Александр Каневский

«…а бес в ребро!»

© А. Каневский, 2020

© Интернациональный Союз писателей, 2020

* * *

Александр Каневский

Автобиография с улыбкой

Здравствуйте! Давайте знакомиться. Меня называют писателем-юмористом, наверное, потому, что в моей жизни было много грустного, которое всех очень веселило. Например, я с детства ненавидел математику, а окончил Киевский автодорожный институт. Ну, как я там учился, я вам не стану рассказывать – это уже не юмор, а фантастика. Но всё же я его окончил. Педагоги выдали мне диплом, поздравили себя с моим окончанием и спросили, куда бы я хотел поехать по распределению. Я честно признался, что мне всегда нравились города с двойным названием: Монте-Карло, Буэнос-Айрес, Баден-Баден… Поэтому они меня отправили в Кзыл-Орду. Там, в Средней Азии, я построил свой первый мост и написал первую пьесу. По мосту ходить боялись, а на пьесу пошли… (Нет-нет, где построил, я вам не скажу – адрес своего моста я сообщаю только врагам.)

Отдав долг мостостроению, я вернулся в Киев. Живя в Киеве, активно сотрудничал с московскими газетами, журналами, театрами и киностудиями. Большую часть своей жизни проводил в экспрессе Киев – Москва. Когда стало не хватать денег на железнодорожные билеты, я перебрался в столицу.

В Москве я продолжал заниматься только литературной деятельностью, нигде не служил… У меня даже трудовой книжки не было, что приводило в агрессивный ужас всех киевских и московских участковых, поэтому я срочно поступил в Комитет драматургов – сперва Киева, потом Москвы, – затем в Союз кинематографистов СССР и в Союз театральных деятелей, а потом меня приняли в Российский ПЕН-клуб. Всё это оградило меня от нападок милиции и дало возможность получать талоны на продукты во всех этих организациях.

Сначала я писал только для эстрады, для замечательных артистов Юрия Тимошенко и Ефима Березина (Тарапуньки и Штепселя). Эстрада – это моя первая любовь. Как всякая первая, она оказалась не последней – я стал изменять ей с драматургией.

Профессия драматурга – тяжелая профессия. Уверен, что сегодня Антон Павлович перефразировал бы свой афоризм, и он бы звучал так: «Если в первом акте висит ружье, в последнем акте оно должно выстрелить… в драматурга». Так оно и было. Я писал пьесы и киносценарии в надежде, что по пьесам будут ставить спектакли, а по сценариям снимать фильмы. Но получалось наоборот: сценарии ставили… на полку, а спектакли снимали… в день премьеры. Тогда я стал писать рассказы. Поскольку я человек сентиментальный, то в основном писал сатирические рассказы: авторам таких рассказов в ту пору приходилось часто плакать. За один из таких оплаканных рассказов я получил свою первую международную премию «Алеко». Рассказы мои, по недосмотру редакторов, регулярно появлялись на страницах центральных газет и журналов. Многие из них были переведены в других странах. За те годы в СССР вышел десяток сборников моих рассказов, но поскольку все они были сатирическими, то их выпускали толщиной в мацу.

После перестройки меня пригласили в Тель-Авив, издавать юмористический журнал «Балаган». Его выписывали и читали не только в Израиле, но и во всех странах бывшего Советского Союза: название «Балаган» очень соответствовало тому, что в них происходило. Издавал я еще и веселый детский журнал «Балагаша», и сатирическую газету «Неправда», где вместо профиля четырех вождей пролетариата были вычеканены четыре профиля комиков пролетариата: Аркадия Райкина, Юрия Никулина, Тарапуньки и Штепселя. Газета пользовалась успехом, на нее подписывались и в России, и на Украине, и в Израиле, и это понятно: «Правда» много лет обманывала нас, поэтому истину искали в «Неправде».

В Израиле я создал Центр юмора и организовал Международный фестиваль смеха «Балаган», в котором, кроме популярных израильских артистов, музыкантов, писателей, принимали участие представители еще трех стран, в которых проходили свои фестивали смеха: Болгария («Габрово»), Украина («Юморина»), Россия («Золотой Остап»). Прибыло более ста гостей – артистов и журналистов, – фестиваль продолжался три дня, открытие состоялось во Дворце спорта.

В Москве, при поддержке мэра Лужкова, я открыл театр «Гротеск», в Израиле – театр «Какаду». Оба театра просуществовали по три года, пока писатель Каневский не победил в себе художественного руководителя и не вернулся к письменному столу. Результаты не замедлили сказаться. С 2006 года были написаны и изданы 13 книг: роман «Смейся, паяц!», повесть «Как пройти на Голгофу» (вторая часть повести «Теза с нашего двора» – обе части вышли под одной обложкой), сборник рассказов и шуточных стихотворений «Идущие на смех», сборник монологов, притчей и эстрадных миниатюр «Мои Эстрадости», детективные повести «Кровавая Мэри», «Проклятия по контрактам» и «Елена прекрасная» (продолжения «Кровавой Мэри»), «Полное собрание впечатлений» (сборник впечатлений, встреч и улыбок), повесть-водевиль «Два старых муравья», сборник притч, рассказов и повестей «Человек с того смеха», сборник пьес «Два шага до аншлага», сборник киносценариев «Кина не будет» и сборник коротких юмористических рассказов и миниатюр «Веселый винегрет».

Эти книги были замечены и отмечены премией имени Юрия Нагибина (Израиль), Золотой медалью Франца Кафки (Чехия), от Международного союза литераторов и журналистов (APIA) – дипломом «Человек года» (Лондон), членством в Американской Академии науки, образования, искусства и званием профессора Пенинсульского университета Силиконовой долины (США).

Хочу скромно заявить: в моих рассказах много смешного. Но учтите, что говорят французы: «Остроумие не на языке рассказчика, а в ушах слушателей». Так что, если вы не будете смеяться, значит, у вас уши не в порядке. Проверьтесь у врача и прочитайте снова. Если на этот раз вам уже понравится, хвалите меня, я очень люблю, когда меня хвалят. Если не понравится, ругайте редакцию – она к этому привыкла.

Предисловие автора

Завершив эту повесть, я дал ее почитать своим друзьям, которым доверяю и к мнению которых прислушиваюсь. Повесть они приняли со знаком плюс, но все в один голос заявили: ее герои, переехав в Израиль, прошли сложный путь становления, приспосабливаясь к новой жизни в новой стране, а страна показана мало.

– Ты же сам прошел этот многолетний путь от неопытного эмигранта до полноценного гражданина, прошел сквозь все особенности, традиции, проблемы, горести и радости этой страны. Вот и покажи, как прошли этот путь твои герои.

– Братцы, но это уже будет другая история. Я написал о людях, которые уже одолели этот путь и состоялись. А если я начну совмещать их историю с историей Израиля, то моя короткая повесть превратится в многотомный роман, писать который, честно говоря, я не собирался и не готовился.

Друзья задумались, обсуждали, спорили и пришли к окончательному решению:

– Повесть не переделывай, оставь как есть, но постарайся вставить подсмотренные ситуации, истории, случаи, впечатления, размышления о жизни в Израиле… Словом, добавь в свою повесть израильскую действительность, и, поверь, она станет еще интересней!

Я послушался друзей и собрал свои первые, поэтому самые острые впечатления об Израиле, которые называл «Письма брату» (потому что посылал их в Москву брату Леониду), и несколько лет публиковал в своем журнале «Балаган» в рубрике «СЛОВО РЕДАКТОРА». Некоторые из них потом перепечатывали разные газеты и журналы, некоторые звучали по радио и по телевидению, некоторые я сам цитировал в своих сборниках и разных публикациях. Так что не удивляйтесь, если, читая повесть, наткнетесь на несколько знакомых ситуаций, о которых я рассказывал в «Письмах брату».

Подвожу итог:

В этой повести, кроме главных действующих лиц, участвует самое главное действующее лицо – Израиль.

Поэтому, если не понравится, адресуйте упрек моим друзьям – это их совет. Если понравится, хвалите меня за то, что я их послушался.

В любом случае – приятного чтения!

Глава первая

– Деда, я хочу писать.

– Идем. В конце аллеи есть туалет.

– А бабушка разрешала мне писать под деревом.

– Это, Идочка, пока ты была маленькой. А неделю назад тебе исполнилось целых четыре года, ты стала взрослой, под деревом уже неприлично!

Марк взял ее за руку и повел к туалету.

У входа в мужское отделение стояла элегантная блондинка среднего возраста, держа за руку мальчугана лет четырех, подпрыгивающего от нетерпения.

– Ба, ну пусти, ба!..

– Сейчас, сейчас… – Увидев подошедшего Марка, блондинка обратилась к нему: – Вы не проводите моего внука вовнутрь, хочу отучить его от кустиков. Как вы понимаете, я не могу войти в мужское отделение. Пожалуйста, покажите ему, куда и как.

Марк обрадовался:

– Конечно, проведу. А вы возьмите мою внучку в женское королевство – я ведь тоже туда не ходок…

– Вот спасибо! Конечно, возьму. Как зовут внучку?

– Ида. Простите, а вас? – спросил Марк.

– Меня – Светлана… Идем, Идочка, – она взяла девочку за руку. – А ты, Додик, пойдешь с дядей… – Она вопросительно посмотрела на Марка. Он понял ее вопрос:

– Меня зовут Марк.

– …с дядей Мариком. Встречаемся здесь через пять минут.

Поменявшись детьми, они нырнули каждый в свое отделение.

Когда Светлана со своей подопечной вышла из туалета, Марк с Додиком уже ожидали их на аллее, сидя на раскрашенной скамейке.

– Завтра последний день гуляю с внуком, – сообщила она Марку. – Ночью дочь с Додиком улетают к себе в Чехию.

– Значит, мы с вами завтра встречаемся здесь, – Марк глянул на часы, – в это же время.

– Почему вы так решили? – удивилась Светлана.

– Думаю, ребятам и завтра захочется в туалет. Надо будет закрепить пройденное.

Она рассмеялась:

– Вы правы.

– Мы с Идочкой ждем вас здесь: я забронировал в семье право выходные проводить вместе с внучкой. Если Додика потянет раньше на свидание, позвоните, мы будем поблизости.

Он протянул ей визитку. Она взяла ее, прочитала и с подчеркнутым вниманием посмотрела на Марка:

– О!.. Значит, это вы – тот скульптор, который получил какую-то очень престижную премию, и ее будут вручать на открытии вашей выставки?

– Вы интересуетесь скульптУрами?

– Да.

– А скУльпторами?

Она снова рассмеялась:

– Смотря какими. Которые заботливые дедушки – да.

– Под этот пункт я подпадаю. Завтра принесу вам приглашение на открытие выставки.

– Спасибо. Обязательно приду.

На следующий день они снова встретились, оба пришли минут на пятнадцать раньше. Светлана объяснила:

– Додик выпил несколько стаканов сока, и ему приспичило.

– Перевожу в стихи: Додик выпил много сока и явился раньше срока.

– Так вы еще и поэт?

– По обстоятельствам, когда есть вдохновение. А сейчас оно есть. – Он внимательно окинул ее взглядом. – Вам очень идет это платье. Вы можете позировать для скульптуры.

Чтобы скрыть смущение, она взяла Иду за руку:

– Мы пошли. А вы, поэтический скульптор, ведите Додика, он уже подпрыгивает от нетерпения.

– Я тоже, – сказал Марк и прыгнул в сторону туалета. – Скомандовал Додику: – Прыжками за мной, марш!

Мальчик радостно подхватил этот призыв, и они оба запрыгали к туалету. Ида рассмеялась, Светлана тоже. Потом сказала девочке:

– Мальчишки любят хулиганить, но мы не будем брать с них пример, правда? Пойдем нормально.

Они направились ко входу в женское отделение.

– А твой дедушка всегда такой веселый?

– С бабушкой нет. А с мамой – да. И еще когда приходят гости.

Когда они расставались, Марк по-взрослому пожал Додику руку:

– Желаю благополучно долететь и поскорее снова посетить нас: я уже к тебе привык и просто не смогу пользоваться этим заведением без тебя.

– А вы узнайте у бабушки, когда мы с мамой снова к ней прилетим.

– Спасибо за подсказку. – Марк повернулся к Светлане. – Вам придется дать мне свой номер телефона. – И тут же оправдался: – Это не я прошу, это инициатива Додика. Если вы откажетесь, огорчите своего внука.

Светлана рассмеялась. Повернулась к Иде:

– Ну и хитрый у тебя дед!

– Бабушка тоже так говорит. А я его люблю.

– Моя хорошая!.. А я тебя обожаю! – Марк нагнулся и поцеловал внучку. Повернулся к Додику: – И мы с тобой полюбим друг друга. – И тоже поцеловал его.

– Хитрый у тебя дед. Хитрый! – повторила Светлана Иде. – Но и умный! Такому трудно отказать. – Она вынула из сумки визитку и протянула девочке: – Если бабушка ее увидит, скажешь, что это подарено тебе лично. А то, как я догадываюсь, у дедушки из-за этой визитки может быть очередная неприятность.

На следующее утро Марк ей позвонил:

– Проводили детей?

– Да. Уже сообщили о прилете.

– Слава богу. Давайте сегодня днем встретимся.

– Вы забыли, что я работаю.

– Но у вас же есть перерыв, часов в двенадцать?

– Есть, но…

– Рядом с вашей работой, на полчаса!.. – перебил он ее. – Там же в парке, где мы познакомились! Мне еще никогда так не хотелось в туалет! До двенадцати дотерплю, но не дольше.

– С двенадцати до часу – это мой обеденный перерыв!

Она сделала акцент на слове «обеденный».

– Замечательно! Я принесу вам что-нибудь вкусное… Тушеного карпа с маслинками или селедочку с детками-тюльками… Перекусите на воздухе!

– Марк, прекратите меня смешить. Вы, конечно, профессиональный обольститель, но… Не в таком темпе.

– Но я действительно очень хочу вас видеть!

Это было сказано так искренне, что она помолчала, потом негромко произнесла:

– Я тоже.

Часа через три они сидели на той же раскрашенной скамейке. Между ними лежала большая пластмассовая коробка, наполненная жареными рыбками, огурчиками, помидорчиками, несколькими ломтиками хлеба. Рядом стояли уже открытые бутылка пива, бутылка боржоми и несколько пластмассовых стаканчиков.

– Нравится рыбка? – спросил он.

– Да. Как она называется?

– Барабулька. В Одессе ее готовят потрясающе. Но и здесь ничего. Правда?

– Правда. Очень вкусная.

Наступила пауза. Он долил в стаканчики пиво. Она улыбнулась:

– Беседа налаживается. О еде поговорили. О чем дальше будем говорить?

– О самом дорогом: о наших внуках.

– Тему одобряю. – Она чокнулась с его стаканчиком, глотнула пива. – Начинайте.

– Они ведь у нас очень необычные, правда? Например, у жены есть ближайшая подруга Тоня, весит килограмм девяносто… Так Идочка, только начав говорить, назвала ее «тетя Тонна» и называет так до сих пор. И еще у нее было любимое слово: пердуперди. С уст не сходило. Например, скажу: «Завтра мы идем в кино», так она непременно в ответ: «Ты меня завтра пердуперди». Еле отучили.

Светлана рассмеялась:

– Она может соревноваться с Додиком. У мужа есть брат Исаак и его жена Дора. Все время ругаются друг с другом. Так Додик с трех лет, когда что-то осознал, называет их «дядя Ишак» и «тетя Дура».

– Неординарные у нас внуки, правда?! Веселые выдумщики, полностью в бабушку, ну и немножко в дедушку!

– В дедушку – да. А бабушка – увы, совсем не выдумщица.

– Зато безгранично притягательна!.. – Он взял ее за руку. – О чем думал Бог? Нельзя столько обаяния отдать одной женщине.

– Прекратите на мне оттачивать свое мастерство обольстителя. – Она освободила свою ладонь. – Тем более уже без десяти час, кончается перерыв.

– Я вас подвезу на машине.

– Зачем? Тут пять минут ходьбы.

– А ехать – все десять. – В ответ на ее удивленный взгляд пояснил: – Я вас покатаю вокруг вашего офиса.

Она сидела рядом с ним, на переднем сидении. Он что-то увлеченно рассказывал, но она не слушала, она вдруг поймала себя на желании поцеловать его. Чтобы погасить это желание, она отвернулась и стала смотреть в окно.

И вдруг он тормознул машину посреди улицы, притянул ее к себе, поцеловал и, ни слова не сказав, поехал дальше. Придя в себя, она произнесла:

– Слышите, сколько гудков! Водители вами возмущаются!

– Вы не поняли – это они выражают свою поддержку!

Она осуждающе молчала. Он понял, что шутками положение не исправишь, и поспешно произнес, чуть захлебываясь:

– Простите меня… Я не знаю, что со мной… Я понимал, что вам это может быть неприятно… Но я не сумел удержаться… Просто не смог… Не смог!..

Она молчала.

Подъехали к ее офису. Он остановил машину. Она открыла дверцу, погладила его по плечу, улыбнулась и в его же ритме, быстро-быстро, произнесла:

– Не мучайте себя: мне не было неприятно… До завтра! – И вынырнула из машины.

Глава вторая

На следующий день, после очередного посещения Светланы в ее обеденный перерыв, Марк заехал в гости к академику Августу Львовичу Болдину. Тот был намного старше его, но, несмотря на разницу лет, они, недавно познакомившись, очень быстро подружились. Болдин жил один в двухэтажном особняке, периодически меняя приходящих домработниц, которые через три-четыре месяца уступали место новым претенденткам на уборку и ведение хозяйства.

При доме имелся участок земли, на котором росло много деревьев. Между ними был вырыт небольшой бассейн, шириной три метра, длиной – десять. Вдоль него стояло несколько пластмассовых кресел и лежаков. А у забора, под навесом, возвышался большой стог сена из травы, скошенной за лето.

Август Львович обрадовался гостю:

– Давно не появлялся, ни дома, ни на фейсбуке. С кем загулял?

– Готовлюсь к выставке… Почему у тебя так душно?

– Кондиционер испортился, завтра придет мастер. А пока я живу за счет сквозняка: открыл окна и входную дверь, минут через пять придет свежий воздух.

– Он уже идет к тебе, не спеша, я его обогнал на лестнице… Прости, я должен всполоснуть физиономию. – Он направился в ванную. Вошел, осмотрелся. – Август, у тебя появился грибок. Пора делать ремонт.

– Зачем? Чтобы грибок жил в лучших условиях? Мне он не мешает – пусть в холостяцком доме будет какая-то живность!

– А где твой кот?

– Гуляет. Каждый вечер. Шляется в кустах и подворотнях там, где кошачьи свадьбы…

– Он же кастрирован? Что ему там делать?

– Наверное, консультирует молодоженов… Мы с ним договорились жить долго. Ему пятнадцать лет, а мне семьдесят, получаю повышенную пенсию. Планирую прожить лет до девяноста. Долголетие – это моя месть государству. Каждый прожитый мною год – это удар по экономике страны, которая мне всю жизнь недоплачивала. Сейчас собираюсь в Германию, пригласили на какой-то очередной конгресс. Восстанавливаю школьные знания: учу немецкий.

– Сегодня, если едешь в Германию – учи арабский, – посоветовал Марк.

– Лучше посоветуй мне выучить иврит.

– Я понял, что для тебя это невыполнимая задача.

– Ты прав. Я учил, но это не так легко, особенно когда ты уже миновал первую половину жизни. Я понимал, что если и выучу, то не настолько, чтобы на нем писать статьи, учебники, даже письма… Как же мне жить здесь, как работать без своего главного инструмента – языка?.. Как общаться?.. Эти вопросы, конечно, мучили меня. «Твой иврит к тебе придет», успокаивали меня друзья. Но он не приходил – очевидно, он ушел к кому-то другому.

– Но ульпан ты посещал?

– Да. Первый месяц даже регулярно, но… Мое изучение иврита – это было плавание в безбрежном море. Я плыл, захлебываясь, пуская пузыри, отчаянно и безнадежно. Возникала спасительная мысль: а не пойти ли ко дну?.. Но смотрю, кто-то рядом, по-собачьи, как и я, барахтается, барахтается и продвигается вперед на несколько сантиметров. Становилось стыдно за свою слабость, начинал так же энергично шлепать ладонями по воде, разбрызгивая глаголы и предлоги. Приходило второе дыхание, но уходило первое.

Боже, как еще далеко до берега! И снова маячила спасительная мысль: а не пойти ли ко дну?.. Конечно, проблему безъязычья можно решить с помощью переводчицы, если всегда держать ее при себе, но я пишу и по ночам, а ночью она будет отвлекать меня от работы.

– Но ты же как-то общался с израильтянами?

– Когда на своей чудовищной русско-ивритской смеси я пытался на улице или в автобусе о чем-то спросить, непременно раздавался голос: «Перестаньте мучиться, говорите нормально!». А однажды на рынке заросший волосами продавец сообщил мне с родным для меня грузинским акцентом: «Я тут уже патнадцать лэт. Ыврыт нэ получается, а русскый – выучил».

Это дало мне надежду и перспективу. Я даже попробовал сам что-нибудь написать на иврите. Узнав, что суббота – это шаббат, а Володя – это Зеев, я перевел на иврит название одной известной картины, где Ленин несет бревно, помнишь? Она называется «Владимир Ильич Ленин на субботнике». В моем переводе эта картина именовалась «Зеев Ильич Ленин на шаббатнике». На этом моя деятельность на иврите тогда и закончилась – я вернулся к русскому и английскому.

– С тобой всё ясно. Чаю нальешь?

– Пойдем!

Гостиная переходила в большую кухню. Они прошли туда. Рядом с плитой к стене были прикреплены пять пластмассовых женских грудей с краниками. И над каждой надпись: заварка, сироп, молоко, сливки, какао…

– Это у тебя что-то новое.

– На той неделе прикрепил – приятно лишний раз потрогать. – Встал в позу и произнес: – Их бин алле лыбн а гройсер ловелас! Понял, как я себя назвал?

– Что-то вроде: «Я – большой ловелас».

– Верно.

– Это на немецком?

– На идише. Они похожи. Одни говорят, что идиш – это исковерканный немецкий, другие – что немецкий – это испорченный идиш. Мне плевать на эти формулировки, на нем говорили бабушка и дедушка, когда хотели, чтоб я не понял, о чем они говорят. А я уже знал много слов, но виду им не показывал. Например ругательства: «Киш мир ин тухес!» – «Поцелуй меня в попу!»

– Так ты хорошо знаешь идиш?

– Наоборот: я хорошо не знаю идиш. Но еще лучше я не знаю иврит. Поэтому я и с израильтянами говорю по-русски. До сих пор на всех моих лекциях меня синхронно переводят… Пойдем, я покажу тебе свой новый письменный стол.

Они поднялись в кабинет, заставленный книжными шкафами. Между ними, на стенах, висели несколько картин. У окна располагался большой письменный стол с гнутыми ножками и вензелями. Рядом, прислоненная к одному из шкафов, стояла картина в резной раме. На ней была изображена полнеющая женщина в туго облегающем купальнике, выходящая из воды.

– Ты купил новую картину?

– Это подарок Вайцмана.

– Какого Вайцмана?

– А, ты же ничего не знаешь. Это Слава Макарченко.

– Его я знаю. Хороший художник.

– Хороший. Но две его выставки прошли неудачно, ни одну картину не купили. Он был очень расстроен. Тогда я предложил ему поменять фамилию, как это принято у евреев, если дела не клеятся. Он послушался и на всех новых картинах подписался Вайцманом.

– Почему Вайцманом? Кто это?

– Фамилия бабушки его жены, она была преуспевающей портнихой.

– И что было дальше?

– Выставка, успех. Четыре картины купили японцы, а три – англичане, и знаешь для кого? В королевскую коллекцию!.. Вот, он в благодарность за идею подарил мне эту красотку.

– Ты хотел сказать: толстушку.

– Есть поговорка: женщины не толстеют, они расширяют территорию любви!.. Она меня вдохновила, я написал первые четыре строчки от ее имени.

Он встал в позу и с выражением процитировал:

– Я лежу на берегу,

Честь свою не берегу,

Никому на берегу

Отказать я не могу.

Ну как?..

– Неплохо.

– Видишь, и стихи у меня пошли… А всё он! – Он кивнул в сторону письменного стола. – Правда, красивый? Старинный! На рынке купил. Не удержался. Потом узнал, что это – стол писателя. И понял, что и мебель бывает заразительной. Почувствовал какой-то внутренний зуд, захотелось писать: рассказы, стихи, киносценарии.

– Так пиши.

– Пишу. Меня стало тянуть к этому столу. Пишу, но страшно, не знаю, что получится. Я, профессор психологии, академик, автор более двадцати научных книг и учебников, вдруг почувствовал себя малограмотным: в русском языке появилась куча новых слов, значения которых я не знаю.

Он взял со стола записную книжку, открыл ее и зачитал:

– Мажор, вайбер, ватсаф, кейс, дилер, пофигизм, ваучер, меседж, покемуны…

– Это молодежный словарь, я его тоже плохо знаю, – утешил его Марк. – Но не дрейфь! Евгений Замятин когда-то заявил: «У русской литературы одно только будущее: ее прошлое». Так что смело садись за писательский стол и твори.

– Творю. Скорее даже вытворяю. Компьютеры не признавал, а сейчас купил. Печатаю, как на пишущей машинке.

– Что ты пишешь?

– Не поверишь: сочиняю сценарий для Голливуда! Причем в стихах.

– Ну?! А они это знают?

– Пока нет… Это будет для них сюрпризом!.. Послушай первую строчку: «От берега до берега раскинулась Америка». И проза прет, и стихи. Неужели это прорезался талант? Немного поздновато, правда?

– Ничего страшного. Гете завершил «Фауста» в восемьдесят два года.

– Да ну? Значит, у меня еще есть время на разгон!..

Август Львович подошел к одному из книжных шкафов, нижняя полка которого была превращена в мини-бар: на ней стояли бутылки со спиртным. Вынул начатую бутылку коньяка и два фужера:

– По этому поводу надо выпить! Чего ты кривишься?

– Знаешь, не хочется. Я как-то забил голову мыслями о ней.

– О ком это – о ней?

– Прости, я тебе еще не рассказал – это моя новая знакомая. Две недели назад познакомился и всё время о ней думаю.

– Это нормально. Пару раз с ней переспишь, и пройдет. Сколько раз с тобой это уже бывало.

– Поверь, на этот раз что-то не так, что-то по-другому.

– Всё равно, выпей. – Он плеснул в оба фужера по порции коньяка. – За наших катализаторов. За женщин!

Они чокнулись и сделали по глотку. Марк спросил:

– Скажи, что ты больше любишь – вино или женщин?

– Зависит от возраста. Вино я люблю постарше. Сколько твоей новой пассии?

– Она среднего возраста.

– Знаменитый американский комик Боб Хоуп сказал: «Средний возраст – это когда наш возраст становится виден в средней части нашего тела»… У нее это заметно?

– Нет, нет! Она стройная, подтянутая!..

– Сколько ей? Хоть приблизительно?

– Приблизительно как на этой картине. – Марк кивнул в сторону толстушки на холсте.

– Значит, плюс-минус пятьдесят. Еще вполне постельно-приемлемый возраст. Но ты же всегда цеплял молоденьких.

– Она мне кажется самой молодой! Я всё время о ней думаю.

– Я тебя вечером отвлеку.

– Чем?

– Не «чем», а «кем». Собираю небольшой гарем. Развеешься чуток…

– По какому поводу праздник?

– Забыл? Ладно, раз в семьдесят лет я тебе это прощаю.

– О черт! Прости, у тебя же юбилей!

– Да. В двух действиях!.. Сперва – старшее поколение, мои сверстники, сколько их осталось. Они предупреждены, их время с шести до десяти вечера, а дальше – молодняк, на всю ночь…

– Не возражаешь, если я приду вместе со своей новой дамой?

– Пожалуйста. Но смотри не пожалей: там будут такие завлекательные девочки!

– Что за девочки?

– Разные. На выбор… И хорошие, и плохие.

– В чем разница?

– Хорошие девочки продлевают жизнь, но делают ее скучной, а плохие – укорачивают жизнь, но расцвечивают ее и наполняют впечатлениями.

– Есть и замужние?

– Нет. Я прочел в фейсбуке, что сегодня девяносто процентов женщин не заинтересованы в браке.

– Почему?

– Считают неразумным покупать целую свинью ради одной сардельки. И я с ними согласен.

Марк рассмеялся:

– Господи! Когда ты повзрослеешь?

– Перевалю за девяносто и возьмусь за ум.

– К тому времени тебе уже не за что будет взяться.

– И не надо: план по умностям я давно перевыполнил, поэтому уже имею право делать глупости.

– Ты объездил полмира, у тебя такой жизненный опыт! Грех его не использовать!

– Знаешь китайскую пословицу: «Опыт – это расческа, которую мы получаем после того, как облысели».

Глава третья

Ровно в шесть Марк и Светлана подъехали к особняку академика Болдина. Калитка была не заперта, входная дверь – тоже. Они прошли в кухню-гостиную, в которой уже стоял раздвинутый сервированный стол. На столе – выпивка: водка, джин, виски, коньяк, ром… На подносе и в хрустальных вазах – закуски: бутерброды с икрой, соленая осетрина, две жареные курицы, маринованные грибы, маслины, помидоры, огурчики… Шесть приборов для шести гостей: тарелки, рюмки, бокалы, по две вилки, по два ножа…

На каждой тарелке – пакетики с различными лекарствами: валидол, аспирин, модал, лосек, кардилок… Рядом с каждой тарелкой – белая салфетка, на ней написана фамилия гостя, для которого предназначены эти лекарства.

Вошел Август Львович, поставил на стол еще две бутылки.

– А где твоя очередная горничная? – спросил Марк.

– Она всё приготовила, накрыла стол, и я ее отпустил: она плохо реагирует на гостей, особенно на женщин. – Он взглядом оценил Светлану и произнес: – Особенно на таких привлекательных, как вы! – Поцеловал ей руку. – Садитесь за стол, я сейчас приглашу остальных.

– А где они? – спросил Марк.

– За домом, в садике. Пришли раньше, стали говорить о политике, я их туда отправил: каждый критиковал правительство и давал ему мудрые советы, а я этого не люблю. Помните, у Тарапуньки и Штепселя была интермедия о падении рождаемости в Союзе? В ней мужчины-ученые выявляли социологические причины, чтобы найти пути повышения рождаемости. И тогда какая-то женщина им посоветовала: «Мужчины! Не занимайтесь статистикой – занимайтесь своим делом!».

– К чему ты это?

– К тому, что в Израиле мужчины свое дело знают, поцелуями не ограничиваются – детей много, несмотря на жару. Идет негласное соревнование с арабскими женщинами, и еврейки набирают темп.

– Сегодня здесь трое-четверо детей – это уже нормальное явление, – уточнила Светлана.

– Правильно. Но ведь могло быть и больше, если б основная энергия израильских мужчин не уходила на политические споры. Будучи в Америке, я заметил, что в домах у еврейских эмигрантов говорят в основном о бизнесе. В домах же израильтян говорят немножко о том, кто с кем живет, а в основном – о политике. Спорят до хрипоты, размахивая руками, сбрасывая посуду. У каждого есть свое, самое правильное, решение, как и куда вести страну. Кто сказал, что СССР был страной Советов? Страна советов – Израиль. Здесь столько партий, столько группировок, что нужен специальный университет, чтобы в них разобраться. Во всяком случае, поговорка «Два еврея – три мнения» подтверждается. Сейчас я вам этих двух представлю.

Август Львович направился к выходу.

– Впервые вижу так накрытый стол, – произнесла Светлана.

– Он вас еще не раз удивит, – пообещал Марк.

Через пару минут Август Львович вернулся в сопровождении двух гостей.

– Это мой друг Марк и его подруга Светлана, – сообщил он своим спутникам.

Те помахали руками в знак приветствия.

– А где Рубенчик? – спросил один из них.

– Сейчас спустится, он у меня в кабинете заканчивает междугородний разговор. В ожидании его быстренько тяпнем по аперитивчику…

Август Львович махнул рукой в сторону стоящего в углу журнального столика, на котором возвышались бутылка коньяка и несколько фужеров.

– …Познакомитесь с Марком, и – к столу. А я пока пообщаюсь с очаровательной спутницей Марка, – указал он на Светлану, – и постараюсь ее у него отбить.

Он усадил Светлану за стол, сел с ней рядом и наполнил вином два фужера.

– За знакомство!

Они чокнулись и отхлебнули по глотку.

Вокруг журнального столика стояли три кресла. В одно из них опустился Марк, во второе и третье – два друга хозяина. Один из них, сидящий справа, толстый, бритоголовый, разлил коньяк по фужерам:

– Велено тяпнуть по аперитиву.

Они чокнулись и выпили.

– А теперь разрешите представиться: меня зовут Семен. От папы я унаследовал фамилию Шварц, в России ее перевел с идиша на русский и стал называться Черный. Переехав в Израиль, вернул ее обратно, а имя Семен поменял на Шимон. Сегодня я – известный израильтянин Шимон Шварц.

– А чем вы занимаетесь? – спросил Марк.

– Торгую деньгами. Работаю в банке. А вы?

– А я покупаю у вас деньги и радостно их трачу.

– На что?

– На радостные остатки жизни.

– Что входит в это определение?

– Любимая работа и любимые женщины.

– Одна из остатков вашей радостной жизни сегодня здесь, с вами? – Шимон кивнул в сторону Светланы.

– Да. Вы угадали. Частично. Хотелось бы, чтоб она ею стала, но… Надеюсь, Бог поможет.

– А теперь позвольте представиться мне, – вступил в разговор сосед слева, высокий, седовласый, с большим горбатым носом. – Я – Эфраим Зильбер.

Они пожали руки, и он продолжил:

– Радостные остатки моей жизни несколько отличаются от ваших… Например, женщины входят в этот перечень, но не обязательно любимые, а просто доступные. Они меня тонизируют. А истинную радость доставляет работа, точнее, ее отсутствие.

– Простите, не понял.

– А я всю жизнь до выхода на пенсию регулярно увольнялся. Поработаю годик, увольняюсь и полгода живу на пособие, вольный и свободный. Потом опять устраиваюсь, опять чуток поработаю – и на пособие, снова свобода и радость.

– Учти, Марк, – выкрикнул Август Львович, – за годы дружбы у нас выработалось железное правило: мы не прячемся за красивыми словами, говорим только правду, только правду! – И снова повернулся к Светлане.

– В чем же радость от такой жизни? – спросил Марк Эфраима. – Расшифруйте, пожалуйста, и объясните.

– Даю подсказку: работа ведь – от слова раб, а увольнение – от слова воля. Люблю волю, я должен был родиться орлом, но на небе что-то перепутали.

– Но нос-то у тебя орлиный, – сострил Шимон.

– Увы, только нос.

– И как же вы используете свою свободу? – продолжал выспрашивать Марк.

– Сижу дома в кресле, читаю книги, приглашаю женщин, прихожу к Августу, беседую с ним, выпиваю, опять приглашаю женщин…

– Но хоть на природу иногда выезжаете? Деревья, цветы, звери, птицы?..

Вместо него опять ответил Август Львович:

– Для него природа – это телеграфные столбы, а животный мир – соседская кошка. В общих чертах он тебе уже понятен. Переходи к следующему, – скомандовал он, указав на вошедшего в гостиную последнего гостя, завершившего свои телефонные переговоры.

– Меня зовут Рубен, – представился тот Марку, – но все называют Рубенчик, можете и вы так называть.

– А меня – Марк, но можете называть Марик или Маркуша.

Они пожали друг другу руки. Затем Марк плеснул коньяк в пустующий фужер и протянул его Рубенчику:

– За знакомство! – Они чокнулись. – А теперь позвольте мне продолжить беседу с Шимоном, – попросил он и повернулся к Шварцу: – С чего началось ваше восхождение в Израиле?

– Я согласился жениться на дочери моего генерального директора, когда она была беременна от другого. Ну, естественно, я сразу получил должность завотделом.

– По животам беременных женщин можно подняться очень высоко! – прокомментировал Марк.

– Так и произошло: каждый год меня повышали в должности, теперь я заместитель гендиректора. Нынче я раздаю должности, поэтому мои сотрудницы теперь со мной очень покладисты.

– С ним где ляжешь, там и встанешь, – снова вмешался Август Львович. – Точнее, где ляжешь, там и работаешь…

– Обычно я молчу, – вступил в разговор Рубенчик, – но сейчас не выдержал и скажу: вы всё еще пьете, гуляете, устраиваете шумные вечеринки, хвастаетесь количеством любовниц. Пытаетесь обмануть годы, отодвинуть их назад, подальше… Быть вечными джигитами…

– Ну и почему ты против этого? – спросил Шимон.

– Потому что мы вошли в старость и должны уже жить по законам старости: не влезать в конфликты, не спорить, не перенапрягаться, не выпендриваться… Вы забыли закон природы: со старостью приходит мудрость…

– На твоем примере видно, что иногда мудрость задерживается, – перебил его Эфраим.

– Дай досказать, – отмахнулся от него Рубенчик и продолжил: – В старости есть утешение: то, чего я не смог получить в молодости, мне уже и не нужно.

– Это тебе не нужно, но есть мы, которым это всё еще очень нужно и даже необходимо, чтобы продолжать жить, радоваться, гореть, а не тлеть… – парировал Август Львович. – Самое страшное в старости – это плыть эскадрой, но приплывать в одиночку!.. Каждый мой приезд в Киев, город, где я родился и прожил более сорока лет, вместо радости – грусть и печаль: я вычеркиваю из записной книжки по нескольку десятков телефонов и родичей, и друзей, и просто знакомых: те, кто еще не умер, живут в разных странах. В последний приезд мой однокашник решил собрать всех наших сокурсников – пришли три человека. Три из тридцати, представляете наше настроение!.. Но напились мы за всех тридцать!

Наступила небольшая пауза. Ее прервала Светлана:

– Можно мне вклиниться в вашу мужскую дискуссию?

– Конечно! – немедленно откликнулся Август Львович. – Будем рады! Вы ее украсите!

Она поднялась и произнесла:

– Я полностью согласна с вами: мы растеряли друзей и родичей, они разлетелись по всему миру и всё реже и реже посещают родные пенаты… У советской власти был один страшный недостаток, который оказался достоинством: она никого не выпускала из страны, поэтому все оставались рядом, друг с другом, до смерти. А сейчас те немногие друзья-сверстники, кто еще жив, – разлетелись по разным странам, в разные концы земли.

– Но ведь они прилетают.

– Да. В основном на похороны.

– Умница!.. – воскликнул Август Львович и поцеловал ей руку. – Тебе с ней будет нелегко, Марк! Мудрая женщина – это трудное испытание для мужчины. Но я в тебя верю!.. – Затем обратился к остальным: – Мои драгоценные друзья, пока мы есть друг у друга, наша жизнь разноцветна. Поэтому мы имеем право полноценно жить и радоваться жизни!

И скомандовал:

– Всё! Знакомство состоялось. Все к столу!

Глава четвертая

Застолье было на пике, когда Шимон глянул на часы и произнес:

– Друзья, уже половина десятого, идем к финалу. Предлагаю еще раз тост за хозяина этого гостеприимного дома, расходимся и даем ему возможность заняться личной жизнью.

Все чокнулись, выпили, встали из-за стола и начали прощаться. Пока гости говорили Светлане теплые слова и поочередно целовали ей руку, Август тихонько предложил Марку:

– Останьтесь. Завершим вместе этот вечер, а потом и ночь.

– Не могу: ей надо к десяти быть дома.

– Тогда проводи ее и возвращайся – я тебе выделю самую обольстительную девицу.

– Знаешь, после Светланы мне уже ни с кем встречаться не хочется.

– Н-да, вижу, у тебя это серьезно. Что ж, желаю удачи. И помни: мой дом – к твоим услугам.

– Спасибо! Непременно этим воспользуюсь.

Чуть не доехав до своего дома, Светлана попросила Марка остановить машину:

– Вот здесь мы снимаем квартиру. Много лет собираемся ее купить, но только накопим нужную сумму, цена на квартиры подскакивает, наши зарплаты ее не догоняют… Чего вы улыбаетесь?

– Вспоминаю незабвенного Григория Горина: «Зарплата у меня хорошая, но маленькая». Увы, по ценам на квартиры Израиль входит в первую десятку в мире. Да и на товары, и на продукты. Поэтому каждый изыскивает свой путь, чтобы выживать. Например, у меня есть знакомая семья, которая переехала к родителям, а свою квартиру они сдают, и квартира их кормит. Я думаю, это путь ко всеобщему обогащению. Только надо разделить народ надвое: одна половина квартиры сдает, другая половина за них платит. Через полгода меняются: сдает уже вторая половина, а первая платит – так наступит всеобщее процветание!.. – Увидев, что Светлана улыбается, обрадовался: – Вам нравится моя идея?.. Дарю!

– Спасибо!.. Спасибо за чудесный вечер. У вас замечательный друг. И дом у него чудесный. И остальные гости. И вообще!..

– Вообще – это я? – спросил Марк.

– Вы – не вообще, вы – главное! – Она наклонилась к нему, взяла обеими ладонями его за щеки, притянула его голову к себе и два раза поцеловала. – Это за сегодняшний вечер и за завтрашний.

– Завтра я к вам подойти не смогу: будут и жена, и сын, и все родственники.

– Догадываюсь. Поэтому целую авансом.

Зал был полон. После просмотра выставленных скульптур и вручения премии было много приветственных речей и поздравлений. Вокруг Марка всё время бурлила толпа родственников, друзей, знакомых, его обнимали, целовали, жали руку… Светлана проходила мимо, отвернувшись и кусая губы, утешала себя: «Радуйтесь, радуйтесь, всё равно он завтра будет со мной!..». Видя ее и понимая ее состояние, Марк мучительно улыбался, продолжая принимать поздравления.

Назавтра, собираясь на свидание со Светланой, Марк заехал в магазин, чтобы купить ей для завтрака что-нибудь «вкусненькое». Перед этим он прихватил букет гвоздик, которые продавались у входа, и большую коробку конфет. Услышав, что он с продавщицами разговаривал по-русски, к нему подошел один из покупателей, коротыш в шляпе.

– Простите, можно вам задать один вопрос?

– Даже два, – с улыбкой ответил Марк.

– Понимаете, у меня от курицы запор, я кролика хочу. Почему его нет в магазинах?

– Наверное, потому, что кролик – не кошерное животное.

– А если ему делать обрезание?

– Предложите это в раввинате.

– Вы шутите, а у меня проблемы: из-за запора меня распирают газы. Я сегодня опять был у врача.

– Он вас успокоил?

– Да. Он сказал: в здоровом теле здоровый пук. И чтобы наладить желудок, посоветовал пить побольше спиртного, а это же вредно.

– Пить не всегда вредно. Например, мой дед напился и опоздал на теплоход «Адмирал Нахимов», который в ту же ночь утонул в Черном море. Так что запивайте курицу коньячком – он поможет.

– Спасибо за совет! – Толстячок бросил взгляд на его букет, потом на коробку конфет, которая просвечивала сквозь целлофановый пакет, улыбнулся и пожелал:

– Приятного времяпрепровождения!

Они сидели в парке, на той же раскрашенной скамейке. Марк раскрыл пластмассовую коробку с принесенным угощением и протянул ее Светлане. Она взмахнула руками:

– Марк, мои завтраки вас разорят!

– Наоборот: они меня обогащают.

– Откуда вы знали, что эту ветчину я очень люблю? А чего вдруг букет? Я ем петрушку, сельдерей, но не гвоздики.

– Сегодня наш юбилей.

– Какой юбилей? – удивленно спросила она.

– Мы встречаемся уже ровно тридцать дней… Вы ешьте, ешьте, а я буду говорить… Мы за этот месяц очень сблизились, вы для меня стали родной и желанной. Мне хочется вас обнять, прижать к себе… Мне кажется, что и у вас иногда возникает такое же желание…

– Вы правы. Например вчера, на вашей выставке, так хотелось подойти к вам, обнять и поцеловать… – призналась она. – Я себя с трудом сдерживала.

– Вот-вот!.. Пора сделать последний шаг, закрепляющий наши отношения. Приходите завтра ко мне в мастерскую, я сделаю экскурсию для вас лично.

Она с улыбкой спросила:

– Вы меня только для экскурсии приглашаете?

– Честно? Нет! Я взываю к вашей решительности, она сейчас необходима для нашего счастья, для радости, для любви. Решительность мне всегда помогала, даже когда она была доведена до гротеска. Хотите, расскажу один из таких случаев?

– Расскажите.

– Тогда слушайте. Когда я прибыл в Израиль, мне было велено стать на медицинский учет. Я пришел зарегистрироваться в одну из больничных касс, но со мной не стали общаться, ссылаясь на то, что у них сейчас нет ни одного человека, разговаривающего по-русски. Это они так пробовали ускорить наше усвоение иврита… Я настаивал, шумел, скандалил – не помогало. Тогда я решил действовать: рядом был хозяйственный магазин, я купил там веревку, вернулся в приемную и, когда секретарша вышла, встал на стул и начал прикреплять веревку к крюку, на котором висела люстра. Вошла секретарша, ойкнула и бросилась звать чиновников. Те вбежали, увидели веревку и сразу все заговорили по-русски. С тех пор я и моя семья – члены этой больничной кассы.

Светлана рассмеялась:

– Да, вы – большой авантюрист! – Помолчала. Потом негромко произнесла:

– Хорошо, завтра я к вам приду.

Глава пятая

Когда Светлана осмотрела все его скульптуры, он усадил ее в кресло и вручил ей запечатанный конверт.

– Что это? – удивленно спросила она. – Вы решили со мной переписываться?

– Это письмо не вам, а мне.

– Вам? От кого?

– От меня.

Видя ее удивленно вскинутые брови, Марк улыбнулся, сел рядом:

– Сейчас объясню.

Он указал на конверт:

– Я запечатал его сорок лет назад. В нем письмо, которое я, двадцатилетний, написал сам себе с условием распечатать его в шестьдесят, то есть через сорок лет. Это мы как-то в компании друзей сидели, выпивали, говорили о будущем, и родилась идея написать самим себе о своих планах на дальнейшую жизнь и проверить через сорок лет, как они осуществились. Не знаю, как остальные, но я это письмо сохранил, не распечатывая. А сегодня решил просить вас его прочитать.

Он достал ножницы, вскрыл конверт, вынул из него сложенную вчетверо исписанную страницу и протянул ее Светлане.

Она взяла ее и спросила:

– Но почему именно мне?

– Хочу вместе с вами оценить свою прошлую жизнь и выстроить будущую. Начинайте читать, а я буду отвечать на свои, теперь уже на ваши вопросы.

Светлана развернула страницу и прочитала:

– «Ты хотел стать архитектором. Стал ли ты им?»

– Нет, не получилось. Я стал скульптором. Но архитектуру по-прежнему очень люблю.

Она огласила следующий вопрос:

– «Ты еще мужик или уже б/у?»

– Конечно, не такой, как в двадцать. Сейчас всё зависит от женщины, с которой у меня связь.

– «Любовниц много было?»

– Не помню.

Светлана отложила письмо, глянула на Марка и виновато развела руками:

– Тут следующая строчка: «Посчитай!»

Он так же виновато прижал руку к груди:

– Поймите, мне не хочется отвечать на этот вопрос!

– Понимаю: наверное, придется долго считать. – Она снова взяла письмо в руки и прочитала:

– «Сколько раз был женат?»

Он с облегчением вздохнул:

– Один.

– «Жену любишь?»

– Любил. Вернее, думал, что люблю. Но сейчас понял: была не любовь, а привычка.

– «А сейчас какую-нибудь женщину любишь?»

– Да.

– Ты в этом уверен?

– Простите, насколько я помню, там не было такого вопроса.

– Да!.. Не было. Это я его добавила. Отвечайте: «Ты в этом твердо уверен?»

– Да! Да! Да! Люблю!

– А она тебя?

– Мечтаю об этом, но не знаю…

Светлана отложила письмо и произнесла:

– Она тебя тоже любит.

– Это правда?

– Сейчас она это точно поняла. Да! Да! Да!

Он встал со стула:

– Тогда отложи письмо, потом дочитаем.

Она тоже поднялась с кресла:

– Тогда погаси свет.

Он щелкнул выключателем, подошел к ней, обнял и повлек к дивану.

Назавтра они опять сидели на садовой скамейке. Она задала ему какой-то вопрос. Он не ответил. Она встревожилась:

– Что с тобой, милый?.. Ты нездоров?.. Почему ты молчишь?

– Я мечтаю.

– О чем?

– О первой брачной ночи с тобой.

– Мы же вчера были вместе.

– Да, мы были вместе, как обычные любовники. Знаешь, какая разница между любовницей и женой?.. День и ночь. Это про нас, мы просто переспали. Это была не брачная ночь, а брачный день. А я хочу ночь с тобой, о которой мечтаю: в стогу сена, под звездным небом, при свете луны… И услышать, как ты произносишь: «Возьми меня!». А с тобой что?.. Почему ты трясешься?..

– От твоих слов у меня начинается озноб.

– Да, и у меня давно не было такого состояния!.. Моя любовь к тебе меня освещает, раскаляет, притягивает. Ты – моя виагра. Меня притягивают твой обволакивающий голос, твои бездонные глаза, твои огромные ресницы. Моя любовь тебя расцвечивает, ты стала светиться. Ты заметила: на тебя стали больше оглядываться?.. Боюсь любить сильней – тебя уведут!..

– Ты ревнуешь?

– Да. Я ревную! Ты выходишь на улицу – там миллионы людей. И половина из них – мужчины.

– И все они под одеждой голые! Да?

– Да, да, да!

Она рассмеялась:

– Господи, какое ты чудо! Я тебя обожаю!

Обняла, прижалась, стала целовать. А он продолжил свой монолог:

– …Хочу первую брачную ночь с тобой на природе. В стогу сена, под теплым звездным небом! Это и будет началом нашего счастья. Что ты скажешь?

Она прошептала:

– Возьми меня!

Глава шестая

На следующее утро Марк пришел к Августу Львовичу:

– Ты мне очень нужен… У меня проблема.

– Рассказывай.

– Сплошной мрак. Не могу больше так жить, отрываться от Светланы, возвращаться домой к Розе, терпеть ее ревность и злость, а главное, видеть ее постоянно недовольное, озлобленное лицо!..

– Прими ислам, и она будет носить паранджу.

– Извини, мне сейчас не до шуток. Я на пороге ухода из семьи.

– Тогда пойдем к столу, выпьем, и ты мне всё подробно изложишь.

– Вообще-то я за рулем, но… – Марк секунду поколебался, затем махнул рукой: – Давай по рюмке, легче будет разговаривать.

Наполнив бокалы, они чокнулись и выпили.

– Ну, выкладывай, что у тебя на душе.

– Я понял, что полюбил Светлану, очень, по-настоящему. Думаю о ней, не сплю, мечтаю ночевать с ней… Но не где-нибудь на диванчике в мастерской или тайком в гостинице… Разреши провести ночь у тебя в саду, на сене… Это моя давняя мечта: в стогу сена с любимой женщиной. Завтра она может: ее муж улетает в Белоруссию, в командировку.

– Конечно, разрешаю. И обрадую: вы будете совсем одни, я сегодня вечером лечу в Берлин. По твоему совету беру с собой арабский словарь… Вот тебе запасные ключи, этот от калитки, а этот – от дома. Желаю бессонной ночи!

Ночь. В стогу сена обнявшись лежали Марк и Светлана.

– Теперь я понимаю, что такое миг счастья, – произнес Марк.

– Это миг и моего счастья. На сене, под звездным небом. Уникальная ночь! Так хочется, чтоб она не кончалась.

– Это зависело и будет зависеть только от нас. В первую очередь от тебя.

– Если бы не было твоего письма, то…

– Его и не было, – перебил он ее.

– Как это не было? А что я тебе читала? Что ты написал сорок лет назад?

– Письмо.

– Ну вот! А чего ж ты отрицаешь?

– Потому что я его написал не сорок лет назад, а за сорок минут до нашей встречи у меня в мастерской.

Она приподнялась на локте, повернула его голову к себе:

– Зачем?

– Чтобы ускорить нашу близость, эту нашу первую брачную ночь!.. Я увеличил возраст письма, чтобы вызвать у тебя к нему повышенный интерес, чтобы ты прочувствовала мои ответы, чтобы пропустила их через сорок лет моего ожидания и отнеслась к ним с доверием и сочувствием и чтобы…

Завершить фразу ему не удалось. Светлана хохотала, положив голову ему на грудь, выплескивая сквозь хохот неоконченные фразы:

– Я уже знала, что ты фантазер!.. И выдумщик!.. И сочинитель!.. Но такое!.. Даже предположить не могла!.. И поверила!.. И рада этому!.. И люблю тебя!.. Возьми меня!.. Бери меня!.. На меня!..

Через полчаса, когда они отдыхали от взрывного приступа страсти, раздалось громкое шуршание.

– Что это? – встревожилась Светлана.

– Наверное, мышка.

– Ой!.. Прогони ее!

– Не имею морального права: может, и у нее это тоже первая брачная ночь. Счастьем надо делиться!

Весь следующий день Марк вспоминал подробности минувшей ночи, и невольно его губы складывались в счастливую улыбку. А ночью ему приснилось, что Светлана опять лежит рядом с ним, голая. Не раскрывая глаз, он набросился на жену. Роза была счастлива:

– Ты мне напомнил наш медовый месяц.

Так повторилось и на следующую ночь. Но, обнимая жену, он спросонья назвал ее Светочкой. Роза резко оттолкнула его. Возник очередной скандал. Марк пришел в себя, встал, покинул спальню и перешел в кабинет досыпать на диване.

Глава седьмая

Прошло трое суток. Уже знакомая нам мужская компания сидела в гостиной у Августа Львовича и слушала его отчет о командировке.

– Подробней, подробней! – подгонял его Эфраим. – Что делал помимо докладов?

– У меня было всего два свободных вечера, но кое-куда успел. Узнал, что в Берлине есть театр Максима Горького, попросил повести меня туда.

– Интересно?

– Да. Он небольшой, мест на четыреста, но один из самых популярных. Раньше шли только пьесы русских драматургов, сейчас – пьесы со всего мира. Мне повезло, посмотрел «На дне», пятый раз, но в немецком варианте… А как вы провели это время?

– Я вчера был в городском музее на выставке супермодерновых художников, – сообщил Рубенчик.

– Интересно?

– Кошмарно. Картины – уроды. Эту выставку, наверное, организовало Общество слепых.

– Ничего не понравилось?

– Была пара приличных картин этого псевдоеврея Вайцмана, но и их никто не купил.

– Может, узнали, что он специально взял еврейскую фамилию для успеха – у нас этого не любят. Чтобы закрепить успех, надо было сразу сделать обрезание и идти в синагогу, чтобы себя узаконить.

– Говорят, он так и поступил… Когда у него купили столько картин, он пошел к урологам и сделал обрезание… Но, как видишь, не помогло. Что ж ему, бедняге, теперь делать?

– Всё наоборот: креститься, пришить отрезанный кончик и идти бить евреев. – Август повернулся к Шимону: – А что у тебя интересного?

– В субботу жена готовила ужин, а я пошел на пляж. Лежу, загораю, мимо пробегает официантка Ася, ты ее помнишь?

– Конечно. Такую попку трудно забыть.

– Вот-вот. Поэтому я ее окликнул. Она подбежала: «Ой, а я вас в плавках не узнала». Я говорю: «Конечно, я без плавок лучше выгляжу». Она смутилась: «Я не о том… Не о том…».

– Ну, и чем кончилось?

– Назавтра мы встретились в гостинице, и она меня увидела без плавок.

– Отчет принят. Ну, а какие-нибудь новости, случаи, анекдоты?

– Я вчера услышал анекдот, говорят, что старый, но я его не знал, мне понравился, – сообщил Эфраим.

– Расскажи.

– Англичанин имеет жену и любовницу. Любит жену. Француз имеет жену и любовницу. Любит любовницу. Еврей имеет жену и любовницу. Любит маму.

– Симпатичный анекдотик, но он старше меня, – изрек Август Львович. – Напоминаю условие: анекдот должен быть как женское белье: свежий, короткий, тонкий и прозрачный.

– И я люблю покороче, – откликнулся Рубенчик. – У меня есть такой анекдот: поп пришел с фингалом под глазом. Все в шоке. «Батюшка, что случилось?» Отвечает: «Сначала было слово».

Все рассмеялись.

– А я знаю еще короче, – сообщил Август, – в Германии рассказали, послушайте: евреям всегда всё доставалось тяжело. Тяжело. Но всё!..

Общая веселая реакция.

Шимон посмотрел на часы и поднялся:

– Твой отчет принят, мы пойдем. А ты отдыхай после поездки.

– Ко мне сейчас Марк придет, хотел посоветоваться, у него какая-то проблема… О, слышите, калитка хлопнула, это он.

Вошел Марк. Поздоровался:

– Гутен таг! – Объяснил: – Это чтобы ты не отвыкал от немецкого.

– Тогда ауфвидерзейн! – подыграл ему Шимон и увлек за собой остальных.

Когда Марк и Август остались одни, хозяин усадил гостя в кресло и сел рядом:

– Ну, выкладывай, что у тебя на душе?

– Понимаешь, я больше так не могу: любить одну и притворяться с другой. Я хочу уйти из семьи!.. Точнее, не из семьи, которую люблю, а от жены, с которой мне плохо, горько, неуютно.

– Ты мне говорил, что у вас уже были аналогичные проблемы.

– Да. Но в первый раз не я, а она ушла из дому.

– Из-за тебя?

– Да. В детском садике, где была наша Идочка, устраивали новогодний праздник. В представлении участвовали папы, мамы, бабушки. Роза захотела изображать снежинку, для чего накинула на себя ватную накидку. Но она уже и тогда была в теле, поэтому вместо снежинки получился сугроб. Когда она появилась, я не выдержал и расхохотался вместе с директрисой детсадика, с которой у меня был кратковременный роман. Роза это подозревала, сразу поняла, психанула и ушла к своей маме. Но, наверное, она была аккумулятором энергии в семье: когда ушла, в доме всё отключилось, и свет, и газ, и вода, и телефон… Я к этому не приспособлен, поэтому помчался к ней, просил простить, всё время увлекал ее в кровать, хотя мне этого не очень хотелось…

– Стоп. Я тебе говорил, что из меня лезут стихи. Вот и сейчас, послушай первые две строчки: «Это тело не хотело, ну а после аж вспотело!» Неплохо, правда?.. Извини, что перебил, продолжай… Но потом она тебя всё же простила?

– Сделала вид, что простила. Но живет с повышенной бдительностью, правда, я ей даю для этого поводы. Через год после этого случая, после очередного скандала, который она мне устроила, я ушел из дому.

– Надолго?

– К сожалению, нет. Машина была в ремонте, я направился к остановке автобуса и там вдруг увидел девчушку, поразительно похожую на мою любимую внучку Идочку. Я сел на скамейку, просидел там целый час и вернулся домой. С тех пор молил Бога, чтоб он дал мне терпение жить, не разрушая семью.

– Ты веришь в Бога?

– В Бога, в Высшую силу – верю. Но религию не признаю.

– Почему? Она ведь посредник между нами и Богом.

– Вот-вот: посредник. А в посредники с какой целью идут?.. Для заработка.

– А как твои отношения со Светланой?

– Я ее люблю.

– А она тебя?

– Говорит, что тоже любит. И я ей верю…

– Погоди секунду, у меня родилась новая строчка: «Я дарю тебе стихи, а ты в ответ творишь грехи!» Всё! Продолжай.

– Это не грехи, Август. Это счастье!.. Пойми: я чувствую, что нашел именно ту женщину, которая мне предназначена Богом!

Август Львович внимательно посмотрел на Марка:

– Если так, если ты в этом уверен, то не упусти ее. Не гневи Бога. Не гневи!

Глава восьмая

Полдень. На той же знакомой скамейке сидела Светлана. С коробкой в руках появился Марк:

– Здравствуй, родная!

Поцеловал ее. Протянул коробку:

– Это тебе. Откроешь через пару минут, сначала выслушай меня.

Достал из бокового кармана фляжку:

– Волнуюсь. Надо хлебнуть.

Марк открутил крышку, сделал несколько глотков:

– Итак, тебе сорок девять, мне шестьдесят два – вполне приемлемый разрыв, но… Чем мы будем становиться старше, тем он будет ощутимей. Поэтому хватит подпольных встреч, пора начать нормальную совместную жизнь. Я мечтаю о доме, в котором ты меня ждешь, а я лечу туда, как на крыльях. Я уже присмотрел квартиру, с верандой, на берегу моря. Думаю, тебе понравится. А нет – найдем другую. Я готов к этой новой жизни, думаю, и ты тоже, но… Конечно, это неординарный поступок, поэтому у тебя, да и у меня, есть сомнения. С ними надо расстаться. И мы это сделаем, не откладывая, сейчас же!..

Он приоткрыл крышку коробки, погрузил в нее обе руки и вынул их, держа в каждой по маленькому разноцветному попугаю.

– Видишь, это они, наши сомнения, наши воспоминания, маленькие, но разноцветные и живучие. Надо поскорее от них избавиться, отпустить на волю.

Она хотела что-то сказать, но он прервал не сказанную ею фразу:

– Потом! Все вопросы потом. Держи. – Он передал ей одного из попугаев:

– На счет три – отпускаем, вместе, одновременно… Раз, два, три!..

Они раскрыли ладони, и оба попугая взлетели и скрылись в листве деревьев. Марк опять вынул фляжку:

– Всё! Мы от них избавились. Надеюсь, навсегда. Давай выпьем за это.

Она наконец пришла в себя после его атаки, взяла у него фляжку и открутила крышку:

– Я выпью за тебя. Ты – удивительный, фонтанирующий, непредсказуемый и мною любимый!.. Я тоже хочу каждый вечер с нетерпением ждать тебя в нашей с тобой квартире. И пью за это!

И она отхлебнула из фляжки.

Назавтра она позвонила в Прагу дочери. Рассказала ей о своем намерении уйти от мужа. Подготовила убедительные доводы в защиту своего решения. Но они ей не понадобились. Дочь сразу поддержала ее:

– Я никогда не могла понять, как ты столько лет живешь с таким вечно всем недовольным хроническим брюзгой.

– Риточка, он не всегда был таким.

– Значит, его мое рождение так изменило. С детства, сколько я его помню, он всегда ворчал на тебя, ругал меня, поносил соседей, был недоволен квартирой, домом, страной… Я поэтому так рано вышла замуж, чтоб удрать от него. И всегда поражалась, как ты его терпела.

– Наверное, я ждала своего Марка, Марика, Маркушу. И дождалась… Значит, ты меня не осуждаешь за это?

– Я верю, что ты со своим Маркушей будешь счастлива. Додик его до сих пор вспоминает и мечтает опять сходить с ним в туалет!.. Он так о нем отзывается, что мой Леша его к нему уже даже немножко ревнует!

– Когда Леша узнает Марка, они подружатся.

– Тогда решай, мама, решай и вперед, в новую жизнь. Твоя дочь, твой внук и твой зять тебя благословляют!

Глава девятая

В квартире у Марка была накаленная обстановка: он сообщил об уходе из семьи. В комнате, кроме него, находились жена Роза, дочь Тамара и сын Ярон.

Марк, продолжая разговор, обратился к дочери:

– Но ты ведь тоже развелась с мужем!

– Я его прогнала, когда поняла, что не люблю и не хочу с ним жить. Но это была моя инициатива, моя!

Марк развел руками:

– Так что, мне ждать, когда мама меня прогонит?..

– Я бы тебя давно прогнала, – произнесла Роза, – если б, дура старая, тебя не любила!

– Ну, пойми меня, пойми и прости! Ведь сердцу не прикажешь, а лицемерить столько лет – тяжело!

– Мама надеялась, что ты изменишься, – произнесла Тамара, – а я постоянно ждала от тебя подобных выходок. Сколько раз ты уходил от нас?

– Не от вас, а от мамы. Когда понял, что любовь кончилась, а точнее, что ее и не было.

– Ты думаешь, я этого не понимала, не чувствовала?.. – Роза погасила выкуренную сигарету и взяла новую. – Но всё надеялась, что в тебе наконец созреет это долгожданное чувство, пусть не любовь ко мне, а хотя бы просто преданность семье… Я знала поговорку, что все мужчины относятся к виду членистоногих: куда член потянет, туда и ноги пойдут… Я знала, что ты у нас временный жилец, но делала вид, что верю. Я относилась к тебе как к разоблаченному шпиону и прожила жизнь в кошмарном ожидании, когда ты сам признаешься в этом.

Тамара стукнула ладонью по столу:

– Как мне маму жалко!

– Мне тоже, – сказал Марк. – Поэтому я оставлю ей и квартиру, и машину, и буду оплачивать аренду и все страховки, и буду…

– Не трать деньги, – перебила его Роза, – береги их на мои похороны!.. И еще… – Она стащила с пальца обручальное кольцо и протянула его Марку. – Возьми. Это последнее, что нас формально связывает.

Марк отшатнулся:

– Я не возьму. Это твое. Я купил его тебе.

– Оно будет мне всё время о многом напоминать, а я этого не хочу. Так ты берешь его?

– Нет.

– Что ж… Тогда попрощайся с ним.

Она подошла к открытому окну, выбросила кольцо и вышла из комнаты. Наступила пауза, которую прервал Ярон:

– Да, батя, с тобой не соскучишься. Но спасибо тебе…

– За что? – спросил Марк.

– За то, что лишний раз доказываешь мне правильность моего образа жизни. Вот почему я до сих пор не женился – чтобы не надо было потом мучительно вырываться из налипших привязанностей!.. Спасибо за то, что ты разрешил мне сделать отдельный вход в мою комнату – поэтому я могу приводить к себе, кого хочу, а главное, уводить, когда уже не хочу!

– Ох, Ярон, Ярон!.. – взорвалась Тамара. – Лопоухий недоумок!

– Вот! Еще спасибо, папа, за то, что даешь повод моей любимой сестричке продемонстрировать свой идеальный характер.

Вбежала внучка Идочка:

– Деда, бабушка сказала, что ты уходишь – возьми меня с собой, пойдем в зоопарк…

– Нет, доченька, – поправила ее Тамара, – дедушка уходит не в зоопарк, а в загул.

– А что это?

– Это дедушкино любимое местопребывание.

– Я пойду с ним.

– Тебе туда рановато. И не дай Бог, если ты от него этим заразишься. Благо, он нас не любит и уходит от нас.

– Неправда! Я люблю вас! – Марк подошел к внучке, обнял ее. – И буду с тобой видеться, моя хорошая!..

– Если мы тебе позволим.

– Ваши запреты не помогут! Она повзрослеет и сама решит – видеться со мной или нет.

– Я буду водить тебя в зоопарк, – пообещала ему Идочка.

За минуту до этого вернувшаяся в комнату Роза добавила:

– Если пойдешь с дедушкой в зоопарк, приведи его к обезьянам – это даст ему уверенность в его поведении: там каждый самец имеет по двадцать жен!

Глава десятая

Вечером Светлана сидела в гостиной на диване и читала газету. Ее муж Арнольд в кухне достал из холодильника ветчину, сыр, масло, хлеб и поставил на стол в гостиной.

– Светочка, а где мед?

– На полке над столиком.

– Чай будешь?

– Нет.

– А кофе?

– Не хочется.

– Почему ты опять мрачная? Чем опять недовольна?

– Не чем, а кем. Тобой!.. Это твое интервью в твоей рекламной газетенке. – Она бросила газету на стол. – Сколько можно ругать страну, в которой живешь? Тебе это еще не надоело?

– Нет. Это естественно: я живу в стране, где нам не рады.

– Когда это ты так решил?.. Сегодня? Или вчера?..

– Еще тридцать лет назад, в год прибытия. Я, как любой предприниматель, сразу начинал с предложений: открыть свой клуб, свое издательство, организовать международный фестиваль… В ответ звучало категорическое «нет!». Ни мы и ничего нашего им не нужно… Нет, им нравилось, когда наши профессора подметали улицы, наши инженеры разгружали грузовики, а наши учительницы убирали и мыли подъезды…Но когда все мы стали заниматься своим любимым делом, причем талантливо и успешно, это вызвало открытый протест.

Например, мне недавно один местный писатель-полуклассик заявил: «Мы ждали, что прилетит миллион читателей, а прилетел миллион писателей!». Поэтому русских писателей не переводят, русские газеты закрывают, русскому радио срезают финансирование… А сколько наших профессоров поменяли дворницкую метлу на кафедру в Америке!.. А сколько молодых талантов в ожидании манны небесной состарились и по сей день довольствуются бесплатной тарелкой супа!.. А сколько сегодня школьников, которые не знают, кто такой Лермонтов!.. А сколько баб здесь ходят полуголыми, у которых видны и задницы, и передницы…

– А сколько у тебя хватает злобы, чтобы столько лет хаять страну, которая тебя приютила? Которая тебя терпит и еще платит тебе и пенсию, и зарплату, и всякие пособия?

– Да, денег, которые я зарабатываю, хватит мне до конца жизни… если я умру сегодня к вечеру. Поэтому запомни: план по глупостям я уже перевыполнил и имею право на умные решения: я решил, что нам отсюда надо уезжать.

– Интересно. Чего это ты вдруг решил? Всего через тридцать лет. Тебе не нравится правительство или народ?

– Я сделал открытие: какое бы здесь ни было умное правительство, это ничего не изменит: этому правительству нужен другой народ.

– Ты это же говорил и про Россию.

– И им тоже не помешало бы разбавить себя. Впрочем, по-моему, они сейчас это и делают: в Москве – уже половина Средней Азии. У них налоги борются с зарплатами и постепенно их побеждают. Кстати, здесь у нас – тоже.

– Тебе не кажется, что в России сегодня жить легче, чем в нашу бытность?

– Согласен: вчера прочитал, что в Мурманске в День Победы для оставшихся ветеранов войны объявили бесплатное захоронение!.. И еще слышал по телевизору, что кто-то в Думе предложил опять ввести сухой закон.

– Зачем ты слушаешь всякие глупости?

– А зачем они их предлагают?.. Я хорошо помню время, когда этот закон был введен в действие, когда спиртное продавали только после одиннадцати, одну бутылку в одни руки. У винных магазинов огромные очереди выстраивались с восьми утра… Иностранцам объясняли, что это патриоты-доноры, которые хотят сдать свою кровь… Из песен выбрасывали «алкогольные» фразы, типа: «Поднимем бокалы, содвинем их разом»… На радио, на телевидении запретили называть все винно-водочные фамилии, в кино их вымарывали из титров: Петров-Водкин, Ромм, Винокур… К огласке разрешали только одну фамилию: Не-винный… Вспоминаю традиционный банкет в день премьеры. Я тогда был администратором областного театра. Автору запретили ставить на стол и водку, и коньяк, и вино… Только пепси-колу и соки, ну и соответствующую закуску: бутерброды, торты и пирожные. Бутерброды в рот не лезли, от пирожных тошнило, и тосты произносили под пепси-колу, точнее, не тосты, а пепсы. В конце этого застолья поднялся главный герой-любовник театра и пожелал драматургу: «Чтоб тебе так работалось, как нам пилось!».

– Арнольд, какой же ты черный человек, черный-черный!..

– Негр, что ли?

– Я имею в виду не тело, а душу. Сегодня – ненавидишь Израиль, в котором живешь, а вчера – ненавидел Россию, в которой жил.

– Вчера – давно закончилось, а сегодня – продолжается: я устал жить посреди Востока. Но и в Россию возвращаться не хочу. – Он подошел к холодильнику, открыл его. – Ты не купила сало?

– Не успела.

– Жаль. Ты ведь знаешь, как я его обожаю! Особенно по субботам, когда нельзя. Я могу съесть полкило сразу. Сало – это моя погибель.

– Тогда, может, ты и прав: жаль, что я его не купила… – Она глубоко вдохнула воздух, напряглась и решительно произнесла: – Послушай, мне надо с тобой поговорить, и очень серьезно… Я больше не могу, я решила…

– Погоди, – прервал он ее, – я раньше начал, дай закончить. Слушай внимательно, не перебивай… У каждого человека, как и у каждой машины, есть срок годности. У меня он заканчивается и без сала.

В ответ на ее вопросительный взгляд пояснил:

– Меня послали на анализы: подозревают рак печени, в запущенном состоянии.

– Не ври! Опять твоя фантазия!

– Почитай.

Он достал из ящика письменного стола какие-то бумаги и протянул их ей:

– Знаешь анекдот: что делают люди, когда врач говорит, что им осталось жить две недели: американцы закрывают свой бизнес, французы без остановки занимаются любовью, русские всё пропивают, a евреи идут к другому врачу… – Арнольд забрал у нее документы. – Это заключение известного профессора, но первое. Есть надежда, что оно может быть ошибочным. Поэтому в следующем месяце я пробился на обследование к другому, самому известному специалисту, он должен меня прощупать, просветить, увидеть и поставить второй, точный диагноз.

Светлана была явно взволнована:

– Почему ты мне про этот первый диагноз не рассказал?

– Не хотел тебя преждевременно обрадовать.

– Ну и шуточки у тебя, дурак!.. Ведь есть надежда, что ты не болен, что второй диагноз может быть положительным… Почему ты и это скрыл?

– Не хотел тебя преждевременно огорчить.

– Господи! Какой же ты злобный дурак!

– Вот и ты мне поставила диагноз!

Глава одиннадцатая

Август Львович бросился навстречу вошедшему к нему во двор Марку:

– Ну?.. Договорился?

– Всё в порядке. Квартирка высший класс: три комнаты, в каждой по кондиционеру, балкон с навесом, просторная ванная… Хорошая мебель… Кровать как аэродром… А где Светлана?

– Еще не пришла.

– Чего-то задержалась.

– Договор подписал?

– Предварительный. Но дал аванс за первый месяц…

– Кто хозяин?

– Один из наших пенсионеров. Получил в наследство от покойного дяди квартиру, сдает ее, а сам живет у дочери.

– Да, волна эмиграции принесла в Израиль тысячи пенсионеров из разных концов бывшего Советского Союза. Много истинных профессионалов, которые умеют и хотят работать, с нерастраченной клокочущей энергией, от которой они просто выкипают из брюк. Среди них много простых трудяг, честно отработавших всю жизнь, но оставшихся без пенсии. Они живут на пособие Израиля, благодарны за помощь, где-то что-то подрабатывают, не теряют оптимизма, радуясь за будущее детей и внуков.

– Ты приукрашиваешь. Среди наших репатриантов было и есть много недовольных, очень важных, которым всё «не по рангу».

– Да, есть. В основном это бывшие партийные или советские функционеры, евреи при губернаторах, точнее при секретарях обкомов, даже в шутках которых всегда была доля газеты «Правда». О своей бывшей верноподданности они не очень распространяются – наоборот! Если послушать каждого, то именно он всю жизнь боролся с советской властью. И только в своем узком кругу «бойцы вспоминают минувшие дни», и тут уже каждый из них как минимум штурмовал Белый дом.

– Кстати, ты заметил, что число участников штурма с каждым годом всё увеличивается?

– Они уверены: чтобы быстрее устроиться в новой стране, надо ругать старую. Я понимаю их политику…

– А я не хочу понимать! Я не уважаю людей, которые, переехав в Израиль, поносят свою бывшую страну и всячески подчеркивают отторжение от нее. Человек, легко отряхнувший свою юность, своих друзей, забывший о могилах близких, – этот человек с такой же легкостью предаст и свою новую родину. Я понимаю, что это мое заявление можно оспаривать – исхожу из собственных ощущений. Я связал свою судьбу с Израилем, но до конца моих дней мое сердце будет кровоточить из-за бед, происходящих в нашей бывшей стране.

– Я тоже ловлю себя на том, что когда рассказываю о России, до сих пор всё еще хочется сказать не «у них», а «у нас».

Марк достал из бокового кармана телефон:

– Позвоню хозяину, он ждет нас. – Набрал номер: – Аркадий Григорьевич, это Марк. Мы немного задержимся. На полчаса, не больше. Подождете?.. Спасибо.

Он спрятал телефон в карман, но тут же вынул его:

– Позвоню Светочке, узнаю, в чем дело…

Он стал набирать номер, но в этот момент калитка открылась, и вошла Светлана.

– А вот и она!.. А где твои вещи? В такси?.. Пойдем перенесем ко мне в машину.

Он вскочил и направился к калитке, но она остановила его:

– Марк, там нет такси и нет вещей… Дело в том, что я никуда не еду… Я не могу сейчас бросить Арнольда.

Ошеломленный Марк молча опустился на стул.

– А что случилось? – спросил Август Львович.

– У него рак, в последней стадии. В следующем месяце еще одно обследование. Если диагноз подтвердится – это приговор. Я не могу оставить его одного умирать – это будет подло. – Она повернулась к Марку: – Ты должен меня понять.

Марк уже пришел в себя и заговорил медленно и негромко:

– Я тебя понял. Но и ты пойми меня. Я должен опять вернуться в семью, которая имеет полное право меня презирать. Ты разрушила наши отношения. Возврата к ним нет и не будет.

И вдруг заорал:

– Пойми, это – конец!.. Это финал!.. Это крушение!.. Я не хочу тебя видеть! Уйди с глаз моих!.. Уйди!..

Он вскочил и угрожающе направился к ней. Испуганная Светлана бросилась к калитке и выбежала на улицу. Марк рванулся за ней, но Август Львович преградил ему дорогу:

– Стой!.. Марк, остановись, приди в себя! У нее действительно проблема! Постарайся ее понять.

– Постараюсь. Может, когда-нибудь пойму. А сейчас – я в полной заднице!..

Он вынул телефон, набрал номер:

– Аркадий Григорьевич, обстоятельства изменились: мы не придем. Можете искать новых жильцов. Аванс остается у вас. Простите за беспокойство.

Спрятал телефон, бросил Августу Львовичу:

– И ты прости! – и выскочил за калитку.

Часов в шесть вечера в квартире Марка за столом собралась вся его семья: жена Роза, дочь Тамара, сын Ярон и внучка Идочка. Ужинали.

Вдруг хлопнула входная дверь.

– Кто это? – удивленно произнесла Роза. – Ты давал ключи кому-то из своих девиц? – спросила она сына.

– Ты забыла, что у меня отдельный вход, отдельная дверь и отдельный ключ, – ответил он. – Пойду проверю, кто там.

Но он не успел встать – в гостиную вошел Марк. От неожиданности все замерли. А он спокойно произнес:

– Добрый вечер! – Сел на свободный стул, стоящий у стола, и спросил:

– Что у нас сегодня на ужин?

– То, что ты любишь: голубцы, – сообщила уже пришедшая в себя Тамара.

– Давай, две порции: я сегодня не успел пообедать.

– Ты был в зоопарке? – спросила Идочка.

– Нет. Не люблю ходить один – пойдем вместе.

– Ура-а-а!.. – Идочка захлопала в ладоши. – Когда?

– Завтра же… – Он отрезал полголубца, разжевал, проглотил. – Вкусно. Кто это готовил?

– Бабушка, – сообщила Идочка.

– Да, готовить твоя бабушка умеет!

Наступила пауза. Все продолжали кушать. Через пару минут Роза положила вилку и спросила:

– Когда ждать твоего следующего ухода из семьи?

Марк несколько секунд помолчал и ответил:

– Его не будет. Я понял, что не могу жить без вас. Поэтому и вернулся. – Снова помолчал и добавил: – Навсегда.

Роза поднялась и быстро пошла к дверям.

– Что с тобой, мама? – встревоженно спросила Тамара.

– Мне надо покурить.

– Я с тобой.

Она встала и поспешила за Розой.

– Мама, а мороженое? – спросила Идочка. – Ты же обещала. И дедушка его любит.

– Оно в холодильнике. Пойдем, я тебе его дам.

– Деда, я и тебе принесу, – пообещала Идочка и побежала за мамой.

Оставшиеся за столом Марк и Ярон молча ели. Потом Ярон произнес:

– Я понял, папа, я никогда не женюсь.

– Почему?

– Я никогда не смогу, как ты, так быстро менять решения и так правдоподобно притворяться.

Глава двенадцатая

Слышен поворот ключа, открылась входная дверь, зашел Арнольд. Снял шляпу, повесил ее на вешалку и вошел в гостиную.

Раздался телефонный звонок. Арнольд вытащил мобильник, поднес его к уху:

– Я слушаю… Лешик, родной!.. Я тебе уже раз пять звонил, хотел сказать большущее спасибо и в пояс поклониться… Конечно, поверила: бланк-то настоящий!.. Я ей дал его прочитать… Очень расчувствовалась, поверила и дала моему сопернику отказ… Нет, новый диагноз не понадобится – они уже побили горшки. Надеюсь, навсегда… Еще раз спасибо! Я твой должник, поэтому твою рекламу буду давать теперь на всю страницу… Естественно, бесплатно…

Из соседней комнаты вышла Светлана. Остановилась в дверном проеме, слушая. Арнольд, увидев ее, в легком шоке, сбиваясь, продолжил разговор:

– Да, да… Хорошо, хорошо, доктор… Приду к вам на прием… Да, да, после анализов… Я вам перезвоню. – Выключил телефон и обратился к Светлане: – Ты дома?

– Как видишь.

– Почему так рано?.. Еще час до конца твоей работы.

– Волновалась, как себя чувствует мой умирающий муж.

– Солнышко, я тебе всё объясню.

– Всё и так ясно: твой друг – суперврач, он тебя за эти три дня исцелил от рака. Ему полагается Нобелевская премия. А тебе, лжецу и подонку…

– Да, да, всё это правда, – перебил он ее, – я повел себя подло, но я не мог потерять тебя, не мог!.. Я знал о твоем намерении уйти, у меня не было другого выхода. Признание в любви, ссылки на прожитую жизнь, на общую дочь, внука – всё это бы мне не помогло, твое решение было непоколебимо. Оставалась последняя надежда – на твое благородство, и она оправдалась: зная тебя, я не сомневался, что ты легко уйдешь от процветающего, но никогда не бросишь умирающего. И я не ошибся. И я не раскаиваюсь. И я счастлив, что ты не ушла к другому.

– И ты думаешь, что я смогу тебе это простить?

– Нет! Я знаю, что ты меня презираешь и, может, даже ненавидишь, но я смогу видеть тебя, хотя бы издали, хотя бы не каждый день… И буду знать, что ты где-то рядом… Нет, я не стану тебе мозолить глаза – я перееду жить в свой офис… Не откладывая, сегодня же, сейчас… Вот только возьму самое необходимое.

Он принес дорожную сумку и стал поспешно запихивать в нее одежду из шкафа, приговаривая:

– …Брюки, пару рубашек, трусы, безрукавку…

– И любимое сало не забудь, – подсказала Светлана.

– Спасибо, что напомнила!.. Ты такая заботливая… Господи, как я тебя люблю!

– Господи, как ты жалок и противен! – выдохнула она и ушла в другую комнату, закрыв за собой дверь.

Он удовлетворенно потер ладони и произнес:

– Фу-у!.. Самый тяжелый этап пройден. А дальше – будем посмотреть!

Взял сумку и вышел из квартиры.

Глава тринадцатая

Вечером в своем кабинете Август Львович беседовал с Марком.

– …Но Роза уже успокоилась?

– Наоборот! Она стала пить. Напившись, начинает стонать, плакать, ругаться… Мне приходится затыкать ей рот самым для нее приятным образом. После чего она затихает и засыпает. А я лежу с открытыми глазами, не могу заснуть или погружаюсь в тяжелый сон, где меня зовет к себе Светлана… Не могу без нее! Ночью снится, как ее обнимаю, днем пишу ей письмо, назначаю свидание, в конце разрываю его на клочки. Тоскую страшно! Но снова уйти из семьи – не могу.

– Ты напоминаешь мне кашу-размазню с торчащим членом.

– Но я и вправду не могу без нее!

– Стоп! Меняем тему разговора.

Август вынул из папки несколько страниц, заполненных текстом.

– Готовлю доклад для выступления на встрече с русскоговорящими репатриантами. Вот, послушай… – И стал читать:

– В первые годы моего пребывания в Израиле я часто слышал: «Мы приехали нищими, мы ничего не смогли провезти сквозь таможню…» Неправда! Мы приехали очень богатыми. Мы привезли с собой душевную щедрость и широту характеров, умение поделиться последним. Мы вывезли свой безумный и прекрасный российский образ жизни, когда к другу с бутылкой водки и с банкой соленых огурцов можно ввалиться поздним вечером без всякого предупреждения, и друг не удивится, а обрадуется – он тоже из России. Тель-авивские кухни уже превратились в московские, где до поздней ночи кипят страсти и решаются судьбы государств…

Марк прервал его:

– Добавь еще: и мы привезли с собой наивную доверчивость, верили газетам, верили обещаниям правителей и растерянно, по-детски, удивлялись, когда нас обманывали. И постепенно начинали понимать, зачем в Израиле такое количество адвокатов и врачей.

– По-твоему, зачем?

– Чтобы судиться, потом лечиться и снова судиться. Я давно это понял.

Август рассмеялся:

– Ты – умный мальчик. Спасибо. Я это впишу в доклад.

– Я уже старый мальчик. Поэтому мне обидно, что мы не смогли избавиться от хронических болезней того общества, той жизни, из которой вырвались и удрали.

– Что ты имеешь в виду?

– Начнем с малого. Уже можно видеть, как здесь на бульварных скамейках распивают «на троих»; уже на улицах звучит российский мат; уже в подъездах и на заборах можно прочитать знакомое и родное слово из трех букв, похожее на порядковый номер ХVII съезда КПСС.

Август Львович хлопнул его по плечу:

– Умница! Меня это тоже огорчает, и мое восприятие действительности всё больше обостряется. А знаешь, что его обостряет? – Он помолчал и произнес: – Наступление старости.

– Ты – крупнейший академик-психолог. Сформулируй мне, что такое, по-твоему, старость?

– Для этого не надо быть академиком. Старость – это возраст потерь. Пустынная гавань в конце пути. К старости мы теряем друзей, подруг, однокашников. Одни уходят физически, другие – душевно. А новых уже не приобрести, потому что к старости мы усталы и бескомпромиссны. Усталость порождает отсутствие времени для общения: не хочется никуда идти да и нет желания кого-то принимать. А если всё же удается пообщаться, вступает бескомпромиссность – разрушительная сила всех добрых отношений: учим, даем советы, раздражаемся, если кто-то ведет себя не так, как мы… И наступает одиночество.

– А что такое, по-твоему, одиночество?

– Это начало умирания. Человек умирает еще до своей биологической смерти – в тот момент, когда ему уже не для кого жить, когда его уже никто не держит на этой земле…

– Как же научиться жить так, чтобы нас не хотели отпускать?.. Как?..

– Ты еще пацан, тебе еще рано задавать такие вопросы, а я с возрастом стал всё чаще задумываться об этом. Единственное, в чем я убежден: если рядом любящая женщина – и старость, и одиночество надолго отступают. Я уже много лет активно ищу этот спасательный круг, но, увы, не могу найти.

– Может, ищешь слишком активно?

Август Львович рассмеялся:

– Ты прав. Годы убегают, поэтому спешу, спешу… Но если находишь, главное – не потерять. Это я уже адресую тебе, понял?

– Понял. Всё понял. Но слишком поздно… Поздно!

– Перестань киснуть! Я таким тебя еще никогда не видел, наверное, это от голода. Уверен, ты еще не ужинал?

– Нет. Не хочется.

– Пойдем, я накормлю тебя блинами. Я когда-то получил премию на конкурсе блиноделов. Во дворе у меня есть специальный блиндаж.

– Что-что?..

– Блин-даж, всё для блинов. Там и тесто всегда приготовлено, и всё остальное.

Они спустились в сад. В углу у ограды, под навесом, стоял стол. На нем – большая сковорода на электропечке, маленький холодильник и шкафчик для тарелок, вилок, ножей, солонки, банки меда, бутылки оливкового масла и всевозможных подливок и специй.

Август Львович включил печку, размял первую порцию теста, плеснул на сковороду порцию масла и следом бросил несколько первых блинов. Посолил, пару раз перевернул их и скомандовал:

– Подставляй тарелки!

И стал перебрасывать со сковороды на тарелки готовые блины. В финале не рассчитал, и последний блин пролетел мимо тарелки.

– Ой, я промахнулся, – воскликнул он и попытался оправдаться: – От них в руках сила прибавляется – не рассчитал!.. А где блин?

Марк указал пальцем вверх на черный зонтик неба с пробитыми дырками для звезд. К небесному зонту изнутри большим блином прилепилась Луна. После полнолуния она была чуть с обрезанным краем и напоминала откусанный блин.

– Видишь: это твой блин, только уже опробованный.

Август Львович принял условия игры.

– Да, я успел от него откусить. – И стал оправдываться: – Я не смог удержаться – я их обожаю!

– Я тебя не обвиняю. Просто нельзя так вкусно готовить – трудно удержаться, увидишь, к концу недели Луна почти вся будет съедена.

Август Львович положил ему руку на плечо:

– Надеюсь, к тому времени я уже буду кормить блинами вас обоих.

Марк печально произнес:

– Увы, вряд ли. – Помолчал и спросил: – Где ты будешь выступать?

– В Университете. Объединение русскоязычных там сняло зал.

– Возьми меня с собой, ладно?

– С удовольствием.

– И с доставкой. – Пояснил: – Я тебя отвезу, туда и обратно.

– Спасибо! Персональный шофер повысит мой авторитет.

Глава четырнадцатая

Марк сидел на той же скамейке, поглядывая на часы. Рядом лежал чем-то наполненный целлофановый пакет. Появилась Светлана. Подошла. Села.

– Здравствуй.

– Привет. Что за срочный вызов?

– Во-первых, хотела тебя поздравить с еще одной премией.

– Ты имеешь в виду конкурс на памятник сексу?

– Да, его.

– Дурацкая затея какого-то богатого сексопата. Но меня уговорили принять участие.

– И ты выиграл.

– Да. Там были всевозможные идеи: и объятия, и совокупления, и просто члены…

– А ты что предложил?

– Две ладони, мужскую и женскую, ласкающие друг друга.

– И жюри признало это лучшей идеей?..

– Да.

– Как? Как тебе удалось их убедить?

– Для меня прикосновение к тебе было началом секса. Я это и изобразил, вспомнив самый счастливый момент общения с тобой.

– Когда это было?

– Ночью, на сене. Когда ты произнесла: «Возьми меня!».

– Это всё, что ты запомнил в наших отношениях?

– Еще помню, как ты пришла и заявила, что не уйдешь от мужа.

– Я не так сказала.

– Важна не формулировка, а поступок.

– Да, я сделала глупость, но прошел уже месяц. Месяц бессонных ночей и раскаянья! Он должен меня реабилитировать!..

– А меня нет. Поэтому я тоже совершаю поступок: ради семьи, с сердечной болью, отказываюсь от тебя!

– Тогда я тоже постараюсь от тебя выздороветь. Но здесь, зная, что ты где-то рядом – это трудно. Поэтому я беру отпуск и поеду в Москву. Там много друзей, они зовут меня. Там я и отпраздную свои пятьдесят в ресторане «Турандот», они уже там заказали ужин. А может, и кем-то увлекусь, это поможет поскорей забыть тебя.

– Желаю удачи!

Он встал и быстро зашагал к машине, оставив на скамейке целлофановый пакет. Она крикнула вслед ему:

– Ты забыл свой пакет!

– Это тебе, там твоя любимая ветчина!

Крикнул и зашагал дальше.

Глава пятнадцатая

Утром, когда Марк уже был у себя в мастерской, к нему пришел Август Львович.

– Прости, что без предупреждения. Но я ненадолго, немножко помешаю тебе и уйду.

– Перестань! Я рад тебя видеть. Ты так редко ко мне заходишь.

– Захожу, когда мне надо исповедаться.

– Кого-то обидел?.. Огорчил?.. Напугал?..

– Наоборот: меня огорчили и даже напугали.

– Тебя? Напугали?.. А ну, давай рассказывай.

– Начну издалека. Ты же знаешь, я очень люблю Париж, и он мне часто снится. Когда бываю среди молодых девиц, всегда их охмуряю, рассказывая о Елисейских полях, которые тянутся на два километра и завершаются у Триумфальной арки; о Монмартре с его извилистыми улочками и прославленным стотридцатиметровым холмом, на котором уникальные кафе и кофейни; о Лувре, об Эйфелевой башне… Рассказываю искренне, темпераментно – это заражает, и девицы начинают охать, ахать и вздыхать по Парижу… Тогда я приглашаю на танго самую красивую и тихонько предлагаю: «Хотите в Париж? Приходите вечером ко мне, вместе уснем, нам приснится Париж, побродим по нему, и, если вам понравится, обещаю в ближайшее время повезти вас в этот сказочный город…»

– И откликаются?

– Троих я уже возил. Но сейчас я не о том, я о грустном. Этой ночью мне опять приснился Париж, я подцепил там одну девицу, гулял с ней, пригласил в Израиль, дал ей свой адрес…

– Класс! Что ж тут грустного?

– Прощаясь, она представилась, назвала свое имя, сказала, что давно ждет меня, и настойчиво приглашала к себе… И знаешь, как ее зовут?

– Как?

– Ее имя – Смерть.

– И из-за сна ты расстроился?

– Видишь ли, у меня бывали вещие сны, и они сбывались. Когда снится Смерть, начинаешь пронзительней мыслить, понимаешь, как коротка жизнь…

– И тебе не стыдно хандрить из-за дурацкого сна!.. Ты прожил прекрасную жизнь и живешь ею по сей день в каюте-люкс: уважаемый, прославленный, материально обеспеченный!..

– Но каюта-люкс моей жизни уже на тонущем корабле.

– Послушай, Август Львович!.. Ты меня разочаровал!.. Ты меня обманывал, ты всех обманывал: оказывается, ты не Август, ты – Февраль!.. Ты – не Львович, ты – Зайцевич, ты – Кроликович!.. Ты…

– Всё, всё, сдаюсь! – Август Львович захохотал. – Ты меня добил! Красиво добил, молодец!.. Я отбрасываю грусть. Вспомнил когда-то услышанный веселый афоризм: жизнь – это беспроигрышная лотерея: в конце пути каждый получит по земельному участку…

– Ты опять?

– Нет-нет, это оптимистичный финал Февраля, а я возвращаюсь к своему имени Август… У тебя есть что-нибудь выпить?

– Конечно.

Хозяин поставил на стол два фужера и бутылку коньяка. Гость налил каждому по полфужера.

– За оптимизм!

Они чокнулись и сделали по глотку.

– А теперь послушай одну интересную историю. Машинист вел состав и вдруг увидел, что на пути, положив голову на рельсы, лежит какой-то самоубийца. На сигналы машиниста он не реагировал. Тогда машинист отключил двигатель, нажал на тормоза и чудом остановил поезд в нескольких метрах от лежащего. Когда он выскочил из электровоза и подбежал к самоубийце, то увидел, что тот, похрапывая, спит, – очевидно, в ожидании смерти он заснул на рельсах. Выбежавший вслед за машинистом бригадир поезда хотел разбудить спящего, но машинист удержал его:

– Не надо, он испугается. Пусть сам проснется.

Через несколько минут спящий открыл глаза, увидел тепловоз, стоящих рядом мужчин, испуганно вскочил, стал что-то кричать, оправдываясь. В ответ машинист ему предложил:

– Идем, поедешь с нами, я вечером возвращаюсь – привезу тебя обратно. А по дороге ты мне всё про себя расскажешь.

– И тот с ним поехал? – удивленно спросил Марк.

– Поехал – и вернулся, и уже не думал о самоубийстве: машинист помог ему устроиться на курсы, окончить их и тоже стать машинистом.

– Какой потрясающий мужик этот машинист! Ты знал его?

– Да.

– Кто же он?

Август Львович помолчал, потом произнес:

– Это мой отец. Прошел войну, был танкистом, а после войны стал машинистом, водил поезда до пенсии, после выхода на пенсию учил других, не только правильно водить, но и правильно жить… Это он назвал меня Августом… Слушай, мне перед ним стало стыдно. Давай помянем его…

Они сделали еще по глотку.

– Так, со мной всё. А как твоя любовь – Светлана?

– Звала к себе, – сообщил Марк. – Но я ей отказал: не могу в третий раз уходить из семьи. Она едет в Москву. Хочет забыть меня. Как она сформулировала: хочет от меня выздороветь.

– И что ты ей пожелал?

– Удачи!.. Давай за это выпьем?

– За что? За то, чтоб она тебя забыла?

– Ей это надо, чтобы жить дальше… Очень надо!..

– А тебе?

– Мне больно! Очень больно!.. Я этого так не хочу! Я не могу без нее!..

– Так делай что-нибудь, делай! Не будь Февралем, будь Августом!

– Думаю, уже поздно.

Глава шестнадцатая

Огромный зал был переполнен. В первом ряду на одном из приставных стульев сидел Марк. На сцене размещались стол и кресло. В кресле расположился Август Львович. На столе – микрофон, раскрытая папка с конспектом выступления и прозрачный кувшин, наполненный коричневатой жидкостью. Наливая ее себе в стакан, Август Львович предупредил присутствующих:

– Не подумайте, что это коньяк. Это чай. У меня выработалась привычка – доклад с чаем.

Сделал пару глотков и продолжил:

– …Настало новое время, и мы все сейчас в дороге.

Мы спешим в туманное будущее, к манящему благополучию, к призрачному богатству. Мы мчим с максимальной скоростью, без отдыха, без остановок, позабыв о сидящих рядом спутниках, самых близких, самых любимых… «Потом, потом, когда доедем!» А за окнами – солнце, море, цветы, женщины. Но мы их тоже не замечаем, мы мчим вперед: «Потом, потом!». А потом настанет ночь, и мы уже ничего не увидим…

Да, эмиграция, да, суровая необходимость, да, день за два, как в зачетном лагере. Да, да, всё – да… Но!..

В той нашей жизни нас учили только вкалывать, только нестись вперед, к манящей пропасти светлого будущего. Сталинские соколы очень не хотели, чтобы мы хоть иногда останавливались, ибо, остановившись, оглядываешься, а оглянувшись – осмысливаешь. А этого боялись больше всего, поэтому нас гнали вперед, и мы мчались, обгоняя друг друга, с криками «Ура!», соревнуясь в социдиотизме.

Вот почему мы до сих пор не научились отдыхать, терзаемся выходными, и даже в праздники – мы не участники радости, а в основном только созерцатели ее. Это обидно, печально, больно. Если мы будем продолжать так себя вести, наши дети тоже не научатся получать радость от жизни.

Поэтому призываю всех и себя в том числе: даже если вы дальтоник, когда-нибудь остановитесь и полюбуйтесь буйством красок израильских цветов и фруктов!.. Даже если у вас аллергия на селедку, хоть раз в полгода поезжайте и окунитесь в живительную соленую воду Мертвого моря!.. Даже если у вас из половых органов остались только глаза, не прекращайте оглядываться на проходящих женщин и радоваться их красоте!..

И давайте наконец перестанем чувствовать себя обиженными и стенать, что вынуждены так жить, потому что нам чего-то недодали!..

Этот комплекс возникает от микроба неполноценности. Исцелиться от него нельзя ни горькими пилюлями воспоминаний, ни краткосрочными долларовыми инъекциями богатых родичей, ни капельницами обещаний наших политиков… Спастись можно только ежедневными порциями нормальной, полноценной жизни.

Недавно мне рассказали анекдот, как один еврей-миллионер из Америки прилетел в Израиль. В аэропорту его встречала толпа родственников. «Как я счастлив, что уже в Израиле, – растроганно произнес он, – как я мечтал умереть на своей земле!..» «Ну?!» – дружным хором подбодрили его родственники.

Переждав взрыв смеха, Август Львович продолжил:

– В отличие от этого еврея, мы приехали сюда не умирать, а жить. Поэтому я призываю: давайте, отбросив заботы, обиды, огорчения, научимся хотя бы на миг останавливаться, оглядываться и восхищаться. Мы все сейчас на дороге к будущему. Дорога – это тоже жизнь. Давайте радоваться дороге. А теперь, если есть вопросы, пожалуйста, задавайте.

Поднялся рыжеволосый мужчина лет сорока:

– Август Львович, сколько лет вы в Израиле?

– Более тридцати.

– И вам никогда не хотелось вернуться?

– О, сколько раз мне хотелось построить за домом ностальгическую ракету и рвануть обратно, в свои детство и молодость!.. Я вспоминал старых учителей в перелицованных бостоновых пиджачках; вспоминал залитый светом предновогодний каток и тех, тоненьких и пугливых, впервые поцелованных под елкой; вспоминал провожавших меня друзей, оставшихся в аэропорту с распахнутыми от отчаянья глазами…

Уверен, у каждого из вас тоже есть свои яркие, пронзительные воспоминания. Поэтому нас часто тянет туда, хоть ненадолго, хоть на чуть-чуть. К примеру, мне казалось, что все крупицы прежней радости можно найти и подобрать, но увы… Старые учителя умерли, друзья разъехались, любовницы постарели.

И сегодня, обостренно и нетерпимо, я вспоминал процветавшее там вопиющее пренебрежение к нашему человеческому достоинству. И четко, и окончательно понимал, что дом уже не там, а здесь, навсегда, до смерти. И радовался этому, и с облегчением возвращался, и… Опять тащил за собой всё то, от чего бежал, и снова строил новую ракету для отлета… и так далее.

– Что же делать? – спросил Рыжий и процитировал: – «Остановите Землю, я хочу сойти!»

– Не получится – у нас нет другой Земли. Можно без конца повторять, что евреям хорошо только в пути. Ну а русским? Украинцам? Грузинам?.. Увы, от себя не убежишь ни здесь, ни там. Нигде!

Мы вырвались из прежней жизни, теперь надо каждому вырваться из прежнего себя. Это трудно, это очень трудно. Мы чистим шкуры, из которых вылезли, пересыпая каждую нафталином воспоминаний, чтобы их не сожрала моль забвения.

Мы понимаем, что по-старому жить уже нельзя, а по-новому – еще не всегда умеем, вот и живем в несогласии с самим собой, всё время оглядываясь назад, а шагать спиной вперед – ох как нелегко.

Август Львович процитировал:

– «Знаете, кем я был там? Главным инженером!.. Главным врачом!.. Главным дворником!..» Создается впечатление, что в той нашей жизни не было рядовых врачей, рядовых инженеров и рядовых дворников – все были главными.

– Как же уйти от своего прошлого? Подскажите.

– Нельзя все оставшиеся годы его ласкать и оплакивать. Надо напрячь наши умные мозги и сильные мускулы. У поляков есть мудрая поговорка: «Делай что-нибудь, делай! А то заржавеешь, и рыжие дети будут!» Надо жить по принципу: сегодня – первый день нашей оставшейся жизни, давайте проживем его по-новому!

Зал зааплодировал.

– Спасибо!

Рыжий сел. Поднялась пожилая дама в яркой косынке:

– Вы считаете, что нам всем тут хорошо?

– В пьесе Гриши Горина «Поминальная молитва» один еврей говорит другому еврею: «Там хорошо, где нас нет. А так как мы уже повсюду, то уже нигде хорошо быть не может». Бытует афоризм, что, мол, еврею хорошо только в пути. Но это не так. Еврею хорошо и дома – когда у него этот дом есть.

Израиль еще не для всех стал родным домом. Для одних – это платформа выжидания, для других – трибуна для оплакивания самих себя, для третьих – перевалочный пункт в Америку и Европу. Что ж, каждый кузнец своего несчастья.

– Можно ли в эмиграции искренне полюбить человека, создать семью и до конца жизни иметь свое «домой»?

Услышав этот вопрошающий голос, Марк резко обернулся, привстал и увидел обладательницу голоса – это была Светлана. Он вздрогнул от удивления и осуждающе перевел взгляд на Августа Львовича. Но тот, повернув голову в сторону Светланы, уже отвечал ей:

– Это великое счастье – иметь свое «домой», и как обделены те, кто его не имеет! Можно иметь «домой», находясь за тридевять земель, и можно в собственной квартире прожить жизнь квартирантом. Можно из пустыни сделать страну, а можно страну превратить в пустыню – всё зависит от слова «домой», есть оно или нет. Если человек, которого вы полюбили, перекати-поле, он не в состоянии пустить корни. А если перекати-море?.. Перекати-жизнь?.. Ваше «домой» зависит от вас и вашего любимого.

– Мы готовы полюбить Израиль, – произнесла пожилая дама в косынке, – но Израиль своим отношением к нам этому мешает.

– Одна московская интеллигентная проститутка утверждала: любви нет, ее выдумали большевики, чтобы не платить денег. Но любовь есть, и некоторые полюбили Израиль с первого взгляда, и даже – не видя его. Однако большинство жаждет взаимности. Но не на словах – Израиль уже давно перевыполнил план по количеству обещаний на душу населения.

Мы в еврейском государстве, а евреи всегда были и будут во всём предельно экстремальны: если бунт, то как минимум революция, если война – то шестидневная, если личность – то гениальная, если подонок – то величайший!..

И еще: здесь много лилипутов, которые когда-то устроились гулливерами. И все думали, что они гулливеры, а когда приехали мы, стало ясно, что они – лилипуты. И им стало ясно, что нам стало ясно. Вот они-то и ставят нам подножки. Но давайте же душевно опираться не на прохиндеев, а на личности, которых здесь предостаточно. Мне Бог подарил прекрасных друзей. Может, вы таких не встречали, потому что не ищете – опять же это зависит от того, умеете ли вы дружить. Мне только друзья давали силы выстоять и улыбаться, даже когда душа кровоточила.

Мы должны низко поклониться этой стране за то, что она единственная, затянув потуже пояс налогов на своем уровне жизни, принимает нас всех подряд, помогает нам и… убаюкивает своими обещаниями.

С задних рядов кто-то выкрикнул:

– А вы можете сформулировать, что же такое Израиль?

– Попытаюсь, – ответил Август Львович, плеснул в стакан чай, повторил: – Напоминаю – это не коньяк, – выпил и продолжил:

– Израиль – это лодка, ее нельзя постоянно раскачивать, можно перевернуться. И не надо всем толпиться у руля – кто-то же должен и грести; Израиль – это сито: чем меньше личность, тем быстрее проскакивает и устраивается, чем крупней личность, тем тяжелей; Израиль – как настоящий мужчина: не будет полной близости, пока ему полностью не отдашься; Израиль – это термос, его нельзя подогреть снаружи, он согревается только внутренним теплом. Но если вносить в него холод – мы потеряем это спасительное тепло. И в заключение – определение, которое я сделал после первых нескольких лет жизни в этой стране, но авторство потерял, потому что его уже здесь цитируют, как народную мудрость: Израиль – это зеркало: какую рожу скорчишь, такую и увидишь в ответ…

Вот вкратце то, что я понял после тридцати лет жизни в этой противоречивой, непредсказуемой, курортно-прифронтовой стране.

Рыжеволосый мужчина вскочил и крикнул:

– Браво!

Все слушатели встали и долго-долго аплодировали.

Глава семнадцатая

Светлана сидела в аэропорту перед выходом на посадку.

Зазвонил телефон. Светлана включила мобильник:

– Я слушаю.

– Мама?.. Слава Богу! Я очень волновалась: сегодня звонила несколько раз, ты не отвечала.

– Прости, доченька, закрутилась с отлетом: паковала вещи, оформляла билет…

– Куда билет?

– В Москву. Я уже в аэропорту, через несколько минут посадка.

– Что случилось? Почему ты летишь?

– Помнишь, у Жванецкого: «Жизнь, конечно, не удалась, а в остальном – всё нормально».

– Это всё из-за твоих любовных дел?.. Молчишь?.. Всё понятно. Какая-нибудь пакость со стороны твоего нового возлюбленного?

– Нет-нет, доченька, он не такой. Просто мои лучшие годы ушли на то, чтобы дожить до худших.

– Мама, ты для меня – эталон всепрощения: на твоем месте я бы прокляла всех мужчин!

– Доченька, мужчины бывают разные. Одни радуют своим присутствием, другие – своим отсутствием!

– А женщины?

– То же самое. Я, например, улетев, порадую самого дорогого мне мужчину, самого родного.

– А он не будет тосковать по тебе?

– Зная, что меня нет, он быстрее придет в себя.

– А ты без него как будешь жить?

– Я уже без него. Знать, что он рядом – тяжело, знать, что он далеко – печально, но легче. Поэтому я и улетаю.

– Мама, если не полегчает, прилетай к нам – мы все тебе будем очень рады.

– Спасибо, моя хорошая! Какое счастье, что вы у меня есть!.. Всё, бегу – зовут в самолет. Я позвоню из Москвы, позвоню! Ждите!..

Она выключила телефон, положила его в заплечный рюкзачок и пошла на посадку.

Глава восемнадцатая

В гостиной у Августа Львовича, за журнальным столиком, сидели хозяин и Марк. Август Львович глянул на часы:

– Задерживаются, черти!.. Видно, еще не пришли в себя – вчера мы здорово загуляли!

– У меня к тебе есть два вопроса, – произнес Марк.

– Давай, выкладывай.

– Первый. Зачем ты пригласил на свой доклад Светлану?

– Надеялся, что вы там встретитесь и помиритесь.

– Ты еще не понял, что мы расстались навсегда?

– Жизнь покажет. Какой второй вопрос?

– Почему Песах – самый главный праздник в Израиле?

– Всё заслуженно – это праздник Исхода евреев из египетского рабства. Мудрый Моисей вел их сквозь пустыню сорок лет, чтобы за эти годы вымерло поколение рабов, чтобы на Землю обетованную пришли свободные люди.

– Но ведь не всем это помогло.

– Увы! Этот тяжелейший путь продолжается до сих пор. Сейчас его проходит поколение рабов двадцатого и двадцать первого веков. Неважно, где мы живем: в Израиле, в России, в Германии – раб, он ведь и в Африке раб, и в тундре, он – раб в себе.

– Кто был никем, тот станет всем?

– Неправда, не станет – он уже привык быть никем. Мы боялись Исхода, потому что быть рабами привычно и удобно: тебя кормят, поят, разрешают размножаться… Правда, приходилось подневольно вкалывать, но зато никаких забот, никакой ответственности. И по вечерам, если хватало сил, можно было даже плясать на поляне разрешенные танцы под утвержденную музыку. И многих это устраивало!

– Но ведь мы пытались выдавить из себя рабов…

– …и поэтому их становилось всё больше и больше!.. – продолжил его фразу Август Львович. – Помню, мне в Москве рассказали случай, когда слепые отказались от операции, гарантирующей им возврат зрения. Отказались, боясь потерять свои привилегии инвалидов. Слепые отказываются прозреть! Глухие – услышать! Умные – осознать!.. Что может быть более страшным результатом рабской жизни?

– Моисея уже нет, как сейчас выходить из рабства?

– Каждый выходит своим путем. Мы уходили в эмиграцию. Причем тоже по-разному. Одни – обдуманно и убежденно, другие – ныряли в нее, как с обрыва в море: авось выплывем. Уверенности не было, но было понимание, что дальше так жить невозможно. Помнишь: «Где эта пропасть для свободных людей?»

Хлопнула входная дверь, и в комнату вошел Рубенчик:

– Привет!.. Ребята, простите за опоздание: очередная проблема с дочерью: вдруг узнал, что она бросила Тель-Авивский университет и перешла в Ариэльский. Она и жена от меня это скрывали.

– Почему вдруг? – удивился Марк. – Тель-Авивский ведь считается лучше Ариэльского.

– Поэтому и перешла. И не одна, их целая группа – так они решили поддержать ариэльцев: там ведь много педагогов из России, поэтому у них и было много противников, которые мешали открытию университета…

– Ну, и что ты предпринял? – спросил Август Львович.

– Я устроил скандал, хлопнул дверью и минут двадцать приходил в себя в сквере на скамейке, поэтому чуть не забыл, что у тебя сегодня наш традиционный мальчишник.

– Стареешь, Рубенчик, теряешь память – Альцгеймер стучится в твою дверь.

– Мне Альцгеймер не грозит, в отличие от вас обоих, мне нечего забывать. У меня не было ваших любовных приключений, ваших драк и скандалов.

– При чем тут драки и скандалы – речь идет о твоих детях. Ты забыл, что и ты, и мы – из прошлого века и доживаем свою жизнь в новом веке и новом тысячелетии!..

– При чем тут века и тысячелетия?

– При том, что у наших детей и внуков другая жизнь, с самого детства. Процитирую тебя, ты на моем дне рождения произнес: «Мы вступили в старость». Согласен. А что такое старость? Это возраст потерь. К старости мы теряем друзей, подруг, однокашников. Одни уходят физически, другие – душевно. А новых уже не приобрести, потому что к старости мы усталы и бескомпромиссны. А если всё же удается пообщаться, вступает разрушительная сила всех добрых отношений: учим, даем советы, раздражаемся, если кто-то ведет себя не так, как мы. А потом…

– К чему эта лекция? – перебил его Рубенчик.

– К тому, что потом уходят дети – это особенно тяжело. Пуповина душевных связей кровоточит от разрыва, не заживая. Мы протестуем, возмущаемся, устраиваем разборки… И тогда они не уходят, а убегают. «Как они могут? За что? Проклятая эмиграция!..» Но эмиграция здесь ни при чем: она никого не изменила, она только ускорила процесс.

– Как удержать, как сохранить мир детства, – как бы вопрошая самого себя, произнес Марк, – необходимость маминого напутствия и папиного плеча?..

– Наши дети, – отвечая ему, продолжил Август Львович, – уходят в самостоятельную жизнь, завоевывать свои позиции. Там синяки, потери, разочарования. Им необходим тыл – вернуться, отогреться, получить заряд понимания и поддержки. Если они всё реже и реже приходят к нам за подмогой – это опасный симптом. Если перестают приходить – это уже беда: значит, наш тыл им уже ничего не дает, он им не нужен.

– Но проблема отцов и детей, когда-то категорически отмененная ЦК КПСС, всё равно ведь существует.

– Конечно. Кстати, вы заметили: всё, что отменялось партией, не отменилось, а вот то, что пропагандировалось, кануло в Лету. И в первую очередь «Вперед, к победе коммунизма!». А ведь многие в это верили, точнее, притворялись, что верят. И пытались научить этому детей – тоже притворяться. К счастью, не успели. Время внесло такие стремительные коррективы, что мы стали иностранцами в собственной жизни. А дети нормально осваивают эти уроки. У них сегодня другое детство и другая юность.

Рубенчик вопрошающе развел руками:

– Какая особенная разница в наших детстве и юности?

– Огромная! Мы в детстве играли с куклами и зайцами. У наших детей и внуков сегодня любимая игрушка – компьютер. Наши бабушки читали нам веселые добрые сказки. Мы напрягали воображение и рисовали Красную Шапочку и Курочку Рябу. Нашим детям не пришлось напрягаться – они много раз видели и Шапочку, и Курочку на экранах телевизора и компьютера. Мы слушали сказки – они их смотрят. Мы прочно впитали в себя матерный язык – они всерьез выучили английский. Мы любим тихую успокаивающую музыку – они включают тяжелый рок, от которого наши правые и левые полушария меняются местами…

– Но их детство тоже заканчивается, и они становятся взрослыми, как и мы.

– Взрослыми, но не такими, как мы. Они прагматичны, как учебники, а мы сентиментальны, как воры в законе. И очень переживаем, когда они посмеиваются над нашими идолами и одной точной фразой сбрасывают их с насиженных пьедесталов. У них свои оценки, свои планки отсчета, свои заморские кумиры, фамилии которых мы можем выговорить только с разбега.

Главная наша мудрость – не вступать с ними в споры, ибо они всегда будут правы, даже когда неправы. И это не зависит от страны, просто в эмиграции этот процесс ускоряется. Это их время, они биологически чувствуют его лучше нас. Повторяю: они не такие, как мы, – и слава богу! Они большего достигнут.

Помолчали. Потом Марк подвел итог:

– Рубенчик, Август прав: ты должен перед ней извиниться.

Рубенчик повернулся к Августу Львовичу:

– И ты так думаешь?

– Конечно. Поддержи ее в этом благородном поступке и помогай ей и ее друзьям в борьбе с косностью, тупостью, ограниченностью…

Рубенчик помолчал, потом хлопнул ладонью по столу:

– Ладно, убедили: я извинюсь за сегодняшний скандал и перед дочкой, и перед женой. Но ни в какой борьбе я участвовать не буду. Не хочу!.. И просто не умею!

– Да ну? А как, к примеру, ты боролся с антисемитизмом?

– А никак – я просто от него удрал в Израиль.

– Вот-вот, поэтому он и процветал из-за тебя и тебе подобных. – Август Львович повернулся к Марку: – Но ты-то, надеюсь, на него реагировал?

– Конечно!.. В школе устраивал драки, ходил в синяках. На работе – скандалы. И еще были разнообразные способы. Например, однажды в командировке меня поместили в гостинице в двухместном номере. Вечером, когда я вернулся в гостиницу, увидел, что в номер подселили какого-то жлоба, который сразу обратился ко мне с приветствием: «Привет, жидок!».

– Догадываюсь, что ты дал ему в морду?

– Я применил более жестокое наказание. – И Марк рассказал, как отомстил:

– В ванной я увидел, что моя зубная щетка вынута из футляра и замазана пастой. «Ты брал мою щетку?» – спросил я. «Понимаешь, торопился на поезд, – объяснил он, – свою забыл дома, ну и воспользовался твоей. Ты не боись, я тебя не заражу: у меня зубы здоровые!..» «Тебе хорошо, а у меня проблема!» – ответил я. Принес я из ванны мисочку с водой и мыло, снял брюки и трусы, намылил щеточку и стал массировать себя между ягодицами. А обалдевшему от этого зрелища наглецу объяснил, что у меня геморрой и по указанию врача уже неделю этой щеточкой я массирую себе задницу.

Оба слушателя расхохотались.

– Ну ты даешь!.. Представляю его реакцию!

– Представить трудно: его перекосило, он издал то ли хрип, то ли стон, бросился в ванную, минут десять яростно полоскал рот и горло, потом схватил свой чемодан и выбежал из номера. Напрасно я кричал ему вслед: «Я дарю тебе свою щетку, почистишь еще раз перед сном зубы!» Но он не реагировал, нырнул в лифт и исчез навсегда.

Оба слушателя продолжали смеяться.

– Молодец! – похлопал ладонями Рубенчик, изображая аплодисменты.

– Ты неиссякаем!.. – Август Львович хлопнул Марка по плечу. Тот хлопнул его в ответ:

– А ты? Как ты боролся с антисемитизмом?

– Я сам себе устраивал еврейские погромы, а потом каялся, танцевал лезгинку и пел украинские песни.

– Объясни, не понял.

– Объясняю: дед мой, мамин папа, – грузин, мамина мама – еврейка, папина мама – украинка, папин папа – русский… По маме я еврей, потому смог легко переехать в Израиль.

– А где ты родился?

– В Грузии, потом с папой и мамой из Тбилиси переехал в Киев, там и женился на украинской красавице Оксане. Там учился, писал диссертации, преподавал, получал звания… Потом позвали в Москву. Мы все переехали. В Москве Оксана родила дочку, получила какое-то осложнение после родов и через год умерла. Я постоянно бывал за границей, читал лекции в Оксфорде, в Кембридже, поэтому дочь растили папа и мама. За месяц до ее свадьбы они оба погибли в автокатастрофе. Дальше жить там я не мог, всё напоминало о них, поэтому сразу откликнулся на приглашение из Израиля. Дочь и ее муж ехать отказались, они по сей день в Москве, у них трое детей. Я купил им большую квартиру и прилетаю к ним два-три раза в год.

– Оцениваешь их жизнь? Даешь советы, направляешь?

– Никогда!.. Я же тебе объяснил: они умнее нас, намного лучше, чем я, ориентируются в московской жизни, тем более после моего тридцатилетнего проживания в Израиле… Поживу у них пару недель, потом на недельку в Киев.

– Еще помнишь украинский?

– Конечно. Например, я тэбэ кохаю! Это значит – я тебя люблю! Эту фразу я сразу выучил для ночного пользования. Знаете, какие на Украине красотки? Когда жил там, ни одну не пропускал. А недавно стих сочинил об этом периоде:

Я женщин обожал без меры,

Всегда готов, как пионер,

По суткам, даже по неделям,

Я шлялся по чужим постелям,

Как всем развратникам пример!

Это продолжалось до встречи с Оксаной, в которую я по-настоящему влюбился. Всё свободное время проводил с ней. Но когда ее не стало, тут я опять распустился и, чтобы заглушить тоску, ушел в беспробудный загул, из которого до сих пор не вышел.

– А грузинский помнишь?

– Только одну-единственную фразу «Ми квар хар», что означает то же самое: я люблю тебя!.. Еще студентом выучил, чтобы сказать это своей первой любовнице-грузинке. Видишь, сколько у меня национальностей!

– С тобой всё ясно. А ты? – Марк обратился к Рубенчику: – Теперь твоя очередь.

– У меня нет таких историй.

– Но эта проблема как-то тебя волновала?.. Ты же ее как-то решал?

– Пытался. Искал способы. Каждое утро просыпался, и этот вопрос стоял передо мной…

– Вечно у нас в России стоит не то, что нужно, – перебил его Август Львович. И пояснил: – Это не я сказал, это великий остроумец Виктор Черномырдин.

– О, он – большая умница! К великому сожалению, рано ушел из жизни. Ты не догадываешься, какой вопрос он имел в виду?

– Думаю, один-единственный: когда?

– Расшифруй.

– Пожалуйста. Укатанная катком развитого социализма, жила в советском народе подспудная тоска по истинной свободе, тлела, теплилась, бессоннилась. По настоящей, многоколенной, впитанной с молоком матери, а не полученной по разнарядке. Свобода в литературе, в искусстве, в поведении, в инакомыслии, в образе жизни… Даже на приусадебных участках.

Увидев удивленные взгляды своих друзей, Август Львович добавил:

– Сейчас поясню. Помните наши садовые участки?.. По шесть соток, не больше.

– Конечно, помню. У меня был такой.

– И у меня.

– Так вот, в Киеве у меня тоже были такой стандартный участок и стандартный председатель садового кооператива, который требовал, чтобы всё было по уставу кооператива, то есть туалеты на всех участках должны стоять в верхнем правом углу, двери в них должны быть со стороны улицы, заборчики высотой не более полутора метров, чтоб было видно, что происходит на соседних участках. Устав кооператива определял и количество деревьев, и их высоту, и количество овощных грядок, и количество цветов… Больше подробностей не помню, поскольку я не выполнил ни одного правила…

– Ну?.. И в чем же выражалось твое бунтарство? – спросил Марк.

– Я ничего не сажал, не выращивал, а на всю длину участка мне вырыли котлован, обложили цементом, подвели трубу, я наполнял этот бассейн водой и купался там, плавал и нырял, и летом, и зимой, приводя в ужас и негодование председателя кооператива. Он собирал против меня народное ополчение, выносил обличающие резолюции, даже делал попытки привлечь меня к суду за невыполнение устава… Когда ему это не помогло, он в резолюции очередного собрания обвинил меня в махровом антисоветском экстремизме, но собрание это не утвердило. Тогда он заменил антисоветский экстремизм на еврейский, и эту поправку приняли, и я…

Он вдруг остановился.

– Стоп!.. Сегодня каждый обязан рассказать что-нибудь веселое, но я не уверен, что моя история – смешная.

– Она скорее грустноватая, – сказал Марк, – но мы тебе ее засчитаем. И я свою задачу выполнил, верно?

– История с зубной щеткой очень смешная. – Август Львович повернулся к Рубенчику:

– Теперь твоя очередь.

– Со мной лично ничего такого смешного не происходило… Впрочем, ребята, стоп! Я вспомнил свое личное высказывание, – Рубенчик повернулся к Августу Львовичу, – которое тебе тогда понравилось.

– Напомни.

– Я репатриировался в девяностом, нас, врачей, приехало более шести тысяч. Была введена система ужесточенных экзаменов, подспудная задача которых: «Не пущать!». Аргументы – переизбыток врачей, а истинная причина – неверие в наш профессионализм, тут многие были убеждены, что в России до сих пор оперируют серпом и молотом…

– Всё это происходило в начале нашей репатриации, – перебил его Август Львович. – Но прошли годы, прибыли еще сотни тысяч потенциальных пациентов, врачей стало явно не хватать. И теперь представители «Сохнута» и министерства алии и интеграции зачастили в Россию, зовут врачей и вдохновенно рассказывают, с каким нетерпением их ждут в Израиле!..

– Это сейчас, – согласился Рубен, – а тогда мы были возмущены и вышли на демонстрацию перед Кнессетом, а семеро из нас поставили палатку и объявили голодовку. И хотя они еще не сдали экзамена, но голодали по всем правилам: лежали, пили воду и ставили себе клизмы.

– Хорошо, что с ними рядом не прилегли все шесть тысяч врачей, – подвел итог Август Львович. – Шесть тысяч клизм одновременно – это была бы уже катаклизма для всей страны…

Он вдруг прервал себя:

– Рубенчик, но это грустно, а не смешно.

– Смешное впереди, слушай. Пока шли экзамены, я подрабатывал вахтером в гостинице. Там поселили тебя. Ты уже тогда был и здесь популярен: статьи в газетах, интервью на радио… Каждый день куча посетителей… Однажды два журналиста пытались прорваться к тебе поздно вечером, часов в одиннадцать. Я их не пускал. Они позвонили тебе, ты разозлился, спустился и заявил: «Когда идут к академику, вахтер не должен становиться поперек дороги». Я тебе ответил: «Не надо меня учить. Академиком может стать каждый, а вахтером надо родиться!..»

Август Львович рассмеялся:

– Помню, помню! Мне это очень понравилось, и с этого момента началась наша дружба… Я предлагаю опоздавших больше не ждать – пошли сядем.

Они поднялись и направились к накрытому столу. В этот момент снова хлопнула калитка, и в дом вошли Шимон и Эфраим.

– Простите за опоздание, – вместо «здрасьте» стал оправдываться Шимон, – мы не виноваты: я заехал за Эфраимом, а его улицу перекрыли, там произошла авария, чтоб не объезжать через центр, я попытался проскочить мимо полицейского, он остановил меня и стал угрожать, я попытался сунуть ему пятьдесят шекелей, он удивился и спросил: «Что, в России дают авансы за штрафы?». И выписал мне наказание на двести шекелей, тогда мне пришлось объезжать через Аялон, а там тоже полно полиции, и я…

– Кончай трепаться, – перебил его Август Львович, – садитесь за стол, коньяк стынет.

– Прости, Августик, мы ненадолго, дома после вчерашнего осталась куча несъеденного, жена накрыла стол, и все вчерашние гости придут доедать, – он глянул на часы, – наверное, уже пришли.

Обратился к сидящим за столом:

– Вы вчера всё попробовали, помните, какая вкуснятина, может, и сегодня придете?

– Спасибо за приглашение, но, мужики, сегодня, по нашей традиции, вы обязаны быть у меня. Садитесь за стол, выпейте по рюмке и выполните обязательство.

– Это мы помним, помним. Пришли специально, чтобы отхохмиться.

Они сели за стол, Август Львович наполнил бокалы:

– Друзья мои! Произношу наш традиционный тост. Давайте выпьем за то, чтобы нас никогда, даже в самые тяжелые годины, не покидало спасительное чувство юмора!.. Припев?

Все одновременно воскликнули:

– Ха!.. Ха!.. Ха!

Чокнулись и выпили. Шимон встал, повернулся к Эфраиму:

– Позволь мне первому. – Затем обратился к хозяину стола: – Ты, Августик, как-то сказал, что решил писать под псевдонимом: Антон Павлович Чехов.

– Да. Это будет забавно.

– И мне нравится. Но я решил его усовершенствовать как банкир. Поэтому предлагаю такой псевдоним: Антон Павлович… Чеков.

Все рассмеялись.

Август Львович пожал ему руку:

– Спасибо, дорогой! Я подумаю. – Повернулся к Эфраиму: – А ты что сочинил?

– Я пошел по его пути: я не сочинял, я отредактировал.

– Кого?

– Тоже классика: Пушкина Александра Сергеевича.

– Не томи! Какую фразу?

– Самую хрестоматийную.

Эфраим встал в профессиональную позу декламатора и с чувством прочитал:

Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог.

– Ну? И что тут смешного?

– Отредактированный вариант. Изменил всего одно слово. Читаю:

Мой дядя самых честных… грабил

И лучше выдумать не мог!

Все засмеялись.

– Если вам обоим поручат переписать русскую хрестоматию, вы из нее сделаете пособие для бандитов и авантюристов, – подвел итог Август Львович.

У Шимона зазвонил мобильник. Он поднес его к уху:

– Да, да!.. Мы уже в машине, уже подъезжаем… Ну, не сердись, милая, сплошные пробки… Как кто?.. Я, Эфраим и Рубенчик… – Он закрыл трубку ладонью и сообщил Рубенчику: – Твоя Лиза уже там.

– Ты чего мне стол оголяешь! – упрекнул его Август Львович. – Рубенчик остается с нами.

– Не сердись, – извинился Рубенчик, – но если Лиза там, я не могу остаться. Особенно после сегодняшнего скандала. Поеду мириться.

Он встал и направился к выходу.

– …Всё, всё!.. Я же в машине, за болтовню по мобиль нику меня могут оштрафовать! – завершил разговор Шимон.

Затем поспешно вышел из-за стола:

– Августик, не сердись, доживи до пятницы, и мы все завалимся к тебе.

– Ладно, постараюсь дожить, – Август Львович встал и помахал им рукой. – Я слишком занят, чтобы умереть.

Повернулся к Марку и пояснил:

– Это не я придумал, это фраза Бэл Кауфман, внучки Шолом-Алейхема.

Продолжение восемнадцатой главы

…Как только за тройкой друзей закрылась дверь, в гостиную вошла Изольда, очередная дама, обслуживающая хозяина виллы, лет сорока. Она была уже в теле, но с еще сохраненной фигурой. Правда, ее бюстгальтер был размера на два меньше нужного, и ее груди, очевидно, очень вольнолюбивые, рвались из лифчика на свободу.

– Горячее уже подавать? – спросила она.

– Пока не надо. Хочешь, выпей с нами, – предложил Август Львович и протянул ей фужер с коньяком, – потом я тебя позову, придешь и пообслуживаешь нас.

Она взяла фужер, выпила, поставила его на стол и произнесла:

– Когда останешься один, тогда и позови – я приду и обслужу тебя. – Перед тем как покинуть гостиную, остановилась и добавила:

– Полностью обслужу.

И вышла.

На Марка она явно произвела впечатление, он воскликнул:

– Я ее раньше не видел – она у тебя давно?

– Уже третий месяц.

– Ну, старик, я тебя поздравляю! – Марк восторженно развел руками. – С такой горничной и дом твой, и ты лично – в полном порядке и дело, и тело!..

– Мне всё время присылают хороших помощниц. Но эта меня не перестает удивлять. Она умна, начитанна, остроумна…

– При таких формах содержание уже не важно.

– Но оно есть… И это меня очень привлекает… И огорчает из-за большой разницы лет… Кстати, пожалуйста, при ней не называй меня «старик», не напоминай ей о моем возрасте.

Марк хотел что-то ответить, но вдруг увидел вошедшего в комнату черного кота с двумя белыми пятнами на лбу:

– О, у тебя новый кот-брюнет!.. А где твой рыжик?

Август Львович грустно вздохнул, развел руками и прочитал стих:

– У меня весь старый год

Жил в покое старый кот,

А теперь – наоборот:

Новый год и новый кот.

Новый год не отпущу,

Но по старому – грущу.

Забывая о былом,

Мы несемся напролом…

А мой старый рыжий кот

На стене теперь живет.

Он указал на фотографию рыжего кота, висящую на стене.

– Слушай, здорово! – воскликнул Марк. – Твой поэтический талант растет на глазах.

– После того как я во сне пообщался со Cмертью, я многое переосмыслил и понял, что не смогу продолжать жить так беззаботно, как жил раньше… Что я ответственен и за животных, которых пустил в дом, и, конечно, в первую очередь за близких друзей, к примеру, таких, как ты… Я многое понял. Думаю, поэтому Господь и дал мне этот стихотворный дар. Вот послушай:

Да, я в ответе за людей,

Которых подарил мне Бог,

За всех за тех моих друзей,

Которым в чем-то не помог.

И я в ответе за детей,

Которым много недодал,

И я в ответе, как еврей,

За то, что Бога потерял.

И я в ответе за жену,

Которую не сохранил,

И я в ответе за страну,

Которую недолюбил.

И я в ответе за стихи,

Которые не написал,

И я в ответе за грехи,

Которые не совершал.

– А я благодарен Богу за то, что он свел наши жизни! – воскликнул Марк и обнял Августа Львовича.

Тот отодвинулся от стола, повернул стул и сел лицом к Марку:

– Если Бог так поступил, то, как мне кажется, он доверит мне и высказать тебе его заповедь. Вот послушай. У тебя были десятки женщин, которыми ты увлекался, какое-то время находился в эйфории, а потом разочаровывался, понимал, что это ошибки, не то, не настоящее… В этот список вошла и жена, от которой ты за эти годы несколько раз пытался уйти… И, наконец, у порога старости ты встретил свою настоящую любовь… Да, поздно, да, семья, дети, внуки, привычки, но… Появился шанс оставшуюся жизнь дожить счастливым. Это не каждому дано. Я, например, после Оксаны всю жизнь искал женщину, которая заполнит мое сердце, но пока так и не нашел. А тебе Бог ее послал.

– Так что мне делать?

– Тут советовать нельзя – решай сам. Только сам!.. И давай выпьем за то, чтобы ты решил правильно!

И они снова чокнулись фужерами. Помолчали. Потом Марк произнес:

– Решено: я еду за ней в Москву.

Глава девятнадцатая

Москва. Зал ресторана. В углу шесть столиков, составленных вместе. За этим удлиненным столом – уже подвыпившая, шумная компания друзей и родичей Светланы. Сама Светлана – во главе стола. Слева от нее – ее двоюродный брат Аркадий, справа – человек из детства, бывший сосед по коммуналке – Матвей.

Кто-то из друзей завершил очередной тост, все поднимают бокалы, чокаются и пьют за здоровье именинницы.

Оркестр заиграл танго. Половина гостей вскочила и ринулась танцевать. Матвей гордо заявил:

– «Утомленное солнце»! Это танго я заказал, оно посвящено моему первому поцелую на танцплощадке. Я заказал еще одну мелодию, позже услышите.

В этот момент метрдотель незаметно ввел в зал Марка и усадил его за двухместный столик, стоящий в конце зала, за спиной у Светланы.

К Светлане подошел официант с подносом:

– Вареники не желаете?

– С чем они? – спросил Аркадий.

– С печенкой и грибами.

– Это потрясающее блюдо!.. Всем советую попробовать!

– Очень хочу, но не буду, – Матвей ладонями прикрыл свою тарелку, – мой вес уже превысил сто килограмм. Пытаюсь сбросить – не получается.

Светлана улыбнулась:

– В таких случаях моя любимая Фаина Георгиевна Раневская советовала: «Если хотите похудеть – ешьте голой перед зеркалом!».

– Если я увижу себя голым перед зеркалом, я захочу не похудеть, а застрелиться… Когда дети за столом, они всегда половинят мою порцию. Я их сам об этом просил и настаивал, хотя понимал, что поступаю глупо: ведь потом я доедаю вторую половину на кухне. Я всю жизнь веду себя, как желторотый пацан: знаю, что делаю глупость за глупостью, и продолжаю их делать.

– В чем это выражается? – спросил Аркадий.

– Мне было уже за пятьдесят, жене тридцать, теща была на три года меня младше. Жена скоропостижно скончалась. Через год после смерти жены я женился на теще, она родила мне то ли сына, то ли внука. До сих пор разбираюсь.

– А помнишь нашу коммуналку? – спросила Светлана.

– Конечно. Шесть соседей, восемь комнат, один туалет.

– А ванна у вас была? – спросил усатый однокурсник Светланы, сидящий рядом с Аркадием.

– Да. Но ее использовали для стирки. Существовала запись на очередь: кто, когда… Следила за этим генералиссимус нашей коммуналки…

Светлана повернулась к Матвею:

– Слушай, я уже забыла, как ее звали?

– Сейчас вспомню. У нее была гинекологическая фамилия… О, вспомнил: Кесарева!.. Она следила за порядком, у нее ни дверь, ни рот не закрывались… В квартире жили четырнадцать взрослых, восемь детей и три кошки. Так вот, и взрослые, и дети, и кошки ее боялись…

– Как быстро и незаметно промчалось мое детство! – грустно произнесла Светлана.

Аркадий подытожил:

– Детство уходит по-английски, не прощаясь…

– Ты счастлив? – вдруг спросила она его.

– Я живу с любимой женой, а она с любимым мужем. И еще я по-прежнему занимаюсь любимым делом, преподаю физику: по-моему, всё это – главное, что нужно для счастья.

– Ты прав – это и есть счастье.

– А сколько вам лет? – поинтересовался сокурсник Светланы.

Аркадий улыбнулся:

– Как говорил мой кумир Лев Давыдович Ландау, нахожусь в самом лучшем возрасте – дурь уже прошла, а маразм еще не наступил.

– А у меня уже легкая потеря памяти, – признался Матвей.

– Эту болезнь лечат коньяком, – успокоил его Аркадий.

– Мне нравится, замечательная болезнь! – воскликнул усатый сосед. – Где ею можно заразиться?

– Ее нужно заслужить!

– Увы, это лекарство уже не для меня, – произнес Матвей, – я стал пьянеть от таблетки валерьянки.

– Где ты сейчас обитаешь? – спросила Светлана. – С тех пор, как я в Израиле, прошло много лет. Когда я уезжала, ты служил в областном театре.

– Да, было, было… Но потом я придумал свой театр, театр был самодеятельным, затем стал государственным, я получил звание заслуженного деятеля искусств, половина актрис были моими любовницами, одной из них я по рассеянности заделал ребенка и ушел от второй жены к молодой мамаше…

Оркестр заиграл «Школьный вальс». Усач вскочил, щелкнул каблуками и протянул Светлане руку:

– Это мой любимый вальс!

– И мой! – ответила она, поднялась, положила руку на его ладонь, затем повернулась к Аркадию и вполголоса произнесла: – Береги свое счастье. Береги! – И закружилась в вальсе.

А Матвей продолжил рассказывать:

– …Ей сейчас сорок лет.

– А тебе, по-моему, под шестьдесят?

– Увы! Уже не под, а над.

– Молодец! Наша мудрая бабушка говорила: мужик – это единственное животное, которое даже во взрослом возрасте не удается отлучить от груди.

– Она неправа: меня мой возраст уже от всего отлучил, не только от груди.

Матвей наклонился к своему собеседнику и вполголоса сообщил:

– Этот вальс заказал я: он посвящается моей последней эрекции.

Аркадий рассмеялся, хотел ответить, но не успел, раздался крик:

– Помогите!.. Ей плохо!.. Нужен врач!.. Помогите!..

Это кричал усач-сокурсник Светланы, держа ее на руках. Она была без сознания. Оркестр прекратил играть. Два официанта помогли донести Светлану до стола, который они освободили от посуды, и уложили ее там. Подбежала женщина-медсестра, одна из посетительниц, прослушала пульс, потом сердце и скомандовала:

– Вызывайте скорую!

– Уже вызвали, – сообщил один из официантов. – Что с ней?..

– Остановка сердца.

– Что надо делать?

– Боюсь, что-то делать, увы, уже поздно.

– Я вам не верю!

Это выкрикнул подбежавший Марк.

Он склонился над Светланой и стал вдувать ей в рот воздух, периодически давил на грудную клетку, при этом обцеловывал и приговаривал:

– Света!.. Светик!.. Светонька!.. Пожалуйста, очнись!.. Не оставляй меня!.. Не оставляй!.. Я не смогу без тебя!.. Ну, пожалуйста, вдохни воздух, вдохни!.. Вернись ко мне!.. Вернись!.. Я люблю тебя!.. Люблю!.. Люблю!.. Люблю!..

И вдруг произошло то, о чем он молил.

Светлана резко вдохнула воздух, чуть приоткрыла глаза, увидела Марка и шепотом произнесла:

– Не переживай, это я умерла для прошлой жизни… Начну жить заново… С тобой… – И снова ее глаза закрылись.

В зал вбежали врач скорой помощи и фельдшер со сложенными носилками.

Медсестра что-то быстро рассказала врачу. Он скомандовал фельдшеру:

– В карету!

Фельдшер раскрыл сложенные носилки, на них он и Марк уложили Светлану и повезли. Увидев, что за ними бросились Аркадий, Матвей и еще несколько гостей, врач предупредил:

– Больше одного сопровождающего в карету нельзя.

– Еду я! – предупредил Марк.

Он заявил это так безапелляционно, что ни Аркадий, ни Матвей не стали возражать. Аркадий протянул ему визитку и попросил:

– Пожалуйста, позвоните мне, сегодня, в любое время, и сообщите, как она.

– И мне, и мне, – Матвей и усатый сокурсник тоже протянули ему визитки.

– Звоните в отделение, он не сможет вам ничего сообщить, – предупредил врач, – мы не оставляем родственников на ночь.

– Если вы начнете меня выгонять, мне станет плохо, и вы вынуждены будете меня оставить в больнице, – заявил ему Марк.

Затем повернулся к Аркадию:

– Раздайте всем родственникам и друзьям – я всем отвечу.

И протянул ему пачку своих визиток.

Глава двадцатая

Прошел месяц.

Марк и Светлана шли по перрону вдоль состава Москва – Владивосток. Марк катил два чемодана, Светлана несла небольшую сумку на плече. Дойдя до СВ, Марк предъявил проводнице билеты и паспорта. Та кивнула, вернула документы и пригласила Светлану с Марком войти. Они вошли в свое купе, поставили вещи и осмотрелись.

– Очень уютно, правда? – резюмировал Марк.

Светлана не ответила.

– Тебе что-то не нравится?..

Она продолжала молчать.

– Посмотри: на столе меню, можно заказать обед в купе, завтрак, ужин… Кондиционер, радио, розетка для электробритвы… Ну, скажи что-нибудь. Скажи!

Она села рядом, прижалась к нему, поцеловала:

– Ты вернул меня к жизни, поэтому она теперь принадлежит не мне, а тебе. Ты просил не спрашивать тебя ни о чем. Я молчала. Но теперь я хотела бы знать, куда мы едем?

– Я еще тоже не знаю. У меня приглашения в несколько городов: в Тюмень, в Новосибирск, в Хабаровск… Все они по пути во Владивосток, куда тоже меня зовут… Заказы на памятники, на скульптуры, на постаменты. Мы сможем сойти, где захотим, нас встретят, поселят, дадут авансы… Понравится, там и останемся, не понравится – поедем дальше… У нас есть целых несколько суток для принятия решения. И мы решим. Бог вернул тебя мне, и я понял: надо вырваться из прошлого и начать всё заново. Мы едем не туда, а отсюда.

– Значит, будем заканчивать жизнь в чужом городе?

– Не заканчивать, а начинать. Если не получится, то… Что ж, подумаем, надо ли возвращаться, но… У твоей любимой Фаины Георгиевны Раневской есть высказывание: «Семья заменяет всё. Поэтому, прежде чем ее завести, стоит подумать, что тебе важнее: всё или семья».

– А что такое всё?

– Всё – это мы с тобой, к концу жизни нашедшие друг друга. Хватит по кусочку отщипывать от прежней жизни, однообразно бесцветной, предсказуемой до самой смерти, отказываясь от новой, неизвестной, но радостной, манящей и многообещающей!.. Ну, давай хоть начнем, хоть попробуем!..

Поезд тронулся.

– Включи радио, – попросил Марк, – послушаем новости.

Она нажала на кнопку, зазвучала песня:

Мы едем с вами все в одном вагоне,

В своих купе не запирая дверь…

Попутчики мои на перегоне

Меж станцией – рождение и смерть.

Марк чуть не подскочил на своем месте:

– Это же стихи Августа Львовича! Он перед моим отъездом в Москву мне их читал, говорил, что какому-то композитору понравились, он на них музыку пишет!.. Значит, уже написал. Написал!

А из радио лилось:

Столбами за окном мелькают дни,

Наш поезд мчит сквозь зимы и сквозь леты,

Всё чаще, чаще время-проводник

Нам пробивает дырочки в билетах…

Она прижалась к нему еще сильней.

– Но ты понимаешь, что сейчас пути назад у нас уже нет? – спросил он.

– Понимаю, – ответила она.

– Ну, так вперед… Вперед! – воскликнул Марк, подгоняя поезд.

И, как бы подчиняясь ему, поезд, выехав за пределы станции, прибавил скорость и помчался вперед, в манящую неизвестность. Марк и Светлана сидели молча, прижавшись друг к другу, а песня продолжала звучать:

Давайте пить за этот перегон,

За то, что все мы есть на этом свете,

За наш веселый маленький вагон,

В котором мы несемся по планете.

Конец

Content

Александр Каневский
«…а бес в ребро!»

Александр Каневский Автобиография с улыбкой

Предисловие автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Продолжение восемнадцатой главы

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая