Дмитрий Креминский, Амир Рашидов

Полезный сигнал. Как стать режиссером своей аудиокниги

Об авторах

Дмитрий Всеволодович Креминский

Режиссер театральных постановок и радиоспектаклей, исполнитель аудиокниг, актер.

Родился в 1966 году в Ленинграде в семье театрального режиссера. Закончил школу в Мурманске. Отслужив на флоте, работал монтировщиком в Мурманском облдрамтеатре, играл на клавишах в рок-группе, затем стал звукорежиссером в театре-студии, потом актером (там же), поступил в Свердловский (позже Екатеринбургский) театральный институт. Переехав в Москву, поступил на режиссерский факультет Щукинского театрального училища. По его окончании ставил спектакли в разных театрах, параллельно работал ведущим на «Радио 7 На Семи Холмах», где в 2005 г. организовал проект «Марусины сказки» в форме детского радиотеатра.

Режиссер-постановщик более чем 100 радиоспектаклей, в числе которых «Солярис» по роману С. Лема с участием А. Джигарханяна, В. Ветрова, А. Филиппенко, «Отель «У Погибшего Альпиниста» по повести братьев Стругацких с участием В. Гафта, «Как будто жизнь начнётся снова…» по рассказу Кира Булычёва «Можно попросить Нину?», «Квадратурин» по С. Кржижановскому с участием О. Шкловского, «Выстрел» по повести А. Пушкина с участием В. Гафта, «Евгений Онегин» с участием В. Гафта, К. Хабенского, О. Будиной и многие другие.

В настоящее время записывает аудиокниги и аудиоспектакли, живет в Санкт-Петербурге.

Амир Абдусатторович Рашидов

Исполнитель аудиокниг. Родился в 1978 году в семье учителей русского языка и литературы. Живет в Ставрополе.

Учился на юридическом факультете, но, ни дня не проработав по специальности, стал телевизионным журналистом. Работал на Ставропольских студиях телевидения, готовил информационные программы, документальные фильмы.

В 2016 году записал свою первую аудиокнигу – роман Бориса Стругацкого «Бессильные мира сего». С тех пор занимается исполнением аудиокниг, параллельно работая в сфере журналистики и PR.

Один из создателей и постоянных участников литературного аудиопроекта «Глубина» (сборники аудиорассказов). Периодически интервьюирует чтецов, готовит обзоры и подкасты об аудиолитературе. Исполняет аудиокниги по заказу издательств «ЭКСМО» и «Бомбора». В числе работ книги Ирвина Ялома, Майкла Ондатже, Стасса Бабицкого, Софьи Багдасаровой и др.

Полезный сигнал в звукорежиссуре – оптимальная составляющая звука, которая несет нужную пользователю информацию.

Вступление Дмитрия Креминского

В последние годы феномен чтения аудиокниг разросся и вышел за пределы профессионального сегмента, элитарного круга. Я вижу и слышу всё больше людей, которые испытывают влечение и интерес к самостоятельному производству аудиокниг, и в различных условиях, часто домашних, начитывают рассказы, повести и даже многочасовые романы, сами монтируют записи и выпускают их в свет. Эти люди не обучались исполнительскому мастерству, они – энтузиасты, любители. Многие приемы они нащупывают интуитивно, а что-то и вовсе придумывают. Поэтому вполне понятно, что в своей работе они совершают ряд довольно типичных ошибок, вызванных нехваткой базовых знаний. Тех знаний, которыми, как считают многие, в полной мере владеют профессиональные артисты. Однако так ли это?

Я режиссирую аудиоспектакли и начитываю аудиокниги уже около 20 лет. Все эти годы я постоянно сталкиваюсь с определенным набором неверных решений, которыми грешат как любители, так и профессиональные артисты, которые прошли актерскую школу, имеют за плечами огромный опыт работы на сцене и в кино, понимают что такое сценическая речь и чем она отличается от художественного чтения. И я ни разу (ни разу!) не встречал даже среди профессиональных артистов человека, который приходил бы в студию, становился у микрофона и сразу начинал читать аудиокнигу на 5 баллов, что называется «вчистую». Да, для меня в своё время стало открытием, что «хороший артист» не обязательно равно «хороший чтец».

В процессе многолетней работы с артистами разного уровня и масштаба у меня и моих коллег сложилась определенная методология, позволяющая добиться от чтеца максимальной отдачи. Конечно, это не только мой личный опыт. Когда ты работаешь с артистом, происходит взаимный обмен: ты смотришь, какими приемами владеет артист, как актерская индивидуальность проявляется в том или ином материале, и откладываешь эти новые знания в свой багаж.

В какой-то момент я почувствовал острое желание всем этим поделиться с широкой аудиторией. Мне хочется видеть сферу производства аудиолитературы более оснащенной приемами исполнительского мастерства.

Несколько раз я проводил вебинары для непрофессиональных чтецов, которые сами обращались ко мне с просьбой обсудить их исполнение, разобрать ошибки, что-то посоветовать. Мне, полагаю, удалось заинтересовать людей тем, что если работать в рамках определенной методологии – можно серьезно поднять планку своего мастерства. Но, говоря откровенно, такие интернет-беседы не имели четкой структуры, разговор мог увязнуть в обсуждении частностей. Поэтому я пришел к выводу, что мой опыт пора обобщить и структурировать, чтобы люди, вступающие на эту стезю, получили определенные фундаментальные знания, которые помогут им более профессионально работать с художественным произведением.

Я не стремлюсь к тому, чтобы все начитали аудиокниги одинаково, под копирку, ни в коем случае! Но проявление актерской индивидуальности как раз и достигается знанием и пониманием системы правил. Это позволяет избегать неверных шагов и в то же время не изобретать велосипед: ведь история театра у микрофона насчитывает уже около ста лет, первые радиоспектакли стали появляться в 20-е годы ХХ века. Но одного таланта недостаточно. Надо знать законы, по которым работает все в искусстве. Нельзя стать большим художником, не освоив азы.

Знаю, что многие непрофессиональные чтецы уже имеют большую лояльную аудиторию. У них может возникнуть закономерный вопрос: а зачем мне все это нужно, если моей работой довольны тысячи людей? Кто, если не эти тысячи, могут судить – хороший я чтец или нет?

То, чем я хочу поделиться, нужно тем, кто пытлив умом. Кто не хочет оставаться на уровне публики, а, напротив, хочет поднимать публику и себя самого до уровня хорошего автора. Верхнего предела нет, всегда есть куда расти. А на вопрос о том «кто судьи?» хочется ответить вопросом «а для кого вы творите?» Иосиф Бродский в своё время ответил так: «для себя и своего гипотетического альтер-эго».

Лучше, пожалуй, и не скажешь. Мне кажется, что главное в отношениях «автор текста/чтец» – понимание чтецом авторского текста и его выражение в чтении. А как это претворить в чтении – вот об этом и пойдет речь.

Вступление Амира Рашидова

Эта книга – переработанные интервью с Дмитрием Креминским о том, как делать хорошие аудиокниги. На основе наших многочасовых диалогов мы попытались создать руководство по воспитанию в себе внутреннего режиссера аудиокниг.

Аудиокнигами я занимаюсь недолго, с 2016 года. Я всегда интуитивно чувствовал, что для хорошей аудиокниги главное – не способность «сладко рокотать в нижнем регистре», и не способность говорить разными голосами, а умение захватить слушательское внимание. Однако, трансформировать это в практический навык, не имея в арсенале каких-то важных базовых знаний, – задача не из легких. Чувствуешь себя, как собака: все понимаешь, а сказать не можешь. Я по себе знаю, как непрофессиональный чтец (если он трепетно относится к своему делу) в какой-то момент может осознать, что уперся в стену, от главы к главе звучит одинаково, что у него выработался некий набор приемов, которые, откровенно говоря, довольно статичны. Да, они работают, он может даже получать множество восторженных комментариев о своем чтецком таланте, социальные сети помогают собрать вокруг себя людей, которым его творчество интересно. Но в минуты откровенного внутреннего диалога с самим собой он признается, что нащупать вектор столь необходимого ему развития – трудно.

У вас в руках книга, которая помогает понять, что должно лежать в основе мастерства исполнителя. И должен сказать, что это совсем не те умения, на которые начинающие чтецы часто делают ставки. Впрочем, вы скоро сами в этом убедитесь. Как убедился и я. Потому что то, о чем в этой книге говорит Дмитрий Креминский, дает совершенно четкое понимание того самого вектора развития. Тебе становится понятно «куда расти».

Диалог. Начало

Амир Рашидов:

– Дмитрий, я читал ваше интервью 2007 года, вы тогда говорили, что вас по большому счету не очень заботит, какое будущее ждет радиотеатр; ваше дело, мол, спектакли делать сегодня и для себя, без мыслей о будущем. Сегодня, спустя 13 лет, радиотеатр, нужно признать, ушел в тень, так как вверх рвануло производство аудиокниг. Вас как режиссера радиоспектаклей такое положение дел удручает?

Дмитрий Креминский:

– Да, действительно, время радиотеатра кончилось около 2015 года. Можно, конечно, долго и с сожалением рассуждать о причинах этого, но факт остается фактом: создание радиопостановок сегодня дело хлопотное, дорогое, соотношение затраченных сил и предполагаемой прибыли вдохновит не каждого заказчика. Сегодня это удел лишь тех немногих издателей и продюсеров, кто по-настоящему ценит этот вид искусства, да непрофессиональных энтузиастов, которых можно пересчитать по пальцам.

Аудио Издательство «ВИМБО», с которым я работаю последние годы, одно из таких немногих оставшихся прибежищ для режиссера: здесь продолжают делать радиоспектакли со звездным актерским составом. Но в стремлении закрепиться на рынке с 2010-х здесь начали создавать и аудиокниги. Сначала был опыт аудиокниг на несколько голосов, эдакое «чтение по ролям», которое по сути не было ни спектаклем, ни моноспектаклем, а скажем так – аудиоверсия.

Чуть позже появилось Радио «Книга», которое возглавляет Егор Серов (бывший главред Радио «Звезда»). По сути это просветительский проект, но форма была выбрана необычная: исполнитель читает минут по 15 из разных произведений разных авторов, соответственно, по 4 отрывка в час, и предполагалось, что слушатель, вдохновившись этим, пойдет читать продолжение сам. Концепция для меня лично, признаться, странноватая. Но тем не менее Радио «Книга» тоже стала довольно крупным заказчиком и производителем аудиоконтента.

Амир Рашидов:

– Как раз в то время уже активно развивался и любительский сегмент чтецов. Вы слушали тогда их работы? Вам был интересен этот феномен энтузиастов?

Дмитрий Креминский:

– Конечно, слушал, и хоть порой отмечал хорошие чтецкие данные, но постоянно ловил себя на мысли, что отсутствие базовых знаний об актерском и исполнительском мастерстве губит этих талантливых любителей. Волей-неволей они топчутся на месте, каждый раз совершая одни и те же ошибки, и результат, который мог бы по-настоящему впечатлить, остается недостижимым. Мне очень хочется рассказать непрофессиональным исполнителям о некоторых тонкостях актерского и режиссерского искусства, которые позволят более широко взглянуть на то, что именно они делают.

Амир Рашидов:

– Потому что у них нет той школы, которую в актерских училищах получают сегодняшние профессиональные чтецы?

Дмитрий Креминский:

– С одной стороны – да. Но с другой стороны… Понимаете ли, в чем фокус… Всегда считалось, что профессиональные актёры по определению умеют хорошо читать вслух. Вот и вы живете с таким же убеждением, и это вполне понятно. Ну, как же: и на сцене и на съемочной площадке могут – значит, смогут и у микрофона! И вдруг выясняется, что – нет. В какой-то момент стало понятно, что далеко не все артисты справляются с текстом. Многие не справляются вообще. И стало понятно, что нужна «промежуточная инстанция» в лице режиссера.

Ведь аудиокнига – своего рода моноспектакль. Поэтому меня стали приглашать как режиссера для проектов с известными артистами. Это называлось «прогнать через Митю»: назначаем день «икс», артисты приходят на кастинг и пробуют записать по несколько разноплановых отрывков.

И вот от проекта к проекту стало выясняться, что количество актеров, которые могут работать самостоятельно, очень невелико, включая известных. Понимание этой неспособности самостоятельной работы было, кстати, не у каждого из них. Например, Нахим Шифрин (мы с ним к тому времени уже сделали «Белое на черном» Рубена Гальего), когда ему предложили записать рассказ Достоевского «Чужая жена и муж под кроватью» категорично заявил: «Без Мити не буду!». Не сочтите за нескромность, я просто привожу яркий пример правильного понимания исполнителем своей актерской роли и необходимости присутствия режиссера.

Амир Рашидов:

– Мне, признаться, очень странно услышать, что профессиональные актеры могут «сыпаться» у микрофона…

Дмитрий Креминский:

– Могут. Дело в том, что чем крупнее актер, тем больше он нуждается в режиссере – человеке, намечающем для актера коридор, по которому следует идти. Рассказчик – это ведь роль. Для роли нужна концепция, замысел. Для разработки концепции нужен режиссер. Вот и вся схема, очень просто.

Амир Рашидов:

– А что, собственно, идет не так у профессиональных актеров, когда они садятся читать аудиокниги?

Дмитрий Креминский:

– Типичные ошибки: от изначально неверного понимания материала до огрехов в приемах и манере исполнения художественного текста. Это и «чтение в точки», и заигрывание со слушателем вместо диалога с воображаемым собеседником, и «описательная манера» и многое другое. Обо всем этом я как раз и хочу подробно рассказать. Понимаете, ведь режиссеров аудиокниг нигде не готовят. Их неоткуда, к сожалению, взять. В лучшем случае у вас в студии за стеклом может сидеть звукорежиссер, который будет править вас по дикции, по артикуляции, по ударениям, по уровню полезного сигнала и другим техническим параметрам. А художественного контроля, как правило, нет. Этот контроль – и есть ваш внутренний режиссер. Его необходимо воспитать в себе самим.

Пойди туда не знаю куда

В школе на уроках литературы, когда до меня доходила очередь читать вслух, я часто слышал требовательное «Дима, прочитай с выражением!». Это меня невероятно удручало. «С выражением чего?» – хотелось буркнуть в ответ.

Думаю, тогда мне вряд ли бы ответили. Под формулировкой «с выражением» обычно подразумевалась размытая гамма имитированного волнения либо банальная громкость, порой – с завыванием. И если громко прочесть было несложно, и повыть можно было всласть, то с воспроизведением эмоций всегда возникали проблемы, потому что оно в каждом тексте у каждого автора разное.

Вот почему перед исполнением произведения у микрофона нам первым делом нужно определить его жанр. Если мы ошибаемся с жанром, мы не понимаем, что выражать, и в результате не попадаем в слушателя. Слушатель начинает от нас уставать, потом – от нас отставать, а затем попросту отключается. В лучшем случае – уснёт и сможет отдохнуть. В худшем – постарается больше никогда нас не слушать.

Анализируй это!

Предварительный анализ отличает профессионального исполнителя от любителя. Как говорил мой мастер Александр Михайлович Вилькин, «в профессиональном театре переживаешь за персонажа, в любительском – за исполнителя». И если мы просто читаем «с выражением» какую-нибудь историю о двух влюбленных молодых людях, погибших где-нибудь в Вероне из-за того, что их семьи враждовали, то мысль автора мы таким образом не вытащим.

Кто-то может спросить, а надо ли вообще чтецу вытаскивать какую-то мысль? Действительно, есть мнение, что тот, кто читает произведение вслух, – это своего рода обслуживающий персонал, у которого просто есть приятный/глубокий/обворожительный голос, способность интонировать, слегка «отыграть» того или иного персонажа, а уже задача слушателя – нарисовать перед собой всю картину происходящего и срежиссировать в уме книгу.

Вот именно такая манера отлично подходит для чтения новостей. Это – профессионализм для тех, кто по роду деятельности должен спрятать свое отношение к событиям, и подать аудитории некие факты в максимально нейтральном ключе для последующей оценки и интерпретации. Хотя, даже такая манера может быть пространством для гения: вспомните интонации диктора Юрия Левитана. До каких высот мастерства надо подняться, чтобы сам Адольф Гитлер объявил тебя, диктора, личным врагом из-за того, как ты читаешь сводки «От советского информбюро»! Но это как раз исключение, подтверждающее правило.

«Просто читать» текст вслух могут все. Но мы – исполнители, артисты – берем на себя право и смелость передавать волю и мысль автора. Не слушатель режиссирует произведение, а исполнитель.

Поэтому анализ произведения – обязательное условие для пробуждения внутреннего режиссера.

А сейчас я вас удивлю. Большими золотыми буквами каждый исполнитель должен написать табличку и повесить ее перед глазами:

ТЕКСТ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ОСНОВОЙ ДЛЯ АНАЛИЗА

Вы скажете «Здрасьте, приехали! А что же тогда? Кроме текста-то у нас ничего нет!»

Есть. У нас есть то, что этот текст вызвало к жизни.

Режиссура – это умение увлекательно рассказать поучительную историю. Да, любая история должна быть занимательной, как ни крути. «Все жанры хороши, кроме скучного», говорил Вольтер. Текст, который мы произносим у микрофона, это результат определенных мыслей автора. Текст – это лишь надводная часть айсберга. А его подводная часть – как раз авторская мысль. Почему автор не мог не написать этот текст? Почему эта история взволновала его настолько, что он взялся нам её рассказать? Вот какими вопросами нужно задаться в первую очередь!

К примеру, известный всем со школы чеховский рассказ «Толстый и тонкий». Два бывших однокашника при встрече узнали, что стоят на различных ступенях социальной лестницы – один выше, другой несоизмеримо и безнадежно ниже, и выяснение этого факта моментально губит человеческие взаимоотношения между ними. На первый взгляд – этакая юмористическая зарисовка. Но просто так юмористические истории не возникают. «Театр – это жизнь человеческого духа», учит К. С. Станиславский. И этот дух может подниматься до бог знает каких высот, а может опускаться на немыслимые глубины. Как у персонажа Тонкого в чеховском рассказе. И если мы понимаем, что автор был глубоко взволнован этой темой (как в считанные секунды может пасть человеческое достоинство), то наша задача, как исполнителя, – выявить это авторское переживание.

Профессиональный исполнитель присваивает текст и благодаря этому становится убедительным. Это помогает ему будоражить воображение и фантазию слушателя. И в этом смысле аудиолитература – исключительный культурный феномен. Потому что для апелляции к слушателю у меня ничего кроме голоса нет. Ни мимики, ни пластики, ни декораций, ни костюмов. Только интонация! И только с ее помощью я могу передать волю и мысль автора, природу конфликта, своё отношение к произведению.

Итак, прежде чем взяться за прочтение, необходимо определить жанр: драма, комедия, трагедия или трагикомедия etc.

О природе жанра

Природа жанра – это природа конфликта. Возьмите любой художественный текст: он всегда о том, что кто-то с кем-то конфликтует. Не в бытовом смысле, конечно, когда бьют посуду на кухне. Имеется в виду конфликт драматический. Схема любой драматической сцены такова: одному персонажу что-то требуется от другого, а другой, условно говоря, в чем-то ему уступает или, напротив, упирается и не уступает. И тогда первый персонаж начинает прилагать какие-то усилия, использовать ухищрения и так далее.

Давайте попробуем проанализировать природу конфликта на примере театральных постановок «Моцарта и Сальери» Пушкина. Итак, вначале нам представлен монолог Сальери о зависти, а затем на свет является пузырек с ядом, и мы понимаем, что кого-то отравят. И тут возникает вопрос: почему это трагедия? Трагедия – это не обязательно, когда умирает человек, как нам сказали в школе. Трагедией может быть и история, в финале которой все остаются живы, а вот что-то светлое и высокое в человеке (собственно, человеческое) умирает.

Продолжаем анализировать. Тема произведения – зависть. В большинстве постановок этой пьесы берутся два одинаковых бокала, наполняются вином, в один из бокалов бросается яд, бокал без яда остается у Сальери, а отравленное вино передается Моцарту – «Ну, пей же!» – и после пары монологов Моцарт уходит за кулисы, и мы понимаем, что он уходит умирать.

А теперь представьте, что на сцене стоят два бокала, один из которых отравлен, и Сальери, произнося «Ну, пей же!», отворачивается. И предлагает Моцарту выбрать бокал самостоятельно. Этакая русская рулетка: Сальери не знает, какой бокал выберет Моцарт.

В чем разница? В природе конфликта. В первом случае один богатый дворянин отравил дворянина победнее – это типичная буржуазная драма. А во втором случае Моцарт как личность не очень-то и интересен Сальери. У него конфликт побольше масштабом, чем простое сведение счетов с молодым гениальным выскочкой. Это конфликт с теми Силами, которые посылают священный дар.

О небо!

Где ж правота, когда священный дар,

Когда бессмертный гений – не в награду

Любви горящей, самоотверженья,

Трудов, усердия, молений послан —

А озаряет голову безумца,

Гуляки праздного?

В самой пьесе нет авторского указания на то, какие именно манипуляции совершаются с бокалами, и как ведет себя Сальери в тот судьбоносный момент, но именно режиссерская интерпретация этого события открывает нам видение на жанр произведения. В драме главные герои могут друг другу противостоять, и в финале кто-то может даже умереть, но атмосфера их конфликта приближена к реальности. Даже гибель персонажа – это чаще всего результат человеческого выбора. В трагедии же над всем происходящим властвует неумолимый фатум. Конфликт трагического произведения неразрешим.

Чехов пошел еще дальше. Его пьесы, по авторскому определению, – комедии, но уже больше 100 лет в театральных и литературоведческих сообществах спорят: ну как же так, у него же практически в конце каждой пьесы труп! Моя версия – в то время еще не был изобретен термин «трагикомедия». Точнее, он уже встречался в литературной среде, но еще не наполнился определенным драматическим смыслом.

Точное определение жанра помогает вашему внутреннему режиссеру выбрать интонацию повествования.

У вас может возникнуть вопрос: а какой же должна быть интонация в прочтении того или иного жанра? Неужели трагедию мы читаем скорбным замогильным голосом, а комедию на широкой улыбке? Конечно же, нет. Когда мы говорим об интонации повествования, мы в самую последнюю очередь имеем в виду чтение драмы со слезами, а комедии – со смехом. Да, в некоторых случаях можно прочесть трагедию как комедию и достигнуть нужного эффекта. А можно комедию прочесть драматическим тоном так, что слушатель будет утирать слезы от смеха. Этот прием называется «контркраска». Но чтобы добиться такого эффекта, нужно точно знать – от чего ты отталкиваешься, чего ты хочешь достичь, какими инструментами ты можешь пользоваться и как именно.

Марк Розовский писал о режиссере Георгии Товстоногове:

«…мастер высококлассного прочтения текста, тонкий, мыслящий человек, чувствующий все сложности и оттенки драматургических связей и сценической атмосферы, – это режиссёр-логик, режиссёр-аналитик и лишь вследствие этого – творец. Художник в нём возникал при условии полного знания, чего он хочет».

Обратите внимание: условием возникновения Художника названо наличие понимания, знания. Анализ произведения перед исполнением – это фундамент для дома, который вы построите.

О теме произведения

Все вы наверняка писали в школе сочинения в духе «Тема любви в рассказе N», «Тема чести и долга в повести X» и так далее. У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже, но так или иначе, вам придется вспомнить, как вы это делали, раз уж вы решили заняться начиткой аудиокниг. Потому что без четкого понимания темы вы не выразите исполнительскими средствами авторскую мысль.

В качестве отправной точки возьмем такой мой тезис – идея любого литературного произведения сделать этот мир лучше. Побудительный мотив писателя – улучшить реальность в соответствии со своими представлениями.

Андрей Тарковский говорил:

– Художник существует только потому, что мир не устроен, мир не благополучен. И именно поэтому существует искусство. Очевидно, если бы мир был прекрасен и гармоничен, никакого искусства не нужно было бы. Человек не искал бы гармонии в побочных своих занятиях. Он бы жил гармонично и этого было бы вполне достаточно. На мой взгляд, искусство существует только потому, что мир плохо устроен.

Здесь я должен оговориться, что «тема» в контексте нашего повествования – это не литературоведческий, а режиссерский/актерский термин. Определяя тему, мы определяем «про что играть? что исполнять?». Чем автор был взволнован так, что создал это произведение?

Темой в этом смысле становится разговор о сложных и неоднозначных вопросах, стоящих перед персонажами, решение которых, по мнению автора, сделало бы персонажей лучше. Четкое определение темы позволяет сузить круг задач, которые персонажам необходимо выполнить. Актёр не может играть «про всё», верно?

Вот, скажем, «Герой нашего времени» Михаила Лермонтова. Я определяю тему этого романа так: «В кого превращается человек, живущий по принципу «Я отвержен этим миром, и я буду ему мстить»?». Вот круг, который я, режиссер, словно Хома Брут, очертил вокруг себя, обозначил границы темы, к которой дальше подтягиваются все персонажи и ситуации, проходя проверку сформулированной темой. Таким образом, оставаясь в этом кругу и не давая персонажам выскочить за его границы, я не упущу авторскую мысль.

При формулировании темы помните о том, что она должна определяться как «общечеловеческая», которая может отозваться всполохом в душе и исполнителя, и слушателя.

Как это помогает исполнителю? Условно это выглядит так: мы, анализируя произведение, задаем себе вопрос – о чем мы будем говорить со слушателем? Ответ станет стержнем, на который вы будете нанизывать манеру и интонационные приемы, чтобы выявлять подтекст произведения и своё к нему отношение. Пойми «что» – поймешь «как»!

Допустим, вы собрались сделать аудиоверсию рассказа Чехова «Толстый и тонкий». О чем вы будете говорить с аудиторией? О том, как чинопочитание уничтожает человеческое достоинство. Это и есть тема рассказа. Какую мысль автора вы хотите донести до слушателя? «Если бы люди не подменяли простые человеческие взаимоотношения иерархией социальных статусов, этот мир стал бы лучше».

Вот так вы поставили себе творческую задачу – выразить всё это с помощью интонации. Хорошо, когда вы четко формулируете тему, желательно в одном предложении. И не ограничивайтесь самоуспокаивающими мыслями в духе «да и так понятно, о чем в рассказе идет речь!», а именно оформите это понимание в четкие формулировки. Они станут рельсами, по которым вы поведете поезд вашей мысли.

После определения темы произведения мы переходим к такой важной вещи, как психологический рисунок роли. Причем, это касается не только персонажей произведения, но и рассказчика. С него и начнем.

О рисунке роли рассказчика

«Я, дорогие друзья, для чего-то рассказываю вам эту историю. Меня это неким образом зацепило,» – вот то, на чем основывается рисунок роли Автора или Повествователя. Определенным актерским способом необходимо у микрофона выявить эту эмоцию. Как мы сами относимся к этой истории? Основа драматического существования в роли автора такова: я (исполнитель) хочу достучаться до вас (воображаемых слушателей) с такими-то и такими-то целями.

Возвращаясь к примеру с чеховским рассказом «Толстый и тонкий»: не может не взволновать столь яркий пример разрушения живой искры человеческого общения! Что вас, как исполнителя, взбудоражило в этой истории? Может, какой-то пример из вашей личной жизни, или из жизни друзей и знакомых? Примеряя сюжет на себя, можно создать нужное настроение. И тогда начнут работать наши личные актерские средства, которые мы в себе воспитали и наработали.

Самое главное в исполнении – это выявить свое отношение к произведению. Исполнить, истолковать – означает дополнить, наполнить собой, своим видением. Но в то же время за исполнением всегда должна просматриваться личность автора.

Выстраивая рисунок роли повествователя, помните: вы – демиург всех персонажей. Вам известно, что будет с ними дальше, кто умрет, кого полюбят, кто потеряет всё, а кто всё обретёт. То ли вы скорбно об этом рассказываете, то ли это, наоборот, какая-то очень веселая история – так или иначе ваше исполнение должно заключать в себе знание всех скрытых мотивов поведения персонажей. Помните о надводной части айсберга (собственно, сам текст), и о том, что скрыто под водой (мысль автора).

Иногда для исполнителей представляют трудность авторские отступления. Например, Гоголя в этом смысле очень нелегко читать, потому что он весь состоит из отступлений. Вспомните, в «Мертвых душах» эпизод, в котором Чичиков едет в своей бричке мимо какого-то крыльца, на крыльце стоит самовар, рядом сидит купеческий детина, его лицо блестит, как этот самовар, и дальше – развернутая метафора на полстраницы, где Чичикову вспоминается деревня, балалаечник, девичьи пляски… В общем, как мы сегодня говорим, автора понесло со страшной силой. А по факту – Чичиков просто проехал мимо какого-то крыльца! И после этого пассажа автор с гениальной легкостью возвращает нас обратно: «Между тем Чичиков повернул налево…» Вот как играть такого рассказчика?

Или в тех же «Мертвых душах» – глава о Плюшкине, которая начинается с описания сада. Описание занимает две-три страницы, и, на первый взгляд, не имеет никакого отношения к тому, что происходит дальше, просто некий пейзаж. Но если внимательно, с лупой (а мы должны готовиться к работе у микрофона именно так), проанализировать текст, то становится понятно, что описание сада Плюшкина предваряет описание его жилища – это такой хитрый приём: своеобразный портрет души скупца. И описание кучи какого-то мусора на полу внутри дома – это абсолютно точная рифма к описанию сада. Даже на вершине этой кучи тряпка свисает вниз точно так же, как двумя страницами ранее свисала в саду какая-то ветка – всё зеркально. И структура такого текста диктует нам манеру исполнения, когда литературный прием должен превратиться в исполнительский.

Авторское отступление всегда оправдано, дополняет ли оно портрет персонажа, или ключевую мысль произведения. Автор всегда относится к своему тексту, как к человеку, испытывает к нему определенные эмоции. Такое же бережное отношение должны и мы, исполнители, перенести к микрофону и, обязательно оставаясь собой, выявить это авторское отношение.

У кого-то из нас эмоциональный багаж невелик, а у кого-то он может заслонять горизонт, но в любом случае мы все испытали весь спектр человеческих эмоций в младенчестве, еще даже не научившись говорить: и гнев, и ревность, и любовь, и восхищение, и разочарование. Всё это есть в нашей эмоциональной памяти. И исполнитель работает со своими эмоциями, зная, когда и на какую «кнопку» необходимо нажать.

Задача вашего внутреннего режиссера – разъять материал на отдельные части, анатомировать, разобраться что к чему, чтобы потом, сев к микрофону, это опять соединить, но уже в своем исполнении. Понимая, что вот в этом абзаце, например, можно работать голосом динамичнее, так как это заложено автором (мы это вычислили, проанализировали), дальше необходимо интонационно «вглядеться» в обстоятельства, выявив стремление автора заинтриговать читателей, а вот тут, скажем, безэмоциональной отстраненной манерой исполнения постараться передать ужас происходящего, и так далее. Исполнитель работает с эмоциями не просто для того, чтобы их выявлять, а чтобы контролировать и управлять эмоциями слушателя, вести его вслед за собой и автором. Поэтому манера выбирается по результатам анализа произведения.

Тут, конечно, важно не перебрать. Да, заразить слушателя эмоциями необходимо. Но какими именно эмоциями и в каком именно месте? И вот тут чтецы частенько ошибаются. Поэтому, когда они стараются ярко окрасить каждое слово, мы начинаем слышать, как «старается Актёр Актёрыч». И всё, мы перестаем следить за сюжетом. Это тонкая грань – где я, а где тот, кого я играю. Здесь дам только один совет: слушайте больше работ старых мастеров: вспомните интонацию мудрой иронии Ростислава Плятта, проникновенный лиризм Зиновия Гердта, эмоциональность Олега Борисова, сдержанную вовлеченность Юрия Яковлева.

О рисунке роли персонажа

Проанализируйте, что превалирует в характере персонажа: рацио или эмоцио, он добрый или злой, хитрый или простодушный, скупой или щедрый? Ответ в первую очередь нам дают поступки героя. Конечно, человеческий мир разнообразен, но все равно к работе перед микрофоном мы подходим с выбранным из нашего эмоционального опыта багажом опорных архетипов.

Разберитесь, что движет каждым персонажем: зависть, влюбленность, ревность, озлобленность, жажда мести, справедливости, etc? Чего он хочет добиться от других персонажей? К кому он обращается тепло, а к кому холодно, в ком он заинтересован, а в обращении к кому не будет эмоционально тратиться? Чем он в принципе живет и чем живет в конкретной сцене? Бывает так, что персонаж ведет диалог о любви, а сам в эту минуту только и думает о том, чтобы выпить водки, к примеру, и именно эта «жажда» занимает все его существо. Скажу больше, это может быть не написано впрямую в авторском тексте, но если вы в процессе анализа сможете вскрыть подтекст, то будьте уверены: персонаж у вас зазвучит по-настоящему объемно. Позже у микрофона вы будете подбирать средства выражения этой подводной части айсберга. И, верно выбрав эти средства, вы сможете выполнить одну из главных исполнительских задач: читая текст, выявлять подтекст. Подробнее мы поговорим об этом ниже.

Проанализируйте, какое в жизни главного персонажа происходит событие? Имеется в виду факт, качественно меняющий внутреннюю жизнь героя. К примеру, в рассказе «Толстый и тонкий» – это момент, когда Толстый сообщает, что он уже дослужился до тайного советника, и внутренняя жизнь Тонкого меняется кардинально. Благодаря событию герой приходит к финалу другим, уже не таким, каким был в начале, – это обязательное условие драматического произведения.

Сверхспецифичные речевые характеристики персонажа – вроде заикания или шепелявости – не рекомендуется особо выявлять в исполнении, так как это может тяжело восприниматься на слух, отвлекать от сути. Автор уже и так написал «вошел человек, который шепелявил», и эту ремарку вы прочли, так что ни к чему старательно отыгрывать каждую неправильную согласную – «профтите великодуфно, фударь». Другое дело, когда такая особенность является важной для сюжета, где все крутится вокруг этой коллизии, например – вокруг заикающегося героя. В других случаях общую картину лучше не перегружать сочными красками. Такие вещи не должны отвлекать от главного, от содержания.

Начинающим исполнителям я бы рекомендовал расписать «карточки» персонажей, отобразив их характеры, мотивы и характеристики голоса. Со временем необходимость в этом отпадет, но на первых порах это существенно поможет вам глубже проникнуть в личность персонажа.

Например:

Господин N, студент.

20 лет. Вспыльчив. Дерзок. Романтичен. Холерик. Худшими человеческими качествами полагает мещанский образ жизни, «простое счастье». Склонен винить во всем других, но не себя. Отсюда – комплекс «судьи», уверенность в праве «вынести приговор». Голос – высокий, срывающийся, нервный.

Господин К, статский советник.

40 лет. Голос визгливый, резкий. Нервный персонаж. С подчиненными груб. Боится, что его «турнут с насиженного места».

Об ударениях

Перед тем, как приступать к работе у микрофона, необходимо провести техническую подготовку текста. Не пренебрегайте этим! Уточните произношение иностранных слов и специализированных профессиональных терминов. Проследите за правильной постановкой ударений в отдельных словах, особенно в именах и топонимах. Придирчиво отнеситесь и к хорошо знакомым вам словам: уверен, что, посмотрев в словаре ударений на привычные «мастерски», «форзац», «черпать» или «погода прояснилась», некоторые из вас узнают много нового! В подтверждение расскажу небольшую историю о начитке своей первой аудиокниги.

В 2006 году один знакомый звукорежиссер уговорил меня записать первую в моей жизни аудиокнигу. Я тогда, признаться, не понимал, зачем мне это делать, кто вообще будет слушать книги, которые читает один человек?

К тому времени у меня уже вышел аудиоспектакль «Солярис» по роману Станислава Лема с участием Влада Ветрова, Армена Джигарханяна и Александра Филиппенко. Я был сосредоточен на режиссуре, на работе в театре, и чтение аудиокниг «в одно лицо» я вообще не воспринимал как искусство: так, отхожий промысел. А выяснилось-то потом, что это ого-го! И индустрия разрослась до невероятных размеров, и сам я сейчас аудиокниги читаю регулярно. Так что моё изначальное непонимание – это было из серии «кто может, тот не хочет».

Согласился я тогда из чистого любопытства.

Это был заказ от одного издательства – книга Плутарха «Демосфен и Цицерон. Сравнительные жизнеописания». Так вот, пришли мы домой к моему знакомому, в съемную хрущевку, где прямо из маленькой прихожей змеи проводов вели в комнату, под завязку набитую звуковой аппаратурой. В полутемном коридоре стояли стул, стол, на столе – микрофон и какая-то небольшая ширма, закрывающая проход на кухню. И вот в этой «уютной» камерной атмосфере мы, пережидая звуки шагов по лестнице подъезда, за пару вечеров записали книгу Плутарха. Вышло почти 3 часа чистого звука. Мы отдали готовый материал на отслушивание и корректуру каким-то чуть ли не кандидатам или докторам филологических наук. А через несколько дней мне звонит звукорежиссер и убитым голосом сообщает:

– Там пришла корректура на Плутарха. Надо записать правки…

– Отлично, – говорю. – Заскочу вечерком минут на десять.

– Митя… Там много правок…

– Ну, неужто, – говорю. – Ладно, на полчасика заскочу.

– А у тебя завтра случайно не выходной? – ненароком интересуется звукорежиссер, и я начинаю что-то смутно подозревать. – Петя, конкретизируй проблему!

– Понимаешь, они утверждают, что правильно не «афинЯне», а «афИняне»…

Тут я понимаю, что выходной мне все-таки завтра брать придётся, потому что там у Плутарха эти афиняне, македоняне и прочие «…яне» – чуть ли не через абзац! Конечно, мы все перезаписали, исправили, но убили на эти правки почти весь день. Так что настоятельная рекомендация – перепроверять ударения даже кажущихся привычными слов до начала записи! И это не занудство, а дельный совет по экономии времени.

О синтезе задач

Работа у микрофона – это совмещение творческих и технологических задач воедино. Причём начинается этот процесс параллельно с исходным анализом текста: анализируем рассказ, прорабатываем творческие задачи и сразу в голове просчитываем возможности их реализации у микрофона.

Вместе с тем перед нами стоят и сугубо технические задачи: умение держать одно и то же расстояние от губ до микрофона, не уходить от оси (воображаемая ось микрофона должна делить лицо пополам), умение запоминать тех персонажей, которых ты уже «взял» (у этого – низкий хриплый баритон, у этого – дребезжащий тенор и т. д.) и вести их в том же ключе до самого конца, даже если запись идет в несколько смен. К примеру, я анализирую пьесу Чехова «Вишневый сад» и сразу понимаю, что Гаев не может говорить басом, так как это будет насилием над жизненным опытом и воображением слушателя. Не может безвольный человек в этой пьесе говорить басом! Или, скажем, Шарлотта – не драматическое меццо-сопрано, у нее голос повыше будет, похара́ктерней. А Епиходов уж точно не лирический тенор! И весь этот хор я должен держать в голове до самого финала.

Предметом для анализа и выработки технологических приемов становится каждая мелочь: где повышение/понижение интонации, где ускорение или замедление, где интонационная запятая вместо написанной точки, где интонационное двоеточие. Очень удобно пользоваться при этом итальянскими терминами из арсенала музыкантов и певцов: crescendo, legato, forte etc.

И тут мы подходим к одному из важнейших профессиональных приемов – владению перспективой.

О перспективе

Одна из наиболее распространенных ошибок не только начинающих исполнителей и любителей с многолетним опытом, но даже профессиональных актеров – они читают, тщательно отыгрывая каждую точку, то есть понижая интонацию к концу предложения. Предложение – точка, предложение – точка. Порой создается ощущение, что после каждого предложения нас уже встречает финал истории.

Дело в том, что наш мозг привык воспринимать точку, как окончание мысли, он честно к этому приучен. Но фокус в том, что для формирования законченной мысли при чтении вслух точка в зависимости от контекста превращается в интонационную запятую или двоеточие. Фактически вам перед исполнением необходимо прописать собственную пунктуационную партитуру поверх той, которую прописал автор. Исполнить точку следует только в конце мысли!

И тут возникает прямая аналогия с музыкой. Речь – это та же музыка. Она строится по тем же законам. У мысли, которую мы облекаем в слова, есть начало и конец, есть экспозиция, развитие, кульминация и развязка. Мы выбираем нужные слова в нужном порядке, чтобы собеседник понял нас максимально точно и чтобы общение было гармоничным. По такому же принципу строится и музыка.

Поэтому важно помнить, что единица работы артиста – не предложение. Мы не разговариваем предложениями! Мы разговариваем мыслями. Это как минимум абзац!

Вообще, полезно повнимательнее понаблюдать за тем, как разговаривают люди в жизни. Ведь они при этом себя не слушают, не оценивают, как звучат со стороны: они занимаются делом, пытаются донести мысль до vis-а́-vis, апеллируют с сердцу, к чувствам, к разуму и так далее. Если молодой человек, скажем, познакомился с девушкой, он что, разве начинает слушать себя, как он звучит? Нет, он, прежде всего, будет добиваться ее улыбки, взаимной симпатии. И если мы не улавливаем то, как общение происходит в жизни, мы не сможем воспроизвести это у микрофона.

Слушатель должен буквально физически ощущать, что за произносимым предложением уже стоит следующее, оно теснит предыдущее и стремится занять свое место для более полного донесения мысли. Слушатель должен чувствовать, что у вашего повествования есть перспектива, есть что-то, куда ему следует идти за вами дальше. Для этого вы должны эту перспективу интонационно удерживать, потому что, если вы будете вести слушателя от точки до точки, у него не возникнет ощущения далекого горизонта, та самая перспектива пропадёт. Он будет вместе с вами честно упираться в кирпичную стену на каждой точке. В конце концов, он устанет биться лбом, начнет отвлекаться, терять мысль, и – до свидания, спасибо за прослушивание!

Ещё раз повторю, понижение интонации «в точки» к концу каждого предложения – недостаток не только любителей, но и многих профессионалов. Всем есть, куда расти.

– Люда, не ставь точки, – кричал Петр Фоменко на репетиции Людмиле Максаковой, – и не играй в пол! К земле, что ли, привыкаешь? Успеется! А точек вообще не должно быть, фраза стремится, летит, живая, как моль, до аплодисментов, когда ее захлопают насмерть!

Справедливости ради замечу, моё утверждение, что мысль обычно заключена в одном абзаце, работает не всегда, вам не стоит воспринимать это как незыблемое правило. Так бывает чаще всего, но порой особая авторская форма диктует и другие правила. Например, я однажды имел честь начитывать довлатовский «Заповедник». И вот там я поначалу спотыкался на каждой точке, мне казалось, что в этих маленьких абзацах на три предложения заканчивалась мысль. Но это было далеко не так, и мне пришлось провести большую предварительную работу, составив свой собственный пунктуационный рисунок – там одна мысль могла вбирать в себя и два, и три абзаца, и даже пять. Только внимательный предварительный анализ текста с лупой, а то и микроскопом, помогут вам найти верное решение. А найти его необходимо.

Запомните, пунктуационная точка чаще всего – это интонационная запятая, реже – двоеточие или многоточие. Интонационные точки следует ставить исключительно на словах, как бы опускающих занавес в конце мысли/сцены.

Идем далее. Когда текст разделен вами на смысловые блоки, необходимо создать между ними мостики, чтобы начитка не воспринималась как разнородные куски. Это уже более широкая перспектива: не для отдельных мыслей, а для произведения в целом. Вам в этом поможет произнесение про себя вводных словосочетаний перед началом каждого блока.

Схема этого приема такова. Начинается мысль, в которой вы, удерживая перспективу, идете через интонационные запятые и интонационные двоеточия к точке. Мысль окончена. Далее вы в зависимости от контекста следующей мысли можете произнести про себя что-то вроде «Вместе с тем…», «Мало того…», «Но по сути…», «А тем временем» и так далее. Понятно, что этого мостика нет в тексте, но вам, как исполнителю, он может помочь органично перетечь к следующему смысловому блоку. Удобно – произносите про себя и подхватывайте эту интонацию вслух согласно тексту, неудобно – произносите вслух без стеснения, но обязательно с люфт-паузой, чтобы потом легко отрезать это на стадии монтажа.

Взгляните на этот отрывок из «Сказки» Даниила Хармса.

– Вот, – сказал Ваня, кладя на стол тетрадку, – давай писать сказку.

– Давай, – сказала Леночка, садясь на стул.

Ваня взял карандаш и написал:

«Жил-был король..

Тут Ваня задумался и поднял глаза к потолку. Леночка заглянула в тетрадку и прочла, что написал Ваня.

– Такая сказка уже есть, – сказала Леночка.

– А почем ты знаешь? – спросил Ваня.

– Знаю, потому что читала, – сказала Леночка.

– О чем же там говорится? – спросил Ваня.

– Ну, о том, как король пил чай с яблоками и вдруг подавился, а королева стала бить его по спине, чтобы кусок яблока выскочил из горла обратно. А король подумал, что королева дерется, и ударил ее стаканом по голове. Тут королева рассердилась и ударила короля тарелкой. А король ударил королеву миской. А королева ударила короля стулом. А король вскочил и ударил королеву столом. А королева повалила на короля буфет. Но король вылез из-под буфета и пустил в королеву короной. Тогда королева схватила короля за волосы и выбросила его в окошко. Но король влез обратно в комнату через другое окно, схватил королеву и запихал ее в печку. Но королева вылезла через трубу на крышу, потом спустилась по громоотводу в сад и через окно вернулась обратно в комнату. А король в это время растапливал печку, чтобы сжечь королеву. Королева подкралась сзади и толкнула короля. Король полетел в печку и там сгорел. Вот и вся сказка, – сказала Леночка.

– Очень глупая сказка, – сказал Ваня. – Я хотел написать совсем другую.

– Ну, пиши, – сказала Леночка.

Как следовало бы исполнить этот монолог Леночки, в котором она рассказывает о содержании сказки?

Здесь – прекрасное упражнение для «прокачки» сразу двух умений: держать перспективу и выявлять, чем живет персонаж. Забудьте про сам текст, про написанные буквы и точки. Леночка явно не стремится раскрасить каждое слово и прочувствовано поделиться бытовой драмой из жизни коронованных особ. Она стремится донести до Вани мысль: она уже это читала! «Стой, я знаю, знаю эту сказку! Там происходит то-то и то-то, я ее читала, точно читала!» Транслировать такую мысль нельзя, если ты размеренно и «с выражением» будешь живописать всю эту королевскую эквилибристику с мебелью, интонационно ударять в те места, где герои сказки особенно жестоки друг другу, педантично отыгрывая каждую точку. Это все одна мысль, здесь на самом деле нет ни одной точки, здесь нет никакой эмоциональной окраски самих событий. Представьте, как эта Леночка торопливо, скороговоркой говорит Ване: «Я уже это читала, я знаю, знаю что там дальше! Он сделала то-то и то-то, а она в ответ то-то и то-то, а он, в свою очередь, то-то и то-то – и так до конца!». Произнесите это вслух. И теперь на мелодию этой фразы положите текст хармсовского монолога, заменив все точки интонационными запятыми и добирая на них дыхание. Вот так вы удержите перспективу и выявите (исполните!) то, чем живет персонаж. И текст при этом никуда не денется.

Раскрашивание слов, описывание происходящего – табу! Необходимо не описывать, а выявлять отношение (свое/авторское/персонажа).

Отношение – в ремарках, отношение – в репликах, везде – отношение, а не стерильный текст!

Идем дальше. Подкладываем под этот монолог отношение Леночки к Ване. Как она к нему относится? Скажем, он ей нравится. Что в таком случае начинает делать девочка? Она начинает щебетать; она старается понравиться этому интеллектуальному молодому человеку, который собирается писать прозу; может быть, даже ассистировать ему, как Анна Григорьевна – Федору Михайловичу!

И вот ваш слушатель, я гарантирую, начнет улыбаться на этом монологе вовсе не потому, что это какой-то смешной текст про драку короля и королевы, а потому что вы выявите мысль персонажа и его отношение к партнёру. Потому что, ещё раз, – текст как конструкция, как набор букв, не является основой для анализа.

Здесь есть задача выявить взаимоотношения двух персонажей, вследствие чего слушатель должен улыбнуться или рассмеяться. Но этот текст становится смешным не от того, что вы его прочитаете «смешно». Он станет смешным как раз таки в контексте этих выявленных взаимоотношений: туповатого мальчика, желающего быть творческой личностью, и интеллектуально развитой девочки, которая в стремлении этому мальчику понравиться с избыточной эмоциональностью доказывает ему, как хорошо она знает материал. Видите – два алгоритма, разнесенные по сторонам оси координат. «Я нравлюсь, тебе? Нравлюсь?» – транслирует она, а он этого не замечает. И недоразумение, которое возникает в контексте выявленных взаимоотношений, и становится юмористическим, смешным.

О музыке речи

Хочу немного подробнее остановиться на тезисе «человеческая речь – это музыка». Выстраивать рисунок роли автора и персонажа – это то же самое, что выстраивать музыкальную партитуру. Между нотами и буквами в графическом выражении нет практически никакой разницы. Шостакович брал нотный лист, показывал его ученикам и говорил: «Дети, запомните: черненькое – это ноты, беленькое – это музыка». Для нас, исполнителей, – это завет! Буквы уже написаны. Простое иллюстрирование букв перед микрофоном не даст вам нужного результата. Невозможно на одной интонации читать даже два абзаца авторского текста. Там все равно есть внутри какое-то движение, и его надо проанализировать, вычислить, а может даже угадать и исполнить. Если этюд Шопена начинается с «форте», а дальше замедляется, становится тише, а потом снова «форте» – это грамотному исполнителю надо уметь считывать.

С нотами вообще, признаться, проще, чем с буквами. Там за тебя уже все проанализировали, четко стоят знаки – где крещендо (громче), где ритенуто (замедление), где пиано (тихо), где меццо-форте (средняя громкость) – красота! Ференц Лист в одном своем опусе к концу партитуры писал «быстрее», потом «еще быстрее» и к финалу – «быстро, насколько это возможно!» Ведь таким образом композитор доносит свою авторскую мысль. В литературном тексте эти знаки мы, как исполнители, должны расставлять сами, предварительно проанализировав мысли автора.

Если вы знаете нотную грамоту или имеете музыкальное образование, вы получите существенную фору относительно других исполнителей. Мне в этом плане было очень удобно работать с Ириной Богушевской – композитором и джазовой певицей. С ней мы записывали спектакль «Знаменитая собачка Соня» по сказке Андрея Усачева, и она впервые попробовала себя в качестве актрисы радиотеатра. Каждую из её реплик мы записывали практически с первого дубля:

– Ира, смотри, вот здесь у тебя ритенуто, тут синкопочка, тут пианиссимо, пауза в одну шестнадцатую, фермата – хоп! – и конец фразы на терцию выше по тону. Поняла?

– Поняла!

– Мотор!

Конечно, в крайности нельзя впадать. Бывает, слушаем чтеца и говорим «Ну, запел, запел…». Это когда в чтении слишком уж явно слышны длинные гласные. Старые мастера художественного слова говорили «Речь, как река: согласные – это камни, по которым она течет, а гласные – это её течение». Всё должно быть сбалансировано, чтобы река не превратилась в водопад или не высохла до самых камней.

О манере «прятать»

А сейчас давайте посмотрим – что мы, как исполнители, можем выявить для удержания перспективы и определения манеры исполнения на новом примере. Это начало чеховской «Дуэли».

Было восемь часов утра – время, когда офицеры, чиновники и приезжие обыкновенно после жаркой, душной ночи купались в море и потом шли в павильон пить кофе или чай.

Кстати, в том, что касается художественных текстов, очень важно где и когда кончается экспозиция. У хороших авторов это, как правило, первое предложение. И в нашем случае «Дуэль» – блестящий пример. Сразу понятно что, где, когда и с кем происходит. Первое же предложение сообщает нам: утро, лето, море, курорт (который подразумевает и социальный слой, т. к., скажем, крестьяне на курорты не ездят).

Иван Андреич Лаевский, молодой человек лет 28, худощавый блондин, в фуражке министерства финансов и в туфлях, придя купаться, застал на берегу много знакомых и между ними своего приятеля, военного доктора Самойленко.

Тут не точка. Тут интонационное двоеточие, так как мы видим, что дальше идет описание Самойленко.

С большой стриженой головой, без шеи, красный, носастый, с мохнатыми черными бровями и с седыми бакенами, толстый, обрюзглый, да еще вдобавок с хриплым армейским басом…

Вот и отличная подсказка от Чехова чтецу – «басом». Уже есть важная черта, которую мы интонационно сможем отыграть у микрофона.

Этот Самойленко на всякого вновь приезжавшего производил неприятное впечатление бурбона и хрипуна, но проходило два-три дня после первого знакомства, и лицо его начинало казаться необыкновенно добрым, милым и даже красивым. Несмотря на свою неуклюжесть и грубоватый тон, это был человек смирный, безгранично добрый, благодушный и обязательный. Со всеми в городе он был на ты, всем давал деньги взаймы, всех лечил, сватал, мирил, устраивал пикники, на которых жарил шашлык и варил очень вкусную уху из кефалей; всегда он за кого-нибудь хлопотал и просил и всегда чему-нибудь радовался. По общему мнению, он был безгрешен, и водились за ним только две слабости: во‑первых, он стыдился своей доброты и старался маскировать ее суровым взглядом и напускною грубостью, и во‑вторых, он любил, чтобы фельдшера и солдаты называли его вашим превосходительством, хотя был только статским советником.

Вот тут мы действительно можем поставить интонационную точку. Кончилась экспозиция, дальше идет прямая речь. Через описание двух персонажей нам изложена расстановка сил перед началом драматического действия.

По отдельности здесь практически каждое предложение – перечисление качеств. А абзац в целом – перечисление достоинств и недостатков персонажа. Ключевое слово здесь «перечисление». Это прямое указание на то, что интонационных точек внутри этого абзаца быть не может.

С перспективой разобрались, давайте посмотрим, как этот отрывок может подсказать нам манеру исполнения.

Обратите внимание, почему Чехову понадобилась такое подробное описание Самойленко против краткого описания Лаевского? С одной стороны, потому что Самойленко, говоря киношным языком, – эпизодник, текста у него в отличие от Лаевского, главного героя, гораздо меньше. С другой стороны, мы, читавшие текст полностью, чувствуем себя его демиургами и знаем, что автор Лаевского недолюбливает, а вот Самойленко ему симпатичен.

И вот вам вопрос, ответ на который определит вашу манеру работы перед микрофоном: нужно ли уже на этих первых абзацах, где описываются персонажи, интонационно выявлять к ним какое-то авторское отношение? Или его выгоднее пока спрятать? Отвечаем: предпочтительнее второе, потому что в противном случае вам нечего будет дальше играть – всё уже будет сыграно. Если вы начнете раскрашивать интонациями все эти эпитеты «человек смирный, безгранично добрый, благодушный и обязательный», да еще и добавите баса, чтобы «погрузить слушателя в образ» – пиши пропало. Не открывайте сразу все карты! Максимально выгодно будет интонацией сообщить от автора вот какое отношение: «Друзья мои, здесь не все так просто, как кажется с первого взгляда. Тут мало на поверхности, тут больше в глубине. Кое-что важное стоит за этим». Иначе Чехов просто не рассказывал бы нам эту историю, верно? Вот что надо вытаскивать во втором абзаце, а не описание портрета Самойленко. Вот где уже включается «внутренний режиссер».

И когда в следующем диалоге Чехов опосредованно сообщает нам о сути происходящего, когда Лаевский прикрывает рассказ о себе разговором о некоем третьем лице, то становится очевидным авторское предупреждение – «здесь не все так просто».

– Ответь мне, Александр Давидыч, на один вопрос, – начал Лаевский, когда оба они, он и Самойленко, вошли в воду по самые плечи. – Положим, ты полюбил женщину и сошелся с ней; прожил ты с нею, положим, больше двух лет и потом, как это случается, разлюбил и стал чувствовать, что она для тебя чужая. Как бы ты поступил в таком случае?

О приёмах

Вообще, актерское исполнение – это набор приемов. Просто их надо точно и желательно «без швов» соединять в соответствии с партитурой текста. Вот мы поговорили о перспективе, о связках между смысловыми блоками, о том, что нужно внимательно следить за тем, когда отношение нужно выявить, а когда спрятать. Теперь давайте рассмотрим такой приём, как «отказ». Он, конечно, больше сценический, но для работы перед микрофоном тоже вам пригодится.

В актёрском арсенале существует такое понятие как «предыгра»: прежде чем начинается реплика, у актера проявляется определенная мимика, это такая чисто анатомическая фаза, по которой можно предугадать, что сейчас он начнет говорить. «Отказ» – это когда персонаж уже практически открыл рот, чтобы что-то сказать, а потом передумал, и не стал ничего говорить, потом опять вроде бы начал, но опять передумал – и, в конце концов, после нескольких попыток все-таки решается и произносит свою реплику.

Немного странно звучит? «Отказ» на самом деле длится обычно долю секунды. Чем же хорош этот прием? Удивительно, но после него всегда органично звучит речь! Вот такая непостижимая штука. Конечно, нельзя на таком приеме выстраивать всю роль, тогда это будет слишком бросаться в глаза, приём начнет «стучать», как заевший механизм, но использование его к месту обогащает вашу исполнительскую палитру.

«Отказ» демонстрирует такую крайнюю степень драматического существования, как «тупиковая ситуация». Ведь что такое драматургия? Это создание тупиковых ситуаций и их описывание (в литературном смысле). Если самолет взлетел и опустился – это не драматургия. А если самолет взлетел, и у него загорелось крыло – то мы начинаем осознавать, что дело связано с жизнью и смертью. Мы переживаем – долетят ли пассажиры благополучно или погибнут, или кто-то один погибнет ради всех остальных. Пошли вариации. Драматургия начинается там, где кто-то (один, как Костя Треплев в «Чайке» или все сразу, как в «Вишневом саде» Чехова) оказывается в тупиковой ситуации. И вот приём «отказа» демонстрирует человека в драматичной, крайне напряженной ситуации, когда исчерпаны все аргументы. Тут исполнитель должен работать через паузы, через дыхание, когда не сразу находятся нужные слова и он долгое время лишь подбирает их, пытаясь что-то произнести.

Дальше. Наверняка вам пригодится такой приём, как «драматический шепот». Он отличается от бытового тем, что в нем есть «полезный сигнал». Бытовой шепот не предполагает звучания громкости голоса, есть только некое «шипение». На записи это слушается очень напряженно, иногда даже нельзя разобрать слов. А вот драматический шепот – это как бы показывание шепота бытового с обязательным звучанием на минимальной громкости «полезного сигнала» голоса.

Также обращайте внимание на нередко встречающиеся в художественном тексте повторы одного слова дважды подряд. Их не следует играть одинаково. Скажем, «Я вам обещаю! Слышите! Слышите!» Здесь необходимо вскрыть контекст, и интонационно его выразить.

«Я вам обещаю: слышите! (восклицание) Слышите? (вопрос, допустим, с угрозой)».

Или вот еще пример повтора: реплика Ирины Аркадиной из чеховской «Чайки». Героиня ностальгирует. «Помню, смех, шум, стрельба, и всё романы, романы…» Маленькая запятая посреди повторяющихся слов вмещает в себя огромный пласт памяти о волнующих событиях. Между этими двумя «нотами» – целая судьба.

«…и всё романы (в верхнем регистре теплым голосом, а потом – пауза, и на октаву ниже) романы…»

Наработать использование подобных приемов на уровне автоматизма – это, конечно, высший пилотаж для исполнителя.

О воображаемой аудитории

Теперь давайте немного поговорим о воображаемой аудитории исполнителя, о тех, кому он, находясь у микрофона, рассказывает свою историю.

Профессиональный актер умеет имитировать аудиторию, к которой он апеллирует. Воображать ли какого-то конкретного человека или представить некий зал, заполненный публикой, – это уж кому как нравится. Но важно помнить, что история «на двоих», рассказчик-слушатель, случается очень редко, это, как правило, что-нибудь в духе сказки для ребенка на ночь. Аудиокнига – это моноспектакль на некий камерный зал, примерно 40–50 человек. Осознание этого факта должно, в первую очередь, повлиять на уровень вашего полезного сигнала (динамику голоса, но не громкость!). Иначе это будет какой-то совсем интимный шепот. Ну, конечно, если шёпот является какой-то частью книги (диалог матери с сыном, или тихий разговор влюбленных), тогда это обосновано. Но всю аудиокнигу читать «для двоих», в одной манере, не стоит, слушатель этого не выдержит. Монотонность уместна в проповеди (хотя и в проповеди есть движение мысли: от частного к общему, от цитаты к обобщению, и так далее), а драматургия – это все-таки подвижная, динамичная история.

И тут мы подходим к понятию темпоритма.

О темпоритме

Ритм – это чередование слабых и сильных долей, а темп – это скорость, с которой мы их воспроизводим. Вот, видите, опять упираемся в музыкальные термины. Все-таки здорово бы всем изучить эту грамоту! Поскольку в человеческой речи темп и ритм соединены, надо учиться управлять темпоритмом.

По Станиславскому различают 10 темпоритмов:

1. полная апатия, безразличие, почти умирание;

2. оказывается надо что-то делать;

3. делаю с художественным размахом (для себя);

4. делаю, потому что надо: не хочется, а надо (воля);

(2, 3, 4 – постепенный переход к энергичному, бодрому самочувствию).

5. ясное видение цели, готовность плодотворно действовать;

6. темпоритм настороженного внимания, чётких решений;

7. бурная радость, преодоление препятствий, первое появление тревоги или опасности;

8. 9. лихорадочный пульс жизни;

10. миг перед падением в пропасть, перед расстрелом, начало безумия, потеря способности осознавать и регулировать свои действия.

Это – базовые. Есть, разумеется, и промежуточные, и комбинированные. Всё опять-таки зависит от организации автором текста.

Обычно темпоритм диктуется предлагаемыми обстоятельствами, в которых протекает действие. Но часто случается, что персонаж существует на контрастах внешнего и внутреннего, и тогда исполнитель может ярко выявить драматическое напряжение, или наоборот – комический эффект. Например, персонаж удручен плохой новостью, но не хочет показывать это другим (замедленный, тяжелый ритм – мрачный блюз), старается вести себя весело и непринужденно (синкопированный, подвижный темп – полечка!). Или наоборот, человек, который чему-то обрадовался, по каким-то причинам вынужден скрывать эту радость, пытаясь казаться равнодушным. Проанализировав предварительно текст, вы отметите эти черты для персонажа, и уже у микрофона будете стараться выразить этот контраст. А уж когда вы сможете сочетать разные темпоритмы нескольких участников одной сцены, вот тогда сами почувствуете удивительную атмосферу подлинности жизни.

О дыхании

Вы наверняка слышали аудиокниги, в которых вдохи чтеца вырезаны безжалостно. Моё безапелляционное мнение: убирать дыхание из начитки нельзя! Дыхание – это движущая сила вашего голосового механизма. Слушатель дышит в такт вашему дыханию. В пустой бездыханной начитке он начинает задыхаться, как рыба на берегу. И в итоге – отключается.

Вырезание вдохов изначально было фишкой радиостанций. Там тексты рекламных роликов и отбивок накладывали на музыку, звукорежиссеры старались сделать речь диктора более упругой и динамичной, и для достижения этого эффекта дыхание подрезалось, фразы подвигались плотнее друг к другу. Это все делалось из-за необходимости уложиться в определенный хронометраж. Превалировали задачи не художественные, а чисто технические. Вот откуда это пришло в аудиокниги.

Несомненно, дыханием надо уметь управлять. Профессиональный навык вдоха и выдоха может стать решающим в работе исполнителя. Это, конечно, трудно, тем более, что в речи дыхание приходится менять гораздо чаще, чем, скажем, в пении. Но, овладев правильным дыханием, можно сыграть сцену так, как этого никогда не сыграешь интонацией.

Мне не так давно попался детективный рассказ, где повествование велось от первого лица. Начитывая его, я активно использовал дыхание. По сюжету такой приём оправдывался тем, что персонаж совершил убийство и поэтому находился в состоянии невероятного драматического напряжения. Естественно, что у человека в таких обстоятельствах дыхание учащается, порой оно даже может разбивать фразу на несколько кусков. Так выявляются глубокое волнение и страх, которые передаются через микрофон, и этим я, конечно же, заражаю слушателя.

Это тонкий приём. И если исполнитель не понимает, что дыхание – это тоже художественный элемент, то на выходе мы получим выхолощенную начитку, которая из-за отсутствия правильного дыхания теряет добрую половину не то что привлекательности, но и смысла вообще.

Хорошей иллюстрацией важности дыхания будет история о том, как мы записывали текст «от автора» для аудиоспектакля по роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин» в исполнении Валентина Гафта.

Мы писали по одной строфе за один подход (онегинская строфа – 14 строк). Надо, конечно, знать самосжигаемость и нечеловеческую работоспособность Валентина Иосифовича, который никогда не бывает удовлетворен ни одним дублем. Мы бы, наверное, целый год записывали этот роман, если бы я его каждый раз не останавливал. В итоге у меня оказалось по 10–15 дублей каждой строфы, а их там, дай бог памяти, около 500. Отбор лучшего дубля каждой строфы – это, само собой, адский труд, и это, конечно, было сделано. Но в итоге я оказался перед не менее сложной, с первого взгляда чисто технической, но на самом деле художественной, задачей: а как всё это теперь объединить в единое художественное полотно?

И вот тут меня и выручило дыхание.

У меня была коллекция вдохов Валентина Иосифовича. В отдельной папке на компьютере были они все: «философский», «легкомысленный», «глубокомысленный», «эротический» и многие другие, включая даже его фирменное втягивание с силой воздуха сквозь сжатые зубы. И вот, комбинируя эти вдохи, я добился эффекта, когда чередование строф, записанных в разные дни и с разной интонацией, звучало совершенно органично, как если бы Валентин Иосифович прочел весь авторский текст за один раз.

Вы точно сталкивались (или еще столкнетесь) с ситуацией, когда в процессе записи начитали в дубле не всю фразу целиком, а подхватив ее с середины, и в итоге у вас получались два куска одной фразы из разных дублей. Так вот, их так же можно органично связать нужным вдохом – длинным или коротким, надо слушать в контексте. И, кстати, «подхватываться» во время записи, исправляя какую-то ошибку, лучше со вдоха – так потом удобней монтировать!

Конечно, в идеале необходимо распределить дыхание на весь смысловой блок. Для добора дыхания у нас есть смысловые паузы и, как правило, они обозначены запятыми. В нотах, к примеру, все эти паузы прописаны заранее: партитура разделена на такты. У нас же в тексте эту роль выполняют знаки препинания (помним о прописанной вами пунктуационной партитуре!).

Да, всё это в несколько раз увеличивает время производства проекта, но… друзья, мы вообще ради чего с вами всем этим занимаемся? Для того, чтобы побыстрее сдать заказчику и забыть? Или все-таки для придания своей работе художественной ценности, для вечности? Ведь переделать «потом» возможности уже не будет! Ни-ког-да!

О дикции и артикуляции

Дыхание – один из трех китов техники речи. Второй и третий – дикция и артикуляция.

Естественно, что дикторы и чтецы отдают должное развитой дикции, но далеко не все понимают значение артикуляции. А ведь порой артикуляция важнее дикции. Дикция – это зубы и язык, артикуляция – губы. И если у тебя губы не умеют работать так же активно – толку от дикции ноль.

Лучше Константина Сергеевича Станиславского я на эту тему все равно не выскажусь, так что ограничусь его цитатами.

«Слово со скомканным началом подобно человеку с расплющенной головой. Слово с недоговоренным концом напоминает мне человека с ампутированными ногами. <…> Когда у некоторых людей от вялости или небрежности слова слипаются в одну бесформенную массу, я вспоминаю мух, попавших в мед; мне представляется осенняя слякоть и распутица, когда все сливается в тумане. <…> Аритмия в речи, при которой слово или фраза начинается медленно, а в середине вдруг ускоряется, для того чтоб в конце неожиданно точно шмыгнуть в подворотню, напоминает мне пьяного, а скороговорка – пляску святого Витта. <…> Плохая речь создает одно недоразумение за другим. Они нагромождаются, затуманивают или совсем заслоняют смысл, суть, даже самую фактуру пьесы. <…> Как клапаны дешевого инструмента плохой фабрики, мои губы недостаточно плотно сжимаются. Они пропускают воздух, у них плохая пришлифовка. Благодаря этому согласные не получают необходимой четкости и чистоты. <…> [Необходимо] развить артикуляцию губного аппарата, языка и всех тех частей, которые четко вытачивают и оформляют согласные, <…> однажды и навсегда покончить с элементарными требованиями дикции и звука. Что же касается тонкостей искусства говорить, помогающих художественно, красиво и точно выявлять неуловимые оттенки чувств и мысли, то их вам предстоит разрабатывать в течение всей жизни».

К. С. Станиславский «Работа актёра над собой».

«В течение всей жизни»! Ну да, никто не обещал, что будет легко.

Кажется, вроде, зачем так глубоко копать? Но ведь на глубине и находится самое важное.

Вот велосипедист – он сел и поехал. Он не думает, что у него при этом работает сразу два-три десятка мышц, вестибулярный аппарат и прочее и прочее. Автоматизм! Так же и мы перед микрофоном должны достичь этого автоматизма в исполнении, чтобы все работало одновременно, как оркестр: дыхание, дикция, артикуляция, интонация, умение держать перспективу через интонационные запятые и двоеточия, темпоритм повествования, постоянно держать в голове характер персонажа и так далее. 99 % усилий – на работу с материалом (творческие задачи!), и лишь 1 % – на контроль за этой работой (задачи технологические!). Вот до такой степени автоматизма желательно дойти.

О голосе автора

Итак, мы проанализировали произведение, разложили все по полочкам. И теперь важный вопрос: а от кого идет авторский текст? Автор – тоже персонаж. Кто-то все-таки присутствует внутри этой истории и каким-то образом транслирует нам всю эту цепь событий. Вот здесь как раз начинается самая активная фаза работы со своим внутренним режиссером.

Для примера возьмем роман, который знают все – «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова.

Первый вопрос. Кто это рассказывает?

Я для ответа на такой вопрос, как правило, заглядываю в конец произведения. Чем все кончается? Всегда надо следить за тем, кто последним исчезает из истории. Чаще всего это и есть авторская подсказка: автор в последнюю очередь расстается с рассказчиком. В предлагаемом нами примере, «Мастер и Маргарита», мы помним, что это Иван Бездомный. В эпилоге романа он уже сотрудник института истории и философии, профессор Иван Николаевич Понырев, который каждый раз после укола успокоительного лекарства видит сон о лунной дороге, по которой уходят Иешуа и Понтий Пилат. Рассказчик в лице Бездомного, который по прошествии времени поведал нам обо всех этих людях, очень органичен.

Впрочем, не будем столь категоричны. Бездомный не единственный возможный рассказчик этой истории. В «московских главах» он, действительно, подходит нам «на все сто!», как он сам любит говорить, но, скажем, в «ершалаимских главах» это вполне может быть и Мастер, хотя первую главу о Понтии Пилате начинает цитировать Воланд. Конечно, взятый нами в качестве примера роман, в котором спрятан еще и второй роман, весьма сложен. Амбивалентность этой истории не позволяет ответить на вопрос о личности рассказчика однозначно. Тем не менее, ясно, что если рассказывать эту историю от лица других персонажей (Коровьева, Бегемота или, скажем, Маргариты), то это будет звучать нелепо. Версия «рассказчик-Бог», тоже имеет место быть: неплохая творческая задача – выявить отношение такого рассказчика к персонажам!

Давайте немного подробнее на ней остановимся. Голос «рассказчика-Бога», надо признать, выгодная для исполнителя позиция. Хотя бы потому, что никто не знает, как Бог выглядит и как повествует. Но к выбору такой роли повествователя надо все-таки относиться, как к метафоре: автор – это бог произведения. Здесь важен принцип божественного всеведения (автор, как демиург произведения, знает заранее «кому сопереживать и в чем?») и принцип взгляда на историю «сверху».

Как понять – какую роль для рассказчика лучше выбрать: «бога текста» или одного из персонажей? Это зависит во‑первых от того, как организован материал, а во‑вторых от творческой задачи, которую вы перед собой, как исполнитель, поставите. В том же «Мастере и Маргарите», как я уже сказал, органичен будет в качестве рассказчика и Иван Бездомный, и условный «бог», то есть тот, который «ВИДИТ ВСЁ».

Такой подход порой пытаются упростить, посчитав «А, ну все понятно, мы просто играем роль автора произведения». Это ошибка. Я, например, не знаю каким был Михаил Афанасьевич Булгаков, и как его играть. Но вот его альтер-эго, воплотившееся в незримой сущности бога, взирающего сверху на историю Мастера и Маргариты, для меня более понятный персонаж. Это кто-то «похожий на Булгакова», лирический герой «Творец».

Словом, у вас, как исполнителя, обязательно должна возникнуть по отношению к «голосу автора» какая-то конкретика. От этого выбора будет зависеть многое – и манера исполнения, и отношение ко всей истории и к ее персонажам, и полнота выявления авторской мысли. Хорошо, конечно, если есть вариант поискать, кто лучше подходит для этой роли.

Мой способ, который я предлагаю вам – посмотреть, кто последним исчезает из повествования. Это не универсальная отмычка, само собой, но ко многим замкам этот ключик подходит.

С произведениями от первого лица все несколько проще: там персонаж рассказчика сразу понятен, есть прямое указание автора. В зависимости от контекста это может быть главный герой, который рассказывает «свежую», только что происшедшую историю, либо это история, рассказанная им спустя годы, многократно осмысленная и прочувствованная. Вот например – «Капитанская дочка». Все понятно: пожилой Петр Гринев рассказывает нам о самом ярком событии своей юности, которое предопределило всю его дальнейшую жизнь.

О голосе персонажа

В отличие от автора все персонажи, конечно, имеют разные речевые характеристики, однако, как уже говорилось ранее, заиканиями и пришепётываниями лучше не злоупотреблять – рисуйте всё легкой краской, соблюдая определенную меру условности.

Возьмем первую сцену «Мастера и Маргариты». Два персонажа – Берлиоз и Бездомный. Один мужчина молодой, другой намного старше. Вот, мы уже имеем два алгоритма, которые нам следует, как в музыке, «развести по гамме», когда один голос звучит выше, как тенор, другой – ниже, как баритон.

Работу с голосом персонажа начинаем с возраста. Обычно, чем моложе, тем голос звонче и выше, чем старше – пониже, можно поиграть с сипотцой или хрипотцой. Но, скажем, в «Мастере и Маргарите» есть прямое авторское указание в тексте: «высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее». Да, люди в возрасте тоже могут разговаривать высоким тенором, возрастная характеристика у них больше проявляется в манере, чем в тесситуре, то есть в природном диапазоне голоса. Соответственно, мы можем голос Бездомного увести на полтона ниже, но порывистой, темповой манерой исполнения подчеркнуть его более молодой возраст.

Далее – социальное происхождение персонажа. Интеллигенция говорит так, крестьяне – эдак. Есть у авторов и подсказки: когда мы видим в репликах персонажа «эвона» да «надысь», либо же «не соблаговолите ли, сударь» – уже, в общем, сразу понятно, что перед нами за человек.

Берлиоз – председатель МАССОЛИТа, редактор журнала, творческая интеллигенция. Бездомный – поэт «из народа». Еще две краски к нашим двум разнополярным алгоритмам.

Обращаем внимание на физические параметры, на которые есть прямые указания в тексте.

Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе.

Маленький, упитанный, лысый, хорошо выбритый, тенор – Берлиоз. Образ выстроен.

Второй – плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке – был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках.

Слышите, насколько противоположные Берлиозу характеристики Бездомного? Плечистый! Рыжеватый! Вихрастый! Кепка заломлена! Брюки жёваные! Эх!

Еще насыщеннее становится рисунок двух алгоритмов. У хороших авторов герои никогда не похожи друг на друга. Конечно же, описания персонажей уже диктуют нам их манеру разговора. И дальнейшее прочтение их реплик будет только подтверждать наше впечатление после авторского описания.

Берлиоз высоким тенорком говорит:

«Нет ни одной восточной религии, в которой, как правило непорочная дева не произвела бы на свет бога»

А Иван?

«– На все сто! – подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально».

Есть тексты, в которых нет прямых авторских указаний на характер персонажа, но он тогда обязательно проявляется в его действиях, и это вы, как исполнитель, должны самостоятельно вычислить. Старайтесь выразить превалирующую черту характера одним словом! Ну, максимум двумя.

Вот, как это должно выглядеть.

Что является превалирующей чертой характера Берлиоза? Назидательность.

Что является превалирующей чертой характера Бездомного? Порывистость.

Что является превалирующей чертой характера Воланда? Ироничное спокойствие. Ему же не о чем волноваться, в принципе, он вообще не человек! Он на разу в этой сцене не выходит из себя!

Таким образом, мы играем у микрофона разговор назидательного, порывистого и иронично спокойного персонажей. Три разных алгоритма, три разных степени темперамента. Играть интересно, есть где развернуться, верно?

Заглянем дальше первой сцены романа, попробуем определить превалирующие черты других персонажей. Мастер – сломленность. Маргарита – преданность.

Сломленный человек и преданная ему женщина – вот эскиз этих двух ролей!

Иешуа – смирение. Пилат – сдержанность, весомость. Коровьев – эксцентричность. Азазелло – грубость («Руку отрежу!»). Афраний – негромкая вкрадчивость (ну, а как еще может общаться начальник тайной полиции?). И так далее.

Это не упрощение, как могло бы показаться. Превалирующая черта характера сообщает исполнителю действенную линию. Это помогает определить стержень, на который вы после будете нанизывать все реплики персонажа. Ну и, наконец, это помогает вам запоминать то, как вы играете того или иного героя, если у вас запись аудиокниги растягивается на несколько смен.

Кстати, не нужно бояться смотреть и слушать, как другие актеры создавали те или иные образы. Не опасайтесь, что вы попадете под их влияние. Все равно вы не сделаете точно так же, нет одинаковых голосов, всегда это будет что-то свое. Не хуже или лучше, а более точно или менее точно – вот это правильные критерии.

Итак, в первой сцене романа у Берлиоза в соответствии с его превалирующей чертой характера интонации будут назидательными. Нам тут даже не очень важна тема разговора (в смысле технологии исполнения). Нам, исполнителям, важно, что здесь один (назидательный) будет учить, а второй (порывистый) будет не поддаваться, упираться, спорить. Это достаточно яркие алгоритмы поведения. Вот и начинается драматургия, вот уже есть конфликт, есть сопротивление. Появляется третий персонаж – Воланд. И начинается триалог. Вот тут обратите внимание: меняются ли при этом алгоритмы Берлиоза и Бездомного? Нет! Один всё так же назидателен, второй так же порывист. Но теперь к ним добавляется третий алгоритм – ироничное спокойствие. И в их столкновении играется вся сцена: набор аргументов в защиту каждой из трех позиций на тему существования Христа.

Вот это – фундамент, базис! Когда базис понятен, становится легко работать, потому что вы начинаете оперировать понятными алгоритмами. На этот базис может лечь любая надстройка, любой текст. Дальше они могут говорить все, что написал автор, текст нам заботливо предоставлен. Главное – понять, на чем все это будет держаться. Ради эксперимента попробуйте сыграть эту сцену с другими характерными чертами персонажей: Берлиоз – равнодушный, Бездомный – растерянный, Воланд – ну, допустим, откровенно презирает их обоих. Что у вас получится? Что угодно, только не сцена из романа «Мастер и Маргарита», от авторской мысли здесь не останется и следа.

Так устроен любой материал. И именно таким ключом – выявлением превалирующих черт характера и алгоритмов поведения – он открывается.

Надо помнить, что с течением повествования сама превалирующая черта характера не меняется (ведь это то, что делает персонажа индивидуальностью), но качество её меняться должно. Бездомный, скажем, не может перестать быть порывистым. Он порывист и до встречи с Воландом (события, качественно изменившего его внутреннюю жизнь), и после неё. Но качество этой порывистости становится другим. Он начинает жить тем, что надо срочно что-то делать, срочно звонить в милицию, пустить по Москве роту мотоциклистов-пулеметчиков и ехать ловить Сатану! Затем происходит встреча с Мастером, который начинает на многое открывать ему глаза, и Иван начинает задумываться уже о более глубоких вещах, но при этом еще оставаясь всё тем же Иваном по сути, речь его так же порывиста, он так же нетерпелив и неуёмен, он все еще не отказывается от поимки таинственных гостей столицы. А вот меняется качественно его внутренняя жизнь много позже – после расставания с Мастером.

Вот так нам необходимо по каждому персонажу проанализировать ключевые события, которые качественно меняют превалирующую черту характера, и в итоге – всю его внутреннюю жизнь.

Об управлении темпераментом

Основа любой пьесы – диалог. Мы выше разобрались, как работать над тем, чтобы в нашем исполнении звучали разные алгоритмы персонажей. Теперь наша задача выбрать способ управления их темпераментом.

Проработка темперамента – это проработка процентного соотношения «рационального» и «эмоционального». Когда мы точно выбираем это соотношение, рождается персонаж. Не могут орать, скажем, Понтий Пилат и Афраний, потому что это люди совершенно иного эмоционального склада, иного социального слоя, люди власти, и разговор у них идет на полунамёках, на совершенно секретные темы, тут голос никто не повышает.

При управлении темпераментом надо понимать, к чему апеллирует персонаж: к разуму, к сердцу, к интеллекту?

У Ивана Бездомного открытый темперамент, мало сдерживающих рациональных факторов, он дает волю эмоциям.

– Братья по литературе! Слушайте меня все! Он появился! Ловите же его немедленно, иначе он натворит неописуемых бед!

– Что? Что? Что он сказал? Кто появился? – понеслись голоса со всех сторон.

– Консультант! – ответил Иван, – и этот консультант сейчас убил на Патриарших Мишу Берлиоза!

Вот он – открытый темперамент, апеллирует к чувствам большой аудитории. Порывистый человек – это значит, что своим темпераментом он управляет плохо. А вы, как исполнитель, перед микрофоном управляете его темпераментом так, чтобы для слушателей это самое «плохо» выявлялось.

А вот – Мастер.

– Профессия?

– Поэт, – почему-то неохотно признался Иван.

Пришедший огорчился.

– Ох, как мне не везет! – воскликнул он, но тут же спохватился, извинился и спросил: – А как ваша фамилия?

– Бездомный.

– Эх, эх… – сказал гость, морщась.

– А вам, что же, мои стихи не нравятся? – с любопытством спросил Иван.

– Ужасно не нравятся.

– А вы какие читали?

– Никаких я ваших стихов не читал! – нервно воскликнул посетитель.

– А как же вы говорите?

– Ну, что ж тут такого, – ответил гость, – как будто я других не читал? Впрочем… разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами?

– Чудовищны! – вдруг смело и откровенно произнес Иван.

– Не пишите больше! – попросил пришедший умоляюще.

Здесь не может быть столь же открытого темперамента, как у Ивана. Вместе с тем у Мастера эмоциональный спектр вовсе не беднее, просто он не выражает его так порывисто. Более того, не будем забывать, что этот человек все-таки живет своей драмой, и все его реплики произносятся через призму самоощущения сломленного человека – «моя жизнь кончена, хоть я и общаюсь сейчас с вами, хоть и могу даже улыбаться, но все равно…». Это уже совсем другой темперамент, и пусть вас не сбивают с толку авторские указания «нервно воскликнул» и «попросил умоляюще» – это нельзя играть эксцентрично, оставим эксцентричность Коровьеву-Фаготу.

Давайте, кстати, взглянем пристальнее на регента.

– Говорю вам, капризен, как черт знает что! – зашептал Коровьев, – ну не желает! Не любит он гостиниц! Вот они где у меня сидят, эти интуристы! – интимно пожаловался Коровьев, тыча пальцем в свою жилистую шею, – верите ли, всю душу вымотали! Приедет… и или нашпионит, как последний сукин сын, или же капризами все нервы вымотает: и то ему не так, и это не так!.. А вашему товариществу, Никанор Иванович, полнейшая выгода и очевидный профит. А за деньгами он не постоит, – Коровьев оглянулся, а затем шепнул на ухо председателю: – Миллионер!

Вот сколько эмоциональных перестроек в одной реплике (не забываем, реплика – это не одно предложение, это выраженная даже несколькими предложениями мысль).

У Коровьева основной прием коммуникации – влезть в доверие. Это очень ярко работает в темпераменте эксцентричного персонажа. Сформулируйте таким же образом принципы коммуникаций для всех своих персонажей, и вам будет легко ими управлять.

– Ежели он преступник, то первым долгом следует кричать: «Караул!» А то он уйдет. А ну, давайте вместе! Разом! – и тут регент разинул пасть. Растерявшийся Иван послушался шуткаря-регента и крикнул «караул!», а регент его надул, ничего не крикнул.

Влезть в доверие – и надуть. Этим приёмом он пользуется постоянно. На меланхоличном темпераменте, скажем, это не сыграть.

Одна из распространенных ошибок в исполнении – управлять темпераментом с помощью громкости. Сыграть ненависть на крике, например. Но темперамент – это не громкость. Это динамика, это эмоциональная вовлеченность. Мы уже говорили о том, что ваш полезный сигнал звука у микрофона должен оставаться примерно на одном уровне.

Нельзя также забывать, что темперамент должен быть обязательно на кого-то направлен, он всегда должен иметь вектор. Внутрь себя – если это монолог, к разуму или к чувствам другого человека – если это диалог. Бывает, слушаешь исполнителя и слышишь – не попадает он в партнёра, темперамент его уходит куда-то в воздух, буквально слышно, как читается текст, не возникает картинка того, как этот человек адресует свои слова кому-то другому. Это как раз неумение держать вектор темперамента, неумение вообразить собеседника. Это не позволяет передать слушателю картину происходящего, все начинает рассыпаться на несвязанные между собою реплики, которые вроде бы составляют по сути одно целое, но слушается это как разноголосица музыкальных инструментов, которые играют каждый свою партию, но не взаимодействуют.

Почему так происходит? Есть такой актерский прием – показывать персонажа. Вот, смотрите, это такой вот человек, он говорит вот с таким темпераментом. Слышите? Актёр в этот момент занят зрителями, он им это показывает. И попадает в зрителей, конечно. А в партнера (в собеседника) – не попадает!

Но ведь именно в этом его задача, если играется диалог. Я чего-то добиваюсь от партнера! Чтобы он разделил мою точку зрения. Слушатель поверит этому лишь тогда, когда почувствует, как персонажи взаимодействуют друг с другом, а не с самим слушателем. Когда исполнитель аудиокниги занят тем, как его поймет слушатель, – это всегда непопадание темперамента. Хотя и о слушателе, конечно, забывать нельзя, но процентное соотношение, как я уже говорил: 99 % (творческая задача) к 1 % (техническая задача).

Методы, которые помогают вам в работе у микрофона, могут быть какими угодно, тем более, что начинающим артистам/исполнителям многое прощается. Актерская кухня может быть любой, главное – оставаться в рамках необходимого анализа, о котором мы говорили с самого начала. Хотите – для вырабатывания привычки попадать темпераментом в партнера вешайте перед собой фотографию реального человека, с которым у вас ассоциируется персонаж. Хотите – сажайте в студии звукозаписи друзей, чтобы была у вас некая реальная, а не виртуальная аудитория. Только не переходите границы: чтобы задушить Дездемону – не надо приглашать противную соседку и в образовательных целях лишать её жизни.

Чем живет персонаж?

Как говорилось ранее, любой драматический персонаж оказывается в тупиковой ситуации. А уж в романе «Мастер и Маргарита», который мы выбрали для примера, все оказываются в тупиковой ситуации и ищут из нее выход! Все озабочены вопросом «А как жить дальше привычной жизнью, когда нет возможности?».

Как только в первой главе появляется Воланд – ни Иванушка, ни Берлиоз уже не могут жить прежней, привычной внутренней жизнью. «Подождите, подождите, профессор, как же вы говорите, что вот это так, когда весь мой жизненный опыт говорит, что это эдак!». Это не цитата, само собой, это внутренний монолог героев после общения с Воландом. Тупиковая ситуация. Дальше: Пилат в тупике. «Отпустить, помиловать, или казнить? Что делать?».

И вот смотрите, к чему мы приходим в итоге. Все то, что мы с вами обсуждали с самого начала (дыхание, интонация, дикция, артикуляция, перспектива, характер, темпоритм, темперамент) – весь наш арсенал начинает работать на драматическое существование персонажа в тупиковой ситуации. Это позволяет нам сыграть то, чем живет персонаж, и образ становится объемным.

Пилат, к примеру, живет головной болью. В прямом смысле, это человек у которого болит голова (тут у нас есть подсказка от автора, в большинстве случаев, конечно, это приходится выявлять самим). Но на эту физическую головную боль накладывается «головная боль» с выбором решения судьбы Иешуа.

А чем живет сломленный человек Мастер? «Оставьте меня в покое, я сломлен, я сумасшедший, оставь меня, Марго, у меня опять начались видения». Стремление закрыться, спрятаться в раковину. Не потому что он какой-то безвольный, нет. Это сломавшийся сильный характер. Он не произносит этих слов, но они прочитываются в его репликах, сквозят в них, и исполнитель должен это выразить интонацией.

Как говорил французский дипломат Талерайн, «слова даны нам, чтобы скрывать свои мысли». Это, как правило, основа человеческого общения. По крайней мере, в драматургии, в литературе. Но именно в мыслях содержится мотивация, именно там находится то, чем персонаж живет. А говорит он что-либо чаще всего затем, чтобы эту мотивацию спрятать или, как минимум, размыть.

Вот яркий пример – начало чеховской «Чайки»:

Медведенко. Отчего вы всегда ходите в черном?

Маша. Это траур по моей жизни. Я несчастна.

Давайте разберемся с этими двумя незатейливыми репликами.

Он интересуется причинами выбора ею цветовой гаммы гардероба. Она делится с ним своим душевным состоянием. Это – содержание слов. Прочитайте этот диалог вслух. Запомните интонацию, которая у вас получилась.

А теперь давайте, как мы с самого начала делали, проанализируем этих персонажей в контексте всего произведения.

Медведенко влюблён в Машу. Давно и безнадежно, потому что Маша любит другого, Треплева. (Затем и пришла сюда, надеясь на то, что если Заречная опоздает, она предложит ему самой сыграть роль Мировой Души, и тогда Костя обратит, наконец, на нее внимание!) Медведенко и так и этак пытается подступиться к Маше, чтобы вызвать сначала жалость и сочувствие, потом смех или хотя бы улыбку – а ничего не выходит. И во всей его коммуникации с этой девушкой сквозит отчаянное «Почему вы не обращаете на меня внимания?». Именно этот неразрешимый вопрос мотивирует его произносить слова в адрес Маши. Чуть позже он выйдет и на вербальный уровень: «[я] встречаю один лишь индифферентизм с вашей стороны».

В свою очередь Маша иначе относится к Медведенко. В целом она к нему равнодушна, считает его глупее себя, а порой он ее откровенно раздражает. Общением с ним она тяготится, старается свести на нет, а к концу пьесы и вовсе откровенно гонит его прочь. Вопрос «почему она все-таки становится его женой и рожает ему ребенка?!» выходит за рамки нашего руководства – это уже непосредственно театральная режиссура и выстраивание отношений между актерами на сцене.

Таким анализом мы обнажаем саму суть того, что скрыто, спрятано в этом диалоге.

Медведенко. Почему вы не обращаете на меня внимания?

Маша. Как же не хочется с вами говорить… Оставьте меня.

А теперь внимание. Прочитайте вслух этот новый диалог. Запомните его мелодику. И теперь на эту мелодику положите чеховский текст!

Вот то, что у вас получилось, и есть выявление того, чем живет персонаж. Надеюсь, этот пример еще более укрепил вас в необходимости тщательного предварительного анализа текста.

И вот теперь, самое время уточнить: исполнение персонажей в произведении, написанном от третьего лица (пример – «Мастер и Маргарита» Булгакова) будет существенно отличаться от исполнения персонажей в произведении от первого лица (пример – «Капитанская дочка» Пушкина).

Чтобы понять, каким должно быть исполнение персонажей в истории от первого лица, можно использовать очень простой прием – вспомнить себя, рассказывающего историю в какой-то компании. Скажем, анекдот. Рассказывая его, мы показываем персонажей опосредованно, мы не погружаемся целиком в ту или иную роль. Мы не показываем Петьку и Чапаева, разводя их по тембру, мы не имитируем акценты немца и француза, и так далее. Не это является ключевой задачей. Нам важно привести слушателя к финалу, к тому, ради чего затеян весь этот текст. Здесь важно точное понимание, кто главный, а кто второстепенный. Условно говоря, 80 % в таком исполнении остается за «Я» рассказчика, а 20 % – персонаж. Но даже в таком исполнении надо дать понять, чем этот персонаж живет, и как «я-рассказчик» к нему отношусь. В интонационном выражении – это не работа полной кистью на прогрунтованном холсте. Это легкий штрих. Однако не обольщайтесь: порой в легком штрихе выразить всю глубину персонажа и авторского отношения к нему даже сложнее, чем при более глубоком погружении в роль.

О ремарках

В переводе с французского «le remarque» означает примечание, отметку. В литературе есть ремарки технические: «сказал он, сказала она» – такие ремарки обычно ничем не нагружены, они для глаз и в исполнении вслух должны проходить «серой краской». А вот, к примеру, ремарки «сказал он, почесавшись» – это уже действенная ремарка, здесь можно уже выявить некоторое отношение. С какой это стати он вдруг почесался, экая неожиданность!

Сигизмунд Кржижановский в своем эссе «Театральная ремарка», которое я настоятельно рекомендую вам прочитать, дает свое определение: «ремарка – это «немая речь к актеру, побуждающая его к речи озвученной».

Вот яркий пример этого побуждения из того же «Мастера и Маргариты»:

– На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! – сорванный и больной голос Пилата разросся. Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и конвой. – И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней! – тут Пилат вскричал: – Вывести конвой с балкона! – и, повернувшись к секретарю, добавил: – Оставьте меня с преступником наедине, здесь государственное дело.

Тут, конечно, нет единой формулы «как именно и какое именно отношение выявлять», все зависит от контекста. Анализируя его, мы, исполнители, принимаем решение, где ярче выделить, а где притушить. «Серой краской» все ремарки тоже играть нельзя, т. к. все равно в них есть эмоциональное авторское отношение. Оно может скрываться, но тогда все равно интонация должна выявить, что мы это нарочно скрываем. «Я, автор, как бы безразличен». Но вот это «как бы» и есть самое главное – именно его необходимо выявлять!

Интегрировать ремарки в реплики нужно обязательно, но здесь важны аккуратность и умение. Если вы в образе персонажа произносите некую эмоциональную реплику, а потом через микропаузу сваливаетесь в холодное авторское «тут Пилат вскричал» – это слушается как минимум неорганично. Режет слух и другой вариант, когда ремарка отыграна чуть ли в том же образе персонажа, да так, что порой и не отличишь – где ремарка, а где реплика. Тут нужно суметь мягко, без швов перейти от характера персонажа к авторскому тексту ремарки. Да, это задача, требующая усилий. Техника речи и разрабатывается как раз для того, чтобы вы всегда точно попадали в «ноты». Вот, допустим, голос персонажа – это кларнет, а голос автора – виолончель. Само собой, нельзя сыграть на кларнете виолончельную партию.

О паузе

Еще один опорный элемент – это пауза.

Пауза всегда должна быть оправдана и нагружена каким-то смыслом. Пауза – обозначение того, что мы что-то преодолеваем, или проверяем реакцию слушателя или другого персонажа на то, что мы сейчас сказали. Через паузу порой можно ярче выявить смысл сцены.

В партитуре паузы есть всегда, их надо только уловить. Давайте посмотрим на реплику Иешуа в разговоре с Понтием Пилатом.

– Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.

Это нельзя произнести на одном дыхании, просто через интонационные запятые, несмотря на то, что вся эта реплика – одна мысль. Эта реплика имеет конкретного адресата. Эта реплика нагружена огромным смыслом, не говоря уже о присущей пленнику общечеловеческой жалости к наместнику. В контексте происходящего (допрос у прокуратора) эта реплика может стоить арестованному жизни! Здесь необходимо выбрать такие паузы, в которых слушатель явно увидит перед собой реакцию Пилата на эти неожиданные дерзкие слова. У Пилата именно в этих паузах происходит оценка – перемена отношения к объекту. Паузы дают слушателю возможность представить, как в этот момент меняются лицо прокуратора, лицо секретаря, наблюдающего за допросом, как воздух вокруг становится гуще!

Пауза – не пустота, не дыра в ткани текста, а умножение действия.

О музыке в аудиокнигах

Мое личное убеждение – в аудиокниге музыка совершенно не нужна. Музыка – это мощный выразительный элемент, который создает дополнительную смысловую нагрузку. Задействуя этот элемент, необходимо четко продумывать концепцию и прописывать партитуру. Это отдельная сложная работа, с которой может справиться композитор, но дело в том, что использование музыки в аудиокнигах – это уже выход за рамки художественного чтения и первые шаги к аудиоспектаклю. Но спектаклем такая работа не становится, а остается в некой промежуточной стадии.

Особенно нелепо слушается, когда в десятичасовом произведении где-то внезапно возникают три-четыре разные по жанру музыкальные темы, которые по мнению чтеца/звукорежиссера позволяют «подсветить» настроение той или иной сцены. Мне же в этом отчетливо слышно, что интонационными средствами выразить суть сцены не получилось, поэтому решили использовать костыль – музыку. Скажу вам больше, это слышно не только мне, человеку, который профессионально занимается аудиокнигами и аудиоспектаклями много лет, но и обычным слушателям. Как только исполнитель начинает задействовать музыку, чтобы закрыть свои огрехи, так сразу же эти огрехи и вылезают на первый план.

Начинающие исполнители порой исходят из предположения, что слушателю будет скучно без музыки, слушателю, мол, нужна динамика, а музыка эту динамику как раз и придает, она украшает речь и т. д. и т. п. Это заблуждение! По той причине, что основа создания аудиокниги (как и кинофильма или спектакля) – это актерская игра. Роль автора и роли персонажей – вот на чем необходимо сконцентрировать усилия. Все остальные элементы вторичны. Если уж вы набрались смелости, чтобы выйти один на один с микрофоном, так и продолжайте дальше справляться самостоятельно, без костылей. Довольно скоро, если вы будете хотя бы пытаться следовать всему, о чем написано выше, вы поймете, что у вас и так есть абсолютно все инструменты. При правильном анализе произведения у вас уже родилась верная интонация, верный темпоритм, верное понимание характера персонажей и прочее и прочее. И вдруг окажется, что вам не нужно ничего украшать, и музыка вам не нужна. Когда вы увлечены сами – вы сможете увлечь и других.

Если нужно срубить дерево – мне следует наточить топор, а не думать о том, как сделать так, чтобы дерево красиво упало.

О тренировке техники

Вы, возможно, задаетесь вопросом – почему в этом тексте нет конкретных техник разработки дикции, артикуляции, дыхательных упражнений, сценической речи и прочего?

Я вижу свою задачу в том, чтобы вы получили базу, без знания которой нет смысла заниматься ни дикцией, ни артикуляцией, ни дыханием. Бессмысленно заниматься всем этим, игнорируя основные принципы исполнительского мастерства и саморежиссуры.

Конечно, нужно разрабатывать дикцию и артикуляцию! Конечно, нужно учиться владеть дыханием! Это настолько разумеется само собой, что даже восклицательные знаки кажутся лишними. Я лишь стараюсь показать вам – ЧТО с помощью этих инструментов вы можете выявить, какой широчайший спектр возможностей вам открывается.

Да, заниматься развитием техник необходимо. Можете себе представить хорошую балерину, которая не упражняется ежедневно у станка? А хорошего футболиста, не тренирующегося ежедневно с мячом? Так же и с голосом. Конечно, тренинги по сценической речи, по актерским способностям вам помогут, тем более сегодня для этого есть масса возможностей и в реальной жизни, и в онлайне. Но над всей этой работой губ, зубов, языка, лёгких и голосовых связок стоит работа мозга. Над техникой всегда стоит знание.

Вы же встречали наверняка отзывы типа «Чтец не понимает смысла читаемого». Он-то может в целом и понимает (где-то там глубоко внутри себя), но из-за того, что его мозг предварительно не провел аналитическую работу над произведением и внятно не сформулировал какие-то опорные вещи – чтец не смог эти смыслы выявить и исполнить. И слушатель это всегда чувствует. Всегда!

Диалог. Финал

Амир Рашидов:

– Дмитрий, разумеется, что у человека, который познакомится с вашими советами в этой книге, поначалу будет получаться далеко не всё…

Дмитрий Креминский:

– Да, как у всех начинающих.

Амир Рашидов:

– Да, конечно. Но как в этом случае бороться с перфекционизмом? Так и не выпускать в свет ни единого рассказа, пока не отточишь мастерство?

Дмитрий Креминский:

– Ну-у, я мог бы сказать, что падение художника начинается с первого компромисса… (смеется)

Амир Рашидов:

– Ох, это очень жестоко!

Дмитрий Креминский:

– А что делать, Амир, такая профессия. Но если серьезно… Знаете, все равно есть сроки, даже если ты читаешь не на заказ, а для себя, для души. Все равно относительно какого-то конкретного материала ты рано или поздно «перегоришь». Ну нельзя одностраничный рассказ делать два года. Хотя в то же время ты, может быть, те же два года будешь вырабатывать автоматизм всех приемов и техник, о которых мы говорили. Все-таки у перфекционизма должна быть какая-то разумная степень.

Я вот сейчас вспомнил художника Александра Иванова, который больше 20 лет писал свою картину «Явление Христа народу». Когда я прихожу в Третьяковку, меня, признаться, больше тянет смотреть не саму картину, а этюды, мне интересно видеть эволюцию замысла, как он трансформировался с течением времени. Более 600 этюдов для этой картины, представляете?! А по сути ведь что получилось: почти четверть века, полжизни ушло на создание одной картины. И что, в итоге она закрыла вопрос живописи? Или свою тему? Пожалуй, что нет…

Амир Рашидов:

– Приходилось работать когда-нибудь с такими перфекционистами?

Дмитрий Креминский:

– О, да, вот как раз Валентин Гафт в этом смысле совершенно неостановимый перфекционист (я рассказывал, как мы записывали «Евгения Онегина»). Он делает пятый дубль строфы, шестой, слушает, говорит «Нет! Все не так!», делает шестнадцатый, восемнадцатый, но я-то уже слышу, что все прекрасно ложится и склеивается, а он ведь «внутренним монтажом» не занимается, он как актер заряжен на другую цель, на иные уровни самосовершенствования (смеется). Так было поначалу, но потом я уже стал решительно это пресекать. Я сам перфекционист, но это был уже, конечно, перебор. И слава богу, что он мне доверился. Хотя, признаться, стоило немалых усилий говорить ему «Все, стоп, хватит!». «Точно хватит, Митя?». «Точно!» Так что, перфекционизм – это хорошо, но без фанатизма. И в то же время спуску себе давать нельзя.

Амир Рашидов:

– Знаете, я уверен, что у некоторых исполнителей, которые будут это читать, сложится впечатление, что вся масса приёмов, о которых мы с Вами говорили, как будто ограничивает их, держит в каких-то рамках, не дает свободы…

Дмитрий Креминский:

– А это как раз правильное впечатление! Фокус в том, и это действительно парадоксально, что именно когда вы себя ограничиваете, выстраиваете коридор, по которому будете двигаться, то начинаете понимать, что на самом деле свободны, бесконечны и неудержимы! Кажется, Гилберт Кит Честертон говорил: «Искусство – это всегда ограничение. Смысл всякой картины в ее рамке». Понимаете, свободу нельзя симулировать. А заниматься каким-либо мастерством, не владея по настоящему инструментами мастера, – это как раз и есть симуляция. Поэтому когда вы будете держать себя строго в рамках всех элементов, о которых мы поговорили, вы сможете по-настоящему почувствовать творческую свободу.

Заключение

Ключевые тезисы руководства по воспитанию «внутреннего режиссёра».

1. Режиссура – это умение увлекательно рассказать поучительную историю.

2. Анализируйте произведение перед прочтением, его жанр и тему. Не стремитесь ответить на вопрос «что хотел сказать автор?», но вычисляйте – почему он не мог не написать этот текст? Какие сложные впросы его волновали, решение которых по его мнению сделало бы мир лучше.

3. Сформулируйте авторскую мысль четко и ясно. Не путайте ее с обстоятельствами. Например «о войне и предательстве» – это обстоятельства, а вот «о том, что в войне проигрывают все без исключения» – уже авторская мысль. Об этом вы будете говорить со слушателем.

4. Определитесь с рисунком роли рассказчика и его голосом. Рассказчик – тоже персонаж. Кто рассказывает эту историю? По отношению к голосу автора у вас обязательно должна возникнуть конкретика.

5. Проанализируйте персонажей и ключевые события для каждого из них. Разберитесь, что движет персонажем, чего он хочет добиться от других, чем он в принципе живет и чем живет в конкретной сцене. Распишите «карточки персонажей», где отразите возраст, социальное происхождение, физические параметры, превалирующие черты характера, речевые и тембральные характеристики. Выработайте алгоритм для каждого персонажа.

6. Взаимодействие персонажей – это взаимодействие разных алгоритмов. В их столкновении рождается «конфликт» – движущая сила произведения. Четкими алгоритмами удобно оперировать при исполнении, удобно переключаться от одного к другому.

7. Исполнение персонажей в произведении «от первого лица» отличается от исполнения персонажей в произведениях «от третьего лица» глубиной погружения: роли исполняются «легким штрихом», через призму восприятия рассказчиком.

8. Проведите техническую подготовку текста: ударения в отдельных словах, в именах и топонимах, произношение иностранных слов и специализированных профессиональных терминов.

9. Имитируйте воображаемую аудиторию. Аудиокнига – это моноспектакль на некий камерный зал, примерно 40–50 человек. Осознание этого факта должно, в первую очередь, повлиять на уровень вашего полезного сигнала (динамику голоса, но не громкость!)

10. Определитесь с темпоритмом частей повествования.

11. Пропишите собственную пунктуационную партитуру (для тренировки – вручную, впоследствии научитесь считывать интуитивно). Пунктуационная точка чаще всего – это интонационная запятая, реже – двоеточие или многоточие. Интонационные точки следует ставить исключительно на словах, как бы опускающих занавес в конце мысли/сцены.

12. Удерживайте перспективу повествования. Единица работы артиста – не предложение. Мы не разговариваем предложениями! Мы разговариваем мыслями. Это как минимум абзац!

13. Присваивайте текст себе. Так вы станете убедительным и сможете увлечь слушателя за собой.

14. Выявляйте в исполнении свое отношение к произведению. Исполнить, истолковать – означает дополнить, наполнить собой, своим видением. Но заниматься при этом необходимо именно авторской мыслью, а не собой или слушателем.

15. Раскрашивание слов, описывание происходящего – табу! Необходимо не описывать, а выявлять отношение (свое/авторское/персонажа). Отношение – в ремарках, отношение – в репликах, везде – отношение, а не стерильный текст!

16. Управляйте темпераментами персонажей в диалогах не с помощью громкости, а динамикой голоса. Помните, что темперамент должен быть обязательно на кого-то направлен, он всегда должен иметь вектор. Направляйте темперамент персонажа не на слушателя, а конкретно в другого персонажа.

17. Интегрируйте ремарки в реплики, однако «сшивайте» их плавно от голоса персонажа к голосу расказчика, без явного контраста.

18. Направляйте весь арсенал исполнительских приемов на на драматическое существование персонажа в «тупиковой ситуации».

19. Помните о том, что пауза – это умножение действия. Проанализируйте их уместность и длительность.

20. Развивайте технический арсенал исполнителя: дикция, артикуляция, дыхание.

Рекомендуемая литература

Г. А. Товстоногов «Зеркало сцены» – сборник статей о профессии режиссера.

Б. Е. Захава «Мастерство актера и режиссера» – основные методы воспитания и обучения будущих артистов и режиссеров, действующие в Вахтанговской театральной школе.

А. М. Вилькин «О границах дозволенного» – анализ основных этапов работы режиссера над драматургическим материалом.

Эрик Бентли «Жизнь драмы» – от анализа сюжета пьесы до ее высшего назначения – сценического воплощения.

А. В. Эфрос (4-томник) – о буднях режиссёрской работы.

Content

Дмитрий Креминский, Амир Рашидов
Полезный сигнал. Как стать режиссером своей аудиокниги

Об авторах

Вступление Дмитрия Креминского

Вступление Амира Рашидова

Диалог. Начало

Пойди туда не знаю куда

Анализируй это!

О природе жанра

О теме произведения

О рисунке роли рассказчика

О рисунке роли персонажа

Об ударениях

О синтезе задач

О перспективе

О музыке речи

О манере «прятать»

О приёмах

О воображаемой аудитории

О темпоритме

О дыхании

О дикции и артикуляции

О голосе автора

О голосе персонажа

Об управлении темпераментом

Чем живет персонаж?

О ремарках

О паузе

О музыке в аудиокнигах

О тренировке техники

Диалог. Финал

Заключение

Рекомендуемая литература