилий ни для кого не были секретом, хотя никто из них в этом не признавался. Ведь это Атрей, а не Горан назначил трех простолюдинов, одной из которых была женщина, на командные позиции в корпусе два года назад.

– Пауэр не совершил ничего незаконного, – заявил Горан.

Кор сдавленно застонал и отвернулся от Горана. Крисса коснулась его руки.

– Пойду за врачом, – сказала она. – Почему бы тебе не проводить меня?

Он сбросил ее руку.

– Нет.

Я не сомневалась, что в этот момент мое лицо было непроницаемым, не выдавало никаких чувств, и все же Ли придвинулся ближе, наши тела соприкоснулись, и он положил свою ладонь рядом с моей на заграждение. Это было безмолвное приглашение, которое не заметил никто, кроме меня. Мгновение я боролась с желанием ответить на него. Но мир кружился вокруг, воспоминания накрывали меня, мысли о Даке, который сейчас страдал, грозили задушить меня. И я сдалась. И схватила Ли за руку, сосредоточившись на его прикосновении. Я чувствовала, как мои ногти впились в его кожу, но он не отдернул руку, лишь сильнее сжал мою ладонь. Я избегала смотреть на него.

Дак, паривший над нами, похоже, совсем забыл о своей первоначальной стратегии держаться на расстоянии от противника. Он и Пауэр кружили друг вокруг друга, небесная рыбка Дака дрожала от их общих эмоций. И несколько мгновений спустя Пауэр сделал свой третий и заключительный выстрел. Хотя для окончания матча ему было бы достаточно и слабого удара, он выбрал смертельный выстрел. Дака окружило густое черное облако дыма. Когда оно рассеялось, его напряженная фигура застыла на спине дракона. Следом за Пауэром и Итером они медленно опустились в Орлиное Гнездо. Пауэр спешился. На его лице сияла улыбка.

– Надеюсь, он в порядке, – сказал он. – Получилось немного больнее, чем я хотел…

Кор с беззвучным криком бросился на него. Ли отпустил мою руку и бросился следом, чтобы оттащить его от Пауэра.

Горан и врач разрезали ремни, которыми ботинки Дака крепились к стременам, и стащили его со спины Керты. Ее взгляд был пустым: обычное состояние для дракона, наездник которого без сознания. Я не сводила глаз с обмякшего тела Дака, вдыхая запах гари, и внезапно паника накатила на меня холодными волнами.

«Нет ничего жарче, чем пламя драконов грозового бича».

Ли шагнул вперед, но, увидев, что я двинулась следом, обернулся и обхватил меня за талию, удерживая на месте. Развернув меня к себе лицом, он заглянул мне в глаза.

– Энни.

– Я должна…

Я пыталась протиснуться мимо него, не в силах вымолвить ни слова. Теперь я едва видела перед собой Дака, потому что все вокруг заслонили воспоминания, которым я уже не могла противиться. Воспоминания о пламени драконов грозового бича, сжигавшем мой мир, в то время как я лишь вглядывалась в них, не в силах ничего с собой поделать.

Ли пристально смотрел на меня, его глаза сверкали. И мир вокруг замер. Воспоминания отступили.

– Я о нем позабочусь. Тебе надо идти.

Сначала я ничего не поняла. А затем меня вдруг озарило: мой турнир. Я должна участвовать в турнире.

Турнир, который я не должна выиграть. И никто из моей деревни не приехал его посмотреть. И если бы я победила, то оказалась бы в центре такого внимания, при мысли о котором мне становилось нехорошо.

«Министерство хотело бы напомнить Антигоне сюр Аэла о высочайших обязательствах…»

«…Обет до последнего вздоха служить интересам государства…»

Я взглянула на Кора, которого Крисса изо всех сил пыталась оттащить назад, а затем перевела взгляд на Дака, лежавшего без сознания в то время, как врач стягивал с него доспехи. Пауэр стоял поодаль, наблюдая за ним с довольной улыбкой. А затем я посмотрела на вход в пещеры, где уже ждал меня Дарий, поднеся к губам браслет, чтобы вызвать своего дракона из породы грозового бича, а его семья и друзья наблюдали за ним с трибуны золотого сектора.

И внезапно все это померкло, а в моей голове вспыхнула одна-единственная мысль:

«Черта с два я проиграю этот турнир».

Взглянув на Ли, я кивнула. И, похоже, он прочел в моих глазах то, что искал. Он убрал руку с моего плеча, и я направилась в сторону входа в пещеры.

– Энни, – донесся до меня другой голос.

Я снова остановилась. Горан коснулся моего плеча. Я посмотрела на него.

– Не забывай о том, что тебе написало министерство, – произнес Горан.

Он навис надо мной, широкоплечий и грозный в военной форме. Этот образ долгие годы ассоциировался у меня с отвратительным ощущением собственной неполноценности. И в это мгновение на меня снизошло озарение, все вокруг стало ясным и четким. Нечто подобное я испытывала, находясь рядом с Аэлой, но на этот раз смогла испытать это одна. А в самой глубине души ярким кристаллом вспыхнул гнев, о существовании которого я уже забыла.

Я отвернулась от него, не говоря ни слова.

Ли

Обычно это происходит в момент между вызовом драконов и первым броском: именно тогда Энни превращается из той, кто она на земле, в ту, кем становится в воздухе. Неуверенность исчезает, робость улетучивается, и внезапно она обретает свободу. Больше ее ничто не сдерживает.

Я много раз видел, как это происходит, но сегодня я потрясен так, словно вижу это впервые. Когда они с Дарием взвились в воздух, чтобы занять свои позиции, я практически ощутил невероятный всплеск энергии.

Дак зашевелился и застонал, охлаждающая жидкость, которую доктор Уэлс нанес на его ожоги, начала действовать. Не сводя глаз с медной шкуры аврелианского дракона Энни, я отошел от них и встал рядом с Гораном.

– Похоже, это на нее сильно повлияло, – сказал я ему.

Не сводя глаз с драконов, паривших у нас над головами, он раздраженно откликнулся:

– Что?

– То, что вы ей только что сказали.

Раздался звон колокола. Дарий и его стального цвета дракон грозового бича ринулись вперед, а Энни на Аэле взвилась вверх и начала набирать высоту.

Преодолевая земное притяжение, она с невероятной скоростью мчалась в безоблачное небо. Она была так стремительна, так уверена в себе, так прекрасна, что от восхищения у меня волосы встали дыбом на затылке.

Другие, возможно, не замечали никаких изменений, но я все видел. Энни летала, как люди из прежнего мира. Она всегда была такой. Я с детства оттачивал инстинкт, наблюдая за драконами и их наездниками, ей же этот инстинкт был дан от рождения. Ведь у наездников нового режима не было перед собой моделей для подражания в лице более опытных всадников. Мы были лишены такой роскоши, как возможность учиться искусству полетов на драконах у наших отцов, которых когда-то обучали их собственные предки.

Все наставления, которые мог дать мне отец, исчезли вместе с ним. Но Энни никогда не нуждалась в советах.

Лишь в следующее мгновение Дарий вдруг осознал, что происходит, и направил своего дракона за ней вдогонку, пытаясь сократить расстояние между ними, но она уже намного опередила его, кроме того, Аэла была гораздо стремительнее и легче Майры.

Вокруг послышались возгласы восхищения и свист, когда остальные наездники разгадали маневр Энни. Высота всегда давала преимущество перед противником, сила земного притяжения становилась средством защиты. И самый верный способ использовать его – обрушиться сверху на своего противника с удвоенной скоростью. Однако такой маневр был под силу немногим. Я почувствовал, как мои губы растягиваются в улыбке. Глядя против солнца, Горан хмурил брови и молчал.

Драконы поднимались все выше, пока не превратились в две темные точки на ясном небе, но постепенно начали замедляться. И вот Энни, крохотная, словно булавочная головка, вдруг замерла в воздухе.

На мгновение все вокруг стихло.

А Энни нырнула вниз.

Дарий, паривший под ней, замер в нерешительности, приготовившись к атаке. Вокруг раздались пронзительные крики: кричали другие наездники, выкрикивали зрители с трибун. Крылья Аэлы изо всех сил взбивали воздух, ускоряя ее свободное падение, когда она неслась на Дария. А когда они сблизились, все произошло в мгновение ока. Дарий выстрелил, Энни увернулась и выстрелила в ответ, целясь в отверстие, которое видела лишь она. А затем промчалась мимо него вниз, в сторону Орлиного Гнезда, а Дарий двинулся следом. На его груди виднелось темное пятно смертельного выстрела.

Энни потребовалось около двух минут, чтобы выиграть турнир.

Раздался звон колокола, когда Аэла, затормозив, с громким лязгом опустилась на край Орлиного Гнезда. Энни срезала ремни, прикреплявшие ее ботинки к стременам, и спрыгнула со спины Аэлы. Она стянула шлем, и ее медные волосы, того же цвета, что и чешуя Аэлы, заблестели на солнце, испещренные струйками пота. Ее лицо казалось дерзким, почти сердитым. Но, когда она услышала радостные крики приветствий и восторга, выражение ее лица изменилось. Медленно, неторопливо, словно только начала понимать, что произошло, она улыбнулась.

Дарий устало соскользнул со спины дракона. Энни приблизилась к нему и протянула руку. На ее лице отразилось удивление, когда он пожал ее ладонь.

– Антигона сюр Аэла, последний член Четвертого Ордена, – объявил диктор.

Я поспешил к ней, чувствуя магнетическое притяжение ее сияющей улыбки. Поздравляя ее, я посмотрел ей прямо в глаза, и ее улыбка слегка изменилась, на мгновение смягчившись. Словно она вдруг подумала о том же, о чем и я: состязания еще не закончены, список претендентов уменьшился, и с этого момента мы можем стать противниками.

Впереди долгий путь и, возможно, никакого будущего. Судя по сегодняшним штрафным очкам, в следующем турнире через месяц я стану выступать против Кора, а Энни встретится с Пауэром. А затем останется последний турнир, в ходе которого и будет определен Первый Наездник.

Вчетвером мы поднялись по ступенькам, чтобы принять участие в заключительном этапе церемонии. Дака отправили в дворцовый лазарет. Кор немного успокоился, но на всякий случай я решил занять место между ним и Пауэром. Энни все никак не могла отдышаться, ее лицо блестело от пота.

И стоило нам войти в дворцовую ложу, как ощущение того, что я хорошо знаю это место, накатило на меня, и я не успел подготовиться к этому.

Я его помнил.

Атрей восседал на помосте, где когда-то располагались места трех триархов, управлявших государством до Революции: Арктуруса Аврелиана, Кита Небесной Рыбы и моего дяди, Кретона Грозового Бича. Теперь же здесь восседал лишь Первый Защитник. Вокруг него, там где раньше располагались места для самых могущественных членов драконорожденных семей, теперь собрались члены его Совета и другие чиновники нового режима. Драгоценности и роскошные одеяния, которые я хорошо помнил, заменила простая форма государственных служащих. Вместо символа триархов в виде восьмерки из кружащихся драконов, символизирующих бесконечность, над нами реяли красные знамена с изображением дракона Революции, с распростертыми крыльями, выдыхающего четыре кольца пламени, символизирующих четыре сословия нового режима.

В центре ложи располагался проход, ведущий от лестницы, по которой мы поднялись, до помоста, где ожидал нас Атрей. Последний раз, когда я здесь был, я смотрел, как по этому проходу шествует мой отец.

Энни, стоящая рядом со мной, тихо вздохнула. Она перевела взгляд с меня на лица собравшихся людей, обратившиеся к нам. Без сомнения, среди них были те, кто еще сегодня утром сомневался в том, что она соответствует этому важному мероприятию. Письмо было без подписи, но министр пропаганды, Миранда Хейн, стоящая неподалеку от Атрея, не сводила глаз с Энни.

Мы успели лишь обменяться короткими взглядами, поэтому я улыбнулся Энни и кивком указал вперед, и мы двинулись по проходу. Энни шла в ногу со мной, как и я, глядя прямо перед собой. Я чувствовал, как она затаила дыхание, стараясь во всем подражать мне.

«Вот как ты это делаешь. Вот как ты несешь свою победу».

Перед моим мысленным взором промелькнула суровая улыбка отца, его усталая, но торжествующая походка, сверкающие глаза, устремленные на старшего брата, когда, едва заметно пожав плечами, он преклонил колени, чтобы принять лавровый венок. Мне было семь лет, когда он участвовал в своем последнем турнире. Рукопашный бой с аврелианцами – небольшое весеннее развлечение, помогавшее им успокоиться перед бурей в год нарастающих волнений и беспорядков, которые в дальнейшем переросли в революцию.

И вот теперь, десять лет спустя, я преклонил колени перед человеком, который предал моего отца и мой народ. Он возложил мне на голову лавровый венок Четвертого Ордена. Энни преклонила колени рядом со мной, чтобы принять свой.

В заключительной речи Атрей упомянул предстоящие турниры, которые приблизят нас на шаг к почетному званию Первого Наездника Каллиполиса, а чуть позже будет названо имя преемника Атрея. И это будет способствовать укреплению институтов революционного режима, заменившего тот, что моя семья возглавляла до настоящего момента несколько веков.

Революционный режим, который посвящен борьбе за исправление многовековых ошибок диктаторов.

Энни с застывшим лицом замерла рядом со мной, прерывисто дыша и внимая его словам. Отвлекшись от воспоминаний о своей семье, я с удивлением подумал, как такая девушка, которая бесстрашно взирала на дракона в два раза крупнее Аэлы, испытывала столь сильный трепет при виде пары десятков разглядывавших ее чиновников.

В это мгновение до меня донесся голос отца из далекого прошлого: «Это все придет к тебе естественным путем, Лео. Мы были рождены, чтобы править».

Нет, тот мир исчез, и я с этим покончил.

А затем, ощутив острую тоску, с которой, как я надеялся, сумел справиться, я мысленно прошептал: «Прости меня, отец».

Энни

Радостно улыбаясь, Рок ждал меня у подножия лестницы, закрывая проход своим массивным телом. Меньше всего я ожидала увидеть такое выражение лица у человека, который только что проиграл турнир.

– Они здесь, – сказал он.

Его акцент горца прозвучал невероятно отчетливо.

У меня все упало внутри.

– Кто?

– Та семья. Из твоей деревни. Приехали как раз перед тем, как начался твой поединок. Они сидят рядом с моими стариками. Ты не говорила, что к тебе приедут горцы!

Он схватил меня за руку и повел в бронзовый сектор, протискиваясь сквозь толпу, которая взволнованно выкрикивала поздравления, когда мы проходили мимо. И лишь спустя некоторое время до меня стало доходить, что поздравления адресованы мне.

А потом я увидела их. Дородного седеющего мужчину, полную женщину с волосами, прикрытыми выцветшей косынкой, и стайку детей рядом с ними, с такими же загорелыми, как у родителей, лицами и соломенными волосами. Они стали старше, крупнее и толще, сразу видно, что они здоровы и сыты, и не осталось ни следа от выпирающих костей, туго обтянутых кожей.

– Энни, – хрипло произнес мистер Маки с отчетливым акцентом горца, при звуке которого у меня на душе сделалось тепло, хотя я сама уже давно избавилась от него.

Миссис Маки воскликнула:

– Энни, дорогуша, ты отлично выступила. Мы так тобой гордимся.

– Спасибо, – начала я…

Однако у меня не получилось произнести эти слова, комом застрявшие у меня в горле.

А затем мистер Маки, которого я в последний раз видела, когда мне было шесть лет и который помнил меня осиротевшим ребенком, измученным ночными кошмарами о драконьем пламени, обнял меня так же, как десять лет назад, и сказал:

– Я рад, что дожил до того дня, когда смог увидеть, как дочь Силаса летает на драконе. Еще никогда мы не испытывали такой гордости, Энни.

Это была недолгая встреча, но каждая минута нашего свидания была подобна каплям живительной влаги на иссохшей земле. Они рассказали, как изменился Холбин с тех пор, как я в последний раз его видела. Дома были отстроены заново, появились новые стада. Шерсть продавали городским мануфактурам, и таким образом Атрей стимулировал торговлю и старался уменьшить зависимость Каллиполиса от натурального хозяйства. Поначалу жителей Холбина беспокоили эти нововведения. Но теперь, когда они были сыты даже зимой и их воспоминания о былом голодном времени померкли, а их дети могли время от времени посещать школу в Торнхэме, жители Холбина могли с надеждой смотреть в будущее и почти ничего не бояться. «Кроме драконов», – шутил Маки.

– Люди просто отстали от жизни. Они поймут, что бояться больше нечего, если ты летаешь на одном из таких драконов, Энни. Однажды так и будет.

Старший сын Маки, письмо от которого я получила неделю назад, вручил мне букет полевых цветов, и их запах напомнил мне о родном доме. Когда я похвалила его письмо, нацарапанное детским почерком, с ошибками и без знаков препинания, но тем не менее написанное, что было для меня настоящим чудом, он покраснел. Я помнила его карапузом, а теперь ему исполнилось тринадцать.

Пришло время прощаться. Они собирались сегодня же отправиться обратно вместе с семьей Рока, которая предложила им переночевать у них в доме в Ближнем Нагорье в Торнхэме, а завтра отправиться в Холбин.

Я медленно пробиралась к выходу из Дворца, петляя в толпе, в оцепенении принимая раздававшиеся со всех сторон поздравления. Чьи-то руки дружески похлопывали меня по плечу, бронзовые и железные браслеты поблескивали на запястьях ремесленников, поденщики радостно улыбались мне, пропуская вперед, говоря с ярко выраженным городским акцентом, четко выделяя гласные. Я на целую голову была ниже большинства из них.

– Это наездница с гор! Антигона сюр Аэла!

– Но как она могла победить!

– Говорила же я тебе, Джефф, говорила тебе, что наездницы могут держать свой собственный…

– Ты отлично летала.

Я остановилась, услышав этот голос. Низкий, с едва заметным иностранным акцентом, с легкостью пробившийся ко мне сквозь говорливый шум толпы. Голос молодой женщины. Обернувшись, я увидела, что она не намного старше меня, примерно возраста Криссы. Длинные черные волосы, обрамлявшие узкое лицо, и пронзительные серые глаза. Она была закутана в длинный темный плащ.

– Спасибо, – ответила я.

– Ты и есть Антигона?

– Да.

– Достойное имя. Редкое. Ты из семьи патрициев?

Я покачала головой, удивляясь тому, что она этого не знала.

– Из Холбина, – ответила я. – Это в горах.

Ощущая на голове лавровый венок победителя и сжимая в руках связку полевых цветов, я чувтвовала, как сердце наполняется гордостью при этих словах.

В глазах девушки вспыхнуло удивление.

– Потрясающе! – воскликнула она. – А как насчет второго наездника, тоже очень талантливого парня? Как его зовут?

«Тоже очень талантливого». Мне и без лишних слов было понятно, о ком она говорит, но я посчитала неприличным не уточнить.

– На белом аврелианском драконе?

Обычно серебристый цвет мутировавшего Пэллора называют именно белым. Он выделяется на фоне обычных аврелианских драконов, от природы окрашенных в янтарно-золотистые тона.

– Да.

– Ли. Ли сюр Пэллор.

– Ли, – задумчиво повторила девушка. – А откуда он?

Она внимательно посмотрела на меня. Сердце ускорило свой ритм, и мне вдруг стало сложно подобрать правильный ответ.

– Из Чипсайда, – сказала я. – Он сирота из трущоб.

Информация о происхождении стражников всегда была открыта для общественности. И меня не покидало ощущение, что я рассказываю незнакомке то, что она и так уже знает, но хочет услышать, как именно я об этом говорю. Однако это выглядело абсолютно бессмысленно.

Вероятно, она из Дамоса. Поэтому и задает вопросы, на которые знает ответ любой житель Каллиполиса. Хотя у нее бледная кожа, почти такая же бледная, как у каллиполисовского горца…

– В самом деле? – ответила девушка, не сводя глаз с моего лица. – Что ж. Еще раз поздравляю, Антигона.

А затем она развернулась и направилась прочь, набросив на голову капюшон. Я обратила внимание на ботинки наездника, мелькнувшие из-под края накидки.

Приглядевшись, я заметила, что они сделаны из огнеупорной кожи, на них виднелись клапаны с охлаждающей жидкостью, прорези для ножей и отверстия для ремней, которыми ботинки крепятся к стременам…

Это были не просто ботинки наездника. Это были ботинки именно драконьего наездника.

Я все еще с недоумением размышляла над тем, что увидела, вернувшись во Дворец, и направилась к Обители стражников, где хаотично расположенные переоборудованные комнаты для прислуги и бывшие кабинеты повелителей драконов окружали небольшой центральный двор в отдельном крыле внешних покоев. Сегодня днем в Обители было безлюдно. Большинство стражников отправилось в город с друзьями и близкими, чтобы отметить завершение сегодняшних состязаний.

Кроме, конечно, Ли.

– А вот и ты, – сказал он.

Он успел принять душ, переоделся в форму, которую мы носили на земле, и снял лавровый венец. Но его по-прежнему переполнял триумф, лицо озаряла легкая улыбка, делавшая его моложе и немного мягче. Это было лицо человека, заглянувшего в будущее и увидевшего, что оно прекрасно.

– Я как раз собирался сходить в лазарет к Даку, – сказал он. – Хочешь пойти со мной?

Дак. И как только я могла забыть?

– Да. Только сначала переоденусь.

Войдя в опустевшее женское общежитие, я немного помедлила перед входом в душ. Если не считать вымпела стражников в виде переплетенных кругов из золота и серебра, висящего над дверью, комната выглядела очень аскетично. Однако стражникам не запрещалось украшать комнаты, где они жили. Крисса повесила на стену над письменным столом свои рисунки и кусочки раковин и морского стекла, привезенные ею из своего дома на побережье. Другие девушки развешивали на стенах задания, которые они пытались выучить наизусть, или любимые отрывки из поэм на драконьем языке.

Я подошла к своему пустому столу и поставила букетик полевых цветов в стакан. Сняв лавровый венец, я повесила его на стену.

Вытащив из кармана письмо из министерства, я снова перечитала его.

«Министерство хотело бы напомнить Антигоне сюр Аэла о высочайших обязательствах наездников Четвертого Ордена…»

Возможно, я неправильно поняла его с самого начала.

Возможно, это был вызов.

Но даже если нет, я буду считать именно так.

Пусть все, что так страшит меня в Четвертом Ордене, станет следующим испытанием, препятствием, которое я должна преодолеть, и мастерством, которым я должна овладеть. И даже если я не получу титул Первого Наездника, если меня никогда не изберут Защитником, я лучше послужу государству, совершенствуясь во всем. Шаг за шагом.

Когда-нибудь я смогу попасть в историю.

Письмо из министерства я повесила на стену.

3

Первая встреча

Он и девочка заключили тайный союз. Он не считал это дружбой, потому что в основном он лишь сидел рядом с ней в столовой, во дворе, в классе, и поначалу они не разговаривали. После происшествия с ножом он снискал славу неуравновешенного и опасного типа, но это оказалось ему только на руку. Люди оставили его в покое, а когда он находился рядом с девочкой, они обходили стороной и ее.

Он не задумывался, зачем делает это, и не осознавал, что это во многом помогло ему. Она стала первой настоящей точкой опоры после долгих месяцев бесцельной жизни в состоянии сна. Их молчание превратилось в разговоры. Иногда она повторяла его слова, но немного иначе, словно ей не нравилось, как он их произносит. Поначалу он боялся, что она узнала его акцент. Поняла, что он из тех, кому люди желали смерти.

Но она никогда не подавала виду, что подозревает что-то. Даже тогда, когда он повторял за ней ее исправления, едва слышно шепча ее слова, чтобы научиться произносить их правильно. Когда учителя вызывали его на уроках, он начинал отвечать. Девочка всегда молчала.

– Но ведь ты отлично умеешь читать на каллийском, не так ли? – наконец спросил он.

Они сидели на школьном дворе. Он протянул ей то, что, как он позже узнал, называлось газетой. Изобретение нового режима.

– Почитай мне.

К тому времени он уже знал, что девочка научилась читать сама, потому что никто в ее деревне не знал грамоты. И что она приехала из Дальнего Нагорья, из деревни, находившейся во владениях его отца. И ему это понравилось. Это словно оправдывало его стремление приглядывать за ней, потому что она принадлежала ему.

Девочка взяла газету.

– Что тебе почитать?

Конечно, он не мог просить ее прочитать новости о Трех Семействах, опасаясь вызвать подозрения, и вместо этого просто сказал:

– Все.

И девочка начала читать. Эту газету, потом другие, когда он приносил их. Это было время великих перемен на их острове, и они не могли не пропускать через сердце то, о чем читали. Мальчик взволнованно слушал все новости о Первом Защитнике – человеке, который спас ему жизнь. И его заражало волнение девочки, ее восхищение тем, о чем они и понятия не имели.

Самым важным событием, которое они изо всех сил старались понять, был референдум, проведенный постреволюционным Народным Собранием Атрея, чтобы решить вопрос о тридцати двух драконьих яйцах, переживших Кровавый месяц. Стоило ли уничтожить эти яйца? Стоило ли Каллиполису поступить так же, как в соседнем Дамосе поступили несколько веков назад, уничтожив всех драконов и став демократическим государством?

Или, если драконы все-таки вылупятся и Каллиполис останется государством, обладающим воздушными силами, как решать, чьи дети будут предложены для избрания этим юным драконам?

Первый Защитник предложил выбирать драконьих наездников, учитывая заслуги гражданина. Делегаты с побережья поддержали это предложение, заявляя, что военно-воздушные силы необходимы, чтобы обеспечить безопасность острова. Однако представители внутренних сельских областей и беднейших городских кварталов выразили недовольство, заявив, что драконы всегда использовались для того, чтобы угнетать и контролировать население. И все же повсюду шли разговоры о том, что этот третий путь приведет к чему-то новому и неизвестному с момента появления полетов на драконах на Медее: стражники станут рассветом новой эры, а драконы будут служить во благо справедливости.

Мальчик с девочкой перечитывали эту информацию, обсуждая прочитанное. Девочка была против спасения драконов, мальчик же, наоборот, ратовал за это решение. Однако каждый из них сомневался в правильности собственного выбора.

– Возможно, все было бы иначе, если на драконах стали бы летать хорошие люди, – согласилась девочка.

Мальчика беспокоило совсем другое, но он в этом не признавался. Конечно, драконов следовало сохранить, думал он, но что будет, если на них станут летать простолюдины? Эта мысль сильно его беспокоила.

И все же предложение Атрея было принято. Была создана программа по подготовке стражников, о которой им рассказывали учителя и писали в газетах.

Добившись своей цели, Атрей распустил Народное Собрание и больше не созывал его.

А в газетах появилась информация о тесте, который станет проходить все население, и у низших сословий появится шанс подняться, а люди из высшего общества сумеют доказать свою значимость. У детей появится возможность попасть на церемонию драконьего выбора, в которой раньше участвовали лишь сыновья представителей Трех Семейств.

И вот наконец статья, которую мальчик так ждал, вышла в свет. В ней сообщалось, что не все члены Трех Семейств были найдены во время Кровавого месяца. Кое-кто из драконорожденных исчез. В статье предполагалось, что им удалось выжить. Скрыв свое происхождение, они сбежали на Новый Питос, где и нашли себе пристанище. И хотя имени мальчика не было в списке пропавших драконорожденных, там были имена тех, кого он знал.

Мальчик сказал девочке:

– Я должен уйти.

– Из подвала?

– Из приюта.

Девочка взглянула на него. Они мыли посуду в тазу с ледяной водой, их пальцы окоченели от холода. Теперь девочка помогала ему выполнять всю дополнительную работу. Она учила его, как работать лучше, и его стали реже наказывать.

– Не стоит намывать заднюю часть тарелок, там они не грязные. Но почему ты хочешь уйти из приюта? Здесь нас кормят.

– Но здесь только крестьяне.

Девочка нахмурилась. Мальчик перевернул тарелку и принялся тереть ее с другой стороны. Он помедлил, а затем все-таки решил заговорить о том, что узнал в новой статье.

– Дело в том, что есть люди, которые меня ждут.

– В городе?

– Нет. В ином месте. На другом острове.

– А я могу пойти с тобой?

– Конечно, – сказал он. – Ты могла бы стать моей служанкой или кем-то в этом роде.

– Я не знаю, как это – быть служанкой.

И мальчик подумал о том, что тоже этого не знает.

– Думаю, они просто моют вещи, – сказал он. – А у тебя это хорошо получается. Пойдешь со мной?

Стояла зима, и они решили, что сейчас уходить не стоит. Возможно, весной или летом. А потом возник вопрос о провизии и рюкзаках, а также о том, что еще положить в эти рюкзаки. Иногда они сочиняли списки вещей, которые могут им понадобиться, что казалось увлекательным. Бывало, им удавалось заполучить некоторые вещи из списка, и это было замечательно. Они прятали свои запасы в заброшенном чулане на третьем этаже и время от времени приходили туда и перебирали свои сокровища или же просто сидели перед кучей вещей и вместе читали газеты.

Ли

Какое облегчение вновь вернуться к обычному распорядку жизни после окончания турнира. Позавтракав рано утром в Обители, я убрал в ранец хлеб с сыром на ланч, и мы с Кором вышли из Дворца на дежурство в Фабричном районе. Кор бросил взгляд на пару серебряных драконьих крыльев, приколотых к рукавам нашей формы, свидетельствующих о нашей принадлежности к Четвертому Ордену.

– Элегантно, да?

– Оставим их себе.

Кор расхохотался. Я подумал, что, возможно, как и я, он избегает мыслей о том, что через некоторое время мы вернемся на арену, чтобы сражаться друг с другом.

Ранним утром поздней весны город живет полной жизнью. Мы вышли из Дворца, прошли через сады, открытые для посещения после Революции, откуда открывался вид на Крепость и Яникульский холм, патрицианский район на берегу реки, примыкавший к Дворцу. Перейдя по мосту реку Фер, Кор повел нас своим любимым маршрутом через родной Хаймаркет, где было гораздо спокойнее, чем на главных улицах, на которых суетливые торговцы пытались завлечь в свои сети богатых покупателей из-за реки. Но даже на тихих улочках форма стражников привлекала внимание. После турнира прошло совсем немного времени, и нас узнавали. Торговец фруктами остановил нас, вручив Кору порезанную дыню, слегка склонив голову в учтивом наклоне. Это городское проявление вежливости досталось нам в наследство от аврелианского периода правления, и нас учили не обращать на него внимания.

– Для двух стражников в знак благодарности за их служение городу…

Кор поблагодарил торговца за дыню, криво усмехнувшись. За пределами дворца, в его родной округе, жесткий акцент жителя Хаймаркета вновь слышался в его речи. Мы отправились дальше, и он принялся на ходу грызть ломтик дыни.

– Мы не должны принимать такие вещи, – сказал я ему.

– Ты хочешь свою половину или нет? Я с радостью съем ее, если ты настолько благороден.

Я выхватил у него свой кусок дыни.

Благодаря регулярным обходам окрестностей с Министерством Пропаганды я стал замечать, как меняются надписи на плакатах, развешанных по городу. В Хаймаркете, где проживало большое количество квалифицированных рабочих, плакаты, развешанные на стенах, восхваляли преимущества граждан бронзового сословия: БРОНЗА – ЭТО СИЛА И УМЕНИЯ. Но стоило нам войти в более бедные районы – Саутсайд и Фабричный район, – где проживали и трудились неквалифицированные рабочие, как плакаты менялись. ЖЕЛЕЗО – СИЛА ГОРОДА, гласили они, и вдобавок к восхвалению достоинств железного сословия они восхваляли металлический тест и мудрость Атрея, придумавшего этот тест. КАЖДЫЙ МОЖЕТ СТАТЬ ЗОЛОТОМ, гласили эти плакаты. ШКОЛА – ДЛЯ ВСЕХ, ШАНС ЕСТЬ У КАЖДОГО.

– Это уж как-то чересчур, тебе не кажется? – пробормотал Кор.

– Эти плакаты не ошибаются, – заметил я.

Я многое повидал во время пребывания в приюте Элбанс, чтобы заметить изменения, произошедшие в беднейших районах после Революции. Полным ходом шло возведение новых домов, дороги были вымощены брусчаткой, а школы построены там, где о грамоте раньше даже не слышали. Люди, попадавшиеся нам на пути, по большей части были сыты, хотя и не могли похвастаться роскошной одеждой, и, судя по торопливой походке и занятому виду, явно не были безработными. Плакаты казались неуклюжими, однако они несуразны в отношении перемен, которые вполне реальны.

Кор цокнул языком.

– И в то же время, – сказал он, – заметь, что они не повесили такие плакаты в Ученом Ряду или на Яникуле.

Ученый Ряд – это еще один населенный представителями золотого сословия – район. В нем находится Лицей – университет Атрея для золотых студентов, там же расположен военный колледж для серебряного сословия. Когда стражники не совершают обходы городских районов, что входит в обязательную программу их правительственной подготовки, мы посещаем занятия одновременно в двух этих учебных заведениях в Ученом Ряду. Кор не переставая говорил, как сильно эти места отличаются от бедных районов, в том числе и от его родных мест. И ему всегда было мало моих слов о том, что его родной район стал лучше, чем прежде.

Я остановился на пыльной улице у дверей огромного склада со стенами без окон. Над его массивной дверью висела выцветшая вывеска.

– Это здесь.

«У Фуллертона» – это одна из наиболее успешных новых мануфактур, которые нам предстояло посетить во время обхода городских районов перед занятиями. Эти обходы полностью занимали наше с Кором дневное время. День лучше было бы посвятить выполнению уроков, а это подневольные дело оставить, но мы не жаловались. Непростые дежурства – знак благосклонности, и в любом случае они были поучительны. Мы наблюдали, как живет город днем, вместо того чтобы питаться слухами.

Начальник цеха был аккуратно одет, коротко стрижен и начал заметно потеть под своей курткой, проводя нас по территории мануфактуры. Мы, словно тени, следовали за ним, когда он совершал свой привычный утренний обход, наблюдая за работавшими за ткацкими станками, склонившимися над чанами с краской, заполнявшими склады товарами, предназначавшимися для Дамоса и Бассилеи. Затем Кор отправился в кабинет начальника цеха, чтобы задать ему дополнительные вопросы, а я подозвал к себе одного из рабочих из железного сословия. Понизив голос, я принялся перепроверять цифры, которые дал нам начальник цеха: зарплата, рабочие часы, перерывы, выходные. Эту стратегию мы изобрели с Кором несколько лет назад после того, как начали замечать расхождения в том, что говорило нам руководство, и в том, как обстояли дела на самом деле. Честно говоря, это не входило в наши обязанности во время обходов, но постепенно это вошло у нас в привычку.

Девушка, которую я отвел в сторону, нервно теребила на запястье железный браслет все время, пока я расспрашивал ее. Она то и дело заикалась, избегая смотреть мне в глаза, упираясь взглядом в эмблему стражников на груди моей формы до тех пор, пока я не спросил ее, откуда она родом. Она ответила, но я и так уже все понял по ее акценту: Чипсайд. Я рассказал, что вырос там, и наконец она встретилась со мной взглядом и произнесла: «Я знаю». После этого мне удалось разговорить ее. Узнать, как с ней обращаются, есть ли у нее жалобы. Мы примерно одного возраста, и, разглядывая ее, я про себя отметил, что она полненькая, симпатичная, а локоны каштановых волос мило выбиваются из-под ее платка, но тут же отогнал эти мысли в сторону, почувствовав неловкость. Возможно, Пауэру и Дарию нравилось флиртовать с робеющими перед ними девушками из железного сословия, однако мне это было не по вкусу. Я притворился, что не заметил, как ее шея стала пунцовой от волнения за все то время, что мы разговаривали.

– А в целом как тебе твоя работа?

Казалось, ее удивил мой вопрос.

– Если честно, я рада, что нашла ее.

Иногда, общаясь с представителями железного сословия, я испытывал жгучее негодование из-за результата их теста, однако большинство жителей Чипсайда были благодарны Атрею за его программы. Фабричный район, программы общественных работ, каменоломни и шахты – все это давало возможность заработать деньги тем, кто еще недавно не мог найти никакой работы, хотя заработок и был невелик.

Позже, направляясь с Кором обратно по пыльным улицам в сторону Ученого Ряда, мы сравнивали информацию, полученную от начальника цеха и молодой работницы.

– Их сведения совпадают.

– Она что-нибудь сообщила? – спросил Кор.

– Ничего, что стоило бы внимания. У нее болят ноги, спина. Но в целом все замечательно.

Вернувшись в Ученый Ряд, мы прошли мимо сторожки привратника, направляясь в Лицей. После огромных серых пространств Фабричного района, кишащих мрачными рабочими, снующими по пыльным улицам, безмятежная красота Лицея кружила голову, поражая причудливыми каменными внутренними двориками и аккуратно подстриженными зелеными лужайками, полными смеющихся и беззаботных студентов. Обычно золотых студентов поощряли к государственной службе, но не заставляли делать такой выбор. Многие делали карьеру в науке, в искусстве и торговле. Кор заметил двух стражников, развалившихся под дубом, и направился к ним, а я вошел внутрь. До начала занятия оставалось еще полчаса, и у меня было достаточно времени, чтобы почитать «Дипломатию» до прихода преподавателя.

Уже входя в лекционный зал, я вдруг услышал чей-то голос. Я остановился, но слишком поздно. В зале в полном одиночестве сидела Энни. Она расположилась на своем привычном месте в середине аудитории. Энни замерла, уставившись на меня. В помещении повисла тишина.

Я вдруг понял, что Энни репетировала выступление. Она говорила так, будто отвечала на чей-то вопрос в этой пустой комнате. Ее голос звучал гораздо громче, чем я когда-либо слышал в классе. Она тренировалась.

Отлично.

Энни покраснела как рак. Я попятился из комнаты.

– Увидимся позже, – сказал я.

– Нет… ты можешь…

– Я почитаю в библиотеке.

Через полчаса я вернулся в лекционный зал и занял свое место рядом с Кором и Криссой перед кафедрой преподавателя. Дака, туго обмотанного бинтами, отпустили из лазарета лишь на время занятий, и он уселся вместе с Энни в дальнем углу. Остальные студенты постепенно заполняли зал, стражники рассаживались вперемешку со студентами Лицея, среди которых то и дело попадались взрослые из золотого сословия, забежавшие попрактиковаться. Золотые студенты, сидевшие в ряду чуть ниже нас, оборачивались, чтобы поздравить нас с Кором с победой в турнире. Крисса усмехалась, наблюдая за нами. Любому человеку на месте Криссы было бы невыносимо находиться в присутствии тех, кто обошел ее на состязании, и слушать, как их поздравляют, но она славилась своим умением отшучиваться и ничего не принимать близко к сердцу. Когда комплименты от золотых студентов закончились, она наклонилась к нам:

– Наслаждаетесь собой?

– Мы выполняем наш гражданский долг, – откликнулся Кор.

Мы встали, как только в зал вошел профессор Перкинс, и когда снова расселись по местам, он спросил, есть ли желающие вкратце пересказать то, что было задано на дом. Только что прочитав заданное в лицейской библиотеке, я не изъявил желания поднимать руку. Темой обсуждения должен был стать Новый Питос. И я совершенно не хотел участвовать в подобном обсуждении.

Впервые за долгое время я вдруг увидел, что Энни подняла руку вместе с другими. Перкинс, ставший с возрастом подслеповатым, привык к тому, что в той части аудитории, где сидела она, обычно не находилось желающих выступать, и потому не обратил на нее внимания.

– Ли?

У меня все сжалось внутри. Я увидел, как Энни резко опустила руку.

– В эти выходные ты порадовал нас замечательным полетом, – добавил Перкинс, и его темные морщины стали глубже, когда он улыбнулся. В зале прозвучало несколько одобрительных возгласов, а Кор с силой хлопнул меня по плечу, и на моем лице невольно расцвела улыбка.

– Спасибо.

А затем я взглянул на текст, глубоко вздохнул, стараясь взять себя в руки.

– В статье говорится, что невозможно опровергнуть слухи о том, что на Новом Питосе есть драконы, а значит, стоит считать их реальной угрозой.

Перкинс кивнул и выдвинул встречный аргумент:

– Но у Нового Питоса не было открытого доступа к драконам, а прохладная весна делает их земли непригодными для выживания драконьих кладок. Как же тогда полуаврелианцы могут обладать военно-воздушными силами, Ли?

Полуаврелианцы – это ветвь аврелианской семьи, не обладавшая драконами и колонизировавшая Новый Питос несколько веков назад. Чувствуя, как пот выступает на ладонях, я снова заговорил:

– Запасы драконьих яиц недалеко от берега, в море. Автор предполагает, что у Трех Семейств были секретные драконьи кладки. Драконорожденные, которым удалось скрыться и найти убежище на Новом Питосе, могли знать об этом.

«Драконорожденные, которым удалось скрыться».

Я бы и во сне мог перечислить по памяти имена исчезнувших драконорожденных, но чаще всего я думал о своих кузенах – Иксионе и Джулии. Иксион был немного моложе меня, с Джулией же мы были почти одного возраста. После дворцового переворота тела, которые должны были принадлежать им, оказались слишком обезображены, чтобы их можно было опознать.

– Отлично. Спасибо, Ли. – Перкинс обернулся к аудитории. – И что вы думаете об этой теории?

– Звучит неубедительно, – заметила девушка с певучим акцентом жительницы южных островов, которые были нашими вассалами.

– Это подстрекательство к войне, – заявил другой юноша. Судя по изящной тунике и отчетливому дворцовому акценту, он принадлежал к семье патрициев. – Очередная байка для «Народной газеты».

В комнате послышались смешки: «Народная газета» пользовалась популярностью среди низшего, железного, сословия и тщательно контролировалась Министерством Пропаганды, поэтому большинство выходцев из золотых не удостаивало ее своим вниманием.

Перкинс кивнул.

– Возможно, – согласился он. – Но главная проблема таких теорий заключается в том, что, исходя из наших дипломатических отношений с Новым Питосом, мы никак не можем подтвердить ее или опровергнуть. Каллиполис и Новый Питос никогда не признавали суверенитета друг друга и общаются лишь благодаря посредничеству других государств. В условиях такой закрытости откуда нам знать, что они замышляют? И что делают, скрываясь за густыми туманами Северного моря.

Я вышел из зала, погрузившись в воспоминания. В последнее время я редко размышлял о Новом Питосе. О побеге, который с таким воодушевлением мы планировали вместе с Энни и который был для нас настоящей отдушиной в то далекое время…

Однако этим планам не суждено было осуществиться.

– Эй.

Нынешняя Энни вдруг возникла прямо передо мной посреди лицейского внутреннего дворика. Рядом с ней стоял Дак. Кор и Крисса тоже оказались рядом со мной. Заметив решительное выражение ее лица, я подумал, что она собирается обсудить нашу встречу до начала занятия, но вместо этого она кивком головы указала в сторону Лицейского клуба.

– Хочу перекусить.

Сквозь решетчатые окна клуба до нас доносился приглушенный смех. Никто из нас никогда там не обедал, хотя для этого не было препятствий – пропуском туда был золотой браслет.

Дак резко обернулся, чтобы взглянуть на нее, но она смотрела только на меня. Я остановился.

– Тебе там не понравится.

Энни тоже остановилась, скрестив руки на груди.

– Мы ведь можем пойти. Другие стражники ходят туда.

Некоторые стражники действительно там появлялись. Лицейский клуб славился тем, что там более благосклонно относились к некоторым лицеистам, иными словами, к тем, кто происходил из семей патрициев. К Лотусу, Пауэру, Дарию, Алексе и Максу, которые выросли на Яникульском холме и обожали регулярно обедать здесь со своими приятелями из начальной школы. Что касается меня, мне никогда не было интересно наблюдать за тем, как развлекается новая аристократия Каллиполиса. Патриции с Яникула были тесно связаны с революционным движением Атрея: предав повелителей драконов, они обрели ключ к своему успеху и многое выиграли после введения теста на сословия. Все они, сдав тест, получили золото.

Мне импонировало, что Атрей дал шанс на лучшую жизнь беднякам из районов вроде Чипсайда. Но шансы, которые он предоставил патрициям из Яникула, меня не интересовали.

– Я хочу попробовать, – сказала Энни.

«Тогда попробуй без меня».

Но, судя по всему, такой вариант она не рассматривала. Она выглядела чертовски решительно и в то же время испуганно, словно собственная инициатива пугала ее больше клуба. И почему-то это меня зацепило. Я отогнал прочь плохие предчувствия.

– Отлично, – сказал я.

Дак, Кор и Крисса изумленно вытаращились на нас. Они были явно заинтригованы. Потому что, в конце концов, почему я, Ли, отщепенец из трущоб, должен был стать посредником в этом обряде посвящения, которое Энни, похоже, придумала для себя?

– Вы идете? – спросил я Криссу и Кора.

– Меня давно не волнуют подобные приключения, – откликнулась Крисса, закинув сумку на плечо. – Я в Обитель. Кор?

Кор переминался с ноги на ногу, с тревогой поглядывая в сторону клуба.

– Ну, возможно, как-нибудь в другой раз…

– Я пойду, – сказал Дак Энни.

И втроем мы поднялись по ступенькам Лицейского клуба. В фойе я уставился на владельца клуба, который должен проверять браслеты. И хотя мы никогда раньше не встречались, похоже, он узнал меня и пропустил нас, не взглянув на мое запястье.

Мы вошли в темную, отделанную деревянными панелями столовую, наполненную спорящими студентами, пожилыми профессорами, раскуривающими трубки, которые наполняли комнату табачным дымом, и множеством других посетителей разных возрастов. Представители золотого сословия всегда были желанными гостями в этом клубе, вне зависимости от того, учились они здесь или нет. На отполированных до блеска деревянных столах разложены свежие выпуски «Золотых ведомостей». Люди из золотого сословия предпочитали эту газету из-за ее относительной свободной редакционной политики. Она была предназначена исключительно для Дворца и стен Лицея.

– Ли! Как поживаешь?

Студент из золотых, с которым мы вместе изучали дамианскую философию, сидящий за столом в центре зала с новыми друзьями, выкрикнул мое имя. Они почти закончили трапезу, рифленые стаканы с летним вином почти опустели. Они обернулись и с улыбкой смотрели на меня, подзывая к себе.

– Не хочешь присоединиться к нам? Можем сдвинуть стулья…

Я почти ощутил, как Энни едва не отпрыгнула назад. Очевидно, посиделки с едва знакомыми людьми оказались для нее непосильной задачей.

– Спасибо, И^2эн. Не стоит беспокойства. Рад был вас всех повидать…

Я улыбнулся им, пожал руку Иэну и повел Энни и Дака в глубину зала, на ходу отмечая присутствие других стражников, которых легко можно было узнать по форме. Конечно же, здесь оказались Пауэр и Дарий с несколькими девушками из класса риторики. Меня удивило, что в дальнем углу за отдельным столиком сидели Рок и Лотус. Я повел Энни и Дака к свободной кабинке. Энни села так, что ее спину и бок прикрывали две стены, и принялась оглядывать зал с таким видом, словно сидела на спине дракона, обозревая вражескую территорию. Дак протиснулся в кабинку следом за ней, стараясь лишний раз не задевать ожоги, скрытые формой.

– А где здесь буфет? – пробормотала Энни.

– Его здесь нет.

– Тогда как же…

Энни умолкла. К нашему столику подошла молодая женщина в униформе официантки, которую я видел еще до Революции. На ее запястье блестел железный браслет.

– Что будете заказывать?

Дак восхищенно уставился на официантку. Энни покраснела, как случалось всякий раз, когда ей приходилось общаться с официантами.

– А что у вас сегодня в меню? – поинтересовался я.

Официантка принялась с воодушевлением рассказывать, и это было лучшее, что я слышал за последние годы. Я сделал заказ, а затем Дак, ошарашенный обилием выбора, попросил блюдо, в котором был бекон. Энни, которая, судя по всему, не поняла ничего из того, о чем мы говорили, пробормотала, что хочет то же самое, что и я.

– Сейчас принесу ваши напитки.

Мы смотрели, как она удаляется, и вдруг Энни вздрогнула.

– Как думаешь, сколько ей платят?

Я часто делал обходы вместе с Трудовой Призывной Комиссией и потому точно знал ответ на этот вопрос.

– Прилично. Гораздо больше, чем большинству неквалифицированных рабочих на мануфактурах и в шахтах.

Постепенно привыкнув к окружающей обстановке, я начал прислушиваться к разговорам, и меня поразило, сколько людей вело беседы на драконьем языке. Ведь в городе, где этот язык ассоциировался с триархистскими группировками, предпочитали говорить на каллийском. Однако здесь, где для выходцев из патрицианских семей драконий язык был родным, он звучал повсюду. Этот не употреблявшийся повсеместно язык звучал как пародия на старую жизнь.

«Но дело не в том, что сам по себе я против цензуры, но не кажется ли тебе, что он заходит слишком далеко…»

«Несомненно, однажды я предпочту красное дамианское каллийскому…»

Принесли наш заказ. В Обители мы всегда ели досыта, и, приехав из Элбанса, я и не думал о том, чтобы интересоваться качеством этой еды. Однако здешние блюда сильно отличались от того, что я пробовал раньше. Овощи идеально сдобрены специями, стейк, прожаренный снаружи, оставался розовым внутри, картофель полит маслом. Энни, едва взглянув на свою еду, набросилась на нее с ножом и вилкой так, словно боялась, будто блюдо вот-вот исчезнет.

Когда-то давно я обратил внимание на то, как Энни ведет себя за столом. В детстве она жадно поглощала еду, и я научился ей подражать, но сейчас, в этой роскошной столовой, созданной для смеха и удовольствий, на это трудно было смотреть. Когда Дак принялся восторгаться своим ланчем, заявив, что это «лучшая на свете еда», я протянул руку через стол и коснулся ее запястья.

– Не торопись, – пробормотал я.

Она оторвалась от тарелки. Ее глаза округлились, она смущенно заморгала, а затем кивнула.

Это была одна из самых странных трапез в моей жизни. Я ощущал вкус еды, и он был очень неплох, он был именно таким, каким я его помнил. До того, как узнал, каково это – быть благодарным за саму возможность поесть. И в то же время меня не покидало ощущение, что Энни следит за мной, преисполненная решимости повторять все мои движения, несмотря на то, что ей было стыдно. Я изо всех сил старался медленно продемонстрировать все правила вежливого поведения за столом, не допуская лишних комментариев, и потому Дак даже не догадался об уроке хороших манер за столом для Энни. Она повторяя за мной, так же, как я, вонзала вилку в стейк, а затем отрезала от него кусочек ножом, не позволяя ему скрежетать по тарелке. При помощи ножа подталкивала горошины к вилке, а закончив трапезу, положила приборы рядом с тарелкой. Такие манеры были присущи человеку, который не боится умереть от голода.

К концу ланча меня мутило от стыда.

– Вам понравилось? – поинтересовалась официантка, вернувшись к нашему столику, чтобы предложить кофе или десерт.

– В жизни не пробовал ничего вкуснее, – ответил Дак с таким торжественным видом, что она рассмеялась. Когда она, собрав тарелки, двинулась на кухню, Дак произнес, понизив голос:

– Как думаете, ей неуютно в присутствии людей, которые…

Энни мгновенно закончила его фразу, словно прочитав его мысли:

– Сдали тест лучше ее?

– Или получили привилегии по праву рождения, которые дали им возможность сдать тест лучше, – пробормотал я.

Изысканная еда, только что принесенная нам, стала доказательством этой привилегии, и от размышлений об этом я ощутил дискомфорт.

Вращая в руке свой стакан с сидром, Энни внимательно разглядывала осадок на дне. Наконец она ответила мягко, но твердо:

– Мне хотелось бы думать, что все должны попадать сюда только благодаря собственным заслугам. Неважно, кто они и откуда.

Я взглянул на нее, желая, чтобы она посмотрела на меня в ответ, но она снова обвела взглядом зал.

– Как бы там ни было, большинство присутствующих здесь говорят на каллийском. У многих он соответствует дворцовому стандарту, но вот за тем столом я слышу саутсайдский акцент, а за нами сидят те, кто говорит с харбортаунским акцентом.

А я и не заметил этого, полностью сосредоточившись на звуках своего родного языка.

– Даже если количество тех, кто говорит на драконьем языке… несоразмерно с общей численностью населения Каллиполиса, – мрачно добавила Энни.

– Надеюсь, у моей сестры будут хорошие результаты, – пробормотал Дак.

Энни протянула руку и, накрыв его ладонь своей ладонью, нежно сжала ее. Она даже не заметила, как Дак замер от ее прикосновения.

А затем ее блуждающий по залу взгляд наткнулся на кого-то, и она тут же убрала руку. Я обернулся. Нас заметил Пауэр, он поманил Энни, приглашая подойти к их с Дарием столику. Девушки из класса риторики, переглядываясь, хихикали, прикрывая рот ладошками.

– Не надо, Энни, – запротестовал Дак.

Не сводя глаз с Пауэра, Энни подняла свой стакан и осушила одним глотком. А затем, поставив его на стол, встала и направилась вперед через зал.

Дак наблюдал за ней, нахмурившись.

– И она еще мне говорит не обращать на него внимания?

Энни

Через месяц нам с Пауэром предстояло встретиться в воздухе. Однако сегодня я подошла к нему с таким видом, будто поединок между нами уже произошел. Когда я остановилась около его столика, он распростер руки, откинувшись назад на спинку стула, словно охватывая все пространство наполненной табачным дымом комнаты с деревянными стенами.

– Добро пожаловать, – с величественным видом произнес он на драконьем языке, – в мои владения.

Девушки, сидящие рядом, глазели на нас с Пауэром, пользуясь возможностью как следует рассмотреть участников будущего турнира. Не дождавшись ответа, Пауэр добавил на каллийском:

– Я только что сказал…

– Я тебя поняла.

– Это делает тебе честь!

Пауэр обернулся к сидящим за столиком.

– В этом турнире Антигона победила моего напарника Дария, – Дарий гневно уставился на него, – а в следующем турнире будет выступать против меня. – Он перешел на драконий язык и заговорщически понизил голос: – Она очень амбициозная крепостная.

За столом послышалось хихиканье. Одна из девушек, явно шокированная его поведением, приглушенно вскрикнула. Пауэр обернулся ко мне, его глаза сияли.

– Разве это не так, Энни? – спросил он на каллийском.

Я почти ощутила, как остальные затаили дыхание в ожидании моего ответа. Я знала, как должна была развернуться эта сцена. Представила Криссу, которая умела поставить Пауэра на место парой удачных фраз в присутствии других. Услышала восторженный смех тех, кто видел его унижение. Я знала, что за столом ждали именно этого.

Но слова не шли у меня с языка.

«Идиотка, а чего еще ты ожидала, когда шла сюда? Думаешь, раз ты победила в турнире, значит, тебе все по плечу?»

– Да, – сказала я ему, чувствуя горечь от своих нелепых слов, к тому же произнесенных на каллийском. – Это так.

А затем отвернулась и пошла прочь.

Ощущение горечи не покидало меня весь день. Мое расписание городских обходов никогда не было столь насыщенным, как у Ли и даже у Дака, и днем мне предстояло только сопровождать Орнби, пожилого ученого, проверявшего старинные книги на драконьем языке для Комитета Цензуры. Мы сидели вдвоем в его пыльном кабинете и просматривали тексты, выбирая, что следует запретить, что стоит перевести для широкой общественности, а что необходимо оставить исключительно для представителей золотого сословия.

– Мы чересчур снисходительны, не так ли? – заметил Орнби, просмотрев то, что я выбрала. – Я бы вообще запретил портрет Повелителя драконов, вызывающий сочувствие. А ты решила сделать его достоянием общественности?

Еще не успокоившись после того, что произошло в Лицейском клубе, я пожала плечами, ответив Орнби одной из его любимых фраз: «Это помогло бы людям научиться сочувствию».

Покачав головой, Орнби сощурил голубые глаза.

– Золотому сословию – возможно. Но мы не можем усложнять повествование для низших сословий, или же они могут что-нибудь неправильно понять. Возможно, даже пожелают вернуть обратно повелителей драконов. Ты ведь гораздо умнее других, Энни, и должна об этом помнить! Возможно, ты способна ухватить соль этого отрывка, но они не смогут…

Обычно Орнби упоминал о моем уме с льстивым и заговорщическим видом, и этого было достаточно, чтобы у меня пропадало желание расспрашивать его о правилах цензуры, но сегодня я снова вспомнила об отце Дака, разносящем слухи о Новом Питосе, и ощутила прилив недовольства.

К концу дня от хорошего настроения, сопровождавшего меня после победы в турнире, не осталось и следа. Дневная тренировка началась с того, что Горан добрых полчаса хвалил в Орлином Гнезде выступления Ли, Кора и Пауэра на турнире, ни разу при этом не упомянув обо мне. Становилось очевидно, что, несмотря на вступление в Четвертый Орден, моя жизнь нисколько не изменилась и в дальнейшем меня, как и прежде, не ждет ничего, кроме огорчений.

После ужина, вновь вернувшись к привычной рутине, я помогала Року с домашним заданием по воздушной тактике на застекленной террасе, где стражники обычно выполняли домашнюю работу, собравшись вместе за столами, расположившись в мягких креслах. Сегодня я раздражалась сильнее обычного, и мы оба начинали терять терпение.

– Ты не должен забывать о третьем измерении. Это не поле, Рок.

Задачи Рока были разложены на столе перед нами, среди них сеть диаграмм, которые я исправляла, на ходу поясняя его ошибки. На другом конце стола расположилась Крисса, скучая над учебником истории, а рядом с ней Дак, закатав рукава до локтей, прикладывал стебли алоэ к своим ожогам. Лучи вечернего солнца скользили по горшкам с растениями, выставленными вдоль стеклянных стен и расползающимися по стеклянному потолку, который был поднят, благодаря чему нас овевал теплый ветерок. Оранжерея – это единственное место в Обители, отведенное для отдыха.

У взъерошенного Рока покраснели глаза, он явно устал вглядываться в мои записи.

– Давай в теории, ладно? Иногда ты бываешь хуже Горана.

– Не нравится, как я объясняю, – найди Ли.

– Я пытался, – откликнулся Рок. – Он был занят.

Сейчас мне меньше всего хотелось слышать о напряженном графике Ли. Я смерила Рока злобным взглядом. Он скрестил руки на груди и ответил мне не менее грозным взглядом. Наш безмолвный поединок прервал раздавшийся сзади голос.

– Энни! Вот ты где.

Я обернулась. Грозная седовласая госпожа Мортмейн, директриса Обители, направлялась к нашим почтовым ящикам. Она вручила мне конверт с печатью министерства, на которой был изображен четырехъярусный город в концентрических кругах из железа, бронзы, серебра и золота.

– Я отдам его тебе лично в руки, хорошо?

Ее глаз дернулся, словно она попыталась мне подмигнуть, а затем она удалилась.

В конверте, адресованном Наездникам Четвертого Ордена, находился список изменений графика для меня, Ли, Пауэра и Кора, который вступал в силу с этой минуты. Увидев свое имя рядом со словами Четвертый Орден, я ощутила, как по спине побежали мурашки.

НАЧАТЬ ПОСЕЩАТЬ:

РАСШИРЕННЫЙ КУРС ПОЭЗИИ НА ДРАКОНЬЕМ ЯЗЫКЕ

ЕЖЕНЕДЕЛЬНЫЕ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА (ЕСЛИ ЕЩЕ НЕ ПОСЕЩАЕТ)

РАСШИРЕННЫЕ КУРСЫ ЭТИКЕТА И ТАНЦЕВ (НАЧАТЬ ЗА ДВЕ НЕДЕЛИ ДО ЛИЦЕЙСКОГО БАЛА)

ЕЖЕНЕДЕЛЬНЫЕ ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ ЗАНЯТИЯ С ПЕРВЫМ ЗАЩИТНИКОМ

Я ощутила, как мое лицо невольно расплывается в улыбке.

Это все-таки случилось. Что бы там ни говорили Горан или Пауэр, какими бы незначительными ни были мои ежедневные обязанности, корабль все-таки отчалил от берега, и я оказалась на его борту.

На следующий день я явилась на занятия по драконьей поэзии на несколько минут раньше, когда еще не открыли дверь в аудиторию. Из всех перечисленных в письме изменений в моем графике эти занятия стали самыми желанными для меня, и я не сомневалась, что смогу в них преуспеть. Наше изучение языков Медеи до сегодняшнего дня носило исключительно разговорный характер, но меня всегда интересовала поэзия на драконьем языке, славившаяся своей красотой. Драконорожденные, особенно аврелианцы, говорившие на этом языке еще до прихода в Каллиполис, славились тем, что жили и дышали своей поэзией, почти всегда говоря цитатами, начиная учить стихи с детства.

Во внутренних покоях Дворца знание поэзии на драконьем языке считалось показателем образованности и грамотности, которые до сих пор ценили патрицианские семьи Каллиполиса и ожидали этого же от своих правителей.

Ли тоже уже ждал около аудитории. Однако он совсем не разделял моего восторга, пылая от негодования.

– Просто не могу в это поверить. Из всех способов потратить время впустую это…

Под его глазами залегли круги. С тех пор как его назначили командиром эскадрильи, он постоянно выглядел утомленным. В конце коридора показался Кор, заспанный и тоже ужасно недовольный.

– Это что, шутка? И это наша награда за вступление в Четвертый Орден?

Один за другим стали появляться и золотые студенты. Заходя в аудиторию, они с любопытством поглядывали на нас. В Лицее стражников было гораздо меньше золотых студентов, и потому наше появление на новых занятиях всегда вызывало интерес. Ни Кор, ни Ли не сдвинулись с места, продолжая стоять около аудитории. Похоже, они были согласны стоять в коридоре до последнего.

– Это необходимо для повышения культурного уровня, – сказала я Кору.

Не сводя глаз с золотых студентов, Кор заговорил, понизив голос:

– Для тебя – возможно. У меня нет твоих способностей к драконьему языку. Я просто позорюсь перед компанией патрицианских детей… ах.

По коридору неторопливо шел Пауэр, на его лице сияла радость.

– Какие кислые физиономии!

Кор смерил его мрачным взглядом.

– Отвали.

Пауэр с глухим стуком бросил свою сумку между Ли и Кором. Две проходившие мимо девушки из золотого сословия взглянули на нас, и Пауэр провел рукой по коротко стриженным волосам и, вскинув бровь, уставился на них в ответ. Они, хихикая, скрылись в аудитории.

– Готов поспорить, здесь нет ничего сложного. Если вы уже знаете наизусть «Аврелианский цикл», это…

Скрестив руки на груди, Ли прислонился к стене. Его губы скривились в усмешке.

– Не знал, что ты такой знаток драконьего языка, Пауэр.

– У меня были репетиторы.

Откинув голову, Ли расхохотался. А затем улыбнулся Пауэру.

– Рад за тебя.

Пауэр поежился, пораженный презрением, прозвучавшим в голосе Ли. Справившись с дрожью изумления, он странно взглянул на Ли и, снова обретя уверенность, поспешил поделиться новой лицейской сплетней:

– Я слышал, что этот курс будет вести бывший наставник щенков Грозового Бича до Революции. Судя по всему, в конце правления их родителей от его преданности и следа не осталось…

Кор невольно хмыкнул. Но улыбка Ли померкла. На мгновение его тело напряглось. Однако, похоже, никто, кроме меня, этого не заметил.

– Мы опоздаем, – предупредила я их.

Войдя в аудиторию, мы уселись за четыре свободных стола на галерке. Оказалось, в наш класс затесался еще один стражник. Я узнала Лотуса еще до того, как он обернулся, по кудрявой копне волос. Судя по тому, что его отец был напрямую связан с поэзией на драконьем языке, он оказался здесь по собственному выбору.

Девушка, сидевшая за соседним столом, наклонилась в мою сторону.

– Ты же Антигона? Антигона сюр Аэла?

У меня тут же создалось впечатление, что ни она, ни я никогда не знали человека с таким именем. Я кивнула, и она расплылась в радостной улыбке.

– В эти выходные ты летала просто бесподобно! – воскликнула она.

Я удивленно улыбнулась ей в ответ, и девушка протянула мне руку. Ее неяркое коричневое платье, оттененное смуглым цветом лица и вьющимися темными волосами, свидетельствовало о комфортной жизни в патрицианской семье: аккуратно отутюженное, длиной до колена, сшитое с точностью яникульского портного.

– Ханна, – представилась она. – Ханна Лунд. Хотя я понимаю, что у тебя нет причин интересоваться тем, кто я такая!

Я пожала ей руку, от изумления не в силах придумать вежливый ответ на столь неожиданное замечание.

– Наши новые студенты. Добро пожаловать.

Профессор, бледный, лысеющий мужчина за тридцать, в очках, последним вошел в аудиторию и, усаживаясь за свой стол, любезно нам улыбнулся.

– Меня зовут Ричард Тиндейл, и я рад видеть вас четверых в своем классе. Давайте посмотрим. – Он заглянул в список, а затем посмотрел на меня. – Ты, должно быть, Антигона сюр Аэла?

– Да, но все зовут меня Энни.

– Но, думаю, на занятиях драконьим языком мы станем называть тебя полным именем, Антигона. Весьма необычное имя для девушки с гор. А еще к нам пришел Пауэр сюр Итер…

Пауэр слегка поднял руку, чтобы его заметили. Тиндейл улыбнулся.

– Добро пожаловать. Буду рад сообщить твоему отцу, что наконец заполучил тебя на свой курс. Кор сюр Маурана?…

Кор кивнул. Взгляд Тиндейла скользнул к последнему новичку, и внезапно его тело напряглось.

– Лео?

«Чертов драконий огонь».

На мгновение зрачки Ли расширились.

– Ли, – поправил он. – Ли сюр Пэллор.

Тиндейл вздрогнул. И поспешил исправиться.

– Конечно, это моя ошибка…

«Лео». Незнакомое имя прозвучало у меня в ушах, словно неожиданно произнесенное ругательство.

Мне хотелось запрятать его поглубже и никогда больше не слышать.

Тиндейл отвернулся от нас, и несколько студентов взволнованно переглянулись между собой. Они словно не могли понять, как Тиндейл мог забыть имя стражника из Четвертого Ордена. Ли сжался на стуле рядом со мной.

– Полагаю, вы четверо получили задание, которое я прислал вместе с учебниками? Отлично. Тогда начнем. Есть желающие почитать на драконьем языке?

В классе уже дошли до середины «Аврелианского цикла», эпической поэмы, считающейся главным литературным произведением на драконьем языке. Ханна вызвалась читать первой. В ее речи не было ни тени акцента, что свидетельствовало о том, что драконий – ее родной язык. Я с удивлением подумала о том, как кто-то с такими корнями мог считать меня потрясающей?

Однако, когда она начала читать об Уриэле на Ароне, который повел свой народ в изгнание, чтобы спастиcь от гибели на залитом ярким солнцем острове старого Ауреоса, Ли закрыл глаза и изо всех сил вцепился в края стола. Я не могла понять, что пробудило во мне такую тоску, – выражение его лица или же произносимые Ханной слова. И хотя я упустила смысл некоторых слов, это не делало трагедию менее острой.

– Антигона, почему бы тебе не начать переводить первой?

Я едва не упала со стула. Тиндейл улыбался, и мне показалось, что я слышу вызов в его голосе. Я торопливо раскрыла тетрадь, чувствуя на себе взгляды целого класса незнакомцев, и уставилась в домашнюю работу. Взглянув на перевод, я мгновенно успокоилась, ведь я трижды проверяла его. Я принялась читать, но когда Ли громко кашлянул рядом со мной, поняла, что читаю слишком тихо, и повысила голос. Вспомнила тренировки в пустых аудиториях в любую свободную минуту после турнира Четвертого Ордена. Закончив, я подняла глаза и увидела, что Тиндейл внимательно смотрит на меня.

– Хорошо, – сказал он. Однако в его голое было больше удивления, чем радости. – Вы заметили что-нибудь интересное в последнем абзаце? Не привлекли ли ваше внимание какие-нибудь фигуры речи?

Вокруг меня поднялись руки. Тиндейл обвел взглядом класс, а затем снова посмотрел на меня, давая мне шанс.

На занятиях разговорным драконьим языком мы не уделяли внимания фигурам речи, однако они были перечислены в словаре в конце учебника, который я просмотрела вчера вечером. Опустив глаза, я стиснула ладони под столом.

– Восходящий триколон[4]. Хиазм[5] и анжамбеман[6].

Класс опустил руки. Тиндейл закивал.

– Отлично, – снова сказал он. – А как насчет формы глаголов? Есть здесь что-нибудь интересное?

– Исторический инфинитив[7].

– Верно подмечено. А его парадигма?

Я прочитала ее.

Тиндейл взглянул на Лотуса.

– Похоже, у нашего сына поэта появился конкурент.

Во время занятия Тиндейл вызывал меня еще несколько раз, а также Пауэра и Кора, и понял, что Пауэр переводит по памяти, а Кор лишь краем уха слышал о грамматике. Однако он ни разу не вызвал Ли.

В конце занятия, отпуская студентов, он пробормотал:

– Задержись на минуту, Ли.

Ли, съежившись, остался сидеть за столом, слегка склонив голову, а мы все вышли из класса.

Я задержалась в коридоре, все внутри у меня сжалось от плохого предчувствия. Может, стоило подождать Ли? Убедиться, что с ним все в порядке после разговора с Тиндейлом?

Но хотел ли он этого?

Хотела ли я этого?

Нет. Я была абсолютно уверена, что мне это не нужно.

– Эй… Антигона? – Ко мне подошла Ханна Лунд. Склонившись набок, она придерживала тяжелую сумку с книгами, заправляя соломенный локон за ухо. Несколько девушек из класса ждали ее чуть в стороне, наблюдая за нами. – После занятий мы идем в библиотеку делать домашнюю работу. Хочешь присоединиться?

Я не сразу поняла, о чем она спрашивает.

Студентка из золотого сословия, вне всякого сомнения, происходящая из семьи патрициев, приглашала меня присоединиться к ней и ее друзьям? И при этом еще волновалась так, словно боялась услышать мой отказ? Я забросила сумку на плечо. Ханна была выше меня; обычно они все были выше меня, эти патрицианские дети. Мне пришлось вскинуть голову, чтобы встретиться с ней взглядом и заметить ее неуверенность.

– Да… С удовольствием.

Ханна радостно улыбнулась.

Пускай Ли сам разбирается с этим Тиндейлом.

Я не беспокоилась о нем до тех пор, пока он не перестал появляться в трапезной. В тот вечер он не явился на ужин, а на следующее утро пропустил завтрак. Я увидела его лишь на занятиях чуть позже, круги у него под глазами сделались еще темнее, вид у него был изнуренный.

Что же сказал ему Тиндейл?

В тот день наездники Четвертого Ордена должны были впервые посетить заседание Верховного Совета, ну или, по крайней мере, это было впервые для некоторых из нас. Я не сомневалась, что Ли уже бывал на этих заседаниях в течение года. Мы слушали, делали записи, а позже, на занятиях с Первым Защитником, должны были задавать свои вопросы.

Эти занятия проходили в конференц-зале рядом с его офисом. Как и из большинства внутренних покоев, из его окон открывался вид на Огненную Пасть – глубокую дыру, ведущую к драконьим пещерам. Во времена старого режима этот проход напрямую соединял покои Трех Семейств с логовами драконов, находящимися от нас на расстоянии звука от свистка. По другую сторону стены из узорчатого стекла виднелся каменный балкон, раcколотый напополам, когда на его край опустился дракон. Оттуда открывался вид на окна, опоясывающие стены покоев. В других частях Дворца, особенно в залах, открытых для народа, оригинальные геральдические символы драконорожденных были уничтожены, однако здесь сохранились окна с витражными стеклами, расписанные красными розами – символами аврелианского дома. Кабинет Атрея выглядел очень аскетично: простая, но добротная деревянная мебель и кресла с твердыми спинками.

Мы встали, когда он вошел в комнату.

– Прошу, садитесь, – произнес Атрей. – Не станем тратить время на формальности.

Мы снова уселись, и Атрей тоже занял свое место, распрямляя воротник простой туники, подчеркивающей суровые, ястребиные черты его сероватого мудрого лица. Он прославился своим аскетическим образом жизни не меньше, чем своими деяниями: осиротевший ребенок из патрицианской семьи, затем ученый в Дамосе, советник при дворе триархов и в конце концов вождь Революции, в результате которой был свергнут прежний режим. Он славился тем, что называл Каллиполис своей женой, а Революцию – своим детищем. Стражники же должны были стать его наследием.

– Я слышал о вас только хорошее, – сказал Атрей, – и для меня большая честь участвовать в заключительном этапе вашей подготовки. Наши занятия будут включать в себя множество обсуждений, начиная от философии и заканчивая поэзией. Это сослужит вам хорошую службу как будущим государственным деятелям: наука полезна для ума, красота – для души.

Он положил перед собой на стол две книги. Одна – его собственный «Революционный манифест», написанный за год до Революции, вторая – «Аврелианский цикл» на драконьем языке.

– Но начнем с обсуждения практических моментов. У вас есть вопросы по поводу заседания Верховного Совета?

Я подняла руку.

В отличие от Перкинса, Атрей сразу заметил меня.

– Антигона?

Ли

Какая ирония – столько лет оставаться в тени, а затем так неудачно попасть в поле зрения старого семейного репетитора.

Как только студенты вышли из аудитории, Тиндейл выглянул в коридор, а затем закрыл дверь. Его шаги гулким эхом отдавались в пустой комнате с каменными стенами.

Я пытался вспомнить, чем когда-нибудь насолил ему, за что сейчас он мог бы меня наказать, но в голову ничего не приходило. Когда мы в последний раз виделись, мне было всего семь лет, и занимался он в основном с моими старшими сестрами.

– Ты жив.

В его голосе прозвучало явное облегчение. Он стоял передо мной, опершись ладонями о первый стол в том ряду, где сидел я, и смотрел на меня так, словно видел призрака.

Так, значит, он не собирался выдавать меня. Я вдруг понял, что все это время сидел затаив дыхание, и с облегчением выдохнул.

– Как тебе удалось выжить?

Он перешел на драконий язык. И хотя теперь я мог свободно дышать, меня охватило раздражение. Если он был так рад, что я выжил, зачем рисковал моей безопасностью ради языковых предпочтений? Кто-нибудь мог подслушивать нас под дверью. Они бы сильно удивились, услышав, как сирота из Чипсайда говорит на чистейшем драконьем языке.

– Атрей вмешался, – ответил я на каллийском.

У Тиндейла округлились глаза.

– Он тебя спас?

Я кивнул.

– А твоя семья… он спас кого-нибудь еще?

Он по-прежнему говорил на драконьем, и меня удивила настойчивость его последнего вопроса.

– Нет.

Он все еще ждал, глядя на меня, но я не мог придумать ничего лучше, как сказать:

– Для остальных было уже слишком поздно.

Я попытался произнести эти слова, не думая о них, но образы близких людей вдруг все заслонили у меня перед глазами, и аудитория померкла.

Тиндейл отвернулся, словно испытывая похожие чувства.

– Прости. Я не хотел говорить об этом, но, думаю, теперь нет смысла скрывать. Я… – он обреченно усмехнулся, – я любил твою сестру.

Мою сестру. Какую именно? Я задумался и внезапно понял, о ком он говорит. И, словно прочитав мои мысли, он добавил:

– Пенелопу.

Внезапно воспоминания о ней обрушились на меня. Ее имя, ее лицо. Мне странно было слышать, как имя сестры произносит другой человек, словно после долгих лет молчания о моей семье часть меня перестала верить в то, что кто-то еще мог их знать.

Он продолжал говорить, но не потому, что хотел этого, а потому, что просто не мог заставить себя остановиться:

– Еще тогда было понятно, что у моих чувств не было… будущего. Хотя я был ученым, но из низов, а она вот-вот должна была обручиться с каким-то аврелианцем, не помню его имени… Но я любил ее. О драконы, я так любил ее. Хотя и знал, что она никогда бы не ответила мне взаимностью, да и не смогла бы остаться со мной. Я никогда никого так не любил, как ее.

Пенелопе было шестнадцать, когда она погибла. Я не знал о помолвке и никогда не думал о ней как о женщине, которую мог полюбить и взять в жены мужчина. Она просто была моей старшей сестрой. Моей красивой, веселой сестрой, которая предпочитала игры со мной взрослым разговорам. Волосы Пенелопы были темными, как у меня, но длинными и вьющимися и падали ей на плечи, как покрывало, когда она приседала передо мной, чтобы стать со мной одного роста.

Я вдруг понял, что сейчас стал на год старше ее, когда она погибла.

– Когда я услышал о том, что произошло в день дворцового переворота… я просто…

Он не договорил, просто умолкнув, и для меня все тоже стихло вокруг.

Я сидел не шевелясь, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Наклонившись вперед, я положил локти на стол, уткнулся лицом в ладони, дожидаясь, пока прекратится это кружение. Хуже всего были звуки, которые накатывали на меня вместе с образами.

Тиндейл так глубоко погрузился в размышления, что едва ли заметил, что со мной происходит. Наконец он снова продолжил свой сбивчивый рассказ. Я ощущал, как его слова проливаются на меня, и постепенно все остальные звуки в моей голове исчезли, а образы растаяли.

– После того как все это случилось, мне казалось, что я сойду с ума, – говорил Тиндейл, его голос звучал хрипло и немного надтреснуто. – Дворцовый переворот стал одной из самых ужасных и кровавых трагедий в истории города. Да, виновные были наказаны, но сколько невинных людей пострадало только из-за того, что родилось в определенных семьях.

– Атрей наказал их, – сказал я, и собственный голос прозвучал откуда-то издалека. – Казни, пожизненные заключения. Для людей, кото…

Я умолк.

– Да, он бросил их в тюрьмы, – ответил Тиндейл, и в его голосе прозвучало нетерпение. – И заставлял нас радоваться этому. День дворцового переворота, страшной резни, напоминание о «бесстрашном начале нового режима». Это темное пятно, позор нового режима, которого Атрей просто не мог допустить. Но когда это произошло, тогда я все понял.

– Поняли что?

– Что он не лучше других. А в конце концов станет еще хуже. Повелители драконов, по крайней мере, славились своим благородством. У них не было ни капли этого трусливого, бюрократического лицемерия.

Тиндейл не производил впечатления человека, заинтересованного в более детальном уточнении. Внезапно меня охватило негодование. Я помнил, что уже когда-то испытывал нечто подобное. Я помнил прежние мечты и былые неудачи. Но тогда я был еще ребенком, а Тиндейл – взрослым. Если он уже тогда был уверен в своей правоте, то мог бы что-нибудь предпринять.

– Если бы вы хотели, то могли бы отправиться на Новый Питос. Если были уверены, что при старом порядке было лучше.

– Я пытался, – ответил Тиндейл.

Я замер, а затем резко спросил:

– Но?…

– Но мне сказали подождать.

Это была совсем не та причина, которую я ожидал услышать.

– Кто?

– Люди, с которыми, я думаю, ты бы захотел встретиться. Люди, – Тиндейл сделал ударение на последнем слове, – которые ждут своего часа.

Солнце опустилось совсем низко, и его оранжевые лучи проникали в комнату, освещая столы и силуэт Тиндейла, отбрасывая драгоценные капли яркого света, пронзая витражное стекло окон.

– Вы говорите о Новом Питосе. О полуаврелианцах.

Я слышал скептицизм в своем голосе, несмотря на бешено бьющееся сердце. Я прочитал слишком много передовиц в «Народной газете», полных подобных заговорщических теорий. Националистические настроения, подогреваемые этими теориями, легко было отследить, и эту вполне предсказуемую химическую реакцию Министерство Пропаганды могло при желании задушить на корню.

– Это пустая угроза. Они бессильны.

– Или же хотят, чтобы так считали в Каллиполисе.

Мы уставились друг на друга, и я промолчал. Хотя мое сердце продолжало бешено колотиться. Я вспомнил слова Перкинса на последнем занятии дипломатией: «Мы и понятия не имеем, что они готовят, скрытые за плотным пологом тумана над Северным морем».

– Атрей знает, кто ты? – спросил Тиндейл.

Я покачал головой.

К моему удивлению, Тиндейл улыбнулся.

– Замечательно! – воскликнул он. – У тебя появится отличная возможность.

«Отличная возможность для чего?»

Мотив мог быть только один.

– Ты хочешь с ними встретиться? – спросил Тиндейл. – Уверен, они будут рады снова тебя увидеть. Уверен, они скучали по тебе.

У меня сжалось горло.

«Кто эти они? Кому еще удалось выжить? Узнают ли они меня?…»

– Я уверен, они не откажутся от твоей помощи, – добавил Тиндейл.

* * *

Проливной дождь и непроглядный туман окутывали Северное море. Мы проводили тренировку эскадрилий: Крисса возглавляла отряд на небесных рыбах, Кор – на драконах грозового бича, я же вел вперед аврелианцев. Воины моей эскадрильи мчались друг за другом сквозь пелену дождя, стараясь держать строй, несмотря на плохую видимость, мы торопились прорвать плотный заслон облаков. Голубое небо и яростное солнце показались ослепительными, когда мы наконец вырвались из плена туч. Пэллор стряхнул воду с крыльев с довольным фырканьем, я ощущал его тяжелое дыхание и, сдернув шлем, смахнул дождевые капли с глаз. Мы провели перекличку, когда все аврелианские наездники прорвались сквозь облака, промокшие и дрожащие, но сохранявшие строй. После переклички у нас с Пэллором появилась минутка, чтобы отдышаться.

И вот тогда я увидел это. На горизонте показались другие драконы.

Поначалу мне не показалось это странным, я решил, что эскадрильи разделились и некоторые могли улететь дальше на север, чем планировали.

Пока я не заметил блеск золота.

Аврелианцы.

Но я только что провел перекличку среди своих аврелианцев.

И это означало, что те, кто маячил на горизонте, не имели отношения к военно-воздушному флоту Каллиполиса.

А затем я увидел и другие цвета: блики голубого, пятна черного. Большая флотилия на драконах трех пород.

Они приближались. Становясь все больше, их силуэты четко вырисовывались на фоне ясного неба.

У меня встали дыбом волосы на затылке.

Целая флотилия открыто показывалась нам.

«Они выжидали время».

И внезапно во мне вспыхнули одновременно чувства удивления, радости и тоски, передаваясь Пэллору, который издал пронзительный вопль. Мои чувства вырвались из его глотки.

А когда вопль стих, сквозь свист ветра до меня донесся новый крик. Это была Энни:

– Все вниз!

Она размахивала кулаком, подавая сигнал тем, кто был слишком далеко, чтобы услышать ее голос. Остальная часть эскадрильи начала отступать под прикрытие слоистых облаков. Сквозь туман, окутавший мое сознание после всплеска, я вдруг осознал, что никогда раньше не слышал, чтобы Энни отдавала приказы, потому что командиром эскадрильи был я. Но я застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от надвигавшегося на нас флота. А те мысли, которые я сумел отделить от эмоций Пэллора, сосредоточились на одном.

«Мой народ. Моя семья. Близко…»

– Макс, Дейдра, найдите Кора и Криссу и скажите им, чтобы они отозвали свои эскадрильи – учения окончены! Передайте, что у нас прямо по курсу иностранный флот с боевыми драконами, в полутора километрах на север!

А затем Энни резко развернула Аэлу, загородив нам с Пэллором вид на новопитианскую флотилию. Она тоже стянула с головы шлем, и я увидел ее смертельно бледное лицо с огромными от ужаса глазами. Потемневшие от дождя волосы прилипли к ее лбу, вода струилась по ее лицу. Впервые, глядя на меня, она выглядела испуганной.

– Ли, уходим!

4

Алетея

Прошел год с тех пор, как мальчик оказался в приюте. И хотя они с девочкой по-прежнему планировали путешествие на Новый Питос, эта фантазия перестала заслонять собой все вокруг. Он стал успевать в школе, хорошо справлялся с дополнительной работой, а кошмары стали сниться реже. Новый Питос отошел на дальний план в его воображении так же, как и воспоминания о семье.

А затем, в первую годовщину убийства его семьи, в городе устроили парад. И этот день был объявлен национальным праздником. В Дворцовый день отмечали переломный момент Кровавого месяца: день, когда люди разрушили стены Дворца после того, как отравили драконов.

Стоя на главной площади, мальчик увидел единственного выжившего дракона, которого оставили для заключительного представления, и тут же узнал его.

Самка дракона, принадлежавшая его отцу, была одной из самых крупных на старом флоте. Алетея выделялась среди остальных драконов грозового бича своим необычным окрасом: крыльями с красными кончиками и красным шипом на голове. Мальчик помнил, как поглаживал ее твердую чешую, положив ладонь между ее огромными черными глазами.

Но сегодня некогда могущественное чудовище невозможно было узнать. Ей сдавили горло, чтобы она не могла извергать пламя, крылья подрезали, и теперь она стала всего лишь огромным, размером с повозку, зверем с мощными челюстями. Их тоже намертво скрепили цепями. Мальчик смотрел, как дракона тащили на помост – цепи сдавливали его, и он низко опустил голову. А затем человек, который спас его и теперь называл себя Первым Защитником, начал говорить о том, что сделал этот дракон. Он говорил о сожженных деревнях, крови невинных жертв, бессмысленном и незаслуженном насилии, от которого пострадало бесчисленное множество людей. О том, что люди страдали от драконов в течение веков. Он сказал, что это больше никогда не повторится.

Но мальчик не слушал его. Он видел, как задыхается дракон его отца.

А затем он услышал странный звук и обернулся. Стоявшая рядом девочка плакала. Она не сводила глаз с Алетеи, слезы струились по ее лицу.

Мальчик обнял ее и крепко прижал к себе, решив, что она испытывает ту же боль, что и он, глядя на унижения когда-то могущественного зверя.

Обнимая девочку, он смотрел, как топор отсек голову дракона его отца.

* * *

Чуть позже в тот же день мальчик заметил ту девочку во дворе: она сидела под деревом, закрыв глаза. Он подумал, что она спит, но девочка вдруг подняла веки и взглянула на него.

– Ты плакала сегодня на площади, – сказал он.

Он чувствовал, что должен поговорить с ней, чтобы убедиться в том, что в тот момент она разделяла его чувства и горе.

Он уже был готов все ей рассказать. Пришло время, решил он. Казнь Алетеи потрясла его до глубины души. Настало время уходить. И он хотел взять эту девочку с собой.

Она взглянула на него с таким видом, словно пыталась понять, готова ли все рассказать ему. Но постепенно собралась с духом. Ее лицо застыло, сделалось решительным, и она произнесла медленно и спокойно:

– Тот дракон убил мою семью.

Ли

Энни на Аэле старалась держаться ближе к Пэллору, когда мы возвращались в Каллиполис. Эскадрилья мчалась следом за нами. Энни ни о чем не спрашивала меня, и, воспользовавшись этим молчанием, я пытался избавиться от эмоциональной связи с Пэллором. Обнимая дракона за шею, я низко пригнулся в седле, пытаясь освободиться от ощущения ее близости, но это было нелегко. Пэллор чувствовал мою боль и не хотел отпускать, стараясь утешить. А тем временем вихрь мыслей кружился в моей голове…

Тиндейл был прав. А я все это время убеждал себя, что разговоры об угрозе со стороны Нового Питоса – это не более чем слухи, запущенные Министерством Пропаганды для легковерных представителей низших сословий…

Кто они, эти наездники, которые подлетели к нам так близко, что я мог бы с ними поговорить?

Неужели это другие выжившие после Дворцового дня?

Возможно, мои родственники?

Когда вдали замаячил Дворец, Энни наконец решилась заговорить. Ее слова звучали неразборчиво, лицо было скрыто защитным забралом шлема. Она повысила голос, пытаясь перекричать грохочущий шум дождя.

– Ли. Ты освободился от Пэллора?

Ее проблема, о которой она, возможно, не догадывалась, в том, что она не понимала, как сложно мне было освободиться от влияния Пэллора, и сейчас я все еще пытался это сделать. В отличие от других наездников, я редко поддавался всплеску эмоций, тем более длительному. Это было неправильно, и сейчас он это чувствовал.

Я стиснул зубы.

– Почти.

– Мы должны оповестить Дворец о том, что видели.

Я понял, куда она клонит, но промолчал. Меня ужасала мысль о военном совете, о том, что предстояло встретиться с Атреем прямо сейчас…

– Значит, ты…

«Значит, ты собираешься донести на меня?»

Будь я в лучшей форме, то сдержался бы и не задал ей вопрос, почти сорвавшийся с моего языка. Но я был ослаблен всплеском, и я дал волю охватившей меня панике. Энни коротко взглянула на меня. Но не попросила закончить вопрос.

– Будет неправильно, если ты не придешь. Возьми себя в руки.

Энни дернула поводья, отрываясь от остальной группы, и я бездумно последовал за ней. Внутренние покои раскинулись прямо под нами – башня с рядами окон, залитых дождем, из которых открывался вид на Огненную Пасть, где располагался вход в драконьи пещеры. Спустившись, Энни остановилась, оглядывая аврелианские балконы и пытаясь понять, где находится вход в покои Первого Защитника. Наконец я заговорил, указывая на один из балконов:

– Здесь.

Атрей занимал покои, которые в моем детстве принадлежали аврелианскому триарху. В детстве мне показали балкон, который треснул под весом его дракона.

Энни заметно напряглась, но не стала спрашивать, откуда я это знаю.

Мы спешились и отпустили драконов. Несколько мгновений Пэллор упорствовал, не желая уходить, последствия всплеска эмоций давали о себе знать. Я снял шлем, притянул голову Пэллора к себе и прижался лбом к его серебристой, мокрой от дождя брови, а затем окончательно разорвал нашу эмоциональную связь. Он тихонько заскулил, и я стиснул кулаки.

Затем Пэллор медленно двинулся следом за Аэлой в темноту Огненной Пасти. Когда драконы растворились во мраке пещеры, вход в которую закрывала плотная завеса дождя, я ощутил невыносимую головную боль.

И тут же смог мыслить ясно.

Они живы. Кто-то из них действительно выжил. И, как и намекал Тиндейл, у них были драконы.

А значит, у них был шанс вернуть себе Каллиполис.

Я еще раз мысленно произнес местоимение «они» и тут же придумал ему альтернативу, приятным волнением взбудоражившую мою кровь: «Что, если не они, а мы…»

Подняв голову, я заметил, что Энни смотрит на меня, зажав под мышкой шлем. Пряди влажных волос прилипли к ее лбу, а на лице застыло выражение, которое я не мог понять.

Разочарование? Отвращение? Гнев?

Отвернувшись от меня, она шагнула вперед и постучала в дверь в стеклянной стене. Секунду спустя дверь распахнулась. Изумленный ассистент Атрея уставился на нас, двух до нитки вымокших подростков в огнеупорных костюмах, стоявших на балконе, у которого не было другого входа.

– Мы немедленно должны поговорить с Первым Защитником и генералом Холмсом, – заявила Энни.

Встреча проходила как в тумане. Один раз взглянув на меня, Энни решила все взять в свои руки. Мы сидели в зале совещаний с Атреем и генералом Холмсом – министром обороны – за просторным дубовым столом, за которым обычно заседали члены Верховного Совета. Я встречался с Холмсом во время городских обходов, но почти не сомневался, что Энни видела его впервые. Если Атрей всегда был гладко выбрит и скромно одет, то у Холмса была вьющаяся каштановая бородка и множество сверкающих орденов и знаков отличия. Он заработал себе имя, участвуя в революционном движении на стороне Атрея, но, в отличие от последнего, происходил из низов, обладая животной силой, в противоположность Атрею с его высокими принципами, и прославился своей жестокостью.

Я всегда считал, что не стоит вдаваться в подробности. Холмс симпатизировал мне, мы работали вместе несколько лет, а все остальное было несущественным.

Но сегодня, когда я смотрел на него, думая о драконах Нового Питоса, все это вдруг обрело значение.

Делая вид, что столь серьезное общество ее совсем не пугало, Энни сидела, выпрямив спину, в подробностях описывая новопитианский флот. Она сумела посчитать количество боевых драконов, несмотря на то что попутно отдавала приказы воинам нашей эскадрильи. В общем, у нее вышло пять небесных рыб, девять аврелианцев и семь драконов грозового бича. Однако они были слишком далеко для того, чтобы можно было определить их возраст.

Наконец Холмс спросил:

– А после того, как вы их увидели, вы попытались вступить в бой?

Я вдруг ощутил, что он смотрит на меня. Он ждал моего ответа, потому что я был командиром эскадрильи. В это мгновение меня окатила волна паники: вот оно. Это конец. Единственный всплеск разоблачил десять лет притворства и раскрыл во мне потенциального изменника, которым, по сути, я и был.

Однако когда Энни заговорила, она произнесла совсем не то, что я ожидал:

– Ли приказал всем спуститься под прикрытие облаков и возвращаться в Каллиполис.

Я исподтишка бросил на нее изумленный взгляд.

Она не выдала меня. Энни прикрывала меня.

Розовые пятна, проступившие на ее щеках, стали единственным свидетельством того, чего ей это стоило. После долгих лет, когда ее недооценивали, списывали со счетов в министерстве этой страны, в частности, люди, сидевшие напротив нас, Энни доказала, что способна адекватно действовать в сложной ситуации, готова руководить и достойна назначения, к которому ее так настойчиво не хотели допускать. Но она скрыла свои способности ради моего спасения.

«А разве ты не должна была выдать меня?»

Потому что мечты, переполнявшие мою душу, принадлежали человеку, которого следовало бы выдать, а не спасать. Эти фантазии о триумфе и мести, о которых я не вспоминал с детства, вновь нахлынули на меня с притягательной силой, и этого было достаточно, чтобы очернить меня.

Энни встретилась со мной взглядом и вскинула бровь. Я откашлялся. А затем по совершенно непонятным причинам я принял ее дар и начал объяснения, которые они с Холмсом ждали от меня.

– Мы никак не могли выяснить, есть ли у них боевое пламя, и при этом мы сами были безоружны.

Боевое пламя могли извергать лишь взрослые драконы, а наши были еще слишком молоды и могли выплевывать лишь струи горячего пепла.

– Отлично, Ли! – воскликнул Холмс.

В его низком голосе послышались теплота и одобрение. Энни сглотнула ком в горле. Мне стало нехорошо.

Атрей, барабаня по столу пальцами, впервые присоединился к разговору.

– Совершенно очевидно, что мы допустили грубейшую ошибку, недооценив Новый Питос, – заметил он. – Мы пропустили мимо ушей слухи о драконах, появляющихся на северном побережье, посчитав их досужим вымыслом, полезным только для нашей пропаганды, но не более. Похоже, мы просчитались.

– Стоило атаковать их еще несколько лет назад, – пробормотал Холмс. – Тогда их драконы еще не набрали силу. Надо было бросить на этот богом забытый остров все силы нашего флота и стереть с лица земли остатки этих грязных маленьких выродков… А теперь уже слишком поздно.

«Грязные маленькие выродки». Оскорбление, к которому я обычно был глух, сегодня вызвало у меня горячую ярость, словно воспламененную фантазиями о мстительном драконьем пламени.

Что, если я больше не смогу с каменным лицом сносить эти оскорбления?

Атрей замычал, не соглашаясь.

– Не будем делать поспешных выводов. Отправим депешу нашим послам на Иске и потребуем, чтобы они немедленно добились встречи с посольством Нового Питоса. Возможно, Радамантуса удастся вразумить.

Радамантус, полуаврелианец, был нынешним правителем Нового Питоса. Атрей повернулся к помощнику, сидевшему на краю стола.

– Вызовите двух самых быстроходных наездников на небесных рыбах, сообщите, что они должны стать посланниками. Это будут…

Он взглянул на меня.

– Крисса и Дориан, – ответил я, называя редко используемое полное имя Дака.

Помощник с поклоном удалился. Как только он скрылся за дверью, Холмс наклонился вперед.

– Думаете, это можно уладить при помощи дипломатии? – спросил он Атрея.

– Я готов попробовать, если это поможет предотвратить войну.

На лице Холмса застыл мрачный скептицизм. Я вспомнил надвигавшуюся на нас флотилию, заслонявшую собой небо бесчисленными полчищами, и тоже подумал, что у нас мало шансов. Подобное поведение не было присуще государству, которое искало дипломатического решения проблемы.

Когда мы вышли в коридор после заседания, там было тихо и пустынно, в залитые дождем окна падал тусклый дневной свет. Закрыв дверь, мы с Энни некоторое время стояли рядом. Казалось, что нас разделяет пропасть, а тишина стала звенящей.

События последнего часа возникли в моей памяти яркими вспышками: их флот, отчаянная тоска, Энни, выкрикивающая мое имя и уводящая меня за собой. Ее голос, отдающий за меня приказы, выполняющий мои обязанности. А затем мои мысли устремились к фантазиям о мести, которая означала, что мне придется предать не только ее, но и ее народ.

Она резко отвернулась и направилась прочь.

– Энни?

Но я не представлял, что скажу ей, а она не обернулась.

* * *

– Тот дракон убил мою семью.

Он непонимающе уставился на нее. Ему даже показалось, что он ослышался. И он попросил ее повторить, и она произнесла свои слова еще раз.

– Ты лжешь! – воскликнул он.

Она не ожидала этого. Ее глаза округлились.

– Мою семью убил дракон, – сказала она. – Солдаты заперли их в доме, а наш Повелитель драконов сжег его.

– Но как же ты тогда выжила?

Она побледнела.

– Он заставил меня смотреть.

Он вспомнил на своих руках ощущение прикосновения взрослого, принуждавшего его смотреть на то, чего он не желал видеть.

– Это бессмысленно, – огрызнулся он.

Она пыталась найти слова, чтобы все объяснить ему. Похоже, она никак не ожидала такого поворота.

– Он сказал, что один из нас должен смотреть, чтобы потом рассказать всей деревне…

Ее голос задрожал. Но он оборвал ее на полуслове, потому что не желал слышать, как она плачет.

– Откуда ты знаешь, что это был тот дракон с площади?

– Потому что это был дракон грозового бича с красными кончиками крыльев…

– Тогда, возможно, они это заслужили!

Он почти кричал на нее.

Ее голова дернулась назад, и она прижалась к стволу дерева, словно он ударил ее. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Запрокинув голову, она с мрачным недоверием разглядывала его, а он, тяжело дыша, глядел на нее, чувствуя разгорающуюся ненависть.

Она едва слышно заговорила первой.

– Их убили, потому что мы не отрабатывали свою норму во время голода.

– Не было никакого голода, – огрызнулся он.

Она прищурилась.

– Что, прости?

– Это все одна сплошная ложь. И все это знают. Это преувеличение нужно было для того, чтобы должники могли не отдавать долги…

– Моя мама, – сказала она, – умерла во время голода. И мой маленький брат. Потому что нам не хватало еды. А ведь мы жили на ферме.

Ее глаза сверкали, но она так рассвирепела, что забыла о слезах. Она ткнула пальцем мимо его плеча, указывая на детей, игравших во дворе.

– И если ты еще не понял, голод – главная причина тому, что большинство из них оказалось здесь.

Она вставала, все еще прижимаясь спиной к дереву. Но даже вытянувшись в полный рост, она была ниже его больше чем на голову. Она смотрела на него так, будто видела впервые. Вся ярость и отвращение, которые она испытывала к своим мучителям, в тот миг обратились против него.

– Держись от меня подальше, – сказала она.

Энни

Не в силах совладать с отвращением, я торопилась поскорее уйти от Ли. Еще мгновение в его присутствии, и назревавшие в душе чувства вскипели бы и перелились через край. Я хотела остаться одна, чтобы все обдумать, побыть вдали от этих серых глаз и скул, казавшихся чересчур правильными и благородными.

«Держись от меня подальше».

Возможно, стоило выдать его?

Этот вопрос не давал мне покоя, когда я уходила.

Глупо было доверять ему.

Но я все равно не могла заставить себя предать его.

Я не винила Ли во всплеске эмоций, не винила за взгляд, полный тоски, когда он увидел их. Не надо было обладать большим воображением, чтобы понять его чувства. Мне хорошо знакома сиротская боль одиночества, я знаю, каково это – жаждать тепла близких. Все это было вполне естественно.

Я сердилась на Ли за то, что произошло потом. За то, что он послушался меня, когда я приказала разворачиваться, хотя без слов было ясно, что его сердце разрывалось на части. За то, что сидел рядом со мной на совещании, когда я сообщала о военной угрозе, возникшей на горизонте со стороны повелителей драконов против лидеров Каллиполиса, а затем резко включился в беседу. За то, что дал мне крошечную надежду, что, возможно, я еще не потеряла его.

Я винила его в том, что по-прежнему хотела ему верить.

Я желала этого так сильно, что душа разрывалась от боли.

А при мысли о том, что я только что поступилась доверием Атрея Атанатоса и Амона Холмса ради глупой надежды, к горлу подкатывал тошнотворный ком.

Вернувшись в Обитель, я отправилась в мужское общежитие, чтобы найти Дака, который как раз собирал свои вещи. Им с Криссой были выданы предписания отправиться на Иску, чтобы встретиться с новопитианским послом. Архипелаг Иска был федерацией, соблюдавшей нейтралитет по отношению к нашим двум государствам на северо-восточном побережье Медейского моря. Даку с Криссой было приказано дождаться ответа Радамантуса.

– Прошу тебя, будь осторожен. Лети как можно быстрее…

– Все будет в порядке, Энни, – заверил меня Дак. – В любом случае мы ведь летим на юг…

Однако это было плохим утешением после того, как мы узнали, что в небе кружат вражеские драконы. Два молодых дракона, еще не способных изрыгать боевое пламя, были плохой защитой в недружелюбном небе. Во время разговора Дак взял мои ладони в свои, и мне не хотелось отпускать его, хотя я и понимала, что должна это сделать.

– Пора, Дак.

На пороге стояла Крисса, зажав под мышкой шлем. Ее коса все еще была сырой от дождя. Мы слишком мало пробыли на земле, чтобы успеть полностью высохнуть. Она бросила взгляд на наши сцепленные руки, но ничего не сказала.

– Знаю. – Дак высвободил руки из моей хватки и откашлялся. – Не знаю, сколько мы там пробудем, но хотел спросить… Когда вернемся, ты поедешь со мной на праздник летнего солнцестояния?

Я поняла, что это были не просто слова. Он пытался подбодрить меня, найти нечто, на чем бы я могла сосредоточиться, думая о будущем. И при мысли об этом у меня перехватило дыхание.

– Да. Я поеду.

– Отлично. И обязательно уговори Ли.

Ли.

Я вспомнила, как мы с Ли молча стояли в пустынном коридоре, окутанном дождливым полумраком за окнами, и он произнес мое имя. В тот момент я не могла даже взглянуть на него, не то что разговаривать. И против воли ложь сорвалась с моих губ.

– Я уже спрашивала его. Он отказался.

Я не спрашивала его. Даже не заикалась об этом. Он думал, что мы, как обычно, проведем лето в Обители.

Но сейчас я не могла об этом думать.

Дак прищурился, глядя на меня. Даже Крисса казалась удивленной.

– Ладно, – ответил Дак. – Значит, вдвоем?

В его голосе прозвучала неуверенность, но он не был разочарован.

– Значит, вдвоем.

* * *

После их ссоры другие дети снова стали издеваться над ней, хотя долго не делали этого в его присутствии. Мальчик видел, как они воровали у девочки еду, преследовали ее, рвали тетради с домашним заданием прямо перед уроками, чтобы ее наказали. Но ничего не делал, чтобы это остановить.

Все это время ее слова не давали ему покоя. Поначалу он пытался отмахнуться от них, как от детской шутки, от умышленной лжи, зашедшей слишком далеко. Он убеждал себя, что она еще слишком мала и не поняла, что произошло с ее семьей. Но этого оказалось недостаточно. Она была не намного моложе его, и он знал, что она очень умна. Она все отлично понимала.

Мальчик отчаянно пытался осмыслить историю, которую она ему рассказала. И даже здесь он находил противоречия: возможно, она просто чего-то не учла. Даже если в стране когда-то и был голод, его отец не стал бы без серьезной причины наказывать свой народ…

Но эти размышления тоже заводили его в тупик, потому что он не мог придумать достойной причины для того, чтобы заставить девочку смотреть, как ее семью сжигают заживо.

Он пытался как-то примириться с тем, что отец и его дракон связаны с тем горящим домом, со смертью семьи, с тем, что девочку силой заставили смотреть на этот ужас. Но не мог придумать ничего, что помогло бы оправдать это.

И как отец мог такое совершить? Отец был смелым, благородным человеком. Его дракон сделал его предводителем народа. Он был не просто хорошим, он был великим человеком.

Эти убеждения, которые он принимал как нечто само собой разумеющееся до гибели отца, остались для него последним утешением.

Теперь же его вера в отца была запятнана. И, как он ни старался, не мог думать об отце без противного сомнения. Оно отравило все его воспоминания. Даже воспоминания о семейных трапезах и сказках на ночь.

Он потерял аппетит, лишился сна и не мог сосредоточиться на уроках. Он бесконечно думал лишь о том, как сохранить в памяти прежний образ отца, который хранил в душе до рассказа девочки.

В конце концов после долгих и мучительных размышлений он пришел к простому решению.

Он мог сбежать.

У него были припасы и подробный план. Он был готов к побегу, как никогда. Новый Питос ждал его. Ему не надо было уступать девочке. Не надо было делать выбор. Он мог просто уйти.

Энни

Казалось, весь мир начал разваливаться на части, и я теряла огромную его часть – Ли.

Вместо ужина и подготовки домашнего задания я сидела на каждом заседании вместе с Ли, Кором и Пауэром во внутренних покоях. Во время инструктажа, который Холмс проводил для всего корпуса, нам было объявлено о новом графике патрулирования северного побережья Каллиполиса, а также нам сообщили о том, что теперь наши учения приобретут узкую направленность. Теперь они будут сводиться исключительно к ведению воздушного боя, сильно отличавшегося от того, что мы демонстрировали зрителям на турнирах. А тем временем сами турниры приобрели совершенно новое, зловещее значение.

– В мирные времена звания Первого Наездника и Альтернуса были нечто большее, чем почетные титулы, – сообщил нам Холмс. – Но теперь нам надо быть начеку. Нам необходимо, чтобы главнокомандующий повел флот в наступление, а Альтернус прикрывал его с тыла.

Оба звания присуждались в заключительной части турнира. Кор и Пауэр взволнованно выпрямились, услышав слова Холмса, а Ли съежился на стуле, словно это сообщение придавило его непосильным грузом. После того, что случилось в небе над Северным морем, я стала замечать все, что он делал, словно нас соединила невидимая нить: я слышала каждое его слово и даже его молчание.

Каждое слово и каждая пауза – это шаг на пути к решению, которое мне отчаянно не хотелось принимать, однако я понимала, что должна.

Потому что время и свобода дали мне силу решимости, которой поначалу я лишилась из-за потрясения. Если мне придется выбирать, я должна сделать выбор, руководствуясь совестью и обетами, данными моей родине. Дружба не сможет оправдать измену.

И если Ли решит нас предать, мой долг – донести на него.

В ту ночь я лежала без сна, думая о Даке, бесприютном и беззащитном, летящем на спине дракона над Медейским морем. А еще я думала о Ли, юноше, которого, как мне казалось, я знала лучше любого другого, но после встречи с вражескими драконами над Северным морем поняла, что не знаю его совсем. И я отчаянно скучала по ним обоим.

На следующее утро у нас началась новая жизнь. Получив освобождение от занятий, мы вернулись в Орлиное Гнездо и приступили к учениям, занимаясь контактным боем, обращением с боевым оружием, быстрыми и жестокими способами заполучить победу, и победа означала уже не убийственный выстрел пеплом, а настоящее убийство. Когда в твоем распоряжении нет боевого драконьего пламени, которое сможет помочь в бою. И хотя неприятель так и не продемонстрировал нам боевое пламя своих драконов, нельзя было уповать на то, что они так же безоружны, как и мы.

Над Орлиным Гнездом повисла тишина, когда Горан сказал:

– Вот как правильно вспарывать горло.

Мы умолкли не потому, что раньше он не учил подобным вещам, а потому, что теперь знали о нависшей над нами угрозе и понимали, что нам придется воспользоваться этими знаниями. Ли молчал, понурившись и положив локти на колени, слушал, как Горан описывает способы убийства и травмирования вражеского наездника.

– Это враг, – говорил Горан. – Не соперник. – Даже слова теперь звучали по-разному.

Ли изо всех сил впился пальцами в колени, и костяшки его пальцев побелели.

А затем мы, как обычно, разделились по эскадрильям, и учения начались. Я натянула поводья, не давая Аэле приблизиться к Пэллору. Вместо этого я встала в пару к Максу, аврелианскому наезднику из моего отряда. Ли, увидев мой маневр, встал в пару к Дейдре.

Впервые я добровольно выбрала для спарринга не Ли, а другого партнера. Обычно Горану приходилось просить нас разойтись.

Спарринг начался. Мы с Аэлой тут же прорвали оборону Макса. Затем еще и еще. Максу удалось попасть в Шестнадцатый Орден, входящий в верхнюю часть рейтинга летного корпуса, но этого было явно недостаточно.

– О боже, Энни, ты хотя бы дождись сброса, – пробормотал он, потирая руку, которая пострадала от моего удара.

– Ты уснул, Ли? – донесся до меня вопль Горана из Орлиного Гнезда.

Хотя я постаралась удалиться подальше от них, тренируясь на другом конце арены, я все равно видела спарринг между Ли и Дейдрой. Похоже, критика Горана казалась непонятной большинству наездников, ведь Ли всякий раз удавалось пробить защиту Дейдры и нанести удар. Но я тоже заметила, что здесь не так. Ли не старался. Он прилагал минимум усилий, чтобы победить. Однако в случае Ли этого было достаточно. Потому что, даже действуя без энтузиазма, он был великолепен.

Глядя на него, я ощутила, как мое отчаяние перерастает в гнев.

И, похоже, Горан полностью разделял мои чувства.

– Аврелианская эскадрилья, у вас перерыв. Энни, Ли, меняйтесь партнерами. Ну-ка, взбодри его, Антигона.

Каждый раз, когда я оказывалась в воздухе, Горан забывал о своей привычке сбрасывать со счетов мои способности.

Пэллор и Аэла разлетелись в противоположные концы арены на десять метров друг от друга и, расправив крылья, покачивались на ветру. Мы с Ли внимательно наблюдали друг за другом из прорезей в защитных шлемах, зажав в руках тупоносые тренировочные копья и огнеупорные щиты. Мы и раньше учились обращаться с этим снаряжением, но поскольку оно всегда считалось лишь дополнением к боевому пламени драконов, то никогда не играло существенной роли на тренировках. Но теперь, когда нам угрожала целая флотилия беспламенных драконов, это снаряжение должно было стать хорошей альтернативой в сражении с врагом.

Аэла ощутила мою ярость, злобно пыхтя, она с нетерпением ждала, когда сможет броситься в атаку. Пэллор же, как и Ли, выглядел чересчур спокойно и отстраненно.

Горан подал сигнал, и мы рванулись вперед.

Мы с Аэлой оказались быстрее и изо всех сил врезались в Ли на Пэллоре. Пока они пытались оправиться от изумления, я перегнулась через крыло Аэлы и нанесла удар своей пикой. Ли выставил щит, чтобы заслониться от удара, но его реакция снова была недостаточно быстрой, и пика скользнула влево, пройдя мимо щита, ударив его в плечо.

Ли зарычал от боли. Он направил Пэллора в сторону, выходя из боя, и в этот момент я ощутила, как гнев внутри нарастает, грозя задушить меня. Потому что я сразу поняла, что только что произошло. Я не питала иллюзий насчет своей силы: наши возможности были равны в обычном спарринге, где мы использовали друг против друга горячий драконий пепел. Но сейчас речь шла о рукопашной схватке, а я была в два раза меньше его и не обладала такой мощью. Мне вообще не стоило наносить ему этот удар.

Мы снова врезались друг в друга, и, несмотря на удачный момент, Ли не прикоснулся ко мне своей пикой, а я снова ударила его.

«Давай сражайся, ублюдок. Отвечай мне, тряпка, не смей вести себя так со мной…»

В это мгновение взорвавшийся во мне гнев перелился в Аэлу, и я почувствовала облегчение и одновременно новую волну еще более страшной ярости. Наши эмоции слились в один поток. Перед глазами повисла пелена, и я услышала крик Ли.

– С тобой не все в порядке!

Этот резкий окрик вернул меня в реальность, хотя из-за нашего общего с Аэлой гнева все вокруг казалось немного расплывчатым. Мои мысли эхом отдавались в ушах, и я поняла, что не управляю своими действиями. Ли сорвал с головы шлем, я заметила белые круги у него под глазами, когда он пристально посмотрел на меня. Другие пары, тренировавшиеся вокруг, тоже прекратили спарринг. Я могла только догадываться, что бы они подумали, услышав мои вопли.

– У вас проблема? – крикнул Горан.

– Я все улажу, – откликнулся Ли. – Спускайся, Антигона.

Услышав свое полное имя, прозвучавшее в конце требовательного приказа, я пришла в себя, однако ярость по-прежнему не оставляла меня, лишь сменив привкус. Я дернула поводья и опустилась на пустынный высокий вал, возвышавшейся за стенами арены. Когти Аэлы зацокали о каменные плиты. Я обрезала ремни, пристегивавшие мои ноги к стременам, и спрыгнула с драконьей спины. Спустя мгновение Пэллор приземлился рядом. Ли спешился, и в каждом его движении ощущалась сдерживаемая ярость, а затем отпустил Пэллора в небо резким взмахом руки.

Мы гневно уставились друг на друга. У меня за спиной Аэла, еще не освободившись от пут моей ярости, злобно рычала. А над нами эскадрилья продолжала спарринг.

– И что это, черт подери, было?

– Надо было донести на тебя. Донести на тебя сразу…

Ли замер. Я слышала лишь шум ветра и тяжелое дыхание Аэлы у меня за спиной.

– Тогда почему ты этого не сделала?

Глаза защипало.

– Потому что хотела верить тебе, но это было так глупо.

Я чувствовала, как мои глаза сияли от слез. Ли посмотрел на меня долгим взглядом, а затем поднял голову и уставился на перистые облака высоко в небе. Он долго молчал, и я уже собиралась заговорить, как он вдруг медленно выдохнул, откинул темные волосы со лба и снова взглянул на меня.

– Это не глупо.

– Не глупо?

Ли покачал головой. И когда его лицо вдруг исказилось от боли, я все наконец поняла.

Его стиснутые кулаки, молчание, опущенная голова. Ли вовсе не собирался дезертировать.

Он искал в себе силы остаться и нашел их, как я и думала.

* * *

Когда он подошел к чулану на третьем этаже, чтобы забрать снаряжение, приготовленное для побега на Новый Питос, то обнаружил, что их пути снова пересеклись. Она была внутри. И плакала за закрытой дверью. Он и раньше слышал, как она плачет, но так она плакала впервые. Она не была напугана, и ей не было больно. Но в ее рыданиях звучало отчаяние.

Стоя у двери, он подумал: «Я могу прийти позже, когда она уйдет».

Потому что понимал, что если сейчас переступит порог, то уже никогда не уйдет. Не станет забирать рюкзак или провизию. И никуда не убежит. А просто сядет рядом с ней и сделает единственное, что ему оставалось сделать. Станет утешать ее.

Он вспомнил наставления отца и попытался убедить себя: она крепостная крестьянка. Она ничего для него не значит.

Но, продолжая убеждать себя в этом, он все-таки распахнул дверь.

Она съежилась у противоположной стены, где обычно сидел он, уткнувшись лицом в колени и закрыв ладонями голову. И против своей воли он опустился вниз, уперся ладонями в пол и потупился.

Он ждал, что она заговорит, потребует извинений и заставит его произнести слова: «Они этого не заслужили». И он произнес бы эти слова. Да, он возненавидел бы за это себя, и ее, и отца, но он произнес бы их. Она победила.

Но она не просила его ни о чем говорить.

Он услышал, как скрипнули половицы, когда она подвинулась вперед, а затем ощутил, как она обхватила его руками и потянула к себе. Она зарылась лицом в его рубашку, так сильно прижимая к себе, словно боялась, что он исчезнет.

Из ее груди вырвалось приглушенное рыдание, и он понял, что не он один считал себя побежденным.

Он крепко обнял ее и начал произносить слова, которые никогда и никому не говорил, лишь слышал их от других: «Не плачь. Все позади. Я с тобой». Она сильно похудела. Он видел на ее теле синяки, оставленные другими детьми, и чувствовал свою вину. Запасы, за которыми он пришел, так и остались лежать в углу. Он не обмолвился ни словом о том, что собирался сделать. Он обнимал ее, пока она не уснула, а когда проснулась, они вместе отправились на поиски еды.

И больше он никогда не упоминал о путешествии на Новый Питос.

А она не спрашивала.

И хотя он не признавался себе в этом, но в тот день он впервые старался не думать о своей семье. Он оттолкнул от себя воспоминания о них и лишь спустя несколько месяцев понял, что начал их забывать.

Ли

Прошел день с нашего разговора на крепостном валу. Энни сидела напротив меня за столом на занятиях с Атреем. Когда Первый Защитник попросил нас предложить тему для обсуждения и я поднял руку, наши взгляды встретились. И я предложил тему, которую никогда не затрагивал раньше: я спросил о старом режиме.

– Почему новый режим лучше старого? – Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы произнести эти слова.

Услышав мой провокационный вопрос, Атрей откинулся на стуле, ласково улыбаясь.

– А это так? – спросил он.

– Конечно, – откликнулся Кор, считая оскорбительным другой ответ.

– Почему?

– При новом режиме появились справедливые суды, – ответил Кор. – Экономика, опирающаяся на торговлю, которая поддерживает средний класс. Универсальное образование. Возможность преуспеть в жизни без оглядки на происхождение. Сравните все это со страшилками про старый режим. Мы ведь все их слышали.

Атрей медленно кивнул.

– Я уверен, что вы все их слышали. А многие и жили в них. – И хотя намек не был явным, я вдруг остро ощутил в комнате присутствие Энни. Я представил, как Кор избегает смотреть на нее, а Пауэр, наоборот, уперся в нее пристальным взглядом. Однако ее лицо было бесстрастным. – Кроме этих страшных историй, – продолжил Атрей, – что еще вы можете рассказать об их промахах?

На этот раз мы с Энни вместе подняли руки.

После турнира Четвертого Ордена я принял решение не вступать в дискуссии, если Энни тоже хотела участвовать. Но сегодня поднял руку, встретившись с ней взглядом. Ее зрачки слегка расширились, и она слегка приоткрыла губы.

«Мне это необходимо».

Она опустила руку.

– Ли?

Вцепившись в край стола, я заговорил, тщательно подбирая слова. Мне предстояло вместить в несколько фраз о трудной правде годы чтения, домашней работы и коллективных обсуждений в аудиториях.

– При триархии тысячи людей умерли от нищеты и голода. Драконорожденные наслаждались жизнью, закрывая глаза на голодающий народ, потому что так им было удобно. В то время не существовало никаких законных ограничений для высших сословий, что позволяло оправдывать их жестокость, и все несправедливости, что они творили, можно было оправдать их происхождением.

Краем глаза я заметил, что Энни заерзала на стуле.

Атрей кивнул.

– В самом деле. А разве такая разнузданная власть не могла не привести к коррупции? В чем ты видишь главный изъян, Ли, предпосылку к гниению всей системы изнутри?

Я кивнул. Я понял это с того момента, как начал размышлять над подобными вещами.

– Их власть передавалась по наследству.

– Именно. Власть никак не согласуется с достоинством. И эту пропасть – между властью и достоинством – с самого начала пытались уничтожить те, кто жил под гнетом драконорожденных. – Атрей широким жестом указал на «Аврелианский цикл», лежавший на столе, чтобы на него в любой момент можно было сослаться о время занятий. – Они обладали величием. Но это величие шло рука об руку с высокомерием, которое, в свою очередь, породило коррупцию, за которой последовал крах всей системы.

– Ну а теперь? Чем вы отличаетесь от них?

Пауэр тут же самодовольно откликнулся:

– Мы этого заслуживаем.

Ирония, прозвучавшая в его ответе, не укрылась от Атрея, и на его губах промелькнула едва заметная улыбка.

– Неужели?

– А разве нет?

– Это зависит от вас, – ответил Атрей. – Вы будете достойны этой власти только в том случае, если станете вести себя добродетельнее, чем те, кто правил раньше. И сейчас, как никогда, важно не забывать об этом перед лицом того, что может произойти.

Подняв голову, я увидел, что Энни не сводит с меня сверкающих глаз.

* * *

Тиндейл проводил рабочие часы в лицейском отделе литературы. Я поспешно направился туда, собираясь сообщить ему о своем отказе, пока моя решимость не поколебалась.

Я понимал, что как только из Нового Питоса придет ответ, мне будет сложнее произнести эти слова, хотя их ответ уже не мог повлиять на мой.

Мне предстояло испить эту чашу до дна. И она будет горькой. И в зависимости от того, какой ответ привезут Крисса и Дак, она может оказаться горче, чем я думал.

– Я обдумал ваше предложение. Присоединиться к ним.

– Да?

– Нет.

Тиндейл поморщился, а затем указал мне на кресло напротив его заваленного бумагами стола. Через распахнутое окно в залитую солнцем комнату врывался аромат скошенной во дворе травы.

– Садись.

Старая кожаная обивка заскрипела подо мной. Тон Тиндейла сделался покровительственным. Он, как и раньше, перешел на драконий язык.

– Боюсь, что ты не до конца осознал всю серьезность ситуации, Лео. Возможно, этот ответ сейчас кажется тебе самым простым. Но дальше для тебя все может оказаться не так просто. Продавшись сейчас, ты в будущем заплатишь высокую цену.

– Я не продаюсь.

Тиндейл склонил голову набок, а затем подпер ее ладонью.

– Тогда что же ты делаешь?

– Я выбираю Каллиполис.

Я тоже перешел на драконий язык. В конце концов, мы разговаривали за закрытыми дверями, и, кроме того, я ощущал потребность говорить на родном языке. Меня будоражила возможность снова говорить на нем спустя столько лет. Мне казалось, что родной язык придавал мощи моим словам.

– Я верю в Атрея. Верю в то, что он делает. Даже если его деяния были замешаны на крови.

Скептицизм, отражавшийся на лице Тиндейла, сменился жалостью.

– Думаешь, что Дворцовый день стал концом кровопролитий? – спросил он. – Ты только что сделал выбор, который продолжит их.

Три дня спустя Крисса и Дак вернулись с Иски, и я увидел, как Энни горячо обняла Дака, как не обнимала меня с тех пор, как мы были детьми. Она смотрела на него счастливыми глазами, и от ее улыбки веяло теплотой. Такую улыбку – беззаботную, не замутненную тяжелыми воспоминаниями – она никогда не дарила мне.

Я отвернулся, чтобы справиться с внезапной тоской, и в этот момент Крисса вручила мне письмо, привезенное с Нового Питоса.

Письмо уже ждало нас, именно поэтому Крисса и Дак так быстро вернулись в Каллиполис. Когда новопитианцы получили наше послание, их собственное уже ожидало своего часа в посольстве.

ТРИАРХАМ, ЗАКОННЫМ ПРАВИТЕЛЯМ КАЛЛИПОЛИСА, НАДОЕЛА ЖИЗНЬ В ИЗГНАНИИ.

И СКОРО ОНИ ВЕРНУТСЯ ДОМОЙ.

Это послание оказалось той самой чашей, которую я ожидал, и мне предстояло хлебнуть этого горького, медленно действующего зелья, как и предсказывал Тиндейл. Пытаясь справиться с потрясением, я сосредоточился на своей цели, на выбранном курсе: учения, подготовка, ожидание решительных шагов.

Однако спустя две недели меня ожидало то, чего я никак не мог предвидеть. В тетради с домашним заданием, которую вернул мне Тиндейл, была спрятана записка, написанная на идеальном драконьем языке.

Дорогой кузен,

Я и не надеялась увидеть именно тебя на том турнире. Но моя радость подтвердилась. Найди меня в «Затонувшем драконе», в Чипсайде, на празднике летнего солнцестояния, в три часа пополуночи. Оставь свое упрямство: летнее солнцестояние – время семьи.

Джулия

5

Праздник летнего солнцестояния

Ли

Джулия была ночным кошмаром нашей няни. Она была из тех девчонок, которым всегда удавалось незаметно ускользнуть из дворцовых покоев, отыскать мальчиков и примкнуть к нашим играм. Она всегда возвращалась обратно покрытая грязью, в разорванном платье роскошного фасона, с разбитыми коленками. Вопреки всем ожиданиям именно Джулия – предназначенная в жены подходящему мужчине и в дальнейшем вынужденная коротать свои дни исключительно дома как примерная супруга – контролировала орбиты наших игр с магнетизмом настоящего Солнца. Стоило появиться Джулии, и день становился незабываемым. Деревья в дворцовых садах превращались в карстовые колонны, на которые мы взбирались, пруды становились морями, по которым мы плавали, лужайки – полями, которые мы опаляли племенем драконов, сходясь в смертельной схватке с врагами.

Мы постоянно спорили, кто станет Первым Наездником, а кто – Альтернусом. И в этом споре Джулия обычно побеждала.

– Когда я вырасту, то стану Первым Наездником и Триархом, как мой отец, – заявляла она. – Как Пито Юнифер, как Уриэль на Ароне.

– Ты не сможешь, Джулия, – с насмешкой отвечали старшие мальчики. Это были мой брат, Лаэртес, пожелавший стать пассусом[8] в старинной, давно забытой церемонии; брат Джулии, Иксион, ровесник Лаэртеса, и Дело, один из старших наследников из рода Небесных Рыб. – Девчонки не летают.

Я помню, как оттаскивал ее от них, а она, покраснев от злости, ругала их на чем свет стоит. Самые обидные ругательства, которые она знала, были стары как мир, а фразы, которые мы почерпнули из «Аврелианского цикла», давно вышли из употребления, и наши братья, которые уже наслушались настоящих ругательств от своих отцов, лишь еще сильнее смеялись над ней.

– Мой отец сказал, что они все изменят, – сообщила она мне после, стоя в тени рощи, и ее глаза метали яростные молнии. – Отец говорит, что поменяет правила ради меня. Я буду летать.

Никто никогда не спорил с Джулией, но я подыгрывал ей, когда она начинала придумывать про себя небылицы. Я знал силу ее выдумок, которые так сильно напоминали реальную жизнь, что могли убедить нас, что мы летаем, в то время, как твердо стояли на земле.

– Мой отец, – сказала Джулия, и ее серые глаза сделались огромными, – может все.

Последний раз я видел Джулию во время Кровавого месяца.

События, происходившие после падения старого режима и установления нового, вспоминались смутно, порой озаряя память яркими вспышками, но в целом я почти ничего не помнил. Последний раз, когда мы виделись, семьи драконорожденных содержались под домашним арестом в Большом Дворце. У отца изъяли драконий свисток, а Алетею не выпускали из гнезда. Стража, следившая за порядком во внутренних покоях, присягнула на верность Революции, а затем заставила пленных повелителей драконов тоже присягнуть на верность новому режиму, выставив их на посмешище, и эти игры продолжались еще несколько недель. Считалось, что стража оставалась во Дворце для нашей безопасности – в течение этих нескольких недель в покоях раздавались крики протестующих, бунтующего народа, требующего хлеба и крови за дворцовыми стенами.

В это время мой дядя, Кретон, Триарх Запада, попытался сбежать в свою горную резиденцию с женой и детьми. Однако их поймали. После того как их привезли обратно в город, революционеры привели жену и детей Кретона в наши покои и потребовали встречи с Дракаром, властелином Дальнего Нагорья и его семьей.

Отец принял их в гостиной. Кузены выглядели потрепанными, со следами побоев на лице. Джулия, как и я, была младшей в их семье, но и на ее лице темнели синяки, как у братьев. Тогда я впервые столкнулся с насилием, совершенным в отношении драконорожденного. Меня переполняла страшная ярость, вызванная не только видом ее страданий, но и вопиющей дерзостью этих людей, посмевших поднять руку на отпрысков Грозового Бича, на ребенка Повелителя дракона. Это казалось немыслимым даже в разгар страшных событий Кровавого месяца. Моя тетя, которую держал один из охранников, едва слышно застонала, и я даже не сразу понял, что этот звук принадлежал человеку.

Начальник охраны предупредил нас на ломаном драконьем языке:

– Такая судьба ждет каждого, кто попытается ускользнуть от Революции.

В тот момент я не выделил его из общей толпы охранников, однако в Дворцовый день вспомнил его рябое лицо. Он держал за плечи семилетнюю Джулию и тряс ее изо всех сил.

– Добропорядочный гражданин, – ответил мой отец, встав между нами и охранником и используя обращение, пользовавшееся в то время популярностью у революционеров, – моя семья и не думала покидать Дворец. Но где супруг леди Хелены? Она очень расстроена.

Я тогда подумал, что отец ведет себя неправильно, почтительно разговаривая с подобным типом. И я помнил, как Джулия пристально смотрела на меня из другого конца комнаты, где ее удерживали грязные руки того человека. Ее чистые и ясные глаза были полны яростного неповиновения. До Дворцового дня я и сам не знал в полной мере, что такое настоящая ярость.

Охранник произнес:

– Леди и ее дети больше никогда не увидят своего господина.

А затем они увели рыдающую мать Джулии, а следом и Джулию.

Вот так мы виделись с ней в последний раз.

* * *

С тех пор прошло девять лет. Теперь в Дворцовых садах, где мы когда-то играли, было полно городских детей. Дети сапожников, пекарей и кузнецов спокойно могли наслаждаться ароматами летних цветов, которые в моем детстве были привилегией исключительно драконорожденных. И хотя отныне дети, которые играли здесь, говорили на другом языке, они смеялись так же, как когда-то мы, и играли в те же игры. Они по-прежнему представляли, как летают на спине дракона.

Я наблюдал за ними со скамейки, на которую я опустился, проходя по саду. Мне было сложно поверить, что когда-то мы с Джулией вели себя точно так же. Не беспокоясь ни о чем.

Как же ей удалось выжить?

А от следующей мысли я похолодел: что ей пришлось пережить? Какие ужасы она повидала и вытерпела, когда обрушились стены…

– Ли?

Я поднял голову, рассеянно глядя перед собой. Ко мне подошла Крисса. Мы оба возвращались с Народной площади на другой стороне реки, где Атрей публично сообщил о питианской угрозе и заверил народ, что Каллиполис готов сражаться за свою свободу. Как и я, Крисса облачилась в парадные доспехи, серебро с черной окантовкой, на груди – эмблема стражников – два переплетенных между собой круга. Стражники и их драконы выстроились за спиной у Атрея, демонстрируя воздушную мощь Каллиполиса.

На этом же самом помосте восемь лет назад была казнена Алетея. Жители Каллиполиса, собравшиеся сегодня на площади, вопили с такой же бешеной яростью, море разноцветных одежд и лиц при одном взмахе руки Атрея окатило все вокруг оглушительным гулом. Вслушиваясь в этот гул, я вспомнил Алетею, и к горлу подкатила тошнота.

Я подвинулся на скамейке, освобождая место, и Крисса устроилась рядом со мной.

– Привет.

Прошло три дня с того момента, как я прочитал письмо Джулии. И через несколько дней должен состояться праздник летнего солнцестояния – день встречи с Джулией.

Хотя я сжег письмо, каждое его слово отпечаталось в моей памяти. Почерк Джулии стал взрослым, это уже были не те детские квадратные каракули, а уверенный почерк совершеннолетнего человека, искусно пользовавшегося алфавитом, который я применял, лишь выполняя домашние задания по переводу.

Мне ничего не приходит в голову, когда я пытаюсь представить, что произойдет в день летнего солнцестояния. И тут же напоминаю себе: я проведу этот день с Энни.

Крисса сидела так близко, что наши колени соприкасались. И даже потея под слоями парадных доспехов, покрытых тонкими пластинками, я ощутил острый и чувствительный укол этого прикосновения. Оно слегка удивило меня, однако не показалось неприятным, и потому я не убрал колено.

– Красиво, правда? – сказала она. – Обожаю Дворцовые сады в это время года.

Небо сияло синевой, воздух был напоен сладкими ароматами, но еще не перегрет солнцем, и нежный ветерок освежал наши лица. Крисса отбросила волосы назад, и ее темно-золотистые кудри каскадом рассыпались по спине, сияя на фоне ее кожуха. Когда она глубоко вдохнула воздух, наполненный запахами земли, роз и жимолости, в ее улыбке было столько удовольствия, что внезапно меня обожгло давно забытое воспоминание. Вот каково это было – ощущать себя свободным, не скованным путами прежних невзгод.

Такими когда-то были мы с Джулией.

И хотя я не улавливаю связи, эта мысль приводит к вопросу.

– Ты по-прежнему рисуешь?

Когда мы были моложе, Крисса постоянно рисовала: драконов, людей, морские пейзажи ее родного Харбортауна. Услышав мой вопрос, она улыбнулась и с легкой грустью покачала головой. Ее колено по-прежнему дотрагивалось до моего.

– Перестала с тех пор, как нас назначили командирами эскадрилий. Но, будь у меня время, я бы запечатлела на бумаге этот сад.

Могучие дубы, каскады фонтанов, террасы на крышах Яникула, простирающиеся до карстовых колонн величественной Обители и Крепости, четко вырисовывающихся на фоне безоблачного неба.

Крисса вздохнула, наслаждаясь открывающимся видом. А затем, словно очнувшись, торопливо вытащила из кармана сложенный листок бумаги, протянула мне.

– Ты уже видел это? Из Пропаганды.

В уведомлении сообщалось о новых обязанностях стражников. К ним относилось поддержание морального духа населения: нам необходимо было появляться среди горожан вместе со своими драконами, проводить ободряющие беседы и демонстрировать национальную мощь и способность защитить народ от новопитианской угрозы.

– Вообще-то я не в восторге от выступлений перед толпой, – пробормотала Крисса.

Я полностью разделял ее недовольство. Сложно было принять идею о том, что мы должны тратить время на пропаганду, когда наш график был плотно загружен патрулированием города и бесконечными совещаниями с министром обороны. Кроме того, меня беспокоило несовершенство этой акции. «Я стану охранять его крыльями своего дракона, главная моя цель – торжество справедливости», – клялись мы в детстве, вступая в ряды стражников. Но этот обет включал в себя нечто более благородное и добродетельное, чем пустые рассуждения о патриотизме со спины дракона на виду у народа.

Но наше детство давно прошло, и если это поможет людям преодолеть страх, у меня нет причин отказываться выполнять этот приказ. Даже если он казался мне нелепым.

– Нас этому обучали. И мы знали, что когда-нибудь это станет частью наших обязанностей.

Но Крисса продолжала хмуриться.

– Знаю.

В этом задании, несомненно, был скрыт и тайный смысл: народ положительно воспринимал общение со стражниками, доверял им. И в особенности это касалось наездников из Четвертого Ордена.

Хотя, судя по приказу, встречи с населением должны были начаться в ближайшее время, не все стражники получили одинаковое количество заданий. Те, кто показал себя неплохими ораторами, как Кор, Пауэр, Крисса, Рок и я, получили наряд на проведение большого количества собраний. Те же, кто не блистал красноречием, остались в стороне.

В том числе и Энни, которая хоть и была членом Четвертого Ордена, не получила ни одного наряда на проведение собраний.

– Она придет в ярость.

Пробормотав эти слова, я вдруг понял, что не произнес ее имя. Но Крисса и так догадалась, о ком я.

– А разве она не обрадуется? Энни терпеть не может публичные выступления.

Я вспомнил, как Энни в одиночестве уверенным голосом репетировала выступление в пустом лекционном зале Лицея, и покачал головой.

– Думаю, это было до того, как она вступила в Четвертый Орден.

Крисса еще раз просмотрела список, а затем свернула бумагу.

– Ей же будет лучше.

Крисса не любила говорить о том ужасном периоде в ее жизни, когда Атрей только назначил ее командиром эскадрильи. Бесконечные придирки Горана, его стремление сломить ее решимость абсолютно не волновали ее. Или же она просто делала вид, что все так, на людях. Однако, оставшись одна, она глубоко и учащенно дышала, чтобы прийти в себя. Когда мы с Кором случайно увидели ее в таком состоянии, она заставила нас поклясться, что мы никому об этом не расскажем.

Поэтому она отлично понимала, как нелегко приходится Энни в борьбе со своими слабостями.

– Они не смогут бесконечно игнорировать ее, – добавила Крисса. – Особенно если все изменится.

Другими словами, если Энни победит Пауэра в финале. Турнир должен был стартовать через десять дней после праздника летнего солнцестояния, когда в городе закончат праздновать.

Я протянул ей бумагу, и наши руки соприкоснулись. Пальцы Криссы едва заметно коснулись тыльной стороны моей ладони и задержались дольше обычного. И даже после того, как она отдернула руку, ощущение от этого мимолетного, но явно намеренного касания обжигало мою кожу.

– Пора возвращаться, – сказала она. – Надо найти Кора и провести инструктаж для эскадрильи.

Крисса отбросила волосы с лица, и я заметил, что она тоже покраснела.

Вернувшись в Обитель, мы заметили, что половина стражников все еще была в парадной форме после выступления Атрея. Другая половина собиралась на воздушное патрулирование или на занятия. Кор был в мужском общежитии месте с Даком и Энни. Увидев братьев Саттер вместе, я сразу почувствовал неладное: обычно они общались, лишь когда что-то происходило. А затем я заметил побледневшее лицо Кора и Дака, сидевшего на его кровати рядом с Энни и шмыгавшего носом, и первым делом подумал, что умер кто-то из их близких. В комнате было пусто, длинные ряды кроватей аккуратно застелены, на столах – ни пылинки. Все было готово к вечерней проверке.

– Что случилось?

Кор поднял на меня глаза и тут же отвел взгляд, словно ему было стыдно. Вместо него ответил Дак. На его коленях лежало смятое письмо.

– Сестра получила результаты теста. Железо.

В последнее время я только и думал, что о небе и об угрозе со стороны Северного моря, а также о Джулии, воскресшей из мертвых, и совсем забыл о том, что такая банальная вещь, как металлический тест, способна влиять на человеческую жизнь.

Подняв глаза к потолку, Кор добавил:

– У нее всегда была эта… проблема, она путала буквы, когда пыталась читать. Хотя у нее неплохой словарный запас. Она надеялась, что удастся получить бронзу и пойти учиться на пекаря, чтобы работать в семейной лавке, но, очевидно… оказалась недостаточно хороша.

Он говорил, словно в бреду.

Я вспомнил официантку из Лицейского клуба, которая называла нас «сэрами и мисс», когда принимала заказы. Вспомнил рабочих с текстильных фабрик, крутящих на руках железные браслеты: они избегали смотреть мне в глаза.

– Ей уже дали распределение на работу или…

– Мануфактура Фуллертона.

Та самая мануфактура, где мы недавно побывали и с облегчением узнали, что рабочим там не на что жаловаться, кроме боли в ногах. Однако теперь при воспоминании об этом облегчении меня охватил стыд. Кор прижал руку к губам, словно сдерживая стон. А затем отодвинулся от стола, на который навалился всем телом.

– Простите.

Дверь в комнату захлопнулась за ним, и Дак обмяк рядом с Энни.

– Мне надо ехать домой.

– Но праздник летнего солнцестояния только через несколько дней, – сказала Энни.

– Ты ведь собираешься приехать, да? – спросил Дак.

Энни взглянула на меня поверх его головы и сглотнула ком в горле.

Дак ощутил, что с ней что-то не так, и тоже поднял голову. И мгновенно стал серьезным.

– Я и тебя тоже приглашаю, Ли. Знаю, ты сказал Энни, что не поедешь, но мое предложение в силе…

Я попытался вспомнить наши разговоры с Энни, когда она могла спросить меня о поездке, а я отказал ей. Мне пришлось припомнить события давно минувших дней, потому что в последнее время мы почти толком не разговаривали. С того самого момента, как увидели флотилию новопитианцев. И даже после примирения нам по-прежнему было нелегко разговаривать.

Но потом я вдруг понял, почему мне ничего не приходит в голову. Закрытые глаза Энни стали ответом на мой вопрос.

И я услышал собственный голос:

– Спасибо, Дак, но я останусь здесь.

Дак выглядел расстроенным и встревоженным, но, казалось, совершенно не удивился. Он уже делал попытку раньше, и я отказался. Однако он впервые пригласил нас домой на праздник летнего солнцестояния.

Энни открыла глаза, и они показались мне особенно яркими. Она не могла смотреть на меня.

Следующие два дня я провел, готовясь к тому, чтобы отпраздновать летнее солнцестояние без нее.

И дело не в том, что этот праздник вдвоем с ней был каким-то особенно замечательным. В отличие от национальных праздников, отмечаемых в Каллиполисе, летнее и зимнее солнцестояние были семейными праздниками. Люди разъезжались по домам по всей стране – город и Обитель пустели. Этот праздник было принято проводить в кругу близких и любимых людей в самый длинный день в году.

Однако у таких, как мы с Энни, все обстояло иначе. В это время долгих сумерек мы старались не вспоминать. Не думать. Не скучать.

Я не мог винить ее в том, что она хотела изменить жизнь к лучшему. И считал себя не вправе презирать ее за то, что она решила сделать это без меня. Однако это не делает размышления о необходимости провести один из самых трудных праздников в полном одиночестве более приятными.

Кроме того, из-за этого я не могу решить, как мне поступить с приглашением Джулии.

Потому что если Энни уедет, меня ничто не удержит от того, чтобы отправиться в Чипсайд на встречу с ней.

Утром в день летнего солнцестояния я направился в арсенал, чтобы переодеться и вместе с опорной патрульной командой отправиться в обход по северному побережью. Крисса уже была там. Распахнутые окна вбирали в себя тепло разгорающегося дня, и ленивые трели цикад, доносящиеся со двора, были единственным звуком, нарушавшим тишину комнаты, кроме стука башмаков Криссы о скамейку.

– Ты не едешь домой? – спросил я и, взяв свой огнеупорный костюм, уселся напротив.

Крисса была из тех наездников, кто особенно сильно скучал по дому – по морскому побережью, пристаням, чайкам Харбортауна. Она при первой возможности брала отпуск.

Она покачала головой. Ее пальцы с завораживающей быстротой заплетали волосы в косу.

– Никто больше не согласился отправиться на это дежурство. И я не стала просить Кора подменить меня после того, что произошло с его сестрой. Вот они, привилегии командира эскадрона, да?

Она перебросила косу через плечо и неловко усмехнулась. Я сразу все понял, потому что именно так долгие годы маскировал тоску по семейным праздникам: беззаботно смеясь в надежде, что напускное веселье не даст повода жалеть меня. И сменил тему.

– Сегодня отличный день для полетов.

И это действительно было так. Свежий летний ветерок трепал драконьи крылья, в небе – ни облачка, и пространство над Северным морем просматривалось на много миль вперед. Это не то небо, которое могло скрывать угрозу. Жители Нового Питоса, вероятно, тоже хотели провести этот день со своими семьями.

А Джулия хотела провести его со мной.

И на самом деле, на чью бы сторону я ни встал, какой бы режим ни выбрал, что мешало мне просто увидеть ее, хотя бы разок?

Я отогнал от себя эти опасные мысли, сосредоточившись на раскинувшемся вокруг небесном просторе. Крисса настояла на том, чтобы мы летели низко, и когти ее дракона почти касались вздымавшихся волн, а она смеялась от восторга. Пэллор не испытывал такой любви к воде, как драконы из породы небесных рыб, но ему нравилось преследовать Федру, а отличное настроение Криссы оказалось заразительным для всех. Время пролетело незаметно, и вот уже солнце начало клониться к закату, и мы могли возвращаться домой.

– Привет.

Приняв душ и переодевшись, мы снова встретились в пустой оранжерее. Крисса в своей пешей форме насухо вытирала полотенцем сияющие от воды волосы. Закатное солнце отбрасывало длинные тени сквозь стеклянные стены комнаты. Внезапно я остро ощутил, что мы остались абсолютно одни и только что вышли из душа. Эти два момента никак не сочетались друг с другом, но сейчас все странным образом изменилось.

Крисса уселась в противоположном углу пустой комнаты. Но, несмотря на это, охватившее меня напряжение лишь усилилось. Теперь я не мог отрицать, что испытываю его.

– Итак, – произнесла она. – Ты сказал Энни, что не хочешь ехать к Даку.

– Да. – А затем, не зная, зачем, выпалил правду. – Очевидно.

И тут же пожалел об этом. Однако Крисса кивнула, словно ожидала это услышать.

– Между вами что-то… произошло?

Я мог бы ответить утвердительно, и это была бы правда, но я понимал, что Крисса имела в виду совсем другое.

– Не совсем так.

И стоило мне произнести эти слова, как меня захлестнула тоска. Тоска по Энни, которой не оказалось рядом именно в этот вечер. Вероятно, Крисса что-то прочитала по моим глазам и потому не стала допытываться.

– Возможно, с кем-то еще? – спросила она и, отложив полотенце, распустила волосы, глядя на меня из-под мокрых кудрей.

Удивительно, но от этого внезапного поворота в нашем разговоре, несмотря на все то, что беспокоило меня, у меня вдруг пересохло в горле. Я еще никогда не разговаривал о таких вещах в стенах Обители, будто обеты, которые мы когда-то давали здесь, делали подобные темы запретными. Не допускалось говорить о детях, о семье, о браке. Никто не рассуждал об этом открыто, но дело было даже не в этом. Сидя чуть поодаль друг от друга, в пустой комнате, мы обменивались смутными намеками, и мне казалось, что мы разговариваем о чем-то недозволенном.

– У меня?

– У тебя.

К своему ужасу, я почувствовал, что краснею. Крисса же казалась раздражающе спокойной. Она улыбалась.

– Нет. – А затем спросил, словно защищаясь: – А у тебя?

– Что – у меня?

Вероятно, на моем лице отразился неподдельный ужас, потому что внезапно Крисса расхохоталась. Словно махнула на меня рукой. И я тоже робко рассмеялся.

Она спросила:

– Есть планы на сегодняшний вечер?

Меня снова пронзило острое ощущение, что мы совсем одни в Обители, повсюду пустые комнаты, и нет никого, кто бы мог нас увидеть. Даже госпожа Мортмейн уехала домой. Я вглядывался в лицо Криссы, порозовевшее после горячего душа, а ее синие, как Медейское море, глаза смотрели прямо на меня.

Поджав губы, я покачал головой.

– Я всего лишь спросила, – продолжала Крисса, спокойно глядя на меня, – потому что мне было интересно, отважишься ли ты пойти со мной на праздничный ужин.

– Ого.

Крисса не смогла скрыть озорной блеск в глазах, когда я изменился в лице.

– Моя подруга учится на первом курсе в Военном колледже, – объяснила она. – Она тоже не поехала домой, потому что Харбортаун слишком далеко. И поэтому она и еще несколько серебряных кадетов закатывают праздничную пирушку. Будет весело.

После того как Энни уехала, а записку Джулии я сжег, меня охватило странное безрассудство.

– Конечно. Я пойду.

* * *

Военный колледж, где готовят будущих военных офицеров, находился прямо напротив Лицея, в Ученом Ряду. Мне уже приходилось бывать там раньше, но сегодня вечером я впервые оказался в их аскетичных казармах на краю кампуса. В честь праздника летнего солнцестояния на площадке, вымощенной булыжником, развели костер, чтобы жарить мясо, выставили стулья, столы, разнообразные блюда и походную посуду. Длинные вечерние тени ложились на зеленую листву, позолоченную солнцем, застывшим на исходе самого долгого дня в году.

Крисса и ее подруга Мара обнялись, радостно взвизгивая от восторга, золотистые кудри смешались с черными, загорелые руки тесно сплелись воедино. Однокурсники Мары радостно приняли меня, то и дело наполняя наши с Криссой кубки и требуя высказать свое мнение о ситуации с Новым Питосом, хотя на большинство их вопросов у нас просто не находилось ответов.

– А как выглядели эти питианцы? Вы успели рассмотреть метки их драконов?

– Как думаете, у них огнеопасные драконы?

– Есть ли способ сделать наш флот огнеопасным?

– Я слышал предположения о том, куда они собирались нанести первый удар…

Подруга-первокурсница подтолкнула вопрошающего локтем.

– Заткнитесь, Ли сюр Пэллор не желает слышать ваши предположения…

Когда два часа спустя мы, наконец, закончили приготовление ужина и попутно выпили несколько бутылок вина, разговоры сделались оживленнее. Они разносились по двору, освещенному пламенем свечей на столе после захода солнца. Однако теперь темы стали менее мрачными. И среди них – обсуждение предстоящего турнира на звание Первого Наездника.

– За кого ты будешь болеть на этом турнире, Крисса?

За столом послышались радостные возгласы, когда мы с Криссой встретились взглядами. Крисса улыбнулась, явно наслаждаясь обдумыванием своего ответа, в то время как кадеты, посмеиваясь, поглядывали на нас. Наконец она произнесла с заговорщическим видом:

– О, вероятно, за Ли сюр Пэллор.

Кадеты одобрительно завопили, кто-то хлопнул меня по спине. Крисса по-прежнему насмешливо улыбалась мне, и я, помимо своей воли, улыбнулся ей в ответ.

– Только не говори Кору.

– Почему, Ли? – крикнул кто-то.

– Потому что он стал бы отличным командующим. И я последовал бы за ним на войну.

У меня снова все сжалось внутри, хотя на этот раз виной этому была вовсе не улыбка Криссы.

Потому что с того дня, как я получил письмо от Джулии, хотя я и представлял себе все более отчетливо, как получаю звание Первого Наездника, мысль о войне с Новым Питосом казалась мне все более невероятной, не говоря уже о том, что мне пришлось бы командовать флотом.

«В три пополуночи, в Чипсайде…»

Кто-то снова хлопнул меня по плечу, а затем все подняли бокалы за «Ли сюр Пэллор, будущего командующего флотом Каллиполиса». Затем за предстоящую войну. Затем за лето, за Атрея, за Революцию, за стражников, за матерей кадетов, за горы и долины, за архипелаги вассалов, откуда родом были некоторые из курсантов. А после, уже изрядно выпив, однокурсники начали обсуждать золотых студентов из Лицея. Соперничество между школами давно шло не на жизнь, а на смерть, и кадеты принялись убеждать нас с Криссой, что хотя наши браслеты были наполовину сделаны из золота, мы сильно отличались от студентов, которых они презирали.

– Вы летаете на драконах, а не просиживаете задницы день и ночь напролет, корпя над книгами. К тому же вы не снобы.

Мы с Криссой подняли бокалы.

– За то, чтобы не быть снобами!

Жалобы на золотых студентов сопровождались рассказами о школьных проказах, однако постепенно они вылились в более серьезные обвинения. Первые звезды замерцали в небе, когда Мара, подруга Криссы, сказала:

– Лицеисты – это кучка триархистских предателей, болтающих на драконьем языке.

Крисса, невозмутимо слушавшая, как вокруг ругают золотых студентов, доела остатки курицы и выпрямилась, издав негодующий возглас.

– Да ладно, это не совсем так.

Кадеты вокруг засвистели, подогревая противостояние девушек. Мара, тряхнув волосами, скрестила руки на груди. Она растягивала гласные звуки, говоря с акцентом, типичным для Харбортауна, от которого Крисса уже давно избавилась.

– Сколько из них говорит на драконьем языке? Мы все знаем, кто получает золото. Все эти людишки с их напыщенным Лицейским балом и старорежимными традициями…

Крисса отложила куриную ножку и махнула руками, останавливая подругу.

– Если они говорят на драконьем языке, это не делает их триархистами.

– Это делает их патрициями с Яникульского Холма, что равнозначно триархистам…

Крисса презрительно фыркнула.

– Как раз Яникул и сверг триархию. А затем провел чистку среди патрициев, убрав предателей.

– Это народ сверг триархию, – настаивала Мара. – Это была народная Революция.

В ответ послышались одобрительные возгласы. Но Крисса отмахнулась от них.

– О, только избавь нас от пропагандистских текстов из листовок для железного сословия, – огрызнулась она. – Это была исключительно внутренняя борьба. Кто, по-твоему, отравил драконов? Фермеры и рыбаки? Благодаря кому произошли события Кровавого месяца? Благодаря слугам, репетиторам, придворным подхалимам. Благодаря людям из окружения Атрея, патрициям, говорившим на драконьем языке. А толпу подпустили лишь в конце.

Это «в конце» означало Дворцовый день. Я почувствовал, как кровь начинает стучать в висках.

После слов Криссы воцарилась тишина, и вокруг раздавалось лишь пение цикад. Один из кадетов, смешливый второкурсник по имени Гевен, попытался разрядить напряжение, навеянное страстной речью Криссы. Он поднял свой бокал, блеснувший в пламени свечей.

– За Дворцовый день!

Мне следовало это предвидеть.

Все вокруг присоединились к нему, и я тоже поднял свой бокал, хотя втайне представлял, как разобью его о стол, а затем воткну осколок в шею Гевена.

Я надеялся, что на этом все и закончится, но Гевен, откинувшись на спинку стула, воскликнул:

– Можете себе представить, каково это было – находиться там в тот день? Творить историю. Наслаждаться триумфом.

Кадеты, сидевшие за столом, закивали. Все, кроме Криссы. Она сморщила нос, словно ощутила веяние пропаганды из «Народной газеты». Потому что в Обители и в Лицее никогда не превозносили до небес рассказы о событиях Дворцового дня.

Для остальных металлических сословий этот день был гордостью нашей истории.

– Мой брат был там, – продолжал Гевен. – То, что он рассказывал о…

Крисса подняла ладони, словно пытаясь оттолкнуть его слова от себя.

– Если вы предлагаете рассказывать истории о Дворцовом дне, – тихо сказала она, – то давайте лучше не будем.

– Нет уж, давайте! – неожиданно воскликнул я.

Крисса резко обернулась и уставилась на меня с удивленным разочарованием, которое подчеркнули длинные тени от пламени свечей на ее лице. В других обстоятельствах я бы оценил ее благопристойность, но упоминание о Дворцовом дне выбило меня из колеи. Я так широко улыбнулся Гевену, что у меня заболели щеки.

– Давайте послушаем. Поведай мне, Гевен, о славных подвигах твоего брата в Дворцовый день.

И Гевен поведал.

Три часа спустя я отправился в Чипсайд.

* * *

Последний раз я был в трущобах после того, как полтора года провел в Элбансе, но хорошо помнил дорогу от приюта к местной школе и потому без труда добрался до переулка, где находился «Затонувший дракон». Мне казалось странным, что я двигаюсь почти на ощупь в темноте, в день летнего солнцестояния, полагаясь только на расплывчатые детские воспоминания. Посреди полуразрушенных зданий кое-где горели костры, компании рабочих сидели за столами, расставленными на углах улиц и в переулках, пируя и распивая вино. Никто не обращал внимания на закутанную в плащ фигуру, крадущуюся по трущобам.

Теперь, когда я попал сюда, мне казалось невероятным, что я сомневался, стоит ли приходить. Темнота затрудняла движение, и меня сжигало нетерпение.

И вот наконец я был на месте.

Войдя в тускло освещенную таверну, я не сразу смог различить, что происходит вокруг, пока мои глаза не привыкли к полумраку. За столами с неярко мерцавшими свечами собралось несколько завсегдатаев, которые не нашли лучшего места, чтобы отпраздновать летнее солнцестояние, а одинокий бармен едва взглянул на меня.

А в самом дальнем углу сидела Джулия.

Ее длинные темные волосы рассыпались по плечам, и она по-прежнему куталась в дорожную накидку. Но хотя она сидела в тени, можно было безошибочно угадать, что Джулия, как и ее почерк, сильно повзрослела. Сколько же лет прошло с тех пор, как девочка превратилась в молодую женщину?

Девять лет, подумал я. Прошло девять лет с тех пор, когда мы виделись в последний раз.

У меня перехватило дыхание.

– Джулия, – прошептал я.

Она встала.

– Лео.

На мгновение мы застыли на месте, а затем оба сделали шаг навстречу друг другу. Мы обнялись, и я едва не задохнулся от чувств, еще сильнее сдавивших мое горло. Джулия изо всех сил прижалась ко мне, тихо замурлыкав. И от этого звука мне стало теплее, но я тут же ощутил глубокую тоску, сжимавшую ее сердце. Душевная боль, с которой я смирился за все эти годы, вновь поднялась из забытых глубин. И у меня не было сил с ней бороться.

Когда мы наконец разомкнули объятия, она улыбалась, ее влажные глаза сияли.

– Я думала, ты не придешь, – призналась она.

– Я тоже так думал…

– Давай присядем…

Кабинка была такой крошечной, что нам пришлось снова склониться друг к другу. Джулия стиснула мои ладони на столе, словно ей была невыносима мысль вновь отпустить меня. Я ответил ей крепким рукопожатием.

– Ты так вырос, – пробормотала она, не сводя глаз с моего лица. – Ты похож на них… конечно, на Леона, но и на Ниоб тоже…

Впервые я услышал, как кто-то произносит имя моей матери после Революции. Мне хотелось умолять Джулию не упоминать о ней, и в то же время я желал, чтобы она говорила о ней не переставая.

В это мгновение я понял, что мы говорим на драконьем языке. Я даже не сразу заметил.

– Как ты спаслась? – спросил я.

Я не собирался сразу спрашивать об этом, но теперь, сидя перед ней, чувствовал, что только это и было важно.

Джулия сжала мои пальцы.

– Мы спрятались, – ответила она. – Иксион и я. Пока… все не закончилось.

Дворцовый день. Она говорила о Дворцовом дне. Не с ликованием истого революционера, как кадеты, с которыми мы праздновали сегодня, а как жертва, которой удалось выжить. Ее голос звучал спокойно, и в нем почти не слышалось боли, словно она привыкла говорить об этом, и эти разговоры помогали ей. То, чего я никогда не делал.

– Мы все слышали. Точнее, Иксион слышал. Иксион… – ее голос задрожал и стал громче, – …закрыл мне уши. И с тех пор он уже никогда не был прежним.

Я помнил Иксиона юношей, у которого были блестящие перспективы, и он знал об этом.

– А потом мы вместе убежали на Новый Питос. Я плохо помню, как все тогда было. И мы не обсуждаем это.

В тот момент я сжал ее пальцы.

– А ты? – прошептала она.

«А я?…»

Девять лет тишины стояли между мной и воспоминаниями, словно стена. И я произнес первое, что пришло в голову:

– Мы не успели спрятаться.

Джулия затаила дыхание, держа меня за руки. В ее серых глазах блеснули слезы. Она приоткрыла губы, сглотнув ком в горле.

Я пытался сказать больше. Впервые в жизни я хотел сказать больше. Впервые в жизни было наконец безопасно сказать больше. В конце концов, рядом со мной оказалась родная душа, единственный человек в мире, который бы понял меня.

Но я не мог.

Я натолкнулся на преграду, где заканчивались слова, и преодолеть ее казалось невозможным. Взглянув на Джулию, я покачал головой, и она тоже все поняла.

Как странно спустя столько лет найти успокоение в молчании, так неожиданно поддаться его чарам.

– О Лео…

Ее голос был нежен, словно ласковое прикосновение, и в это мгновение мне показалось, что звука моего потерянного имени, произнесенного с такой печалью, будет достаточно, чтобы я потерял самообладание. Я опустил голову, ожидая, пока стихнут волны накатившей боли, и ощущая биение пульса в ее ладонях, стиснувших мои руки. Она достала носовой платок и сунула в мою сжатую ладонь.

Ожидая, когда я справлюсь со стыдом, она ласково прочитала по памяти строки из «Аврелианского цикла»:

«Зная цену боли, смогу облегчить я людские страдания».

И в этот момент меня потрясла мысль, как часто я раньше слышал цитаты из цикла в разговорах, наших разговорах, и как редко это происходило в последнее время.

Я вытер лицо, вернул ей платок и поднял голову.

– Спасибо.

Джулия кивнула, убирая платок.

– Может, нам стоит поговорить о другом?

– Да.

Джулия улыбнулась, тревожные складки на ее лице тут же разгладились. Следующие ее слова стали для меня настоящим подарком.

– Я была на твоем последнем турнире, Лео. Ты великолепно летаешь.

Еще ни одна похвала не наполняла меня таким теплом.

– Именно тогда ты узнала…

– Да. Мне хотелось надеяться, что я не ошиблась. И только после того как репетитор связался с нами, поняла, что это правда.

Кожа на ладонях Джулии натянулась от ожогов, под ее накидкой просматривалась одежда из кожи, и я понял, что это огнеупорный костюм. И в ответ сделал единственный вывод, пришедший мне в голову.

– Ты тоже летаешь.

Джулия кивнула. Ее губы слегка скривились, когда она взглянула на меня. Ее привычная усмешка. Джулия всегда так усмехалась, когда добивалась своего.

– Семейные традиции изменились, и женщинам разрешили летать?

– Сейчас трудные времена, – мягко ответила Джулия.

Однако, увидев ее гордо расправленные плечи, я догадался, что она свернула горы на пути к своей цели, а улыбка, игравшая на ее губах, свидетельствовала о том, что она гордилась собой. И после всего, что нам пришлось пережить, меня порадовал тот факт, что Джулия все-таки победила.

Следующий вопрос прозвучал неожиданно, но я не мог справиться с любопытством.

– Ты участвовала в турнире или?…

Джулия на мгновение заколебалась, а затем кивнула.

– Я Первая Наездница.

И снова я ощутил подчеркнутую беспечность, а под ней – гордость, рожденную из долгих лет гнева, которому я был свидетелем. Я вспомнил прежнюю Джулию, в порванном платье, с расцарапанными коленками и упрямым неповиновением, с которым она взирала на старших братьев, и на моем лице расцвела улыбка.

– Ты добилась своего, – сказал я.

Джулия торжествующе улыбнулась.

– Да, добилась.

Но следующая мысль, словно темное облако, заслонила мою радость, когда я понял, что нас ждет в будущем, если я не изменю своему решению, которое недавно принял.

Потому что Джулия теперь была не просто Первой Наездницей, она стала командующей новопитианским военно-воздушным флотом. И поклялась идти на штурм Каллиполиса и вести за собой других.

Разговаривая, мы не разжимали рук. Но Джулия, похоже, тоже ощутила нарастающую неловкость. Она поежилась, делая вид, что хочет поплотнее закутаться в накидку, однако это не было простым совпадением, что мы разжали руки и не попытались снова прикоснуться друг к другу.

Джулия первой нарушила молчание.

– Меня послала семья, Лео. Ты догадываешься, чего они хотят. Репетитор рассказал о твоих сомнениях. Радамантус хочет, чтобы я уговорила тебя. Пока еще не слишком поздно.

В первое мгновение ее слова обожгли меня тупой тоской. Семья. Кто еще?…

Но затем я услышал конец фразы.

«Пока еще не слишком поздно».

Я протянул вперед руки, в отчаянных поисках ее ладони на маленьком столе.

– Джулия, я не могу… ты должна поговорить с ними. Прошу тебя… что бы они ни задумали…

Но тут Джулия взяла мои пальцы в свои ладони и поднесла их к своим губам. Я умолк.

– Я сказала им, что встречусь с тобой ради этого, – прошептала она. – Но правда в том, что я не видела тебя девять лет. У нас еще будет время поговорить о том, зачем меня сюда послали. Но зачем делать это сегодня? Сейчас праздник летнего солнцестояния, и я действительно соскучилась по тебе, Лео.

Я замер.

– Я тоже скучал по тебе.

И мне вдруг стало нестерпимо больно от этой тоски по ней. По ним. По всему, что было раньше. Неужели я не имел права хоть чуточку поскучать по ним?

– Давай сегодня поговорим о других вещах, – сказала Джулия.

И я понял, о чем она просит меня: притвориться, что мы снова вместе. В последний раз.

И, как и в детстве, силы ее убеждения оказалось достаточно, чтобы реальный мир исчез, оставив нас в покое.

Энни

Мне всегда нравилось бывать в доме у Дака. Дом, где резвились дети, полный смеха и суматошного шума, где всегда были рады гостям, даже таким, как я. Это место казалось таким живым и настоящим, что весь остальной мир просто переставал существовать. Беспокойство, терзавшее меня в Обители, угроза войны с Новым Питосом, учеба, тренировки, а также этот проклятый список выступлений для поддержания морального духа населения, в котором отсутствовало мое имя, – все это осталось в другой жизни. Даже чувство вины, которое мучило меня с тех пор, как мы не пригласили Ли на праздник летнего солнцестояния, осталось далеко позади. Я и правда хотела позвать его после того, как мы помирились. Я собиралась…

Но тянула время. Тянула, потому что, если честно, мысль о выходных с семьей Дака, когда я могла бы не видеть Ли и не думать о нем, показалась мне гораздо заманчивее.

Я приезжала в дом Саттеров на выходные с тех пор, как мне исполнилось девять. Это был первый дом, где мне были рады с тех пор, как семья Маки отправила меня в Элбанс. Поначалу мне пришлось нелегко. Это был тот случай, когда все было чересчур хорошо, и я не могла к этому привыкнуть. Семейные трапезы, хохочущие и вопящие дети, родители, укладывавшие тебя спать, – я уже забыла о том, что когда-то так сильно скучала по такой жизни. Заметив мою неловкость, Дак всеми силами старался помочь. Не давал скучать, чтобы воспоминания не засоряли мою голову. Старался рассмешить, потому что когда я не смеялась, мне хотелось плакать.

Со временем мне стало легче. Но не Ли. Он приехал лишь однажды и больше не появлялся.

Но сегодня в доме нет прежнего веселья. Ана собирала вещи, готовясь к отъезду в пансион при мануфактуре Фуллертона, где должна была приступить к работе на следующей неделе. Когда мы коротко поговорили об этом утром, Ана вела себя совершенно спокойно. Она сказала, что это не худшее назначение и она и не рассчитывала на хорошие результаты теста. Некоторые ее друзья сдали экзамен и того хуже. В то же время я ощущала, что она не хочет встречаться со мной взглядом. Однако мистер Саттер пылал от возмущения, его гнев, словно плотное облако, навис над праздничным столом, и он не переставая спрашивал Кора:

– Зачем тогда наши дочери ходят в школу, если в конечном счете их ждет такая судьба? Мы даже не успели найти ей достойную пару…

Кор большими глотками пил свой сидр, слушая недовольные разглагольствования отца, которые, словно волны, накрывали его со всех сторон. Наступала ночь, и он все сильнее хмурился. Он не пытался отвечать на эти обвинения, как нас учили, и я не винила его. Нам рассказывали об аргументах, оправдывающих трудовые назначения для неквалифицированной рабочей силы, но, представив, как Ана истязает себя тяжелой работой лишь потому, что неправильно ответила на несколько вопросов на экзамене, я подумала, что слова вроде «благополучие государства» начинают терять смысл.

Когда долгий ужин во дворе подошел к концу и мы занесли стол в дом, Ана, ее отец и Кор сели рядом, чтобы продолжить подготовку к ее отъезду в Фуллертон.

– Давай снова повторим права, которыми обладает рабочий из Железного класса. Я должен убедиться, что ты их запомнила.

– Кор, правда…

– Правда.

Дак увел за собой Грега и Мерину, чтобы те не слушали разговоры взрослых, и резвился вместе с ними на ковре между диваном и камином. Едва заметная морщинка залегла между его бровями. Я наблюдала за их забавами с дивана, закутавшись до подбородка в старое лоскутное одеяло.

– Им уже давно пора в постель, Дориан! – крикнула из кухни миссис Саттер.

– Можно я сначала почитаю им, мам?

Дак без предупреждения запрыгнул на диван, заскрипевший под его весом, и, придвинувшись ближе, укрыл нас двоих одеялом. Его волосы растрепались после возни с Грегом.

– А ну-ка подвинься, нахалка! – воскликнул он.

Я вдруг ощутила, как Дак прижался ко мне под одеялом. Мерина тоже плюхнулась на диван рядом со мной и потянула на себя одеяло. Я сидела между ними, ощущая их тепло.

Я уже почти забыла, каково это.

Книга, которую принес Грег, называлась «Сказки Медеи» и была одной из двух книг, принадлежавших их семье. Второй книгой был «Революционный манифест» Атрея. Книга пестрела цветными картинками, на которых были изображены драконы, властители и знатные дамы.

– По этой книге я учился читать, – признался мне Дак.

Он пододвинулся вперед, чтобы лучше видеть текст, и обхватил меня за плечо, чтобы не упасть. В этот момент я подумала, уберет он руку или нет, и хотелось ли мне, чтобы он это сделал.

Но его рука осталась на моем плече. И он начал читать.

Он читал совсем не так, как в классе. Такого чтения я никогда раньше не слышала. Слова каждого персонажа Дак произносил разным голосом, иногда низким, иногда писклявым, некоторые голоса были скрипучими, а другие – громогласными. Именно так родители должны читать книги своим детям. Родители, которые знали грамоту.

Мерина и Грег восторженно захихикали, и вскоре я тоже присоединилась к ним. К концу сказки Грег уснул, а Мерина склонила голову мне на плечо. Дак взглянул на детей, а потом посмотрел на меня.

– Наверное, надо уложить Грега.

– Еще одну сказку, – сонно потребовала Мерина.

Дак продолжил читать, но теперь его голос звучал гораздо тише. Одной рукой обнимая меня за плечо, он другой рукой отыскал под одеялом мою ладонь и сжал мои пальцы. Слушая его чтение, я явственно ощущала, как трепещет мое сердце.

Все эти чувства – счастье, безопасность, тепло рядом с Даком – что они означали?

Возможно, нечто более серьезное?

Возможно, я испытывала нечто более серьезное к нему?

Мерина тоже уснула.

– Я ложусь спать, мои дорогие. Уложите в постель Грега и Мерину?

Миссис Саттер уже собиралась подняться наверх. В уголках ее глаз притаились лучики морщинок, как у Дака, когда он улыбался. Она поцеловала Дака в лоб, и по его страдальческому лицу я поняла, что это обычный вечерний ритуал, из которого он, по его собственному мнению, давно вырос. Однако он терпел, чтобы не обидеть ее. Моего школьного курса дамианского было вполне достаточно, чтобы понять ее родной язык.

– Как чудесно, что ты снова ночуешь дома, дорогой. Мы так за тебя переживали последние несколько недель.

Дак ответил ей на невнятном, скрипучем дамианском.

– Хорошо снова вернуться домой, мам.

И, прежде чем уйти, она как ни в чем не бывало, словно всегда так делала, поцеловала в лоб и меня.

Когда она ушла, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Я ощущала рядом с собой тепло спящей Мерины, едва слышно посапывающей во сне. Дак обнял меня под одеялом, на моих коленях лежала детская книга, а на лбу застыл материнский поцелуй.

Дак заговорил первым.

– Это все кажется таким странным, – пробормотал он, – когда вспоминаешь, что мы давали обет отречься от всего этого.

Вступая в ряды стражников, мы давали обет отречения от брака и семьи.

Я повторила про себя произнесенную им фразу и сразу обратила внимание на неоднозначность одного-единственного слова. У меня вопрос: когда Дак сказал мы, имел ли он в виду стражников в целом? Или только?…

Я взглянула на него, наши лица были совсем рядом. Его карие глаза округлились, словно он тоже осознал неоднозначный смысл своих слов.

И внезапно меня охватила паника.

– Я имел в виду…

– Стражников в целом?…

– Да…

У меня появилось новое и какое-то неправильное чувство. Чувство облегчения. И, словно прочитав мои мысли, Дак отпустил мою ладонь под одеялом. Я наконец смогла выдохнуть.

– Я рад, что ты приехала, Энни, – резко сказал он.

– Я тоже рада.

И это была правда. Приезжая в этот дом, я наслаждалась каждым моментом, проведенным здесь, каждым взрывом искреннего смеха и незамутненного счастья…

Тогда откуда взялась эта паника?

– Ты останешься завтра или…

Я помедлила, и хотя сейчас мне следовало думать только о Даке, о едва заметных морщинках, появившихся у него на лбу, когда он всматривался в мое лицо, я поняла, что думаю о Ли.

О Ли, который признался мне на крепостном валу, что останется, несмотря на то что у него были все причины сбежать, и которого я сегодня бросила.

И я ответила:

– Скорее всего, завтра утром я вернусь в Обитель. Просто я…

У меня не нашлось слов, чтобы все ему объяснить. Но Дак, похоже, обо всем догадался по моему виду.

– Я рад, что ты хотя бы сегодня побыла с нами, – просто ответил он.

Ли

Я проснулся в мужском общежитии Обители, не понимая, где нахожусь. Оглядываясь, я начал постепенно приходить в себя, узнавая обстановку комнаты: длинные ряды кроватей, но косые лучи солнца падали на пол так, словно уже было позднее утро. И в это мгновение меня охватило ощущение острой радости, тоски и потери вперемешку с тупой головной болью. В памяти медленно возникали обрывки воспоминаний о вчерашнем разговоре с Джулией, о слишком быстром расставании, хотя мы провели вместе несколько часов, о возвращении, будто в тумане, по предрассветному городу обратно во Дворец.

– Доброе утро.

Я поднял голову, с трудом сфокусировав взгляд на маленькой фигурке, сидевшей на постели рядом со мной.

– Энни?

Впервые с тех пор, как мы увидели новопитианский флот, она сама пришла ко мне.

Она протянула мне пирожное.

– Это от мамы Дака.

Я сел на постели и поморщился, потирая лоб.

– Я должен был пойти на дежурство, – вдруг вспомнил я.

– Не беспокойся. Кор тоже рано вернулся, и они ушли вместе с Криссой. Решили дать тебе выспаться.

Выспаться после встречи с наездницей из вражеского флота, от которого теперь Кор и Крисса охраняли наше небо. Я ощутил, как на меня навалилось запоздалое чувство вины. После только что проведенной ночи в компании Джулии я не знал, что мучает меня сильнее: то, что я пил вино в компании двоюродной сестры, желавшей смерти моим друзьям, или то, что мои друзья хотели убить мою двоюродную сестру и других родственников.

«Поэтому не следовало с ней встречаться».

Взглянув на Энни, я заметил, что она тоже не в своей тарелке.

– У тебя похмелье, – заметила она.

– Мы с Криссой были на празднике летнего солнцестояния в Военном колледже.

– О. – Облегчение вперемешку с какими-то незнакомыми мне чувствами отразилось на лице Энни. – Отлично, – сказала она. – Я рада.

Я взял пирожное и откусил кусочек. Это было самое вкусное, что я когда-либо пробовал.

– Как прошел праздник летнего солнцестояния у Саттеров?

Все это звучало словно плохое стихотворение. Энни собирала темно-рыжие кудри в косу, отвернувшись от меня.

– Все было замечательно.

– Ты рано вернулась, – заметил я.

Она помедлила. Казалось, она вот-вот собиралась сказать что-то, что смутило бы нас двоих. И я не знал, хочу ли этого. Но затем она просто сказала:

– Нам надо тренироваться. Через неделю турнир. – Стиснув ладони на коленях, она добавила: – Я хочу выйти в финал. Я… я правда хочу победить Пауэра.

Я удивленно уставился на нее. Меня одинаково поразило ее желание и то, что она предлагала.

– Ты вернулась пораньше, чтобы мы могли провести спарринг?

Энни застенчиво кивнула. Она заплела косу, собираясь убрать ее под шлем.

При мысли о том, чтобы вывести Пэллора на утреннюю тренировку, моя голова начала проясняться. А при мысли о спарринге с Энни, о кипении крови и инстинктов, пробуждающихся во время поединка с ней, о полной сосредоточенности, не допускающей посторонних мыслей, я вдруг понял, что это единственное, чего я хочу.

Как бы Джулия ни усложнила мои мысли о новопитианцах, с мыслями о турнире все было гораздо проще. Я тоже хотел выйти в финал.

– Отлично. Тогда давай одеваться.

Прошлая ночь и смятение чувств растаяли, словно воспоминание о далеком сне.

6

Полуфинал

Энни

Я с ужасом ждала еще одного послания из министерства всю неделю перед вторым турниром, однако ничего так и не произошло. Пришло лишь письмо из Холбина. Сын Маки писал: «Дорогая Энни, мы надеемся, ты прощать нас, что мы не приехать в этот раз, но мы будем болеть за тебя здесь, в Холбине». Я приколола его к стене рядом с засохшим лавровым венком, доставшимся мне на первом турнире.

За неделю перед турниром наездников Четвертого Ордена освободили от дежурств на побережье, чтобы они могли тренироваться, остальным трем наездникам разрешили также отложить встречи с населением. В мое расписание такие встречи не входили, и потому мой график обязанностей не изменился. Я убеждала себя, что это неважно, что встречи для поддержания морального духа населения – это полная чушь, дешевые эксперименты со словесным манипулированием, однако чувствовала, что таким образом министерство Каллиполиса снова списывало меня со счетов.

Ну что ж, хорошо. А я буду тренироваться.

Каждую свободную минуту я посвящала спаррингу с Ли, Кором или Роком, чьи грозные драконы-грозовики давали мне отличный навык для предстоящего поединка с Пауэром. Никогда еще я не ощущала столь всепоглощающей воли к победе. Все шутки Пауэра о горцах и крепостных, все его хвастовство своими патрицианскими друзьями и заявления о том, что таких, как я, терпеть не могут в министерстве и благоволят таким, как он, – все это я наконец смогу швырнуть им в лицо при всем честном народе. Потому что, возможно, Пауэр обладал лоском и ощутимой уверенностью на земле, но в воздухе балом правила я.

Во время подготовки к матчу многие наездники из Яникула перестали со мной разговаривать, в то время как Рок и другие всадники из сельской местности сидели рядом со мной за столом почти за каждой трапезой. Однако преданность мне разделилась не только по такому принципу. К моему удивлению, в день перед турниром в классе по драконьему языку Ханна Лунд и другие патрицианские студентки, с которыми я делала домашнее задание в библиотеке, передали мне самодельную открытку, которую подписали почти все девушки нашего класса. Внутри открытки была цитата из «Аврелианского цикла»: «И обернулась она, и поступь ее открыла тайну, что рождена она пламенем».

– Пауэр – придурок. Мы болеем за тебя, Антигона.

Утро турнира не радовало погодой. Сильный ветер завывал над ареной, серые тучи укутывали небо, скрывая вершину Крепости. Несмотря на ненастную погоду, трибуны были полны. Пауэр занял позицию в дальней части Орлиного Гнезда, окруженный наездниками драконов-грозовиков, и наблюдал за поединком между Ли и Кором. Время от времени они поглядывали на меня. Я стояла в компании аврелианских наездников рядом с Даком и смело встречала их взгляды, чувствуя, как в предвкушении скорого состязания у меня закипает кровь.

Дак поморщился, когда его брат и Ли, взвившись в небо, бросились в атаку друг на друга. Мне было интересно, но я не стала спрашивать, за кого он болеет. В любом случае у него было мало времени, чтобы обдумать этот вопрос. Кор всегда летал непредсказуемо. В успешные дни он порой превосходил даже Ли, но в неудачные – все шло из рук вон плохо. А стресс всегда означал, что Кора ждет плохой день. Ли тут же нанес штрафной удар, и с этого момента для Кора все покатилось под откос. Он тут же поддался всплеску эмоций, и они с Маураной стали хуже летать – понадобилось совсем немного времени, чтобы Ли пробил их защиту.

– Ничего удивительного, – вполголоса произнес Лотус, обращаясь к Року, когда колокол прозвонил, оповещая о победе Ли всего через пять минут после начала поединка.

«Ли сюр Пэллор – первый финалист в состязании на звание Первого Наездника», – объявил диктор.

Они приземлились, Кор небрежно пожал руку Ли и под рев аплодисментов торопливо покинул Орлиное Гнездо, пытаясь скрыть разочарование. Дак рядом со мной расстроенно вздохнул, однако мне не показалось, что он разочарован. Словно он тоже не мог устоять перед желанием болеть за Ли, однако семейные узы одержали верх.

Раздался голос Горана:

– Пауэр, Антигона, на выход.

Дак слегка сжал мое плечо, желая приободрить меня. Я направилась ко входу в пещеры, но остановилась, заметив приближающегося Ли. Он зажал шлем под мышкой, его мокрые от пота волосы пристали ко лбу, на лице сияло возбуждение. Но не успел он подойти к нам, как Пауэр перешел ему дорогу. Он наклонился, хлопнув Ли по плечу, и я едва смогла расслышать его голос сквозь свист ветра.

– Ты ведь знаешь, как раньше говорили драконорожденные. «Крепостные горят лучше всего…»

Серые глаза Ли, все еще сверкавшие от возбуждения после поединка, уперлись в Пауэра. И хотя выражение его лица не изменилось, я ощутила исходивший от него холод. Улыбка Пауэра растаяла, и он машинально отступил назад.

А затем, когда я уже собралась направиться ко входу в пещеру, Ли коснулся моего плеча.

– Дай-ка я проверю твои доспехи.

Он произнес эти слова сквозь зубы. И я почувствовала, что мне становится жарко в шлеме.

– Все в порядке.

Однако он пропустил мимо ушей мое возражение, и хотя я попыталась остановить его, он не послушался. Ли принялся торопливо ощупывать мой костюм, проверяя на прочность шлем, кирасу, щитки на руках и ногах, не позволяя рукам долго задерживаться на одном месте. Однако, когда он поднял голову, я заметила румянец на его щеках.

И в ответ в моем теле запылал пожар. Разгораясь в каждой клеточке, тепло от мест, которых касались его руки, горячей волной подступало к шее. Он стоял так близко, что я ощущала его запах. Запах свежего пота вперемешку с дымом Пэллора. И хотя я знала, что за нами следят тысячи глаз, я заметила лишь, что Дак и Крисса уставились на нас, а мне этого совсем не хотелось.

Наконец он кивнул и отступил назад. Его лицо, всегда казавшееся таким бледным под шапкой темных волос, теперь сделалось пунцовым.

– Иди, – сказал он.

Пауэр уже ждал меня у входа в пещеру, с улыбкой глядя на меня. Его взгляд скользнул по моей раскрасневшейся шее, которую холодил свежий летний ветер.

– Думаешь, он все получил?

Я промолчала. Мы дунули в свистки, вмонтированные в браслеты на запястьях, издав звук, неслышимый для человека, но привлекавший драконов. Ожидая их появления, Пауэр поднес к губам флягу, и я последовала его примеру. Сейчас нам, как никогда, требовалось пить как можно больше воды.

Аэла медленно приближалась, и меня охватило спокойствие. Мои чувства обострились, я ясно ощущала все, что происходит вокруг: шелест ее крыльев, дуновение легкого ветерка из пещеры, блеск ее янтарной чешуи, когда она наконец выползла из темноты. Волнение, все утро сжимавшее меня изнутри, исчезло, сменившись твердым ощущением того, что все происходит в реальности. Посторонние мысли исчезли. Это была Аэла. И наше время пришло.

Я закрепила седло, расправила поводья, и она повернула ко мне голову, взглянув на меня своими узкими золотистыми глазами. Я почесала ее нос, и она выгнула шею в ответ. Ее нетерпение поскорее начать поединок смешивалось с моим, и я ощутила волну мурашек, пробежавших по спине. Аэла всегда заражала меня своей волей к сражению.

– Давай сделаем это.

Она сложила крылья, и я запрыгнула в седло, а затем прикрепила ремнями ноги к стременам. Неподалеку Пауэр проделывал все то же самое, сидя на спине Итера. Мы натянули шлемы и, кивнув друг другу, опустили забрала.

А затем одним мощным прыжком наши драконы преодолели силу земного притяжения, взвившись в небо; их огромные крылья взбивали воздух, унося нас все выше. Перед моими глазами с поразительной ясностью вырисовывалось покрывало серых облаков, людские толпы, сияющая лента реки. Рядом с Аэлой я всегда начинала все воспринимать особенно четко.

А затем ударил колокол, Пауэр бросился к нам, и мы резко нырнули вниз.

Неделю назад, когда мы обсуждали этот поединок, я рассказала Ли о стратегии, которой собиралась придерживаться, и он пытался меня отговорить. У Итера огромные легкие, и его не удастся измотать, убеждал он. Потребуется слишком много времени, и слишком высок риск ранений, а учитывая любовь Пауэра к горячим ударам, ранения могут быть слишком серьезными.

– Диапазон Итера в два раза выше, чем у Аэлы, – ответила я. – Как же еще мне это сделать?

И Ли вместо того, чтобы предложить что-то еще, просто сказал:

– Это самоубийство.

И я сказала то, что не осмелилась бы сказать никому, кроме Ли:

– Только не для меня.

Ли не стал спорить.

Эта тактика была известна как «полет мухи». Ее смысл заключался в том, чтобы бесконечно мелькать перед носом у противника, то входя в поле его зрения, то уклоняясь, провоцируя его на множество бесполезных выстрелов и лишая его пепла. Но с Итером на это потребовалось бы слишком много времени. Не считая того, что Пауэр был одним из немногих, кто, пользуясь всплеском эмоций, приобретал дополнительные преимущества. Если Кор, делившийся со своим драконом гневом и возбуждением, становился уязвимым, теряя контроль над ситуацией, то Пауэр обретал силу, делавшую его непредсказуемым. Эту тактику с давних пор использовали наездники, летавшие на драконах-грозовиках. Пауэр с Итером мчались на своих эмоциях, словно с крутой горы, в направлении, известном лишь им, и Пауэр разрешал дракону стрелять, когда тот того пожелает.

Но мы с Аэлой могли приспособиться к чему угодно.

И потому, когда поединок начался, я позволила Пауэру перейти в наступление, и мы с Аэлой принялись играть в классики, прыгая между струями пепла, испускаемыми Итером. Мы старались держаться ближе к нему, заставляя его стрелять без остановки. Время шло, а мы с Аэлой уворачивались, петляли и снова уворачивались.

Но даже если вы летаете лучше всех, настанет момент, когда вы устанете и начнете ошибаться. Десять минут спустя мы развернулись недостаточно стремительно, и я тут же ощутила обжигающую боль в левой икре. Я зашипела от боли, это был настоящий горячий удар, такие были запрещены даже на тренировках. Сверкающие доспехи потемнели от жара, и звон колокола оповестил трибуны о первом штрафном ударе. Аэла почувствовала мою боль, хотя она была невосприимчива к жару. Она рванулась в сторону и замерла, ожидая, когда я открою клапан с охлаждающей жидкостью, вмонтированный в штанину огнеупорного костюма, чтобы облегчить боль. Прохладная жидкость потекла по ноге, охлаждая ожог, но лишь немного смягчая сильную боль. Я знала, что обезболивающий эффект продлится еще полчаса, а этого мне было вполне достаточно.

Каждое мгновение, что я держалась в стороне от Итера, давало ему возможность восстановить силы – а мне было необходимо, чтобы он продолжал стрелять, чтобы истощить его запасы пепла, – и поэтому я, не останавливаясь, направила Аэлу на второй круг. Начался второй раунд. Минуты таяли, мы уклонялись от выстрелов, скакали в разные стороны, а тучи пепла проносились со всех сторон, но я сосредоточилась лишь на том, чтобы уклоняться от них.

Пока не получила второй штрафной удар. Я не успела уклониться от Итера, резко спикировавшего на меня, и горячий пепел опалил мои руки. Во время тайм-аута я негнущимися пальцами в перчатках с трудом открыла клапаны с охлаждающей жидкостью у себя на локтях, затем обмотала поводья вокруг запястий, стараясь не сжимать пальцы. Пытаясь удержать поводья, я ощутила, как возбуждение и боль делают меня слабее, и прижалась к Аэле. Это прикосновение наполнило меня странным спокойствием. У нас с Аэлой остался последний шанс: три штрафных выстрела считались смертельным ударом.

Начался третий раунд.

– Все кончено, Энни, – крикнул мне Пауэр.

Он улыбнулся, натягивая шлем, его эмоции, свободно передающиеся Итеру, переполняли их обоих эйфорией. Я снова приблизилась к нему. Он возобновил стрельбу. Мы с Аэлой вновь повторили свою тактику, уворачиваясь и ускользая от него, и в этот момент я заметила, то, чего уже не видел Пауэр, находившийся во власти всплеска эмоций. Пепел, изрыгаемый Итером, начал шипеть.

Я развернула Аэлу и резко остановила ее. Мы с Пауэром оказались лицом к лицу. Я была абсолютно беззащитна и оказалась в пределах его досягаемости. Сквозь забрало его шлема я разглядела его сияющие, торжествующие глаза. Под нами раскинулась арена, а облака, скрывавшие шпиль Крепости, опустились еще ниже.

Итер разинул пасть, приготовившись сделать последний выстрел, но у него ничего не вышло.

Глаза Пауэра округлились. И в следующее мгновение, которого мне хватило, чтобы рвануться вперед и выстрелить, он взвился вверх. Струя пепла угодила в извивающийся хвост Итера. А затем Пауэр и Итер растворились в облаках.

На мгновение мы с Аэлой замерли, глядя в облака, где исчез Пауэр.

Намерения Пауэра были понятны без лишних слов. Оба мы знали о двух правилах поединка: во-первых, контактные бои между драконами разных пород были запрещены во время спортивных состязаний, а во-вторых, что бы ни произошло вне поля зрения судьи, считалось честной игрой.

Если я поднимусь в облака, Итер легко справится с Аэлой. Он был гораздо крупнее.

Однако если я стану выжидать, его легкие восстановятся. Кроме того, каждую секунду действие охлаждающей жидкости слабело, и боль все сильнее давала о себе знать.

– Сделаем это? – спросила я Аэлу.

Но Аэла уже взмыла вверх, чувствуя мою решимость, и мне даже не пришлось понукать ее.

Мы поднимались вверх, вслепую преодолевая бесшумные слои серой пелены. Я ощущала, как наши с Аэлой сердца бьются в унисон. Когда мы наконец выбрались наверх, я тут же заметила, что прямо над нами виднелся еще один слой облаков, и мы словно зависли между двумя облачными слоями, окутанные странным серо-белым сиянием. Последним напоминанием о земле была вершина Крепости, видневшаяся в паре сотен метров; она парила над облаками, словно плавучая башня.

Едва я только успела подумать об этом, как Итер набросился на нас сзади.

Изогнувшись, Аэла издала пронзительный вопль, а когти Итера вонзились в мой наплечник, проткнув броню и огнеупорный костюм, впившись в мою кожу. Когтем другой лапы он зацепил спину Аэлы. Она завопила, и я ощутила ее боль, прорвавшуюся ко мне сквозь пелену собственной боли. А затем я ощутила ее ярость.

Отлично. Хочешь играть нечестно? Будь по-твоему.

Я дотянулась обожженными пальцами до кинжала, пристегнутого к ботинку, и принялась кромсать лезвием лапы Итера. Он завопил и тут же выпустил нас из когтей.

Аэла извернулась, и хотя ей удалось освободиться от хватки Итера, она не обратилась в бегство. Вместо этого она вцепилась когтями в его туловище, изо всех сил царапая его чешую. Оба дракона бешено взбивали крыльями воздух, а мы с Пауэром сидели, вцепившись в их спины, не видя друг друга из-за тесных драконьих объятий.

А затем Аэла вонзила когти в тонкую перепонку внутреннего крыла Итера. Он взвыл, Пауэр завопил, и его дракон, поджав крыло, наконец устремился вниз в свободном падении, оставив незащищенной сгорбленную фигуру Пауэра.

И Аэла выпустила мощную струю пепла. Пауэр исчез в клубах дыма. Она тут же оттолкнулась от Итера, издав вопль отвращения.

Дым рассеялся. Доспехи Пауэра потемнели, он неподвижно застыл в седле, оглушенный мощным ударом. А затем машинально, с трудом передвигая руками, начал открывать клапаны с охлаждающей жидкостью.

– Сдаешься?

Мы парили перед ним на расстоянии нового выстрела, а у Итера по-прежнему не было пепла. Пауэр еле слышно произнес:

– Да.

– Шлем, – потребовала я.

Это стало бы гарантией моей победы в отсутствие судьи.

Пауэр хрипло рассмеялся, но не стал упорствовать. Дрожащими руками он снял шлем. Его волосы блестели от пота, лицо испещряли грязные полосы. Одно лишь мгновение он смотрел на меня, его зрачки так сильно расширились после всплеска эмоций, что глаза казались абсолютно черными. А затем он швырнул мне свой перепачканный сажей шлем.

И я поймала его.

Мы вместе спустились в облака. Когда нас снова можно было разглядеть с арены, до меня донесся оглушительный шум. И я не сразу поняла: это аплодисменты, и предназначены они мне.

Не чувствуя собственного тела, я подняла над головой шлем Пауэра, показывая его целому миру.

Как только мы приземлились в Орлиное Гнездо, отовсюду послышались крики. Дак радостно скакал, Крисса восторженно вопила, а Ли подбежал ко мне, помогая срезать ремни со стремян и освободить мои ноги. А затем помог мне выбраться из седла и осторожно ощупал мои раны. Я уже не могла шевелить пальцами левой ноги, а плечо, из которого сочилась кровь, онемело от боли. Я все еще ощущала бешеное биение сердца Аэлы и ее жгучую боль так, словно это происходило со мной. Ли стиснул мое плечо, приводя меня в чувство.

– Энни, ты в порядке? – откуда-то издалека до меня донесся голос Горана. Он был взволнован. Это настолько меня удивило, что я расхохоталась. Пауэра нигде не было видно, поэтому я сунула его шлем в руки Горана.

– Все отлично.

Ли сильнее стиснул мою руку, разворачивая меня к себе.

– Энни, мы должны завершить церемонию. Ты справишься?

Завершающая церемония.

Для финалистов.

– Ты и я, – догадалась я.

Ли заставил меня выпрямиться, одной рукой обхватив меня за плечо, другой придерживая меня, его лицо оказалось совсем близко. Его пронзительные серые глаза были полны гордости, но в их глубине застыла боль. Пот и зола грязными полосами засохли на его лице.

– Ты и я, – тихо повторил он.

Внезапно мне захотелось плакать.

Я снова задрожала. Действие охлаждающей жидкости закончилось, и адреналин в моей крови давно иссяк. Орлиное Гнездо померкло у меня перед глазами.

– Она сможет лететь? – спросил Горан.

– Нет, пока Аэле еще не оказана помощь. Я пойду с ней, так будет проще…

Ли твердо и решительно обхватил меня за спину. Мы спустились к трибунам, а затем поднялись наверх к дворцовой ложе. Люди приветствовали нас аплодисментами и радостными криками, но эти звуки казались мне нечеткими.

– Я был готов убить тебя, когда ты ринулась за ним в облака, – пробормотал Ли, когда мы поднимались по лестнице, восхищение в его голосе смешивалось с гневом. – Надо было ускользнуть, ввязаться в рукопашную схватку…

Когда мы добрались до дворцовой ложи, он отпустил меня, чтобы никто из собравшихся там министров не видел его поддержку. Последний раз, стоя здесь, я цепенела от ужаса, сегодня же я не испытывала ни тени страха. Пускай в этом министерстве думают что хотят, пусть Пропаганда пришлет мне еще одно сообщение. Я сделала то, что должна была. Я победила Пауэра. В это мгновение мне пришлось полностью сосредоточиться на том, чтобы идти вперед. Шаг за шагом, рядом с Ли, по проходу, в конце которого, улыбаясь, ждал нас Первый Защитник.

– Мои финалисты! – воскликнул он с теплотой в голосе. Эти слова, судя по всему, не входили в его официальную речь и были сказаны от сердца.

А затем последовало еще много других речей, и я ощутила тяжесть лаврового венка у себя на голове. Потом внезапно я почувствовала присутствие Аэлы и, увидев ее рядом с собой, повесила лавровый венок на длинную шею. Она заурчала от гордости.

– За неделю до Дворцового дня мы соберемся на нашем последнем, самом главном турнире, – сообщил Атрей зрителям. – Один из финалистов станет Альтернусом, получив звание лейтенанта и народного заступника, а другой станет Первым Наездником и нашим чемпионом.

– Ли и Антигона, мы желаем вам удачи в вашей подготовке к этому событию.

* * *

В тот вечер я в полудреме лежала в темном дворцовом лазарете. Доктор Уэлс уже ушел домой, и госпиталь опустел. Внезапно дверь больничной палаты заскрипела и приоткрылась. До меня донеслись приглушенные голоса, хихиканье, а затем из-за двери показалось несколько голов. Я услышала тихий, игривый голос Криссы.

– Эээннни…

Я приподнялась на подушках, чувствуя ноющую боль в обожженном теле.

– Что вы делаете?

Крисса распахнула дверь, и в комнату проник свет из коридора. У нее за спиной стояли две девушки, Дейдра и Алекса, неразлучные подруги с первых дней обучения, и Орла, которая всегда предпочитала книги сборищам с друзьями. Ее присутствие было подтверждением того, что происходит нечто необычное.

– Мы здесь, чтобы устроить праздник в твою честь, – объявила Крисса.

Я была так удивлена, что сразу подумала, почему она сейчас не на празднике в честь Ли. В конце концов, они же друзья.

– А как же Ли?

– О нем позаботится аврелианская эскадрилья. А мы – о тебе.

Мы – это девушки-стражницы. Хотя за спиной у них маячили и юноши, но я не могла разобрать их лиц. Мое сердце сжалось, я была тронута и удивлена, что они пришли сюда. Я и не думала о праздновании, а если и думала, то считала, что поздравлять будут только Ли. Но затем вспомнила об ожогах.

– Мне нельзя… ходить. По крайней мере, сегодня.

Таково было предписание врача.

– Это не проблема, – невозмутимо откликнулась Крисса. А затем с таким видом, словно призывала дракона, завопила:

– Ричард!

Высокая массивная фигура протиснулась через девичью толпу и склонилась над моей кроватью. Рок. А затем до меня донесся его голос с акцентом, который он обычно скрывал. И сразу повеяло родным домом.

– Прыгай на спину, финалистка.

Я расхохоталась.

– Ты ведь несерьезно?

Но они и в самом деле не шутили. Дейдра и Алекса помогли мне забраться Року на плечи, а Крисса набросила мне на плечи что-то вроде одеяла, оказавшегося флагом Каллиполиса. На нем на красном фоне был изображен дракон с распростертыми крыльями, изрыгавший четыре кольца пламени. Орла схватила лавровый венок, лежавший на тумбочке, и, привстав на цыпочки, надела мне на голову. Дак, стоящий в дверях, поднес к губам один из сигнальных рожков Горана и затрубил. Тишина лазарета взорвалась оглушительным шумом.

– Вперед, в «Пьяный вепрь»!

«Пьяный вепрь», таверна на другой стороне реки в Хаймаркете, была популярна среди стражников низкого происхождения. Мне еще не доводилось там бывать.

Девушки подхватили вопль Дака, и меня вынесли из лазарета. Наша процессия двинулась через Дворцовые сады, дальше через реку, к Хаймаркету. Я все видела словно в тумане. Рок, петляя, несся по залитым лунным светом садам, а я, закутавшись в знамя Каллиполиса, зачарованно смотрела по сторонам с высоты его роста. Вокруг нас метались силуэты Дейдры, Алексы и Орлы, визжа, вопя и хохоча в темноте. Крисса то и дело вопила: «Вперед!», делая вид, что возглавляет наш отряд, а Дак бесконечно трубил в рог, словно вознамерился окончательно нарушить мирное спокойствие Дворца.

Хаймаркет встретил нас шумом. Мы не единственные, кто решил отметить окончание турнира, и, похоже, в свете нависшей над нами угрозы со стороны Нового Питоса народу было необходимо выпустить пар. Повсюду развевались знамена Каллиполиса, уличные торговцы на каждом углу продавали рожки, и их громкие звуки доносились со всех улиц и балконов, сливаясь с воплями, песнями пьяных и обычным шумом. Повсюду звучали тосты, и эль выплескивался из кружек, оставляя липкие лужи на булыжной мостовой; транспаранты на простынях свисали из окон вторых этажей. Они гласили: «ЛАВРОВЫЙ ВЕНОК У ПРОСТОЛЮДИНА, ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕВОЛЮЦИЯ, ДОЛОЙ НОВЫЙ ПИТОС».

У входа в «Пьяный вепрь», после того как Крисса помогла мне спуститься со спины Рока, я запротестовала:

– Крисса, мы же давали обеты воздержания, как же теперь мы будем покупать напитки…

Крисса и Рок громогласно расхохотались.

– Доверься мне, – сказала Крисса, обняв меня за плечи, укутанные флагом, и не замечая, что я вздрогнула, – сегодня тебе не придется покупать себе выпивку.

А затем увлекла меня за собой в таверну. Свечи и фонарики освещали комнату, полную смеющихся людей, с лицами, разрисованными в цвета флага Каллиполиса. Группа музыкантов в углу била в барабаны и играла на скрипках, и это подобие музыки отзывалось во мне торжественным ритмом. Как только мы вошли, Крисса плюхнулась на ближайший свободный стул и громким голосом, которым она командовала эскадрильей со спины дракона, объявила, широким жестом указав на меня:

– Леди и джентльмены Каллиполиса, представляю вам нашу финалистку с гор!

Со всех сторон послышались оглушительные аплодисменты и крики, а Рок схватил мою руку и резко поднял ее вверх. А затем меня окружили незнакомые люди, хлопая по плечам, все еще саднившим от ожогов и драконьих когтей. Мне было больно, но я лучилась от счастья.

– Виски для горянки!

Я взяла рюмку, и от резковатого запаха виски слезы выступили у меня на глазах, и, поднеся рюмку к губам, я едва не расплескала ее, поперхнувшись. Но мужчина с жесткой бородой, вручивший мне виски, радостно поддержал меня, а все вокруг восхищенно зааплодировали.

– Первый виски Антигоне сюр Аэла!

– Выпей, милая! Выпей за Революцию!

– Еще!

А затем музыканты грянули Революционный гимн, и сложно сказать, виски ли был тому виной или же мелодия, но мурашки побежали у меня по спине, а глаза наполнились слезами, и я подняла стакан и вместе с остальными запела главную песню моей страны.

«Восстанем же, восстанем во славу Каллиполиса…»

7

Встречи для поддержания боевого духа

Ли

На первом занятии у Тиндейла я нашел в тетради с домашней работой записку.

Брат!

Я передала ему два письма – одно для тебя, если ты принял решение.

Помнишь, как в детстве мы мечтали о славе, играя в войну? Я помнила об этих мечтах, когда боролась за звание Первого Наездника Нового Питоса.

Нам с тобой о многом надо поговорить. Но прежде чем мы это сделаем, я хочу, чтобы ты знал вот что: я, твоя двоюродная сестра, родная тебе по крови, надеюсь, что ты станешь Первым Наездником, так же сильно, как надеялась на это, когда сама боролась за это звание. Возможно, это безумие, учитывая, какая угроза нависла над нами. Но правда в том, что, как бы все ни закончилось, я хочу, чтобы ты испытал этот триумф. Мой близкий человек, мой первый настоящий друг, я хочу, чтобы ты знал, каково это, когда весь мир лежит у твоих ног. И не в игре, а по-настоящему.

А потом, я надеюсь, ты сможешь представить, что можно сотворить с этой властью. Мы с тобой заберем то, что принадлежит нам по праву. Заставим этих негодяев заплатить за все, что они сделали. И все исправим.

Наших отцов уже нет в живых, но их кровь течет в наших жилах. Мы были рождены для этого.

Назови мне время и место для нашей следующей встречи.

Я получил письмо от Джулии через месяц после турнира, за неделю до очередной годовщины Дворцового дня и за две недели до Лицейского бала. Я перечитывал его, наслаждаясь ощущением соблазна, которое во мне разбудили ее слова. Они разожгли во мне прежнее горячее желание и обострили его до предела. Возможность обладать титулом Первого Наездника, по ее словам, принадлежала мне «по праву рождения». Легко было поддаться подобным мыслям.

Легко уступить такому желанию после долгих размышлений о мести.

«Мы были рождены для этого».

Я не могу придумать ничего путного в ответ, что не было бы ложью, поэтому решил не признаваться самому себе в этом соблазне. И предложил встретиться около Арки путника – специального насеста для драконов, возведенного на острове между карстовыми колоннами Нового Питоса и северным побережьем Каллиполиса. В полночь: в следующее полнолуние, за неделю до Лицейского бала.

Я убеждал себя, что совершаю это во благо Каллиполиса, хотя город об этом и не догадывается. Я внушал себе, что чем больше информации соберу о новопитианском флоте, тем лучше.

А затем я сказал себе, что непременно стану Первым Наездником, но с другой, совершенно новой целью.

Энни

Ожоги, полученные мной в полуфинале, начали чесаться, но повязки по-прежнему необходимо было менять, а раны смазывать мазью несколько раз в день. На первом дежурстве, выпавшем нам с Пауэром после турнира, я ожидала, что он не станет со мной разговаривать или же захочет отомстить. На всякий случай я приготовила настоящую боевую пику, отличавшуюся от тренировочных пик заостренным наконечником, и держала ее под рукой. Однако, когда мы вылетели из города и направили драконов к северному побережью, Пауэр подлетел поближе и стянул с головы шлем.

– Ну и какой у тебя план? – крикнул он.

Я тоже подняла забрало.

– В смысле?

Под нами расстилались поля, изумрудные от пробивавшихся из земли летних посевов, то тут, то там посреди игрушечных деревенек виднелись шпили драконьих насестов с колоколами и потушенными маяками.

– Как планируешь победить Ли? В финале. Я мог бы потренировать тебя.

Я расхохоталась. Последний раз, когда мы вместе были в воздухе, когти Итера разорвали мое плечо и бок Аэлы в нечестной схватке, после которой мы еще окончательно не оправились. Ожоги ужасно чесались, и чтобы сидеть спокойно в классе или в седле, мне требовалось прикладывать немалые усилия.

– Думаешь, я стала бы тренироваться с тобой?

Пауэр зажал поводья в руке и, слегка обернувшись ко мне, поднял бровь.

– Тебе бы это не помешало. Если хочешь победить его. Я мог бы научить тебя правильным всплескам эмоций, тебе бы это пригодилось. Мы можем начать после Лицейского бала. Тогда все станет понятнее с графиками.

Для выпускающихся золотых студентов Лицейский бал был ознаменованием их перехода в число полезных членов элиты; для стражников же в этом году он должен был стать дебютным выходом в золотое общество. А пока профессора давали задания и проводили экзамены, которые стражники, несмотря на серьезные военные и публичные обязательства, должны были сдать.

– Тебе придется хорошенько подготовиться к этому турниру… Ли ведь неплох, – добавил Пауэр. Конечно, его высказывание было чересчур сдержанным, но прозвучало почти как комплимент. – Тебе надо придумать план.

«Придумать план».

Проблема заключалась в том, что у меня не было никакого плана. Став финалисткой и единственным противником Ли, я ощущала себя так, словно прорвалась через серо-белую толщу облаков и оказалась в лучах яркого солнца, ослепившего меня. И я до сих пор не могла прийти в себя.

Странно, как порой мы смело прорываемся к двери, входим в нее, не думая о том, что ждет нас по ту сторону.

Член Четвертого Ордена, финалистка – титулы, к которым я рвалась изо всех сил и которых добилась. И мне было комфортно в таком положении. Но быть Первым Наездником? Командующим Военно-воздушным флотом Каллиполиса?

Я – Первая Наездница и командующая флотом, а не Ли?

– Судя по всему, ты очень хочешь, чтобы Ли проиграл, – заметила я.

Вдали показалось Северное море: на горизонте возникла серая полоса с острыми линиями скал. Но Пауэр не смотрел на землю, по-прежнему не сводя глаз с меня, а затем вдруг улыбнулся.

– Возможно, я хочу, чтобы победила именно ты. Потому что мне кажется, что ты все делаешь гораздо лучше этого самодовольного осла. Потому что я предполагаю, у тебя больше мозгов и смелости для этого, и у тебя все непременно получится. Точка. Это так сложно представить, Энни? Что кто-то желает тебе победы?

И хотя он явно хотел сделать мне комплимент, его тон прозвучал оскорбительно. Когда он понял, что я не собираюсь отвечать, то продолжил наступление. Отвращение в его голосе сделалось еще более отчетливым, хотя я плохо различала его из-за сильного ветра.

– Ты, наверное, сама не хочешь победить. Предпочтешь стать его помощницей, чем самой возглавить флот…

– Ты ничего обо мне не знаешь, Пауэр.

– Да? Я знаю, что говорят о таких, как ты.

– В смысле, о таких, как я?

– Говорят, что крепостные не могут жить счастливо, если у них нет хозяина.

Изо всех сил дернув поводья, я настолько резко остановила Аэлу в воздухе, что едва не вылетела из седла. Аэла захрипела. Пауэр облетел нас, чтобы снова взглянуть мне в лицо. Северная береговая линия, форт Арон и порт раскинулись под нами, а к западу простирались вздымавшиеся к небу скалы горной гряды, зеленая трава и фиолетовый вереск отливали серебром под облачным небом.

– Беру свои слова обратно, – спокойно сказал Пауэр, примирительно поднимая ладони.

Гнев Аэлы, вибрируя, слился с моим в одну устойчивую высокую ноту.

– Разговор закончен.

– Конечно, конечно…

– Мы закончили.

Его слова еще долго не давали мне покоя в молчании, последовавшем за нашим разговором.

Через день после нашего дежурства я получила сообщение из министерства. Меня вызывали в офис Миранды Хейн. По пути во внутренние покои я пыталась справиться с бешеным биением сердца. Вот оно. Я проигнорировала сообщение перед турниром Четвертого Ордена, моего имени не было в списках тех, кто проводил встречи для поддержания боевого духа населения, и все это было связано с одним-единственным человеком. Министром Пропаганды.

Я еще не пришла в себя окончательно после оскорбительных намеков Пауэра и была рада, что смогу отвлечься. По крайней мере, с этим я справлюсь.

– Привет, Антигона. Спасибо, что пришла.

Миранда Хейн поднялась мне навстречу и, к моему удивлению, улыбнулась. Министерство Пропаганды было единственным министерством, возглавляемым женщиной, и, впервые увидев ее, я сразу подумала о драконорожденной леди из рода Небесных Рыб, изображения которых видела на гобеленах. У нее был такой же приятный кофейный оттенок кожи, царственная осанка, темные кудри и чистый, пронзительный взгляд. Но в отличие от дам, изображенных на гобеленах, Хейн носила брюки и короткую стрижку. Из огромного окна у нее за спиной открывался вид на Огненную Пасть. Горшки с растениями, стоявшие на подоконнике, рассеивали солнечный свет.

Я ощутила странную неловкость и скованность, которые никак не были связаны с ранениями на турнире, и не знала, куда засунуть ладони: спрятать в карман или опустить руки по швам? Хейн протянула мне руку, и я не сразу сообразила, что она хочет, чтобы я ее пожала. Словно мы взрослые мужчины.

– Пожалуйста, садись.

Когда я уселась напротив нее, на край стула, потому что никак не могла расслабиться, она внимательно взглянула на меня из-под темных бровей. Я мысленно напомнила себе выпрямить спину. А затем разжала скрещенные руки и положила ладони на колени, сжав пальцы. Мои ожоги пылали.

– Прими мои поздравления. Ты вышла в финал. И летала действительно великолепно.

– Благодарю.

Сидя перед ней, я чувствовала, как моя напускная храбрость никнет, словно парус на утихающем ветру. Впервые мне пришло в голову, что, наверное, я сошла с ума, превратилась в упрямую, безрассудную идиотку, приняв то первое сообщение как вызов. Эта женщина занимала один из крупнейших государственных постов, а я посмела ей перечить?

– Я просматривала твое досье.

Мои мечущиеся мысли мгновенно замерли. Хейн постучала пальцем по кожаной папке, лежавшей перед ней на абсолютно пустом столе.

– У тебя отличные оценки по всем предметам, но преподаватели отмечают, что ты мало выступаешь. За исключением профессора драконьего языка и Первого Защитника, которые признают твое участие в дискуссиях за последние несколько недель более чем удовлетворительными. У тебя невысокие оценки по ораторскому искусству, но профессор риторики отметил, что, с тех пор как ты вступила в Четвертый Орден, ты стала вести себя с большей уверенностью. Ты согласна с этими замечаниями?

Не разжимая губ, я кивнула.

– Директриса Обители, Джиллиан Мортмейн, сообщает, что ты хорошо ладишь с другими студентами и у тебя есть друзья. Твой инструктор, Уэс Горан, сообщает, что твои способности к летному делу «весьма сомнительны» и ты «склонна к подчинению», хотя, судя по тому, что я видела на последних двух турнирах, я считаю, что его отчеты… ошибочны.

На память пришел обидный вопрос Пауэра. «Знаешь, что о тебе говорят?» Я помедлила, затем снова кивнула.

На лице Хейн застыло отвращение.

– Он относится так только к тебе или ко всем девушкам? Или дело в твоем происхождении?…

Еще никто так никогда не говорил со мной о Горане. Я открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Хейн заговорила первой, ее голос звучал устало.

– Ты можешь не отвечать.

Нахмурившись, она окинула меня взглядом. А затем шумно выдохнула. Я очень надеялась, что мое лицо не покрылось красными пятнами позора, потому что я держалась из последних сил.

– Хорошо, Антигона.

Я решила, что мне послышались уступчивые нотки в ее голосе. Она открыла мое досье и принялась просматривать его. Пролистала отчеты преподавателей, образцы работ, анализ стиля полета, результаты тестов, медицинскую карточку. Она остановилась на странице под названием «Биография» и просмотрела ее. Я увидела, как она вскинула брови, и между ними залегла морщина. Она закрыла глаза, покачав головой, словно пытаясь прийти в себя, и взглянула на меня. Хейн не стала комментировать прочитанное.

– Я собираюсь внести тебя в список ведущих собрания для поддержания боевого духа населения.

Я выдохнула и только в этот момент поняла, что все это время почти не дышала.

Оцепенев, я слушала подробности предстоящего задания. Я должна была отправиться на Холбинский холм, в свою родную деревню, но сначала мне предстояло помогать Ли на собрании в Чипсайде, чтобы «понять, чего они ждут». При желании я могла написать речь и выбрать в помощники еще одного стражника.

Мне предстояло побывать в Холбине впервые за десять лет.

– У тебя есть вопросы?

Меня беспокоил лишь один вопрос, но я не решалась его задать. Хейн поторопила меня взмахом руки.

– Нам необходимо брать с собой драконов? – спросила я.

Хейн склонила голову набок, словно мой вопрос ее озадачил.

– Да, – ответила она. – В этом и заключается суть этих собраний, Антигона. Ты появляешься перед людьми в качестве драконьего наездника. А это означает, что ты должна прилететь на драконе.

Она посмотрела на меня, словно ожидая, что я как-то объясню свои слова, но я не могла ничего сказать, чувствуя, как все сжимается внутри. Наконец-то, наконец-то мне разрешили провести собрание, одно-единственное собрание для поддержания боевого духа населения. Дали шанс доказать, что я этого заслуживаю, вопреки суждениям и первому впечатлению обо мне. А теперь я еще задаю какие-то вопросы этой женщине?

И все же слова сорвались с моих губ.

– А нельзя сделать исключение…

Я резко умолкла на полуслове и опустила глаза, чувствуя, что красные пятна начинают выступать у меня на шее. Однако в голосе Хейн я услышала понимание.

– С тех пор прошло много лет, Энни. И ведь это ты, одна из них, кто придет в деревню успокоить их после того, как Каллиполис оказался под угрозой драконьего пламени из Нового Питоса. Как бы ни проголосовал Холбин на первом референдуме, касавшемся драконов, они будут знать, что теперь все совсем по-другому.

Следующие несколько дней я пыталась убедить себя, что Хейн права. И старалась найти слова, чтобы сообщить Ли о том, что буду сопровождать его в Чипсайд, однако ничего не приходило в голову. В любом случае нам стало сложно разговаривать с тех пор, как мы стали претендентами на звание Первого Наездника.

В день, когда нам предстояло проводить собрание, я столкнулась с ним в арсенале. Как и я, он облачился в парадную форму и казался необычайно мрачным.

– Что ты здесь делаешь?

– Я тоже иду. Они… хотят, чтобы я тоже провела собрание. Но сначала должна посмотреть, как это делается.

Ли потер переносицу. Судя по всему, идея о нашем совместном посещении Чипсайда не понравилась ему так же, как и мне.

– Энни, послушай, когда я это делаю, я…

Он осекся. Покачал головой, проведя пятерней по темным волосам и избегая смотреть мне в глаза. И тут я догадалась, о чем он говорит.

– Ты говоришь им то, что они хотят слышать.

На его лице промелькнула грусть.

– Это… это ведь многое для них значит. Я понял. Даже если нам это кажется абсолютно бессмысленным. Для них все иначе. Ты сама все увидишь.

Мы приземлились на огороженном участке главной площади Чипсайда рядом со шпилем местного драконьего пьедестала. Я впервые вернулась сюда с тех пор, как уехала из Элбанса. Пока представитель Министерства Пропаганды представлял нас собравшимся, я разглядывала толпу. Странно, но спустя годы я стала замечать то, на что не обращала внимания в детстве: эти люди выглядели изможденными, грязными, их одежда была старой и потрепанной. Раньше я все это принимала как нечто само собой разумеющееся, но теперь ужасная нищета бросалась мне в глаза. Почти у всех этих людей были железные браслеты. Я вздрогнула, неожиданно заметив знакомое лицо на краю площади. Наш старый воспитатель из приюта стоял в толпе грязных, забитых детей.

Краем глаза я заметила, что Ли наблюдает за мной.

Закончив представлять нас народу, Гиббон махнул Ли, и тот начал свое выступление.

– Граждане Каллиполиса, – начал он. – Я пришел к вам, потому что над нашим государством нависла угроза…

Я восемь лет наблюдала за тем, как Ли выступал на занятиях, он всегда был уверен в себе, отлично выражал свои мысли и великолепно держался. Но сегодня я впервые видела, как он обращался к толпе в качестве представителя государства. Он расправил плечи, серебристая ткань на груди его парадного кителя сияла на солнце, его черная с золотой окантовкой мантия небрежно спадала через плечо, когда он поднимал руку, привлекая к себе внимание зрителей. За спиной у него замер дракон, перед ним – толпа, а Ли выглядел так, словно вся эта площадь принадлежала лишь ему одному. Все слушали его затаив дыхание. Поначалу он придерживался заранее заготовленной речи из Министерства Пропаганды, однако вскоре я поняла, что Ли внес в нее изменения. Мы слишком много времени читали тексты, написанные друг другом, и я безошибочно угадывала его стиль. Избитые министерские фразы наполнялись теплом и смыслом, когда он вдыхал в них жизнь. Его речь, как и полеты, была прекрасна.

Гиббон, стоявший рядом со мной, едва заметно улыбнулся.

– И вот так каждый раз, – сказал он.

В конце речи толпа взорвалась восторженным ревом, нараставшим, словно огромная волна. Люди бурно выражали одобрение, когда он воскликнул, что мы никогда не откажемся от идей великой Революции, народной Революции и станем защищать Каллиполис на земле, на море и в воздухе.

Я пыталась представить себя на его месте, представить, как произношу подобную речь, и не смогла.

«Они счастливы, только если есть хозяин».

Я с отвращением отогнала от себя эту мысль.

Когда он завершил речь, я подошла к Ли, наблюдая, как он приветствовал каждого гражданина, подходившего к нему. Он разговаривал с ними на равных, терпеливо выслушивал каждого, никого не обделяя вниманием. Казалось, ничто не могло отвернуть его от них, ни когда они рассказывали ему о своих горестях, ни когда просили прикоснуться к их детям или же когда начинали рыдать от страха перед предстоящей войной.

– Я просто все время думаю, а что, если их драконы обретут боевое пламя раньше наших, что, если они уже его обрели…

– На случай такой возможности нас обучают, как вести себя в подобной ситуации.

В напряженном голосе матери прозвучали нотки безумия.

– Но как нам удастся выстоять, если?…

Ли нежно усмехнулся и взял в свои ладони почерневшую от загара руку женщины. Ее лицо покрывала сетка морщин, каштановые волосы посеребрила седина. Она подняла на него глаза.

– Доверьтесь вашему флоту, мадам.

Она смотрела на него так, словно видела перед собой свет. На мгновение я представила Ли таким, каким она видела его: его добрую улыбку, печальную после стольких горестей, выпавших на его долю, его серые глаза, умные и полные сострадания, темные волосы, сияющие в лучах солнца, которыми играл ветер. Эмблема стражника в виде переплетенных золотых и серебряных кругов у него на груди, широкие плечи молодого человека в расцвете юности.

И лицо, постепенно превращавшееся в лицо мужчины.

Лицо, которое день ото дня становилось все более знакомым…

Женщина поднесла его руку к губам, целуя ее, и у меня вдруг перехватило дыхание. Потому что это, несомненно, был жест уважения из дореволюционного времени. Именно так в те времена простолюдины выражали свою благодарность и почтение повелителям драконов.

Ли замер. А затем поднял глаза и увидел, что я наблюдаю за ним. Он побелел как полотно.

Лучше бы не было тех разговоров в детстве. Я надеялась, что нам никогда больше не придется об этом вспоминать. А мне не придется размышлять о том, о чем я вообще не хотела думать.

Но больше всего меня угнетала мысль, которую я с отвращением отгоняла от себя, что, хотя я всегда знала, что он собой представляет, это не худшее, что могло быть. Хуже всего было то, кем он был.

И хотя мне никогда никто не говорил о том, кем именно был Лео, постепенно я начала узнавать эти черты.

Ли, Лео, Леон…

Очередь желающих поговорить с Ли продвигалась вперед, и постепенно неприятная мысль отступила на второй план. Кое-кто в очереди пожелал поговорить и со мной, и я изо всех сил старалась подражать Ли, хотя ужасно смущалась и путалась в словах. Когда все почти закончилось, а я ощущала себя словно выжатый лимон, за спиной раздался знакомый голос:

– Так-так, значит, это Ли и Энни?

Голос воспитателя из приюта звучал дружелюбно, словно он давал понять всем, кто наблюдал за нами, что он с нами на короткой ноге.

Он подтолкнул к нам нескольких детей. Ли подвел их к Пэллору, а остальную группу я повела к Аэле. Она фыркнула, но, услышав, как я цокнула языком и щелкнула пальцами, неохотно склонила голову перед ними. Дети потянулись к ней дрожащими ручонками, поглаживая ее янтарную чешую. Мне казалось сложным осознать, что эти еще совсем маленькие дети были того же возраста, что и мы, когда попали в Элбанс.

Одна из девочек в моей группе вдруг разразилась слезами.

Я похолодела от ужаса. Почему она плачет? Что я сделала не так? Как успокоить ее? Люди смотрят…

– Поменяемся?

Ли тут же подскочил ко мне, кивком указав на свою группу детей. Никто из них не плакал. Оставив меня с ними, он подошел к плачущей девочке, подхватил ее на руки с таким видом, словно это было нечто само собой разумеющееся, и сказал:

– Привет.

Он словно сбросил одну оболочку и тут же натянул другую, которую я сразу узнала. Это был не тот мужчина, скрывавшийся под его доспехами, словно хищная птица, сбросившая оперение, а мальчишка, которого я знала в Элбансе. У которого не было отца, который никого мне не напоминал, который был для меня важнее всех в мире, где у нас не было близких, потому что он был добр ко мне.

Уводя свою группу детей в Элбанс, я услышала обрывки разговора Ли с девочкой: «Знаю, они могут казаться страшными, правда? Но тот дракон не сделал бы тебе ничего плохого». А затем, когда она что-то неразборчиво пробормотала в ответ, он добавил: «Я понимаю, что ты скучаешь по маме».

Мои глаза защипало от нахлынувших воспоминаний. Его слова утешения были такими ласковыми, такими верными. Когда он прошел мимо меня и наши взгляды на мгновение встретились, я заметила, что его глаза тоже покраснели.

Подойдя к детям, он опустил девочку на землю и твердым голосом сказал ей, что пора перестать плакать.

И, к моему удивлению, она перестала. Успокоилась, вытерла лицо и решительно кивнула ему.

«Неужели я была такой же?»

А следующая мысль обожгла меня стыдом: неужели я такой и осталась?

Каково это будет – стать Альтерной и служить этому мальчишке, под которого я ни за что на свете не должна была бы прогибаться? И что это за недочет в воспитании или в моей собственной природе, который заставлял меня представлять именно такой сценарий вместо того, чтобы думать о том, как сделать его своим подчиненным? Революция свершилась для того, чтобы разрушить подобную модель, однако я по-прежнему не могу представить себе другого будущего и наступаю на те же грабли.

Так не пойдет. Так нельзя. Я этого не позволю.

Я не могу допустить, чтобы Пауэр оказался прав. Только не насчет моего народа. Не насчет моих желаний. Не насчет меня.

* * *

За три дня до моего собрания, которое мне предстояло провести в Холбине, Крисса отыскала меня в оранжерее после того, как закончились тренировки. Специалисты по драконьей физиологии начали осматривать драконов флотилии, пытаясь найти способ ускорить появление боевого пламени. Но пока что их усилия не принесли никакого результата. И мы тренировались, используя пики и щиты.

– Над чем работаешь?

Крисса улыбалась, и в ее голосе звучали бодрые ноты командира эскадрильи, которые теперь напоминали мне о ночной прогулке по залитому лунным светом дворцовому саду на плечах у Рока, о флаге у меня на плечах и о радости, бурлившей в крови. Она уселась напротив, откинув с лица золотистые пряди, и кивнула на лист бумаги, лежавший на столе передо мной.

– Это моя речь.

– Для собрания?

Я кивнула, вспоминая Ли в Чипсайде. Насколько я помнила, он даже не удосужился записать ее. Мне же понадобилось три часа, чтобы написать, а потом постоянно перекраивать свое выступление.

– Хочешь, чтобы я посмотрела?

Предложение Криссы было таким быстрым, что мне пришло в голову, что она подсела ко мне именно поэтому. Однако при одной мысли, что кто-то станет читать мои записи, к горлу подкатывал тошнотворный ком. Мне пришло в голову, что это дурной знак. Как бы там ни было, Крисса была не худшим судьей. У нее были неплохие оценки по ораторскому искусству, и, хотя мы не были лучшими подругами, я доверяла ей. Я подвинула к ней лист бумаги, сдерживая тошноту.

Закончив чтение, она откашлялась, и я вдруг заметила, что ее глаза слегка увлажнились.

– Это очень хорошая речь, Энни.

Я разжала руки, которыми, сама того не замечая, изо всех сил обхватила себя во время ее чтения.

– О! Спасибо.

– Ты уже репетировала? Произносила ее вслух?

Я покачала головой. Крисса взглянула на листок, а затем снова на меня и наморщила лоб.

– Тебе следует это сделать. Ты должна быть абсолютно собранна и спокойна. Никому не нравится смотреть, как плачут женщины. А я наверняка расплакалась бы, если бы произнесла эту речь.

Об этом я как раз и беспокоилась.

– Возможно, мне не стоит этого делать.

Крисса покачала головой:

– Нет. Тебе определенно стоит это сделать. Но сначала нужно хорошенько порепетировать. Перед кем-нибудь.

– А ты… репетировала? Когда только начинала проводить эти собрания?

Она вела эти собрания наравне с юношами, получившими старшие чины, и совсем неудивительно, что это соответствовало схеме, которую я наблюдала все эти годы: обаяние и уверенность Криссы приносили ей успех в этом деле, который проходил почти незамеченным, но который я всегда считала чем-то вроде чуда.

Крисса кивнула:

– Конечно.

Казалось, она почувствовала мое удивление и, закатив глаза, отбросила на плечо копну волос, а затем добавила:

– Само собой, я не культовый лидер, я не Ли. Но когда я берусь за работу, то довожу ее до конца.

Я удивленно рассмеялась. После долгих размышлений о том, что мне довелось наблюдать в Чипсайде, странно было слышать, как кто-то столь бесцеремонно насмехался над харизмой Ли. И впервые я ощутила, как тугой комок, застрявший у меня в груди после того собрания, немного ослаб.

Крисса тоже делала это. И другие люди. Не только Ли.

Она встала.

– Пойдем, – сказала она, потянув меня за руку.

– Что?

– Я потренирую тебя.

* * *

Следующие три дня я металась между тренировками, учебой, дежурствами и совещаниями, словно в каком-то странном тумане. Меня иногда терзало нетерпение, возбужденно-радостное, а порой охватывали дурные предчувствия. Я отгоняла от себя тягостные мысли об Аэле в Холбине и пыталась сосредоточиться на своем выступлении, которое мы несколько раз отрепетировали с Криссой, пока я не выучила речь наизусть. Я думала о семье Маки, вспоминала об их теплых объятиях и полевых цветах, которые они привезли мне в день турнира Четвертого Ордена, вспоминала об их письме перед моим поединком с Пауэром. Я старалась убедить себя, что сомнения и стыд, терзавшие мою душу после оскорбительных намеков Пауэра, скоро иссякнут. И неуверенность, что я не смогу опередить Ли и получить звание Первой Наездницы, исчезнет при виде родных мест и лиц людей, для которых мой успех будет настоящей наградой. Конечно, в Холбине я обрету силу доказать, что Пауэр был не прав. Впервые за долгие годы я позволила себе снова вспомнить все, что так настойчиво изгоняла из памяти. Острые скалы, выделяющиеся на фоне невероятно зеленых полей, ветерок с Северного моря, пробегающий по траве и колышущий ее, словно волны.

Я выбрала в помощники Дака, но из министерства пришло достаточно настойчивое требование, чтобы я взяла с собой Ли. Однако я проигнорировала их сообщение.

Я слишком хорошо знала, что Лео не место в Холбине.

– Не волнуйся, – успокаивал меня Дак утром в арсенале. – Ты справишься.

– Дак, это… это будет не так просто, как в твоих с Кором родных местах.

– Знаю.

До Холбина полчаса лету, за это время мы не проронили ни слова, и мне казалось, что волнение, с которым мне удавалось справляться последние несколько дней, вот-вот вырвется наружу. Когда мы приземлились, Дак просто сказал: «Как красиво».

Холбинские холмы – самая низкая часть западного нагорья у подножия высоких гор. Спешившись, я с удовольствием вдохнула чистейший воздух. Солнце высоко в горах было подернуто серебристой дымкой, а ветра несли ароматы обледеневших скал и вереска. На каменистой площадке немного южнее деревни нас уже ожидала семья Маки, которых я не видела с первого турнира, и Миранда Хейн, добравшаяся сюда верхом в сопровождении нескольких чиновников из министерства.

– Я решила лично проследить за этим собранием, – с улыбкой сказала мне Хейн.

Когда я увидела ее, у меня внутри все снова тревожно затрепетало. Но сейчас меня волновал только один вопрос – что означало ее присутствие? Станет ли оно для меня поддержкой или это что-то вроде экзамена?

– Энни, ты помнишь Дона Маки? – продолжала Хейн, по-прежнему улыбаясь мне. – Он является деревенским главой и помог организовать это собрание. Он сказал, что приезжал вместе с семьей к тебе на первый турнир.

Я кивнула, и Маки улыбнулся.

– Еще раз здравствуй, Энни.

Его взгляд метнулся мимо меня к Аэле и Керте, их сложенные крылья колыхались на ветру, а затем Маки снова решительно взглянул на меня.

– Вот они, – сказал его сын.

Группа людей медленно двигалась по тропе со стороны деревни. Все деревенские постройки выглядели новыми и добротными: после Революции Атрей позаботился о том, чтобы деревни, пострадавшие от драконьего пламени, были отстроены заново. Стада овец, казавшиеся белыми пятнышками на склоне холма, значительно увеличились с тех пор, как я в последний раз была здесь, благодаря стремлению Атрея поощрять экспорт текстиля и ослаблять зависимость Каллиполиса исключительно от натурального хозяйства.

Мое сердце едва не выпрыгивало из груди, ладони вспотели. Наконец жители деревни приблизились к площадке, но застыли у самого ее края, остановившись даже дальше, чем Маки.

– Пожалуйста, подойдите ближе! – воскликнула Хейн.

Люди переглядывались, словно пытаясь понять, приказ ли это и что произойдет, если они ослушаются. Некоторые все-таки сделали несколько шагов вперед. Я узнала почти всех, хотя уже забыла многие имена. Я вглядывалась в лица жителей деревни в поисках хотя бы капли дружелюбия, и хотя некоторые улыбались, остальные не сводили настороженных взглядов с драконов.

Хейн вышла вперед, представила нас, а затем предложила мне начать выступление.

И в это мгновение мое волнение улеглось. Я вспомнила, с какой легкостью Ли начал свое выступление, словно дракон, взлетавший в небо. Однако не стоило сейчас думать об этом. «Стой прямо, – наставляла меня Крисса, когда мы репетировали на крепостном валу, стоя в нескольких метрах друг от друга, – голову держи высоко, представь, что летишь на драконе, и старайся выглядеть именно так».

И я начала. Я рассказала о первом нападении на Холбин, потом о втором. Очевидно, их удивило, что я вообще могу об этом говорить, и тихие возгласы пробежали по толпе, но я не могла останавливаться, а тем более не могла дать им понять, что в чем-то сомневаюсь, поэтому продолжала речь. Сложнее всего было говорить о нападениях, но мой голос звучал уверенно и твердо, точно так же, как на крепостном валу во время репетиций с Криссой. Затем я заговорила о Революции, о том, какую роль сыграл Холбин в свержении старого режима. Я говорила о переменах, произошедших благодаря Атрею в городе и по всей стране. Рассказала о своем образовании, которое могу получить благодаря честной системе экзаменов. Поведала о правительстве, где драконы служат закону, а не нарушают его.

Я рассказала о намерениях новопитианцев вернуть себе власть над Каллиполисом. О том, что сама видела вражеских всадников и их драконов. И о том, что Революция – еще не конец долгого пути к лучшей жизни и, похоже, нас ожидает новая война. В которой мы любой ценой должны победить.

– Вступая в ряды стражников, я поклялась защищать этот остров. А как претендентка на звание Первой Наездницы я готова к тому, чтобы в дальнейшем повести за собой военно-воздушные силы Каллиполиса.

Хотя во время репетиций я много раз произносила эти слова, сейчас, стоя перед толпой жителей Холбина, я ощутила, как мурашки побежали у меня по спине. Все происходящее казалось нереальным. Я, крепостная крестьянка из Холбина, претендую на звание Первой Наездницы.

– Я дочь фермера с Холбинских холмов, я сирота. И не понаслышке знаю, что такое голод. Я видела, как моя семья погибла в драконьем пламени. Я одна из вас. Как и все мои соратники, летающие на драконах. Мы здесь, чтобы защитить вас, в отличие от прежних драконьих наездников. И если вы пока не можете поверить мне, пожалуйста, не забывайте об одном: моя семья погибла от рук старого режима. И я лучше погибну сама, чем допущу повторение былых преступлений.

Я закончила. Вокруг повисла тишина.

Я взглянула на Хейн, и она коротко кивнула в ответ. Судя по всему, она считала, что я все сделала правильно. Она выступила вперед и принялась рассказывать о следующей части нашего собрания. Я позволила себе закрыть глаза и, коснувшись шеи Аэлы, сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Если вы хотите задать вопросы, выходите, и Антигона – Энни – и Дориан все вам объяснят. Уверена, вы рады видеть ее спустя столько лет и хотите пожелать ей удачи в финале турнира.

Я открыла глаза.

Никто не сдвинулся с места.

Маки и Хейн переглянулись. Маки сказал:

– Ладно, ребята, не робейте. Борис, может быть, вы с Хельгой начнете? – А затем тихо обратился ко мне: – Энни, будь добра, отойди на несколько шагов от своего дракона…

Небольшая группа деревенских жителей с явной неохотой двинулась к нам через каменную площадку. Когда Борис, Хельга и трое их детей подошли достаточно близко, я заметила, что ноги Бориса едва не подогнулись и он хотел опуститься на землю. Это заметила и Хейн.

– Пожалуйста, стойте спокойно, – резко приказала Хейн.

Я почувствовала, как кровь прилила к моему лицу.

– Спасибо, что пришли, – сказала я.

Мне впервые пришло в голову, какой странной, должно быть, им казалась моя речь: ни следа от прежнего горного акцента, короткие гласные и плавные тона дворцовой речи. Строгая и холодная, я наверняка напоминала им чиновницу из министерства.

Борис и Хельга переглянулись. Их дети сбились в кучку рядом, самый младший таращился на драконов, путаясь у матери в ногах. Они склонили головы и, не говоря ни слова, отвернулись.

Тишина и напряжение висели в воздухе до тех пор, пока ко мне не обратилась женщина, которая потеряла мужа во время второго нападения на Холбин. Теперь, спустя десять лет, ее лицо покрывали морщины, седые волосы были перехвачены выцветшей черной лентой. Она приблизилась ко мне и, смерив меня гневным взглядом, процедила:

– Твоему отцу было бы стыдно за тебя, девочка.

А затем плюнула в мою сторону. Она была выше меня, и ветер швырнул ее плевок прямо мне в лицо.

На мгновение я замерла в изумлении. Но внезапно Аэла тихо заскулила у меня за спиной. Я стиснула кулаки, чтобы сдержать всплеск эмоций, изо всех сил стараясь мыслить ясно и приказывая Аэле успокоиться. Но затем до меня донеслись другие звуки: рычание, шипение, хлопанье крыльев другого дракона. Дак не смог сдержать всплеска, и Керта почувствовала его ярость. Хейн шагнула вперед, встав рядом со мной, Маки занял место с другой стороны, их глаза наполнились тревогой. А вдова по-прежнему стояла передо мной, дерзко и яростно глядя мне в глаза, словно ждала, что я попробую возразить ей.

Я бросила взгляд через плечо. Зрачки Дака расширились, одной рукой он изо всех сил стиснул поводья, другая рука была сжата в кулак. Я сказала ему:

– Если не можешь успокоить Керту, уведи ее.

А затем обернулась к вдове, вытерла лицо и заставила себя ответить ей:

– Хорошего урожая вашему дому.

Еще один деревенский житель плюнул в мою сторону.

Ли

В день второй встречи с Джулией я не мог ни на чем сосредоточиться, думая лишь о том, что скажу ей, когда увижу. Строки ее письма пробегали у меня перед глазами, и я пытался понять, что было не так в ее послании. Однако, когда меня вызвали с занятий в кабинет Атрея, мысли о Джулии тут же испарились. Охваченный нехорошим предчувствием, я вспомнил, что первое собрание, которое должна была провести Энни, тоже было назначено на сегодня.

Распахнув дверь в кабинет Атрея, я увидел Энни, примостившуюся на краешке стула. Она тихим голосом докладывала о том, что произошло. Дак сидел рядом, подперев голову ладонями. Миранда Хейн, скрестив руки на груди, стояла в стороне с каменным лицом, однако слегка смягчилась, заметив меня.

– Ли, прошу, входи, – сказала она, махнув рукой.

Мне показалось, что она намеренно пригласила меня, чтобы успокоить Энни. И удивилась, заметив, что Энни съежилась. И даже не взглянула на меня. Подойдя ближе, я разглядел, что по ее лицу текли слезы. В руке она сжимала платок.

А затем я услышал, о чем она говорит.

– И ты лишь вежливо ответила им и постаралась успокоить Аэлу? – спокойно спросил Атрей, когда она замолчала.

Энни кивнула. Солнце проливало длинные снопы света в высокие окна покоев, из которых открывался вид на Огненную Пасть, сияя в медных волосах Энни и скользя по ее дрожащим плечам. Атрей и Хейн переглянулись, но Энни этого не заметила. Мне редко доводилось видеть искреннее одобрение Атрея, но сейчас я прочитал его на лице Первого Защитника, хотя он всего лишь слегка вскинул бровь.

Но Энни, похоже, сейчас не было дела до чьего-то одобрения.

– Неужели речь была неудачной? – шепотом произнесла она, сжимая колени побелевшими пальцами.

У Хейн округлились глаза.

– О Энни, нет, – ответила она. – Это была отличная речь. Просто я ошиблась, посчитав, что этого окажется достаточно. Некоторые раны настолько глубоки, что слова здесь не помогут.

Атрей мрачно добавил:

– И людской гнев часто жесток и несправедлив. Сегодня ты заплатила за ошибки, которых не совершала.

«Ошибки, которых ты не совершала».

Атрей не мог знать, как эти слова связаны со мной, хотя было ясно, что Энни все прекрасно понимала. Ее дрожащие плечи опустились, и она еще сильнее изогнулась, словно стараясь вообще не видеть меня. Хотя никто этого не заметил, но мне показалось, что она едва сдержалась, чтобы не закричать: «Убирайся!»

Я начал пятиться к двери.

– Ты вела себя достойно, как и должны вести себя те, кто вступил в ряды стражников, Антигона, – сказал Атрей. – Благодарю тебя.

Энни вскинула дрожащие плечи.

– Будут еще какие-нибудь указания, Защитник?

– Нет. Вы с Дорианом можете идти. И, Антигона, можешь пока не возвращаться на занятия, чтобы прийти в себя. Мы уведомим твоих преподавателей.

Энни и Дак встали. Энни прошла мимо меня, словно не заметив.

Когда дверь за ними закрылась, Атрей взглянул на меня.

– Итак. Ты все слышал. Если бы ты был главным, как бы поступил?

Наконец я понял, зачем меня вызвали сюда: придумать план. Атрей уже делал так раньше, испытывая меня. Только на этот раз речь шла о деревне, о которой я размышлял последние восемь лет.

– Я больше бы не проводил эти собрания в горных районах, – сказал я, – и оставил бы Холбин в покое.

– Хорошо, – ответил Атрей, медленно кивая, словно мы были на уроке. – Почему?

– Потому что предстоящая война научит их тому, чему мы не можем.

* * *

Мы с Пэллором прибыли к Арке путника задолго до назначенного времени. Мы ждали Джулию среди залитых лунным светом скал на каменной площадке старинного драконьего пьедестала, возвышавшегося на карстовой арке, вздымавшейся так высоко над освещенным луной Северным морем, что отсюда вода казалась абсолютно спокойной. Пэллор устроился на каменном выступе, свернувшись калачиком, словно кот, и примостил голову на скрещенные передние лапы. Я сел рядом, глядя на темное, усыпанное карстовыми шипами море, почесывая тонкую перепонку под его серебристым крылом. Он зашуршал крыльями и придвинулся ближе, довольно фыркая.

– Тебе ведь здесь нравится, правда? – пробормотал я.

Мне тоже здесь нравилось. Глядя на расстилавшийся передо мной вид, я представлял себе все, что произошло с Энни в Холбине. Вспоминал ее расстроенное, залитое слезами лицо. Ее полные муки глаза. Я видел, как год за годом Каллиполис менялся на глазах, оставляя в прошлом ужасы прежнего режима, и все же старые раны так до конца и не затянулись. Раны, нанесенные народу драконорожденными.

Раны, нанесенные моим отцом.

И почему даже спустя столько лет при мысли об этом у меня кружилась голова?

Пэллор уткнулся носом в мой затылок, когда я прижал голову к коленям, и я просунул пальцы во впадинку между его рогами. Словно стоял на палубе качавшегося на волнах корабля, держась за поручни.

Услышав наверху шелест крыльев, я поднял голову. Большая тень закрыла звезды, и мы с Пэллором вскочили. Пэллор раскинул крылья и напрягся, чувствуя приближение чужого дракона.

Самка дракона-грозовика, на которой прилетела Джулия, была средних размеров молодой особью, при этом невероятно изящной, с очень большим размахом крыльев. В темноте сложно было разглядеть стиль ее полета, и меня охватило безудержное любопытство. Когда они приземлились на противоположный край пьедестала, Джулия изящно выскользнула из седла, а дракон с интересом уставился на Пэллора, подняв длинный хвост с шипами. Пэллор скреб когтями землю, переваливаясь с боку на бок, словно пытаясь казаться крупнее рядом с этой самкой, которая была вдвое больше его.

– Спокойно, – в один голос приказали мы своим подопечным, хотя Джулия произнесла это слово на драконьем языке. – Эринис, познакомься…

– С Пэллором.

– Пэллор, – повторила Джулия, словно желая услышать, как звучит это имя.

Мы наблюдали, как Эринис и Пэллор приблизились друг к другу, словно недоверчивые, но любопытные псы, принюхиваясь и осторожно кружа друг вокруг друга.

Скривив губы, Джулия задумчиво произнесла:

– Пэллор, аврелианец, который избрал драконорожденного из рода Грозового Бича.

Я задумался, что она хотела этим сказать. Мы с детства выучили наизусть все достоинства древних семей и их драконов: драконы небесных рыб славились своей сдержанностью и послушанием, драконы грозового бича – своей дисциплинированностью и силой, аврелианцы – умом и склонностью к обучению. Вероятно, она смотрела на Пэллора, думая, чего же мне недоставало, а чего оказалось в избытке, что меня избрал аврелианец, а не дракон-грозовик.

Когда Пэллор и Эринис, покружив по пьедесталу, наконец разошлись, беззлобно глядя друг на друга издалека, Джулия обернулась ко мне.

– Ну снова здравствуй, брат, – произнесла она на драконьем языке.

Когда она направилась ко мне и луна ярко осветила ее лицо, я сразу заметил, что в ней не осталось ничего от той молодой женщины, которую я видел в прошлый раз в таверне. Осколки скорлупы яиц морских птиц хрустели под подошвами ее ботинок, ее мантия струилась, развеваясь на соленом морском ветру. От Джулии веяло духом семьи Грозового Бича. Уверенная, спокойная, грациозная, при этом таившая в себе угрозу, несмотря на то, что при ней не было оружия. Ее мантию скрепляла брошь в виде букетика горного вереска – символа семьи Грозового Бича.

Но все, что заставляло бы других трепетать при взгляде на нее, мне помогало чувствовать себя как дома.

– Тебе понравилось мое письмо? – спросила она, приблизившись ко мне.

«Наших отцов нет в живых, но в наших жилах течет их кровь. Мы были рождены для этого».

– Да. Это было прекрасно. Словно отрывок из древней поэзии.

Джулия слегка улыбнулась в ответ:

– Мои слова не показались тебе убедительными?

Я взглянул на наших драконов, которые наблюдали друг за другом, постепенно успокаиваясь и складывая крылья. В этот момент я вспомнил о фантазиях, посетивших меня после прочтения ее письма, о том, как мы бок о бок с Джулией, сидя на спинах драконов, «возвращаем себе то, что принадлежало нам по праву». Подобные истории увлекали нас в детстве, но теперь мы повзрослели, и все изменилось. Для нас драконы означали славу, но для большинства людей они были тесно связаны с горем и страданиями, и именно с таким отношением пришлось сегодня столкнуться Энни. Люди боялись и ненавидели их, они готовы были презрительно плевать в их сторону.

– Реальность кажется мне более убедительной.

Джулия усмехнулась:

– Отлично. Тогда давай поговорим о реальности. Наш флот скоро атакует Каллиполис. И мы намерены выиграть эту войну. И будем беспощадны.

Девушка из «Затонувшего дракона», такая близкая, полная печали и понимания, исчезла. Эта новая Джулия пылала яростью, а от ее стального голоса у меня кровь застыла в жилах.

Мой голос тоже сделался холодным, и я твердо произнес слова, которые до сих пор у многих вызывали сомнения.

– У вашего флота еще нет боевого пламени. Так что это всего лишь пустые угрозы.

Несколько мгновений мы пристально смотрели друг на друга, а затем она откинула голову назад, злобно расхохотавшись, и тихо прошептала одно-единственное слово.

И я тут же понял, что это команда, предназначенная Эринис.

Эринис вскинула голову, словно волк, воющий на луну, и испустила струю пламени.

На краткий миг драконье пламя озарило ночь, словно свет маяка.

Пэллор взревел, рванувшись назад, и я ощутил, как его ужас проник в мое сердце, и все внутри у меня застыло. Эринис опустила голову, наблюдая за ним с ледяной уверенностью, лениво виляя хвостом по камням. Застыв в десяти метрах от нее, Пэллор обнажил клыки и зарычал. Резкий запах драконьего пламени повис в воздухе.

– Все в порядке, Пэллор. – Я обернулся к Джулии. – И давно?

Джулия пожала плечами.

– Около недели назад.

– Мои поздравления.

Она ухмыльнулась, вскинув бровь.

– Спасибо, брат.

– Только Эринис?

Скорее всего, Эринис была первой, поскольку боевое пламя передавалось во флоте от драконов более высокого ранга к более низкому.

Джулия лишь улыбнулась, словно говоря: «Неужели ты думаешь, что я стану отвечать на этот вопрос?»

– Неужели это пустые угрозы, брат? – спросила она. – Даже если пламя есть у одной только Эринис. Одного боевого дракона достаточно, чтобы сровнять с землей город. А что есть у вас? Копья и щиты?

Я не верил своим ушам. Сровнять с землей город? Она понимала, что говорит?

– Джулия, это безумие! – В моем голосе звучало отчаяние. – Погибнут тысячи невинных людей. Ты же знаешь древнюю поэзию. Ты должна понимать, что вы повторите те же ошибки, которые стали причиной падения аврелианцев, которые погубили повелителей драконов…

– Ты можешь это остановить.

Я замер.

– Если ты перейдешь на нашу сторону и поможешь разрушить этот узурпаторский режим изнутри, никто не погибнет. Если ты станешь Первым Наездником, а потом, возможно, и Защитником, то сможешь сорвать его, как спелый фрукт.

Я отшатнулся от нее, и скорлупа захрустела у меня под ногами. Я был готов к тому, что она попросит меня перейти на их сторону, но стать предателем, чтобы подорвать систему изнутри, – о такой подлости я и не задумывался.

– Ты отказываешься, – заметила она. – Почему?

В ответ я лишь поднял вверх руки, растопырив ладони. Она внимательно посмотрела на меня холодными серыми глазами.

– Они воспитали тебя, – предположила она.

– Это нечто гораздо более важное.

– Ты веришь в их идеи, – догадалась она. Ее голос сделался ледяным от отвращения. – Ты считаешь, что они лучше нас. Даже после всего, что они сделали. Ты сохранишь верность человеку, который предал нас.

Я распрямил плечи.

– Думаю, здесь все гораздо сложнее, чем размышления о мести и о том, на что мы имеем право по рождению.

Странная, горькая улыбка скривила губы Джулии. Лунный свет сиял в ее волосах и в складках ее мантии.

– Меня предупреждали, что ты мог измениться. Но что именно кажется тебе столь привлекательным в идеях Атрея? Его интенсивный, но отвратительно организованный меритократический подход в управлении государством, его попытки переписать прошлое при помощи цензоров? Ты считаешь благородным то, что он позволяет крепостным участвовать в турнире на звание Первого Наездника? Хотя должна признать, она отлично летает, наша маленькая крепостная из гор.

Слова Джулии сочились едким презрением, и мне стало нехорошо. Слово «наша» противно звенело в ушах. Именно так драконорожденные из семьи Грозового Бича говорили о своей собственности.

– Другая финалистка вовсе не наша.

Голос Джулии сделался резким.

– А ты не настолько наивен. Очнись! Ты считаешь, что этот режим лучше прежнего, потому что теперь крепостных называют иначе и обучают грамоте? Возможно. Но только пока. Во времена изобилия, пока нет давления извне, без лишнего напряжения. Но посмотрим, как разлетятся вдребезги эти идеи, когда мы окажем давление. Посмотрим тогда, что вы думаете об истинном благородстве. Хватит ли у вас сил сохранить верность своим идеалам.

«Окажем давление». Смысл этих слов был абсолютно понятен. Давление означало насилие.

Некоторое время мы молчали, и тишину нарушали лишь сонные крики чаек на краях карстовых столбов.

– Когда? – спросил я.

Джулия склонила голову, откинула волосы с лица и ухмыльнулась.

– Не надо так волноваться, брат. Сначала ситуацию надо распробовать.

В ее голосе звучали игривые нотки. Именно так она разговаривала с нами в детстве, когда хотела подразнить. Но что означало слово «распробовать» для той, которой ничего не стоило сровнять город с землей? С высоты карстовой колонны я окинул взглядом спокойную гладь моря, в которой отражались звезды, и ощутил внезапную пустоту. Огромный, словно океан, темный купол ночи казался бесконечным.

«Джулия, в кого же ты превратилась?»

Похоже, не только меня беспокоил раскинувшийся вокруг нас темный простор. Джулия заговорила первой, ее голос смягчился, когда она сменила тему.

– Скажи, ты предвкушаешь момент, когда станешь Первым Наездником?

Я снова взглянул на карстовую колонну, залитую лунным светом, на фоне которой четко вырисовывалась фигура сестры в темной мантии, с развевающимися волосами. Она с величественным видом стояла на скале, ожидая моего ответа.

Это как дышать? Как испытывать голод? Эта страстная мечта была со мной столько, сколько я себя помнил. Это было даже не желание, а острая необходимость. Я потерял почти все, чем обладал в прежней жизни, но сохранил эту мечту.

– Да. Конечно.

Джулия кивнула, радуясь тому, что у нас осталось хоть что-то общее.

– Со мной было точно так же. Поэтому я и победила. Удачи в финале, Лео. А я стану молиться давно забытым богам, чтобы победа вернула тебе разум.

8

Лицейский бал

Энни

После посещения Холбина мир потерял краски. Я не вставала с постели, отказывалась от еды, ни с кем не разговаривала.

«Твоему отцу было бы за тебя стыдно, девочка».

Неужели это правда?

Отец умер за год до Революции. Пытаясь собрать воедино скудные воспоминания о нем, я поняла, что не смогу ответить на этот вопрос. Слишком плохо я знала своего родителя.

– Энни, Ли спрашивал о тебе.

Голос Криссы вывел меня из полудремы. Я лежала, свернувшись калачиком под одеялом, желая только, чтобы мир вокруг оставил меня в покое.

На мгновение я вдруг вспомнила о том, как Ли обнимал меня в детстве. В его объятиях было тепло и безопасно, и только он мог успокоить мои слезы.

Но только не сейчас. Не после собрания в Холбине.

– Передай, что у меня все хорошо.

Я больше не буду той глупой девчонкой. Я справлюсь и без него.

И в конце концов я справилась. Поднялась с постели, расчесала волосы, поела. Мир медленно возвращался на круги своя: дежурства, тренировки, учеба. От меня больше не требовали проведения собраний, но после всего я об этом и не жалела. Теперь Министерство Пропаганды избегало посещений тех мест, где произошла массовая гибель населения от нашествия драконов.

Однако главным предстоящим событием был Лицейский бал – последнее важное публичное событие перед турниром на звание Первого Наездника и Дворцовым днем. И хотя мы по-прежнему жили под угрозой нападения новопитианцев, в министерстве решили не изменять традициям и провести мероприятие. И теперь все наше свободное время посвящалось приготовлениям к этому событию: примеркам, урокам этикета и танцев. И хотя это отвлекало от мрачных мыслей и плохих предчувствий, но в некотором смысле утомляло.

Особенно когда на одном из танцевальных уроков меня поставили в пару к Ли.

– Поскольку в этом году стражники будут почетными выпускниками Лицея, финалисты должны открыть бал, – сообщил нам преподаватель по танцам, когда все собрались в огромном куполообразном зале Лицея, где проводились торжественные церемонии. Его акцент выдавал человека, привыкшего говорить на драконьем языке, а туника, отделанная изысканной вышивкой, явно когда-то была в моде при старом режиме. – Думаю, для вас это не составит труда, потому что вы достаточно грациозны.

В полной тишине преподаватель по танцам переходил от одной пары к другой, расставляя их по залу. Я ощущала себя очень странно, стоя рядом с Ли, после столь долгого времени, проведенного в постели, без его утешения. Но мальчик, который когда-то утешал меня в приюте, совсем не был похож на того юношу, что стоял сейчас рядом со мной. Форма обтягивала его широкие плечи, крепкие и сильные после долгих лет тренировок в Орлином Гнезде. Он был высоким, и мне приходилось запрокидывать голову, чтобы заглянуть в его загорелое, обветренное лицо. Это был юноша, который ел досыта, читал по ночам и проводил лето, летая на драконе.

Хотя, присмотревшись, я заметила, что под его глазами залегли тени, которых не было до того дня, как я отправилась проводить свое первое собрание в Холбине.

– Ты уже начал подготовку? – спросила я.

Ли заметно удивился.

– К финалу турнира?

Я кивнула, вспомнив о предложении Пауэра тренировать меня и о своем отказе. О его комплиментах, похожих на оскорбления, о словах, которые задели меня за живое. «Ты, наверное, и побеждать не хочешь», – сказал он. С тех пор я не разговаривала с Пауэром.

Ли покачал головой:

– Еще нет.

«Станет ли он тренироваться? – подумала я. – Или настолько уверен в себе? И та уверенность, которая дает ему силы с такой легкостью преуспевать во всем, что он делал – в учебе, на дежурствах, в тренировках, – не покидает его и сейчас, и он считает, что звание Первого Наездника непременно достанется ему?»

До посещения Холбина я не сомневалась, что мои достижения вселят гордость в моих земляков. Но все оказалось иначе. Какой бы отличной наездницей я ни стала, им не было до меня дела. Прячась от всего мира в постели, я долго пыталась вычеркнуть из памяти слова той женщины: «Твоему отцу было бы за тебя стыдно, девочка».

Да, та вдова была права. Мою семью тоже не интересовали бы мои успехи.

Я испытала настоящее облегчение, когда голос преподавателя по танцам отвлек меня от мучительных размышлений.

– Вы все теперь знакомы с обычным вальсом, – обратился он к классу, стоя в центре натертого до блеска паркетного пола. – Но сегодня мы с вами разучим более сложную его версию.

Ли понимающе вздохнул.

– Медейский, – пробормотал он.

В его глазах вспыхнули озорные искорки, когда преподаватель встал в пару со своей помощницей.

– Простите?

– Это вальс.

Преподаватель объяснил:

– Один из древнейших танцев, пришедший из-за моря, служившего колыбелью драконам. Медейский вальс долгое время был любимым танцем среди военно-воздушной элиты. Это подражание парящему дракону.

По его сигналу партнеры придвинулись друг к другу. Ли протянул мне руку, и я вложила свою руку в его ладонь, сжав его пальцы. Другая его рука скользнула чуть ниже моей талии. Хотя я и раньше танцевала с другими партнерами и привыкла к этому, до сегодняшнего момента я никогда не ощущала, сколько чувственности было в этом прикосновении. Словно его пальцы коснулись центра притяжения, обнажив нервные окончания в моем теле, и я не могла не откликнуться на этот призыв.

Последние семь лет я часто наблюдала, как он успокаивал Пэллора этой же рукой, таким же прикосновением, легким, но твердым.

Преподаватель по танцам продолжал:

– Медейский вальс быстрее, ритмичнее, экспрессивнее того вальса, к которому вы привыкли, и гораздо сложнее. Но если все выполнять правильно – нет ничего прекраснее этого танца.

Ли придвинулся ближе, крепче сжал мою ладонь и, глядя на инструктора, начал повторять его движения. Мы были так близко, что мой взгляд уперся в его шею, в ямочку между ключицами.

Спохватившись, что не могу отвести от нее глаз, я резко подняла голову, чтобы увидеть его лицо.

– Почему ты улыбаешься? – пробормотала я.

Настала наша очередь повторять за инструктором. Прикосновение Ли сделалось жестче, и я повиновалась ему. Шаги сделались длиннее, мы скользили стремительно и плавно, а затем резко развернулись. Меня охватил восторг, сродни тому, который испытывала Аэла, когда мы резко ныряли вниз, паря в воздухе. Ли не сводил с меня глаз, и его лицо смягчилось. На мгновение в его глазах вспыхнуло что-то похожее на печаль.

– Отлично, Ли уловил суть! – воскликнул инструктор, подскочив к нам.

Ли был так близко, что его дыхание согревало мое ухо. И к нему снова вернулась прежняя беспечная уверенность, проливаясь на меня, словно солнечный свет, о которой я с горечью размышляла еще несколько минут назад.

– Потому что это очень весело.

Следующие полчаса промелькнули в круговерти наших движений и легкости, которой делился со мной Ли. Впервые после возвращения из Холбина я словно летала, ощущая тепло от прикосновения его ладони к моей спине.

Кроме общих занятий, обязательных для остального корпуса, наездники Четвертого Ордена должны были пройти специальный курс этикета. Ли, Пауэр, Кор и я посещали эти занятия в одном из залов заседаний Министерства Пропаганды, и проводила их сама Миранда Хейн. Я не видела ее с момента посещения Холбина.

– Рада видеть тебя, Антигона. Как поживаешь?

Судя по всему, она помнила, как мы расстались в последний раз. Я поежилась, вспомнив, как, рыдая, отчитывалась Первому Защитнику о результатах собрания. Однако в ее голосе звучала искренняя теплота и не было ни тени высокомерия.

– Гораздо лучше, благодарю.

Хейн улыбнулась, а затем вышла на середину зала, чтобы обратиться к группе. Мы с Кором сели, Ли остался стоять, скрестив руки на груди, а Пауэр присел на край одного из столов с откровенно скучающим видом.

– Здравствуйте и спасибо всем, что пришли. – Она рассказала, что после Лицейского бала нас познакомят с представителями самых влиятельных слоев золотой элиты. – Это ваше первое публичное появление в качестве будущих потенциальных правителей города. Вы четверо представляете особый интерес как кандидаты на звание следующего Защитника, которого станет выбирать именно золотая элита. В отличие от представителей других металлических сословий, золотые не просто ваши граждане, но и ваши избиратели.

Стоило Хейн упомянуть о принципах правления, и Пауэр криво ухмыльнулся, на лице Кора вспыхнула тревога, Ли остался невозмутим, у меня же все внутри сжалось. Предстоящий турнир на звание Первого Наездника и так приносил множество волнений, а тут еще это. Неведомые пути, новые ловушки, еще больше людей, на которых необходимо произвести впечатление. По крайней мере, на арене со мной была Аэла.

– Мы хотим, – продолжала Хейн, – чтобы вы произвели хорошее впечатление. Вне зависимости от ваших личных политических амбиций, важно показать себя с лучшей стороны, особенно в такие непростые времена. Вы проводили собрания с представителями всех сословий, настало время поднять боевой дух золотого сословия.

Она подозвала свою ассистентку, ожидавшую в другом конце зала.

– На этом пока все. Репетируйте.

Нам предстояло отрепетировать сценарий нашего официального знакомства с высокопоставленными лицами. На повестке дня стояло выступление в паре с чиновниками из министерства, которые должны были представить нас на каллийском, но мы репетировали и версии на драконьем языке, на случай, если кто-то из гостей пожелает перейти на другой язык. Хейн до бесконечности заставляла Кора оттачивать произношение фраз на драконьем языке, пока он, весь красный от смущения, не смог произнести их более плавно и мягко. Побеседовав с Ли, Хейн напомнила ему, что стоит говорить более отчетливо, а затем похвалила его акцент. Пауэр чересчур витиевато произносил фразы на обоих языках, и Хейн, похоже, не знала, негодовать ей или смеяться. Когда подошла моя очередь, она представила меня своей помощнице, которая была третьей стороной в нашей репетиции.

– А в твоем случае, Антигона, будет учтиво сделать реверанс…

Я поклонилась, и Пауэр ухмыльнулся. Я подняла глаза. Хейн помрачнела, а Ли покраснел.

– Только не так, – мягко произнесла Хейн.

Смутившись, я попыталась защитить себя.

– Так моя мать…

И умолкла, вдруг догадавшись, что происходит. И тоже покраснела.

– Вот так, – просто сказала Хейн. – Вот так теперь ты будешь это делать.

И она продемонстрировала мне реверанс. Непривычно было смотреть, как кто-то так приседает в брюках. Ее шея была абсолютно прямой, движения легкими и плавными, в них не чувствовалось ни капли униженного почтения, как в поклонах, в которых склоняла голову моя мать. Я повторила ее реверанс, жалея о том, что не могу справиться с краской стыда, заливавшей мои щеки. Мне ужасно хотелось, чтобы Пауэр наконец прекратил усмехаться. Хотелось, чтобы Ли перестал смотреть в пол.

Хейн продолжала подыгрывать мне.

– Могу я представить вам…

Мне не надо было повторять фразы, которые до меня уже произнесли три человека. Но когда Хейн потребовала, чтобы я перешла на драконий язык, я стыдливо понизила голос.

– Звук должен идти изнутри, – напомнила мне Хейн.

Я громко произнесла фразу по-драконьи. Мой собственный голос казался чужим, когда я произносила фразы на языке, который мне было гораздо комфортнее слышать, чем на нем говорить. Я улавливала свой резковатый каллийский акцент, который наверняка показался бы носителю языка излишне визгливым. Я подумала, что Хейн наверняка тоже внутренне морщилась от грубого произношения крестьянки.

Но вместо этого она сказала:

– Отлично.

Для женской половины стражников впервые за много лет были организованы примерки платьев, деньги на пошив которых выделило министерство. Во время посещения портного у меня пересохло в горле при одном взгляде на ткани, которые они предоставили нам на выбор. Они оказались достаточно роскошными, чтобы восхитить Дейдру и Алексу, но я никак не могла избавиться от чувства неловкости. Крисса, которая, похоже, разделяла и восторг других девушек, но также понимала и мою неловкость, держалась рядом со мной, разражаясь потоком сочувственных комментариев, чтобы ободрить меня. «О, эти городские платья просто великолепны, моя семья и представить себе не могла, как приятно ходить к портному». И мне нравилась ее поддержка, хотя я и не стала ей говорить, что моей семье сама идея посетить портного показалась бы чем-то невероятным. Цвета ткани уже выбрали за нас для всей эскадрильи, но модели и материал оставили на наше усмотрение. Крисса сделала выбор за меня, чем вызвала мое приятное удивление, а затем позвала портных, ожидавших в задней комнате, и сделала заказ от моего имени.

– Хорошее платье – залог успеха, – глубокомысленно изрекла она после, когда я попыталась ее отблагодарить.

Смысл ее слов я окончательно поняла лишь в тот вечер перед балом. Закрывшись в комнате женского общежития, я облачилась в платье, которое напоминало наряды из книги сказок Дака, а Крисса занялась моей прической. Когда Алекса дала мне зеркало, которое тайком привезла из своего дома на Яникуле, я удивленно уставилась на свое отражение. Странно, но в этом наряде и с такой прической я совсем не была похожа на крестьянку. Я машинально расправила плечи, выпрямив спину. Алекса и Дейдра взвизгнули от восторга, но меня это ничуть не смутило. Даже Орла, лежавшая с книгой на постели в бальном платье, глянула поверх книги и восхищенно подняла вверх большой палец.

– Наша Энни стала совсем взрослой, – сказала Дейдра Алексе, смахивая воображаемую слезу.

Схватив за руку, Крисса развернула меня к себе и закружила, а я радостно рассмеялась. Услышав мой смех, она прижала палец к моим губам, словно стараясь что-то удержать.

– Вот так. Вот какое лицо должно у тебя быть. Все время улыбайся, Энни. Покажи этим сморщенным старым золотникам, сколько в тебе задора и жизни. Их это непременно впечатлит.

Я не рассказывала ей о том, что нам говорила Хейн на занятиях по этикету, проводимых специально для Четвертого Ордена. Возможно, это сделали Ли или Кор. Или же Крисса сама догадалась.

Когда мы отправились в оранжерею, я помедлила, прежде чем войти внутрь. Я ощущала себя неловко в бальном платье перед людьми, которые всегда видели меня только в военной форме. Но тут передо мной возник Дак.

– Энни?

Я смущенно рассмеялась. На его лице возникло то же восторженное выражение, которое я уже видела, когда он смотрел на звездное небо и настаивал, чтобы я тоже взглянула на звезды. Тепло затопило меня изнутри. Несомненно, это великий дар – открыто радоваться миру, без оглядки на условности.

– Ты и сам неплохо выглядишь, – ответила я, и Дак расхохотался, с робкой улыбкой приглаживая свои зачесанные назад волосы.

А затем посреди сверкающих платьев, черных мантий и взрывов смеха я ощутила на себе взгляд единственного человека, стоявшего в другом конце комнаты. В отличие от остальных, он стоял совершенно спокойно. И ждал меня.

Я чмокнула Дака в щеку, как поступила бы Крисса, и на этот раз ее живость была мне к лицу. А затем направилась к Ли.

– Привет.

Я ощутила незнакомую смелость, стоя перед ним и глядя ему прямо в глаза. Я любовалась фигурой Ли в новой форме, которая придавала ему мужественности и окружала аурой скрытой угрозы. И меня не покидало тягучее ощущение напряженности, немного напоминавшее неуверенность, от его пристального взгляда.

– Это платье лучше того, в котором ты видел меня в последний раз?

То платье напоминало кучу лохмотьев. Я услышала в своем голосе веселые нотки, словно об этом говорил кто-то другой, а не я. Ли радостно улыбнулся. А затем усмехнулся.

– Гораздо лучше, – согласился он.

И он по-прежнему не сводил с меня глаз. Я читала в них удивление, словно он только что понял нечто, что порадовало его. Мое сердце забилось чаще, когда я снова вспомнила, что уже видела эти глаза и это лицо, до ужаса знакомые в облачении парадной униформы драконьего наездника, но я отогнала от себя эти мысли.

Часы на дворцовой башне пробили час. Пришло время отправляться на бал.

Ли слегка выставил в сторону локоть, и, хотя нас не учили этому вежливому обращению, я сразу все поняла. Он предлагал мне руку.

Сердце едва не выпрыгнуло у меня из груди, когда я взяла его под локоть.

Ли

Хотя с тех пор, как мы столкнулись с вражеским флотом в небе над Северным морем, все тренировки и меры безопасности, которые мы принимали, были ориентированы именно на сражение с флотом, обладающим боевыми драконами, после встречи с Джулией я был сильно встревожен. Пока что я не мог, не вызывая подозрений, сообщить о том, что узнал, и мог лишь посоветовать увеличить количество патрулей над северным побережьем, в которые входило большее число стражников. Однако в ночь Лицейского бала моя просьба о дополнительных мерах предосторожности была отклонена.

– Прошло уже несколько недель, но ничего так и не произошло, а Атрей хочет, чтобы сегодня вы все собрались здесь, – заранее предупредил меня Холмс во время совещания в его кабинете во внутренних покоях Дворца, стены которого от пола до потолка были увешаны картами Медеи, Северного моря и Каллиполиса. – Кроме того, мы знаем, что у их драконов еще не появилось боевое пламя.

Я едва сдержался, чтобы не сказать министру обороны, что он ошибается. Но я не сомневался, что этот человек, этот патриот Дворцового дня, тут же забудет о своем благосклонном отношении ко мне, узнав эту новость.

Так что выбора не было. Безопасность и свободу действий я мог получить, лишь оставаясь прежним Ли на Пэллоре из Чипсайда.

Поэтому я проглотил слова, которые не мог произнести, и сказал то, что был в состоянии.

– Я думал, что мы собираемся вести себя так, будто они уже обладают боевым пламенем.

Холмс пристально взглянул на меня, а затем разразился довольным хохотом.

– Мне нравится ход твоих мыслей, Ли. Но речь всего лишь об одной ночи. Постарайся хорошо провести время, ладно?

К началу бала мне почти удалось убедить себя согласиться с Холмсом. Когда на закате мы отправились в Зал изобилия, лучи заходящего солнца согревали ветерок прощальным теплом, и он ласкал наши лица, унося с собой угрозы Джулии. В такой вечер сложно было думать о плохом.

Особенно когда я чувствовал, как Энни держит меня под руку. Она неторопливо шла рядом со мной по Дворцу к Залу изобилия, и от ее близости у меня перехватывало дыхание от восторга. Дак шел впереди, болтая с Роком и Лотусом, но то и дело оглядывался на нас. И каждый раз его взгляд останавливался на Энни. Но я не мог понять, не замечала ли она его взгляды или притворялась, что ничего не видит.

И хотя многое изменилось, сегодняшний праздник напоминал мне, как это было в прежние времена: элегантные пары неторопливо шествуют в Зал изобилия, освещенный племенем мерцающих свечей; приглушенный смех, доносящийся из распахнутых окон, выходящих в сад. В детстве я любил бродить здесь в компании братьев и сестер после ужина, бросать камешки в пруды, окружавшие статую Пито Юнифера, и, забравшись на спину мраморного дракона, трогать нос старого Пито. Статуя была уничтожена во время Революции, но дракон остался.

Собравшиеся около входа чиновники из министерства отводили в сторону гостей, которые должны были шествовать в начале процессии: выпускников Лицея, стражников, в соответствии с их званиями, и профессоров в парадных мантиях и шапочках. До меня из зала доносился гул сотен голосов: гости смеялись, беседуя в ожидании праздничного пиршества. Энни, стоявшая рядом со мной в толпе стражников, глубоко вздохнула.

Я обернулся к ней и при взгляде на нее снова испытал чувство восторга и удивления. Все в ней было безупречно: ее блестящее красное платье из аврелианского шелка, облегающее фигуру, медные локоны, зачёсанные наверх, ниспадали на плечи мягкими волнами, молочно-белая кожа, на которой кое-где алели следы от ожогов – вечных спутников драконьих наездников. Она изменилась, и эта новая красота таила в себе огромную власть. На первый взгляд в ней не осталось и следа от вчерашней Энни и от той испуганной девочки, с которой я когда-то познакомился в приюте.

Но, приглядевшись внимательнее, я вдруг увидел, что, несмотря на эти поразительные перемены, Энни явно испытывала ужас перед торжественным ужином.

– Волнуешься?

Энни кивнула.

– Я здесь чужая, – пробормотала она, мрачно улыбнувшись.

И мне показалось, что она сделала ударение на слове я.

Энни

Витражные стекла сверкали в потолке, каменные колонны, широкие, как пиршественные столы, подпирали его купол, окутанный дымом факелов, закрепленных на стене. Мягкое пламя свечей озаряло лица, обращенные к нам, поблескивая на драгоценностях и роскошных платьях дам, на золотых браслетах, украшавших запястья присутствующих. Я ощущала на себе сотни глаз, когда мы медленно шли вперед по центральному проходу. Стол, за которым мы должны были сидеть с другими членами Четвертого Ордена, располагался на помосте.

Как только все расселись, Атрей поднялся с места.

– Сегодня мы собрались, чтобы поздравить выпускников Лицея, вступающих в общество в качестве наших новых коллег и соратников. Некоторые наверняка задавались вопросом, стоило ли проводить эту торжественную церемонию в столь трудные времена. И я отвечу: сейчас это необходимо, как никогда. Оказавшись на грани войны, мы обязаны помнить о том, ради чего будем сражаться. Мы должны помнить, что обязаны отстоять блестящее будущее Каллиполиса и эти молодые люди заслуживают лучшей жизни.

Выпускники, которых мы сегодня чествуем, унаследуют не только мир, который мы оставим им в наследство. Некоторые из них станут защищать его от нависшей над нами угрозы. И сегодня вечером мы также чествуем тридцать двух стражников, завершивших свое обучение.

Выпускники Лицея, пожалуйста, вставайте, когда я буду называть ваши имена.

Атрей принялся зачитывать список: имя студента, специальность и, в некоторых случаях, предстоящее назначение на государственный пост. Около сорока юношей и девушек поднимались с мест в разных частях длинных столов, сопровождаемые аплодисментами, и снова рассаживались по местам. Атрей продолжил:

– Прошу стражников Тридцать второго Ордена подняться, когда я назову ваши имена.

Он начал с низших званий драконьих наездников, утвержденных до начала публичных турниров. Вместо фамилий к их именам добавлялись имена драконов и названия пород. Когда отгремели аплодисменты для наездников из Тридцать второго Ордена, Атрей перешел к Шестнадцатому Ордену. Среди них оказались Лотус и Дейдра. Затем последовал Восьмой Орден, среди его членов оказались те, кто участвовал в четвертьфинале турнира: Дак, Рок и Крисса. Назвав породу дракона Криссы, Атрей упомянул, что она также является командиром эскадрильи. Далее следовал Четвертый Орден: «Пауэр сюр Итер, дракон породы грозовой бич. Кор сюр Маурана, грозовой бич, командир эскадрильи». И, наконец: «И последние, но не менее важные – наши финалисты в турнире на звание Первого Наездника».

«Антигона сюр Аэла, аврелианец. Ли сюр Пэллор, аврелианец, командир эскадрильи».

На этот раз аплодисменты показались мне оглушительно громкими. Их гул отдавался у меня в груди, и по спине побежали мурашки. Ли решительно смотрел вперед. Атрей кивнул нам, мы сели, и он поднял бокал.

– За наше будущее.

Мы подняли бокалы и выпили. Последние полчаса я так волновалась, что у меня пересохло во рту. И меня приятно поразил вкус вина, напоминавший виноградный сок, только гораздо насыщеннее. Я сделала еще один глоток, и Ли наклонился ко мне.

– Это вино крепкое. Не стоит пить его как воду.

Я кивнула, но тут же подумала, что если и дальше не утолю жажду, то просто не смогу говорить. Ли взглянул на меня и нахмурился. А затем обернулся и сделал знак одному из официантов, обслуживавших столы, и тот мгновенно подскочил к нам. На его руке виднелся железный браслет, и мне вдруг сделалось неловко. В этот момент на стол подали жареного гуся, порезанного аккуратными ломтями, и запеченные овощи.

Ли обратился к официанту:

– Пожалуйста, принесите нам воды.

Официант поклонился.

– Сию минуту, госпо…

И тут же умолк на полуслове. Ли вежливо улыбнулся, делая вид, что ничего не заметил, и смущенный официант попятился от нашего стола. А я специально отпила большой глоток вина.

Кроме Миранды и меня за столом присутствовала еще одна незамужняя женщина. Седовласая дама средних лет, чью кожу приятного золотистого оттенка украшало сверкающее ожерелье из драгоценных камней. Когда Атрей представил ее как Дору Митрайдс, я поняла, что уже слышала о ней раньше. Она была вдовой влиятельного человека, унаследовала крупную финансовую империю и стала одной из влиятельнейших жительниц Яникула, почетным членом городского управления, и славилась тем, что оказала крупную финансовую поддержку Революции. Когда она заговорила, я не сразу догадалась, почему мгновенно не уловила смысл ее слов. А затем поняла, что она говорила на драконьем языке.

Хейн забарабанила пальцами по столу, услышав ее речь, и слегка нахмурилась. Затем перевела взгляд на Митта Хартли, председателя Комитета по Цензуре, который, в свою очередь, закатил глаза к потолку. Министр иностранных дел, Леджио Симмак, и Дин Ортос, глава Лицея, виновато улыбались, а Холмс сморщил лоб с таким видом, словно о чем-то напряженно размышлял.

– На каллийском, Дора, – мягко укорил ее Атрей. – Многие наши гости не говорят на драконьем языке.

Дора хмыкнула и перешла на каллийский, сдобренный сильным акцентом.

– Я правильно поняла, что в Четвертый Орден попали только вы? Я заметила, что среди вас нет наездников с Яникула.

– Я с Яникула, – ответил Пауэр.

Дора, сидевшая рядом с ним, похлопала его по плечу рукой, усеянной перстнями.

– Прости меня, милый, я имела в виду яникульскую кровь. Кровь патрициев. Тебя ведь усыновили, не так ли?

Пауэр побледнел. Кор подавился вином и едва не пролил его на скатерть. Даже Ли с трудом удалось скрыть ухмылку, которую он замаскировал кашлем.

«Усыновили?» Того самого Пауэра, который постоянно кичился своим происхождением перед простолюдинами вроде меня?

Пауэр злобно уставился на Ли и Кора, на его щеках проступил румянец. А заметив, что я из последних сил пытаюсь сдержать улыбку, он вскинул голову, испепеляя меня ненавидящим взглядом.

Я спрятала усмешку, поднеся к губам бокал, и перевела взгляд на старших, которые не заметили наших безмолвных баталий.

– Мне казалось, мы договорились, – с трудом сохраняя терпение, сказал Атрей Доре, явно раздражаясь из-за того, что приходится возвращаться к старым спорам, – что для нынешнего режима кровь не является приоритетом при определении элиты.

– Вы неправильно меня поняли, – твердо ответила Митрайдс. – Я беспокоюсь не о классовом неравенстве. Проблема носит военный характер.

Генерал Холмс непонимающе вскинул бровь, однако продолжил отрезать ломтики от своего гуся, не вступая в разговор.

– Да? – с сомнением спросил Атрей.

– Это касается проблемы с боевым пламенем у драконов.

Холмс отложил нож.

– Мадам Митрайдс, у нас нет такой проблемы.

Митрайдс фыркнула.

– Чтобы зажечь флотилию, вам необходим драконорожденный наездник. В жилах прежних патрициев текла кровь драконорожденных. Но прошло много времени, и теперь сложно найти чистокровных патрициев. Поэтому я говорю, если у вас есть другие патрицианские наездники…

Хейн и Атрей уставились друг на друга с нескрываемым удивлением, словно молча совещаясь между собой. Стефан Ортос, декан Лицея, ответил первым, и в его голосе звучало раздражение.

– Да, эта теория сейчас у всех на слуху, – сказал он, – но она абсолютно антинаучна, Дора. Всего лишь набор предположений из литературных произведений. «Аврелианский цикл» – это художественное произведение, вымысел, а не военный справочник. Что бы там ни говорили люди в клубе.

Ортос не заметил, как Хейн и Атрей снова переглянулись после его слов, и на их лицах появилась тревога.

– Может быть, кто-нибудь объяснит мне, что за теорию обсуждают лицеисты в своем клубе? – воскликнул Холмс.

Внезапно я поняла, что Холмс был единственным исключением в списке гостей из золотого сословия. Во время разговора он то и дело вскидывал вверх запястье, украшенное серебряным браслетом, возможно, делая это намеренно.

Хейн заговорила первой, однако в ее голосе звучала нерешительность.

– Согласно сведениям, полученным из отдела исследований, теория, о которой упомянула Дора, в прежние времена пользовалась большой популярностью, а в последнее время о ней вспомнили из-за попыток как можно скорее зажечь драконье пламя нашего флота. Превосходство крови драконорожденных основано исключительно на фактах из «Аврелианского цикла». В этом произведении драконорожденные подобны богам, а значит, эта теория говорит о кровном неравенстве, кровном превосходстве драконорожденных над простыми людьми. И, конечно, совершенно нетактично, читая этот текст…

В голосе Хейн послышалось отвращение.

– И в чем же причина? – ледяным тоном спросила Митрайдс.

Голос Ли был тихим, но тут же привлек к себе внимание всех сидевших за столом, хотя он заговорил впервые.

– Дело в том, что высокомерие первых аврелианцев стало причиной их падения. Вы можете считать «Аврелианский цикл» осуждением повелителей драконов. – Ли кивнул Атрею, напоминая, что эту точку зрения мы обсуждали в классе, а затем добавил: – Вы также можете увидеть в этом произведении осуждение самого процесса полета на драконах.

Последнее высказывание явно прозвучало как личное мнение Ли. На неподвижном лице Атрея, не сводившего с него глаз, промелькнуло легкое удивление. Однако Хейн, казалось, не заметила этого и, лишь кивнув в сторону Ли, продолжила свою речь.

– В последнее время эта теория стала обсуждаться по-новому в определенных кругах, – объяснила она. – Делаются предположения, что драконорожденные обладают особенной связью с драконами и способны влиять на разжигание боевого пламени. Все это пока необоснованно, и проблема заключается в том, что появление драконьего пламени по сей день остается загадкой. Как возникает это пламя? Как ускорить его появление? Мы не знаем. В любом случае я бы сказала, – тут Хейн вопросительно взглянула на Дина Ортоса, – что теория кровного превосходства не пользуется широкой популярностью и большинство ее сторонников задержаны Комитетом по Перевоспитанию. Я не предполагала, что эта теория у всех на слуху в клубе.

Ортос заерзал на стуле. Это почтенный седой мужчина средних лет, в профессорской шапочке и мантии. Он съежился под взглядом Хейн, словно догадавшись, что то, что он считал общеизвестным фактом, на самом деле было тайной, которую он выдал. Когда он наконец заговорил, в его голосе прозвучали примирительные ноты.

– Ну что ж, ты же знаешь, как обстоят дела, Миранда, – сказал он. – Заговорщические идеи всегда буйно расцветают на благодатной почве людского страха.

Хейн приняла его объяснение, величественно кивнув головой.

– Это, несомненно, так.

А затем взглянула на Хартли, председателя Комитета по Цензуре, который до сих пор молчал. Он в ответ серьезно посмотрел на нее.

Хотя они не произнесли ни единого слова, этот безмолвный обмен взглядами не на шутку встревожил меня. Комитет Хартли решал, какую литературу следует ограничить, запретить или вовсе уничтожить, и их взгляды могли означать последующие перемены в недрах библиотек.

Дора Митрайдс обернулась к Ли.

– Я правильно поняла, что ты серьезно занимаешься изучением «Аврелианского цикла?» Откуда ты, напомни?

Губы Ли скривились.

– Из Чипсайда.

– Значит, ты изучал драконий язык в школе?

В тоне Митрайдс прозвучала нескрываемая ирония. Ли кивнул.

– Что ж, ты очень профессионально рассуждаешь об этой работе для того, кто не способен оценить ее в полной мере как носитель языка.

Хейн снова раздраженно закатила глаза. Атрей наблюдал за Дорой и Ли со скрытым любопытством, кончики его губ тронула едва заметная улыбка.

Ли кивнул в ответ и склонил голову, вежливо принимая этот своеобразный комплимент.

А затем улыбнулся и ответил на драконьем языке.

«Это наша работа; это наш труд».

Я узнала цитату из «Аврелианского цикла». Мы переводили эти строки пару недель назад. Ли слегка изменил их, чтобы фраза вписывалась в контекст разговора. Его произношение было безупречным. Кор и Пауэр обернулись, удивленно уставившись на него, ведь Ли никогда не отличался желанием выступать во время занятий драконьим языком. Остальные гости, сидевшие за столом, принялись удивленно переглядываться между собой.

Атрей перевел взгляд с Ли на гостей, наблюдавших за ним, и, взяв бокал, отпил вина. Дора по-прежнему не сводила глаз с Ли, когда обратилась к Первому Защитнику:

– Теперь я понимаю, о чем они говорят, Атрей.

Ли

Ужин продолжался, а я чувствовал нараставшее изнутри напряжение. Мне казалось, что в любой момент я могу невольно выдать себя.

«Высокомерие стало причиной падения аврелианцев, и тебе это тоже грозит, если не прекратишь привлекать к себе внимание».

Однако этот зал, эти люди, вся эта обстановка пробуждали во мне безрассудство, с которым мне с трудом удавалось справиться.

После десерта Атрей поднялся и сообщил о начале ежегодной церемонии награждений представителей золотого сословия за значительный вклад в процветание Каллиполиса. В области гражданской добродетели, технологических и экономических инноваций, военной службы, научных исследований и искусства. Отца Лотуса, Ло Тейрана, представили к награде, присвоив ему звание поэта-лауреата. Когда он поднялся, чтобы принять из рук Атрея лавровый венок, оказалось, что у него такие же жесткие, похожие на проволоку волосы и худощавое телосложение, как и у Лотуса.

Во время получасового перерыва перед началом танцев наездников Четвертого Ордена позвали в холл, чтобы познакомить с высокопоставленными гостями. Миранда Хейн сопровождала Энни, генерал Холмс – Кора, а Дин Ортос – Пауэра. Атрей же остался со мной. И вскоре я уже разговаривал с представителями золотой элиты, стоя рядом с ним.

– Ли на Пэллоре! Рады наконец познакомиться, мы много слышали о тебе…

– Вы очень добры, спасибо.

– Готовишься к финалу турнира? Скажу честно, ты наш любимый финалист. Не подводи нас, парень… Особенно когда за спиной маячат новопитианцы.

Голос мужчины звучал заговорщически, он явно намекал, что на турнире за меня будут болеть представители золотого сословия в целом, чьи интересы он представлял в Консультативном Совете. Я с улыбкой ответил ему, хотя все мои мысли были о Джулии и ее требовании предать новый режим, и об Энни, которую этот человек явно недооценивал. Конечно, он и не догадывался, что, заведя столь доверительный разговор со мной, признался в своих предпочтениях драконорожденному. В этом и заключалась ирония.

А еще он не понял, что я узнал его. Когда-то мне доводилось видеть его на судебных заседаниях старого режима.

И хотя вести светские беседы после того, как Атрей представлял меня гостям, было совсем нетрудно, мне все сложнее становилось игнорировать смущавшие меня знакомые лица.

Что бы сказала Джулия, увидев, как я пожимаю руки людям, предавшим нас?

Однако я уже знал ответ на этот вопрос.

Она ответила бы, что мы должны заставить их за все ответить.

Энни

Миранда Хейн отправилась вместе со мной в холл, чтобы представить меня влиятельным гостям. Однако от этого мне не стало спокойнее. Но последние несколько дней я снова и снова прокручивала в голове варианты светских разговоров на двух языках и выучила их наизусть. Меня несказанно удивило, когда одна из первых пар, которой представила меня Хейн, седеющие мужчина и женщина средних лет, радостно улыбнулись мне.

– Вы, моя дорогая, – сказал мужчина, пожимая мне руку, – свет нашего народа. О таком раньше мы только мечтать могли.

Я поблагодарила его, слегка разволновавшись. Когда они удалились, Хейн улыбнулась.

– Бетранды стали одними из первых наших сторонников, – сообщила она мне.

Однако не все вели себя так, как эта пара. Когда Хейн представила меня другому гостю, высокому пожилому судье из Яникульского Совета, он уставился на меня с нескрываемой насмешкой. Его длинная туника, отделанная изысканной вышивкой, как и большинство сегодняшних нарядов, напоминала о старом режиме.

– Так вот она, наша наездница с гор!

– Как поживаете? – спросила я, делая реверанс.

Однако он не поклонился и даже не удосужился ответить, а обернулся к Миранде.

– Горный акцент почти не заметен, – восхищенно отметил он на драконьем языке. – И ее явно как следует отмыли…

Я почувствовала, как краска заливает мою грудь, обычно скрытую под униформой. Сегодня в открытом вырезе платья этот стыдливый румянец особенно бросался в глаза. Когда Хейн не улыбнулась ему в ответ, мужчина скис и перешел на каллийский.

– Это была всего лишь шутка, моя дорогая Миранда… Иногда мне кажется, что здесь уже и пошутить нельзя…

Хейн искоса взглянула на меня, словно ожидая опровержения. Я вспомнила, как Ли процитировал строчку из «Аврелианского цикла» на драконьем языке перед целым столом гостей. Но, как и в Лицейском клубе, когда я смотрела на Пауэра, а на языке у меня вертелись ответы на его оскорбления и я не могла ответить на них, так и сейчас я не могла найти что сказать. Когда Хейн поняла, что я не стану возражать, то быстро попрощалась и отвела меня в сторону. Пока она знакомила меня с другими гостями, меня не отпускало тошнотворное чувство стыда.

Все бы ничего, но они продолжали подходить к нам, и их комплименты, таившие в себе скрытые оскорбления, и притворная доброжелательность не давали мне покоя. Когда Хейн представила меня родителям Дария, которые владели крупной судоходной компанией в Харбортауне, они просто отвернулись от меня, не успела я закончить реверанс.

– Это она?

Когда до нас донесся голос очередного гостя, я была уже настолько измучена, что с явной неохотой повернулась к нему. Это был молодой человек, слегка за двадцать, в простой, но элегантной тунике. В следующее мгновение я поняла, что в его речи прозвучал акцент горца.

– Деклан, – с нескрываемым облегчением произнесла Миранда. – Да. Антигона, позволь представить тебе Деклана из Харфаста, младшего советника Первого Защитника и одного из самых молодых членов золотого Консультативного Совета. Деклан одним из первых окончил Лицей.

– Как поживаете?

Деклан улыбнулся. Светловолосый, долговязый и длиннолицый, он напоминал подростка-переростка.

– Справляюсь потихоньку, – ответил он. – Они еще не слопали тебя заживо?

Я удивленно рассмеялась. А затем быстро взглянула на Миранду, опасаясь, что совершила оплошность. Однако на ее губах промелькнула улыбка.

– Они просто завидуют нашему уму, – сообщил Деклан. – Не обращай на них внимания.

Из зала зазвучали первые музыкальные аккорды. Гости освободили центр зала, выстроившись около стен. Миранда кивнула мне.

– Пора, Энни, – сказала она.

Пора выходить и разыгрывать свой спектакль перед этими людьми.

Мое вечернее платье из легкой ткани было предназначено для танцев, но в то же время, пробираясь сквозь толпу в поисках Ли, я ощущала неловкость, путаясь в его алых складках, стесняясь обнаженной спины и плеч. Восторг от предвкушения бала, который я испытывала в начале вечера, угас. Мне не хватало военной формы.

Наконец я заметила Ли на краю танцпола. К моему удивлению, он выглядел таким же утомленным, как и я. Его лицо казалось особенно бледным на фоне темной формы, серые глаза запали, взгляд был безучастным.

– И как все прошло? – поинтересовался он.

Я лишь покачала головой.

– Да, – со вздохом откликнулся Ли. – Все эти… люди.

В его голосе слышалось отвращение, но я уловила нечто большее: едва сдерживаемую ярость. Раньше я Ли таким не видела. Заметив, что я наблюдаю за ним, он тут же взял себя в руки.

Я подумала о том, что он, как и я, привык воспринимать жизнь иначе, чем присутствующие, и неожиданно меня захлестнула жалость к нему.

Разумеется. Ли сегодня пришлось так же туго, как и мне. А возможно, даже хуже.

Думаю, мои следующие слова удивили нас двоих.

– Все почти позади, Ли.

Ли внимательно посмотрел на меня. А затем взял за руку, и вдвоем мы вышли из толпы.

Ли

Энни крепко стиснула мою ладонь, когда мы заняли место на танцполе, впившись в меня взглядом карих глаз. Казалось, она твердо решила не смотреть по сторонам. Она была так близко, что я спокойно мог пересчитать ее ресницы, веснушки, рассыпавшиеся по щекам и плечам, и шрамы от ожогов, алевшие в пламени свечей. Красное платье идеально сочеталось с цветом ее волос. На мгновение зал погрузился в молчание, все смотрели только на нас.

А затем грянула музыка.

Еще во время репетиций я выяснил, что музыка будет мне знакома, но в это мгновение, посреди огромного гулкого зала, в окружении роскошных платьев и парадных костюмов, меня вдруг пронзила тоска. Пение одинокой скрипки, ноты, вибрирующие, словно человеческий голос, а затем взмывающие все выше, на немыслимую высоту, были болезненно прекрасны. Эта музыка принесла с собой воспоминания о другом танце, об ином вечере, не в этой жизни. Воспоминания о родителях, сестрах, о мире, принадлежавшем им по праву рождения, мире, который был навсегда потерян. Все, что от него осталось, – это горстка выживших, укрывшихся на каменистом острове в Северном море людей, мечтающих отомстить. Отомстить всем собравшимся в этом зале, когда-то предавшим их.

Энни обвила меня руками за шею, и, ощутив это прикосновение, я взглянул на нее. Ее глаза казались огромными, ясными, она словно видела меня изнутри.

– Не оставляй меня, – прошептала она.

Я осторожно убрал одну ее руку со своей шеи. А затем сделал шаг вперед, и Энни двинулась в такт со мной. Я уперся в нее взглядом, забыв обо всем, кроме этой музыки, мелодии моих родителей, их танцев. Теперь я видел перед собой лишь Энни, легко повторявшую мои движения, ощущая под рукой ее талию и прикосновение ее ладони, зажатой в моей.

Она вдруг улыбнулась, слегка запыхавшись в круговерти танца, и я не смог устоять и тоже ответил ей улыбкой. И внезапно горе вдруг превратилось в нечто прекрасное, и мне показалось, что в это мгновение мы были близки к полету, и это ощущение еще больше усиливали высокие ноты скрипки и смесь радости и боли, переполнявшая мою душу.

Я знал, что это хрупкое ощущение не продлится долго, но пока мы танцевали здесь Медейский вальс, это прекрасное мгновение можно было удержать.

Музыка сделалась спокойнее, и в этом легком затишье на танцпол скользнули еще два лидера эскадрилий со своими партнерами: Крисса с Лотусом, выступавшие за эскадрилью небесных рыб, и Кор с Алексой – за эскадрилью грозового бича. Они присоединились к танцу триархов, и на мгновение, хотя знамена, колыхавшиеся у нас над головами, принадлежали новому режиму, цвета нашей праздничной одежды образовали на паркете триколор старого режима: аврелианский красный, голубой цвет небесных рыб и черный цвет грозового бича.

А затем еще один поворот, еще одно па, и Энни снова замерла в моих объятиях, тяжело дыша. Танец закончился. Она стояла так близко, что я ощущал жар ее тела. Она запрокинула голову, корни ее волос блестели от пота, а я склонил лицо к ней.

А затем грянул гром аплодисментов, разрушивший волшебство момента. Мы оторвались друг от друга. Вместе с двумя другими парами мы поклонились, и я повел Энни из зала.

Меня по-прежнему переполняло странное, болезненное ощущение счастья. И на один краткий и яркий миг я вдруг представил, что это мгновение продолжится дальше: мы остаемся в ночной темноте, и рядом никого, лишь мы одни.

Но затем она увидела Дака и Лотуса. Они сидели за столом, в полутемной части зала, и Дак махал нам.

Видение исчезло.

Я сказал ей:

– Можешь идти к ним.

Но она стиснула мою ладонь и потянула за собой.

– Пойдем вместе.

И надежда внезапно вернулась. Мы вместе направились вперед по залу. После танца мне казалось естественным вести Энни, слегка касаясь ее спины, скользя взглядом по ее волосам, мелкими кудряшками выбившимся из высокой прически и вспыхивающим рыжими огоньками в пламени мерцающих свечей. Дак подвинулся, чтобы освободить нам место, и когда мы сели, наш тела соприкоснулись. И хотя я не сомневался, что она тоже это почувствовала, Энни не попыталась отодвинуться от меня.

От этого прикосновения у меня по телу словно пробежал электрический разряд.

– Мы наслаждались вашим танцем, – с улыбкой сообщил Дак.

Гости в зале начали танцевать вальс. Энни закатила глаза к потолку.

– Нет, правда. Вы выглядели гораздо лучше, чем мой братец.

– Я рад, что твой отец получил награду за свою поэзию, – сказал я Лотусу.

В этот момент я ощутил, как Энни снова стиснула мою ладонь, положив ее между нами под столом, и у меня закружилась голова. Прошло уже несколько часов. А мы все еще вместе, и она улыбалась. Улыбалась, держа меня за руку.

– Спасибо, – сказал Лотус. – Прошло так много времени. Отец никак не мог найти ценителей своей поэзии после Революции.

Заметив непонимающий взгляд Дака, Лотус резко провел пальцем вдоль шеи.

– Мертвые покровители плохо платят.

Я почти не слышал его, очарованный прикосновением Энни. Когда в последний раз Энни вот так прикасалась ко мне? Наверное, такого еще не было, ее пальцы переплетались с моими так, словно она желала ощутить кончиками пальцев каждую линию, каждый шрам на моей ладони. Ее щеки порозовели, словно она чувствовала на себе мой взгляд, и он обжигал ее…

Разве могло все быть вот так легко, так просто?

Лотус склонил голову набок, понизил голос, а затем наклонился к нам с заговорщическим видом. А затем кивнул в сторону стола у нас за спиной.

– Вы это слышите?

Лица сидевших за соседним столом невозможно было различить в полумраке, но, судя по громкому разговору на драконьем языке, это были сегодняшние выпускники Лицея.

– Ты хочешь, чтобы он стал следующим Защитником?

– Если выбирать из наездников Четвертого Ордена – да. А ты бы кого выбрал?

Рука Энни напряглась в моей ладони, ее улыбка застыла.

Лотус откинулся назад, переводя взгляд с меня на Энни, и поднес бокал к губам с таким видом, словно готовился к чему-то интересному. Дак, который никогда не был силен в драконьем языке, выглядел озадаченным.

Я начал осторожно поглаживать напряженную руку Энни, обводя кончиками пальцев мозоли на ее изящных пальцах и следы от шрамов, испещрявших ее ладонь. Словно хотел вернуть ее к жизни. Вернуть себе.

«Это просто. Это легко. Это как танец, ну пожалуйста…»

До нас донесся голос парня:

– Только не Пауэр сюр Итер, потому что он всегда был заносчивым типом. Возможно, Кор сюр Маурана, но, если честно… скорее всего, я предпочел бы Ли сюр Пэллор. Особенно если он станет Первым Наездником.

Моя рука тоже сжалась. Я по-прежнему крепко держал ладонь Энни.

– Этого бродягу из трущоб? – презрительно фыркнула девушка.

– Ты видела, как он только что танцевал Медейский вальс? А ты хоть раз замечала, как он выступал в классе? Он ведет себя не как бродяга из трущоб. Он вообще похож на драконорожденного из семьи Грозового Бича.

Последняя фраза явно была сказана безо всякой задней мысли, но Энни вся съежилась. А затем ее рука наконец шевельнулась.

Она выдернула руку из моей ладони и положила себе на колени.

И ощущение радостного головокружения тут же исчезло.

Я схватил бокал с вином и залпом осушил его.

«Думаешь, это когда-нибудь перестанет быть важным?»

А от следующих слов студента я едва не поперхнулся.

– В любом случае если Ли станет Защитником – это будет лучше, чем если эту должность займет бывшая крепостная. Конечно, это отличная слезливая история, уверен, что она образцовое дитя Революции…

Глаза Энни расширились, когда до нас донеслись их оскорбительные слова и смех. Она быстро заморгала, ее обнаженные плечи задрожали. Лотус опустил голову, потирая лоб, а Дак, нахмурившись, не сводил с нас глаз.

– А что ты имеешь против правления крепостных? – поддразнила девушка своего собеседника.

– Ничего, просто я не уверен, что ей хватит знаний…

Разговор продолжился, некоторые из выпускников отправились танцевать. Энни подняла голову с видом человека, только что пробудившегося ото сна. А затем вдруг ощутила, что наши тела все еще соприкасаются. И тут же отодвинулась в сторону. И хотя движение было едва заметным, между нами словно образовалась пропасть. Возникла невидимая граница, и Энни не желала, чтобы я ее переступал.

А затем Дак, практически не говоривший на драконьем языке и понимавший, что происходило, только по нашим лицам, вскочил и протянул руку Энни. Его волосы, тщательно смоченные водой в мужском туалете пару часов назад, снова встали дыбом на затылке.

– Потанцуем?

Энни подняла на него огромные сверкающие глаза.

– Ты ведь не любишь танцевать.

– Я хочу потанцевать с тобой.

Она медлила и, наклонив голову, слегка повернулась ко мне. Словно мое присутствие могло как-то повлиять на ее ответ. Во мне поднялась прежняя тоска, и боль нахлынула, опустошая меня.

Я бы отдал все, лишь бы унять страдания этой девочки. Все на свете.

– Тебе стоит согласиться, – сказал я. – Будет весело.

Энни вглядывалась в мое лицо своими большими глазами, обрамленными темными ресницами. Затем она кивнула.

Поднявшись, она взяла протянутую руку Дака и последовала за ним на танцпол.

После того как они ушли, за столом воцарилась тишина. Лотус все еще выглядел немного смущенным. А затем он откашлялся и хлопнул меня по плечу.

– Но для тебя это неплохая новость, ведь так? Золотые тебе благоволят.

Я смотрел, как Энни натянуто смеялась, глядя на попытки Дака танцевать. Казалось, что душевная боль медленно отпускала ее. И тогда услышал собственный голос:

– Да.

А дальше все было как в тумане. Я знал, что вечер продолжается, помнил, что Лотус ушел с родителями, помнил, как сидел в конце зала, не в силах подняться и тоже уйти. А Энни танцевала с Даком.

«Ты думал, что она может быть счастлива с тобой? Что она когда-нибудь сумеет забыть?»

– Вот ты где. А мы всюду тебя ищем.

– Что ты здесь делаешь один в темноте?

Кор и Крисса уселись по обе стороны от меня. Кор ударил меня по руке. А затем проследил за моим взглядом.

– Мой брат ужасно танцует, – заметил он.

Крисса взглянула на Энни и Дака, а затем обернулась ко мне и положила руку мне на колено.

– Мы с Кором разговаривали о тебе. Ты уже начал готовиться к турниру?

Я попытался приободриться.

– Ты имеешь в виду в свободное время?

– Ха-ха. Мы хотели, чтобы ты знал, что будем тренироваться с тобой.

Я видел, как на их лицах плясали тени от свечей. Они оба слегка склонились ко мне. И внезапно стало важным лишь то, что они рядом со мной, здесь и сейчас.

– У вас нет времени…

– Мы найдем время. Мы хотим, чтобы ты победил, Ли.

После стольких разговоров о моей победе, услышанных мной от пожилых сановников из Яникула, эти слова звучали совсем иначе в устах моих друзей. Это была настоящая поддержка соратников, а я и не догадывался, как сильно в ней нуждался.

– Я… я очень это ценю. Спасибо вам.

В это мгновение зазвучала новая мелодия, и начался другой танец. Звук волынок наполнил зал ритмичными звуками, скрипка заиграла быстрее, игривее. Подобная музыка не приветствовалась на балах при старом режиме. Энни, уже собравшаяся уйти с танцпола, столкнулась с Роком, схватившим ее за руку. Я наблюдал, как она, хохоча, пыталась сопротивляться, но затем позволила увлечь себя в центр зала. Большинство танцевавших были совсем юными, моложе остальных выпускников Лицея, и все они радостными криками встречали следующий танец. Старшее поколение с явным неудовольствием взирало на происходящее. Но плясавший народ это не волновало.

Энни и Рок принялись копировать движения друг друга, восторженно крича, и, сцепив ладони, ритмично отклонялись назад. Булавки выпали из волос Энни, и ее волосы рассыпались по плечам, но она даже не заметила этого. Ритм этого танца был настолько зажигательным, что пробирал изнутри, и ноги сами пускались в пляс даже у тех, кто сидел за столами. А затем партнеры поменялись, и вот уже Энни танцевала с долговязым светловолосым министерским чиновником, который с радостной улыбкой закружил ее на танцполе, а затем она оказалась в объятиях Дака.

Крисса стиснула мою ладонь, и я взглянул на нее. Ее платье, цвета лазурных вод Медейского моря, идеально сочеталось с оттенком ее глаз, а золотистые локоны сверкали в пламени свечей.

– Думаю, пора тебе выйти на свежий воздух, – сказала она.

Энни

Мы с Даком возвращались в Обитель под утро, когда небо уже начало светлеть. Перебросив пальто через плечо, Дак напевал последнюю песню, а я, сняв туфли, несла их в руках, и холодный мраморный пол Дворца холодил мои натертые ступни. Голос Дака эхом разносился по пустынным дворикам.

– Ты можешь поверить, что мы живем здесь?

В воздухе стоял запах остывших каменных плит и ледяной воды, журчавшей в фонтанах. Колонны аркады вздымались к куполообразному навесу, опутанному лозами плюща, четко вырисовывающимися на фоне звездного неба. Издалека до нас донеслись крики чаек.

– А ты можешь поверить, что мы летаем на драконах?

Он резко развернулся и отступил на несколько шагов назад.

– А ты можешь представить, что я только что танцевал?

Я расхохоталась.

– И в конце не так уж плохо, – призналась я.

В это мгновение я вдруг поняла, что такое беспечность. Это чувство было сродни свободе. Словно во время бесшабашных танцев, когда моя роскошная прическа развалилась окончательно и волосы разметались по плечам, я оставила позади все тревожившие меня горькие мысли и полностью освободилась.

И самое главное, я избавилась от воспоминаний о прикосновениях Ли к моей руке, от прежнего опасного ощущения его тепла и выражения его лица, когда я отодвинулась от него. Словно я вырвала эти воспоминания из своего сердца.

Мы вошли в сад Обители. Из окон оранжереи струился мягкий оранжевый свет: внутри кто-то был. Я взялась за дверную ручку, но Дак остановил меня. Я обернулась к нему.

– О, не торопись.

Он притянул меня к себе, и, догадавшись, что происходит, я замерла.

И в следующее мгновение передо мной с головокружительной быстротой развернулась цепь мельчайших событий, складываясь в единую картину. Все это время я отказывалась замечать очевидные вещи.

О боги. Почему я была настолько слепа?

– Дак, я не…

Он тоже замер.

Несколько мгновений мы, не двигаясь, стояли рядом, и я ощущала, что вот-вот между нами закончится, едва начавшись, нечто важное, но то, чего я совершенно точно не желала. Но, что еще хуже, я понимала, что теперь мы с Даком уже никогда не будем прежними.

Но затем Дак отступил назад и улыбнулся. И хотя это была не его прежняя беззаботная улыбка, она напомнила мне прежнего Дака. Лучики морщинок собрались вокруг его глаз, и его широкое лицо засияло.

– Эй, все хорошо, Энни.

Я неуверенно посмотрела на него, словно задавая немой вопрос: правда?

– Пойдем? – спросила я.

И в это мгновение тишину взорвали звуки колокола.

Ли

Утро подкралось незаметно. Кор давно спал. Мы с Криссой сидели рядом с ним на крепостном валу, куда поднялись, чтобы полюбоваться видом на город. Костер давно погас. Каменные плиты остыли, но Крисса согревала меня своим теплом. Бурдюк с вином, который мы принесли с собой, давно опустел. Мне казалось, что все происходит как во сне. Ее руки поглаживали мои волосы, я обнимал ее за талию, и наши губы соприкасались.

«Что она чувствовала, танцуя с Даком? – вдруг подумал я. – Возможно, ощущала себя свободной, забыв обо всем на свете?»

Очнувшись ото сна, я попытался выразить свои чувства.

– Крисса, мы не должны…

Даже в темноте я увидел, как ее губы тронула улыбка. Наши лица были так близко, что я видел звезды, отражавшиеся в ее глазах.

– Не должны что?

В ответ я притянул ее к себе, не желая ничего объяснять. И хотя меня тревожили мрачные мысли о чувстве вины, которое скоро обрушится на меня, я не хотел портить это мгновение. Пока что Крисса была рядом, и ее губы жадно льнули к моим.

Мы разжали объятия, когда раздался тревожный звон колоколов. Крисса застонала, уткнувшись в мое плечо, ее волосы рассыпались по лицу. Вслушиваясь в громкий звон, я постепенно начал приходить в себя.

– Неужели уже утро? – спросила она.

– Это не обычный звон.

Крисса замерла. А затем уперлась рукой в каменные плиты, отодвинувшись от меня. Я ощутил холодок наступающего утра. Небо на востоке порозовело, низкие облака нависли над горизонтом. Единственный маяк сиял на северной башне внутренних покоев, а под ним громко звонил колокол. Кор зашевелился, разбуженный шумом.

Ледяной ужас сковал мои внутренности; от легкой эйфории, навеянной вином, не осталось и следа.

«Я же догадывался. Я должен был их предупредить. Нельзя было снимать охрану…»

Мы с Криссой вскочили, оглядывая раскинувшийся перед нами спящий город. Вереница огоньков сигнальных маяков, зажженных на драконьих пьедесталах, исчезала в долинах, уходя к северному побережью. Цепочка огней, указывавшая на источник угрозы.

Колокола продолжали звонить, подавая зашифрованный сигнал, который мы знали с детства, но ни разу не слышали.

«Драконы. Нападение».

9

Голодный валун

Ли

Умиротворение, навеянное балом, медленно исчезало. Внезапно в моей памяти всплыли слова Джулии: «Мы нападем первыми, чтобы посеять страх». И я понимал, что поступил глупо, утаив это от Холмса и оставив город абсолютно беззащитным…

Но сейчас не было времени заниматься самобичеванием. Я схватил полусонного Кора за руку и заставил подняться. Крисса прижала руку ко лбу и глубоко вздохнула, с ужасом осознавая всю сложность ситуации, в которой мы оказались. Мы были абсолютно не готовы к тому, что произошло.

– Мы должны подняться в воздух, но драконы не подготовлены, а я в этом платье…

Она с отвращением сжала складки платья, словно говоря: что толку от этой одежды, когда мы вот-вот окажемся под жаром драконьего пламени.

Кор наконец услышал тревожный звон, увидел сигнальные маяки и принялся ритмично изрыгать проклятия, словно произнося заклинания. Я встряхнул его, заставив взглянуть на меня, а затем посмотрел на Криссу.

– Нас учили, как вести себя в подобной ситуации.

Крисса покачала головой, пытаясь прийти в себя. А затем забубнила заученные наизусть слова: «Надо добраться до арсенала, переодеться, пока седлают наших драконов. А затем вызвать их с арены».

К счастью, бежать нам было недалеко: с крепостной стены можно было попасть в Обитель через люк, спустившись вниз по лестнице, а затем пройти по узкому коридору ко входу в арсенал.

– Какие позиции мы должны занять?… – крикнул мне Кор на бегу.

Вопрос был адресован лично мне, хотя мы втроем, будучи лидерами эскадрилий, были равны по званию. Но, отвечая ему, я не сразу вспомнил об этом и почему-то совсем не удивился.

– Эскадрилья небесных рыб выйдет вперед, половина эскадронов аврелианцев и грозовиков последуют за ними. Оставшиеся части эскадронов станут прикрывать город, нельзя оставлять его незащищенным. Следуйте по линии сигнальных маяков, но когда доберетесь до места вторжения, не вступайте в открытый бой. Крисса, вы должны просто сдержать их натиск, пока мы не подоспеем вам на помощь…

Мы добежали до арсенала, и тут Крисса схватила меня за руку, заставив резко остановиться. Кор тоже замер в дверях. Арсенал уже был полон наездников, все кричали, торопливо вооружаясь. Многие, как и мы, все еще были в вечерних нарядах.

– Ли, что нам?… – крикнул кто-то изнутри.

– Все приказы будут уже в воздухе, а пока что переодевайтесь, бегите к воротам и не волнуйтесь… – крикнул я и обернулся к Криссе.

Ее прическа растрепалась, локоны спутанными прядями рассыпались по плечам, в темном коридоре ее платье казалось черным. Глаза Криссы расширились, она тяжело дышала.

– Что, если уже слишком поздно? – спросила она.

– О чем ты говоришь…

– Что, если это выжигание? Истребление людей? – Она обхватила себя руками за талию, пытаясь отдышаться. Кор придержал ее за локоть. – Ли, если они уже…

Если они уже сожгли наши земли. «Пламени одного дракона хватит, чтобы сровнять город с землей». Что обнаружит эскадрилья Криссы, когда они прибудут на место? Драконов, поджидающих их, или сожженные деревни?

– Если это действительно так, спуститесь вниз и заберите всех, кто уцелел в пожаре.

Этому нас тоже учили. Услышав от меня этот приказ, Крисса тут же пришла в себя, успокоилась, и к ней вернулась прежняя решительность.

Войдя в арсенал, мы принялись торопливо переодеваться. У многих наездников, в спешке прибежавших сюда, не оказалось нижнего белья, но в этот момент нам было не до церемоний. Крисса уверенно стянула с себя платье с таким видом, словно была в комнате одна. Краем глаза взглянув на нее, я заметил красную полоску на ее шее и понял, что это след от наших объятий, но воспоминание об этом мгновении сейчас казалось далеким и совершенно неважным.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежали Энни с Даком. Ее волосы спутались, рукава платья сильно помялись. Мне пришло в голову, что, возможно, они с Даком не теряли времени даром, как и мы с Криссой, но в этот момент она подскочила к своей кабинке, вытащив огнеупорный костюм, и принялась неловко шарить пальцами по спине в поисках застежки, чтобы расстегнуть платье. И беспомощно выругалась.

– Ли… – прошипела она.

– Дай мне свой кинжал.

Я разрезал платье у нее на спине, роскошная ткань порвалась, словно тонкая бумага. Она со злостью отшвырнула его и принялась натягивать костюм. Я отвернулся, чтобы не видеть ее наготу. Мы одевались, избегая смотреть друг на друга.

– В какой из передовых отрядов ты меня поставишь? – бросила она через плечо.

Я вспомнил побледневшее лицо Криссы, когда она произнесла слово «истребление».

«Мы нападем первыми, чтобы посеять страх».

Сколько времени прошло с того момента, как загорелся первый сигнальный маяк? И когда вспыхнул последний? Есть ли вероятность, что новопитианцы еще там? Энни могла принести огромную пользу в бою. Но если это истребление? Выжигание? Сможет ли Энни, которая изо всех сил вцепилась в мою руку, увидев, как Дака обжег горячий пепел молодого дракона-грозовика, выдержать вид опустошенных драконьим пламенем земель? Особенно после того, что ей когда-то довелось пережить в Холбине.

Нет. Я должен избавить ее от этого.

И я резко ответил.

– Нет, вы с Пауэром останетесь прикрывать город с частью эскадрона. Кто-то должен его защищать.

Произнеся эти слова, я сразу понял, как их воспримет Энни: оборона города всегда входила в обязанности Альтерны. Она замерла, стиснув руками свою кирасу. Несколько секунд я наблюдал, как она сжимает и разжимает пальцы, ухватившись за пряжки и учащенно дыша. А затем она подняла голову и взглянула на меня.

Первым заговорил Пауэр. В отличие от нас с Энни, он говорил так, чтобы все вокруг услышали. Он стоял неподалеку, между скамьями, разделявшими раздевалку для аврелианцев и грозовиков, собираясь натянуть на себя кирасу.

– Ты уже приказываешь Антигоне держать оборону? Это что, шутка? До финала турнира еще две недели, Ли.

Пауэр с отвращением уставился на меня. Я давно привык к такой реакции, но попытка втянуть сюда Энни меня удивила.

Однако он выбрал совсем неподходящее время для этого.

Услышав брошенный им вызов, наездники, собравшиеся в арсенале, умолкли и принялись обмениваться взглядами. Энни по-прежнему не сводила с меня своих карих глаз, ее губы слегка приоткрылись. Когда она наконец заговорила, ее голос звучал едва слышно, словно она не хотела, чтобы наш разговор слышали другие, несмотря на сцену, которую устроил Пауэр.

– Я хочу участвовать в контратаке.

Я тоже понизил голос. И прошипел слова, которые хотел донести до нее:

– Уже слишком поздно для контратаки.

Энни смотрела на меня, хлопая глазами. Казалось, она прочитала мои мысли. Поняла, что я говорил о выжигании.

Однако для меня стало полной неожиданностью, когда разочарование на ее лице сменилось кривой ухмылкой, словно она вдруг поняла что-то, что было неведомо мне. Словно я каким-то непостижимым образом причинил ей невероятную боль. Но она не стала ничего объяснять, а лишь вздохнула, по-прежнему глядя на меня с болью и удивлением, и прошептала:

– Слушаюсь.

А затем отвернулась и принялась резкими движениями затягивать пряжки на своем огнеупорном костюме.

Пауэр, не скрывавший, что все это время прислушивался к нашему разговору, презрительно фыркнул у меня за спиной, и я едва не подпрыгнул на месте от неожиданности.

– Так вот в чем дело, – громко сказал он, ухмыляясь. – Дело в прошлом Энни? Какая наглость с твоей стороны, Ли…

Стражники снова начали поглядывать на нас. Кор, услышавший резкий выпад Пауэра, перестал одеваться, стоя в своей кабинке неподалеку, а Крисса, глядя на меня, нахмурилась, и я понял, что она не считает меня правым в этом споре. Но я был слишком зол, чтобы обращать на это внимание. Все, что происходило между мной и Энни, их не касалось, и Пауэр понятия не имел, о чем говорит…

Я впился пальцами в защитные щитки, которые закреплял на ноге, и стиснул зубы. Но прежде чем я успел ответить, Энни подняла голову и обернулась к Пауэру:

– У нас есть приказ. Город необходимо оборонять. Одевайся.

К моему удивлению, Пауэр не стал спорить с ней.

Крисса привела в порядок свое обмундирование раньше остальных наездников своей эскадрильи, и ее зычный голос наполнил комнату, когда она направилась к выходу.

– Поторапливайтесь, ребята! Берем оружие, щиты, фляги!

В свете занимающейся зари наездники группами собирались около ворот арены, драконы появлялись из пещер, и всадники тут же запрыгивали в седла, а смотрители помогали им закрепить ремнями ноги в стременах и подтянуть подпругу. Первым отбыл эскадрон небесных рыб. Когда они скрылись из вида, мы с Кором принялись отправлять наших наездников. И, наконец, я запрыгнул в седло Пэллора и, взлетев, оставил внизу Энни, стоявшую с безучастным лицом среди тех, кто остался оборонять город.

Она думала, что способна выдержать зрелище свирепого выжигания? Отлично. Но ей не следовало думать, что я пощажу ее гордость, когда на кону жизни жителей Каллиполиса. У меня есть заботы поважнее, чем ее желание проявить свою отвагу.

На самом деле сейчас я беспокоился о своей семье. Это осознание пришло ко мне лишь в воздухе.

Да, скорее всего, произошло выжигание. Но что, если нет? Что, если мы не опоздали, и там нас поджидает Джулия верхом на своем драконе, или Иксион, или какой-нибудь потерянный друг или родственник…

«Как я тогда поступлю?»

Энни

Когда мы с Пауэром приземлились на крепостной вал, чтобы вести наблюдение, я вспомнила, что причина, по которой мы оказались неподалеку от Крепости, никак не связана с тренировками. И это было впервые. В предрассветных сумерках я различала лишь Крепость и окружавшую ее стену, которые неровными силуэтами вырисовывались на фоне серого неба. Раскинувшийся внизу город казался игрушечным. Над миниатюрными крышами возвышались крошечные шпили, река искрилась в первых лучах солнца, пойменные луга голубыми лентами сбегали к морю на востоке, а на западе вздымались горы. Мы наблюдали, как наша флотилия направляется к маякам, сияющим на севере, их крылатые силуэты постепенно превратились в точки на горизонте.

Я смотрела на них, вспоминая лицо Ли, когда мы впервые увидели новопитианскую флотилию.

И теперь этот парень, чье лицо озарила тоска при виде наших врагов, приказал мне ждать здесь, а сам отправился навстречу к ним.

Он был прав. Возможно, уже слишком поздно. И мне было бы весьма тяжело увидеть то, что произошло.

Однако ситуация все равно оставалась абсурдной, потому что Ли, даже зная об угрозе, нависшей над нами со стороны его родственников, ставил под сомнение мою способность противостоять им.

Как часто я жаждала тепла и участия этого человека? И насколько все было проще в Элбансе, когда мы были детьми.

Но теперь я по-настоящему поняла, каково это – быть ненужной.

Потому что одно дело – когда тебя списывали со счетов Горан, Министерство Пропаганды, преподаватели или чиновники, с которыми мы проводили совещания.

И совсем другое дело, когда тебя списал со счетов сам Ли.

И дело было вовсе не в уязвленной гордости.

Сумеет ли он сохранить свою верность Каллиполису, если окажется, что время еще не упущено и Ли встретится лицом к лицу со своей семьей? И если он не справится, кто остановит его, если меня не окажется рядом? Кто из нашего флота сможет противостоять Ли, если он решится на измену?

Я должна быть там.

Пауэр молча стоял рядом со мной, и я чувствовала, что он с нетерпением ждет, когда я наконец заговорю с ним. Я обернулась и взглянула на Аэлу, и ее присутствие ободрило меня. Я коснулась ее крыла, и она в ответ повернула ко мне голову. Ее огромная рогатая голова заслоняла крепостной вал, город, раскинувшийся внизу, и розовую полоску горизонта. Я заглянула в ее золотистые глаза, и перед моим мысленным взором возникло видение из прошлого: я увидела отца, услышала его хриплый голос, доносившийся из другой жизни, его резковатый акцент, который я сама утратила много лет назад.

«Видишь, Энни, они радуются, наблюдая, как мы опускаемся на колени и склоняем головы, и думают, что мы сдались. Но они не понимают, что ты способен думать, встав на колени, так же ясно, как и когда выпрямляешься в полный рост».

Присев передо мной на корточки, он большой мозолистой рукой приподнял мой подбородок, заставив взглянуть на него. Я увидела россыпь морщин вокруг его глаз, хитрую улыбку человека, который, как мне тогда казалось, всегда будет рядом, чтобы защитить.

А затем видение исчезло, и я наконец все поняла.

Отец учил меня той смелости, которая была понятна и удобна ему. Смелости думать, стоя на коленях. Иначе он не мог.

Но сегодня, когда я стояла перед Ли сюр Пэллор, я поняла, что покончила с представлениями отца о смелости. Я осознала, что испытал сын Повелителя драконов, услышав: «Слушаюсь». Эти слова до смерти наскучили ему, и его мутило от них, как от прокисшего молока. И тогда я решила, что, если мне самой не нравится, как звучат эти слова, только в моих силах что-то изменить.

Я больше не собираюсь стоять на коленях. Пора выпрямиться во весь рост, думать с гордо поднятой головой.

Пауэр по-прежнему молча стоял рядом со мной. В свете разгоравшегося дня он уже не казался бесформенным силуэтом, его фигура четко выделялась на фоне большого тела Итера. В глубине души я все еще злилась на него. Однако уже начала понимать, что мое личное отношение к Пауэру больше не имеет значения.

– Когда ты сможешь потренироваться со мной?

Пауэр ничем не выразил своего удивления или радости. Его лицо казалось бесстрастным.

– Завтра. Перед дежурством. У меня найдется время.

– Отлично. Тогда и начнем.

Ли

Впереди показалась береговая линия, серо-голубая в предрассветных сумерках. На краткий миг я с ужасом подумал, что линия сигнальных маяков ведет к форту Арону и городку, расположенному в бухте Арона, одному из самых густонаселенных центров северного побережья. Но потом заметил, что цепь маяков проходила мимо города. В километре от форта, в море, ярко пылал остров. Пламя озаряло бухту.

И больше ничего: серое море на горизонте, ни следа вражеских драконов, ни языков пламени, призывающих наших молодых драконов на бой с настоящими боевыми соперниками.

Они просто подожгли остров и скрылись.

И какая-то часть меня, слабая и трусливая, ощутила облегчение.

Когда мы приблизились, мне в ноздри ударил запах. Головокружительный запах серы. Запах, который я не чувствовал уже много лет: драконье пламя.

Я подтолкнул Пэллора, заставив его нырнуть вниз, и повел на снижение эскадроны аврелианцев и грозовиков. Черные крылатые силуэты парили над пожарищем. Эскадрон небесных рыб уже прибыл на место. Остров был крошечным и малонаселенным, и все его немногочисленные лачуги были объяты пламенем. Спасательные лодки, гражданские суда и военные корабли из Арона сгрудились на безопасном расстоянии от берега, и Крисса на своем драконе металась между ними и горящим островом, перевозя тех, кому еще можно было помочь.

Срезав ремни на стременах, я выпрыгнул из седла. Языки пламени все еще лизали здания вокруг нас, деревянные стены трещали, взрываясь снопами искр, и отовсюду раздавались крики стражников, искавших тех, кто выжил. Даже в огнеупорном костюме и с опущенным забралом на шлеме я почувствовал головокружение от дыма и, закашлявшись, уже не мог остановиться.

– Ли… сюда…

Лотус и Дак из последних сил пытались оттащить упавшие, еще тлевшие балки от входа в горевшее здание. Когда мы наконец расчистили проход, внутри послышался громкий треск, и пол провалился. Дак заслонил ладонью забрало своего шлема, собираясь войти, но я остановил его.

– Это бессмысленно. Нет.

– Там остались люди, Ли. Мы слышим их.

Но он замер, когда снова послышался ужасный треск и сгоревшая крыша обвалилась. Я оттащил его в сторону.

– Слишком поздно, Дак.

Энни

Солнце поднималось над городом, пылая в унисон с моим чувством беспомощности. Нет ничего хуже такого ожидания. Такой неизвестности.

Что сейчас там происходит? И кто из них вернется?

Солнце уже было высоко, когда наша флотилия снова появилась на горизонте. Все это время в моем воображении разворачивались картины одна страшнее другой, и когда я вновь увидела наших наездников, меня охватило облегчение, внезапно обернувшееся страшной усталостью. С ними все в порядке. Они живы.

Оставив патруль на крепостном валу, я спустилась вниз с остальными наездниками из нашего отряда. Как только мы приблизились к пещерам, ноги сами понесли меня вперед, но не в арсенал, а по коридору, ведущему в пещеры. Я нашла Дака в логове драконов небесных рыб, где он дрожащими руками пытался снять седло с Керты. Его зрачки все еще были огромными от недавнего всплеска эмоций. Он весь перепачкался в саже, и от него исходил отвратительный серный запах драконьего пламени. И этого запаха оказалось достаточно, чтобы пробудить во мне воспоминания, от которых к горлу подкатил тошнотворный ком.

– Энни…

– Ты ранен?

Теперь невозможно было поверить, что еще несколько часов назад мы беспечно смеялись, пытаясь танцевать, и не думали о плохом. И как я испугалась, что могу потерять его дружбу из-за какого-то нелепого поцелуя.

Дак покачал головой.

– Ли и остальные все еще там, – с трудом произнес он. – Разговаривают с теми… кто выжил…

А затем его перепачканное сажей лицо сморщилось.

И я сразу поняла, что произошло. Не было никакого сражения, и Ли ни с кем не пришлось встретиться. Но то, что они увидели, оказалось гораздо хуже.

Меня не удивили воспоминания, всколыхнувшиеся в моей душе, но поразило спокойствие, охватившее меня в этот момент. Я вдруг отчетливо осознала происходящее. Это все я уже испытывала. Знала. Эту дорогу жизненного опыта я прошла до конца.

Ли

Остров Голодный Валун был одним из россыпи небольших островков на северном побережье Каллиполиса, входивших в состав наших земель. Свое название он получил за свои бесплодные земли, и особенно после трагедии, произошедшей здесь во время аврелианского вторжения. В последние месяцы малонаселенный остров остался без защиты, потому что был расположен неподалеку от более лакомой цели – Арона, на оборону которого и были брошены все силы.

Общее число жертв было небольшим. Семь из двадцати шести. Выжившие сообщили, что на остров напали два дракона-грозовика и одна небесная рыба, которые подожгли дома и скрылись. Вражеские налетчики не стали преследовать и добивать тех, кто успел проснуться и покинуть дома.

Один из них отыскал меня на галере, где выжившим оказывали первую помощь. День выдался пасмурным, и корабль слегка покачивался на легких волнах.

– Это ты Ли сюр Пэллор?

Я взглянул на светловолосого юношу, перепачканного сажей. Завернувшись в одеяло, он сжимал в дрожащих руках кружку с чаем. Он сидел на палубе вместе с родителями и сестрой и, заметив меня, встал.

– Да.

– У меня есть для тебя сообщение. От Джулии Грозового Бича.

На палубе было тихо, несмотря на множество людей, сидевших вокруг, но от этих слов в воздухе повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь плеском волн и криком чаек. Услышав имя Джулии из уст незнакомца, я ощутил, как сердце сковывает ледяной ужас.

– Для… меня?

Парень кивнул.

– Для Первого Наездника, – сказал он. – Для Первого Наездника и Первого Защитника.

Парень выглядел настолько измученным, что у меня и в мыслях не было спорить с ним. На его покрытом сажей лице выделялись лишь глаза. Крисса и Лотус, разговаривавшие с другими выжившими, тут же вскочили. Крисса прижала руку к губам.

– Она опустилась вниз, поговорила со мной, заставила меня запомнить ее слова, прежде чем…

Он осекся. Мой голос сделался хриплым:

– Продолжай.

Юноша глубоко вздохнул и заговорил:

– Считайте это началом. Пока что у нас три боевых дракона, но скоро их будет больше. И мы продолжим, пока Каллиполис снова не станет нашим, и в следующий раз пощады не будет. У тебя есть время до Дворцового дня, чтобы изменить свое решение. Ты хочешь, чтобы в Каллиполисе появилось больше…

Юноша в нерешительности смолк, внимательно разглядывая меня, словно вспомнив что-то важное.

– Больше чего?

– Ты хочешь, чтобы в Каллиполисе появилось больше сирот?

10

Партнеры по спаррингу

Мальчик и девочка оказались единственными из приюта, чьи результаты металлического теста оказались настолько успешными, что их пригласили на Отборочную церемонию. В назначенный день мальчик не мог совладать с радостным нетерпением. Несмотря ни на что, ему снова удастся вернуться во Дворец. И он станет участвовать в Отборочной церемонии. В которой должен был участвовать по праву рождения.

Однако девочка не разделяла его восторга. Они стояли у входа в Зал триархов в огромной очереди детей, ожидавших встречи с драконами, и она тряслась с головы до пят.

– Я не хочу идти туда.

После целого года тревоги из-за этого теста, попыток смириться с мыслью, что простолюдины станут принимать участие в Отборочных церемониях, мальчик, глядя на девочку, вдруг подумал, что вот-вот произойдет нечто удивительное. И он просто не мог позволить ей упустить эту возможность.

– Мы сделаем это вместе.

Войдя в зал, мальчик поднял голову и заметил на балконе под потолком несколько взрослых, наблюдавших за церемонией. Когда-то он сам стоял там, наблюдая, как его брат принимал в ней участие. Теперь, взглянув на балкон, мальчик заметил там человека, который спас его.

Они прошли мимо первого выводка тощих пурпурных дракончиков из породы небесных рыб, размером с собаку. Детеныши не удостоили их вниманием, и дети двинулись дальше.

– Видишь? Все просто, – тихо сказал он девочке. – Это всего лишь детеныши. Они еще не способны изрыгать пламя. И они не обратят на тебя внимания, если только кто-то из них не выберет тебя.

Девочка не спросила, откуда он это знает. Она не сводила глаз с выхода в противоположном конце зала. Ребята прошли мимо второго ряда драконов, а затем мимо третьего. Мальчику казалось, что все идет хорошо, но вдруг он ощутил, как его спутница напряглась.

Они добрались до помещения, где содержали драконов-грозовиков. И в этот момент в его голове вспыхнула одна мысль: «наконец-то».

Это были драконы, принадлежавшие его семье. Он снова вернулся домой.

Но затем он перевел взгляд на девочку и увидел, что ее лицо исказилось от страха. Она с нескрываемым ужасом смотрела на драконов-грозовиков – его драконов, – и ее глаза наполнились слезами.

И он вдруг ощутил, как его сердце сжалось от боли.

– Пойдем, – сказал он.

Он обнял ее за плечи и потащил вперед, мимо величественных, прекрасных драконов грозового бича, на которых он всегда мечтал летать. Он почти не смотрел на них, пытаясь успокоить девочку, которая дрожала как осиновый лист.

– Они не причинят тебе вреда, идем…

А затем все кончилось: его не избрали, но внезапно это стало совсем не важно…

– Видишь, все закончилось, все в порядке…

Он обернулся к ней, надеясь, что ужас и отчаяние исчезли из ее глаз, стараясь не обращать внимания на разочарование, нараставшее в душе. И с удивлением увидел нечто совершенно неожиданное. Девочка смотрела в сторону. Мимо него.

Он проследил за ее взглядом и увидел, что она уставилась на дракона-аврелианца, а тот не сводит глаз с нее.

Он слышал разговоры о том, что происходит, когда дракон выбирает своего человека. Он словно привязывал к себе магическими узами своего хозяина, и между ними возникала сильнейшая связь, наполненная древним волшебством. Однако отец всегда говорил, что это сказки и в процессе запечатления нет абсолютно ничего мистического.

Но, глядя на девочку, он не мог избавиться от мысли, что она видит нечто неземное. Еще минуту назад она пряталась у него за спиной, а теперь отпустила его руку, словно забыв о нем. Она осторожно сделала шаг в сторону дракона, потом еще один, не сводя с него глаз. Подойдя совсем близко, она положила ладонь на драконий лоб.

Мальчик стоял словно завороженный, но вдруг ощутил странный толчок. И, обернувшись, увидел устремленные на него блестящие черные глаза. И все вокруг замерло.

Ли

Я сидел перед Атреем, пока тот внимательно читал мою запись новопитианского послания, сделанную со слов мальчика на острове Голодный Валун. Тома произведений на драконьем языке, ровными рядами заполнявшие его полки, контрастировали с простотой обстановки его кабинета и его строгой формой. Вокруг его рта и на лбу залегли морщины. Закончив чтение, он сцепил пальцы и взглянул на меня. Лицейский бал закончился вчера, но мне казалось, что с тех пор минул целый год.

– Ты все сделал правильно, Ли.

У меня все сжалось внутри. Нет, я все испортил. Я позволил этому случиться. Не предупредил Холмса, позволил ему снять стражу, хотя догадывался о возможном нападении.

– И как мы им ответим?

Голос Атрея сделался резким от неприязни.

– Новопитианцам? Мы никогда не сдадимся.

– Но у наших драконов пока еще нет пламени.

– Оно появится. Не сомневаюсь. Они дали нам время до Дворцового дня? За три недели может многое произойти. И я готов подождать.

И не успел я опомниться, как с моих губ сорвалось следующее возражение:

– А что, если все это того не стоит?

Атрей склонил голову набок. А затем, разжав ладони, положил их на стол.

– Что именно?

В памяти всплыло лицо паренька, испачканное сажей, с застывшими глазами, и дымящееся пепелище.

– Что, если в Каллиполисе появятся новые сироты? Из-за этой войны. Если до этого вообще дойдет, если у наших драконов появится пламя. Не лучше ли было бы…

– Капитулировать?

– Договориться, – хрипло ответил я. – Что, если с ними можно договориться?

В какое-то мгновение эти слова едва не сорвались у меня с языка. Я представил, как скажу ему правду. «Когда я был ребенком, ты спас меня, и я верю во все, что мы делаем, во все твои идеи, и Джулия послушает меня, они послушают меня, дай мне уговорить их… Дай мне возможность найти способ выйти из этой ситуации как-то еще, не сталкиваясь с ними в воздухе».

Атрей заговорил первым.

– Сложно принимать решение, когда понимаешь, что могут пострадать люди.

В его мягком голосе слышалось понимание. И хотя я ничего не сказал о том, каково будет появиться на поле боя на спине дракона и при этом почувствовать себя абсолютно беспомощным, он в точности угадал мои мысли.

– Но правитель обязан принимать и такие решения. Как бы ты договорился с этими людьми, Ли? Они не принимают наш мир. Им нужен их собственный мир. А я этого не допущу. Мы строим нечто гораздо более прекрасное.

А следующие слова Атрея полностью лишили меня возможности сказать правду, погасив ее, словно свечу.

– Ты будущее этой страны, Ли. И здесь лидер получает власть не по праву рождения, его избирают. Только так, и никак больше.

«Что бы ты сказал, если бы узнал, что я имею право на власть и по праву рождения?»

Но я не осмелился бы задать ему такой вопрос. Удивительно, как столько лет спустя, сам пройдя обучение ораторскому искусству, я до сих пор затихал, попадая под влияние убедительных речей Атрея. Хотя его слова были направлены против моих близких людей.

«Мы строим нечто гораздо более прекрасное».

Все, о чем он говорил, было знакомым. Надежным. Он отметал все, что было до него, с непоколебимой убежденностью. «Нечто более прекрасное».

– Я разделяю твою тревогу, – признался он. – Особенно если наша флотилия не обретет боевого пламени.

Он щелкнул пальцами и принялся просматривать разложенные на столе бумаги с таким видом, словно готовил план наступления. Его голос сделался оживленным.

– Важно не допустить паники. Я поговорю с людьми из Министерства Пропаганды, чтобы те приняли необходимые меры.

Энни

На следующий день после событий на острове Голодный Валун и последовавшей за ними речи Атрея на Народной площади мы с Пауэром начали тренировки. К тому времени новости о нападении просочились из Арона в столицу. Над толпой повисла непривычная тишина, когда Атрей объяснял, что произошло после того, как зажглись сигнальные маяки. Встав рядом с Ли, среди других стражников, я тайком взглянула на него, когда Атрей произносил знакомые мне слова: «два дракона-грозовика и одна небесная рыба», «послание от Джулии Грозового Бича, переданное одним из выживших», «мы не согласимся на капитуляцию». «Мы уверены, что наш флот в самое ближайшее время обретет боевое пламя».

Я пыталась понять, какие чувства скрываются за бесстрастной маской на лице Ли. Что он видел, о чем вспоминал, о чем думал. Ли ничего мне не рассказал, это от Лотуса я узнала, что вражеское послание передал выживший паренек. Знал ли он, кто такая эта Джулия Грозовой Бич? Что он представлял, услышав слово «капитулировать», наверняка разбудившее давно забытые желания?

А еще я пыталась представить, о чем думают люди, смотревшие на нас. Когда Атрей закончил речь, толпа взорвалась громкими восторженными криками, взбудораженная его словами и голосом, однако, когда мы с Криссой возвращались во Дворец узкими улочками Хаймаркета, у людей, шептавшихся на каждом углу, был совсем другой настрой.

– По крайней мере, при повелителях драконов мы были под защитой…

– Не говоря уже о том, что при повелителях драконов мои сыновья не получали такие жалкие подачки из Трудового Комитета…

– Да, простолюдины и женщины летают на драконах, но какой от этого толк, если у флота не появится боевое пламя…

Похоже, псевдонаучные теории Доры Митрайдс, которые она с такой уверенностью высказывала на Лицейском балу, просочились в народ. Заметив нас, группы перешептывавшихся простолюдинов, толкая друг друга локтями, умолкали и шли следом за нами по улице, а самые смелые отвешивали нам вычурные поклоны, насмешливо улыбаясь щербатыми ртами.

– Да здравствует Революция, леди стражницы.

– Гражданки, – холодно откликнулась Крисса.

Мы завернули за угол, слыша за спиной приглушенный горький смех. Я дрожала, потрясенная их гневом. Крисса, поджав губы, стиснула кулаки. Прямо над нами раскачивалась вывеска таверны «Пьяный вепрь». Вздрогнув, я вспомнила, что, когда в последний раз была в этой части Хаймаркета, меня несли на плечах, а потом угостили выпивкой. Но теперь, завидев нас, люди умолкали и хмурились.

У Дворца мы разошлись, Крисса направилась во внутренние покои, а я – в сторону Обители, а затем свернула к драконьим пещерам, чтобы начать тренироваться с Пауэром. Аэла свернулась в гнезде и, укрывшись крылом, словно одеялом, мирно спала. Опустившись на колени рядом с ней, я обхватила ее голову ладонями и прижалась лбом к ее лбу. Она открыла зажмуренные глаза и заурчала.

– Когда же, когда у тебя появится пламя…

Но у Аэлы не было ответа. Смотрители и ветеринары бесконечно занимались с драконами, пытаясь ускорить появление пламени, но все попытки оказывались безуспешными. Аэле не нравилось их вмешательство, и я даже в обители чувствовала ее недовольство. Она зевнула, обнажив ряды острых, словно бритва, зубов, и, встряхнувшись, встала. Я забросила седло ей на спину.

– Пришло время немного поразвлечься с твоим любимым грозовиком.

Солнце проливало теплые лучи на Орлиное Гнездо, и мне стало жарко в огнеупорном костюме. Струйки пота стекали по телу. Тонкая пелена перистых облаков закрывала небосвод, размывая его синеву и слегка смягчая палящий зной. Пауэр уже ждал меня, рядом с Итером, который грелся на солнце, распластав крылья на каменной поверхности площадки. Завидев его, Аэла зарычала и застыла на месте, с укором уставившись на меня. Итер не сдвинулся с места, но шипы на его голове резко распрямились, когда он зарычал в ответ.

– Не надо на меня так смотреть, – пробормотала я, схватив ее за уздечку. – На этот раз они будут паиньками…

– Гениальная речь, – произнес Пауэр вместо приветствия. – Нет ничего лучше свежей порции пропаганды, чтобы удачно начать день.

Он уселся рядом с Итером, почесывая ему подбородок, чтобы успокоить. Я тоже присела. Мне было непривычно спокойно сидеть и просто разговаривать с Пауэром. И хотя нас разделяла пара метров, меня не покидало ощущение опасности, словно я осталась безоружной наедине с врагом. Аэла недоверчиво фыркнула и уселась рядом со мной, прижавшись боком ко мне. Я ощутила жар ее тела сквозь свой огнеупорный костюм. Она яростно смотрела на Итера, всем своим видом давая ему понять, чтобы не подходил ближе. Ее хвост нервно метался по каменным плитам. Пауэр с ленивым безразличием наблюдал за ней.

– А потом мы слышали, как люди говорили, что было бы хорошо, если бы повелители драконов вернулись, – сказала я.

Губы Пауэра скривились.

– Люди часто ведут себя глупо.

В тоне Пауэра прозвучало его обычное высокомерие, и я тут же вспомнила о том, как Дора раскрыла тайну о его усыновлении на Лицейском балу. Его гнев, его нападки не имели бы для меня значения, если бы все эти годы он не унижал меня, напоминая о моем низком происхождении. А оказалось, что мы с ним из одного теста.

И я не знала, стала ли я относиться к нему спокойнее или же возненавидела еще сильнее, узнав правду о нем.

Он потянулся, закинув руки за голову, мышцы его плеч напряглись, как у кота, выгибающего спину. Однако все это время он не сводил с меня глаз. А затем резко опустил руки.

– Если мы с тобой станем тренироваться, я хочу, чтобы между нами не было недомолвок. Скажи мне, Энни, зачем тебе это.

И я сказала ему правду.

– Я не хочу быть в подчинении у Ли. Не хочу становиться его Альтерной.

Пауэр кивнул, затем окинул взглядом пустые ряды арены, вздымающиеся вокруг нас, словно стенки гигантской чаши, и нахмурился. Этим летом его лицо загорело до черноты. Он ответил:

– Но я не спрашиваю, чего ты не хочешь. Я желаю знать, чего ты хочешь. Хочу знать, почему ты стремишься победить.

От этих слов я замерла.

Пауэр поднял руку и принялся загибать пальцы.

– Вот неоспоримые факты. Ты финалистка, как и Ли, вы равны, а возможно, ты даже превосходишь его в учебе, его единственная соперница в воздухе, и, как и у него, у тебя была непростая жизнь. Ты, как и он, заслуживаешь звания Первого Наездника и представляешь для него реальную угрозу. Но он этого не видит. И мне кажется, что ты тоже.

Услышав, как он бесстрастно перечисляет мои способности, я ощутила нарастающее беспокойство.

– Я действительно это понимаю, но…

Скривив губы, Пауэр ждал, когда я закончу. Мое лицо пылало, но я сдержала желание отвернуться и продолжала смотреть на него. А затем принялась перечислять свои слабости, мысли о которых не давали мне покоя.

– Я… я плохо схожусь с людьми, у меня нет его лидерских способностей, я не умею очаровывать других, или произносить речи, или…

Пауэр принялся нетерпеливо барабанить пальцами по чешуе Итера.

– Значит, тебе будет сложнее пробиться в Защитники, это точно. Но для того чтобы стать Первой Наездницей, тебе нужен лишь ум, чтобы придумать стратегию, умение летать и стальные нервы.

Я не могла оправиться от шока. Все выглядело так легко, что я была не в силах в это поверить.

Нет. Все совсем не так просто, ведь тогда бы меня не мучили сомнения, что я достойна назначения в Четвертый Орден.

Когда я ничего не ответила, Пауэр наклонился вперед.

– Скажи мне, откуда ты?

На мгновение я напряглась, вспомнив его обидные замечания о моем происхождении. Но затем, ощутив, как Аэла обвила меня своим хвостом, напрягаясь в ответ, я вдруг все поняла. Пауэр спрашивал не о моем происхождении, о моей нищете или нехватке внутреннего лоска.

Он спрашивал о том, чего я смогла добиться, невзирая на все трудности своей жизни.

И я едва слышно ответила:

– В шесть лет я видела, как мою семью сожгли драконы, но все равно научилась летать.

Пауэр вглядывался в мое лицо своими карими глазами. Точно так же, как делал это, спрашивая о пламени драконов-грозовиков. Но сегодня я увидела в его взгляде не жестокость.

Восхищение.

– И ты поступила чертовски правильно.

Он уперся ладонями в нагретые камни площадки.

– А теперь скажи мне еще раз, почему ты хочешь стать Первой Наездницей.

Я крепко стиснула рога Аэлы. И произнесла то, что должна была сказать с самого начала:

– Потому что я этого достойна.

* * *

Мы с Аэлой не знали, как управлять всплеском эмоций. Когда Пауэр это понял, он потер переносицу и, прищурившись, взглянул на меня.

– Конечно, ты этого не знаешь, – пробормотал он. – Ты ведь все держишь глубоко в себе, не так ли, Энни?

– Сочту это за комплимент.

Пауэр фыркнул с таким видом, словно и не думал меня хвалить. Затем встал, отряхнул ладони от пыли, и я встала вслед за ним. Теперь, когда мы стояли лицом к лицу в Орлином Гнезде, казалось, все вернулось на круги своя. Мы снова стали противниками. Итер и Аэла напряглись, ощутив перемену настроения.

– Ну и что ты чувствовала, наблюдая за моим поединком с Даком?

Привыкнув к многолетним издевкам Пауэра, я сразу поняла, куда он клонит. И сразу ощутила близость Аэлы, привставшей с земли в тот момент, когда гнев забурлил у меня в крови.

– Не смей…

Пауэр безжалостно пропустил мои слова мимо ушей.

– Ты чувствовала беспомощность? Боялась за него?

Аэла была так близко, что я почти ощущала, как мысли мечутся в ее голове в такт моему прерывистому дыханию. Мой гнев и отвращение делали свое дело, и, хотя отчасти я и понимала, что это игра, но больше не хотела играть.

– Перестань, Пауэр, это не…

Пауэр грубо расхохотался.

– В чем дело, Энни, неужели ты думала, что я стал хорошим, согласившись потренироваться с тобой? Хочешь, расскажу тебе, что я чувствовал во время этого поединка?

Его зрачки расширились. Итер привстал на задние лапы, вскинул голову и издал громкий рев. Их эмоции слились воедино, в улыбке Пауэра отразилась безумная сила дракона.

– Нет…

Он наклонился вперед, и его тихий голос пронесся по Орлиному Гнезду вместе с ветром.

– Я чувствовал себя просто потрясающе. Потому что мне всегда нравилось бить Дака. Иногда ведь так приятно на ком-нибудь выместить злобу.

Мой гнев выплеснулся в Аэлу, словно пар из кипящей кастрюли, с которой сорвало крышку. Меня охватило облегчение, когда мои эмоции волнами хлынули в нее. Она раскинула крылья, подняла голову и изрыгнула струю пепла. А затем они с Итером принялись скрести когтями землю, готовясь к нападению.

Пауэр спокойно заглянул мне в глаза, чтобы проверить, расширились ли мои зрачки.

– Отлично! – воскликнул он. – Теперь немного придержи эмоции. Поднимемся в воздух.

Я взобралась на Аэлу, и мы резко оторвались от земли, словно она вызывала у нас отвращение.

Спарринг в состоянии всплеска казался гиперреальным, однако после мне сложно было вспомнить детали происходящего. Пауэр давал мне наставления в воздухе, и я с трудом слышала его голос сквозь пелену наших общих с Аэлой эмоций:

– Соберись. Давай еще раз. Повтори еще раз.

Высказав мне свои замечания, Пауэр произнес:

– Я знал, что у тебя есть способности. Завтра в это же время?

Меня мутило от нашего общего с Аэлой гнева, бурлившего в душе, и я смогла лишь кивнуть в ответ.

Вернувшись в Обитель, я отыскала Дака во внутреннем дворике, где он, сгорбившись, сидел на скамейке. На мгновение я вспомнила слова Пауэра, насмехавшегося над ним, и меня снова затопил горячий гнев. Однако я тут же вспомнила, что за последние сутки Даку пришлось пережить гораздо более серьезные испытания, чем эти издевательства. От Лотуса я узнала, что из тех восьми выживших, которых забрали драконы нашей флотилии, Дак спас пятерых. На его шее виднелась повязка, скрывавшая ожоги, полученные во время пожара на острове.

– Как ты? – спросила я.

Дак пожал плечами и выпрямился. Во время нападения меня удивила его способность, которой не было у меня – да и у Ли тоже, – говорить о том, что его тревожит, а не скрывать свои чувства. Но это вовсе не означало, что ему было легче пережить то, что случилось. Дак не рассказывал о выживших людях, лишь о тех, кого не удалось спасти. Обычно он всегда с радостью обращал мое внимание на журчащий фонтанчик и птиц, щебечущих в листве, но сегодня он словно не замечал всего этого.

– Я… в порядке. Как тренировка?

Дак был единственным, кому я рассказала о своем решении тренироваться с Пауэром, и по его тону я поняла, что он не ждет от меня хороших вестей.

Я обдумывала ответ, вспоминая то, что сказал Пауэр. «Выместить на ком-нибудь зло». И хотя наша с Аэлой ярость подтолкнула меня к успеху, позволив выйти на новый рубеж, я по-прежнему ненавидела его. И именно поэтому мысль о тренировках с Пауэром вызывала у меня отвращение.

Но затем я вспомнила собственные слова, которые Пауэр смог заставить меня произнести до того, как спровоцировал мой гнев.

Ум, чтобы придумать стратегию, умение летать и стальные нервы.

«Я этого достойна».

И хотя Пауэр мне не нравился, он был прав.

Впервые с начала турниров я позволила себе это представить. Мое имя в сопровождении двух слов, означающих почетное звание, место и ранг.

Антигона сюр Аэла, Первая Наездница.

Меня не покидало ощущение, что, представляя себе эти слова, не говоря уже о том, что я считаю себя достойной этого звания, я открыто бросаю вызов всем и каждому. Пренебрегаю предрассудками, процветающими в Каллиполисе, оказываю противостояние министерству и его указам, а самое главное, бросаю вызов самой себе.

И вот наконец я ответила:

– Тренировка прошла отлично.

Ли

Казалось, ультиматум новопитианцев, словно острый меч, навис над городом. Обычно я не любил конец лета, связывая это время с приближающимся Дворцовым днем. Но впервые в этом году весь город разделял со мной эту тревогу.

Я не мог отделаться от ощущения, что, как бы ни отреагировал Каллиполис на послание новопитианцев, нести за это ответственность предстоит мне. Атрей едва ли это понял, но заявление Джулии стало не просто ультиматумом Каллиполису. Это был скрытый намек на то, что у меня остался последний шанс.

Последний шанс найти решение, которое поможет избежать войны.

А с флотом, в котором не было боевых драконов, как мы могли думать о чем-то другом…

– Ли. Тебе надо тренироваться.

Кор заставил меня назначить место и время, чтобы они с Криссой могли начать тренировать меня. Я согласился, ощущая замешательство: события на острове Голодный Валун заставили меня забыть о турнире на звание Первого Наездника, который должен был состояться за неделю до Дворцового дня.

И этот день тоже сильно беспокоил меня.

Но причина заключалась не только в этом. Когда я думал о предстоящем турнире, в памяти всплывали слова Джулии, переполнявшие меня соблазном: «Ты хочешь стать Первым Наездником больше всего на свете?»

Я знал, что Энни серьезный противник. Но главным моим противником был Дворцовый день и Джулия, дочь Кретона, которая ждала, что я изменю свое мнение.

Меня не беспокоил турнир на звание Первого Наездника.

Однако глупо было бы не тренироваться. В тот день, когда у нас выдалось свободное время, мы с Криссой прибыли в Орлиное Гнездо раньше Кора. Со дня Лицейского бала мы впервые остались наедине.

– Крисса, в ту ночь…

Крисса вскинула ладони, словно пытаясь отстраниться от меня, и натянуто улыбнулась.

– Я прекрасно знаю, что ты хочешь сказать.

Некоторое время мы смотрели друг на друга, а затем, к моему удивлению, Крисса склонила голову и робко рассмеялась. И я последовал ее примеру.

– Но это было чудесно.

Она неуверенно улыбнулась.

– Да.

Я хотел, чтобы на этом мы закрыли эту тему и больше никогда не возвращались к этому разговору. Но в то же время, когда мы сидели так близко друг к другу, ближе, чем обычно, я вдруг ощутил, что все у меня внутри сжалось. Недосказанность витала в воздухе.

– Простите за опоздание.

Кор приземлился на площадку. Он выпрыгнул из седла, отпустив Маурану в воздух порезвиться с Федрой и Пэллором, и уселся рядом со мной. Откашлявшись, Крисса достала календарь, в котором кружком был обведен день турнира. До него оставалось десять дней. А через неделю – Дворцовый день.

– Я принесла график, – сказала она. – Подумала, что это поможет нам составить план.

Только десять дней.

Десять дней на тренировки.

Небольшая отсрочка нападения новопитианцев.

А если не получится…

А если не получится, мы испытаем на себе всю мощь их ярости, и нам, безоружным, едва ли удастся им противостоять.

– Ли, что именно ты хочешь отработать? Мы можем составить план тренировок и заняться именно тем, что тебе больше всего необходимо.

Я медлил. Я знал недостатки многих своих противников, но у Энни, похоже, не было слабых мест, которые мне удалось бы использовать в своих целях.

Кор заговорил первым.

– Всплески эмоций. Говорят, Энни тренируется с Пауэром.

Это первая новость, которая потрясла меня с того момента, как сигнальные маяки зажглись в ночь Лицейского бала. Энни тренируется с Пауэром?

– И давно?

– Думаю, сразу после… после Голодного Валуна.

От моего внимания не укрылось, что Кор неохотно поделился этой информацией, а Крисса вдруг принялась внимательно разглядывать календарь, потирая лоб кончиками пальцев. Вся ее поза выражала скрытое осуждение, которым на меня повеяло, словно холодным дуновением ветра.

– Все было так ужасно? – спросил я, переводя взгляд с одного на другую. – Тогда, в арсенале.

Я уже знал ответ на свой вопрос, но втайне надеялся, что ошибаюсь. Однако все оказалось именно так, как я и предполагал. Кор прищурился, Крисса вскинула плечи. Затем она нехотя ответила:

– Я понимаю, почему ты тогда поступил именно так и оставил ее здесь. Но я также понимаю, что ей могло показаться, что ты отнесся к ней… пренебрежительно.

Казалось, словосочетание «Голодный Валун» послужило заголовком списка ошибок, которые я сумел совершить за одну-единственную ночь.

– В любом случае, – резко сказал Кор, нарушая тягостную тишину, нависшую над нами после этой новости, – мне кажется, что тебе тоже стоит попробовать попрактиковаться со всплесками?

Крисса закивала. Расправив плечи, словно стряхивая с себя неодобрение, она принялась оживленно постукивать ручкой по календарю.

– Кор прав. Возможно, это будет тебе на руку.

Я покачал головой.

– Я этим не занимаюсь.

Кор расстроенно замычал.

– Почему?… – спросила Крисса.

– Не люблю терять контроль над ситуацией.

Крисса обернулась и, вскинув бровь, взглянула на меня. Я покраснел.

Кор вглядывался в наши лица.

– Ладно, но в любом случае ты должен быть готов к нападениям, связанным с переливами эмоций. Мы можем составить список тренировок, связанных именно с ними.

– И не забывай о контактном бое, – добавил Кор и, толкнув меня в плечо, уперся кулаком мне в бок. – У вас драконы одной породы, поэтому он не станет нарушением правил.

И Крисса, и Кор принялись по очереди тренировать меня. Как командиры эскадронов, они обладали большим опытом проведения таких занятий и большое внимание уделяли интенсивности и ритмичности движений в воздухе. Я тут же вспотел, а от Пэллора, старавшегося изо всех сил, исходил жар, но мы оба так увлеклись, что не заметили, как прошел час. Тренируясь с друзьями, я почти забыл о Голодном Валуне, о Джулии и о своих ошибках. И о тех ошибках, которые еще мог совершить.

После тренировки я отпустил Пэллора и отправился в пещеру небесных рыб, к гнезду Федры. Крисса чистила своего дракона, золотистые волосы девушки, выбившиеся из растрепавшейся косы, потемнели от пота.

– Я просто хотел сказать. Мне не следовало…

Слова «мне не следовало», слетевшие с моего языка, были признанием вины перед Энни. Я произнес их, чувствуя скрытое неодобрение Криссы, но за ними скрывалось и нечто большее.

Мне не следовало целовать Криссу на дворцовом крепостном валу только ради того, чтобы забыть о своем одиночестве. Хотя она была очень хорошенькой, забавной и проявляла ко мне явный интерес…

Но самое страшное, в чем я не посмел бы ей признаться и при мысли о чем у меня темнело перед глазами, – мне не следовало разрешать Холмсу отменить воздушные патрули в ночь Лицейского бала.

Крисса умолкла, глядя на меня. Со щетки, которой она терла Федру, капала грязная мыльная вода, ручейками сбегая по жемчужной чешуе. Она не стала спрашивать, что я имел в виду, и не попыталась начать спор.

– Да. Тебе не следовало этого делать.

И в этот момент я ощутил облегчение и смог наконец вздохнуть свободно.

Крисса бросила щетку в корзину и направилась ко мне. Мы стояли так близко, что я сразу вспомнил, каково это – целовать ее, перебирая пальцами пряди ее волос. У нее за спиной Федра издала вздох, похожий на мурлыканье, выгнула спину, раскинув крылья, и замерла. Словно каждая клеточка ее тела звенела от напряжения. Как и у Криссы, не сводившей с меня глаз.

У меня пересохло во рту, когда я понял язык движений Федры, а затем услышал тихий голос Криссы.

– Люди часто делают то, чего не следовало бы. Совершают ошибки. Ты ошибаешься. И я тоже.

Полчаса спустя, все еще разгоряченный после разговора с Криссой, я вошел в мужскую уборную и застал там Кора, медленно смывавшего пепел с шеи над тазиком с водой. Его ореховые глаза уперлись в мое отражение в зеркале.

– Я не идиот.

Я замер на пороге.

– Хочу тебе кое-что сказать. А затем поступай как знаешь, и мы больше не станем это обсуждать. Я убью любого, кто обидит моих сестер. Ты мой друг, Ли, и если понадобится, я последую за тобой в ад, как за нашим главнокомандующим. Но я отношусь к Криссе как к сестре. И она заслуживает большего, чем быть твоим запасным вариантом. Ты меня понимаешь?

Возможно, причина заключалась в том, что я слишком хорошо осознавал, о чем он говорит. Возможно, слишком устал от давящего чувства вины, которое слегка отступило после разговора с Криссой. А возможно, потому что всего полчаса назад Крисса смотрела мне в глаза, говоря о человеческих ошибках, а затем поцеловала меня. И я дал Кору ответ, за который он частенько поколачивал других.

– Если ты так беспокоишься о Криссе, возможно, тебе стоит поговорить с ней.

Кор резко закинул полотенце на сушилку и шумно выдохнул. Я напрягся, сжимая кулаки, и внезапно меня охватило желание ударить его. Но он лишь покачал головой и понуро опустил плечи.

– Я уже пробовал.

Мы почти каждый день тренировались с Кором и Криссой. А после, если у нас еще оставалось свободное время – пока моя кровь кипела, напоенная восторгом от полета и собственной силы – мы с Криссой встречались. В гнезде Федры или Пэллора, их присутствие помогало хоть немного отвлечься от мыслей о нашем с ней безрассудстве. И все сомнения Кора, которые я разделял, тут же рассеивались, как дым. На несколько мгновений я растворялся в забытьи, напоминавшем ощущение счастья. Но позже приходило раскаяние, и я говорил себе, что Кор прав и нам необходимо остановиться.

А все остальное время окружающий мир штормило от неуверенности. Я метался между заседаниями с морскими офицерами, прибрежным патрулированием и собраниями для поддержания боевого духа населения, испытывая тревогу, которой ни с кем не мог поделиться. Что ждет нас после турнира на звание Первого Наездника и Дворцового дня? Прольют ли новопитианцы кровавые реки на головы жителей Каллиполиса?

Каждую секунду я размышлял о том, как будет разумнее поступить – сражаться или капитулировать. И чего нам будет стоить то или другое решение. И каждый раз приходил к тому же выводу, что так безапелляционно озвучил Атрей в своем кабинете в день нападения: компромисс невозможен. На это не согласятся ни новопитианцы, ни Атрей.

И все же меня не переставали терзать сомнения.

Был ли у меня хоть один шанс предотвратить насилие, не обагрив руки кровью, и не сожалеть об этом, как я сожалел о произошедшем на острове Голодный Валун?

Энни

Все свободное время я проводила на арене, растворяясь в возбуждающем азарте тренировок. Внутри у меня все вибрировало от напряжения и нарастающего нетерпения. Все в моей жизни отошло на второй план, и я полностью сосредоточилась на достижении главной цели. Меня не покидало ощущение, что то, к чему я так стремилась, совсем близко. Победа ждала впереди. И моя смелость и решимость крепли с каждой секундой, заставляя стремиться к финишной прямой и не думать о поражении.

Мы с Пауэром тренировались ежедневно после занятий. Казалось, что мы с Аэлой забыли обо всем, чему нас прежде учил Горан. Теперь я училась управлять Аэлой не с помощью стремян и поводьев, а полагаясь на безмолвные импульсы, возникающие между нами. Эти мгновения абсолютного доверия между мной и другим живым существом переполняли меня удивительной силой, но за ними следовало опустошение и ощущение собственной уязвимости. И после мне было непросто отличить воспоминания Аэлы от своих собственных.

Время шло, и хотя наша связь крепла, я не могла по собственной воле вызывать всплеск эмоций. Я по-прежнему нуждалась в обидных провокациях со стороны Пауэра. В начале каждой тренировки нам приходилось проходить через мучительный ритуал, во время которого мы с Пауэром возвращались к воспоминаниям о моем прошлом. И хотя перелива эмоций можно было добиться и приятными воспоминаниями, это не помогало нам получить желаемый результат. По требованию Пауэра я рассказывала о своем неудачном посещении Холбина, о письме из Министерства Пропаганды перед турниром Четвертого Ордена, а затем мне пришлось вспоминать о первых годах обучения в рядах стражников. Обо всем, что происходило до того, как Ли сообщил о поведении Горана Атрею.

У Пауэра был свой взгляд на эти воспоминания.

– А помнишь, – говорил он, – как Горан отменял тренировки, не давая попрактиковаться простолюдинкам и обычным девушкам, а затем унижал тебя за то, что у тебя ничего не получается? Я всегда был в восторге от этого…

– Помнишь тот случай, когда я заставил дракона Дака укусить его за ногу? Вероятно, это было главное событие нашего первого курса. Несмотря на то что потом Кор и Ли здорово отлупили меня. Дак еще долго хромал после этого…

– А помнишь, как Горан частенько заставлял тебя убирать драконий помет? Интересно, почему он это делал?

Пауэр радостно улыбнулся, струйки пота стекали по его лбу, и, казалось, он уже знал ответ на этот вопрос. Но я ответила, как всегда, ненавидя его в такие моменты, отчаянно желая заполучить недоступный всплеск эмоций:

– Он говорил, что я убираюсь лучше всех.

– И он был прав, – заметил Пауэр. И этих слов было достаточно, чтобы моя ярость вырвалась наружу.

И хотя после наших тренировок меня переполнял гнев на Пауэра, заставлявшего меня вспоминать то, о чем хотелось забыть, к этому гневу примешивалось и чувство триумфа. Потому что впервые в жизни старые раны сослужили мне хорошую службу. Мы делили ярость на двоих с Аэлой, и в такие мгновения мне казалось, что мы непобедимы. А значит, воспоминания о моей былой слабости были полезны и теперь уже никогда не смогут мне причинить прежнюю боль.

И наконец настал день, когда Пауэр спросил:

– Хочешь попробовать вернуться в самое начало?

Его слова застигли меня врасплох.

– Что?

– Ты знаешь. Вспомнить о своей семье, о том, что произошло с ними. Мне это всегда помогало.

Изумленный взгляд, вероятно, выдал мое замешательство, потому что он нетерпеливо добавил:

– Я говорю не о своей приемной семье. А о настоящей. Когда отец бросил мою беременную мать умирать в богадельне, а меня взяли к себе люди, у которых она убиралась.

– О!

Пауэр впервые заговорил о своем прошлом, которое Дора разоблачила во время Лицейского бала, но сейчас он вел себя так, словно это было нечто, о чем я всегда знала. Он нарочито весело улыбнулся и провел пятерней по своим влажным волосам, блестевшим от пота под палящими лучами солнца.

– Я всегда думал, что тебя тоже переполняет злоба, – сказал он.

Аэла фыркнула, уткнувшись носом мне в бок, и я почесала ее под колючим подбородком. Я задумалась, пытаясь отыскать в себе чувства, которые описывал Пауэр. И хотя я еще помнила о гневе и о боли, но эти ощущения притупились.

– Но это не так, – заметил Пауэр, глядя на меня.

Я пожала плечами.

– Это было очень давно, – ответила я. – Просто все уже… прошло.

Произнеся эти слова, я почувствовала странное ощущение свободы и пустоты одновременно. Все прошло. Возможно, я так и не смогла обрести покой, но со временем боль притупилась. Она стала настолько слабой, что не могла заставить меня подчинить себе эмоции Аэлы.

На лице Пауэра застыло странное выражение. Его обычное презрение вперемешку с завистью или даже горечью.

– Тебе повезло, – сказал он.

Но по его тону я поняла, что он думает иначе.

Час спустя, когда тренировка закончилась и я, обессиленная, молча возвращалась из пещеры драконов-аврелианцев в Обитель, до меня донесся приглушенный шум. Звуки доносились из гнезда Пэллора, фонари внутри были зажжены. Я прислушалась и различила девичье хихиканье, обрывки тихих фраз, шумное дыхание. А у стены пещеры стояли, обнявшись, Ли и Крисса.

Я замерла, глядя, как он прижимает ее к себе, одной рукой поглаживая ее бедро, обтянутое плотной кожей огнеупорного костюма. Другой рукой он придерживал ее запрокинутую голову, целуя ее в шею. Как и во время спарринга, в его движениях ощущалась неторопливая плавность и одновременно сдержанность человека, который привык все держать под контролем.

У меня пересохло во рту, и я обратилась в бегство, чувствуя, как мои щеки пылают от стыда.

А затем, оставшись наедине с собой, я осознала, что все, что я испытывала – стремление оказаться рядом с ним, ощутить прикосновение его рук и губ, томление, растекавшееся по моему телу, – все это было навеяно желанием, давно нараставшим во мне.

И сейчас мне казалось настоящим кощунством, что я испытывала эти чувства к Ли.

И как же это было больно – желать человека и видеть его в объятиях другой.

Следующие два дня я следила за ними, словно какая-нибудь лицеистка-сплетница, и ненавидела себя за это. Наблюдала, как они общаются, как улыбаются друг другу или смеются над общими шутками и как случайно касаются друг друга, проходя по коридору. Я наблюдала и пыталась понять, показалось ли мне это или Ли, который после нападения на остров Голодный Валун был мрачнее тучи, расцветал в присутствии Криссы.

А еще я пыталась убедить себя, что это очень хорошо, что он снова обрел способность улыбаться, и это не должно причинять мне боль. Я убеждала себя, что сейчас для меня важнее всего предстоящий турнир на звание Первого Наездника, а все остальное не заслуживает внимания.

В конце концов Крисса прервала мои мучительные размышления.

– Энни, мне надо кое-что тебе сказать.

Я в полном одиночестве сидела в комнате женского общежития, когда она появилась на пороге. По ее тону я сразу поняла, о чем пойдет речь. Сейчас в ее голосе не было той бодрой уверенности, с которой она командовала эскадроном, и когда она присела на кровать напротив меня, ее лицо было мрачным. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь криками чаек, доносившимися через распахнутое окно. И тогда я решила облегчить ей задачу.

– Я уже все знаю.

Крисса склонила голову набок, ее лицо немного смягчилось.

– Правда?

Я кивнула.

– Я хотела спросить… ты не будешь против?

Я вспомнила, что ощутила в то мгновение, когда увидела, как Ли обнимал ее, касаясь губами ее кожи. Словно острый нож вонзился у меня между ребер.

– А почему я должна быть против?

Мой голос сделался ледяным. В голосе Криссы звучала усталость.

– Ты знаешь почему, Энни.

– Ли может целовать кого пожелает. Ты не хуже других.

Крисса напряглась так, словно я отвесила ей пощечину.

– Это жестоко, – мягко ответила она.

Ее укор обжег меня, словно удар плетки. Я вспомнила вечер после последнего турнира, когда Крисса открыла дверь в палату лазарета, приведя с собой друзей, вспомнила мгновения, проведенные с ней на крепостном валу, когда она репетировала со мной публичное выступление, как она помогала мне перед Лицейским балом, пытаясь вселить в меня уверенность.

Крисса не заслужила моего гнева.

Она продолжала с наигранным спокойствием:

– Я хочу, чтобы ты поняла: если ты этого не хочешь, если это тебя расстраивает, я все прекращу.

«Если это тебя расстраивает».

Я подумала о мальчике из прошлой жизни, который заботился, чтобы я была сыта, который хотел, чтобы я забыла о том, что значит голодать. Несколько лет мы ежедневно тренировались с ним, оттачивая свои умения, и были партнерами. Но те недолгие мгновения танца на Лицейском балу перевернули мой мир вверх дном.

Но затем я вспомнила о том, что его лицо все чаще напоминало мне другое, ненавистное лицо, наполняя меня ледяным ужасом, и о том, что я изо всех сил тренировалась, чтобы победить его в предстоящем турнире, чтобы навсегда выйти из тени ужасных воспоминаний и обрести свет в душе.

– Ли мне не принадлежит, – сказала я Криссе. – И если он этого хочет, пусть так и будет.

Я дождалась, когда ее шаги стихнут за дверью, и разрыдалась.

* * *

Крикливые заголовки новостей в «Народной газете» и «Золотых ведомостях» предсказывали, что в самое ближайшее время наш флот обретет боевое пламя. Статьи, написанные по заказу государственных чиновников, с энтузиазмом превозносили превосходство нового режима над тиранией повелителей драконов, пытаясь успокоить сумятицу в народе, свидетелями которой мы с Криссой стали после речи Атрея. Сомнения витали в воздухе: и что толку, что простолюдины теперь летают на драконах, если они не могут нас защитить?

Ответ Министерства Пропаганды был вполне понятен, хотя я узнала о нем не из газет, а от нашего преподавателя поэзии за четыре дня до турнира на звание Первого Наездника.

Поэзия на драконьем языке была одним из немногих предметов, который мы продолжали посещать во время летних каникул. От стражников требовали непременного присутствия на занятиях, хотя в связи с военным положением и нашей увеличившейся нагрузкой профессорам стало все сложнее добиться от нас выполнения домашних заданий. Тиндейл был как раз из тех, кто не вникал в наши обстоятельства, и сегодня, казалось, злился еще сильнее из-за нашей плохой подготовки.

– Нет, это не совсем так, Кор, – воскликнул Тиндейл спустя пять минут после начала урока. – На самом деле все вообще неправильно.

Пауэр ухмыльнулся, даже не пытаясь скрыть злорадства. Звук его голоса, который теперь ассоциировался у меня с понуканиями и тычками, от которых у меня все внутри сжималось от раздражения, напомнил мне о нашей тренировке, назначенной через час. Кор скрестил руки на груди, мрачно уставившись на Тиндейла. Он был в пешей форме стражника, сажа плотным слоем покрывала его затылок после утренних учений, и весь его вид свидетельствовал о том, что у него нет времени на поэзию и преподавателей этой самой поэзии.

– Антигона, помоги ему.

Я с опаской взглянула на строку, которую прочитал Кор. По большей части мне удавалось разобраться в сложностях «Аврелианского цикла», но у меня, как и у Кора, не было времени, чтобы тщательно подготовиться к занятиям, и я не потратила ни минуты свободного времени на домашнюю работу. Я попыталась с ходу перевести строку, но Тиндейл остановил меня на середине.

– Достаточно. Есть ли среди стражников кто-нибудь, кто в последнее время хоть немного времени уделил внимание переводу, или вы все по уши заняты чтением лекций перепуганным низам?

Тут же несколько студентов Лицея подняли руки, некоторые из них, и в их числе Ханна Лунд, раздраженно взглянули на стражников. Однако Тиндейл не обратил на них внимания.

– Лотус?

Лотус, раскрасневшийся от летней жары, обмяк за своей партой. Услышав голос Тиндейла, он тут же выпрямился и принялся читать свой перевод, но едва он произнес несколько слов, как Тиндейл оборвал и его.

– Ли, – решительно произнес он.

Я точно знала, потому что уже давно наблюдала за Тиндейлом, что он впервые вызвал Ли.

Ли, который сидел, уткнувшись в учебник, подперев лоб ладонью, медленно поднял голову. Распрямив спину, он взглянул на Тиндейла. Он так сильно стиснул край учебника, что костяшки пальцев побелели, и не попытался вытащить из-под учебника тетрадь с домашней работой.

С тех пор как я застукала их с Криссой в драконьей пещере, я перестала разговаривать и с Ли. Однако теперь я с отчетливой ясностью различала очертания его сильного тела, скрытого формой, словно в моем сознании произошла необратимая перемена и теперь все, что было связано с Ли, таило в себе оттенок чувственности. И сейчас я заметила, как все тело Ли напряглось, когда Тиндейл обратился к нему. Он еще никогда не выглядел таким встревоженным на его занятиях, не считая самого первого дня.

– Я не сделал домашнюю работу, – ответил Ли. А затем добавил со смесью презрения и гнева:

– Я занимался как раз тем, о чем вы говорили: читал лекции перепуганным низам.

По классу пробежал удивленный шепот. Когда Тиндейл заговорил, его голос звучал холодно и отчетливо.

– Что ж, тогда почему бы вам не попробовать с ходу перевести текст?

Ли стиснул кулаки и уставился в учебник, лежавший перед ним. Некоторое время он молчал, но затем начал произносить слова, подбирая каллийский перевод для каждого, не пытаясь понять смысла фразы.

– Враг, есть, стены, мчались, в глубине, прочь, вершина…

Тиндейл запустил в Ли ластиком.

Ли пригнулся, и ластик пролетел мимо и ударился об отделанную деревянными панелями стену, обсыпав ее мелом. Тиндейл подошел вплотную к парте Ли, и теперь они с яростью уставились друг на друга.

Несмотря на то что меня сжигала обида на Ли, в тот момент, когда Тиндейл подошел к нему, я ощутила, что меня охватила ненависть к преподавателю. И всепоглощающее, горячее желание защитить Ли. Казалось, что злобная ухмылка преподавателя поэзии стерла из моей памяти горечь и негодование, поселившиеся в моей душе после того, как я узнала, что происходит между Ли и Криссой.

«Держись от него подальше».

– Нет, – воскликнул Тиндейл.

Ли застыл, широко раскрытыми глазами глядя на Тиндейла, и сам преподаватель, казалось, не знал, что сказать дальше.

Я затаила дыхание, и внезапно в моей голове четко выстроились строчки перевода. Я уловила суть.

Мой голос был твердым и чистым.

– Увы, драконорожденные, суждено вам бегство, вам и вашим семьям. Бегство от пламени. Враг уже у стен, и город рассыплется в руины.

На мгновение в классе повисла тишина. Звук моего голоса, необычайно громкого в этой тишине, эхом отдавался у меня в ушах. Трагедия, скрытая в произнесенных мной словах, пронзительных и прекрасных, пронзила мою душу.

А затем все снова пришло в движение. Ли закрыл глаза и откинулся на спинку стула. На его лице застыло странное, напряженное выражение. Тиндейл выглядел обессиленным. Он отвернулся от Ли и в замешательстве уставился на книги, разбросанные по столу, пытаясь собраться с мыслями.

– Да, – задумчиво произнес он, отходя от Ли. – Да, да. Отлично, Антигона.

У него за спиной студенты обменивались удивленными взглядами. Ли опустил лицо в ладони и с облегчением выдохнул.

– Я должен сообщить вам, – произнес Тиндейл, вдруг резко обернувшись к нам. Он сжимал в руке свой экземпляр поэмы в кожаном переплете, который выглядел так, словно Тиндейл пользовался им еще в свои школьные годы. – С сегодняшнего дня «Аврелианский цикл» официально запрещен Комитетом Цензуры.

Я снова ощутила силу произнесенных мной слов и их ужасающую красоту. Ли медленно поднял голову и выпрямился.

Лотус нерешительно произнес:

– Вы хотите сказать, запрещен для низших сословий? И останется только в лицейской библиотеке?

– Нет. Раньше так и было. Теперь книги будут изъяты.

– Почему? – спросил Лотус.

Тиндейл поморщился.

– Было… решено… что поэма пропагандирует ценности, противоречащие национальным интересам.

Я вспомнила наши с Орнби посещения офиса цензуры около месяца назад, когда он сказал мне: «Если внушить низшим сословиям веру в эти идеи, они захотят возвращения повелителей драконов. Они не способны распознавать такие мельчайшие детали, которые способна уловить ты…»

Возможно, он был прав? Я сама слышала тихое недовольство в уличных разговорах, видела статьи в «Народной газете», наводившие на размышления…

Но хотя я еще мало изучала литературу на драконьем языке и не принадлежала к тем, кто с детства слышал цитаты из «Аврелианского цикла» в обычной речи, мысль о полном запрете поэмы казалась мне невероятной. Это произведение уже успело покорить мою душу за то время, что мы изучали ее в этом классе.

Даже если какие-то глупцы что-то неправильно поняли, как мог Атрей позволить наложить запрет? Он же сам записал наездников Четвертого Ордена на этот курс. Он с легкостью цитировал нам отрывки из «Аврелианского цикла» на своих занятиях. Совершенно очевидно, что он разделял мою любовь к его красоте, его первозданности…

И все же это оказалось не главным.

Я напомнила себе, что Атрей стоял во главе государственного переворота и впоследствии не предотвратил кровавую бойню, в которой погибли бывшие правители. Тех самых драконорожденных правителей, которые в «Аврелианском цикле» были изображены величественными созданиями, подобными богам, Атрей поставил на колени. Его история не была основана на традициях. Несмотря на то, что ему нравилась поэзия на драконьем языке.

– Официальное оповещение будет в завтрашних «Золотых ведомостях», – сказал Тиндейл. – Все лето будет проводиться изъятие экземпляров книги, а затем их уничтожат. Думаю, вам всем понятно, что в дальнейшем проведении этих занятий… нет смысла.

Обернувшись к Ли, Кор прошептал: «Слава драконам», – но на застывшем лице Ли не промелькнуло ни тени улыбки.

Тиндейл заставил нас еще немного почитать, но, услышав еще несколько плохих переводов, отпустил нас. Когда мы собрались уходить, он подошел к парте Ли и молча взглянул на него. Ли остался сидеть, скрестив руки на груди, а остальные студенты вышли из аудитории.

Пауэр догнал меня в коридоре, оторвавшись от группы золотых студенток, и мы вместе вышли во двор. В конце лета на лужайках обычно было полно учащихся, которые, валяясь на траве, притворялись, что увлечены чтением, но после событий на Голодном Валуне здесь было неестественно пусто. Словно отдых на свежем воздухе стал недоступной роскошью.

– Все это выглядело очень подозрительно, – заметил он.

Я резко остановилась и обернулась к нему.

– Что?

Пауэр тоже остановился и вскинул бровь.

– Расскажи мне, Энни.

Несколько мгновений мы стояли, глядя друг на друга, и мое сердце ускорило ритм, когда я заметила его едва различимую ухмылку, говорившую о том, что он заметил мое беспокойство, но прикинулся простачком. О чем он догадывался? Что знал?

Это уже было опасно. Пауэр не скрывал своей ненависти к Ли еще с детства, особенно с тех пор, как Пауэр принялся всеми силами укреплять свой авторитет в корпусе стражников. Я вспомнила кашель Пауэра, когда Ли держал его, а Кор бил.

Если Пауэр узнает, кто такой Ли, произойдет катастрофа.

Бросив взгляд на свое плечо, Пауэр вдруг сказал:

– О черт. Я забыл сумку. Думаю, мне надо вернуться…

Я сразу разгадала его тактику. Он играл со мной.

Но в этот момент я не могла придумать ничего лучше, как пойти у него на поводу.

– Я принесу ее.

Пауэр внимательно взглянул на меня, его улыбка сделалась шире.

– Как хочешь, Энни. Тогда встретимся в Орлином Гнезде?

– Да, – едва слышно пролепетала я.

Я вернулась обратно в учебный корпус, и хотя я не должна была испытывать никаких чувств, меня почему-то переполнял леденящий ужас.

«Нет, – думала я, приближаясь к аудитории. – Нет, нет, нет, я этого не хочу. Я никогда этого не хотела». Ему достаточно было сказать: «Ты не идиотка, что доверяла мне»; Тиндейлу достаточно было лишь раз произнести имя Лео. Все это лишь осложняло ситуацию. Мне нужна лишь победа в турнире на звание Первого Наездника, и это не имело никакого отношения к тому, кем был Ли на самом деле. Сейчас мне были ни к чему эти проблемы.

Но из глубины души просачивался страх, на который Пауэр, судя по всему, и сделал ставку, затеяв эту игру: что, если мне совсем не понравится то, что я вот-вот услышу?

Ли

Я вспомнил слова Джулии, которые она произнесла во время нашей последней встречи: «Посмотрим, как разлетятся вдребезги эти идеи, когда мы окажем давление. Посмотрим тогда, что вы думаете об истинном благородстве».

Возможно, этот указ, запрещавший великое древнее произведение нашего народа, и стал началом уничтожения веры в идеалы Атрея?

– Мы давно не разговаривали, – произнес Тиндейл, закрыв за собой дверь. И снова на драконьем языке.

Я вдруг испытал радость, почувствовав неприкрытую враждебность Тиндейла. Мое чувство вины переродилось в гнев. Я ответил на каллийском:

– Да. Интересно, а это не вы сообщили им, что все стражники будут присутствовать на Лицейском балу и город останется без охраны?

Тиндейл оперся ладонями о стол. В комнате было жарко, сквозь распахнутое окно врывалась летняя духота, и его белая рубашка потемнела от пота под мышками. Его рука метнулась вверх, ослабляя тугой воротник.

– Мой дорогой мальчик. Лицейский бал, а также список гостей ни для кого не были секретом. А я не единственный представитель золотой элиты, сочувствующий новопитианцам. – Тиндейл кивнул на свой потрепанный экземпляр «Аврелианского цикла», лежавший на его столе. – А после этого, думаю, ты поймешь почему.

В это мгновение в моей памяти промелькнуло видение: густой дым, расстилающийся над одиноким островком недалеко от северного побережья. И даже если нам придется утратить веру в идеи Атрея, это все равно не так страшно, как то, что сотворили новопитианцы с островом Голодный Валун.

– Речь идет о человеческих потерях, а не о поэзии.

Тиндейл презрительно усмехнулся. А затем небрежно взмахнул рукой.

– Только не говори, что ты так расстроился из-за нескольких мертвых рыбаков.

– Безоружное население…

– Издержки войны. К сожалению, это неизбежно.

Я смотрел на него, и ненависть закипала в моей крови. Как мог он, этот преподаватель, ученый, целые дни напролет штудировавший стихотворные произведения, выискивая образные выражения, как мог он говорить о Голодном Валуне как о некой цене, словно человеческие жизни были подобны обычным деньгам…

– Но, – продолжал Тиндейл, – если эта цена кажется тебе непомерно высокой, у тебя еще есть время передумать.

Я покачал головой, словно пытаясь избавиться от мыслей, которые то и дело закрадывались в мою душу.

– Мне следует донести на вас, – ответил я.

– А мне – на тебя.

Несколько мгновений мы пристально смотрели друг на друга.

Наконец я встал. Потянулся за сумкой и перекинул ее через плечо. Мои пальцы дрожали, хотя я изо всех сил пытался успокоиться. Но когда я уже собрался уходить, Тиндейл снова заговорил:

– Ты думал, что произойдет после того, как ты откажешь ей? Не с простым населением. А с тобой.

Я не ответил, и тогда Тиндейл сделал это за меня. Я замер, отвернувшись от него, и так крепко вцепился в ремень сумки, что мои пальцы ломило от боли.

– Тебе придется сражаться против своих родственников, против двоюродных братьев. Ты станешь убивать свою семью.

Голос Тиндейла сделался резким, он словно хлестал меня словами.

– Она Первая Наездница, Ли. Она их чемпион, командующая флотом. Тебе придется пойти не только против них. Но и против нее.

Должно быть, он заметил в моем лице нечто такое, от чего на его губах промелькнула торжествующая улыбка.

– Мы ждем твоего следующего письма.

В это мгновение мне показалось, что земля ускользает из-под ног, и я хрипло ответил, постаравшись вложить в свой голос всю силу своего гнева и презрения:

– Мне больше нечего им сказать.

А затем резко распахнул дверь и увидел в коридоре Энни. Побледнев, она смотрела на меня округлившимися от ужаса глазами.

Что она слышала?

На каком языке мы говорили?

На драконьем.

Это она, конечно, поняла, но едва ли смогла различить, о чем именно шла речь, сквозь закрытую дверь.

– Что ты здесь делаешь?

– Я кое-что забыла, – раздраженно откликнулась она.

– А разве ты не должна сейчас отрабатывать всплески эмоций с Пауэром?

Она покраснела.

– А разве ты не должен тренироваться с Криссой?

Я собирался пройти мимо, но мы оба замерли в паре шагов друг от друга. Мне хотелось оттолкнуть ее.

– Ты стоишь у меня на пути, – произнес я сквозь зубы.

Глаза Энни засверкали. Она тихо усмехнулась, и в этой усмешке прозвучал гнев.

– И что ты сделаешь, – прошептала она, – прикажешь мне убраться с дороги?

Я резко отодвинулся в сторону, и она прошла мимо, не говоря больше ни слова.

Энни

«Мы ждем твоего следующего письма».

Слова Тиндейла, приглушенный ответ Ли, их слишком беглый разговор на драконьем языке, резко распахнувшаяся дверь и белое, словно мел, лицо Ли, увидевшего меня…

«Что же он ответил Тиндейлу?»

Когда я появилась в Орлином Гнезде, Пауэр тут же спросил:

– Ну и?

Драконы уже ждали нас, нетерпеливо царапая когтями каменную площадку. Стоя рядом с Аэлой, я вдруг ощутила, что вот-вот могу совершить всплеск эмоций. Впервые с начала наших тренировок я почувствовала, что обрела новую силу.

И больше совершенно не волновалась о том, что подумает Пауэр.

– Я принесла твою сумку, если ты спрашиваешь об этом. Мы можем начинать? Называй меня крепостной крестьянкой, как делал в прошлый раз. Посмотрим, сработает ли на этот раз.

Пауэр разочарованно нахмурился.

А затем, когда он принялся осыпать меня потоком оскорблений, сначала на каллийском, потом на драконьем языке, я словно перестала слышать его.

Я думала лишь о том, что только что узнала.

Они поддерживают связь. Ли поддерживает связь с новопитианцами. Через этого проклятого преподавателя поэзии. И как давно это происходит? А может, это всегда происходило?

После того случая, как мы увидели флотилию новопитианцев, он заверил, что я могу доверять ему, и я поверила.

Разум Аэлы распахнулся передо мной, сметая на пути все барьеры, мои пальцы прижались к янтарной чешуе ее лба…

«Стоило ли мне верить ему?»

Я верила, что тогда Ли сказал правду. Но после ужасных событий на Голодном Валуне и угрозы нападения Нового Питоса, словно бури, надвигавшейся на нас…

Перед лицом очевидного насилия и смерти близких…

Если они общались…

Несомненно, даже у Ли были границы, которые он не мог переступить.

Мой разум слился с разумом Аэлы, теперь я видела все происходящее ее узкими глазами…

Последние несколько недель я позволила себе мечтать о том, как стану Первой Наездницей. Позволила себе думать, что заслужила это.

Но что, если здесь скрывалось нечто большее? Что, если я должна стать Первой Наездницей?

«Что, если Ли предал нас?»

Мы с Аэлой стали единым целым и ринулись в бой.

* * *

Чуть позже, придя в себя и смыв сажу с лица, я принялась спокойно обдумывать ситуацию.

Тиндейл, несомненно, был предателем. Но я не могла с точностью сказать это о Ли. И не представляла, что может подозревать Пауэр.

Перед лицом неминуемой войны, располагая такими сведениями, что я обязана была сделать?

Я должна явиться во внутренние покои и сообщить о том, что знаю.

11

Турнир на звание первого наездника

Ли

В день турнира я проснулся с тяжелой головой. Я почти не спал, мои сны переплетались с обрывками воспоминаний. Перед глазами проносились наши тренировки с Энни, наши первые годы учебы, совместные планы побега, тайник в чулане приюта, отец и его дракон, наши полеты. И слова Джулии:

– Я стану молиться давно забытым богам, чтобы победа вернула тебе разум.

За завтраком я сидел рядом с Кором и Криссой. Энни сидела вместе с Даком в другом конце трапезной. Мы не разговаривали с ней уже четыре дня с того момента, как столкнулись в коридоре около кабинета Тиндейла.

Зал трапезной наполняло сдержанное оживление. Другие наездники предвкушали турнир, но старались не показывать своего нетерпения нам с Энни. Кроме Пауэра, который уселся напротив меня и заявил:

– Знаешь, как Энни просила меня ее называть, чтобы помочь совершить всплеск эмоций?

– Отвали, – откликнулся Кор.

Но Пауэр все равно сказал. И уставился на меня, ожидая моей реакции. Энни посмотрела на нас, а затем упрямо отвела взгляд.

И как только, подумал я, она могла дойти до того, чтобы тренироваться с этим ничтожеством?

Не удостоив их вниманием, я осушил свой стакан и встал.

– Увидимся позже, – сказал я Кору и Криссе.

В арсенале было тихо и пусто. Летом помещение сильно нагревалось от солнца и не успевало остыть за ночь, поэтому, облачаясь в огнеупорный костюм, я успел вспотеть от духоты. Я уже застегивал пряжки жилета, думая, что мы с Энни уже не встретимся, как вдруг она появилась на пороге.

– Привет.

– Привет…

Я не знал, что еще сказать. И хотя Энни была одной из немногих, с кем мне было уютно молчать, сейчас я чувствовал себя не в своей тарелке. Это было молчание людей, не желающих разговаривать друг с другом.

Энни потянулась к своему огнеупорному костюму и вдруг замерла. Она стояла ко мне спиной, и я не видел того, что видела она.

А затем осторожно, словно сбрасывая случайно упавшее в тарелку насекомое, она вытащила из своей кабинки письмо и положила рядом с собой на скамейку.

– Что…

– Это из министерства, – сказала она, не оборачиваясь.

Я выпрямился. Несмотря на холод, возникший между нами после встречи около кабинета Тиндейла, меня вдруг охватил гнев. «Опять? Они по-прежнему давят на нее?»

Некоторое время я смотрел на ее застывшую спину, ощущая тревогу. Возможно, в прошлый раз я мог что-то ей сказать, но сегодня? Сейчас? Что я мог сказать ей, когда она стала моим противником?

Однако мне и не пришлось ничего говорить. В голосе Энни прозвучали незнакомые мне металлические нотки.

– Не стану читать.

Не глядя на письмо, она резко натянула на себя костюм и, закончив с экипировкой, направилась в гнезда, не дожидаясь меня.

Полчаса спустя мы встретились в Орлином Гнезде. Синеву летнего неба испещряли клубы белесых облаков, стремительно проносившиеся у нас над головами под порывами свежего ветра. Они висели низко, некоторые почти касались шпиля Крепости. Стоя в Орлином Гнезде, окруженном заполненными народом трибунами, я вслушивался в оглушительный гул голосов и аплодисментов. Пот покрывал мою кожу под плотными слоями огнеупорного костюма и доспехов, а я поднял глаза к небу, залитому лучами солнца, и ощутил радостное волнение.

Сегодняшнее небо так и располагало к полетам.

Мы с Энни встретились у входа в пещеры и вместе вызвали своих драконов. Между нами снова повисло молчание, но на этот раз оно ощущалось совсем по-другому. Казалось, Энни, как и я, горела желанием поскорее подняться в небо. Мы стояли спиной к тем, кто наблюдал за нами из Орлиного Гнезда, обозревая раскинувшиеся перед нами трибуны, замершие в ожидании.

И в этой тишине все мои чувства обострились.

Вот оно. Наконец-то.

После долгих лет ожиданий и тренировок, после стольких лет потерянных и вновь возрожденных надежд я оказался здесь. Я стану сражаться за звание Первого Наездника так, как мне и было предначертано судьбой.

Пэллор и Аэла замерли рядом с нами. Их тоже переполняло нетерпение. Пэллор вертелся рядом со мной, сгорая от желания подняться в небо, и мне пришлось дернуть поводья, чтобы удержать его на месте, пока я осматривал снаряжение. Я запрыгнул в седло, натянул шлем и коснулся забрала. Но прежде чем опустить его, в последний раз взглянул на Энни. Она тоже уселась в седло и прижалась к спине Аэлы, обхватив рукой в перчатке шею дракона. Их глаза были закрыты.

А затем по их телам пробежала дрожь; Аэла раскинула крылья, и Энни подняла голову. Когда она открыла глаза и взглянула на меня, я увидел, что ее зрачки расширились.

Знакомое и родное вдруг стало чуждым и опасным, и меня обожгло дурное предчувствие.

Мы кивнули друг другу и опустили забрала.

А затем наконец взмыли в воздух, оставляя внизу Орлиное Гнездо, арену, Дворец и город. Хлопья облаков коснулись крыльев наших драконов, и ветер сделался резче. Мы заняли позицию в десяти метрах друг от друга, драконьи крылья отчаянно молотили воздух, чтобы удержать нас на месте. Вокруг нас облака, клубясь, приобретали причудливые очертания в лучах летнего солнца.

Издалека сквозь рев ветра до нас донесся сигнальный удар колокола.

И мы ринулись вперед. На полной скорости, друг на друга. Адреналин бурлил в крови, принося с собой знакомое головокружительное ощущение восторга. Мы приближались друг к другу, пока не оказались совсем близко…

В последнее мгновение мы развернулись, выстрелили, уклоняясь в сторону, и жар от струи пепла, которую изрыгнула Аэла, пронесся надо мой, когда я прижался к спине Пэллора, чтобы избежать удара. Мы понеслись дальше, увлекаемые воздушными потоками, и я подумал:

«Мне все это знакомо».

Это Антигона сюр Аэла. Я хорошо знаю их обеих. И они мне вовсе не чужды и не враждебны, просто они такие, какие есть.

И мы с Пэллором отлично их знаем.

Я развернул его, чтобы снова броситься в атаку, и увидел, что Аэла взмыла ввысь, набирая высоту, и мы тут же рванулись следом, чтобы не отстать, и я не мог сдержать восторженного крика, тут же унесенного ветром. Мне так не хватало этих ощущений.

«Да. Именно так все и должно было быть».

Жесткий порыв ветра остановил ее, и она воспользовалась им, чтобы стремительно ринуться к земле. Мы с Пэллором тоже нырнули вниз. Она неслась следом, почти настигая меня, сквозь ватные слои облаков, проваливаясь в воздушные ямы. У меня закладывало уши, как всегда бывает, когда на полной скорости приближаешься к земле с огромной высоты. Мы снова развернулись и, приблизившись к Энни, бросились прямо на Аэлу. Драконы изо всех сил вцепились друг в друга, и теперь мы кувырком падали вниз. Мир бешено вращался вокруг своей оси, облака клубились вокруг, меняя очертания. Однако Аэле удалось вонзить когти в бок Пэллора, и тот, издав пронзительный вопль, отпустил ее. Они помчались дальше, а мы бросились вдогонку.

Наше противостояние продолжалось. Я мог бы участвовать в нем бесконечно, я желал этого. Всплеск эмоций между Энни и Аэлой помогал им двигаться стремительнее, обостряя их инстинкты и потому делая их еще опаснее.

И мне это нравилось.

Мы с Пэллором старались, как никогда, и я чувствовал невероятный прилив радостного возбуждения, когда мы пытались превзойти Энни и Аэлу в своем мастерстве. Вызов, который они бросали нам, действовал, словно наркотик. Мы пересекали границы, которые раньше казались мне пределом нашего мастерства. И хотя они летали великолепно, мы хорошо изучили их ошибки и слабые места. Ведь в свое время именно мы помогали им оттачивать свое искусство в долгих и упорных тренировках.

Но и они знали нас.

И сейчас мы искали подходы друг к другу, выискивая слабости, пытаясь разглядеть ошибки. В этом было нечто интимное. Это было то, что она знала обо мне, а я – о ней. Особенная близость.

И она первой отыскала мое слабое место.

Прицеливаясь, я на долю секунды забыл о защите, зная, что другие наездники никогда не успевали этого заметить. Но сегодня Энни это заметила.

Ее выстрел опалил мое незащищенное плечо. Штрафной удар.

Это был первый удар, полученный мной за множество публичных турниров.

Мысль об этом мгновенно отрезвила меня, и от радостного восторга не осталось и следа.

Мы разошлись в стороны. Я открыл клапан с охлаждающей жидкостью, чтобы смягчить боль от ожога в плече.

Где-то внизу прозвучал колокол. И мы снова бросились в атаку.

На этот раз мы начали с контактного боя. Драконы царапали друг друга, пытаясь выстрелить струей пепла, и когда мы наконец расцепились, я подловил Энни на ее классической ошибке: она слишком сильно наклонилась вперед. Однако она успела уклониться, и струя пепла лишь слегка коснулась ее – штрафной удар в руку.

«Есть».

Мы снова разошлись, Энни открыла клапан с охлаждающей жидкостью, а затем схватка продолжилась. На этот раз я попытался подобраться к ней сбоку, надеясь воспользоваться центростремительной силой. Большинство наездников не умели предсказать этот прием или правильно на него ответить, но она все сделала правильно. Энни снова увернулась, мы промахнулись и на несколько секунд остались без защиты. И Энни снова успела выстрелить первой.

Я получил второй штрафной удар в ногу.

Это был мощный выстрел, который вполне мог сойти за смертельный. Ногу обожгла острая боль, я не смог сдержать стон, и Энни это услышала.

– Ты в порядке? – крикнула она.

– Да.

Я был вне себя от гнева на самого себя.

Выйдя из зоны доступа, я снова открыл шлюзы, и в это мгновение в моем испуганном сознании вспыхнула мысль: я получил уже второй удар.

Меня охватил ужас.

«Я могу проиграть».

И если мы продолжим летать так, как делали это до сих пор, это и произойдет.

«И Энни станет Первой Наездницей».

Я впервые испытал подобные чувства, хотя и раньше знал, что Энни станет для меня очень серьезным противником и это будет сложнейший поединок. Но сейчас мысль о том, что она может победить, вдруг задела меня за живое.

Пэллор задрожал подо мной, граница между нашими эмоциями медленно таяла. Я ощутил наш общий гнев из-за ошибок, нашу усталость, толкавшую нас к неминуемому всплеску эмоций. Я держался из последних сил.

Драконы пожирали друг друга глазами, готовясь к новой атаке. Пэллор тяжело дышал подо мной, утомленный длительным и непростым поединком. Я чувствовал, что и мои силы на исходе. Энни и Аэла целый месяц тренировали всплески эмоций, мы же с Пэллором не привыкли к подобному раскладу.

Нам необходимо успокоиться, сосредоточиться и закончить поединок. Пока еще оставались силы.

Но для этого нам необходимо было выиграть время.

Снова прозвучал колокол. Энни рванулась вперед, и вместо того чтобы встретить ее, я заставил Пэллора отступить. Он зарычал, противясь, словно ненавидя меня за столь унизительное поведение, но я не винил его, потому что и сам испытывал презрение к самому себе. Мы нырнули в ближайшее облако и понеслись в глубину облачного пространства, скрываясь в молочной белизне. Я снова и снова оглядывался, но не видел Энни. Облака сгущались, обступая нас со всех сторон, и я уже не мог разглядеть просветов в их толще.

Неужели я ее потерял?

Наконец нам удалось вырваться в просвет, где облаков не было ни сверху, ни снизу. Арена виднелась далеко под нами, и даже Крепость выглядела далекой и крошечной. Со всех сторон к нам подбирались растрепанные ветром громады облаков.

Внезапно Пэллор резко остановился. Я стучал его пятками в бока, заставляя вернуться под прикрытие облаков, как вдруг догадался, почему он замер на месте. Его тело сотрясали мучительные спазмы, которых я раньше у него не замечал. Я не на шутку встревожился.

– Пэллор, – сказал я. – Успокойся. Все в порядке, просто дыши…

Я ощутил, как он напрягся подо мной, и в то же время почувствовал, как его разум пытается слиться с моим, и догадался, что он пытается пересечь тонкую грань, разделявшую нас. Пэллор пытался совершить всплеск эмоций. Он словно забыл о наших тренировках, о нашей привычке не пересекать границ дозволенного, о расстоянии, на котором я всегда просил его держаться. Через тонкую грань, пока еще разделявшую нас, я почувствовал его гнев из-за нашей слабости, его унижение из-за бегства, ужас при мысли о возможном поражении, его решимость, как и у меня, победить любой ценой. Но к этому примешивался непонятный страх и восторг от того, что вот-вот произойдет нечто очень важное, и потому он так отчаянно сейчас нуждался во мне.

– Прекрати, прекрати это…

Но он по-прежнему силился совершить всплеск, его разум стремился слиться с моим разумом, и я с трудом противостоял ему. Он задрожал и замер в воздухе, и теперь мы парили под палящими лучами солнца, так и не успев добраться до спасительной пелены облаков.

И тут сверху на нас упала тень.

Это Энни камнем бросилась на нас сверху. Аэла прижала крылья к телу, чтобы удвоить скорость.

Пэллор взревел им навстречу, все его тело сотрясали конвульсии, и он издавал глухие утробные звуки, словно кот, пытавшийся отрыгнуть шерсть.

И в следующее мгновение мы оба осознали, что они уже совсем близко, а мы совершенно беззащитны, и Аэла вот-вот выстрелит.

Мы понимали, что вот-вот все потеряем.

Тонкая грань, разделявшая нас, разлетелась вдребезги.

И когда разум Пэллора слился с моим, я все сразу же понял.

Последний мучительный спазм сотряс тело Пэллора, и он наконец получил избавление от страданий. Яркое пламя вырвалось из его пасти.

Нас отбросило назад от мощного толчка.

Меня переполняли эмоции Пэллора, его восторг, страх и легкое ощущение боли. Я впитывал их в себя как губка. Никогда раньше я не испытывал ничего подобного. Я купался в ощущении могущества и силы, которое разделил с Пэллором в момент возгорания его боевого пламени. Мне казалось, что весь мир у наших ног.

«И содрогнулся мир, увидев, как рождаются они из пламени».

В последний момент мне удалось вырваться из этого экстаза, натянуть поводья и приказать ему не стрелять. Но уже ничего нельзя было исправить. Пэллор уже выстрелил, а Энни и Аэла, мчавшиеся на нас, оказались совсем близко.

Пламя окутало их.

Аэлла замерла, колотя крыльями воздух, а Энни застыла в седле. Ее доспехи почернели. От ее расплавившегося огнеупорного костюма струился густой дым.

Такого сильного залпа боевого огня вполне было достаточно, чтобы убить наездника. В таком случае не помогут ни доспехи, ни огнеупорный костюм.

От ужаса мне стало нехорошо.

– Энни! – крикнул я.

Эйфория от нашего всплеска эмоций быстро таяла. Пэллор по-прежнему был со мной, но его восторг утих, и теперь он стал ощущать мой парализующий ужас.

Аэла покачнулась под порывом ветра, и голова Энни бессильно свесилась набок.

Я из последних сил заставил себя думать. «Аэла. Взгляни на Аэлу».

Зрачки Аэлы по-прежнему были расширены, она хрипела от боли и ужаса. Так ведут себя драконы, чувствуя страдания своего наездника. А значит, наездник еще способен испытывать страдания.

Значит, Энни жива. Без сознания, но жива.

Меня охватило облегчение.

– Энни, очнись! Тебе надо открыть клапаны с охлаждающей жидкостью!

Но она не откликалась.

«Хорошо, тогда нам поскорее надо спуститься вниз», – подумал я и уже собрался направить Пэллора вниз.

Однако Аэла не последовала за нами, и, обернувшись, я увидел, что ее тоже сотрясают конвульсии. С ней происходило то же, что и с Пэллором.

Конечно. Если у одного из драконов во флоте загорается боевое пламя, это тут же передается по цепочке. И Аэла следующая.

Я по-прежнему ощущал Пэллора, как самого себя, и потому сразу почувствовал, как он воспринял перемены, происходившие с Аэлой. Словно взглянул на нее по-новому.

А затем, возможно, под влиянием Пэллора, я вдруг понял, что конвульсии и рвотные позывы Аэлы не только пугают и ее, и Пэллора, но и причиняют ей страдания. И тут я вспомнил, что в момент возгорания пламени самки драконов могут испытывать сильную боль.

Аэла мучилась от боли.

А Энни привязана к ней, словно тряпичная кукла, и не в силах пошевелиться и открыть клапаны с охлаждающей жидкостью, а до земли еще очень далеко. И пока Аэла силилась изрыгнуть пламя, мы теряли драгоценные мгновения, которые могли стоить Энни жизни.

Внезапно мне в голову пришла безумная идея.

Выхватив пристегнутый к ботинку кинжал, я перерезал ремни, удерживавшие мои ноги в стременах. Это была моя единственная страховка, и стоило мне сделать хоть одно неверное движение и не удержаться на Пэллоре, падение с огромной высоты закончилось бы для меня плачевно. Я глубоко вздохнул, чувствуя накатившее головокружение. Огромная высота, крошечные город, арена и Дворец внизу, о которых я задумывался лишь мимоходом, теперь обернулись реальной угрозой.

Пэллор как можно ближе подлетел к Аэле, стараясь, чтобы их крылья не соприкасались, и завис над ней. Аэла, сотрясавшаяся в конвульсиях, похоже, ничего не заметила, а Энни была не в том состоянии, чтобы что-то замечать.

Я перекинул левую ногу через правый бок Пэллора и застыл, готовясь соскользнуть с него.

В голове мелькнула мысль: «Это же безумие, Аэла сбросит меня, сбросит меня на высоте пяти километров от земли…»

Но совершенно неожиданно для себя я ощутил странную уверенность. Это чувство было новым и в то же время древним, как мир. Это было нечто, что я всегда знал, но вспомнил только сейчас: отголосок ощущения собственного могущества, заполнившего меня изнутри вместе с залпом боевого огня Пэллора. В памяти вновь всплыла строка из «Аврелианского цикла», переполняя меня ощущением восторга и силы.

«И содрогнулся мир, увидев, как рождаются они из пламени».

Я собрался с духом.

– Если она сбросит меня, – сказал я Пэллору, – поймай меня.

Впервые в жизни я заговорил с ним на драконьем языке.

А затем соскользнул со спины одного дракона на спину другого.

Аэла взвизгнула, ощутив тяжесть моего тела, и резко дернулась вперед, но я крепко обхватил ее ногами, устроившись за спиной у Энни, и вцепился в луку седла. Я обнял Энни одной рукой, вспомнив, что последний раз делал это, когда она была еще ребенком. Та малышка превратилась в женщину, но сейчас ее тело казалось таким крохотным и хрупким, а доспехи дымились, источая жар. Прижимая к себе Энни, я наклонился и провел рукой по шее Аэлы, пытаясь успокоить ее. Я чувствовал, что нехорошо вот так прикасаться к чужому дракону, и знал, что Аэла разделяла мои чувства.

– Тише, тише, я хочу помочь ей, ты же знаешь нас, Аэла…

Пэллор кружил под нами, и я ощущал его страх за нас, переплетавшийся с восторгом, переполнявшим его после возгорания пламени, и ощущением странной близости, возникшей между ним и Аэлой. И Аэла, похоже, тоже ощущала эту близость, и его присутствие успокаивало ее.

Аэла жалобно заскулила, но, к моему удивлению, перестала взбрыкивать.

Дрожащей рукой я принялся открывать клапаны на огнеупорном костюме Энни. Она по-прежнему не шевелилась, обмякнув в моих объятиях, но я почувствовал, как жар, исходивший от нее, начинает спадать, когда охлаждающая жидкость хлынула на ее кожу. Другой рукой я поглаживал шею Аэлы, вздрагивавшую от боли.

– Все скоро закончится, Аэла, потерпи…

Я подумал о Пэллоре, о его настойчивом стремлении соединиться со мной в этот момент, чтобы обрести освобождение.

Ей была необходима Энни, но Энни ничем не могла ей сейчас помочь.

– Энни, ты должна очнуться…

Но это означало испытать страшную боль. Я открывал клапаны у нее на бедрах, на икрах, на лодыжках. До меня донесся запах обгоревшей кожи и волос. Я с ужасом увидел, что ее коса исчезла, превратившись в пучок обуглившихся прядей, торчавших из-под ее шлема.

И все это сделал я. С Энни, с моей Энни…

И, совершая это, я наслаждался переполнявшей меня эйфорией…

– Прости меня. Мне так жаль…

Я задыхался от слез, мир вокруг расплывался.

И Энни вдруг слабо шевельнулась в моих объятиях и застонала. Аэла почувствовала, что ее наездница пришла в себя, и закричала. В ее крике было нечто настолько личное, что у меня волосы встали дыбом на затылке: я сейчас был здесь совершенно лишним.

– Аэла, – с любовью произнесла Энни, превозмогая боль.

И этого оказалось достаточно. Аэла вздрогнула в последний раз, а в небо вырвался залп пламени.

* * *

Когда мы спустились ниже, до меня донесся оглушительный рев с трибун арены. Я даже не понял сразу, что происходит. А затем вспомнил: Каллиполис обрел боевое пламя.

И Первого Наездника.

Необходимо заново провести турнир, сказал я себе. Я отчаянно ухватился за эту мысль, понимая, что моя победа казалась мне не совсем честной. Они должны дать нам возможность переиграть.

Я по-прежнему сидел верхом на Аэле, и хотя даже не попытался взять поводья, Пэллор принял решение за меня и полетел перед нами, а она безропотно последовала за ним. Энни вновь потеряла сознание и обмякла в моих руках.

Шквал аплодисментов не стихал, когда мы опустились в Орлиное Гнезло. И только теперь все поняли, что произошло что-то страшное. Я выпрыгнул из седла чужого дракона, срезал ремни с ног Энни и снял ее со спины Аэлы. К нам спешили врачи, я взял Энни на руки и, подойдя к ним, осторожно положил ее на носилки. Мы сняли с нее шлем, и я увидел, что ее глаза закрыты, а остатки волос покрывала охлаждающая жидкость.

– Ли, все в порядке, с ней все будет в порядке…

По поведению окружающих я понял, что потерял остатки самообладания.

– Ли, – тихо сказал мне Горан, – ты должен идти в дворцовую ложу, они ждут…

– Прошу, позвольте мне остаться с ней…

– Ты сможешь вернуться к ней, когда все закончится. А сейчас Каллиполис ждет своего Первого Наездника.

– Нет, мы должны провести повторный турнир…

– Так не пойдет, Ли.

– Пожалуйста, прошу, только не так…

Толпа скандировала: «Ли сюр Пэллор, Первый Наездник». Титул, о котором я мечтал с детства.

При мысли о своей победе меня переполнила такая горечь, что я ощутил ее привкус. Да, моя мечта осуществилась спустя годы, но в совершенно другом мире и вопреки всем трудностям на моем пути. Но сейчас меня это совсем не радовало.

Горан стиснул мое плечо, и его тон сделался жестким.

– Во имя Каллиполиса, возьми себя в руки.

Я вытер слезы и направился в дворцовую ложу.

* * *

После церемонии, прежде чем отправиться в лазарет, я зашел в Лицей и подсунул записку под дверь кабинета Тиндейла. Я давно обдумал, что скажу Джулии, но теперь от моих слов исходила яростная уверенность в собственной силе, которую я испытал в небе вместе с Пэллором.

Мне сказали, ты ждешь моего ответа. Вот он. Когда ты получишь это письмо, ты уже будешь знать, что наш флот обрел боевое пламя, и вот ответ Защитника: Каллиполис не покорится.

Как-то ты сказала мне, что надеешься, что однажды я узнаю, каково это, когда целый мир у твоих ног. Сегодня я это узнал.

Ты сделала свой выбор. Я тебе не судья.

Вы можете обрушить на нас свою ярость, и я отвечу вам тем же.

Энни

Дни и ночи пролетали для меня в полузабытьи в больничной палате, но я постоянно ощущала присутствие рядом кого-то до боли знакомого. Время текло в пелене боли, сквозь которую я ощущала, как меняют повязки на моем обожженном теле, но однажды я очнулась от тихой фразы на драконьем языке, внезапно вспыхнувшей в моем сонном сознании:

Ли сказал Тиндейлу: «Мне больше нечего им сказать».

И я тут же провалилась в глубокий сон, испытав неимоверное облегчение.

А когда наконец проснулась, все тело горело от боли.

Мир медленно возвращался на круги своя, теперь я четко осознавала происходящее вокруг. Я была в больничной палате, где уже лежала раньше, но тогда мои ранения и ожоги не были настолько серьезными. В распахнутое окно светило летнее солнце и веял легкий ветерок. На моей прикроватной тумбочке стояли вазы с цветами. А рядом со мной на неудобном стуле сгорбился Ли. Сон слегка разгладил тревожные складки на его лице, однако под его глазами залегли глубокие тени.

Сколько я уже здесь пробыла? И сколько времени он провел здесь со мной?

Воспоминания о нашем поединке постепенно возвращались. Холод, пронзивший меня при виде письма из министерства, мощный всплеск эмоций, объединивший нас с Аэлой, болезненное облегчение при мысли о том, что мы наконец встретились в заключительной схватке с Ли сюр Пэллор. Жажда победы. А затем – яркое драконье пламя, словно воспоминание о давнем ночном кошмаре, и боль. И в конце мольбы Аэлы о помощи и тепло объятий Ли…

Но это воспоминание никак не увязывалось с тем, что происходило раньше. Как?…

И все же, хотя это казалось невозможным, я вспоминала, что Ли каким-то непостижимым образом оказался рядом со мной, открывая клапаны с охлаждающей жидкостью в моем костюме, поглаживая бок Аэлы, готовившейся изрыгнуть боевое пламя. Потому что его образ всплывал не только в моей памяти, но и в воспоминаниях Аэлы. Я помнила ее страх и гнев от его вмешательства, а затем – внезапное спокойствие и всепоглощающее доверие к нему.

При мысли об этом у меня пересохло в горле.

А затем я вдруг поняла, как он это сделал, и с нежностью и болью взглянула на него.

Глупый, бесстрашный мальчишка-летун.

Ли зашевелился, а затем, вздрогнув, выпрямился и открыл глаза. В них вновь вспыхнула тревога. Он взглянул на меня и увидел, что я очнулась. На его лице отразилось облегчение.

– Привет, – сказал он.

Но его голос звучал робко, и я поняла, что он волнуется. И я не сразу поняла почему.

– Все в порядке, Ли, – ответила я.

– Мне так жаль, – хрипло произнес он. – Энни, я никогда…

Я рассмеялась, но тут же умолкла от боли. Он заметил это, и его глаза расширились от тревоги.

– Ты не виноват, что у Пэллора появилось пламя.

Ли покачал головой, не соглашаясь со мной.

– Я попросил провести повторный турнир, – пробормотал он, опустив голову. – Но они не согласились…

Я улыбнулась, хотя ощутила, как сердце сжалось от боли.

– А почему они должны были согласиться? – спросила я.

Боль исказила лицо Ли.

– Потому что ты была достойна победы.

У меня перехватило дыхание. От того, что эти слова произнес именно Ли.

Я пыталась выразить словами чувства, переполнявшие меня, найти в них нечто большее, чем разочарование. Пыталась объяснить, что победа, как бы глупо это ни звучало, была для меня самой главной целью в жизни. И это не имело никакого отношения ни к Ли, ни к Каллиполису. Мне важно было доказать себе, что я этого достойна.

– Это было так замечательно… просто желать этого. Я и не догадывалась, что могу так сильно о чем-то мечтать. И верить, что добьюсь.

Добьюсь победы.

А теперь я поняла, каково это – желать чего-то всей душой и в конечном итоге остаться ни с чем. Я проглотила ком в горле, сдерживая слезы. Ли опустил голову.

– Но как бы там ни было, – добавила я, – возможно, это к лучшему. Ведь именно тебя все хотели видеть победителем.

Ли поморщился и провел ладонью по волосам. А затем вытащил из кармана письмо. Оно было смято, печать сорвана, но я сразу узнала его.

– Я вернулся… пока ты спала. И там написано совсем не то, о чем мы подумали.

Он протянул мне письмо. Я открыла его и прочитала одну-единственную фразу.

Антигона,

Покажи им, на что способна.

Миранда

Вот так я узнала, что и утешение может ранить.

Я и представить себе не могла, что мое разочарование может стать еще горше. Я читала слова ободрения и поддержки, я обрела то, за что боролась всю свою жизнь – в меня поверили другие люди, но было слишком поздно.

Сейчас мне больше всего хотелось свернуться калачиком, обхватив себя руками, и разрыдаться.

Ли смотрел в пол, обуреваемый стыдом и чувством вины, и хотя я знала, что он уйдет, если я попрошу, но понимала, что мы еще не все сказали друг другу. Поэтому я потерла глаза и, собрав волю в кулак, сказала то, что он хотел услышать. То, что мы оба должны были услышать и запомнить.

– Ты будешь на своем месте, Ли.

И мне стало легче.

Глаза Ли покраснели, когда он поднял голову и взглянул на меня.

Да, на своем месте. Этот мальчик, который стал молодым мужчиной и вот-вот должен был занять место лидера, который всегда был моим лучшим другом и самым храбрым человеком из всех, кого я знала.

И которому я буду верить до конца.

Мой голос дрожал, когда я добавила:

– И я почту за честь служить тебе как твоя Альтерна.

Прошлое осталось позади, впереди нас ждала война, и наш флот обрел боевое пламя.

И только это сейчас имело значение.

Когда Ли коснулся моей перевязанной руки, я не отдернула ее. На мгновение мы оба замерли, ощущая биение пульса в наших ладонях в тишине больничной палаты.

Ли заговорил первым. Его голос прозвучал едва слышно.

– Энни. Мне нужна твоя помощь. Я хочу, чтобы ты…

– Донесла на Тиндейла. Я уже это сделала.

Ли удивленно взглянул на меня.

Мое сердце едва не выпрыгивало из груди, но я постаралась взять себя в руки и говорить спокойно.

– После того, что я услышала… я не была уверена точно, что все поняла правильно, но я знала… – Мои пальцы сжались в его ладони. – Я знала, что не хочу, чтобы ты разговаривал с ним. С… ними.

Это был мой выбор. Тиндейл, а не Ли.

И теперь я знала, что поступила правильно. «Мне больше нечего им сказать».

Он потер лоб и медленно выдохнул, осознавая, какой опасности избежал. Словно понимал, что я могла бы с такой же легкостью донести и на него.

– Я сделала донесение от своего имени, – продолжала я, – сообщила о том, что он выступает против запрета поэмы, так что… это никак не навредит тебе. Заседание Комитета по Перевоспитанию должно состояться через неделю.

На лице Ли вспыхнуло облегчение.

– Спасибо, – хрипло произнес он. – Я просто не мог…

– Я знаю.

А затем он глухо произнес:

– Скоро все будет очень плохо, Энни.

Я пыталась понять, говорит ли он о Каллиполисе или о себе. И, глядя на него, поняла, что он имеет в виду и то и другое. Теперь между Каллиполисом и Новым Питосом полыхало пламя драконов. Ли придется пожинать плоды своего решения.

Но я не могла придумать другого утешения, как просто одобрить этот выбор.

– Тогда нам крупно повезло, что наш флот обрел боевое пламя.

12

Дворцовый день

Ли

Энни выписали из лазарета за несколько дней до Дворцового дня. После того как меня назначили командующим флотом, она стала командиром аврелианской эскадрильи, и я лично прикрепил почетный значок на ее форму. А на моей форме уже сверкал орден командующего флотом. Знак Первого Наездника – горн, окруженный переплетенными между собой золотыми и серебряными кругами, а знаком отличия командира эскадрильи был аврелианский дракон с распростертыми крыльями. Она приняла его с вежливой улыбкой, которая не могла скрыть ее разочарования и избавить меня от чувства вины.

После турнира еще три дракона обрели боевое пламя. И хотя этого было недостаточно, чтобы начать военные действия, особенно против надежно защищенного Нового Питоса, но настроение народа Каллиполиса тут же изменилось. Город чувствовал себя под защитой. И эта перемена в настроениях, особенно в преддверии празднования Дворцового дня, пришлась на руку Министерству Пропаганды, которое решило использовать ее как вдохновляющую силу перед лицом неминуемой войны. Кроме того, Министерство Обороны всеми силами стремилось засекретить предстоящий военный парад.

Тиндейл сгинул в тюремных казематах после того, как Комитет по Перевоспитанию поделился с Министерством Информации сведениями о его антинародных настроениях. Несмотря на появление боевого пламени у драконов нашего флота, «Аврелианский цикл» все же подвергся уничтожению. Библиотека отца Лотуса была разорена.

Библиотека стражников, как и библиотека Атрея, избежала этой печальной участи, но нам приходилось участвовать в сожжении других экземпляров поэмы. Глядя, как пламя пожирает страницы, разгораясь на ветру, я вспоминал бессмертные строки поэмы, горькие, как дым:

«Перед тобой стою я, глядя, как угасают последние всполохи моей сгоревшей души.

Я, избежавший опасности и боли твоего разрушительного гнева.

И если суждено нам умереть, дай мне шанс умереть от собственных рук».

За три дня до праздника Дворцового дня я проснулся от того, что Кор изо всех сил тряс меня. Во время кошмаров я обычно, запутавшись в одеяле, пытался выбраться из постели. Кор заставил меня лечь.

– Все в порядке. Ты просто…

Просто разбудил других. Это происходило не так уж часто, но перед Дворцовым днем нервы у всех были натянуты до предела. В общежитии царила непривычная тишина, никто не храпел и не посапывал во сне. Кошмар, от которого я проснулся, был еще ярким, и в ушах застыл мой собственный пронзительный крик. Одеяла пропитались потом, мое лицо сделалось влажным.

– Спасибо. Прости. Я что…

Говорить было трудно, но от шепота Кора я постепенно начал приходить в себя. В темноте невозможно было разглядеть выражение его лица.

– Ты… ты постоянно повторял «нет».

Я вдруг ощутил его руку на своем плече.

– Спасибо, – сказал я, стряхнув ее.

На следующий день, проводя занятие с членами Четвертого Ордена, Атрей раздал нам одинаковые потрепанные буклеты с красными печатями, которые обычно украшали запрещенные материалы. Я прочитал название, и меня прошиб холодный пот.

«Правда о Дворцовом дне и Кровавом месяце», автор Р.Т.

– Дворцовый день – это отличная возможность проявить истинный патриотизм, – заявил Атрей. – Время, когда люди могут вернуться к истокам и, стерев прошлое, все начать заново. Но это также и время для вас четверых, чтобы поразмыслить над тяготами, которые лягут на ваши плечи, когда вы встанете у руля власти. В то время, как мы поощряем город с радостью вспоминать историю Дворцового дня, я хотел бы, чтобы вы внимательно поразмыслили над очевидными фактами. Эти буклеты были опубликованы вскоре после Революции и были запрещены в целях политической стабильности. В них содержится более чем адекватный анализ того, что произошло. Пожалуйста, ознакомьтесь с содержанием, прежде чем мы продолжим обсуждение.

Буклетов не хватило на всех, и нам с Кором достался один экземпляр на двоих. Когда я не сдвинулся с места, Кор взял книгу и принялся листать ее. Я твердо решил не смотреть на Энни, Пауэра и на книгу, поэтому уставился на Кора, наблюдая, как он напряженно нахмурил брови, просматривая содержание. Его дыхание сделалось прерывистым. Он продолжал читать, прижав руку к губам.

За долгие годы я привык вести себя спокойно на занятиях, где шла речь о Революции и Кровавом месяце. Я научился напускать на себя бесстрастный вид и считать секунды до окончания урока. Этот час вполне можно было пережить.

Но лишь некоторые преподаватели говорили напрямую о Дворцовом дне, и, когда это происходило, они не представляли столь откровенной информации.

Когда Кор оторвался от буклета, его лицо позеленело. Он подтолкнул книгу ко мне, думая, что я тоже хочу почитать. Я закрыл ее и подвинул обратно к нему.

Атрей нарушил тишину.

– Кор, не прочтешь ли ты нам, что написано в начале четырнадцатой страницы?

Кор перелистнул страницы, и остальные последовали его примеру. Хриплым голосом он начал читать об участи, постигшей аврелианского триарха и его семью. Я ощутил, как все вокруг начинает расплываться перед глазами.

Дойдя до описания убийства второго ребенка, Кор умолк.

Атрей не стал просить его продолжить.

Кор поднял глаза.

– Вы знали? Вы знали, что все так будет?

От улыбки Атрея веяло холодом.

– Ничего нельзя предугадать, – сказал он. – Однако развитие событий во время крупных восстаний обычно весьма предсказуемо. Мы предполагали, что, когда народ попадет во Дворец, нам станет трудно его контролировать.

Атрей умолк, давая нам время обдумать его слова. А затем продолжил.

– Но все оказалось хуже, чем мы ожидали. Я это признаю. Но мы с самого начала шли на риск. Это было непростое, но необходимое решение. Лучше было пережить эти смерти… – Атрей постучал пальцами перед лежавшим перед ним буклетом, – жестокие убийства, чем гибель множества невиновных людей в будущем. Вы согласны?

Ответом ему было молчание. Кровь бешено пульсировала у меня в голове в гнетущей тишине.

Пауэр заговорил первым.

– Не думаю, что это стало таким уж непростым решением.

– Неужели? – холодно откликнулся Атрей.

– Это не хуже того, что они сделали с нами, – ответил Пауэр. – Кровь за кровь.

Его слова причудливым эхом отдались у меня в ушах. Я почувствовал на себе взгляд Кора и после накатившего на меня минутного страха вдруг понял почему. Раньше я всегда старался отгонять от себя подобные мысли.

А затем я услышал ее голос.

– Думаешь, они это заслужили?

Я слишком хорошо знал Энни и сразу почувствовал ее гнев.

Пауэр ответил:

– Да, я так думаю. После того, что они сделали с нами, они это заслужили.

Энни фыркнула.

– После того, что они сделали с кем, с Яникулом?

Пауэр уловил скептицизм, прозвучавший в ее голосе. Он прищурился, его лицо исказилось, и, наклонившись вперед, он понизил голос.

– Моя мать была из Чипсайда. Я уроженец Чипсайда. Горы стали не единственной территорией Каллиполиса, которая пострадала, Энни. И что касается Чипсайда, драконорожденные заслужили то, что получили.

Пауэр впервые признался в том, что не принадлежит к роду патрициев, не говоря уже о том, что он уроженец Чипсайда. Кор вскинул брови, глядя в искаженное от гнева лицо Пауэра.

Голос Энни задрожал.

– Но это не было актом правосудия. Это была резня.

Я поднял глаза от дубового стола и наконец взглянул на нее. После турнира она остригла обожженную косу, и теперь у нее была короткая стрижка до подбородка, пряди волос торчали, как у уличного мальчишки-беспризорника. Она зло смотрела на Пауэра, заливаясь румянцем.

И тут я услышал собственный голос.

– Но ты-то точно должна думать, что это было справедливо.

Энни взглянула на меня. Боковым зрением я уловил, что остальные неловко заерзали, услышав мои слова. Атрей откашлялся, собираясь вмешаться, но тут Энни ответила мне. Ее голос был хриплым от нахлынувших эмоций.

– Вот как ты обо мне думаешь, Ли?

У меня перехватило дыхание.

Атрей нетерпеливо прервал повисшую паузу.

– Антигона выражает похвальное сочувствие к врагам, которому Ли и Пауэру стоило бы поучиться, – произнес он. – Всегда нелегко решать, кому стоит погибнуть. Даже если, как в этом случае, эти люди были повинны в ужасных злодеяниях.

– Как вы знаете, до Революции я был главным советником у Арктуруса Аврелиана. То, о чем Кор только что прочитал нам, произошло с его семьей.

Энни медленно и шумно вздохнула, догадавшись, в чем дело. Атрей продолжал с безмятежным спокойствием:

– Некоторые считают, что я допустил подобный акт ужасного насилия против Арктуруса и его близких по личным мотивам. Что я мстил ему за несправедливость по отношению ко мне. В конце концов, подобные эмоции двигали многими революционерами. – Атрей снисходительно кивнул в сторону Пауэра. Пауэр поморщился и откинулся на спинку стула. Но голос Атрея оставался бесстрастным.

– В моем случае все было не так. Что касается меня, у меня были все причины, чтобы, наоборот, поддерживать Арктуруса. Он помогал мне, когда я нуждался в помощи, оплатил мое образование и способствовал назначению на высокий пост. Но тех добрых дел, что он сделал для меня, оказалось недостаточно, чтобы забыть о зле, которое он причинил народу как правитель. И поэтому я сделал свой выбор. Я предпочел благо народа своим чувствам.

Кор нервно барабанил пальцами по столу, у Энни округлились глаза, Пауэр скривил губы, скрестив руки на груди, с отвращением глядя на Атрея. Однако в их глазах застыл одинаковый ужас. Словно то, о чем говорил Атрей – холодный расчет, не связанный с личной местью, – было самой неприглядной из всех услышанных ими историй.

А я испытал нечто совсем другое. Облегчение.

Я был не единственным человеком, избравшим подобный путь. Когда-то давно Атрей сделал то же самое.

Атрей сказал:

– И я знаю, что смерть Арктуруса и его семьи будет тяготить меня всю оставшуюся жизнь.

А затем он поднял глаза, и его тон сделался жестким:

– Но это не означает, что я жалею их.

Он немного помолчал, а затем закончил свою речь:

– Ваша основная задача как стражников – решать, что будет меньшим злом. Кому жить, кому умирать. И это будет, и так и должно быть, ужасным бременем на вашей совести.

Придет время, когда вы станете сомневаться. В таких случаях помните, что гораздо лучше, чтобы эти решения приняли вы, а не кто-то другой. И если все пойдет по плану, вы станете самыми здравомыслящими, искусными и умелыми правителями. Вашей обязанностью станет принятие этих решений, и вы должны научиться справляться с чувством вины, обуревающим вас, ради блага других.

* * *

Теперь мне казалось немного странным мое желание встретиться с Криссой наедине, когда турнир был позади и у нас больше не было предлогов для таких свиданий. Однако желание продолжать эти встречи оказалось сильнее здравого смысла.

– Думала, ты не придешь, – сказала она, когда я отыскал ее в комнате общежития.

Комнату заливал золотистый свет полуденного солнца. Крисса сидела за столом, заваленным тетрадями и учебниками вперемешку с украденными из трапезной кружками, склонившись над учебником. Другие девушки отправились по делам, и мы оказались предоставлены самим себе.

– Мне надо было… я вышел прогуляться.

Я швырнул сумку с книгами на пол рядом с ее кроватью, упал на кровать, откинувшись на подушки и закрыв глаза. Постель пахла морским ветром и чем-то сладким. Этот аромат всегда напоминал мне о Криссе.

– Все… в порядке, Ли?

Она говорила со мной испытующим тоном, каким я привык разговаривать с другими, но никогда не слышал его от других. И оказался настолько не готов к такому повороту, что не знал, как ответить.

– Я просто… я подумала, что, возможно, ты беспокоился об Энни после турнира, но теперь ей намного лучше, а ты по-прежнему…

Она осеклась. Я открыл глаза и лежал не двигаясь, глядя на нее, но она не поднимала глаз от учебника.

– По-прежнему что? – мягко спросил я.

– Грустишь, – ответила она.

И посмотрела на меня.

– Я знаю, – осторожно произнесла она, словно ступая по тонкому льду, – что, возможно, есть вещи, о которых ты не можешь… о которых тебе нелегко говорить. И не представляю, что это могло бы быть. Но если ты захочешь мне что-то рассказать и я как-то смогу тебе помочь…

В моей биографии, которую она знала, было сказано, что я потерял семью во время Кровавого месяца. Триархия оставила после себя столько приютов, что эта история никогда не вызывала лишних вопросов.

Я представил, как рассказываю ей, что самый ужасный день в моей жизни ежегодно отмечают в Каллиполисе как национальный праздник, в честь которого проводят парад. Рассказать о том, что отверг свою семью, сохранив верность узурпатору.

Когда я ничего не ответил, она встала и забралась на постель рядом со мной. И хотя я не обернулся к ней, мне вдруг показалось, что мое отяжелевшее тело перестало слушаться меня, когда она свернулась калачиком рядом со мной и положила голову мне на плечо. Протянув руку, она обхватила меня за другое плечо. Она словно крепко держала меня, вдруг понял я.

– Однажды, – пробормотала она, уткнувшись в мое плечо, – когда снова воцарится мир, я бы хотела взять небольшой отпуск и поехать вместе с тобой ко мне домой. В Харбортаун, полюбоваться побережьем.

Она произнесла это так, словно уже все решила и у меня не было возможности отказаться. И, ни о чем не думая, я вдруг сказал:

– Я как-то был там.

– Правда? – В ее голосе прозвучало удивление. Я попытался вспомнить, как там оказался.

– Мы ходили в поход с детьми из приюта, – спокойно добавил я.

Однако это был не поход с приютскими детьми. Это была семейная поездка. Песок в наших волосах, мельтешащие под ногами крабы, аромат свежей рыбы, жарившейся на огне, разведенном слугами. Сестры радостно закапывали меня в песок.

– Тебе понравилось?

– Да, – ответил я. – Очень.

Энни

В тот день, когда меня выписали из лазарета, у меня была назначена встреча с Мирандой Хейн, генералом Холмсом, Ли, Кором и Пауэром, на которой мы должны были обсудить вопросы, связанные с парадом и безопасностью населения во время его проведения. Увидев Хейн, я сразу вспомнила ее записку, и у меня все сжалось внутри. Мое тело по-прежнему стягивали тугие повязки, спрятанные под формой, сидеть было неудобно, и без привычной мне косы, на смену которой пришла короткая стрижка, я ощущала себя неуютно.

– Ты знала, – спросила меня Хейн до начала совещания, – что звание Альтерн впервые приобрело женский род благодаря тебе?

Альтерна – это заимствованное из драконьего языка слово, а драконий язык, в отличие от каллийского, отличался ярко выраженной гендерной окраской. И хотя я это отлично знала, мне понравилось замечание Хейн, в котором я уловила поздравление и сочувствие одновременно.

– Благодарю, – ответила я, надеясь, что она поймет: я благодарила и за ее записку, которую она прислала мне перед турниром.

Хейн начала совещание, потребовав, чтобы как можно больше драконов проследовали в процессии над Триумфальным путем. Генерал Холмс, настаивавший на необходимости проведения воздушного патрулирования во время парада, склонялся к тому, что она права.

– Моя главная задача – обеспечить безопасность города во время парада. Но чем больше у нас будет вооруженных наездников, тем лучше. Так мы сможем продемонстрировать военную мощь Каллиполиса.

Ли безучастно смотрел в окно на Огненную Пасть. День выдался серым: низкие облака повисли над городом, и это не сулило ничего хорошего. Столь плотная облачность всегда была большой помехой для наездников драконов. Ли уже давно выглядел утомленным и осунувшимся, но сейчас круги у него под глазами потемнели еще сильнее, а вокруг губ залегли глубокие складки. Казалось, он давно забыл, что такое сон.

– А что насчет побережья? – отвернувшись от окна, спросил он Холмса.

Холмс довольно кивнул и улыбнулся Хейн.

– Очень предусмотрительно, наш новый Первый Наездник. Мне это нравится.

Ли криво улыбнулся в ответ.

Хейл и Холмс принялись спорить о разделении прибрежных патрульных отрядов. Ли больше не перебивал их. В конце концов было решено оставить один воздушный патруль в городе, чтобы контролировать проведение парада, а один направить на северное побережье, и каждый из них должен был сопровождать боевой дракон.

– Я возглавлю один из патрулей, – вызвался Кор. – Не слишком я люблю участвовать в парадах.

Драконы, получившие боевое пламя, принадлежали наездникам высших чинов, и среди них оказались драконы Кора, Пауэра и Криссы.

– Я бы тоже хотел принять участие в воздушном патрулировании, – заявил Ли.

Хейн бросила взгляд на Холмса.

– В этом ведь нет необходимости, не так ли? Я подумала, что Ли должен командовать. Вместе с Альтерной.

– Командовать чем? – спросил Ли.

– Парадом, – откликнулся Холмс. – Отлично, Миранда. Это обязанность Первого Наездника. Правильно, Ли?

Лицо Ли казалось абсолютно бесстрастным.

– Да, – ответил он.

* * *

Утро Дворцового дня выдалось безоблачным и солнечным. Туман рассеялся, и стражникам было разрешено участвовать в параде.

Один из буклетов, которые Атрей раздал нам на занятии, по-прежнему лежал в моем рюкзаке. До этого утра я не притрагивалась к нему. Но теперь наконец поддалась искушению почитать его. Хотя сегодняшний день совершенно не располагал к подобным занятиям. Все вокруг переполняло возбужденное нетерпение наездников в предвкушении парада, праздничные настроения витали в воздухе, а посреди этого моря эмоций Ли спокойно поглощал свой завтрак. Он полностью ушел в себя, как всегда в этот день. И, как обычно, это заметила только я.

И тогда я подумала – с меня довольно. Время пришло. Возможно, сегодня весь город продолжит притворяться, но это больше не для меня. Чтобы спасти меня, Ли на огромной высоте перепрыгнул с одного дракона на другого и теперь готовится вытерпеть праздник, который вызывал у него отвращение с самого детства, а дальше его жизнь станет еще труднее. И я должна положить конец притворству и принять правду.

Всю правду.

Я отправилась в пустую аудиторию, закрыла дверь и открыла буклет. Я пролистала книгу, добравшись до страницы, которую специально пропускала на занятии у Атрея. В верхней части страницы располагалось изображение Дракара Дальних гор и его семьи. Я тут же впилась взглядом в его отца и поняла, что впервые после того, что когда-то случилось, смотрю на него. И хотя изображение было размытым, я тут же ощутила знакомую смесь ужаса и ненависти. Он стоял рядом с женщиной, их окружали дети. Они выглядели красивыми, счастливыми и гордыми. Глядя на него, изображенного в кругу семьи, сложно было представить, что он когда-то сотворил то, чему я стала свидетелем.

Я перевела взгляд на описание под изображением, ища имя младшего ребенка. Вот. Пять лет, мальчик по имени Лео. У меня перехватило дыхание.

А когда ко мне вернулась способность дышать, я принялась всматриваться в расплывчатое изображение и нашла его. В буклете было сказано, что мальчик погиб, но я-то отлично знала, что он жив и здоров.

И хотя у меня и раньше мелькали догадки, правда навалилась на меня непосильным грузом. Мне было невыносимо смотреть на него рядом с тем мужчиной. На мгновение у меня все поплыло перед глазами.

Закрыв глаза, я заставила себя успокоиться и снова принялась читать. Прочитала о том, что произошло с его матерью, братом, сестрами и, наконец, с отцом. Я вглядывалась в их лица. И представляла себе, как все происходило в этот день, десять лет назад.

А затем снова перевела взгляд на расплывчатое лицо мальчика на старом изображении. Несмотря на плохое качество картинки, невозможно было не заметить, что он улыбается. Остальные члены его семьи выглядели иначе, напустив на себя важный, горделивый, величественный вид, соответствующий представителям семьи Повелителя драконов. Однако художник сделал исключение для мальчика и сидевшей рядом с ним старшей сестры, позволив им весело улыбаться. Казалось, они вот-вот громко расхохочутся. И неожиданно я подумала, что за все то время, что знала его, я никогда не видела, чтобы Ли так улыбался.

Я представила, каким он когда-то был: младшим ребенком в семье, маленьким веселым солнышком, центром их внимания и радости. Нежным, потому что рос в любви и нежности, говорливым и настойчивым в своем требовании внимания близких и наверняка склонным к проказам, которые ему всегда прощали. Я с легкостью представила его таким, хотя передо мной была всего лишь старая картинка. Ведь, в конце концов, я сама была младшим ребенком в семье.

А затем я представила, как этот улыбчивый мальчик потерял всех, кого любил, за несколько ужасных часов. Мне не надо было представлять, что он испытывал, потому что я знала это, как никто другой. В это мгновение мне было все равно, кто его отец и что он сделал со мной. Я хотела лишь отыскать маленького мальчика из Элбанса, которого когда-то знала, и крепко обнять.

– Энни?

Я подняла голову. Я вдруг подумала, что это он, и вспомнила, что раскрытая книга все еще лежит передо мной. И уже ничего не скроешь. Но это оказался Дак.

– Хейн ждет, – сказал он. – У вас инструктаж перед парадом, забыла?

– Точно, – отозвалась я.

Он не спросил, чем я занимаюсь, хотя я заметила, что он бросил взгляд на книгу, и на его лице отразилось недоумение. Я закрыла книгу, убрала в сумку и встала. А затем мы вместе направились в зал заседаний.

Хейн ждала нас за кафедрой в центре зала. Когда мы с Даком вошли, я поняла, что, судя по всему, мы опоздали, потому что все места на окружавших кафедру полукруглых рядах были заняты. Или почти все. Ли не было видно.

– Ты его не нашел? – спросила Хейн у Дака.

«О Ли, – подумала я, – только не сейчас. Не сдавайся. Только не перед этим дурацким парадом».

– Нет, – ответил Дак, – хотите, я пойду…

Но не успел он договорить, как дверь распахнулась и появился Ли.

Одного взгляда на него оказалось достаточно, чтобы понять, что мои страхи беспочвенны. Мне показалось, что он немного бледен и напряжен, но лишь потому, что я искала следы его волнения. Меня потрясло его удивительное самообладание. Он стоял, величественно выпрямившись, на его лице отражалась спокойная уверенность. Его парадная форма была безупречна, он выглядел так, будто с детства привык к доспехам и военной накидке. На его плече сияло изображение драконьих крыльев – знак отличия Четвертого Ордена, церемониальный горн Первого Наездника висел у него на спине. Вместо того чтобы занять место среди нас, он подошел к Хейн. Он не удосужился извиниться за опоздание, а вместо этого кивнул ей, словно давая понять, что можно начинать инструктаж.

Я взглянула на него, такого спокойного, величественного и сильного, и вдруг поняла, что измученный, одинокий сирота, которого я когда-то знала, исчез навсегда, как и тот улыбчивый мальчуган, которого я никогда не видела. Он похоронил их в себе и больше не нуждался в моих утешениях. И эта мысль наполнила меня всепоглощающей гордостью за него.

Хейн оценивающе взглянула на него, я поняла, что она, как и я, ощутила исходившую от него силу, и это потрясло ее и одновременно восхитило. А затем она откашлялась и начала свою речь.

Пока она говорила, я продолжала наблюдать за Ли. И теперь наконец мои глаза открылись. Я перестала отгонять от себя мысли, тревожившие меня долгое время, позволила увидеть себе сходство, которое старалась не замечать раньше.

Я смотрела на Ли и видела сына Леона Грозового Бича.

* * *

Атрей, восседавший на сером коне, двигался вперед по Триумфальному пути, а за ним следовала кавалькада Охраны Защитника, облаченная в алую форму. За ними – Пэллор и Аэла, возглавляя флотилию, участвующую в параде. На память то и дело приходили отрывки из буклета, и мне становилось тошно от царившей вокруг атмосферы праздничного веселья. Повсюду реяли знамена Каллиполиса, звучали фанфары, толпа радостно приветствовала нас, и все начинало казаться мне все более лживым и притворным.

Толпа напирала, стараясь приблизиться к нам, наваливаясь на заграждения, установленные и охраняемые отрядами городских стражей порядка, и мы двигались так близко, что могли спокойно рассмотреть лица людей, приветствовавших нас. Если когда-то я считала себя одной из них, то теперь разглядывала толпу с тем же отвращением, с каким когда-то смотрела на повелителей драконов. Я слушала, как они осипшими от криков голосами поздравляли друг друга с годовщиной ужасной бойни, и вспомнила, как много лет назад толпа издевалась над беспомощным, связанным и изувеченным драконом. Им доставляло удовольствие смотреть на его мучения только потому, что он исполнял волю своего хозяина. Я вспомнила, как эти люди радостно сажали меня к себе на плечи в таверне, а месяц спустя, встретив меня около той же самой таверны, насмехались над моей службой на благо города. Я вспомнила плевок деревенской женщины в мое лицо. И слова Атрея: «Людской гнев часто бывает жестоким и несправедливым».

Это не мой народ, и я не одна из них. Больше нет. Для этих людей справедливость заключается исключительно в мести. Это никчемные, безразличные и жестокие создания.

Эти мысли нарастали во мне, захлестывая гневом, пока не обернулись одним всепоглощающим чувством – отвращением.

И, вздрогнув, я вдруг подумала: «Неужели именно так о нас думали повелители драконов?»

Рядом со мной Ли вел Пэллора, двигаясь мучительно медленно, стремясь идти в едином темпе с остальными участниками парада. Время от времени я поглядывала на его спокойное, бесстрастное, словно маска, лицо. И лишь его поза слегка выдавала напряжение. Он все сильнее распрямлял спину, заметно напрягаясь каждый раз, когда толпа радостно выкрикивала его имя. В конце концов его поза стала казаться мне неестественной, застывшей, как статуя. Другие могли принять это за проявление гордости, но я-то знала правду. Он вел себя как человек, который принял решение стерпеть удары и боль с высоко поднятой головой.

Парад завершился на Народной площади, отделенной от Дворца рекой и широким каменным мостом. К этому времени сгустились сумерки, и теперь мы могли продемонстрировать собравшимся боевое пламя наших драконов. Мы с Ли поднялись на помост, где много лет назад был обезглавлен дракон Леона Грозового Бича.

Наши драконы извергли пламя в темнеющее небо, а затем ринулись вверх, а за нами парами последовали другие наездники. Мы выписывали круги, наши драконы по команде извергали пламя, другие наездники петляли между нами. Внизу расстилался город, толпы собрались на главной площади, на улицах, жаждущие поглазеть на нас. Они приветствовали нас радостными криками. А затем все наконец закончилось, и мы смогли вернуться в драконьи пещеры.

* * *

Вернувшись в гнездо, я почистила Аэлу, накормив ее мясом из корзины, которую специально для нее оставили смотрители. Обретя боевое пламя, она пристрастилась к пережаренному мясу и частенько превращала пищу в угли. Когда баранья нога превратилась в обугленную головешку, она попыталась слопать ее, подавилась и с укоризной уставилась на меня.

– Я не виновата, что ты не можешь правильно рассчитать время приготовления, – ответила я.

Каким облегчением после парада стала для меня возможность побыть наедине с Аэлой, ведя безмолвный диалог.

– Эй, Энни?

Из коридора до меня донесся голос Дака. Судя по всему, отряды, патрулировавшие побережье, вернулись обратно.

– Как все прошло? – спросила я.

Дак пожал плечами.

– Не заметили ничего необычного, – ответил он.

Он стоял у входа в помещение, где располагалось гнездо Аэлы, его темный силуэт четко выделялся на фоне залитого светом коридора.

– Наши ребята собираются в город, взглянуть на праздник, – сказал он. – Хочешь присоединиться?

Нет. Меньше всего мне сейчас хотелось праздновать.

– Или же мы можем просто прогуляться, – добавил он, словно прочитав мои мысли.

И я смилостивилась, подумав, что прогулка с Даком по Дворцовым садам мне не повредит.

– Хорошо. Только я сначала закончу здесь.

– Конечно.

Я обернулась к Аэле, краем глаза заметив, что он уходит. Но в следующий момент поняла, что Дак отправился не в сторону арсенала, а к дальним пещерам.

Отшвырнув корзину, я бросилась за ним вдогонку. Я даже не задумывалась, почему бегу, я думала лишь о том, что должна как можно быстрее остановить Дака. И через несколько мгновений я налетела на него у входа в гнездо Пэллора. Он уже собирался заглянуть внутрь, но я молча схватила его за плечо и развернула лицом к себе.

Я отчаянно покачала головой, и на мгновение Дак разинул рот от изумления, и мне вдруг показалось, что он что-нибудь скажет и выдаст наше присутствие. Но прежде, чем он успел заговорить, из гнезда до нас донесся другой звук. Рвотные спазмы, а затем звук льющейся по камням жидкости. Ли рвало.

Дак тут же плотно стиснул губы. Я стояла, оцепенев от внезапно накатившего стыда. Мне казалось, что мы своим незримым присутствием нарушили его уединение. Глаза Дака впились в мое лицо, и я прочитала в них безмолвный вопрос: «Откуда ты это знала?»

Мы в полном молчании направились прочь от гнезда Пэллора.

Ли

Я надеялся, что никого не встречу в арсенале, но, вернувшись из пещер, обнаружил там Криссу, Кора и других наездников, вернувшихся после патрулирования. Они снимали доспехи, их лица покраснели от ветра. Собрав остатки сил, я задал один-единственный вопрос:

– Ничего?

Крисса и Кор покачали головами.

Однако вместо облегчения я испытал нечто похожее на разочарование. Я желал, чтобы они напали на нас. Хотел, чтобы это случилось. В Дворцовый день я жаждал, чтобы весь мир охватило пламя, и мне было все равно, кто первым разожжет этот пожар.

Однако вслух произнес:

– Надо отправить туда других наездников и продолжить наблюдение.

– Я сам этим займусь, – откликнулся Кор. – Я не устал, а вот ты неважно выглядишь.

Крисса с укором взглянула на него, но он лишь невозмутимо пожал плечами.

Я знал, что мог бы возразить и лично возглавить патрулирование. Но сегодня вечером, измотанный переживаниями, навеянными Дворцовым днем, я не нашел в себе сил.

Проводив их, я отправился в библиотеку Обители и взял с полки «Аврелианский цикл». На обложке книги виднелся штамп, означавший, что книга запрещена.

Если не считать того, что мы читали на занятиях, я долгие годы не брался за эту книгу. И теперь я испытывал странные чувства, читая ее, ведь раньше мы цитировали эти строки вслух. Он цитировал. Я вспомнил, как перед сном он читал нам заученные наизусть отрывки. Ему не нужно было заглядывать в книгу. И теперь, молча читая ее в тишине библиотеки, я вновь мысленно услышал его голос. Прошло много времени, прежде чем я позволил себе вернуться к этому воспоминанию.

Время шло, но я не замечал, с головой погрузившись в чтение, отыскивая отрывки, которые любил больше всего, торопливо перелистывая страницы. Я медленно приближался к той части поэмы, которую помнил особенно хорошо, в ней рассказывалось о захваченном и сожженном острове Ауреос и об окончательном поражении и изгнании аврелианцев. Наконец я собрался с духом и принялся читать. Голос отца звучал в моей голове, а голоса героев вдруг зазвучали как голоса моих близких, и вскоре все смешалось у меня в голове. Однако давнее горе не вызывало прежней боли, тоска маячила на задворках души, и я чувствовал, что потерялся между словами книги и событиями, происходившими в реальности. И вот они окружили меня, вымышленные персонажи смешались с членами моей семьи, и я ощутил, что они больше не испытывают страданий. Вместе мы перелистнули страницы, вернувшись в прошлое. И вот я снова сижу вместе со всеми за ужином, мама наполняет чашку отца…

– Ли, – произнесла она.

«Но это не мое настоящее имя, – подумал я, – и это не голос мамы».

Стол, накрытый для семейного ужина, начал исчезать, смех сестры сделался тише, а затем я снова услышал, как меня окликнули чужим именем.

И тогда я открыл глаза. Передо мной возник размытый силуэт Энни, и, еще не придя в себя окончательно, я вдруг ощутил прежнюю горечь. И подумал: «Ты всегда вставала между мной и ими».

Но затем горечь исчезла, утонув на дне моей души. В тусклом свете лампы я вгляделся в ее лицо. Оно было застывшим и напряженным.

Я сразу понял, что она сейчас скажет. И, не глядя, захлопнул «Аврелианский цикл».

– Они снова совершили нападение, – сказала Энни. – На юге Медеи, под покровом вчерашнего тумана. Нас срочно вызывают во внутренние покои.

13

Медейское нападение

Ли

Несмотря на поздний час, из окон внутренних покоев лился яркий свет. В зале заседаний Лотус и Уоррен, двое наездников драконов породы небесная рыба, отряды которых только что вернулись с донесением, ждали нас вместе с Атреем, генералом Холмсом, Мирандой Хейн, главным казначеем и министрами торговли и сельского хозяйства. Их присутствие подтвердило мои худшие опасения.

Новопитианцы не стали наносить удар по нашим войскам, военно-морскому флоту или военно-воздушным силам. Они даже не попытались атаковать город.

Они напали на торговый флот.

Атрей взмахом руки пригласил нас сесть за один стол с собой.

– Насколько все серьезно? – спросил я.

Холмс вместе с Лотусом и Уорреном принялись вводить нас в курс дела. Прошлым вечером новопитианцы нанесли несколько воздушных ударов под покровом тумана на южных торговых маршрутах Медейского моря между Харбортауном, Дамосом и Бассилеей, куда мы редко отправляли патрули. Исходя из количества ударов, расстояния между объектами, пострадавшими от нападения, и сообщений военно-морского флота, в налете участвовало более полудюжины боевых драконов. Мы потеряли почти весь торговый флот и годовые запасы текстильной продукции, предназначенные на экспорт.

Потери гражданского населения исчисляются сотнями, но это лишь начало, как сообщил министр сельского хозяйства. Поскольку огромное количество фермерских хозяйств стало полагаться не на натуральное хозяйство, а на экспорт текстильной продукции, у Каллиполиса нет достаточной базы, чтобы обеспечить продовольствием увеличившееся за последние годы городское население. А теперь, когда прибыль от экспорта оказалась сведена к нулю, нас ожидают серьезные проблемы. Министр сельского хозяйства не произнес слово «голод», потому что все и так было понятно.

Так вот, значит, как они собирались действовать. Уничтожить нас не пламенем своих драконов, не пожарами, а медленным давлением голода, неминуемо ожидающего нас зимой. А нам с нашим слабым военно-воздушным флотом ничего не оставалось, как терпеть.

«Ты хотел, чтобы мир сгорел? Теперь он в огне».

– Но мы ведь можем взять ссуду, не так ли? – обратился Атрей к главному казначею.

– Мы думаем об этом. Митрайдс и остальные помогут, чем сумеют, но многие из них потеряли огромные деньги из-за этого налета.

– А что, если мы объединим запасы продовольствия на зиму и станем распределять его среди населения? – спросил Атрей.

– Конечно, это неплохая идея, – ответил министр сельского хозяйства, но на его лице отразился испуг, – но никто не может сказать наверняка, сколько нам потребуется продовольствия… и потом, это все очень сложно и может повлечь за собой ужасные последствия, если у нас не получится…

– У нас есть другие варианты, чтобы позволить городскому населению без потерь пережить эту зиму? – спросил Атрей.

Ответом ему была тишина.

Атрей закрыл глаза, задумчиво наморщив лоб. А затем открыл их и обернулся к Холмсу.

– Немедленно начинайте коллективизацию ресурсов. Я хочу, чтобы каждая деревня, каждая ферма отдала городу собранный урожай. Мы объединим продовольственные ресурсы и станем выдавать пайки по карточкам.

В моей голове запечатлелось одно-единственное слово: «коллективизация». Не может быть, чтобы он имел в виду…

Атрей обернулся к нам.

– Перебросьте отряд небесных рыб на побережье и дайте им в сопровождение хотя бы одного боевого дракона. А аврелианцев и драконов-грозовиков направьте в районы, где будет проходить коллективизация.

Да, он действительно имел это в виду. Коллективизация.

Коллективизация, пользовавшаяся дурной славой при старом режиме и не применявшаяся после Революции, всегда сопровождалась применением драконьего пламени. Так повелители драконов собирали дань с сельского населения. Мой отец всегда лично занимался этим каждую осень.

– Вы просите нас…

– Перейти к традиционным методам. И чем скорее, тем лучше.

«Традиционные методы».

Атрей с такой легкостью отдал этот приказ, что на мгновение мне показалось, что я ослышался.

Потому что для Атрея это были всего лишь два слова. А для меня и других наездников – нечто совсем другое. Именно поэтому Атрей выглядел таким невозмутимым в то время, как у меня все поплыло перед глазами. Энни, сидевшая рядом со мной, громко сглотнула, стиснув руки на столе перед собой. Ее глаза сделались огромными.

«Посмотрим, как разобьются вдребезги ваши идеи».

Я услышал собственный голос:

– Слушаюсь.

– Когда вы сможете начать коллективизацию? – спросил Атрей у Холмса.

– На рассвете, – ответил Холмс. – Но сначала мне надо все подробно обсудить с Первым Наездником и Альтерной.

Генерал продолжил совещание в своем кабинете. Он разговаривал с нами стоя. Мы договорились, что ночью город будет находиться под усиленной охраной, а завтра утром сухопутные войска начнут собирать продовольствие в сельских районах в сопровождении двух драконов.

– Думаю, тебе стоит лично отправиться в первый рейд, Ли, – сказал Холмс.

И тут Энни заговорила впервые с начала совещания.

– Нет. Должна поехать я.

Она сильно побледнела, вцепившись в подлокотники кресла. Холмс взглянул на нее, и его лицо смягчилось.

– Антигона, коллективизация – очень непростой процесс…

Голос Энни звучал тихо, но четко, она говорила с решительной твердостью:

– Я знаю, что такое коллективизация.

Холмс прищурился. На его лице промелькнуло понимание.

– Насколько мне известно, – Энни поморщилась, – я – единственная из стражников, кто знает, что такое коллективизация. Ли никогда…

Тут она умолкла, и, ощутив внезапную боль, я понял причину ее молчания. Она не знала, видел ли я когда-нибудь, как проходила коллективизация. Я покачал головой.

Меня считали слишком юным для подобных дел.

Энни глубоко вздохнула и распрямила спину.

– Я знаю, что вы ищете, знаю, что вам понадобится.

Я ощутил, как тело начинает сковывать холод. Все это Энни могла узнать лишь у одного человека.

Холмс уперся ладонями в застеленный картой стол, и он заскрипел под его весом, когда генерал наклонился вперед.

– Знать, что нам понадобится, не означает, что вы сумеете это получить. Здесь необходимо действовать жестко. Народ будет думать, что мы лжем и не вернем продовольствие, забирая его себе, как это было при старом режиме. Поначалу нам придется оказывать давление. И мне нужны наездники, которые справятся с этой задачей.

Энни ответила тихо, но твердо.

– Я справлюсь с этой задачей.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, высокий мужчина и девушка со сверкающими глазами, казавшаяся крошечной по сравнению с ним. И, судя по всему, Холмс прочитал в ее глазах то, что искал. Он отодвинулся от стола и распрямил плечи.

– Отлично, – сказал он. – Тогда вы со своим отрядом отправитесь в сельскую местность в числе первых, а после проинструктируете остальных.

Когда мы вышли в коридор, Энни на мгновение остановилась, обхватив себя руками. А затем двинулась вперед, и я последовал за ней. Темный и тихий Дворец наполняли ароматы ранней осени, мы вдыхали этот запах, проходя по открытым дворцовым галереям.

– Кого ты хочешь взять в помощники? – спросил я.

Энни, не задумываясь, ответила:

– Рока.

Конечно. Рок тоже был из крепостных крестьян.

– Тебе надо поговорить с ним после того, как я проинструктирую корпус стражников. А послезавтра вы должны начать подготовку отрядов.

– Хорошо.

Внезапно мне в голову пришла мысль, от которой у меня все сжалось внутри.

– И до того, как мы разбудим остальных, мне надо поговорить с Криссой.

– Зачем?…

– Ее отец – торговец, и он был в море.

Мы вернулись в Обитель, я зашел вместе с Энни в темную комнату женского общежития и, отыскав кровать Криссы, разбудил ее. Она вышла со мной в коридор, потирая заспанные глаза.

– Ли, ты что… псих, неужели это свидание?

В неярком свете коридора я видел ее улыбку. Беззаботную, веселую улыбку Криссы, которая всегда мне нравилась и которую мне придется отнять у нее. Но я не мог сделать этого здесь, в коридоре, по которому она ходила каждый день, и также не хотел разговаривать в трапезной, оранжерее или во дворе. Потому что после того, что я собирался ей рассказать, Крисса навсегда возненавидит это место.

И вот я схватил ее за руку и повел в аудиторию, в которой давно уже не проводились занятия, расположенную в библиотечном крыле.

Когда я закрыл дверь, она все еще улыбалась.

– Это… так необычно, Ли. Но мне нравится…

– Тебе лучше сесть.

Ее улыбка померкла, и на лице отразилась тревога. Она села, а я устроился рядом.

– Судно твоего отца уже вернулось в порт?

– Нет… он вернется примерно через неделю. А что?

Отчаянно пытаясь подобрать слова, я увидел, как застыло ее лицо. Словно она уже знала, что я сейчас скажу. И ее улыбка исчезла.

– Нет! – воскликнула она. – Нет, нет, нет…

Я думал, что многолетний опыт страданий поможет мне справиться с этим разговором, но оказалось, что невозможно спокойно смотреть, как человек изо всех сил старается осознать страшное горе, навалившееся на него.

– Пока ничего точно не известно. Мы только получили известие, пока еще нет точной информации…

– Какое известие?

Энни

Когда встревоженные стражники собрались в освещенном канделябрами зале заседаний, я попросила Кора пойти вместе со мной и отыскать Ли. Идя по коридору, мы услышали, как рыдает Крисса, а он сидел рядом на старой школьной скамье, обняв ее и закрыв лицо ладонью.

– Энни, Кор! – воскликнула Крисса, увидев нас, и вскочила.

Голос Кора был хриплым и резким.

– Привет. Как ты?

– Не очень.

Ли тоже встал.

– Уже пора? – спросил он меня.

Я кивнула.

Ли сказал Криссе:

– Я должен поговорить с остальными. Кор может пока побыть с тобой…

Крисса вытерла глаза.

– Нет, я пойду с вами.

Никто из нас не ожидал такого ответа, и, увидев наши изумленные лица, она вскинула голову.

– Я должна быть со своим эскадроном. Почему я должна что-то скрывать? Мне не стыдно за свое горе.

В зале заседаний она уселась между мной и Кором, не обращая внимания на обеспокоенные взгляды других наездников, заметивших следы слез на ее лице. Ли занял место за кафедрой в центре зала. Он излучал энергию и силу, словно дракон, вырвавшийся на свободу из своей пещеры. И все это сразу заметили. В зале повисла тишина.

– Я буду краток, – начал Ли.

Ли впервые проводил совещание как командующий флотом. Он объяснил, что произошло и чем мы станем заниматься в ближайшие несколько недель, а что необходимо сделать немедленно. Через десять минут инструктаж был закончен. Он вышел из зала, забрав с собой первый патруль наездников. Остальных отпустили отдыхать.

Я отвела в сторону Рока, чтобы поговорить о завтрашнем дне. Когда он понял, что я прошу его помогать мне в первой экспроприации продовольствия у крестьян, то побледнел.

– Я хорошо помню эти поборы, – сказал он.

– И я тоже. Именно поэтому мы должны начать этот процесс, а после – научить остальных.

Рок со свистом выдохнул.

– Чертов дракон Уриэля, – медленно выругался он.

Я сказала ему то, в чем пыталась убедить себя после разговора с генералом Холмсом:

– Все будет не так, как раньше. Мы вернем продовольствие.

– Даже если мы его вернем, – ответил он, качая головой, – этого будет недостаточно.

Рок отлично знал, как обстоят дела в сельском хозяйстве Каллиполиса, и его слова испугали меня гораздо сильнее, чем предсказания министра сельского хозяйства.

– Мы пока этого не знаем, – откликнулась я.

Рок поморщился с таким видом, словно съел что-то кислое.

– Это лучший вариант. Даже если продовольствия окажется недостаточно, это самое справедливое решение.

Но, произнося эти слова, я ощутила, как безумный ужас поднимается из глубины души при мысли о том, что ждет нас завтра. Рок отвернулся, теребя губу с таким видом, словно собираясь сказать мне что-то очень важное. Но лишь спросил:

– Когда мы отправляемся?

– В шесть утра. А пока надо поспать.

Рок лишь мрачно усмехнулся в ответ.

14

Поборы

После церемонии избрания детям дали пятнадцать минут, чтобы попрощаться с родителями. Мальчик и девочка наблюдали, как чужие родители плакали, обнимая детей, обещая писать письма.

– Возможно, нам не следовало этого делать, – сказал он.

Она взглянула на него как на сумасшедшего.

– Мы все сделали правильно. Это лучшее, что было в нашей жизни.

Он понял, что дальше надо соблюдать осторожность, и потому весь день очень тщательно подбирал слова.

– Я знаю, ты считаешь владельцев драконов плохими людьми, – сказал он. – Но что, если новые люди тоже окажутся плохими?

Она задумалась.

– Ты ведь не думаешь, что он плохой, правда? Тот человек, которого мы видели?

Она говорила о Первом Защитнике, беседовавшем после церемонии с избранными детьми о том будущем, которое ожидает их после обучения. И мальчик был вынужден признать, что не считал этого человека плохим. Ведь когда-то этот человек спас ему жизнь.

– Да, я не считаю его плохим, – сказал он.

Но почему-то этого оказалось недостаточно. Похоже, она почувствовала его беспокойство.

– Подумай об этом так, – предложила она. – Даже если они окажутся плохими, драконы все равно будут в наших руках. И мы станем устанавливать правила. А мы ведь никогда не станем плохими, правда?

Ли

Я вернулся рано утром и сразу же направился на крепостную стену, чтобы проконтролировать установку сигнализации. Заметив Энни и Рока, спускавшихся к Огненной Пасти после возвращения со своего первого задания в сельских районах, я направился в арсенал, чтобы подождать их там. Энни появилась в дверях первой и, бросив снаряжение Аэлы на скамью, быстро прошла мимо меня в душ. Она резко захлопнула за собой дверь, и до меня донеслись ее рыдания.

– Оставь ее, – сказал Рок, схватив меня за плечо.

Я посмотрел ему в лицо и увидел, что он смертельно бледен.

– Что случилось?

Рок издал страшный глухой смех, которого я раньше никогда от него не слышал.

– Мы наказали одного в назидание остальным, – сказал он.

Мысли заметались у меня в голове.

– Убили его?

Рок покачал головой.

– Он и так был не в лучшей форме, это точно.

– И что?…

– Это подействовало, – замогильным голосом произнес он. – Как и было раньше.

Рыдания Энни пронзали мою душу насквозь, после стольких лет, проведенных рядом с ней, я привык утешать ее, слыша этот плач. Безутешный, горький, полный ужаса. Меня переполняло желание броситься к ней и обнять.

– Она сказала, что выдержит.

– Она и выдержала, – ответил Рок. – Ведь она сама все сделала.

А затем он отвернулся от меня и принялся снимать доспехи, двигаясь еле-еле, словно дряхлый старик.

– Когда вы летите снова?

Я ожидал, что он скажет «завтра», но он прищурился, словно считая удары колокола.

– Через полтора часа. Они хотят, чтобы мы наведались в еще одну деревню до наступления темноты.

Значит, Энни снова придется сделать это через пару часов. Вчера ночью все казалось таким простым и понятным, когда она заявила, что именно она сможет выполнить это задание. Теперь же я ничего не понимал, вслушиваясь в ее всхлипывания за стеной. Она сама просила этого. Она этого хотела.

Рок наклонился вперед, закрыв лицо руками, и я понял, что сейчас тяжело не только Энни.

– Рок. Ты все сделал правильно. Сделал то, что должен.

– Но мне от этого не легче.

Энни

Едва рассвело, мы приступили к экспроприации.

Мы ждали на земляной площадке, выполнявшей роль деревенской площади, окруженной покосившимися лачугами с соломенными крышами, пока глашатай объяснял заспанным жителям, что происходит. А затем наш отряд рассыпался по деревне, заходя в дома, а мы с Роком ждали, сидя на спинах драконов рядом с повозками для продовольствия.

Жители деревни, в чьи дома наведались солдаты, оказались довольно покладистыми, но я не сомневалась, что они не поверили нашим рассказам о Медейском нападении. Я знала, что отец бы не поверил, если бы появился глашатай и под таким предлогом потребовал отдать наш урожай. Мы с Роком наблюдали, как нагружали повозки и проводили опись запасов, собранных со всей деревни, сверяясь с картой, на которой были изображены амбары с урожаем этого года. И очень скоро мы поняли, что солдаты, выросшие в городе, многого просто не замечали. Запасов продовольствия оказалось гораздо меньше, чем должно было быть.

Мы взглянули друг на друга, и я поняла, что мы думаем об одном и том же. И мы отлично знали, что следует делать дальше, потому что оба видели, как такое происходило раньше.

– Пусть жители снова соберутся на площади, – приказала я деревенским предводителям.

И хотя раньше я никогда не встречалась с этими людьми, сейчас они все казались мне до боли знакомыми. Мужчины, коренастые и почерневшие от долгих лет тяжелой работы, рано поседевшие, с морщинами вокруг глаз, как у моего отца, и женщины с волосами, убранными под косынку, как у моей матери. Самых маленьких детей эти женщины держали на руках, а те, кто был постарше, стояли рядом, прижимаясь к матерям, как делала я, когда наш хозяин требовал собрать на площади всех жителей. Глядя на них, я вспоминала картины из прошлого.

Я потребовала, чтобы глашатай повторил то, что сказал вначале собрания: на кону благополучие Каллиполиса, нам необходима помощь, и в дальнейшем все собранное продовольствие будет справедливо распределено между всеми гражданами страны. Я попросила его дать понять деревенским жителям, что мы уже поняли, что нас обманули.

Голос глашатая звучал четко, перекрывая шум ветра, но жители не смотрели на него. Они не сводили глаз с нас с Роком, восседавших на драконах.

Глашатай закончил свою речь, и на площади воцарилась тишина. И я отлично знала, что произойдет дальше. Только теперь сама оказалась в другой роли.

Я уже знала, кто из жителей обманул нас, и сейчас мне предстояло выбрать одного из них.

И это было непросто.

У них у всех были семьи. Однако у одного были почти взрослые дети, и потому я сказала Року, чтобы тот отправлялся в дом именно этого человека.

Рок и сопровождавшие его солдаты принялись искать потайной амбар, а деревенские жители безмолвно ждали на площади, и воздух раскалился от страха. Я ждала, стиснув кулаки, ощущая, как страх плотной стеной окружает нас с Аэлой. Я спешилась и встала рядом с ней. Она ощущала мое беспокойство и, почувствовав, как ее разум отчаянно стремится слиться с моим, я с такой силой отвергла ее призыв, что Аэла жалобно заскулила.

Нет. Я должна сохранять полную ясность ума, общаясь с этими людьми, не прикрываясь пеленой драконьего успокоения.

Я уперлась рукой в бедро Аэлы, заставляя себя успокоиться.

Когда Рок привел на площадь семью обманщика, на руках мужчины виднелись наручники. Он дрожал, извинялся и плакал. Его жена тоже разрыдалась.

Я приказала солдату отвести его семью обратно в их дом. По крайней мере, хоть в этом мы поступим не так, как повелители драконов. Затем я попросила другого солдата принести ведро воды и одеяло. Деревенские предводители запротестовали, и их тоже увели с площади.

Рок взглянул на меня, в его глазах застыл безмолвный вопрос. Я коротко кивнула, давая понять, что все сделаю сама. Хотя только я и могла это сделать, потому что у дракона Рока пока еще не зажглось боевое пламя. Он мог причинить боль, но для эффектной демонстрации силы и власти нам требовался огонь.

– Мы даем вам шанс вспомнить, есть ли у вас дополнительные запасы продовольствия, – обратилась я к перешептывающейся толпе. – Если мы их найдем, вас ожидает судьба этого человека. Выведите его вперед.

Солдаты подтолкнули крестьянина ко мне. А дальше перед моими глазами замелькали короткие, как удар сердца, сменяющие друг друга картинки: вот мужчина стоит перед нами, затем его заставляют опуститься на колени, Аэла слегка приподнимает крылья, выжидающе глядя на него.

«Твоему отцу было бы стыдно за тебя, девочка».

Я приказала Аэле стрелять.

Пламя охватило его одежду, быстро распространяясь по телу, и мужчина истошно завопил. Я считала секунды. Одна секунда, чтобы пламя подожгло одежду, две – чтобы распространилось, три – чтобы одежда полностью сгорела. Досчитав до трех, я подняла руку, и солдаты тут же набросили на него одеяло и вылили воду, гася пламя. Если бы я немного помедлила, ожоги были бы настолько серьезными, что он стал бы инвалидом или вообще погиб. Но те ожоги, которые он получил за три секунды, должны были зажить.

Мужчина сжался под дымящимся одеялом, тяжело дыша. Я знала, как он теперь выглядит: покрасневшая кожа, обрывки обуглившейся одежды. Исходивший от него запах напомнил мне тот день, когда погибла моя семья. Но я сумела сдержать рвотный позыв и взглянула на перепуганные лица крестьян.

– А теперь давайте попробуем еще раз, – сказала я.

Мы во второй раз обошли все дома, и на этот раз они отдали нам все, что у них было.

Ли

На следующий день я отправился вместе с Роком, когда они с Энни начали обучение остальных стражников. Энни выбрала Кора. Я составил график так, чтобы мы с Энни ни разу не отправились на экспроприацию вместе и чтобы Пауэр ни разу не попал в число тех, кто участвовал в этом задании. И хотя это мало что меняло, но я ощутил облегчение, когда мы с Роком отправились в деревню, расположенную в долине. Это были земли повелителей небесных рыб, не грозового бича. Это уже хоть что-то.

Но тем не менее я все равно не мог отогнать мысли об отце.

– И сколько это продлится? – спросил меня Рок, когда мы пришли в арсенал.

– Зависит от того, насколько гладко все пойдет, – ответил я. – Пара недель?

Толстые пальцы Рока стиснули шнурки ботинок, а затем он резко дернул их, распрямляя.

– Да, – ответил он.

Когда мы приземлились в деревне, Рок сделал объявление. В его речи я уловил тот же певучий акцент сельского жителя, который время от времени проскальзывал у него в разговоре с Энни, но который он никогда не демонстрировал в присутствии Лотуса. Однако спокойный голос Рока не смягчил тревогу, и усталые, неумытые крестьяне, высыпавшие из своих домов, со страхом взирали на нас. Это был один из первых по-настоящему холодных осенних дней, и многие из собравшихся жались от холода, кутаясь в тонкую одежонку, не защищавшую от безжалостного ветра, бушующего над восточными долинами Каллиполиса.

Когда мы начали сбор продовольствия, Рок показал мне карту деревни и объяснил, сколько примерно мы должны получить зерна с каждого акра земли. Я вспомнил, как отец объяснял похожие вещи брату при помощи таких карт, но тогда я не обращал на это внимания. Пока крестьяне наполняли повозки, Рок стоял рядом со мной и тихим голосом делился своими предположениями. О том, кто нам не доверяет, кто удерживает часть урожая. И с кем нам придется разобраться позже.

От неоднозначного слова «разобраться», которое как ни в чем не бывало произнес Рок, у меня мороз пробежал по коже, и я понял, что это станет непременной частью работы, о которой я так много прочитал в свое время. Когда-то я чувствовал ее запах, исходивший от отца, а теперь мне и Пэллору предстояло заняться тем же. Разобраться.

– В этой деревне очень хитрый народ, – в конце концов пробормотал Рок. – Мы надеялись, что молва о вчерашнем происшествии разлетится по округе, но эта деревня находится слишком далеко от тех мест, где мы вчера побывали. Кроме того, мы на земле небесных рыб.

Я удивился, что Рок знает об этом.

– В смысле?

– Дело в том, что деревни грозового бича знают правила. Повелители небесных рыб всегда отличались снисходительностью во время поборов. Ладно, давай заканчивать.

Он снова сунул мне карту, заставив объяснить, кто из крестьян, по его мнению, обманул нас. В другой жизни я занимался бы подобными упражнениями с отцом, и, разговаривая о таких вещах с Роком, я вдруг ощутил всепоглощающий восторг при мысли о том, как спокойно мы с Роком произносили такие жесткие слова, как разобраться и обманывать, доставшиеся в наследство от легендарного террора. И теперь мне предстояло узнать, каковы они в действии.

– Отлично, – похвалил меня Рок, когда я сделал свои предположения. – А теперь выберем виноватого.

Он заранее проинструктировал меня, как необходимо себя вести, чтобы в процессе я не задавал лишних вопросов. Непослушными губами я повторил все его наставления, и хотя понимал, что по-прежнему излучаю напускную уверенность, которую научился изображать за много лет, Рок, судя по всему, догадался о моих чувствах. Его глубокий голос смягчился, когда он дал мне последние наставления.

– Две-три секунды, Ли. А потом туши пламя.

Взглянув на широкое доброе лицо Рока, полное искреннего сочувствия, я на мгновение захотел отказаться, сказать, что не могу это сделать. Но кому здесь я мог сказать такие слова? Року, который был ниже меня по званию и подчинялся моим приказам? Атрею, который дал мне такой приказ? Каллиполису, граждане которого нуждались в этом продовольствии, чтобы пережить зиму?

Нет. Здесь никому не нужны мои протесты, и никто не сделает за меня эту работу. Поэтому я должен сжать зубы и делать то, что должен.

Мы отвели фермера-обманщика обратно в его дом, порыскали в сорняках на задворках и отыскали тайник. А затем притащили его обратно на площадь, собрав всех его соседей, и я отдал приказ Пэллору.

Чуть позже мы стояли в стороне, наблюдая, как в повозки загружают продовольствие, которое многие скрыли от нас в самом начале. Мое сердце все еще сжималось от пронзительных воплей крестьянина. Его унесли в один из ближайших домов, чтобы обработать ожоги целебными мазями, и я с ужасом вспомнил, что министерство Каллиполиса приказало взять это лекарство и предложить его пострадавшим.

Словно мы выглядели бы человечнее повелителей драконов из старого режима, которым была безразлична дальнейшая судьба сожженных ими крепостных.

Пэллор ткнулся носом в мою руку, словно тоже ощущал, что происходит нечто плохое, и я машинально почесал его шею, грея озябшую ладонь о его горячее тело. Но я понимал, что ему неведома моя тревога из-за того, что случилось, и хотя я понимал, что это противоречит его природе, от души жалел, что он не может разделить мои переживания.

Рок, стоявший рядом, наконец заговорил:

– Я все думаю, что стал похож на Грозового Бича.

Я вспомнил, как Энни вчера рыдала в душе, и решил, что, возможно, она тоже думала об этом.

Мы все так думали.

– Именно так… они это делали?

Он делал, вот что я хотел спросить. Но Рок был родом не из Дальнего Нагорья, и у него был другой повелитель, хотя их методы наверняка мало отличались.

– Да.

Я подумал, что даже спустя столько лет после Революции, когда моего отца давно не было в живых, его тень преследовала меня, и теперь я учился его методам под руководством людей, которые раньше страдали от них.

Учился повторять то, что делал он.

«Ты веришь, что этот режим лучше прежнего? – вспомнил я слова Джулии. – Очнись».

И все же сейчас была совсем другая ситуация. Бедственное положение, в котором оказался Каллиполис, оправдывало наши поступки, казавшиеся чудовищным повторением прошлых ошибок.

Рок прервал мои размышления.

– Ли, ты ведь лично составляешь график, так?

Я кивнул.

– Ты мог бы сделать так, чтобы нам не пришлось проводить экспроприацию в наших родных деревнях? Я мог бы отправиться в деревню Энни. А она – в мою. Я просто не уверен, что смогу…

Он осекся, словно испугавшись собственной просьбы, и я узнал его взгляд. Многие стражники смотрели так на Горана, отчаянно желая попросить его о чем-то, при этом надеясь, что он не догадается об истинной причине просьбы.

– Конечно, – ответил я.

– Спасибо, – ответил Рок. В его голосе послышалось облегчение, смешанное со стыдом, и он отвернулся от меня.

* * *

Через три дня после Медейской атаки мы смогли наконец увидеться с Криссой. Она только вернулась с задания, а я собирался уходить, но у нас нашлось время, чтобы вместе перекусить в трапезной. Меня изводил страх перед сельскими поборами и ночные кошмары, вызванные этими неожиданно глубокими переживаниями, и я с облегчением ухватился за возможность отвлечься от них, сочувствуя чужому горю.

– Как поживаешь?

Под ее глазами залегли глубокие тени, от прежней улыбки не осталось и следа. Но даже теперь я не мог не заметить, как она прекрасна. Жаркие лучи Медейского солнца тронули ее кожу нежным румянцем. Она вскинула плечи, вытянув ладони перед собой.

– Стараюсь не сидеть без дела. Это помогает. Я просто… я очень беспокоюсь из-за мамы.

Теперь, когда появились списки пропавших судов, мы точно знали, что отец Криссы погиб в огне драконов грозового бича. Но из-за плотного графика экспроприации Криссе не разрешали уехать. Она не смогла отправиться домой, узнав страшную новость.

– Мне очень жаль. Я постараюсь сделать так, чтобы тебе разрешили уехать, как только мы разберемся…

– Я знаю. Спасибо.

Она взглянула на меня. Ее голос был тихим, но в нем прозвучали обуревавшие ее чувства.

– Каково тебе было после?

В нашем корпусе старались не задавать подобных вопросов, поэтому в первый момент я не знал, что ответить. Я задумался и в конце концов сказал правду:

– Я несколько месяцев не разговаривал.

Крисса вскинула брови, словно не могла поверить, что это не шутка. Когда она поняла, что я говорю серьезно, то лишь воскликнула:

– О!

– А ты хорошо держишься.

К концу недели мне пришлось составлять график, исходя из физических возможностей наездников. Мне с трудом удавалось найти тех, кто мог выдержать две смены подряд, почти не спать и сохранять выдержку. Основная тяжесть легла на плечи наездников боевых драконов аврелианцев, грозовиков и тех, у кого еще оставались силы.

И поэтому я все чаще назначал двойные смены для себя, Энни и Рока. Они не задавали лишних вопросов и не жаловались, даже валясь с ног от усталости. Однако о том, что происходит неладное, я узнал не от Энни, а от Дака. Он нашел меня в свободной аудитории, которую я превратил в свой кабинет, и уселся за стол передо мной.

– Значит, ты знаешь, что Энни привыкла не… спать? Еще с детства? Когда всю ночь делала уроки?

Она делала так, боясь ночных кошмаров. Я знал об этом, потому что в Элбансе, еще детьми, мы не стеснялись подобных разговоров, и как-то она тоже мне предложила попробовать.

– Думаю, она снова… начала это делать. Она не спит. С момента нападения никто не видел ее спящей.

У меня все напряглось внутри, и нервы зазвенели, словно натянутые струны. Энни выполняла по две, иногда даже по три экспроприации за день, а после участвовала в патрулировании. Долгие, изнурительные дни лишали всех нас сил. Времени для сна оставалось совсем чуть-чуть, но если она вообще не спала…

– Я просто подумал, – продолжил Дак, прищурившись, – возможно, ты мог бы снять с нее часть… нагрузки? Не отправлять ее так часто на экспроприацию?

Я вспомнил, как Энни смотрела на генерала, когда тот пытался отговорить ее от этого задания, а затем решительно сказала, что сделает все, что потребуется.

– Это был ее выбор, Дак.

Дак стиснул челюсти, его лицо исказилось.

– Но ты тоже несешь за это ответственность.

Когда я ничего не ответил, он добавил:

– На самом деле совсем неважно, кто…

Я покачал головой, стараясь собраться с мыслями.

– Это важно.

Дак натянуто произнес:

– Неужели?

– У них с Роком лучшие результаты. Она нужна нам там.

Но цифры, похоже, не произвели впечатления на Дака.

– Ли, но ей очень тяжело! – воскликнул он. Его голос начал дрожать. – Послушай. Ты же знаешь, как ее семья…

Мое терпение лопнуло.

– Я знаю, что случилось с семьей Энни.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Мое лицо превратилось в бесстрастную маску, а Дак был настолько взбешен, что мне показалось, что он вот-вот ударит меня. И я подумал, что, возможно, дам ему сдачи.

– Позволь мне объяснить, – медленно произнес я. – Во время этого нападения Каллиполис потерял все, что у него было. У нас не хватит продовольствия на всех, чтобы безбедно прожить эту зиму. Даже если экспроприация будет проходить гладко. Люди начнут умирать от голода. Сейчас вопрос лишь в том, сколько нам удастся спасти. Каждый мешок зерна, который Энни находит, каждая повозка, которую отправляет в хранилище, означают, что у нас будет больше возможностей для распределения ресурсов и больше шансов выжить. Речь идет о человеческих жизнях, Дак. О жизни твоей матери, братьев и сестры. Когда на кону человеческие жизни, мы не можем думать о чувствах Энни.

Я понял, что победил. И все же все у меня внутри сжалось при мысли об Энни, не нынешней, а той маленькой девочке, позволявшей мне заботиться о ней. Прижимаясь ко мне, она шептала: «Когда ночные кошмары становятся невыносимыми, я просто перестаю спать. Это нормально, правда. Просто днем чувствуешь себя немного разбитой…»

– Не мог бы ты, – хрипло попросил Дак, – дать мне пару свободных часов в то время, когда она тоже будет свободна, Ли? Я не… я не видел ее с тех пор, как все это началось. Возможно, я смог бы ее убедить…

Мой голос тоже сделался хриплым.

– Конечно.

Энни

Выходя из душа, я услышала, как кто-то постучал в дверь комнаты.

– Кто там?

– Я, – донесся до меня голос Дака. – Можно войти?

Всю неделю мне без труда удавалось избегать Дака, но сейчас это оказалось невозможным. Я открыла дверь, разрываясь между желанием обнять его и захлопнуть дверь у него перед носом.

– Что ты хочешь?

– У нас с тобой есть немного свободного времени.

Я отвернулась от него и принялась вытирать мокрые волосы полотенцем. Я провела в душе почти полчаса, растирая тело мочалкой, пока не заболела кожа. День близился к вечеру, солнечный свет, лившийся в окно, наполнял комнату теплом.

– И ты хочешь, чтобы мы пошли на прогулку? Полюбоваться осенними листьями?

Голос Дака был ласковым и спокойным.

– Конечно нет.

Я замерла с полотенцем на голове, не сводя глаз с ящиков комода. У меня не было сил обернуться к нему, хотя мне отчаянно этого хотелось. А затем он шагнул ко мне, произнеся мое имя, и, когда я резко обернулась к нему, он крепко обнял меня. Слезы навернулись мне на глаза, к горлу подкатил ком.

– Прости…

Он молча обнимал меня. И мне вдруг стало невероятно хорошо. Я уткнулась лицом в его грудь, и он обхватил ладонью мой затылок. Словно не давая мне рассыпаться на части. Мы впервые обнимали друг друга после Лицейского бала.

– Дак, мне очень жаль, – выпалила я. – В ту ночь… я не хотела тебя обидеть… прости меня…

Руки Дака, обнимавшие меня, напряглись.

– Ты говоришь о Лицейском бале?

Я кивнула, сгорая от стыда. Дак шумно вздохнул, а затем покачал головой.

– Сейчас это совсем не важно, Энни. И тебе не надо за это извиняться.

Он говорил с такой силой и уверенностью, что ему почти удалось скрыть дрожь в голосе. Однако я слишком устала, чтобы размышлять об этом. Прильнув к нему, я закрыла глаза, пытаясь ни о чем больше не думать. Комната, ряды аккуратно застеленных постелей и столов, заваленных забытыми тетрадями и учебниками, исчезли, когда я закрыла глаза.

Но затем я снова ощутила этот запах.

– Ты чувствуешь это? – прошептала я.

Дак крепче прижал меня к себе.

– Что?

– Драконье пламя. Я пахну драконьим пламенем. Даже после душа. Этот запах постоянно со мной, даже когда я ем, сплю и когда…

Слова лились из меня бурным потоком. Дак что-то тихо пробормотал, пытаясь успокоить меня, и я услышала в его голосе боль. А затем он слегка отодвинулся в сторону, чтобы взглянуть на меня, в уголках его глаз, блестевших на загорелом лице, залегли тревожные морщинки.

– Энни, – произнес он, – тебе надо поспать.

И когда он взял меня за руку и потянул к постели, я не стала сопротивляться.

Он сбросил на пол мой огнеупорный костюм, откинул покрывало, и когда я забралась в постель, укрыл меня, заботливо подоткнув одеяло. А затем устроился рядом, поверх одеяла. Этот слой ткани, разделявший наши тела, говорил яснее всяких слов: я здесь как твой друг, и только.

Дак всегда был добр ко мне, но сейчас его нежность тронула меня до глубины души, и мои глаза снова наполнились слезами. Я прижалась к нему, положив голову ему на грудь, вдыхая исходивший от него соленый запах моря, впитавшийся в его кожу после недавнего полета над побережьем. И на мгновение я забыла о назойливом смраде драконьего пламени, постоянно преследовавшем меня.

– Скоро все закончится, Энни, – пробормотал он, обняв меня за плечи. Я уткнулась лицом в его грудь, его форма потемнела от воды, стекавшей с моих волос. Я прислушивалась, как слова гулким эхом отдаются в его груди. Я почти успокоилась и смогла выдавить из себя глухой смешок.

– Это лишь начало, – откликнулась я. Неужели он этого не видел? – И в этом все дело. Мы превратились в чудовищ, хотя нам никто и не говорит этого в лицо.

Его дыхание сделалось прерывистым. Дак вытянул руку в сторону, и мне показалось, что он вытер глаза. Однако его голос прозвучал абсолютно спокойно.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе историю, которую я часто слышал в детстве от мамы? Про Арона, который обманул солнце, чтобы оно отдало ему свое пламя?

Его голос звучал тихо и спокойно, именно так он всегда рассказывал сказки своим брату и сестре, укладывая их спать, и я ощутила, как мое тело постепенно начинает расслабляться, а дыхание сделалось глубоким. Я покачала головой.

– Ну, – пробормотал Дак, – тогда слушай внимательно.

15

Последнее письмо

Ли

После того как экспроприация продовольствия у сельского населения наконец завершилась, наступило относительное затишье. Склады были заполнены запасами продовольствия, и теперь нам оставалось лишь патрулировать побережье и ждать. Криссе удалось получить краткосрочный отпуск, и несмотря на то, что правила запрещали нам путешествовать на драконах в личных целях, ей разрешили отправиться домой на драконе. Дак уговорил Энни сопровождать его в нескольких полетах над морем, и это пошло ей на пользу. А мне наконец удалось выспаться.

Вскоре нас с Энни снова вызвали во внутренние покои, на этот раз вместе с Кором и Пауэром. Теперь мы должны были подвести итоги и обсудить распределение продовольственных запасов между жителями Каллиполиса. В зале заседаний присутствовали те же лица, что и в прошлый раз, за исключением главного врача Каллиполиса. Собрание началось с его выступления.

Врач рассказал о работе, проделанной им за последнюю неделю, которая позволила сделать прогнозы о шансах на выживание населения Каллиполиса. Поначалу все казалось просто и понятно, пока он не заговорил о том, что для этого необходимо.

– По требованию Совета, – сказал он, смутившись, – население необходимо разделить на категории.

Он развернул перед собой лист бумаги, и мы увидели четыре цифры. Сложив их, мы получали население Каллиполиса в целом. Но самая маленькая цифра не составляла и десятой части общей суммы, а самая большая составляла больше половины. Мы с Энни почти одновременно поняли, что это означает, я услышал, как она резко вздохнула.

– Это население Каллиполиса, разделенное на металлические сословия, – запинаясь, произнес главный врач.

Кор, сидевший рядом со мной, делая заметки в блокноте, замер. Его ручка застыла посреди строки, проливая чернила на бумагу. Пауэр посмотрел на него, а затем перевел взгляд на меня. Словно бросал мне вызов.

Врач продолжил объяснять, его голос сделался хриплым.

– Золотое сословие, самое малочисленное, за ним следуют серебряное и бронзовое сословия, каждое из которых составляет по двадцать пять процентов, а затем – железное сословие, составляющее сорок процентов от общего числа населения. Мы пришли к неутешительному выводу, что не сможем предоставить полноценные продуктовые пайки для всего населения Каллиполиса. И если распределить ресурсы поровну, многие… не выживут. Однако если изменить размер некоторых пайков, то мы получим другой результат.

Атрей холодно заметил:

– Иными словами, кто-то получит больше еды, чем остальные?

– Да. Так мы сможем спасти огромное количество человеческих жизней… и лишь некоторые слои населения понесут потери.

«Некоторые слои населения».

Я ощутил, как меня, словно огромная волна, захлестывает ужас, и мне пришлось вытянуть шею, чтобы не захлебнуться и сделать глоток воздуха. Нет, нет, я просто что-то не так понял…

Не может быть, чтобы они распределяли пайки, руководствуясь результатами металлических тестов…

Не для того мы вытрясали урожай из деревень, чтобы все стало только хуже…

Но хотя лица собравшихся в зале были мрачны, я не заметил удивления. Только Пауэр, Кор, Энни и я оказались не готовы к такому повороту событий. Атрей казался абсолютно спокойным.

– И каковы будут эти потери?

Кор принялся колоть ручкой свой блокнот.

– Ну, – произнес врач, вытирая лоб, – все зависит от того, как провести вычисления.

Он перешел к следующей странице. В верхней части листа виднелась формула, а под ней шли ряды цифр. На лице Пауэра отразилось нечто похожее на восхищение, а Кор застывшим взглядом смотрел на пятно чернил, расползавшееся по листу бумаги. Энни торопливо принялась переписывать формулу.

– Вот несколько решений проблемы.

Согласно первому решению, полные рационы должны выдаваться золотому, серебряному и бронзовому сословию, а железо получает только одну восьмую часть от полного рациона: от каждого приема пищи, что получает золото, железо получает только одну восьмую часть. Такое распределение предсказывает выживаемость железного класса на уровне около пятидесяти процентов.

– Меньше, чем нам бы хотелось, – замечает Атрей все тем же спокойным голосом.

– Я тоже так подумал, – отвечает врач с видимым облегчением. – Если принимать во внимание ваши вышеупомянутые приоритеты, я рассчитал несколько других сценариев…

Он предоставил нам второе решение, согласно которому бронзовое и серебряное сословие получало чуть меньше, чем полный рацион, золотое – все еще полный, а железный класс – четверть рациона. Атрею и этот вариант тоже не понравился, поэтому врач понизил рационы бронзы и серебра сначала до восьмидесяти, а затем и семидесяти процентов от полного, но даже тогда выживаемость среди железного класса возрастала лишь до семидесяти процентов.

Вроде как лучше, пока не начинаешь сам заниматься такой математикой: большое количество слабых и больных, а также юных и пожилых членов железного класса не смогут выжить при таком маленьком рационе.

Но потом включается логика, даже если при этом ты чувствуешь себя плохим человеком.

Если потери неизбежны, в каком классе они должны произойти? В классе квалифицированной рабочей силы, потому что на фермеров и ремесленников мы полагаемся? В классе военных, потому что в их защите мы нуждаемся в кризисные времена? Или в классе золотой элиты, которая правит нашей страной?

Неквалифицированная рабочая сила – работники сферы обслуживания, швеи и кузнецы, шахтеры и грузчики – этих людей будет проще всего заменить, и именно ими легче поступиться.

Нет-нет-нет… Я ведь совершал обходы среди рабочих железного класса, лично расспрашивал их, чтобы убедиться в том, что с ними хорошо обращаются, целые годы следил за их благосостоянием. Сестра Кора – рабочая из этого класса.

Я не хотел думать об этом. Не хотел взвешивать эти решения. Не хотел этой «логики».

И тут заговорил Холмс.

– Мои солдаты должны что-то есть, Атрей.

Тот нахмурился, задумавшись, а затем кивнул.

– Верни еду серебру, – сказал он врачу.

Это снова снизило выживаемость железа.

Кор прочистил горло и прошептал «извините».

На мгновение мне показалось, что он собирался что-то сказать, но потом я понял, что он просто отодвигал свой стул, чтобы покинуть комнату. Пауэр проводил его взглядом, его глаза весело засияли. Атрей бесстрастно наблюдал за тем, как Кор уходит. После этого он обратился к врачу, словно его никто не прерывал:

– Бронза должна остаться максимально функционирующей, мы не можем оставить им меньше чем две трети рациона.

Энни тихо толкнула в мою сторону свою тетрадь, на которой она написала слово «золото?» Прямо под формулой. Еще секунду мы смотрели друг на друга, и я задумалась над тем, не стало ли мое лицо таким же бледным, как и ее.

Я кивнул, потому что тоже размышлял над этим. Она уставилась на меня так, словно собиралась взять меня на слабо, чтобы я сказал это. Я сдался и, повернувшись к врачу, спросил:

– А почему золотому классу оставляют полные рационы?

Врач бросил взгляд на Атрея, и в эту секунду я заметил золотой браслет, сверкающий на его руке. Остальные в комнате неловко заелозили на стульях, смотря друг на друга. Все мы здесь золото, кроме Холмса.

– Первый Защитник потребовал, чтобы мы обеспечили максимальную выживаемость золотого класса, – ответил мне доктор. Он выглядел смущенным и тем не менее решительным, словно это была часть плана, которую он и сам искренне поддерживал. – Ведь этот класс – самый ценный в нашей стране.

Энни начала говорить тихим голосом:

– Им явно не нужен полный рацион. Обычно их работа не имеет ничего общего с физической нагрузкой, не так ли?

Врач уставился на нее, словно не веря, что уже второй несовершеннолетний человек говорит, когда его об этом не спрашивали.

– Ну это очень индивидуально, но…

– Ло Тейрану не нужен набитый желудок, чтобы заниматься поэзией, – замечаю я.

Врач нахмурился при взгляде на нас, будто мы слишком много умничали, но, кажется, не собирался нас ни в чем обвинять. Все-таки почти все, кто находился здесь, знали о том, что мы с Энни были бедными и чуть не умерли во время голода, в отличие от остальных. Судя по всему, этот факт оправдывал нашу критику. Доктор смотрел на Атрея, словно прося его защитить золотой класс, но тот не сделал этого. Мы с ним просто смотрели друг на друга.

– Представителей золотого класса очень мало, – сказал врач, – так что то, что они получат, мало что меняет. Чисто статистически.

Атрей отвел от меня взгляд.

– Понизьте золото до восьмидесяти процентов от полного рациона и установите это в качестве стандартного уровня.

Врач кивнул, сглотнув.

Около полудня мы сделали перерыв, хотя Атрей не говорил, для чего он нужен, будто говорить слово «ланч» в данном случае было неприлично. За последний час мы манипулировали цифрами, торговались, словно на рынке.

Мы с Энни не обсуждали, что будем делать, когда покинем зал заседаний, но, кажется, мы с ней придерживались одного мнения относительно того, что стоит выбраться из внутренних покоев самым быстрым маршрутом. Снаружи я вдохнул воздух, который частично задерживал все это время, а Энни прикрыла рот рукой. А после этого она громко закричала. Звук был приглушен ее ладонью и продолжался всего две секунды, но все равно заставил меня обратить внимание на открытые окна вокруг нас.

– Пойдем, – сказал я, хватая ее за руку.

Я повел ее вниз по галерее, в следующий двор, из которого открывался вид на зал изобилия. Листья на дубах покраснели; пустой двор взрывался цветом. Небо было обременено тяжестью кучевых облаков и запахом приближающегося дождя.

– Ты знал? – спросила она меня, поворачиваясь ко мне лицом, когда мы остались наедине.

– Нет. Но должен был.

Кажется, теперь понятно, что я должен был знать об этом все это время. Конечно, металлический тест был чем-то бо2льшим, чем бесплатная поездка по социальной лестнице. После того как я тысячу раз видел, как государство обходится с железным классом, – я имел в виду оплату их труда, права и информацию, что они получают, – разве стоит удивляться тому, к чему мы пришли?

Как сказала Джулия во время нашей последней встречи:

«Ты считаешь, что этот режим лучше прежнего, потому что теперь крепостных называют иначе и обучают грамоте?»

– Мне тоже стоило это понять, – сказала Энни.

Вот для чего все это было. Последние адские две недели, в течение которых мы применяли наши силы, драконий огонь, «традиционные методы» к людям по требованию государства, – вот для чего все это было. Чтобы дать серебру три четверти от рациона, который получает золото, бронзе – половину от него, а железу – четверть.

Пауэр догнал нас, глубоко засунув руки в карманы своей формы. Он посмотрел на наши лица и улыбнулся.

– Сегодня особенно приятно быть золотом, – заметил он.

Взгляд Энни был направлен мимо него, она указала куда-то на двор.

– Кор.

Он стоял на коленях у дерева, сгорбившись среди опавшей листвы. Его лицо повернулось в нашем направлении, но он не стал подниматься с колен.

– А его сестра, случайно, не железо? – спросил Пауэр все таким же веселым голосом.

Энни прошла мимо него, толкнув плечом, и направилась по усеянной листьями траве к Кору. Немного помедлив, я пошел за ней. Я был почти уверен, что Кор не захочет с нами разговаривать, но оставаться в компании Пауэра мне хотелось еще меньше.

– С ней все будет в порядке, Кор, – без предисловий сказала Энни, когда подошла к нему. – Мы лично за этим проследим.

– Не обижайся, Энни, – ответил Кор, его голос прозвучал устало, он не поднимал глаз от своих колен, – но отвали от меня.

Еще секунду все молчали.

Он поднял взгляд на нас.

– А вы даже не сомневались в этом.

Энни посмотрела на меня со смесью смущения и стыда на лице.

– Должно быть, хорошо, когда у тебя нет семьи, – продолжил Кор. Он встал на ноги, отряхивая руки от сухих листьев и отворачиваясь от нас. – Наверняка это сильно упрощает работу.

Энни схватила Кора за руку.

– Не говори так. Ты знаешь, что я волнуюсь за твою семью, они самые близкие…

Но, кажется, она была слишком злой или слишком смущенной, чтобы закончить предложение, поэтому она сглотнула и замолчала. Потом она просто стояла там с дрожащими губами, держа его за руку.

Взгляд Кора опустился на руку Энни, которой она схватила его за предплечье, он усмехнулся.

– Ты волнуешься о них? И каково это – волноваться за кого-то, назначая ему процент от рациона в зависимости от браслета на запястье?

– Все не так, – сказала Энни, она начала терять контроль над собственным голосом. – Это не личное, это… Это объективно, так должно быть. Здесь не имеет значения, знаешь ли ты кого-то…

– И объективно неквалифицированные рабочие не заслуживают того, чтобы жить, как все остальные. Я тебя понял, Энни.

Кор сделал шаг назад, и рука Энни повисла в воздухе. После он отвернулся и пошел прочь. Опавшие листья захрустели под его ногами.

Энни поднесла руку к лицу и сердито провела ею по глазам.

– Ты сомневался в этом? – спросила она, не глядя на меня.

Я покачал головой. Нет.

Я возмутился, но не сомневался.

И осознания этого было достаточно, чтобы мне захотелось в ужасе выпрыгнуть из собственной кожи.

– И я тоже, – прошептала она. – И кто мы после этого, Ли?

– Реалисты, – услышал я свой голос. – Это лучший вариант. Для острова в целом. Неквалифицированных рабочих проще всего заменить.

– Я тоже так подумала, – ответила она.

И она тоже, казалось, была в ужасе от этого факта.

– Потому что это правда. – Мой голос стал жестким, я хотел избавить ее от сомнений. – Большинство людей, видимо, слишком мягкотелые или нелогичные, чтобы признать это. Но правда в том, что мы можем позволить себе потерять неквалифицированных рабочих. Мы не можем допустить потери воинов или фермеров.

Я видел, как она закрывала глаза, видел, как она переваривала мои слова, и, хотя ее лицо было искажено от боли, я знал, что они ударили в цель. Это заставило меня задуматься о том, откуда у меня способность убеждать других в том, в чем я не мог убедить даже самого себя. Так же было после разговора с Даком.

В то же время я думал о том, что Энни, должно быть, сама этого хотела. Наверное, она все еще надеялась на то, что мы делаем что-то хорошее, что мы делаем мир лучше, а Атрей все еще прав.

А я понимал, что был уже не так уверен в этом. Во второй половине дня мы обсуждали, как мы собирались скрывать тот факт, что каждый класс получит разные рационы. Мы рассуждали о том, как будем продолжать пропаганду и лгать о том, что мы делаем, ведь правда никогда не перерастет во что-то большее, чем слухи. В ходе этих обсуждений я молча сидел и ломал голову над тем, во что я сам заставил поверить Энни.

Потому что, несмотря на то, что все было логично, вычисления все равно казались мне неправильными. Я вспоминал последние две недели лицо Рока, покрытое пеплом, плач Энни после ее первой коллективизации, крики виновных фермеров, охваченных огнем. Я оглядывал комнату, каменные лица людей, которые взяли на себя ответственность решать, кто умрет, а кто будет жить. Голос Рока отзывался в моей голове:

– Я чувствую себя Грозовым Бичом.

Я не мог избавиться от ощущения того, что он прав. Мы отнимали еду у фермеров, все так же угрожая драконьим огнем. Мы собирались пережить еще один голод, во время которого умрут бедняки. Мы лгали об этом, прямо как повелители драконов. И в чем тогда была разница? Имели ли смысл наши оправдания для тех, кто голодает?

В течение многих лет, если не всю жизнь, я убеждал себя в том, что старый режим был неправильным, по крайней мере, я считал Атрея правым. Думал, что его система справедливая и хорошая, а его плану стоит следовать. Разве не в этом был смысл? Как однажды сказал нам Атрей: «Вы будете достойны этой власти только в том случае, если станете вести себя добродетельнее, чем те, кто правил раньше».

Кажется, я уже не уверен в этом.

Я вспомнил предсказание Джулии, и круг замкнулся.

«Посмотрим, как разлетятся вдребезги эти идеи и хватит ли у вас сил сохранить верность своим идеалам».

* * *

Вернувшись в Обитель тем вечером, я направился в классную комнату, которую я использовал в качестве своего кабинета. Там находились записки от министерства, которые нужно было обработать, и графики для наездников, которые занимались распределением продовольствия. В течение нескольких часов меня почти никто не беспокоил: единственным моим посетителем был Пауэр, который просунул голову в дверной проем и спросил о своем расписании. Он никогда не стучался.

– Я этим занимаюсь. К завтрашнему дню у тебя оно будет.

Тишина продлилась еще час. А потом кто-то мягко постучал в дверь. Служанка, которую я не узнал, подошла к моему столу и протянула мне записку.

– Сообщение для вас, мой господин.

– Спасибо.

Она ушла прежде, чем я успел прочесть подпись. К моменту, когда я поднялся с места и вышел в коридор, она уже завернула за угол и исчезла. Я трясущимися пальцами запер дверь на замок перед тем, как вернуться за рабочий стол. Записка была запечатана воском без маркировок. Написана она была, разумеется, на драконьем языке, почерком, который был мне знаком:

Ты правда думаешь, что за режим Атрея стоит бороться? Мы Первые Наездники противоборствующих флотов. Если ты продолжишь идти по тропе, которую ты избрал, прощения не будет: только огонь и смерть. Еще один шанс: я буду ждать тебя у истока реки Фер на рассвете, в первый день наступающего месяца. Может быть, ты не сможешь их предать. Но ты все еще можешь вернуться домой.

Энни

В поздний час после ужина я услышала стук в дверь комнаты общежития. Это был очень громкий звук, будто человек с другой стороны стучал в дверь кулаком, может быть, даже ладонью. Крисса, находящаяся ближе всех к двери, открыла ее. Это был Ли.

Он весь промок, дождевая вода стекала по его лицу и капала на пол между ботинками, на нем был огнеупорный костюм, будто он только что слез с Пэллора и пришел сюда, не переодеваясь. Но я понимала, что что-то не так, не поэтому. Все дело было в его лице: диком, потерянном и отчаянном.

Крисса прикусила губу, и я поняла, что она думает, что все из-за сегодняшнего заседания, о котором я только закончила рассказывать. Она думала, что он расстроен из-за хладнокровно рассчитанных цифр. Но я была уверена, что Ли сильнее этого и должно быть что-то еще.

– Ли, что случилось? – спросила Крисса, все еще держа руку на дверной ручке.

Он некоторое время смотрел на нее, словно не мог вспомнить, кто она такая, а потом хрипло сказал:

– Энни. Энни, мне нужно поговорить с тобой.

Я поднялась на ноги.

Крисса смотрела то на него, то на меня, а потом просто и с достоинством сказала:

– Ну конечно.

Когда она ушла, Ли показался мне слегка напуганным, будто он не хотел, чтобы его просьба звучала как требование того, чтобы Крисса покинула комнату, скорее он думал, что это сделаю я. Но он был слишком сбит с толку, чтобы попытаться это исправить, поэтому он просто позволил Криссе проскользнуть мимо него и зашел в комнату. Крисса закрыла за собой дверь.

– Что случилось, Ли?

Даже когда я говорила это, внутри я уже понимала, в чем дело.

Он сделал вдох.

Его лицо исказилось, словно от боли. А после этого он нарушил самое важное правило.

Ли

Я провел уже несколько часов верхом на Пэллоре. Я летал над городом, над отдаленными полями, пролетал мимо деревень, в которых мы собирали пропитание. А потом я направил дракона на юг, мимо Харбортауна, к берегу моря. Пухлые облака над Медеей опустились совсем низко, но когда солнце садилось, оно прорывалось сквозь них по линии горизонта, отражаясь в морских волнах. А потом начался дождь. Я смотрел вперед, но ничего не видел. Плотина снова сломалась, воспоминания хлынули лихорадочным, неослабевающим штормом: мои сестры в Дворцовый день, неуклюжий голос моего отца, что-то говорящего на каллийском, сложные задания Тиндейла.

«Я не продамся. Я верю Атрею».

Крики людей, когда я пускал огонь на их одежду. Числа на доске, проценты, предсказанные смерти.

«Ты все еще можешь вернуться домой».

По прошествии нескольких часов я понял, что пойти к Энни – не столько решение, сколько признание собственного поражения.

Она ждала в центре пустой комнаты общежития, тихая, скромная и доверчивая.

Ее подстриженные волосы подчеркивали ее тонкую шею; руками она обнимала себя, оборачивая халат плотнее вокруг своего хрупкого тела. Одетая в домашнюю одежду, она была больше похожа на сироту, которую я помнил, чем на наездницу, с которой я тренировался. Мы стояли в полутора метрах друг от друга.

– Твоя семья, – сказал я.

Она втянул в себя воздух. Мы не разговаривали о ее семье с момента нашей ссоры в Элбансе. Сейчас уже слишком поздно было возвращаться к этому, поэтому я сказал это максимально отчетливо. Каждое слово ощущалось как шаг по доске, ведущей с корабля.

– Мне нужно знать, как они погибли.

– Ты знаешь, как они погибли, – прошептала она.

– Я хочу, чтобы ты сказала это вслух. Чтобы ты рассказала мне обо всем.

В пустой комнате с рядами кроватей и столов было так тихо, что я слышал ее дыхание. Когда она отвечала, я не слышал удивления в ее голосе. Только смирение. Как будто на каком-то подсознательном уровне она ждала этого, и теперь она была готова.

– Хорошо.

Следующий вопрос прозвучал так, словно я сам попросил вынести себе смертный приговор.

– Ты покажешь мне?

Она, судя по всему, не ожидала такого. Сначала она разомкнула руки, затем снова положила на халат, сглотнула.

– Да. Когда ты?…

– Чем раньше, тем лучше.

– Ну ты же составляешь расписания.

– Завтра утром?

– Хорошо, – сказала Энни слабым голосом. – Завтра утром.

16

Холбинский холм

Ли

Когда мы оделись, на улице было еще темно. Лицо Энни было бледным, а под ее глазами, которые она постоянно терла, виднелись синяки, будто сама спала так же плохо, как и я. Мы не говорили. Когда мы оказались в воздухе, Энни летела впереди нас, прижимаясь к спине Аэлы. После вчерашнего шторма стало тихо и чисто, но температура воздуха понизилась, и пришел первый сильный мороз. Мы приземлились к северу от деревни Энни, у защищенной каменной ниши, расположенной дальше по склону горы: там Пэллор и Аэла смогут отдохнуть и спрятаться так, чтобы никто их не потревожил, пока мы с Энни будем в городе.

До фермы Энни идти полчаса, путь пролегал через пастбища на склонах. Пока мы шли, небо окрашивалось в серый цвет. На востоке оно розовело, подсвечивая горный горизонт: вид, который я помнил из своего детства, особенно далекую приморскую гору, на которой расположилось поместье, которое до Революции было домом для моей семьи. Фархолл, резиденция Дракара Дальнего Нагорья. Хотя Холбин и находился в нескольких километрах от поместья, где я родился, резкий ветер, запах вереска и крутые склоны полей остались все такими же, как я их помнил.

И Энни тоже их помнила. Она проворно пробиралась через камни и сорняки, почти не замедляясь и не обращая внимания на ветры, которые ерошили ее подстриженные волосы. Я ковылял за ней. Наконец она остановилась возле скрюченного дуба, проводя пальцами по его трещинам так, словно он ее давний знакомый, а потом остановила руку.

– Это было здесь, – сказала она, кивая в сторону поляны перед нами. Там была небольшая тропинка, почти заросшая. Я огляделся и не увидел ничего, кроме кустов, корявых деревьев и сорняков. Чуть дальше я заметил дым, поднимающийся из дымоходов домов Холбина. Энни рассматривала все это и медленно вздохнула.

– Я не была здесь ни разу с тех пор, как все произошло, – сказала она.

Я еще никогда так не сомневался в каждом своем слове.

– Мы можем не спешить. Ты хочешь посидеть здесь минуту или две?

Она кивнула. Я сел там, где стоял, и почувствовал ее руку на своей: она прикоснулась ко мне легко и нерешительно.

– Там хорошее место, – пробормотала она. Энни потянула меня через корни дерева ближе к стволу, где самый старый корень сформировал своего рода выступ. Он был мягче, чем остальные части дерева, как будто многие использовали его как лавочку.

– Хорошее место для отдыха, – сказала она. – Я приходила сюда с сестрой.

– У тебя была сестра?

Энни бросила на меня взгляд, а затем снова посмотрела на склоны полей.

– Две. И три брата.

Я спросил их имена.

Энни сжала свой огнеупорный костюм на наколенниках, когда я задал этот вопрос. Я думал о том, каково было бы Тиндейлу и Джулии вспомнить эти имена после стольких лет молчания, шока и боли.

– Лила, Хетти, – осторожно ответила Энни. – Мои сестры. Мы с Хетти были очень близки, всегда делали домашние дела вместе.

– Сколько лет?…

– Хетти было восемь. Лиле – двенадцать. Моих братьев звали Рори и Гарет. Рори был самым старшим – ему было пятнадцать. Они с отцом постоянно ссорились. Гарету было десять. А еще был малыш, он умер, не успев получить имени.

– А твои родители? – быстро спросил я.

Энни прищурилась, смотря куда-то мимо меня.

– Силас, – сказала она, все еще осторожничая. – И…

Она выглядела измученной. Впервые за все время мне пришло в голову, что мать Энни могла умереть раньше, чем она запомнила ее имя.

Я уже собрался вернуться к прежней теме, но, прежде чем я сделал это, Энни выдыхнула одно-единственное слово с внезапным облегчением.

– Антея.

Она решительно продолжила, словно цитируя:

– У меня ее цвет волос.

Когда она снова заговорила, в ее голосе слышались прежние силы.

– Теперь я могу идти дальше.

Она поднялась и ждала меня. Вместе мы спустились по заросшей тропинке, а Энни прижала руку к щеке, чтобы волосы не лезли в глаза. У подножия она огляделась и сглотнула.

– Здесь, – сказала Энни. Энни указала на местность вокруг нас, и в свете восходящего солнца я вижу основание здания, прорывающееся из сорняков.

– Тут мало что осталось. Это дом, большая его часть сгорела во время нападения. Прошло много лет, и все заросло.

Ее голос снова ослабел. Она отвернулась от меня, а затем медленно пошла в направлении руин, словно в состоянии транса. Она наступила на первый ряд кирпичей и сказала:

– Это была первая комната…

Я подошел ближе, чтобы разглядеть остатки более внимательно, и теперь понял, каким маленьким был ее дом: судя по размеру фундамента, он мог целиком уместиться в вестибюле дома моей семьи.

– Сколько этажей?…

– Один. И там еще была надворная постройка.

Один камин, общий для кухни и спальни. Одна спальня, в которой они спали все вместе. Она показала мне, где находился кухонный стол, а где кровати, на которых они с сестрами спали. Все изменилось до неузнаваемости, ведь прошло много лет, и все то, что осталось после пожара, либо сгнило, либо было съедено сорняками. Но Энни видела мебель и традиции этого дома в своем воображении такими, будто все это еще существовало. Я был поражен благоговением, с которым она описывала мир, который, казалось, был жалок и беден.

После того как она закончила ходить вокруг меня по фундаменту, она повернулась ко мне лицом.

– Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о нападении сейчас?

Я покачал головой.

– Расскажи мне о голоде.

Она кивнула, и я ощутил, что она рада тому, что я хотел начать с этого.

– Пойдем, – сказала она, отворачиваясь от меня.

Примерно в двадцати метрах от руин ее дома она показала мне участок земли, который на первый взгляд был похож на всю остальную землю вокруг нас. Но потом я заметил несколько табличек: они были деревянными, а не железными, как те, что установлены неподалеку от Дворца. Таблички были расположены рядом друг с другом, одина меньше другой.

– Твоя мать и маленький брат.

– Ты помнишь?

– Конечно.

Она рассказала мне о неурожаях, об упадке, с которым никто никогда раньше не сталкивался, и о том, как отец пытался скрыть от них свою панику после уплаты налогов. Потом наступила зима, и во время этой зимы они узнали, что это такое – быть голодными. Они ели вещи, которые были несъедобными. Энни сказала это так коротко, но я настоял на том, чтобы она уточнила.

– Кажется, мы тогда съели нашу собаку. Отец сказал, что она сбежала, но я никогда не верила в это, потому что всю следующую неделю на нашем столе было мясо. Мои братья тогда попробовали грязь, и их тошнило несколько дней. Я узнала, как…

– Что – как?

– Черви, – коротко сказала она, а ее лицо запылало от унижения.

Зима, о которой она говорила, была первой зимой голода, и я помнил ее смутно. Тогда было меньше праздников, чем обычно, и неурожай был объяснением, когда кто-то на что-то жаловался.

– В любом случае с мамой, кажется, все было в порядке, и она забеременела. Она была всегда, всегда голодной. Это было ужасно, так ужасно, особенно для отца. Когда наконец начались роды, это длилось очень долго, и она была слишком слаба. Я слышала ее крики, это продолжалось больше суток. А потом она заснула и… больше не проснулась. Малыш тоже недолго прожил, прежде чем умереть.

К тому времени уже наступила весна, начались новые урожаи, и семье пришлось взять себя в руки, несмотря на то, что все стало по-другому. Меньше смеха, больше гнева. Ее отец стал зацикливаться на том факте, что почти все, что было пригодно в пищу, забиралось налогами повелителей драконов. Если бы они могли хоть как-то сохранить то, что пожинали, его жена бы выжила. Когда прошло лето, упадок снова вернулся в их жизнь. К этому времени наученные опытом прошлой зимы фермеры Холбина начали планировать, как поведут себя, когда повелители драконов нанесут им новый визит. Тогда Энни научилась читать, хотя это было невероятно, а ее отец без сдерживающего влияния матери начал брать ее с собой на встречи с другими деревенскими лидерами. Они планировали свои действия против дворцовых указов, которые Энни им читала. Таким образом, когда Леон Грозовой Бич посетил их дом поздней осенью и обвинил отца Энни в заговоре и уклонении от выполнения долга, девочка не сомневалась в виновности отца по обоим пунктам.

– Холбин атаковали дважды, – сказала она. – В первый раз это было предупреждение. Они знали, что мой отец был одним из главных. Когда они во второй раз пришли в деревню, жители все еще не выполнили квоту. Поэтому они подожгли большинство зданий Холбина. Они забрали все, что только могли найти, а не только то, что покрыло бы налог. Тогда я уже жила в другой семье, но после второй атаки они не были способны прокормить меня, поэтому меня отвезли в Элбанс.

Мы все еще стояли у могил, но она смотрела вниз с холма, на деревню. Солнце поднялось над горизонтом настолько, что вершины гор уже сияли золотом.

– А первая атака? – напомнил ей я.

Энни колебалась.

– Ли, – мягко сказала она, все еще смотря на поля под нами. – Ты уверен, что хочешь слышать?…

Я не знал, почему она сомневалась и ради чьего блага молчала – ради ее собственного или же моего.

– Мне нужно знать.

Ее голос прозвучал отстраненно и устало.

– Хорошо.

Энни повела меня обратно к дому, а затем еще сделала десять шагов к месту, которое когда-то было их двором.

– Вот где он стоял.

Она останавливает меня, чтобы я оказался на том же месте. Она указывает куда-то позади меня.

– Он спешился с дракона, и тот остался там. А солдаты были и тут и там. Мы все были недалеко от дома. А отец разговаривал с ним здесь.

Она стояла в метре от меня, заняв место своего отца. Мы смотрели друг на друга. А потом Энни сделала вдох и упала на колени.

Когда я был ребенком, я бесчисленное количество раз наблюдал за тем, как люди падают на колени перед моим отцом. Но, я думаю, это первый раз, когда я видел это так, как оно было на самом деле. Протест хотел вот-вот сорваться с моих губ, а лицо начинало гореть. Но потом Энни подняла взгляд на меня, будто предвидя это, и, посмотрев на нее, я замолчал. Я попросил ее показать мне, и она хотела, чтобы я видел это так.

Она склонила голову и осталась стоять на коленях, медленно и взвешенно вдохнув еще три раза. Я думал, она считала свои вдохи, как и я. Ее ладони уперлись в траву, стали опорой. Я смотрел на ее склоненную голову, затылок и прямую спину. Это был долгий момент. У меня было достаточно времени, чтобы подумать о том, что в другой жизни мы с ней могли познакомиться только так.

А потом Энни поднялась на ноги. К ее лицу прилила краска, так же, как и к моему. Она продолжала свою историю так, будто не прерывалась. Ее тон был неумолимым, будто теперь, когда она начала, она была полна решимости пройти через это, не останавливаясь.

– Мой отец, должно быть, был напуган: он никогда раньше не разговаривал с Повелителем драконов. Этот мужчина казался могущественным, ужасным и могущественным. Как Бог. Отец наверняка боялся его еще из-за дракона. Но он все равно держался. Он вел себя достойно. Было сложно сохранять достоинство, стоя на коленях перед кем-то вот так.

Я не слышала многого из того, о чем они говорили, и мне было сложно понимать акцент лорда Леона. Но потом Леон скомандовал нам всем зайти в дом. Я знала, что что-то было не так, потому что отец плакал. Он спросил отца, кто был его любимчиком, и я сначала не поняла, о чем он говорит. Отец сказал, что у него не было любимчиков. Потом… мой брат, судя по всему, понял, о чем речь, потому что сказал мне идти к Повелителю драконов, что я и сделала. Я ничего не поняла, но потом было уже слишком поздно.

Она сделала глубокий вдох, будто ей не хватало воздуха.

– Я не пошла бы, если бы поняла, я не знала…

Это, видимо, был тот самый рефрен, который она проигрывала внутри себя в свои худшие дни и после ночных кошмаров: это ее рефрен, и, как и мой, он никогда меня не успокаивал.

– Энни, – произнес я.

Она посмотрела на меня; я знал, что она сделала это, чтобы прийти в себя. Когда она продолжила говорить, ее голос дрожал.

– Они заставили отца зайти в дом вместе с моими братьями и сестрами, а затем солдаты закрыли дверь и пошли сторожить окна. Внутри дома было тихо, судя по всему, отец успокаивал их. Я все еще не поняла. А потом Леон повернулся к своему дракону и сказал что-то на другом языке: тогда дракон извергнул пламя.

Она нарисовала тропинку пламени пальцем в воздухе, указывая, как огонь распространялся по двору, и я смог себе это представить.

– Я почувствовала жар на своем лице, на своих руках. Я наблюдала за тем, как дом охватил огонь, и я начала просить его остановиться.

Потому что солдаты держали меня там, прямо рядом с ним.

Она сделала два шага в мою сторону и повернулась так, что мы оба смотрели на дом. Она стояла достаточно близко, чтобы я мог к ней прикоснуться: всего в нескольких сантиметрах от меня.

– И тут я услышала…

Но она не смогла закончить это предложение. Ее панический взгляд вернулся, будто она не видела ничего, кроме того, о чем рассказывала. Я заставил себя посмотреть на нее и увидел, как Энни распадалась на части.

– Я чувствовала запах…

Ее лицо свело судорогой, и она некоторое время дрожала, глядя в противоположную от меня сторону в направлении дома. Когда она снова окинула меня взглядом, выражение ее лица изменилось.

– Я пыталась отвернуться. Но он…

Она протянула руку и взяла мою ладонь. Ее глаза были устремлены на меня.

– Он положил руку мне на волосы. Вот так.

Она подняла мою руку и положила ее за свою голову, на распущенные волосы, и мои пальцы автоматически сжали их. Ее волосы были мягкими и пушистыми, как у ребенка. Она снова теряла контроль над своим голосом.

– И он повернул мою голову и заставил меня смотреть, пока крики не прекратились.

Я сразу же ее отпустил, словно то, что я держал ее волосы, обжигало мне руку.

Но это зрелище отпечаталось в моем воображении, моя рука сжимала ее волосы, словно это была шерсть животного, собаки, которую дрессировщик собирался окунуть мордой в ее собственные экскременты. Она была маленькой, слабой и беспомощной у меня в руках.

«Власть пришла ко мне естественным путем, Лео».

– Когда он отпустил меня, я была… расстроена. И он, он… – Энни сделала вдох, ее голос наконец сорвался. – Он успокоил меня. Он обнял меня и успокоил.

Я сделал шаг в сторону. Энни снова контролировала себя, но была неуверенна. Потом она извиняющимся тоном сказала:

– Вот что произошло, Ли. Я бы… Я бы хотела побыть одна несколько минут, если ты не против.

– Конечно, – выдавил я.

И я поднялся в гору. Когда я начал двигаться, я понял, что не могу идти слишком быстро.

«Кто твой любимчик?»

«Он успокоил меня».

«Лорд Леон».

У меня был вопрос, который сам по себе появился со времен приюта, с самого начала, – мучительный протест против предательства. Никто не сможет ответить мне на него, остались только воспоминания о мужчине, который всегда был ко мне добр, заботился обо мне и был моим отцом. «Как ты мог так поступить?»

Я остановился, когда снова добрался до дуба, и тогда я схватил ствол одной рукой и согнулся пополам. Мой живот раздувался, когда я жадно хватал воздух ртом.

И вот тогда я заметил что-то блестящее у одного из корней деревьев внизу. Я начал раскапывать землю так целеустремленно, как это только было возможно для человека, который пытался отвлечься. Мой живот успокоился, дыхание выровнялось. Я ковырялся пальцами, а затем стал грести веткой.

Когда я достал привлекший мое внимание предмет, я понял, что это женское ожерелье, дешевое, грубое и ржавое, и тошнота вернулась. Думаю, было бы гораздо лучше, если бы это нашла Энни. Я не хотел быть человеком, который отдаст это ей. Я впервые посмотрел вниз со склона. Она стояла на коленях, закрыв голову руками.

Я занял себя тем, что чистил ожерелье, пока ждал ее, и больше не смотрел вниз. Когда пятнадцать минут спустя она вернулась ко мне, ее глаза налились кровью, но она насухо вытерла свое лицо. Я чувствовал к ней такую нежность, что мне стало больно. Моя Энни, которая не плачет при посторонних.

Она сидела позади меня, выглядела уставшей и истощенной. Я тихо взял ее руку, повернул ее ладонью вверх и положил туда ожерелье.

Еще секунду она просто его разглядывала. А потом она вдруг сгорбилась, словно все ее мышцы напряглись, будто это было последней каплей. Я знал, что это ожерелье, судя по всему, принадлежало ее матери.

Я ждал, что она сделает хоть какое-то движение, но она просто сидела, парализованная видом ожерелья, которое женщины из моей семьи сочли бы безделушкой и выбросили бы, даже не задумываясь. Прежде чем подумать, стоило ли мне делать это, я подошел к Энни и забрал его. Я расстегнул украшение и осторожно собрал ее волосы в руку, открывая шею. Она так и осталась согнувшейся и неподвижной, пока я застегивал ожерелье на ее шее. Я старался как можно меньше к ней прикасаться, но мои пальцы все же провели по ее коже и волосам. Я не мог не думать о том, что он тоже прикасался к этой шее и этим волосам, – этим прекрасным волосам и этой нежной шее, к этому крошечному существу. Крошечному не в том смысле, в каком хрупкими бывают женщины, но в том, что она была маленькой и голодной, а он прикоснулся к ней, и вместо того, чтобы признать ее красоту, он просто разорвал ее на части.

Она смотрела на меня, понимая, что я закончил, ее лицо блестело от слез.

– Он ублюдок, – сказал я.

После всех этих лет, сопротивляясь этому и избегая этого разговора, я никогда не думал, что буду так это ощущать. Хорошо. Будто меня выпустили на свободу.

Она сглотнула, вытерла свое лицо рукавом и подняла руку, чтобы нащупать ржавую цепочку на своей шее. Она спрятала ее под рубашку.

– Спасибо, – кратко ответила Энни. Но она говорила это так, будто речь шла не об ожерелье. Она все еще смотрела на меня, чтобы убедиться в том, что я ее понял.

Я кивнул, потому что не мог говорить. После этого мы оба замолчали. Ветер пронизывал нас, когда мы смотрели на Холбин, на линию горизонта, над которой расположилось поместье Повелителя драконов, которое я когда-то считал своим домом. Несмотря на то что мы могли бы отодвинуться друг от друга, мы все равно сидели очень близко.

Когда Энни наконец заговорила, я знал, что она задаст вопрос, который давно держала в себе. Ее голос прозвучал измученно.

– Что происходит, Ли?

– Они… Дали мне последний шанс.

Энни еще некоторое время переваривала эту информацию в тишине.

– Как это? – спросила она. Имея в виду то, что Тиндейл уже уволен.

– Служанка, которую я не узнал, передала мне записку.

Я потянулся к своему карману, когда сказал это, но понял, что не взял ее с собой. Это была первая записка от Джулии, которую я не уничтожил сразу же после прочтения, потому что я впервые захотел показать ее кому-то еще.

«Все в порядке. Она в кабинете, ты всегда запираешь дверь на замок».

Я попытался отмахнуться от нарастающего беспокойства.

– В записке говорилось, что даже если я не смогу разрушить Каллиполис изнутри, я все еще могу просто вернуться домой.

Энни тяжело сглотнула. Я начал объяснять.

– Я отказывал им уже несколько раз. С тех пор, как…

– С тех пор, как у нас начались занятия с Тиндейлом, – поняла Энни, переходя на шепот. – И ты встречался с ними?

Не было никакого смысла скрывать от нее правду.

– Только с одной из них. Мы виделись дважды. Один раз до их нападения, я пытался переубедить ее. И до этого… в день летнего солнцестояния. Я не планировал, я просто…

– Ты просто скучал по ним.

Я кивнул, чувствуя ком к горле. А потом я попытался объясниться:

– Я говорил себе, что дело не в этом. Я знаю, что дело не в этом. Мне становится тяжелее, когда наступает праздник летнего солнцестояния или Дворцовый день… – Я прервался, потому что пытался подобрать слова, чтобы адекватно описать происходящее. Потом я сказал:

– Но в последние несколько недель мне стало еще сложнее.

– Я знаю, – прошептала Энни. – Мне тоже стало сложнее.

Я смотрел на свои колени, пока говорил, но, когда она сказала мне это, я взглянул на нее. Я видел ее профиль, она рассматривала светящиеся склоны гор.

– Меня больше всего поражало то, что произошедшее с моей семьей было… рутиной. И ничем больше. Я была не единственным ребенком, выжившим после пожара. Для этого было даже какое-то название. Я была «назначенным свидетелем». Когда это произошло, действия Леона были не порывом гнева: он был абсолютно спокоен. В конце концов, он просто действовал по закону. Обычный рабочий день Повелителя драконов.

Да. Это заставило меня задуматься о том, насколько непримечательным был вечер, когда мой отец пришел домой после своих визитов в деревню, пахнущий огнем, который только что сделал Энни сиротой.

– Я ненавидела заниматься коллективизацией эти две недели, – упорно продолжала Энни. – Потому что я чувствовала себя Грозовым Бичом – хотя я и понимала, что наши действия и близко не похожи на худшие их деяния. Но пока дело обстоит так, ты хочешь быть на этой стороне. Даже если мы немного злые, мы все же куда лучше, чем зло, которое творилось тогда, до нас.

Меньшее из двух зол. Это сильно отличалось от моих надежд на собственное будущее. И от надежд Энни это тоже сильно отличалось.

Я прошептал:

– Ты помнишь, когда ты говорила мне о том, что даже если люди, которые дали нам драконов, – плохие, мы все равно такими не будем?

Энни грустно улыбнулась.

– Всегда вспоминаю, – ответила она. – Но… Теперь я понимаю, что на самом деле все намного сложнее. Война не закончилась. Когда это случится, может быть… Может быть, наступит день, когда мы сможем изменить правила игры.

Солнце наконец поднялось достаточно высоко, чтобы его свет падал на нас. Тонкие прядки волос Энни светились, развеваясь вокруг лица. Снова наступила тишина. Энни, кажется, восприняла это как сигнал. Она засунула руку в карман своего огнеупорного костюма, достала оттуда кусок бумажки и развернула его на коленке. Она вырвала ее из книжки о Дворцовом дне, на странице была изображена моя семья.

Она сложила страницу пополам, так, чтобы была видна только черно-белая картинка, а не подписи о том, кто и как умер. Затем она указала на самого младшего ребенка на картинке:

– Это ты?

Я кивнул.

– Как долго ты знаешь об этом? – спросил ее я.

Энни поджала губы.

– Я знала, что ты драконорожденный, почти всю свою сознательную жизнь. Об остальном я очень долгое время старалась не думать.

Я забрал у нее бумажку, положил на свое колено и посмотрел на свою семью. Нас было шестеро: мой отец, величественный и беспечный. Рядом с ним стояла моя мать, с теплым и гордым выражением лица. Моя рука покоилась на ее колене, я был рядом с ней. Лаэрт и Ларисса одного роста; Пенелопа с улыбкой до ушей, как всегда.

– Ты был с ними, не правда ли? – говорит она. – В Дворцовый день.

Я снова кивнул. Я разгладил наколенники своего огнеупорного костюма, пытаясь выкопать из своей памяти худшие воспоминания. Я боролся с охватившей меня, словно кирпичная стена, тишиной, вспоминая, как я виделся с Джулией: мне нужно, чтобы Энни поняла, что я и сам все понял.

– Они тоже заставили меня смотреть на это…

Когда я сказал это, мне снова стало тошно. Кончиками пальцев Энни коснулась моего колена и оставила свою руку там.

– Мне очень жаль, Ли.

Она сказала это так, будто ее слова шли из глубины души. Словно она действительно сожалела о том, что произошло с нами, независимо от того, что моя семья сделала с ее родственниками. Я хватался за слова, чтобы продолжить разговор, и понимал, что говорю все о том же.

– Атрей – причина тому, что я… Он пришел в конце. Спас меня.

Глаза Энни округлились.

– Значит, он знает?

Я покачал головой:

– Нет, не знает. Я надеялся, что он все понял, но он даже не подозревает.

– Но если он видел тебя в ту ночь, как он мог не узнать…

– Я тоже удивился этому, – сказал я, – и теперь я думаю…

Я скривился, понимая, как это будет звучать:

– В ту ночь, я думаю, мое лицо было в крови.

И пальцы Энни напряглись на наколеннике моего кожаного огнеупорного костюма. Я вернул ей вырванную страницу, не отводя взгляда от наших рук, чтобы не видеть выражение ее лица. Она положила бумажку в карман.

– А это… был родственник? – спросила она неуверенно. – Тот, кто связывался с тобой.

Я кивнул.

– Джулия. Джулия Грозовой Бич. Моя двоюродная сестра. Та самая, кто выдвинул нам ультиматум после событий на Голодном Валуне.

Между бровями Энни образовалась морщинка, которую она теперь разглаживала своим большим пальцем.

– Кажется, я видела ее. На первом турнире. Она похвалила мое умение летать…

После всего, что произошло, я уже ничему не удивился.

– Она была очень настойчива, – пробормотал я.

– Наверное, она волнуется за тебя.

– Мы дружили, когда были маленькими.

Энни нахмурила брови.

– Насколько высокую позицию она занимает в своем флоте?

Энни неожиданно проницательно указала на самый важный момент, и хотя она сформулировала этот вопрос косвенно, суть его была ясна:

«Придется ли тебе столкнуться с ней?»

Я издал глухой смешок, неспособный скрыть в нем свою боль.

Энни выдохнула, медленно и с тихим свистом.

– О, – произнесла она голосом, преисполненным грустью. – О, Ли.

От того, что она теперь знала, какой выбор мне предстояло сделать, легче не стало, как и от того, что ей было печально от этого. Тем не менее меня в некоторой степени утешало то, что она произнесла это вслух.

– Нам пора возвращаться, – пробормотал я.

Прогулка до драконов выдалась тихой, и мы чувствовали себя опустошенными. Правда, эта опустошенность прояснила все между нами. Все напряжение, которое я чувствовал, когда Энни была рядом, ушло. Это было похоже на жужжание насекомого, низкое и продолжительное, за закрытой дверью, о котором пытаешься забыть, в то время как оно очень раздражает. Теперь оно исчезло, и я понял, что жил с этим много лет. И, как бы я ни старался, я не мог вспомнить, запер ли я вообще дверь.

17

Искупление

Энни

Вернувшись во Дворец, мы отпустили Аэлу и Пэллора в их гнезда, а затем вместе пошли по коридору пещер аврелианцев. Вход в Огненную Пасть светился в отдалении, изгибающиеся коридоры исчезали из поля зрения, а факелы освещали наш путь. Хотя я и не знала, что сказать, я обнаружила, что потянулась к ладони Ли и вложила свою руку в его, на что он легонько сжал мою ладонь.

А затем мы повернули за угол и заметили Пауэра и Дария, ожидающих нас в коридоре в свете пещерных факелов.

– Здравствуйте, милорд, – сказал Пауэр, обращаясь к Ли.

Его улыбка тянулась от уха до уха, а его глаза наполнились жестокой, неистовой энергией, которую я оценивала как побочный эффект.

Мы вчетвером замерли на мгновение. А потом мы начали двигаться. Мы с Ли подняли наши запястья ко рту, чтобы с помощью браслетов призвать своих драконов; Дарий понесся на Ли, выворачивая его руку прежде, чем он успевал ее поднять. Пауэр придавил меня к земле за считаные секунды: он был в два раза больше и сильнее меня, поэтому ему очень легко было схватить меня и вывернуть руки. Я услышала тихий щелчок, когда он снял с меня браслет.

В метре от меня Ли с животной свирепостью, которой я не видела со времен Элбанса, сражался с Дарием: хватка противника на руке моего друга ослабла, когда Ли ударил его другим кулаком. Вдруг Пауэр произнес:

– Отдай ему свой браслет, или я сломаю ее руку.

Я не была готова к внезапной боли, которая пронзила мою руку, когда он ее выкрутил, поэтому не смогла сдержать крик. Взгляд Ли устремился на меня. Хотя он в этот момент и побеждал Дария, он застыл на месте.

– Ничего личного, Энни, – выдохнул Пауэр мне на ухо. – Это все ради блага Каллиполиса, ты же понимаешь.

Он повысил голос:

– Все будет просто, Ли. – Он еще сильнее выкрутил мою руку; я громко вдохнула вопреки воле.

Ли отпустил Дария, расстегнул свой браслет и протянул его противнику.

Дарий схватил его.

– Руки за спину. – Дарий взял веревку и связал руки Ли. Он заставил Ли встать на колени на полу пещеры и отступил на шаг назад. Челюсть Дария была сжата, глаза вытаращены, он пристально наблюдал за происходящим.

– Так лучше. Поменяемся, Дарий.

Меня передали из одних рук в другие, словно мешок с картошкой, и Пауэр отошел, когда Дарий схватил меня за руки. Пауэр посмотрел на Ли, стоящего перед ним на коленях со связанными руками.

– Так. Все эти годы я думал, что ты самодовольный, надменный кусок дерьма: выяснилось, что все это неспроста. Наш золотой мальчик оказался даже слишком золотым.

Ли стиснул зубы.

– Где письмо?

– О, оно у меня. Я готов сдать его с тобой в комплекте, – процедил Пауэр, улыбаясь. – Но мы никуда не торопимся, Ли.

Дарий сдвинулся в сторону, но его хватка на моих руках осталась такой же крепкой.

– Пауэр, я не знаю…

– Боишься ударить драконорожденного, Дарий?

Я почувствовала, как Дарий сглатывает позади меня.

Ли отвел взгляд от них и посмотрел на меня. Его голос прозвучал как рычание.

– Вы хотите стоять здесь, вспоминая школьные обиды, пусть будет так. Но у вас не может быть никаких претензий к Антигоне, отпустите ее.

Пауэр довольно усмехнулся.

– Чтобы она рассказала обо всем Атрею и испортила нашу вечеринку? Не думаю. Да и кто сказал, что дело в школьных обидах? Может быть, у меня сегодня просто патриотичный настрой. Я просто хочу дать последнему драконорожденному то, что он не получил в Дворцовый день…

Ли вздрогнул. Пауэр заметил это и снова тихо рассмеялся. Потом он спросил, словно внезапно заинтересовавшись:

– Кто ты такой, кстати?

Грудь Ли вздымалась и опускалась, когда он дышал.

– Грозовой Бич, как мне кажется, – продолжил Пауэр, прищуриваясь и изучая Ли более внимательно. – Думаю, да. Эти глаза…

Затем его взгляд скользнул по мне, словно он дракон, выслеживающий новую добычу. Будто он чувствовал, что мои нервы напряжены от того, что правда открылась.

– И ты знала это все это время, лживая, подлая сука.

Ли вздрогнул, услышав последнее слово; руки Дария сжались на моих запястьях так, что я почувствовала боль: он словно беспокоился, что я сейчас мобилизуюсь и снова попытаюсь вырваться на свободу.

– Ну и кто он такой? – потребовал Пауэр от меня ответа. Когда я ничего не произнесла, он кивнул Дарию, и тот усилил хватку. И тогда сильная боль в моих руках превратилась в кое-что еще.

Я почувствовала Аэлу.

Она почти вне досягаемости: гнезда аврелианцев находятся внизу коридора, а стены пещер очень толстые. Но я еле заметно чувствую ее присутствие. И ее осознание происходящего пробуждается из-за моей боли.

«Аэла, пожалуйста. Слушай меня. Приди к нам».

– Кто он такой? – спрашивает Пауэр.

Лицо Ли скривилось в ожидании первого удара. Я подняла подбородок, и хотя новая боль и пронзила мои скрученные руки, я заставила свои ноги выпрямиться. Потому что эти слова предназначались не для Пауэра, а для Ли, и это все, что я должна сказать.

– Он – Ли сюр Пэллор, Первый Наездник Каллиполиса.

Глаза Ли были закрыты, его дыхание успокоилось, а его челюсть напряглась, когда он сглотнул.

Но Пауэр смотрел не на его лицо, а на мое. Его улыбка стала мягкой и издевательской.

– Напомни мне, как звали твоего Повелителя драконов? – прошептал он.

Я молчала, в коридоре стояла тишина. Хватка Дария ослабла.

– Леон, не так ли?

Глаза Ли были все еще закрыты, словно он пытался отключиться от всего происходящего, но дрожи, охватившей его, было достаточно. Глаза Пауэра сверкнули злым весельем.

– Так, интересный поворот!

«Аэла, пожалуйста».

Пауэр отвернулся от меня, схватил Ли за волосы и потянул его голову назад.

– Скажи мне, Ли. Их наказали за это? Тех, кто остался в конце?

И глаза Ли открылись. Он с ненавистью посмотрел на Пауэра.

Улыбка Пауэра стала шире. Он наклонился, и его рот оказался рядом с ухом Ли.

– Я думаю, нет.

А затем он ударил Ли в живот кулаком. Ли застонал от боли. Сила удара заставила его отклониться в сторону. Но прежде чем он упал, Пауэр схватил его за плечи, возвращая на место. Потом он снова ударил.

Снова и снова. Ли хрипел и стонал, он даже не успевал дышать между ударами, а Пауэр смеялся, когда тот задыхался от напряжения. Ли стошнило…

А потом над нами вспыхнул свет.

«Аэла».

Драконий огонь заполнил коридор пещеры, освещая высокий потолок. Источник этого огня – Аэла, ее крылья расправлены, когда она опустилась на землю. Она приземлилась справа от меня.

Пауэр застыл: я высвободилась из ослабленной хватки Дария, и он даже не попытался снова меня схватить. Мой голос дрожал, но оставался сильным.

– Я, Альтерна флота Каллиполиса, – сказала я Пауэру, – приказываю тебе отпустить Ли. Только тронься с места, чтобы попытаться призвать своего дракона, и Аэла обрушит на тебя свое пламя.

Когда Пауэр отпустил плечи Ли, тот резко упал, дезориентированный в пространстве из-за боли. Я поймала его одной рукой.

– Письмо, – потребовала я, обращаясь к Пауэру.

Он достал его, и я положила письмо в карман, не сводя глаз с Пауэра.

– Браслеты.

Они отдали нам наши браслеты, а затем я произнесла:

– И ваши тоже.

Пауэр упирался.

– Скажи мне, что ты не серьезно!

– После нападения на Первого Наездника и старшего по званию? После препятствования правосудию? Я сделаю так, чтобы вы оба пошли под трибунал.

– Никто не будет судить нас за плохое обращение с драконорожденным, – буркнул Пауэр.

Аэла обнажила зубы и сделала вдох, Пауэр решил больше не спорить со мной.

Застежки браслетов мягко щелкнули, когда их расстегнули: Пауэр, а затем и Дарий передали их мне. Я наклонилась вниз, нашла узел, которым были связаны руки Ли, и развязала его. Я надела свой браслет на запястье, а браслет Ли – на его. Но он был все еще слишком измотан для того, чтобы стоять, поэтому он остался на земле, задыхаясь, когда я попыталась помочь ему встать. Мне было больно чувствовать вес его головы и плеча на своем бедре.

Я посмотрела на него, уязвимого в моих руках, и подумала: «Я буду защищать тебя даже на краю света».

– Ли, – пробормотала я. – Скажи, что мне сделать?

«Скажи, если хочешь сбежать».

Мои руки лежали на его волосах, я чувствовала его дрожь. Но, когда он заговорил, его голос звучая уверенно. Как голос человека, отдающего контрольный приказ.

– Отведи меня к Атрею.

* * *

Аэла проводила нас четверых до входа в пещеры. Ли опирался на меня, моя рука плотно прижималась к его руке, а Дарий и Пауэр шли впереди. После того как мы оставили Аэлу и пещеры позади, мы пробрались через почти пустующую Обитель во внутренние покои. В приемной кабинета Защитника я обратилась к двум стражам Атрея, одетым в багровую форму, стоящим по обе стороны от двери:

– Пожалуйста, проследите за тем, чтобы Пауэр и Дарий не покидали эту комнату.

Потом я убрала свою руку с бока Ли, помогая ему поймать равновесие, пока он качался, и вручила ему письмо Джулии. Я проследовала за ним в офис Атрея.

Атрей ждал нас за столом. Он обратил внимание на потрепанный вид Ли и наши хмурые лица. Хотя Пауэр и Дарий не наносили ударов по голой коже, признаки недавнего избиения очевидны. Атрей сразу же выпрямился.

Ли прошел по кабинету к его столу, его движения все еще были немного неуклюжими. Он передал ему письмо и стоял тихо, пока Атрей его читал. Когда Защитник поднял взгляд, черты его лица выражали замешательство, и Ли заговорил. Впервые на моей памяти он говорил на драконьем языке так свободно и бегло.

– Я младший сын Леона. Десять лет назад вы спасли мне жизнь.

Глаза Атрея расширились, но затем выражение его лица снова стало прежним. Но на его лице, несомненно, осталась еще одна эмоция – боль.

Ли заметил это, сглотнул и продолжил говорить:

– Последние несколько месяцев я поддерживал контакт со своей двоюродной сестрой, Джулией Грозовой Бич, Первой Наездницей новопитианского флота. Она неоднократно обращалась ко мне с просьбой поддержать ее флот. Я неоднократно отказывался. В ваших руках последнее письмо нашей переписки.

Глаза Атрея сфокусовались на записке в руках, а затем снова обратились к Ли.

– Почему ты решил признаться в этом?

– Чтобы попросить о пощаде и подать прошение по делу.

* * *

Пока Ли рассказывал Атрею все остальное, я ждала в приемной с Пауэром и Дарием. Ли не выходил из кабинета до позднего утра. Когда он возвратился, он заговорил со мной, не принимая во внимание присутствя Дария и Пауэра в приемной:

– Я обо всем ему рассказал. Теперь он хочет допросить тебя. Увидимся после этого.

А потом Ли посмотрел вниз. Один из стражей Защитника положил руку на его запястье. То самое, на котором был надет браслет с призывающим дракона свистком. Хотя страж не оказывал давления, этот жест был абсолютно понятен.

Ли снова затрясло, в этот раз от ярости. Я посмотрела на него, и в голове всплыли воспоминания с урока истории Каллиполиса: в конце Кровавого месяца революционеры заставили Повелителей драконов сдать свои браслеты со свистками; для них это было началом конца. Нас всегда учили думать об этом как о славном поворотном моменте, но теперь я поняла, насколько по-другому Ли воспринимал все это.

Он расстегнул свой браслет и отдал его стражнику.

– Не могли бы вы пройти с нами? – спросил мужчина. А потом он добавил более мягко, словно какое-то отцовское чувство охватило его при виде дрожащего Ли:

– Все будет хорошо, сынок. Это всего лишь протокол.

Ли некоторое время стоял, застыв на месте. Потом он поднял голову, чтобы посмотреть на меня.

Интересно, какие пустые утешения они говорили людям десять лет назад? Повторю ли я их непроизвольно, если тоже попытаюсь успокоить его сейчас?

Поэтому я произношу совсем другое:

– Я найду тебя, как только смогу.

Ли позволил им увести себя прочь. Пауэр, сидящий в противоположной стороне приемной, привлек мое внимание.

– Видишь?

Вместо того чтобы ответить ему, я подняла кулак, чтобы постучаться в дверь Атрея.

* * *

Атрей сидел напротив меня неподвижно и тихо, пока я говорила. Я начала с самого начала, с того, что отец Ли убил мою семью, и я знала об этом много лет. Я рассказала ему об Элбансе, все, что я помню, включая то, что Ли сказал мне в день, когда мы поссорились. Атрей удивился, слегка подняв брови, а затем поднял их снова, уже когда я описывала наше примирение. Я описывала месяцы спустя, вплоть до Отборочной церемонии, когда Ли обо мне заботился – защищал меня, кормил и даже обнимал. Мои слова звучали неуклюже: я делилась с ним воспоминаниями, которые никогда раньше ни с кем не обсуждала.

Я рассказала ему о годах тренировок, о каждой детали, которую я только могла вспомнить, чтобы поручиться за характер Ли. Я говорила о неустанных попытках Ли помочь другим, о том, как он приструнял Пауэра, чтобы дети патрициев не издевались над наездниками низкого происхождения, когда кто-то все-таки пытался это делать. Я рассказывала о том, как Ли усердно занимался учебой, о внимании, которое он уделял идеям справедливости, добродетели и всему тому, о чем Атрей рассказывал нам на занятиях. Морщины вокруг рта Атрея стали глубже, когда он кивнул, как будто он и сам это замечал. Я поделилась с ним тем, что последние несколько месяцев семья Ли неоднократно пыталась с ним воссоединиться, и он каждый раз отказывался от этого.

А потом я рассказала ему о том, как мы отправились на Холбинский холм вместе с Ли этим утром, как он просил меня поехать туда, как он раскрыл мне детали последнего предложения Джулии. Я говорила о том, как мы столкнулись с Пауэром в пещере и подверглись нападению, и о том, как Ли не захотел бежать, а вместо этого попросил отвести его к Атрею, чтобы во всем признаться.

Наконец, я достала ожерелье из-под своей формы и показала Атрею, рассказала о том, как оно попало в мои руки. Все это было похоже на публичное обнажение. Я снова увидела удивление на его лице. Непонятно, чему он удивлялся больше: тому, что именно я ему рассказала, или же факту того, что я решила все это рассказать.

– Твой рассказ столь же примечателен, как и речь Ли, – сказал Атрей. – Он рассказал мне кое-что невероятное, а ты это подтвердила.

– Он верен вам, – ответила я. – Он верит в вас.

– Я не уверен в том, что он верит именно в меня, – сказал Атрей. – В любом случае спасибо тебе.

Когда мы поднялись с мест, его тон стал деловым.

– А теперь, пожалуйста, расскажи тем, кто интересуется, о том, что Ли был задержан по обвинению в проступке. Все, что ты решишь рассказать своим друзьям-стражникам, должно оставаться в стенах Обители. С этого момента ты исполняешь обязанности Первого Наездника и командующего флотом.

Еще месяц назад такое продвижение по службе было моей мечтой, а еще за месяц до этого я об этом и мечтать не смела. Но сегодня это стало для меня серьезным ударом.

«Исполняющая обязанности, – начала переубеждать я себя. – Он сказал, исполняющая обязанности».

– Что насчет Пауэра и Дария?

– Они будут следующими, с кем я поговорю.

* * *

На вечер перед ужином я запланировала встречу в комнате для переговоров, где собиралась провести разбор полетов. Я сверила расписания наездников, и в тот час, когда все освободятся, я решила собрать тех, на кого точно могла положиться: Криссу, Рока, Кора, Лотуса и Дака. В комнате, которая стала кабинетом командующего флотом – и которую я отказывалась называть своей, – я рассказала им полную версию произошедшего, а не ту, которую собиралась представить солдатам чуть позже. О том, что Ли задержали, что Пауэр и Дарий предприняли попытку восстановить справедливость и в настоящее время их допрашивал Атрей, и о том, что Ли сейчас был за решеткой из-за того…

– Из-за того, что Ли – сын Леона Грозового Бича, – повторил Рок.

– Да.

И в этот момент все они были настроены скептически. Но я была полна решимости обсудить этот вопрос с наездниками, которым я доверяю больше всего. Не только из-за того, что они были верны Ли, а из-за того, что их положение в армии было достаточно значимым. И я хотела дать им как можно больше времени, чтобы привыкнуть к этой правде.

– Сын драконорожденного Леона Грозового Бича? – выдавил Рок.

– Да.

В кабинете собралось полно народу, низкие потолочные балки казались еще ниже. Я стояла у стола, рядом со мной – свободный стул Ли; пятеро моих посетителей собрались вокруг меня, кто-то оперся на стену, а кто-то сидел. Рок опустился на стул, громко выругался, а затем, к моему изумлению, сказал:

– Это очень многое объясняет.

– Ты о чем?

Рок развел своими мозолистыми руками.

– Он просто всегда так…

– Во всем хорош? – предположил Лотус, прислонившись к запертой двери и скрестив руки на груди.

– Да…

Кор сгорбился на другом стуле, склонившись над коленями. Он подал голос впервые с тех пор, как я им все рассказала.

– И теперь мы знаем почему.

Я почувствовала, как они начинают разочаровываться.

– Не надо, – попросила я. – Ли заслужил свое место, как и все мы.

– Да, – с сомнением сказал Рок, – но, должно быть, ему было легче.

И хотя я и сама годами боролась с этой мыслью, сейчас у меня нет терпения слушать это.

– Ему было не легче.

– Да неужели? Назови хотя бы одну причину, почему нет.

Крисса стояла у окна и смотрела во двор Обители через узкое окно, частично повернувшись к нам спиной.

– Дворцовый день, – пробормотала она.

Стеклянные рамы отбрасывали на ее лицо маленькие квадраты света. Остальным потребовалось еще немного времени, чтобы понять, о чем она говорила.

Кор поднял голову.

– Значит, он был…

Я кивнула.

– Да, он был там.

– О драконы, – тихо застонал Кор, прикладывая ко лбу большой и указательный пальцы. – Значит, все его кошмары… Они были о…

Кровать Кора находилась рядом с кроватью Ли с тех пор, как мы оказались в Обители. Я впервые поняла, что это значило. Кор никогда не говорил об этом, никто из стражников не говорил.

– Да.

Еще некоторое время все молчали.

А потом Лотус пробормотал:

– Я всегда думал, что его познания в драконьем языке были слишком хороши…

Кажется, Лотус не смог удержаться от того, чтобы сказать это вслух. Крисса, все еще смотрящая в окно, улыбнулась со слезами на глазах, словно радуясь этому беззаботному замечанию. Рок просто фыркнул.

– И после всего сказанного ты думаешь только об этом?

Рок опустил голову на руки и испустил стон.

– Я только понял… Я учил Грозового Бича, как проводить коллективизацию. Дядя Ли убивал людей, которых я знал.

Шум их нетерпения ускользнул от меня, и я сразу же поняла, что не должна была этого допускать. Рок сразу же обратил на это внимание. Он поднял голову и посмотрел на меня.

– Нет, – сказал он. – Леон… Это же не тот, который…

Я киваю.

– Что происходит? – спросил Лотус, смотря то на меня, то на Рока. Крисса медленно, но резко выдохнула, издав тихий звук: словно осознание вызывало боль. Глаза Кора сузились, словно он тоже все понял. Я смотрела мимо них на Дака. Он опустился на пол, прислонившись спиной к стене и прижав колени к груди. Он один из них всех не выглядел удивленным. Я помнила, как во время Дворцового дня мы услышали, как Ли стошнило, и он ничего не спросил.

– Ты знал?

Дак зашевелился.

– Я не… не совсем знал. Но вы с ним всегда странно себя вели друг с другом.

Крисса согласилась, нервно фыркнув:

– Это, – бормочет она, – еще мягко сказано.

Они с Даком посмотрели друг на друга. В этот тревожный момент они будто обменивались понимающими взглядами. Потом Крисса отвернулась от окна и взглянула на меня. Силуэт ее золотых волос был обрамлен светом.

– Как давно ты это знаешь?

Я почувствовала облегчение от того, что наши с ней отношения, наконец, прояснятся.

– Почти все время, что я его знаю, – ответила я. – Все это выяснилось еще в приюте…

– Он… рассказал тебе об этом?

– Нет. Все было не так. Просто были некоторые… моменты.

Я старалась не думать о нашей ссоре или о том, что он просил меня помочь ему в побеге в место, которое теперь звалось Новым Питосом.

– Ну… Он даже не мог говорить на каллийском, когда мы с ним познакомились.

Рок позволил себе выругаться. Пальцы Кора потянулись вверх, и он вцепился в собственные волосы.

– Тебе не приходила в голову мысль о том, – сказал Лотус, – что стоило сообщить об этом?

– Я не думала об этом, я же была ребенком…

Рок сказал:

– Позволь мне сказать об этом прямо. Ли – сын Леона Грозового Бича. И ты понимала это. Для тебя это не было проблемой?

Я покачала головой.

– Это… Это не было проблемой, точно не в то время.

А потом, зная, что им нужно больше, я сделала вдох и объяснила им все:

– Он заботился обо мне. Другие дети… Он следил за тем, чтобы они не отбирали у меня еду.

Очень унизительно было рассказывать об этом людям, которых я запросто побеждала в воздухе, и я чувствовала, как мои плечи поникли, когда я призналась им. Я расправила плечи. Если это удержит их на стороне Ли, я скажу это.

Губы Криссы выглядели так, словно она вот-вот расплачется. Лотус откашливался, ощущая дискомфорт. Рок внимательно рассматривал меня, прищурившись. Пальцы Кора продолжали рвать волосы, и его голова все еще была опущена. И Дак тихо добавил, сидя на земле и обнимая колени:

– Значит, ты не думала об этом.

Я кивнула:

– Я нуждалась в нем.

Кор оторвал свои руки от волос; из его уст вырвалось:

– Черт возьми, Ли.

– А что потом? – Рок потребовал продолжения. – Ты не думала о том, что, если он станет Первым Наездником, это будет не очень правильно по отношению к Каллиполису?

Кор поднял голову, чтобы тоже посмотреть на меня. Будто он, как и Рок, ждал ответа. И я осознала, что после всех лет дружбы, доверия и следования за Ли даже Кор находился на пороге отказа от всего этого, ведь теперь он знал правду о его родителях. Осознание этого наполнило меня яростью.

– Нет, – ответила я, – я так не думала. Потому что у меня никогда не было повода так думать. К слову, если вы забыли, он заслужил и ваше доверие тоже. Он занимался с тобой, Рок, после занятий, чтобы тебя не наказали за отставание. А тебе, Кор, он помогал ставить детей патрициев на место, если ты не помнишь о том, что Горан всегда закрывал на это глаза. Когда Атрей сделал его командиром эскадрильи, он уже присматривал за каждым из нас.

Я смотрела на них. Даже в тусклом свете единственного узкого окна я видела, как они пытаются найти повод мне возразить.

– Слушай, – наконец, сказал Кор. – Не надо рассказывать мне о том, что Ли хороший человек. Ведь… дело не в этом.

– А мне кажется, только в этом и дело, – ответила я.

– На самом деле нет, Энни, – тихо сказал Рок.

Я сразу повернулась к нему.

– Даже хорошие люди не справляются с такими вещами, как Дворцовый день, – сказал он. – Все так и есть.

– Верно, – ответил Кор, словно Рок высказался за него. – Если бы люди сделали такое с моей семьей…

Рок медленно вздохнул, смотря на деревянные балки на потолке, и сжал кулаки.

– Я бы тоже не смог такое забыть.

Кор кивнул с мрачным лицом.

Я вспомнила сегодняшнее утро, лицо Ли, когда я показала ему картинку с изображением его семьи, то, как он закрыл глаза.

– Он не забыл об этом, – сказала я. – Но это не значит, что он собирается мстить.

Судя по выражениям лиц Кора и Рока, они даже не верили в то, что такое возможно.

– Слушай, Энни, – сказал Рок, и в этот раз его голос прозвучал так, словно он извинялся передо мной. – Если он здесь не поэтому… то зачем он здесь?

Этот вопрос казался риторическим. И хотя я это понимала и знала, что Рок уже сделал выводы в отношении Ли, я чувствовала, что ответ на этот вопрос все же существовал. Я не думала, что Ли сам нашел ответ, я и сама не могла выразить его словами до этого момента. Но теперь, когда этот ответ пришел ко мне, я была абсолютно уверена в том, что это правда.

– Искупление.

Кор и Рок посмотрели друг на друга, а потом снова на меня.

– Ли знает, кем был его отец. И ему известно, что он делал. Он знает это так же долго, как и я.

Но Кор снова положил свою голову на ладони, а лицо Рока смягчилось, в нем читалось что-то похожее на жалость.

– Энни, – сказал он, – даже если бы это было так… Как такое доказать?

* * *

Тюрьма находилась на самом нижнем этаже военного крыла внутренних покоев, рядом с ареной, где заключенных держали в ожидании казни драконьим огнем. Я была там только один раз, когда мы с Даком были юными и любопытными. Кажется, это было темное место, заброшенное не без уважительной причины, и мы больше туда не возвращались.

– Ли?

– Я здесь.

И я прижала фонарь к решетке, заглядывая внутрь. Камера была совсем крошечной, ее узкое окно впускало внутрь холодный воздух с арены. Ли лежал на койке в углу. Он поднялся на локте и посмотрел на меня, прикрыв глаза рукой.

– Что сказал Атрей? – спросил он.

– Ничего информативного. Я думаю, он еще… обсуждает этот вопрос.

С тех пор как мы разошлись, с Ли сняли форму и выдали ему тунику и брюки. Впервые со времен Элбанса я видела его в гражданской одежде, и моя первая мысль была: она ему не подходит.

– Я принесла тебе кое-какие вещи.

– Ох… Спасибо.

Он поднялся на ноги и приблизился ко мне.

– Лед, – проговорила я, отдавая его в первую очередь. – И еще к тебе придет медицинский эксперт, который тебя осмотрит.

– Все не так уж плохо…

– Я хочу, чтобы позже он смог дать показания.

– Им все равно, – сказал Ли.

Это прозвучало, как провокация Пауэра в моей голове в те редкие моменты тишины, которые я пережила в последние пару часов.

«Их наказали за это?»

Я ответила ему то же самое, что я говорила себе:

– Это неправда. Преступники, действовавшие во время Дворцового дня, были заключены под стражу, а затем их казнили, я читала об этом давным-давно…

Лицо Ли сначала выглядело испуганным, а потом сразу же стало серьезным.

И он уточнил:

– Я имел в виду, что им безразлично из-за опасений за национальную оборону. Они не могут позволить себе поступиться опытным наездником, особенно если речь идет о Четвертом Ордене. Пауэр слишком ценен.

А затем Ли прочистил горло и тихо добавил:

– Он не сказал ничего, о чем я не думал в последние годы, Энни. Не переживай об этом.

Он отвернулся от меня, поднял рубашку и прижал мешок со льдом к животу. Я смотрела на паутину ожоговых шрамов на его спине, которая едва закрывала другие, более старые шрамы. О них он никогда не говорил, даже в Элбансе.

Руины Дворцового дня и его катастрофы окружили нас. Единственное, что я хотела, – перемотать все назад, вернуться во вчерашний день, на несколько часов назад, прежде чем все пошло не так. Прежде, чем мне пришлось увидеть Ли таким.

– Я… Рассказала кое-что другим. Решила, что так лучше сделать, особенно после случая с Пауэром. Даку, Кору, Року, Лотусу и Криссе. Больше никому не сказала.

Хоть он и отвернулся от меня, я все же увидела, как его кадык дернулся, когда он сглотнул.

– А они?…

– Некоторым из них понадобится время.

Ли жестко кивнул.

– Я исполняющая обязанности командующего флотом, – продолжила я. И добавила: – На некоторое время.

«На некоторое время до чего?»

Но Ли не прокомментировал эту фразу. Он просто сказал:

– Хорошо.

– Мне… надо будет поговорить с тобой об этом. На определенном этапе.

Я услышала, как мой голос сделал то, что не должно было произойти, ведь я просто умоляла его об этом. Он прыгнул на октаву выше и превратился в визг. Ли тоже это слышал и остановился. Затем опустил лед, который прикладывал к животу, и повернулся обратно ко мне.

– Эй, – сказал он.

Только от Ли такой простой реплики было достаточно, чтобы успокоить меня, как ласковым словом.

– Мы можем обсудить это сейчас, если ты хочешь, – продолжил он.

Я кивнула, злясь на свое предательское горло и факт того, что в такой ситуации Ли меня успокаивал. Я была огорчена тем, что мне было настолько это нужно.

– У тебя есть что-нибудь, чем можно писать?

Я снова кивнула.

Мы сидели с ним вместе на каменном полу тюрьмы, разделенные решеткой, пока Ли прижимал лед к своему животу и разговаривал со мной, а я делала заметки. Он говорил мне об обязанностях, которые он выполнял в качестве Первого Наездника, и сообщал другую информацию. Ли рассказывал о дополнительных обязательствах, которые взял на себя в последние годы, проводя свои беседы с министерством и вооруженными силами. Говорил о контактных лицах, с которыми он связывался, описывал причуды каждой задачи, дополнительные меры, которые он любил принимать, чтобы убедиться, что работа была успешно выполнена.

Голос Ли был сдержанным, спокойным, устойчивым даже тогда, когда мое собственное дыхание становилось прерывистым.

Когда он наконец рассказал мне обо всем, что только мог вспомнить, он отдал мешок с почти растопленным льдом обратно. Он дрожал, его нога была влажной от воды, стекающей с мешка со льдом. Я вытащила из своей сумки одеяло, которое принесла с собой, и передала его через решетку. Он завернулся в него, пробормотав «спасибо». Я отдала Ли остальные вещи: подушку, спички, лампу, сегодняшние выпуски «Народной газеты», «Золотых ведомостей» и его копию «Аврелианского цикла» на драконьем языке. Его глаза закрылись, когда он забрал у меня книгу, словно только что получил благословение, и на мгновение наши пальцы соприкоснулись на книге. А потом контакт прервался, и мы оба поднялись на ноги.

– Я вернусь, как только смогу…

– Ты и так достаточно сделала. У тебя в приоритете сейчас другие вещи.

Я не стала спорить об этом.

– Есть ли что-то, что я могу принести?…

Ли начал качать головой, а потом остановился.

– Я не знаю, захочет ли он прийти. Но… Кор?

– Он еще не готов, Ли.

Ли сглотнул, и его лицо дрожало от усилий, которые он прикладывал для сохранения спокойствия.

– А… Крисса?

Как только он назвал ее имя, сжался, будто боясь моего гнева. Но то, что охватило меня, была не столько злость, сколько грусть, и не та, которую он предвидел. Потому что не было ничего более душераздирающего, чем мысль о том, что он даже сейчас находился в моей власти.

Я смотрела на него, стоящего в одиночестве в холодной, темной клетке и ожидающего любого поворота судьбы, на который он себя обрек. Я представила, что все изменится, что Крисса станет для него здесь светом во тьме, с ее смехом, улыбкой, нежным юмором и красотой, – она уничтожит бесплодное уродство этого места. Кто я такая, чтобы осуждать его попытки сбежать из этой темноты? Я пыталась сбежать из своей с помощью Дака многие годы. Мое сердце наполнилось любовью к Ли, и я сказала:

– Я удостоверюсь в том, чтобы она получила право посещения.

Ли, похоже, впервые за время нашего разговора был действительно близок к потере контроля над собой.

– Спасибо.

* * *

Крисса подошла ко мне у комнаты для переговоров, в которой я собиралась провести свою первую встречу в качестве командующего флотом. Я была удивлена, что ее приветствие никак не относилось к Ли.

– Ты готова? – спросила она.

Я кивнула, мой желудок подпрыгнул, и Крисса коснулась моей руки. Она стояла так ровно, со своими золотыми волосами, спадающими с плеч, что мне пришлось поднять голову, чтобы встретиться с ней взглядом.

– Когда Атрей сделал меня командиром эскадрильи, – сказала она, – самым важным для меня было чувство уверенности. Даже когда я его не чувствовала, я делала вид, что чувствовала его. Я каждый раз симулировала уверенность. В конце концов я так долго делала вид, что сама убедила себя в ее наличии. Вот что тебя ждет, Энни.

Как будто она точно знала сомнения, извивавшиеся в моем животе. Прежде чем я смогла подумать о том, как поблагодарить ее за то, что она поделилась такой вещью, она перешагнула через порог комнаты и оставила меня, чтобы сесть на свое место.

Пауэр ожидал меня в дверях. Он отдал честь.

– Поздравляю с повышением, командующий.

Я остановилась на месте.

– Он отпустил тебя?

Пауэр пожал плечами.

– Атрей дал нам пощечину и предложил некоторое время держать рот на замке. Я сделаю для этого все возможное.

Таким образом, он насмехался надо мной, что меня сразу же взбесило. Затем он кивнул в сторону комнаты.

– Лучше поторопись. Кажется, Горан уже планирует переворот.

Горан поднялся на трибуну, призывая присутствующих к порядку. При виде его я почувствовала у себя в желудке тяжесть, словно камень. Я приблизилась к нему, пока за мной наблюдали тридцать моих одноклассников.

– Дальше я сама.

Горан посмотрел на меня.

– Все в порядке, Энни, в этом нет необходимости.

Мы долго смотрели друг на друга. Я представила себе, как он меня видел: шестнадцатилетняя девочка-крестьянка, не знающая своего места.

«Даже если ты не чувствуешь уверенности, сыграй ее».

Я подняла подбородок, расправила плечи и подумала об Аэле.

И, к моему изумлению, Горан отошел в сторону. Уголок его губ поднялся, и он слегка пожал плечами, как бы говоря: «Как знаешь, если ты так переживаешь по этому поводу». Я заняла его место на трибуне. Затем повернулась к нему.

– Спасибо, – сказала ему я, – вы уволены.

Горан продолжал демонстрировать свою полуулыбку, но даже он признавал всю реальность моего статуса, когда правда обнажилась: он мог быть нашим инструктором, но инструктор не превосходил командующего флотом по статусу.

Без лишних слов он покинул комнату.

Мои одноклассники, наблюдавшие за нами, замолчали. В этой тишине я сказала им о том, что Ли был задержан по обвинению в проступке и освобожден от своих обязанностей до завершения расследования. Я рассказала им, что в ближайшее время они будут исполнять мои приказы. Дейдра стала исполняющей обязанности командира аврелианской эскадрильи вместо меня.

Я расправила плечи, напрягла диафрагму, когда заговорила, и начала медленно вышагивать по комнате. Как мы с Криссой когда-то тренировались. А потом, когда я завершила речь призывом задавать вопросы, я произнесла эту реплику так, как это делал Ли, с интонацией вниз, будто я ничего не спрашивала.

Пауэр поднял руку.

– У меня есть вопрос, – сказал он. – Если человек, похожий на Грозового Бича, говорит как Грозовой Бич и ходит как Грозовой Бич, – можно ли назвать его сиротой из чипсайдского приюта?

* * *

Попытки сгладить углы после этого заняли несколько часов. Только после того, как Кор повысил голос на допрашивающих меня стражников, у меня наконец появилось время перевести дух: целые группы людей по всей Обители собрались для обсуждения. Мы с Кором заперлись в кабинете Ли, чтобы посовещаться.

– Я поддерживаю тебя, как и Крисса, но тебе придется быть готовой к сплетням, – сказал Кор. – Пауэр рассказал всем, что ты прикрывала Ли все это время. И… Он говорит кое-что еще…

После того как я на протяжении последних семи лет терпела от Пауэра оскорбления, основанные на моем происхождении, я представляла, что еще он там рассказывал.

– Мне все равно, что он обо мне говорит.

– Тебе как раз не должно быть все равно. Ты командующая флотом. И если ты хочешь, чтобы они прислушались к твоему мнению о Ли, тебе нужно их уважение.

В течение следующих нескольких дней я постоянно слышала чей-то шепот в Обители: теории о том, почему я встала на сторону Ли – начиная с тех, которые ставили под сомнение мою преданность, заканчивая теми, которые гласили, что я влюбленная школьница, и теми, в которых говорилось, что служение драконам у меня в крови. Когда я случайно подслушала последнее предположение, голос Криссы гневно ему противостоял.

– Если я хоть раз услышу, что ты снова произносишь этот основанный на теории превосходства крови бред, я на тебя пожалуюсь.

Лично мне никто ничего не высказывал. А пока я выясняла, как выполнять работу Ли. Обращала внимание на детали, и бумажная работа пошла легче: в остальном я использовала все приемы, которые изучила, наблюдая за Ли и тренируясь с Криссой в симуляции уверенности. Зная о слухах, которые ходили среди армейцев – обо мне как о лидере в общем и как о поддерживающей драконорожденного в частности, – я осознавала, насколько важно было показать им, что я справлялась с этой работой. Не только ради самой себя, но и ради Ли. Те, кто сомневался во мне, и те, кто мне верил, одинаково выполняли мои приказы, не задавая вопросов, но я чувствовала, что это лишь временное затишье: казалось, будто мы все зависли, ожидая решения Атрея. А пока что ничего не прояснилось.

Ли читал где-то по две книжки в день, которые ему приносила Крисса, реже – Лотус или Дак. Кор и Рок еще не навещали его. А я не возвращалась. Ли был прав: у меня были другие приоритеты и мне надо было сконцентрироваться на них. Я не могла делать этого, когда я думала о Ли.

Пока что мое время тратилось на организацию раздачи рационов, которая зимой должна были происходить поочередно в крупных населенных пунктах по всему острову. Расписание раздачи основывалось на металлическом тесте, причем каждый класс получал свои продовольственные карточки в разные дни. Все во внутренних покоях надеялись свести к минимуму недовольства и не давать людям возможности сравнивать себя с другими классами, хотя и так было понятно, что люди не слепые и все равно поймут, что происходит. Вот тогда в бой и вступят драконы, как говорил генерал Холмс. Он не объяснил, что это значит.

В первый день проходила раздача продовольственных карточек в городе, их давали железному классу в центре Чипсайда. Мы с Кором наблюдали за этим.

Объем того, на что можно было обменять карточки – хлеб и картофель, – был скудным даже по стандартам Чипсайда, но никто из толпы не жаловался. Они считали чудом уже факт того, что еда раздавалась бесплатно. Недовольство придет позже. Когда они поймут, насколько мало еды им выделялось, и начнут сравнивать это с тем, что получили другие.

– Как он? – спросил Кор.

Мы стояли за линией раздачи продовольствия далеко от центра площади рядом с караульным помещением Чипсайда. Очередь извивалась по всей площади: стражники кричали на толпу, чтобы люди закатали свои левые рукава и приготовились показать свои браслеты. Аэла и Маурана кружили над нами.

– Ты мог бы сходить к нему, – ответила я Кору.

Кор прищурился, посмотрел на старый чипсайдский пьедестал для драконов, вырисовывающийся в осеннем свете, и ответил:

– Я не могу. Я все еще слишком зол на него.

– Он все еще он, Кор…

– Я уже не знаю, что это значит.

Когда Атрей вызвал меня в свой кабинет неделю спустя, я почувствовала облегчение от того, что он наконец был готов обсудить со мной ситуацию с Ли. А потом, почти без предисловий, он представил решение, которое считал правильным. После того, как он описал его мне, он сказал:

– Я не остался равнодушным к твоей истории, Антигона. И я верю – я очень хочу верить, – что ты определенно знаешь характер Ли. Я хотел бы, чтобы ты помогла мне разобраться в нем. Я бы не пошел на этот риск, если бы не было веских оснований полагать, что это пойдет нам на пользу. Поэтому я спрашиваю тебя о том, каким, как ты думаешь, будет результат. Отвечай осторожно, потому что так ты берешь судьбу Каллиполиса в свои руки.

Хотя это решение не удивило меня, когда оно было мне представлено, на самом деле мне казалось, что оно уже давно должно было прийти: я должна была понять это с самого начала. Тем не менее мне стало тяжело дышать.

– Антигона? – повторил он.

– Сделаем это, – ответила я.

«Извини, Ли».

Ли

Во время визитов Криссы мы обычно говорили о газетах или книгах, которые я прочитал, или же о полетах, которые я мог наблюдать из окна. Но иногда я спрашивал ее о корпусе. Об остальных. О Коре.

– Он верит Пауэру?

Крисса сидела по ту сторону решетки, скрестив ноги, а ее волосы мягко сияли в свете факелов. Наши руки были переплетены у нее на коленях.

– Нет. Конечно нет. Он сразу же встал на сторону Энни. Рок тоже.

«Почему они тогда не приходят?»

– Им тяжело, Ли.

– А тебе не тяжело?

Крисса отбросила с лица мешающие ей локоны и покачала головой:

– Все это? Нет. Мне не тяжело.

Но о том, что она имела в виду под «все это», она не сказала. Когда стражи Защитника прервали нашу встречу, чтобы вызвать меня в кабинет Атрея, она поцеловала меня в губы прямо у них на глазах.

– Будь добрым и храбрым, каким ты всегда был.

Стражи провели меня в кабинет Атрея, встав по обе стороны от меня. Я остро ощущал разницу между тем, как это было в прошлый раз, и тем, что происходило сейчас: я больше не был одет в свою форму, а на моем запястье не было браслета. Тем не менее мне было приятно наконец размять ноги после стольких дней в комнате.

– Ли, – серьезно сказал Атрей, указывая на один из богато украшенных стульев, стоящих рядом с его столом. – Присядь, пожалуйста.

Он кивнул стражникам, чтобы те покинули комнату, и мы остались одни. Окно, из которого открывался вид на Огненную Пасть, проливал дневной свет на его стол.

– Ты знаешь, какой сегодня день? – спросил Атрей.

Я следил за временем, поэтому я назвал дату. Защитник кивнул.

– Знаешь ли ты, что произойдет через один день? – спросил он следом.

Я покачал головой.

В ответ Атрей передал мне кусок бумаги через стол: письмо от Джулии. Через день, как я понял, она будет ждать меня у истока реки.

– Наверное, ты уже знаешь, что я поговорил с Антигоной, как ты и просил. Она подтвердила твою историю. Кажется, вы были всю жизнь… необыкновенно преданны друг другу.

Я ждал. Это было похоже на своего рода помилование, но, кажется, это не все, иначе мы провели бы этот разговор еще неделю назад, после того, как Энни впервые с ним поговорила.

– Тем не менее, – продолжил Атрей, – мы все равно сомневаемся. Я верю в то, что ты привязан к Антигоне, а она – к тебе. Учитывая твое происхождение, это весьма примечательно; правда, учитывая нужду, которая свела вас вместе, это и понятно. Я верю тому, что ты общался со своей семьей, которая добралась до тебя из Нового Питоса, и тому, что ты отказывался их поддержать.

Но также я боюсь того, что простого отказа твоей семье было недостаточно. Я не могу рисковать безопасностью Каллиполиса из-за того, что ты передал мне письмо и сказал, что ты заботишься о девушке, семью которой убил твой отец. К нам подбирается война, Ли. Твоя семья и их драконы снова вернутся, не позднее конца зимы. Когда они вернутся, каждый из наших драконов станет неотъемлемой частью нашей защиты. Мне нужны солдаты, преданные своему городу, стражники, преданные нашим идеям, и мне нужно, чтобы они были готовы убивать за них. Короче говоря, мне нужно знать, что ты готов не только отказаться от предложений с другой стороны, но и бороться с ней. Ты понимаешь?

– Да, – ответил я.

Теперь я наконец задумался. Вопрос Тиндейла, который он задал мне, больше нельзя было откладывать на потом. Ультиматум Джулии во всей красе.

– Хорошо, – сказал Атрей.

– Что я должен сделать?

Я был почти уверен, что уже знаю ответ, и, когда Атрей кивнул в сторону письма, я не удивился. Даже когда он выразил это так, я все равно вздрогнул от страха.

– Я хочу, чтобы ты взял своего дракона, встретился с их Первым Наездником и вернулся с двумя головами в сумке. Если ты не способен это сделать, можешь не возвращаться.

18

Исток реки

– Мой сын… – сказал Леон Грозовой Бич на драконьем языке. – Пожалуйста, Атрей.

– За Лео присмотрят, – ответил тот.

А затем он повернулся к солдату, стоявшему рядом с ним, и отдал ему приказ.

Солдат, который смотрел на мальчика, сначала не расслышал. Мальчику явно было не больше восьми лет – правда, выражение лица, которое солдат мог разглядеть под маской крови, не было похоже на выражение лица восьмилетнего ребенка.

Солдат, который вырос, думая о повелителях драконов и их сыновьях как о другой расе, другом виде, был удивлен, что думал о том, что ребенок, даже сын Повелителя драконов, никогда не должен выглядеть так.

А потом он услышал приказ Атрея. Это было сказано так тихо, что солдат даже сначала подумал, что ослышался.

– Отведи мальчика в коридор, – пробормотал Атрей, – и перережь ему горло.

Энни

– Он этого не сделает, – сказал Кор.

– Еще как сделает, – ответила я.

Мы стояли в кабинете командующего флотом, между мной и ребятами был стол, а дверь мы закрыли. Руками я опиралась на поверхность стола. С тех пор как я стала исполняющей обязанности командующего, я упорядочила и сложила все документы Ли.

– Люди не убивают своих родственников, – сказал Рок, будто мне было нужно такое объяснять.

– Ли – не «люди», – ответила ему я. – Он сделает это. Они Первые Наездники, он всегда знал, что это будет значить.

Кор скептически цокнул языком. Его руки были сложены на груди.

– Энни, – сказал Рок, повышая голос, – ты понимаешь, что произойдет, если он этого не сделает, верно? Ты понимаешь, кому придется иметь с ним дело, если он перейдет на другую сторону? Тебе.

Во мне заклокотал гнев, и я ответила:

– Да, я в курсе этого, Рок.

– И ты сможешь это сделать? – потребовал он ответа.

Я призналась в этом после долгих часов размышлений в тишине:

– Да.

* * *

Вечером слухи о том, что должно произойти следующим утром, распространились по всему корпусу. Ужин был более тихим, чем обычно, а когда мы позже выключили свет, в комнате девушек было так тихо, как это могло быть только тогда, когда люди не спали. В конце концов я сбросила с себя одеяло.

– Крисса? – пробормотала я. Ее кровать находилась рядом с моей. Я не знала, о чем я собиралась ее спросить, но она не дала мне возможности выяснить это.

– Я уже попрощалась, – ответила она. – Тебе тоже следует это сделать.

Это все, что мне нужно было услышать.

Кабинет Горана был открыт. Я позволила себе войти туда и взять ключи.

Я произнесла его имя и услышала шорох.

– Энни?

Он говорил так, словно ему снился сон. В помещении было темно, все-таки два часа ночи, и я видела его силуэт, когда он поднялся на ноги. Я открыла дверь, зашла в камеру, и, прежде чем я смогла подойти к нему, я почувствовала его руки, обнимающие меня и прижимающие к себе.

– Ты холодная, – сказал он, – и дрожишь.

Я не заметила этого. Он усадил меня на край своей койки и обернул одеяло, которое я ему принесла, вокруг меня, а затем снова прижал к себе.

– Я не хотела тебя будить, – прошептала я.

Ли издал тихий смешок в темноте.

– Я не спал.

Конечно, я так и думала.

Я обернула одеяло и вокруг него тоже, и мы сидели рядом, обернутые одеялом, так близко, как мы когда-то сидели в Элбансе, когда он обнимал меня на третьем этаже.

– Позволь мне провести это дежурство с тобой, – прошептала я.

В ответ он прижал меня к себе еще крепче. А потом провел рукой по моим волосам и опустил свое лицо на мою шею. Это казалось таким правильным, что в горле появился комок, и я подняла руку, чтобы прижать его голову к своему плечу и удержать ее там. Я думала о той прекрасной ночи, когда мы держались за руки после танца прямо как сейчас, но я отстранилась. Казалось, будто это было в другой жизни, и я не помнила, почему так поступила.

Он медленно вдохнул.

– Ну вот мы и здесь, – сказал он.

Как будто «здесь» – это был конец, и он знал, что он был близко.

– Ты… Ты знаешь, что будешь делать? – спросила я.

Он снова рассмеялся, и этот смех был похож на плач.

– Я знаю, что я должен сделать, – ответил он.

А вот сможет ли он это сделать, это уже другой вопрос.

– Я все думаю, – продолжил он, его голова по-прежнему покоилась на моем плече, – я думаю о том, чтобы просто взять Пэллора и сбежать.

Вот насколько он отчаялся. Он даже начал думать о том, чтобы бросить все это.

Но я знала, что Ли выше этого. И еще кое-что, что я знала с самого начала, – это то, что Ли не сбегал. Он всегда оставался. Даже если ему было очень больно от этого.

– Нет, Ли, – ответила я.

Он молчал, только сжимал и разжимал руки в моих волосах.

– Ты знаешь, что не можешь так поступить.

– Почему нет? – спросил он без надобности. Словно он и сам знал, но хотел, чтобы я ему это сказала.

И хотя единственное, что я хотела чувствовать вечно, – это его дыхание на моей шее, я отодвинулась от него. Ему пришлось поднять голову и посмотреть на меня.

– Потому что тебе дана такая власть, и ты обязан распоряжаться ею должным образом. Отказаться от этого – так же плохо, как отдать дракона своему врагу. Ты должен выбрать сторону, что бы ты ни сделал.

Ли замолчал на мгновение. Словно эти слова поразили его. А потом он отвел взгляд.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – сказал он, – хорошо?

– Хорошо, – прошептала я.

У нас было еще три часа, прежде чем мне нужно было уходить. В течение этих трех часов мы лежали рядом, завернутые в одеяло, почти как любовники, за исключением того, что то, что происходило между нами, было чем-то более интимным. Мы говорили обо всем, о чем только можно подумать, чтобы оттолкнуть прочь мысли о завтрашнем дне, и на мгновение у нас это даже получилось.

Но отвлекающие факторы слишком хорошо работали, а время уходило быстро, и в конечном итоге три часа оказались жестоко короткими.

– Энни, – сказал он, когда пришло время уходить. – Если я не… Если я не смогу…

Это вопрос, хотя и не похоже. Я дала ему обещание, которое он хотел услышать, даже если это разбило мне сердце.

– Да, – ответила я ему, – я сделаю это.

Он опустил голову в мои волосы, вдохнул так, словно делал это в последний раз, а затем произнес:

– Хорошо.

Когда я поднялась с кровати, чтобы уйти, он схватил меня, притянул к себе и заколебался. Еще мгновение он смотрел на меня с раскрытыми губами, и я видела тоску на его лице.

Тоску по мне. Столько тоски, что это было похоже на отчаяние.

Он издал стон, такой тихий, что его едва было слышно, и с нежностью, заставляющей мои глаза гореть, он наклонился вперед, взял в свои ладони мое лицо и поцеловал в лоб.

Ли процитировал строчку из «Аврелианского цикла» на драконьем языке.

– «Ты дала мне жизнь».

Прикосновение его губ к моему лбу обжигало, словно огонь, и понимание озарило мой разум. Я смотрела на него, разглядывая его лицо в свете фонаря: высокие скулы, темные волосы, глаза, которые даже сегодня выглядели взрослее, чем он сам, на фоне бледного и измученного лица.

Я поняла, что он еще никогда не выглядел более похожим на своего отца, чем сегодня, но мне было плевать. Я подняла пальцы к его волосам, притянула его лицо к себе и сократила расстояние между нами. На мгновение меня пронзил холодный шок от прикосновения его губ. Все его тело замерло. Когда он застыл, я думала о том, стоило ли мне это делать.

А потом он, дрожа, сделал вдох, и я почувствовала, как его губы приоткрылись, его руки опустились от моих волос к талии. Он совсем легко держал меня, будто не смея сжать сильнее, – но потом, когда Ли ответил на мой поцелуй, он все же обнял меня крепче. Этот поцелуй, нежный и осторожный, – я осознавала, что не знала то, что уже знал он, – и тогда он издал такой низкий звук, что это было похоже на просьбу жаждущего, а может быть, скорбящего. Мы перестали осторожничать, и я больше не думала о том, что не знала, что делала. Потому что я знала. Мои губы впервые ощущали тепло его языка, руки хватали его за грудь, плечи и шею, словно желая компенсировать все время, в течение которого мы не прикасались друг к другу. Я была восхищена тем, как мое тело отзывалось на его прикосновения. Руки Ли крепко прижимали меня к нему, словно он хотел, чтобы наши тела слились воедино. Сила, которую я видела в его натренированных мышцах, теперь концентрировалась вокруг меня. Эта сила пьянила меня, как вино.

Я шагнула вперед, толкая его на кровать, он опустился на нее. Некоторое время мы продолжали целовать друг друга, пока я опустилась между его коленями и набралась смелости. Было уже слишком поздно, чтобы сомневаться, слишком поздно, чтобы стыдиться, и я сделала единственную вещь, которую хотела. Я забралась к нему на колени, обвив ногами и обхватывая руками шею, чтобы целовать его в промежутке между выдохами. Это было похоже на то, как мы сидели, когда он обнимал меня в Элбансе.

Но в этот раз я обнимала его. Его дрожащее дыхание и вкус слюны смешались с солью, и кто-то из нас заговорил. Это я повторяла: «Возвращайся к нам». Снова и снова.

Пока это, наконец, не превратилось в «возвращайся ко мне».

Ли

Энни оставила меня, и я задумался, не приснилось ли мне все это.

И все же в течение неизмеримого промежутка времени, около получаса между ее уходом и визитом Атрея, потоки моего разума успокоились, и все, о чем я мог вспомнить, все, что имело значение, – это ее не покидающее меня тепло.

«Возвращайся ко мне».

В последний час Атрей спустился по лестнице, окруженный двумя стражниками. Он сам отдал мне мою форму. Одежда сверкнула в восходящем рассветном свете, как и дракон с распростертыми крыльями, извергающий четыре кольца пламени на переделанной нагрудной пластине. Хотя охранники и несли фонари, их свет смягчился с рассветом.

Когда я оделся, спросил Атрея:

– Ты убил моего отца?

Атрей не ожидал этого, и еще мгновение мы просто смотрели друг на друга. Его силуэт вырисовывался в свете фонарей.

– Это ничего не изменит, – добавил я, – но мне нужно это знать.

Еще одна вещь, которую за все годы я не позволял себе у него спросить. Но, кажется, настало время спросить в открытую.

Атрей отвечал кратко, хотя мы и встретились взглядами, когда он произнес:

– Да, я сделал это. Правда, я считал это скорее актом милосердия, чем чем-либо иным.

– Да, – признал я, – так оно и было.

На его лице промелькнула тень удивления, и он удовлетворенно кивнул. Будто и я только что проявил к нему милосердие.

– Ты готов? – спросил он.

– Да.

– Я буду ждать тебя у Крепости, – сказал Атрей.

Энни

Когда я вернулась в обитель, я заметила Пауэра, который уже проснулся и сидел в солнечной комнате. Она была погружена в тень, а небо, отражающееся в стеклянном потолке, было еще темным. Мои волосы были распущены, лицо – влажным, на губах все еще остался вкус Ли.

– Тебе понравилось ваше слезное прощание? – спросил Пауэр.

Мы впервые остались с ним наедине в одной комнате с тех пор, как он напал на нас с Ли в пещере. Синяки на моих руках уже начали желтеть на местах, где Дарий сжимал их. Когда я обернулась, он заговорил снова.

– Письмо от министерства. Только пришло. Оно адресовано командующему флотом.

Он протянул его мне. Печать не сломана. Я открыла его и читала, пока Пауэр наблюдал за мной, сидя в кресле.

ПОЖАЛУЙСТА, ОЖИДАЙТЕ ДАЛЬНЕЙШИХ ИНСТРУКЦИЙ ДЛЯ КОРПУСА В ОБИТЕЛИ. ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ У КРЕПОСТИ НЕОБЯЗАТЕЛЬНО.

– И что там написано?

Я смотрю на него. «Что там написано?»

– Они нас там ждут или нет? Когда он вернется.

– А это имеет значение?

Пауэр улыбнулся и наклонился вперед.

– Антигона, я признаю. Я тобой восхищаюсь. Восхищаюсь тому, с каким дерьмом ты готова мириться, чтобы получить то, чего хочешь. Но меня бесит, когда ты тупишь.

Я свернула письмо и положила его обратно в конверт.

– Почему, – спросила я, – по-твоему, я сейчас туплю?

Ли

Мы с Пэллором первыми прибыли в назначенное место. Исток реки находился в самом сердце горной местности, на скалистом склоне вокруг небольшого глубокого пруда – горячих источников реки Фер. Легенды Грозового Бича гласили, что в этом ущелье нашли первые гнезда драконов этой породы, откуда мои предки украли драконьи яйца и впервые приручили драконьих детенышей. Я еще никогда не видел этого места, но читал о нем. Когда я оглянулся на крутые скалы, ущелье, которое невозможно преодолеть никак, кроме как на драконе, выбор места Джулией показался мне очевидным, словно она сказала это вслух.

Это место отлично подходило для приватной дуэли.

Осознание этого наполнило меня неожиданным облегчением, а затем, когда подкрались эмоции, и печалью.

Джулия сюр Эринис появилась над северным мостом и спустилась на землю. Когда они сели, Джулия сняла свой шлем. Сегодня, в отличие от предыдущих встреч, на ней была боевая броня. На ее груди был выгравирован вереск Грозового Бича, окруженный тремя драконами триархии. В последний раз я видел такое обмундирование на отце.

– Привет, Лео.

– Привет, Джулия.

Я стал рассматривать ее: волосы, как у Грозовых Бичей, лицо, единственное родное лицо, которое я видел со времен Дворцового дня. Доспехи, которые заставили меня скучать по отцу так, словно я снова и снова терял его. Я помнил, как ее рука лежала в моей в праздник летнего солнцестояния, и мы скорбели о том, что пережили одинаковые ужасы и чувствовали одинаковую боль. Я помнил детство, проведенное в играх, наполненное смехом рядом с ней, и помнил, как потом мы узнали вкус потери.

Я смотрел на нее и понимал, что этого было недостаточно. Потому что Энни была права. Это война, и мне нужно было выбрать сторону. Дворцового дня и кровных уз было недостаточно для того, чтобы заставить меня сделать неправильный выбор. Какими бы ни были претензии родственников ко мне, то, что повелители драконов правили жестоко и убивали людей без разбора, оставалось фактом. Они были ответственны за смерти тысяч людей. Им нельзя было позволять возвращаться.

Муки совести только насторожили меня, когда я смотрел на Джулию. Она была моей родней: она была девочкой, с которой я играл, когда был ребенком; в последние месяцы она была единственной нитью, связывающей меня с миром, который я оставил. Но в это мгновение подчинение племенным инстинктам или галантности было не более чем эгоизмом. Реальность была таковой, что мы с ней стали Первыми Наездниками. Мы стали оружием. И это оружие нужно было уничтожить.

До этого момента я сомневался в том, что я способен был сделать это. Но сейчас я был здесь, смотрел на нее, и я больше не размышлял об этом. Я сделаю это. Это будет непросто: это будет ужасно. Но это не значит, что я не могу этого сделать. Открытым остается только вопрос, как долго это будет продолжаться.

– Джулия, – сказал я. – Я не знаю, как выразиться, но…

– Ты не вернешься, верно?

– Нет.

– Я и не думала, что ты вернешься, – ответила она. – Но я хотела дать тебе последний шанс, на всякий случай.

– Я ценю это.

И хотя я подавлял инстинкты, они все же заставили меня задать неловкий вопрос:

– Кто-то еще придет?…

– Нет, я никому не говорила. Я хотела, чтобы у меня была возможность уладить это самостоятельно.

Тет-а-тет. Без зрителей. С достоинством.

Потому что Джулия, как и я, жестоким способом узнала, насколько ценна достойная смерть.

Я произнес:

– Я тоже пришел один.

– Ну тогда… – продолжила она, снова мягко.

Очевидно, что она поняла смысл моей формулировки так же хорошо, как и я, и она знала, что произойдет дальше.

На мгновение она коснулась шлема пальцами, хотя мы продолжали смотреть друг на друга. А потом она снова убрала с него руку.

– Знаешь, – сказала она. – Нам не обязательно торопиться. Ты не хочешь прогуляться вместе в последний раз, прежде чем мы это сделаем?

В случае кого-то другого, я думаю, это бы показалось мне трусостью или нерешительностью, замаскированной под сердечность. Но в случае Джулии я и так все понимал. И хотя мне казалось, что с каждой минутой, которую мы проводили вместе, мне становилось все тяжелее, я, вопреки всему, желал провести этот последний разговор.

– С радостью, – ответил я.

Мы спешились. Пэллор возмущенно фыркнул, а Эринис потянулась и нетерпеливо встала на дыбы. Они предчувствовали предстоящий бой и жаждали его. Мы проигнорировали их нетерпение, медленно приблизились друг к другу, став между ними.

– Пойдем, – позвала Джулия, и мы вместе обошли пруд.

Я знал, что мы можем обойти его лишь один раз, подсказывали инстинкты; после того как мы это сделаем, мы вернемся к нашим драконам. Она шагала медленно, как и я, как будто думала о том же.

– Ты нашел свое счастье, брат? – спросила она.

Мне было странно, что она смотрела на это так. На мгновение я задумался о том, мог ли я назвать последние несколько лет своей жизни «счастливыми». Это не то слово, которым можно было описать мою жизнь.

А потом я вспомнил кривую улыбку Кора, заразительный смех Криссы и губы Энни на моих, когда она дрожащими пальцами притянула мое лицо к себе.

– У меня есть люди, о которых я забочусь и которые заботятся обо мне в ответ, – ответил я. – Если это то, о чем ты спрашиваешь.

– Я полагаю, да, – отозвалась она. А потом она спросила снова:

– Это из-за них ты отказываешь нам?

Я почувствовал, насколько эта идея сомнительна для нее, и понимал, что она, как и я, не считает личные привязанности основной причиной для выбора стороны.

– Джулия, ты знаешь, что делали наши отцы, не так ли?

Мы остановились. Дым повис над рекой; сквозь него я видел размытые очертания наших драконов, ожидающих нас на другой стороне пруда. Их отражения в неподвижной воде слегка дрожали, когда они двигались.

– Да, – ответила она, – я знаю.

Судя по тому, как она произнесла это, мне не нужно было объяснять ей, что то, что они делали, было неправильным. Каким-то образом, несмотря на то, что ее выгнали из собственного города, несмотря на жестокую изоляцию выживших приверженцев старого режима, несмотря на то, что она никогда не заботилась о детях, которых ее отец оставил сиротами, Джулия и так все понимала. Ее лицо было бледным и печальным.

Я сказал:

– Тогда ты знаешь, почему я сделал такой выбор.

Джулия ответила:

– Мы не должны быть такими, как наши отцы. Наше поколение будет другим. Мы с тобой уже другие.

Мы оба остановились на месте.

Я думал о горожанах, сожженных на Голодном Валуне, безоружных кораблях, уничтоженных в Дворцовый день. Из меня вырвался необдуманный вопрос:

– А ты точно другая, Джулия?

Ее глаза засверкали. Вместо того чтобы ответить, она бросилась ответным обвинением:

– А ты? Твой новый режим уже терпит неудачу. Атанатос не сделал ничего, кроме как заполнил наши города работными домами и уничтожил наши библиотеки.

Мой ответ прозвучал холодно, потому что мне стало понятно, что Джулия злится:

– Он пытается начать с самого начала, а это сложно. И что такое цензура в сравнении с вашими преступлениями? Вы напали на наших рыбаков и торговцев. На гражданских. Они были безоружны.

Лицо Джулии исказилось.

– Мы сделаем все возможное, чтобы вернуть то, что принадлежит нам.

Я вдохнул наполненный паром воздух, поднимающийся вверх от реки Фер, и покачал головой.

– Каллиполис больше не ваш. Люди уже сделали свой выбор. И они не хотят снова видеть повелителей драконов.

Губы Джулии искривились в улыбке; затем улыбка затронула ее глаза, она смотрела на меня. Подняла руку, открытой ладонью указывая сначала на меня, а затем на Пэллора, стоящего на противоположной стороне дымящегося пруда, – серебристое пятно за скоплением карстовых пород.

– Ты уверен? – мягко спросила она. – Только посмотри на себя, Лео. Посмотри, они готовы вернуть твои земли тебе. Дракона, власть, уважение. Это правда, что ты фаворит и преемник Атанатоса?

Улыбка Джулии стала еще шире, когда я не ответил.

– Мы с тобой были рождены, чтобы править.

Вот оно. Единственное убеждение, из-за которого они все погибли. Все началось еще с повелителей драконов, описанных в «Аврелианском цикле», продолжилось моим отцом, а теперь в это верила и Джулия.

– Нет, – ответил я.

Я думал добавить еще что-то, чтобы объясниться, но теперь понимал, что в этом не было никакой нужды. Она со мной не согласится: она и не собиралась соглашаться. Мы перешли от границ разума к порогу веры. Я не буду унижать ее и считать, что ее убеждения – не такие выстраданные, как мои.

Кажется, она и сама это понимала. Она не пыталась спорить, спрашивать почему. Мы продолжали нашу прогулку по краю пруда, но теперь в молчании. Мне казалось, что я высказал уже все, что должен был, и она тоже это сделала. А еще мне казалось, что мы стремились к этому тупику: теперь, когда мы пришли к нему, мы готовы были закончить то, зачем мы сюда пришли.

Мы чувствовали печаль, смешанную с решимостью.

– Было приятно пообщаться с тобой в последние месяцы, – наконец сказала она, когда мы приблизились к той части пруда, где начали нашу прогулку. Там Пэллор и Эринис ждали нас, готовые расправить крылья.

– Какими бы разными мы ни были, было приятно погрузиться в воспоминания с тобой. Я надеюсь, если мы когда-нибудь увидимся с тобой в следующей жизни, мы встретимся такими, какими мы были раньше.

Как было в детстве.

Печаль нарастала: она пронизывала нас.

– Я тоже на это надеюсь, – ответил я.

Мы добрались до места, где начали прогулку. Мы посмотрели друг на друга и обменялись кивками. А затем повернулись. Она возвратилась к своему грозовому бичу, а я – к Пэллору. Мы снова взобрались на драконов, надели шлемы и опустили забрала. Никто из нас не колебался перед тем, как взмыть в воздух.

Энни

– Ты считаешь, что Атрей похож на тебя, – сказал Пауэр. – Что он готов прощать факты из-за чувств. Но что, если он не такой?

Холода, исходящего из открытых окон солнечной комнаты и впускающего внутрь ранний осенний бриз предрассветного света, вдруг стало достаточно для того, чтобы заставить меня задрожать, когда я взглянула на Пауэра. Он уже не отдыхал, вместо этого он схватился за обе ручки кресла и наклонился вперед. Когда небо снаружи стало еще светлее, черты его лица было проще разглядеть.

– Неужели я единственный, кто слушал его на уроках? Он человек, разделавшийся со всеми членами семьи драконорожденных до последнего мужчины, женщины и ребенка, включая тех, кто был его другом. Он погрузился в цивилизацию литературы, которую любил, и сейчас уничтожает ее, не позволяя ее ценностям разрушить его город. Атрей не следует своему сердцу. Он действует вопреки ему.

Самый важный протест, парадокс, который заставлял всю эту систему работать, слетел с моих губ:

– Однажды он спас жизнь Ли…

Пауэр щелкнул пальцами и наклонился еще ближе ко мне:

– По словам Ли. Которому было в это время около восьми, он наверняка не знал каллийского и был в шоке.

Он пожал плечами:

– Сама задай себе этот вопрос. Неужели мужчина, который руководил проектом полного истребления людей, действительно смог бы изменить свой курс лишь из-за того, что какой-то крысиный драконорожденный спустя десять лет заявил о том, что поддерживает его? Возможно. Или же он собирается использовать его в своих целях, а затем выбросить, как остальных? Тихо… безо всякой суеты. Подальше от тех, чья совесть болит.

Я услышала, как дрожал мой голос:

– Весь смысл системы Атрея состоит в том, что любой человек достоин лучшего.

Смех Пауэра эхом отразился от стеклянных стен пустой комнаты.

– Может быть, когда-нибудь, – ответил он. – Но сейчас я уверен, что смысл в том, что некоторые люди уже не могут быть этого достойны.

И он еще раз кивнул в сторону письма, которое я держала в руках.

– Твой ход, командующая.

Ли

Джулия управляла своим грозовым бичом так, как драконы летали на состязаниях в моем детстве. Так, как именно грозовые бичи должны были летать.

«Смогу ли я это сделать?»

Потому что решать это, стоя на земле, – это одно; совершенно другое – скомандовать своему дракону извергнуть огонь. Искрящийся, несокрушимый огонь.

Я знал, что нужно делать. Я вспоминал, каково мне было месяц назад, когда я наконец победил Энни в финальном турнире; это извержение насилия, пришедшее с огнем Пэллора, чувство господства, от мрачности которого мне становилось плохо. Такое ощущение, что я всю свою жизнь этому сопротивлялся. Но теперь, когда я знал, что это было необходимо, я не мог заставить себя поддаться.

Но Джулия могла, и именно она сделала это первой.

Я почувствовал, как вспышка пронзила левый рукав моего огнеупорного костюма, ощутил, как горит моя кожа, и на мгновение – хоть мы и не играли по правилам турнира, не делали друг другу одолжений и не давали возможности передохнуть – мы оба застыли в воздухе. Я чувствовал ожог, жгучий жар извергнутого огня на моей руке. Поскольку от боли у меня закружилась голова, я инстинктивно нащупывал клапаны с охлаждающей жидкостью, а затем поднял голову, чтобы посмотреть на Джулию. Наши лица были скрыты забралами, и поэтому я не мог распознать ее выражения лица, как и она – моего. Но, когда мы посмотрели друг на друга, а каньон замер и его эхо стихло, я был уверен в том, что мы оба приняли одно и то же решение.

Для нас не было пути назад. Все закончится так или иначе.

Я направил Пэллора вперед, и в этот раз, охваченный решимостью, я перестал сдерживаться.

На некоторое время после этого мир вокруг меня превратился в искры драконьего огня, дым и боль. Все было именно так, как мы представляли себе дуэли на драконах. Правда, мы не думали, что эта дуэль будет сопровождаться едва различимым чувством ужаса, которое вместе с обжигающими ожогами распространялось по моему телу и ощущалось как физическая боль.

Джулия забыла о защите один, два, три раза, но этого времени было недостаточно для смертельного удара, и, так как я намерен был нанести его однократно, а не мучить ее, я упустил эти возможности.

«Я хочу быть Первым Наездником, ты всегда Первый Наездник, позволь мне тоже побыть им хоть разок!»

Хоть никто из нас не говорил, хотя вокруг нас, за исключением ветра каньона и треска пламени, не было никаких звуков, я слышал ее, слышал нас и давно забытые потоки воспоминаний. Из Дворцовых садов, тогда они еще были нашими.

«А что, если я Король Рада из бассилеанцев? Тогда мы вместе могли бы быть Первыми Наездниками!»

Она потеряла равновесие, и этого хватило, чтобы открыться, и, несмотря на затуманенный взгляд, мы с Пэллором одновременно это заметили.

Смертельный удар.

Кажется, мое сердце разбилось.

«Сражаться друг с другом?»

Воздух сотрясся от одного звука: моего собственного отчаянного крика, когда Пэллор извергнул огонь. Мне казалось, будто я и сам загорелся изнутри, как Пэллор.

Он, изогнувшись, сделал вдох, и пламя вырвалось наружу.

Наступил момент идеальной тишины, когда огонь, перекрывший мне вид, ослепил меня, и ущелье на мгновение стало идеально спокойным. А потом тишина прервалась. Нечеловеческий, душераздирающий плач поднялся в воздух, неземной и инопланетный, наполненный невыносимой скорбью. Несмотря на то что я только в книжках читал о таком звуке, я сразу все понял. Это был звук, который издает дракон, когда чувствует, что связь с его всадником прервалась единственным способом, которым она могла прерваться.

У меня перехватило дыхание. Пэллор пришел в себя раньше, чем я, и понес нас вперед, снова извергая огонь, чтобы закончить начатое. Скорбящий грозовой бич не сопротивлялся. Будто для него больше не было смысла сопротивляться.

«В то же время завтра?»

«Я постараюсь. Жди меня, Лео».

Энни

После разговора с Пауэром я решила всех разбудить. Когда они оделись в форму, мы собрались в комнате для переговоров, где было все еще достаточно темно для того, чтобы канделябры были главным источником света. Но птицы уже пели, а рассвет приближался.

– Согласны ли вы с тем, – спросила я, когда все собрались, – что, когда Ли завершит задание, данное ему Атреем, он вернет ваше доверие как житель Каллиполиса и ваш лидер?

Стражники, разошедшиеся по комнате, испуганно переглядывались. Кроме Пауэра, который стоял сзади со скрещенными на груди руками и странной кривой ухмылкой на лице. Он просто наблюдал за моим обращением к членам корпуса.

– Энни, скорее мы не думаем…

Я прервала реплику Макса.

– Чисто теоретически. Если он это сделает.

– Конечно, – ответила Дейдра.

Остальные закивали.

– Хорошо. Тогда начинайте одеваться. Он должен вернуться в Крепость через час. Во внутренних покоях нас ждут в качестве свидетелей.

– И давно это известно?

– Сейчас стало.

Казалось, резкости в моем голосе хватило для того, чтобы помешать собравшимся спорить со мной. Когда все поднялись с мест, я отвела Криссу, Кора и Лотуса в сторону.

– Мне нужно, чтобы вы кое в чем мне помогли.

А затем я рассказала им обо всем остальном. Я не оставила им времени ужаснуться: вместо этого я дала им инструкции. Кор должен был пойти к генералу Холмсу, Крисса – к Миранде Хейн.

– Залезайте на драконов и скажите им, что вы прибыли по поручению Первого Защитника. Скажите, что он просил их присутствовать.

Когда они отправились в оружейную, я повернулась к Лотусу.

– Насколько хорошо ты знаешь дома Яникула?

Лотус удивленно взглянул на меня.

– Ну это спорный вопрос. Для чего это нужно?

– Ты сможешь разглядеть дом Доры Митрайдс с высоты драконьего полета?

Митрайдс, почетный член городского управления Яникула и самая богатая сторонница Атрея, настолько заинтересовалась Ли на Лицейском балу, что удивилась тому, что такой умелый парень вырос в трущобах. Кажется, настало время воспользоваться ее предрассудками о происхождении.

– Да, – сказал Лотус и улыбнулся, когда понял. – Думаю, я его узнаю.

Через двадцать минут мы с ним уже кружили над террасами Яникула в утреннем полусвете, а крутая и черная тень Крепости возвышалась над нами. Лотус указал вниз, на невероятно шикарное поместье на одном из самых высоких холмов.

– Вот он.

Мы спустились и сели в палисаднике Доры Митрайдс, за воротами неподалеку от сторожевого домика. Я вдруг поняла, что я в первый раз оказалась на Яникуле. Драконы хрустели, опускаясь на гравий, насыпанный для того, чтобы экипажам и лошадям было где развернуться: на территории поместья было тихо, за исключением фонтана, булькающего посреди двора, и воркования скорбящего голубя. Я оставила Лотуса с драконами и направилась к огромной каменной лестнице, увенчанной поросшей плющом аркой. А затем дернула за шнурок дверного звонка.

Через пару минут дверь открыл камердинер, потирающий сонные глаза. Я проглотила свой дискомфорт и заговорила так, как Ли общался со своими слугами в прошлом: без интереса.

– Разбуди свою госпожу.

Я уже была готова назвать ее официальный титул, но камердинер подчинился, не дожидаясь этого. Я не знала, из-за чего он это сделал: из-за моей формы или моего строгого тона.

Когда вскоре на пороге появилась Митрайдс, она уже была одета, хотя ее седые волосы были в беспорядке. Ее морщинистое лицо выражало настороженность, но она была заинтригована.

– К дракону, девочка, – сказала она на драконьем языке, завидев меня, она перевела взгляд с меня на Лотуса, стоящего на гравии с его небесной рыбкой Юстусом и моей Аэлой.

Я спросила на каллийском:

– Вы помните, кто я такая?

– Конечно, помню. Ты горная наездница.

– А вы помните Ли сюр Пэллора?

– Стражника из Чипсайда с необычным пониманием поэзии на драконьем языке и теперь нашего Первого Наездника? Конечно. Но я не понимаю, почему вы приходите ко мне с такими вопросами в этот час…

– Пожалуйста, пойдемте со мной. Есть кое-что, что вы должны увидеть.

Когда Митрайдс последовала за мной по ступенькам к драконам, она заметила:

– Давненько я не каталась на одном из этих…

* * *

Ранним утром Крепость становилась первой частью города, разрезающей туман и ловящей свет восходящего солнца. Когда мы с Лотусом приблизились к ней, Митрайдс вцепилась в мою спину дрожащими руками, и остальная часть флота, все те, кто присутствовал на встрече в комнате для переговоров, присоединились к нам. С воздуха мы могли разглядеть людей, стоящих на постаменте на вершине Крепости. Атрей стоял там в сопровождении всей своей стражи – морей формы багрового цвета. Должно быть, они пешком поднимались по кривой, высеченной из карста лестнице. С высоты, на которой мы находились, Атрей и его стражи выглядели как игрушечные фигурки, стоящие на открытом помосте под тяжестью рассветного неба.

– Там Ли, – обратился ко мне Кор. Он указал рукой на северо-запад.

Белый аврелианец приблизился к западному горизонту – он возвратился с высокогорья. Меня одновременно наполнило облегчение и ужас: он сделал это.

«Мой Ли, через какой же ад ты прошел, чтобы вернуться к нам?»

– Спускаемся.

Митрайдс, сидящая на Аэле позади меня, схватила меня за бока, втягивая воздух, когда мы нырнули вниз: все драконы вокруг нас опустили свои крылья, снижаясь.

Мы приземлились на не защищенные от ветра каменные плиты перед стражей Защитника. Крисса подала руку Хейн, Кор помог генералу Холмсу слезть, а мы с Лотусом помогли Доре. Остальной флот тоже приземлился, образовав полукруг между нами и стражей. Сегодня облака низко нависали над карстом, а рассвет рассеивался розовым туманом. Старые деревья, движения которых сковал многолетний ветер, почти превратились в кустарники: они граничили со старым помостом и обозначали собой край карстового плато. Над помостом возвышались три мраморные арки, на которых сидели триархи прошлых веков, а за ними виднелась каменная цитадель.

Оглушенная неослабевающим ветром, я собрала в кулак всю свою смелость, чтобы взглянуть на Атрея. Он стоял на помосте, окруженный арками, а его короткие серые волосы трепал ветер. На Крепости уже стало достаточно светло, и я могла видеть его лицо.

Еще мгновение он переводил взгляд с одного лица на другое, задерживаясь на Холмсе, Хейн и Митрайдс, а затем на множестве наездников, сидящих на драконах позади нас. Будто он кого-то искал. А затем я заставила себя заговорить, и он обратил внимание на меня. Мне пришлось повысить голос, чтобы ветер не заглушал мою речь.

– Как вы просили, Защитник. Ваши свидетели.

Смотреть в глаза Атрею было словно позволить ему себя просверлить. Я думала о своей форме, о плаще наездника, развевающемся позади меня, о моем драконе, стоящем справа.

– Спасибо, Антигона.

– В чем смысл всего этого, Атрей? – спросила Дора Митрайдс.

Генерал Холмс с недоумением осмотрел разрушенный Небесный Суд, а затем заметил стражей Защитника и нахмурился. Будто отметил для себя присутствие ополчения и отдаленность нашего местоположения и теперь начал задумываться о том, что значит эта комбинация. Хейн медленно и долго смотрела на меня, затем на Защитника и поняла то, что не было сказано.

У Атрея не было возможности ответить на вопрос Доры. На краю помоста приземлился силуэт последнего дракона, светящийся в небе. Пэллор больше не светился серебристо-белым: он почернел от пепла, и каждый его вздох сопровождался хрипом. Когда Ли соскользнул на землю, я поняла, что его броня запачкана в основном драконьей кровью. Он повернулся к нам спиной, его плечи сгорбились, одной рукой он сжал гребень на спине Пэллора, чтобы удержаться.

– Что, черт возьми, происходит? – тяжело дыша, спросила Дора позади меня.

– Атрей, – произнес Холмс с нарастающим напряжением, а затем едва двигающимися губами, чтобы только Защитник слышал его слова, добавил:

– Почему твоя стража ждет нашего Первого Наездника на вершине Крепости?

Я не ждала ответа Атрея. Вместо этого я отвернулась от них и пошла к Ли. Я спиной чувствовала взгляды. Я подошла к краю помоста, присоединившись к Ли. За помостом карст пропадал в сияющем тумане, а Дворец, город и река все еще оставались в тени.

Когда Ли отошел от Пэллора, дракон начал издавать пронзительные крики. Лицо Ли осталось отрешенным, он не заметил того, что я подошла к нему, пока я не позвала его по имени. Я обняла его, прижавшись к нему, и вдохнула запах драконьего огня и крови. Когда он опустил голову мне на плечо, он на мгновение затих – будто неконтролируемые страдания Пэллора отражали что-то, что он сам пытался сдержать. А потом наступил подходящий момент. Из него вырвался крик горя, приглушенный крик побежденного, словно звук вылетел из его уст против его воли. Я чувствовала, как во мне вспыхнула ответная печаль.

Но я подавила ее. Время скорбеть наступит позже. Я пропустила его вперед.

– Они ждут, Ли.

Он не спросил почему, а просто кивнул и выпрямился. Ли провел рукой по глазам и впервые за все время посмотрел мимо меня, в сторону остальных. При виде них, кажется, его мысли обрели четкость. Стенания Пэллора рядом с ним затихли, он уже почти замолчал. Ли вдруг решительно отвернулся от меня и раскрыл огромный мешок, привязанный к боку Пэллора. В нем вырисовывались страшные очертания. Он вытащил из мешка запятнанный, почерневший шлем, на котором был все еще различим символ Грозового Бича и горного вереска.

Он в последний раз коснулся все еще дрожащего бока Пэллора, кивнул мне, а затем направился к ожидающим наблюдателям: Атрею, страже Защитника, Холмсу, Хейн и другим стражникам с их драконами. Наступил момент тишины, и все, что мы слышали, – оглушающий ветер.

А затем Ли остановился в двух метрах от Атрея и бросил шлем на землю между ними. Прежде чем Атрей успел что-то сказать, Ли заговорил:

– Я был рожден и назван Лео, сыном Леона из дома Грозовых Бичей. Этим я подтверждаю, что отказываюсь от этого имени.

Хейн резко выдохнула воздух. Глаза Холмса округлились. Голос Ли звучал ясно, несмотря на шум ветра. Он говорил на драконьем языке с интонацией, свойственной традициям высоких клятв в старых дворах.

– Во имя Каллиполиса я разорвал все кровные узы. Во имя Каллиполиса я оставил как традиции своего народа, так и законы его давно умерших богов. Во имя Каллиполиса, – Ли вдохнул, и его голос прервался, – я убил члена своей семьи.

Он опустился на колени на каменную плиту, склонил голову и вытянул руки ладонями вверх.

– Пусть кровь на моих руках будет моим подношением, пусть результаты моей битвы станут доказательством моей верности.

А затем он опустил свои ладони на землю.

– Все, что у меня есть, я готов отдать Каллиполису. Я в вашей власти, вы можете оставить меня или изгнать, как вы захотите.

Ли, склонивший голову в ожидании, не заметил молчаливого разговора присутствующих: как Холмс с тихим, размеренным выдохом устремил взгляд на Атрея, подняв брови; как Хейн подняла руки к лицу и пыталась уловить взгляд Атрея своими округлившимися, яркими и испуганными глазами; как Дора Митрайдс скрестила руки на груди и уставилась на Атрея, поджав губы. Стража Защитника слабо и неуверенно сжала свои копья, смотря на Атрея и ожидая дальнейших инструкций. Атрей же смотрел на меня, мимо них.

Затем, к моему удивлению, он улыбнулся. В этой улыбке не было ни капли теплоты. Это были искривленные губы и поднятая бровь, словно вместо того, чтобы расстраиваться из-за моих маневров, он просто посмеялся над ними. Я почувствовала его злобу в этот момент.

Триумф, который я ощущала, затих во мне. Холод пронзил мой живот. На какое-то мгновение, заставившее мое сердце остановиться, Атрей шагнул вперед, и я подумала: он все равно это сделает. А затем он посмотрел на Ли сверху вниз и произнес:

– Встань, сын Каллиполиса.

Я медленно выдохнула, и мое сердце снова забилось.

Ли неспеша поднялся на ноги. Атрей спустился с постамента и положил ладонь на лоб Ли. Тот слегка поднял голову от его прикосновения. Он закрыл глаза, из которых текли слезы. А затем Атрей мягким и безэмоциональным голосом, почти лениво, продолжил:

– Клянешься ли ты чтить и защищать город, служить ему до своего последнего вздоха?

– Я клянусь.

– Тогда ты больше не Грозовой Бич. Ты Ли, без отца и без дома.

Рука Атрея упала. Ли открыл глаза, моргая так, словно рассвет ослепил его.

Кор шагнул вперед, достав из кармана своей формы золотой с серебряными вкраплениями браслет Ли, который он забрал из офиса Горана перед нашим вылетом. Он протянул руку, чтобы отдать его Атрею, но Холмс сделал шаг вперед и сам забрал его.

– Подтверди свои клятвы, – грубо сказал Холмс, обращаясь к Ли на каллийском.

Ли сделал вдох. Затем он, не колеблясь, процитировал слова, которые мы впервые сказали, когда были детьми, еще семь лет назад.

– Я клянусь служить стражником, с этого дня и до самой моей смерти. Я отказываюсь от всего мирского имущества и богатств, чтобы меня нельзя было подкупить. Я отказываюсь от своей семьи, комфорта домашнего очага и потомства, чтобы это не отвлекало меня от пути к моей цели. Я и все, чем я обладаю, всецело принадлежит Каллиполису. Крыльями своего дракона я обязуюсь охранять его. Пусть моя воля будет его защитником. Пусть мой разум приведет его к справедливости.

Холмс протянул браслет и застегнул его на широком запястье Ли. Пальцы Ли автоматически потянулись к нему, убеждаясь в его присутствии.

Когда браслет оказался на своем месте, я отстегнула медаль Первого Наездника и командующего флотом от своего плеча и передала ее ему.

Ли потянулся к ней, посмотрел на меня, его взгляд был серьезен. Затем вместо того, чтобы взять ее, он зажал мои пальцы, держащие медаль, своей рукой.

– Оставь ее себе.

Я замерла на месте, мой кулак был измазан кровью и пеплом с руки Ли. Еще мгновение я ничего не понимала.

Затем Ли отвернулся от меня, обращаясь к тем, кто смотрел на нас, повысив голос, чтобы его было слышно, несмотря на ветер.

– Я поклялся в своей верности Каллиполису. Я проявил свою готовность вести войну за него. Но это не та война, которую я могу или должен вести. Я беру самоотвод.

Его голос был наполнен разными эмоциями, он указывал раскрытой ладонью в мою сторону.

– Вместо этого я последую за той, кто должен вести эту войну. Антигона сюр Аэла – следующая по рангу, она может занять мое место. Она проявила себя кандидатом более успешным, чем я, – и в воздухе, и на земле. Я последую за ней.

Я чувствовала, как глаза защипало, когда до меня наконец дошло то, что сказал Ли. Еще мгновение я могла думать только: «Ну уж нет! Нет, я не хочу этого и не могу это сделать».

Но потом я вспомнила, что именно этого я хотела. И что я справлялась с этим. И Ли в этом нуждался. А потом я посмотрела мимо него на присутствующих, чтобы узнать, не возражал ли кто-то из них. У меня кружилась голова, и я понимала, что никто не возражал. Вместо этого, впервые с тех пор, как Ли приземлился на Крепость, лицо Атрея выглядело удивленным. Его рука, казалось, машинально поднялась ко рту, чтобы прикрыть его, когда он задумался о том, о чем только можно было задуматься после того, как Ли отрекся от звания. Затем Ли повернулся ко мне.

– Антигона, ты примешь звание Первой Наездницы и командующей флотом?

Взгляды членов корпуса, Атрея, Миранды Хейн и генерала Холмса были направлены на меня, а я смотрела только на Ли. Его покрытые кровью и пеплом серые глаза сверкали, Ли стоял прямо, а его волосы колыхал проносящийся над Крепостью ветер. Это был настоящий сын дракона.

Он ждал моего ответа, хотя это решение стоило ему всего, что только у него было. Мое горло сжалось, и я кивнула. Затем я заставила себя ответить громко, перебивая шум ветра:

– Да, я приму его.

Ли подошел ближе, взял медаль из моих рук и снова закрепил ее на моем плече. Когда он коснулся моей формы и его пальцы закрепили булавку на моей груди, я почувствовала свое учащенное дыхание и смотрела на него, когда мы вместе проходили через это. Несколько ударов сердца перенесли нас от одного порядка к другому. Медаль снова оказалась на моем плече, а Ли сделал шаг назад, прежде чем низко мне поклониться. Хотя его голос казался напряженным, он звучал твердо:

– Я приветствую тебя как своего командира и предлагаю тебе свою службу в качестве Альтернуса.

19

Дети революции

После Революции солдат продолжил жить тихой жизнью, вышел в отставку после военной службы и стал незаметным лицом в своем меняющемся городе. Он никогда никому не скажет о том, что когда-то он ослушался приказа своего командующего. Тогда он увел мальчика в коридор, и они пошли дальше. Возвращаясь к этому моменту, он часто пытался убедить себя в том, что это был правильный выбор. Этот выбор, правильным он был или нет, был определяющим.

Правда была в том, что он совсем не видел никакого выбора: он просто посмотрел на мальчика и увидел в нем не сына Повелителя драконов, а обычного ребенка.

Он залечил его раны, а затем отвел его в приют, подарив ему новое имя: Ли.

Энни

Спустившись на землю, я проводила Ли в лазарет и убедилась в том, что ему дали отдельную комнату. Он ничего у меня не спрашивал, но и не подтверждал мой выбор: казалось, с тех пор, как он спустился на Крепость, он перешел критическую точку и не мог говорить. Он молчал, когда медсестра обрабатывала его раны, пока я смывала с себя пепел и драконью кровь, в которой испачкалась, в тазике на другой стороне комнаты. Только после того как медсестра ушла и дверь за ней закрылась, я обняла его, и он наконец произнес:

– Атрей спрашивал, но я не могу… Нам надо вернуть тело.

– Я лично удостоверюсь в этом.

Но он не слышал меня, потому что понял, что сказал слово «тело», и этого было достаточно, чтобы он снова потерялся в собственных мыслях. Когда я обняла его крепче, мое сердце заболело от звуков страдания, которые он издавал, а другая часть меня, та самая, которая проснулась тогда, когда он закрепил медаль командующего флотом на моем плече, оставалась спокойной, как вода, и твердой, как сталь. Эта часть твердила только:

«Ты в безопасности».

Я держала его в объятиях, а потом, казалось, он израсходовал свои силы: я помогла ему выпить снотворное, которое медсестра оставила нам.

– Тебе нужно поспать. Я вернусь, когда ты проснешься.

Вернувшись в Обитель, я встретила Пауэра, бездельничающего на покрытом листвой дворе. Зимний воздух ерошил его волосы.

– Командующая, – сказал он, и, несмотря на то что его тон звучал сардонически, как и всегда, я услышала в нем что-то похожее на удовлетворенность.

Ну хоть одному человеку нравилось мое повышение.

Он улыбнулся, приветствовал меня с характерной напыщенностью и оставил меня одну среди этих листьев.

Я еще некоторое время стояла в кабинете командующего флотом, думая о том, что этот кабинет стал моим. Потом я села и начала рассматривать список встреч, которые мне нужно было посетить вдобавок к уже стоявшим в расписании. Я должна была встретиться с Холмсом, чтобы обсудить вопрос возврата тела Джулии Грозовой Бич на Новый Питос; а еще встретиться с Мирандой Хейн и обсудить с ней программу пропаганды, которую нужно распространить, чтобы обеспечить безопасное возвращение Ли в корпус. Но еще до всего этого я нашла сообщение от Доры Митрайдс, в котором она приглашала меня на чашку чая.

Уже второй раз за сегодня и за всю мою жизнь я летела на Яникул. Это была тихая прогулка по Дворцовым садам и извилистым улочкам к дому Доры, через буйство осенних цветов и летящих листьев, по улицам, украшенным живописными заборами, мимо обвитых плющом особняков и танцующих повозок. Швейцар Доры впустил меня в ворота, а камердинер – в дом. Меня приветствовали высокие потолки, великолепные люстры и парадная лестница, вьющаяся наверх: я осознала, что обычно боялась таких вещей. Но сегодня они не были надо мной властны.

– Антигона. Добро пожаловать. Давай выпьем чаю на веранде.

Дора Митрайдс как следует нарядилась, нанесла румяна и уложила волосы. Ее шея снова была увешана ожерельями с крупными камнями. Она провела меня через просторный дом к веранде, защищенной от ветра. Оттуда открывался вид на личный сад Доры и на город. Внизу виднелись концентрические стены внутренних покоев и самого Дворца, арена, склоняющаяся над извилистой рекой Фер, которая окружала Дворцовые сады и нижнюю часть Яникула. Реку пересекал Хаймаркет, шумный и яркий; Чипсайд и Саутсайд, с низкими и грязными зданиями, а в отдалении от них находился Фабричный район, мрачный и задымленный. За ним лежали низменные равнины, простирающиеся навстречу морю и голубому небу.

– Сливки или сахар?

Мы сидели за стеклянным столом, перед нами стоял фарфор, такой тонкий, что сквозь него проникали солнечные лучи. Воздух был уже достаточно прохладным, и Дора завернулась в шаль; кожа, из которой была сделана моя форма, поддерживала температуру моего тела. Дора говорила на драконьем языке, и, как я чувствовала, наступило время, когда стало важно, на каком языке я отвечу. Поэтому, осторожно обращаясь с каждым словом, я тоже ответила на драконьем:

– Ни то ни другое, спасибо.

В этом деле здесь были свои правила, и Ли знал их все, но его здесь не было.

«Даже если ты не чувствуешь уверенности, сыграй ее».

Я улыбнулась служанке и поблагодарила ее за чай. Когда мы остались на веранде вдвоем, Дора сделала большой глоток из чашки, вернула ее на блюдце и сказала:

– Ну и операцию ты провернула, дорогая моя.

Я, потягивая свой чай, подняла запястье повыше.

– Мне любопытно, почему ты это сделала. Ты влюблена в этого мальчика?

Я улыбнулась в свою чашку. Вот как она решила разрядить обстановку! Я поставила чашку на стол и посмотрела на Дору.

– Я сделала это, потому что верю, что Ли абсолютно достойно справился с заданием Атрея.

Дора тихо хмыкнула, кивая самой себе.

– Да, я понимаю, почему ты так думаешь, – согласилась она. Дора откинулась назад, моргая своими глазами-бусинками. – А еще я понимаю, почему Атрей считает его угрозой системе, которую он так старался построить.

Я открыла рот, чтобы сказать ей, что Ли не угроза, но не смогла произнести ни слова. Потому что, разумеется, он был угрозой. Мне непросто было это понять, это было очевидно и ужасно, но потом моя память о старых временах подкинула мне этот ответ. Я помнила мальчика, который был добр ко мне, который помог мне и спросил, кем были мои родители, и остался моим другом, несмотря на то, что узнал причиняющую боль правду.

Может быть, Ли действительно был для Атрея воплощением угрозы. Возможно, он был тенью Повелителей драконов, от которой мы должны были избавляться всеми средствами. Но тогда мы были детьми, и тогда значение имел лишь наш выбор. Он же сделал выбор в пользу не старого мира, а нового.

– Даже после сегодняшнего дня? – спросила я.

Дора улыбнулась.

– Я думаю, – ответила она, – что Атрея можно удивить, и то, что вы сделали сегодня, серьезно потрясло его.

Она переплела свои пальцы на пухлом животе и выпрямилась на плетеном стуле. Она распрямилась, переводя разговор в деловое русло.

– И я заинтересовалась. Будущим мальчика, да и твоим будущим тоже. Если я заинтересована, Яникул тоже. Ты меня понимаешь?

И ей не нужно было произносить слов «протекторат» или «наследование», чтобы я поняла, о чем она говорит.

– Думаю, да.

Дора улыбнулась. Дружелюбно поставила поднос с печеньем на стол между нами. Роскошь, не затронутая программой рационов, за соблюдение которой я отвечаю.

– Пожалуйста, – произнесла она, – попробуй.

* * *

Я вернулась в лазарет Дворца чуть позже, когда эффект от снотворного Ли уже должен был пройти. Я шла по коридорам, освещенным последними лучами закатного света, к самой последней палате и остановилась на пороге.

Ли лежал в кровати, проснувшись и опершись на подушки. У него было два посетителя: Кор, сидящий на краю его кровати, и Крисса, подвинувшая стул к нему поближе. Говорят в основном они, причем по очереди – стражники осторожно продвигались в беседе, освобождая Ли от необходимости вносить в нее свой вклад. Ли, находящийся между ними, не улыбался, но я не видела на его лице выражения агонии, с которым он засыпал, когда я уходила из палаты. Он успокоился, и, даже если он не говорил, кажется, ему комфортно было находиться с ними рядом.

И с болью, которая казалась такой далекой для меня, я заметила, что Крисса взяла его за руку. Поцелуй, состоявшийся между нами в темной камере, казалось, произошел в нашей прошлой жизни и сгорел в огне. Что-то затаившееся во мне еще не зажило и не знает, какие претензии предъявить к Ли, которого я только что мысленно послала в ад и обратно.

А потом он посмотрел мимо них, их беседа длилась. Взгляд его серых глаз стал мягче, когда он увидел меня. Я заметила, как линия его рта искривилась – это было что-то более печальное, чем улыбка, и я знала слова, которые не обязательно было произносить.

Наши притязания друг к другу остались прежними. Огонь, через который мы прошли сегодня, – это то, через что мы учились проходить с самого детства. И сегодня выбор, начавшийся в детстве, сделал нас достаточно сильными, чтобы бросить вызов двум режимам во имя Революции.

Мы вместе бросим им вызов и шаг за шагом пройдем через этот огонь до самого конца.

Примечание от автора

«Рожденный в огне» был вдохновлен многими источниками, главными из которых являются «Энеида» Вергилия и «Государство» Платона. Я впервые прочитала труды Вергилия, когда учила латынь в старшей школе. Помню, что я, как Энни, была поражена трагедией этих строк, которые я понимала только наполовину. Переводы, которые я тогда делала, а особенно те, которые повествуют о бегстве Энея из горящей Трои, стали адаптивным источником для многих строк «Рожденного в огне», в которых цитируется «Аврелианский цикл». Я всегда любила классику, и я первой признаюсь в том, что между моим Каллиполисом и Каллиполисом Платона есть сходство. Читателям, интересующимся источниками, которые вдохновили меня создать режим Атрея, могу сказать, что база для его политических структур, пропаганды и цензуры была найдена в «Республике».

Благодарности

Эта книга обязана своим существованием в основном двум замечательным женщинам: моему агенту Даниэль Берби и моему редактору Арианне Левин.

Даниэль изменила мою жизнь, когда нашла мою рукопись в своей кипе бумаг. С тех пор мое благоговение перед ней только возросло. Ее мудрость, доброта и невероятный профессионализм превращают работу с ней в удовольствие, а ее электронные письма обладают сверхъестественной способностью разрешать самые острые проблемы и украшать самые темные дни. Она мой чемпион, чирлидер, советник и друг.

За год, который мы провели, редактируя книгу, Ари Левин работала со мной до состояния полного изнеможения, заставляла меня двигаться дальше своим сумасшедшим чувством юмора и обратила внимание на три черновика, которые, на мой взгляд, были достаточно неплохими. Ари проработала «достаточно неплохие» черновики, – а для автора в самом начале карьеры подарка лучше и быть не может. Ари стала вдохновением настойчивости, которая изменила мою книгу, потрудилась над моим письменным стилем и установила планку того, каким писателем я хочу быть.

Что касается более широкого круга издателей, я хотела бы поблагодарить Кристин и Брайана Нельсонов и всю команду литературного агентства «Nelson Literary Agency»; моих литературных агентов за рубежом, Дженни Майер и Хайди Галл, за то, что они выделили место для «Рожденного в огне» за границей; Элис Лоусон, агента по фильмам и телевидению из «Gersh», а также агентам из «Putnam and Penguin Teen», которые помогли мне опубликовать эту книгу, включая Элис ЛаМассену, Тессу Майшайд, Ануолувапо Охиома, Линдсей Эндрюс и Дженнифер Клонски, особенная благодарность – Кристи Радвилович за действительно «революционную» обложку.

Я считаю себя счастливой, ведь я встретила других писателей и ощущала их поддержку в течение всего пути: Дженнифер Гилмор, моего консультанта по креативному письму из бакалавриата; Кристен Сикарелли и Рэйчел Хартман, мудрые советы которых оказались бесценны, моих знакомых из «Novel Nineteens», а именно: Бриджет Тайлер, Ники Пау Прето, Джоанну Хэтэуэй, Малайну Эвагс, Мару Рутерфорд и Кристал Смит.

Я благодарна сообществу писателей Чикаголенда, а особенно: Лиззи Кук, моей самой первой соседке-писательнице и подруге, Джеффу Бишопу, который подарил мне встречу с командой Левин, и Риз Эшманн, которая помогла «Рожденному в огне» стать лучше. Мой путь к публикации был непростым и долгим, и я никогда не сделала бы этого без всеобщей поддержки и помощи талантливых людей, которые верили в меня. Я благодарна родителям и учителям CBECC, особенно Джеремайе и Марси, за их любовь, сообществу «Seton», особенно Бетт Норман и Линде Зерен, которые помогли мне пересечь финишную линию, и школе Портсмутского аббатства за то, что она стала моим Хогвартсом. Я не могла и мечтать о более приятной группе поддержки, чем Лорин и Майкл Бонин, Кейт Смит, Кейл и Дими Зельен, семья МакДоно и Дом Паскаль Скотти.

Я бы хотела поблагодарить следующих наставников, друзей и читателей, которые сыграли решающую роль на моем пути: Анну Штильц, Хелен МакКейб, Мелиссу Лейн, Элизабет Бенестад – за занятия, которые вдохновили меня на создание «Рожденного в огне»; Мэгги, мой первый «Голос молодежи», Марину, мою самую молодую читательницу; Сандру Васкес Вентимилла, Джексона Попкина, Лемана Гаррисона, Джозефа Лабатта, Поля Бейкера, Челси Мюллер – за их обратную связь и одобрение; Мэри и Фредерик Несфильд, которые читали мои «бета-версии» с тех пор, как нам было по десять лет; Алиссу Спера – за то, что отвечала на каждый мой вопрос и принесла две бутылки шампанского; Фила Дершвица, который убедил меня в том, что ему все нравится, тогда, когда я больше всего в этом нуждалась.

Я особенно благодарна за дружбу моим первым двум читателям и соседям по комнате: Катарине Холл, мудрому свидетелю моего путешествия и всех его поворотов, прекрасные письма которой я храню как драгоценность. И Эрин МакДоно, художнице из мира поэзии и человеку, который давал имена драконам и который любит прекрасные истории и знает, за что.

В последнюю (но на самом деле в первую) очередь, я хотела бы поблагодарить мою семью: бабушку, Пэм, Дэвида, Мэри Бетт, их любовь – моя основа. Семью Стоун за то, что приняли меня как четвертую дочь и сестру. Лоренцо и Мари Лор, я всегда буду вас любить.

Моего отца, который осмелился отправиться за американской мечтой. Мою мать, которая ничего не боялась и дала мне все. И Роберта, который стал моим первым доверенным лицом, моим лучшим другом и моим якорем в череде хороших и плохих писательских дней: я обрела сюжет этой книги в наших беседах, а ее сердце – в любви к тебе.

Примечания

1

Меритократическая программа – программа, построенная на принципах меритократии. В свою очередь, меритократия (с лат. «власть достойных») – это принцип управления, согласно которому руководящие посты занимают наиболее способные люди, независимо от их социального происхождения и финансового достатка.

2

Карстовая колонна – колонна, образованная растворением горных пород под действием воды.

3

Рок (англ. Rock) в переводе означает камень, скала, валун.

4

Восходящий триколон – фигура речи, при которой каждый отрезок, или колон, из трех длиннее предыдущего, часто (но необязательно) сопровождаемая анафорой (единоначалием) и повтором ключевых слов. Например, черчиллевское высказывание по случаю победы под Эль-Аламейном в 1942 году: «Это не конец. / И даже не начало конца. / Но, возможно, конец начала».

5

Хиазм – риторическая фигура, заключающаяся в крестообразном изменении последовательности элементов в двух параллельных рядах слов. На том же примере в последнем колоне «И даже не начало конца. / Но, возможно, конец начала» мы видим перекрестную перестановку слов.

6

Анжамбеман, или перенос строки – в стихосложении эффект расхождения между синтаксическим и ритмическим строением стихотворного текста: то есть предложение, или интонационная фраза, или даже слово не заканчивается с концом стихотворной строки, а переносится на следующую. Например, из Цветаевой «Нас день морочил, жарко обхватив / Ладонями, дышал неслышно в спину».

7

Инфинитив – начальная форма глагола.

8

Пассус (от лат. passus «шаг») – идущий, шествующий.

Content

Розария Мунда
Рожденный в огне

Пролог

1 Послания из министерства

2 Четвертый Орден

3 Первая встреча

4 Алетея

5 Праздник летнего солнцестояния

6 Полуфинал

7 Встречи для поддержания боевого духа

8 Лицейский бал

9 Голодный валун

10 Партнеры по спаррингу

11 Турнир на звание первого наездника

12 Дворцовый день

13 Медейское нападение

14 Поборы

15 Последнее письмо

16 Холбинский холм

17 Искупление

18 Исток реки

19 Дети революции

Примечание от автора

Благодарности

Примечания