Андрей Троицкий

Москва Икс

Часть первая: майор Черных, следствие

Глава 1

Майор госбезопасности Павел Андреевич Черных, статный красивый мужчина с густой шевелюрой и черными усами, ужинал в ресторане «Будапешт» в компании сослуживца капитана Сергея Ильина. Оба офицера были в штатском, они приехали сюда после окончания долгого дежурства, двенадцать часов кряду наблюдали за парадным подъездом и окнами квартиры, где собирались валютчики. Когда выпили, усталость отпустила, теперь Черных хотелось излить душу, рассказать некую пикантную историю Ильину, одному из немногих людей, которому верил, как самому себе.

— Вот если бы у нас в стране бывшие супруги расставались друзьями, — сказал Черных. — Ну, как у них вот, за границей… Но ведь мы так не можем, не умеем. Нам надо разругаться, разделить через суд каждую тряпку, каждую деревяшку. Окунувшись в дерьмо, мы испытываем удовлетворение.

Недавно Черных пережил развод с женщиной, с которой прожил в браке почти шесть лет, но обретенная свобода принесла с собой неожиданные неприятности. Супруга оказалась редкостной стервой, из мести написала начальству бывшего мужа несколько анонимок, — Черных якобы ведет разнузданный антиобщественный образ жизни, пьянствует, ходит по кабакам, он превратил свою двухкомнатную квартиру на Профсоюзной улице в притон, там бывают женщины легкого поведения, вино льется рекой, в карты играют с пятницы по воскресенье. Одну из любовниц зовут Тамарой, она работает заведующей ювелирной секцией магазина «Янтарь», другая — Виктория, заместитель управляющего треста столовых.

И еще Черных в присутствии собутыльников и шлюх ругает советскую власть, рассказывает анекдоты, высмеивающие лидеров Коммунистической партии, и негативно, в издевательской форме, отзывается о деятельности Комитета госбезопасности и его лучших сотрудниках, которые, по его словам, не шпионов ловят, а только по бабам бегают и водку жрут. А потом похмеляются и ходят по подпольным врачам, — лечат сифилис.

— Ну, меня главный вызвал, показал эту писанину. Подчерк чужой, не ее. Наверное, подругу попросила или любовника. Но большую часть писем — на машинке напечатали. Короче, я прочитал, и волосы на заднице дыбом встали. Босс спрашивает: кто, по-твоему, написал все это? Я честно ответил: бывшая жена Людмила, больше некому. Он стал задавать другие вопросы: что-то из указанных обвинений соответствует действительности? Откуда бывшая жена знает подробности твоего быта? И так далее… Чего тут скажешь, блин. Ну, говорю, ни сном не духом. Ни анекдотов, ничего… А мой быт — это почти сплошная работа.

Сослуживцы уже расправились с холодной и горячей закуской, выпили поллитровку «Пшеничной», заказали вторую. Черных иногда захаживал в этот ресторан, он точно знал, на каких столиках установлена прослушка КГБ, за такие столики метрдотель, нештатный сотрудник госбезопасности, сажал иностранцев и девочек. Черных всегда брал столик на двоих в дальнем конце зала, у витрины, заранее звонил метрдотелю: сегодня зайду поужинать. Здесь можно говорить все, что в голову взбредет, не стесняясь в выражениях. Ильин пару лет назад сам нахлебался, его Настя писала на работу мужа отвратительные пасквили, выставляя напоказ грязное белье, а когда развелись, но еще не разъехались, вызывала милицию, — якобы бывший муж оскорбляет ее, угрожает расправой, лезет с кулаками…

Началось второе отделение концерта, музыканты чередовали песни Юрия Антонова с лирикой «Битлз», все неплохо, и музыка была негромкой, не надо кричать, чтобы собеседник услышал.

— Ну, и он чего? — спросил Ильин.

Он где-то достал модный финский костюм, синий в светлую полоску, голубую рубашку, в этом прикиде был похож на сотрудника Министерства иностранных дел, а не на чекиста. Среднего роста с круглым приятным лицом и соломенными волосами, он часто обнажал в улыбке белые ровные зубы, добрые голубые глаза смотрели на мир удивленно.

— Босс говорит: я тебе верю, иначе бы не вызвал сюда и не показал писем. А просто оформил приказ и отправил тебя за Уральский хребет, в какой-нибудь заштатный городишко, на никчемную бумажную работу. И ты бы там после Москвы совсем завял в расцвете сил, как цветочек. Никакого продвижения, никаких перспектив. Стоячее болото. Просидел ты бы на своем стуле до седых волос, вышел бы в отставку в майорском звании с маленькой пенсией.

— Да, сейчас времена все-таки другие, — кивнул Ильин. — При Юрии Владимировиче Андропове долгих разговоров с тобой вести бы не стали. Вынесли бы взыскание по партийной линии. И потом полетел бы ты куда-нибудь подальше. В Омск или в Томск на паршивую должностишку.

— Да уж, — мрачно кивнул Черных.

— А сейчас, хотя я Горбачева не люблю, — людей все-таки стали слушать. Нельзя, чтобы какая-то мразь, сучка долбаная, хороших людей своим дерьмом перепачкала. Тем более тебя, — оперативника, награжденного государственными наградами. Две медали и орден — это не хвост собачий. Ты не в кабинетах штаны просиживаешь, а делаешь черновую работу. Бывает, что и жизнью рискуешь, под пули лезешь. Нельзя такими людьми бросаться.

Официант, обслуживающий столик, был пьян, хотя вечер только подходил к середине, с течением времени этот хмырь становился все пьянее. Хотя про водку ему сказали почти полчаса назад, он не почесался, и сейчас прошел мимо нетвердой походкой, по галерее направляясь в служебное помещение, даже не посмотрел в их сторону. Черных поднялся, догнал официанта, дернул за рукав, развернул перед его носом красную книжечку с золотым тиснением: герб государства, щит с мечом и три буквы золотом — КГБ.

— Слышь, уважаемый, если ты не очухаешься, обижаться будешь только на себя, — прошипел Черных. — Тебя через пять минут отстранят от работы. А завтра получишь на руки трудовую книжку и вылетишь с волчьим билетом. Может быть, если повезет, устроишься в рабочую столовую котлы мыть. Или на автовокзале плевательницы чистить. Я уж похлопочу.

Официант побледнел, попросил прощения. Черных вернулся к столику, закурил.

— Больше босс ничего не сказал? — спросил Ильин.

— Пообещал, что проверят сигнал.

— Не помню, чтобы ты при мне рассказывал про Тамару и Викторию. Это вымышленные персонажи?

— Если бы. Бывшая жена так смешала правду с враньем, что одно от другого не отличишь. С Викторией у меня было, уже после развода. Всего несколько раз.… Встретились и разбежались. А с Тамарой — уже месяца полтора, постоянно. Понимаешь, если всех знакомых женщин и все выпитые бутылки свалить в одну кучу, получится, — я и вправду погряз в пьянстве и разврате. Из конторы меня давно пора турнуть…

Официант подошел неслышной лунатической походкой, открыл бутылку, наполнил рюмки, ни капли не уронил на скатерть, и удалился на цыпочках.

— Теперь вспомнил: Тамарку я как-то видел, — сказал Ильин. — Ничего такая, толстая.

— Толстая, тонкая, какая к матери разница.… К тому же она давно похудела. Нормальная женщина. И теперь ее будет проверять наша контора. Придет какой-нибудь хмырь в штатском, для начала в отделе кадров все разнюхает, к начальству сходит. Запрется с Тамарой в профкоме и будет мордовать своими вопросиками. Блин, хоть ума хватило от этой сучки детей не заводить.… Ну, от бывшей жены. Еще недавно ходили слухи, что меня наградят знаком «Почетный чекист». С этим, ясно, — пролет. А этот знак мне, — дороже ордена. Столько лет ждал… И очередное звание задержат.

— Это даже плюс, — сказал Ильин. — Ты же опер. А если дадут подполковника, то снимут с оперативной работы. Выделят кабинет в управлении КГБ по Москве и области. И будешь там распределять продовольственные заказы к праздникам, составлять бесполезные бумажки, ходить на доклады и партсобрания. И ждать пенсии как избавления от земных страданий. Да, сдохнешь от скуки. А коли не сдохнешь, сам в петлю полезешь.

— Этого и боюсь, — почетной ссылки в Мухосранск или еще куда. Вот там точно сдохну от тоски.

Ильин потянулся к рюмке.

— А у твоей Тамары клевая подружка есть? Хочется кого-нибудь для души, так сказать… А вокруг одни шалавы.

* * *

После застолья Сергей Ильин не чувствовал себя пьяным, он вышел из ресторана, свернул к Петровке и там остановил такси, он добрался до квартиры в Новых Черемушках, поднялся лифтом на двенадцатый этаж. Мать еще не спала, ждала его, стала принюхиваться, но водочного запаха, кажется, не заметила, спросила, разогреть ли ужин. Ильин принял душ, сказал матери, чтобы шла спать, но она села у телевизора и уставилась в экран, — передавали захватывающий репортаж из животноводческого колхоза, где своими силами наладили производство комбикорма и тем самым, благодаря усиленному кормлению скота, повысили надои на восемь процентов. Покончив с коровами, стали болтать про космос.

— Тебе это интересно? — спросил Ильин.

— Очень интересно, — ответила мать.

Ильин налил стакан чая, сел в своей комнате, включил лампу и разложил бумаги на письменном столе. Несколько минут, посасывая кончик ручки, он думал, с чего начать, но ничего оригинального в голову не лезло. Он переложил ручку в левую руку и написал: «Уважаемые товарищи, мой гражданский и человеческий долг, — довести до вашего сведения следующие факты. Майор госбезопасности Павел Черных продолжает вести антиобщественный образ жизни, порочащий честь чекиста и бросающий тень на Комитет государственной безопасности. Сегодня я стала невольной свидетельницей, как Черных пьянствовал и бесчинствовал в ресторане «Будапешт». Свободных столиков вечером в зале не было, но он приказал администратору рассчитать двух посетителей, молодого парня с девушкой, и вывести их из ресторана на воздух, если не уйдут добром. Позже, уже напившись, стал придираться к официанту, хватать его руками и угрожать расправой…»

Далее Ильин написал, что Черных рассказывал похабные и антисоветские анекдоты, лез к женщинам и нецензурно выражался, позоря честь офицера и т. д. И закончил письмо так: «Не могу назвать своего имени, потому что боюсь мести гражданина Черных. С уважением, ваша Доброжелательница». Он заклеил конверт, написал адрес общественной приемной КГБ на Кузнецком мосту. Завтра, когда он поедет к тетке, бросит письмо в ящик в районе Беговой. Он допил чай и стал размышлять, что в жизни нет справедливости, хоть сто писем напиши, хоть тысячу, — ничего не изменится. Такова логика подлого человеческого мира, его горькая правда…

Майор Черных застрял на своей должности старшего оперуполномоченного, как пробка в узком бутылочном горлышке, — и не сдвинешь, наверх не берут, и в другое управления не переводят, а пока должность старшего оперуполномоченного не освободится, Ильину нет хода наверх, — а эту клятую должность занимает Черных. Он вышел в соседнюю комнату, по телевизору показывали улицу, запруженную людьми, посередине этого водоворота стоял Горбачев в пальто и серой шляпе, он молол всякий вздор про гласность, ускорение и перестройку. Мать спала в кресле, Ильин укрыл ее пледом.

Он вернулся в комнату, взял письмо, открыл верхний ящик стола. Достал оттуда жестяную старинную коробку из-под шоколадных конфет, где хранил деловые бумаги, положил сверху письмо. Ничего нового эта анонимка не содержала, ничего серьезного, ну, гульнул гэбэшник в ресторане, к женщинам приставал… Что тут криминального? Он ведь тоже человек.

Вот если бы он к мужчинам приставал, пропивал казенные деньги, а ужинал в компании американского военного атташе, — тогда бы в КГБ, возможно, почесались. А с этим письмом самому подставиться легко, — когда будут проверять, поинтересуются, с кем Черных пришел в «Будапешт», с кем водку пил. Нет, надо еще раз поужинать с майором, только не в ресторане, — дома, подпоить его, навязать откровенный разговор, выудить новую информацию, кое-что добавить из этого последнего письма, — буквально пару абзацев, — тогда дело веселее пойдет.

Глава 2

На пороге квартиры, не успев сбросить пальто, Черных услышал телефонный звонок. Он зажег свет, звонили из приемной босса, заместителя начальника второго главного управления КГБ генерал-майора Петра Карповича Шумилина. Дежурный офицер сказал, что Черных срочно вызывают на Лубянку, машина сейчас выедет, запикали короткие гудки. На часах около десяти вечера, Черных подумал: слава Богу, в ресторане не взяли третью бутылку, он вернулся пораньше и сейчас почти не чувствовал опьянения.

Он успел принять душ, выпить кофе, сжевать половинку мускатного ореха, отбивающего запах спиртного. Надел парадный костюм, который накануне забрал из химчистки, побрызгался одеколоном «Шипр», спустился к подъезду, сел в черную «волгу» с затемненными стеклами. Дорогой он думал, что начальник вызывает, конечно же, не из-за тех грязных анонимок, не тот сегодня день, не тот час, чтобы копаться в этом мусоре, — вызывают по неотложной надобности, спросят, как идет с валютчиками, прикажут заканчивать с ними, да мало ли важных дел у чекистов… Но в сердце засела заноза беспокойства, неосознанной тревоги, тоскливые мысли лезли в голову: вдруг эта стерва написала такое, что босс не захотел откладывать расправу до понедельника, приказал прибыть прямо сейчас, чтобы… Чтобы что? Чтобы сделать устный выговор… Чтобы подписать приказ… Гадать бесполезно.

Через полчаса он оказался в кабинете Шумилина.

Окна выходили на площадь, памятник Феликсу Эдмундовичу, худому, с вытянутым нездоровым лицом и бородкой клинышком, напоминающему восклицательный знак. Вокруг памятника катили машины, но уличный шум сюда не долетал, было слышно, как тикают в углу напольные часы в корпусе из орехового дерева, горела настольная лампа под зеленым колпаком на железной подставке. Босс был в форме, на груди орденские колодки, он оторвался от бумаг, молча кивнул на приставной столик для посетителей.

— Ничего что оторвал от холостяцкой вечеринки? — босс усмехнулся и хлебнул чая из стакана. — Наверное, у тебя были на этот вечер другие планы?

— Никаких планов, — сказал Черных. — Я после дежурства.

— Да, да, — рассеяно кивнул генерал. — Знаю, ты сейчас занят делом валютчиков. И все к концу?

— Мы собрали столько информации, что на два дела хватит. Но не берем их, потому что могут появиться новые действующие лица, о которых пока ничего не известно. Только клички, плюс отрывочная оперативная информация, которую к делу не подошьешь. Но эти люди есть, и они скоро проявятся… В преступную группу внедрен наш осведомитель. Кроме того, мы взяли одного из валютчиков, некоего Сомова, устроив так, что его подельники уверены, — Сомов отдыхает на болгарском курорте Варна. Этот тип дал признательные показания.

— Хорошо, — кивнул Шумилин. — Какие перспективы у дела?

— Возьмем всех валютчиков одновременно, в один день и час. Более двадцати человек. Подержим их в Лефортовской тюрьме недельку, без допросов. Это действует. Подготовим и передадим материалы в следственное управление. Не сомневаюсь, что вся компания даст признательные показания. Четверых или пятерых можно подвести под вышку. Остальным от пятнадцати до двадцати с конфискацией и дальнейшим поражением в правах. Процесс можно сделать громким, публичным, но это не мне решать.

Босс постучал ручкой по столу, обрывая подчиненного. Черных, которым снова овладели неприятные мысли и предчувствия, подумал, что прелюдия завершена, возможно, прямо сейчас будут сказаны слова, которые навсегда изменят его жизнь: проверка анонимок показала, что информация в целом подтверждается, поэтому Черных придется покинуть Москву и переехать в какой-нибудь Кологрив или Конотоп, или немедленно подать в отставку, а прямо сейчас надо выйти в приемную и составить рапорт.

— Дело валютчиков закончат без тебя, — босс смотрел куда-то в сторону, в темный угол кабинета. — Да, закончат другие люди…

Черных почувствовал, что ему стало жарко, не хватает воздуха, галстук сдавливает шею, словно удавка.

— Вот приказ. Ознакомься.

Когда брал бумагу, рука дрогнула, босс это заметил. Черных положил перед собой листок, провел по нему ладонью, будто бумага была мятой, а он ее расправлял, стал читать, но смысл написанного почему-то ускользал, он перечитал текст три раза, речь не шла ни об увольнении из органов госбезопасности, ни о ссылке, — Черных поручали новое ответственное задание, его наделяли самыми широкими полномочиями, — он перевел дух, будто с высоченной ледяной горы скатился на ногах и не упал, достал платок и вытер испарину. Босс, словно прочитал его мысли, усмехнулся, привстал и протянул две пухлые папки, отдельно несколько листков машинописного текста:

— Прочитай по диагонали эту справку. Задавай вопросы, если чего непонятно.

На этот раз Черных читал, не торопясь, чувствуя, что с души свалился тяжелый камень, дышать стало легче, — будто вдогонку к выпитому в ресторане еще стакан беленькой махнул, — раз ему доверили важное дело, значит, он по-прежнему на хорошем счету, анонимками можно подтереться. Черных не удивился содержанию справки, за годы службы он разного навидался, — на десятерых хватит, и весь отпущенный человеку запас удивления, давно растратил, но вот необычная информация, и вопросов сразу же штук сто повылезало, но эти вопросы он оставил при себе, сделал серьезное лицо, сдвинул брови: босс любил, когда сотрудники хватают информацию на лету, когда ее не надо разжевывать.

Восемь с лишним лет назад сводный отряд морских пехотинцев Северного флота, состоявший из тридцати восьми человек — все офицеры или прапорщики с боевым опытом, — принимал участие в секретной операции на территории Кампучии. Морпехи должны были высадиться с десантного корабля, марш-броском преодолеть расстояние в десять километров, по джунглям, проникнуть в полевой лагерь красных кхмеров, вызволить граждан СССР, в том числе дипломатов, которых кхмеры держали в плену, уничтожить несколько ящиков с бумагами, секретный архив, который перевозили наши дипломаты перед тем, как попасть в плен, — и уйти, оставив после себя выжженную землю и гору трупов.

Операция была провалена, — это мнение военных контрразведчиков. Если посмотреть с другой стороны, морпехи сделали эту паршивую опасную работу как надо, а вместо награды получили нож в спину, от своих же. Морпехи вошли в лагерь, перерезали или перестреляли всех косоглазых и вытащили наших, однако выяснилось, что в одном бараке с советскими дипломатами содержали сотрудников американской миссии Красного креста, — пятерых мужчин и женщину на седьмом месяце беременности.

Операции в тылу врага — это для людей, у которых стальная проволока вместо нервов, а вместо сердца — холодный камень, под которым даже змея жить не станет, эту работу называют грязной, так оно и есть, — живых свидетелей не оставляют, женщины, дети, старики, — не важно… Свидетелей специальных операций, тем паче за границей, не щадят — и точка. Командир отряда должен был кончить американцев и сделать так, что их тела невозможно было опознать, чтобы от них даже воспоминаний не осталось, практически — это раз плюнуть, у морпехов были с собой два огнемета и несколько рюкзаков взрывчатки.

Однако американцев потащили с собой на десантный корабль, и русские дипломаты и американцы были в неважном состоянии, в джунглях, в бараке или земляной яме они подцепили малярию, отравились пищей, и уже несколько дней страдали от обезвоживания, кое-кого приходилось нести на самодельных носилках, темп передвижения был потерян. На обратном пути остановились, чтобы перевязать раненых и передохнуть, из лагеря передали сообщение на корабль, доложили об американцах, с корабля связались с Североморском и Мурманском, оттуда с Москвой.

Кто принимал решения — значения уже не имеет, но так или иначе начальство решило, что за отрядом морпехов организована погоня, красные кхмеры уже на подходе, — на корабль поступил приказ открыть заградительный огонь, и его открыли — из всех стволов, однако под обстрел попали не мифические кхмеры, а свои парни, морпехи понесли значительные потери личного состава, было много убитых и тяжелораненых. Кто был на войне, тот знает, что такое попасть под «дружественный огонь», — когда артиллерия лупит по своим.

В живых осталось до пятнадцати человек военных, кое-кто из гражданских, сейчас, по прошествии времени, цифры требуют уточнения. Выжившие участники операции были допрошены контрразведчиками Северного флота, командира морпехов Сурена Мирзаяна подозревали в предательстве, но сейчас эти подозрения нельзя доказать или опровергнуть, полную картину заварухи, случившейся в Камбодже, трудно, да и смысла нет, восстанавливать. Морские пехотинцы, те, что остались в живых, были комиссованы по ранению или сами подали в отставку и уехали из Мурманской области.

Командир отряда Сурен Мирзаян, прапорщик Юрий Кузнецов, раненые во время заградительного обстрела, а также подрывник из первого взвода прапорщик Константин Бондарь, проходили лечение в военном госпитале на территории части в Северодвинске. У следствия, которое вели сотрудники контрразведки Северного флота, было много вопросов к этим парням. Но однажды поздним вечером, эта троица совершила дерзкий побег на угнанной служебной машине. При этом пострадали несколько офицеров контрразведки, они пришли в госпиталь, чтобы задать раненым несколько вопросов, а раненые на них напали и так далее.

Позднее были предприняты попытки найти беглецов, но никого не нашли. Тогда к поискам подключили МВД, — толку никакого. Позже на самом верху решили подключить Госбезопасность, но было поздно, следы беглецов потерялись. Это ведь такие парни… Они могут спрятаться в пустой комнате. Вскоре в Комитете сменилось руководство, новые люди посчитали, что чекисты занимаются не своим делом — ищут каких-то дезертиров, — и свернули поиски.

По данным контрразведки Северного флота, несколько бывших морских пехотинцев из того отряда, живут в разных городах России. Им не было предъявлено обвинений, они ни от кого не скрываются. Двое, кажется, живут в Питере, один — инвалид, частично потерявший память. Другой остался без ноги, живет на пенсию, подрабатывает в местной церкви.

— Ну, какие вопросы? — босс распечатал пачку «Мальборо» и закурил.

— Кто из американцев остался в живых и какова их судьба?

— Американцы и наши дипломаты — это не твоя забота, но я темнить не люблю. Чтобы ты получил полное представление об этой истории, тебе выдадут все материалы, без исключения, и по американцам, и по нашим дипломатам, хотя эта информация — совершенно секретная, ей владеет всего несколько человек на самом верху.

— Почему спустя почти девять лет вдруг вспомнили эту историю?

— Что ж, это важный вопрос. Наверное, самый важный. Там же написано, что с посольскими работниками морпехи вытащили из плена несколько американцев, шпионов, которые работали под прикрытием гуманитарной организации. Теперь, когда Михаил Сергеевич Горбачев сблизился с Америкой, там, за океаном, решили, что СССР должен открыть им все секреты и тайны. Американцам что-то известно о той операции. Мы не знаем много они знают или мало. Но из Госдепа США пришло несколько писем в наш МИД: американцы пишут, что им известно о кампучийском деле, они хотят знать, что стало с их соотечественниками. Наши ответили: знать ничего не знаем. Какие-то конгрессмены написали запросы в администрацию ЦК КПСС, интересуются судьбами сотрудников гуманитарной миссии, пропавших без вести в Кампучии. Конечно, со временем наша сторона, ну, дипломаты, подготовит обстоятельный ответ, придумают что-то толковое, убедительное, но пока отвечать нечего. Понимаешь?

— Конечно, — кивнул Черных.

— Перед тем, как начать диалог с американцами, надо убедиться, что все концы зачищены. И никто из свидетелей той заварухи рта не откроет. У американцев много источников информации, есть сеть легальной и нелегальной агентуры на территории СССР. И найти человека, живого свидетеля, они при удачном стечении обстоятельств смогли бы. А какой-нибудь морально неустойчивый участник тех событий возьмет, да и поделится, — бескорыстно или за деньги, — тем, что знает. Почему бы и нет… Или поставит условие: вывезите меня из этой страны, потому что на развитой социализм у меня аллергия, — хочу в гнилое капиталистическое болото, — тогда услуга за услугу, я много чего расскажу. Газеты всего мира захлебнутся криком: русские в третьих странах похищают и убивают американских граждан. Не просто граждан — врачей. Главная задача — найти морпехов из сводного отряда. Понял меня?

— Так точно, — кивнул Черных.

— Математика простая, я повторю: есть ветераны, которые честно трудятся на благо родины. Сколько их осталось — сам подсчитаешь. Официально ушли в отставку, кажется, человек восемь-десять. С ними помягче, но надо в принципе исключить возможность их контакта с иностранцами и вообще — сомнительными личностями. Короче, эти ребята тоже под подозрением. Вчера они были уважаемыми ветеранами, сегодня — люди, с которыми хочет поближе познакомиться КГБ, по которым, возможно, тюрьма плачет. Но вот главная проблема: есть бывший офицер и два прапорщика морской пехоты, которые по сей день в розыске за тяжкие преступления. Мирзаян — командир сводного отряда, Кузнецов — заместитель Мирзаяна, Бондарь — прапорщик, взрывотехник. С ними церемониться не надо.

— Так точно.

— Ты спросил: почему спустя девять лет вспомнили ту историю. Но разве девять лет это срок? Вон шведский шпион Рауль Валленберг пропал в 1947-м году, якобы мы похитили. Так шведы до сих пор нам покоя не дают, пачками запросы получаем. И только успеваем отписываться. А американцы, если узнают что-то конкретное, — вцепятся мертвой хваткой. Еще вопросы?

— Все ясно.

— Можешь обращаться в любое время, — сказал босс. — Я жду результатов и надеюсь на тебя. Сейчас ступай в приемную. Составь список того, что может понадобиться. Сам выбери, с кем будешь работать. В канцелярии оформят приказ, я подпишу. Надо будет, подключи МВД и наших оперативников на местах. В понедельник получишь все материалы, что удалось собрать по тем событиям. Ну, спрашивай еще.

Черных молча пожал плечами.

— Ну, тогда от себя скажу то, чего в приказе написать нельзя. Те три парня, которых ты будешь искать и найдешь, — отпетые сволочи, сукины дети. Нарушили приказы, бежали из военного госпиталя, как только пошли на поправку. Каково? Дезертировали. Еще с применением насилия. Нанесли травмы средней тяжести контрразведчикам. Угнали служебную машину и скрылись на ней.

— Лихо. Наверняка выправили новые документы, поменяли имена…

— Они ведь — спецназовцы, хоть и бывшие, их всему научили, они сумели бы выжить даже в тылу врага или спрятаться в пустой комнате. А уж в СССР, в родной стране, — как рыбы в воде. Владеют всеми видами оружия, любой техникой, машинами, тракторами, подделают любые документы… И в рукопашном бою — не последние люди. Так вот, — с этой троицей без церемоний. Чуть чего и… Сэкономим родному государства тонну бумаги. С этим все ясно?

— Так точно, — кивнул Черных.

— Я знаю, ты это дело раскрутишь. Найдешь негодяев. Ты не выпускник института благородных девиц, действуй решительно. И помни, что результат будет спрашивать даже не председатель Комитета, а первые лица со Старой площади.

Босс поговорил еще четверть часа, затем повернул голову и посмотрел на циферблат напольных часов, значит, разговор окончен.

Глава 3

Место, где будет работать майор Павел Черных, оперативники и три технических сотрудницы, — это подставная, существующая только на бумаге, фирма «Агрегатэкспорт», всего в нескольких кварталах от главного здания Комитета госбезопасности на площади Дзержинского, занимавшая часть первого этажа серого восьмиэтажного здания постройки начала двадцатого века. С парадной стороны три пыльных витрины: за стеклом высокие щиты из пожелтевшего картона, — наискосок надпись синими буквами «Агрегатэкспорт СССР», на переднем плане, близко к витринному стеклу, макет трактора «Беларусь», дизельного двигателя в разрезе, прицепной косилки плющилки и комбайна «Дон».

У парадного подъезда, возле вечно запертой двери — стеклянная доска в раме, золотыми буквами на черном фоне то же название — «Агрегатэкспорт СССР», а внизу, буквами помельче, — «при Министерстве внешней торговли СССР». Любому прохожему ясно, — тут помещается контора по экспорту тракторов, комбайнов и запасных частей, — родное государство гонит продукцию в развивающиеся страны, поскольку странам развитым этот хлам, включая косилки плющилки и знаменитые комбайны «Дон», — без надобности. Странам развивающимся, — нашим добрым друзьям, — за трактора и комбайны платить нечем, но это уже не экономика, а большая политика, от которой простым людям надо держаться подальше, — во избежание неприятностей.

Оперативники попадали в контору через черный ход, спрятанный во дворе колодце, в этот двор, в эту вечную темноту или полумрак, если понадобится, удобно будет подогнать машину, чтобы доставить сюда или отвезти нужного человека в Лефортовский следственный изолятор или еще дальше, где искать не станут.

Майор Павел Черных занял место за письменным столом в большом кабинете, отделанном по моде, — светлыми деревянными панелями, и обставленном с шиком руководителя высокого ранга. Вдоль кабинета приставной стол для совещаний, рабочий стол с несколькими телефонными аппаратами, в том числе «вертушкой» с золотым гербом СССР посередине диска — каналом связи с важными чиновниками, членами правительства и партийными бонзами, для разговоров с руководителями КГБ, а рядом телефон внутренней связи с оперативниками, которые занимали комнаты вдоль коридора.

Черных открыл сейф, вынул несколько листков с машинописным текстом и большую клеенчатую тетрадь, упал в кресло, закинул ноги на стол и стал шуршать бумажками. В тетрадь он заносил некоторые мысли, наблюдения, чтобы не держать в голове лишний информации, в тетради была начерчена таблица с именами морских пехотинцев, убитых во время операции «Гарпун» и тех, кому повезло, кто выжил, и отдельно кое-какие адреса и телефоны — жен, детей, матерей, любовниц, — они могут понадобиться в скором времени.

Наверное, герои этой истории, бывшие морпехи Северного флота, стараются забыть прошлое, всю эту чертову операцию, забыть кровь, потерю друзей, предательство, у них давно другая жизнь, но прошлое бежит следом, держит за шкирку и не хочет отпускать. Девять лет прошло… За эти годы один офицер и два прапорщика скончались. Станислав Ухов, старший лейтенант в отставке, пять лет назад под Новый год пьяным замерз на улице. Прапорщик Иван Ткачук получил увечья во время аварии в котельной, где работал истопником, умер в машине «скорой». Прапорщик Николай Абрамов попал под машину, получил серьезные травмы, умер в крошечной больнице, в Рязанской области.

Чтобы развеять последние сомнения и все проверить, по месту жительства этих граждан побывали оперативники, представились работниками местных военкоматов, поговорили с родственниками, сказали, что хлопочут об увеличении пенсии на умершего кормильца, дело это непростое, потребует времени, и бюрократы не дремлют. Опера забрали кое-какие документы и фотографии, побывали на кладбищах.

А буквально месяц назад умер еще один участник событий девятилетней давности некий Иван Губанов. Проживал в Колпино под Питером, был женат, осталась приемная дочь семи лет и годовалый сын. Лейтенант Губанов умер в квартире любовницы, когда они вдвоем принимал душ. Что ж, список стал короче, сама смерть его проредила, значит, — возни меньше, — он вычеркнул четыре имени фломастером.

Перелистал страницы, — вот те счастливчики, кто выжил и до сих пор неплохо себя чувствует. Как пишут в газетах: «их судьбы сложились по-разному». Некий Вадим Матвеев заочно окончил строительный институт, быстро взлетел наверх, получил должность старшего прораба, начальника СМУ, а теперь он заместитель управляющего строительным трестом. Женат, есть ребенок. Роман Ищенко живет в Питере, водитель грузовика, женат, дочери два годика. Николай Петров, — старший товаровед в московской комиссионке, где перепродают импортную аудио технику, женат, двое детей. Артур Зарецкий, — холост, живет в Питере, в одной квартире с престарелой матерью и сестрой. Инвалид первой группы, детей нет, получает пенсию, подрабатывает в церкви…

Эти четверо ни от кого не прячутся, живут открыто и пребывают в заблуждении, что большие неприятности всегда, как было и раньше, обойдут их стороной. С Ищенко и Зарецким можно не церемониться, не надо искать трудных решений там, где все просто и ясно.

Немного сложнее с Вадимом Матвеевым из строительного треста, — человек относительно молодой, но заметный, если что-то с ним приключиться, например, встреча с вооруженным бандитом, которая кончится плохо, — поднимется шум. Будут строчить в районной газете, а потом и в областной… Некролог с фотокарточкой Матвеева, а рядом целый очерк под заголовком «Знаете, каким он парнем был?» И запретить этого нельзя. В горбачевские времена газеты получили слишком много воли и слишком мало ответственности, молодые журналисты вытирают ноги о заслуженных людей, не смотрят на чины и звания, все ставят под сомнение…

Но главная проблема, — трое военнослужащих, пропавших без вести… Раненые во время операции «Гарпун», они вернулись в Северодвинск на десантном корабле, проходили лечение в госпитале, когда пошли на поправку, избили контрразведчиков, угнали машину и пропали, будто в воду канули, наверное, сменили имена, живут неизвестно где, непонятно что замышляют, — от них жди беды. Вопрос в одном, — когда рванет этот ящик динамита, точнее, целых три ящика.

Мирзаян, Кузнецов и Бондарь.

* * *

Черных налил из термоса стакан чая, бросил пару кусков сахара, размешал карандашом и стал разглядывать два книжных шкафа, забитых материалами партийных съездов, конференций и пленумов ЦК, на почетном месте в средних рядах — полное собрание сочинений Ленина — пятьдесят огромных томов в строгом темно-синем переплете с золотым тиснением.

На стене над письменным столом большой портрет, — бывший Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев, облаченный в парадный светло-серый мундир маршала, с золотыми звездами на груди, сидел у окна с видом на Кремль, смотрел строго, густые сросшиеся брови были нахмурены. Это произведение искусства не сняли с гвоздя по какому-то недоразумению, по ошибке или ждали второго пришествия Брежнева. Рядом портрет Горбачева, тоже под стеклом, этот товарищ в цивильном синем костюме и бордовом галстуке, на лице загадочная, словно у Моны Лизы, улыбка, на заднем плане башенки Кремля.

В углу кабинета — кожаный диван, в нем выдвижные ящики, а в них — свежее постельное белье, на тот случай, если захочется заночевать на работе. Время от времени кабинет убирали, смахивали пыль с портретов, натирали воском пол, но почему-то здесь витали странные запахи, так пахнет в поликлинике или амбулатории: нафталином, валидолом, карболкой и еще какой-то дрянью, не имеющей названия.

На столе и книжных полках в беспорядке расставлены памятные сувениры: макет самолета ИЛ-69, бюстики Ленина и Карла Маркса, ракета, летящая к Луне, Гагарин из фаянса, пара вымпелов из велюра на блестящих латунных подставках: «Победителю социалистического соревнования» и еще разная бесполезная чепуха. Черных с первого взгляда влюбился в большой светлый кабинет, была бы его воля, — сидел тут до самой пенсии.

* * *

Когда вошел Сергей Ильин, Черных, задрав ноги на стол, допивал чай. Он поставил стакан, тронул подметкой бюст Гагарина, чуть не свалил его на пол. Ильин поздоровался, сел к приставному столику.

— Как успехи? — спросил Черных.

— Успехи есть, — Ильин улыбнулся и потер ладони. — И очень даже впечатляющие. Будь здоров успехи. Вчера вечером мне Ленка звонила, сама. Ну, та блондинка, кудрявая. Она от тебя млеет. Сказала, что в пятницу можно собраться у нее. Еще подружка придет, потрясающая…

— Господи… Я не об этом, не о Ленке.

— А, тогда замолкаю.

— С сегодняшнего дня надо сосредоточиться на бывшем капитане морпехов Сурене Мирзаяне, прапорщике Юрии Кузнецове. Я просмотрел всю макулатуру, которую дали в конторе, и вот что скажу, — в этой истории Мирзаян и Кузнецов — ключевые фигуры. Они подготовили побег из гарнизонной больницы, они избили офицеров контрразведки, спустили с лестницы начальника секретной части и дознавателя, учинили погром, угнали машину. И пропали без следа. Они самые опасные. Ну, и Бондарь следом увязался. Найдем этих парней — и точка. Бондарь сам найдется, он фигура второстепенная.

— Нет вопросов, из-под земли достанем, — продолжил мысль Ильин. — И получим бесплатные путевки, ну, в дом отдыха, в Сочи. Там расслабимся. Итак… Наше меню: вино и биллиард — целый день, до вечера. На десерт — женщины. Строгий отбор, от семнадцати до двадцати пяти. Правда, есть отягчающее обстоятельство. До лета еще далеко.

— Слушай, Сергей, я не требую невозможного. Но в рабочее время — думай хоть иногда о работе. Так вот, надо проверить Мирзаяна и Кузнецова по всем категориям учета. Начать с профсоюзного, — он самый большой. Далее партийный учет. Вдруг наши герои ненароком в КПСС вступили, за такое время все могло случиться. И теперь они борются за дело мира и строят коммунизм. А мы их еще не поздравили.

— Далее Загсы?

— Точно. За прошедшие восемь лет не одна сотня мужчин с такими именами и фамилиями сочеталась законным браком. Наверняка отдельные граждане брали фамилии жен. Надо проверить. Или другой вариант. Может быть, Мирзаян или Кузнецов благополучно скончались. Ну, преждевременно. Если так, где похоронены? Затем милицейский учет, потом прописка, жилищно-эксплуатационные конторы, ЖЭКи. Дай паспортным столам столько работы, чтобы они неделю потели, но Мирзаянов и Кузнецовых принесли на тарелочке. Всех, ну, кроме древних стариков и новорожденных. Плюс — база данных ГАИ. Возможно, кто-то получал водительские права. Наконец, учет министерства здравоохранения.

— Поликлиники, больницы?

— К каким поликлиникам прикреплены все Мирзаяны и Кузнецовы, подходящие нам по возрасту и описанию. Знаю, ты скажешь, что наши герои давно обзавелись липовыми паспортами, живут под чужими именами и так далее. Скорее всего, так оно и есть. Но мы обязаны отработать все версии. А вдруг?

— Я скажу другое. Если мы пойдем этой дорожкой, то утонем в макулатуре, которую сюда будут присылать со всего Союза. Грузовиками. Справки, ведомости, протоколы…

— Позвоню в контору, попрошу, чтобы нам дали в помощь трех-четырех женщин из информационного центра. В конце коридора свободная комната, пусть там работают. Когда разберемся с этими категориями учета, копнем глубже. Пока распределим работу между всеми сотрудниками, так мы быстрее продвинемся. Чего думаешь?

— Х-м… Кадры из информационного центра не нужны. Там красивых и молодых девушек — ноль целых и две десятых. А если по делу… Надо задействовать золотой фонд — лучших осведомителей. Ведь кто-то что-то видел, слышал… Люди, которых мы ищем, наверняка сталкивались с криминальным миром. Кузнецову и Мирзаяну были нужны паспорта, прописка, хотя бы временная. Наконец, водительские права. Тут требуется толковый фармазонщик.

Черных встал, прошелся по кабинету, рассуждая на ходу.

— Кузнецов вырос в детдоме. Можно найти друзей его юности. Он был женат, родился сын. Брак существовал недолго. Надо поговорить с бывшей женой. Возможно, Кузнецов после побега появлялся в Питере, даже жил там, пытался встретиться с ребенком. По Мирзаяну… Дай подробное поручение армянским оперативникам. Составь список вопросов, которые надо прояснить. Отправь в Ереван копии его фотографий. Они старые, но других все равно нет.

— Еще что-нибудь?

— Одна тонкость. Скажем, Мирзаяну очень легко поменять фамилию. Надо дописать в паспорте всего несколько букв. Не Мирзаян, а Мирзаянов. Или Мерзаянин. Кузнецов мог превратиться в Кузнецовского. Фамилии, близкие по написанию, тоже надо бы проверить. Но это дело долгое, пока отложим. А то и вправду — утонем в бумажках. И тогда операцию «Москва Икс», авось, закончат наши потомки.

— Не понял… А что это за операция «Москва икс»?

— Хороший вопрос. Ты ведь знаешь, что любые наши мероприятия или операции обозначают на бумаге набором цифр и букв. Но у меня в голове не задерживаются вся эта арифметика. Поэтому про себя называю мероприятия человеческими словами. Вот «Москва икс», например. Вся эта история началась в Москве, на самом верху. МИД СССР направил самым большим людям этой страны, тем, кто принимает решения, секретное письмо. Так и так, наши дипломаты попали в плен, им угрожает смертельная опасность… А сверху дали отмашку Генштабу Военно-морских сил: надо вытащить сотрудников МИДа из той помойки.

— Я не знал этой предистории, — сказал Ильин.

— Так вот, начальство из Генштаба ВМФ быстро сварганило свой план, простой и верный. На нашей вьетнамской военной базе в Камране находится десантный корабль и куча морских пехотинцев, вооруженных до зубов и готовых к бою. В Москве принимали все главные решения. И закончиться эта музыка должна именно в Москве, в тюрьме КГБ, в Лефортовском следственном изоляторе. Но есть икс, есть некая загадка, тайна… Ведь мы сейчас не знаем, когда наступит конец истории, и сколько человек до него доживет.

— Понял. Это забавно. Да, чертовски забавно…

Черных остановился возле шкафа с собранием сочинений Ленина, открыл стеклянную дверцу, вытащил наугад первый же том, положил на стол, попытался полистать, но страницы слиплись, — уборщица изредка протирала книги влажной тряпкой, другие страницы не были разрезаны, видимо, Черных оказался первым человеком после уборщицы, который прикоснулся к великому ленинскому наследию.

Он включил радио, сделал звук погромче, наклонился к Ильину:

— Владимира Ильича мы любим, но никто не читает. А все печатаем, печатаем… Я где-то слышал, что ленинских работ в мире издано столько, что их количество чуть уступает количеству библий или цитатников Мао Цзэдуна. И еще жалуемся, что в стране бумаги нет. Кстати, вклейки в эти книжки, все эта портреты, карты, графики, — напечатаны за границей. Мы так красиво не можем. Это к вопросу: на что расходуем валюту. Все Ленину…

— Да, не зарастет народная тропа, — придушенным шепотом поддакнул Ильин. — Не зарастет. Хотя давно уж пора…

— Сколько паразитов сделали карьеры на этих книжках. Диссертации защитили, в академики пролезли. Эх, чего говорить…

Ильин вертелся на стуле, как на горячей сковородке, и думал: вот бы письмишко с этой болтовней отправить куда следует, кому следует, и пленку с записью приложить. Черных вытряхнули бы из штанов за пять секунд, из партии, с должности, — отовсюду. Но писать нельзя, сам себя подставишь, себе яму выроешь и окажешься в ней вместе с майором, рядышком, — ты и он.

— Так что Ленке сказать? — уже в дверях спросил Ильин. — Идем или нет?

— Не пойду, — ответил Черных. — Скажи, что я заболел. Ангиной, а не дурной болезнью.

Глава 4

Черных пришел на работу пораньше и снова стал просматривать две тощие папки, которые фельдъегерь принес вчера во второй половине дня, часть материала хватило времени прочитать вчера, оставшиеся несколько страниц просмотрел по диагонали. В документах речь шла о побеге из военного госпиталя трех главных фигурантов дела: Мирзаяна, Кузнецова и Бондаря. Первый вопрос, который сам собой напрашивается: почему бежала именно эта троица? Они были друзьями и могли друг другу довериться. Бежать одному трудно, тут нужна компания. Придумал все Сурен, его выбор пал на Бондаря и Кузнецова — эти не проболтаются.

Черных листал протоколы допросов свидетелей, пострадавших, врачей. Кузнецова и Бондаря держали в отдельных палатах в разных концах коридора на втором этаже, Мирзаяна устроили в палату на третьем этаже, тоже отдельную. Возле каждой двери дежурили два вооруженных матроса. Никакой связи между этими парнями, разумеется, не было. Лечащий врач у всех один — некий Ватутин Иван Ильич, ныне покойный, умер от белой горячки три года назад.

Доступ в палаты имели и другие врачи, медсестры, уборщицы, в общей сложности девятнадцать человек. Когда приходили врачи или сестры, с ними в палате оставался один из дежурных охранников, слушал разговоры и вообще… Да, связи между ранеными быть не могло, но она была. Помогал кто-то из врачей или медсестер. Вечером к Мирзаяну приходили контрразведчики, начинались допросы. Мирзаян, симулировал потерю памяти, говорил, что не спит от боли и так далее, видимо, он уже пришел в себя, оклемался, на нем вообще все заживало быстрей, чем на собаке, — но тянул время, выжидал. «Мне бы еще хоть немного подлечиться, и все вспомню», «Дайте время — и память вернется», — его слова. За две недели контрразведчики прониклись доверием к Мирзаяну, угощали его куревом, отстегивали наручники от кровати.

О чем думал капитан морпехов ночами, когда оставался один? Ему было страшно. Еще неделю больничной жизни, возможно, подарят, — и все. Потом переведут в следственную тюрьму, начнутся настоящие допросы, а не посиделки, потом военный трибунал, длинный срок в крытой тюрьме строгого режима, там, в холодной клетушке, он оставит молодость и здоровье, может быть, сойдет с ума. Когда в следующий раз наручники отстегнули от кровати, он выкурил сигарету, а затем избил контрразведчиков и охрану, связал их бельевой веревкой, переоделся в китель и зимнюю шапку, спустился на второй этаж, где ждали Бондарь с Кузнецовым. Там охранники уже были разоружены и связаны, телефонная связь с больницей нарушена…

* * *

Черных закрыл папки и убрал в сейф, скоро встреча с отставным подполковником второго главного управления КГБ Павлом Ивановичем Глотовым. Лет семь-восемь назад Павел Иванович занимался тем, чем сейчас занят Черных: искал прапорщиков и офицера, бежавших из госпиталя в Североморске. Глотов подошел совсем близко, но нелегкая судьба, чертов случай взяли свое, — Павел Иванович на темной улице заступился за девушку, которую волок в подъезд пьяный амбал, откуда-то появился еще один громила, сунул в спину перо, лезвие задело позвоночник.

Глотов пережил несколько операций, но восстановиться до конца не смог. Чистая и прекрасная с виду девица, из-за которой он потерял здоровье, оказалась кабацкой потаскушкой, ее не поделили два пьяных Ромео. Глупо.… Вскоре поменялось руководство Госбезопасности, кто-то наверху решил, что чекисты занимаются не своим делом, когда ищут сбежавших дезертиров, — для этого есть милиция, кое-какие материалы передали обратно в МВД, а розыскное дело положили в темный сундук и присыпали нафталином. Материалы, собранные Глотовом, вот они, в папке, но в разговоре может вспомниться что-то новое, чего нет в бумагах.

* * *

Глотов, немолодой мужчина с добрым лицом, которого здесь уважительно звали дядей Пашей, пришел раньше времени. Черных поднялся навстречу, пожал руку, помог снять пальто, спросил о самочувствие и подумал, что время людей не щадит, за прошедшие годы Глотов превратился в старика, толстого, с короткой стрижкой седых волос, похожих на птичий пух, ходил он медленно, опирался на палку. Прибавляло лет черное пальто с каракулевым воротником и шапка «пирожок» из искусственной цигейки.

Черных спросил про внучку. Оказывается, она учится в Хореографическом училище при Большом театре, в четвертом классе, подает большие надежды и станет второй Майей Плисецкой, а то и дальше пойдет. Это не стариковские фантазии Глотова, нет, — чистая, правда. Он, пользуясь положением бывшего сотрудника госбезопасности, напросился на встречу с самой Софьей Головкиной, директором этого учебного заведения, этой святыни советского балета, и Головкина, в прошлом блестящая советская балерина, добрая душа, наговорила про внучку таких теплых слов, что сердце расцвело, как чайная роза. И до сих пор, да, цветет. И даже пахнет.

Радует внучка, а ведь конкурс в училище — сто детей на одно место, и все ребятки одаренные, все талантливые, — Глотов пустил слезу, достал платок и с настроением высморкался. Он не отказался от чая, карамели и «юбилейного» печенья, несколько раз поднял голову, с ненавистью посмотрел на портрет Горбачева, хотел сказать что-то ядовитое, сказал другое:

— Вчера жена два часа простояла в очереди, чтобы курицу купить. И перед ней все кончилось. Говорят, дальше еще хуже будет. Все этот…

Он допил чай и без лишних вопросов, перешел к делу. Сказал, что в группу помимо московских оперативников входили коллеги из Еревана, приказ найти Мирзаяна был получен, когда в это дело уже сунули нос менты и военная контрразведка, они везде наследили, потоптались, наделали шума, как слон в посудной лавке, — Мирзаян лег на дно и переждал неспокойные времена. Группа Глотова установила, что Мирзаян бывал у родителей, в Армении, точнее, в Ленинакане, гостил у них сутки или двое, старался не показываться на глаза соседям, знакомым, но в маленьких городах трудно прятаться.

За домом родителей организовали наблюдение, но поезд ушел, пыль улеглась, наблюдение сняли. Черных вставил слово: родителей Мирзаяна уже нет в живых, из близких родственников остались, кажется, дядя с тетей Артур и Ануш Мирзаян. Глотов сделал паузу, он говорил медленно, но голова оставалась ясной, без бумажки помнил все имена. Дядя Мирзаяна тоже жил в Ленинакане, но, кажется, собирался переезжать в Спитак.

— Проверили, — кивнул Черных. — Дядя с тетей перебрались в Спитак. Купили хороший дом почти в центре города.

Дядя Паша потеребил седые брови и одобрительно кивнул. Вспомнил, что детей у дяди нет, единственный сын умер молодым. Старик, как и покойный отец Мирзаяна, занимается ювелирными работами, наверняка, он весьма обеспеченный человек. Сурена с дядей связывали теплые отношения, не исключено, племянник тайком его навещает. Прошло время, годы прошли, Мирзаян наверняка поверил, — так устроен человек, — что все быльем поросло, кому он теперь нужен, а был бы нужен, — из-под земли бы достали, — и потерял бдительность. Если Сурен жив, найти его будет проще, чем несколько лет назад, когда он, словно пуганая ворона, боялся каждого куста, и новый день жизни проживал как последний.

* * *

Черных положил перед Глотовом бумажный листок, поделенный надвое вертикальной линией. Справа мертвые, слава — живые. Восемь лет назад на чужой берег сошли тридцать восемь морских пехотинцев, обратно на корабль спасательной командой были доставлены десять морпехов, все ранены, среди них Мирзаян. Сегодня, предположительно, список совсем короткий, всего семь человек. Большинство бывших морпехов не прячутся, не живут кочевой жизнью. Вот, например, Роман Ищенко, пустил корни в Ленинграде. В той мясорубке был ранен, страдает провалами памяти, работает водителем грузовика, женат, имеет на иждивении малолетнего ребенка. Его несколько раз допрашивали офицеры флотской контрразведки, толка никакого.

Или вот Артур Зарецкий, бывший прапорщик спецназа, живет в Ленинграде с матерью и сестрой, восемь лет назад был тяжело ранен, левая нога ампутирована выше колена, ранение в голову. Получает пенсию по инвалидности, подрабатывает в местной церкви, злоупотребляет… Он тоже не в счет. По-настоящему Черных интересует только три человека те самые, что бежали из госпиталя: Кузнецов, Мирзаян и Бондарь.

— Ты кури, дядя Паша, — Черных придвинул гостю пепельницу. — Тут без церемоний.

Глотов ценил доброе отношение, ему нравилось, что молодые чекисты уважительно называют его дядей Пашей, приглашают на торжественные мероприятия в клуб Дзержинского, к праздникам привозят продуктовые наборы, все как полагается: палка полукопченой колбасы, баночка икры, зефир в шоколаде, кофе растворимый, пару пачек индийского чая, курицу, поздравительную открытку за подписью начальника второго главка, да, — такое отношение заслужить надо.

Как-то пару раз Глотова в среднюю школу приглашали, рассказать детишкам о нелегкой работе в правоохранительных органах. Разве он мог рассказать хоть бы какую историю из жизни, когда давал подписку о неразглашении? И за всякую болтовню на детском утреннике не только хорошей поликлиники и пенсии лишат, — медали снимут, а с ними заодно — и голову. Ничего из жизни контрразведчика рассказать нельзя, ни одного имени, ни намека… В его загашнике — несколько общих фраз и пожелание детям расти честными, заниматься спортом, беречь родину и завоевания Великой октябрьской революции, — это самое дорогое, что есть у советского человека, ну, эти завоевания революционные. А школьники, что с них взять, они думают, что он бывший милиционер, они про КГБ — пока знать ничего не знают. Ну, жизнь длинная, так она устроена, что с КГБ юные ленинцы еще обязательно познакомятся, не разойдутся.

— Вам бы еще месяц — и Мирзаяна взяли, — сказал Черных. — Я вот хотел совета спросить: с чего начать, как подступиться.

— Сейчас в кино разные иностранные фильмы разрешили крутить, документальные. Хожу, смотрю. Недавно про разные спутники показывали, что, дескать, из космоса можно разглядеть спичечный коробок на ладони человека. Может, оно и так. Но чекистам такую технику еще не выдали. Поэтому и работать надо проверенными методами. У Мирзаяна дядя с теткой… Пусть ночью к ним залезут двое-трое наших сотрудников. Если есть собака — отравить. Когда проникнут в дом, тетку отделать, но не перестараться. Чтобы в больнице она еще пожила. Ну, хоть неделю-другую.

— Племянник попробует пробраться к тетке? Ну, чтобы сказать последнее прости?

— Вот именно. Деда тоже отделать до бесчувствия. На этом остановка, хватит. Никаких смертельных травм. Тут же анонимный звонок в «скорую» — пусть приезжают. Нападавшие, молодые ребята, должны спросить, куда старик заховал ценности и так далее. В доме все перевернуть вверх дном — якобы грабители деньги и золото искали, чистая уголовщина. Следить за больницей. Мирзаян появится, вы его упакуете.

— А если нет? Если решит — слишком опасно?

— В этих ситуациях, когда умирает близкий человек, и ты знаешь, что не увидишь его больше никогда, — решает не голова, а сердце. Он пойдет на любой риск, чтобы увидеться со старухой. Тебе надо глубже изучить личность Мирзаяна. Он вспыльчивый, резкий. С одной стороны, — сильный человек, прошел огонь и воду, награжден медалью и орденом, бывший командир отдельного батальона специального назначения морской пехоты. Поручи ему любое задание, самое опасное, самое безнадежное, — он костьми ляжет, но выполнит. А с другой стороны…

— Что с другой?

— Жалкий сентиментальный человечек, которому эмоции заменяют мозги. Он не умеет управлять собой, не то, что отрядом морпехов. Во время выполнения боевого задания дрогнул, не пристрелил ту сучку, когда узнал, что она беременна. Мирзаян наперед понимал, — за эти фокусы его могут понизить в звании, снять с должности. На месяц отправить в нужник, чистить зубной щеткой пол… И все-таки не кончил ее. Вот в этом он весь. Он придет — это обязательно. Если все-таки не сможет пробраться в больницу, явится на похороны. Это выше его сил — не проститься со старухой.

— Но он может и не узнать об этом ограблении и про тетку…

— Надо в республиканской газете заметку тиснуть. Даже обсуждение организовать: почему молодость так жестока? И по радио… Ну, чтобы разговоры пошли по всей республике, чтобы до него докатились. Тогда Мирзаян твой. Или другой вариант: дом поджечь. Да так, чтобы старуха в нем сгорела, а дед получил ожоги и оказался в больнице. Но с огнем шутки плохи, ненароком можно переборщить. Первый вариант мне больше нравится. И еще…

Он вытащил из кошелька бумажку, сложенную вчетверо, положил на стол, сказал, что Рубен — имя воровского авторитета, который в те годы жил в Москве, не исключено, что он знаком с Мирзаяном. Этот Рубен находился в разработке Комитета, но выяснить правду Глотов не успел, дело закрыли.

— Слышал о Рубене?

— Может быть, — ответил Черных. — Надо бумаги поднять из архива.

— Дело давнее. Не знаю, жив ли он. Но проверить можно.

— Конечно, — улыбнулся Черных. — Обязательно.

Он поблагодарил заслуженного ветерана, потискал его мягкую, пахнущую детским мылом руку. Сказал «минуточку», открыл сейф и вытащил оттуда большую бумажную сумку, а в ней три банки мясных консервов, килограмма два апельсинов, пачка овсяного печенья, полкило соевых батончиков «Рот-Фронт», десять пачек сигарет «Пегас», крепких, с фильтром. Главное, приличный кусок мороженой говядины с костью, из такого мяса не борщ варят, — мечту. Глотов обрадовался, как дитя, аж глаза увлажнились. Он снова вдохновенно высморкался, схватил сумку и убежал, словно боялся, что Черных передумает и отберет гостинцы, тогда внучка, будущая звезда балета, останется без апельсинов.

Проводив коллегу, Черных побродил по кабинету, размышляя о превратностях судьбы, о слепом случае и о том, как тесен мир. С Рубеном, воровским положенцем и по совместительству нештатным осведомителем КГБ, он ужинал месяца два назад, тогда понадобилась консультация по одному пустяковому вопросу.

Глава 5

Черных коротал время за чтением газеты, дожидался телефонного звонка. Скоро он отправится на Чистые пруды, там в индийском ресторане, похожем на аквариум, стоявшим между двух прудов, назначена встреча с законным вором Рубеном Губановым, по отцу он русский по матери армянин. Рубен давно сотрудничал с КГБ, это спасало от длительных тюремных сроков и вообще — от неприятностей с милицией.

Он информированный человек с непростым характером, — некоторое время назад он сел на иглу и постепенно превратился в психопата, готового сорваться с нарезки из-за любого пустяка, его побаивались даже свои, правильные воры. Говорят, он хороший стрелок, не расстается с «браунингом», ножичком иногда балуется, на всякий случай Черных проверил пистолет, передернул затвор, взвел курок, положил ствол в верхний ящик стола, прикрыв вчерашней газетой.

Мысли оборвал телефонный звонок. Это был Рубен, он же Семеныч, он же Крендель, он же Царь Соломон. Сказал, — не хочет идти, куда запланировали, там кормят плохо, лучше встретиться в то же самое время, но в «Салюте», — это рядом с мостом, где прошлый раз толковали. Там подают мясную солянку, румынское вино и беленькую русскую. Черных положил телефонную трубку, взял пистолет, снял курок с боевого взвода. И вправду, добрый ужин под рюмочку не помешает.

Черных полез в сейф, взял из толстой пачки несколько крупных купюр, сунул в бумажник. Во внутренний карман пиджака запихнул запечатанный конверт. Он позвонил по внутреннему телефону Ильину, сказал, что уходит, сегодня не вернется.

В пятом часу Черных вошел в ресторан, сказал администратору, человеку неопределенных лет в синим пиджаке с золотыми пуговицами, что его ждет друг, свернул в зал, полный пестрой публики, в клубах табачного дыма плавали официантки, не очень молодые и не очень симпатичные, крутили записи Джо Дассена и еще каких-то иностранных певцов. Рубен сидел за столиком у окна, это был худой человек лет пятидесяти с гаком, костюм болтался на нем как на вешалке, руки беспокойные, пятерней он то и дело откидывал назад волнистые седеющие с желтизной волосы, недоверчиво щурил глаза, похожие на жирные маслины. Лицо напряженное, будто одеревеневшее.

Он поприветствовал Черных кивком головы и сразу перешел к делу:

— Принес?

Черных молча достал пакет и сунул его под стол, в чужие дрожащие руки. Морщины на лбу Рубена разгладились, он поднялся, исчез в табачном дыму, у него старый приятель, кажется, директор этой помойки. Подошла официантка в синеньком платье и передничке, очень любезная, с нарумяненными щеками и густо подведенными бровями, Черных заказал солянку и биточки, дальше, про водку и пиво, объяснять не стал, он тут свой, раз его пустили за столик человека, которого знают и уважают. Черных смотрел через тюлевую занавеску на тени пешеходов, представляя, как Рубен скинул пиджак, он сидит за директорским столом, закатал выше локтя рукав рубашки. Он обломал ампулу, наполнил морфином шприц.

Спустил толстые бордовые подтяжки, вошедшие сейчас в моду, использует их вместо резинового жгута, перехватил руку выше локтя, натянул подтяжки зубами. Теперь волнуется, ищет иголкой вены, от которых почти ничего не осталось. Черных, томимый жаждой, опрокинул стопку и закурил. Рубен вернулся быстро, теперь он выглядел бодрым, помолодевшим лет на десять, зрачки сузились, глаза засветились молодым блеском. Под столом он передал половинку тетрадного листка, на нем всего три слова: Сурен Погосян, Ереван. Черных испытал приступ легкого волнения. Он никогда не слышал этого имени, никогда не знал этого человека, но если наводку дал Рубен, — значит…

— Намечалась одна сделка, но сорвалась. — сказал Рубен. — Сурен хотел продать пару вагонов стирального порошка «Лотос». Ну, я его свел с одним человеком, которому был нужен этот долбаный «Лотос». По правде сказать, я видел Сурена всего один раз, в ереванском кабаке что-то праздновали. Тогда, помню, Сурен поил и кормил целый стол народа, так швырялся деньгами, будто на следующий день деньги отменят и объявят коммунизм. И ничего нельзя будет купить на миллионы, спрятанные в грязном матрасе. Говорят, хрустов у него как грязи, лайбу меняет каждый год. Берет только белые «жигули». Любит красиво пожить. Видно сразу, что ему никогда рога не обламывали. И в стойле он еще не был.

— Нет ошибки?

— Я редко ошибаюсь.

Черных выпил рюмку, глотнул «Боржоми» из бокала и перевел дух. Неужели поиски, которые могли отнять многие недели, даже месяцы, подошли к концу, толком не развернувшись по-настоящему? Не успев прицелиться, попали в десятку.

— Что ты о нем знаешь? — спросил Черных.

— Сурен договаривается с директорами предприятий, чтобы ему направляли левак, ну, неучтенный товар, и перекидывает его. Все подряд: мебель, ковры… Плюс спекуляция ювелирными изделиями. За такие дела ему можно ярмо натянуть лет на двадцать.

— Ювелирными изделиями? — Черных вспомнил, что покойный отец и дядя Карена Мирзаяна, ювелиры.

— Подробностей не знаю. Тот Сурен появился в Ереване лет десять назад или около того. Уже тогда у него были деньги. Он купил должность заместителя начальника железнодорожного склада и начал товар дербанить. Сначала потихоньку. Потом поднялся до заместителя директора крупного склада, через который гонят дефицит. Так от железки и кормится. Сейчас, когда все начальство помещается в его кармане, он уже не стесняется. Так что, кидай мозгой, чего делать будешь.

Торопясь, Черных доел солянку и опрокинул рюмку водки.

— Если все правильно, с меня премия. Хрустики подсыпать или лекарство?

— Мне фанера без надобности, — Рубен постучал ладонью по груди. — Ты мне срасти вот этого самого, чего сегодня принес. В Москве ваши же чекисты за горло взяли и живьем режут.

— Я слушал, у тебя какие-то неприятности? Если что, помогу.

— Пока ничего серьезного.

— Может, нужен хороший адвокат? — пошутил Черных.

— На кой черт он мне нужен? — с тех пор, как Рубен сел на иглу, он перестал понимать шутки.

— Хороший адвокат всем нужен. Даже невинным младенцам.

* * *

Черных так спешил, что не стал вызывать казенную машину, остановил частника и, предъявив удостоверение офицера Госбезопасности, приказал водителю отвезти к его «Агрегатэкспорту», когда приехали сказал «спасибо», но денег не дал. В кабинете, упав в красное кресло, он сделал несколько телефонных звонков, сначала в информационный центр, запросил справку на Сурена Погосяна, но не бумажную, пусть пробьют эту личность и сразу по телефону прочитают, что на него есть. Через полчаса он знал все, что хотел.

Черных вызвал Ильина, который сегодня дежурил до полуночи, изложил суть дела. Ильин должен подобрать трех-четырех оперативников и сейчас же, немедленно, отправить их во Внуково, там они получат билеты до Еревана на ближайший рейс. Если билеты проданы, с самолета снимут пассажиров. Оружие взять с собой. Гостиницу заказать, утром оттуда московских гостей отвезут в республиканский КГБ, к тому времени придет письменный приказ из Москвы, что делать и как. Сначала надо наладить слежку на неким Суреном Погосяном, отработать его контакты, установить прослушку, действовать осторожно, обо всем докладывать в Москву, — что и как. Привлекать самых опытных армянских оперов.

— Неужели Мирзаян нашелся? — спросил Ильин.

— Похоже, что так, — улыбнулся Черных. — Если информация точная, возьмем его. В Лефортовском СИЗО он запоет, как Муслим Магомаев, не хуже. Или как Лев Лещенко. Честное слово. У нас на него информации немного. Не женат, детей не имеет, родственников почти не имеет, близких друзей не имеет, живет один, занимает не самую видную должность, — тут даже у нас точных данных нет, кажется, заведует железнодорожным складом. По оперативным данным, поддерживает контакты с местными цеховиками, подпольными ювелирами и работниками торговли. Возможно, замешан в хищениях на железной дороге, в валютных спекуляциях. Непуганый товарищ.

— А по Кузнецову новостей нет?

— Пока ничего.

Ильин ушел, Черных допил остывший чай, вскипятил чайник, усевшись возле журнального столика, сделал чашку растворимого кофе. Спустя часа полтора позвонил Ильину, спросил, собрана ли в ереванскую командировку группа оперативников, оказалось, они уже получили все бумаги, скоро выедут во Внуково.

Глава 6

Ильин в середине дня покончил с бумажной работой, перекусил парой бутербродов, что прихватил из дома и подумал, что сегодня удастся смотаться пораньше, поручений начальства пока нет и, дай бог, не будет. Но он ошибся, позвонил Черных и вызвал к себе.

Начальник был без галстука и пиджака, в мятой рубашке, брюки поддерживал не ремень, а широкие помочи. В темных усах хлебные крошки, лицо помятое, видимо, он тоже пообедал в кабинете, поспал на кожаном диване, — и приснился нехороший сон. Проснувшись, он скурил сигарету, уселся в кресло, водрузил ноги на стол, подложил под них том из полного собрания сочинений Ленина. И все-таки свалил на пол фаянсовый бюст Гагарина, — так свалил, что у первого космонавта ко всем чертям откололась голова. Но Черных даже не потрудился осколки собрать, он выпил чаю, потому что кофе кончился, и тут, видимо, его осенила шальная мыслишка.

Ильин плотно прикрыл за собой дверь, сел к приставному столику для посетителей, стал разминать сигарету, табак сырой, попахивал плесенью и навозом. По дороге на работу Ильин наткнулся на табачный киоск, куда только что привезли товар, и очередь была еще небольшая, — всего человек тридцать. Он простоял полчаса, заплатил рубль восемьдесят копеек и взял десять пачек «Краснопресненских», — больше одному человеку на руки не давали.

— Хочу тебя озадачить парой поручений, это важно, — сказал Черных. — Юрий Кузнецов, как известно, у нас — детдомовский. Родни нет. Кроме старой тетки, живущей в подмосковном Зарайске, — никого. К тетке съездил наш оперативник, написал отчет, на словах добавил, что эта старая дура ничего не знает и не помнит. Мы уже об этом говорили, — у Кузнецова наверняка остались не только друзья молодости, не только собутыльники. Остались и… Ты чего куришь?

— «Краснопресненские», утром взял.

— Навозом воняют, дышать нечем. Вон «Ява» лежит, ну, где календарь…

Черных не сразу вспомнил, о чем говорил, пощелкал пальцами, словно хотел поймать ускользнувшую мысль. Наконец сказал, что знакомился с личным делом прапорщика Юрия Кузнецова, обратил внимание на донесение одного стукача, еще из Североморска, старое донесение, оно было составлено, когда той заварухи, операции «Гарпун», еще и в проекте не было. Три тетрадных листочка, исписанные от руки кудрявым почерком. Легко было пропустить эти бумажки, но любопытство взяло верх…

Короче, стукач пишет, что Кузнецов во время несения службы завел роман с врачихой из военного госпиталя, в донесении сказано: молодая, симпатичная женщина Алевтина Ивановна Крылова, не замужем, терапевт, приехала по распределению из Питера. Написано, что Кузнецов не шел, а летел к ней на свидания. В хорошую погоду они гуляли по набережной, стояли на пирсе… Иногда о политике разговаривали, смеялись и обкладывали Политбюро ЦК КПСС и все коммунистическое руководство страны чуть ли не трехэтажным матом.

Этот Кузнецов красивый малый, и анекдотов много знает, — ничего удивительного, что женщины за него цепляются, как колючки за штаны. Кадровики не поленились, украсили личное дело прапорщика фотографией этой Алевтины, но эта линия, любовная, выпала после истории с побегом, никто не пытался найти Кузнецова через его тогдашнюю любовницу, а ведь надо было поинтересоваться этой особой, где она, чем занимается, как жизнь сложилась…

— Я бы не стал обращать внимание на показания какого-то безграмотного стукача, — буркнул Ильин. — Тоже мне, специалист широкого профиля. И по делам сердечным, и по анекдотам. Розыскное дело Кузнецова я читал, видел этот рапорт. Там больше эмоций, чем фактов. Безграмотное донесение. Единственное… Врачиха женщина интересная. Это — да. На Таньку похожа. Ну, с которой я месяц встречался — и все без толку…

— Ну вот, на Таньку похожа. Значит, все сдвинулось с мертвой точки, если даже ты заинтересовался. Судя по рапорту, эта парочка пьянствовала, трахалась и травила политические анекдоты. Внештатный осведомитель делает вывод: обычное скотство, половая распущенность и нигилизм. А на третьей страничке его же рукой написано: возможно, — это настоящее, глубокое чувство. Любовь… Тут явное противоречие. И где, правда, и где ложь? Неизвестно. И стукача не спросишь. Он умер от дизентерии в Северодвинске. И давно уж в аду стучит, ну, кому там у них стучат, не знаю… Может быть, самому дьяволу.

— Ну, будем считать, что нашему стукачу и на том свете нашлось занятие. На мой взгляд, про Кузнецова — это ерунда. Дела давно минувших дней. Было, не было… А если и было, то быльем поросло. Столько лет прошло. Что в этом копаться…

— Нет, дружище, тут важно разобраться. Алевтина попала на работу в госпиталь по распределению после института. Закрутила роман с Кузнецовым, хотя наверняка могла найти кого-то повыше прапорщика. Отбарабанила три года, а затем, спустя месяц-другой после его побега, вернулась в Питер. Весьма вероятно, что она там встретилась с Кузнецовым, как-то ему помогла… М-да, жаль, что чекисты тогда эту линию тогда не проверяли, они, видимо, решили: Кузнецов красивый мужчина, давно потерял счет своим победам. А врачиха из госпиталя, — если и была, — забылась на следующий день. Они не посмотрели на фотографии Крыловой, не заглянули в ее личное дело, а если бы заглянули, поняли: таких женщин не забывают. Вдруг Кузнецов по сей день любовь крутит с этой особой?

— Господи… Любовь восьмилетней выдержки? Женщины — не коньяк. Они — продукт скоропортящийся. И эта Алевтина давно прокисла.

Черных рассмеялся, потом сделался серьезным и сказал:

— По себе судишь, Сергей. Мы проверим эту версию. Сейчас Крылова работает врачом терапевтом в ведомственной поликлинике в Питере. Ее муж по иронии судьбы, — высокий чин в контрразведке Северного флота, Попов Максим Иванович, капитан второго ранга. Имеет доступ к секретным бумагам. Крылова не переехала в Северодвинск к мужу, живет в Ленинграде, почти в центре, он часто бывает у жены. Наверное, гражданин Попов боится свою красавицу одну оставить. Вернувшись неожиданно, без звонка, заглядывает под кровать и проверяет шкаф. Я поговорю с начальством, ленинградские чекисты получат приказ понаблюдать за этой особой. Надо послушать ее телефон, пусть питерцы присылают нам записи разговоров. И распечатки. Ты будешь отвечать за все эти мероприятия. День и ночь оставайся с ними на связи.

— Еще что-нибудь?

— Да, пожалуй. Как я уже сказал, Попов, муж Алевтины служит в контрразведке Северного флота. Надо направить по месту его службы запрос: просим провести повторную проверку по факту дезертирства восьмилетней давности капитана Сурена Мирзаяна, прапорщика Юрия Кузнецова и Константина Бондаря в связи с тем, что в деле, которым теперь занимается КГБ СССР, открылись новые обстоятельства. И копию запроса — в штаб ВМФ.

— Что именно мы хотим знать?

— В запросе надо подчеркнуть — нас интересуют обстановка и условия быта сотрудников и пациентов военного госпиталя, создавшие возможность для преступления. Да, это звучит страшновато. Почти как обвинение в госизмене врачей и охраны, которые превратили режимный госпиталь в проходной двор. Да, это почти обвинение…

— И что дальше?

— Контрразведчикам необходимо повторно опросить свидетелей побега, в частности, персонал гарнизонной больницы, от медсестер, палатных врачей до главного врача и начальника военного госпиталя. Нагони напряжения, страху на контрразведку. Пусть за голову схватятся: сегодня КГБ копает под врачей, а завтра под зад коленом вытряхнут флотских контрразведчиков. С волчьим билетом. Пусть эти раздолбаи проснутся и почешутся.

— Так в чем же наш интерес? Зачем мы это затеваем?

— Запоминай ответ. Нам надо, чтобы Максим Иванович Попов, муж Алевтины, как только прочитает запрос КГБ, страшно забеспокоился: за свою карьеру, за свое благополучие, за свою шкуру, за красавицу жену. Я уверен, что почитав этот документ, он серьезно поговорит с Алевтиной…

— Ему она все равно ничего не скажет про свои прежние романы, хоть режь ее, — усмехнулся Ильин. — Она скорее умрет, чем заговорит о Кузнецове. Женщин знать надо, надо представлять…

— Вот я тебе и поручаю эту любовную линию, как тонкому знатоку женского пола, — усмехнулся Черных. — Возможно, Попов в курсе, что у Алевтины был роман с неким прапорщиком. Как только муж, сделав жене выговор, уйдет, она будет искать контакты с бывшим любовником. Ну, чтобы предупредить о близкой опасности. Она просто не сможет иначе. Потому что, — я это нутром чувствую, — она Кузнецова до сих пор любит. И сдуру, в минуту благородного волнения, воспользуется домашним телефоном, чтобы поговорить с ним. И все, — тут конец истории. Мы прихлопнем Кузнецова…

— Теперь понял, — сказал Ильин. — Что ж, сыграем партию.

Он что-то записал в блокноте и, злой на начальника, на весь мир, ушел к себе, ему не нравилась предстоящая бумажная работа с распечаткой телефонных разговоров, их чтение, не нравилась эта врачиха, хотя он видел Алевтину на фотографиях, и отметил про себя, что она настоящая красотка, но команды отдает не он, а Черных, — значит, надо подчиняться. Черных чекист опытный, сообразительный, поэтому его и держат на этой должности, поэтому анонимки кладут под сукно. Сергей Ильин поправил сам себя: ну, все это — до поры до времени. Сегодня начальство любит и ценит майора, а завтра под зад коленом, и поминай, как звали.

Часть вторая: Сурен

Глава 1

Сурен Погосян заметил слежку только сегодня, когда вышел из подъезда многоквартирного дома и остановился, чтобы прикурить. Налетел ветер, погасил огонек зажигалки. Неподалеку от старых гаражей стояла серая «Волга» с надписью «геологоразведка» вдоль кузова, он подумал, — кажется, эта машина попалась на глаза второго дня у кафе «Мимоза», но водитель другой, тот был узкоплечий парнишка с тонкими усиками, а сейчас плотный дядька средних лет. Он слушал радио, козырек кепки надвинут на лоб, очки с дымчатыми стеклами, на заднем сидении двое мужчин, лиц не разглядеть.

Сурен докурил сигарету и подумал, что погода теплая, даром что декабрь. Он открыл багажник белых «жигулей», сделав вид, будто что-то ищет или перекладывает с места на место, косил взглядом на чужую машину. Заднее левое крыло помято, на водительской двери приметная царапина, ошибки нет, эту же «волгу» он срисовал позавчера, — открытие неприятно удивило Сурена.

Он сел за руль и повернул ключ в замке зажигания. После полудня встреча с хозяином частного стоматологического кабинета, который на прошлой неделе взял золото для коронок, а заплатить обещал сегодня. Конечно, дантист может сам привезти деньги, вообще это дело не самое срочное, но Сурен, словно курьерский поезд, точно следовал расписанию и не отменял встреч из-за пустяков.

Итак, для начала нужно отвезти одной даме, Зое Ивановне, жене крупного партийного сановника, гарнитур: браслетик с крупным сапфиром и бриллиантовой россыпью, кольцо и серьги. Это русская женщина, подлаживаясь под вкусы мужа, красится в блондинку, у нее пышные формы и грустные коровьи глаза. Если дамочка успела собрать наличные, — наверняка она очень старалась и задобрила мужа, — то расплатится уже сегодня, не откладывая в долгий ящик, — вещи редкие, если что, — уйдут моментально. Зое надо позвонить с полдороги, спросить о деньгах. Для деловых разговоров Сурен, осторожный, внимательный в мелочах, использовал городские таксофоны.

Он ехал в сторону центра, в зеркальце заднего вида появлялась и пропадала знакомая «волга», на перекрестке она притормозила, свернула, из-за поворота показались синие «жигули», приклеились сзади. Он миновал мост Победы, остановился у палатки и купил батон хлеба в бумажном пакете, зашел за угол дома, плотно закрыл дверь телефонной будки и набрал номер Зои.

— Дорогой Суренчик, жду вас с раннего утра, — Зоя говорила грудным волнующим голосом. — Сегодня проснулась с мыслью, что у меня праздник. Что вы привезете мои игрушки.

Зоя достаточно умна, чтобы не называть вещи своими именами. Когда он вернулся к машине, синие «жигули» стояли сзади, метрах в пятнадцати, водитель позевывал, смотрел в небо, пассажир разворачивал газету «Советский спорт». Сурен положил пакет с хлебом на пассажирское сидение и завел машину, он отщипывал кусочки батона, опускал их в рот, прикидывая, кто по нему так соскучился: милиционеры или гэбэшники. Рубль за сто, — чекисты, тут и думать нечего, милиционеры просто не способны вести слежку с таким размахом, — на нескольких машинах, используя одновременно не меньше десятка оперативников. Хорошо, пусть так, пусть это чекисты…

Но зачем Госбезопасности понадобился какой-то Сурен из Еревана, пусть человек не последний в бизнесе, но, по большому счету, — не самый значительный, и не самый богатый. Далеко не самый богатый… Почему же именно он? В Ереване нет нищеты, какая давно царит во многих русских городах, здесь больше миллионеров, чем в Москве или Питере. Бери любого и мотай срок, но почему-то начали с Сурена. Мысли неспешно сменяли друг друга, будто он размышлял о постороннем чужом человеке, а не о своей судьбе.

Среди деловых людей ходили слухи, будто Генеральный секретарь КПСС Михаил Горбачев дал указание председателю КГБ закончить расследования дел о хищениях в республиках Средней Азии, и сразу ударить по Армении, — пересажают всех воров, цеховиков, а заодно тех, кто не дружит с родной коммунистической партией. В Средней Азии тоже начали с мелкой рыбешки, директоров совхозов, закупщиков хлопка, а потом поднялись выше, брали за жабры больших людей и штамповали судебные приговоры: двадцать пять лет крытой тюрьмы особого режима, плюс конфискация имущества, минус дальнейшее поражение в правах. Похоже, и здесь начинается… Поначалу больших боссов не тронут, зацепят рыбешку помельче, вроде Сурена, а там, — как пойдет.

Ему могут предъявить восемьдесят восьмую статью, и еще пришьют подлог, мошенничество, спекуляцию ювелирными изделиями, скупку и хранение валюты… Выбьют показания, заставят все подписать или подпишут за него. Посадят рядышком на скамью подсудимых еще десятка два таких Суренов… Санкция: от десяти до двадцати пяти лет тюрьмы или расстрел с конфискацией имущества. Когда кончится этот показательный цирк, в центральных газетах дадут заметки в несколько строк: приговор приведен в исполнение. Чекисты получат внеочередные звания, государственные награды и возьмутся за жуликов с партийными билетами, за тех, кому есть что терять в этой грешной жизни.

Да, не очень весело…

Синие «жигули» пропали, на хвост села черная «волга». Он быстро перестроился в левый ряд, свернул на узкую улицу, «волга» катилась за ним, как привязанная, Сурен снова оказался на проспекте, перестроился в левый ряд и сбавил скорость.

По опыту, слава Богу, опыту чужому, он знал, — слежка может продолжаться долго, недели, даже месяцы. Сейчас чекисты проверяют его контакты, слушают телефонные разговоры, они не будут спешить, сошьют крепкое дело. Все это так, но, если посмотреть в глаза правде, — слежка идет в открытую, чекисты действуют нагло, почти не прячутся, — это плохо. Значит, они хотят задержать его не через недели или месяцы, а совсем скоро, со дня на день. Может быть, счет идет уже на часы. Важно не показать, что напуган, не суетиться.

И еще… На дне души, в кромешной темноте, оставался острый осколок, догадка, которая царапала сердце: может быть, дело не в том, что он, по понятиям чекистов, темный делец и валютчик, по которому тюрьма плачет, на самом деле есть другие причины для этой слежки, для его задержания и… С ним не станут церемониться, никакого следствия, свидетелей, протоколов, заседателей, судьи. Только несколько допросов, бесконечных, страшных, — и все.

Он исчезнет без следа, спустя месяц где-нибудь в придорожной канаве или на свалке найдут обгоревший труп, непригодный для опознания, или части тела, это не так важно. Думать об этом не хотелось, но он думал, и чувствовал, как по спине пробегал холодок, будто кожу трогают стеклянной палочкой, душу мутил страх.

* * *

Что делать дальше, с чего начать… Из близких родственников у него только дядя Артур и тетка Ануш, живут в ста километрах от Еревана. Надо увидеть Артура, может быть, последний раз, посмотреть ему в глаза, поговорить. Надо повидаться с Леной, русской женщиной, которую он любил, которая могла бы стать его женой, но пока это невозможно. Лена живет в том же городке, что и дядя. Да, — это главные дела, останется еще множество мелочей, но они подождут.

Сурен знал: когда-нибудь настанет черный день, за ним придут, в дверь постучат. И надо будет вылезать в окно и бежать куда-то без оглядки. Что ж, он готов к такому раскладу, в тайнике есть деньги, есть машина в гараже, о котором никто ничего не знает, он может исчезнуть быстро, войти в одну дверь и выйти из другой двери, другим человеком. Советский Союз большой, прятаться можно долго, были бы деньги и друзья. Жизнь в бегах — это совсем не то, о чем Сурен мечтал, не к этому он стремился, но судьба беглеца лучше, чем тюремная клетка, набитая немытыми отморозками, или пытки, сводящие с ума.

Он покрутился по центральным улицам, старясь оторваться, — не получилось. Тогда Сурен оставил машину возле рынка, вышел, потолкался у прилавков, заглянул в общественный туалет, заперся в кабинке и выкурил сигарету. Снова побродил по рынку, прибавил шагу, завернул за мясной павильон и ушел в проходной двор через дыру в заборе.

Спустился вниз по улице, поймал такси, пообещав водителю два счетчика, вскоре оказался возле красивого восьмиэтажного дома, где жили высокие партийные и государственные чиновники, другие уважаемые люди, потерявшие счет своим миллионам. Сурен пообещал таксисту хорошую премию, если тот подождет полчаса, только не надо стоять на этом месте, лучше проехать вниз по улице до магазина «овощи-фрукты».

* * *

Он поднялся на шестой этаж, сунул руку во внутренний карман пиджака: коробочка с драгоценностями на месте, позвонил в квартиру Зои Ивановны, открыла скромно одетая горничная. Зоя в длинном халате с диковинными лилиями и райскими птицами ждала в большой комнате, парикмахер ушел полчаса назад, сделав хозяйке даже не прическу, а высокое птичье гнездо, где поместятся две взрослые птицы и выводок. Пахло от Зои словно от цветочной клумбы, что напротив горкома партии.

Хозяйка смотрела на Сурена взглядом безнадежно влюбленной коровы, мечтающей о взаимности. Она хотела, чтобы красавец с точеным лицом, отвязал колокольчик, потянул веревочку и увел ее в лес. Сурен вежливо поздоровался и покосился на портрет в тяжелой золоченой раме, — муж Зои, известный партиец, в военном френче с орденом Ленина на груди стоял на фоне горных вершин и восходящего солнца, похожего на истертый пятак. Он был немолод, сед, с узкой грудью и большим отвислым носом. Лучший художник Армении старался превратить супруга Зои Ивановны в мужественного красавца, вложив в портрет все мастерство и талант, щедро отпущенный Богом, — но до конца с задачей не справился.

Зоя опустила крышку секретера, достала из ящичка увеличительное стекло, вытащила драгоценности из футляра. С видом знатока она разглядывала гарнитур минут пять, задавая Сурену пустые вопросы, потом ей все это надоело, она сложила драгоценности в футляр, ушла, вскоре вернулась с деньгами и объявила, что сейчас они будут пить кофе, но если есть желание, — можно и коньячка. У Сурена не было времени, не было желания, но только что он заработал две с половиной тысячи рублей, даже не ударив пальцем о палец, отказать хозяйке — нельзя.

* * *

Они сидели друг против друга за кофейным столиком и болтали ни о чем. Иногда Зоя низко наклонялась, чтобы добавить сливки или взять конфетку, и на несколько секунд застывала, не замечая, что халат распахнулся на груди. Сурен сглатывал слюну и с трудом отрывал взгляд от прелестей хозяйки, ерзал в кресле, старался смотреть в окно. Зоя небрежно провела рукой по коленям, полы халата разошлись, она выставила напоказ ровное колено и бедро, гладкое и розовое. Сурен стал смотреть в окно еще внимательнее, еще пристальнее. Там ничего не происходило, только пролетел самолет, оставив за собой белую полоску.

Зоя щебетала о сестре, которая живет в Москве и пишет, — по телефону об этом говорить нельзя, — что магазины стоят почти пустые, за любыми продуктами очереди, трудно купить даже стиральный порошок и детский крем, а уж про обувь или приличную одежду, — говорить нечего, они пропали давно. Даже сигареты, — и те трудно достать. Зоя высылает сестре вещи, которые покупает здесь, в партийном распределителе.

Может быть, жене высокого партийного чиновника не позволены крамольные речи, но Горбачев, у которого от собственного величия ум за разум зашел, этот бывший секретарь ставропольского обкома партии, — ничтожная личность с причудами, пустой говорильней, — доведет людей до того, что даже здесь, в Ереване, население будет ходить голым и в лаптях, вместо вина пить ржавую воду из крана, вместо шашлыков есть зеленые сосиски с просроченным сроком годности.

И еще: Горбачев заставляет местных партийцев выполнять бессмысленные унизительные поручения. Раньше муж Зои Ивановны возвращался домой в пять вечера, ну, если с друзьями не засидится. Он отвечает за сельское хозяйство, но в колхозах бывает редко, потому что ему там нечего делать, он слишком большой человек, чтобы овцам и баранам хвосты крутить, как простой скотник.

А теперь, — Зоя всхлипнула, — муж с раннего утра до позднего вечера ездит на какие-то стройки, в колхозы, к фермерам. Он сам на себя не похож, похудел и осунулся, возвращается поздно, с темным лицом, от него нехорошо пахнет, — навозом и мочевиной, и еще чем-то отвратительным… А как еще может пахнуть человек, весь день, проторчавший в кошаре или в свинарнике. Ночью роскошная женщина лежит в кровати, смотрит в темный потолок, слышит храп мужа, вдыхает эти отвратительные запахи, — они не исчезают после душа, — и чувствует себя женой нечистоплотного безграмотного пастуха, и вообще, если бы не этот портрет на стене, Зоя забыла бы, как муж выглядит. Она смахнула набежавшую слезинку. И снова наклонилась над столиком, еще ниже, чтобы гость сполна насладился зрелищем и что-то решил, — хочет он эту женщину или… Впрочем, никаких «или».

Сурен тяжело вздохнул, допил кофе, наговорил комплиментов и стал прощаться. Зоя не обиделась, хотя была немного разочарована, подумала, что в следующий раз этот красавчик отсюда просто так не уйдет, ведь он мужчина из крови и плоти, а не из камня, нет, из ее когтей он не выскользнет. Зоя проводила гостя до двери, попросила привозить интересные вещички, вроде сегодняшнего гарнитура, или просто позвонить, когда станет одиноко и захочется немного внимания, ласки и доброго слова.

* * *

После визита Сурен чувствовал себя уставшим, будто не кофе пил с приятной женщиной, а мешки ворочал на товарной станции или целый день, как муж хозяйки, торчал в кошаре или свинарнике. Зоя Ивановна хочет любовных приключений, но близкие отношения с клиентами — это против правил, или бизнес или постель, — третьего не дано. Он сел в то же такси, вспомнил про дантиста, но назвал водителю другой адрес.

Вскоре он оказался во дворе старого дома, вошел в подъезд, поднялся на третий этаж, постучал кулаком в дверь, потому что звонок не работал. Послышались шаги, щелкнул замок. Сурен переступил порог, закрыл за собой дверь. Перед ним стоял дядя Миша, мужчина лет шестидесяти в майке без рукавов и трусах. Пахло водкой, какой-то сивухой и несвежей рыбой, в комнате кто-то храпел.

— Для меня что-нибудь есть? — спросил Сурен вместо приветствия.

Дядя Миша присел перед тумбочкой, покопался в ящике и вынул конверт.

— Я хотел сегодня занести, ну, вечером… Письмишко два дня как пришло. Но я болел, не вставал, не мог… Кашель замучил.

Судя по штемпелю, письмо пришло пять дней назад из Питера, обратного адреса нет. Сурен оторвал бумажную полоску, вытащил листок ученической тетради, на нем только три слова: «Все плохо, приезжай». Он вышел на лестницу, спустился вниз и закурил. Дела закруглились к четырем вечера, Сурен вернулся на рыночную площадь и забрал машину. До дома его сопровождали бежевые «жигули», во дворе стояла та самая «волга» с надписью на кузове «геологоразведка».

Глава 2

Сурен перекусил и стал бесцельно бродить по комнатам. Это была большая, точнее две большие квартиры на одном этаже, соединенные между собой, обставленные мебелью в стиле Людовика XV, не оригинальной, но копиями, дорогими, — только размер меньше оригинальных образцов. Сурен снова поймал себя на мысли, что мебель слишком помпезная и вычурная для городской квартиры, только человек с испорченным вкусом мог купить эти антикварные дрова, впрочем, два года назад он был в восторге от пузатого позолоченного комода, стульев на гнутых ножках и диванов с полосатой обивкой.

На стенах подлинники русских мастеров, есть парочка французских живописцев середины 20-го века, еще пара итальянцев, — картины на библейские темы. Знакомый искусствовед сказал, — это произведения искусства. Сурен удивился: господи, о чем он думает, когда каждая минута на счету, а до тюрьмы — два шага. Сегодня и завтра домработница не придет, — удобной момент, чтобы заковать Сурена в наручники, гэбэшники наверняка знают уклад его жизни, привычки, позвонят: откройте, срочная телеграмма, или из ЖЭКа придут: вы заливаете нижних жильцов.

Зазвонил телефон, Сурен снял трубку.

— Привет, как дела? — это был один из помощников, некий Виктор. — Я с товарной станции звоню. Тут небольшая проблема. Надо бы пошептаться вечером.

— Реши все сам, — ответил Сурен. — Витя, я зашиваюсь, минуты свободной нет.

Он бросил трубку, лег на кровать, заложил ладони за голову. Сурен доверял интуиции, спасавшей от ошибок, от пули, если прислушаться к внутреннему голосу, можно разобрать всего пару слов: опасно, уходи… Может, это вовсе не интуиция, а сам ангел хранитель шепчет в душу слова предостережения. Уходи, — легко сказать.

Он встал, принял душ, растерся полотенцем, взглянул на свое отражение в большом прямоугольном зеркале: он прибавил в весе, но в целом выглядит неплохо, — мускулистый, с широкими плечами и грудью, на правом плече татуировка: череп, якорная цепь под Андреевским флагом. На икроножной мышце след пулевого ранения, на груди и на правом бедре шрамы от осколков мины, — они не портят мужчину. Он надел халат, сел к письменному столу и начал писать, через четверть часа письмо было готово, Сурен сунул листки в конверт, но не приклеил марку и не написал адреса.

Он нашел поясную сумку, положил в нее рубли крупными купюрами, триста долларов двадцатками, кое-какую мелочь и несколько фотографий: мать с отцом на фоне цветущей вишни, брат, рано умерший, вот Лена — женщина, которую он давно любит. И вот он сам в парадной форме капитана морской пехоты стоит на палубе десантного судна. Снимки сделаны еще до ранения…

Он прислушивался к звукам на лестничной клетке. Кабина лифта поднялась на этаж, кто-то покашлял, и снова тишина. В тайнике пистолет и две обоймы, он уже шагнул к шкафу, где был оборудован тайник, но передумал.

* * *

Стемнело, когда Сурен надел короткий плащ на теплой подстежке и вышел на улицу, пасмурное небо обещало скорый дождь или снег, во дворе под фонарем стояла новая машина, раньше она на глаза не попадалась, — зеленые «жигули» третьей модели, один человек за рулем, кажется, двое сзади. Сурен достал ключи, подошел к своей машине, глянул направо и стало как-то неуютно, знакомая «волга» тоже здесь.

Может, поймать такси? Нет, он всегда ездит на машине, зачем менять привычки, гэбэшники заподозрят неладное, он вытащил из бардачка две газеты, свернутые трубочкой, положил на пассажирское сидение, там интересные репортажи о подпольной группе цеховиков, их судили в Москве, ходили слухи, что одному из подозреваемых чекисты пообещали жизнь, — и он сдал старых друзей с потрохами, как пустую посуду, и все подписал. Наивная душа… Жизнь ему не подарят, поставят к той же стенке, у которой расстреляли бывших друзей. Нужно почитать на досуге, об этом процессе шло много разговоров. Сурен завел машину и решил про себя, теперь он это кожей чувствовал — его будут брать сегодня вечером, в крайнем случае, — завтра утром, на рассвете.

Через полчаса он вошел в ресторанный зал, где для него всегда был зарезервирован столик. Плащ он снял, но не сдал в гардероб, перекинул через руку. Официант, не дожидаясь команды, поставил на стол пепельницу, бутылку минеральной воды и открыл бутылку «Аштарак», — Сурен привык начинать вечер с бокала горьковатого вина. Он положил на стол пачку «Мальборо», закурил в три глотка прикончил бокал вина, налил еще, выпил, и стал ждать, когда на душе станет легче.

За большим столом в центре зала напротив эстрады сидела компания мужчин, — здесь время от времени собирались деловые люди Еревана, чтобы обсудить разные сплетни, поболтать и развлечься, обычно, веселие кончается утром. Во главе стола сидел Тигран, человек лет пятидесяти пяти, одетый в двубортный синий пиджак и белую сорочку, волнистые с проседью волосы зачесаны назад, лицо приятное, он всегда улыбался, обнажая белые зубы.

Тигран показал на свободное кресло по правую руку от него, Сурен поднялся, прошел через зал, поздоровался со знакомыми, сел за стол. На эстраде уже разминались музыканты, приходилось говорить громко, почти кричать, чтобы собеседник услышал. Тигран поманил официанта, но тот понял все без слов, поставил перед Суреном столовый прибор и бокалы, принес початую бутылку «Аштарака».

Сурен придвинул ближе кресло, сказал, что есть важный разговор, не хочется затевать его в зале, можно поговорить в кабинете директора, они встали, нашли служебный выход, прошли по коридору, Тигран постучал в дверь, приоткрыл ее. Сидевший за письменным столом моложавый мужчина в накинутом поверх темного костюма белом халате оторвался от бумаг, нахмурился, но увидав Тиграна, расцвел в улыбке, вышел из-за стола и долго тряс руки гостям, приговаривая «такие люди» и «милости просим». Тигран что-то сказал директору, тот сбросил халат и пропал, плотно закрыв дверь.

Тигран сел на его место, Сурен занял стул для посетителей и пересказал свою историю, утаив лишь некоторые несущественные детали. Сказал, что не понимает интереса гэбэшников к его персоне, не может ничего объяснить, потому что сам ничего не знает, последние месяцы прошли гладко, Сурен брался за разные дела, но ничего по-настоящему большого, крупного, не подворачивалось. Он был занят на товарной станции или ездил по небольшим магазинам в окрестностях Еревана, — и все его дела.

Из Москвы пригнали три неучтенных вагона с импортным стиральным порошком, один вагон с растворимым кофе и еще один с текстилем. Надо было разбить товар на мелкие партии, договориться с директорами магазинов и все вывезти. Так и вышло, — товар двинули в разные точки, железнодорожные пути возле склада освободили, пустые вагоны ушли в Москву, словом, Сурен клевал крошки, которые падали с чужих столов, и тем был сыт.

Тигран, услышав про крошки с чужих столов, рассмеялся и сказал, что Сурен вечно прибедняется, будто милостыню хочет просить, а у самого столько денег, — хоть заборы ими обклеивай, но, пожалуй, в Ереване и заборов не хватит. Сурен с каждым годом живет все богаче, и сам того не замечает, везунчик, каких поискать, только успевает оттопыривать карманы, а они уже полны, — и все крупные купюры.

— Ладно, не подкалывай, — сказал Сурен.

Сейчас не про деньги разговор, про нечто более важное. Факт, что никого Сурен не трогал, не было никакого насилия, конфликтов, ничего… И вдруг раз, — и спокойную жизнь сломали через коленку, он решил исчезнуть быстро, не предупредив даже своих людей. Главное, не доводить до задержания, позже, если все уляжется, можно будет вернуться, он просит именно Тиграна присмотреть за его бизнесом, потому что знает его много лет и верит, как самому себе, Сурен положил на стол конверт и сказал, что здесь расписано все, что нужно сделать.

— Что ж, бог велел помогать ближнему, — Тигран дважды прочитал текст, задал несколько вопросов и сжег листок в пепельнице. — Не волнуйся, я займусь этим. Поговорю с твоими парнями и все устрою. Не думай о плохом.

Сурен сказал, что его доля — пятнадцать процентов, — теперь это доля Тиграна. Есть кое-что срочное, не сегодня-завтра придут три вагона с телевизорами «Рубин» последней модели с чехословацкими трубками, розничная цена — тысяча рублей. Нужно моментально освободить вагоны, товар отправить на пятый склад, а потом рассовать по торговым точкам, Тиграну нужно связаться с Виктором, ближайшим помощником Сурена, тот все объяснит. Сурен выложил на стол две тяжелые связки ключей, от складов и частных гаражей, где хранился кое-какой товар. На другой связке ключ от машины, квартиры и второй квартиры, на окраине. Сурен попросил отогнать машину в надежное место, а ключ отдать Виктору.

— Тебе легко уезжать, — вздохнул Тигран. — Ни жены, ни детей…

— Хватило ума их не заводить.

— Да, легко, — повторил Тигран. — Сел в поезд и помахал ручкой. Ладно, если решил, — пусть так и будет. Я все сделаю. Недели через две позвони Тамаре, я у нее бываю по субботам. Я расскажу новости.

Тигран поднялся, пожал руку Сурену и вышел из кабинета.

* * *

Сурен остался за столом, он придвинул к себе телефонный аппарат, набрал домашний номер Левона Кутояна, одного из своих помощников.

— Есть дело, — сказал Сурен. — Через час подходи к кафе «Ариэль», на угол. Да, да, где молодежь собирается, я там тебя подберу. Захвати рюкзак, купи минеральной воды и чего-нибудь пожевать. Назад вернешься послезавтра. И куртку надень, ночи холодные.

— Хорошо, понял, — Левон не задавал вопросов. — До встречи.

Сурен положил трубку, надел плащ, закрыл дверь в директорский кабинет, вышел на улицу через служебную дверь. Похолодало, поднялся ветер.

Он спустился с крыльца и пропал в темноте, поблуждал по дворам и переулкам, пока не убедился, что за ним никого, вышел на широкую пустую улицу и долго ждал машины, наконец, появилось такси, Сурен пообещал водителю сто рублей, сел впереди и назвал адрес. Ехать было далеко, на окраину. Здесь темнота стала плотной, Сурен сказал водителю, где остановиться, расплатился и вышел, закурил, ожидая, когда уедет машина.

Он прошел два квартала вверх, свернул направо, двинул по узкой тропинке через пустырь, остановился у ворот гаражного кооператива «Севан», здесь светила яркая лампа под железным колпаком. Сурен открыл калитку своим ключом, его бокс третий направо, он зажег верхний свет и некоторое время копался в гараже, затем вывел белую «ниву», запер бокс, и ворота. Он никуда не торопился, ехал осторожно и слушал радио, передавали, что сейчас Генеральный секретарь КПСС Михаил Горбачев находится с официальным визитом в США, в ближайшие дни ожидается подписание важных международных документов. Сурен повертел ручку настройки, нашел концерт эстрадной музыки для полуночников.

На углу улицы под мачтой освещения стоял Левон Кутоян, парень лет тридцати, сзади светилась вывеска кафе «Ариэль», гремела музыка. Увидев машину, Левон подхватил рюкзак, положил его на заднее сидение, сам сел рядом с Суреном, проехали километров десять, когда Левон спросил, куда они держат путь.

— Мы направляемся в Грузию, в Батуми, — сказал Сурен. — Но сначала заедем в одно место… Сто километров отсюда. У меня там родственники, хочу повидаться. Мы там долго не задержимся, переночуем, и в дорогу. Ты никому не должен говорить, что здесь у меня родня. Никогда и никому.

— Конечно.

— В Батуми я останусь, а ты поедешь обратно, в бардачке документы на эту тачку. Машина чистая, не в угоне, оставь ее себе. Ты ведь весной собирался жениться, а машины у тебя нет. Ты единственный из моих парней, у кого нет машины, поэтому я тебе и позвонил. Вспомнил, что давно мечтаешь о «ниве», ну, это мой подарок на свадьбу.

— Спасибо, — в горле запершило, Левон был растроган до слез. — А я копить начал. Но не получается. Мать болеет, нужны лекарства, младшей сестре надо помогать. Я отложил покупку и вдруг вы мне… Господи, даже не верится.

— Один совет на будущее. Ты занялся бизнесом недавно, но из-за этого бизнеса можно огрести много неприятностей. Ты скромный парень, постарайся и дальше, когда заведутся деньги, оставаться в тени. Не езди на иномарках, не сори деньгами, тогда у тебя будет меньше завистников и врагов.

Сурен замолчал, повертел ручку приемника.

— Сегодня седьмое декабря, — сказал диктор по-армянски. — Сейчас мы предлагаем нашим уважаемым радиослушателям продолжение концерта для полуночников по вашим заявкам.

Темная дорога бежала под колеса, проехали спящий поселок, увидев всего несколько огоньков в окнах, за заборами лаяли собаки, у автобусной остановки светил одинокий фонарь. Они прибыли на место около трех чесов ночи, остановились у высокого каменного забора, с другой стороны собака гремела цепью, изредка лаяла, металлическая калитка заперта. Левон выбрался из машины, закурил, дожидаясь, что будет дальше.

Сурен встал на капот машины, подпрыгнул, зацепился руками за забор и перемахнул его. Собака перестала лаять, послышались какие-то неясные звуки, человеческие голоса, калитка распахнулась, Левона пригласили войти, он увидел очертания большого дома из белого камня и старика с длинными седыми волосами, обнимавшего Сурена.

Глава 2

Гостей провели в большую комнату, усадили за стол. Хозяин дома — Артур, родной дядя Сурена, мужчина с темным лицом, длинными волосами и седой бородкой, был похож на античный персонаж. Тетка Ануш выглядела старше мужа, это была худая женщина с грубоватым неподвижным лицом, словно вырезанным из дерева, она была одета так, будто собралась на похороны: темная бумазейная рубаха, серая жакетка с карманами и черная юбка, на голове коричневый платок. Перед Левоном она поставила тарелку с куском курицы и салатом из фасоли, кувшин домашнего вина и стаканы, он не хотел есть, но и отказаться было неудобно. Левон старался не слушать чужой разговор, но ведь он не глухой. Старуха, скорбно поджав губы, за стол не села, встала в дверях, как часовой.

— Ты опять к ней приехал? — спросил старик. — Зачем?

— И к ней, и к вам, — ответил Сурен. — Я уезжаю из Армении, наверное, надолго. Так обстоятельства сложились. Хотел проститься.

Старик нахмурился.

— Уезжаешь из-за…

— От вас у меня нет секретов. Несколько дней за мной ходят по пятам то ли менты, то ли гэбэшники. Меня могут взять… Не сегодня, так завтра. Не хочу сидеть и ждать, когда это случится. Я уезжаю и хотел сказать: спасибо. И простите за все.

Старуха молча заплакала, она вытирала щеки кончиками платка. Левон постарался есть побыстрее, понимая, что он всем мешает, он налил вина из глиняного кувшина, выпил и сказал, что очень устал. Ануш постелила ему в соседней комнате на диване, засыпая, он слышал негромкие голоса, которые удалялись и вскоре совсем пропали.

Сурен провел ночь в небольшой комнате, из мебели здесь был фанерный шкаф, крашеный морилкой, и узкая девичья кроватка, единственное окно закрыто глухими ставнями. Еще не рассвело, когда дядя Артур вошел в комнату, зажег верхний свет и занял единственный стул, Сурен проснулся и сел. Старик волновался, голос стал низким, чтобы занять беспокойные руки, он включал и выключал электрический фонарик с длинной ручкой.

— Давно хотел об этом поговорить, но все как-то не получалось, — начал он. — Теперь уж откладывать нет времени. Мой сын умер молодым, сорок только исполнилось. Есть родственники, и ты среди них — самый близкий. Мы с твоим отцом всю жизнь занимались ювелирным делом. Но отца твоего уже нет. А я, когда переехал сюда из Ленинакана, отошел от дел. Так вот, мы, когда твой отец был жив, хотели, чтобы все детям осталось… Но, сам видишь, как вышло. У меня есть деньги и ювелирные изделия. Дорогие, редкие. Кое-что принадлежало твоему отцу, вторая половина — моя. Твой отец хотел, чтобы все хранилось в одном месте. Здесь надежно и безопасно, не то что в городе.

— Я знаю об этом, — кивнул Сурен.

— Сколько мне осталось? Год, два, пять? Твой отец думал, что проживет до ста лет. А на самом деле… А теперь с тобой эта история. Видишь, как быстро все меняется. Ты хочешь уехать, надолго. Возможно, тебе придется снова скрываться. Жить под новым именем. Это тяжело, это опасно, нужны деньги, много денег. А если найдут, деньги понадобятся, чтобы… Ну, сам знаешь. Я хочу, чтобы ты забрал все. И нам с Ануш будет легче. Я живу с тяжелым сердцем, переживаю… А вдруг что случится. А случиться может все, что угодно. Смотри, какое время настало, а дальше что будет? Все прахом пойдет.

— Я ведь в бегах, может, уже завтра окажусь на нарах. Деньги и ценности разворуют менты и прокуроры. Подумай, о чем ты говоришь…

— Ты умный и ловкий человек, ты все сделаешь правильно, тебя не поймают. А без денег пропадешь. Одевайся, хочу тебе что-то показать.

* * *

Они вышли на двор. Было холодно и темно, только на востоке чуть просветлело. Пошли на дальний конец двора, здесь стояла каменная постройка с плоской крышей, по виду то ли столярная мастерская, то ли летняя кухня. Щелкнул замок, вошли в помещение, заставленное рухлядью, загорелась стосвечовая лампа, занавешенная паутиной. Артур навалился плечом на комод, сдвинул его в сторону, скатал пыльную циновку, под ней крышка люка, два железных кольца и навесной замок. Артур немного повозился, поднял крышку, в нос ударил затхлый запах. Они спустились по лесенке с перилами, старик дернул шнурок, загорелась лампочка.

Здесь тоже было полно хлама, сундук с полуистлевшими журналами и книгами, пара кожаных чемоданов, почти новых. На круглом столике саквояж, с такими когда-то ходили зажиточные доктора или ветеринарные врачи. Старик подошел к торцевой стене напротив лестницы, сдвинул щит из почерневших досок, сдернул кусок брезента, открылась дверца замурованного в стену сейфа метровой высоты, с хромированными ручками и гербом царской России в верхнем углу. Старик поманил Сурена пальцем и прошептал в ухо комбинацию цифр, велел их запомнить и самому открыть сейф. Сурен быстро справился, старик потянул дверцу, посветил фонариком.

— Ну, смотри. На верхней полке — завещание. Уже заверенное. Дом, все постройки, все наше движимое и недвижимое имущество отойдет тебе. Внизу деньги и золото с камушками.

Четверть часа Сурен перебирал содержимое сейфа, потом дверцу закрыли, поднялись наверх, сели на скамейку за домом. Было холодно, но тучи разошлись, небо на глазах становилось высоким и светлым.

— Восемь лет назад ты вернулся на родину в Ленинакан из холодного Северодвинска. И объявил, что погостишь дома один день и уедешь надолго, может быть, навсегда. Ты сказал, что теперь у тебя новые документы и новое имя — Сурен Погосян. В какую историю ты влез, когда, зачем… Из тебя было невозможно вытянуть слово. Ты сказал: тебе и отцу лучше об этом не знать. Что сейчас скажешь?

— Повторю, что сказал тогда. О некоторых вещах лучше не знать или забыть их. Иначе всю жизнь будешь бегать от своего прошлого.

— Ты вернулся через два года, но не в Ленинакан. Ты приехал в Ереван, купил кооперативную квартиру и зажил на широкую ногу. У тебя появился свой бизнес, ты его расширял… Стал обеспеченным человеком, со связями. Но продолжал жить под чужим именем, а к нам в Ленинакан приезжал редко, поздним вечером или ночью. Когда гостил, мог по три дня не выходить из дома. Ты боялся, что тебя найдут, что узнают на улице. Но время шло, все стало забываться. Мы привыкли к твоему новому имени — Сурен Погосян. Прошло еще шесть лет. Уже нет твоего отца и матери нет. Ты приезжаешь и говоришь, что снова будешь скрываться. Скажи, ты убил кого-то?

— Нет.

— Ты не хочешь рассказать эту историю? Всю от начала до конца? Сними камень с души.

— На душе нет камня. Сказано: я не убийца.

Старик покопался в кармане, достал три ключа на стальном кольце и вложил их в ладонь Сурена.

— Пусть они всегда будут с тобой. Найди возможность позвонить мне или Вардану хоть раз в две недели. Если со мной или Ануш что-то случиться, — приезжай, если сможешь. Вардан во всем поможет. Если что со мной будет не так, забирай все, что есть в сейфе. Опоздаешь, — без тебя все разворуют. Не допусти этого. Ты еще женишься, еще детей заведешь…

— Хорошо, — кивнул Сурен.

— Теперь скажу важное, послушай. В мае этого года Горбачев принял закон «О кооперации». Это не о кооперативах закон, это значит, — теперь начинается капитализм. А коммунизм, который строили много лет, из-за которого миллионы людей в лагерях сгноили, — нужен, как старые подштанники, протертые на заднице. Всего полгода прошло, а сколько появилось богатых людей… Вот слушай. Скоро тебе не надо будет прятать деньги и притворяться скромным тружеником. На всю жизнь запомни, — никогда не верь рублю. Эта бумажка всю жизнь людей обманывала, и дальше будет обманывать. Плюнь на этот рубль и забудь. Держи деньги в камнях, в золоте, в долларах. Понял?

Сурен кивнул, он курил и смотрел в небо, будто видел там свою судьбу.

— Ты сегодня к ней пойдешь?

— Да. У меня важный разговор.

— Не ходи, — сказал старик. — Она не твоя женщина. У нее муж. Он узнает, будет нехорошо. Ей хуже будет.

— Муж не дает ей развода. Уже больше года. Он купил в этом городе всех судей. Оптом и в розницу.

— Купил он судей или нет, но сейчас это его женщина. И он ее не отпустит. У тебя еще будет жена. Красивая, молодая… Нельзя воровать любовь. Пусть она не любит его, но он муж.

— Черт… Я говорил с ней вчера по телефону, сказал, что приду. Муж в отъезде, только вечером вернется.

— Не важно, соседи ему расскажут.

— Не могу с ней не увидеться, — сказал Сурен.

* * *

Через час он подошел к забору белого камня, хотел постучать в железную калитку, но она сама открылась, с той стороны ждала женщина лет тридцати в короткой шубке из искусственного меха с широкими рукавами, светлые волосы до плеч, зеленые глаза и яркие губы. Она взяла его за руку и потянула к себе. Калитка захлопнулась, женщина сделала шаг, обхватила руками его шею, прижалась и поцеловала в губы, долго и так сладко, что перехватило дыхание, и голова закружилась.

— Пойдем в дом, — сказала она. — Пожалуйста, пойдем… Все изменилось. Нарек звонил. Он приедет раньше, часа через два-три. Скорее, пойдем в дом.

— Я пришел за тобой, — сказал Сурен, чувствуя, что разволновался и от этого волнения, мысли спутались. — Я хочу сказать… У меня неприятности в Ереване. Я должен уехать. Но я не могу уехать без тебя, поэтому собирайся. Сейчас я подгоню машину. Мы сложим вещи и все…

— Я не могу. Нарек догонит нас. Ничего хорошего не получится. Судебное заседание через месяц. Надо дождаться.

Сурен отступил на шаг, дул холодный ветер, но ему было жарко, горела шея и щеки, он вытащил платок и стер со лба испарину. Он смотрел в сторону, на громадину дома из белого камня, окна темные, с двойными рамами. Он перевел взгляд на Лену, ветер дул ей в лицо, в глазах стояли слезы, на левой скуле расплылся продолговатый синяк. Он взял Лену за руку, приподнял рукав шубы, на запястье темные продолговатые пятна, это отпечатались толстые пальцы мужа. Выше, у локтевого сгиба, синяк, свежий, размером с половину сигаретной пачки.

— Я не оставлю тебя здесь, — сказал Сурен. — Мы и так долго ждали.

— Но я не могу уехать. Мы с Нареком еще раз попробуем все решить по-хорошему. Ну, если не получится… Я надеюсь на лучшее.

— По-хорошему это как? Нарек посадит тебя на цепь как собаку. Ты не выйдешь из этого двора, он не пустит тебя на суд. Я уеду, и никакой защиты ты здесь не найдешь. Останешься один на один со своей бедой. И с этой сволочью.

— Нарек сказал: если ты подумаешь, — только подумаешь, — бежать… Если только эта мысль придет в голову, — я убью твоих родителей. Сначала отца, потом мать, сожгу их дом. А потом дойдет очередь до твоей сестры из Еревана, ей тоже не жить. Не делай глупостей, — так он сказал. Он Богом поклялся.

— Никого он не убьет, он трус, — сказал Сурен.

— Трусы — самые опасные люди. Он убьет, потому что он трус.

— Лена, пожалуйста, Лена, — он искал подходящие слова, но их не было.

Теперь она заплакала.

— Я не могу, — повторила Лена. — Ты же это понимаешь. Нет…

Он стоял, гладил ее ладонью по волосам и не знал, что делать, все слова, которые он знал, самые убедительные, самые правильные, сейчас ничего не стоят, ничего не значат. Может быть, это к лучшему, что Лена не поедет с ним, Сурену нужно время, чтобы выехать из Армении, освоиться на новом месте, пройдет месяц-другой, он сможет через друзей вытащить ее из этой затхлой дыры, от мужа психопата, сейчас надо успокоиться, набраться терпения.

— Хорошо, потерпи еще немного, — сказал он. — Я вернусь. Через пару недель, через месяц… И заберу тебя навсегда.

— Хорошо, — Лена отступила назад, вытерла глаза платком. — Иди… Я буду ждать.

Он обнял ее и подумал, если сейчас же он не уйдет, то расплачется вместе с ней. Он повернулся, пошел к калитке, бросил взгляд за плечо. Лена стояла, опустив руки, и смотрела ему вслед, он помахал ей ладонью, попробовал улыбнуться. Сурен вышел за ворота, перешел на другую сторону улицы, остановился и закурил, ноги были ватными, сердце билось неровно, а на душе лежал тяжелый камень. Сурен вдруг подумал, что если он сейчас уйдет, — никогда больше не увидит Лены, почему так, что может случиться с ней или с ним, какие обстоятельства помешают будущей встрече, — он не знал, но поверил, — так и будет. Он затянулся дымом, пошел дальше и снова остановился, будто споткнулся.

— Сурен…

Он замер, услышав голос Лены, оглянулся, она вышла за калитку и бежала к нему через улицу. Он бросил сигарету и быстро зашагал навстречу.

— Я приду, — сказала Лена, она говорила быстро, захлебываясь словами, будто боялась, что не успеет сказать что-то важное. — Мы уедим… Сегодня же. Но сюда не надо на своей машине. Езжай к тем домам, — она махнула в сторону панельных башен, — жди возле магазина. Я только соберу сумку или чемодан. Дай мне час, за час я все успею.

— Брось ты эти вещи…

— Я же не могу голой уехать. И документы надо найти, — куда я без них. Но я быстро. Все, теперь уходи. Иди скорее. Пока соседи тебя не увидели. Иди же…

Сурен повернулся и, не оглядываясь, пошел дальше.

Глава 3

Сурен подумал, что хорошо бы наскоро помыть машину после ночной поездки она совсем грязная, он велел Левону размотать резиновую кишку, пустить воду и поработать тряпкой. Сам сел в доме за столом. Дядя Артур у окна мусолил газету, он дочитал передовицу о поездке Михаила Горбачева в Америку и перешел к колонке «происшествия». Оторвавшись от чтения, вопросительно посмотрел на племянника:

— Ты хотел что-то сказать?

— Она уедет со мной.

Развернутая газета, зашуршав, упала на пол. Артур закашлялся от неожиданности.

— Это как же? Нарек ее муж, законный. Хороший он или плохой, — другой вопрос. Ты опозоришь человека на всю жизнь.

— Если Лена уедет, это будет лучше и для Нарека. Иначе я его убью.

Старик покачал головой и поднял газету.

— А если он тебя убьет? Ты об этом не думал? Он ведь не последний человек у нас в городе, у него связи. Он может устроить много неприятностей. Тогда у нас никого не останется. Наш сын умер молодым. И что же? Ни сына, ни племянника?

— Дядя, не думай об этом, — процедил сквозь зубы Сурен. — Я люблю Лену.

— Решай сам, ты взрослый. Но я свое слово сказал: напрасно ты берешь с собой эту женщину. Она красивая. Но она чужая жена. Ну, наверное, ты хорошо подумал. Скоро вы уезжаете?

Сурен посмотрел на часы.

— Прямо сейчас, — соврал он, в запасе оставалось еще минут двадцать, но было невыносимо сидеть вот так напротив дяди, что-то объяснять и оправдываться. — Пора.

Сурен поднялся, пожал сухую и горячую руку дяди. Тетка слышала разговор мужчин из другой комнаты, и теперь она снова встала у двери, как часовой, вытерла слезы углом платка. Сурен обнял тетку, вышел из комнаты, спустился с крыльца, сказал Левону, еще возившемуся у машины, что они немедленно уезжают. Тот, пока старик открывал железные ворота, успел выключить воду и смотать шланг. Левон попрощался с хозяевами, сел на переднее пассажирское сидение, Сурен тронул машину.

* * *

Сурен выехал на площадь, остановился напротив магазина, стоявшего между двух панельных башен.

— Мы подождем одну женщину, ее зовут Елена, — сказал Сурен. — Она поедет с нами до Батуми.

Левон молча кивнул и ни о чем не спросил. Сурен вытащил бумажник, отсчитал деньги, сказал, что в багажнике рюкзак и сумка, надо сходить в магазин, взять побольше минеральной воды и чего-нибудь пожевать. Левон ушел, Сурен поглядел на часы, перевел взгляд на ближайшую башню, женщина на третьем этаже раздвинула занавески и приоткрыла окно. Площадь была почти пуста, только у магазина какие-то стояли женщины и возле подъезда на скамейке разговаривали два старика, третий старик в длинном пальто с барашковым воротником топтался рядом и, задрав голову, глядел куда-то в небо.

Лена придет сюда по ближней улице, через четверть часа появится из-за поворота, — и уже не уйдет из его жизни никогда. Сурен перевел взгляд на стариков, машинально отметил, что рядом с домом остановились синие «жигули», из которых никто не вылез, на заднем сидении двое мужчин. Через минуту подъехала черная «волга» встала за первой машиной, стекла затемненные, пассажиров и водителя не разглядеть, номер государственный, ереванский.

Сурен почувствовал, как стало жарко, так жарко, что вспотел лоб, а воротник рубашки сдавил шею как удавка, — синие «жигули» он видел в Ереване, они ехали за ним почти через полгорода, до самого рынка, у Сурена профессиональная память, номер этой машины совпадает с номером той, ереванской. Он глубоко вздохнул и задержал дыхание.

Обе машины не глушили моторы, готовые перекрыть дорогу, если Сурен тронет с места. Он увидел, что пассажиры «жигулей» уже стояли на тротуаре, один мужчина, в синей болоньевой куртке, молодой, вертел головой, озираясь по сторонам, что-то говорил. Другой, дядька лет сорока, в черном плаще и кепке, пригнул голову, засунул руки в карманы, он кивал головой, делая вид, будто увлечен рассказом молодого человека. Из «волги» вылезли трое, отошли в сторонку, встали кружком. Сурен подумал, что оперативники ждут команды начать задержание, возможно, эту команду они уже получили, выходит, это его последние минуты на свободе.

Можно попытаться уйти на четырех колесах, но куда уйти — в этом городе все на виду, это не Ереван, — и негде спрятаться. Можно прорваться по единственной дороге в сторону Грузии, — но и там шансов почти никаких. Сурен видел, как из магазина вышел Левон, он повесил рюкзак на одно плечо, пересек площадь, Левон открыл заднюю дверцу, положил рюкзак и сумку, сел рядом на пассажирское место, о чем-то спросил, но Сурен не услышал вопроса.

Оперативники переглянулись, и одновременно двумя группами стали переходить площадь. На часах одиннадцать сорок утра, Лена может появиться совсем скоро, с минуты на минуту, но его здесь уже не будет. Сурен смотрел на оперов, идущих к его машине, он испытал приступ тошноты и тоски, смертной тоски, схватившей душу, он знал, чем все кончится: сейчас его выволокут из машины, заломят руки, щелкнут стальные браслеты наручников. Он на секунду закрыл глаза, готовый застонать, как стонут от нестерпимой физической боли. Послышался странный гул, будто выключенный двигатель заработал на высоких оборотах, звук оборвался, машина качнулась, как лодка на волнах.

В следующую секунду Сурен вместе с «нивой» взлетел над землей, и, показалось, повис в воздухе. Выпустил руль, ударился макушкой, а потом затылком о потолок, — аж в глазах потемнело. Через мгновение машина упала на землю, но не в том месте, откуда взлетела, не на дорогу, а на газон. Лопнуло заднее стекло, мелкой крошкой рассыпалось по салону. Левон схватился ладонями за лицо и закричал. Сурен видел, как качнулись башни на другой стороне площади, тяжелые стеновые панели легко, будто игральные карты, оторвались от домов и полетели далеко в стороны. Он услышал истошные крики, но не понял, кто кричал, потому что в следующую секунду вскрикнул сам, снова взлетев вверх и ударившись головой.

Двое оперативников, которые не дошли до его машины десяти метров, теперь ничком лежали на дороге. Трое других поднялись в воздух, отлетели в сторону, к домам, словно тряпичные куклы. Что-то посыпалось, повалилось сверху, загрохотало, непонятно откуда вырвались струи тяжелого серого тумана, они поднимались высоко вверх, к небу, расползались по дороге. Словно отброшенные взрывной волной, летели какие-то предметы, силикатные блоки, куски пенобетона и деревянные балки. Сурен видел, как стеновая панель, накрыла трех оперативников, почему-то оказавшихся уже не посередине площади, где стояли несколько секунд назад, а на дальней обочине.

В густом сером тумане исчезли старики. Левона не оказалось рядом, он куда-то пропал из закрытой машины. Сурен вцепился двумя руками в руль, стараясь удержаться на сидении, но руль выскользнул, будто намыленный, Сурен опять ударился затылком так, что свет в глазах померк, — надо было пристегнуться ремнем. Не додумав эту мысль, он почувствовал, как неведомая сила подняла его вверх, выбросила из машины через распахнувшуюся дверцу. Он упал ничком на дорогу, хотел встать, но не смог, земля перестала раскачиваться и подниматься вверх, словно волны, теперь она перемещалась слева направо, будто он лежал не на асфальте, а на ковровой дорожке, которую дергали в разные стороны.

Что-то громыхало, падало, летело, — от этого грохота заложило уши. Совсем близко закричала женщина, но крик был слабым, будто ей горло сдавили, — и оборвался. Грохот еще продолжался, когда земля замерла, перестала двигаться, и застонала, словно живая. Что-то ударило Сурена по спине, он распластался на земле, голова закружилась. Он вынырнул из забытья, лежал и думал, сколько времени прошло: час, другой или несколько минут… Он согнул руку и поднес часы к глазам. Циферблат разбит, стрелки остановились.

* * *

Сурен встал на карачки, медленно, покачиваясь, поднялся на ноги. Провел ладонью по шее, есть рассечение, но не очень глубокое. Еще одно на затылке, кровь стекала за воротник рубашки, голова кружилась, туман сделался таким густым, что в поле зрения оставались только крупные объекты, темные контуры на сером фоне. Он видел, что людей поблизости нет, что первая башня наклонилась в сторону, вылетевшие стеновые панели, окрыли взгляду квартиры с разноцветными обоями, мебелью, разбитой в щепки, предметами интерьера.

Вторая башня рассыпалась почти до основания, вместо нее высокая груда блоков, бетонной крошки, какого-то мусора. Шестиэтажный дом, стоявший за башнями, тоже не устоял, вместо него остался бетонный завал, прикрытый сверху двускатной железной крышей. Разглядеть детали трудно, глаза слезились. В том месте, где стояла «Нива», асфальт съехал с дороги, и лежал какими-то бесформенными лепешками, один кусок на другом. Неведомая сила сдвинула машину метров на десять, слева кузов помят, будто по нему били кувалдой, двух боковых стекол нет, лобовое стекло покрыто сетью трещин. Сурен несколько раз крикнул: Левон. Звук выходил тихим, как шепот, ответа не было.

* * *

Туман все густел, закрывая собой разрушенные дома, небо и солнце. Стало трудно дышать, Сурен сплюнул, слюна была густой, будто он плевался масляной краской. Только сейчас он сообразил, что туман, — это пыль, поднятая развалившимися домами. Он достал сумку, из которой лилась вода. Почти все бутылки разбились, а те, что в рюкзаке, почему-то уцелели. Сурен сделал пару жадных глотков из горлышка и пошел к тому месту, где последний раз видел оперативников в штатском.

Площадь была завалена битыми панелями, блоками пенобетона и кирпичом. Людей поблизости не видно, наступила тишина, иногда вдалеке что-то шуршало, потрескивало. Сурен взобрался на самый высокий отвал и огляделся, но из-за пыли почти ничего не увидел. Он спустился вниз с другой стороны, споткнулся, и тут заметил человека, лежавшего на спине. Он был густо присыпан пылью, трудно понять, какого цвета одежда, куртка и рубаха лопнули на груди. Лицо серое, мертвое. На этом сером лице — красная полоса вместо рта. Видимо, беднягу ударило арматурным прутом точно под нос, выбило передние зубы, теперь рот казался длинным, почти до ушей, ярко красным. И еще глаза… Глаза живого человека.

Сурен присел на корточки. Чуть ниже пояса человек завален бетонными блоками, из которых вылезла арматура. Сурен стряхнул с груди грязь и мелкие камушки, смочил платок минеральной водой, постарался стереть пыль с лица, не задевая изуродованного рта, но только размазал грязь. Теперь он узнал молодого человека, сидевшего в «жигулях», этот парень вышел из машины, двинул к Сурену, когда начался этот ужас.

Пришла мысль, что его еще можно спасти, если принести домкрат… Но в «ниве» не было домкрата, его взял на время сосед по гаражу и не вернул. Сурен подумал, что домкратом плиты не приподнять, — только тронь, они раскрошатся, полезет арматура, проткнет человека, как кусок масла, — только хуже сделаешь.

— Ты слышишь меня?

— Слышу, — человек шепелявил, летели мелкие брызги крови, но слова можно было понять. — Я не хочу подыхать тут…

— О чем ты говоришь? Ты в порядке. Ты будешь жить…

— Не хочу подыхать тут…

— Чудак, у тебя обычная травма, — это я тебе говорю. Угрозы жизни нет.

— Что это было? — человек смотрел на Сурена вылезшими из орбит глазами. — Что случилось, это война? Война началась? Скажи правду…

Сурен испытывал головокружение и слабость, голова работала плохо:

— Ну почему сразу война? — сказал он. — Может быть, это только учения…

— Вытащи меня. Сделай что-нибудь.

— Я должен за помощью сходить, — сказал Сурен. — Придут люди, вытащим. Потерпи немного. Просто лежи — и все.

Человек поводил глазами по сторонам, открыл длинный беззубый рот, Сурен плеснул в рот минеральной воды, она вспенилась, человек не смог проглотить и выплюнул. Сурен запустил руку за пазуху, вытащил удостоверение лейтенанта КГБ Павла Артюхова, в подплечной кобуре пистолет Макарова со снаряженной обоймой и тут же запасная снаряженная обойма. Он сунул удостоверение обратно в карман Артюхова, осмотрел пистолет, взвел курок, включил предохранитель, опустил ПМ в карман плаща. Оперативник стал быстро и глубоко дышать, застонал и закрыл глаза, одно веко стало дергаться, потом замерло, рот остался приоткрытым, из него пошла кровь, Артюхов закашлялся, он кашлял минуту, потом затих.

Глава 4

Сурен поднялся, пошел к машине, в серой мгле появился абрис человека. Сурен остановился и спросил:

— Эй, кто тут?

— Я это…

Левон был похож на гипсовую статую, серое лицо, серые волосы, вставшие дыбом, серая одежда. Одна рука была согнута в локте и держалась на двух веревках, перекинутых через шею. Голос дрожал от страха или напряжения, кажется, парень готов был заплакать, но не заплакал, а дважды чихнул. Сурен шагнул вперед, хотел обнять Левона, но тот отступил:

— Осторожно, у меня левая плечевая кость сломана. Крови нет. Но больно, когда двигаюсь.

— Только рука, дружище?

— Только рука, будь она неладна.

— Главное — голова на месте. Мы починим твою руку.

— Конечно, — Левон чихнул. — Черт, это у меня аллергия на пыль. Там человек лежит. Его столбом задавило.

— Он жив? — спросил Сурен.

— Он не дышит. Что это было? Это война?

— Меня об этом только что спрашивали, — усмехнулся Сурен. — Нет, дружище. Я был на войне. Там все по-другому. Это землетрясение.

Сурен объяснил, что нужно сделать. Елена должна была прийти на площадь, но тут началась эта чертовня, наверняка Лена выбрала ближнюю дорогу, пошла по вот этой улице, название вылетело из головы, улица близко, до нее всего двадцать метров, но сейчас поворот не виден из-за пыли. Нужно найти Лену, наверняка она где-то рядом, где-то там, на дороге, но эта задача еще проще, чем кажется на первый взгляд, улица прямая, не заблудишься, на машине нельзя, асфальта нет, но машина и не нужна, из нее ничего не увидишь, тут надо медленно, на своих двоих. Они будут держаться рядом, оставаясь в зоне прямой видимости. Сурен пошел вперед, он двигался медленно, чтобы не упасть, увидел поворот и свернул на ту самую улицу, название которой забыл.

Он шел по обочине, Левон немного отстал, иногда он чихал и вытирал нос куском газеты. Видимость плохая, а пыли столько, что дышать тяжело, но здесь чувствовался слабый ветерок. С начала до конца улица была застроена частными домами, перед ними кирпичные или каменные заборы, но теперь на их месте одни развалины. Впереди горел огонь, стоял ровный столб оранжевого пламени, это газовая труба, покореженная ударом, задралась высоко вверх, а газ загорелся. Слева вдалеке тоже занимался пожар, — на соседней улице полыхал двухэтажный дом, чудом уцелевший, справа кирпичная стена забора, стоявшая наклонно, вдруг рассыпалась, словно от дуновения ветра, Левон вздрогнул и чихнул.

Первым живым человеком, которого они встретили, оказалась женщина, закутанная в платок, она остановилась, увидев двух незнакомцев, это была старуха с темным морщинистым лицом и скорбно сжатыми губами. Она спряталась в платок, когда Левон хотел заговорить, пошла дальше, но оступилась, упала, Левон наклонился, подал руку, старуха пронзительно закричала.

— Оставь ее, — сказал Сурен. — Пошли.

Старуха продолжала кричать, когда они отошли уже далеко, наконец, крик пропал. Пробежала собака, она двигалась как-то странно, боком, поджимая заднюю лапу, собака зарычала, оскалила клыки и шмыгнула в серую мглу. Навстречу шел мужчина в пальто с поднятым воротником, он шагал нетвердой походкой, раскачиваясь, как пьяный, лицо было залито кровью, волосы спутались, он мельком взглянул на Сурена и отвел взгляд, будто испугался.

Сурен встал на его пути.

— Послушай, ты не видел тут женщину? — он хотел уточнить свой вопрос, но не знал, что еще добавить, как описать Лену. — Ну, молодую такую женщину?

Мужчина смотрел на него слезящимися глазами, стараясь понять, чего от него хотят. Он молча толкнул Сурена в грудь и поковылял дальше. Прошли вперед еще метров триста, не встретив никого, из серой мглы иногда доносились звуки, один раз они услышали мужские голоса, другой раз — женский плач, но непонятно было, кто плакал и где, больше людей на дороге не попалось.

* * *

Они добрались до места, где еще сегодня жила Лена. Кирпичный забор завалился в сторону улицы, дом был разрушен. Сурен почувствовал, что слезы подступили совсем близко, если он произнесет вслух хоть одно слово, то расплачется. Он остановился, выкурил сигарету, — стало немного легче, позвал Левона и сказал, чтобы тот быстро двигал по тому адресу, где они ночевали, и выяснил, жив ли дядя и тетя Ануш. Сурен рассказал, как легче найти дом или то, что от него осталось, главная примета — желтые ворота на железных столбах, — они не должны упасть. Пусть не спешит, чтобы не оступиться и не повредить сломанную кость, они встретятся на площади, возле машины.

Сурен достал пистолет, вложил его в руку Левона и сказал:

— Возьми, мало ли что… Вдруг пригодится.

Левон чихнул, вытер нос газетой и пропал, наступила тишина, только вдалеке лаяла собака и плакала женщина. Сурен некоторое время бродил по развалинам дома, делал шаг, останавливался и вслушивался в звуки, может, в те трагические минуты Лена спустилась в подвал, чтобы что-то захватить с собой в дорогу, — и чудом спаслась. Дом рассыпался, а подвал уцелел, и она теперь там, внизу, — ждет спасения. Сурен вздохнул и сказал себе, что сказки лучше оставить детям, подвалы превратились в могилы для тех, кто там оказался. Он полазал по развалинам гаражей, но все попусту.

Не зная, куда идти дальше, присел на бетонный столбик, вытащил из внутреннего кармана и открыл бутылку минералки, сделал глоток, скрутил из куска газеты затычку, опустил бутылку во внутренний карман плаща, прикурил и наблюдал, как из мглы соткались две человеческие фигуры. Мужчины двигались в его направлении, переговариваясь на ходу, вот они перелезли руины забора, остановились посередине двора. Тот, что выше ростом, сказал:

— Блин, я прямо вот тут стоял, когда это началось. Стена блин, рухнула… Чуть не на меня. Назад отскочил, и, блин, забор, падла, повалился на хрен. И машины в гараже стояли. Ах, мать твою туда-сюда, жизнь с чистого листа придется начать. Господи, вот он ужас-то.

— А она-то где была? — спросил другой, у него был глуховатый голос.

— Кто? А, эта блядь… Хрен разберет. Я ж не больше твоего знаю.

— Может, она жива?

— Я за час до этого в город вернулся. И сразу в горсовет, не заходя домой. Сидел в кабинете Бабаяна. Он обещал из городского фонда кое-что мне подкинуть. Ну, сидим, разговариваем. Я его приглашаю в ресторан, перекусить. Я звоню, чтобы там, в ресторане, все приготовили, что мы придем. Только трубку положил, и тут звонят. Я сначала голос не узнал… Говорят, блин, твоя Лена совсем, сука, стыд потеряла. Посереди улицы лижется с каким-то кобелем. С Суреном этим…

— Бля, до чего дошло, — сказал второй мужчина. — Вот же баба, — на людей ноль внимания. Уже совсем на мужа забила… Ну, и ты чего?

— Беру у Бабаяна машину с персональным водителем, — и сюда. Машина уехала, захожу на двор. И тут какой-то гул, мать его, из-под земли идет. Я оглянулся, мать твою за ляжку… Короче, ты сам видишь. Так вот, блин. Вот так… И луку мешок.

— Так не понял, ты ее видел или нет?

— Наверняка в доме ее засыпало. Сто процентов. Есть на свете Бог, есть. Поделом суке… Жаль, я их вместе не застал, поубил бы… Опять этот Сурен появился, что б ему… Мать его…

— Не переживай, ну, что ты. Себя пожалей. Здоровье дороже.

— Ладно… Значит, ты разрушения видел своими глазами. Понимаю, сейчас тебе не до этого. Но через неделю надо оформить страховку, ну, задним числом, — какие я убытки понес. Дом, гараж, две машины… Надворные постройки. Плюс движимое имущество. Опись имущества я составлю. И на нее, на суку эту, тоже надо сделать страховой полис. Ну, на жизнь и здоровье. Что, мол, я ее застраховал. И теперь, значит, как вдовец, потерявший супругу во время стихийного бедствия… Во время землетрясения… И все такое прочее. Короче, могу за лярву гробовые деньги получить.

— Сделаем. Мы друзья, все сделаем.

Сурену еще можно было остаться на месте и, может быть, уйти незамеченным. Но в голове что-то щелкнуло, а перед глазами поплыло розовое марево, похожее на малиновый кисель. Сурен почувствовал, что не может дальше это слушать, не может больше сидеть и не двигаться, ярость рвется из груди, душит, тисками сжимает горло. И нет сил, чтобы справиться с самим собой. Он поднял кирпич, облепленный цементным раствором, встал на ноги.

Только тут его заметили. Он сделал несколько шагов вперед, пряча кирпич за спиной. Теперь с мужем Лены его разделяло метров семь или того меньше. Спутником Нарека оказался широкоплечий мужчина с бритой головой и пышными черными с проседью усами. Он был в плаще и резиновых сапогах. Нарек, вытаращив глаза, смотрел на Сурена, второй мужчина тоже замер от неожиданности, серое лицо будто окаменело.

Нарек первым пришел в себя и заорал, обращаясь неизвестно к кому:

— Люди, смотрите… Люди, он посмел прийти ко мне… Он забрал мою жену и посмел прийти снова. Когда дом разрушен, когда беда такая… Чего ты хочешь? Забрать последнее? Денег хочешь?

Усатый сунул руку под плащ, вытащив нож с костяной ручкой и широким клинком:

— Вот чего он хочет. Блин, виновник торжества. Сейчас мы тебя, дорогой товарищ, немного резать будем. Немного больно будет, да.

Усатый шагнул вперед, он держал нож внизу, прямым хватом, видимо, хотел вспороть живот от лобка до ребер. Сурен оставался на месте, только выставил левое плечо вперед. Усатый сделал два-три шага, Сурен развернулся и бросил в него кирпич. Уже нельзя было увернуться, — кирпич летел в грудь, но, повинуюсь инстинкту, человек опустил голову, вжал ее в плечи и приподнял руки. Кирпич ударил выше темени, отлетел в сторону, усатый оказался на коленях, опустился на четвереньки. Нож упал на камни, отскочил и где-то пропал. Сурен шагнул вперед и нанес удар ногой, снизу вверх, в эту круглую голову, похожую на окровавленный мяч.

Нарек не испугался, он кинулся вперед, но нерасчетливо, — налетел на кулак Сурена, получил пару встречных по голове, отступил. Сурен шагнул вперед и срубил его ударом в подбородок. Нарек упал неудачно, спиной, головой на камни. Раздвинув ноги, Сурен сел сверху, он даже не смотрел, куда бьет. Сказал себе, что надо остановиться, но не смог, перед глазами плыло и плыло розовое марево, в малинном киселе тонул весь мир, ярость все сжимала горло. Он остановился и перевел дух, закрыл глаза, а когда открыл, увидел нож.

Нарек уже не сопротивлялся, все было кончено, — и можно уходить. Но Сурен все-таки дотянулся до ножа. Потом, через минуту, он поднялся на ноги, закинул нож подальше, выудил из внутреннего кармана бутылку с водой, зубами вытащил бумажную затычку и смыл с рук кровь.

* * *

Он снова перелез кирпичные отвалы, выбрался на улицу, повернул в переулок, а потом на другую улицу, параллельную первой, — Лена могла выбрать другую дорогу, ведь к площади ведет несколько путей. Здесь та же картина запустения, горы камня, битого кирпича, парочка раскуроченных машин. Встретилась женщина, она вела куда-то старика в пальто, его голова была обвязана тряпками, женщина в испуге шарахнулась в сторону, увлекая за собой спутника, и пропала из вида.

Он прошел улицу обратно, до площади, нашел машину, взял бутылку воды и стал неторопливо пить. Он стянул с правой руки золотой перстень с ониксом, с левой руки другой перстень с крупным алмазом, под перстни попала пыль или песок, кожа натерта чуть не до крови. Он опустил перстни в карман джинсов. Подошел худой невысокий мужчина, он был одет в женскую шубку из искусственного каракуля, человек попросил воды, и Сурен отдал ему початую бутылку.

— Дом у меня развалился, — сказал мужчина и стер с век слезы. — Вообще-то дом старый, так себе… И мышей много было. Собирался новый дом строить. А этот… А, черт с ним. Мыши там все испортили.

— А родные целы?

— Целы, наверное, — кивнул мужчина. — Только не знаю, где они. В доме были. Там вместе с мышами и остались. Наверное, они там все вместе. Но точно не знаю…

Мужчина ушел, Сурен покинул площадь, побрел по другой улице, навстречу шли несколько человек. Он спрашивал всех, не попадалась ли женщина, среднего роса, с волосами до плеч, но никто такую женщину не видел. В сторону площади едва полз армейский «Урал», борт кузова под брезентовым тентом был открыт, в его темноте что-то шевелилось. За грузовиком шли два военных в зимних шапках со звездочками и запыленных бушлатах без погон, один спросил у Сурена, не видел ли тот раненых, покалеченных.

— Не видел, — ответил Сурен. — Трупы видел.

— Сейчас не до трупов, — сказал военный. — Мы увечных собираем.

— И много собрали? — заволновался Сурен. — Там, у вас в кузове, женщина есть, молодая?

— Бабка старая есть. Если еще не умерла. И два мужика.

Откуда-то появилась женщина с растрепанными волосами, она тянула военного за рукав бушлата, говорила, что какие-то люди забрались в ее дом, половина дома уцелела, там все ее имущество, но теперь его разворовывают и куда-то увозят на тачке.

— Пойдемте, — бормотала женщина. — Меня же грабят. Меня защитить некому.

— Отстань ты со своим барахлом, — военный вырвался и зашагал дальше.

Сурен прошел улицу почти до конца, здесь, перед развалинами какого-то длинного жилого дома, из земли торчала водопроводная труба, лился ручеек чистой воды. Поодаль четверо мужчин разожгли костерок и, сидя на корточках, грелись у огня. Сурен скинул плащ, стянул свитер и рубашку, он вымылся до пояса, сполоснул волосы. Слабая надежда еще оставалась, Лена могла зайти к своей единственной подруге Тамаре, что-то оставить или забрать, сказать на прощание несколько слов, Сурен знал, где живет эта женщина, но сейчас было трудно определить, где какая улица.

Незаметно начало вечереть, теперь был слышен гул, доносившейся с неба, это над руинами города и облаком пыли, кружил военный вертолет. Вокруг стали появляться люди, они выплывали из серой тьмы и в ней исчезали. На полотнище брезента четверо мужчин пронесли пятого, он был весь в крови, куда его несли и зачем, — ведь ни помощи, ни лекарств нигде нет, — непонятно. Сурен шел вдоль улицы, но не мог понять, это та самая улица, где жила Тамара, или другая. Справа ряд гаражей, обшитых листовым железом, они совсем не пострадали, кажется, эти гаражи он видел, он их узнал, значит, идет правильно.

Глава 5

Сурен увидел Лену, когда прошел улицу почти до конца и хотел повернуть налево, поискать там, а затем сделать еще один круг. Лена сидела возле развалившегося забора на деревянной скамейке, врытой в землю, рядом валялся раскрытый чемодан. Сурен, еще не поверив глазам, подбежал, сел рядом, обнял за плечи и поцеловал, ее губы в пыльном налете были сухими и горячими.

— Господи, я тебя нашел, — говорил Сурен. — Все-таки я тебя нашел…

— Суренчик, Суренчик, — повторяла она, будто других слов не знала, гладила его по волосам. Слезы текли по щекам, по пыльной коже, оставляя темные полосы. — Я знала, что ты придешь. Я ждала тебя.

— Ты цела?

— Ну, не совсем, почти цела, — она продолжала плакать. — Что со мной сделается? Главное, что ты жив. Господи…

— Где болит?

Она положила ладонь справа чуть выше живота. Он расстегнул пальто, потрогал, — пятое, шестое и седьмое ребро свободно двигались, когда он нажал пальцами.

— И еще нога, — сказала Лена. — Тоже правая. Мне идти трудно. Наверное, я ее растянула.

Он ощупал ногу выше колена, опухшую и твердую, налившуюся синевой. Видимо, перелом бедренной кости над правым коленом, уже образовался большой отек. Перелом трубчатых костей — это уже серьезно, тут нужен врач.

— Посиди здесь, — сказал Сурен. — Я скоро.

Лена схватила его за рукав, не давая идти, заставила сесть рядом. Она сказала, что купила Сурену перстень, серебряный, но очень красивый, забыла отдать, когда виделись первый раз, — это так, на память, чтобы он помнил о ней каждый день. Она достала перстень, попыталось надеть его на правый безымянный палец Сурена, — туговато. Тогда она взяла его левую руку, теперь — прекрасно, не жмет, и не слетит.

— Не расставайся с моим колечком, — сказала Лена. — Никогда. Пусть всегда с тобой будет. Обещаешь? Никому не отдавай.

— Никому не отдам. Обещаю. А теперь я уйду. Будь здесь.

— Господи, я не уйду… Куда я теперь…

— Потерпи еще немного.

Сурен быстро, как только мог, пошел в сторону площади, он увидел армейский «Урал» издалека, водитель догадался включить фары, машина двигалась по параллельной улице в его сторону. Сурен взял напрямик через развалины, выбрался на дорогу, перевел дух и побежал вперед. Те же два военных шагали за грузовиком, теперь, когда стало темнеть, они включили фонарики, светили на обочины дороги, высматривая людей. Сурен подошел к тому дядьке, с кем говорил прошлый раз, сказал, что нашел жену, вон там, — он показал рукой, — на соседней улице, у нее тяжелые травмы, кажется, ребра сломаны и бедро, надо скорей в больницу. Военный постучал кулаком по борту, грузовик остановился, военный подошел к водителю, сказал что-то, позвал Сурена.

— Иди впереди машины, показывай дорогу, — военный снял шапку и вытер ладонью мокрый лоб. — Только не заблудись.

Сурен шел быстро и уверено, они миновали два квартала, свернули налево, и оказались на том месте, где сидела Лена. Машина встала, военный спросил про носилки, полез в кузов, но носилок почему-то там не оказалось. Сурен подошел к Лене, сел рядом на скамейку, обнял, поцеловал в губы и сказал, что надо ехать, — с такими травмами оставаться здесь на ночь нельзя. Лена обняла его, ее руки были такими слабыми, что у Сурена сжалось сердце.

Военный крикнул, — времени нет. Сурен поднял Лену на руки, донес до машины, из кузова высунулся другой военный с фонариком в руке и какой-то человек в длинном зеленом халате, заляпанным кровью. Они подхватили Лену, перенесли куда-то в темный угол. Сурен увидел, что в кузове уже порядочно людей, человек пять. Машина тронулась.

— Может, разрешишь мне с ней? — спросил он военного.

— С ума сошел. Для пострадавших мест не осталось.

— Где теперь ее искать? В какой больнице?

— Не в больнице, в военном госпитале. Не знаю, в каком. Обещали, что по радио объявят телефоны. Ну, для справок. Запиши и будешь звонить. По фамилии ее найдут. У нее документы с собой?

— Может быть, я не знаю.

* * *

Грузовик скрылся в сумерках, Сурен снова оказался на площади у машины. На капоте, поставив ноги на бампер, сидел Левон. Он где-то умылся, лицо чистое. Сурен коротко рассказал, что нашел Лену и отправил на грузовике в военный госпиталь.

— А у тебя что?

— Там только руины, — сказал Левон. — Ничего не осталось. Почти вся улица — одни развалины. Ну, может, пара домов устояла. Я на участок зашел, там, в глубине, за домом, копаются какие-то люди. У них лопаты и лом. Я спросил, кто они. Ответили, чтобы я шел по адресу. И весь разговор.

— Сколько их?

— Двоих видел.

Сурен открыл багажник, вытащил саперную лопатку в брезентовом чехле. Он поднял с земли кусок гранита, сел на капот машины рядом с Левоном и стал точить лопатку о камень. Закончив, спрыгнул на землю и приладил чехол к ремню джинсов, застегнул два клапана. Теперь, чтобы лопатка оказалась в руке, надо просто дернуть древко вниз, клапаны расстегнутся. Он сел за руль, Левон занял пассажирское сидение и вздохнул.

— Не переживай, — сказал Сурен. — Я денег тебе с собой дам, позвоню одному человеку в Ереван. Он пригонит новую «ниву».

Сурен ехал тихо, свет фар выхватывал из темноты фигуры людей, которых с приближением ночи стало заметно больше, видно, многие прятались на открытых местах, опасались новых толчков, но теперь напряжение и страх отпустили, — и люди вернулись. Женщина вела в сторону площади подростка с перевязанной головой и тащила какие-то сумки. Следом шли двое мужчин, оба волокли на плечах здоровые узлы с тряпьем, другой мужчина вез в тачке худого старика, который, похоже, уже не дышал. Навстречу шагал долговязый подросток, закутанный в шерстяной ворсистый платок, за ним несколько мужчин, худых и длинных, похожих на человеческие тени. Еще попался «уазик» защитного цвета, видно, приехал кто-то из военных чинов.

* * *

Место, где еще утром стоял дом, нашли не сразу, один раз остановились не там, второй раз проехали мимо, очутились на голом пустыре, посреди пустыря горел костер, но людей не видно, спросить не у кого, пришлось возвращаться. Наконец увидели ворота, выкрашенные в ярко желтый цвет, створки висели на покосившихся железных столбах. Вышли из машины, осмотрелись, — ветер немного разогнал пыль, впереди на обочине «жигули» неопределенного цвета, в салоне, кажется, никого. От дома остался каменный холм, покрытый листами кровельного железа, сараев и надворных построек нет, будто и не было. С другой стороны, с параллельной улицы, кто-то подогнал «уазик», включил фары.

Видна человеческая фигура, ковыряющая лопатой землю, в нескольких шагах горел костерок, у огня на корточках сидел другой человек, одетый в красную фуфайку, на плечи накинута телогрейка. Сурен отметил про себя, что копают в том месте, где стоял сарай, где в подполе тайник, завалы на этом месте почти разобрали, еще немного осталось, снимут слой, доберутся до сейфа, выворотят его из стены и унесут, чтобы вскрыть в спокойной обстановке. Сурен перебрался через развалины забора, жестами показал Левону, чтобы оставался сзади и держал наготове ствол, но Левон и так все понял, здоровой рукой достал пистолет, выключил предохранитель и пропал из вида.

* * *

Сейчас, с наступлением темноты, стал чувствоваться холод, какой-то жуткий, сразу пробиравший до костей, Сурен подумал: если кто живой остался под завалами, — вряд ли дотянет до утра. Он обогнул развалины дома справа, оставаясь вне поля зрения, фары «уазика» были направлены в другую сторону, а костерок давал слабый свет. Сурен крался вперед, надеясь сократить дистанцию, оставаясь незамеченным, а затем броситься вперед и решить все парой хороших ударов. В кармане кусок капроновой веревки, которым можно связать этих самодеятельных копателей, пусть отдохнут, и самому закончить начатую работу, — открыть сейф и забрать свое.

Уже был слышен голос человека, сидевшего у костра, он говорил отрывисто, короткими фразами, будто собака лаяла, — и можно было разобрать отдельные слова. Сурен, затаив дыхание, медленно приближался к освещенному пространству, когда сзади что-то загремело, загрохотало, будто кто-то прыгнул на листы кровельного железа, и высокий голос:

— Стой, гад, а то стреляю. Не двигаться, ну…

Лязгнул затвор автомата или карабина, за спиной загорелся фонарик. Сурен успел подумать, что эти копатели не дилетанты, а тертые парни, с опытом, поставили в темноте человека, может, не одного, и спокойно занялись делом. Он бросил взгляд за плечо, увидел абрис человека с фонариком, рядом с ним другой человек, с карабином. Из темноты выступил Левон, он замер на месте и выстрелил навскидку. Фонарик погас, стало темно. Сухие пистолетные хлопки: раз, два… Выстрел карабина. И один пистолетный хлопок…

* * *

Человек у костра вскочил на ноги и снова присел, телогрейка слетала с плеч, откуда-то из-за спины, из бесформенной груды тряпья, выдернул за ремень двустволку. Второй мужчина, отбросил лопату, поднял лом. Сурен сделал три длинных прыжка вперед, сократил дистанцию, в движении дернул рукоятку саперной лопатки.

Человек в красной фуфайке вскинул ружье.

Сурен остановился, занес руку за спину, резко выбросил ее вперед, разжал пальцы, древко выскользнуло из ладони, лопатка перевернулась в воздухе, ударила противника в основание шеи с такой чудовищной силой, что перерубила дыхательное горло и пищевод, чудом не снесла с плеч голову. Человек, даже не вскрикнув, повалился на спину, пальнув в ночное небо дуплетом, выстрелы грянули залпом артиллеристских орудий, так, что уши заложило, из стволов вышел длинный сноп искр.

Мужчина с ломом был совсем близко, на расстоянии полутора метров, он отклонил корпус вправо, чтобы ударить сбоку и поломать противнику руку и ребра. Сурен уже не мог отступить, он присел, выбросил вперед правую ногу, провел встречный удар в живот. Лом вылетел из рук, человек повалился на спину. Сурен, поджав ноги, прыгнул на него, коленями на грудь, наотмашь съездил по лицу, но сообразил, что противник уже в глубоком нокауте. Сурен перевернул его вниз лицом, связал руки за спиной. Тут только обернулся и позвал Левона, — никто не ответил.

Возле покореженной трубы валялся включенный фонарик, Левон лежал между грудами кирпичей, будто хотел там спрятаться, он получил два сквозных ранения в грудь и, наверное, умер быстро. Сурен присел на корточки, проверил карманы Левона, документы на месте, во внутреннем кармане куртки, это хорошо, значит, его опознают и не похоронят в общей могиле вместе с другими неопознанными трупами. Сурен поднял пистолет, проверил обойму, оставалось еще четыре патрона. Один из нападавших лежал немного поодаль, он отбросил в сторону карабин, упал навзничь. Сурен посветил в лицо фонариком, это был худой человек лет тридцати пяти с длинным серым лицом, присыпанным пылью. Он открыл рот и глядел в небо остекленевшими глазами.

Второй мужчина, помоложе, был ранен в живот, он пытался отползти подальше, в темноту, спрятаться в развалинах, но силы быстро кончились, — из этой затеи ничего не получилось. Услышав шаги, он перевернулся с бока на спину, наверное, хотел что-то сказать, выпросить жизнь, разжалобить. Он приподнял голову так, что Сурен мог видеть его лицо, искаженное страхом, перепачканное кровью и пылью. Сурен добил его двумя выстрелами.

* * *

Он вернулся к разрушенному сараю, присел у костра и выкурил сигарету. Ночь наполнялась звуками и движением, где-то далеко горели костры, по дальней дороге проползли два армейских грузовика, за ними автобус, слышно, как кто-то через мегафон отдавал короткие команды, в другой стороне замигал прожектор, он шарил по темноте, высвечивая силуэты развалин. Скоро рассветет, здесь появятся люди, возможно, много людей, но небольшой запас времени еще остается. Сурен встал, развязал руки человеку, лежавшему лицом вниз, пнул его, передернул затвор пистолета и сказал:

— Ну, живо…

Мужчина поднялся, его шатало от слабости или от страха, он взял лопату и стал копать. Иногда он останавливался, бросал быстрый взгляд за спину на Сурена и снова копал, когда лопата ударилась о доски, он сгреб землю в сторону, наклонился и поднял люк погреба, тяжелый, как могильная плита.

— Как вы узнали? — спросил Сурен.

— Не я узнал, — мужчина отряхнул пыль со штанов. — Меня позвали, я пришел.

— Как узнали?

— Разговор не сегодня пошел. Ну, кто-то пустил парашу, что он ювелир, рыжье заначил. На старость. Его давно хотели, ну, пощупать, но случая не было. И тут тряхнуло, как по заказу…

— Ну, дальше?

— Меня нашли и сказали, что старик в натуре показал место. Надо только сейф отжать.

— Что с ним сделали?

— Ну, загрубили немного, а старик кончился. У него мотор не тянул…

— Где он? Покажи.

Отошли в сторону, старик лежал за разваленной поленницей дров, лицом вниз.

— Переверни его на спину. Отойди на шаг. На колени, руки за голову.

Мужчина выполнил приказание. Сурен посмотрел на старика и не сразу его узнал, лицо от побоев сделалось одутловатым, каким-то широким, красно-синим, кисть правой руки была отрублена топором или заступом.

— Значит, мотор не тянул? — спросил Сурен.

— Это без меня было. Не я это…

Мужчина знал, что произойдет дальше и ни о чем не попросил, только всхлипнул. Сурен шагнул вперед к незнакомцу и выстрелил ему в затылок, затем спустился в подвал, бетонные стены потрескались и кое-где осыпались, полки обвалились, но к сейфу можно было подобраться без труда. Сурен посветил фонариком, набрал код, открыл дверцу, — все на месте. На верхней полке в пластиковых коробочках изделия из золота и платины с драгоценными камнями, на второй полке в коробочке из-под леденцов золотые царские червонцы, английские золотые монеты девятнадцатого века, два небольших золотых слитка. Внизу в жестяной железной коробке из-под печенья — облигации золотого займа достоинством в двадцать пять рублей, в другой коробке валюта, стянутая резинками, — две пачки долларов двадцатками.

Сурен подумал, — сложить это добро некуда. Он озирался по сторонам, — ничего подходящего, в дальнем темном углу под тряпками саквояж из натуральной кожи, старомодный пухлый чемоданчик, с такими земские врачи ездили к больным, замок работает, к нему привязан ключик. Сурен вытряхнул из саквояжа истлевшие бумаги, не разбирая, сгреб содержимое сейфа в саквояж, сверху прикрыл газетой и полотенцем. Он выбрался наверх и осмотрелся, — теперь надо уходить, костерок почти догорел, «уазик» с включенными фарами стоял на том же месте, на востоке у горизонта небо сделалось светлее.

Он поставил саквояж на заднее сидение, положил в багажник саперную лопатку, подумал и вернулся за большой лопатой и ломом. На пути горы, хоть и невысокие, значит, могут быть и завалы. Он сел в «ниву», повернул ключ в замке зажигания, на дальней окраине притормозил, высунулся и оглянулся назад. Над городом, которого больше не было, висело облако серо-желтой пыли, достающее до небес, утренний свет странно преломлялся в нем, дробился на мелкие блики, со стороны казалось, будто в этом пыльном облаке, как рыбы в аквариуме, плавали человеческие души.

Часть третья: Кольцов

Глава 1

Юрий Кольцов проснулся от звонков трамвая, доносившихся с улицы. Голова была тяжелой, мысли путались, он сел на раскладушке и осмотрелся, слева на стене картина маслом, заключенная в тяжеловесную золотую раму — зимний пейзаж Васильевского острова. Рядом другая картина, поменьше, тоже вечерний городской пейзаж: люди, спешившие куда-то, трамвай с открытыми дверями, на другой стороне улицы магазин «овощи — фрукты» и женщина с хозяйственной сумкой.

Несколько лет назад хозяйка квартиры была хорошей художницей, но потом встретила не того человека, пережила смерть ребенка, ушла от мужа, и встретила другого мужчину, не лучше первого. Все покатилось под гору, теперь тут давно никто не рисует, о прошлом напоминает несколько картин, чудом сохранившихся.

Женщина, лежавшая на кровати у окна, беспокойно заворочалась. Желтые волосы, покрытые лаком, казались стеклянными, на шее темная родинка с полгорошины, на шее серебряная цепочка с крестиком. Женщина натянула на голову простыню и, кажется, снова заснула. Комната узкая и длинная с высоким потолком, на спинке венского стула синие штаны и чёрный свитер грубой вязки, на столе овальное блюдо с куриными костями и засохшими ломтиками запеченной картошки. Три пустых бутылки из-под портвейна, четверная — почти полная, заткнута пробкой. У стены радиола «Ригонда» с поднятой крышкой, на табуретке стопка пластинок в истрепанных бумажных конвертах, в дальнем углу его чемодан, фанерный с металлическими уголками.

Кольцов наскоро оделся, сел на кровать, поближе к столу.

— Юра, ты уже уходишь? Не отпущу. Подожди… Мы же вчера хотели серьезно поговорить.

Голос был глубокий, низкий.

— Вика, я постараюсь вечером вернуться, — сказал он. — Тогда поболтаем.

Наверное, она поняла, что это вранье. Кольцов вытащил бумажник и пересчитал деньги, кажется, вчерашним вечером их было больше, но кое-что еще осталось — и ладно. Он заткнул в бумажник несколько купюр, остальное положил на подоконник, у стопки журналов «Работница».

— Спасибо, — сказала женщина. — А то с деньгами совсем туго…

Он встал, открыл форточку, снова присел на кровать, вытащил сигарету из бумажной пачки, закурил. Женщина заворочалась, придвинулась ближе, ухватила его за талию, сплела руки.

— У нас что-нибудь осталось? — женщина продолжала держать его за талию. — По глоточку?

— Почти целая бутылка. Но я не буду.

Он докурил, расплел женские руки, поднялся, вышел в коридор, узкий и темный, включил свет. На полу возле вешалки лежал мужчина лет сорока пяти, грузный, высокий, в трусах и майке, он внимательно посмотрел на Кольцова снизу вверх и протянул ему руку, чтобы помог подняться. Кольцов переступил через человека, прошел в ванну, быстро умылся, вышел обратно, хотел снять с вешалки короткое пальто и кепку шестиклинку, но мешал человек, сидевший на полу, привалившийся спиной к стене. С неожиданным проворством он встал.

— Я Артем, Викин муж, — сказал мужчина.

— Знаю я, кто ты, — ответил Кольцов. — Не впервой встречаемся. А теперь отвянь.

— С хорошим человеком можно еще раз познакомиться. Ты ходишь к нам, как к себе домой, будто Вика — шлюха с вокзала. А меня вообще… в природе не существует. Запомни: я тебя прирежу, если появишься еще хоть раз. Кишки на хрен выпущу. Но сначала, пока ты живой, ложкой глаза выну. Я, мать твою, кадровый офицер, в ВДВ отбомбил почти десять лет. Как-нибудь с таким хлюстом справлюсь. Думаешь, я лох?

Мужчина был почти на полголовы выше Кольцова и вдвое толще. Он навалился большой бабьей грудью, одной рукой вцепился в горло, прижал к стене, другой рукой, похожей на совковую лопату, зажал рот и нос, попытался провести болевой прием, но Кольцов перехватил инициативу. Открытой ладонью съездил Артема в подбородок, завладел его правой рукой, крутанул ее по часовой стрелке, дернул запястье на себя и вверх. Согнув корпус, перебросил противника через бедро.

Падая, тот закричал от боли, ухватился за вешалку, сорвал ее со стены, опрокинул галошницу и тяжело рухнул на пол. Кажется, стены задрожали, под потолком дрогнула и на секунду погасла лампочка на коротком шнуре, Артем ухватился за галошницу, из ее необъятного нутра вывалил на себя целую гору сношенных опорок, и снова оказался на том месте, с которого поднялся.

— Дожил. Уже в собственном доме метелят, — промямлил он, тяжело застонал и лишился чувств, из носа пошла кровь.

Вика, распахнув дверь комнаты, в своей полупрозрачной ночной рубахе, розовой с белыми кружевами на груди, уже стояла на пороге. Она закричала:

— Умоляю, Юра, не трогай… Не бей его.

Артем сидел на полу с раскрытым ртом. Кольцов покопался в бумажнике, вытащил пять рублей, скатав купюру трубочкой, сунул ее в рот Артема. Тот пришел в себя, вытащил деньги изо рта. Вика молча наблюдала за мужем и вытирала слезы, кажется, она была готова его пожалеть.

— Он меня избил, — сказал Артем, глядел по сторонам, стараясь найти доказательство своих слов. — Сукин сын, избил меня, в моем же доме. Господи… Похоже, руку мне сломал.

Кольцов надел пальто и кепку, вернулся в комнату, подхватил чемодан, вышел на площадку и захлопнул дверь. Он спустился вниз, остановился в темном дворе-колодце, поднял голову, с низкого неба сеялся дождик. Через арку он вышел на улицу, посмотрел на часы, — еще слишком рано для встречи с бывшей женой, он завернул в закусочную, здесь стояла молчаливая мужская очередь. В городе было трудно достать водку, а здесь ее отпускали с буфетной наценкой.

Устроившись за столиком у окна, он съел порцию вареных сосисок, банку консервированной рыбы и, чтобы не болела голова, выпил сто пятьдесят беленькой. Он вышел под дождь, проехал несколько остановок на трамвае, прошел пару кварталов пешком.

* * *

Бывшая жена назначила встречу в кондитерской «Буратино». Кольцов сразу заметил ее, одетую в кремовое шерстяное пальто, бордовый шарф вокруг воротника, высокие сапоги на шпильках, он слышал, что Ирина замужем за врачом гинекологом с обширной частной практикой, врач воплотил в жизнь мечты супруги, теперь она счастлива и одевается лучше всех в городе. Ирина сидела в углу у окна, нервно комкала в руках салфетку, смотрела на улицу, — она не выглядела счастливой. На столике большая чашка кофе, на блюдце корзиночка из песочного теста с ядовито желтым кремом.

Он подумал, что бывшая жена похудела и подурнела, браки с преуспевающими врачами, даже гинекологами, женщину не красят. Кольцов заплатил в кассе за кофе с молоком и два песочных пирожных. Погруженная в свои мысли, Ирина заметила бывшего мужа, когда он уже присел за столик напротив нее, — посмотрела долгим изучающим взглядом, будто ощупала его лицо холодными пальцами, сделала про себя какие-то умозаключения и вздохнула.

— Ты неисправим, — сказала она вместо приветствия. — Обязательно было пить? Хорошо, что я не выполнила твою просьбу и не привела Дениса на встречу с хмельным папочкой.

— Я знал, что ты его не приведешь, — буркнул Кольцов. — Поэтому позволил немного…

Он понял, что разговор с самого начала превращается в базарную перебранку, которым они потеряли счет еще в браке.

— Ты отлично выглядишь, — сказал он. — Потрясающе. Такая молодая и модная, как модель из французского журнала. Скажу больше: я бы на тебе женился во второй раз.

Он придумал еще несколько убогих комплиментов, Ирина впервые улыбнулась. Ей всегда нравилась такая чепуха, она, по-аристократически, отставив мизинец, подняла чашку, пригубила кофе и даже не поморщилась.

— Феликс Эдуардович, когда узнал о твоей проблеме, сразу же без долгих уговоров согласился помочь. Он добрый интеллигентный человек. Даже слишком добрый, иногда себе во вред. Он всегда откликается на чью-то беду, не умеет отказывать. Он не забыл, что ты не стал чинить препятствий с усыновлением Дениса. Моему мужу Бог своих детей не дал, Денис для него как родной. Но на месте Феликса я бы тебе все равно не стала помогать, — да, за все твои прошлые художества. Но он из другого теста слеплен, короче, он согласился прописать тебя в нашей старой квартире.

— Ты там больше не живешь?

— Господи, какая разница… Сейчас наступило такое время, когда человек может иметь две, даже несколько квартир. Другое время, понимаешь? От тебя требуются некоторые документы. Паспорт для начала.

Кольцов полез во внутренний карман пальто, вытащил паспорт и бумажку, завернутую в пластиковый пакетик. Ирина посмотрел продолговатый листок, прочитала текст, перечитала его, будто не поверила своим глазам.

— Справка об освобождении, — она скорбно сжала губы. — Я почему-то была почти уверена, что с твоим-то характером, с твоим складом ума ты обязательно попадешь в исправительное учреждение. Ну, за ту, за другую сторону колючей проволоки. К этому все шло… Ну, к посадке.

Кольцов плохо понимал, что именно шло к посадке, и не хотел спорить о том, чего не понимал. Но почему тогда бывшая супруга, когда поняла неизбежность катастрофы, суда и тюремного срока, не предупредила, не предостерегла его от опасности? Он склонил голову и беспомощно развел руками, — да, с таким характером мне место только там, за колючкой. Жизнь сама привела к этому печальному, но закономерному финалу.

— Но почему справка на фамилию Кольцов, а не Кузнецов?

— Я сменил фамилию, официально, — он выдал порцию заранее приготовленного вранья. — У меня есть справка… Пожалуйста, если нужно. Понимаешь, я не хотел, чтобы меня что-то связывало с прошлой жизнью. Пусть все начинается с чистого листа. Так будет лучше. И для тебя, и для меня…

— Что ж, хотя бы здесь ты поступил по-мужски. Деликатно. Но почему письма от тебя приходили в гражданских конвертах, обычных, с маркой, а не номером ИТУ?

— Я просил людей, которые выходили на волю, отправлять письма в почтовых конвертах, — хоть тут врать не пришлось. — Не хотел, чтобы ты знала… И сын тоже. И вообще… Я ведь не на курорте отдыхал.

— Судя по этой справке, на блатном языке она, кажется, называется портянкой, — ты имеешь право жить в крупных городах, включая Москву и Питер. Значит статья не тяжкая. За что тебя посадили?

— Разве это имеет значение? После нашего развода я связался с плохой компанией и дальше пошло-поехало. Докатилось до тюрьмы.

— Господи… Но ты же прапорщик морской пехоты, у тебя есть боевые награды… Впрочем, да… Теперь твое славное прошлое, уже не имеет значения. Ты сам все перечеркнул. Ладно, что было, то было… Но с одним только паспортом и этой лагерной портянкой, которую мне противно держать в руках, — тебя в Питере не пропишут, нужна справка с места работы. Ты работаешь? Глупый вопрос. Кто возьмет бывшего зека? Тебе можно поручить чистить плевательницы где-нибудь на автобусной станции. И то с испытательным сроком. Борец за чистоту… Звучит.

Кольцов молча проглотил эту пилюлю, только подумал, что характер Ирины даже в новой благополучной жизни остался прежним, злым, ироничным.

— Тебе виднее. Ты юрист по гражданским делам.

— Бывший юрист, — она пригубила кофе. — Я давно не работаю. Теперь в этом нет необходимости.

— А насчет борца за чистоту… Я нашел нормальное место. Для оформления нужен паспорт с пропиской.

— Что за работа?

— Матросом, в Балтийском пароходстве.

— Хорошо, прекрасно, — кивнула Ирина. — Ты будешь уходить в плавание на полгода и перестанешь донимать меня просьбами. Что ж, Феликс Эдуардович обещал помочь, он все сделает. Через два-три дня получишь паспорт. Со штемпелем о прописке.

— Так быстро?

— У моего мужа друзей — половина города. Настоящих друзей, а не собутыльников.

— Да, да, он же гинеколог…

— Ты чем-то не доволен?

— Все в порядке. Спасибо тебе и твоему новому мужу. Он действительно добрый человек. Передавай привет и все такое прочее. И большое спасибо. Я всегда помню добро и если нужно…

— Все такое прочее, включая привет, я передам. От тебя ничего не требуется. Ничего. Позвони завтра вечером. Кстати, ты по фене ботаешь? Научился? — Ирина рассмеялась своей шутке. — Ну, с волками жить — по волчьи выть, — и снова засмеялась.

Настроение бывшей жены пошло в гору, видимо, до сегодняшней встречи она еще питала какие-то иллюзии, какие-то сомнения, пусть мимолетные, легкие, о том, правильно ли поступила, когда подала на развод… Но теперь, с появлением этой портянки об освобождении, этого жалкого человека, с утра уже хмельного, исхудавшего, бледного, в поношенном пальтеце и блатной кепочке, не мужчины, а полного жизненного банкрота, — все сомнения развеялись. Разумеется, она поступила правильно, иначе было нельзя, правильно — и точка.

Ирина убрала справку в пластиковый пакетик, опустила в сумочку, поднялась и, не прощаясь, ушла. Через окно Кольцов наблюдал, как бывшая жена переходит улицу и садится за руль ярко красного «форда скорпио», последней модели. Хлопнула дверца, Ирина укатила в свою благополучную счастливую жизнь, Кольцов сгрыз пирожные, похожие на коровьи лепешки, запивая их кофе. Он вышел из кондитерской и отправился на поиски сигарет, потратил на это около часа, и пришел к заключению, что в этой стране с прилавков магазинов и киосков чудесным образом пропадает все, абсолютно все, причем сразу и навсегда.

Глава 2

Кольцов скоротал время у некоего Евгения Ивановича Филиппова или просто Моржа, приятеля, снимавшего квартиру на Петроградской стороне. Чтобы покрыть расходы на жилплощадь, еду и спиртное, дорожавшее каждый день, Евгений Иванович по пятницам пускал сюда проверенных картежников, хорошо плативших за тихое удобное место.

Сейчас в квартире было пусто и тихо. Дожидаясь вечера, хозяин сидел в комнате у окна и, натянув на лампочку хлопчатобумажный носок, штопал его синими нитками. Иногда он поправлял съезжавшие с носа очки, отрывался от своего занятия, глядел в окно строгими глазами старого учителя и вздыхал по молодой соседке, гулявшей с собачкой. Он и вправду был похож на моржа: короткая стрижка седых волос, сплюснутый нос и пышные усы.

— Эх, где мои семнадцать лет, — облизывался Морж. — Семнадцать, семнадцать. Лет.

Когда-то на заре туманной молодости он преподавал в кулинарном училище, но ученик кладовщика из озорства или на спор ударил Евгения Ивановича по голове брикетом мороженой мойвы. Отлежав две недели в больнице, Филиппов с преподавательской работы ушел, стал больше подворовывать и немного заговариваться, повторять, как заезженная пластинка, последние слова, уже сказанного предложения.

Кольцов лежал на раскладушке, вслух читал «Ленинградскую правду», в газете писали, что среди населения завелись паникеры, которые намеренно распространяют ложные клеветнические слухи, будто вещевые и продовольственные склады стоят пустыми. На самом деле все обстоит иначе, с точностью до наоборот: дефицит товаров образуется, когда горожане, наслушавшись в очередях досужих болтунов, сметают с прилавков самое необходимое: керосин, спички, соль, нитки, но в первую очередь — алкогольную продукцию.

— Ничего, — говорил Евгений Иванович. — Ничего… Горбачев к нам в Питер дорогу жизни пустит, как в блокаду было. Жизни, жизни… Не даст ленинградцам умереть от недостатка керосина, — и щелкал себя пальцем по горлу. — От этого нам смерть не грозит… От недостатка керосина… керосина…

Корреспондент газеты объездил четыре центральных склада, в том числе склады государственного резерва и убедился, что товар на месте, в том числе сахар, мука и соль, однако реальный корень проблемы — несогласованная и неритмичная работа транспортников, мешающая своевременной отгрузке и доставке товаров в торговые точки города. Евгений Иванович посмеялся и спросил сам себя:

— А картошка не переварится? Не переварится, — и пошел проверять.

Они перешли на кухню, картошка — в самый раз, Евгений Иванович поставил на стол миску свежего холодца, разделанную астраханскую селедку, посыпал ее лучком, сбрызнул уксусом и окропил растительным маслом, достал из холодильника литровый графин с «Зубровкой».

— Ну, что, по соточке? — спросил он.

Поднял стакан, чокнулся.

— Послезавтра хорошие люди соберутся, — сказал он. — Завтра… Соберутся…

— Ты же говорил — через три дня?

— Игру перенесли. Игру… Короче, если решишься, дай знать не позднее, чем завтра до обеда. Обеда, обеда…

— Чего базарить: я в деле, — сказал Кольцов. — Я говорил: мне нужны восемь штук. По-настоящему нужны. Не на пропой и не на девочек.

— Приходи пораньше, до семи. Семи… Будут двое блатных, один из них профессиональный катала, они хотят сорвать банк. И еще один лох из городского управления коммунального хозяйства. Хозяйства… Он тут частенько пасется. Меньше пяти штук не приносит. Не приносит. На дверях два амбала, борцы из «Трудовых резервов». Борцы… Играем в три листа.

Евгений Иванович назвал адрес и место тайника, где дожидается своего часа ствол, немецкий «вальтер», трофейный, будто вчера выпустили, патроны проверены, все в рабочем состоянии, после делюги пистолет надо положить на место. Выручку делят пополам, камерам хранения на вокзалах и в аэропортах доверия нет, свою долю Евгений Иванович хочет получить по старому адресу при личной встрече, но предварительно надо будет позвонить сюда. Без разговоров: два звонка — и отбой, один звонок — и отбой, еще раз, уже два звонка. Так он узнает, что на следующий день в четыре вечера можно приходить за лаве. Морж вытащил из кармана два маленьких, от почтового ящика, ключа на стальном кольце, один отстегнул и положил на стол. Кольцов, сунул ключ в кошелек.

Выпили еще по сто. Закончив с селедкой, Кольцов вернулся в комнату. Он открыл чемодан, достал светло голубую сорочку, бордовый галстук, черные кожаные туфли и темно-синий костюм, повертелся перед зеркалом, — за четыре года костюм стал немного великоват, но смотрелся неплохо, модно, — и почти как новый.

— Добрый лепень, — сказал Евгений Иванович, он снова уселся у окна и принялся за носки. — Если будешь продавать, меня имей в виду. Меня имей, меня имей…

— Еще поимею, — пообещал Кольцов. — Если время будет свободное.

* * *

В семь вечера Кольцов, сунув швейцару десять рублей, вошел в ресторан «Комета», оставил на вешалке пальто, увидел в большом зеркале свое отражение и остался доволен. Было темно, играла музыка, яркий софит направили на крутящийся зеркальный шарик, висевший под потолком, и теперь световые блики, словно белые мыши, бегали по темным стенам. Столики стояли полукругом возле эстрады. В тесном пространстве кто-то танцевал. Алевтина устроилась у дальней стены, на ней было коктейльное черное платье, на обнаженные плечи накинут норковый палантин. Она заметила Кольцова, помахала рукой, поднялась навстречу, обняла его и поцеловала в губы.

Он сел за стол, заволновался, не зная, что сказать. Он много раз думал, что скажет Алевтине, встретив ее, придумывал слова, важные и емкие, но сейчас ничего не вспомнил, все позабылось, остались одни глупости. Алевтина смотрела на него печальным взглядом, так умеют смотреть женщины, которые любят. Они поговорили о пустяках, позвали официанта и сделали заказ.

— Ты в городе второй день?

— Уже третий.

— Был у кого-то из старых знакомых? У той художницы, Вики? Я помню, в газете писали, что она очень талантливая, лучшая…

— Не хотел об этом говорить, — смутился Кольцов. — Я ночевал там две ночи. Она живет с каким-то… Даже не знаю, как его назвать… Мне некуда было пойти. Пришлось к ним. Ты знаешь, у меня с ней все давно кончилось.

— А говорят, что первая любовь…

— Все ржавеет, — сказал он и подумал, что говорит то, чего говорить не надо. — Давай лучше о нас с тобой. Ведь три года прошло. Будто один день… Будто не было этих лет.

— Что вспоминать… Это время уже прожито, его нет. Время как пирог, его куски съели чужие люди. А нам оставили крошки.

Норковый палантин сполз вниз, обнажив плечи и руки. Кольцов сглотнул слюну, отвел взгляд и подумал, что Алевтина почему-то никогда не называет мужа по имени, все время только он или Попов.

— Как ты живешь, расскажи?

— Ничего не изменилось. Я живу с тем же человеком. Он хороший дядька. Высокий чин в военной контрразведке, у него феноменальная память, он много читает, он добрый. Постоянно ездит, в основном в Мурманск или Северодвинск. Вот и сейчас уехал, поэтому у меня много свободного времени. Что еще сказать… Если из уравнения моей жизни исключить слово «любовь», то у меня все нормально. А у тебя что?

— Я с зоны обо всем писал, — сказал он. — Жизнь там тусклая, но можно жить и так. Я досидел, вышел и, главное, жив. И ты в порядке.

— У меня не самые веселые новости, — сказала она. — Не хотела сегодня об этом. Подумала, что надо отложить. Но не могу… Тебя ищут. Продолжают искать. Я узнала об этом недавно.

— М-да… Господи. Я сменил фамилию. Отбарабанил в колонии почти три года. Думал, что все в прошлом.

— Я видела документы, который привез Попов. Он пришел с толстым портфелем, там было много бумаг из военно-морской контрразведки, очень много. Если бы я хотела все перечитать, на это ушло бы три ночи, даже неделя. В портфеле была копия твоего розыскного дела, объективки твоих друзей. Военно-морская контрразведка приготовила эти документы по запросу КГБ.

— Черт с ними. Я не Кузнецов, а Кольцов. У меня другая жизнь…

— Дослушай. Через неделю он принес портфель с другими бумагами, справками. Позапрошлые субботу и воскресенья он не выходил из своей комнаты, что-то писал, кому-то звонил. В воскресенье он поднялся чуть свет, выпил кофе и снова сидел в своем кабинете до поздней ночи. Черт, не могу пить эту шипучку…

Алевтина позвала официанта и попросила принести водки, отодвинула бокал шампанского, прикурила сигарету. На вопрос, чем он занят, муж ответил, что это неинтересная бюрократическая писанина, но женщина всегда сможет вытянуть из мужчины больше, чем он хочет сказать.

Не понятно, почему именно сейчас, спустя столько лет, КГБ снова начал поиски людей, бывших морских пехотинцев, которые принимали участие в операции «Гарпун». Попов толком не представляет, что эта за операция, все или почти все данные по этой теме закрыты даже для него. По официальной версии, морские пехотинцы спасали за границей гражданских лиц, граждан СССР, кажется, дипломатов, оказавшихся в зоне боевых действий. Там воевали между собой правительственные силы и повстанцы. Эти гражданские лица хотели спастись от войны, от братоубийственной резни, они добирались из провинции в столицу страны, где было консульство СССР, и очутились в плену партизан, по существу, стали заложниками.

Их разместили в каком-то временном лагере, в джунглях, где комары размером с лошадь, полно змей и ядовитых пауков. Решение об операции по их спасению принимали первые лица СССР. Скрытно к берегу подошел десантный корабль, три взвода специального назначения на моторных лодках добрались до берега, и ушли в джунгли. Но не все получилось, что-то пошло не так.

— Короче, Попов не знает всех подробностей, — сказала Аля. — Это было, как ты помнишь, восемь лет назад. Страна в документах не названа, но мы с тобой помним, как она называется. Ты никогда не говорил, что там было… Почему так все получилось… Почему так много убитых…

— Перестань, — Кольцов налил рюмку под ободок.

— Ночью я заглянула в кабинет. В списке, который я видела накануне, было три десятка имен, даже больше. Имена и фамилии тех, кто сошел на берег, и кто вернулся назад. А на следующий день три четверти фамилий оказались вычеркнутыми, наверное, вычеркнули убитых. Напротив твоего имени, Сурена Мирзаяна и еще трех-четырех человек стояли знаки вопроса. Я думала, что все давно кончено, ты выйдешь на волю, и начнется другая жизнь. Я расстанусь с мужем, мы уедем к теплому морю…

— Так все и будет, только надо подождать. Совсем немного. Ты сможешь вспомнить фамилии из того списка? Ну, хотя бы тех, кого не вычеркнули? Когда ты работала в военном госпитале, ты помнила фамилию каждого больного, раненого…

* * *

Эту ночь они провели в ведомственной гостинице, где останавливались командированные московские начальники и командный состав Балтийского и Северного флота или Генштаба ВМФ. Номер оказался сказочно шикарным, двухкомнатный, с гостиной и спальней, едва ли не треть которой занимала кровать. Когда Кольцов вернулся из душа, Алевтина поднялась, села на край кровати, включила лампу и сказала:

— Сейчас и я в душ схожу.

— Подожди… Я весь вечер хотел спросить вот о чем. Ты нашла человека, который… Ну, который что-то знает и готов за восемь тысяч со мной пошептаться. Вопрос такой: ты уверена, что это не подстава КГБ?

— Ты как ребенок… Не задавай вопросы, на которые у меня нет, не может быть ответа. Я помогу с деньгами, это не проблема. Кое-что у меня есть, остальное займу. Могла бы попросить у него, но не хочу.

— С деньгами я сам вопрос решу, выкинь из головы. Поторговаться с тем человеком можно?

— Нет, он назвал окончательную твердую цену.

Когда Кольцов проснулся, подушка еще пахла ее духами. Кажется, в ванне шумела вода. Он позвал Алевтину по имени, но ответа не услышал.

На тумбочке конверт с бумагами и записка: «Номер останется за нами до понедельника включительно. Отдыхай. Не звони, не напоминай о себе, я и так о тебе помню. Приду завтра, вечером». Вместо подписи — огненно-красный отпечаток губ, густо намазанных помадой. Рядом листок блокнота, на нем четыре имени и телефоны. Он вытащил из-за подкладки пальто тонкий листочек, исписанный снизу доверху, сравнил телефонные номера, записанные своей рукой, с теми телефонами, что оставила Алевтина. Что ж, есть три номера, которых он не знал.

У Али феноменальная память…

Глава 3

На почте за углом народа не было, кабина телефона-автомата с глухой тяжелой дверью. Кольцов набрал номер и узнал, что старший лейтенант Иван Губанов год назад поменял отдельную квартиру в центре на сомнительный вариант в Колпино, наверное, получил большую доплату, раз согласился. Кольцов нацарапал новый номер на клочке бумаги, набрал его. Трубку сняли после первого звонка, девочка с простуженным голосом сказала, что дядя Ваня Губанов умер месяц назад или чуть больше, он был где-то в гостях, мама сказала, у него там инфаркт случился. Других подробностей девочка не знала, а взрослых дома не было.

Еще по одному номеру ответили, что бывшие хозяева не так давно съехали, а куда, — неизвестно. Последним в списке значился некий Роман Ищенко, и тут ждала удача. Трубку сняла женщина, судя по голосу, немолодая, но толковая, словоохотливая и любопытная. Кольцов сказал, что он курьер из суда по гражданским делам, должен вручить повестку Роману Ищенко, но не в ящик бросить, а на руки, чтобы адресат паспорт при себе имел и мог расписаться в получении.

Женщина, смекнула, что беспокоят не из любопытства, а по казенной надобности, объяснила, что Роман Ищенко вместе с семьей снимает у нее полдома, временная прописка оформлена. Его жена с ребенком в отъезде, у родственников, а сам Роман на работе, вернется ближе к ночи, он всегда поздно приходит, что за работа — она точно не знает, но шоферская, где-то он на строительстве баранку крутит. Кольцов сказал, что дело срочное, суд, хоть и гражданский, ждать не будет. Женщина вздохнула, куда-то ушла, вернулась нескоро, зашуршала бумажками и продиктовала адрес передвижной механизированной колоны номер девять, где работает жилец, он сам оставил этот адрес, на всякий случай, и номер телефона вот он, внизу, его рукой записанный.

Через несколько минут Кольцов знал, что Ищенко возит кирпич на строительство телефонной станции, найти его можно на объекте по такому-то адресу или в столовой для водителей. Кольцов вышел на проспект Солидарности, поймал такси и через сорок минут оказался на стоянке грузовиков, обнесенной бетонным забором, он толкнул дверь приземистого одноэтажного здания, похожего на барак, с шиферной двускатной крышей и запотевшими окнами без занавесок, тут пахло кислой капустой, было душно и жарко, как в бане, если открывали входную дверь, с кухни через окошко раздачи выходили клубы пара.

Обед из трех блюд отпускали только по талонам, а за деньги можно было взять чая с сахаром и коржики, посыпанные орешками. Народа немного, Кольцов, не снимая пальто, сел за длинный стол у окна, лицом к двери, вспоминая, как выглядит Ищенко. Сухопарый, высокий с прямым носом, серыми глазами с недобрым прищуром, впрочем, на память тут плохая надежда, за столько лет человек мог так измениться, что родная мать не узнает. Но Ищенко почти не изменился, он по-прежнему был худощав, только спина ссутулилась.

Он скинул у двери бушлат, пристроил на вешалке солдатскую шапку. Остался в черной фуфайке и рабочих штанах. Отдал раздатчице талон с печатью, поставил тарелки на пластиковый поднос, сел через стол от Кольцова, даже не взглянув в его сторону, протер бумажной салфеткой ложку и вилку, стал жадно есть щи из алюминиевой миски. Кольцов, дождавшись, когда рабочий человек утолит первый голод, сел напротив, отхлебнул чай из стакана. Ищенко поднял взгляд, на секунду онемел от неожиданности:

— Прапорщик?

— Помнишь меня?

— Помню, если сразу узнал. На базе ты был инструктором по рукопашному бою. А потом, когда мы уходили в плавание, попал с нами вместе в сводный отряд морпехов. Господи, какими судьбами?

— Ешь, пока не остыло. Еще поговорим.

— Да, да…

Ищенко жадно расправился с биточками и картофельным пюре, похожим на манную кашу, выпил стакан киселя, они вышли на крыльцо столовой.

— Ну, какими судьбами? — глядя куда-то вдаль, Ищенко вытащил из бушлата пачку папирос, сразу понятно, он был не очень рад этой встречи. — Рассказывай…

— Времени прошло много, а я все стараюсь восстановить то, что с нами тогда случилось, — сказал Кольцов. — Но не сходятся концы с концами. Подумал, если с тобой поговорю, смогу что-то прояснить для себя. Это очень важно.

— Слушай, я стараюсь забыть все это дерьмо, — сказал Ищенко. — Потому что вспоминать противно.

— Но ведь ты ничего не забыл?

— Блин, почти забыл. Но, какого черта, разве такое забудешь…

В то утро, еще затемно, три взвода высадились с надувных моторных лодок на том клятом берегу, в общей сложности было тридцать восемь бойцов отдельного батальона спецназа морской пехоты, все прапорщики и офицеры, еще два подрывника, двое связистов, двое огнеметчиков и саперы, — все тертые-перетертые парни, с боевым опытом. Прошли марш-броском около десяти километров. Чуть стало светать прогрызли заграждения из колючки, убрали мины, вошли в этот дрюченый лагерь как нож в масло, сняли часовых так тихо, что они даже не пикнули. Косоглазых там была сотня с лишним или около того, никто не ушел живым, оставалась гора трупов, морпехи потеряли убитыми двоих, еще один был ранен в живот.

Поначалу даже стрелковое оружие не применяли, только ножи и саперные лопаты вместо тесаков, но, когда они проснулись и вылезли из своих нор, завязалось что-то похожее на бой. Две огневые точки быстро подавили, а те, кто попытался бежать, попали на свои минные заграждения. Тела косоглазых сложили рядком, как шпроты в банку, набралось порядочно, больше сотни. Пленных держали в двух земляных ямах и хижине из бамбука, там же держали больных. По данным разведки, из наших пленных из дипломатического представительства восемь человек, но их оказалось только пятеро, двое не могли ходить. Плюс шестеро иностранцев, говоривших только по-английски, пять мужчин и одна женщина.

Среди морпехов был офицер, который более или менее понимал английский. Он провел допрос в полевых условиях, все записал, бумагу положил в планшет, а своим сказал, что это американцы — это врачи из миссии Красного креста, попали в плен восемь дней назад, думали, что погибнут здесь.

Вместе с нашими дипломатами к косоглазым попал архив, — семь или восемь ящиков с документами из русского консульства, был приказ уничтожить эту макулатуру на месте, ящики нашли и сожгли из огнемета. Но никто не знал, что делать с американцами, по всем инструкциям их нельзя было оставлять в живых. Командир отряда Сурен Мирзаян не отдал приказ, ну, чтобы их кончить… Связи с кораблем не было. Американцев взяли с собой, двинулись обратной дорогой, саперы тем временем сожгли и взорвали весь этот лагерь, вместе с трупами и огромным загоном, где разводили свиней, на месте осталась одни головешки и горелое мясо.

Основная группа двигалась медленно, четверых пришлось нести на самодельных носилках. Свой морпех, раненый в живот, умер дорогой. Прошли уже половину пути, когда сзади стали постреливать из автоматов короткими очередями, но выстрелы были далеко, видимо, к разрушенному лагерю прибыли новые бойцы, но организовать погоню и сунуться в джунгли эти парни не рискнули.

Мирзаян объявил привал на четверть часа, когда до береговой линии оставалось всего около километра, можно было не останавливаться, но у двух раненых открылось кровотечение, их надо было перевязать, иначе не дотянут. Тут восстановили связь с кораблем, радист передал: задание выполнено, понесли потери, возвращаемся, с собой пятеро наших дипломатов и шестеро американцев из Красного креста. Корабль долго не отвечал, потом запросил точные координаты.

А через двадцать минут начался настоящий ад, по морпехам били из орудий, из минометов. Потом все стихло, бамбуковые заросли, посеченные осколками снарядов, еще горели, но дым стал расходиться потихоньку, — на перепаханной земле чертова куча трупов и раненых.

— Я был ранен в бедро, — сказал Ищенко. — Получил тяжелую контузию. Некоторое время, когда валялся в корабельном госпитале, не мог вспомнить, как зовут родную мать. Я не знаю, кто там выжил, а кого убили. Я не знаю, кто спас меня и наложил на ляжку жгут. Помню, что с корабля прибыла спасательная команда, — и все, на этом как отрезало.

— После госпиталя тебя допрашивали в Североморске, в контрразведке?

— Конечно, но что толку? В медицинской карте записано: ретроградная амнезия. В переводе на русский язык — я ни хрена не помню. Что случилось до того, что после того… Контузия, ушиб мозга, его отек. Я не знаю, как дуба не врезал. Боли в голове были такие, что, казалось, мозги из ушей вылезут. Еще месяц с лишним я кантовался в военном госпитале в Северодвинске. Вышел оттуда похудевший на двенадцать кило, на костыле и тросточке. Потом получил инвалидность второй группы и комиссовался на хрен.

Ищенко вытащил пачку папирос, но не мог справиться со спичками, руки дрожали. Кольцов крутанул колесико зажигалки, дал прикурить.

* * *

Дождик давно закончился, между облаков показалось солнце. Ищенко двигался неуверенно, прихрамывал, он спустился с крыльца, присел на лавочку, стоявшую на углу столовой, продолжая курить, раздвинул ноги и плюнул на землю.

Да, да… Его допрашивали в контрразведке раз десять. Вопросы в основном о тех иностранцах. Их имена? О чем говорили? Как выглядели? Какие наколки были на руках? Кем была эта женщина? Они общались между собой? По этим вопросам было ясно, что никто из американцев во время обстрела не выжил. А что Ищенко мог ответить особистам, что он знал? По-английски — слов двадцать. Кроме того, судя по записям в медицинской карте, он ни хрена не помнит, — если бы не эта запись, от него контрразведчики не отмотались бы, — замордовали допросами. А так на все был один ответ: не помню.

Он хотел спросить этих умников: почему морпехов накрыло корабельным огнем? Почему свои расстреливали своих? А почему, когда почти всех прикончили, выслали спасательный отряд, почему? С тех пор, с того обстрела, он почти никого из отряда не видел, ни живым, ни мертвым. Одно время, лежа в палате и вслушиваясь в тишину, даже думал, что выжил один.

Но в госпитале прошел слух, что из палаты, находившейся под охраной, бежал командир отряда капитан Сурен Мирзаян, двумя неделями позже в курилке он узнал некоторые подробности того побега: якобы Мирзаян пришел в себя, но продолжал симулировать беспамятство и слабость, а вечером избил двух часовых и двух важных чинов из контрразведки, которые пришли к нему и пытались поговорить по-хорошему. Надел форму, взял документы и деньги, на служебном «уазике» выехал из расположения части, а с Мирзаяном то ли один, то ли двое морпехов, но их имен никто не знал.

Еще через неделю кто-то проболтался, будто с Мирзаяном был инструктор по рукопашному бою отдельного батальона специального назначения Юрий Кузнецов. Все это на уровне разговоров, — Ищенко той болтовне не сразу поверил. Вырваться из больницы, а потом из расположения части, — это все равно, что из тюрьмы бежать, — трудно, почти на грани фантастики, но пораскинул мозгами и решил, что Мирзаян с Кузнецовым, парни опасные, они еще и не такое устроить могут, запросто.

А контрразведчики, захиревшие в своих темных и пыльных кабинетах, смутно представляли, с кем связались. Вот этот случай с побегом придал силы Ищенко, который сам в той больнице от психотропных лекарств, которыми его пичкали, — натурально загибался, — он тогда поверил, что шанс у него есть, в себя поверил, может, поэтому выкарабкался. Где-то год назад Ищенко встретил в Питере Артура Зарецкого, во время обстрела ему повредило ногу, он перенес пару операций, ногу оттяпали, он заметно хромает, на пенсию по инвалидности не проживешь, Артур подрабатывал в какой-то церкви.

Ищенко вытащил баранку, посыпанную маком, зажав в кулаке, разломал и стал медленно по кусочку опускать в рот и жевать.

— Ну, а ты чего помнишь? — он разломал новую баранку.

— Когда очнулся после обстрела, во мне сидело два осколка. И еще здоровый кусок бамбука, такая острая щепка, вспорола икроножную мышцу. Прошила насквозь, будто штык-нож, и застряла. Вокруг все горело, глаза слезились от дыма. А по нам били из крупнокалиберных пулеметов. Пули ломали бамбук, толщиной сантиметров пятнадцать, словно спички. Стреляли с расстояния около километра, не прицельно. Это нас спасло. Помню, на минуту все смолкло, а потом новый взрыв, совсем близкий. Я снова вырубился. Взрывной волной с меня сорвало бушлат и разгрузочный жилет. После взрыва я как бы видел себя со стороны, откуда-то сверху: сижу в яме, полной тухлой воды и крови, и медленно подыхаю. Часы на руке остались. Смотрю на них и не понимаю, сколько времени, утро сейчас или вечер. Потом часы пропали. Я пришел в себя на корабле… Мне сделали четыре операции. Ну, ногу не отрезали, — и то ладно. Хочешь дальше послушать?

— Нет, — помотал головой Ищенко. — Я сейчас подумал… Нет. Я жив, потому что память отшибло. Ничего не помню. И знать ничего не хочу. Прощай, прапор.

Он пожал протянутую руку и, прихрамывая, зашагал к грузовику.

Глава 4

На трамвае Кольцов добрался до зоопарка, прошел пару кварталов, нырнул в арку, похожую на темный колодец, быстро, почти бегом, миновал двор, свернул в другую арку, оказался на параллельной улице. Толкнул дверь магазина канцелярских товаров, остановился у витрины и стал разглядывать выставленные на полках бюстики Ленина из пластмассы, чернильные приборы с крышечками, увенчанными звездами, похожими на кремлевские, другие бюстики Ленина, побольше размером и выполнены из натурального мрамора, подставки тоже каменные, тяжелые, — что ж, это вещь солидная, но бесполезная в хозяйстве, даже вредная, если жена пьяному мужу засветит таким бюстиком между глаз, пожалуй, из них искры полетят.

Он поглядывал на арку, из которой только что вышел. Если кто и увязался следом, то сейчас появится, прошла минута, из арки вышла согбенная старушка в пальто с барашковым воротником, задрала голову кверху и раскрыла черный купол зонта, хоть дождика не было. Кольцов вышел на воздух, прошел пару кварталов, оказался в темном подъезде, поднялся лифтом на последний этаж, оттуда на чердак. Он сдвинул в сторону коробку, набитую истлевшими тряпками, легко оторвал половую доску, запустил руку в темное отверстие и выудил сверток.

В пластиковом пакете пистолет «вальтер» со снаряженной обоймой и два десятка патронов в картонной коробочке. Он сунул пистолет за пояс, а патроны в брючный карман, спустился вниз и снова оказался во дворе. Теперь он никуда не торопился, поймал такси и спросил у водителя, в каком ресторане можно хорошо пообедать.

В восемь вечера он позвонил в квартиру Евгения Ивановича Филиппова, дверь открыл стриженный под ноль мордоворот, и не пустил, пока хозяин не вышел. Морж сказал, что пришел свой человек, его шмонать не надо, Кольцов снял пальто и прошел в большую комнату. Играли на трех столах, было накурено, плотные шторы задвинуты, картежники оглянулись на нового человека, и тут же потеряли к нему интерес. На первых двух столах уже разместилось по трое игроков, за последним у окна сидели двое, рыхлый дядька в желтой рубашке и мужчина лет тридцати пяти с тонкими щегольскими усиками.

Кольцов подсел к столу, поздоровался, представился Юрой и сказал, что сегодня готов проиграть полторы тысячи рублей. Молодой человек с усиками пискнул — Коля, второй, в желтой рубашке, сказал, что друзья называют его Гариком, ставка сто рублей. Он перетасовал колоду из тридцати шести карт, кругами сдал по три карты, открыл последнюю карту, определявшую козырную масть. Первым пошел Коля, бубновой дамой и бубновой десяткой.

Кольцов побил карты и взял взятку. Он пошел под Гарика с трех карт одной масти, но тот неожиданно отбился, Кольцов взял из колоды одну карту. Гарик сходил с двух карт, но Коля не смог покрыть, Гарик забрал непобитые карты, открыл свои, — тридцать одно очко. Он сгреб выигрыш и стал тасовать колоду. Видимо, сегодня ему везло, Коля вздохнул и погладил усики, Кольцов выложил из бумажника сотню. Дальше игра шла с переменным успехом, Кольцов проиграл четыре сотни, но наверстал упущенное и остался при своих.

Когда карты сдавал Коля, Кольцов, извинившись, поднялся и отправился в туалет, он помыл руки в ванной комнате, переложил пистолет в карман, вышел в коридор. У входной двери сидели два парня, лысый, что открывал дверь, читал газету «Советский спорт», второй парень дремал, положив ноги на тумбочку. Кольцов подошел ближе, попросил спички, когда лысый привстал и полез в карман, саданул его по затылку рукояткой пистолета, из-под второго парня выбил ногой стул, нагнулся и вырубил его ударом в подбородок.

Он вошел в комнату, на дороге встал Морж, он растопырил руки, будто хотел поймать Кольцова в свои объятия, и получил рукояткой пистолета в скулу. Рассечение было неглубоким, но все выглядело очень достоверно. Ссадина быстро заживет, а деньги останутся. Евгений Иванович рухнул как подкошенный, перевернулся со спины на живот, завыл, размазывая кровь по лицу. Кольцов выстрелил в потолок, дом старый, стены толстые, хлопок пистолетного выстрела соседи не услышат.

Игроки замерли и так сидели, боясь пошевелиться.

— Лопатники на стол, — скомандовал Кольцов. — Ну, где кто прячет бабло? В носках, в трусах? Под яйцами?

Он собрал со столов деньги, не считая, сунул купюры в пластиковый пакет.

— Теперь на пол, сукины дети, на пол, — заорал Кольцов. — Всем лечь, бляди. Я сказал, — лечь. Руки за голову.

Он наскоро прошелся по карманам, нашел в носке одного из игроков триста долларов сотенными бумажками, съездил ему промеж глаз. Он действовал быстро, будто сотню раз репетировал эту сцену. Уходя, разбил телефонный аппарат, взял ключи, висевшие на гвоздике в прихожей, и запер дверь с другой стороны. Долго шел проходными дворами, поймал такси, пообещав два счетчика, назвал адрес ресторана, что в трех кварталах от гостиницы.

Через полчаса он заперся в номере, вывалил деньги на кровать и дважды пересчитал, получилось даже больше, чем рассчитывали, — без малого девятнадцать тысяч. Он разделил деньги надвое, одна часть — Моржу, остальное — его доля. Сложил купюры в два бумажных пакета и сунул в чемодан, затем принял душ и переоделся в спортивные брюки и майку, включил телевизор и упал в мягкое кресло. Он сидел и думал, что искать его будут долго: на вокзалах, воровских малинах, у шлюх, снимающих квартиры для жизни и работы, в электричках, на автобусных станциях, но никому в голову не придет, что он здесь, эта ведомственная гостиница, наверное, самое безопасное место в городе.

Алевтина открыла дверь своим ключом, он поднялся, чтобы поцеловать ее, помог снять пальто. Она прижалась к нему, поцеловала так, что захотелось сию минуту поднять ее на руки и донести до кровати.

— Ну, разреши мне хоть душ принять, — она выскользнула из его объятий. — Потерпи, дурачок. У меня был трудный день.

Он сел в кресло и закурил, она открыла дверь в кухню, поставила чайник на плиту, выложила из сумки на стол какие-то свертки, банку индийского кофе и коробку пирожных.

— Ты не любишь кофе?

— Кофе? — переспросил он — там, где я провел последние два года, кофе не давали. Я не помню его вкус. Здесь, я пил кофе в ресторанах. Но чашечки были такие маленькие, что я не распробовал, что в них.

И легко рассмеялся, вспомнив лагерный барак, приспособленный под столовку, провисший черный потолок, самодельные столы, длинные лавки, запах гнилой капусты и еще чего-то несъедобного, тошнотворного, каких-то половых тряпок, портянок, которые, кажется, варили вместо мяса. Жидкий суп из горохового концентрата и перловку, такую густую и клейкую, что хоть ножом ее режь на куски, если бы эти ножи в столовой выдавали. И еще макароны, но это — по праздникам. Кофе…

Уже под утро в постели она сказала:

— Этот человек, его зовут Вадим Архипов, готов с тобой встретиться и рассказать все, что знает.

— Кто он?

— Капитан третьего ранга. Служил на Тихоокеанском флоте, получил травму или ранение. Около десяти лет назад ему устроили перевод в Москву, в штаб ВМФ в шифровальный отдел, а теперь он сотрудник какого-то аналитического управления. Бумажная душа. Но должность и звание ничего не значат. Такие времена: иногда маленький человек знает больше адмирала.

— Как ты его нашла?

— Не хочу отвечать на дурацкий вопрос.

— И все-таки?

— Ради тебя я готова переспать хоть с десятком нужных людей. Нравится ответ?

— Ответ зачетный. Но мне нужна правда.

— Тебе нужно знать вот что: этот Архипов не знает о твоем существовании, и обо мне тоже никогда и ничего не слышал. Но есть знакомый человек, офицер из Питера, который в хороших отношениях с этим Архиповым. Короче, я действую через этого офицера. На него можно положиться. Этот не продаст.

— А вот с ним ты, похоже, спала.

— Я же просила: не приставай с вопросами.

— Ему нужны только деньги?

— Только деньги. Задаток четыре тысячи. Их надо в несколько приемов перевести телеграфом в Москву на имя Большаковой Степаниды Федоровны. Видимо, дальняя родственница или знакомая. Как только он получит аванс, первым же самолетом вылетит сюда. Или поездом приедет.

— Сегодня мне вернули долг. Отправь деньги этому парню. А твой офицер пусть свяжется с Архиповым и скажет, что я на месте и жду встречи. И деньги его ждут. В этой гостинице можно еще недельку прихватить? Я заплачу.

— Господи, ты совсем отстал от жизни: в таких заведениях деньги ничего не значат. Нужна бронь за подписью большого человека. Ну, до четверга, пожалуй, живи. А дальше… Сурен три года подряд снимает квартиру в Питере и тут не бывает. У тебя есть ключ, можно пожить там, ну, некоторое время… Зачем платить за квартиру и не пользоваться ей?

— Нельзя засветить то место. Квартира нужна на самый крайний случай.

— Хорошо, что-нибудь придумаем.

Глава 5

После побега из части, Кузнецов с товарищами добрался до Котласа. Дальше вместе нельзя, безопаснее разделиться, каждый пойдет своей дорогой, по одному они просочатся в центральные области Советского Союза, там легко затеряются. Они постояли на площади неподалеку от вокзала, понимая, что сейчас расстанутся надолго, может быть, навсегда. Догадались завернуть в переулок, там в теплом подвале пряталась пивная. От печки тянуло жаром, пахло угольной пылью. Они сидели за столом на длинных скамьях, и говорили, что еще встретятся, и не раз, обо всем потолкуют, все вспомнят, посмеются над своими приключениями. Хотя, честно говоря, смешного в этой истории не так много.

Факт, — погоня уже не дышит в затылок, главное сделано, — они ушли, оторвались от преследователей, как нож в масло воткнулись почти в глубину страны, миновали Мурманскую область, Карелию, Архангельскую область. Сквозь перекрытые дороги, заграждения, засады, через ментов и военных. Вырвались из огненного круга, и теперь они очень далеко, там, где их не ищут, — на границе Вологодской области. У каждого небольшой запас денег, гражданская одежда и все остальное, что надо на первое время. Первые пару месяцев безопаснее переезжать с места на место, нигде подолгу не задерживаясь, и еще — надо обзавестись новыми документами.

Еще понадобится надежный человек, через которого можно держать связь. Если кто почувствует слежку, если случится неладное, он даст знать связнику. Кузнецов сказал, что выбирать не из кого, — можно контачить через молодую врачиху Алевтину Крылову, она помогла им бежать, и еще поможет, хоть сто раз. Крылова, попавшая в морской военный госпиталь по распределению после питерского института, доработает последний месяц и уволится. Ее увольнение и скорый отъезд ни у кого не вызовет подозрений. Крылова открыто говорила, — уеду, как только закончится последний год. Она вернется в Питер, там у нее мама Людмила Федоровна, туда можно отправлять письма, в крайнем случае — звонить. Позже устроят другой канал связи. На кусочке газеты Кузнецов накарябал номер телефона, показал его Сурену и Бондарю.

Потом тянули спички, — кому как уходить. Кузнецову достался самый легкий и простой вариант — железная дорога. Он купил дорогой билет в единственный купированный вагон, в станционном буфете взял пирожки с капустой и пару бутылок «нарзана», сел на вечерний поезд. В вагоне, полупустом, теплом, открылась другая счастливая карта, — на противоположной нижней полке, страдая от одиночества, выпивал и закусывал хорошо одетый плотный мужчина, ровесник Кузнецова. Он возвращался в Москву из северной командировки. Слово за слово… Мужчина оказался болтливым, с таким длиннющим языком надо дома сидеть, закрывшись на все замки, даже к телефону не подходить, а не мотаться по стране, тем более одному, ночью, в полупустом вагоне, где легко нарваться на уголовника с пером.

Юрий Павлович, занимал незначительную должность в Москве в потребительской кооперации, — но ему лезть выше — и не надо, ни задаром, ни за деньги, — ему даже министерский портфель предложи, — откажется сразу, без колебаний. Да, работа у него тяжелая, связана с командировками на север, дальними разъездами, ночевками в паршивых гостиницах, даже в грязных избах, зимовьях, — к заготовителям пушнины, людям темным и тупыми, но цель оправдывает средства.

А цель одна, — еще наварить деньжат и даже не вспотеть, а потом уйти в тень. У него в одном укромном месте полсейфа облигаций золотого займа, плюс пять сберкнижек, все на родственников, денег прорва, — хоть матрасы набивай, — и все прибывают. Начальство — свои люди, в доле. Вот сейчас он возвращается из Предуралья через Архангельскую область, где были другие дела, неинтересные, бумажные, а в чемоданах, считай, чистое золото.

В этот раз удалось скупить у заготовителей по дешевке, за сущие копейки, три полных чемодана уже выделанных соболиных шкурок и чемодан норки. В Москве он раскидает товар по скорнякам, которых давно знает, и превратит пушнину в чемодан дензнаков, крупными купюрами. Родное государство не пострадает, да он с государством не связан, Потребкооперация она сама по себе, как деревня на отшибе. Дальше Юрий Павлович стал молоть всякую чушь про то, как любят его женщины, как ждут в гости, да можно ли не ждать видного мужчину с толстым бумажником, да еще и неженатого… И любовник он, — не последний, правда, в интимные минуты, во время близости живот немного мешает.

Главная трудность в жизни — в этой стране ничего по-настоящему большого, путного на деньги не купишь, сволочная тут жизнь, одни слезы. Но Родину не выбирают, она как тяжкое наследие прошлого, как хроническая болезнь, сидит в тебе и не хочет, падла, вылезать. Кабаки, красивые женщины, костюмы на заказ, — это не в счет. И пьянство ему давно надоело, — ведь печень, она своя, родная, а не колхозная. А женщин менять — здоровье терять.

Вот хотелось ему дачу в Подмосковье, купил, — но скромную, почти нищенскую, будто он — инженер ничтожный. И земли всего десять соток. Он переоборудовал дом внутри, все устроил по последнему слову, японский телевизор поставил, финский холодильник, даже городские удобства сделал, но все тайком. А крышу листовым железом не покрыл, даже не покрасил, — вдруг соседи анонимку напишут, что живет не по средствам, на нетрудовые доходы. А недавно закон вышел: на одном участке нельзя иметь больше двух строений. Пришлось гараж ломать…

Но и это мизерное существование запросто может оборваться, — ночью завалятся с обыском менты или гэбэшники, деньги себе заберут и поделят, его измордуют допросами, лишат сна, сломают о его спину десяток дубинок, — сам все расскажет, что было и чего не было. Правда, одна тонкость все же есть, — если бы он украл у государства, его бы к стенке прислонили, а у потребкооперации, — это семечки, тут много не накрутят. Да, законы знать не вредно…

* * *

Так они болтали довольно долго, почти до предрассветных сумерек, Кузнецов дважды ходил к проводнику за водкой, вареными яйцами и солеными огурцами, но подпоить попутчика не удалось. Когда в очередной раз вышли в тамбур покурить, Кузнецов разбил о голову кооператора бутылку нарзана, пару минут стоял над этой тушей и решал, глядя через стекло в ночную тьму, выбросить его на ходу из вагона или пожалеть. Волоком дотащил Юрия Павловича до места, засунул на нижнюю полку лицом к стене.

Кузнецов выгреб из бумажника пачку четвертных, сунул в карман чужой паспорт и удостоверение. Спустил с багажной полки четыре чемодана, открыл замки перочинным ножичком, — никаких соболей. Два чемодана были забиты вяленой рыбой, в третьем, — носильные вещи, в последнем выделанные норковые шкурки.

Некоторое время кооператор лежал тихо, потом застонал, перевернулся на спину, открыл мутные глаза. Кузнецов вытащил брючный ремень, придушил попутчика, а потом снова дал кислород. Объявили, что поезд совершит пятиминутную остановку в городе, название которого Кузнецов раньше не слышал, он подхватил чемодан с норкой и вышел на узловой станции. На утро он снял угол у какой-то бабы Дуни Слепцовой в трехэтажном деревянном доме неподалеку от вокзала, отоспался, позавтракал воблой с хлебом, выпил стакан кипяченой воды. Он взял чемодан и отправился в поход по местным магазинам.

Сделал фото на паспорт и на удостоверение кооператора, доплатив за срочность. В «галантерее» купил пинцет, маникюрные ножницы, бритвенные лезвия, растворитель лака для ногтей, ножичек для удаления мозолей, в магазине «школьник» — тушь, пару ученических ручек с железными перьями и еще кое-какую мелочь. Забрав на обратной дороге фотографии, он вернулся в свой угол, у окна на топчане спала баба Дуня Слепцова, рядом в головах стояло эмалированное ведро, полное квашенной капусты с клюквой.

Он задернул ситцевую занавеску. На столике яркая лампа, — она пригодится. Он раскрыл паспорт, и только сейчас обратил внимание, что его хозяин немного — Кольцов Юрий Павлович — полнее Кузнецова, другая прическа, но черты лица похожи, он задумался, нужно ли менять фотографию при таком сходстве? И решил — лучше поменять. Фамилию, имя и отчество хозяина паспорта можно присвоить. Через пару часов все было готово. Товарищ Юрий Кузнецов пропал, будто и не жил никогда, вместо него появился гражданин Юрий Кольцов, рожден в Москве, русский, не женат.

На перекладных он добрался до Москвы, через знакомого продал на Тишинском рынке норковые шкурки, товар дорогой, но ходовой, каждая женщина Советского Союза видела во сне зимнее шерстяное пальто с норковым воротничком. Кольцов — он быстро привык к новой фамилии — купил у фарцовщиков теплую куртку, финские сапоги на искусственном меху и снял однокомнатную квартиру в районе метро «Профсоюзная», отбил телеграмму в Питер: жив, здоров и ждет телеграммы до востребования на имя Юрия Кольцова.

Алевтина Крылова две недели как вернулась домой, она хотела встретиться, но это было безумием, хотела услышать его голос по телефону, но это тоже невозможно. Через неделю пришло заказное письмо с надежным адресом, на который он может писать письма, в тот же день Кольцов съехал со съемной квартиры и окольными путями направился в Грузию. Следующий год он скитался по стране, не задерживаясь на одном месте больше полутора месяцев, жил на съемных квартирах, тосковал по Алевтине, раз в месяц пускал в ящик короткое письмецо.

Но вдруг сорвался с места, примчался в Питер, это было их первое свидание за полтора года. Он уехал через три дня, дальше оставаться было опасно. Позднее они встречались каждые два-три месяца. С надежными документами и запасом наличных он чувствовал себя уверено, надо было только помнить: его ищут. Однажды Аля сказала, что так долго продолжаться не может, ему нужна какая-то постоянная работа, прописка, оседлая жизнь, надо избавиться от мысли, что сегодня ночью за тобой придут и наденут наручники, лучший вариант, сказала Аля, — уйти в плавание матросом.

В юности, окончив среднюю школу, он поступил в питерское мореходное училище, два года бил баклуши и получил профессию — матрос, три года ходил на сухогрузе, побывал в Африке, в Европе. Он мог закосить от армии, матросам дают бронь, но он сам ушел с корабля, захотел служить и отдал морской пехоте восемь лет. Теперь, если он вернется в пароходство и попросится обратно на корабль, — вряд ли возьмут, но, если похлопочет серьезный человек, — все можно устроить.

Глава 6

Нужного человека Аля не искала, сам нашелся, позвонил, а вскоре приехал в Питер, — Александр Александрович Платонов, для краткости — Сан Саныч, — референт из Министерства морского флота СССР. Да, это родной дядя старшего лейтенанта Леонида Аграновского, который в том десанте морпехов командовал взводом. В военный госпиталь Леонид не попадал, дядя получил похоронку и письмо из части. Аля сказала, что Сан Саныч просил передать вот что: к нему можно обращаться за любой помощью, если деньги нужны или еще что, — для друзей погибшего племянника он в лепешку расшибется, но все сделает. Она записала телефон.

Через неделю Кольцов приехал в Москву и, соблюдая все возможные меры предосторожности, назначил место встречи с Платоновым, — ресторан «Агат» неподалеку от Тишинского рынка. Кольцов хорошо заплатил администратору, чтобы тот он в случае появления чужаков даст сигнал. Риск велик, но не использовать такой шанс — глупо.

Сан Саныч оказался плотным мужчиной среднего роста, непримечательной внешности, одет в финский шерстяной костюм, синий в светлую полоску, в жилетном кармане золотые чесы «Павел Буре» на цепочке. Видимо, этот чиновник не только чах и увядал в министерском кабинете, среди бумаг, пыли и женских сплетен, но имел на стороне хороший приработок или часто бывал в командировках за границу и умел на этом заработать. Он обнял Кольцова, смахнул слезу, во время разговора нервничал, снимал и надевал очки, промокал платком потный лоб с высокими залысинами.

Когда выпили по двести, открыл кожаную папку, показал, орденскую книжку племянника, несколько фотографий. Вот выпускной школьный класс, вот Леонид принимает присягу, а вот похоронка: пал смертью храбрых. Вся жизнь уместилась в эту папку, в эти жалкие бумажки. Сан Саныч оказался осведомленным человеком, он интересовался, почему провалилась операция, видел ли Кольцов, как погиб лейтенант Аграновский и еще великое множество вопросов.

Кольцов рассказал, что помнил, но в главном — слукавил, он неплохо знал этого парня, Аграновского. Его зацепило пулей еще в лагере красных кхмеров, лейтенанта перевязали, обратно он шел сам, — ранение поверхностное, не самое серьезное, — но рана открылась, он потерял много крови, но, главное, — выжил при обстреле и был доставлен на корабль спасательной командой.

Уже на подходе к Мурманску Кольцов видел его рядом со столовой для моряков. Одетый в пижаму, пошатываясь от слабости, Аграновский брел по полутемному коридору, исхудавший, похожий на собственную тень, держался рукой за живот, а лицо было синим, словно от побоев. Леонида сопровождал мужчина в штатском, поговорить он не дал. Что сталось с Аграновским дальше, — кто знает. О встрече на корабле Кольцов промолчал, сказал, что потерял из вида лейтенанта Аграновского еще во время обстрела, — и больше не видел, погиб он там, на чужом берегу, или умер от ран в корабельном лазарете, — парня не вернешь.

Сан Саныч был печален, он быстро расправился с салатом, шлепнул рюмку и помрачнел еще больше. Два дня назад у Леонида был день рождения, но никто не знает, где могила племянника, Сан Саныч сходил в церковь, поставил свечку за упокой, — вот и все. Он раскрыл бумажник, вытащил две фотографии: вот Леню Аграновского принимают в пионеры, день солнечный, на заднем плане бюст Ленина, на другой карточке Леонид Аграновский, уже повзрослевший, с длинными патлами в модной рубашке обнимает девушку в летнем сарафане.

— Хорошие фотографии, — Кузнецов разорвал карточки вдоль и поперек, бросил в пепельницу. — Кто помог вам состряпать это фуфло? Или сами справились?

Платонов не переменился в лице, он не был удивлен или смущен, даже взгляд не отвел, продолжал смотреть на собеседника.

— Леонида я неплохо знал, — сказал Кольцов. — Про себя он рассказывать не любил, но я слышал краем уха, что он рос без отца. Мать поднимала его одна, она рано умерла. Леня в шестнадцать лет попал в интернат, потом в военное училище… Я быстро понял, что вы врете. Даже подумал, вдруг вы с Лубянки? Вытягиваете из меня информацию о тех, кто вам нужен, кто выжил. Все узнаете и прихлопните всех сразу, и меня заодно. Позже я засомневался: может быть, вы не дядя, а родной отец? Совесть проснулась, решили что-то сделать для сына, когда его уже нет. Но и эта версия ошибочна. Так что вам нужно на самом деле?

Аграновский помолчал и сказал:

— Наверно, я плохой актер, не надо было затевать этот спектакль с погибшим племянником и скорбящим дядей, эта пошлятина плохо пахнет… Но я ведь не мог сразу выложить карты, хотел к вам присмотреться, поближе познакомиться. Если бы я рубанул напрямик, вы могли бы испугаться, наделать глупостей. Не хотел рисковать. Что я за человек? Вы знаете мой телефон, место работы и должность. Все это настоящее.

— Другой фамилии и другого адреса у вас нет?

— Какая к черту разница… Впрочем, если вам будет от этого легче, я скажу. Имя и отчество подлинные, фамилия — Платонов.

Сан Саныч перешел на шепот: мол, я человек повидавший разные виды, в людях понимаю, давай напрямик: ты сменил фамилию, бегаешь от ментов и гэбистов, если они тебя достанут, все кончится плохо, просто ужасно, — бесконечным сроком, болезнями, холодом или стенкой. Но, пожалуй, выход есть, можно вспомнить молодость и походить на гражданских судах, Сан Саныч поможет это устроить. Где-нибудь посередине Атлантики Кольцов будет чувствовать себя спокойно, туда гэбисты не дотянутся, на свете много хороших, просто сказочных стран, когда судно прибудет в одну из них, можно получить увольнение на берег, уйти, помахать ручкой и обратно не вернуться.

Александр Александрович не бог весь какую должность занимает, но он в министерстве уже много лет, иногда работник среднего звена может сделать гораздо больше, чем министр. Короче, подумай. Кольцов думал одну минуту, — и сказал «да». Его собеседник на салфетке написал, что нужно принести: фотографии на удостоверение, в личное дело и на пропуск в порт, плюс — копию паспорта. Все остальное сделает Сан Саныч. Они встретятся через две недели и обсудят детали, а сейчас — по домам.

Они вышли в какой-то кривой темный переулок, остановились под единственным фонарем. Сан Саныч сказал, что берет на себя тяжелую, почти невозможную, и опасную миссию, соглашаясь выправить документы и посадить на судно человека, которого давно ищет КГБ. От Кольцова потребуется ответный жест вежливости, нужна информация, точная и проверенная, о той операции «Гарпун», Сан Саныч все объяснит позже, поставит задачу, передаст список вопросов.

В темноте он сунул в руки Кольцова бумажный пакет, сказал, что тут немного денег на первое время, адрес квартиры в районе Беговой и ключи, в квартире можно жить месяца два, пока не будут улажены кое-какие вопросы, там есть телефон, но пользоваться им можно только в крайнем случае, Сан Саныч, когда будет надо, сам найдет Кольцова. Платонов чихнул, поднял воротник плаща и пропал в темноте.

Кольцов, поплутав по темным закоулкам, вышел на какую-то площадь, поймал такси, сел сзади, раскрыл пакет, вытащил листок ученической тетрадки и назвал адрес в районе Беговой, решив, — будь что будет.

* * *

Через пару дней после застолья Кольцов уехал в Рязань, где уже второй месяц работал товароведом на продуктовом складе. В понедельник он вышел на смену, еще не успел переодеться в рабочий халат, как по громкой связи вызвали в директорский кабинет на втором этаже. Он вошел, дверь за его спиной закрыл здоровенный дядька, еще двое незнакомцев в штатском, сидевших на стульях у стены, поднялись. Остался сидеть только местный участковый милиционер в кителе и галстуке, картуз он снял, положил на стол, потому что в кабинете стояла жара.

У Кольцова было несколько секунд, чтобы принять решение: уступить без боя или попробовать по-другому, с тремя парнями в штатском он, возможно, как-нибудь справится, мента в окно выкинет вместе со стулом. Кольцов повернулся и шагнул назад, он хотел ухватить за шкирку и перебросить через себя человека, закрывавшего собой дверь, но в последнюю секунду передумал. Если это гэбэшники, зачем им понадобился участковый? Гэбэшникам не нужны менты.

Значит… Что-то тут не так. «Не делай глупостей, о которых потом пожалеешь», — предупредил дядька в штатском. Кольцов позволил оперативникам заковать себя в наручники и провести личный обыск, через полчаса его заткнули в помятый «москвич» и отвезли в городской отдел внутренних дел.

Во второй половине дня дознаватель начал допрос. Это был средних лет худой мужчина, холостяк, видимо, с язвой желудка, в летних брюках и пиджаке, который носил для солидности. Он попросил задержанного представиться полным именем, — Юрий Павлович Кольцов, сообщить место и дату рождения, есть ли близкие родственники, адрес прописки, род занятий, дальше вопросы посыпались в произвольном порядке, — и сердце стало биться спокойнее.

Из вопросов, которые задавал дознаватель, складывалась такая картина. Бывший хозяин паспорта Юрий Павлович Кольцов более года назад уволился из московской потребкооперации и с тех пор занимался в основном темными аферами, подлогами и воровством. Некоторое время назад в Рязани он представился сотрудником центрального аппарата Потребкооперации, предъявил документы, выставил подложный аккредитив на одну тысячу двести пятьдесят рублей и получил в рязанском отделении потребкооперации наличные средства для закупки у населения сушеных грибов и лесных ягод.

В милиции думали, что кооператора с деньгами след простыл, а он, родной, тут на складе трудится в поте лица. Кстати, по этому месту работы будет подготовлена проверка: не дай Бог кооператор и здесь что-то украл или новую аферу провернул.

Кольцова перевели в городской следственный изолятор, сунули в камеру, забитую народом. Вариантов у него не было: рассказать, кто он есть, раскрыться, — нельзя, значит, надо оставаться кооператором, аферистом. В этом приключении есть свои преимущества, гэбешникам в голову не придет искать его в тюрьме или на зоне, да еще под чужой фамилией. За ущерб в тысячу двести рублей много не дадут, ну, год или полтора, не больше. На следующий день в кабинете дознавателя он написал явку с повинной, тот, оформив бумаги, передал их следователю.

Суд состоялся через три месяца, Кольцов получил четыре с половиной года колонии усиленного режима, но провел на зоне чуть более двух лет, — оказался на свободе в 1987-м году по амнистии в честь 70-и летнего юбилея Октябрьской революции. Аля, решив, что он исчез навсегда и больше не вернется, вышла замуж за военного контрразведчика, Сан Саныч по-прежнему работал в Министерстве морского флота.

Глава 7

Встреча с Сан Санычем состоялась в Москве в ресторане, вдалеке от центра, общественным транспортом туда было неудобно добираться, а таксисты брали три счетчика. По путям громыхали трамваи, с другой стороны улицы, стоял влажный хвойный лес.

Суббота, было много народу, зал довольно большой такие помещения гэбешникам трудно прослушать, нужны направленные микрофоны, несколько агентов и еще полтонны дорогостоящей аппаратуры. К семи вечера публика уже под хмельком, на эстраде размером с пятикопеечную монету, четверо слепых музыкантов играли фокстрот «Ах, эти черные глаза». Смеялись женщины, между столиками крутились официантки, девушки не самые молодые, но шустрые, табачный дым слоился под потолком, десертное румынское вино и венгерский рислинг лились рекой.

Внешне Платонов почти не изменился, только костюм скромный, серо-коричневый, поношенный, и еще — он не вынимал из жилетного кармана золотые часы на цепочке, носил на руке скромную «Победу» в стальном корпусе на кожаном ремешке. Но его бумажник, кажется, стал еще толще. Сан Саныч обрадовался встрече чуть не до слез, сказал, что его не покидало чувство, будто тогда, около трех лет назад, с Кольцовым вышла какая-то неприятность, не более того, — но только не большая беда, — и он непременно вернется. О себе сказал, что похоронил жену, теперь близких родственников не осталось, только сестра двоюродная и тетка.

— Что ж, давайте продолжим тот разговор, который прервали еще тогда, — Сан Саныч наполнил рюмки. — Я могу вас устроить в Балтийское морское пароходство на один из сухогрузов, который ходит за границу.

— Подождите, — покачал головой Кольцов. — Я связался с двумя старыми друзьями, ну, с которыми бежали из воинской части. Нельзя ли устроить их матросами или мотористами, не важно на какую должность, — лишь бы сесть на посудину? Уплыть, и чтобы с концами.

Сан Саныч спросил, что это за люди, где живут и чем занимаются. Услышав ответ, сказал:

— Это будет трудно. Но попробуем.

Платонов сказал, что ему чертовски трудно будет это сделать, — состряпать подложные документы, устроить Кольцова и его друзей на работу в пароходство, на корабль. Да, Платонов хочет помочь, и поможет, он человек со связями, но дело трудное даже для него. Поэтому Сан Саныч вправе рассчитывать на ответную благодарность. Эту тему они прошлый раз вскользь затронули, — нужны ответы на вопросы, которые давно готовы, конверт Кольцов заберет из почтового ящика в одном из домов в центре Питера. Еще прошлый раз Сан Саныч заикнулся, что интересуется не только самой операцией «Гарпун», но особенно — сотрудниками Красного креста, которых морпехи вытащили из плена и взяли на корабль.

Надо точно знать, что произошло в тот день, от и до… Высадка десанта, бой в лагере, отступление… Американцы погибли под обстрелом? Или кто-то остался жив? Если да, кто именно? На корабле их кто-то видел? Может быть, матросы промеж собой что-то говорили? Американцев допрашивали или отложили допросы до возвращения корабля? Возможно, кто-то из сослуживцев слышал о дальнейшей их судьбе, ну, когда они сошли с корабля в СССР. Если они убиты или умерли от болезней, то где похоронены? По официальным каналам ничего не узнать, на запросы американцев по линии МИДа, отвечают отписками: в то время в том месте советские военные части задействованы не были.

— Значит, вот почему вы нашли меня. Вы на окладе у…

— Господи, говорите тише, — поморщился Платонов. — Те пленные такие же люди, как мы с вами. Почему они должны потерять надежду, умереть в муках в чужой стране и быть похоронены как бездомные собаки? Вы можете возразить: а вдруг среди них были агенты какой-то вражеской спецслужбы. Возможно. Но это ничего не меняет — все равно они заслужили хотя бы могилу на кладбище. Если мы получим показания двух-трех человек о том, что американцев видели живыми на корабле или в госпитале, — у нас будет больше возможностей вернуть их на родину. Ну, живыми или мертвыми.

— Наверное, вы правы.

— А для вас это — последний спасительный шанс. Если вы не уйдете за границу, то до конца дней вам и вашим друзьям, чудом уцелевшим, — придется жить в страхе. Волноваться, когда незнакомец идет следом по улице, когда среди ночи лифт остановился на этаже, когда постучат в дверь… Ставлю рубль к сотне: вас рано или поздно найдут. Ведь я же нашел. И они найдут, но чуть позже. И выход один — корабль, который заходит в порты капиталистических стран.

— Предположим, мы отправимся в плавание и останемся в первой же капиталистической стране. Тогда мы подставим вас. Рано или поздно Лубянка вычислит всех, кто замешан в этой истории. Просмотрят документы, поднимут архивы, найдут свидетелей… За вами придут. Ночью или под утро.

— Господи… Забудьте обо мне. Вы сделаете это?

— Почему бы и нет, черт побери… Только одно замечание. Вы знаете, что за эти разговоры про американцев сделают со мной? Сначала я пройду через пыточный ад… Потом на закрытом судебном заседании, куда меня привезут полумертвого, — присудят вышку. И это будет избавление от страданий. Они приведут приговор в исполнение, даже не дадут времени, чтобы подать апелляцию или ходатайство. Грохнут в грязном подвале, выстрелом в затылок. Или я не прав?

Сан Саныч молча пожал плечами.

Они вышли из ресторана около полуночи и побрели по трамвайным путям в сторону центра. Сан Саныч сказал, что Кольцов должен сходить по такому-то адресу, открыть почтовый ящик, вот этим ключом, там будет пакет, а в нем диктофон с выносным микрофоном. Это небольшая коробочка, меньше сигаретной пачки, которую надо носить с собой, чтобы записывать нужные разговоры, инструкция прилагается, она очень простая. Когда все будет закончено, надо вытащить и надежно спрятать кассету, — ее хватает на десять часов записи, а потом избавиться от диктофона, разбить его молотком, осколки разбросать в разных местах. В том же почтовом ящике оставят и конверт со списком вопросов.

Кольцов не чувствовал страха, напротив, в эту минуту все казалось простым и легко осуществимым, такое чувство, будто он, потерпев кораблекрушение, долго барахтался в океане, не знал в какую сторону плыть, без толку тратил последние силы, но вот оглянулся за спину, а там — близкий берег.

* * *

Кольцов через неделю вернулся в Питер, доехал до проходной Балтийского морского пароходства на такси, зашел в здание, позвонил по внутреннему телефону и получил разовый пропуск. Бумажку он показал вахтеру на проходной, вышел с другой стороны, подождал автобуса, проехал шесть остановок и прошелся вдоль причалов, вдыхая воздух с запахом соли и мазута. Затем свернул в административный корпус, поднялся в отдел кадров, постучал и вошел в комнату, где стояло несколько письменных столов, в углу стрекотала электрическая пишущая машинка.

Он снял шапку, назвал себя, пожилой мужчина в темном костюме, сидевший за вторым слева столом, поманил его, показал пальцем на стул. Мужчина попросил гражданский паспорт и сказал, что документы на Кольцова пришли еще неделю назад, а он даже не позвонил, соизволил явиться только сейчас. Старик, видимо, несколько раз на дню говорил эти слова, и уже устал их повторять, и ответа не ждал. Он протер очки с мутными стеклами, развязал тесемки на папке, полистал страницы личного дела, перечитал листок по учету кадров и сказал, что теперь листок устарел, надо снова заполнить, внести новые данные, если таковые есть. А они есть: по паспорту у Кольцова теперь ленинградская прописка, еще нужны фотографии три на четыре.

Кадровик заглянул в паспорт моряка и спросил:

— Ходили на сухогрузах за рубеж?

— Да, там в паспорте все есть. Ходил моряком, дневальным. Даже один рейс — мотористом.

— Что вас не устраивало на Тихоокеанском флоте? Почему к нам захотели перевестись?

— По личным мотивам, — Кольцов улыбнулся. — Ну, женщина у меня в Ленинграде, подруга. Хотим отношения оформить, а переехать во Владивосток она не может. Здесь мать, больная совсем. Поэтому я и попросил перевода.

— А кем подруга работает?

— Кем? — простой вопрос почему-то поставил Кольцова в тупик. — Ну, этой, как там ее… Поваром в столовой. Много работы.

— Да, да, — на лице кадровика появилась двусмысленная ядовитая улыбка. — У поваров сейчас работы много. Поэтому в нашей столовой, и во всех городских столовых, так хорошо, так сытно кормят. Я за полгода похудел на два размера, штаны сваливаются.

Какая-то женщина засмеялась, Кольцов отвел взгляд, решив, что он брякнул что-то не то. Ну сказал бы: учительница. Нет, какой-то повар… Он сел за пустой стол, заполнил личный листок по учету кадров, потом долго сидел в коридоре перед дверью с табличкой «направления», думал, что вся его жизнь зависела от случая, удачного или трагического, думал о победах и поражениях, о случайностях и закономерностях. Врут те, кто говорит: судьба — это характер. В этой стране, где за тебя все решают другие люди, профсоюз, комсомол, партия, человек с его характером — почти пустое место. Может, правильнее сказать: судьба — это игра случая? Ответа не было.

Дверь приоткрылась, его позвали в кабинет похожий на отдел кадров, много столов и людей, треск пишущих машинок. Теперь его дело листала женщина средних лет в дорогом импортном костюме и очках, которые в Ленинграде не купишь ни за какие деньги, она оторвалась от бумаг, улыбалась.

— Значит, вы хотите именно на кубинское направление? Что ж, это можно устроить. По поводу вас звонили из Министерства морского флота, просили отнестись повнимательнее. Сухогруз «Академик Виноградов» заходит в три европейских порта, а дальше на Кубу. Там есть несколько вакансий, только вот… Матросы и мотористы не требуются. Буфетчиком пойдете? Или лучше дневальным? Обе ставки вакантны. У вас есть опыт.

— Да, опыт есть. Согласен на дневального.

— Хорошо. Значит, сорок седьмой причал. Постоянный пропуск в порт получите в отделе кадров, когда принесете фотографии. В Европе стоянки, кажется, по день-два дня. На Кубе до трех недель. «Академик Виноградов» отходит через три недели, вы успеете собрать документы. И еще время останется. Но предупреждаю, капитан и первый помощник — товарищи строгие, любят дисциплину. Посидите пока в коридоре, я все оформлю.

Около часа он сидел в коридоре перед дверью с табличкой «Направления», наконец, его снова вызвали, пообещали быстро закончить с документами и отправили домой.

Часть четвертая: майор Черных, следствие

Глава 1

Черных не принес из дома бутербродов, потому что не нашел в холодильнике ни сыра, ни колбасы, но успел сварить три яйца, еще захватил пару кусков хлеба и соленый огурец, сейчас он и прикончил свой обед и налил из термоса стакан крепкого чаю. Он разулся, забросил на стол ноги, подложив для удобства, чтобы голени не терлись о край, толстый том сочинений Владимира Ильича Ленина. Черных смотрел в потолок и думал, что дело продвигается неплохо, но в списке выживших морских пехотинцев есть персонажи, которыми пора бы заняться, но за ежедневной суетой руки не доходят. Он дотянулся рукой до тонкой папки, лежавшей на углу.

Вот взять хотя бы этого типа — Петрова Николая Ивановича, бывшего прапорщика, снайпера. Во время той заварухи был ранен в грудь, осколком зацепило верхнюю долю правого легкого, второе ранение в ногу, чуть выше колена, задета бедренная кость, плюс тяжелая контузия. Черт знает, как он вообще с двумя тяжелыми ранениями и контузией, — выкарабкался. С Петровым, когда он пошел на поправку, работали военные контрразведчики, но результатов нет. Этот тип утверждал, что из-за контузии почти ничего не помнит. Все так говорят: не помню. Что ж, проблемы с памятью не исключены, а контузия — это ушиб мозга, от нее и умереть недолго, но Петрову, именно ему, — почему-то верить не хочется…

Живет в Москве, благополучная семья, двое детей. Супруг заведует секцией в комиссионном магазине, отдел бытовой электроники. К нему в доверие втерся один стукач, спекулянт и скупщик валюты в своих донесениях указывает, что Петров иногда покупает аудио аппаратуру у несознательных граждан, вернувшихся из-за границы, и перепродает барыгам, действует очень осторожно, за руку поймать трудно.

В разговорах не вспоминает о военном прошлом, будто боится тех лет, контактов с бывшими сослуживцами не поддерживает. Молчаливый, вежливый, пьет немного, дорожит семейными отношениями. Большой любитель чтения, собирает книги, но не тот ширпотреб, что можно купить в магазине, если сдашь в пункт вторсырья двадцать килограмм макулатуры и получишь талон с печатью и тогда сможешь отовариться романами Дюма отца, историческими опусами Лажечникова или рассказами Василия Шукшина. Петров разборчив, достает через спекулянтов раритетные дореволюционные издания «Академии», книги с автографами классиков, говорят, есть автографы Есенина и даже Ахматовой.

Впрочем, эти подробности станут известны совсем скоро, после обыска. Жена — тоже в торговле, заведут магазином «овощи — фрукты», в противоправных действиях не замечена, — точнее, — пока не замечена. К ней комитетчики не приглядывались. Черных полистал дело Петрова, вытащил из конверта несколько фотографий: статный высокий мужчина с правильными чертами лица, волосы волнистые, черные с проседью, густые усы, бакенбарды. Хорошо одет, держит спину прямой, заметна военная выправка. Ни на одной из фотографий он не улыбается, лицо вечно задумчивое, взгляд обращен не на окружающий мир, а собственную темную душу.

В свое время на допросах в контрразведке Петрову настойчиво предлагали стать нештатным осведомителем, но он отказался под надуманным предлогом, дескать, плохая память, слишком рассеян после контузии, не могу ни на чем сосредоточиться. Рассеянные люди с плохой памятью книг не собирают, — на кой черт им эти книги, если голова дырявая. Наверняка он что-то знает, что-то помнит, но что знает, что помнит?

Рядом с фамилией Петрова, вырос вопросительный знак. Черных минуту подумал и перечеркнул вопрос. Этот оценщик крутится в своей комиссионке, в бойком месте, куда пачками заходят разные темные личности, фарцовщики, валютчики, где бывают иностранцы. С виду он тихий, молчаливый, но это на людях, а под рюмку в компании язык наверняка развязывается, все бывшие вояки обожают в тесной компании травить байки о своих геройствах, о подвигах, — без этого никак. Да, с Петровым пора разобраться, и чем скорее, тем лучше.

* * *

Черных поднял трубку, вызвал Ильина, бросил на стол фотографии Николая Петрова.

— Слушай, сегодня же пятница? — спросил Черных.

— Хочешь где-нибудь посидеть? Я одно место недавно открыл, — кабак в районе Чистых прудов. Недорого.

— С этим успеется. Вот фотографии, полюбуйся, наш кадр. Симпатичный мужчина. Положительные характеристики. Работает в комиссионке, недалеко от Колхозной площади. Импортная бытовая аппаратура. Чтобы попасть туда на работу, хотя бы учеником продавца, люди большие взятки дают.

— Я смотрел его дело, — кивнул Ильин. — За ним уже месяц приглядывают, нет результатов.

— С Петровым надо прямо сейчас ясность внести. Мне нужны четыре толковых оперативника на двух машинах. Там пивная в двух шагах от магазина. Пестрая публика собирается: кидалы, жулье, фарца. И наш герой туда заходит, именно по пятницам после работы, выпьет водочки грамм двести и пивком залакирует. Короче, мы его сегодня прихватим и доставим в двадцать второе отделение милиции, оно ближнее. Надо позвонить ментам, чтобы были на стреме. Пусть выходные Петров посидит в кандее, а в понедельник допросим и решим, что с ним делать.

— За что брать будем: хулиганка? Появление в общественном месте в пьяном виде плюс хулиганка?

— Надо что-то посерьезнее подобрать.

В первых сумерках две машины, неприметная серая «волга» с помятым крылом и вторая «волга», темно-зеленая, остановились возле комиссионного магазина. Шел мокрый снег, но пешеходов было довольно много, дворник в черном ватнике и кепке счищал широкой лопатой серое месиво с тротуара, беззвучно плыли троллейбусы. Дверь в комиссионку почти не закрывалась, несколько сомнительных типов у входа предлагали из-под полы пленки с иностранной музыкой или Высоцким.

На другой стороне Садового кольца, отделенное от тротуара коваными прутьями ограды, зеленоватой подковой изогнулось старинное здание института Склифосовского, двухэтажное, с белыми колонами возле парадного подъезда, капителями и портиками, высоким полукруглым куполом. Окна темные, только в дальнем конце тускло светились два окошка. Черных, сидевший на заднем диване, за водителем, задумчиво смотрел на этот купол, колонны и темные окна, и грустно улыбался самому себе, будто что-то приятное вспомнилось.

— Когда-то в этом кефирном заведении из меня пулю вытаскивали, — сказал он. — Вся операция заняла каких-то полчаса.

— Это когда было? — спросил Ильин.

— Давно. Тебя еще к нам не перевели. Я сам был молодым парнем, служил в управлении по Москве и Московской области. Под утро оперативники обложили один частный домишко на окраине, чтобы упаковать двух типов, ну, по подозрению в валютных операциях. Вламываемся в дом, темнотища. А они начинают шмалять из двух стволов, пуля прошила трухлявую стену, была уже на излете. Попала мне в предплечье и застряла между лучевой и локтевой костью.

— Повезло, — сказал водитель, немолодой дядька в черной кепке. — Хотя… Все равно приятного мало.

— Да уж… Полежал я пару дней в Склифе, — скука смертная. Повеситься можно. От нечего делать познакомился с молодой врачихой, интерном. Она брала ночные дежурства, за них платят двойную ставку. В ординаторской, стоял широкий диван, а на двери два замка. Помню, диван скрипел громко, а постельное белье было свежее, накрахмаленное. Она меня быстро окрутила, и я после всего пережитого, не приходя в сознание, оказался в загсе. С золотым кольцом на пальце. Последствия ранения до сих пор сказываются…

— К непогоде рука болит? — спросил водитель.

— Рука давно зажила. А эта сучка, бывшая жена, до сих пор на меня анонимки пишет, хотя мы давно развелись. Господи, как быстро женщины меняются. Где те хрупкие милые девочки, которых мы когда-то любили… Уж лучше бы кого другого та пуля зацепила.

Из «волги», стоявшей впереди, вылезли двое оперативников в штатском, значит, от третьего опера, толкавшегося в магазине, поступило сообщение, что Петров, закончил смену и скоро выходит. Молча просидели еще четверть часа, зажглись фонари, Ильин иногда поглядывал на часы, прикидывая, успеют ли они поужинать в ресторане, — и тяжело вздыхал.

— Вон наш мальчонка, — сказал он. — Выходит.

Черных увидел, высокого широкоплечего мужчину в клетчатой кепке, человек поднял лицо к темному небу, будто хотел увидеть луну, огляделся по сторонам. Видимо, в эту минуту решал, куда направить стопы, пить пиво в такую непогодь не сильно тянет. Он думал три секунды и зашагал не к станции метро «Колхозная площадь», а в обратном направлении, к пивной. Не сговариваясь, Ильин и Черных оказались на тротуаре, пошли следом, впереди них маячили два оперативника. Третий опер уже забежал далеко вперед, повернулся и двинул навстречу Петрову. Тот дошел до угла дома, остановился на кромке тротуара, дожидаясь, когда проедет грузовик. Шагнул вперед, из-за машины выскочил третий опер, он плечом с силой въехал Петрову в грудь, тот не ожидал столкновения, пошатнулся и отступил на шаг.

— Ты что, козел, по сторонам не смотришь? — крикнул опер. — Куда прешь, деревня?

Петров что-то ответил, оперативник покрыл его матом.

— Какое на хрен «извини», ты мне ключицу сломал. В Москву за колбасой приехал, а мозги в колхозе забыл? Придурок…

Сцена разворачивалась на проезжей части улицы, остановилась машина, водитель посигналил двумя короткими гудками, но никто не посмотрел в его сторону. Опер шагнул к Петрову, выбросил вперед прямую ногу, норовя попасть в пах, Петров увернулся, наклонил корпус, ухватил опера за лодыжку, дернул на себя и повернул. Опер вскрикнул от боли, упал на асфальт, больно ударившись затылком. Сзади налетели два оперативника, повисли на плечах, стали заламывать руки. Это были крупные парни, знавшие толк в рукопашном бою, но Петров расшвырял их как щенков.

Один из нападавших оказался на капоте повернувшей в переулок машины, сполз вниз, мягким местом на асфальт, в жижу из снега и грязи. Второй нападавший рухнул у бордюрного камня, но быстро поднялся, выхватил из-под полы плаща продолговатый предмет, хотел ударить по затылку Петрова, но схлопотал ногой в живот и снова отлетел к тротуару. Не сговариваясь, Ильин и Черных бросились вперед. Ильин сразу налетел на кулак, но устоял на ногах, отступил, снова пошел вперед, выставив левое плечо и согнув для прицельного удара правую руку. Где-то близко завизжала женщина в бордовом пальто и вязаной лохматой шапке, другая женщина, не разобравшись, что к чему, пронзительно закричала: тут человека грабят, — и побежала куда-то в темноту переулка.

Черных захватил руку Петрова, провел болевой прием, но в ответ получил удар под ребра, кажется, били не кулаком, а кувалдой. Оглушенный болью, Черных вырвал руку, отступил. На плечах Петрова уже висели два оперативника, один из них все-таки изловчился и сумел садануть противника по затылку чем-то тяжелым. Другой ударил кулаком в лицо, постарался выполнить подсечку, но Петров, согнулся и борцовским приемом бросил опера через бедро. Черных снова рванул вперед, в горячке драки забыв приемы самбо, он старался просто дотянуться до физиономии этого отвратительного типа, чтобы впечатать в нее кулак, и таки дотянулся, ударил, но почему-то в следующую секунду оказался спиной на асфальте, в луже. Перед ним было белое небо, на лицо падали крупные водянистые снежинки.

Дыхание перехватило, из груди рвались наружу хрипы и кашель, он оттолкнулся рукой, с усилием поднялся и увидел на мостовой темный клубок человеческих тел. Кто кого лупил, — не разобрать — эта борьбы проходила в полном молчании, слышны лишь короткие ругательства и сиплое дыхание. И кто знает, сколько бы продолжалась драка и чем кончилась, но самый крупный из оперов сумел подобраться сзади, провести удушающий захват, перекрыл воздух, заломил руку, волоком Петрова оттащили на тротуар, поставили на колени лицом к стене дома, навалившись, дернули руки за спину, надели наручники.

Петров тяжело дышал, один рукав куртки был вырван, лицо залито кровью, кепка осталась на мостовой. Черных, которого переполняла злоба и горечь от неудачной борьбы, от испорченной заляпанной грязью одежды, подошел сзади, навернул кулаком по уху и добавил по затылку. Затем он сделал то, ради чего и был разыгран весь этот спектакль, все представление, превратившееся в гнусный отвратительный мордобой: Черных выгреб из своего кармана горсть патронов девятого калибра и ссыпал их в карман Петрова. Дойти до машины задержанный не смог, его подхватили под локти, довели, засунули на заднее сидение. Залезли оперативники, крепко сжав с обеих сторон, машина рванулась с места.

В отделении милиции Черных отпустил оперативников и водителей, в присутствии понятых, — случайных прохожих с улицы, — провели личный обыск Петрова, изъяли двенадцать боевых патронов. Дежурный милиционер, стараясь не задерживать чекистов ни на минуту, быстро строчил протоколы. Черных возился с перепачканной одеждой и стращал Петрова долгим тюремным сроком за неподчинение сотрудникам правоохранительных органов и хранение боеприпасов. Перед уходом приказал старшему по званию милиционеру отправить Петрова в камеру, подвальную, самую холодную, — и не выпускать оттуда до понедельника.

Личный обыск и вся эта протокольная возня заняла часа полтора, в ресторан они не успели. Дворами вышли на Проспект Мира, Ильин сел на троллейбус, сказал, что ему надо в «Детский мир», купить на день рождение любимому племяннику, пионеру, сборную модель самолета, — дал слово, надо выполнять. Черных в сказку о племяннике пионере не поверил, но спорить не стал, только рукой махнул. И правильно, что не поверил, Ильин вышел из троллейбуса через две остановки и направился к интересной женщине, молодой вдове, которая жила неподалеку и давно звала в гости, — в это время она уже вернулась с работы, а не выпитая бутылка коньяка у нее еще с прошлого раза осталась.

Черных поймал такси, водитель, мордастый дядька, сказал, что ехать далеко и, главное, смена скоро заканчивается, он готов подбросить пассажира, — но придется накинуть хотя бы пятерку сверху. Черных, злой на весь мир, занял переднее сидение и с добродушной улыбкой ответил, что деньги не проблема, добавит, сколько надо. Когда приехали, он полез за пазуху, неторопливо раскрыл удостоверение майора КГБ и пообещал таксисту не пять рублей сверху, а пять лет лагерей по сто сорок седьмой статье, — за вымогательство.

Глава 2

Среди рабочего дня Черных позвонил старый приятель Иван Федосеев, с которым вместе учились в Лесной школе КГБ, сказал надо бы встретиться, срочно, есть разговор. Можно скоротать вечер в ресторане «Пекин», у Федосеева там знакомый администратор, он проведет в зал, лучший, на седьмом этаже, и устроит столик на двоих. Они, пожалуй, могли осилить утку по-пекински и попробовать байцзю, китайскую водку, напиток особый, на любителя, вроде нашего спирта, но помягче, есть подозрение, что Черных китайская водка понравится больше нашей беленькой.

Федосеев уговаривал очень настойчиво, значит, у него какая-то просьба, трудновыполнимая, хлопотная. Черных попытался придумать что-то спасительное, но собеседник прилепится как банный лист, как бы в шутку спросил, бьется ли в груди Черных сердце или оно огрубело, превратилось в камень, но ведь нет понятия более святого, чем старая дружба, и если друг обратился к другу, значит, — надо позарез.

Да, если Федосеев, этот пижон, про дружбу вспомнил, значит, с живого не слезет. Черных ответил, что встретиться можно, но не в «Пекине», в месте попроще, он сделал ударение на последнем слове, собеседник понимал язык недоговорок. В Пекине в пятничный вечер ужинали важные иностранцы, столики слушают из конторы, коротать время в этом заведении, — мука смертная, но, главное, уже в понедельник в первой половине дня пьяная болтовня, распечатанная на машинке, будет в особом отделе. Конечно, Черных и Федосеев не продают секреты Родины, но все же…

Встретились на Сретенке, у комиссионного магазина, поймали такси и поехали в «Днепр», там КГБ не слушает, оркестр, хоть и маленький, играет душевно и громко. Знакомый швейцар пропустил без очереди, метрдотель отвел за столик вдалеке от эстрады. Через час Федосеев, быстро захмелев, придвинулся ближе. К своей главной теме он подбирался осторожно, хотя Черных с первых же слов, с первого взгляда понял, что пятничный вечер можно угробить попусту, наверняка приятель по Лесной школе попросит за какого-нибудь собутыльника или родственника, попавшего в гнусную историю. Например, какой-нибудь его приятель залез в постель с девочкой, не достигшей восемнадцати, — и теперь хоть сухари суши… Если так, — Черных помогать не станет, пошлет подальше, надоело все это хуже горькой редьки…

Но Федосеев выбрал другую тему. Он в родстве с известным артистом театра и кино Сергеем Семеновичем Ивановым. Конечно, Черных его сто раз видел в кино и по телеку, со стороны Иванов кажется успешным человеком. Кооператив, дача, кляча, жена вся в брюликах, как новогодняя елка… Но красивая жизнь — пустой пшик, есть обратная сторона медали, — человек, большой артист погряз в ненависти и зависти коллег, в интригах, злословии, анонимках, подлых вывертах чиновников из Государственного комитета по кинематографии, которые не дают выигрышных ролей. Чтобы свести концы с концами, бедолаге приходится халтурить в клубах на разных творческих вечерах, а не играть главные роли у Тарковского.

Парню надо сделать, ну, предложение. Чтобы написал заявление и стал нештатным осведомителем КГБ. Кто надо в театре и Госкомкино узнает о новом, так сказать, статусе артиста, — и дела пойдут в гору. Ему перестанут отказывать в выезде за границу, и роли будут перепадать пусть не первосортные, ну, хоть какие-то… Черных хотел ответить, что Иванова он хорошо помнит, не только в кино его видел, но и в жизни, к сожалению, доводилось, давно пора этому олуху взяться за ум, тормознуть с выпивкой, если пить не умеет. И разобраться в своих поклонницах, которых у него целый гарем, — тогда не надо будет на Лубянку бегать с доносами. Но Черных нашел другие слова.

— Это дело непростое. Пойми: у нас стукачей, — до черта. В очереди стоят видные ученые, чиновники, экономисты… Они надеются: как станут осведомителями — так все проблемы развеются, как туман. И выезд за границу, и премии с неба повалятся. Крупными купюрами. Но осведомители сейчас не особо нужны. Такое время с этими горбачевскими вывертами, что сами не знаем, чего ждать. Ты же знаком с обстановкой. Куда мы катимся, никто не знает, даже сам бедняга Михаил Сергеевич. Пожалуй, только его жена Раиса Максимовна, — в курсе, она же теперь главный человек в государстве.

Черных наполнил рюмки, позвал официантку, попросил повторить мясной салат и принести еще «Боржоми». Человек практического ума, сейчас он решил: Федосееву помочь можно, но если однокашник решил отделаться этой водкой и закуской, а потом из очередной командировки пообещает привезти какую-нибудь пустяковину, никчемный копеечный сувенир, ответ — нет. Были времена, Черных помогал друзьям за спасибо, теперь он хочет взаимности.

Сейчас Москва помешалась на магнитолах, двухкассетниках «Шарп», «Сони» или «Панасоники» — второй сорт, настоящее качество только у «Шарпа». Черных и сам при обыске у одного большого человека эту штуку видел, даже послушал. Звук такой, будто в концертном зале сидишь. За «Шарпы» выкладывают мешок наличных, но даже у спекулянтов очередь. Поэтому сейчас разведчики из командировок привозят подарки начальству, в том числе эти «Шарпы». Потратят деньги из тех, что выдают на представительские расходы, в отчете напишут, что передали некоторую сумму нужному человеку или в подпольный бордель его сводили, а сами покупают японскую технику для боссов. Все это знают, и всем плевать на представительские расходы, и вообще на все плевать, — лишь бы «Шарп» привезли.

— Значит, никак? И ничего сделать нельзя?

Черных не стал говорить с набитым ртом, просто покачал головой. Федосеев не мог скрыть разочарования, он поник, как цветочек на сквозняке, выпил без тоста, открыл вторую пачку «Мальборо». Не этого ответа он ждал, не за этими словами сюда пришел, вызвался платить за ужин, ведь он не какого-то случайного бомжа рекомендует, а Заслуженного, без пяти минут Народного артиста Советского Союза. Иванов на дружеской ноге с очень большими людьми, они по пьяни ему душу изливают, говорят такое, чего родной матери не скажут, ни жене, ни подруге. Иванов по натуре — свойский парень, простой, как две копейки, юморной, такому и говорить не захочешь, а выложишь все, самое сокровенное, без вопросов.

— Может мне к начальству твоему обратиться, к Зимину? — спросил Федосеев. — Вы его Кузьмичом называете.

— Обратись, — кивнул Черных. — Кстати, это отличная идея. Поговори с ним. Он нормальный свойский дядька, и тебя хорошо помнит. Он только с виду серьезный. А так… Свой в доску.

Черных знал, что к его непосредственному начальнику приятель обращаться не станет, испугается, — Зимин живет подчеркнуто скромно, даже аскетично, а ко многим сотрудникам из Первого главного управления, которые не вылезают из заграницы, особенно молодым кадровым разведчикам, относится с подчеркнутой неприязнью, среди своих называет их папенькиными сынками, безмозглыми выскочками, плейбоям, которые проползли в КГБ, чтобы ездить по европам и америкам, скупать чемоданами шмотки и, вернувшись из командировок, спекулировать, распускать хвост и шастать по девкам. Дерьмовые кадры, никчемные.

Зимин с Федосеевым в кабак не пойдет, он непьющий, среднего роста худой мужчина, похожий на пересушенный сухарь, с вечно холодными руками и скрипучим голосом. С ним неприятно встречаться взглядом. Человеку, попавшему на прием к Зимину, в его лубянский кабинет, хочется сидеть, вжавшись в кресло, говорить только шепотом. Если Федосеев рискнет завести сомнительный разговор про вербовку артиста, — Кузьмич начальству напишет рапорт и так отошьет, что Федосеев долго будет помнить. Черных посмеивался про себя, представляя эту сцену.

Федосеев тяжело вздохнул:

— Что-то я сомневаюсь, ну, что он свой в доску… Кажется, я бы с ним работать не мог. Тяжелый человек, не очень приятный.

— Это все показное, — Черных взял салфетку и стер с усов майонез. — Говорю же: он нормальный, свой… Люди к нему дверь ногой открывают. Да… Пнут дверь и заваливают.

— Ну, ты уж скажешь…

— Я-то знаю, я уж сколько лет с ним, по-солдатски говоря, из одного котелка ем.

— Вот если бы с тобой вместе, тогда я бы пошел.

Черных опять бесконечно долго жевал закуску и салат из печени трески, потом принялся копаться в зубах обломанной спичкой. И только выпив рюмку и закурив, вынес свой вердикт:

— Нет, брат, такие разговоры один на один разговаривают. Без свидетелей.

* * *

Сквозь дым, плавающий облаками, он смотрел на Фадосеева, на его пиджак в крупную клетку, роскошный галстук в красно-синюю полоску с золотой заколкой, запонки тоже золотые с цветной эмалью, шевелюра смазана блестящим гелем, ботинки из бордовой кожи с декоративными пряжками, — да, он выглядел хозяином жизни, вызывающе привлекательным. Раз посмотришь и решишь, — человек богатый, с обширными связями, с его ботинок еще не облетела пыль Западной Европы или Америки, а не из какой-нибудь захудалой социалистической Венгрии.

— Нет, один я к нему не пойду, — вздохнул Федосеев. — Между нами: я его боюсь. Нет, ну ведь надо как-то помочь большому артисту…

— Всем не поможешь, — сухо сказал Черных. — И чего тебе этот артист дался? Господи… Нашел за кого просить.

Черных ел салат и думал, что бывший однокашник по Лесной школе неплохо устроился в жизни, его отец, большая шишка на Старой площади, постарался, сунул отпрыска в Первое главное управление, во внешнюю разведку, чтобы не в Москве болтался, а по заграницам. После Лесной школы Федосеев младший поработал в ТАССе, в московской редакции, где его научили писать заметки в два абзаца, затем был переведен в Главную редакцию иностранной информации ТАСС, получил удостоверение журналиста международника…

Федосеев бывал за границей не дольше двух недель, приезжал якобы написать репортаж о какой-нибудь международной конференции, совещании или про крупный митинг в защиту мира во все мире. И выполнял поручения конторы, встречался с кем надо, что-то передавал, что-то забирал, — и обратно в Москву. Разъездная работа его устраивала, так интереснее, живешь в приличном отеле, а не на паршивой казенной квартире с тараканами.

Черных думал об этом как-то отстраненно, без зависти, хорошо понимая: жизнь так устроена, одному дано право порхать от цветочка к цветочку, из Канады в Австралию, из Америки в Италию, а другому надо в дерьме копаться, — работа такая, и судьба такая, ничего тут завистью не изменишь, только сам изведешься. Стоит только зависти поселиться в душе, прикинувшись мелким забавным щеночком, — и хана, зависть быстро превратится в здорового злого пса и сожрет тебя изнутри, без остатка.

— Я говорил: родственник он, муж сестры жены, — вздохнул Федосеев. — Короче, свояк. Так бы я и просить не стал. Но он меня достает, — его за границу не пускают уже года полтора. Жена за него просит. Блин, им кажется, что в конторе медом намазано.

— А, ну тогда другое дело, — сжалился Черных. — Но, сам понимаешь, без подарка к начальству не сунешься. Говорят, магнитолы «Шарп» — неплохие. Но только последние модели, из самых дорогих, сделанные в Японии.

Федосеев засуетился, сказал, что сам поедет только через месяц, а вернется через полтора, — это долго. Да и командировка паршивая, — куда-то в Бельгию, он там никогда не был, да и желания нет ехать. Может быть, там с аппаратурой вообще голяк, ничего современного, одни гонконговские подделки, кустарщина, которая ломается на следующий день. Но вот-вот, буквально через неделю, а то и раньше, из Англии прилетает дипломат, он многим обязан Федосееву, он найдет в Лондоне лучшую модель «Шарпа», самую дорогую, самую престижную, — только бы дело сделать. Он позвал официанта, заказал блюдо мясной закуски, бутылку «пшеничной» и пару «жигулевского», ресторанная наценка — больше трехсот процентов, но на друзьях не экономят.

Уже по ту сторону ночи вышли на воздух, подморозило, светила луна, плавали голубые снежинки. Друзья, выбрав место под фонарем, долго тискали друг друга в объятиях, пробовали запеть студенческую песню, про чекистов, солдат революции, с горячей головой и холодным сердцем, или наоборот, горячим сердцем, — но слова плохо помнили.

Наконец, довольные друг другом, разъехались.

* * *

Через неделю Черных сам завернул к дипломату, коридор огромной квартиры в Безбожном переулке был до потолка заставлен баулами и чемоданами. Дипломат вынес из комнаты коробку с «Шарпом» и сказал, что вещь потрясающая, редкостная. От себя подарил «товарищу из органов» пустяковину — пепельницу на батарейке, которая втягивает в себя дым сигареты и очищает воздух, пропуская его через угольный фильтр, и блок фирменного американского «Мальборо». Черных дома послушал единственную кассету и остался доволен звучанием «Шарпа», да, умеют японцы технику делать, а мы только бесполезные ракеты клепаем, а вот чего-нибудь для людей сообразить, хоть приличный холодильник или газовую плиту, — кишка тонка.

На следующий день он зашел к Кузьмичу, подарил ему чудо пепельницу и блок «Мальборо», — старик растрогался до слез. Черных сказал, что ему для разработки одного фарцовщика и спекулянта валютой, может пригодиться гражданин такой-то, кстати, известная личность, Заслуженный артист СССР, без пяти минут Народный. Можно сделать ему предложение о нештатном сотрудничестве, он не откажет. Кузьмич, увлеченный пепельницей, даже до конца не дослушал, махнул рукой, мол, делай, как знаешь, чего ты меня по пустякам дергаешь.

Через пару дней приехал Заслуженный артист, он зачем-то надел черные очки, обмотал шею шарфом до самого подбородка, будто хотел сыграть шпиона в реальной жизни. Бедняга волновался, как девушка на первом свидании, потел, ерзал на стуле и заговаривался. Черных обещал позвонить в партийную организацию театра и снять все проблемы с заграничной поездкой. Дрожащей рукой артист написал агентурную расписку, полез в папочку, достал несколько страничек, сколотых скрепкой.

Черных подумал: только этого не хватало, новый осведомитель, проявляя завидную прыть, уже написал первое агентурное донесение, скорее всего, донос на чиновника из Госкино СССР, который запретил Заслуженному сниматься в роли революционера, потому что моральный облик слишком низкий, даже низменный. Но это оказалась кляуза на директора театра: спит с молодыми актрисами, рассказывает политические анекдоты, пьет запоем и проч. Черных внимательно прочитал напечатанный на машинке текст и объяснил, что выражений «я думаю», «я подозреваю», «мне кажется», «у меня есть серьезное подозрение», «у меня складывается мнение» — употреблять не надо. В Госбезопасности сами решат, что им думать, кого подозревать и чего избегать.

Надо сухо и сжато излагать саму суть событий и хорошо бы, — не более двух страниц. Сюда больше приходить не надо, когда будет готов следующий донос, то есть донесение, позвоните по такому-то телефону, позовите Валерия Снегирева, он помощник куратора, то есть Черных. Надо договориться с ним о встрече в удобном месте. Черных поднялся, поправил галстук и сказал, что желает новому нештатному сотруднику успехов и удачи в его многотрудном и опасном деле.

Иванов был счастлив уйти, даже очки забыл, быстро вспомнил про них, но назад не вернулся. Черных решил про себя, что Заслуженный артист — еще та падаль. Порвал донесение и бросил в корзину.

Глава 3

Павел Черных начал рабочий день со стакана крепкого чая с сахаром. Как обычно, он сидел в кресле, закинув ноги на рабочий стол и, чтобы брюки не мялись, положил на край том из полного собрания сочинений Владимира Ильича Ленина. Листал бумаги и думал, что оперативники пока не нашли путь к Юрию Кузнецову, по всем прикидкам он в Питере, но Питер большой, время идет, ничего не происходит, надо что-то докладывать начальству… Что ж, пока суть да дело, нужно все доделать в Москве. Петров помещен в одиночку Бутырской следственной тюрьмы, дело скоро сошьют, передадут в суд, там резину тянуть не будут, два-три заседания, — и оглашение приговора, Петров отчалит в места не столь отдаленные и надолго там задержится, с ним ясно…

В московском списке — остался бывший прапорщик Матвеев Вадим Евгеньевич, демобилизован по ранению. После госпиталя вернулся на родину в Подмосковье, учился и работал, теперь занимает должность заместителя управляющего строительным трестом. Да, Матвеев, пожалуй, единственный из компании неудачников, кто не терял времени, он выбивался в люди: начинал прорабом, учился на вечернем отделении строительного института, а потом ему просто повезло или нашлись хорошие связи, но так или иначе, — в Московском обкоме партии заметили несколько газетных статеек за подписью Матвеева о прогрессивных методах строительства. И его, начальника СМУ, подняли аж до заместителя управляющего трестом…

На личном фронте все шло с переменным успехом: дважды был женат, и разведен дважды. Не жадный, всегда при деньгах. Вот характеристика из профсоюзной организации, бумажка понадобилась для туристической поездки в Болгарию, а позже в Югославию, — пишут, что принципиальный, ведет общественную работу, кандидат в члены КПСС…

Недавно его видели в компании двух западных немцев, они провели вечер в ресторане «Берлин». Среди знакомых — чиновники из Госстроя, парочка известных артисток и даже знаменитый фокусник, которого по телевизору часто показывают… Да, если сидишь на дефиците, импортной плитке, сантехнике и паркете, — можно позволить себе дружбу со знаменитостями. Такова жизнь, — любой гражданин Советского Союза, самый сознательный партиец, самый несгибаемый коммунист, за несколько ящиков импортной плитки и голубой унитаз — душу отдаст и спасибо скажет.

В собственности — кооперативная квартира, автомобиль «жигули», на десяти сотках хороший дом с мансардой, все удобства плюс гараж и баня. Видимо, там гражданин Матвеев проводит время с популярными артистками и фокусником. Вот жизнь… Куда стремиться, зачем надрываться и наживать грыжу, если коммунизм уже построен, ну, для отдельно взятого гражданина. В планах Матвеева — круиз вокруг Европы на пассажирском лайнере. Бедняга еще не знает, что попал в разработку Госбезопасности, и теперь его планы ничего не стоят.

Черных вытащил из конверта фотографии.

Крупный мужчина с вьющимися русыми волосами, приличный костюм, золотой перстень. Хоть на доску почета вешай, вот только взгляд странный, ускользающий, он никогда не смотрит в объектив, а косит куда-то в сторону, подлый взгляд, воровской. И что с ним делать, с этим хозяйственником? Устроить внеплановую ревизию и посадить, заткнуть куда-нибудь в Красноярский край, с глаз подальше. А если он честный фраер, если концы с концами сойдутся? Хотя это вряд ли, занимать такую должность и не воровать, — глупо. Зачем тогда он карабкался наверх…

* * *

Черных бросил папку, спустил ноги со стола и позвонил заместителю главного врача психиатрической больницы имени Ганнушкина на Потешной улице, узнать, как чувствует себя Олег Сидорович, по прозвищу Раскольников, если он более или менее в порядке, пусть подготовят его к визиту чекистов. Нужна гражданская одежда, куртка, какая-нибудь обувь. Через два часа Черных сидел в подвальном кабинете психиатрической больницы, курил и ждал, когда приведут Сидоровича. Хотелось задрать ноги и положить на стол, но стола как такового тут не было, только тумбочка, покрытая клеенкой. Из мебели три стула, привинченных к полу, и кушетка, гуляли сквозняки, окошко под потолком покрылись ледяной коркой.

Черных думал, что с Матвеевым не надо мудрить, лучше действовать просто и решительно. Задать ему несколько вопросов: с кем, когда и при каких обстоятельствах он обсуждал ту историю восьмилетней давности? Ведь не мог же он все эти годы молчать, ясно, — не мог. Но Матвеев крепкий орешек, ему трудно будет развязать язык, самый верный путь — уложить его в больницу, для этого — нанести более или менее серьезную травму или травмы.

В больнице его будут ждать новые испытания. Душная и жаркая одноместная палата, одноразовое скудное питание, медицинская сестра, которая, сколько ее ни зови, часами не подойдет, доктор окажется полным дураком, посетителей не пустят. Матвеев останется без обезболивающих препаратов, в одиночестве, в неизвестности… В таком состоянии он за пару недель слегка сдвинется рассудком и расскажет все, что знает. Тем временем сотрудники ОБХСС проведут ревизию на складе строительного треста, из больницы Матвеев переедет в тюрьму, а там суд, срок, — и дело сделано.

Дверь открылась, порог переступил худой коротко стриженый мужчина лет сорока в больничной одежде: фланелевых шутовских штанишках и застиранной синей курточке, обут в кожаные шлепанцы на босу ногу. Санитар, сопровождавший больного, сказал, что будет ждать в коридоре. Сидорович он же Раскольников тепло улыбнулся, подошел в Черных, вставшему навстречу, с чувством пожал руку и даже обнял за плечи, занял стул, спросив разрешения, потянулся к пачке сигарет, лежавшей на тумбочке.

— Олег, не буду ходить вокруг да около, — сказал Черных, он выглядел растроганным. — У меня хорошие новости. Очень хорошие. Разговаривал с твоим врачом, он сказал, что курс лечения подошел к концу, — ты вполне здоров. Соблюдал режим, принимал лекарства, короче, — молодец. И я рад за тебя, честное слово. Понимаю, каково почти здоровому человеку торчать в казенном доме…

— А когда выпустят? — Сидорович пыхнул дымом, почему-то не проявив особой радости по поводу своего чудесного исцеления.

— Прямо сейчас, — улыбнулся Черных. — Мы не будем оставаться здесь ни одной лишней минуты. Наверху в канцелярии уже готовят бумаги. И все, — свободен. Вон твоя одежда.

Он показал на стопку тряпья и пару стоптанных башмаков в углу, на кушетке. Сидорович докурил сигарету и стал грызть ногти. Психиатр, с которым час назад разговаривал Черных, сказал нечто противоположное: шизофрения обострилась, в прошлом месяце больного дважды помещали в отдельный бокс и фиксировали, увеличена доза психотропных лекарств, но результата пока нет. Врач не советовал забирать Сидоровича из больницы, даже на короткое время, поскольку может случиться приступ неконтролируемой агрессии, что и раньше бывало, но сегодня Черных не хотел слушать советы.

— Правда, есть и неприятная новость, — продолжил Черных. — На прошлой неделе твою жену видели с одним мужчиной… Говорят, они в близких отношениях.

— Тогда у меня вопрос, — Сидорович грыз ногти и не отрывал взгляда от стопки одежды. — Прошлый раз вы показывали мужчину, ну, с которым мне изменяет жена. И разрешили его наказать. Значит, тогда вы ошиблись? Я зашиб не того?

— Все правильно, не было ошибки. С тем мужчиной твоя жена тоже спала. А потом с другим.

— Почему он выбрал именно мою жену, неужели в Москве мало женщин?

— Ты сам знаешь ответ. Твоя жена красивая и добрая, — вот и… Она не смогла противостоять его натиску. Мне кажется, первый раз он взял ее силой. Понимаешь? А дальше все покатилось… Он друзей привел. И пошло, поехало…

Чтобы окончательно не запутаться в женах, любовниках, насильниках и их друзьях, Черных оборвал разговор и прикурил сигарету. Далась Сидоровичу эта мифическая жена, ведь он и женат был один раз. Это была приличная женщина, библиотекарша, не самая красивая, мужчины ею мало интересовались. Брак существовал около полугода, в итоге библиотекаршу доставили в больницу с травмами средней тяжести, с пробитой головой. После выписки из больницы она, скрывалась от Сидоровича, даже переехала в другой город и обратно, в супружеское гнездышко, больше не вернулась. Спустя время он нашел симпатичную сожительницу, обещал отвести ее в загс, но подружка вовремя включила заднюю передачу.

Возможно, мифическую жену бедняга придумал бессонными ночами в этой самой психушке, или, скажем, в Белых столбах, где его тоже хорошо знают и помнят. Потом придумал ее измену, вторую измену… Черт знает, какая каша у него в голове. Шесть лет назад Сидорович случайно попал в поле зрение чекистов, он проходил обвиняемым по уголовному делу об убийстве старухи, бывшей жительницы Балашихи, которая под грабительские проценты сужала нуждающихся деньгами. Сидорович почему-то решил, что бабка — сводня, она угрозами и шантажом заставляет жену ходить к разным мужчинам и получает деньги за посредничество и сексуальные услуги.

* * *

Бабка была задушена двужильным электрическим проводом, Сидоровича задержали. При обыске в доме старухи милиционеры нашли тайник с долларами США и английскими фунтами и, как полагается, передали все материалы КГБ. Тогда Черных обратил внимание на этого парня, решив, что, играя на ревности Раскольникова, его можно использовать для грязной работы, которую не с руки поручать кадровым чекистам, — кого-нибудь избить, припугнуть. Сидорович еще до начала болезни окончил московский институт физкультуры, перворазрядник по боксу и мышц у него больше, чем мозгов.

За старушку процентщицу судья, посоветовавшись с Госбезопасностью, назначила принудительное лечение в психушке. Черных наведывался сюда время от времени, несколько раз вытаскивал Раскольникова на «оперативные мероприятия», а потом привозил назад и премировал печеньем и сигаретами. Иногда посылал к праздникам что-то съедобное.

Раскольников вышел из глубокой задумчивости и сказал:

— Сегодня ночью я слышал, что она опять изменила. Не по своей воле. Ее заставили…

— От кого слышал?

— Не важно, слышал и все. Теперь об этом уже многие знают, этого не скрыть. В палате, когда я выхожу, об этом шепчутся. И я снова в дурацком положении, — муж с рогами. Отсюда, из больницы, я не мог помочь ей. Не могу ничего исправить. Ты его знаешь?

Черных полез в карман и положил на стол конверт. Сидорович долго разглядывал каждую карточку, тасовал их, словно карты, и снова смотрел на снабженца Матвеева долгим недобрым взглядом.

— Кто он?

— Кто бы ни был, он ее любовник. А вообще — по торговой части. Если хочешь с ним встретиться, я, пожалуй, смогу все устроить. Может быть, сегодня.

В глазах Сидоровича загорелись оранжевые огоньки, будто он смотрел не на фотографии, а на яркое пламя. Черных кивнул на вещи и велел переодеваться.

* * *

Во внутреннем дворе ждали синие жигули, за рулем сидел Сергей Ильин. Через некоторое время оказались в Солнцево, неподалеку от железнодорожных путей, с неба летел снег с дождем, гудели товарные составы. Метров в пятидесяти на отшибе стоял трехэтажный желтый дом, один подъезд, над ним навес, сбитый из досок. Здесь жила мать Матвеева, он навещал ее по средам, после работы. Сначала ехал на склад строительных материалов, что на другой стороне железки, затем сюда.

— Да, Ира будет мне благодарна, когда я разберусь с насильником.

— Какая Ира?

— Ну, жена моя.

Черных подумал, что каждый раз Сидорович называет свою жену разными именами, сегодня она Ира. Или он уверен, что состоит в браке сразу с несколькими женщинами? Трудно сказать. Черных пересел на заднее сидение и, набравшись терпения, стал разжевывать задание, повторяя по пять раз одно и то же. Сценарий такой: любовник жены живет на последнем третьем этаже, надо ждать его на верхней площадке между пролетами лестницы, это самое удобное место. Он пунктуальный, не любит опозданий, придет где-то в пять с четвертью, потому что сегодня работает на складе, тут рядом. Сидорович может крепко вломить ему, да, от всей души, сломать руку или ногу, на выбор… Но голова должна остаться на месте.

Сидорович стоит у окна и смотрит на улицу, Матвеев идет по ступенькам, он минует лестничную площадку. Когда снабженец начнет подниматься по последнему пролету, Сидорович достанет из-под полы кусок арматуры и ударит любовника по ногам. Бить надо не кулаком, а именно железным прутом, и только со спины, этот Матвеев опасный тип, он хорошо дерется, важно не дать ему шанса. Ударил, еще раз ударил… Черных достал из-под сидения арматурный прут.

Потом надо вытащить кошелек, чтобы менты, когда приедут на место происшествия, подумали — действовал грабитель, а не ревнивый муж. Когда все кончится, Сидорович спустится вниз, выйдет на улицу и свернет налево, — там высокий глухой забор, вон он, отсюда видно, створки ворот открыты настежь. А за забором пустырь, занесенный снегом, — машина будет там стоять, чтобы с улицы на нее не обратили внимания.

— Сейчас без двадцати пять, — сказал Черных. — Ступай. В подъезде погреешься.

Сидорович в коротком сереньком пальтишке и шапке из искусственной цигейки, пряча под полой железный прут, заспешил к дому, на ходу курил и сплевывал в снег. Потянулись минуты ожидания.

— Это хорошая идея, — положить Матвеева в больницу, — сказал Ильин. — Человек постоянно чувствует боль, но, главное, тяготится своим беспомощным состоянием, неизвестностью. Ему кажется, что диагноз страшный, а врач скрывает правду. Появляется страх смерти. Надо договориться, чтобы не пускали мать. Мы с ним поговорим раз, другой… Если будет вола вертеть, еще чего-нибудь сломаем. Даже Раскольникова звать не будем.

Черных молча кивнул, развернул сегодняшнюю газету и прочитал заметку о вреде алкоголя, а потом другую, доктор наук рассказывал, что социалистическая экономика уверенно поднимается вверх, растет как на дрожжах, а западная приближается к упадку и, как следствие, — гниению.

— Прибыл, — сказал Ильин.

Черных бросил газету. У подъезда остановились желтые жигули, появился Матвеев в пальто и кепке, в руке белый пакет, пластик обтягивал молочные бутылки, в другой руке какой-то бумажный сверток. На крыльце он потопал ногами, стряхивая снег, вошел. Черных посмотрел на часы, секундная стрелка сделала один круг, затем другой, — Ильин тронул машину с места, проехал немного и свернул в открытые ворота на пустырь, — секундная стрелка обежала еще несколько кругов, Сидорович не возвращался.

Черных, чувствуя беду, вылез из машины, дошагал до ворот, — на улице никого. Он подумал, что ждать дальше нельзя, надо идти и выяснить, что там в подъезде стряслось, но решил постоять еще немного, на исходе четвертой минуты дверь хлопнула. Даже издалека было видно, что серое пальтишко Сидоровича на животе и груди заляпано кровью, и брюки в пятнах, ладони тоже в крови, нет, он не ранен, идет бодро, значит, это кровь Матвеева… Что же с ним сделал этот проклятый псих? В Руке Сидорович держал пакет из плотной почтовой бумаги, помахивал им на ходу. Откуда взялся этот пакет? Черных отступил назад, к машине, Сидорович вошел в ворота, сделал несколько шагов, остановился. Стало совсем тихо.

— Что ты так долго? — спросил Черных.

— Я задал ему несколько вопросов. Мы поговорили. Вот, посмотри.

Сидорович бросил на снег почтовый пакет, Черных наклонился, в пакете — человеческая ладонь, на безымянном пальце золотой перстень, тот самый, что носил Матвеев. За одну секунду в голове пронесся целый ураган мыслей. Откуда у Сидоровича нож или топорик? С какой целью он отрезал руку? Жив Матвеев или…

— Ты что наделал, дурень. Зачем ты отрезал кисть руки?

— Этой рукой он ласкал Лену.

— Полчаса назад она была Ирой.

— И что с того? Вы сами даете ей разные имена. Чтобы меня запутать.

— Как ты ухитрился отрезать руку, чем?

— Разбитой бутылкой, но это не важно.

Сидорович запустил руку в карман и кинул на снег что-то темно-красное. Черных похолодел душой, — этот урод бедняге член оттяпал.

— Он мне кое-что сказал, — Раскольников перешел на крик. — Сказал… Ну, перед смертью люди не врут. Он сказал, что ты… Ты тоже в их банде. Ты тоже приходил насиловать мою жену. Каждый вечер. В присутствии других мужчин. Да, ты насиловал Елену. Надругался над ней. Ты и сейчас делаешь ей больно, издеваешься. Вы с ним заодно. Твари…

— Слышь, он соврал, — крикнул Черных, отходя назад, но было поздно.

Сидорович уже бросился на него, как бык. Противников разделяло всего несколько метров, Черных успел отступить в сторону, выхватил из кармана пальто пистолет и выстрелил от бедра, не поднимая руки до уровня плеча. Сидорович остановился, сделал еще шаг, нагнул голову, будто увидел на снегу брошенный член, и удивился находке, затем он медленно опустился на колени, из носа полилась кровь, шапка сползла на затылок. Еще дважды прозвучали хлопки выстрелов, на путях загудел локомотив.

Черных сел в машину, выругался последними словами, — теперь надо вызывать милицию и писать разные бумажки, — иначе нельзя. Неизвестный гражданин без документов, по виду бродяга, психопат, бросился с ножом на оперативного сотрудника КГБ, находившегося при исполнение служебных обязанностей, — и был убит из табельного оружия. Позднее милиционеры сами, без чужих подсказок, найдут в подъезде оскопленный труп Матвеева.

Ильин словно прочитал чужие мысли, достал из бардачка финку с наборной плексигласовой рукояткой, вышел и вложил ее в руку убитого.

Глава 4

Черных получил донесение из Питера, где было сказано, что слежка за Алевтиной Крыловой продолжается, но установить личности всех граждан, с которыми врачиха встречается или разговаривает, — пока нет технической возможности. Вечерами ей домой звонили люди с разных телефонов, в основном по работе, иногда спрашивали мужа, который почти месяц работает в Мурманске. Днем в поликлинику на прием приходили два с лишним десятка разных посетителей, телефон в кабинете звонил без перерыва. Черных немного приуныл, но утешился мыслью, что два весьма любопытных разговора все-таки записали, правда, не с начала, с середины, связь плохая, на линии помехи, треск и свист, в расшифровке пропущены слова и даже предложения, но общий смысл более или менее ясен.

Мужчина, личность которого не идентифицирована, номер телефона не определен, спрашивает Крылову, как дела, но не поясняет, о каких делах ведет речь. Но Крыловой и не нужно пояснений, она отвечает, что все, о чем раньше говорили, остается в силе. Человек в Москве ждет, он сможет приехать в скором времени, как только получит из Питера посылку. Концовка разговора отсутствует. Следующий разговор, точнее, его отрывок — откуда-то с середины, записан через три дня после первого, Крылова снова не называет собеседника по имени. Говорит, что со дня на день отправит посылку, а затем родственник приедет в Питер, но не известно, в какой день. Мужчина отвечает, что сам собирается в Питер. Концовки разговора нет.

Некоторое время Черных мерил шагами кабинет, потом упал в кресло, вызвал капитана Сергея Ильина и сказал, что больше ждать нельзя, возможно, даже наверняка, в Питере происходит что-то важное, но что именно, — они не знают. Надо ехать, завтра же выпустят приказ за подписью начальника второго главного управления, — Ильину будут делегированы самые широкие полномочия, он получит все, что потребуется, для выполнения задания.

Сергей Ильин приехал в Питер на «Красной стреле», с вокзала отправился в гостиницу, поужинал в ресторане и хорошо выспался. Утром за ним прислали машину, отвезли на Литейный проспект в управлении КГБ по Ленинграду и области, он переговорил с Иваном Бурмистровым, заместителем начальника управления, объяснил задачу, поставленную в Москве, и для начала попросил десяток толковых оперативников, женщину секретаря, можно даже не очень симпатичную, — чтобы держать связь с Москвой. И еще кое-что…

Ильин вытащил из папки и положил на стол листок, исписанный снизу до верху. Полковник пробежал глазами строчки, хотел сказать, что у молодого капитана по дороге сюда разгулялся аппетит, какой-то нездоровый, — несколько машин для наружного наблюдения, целый штат оперативников и еще технических работников, — это через край, барство настоящее, и вообще ленинградские чекисты в состоянии выполнять любые задачи самостоятельно, без проверяющих из Москвы.

Бурмистров уже набрал в грудь воздуха и рот открыл, но глянул в голубые какие-то стеклянные глаза капитана Ильина и решил, что лучше промолчать, лишние разговоры никого до добра не доводили, и ответил, что все будет сделано в лучшем виде, — даже нашел в себе силы улыбнуться. Ильин спустился к себе на этаж, осмотрел временный кабинет и остался доволен: не бог весть что, но комната тихая, в конце коридора, довольно большая, вот только темная, выходит окнами во внутренний двор, на столе три телефонных аппарата, городской и два для внутренней связи, — этого пока хватит.

Он пообедал в столовой, вызвал оперативников и сказал: необходимо собрать информацию о Крыловой Алевтине, родилась тридцать два года назад в Питере, здесь живет, работает врачом терапевтом в ведомственной поликлинике, русская, детей нет. Все разговоры, передвижения по городу, контакты со знакомыми и случайными прохожими, а также друзья, подруги, родственники, — Госбезопасность интересует все, абсолютно все, — любой пустяк, любая мелочь из жизни этой особы. Сейчас в кабинете десять оперов, завтра группа будет увеличена как минимум вдвое, наблюдение должно проходить двадцать четыре часа в сутки. Утром планерка с дежурными оперативниками, вечером подведение итогов с теми, кто закончил смену.

Сам Ильин не будет просиживать штаны в кабинете, он вместе с операми займется наружным наблюдением, как держать связь, — обсудят позже. С этого дня Ильин своими глазами видел, как Алевтина Крылова выходила с работы и возвращалась домой, видел, где она останавливалась, чтобы посидеть на скамейке и выкурить сигарету, какие делала покупки, приметил комиссионный магазин и магазин «ткани», куда врачиха часто заворачивает. Через приемщицу антикварного отдела она покупала фарфоровые безделушки, расставляя их за стеклом серванта, сама что-то кроила, что-то себе шила, наверное, это был простой способ убить время.

Муж Алевтины не такая уж большая шишка, — всего-то капитан второго ранга, но он контрразведчик, и должность занимал капитана первого ранга. Кавторанг имел возможность отовариваться в закрытом магазине для высшего офицерского состава Северного и Балтийского флота, где за рубли можно было купить импортный ширпотреб, качественный, модный, который не завозили даже в «Березку» или «Альбатрос», хотя там принимали не рубли, а сертификаты и бонны. Для высшего командного состава существовало свое закрытое ателье, где шили все: от мужских и женских костюмов до шуб и пальто, от ботинок и женских сапог до шапок из чернобурки, и опять — за чисто символические деньги, но Алевтина туда почему-то не ходила.

Легко прийти к выводу, что ее жизнь даже с такими возможностями, — пустая и одинокая, у Крыловой нет близких подруг, вечерами она не ведет долгих разговоров по телефону, не обсуждает театральные премьеры в БДТ у Товстоногова или в Мариинке, у нее нет никаких интересов кроме работы, она не любит мужа и не ждет его возвращения, чтобы заполнить время, придумывает себе пустые хлопоты вроде этого шитья, безделушек из комиссионки, прогулок по городу.

Ильин позвонил в Москву и доложил, что навел справки о родственниках Алевтины Крыловой. Мужчина, звонивший ей пару недель назад, скорее всего, — двоюродный брат из Самары, некто Сергей Зыков, диспетчер в автопарке, приезжает в Питер, чтобы отовариться продуктами, а родственник из Москвы — родной дядя по линии отца. Похоже, чекисты зря теряют время, эта женщина, — красивая и эффектная, она бы стала настоящей кинозвездой, если бы родилась в Париже, играла роль в сказке про Снежную королеву, которая существует в своем обособленном холодном мире, — и никого туда не пускает. Но, по существу, — Крылова одинокая душа, она могла стать счастливой, но сама не захотела.

Черных внимательно выслушал рассказ, задал несколько вопросов, и сказал, что весь этот спектакль про одинокую брошенную женщину, у которой брат в Самаре, возможно, разыгран как раз для чекистов. Крылова умная проницательная баба, она в жизни много чего повидала и кого хочешь вокруг пальца обведет и заткнет за пояс, возможно, она заметила, и уже давно, что ее пасут. Черных по-прежнему уверен, что в Питере происходит нечто важное, надо продолжать наблюдение.

* * *

К концу третьей недели Крылова кому-то позвонила, а потом перезвонила из телефона автомата на углу Невского проспекта, разговор длился около пяти минут. Ильин и его оперативники, наблюдавшие за ней, связались с технической службой, но там не успели вклиниться в разговор и записать хотя бы его обрывок, однако определили номер, по которому Крылова звонила, он был установлен в кабинете некоего Руслана Кторова, офицера штаба Балтийского флота. В тот же день, точнее поздним вечером, Алевтина воспользовалась телефоном автоматом, что в квартале от ее дома, хотя домашний телефон работал, она выходила на улицу, под ледяной дождь, шла по темноте и слякоти на дальний угол через улицу.

Второй разговор, точнее, оборванный по техническим причинам первый звонок, продолжался более десяти минут, собеседник все тот же — сотрудник штаба Балтийского флота Руслан Кторов. На этот раз техническая служба писала все со второй минуты. Это был странный разговор, полный каких-то недомолвок, пауз, Кторов в самых интересных местах покашливал и посмеивался, скрывая свою робость, Крылова урчала, как кошечка, пригретая солнышком. «Скажи мне только одно, я об этом хочу знать, точнее, только одно слово, — бессвязно бормотал в трубку Кторов. — Я прошу тебя, — одно слово». Длинная пауза. «Да», — сказала Крылова. И Кторов тоже замурчал. Они договорились о встрече на послезавтра, и на том закончили.

Алевтина вышла из будки и, наступая в лужи, пошла обратно, лицо было бледным и злым. За ночь и утро о Руслане Кторове собрали информацию. В штабе Балтийского флота он на хорошем счету, член КПСС, в свое время защитил диссертацию, сейчас занимается аналитической работой, имеет допуск к секретным документам, состоит в разводе, живет вместе с пожилым отцом, квартира хоть двухкомнатная, но крошечная, комнаты смежные, для встреч с любовницей приходиться снимать однокомнатную квартиру в центре, на это уходит чуть ли не треть его оклада и дополнительных выплат.

Кторов мужчина привлекательный: высокий, статный, на него, должно быть, заглядываются многие женщины, но сердце занято. Бывшая жена заместитель заведующего реставрационной мастерской, милая женщина, но Кторов расстался с ней без сожаления. Ленинградские чекисты выяснили адрес съемной квартиры, вскрыли ее, установили три записывающих устройства и ушли. Как только свидание закончилось, любовники разошлись по домам. Крылова спешила, сказала своему милому, что сегодня муж обещал вернуться пораньше. Однако домой она не поехала, зашла в пару магазинов, затем завернула к своей знакомой по работе и просидела у нее часа полтора.

Мужа она, конечно, не ждала, его возвращение, — лишь уважительный предлог отделаться от Кторова, к которому она не испытывала взаимного влечения. Тогда почему эта привлекательная женщина поддерживает необязательную связь? Когда прослушали записи разговоров, все встало на свои места: Крылова через Кторова хочет устроить встречу с шифровальщиком из Генштаба ВМФ, ей нужна какая-то информация, но какая именно, — не совсем понятно.

* * *

Закрывшись в своем кабинете, Сергей Ильин внимательно прослушал свежую запись свидания, прочитал расшифровку, — шесть машинописных страниц. Все началось посиделками на кухне за бутылкой вина. Любовники находились неподалеку от микрофона номер один, поэтому запись получилась чистой, но есть и не совсем понятные смазанные фрагменты. Наверное, Кторов вставал со стула, подходил к плите, что-то шипело и булькало, сам он сказал, что «вкуснятина» скоро будет готова, чуть позже, уже сидя за столом, сказал, что аванс, половину суммы, надо перевести в Москву побыстрее, — он ждет. Кто именно ждет, — не уточнил.

Была названа общая сумма: восемь тысяч рублей, правда, именно в этом месте опять появились посторонние шумы, — наверное, Кторов приоткрыл окно, — шум перекрывает голос. Он повторил, что человек ждет и сразу выедет на место, как только получит аванс. Если Алевтина не может собрать всю сумму, Кторов поможет, на сберкнижке отца есть деньги, они старику ни к чему. Будущего получателя денег ни по имени, ни по фамилии так и не назвали, — опять повторяли «он».

Но наконец с языка Кторова слетела фамилия, но только один раз, когда он, видимо, стоял у раковины на кухне, спиной к микрофону, был хорошо слышен шум воды, а голос, к сожалению, не громкий. Прокрутив запись бессчетное число раз, фамилию все-таки разобрали: Архипов. На следующий день в обеденный перерыв Кторов ушел с работы, доехал на такси до Почтамтской, завернул на Центральный телеграф и сделал звонок в Москву, телефон абонента определили.

В Москве оперативники выехали в Большой Козловский переулок дом шесть, где Генштаб ВМФ, провели полчаса в отделе кадров и установили личность человека, о котором шла речь на съемной квартире, которому сегодня звонил Кторов. Это офицер ВМФ, служит в шифровальном отделе, некто Архипов Вадим Иванович, в свое время служил на Тихоокеанском флоте, переведен в Москву десять лет назад. Характеристика положительная: член КПСС, член месткома, ведет общественную работу. Сорок один год, женат, двое детей дошкольного возраста. В прошлом месяце занимал в кассе взаимопомощи семьдесят пять рублей. За Архиповым было установлено наблюдение, служебный и домашний телефон, а также таксофон возле дома теперь слушали, распечатки разговоров клали на стол Ильина.

Через восемь дней Вадиму Архипову позвонил Кторов. Разговор оказался совсем коротким, Кторов спросил, получена ли посылка. Архипов ответил, — все в порядке. Он постарается взять билет на фирменный поезд «Красная стрела», потому что боится летать самолетами. Если в железнодорожных кассах будут билеты, он приедет в Питер в пятницу с утра, так ему удобней. Как только доберется, сразу позвонит из автомата, — надо быть очень осторожным и осмотрительным. Ему есть, где провести ночь, а встречу хорошо бы назначить на следующий день в кафе или какой-нибудь закусочной, где много народа и можно спокойно поболтать. На этом разговор кончился.

* * *

Архипова взяли в Москве на Ленинградском вокзале, одетый в гражданский костюм, шапку из стриженого кролика и стариковское пальто, ратиновое, в плечах подбитое ватой, он стоял в очереди, чтобы на завтра взять билет на «стрелу». Его доставили в Лефортовский следственный изолятор, там уже ждал Павел Черных, допрос начался, как только прошел обыск и санитарная обработка задержанного, и продолжался без перерыва около суток. Когда Черных уставал, его меняли другие оперативники, а он отправлялся в административное помещение, чтобы в тишине выпить чая, перекусить и отдохнуть.

События развивались по стандартному сценарию: сначала Архипов все отрицал, клялся свой жизнью, жизнью всех близких, матери, жены и детей, что он честный и порядочный человек, всему виной цепь нелепых совпадений и случайностей. Потом частично признал вину, стал утверждать, что Кторов, подонок и предатель, хитростью втянул его в эту паршивую затею, правила которой до сих пор неизвестны. Затем расплакался и начал рассказывать что-то похожее на правду.

В Питере Ильин собрал оперативников и сказал, что их черновая тяжелая работа дала результат, — в Москве задержан один из главных фигурантов дела, сотрудник Генштаба ВМФ, он полностью изобличен и дал показания, интересующие следствие. Теперь предстоит самое важное: закончить операцию здесь, — задержать и снять первичные показания с остальных подозреваемых, в том числе с Руслана Кторова, запятнавшего честь флотского офицера, и врачихи Алевтины Крыловой. Возможно, замешан и ее супруг кавторанг Попов, — это покажет следствие. Задержание граждан, которых они сейчас опекают, — не последняя остановка, — ниточка потянется дальше…

Глава 5

Кторова задержали в его ленинградском парадном, когда он отпирал почтовый ящик. Он не оказал сопротивления, хотя при себе имел боевой пистолет, и был доставлен в Большой дом на Литейном. Сергей Ильин, предложил договориться сразу: задержанный отвечает на все вопросы, — голосом он выделил слово «все», — затем его помещают в хорошую теплую камеру, где нет уголовников, можно курить и даже лежать на койке в дневное время, а это, между прочим, считается серьезным дисциплинарным нарушением.

Мало того, Кторов получает свежее постельное белье, приличный ужин, если захочет, — книги и даже газеты. В противном случае придется использовать план Б, плохой сценарий, настолько плохой, что задержанный вряд ли представляет, как дорого будет стоить ему дурацкое молчание, хотя все действующие лица этой истории и Кторов, и чекисты, наперед знают, что язык ему все равно развяжут.

Но Кторов молчал. Ильин кивнул человеку, стоявшему у двери, а сам вышел из кабинета. Кторова вывели следом во внутренний двор, засунули в машину между двух оперативников, натянули на голову какой-то мешок и приказали пригнуть голову к коленям. Вскоре он оказался в каком-то подвале, плохо освещенном, там стоял хилый письменный стол, стул и пара табуреток, пахло так, как пахнет на овощных базах, гниющем картофелем, кислятиной и плесенью. За спиной Кторова возникли какие-то люди, иногда они переговаривались тихим шепотом.

Сидевший за столом Ильин потер руки, сказал, что теперь можно начинать разговор, здесь им никто не помешает, он встал из-за стола и так ударил резиновой палкой поперек спины, что Кторов закричал от боли, оказался на сыром полу и не сразу пришел в себя после первого нокаута. Ильин, долго томившийся без дела, снова ударил, не дожидаясь, когда он встанет. И дальше так: Ильин бил, но вопросов не задавал. Он приказал Кторову встать возле письменного стола, упереться руками в столешницу, а потом дубиной ударил по ягодицам, Кторов потерял сознание от боли, оказался на полу, он приходил в себя долго, может, минуты три. Когда сознание вернулось, подумал, что пролежал так, уткнувшись носом в осклизлый пол, целую вечность, он посмотрел на левое запястье, но часы… Да, да, их отобрали при обыске.

Сколько времени он провел в этом погребе и сколько времени над ним еще будут издеваться, сколько будут его мучить, когда его затопчут, забьют до смерти, — неизвестно. Теперь для него времени больше не было, а все пространство необъятного мира сузилось до этого погреба, где пахнет, если принюхаться, вовсе не квашеной капустой, а кровью и смертью.

Ильин сказал, что садиться запрещено, и занял место за столом, Кторов стоял, но долго держаться на ногах не мог из-за боли в пояснице и, робко спросив разрешения, присел на самый краешек табуретки. Ильин сказал, что заговор раскрыт, все фигуранты этого отвратительного преступного деяния задержаны. Чекисты узнают правду очень скоро, всю правду и даже больше. Люди, впрочем, хотя их и людьми назвать трудно, понесут ответственность, и он, Ильин, почти убежден, что за измену Родине будет назначена исключительная мера наказания. Разумеется, не всем, кто-то выживет, даже получит срок ниже низшего предела, — это будет человек, который первым начнет говорить.

Кторов молчал. Он думал о том, что настоящий допрос еще не начинался. Парни за его спиной о чем-то шептались. Скосив глаза, он увидел, что один из его будущих мучителей, снял пиджак и надел грязноватый рабочий халат, другой закатал рукава рубахи выше локтя, залез в клеенчатый фартук, которые выдают на бойне мясникам.

Возможно, весь этот маскарад был нужен, чтобы его припугнуть. Кторов внутренне приготовился к тому, что придется пережить, и тут за его спиной кто-то третий, невидимый, шагнул вперед и поднес к шее какой-то шипящий предмет, Кторов дернулся так, что подскочил на полметра, казалось, к шее поднесли оголенные электрические провода, и снова садануло током, заряд прошил его от шеи до пяток, он закричал, боль стала проходить, новый удар, — он снова закричал, но не услышал своего крика, сознание потухло, как скуренная сигарета.

Он лежал на полу, подошли люди, волоком дотащили до кирпичной стены, наручники оставили только на запястье правой руки, пристегнули их к ржавому кольцу, торчавшему из пола, надели на голову черный мешок, стало трудно дышать, он снова закричал от боли и обмочился. Дышать стало еще труднее, он начинал хрипеть, тогда давали воздух, но вместе с ним приходила боль, наступала темнота. Наконец, мешок с головы сняли, но светлее не стало, откуда-то, из этой темноты, появился седой благообразный человек с бородкой клинышком в белой курточке. Он задрал рубашку и сделал два укола в живот, третий укол в плечо, и раздеваться не пришлось, оказалось, что костюм с него уже содрали, а рубаха превратилась в лохмотья.

После уколов заболела голова, тело стало слабым, будто было сделано из старых тряпок, и кое-как сшито, к горлу подступила тошнота, его вырвало. Ясно: мучители боятся, что у Кторова наступит болевой шок или сердце не выдержит, остановится, и вот позвали этого старого козла в белой курточке, доктора Айболита, уголовного лепилу с его долбаными уколами. Лучше бы не звали, а дали сдохнуть…

Прошло какое-то время, — и стало немного лучше, он успел отдышаться, но снова кто-то сел на ноги, пришла боль, адская, нечеловеческая, почему-то казалось, что от нее лопнут глаза, вылезут наружу и лопнут, он закричал, кажется, сорвал голос и снова лишился чувств. Дышалось тяжело, на голове был темный матерчатый мешок, почти не пропускавший воздуха, его веревкой или ремнем стягивали на шее, когда Кторов готов был потерять сознание, воздух давали. Из этой темноты раздался незнакомый картавый голос:

— Ты хоть понимаешь, что ты у этой сучки был вместо котенка? Она поиграла с тобой, использовала в своих целях и все… Бросила, забыла. Ты отдал за нее карьеру морского офицера, через два-три дня — станешь инвалидом, развалиной. Господи, ты уничтожил свою жизнь, и не стыдно быть таким дураком…

Кторов уже запутался в лабиринтах боли и страха, он плохо себя контролировал и не мог поручиться, был ли этот картавый реальным человеком или это он сам, Кторов, выяснял отношения с собой же. Какое-то время он лежал на полу, сознание мутилось, на голове по-прежнему был мешок из темной ткани, — и снова раздался чужой, незнакомый голос, не тот противный, а приятный баритон, человек был совсем близко, чуть не в ухо говорил:

— Кто тебе помогал? Кто, лучше скажи?

Он промолчал, когда подступила боль, до крови прикусил губу. Стало казаться, что выворачивают руки, а те почему-то свободно вертятся, куда их крутят, направо и налево, — словно на шарнирах. Он слышал, как из темноты кто-то громко кричал, звал на помощь, значит, тут есть и другие задержанные, которых мучают, как и его, — крик вдруг оборвался, стало совсем тихо. А эта тишина была тонкой и хрупкой, как перетянутая гитарная струна. Тут неожиданно Кторов понял, что кричал он сам. Когда открыл глаза, вокруг были люди, которых он раньше не видел или все-таки когда-то видел, но забыл, они отстегнули наручники, помогли подняться и пройти в дальний темный угол. Ног он почти не чувствовал, колени подгибались, двое мужчин держали его под локти, не давая упасть.

В углу оказался коридор, слабо освещенный, какой-то бесконечный, а дальше дверь в душевую. На деревянную лавку положили два полотенца, казенное застиранное белье, — майку, трусы и халат с завязками на спине, какие выдают в больницах, повели к душу. Кто-то вымыл ему голову, потерли спину и грудь, смывая засохшую кровь и пот. Потом подвели к раковине и дали зубную щетку, но руки дрожали так, что он не смог ее взять, тогда какой-то мужчина приказал оскалить зубы и почистил их, дал полоскание и сказал, что оно успокаивает кровотечение во рту. Зубы почему-то качались, если чуть надавить на них языком, а из десен сочилась кровь.

Он стоял, держась за раковину двумя руками, смотрел на свое отражение в ржавом зеркальце, — и хотелось плакать. Нет, на лице не было ссадин, но, казалось, он постарел лет на двадцать, даже поседел, казалось, что глаза таки вылезли наружу и лопнули. Он долго пил холодную воду из-под крана, чтобы отогнать страшное наваждение, чувствуя боль в каждой клеточке тела. Хотелось умереть, но этого с ним не случится, его спасут, опять появится этот старый гриб в белом пиджачке и со шприцами, — вытащит с того света. Снова дадут передышку, может быть, покормят, и все продолжится. Кто-то сказал: пора.

Он надел халат и поплелся назад, с трех сторон окруженной незнакомыми мужчинами. Они были готовы подхватить его на лету, если Кторов, не дай бог, оступится или ноги перестанут держать. За столом сидел Ильин и просматривал какие-то бумаги, Кторова он не удостоил даже взгляда, перевернув страничку, Ильин прикурил сигарету и, стряхивая пепел на пол, продолжил чтение, за его спиной горела яркая лампа на треноге, слепившая глаза, такие попадаются у фотографов. Кторов ерзал на табурете, ему снова хотелось пить, он качал языком зубы, чувствовал вкус крови и старался не замечать свой дикий животный страх, будто его не было.

* * *

Ильин закончил чтение, бросил окурок в жестяную банку и стал вертеть на указательном пальце брелок, он спросил, не хочет ли гражданин задержанный что-то сказать и снять с души камень. Кторову казалось, что передние зубы качаются так, что вот-вот выпадут и он выплюнет их один за другим или все вместе.

Еще Ильин сказал, что он не белоручка и никогда не бегал от тяжелой грязной работы. А сегодня ее, этой работы, будет много, к сожалению. Кторов только заглянул за занавес, посмотрел одним глазом и увидел, что иногда случается с упрямыми людьми, которые стоят на пути социалистической законности, но теперь, когда время поджимает, Кторов зайдет за этот занавес.

Он откроет для себя такие темные лабиринты, о которых раньше даже не слышал, не видел их в самых страшных снах. И все бы хорошо, все к лучшему, познавательные экскурсии расширяют кругозор, но, когда принимаешь решение, надо твердо понимать одну штуку: дороги назад, к людям, с свету — уже не будет. И Кторова, который сейчас сидит на этом табурете, этого красивого, полного сил и желаний мужчины, тоже не будет. Он превратится в комок боли, злобы и отчаяния.

Впрочем, даже русский язык беден, чтобы передать словами то, что ими передать нельзя. Если уйти от сравнений и метафор, дознание на определенном этапе выходит из-под контроля. Здесь не поможет доктор с его уколами, даже господь бог. Что-то случается с психикой, мутится разум, попросту, человек сходит с ума, тогда он хочет одного — смерти. Это такое реактивное состояние психики, которое… Ильин за жизнь навидался разных видов, но даже ему бывает страшно смотреть на все это дерьмо.

Он помолчал, внимательно глядя на Кторова, и сказал одно слово:

— Ну?

Кторов начал говорить. Он не хотел этого, но ничего не смог с собой поделать. Слова хлынули изо рта, как эта самая горячая блевотина…

Его любовница некая Алевтина Крылова искала контакты в Генштабе ВМФ, чтобы расспросить знающего человека об операции «Гарпун». Не без труда, но Кторов, самый близкий ей мужчина, нашел такого человека, Архипова Вадима Ивановича, капитан-лейтенанта шифровальщика из Генштаба. Ему были нужны деньги, возможность заработать на протухшей, как он сам думал, старой информации, — этому предложению он обрадовался, как дитя погремушке. Для чего или для кого Алевтина хотела узнать подробности той военной операции, — Кторов не знает. Она только сказала про близкого друга, бывшего сослуживца еще по Северному флоту, который придет на встречу с человеком из Генштаба, когда тот приедет в Ленинград. Поговорит с ним и рассчитается. Вот и вся история.

Ильин предложил Кторову вспомнить имя друга Алевтины, наверняка она называла этого человека по имени, иначе быть не могло. Нет, разумеется, Кторов не знал имени, он деликатный человек, никогда не лез к любимой женщине в душу, не ревновал к ее прошлому, к тем мужчинам, что были когда-то давно, до него. Последовала долгая пауза. Ильин вздохнул, встал, вышел из-за стола, присел на корточки перед Кторовым, положил мягкую ладонь ему на его голое колено, заглянул в глаза и сказал:

— Прямо сейчас, сию минуту, мне нужно знать, как зовут старого друга Алевтины. Если имени ты не назовешь, — пинай на себя. Из этого вонючего сортира тебя вынесут наверх в конверте, в разобранном виде, бросят на свалке, на съедение одичавшим собакам.

Ильин своими крупными голубыми глазами долго смотрел в помутневшие красные глаза Кторова, а потом спросил:

— Ты мне веришь?

Кторов молча кивнул. Фамилия человека Кузнецов, Юрий. Но некоторое время назад он поменял фамилию, теперь по паспорту он Юрий Кольцов. Так вот у него была связь с Алевтиной, а потом она помогла любовнику сбежать из военного госпиталя. Кторов больше не мог говорить, его колотила дрожь, нижняя челюсть тряслась, он поднес к лицу ладони и заплакал, в эту минуту ему мучительно хотелось одного — умереть.

Снова появился старик, сделал укол, Кторов немного успокоился, его угостили сигаретой, задали полтора десятка уточняющих вопросов, и на этом пока закончили, — поджимало время.

* * *

Все дальнейшие события и телефонные разговоры происходили под контролем КГБ. Кторову выдали чистую одежду, серый костюм, поношенный, но приличный, полосатую рубашку и пару ботинок. Но сначала разрешили снова пройти в душевую, умыться и привести себя в порядок. Затем перевезли из подвала на какую-то тихую квартиру, с высокими потолками, хорошо обставленную. Там были тюлевые занавески, плюшевые кресла, пара картин в массивных золоченых рамах и фикус в кадке, окна выходили во двор, царила почти мертвая тишина, только изредка прерываемая негромким трамвайным звоном с улицы, и пахло так, как пахнет в музеях.

Кторова усадили за большой письменный стол, поставили перед ним телефонный аппарат и теплый чай в большой чашке, растолковали, что теперь он может ни о чем не беспокоиться, все звонки с его домашнего телефона переведены сюда. В этой квартире придется побыть до завтрашнего вечера, а пока за стариком отцом присмотрит сиделка. Через полтора часа Кторов должен будет позвонить Алевтине, сказать, что родственник уже в городе, только что они разговаривали по телефону, с вокзала минут через сорок он доберется до своей тетки. Тогда, как и было заранее договорено, Кторову сможет позвонить тот самый старый приятель Алевтины по Северному флоту и договориться о месте и времени завтрашней встречи.

Кторову, когда будет говорить с Алевтиной, хорошо бы вставить в разговор, что он вчера немного простудился, поэтому голос такой сиплый, глухой, но он обещает лечиться, завтра на службу не пойдет, ну ее, здоровье дороже, Алевтина пусть помнит, что без нее он сходит с ума, и каждый прожитый — это мука смертная. Кторов сможет в разговоре для достоверности использовать лирические отступления, вводные реплики, они уже напечатанные на бумажках, и скоро будут разложены на столешнице, — выбирай, что нравится, — и дуй до горы.

* * *

В дальней по коридору комнате за закрытыми дверями шел другой разговор, телефонный, между Черных и Ильиным. Черных сказал, вылетает в Ленинград вечерним рейсом, вместе с ним будет Архипов, но сейчас для следствия он, наверное, бесполезен. После допроса он в плохой форме, видимых повреждений на лице и руках нет, но он в состоянии прострации, из которого его вряд ли удастся вывести, Архипов плохо понимает, где находится, с кем говорит, чего от него хотят. В таком виде отправлять его на встречу с Кольцовым нельзя, тот все поймет в первую же секунду, как только увидит этого кандидата, похожего на тень отца Гамлета. А что ждать от Кольцова, к тому же он наверняка будет вооружен, — сам черт не знает. Архипову нужна замена.

Этот вариант наскоро прорабатывали еще в Москве и решили, что лучше Ильина никого не найти, он знает, что такое коды и шифры на флоте и, главное, он посвящен во все детали операции «Гарпун», в самые мелкие подробности. Он не даст себя запутать каверзными вопросами, — он не проколется, впрочем, нужно только встретиться с Кузнецовым в людном месте, поболтать минут десять-двадцать. Место встречи будет окружено вооруженными операми, все ходы и выходы перекрыты, — шанса уйти, — никакого. В крайнем случае, Кузнецова подстрелят, если что-то пойдет не по плану, — сразу пуля. Может быть, это к лучшему.

Черных добавил, что надеется на Ильина, верит, как самому себе, тем более Ильин в этих играх не новичок. Подходящее место для встречи уже подобрали, теперь нужно правильно расставить людей, но до завтрашнего вечера еще много времени, они все успеют. Впрочем, через несколько часов Черных уже будет в Питере, они с Ильиным встретятся и все подробно обговорят. Черных слегка волновался, в этом состоянии он всегда говорил много, казенным языком, ему хотелось похлопать Ильина по плечу, обнять, и сказать слова, которые идут от души. Впрочем, он на службе, и всякая лирика здесь ни к чему.

Через полтора часа Кторов перезвонил Алевтине, сказал, что родственник уже в Питере.

Часть пятая: Сурен

Глава 1

Машина Сурена едва ползла, временами казалось, что дорога никогда не кончится. Навстречу шли гражданские грузовики и легковушки, за ними потянулись военные, какие-то автобусы, пара БТР с солдатами на броне. Дорога узкая, движение регулировали военные, они пропускали транспорт, который шел к Еревану и задерживали тех, кто уезжал. Пыль стояла такая, что временами было непонятно, взошло ли солнце. «Ниву» то и дело останавливали, спрашивали документы, задавали вопросы, откуда он и куда путь держит, много ли в Спитаке пострадавших, непонятно было, зачем спрашивают, по делу или из любопытства.

Ближе к Ленинакану, заставили съехать на обочину, хотя дорога была почти пуста, Сурен простоял больше часа, дожидаясь неизвестно чего, и гадал, куда, в какой госпиталь или больницу, увезли Лену, радио работало плохо, в эфире только шум помех. Какой-то мужчина с рюкзаком и чемоданом, который пешком шел в противоположную сторону, остановился передохнуть и сказал: что творится в Ленинакане, словами не передать, те, кто был в домах, — все погибли, город лежит в руинах, будто атомную бомбу сбросили.

Через Ленинакан проезд закрыли, Сурен так и не увидел, что там творится, всех погнали куда-то далеко в объезд, по грунтовой полуразрушенной дороге, которая шла по холмам и предгорьям. Здесь были трещины и завалы, машины стояли, ожидая тяжелую технику. Наконец прибыли два грейдера и гусеничный трактор. Убрали камни, грунт и поваленные столбы. Впереди маячили невысокие горы, заросшие кустарником и мелким лесом, вокруг камни, серая земля и тучи пыли. На развилке машину в очередной раз остановил военный патруль, заставили съехать на обочину и ждать, когда пройдет колона, но время шло, колона не появлялась.

Сурен завел разговор с молодым лейтенантом, командиром патруля, сказал, что военные жену в госпиталь увезли, а где искать, — неизвестно. Лейтенант пожал плечами, госпиталей много развернут, пройдет пара дней, составят списки пострадавших, — и жена найдется. Сейчас связист слушает эфир, — лейтенант показал на солдата срочника с переносной рацией в рюкзаке, — уже передавали, что два госпиталя разворачивают возле Еревана. И пострадавших принимают, может, жена уже там.

Прошла колона техники, трактор «Беларусь» на колесном ходу и бульдозер, за ним грузовик потащил строительную бытовку на колесах. Кажется, и солдаты и водители на обочине чего-то ждали, каких-то новостей, хороших или плохих, — все поглядывали на радиста. Наконец, прошел шепоток, что Горбачев прервал свою поездку по Америке и летит сюда. Дорогу открыли, Сурен поехал дальше, вскоре он посадил в машину двух женщин сестер лет сорока и десятилетнего мальчика с перевязанной головой, голосовавших на въезде в какое-то село. Из вещей у них были два легких чемодана и сумка. Сурен не лез с вопросами, женщины оказались молчаливыми, мальчик жаловался боли в голове, плакал, а потом уснул у них на коленях.

Снова дорогу перекрывали, опять ждали чего-то. Позже женщины вышли, не проехав сотни километров. Дальше машины шли только в одну сторону, навстречу. Быстро наступили сумерки, а за ними ночь, Сурен отогнал машину на голое место возле дороги. Он нашел консервы, купленные Левоном, и хлеб, размокший от минеральной воды, превратившийся в жидкую кислую кашу. Сурен не смог вспомнить, когда последний раз ел, сейчас проснулся дикий звериный голод. Он открыл ножом банку скумбрии, съел ее за минуту, пригоршнями отправлл в рот хлебную кашицу, но только разжег аппетит.

Он ел и ел и, кажется, никогда не утолит голод. Наконец, отпустило, он разложил сидения, включил радио, здесь сигнал был, он лег, понимая, что не заснет. Все новости, местные грузинские и московские были только про землетрясение, но все это — общими пустыми словами, ничего не поймешь из этих новостей. Едва наступили предрассветные сумерки, он уже поднялся, влил в бак бензин из сорокалитровой канистры, которую держал в багажнике, выехал на дорогу, надеясь быстро проскочить, но путь оказался долгим, проезд то и дело перекрывали, навстречу двигались грузовики с военными, гражданские машины пускали в объезд на грунтовые разбитые дороги.

* * *

Только к середине дня он добрался до небольшого села неподалеку от Батуми, отсюда до города всего ничего, но Сурен чувствовал: еще немного — и он заснет за рулем. Остановился у частного дома, толкнул калитку и вошел. Здесь жил старый приятель покойного отца дядя Серго. До появления Сурена он, накинув ватник на плечи, сидел на лавочке возле крыльца и терзал транзисторный приемник, низко наклонив голову, слушал новости. По двору, носились куры.

Хозяин — сухой старик с загорелым лицом, седыми волосами, доходящими почти до плеч, крупным носом и голубыми навыкате глазами. Он давно похоронил жену, жил и работал в колхозе, где выращивали мандарины, но недавно в райкоме партии сказали, что пора уступать дорогу молодым, а самому отправляться на запасные пути. Теперь, говорят, колхоз ликвидируют, а землю скоро распродадут под дачи.

Серго вернулся в дом своих предков и доживал свой век здесь. Увидав Сурена, вскочил, как ошпаренный, подбежал, обхватил двумя руками за шею и повис на ней, втащил его в комнату. Сурен посмотрел на себя в зеркало и увидел бродягу с землистым лицом, в каждую складку кожи въелась пыль, губы бескровные, волосы серо-желтые, будто седые. Куртка и штаны давно потеряли первоначальный цвет и сделались грязно-бурыми, заляпанными темными пятнами.

Он снял башмаки, куртку и свитер. Серго порылся в бездонном сундуке, нашел кое-какую старую одежду, которую когда-то здесь оставил Сурен, на всякий случай, чтобы было во что переодеться, и вот такой случай произошел. Вещи были поношенными, они немного маловаты, но они гораздо лучше, чем грязные лохмотья. Хозяин отвел гостя в пристройку, где у него давно была устроена русская баня, но Сурен сказал, что баню топить не нужно, на нее нет сил, он помоется под душем. Вскоре Сурен вернулся в дом, хозяин усадил дорогого гостя в мягкое кресло, побежал через улицу к соседке, чтобы та помогла на стол накрыть, а когда вернулся, Сурен спал в кресле.

Уже наступил поздний вечер, почти ночь, когда Сурен проснулся, вышел во двор и выкурил сигарету, потом они сели к столу, выпили чудесного розового вина, поужинали лобио, сыром, самодельной колбасой и вяленым мясом. Серго, человек не слишком любопытный, сыпал вопросами, как и что в Армении, велики ли разрушения, и есть ли надежда хоть в следующем году жилье восстановить, как поживает дядя Артур и тетка Ануш. Сурен отвечал, что у родственников все нормально, о землетрясении рассказал общими фразами, не вдаваясь в страшные подробности, но Серго все равно мрачнел, качал головой и наливал вина.

— Значит, Артур и Ануш в порядке? — снова спросил Серго, словно чувствовал ложь.

— В полном порядке, — ответил Сурен, вспоминая разрушенный дом, избитого до смерти старика с синим плоским лицом, который лежал на земле за развалинами надворных построек. В старике было трудно узнать дядю Артура. — Ему сейчас лучше, чем нам. Ну, в каком-то смысле лучше…

Утром чуть свет Сурен встал, выпил чая и быстро собрался. Когда он шел к машине, по двору носились куры, а Серго, кажется, всю ночь просидевший со своим приемником, вышел на дорогу провожать.

* * *

Через час Сурен остановил машину во дворе пятиэтажного блочного дома, пешком поднялся на последний этаж и позвонил. Дверь открыла немолодая женщина, тетя Вера, в домашнем платье и синей кофте, поздоровалась, пропустила гостя в квартиру. Сурен останавливался здесь, когда бывал в Батуми, сейчас к его приезду квартира была убрана, пол помыт. Все тут по-старому, в большой комнате диван, над ним коврик с белым лебедем, который плавал в голубом пруду, сервант с посудой, телевизор в углу и платяной шкаф, на тумбочке телефонный аппарат.

В комнате поменьше железная кровать с никелированной спинкой и комод. Тетя Вера отдала ключи, спросила надолго ли приехал, разговора о деньгах она не заводила, хорошо зная, что постоялец заплатит щедро, не скупясь. Сказала только, что в холодильнике свежий суп, яйца и козий сыр, — это для Сурена, — не нужно чего еще? Сурен поблагодарил, сказал, что он сыт и отсчитал деньги, тетя Вера, спрятала купюры под кофту, долго благодарила, потом вышла на балкон и стала снимать белье. Между двумя пятиэтажками была натянуты веревки, пропущенные через колесики, колесико крутишь, и белье само к тебе едет. Хозяйка уложила все в корзину из-под фруктов и попрощалась, — когда здесь гости, она на время переезжала к сестре, — и спросила, не надо ли что-нибудь постирать, наконец ушла…

Сурен после душа завернулся в простыню, вытащил из потайного кармана перстень с алмазом и золотую печатку, на безымянный палец левой руки надел серебряный перстень, что подарила Лена. Он сел на диван и сделал несколько звонков. Он не знал человека, которому звонил, но знал, что этот парень живет здесь и готов помочь за приличное вознаграждение.

Через час в квартире появился молодой человек с двумя сумками, набитыми одеждой, он оставил поклажу, сказал, что подождет во дворе и ушел. Сурен примерил вещи, выбрал короткое шерстяное пальто, пару свитеров, рубашки и ботинки из толстой кожи. Все импортное, слегка поношенное, но чистое и выглаженное. Он вышел на балкон, засунув пальцы в рот, свистнул. Молодой человек поднялся наверх, сложил в одну сумку то, что не подошло, получил расчет и ушел.

Вскоре пришел некий Резо, мужчина средних лет, изыскано одетый, с модельной стрижкой, он часто улыбался и светился изнутри, как пасхальное яичко. Спустились вниз и осмотрели «Ниву». Сурен сказал, что работа срочная, машина может понадобиться через день-другой, надо отрихтовать кузов, покрасить его, поменять стекла, проверить движок и тормоза.

— Лобовуха будет самопальная, — сказал Резо. — Сталинитовая. Наши ребята отливают. Хорошее качество. Когда увидите — понравится. Триплекс сейчас, сами понимаете, ни за какие деньги. По кузову нет вопросов. Сделаем, покрасим. Все проверим, фильтры поменяем, масло. Но нужно трое суток, это минимум.

Сурен сказал, что добавит за срочность столько, сколько надо. Резо помялся и ответил, что в принципе к завтрашнему вечеру можно успеть, он поговорит с людьми, они поймут. Срочно, значит, срочно. Резо еще немного помялся, будто боялся схлопотать по шее, глубоко вздохнул и назвал цену. Заказчик был не в настроении торговаться, — достал бумажник и дал половину вперед, Резо забрал ключи, сел в машину и уехал, Сурен поднялся наверх, сделал еще один звонок старому знакомому Геннадию Данилову.

— Значит, ты уже здесь? — радости в голосе не было. — Быстро… Это хорошо, что приехал. Отлично это, ждал тебя. Черт, сколько лет, сколько зим…

— Да, дружище, я тут. У тебя все готово?

— Ну, нет, не совсем, — Данилов замялся. — Это не для телефона. Появились некоторые сложности. Непредвиденные обстоятельства. Ты на машине?

— Только что сдал ее в ремонт. Ее помяло в Спитаке. После землетрясения дорог почти не осталось. Проехать можно только на танке. На обратной дороге я ее чудом не угробил.

— Ну, ты поторопился с ремонтом. Поспешил. Я бы нашел хороших мастеров, самых лучших и дешевых. Жаль. Ну, ладно… Что ж, если так, то так. Скоро заеду, мы обо всем поговорим.

— Ты сам в порядке?

— Конечно, все отлично. У меня есть неплохое вино. Достал по случаю. Ну, ты знаешь, как сейчас трудно с горючим. Даже в Батуми. Горбачев решил так: если от голода люди не вымрут, то без вина точно загнуться, — Данилов засмеялся своей шутке. — Но я подумал, — Сурен приедет, надо достать хоть из-под земли. Ты меня знаешь…

Глава 2

Данилов приехал через полчаса, посигналил двумя короткими гудками. Сурен взял акушерский саквояж, проверил, заперт ли замок, и спустился вниз, Данилов стоял возле своих ярко желтых «жигулей», вертел на пальце ключи. Он шагнул вперед, обнял Сурена, а потом долго тискал его руку, улыбался, не разжимая губ. Выглядел старый приятель неважно, видимо, глядя на него, невольно подумаешь, что тяжелые времена наступили для всех и нескоро кончатся. За года три, что они не виделись, Данилов похудел, пальто свободно болталось на плечах. Глаза слезились, губы были сухими, растрескавшимися, на щеках странный румянец, похожий на пигментные пятна.

— Значит, дружище, ты эвакуировался с концами? — он бросил взгляд на саквояж и улыбнулся. — Все правильно: все свое надо носить с собой. Я так и знал, я чувствовал, что ты ничего не оставишь в Ереване. Потому что туда не вернешься. Правильно?

— Ну, можно и так сказать.

— Не тяжело? Кажется, чемоданчик, — антикварная вещь?

— Да, кожа хорошая. Таких сейчас не делают.

Влажными глазами Данилов смотрел на саквояж, кивал головой, что-то кумекая про себя.

— Хочешь, поставить на заднее сидение?

— Нет, его приятно на коленях держать, — ответил Сурен. — Как ребенка.

Данилов сел за руль, сказал, что сейчас время обеденное, но все приличные рестораны до вечера закрыты, да и деньги там выбрасывать не хочется. По всему городу за последний год, когда разрешили частную торговлю, понатыкали несколько кабаков, но там марку не держат, кормят отвратительно, как в общепите. Лучше уж у него посидеть, Тамара будет рада дорогому гостю, она последнюю неделю только о Сурене и говорила, все вспоминала, как года три назад они веселой компанией почти неделю не вылезали из ресторанов, для них играли лучшие в Грузии музыканты, танцевали самые красивые девушки. Тогда Данилову исполнилось сорок, да, такое веселье до конца дней не забудешь. Давно это было. Потом, задним числом, он узнал, что сорок лет лучше не справлять, — плохая примета.

— Гена, так что с моими бумагами? — спросил Сурен.

— Давай не будем об этом по дороге. Еще успеем.

Данилов сказал, что они с женой решили продать дом в пригороде и теперь живут в многоквартирном доме, в городской черте, — так удобнее, все рядом, и поликлиника для жены и все ее подружки, и он сам уже привык к городу так, что отсюда трактором не вытянешь. Машина остановилась во дворе панельной пятиэтажки, точно такого же дома, где жил Сурен. Вышли и поднялись на третий этаж, Данилов несколько раз позвонил, удивился, что Тамара не открывает, наверное, в магазин пошла, открыл дверь своим ключом.

* * *

Они разделись в тесной прихожей, квартира была темная, близко стоял другой дом, а на балконе, закрывая свет, болтались на веревках какие-то тряпки, линялые штаны, женское белье. На разложенном диване лицом к стене лежала полная женщина в застиранном, высоко задравшемся халате. Данилов покачал головой и сказал, что пока придется посидеть на кухне, а когда Тамара проснется, перейдут в комнату.

Сурен прошел в ванную комнату, помыл руки. Ванная до середины полна воды, в ней охлаждалась дюжина бутылок. Сурен взял одну, на которой еще не отклеилась этикетка, прочитал название, — дешевое кислое, как уксус, вино, такого он давненько не пил. Сели на кухне, Данилов срезал ножом с горлышка пластмассовую пробку, поставил на стол плошку с салатом, козий сыр, лаваш. Сказал, что скоро встанет Тамара, она наготовит таких вкусностей, что гость неделю не захочет уезжать. Вздохнул и добавил, что женщину и бутылку нельзя оставлять наедине друг с другом, — это плохо кончится для женщины и для бутылки.

Не то чтобы Тамара сильно выпивает, — избави Бог, но в последнее время — никаких радостных событий, одни стрессы, нервотрепка. Дом пришлось продать, и еще кое-что из мебели, чтобы покончить с долгами. Сюда переехали. Нет, квартира неплохая, для двоих лучшей желать нельзя, она только с виду тесновата, но на самом деле удобная, все всегда под рукой. Главное, — не заблудишься, когда ночью встанешь покурить.

Тамара первое время скучала здесь, ну, без своего дома, без цветов, что разводила. Но все это — временные трудности, сейчас он намолотит денег, они опять купят что-нибудь, дом или полдома. Лишь бы жена опять нашла себе занятие, возилась с цветами, а не кисла тут одна целыми днями. Они выпили за дорогого гостя, за дружбу, за живых и мертвых, за встречу, за хозяина, за покорение космоса, за прошедшие праздники…

— А почему ты мне не сказал про дом? — спросил Сурен. — Ну, старый дом, который продал. Что с деньгами туго. Неужели бы я тебе не помог. Ты мог просто позвонить…

— Слушай, я и так тебе должен столько, что сосчитать не могу без бумажки. Не думай об этом. Просто временные трудности.

Данилов открыл четверную бутылку:

— Насчет документов… Эти парни делали документы на заказ, но работали не дома, а в одном домике, небольшой такой домик в мандариновом саду, летом и осенью там живет сторож, а зимой хибара пустует. Там забор, за ним этот домик и стоит, место тихое, надежное. У них там фотоувеличитель, бланки спрятаны под полом. Все было почти готово. На старом месте почти все было готово, но среди ночи менты подъехали, наверное, не понравилось, что в пустом доме свет через ставни пробивается, а из трубы искры летят. Менты постучали в дверь, парни заволновались… Короче, они облили все керосином, выскочили в окно и дали хода. Ментам достались только головешки.

— Парни из блатных?

— Ни в коем случае. Приличные ребята, башковитые. Делают на заказ документы, на жизнь зарабатывают.

— И что дальше?

— Они просят еще два дня. Всего-навсего. Это будет хороший паспорт, настоящий. А вот с водительскими правами… У них нет корочек. Те, что были, сгорели в том драном доме. Но паспорт будет — высший сорт. Ювелирная работа. Ни один мент не подкопается.

— Хорошо, — кивнул Сурен. — Два дня — это нормально.

— Ну и отлично, отлично, — повеселел Данилов. — Расскажи, что у тебя там в Ереване? Ну, со мной можно как на духу. Как на исповеди.

Сурен подумал, что в былые времена он ничего не скрывал от этого человека. С Даниловым познакомились в юности, Сурен всегда считал его если не близким другом, то хорошим товарищем, на которого можно положиться, который помогал не раз, и получал в ответ помощь и поддержку, с ним было легко и надежно. Но они не виделись долгих три года, изредка общались только по телефону, а по телефону какое общение… Что произошло за это время с Геной Даниловым, что он пережил, в какую историю вляпался, как потерял дом и оказался в этой темной дыре, — не известно. Люди меняются за месяц, даже за неделю, а тут несколько лет. Похоже, сейчас не тот случай, когда надо много болтать и открывать душу.

Про себя Сурен сказал, что в Ереване с ним ничего серьезного не случилось, — мелкие неприятности в бизнесе, и только, а без них и жизни не бывает. Обстоятельства, — он не пояснил, что за обстоятельства, — складывались так, что самый безопасный вариант — уехать подальше и временно лечь на дно, — иначе ОБХСС расщедрится и выпишет путевку, да, в бесплатный санаторий где-нибудь в хорошем месте, в Магадане или в Воркуте. Данилов смотрел на старого приятеля своими слезящимися глазами и смолил одну сигарету за другой, часто вздыхал, трудно понять, поверил он рассказу или нет.

* * *

Сурен ушел, не дождавшись, когда проснется Тамара, не разрешив Данилову увязаться следом и взяв слово, что ни одно живое существо не узнает, что Сурен в городе. Он вернулся в квартиру и до глубокой ночи пытался выяснить телефон справочной службы, что-то узнать о Лене. Но связи с Ереваном не было, в московской справочной службе советовали связаться с ереванскими больницами, диктовали какие-то номера, но там на звонки не отвечали или бросили трубку.

Утром Сурен возобновил поиски, удалось узнать несколько телефонов военных госпиталей, куда свозили пострадавших, но дальше не двигалось. Радио и телепрограммы были полны трескотней о том, что Армении оказывают помощь все республики Советского Союза, в разных странах сформированы команды спасателей, которые готовые к вылету в Армению, кроме того, в Армению будут направлены сотни тонн продовольствия и медикаментов…

По телевизору сообщили главную новость, новость с большой буквы, — Генеральный секретарь КПСС Михаил Сергеевич Горбачев, прервавший визит в США, — уже прибыл на место трагедии. Вот он идет среди руин, вокруг первые лица государства, ответственные работники Армении, журналисты. Генеральный секретарь ЦК КПСС дает указания, соболезнует, призывает к спокойствию, выражает тревогу, подвергает сомнению, предостерегает от спекуляций… Сурен ждал новой информации, но по телевизору крутили одни те же сюжеты, по радио читали сообщения ТАСС, прокисшие еще вчера.

Он вышел на улицу, походил в порту по причалу, где пришвартовался прогулочный корабль. С моря дул ветер, вода, отражавшая мглистое небо, казалась черной. В кинотеатре взял билет на фильм знаменитого грузинского режиссера Абуладзе «Покаяние». Сурен сидел в последнем ряду, смотрел на экран: женщина, одержимая местью, выкапывает из могилы труп какого-то тирана, надо понимать, Сталина, — виновного в гибели ее родственника, кажется, мужа. В садовой тачке она куда-то везет полуразложившийся труп, на свалку истории что ли, черт ее знает…

Эх, почему каждый день во всех газетах полощут Сталина, уже и кино снимать стали, каким он был исчадьем ада, чуть не дьявол во плоти. А как же Ленин? Почему судят ученика, а не учителя? Почему главную фигуру не трогают, ни одного памятника не снесли, — странно это. Почему Сталин весь в крови, а его наставник Ильич — чистенький, хоть кровушки не меньше пролил. Надо думать, про Ленина режиссер Абуладзе вторую серию сделает, но тогда надо было и начинать с нее, ведь с главного начинают.

Сурен не стал досматривать, поднялся и вышел на воздух. Он брел по Батуми, по кривым переулкам, разглядывая живописную архитектуру старого города, узнавал дома и улицы, которые только что видел в кино, — «Покаяние» снимали не в павильонах, а прямо здесь. На заднем плане поднимался к самому небу, доставая до солнца, покрытый снегом великий Кавказский хребет. Сурен остановился у газетного киоска, продавец в широкой темной кепке подкручивал седые усы и смотрел него с интересом.

— Хоть одна газета осталась? — спросил Сурен.

— Что ты, дорогой, — продавец покачал головой. — Все разбирают уже в восемь утра. Такие новости, что страшно жить. Люди беспокоятся.

— Понимаешь, я оттуда…

— Вижу, — кивнул продавец.

— Не знаю, что в Армении творится. Моя женщина, подруга, осталась там. У нее травмы. Я не могу ее найти. Может, какие-то телефоны в газетах есть?

Продавец достал из-под прилавка несколько сегодняшних газет и протянул Сурену.

— Для себя оставил. Но раз такое дело, забирай.

Сурен поблагодарил продавца, расплатился, прошел до конца улицы, свернул в кофейню, сел у окна. Некоторое время он штудировал газеты, выписал в блокнот пару телефонов, выпил остывший кофе и заказал вторую чашку. По противоположной стороне улицы прошел человек, — точная копия Сталина, — усы, волосы, глаза, трубка в полусогнутой руке. Расстегнутая шинель со споротыми погонами, галифе заправлены в хромовые сапоги, на голове военный картуз. Человек немного сутулился, шел не быстро, щурясь, поглядывал на людей. Пешеходы расступались, смотрели в след.

Это был некий Гурам, бригадир грузчиков в порту. В своей трехкомнатной квартире в панельном доме без лифта он открыл первый в Советском Союзе частный музей Сталина. О музее хоть и не поминали в газетах, но слава шла по всей Грузии и дальше, по России, квартира быстро наполнилась уникальными экспонатами, коврами ручной работы с изображением Сталина, вазами, кубками, шкатулками… Говорили, что сталинский министр иностранных дел Молотов, состоявший в переписке с Гурамом, пожертвовал для музея вещи из личного собрания. И другие большие люди, чудом выжившие во время культа личности, не остались в стороне.

Музей расширялся, Гурам с детьми переехал в квартиру жены, что в одном подъезде с музеем. Когда в город приезжало начальство или знаменитые люди из Тбилиси или даже Москвы, он надевал сталинский френч, галифе и шинель, набивал трубку табаком «Герцеговина флор», водил экскурсии и пил с гостями коньяк.

Глава 3

Данилов позвонил через день, после обеда, сказал, что заказ готов, можно забирать, он скоро приедет и отвезет на место, парни уже ждут. Через несколько минут канареечные «жигули» остановились у подъезда, Сурен спустился вниз, сел на переднее сидение, поставив саквояж на колени, Данилов был грустный и какой-то напряженный.

— Долго ехать? — спросил Сурен.

— Нет, почти рядом.

Он остановился на перекрестке, ожидая зеленого света, рядом притормозил огромный коричневый «форд», выпущенный лет пятнадцать назад, в начале семидесятых, это была единственная на весь город американская машина. Хозяин «форда» уже давно пытался кому-нибудь сбагрить эту колымагу с космическим пробегом, но желающих не находилось. В этом городе все мужчины мечтали об американской машине, но только не об этой, — готовой развалиться не сегодня-завтра. Три года назад, когда Сурен пировал здесь с друзьями, ему предложили купить иномарку, он был навеселе и подумал: почему бы и нет? Но сделка не состоялась: в тот вечер Сурен выпил много, но не так много, чтобы совершить глупость.

Данилов угрюмо молчал, машина покрутилась по окраинным улочкам, выехала из города, поползла в гору по узкой дороге, забралась так высоко, что внизу показалось море и линия горизонта, нечеткая в первых вечерних сумерках. Через полчаса они оказались в пустынном месте, кусты туи загораживали некрашеный дом, отделенный от дороги покосившимся забором. Окна темные, кажется, внутри никого, но из трубы дымок. Данилов сказал, что здесь им никто не помешает, вылез, толкнул калитку и пошел вперед, показывая дорогу.

Темная листва засыпала дорожку, где-то высоко шумел ветер. Поднялись на крыльцо, Данилов постучал в дверь — два быстрых удара, три с промежутками. С той стороны кто-то глянул через стекло, лязгнула задвижка, повернулся ключ в замке.

Дверь открыл мужчина лет тридцати в коротком зеленом свитере и кепке, надвинутой на глаза. Он назвал свое имя — Дато и протянул руку, горячую и влажную, поспешно отвел взгляд, не посмотрев в глаза Сурена. Внутри сумрачно и сыро, хотя топится железная печка, после улицы глаза не сразу привыкли к полумраку. У окна, выходившего на дорогу, письменный стол, рядом железная кровать, застеленная лоскутным одеялом.

Возле стола на табурете сидел худощавый мужчина лет тридцати с тонкими усиками, одетый в новую куртку из черного кожзаменителя, пахнувшего клеенкой. На столе литровая бутылка с прозрачной жидкостью, пара стаканов, половина лаваша и кусок молодого сыра. Человек внимательно смотрел на Сурена, словно что-то решал про себя и не мог сразу решить, наконец, когда молчание затянулось, представился Вахтангом, но не встал и руки не подал.

— Ну что, давайте глянем на вашу работу? — Данилов потер ладони, будто замерз. — У человека времени мало.

— Сейчас, — сказал Вахтанг. — Все посмотрим. Все проверим. Только немного подождать придется. Ксива не при нас. Верный человек должен подвезти. Буквально с минуты на минуту. Это простая мера предосторожности.

— Но вы же обещали, что к трем все будет готово, — сказал Данилов.

— Мы прошлый раз влетели, — ответил Вахтанг. — Чудом ушли. Менты в затылок дышали. И не хотим, чтобы все по новой пошло. Подождем десять минут. Это ведь не долго…

— А что за человек? Ну, ваш, третий?

— Я же говорю: он свой парень, — сказал Вахтанг. — Ему можно верить.

Сурен сел на табурет у окна, выходившего в сад, поставил саквояж на колени. Отсюда видны голые деревья со спутанными ветками, козла, на которых пилят дрова, и одинокая будка сортира. Взгляд зацепился за бугорок земли, направо от туалета. Земля была разрыта недавно, сверху два холмика, припорошенных листвой, их не сразу и разглядишь, но земля точно — свежая, лежит темными комками, к стволу дерева прислонили лопату. Что это и на кой черт выкопана бесполезная яма… От этой мысли сделалось неуютно, тоскливо, будто уже все кончено, и он, еще живой, сам добровольно лег в могилу.

Он думал о том, что все получилось глупо, чудовищно глупо, он сам позволил затащить себя в эту дыру и теперь не понятно, чего ждать от этих парней, чем кончится представление. Этот первый, который открыл дверь и назвался Дато, с потными руками и ускользающим взглядом, — психопат, наркоман со стажем. Второй, в куртке из клеенки и с татуировкой на внешней стороне ладони, — вроде гопник, и наколку такую на воле не сделают, она для тех, кто мотал срок.

Да, от этой братвы не знаешь, чего ждать, сейчас они выигрывают время, смотрят на дорогу, не увязалась ли следом из города еще одна машина. Может, в Батуми у Сурена есть заступники, это предположение надо проверить, немного подождать, — дорога оставалась пустой, никто не проехал ни в ту, ни в другую сторону.

— Может, пока суть да дело, чачи дернем? — предложил Дато. — По глоточку?

— Я, пожалуй, пригублю, — Данилов подошел к столу, щедро плеснул в стакан из бутылки, выпил одним глотком и занюхал кусочком сыра. — Хороша, зараза… Ух…

* * *

Данилов отошел в сторону и встал в темном углу, Дато, набравшись мужества, шагнул вперед к Сурену и, выхватив из-за пояса семизарядный револьвер, взвел курок и заорал:

— Хватит пялиться в окно. Подними грабли. Вставай. Только медленно.

Сурен сделал пару шагов вперед, молча опустил саквояж на пол, поднял руки. Дато забежал за его спину, его руки тряслись, ствол револьвера выписывал в воздухе восьмерки, на лбу выступили капельки пота, глаза с расширенными зрачками блестели, словно внутри, где-то в голове, горел фонарик. Если спуск револьвера мягкий, этот малый запросто всадит пулю в затылок Сурена. Заволнуется, затрясется, чуть согнет палец…

Данилов тоже поднял руки, он стоял в своем темном углу и смотрел куда-то в сторону, на него никто не обращал внимания, но Данилов руки не опускал. Вахтанг подошел, ловко сунул руки в карманы Сурена, вытащил из брюк портмоне, проверил его содержимое и сунул за пазуху. Ловкими пальцами прощупал пальто, складки одежды, схватил саквояж, отступил к окну, присел на пол и стал копаться с замком.

— Что у тебя здесь? — спросил Вахтанг, он тоже волновался, голос сделался высоким, каким-то бабьим. — Что в саквояже?

— Это личные вещи, — сказал Сурен. — Ничего интересного.

— Подожди, — крикнул ему Дато. — Успеем с этим чемоданом. Смотри, какие у него на руках кольца. Господи… В жизни таких не видел.

Вахтанг встал, подошел ближе, дернул Сурена за руку и стал разглядывать перстни.

— Снимай, — сказал он.

Сурен плюнул, снял печатку, перстень с бриллиантом и бросил на пол. Вахтанг наклонился и поднял, поцокал языком и опустил в карман, шагнул к Сурену и с коротким замахом ударил по лицу открытой ладонью, справа и слева, и снова слева. Во рту разошелся сладковатый вкус крови, Сурен сглотнул кровь. Вахтанг ударил прицельно в нос, Сурен качнулся. Он чувствовал, как из ноздри на губы скользнули горячие капли, прочертили дорожку от носа до губ, он слизал их. Капли снова выступили, скатились с подбородка и упали на пыльные доски пола. Сзади Дато несколько раз больно ткнул стволом револьвера в шею и в ухо.

— Если еще раз что-то бросишь или плюнешь, — грохну, — заорал он. — Грохну к матери…

Данилов в своем пальтишке букле стоял в углу с поднятыми руками, его лицо разрумянилось, только раз он посмотрел на Сурена, встретился с ним взглядом, — и будто обжегся. Вахтанг стоял в двух шагах от Сурена, дышал глубоко и жарко.

— Ну, чего, особого приглашения ждешь? — крикнул он. — Третий перстень снимай.

— Это серебряное колечко, — сказал Сурен. — Оно ничего не стоит. Для меня это просто память…

— Пошел ты со своей памятью, — заорал сзади Дато и дулом револьвера ткнул в затылок. — За лохов наш держишь? Чтобы ты надел серебряное кольцо? У тебя деньги из ширинки сыплются, а ты носишь серебряное колечко…. Вот же бля… Это платина. А ты вставляешь про серебро. Снимай.

— Оно не снимается.

— Снимай, — заорал в лицо Вахтанг. — Сдохнуть хочешь? Устроим…

Сурен повертел серебряный перстень на пальце, подергал.

— Он не снимается. Говорю же…

В следующую секунду, Сурен получил рукояткой револьвера по затылку. Удар оказался сильным и точным, против воли из груди вышел стон, Дато снова ударил, почти в то же место, рассек кожу. Свет померк в глазах, голова закружилась, Сурена шатнуло, он едва устоял. Вахтанг провел два встречных удара в подбородок, будто молотком, — он бил открытой ладонью. Сурен больше не мог сохранять равновесия, опустился на колени, он чувствовал, как кровь из рассечения на затылке стекает за воротник пальто.

Вахтанг схватил его руку, попытался снять перстень, но не смог. Тогда он подставил табурет и заорал на Данилова:

— Хрена стоишь? Поднял руки и стоит как засватанный… Давай топор. Сейчас ему палец рубану.

Данилов опустил руки, подошел ближе, он стоял сзади, не смея выйти вперед и посмотреть в глаза Сурена.

— Да бросьте вы, — сказал Данилов. — Чего вы привязались к этому кольцу? Надо чемодан открыть.

Данилов вытащил из кармана выкидной нож, выскочило лезвие. Данилов хотел пропороть саквояж, но не сумел, он с силой провел лезвием вдоль и поперек корпуса, но не порезал его, на коже остались две едва приметные царапины. Данилов поднял связку ключей, лежавших на полу, присел на корточки, он выбрал самый маленький ключ, сунул его в скважину замка и повернул, замок щелкнул, но не открылся.

— Чего делать? — крикнул он Сурену. — Как это дерьмо открывать?

Сурен сидел на полу, ладонью он хотел вытереть кровь с лица, но только ее размазал. Голова слегка кружилась, с затылка за ворот пальто падали капли, горячие, как расплавленный воск. Сурен сказал:

— Там, снизу замка, скоба. Надо ее на себя потянуть.

Данилов возился еще пару минут, но ничего не получалось, тогда он оторвался от своего занятия и сказал громко, ни к кому не обращаясь:

— Пусть сам откроет.

* * *

Данилов поднялся, ногой передвинул саквояж и бросил ключи. Сурен вздохнул, выбрал ключ, тот легко вошел в прорезь замочка, щелкнула скоба. Сурен приоткрыл саквояж, запустил руку в его темное нутро, а дальше все произошло слишком быстро, так быстро, что никто не сумел помешать. В руке Сурена оказался пистолет. Сидя на полу, он повернулся к Дато и дважды выстрели ему в живот. Револьвер вывалился из руки, Дато отступил к стене и сел на пол. Вахтанг отскочил в сторону, словно кипятком ошпарился, но позабыл, куда бежать.

Данилов выбрал правильное направление, пинком открыл дверь и переступил порог, когда одна пуля по касательной задела ногу ниже колена, другая пуля, тоже по касательной, прошив пальто букле, задела бок. Дверь захлопнулась, Данилов загремел чем-то на крыльце, повалил ведра с водой, поднялся и захромал, но не к дороге, не на открытое место, а в глубину мандариновых зарослей.

Вахтанг бросился в другой угол, хотел сходу плечом высадить оконную раму из хрупкой полусгнившей древесины, и оказаться с другой стороны, — посыпались стекла, рама, затрещав, переломилась в середине. Пришлось отступить и снова броситься на нее плечом. Сурен поднялся с пола, голова немного кружилась. Но полу хрипел Дато, он чувствовал только боль, но уже не понимал, что происходит, Сурен добил его выстрелом в голову, сделал пару шагов вперед. Вахтанг замер перед окном и оглянулся.

Сурен прицельно выстрелил ему в голову, затем, повернулся, ударил по двери ногой и вышел на крыльцо. С гор дул ветер, ветви мандаринных деревьев двигались, было еще светло, но в небе уже висел прозрачный месяц. Сурен спустился с крыльца и пошел по хорошо заметному следу, Данилов уходил, волоча раненую ногу, разгребая жухлую листву, и оставлял за собой черную полосу голой земли. Сурен остановился, вспомнив, что в кармане есть платок, он намочил его в луже, стер с лица подсохшую кровь.

Данилов ушел не слишком далеко, на пути стоял покосившийся глухой забор, Данилов не смог подтянуться и перелезть ограду, тогда он двинул вдоль забора, сообразив, что скоро наверняка попадется сломанная секция или большая дыра, в которую можно пролезть, с другой стороны забора он найдет укромное место, где можно будет затаиться и отсидеться до темноты. Он шел так быстро, как только мог, понимая, что шансов не так много.

Он оглянулся, увидел Сурена и подумал, что все к лучшему, когда погоня закончится, будет шанс сказать пару слов в свое оправдание, выпросить жизнь. Но Сурен, видимо, понимал этот расчет и не захотел ничего слушать, не захотел подойти ближе, — выстрелил с двадцати шагов. Первая пуля обожгла бедро, было не очень больно, но нога сразу занемела, подломилась. Данилов почему-то не хотел падать, он повис на заборе, зацепившись за верхний край, и закричал, от страха или от боли. Сурен выстрелил точнее, попал в грудь, Данилов повалился на землю, захрипел, разодрал на груди рубаху.

Сознание уходило, туманилось, свет пропадал, становилось темно. Теперь Данилов хорошо, во всех деталях, видел темную сырую листву, она двигалась от порывов ветра, шуршала, почему-то казалось, что это вовсе не ветер, это под листьями бегают, хаотично передвигаются сотни мышей и мелких крыс, многие сотни, даже тысячи этих тварей. Они, дождавшись своей минуты, вылезут из-под листьев и сожрут его заживо.

Сурен медленно дошел до хибары, постоял, прислушиваясь, — тихо. Он отнес в машину саквояж, вернулся и обыскал убитых, надел на пальцы перстень с алмазом и печатку с ониксом, у Вахтанга при себе оказалось водительское удостоверение, у Дато в потайном кармане за подкладкой — паспорт. Сурен сел на край стола, смочил чачей носовой платок и прижег ссадину на затылке. Побаливала голова, он сделал глоток чачи из горлышка, затем еще один. Посидел немного и еще глотнул. Голова больше не болела, он сходил к машине и вернулся с канистрой бензина, разлил бензин по полу, оставил дверь открытой, вышел за порог.

Он скрутил газету, поджег и бросил ее в лужицу бензина, затем поставил канистру обратно в багажник, сел на водительское место и закурил. Он видел, как за темными окнами поднимались языки пламени.

Часть шестая: Кольцов

Глава 1

Черных прилетел в Питер ранним утром, он заехал в гостиницу, приказал водителю ждать, поднялся в номер, оставил вещи и принял душ. Затем поехал на квартиру, где ждали Ильин и местные оперативники. Он постарался ободрить Ильина, но тот не казался испуганным или подавленным, скорее, наоборот. Еще раз отрепетировали сцену будущей встречи, Черных задавал вопросы, которые мог задать Кольцов, Ильин отвечал, все гладко: ответы простые, ясные и конкретные. Черных разложил на столе документы, привезенные из Москвы, это копии шифровок из архива ВМФ, касавшиеся операции «Гарпун». Бумаги совершенно секретные, Ильин возьмет их с собой, тут никакого риска нет, чекисты рядом…

Ни вчерашним вечером, ни ночью звонка от Кольцова не было. Он позвонил около одиннадцати утра, сказал, где они встретятся. Ильин ответил, что ему удобнее на дальней окраине в ресторане «Самоцветы», место тихое, там можно поужинать и пошептаться. Но Кольцов, хорошо знавший город, отказался: это район новостроек, голый и пустой, через дорогу снежное поле, уходящее к горизонту, если что-то пойдет не так, оттуда ноги не унесешь, и спрятаться там негде. И добавил: заказывает музыку тот, кто платит, Ильин помялся, но согласился. Встречу Кольцов назначил на пять тридцать вечера в бывшей шашлычной, теперь кафе «Парус». Звонок был из таксофона, что возле почтамта, длился три минуты, вскоре к таксофону прибыли оперативники в штатском, но Кольцова след простыл.

Чекисты посовещались и решили, что, если поторопиться, времени хватит, чтобы осмотреть лабиринты переулков и проходных дворов, перекрыть все щели и расставить людей рядом с «Парусом». Четверо техников в штатском выехали на место, поговорили с директором заведения неким Михаилом Филипповым, в прошлом судимым за кражу двух свиных туш, ящика мясных консервов и бочонка столярного клея со склада госрезерва. Директору объяснили, что сегодня в чайную придет вор в законе, за которым наблюдает Госбезопасность, этот вор будет сидеть у витрины за угловым столиком, технические сотрудники установят там подслушивающую аппаратуру.

— А почему вы думаете, что он сядет именно за тот столик? — отважился на вопрос Филиппов.

— Потому что он сядет там, — был ответ.

Филиппов сказал, что накануне вечером заказал крепленое вино, которое здесь иногда продают в розлив, какие будут указания: пускать вино в продажу или попридержать по случаю появления вора в законе? Гэбэшники ответили: вино пустить в продажу, чтобы оно рекой лилось. Какой без вина разговор, и еще хорошо бы закуску, хоть самую завалящую. «Парус» закрыли на санитарный час, за это время техники осмотрели помещение, решая, где ставить прослушивающее устройство, ретранслятор и несколько микрофонов. Сначала хотели под столешницей углового стола, но это слишком заметно, если кто-то уронит мелочь и наклонится, чтобы поднять, может заметить аппаратуру, не такую уж маленькую.

Тогда из фургона принесли тумбу, которую поставили рядом с угловым столиком. На тумбе по трафарету краской было выведено: место для использованных подносов. Сама тумба запиралась на замочек. Внутри полный комплект аппаратуры, два микрофона. Отсюда сигнал пойдет на ретранслятор, установленный в кабинете Филиппова, там сигнал усиливался и отправляется в ближайший оперативный пункт милиции, что в двух кварталах от «Паруса», там организовали что-то вроде оперативного штаба.

В опорном пункте было всего четыре комнаты, последнюю по коридору, самую большую, заняли два московских оперативника и Черных. Он проверил звук, выспросил техников, не будет ли сбоев и помех, когда дойдет до дела. После этого санитарный час в «Парусе» закончился, в продажу выбросили крепленое вино, окрестные мужчины стали слетаться на запах.

Как только оперативники устроились в опорном пункте милиции, на соседнем столе зазвонил телефон городской связи, Черных поднялся, снял трубку. Это был некий Брянцев капитан госбезопасности, старший в оперативной группе, которая находилась возле дома Алевтины Крыловой. Капитан сказал, что чекисты наблюдают за объектом весь световой день, был приказ не трогать Крылову до семнадцати тридцати вечера. Можно действовать сейчас или еще подождать? Хозяйка из квартиры не выходила, снизу видно, что она включала и гасила свет на кухне и в гостиной.

Черных взглянул на наручные часы и скороговоркой ответил, мол, больше ждать нечего, задерживайте эту барышню и везите на Литейный. Он положил трубку, вернулся к общему столу и стал слушать, что говорят в «Парусе».

* * *

Ильин устроился за столиком за полчаса до встречи, на втором стуле сидел оперативник, который бесконечно долго чистил и ел воблу, что принес с собой. Когда Кольцов переступил порог и взял стакан портвейна, опер поднялся и ушел, стул освободился. Кольцов сел и тряхнул руку Ильина, мягкую и теплую.

— Хорошо, что ты вовремя причалил, — Ильин вел себя и говорил так, будто встретил старого приятеля. — А то не в жилу одному и вообще… Это заведение мне как-то не очень.

Он поднял стакан и сделал большой глоток. В «Парусе», где в сытые советские времена обедали водители грузовиков и работяги с комбината железобетонных изделий, что в двух кварталах отсюда, — в меню кроме шашлыка были котлеты и пельмени, теперь здесь человеческой едой не пахло, для выполнения плана подвезли крепленое вино, которое продавали в разлив, стаканами, на закуску — баночные кильки в томатном соусе или копченая скумбрия, нарезанная крупными кусками.

Кольцов разглядывал собеседника и курил. Перед ним улыбчивый мужчина лет тридцати пяти, с белой нежной кожей и голубыми ясными глазами. Одет в темно синюю импортную куртку и модные потертые джинсы, на шее длинный шарф из тонкой шерсти с кистями на концах. Он не был похож на контрразведчика или военного моряка, производил впечатление человека сугубо штатского, приятного собеседника, любившего поболтать, правда, словоохотливость насторожила: люди много говорят, когда волнуются или чего-то боятся.

Для начала Ильин захотел убедиться, есть ли у гостя четыре тысячи рублей, — сказал, что не привык откровенничать задаром, а то ведь бывает, особенно в наше время, говоришь, говоришь, а когда доходит до расчета, — получаешь пшик. Кольцов попросил собеседника заглянуть под стол, сунул руку во внутренний карман пальто, снял резинку с пачки сотенных, прикрыв деньги кепкой, опустил под столешницу, развернул купюры веером. Ильин вынырнул из-под стола, улыбнулся и сказал, что он людям всегда верит, но жизнь учила: проверяй, — без обид.

— Я не думал, что крепленое вино завезут, — щеки Ильина порозовели, губы сделались яркими и блестящими, будто напомаженные. — «Чашма» — это вещь. Самая большая государственная тайна знаете какая? По каким дням в это заведение завозят «Чашму». Но, боюсь, этой тайны не знает даже Генштаб ВМФ.

— Ну, к делу? — Кольцов пригубил вино, отдающее жженым сахаром и техническим спиртом. — Сейчас рано темнеет, а мне на другой конец города ехать.

— Прямо здесь хотите? Может, выпьем и прогуляемся?

— Зачем? Тут люди друг на друга внимания не обращают. И гул стоит, как на вокзале.

— Ну, что ж. Мне все равно.

* * *

В отделении милиции, где два оперативника и Черных тесно уселись за столом и слушали разговор, чувствовалось напряжение, какое бывает перед грозой, казалось, его можно было потрогать руками. Зазвонил телефон прямой связи с Москвой, Черных сорвал трубку, дежурный офицер сказал, что начальство ждет новостей.

— Все пока идет как наметили, — ответил Черных. — Они встретились в «Парусе» и сейчас подступаются к главной теме. Сижу рядом, в опорном пункте милиции, и пишу их разговор.

— Удалось сделать фотографию человека, который пришел к Ильину?

— Пока нет. Да и смысла никакого, это тот самый человек, которого ждем. Брать его в помещении — рискованно. А вдруг под полой обрез охотничьего ружья или ТТ. Он может положить много народа. Подождем немного. Теперь, когда он пришел, торопиться уже некуда. Как только они выйдут на улицу, его упакуют. Через час начнем первый допрос. И узнаем все: кто он, откуда и как зовут любимую девушку. Нет, нет… Уйти ему некуда. Мы перекрыли все подходы к этому заведению… Как там его, к «Парусу». Так и передайте…

— Все записал, спасибо, товарищ майор, — сказал офицер. — Сейчас доложу.

Следом вдруг звонил городской телефон, Черных снял трубку. Опять Брянцев, только он почему-то стал заикаться, и голос какой-то деревянный, даже показалось, — не он звонит. Капитан сообщил, что в квартиру вошли, помещение проверили, но гражданки Крыловой там не оказалось, вместо ее в квартире сидит некая Роза Львовна Грушевская, утверждает, она врач терапевт, знакомая хозяйки, пришла полить цветы. О цветах ее вчера попросила Крылова, дала ключи, а сама уехала на какую-то выставку. Сейчас оперативники пробивают личность Грушевской. Какие будут указания?

— Указания? — шепотом переспросил Черных.

Он выругался и бросил трубку.

* * *

Ильин сходил за вином и вернулся:

— Вы интересуетесь давними, как бы сказать… событиями. И деньги немалые. Значит, есть какой-то интерес. Или вы там были, ну, в том десанте?

— Вообще-то я пришел, чтобы задать вопросы, а не отвечать на них. Интерес простой: мой лучший друг погиб там. И я хочу знать правду… Должен ее знать.

Ильин криво усмехнулся, ложь была неумелая, какая-то детская.

— Тогда понятно. Я вот что скажу: поиски правды — благородное занятие. Но иногда они могут завести куда-то не туда, совсем не в ту сторону. В такие дебри, знаете ли, откуда чертовски трудно выбраться. Я не пугаю, просто высказываю вслух мысли. Да… Которые подтверждает горький опыт. Парочка бывших сослуживцев стала инвалидами, да, да… Первой группы. А один друг детства из Питера на кладбище лежит. Отсюда недалеко. Погиб в рассвете сил. Правду нашел… И прожил всего один день. Могу могилу показать…

— Этого не требуется. Я верю насчет сослуживцев и насчет кладбища. Где лежит одноклассник.

— Тем парням из десанта уже ничего не нужно, — сказал Ильин. — А вы живы. И неплохо себя чувствуете. Мое дело маленькое, но посоветую по дружбе. Бросайте вы это расследование. А я верну деньги за вычетом накладных расходов. Как вам такое предложение?

— Отклоняется.

— Ладно, это ваш выбор. Последний вопрос: почему спустя много лет после того случая вы вдруг решили, что должны знать правду?

— Раньше я был занят. А сейчас появилось свободное время. Я вроде как на пенсию вышел. Давайте к делу.

— Да, да… Я слишком много болтаю.

Ильин поднялся и быстро вернулся с полным стаканом и скумбрией на бумажной тарелке. Помещение бывшей чайной было небольшим, прилавок, десятка полтора столов, стулья с фанерными сидениями, одна витрина, запотевшая с полу до потолка, выходила на улицу, другая в переулок. Дверь хлопала без конца, заходили посетители, отстояв очередь, брали стаканы, отступали в сторону и стоя выпивали. Другие задерживались, сидели, глядели через мутное стекло на дома, на дорогу, украдкой курили, пряча сигареты под столом.

* * *

Ильин говорил, понизив голос почти до шепота, медленно, чтобы собеседник все понял и не переспрашивал. Восемь лет назад он служил шифровальщиком в штабе ВМФ, информация проходила через него. Не вся, конечно, там были еще три шифровальщика. Но, в общем и целом, канву событий Ильин понимал. Он расшифровывал в основном телеграммы с десантного корабля «Зоркий» и зашифровывал кое-что. Перестукивались три стороны: капитан первого ранга командир «Зоркого» Вадим Сухорученко, заместитель начальника штаба ВМФ адмирал Григорий Кривец и генерал-майор из второго главного управления КГБ Семен Байдаков. Это были отправители телеграмм. Возможно, за ними стояли другие фигуры, выше должностями и званиями, те, кто принимал главные решения.

Сухорученко рапортовал в Москву, что операция «Гарпун» в целом прошла успешно, база противника разгромлена, но есть потери. Отряд возвращается с пятью работниками дипломатической миссии СССР и шестью американцами, которые назвались врачами, сотрудниками Красного креста, у троих американцев есть документы, подтверждающие их личности. Четверо мужчин от тридцати до сорока пяти лет и одна женщина, лет тридцати. У морпехов запросили словесное описание этих американцев и содержание допроса, который на месте провел один из офицеров. Потом было короткое совещание на Лубянке. Оттуда поступали телеграммы с уточняющими вопросами и приказами. Содержание этих вопросов зашифровывал не Ильин, другой офицер.

Понятно, что в Москве были недовольны, что американцев не кончили на месте, в лагере, а потащили с собой на корабль, тем самым сорвали выполнение секретной операции. Чего дальше делать с американцами? Радисту приказали передать приказ командиру морпехов Сурену Мирзаяну немедленно, прямо там, на месте привала, ликвидировать американцев и сжечь тела. Но он отказался выполнить приказ. И снова совещались на Лубянке, это совещание было коротким. Приказали уточнить координаты отряда и открыть по этому месту огонь из всех стволов. Если после обстрела останутся живые, — надо доставить их на корабль и объяснить, что отряд попал под дружественный заградительный огонь.

За морпехами якобы было организована погоня превосходящих сил противника, чтобы отсечь погоню, использовали все огневые средства. Но возникла путаница с координатами, на войне как на войне… Сухорученко дважды посылал запросы в центр, требовал письменного приказа за подписью заместителя начальника ВМФ, и он этот приказ получил. Но это была только перестраховка, все уже было решено, и Сухорученко понимал, — заднего хода не будет.

В конечном счете, виноват был Сурен Мирзаян, он командир спецназа, а не выпускник института благородных девиц, во время секретной операции, тем более за границей, живых свидетелей оставлять нельзя, даже женщин и детей… Если ты такой жалостливый, если гуманист, оставайся на берегу. Мирзаян не выполнил приказ, потому что та женщина американка была беременна.

По непроверенным данным, спасательный отряд эвакуировал из зоны обстрела более десятка морпехов, трех американцев и трех советских дипломатов. О дальнейшей судьбе этих людей шифровальщику ничего не известно. Наверное, в КГБ решили, что американцы не врачи, а диверсанты или шпионы, воюющие на стороне противника, во избежание неприятностей кончили дело пушечным огнем. Впрочем, не важно, чего они там придумали и сделали. Чекистам платят деньги, дают ордена и звездочки за поимку врагов, если врагов нет, их надо придумать. Были те американцы диверсантами или шпионами, — неизвестно, да и не важно уже. История покрылась слоем пыли и сдана в архив.

— Это все? — спросил Кольцов.

— Все. Почитаешь бумаги. Копии шифровок, вся переписка начальства. Поймешь то, чего еще не понял. Как договорились, архивные копии, которые удалось достать.

Он вытащил из-за пазухи пластиковую папку, а в ней толстая стопка бумажных листков, под столом передал Кольцову. Тот ушел в туалет, вскоре вернулся и сказал, — все в порядке.

Глава 2

Беспрерывно хлопала дверь, входили мужчины, топали ногами, сбивая снег. Уборщица, мешая входить и выходить, торчала кверху задом, сыпала из ведра опилки, двигала шваброй, выталкивала наружу грязь и талый снег. У прилавка толпились люди, брали стаканы, отходили в сторону, выпивали быстро, будто остывший чай.

— Теперь ты знаешь ровно столько, сколько я, — сказал Ильин.

— У меня два вопроса. Ответишь — и забирай деньги.

Ильин выставил вперед ухо, будто плохо слышал.

— Что в твоем рассказе вранье, а что правда?

— Клянусь здоровьем, все это — чистая правда. Я служил старшим шифровальщиком в штабе ВМФ. Сведения из первых рук. Я не перепутал ни одной фамилии. Только что наизусть шифровки не помню.

— А с КГБ у тебя разовый договор? Или ты у них на окладе?

— Шутишь что ли? Господи…

— Хорошо, ныряй под стол.

Ильин наклонился, уже собираясь протянуть к деньгам руку, но увидел не сторублевые банкноты приятного песочного цвета, а ствол пистолета, смотрящий на него. Он сел прямо, будто аршин проглотил, положил руки на столешницу, чтобы Кольцов не подумал, что под полой куртки оружие, взял стакан, рука дрогнула, он постарался улыбнуться, сделал два глотка, прикончив портвейн.

— Ты гэбэшник?

— Я шифровальщик, но гэбэшники выследили и прижали меня, — голос Ильина сделался еще тише. — Заставили прийти сюда. Ты вот что… Напрасно ты с оружием пришел. Тебе не дадут уйти. Они на улице и на заднем дворе. Тебя пристрелят. Послушай меня: брось ствол на пол. Подойди к порогу, затем медленно выйди из этой забегаловки. Ну, с поднятыми руками… Срок ты получишь. Но жизнь спасешь.

Ильин внимательно посмотрел в глаза человека, сидящего через стол от него, казалось, увидел там свою смерть, смерть была трудной и кровавой. Он почувствовал, будто по спине кто-то гладит сухой холодной травинкой, немного щекотно, от этого мышцы сводит судорогой, а волосы на голове сами собой шевелятся от ужаса, готовые встать дыбом.

Чувствуя, что дрожит голос, он сказал:

— Я не чекист, клянусь матерью. На меня вышел один офицер из Питера, знакомый. Он хотел узнать подробности той заварухи. Я так понял, что это не ему нужно, а другим людям. Риск большой, но я сказал, что смогу помочь, назвал цену. Деньги были нужны… Дачу достраивал. Наверное, телефон прослушивали или стукнул кто… Ночью за мной пришли.

Кольцов хотел задать еще пару вопросов, но тут какой-то мужик, стоявший у стены, пошатнулся, выронил пустой стакан, и, чтобы не упасть, схватился за спинку стула, сдвинул его в сторону. Ильин, воспользовавшись коротким замешательством, вскочил и рванулся к двери, но не успел разогнаться, в помещении было слишком много людей, он толкнулся грудью в какого-то дядьку со стаканом в руке, тот выплеснул вино на свое серое полупальто, матерно выругался, отступил назад. Кольцов в два прыжка догнал беглеца, рванул за плечо, развернул лицом к себе и ударил слева в подбородок. Ильин отлетел к тому же дядьке, тот выронил стакан, толкнул уборщицу, торчавшую кверху задом, повалил ее на пол, опрокинул ведро.

Ильин получил по зубам, повалился боком на чей-то столик, снес стаканы и тарелки с закуской, перевернулся через голову и оказался на полу возле витрины. Стало страшно, он плохо представлял, что за человек этот бывший морской пехотинец, совсем псих или только дурью мается, и как далеко готов зайти в рукоприкладстве. Даст пару зуботычин и успокоится или войдет в раж и забьет насмерть. Как ни крути, получалось, что этот тип останавливаться не собирается, только разминается… Ильин поднялся, кинулся к двери, увидел кулак, который вылетел неизвестно откуда и врезался в нос, а следом пропустил удар в ухо, весьма чувствительный.

Оказавшись в луже на полу, он не спешил подниматься. Встал на четвереньки, двинул в сторону двери, но запутался в ножках столов и стульев, в чужих ботинках. Левая бровь была рассечена, кровь заливала глаз, правое ухо словно воском замазали — оно не пропускало звуков. Кто-то дернул его за воротник куртки, поставил на ноги, свел концы шерстяного шарфа. Посетители чайной замерли, позабыв о вине, стояли и молча наблюдали за происходящим, только одна из буфетчиц та, что постарше, замотанная пуховым платком, крикнула, что тут драться нечего, выходите на воздух, пьяные морды, а там друг друга хоть поубивайте к черту, «Парус» — это предприятие образцового обслуживания граждан, а не сортир и не подворотня…

Буфетчицу никто не слушал. Только Кольцов повернул голову и крикнул:

— Вора поймал, за руку. Кошельки, вынимал…

Буфетчица крикнула в ответ, — надо милицию вызывать. Посетители неодобрительно загудели, и без милиции разберемся, раз вора за руку поймали, зачем она нужна, твоя милиция. Он, сука, кошельки у рабочих людей тягал, такому надо не морду бить, а сразу к стенке. И без суда и следствия, как говорится, по законам военного времени… Кольцов еще сильнее стянул концы шарфа, он видел, как лицо Ильина сделалось мертвенно бледным, рот широко открылся, вылез фиолетовый язык.

— Эти бумаги — туфтовые?

Ильин не услышал этих слов, но прочитал вопрос по губам. И выдавил из себя:

— Нет. Клянусь детьми, — нет… Документы подлинные. Там все, как было… С именами и датами. Пусти же…

* * *

Он успел подумать, что, возможно, доживает на этом свете последние минуты, а так глупо, так нелепо умирать в самом рассвете сил от асфиксии… Еще он подумал, что Черных, когда проводил с ним инструктаж и рассказывал, как действовать в похожей ситуации, десять раз повторил: главная задача — выманить Кольцова на улицу, чтобы на тротуаре сотрудники органов упаковали объект и отвезли, куда следует. Брать его в помещении, забитом людьми, никак нельзя, если этот тип вооружен, будут случайные жертвы. Если Ильин попадет в неприятную ситуацию, рассчитывает на свои силы, а какие силы после портвейна «Чашма»…

Кольцов крепко прижал противника к себе, а потом обеими руками с силой оттолкнул. Ильин впечатался спиной в витрину, зазвенело и рассыпалось, словно льдинка, толстое стекло. Он вылетел спиной на улицу, оказался на обледеневшем тротуаре, ударившись затылком, потерял сознание, но быстро пришел в себя, постарался сесть и подумал, что самое страшное позади, — он на улице, он остался жив, — и пропади все пропадом. Оттолкнувшись ладонями, присел, чувствуя головокружение и странное неудобство в верхней части живота.

Сумерки сделались синими, до ближайшего фонаря шагов десять, плохо видно, но во внутреннем кармане очки, надо их надеть… Ильин посмотрел на себя и замер от ужаса, — из живота вылезал кусок витринного стекла, страшный, с зубчатыми краями, и такой большой, что трудно было поверить тому, что видишь. Настоящей, ослепляющей боли еще не было, только жжение, будто горячей водой плеснули. Он ухватил осколок двумя руками, дернул вверх, вытащил и отбросил в сторону. Не зная, как остановить кровь, обхватил ладонями чудовищно длинную рану, боком повалился на асфальт и завыл в голос. Через минуту он увидел рядом Черных, тот подбежал, опустился на колени, приподнял его голову и стал что-то говорить, жаль, слов не разобрать.

Посетители чайной расходились, у двери возникла давка. Кольцов попал в людской водоворот, но ловко выбрался, рванулся в обратную сторону, перемахнул прилавок, оттолкнул буфетчицу плечом. Промчался по длинному темному коридору, заставленному пустыми ящиками из-под вина и коробками консервированной кильки.

У служебного выхода на улицу столкнулся с дюжим грузчиком в синем халате, тот замахнулся железной гнутой палкой, которой подцеплял и таскал за собой ящики, но Кольцов, подпрыгнув, сходу ударил его ногой в грудь. Это был встречный удар, от которого не было защиты. Грузчик взмахнул руками и влетел спиной в штабель пустых коробок и ящиков, подпиравших потолок. Сверху посыпались бутылки, какой-то мусор, замигала и погасла лампочка, стало темно.

Кольцов толкнул дверь, ведущую в проулок между домами, темный, заваленный хламом, отделенный от улицы железными прутьями забора, спустился на одну ступеньку. Еще не было непроглядной зимней темноты, сумерки разбавлял свет лампочки под отражателем. Но и в этом скудном свете было видно, как две тени отделились от противоположной стены, зашевелились, двинулись вперед.

Человеческая фигура оказалась перед Кольцовым, когда времени на отступление осталось слишком мало. Он наклонился, бросился вперед, боднул мужчину головой в живот. Когда тот еще не успел упасть, ударил вдогонку кулаком, наугад, куда придется, и прицельно рантом ботинка в колено. Пары секунд не хватило, чтобы сломать ему шею. Кольцов ударил в лицо второго человека, тот вскрикнул, еще не упав, выстрелил в темноту.

Кажется, откуда-то с неба закричали «всем сюда», резанула трель милицейского свистка. Теперь путь на улицу отрезан, но есть другая дорога. Кольцов отступил назад, через крыльцо в коридор, захлопнул дверь, задвинул засов, с другой стороны, кто-то подскочил к двери, стал молотить ногами, не от усердия, от бессилия, — кожаным ботинком железо не пробьешь. Опер отступил назад, выстрелил в замок.

Кольцов выскочил из коридора в подсобку, оттуда в большую пустую комнату, пропахшую гнилой картошкой, — в лучшие времена здесь хранили овощи и консервы. Посередине комнаты стоял подслеповатый старикан в рабочем халате, кепке и очках с толстыми стеклами. Кольцов пролетел мимо, как ураган, стараясь не толкнуть человека, но все-таки задел, старикан оказался в дальнем углу комнаты, кепка и очки улетели в коридор. Кольцов пронесся вперед, свернул налево, пробежал другим коридором, уперся в железную дверь и толкнул ее, — заперта на врезной замок.

* * *

Он развернулся и побежал назад. Старикан успел подняться, выйти в коридор и найти кепку. Кольцов подскочил к нему, простучал карманы, нащупал связку ключей, пристегнутую к брюкам стальной цепочкой, отстегнул карабин цепочки, бегом вернулся к двери, нашел в связке фигурный ключ, сунул его в скважину и повернул.

Снаружи оказался дворик, заставленный полусгнившими ящиками. Единственный выход на улицу, — через запертую калитку в дощатом заборе, по верху пустили три ряда колючки, еще не тронутой ржавчиной, с острыми шипами. Другой конец дворика упирался в глухую кирпичную стену, крашенную светло-желтой масляной краской, хорошо видны пролеты пожарной лестницы, поднимавшиеся вверх под углом сорок пять градусов до плоской железной площадки, а дальше новый подъем до следующей площадки. Примерно на уровне шестого этажа лестница обрывалась, вверх вели железные скобы, вбитые в стену.

Со стороны улицы послышался топот ног и голоса. Кольцов бросился к кирпичной стене, растолкал и повалил несколько рядов деревянных ящиков. За забором услышали эти звуки, стали стучать ногами в доски, кто-то повис на заборе, но колючка не дала лезть дальше. Пожарная лестница слишком высока, с земли не допрыгнуть, Кольцов забрался на ящики, с них на выступ в стене, подпрыгнул, ухватился за нижнюю ступеньку, составленную из прутьев арматуры, повис на ней, раскачался, забросил ногу наверх и оказался на ступеньке.

Глава 3

Быстро перебирая ногами, хватаясь за шаткие перила лестницы, Кольцов заспешил вверх к первой площадке, здесь чувствовался ветер, холодный и влажный. Кольцов стал подниматься дальше, преодолел все пролеты, когда раздался хлопок пистолетного выстрела. Отсюда, с высоты, видна кучка людей за забором, один из мужчин то ли показывает на него пальцем, то ли прицеливается из пистолета. Новый хлопок, пуля прошла слишком высоко, шлепнула в стену.

Он перелез перила лестницы, ухватился за скобу, перебросил одну ногу, перенес вес тела на нижнюю скобу и стал карабкаться вверх. Снизу трижды выстрелили, пули легли ближе, следующим прицельным выстрелом его могут достать. Ветер дунул с такой силой, словно хотел подхватить человека, как пушинку, и унести в ночь. Вытащив из кармана пистолет, он повернулся назад, держась одной рукой за скобу. Хорошо видно, как за забором топчутся несколько человек в штатском и, кажется, двое в милицейских шинелях, эти люди, наблюдая за ним, чего-то ждали.

Почти не целясь, Кольцов трижды выстрелил. Две пули попали в забор, оторвали доску. Люди рассыпалась по сторонам, попрятавшись за углы, никто не высовывается. Теперь можно лезть выше, он поставил обе ноги на скобу, хотел шагнуть вверх, но скоба будто подломилась, вылетела из стены, он повис на руках, нащупал ногой опору, неглубокую выбоину, и полез дальше. Вцепившись в жестяной желоб, закинул ногу вверх, повис на краю крыши. Снизу снова выстрелили, пули просвистели где-то близко. Оказавшись наверху, он быстро пошел вперед, стараясь не задеть головой натянутые провода.

Крыша была скользкой, с проплешинами снега и льда, но не очень крутой, скаты уходили вниз под углом тридцать градусов, быстро темнело, свет уличных фонарей сюда почти не доставал, жесть пружинила под башмаками и грохотала, словно далекий гром. Он поскользнулся и упал, стал съезжать вниз, словно с ледяной горки, но зацепился за толстый прорезиненный кабель, словно за канат, сумел подняться и заспешил дальше.

Стало совсем темно, он уперся в стенку высотой метра полтора, за ней, видимо, была другая крыша. Он пошел вверх, вдоль этой стены, надеясь, что на самой верхушке она оборвется. Но нет, стенка, достигнув верхней точки ската, пошла вниз. Кольцов споткнулся о газовый баллон, видимо, тут что-то ремонтировали, и ремонт еще не закончен. Рядом были свалены металлические уголки, нарезанные автогеном, довольно толстые, длинные и тяжелые. Кольцов подумал, что уголок пригодится, если откос следующей крыши будет крутым. Он положил уголок на стенку, подпрыгнул, зацепился и перебрался на другую крышу, эта была почти плоской, с мягкой кровлей.

Он побежал, уперся в новую стену, высокую, вскарабкался вверх по железной лестнице, оказался на крыше, скользкой и крутой, но света тут было больше. Пришлось идти медленно, осторожно ставить ноги и опираться на уголок. На короткий переход он потратил много времени, пару раз набредал на дымоходы и железные прутья антенн, оступался и не упал только чудом. Внезапно, услышав за спиной какую-то возню, он остановился, глянул через плечо и увидел, как из мрака, из ниоткуда, вылезли две мужчин в коротких пальто, один светил под ноги фонариком, освещая дорогу себе и своему спутнику, который медленно шел впереди.

Люди разговаривали тихо, вполголоса, о чем, — непонятно. Вот они остановились, второй мужчина стал светить фонариком не под ноги, а вдаль и на верх крыши. Световой круг наткнулся на фигуру Кольцова. Люди закричали, обращая свои крики неизвестно к кому, один вытащил из кармана пистолет, трижды выстрелил навскидку. Кольцов отвел руку назад, широко размахнулся и бросил в преследователей металлический уголок. Фонарь перестал светить. Показалось, будто уголок, перевернувшись в воздухе, плашмя ударил одного из мужчин в грудь, выбив какой-то странный гудящий звук, будто по пустой бочке ногой врезали. Мужчина завыл в голос, как-то тонко, визгливо, загрохотала жесть, что-то перекатывалось, переваливалось, второй мужчина громко охал и матерился. Тонкий крик сделался тише и совсем пропал.

Но этого Кольцов уже не слышал, на середине другой крыши он наткнулся на высокое чердачное окно, забранное деревянными рейками. Навалившись плечом, высадил рейки вместе с рамой, оказался на чердаке, теплом, пропахшим мышами и голубиным пометом. Некоторое время он блуждал в почти полной темноте, вышел к полуоткрытой низкой двери, она вела к черной лестнице, захламленной, спускавшейся вниз спиралью.

* * *

Через несколько минут он очутился в проходном дворе, тенью скользнул в арку, вынырнул в другом дворе, наверху светилось несколько окон, не был слышен шум улиц, с неба сыпалась снежная крупа, он снова оказался в арке, бесконечной и темной. Вышел в пустой переулок, секунду раздумывал, куда свернуть, услышав грохот трамвая, повернул на звук и помчался со всех ног, будто чувствовал, что в том трамвае — его последняя надежда на спасение.

Он добежал до остановки, когда двери еще не захлопнулись. Народа было совсем немного, впереди несколько женщин, возвращавшихся со смены на заводе, о чем-то болтали и громко смеялись, на заднем сидении спал пьяный. Кольцов бросил в кассу три копейки, открутил и оторвал билет, он сел на мягкое сидение, еще не веря в свою удачу, стряхнул пыль с рукава, надвинул кепку на глаза.

Сквозь мутное мерзлое стекло было видно, как два милиционера бегут по тротуару в противоположную сторону, туда же одна за другой промчались сначала два «уазика», желтые, с синими полосами и надписью «милиция» вдоль кузовов, а следом черная «волга» с проблесковым маячком на крыше, видно, милицейское начальство, уже узнавшее о стрельбе, выехало на место происшествия, и гэбэшники туда же.

Кольцов сошел с трамвая, увидев в окно телефонную будку. Он плотно закрыл дверь, хотя улица была пуста, набрал номер, для памяти записанный на ладони, когда Алевтина ответила, сказал:

— Этот чертов парень — гэбэшный стукач. Кажется, я от них оторвался. Но следующей будешь ты.

— Все в порядке, — сказала Алевтина, голос звучал ровно, почти спокойно. — Я поняла. Не волнуйся за меня. Я готова ко всему. К самому худшему.

— Аля, прости. Черт меня дери. Зря я…

— Не надо, — сказала она. — Ты все сделал правильно. Я люблю тебя, люблю таким, какой ты есть. Постарайся остаться целым, буду молиться за тебя. Прощай, Юра, прощай, мой родной.

Он хотел что-то сказать, какие-то важные слова, слова благодарности, нежности, любви… Все те, самые главные слова, что почему-то не успел сказать раньше, но они застряли в горле. Он почувствовал, — еще одно слово, — и он заплачет. В следующую секунду он захотел сказать последнее — «прощай», но уже пикали короткие гудки, Аля положила трубку.

* * *

Алевтина со вчерашнего вечера жила в пустой квартире, где была прописана родственница мужа, уехавшая из Питера до весны. Сейчас, опустив телефонную трубку, она некоторое время неподвижно сидела на кровати. Наконец поднялась, прошла через коридор, оказалась в гостиной, задернула шторы и включила настольную лампу. Она взяла листок бумаги и написала несколько строк, короткое письмо, в котором сказала то, что давно хотела сказать, но не решалась.

Она просила прощения у мужа за то, что любила и продолжает любить другого человека. Ей было тяжело жить двойной жизнью, было тяжело врать или просто не говорить о главном, сейчас она хочет уехать в другой город и не знает, вернется ли обратно. Для начала ей нужно разобраться в самой себе, а дальше будет видно, она сообщит мужу о своем решении, напишет или позвонит. Аля перечитала письмо и решила, что написала все не так. Письмо наверняка попадет в руки гэбистов, оно не даст много информации, но может направить их на след Юры.

Она порвала бумагу вдоль и поперек, взяла настольную зажигалку и сожгла обрывки в проволочной корзине, стоявшей у стола. Она написала новое письмо, очень сухое, избегая слов «уехать», «другой город», которые могли хотя бы намекнуть о том, куда она пропала. Написала, что ей нужно некоторое время, чтобы подумать о совместной жизни и отношении друг к другу, пока она поживет у подруги, позже позвонит. Она подумала, что настоящих близких подруг у нее нет, — но это ничего не меняет.

Аля вернулась в спальню, переоделась в скромный костюм: серую юбку и синий жакет, надела бежевый теплый плащ и беретку, положила в сумку раскладной зонт. Раскрыла шкаф настежь, из-под стопки белья вытащила собранный заранее небольшой чемодан. Через пять минут она вышла из квартиры, доехала на метро до Московского вокзала и спросила в кассе, есть ли билет на ближайший поезд до Москвы. Билетов не было, но кассирша сказала, что можно подождать, за полчаса до отправки могут отменить бронь на несколько билетов, тогда они поступят в продажу, надо встать в очередь к третьему окошку.

И вправду, за полчаса сняли бронь с пяти билетов, Але чудом достался последний, — плацкартный вагон, нижняя полка. За эти полчаса она успела купить в буфете две пачки печенья, — больше не давали, — села в вагон и стала смотреть на мокрый перрон, отражающей свет фонарей, на темные фигуры пассажиров. Она подумала, что прежняя жизнь закончилась, наверное, она навсегда уезжает из этого города, который любила всю жизнь.

Потом ей представилось, как чужие люди, мужчины в штатском и парочка милиционеров из ближайшего отделения, поднимаются по лестнице ее дома, входят в квартиру. Зовут соседей, им нужны понятые. Начинается обыск, мужчины просматривают книги в шкафу, каждую листают и бросают на пол, копаются в ящике с ее нижнем бельем, смотрят записные книжки, переходят в кухню, достают с полок банки с крупой, высыпают крупу на пол, простукивают стены в ванной…

— Сволочи, сволочи, сволочи, — шептала она. — Сволочи…

Она смотрела на людей, на мокрый перрон, на огоньки вокзала. Но вот все пришло в движение, это тронулся поезд, фигуры людей сделались расплывчатыми, свет фонарей тусклым. Она не сразу поняла, что плачет.

* * *

Кольцов вышел из телефонной будки, побрел дальше, свернул направо, эта улица была шире, но такая же темная и пустая. Мимо проехало такси с зеленым огоньком в верхнем углу лобового стекла, но он не поднял руку, сегодня лучше пользоваться общественным транспортом, завтра гэбэшники и менты обойдут все таксопарки, опросят всех таксистов, кто кого куда отвозил в промежутке от семи вечера до полуночи. Может попасться памятливый парень, он вспомнит приметы пассажира, сможет дать его словесное описание.

Надо пройти несколько кварталов, свернуть налево, там, кажется, останавливается другой трамвай, который довезет почти до гостиницы. Кольцов прошел квартала три, улица оставалась почти пустой, только по другой стороне две девушки и два парня, совсем молодые, шли и чему-то смеялись, одна из девушек держала за веревочку красный шарик, плывший за ней по воздуху.

Кольцов прошагал еще немного, миновал старый дом с лепными карнизами и портиками, дальше пошел забор, сбитый из горбыля. С другой стороны кипела работа, светил прожектор, поворачивалась стрела башенного крана, на уровне шестого этажа работала электросварка, искры сыпались густые, словно от бенгальских огней, гудела бетономешалка, в открытые ворота въехал грузовик, груженый щебнем.

— Мужчина, на минутку…

Он сбавил ход, остановился. Сзади его догнали два милиционера в зимних шинелях и шапках, один постарше, лейтенант, круглая физиономия, румяные щеки и глубоко посаженные колючие глаза. Второй милиционер, сержант, помоложе, у него была девичья нежная кожа и большие красные губы, наверняка еще в школе его прозвали губошлепом. Лица напряженные, злые, весь день патруль проболтался по улицам, только дважды зашли в помещение: пообедали в ведомственной столовой и погрелись в кафетерии, погода отвратительная, милиционеры устали.

Смена кончилась полчаса назад, но поступил приказ — продолжать патрулирование, останавливать и проверять документы у всех мужчин от двадцати до пятидесяти лет, в районе действует особо опасный рецидивист, преступник вооружен и знаком с навыками рукопашного боя. Рост от ста семидесяти пяти до ста восьмидесяти пяти сантиметров, нормального сложения, одет в черное пальто или куртку, подробного словесного описания и фотографий не имеется.

Подозрительных граждан или граждан без документов приказали доставлять в отделения и опорные пункты милиции. Принимая во внимание особую опасность преступника, в силовое единоборство с ним не вступать, предупредительных выстрелов не делать, — сразу стрелять на поражение. Такие приказы, — чтобы стрелять на поражение без предупреждения, — патрульные получали редко, кроме того, передали, что в район подтянуты милиционеры, чье дежурство уже закончилось или еще не начиналось, а также народные дружинники.

— Да-ку-менты па-рра-шу, — сказал лейтенант. — Живо…

Кольцов стоял в двух шагах от милиционеров, на его стороне элемент неожиданности, первый ход. А два шага отличное расстояние, чтобы отправить их в глубокий нокаут, одного за другим, но тлела надежда, что все можно решить спокойно, без мордобоя, и вообще с кулаками — всегда успеется. У ментов по закону нет права обыскать граждан на улице, — только в отделении, — а туда еще надо дойти. И большой вопрос, — дойдут ли менты живыми и здоровыми? Кажется, сержант прочитал эти мысли, он отступил на два шага, стянул нитяные перчатки и расстегнул кобуру. Он решал, доставать пистолет прямо сейчас или немного обождать.

— Ну? — сказал лейтенант.

— Документы? — улыбнулся Кольцов. — Это пожалуйста. Без проблем.

Чтобы милиционеры не боялись, что он вытащит ствол или перышко, — Кольцов держал руки на виду, медленно расстегнул пальто, распахнул полы.

— А что происходит, товарищи?

— Мы почем знаем, — отозвался молодой. — Есть приказ тормозить таких ухарей. Ну, вроде тебя… Гулевых… Пил сегодня?

— Сто пятьдесят для согрева. Черт, нет паспорта. Видно, вчера жена забрала. Да, вместе с получкой. Все выгребла. Ну, в потайном кармане завалялся рваный червонец, — и то ладно. На похмелку хватило.

— Сто пятьдесят… А воняет как из винного погреба. Кроме паспорта есть что-нибудь?

— На кой они мне, документы. Сегодня выходной, сутки через трое работаю. А в пивнушке паспорт не спрашивают. Так-то, братцы…

Старший патруля решал про себя, отпустить этого полупьяного мужичка, пусть катится дальше, он не уголовник, не те повадки, на внешней стороне ладоней и пальцах нет блатных татуировок, — видимо, какой-то работяга вырвался из семьи, чтобы выпить с корешами. Но конца милицейской смены не видно, отбой могут не дать до утра, пока ловят того вооруженного рецидивиста. Значит, лучше не болтаться по улицам, не мерзнуть на холодном ветру, а доставить гражданина в отделение, и там, пока его проверят по картотеке, они с напарником посидят в тепле, покурят и узнают, из-за чего в районе такой страшный кипеш, — этот вариант лейтенанту понравился.

— Следуй вперед, до конца улицы, — он зашел сзади и толкнул Кольцова кулаком в спину. — На углу остановись. Руки в карманы не опускать. Держать сзади.

Глава 4

Они двинулись вдоль забора стройки, когда до ворот осталось несколько метров, Кольцов, не сбавляя шага, повернул голову и спросил, можно ли закурить. Вместо ответа, лейтенант ткнул его кулаком в спину, но Кольцов уже увидел все, что хотел: лейтенант шел на расстоянии двух шагов, на шаг дальше держался сержант, он так и не вытащил пистолета из кобуры. Кольцов развернулся на каблуках, ногой ударил в колено лейтенанта, стараясь, чтобы рант ботинка попал, куда он целил, вдогонку влепил кулак в подбородок, — лейтенант отлетел в сторону мешком рухнул под забор. Нападение оказалось настолько неожиданным, что сержант застыл на месте с открытым ртом, Кольцов срубил его крюком в ухо, — милиционер, потеряв шапку, полетел куда-то в темноту, под забор.

Кольцов сунул руки в карманы и хотел быстро уйти, но в десяти шагах сзади появилась женщина в сером пальто, она бросила сумки на землю, открыла рот и закричала громко, пронзительно, словно сирена завыла. Кажется, сзади из темной глубины улицы к нему бегут еще трое в форменных милицейских шинелях. Он успел подумать, что все эти события, все неудачи произошли одна за другой как раз в ту минуту, когда он уже ушел от погони, оказался в безопасном месте и мысленно готовился растянуться на гостиничной кровати. Кольцов побежал вперед, миновал распахнутые ворота, мельком увидел освещенный прожекторами трехэтажный дом красного кирпича, пару грузовиков, ожидающих разгрузки, плиты перекрытия, сложенные одна на другую, груды щебня.

Услышав, как по всем окрестностям разлилась трель милицейского свистка, он прибавил скорости, решая задачу: кто мог свистеть, если оба милиционера, лежавшие под забором, еще не скоро придут в себя. Надо добежать до конца улицы, свернуть в ту сторону, где не будет людей, а там уж как повезет, он увидел, как на его стороне из-за дальнего угла выскочили двое в шинелях и зимних шапках, бросились навстречу, спустя мгновение вдалеке на другой стороне показались еще трое, эти одеты в куртки или короткие пальто, — наверное, оперативники в штатском. Тот, кто бежал первым остановился, достал что-то из-за пазухи и побежал дальше.

Кольцов повернул назад, нырнул в распахнутые ворота, оказался на стройке, рванул в дальнюю темную часть пустыря, где в заборе наверняка должен быть лаз, а там по темноте, в лабиринте переулков — ищи его. Он оказался в той части стройки, куда не добивал прожектор, вот он забор, но не деревянный, а бетонный, из прямоугольных трехметровых плит, над которыми размотали и закрепили спираль колючей проволоки. Господи, что тут строят, секретный объект или правительственную резиденцию… Теперь он попал на освещенное место, побежал вдоль забора к недостроенному дому.

Увидел, как через ворота забежали трое в штатском, остановились, озираются по сторонам, еще не заметили его или ждут подкрепления. Кольцов подбежал к «КамАЗу», шагнул на ступеньку, распахнул дверцу, кабина пуста, движок работает. Он хотел подняться выше, но кто-то с силой дернул его сзади за полу пальто, заставил спрыгнуть на землю. Это был румяный мужчина в толстом свитере и брезентовой куртке.

— Ты куда собрался? — заорал он.

Он шагнул вперед, поднял кулак, Кольцов нырнул под удар, но человек двигался быстро, своими красными ручищами он ухватил противника за пальто на груди, потом за горло, стал сжимать пальцы. Кольцов пнул его ногой, коленом в пах, с двух сторон одновременно ударил кулаками по ушам. Человек ослеп от боли, отступил, Кольцов навернул ребром ладони по шее. На помощь водителю бежал какой-то мужчина в рабочей спецовке, высокий, с длинными руками. Кольцов шагнул вперед, приложил его снизу открытой ладонью в основание носа, поставил подножку, мужчина тяжело упал, выбросив вперед руки, застонал и, оценив шансы, не захотел вставать.

Кольцов залез в кабину, переключил передачу, машина вздрогнула и тронулась с места. Он видел, как на дороге возле раскрытых ворот в нерешительности застыла группа людей, парни в штатском и милиционеры в форменных шинелях, один из милиционеров вскинул руку с пистолетом и выстрелил несколько раз, но неточно, только одна пуля пробила правое лобовое стекло. Машина разгонялась медленно, словно нехотя, было видно, как милиционеры разбежались по сторонам, а какой-то человек в штатском не отступил с дороги, поднял руку с пистолетом, сохраняя хладнокровие, прицеливался в водителя, Кольцов, уходя с линии огня, вывернул руль вправо, на кучу гравия, инстинктивно вжал голову в плечи.

«КамАЗ» накренился, казалось, он должен завалиться на бок, но каким-то чудом устоял на колесах, где-то сбоку один за другим защелкали выстрелы, грузовик врезался в деревянный столб забора, выходящего на улицу, сломал его, словно спичку, разбил в щепки две секции. Кольцов сбросил скорость, медленно развернулся, смяв «жигули» у противоположной обочины, поехал к перекрестку, зацепив милицейскую «волгу», только подъехавшую, — пассажиры и водитель, заметив опасность, высыпали на дорогу и бросились кто куда.

В следующую секунду грузовик врезался в заднюю часть милицейских «жигулей», перегородивших путь, машину развернуло вдоль улицы, отбросило вперед, с крыши слетела мигалка, рассыпались боковые стекла. Кольцов, доехав до перекрестка, свернул налево, погнал вперед, куда глаза глядели. Теперь он чувствовал, что «КамАЗ» трудно удержать на дороге, его клонило вправо, — наверное, пули пробили задний скат, — по касательной грузовик задел несколько припаркованных машин, и, если не держать баранку мертвой хваткой, эта поездка могла закончиться совсем плохо.

Встречных машин почти не попадалось, изредка появлялись и пропадали люди, похожие на бесплотные тени. Кольцов, путая следы, сделал несколько поворотов, помял парочку машин, и сам потерял ориентировку. Наконец, на одном из домов прочитал название улицы, значит, он неподалеку от набережной, тут пусто, нет машин и людей, хорошее место, чтобы закончить путешествие. Он врезался в «москвич», припаркованный возле старинного особняка, грузовик вздрогнул и остановился.

Кольцов вытащил платок, стер пальцы с переключателя скоростей, руля и дверной ручки, толкнул ее плечом и спрыгнул на асфальт. Возле машины стоял здоровенный пузатый дядька, неизвестно откуда взявшийся, в своем зеленоватом в темную клетку пальто он выглядел странно, будто украл арбуз и спрятал его на животе. Пешеход рассматривал помятый «москвич» и передок грузовика, фару, разбитую пулей.

— Серьезно ты тачку долбанул, — сказал человек, он сдвинул кепку на лоб, почесал затылок. — Да, вовек не расплатишься. Так-то… По всей строгости закона осудят. Мой совет: лучше сам сдайся. На углу телефон-автомат, звонок в милицию бесплатный. А ты как думал?

— А я никак не думал, — ответил Кольцов.

В следующую секунду его левый кулак вылетел из-за спины и влепился в верхнюю челюсть, другой кулак саданул в ухо, срубил гражданина с ног и отправил в глубокий нокаут. Дядька грохнулся на асфальт, кепка покатилась под колеса, из-под пальто вывалились мятые женские вещи и светлая кожаная сумочка. Кольцов побежал вперед, сделал несколько поворотов, сбавил скорость, вышел на широкую улицу, сел на трамвай и поехал в сторону центра. Через час с небольшим он переступил порог гостиничного номера, сбросил пальто, стянул ботинки.

Он принял душ, упал поперек кровати, но не заснул, он лежал на спине и думал о том, что сейчас делает Аля, где она. Потом стал прикидывать, сколько времени осталось у него. Утром милиционеры разошлют ориентировки по городу и области, разумеется, там будет не настоящая фотография, а его композиционный портрет, составленный со слов случайных людей. Такие портреты не похожи на реального человека, но от этого не легче, в любом случае его будут искать, перевернут вверх дном весь город, особенно постараются завтра и послезавтра, когда не найдут, решат, что Кольцов уже отбыл из Питера на попутных машинах, или на поезде, сунув взятку проводнику, или залез в пустой товарный вагон…

Если в следующие два-три дня его не запрут в камере, значит, самое страшное позади, он родился в рубашке.

* * *

Максим Иванович Попов, муж Али, вернулся из командировки под утро, с вокзала его довезла до дома служебная машина. Он поднялся на этаж, вышел из лифта и остановился, пораженный зрелищем, — дверь квартиры была приоткрыта, на пороге стояли два незнакомых мужчины, один — полный дядька в расстегнутом коротком пальто, другой, помоложе, в сером плаще. Попов подумал, что попал не на свой этаж. За секунду пролетела целая вереница догадок, одна хуже другой, он решил, что с Алей какие-то неприятности, но отбросил эту мысль. Человек в сером макинтоше раскрыл красную книжечку: капитан Вадим Алексеев ленинградское управление КГБ.

Алексеев приказал поставить портфель на пол, встать лицом к стене, поднять руки и расставить ноги. Толстый дядька быстро и ловко, проверил карманы, прощупал подкладку плаща и даже складки одежды. Вытащил и передал Алексееву бумажник, служебное удостоверение и связку ключей. После этого Попову разрешили опустить руки, войти в квартиру и сесть на стул, стоявший точно посередине кабинета. Верхний свет был погашен, горела только настольная лампа и торшер в углу.

Обыск здесь уже завершился. Но на кухне, в спальне и гостиной оперативники, судя по голосам и звукам, еще не закончили или только начинают. Попов смотрел на разоренный кабинет и в груди закипала злость, на глаза наворачивались слезы. Дверцы книжных шкафов были распахнуты, на пол вывалены бесценные книги и папки с секретными бумагами, барометр и три картины с морскими пейзажами были сняты со стен и стояли в углу, ту картину, что побольше, кажется, разорвали, на письменном столе разгром. Потрясенный и униженный личным обыском и этим ужасным беспорядком, Попов испытывал такое ощущение, будто его публично, при большом скоплении народа, отхлестали по щекам.

Из другой комнаты вошел мужчина в штатском костюме. Он включил верхний свет, показал удостоверение: Павел Андреевич Черных майор Госбезопасности.

Черных сел на диван и сказал:

— У меня есть вопросы. Начнем с простого. Только не говорите, что у вас отшибло память. У меня сейчас нет настроения и времени на вранье.

Попов почувствовал себя так, будто его снова хлестнули по щекам.

— Я капитан первого ранга, — сказал он. — Если переводить на сухопутные звания, — я полковник. А ты всего-навсего майор. И служу я, между прочим, в контрразведке Балтийского флота.

Он хотел добавить, что он не позволит устраивать эту вакханалию в своей квартире, Черных — мальчишка в сравнении с ним, и кто ему дал право разговаривать по-хамски с морским офицером, но не успел рта раскрыть.

— Вопрос касается вашей жены, — сказал Черных. — Мне нужно знать, где она сейчас может находиться?

— С ней что-то случилось? — сердце Попова забилось часто и неровно.

— Возможно. Итак, где она?

Попов назвал имена двух подруг Али, потом вспомнил еще одно имя. Черных сказал, что у этих женщина Алевтины нет и предложил еще подумать. Попову пришло в голову, что Аля могла заехать в квартиру его пожилой тетки, которая на зиму уезжала к родственникам в Анапу, а ключи оставляла ему. Да, конечно, Алевтина могла остаться там ночевать, так уже было… Черных ответил, что о тетке слышит первый раз, позвал оперативников, дежуривших на лестнице, и отправил их по адресу. Попову приказал пересесть на диван и ждать.

Время шло медленно, Попов ерзал на диване, словно на раскаленной сковороде, и слушал, как в соседней комнате простукивают и двигают мебель. Теперь он беспокоился не о сохранности вещей, сердце побаливало, его переполняли страхи за Алю: где она, что с ней, как связана его жена с этими чекистами, с гнусным обыском… Он хотел сказать, что у него проблемы с сердцем, а лекарство в верхнем ящике стола, но ничего не сказал, решив, что просить о чем-то этих людей, — значит, снова унизиться перед ними. Оперативники вернулись, когда давно рассвело, они о чем-то поговорили с Черных в прихожей. Майор вернулся, сунул в руки Попова листок бумаги и спросил, кто написал записку.

— Похоже, Аля, — ответил Максим Иванович. — Ее почерк.

— Вы служите к контрразведке, — Черных сел на угол стола, уперся одной ногой в пол, а другую свесил. — Если бы вы по-умному относились к своим обязанностям, мы бы не встретились здесь и сейчас. А КГБ ни вашей персоной, ни вашей, так сказать, женой не заинтересовался бы. Вы человек в контрразведке — лишний, ваша карьера закончена. И муж вы плохой, если у себя под носом, в семье, не можете разглядеть предательства.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать? — Максим Иванович привстал со стула. Но сзади кто-то выступил из темноты, положил на плечи тяжелые руки, — и он сел, не стал сопротивляться. — Теперь я могу быть свободен?

Черных легко, без напряжения рассмеялся.

— Вы с ума сошли, гражданин Попов. Мы даже поговорить не успели. К вам много вопросов. Теперь мы встретимся в казенном доме, в «Крестах». Уже скоро.

В комнату вошел еще один оперативник, двое встали у двери, Попову приказали вытянуть вперед руки, защелкнулись браслеты наручников. Двое дюжих молодцов подняли его за плечи и потащили на лестницу, он сам, парализованный тем, что увидел, письмом Али, ее исчезновением и этим ужасным разговором с гэбистом, идти без посторонней помощи не мог.

Часть седьмая: майор Черных

Глава 1

Гроб с телом Сергея Ильина доставили из Ленинграда в Москву через два дня после его гибели, подготовили приказ о награждении чекиста орденом боевого красного знамени, посмертно. Но кто-то сверху сделал замечание, мол, эта награда для высшего командного состава, и поэтому все переиграли, решили, — в самый раз будет орден красной звезды. Вскрытие сделали в Лефортовском судебном морге, результаты не стали неожиданностью, смерть наступила в следствие глубокого колото-резаного ранения брюшной области, селезёнки и печени, как следствие, потери крови. Проще сказать: кусок толстого витринного стекла упал острием вниз, когда Ильин лежал на спине, без сознания и находился в беспомощном состоянии, разрубил печень, задел другие внутренние органы.

Похороны назначили на четверг, начальство решало, как проститься с одним из лучших оперативных сотрудников, геройски погибшим на боевом задании. В последние годы чекисты крайне редко погибали при исполнении, поэтому этот случай — особый, надо бы приподнять это мероприятие, устроить гражданскую панихиду в клубе имени Дзержинского, что через дорогу от главного здания КГБ. Это вполне логично, подвиг Ильина, достоин того, чтобы гроб с телом бесстрашного чекиста постоял на сцене клуба, где по государственным праздникам выступают известные артисты, даже Алла Пугачева.

Почетный караул, венки, большая фотография в черной рамке. Мимо него под музыку Шопена пройдут кадровые сотрудники Госбезопасности и, разумеется, ветераны. Безутешная старуха мать будет принимать соболезнования. И, конечно, сестра, она тоже…

Но кто-то сверху опять поправил: ни к чему все эти торжественные мероприятия прямо под окнами главного здания Госбезопасности, и вообще — Ильин дослужился только до капитана, вот если бы генерал так погиб, тогда другое дело… Но такого не бывает, чтобы генерал погиб, да еще при исполнении… Надо организовать прощание в ритуальном зале при крематории. И чтобы все скромно, и не надо сгонять гуртом чекистов, занятых на работе, иначе, узнав о похоронах, понаедут иностранцы с фотоаппаратами, — только этого не хватало.

Позвать друзей, коллег и двух-трех ветеранов, все в штатской одежде, — пусть скажут несколько слов, плюс цветы и два-три венка от Комитета и профкома, — на этом шабаш. Матери выдать единовременное пособие в размере двух окладов сына, ныне покойного, плюс продукты и водку, — на поминки.

* * *

Был серый теплый день, моросил дождь. Здание белого камня, где проходила гражданская панихида, оказалось огромным и холодным. Вроде и людей собралось немало, а взглянуть со стороны — жалкая кучка. Всех выстроили полукругом возле постамента с гробом. Первым к микрофону подошел старый генерал в отставке, он один вопреки рекомендациям, явился в парадном мундире, с орденской колодкой на груди и тростью. Он не любил пропускать похороны сослуживцев, в минуту прощания казалось, что он обманул саму смерть, она приходила за ним, стариком, но по ошибке схватила молодого парня. Генерал проблеял что-то невразумительное, сердито постучал тростью по полу и, вытирая слезы, отошел в сторону.

К микрофону подходили по одному бывшие друзья Ильина и ветераны. Все они трогали руками микрофон и штатив, и тогда из динамиков доносился дикий свист, а затем странные звуки, будто хрипела загнанная лошадь. Друзья покойного говорили, что смерть вырывает из наших рядов самых смелых бойцов, ветераны говорили, что надо теснее сомкнуть ряды и продолжить беспощадную борьбу на невидимом фронте.

Павел Черных, в синем парадном костюме и черном плаще, тоже выступил, хотел сказать от души, о настоящей мужской дружбе, проверенной годами, когда один за другого, товарищ за товарища — в огонь и в воду, и еще о боевом братстве, и о скромности Ильина, его готовности всегда откликнуться на чужую беду, прийти на помощь. Но опять наружу выпер набор казенных штампованных фраз, которые здесь уже не раз повторяли, недовольный собой, он отступил назад, достал платок и высморкался.

В эту скорбную минуту хотелось плакать, но слез не было, только этот чертов насморк. Пришлось долго стоять, ждать, когда кончится затянувшаяся бодяга, никчемная говорильня, но конца не было. За представителем месткома к микрофону вышел некто Зенцов, секретарь первичной партийной организации. Он тоже высморкался, потрогал руками штатив, будто проверял его устойчивость, — оглушительно засвистело, захрипела загнанная лошадь. Мужчина достал из кармана бумажку и стал читать.

Черных стоял, опустив взгляд, думал, как глупо устроена человеческая жизнь. Ильин тоже погиб по-глупому, ни за понюшку табаку, зазря. О чем он думал, истекая кровью на грязном тротуаре? Вокруг было много людей, поддатые мужики толкались, выходя на улицу из питейного заведения, где-то совсем близко орал пьяный. Наверное, Ильин думал, что никто не поможет, не сумеет остановить кровь, «скорая» примчится, когда тело уже остынет, а снежинки перестанут таять на лбу и щеках. О чем же он все-таки думал в свои последние минуты? Голова Ильина оставалась ясной, он почти не чувствовал боли, но хорошо понимал, что все кончено, и в запасе всего несколько минут…

К микрофону вышел товарищ со скорбным лицом, он не представился, видимо, из той породы начальства, которую и так, без слов, все должны узнавать. Погладил выпуклый живот, поправил галстук, потрогал штатив, — на этот раз зазвенели колокола, раздался визг и свист, дыхание агонизирующей лошади. Человек полез за бумажкой и стал читать, кажется, тот же самый текст, слово в слово, что и секретарь партийной организации.

Ильина, конечно, перехвалили. Если простодушный человек услышит всю эту загробную музыку и траурные речи, то решит, — на капитане Ильине, как на гвозде, держалась вся советская Госбезопасность. Но вот гвоздь выдернули, — и завтра все посыплется.

Впрочем, для Черных так оно и было, — погиб близкий друг. А Кольцов, каков малый, каков сукин сын… Не напрягаясь, даже не вспотев, выдоил из опытного чекиста все строго секретные сведения, которые его интересовали, забрал бумаги. Черных десять, двадцать раз прослушал запись того последнего разговора в «Парусе». Ильин был на сто процентов уверен, что Кузнецова с минуты на минуту, как они выйдут из забегаловки, упакуют или пристрелят, и, чтобы поддерживать разговор и расположить к себе противника, вывалил все, что знал, все секреты, государственные тайны… И копии секретных бумаг отдал, а через несколько минут сам погиб, бездарно и нелепо, а враг ушел, как сквозь пальцы вода. Даже спасибо не сказал за шикарный подарок, даже не попрощался. Вот же падла…

* * *

Домой к Ильину, где накрыли стол, на казенном автобусе поехало около двадцати чекистов и несколько родственников. В квартире почему-то говорили шепотом, да и темы подходящей не нашлось, больше молчали, курили не лестнице, плакали какие-то женщины, было душно. Быстро стали расходиться. Перед уходом еще раз выражали соболезнования Зинаиде, сестре Ильина, его матери Вере Петровне. Это была довольно высокая женщина, с грустным худым лицом, в очках с выпуклыми стеклами, какая-то постная, бескровная. Она взяла Черных за руку, потянула за собой в соседнюю комнату, зажгла верхний свет и настольную лампу. Она сказала, что Черных прямо сейчас должен выбрать что-нибудь на память о сыне, — они были добрыми друзьями, она хочет, чтобы Черных иногда вспоминал о Сергее.

Открыла ящики стола и секретер, не надо стесняться, берите, что нравится. Вот хотя бы немецкую портативную пишущую машинку — она совсем маленькая и плоская, Сергей ее по случаю купил. А вот в шкафу новый костюм и много хороших почти новых носильных вещей, но они вряд ли подойдут, — Сергей был чуть ниже ростом и не самого крепкого сложения. Черных положил глаз на пишущую машинку, пригодилась бы дома готовить документы, но вещь дорогая, такую трудно достать в Москве, — но просить неудобно. Вера Петровна поняла его желание, быстро нашла верхнюю крышку, сунула все в безразмерную сумку, хотела еще что-то дать, но Черных отказался.

— После Сергея остались кое-какие записи, — сказала Вера Петровна. — У меня глаза больные, я это читать не могу. И дочери не разрешила. Тут, может быть, что-то секретное, по работе. Вот я все бумаги в папку сложила, и вам отдаю, авось, пригодится.

Она сунула папку в ту же сумку с машинкой. Черных спустился на лифте, прошагал пару кварталов, поймал такси и доехал до дома.

* * *

Он переоделся в тренировочный костюм, из початой бутылки налил полстакана водки, сел за кухонный стол. Выпив, походил по квартире, проверил пишущую машинку, прекрасная вещь, работает, как часы. Еще побродил по квартире, вернулся на кухню, плеснул в стакан остатки водки, но пить не стал. Раскрыл черную папку и стал разбирать бумажки: вот не запечатанный без адреса конверт с письмом, он вытащил листок пробежал глазами машинописный текст, перечитал его и чуть не упал с табуретки.

Некая дама, называвшая себя благожелательницей, писала, что Черных по сей день продолжает вести безнравственный разгульный образ жизни, встречаясь с сомнительными женщинами, занимается развратом и пьянством, не стесняясь, рассказывает антисоветские анекдоты и поливает грязью руководство КГБ, говорит, что начальство — сплошь недоумки и уроды. Он позорит честь офицера и своих геройских коллег, которые защищают Родину, идут под пули, не жалея себя и так далее.

Грязи столько, что хоть галоши надевай, но это еще не все: буквально на днях автор письма видела Черных в обществе иностранной гражданки, очень подозрительной особы. Парочка прогуливались по берегу Москва реки в ЦПКО имени Горького, затем они сели на лавочку. Черных был возбужден и взволнован, он что-то рассказывал женщине, оживленно жестикулировал, а она записывала в блокнотик.

Черных чувствовал себя так, будто, выступая на боксерском ринге, пропустил удар в голову и в челюсть, боль замутила взгляд, не хватало воздуха, кухонные полки закружились перед глазами, будто матрешки, они водили хоровод, дергались и прыгали. Черных порылся в папке, нашел черновик этого паскудного письма, написанный рукой Ильина, были тут и другие сочинения на вольную тему, начатые и брошенные на середине, а в них — все та же грязь, ложь, подлость.

— Зачем? — спросил себя Черных. — Ну, блин, на кой хрен? Ну, зачем?

Надо пойти с этими письмами к начальству, пусть увидят, кто занимался паскудным сочинительством, а с него, Павла Черных, снимут все подозрения. Завтра же надо идти, не откладывая, он посидел за столом, прикурил сигарету, подумал, вспомнил мать Ильина, эту жалкую старуху, раздавленную горем. Теперь у нее отнимут геройский облик сына, его подвиг. Не будут на День чекиста присылать продуктовый заказ, а ей как же жить дальше, изо дня в день, из недели в неделю, — с этим неподъемным горем. Добрые люди, а таких много найдется, все расскажут, передадут: сын — полная сволочь.

Конечно, она не поверит, а если и поверит, не сразу. Официально от начальства ничего никогда не добьешься, но найдутся доброхоты с длинными языками — это обязательно. Черных порвал письма на мелкие кусочки и бросил в помойное ведро, допил водку и вытер губы кулаком. Сейчас ему казалось, что он похоронил Ильина второй раз, и добрую память о нем, — навсегда.

— Вот же падаль, — сказал он. — Какая же мразь…

В эту минуту ему захотелось уехать из этого города, может быть, из этой страны. Уехать надолго, и постараться все забыть.

* * *

Утром Черных собрал оперативников в своем кабинете. За приставным столом и на кожаном диване расселись двенадцать мужчин в штатском, в основном это были люди серьезные, с опытом, около сорока и даже старше. Черных был одет в тот же лучший костюм, в котором вчера был на поминках, белую рубашку он поменял на голубую, а темный галстук на полосатый. Он не стал рассиживаться за столом, а прошелся по кабинету, — так ему было легче говорить, слова сами складывались в предложения, и все получалось, как надо: просто и убедительно.

Настроение оперов было паршивое, — Ильин погиб, убийца ушел, все придется начинать сначала, разматывать эту ниточку, гнилую и тонкую, готовую в любой момент оборваться. Но это дело — привычное. Хуже, когда свои в спину нож всаживают. В течение недели в газетенках, которые называют себя партийными, в «Советской России» и «Социалистической индустрии», тиснули две статейки, после которых хочется все бросить и рапорт написать. И еще журнал «Огонек» добавил от всей души, опять та же тема — в бардаке, который в стране творится, виноват КГБ.

А Горбачев хлопает ушами и слушает жидов типа главного редактора «Огонька» Виталия Коротича, который недавно в своей книжонке «Лицо ненависти» Америку дерьмом и помоями поливал, теперь поменял мнение, потому что так выгоднее, — американцы стали хорошими, а все беды — от комитетчиков и гэбэшников. И этот паскудный тип дверь в кабинет Горбачева ногой открывает, пнет — и там, и шепчет на ухо генеральному секретарю партии про заговор чекистов, — а тот слушает, развесив уши.

Оперативники ни в бога, ни в черта не верят, но газеты читают, за эти годы горбачевской перестройки их столько раз били, что живого места не осталось, но они видят правду, знают ее: Горбачев их предал, отдал на съедение газетным писакам, и разному сброду — пусть оплевывают госбезопасность. А всякие Коротичи сумели все так повернуть, что вроде бы во всем виноват Сталин, но… Выполняли преступные приказы гэбисты, — они расстреливали цвет нации, пытали лучших сынов отечества, все они… Скоро сознательные граждане начнут вешать на фонарях своих обидчиков. И так изо дня в день, все газеты об этом трубят с утра до ночи. Интересно знать: у кого Михаил Сергеевич попросит защиты, когда придут по его душу? К Коротичу побежит?

Черных с простыми оперативниками каждый день работает и видит, что пашут через силу. Сейчас нужны не высокие слова о Родине и партии, нужно что-то человеческое, что подтолкнет людей, поможет завершить дело. Черных сказал, что вчера простился с Сергеем Ильиным, об этом трудно говорить, потому что сам Черных, потеряв близкого друга, получил такую рану в сердце, которая будет болеть и кровоточить еще долгие годы.

Все знают, каким человеком был Сергей: честным, неподкупным. В этом месте Черных закашлялся, хотелось сказать другие слова, прямо противоположные, резкие и грубые, но он не сбился с курса. Сергей Ильин не прятался от опасности, был всегда впереди и так далее. Он сам вызвался пойти на встречу с будущим убийцей, хоть и знал о смертельной опасности, но в этот раз удача играла за другую команду и так далее. Теперь они обязаны уничтожить подонков, виновных в смерти друга, это дело чести каждого чекиста и прочее. И точка. Все, хватит патетики, он ведь не бойцов из окопа в атаку поднимает на фашистские танки.

Черных сел за стол и перешел к делу.

Имя убийцы известно, — Кузнецов, с него и надо начинать, но подобраться к этому матерому зверю пока не удается, — хорошо бы поторопить события. Любовница Кузнецова — некая Алевтина Крылова — это ключик к нему. Ее муж, бывший флотский контрразведчик, задержан, но показаний, нужных следствию, пока не дал, питерские чекисты сейчас работают с ним. Вероятно, из Ленинграда Крылова уехала, след ее временно потерялся, первая задача найти эту женщину, весьма интересную особу во всех отношениях, — а там будет легче.

Заглянув в блокнот, он продиктовал имена, фамилии и адреса знакомых и родственников Крыловой, разбросанных по всему Союзу, распределил, кому и чем заниматься, — и закончил совещание.

Глава 2

Теперь обязанности погибшего капитана Сергея Ильина исполнял старший лейтенант Анатолий Соколик. Это был молодой офицер, недавно переведенный в центральный аппарат КГБ из Куйбышева. Там он и еще ряд местных чекистов преуспели, отправив за решетку целую группировку расхитителей и спекулянтов запчастями, похищенными и вывезенными прямо с территории АвтоВАЗа. Милиции это дело оказалось не по зубам, они сами замазаны по самую макушку, поэтому наверху решили подключить КГБ, начали с Тольятти, а дальше круг расширился, захватил и Куйбышев, даже к Москве пошел. И все растет, и конца ему не видно… До сих пор оставались в этом большом деле несколько кровавых эпизодов, страшных в своей жестокости, их выделили в отдельное производство, но пока еще не раскрутили.

С Соколиком в ресторане не посидишь, не поболтаешь о женщинах, — слишком молод, — но он крепкий сообразительный парень, второй разряд по самбо, — но, это главное, не бегает от бумажной работы. Теперь с утра на столе Черных появлялась папка с новыми материалами, подготовленными и обработанными Соколиком. У героического Ильина, что б его на том свете вырвало, оперативный материал обычно был готов только к полудню, а то и к обеду. А сегодня Черных в десять утра прочитал все свежие документы, начал с заключения комиссии КГБ по группе московских и армянских оперативников, которые были командированы в Армению, чтобы задержать гражданина Сурена Мирзаяна, бывшего капитана морской пехоты, объявленного во всесоюзный розыск и скрывавшегося под именем Сурена Погосяна.

Операция совпала по времени с землетрясением, разрушившим жилые дома и здания производственного назначения. Из шести сотрудников ереванского КГБ погибло пятеро, плюс четверо москвичей, их тела опознаны родственниками и сослуживцами, еще трое пока числятся пропавшими без вести. По мнению экспертов, Сурен Мирзаян, находившийся рядом с чекистами, тоже погиб и был похоронен в одной из братских могил, которые разбросаны по окраинам Степанакерта. Туда свозили трупы, тронутые разложением, и во избежание появления очагов болезней, хоронили даже в тех случаях, когда не было документов, личность не устанавливали, торопились.

Черных задрал ноги на стол и, переваривая информацию, созерцал небольшой бюст Карла Маркса. Кажется, у этого деятеля волосатость тела превышала все разумные нормы, на лице густая шерсть доставала, как у обезьяны, до самых глаз. Если бы современники стригли его как овцу, не давали писать разные глупости, то сделали большой подарок человечеству, и Карлуша принес больше пользы, давая людям шерсть. И за какие заслуги в СССР до сих пор делают скульптурные формы этого животного? Черных носком ботинка столкнул бюст Карла Маркса со стола. Судя по звуку, он упал на паркет и не разбился, что ж, придется повторить попытку… Итак, погибли чекисты, но теперь нет в живых и главного персонажа этой истории — бывшего капитана морпехов, добрая новость… За помин его души вечерком надо махнуть грамм сто беленькой.

Но эта радость оказалась не единственной, — из Ленинграда поступило два сообщения. Органами внутренних дел и сотрудниками КГБ задержан бывший прапорщик морской пехоты, ныне водитель грузовика Роман Ищенко, его подозревают в хищении с территории стройки шести рулонов линолеума, предназначенных для внутренней отделки административного здания, подозреваемый находится под стражей в СИЗО «Кресты».

Показания по существу дать отказывается, утверждая, что в кузове линолеум не прятал, его якобы кто-то подбросил, чтобы тайком вывезти со стройки или, что вероятнее всего, — отправить в тюрьму невинного человека. Так, так… К краже государственного имущества можно приклеить еще какую-нибудь статейку, обвинить Ищенко в мужеложестве или педофилии, чтобы свою десятку он получил. А там уж, будучи на зоне, он наверняка станет конченым психопатом и совершит очередное преступное деяние, приткнет бригадира заточкой или лепилу в медсанчасти прирежет, Ищенко выйдет на волю стариком, хотя в тех местах до старости редко доживают. Вопрос закрыт.

Следующий рапорт из Ленинградского управления КГБ об еще одном типе, это некий Артур Зарецкий, бывший лейтенант морской пехоты. В той переделке он получил тяжелое ранение в правую ногу, был контужен. С тех пор ходит с палочкой, заговаривался, человек замкнутый, друзей нет, к тому же крепко выпивает. Получает пенсию по инвалидности, живет в одной квартире с матерью и сестрой, подрабатывает в местной церкви, убирает недогоревшие свечи, подметает территорию. С памятью Зарецкий не в ладах, что помнил, давно пропил. Этого парня можно было и не трогать, он не опасен, но, когда отдан приказ, любую работу надо доводить до конца.

Церковь стоит рядом с пустырем, там полно одичавших собак, они целыми днями ищут пропитание, в голодные дни могут и человека покусать, такие случаи были. Зарецкого задержали по пути на работу, недалеко от церкви, обыскали, нашли нож, который эксперты идентифицировали как холодное оружие. Под протокол задержанный Зарецкий пояснил, что нож нужен на всякий случай, — вдруг бешеная собака бросится, чем от нее отбиваться? Ношение холодного оружия — это статья УК, реальный срок. Опять же к этой статье можно что-нибудь прицепить, надо подумать что…

Черных позвонил в Ленинград, его соединили со следователем, который занимался делом Зарецкого. Было плохо слышно, Черных сказал, чтобы резину не тянули: оформляйте документы и передавайте дело в суд, но сначала подумайте, что бы еще Зарецкому навесить помимо этого несчастного ножичка, чтобы срок вышел посолиднее.

* * *

В дверь постучали, вошел Соколик, он положил на стол справку Главного управления внутренних дел Москвы и сказал, что в ГУВД всех крупных городов была отправлена ориентировка на Крылову, как только женщина исчезла в неизвестном направлении. Эта стандартная процедура, подобные ориентировки КГБ пачками рассылает, да мало кого ловят. Соколик говорил медленно, с непонятным скрытым торжеством, Черных пробежал глазами текст, перечитал его и подумал, что Бог на свете все же есть, — если фарт пошел, то оттопыривай карманы…

Из документа следовало, что шесть дней назад на железнодорожных путях неподалеку от Комсомольского вокзала скорым поездом была сбита женщина, ориентировочно лет тридцати-сорока, она получила тяжелые травмы и умерла на месте, труп доставлен в судебный морг при институте Склифосовского. Женщина имела при себе небольшой чемодан с вещами, документов там не обнаружено, но на следующий день в пальто был найден паспорт на имя Алевтины Ивановны Крыловой, проживающей в Ленинграде по такому-то адресу.

— Вот же суки, эти менты, — Черных грохнул по столу кулаком. — Вот ублюдки… Четверо суток ничего не присылали. А нам позарез нужна эта баба. За такие задержки надо судить показательным судом и к высшей мере, — на Лобном месте при большом скоплении народа к чертовой матери отрезать яйца.

Он поднял трубку, вызвал машину и сказал Соколику, чтобы собирался, надо ехать. Через полчаса комитетская «волга» остановилась у старого трехэтажного здания красного кирпича, Соколик первым взлетел на крыльцо под навесом из листового железа, распахнул дверь.

Спустились в подвал, в тесном кабинете их ждал судебный эксперт Павел Ремизов, плотный мужчина лет тридцати пяти с аккуратной бородкой, через стекла очков на чекистов смотрели грустные с поволокой глаза. Кое-как расселись, свет проникал через окошечко под потолком, хозяин кабинета включил настольную лампу и верхний свет, не дожидаясь вопросов, рассказал, что труп привезли шестого дня под вечер, неподалеку от Казанского вокзала женщина пересекала пути напрямик, за проходившей электричкой не увидела встречного поезда.

Множественные переломы конечностей, позвоночника, разрыв внутренних органов, удар был чудовищной силы, она погибла мгновенно. Вскрытие делал Ремизов, закончил быстро, потому что картина ясная, как день. Всю работу за него уже сделал машинист скорого поезда. Вместе с пострадавшей на труповозке привезли ее вещи в кожаном чемоданчике, отдельно пальто, из которого она выскочила, шапочка из серой норки и один сапожок. Следом приехал бригада милиционеров, они работали там на путях. Надо заметить, что на место происшествия судебного эксперта не вызывали, в этом не было необходимости, смерть не насильственная, несчастный случай, есть свидетели. И сыщики там работали не с Петровки 38, а дежурные милиционеры из линейного отделения Казанского вокзала.

Тем же вечером, — как раз выпало дежурство Ремизова, — он сделал вскрытие. В раздробленной плечевой кости нашел обручальное кольцо, а заодно уж, для очистки совести, осмотрел вещи покойной, в подкладке пальто обнаружил паспорт на имя Алевтины Крыловой из Питера. Следующим утром он позвонил в линейное отделение милиции и рассказал о своих находках, дежурный записал паспортные данные погибшей женщины, обещал прислать машину, чтобы забрать документ и пожитки Крыловой в милицейскую камеру хранения, как положено, но до сих пор машина не приезжала, никто не звонил, все вещи и паспорт здесь, в морге.

Черных мрачно сдвинул брови.

— Что-то ценное среди вещей не нашлось?

Судебный эксперт понял скрытый смысл вопроса, немного смутился и покачал головой.

— Если вы о кражах… У нас такими вещами не балуются. Единственный случай был лет пять назад. Я забыл помянуть: в кармане пальто сережка, кажется, с бриллиантиком. Точнее, нашлась одна сережка. Обручальное колечко золотое, хоть было в крови, блестело. Я его заметил на свету. Оно было вдавлено в раздробленную кость.

— Принесите, что там у вас.

Через минуту Ремизов вернулся, положил на пол бежевый чемоданчик из кожзаменителя и бумажный мешок. Из маленького пакетика вытряхнул на стол паспорт, сережку с блестящим камушком и колечко, немного деформированное. Паспорт был залит кровью, странички высохли, но не слиплись. Фотография, имя, отчество, прописка… Черных взял обручальное кольцо, отошел в угол, к раковине, пустил воду из крана. Он смыл кровь, протер кольцо вафельным полотенцем, сел обратно. Наклонил ниже отражатель настольной лампы, вытащил из нагрудного кармана небольшое увеличительное стекло, поддел кольцо на кончик перьевой ручки, стараясь разглядеть гравировку с внутренней стороны.

— Алевтине от Макса с любовью, — прочитал он по слогам. — Для справки: Максимом зовут кафторанга Попова, законного мужа Алевтины Крыловой. М-да…

Черных отодвинул кольцо, встал из-за стола, присел на корточки, вытряхнул из мешка на пол какую-то бесформенную сине-черную тряпку и сказал, что это, видимо, и есть то самое многострадальное пальто, вот кожаный сапожок с лопнувшей подметкой и оторванным каблуком, а вот шапочка из серой норки.

— Вещи мы заберем, — сказал Черных. — Может, пригодятся. И ментам поможем. А то коллеги, не дай Бог, перетрудятся и надорвутся. Кстати, это не ваши «жигули» там стоят?

— Мои, — кивнул Ремизов. — Вам негде развернуться? Я переставлю.

— Да, пожалуйста. Где дактилоскопическая карта?

— Я не дактилоскопировал труп.

— То есть как? — Черных округлил глаза.

— Простите, с самого начала не объяснил, что там произошло. Да, виноват. Гражданка выскочила прямо перед поездом, который уже набрал ход. Она от неожиданности выронила чемодан, он упал на пути между рельсами, даже не помялся. Локомотив ударил гражданку передком, она, уже мертвая, летела метров десять или того больше. Голени ног оказались поперек тех же путей, по которым шел поезд, ну, снова перед локомотивом. Машинист затормозил, но что толку. Некоторые фрагменты тела пришлось собирать совковой лопатой. Тот первый удар локомотива не то, чтобы убил ее… У нее мало сохранилось целых костей. Были выбиты глаза, вылетели зубы…

— Можно взглянуть на Крылову, ну, на то, что от нее осталось?

Черных встал и сделал знак Соколику, раскрасневшемуся от напряжения, мол сиди и не рыпайся, это представление для больших дядей. А чтобы было, чем заняться, пусть кроет расписку об изъятии из судебного морга вещей покойной Крыловой, — паспорта, сережки и колечка, у милиционеров нужно будет затребовать протокол осмотра места происшествия. Оставшись один, Соколик вынул из папки листки бумаги, поглядел на страшное пальто, ему казалось, что с появлением этой тряпки по комнате разлился смрадный отвратительный запах. Или только кажется? Нет, пахнет.

Он подумал, если бы все же пришлось идти к той морозильной камере или секционному столу и взглянуть на человеческий фарш, господи, — его бы наизнанку вывернуло. И почему красивым женщинам часто выпадает страшная смерть…

Когда закончили и вышли на воздух, оказалось, и «волга» госбезопасности уже развернулась, «жигули» переставлять не надо.

Глава 3

Все документы, — протокол осмотра места происшествия, протокол допроса свидетелей, двух путевых обходчиков, работавших у стрелки, буквально в десяти метрах от места гибели Крыловой, а также опись вещей, хранившихся в чемодане, заключение судебно-медицинского эксперта, подписанное Ремизовым, — в полдень лежали на рабочем столе. Черных внимательно прочитал бумаги, подшил их делу и написал короткое постановление, что разработка гражданки Алевтины Крыловой прекращена в связи с ее гибелью в результате несчастного случая.

Он закрыл папку, отодвинул ее на дальний угол стола, — еще одна ниточка, ведущая к Кузнецову, оборвалась, значит, поиски затянутся, — это плохо. Черных задрал ноги на стол, случайно столкнул бюст Карла Маркса с огромной окладистой бородой, которая закрывала все лицо, словно обезьянья шерсть, разрослась даже на щеках до самых глаз — и ни черта нет кроме этой животной страшной бороды. Почему-то вспомнилась физиономия судебного эксперта Ремизова, его аккуратно подстриженная бороденка, которую он все поглаживал, словно проверял, на месте ли, не пропала ли ненароком.

Его уложенные каштановые волосы, полнота, выпуклая грудь, большая, — как у доброй бабы, — обтянутая безупречно чистым халатом, а под халатом импортная полосатая рубашка и крикливый петушиный галстук. Руки, ухоженные и теплые, обручального кольца нет, и еще очки в золоченой оправе, пижонские, такие в Москве достать трудно.

Он с жеманством поводил плечами, прятал глаза, когда задавали вопросы… Он не похож на гомика, на столе под стеклом пара женских фотографий, это не мать и не сестра, — это, видимо, свежая добыча Ремизова. Наверняка он пользуется популярностью у женщин, и сам до женщин жадный, пахло от него как-то сладко, не «Шипром» за трешник, а дорогим импортным одеколоном, этот густой терпкий запах даже перебивал вонь хлорки и формалина, пропитавшие судебный морг.

Неприятный тип, впрочем, неприятных типов в Москве хоть неводом лови — не переловишь, это к делу отношения не имеет, профессия Черных — это вечная возня с человеческим мусором, отбросами вроде этого самовлюбленного эксперта. Черных давно привык, что человеческий мусор неплохо выглядит и пахнет хорошо, но ткнешь пальцем, — одна гниль.

Он написал на обрывке листка: надо выяснить, на какие доходы существует этот Ремизов, на зарплату простого судмедэксперта на новых «жигулях» не шиканешь, да, ничего конкретного этому типу пока не предъявишь, но есть чекистский нюх, есть опыт, который подсказывает, — дело тут непростое. Он вызвал Соколика и приказал написать заявку, чтобы как можно скорее, лучше сегодня же, рабочий и домашний телефон гражданина Ремизова поставили на прослушивание, а также организовали за ним наружное наблюдение. Сейчас у Черных шесть свободных от дел оперативников и две машины, но шестеро для квалифицированной слежки — мало, нужно еще как минимум шестерых сотрудников, а лучше — десяток. Соколик быстро настучал на машинке текст, подписал и побежал в главное здание исполнять приказ.

Вскоре, получив добро, он вернулся с новыми бумагами. В папке вчерашняя сводка происшествий по Москве и Ленинграду, — тишь и гладь. Человек с приметами гражданина Кузнецова не был обнаружен, — это и так ясно. Еще папка содержала план мероприятий по проверке жилого фонда Ленинграда, злачных мест, ресторанов, питейных заведений и катранов с целью поиска Кузнецова и еще несколько бесполезных бумажек, — три донесения внештатных осведомителей, куратором которых был Черных.

Снизу листки, исписанные убористым подчерком Заслуженного артиста СССР Сергея Иванова. У парня сейчас трудный период, вопрос, пустят его на зарубежные гастроли или дадут поворот, — еще не решен, вот и старается, имитирует кипучую деятельность, чтобы на Лубянке его не забыли. Нехотя, через силу Черных начал читать, через некоторое время он перечитал опус Иванова и повторил вслух засевшую в голове мысль:

— Кольцо с изумрудом в обрамлении мелких бриллиантов, родинка на правой части подбородка…

* * *

Черных полистал записную книжку, набрал служебный телефон театрального администратора, представился референтом из республиканского министерства культуры и попросил позвать артиста Иванова, срочно. Когда тот взял трубку, спросил, точно ли Иванов описал ту дамочку из ресторана, ну, которая из Питера? Тридцать с небольшим, кольцо с сапфиром, родинка на подбородке с треть копеечной монеты… Тогда надо немедленно где-то пересечься и поговорить. Но только не в сквере, метро или ресторане, все-таки Заслуженный артист — человек известный, ему светиться не следует, можно в машине, Черных сам подъедет к театру.

— Давайте после дневной репетиции, — попросил Иванов придушенным голосом, видимо, при администраторе ему неловко было разговаривать. — Пожалуйста.

— Давайте я буду решать, когда встретиться, — отрезал Черных. — Выходите из служебного подъезда минут через двадцать.

Машина подъехала к театру с большим опозданием, Иванов в нахлобученной на глаза шапке из меха рыси, замотанный в шарф, окоченел на ветру. В машине он немного отогрелся, ожил и, поборов волнение, стал связно отвечать на вопросы. Действительно, два дня назад он ужинал в ресторане Всероссийского театрального общества, сокращенно ВТО, на Пушкинской площади, по левую сторону от памятника поэту, с ним в одной компании оказался актер Вахтанговского театра со своей поклонницей и еще одна знакомая, — девушка милая, но далекая от театральной жизни.

Актер был навеселе и травил байки, как у него в гримерной после окончания спектакля «Принцесса Турандот» пьянствовал с Михаилом Ульяновым, Василием Лановым, ну, и Вячеслав Шалевич с ними, даже за бутылкой сбегал, когда не хватило. Вышли из театра, нос к носу столкнулись с милицейским патрулем, могли получить кучу неприятностей, — сейчас с пьянством строго, за стакан водки можно в вытрезвителе переночевать. Хорошо, что старший милиционер сразу узнал Михаила Ульянова, перетрусил, побледнел, назвал артиста маршалом Жуковым, которого Ульянов сыграл в фильме «Освобождение», — козырнул и отвалил. Вот она народная дремучая, беспросветная серость: уже немолодой милиционер до сих пор, через 40 с лишним лет после войны, уверен, что маршал Жуков жив, неплохо выглядит, даже гуляет по Арбату в нетрезвом виде.

Черных попросил, — давайте без лирики, мимо пьянства, — прямо к делу. Иванов сказал, что его любопытная юная знакомая, далекая от театра, углядела в ресторане директора одного из ведущих столичных театров Олега Вихрова, человека с феноменальными связями и возможностями, и спросила, что это за мужчина и вот та интересная дама рядом с ним. С Вихровым давно все ясно: года два-три назад он похоронил жену и с тех пор ищет утешения в обществе лучших представительниц женского пола, — это его призвание, хобби, — его жизнь. Обычно девушки завидные, бывшие выпускницы балетной школы при Большом театре, танцовщицы ансамбля «Березка» или «Гжель». На первый взгляд они хороши, но на вкус Иванова, какие-то одинаковые, словно целлулоидовые куклы, — все на месте, но чего-то не хватает.

Новая подружка Вихрова — другого поля ягода, — не из танцовщиц, своеобразная, такую увидишь и сразу запомнишь, — точеное лицо, темные волосы, крупные синие глаза. И фигурка — дай Бог. Она не молодая девочка, на вид тридцать или чуть больше. Есть в ней какой-то внутренний свет, порода. Везет Вихрову, впрочем, завидовать нечему: для женщин он просто нужный человек, искренних чувств к нему никто не питает. И тут как в зад шилом: мало ли, вдруг эта болтовня заинтересует друзей из Госбезопасности. Иванов сказал своей девушке, что скоро вернется, подсел к знакомым за соседний с Вихровым столик и заказал вина.

Он оказался совсем близко от могущественного директора, сидел боком к нему, не попадая в поле зрения, и мог слышать разговор. Он не все понял, пришел-то с опозданием, но общий смысл ухватил, — эта особа просила Вихрова как-то поспособствовать ее выезду за границу, хотя бы в ГДР, а лучше на Кубу. Мол, можно оформить документы, — для нее это не самая острая проблема, что она якобы родственница директора, нуждается в лечении за границей, а он ручается и ходатайствует за нее перед начальством, что не сбежит и вообще — морально устойчива, уже была за рубежом, и никуда не делась, вернулась обратно. Директор — человек всемогущий, ему организовать такую поездку раз плюнуть, а ее благодарность будет безмерна.

Вихров, как и сказано в донесении, называл красотку Алевтиной, видимо, это знакомство для него не новое, но прежде он успеха не имел, только ходил и облизывался. А что за болезнь? — пошутил Вихров. Они рассмеялись. Вихров стал серьезным и сказал, что он может многое, но все-таки — не господь бог, поездка за границу — это не поход в баню, тут надо больших людей подключать, только его ходатайства будет мало. Понятно, на что намекал, — и женщина откликнулась, повторив насчет благодарности, — она будет безмерной. Вихров сказал: тут не надо мудрить со всякими болезнями, это только усложнит ситуацию.

Надо по-другому: оформить Алевтину в ЦК ВЛКСМ или в профсоюзы, прямо в ВЦСПС, на техническую работу, вроде помощника бухгалтера. Сотрудники этих контор не вылезают из заграничных поездок. Алевтине не придется сидеть в душном кабинете, просто в отделе кадров будет лежать ее трудовая книжка, когда очередная делегация поедет за границу, может быть даже в капиталистическую страну, кто нужно похлопочет, сделает пару звонков… И ее включат в состав делегации, — все просто. Собеседница сказала директору, что он гений. Вихров облизнулся и проглотил наживку. Дальше заиграла музыка, Иванов почти ничего не слышал. Пришлось пить вино и ждать, но без результата. Музыка играла долго, с короткими перерывами, а когда выступление закончилось, Вихров с дамой пошли на выход.

Черных внимательно выслушал артиста, задал несколько вопросов и сказал, что случайно в кармане завалялось несколько женских фотографий, возможно, кого-то из этих женщин артист встречал? Вытащил, перетасовал фото, словно колоду карт, развернул веером. Артист без раздумий ткнул пальцем в фотографию Алевтины Крыловой.

— Вы не ошиблись? — спросил Черных, чувствуя волнение охотника, увидевшего близкую добычу. — Это точно она?

Актер снисходительно улыбнулся, можете верить опытному ловеласу, — он узнает женщину, запавшую в душу, даже в полной темноте, без фотографии. Черных убрал карточки.

— Эта встреча в ресторане состоялась третьего дня? Может, раньше?

— Езжайте в ресторан ВТО, метрдотель подтвердит мои слова. Этот жук все помнит.

Итак, Крылова жива и неплохо выглядит после инцидента на путях, где ее сбил скорый поезд. Но чьи останки показывал в морге Ремизов? Для каких целей Крыловой нужно инсценировать свою смерть — понятно, она не хочет встречаться с сотрудниками Госбезопасности и отвечать на неудобные вопросы, она боится разоблачения, следственной тюрьмы, ей есть чего бояться…

Но откуда у этой особы документы, чтобы подтвердить ее родство с Вихровым? И паспорт, чтобы выехать из страны? Она ведь сказала, что документы — не проблема. Это для кого же в этой стране не проблема паспорт с разрешением ОВИРа на выезд? Или бумаги о родственных связях с Вихровым? Родства нет, но можно достать документы, что Вихров и эта дама — родня, так получается. Она эти документы нарисует или на кухне в кастрюле приготовит, как готовит борщ? Чудеса.

Черных задал уточняющие вопросы, получил ответы и сказал, поездка этой красотки за рубеж вряд ли состоится, а вот Иванов пусть не волнуется, даже если театр соберется не в Болгарию, а в Нью-Йорк, Париж или Рим, — он будет первым в списке на выезд.

* * *

Черных вернулся на службу, позвонил в приемную заместителя начальника второго главного управления КГБ генерал-майора Петра Карповича Шумилина и сказал, что есть срочное сообщение. Вскоре оттуда перезвонили: ждут через час. Черных рассказал, как повернулись обстоятельства дела и попросил выделить несколько оперативников для слежки за театральным директором Олегом Вихровым.

Четыре дня прошли впустую. Директор, как неутомимая пчелка, порхал от ресторана к любовнице, молодой массажистке, и обратно в ресторан, попутно на ходу встречался с темными личностями, обделывал какие-то делишки, звонил высоким чиновникам, что-то просил и что-то обещал. На пятый день его, выходившего из театрального подъезда, остановили и засунули на заднее сидение казенной машины, отвезли в ближайшее отделение милиции, так было удобнее, спустили в подвал и оставили в следственном кабинете.

Первый час с Вихровым разговаривал Соколик, заносил в протокол общие данные, год и место рождения, образование и проч. Вихров так переживал, так волновался, что с разрешения Соколика принял пару импортных пилюль от давления, но это не помогло, носом вдруг пошла кровь, которую долго на могли успокоить. Еще через час приехал Черных, открыл дверь, увидел директора и пошатнулся, как от удара: Вихров, бледный как смерть, сидел на стуле посереди кабинета, пальто и пиджак валялись на полу, белая рубаха, расстегнутая до пупа, голая грудь, — вся залито кровью.

Черных, решив, что Соколик опять опережает события, лезет с кулаками, хотел вызвать его в коридор и отчитать, но недоразумение быстро разъяснилось. Оставшись с директором один на один, Черных представился, сказал, что допрос останется в тайне для всех знакомых режиссера и не будет иметь последствий лично для уважаемого Олега Вадимовича, если он правдиво ответит на несколько вопросов. Беседа длилась часа два. Вихров немного успокоился и рассказал, что познакомился с очаровательной Алевтиной Крыловой в Питере, просто в ресторане, она пришла с подругой, сидела за соседним столиком, а он был в тот вечер один и тосковал.

Слово за слово, они долго гуляли по городу и расстались у ее подъезда, он настаивал, но она отказала. Потом была еще одна встреча, но никаких гостиниц, кроватей, никакой пошлости. Тогда Вихрову казалось, что он встретил большую любовь, возможно, последнюю, они дважды встречались в Москве, один раз ходили на закрытый показ скандального итальянского фильма, другой раз посидели в ресторане ВТО. Просьба Алевтины помочь с выездом за границу его не удивила, он выслушивал от женщин и не такие вещи, конечно, он дал слабину, согласился, через одного большого человека в ЦК ВЦСПС, устроить ее по профсоюзной линии на какую-то должность, а потом отправить в составе делегации куда-нибудь в Европу.

Дело требовало времени, минимум двух-трех месяцев, но Алевтина спешила. Обещала перезвонить уже на следующий день после ресторана, но пропала, возможно, она чего-то испугалась, но чего именно? Вихров, как честный человек, даже хотел в КГБ обратиться, но боялся, что не поверят, — прямых доказательств этой страшной догадки у него нет. Вот и все: как на исповеди. Ладно, хватит, — махнул рукой Черных.

Он закрыл папку с записями и внимательно посмотрел на режиссера:

— Вы, уважаемый Олег Вадимович, венерических болезней не опасаетесь?

— Опасаюсь, — кивнул Вихров, он уже справился со страхом и хотел выглядеть бодрым. — Но это профессиональный риск. Красивые женщины увядают без театра, а я без них. Недавно в «Литературной газете» читал, что американцы в Африке ставили опыты на обезьянах, ну, чтобы получить новое биологическое оружие. Вирус как-то вырвался на свободу из их лабораторий и теперь распространяется в США. Передается через кровь и половым путем. Лекарства от него нет, а муки страшные. Называется — СПИД. Вот чего бояться надо, а не триппера. Правда, в газетах пишут — до нас этот ужас не дойдет.

— Вы верите газетам? — Черных улыбнулся, не разжимая губ. — Дойдет ваш СПИД и сюда. И очень быстро.

Он вызвал из коридора оперативника и приказал, чтобы Вихрову дали умыться и на казенной машине доставили до дома. Тот засуетился, неумело скрывая радость, на прощание протянул Черных руку, но тот руки не подал.

Глава 4

Вечером была назначена встреча с фронтовым другом покойного отца, отставным генерал-майором Сергеем Климовичем Озеровым, он когда-то помогал Черных делать первые шаги в Центральном аппарате КГБ, взял за руку и провел по этому огромному лабиринту, с его широкими улицами, темными закоулками, тупиками и страшными подвалами, кое-чему научил, позже предлагал запросто устроить перевод из второго главного управления в первое, во внешнюю разведку, на хорошую должность. Черных долго колебался, переводиться или нет, пару ночей не спал, с бывшей женой советовался, — и отказался.

Озеров, высокий и сухопарый, с короткой стрижкой седых волос, явился в ореховый зал ресторана «Прага» точно в шесть. В темном в полоску костюме, бордовом галстуке и оксфордских ботинках он был похож на иностранца. Сергей Климович больше десяти лет работал «под дипломата» в Америке, усвоил хорошие манеры, после выхода в отставку, разумеется, в узком кругу единомышленников, стал резко отзываться о некоторых руководителях Комитета и высших партийных чиновниках, впавших в маразм, которые цепляются за власть уродливыми ручонками и не уйдут, пока их не вынесут из служебного кабинета вперед копытами.

Он заказал фирменную закуску, — жульены с грибами и курицей, рыбное ассорти, на горячее — телячьи котлеты и водки. И пока ждали, перешел к делу: мол, когда-то я предлагал перейти в разведку, Черных отказался, а теперь получается, что передумал, — сам позвонил и спросил, можно ли это устроить. И правильно, что позвонил, еще бы пару лет, — и было поздно, а Озеров рад помочь, он побывал на приеме у самого большого чекиста, своего старого приятеля, тот полистал личное дело Черных и ответил, — не возражаю, только пусть погасит прежние долги.

— Поздравляю, — Озеров наполнил рюмки, выпили. — Это правильное решение. И твой отец, будь он жив, одобрил этот выбор.

— Спасибо, — пробормотал Черных, он не думал, что дальнейшая судьба решится так быстро. — Вообще-то я ждал другого результата. Думал, из-за тех анонимок дальше ходу не дадут.

— Ты хороший чекист, главное, знаешь оперативную работу. Поэтому тебя не тронули. А теперь появилась возможность свалить из Союза на несколько лет и пересидеть смутное время за границей. Пока Горбачова, этого шута горохового, не уберут, — порядка все равно не будет. На днях я ужинал в первом в Москве частном ресторане, на Кропоткинской. О нем много писали журналисты, которым устроили ужин с выпивкой за счет заведения. Все как в обычной столовке, только щи погуще. А хозяин — уголовник. И вокруг одни урки, да девки с панели. Эти уркаганы — новый класс хозяев. Господи, а если придет к власти дурак почище Горбачева? Россия пойдет по рукам, как беспутная баба. Ее напоят, изнасилуют и обворуют до нитки.

— Мы же сможем вмешаться и все исправить.

— Шутишь? Если бы Андропов был жив, — другое дело. Сейчас Госбезопасность медленно превращается в аморфную бюрократическую структуру. Контору, где трудоустраивают сынков высокопоставленных родителей. Я точно говорю: если Горбачев или кто-то вроде него удержится у власти еще несколько лет, — быть беде. Страну как кусок говядины кинут на съедение молодым волкам. А за ними будут стоять теневые дельцы с большими деньгами и лагерные паханы. Они быстро раздербанят весь СССР.

— И что, сидеть и ждать, когда Горбачев срыгнет?

— Ну, способ ускорить события все же есть: поднять из могилы Сталина, — отшутился Озеров. — Батька усатый решил бы вопрос. И главное, сегодня еще остались люди, которые выполнят приказ. Дадут Горбачеву время, чтобы собрать всех домашних и дойти до ближайшей стенки. И так со всеми остальными, его друзьями. А через месяц можно Сталина обратно в могилу укладывать. А то еще войдет во вкус, и нам, чекистам, устроит новый 1937-й.

— А мы к этому не готовы, — улыбнулся Черных.

— Главный спросил: куда ты хочешь? Ну, я взял на себя смелость ответить: в Америку. И лучше всего не в столицу, не в Вашингтон, а подальше от официальных лиц, интриг, сплетен, — на другое побережье, к Тихому океану, в Сан-Франциско. Там наше консульство, есть корреспондентский пункт ТАСС. Главный подбросил такую мысль: что если Черных будет работать не под дипломатической крышей, а журналистом. Это избавит тебя от восьмичасового присутствия в консульстве, позволит свободно перемещаться по городу. Ты же знаешь, что я несколько лет работал в Сан-Франциско, ну, перед переводом в Нью-Йорк. Очень люблю этот город и Западное побережье.

— Любите? — удивился Черных. — Это же Америка…

— Давай без классовой ненависти, мы не на партсобрании. И без ханжества. Китайцы наши враги, это серьезная реальная угроза. Они считают, что Приморье и Сибирь до Байкала — их территория. Но пока у нас армия больше пяти миллионов солдат и офицеров, плюс передовое вооружение, — косоглазые не сунутся. А с американцами сам Бог велел иметь добрые отношения, ведь мы не можем на два фронта… Да и на наши социалистические завоевания американцы, слава богу, не претендуют.

Озеров улыбнулся и продолжил:

— Главный позвонил в кадры, спросил, когда у нашего сотрудника, нынешнего корреспондента ТАСС, заканчивается командировка. Ему всего год с небольшим остался. Отлично. За это время тебе найдут хорошего преподавателя, он поможет вспомнить английский. Пройдешь стажировку в московской редакции ТАСС, всего месяца два-три, потом переведут в Главную редакцию иностранной информации, ГРСИ. Ну, а там… Начнешь собираться в Штаты.

— Даже не знаю, как благодарить…

— Свои люди, сочтемся, — улыбнулся Озеров. — А кто писал те письма? Ты ведь кого-то подозреваешь?

— Не знаю, честно, — Черных был готов к этому вопросу. — Сначала думал на одну подругу, ну, мы с ней не так давно расстались, решил, — это задело ее самолюбие, девушка мстит. Кондово и жестоко, по-женски. Проверил, — не она. Мне кажется, больше писем не будет, у любой змеи яд когда-нибудь кончается.

— Ладно, — Озеров, кажется, не поверил, он хотел услышать нечто иное, но не стал настаивать, лезть с новыми вопросами. — Думай о хорошем.

После водки и доброй закуски он разомлел, стал рассказывать про американскую жизнь и работу. В Сан-Франциско он официально занимал должность второго секретаря посольства, трудовые обязанности — неопределенные, зарплата хорошая, даже две зарплаты, одна от МИДа, вторая от Комитета, — и не знал никаких забот, только два-три раза в месяц выполнял пустяковые поручения, например, бросал в почтовые ящики какие-то письма или оставлял в условленном месте пакет с наличными.

В остальное время, свободное и рабочее, много читал, ездил по городу. Дальше американцы не пускали, любую поездку по стране надо было согласовывать заранее, указывать маршрут и все гостиницы, где остановишься на ночь. Другие дипломаты болтались по распродажам в крупных универмагах, отправляли посылки с тряпьем и обувью в Москву, для перепродажи, и стучали друг на друга, чтобы начальство оценило рвение, — и продлило командировку.

А Озеров под вечер частенько сидел на набережной и наслаждался неповторимым климатом, ни холодным, ни жарким, смотрел направо, на пролив Золотые Ворота и красную полоску подвесного моста, и налево, — там в паре километров от берега, живописный островок с приземистыми постройками. Этот райский уголок — тюрьма строгого режима для особо опасных преступников, зверей, вроде Аль Капоне или Джона Диллинджера, впрочем, та тюрьма давно закрыта, превращена в музей. Как урок подрастающему поколению: не грабь и не убивай, иначе плохо кончишь. Хорошо так сидеть и думать об одном: как прекрасна жизнь здесь, на воле, и как чудовищна она там, в этом пыточном бетонном мешке, пропитанном миазмами боли и ужаса.

Зря Черных в свое время отказался от перевода в первое главное управление. Кстати, он сам говорил, что именно тогда же начались первые ссоры с женой, — он не оправдал надежд этой тщеславной сучки, а жизнь с неудачником в представлении Зои, — хуже смерти. Она отдала молодость и красоту чекисту не для того, чтобы дышать отравленным воздухом Москвы, одеваться в комиссионках и проводить жалкий отпуск в Сочи или в заплеванном Крыму.

— У тебя остались две проблемы, которые надо решить, — сказал Озеров. — Первое — закончи дело, которое ведешь. Как ты умеешь, с блеском. Понятно, что операция важная. Никаких подробностей не знаю, дело строго секретное, но наверху следят за твоими успехами. И, как я понял, успехи есть, и серьезные. Поэтому главный поддержал твой перевод. Это что-то вроде поощрения. Ну, ты все понимаешь…

— А что еще?

— Второе… С этим ты справишься легко. Надо жениться, за границу в долгосрочные командировки холостых парней не пускают. Подбери подругу, присмотрись к ней. Тут ошибки быть не должно. На твоей будущей службе развод равняется почти самоубийству. Этого начальство не любит. Если ошибешься в выборе, придется до пенсии делить постель с женщиной, которую разлюбил. Без шуток…

Вышли из ресторана, когда над Калининским проспектом разлился свет фонарей, машин почти не видно, с черного неба летели редкие снежинки. Черных, поймал такси, крепко обнял Озерова, похлопал его по худой спине и тут только подумал, что годы берут свое, дядя Сережа заметно сдал и еще дурацкая мысль, — что они больше не увидятся. И защемило сердце. Еще он подумал, что уходит последнее поколение настоящих мужчин, фронтовиков, на которых держалась страна, ну, их не станет, а кто придет? Та публика из коммерческого кабака…

Глава 5

Под вечер Черных принесли распечатку вчерашних телефонных разговоров судебного эксперта Павла Ремизова. На работу ему звонили шесть раз, первые пять звонков от начальства и некой девушки, с которой у Ремизова близкое знакомство, даже нечто большее. Телефон девушки определили, это некая Маша, студентка первого мединститута, хороша собой и любит Ремизова трепетно и нежно. Последний звонок от человека с тихим приятным голосом, своего имени он не назвал, задал пару общих вопросов, Ремизов ответил, что дела идут отлично, и погода для зимы — неплохая. Дураку ясно, что спрашивают не о делах и погоде, о чем-то другом, гораздо более важным.

Впрочем, все эти неясности чекисты скоро прояснят. Человек сказал, что посылка для доктора прибудет в пятницу, надо позвонить по старому номеру и ее забрать. Ремизов поблагодарил собеседника, сказал, что неплохо бы встретиться и посидеть в «Арагви» на улице Горького, как сиживали в старые добрые времена, человек ответил «да» и положил трубку. Незнакомец звонил из телефона-автомата откуда-то с окраины, кажется, из Теплого Стана. После этого разговора эксперта можно брать, но червь сомнения глодал душу, Черных решил подождать пару дней и принять Ремизова не пустого, а с посылкой, авось, разговор пойдет веселее.

За эти два дня подняли информацию по Ремезову, — русский, родился в Москве, в школе вступил в комсомол, окончил Первый медицинский институт, дальше — перечень моргов, где работал. Он мечтал вернуться на кафедру Первого мединститута, сдавал документы в отдел кадров, но получал отказ, видимо, страдал, что нет влиятельных родственников или денег на добрую взятку. Ремизова можно понять, — угрохать лучшие годы, копаясь в криминальных трупах, — не для этого он пришел в медицину.

В пятницу Ремизов отпросился с работы пораньше, на своих «жигулях» доехал до Комсомольской площадь, оставил машину на стоянке рядом с Ленинградским вокзалом, и отправился к подземному переходу. Он не дергался, не оглядывался, видимо, на душе было спокойно. В слежке принимали участие восемнадцать оперативников, они получили приказ взять Ремизова даже в том случае, если он пойдет назад без посылки, пустой.

В помещении автоматической камеры хранения он подошел к пятидесятой ячейке, не заглянув в бумажку, набрал код, когда дверца открылась, вытащил тряпичную холщовую сумку с бахрамой. Затем вышел из здания вокзала, дошагал до угла, набрал ход, почти побежал и неожиданно нырнул в метро. Возможно, ему удалось бы уйти, в этот день и час на «Комсомольской» столпотворение, но, обговаривая с операми план задержания, Черных предложил поставить парочку парней у каждого входа в метро.

Кто-то из оперативников, перегнал Ремизова на бесконечном эскалаторе, влетел в линейное отделение милиции, попросил двух милиционеров срочно проверить документу у гражданина, на которого он сейчас покажет, затем задержать его. Люди подумают, что пьяного поймали, сейчас, когда в стране почти сухой закон, народ к таким сценам привык. На пересадке с эскалатора на эскалатор, в скоплении людей и тесноте Ремизов с опозданием заметил милиционеров, продиравшихся сквозь толку. Он хотел кинуться вперед, но не смог пробиться, тогда он бросил сумку. Милиционеры схватили его под руки, выдрали сумку из-под чьих-то ног, потащили задержанного к линейному отделению.

Оперативники КГБ заковали Ремизова в стальные браслеты, усадили на стул посередине небольшой комнаты. Один из милиционеров вышел, остановил двух случайных пассажиров, мужчину и женщину, спросил, есть ли у них с собой паспорта, получив утвердительный ответ, попросил зайти в помещение, нужны понятые, это отнимет пять минут. Ремизова обыскали, задали несколько общих вопросов. Он твердил, что сумка не его. Один из оперов перевернул сумку, вывалил на стол кучу денег, купюры разного достоинства, от пяти рублей до пятидесяти. Деньги завернуты в старую газету, пачки перехвачены аптечными резинками. Пересчитали — двенадцать тысяч рублей.

Женщина коротко вскрикнула, побледнела и с ужасом посмотрела на Ремизова, решив про себя, что за эти деньги он убил человека, возможно, не одного. Понятых отпустили, Ремизова подняли наверх, засунули на заднее сидение, приказали пригнуть голову к коленям. Он так и сделал, но соскочили очки. Руками, скованными стальными браслетами, он стал шарить по грязному полу. Очки нашел, но кто-то из оперов уже успел наступить на них. Треснуло правое стекло и погнулась дужка, сломанные очки криво сидели на носу, и не было возможности стереть грязь со стекол.

* * *

Ехали минут сорок, машина остановилась в узком переулке, перед домом с глубокой темной аркой, фонари в переулке не горели, людей вокруг не было, а дом, похоже, ремонтировали или собирались снести. Ремизов оказался в просторной комнате на первом этаже с окнами, выходившими во двор, замазанными белой краской. Судя по виду, это столярная мастерская или что-то в этом роде. У стены два верстака, кое-какой инструмент. Пахло свежей стружкой и обойным клеем, было тепло. Свет давала яркая лампочка под жестяным отражателем, и еще была другая лампа на круглом обеденном столике, нестерпимо яркая. За этим круглым столиком Ремизов увидел того самого чекиста, который на днях был в морге, и не удивился.

Задержанного посадили на стул, близко стоящий к столу, свет лампы слепил глаза, болела нога, в нее при задержании у эскалатора ударил сапогом милиционер, чтобы Ремизов не вздумал бежать, наручники резали запястья, шумела и раскалывалась голова, видимо, давление поднялось. Но это были не самые мучительные страдания, Ремизов страдал от неизвестности. Почему он оказался именно здесь, в странном подвале, а не в отделение милиции или в следственном кабинете на Лубянке? Душа погружалась в холодный омут страха, когда помимо воли начинаешь думать о методах допроса, которые практиковали в КГБ когда-то давно, при Сталине, но те традиции, те методы не забыты, — можно не сомневаться. Дрожащими руками он снимал очки с треснувшим стеклом, старался выправить душку, но очки все равно сидели криво.

— Вы были со мной не искренне прошлый раз, — сказал Черных. — Я почему-то думал, — мы играем за одну команду. Но на деле все не так.

— Я хотел еще тогда, но…

— Понимаю, вы хотели сделать признание, так? Но премия, которая ждала вас… Мысль о деньгах грела душу. Ладно, к черту эту лирику. Времени у меня не так много. Поэтому предлагаю вам рассказать все, от и до. Ну, ваше решение?

— Что тут скажешь… На самом деле я на вашей стороне, — Ремизов отметил про себя, что голос не дрожит. — Всегда был и остаюсь на стороне закона. Вины на мне никакой. Меня погубило собственное любопытство. С детства любил совать нос, куда не надо и расплачивался за это. Такова натура…

— Давайте без лирических отступлений.

Ремизов завертелся на стуле, хотелось вытянуть из этого твердолобого чекиста обещание не применять к нему методов физического воздействия, он не выносит физической боли, и еще: важно прояснить такой вопрос, что будет дальше? Ну, он выложит все, что знает, а ему воткнут лет десять, а то и все пятнадцать, отправят в край вечно зеленых помидоров, край звериной жестокости, к уркам и убийцам. Там его удавят, зальют бетоном, перережут горло… Вариантов много, а жизнь одна, надо вытянуть хотя бы обещание, что Ремизову выйдет скидка.

— Итак… С чего начнем? С конца или с начала?

— Я хотел бы получить какие-то гарантии, — слепила лампа, Ремизов опустил взгляд и смотрел на колени, на руки, скованные браслетами. — Пообещайте, что со мной будут обращаться по-человечески. И, если все-таки дойдет до суда, я не получу реального срока. Я раскаюсь, буду сотрудничать со следствием. Наконец, это моя первая судимость. Я заслужу гуманное отношение следствия и судьи, поэтому и срок должен быть условным… Или небольшим.

— Могу пообещать: если вы дадите правдивые показания… Ну, тогда и к вам отнесутся нормально. Вас не подведут под расстрельную статью.

— То есть?

— Вас не расстреляют.

Ремизову показалось, что пол провалился, он летит куда-то в темную глубину, навстречу гибели. Расстрельная статья… Неужели все так серьезно?

— Я расскажу, — выпалил Ремизов. — Я с самого начала собирался сделать именно это. Но помимо моей воли все зашло слишком далеко, не туда…

Черных встал, скинул пиджак, повесил его на спинку стула. Ремизов подумал, что сейчас начнется нечто ужасное, захотелось сказать, крикнуть, что ему нужен адвокат, что без адвоката он него слова не добьются, даже если будут жечь каленым железом, эта мысль про адвоката показалось забавной, и откуда только она взялась, наверное, из иностранных фильмов, которые он смотрел в кинотеатре «Иллюзион» и «Мир». Нет, он не в той стране живет, где на допросы пускают адвокатов, — здесь все наоборот.

Черных обошел стол и хлестнул Ремизова открытой ладонью по лицу, следом ударил снова. Было заметно, что Черных бьет без азарта, ему скучно, ему не хочется отбивать руки о физиономию судмедэксперта. Но, видимо, такова общая методика допросов, здешняя традиция, заведенная еще при Ленине — скачала избить, а потом задать пару вопросов, чекисты свои традиции уважают и ценят.

Слетели очки, стеклышки, раздавленные чей-то подметкой, рассыпались в мелкие осколки. Ремизов поднял руки, защищая лицо, Черных ударил справа, добавил слева. Он бил расчетливо, чтобы напугать до тошноты, сделать больно, а не отправить человека в глубокий нокаут. Ремизов стал сползать на пол, но сзади подскочили, подхватили под мышки, не дали упасть. Из темноты выступил лейтенант Соколик и засадил задержанному кулаком в ухо. Черных выругался и отчаянно замахал руками: ты что творишь, сукин сын, убьешь ведь.

Тут кто-то натянул на голову пластиковый темный пакет, его ударили слева, из носа побежал кровавый ручеек, этот ручеек показался бурным потоком, способным поглотить Ремизова, унести его с собой. Он чувствовал, что захлебывается, пускает пузыри, опускается на болотистое дно реки, в кромешной темноте рассыпался сноп искр, что-то затрещало, показалось, палачи сломали ему нос или верхнюю челюсть. Но это лопнул пиджак, кто-то выдрал рукав, схватил судмедэксперта за ворот рубахи и галстук, стал душить. Воздуха совсем не осталось, он наклонил корпус вперед, попытался вырваться, получил встречный удар. Хотел закричать во все горло, но только пискнул, — на крик не хватило сил, дыхание остановилось. Показалось, сейчас он умрет от удушья.

Он повалился на пол, постарался прокусить пакет, но ничего не получилось. В этой темноте, полной ужаса, он замахал ногами, стараясь лягнуть невидимого врага. Да, теперь он знал, как пахнет смерть: паршивым пластиковым пакетом. Он завертелся на полу, сбил ногами стул, каким-то невероятным усилием выдернул голову из пакета, глотнул воздуха, который оказался слаще меда, желаннее самой жизни, от этого глотка воздуха голова приятно закружилась. Он вдохнул еще пару раз и увидел себя со стороны, откуда-то сверху, будто душа уже вылетела из тела и парила под сводчатым потолком: на полу окровавленный и грязный извивался человек, который мало похож на человека.

Впервые в жизни, захотелось потерять сознание, чтобы этот кошмар как-то закончился. Пакет снова оказался на голове, кто-то сверху потянул за галстук, он закричал, но услышал хрип, почувствовал боль в пояснице, будто кто-то прыгнул на него. Перевернулся на живот, но опять кто-то прыгнул и остался стоять. Он старался сбросить с себя эту невыносимую тяжесть, кажется, попытка удалась, теперь он лежал на животе и видел свет, он выплюнул какую-то дрянь, кажется, клок волос.

Светила лампа, на него легла человеческая тень. Голоса доносились откуда-то издалека, отдавались эхом, пахло табаком. Руки оказались свободны, кто-то снял наручники. Сколько он пролежал на бетонном полу? Минуту, час… С двух сторон его подхватили, усадили и не позволили упасть, когда он, перепутав пол с потолком, стал валиться на бок. Под нос сунули ватный тампон, он вдохнул ядреный запах нашатырного спирта, словно обжегся. Расставил ноги, уперся локтями в колени, голова еще кружилась, но стало лучше, показалось, что он умер и вдруг воскрес, а душа, взлетевшая к потолку, вернулась на место.

Под ногами скрипела стеклянная россыпь разбитых очков, в голове шумело, но силы понемногу возвращались. Пиджака и галстука не было, мокрая рубашка прилипла к спине, а брюки к ляжкам. Черных сидел за столом и ждал, он отвернул в сторону лампу, вытащил откуда-то полотенце и бросил Ремизову, тот не успел подхватить, полотенце упало на пол, пришлось нагнуться. Он вытер лицо, из носа и рассеченной губы сочилась кровь, что-то стучало, будто где-то близко печатали на электрической машинке, этот звук действовал на нервы, заглушал другие звуки, с опозданием он понял, что стучат его зубы, нижняя челюсть опускается и поднимается помимо воли, — и ничего нельзя сделать.

— Дайте сигарету, — сказал Ремизов и не узнал своего голоса, чужого, хриплого. — Курить хочется…

— Сейчас не надо, — ответил Черных. — Голова закружится.

— Дайте.

Кто-то сзади сунул сигарету, поднес огоньку, голова и вправду закружилась. Он затянулся еще пару раз, медленно докурил до фильтра и стал говорить.

Глава 6

Все началось недели три назад, Ремизов сидел в ресторане вместе с супругами Зорькиными, они оба врачи, Эдик работает в больнице, в какой именно, можно будет позже вспомнить. К ним подсел знакомый Зорькиных некто Платонов Сан Саныч, приятный мужчина лет сорока пяти, хорошо одетый, при деньгах, он сразу заказал самого дорогого коньяка, какую-то закуску, выпили за знакомство, а потом за прекрасных дам, которые появились словно из-под земли… Ремизов в тот вечер немного перебрал, следующие два дня были выходными. Помнится, этот Платонов помог поймать такси, тоже сел в машину, оказалось, им по дороге. Ремизова тошнило, Сан Саныч предложил на минутку заехать к нему домой, надо умыться — и станет легче. Так и сделали, а потом вместе поехали дальше.

Платонов не отпустил таксиста, помог новому приятелю подняться на этаж, открыть квартиру, даже раздеться помог и лечь на кровать, попрощался и уехал. Ну, они телефонами обменялись. Буквально на следующее утро Платонов позвонил, сказал, что сегодня встречается с двумя прекрасными дамами, теми самыми, что были вчера в ресторане и так далее. Короче, вечером они оказались в ресторане «Баку», что на улице Горького. По трезвой лавочке Ремизов разглядел девочек, — высокий пилотаж, но не шлюхи, не из тех, кто за двадцать зеленых ублажает иностранцев в «Интуристе».

Потом была съемная квартира на Бульварном кольце, но это не важно, это все детали. Конечно, этот Сан Саныч — сволочь каких поискать. Сам, падла, все это подстроил, с этой пьянкой, с этими бабами, что б им, потаскушкам, от триппера всю жизнь лечиться. Но это все позже понимаешь, задним числом. Ремизов отпустил вожжи, брякнул сдуру, что с деньгами напряженка, в карты проигрался, долг не самый большой, всего тысячи полторы или чуть больше, но занять не у кого, — хоть машину продавай. Сан Саныч: нет проблем, мол, мне самому долг на днях вернули, деньги лежат без дела, дал две штуки только так, — и не торопись с отдачей, вернешь, когда станешь богатым. Кстати, копейку замолотить можно легко, вспотеть не успеешь.

Дело такое: к ним в морг доставляют женские трупы, с тяжелыми травмами, после аварий, ну, трупы которые трудно опознать. Рядом с моргом три вокзала, — рассадник преступности, — там каждый день случаи с летальным исходом. Нужно среди жертв выбрать особу женского пола, лучше темненькую, от тридцати до сорока, сунуть ей в карман чужие документы, — всего и дел, а за небольшую услугу, Сан Саныч готов заплатить, скажем, тысяч двадцать пять. Детали они позже обговорят…

Неделю назад доставили женщину, сбитую электричкой, ей чуть больше сорока, волосы не поймешь какого цвета, изуродованное тело — в корке запекшейся крови. Он обмыл волосы водой, — вроде, светлые с сединой. Впрочем, цвет волос — мелочь. Менты не нашли при женщине документов, — прекрасно, он сам найдет паспорт. Ну, неопознанные трупы обычно хоронят в братских могилах, они долго не лежат, морозильных камер мало, надо торопиться.

Ремизов позвонил Сан Санычу, мол, более или менее подходящая кандидатка поступила, но она старше сорока и волосы светлые, можно подождать, когда привезут кого-то получше. Сан Саныч ответил, — тянуть нельзя. Под вечер он привез паспорт, залитый кровью, гнутое колечко, импортную краску для волос, то самое пальто, что осталось в морге, плюс тринадцать тысяч аванса, сказал, — остальное отдаст, как только пыль уляжется. Ремизов дождался, когда все разойдутся, подпоил санитара, который помогал при вскрытиях, подмешав в крепленое вино снотворного.

Он подогрел воду в тазу, в тот день вместо горячей воды из крана лилась холодная, губкой обмыл тело, покрасил волосы. Взял пол-литра консервированной крови, залил лицо и волосы трупа, взял молоток, хирургическую пилку, чтобы удалить все лишнее, к утру довел дело до конца. Когда рассвело, вышел на проспект Мира, прошел пару кварталов в сторону ботанического сада и позвонил Сан Санычу из телефона-автомата на углу. Начался колотун, руки дрожали так, что две копейки никак не мог в прорезь опустить. Он вернулся на работу, разбудил санитара, налил ему стакан на опохмелку. Сам сел в машину и отправился домой.

Черных зашевелился:

— Вы, Павел Сергеевич, телефон Сан Саныча помните? — голос был мягким, бархатным, будто это не он недавно дубасил Ремизова. — Или номер в записной книжке сохранился?

— В книжке его нет.

Кто-то, выступив из темноты, вложил в руку Ремизова чашку с водой. Рука так дрожала, что половина воды расплескалась, остальное он выпил до дна, вытер губы кулаком и назвал номер. Черных кому-то кивнул и спросил, не помнит ли он адреса этого странного гражданина. Ремизов назвал улицу, кажется, седьмой дом, подъезд, этаж и квартиру не запомнил. Дом большой, сталинский, с аркой.

— Номер телефона был на бумажке, — сказал он. — Его я запомнил, бумажку выбросил. В день нашего знакомства я в квартире Сан Саныча случайно оказался. Ну, он к себе затащил на пятнадцать минут, там я умылся холодной водой. Да, случайно…

Черных кашлянул в кулак и сказал:

— Слушайте, Павел Сергеевич, я в Госбезопасности много лет. И по опыту знаю, что такие люди, ну, вроде вашего Сан Саныча, ничего случайно не делают. Если он вас пустил к себе, значит, был какой-то расчет. Или я ничего в людях не смыслю и в своей работе тоже…

За спиной хлопнула дверь. Какие-то люди, переговариваясь шепотом, вышли, но снова хлопнула дверь, кто-то вошел. Черных сидел за столом и молча курил, разрешая немного передохнуть. Кто-то опять дал Ремизову прикуренную сигарету. Он думал, что через пару часов они вытянут из него все, что он знает, а когда закончат, кто-то из людей, стоявших сзади, пустит пулю ему в затылок. Потом гэбешники уйдут, оставят здесь труп, крысам на съедение, — и вся любовь. За время работы судебным экспертом, он навидался трупов, провалявшихся в брошенных помещениях неделю, месяц, а то и больше, и хорошо помнил, как выглядят тела, объеденные крысами. Окошки посветлели, значит утро.

— Давайте дальше вспоминать, Павел Сергеевич. Но сначала надо переодеться.

Его отвели в какую-то комнатенку, здесь на топчане лежали брюки, фланелевая рубашка и пиджак, какой-то серый, будто сшитый из мешковины. Ремизов кое-как оделся, сел на топчан, закрыл лицо руками и всхлипнул.

* * *

Адрес Сан Саныча Платонова установили быстро, на место выехали две бригады вооруженных оперативников. Был ранний час, во дворе только один старикашка с собачкой на поводке. Одну машину оставили за углом, поднялись наверх, на звонки никто не отвечал, техник поработал отмычками, открыл дверь, в квартире никого, духота и жара, на кухонном столе записка к какой-то Дуне, наверное, домработнице, с просьбой поливать цветы.

Обстановка богатая, в большой комнате импортная стенка, на полках номера журнала «Коммунист» и собрание сочинений Марка Твена, сувениры, бар полон дорогих бутылок, — только одна початая. Мягкие велюровые кресла и диван, полосатые французские занавески, на стенах пара больших картин, написанных маслом. Катины идеологически выдержаны. Пейзаж бушующего моря, а в нем плавает какое-то судно, не иначе крейсер «Варяг», другое полотно — из сельской жизни, — улица, раскисшая от дождей, домишки за заборами, здание сельсовета под красным флагом и трактор. Хочется все бросить, уехать в тот колхоз и прожить там остаток жизни.

На балконе птичья клетка, ящик с пустыми бутылками из-под пива, в спальне широкая кровать, трехстворчатый полированный шкаф, календарь с полуголыми японскими красотками, которые напоминают, что хозяин все-таки живой человек, мужчина. Обыск продолжался около трех часов, никаких документов, фотографий. Только на стенке в деревянной рамочке под стеклом фото какого-то крупного лысеющего человека, сначала подумали — это и есть Сан Саныч, но так и не выяснили, кто же это.

Пока суть да дело установили место работы, — референт Министерства морского флота. Туда выехали оперативники в штатском, прошли в приемную министра, который в настоящий момент в командировке в Чехословакии, устроились в его кабинете, пригласили заведующего отделом кадров и старшего референта, позже еще нескольких ответственных работников, встревоженных визитом сотрудников КГБ. Главный по кадрам показал, что последние десять дней Сан Саныч сидел на больничном, буквально три дня назад позвонил, сказал, что еще не оправился после тяжелой простуды, хочет взять две недели в счет отпуска, куда-то поехать, хоть в Пятигорск, где климат помягче. Там попьет минеральную воду, подышит.

По работе его характеризуют только с положительной стороны, человек скромнейший, работает, сколько надо, а не отбывает восемь часов на службе. Министр его очень ценит, уважает, как и все коллеги по работе. Ну, говоря попросту, к министру он ходит запросто, как к себе домой. Платонов уже давно в разводе, хороший жених, за него бы любая пошла. Близких друзей из министерских работников у него нет, но со всеми он внимателен, любит пошутить, выпивает только по праздникам, член партии с июля 1981-го года.

Парторг никак не мог приноровиться и понять, чего ждут сотрудники КГБ, как правильно себя вести: то ли крыть Сан Саныча последними словами, то ли наоборот, но скорее первое. Однако крыть его не за что, правда, хороший человек и коммунист, всегда в курсе последних событий, по натуре — экономный, не привык деньгами кидаться, не каждый день в столовой обедает, что-то из дома приносит и съест у себя в кабинете. Но всегда готов дать денег до получки, — тут отказа не встретишь. И десятку даст, и четвертной… Даже не напоминает, если деньги в срок не вернут.

И многим он так запросто четвертные раздавал? Ну, это неизвестно… Чекисты вызвали других сотрудников, выходило, что в должниках у Сан Саныча многие ответственные работники. Тут парторг сменил курс, сказал, если приглядеться, кое-то настораживало. Скажем, Платонов мог запросто достать билеты в театр Ленинского комсомола на спектакль «Юнона и Авось» с Караченцовым или на концерт, скажем, Людмилы Зыкиной и даже на Пугачеву. И запчасти к «жигулям» тоже помогал доставать. Вроде, это хорошо, что товарищам помогает, но, с другой стороны, откуда у него эти билеты и запчасти, которые даже за три цены не купишь?

Перевелся он на эту работу десять лет назад из НИИ по делам рыболовства, там занимал должность заместителя начальника хозяйственного управления. По старому месту работы тоже выехали чекисты. Но в НИИ Сан Саныча Платонова почти никто не помнил, так, серая личность, обычный чиновник. Никаких документов не сохранилось, лет пять назад тут был пожар, как раз в архиве и отделе кадров полыхнуло, многие документы были утрачены.

Часть восьмая: Кольцов

Глава 1

Евгений Иванович Филиппов, он же Морж, вышел из метро, завернул в пару магазинов, проверяя, нет ли слежки. На ходу он трогал полоску пластыря рядом с левым ухом, — не отклеилась ли. Прошел пару кварталов, остановился у витрины ателье индивидуального пошива одежды, разглядывая манекены за стеклом, тронулся дальше.

Он свернул в переулок, зашел в подъезд, постоял, прислушался. Место очень удачное: выход на две стороны, во двор и на улицу, на последнем этаже всегда открыта дверь на чердак, где можно спрятать взвод солдат, — и не найдешь до второго пришествия. Он открыл почтовый ящик, внутри ключи от десятой квартиры, он поднялся наверх пешком, позвонил и подумал, что пришел рано, Юры Кольцова еще нет. Но скрипнула половица с другой стороны двери, глазок сделался темным, щелкнул замок. Морж снял пальто, выудил из внутренних карманов четыре банки рыбных консервов, поллитровку «Пшеничной» и прошел на кухню. Пахло стиральным порошком, на веревке болталось бельишко, на плите закипал чайник.

В квартире прописана старая подруга Моржа, но по уговору она тут не жила, получив три сотни, куда-то переехала. Кольцов сел напротив, он выглядел уставшим, правый кулак распух, сбитые костяшки пальцев обмотаны бинтом. Кольцов ушел в комнату и вернулся с бумажным пакетом, вывалил на стол несколько пачек четвертных и десяток, отдельно перехваченная резинкой пачка сотенных.

Морж сосчитал деньги, — без малого девять тысяч, он рассчитывал, что его доля выйдет не больше шести. Он оставил себе полторы тысячи, остальные снова сложил в пакет и сунул в нижнюю полку, сказал, что с деньгами он позже все решит, перепрячет в надежное место… Наконец, сел, прикурил сигарету и спросил, как Кольцов добирался сюда. Сначала пешком, дальше на такси, и снова пешком. Чуть не столкнулся с милицейским патрулем, но успел свернуть во дворы. Морж разлил водку по рюмкам, выпили за удачу.

— Ну и кипеш ты в городе поднял, — сказал Морж. — Давно такого не помню. Питер тихий город, культурная столица. Ладно, давай вздрогнем.

Он ловко разлил водку, когда выпили, сказал:

— Ты вообще фартовый. Но сегодня не твой день. Лучше отсюда не высовываться. Живи хоть неделю. Тебя ищут гэбешники и менты. Может быть, и блатные. Надо отсидеться. Только цветы поливай.

— Я тебя не сильно приложил?

— Ерунда, — Морж потрогал полоску пластыря. — За такие деньги мог бы и сильнее. Мог бы…

Когда добили бутылку, Кольцов сказал, что ему нужна новая одежда, в старом пальто и кепке он и через и неделю на улице не сможет показаться, а уже пора в Балтийское пароходство, наниматься на судно, у Моржа наверняка есть на примете перекупщики, которые за три цены уступят приличную одежду.

— Ты не понял, не понял, что в городе сейчас все закрыто, наглухо, — сказал Морж. — Наглухо… Нет сейчас нет ни катранов, ни барыг. Нет сейчас. Ничего не купишь, не продашь… Такой кипеш ты устроил. Ну, попробую в одном месте… Месте… Пиши, чего надо… И размер… Чего надо размер…

Кольцов написал на тетрадном листе несколько строк. Моржов внимательно прочитал, поднялся и пошел в прихожую. Вскоре он появился на улице Двинской возле магазина «Альбатрос», где за боны и чеки «Внешпосылторга» продавали товар морякам, пришедшим из загранплавания. Возле магазина вечно шныряли подозрительные личности, жучки, скупавшие и продававшие чеки, но сегодня почти никого, при входе два служащих просили посетителей предъявить паспорт моряка, без него не пускали. Моржов выругался про себя, потоптался у дверей, отловил жучка и купил чеки на полторы тысячи рублей. Подождал еще немного, увидел молодого человека, который разговаривал с еще с одним жучком, видимо, хотел продать чеки. Сторговавшись о цене, эти двое отправились за угол дома.

Морж пошел следом, дождался, когда моряк закончит сделку, подошел к нему и что-то горячо зашептал в ухо, сунул деньги. Молодой человек повеселел, вместе Моржом отправился в «Альбатрос», предъявил на входе паспорт моряка, а спутника представил своим отцом, больным на голову, которого нельзя оставить дома без присмотра. В магазине, огромном, в два этажа, было все, от жвачки, до телевизора «Сони», от фирменных рубашек из Гонконга до модных пальто из Европы. В отдел головных уборов выстроилась очередь: пару часов назад завезли самый ходовой товар, — ондатровые шапки, народ уже успел подтянуться, завтра за этими шапками будет столпотворение, на черном рынке они уходили за три сотни рублей.

Морж сунул кому-то в очереди деньги, втиснулся, и через четверть часа стал обладателем двух шапок, — одну взял себе, вторую Кольцову и двух мохеровых с высоким ворсом шарфов в зеленую и красную клетку. Морж, сопровождаемый моряком, прошелся по всему мужскому отделу, выбрал бежевые сапоги на молнии, грубоватые, но модные, синюю зимнюю куртку со множеством карманов, джинсы, пару рубашек и пару кожаных перчаток. Он набил свертками безразмерную сумку и вышел из «Альбатроса».

— Да, дядя, ты деньги кидаешь как мусор, — сказал моряк. — Не иначе как навоз продал? Или завтра женишься?

— Жениться — это хорошая идея, — Морж обнажил в улыбке стальные фиксы. — И женюсь. В таких кишках меня любая возьмет. Как ценный приз. Даже не надо и ленточкой перевязывать. Меня возьмет…

Он добавил моряку еще немного денег, и они расстались друзьями. Морж доехал до места на метро и трамвае, поднялся наверх, в большой комнате разложил обновки на диване, и стал смотреть, как Кольцов примеривает вещи, все в пору, только сапоги немного велики, но с толстыми носками — нормально. Да, в этом прикиде от прежнего Юры ничего не осталось, — теперь это был красивый, модный мужчина, похожий на фарцовщика или моряка, не вылезавшего из заграничных походов.

— Да, такой фраер не способен обидеть даже собственную бабушку, — сказал Морж. — Не то что перестрелку с ментами устроить. А потом самосвалом размолотить два десятка легковых машин. Теперь можешь спокойно выходить из дома. Днем и ночью. Ночью, ночью… Ствол у тебя где?

Кольцов полез куда-то за шкаф, что-то там отодвинул. Оторвал от пола доску, вытащил ствол и снаряженную обойму, Морж проверил пистолет и опустил его во внутренний карман пальто.

* * *

Он засобирался обратно, повязал новый шарф, надел ондатровую шапку, перед отходом заглянул в холодильник и пообещал завтра прислать подругу, хозяйку квартиры, чтобы привезла хоть что-то поесть и приготовила, она и деньги заберет.

Морж вышел из подъезда на улицу, быстро темнело, зажглись редкие фонари. Евгений Иванович всегда кожей чувствовал чужие взгляды, этому не было разумного научного объяснения, только мистическое, вот и сейчас он прошел квартал, испытав странный зуд, будто по спине пробежали муравьи. Он остановился, поставил ногу на решетку железной ограды, наклонился, чтобы завязать шнурок — и сердце екнуло, за ним на расстоянии двадцати метров шли двое мужчин, один высокий в черном пальто, другой полный дядька в сером плаще и кепке, поодаль на другой стороне улицы, — еще человек.

Двое тоже остановились, тот, что ниже ростом, в сером плаще, захотел прикурить, достал сигареты и зажигалку, но огонек гас на ветру, он снова щелкал зажигалкой, но не мог прикурить. Морж возился со шнурком мучительно долго, наконец, пошел дальше. Он не прибавил шагу, чтобы не выдать тревогу, только один раз, еще надеясь на чудо, бросил короткий взгляд за спину, — его попутчики держали прежнюю дистанцию. Морж шел и прикидывал, когда за ним увязались и почему? И успокоил себя: пару месяцев, не считая той карточной подставы, за ним не было ничего, почти ничего, за что можно задержать на улице и отправить к «Кресты». Пара месяцев… А раньше? Было, было, не без греха…

Когда он еще днем первый раз вошел в подъезд, все было чисто, значит, менты или гэбисты появились позже, когда он возвращался из «Альбатроса», он не был внимательным, почти не смотрел по сторонам, занятый своей сумкой… Может быть, тот веселый морячок, торговавший чеками, оказался штатным стукачом, Моржа довели до места, где, предположительно, он жил, и теперь хотят прихватить.

За скупку чеков ему, рецидивисту, накрутят лет пять. И без скидок: от звонка до звонка. Но это полбеды. Что если гэбистам нужен не он, а Кольцов? Эта версия — до конца непонятна, но она больше похожа на правду. Он подумал, что долго не сможет терпеть физическую боль, один-два допроса, — и сломается, сдаст Кольцова, подпишет все, что они там у себя, на Литейном дом четыре, состряпают. А они уж постараются…

* * *

Когда-то Морж неплохо знал этот район, через два квартала будет арка дома, а за ней темный лабиринт дворов, где можно легко оторваться от погони, выйти в узкий переулок, а там тоже темень хоть глаз коли. Он дошагал до арки, свернул в нее, оказался во дворе и огляделся по сторонам. Странно… Здесь он никогда не был, не видно другой арки с выходом в темный переулок, и сам двор вовсе не темный, его освещали две ярких лампы под железными колпаками. Спрятаться тут негде. Кажется, он свернул не туда, но возвращаться уже нельзя, поздно, из арки слышны шаги, негромкие голоса мужчин. Он добежал до двери подъезда, дернул ее на себя, дверь заколочена, ее не открыть, он добежал до второй двери, тут не было даже ручки.

— Эй, ты… Слышь? Поднял руки. И подошел сюда.

Он оглянулся, возле арки стояли те два мужчины, что тащились за ним по улице, вот подошли еще двое, кажется, тот толстый, в сером плаще держал в руке пистолет. Морж отступил за помойные баки и пригнулся и подумал, что осталась еще одна дверь, отсюда видно, что она чуть приоткрыта. Если повезет, подъезд окажется с выходом на две стороны, во двор и на улицу, — тогда шанс есть. Кто-то снова крикнул, чтобы он выходил и поднял руки, голос сделался ближе, видимо эти двое приблизились.

— Выходи с поднятыми руками. Или стреляем.

— Отсоси, потом стреляй, — крикнул Морж. — Выблядок…

Он сунул руку за пазуху, вытащил пистолет, высунулся из-за бака и трижды выстрелил в ближнюю цель, высокого мужчину в черном пальто, тот коротко вскрикнул и упал, как подкошенный. Толстый в сером плаще побежал обратно к арке. Морж выстрелил и, кажется, промазал. Он рванулся к открытой двери подъезда, услышал сзади пистолетные выстрелы, пуля ударила в ногу ниже колена, он словно споткнулся, но, не успев упасть, получил вторую пулю в спину, чуть ниже сердца.

Морж был еще жив, когда человек в сером плаще подошел к нему, перевернул с живота на спину и обшарил карманы. Появились еще какие-то мужчины, они о чем-то громко говорили, почти кричали, но слов почему-то не разобрать. Морж увидел яркую лампу под колпаком, темные силуэты людей, потом люди расступились и пропали в темноте, лампочка погасла.

…Кольцов, не зажигая света, сидел в комнате на диване напротив включенного телевизора, шла передача о новых методах хозяйствования: управляющий подмосковного треста Николай Ильич Травкин что-то трандычал о строителях, которые перешли на бригадный подряд, это позволило избавиться от пьяниц и прогульщиков, увеличить производственные показатели. После водки хотелось спать, и Кольцов заснул бы под брюзжание телевизора, но на улице завыли сирены, кажется, не пожарные, — милицейские, одна, вторая… Он выключил телевизор, подошел к зашторенному окну, чуть раздвинул плотные занавески.

Пронеслась милицейская машина, за ней вторая. Кольцов сразу решил: что-то случилось с Моржом. Быстро оделся, старое пальто и кепку повесил на крючок в прихожей. Спустился вниз и бросил ключи в почтовый ящик под номером десять, неторопливо вышел из подъезда во внутренний двор, оттуда через арку на соседнюю улицу, широкую, хорошо освещенную, и растворился в вечернем потоке пешеходов.

Глава 2

Кольцов постоял перед входом в кассу кинотеатра, делая вид, что заинтересовался афишей французского детектива, — какой-то мужчина с пистолетом, смотрит на мир глазами, полными ужаса, будто человек увидел свою смерть, и от нее нет защиты и спасения. Фильм вроде бы неплохой, но в прокате уже давно, зрителей почти нет. На улице народа немного, ветер, разгулялась метель, летят снежинки, колкие, как стекляшки, в небе серая мгла.

Он купил билет за пятьдесят копеек, вошел в фойе, оттуда в зал, свет был погашен, заканчивался документальный киножурнал «Новости дня». В зале две молодые парочки, несколько женщин, два подростка в первом ряду, ближе других пенсионер с палкой, похожей на хоккейную клюшку.

Кольцов поднялся вверх, прошел вдоль последнего ряда кресел, Сан Саныч в сером пальто и черной кепке сидел в середине, он помахал рукой, мол, я здесь. В последнем ряду больше никого, два нижних ряда тоже пустые. Кольцов сел рядом, снял ондатровую шапку, уставился на экран, показывали, как Горбачев посетил Армению после разрушительного землетрясения, провел встречу с партийно-хозяйственным активом, сообщил, что помощь идет со всех уголков страны, а также из дружеских социалистических стран. Потом рассказал, что надо делать в первую очередь, с чего начать, а что можно отложить до лучших времен. Партийные и хозяйственные деятели сидели за длинным столом, опустив головы, словно провинившиеся школьники, слушали эту унизительную трепотню и молча кивали.

Кончился журнал, в зале на минуту включили свет, появилась старушка в пальто с барашковым воротником, видимо, пришла, чтобы пересидеть в тепле непогоду, она устроилась с краю и, кажется, сразу же задремала. Когда свет снова погас, на экране появился человек в кожаной куртке. Мрачная физиономия, бегающие глаза, тяжелая челюсть, видимо, — главный злодей, он вел по темной улице девицу в плаще из латекса и белом нейлоновом парике.

— Ну и шуму вы наделали в Питере, — сказал Сан Саныч. — Слухи до Москвы долетели.

— По-другому нельзя было. Вы посылку получили?

Сан Саныч молча кивнул. Кольцов оставил в тайнике конверт, в нем несколько плотно исписанных листков, вся информация, что удалось собрать, с именами и датами. Если Сан Саныч прослушал записи на диктофоне, то знает правду.

Троих американцев, в том числе беременную женщину, нашли в джунглях и доставили на десантный корабль. Один из американцев лет тридцати с небольшим, крепкий и жилистый, был ранен в бедро, кроме того, ему оторвало кисть левой руки. Другой мужчина, лет сорока пяти, высокий, страдающий избыточным весом, какой-то рыхлый, получил сквозное ранение икроножной мышцы, у него была раздроблена плечевая кость чуть выше локтя, плюс множественные ожоги спины. Женщине повезло больше, осколок снаряда царапнул грудь, пуля задела мягкие ткани живота, — ранения поверхностные. Этим людям оказали помощь, кое-как заштопали, наложили шины. Дальнейшая судьба этих людей неизвестна. По логике событий, живыми их не оставили.

* * *

Сан Саныч сунул руку за пазуху, вынул небольшой сверток, завернутый в газету, прошептал, что здесь десять тысяч рублей на непредвиденные расходы и, главное, — тысяча долларов купюрами разного достоинства. Валюта может понадобиться, когда судно зайдет в порт капиталистической страны. «Академик Виноградов» уходит из Питера и уже через полутора суток будет в восточногерманском порту Росток, в этом городе Кольцову делать нечего, там его никто не ждет, следующая стоянка — бельгийский Антверпен.

Хорошо бы устроить так, чтобы Кольцов вместе с друзьями оказался в увольнительной и вышел в город, обычно перед таким мероприятием членов экипажа разделяют на тройки, — простой матрос и моторист, а с ними старший по группе, скажем, секретарь первичной партийной организации, старпом или кто-то еще из начальства. Если удастся уйти, — хорошо, на газете записан номер телефона, его надо запомнить и позвонить из телефона-автомата, — ответят по-русски, скажут, что делать дальше. Может получиться так, что во время похода в город не будет возможности незаметно оторваться от старшего по группе, — в этом случае не надо обострять ситуацию, бежать со всех ног, тем паче применять насилие. Надо вернуться на корабль и покинуть его ночью, главное — оказаться на берегу, на территории порта, а там, неподалеку от корабля, будут свои люди, они помогут выбраться в город.

В Антверпене с судна выгрузят минеральные удобрения, на освободившееся место в трюмы загрузят трубы большого диаметра и несколько контейнеров, на верхнюю палубу погрузят солидол в бочках, — этот груз для Кубы. Стоянка — почти полутора суток, — одна полная ночь и весь следующий вечер, до часу ночи. Времени в запасе будет много, Кольцов с приятелями все успеют сделать, даже без особой спешки. Возможно, с Сан Санычем они видятся последний раз, правда, в ближайшие дни ему еще можно будет позвонить в Москву, но по истечении недели трубку уже никто не снимет, разве что чекисты.

И, наконец, запасной вариант, последний. Третья стоянка «Академика Виноградова» — Лондон. Тут та же схема, что и в Антверпене: получить увольнительную и уйти в город, позвонить по телефону, который записан на газете. Если не отпустят в увольнительную, придется бежать ночью, надо сделать все возможное, лишь бы оказаться на берегу. Лондон — это последний шанс, судно стоит там двадцать часов, времени хватит, чтобы уйти.

На социалистической Кубе «Академик Виноградов» пробудет почти три недели. Выгрузят все, что будет на борту, включая трубы большого диаметра, примут тростниковый сахар. Уйти с корабля в Гаване — нет проблем, но там трем белым мужчинам негде спрятаться, беглецы будут объявлены в розыск, их быстро задержат и отправят по воздуху в Москву, под конвоем, в кандалах.

— Если есть вопросы…

— Есть, — прошептал Кольцов. — Вы поможете Алевтине выбраться за границу?

— Сделаю все, что могу, — сказал Сан Саныч. — Но если что-то пойдет не так, если уйти через границу не получится… Ну, тогда ей придется остаться в Союзе. На неопределенное время, она переедет в другую республику, сменит документы, начнет жизнь с чистого листа. И будет ждать…

— И сколько ждать? Год, два?

— Или еще дольше.

— Черт бы вас побрал.

— Слушайте, уважаемый, я ведь обещал, что ее вытащат. Наберитесь терпения. Еще вопросы?

— На этом корыте, на «Академике», будет хоть один человек, на которого можно положиться? В плавании наверняка потребуется чья-то помощь… Ну, мало ли что…

— Я об этом думал. Есть один малый, который может оказаться полезным. В Питере легко устроить вашу случайную встречу и знакомство. Все как обычно: ресторан, выпивка, пара симпатичных девочек. Но за короткое время, которое осталось до выхода в море, — вы ничего не успеете. Кроме того, можно наделать ошибок и все испортить.

— Что посоветуете?

— Не знаю… Ну, дружбу этого человека можно купить.

— А вы циник.

— Нет, просто я прожил больше, лучше разбираюсь в людях. Знаю по опыту: нет особой разницы между искренней дружбой и дружбой купленной, так сказать, корыстной. Последняя, пожалуй, прочнее. Только не давайте сразу много денег. Это подозрительно. Ваш новый приятель что-то заподозрит, может перепугаться. И побежать в Госбезопасность.

— Кто он?

— Судовой врач, некто Владимир Ефимов. А врач на судне — большой человек. На его стороне покровительство начальства, разные лекарства, которые он сам прописывает и выдает. Наконец, у врача спирт. Ефимов отец двух детей, есть жена, которая спекулирует ширпотребом и коврами, которые муж привозит из плаванья, но денег на красивую жизнь все равно не хватает. Наконец, у него молоденькая любовница, Людмила, говорят, — симпатичная. Ефимов по пятницам всегда ужинает в ресторане «Балтийский».

— А если врач не захочет, ну, продавать свою дружбу?

— Прижмите его. Вы же были на зоне, лучше меня знаете блатные заморочки. Кстати, я не хотел об этом говорить, но коли уж зашла речь… Короче, на судне будет человек, не Ефимов, другой… В крайнем случае он постарается что-то сделать для вас. Не хочу называть его имя. При случае он сам представится. Если все получится с врачом — тогда еще лучше.

— Вы надолго в Питере?

— «Стрела» отходит через три часа, а я еще даже не обедал. Вижу, что вы чем-то расстроены. Знаете что… Когда кончится кино, пройдите два квартала в сторону вокзала, там серый дом с аркой. Войдите в нее, в глубине двора дом похожий на склад. Подойдите к входу и ждите. Нам надо закончить разговор.

Сан Саныч поднялся, сунул в ладонь Кольцова бумажку, скатанную в шарик, и пошел к выходу, пришлось досматривать фильм в одиночестве, Кольцов ждал стрельбы, автомобильной погони, ждал, когда женщина сбросит латексный плащ, останется в чем мать родила, — и упадет в объятья злодея. Но эротическую сцену с блондинкой, видимо, вырезали цензоры, девушка сменила плащ на красное платье с глубоким декольте и пошла в ресторан с хорошим парнем. Вместо стрельбы и погони показали улицу провинциального городка, там злодея избили до бесчувствия и бросили беднягу в сточную канаву.

* * *

Кольцов ушел с мыслью, что французы разучились снимать хорошие фильмы, на выходе из кинотеатра он расстегнул куртку, вытащил из-под ремня пистолет и взвел курок. Потеплело, вместо снега с неба валилась какая-то ледяная крупа, похожая на сахар, она хрустела под ногами и быстро таяла. Он прошел два квартала к вокзалу, повернул в арку серого трехэтажного здания, в котором не светилось ни одного окна.

Двор оказался темным и пустым, лампа была укреплена перед аркой, на столбе, впереди, у приземистого дома с двускатной крышей, в свете второй лампочки видно крыльцо под дощатым навесом, двустворчатый люк подвала с навесным замком. Вокруг домишки — какой-то сквер, чахлые деревца. Он остановился за углом арки, ожидая услышать шаги, но следом никто не шел.

Пришла мысль, что Сан Саныч может все кончить здесь и сейчас, разрубить все канаты, нарушить обещания, не вернуть долги… Да, все просто: пустой двор, монотонный гул улицы и ледяная крупа, летящая с неба, — они поглотят звуки выстрелов. Кольцов станет хорошей мишенью для стрелка, который прячется в темноте. Вряд ли получится сделать ответный выстрел. Его убийца приблизится, если надо, добьет жертву выстрелом в голову, в ближнем магазине он купит бутылку воды и утолит жажду.

Может быть, появится, склонится над телом добрейший милейший Сан Саныч. Он человек незначительный, ходит не только под Богом, у него не земле десяток начальников, и все как один — последние сволочи и бюрократы, им надо все точно знать, чтобы в таблице после фамилии Кольцов поставить галочку иди крестик, и тогда сдать бумажки, перепачканные кровью, в архив, — и все, приехали, этот готов…

Кольцову казалось, что у него температура, что пот выступил на спине и груди, ладонь, сжимавшая рукоятку пистолета, стала горячей и слабой, из-за угла он выглянул в арку, а когда повернулся, Сан Саныч уже стоял в трех шагах, он держал руки в карманах пальто.

— Вы в порядке?

— Более или менее.

— Что вас мучает? Наверное, думаете, что рисковали зря, раз американцы, которых искали, весьма вероятно, были убиты еще восемь лет назад. Ночью их вывели на палубу десантного корабля и так далее… В этом случае вам хочется узнать ответ на такой вопрос: какого черта живые должны рисковать жизнью за тех, кто давно погиб? Кому нужна новая кровь?

— Да, это хороший вопрос.

— Чтобы вам стало легче: американцев убить не рискнули. В Мурманске они были осуждены закрытым военным судом. Никто не потрудился состряпать более или менее правдоподобные материалы уголовного дела. В резолютивной части приговора сказано, что подсудимые — американские шпионы, заброшенные в СССР для сбора секретных сведений о базах Северного флота. У той женщины родился мальчик, сейчас он воспитанник детского дома. Ни слова не знает по-английски. Американцы отбывают срок в крытой тюрьме в Нижегородской области. Последний раз их видели живыми полгода назад. Я почти уверен, — теперь их вытащат, они вернутся на родину.

Сан Саныч ушел, Кольцов выкурил сигарету и двинулся в обратный путь.

Глава 3

Познакомиться с судовым врачом Владимиром Ефимовым оказалось совсем нетрудно, действительно, по пятницам он ужинал в ресторане «Балтийский», и сейчас скучал за столиком в углу зала. Сзади здоровенный фикус в кадке, — со стороны казалось, что доктор накрыл голову широким листом, словно защищался от палящих солнечных лучей или недобрых взглядов.

Это был мужчина лет сорока пяти, с волнистыми волосами, тронутыми сединой, внимательными голубыми глазами, он носил очки в металлической оправе, был одет по моде: в твидовый пиджак, голубую рубашку без галстука и потертые джинсы. Если приглядеться, заметишь, что рубашка заношена, манжеты истрепались, пиджак не новый, тесноватый, ботинки стоптанные, со сбитыми каблуками. Прав был Сан Саныч: на красивую жизнь денег всегда не хватает.

Доктор курил не фирменные сигареты, дымил «столичными» по сорок копеек пачка. Руки слегка дрожали, будто Ефимов еще не отошел от вчерашнего загула. И еще движения: нарочито медленные, кажется, что доктор боится задеть рукавом и повалить бутылку трехзвездочного молдавского коньяка или бокал с «нарзаном». Молодой подружки рядом не оказалось, видимо, задерживалась или не захотела прийти, Ефимов нервничал, выходил из зала в гардероб, чтобы позвонить из телефона автомата, быстро возвращался, пил «нарзан» ерзал на стуле, глядел через стекло витрины на улицу, постукивал пальцами по столу и поглядывал на часы.

Было еще рано, оркестр не начал играть. Все столики были заказаны заранее, зал еще оставался пустым на треть. Кольцов, выбрав момент, подошел к столику доктора.

— Простите, вы случайно не врач с «Академика Виноградова»?

Ефимов поправил очки, посмотрел снизу вверх:

— Точно. Откуда вы знаете?

Кольцов объяснил, что он новый дневальный на «Академике Виноградове», на днях видел доктора в порту, в отделе кадров, кадровичка сказала, мол, это тот самый доктор Ефимов Владимир Васильевич с вашего судна, скоро вместе пойдете на Кубу. И вот эта случайная встреча в ресторане, Кольцов сидит через столик, он тут один, просто ужинает, вот и решил подойти, познакомиться, но если выбрал неподходящее время, — пардон и тысяча извинений.

— Присаживайтесь, молодой человек, — сказал Ефимов. — Со мной можно без церемоний. Я тоже один, скучаю. Теперь спрашиваю вас как врач: на коньяк аллергии нет?

Он ловко наполнил рюмки, выпили за знакомство. Кольцов позвал официанта и заказал коньяка, но не молдавского, армянского десятилетней выдержки, самого дорогого, за двадцать пять рублей, сразу вытащил толстенный бумажник и расплатился. Ефимов с тоской посмотрел на чужие деньги, вздохнул и облизнулся. Они посидели вдвоем около часа и стали почти друзьями. Ефимов оказался бабником, любителем поболтать и выпить.

— Я могу вам много советов дать, — говорил он. — Если есть жалобы на зубы, не ходите к врачу в Питере. Потерпите, когда прибудем на Кубу. Кстати, в рейсе зубами экипажа занимаюсь я. Да, к тому же делаю хирургические операции, ну, не самые сложные. Лечу все болезни, которые можно вылечить. На судне нет специального помещения под медицинский пункт или амбулаторию. Все в одном месте, у меня двойная каюта. В одной части я сплю, в другой занимаюсь с пациентами. Там бормашина и операционный стол. Заранее предупреждаю: ночью ко мне не приходите, даже если станет совсем плохо. Ждите утра. Так вот, про зубы… На Кубе лечат зубы все советские моряки. Там лучшее оборудование, еще от американцев осталось, и прекрасные врачи. Все бесплатно. Так что, — рекомендую.

— А были случаи, когда медицина оказывалась бессильной? Ну, пациент на корабле умирал во время рейса, ну, в каюте или на операционном столе?

— Господи, я в море почти четверть века. Было все, что только можно вообразить. И ампутации конечностей, и смерть. Последний раз моторист умер в машинном отделении, когда мы, следуя на Кубу, вышли из Лондона. Шли третьи сутки, вдруг прибегает боцман: с мотористом худо. Пришел, но помощь бедняге была уже не нужна. Он лежал на боку, тело еще теплое, но глаза остекленели, изо рта вылез синюшный язык. Видимо, сердечный приступ. Встал вопрос, что дальше: поворачивать в Лондон, выгрузить труп там? Но возвращение в Лондон — это несколько потерянных дней и, главное, деньги, очень большие. Короче, мы вынули из холодильника две свиные туши, на их место засунули того бедолагу. На Кубе его рейсом «Аэрофлота» отправили в Питер. Кто-то мне говорил, что моторист никогда не летал на самолетах, боялся. Ну вот, после смерти сподобился.

Они поболтали еще немного, опорожнив бутылку коньяка, Кольцов попросил принести вторую бутылку. Он часто доставал бумажник, слюнявя пальцы, считал деньги и звал официанта, что-то заказывал, то закуску, то сигареты. Снова лез в бумажник, а Ефимов смотрел на толстую стопку денег, как удав на кролика, и сглатывал слюну, наконец, набравшись смелости, спросил, нельзя ли перехватить у коллеги рублей двести, срочно нужны деньги, он вернет буквально послезавтра. Кольцов сказал, что рад помочь человеку, от которого в плавании будет зависеть его жизнь, но двести рублей — не деньги. И вытащил четыреста рублей десятками и четвертными, доктор так растрогался, что увлажнились глаза, он записал на листке домашний телефон, и сказал, что послезавтра они сочтутся, — надо просто позвонить и все.

Кольцов посидел еще немного и, когда из табачного дыма выплыла молодая женщина в сиреневом платье с блестками, поднялся и заспешил к дверям. В гардеробе Кольцов получил куртку и шапку, вышел на улицу и стал ловить такси, уже в машине развернул бумажку, взглянул на докторский телефон, — две цифры не совпадали с правильным номером. Ефимов нарочно записал не тот номер, знал, что ни послезавтра, ни через неделю деньги у него не появятся.

* * *

Кольцов позвонил не неправильному телефону через два дня, какая-то женщина, очень раздраженная ответила, что никаких докторов у них в квартире, слава богу, нет. По правильному номеру долго не отвечали, наконец заспанный голос Ефимова, проскрипел «але». Кольцов представился, сказал, что он звонит не по поводу тех четырех сотен, — пусть доктор возвращает долг, когда сочтет нужным, никакой спешки нет, мало того, Кольцов готов одолжить еще некоторую сумму. Речь вообще не о деньгах, но есть разговор, точнее, нужен добрый совет опытного человека, — это не отнимет больше получаса.

Повисла долгая пауза, кажется, на другом конце провода, Ефимов решал: бросить трубку сразу и больше не подходить к телефону или продолжить. И он бы бросил, но перспектива получить в долг приличные деньги взяла верх.

— А я вам именно этот номер телефона оставлял? — спросил он. — По которому вы сейчас звоните?

— Именно этот.

— Ладно, — выдавил из себя Ефимов. — Я дам совет или консультацию. Деньги при себе? Хорошо, тогда в полдень приезжайте в кафе «Вереск». Позавтракаем вместе.

Кафе находилось в старинном полуподвале, на улицу выходило несколько заиндевевших окошек, забранных железными прутьями. Наверное, в прежние года, при царе Горохе, здесь под сводчатыми потолками в прохладе хранили свиные окорока или бочки с пивом, но от прежнего изобилия давно следа не осталось, только макароны с сосисками, винегрет, пирожные из песочного теста, компот из сухофруктов и кофе с цикорием, иногда в «Восток» заводили крепленое вино, тогда здесь яблоку было негде упасть, но сегодня завезли только эти сомнительные сосиски.

Кольцов взял все, что было в меню, поставил на поднос два пустых стакана, сел за столик под окном, там больше света, стал неторопливо жевать. Доктор появился с опозданием, он застыл на пороге, глянув на буфетную стойку, понял, что вина нет, подсел к Кольцову, тот вытащил из куртки бутылку армянского, под столом плеснул коньяк в стаканы. Доктор рванул одним глотком, крякнул, закусил песочным колечком, — глаза немного прояснились. Они поболтали о погоде, о коварстве красивых девушек и о проблемах канализации в Ленинграде. Врач взял порцию винегрета и сказал:

— Слушайте, молодой человек, хватит ходить вокруг да около. Скажите прямо: что вам от меня надо?

— Спрятать на корабле и провести за границу кое-какие личные вещички. Ну, побрякушки покойной бабушки. Память… Общий вес — килограмма четыре. Вы человек опытный, сможете помочь…

— Сходите в читальный зал районной библиотеки, попросите Уголовный кодекс. Почитайте, что пишут про контрабанду.

— В библиотеках Уголовный кодекс не выдают. И купить нельзя. Эта книга для служебного пользования. А по поводу контрабанды… Все моряки этим занимаются.

— Вот видите: все занимаются. Так что, вы без меня справитесь. Когда корабль уходит, таможня не проявляет рвения, они знают, что все моряки, поголовно, берут с собой водку, а другие — немного валюты или что-нибудь на продажу. Таможня не может прошмонать огромный корабль, в нем столько мест для тайников, что за неделю не проверишь. Они лютуют, когда корабль возвращается. Коробки с аппаратурой, пару ковров… Их не спрячешь в портфель. Таможня докапывается, откуда взял деньги? Могут конфисковать. Поэтому сейчас я вам не сильно нужен.

Кольцов наклонился и под столом разлил коньяк по стаканам.

— Но с вами как-то спокойнее. А для вас — никакого риска. Владимир Васильевич, дорогой мой, вы столько лет ходите за границу и никогда не попадались.

— За эту услугу вы спишите тот долг и дадите еще четыре сотни?

— Я дам две тысячи. И еще некоторую премию по возвращении. По рукам?

— Деньги при себе?

Через час они вышли из подвала и расстались добрыми друзьями.

Глава 4

Кольцов провел на съемной квартире четыре дня. Днем он вышел за сигаретами, сел на трамвай, бросил в кассу три копейки и оторвал билет, ехал полчаса, вышел и позвонил по домашнему телефону Алевтины, десять длинных гудков, никто не брал трубку. Ясно было, что Аля уехала, она должна была успеть, уйти у них из-под носа, — и она ушла, но все равно сердце щемило, эта неизвестность хуже всего. Он звонил по этому телефону уже четвертый день, выбирая телефоны автоматы в разных концах города, трубку не поднимали.

Он вышел из будки, дождался автобуса и поехал в другую сторону, к центру. Коротая время, побродил по Невскому, свернул в переулок, наткнулся на телефонную будку и позвонил еще раз. После третьего сигнала трубку взял мужчина, Кольцов успел обмотать мембрану шарфом и немного изменить голос. Он поздоровался и спросил, дома ли Крылова. Мужчина сказал, что хозяев квартиры до вечера не будет, сам он брат Попова, а кто на проводе?

— Я большой, ну, пациент Алевтины Леонидовны, — ответил Кольцов. — Она обещала выписать направление. Ну, на исследование грыжи.

Он извинился, попрощался и положил трубку, хотя мужчина нацелился на долгий разговор, — гэбешникам надо определить место откуда он звонит, а за полторы минуты, вряд ли получится. Даже если автомат засекли, можно уходить спокойно, не бежать, — когда приедут, он будет уже далеко. Где Алевтина и что с ней? Этот вопрос он задавал себе сто раз на дню. И отвечал: она ушла, ее не взяли.

Он вернулся, включил телевизор, передавали репортаж из Армении. Штабели продолговатых наспех сколоченных ящиков, которые использовали вместо гробов, трупы, сложенные в ряд и наспех прикрытые какими-то тряпками, толпы беженцев, бредущих неизвестно куда, горят костры, дома, лежащие в руинах, в нагромождениях кирпича и бетона копаются люди, гражданские и солдаты в ватниках и серых шапках, хотя ясно всем, — живых уже не найти, — ночи холодные, нет воды. Ереван пострадал не сильно, но два города, стерты с лица земли, там выживших по пальцам считать.

Кольцов выключил звук телевизора, стал терзать радиоприемник, сквозь шум глушилок прорывался «Голос Америки», цифры погибших, которые называли, казались астрономическими, — более ста тысяч погибших, это по оптимистическим подсчетам, на самом деле жертв гораздо больше, возможно — двести тысяч. Черных думал, что Сурен Погосян, — про себя он называл капитана его новым именем, — наверняка спасся, он вообще фартовый. Но все могло обернуться по-другому, капитан получил травму, перелом или что еще, остался без документов и денег, надолго застрял в одном из полевых госпиталей, оттуда надо еще выбраться…

Но как он попадет в Ленинград, когда в Армении почти не осталось дорог, ни автомобильных, ни железки… Телеграмму и письмо до востребования он должен был получить, письмо ушло раньше телеграммы. Возможно, он сразу сорвался с места и поехал в Питер, не зная, что ждет в пути, — и теперь он где-то близко.

Корабль отходит через две недели, еще остается возможность сдать документы в отдел кадров и успеть. Остаются вакансии на две должности, — уборщика и дневального. Из Москвы из Министерства морского флота в отдел кадров Балтийского пароходства звонили, предупреждали, что люди вот-вот подъедут, места для них надо сохранить. Но день шел за днем, — никто не приезжал.

Когда в дверь позвонили, — три коротких сигнала и два длинных, он взял молоток и вышел в прихожую, надел куртку. Если его выследили гэбэшники, еще остается шанс, — он может запереться в комнате, там хороший замок и прочная дверь, высадить окно и прыгнуть с третьего этажа на крыши гаражей, он уйдет переулками, запутает следы… Есть второй вариант, — черная лестница. Он посмотрел в глазок, за дверью густой полумрак, гость — мужчина среднего роста с худым, заросшим щетиной лицом, на голове кепка, на плече лямка рюкзака или дорожной сумки. Господи, это же Костя Бондарь… Кольцов распахнул дверь, Бондарь смотрел на него удивленно, будто видел первый раз.

— А ты изменился, прапор, — сказал он, шагнул вперед и обнял Кольцова за плечи. — Но узнать еще можно.

Устроившись на кухне, Бондарь рассказал, что, получив письмо и телеграмму, он долго решал, ехать ли в Питер, в Одессе он прожил последние полтора года, работал в порту учетчиком. Одно время даже жениться собирался, — но не сложилось. За девять лет его не тронули, правда, дважды менял документы, долго не жил в одном месте. Но эта история мало по малу стала забываться. Он думал, что сейчас, когда в стране такие события, родная КПСС трясется и уже готова рассыпаться, — гэбешникам не до него, но все наоборот.

Прочитав короткое письмецо раз десять, он ночь не спал, решая, остаться или снова пойти в бега, но ничего не придумал, уезжать из Одессы не хотелось. Он достал из тайника скопленные деньги, поменял их у валютчиков на доллары, и держал при себе, за подкладкой пальто. А когда заметил слежку, зашел в кафе, посидел там, пошел в туалет, а вышел через черный ход, на соседней улице поймал такси и доехал до автобусной станции, так началось его путешествие в Питер. До места он добирался не по прямой, а на перекладных, по кружным дорогам, потому что прямая линия, — это короткая дорога в тюрьму, а не на волю, путешествие оказалось долгим.

Он ехал на попутных грузовиках, в товарном вагоне, автобусе. По дороге завернул к подруге, которую не видел год, просто не смог проехать мимо. Погостил три дня, ранним утром вылез из-под пуховой перины, было чертовски холодно, он пришел на автобусную станцию и отправился дальше. Последние две ночи он почти не смыкал глаз, все казалось, появятся парни в штатском — и привет, везение кончилось. Бондарь наскоро перекусил, помылся в ванной, снова оделся, даже пальто натянул, хоть было жарко, лег на диван и тут же заснул.

* * *

Через два дня в мутных сумерках наступающего утра в дверь позвонили, как договаривались, — три коротких и два длинных, Кольцов вытащил из-под подушки молоток и нож, вскочил на ноги, он тоже спал в одежде и башмаках, если что, не надо будет путаться с тряпками. Бондарь распахнул окно, глянул вниз, далеко ли лететь до крыши гаража. Снова позвонили, Кольцов прокрался в прихожую, посмотрел в глазок. В подъезде днем и ночью горела тусклая лампочка, завешанная паутиной, она была за спиной мужчины, стоявшего перед дверью, — ничего не разглядеть, только темный контур фигуры.

Человек услышал скрип половицы за дверью, вынул зажигалку, крутанул колесико, осветив на пару секунд свое лицо, — Сурен. Кольцов повернул замок, рванул дверь на себя. Через четверть часа они устроились за столом на кухне, открыли консервы и наскоро позавтракали. Сурен устал, потемнел лицом, стала заметна седина. Разговор, которого Кольцов так ждал, шел вяло. О прежней жизни в Ереване Сурен говорил скупо, по дороге сюда в Армении, он таких видов навидался, что рассказывать об этом можно только после стакана водки. А пить нельзя, скоро идти в пароходство.

Сурен постоял под душем, побрился, почистил щеткой брюки и пальто, подхватил свой акушерский чемоданчик и вернулся, когда стемнело. В пароходстве приняли его документы, он получил должность уборщика на сухогрузе «Академик Виноградов», через неделю судно уходит на Кубу, делает стоянки в нескольких европейских портах, там что-то выгружает, что-то грузит и идет дальше.

Этим вечером Сурена снова не тянуло на разговоры. Кольцов спросил: как ты добрался? Он ответил как есть: на машине, скорее всего ворованной, которую достал в Грузии, с перебитыми номерами и новой табличкой. Сейчас синий «жигуль» стоит в соседнем переулке, поэтому не нужно ездить на метро и трамваях. По дороге в Ленинград Сурена не останавливали гаишники, не лезли под капот? Сурен впервые улыбнулся и ответил: у меня было столько денег, что никакие гаишники не могли меня задержать, с этими деньгами я бы проехал даже через линию фронта, если бы такая была. Он посидел перед телевизором, лег на раскладушку и уснул до того, как выключили свет.

Поднялся рано, долго возился в ванной, на кухне курил и пил крепкий чай. Около девяти он ушел, сказал, что сначала он зайдет в отдел кадров пароходства, затем на Главпочтамт, после обеда заказан телефонный разговор с Арменией, вернется он во второй половине дня. Он пришел поздно вечером, принес за пазухой две бутылки водки. Он положил на стол синее удостоверение — это пропуск в порт с его фотографией, — первый раз Сурен улыбался.

Когда сели на кухне рассказал, что у него есть любимая женщина, во время землетрясения у нее было сломано бедро, Сурен набрал кучу телефонов, нужных и ненужных, он звонил в Армению почти каждый день, искал ее везде, но нашел только сегодня, случайно. Из военного госпиталя, где все было переполнено, кровати стояли в коридорах, на лестничных площадках, едва ли не на потолке, ее перевели в небольшую больницу, рядом озеро Севан, его видно из окна.

Лена лежачая больная, но главный врач оказался хорошим парнем. Кровать Лены передвинули в коридор, туда дотягивался телефонный провод из кабинета. Они говорили всего десять минут, но главное сказано, решено. Возвращаться Лене некуда, поэтому она переедет в Ленинград, Сурен через близкого приятеля передаст деньги, сколько надо, даже в сто раз больше. Она ни в чем не будет нуждаться, снимет квартиру и будет ждать известий от Сурена, он придумает, как вытащить ее из этой помойки. Может быть, для этого Лене потребуется поступить на работу куда-нибудь в райком партии, хоть уборщицей, стать членом КПСС, продать душу дьяволу, но Сурен готов ждать долго, хоть всю жизнь.

А ему самому, как ни странно, суждено стать уборщиком на сухогрузе «Академик Виноградов», должность неплохая, только название не очень симпатичное — уборщик. В отделе кадров объяснили, что каждый день в море, океане, чужом порту будет оплачиваться валютой — шестьдесят восемь американских центов в сутки, накопленная валюта будет храниться у первого помощника капитана, Сурен сможет получить доллары, когда сойдет на берег в любом порту капиталистического государства. Но если, — такое случается редко, — он не потратит всю валюту в зарубежных портах, — ничего страшного, по возвращении в Ленинград все тот же помощник капитана выдаст так называемые боны, вроде сертификатов, на которых отовариваются в «Альбатросе».

Плюс зарплата в рублях начнет капать, — эти деньги не будут лишними, когда он прибудет в Ленинград, тогда соберется весьма приличная сумма, — так объяснили в пароходстве, он сможет купить кухонный гарнитур, а ковер из-за границы привезет, любой, какой захочет, товарищи из команды покажут, где покупать бытовую электронику и ковры. Впрочем, в личном деле есть запись, что уборщик во время работы во Владивостоке ходил за границу, в основном в Японию и братскую Северную Корею, так что порядки ему в общем и целом известны.

Сурен засмеялся хриплым простуженным смехом, похожим на лай собаки, и долго не мог успокоиться. Он открыл акушерский саквояж, который весь день таскал с собой, и выложил на стол несколько пачек долларов, — перехваченных аптечными резинками. Кольцов глянул на деньги и отвернулся, будто увидит что-то непристойное, Бондарь присвистнул, взял пачку пятидесятидолларовых банкнот и стал вертеть в руках.

— Мне предлагают шестьдесят восемь центов в день, — снова засмеялся Сурен. — Господи…

— С такими деньгами я бы тут остался, — сказал Бондарь. — Купил бы у гэбэшников свободу. А на сдачу, — всех красавиц Советского Союза. Ну, для начала хотя бы ленинградских. Жаль, свобода не продается. Ну, пока не продается. А в будущем, ну, наши потомки доживут до того светлого часа, когда на деньги можно будет все купить… Жизнь, свободу, любую женщину. Откуда такие деньжищи?

— У меня отец был ювелиром. Дядька ювелир. Это наследство.

— Да, почему у меня папа не ювелир, — Бондарь шуршал банкнотами и не мог выпустить пачку из рук. — Да, мой родитель выбрал не ту работу. И вот теперь я держу в руках чужие деньги, не свои.

Кольцов не слушал, он смотрел в темный квадрат окна, был виден кусок стены дома через двор и единственное окно. Это была кухня, у плиты стояла согбенная старуха, она что-то помешивала в кастрюле.

— Когда после окончания Шмоньки, ну, школы гражданских моряков, я пошел в первое плавание, то просто ошалел от счастья, — сказал Кольцов. — Мое счастье было таким огромным, необъятным, что я готов был делиться этим богатством со всеми встречными — и счастье от этого только прибывало.

— Это с чего так? — Бондарь смотрел недоверчиво.

— Прикинь хрен к носу: весь СССР с низу до верху — огромная зона. И порядки тюремные, ну, чуть помягче. Вкалываешь за копейки, жрешь, что придется. Покупка ботинок или шапки — это событие, о нем человек помнит годами. Люди не едят досыта, в большинстве городов, даже крупных, нет мяса, карточная система. Везде стукачество, подхалимаж, вранье… Я уже тогда, в юности, нахлебался этого говна, достало все в корень… Пионерия, этот дрюченый комсомол. И вдруг я, желторотый пацан, оканчиваю за полтора года какое-то морское ПТУ, — и становлюсь свободным человеком. Для меня больше нет зоны. Я хожу за границу как к себе домой. А тот, кто хоть раз побывал в Европе, назад не захочет…

— Чего ж ты не срыгнул, когда мог? — спросил Бондарь.

— Капитан и второй помощник были хорошими людьми. Если бы я остался, их бы с работы поперли, само собой — из партии. Они бы всю жизнь, до пенсии, досиживали на берегу какими-нибудь кладовщиками в портовом складе. Тосковали по холодному океану, по теплым южным морям, по загорелым красавицам. Могли и под суд отдать. Только из-за капитана… Блин…

— Ты ошибся, надо было валить, — сказал Бондарь. — Я в жизни сделал только две ошибки. Первая — пошел служить в морскую пехоту. Вторая ошибка — это то, что я сделал первую ошибку.

Они сидели долго, старуха из соседнего дома давно сварила и съела свою картошку с постным маслом, послушала радио и ушла спать, но их кухонное окно светилось до глубокой ночи. Сурен вспомнил старые похабные анекдоты, Бондарь выложил истории, скорее всего, выдуманные, о победах над женщинами, все были неприступными красавицами, гениями чистой красоты, — одна даже с высшим образованием, у другой после смерти мужа осталась машина «жигули», — но Бондарь покорял любые вершины, самые опасные, безнадежные, и никогда подолгу не задерживался на одном месте.

Он объездил всю страну вдоль и поперек, то ли родился с шилом в заднице, то ли к переездам его подгонял вечный страх. Если бы создатель наделил Бондаря писательским талантом, можно было сварганить книгу под названием «Как выжить в СССР и остаться человеком».

Часть девятая: На судне

Глава 1

В министерстве продолжался опрос свидетелей. Принесли личное дело Платонова, в нем копия паспорта, фото, правда, старое. Биография, написанная от руки, анкета. Родился в селе Усманное Красноярского края, там же закончил среднюю школу, уехал в Новосибирск. Тут опять белое пятно, — работал в железнодорожном депо, учился в железнодорожном техникуме, потом в педагогическом институте. Но село Усманное теперь не существует, это площадь затоплена водохранилищем, техникум давно расформирован, слился с другим техникумом, называется по-другому, институт упразднен. Брак Платонова с некоей Луниной Ольгой Мироновной зарегистрирован в Новосибирске, двумя годами позже в этом же городе оформлен развод.

Созвонились с новосибирским управлением КГБ, бывшая жена Лунина умерла семь лет назад от онкологического заболевания. Женщина была одинокая, росла в интернате. Другие оперативники в это время открыли кабинет Платонова, спешно начали обыск, даже не пригласив понятых. На стене большой портрет Горбачева, на видном месте подшивка «Правды» и журнала «Коммунист», напротив письменного стола диванчик с подушкой. Видно, Сан Саныч особо на работе не переламывался, — перекусит и от скуки засыпает.

Везде, на подоконнике, на полу и даже под этим диваном, — папки с пожелтевшими бумагами, выступлениями министра на коллегиях и выездных заседаниях, их в разные годы готовил Сан Саныч. Вообще-то текст везде почти один и тот же, где покороче, где подлиннее, только запятые по-другому расставлены и разные названия пленумов ЦК КПСС, на которые ссылается министр. Каждый доклад или выступление начиналось словами «Дорогие товарищи» и заканчивалось призывом улучшить работу. Если придумать муку, которая хуже пытки, — это заставить человека сидеть на этих заседаниях и, не давая заснуть, слушать бодягу, которую рассказывают с трибуны. В ящиках стола и даже в сейфе все та же макулатура, совершенно бесполезная, никчемная, и еще разный мусор — исписанные ручки, календари, пуговицы, засохшие фломастеры.

Павел Черных приехал после обеда, сел за министерский стол и попросил секретаршу заварить ему крепкого чая или кофе, если есть. Секретарша набралась смелости, сказала, что министр табачного дыма не переносит, тут не надо бы курить. Черных не ответил, только рукой махнул. Он выслушал оперативников, и задумался, — кто же этот Сан Саныч Платонов, человек появился ниоткуда и жил так, будто и не жил вовсе: чем занимался в свободное время, чем увлекался, был женат, но на ком именно, с кем-то дружил, но друзей нет… И вот пропал человек, и опять — неизвестно куда. Не осталось ни жены, ни детей, ни друзей, ни фотографий. Только пожелтевшая от времени макулатура.

Концов никаких, но это первое впечатление, теперь надо глубже копнуть, — и результат будет, концы найдут, и Сан Саныча достанут из черной бездны небытия, посадят в казенный кабинет, заставят ответить на вопросы, а вопросов накопилось много. Случится это не завтра, но так будет. Сейчас надо вытянуть из сослуживцев хоть какие-то зацепки, Сан Саныч из отпуска вряд ли вернется, он подготовился к своему исчезновению, сделал так, чтобы всех запутать, даже записка некой Дуне, оставленная в квартире на кухне, наверное, нужна, чтобы пустить следствие по ложному следу. Рубль за сто: нет никакой домработницы, соседи, опрошенные сегодня, утверждают, что в восьмидесятую квартиру гости приходили редко, а домработницу никто вспомнить не мог. Может и приходила, а, может, нет…

Черных приказал отобрать из сотрудников министерства добрых знакомых референта, таких набралось восемнадцать человек. Их посадили в разные комнаты, чтобы друг с другом не болтали, выдергивали по одному, писали протоколы, а потом несли бумаги Черных, он отбирал людей, с которыми поговорит сам. В итоге осталось пятеро, остальных, отпустили. Черных приходил в разные комнаты, задавал вопросы. Картина, расплывчатая, но все же составилась.

Один из знакомых вспомнил, что зашел в кабинет референта, когда тот говорил по телефону. Сан Саныч попросил подождать за дверью, чего с ним никогда не случалось. Судя по отрывочным фразам, разговор шел о каком-то моряке или моряках, которых надо где-то трудоустроить. Другой знакомый вспомнил, что без стука вошел в его кабинет, когда Сан Саныч печатал на машинке, он тут же закончил, вытащил бумагу и убрал ее в папку. Это был официальный запрос или письмо на бланке министерства и, кажется, уже подписанное министром. Удивительно, выходит, министр подписал чистый бланк? Впрочем, это возможно, он Сан Санычу чуть ли не товарищ.

Другие сотрудники тоже что-то видели или слышали, — их приятель, звонил в какое-то учреждение, настойчиво о чем-то просил, даже требовал. И вообще в последние дни был вечно занят, во второй половине отпрашивался, уезжал и обратно не возвращался. Двум знакомым сказал, мол, собираюсь купить «жигули», обязательно белого цвета, дело хлопотное, приходится крутиться. Но раньше он никогда не заикался, что он автомобилист и что есть права.

Напоследок Черных собрал оперативников в министерском кабинете, открыл вторую пачку сигарет, и дал задание: надо установить, если возможно, куда звонил Сан Саныч из кабинета и домашнего телефона, особенно интересуют звонки междугородние. Далее, по второму кругу опросить соседей и сослуживцев, в архивах поискать данные о прошлом этого гражданина, его покойной жене, наверняка и родственники у Платонова найдутся, хотя бы дальние. И еще, в министерстве все вспоминают о единственном близком приятеле Сан Саныча некоем Николае Михайловиче Аронове, начальнике канцелярии, он неделю на больничном.

* * *

Про себя Черных решил, что с этим единственным приятелем Сан Саныча встреча наверняка не состоится, может статься, начальник министерской канцелярии прописан уже не на Ленинском проспекте, как указано во всех анкетах, а где-то далеко и высоко, на небесах. А туда с ордером на обыск не пускают. Но догадка не подтвердилась, — к Аронову пришли под утро, долго стучали в дверь, наконец зазвенела цепочка, щелкнул замок.

Лампочка под потолком освещала высокого немолодого мужчину в голубой фланелевой пижаме. Оперативники, оттеснили его в сторону, проверили квартиру, никого нет. Человека в пижаме обыскали и попросили, держа руки на виду, достать паспорт. Действительно, хозяином квартиры оказался тот самый мужчина, что открыл дверь. Квартира большая, после смерти родителей здесь был прописан только один Аронов.

Пока шел обыск, Черных и лейтенант Анатолий Соколик устроились на кухне и сняли первичные показания с начальника министерской канцелярии. Аронов выглядел взволнованным, в глазах блестели слезы, беспокойными руками он надевал и снимал очки, протирал стекла салфеткой, повторил несколько раз, что он болен, в таком состоянии, не сможет вспомнить каких-то событий, тонкостей… В ответ Черных заметил, авось, от общения с сотрудниками Госбезопасности бедняга быстро пойдет на поправку, а провалы в памяти исчезнут. А если гражданин Аронов вздумает что-то забыть или соврет умышленно, — будет жалеть всю оставшуюся жизнь, но ничего уже не сможет исправить. Услышав это, Аронов прослезился. Черных приказал Соколику писать протокол, а сам задал несколько вопросов.

— В ведении канцелярии все министерские документы, входящие и исходящие. Мог ли Сан Саныч получить бланки министерства и воспользоваться ими в личных целях? И не зарегистрировать письма у вас?

— Мы были в приятельских отношениях. Он мог… Ну, незаметно стащить какой-то бланк. Но все было по-другому. Сан Саныч сказал, что ему нужно три бланка. Он хотел машину купить, «жигули». И, чтобы не стоять три года в общей очереди, нужно отправить куда-то, в том числе в министерство торговли, письмо за подписью нашего министра. Тогда минторг выделит машину, ну, из своих фондов. Это обычная практика… Ничего противозаконного. Короче, я сам отдал ему бланки.

— Он составил письмо, подписал у министра и отдал его вам, чтобы зарегистрировали?

— При мне он больше не вспоминал о бланках и о машине. Я его спросил, как там твое письмо? Он ответил, что еще не готово. И весь разговор.

— У нас есть подозрение, что Сан Саныч отправлял письма, не регистрировал их в канцелярии. Мог ли он самостоятельно подписать письмо у министра?

— Разумеется, мог. Он все-таки референт…

— Все говорят, что последнее время он был с головой погружен в какие-то свои дела. Раньше уходил с работы и не возвращался, кому-то часто звонил… Что это за дела?

— Не знаю, честное слово. Вот только… Слышал краем уха его разговор с отделом кадров какого-то пароходства. Тогда я не придал этому никакого значения. Ну, Сан Саныч увидел меня и быстро свернул беседу. И сказал, что его племянник, живущий в Ленинграде, некоторое время назад ходил в море на торговых судах. Потом нашел работу на берегу, а теперь хочет вернуться, но назад не берут. Надо как-то помочь парню.

В этом месте Черных сам вдруг заволновался, даже потер ладони.

— Трогательная забота о родственнике. Особенно если вспомнить, что родни у Сан Саныча нет. Значит, Ленинград? Балтийское морское пароходство?

Аронову дали пять минут, чтобы он переоделся, и увезли на Лубянку. Черных вернулся в свою контору около девяти утра. Он сделал несколько звонков в Питер, в управление КГБ по Ленинграду и Ленинградской области, поручив немедленно выяснить, какие именно граждане мужского пола в возрасте от тридцати до сорока лет были приняты на работу в Балтийское морское пароходство за последние полтора месяца. Вскоре пришел список из двадцати девяти фамилий, еще через два часа — телефакс с фотографиями новых работников.

Черных без труда узнал людей, которых искал. Чуть позже из пароходства была получена телефонограмма: трое граждан, которыми интересуется Москва, зачислены на сухогруз «Академик Виноградов». Несколько часов назад судно вышло из Ленинграда и теперь направляется в Германскую Демократическую Республику, в порт Росток. Судно следует по маршруту Ленинград — Росток — Роттердам — Лондон — Гавана. К середине дня Черных получил приказ прибыть на военный аэродром в Чкаловский, оттуда специальным бортом он и группа оперативников с оружием будет доставлена в Росток. По прибытии на место прямо из аэропорта их отвезут в порт и проводят до судна «Академик Виноградов».

Глава 2

Сурен появился в порту за сутки до отхода сухогруза «Академик Виноградов», хотя команде полагалось подниматься на борт за шесть часов до отхода, — на прошлой неделе в отделе кадров его просили прийти пораньше, чтобы принять хозяйство и поговорить с прежней уборщицей. Однако в последний раз, когда он забирал пропуск в порт, кадровичка сказала: уборщицы не будет, со вчерашнего дня ей запретили появляться на судне, все покажет и расскажет сам старший помощник капитана Глеб Иванович Свиридов, он мужчина строгий, с ним надо поаккуратнее, повежливее, но если на старпома нахлынет хорошее настроение, — из злыдня и зануды он превращается в приятного человека.

Содержимое акушерского саквояжа, драгоценности и валюту, Сурен разложил в несколько продолговатых картонных коробочек, крест-накрест перевязал их лейкопластырем и отдал Кольцову, который должен о них позаботиться. Одну коробочку с валютой, — доллары могут пригодиться в любой момент, — пронес на судно в безразмерном абалаковском рюкзаке, в рюкзак он запихнул купленные в комиссионном магазине шмотки, водку в двухлитровой резиновой грелке и кое-какие консервы. В той же комиссионке купил небольшой чемодан, в него уместились брюки, плащ, пара башмаков и кое-какие мелочи.

Миновав проходную, он сел на автобус, доехал до сорок седьмого причала. Сухогруз «Академик Виноградов», окрашенный в бежевый цвет, с потеками ржавчины на носу, производил внушительное впечатление, этакая махина, целый плавучий город, ну, не город, конечно, а деревня. Портовый стреловой кран поднимал наверх и опускал в трюм сети, сплетенные из морских канатов, полные джутовых мешков с минеральными удобрениями.

Сурен предъявил документы вахтенному матросу, стоявшему возле трапа, поднялся наверх, задержался у борта, глянул на портовые постройки, склады и ангары, похожие на коробки. Он всего несколько раз в жизни бывал на гражданских судах, ориентировался плохо. С суши дул ветер, пахло морем, накрапывал дождь. Он постоял несколько минут на верхней палубе, наблюдая, как кран спускал в трюм сети с мешками, нашел дверь в палубной надстройке, поднялся наверх, где помещались каюты начальства, тут было тепло, пахло чем-то приятным, одеколоном что ли.

Широкий коридор, застеленный красной ковровой дорожкой, чистота, как в музее. Он остановился перед дверью, на которой было написано краской по трафарету: Старший помощник капитана Свиридов Г. И., постучал и услышал — заходи. Сурен оставил в коридоре рюкзак и чемодан, чтобы старпом не лез с вопросами, что там.

Свиридов раскладывал бумаги на полированном обеденном столе, который стоял возле иллюминатора, прямоугольного, похожего на большое окно, а не круглого и маленького, как у матросов. Увидев нового уборщика, с радостью оторвался от скучного занятия. Высокий и широкоплечий, лет сорока пяти, он был похож на мужественного морского волка из книжек для детей и юношества, сходство дополнял свитер из грубой шерсти и черная фуражка с золотым якорем в обрамлении золотого веночка, которую он почему-то не снимал, хотя в каюте было душно и жарко.

Не предложив стула и не подав руки, Свиридов упал в мягкое кресло в стиле модерн, с изогнутой спинкой, на тонких хромированных ножках, минуту молча сверлил глазами нового уборщика. Значит, настроение старпома не самое лучшее.

— Сколько тебе лет? — спросил Свиридов, хотя видел личное дело Сурена, состоявшее всего из нескольких жалких листков и старой фотографии, и хорошо помнил, что там написано. — Тридцать шесть? И сейчас ты переживаешь, так сказать, ренессанс?

— Что, не понял?

— Ренессанс, ну, свой звездный час, эпоху рассвета. Стремительный взлет карьеры. Дослужился аж до уборщика. Что ж, это похвально… Это заслуживает уважения… Долго старался, и вот он, — результат.

Сурен потупил взгляд, он понимал, что достойно ответить нельзя и чувствовал, как со дна души поднимается ярость, которую он плохо контролировал, казалось, красная пелена, похожая на туман, застилает глаза, сквозь этот туман он наблюдал за старпомом, который продолжал что-то говорить, жестикулировать. Вон на столе возле вазочки с яблоками столовый нож, ручка из мельхиора, а лезвие, между прочим, стальное. Сурен сделал над собой усилие, стал смотреть в сторону, но проклятый нож притягивал взгляд, вроде бы, безобидная бытовая мелочь, годится, чтобы яблоки нарезать или почистить, но и по горлу чикнуть, если под рукой нет ничего лучше, — тоже сойдет.

— И часто тебя списывали на берег, ну, за пьянство?

Сурен пожал плечами, ответ был наготове:

— Скрывать нечего, — было. Но, товарищ старший помощник, я с этим давно завязал.

— Пьянство — это корень зла, — сказал Свиридов. — Вот ты и ходишь почти до сорока лет в уборщиках… С Тихоокеанского флота сумел к нам перевестись, — и то ладно. Ну, работай, не возражаю. Но если один раз из увольнения на берег придешь датый, — на снисхождение не рассчитывай. У меня рука тяжелая.

— Что вы сказали? — переспросил Сурен.

Он почувствовал, как пальцы сжались в кулаки, он сделал полшага вперед. Мелькнула мысль: чтобы справиться со старпомом никакой нож не потребуется, можно все сделать голыми руками, всего за несколько секунд, — поставить его на колени и свернуть шею. Сурен набрал полную грудь воздуха, — и снова отпустило, туман немного разошелся, будто ветерком дунуло…

— Я говорю — рука тяжелая. Кто познакомился поближе с моим кулаком, долго его не забудет. А потом на берег спишем, с концами. Ясно?

Сурен задержал дыхание и молча кивнул.

— И запомни: обращаться к капитану или кому-то из командного состава со всякими риторическими вопросами или жалобами — не сметь. Только ко мне.

— Спасибо, товарищ старший помощник, за доверие, — выдавил из себя Сурен, чувствуя внутреннюю дрожь. Хотелось подойти к старпому и врезать ему так, чтобы в свой шкаф влетел, и там остался навсегда. — Обращусь только к вам.

— Видишь, мою каюту? Еще раз осмотрись и запомни — ни пылинки, ни соринки. Вот так здесь все должно блестеть и сиять каждый день, в праздник и в будни. Правда, на корабле праздников не бывает. Особенно это касается уборщиков. У матросов — вахта, они свое отбомбили, — и отдыхать. А тебе спать некогда будет. Что ж, эту дорогу ты сам выбирал.

Сурен глубоко вздохнул, задержал воздух в груди. Каюта была просторной, здесь стояла широкая кровать с высокой полированной спинкой, накрытая атласным стеганым покрывалом, голубым, с морскими звездами и раковинами, — это покрывало не казенное, оно куплено на свои кровные где-нибудь в теплых странах или в Европе. Диван с мягкими подушками, сервант с импортной посудой, на полу шерстяной ковер, — это уже имущество казенное. Свиридов немного поупражнялся в остроумии и подвел итог, — достал из ящика письменного стола несколько листков, где расписаны обязанности судового уборщика, пожелал удачи и дальнейшего стремительного взлета по службе.

Сурен вышел за дверь, взвалил на плечи рюкзак, взял чемодан, — теперь надо найти боцмана, познакомиться. Он поднялся наверх, дверь на капитанский мостик закрыта, он снова спустился на другой уровень, потом еще ниже, посмотрел расположение кают матросов и мотористов, вернулся на палубу. Боцманом оказался немолодой дядькой с мясистым красным лицом по фамилии Лазарев. Одетый для такой погоды довольно легко, в рабочую куртку и прорезиненный плащ, он крутился на главной палубе, руководил погрузкой мешков.

Даже ветер не разгонял запах солярки и крепленого вина, витавший вокруг боцмана. Он глянул на Сурена неприветливо и немного удивленно, наверное, он ждал не красивого молодого мужчину, а какого-нибудь дядьку неопределенного возраста, посиневшего от пьянства. Лазарев сдвинул на лоб козырек фуражки и велел ждать. Когда освободился, повел нового уборщика в темноватую кладовую, комнату в конце коридора рядом с душевой, где хранили тряпки, ведра, два пылесоса, пакеты с хлоркой и бутылки с моющими средствами. Потом потащил в каптерку, подобрал Сурену куртку, свитер и штаны, не новые, но и на заднице не светятся. Вложил в ладонь ключ от кладовки и каюты, и буркнул:

— Если не знаешь, — запомни. Мне подчиняются все матросы и мотористы. И ты со своими тряпками и вениками. Мой приказ — закон. Поэтому не советую бегать наверх к начальству с жалобами или просьбами. Есть вопросы, — решай со мной.

Он протянул два ключа на стальном кольце с деревянной биркой и ушел. Сурен поднялся по лестнице наверх, на второй ярус надстройки, где находились каюты моряков, остановился перед двенадцатой дверью, достал ключи и переступил порог. Это, конечно, не номер в валютной гостинице «Интурист», но для уборщика вполне приличная комнатенка: узенькая девичья кровать, шкафчик для личных вещей, столик со стулом возле круглого иллюминатора, даже книжная полка. За хлипкой дверцей умывальник и унитаз, душ здесь общий, в конце коридора.

Он снял плащ и пиджак, повесил их в шкаф, переоделся в казенные штаны и матерчатую куртку, открыл рюкзак, вытащил пустой акушерский саквояж и пинком ноги загнал его под кровать. Затем рассовал вещи по полкам, положил на столик пакет с бутербродами и резиновую грелку с водкой. Встал перед зеркалом, пригладил расческой волосы.

— Что ж, поздравляю с началом трудовой деятельности, — сказал он своему отражению. — И с новосельем.

Он сел за столик возле иллюминатора и стал штудировать машинописные листки с наставлениями уборщику.

Глава 3

Команда «Академика Виноградова» собралась на судне в шесть утра, по радио обещали теплую и влажную погоду, с воды на город шел туман, матросы и мотористы сначала разбрелись по каютам, переоделись в рабочую одежду, что принесли из дома, а не в казенные лохмотья, рассовали по полкам вещи и попрятали водку. Свободные от вахты, взялись за карты или дремали в каютах, другие курили на корме, о чем-то переговаривались, поглядывали на новичков, буфетчика Кузнецова и дневального Бондаря, и, кажется, посмеивались.

Сурена на палубе не было, он ночевал на судне, и едва рассвело убирался на верхних уровнях, где каюты начальства, и на «последнем этаже», на капитанском мостике. Это, по здешним меркам, здоровое помещение, пожалуй, можно прокатиться на велосипеде или станцевать вальс. Иллюминаторы высокие, прямоугольные, и в пасмурный дождливый день много света, рулевого колеса нет, два кресла перед пультом управления, на нем экраны — больше, чем у цветного телевизора последней модели, переключатели и кнопки, зеленые, белые и красные, датчики с круглыми дисплеями.

С этой высоты палуба как на ладони, виден судовой кран, контейнеры в два яруса, стоявшие на носу, ближе к надстройке, бочки с дизельным топливом, закрепленные стальными тросами. Мелкий дождик, зарядивший с ночи, еще продолжатся, слабый ветер пытается разогнать туман, но ему это оказалось не по силам. Сурен протер приборы и панель управления влажной тряпкой, затем сухим полотенцем. Сходил в туалет, поменял воду в ведре, добавил какой-то голубой жидкости, прошелся тряпкой по полу, и без того безупречно чистому, вышел в коридор и стал пылесосить ковровые дорожки. Потом завернул в радиорубку, наскоро протер пол.

Он работал без остановки, и только к полудню управился, но тут явился Свиридов Глеб Иванович, старший помощник капитана, позвал уборщика в каюту и ласково спросил:

— Ты, у меня еще не начинал?

— Никак нет, — по-военному ответил Сурен, он оставил тележку с чистящими средствами и тряпками в коридоре, и теперь стоял возле двери, переминаясь с ноги на ногу, и думал, как бы тележка не укатилась в другой конец коридора, тогда разольются бутылки с моющими средствами. — Вашу каюту первой убрал.

— А по виду не скажешь. Грязновато.

Старпом распахнул дверцы шкафа, неторопливо снял фуражку и плащ, остался в черных брюках и синем кителе, похожем на кители морских офицеров, на плечах погончики, но не со звездочками, а со знаками должностного различия, на груди одиноко блестела медаль к 100-летию со дня рождения Ленина. Видно, награды и почетные знаки, полученные за долгую службу в Госбезопасности, он хранил дома под замком.

— А теперь, друг ситный, подойди ближе. Сделай вдох и дыхни.

Сурену, как в прошлый раз, показалось, что перед глазами поплыл розовый туман, руки задрожали, кажется, теперь он был готов свернуть шею этому уроду, которому нравится издеваться над людьми. Нетвердой походкой Сурен приблизился к старпому, дыхнул ему в лицо. Тот чутко повел носом, стараясь уловить запах спиртного, ноздри трепетали, а глаза были полузакрыты, — но старпом ничего не почувствовал, отступил назад.

— Черти чем от тебя несет, — сказал он. — Сладостью какой-то. Наверное, портвейн конфетами заедал?

— Никак нет, не пил.

Свиридов был разочарован результатом проверки.

— Что ж, как говориться: исправленному верить. Но лично я тебе, — почему-то не верю. Днем ты, может, еще как-то держишься. Из последних сил. А ночью наверняка квасишь под одеялом. Потому что горбатого могила исправит, — он сделал ударение на слове «могила», произнеся его медленно с особой интонацией и по слогам. — Ладно, как говориться: не пойман, — не вор. Но когда поймаю, — пощады не жди. Вон, смотри, пыль на серванте. И на полированном столе разводы от грязной тряпки. Убрать немедленно.

Сурен уже взял себя в руки, вышел в коридор за тряпками. Следующие четверть часа, пока Свиридов ходил к капитану, он полировал сервант и стол. Старпом вернулся мрачнее тучи, разложил на письменном столе карту, включил лампу и стал водить по карте пальцем. Закончив с этим, подошел к бару, стилизованному под большой глобус, поднял крышку. Стал одну за другой доставать бутылки и смотреть их на свет, проверяя, не приложился ли к спиртному в его отсутствие новый уборщик. Кажется, все цело.

Свиридов приказал еще раз протереть стекла иллюминаторов, потому что они грязные, как в общественном сортире, даже хуже, дождался, когда команда будет выполнена, отпустил Сурена, сам сел за стол, раскрыл сегодняшнюю «Правду», еще пахнувшую типографской краской, и углубился в чтение статьи о проблемах сельского хозяйства и создания на местах так называемых «зон трезвости», то есть населенных пунктов, где не торгуют спиртным, а жителям деревень и поселков запрещено употреблять водку и вино даже у себя дома. Свиридов подумал, что зоны трезвости, — это через край, они расползаются по Союзу, как метастазы раковой опухоли, скоро до того дойдет, что даже в Питере бутылку вина с фонарями не найдешь. Но, видимо, иначе нельзя, — народ совсем спился с катушек и деградировал. Что на судне, что на суще — одна пьянь.

* * *

Оказавшись в коридоре, Сурен нос к носу столкнулся с капитаном Юрием Николаевичем Кнышом, представительным дядькой лет пятидесяти с небольшим, тоже в синем кителе и с юбилейной медалькой на груди. Захотелось вытянуться в струнку, но Сурен вспомнил, что он больше не офицер Северного флота, а уборщик на гражданском судне.

Капитан был задумчив и не весел, словно старый голубь. Увидав уборщика, сдвинул фуражку на затылок, прищурился, спросил как зовут, кивнул, помолчал, поинтересовался, ходил ли раньше Сурен в загранплавание. Ответ был, что ходил в Северную Корею и Японию. Кныш усмехнулся, мол, Северная Корея не заграница, снова выдержал долгую паузу, придумывая, о чем бы еще спросить, но в голову ничего не лезло, он насупил брови, махнул рукой и проследовал дальше, к лестнице, стал подниматься на капитанский мостик.

Когда Сурен спустился в кладовку, по громкой связи объявили, — всем членам команды за исключением старшего командного состава через четверть часа собраться в столовой, с коротким напутствием выступит капитан Юрий Николаевич Кныш. Но сначала надо зайти в каюты, положить на койки рюкзаки, чемоданы и сумки с вещами, что принесли из дома, расстегнуть их. Сразу после выступления капитана пройти в каюты и находиться там неотлучно, — начнется таможенная проверка. Сурен успел заскочить к себе и переодеться в чистый свитер и брюки, положил на койку багаж: полупустой рюкзак и чемоданчик.

Он вышел на палубу и закурил, мимо него потянулись матросы и мотористы, Сурен вошел в столовую, по обеим сторонам столы на шесть едоков и скамейками, привинченные к полу. Собралось человек двадцать пять или около того, он увидел Кольцова, сидевшего за первым столом, прошел мимо, будто они не знакомы, сел за дальний столик. Появился боцман Лазарев, в длинном прорезиненном плаще и фуражке набекрень, он принялся ходить взад вперед по проходу, распространяя запах какой-то сивухи и машинного масла. Наклонившись над Суреном, спросил, видел ли он списки команды, если нет, надо посмотреть, бумажки висят у входа в столовку, может статься, уборщика забыли записать, тогда надо к старпому.

Пришлось идти назад, к стенду «Передовики социалистического соревнования». Вместо фотографий передовиков — две машинописных листка, под названием «судовые роли» — имена и фамилии членов экипажа. Сурен нашел свое имя и вернулся назад, теперь он заметил Бондаря, тот устроился за соседним столом возле иллюминатора, разложил на столе газету с кроссвордом и вписывал буквы в пустые клеточки.

Боцман исчез, но появился судовой врач Ефимов, в вытертой жилетке из кроличьего меха и черной фуражке, какой-то помятый, будто проснулся пять минут назад. Ни с кем не поздоровавшись, плюхнулся на первое свободное место и дрожащими руками стал листать журнал «Техника — молодежи». Кажется, он волновался из-за таможенной проверки, не мог справиться с волнением и от этого волновался еще сильнее. Корабельному врачу можно было сюда не приходить, остаться в своей каюте и там дождаться таможенников, но Ефимов чувствовал себя увереннее среди людей.

Напротив Сурена, сидел мужчина лет тридцати пяти, одетый в тельник и рабочую куртку. Он представился Сергеем Кудрявцевым, мотористом, сказал, что он сосед Сурена, его каюта правая по ходу. И добавил, чтобы насчет водки можно не беспокоиться, если ее найдут, кипеш поднимать не станут. Таможенники всегда торопятся, им возиться с мелочью, — только время попусту терять. Наконец в столовую спустился капитан. Он надел белую рубашку и черный галстук, и выглядел мрачно и торжественно, словно на похоронах. Обвел взглядом людей и сказал, что теперь они одна команда, успех плавания обеспечат слаженные действия, дисциплина и профессиональное мастерство команды и т. д.

Сурен не слушал, но кивал головой. Тут он почувствовал какое-то движение, назвали его имя, он поднялся. Капитал представил нового уборщика экипажу и сказал о нем несколько добрых слов. Затем поднимались другие люди, капитал коротко рассказывал о них, оказывается, на судне еще шесть человек новеньких, их перевели сюда с других судов, даже из других пароходств, капитан закруглил выступление и ушел. Боцман приказал отправляться в каюты и не выходить из них.

Сурен поднялся к себе, оставил дверь открытой и присел за столик. Через четверть часа появились два таможенника в форменных плащах и фуражках, проверку проводили быстро, видно, сегодня у них было много другой работы. Один взял паспорт моряка, полистал его, спросил, нет ли в каюте товаров, запрещенных к вывозу за границу, а также спиртных напитков. Сурен ответил, что ничего такого нет. Таможенники не позволили себе даже улыбки. Вернули паспорт, заглянули в шкаф, молча вышли в коридор, не прикоснувшись к вещам. Сурен нашел боцмана, торчавшего под дождем на палубе, спросил, есть ли работа? Боцман, уже заметно хмельной, махнул рукой, — на три часа свободен, отдыхай, а потом дел будет столько, что только успевай поворачиваться, — надо перестелить белье в каютах начальства, убраться в столовой и в кают-компании.

Пошатываясь от усталости, Сурен вернулся к себе, рухнул на койку и заснул. Он открыл глаза через два часа, слышался гул машины, судно покачивало. Он вышел из каюты, спустился на палубу и подумал, что эта посудина идет довольно быстро, узлов двадцать, а то и двадцать два. По-прежнему клубился туман, моросил холодный дождь, берега уже не было видно. Значит, все проблемы осталась там, за этим дождем и туманом, на берегу, которого отсюда не увидишь, значит, в прошлом его страхи, прежняя жизнь под чужим именем, зыбкая и опасная, способная оборваться в любой момент. Остается малость, — дойти до иностранного порта и сбежать с судна, это нетрудно будет сделать.

До свободы меньше трех суток. Первая стоянка в социалистической Германии, в порту Росток. А там уж — рукой подать, но почему-то легче не стало. Он помнил, что на том берегу осталась Лена… Сурен не вернется к ней никогда, даже если очень захочет. Но пройдет год, другой, Лена вырвется из-за железного занавеса, он поможет ей, но пока не знает, как это сделать. Сурен выбросил окурок за борт и пошел обратно.

Глава 4

Сурен поднялся затемно, вышел на палубу в серый холодный полумрак, с трудом прикурил сигарету, ветер, сильный, лобовой, тушил огонек зажигалки, дым был горьким. Справа по борту росло мутное свечение, это занималось утро, сеялся дождь, в лицо летели холодные брызги. Корабль качало, волна была не слишком высокой, шторм балла три. Обходить его стороной не было резона. На палубе никого, сигнальные огни корабля включены с вечера, наверху на капитанском мостике, света нет, на ночь его не зажигали, в темноте легче наблюдать обстановку.

Он выбросил окурок, по внутренней лестнице поднял наверх пылесос, тележку с моющими средствами и ведро. Начал с кают-компании. Тут работал Юра Кольцов, в светлой короткой курточке, клеенчатом фартуке в мелкий цветочек и в белой шапочкой, он выглядел комично. Кольцов опускал свежие простыни в ведро с водой, выжимал, накрывал ими столы, — так во время шторма тарелки не будут скользить по пластику, — раскладывал ложки, вилки, отдельно подставки, на которых были закреплены склянки с перцем, солю и горчицей. Потом вытаскивал из каждого кресла короткий стальной тросик с карабинчиком на конце, пристегивал карабинчик к ушку, торчащему из пола, — чтобы во время шторма кресла были зафиксированы на месте, а не разъезжались по сторонам.

Сурен хотел что-то сказать, но осекся, между собой они договорились не общаться, будет лучше, если командное начальство заметит, что новые люди на корабле не знакомы друг с другом. Но сейчас, когда вокруг никого, можно переброситься словом. Кольцов накрыл простыней последний столик, улыбнулся так, словно изнутри его распирало от счастья.

— Ты на себя в зеркало уже смотрел? — спросил Сурен. — В этом фартуке тебя в любой цирк возьмут, вне конкурса. Я приду на представление и сяду в первом ряду.

— А на себя ты смотрел? Ну, с этим пылесосом и тряпками?

— Значит, в цирке будем вместе выступать.

— Скоро приходим в Росток, — сказал Кольцов. — Там выгрузим часть удобрений. Возьмем на борт трубы. Все очень быстро, стоянка всего четыре часа. Отходим оттуда и через семь часов будем уже в Роттердаме. Там стоянка двадцать часов, даже больше. Днем уйдем в город. И привет… Конец плаванию. На своей хлебной должности я не успею растолстеть. Какая жалость…

Сурен не ответил, в кают-компанию вошел старший моторист в черных брюках и бежевой форменной рубашке, — закончилась вахта, — поздоровался и сел за ближний столик. Кольцов открыл дверцы крошечного лифта, на котором из камбуза наверх, в кают-компанию, поднимали полные тарелки, а обратно спускали грязную посуду, поставил на подъемник пустую тарелку, знак повару, чтобы отправлял наверх один стандартный завтрак, и нажал кнопку. Минут через пять тренькнул звонок, Кольцов снял с подъемника тарелки с яичницей, сосисками, жареной картошкой, на третьей тарелке сыр с маслом и хлебом и еще покрытый бумажной салфеткой стакан кофе с молоком.

Сурен взялся на тряпку, протер кожаные кресла и диванчик в другом конце помещения, затем спустился в столовую. Здесь Костя Бондарь, одетый в тельник, белую курточку и белую шапочку, протирал столы и дожидался матросов и мотористов. Он кивнул Сурену, понизил голос и сказал:

— Тут я сам уберусь. Как обстановка, капитан?

Сурен ответил, что все нормально, вышел из столовой, поднялся на два этажа, стал стучался в каюты помощников моториста, менял постельное белье, мыл ванные, вытирал пыль и пылесосил. Затем пошел на капитанский мостик, тут работы было немного. Кныш топтался возле панели управления, вахтенный матрос, сидел в кресле за пультом и молча пялился на волны.

Вернувшись к себе, Сурен сбросил матерчатую куртку и свитер, оставшись в майке без рукавов, включил в розетку кипятильник, бросил в эмалированную кружку пару щепоток чая. Решил, что сейчас можно прилечь на час, но в переборку постучал сосед моторист Кудрявцев, — три раздельных удара и три подряд. Сурен стукнул в ответ, — заходи.

* * *

Через минуту на пороге возник Кудрявцев, закрыл дверь на задвижку, присел за столик и спросил:

— Устал? Ничего, скоро втянешься. Ты раньше ходил на сухогрузах?

— Ходил, а как же, — кивнул Сурен. — Только на моей старой лоханке все было устроено иначе. Мы загружались с кормы. Ну, открывали аппарель, вроде заднего борта — и вперед.

— Знаю такие. Неудобные. Такие же, вроде сухогрузов, есть десантные корабли.

— Да, они тоже с кормы загружаются. Входят десять танков или двенадцать БТРов. Плюс морпехи. Удобств там мало. И кают отдельных для матросов нет, общий кубрик.

— Сам-то не в морской пехоте служил?

Сурен решил соврать, но перехватил взгляд Кудрявцева. Моторист смотрел ему на голое плечо, на татуировку: череп, якорь и над ними Андреевский флаг, — такие колют только в морской пехоте. Угораздило его снять свитер.

— Да, морпехом.

— А на каком флоте?

— На Северном.

Кудрявцев вытащил из-под спецовки плоскую фляжку трехзвездочного коньяка: как насчет ста грамм? Сурен покачал головой, Кудрявцев настаивать не стал, только вздохнул и многозначительно поднял брови. Да, слухи по кораблю разбегаются быстрее, чем крысы, среди своих на юте был разговор, что Сурен не от хорошей жизни опустился до уборщика, а, видно, уже хлебнул горя за пьянку. Может быть, на своем Тихоокеанском флоте он когда-то был птицей высокого полета, вторым помощником старшего моториста, а то и выше, но потом крупно проштрафился и на пьянке морской узел завязал.

Теперь вот ползает с тряпкой, замаливая прежние грехи, и хорошо еще, что подчистую не списали, дали возможность искупить вину тяжелым унизительным для мужского достоинства трудом. Тут и думать нечего: при горбачевском сухом законе, при нынешних строгостях, когда за лишнюю кружку пива тягают в вытрезвитель и шлют телегу по месту работы, — опуститься вниз, на самое дно, может любой член экипажа, это надо понимать, проявить деликатность, не лезть к человеку с вопросами. Когда Сурен сочтет нужным, тогда поделится бедами. Ничего, пару раз сходит в море уборщиком, а там сам всплывет и встанет на рельсы.

Кудрявцев приложился к горлышку и вслух заметил, что его вахта только через десять часов, за это время он три раза успеет напиться, выспаться и снова напиться. Дождавшись, когда коньяк приживется, моторист сунул в рот мятный леденец и сказал, что ходит на «Академике Виноградове» шестой год, жить тут можно, парни с пониманием, салаг почти нет. У новичка будет нормальная жизнь, если сам не станет доводить старпома и боцмана. Валюта потихоньку капает, кок хороший, кухня, конечно, не как в «Астории», но сытная, плюс десертного вина нальют, но тут лучше договориться промеж собой, чтобы не один раз в день по сто пятьдесят, а четыре дня говеть, а пятый день — всю бутылку в одно горло.

* * *

Кудрявцев снова хлебнул и спросил, знает ли Сурен, каким макаром на «академике» освободились сразу три должности, — дневального, буфетчика и поломойки, — ведь на других судах это бабская работа, тарелки на стол ставить и пол подтирать? Не знает… А ведь это целый роман, античная эпопея, с прологом и эпилогом, и главное действующее лицо — это, конечно, Кныш Юрий Николаевич. Он — капитан правильный, всю дорогу в Балтийском пароходстве. Член партии, — это само собой. Семья дружная, жена Клавдия Ивановна — освобожденный секретарь профкома на крупном оборонном заводе, старший сын в Москву пошел на инженера, дочка еще школьница, говорят, музыкальную школу посещает.

И вот полный штил, погода ясная, и вдруг — девять баллов, — на «академика» буфетчицей назначают некую Ирину Николаевну, девушку лет двадцати с небольшим, от которой голова кругом пойдет, только взглянул — и будто стакан спирта накатил. То есть и с носа, и с кормы, — не девушка, а полный ураган. Окончила профессиональное училище, кондитер по специальности, ходила два года на «Скрябине», а потом перевелась на «академика». Между прочим, замужем. Ее супруга в пароходстве знают, ну, так себе фрукт, есть к нему вопросы, не случайно же от него Ирина в дальнее плавание ушла.

Посторонним гражданам кажется, что если буфетчица, то на корабле обязательно есть буфет, а его тут нет и не было никогда, в натуре, буфетчик — человек, который командный состав в кают-компании обслуживает, ставит и убирает посуду. И все время под взглядами начальства, голодными взглядами. Ирина Николаевна, фигурально говоря, попала под перекрестный огонь, Первым к ней старпом Свиридов подкатил, девушка его бортанула. А вскоре и Кныша, даром что полтинник разменял, от новой буфетчицы заштормило, но он крепкий орешек, долго держался. Тогда «академик» ходил в Африку, там стоянки длинные, потому как в Африке страны, которые Советскому Союзу братские, населены голью перекатной. Даже русские живут лучше, хотя сами почти нищие.

Портового оборудования, тех же кранов, там отродясь не видали. Весь трюм по мешку разгружают местные парни, все как на подбор длинные, худые, черные, — будто вылезли из газовой печи в фашистском лагере смерти. И одежда: штаны, дырка на дырке, подпоясанные веревкой, и майки тоже дырявые, будто их из ружья дробью прострелили. Взваливают мешок на спину, по трапу сходят вниз. Все делают медленно, торопиться некуда, — в столовке их кормят один раз в день, — это у них разовое питание, единственное за сутки. Судно тогда стояло под разгрузкой и загрузкой почти месяц, наша Ирина Николаевна маялась от страшной жары и влажности.

И тут Кныш делает шаг навстречу, подъезжает к ней, фигурально говоря, на катере. Предлагает Ирине Николаевне отдохнуть в его каюте, там всегда прохладно. Ирина Николаевна не стала противиться… Она натура нежная, у нее тоже большая любовь, которая случается, может быть, раз в жизни, и то не со всяким человеком. Так все и закрутилось, и поехало. Забыл кэп про гребаную партию, про дружную семью и про свою Клаву, длинную и сухую, похожую на рыбью кость. Кныш — натура широкая, деньги у него не переводились, в любом порту они вместе выходили в город, он покупал то, на что Ира показывала пальцем. И так все вертелось почти полтора года.

Но это ведь судно, а не большой город, ты всегда в зоне прямой видимости, а большую любовь в карман не спрячешь, не поместится. Добрая душа на капитана состряпала парашу, одну, другую… Письма легли на стол начальнику пароходства, и секретарю парткома, даже до Москвы дошли, по слухам, те письма сам министр читал. Некоторое время скандал тлел, как маленький костерок, Кныша приглашали на разговор в местком и партком. А совсем недавно все вдруг вспыхнуло. В пароходстве ходили слухи, будто из Москвы, из приемной министра звонили, приказали разобраться и все такое. И к тому шло дело, чтобы Кныша пересадили с «академика» на заштатную лоханку, которая ходит из Питера куда-нибудь в Тьмутаракань.

Хуже того, могли из партии вычистить, чтобы не осквернял развратом ряды идейных коммунистов, партийных бойцов. Началась качка, Кнышу натурально на дно идти, но тут вступился начальник пароходства, старый друг кэпа, мол, нельзя так швыряться людьми. Тогда нашли мягкой вариант: Кнышу строгий выговор, но оставить на судне, а с «академика» списать всех женщин: буфетчицу, дневальную и даже поломойку, хоть тетя Паша немолодая женщина, на лицо не вышла, да и фигура не очень. Но это был строгий приказ с самого верха: чтобы вообще женщин близко не было, на освободившиеся места набрать мужчин. Конечно, простые матросы и мотористы за Кныша болели, он человек толковый. Покаялся капитан на парткоме, помирился с Клавой. И вся любовь…

— Не рискнул капитан уйти из семьи, — добавил Кудрявцев. — А ты женат?

— В разводе.

— А дети от брака есть?

— Нет, к сожалению. Но, может быть, еще успею.

— Значит, никто на берегу не ждет?

— Выходит, что так.

— А родители живы?

— Умерли.

— Да, это плохо, когда родителей нет, — моторист тяжело вздохнул, даже слезы на глаза навернулись, он сморгнул. — И когда на берегу никто не ждет, — плохо. Морская душа так устроена, — нужно нам, чтобы кто-то ждал. Чтобы моряк был связан с любимыми людьми. Ну, невидимой такой ниточкой. Ты ждешь любимую, она ждет тебя…

Кудрявцев был готов продолжить лирическое отступление, но с удивлением заметил, что новый приятель не слушает, а клюет носом. Моторист засунул под куртку недопитую фляжку, поднялся и сказал:

— Скоро можно будет из радиорубки позвонить домой. Ну, не то, чтобы прямо позвонить, номер набрать… Но технология другая. Ты будешь в трубку говорить, а разговор на сушу по радиосвязи передадут. Но сначала в очередь полагается записаться. Надо тебе звонить кому?

Сурен колебался пару секунд:

— Нет, спасибо. Пока не надо…

Кудрявцев простился и ушел к себе.

Глава 5

С утра старпом Свиридов, свободный от вахты, спустился на кухню и обсудил с коком меню на следующую неделю, дело привычное, рутина. Потом завернул к старшему мотористу, поболтал с ним и вернулся к себе. На полу под дверью лежали два листка из школьной тетрадки в клеточку, исписанные мелким подчерком.

Свиридов развернул бумажки, сел к свету. Это был рапорт внештатного агента под псевдонимом Хорист. Свиридов велел стукачу угостить нового уборщика выпивкой и поболтать с ним, и вот теперь, как пишет Хорист, контакт с новым членом экипажа налажен. Далее о самом уборщике, — он человек скрытный, о себе говорить не любит, о прошлом не вспоминает. На прямой вопрос, служил ли он в морской пехоте Северного флота, — ответил утвердительно. Службу в морской пехоте подтверждает татуировка на правом плече: череп и морской якорь под Андреевским флагом.

От выпивки уборщик отказался и, когда Хорист показывал фляжку с коньяком и прикладывался к ней, уборщик оставался равнодушным. Создается впечатление, что он не из тех, кто недавно бросил пить, скорее всего, — человек никогда спиртным не злоупотреблял. О порядках на судне, о начальстве и других членах экипажа, кто хороший, кто плохой, не спрашивал. Сурен показался Хористу сомнительной темной личностью. Возможно, уборщик устроился на судно, чтобы сбежать в первом же капиталистическом порту. Судя по разговору, друзей и знакомых здесь он не имеет.

Свиридов походил по каюте, на ногах всегда лучше думается. Конечно, это не дело Хориста строить предположения. Тот человек или не тот, пьяница или нет, нанялся на работу, чтобы сбежать, или по другой причине… Но Хорист опытный осведомитель, с нюхом. Свиридов вышел в коридор, поднялся на самый верх, где капитанский мостик, постучал в дверь радиорубки. Вошел и приказал радисту, чтобы соединил вот с кем, — и протянул сложенную вчетверо бумажку, затем сел и, чтобы занять руки, стал крутить на пальце стальное кольцо с ключом от каюты. Когда соединили, приказал радисту выйти и ждать на лестнице.

С виду телефон был похож на обычный бытовой аппарат, только без диска, а на трубке, с внутренней стороны продолговатая кнопка, которую надо нажимать, когда говоришь, и отпускать, когда слушаешь. Свиридов снял трубку, чувствуя волнение, — тому были причины. Перед отходом он получил шифрованную телеграмму из центрального аппарата КГБ, майор госбезопасности Павел Черных приказывал навести справки о трех новых членах экипажа, в том числе об уборщике Сурене, далее следовали несколько вопросов, интересовавших майора и номер телефона, по которому с ним надо связаться, когда поручение будет выполнено.

Майор Павел Черных был на месте, словно ждал звонка, Свиридов коротко доложил, что узнал от стукача, и дополнил рассказ собственными наблюдениями: уборщик человек хитрый и лживый, видимо, попал на судно по знакомству, пьяница, который скрывает тягу к алкоголю. Но Свиридов быстро раскусил этого типа. А с пьяницами всегда проблемы, был случай, когда один матрос допился до чертиков и убежал с корабля во время стоянки в Копенгагене. Может быть, и Сурен хочет сбежать в иностранном порту, что точно у него на уме — неизвестно, но от такого кадра жди беды. Осведомитель Свиридова вошел в контакт с уборщиком и доложил, что на плече Сурена татуировка: череп, обвитый цепью, морской якорь и над ними Андреевский флаг. Личности других новичков пока прояснить не удалось, не было времени и возможности.

Черных внимательно выслушал и спросил, внимательный ли человек этот осведомитель, хорошо ли он разглядел татуировку с черепом и якорем? Старпом ответил, что внештатный осведомитель человек верный, давно плавает и никогда не давал ложной информации. Наколка на правом плече Сурена большая, начинается с дельтовидной мышцы и спускается до локтя. Ее площадь — полторы человеческие ладони. Черных задал еще пару вопросов, — и все о злосчастной татуировке, и приказал связаться с ним через час. Старпом положил трубку и вернулся в свою каюту, но не прошло и сорока минут, как телефон, стоявший на письменном столе, зазвонил. Радист сказал, — срочно вызывает Москва.

Пришлось снова идти в радиорубку, выпроводить радиста и запереться изнутри. На проводе был не Павел Черных, а некий начальник из госбезопасности, не назвавший своего имени. Он сказал, что «Академик Виноградов» будет следовать по графику, с этой минуты Свиридов поступает в распоряжение майора, того самого, с кем он говорил по телефону. Все подробности будут в телеграмме, которую старпом скоро получит.

* * *

Связь закончилась, Свиридов вернулся к себе, взволнованный не на шутку, сел за стол и стал ждать, покручивая в беспокойных руках кольцо с ключом. Он пытался успокоить себя, но разволновался еще сильнее, поднялось давление, стала побаливать голова, а правая ляжка затряслась. До разговора с Черных он и предположить не мог, что дело принимает такой серьезный оборот, еще час назад старпом был уверен: уборщиком интересуются, потому что выяснилось, — Сурен многоженец или неплательщик алиментов, на худой конец — совершил хулиганский поступок и, скрываясь от возмездия, ушел в плавание.

Теперь появилось много вопросов, например, каким образом он, Свиридов, поступает в распоряжение майора госбезопасности Павла Черных, если они друг от друга на расстоянии в тысячу километров? И что значит «поступить в распоряжение»? Чтобы найти себе занятие и отвлечься, старпом открыл сейф, достал пистолет Макарова, разобрал его, смазал и убрал на место. Вскоре помощник радиста принес телеграмму, уже расшифрованную.

Из Москвы сообщали, что в немецком Ростоке на борт судна поднимутся девять сотрудников Госбезопасности под началом майора Павла Черных, он десятый. Скоро оперативники вылетят самолетом с военного аэродрома и прибудут в Росток предположительно уже через несколько часов. Членам экипажа надо объявить, что на борту судна — геологи, они работали в ГДР на угольных разрезах, а теперь направляются на братскую Кубу, чтобы помочь местным товарищам в поиске полезных ископаемых. На борт будет поднято дополнительное продовольствие, поэтому время стоянки увеличат.

Главная задача оперативников — проверка некоторых членов экипажа, в том числе Сурена. Свиридов должен оказывать чекистам помощь, все поручения оформлены приказом. Сейчас следует найти спальные места для новых людей и поставить их на довольствие, по выходе из Ростока судно пойдет тем же маршрутом, через Европу на Кубу. Телеграмму подписал некий генерал-майор В. Гладышев из второго главного управления, о нем старпом никогда ничего не слышал. Телеграмма не дала ответы на вопросы, наоборот, породила новые вопросы и серьезную тревогу.

Если этим операм нужен уборщик, почему бы не взять его во время стоянки в Ростоке? Надеть на него браслеты и этапировать из ГДР в Москву? Или этот тип, уборщик, настолько опасен, что опера не хотят затевать возню с задержанием в иностранном порту? Возможно, они не будут никого этапировать, а кончат дело как-то по-другому, все сделают по-тихому. Ночь, море, уборщик выходит на палубу покурить и через минуту летит за борт с проломленной головой. Но зачем оперов так много: девять лбов. Тут бы и двое справились. Да, теперь ясно, — этот уборщик опасен, возможно, вооружен, — отсюда меры предосторожности.

* * *

Свиридов позвонил капитану, сказал, есть срочный разговор. Через пять минут, он запер изнутри каюту Кныша и выложил все новости. Капитан снял фуражку и нахмурился. Он долго думал, потом задал те же вопросы, которые задавал себе Свиридов.

— Не было на моей памяти таких дел, — сказал Кныш. — Разное помню, но такого… И все это из-за какого-то уборщика, который пошел в первый рейс? Странно. Значит, в отделе кадров не досмотрели.

— Не нравится мне все это, — сказал Свиридов. — Тревожно на душе.

— Надо подумать, где людей разместить, — сказал Кныш. — Есть четыре пустые каюты для матросов и мотористов. Еще есть каюта второго помощника моториста, она большая. Там запросто на троих места хватит. Ну, одного к себе третий помощник капитана пустит, у него места много, диван. И одного — четвертый помощник. Надеюсь, до Кубы эти парни с нами не пойдут. Хотя черт их знает…

Старпом вернулся к себе, побродил по каюте и вздрогнул, когда в дверь постучали.

— Войдите, открыто.

Дверь распахнулась, на пороге стоял Сурен с ведром. Легок на помине… Свиридов почувствовал слабость в ногах, упал в кресло и, встретившись взглядом с уборщиком, сначала побледнел, а потом позеленел. Не ответив на приветствие, он мучительно вспоминал, куда положил пистолет после чистки: снова запер в сейфе или оставил в ящике стола. Кажется, в сейф спрятал, а напрасно, обстановка сейчас такая, что пистолет должен все время быть под рукой.

— Прошлый раз, Глеб Иванович, вы сказали ванную помыть.

— Да? — рассеяно спросил Свиридов, он снова почувствовал дрожь в ляжке. — Я так сказал? Возможно. Нет, голубчик, пожалуй, сегодня — не надо. Еще успеется с этим.

Тут он подумал, что его слова звучат странно, то он приказывает помыть ванную, то вдруг дает задний ход, с чего бы такая перемена. Это может насторожить Сурена.

— Хотя вот что… Уберись, но по-быстрому. В общем и целом — там чисто.

Уборщик зажег свет в ванной комнате, закрыл за собой дверь. Он возился минут десять, Свиридов сидел за письменным столом, волновался, ляжка тряслась. Пистолет заперт в сейфе, а без него как-то странно себя чувствуешь, будто голый на улице. Наконец, уборщик закончил с ванной и вышел.

Свиридова словно черт в бок толкнул, поднялся, вышел из-за стола на середину каюты и сказал:

— Ты, вот что, послушай… Я прошлый раз с тобой поговорил слишком строго. Ну, по поводу выпивки и вообще. Хочу, чтобы ты правильно понял мои слова. Я не цепляюсь попусту, не придираюсь по мелочам. Я же хочу, как лучше. Как старший товарищ к тебе обратился. Чтобы удержать тебя от ошибок. Сам же знаешь, как с выпивкой сейчас строго. Вот я и волнуюсь. Хочу, чтобы ты глупости какой не сделал. Молодо — зелено, да. Я как старший товарищ… Сам молодой был, и сейчас выпить не против. Но уж такие времена. Полной трезвости. Все понял?

— Так точно. Спасибо, что сказали.

Сурен ушел. Свиридов сел за стол и выругал себя за то, что чуть не лебезил перед этим уборщиком, чуть не извинялся перед ним, вскочил и что-то начал объяснять, развел этот жалкий лепет: как старший товарищ, хочу, как лучше, молодо — зелено… Тьфу…

Он запер дверь и полез в сейф за пистолетом.

* * *

Юрий Кольцов накрывал к завтраку, когда машина перешла на малые обороты, корабль остановился. Кольцов накрыл последний стол чистой клеенкой, вышел на главную палубу. Отсюда сквозь легкий туман был виден пологий берег, причалы порта, склады и краны, виден город на берегу, плоский и неинтересный.

На палубе появилось начальство, Кольцов, чтобы не путаться под ногами, ушел на корму. Он слышал, как где-то внизу раздались два гудка, наклонился, посмотрел: к сухогрузу приближался катер, обвешанный по бортам с внешней стороны лысыми автомобильными покрышками, два матроса спустили трап, на борт поднялся плотный мужчина в темном бушлате и фуражке с золотым крабом, здесь его встречали Кныш со Свиридовым, повели к себе наверх. Это лоцман, но проведет корабль к причалу.

По громкой связи объявили, специально для забывчивых, чтобы в радиорубку в ближайшие часы не ходили, во время стоянки в Ростоке телефонные звонки на родину запрещены, следующий сеанс связи, — когда судно снова выйдет в море. По внешней лестнице Кольцов поднялся на уровень выше, вошел в каюту и долго сидел на койке, прислонившись спиной к переборке. Душу тронула тревога, которая не поймешь откуда взялась, наползла, словно холодный туман с воды. Он подумал, что теперь беспокоиться не о чем, здесь не Питер, но легче не стало.

Из радиорубки транслировали танцевальную музыку, но вот она оборвались, помощник радиста прочитал сообщение: в Ростоке на борт поднимется двенадцать геологов плюс старший по группе, они работали в ГДР, помогали в разработке месторождения каменного угля. Теперь эта геологическая партия будет доставлена на братскую Кубу, чтобы помочь местным товарищам в разведке газа. Кольцов встал, вышел на палубу, постоял на холодном ветру, вернулся в столовую, жаркую, душную, полную запахов.

Столовая совмещена с кухней, Кольцов заглянул туда, повар Макарыч, плотный дядька в белой куртке и колпаке откинул крышку котла и начал помешивать варево огромной ложкой на длинной ручке. Из подсобки появился помощник повара некий Гриша, жилистый рыжий мужчина в рабочем халате на голое тело, он сбросил с плеча мешок с рисом, отодвинул его в угол.

— Тринадцать геологов кормить придется, — сказал кок. — Сверх плана. До самой Кубы. Двадцать с лишним дней. Вот это заявочка… И никто не предупредил. Только недавно со Свиридовым меню на неделю обговаривали. Он и не заикнулся, что столько едоков прибудет…

— Да, тринадцать лишних ртов — это серьезно, — ответил Гриша. — Вот же, блин, повезло.

Кольцов взял поднос, заставленный тарелками с нарезанным хлебом, отнес его в зал и расставил тарелки по столам, — вахта закончилась, первыми пришли два моториста и матрос, сели за стол. Следующие полтора часа Кольцов без остановки вертелся на кухне и в столовой, расставляя и убирая тарелки, вытирая столы и подметая пол. Когда освободился, в очередной раз сунулся на кухню, там никого не было.

По радио передавали музыку, голоса повара и его помощника Гриши долетали из подсобки. Кольцов подошел к разделочному столу, выдвинул ящик, здесь лежали ножи, которыми повар пользовался редко. Кольцов выбрал японский нож для разделки рыбы, с деревянной рукояткой и стальным обоюдоострым клинком сантиметров двенадцати. Он нашел другой нож, не самый удобный, со скользкой пластмассовой рукояткой, клинок довольно длинный и узкий. Остальные ножи из ящика совсем никудышные, со стертыми лезвиями. Под этим добром лежал тесак для рубки мяса, не очень большой. Лезвие тупое, в старых пятнах жира, неплохая штука, но тесак вряд ли пригодится.

На камбузе есть другие ножи, с острыми и прочными лезвиями средней длины, ножи, что надо, но висят на крючках над разделочным столиком, — трогать их нельзя, иначе повар быстро хватится, поднимет шум.

Кольцов снова вышел на палубу, судно уже стояло у причала, трюм был открыт, но разгрузка еще не началась. Трап спустили, внизу поставили вахтенного матроса. Поодаль курили капитан со старпомом, они, разговаривая, двинулись вдоль причала, пропали из вида, вскоре появились три незнакомых мужчины, двое в коротких темных пальто, третий в болоньевой куртке. Чемоданов нет, на плечах висят вместительные сумки из модного синтетического материала, блестевшего в солнечном свете. Они о чем-то спросили матроса, стоявшего у трапа, хотели показать документы, но тот только махнул рукой, — проходите.

Часть десятая: Шторм

Глава 1

На причале майор Черных познакомился с капитаном и старпомом, судовое начальство было обеспокоено, даже напугано десантом оперативников, физиономия Кныша сделалась совсем кислой, Свиридов выглядел чуть лучше, бодрее, но все равно оставался напряженным, будто ему предстояло держать самый трудный в жизни экзамен. С низкого неба сеялся дождик, с воды налетал ветер. Старпом предложил подняться на корабль и поговорить в его каюте, но Черных хотел сказать самое главное здесь и сейчас, вдалеке от чужих глаз и ушей, которые есть даже у стен. Чтобы не стоять на ветру, они завернули за контейнеры, приготовленные к погрузке на другое судно, встали между рядами, здесь ветер почти не чувствовался.

Черных сунул руку за пазуху, вытащил конверт с фотографиями, протянул Кнышу и спросил: на корабле сейчас именно эти люди, ошибки, сомнений нет? Сверху стопки — фотографии восьмилетней давности, увеличенные и отретушированные, старые фото он взял так, на всякий случай. Ниже — новые карточки, их изъяли в отделе кадров пароходства и увеличили. Кныш и Свиридов внимательно разглядывали фото, щурились, будто плохо видели, оба ответили, что ошибки нет, на судне именно эти граждане. Черных сказал, что это три матерых уголовника, убийцы со стажем, которые воспользовались подложными документами и проникли на судно, чтобы бежать за границу, тем самым уйти от ответственности за кровавые злодеяния, совершенные на родине.

Отдел кадров в Балтийском пароходстве пропустил документы, потому что у преступников был влиятельный покровитель в Москве, а местные питерские контрразведчики, проверявшие новеньких назначенцев, глубоко не копнули, отнеслись к проверке формально. Теперь чужие ошибки придется исправить, принимать экстренные меры. Услышав слово «убийцы» капитан Кныш вздрогнул, словно в ознобе передернул плечами. Старпом Свиридов помрачнел и стал дышать глубоко и часто.

Он кашлянул в кулак и спросил:

— А этого, ну, московского покровителя уже взяли?

— Еще нет, но он не уйдет.

— А, вон оно как… Не взяли, значит. Вот ведь досада… Но он, конечно, не уйдет. Конечно…

Капитан, округлил глаза, испепелил старпома взглядом, мол затухни со своими риторическими вопросами и замечаниями, — и тот замолчал. Черных сказал, что надеется на помощь экипажа, прежде всего, коммунистов. Но не уточнил, как эту помощь коммунисты смогут оказать, — вместе с гэбистами бегать по судну и ловить убийц или как-то по-другому. Черных добавил, что заходить в Роттердам они не будут, по этому вопросу капитан скоро получит телеграмму из Балтийского пароходства. «Академик» возьмет курс прямо на Лондон, пока будут идти до Англии, преступников обезвредят, точнее, — постараются обезвредить.

Кныш хотел спросить, что значит «обезвредят преступников», в каком смысле обезвредят? Их закуют в наручники и оставят на судне, пока «Академик» не пришвартуется в Гаване, ведь в Лондоне русские гэбешники не смогут сойти на берег вместе с задержанными убийцами, а потом из аэропорта Хитроу рейсом «Аэрофлота» вылететь в СССР. Да и с английской таможней, если ее сотрудники поднимутся на борт для проверки, наверняка возникнут проблемы.

Наверное, у майора Черных есть другие варианты? Тогда пусть расскажет. Размышляя в этом направлении, Кныш сделал открытие, запоздалое, совсем простое: ни до Лондона, ни до Гаваны преступники живыми не доплывут. Их кончат в море, сфотографируют мертвых, чтобы отчитаться перед начальством на Лубянке: так и так, задание выполнено. Трупы выкинут за борт, — и никакого бумаготворчества. А со Свиридова и с Кныша возьмут подписку о неразглашении государственной тайны. Капитан хотел отогнать эту вздорную мысль, но она глубоко засела.

— Надеюсь, все обойдется без стрельбы? — спросил он.

— Мы всегда стараемся работать тихо, — ответил Черных. — Если в нас не начнут стрелять… Мы ведь не бросим оружия и не поднимем лапки. Я же сказал: это очень опасные преступники, с ними нельзя церемониться. Они могли пронести на судно оружие. Еще вопросы?

Кныш сказал, — в целом все понятно. На борту оперативников ждет боцман Лазарев, он покажет, где можно разместиться и отдохнуть, и еще, — сейчас в Северном море волнение, местами сильное, капитан планировал постоять в Ростоке, переждать шторм. В братской ГДР даже денег не возьмут за часы простоя. Второй вариант: можно выдержать расписание, выйти из Ростока в море и обойти шторм стороной, ну, придется сделать приличный крюк, такой маневр займет некоторое время. Но сейчас он не в праве действовать самостоятельно, Кныш получил телеграмму из Балтийского пароходства, там сказано, что все действия, каждый шаг, капитан отныне должен согласовывать с майором Госбезопасности Черных.

Павел Андреевич усмехнулся в усы и ответил, что надо выйти по графику, время очень дорого, тянуть нельзя, а прогноз он знает, волнения моря на таком тяжелом судне никто даже не заметит, поэтому шторм они обходить не станут, двинут прямиком в Лондон.

* * *

Втроем они поднялись по трапу, в коридоре возле каюты старпома топтался молодой оперативник. Черных представил своего помощника: лейтенант Анатолий Соколик. Вместе вошли в каюту, старпом вытащил из бара самую дорогую бутылку — виски двенадцатилетней выдержки, но Черных покачал головой, мол, выпьем, когда дело сделаем. Они сели вокруг обеденного стола, Черных сказал, что задержание подозреваемых лучше провести в сумерках или ночью, оперативники скрутят злоумышленников, эти подонки проснутся уже закованными в наручники. Ведь есть расписание вахт и, значит, можно сказать заранее, когда три паренька свободны и могут спокойно спать?

Кныш сходил к себе и вернулся с чертежом внутренних помещений «Академика Виноградова», выполненном на большом бумажном листе, и другими документами, он показал, где находятся каюты, которые интересуют чекистов. Все три на одном уровне, — капитан пометил их крестиком, в соседних помещениях матросы и мотористы, в конце коридора общая душевая.

А вот когда начинается и заканчивается вахта у буфетчика Константина Бондаря и дневального Юрия Кольцова — понять невозможно, это у матросов четкий график, про их время, все известно заранее, когда человек заступил на вахту, когда сменился, а дневальный и буфетчик постоянно на ногах, за ночь и под утро раза три-четыре обязательно поднимутся, чтобы покормить тех, кто закончил вахту, на судне отдыхать некогда, работы выше головы. У уборщика тоже нет вахт или расписания, есть только наставление, — в какие дни где убирать, плюс внеплановая работа.

Теперь Свиридов подал голос, сказал, что глаз у него как алмаз, на метр вглубь видит, — новый уборщик ему сразу не понравился, скользкий подозрительный тип этот Сурен, по-настоящему убираться не умеет, но как-то исхитрился и влез на эту должность. У Свиридова на судне есть активисты, — тут он бросил взгляд на капитана, при нем Свиридов никогда не говорил, что в экипаже стукачи. Но, конечно же, капитан догадывался, знал наверняка, — такие люди действительно есть, без этого нельзя, они ходят на каждом большом судне, но вот имена… Об этом капитан мог только догадываться.

Теперь настал, можно сказать, момент истины, хочешь или нет, надо раскрыть карты. Так вот, Свиридов дал команду одному из активистов, самому проверенному, войти в контакт с уборщиком, набиться ему в друзья. На этого активиста можно положиться, его каюта рядом с каютой уборщика, его зовут Сергеем Кудрявцевым, матрос. Есть еще парочка верных людей, они предупреждены и готовы помочь оперативникам, как говориться, словом и делом. Он сунул Черных сложенную вчетверо бумажку с именами и номерами кают активистов.

— А почему на судне оказались свободны женские должности? — спросил Черных. — Ну, буфетчик, дневальный, уборщик… Это ведь не мужская работа, или я ошибаюсь?

Повисло неловкое молчание. Свиридов отвел взгляд, тема деликатная, он не хотел отдуваться за капитана. Кныш, кажется, смутился, он подумал, что этот гэбешник из Москвы наверняка знает его альковные похождения, затянувшийся скандальный роман с буфетчицей, который едва не стоил карьеры и партийного билета, знает, собака такая, но развлекается, специально подкалывает, чтобы потом пересказывать сослуживцам эту забавную историю, почти анекдот. Рассказать где-нибудь в казарме, на сборах по повышению профессиональных навыков, а молодежь будет ржать, как жеребцы. Впрочем, черт его знает…

— Это долгая история, — сказал капитан. — Но она к делу отношения не имеет. Как-нибудь я ее вам расскажу. Не сейчас.

Глава 2

Кольцов сходил в душ, вернулся, сел на койку и решил вздремнуть хоть полчаса, но в дверь постучали, на пороге возник врач Ефимов, одетый в свитер и матерчатую синюю куртку, он выглядел так, будто с минуты последней встречи, со вчерашнего дня, постарел на десять лет, кожа серая, а на щеках пегая щетина и странный румянец, — пятнами. Врач осмотрелся, нет ли кого в коридоре, вошел в каюту, закрыл дверь на крючок и сел за столик, — другого места не было. Видимо, он провел беспокойную ночь и, съедаемый страхом, ополовинил запас спиртного. Он потянулся к громкоговорителю, сделал громче музыку.

— Слушайте… Вы в курсе того, что происходит?

— Ну, я же не капитан, мне никто ничего не докладывает…

— Тогда я это сделаю. На судно поднялись какие-то геологи… Странные типы, которые совсем не похожи на геологов. И я боюсь, что ваша история с контрабандой, этими коробками, спрятанными у меня в каюте, и эти мужчины, ну, все это как-то связано. Это ведь не к вам гости?

— Думаю, что нет, — покачал головой Кольцов. — Я не привык к такому вниманию. Не бойтесь.

— Не хочу, чтобы эти коробки оставались у меня хотя бы одну лишнюю минуту. Заберите их немедленно. Я выполнил свою часть уговора. А вы остались должны мне две тысячи рублей.

Беспокойные руки доктора все время двигались, пальцы ощупали горячий лоб, щеки, подбородок, заросший щетиной, жилистую шею, стали шарить по штанам и куртке, словно проверяли, прочные ли швы и материал, не порвался ли. Руки не могли успокоиться, тогда доктор сцепил ладони замком.

— Не паникуйте, иначе все сами же испортите, — сказал Кольцов. — Люди видят, в каком вы состоянии. Мы рассчитаемся прямо сейчас. А коробки пока придется подержать у вас. Посмотрите на мою каюту. Где мне все это прятать?

— Господи, это меня не касается. Мы так не договаривались. Вы понимаете, что эти люди, так называемые геологи, могут ввалиться ко мне. Они найдут ваши коробочки, снимут меня с судна и отправят обратно в СССР, — под конвоем. А потом в «Ленинградской правде» опубликуют заметку под заголовком «Судовой врач оказался контрабандистом». Или что-то в этом роде. Я потеряю жену, детей, ленинградскую прописку. Окажусь в Воркуте, на какой-нибудь стройке народного хозяйства. И до старости буду катать тачку по зоне. Да, за миску баланды и кусок хлеба. Там, в Воркуте, и сдохну.

— Доктор, не фантазируйте. В иностранном порту вас никто не тронет. Никому не нужен лишний шум и скандал. И в Питер не отправят в наручниках.

Кольцов полез в шкаф, разорвал подкладку куртки, достал пачку денег сотенными купюрами, перетянутую аптечной резинкой, отсчитал три тысячи.

— Вот вам тысяча сверху. Эта компенсация поможет вам успокоиться? Позже я выдам еще некоторую сумму. Что-то вроде премии. Ну, за риск. За ваше мужество, героизм и все такое.

Ефимов пересчитал деньги и сунул их во внутренний карман куртки, — руки успокоились. Врач потянулся к газете, лежавшей на столике, хотел посмотреть, свежая ли, взгляду открылись два кухонных ножа, лежавших на столике. Врач что-то решил про себя и снова позеленел от страха, пятна румянца пропали.

— Ваше? — спросил он. — Зачем это?

— Колбаску порезать.

Кольцов убрал ножи с глаз долой. На столе появилась бутылка водки, Кольцов налил грамм сто пятьдесят, доктор выпил мелким глотками, закашлялся.

— В любом случае заберите свои коробочки, — сказал он. — У меня от страха голова идет кругом. Проклинаю тот день, когда согласился на эту авантюру. Все оказалось хуже, чем я думал. Если бы не долги…

Кольцов сунул доктору рюкзак, в него надо сложить все коробки, чтобы потом не искать их по тайникам, и пообещал забрать все вечером, раньше не получится, затем выпроводил Ефимова из каюты и запер дверь.

* * *

Когда стало темнеть, столовая опустела, Кольцов почувствовал, что устал, он на ногах с утра, почти без отдыха, за весь день почти ничего не ел. Он присел к столу, намазал горчицей засохший кусок хлеба и стал жевать, он думал, что все складывается плохо, хуже некуда. Гэбешники дотянулись и сюда, достали в тот момент, когда казалось, что свобода рядом, но шанс спастись еще остается, — до Роттердама десять часов ходу, надо исхитриться и прожить эти десять часов, большего не требуется. Он услышал тяжелые шаги, в столовую вошел боцман Сергей Лазарев.

— Вы не ужинали? — спросил Кольцов. — Сейчас организую.

Лазарев махнул лапой, не надо, сиди. Повесил на крючок мокрый плащ, присел напротив, пахнуло мазутом и крепленым вином. Он достал клетчатый платок и вытер с физиономии, кирпично-красной, капли воды.

— Ты вот что, послушай сюда, — Лазарев говорил тихо. — Один знакомый просил присмотреть за тобой. И твоими друзьями. Ну, чтобы вы не проспали и сошли на нужной остановке. Но видишь, как все оборачивается… Пассажиров прибавилось.

Кольцов никогда бы не подумал, что боцман, этот пьяница и матерщинник, и есть тот самый человек, который может помочь в трудной ситуации.

— До Роттердама вряд ли кого тронут, — сказал Лазарев. — Слишком мало времени. К тому же — шторм. При такой качке наши гости будут чувствовать себя неважно. За вас возьмутся во время перехода от Роттердама до Лондона. В Роттердаме будем через восемь часов. Слушай сюда и друзьям передай. На палубе два десятка контейнеров. Сорвешь пломбу с белого, ближнего к носу, номер семьсот один. Замка там уже нет. Если что, заберетесь туда. Там много свободного места. Твое дело — сидеть на месте.

— А если…

— Понял мои слова? Тогда сделай, что сказано.

Боцман хотел что-то добавить, но из кухни вышел помощник повара, встал рядом и спросил Лазарева, не хочет ли он поужинать или выпить стакан вина, но боцман отказался.

— Я тут молодежь учу. Ну, как жить правильно.

Он встал, высморкался в клетчатый платок и стал надевать мокрый плащ.

* * *

Из Ростока вышли на час раньше, уже в море по громкой связи объявили, что из-за плохих погодный условий заход в Роттердам отменен, судно направляется в Лондон, оттуда на Кубу. Затем объявили, чтобы сотрудники геологической партии поднялись наверх к старпому Свиридову.

Каюта Свиридова быстро наполнилась людьми, это были мужчины не первой молодости, старше тридцати, а кому-то, возможно, чуть за сорок. Старпома и капитана не просили выйти, Черных решил, — надо начать разговор при них, это лучше, чем каждому в отдельности объяснять, что и как. Старпом, мужчина въедливый, дотошный, после этого разговора не станет дергать его своими бесконечными вопросами.

Мест на стульях и диване не хватило, кто-то сел на полу. Черных расхаживал по просторной каюте и говорил, но быстро понял, что это не совсем удобно, началась качка, черт ее побери, пол уходил из-под ног, казалось, что не волны качают судно, это он, Черных, делая шаг, перемещает вес тела на новое место, и под его тяжестью корабль опускается вниз, а потом опять поднимается. Дурацкое, странное ощущение.

Черных сел на пол, привалился спиной к тумбе письменного стола, так лучше. Он представил оперативникам капитана корабля и его первого помощника, коротко рассказал о судне, что построено в ГДР всего восемь лет назад, команда опытная, сознательная, всего тридцать девять человек, коммунистов из списочного состава — аж тридцать процентов, каждый третий, — и это прекрасно. Кроме того, на судне есть нештатные осведомители, несколько человек, на них можно положиться.

Затем Черных перешел к делу, показал оперативникам план корабля, точно такой же они видели в Москве и в самолете, во время перелета в Росток. Действовать надо скрытно, в вечернее и ночное время. Сейчас на часах около шестнадцати вечера, первые сумерки, начнутся, когда будет темно, через два часа. Связь через коротковолновые рации, которые есть у каждого бойца, все инструкции оперативники уже получили, но повторенье — мать ученья. Тут Черных попросил капитана и старпома удалиться на время, поскольку речь пойдет о вещах сугубо специфических, — их позовут чуть позже.

Кныш и Свиридов вышли, потоптались в коридоре, завернув в капитанскую каюту, сели на диван, стали ждать. На столе дребезжал стакан с железной ложечкой, волнение моря усиливалось.

— Я и не знал, что у тебя тут, на судне, целая подпольная организация, — с раздражением сказал Кныш. — Несколько стукачей, активистов. Господи… Вот скажи, чего эти деятели могут сообщить полезного для органов, для твоего КГБ? Ну, что может знать рядовой матрос? Что я, капитан, во время стоянки заперся в каюте с буфетчицей? Об этом они стучат?

— Активисты сообщают о разговорах среди членов экипажа, слухах. Кто что купил за границей. Откуда взял валюту. И вообще, Юрий Николаевич, давайте оставим эту демагогию. Так надо, не я это все придумал. И точка. Вот сейчас, если бы не мой человек, мы бы перевезли за границу трех убийц. А они сбежали бы в Роттердаме или Лондоне. Но Кудрявцев дал сигнал. И я тут же отправил телеграмму куда надо. А там будто ждали моего донесения. И раскрыли преступников.

— И теперь ты на орден рассчитываешь?

Свиридов не сказал, на что он рассчитывает, только тяжело вздохнул. На этом беседа иссякла, ожидание затягивалось, старпом, съедаемый нетерпением, отправился на разведку, но неожиданно его каюта оказалась пустой. И майор Черных, и его молодой помощник Соколик куда-то пропали, обманули, просто забыли о существовании капитана и старпома. Вот же сволочи… Но Свиридов прогнал обиду, сейчас не до сантиментов и мелочности, он вернулся назад и посоветовал капитану по возможности сидеть в каюте, а лучше — встать на капитанский мостик, чтобы его можно было легко найти, а старпом присоединится к чекистам, поможет им ориентироваться на судне.

Бегать по кораблю в поисках чекистов не пришлось, в дверь постучал Черных и, обращаясь к старпому, попросил, чтобы его проводили в радиорубку, по громкой связи нужно сделать важное объявление.

Глава 3

Сурен убирал каюту третьего помощника капитана, моложавого мужчины по имени Иван Антонович Корнелюк, когда по громкой связи передали, что судно не будет заходить в Роттердам, значит, — большие неприятности все-таки не обошли стороной. Сурен протер письменный стол и покосился на хозяина каюты, Корнелюк, одетый в тренировочный костюм, лежал на кровати и мучился с похмелья. Боль брала начало в спине, отдавалась в шее и перемещалась в голову, сильная качка переполняла чашу страданий, вызывая тошноту. Он уже выпил три таблетки аспирина, но слабость и боль не исчезли. Корнелюк хотел чем-то отвлечься, сосредоточиться на музыке, которую транслировали из радиорубки, — это были лирические песни Муслима Магомаева, — но от них тошнило еще сильнее.

После долгих раздумий Корнелюк решил, — очевидно, придется применить дедовский способ, накатить сто пятьдесят водочки, но делать это в присутствии уборщика, нового человека в команде, — нежелательно, Сурен, как птичка, разнесет сплетню на хвосте. Большой беды нет, ну, выпил и выпил, однако в эпоху горбачевской трезвости, когда людей из партии выгоняют за глоток спиртного, — лишние разговоры ни к чему. И что за тип этот уборщик, — еще неизвестно. Корнелюк дожидался, когда Сурен уйдет, но тот все копался, все ни с места. Господи, как же голова болит, и еще этот проклятый шторм…

— Ты скоро? — спросил Корнелюк.

— Уже заканчиваю. Только раковину помою…

Сурен зашел в ванную комнату, закрыл дверь, перочинным ножом обрезал двойную капроновую веревку, на которой держалась шторка из клеенки. Веревка потерлась, но все еще прочная. Он взял электробритву, намотал на руку и вырвал из нее электрокабель. Бритву бросил на пол, опустил крышку унитаза, сел на нее и стал дожидаться, когда появится хозяин каюты. Корнелюк громко повторил, что раковину мыть не надо, уборщик свободен, может идти, но, кажется, никто его не услышал.

Корнелюк слез с кровати, медленно двинул к ванной, распахнул дверь. Пластиковой занавески на месте почему-то не оказалось, бритва, сломанная, разбитая, валялась на полу. Уборщик встал с унитаза и ударил его открытой ладонью по лицу, вывернул руку и борцовским приемом уложил на пол, лицом вниз, заткнул рот тряпкой, куском электрического кабеля связал руки за спиной. Стянул капроновой веревкой щиколотки ног, на другом конце сделал скользящую петлю. Еще минута, и Корнелюк, связанный ласточкой, лежал вдоль ванной комнаты. Если распрямить ноги, петля затянется на шее, если языком вытолкнуть изо рта тряпку и закричать, — никто не услышит. Он жалел, что за всю жизнь не выучил ни одной молитвы, сейчас, на пороге смерти, ее можно было бы прочесть.

— Просто лежи, — сказал Сурен. — Может, жив останешься.

Он вышел в коридор, вкатил в каюту тележку с моющими средствами, тряпками и ведром, погасил свет и запер дверь изнутри. Качка не кончалась, Сурен присел на пол у двери, привалился спиной к переборке, песня Магомаева оборвалась на середине, какой-то мужчина с незнакомым голосом покашлял в микрофон и сказал:

— Внимание всем членам команды. Необходимо прослушать это сообщение и выполнить приказы, которые в нем содержатся. Повторяю… На «Академике Виноградове» находятся особо опасные преступники, объявленные во всесоюзный розыск. Для их нейтрализации на судно прибыли оперативные сотрудники Госбезопасности СССР. Внимание… Всем матросам и мотористам, а также командному составу. Внимание… Каждый должен находиться только в своей каюте и не покидать ее вплоть до дальнейших приказов. Выходить из кают, заходить в другие помещения, двигаться по коридорам — строго запрещено. Приказ начинает действовать через пять минут. Повторяю… У вас есть пять минут, чтобы вернуться в каюты. По истечении этого времени по лицам, находящимся в коридорах, столовой и кают компании, будет открыт огонь без предупреждения…

Стали слышны шаги с другой стороны двери, тихие голоса. Какой-то человек, топая тяжелыми башмаками, пробежал мимо. Сурен приоткрыл дверь, она, как и все двери, открывалась внутрь, выглянул, — коридор пустой. На этом уровне каюты кое-кого из начальства, — третьего и четвертого помощника капитана и старшего моториста.

* * *

Шаги, с лестницы спустились двое, оба в мокрых плащах до колен, один из мужчин вооружен автоматом Калашникова, укороченным, с раскладным прикладом. Другой мужчина, кажется, был без оружия. Пришлось закрыть дверь, люди прошли мимо, они двигались осторожно, без разговоров. Наверху кто-то громко закричал, крик повторился, еще громче, потом смолк. Стал слышен скрип переборок, тихий рокот из машинного отделения, множество звуков, негромких, которые трудно отделить друг от друга, они наслаиваются, сливаясь в монотонный гул.

— Внимание… Всем членам экипажа. Приказываю захлопнуть двери кают. Замки не запирать. Лечь на пол лицом к двери. Руки за голову, ноги расставить. Не двигайтесь, не вставайте на ноги вплоть до окончания проверки. Не пытайтесь остановить или задержать преступников. Соблюдайте спокойствие и тишину. Слушайте объявления по громкой связи. Повторяю…

Сурен выглянул наружу, в начале коридора со стороны лестницы стоял человек в темной куртке, он повесил на плечо автоматный ремень и курил. Наклонил голову, достал рацию, прикрепленную к брючному ремню, что-то сказал, еще минуту потоптался и ушел на лестницу. Надо выждать несколько минут, Сурен глядел на циферблат наручных часов, светящаяся секундная стрелка двигалась медленно, будто часы были сломаны, готовы остановиться. Скоро восемь вечера. Он прислушался, но ничего не услышал, вокруг что-то происходит, но трудно разобраться, что именно. Ясно, у гэбешников есть какой-то план, простой, тут не нужны сложные решения.

На палубе в такой шторм прятаться нельзя, туда даже не высунешься. Ветер и волны такие, что нет человеческих сил, чтобы с ними бороться. Наверное, гэбешники расставят или уже расставили людей на каждом уровне, чтобы стрелок мог видеть весь коридор и достать цель, когда она появится. Начнут с машинного отделения, так удобнее, проверка внизу не займет много времени, там и прятаться негде. Затем основная группа начнет подниматься вверх, проверяя каюту за каютой. Сколько этих кают в общей сложности, на всех уровнях? Сорок с лишним, ну, пусть пятьдесят… В течении часа с небольшим все кончится.

* * *

Крик раздался где-то недалеко, в начале коридора, и тут же стих. Тяжелые шаги, чьи-то голоса. Они становились ближе, мимо, со стороны лестницы, поволокли что-то тяжелое, где-то рядом скрипнули дверные петли. Двое, тихо переговариваясь, прошли в другую сторону, хлопнула дверь, теперь что-то происходило в каюте четвертого помощника капитана, слышны голоса, закричал человек, теперь Сурен узнал этот крик, сердце забилось чаще, он глубоко вздохнул и задержал дыхание.

Снова закричал человек, пистолетный выстрел, — на минуту все стихло. Услышав приближавшиеся шаги, Сурен встал, повернул замок, рывком распахнул дверь. Человек, прошагавший мимо, остановился и бросил взгляд назад, приподнял руку с пистолетом, но не успел нажать на спусковой крючок. Сурен сбоку ударил кулаком в ухо, повис на спине. Когда человек, готовый упасть, опустился на колени, прижался плотнее, захватил голову, одной рукой надавил на макушку, другой рванул подбородок вверх и в сторону, — и сломал противнику шею.

Он обыскал человека, взял пистолет и снаряженную обойму. Крик раздался совсем близко, человеческие голоса стали громче, теперь можно разобрать отдельные слова. Сурен подошел к каюте третьего помощника капитана, изо всех сил ударил ногой в замок, дверь распахнулась легко, с первого удара, будто была сделана из фанеры. Возле иллюминатора привязанный к стулу сидел человек с опухшим темным лицом, — не сразу узнаешь Костю Бондаря. Ближняя к нему стена забрызгана кровью, лужица крови под стулом, бордовые пятна даже на потолке, одна рука Бондаря висела, как плеть, другая рука лежала на столе.

Незнакомец, стоявший в шаге от стула, наклонился, чтобы поднять с пола молоток. Другой человек, крупный мужчина лет сорока, стоял посереди каюты. Он повернулся к двери вполоборота, направил на Сурена пистолет, но не успел нажать на спусковой крючок. Сурен выстрелил первым, одна пуля попала в бок, сбила с ног, другая ударила левую сторону груди, под сердце. Первый мужчина, невооруженный, успел поднять молоток, уже бесполезный, наверное, он хотел бросить молоток в противника, но получил пулю в лоб. Сурен шагнул в каюту, захлопнул дверь.

Кажется, больше никого, и прятаться тут негде, дверь в ванную чуть приоткрыта, под ней полоска света. Вот на световую полосу легла тень, Сурен трижды выстрелил в дверь, сделал четыре шага вперед и остановился. Дверь распахнулась, на полу ванной рядом с разбитым унитазом, в воде лежал человек, он был в сознании, глянул снизу вверх на своего убийцу, захрипел и перевернулся с боку на спину. Видимо, пуля разорвала легкое, человек задыхался, он сплюнул кровь, потянулся к пистолету, упавшему рядом, Сурен добил его выстрелом в голову.

* * *

Кольцов стоял посередине прохода спиной к кухне и прислушивался, вокруг смолкли все звуки, столовая опустела, по радио больше не передавали музыки, только повар на кухне чем-то гремел. Кольцов каким-то звериным чутьем понял, что оставаться здесь нельзя ни минуты. Он вернулся в каюту, выключил свет и некоторое время сидел на койке, может быть, придут Сурен или Бондарь, но никого не дождался. Шторм набирал силу, пол под ногами опускался и поднимался, казалось, будто взлетаешь на качелях к небу, падаешь вниз, хочешь слезть, но не можешь, с непривычки кружилась голова и тошнило.

Он взял моток шпагата, пропустил веревочку в круглое отверстия на рукоятке рыбного ножа, затянул узелок, просунул правую ладонь в петлю. Теперь ножик не потеряется. Он надел матерчатую рабочую куртку, сунул ножик в рукав. Разорвал левый карман куртки, чтобы поместился нож с длинным тонким лезвием.

Вышел из каюты, по лестнице поднялся на второй уровень, нашел кладовку, где хранился разный инвентарь, тряпки и ведра, которыми пользовался уборщик. Ключ от этого закутка вчера дал Сурен, сказал, мало ли что, вдруг понадобится. По радио передали объявление, что на судне находятся опасные преступники, через пять минут все члены экипажа должны вернуться в каюты, лечь на пол и не высовываются. По коридору кто-то прошел, стали слышны голоса, через минуту все стихло.

Кольцов стоял возле двери, прижимаясь плечом к переборке, одной рукой сжимая металлический поручень, прислушался, — тишина. Он потянул дверную ручку, высунулся наружу. В ближнем конце коридора, возле туалета и душевой, стоял мужчина с карабином. Увидев Кольцова, крикнул:

— Была команда оставаться на месте. Пулю захотел?

— Это через пять минут надо быть в каюте. Мне в сортир. Не могу терпеть.

Кольцов поднял руки сделал шаг вперед, повертелся кругом, чтобы человек видел, — он не прячет оружия за спиной.

— Осталась последняя минута, — сказал мужчина.

Кольцов пошел в его сторону, держа руки под головой. На расстоянии шага приподнял правое запястье, дернув веревочную петлю, ножик выскочил из рукава, оказался в раскрытой ладони. Противник не успел отступить назад, поднять ствол и выстрелить. Кольцов нанес короткий колющий удар в шею, от которого не было спасения, — и не стал вытаскивать клинок, иначе кровь зальет все вокруг. Человек повалился ничком, выбросил вперед руки, будто пловец, и захрипел. Кольцов не заинтересовался карабином, негодным для ближнего боя. Проверил карманы, нашел пистолет, обойма снаряжена, но запасной обоймы нет.

Опустил пистолет в карман куртки, побежал в другой конец коридора, к лестнице, судно качнулось так, что, казалось, — пол и потолок поменялись местами, — Кольцов растянулся вдоль коридора, попытался встать, но снова упал так, что в кровь разбил нос. Когда встал на ноги рядом оказался, будто вырос из-под земли, здоровенный мужчина под два метра с длинными руками и пудовыми кулаками, наверно, этот тип уже видел в конце коридора тело другого оперативника, рукоятку ножа, торчавшую из шеи, и лужицу крови под головой. Кольцов опустил ладонь в карман, чтобы выдернуть ствол и выстрелить в упор, но кармане оказалась лишь оторванная пуговица, пистолет валялся под ногами, рядом с переборкой.

Опер ударил в лицо кулаком, но не дал упасть, сграбастал за ворот куртки, притянул к себе, ударил лбом в лицо, двинул коленом в пах, тут удалось увернуться, подставить бедро. В следующее мгновение кулак врезался чуть выше правого глаза, глубоко рассек бровь, верхнее веко мгновенно потяжелело и закрылось. Кольцов успел провести подсечку, вдвоем они повалились на пол, опер подмял его под себя, свел руки на шее, сжал пальцы, Кольцов запустил ладонь в карман куртки, вытащил длинный хлебный нож, хотел сунуть его в бок противника. Лезвие ткнулось в широкий офицерский ремень, сломалось в основании.

Горло будто сдавили стальным обручем, дышать стало нечем, Кольцов попытался сбросить с себя оперативника, но не смог, хотел ударить в ухо, но не дотянулся. Он раскинул руки, пытаясь ощупью найти пистолет, свет уже померк в глазах, когда ладонь легла на рукоятку ПМ. Задыхаясь, он выстрелил дважды и почувствовал, как пальцы, сдавившие горло, стали разжиматься. Он столкнул с себя человека и пару минут лежал на спине, пытаясь прийти в себя и отдышаться.

Казалось, по коридору плыли воздушные шарики, розовые и фиолетовые, в ушах звенело, правый глаз почти ничего не видел, рот наполнился кровью. Наверху он слышал шаги, двое, переговариваясь, спускались по лестнице. Спрятаться тут негде, надо уходить, но выход отсюда только один, — через дверь на палубу. В кармане штанов лежал ключ от контейнера под номером семьсот один, но в такой шторм будет чертовски трудно добраться до контейнера. Он встал на ноги, открыл дверь, шагнул в дождь и темноту.

Глава 4

Кныш отменил вахту, на которую должен был заступить третий помощник капитана, сказал, что до конца шторма на мостике останется он и вахтенный матрос. Теперь Кныш стоял за пультом управления, держался за леер, старался сохранить равновесие. На мостике ночью, как всегда темно, но темнота не была кромешной, оставался свет навигационных приборов, позволявший видеть все, что происходит вокруг.

Только что сюда поднялся майор Павел Черных, поздоровался и сказал, что с разрешения капитана, хочет побыть на мостике некоторое время, ему нужно знать, что происходит на главной палубе. Кныш отказать не мог, только рассеяно кивнул. Черных поставил возле пульта сумку, какую-то длинную, будто там лежали удочки, бросил плащ на свободное кресло, остался в синим свитере с высоким воротом, рабочих брюках защитного цвета и тяжелых башмаках.

Кныш покосился на незваного гостя, усмехнулся и не без злорадства подумал: наверное, майор чувствует себя генералом перед великим сражением, повесил на грудь военный бинокль, встал возле прямоугольных иллюминаторов и смотрит в темноту. Понятно, что в море он ходил редко, если вообще ходил, а тут такой шторм, поэтому цвет лица товарища майора сделался землисто серым, началась тошнота, но он не хочет показывать слабость, ведь это его идея, точнее, приказ, — не пережидать шторм в Ростоке, не обойти его, а направить корабль по прямой, так быстрее. Теперь майор узнает, что такое море…

Стекло, снаружи залитое дождем, изнутри запотело, палуба, на которую едва пробивался свет сигнальных огней, была видна плохо. Чтобы не наблевать на мостике, Черных сосал леденцы, но это плохо помогало, иногда становилось невмоготу, тогда он глотал воздух широко раскрытым ртом, будто рыба, выброшенная на берег, свободной рукой тискал пластиковый пакет, засовывал его в карман, когда становилось лучше, и вытаскивал, когда подступала тошнота.

— А я думал, жизнь на судне заканчивается, ну, когда начинается шторм, — сказал он. — Никто не ходит в столовую. И на кухне никого. Оказывается, — нет.

— Распорядок на судне такой же, как в штиль, — ответил Кныш. — Кок еду готовит. У матросов и мотористов вахты.

— Теперь буду знать…

Черных не договорил, раскрыл пакет, чувствуя, что его сейчас вывернет, но тошнота вдруг отступила, он перевел дыхание, посмотрел вперед. Картина, которую он увидел, внушала дикий суеверный ужас, — судно шло на волну, огромную, страшную, словно дом в шесть этажей, даже выше, «академик» разрезал ее надвое, провалился в темную бездну, на минуту казалось, что все кончено, лоханка пойдет ко дну или от перегрузки разломится надвое, но вот вода схлынула, нос «Академика» медленно поднимался, вместе с ним вставал на дыбы пол капитанского мостика, было трудно удержаться на ногах.

— Мне нужно видеть палубу, — крикнул Черных. — Осветите ее.

Капитан покашлял в кулак и сказал:

— Если включить прожектора, мы будем плохо видеть, что происходит. Управление ночью…

— Давайте так: команды сейчас я отдаю. А вы слушаете и делаете, что вам говорят.

Капитан кивнул вахтенному матросу, мол, включи освещение. Свет двух прожекторов лег на палубу, осветив ее ярко, словно сцену театра, наступило короткое затишье, волны сделались ниже, сверху можно рассмотреть их белые гребни, Черных пришел в себя, но тут нос корабля провалился в бездонную пучину, а впереди встала новая стена воды, не черная, как в прошлый раз, а темно-бирюзовая, словно подсвеченная изнутри. Зрелище было настолько явственным, ужасающим, что снова показалось, — теперь все.

Голова сама вжалась в плечи, глаза закрылись, человек не хотел видеть свою смерть. Нос корабля зарылся в воду, и, кажется, в наступившей тишине стало слышно, как скрипели переборки. Хотелось лечь, закрыть глаза и зажать ладонями уши.

В этот раз Черных не смог устоять, отлетел куда-то в темноту, в глубину капитанского мостика, упал на бок, приложился затылком, бинокль ударил снизу и до крови рассек губу. Кажется, он даже лишился чувств, но судно тряхнуло, могучая сила подбросила Черных вверх и опустила вниз, будто подпрыгнул на батуте. Он открыл глаза, встал на колени, кое-как, хватаясь за переборку, поднялся и, словно канатоходец по натянутой проволоке, доковылял до иллюминаторов, чтобы не упасть, вцепился в леер, стал смотреть на палубу.

— Ты как? — крикнул Кныш.

— Все хорошо, — выдавил из себя Черных. — Отлично.

* * *

Заметив движение внизу, он протер стекло иллюминатора рукавом, поднес к глазам бинокль. Пока майор был в отключке, на палубе появились два оперативника, — тут ошибки нет, их легко узнать, — в одинаковых черных плащах, они стояли рядом возле бочек с горючкой. Один из оперов, тот, что выше ростом, — лейтенант Анатолий Соколик. И третий персонаж, это был Кольцов, застыл у правого борта, словно чего-то ждал. Черных сел на пол, расстегнул сумку, вытащил карабин с оптическим прицелом, вставил обойму в направляющие.

Кныш хотел сказать, что здесь, на капитанском мостике, нельзя доставать оружие, тем более им пользоваться, точный выстрел при такой качке все равно не получится, но легко пустить пулю в приборы и при плохом стечении обстоятельств лишить корабль управления, — в такой шторм это почти верная гибель, капитан подумал, что самый тупой недалекий человек все поймет без слов.

— Эй, вы меня слышите? — крикнул Кныш. — На капитанском мостике нельзя находиться с оружием. Понятно?

— Опять вы лезете не в свое дело, — в ответ крикнул Черных. — Наверное, хотите, чтобы вместо меня сюда пришли эти убийцы?

— Запрещаю трогать оружие, — Кныш сжал кулаки. — Это вы у себя в Москве, на Лубянке, делайте, что в голову взбредет. Там — пожалуйста. А тут я командир. И не потерплю…

Кныш так разволновался, что не мог связно говорить, — задохнулся от волнения. Черных положил карабин на пол, поднялся, снова протер стекло иллюминатора, стал смотреть на палубу. Капитан, взволнованный и злой, хотел вызвать на мостик старпома, пусть посмотрит, что тут творится: гэбешник размахивает карабином, словно дубиной, а пуля, — дура, так до большой беды недалеко, но принял другое решение. Наклонился к вахтенному матросу и сказал в ухо, что должен отойти, вернется совсем скоро. Кныш по внутренней лестнице спустился вниз, держась за поручень, проходивший вдоль коридора, двинул вперед по красной ковровой дорожке, долго путался с ключами, наконец открыл дверь каюты.

— Вот же сукин сын, — бормотал Кныш. — Сукин сын… Наглец…

Подошел к бару, хотел налить полстакана коньяку и залпом выпить, — но не получилось, при такой качке он весь коньяк разольет по полу, в стакан и глотка не попадет. Тогда он зубами вытащил пробку из початой бутылки и хорошо хлебнул из горлышка, подождал немного и снова хлебнул. Поставил бутылку, отошел к противоположной переборке, набрал шифр сейфа, повернул ручку, нашарил пистолет Макарова. По закону капитану полагается оружие, ему одному и больше никому, конечно, оружие есть и у Свиридова, он все-таки в госбезопасности служит.

— Сукин сын, — повторил Кныш. — Вот же черт…

Он проверил обойму, передернул затвор, дослав патрон в ствол, включил предохранитель и опустил пистолет в брючный карман. Качка, кажется, усиливалась, обратно он шел по коридору медленно, крепко держась за поручень, поднялся на мостик, здесь ничего не изменилось, Кныш похлопал по плечу матроса, взглянул на майора Черных, прилипшего к иллюминатору, и заскрипел зубами от злости, решив для себя, что большие неприятности еще впереди.

* * *

Черных боролся с тошнотой. На главной палубе он видел двух оперативников, которые держались вместе, возле бочек с топливом, и Кольцова, стоявшего у правого борта. Чего их всех туда занесло, почему Кольцов в такой шторм оказался на палубе, а оперативники двинули за ним, — не совсем понятно, ну, это и не важно. Теперь отсюда, с капитанского мостика, можно кончить все одним точным выстрелом, только надо дождаться, когда отступит тошнота.

Кольцов, хватаясь за леер, медленно двигался к носу, волна сделалась ниже, судно выровнялось. Лейтенант Соколик вытащил из-под плаща пистолет, хотел прицелиться, в это время нос снова высоко задрался, сильно качнуло, пистолет выскользнул из руки и пропал в темноте. Оперативник бросился к Кольцову, но, поскользнувшись, упал, через пару секунд палубу накрыло волной, когда она схлынула, снова стал виден Кольцов, он не мог устоять, сел возле борта и держался руками за леер. Соколик, за что-то ухватившись, распластался на палубе, он медленно поднялся и добежал до борта, где стоял Кольцов, теперь противников разделяло всего несколько метров.

Второй опер так и остался, где стоял, но картина изменилась, не сразу поймешь как. Оказывается, трос, сцеплявший бочки, закрепленный за стойки палубного крана, то ли ослаб, то ли лопнул, теперь две бочки лежали на боку, еще две откатились к левому борту, одна к надстройке. Нос корабля стал медленно опускаться, ударил волну, зачерпнул воду и пошел вверх. Бочки покатились к надстройке, корабль наклонился на правый борт. Через стекла бинокля Черных видел, как Кольцов сцепился с Соколиком.

Опер дважды ударил противника ногой, повис не нем, ухватив ворот плаща, повалил. Оказавшись сверху, захватил шею руками, сжал пальцы, перекрывая воздух, но Кольцов как-то выскользнул, на карачках отполз в сторону и, поднявшись, сумел ударить опера кулаком в лицо, пнул прямой ногой в пах, затем схватил Соколика за ворот плаща, другой рукой за ногу, приподнял, чтобы вышвырнуть за борт, еще бы чуть, и опер оказался в воде, но тут ударила новая волна.

Кольцов не устоял на ногах, он оставил противника, зацепившегося за борт, сам отлетел почти на середину палубы, попытался встать, но не хватило секунды. От надстройки на него катилась бочка, он кинулся в сторону, как-то увернулся, вскочил, бешено озираясь по сторонам, следом громыхала вторая бочка, от нее уже не было спасения, все решала доля секунды. Кольцов распрямил ноги, подпрыгнул, словно подброшенный высоко вверх какой-то пружиной, и, кажется, на секунду повис в воздухе, в дождливой мгле, каким-то чудом избежал смерти. Бочка ударилась в стойку борта в паре метров от Соколика, деформировалась, раскололась надвое, словно орех, запрыгала на месте, залив палубу мазутом, подпрыгнула еще раз и вывалилась за борт.

Соколик, решив, что спасения на палубе нет, попытался вернуться к надстройке, сделал насколько шагов, растянулся посередине мазутного пятна. Он поднялся, ноги разъехались в стороны, он упал на живот, и, когда корабль накренился на левый борт, заскользил по металлической поверхности, словно по льду. Достигнув борта, встал, сделал пару шагов к надстройке и снова упал. Он не видел, что сбоку, уже хорошо разогнавшись, на него неслась бочка с мазутом. Соколик повернул голову и заметил опасность, но, чтобы увернуться, уже не осталось времени, он набрал воздуху в легкие, чтобы закричать, но даже этого не успел. Бочка припечатала человека к борту, отъехала в сторону и снова припечатала, набежавшая волна подхватила и унесла тело.

Кольцов лежал на палубе, ухватившись рукой за скобу люка. Лицо было залито мазутом, лоб и правая бровь глубоко рассечены, кровь попадала в заплывший правый глаз, который почти ничего не видел. Второй опер, оставшейся возле бочек, не выпускал из рук каната. Он серьезно не пострадал, только ушиб спину и до крови стер ладони. Пистолет оттягивал карман плаща, он видел, как погиб товарищ, но не испытал ужаса, решив, что о думать о мертвых — не время, и хорошо понимал, — с палубы надо уходить, здесь не ждет ничего хорошего, — или бочка покалечит, а то и раздавит насмерть, или волна смоет.

Он видел пространство палубы, отделяющее его от надстройки, всего два десятка метров или около того, — надо преодолеть это ничтожное расстояние. Он уйдет, конечно, уйдет, спасется, но сначала пришьет Кольцова, лежавшего на дороге, этот тип может помешать. Опер выпустил трос, за который держался, вынул пистолет, но почувствовал, как нос судна поднимается, волна окатила сверху, опрокинула, понесла за собой, поволокла по палубе, оглушила. Через пару секунд он увидел совсем близко, на расстоянии протянутой руки, физиономию Кольцова, разбитую в кровь, с заплывшим глазом.

Можно стрелять, но пистолет куда-то делся. Опер выставил вперед руки, вцепился в волосы Кольцова, добрался до шеи, сжал пальцы. Получил кулаком в лицо, но не оторвал рук.

* * *

Черных видел все или почти все, что происходило внизу. Видел, как, раздавленный бочкой, погиб лейтенант Соколик, молодой спортивный парень, которому жить да жить, — ведь они были почти друзьями. Пришла мысль: надо действовать, он и так задержался, сначала помешал приступ тошноты и головокружение, но сейчас он оклемался, значит, — самое время. Черных поднял с пола карабин, выскочил с капитанского мостика на открытый балкон. В лицо дул ветер, за минуту Черных промок до нитки, оптику карабина залило водой, теперь стало трудно точно прицелиться и снять Кольцова одним выстрелом.

Открылась дверь на капитанский мостик, высунулся Кныш и заорал не своим голосом:

— Ты что же делаешь, сукин сын. Там же горючка. Ты нас отправишь на корм рыбам.

— Пошел на хрен, трус, — проорал Черных. — Еще слово, — и сам отправишься туда. На корм рыбам. Мать твою…

Кныш пропал, дверь захлопнулась. Казалось, судно еще раз клюнет носом, и неведомая сила вытряхнет Черных с этой высоты прямо в открытое море. Чтобы сохранить равновесие, он присел на корточки и решил, что при такой качке на открытом пространстве, трудно, почти невозможно точно выстрелить, одно хорошо, — дистанция небольшая, авось, не промажет. Он передернул затвор, поймал в прицельную сетку фигуру Кольцова, нажал на спусковой крючок. Пуля ударила сосем не туда, продырявила одну из бочек. Надо осторожнее, иначе эта дрянь и вправду загорится. Черных выстрелил еще дважды, но промазал.

Он вернулся на капитанский мостик, увидел физиономию капитана, багровую, перекошенную от злобы и ярости. Черных, размахнувшись, саданул прикладом по квадратному иллюминатору. Снова ударил, сильнее, — толстое стекло пошло трещинами, нет, прикладом его не возьмешь.

Капитан бросился к Черных, повис у него на руке.

— Хватит… Ты что творишь?

— Заткнись, сволочь, — Черных взял высокую ноту и чуть не сорвал голос. — Еще слово — и все… Хана тебе… Ты только на одно способен, — девок портить. А когда опасность, — в кусты.

Черных с силой оттолкнул капитана, судно качнуло, Кныш упал на пол. Черных выпустил в иллюминатор три пули, ударил прикладом, отколол кусок стекла. Через оптический прицел с четырехкратным увеличением он видел, что борьба оперативника и Кольцова уже закончилась. Опер лежал лицом вверх в центре мазутного пятна, раскинув по сторонам руки. Нахлынувшая волна подхватила тело, подняла и унесла в темноту. Кольцов, приходя в себя, сидел у борта, держась за леер. Сейчас он встанет, сделает несколько шагов и пропадет из зоны видимости.

Черных стал медленно сгибать указательный палец, — цель легкая, неподвижная, главное не дергаться, — сейчас он не промажет. Еще секунда… Сзади налетел Кныш, схватил под руки, стал оттаскивать в сторону, выдыхая в лицо коньячные пары. Черных развернулся, с силой ударил капитана прикладом в грудь. Кныш, падая, выхватил пистолет, дважды выстрелил, не целясь. Первая пуля попала в иллюминатор, вторая ударила Черных в правый бок, он вскинул карабин и пустил капитану две пули в грудь. Матрос, бросился вон с капитанского мостика, он хотел выскочить на балкон, оттуда на внешнюю лестницу.

— Стой, — заорал Черных не своим голосом. — Стоять…

Но матрос уже распахнул дверь, вырвался наружу и пропал в темноте. Черных бросил карабин, опустился на пол, сел, привалившись спиной к стойке пульта управления. Преодолевая слабость и головокружение, вытащил пистолет, снял его с предохранителя. Из коридорчика, который вел в радиорубку, появился человек в засаленных джинсах, рубашке навыпуск и шерстяной жилетке, — это радист, услышав выстрелы, пришел на капитанский мостик. Он поправил очки на носу и долго смотрел на капитана, лежавшего на полу. Рука Кныша еще сжимала пистолет, китель был расстегнут, на светлой рубашке расплылись кровавые пятна.

— Эй, подойди сюда, — крикнул Черных радисту. — Встать помоги…

Радист перевел взгляд на чекиста, наконец сообразил, что тут произошло всего пару минут назад. Он попятился к распахнутой двери на внешнюю лестницу, повернулся, хотел бежать. Плохо соображая, что делает, Черных выстрелил ему в спину, точно между лопаток.

Глава 5

Снова навалилась слабость. Черных сидел и ждал, когда она пройдет. Как глупо все получается… Ему не нужна командировка в Америку, ему не нужны деньги, он принципиальный, неподкупный… Он не деляга, не карьерист, он был готов совершить подвиг во имя Родины, вступить в бескомпромиссный поединок с опасными преступниками, изменниками, предателями, — и победить их. Сейчас ему казалось, что всю сознательную жизнь он готовил себя к подвигу, долго шел к нему, но вместо подвига получил пулю от старого дуралея, к тому же пьяного.

Черных вытащил коротковолновую рацию, несколько раз повторил свой позывной, но в ответ услышал какие-то шорохи, треск помех. Сейчас жизнь в его собственных руках, тут дожидаться нечего, на мостик вряд ли кто поднимется, до него никому нет дела, команда напугана. Пока не потеряно много крови, пока не подступила боль, надо спуститься вниз, найти судового врача, наверняка это какой-нибудь коновал, который умеет только градусники ставить или клизму. Пулю он вряд ли сможет вытащить, но пусть хоть остановит кровотечение, перевяжет.

Он запустил ладонь под свитер, рана большая, но, кажется, пуля вышла, ранение сквозное, — слава Богу. В этом месте нет жизненно важных органов, правда, от этого лишь немного легче. Пуля вырвала кусок плоти, свитер быстро пропитался кровью, если не остановить ее, можно запросто умереть.

Нужно спуститься на два уровня, — это всего два лестничных пролета, а там в конце коридора каюта врача. Черных поднялся, но не смог устоять, на четвереньках выполз из рубки на внутреннюю лестницу, стал медленно спускаться на третий уровень, где каюта врача. Лестница была ярко освещена, ступеньки не очень крутые, а шторм, кажется, немного ослаб, — он доберется. В середине первого пролета судно сильно качнуло, Черных потерял равновесие и полетел вниз, приложившись плечом и грудью, кажется, лишился чувств, но быстро пришел в себя, полежал на полу, собираясь с силами, почувствовал, что свитер с правой стороны пропитался кровью весь, до последней нитки, и штаны в крови, и, кажется, в башмаке тоже кровь.

Ухватившись за перила, он поднялся и продолжил движение, надеясь, — кто-то его заметит, поможет дойти или позовет врача, но не встретил никого. Слышно, как скрипят переборки и бьется сердце. Когда он, оставляя кровавый след, добрался почти до конца последнего пролета, лестница провалилась в пропасть, а потом рванула вверх, как скоростной лифт. Ладони были мокрыми и скользкими от крови, перила трудно удержать, он скатился вниз, разбил нос. Пришел в чувство и запоздало вспомнил: кораблем никто не управляет, на мостике только два трупа, почему-то эта пугающая мысль оставила его почти равнодушным.

Послышались тяжелые шаги наверху, — кто-то спускался. На счастье, появился знакомый оперативник, плотный мужчина лет сорока, наверное, самый старший в группе, — Алексей. Он сел рядом, снял с плеча ремень, положил на пол автомат АКСу и сказал, чтобы Черных потерпел, будет немного больно. Задрал свитер, уже прилипший к груди, осмотрел рану, — и сказал, — ничего страшного, даже беспокоиться не стоит, однако нужна перевязка, срочная.

— Слышь, найди старпома Свиридова, — сказал Черных. — Скажи, что на капитанском мостике никого нет. Капитана при мне убили, да… И радиста тоже. Понял меня?

— Капитана убили? — переспросил опер, будто плохо слышал. — Не было печали… Схожу. Но сначала…

Черных не дослушал, лишился чувств, но через минуту пришел в себя. Алексей сидел рядом и перезаряжал автомат. Он сказал, что при такой качке не дотащит Черных до кабинета врача, требуется помощь, сейчас он сходит за товарищем или найдет врача, вдвоем они быстро управятся. Алексей оставил его и стал подниматься по лестнице. Черных лежал на полу, смотрел в потолок, чтобы отвлечься, пытался сосчитать до трехсот, но сбивался, а когда досчитал, — услышал две коротких автоматных очереди и несколько одиночных выстрелов из пистолета. Стреляли наверху.

Пришла тоскливая мысль, что опер больше не вернется и товарища не приведет. Алексея больше нет. Ничего, Черных сам сможет дотюкать до врача, а дальше — все просто, как две копейки, — его перевяжут, и все плохое кончится. Надо добраться до конца коридора, — это последний отрезок пути. Черных сел, ухватился за леер, попытался встать, но не смог, тогда он снова опустился на четвереньки и двинулся вперед.

Путь к каюте врача оказался долгим, короткий коридор — бесконечным. Черных наткнулся на тело мужчины, лежавшее на пути. Лицо было залито кровью, рок открыл, один глаз провалился, будто вытек. Пару минут Черных, позабыв обо всем, тупо пялился на покойного. В самолете этот оперативник сидел на соседнем кресле и разгадывал кроссворды. У него была целая стопка газет с кроссвордами и карандаш. Кажется, его фамилия… У чекиста профессиональная память на имена, — покойного звали… Нет, он не смог вспомнить имя и фамилию убитого. Черных преодолел последние несколько метров и оказался перед дверью врача, чтобы не тратить силы, вытянулся на полу, перевел дыхание и постучал кулаком.

Врач ответил сразу, будто ждал его:

— Кто там?

— Открой, я ранен, — сказал Черных. — Слышь… Нужна помощь.

Долгая пауза, за дверью возня. На пол свалилось что-то тяжелое, может, чемодан, может, сам доктор. Черных громко застонал и постучал снова, но никто не ответил.

* * *

Врач Владимир Ефимов тоже лежал на полу и, чтобы не болтало из стороны в сторону, держался за ножку койки. Он давно не попадал в такой дикий шторм и никогда не испытывал такого страха, который сейчас ломал душу. Как договорились с Кольцовым, врач опустошил тайники, запихал коробочки в рюкзак и ждал ночи, чтобы сбагрить наконец этот груз, но тут по громкой связи передали страшные объявления об убийцах, проникших на корабль и гэбешниках, которые пришли сюда, чтобы задержать убийц. Затем некий мужчина огласил новый приказ — всем оставаться в каютах, в коридор не выходить.

Некоторое время Ефимов томился у себя в каюте, но никого не дождался и решил действовать. Он сбросил куртку и надел белый халат и белую шапочку. Матросы, мотористы и командный состав обязаны слушать гэбешников, сидеть по каютам и не высовываться, а он врач — человек особый. На людей в белых халатах даже во время войны такие паскудные приказы не распространялись, врачи и санитары могли оказывать помощь раненым на поле боя без риска получить пулю противника. Во врача стрелять нельзя, его и пальцем тронуть нельзя — это закон моря. Он взял рюкзак, вышел в пустой коридор, спустился на один уровень, там было пусто, будто команда, испугавшись, разбрелась.

Он постучал к Кольцову, никто не ответил, он толкнул дверь, но не сразу смог ее открыть, что-то мешало. В каюте темно, он протиснулся в узкий проем, включил свет и вздрогнул как от удара. На полу головой к двери лежал мужчина лет тридцати пяти, которого доктор прежде не встречал, открытые глаза были похожи на серые стеклянные шарики, кожа испачкана засохшей кровью, под головой черная лужица. Рядом короткий автомат без магазина. Доктор уронил рюкзак, перепачкал его кровью, поднял, задом выбрался в коридор, вернулся в свою каюту, заперся, сел на кровать и обхватил голову руками. Он думал о том, что сейчас важно выяснить, что в этих коробках, — и тогда действовать по обстоятельствам.

Сильно качало, Ефимов поискал складной ножик, но его нигде не было, тогда доктор полез в инструменты, нашел скальпель и снова сел, вынул из рюкзака первую попавшуюся коробочку, разрезал пластырь, на пол упала пачка долларов, стянутая резинками. Доктор поднял деньги и долго смотрел на них, будто хотел на всю жизнь запомнить эту картину. Банкноты по двадцать и по пятьдесят долларов, Господи, тут целое состояние… А ему суют, как нищему, мелочь за то, что Ефимов рискует головой, прячет у себя контрабанду, валюту. Дрожащими руками он разорвал резинки и рассовал деньги по внутренним карманам куртки.

Стали слышны голоса из каюты наверху, закрепленной за четвертым помощником капитана Котовым, в этот рейс Котов не вышел, каюта пустовала. Слов не разберешь, но голоса чужие, разные. Только кажется, что один из собеседников — старпом Свиридов. Сначала голоса звучали ровно, потом стали взволнованными. Доктор разобрал только одно слово «молоток», его повторили несколько раз, какой-то мужчина закричал, дальше разговор на повышенных тонах и снова крики… Но вот все замолчали, стало тихо, доктор наклонился, чтобы завязать шнурки на ботинках, тут раздалась короткая автоматная очередь, за ней другая.

Пули пробили потолок, вошли в койку, точно в то место, где десять минут назад сидел доктор, если бы он остался на там, — был убит наповал. Доктор повалился на пол, раздались несколько пистолетных выстрелов, над головой в коридоре чьи-то шаги, — и наступила тишина. Полчаса Ефимов лежал на полу в обнимку с рюкзаком, от него перепачкал кровью лицо и руки. Некоторое время спустя в дверь постучали, кто-то попросил о помощи.

— Я истекаю кровью, — сказал Черных, у него не было сил, чтобы кричать. — Открой…

Ефимов, парализованный страхом, плохо соображал, он не знал, что следует отвечать в таких случаях. Если за дверью гэбешник, несметное богатство, свалившееся на доктора, чекисты отберут, между собой поделят, а самого доктора, скорее всего, пристрелят, чтобы не болтал языком, — так и будет, тут думать нечего. Пришла мысль, что главное — это потянуть время, а там видно будет, неприятности иногда сами рассасываются.

— Не надо меня торопить, — сказал Ефимов.

— Я офицер КГБ. Открой немедленно, под суд пойдешь, сволочь…

— Только без оскорблений. Я открою, конечно. Какой разговор, разумеется… Я не против. Но… Не могу без команды. Пусть сначала капитан мне позвонит. Да… Так ему и передайте. Буду ждать звонка.

— Капитан убит.

— Тогда не открою.

— Но я умру…

— А мне что? — заорал доктор. — Хочешь подыхать — и подыхай.

Черных чуть не разрыдался. Сил немного, кровотечение не успокаивается, он уже несколько раз терял сознание, еще раз, другой — и все, конечная остановка, он больше не вынырнет из кромешной темноты. Он подумал, что операция «Москва икс» заканчивается не в том месте, где должна закончиться, и совсем не так, как он планировал. Глупо устроена жизнь и смерть устроена глупо. Черт, кажется, ничего нельзя изменить…

— Очень прошу, пожалуйста… Слышь, ты ведь врач… Ты обязан…

— Пошел к черту. Отцепись от меня. Пальцем не пошевелю, пока капитан не позвонит. Пальцем…

— Слушайте, товарищ. Вы же коммунист?

— Кто, я? Нет. То есть я коммунист, конечно, но… Это не имеет значения. В данном случае.

Человек ворочался, тяжело дышал и стонал, из-под двери побежал тонкий кровавый ручеек. Доктор лежал на полу, трепетал от страха и прикидывал, что делать дальше, но не мог ничего придумать, оставаться здесь — опасно, выходить — еще опаснее, лучше всего ничего не делать, просто лежать и ждать, чем кончится заваруха. Интересно, сколько на корабле раненых гэбешников, — трое, пятеро, — черт их знает. Пока вот один приполз, а за ним другие появятся. Целый хоровод.

Да, всех раненых чекистов к нему потащат, это уж точно, — остановите кровотечение, извлеките пулю. Легко приказывать… А если кто из этой компании умрет во время перевязки или на операционном столе, — ведь шкуру спустят с врача, он виноват. Убить, может, не убьют, но изувечат, а потом, когда вернутся в Питер, — посадят. Самое главное, — отберут рюкзак, а в нем несметные деньги, их так много, что, пожалуй, за десять лет не потратишь. И надо быть последним дураком, чтобы выпустить из рук такое богатство.

Человек за дверью застонал, кажется, звук совсем близкий. Наступила тишина, какое-то время доктор лежал на полу и прислушивался, — было тихо. Ефимов встал на колени, сбросил крючок и потянул на себя ручку. В коридоре под дверью лежал незнакомый усатый мужчина с мертвенно белым лицом, заляпанным кровью, глаза остекленели и закатились ко лбу. Значит, отмучался бедняга, не повезло… Ефимов захлопнул дверь, открыл рюкзак и рассовал половину коробочек по тайникам. Если дневальный Кольцов остался цел, если его не грохнули чекисты, он придет сюда, но получит только половину, — и этого много, пусть радуется.

Глава 6

Бондарь молча смотрел на противоположную стену, он хотел что-то сказать, но челюсть тряслась. Когда судно клюнуло носом, а пол наклонился, его стул начал двигаться, опрокинулся на бок, Бондарь ударился головой о ножку стола. Сурен сел на корточки, перочинным ножом разрезал веревки. Плечевая кость правой руки была сломана, на левой руке не хватало трех пальцев, два оставшихся были расплющены чем-то тяжелым, глубокое рассечение бедра, кровотечение, но бедренная кость, кажется, осталась цела.

— Ты меня узнаешь?

Бондарь попытался улыбнуться, получилась гримаса боли.

— Ты парень, который похож на Сурена.

— Твоя нога… Это пулевое ранение или ножом задели?

— Вроде, ножом чиркнули.

— Нужно выбраться в коридор, — сказал Сурен. — А там всего несколько метров. В каюте помощника капитана я тебя перевяжу. Там передохнешь…

Рывком он оторвал от пола Бондаря, взвалил на плечи, сделал шаг к двери. Судно носом ударило волну, накренилось, Сурен не смог устоять, он оказался на полу, в другом конце каюты, возле ванной, Бондарь лежал ничком в трех метрах от него. Кажется, он упал не очень удачно, лицо было залито свежей кровью, сломанная рука неестественно вывернулась, согнулась в том месте, где сгибаться не должна, и оказалась под туловищем. Сурен попробовал встать, но не смог, тогда он пополз вперед на четвереньках, — качка слишком сильная, надо выждать, хоть немного.

Через пять минут он снова поднял Бондаря, на этот раз держал его перед собой на руках. Открыл дверь в коридор, сделал несколько шагов, нос корабля задрался кверху, корма ушла вниз. Чтобы не упасть, Сурен остановился, прижался плечом к переборке, выжидая, когда можно будет идти дальше, — и так простоял минуты три. Кое-как он доковылял до места, толкнул незапертую дверь коленом и оказался в каюте третьего помощника капитана. Здесь он положил Бондаря, стонавшего от боли, на пол, вошел в ванную, чтобы найти аптечку.

Корнелюк, связанный ласточкой, лежал на прежнем месте, вдоль ванной комнаты, языком он выдавил изо рта зловонную тряпку, но позвать на помощь не рискнул, боялся, что Сурен, тот самый убийца, про которого передали по громкой связи, которого теперь все ищут, услышит и прикончит его.

— Где аптечка? — спросил Сурен и пнул помощника капитана ногой. — Ну?

Корнелюк так разволновался, что не мог связно говорить.

— Она это… Она… Ну, где-то в каюте. Я палец порезал…

Сурен нашел аптечку, пластиковую коробку с красным крестом, под кроватью. Три упаковки бинта, септик, разные мелочи, — все пригодится, но этого мало. Он намочил полотенце, протер лицо Бондаря, перочинным ножом разрезал тельняшку, пропитанную кровью — два поперечных ножевых ранения, две колотые раны, — задеты только мягкие ткани, — раны можно заштопать, когда появится время. Он глянул на часы, — половина девятого. Наверное, гэбэшники закончили обыск в машинном отделении, поднялись выше, они проверяют или уже проверили столовую и кухню, дальше очередь кают матросов и мотористов в нижнем уровне. Наверное, скоро будут здесь.

Корабль поднимался и падал, пол и потолок проваливались и взлетали вверх, Бондарь плевал кровью и стонал. Сурен вышел в коридор, хватаясь за поручень, спустился на один уровень, добрался каюты врача, перед дверью лежал усатый мужчина, весь залитый кровью. Сурен переступил через тело, постучал в дверь ногой.

— Кто там? — голос Ефимов сделался тонким.

— Открывай, — крикнул Сурен. — Иначе выбью дверь. И кончу тебя.

Щелкнул замок, Сурен вошел в каюту. Доктор с зеленым от страха лицом сидел на полу.

— Нужны бинты, — сказал Сурен. — Сильный антибиотик, шприц. Морфин или хоть промидол.

Доктор встал на корточки и пополз в другую каюту, переоборудованную под врачебный кабинет и операционную, набрал пароль сейфа, повернул ручку и долго копался в лекарствах. Он вернулся с бумажным пакетом.

— Пошли со мной, — сказал Сурен. — Есть работа.

— Посмотрите, — доктор выставил вперед руку, растопырил дрожащие пальцы. — Я не могу. Мне плохо… Когда перестанет штормить — может быть… Но не сейчас.

Сурен снова оказался в коридоре, завернул в каюту четвертого помощника. Бондарь лежал на боку в луже крови, он был без сознания, Сурен перевернул его на спину, стараясь понять, откуда столько крови, расстегнул ремень Бондаря, приспустил штаны, протер ноги влажным полотенцем. Вот оно: кусочек свинца пробил бедро выше колена, выдрал кусок плоти и вышел, но не задел бедренную артерию. Ремнем он перетянул ногу выше раны, но не остановил кровь. Ремнем не получится, но в аптечке есть резиновый жгут… Бондарь застонал, открыл глаза и вытянулся в струнку, будто услышал команду «смирно», лицо сделалось похожим на деревянную маску, он оскалил порченные табаком зубы, будто хотел рассмеяться в лицо смерти, но не успел. Да, похоже, жгут больше не нужен.

Добравшись до ванной комнату, Сурен вымыл руки и перерезал веревку, сжимавшую горло четвертого помощника капитана, — если шторм продлится еще немного, Корнелюк задохнется, его силы уже на исходе.

* * *

На нижнем уровне раздались сухие хлопки пистолетных выстрелов, за ними несколько коротких автоматных очередей. Значит, Кольцов пока еще жив. Теперь коридор был пустым, Сурен стараясь удержать равновесие, добрался до лестницы, стал медленно спускаться. Внизу прямо под ступеньками лежал какой-то человек с окровавленным лицом, то ли живой, то ли мертвый, он прижимал к груди автомат без магазина. Пластик переборок раскрошили пули, в коридоре горели все верхние светильники, было полно воды, значит, разбит по крайней мере один иллюминатор. Полоснула короткая очередь, Сурен успел убрать голову и присесть.

— Юра, ты жив? — крикнул он.

В ответ автоматная очередь. Пули сбили с торцевой стены огнетушитель. Сурен выглянул: коридор пуст, человек с автоматом высунулся из-за противоположного угла, выпустил короткую очередь и снова спрятался. Двери кают не заперты, можно перебегать от одной каюты к другой, пережидать и двигаться дальше. Коридор — метров четырнадцать, Сурен бросился вперед, толкнул дверь плечом, ввалился в каюту. Ударила очередь, на этот раз длинная, пули покрошили противоположную переборку, из-под пластика вылезла электрическая проводка, она искрила, свет в коридоре стал мигать.

Сурен сидел на корточках, в шаге от него лицом к двери лежал матрос в тельнике, хозяин каюты. Он строго выполнял приказ, переданный по громкой связи, — расставил ноги, руки за головой, пальцы сцеплены. Он закрыл глаза, боясь посмотреть на Сурена, но любопытство пересилило страх.

Матрос повернул голову и сморгнул:

— Слышь, уборщик, это ты что ли?

— Точно.

— Ты чего… Чего тут делаешь?

— Пришел в коридоре подмести. А тут стреляют.

Матрос закрыл глаза и замер, сообразив, что сейчас лучше помолчать. Сурен высунулся из каюты, судно клюнуло носом, зарылось в волну, пол словно провалился в яму, из-за угла коридора показался стрелок, он, стараясь сохранить равновесие, оттолкнулся от противоположной стены, но не смог устоять, опустился на колени, ударился головой, автоматный ремень съехал с плеча. Человек, оказавшись на линии огня, захотел убраться назад, Сурен упал, лежа на боку, вскинул руку с пистолетом и выстрелил зряче, зная, что не промахнется, обе пули вошли в правую сторону груди.

Из-за угла высунулась чья-то рука, автомат исчез. Сурен поднялся, сделал еще одну перебежку, толкнул плечом дверь каюты, она оказалась заперта, он шагнул дальше, пнул другую дверь, ввалился в темноту, сел на мокрый пол, пригнул голову. Рядом лежал человек в засаленной спецовке, от волнения он глубоко дышал и шмыгал носом. Автоматная очередь прошла над головой. Лопнул светильник, будто граната взорвалась, лампы в коридоре замигали чаще. Стрелок переместился, выпустил очередь по переборкам, надеясь, что Сурен стоит на ногах, и шальная пуля его достанет. Разлетелся раскрошенный пластик, лопнуло что-то хрупкое, зазвенело, по брызнули мелкие стекляшки, запахло водкой. Человек на полу, учуяв этот запах, тяжело вздохнул, заворочался.

Еще очередь, эта прошла ниже, едва не задела голову, Сурен выскочил из каюты, рванулся вперед. Стрелок бросил автомат на пол, достал пистолет, шагнул из-за угла, одной рукой он держался за поручень, чтобы не упасть, вытянул другую руку. Пол под ногами куда-то провалился, стал снова подниматься вверх, человек поскользнулся, пули вошли в потолок, срикошетив разбили светильники. Сурен тоже не удержался на ногах, но теперь он был слишком близко, чтобы промахнуться, стрелял почти в упор, с трех шагов.

Человек бросил оружие, сел, уперевшись одной рукой в переборку, и повалился на бок. Стало почти темно, только в другой стороне коридора вспыхивали и гасли две целые лампочки. Сурен перевернул человека с бока на живот, старпом Свиридов был еще в сознании, злыми белыми глазами он глянул на своего убийцу, хотел что-то сказать, но не смог, — сложил губы бантиком и почмокал, будто хотел покормить собачонку, подзывал ее. Он выставил вперед руки, схватил Сурена за куртку, притянул ближе. Через минуту хватка ослабла, пальцы разжались.

Сурен вошел в первую каюту, оказавшуюся пустой, он перезарядил пистолет, взвел курок, сел на койку и стал ждать. Прошло минут двадцать, полчаса… Он вышел в пустой коридор, поднялся по лестнице, тут тоже никого не видно. Еще через четверть часа он нашел Кольцова. Тот сидел на полу перед дверью на палубу, на лице ссадины, правый глаз распух и закрылся. Сурен опустился на корточки, обнял Кольцова за плечи и почувствовал, как на глазах выступили слезы.

— Дружище, — сказал Сурен. — Ты жив… Все в порядке?

— Жив и даже здоров. Всего несколько синяков. Да, бывало и хуже. А Бондаря не видел?

— Он убит, — Сурен вздохнул. — Ты почему сидишь? Что-то с ногами?

— Нет, я просто… Боюсь. Ну, боюсь встать. На ноги подняться… Мне кажется, что волна перехлестнет через борт, подхватит и унесет в море. Ко всем чертям…

Кольцову хотелось заплакать, но он вдруг рассмеялся.

Эпилог

К восьми утра шторм ушел на север, над водой поплыл туман. С капитанского мостика спустился боцман Лазарев. Он вытащил стальную фляжку с водкой и пустил ее по кругу. Сурен сделал большой глоток, Кольцов тоже хлебнул и попросил сигарету. Боцман сказал, что капитана и рулевого подстрелили, судно на некоторое время оказалось без управления, и чудо, что не затонуло. Однако груз в трюме сместился, теперь «Академика Виноградова» крен на левый борт, надо связываться с берегом и просить помощи англичан, поскольку они находятся рядом с английскими территориальными водами.

Боцман может предложить два варианта: уборщик и дневальный остаются на судне. Английские власти наверняка задержат «Академика Виноградова», и надолго, до окончания расследования перестрелки и гибели людей на судне. А чем оно кончится, это расследование, — кто его знает. Второй вариант: до берега около пятнадцати миль, ветер слабый, попутный, Сурен и Кольцов дойдут на веслах. Если выбор сделать трудно, можно бросить монету.

— Дойдем, — сказал Сурен. — Это запросто.

Боцман нашел двух матросов, наверное, самых трезвых на судне, положил в шлюпку мешок сухарей и бочонок с водой. Шлюпку спустили на воду, Сурен и Кольцов налегли на весла. Когда очертания судна уже едва угадывались в тумане, Кольцов перестал грести и сказал:

— Вот же… Все деньги и ценности остались у доктора.

— И черт с ними, — Сурен плюнул за борт. — Мы еще больше заработаем.

— Может быть, надо вернуться?

— Это опасно, — ответил Сурен. — Пока нам везло, но везение может кончиться. Вдруг кто-то из гэбэшников остался жив, теперь он кипит от возмущения и жаждет мести. На судне полно оружия. Вдруг какой-нибудь помощник капитана или моториста, который давно мечтает о повышении, выстрелит из-за угла в спину. Ну, чтобы выслужиться перед начальством и получить новое назначение. Мало ли что, дружище… Сегодня мне почему-то не хочется умирать из-за денег, даже больших.

Они снова налегли на весла, под вечер лодку взял на буксир рыбацкий баркас, еще через час они оказались в ближайшем порту.

Сурен встретился с Леной через год в Германии, когда рухнула берлинская стена. Еще через год у них родился сын. Через два года он открыл ювелирный магазин в центре Лондона. Юрий Кольцов некоторое время жил в Лондоне, ему помогли найти в России Алевтину Крылову, вдвоем они переехали в Америку, поменяли имена и фамилии, с тех пор об их судьбе ничего не известно.

Content

Андрей Троицкий
Москва Икс

Часть первая: майор Черных, следствие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая: Сурен

Глава 1

Глава 2

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть третья: Кольцов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть четвертая: майор Черных, следствие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть пятая: Сурен

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть шестая: Кольцов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть седьмая: майор Черных

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть восьмая: Кольцов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть девятая: На судне

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть десятая: Шторм

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог