Ирина Коблова

ЗОЛОТО ЛАРВЕЗЫ

(Антон Орлов)

1. Город в кофейных тонах

Небо заволокло кофейной дымкой, как будто у художника, отвечающего за вечера в Аленде, закончились все краски, кроме серо-коричневой. Этому было объяснение: над крышами плыли щебеночно-пылевые облака, останки разрушенных домов покидали город, освобождая место для нового строительства. Все под контролем, на головы горожанам ничего не свалится – маги, занятые на восстановительных работах, за этим следят. А закат окрашен в оттенки сепии, корицы, жженого сахара, это даже красиво, и впору любоваться редким явлением, если не знать, сколько всего пропало в Аленде.

Он вылез на крышу в облике, устроился возле каминной трубы, прижавшись к ней мохнатым боком. Сидел так, пока не стемнело. Небо к этому времени прояснилось, из-за далекой башенки на здании Первой Чайной мануфактуры выплыла большая луна, и он, как всегда в полнолуние, подумал о том, что полчаса уже истекли. Давно истекли. Он должен был вернуться через полчаса, а прошла целая вечность. Хотя незачем возвращаться, в Сонхи он дома, в Сонхи он на своем месте… Но вернуться он должен был не просто куда-то, а к кому-то. Не помнил, к кому, но помнил, что надо.

Добравшись по облитому лунным сиянием скату крыши до карниза, он скользнул, как тень, вдоль стены по лепному выступу, местами опасно искрошенному.

Возле угла светилось окно с фигурными стеклами в частом переплете. Кот заглянул внутрь: вполоборота сидел гость – по пояс обнаженный парень с копной серебристых волос, торчащими на макушке лисьими ушами и лисьим хвостом. На подлокотнике непринужденно лежала когтистая ручища в перстнях.

Хозяин особняка расположился в кресле напротив. Сине-зелено-фиолетовые волосы, многослойная китонская баэга из тончайших драгоценных шелков, с вышитым серебряной нитью паутинно-грибным орнаментом.

Кот затаился и навострил уши.

– Твоя приблуда блохастая нас не подслушивает? – проницательно осведомился князь-демон. – Он ведь, когда в облике, не разберешь, рядом или нет.

– Ну, даже если, – усмехнулся Тейзург, подливая себе и гостю в бокалы. – Наша тема вряд ли его касается.

– Это как знать… – задумчиво возразил Лис. – В Хиале проблема.

– Когда это в Хиале не было проблем? – картинно вскинул бровь Эдмар.

– Проклятое место появилось.

– Проклятое – по сравнению со всей остальной Хиалой?

– Вот именно. Всякому, кто подойдет близко, там худо становится. Как будто подыхаешь, как будто тебя живьем наизнанку выворачивает.

– Я бы не сказал, что в этом есть что-то нетривиальное для Хиалы. Маловато, чтобы заинтриговать.

– Золотоглазый, мне плевать, заинтригован ты или нет, или заинтригован, но по своему стервозному обыкновению делаешь вид, что не заинтригован. Ты должен пойти туда с нами и посмотреть, что это такое.

– Это где?

– Плато Тугоррат.

– О-о… И полоумный князь Тугорра пустит нас туда на экскурсию?

– Нас будет много. О Тугорре с некоторых пор ни слуху, ни духу, заодно выясним, что с ним стало.

– Ладно уж, не буду делать вид, что я не заинтригован.

– Тогда обсудим детали нашей вылазки, только сначала, уж прости мне эту вольность в твоем доме, я чем-нибудь кину.

Князь Хиалы стянул с ноги черный сапог, увешанный блестящими цацками. Ступня у него была длинная, фарфорово-белая, загнутые когти на пальцах отливали серебром.

– А кидай, – благосклонно разрешил Тейзург. – Окно придется чинить, зато я почувствую себя отмщенным. За все сразу.

Не дожидаясь развязки, кот ретировался по карнизу вбок, перескочил на ветку старого каштана, проворно спустился ниже и спрыгнул на клумбу. Выпрямившись в полный рост, уже в человеческом облике, он первым делом развернул магические щиты, но было тихо. Ни стекло не зазвенело, ни створка окна не хлопнула.

На мгновение Хантре замер в боевой готовности, потом отступил в тень, на ходу сворачивая щиты. На клумбе торчали из рыхлой земли ростки – недавно нанятый садовник на днях что-то высадил – но взошло еще не все, и кажется, он ничего не помял.

Завернув за угол, снова взглянул на небо. На душе было тревожно – из-за лунного света, из-за разговора Тейзурга и Серебряного Лиса о «проблеме в Хиале», из-за того, что никак не мог вспомнить, словно натыкался на стену, к кому он должен вернуться.

Смотреть на проклятое место отправились целой ватагой: вместе не так страшно, и отбиваться сподручней. Шнырь бы забоялся и не пошел, господин Тейзург его не неволил, да взыграла ревность: это ведь он самый доверенный слуга из всех господских гнупи, и если заместо него возьмут Вабро Жмура, или Шельмяка, или Торопыгу, или Морковника, обидно же будет!

Крысиного Вора высокое общество решило с собой не брать.

– Без него, – сразу выдвинул условие Серебряный Лис. – Из людей захвати кого-нибудь другого.

– Кого не жалко – или?.. – хмыкнул господин.

– Не для этого, – в тон ему ответил князь Хиалы. – Бери того, кто сумеет толково рассказать о своих впечатлениях. И для полноты эксперимента кого-нибудь из народца.

Из людей Тейзург позвал Кема-амулетчика, а рыжего крысокрада, как и было оговорено, не позвал. Шнырь его в коридоре встретил: тот в подлючем кошачьем облике трусил вдоль стенки – то ли мышеловить навострился, то ли кого-нибудь поколотить. Бывало, что он харчем с хозяйского стола брезговал и добывал еду по окрестным подвалам. Соседи его привечали: крысюков-де повыведет, а Тейзург, ясное дело, злился. А то еще на городских улицах котом из-за угла выскочит, тут же в человеческий облик перекинется и давай волтузить тех, кто при короле Дирвене над прочим народишком куражился. Сам тоже тумаков наполучает, но когда его это останавливало?

В Хиале было мутно и зыбко. Здесь не разберешь, стоит все на месте или потихоньку плывет, меняя очертания. По здешним тропам можно попасть из одной точки людского мира в другую куда быстрее, чем поверху, но иной раз приходится подолгу блуждать, добираясь до нужной тебе области Нижнего мира. Хиала словно мешочек с игральными костями, и будто бы кто-то их постоянно трясет, из-за чего они оказываются то рядом, то далеко друг от друга. Тут лучше ни во что не всматриваться, а то почем знать, во что всмотришься, и что оно сделает, поймав твое внимание, словно муху на клейкую полоску.

Шнырь помнил об этом и по сторонам особо не глазел. Держался возле господина Тейзурга за компанию с Кемом-амулетчиком да слушал разговоры высоких господ, а те обсуждали приключившуюся в Хиале напасть. Припоминали, кто в последнее время бывал возле Тугоррата и не замечал ли чего необычного. Этого места и раньше все избегали, потому что тамошний князь Тугорра норовил сгубить всякого, кто забредет в его владения. У него даже подданных не было – любые другие сущности интересовали его исключительно в качестве жратвы. В остальных качествах они его люто раздражали, особенно если пытались проскочить через его территорию или шумели поблизости.

Тугоррат – обширное каменное плато, издырявленное, как сыр, окутанное вековыми туманами, которые подвластны князю Тугорре. Тот хоть и гнездится в норах, враз дотянется своими туманными щупальцами и до пеших гостей, и до летунов в воздухе.

Сам Тугорра велик размером и одет в чешуйчатую броню, сплюснутый, будто клоп, а вместо головы у него сплошная пасть. Говорят, раньше жили на свете люди, которые ему поклонялись, жертвы приносили, Врата Хиалы для него отворяли, но когда их род пресекся, Тугорру в людском мире позабыли, и он за это на всех осерчал.

– Лис, пока я понял одно: с Тугоррой что-то случилось, и все вы этим расстроены, хотя могли бы порадоваться, – заметил господин, выслушав Лисовы соображения.

– Мы не знаем, что произошло в Тугоррате, – отозвалась громадная лисица с серебряными глазами и мерцающим серебристым мехом. – Зато известно, что теперь каждому, кто подойдет к границе плато, становится хуже некуда. Я тебе уже говорил. Надо выяснить, что и каким образом на них воздействует.

– Вдобавок вопрос, куда делся сам Тугорра, – добавила Харменгера, ближайшая помощница Серебряного Лиса.

В ее жутковатых глазах без белков и радужки клубилась тьма. Шнырь не знал, как она выглядит на самом деле – она все время находилась в человеческом облике. С оговоркой, что у людей не бывает мертвенно-синей кожи с темным узором, и блестящих черных рогов полумесяцем, и торчащих из-под верхней губы клыков, и длинного гибкого хвоста, щелкающего, словно бич. Из одежды на ней были только сапоги с золотыми шпорами, но Шныря это не смущало – какое ему дело, ежели кто-то нагишом? Эка невидаль. Зато Кема-амулетчика смущало, и тот старался лишний раз на Харменгеру не глядеть.

Остальные из свиты Лиса то прикидывались людьми, хотя, как водится, что-нибудь да выдавало их истинную природу, то принимали свой настоящий облик, и тогда сквозь хмарь Нижнего мира скользило такое, что привидится в кошмарном сне, и потом три ночи глаз не сомкнешь.

По дороге никто на них не напал – не рискнули связываться, хотя иные встречные выкрикивали издали хулу в адрес Шнырева господина. Догадливый Шнырь уяснил, в чем дело, не приставая с расспросами. После того как господин Тейзург с Крысиным Вором и мастером-подрывником Бруканнером уничтожили алендийский Накопитель, подвластный самозваному королю Дирвену, они полетели через Нижний мир в Лярану – княжество Тейзурга в Олосохаре. Господин и рыжий, перекинувшись, несли раненого Бруканнера, которого перед тем напоили, чтобы он в Хиале с ума не съехал. А пьяный мастер давай бартогские песни горланить – его спутники слушали-слушали и в конце концов подпевать начали. Был бы с ними Шнырь, тоже бы за компанию спел: учинить потеху и всех перебудить, пусть даже демонов Хиалы – это завсегда милое дело! Но Шныря с ними не было, доблестный Шнырь в это время выполнял самую героическую задачу – убегал от Дирвена с заветным амулетом, который дает своему хозяину власть над всеми остальными амулетами в Сонхи.

Впереди, за растрескавшейся бурой равниной с редкими кустиками, замаячила не то приплюснутая каменная гряда, не то стена. Из разговоров Шнырь понял, что они почти у цели.

Двинулись через равнину, и далекая громада, окутанная зловещей хмарью, поплыла им навстречу. Здешние кустики вблизи оказались костяными обломками. То ли сами собой они тут растут – в Хиале и не такое увидишь, то ли кто-то понавтыкал их в землю, лютуя над побежденным врагом. На иных запеклись потеки крови.

– Видите? – показала Харменгера. – Этого раньше не было.

Гряду сверху донизу раскалывали вертикальные трещины – словно ущелья в горах или улочки, уводящие вглубь городского массива.

– Тугорра вырос настолько, что его плато треснуло во всех направлениях? – высказал догадку один из демонов. – Но тогда где он сейчас?

– Чувствуете что-нибудь этакое? – спросил Серебряный Лис.

– Пока никаких необычных впечатлений, – отозвался Тейзург. – Кем?

– По-моему, лучше стало… – неуверенно произнес амулетчик. – Легче дышится вроде бы… Можно туда ближе подойти?

И подошел бы, но Харменгера ухватила его за шиворот.

– Стоять. Гнупи что-нибудь почувствовал?

Шнырь не мог сказать, почувствовал он что-то особенное или нет. Было ощущение, что он того и гляди узнает страшную тайну, которую лучше не узнавать – из разряда «оставь, где лежало», но это ведь самое естественное чувство для такой вылазки.

В стороне шумно ударил из земли фонтан темной слизи, дурно пахнущие брызги попали Шнырю на лицо. Он шмыгнул за спины демонов, на ходу утираясь. Вслед за фонтаном высунулась округлая, как бугор, башка внушительных размеров.

– Горлопаны непритязательные! – крикнула она неожиданно тонким плаксивым голосом. – Пьянь невменяемая! Уши как свернулись в стручки, так они до сих пор стручками – из-за вас, вокалистов позорных!

По бокам на башке и впрямь алели продолговатые наросты, формой напоминавшие стручки.

– Кого это существо имеет в виду? – с прохладцей поинтересовался Тейзург, надменно щуря свои длинные глаза с золотой радужкой.

– Тебя, тебя, кого же еще! И дружков твоих окаянных из людского рода, с которыми вы тут втроем летали, песни орали! Уши-то до сих пор не развернулись…

Не дожидаясь реакции оппонента, башка ушла под землю. После нее осталась лужа вонючей слизи с рыхлым островком посередине.

– Сама ты куча из выгребной ямы! – запоздало выпалил обидевшийся за господина Шнырь.

– Лачея, погоди! – Харменгера бросилась к холмику, ее сверкающие золотые каблуки до основания погружались в мутную жижу. – Ответь на пару вопросов, я тебе за это кое-что дам! Тебе понравится!

Серебряный Лис повернулся к Тейзургу.

– Так вы и здесь отметились? По краешку летели или над Тугорратом?

– Вот этого не помню. Я был невменяем, но не от алкоголя – множественные переломы, травмы внутренних органов, кровь в буквальном смысле заливала глаза. Даже смена облика не помогла, слишком серьезные были повреждения. Просто чудо, что мы все-таки добрались до Ляраны и сумели открыть Врата. Было больно на пределе выносимого, и я боялся потерять сознание. Честно говоря, потому и подпевал Бруканнеру – для меня это был способ сохранить какой-никакой самоконтроль. Двоих Хантре не дотащил бы, он тоже был не в лучшем состоянии. Когда мы с горем пополам открыли Врата и вышли на дорогу, в нескольких шагах от ворот лечебницы, он сразу свалился в обморок, в обнимку с мастером. А я еще некоторое время держался и отдавал необходимые распоряжения, – Тейзург ухмыльнулся, и Шнырь тоже осклабился, радуясь, что его господин круче Крысиного Вора. – Если бы Тугорра атаковал, мы бы вряд ли смогли дать ему достойный отпор.

Лис в раздумье хмыкнул. Двое из его свиты перехватили Кема, который направился было к ближайшему разлому, с таким выражением на лице, словно ему посулили исполнение заветной мечты. Вернулась раздосадованная Харменгера – ей так и не удалось выманить Лачею и получить информацию.

– Что ж, предлагаю посмотреть на Тугоррат сверху, – сказал Тейзург. – Шнырь, Кем?

– Бери их с собой, – потребовал Серебряный Лис. – Кто еще полетит?

Вперед шагнула одна Харменгера. За спиной у нее и у Лиса распахнулись черные крылья с шипастыми отростками. Остальные мялись до тех пор, пока князь не ткнул пальцем:

– Ты, ты и ты!

Господин Тейзург перекинулся в летучее чудище, и Шнырь с Кемом забрались ему на спину.

– Если Тугорра себя обнаружит, сразу набираем высоту, – распорядился Лис. – Врассыпную не бросаться, бесполезно. Держим оборону группой, уходим по высокой дуге к ближайшему краю Тугоррата.

Шныря начало потряхивать, но оставаться в компании демонов без ихнего главаря – это куда страшнее, чем лететь на разведку вместе с господином. Вот Кему, похоже, речка по колено, море по пояс: взгляд ищущий, восторженный, и на губах блуждает такая улыбка, точно отвара китонских грибочков хлебнул.

– Шнырь, у тебя будет важная задача, – сказал Тейзург. – Ты глазастый, высматривай внизу Тугорру.

– Все высматривайте Тугорру, – велел своим Лис. – Кто заметит, кричи «полундра».

Все знают, как выглядит окно или зеркало, в которое засадили камнем? Уж Шнырь-то знал – случалось ему, хе-хе, ежели в охотку напакостить и подвернулось людское жилье без надежных оберегов. Посередке дыра, от нее разбегаются трещины. Вот так и выглядел Тугоррат: голое каменное плато, во все стороны расколотое, под колышущимся туманным пологом.

Сквозь грязноватое марево было видно и пустошь внизу, и текучий, как медленная вода, опрокинутый пейзаж на невообразимой высоте, заместо неба: Хиала – замкнутая сфера.

В том месте, откуда лучами разбегались трещины, что-то мерцало, словно там застряла упавшая звезда.

– Экая гадость… – процедил один из подданных Лиса, парень с рыбьей головой и устрашающими буграми мускулов, от него за дюжину шагов несло гниющей рыбой, а крылья у него были тоже перепончатые, но белесые и тускло-прозрачные. – Чуете, что за дрянь?

– Мы можем подлететь туда поближе? – отчаянно счастливым голосом спросил Кем – совсем у бедняги чердак снесло.

– Небось, оттуда прилетело, – Шнырь ткнул пальцем вверх, показывая на далекий перевернутый ландшафт с гребнями и кратерами.

Ему с этого сияния было ни хорошо, ни плохо. Звезды он и раньше видел, они полезные, светят по ночам вместе с луной.

– Не оттуда, – хрипло бросила Харменгера. – Это не принадлежит Хиале, оно пришло извне. Откуда оно взялось, хотела бы я знать?

– Называется, угадайте с трех раз, – буркнул Серебряный Лис таким тоном, словно он-то уже обо всем догадался.

– Красиво, – заметил Тейзург. – Безумно красиво. Положил бы в карман и унес, если б оно поместилось в кармане.

– Ну-ну… – фыркнул Лис. – Псих ты, Золотоглазый.

Может, между ними началась бы перепалка, но тут Шнырь углядел внизу Тугорру – и вовсе не такого большого, как рассказывали, всего-то с мелкую дворняжку размером, но в остальном в точности подходящего под описание.

– Полундра!

Трое Лисовых подданных тоже завопили, причем каждый показывал в свою сторону.

– Это я его первый увидел! – возмутился гнупи.

– Нет, я!

– А вон еще один сидит!

– Сколько их здесь?!

– Тугорра никак размножаться надумал и потомства наплодил?..

– Сам-то он где?!

– Может, это мелкое отродье его сожрало?..

– Попробую с ними поговорить, – решил Лис. – А вы, если что, прикройте мою задницу сверху.

Он опустился вниз, подковки его сапог звякнули о каменную поверхность. Крылья убирать не стал, чтобы при необходимости сразу взмыть в воздух.

– Князь Тугорра, я к тебе с разговором!

К нему отовсюду поползли, горестно пища, чешуйчатые клопы-переростки.

– Кто вы такие, и где князь Тугорра?

– Да я же перед тобой! – ответил хор писклявых голосов. – Будь ты проклят, Лис, за то, что водишься с этой тварью Тейзургом!

– У тебя ко мне какие-то претензии, великий, хм, неподражаемо великий Тугорра? – с издевкой осведомился Шнырев господин, спустившись пониже.

– Ишь ты, обходительный какой, когда трезвый! – захныкали обитатели плато, дружно пятясь к зияющей в сторонке норе, в которую запросто пролезло бы существо величиной не меньше быка. Из дыры тянуло застарелой вонью, как из пересохшей городской клоаки. – Сначала вы тут шумели, потом сверкнуло, а кто эту сволоту сюда притащил?!

– Постой! – крикнул Лис. – Эй, постойте!..

Но вся эта орава уже ссыпалась в нору, и наступила тишина.

– Я бы сказал, измельчал Тугорра, – хмыкнул господин. – Но самое грустное, он тоже считает, что я был пьян, хотя всю бутылку восхитительного флабрийского мы влили в мастера Бруканнера.

Направились в ту сторону, где сияло в тумане. Демоны приотстали, и Лису с Харменгерой приходилось подгонять остальных.

Когда добрались до проклятого места, Шнырь был разочарован: никакой застрявшей звезды там не оказалось. Трещины ветвились по каменному плато от одной-единственной небольшой расщелины – можно подумать, кто-то вонзил туда клинок, а потом выдернул. В самой середке они были тонкие, но чем дальше, тем больше раздавались вширь. И эта расщелина сияла, словно китонское стекло в лучах солнца. Вокруг валялось несколько грязно-серых чешуек, точь-в-точь таких, как у размноженного Тугорры, только побольше. Рядом на каменной поверхности светилось что-то еще… Будто бы отпечаток пары крыльев.

Шнырь хотел подойти ближе, но боязно стало, передумал. А Кем направился туда, как зачарованный, не глядя под ноги, едва не оступился в трещину. Удержать его никто не успел. Опустившись на колени, он вначале дотронулся кончиками пальцев до диковинного сияющего отпечатка, потом прильнул к нему, разрыдался и начал что-то бормотать.

– Отвратительно… – процедила Харменгера, хлестнув своим скорпионьим хвостом так, что взметнулось облачко пыли.

– Слушать тошно, – поддержал рыбоголовый.

– Кто-нибудь может его заткнуть?! – гнусаво спросил второй демон, похожий на вихлявую матерчатую куклу в человеческий рост. – Это за всякие рамки выходит!

А третий, с выступающим хребтом в пурпурную полоску, сварливо проворчал, обернувшись к Тейзургу:

– Бавсо прав, кто-то должен его заткнуть. Ты, Золотоглазый, цепляешься к тем, чьи манеры тебе не по нраву, а что позволяет себе твой слуга? Он оскорбляет наши чувства, Хиала – не то место, где можно молиться кому попало.

– Он не в себе, – невозмутимо заметил Тейзург. – Напоминаю для забывчивых, мы взяли его с собой, чтобы посмотреть на его реакцию.

– Вот и посмотрели, а теперь заткни его или я за себя не ручаюсь!

– Тирлан, угомонись, – прорычал князь.

Харменгера улыбнулась краешками иссиня-черных губ. Она тоже была недовольна поведением Кема, но ей как будто понравилось, что Тирлана осадили. Не иначе, зуб у нее на этого ящера, решил догадливый Шнырь.

– …В Овдабе я воровал, чтобы прокормиться, и чтобы Гренту прокормить, она не взломщица и не умела, как я. Иногда мы грабили богатых ребят, но мы никому не причиняли вреда… Старались не причинять… – невнятно бормотал Кемурт, давясь рыданиями. – Прости меня, я дурак… Я ведь не хотел ничего плохого, но есть хотелось, и другого выхода не было, или был, но я его не увидел… Дай мне сил и разумения, чтобы я и дальше никому серьезно не навредил, чтобы я увидел правильный выбор, если снова понадобится, я постараюсь…

– С кем это он так душевно толкует? – осторожно потянув господина за полу черного бархатного камзола с серебристо-фиолетовой вышивкой, спросил Шнырь. – С еще одним Тугоррой что ли?

– Не с Тугоррой, потом объясню.

– Уйми его, Золотоглазый, – потребовал Лис. – Видишь, моих ребят это бесит. Ты единственный из нас можешь туда подойти.

– Ладно. Только моего амулетчика не трогать.

– А если тронем, то что? – с угрозой осведомился Тирлан.

– Да все что угодно, – ухмыльнулся Тейзург. – Я ведь тоже не всегда готов за себя поручиться.

– Не тронут, – заверил князь. – Главное, прекрати это безобразие.

Маг подошел к парню, ухватил его за ворот и поставил на ноги.

– Кем, довольно. Идем.

Амулетчик с перемазанным мерцающей пылью лицом выглядел невменяемым, но все-таки подчинился. Тейзург увел его в сторонку, бросив на демонов предостерегающий взгляд.

А Шнырь подошел ближе, вглядываясь в сияние. Он странно себя чувствовал: словно внутри у него – там, где ничего никогда не было, на самом дне – что-то тревожно скреблось. Будто и не дно там вовсе, а дощатый настил, за которым провал, а дальше есть что-то еще… Будто идешь по темному коридору, а в конце его дневной свет, зимняя холодина и кто-то жалобно скулит…

Большая облезлая собака, грязно-белая в рыжеватых пятнах, морда и бок в крови, лежала на полу среди тряпья. За что они ее? Она же добрая, никого не покусала. Раньше была хозяйская, а когда состарилась, выгнали со двора, чтоб не кормить задаром, и она рылась на помойках. Он тоже искал еду на помойках, там и встретились, с тех пор ночевали вместе в ничейной развалюхе с выбитыми окнами, согревая друг дружку – вдвоем теплее. Если удавалось чего-нибудь найти или выпросить подаяние, он с собакой делился. А вчера вечером ее запинали какие-то парни, которые вышли из трактира, просто так, потехи ради. Он бросился защищать, его отшвырнули – раз, другой: «Не лезь под руку, малец, не то зашибем!» Он плакал и просил не бить, но вошедшие в раж пьяные парни только гоготали. Потом ушли, она осталась лежать на запятнанном кровью истоптанном снегу, еще живая, бока вздрагивали. Кое-как доползла до их «дома», он помогал ей, добрались к ночи, там она легла и больше не вставала. Только тихонько скулила, словно за что-то извиняясь, и лизала ему руки горячим шершавым языком. Он просил: «Не умирай, ладно? У меня же никого больше нет. Папа с мамой умерли, потому что заболели и денег не было, а дядя сказал, иди отсюда, не нужны дармоеды, а теперь мы с тобой вместе, я тебе завтра поесть принесу…» Уговоры не помогли. На следующее утро собака начала мелко дрожать, взгляд у нее стал мутный, не узнающий, лапы шевелились, будто пыталась бежать, а потом взвизгнула, выгнулась дугой, в последний раз дернулась и затихла. Он сидел рядом, оцепенев от горя. За что они ее? Она же была хорошая, добрых ей посмертных путей, никого не обижала, их тоже не трогала. Если б он мог, он бы поубивал их. Через день пришли мусорщики, мертвую собаку забрали, его обругали, один кинул ему недоеденный пирожок с капустой. Еда не лезла в горло, да и глотать было больно, уши внутри тоже болели, а за лбом как будто растопили печку. Он сгреб тряпье в кучу и лежал там, скрючившись, ему то становилось жарко, хотя дыхание клубилось белым паром, то начинал зябнуть и сжимался в комок от нестерпимого гложущего холода. Временами забывалось, что собаки больше нет, и тогда он искал ее на ощупь, чтобы приткнуться к теплому мохнатому боку, но потом вспоминал, что случилось, и всхлипывал от горя и бессильной злости. Он их ненавидел, мечтал отомстить – и этим парням, и другим таким же. Если б он только мог им отомстить! Он всех людей ненавидел, быть человеком – последнее дело…

– Шнырь, очнись!

– Ненавижу людей! – вцепившись в руку господина, взвизгнул Шнырь. – За что они собаку убили, что она им сделала, она была хорошая! Они совсем как те, которые с Шаклемонгом по городу ходили, так бы и выпил их кровушку, а кишки бы ихние в грязюку растоптал! Людишки дрянь, у-у, как я их ненавижу!..

– Ну, это еще куда ни шло, – заметил демон, похожий на тряпичную куклу.

– Расскажи, что тебе привиделось, – потребовал Тейзург.

Шнырь принялся рассказывать, давясь всхлипами.

– А можешь вспомнить, что было после этого?

Что случилось после, он без труда вспомнил – да оно никогда и не забывалось, это же был его день рождения!

Наступило неизвестно которое по счету утро, и он выздоровел: ничего больше не болело, ни голова, ни горло, даже было не слишком холодно, хотя за окном белел снег, а он сидел нагишом. Только дневной свет казался невыносимо ярким, резал глаза, аж слезы выступили, но если не смотреть в упор на заколоченный крест-накрест оконный проем, глаза не жгло. И еще у него всю одежку украли, пока болел, и обувку тоже. Вот кто украл: на куче тряпья скорчился исхудалый мальчишка лет семи-восьми, бледный, неживой, окоченевший. Вроде бы на кого-то похож… Ишь ты какой, присвоил его одежонку и тут же помер!

Живот подводило от голода, и он сгрыз, давясь, остаток мерзлого пирожка с капустой, найденный на полу среди мусора. Это не еда – страсть как хотелось мяса. Чтобы отправиться на поиски жратвы, надо что-нибудь надеть, голого на улице заругают, но снять свои вещички с мертвого воришки он почему-то не мог. Ни в какую не мог: запрещено Условием. Придется ждать, когда стемнеет.

Устроился в углу, обхватив острые худые коленки, и стал размышлять о том, как он отомстит людям. Когда скашивал глаза к переносице, что-то мешало. Надо же, нос у него вдвое распух и вырос – наверное, из-за того, что он переболел простудой.

Время от времени с улицы доносились шаги – все спешили мимо, но вот кто-то повернул к развалюхе. Заскрипели прогнившие ступеньки, потом скрипнула дверь.

На пороге стояла маленькая старушка в залатанном зимнем плаще. Заплатки были разноцветные – розовая, желтая, зеленая, белая в красный горох, из-под надвинутого капюшона виднелись серые кружева чепца, тонкие, как паутина. Длинный мясистый нос весь в рыжеватых веснушках, а глаза черные, блестящие, озорные. На руке у нее висела холщовая сумка с тряпочной картинкой, изображавшей крысу в полосатых штанах, которая держала в зубах ломоть сыра.

– Здравствуйте, сударыня, – вымолвил он испуганно.

– Здравствуй-здравствуй, – отозвалась старушка ласково. – Кому сударыня, а тебе тетушка. Нынче я всю ночь шила да тачала – так и знала, что кому-то пригодится обновка. На-ка, оденься.

Она достала из сумки зеленую курточку с деревянными пуговицами, серые суконные штаны и пару деревянных башмаков. Он поскорей натянул одежку – все пришлось впору. Башмаки тоже оказались удобные, хоть и выдолблены из дерева: нигде не жмут, не сваливаются, на ноге сидят не хуже, чем кожаные со шнуровкой, так и захотелось в них побегать. Он пробежался, топоча, по комнате, несколько раз подпрыгнул, перекувырнулся, снова пробежался туда-сюда – никогда еще у него не было такой отменной обувки!

– Ишь ты, какой шнырь, – засмеялась дарительница. – Значит, Шнырем и будешь. А меня зови тетушкой Весёлое Веретено.

– Меня зовут…

Сказал и тут же осекся: странное дело, он не помнил своего имени.

– Как я нарекла, так и зовут. Пойдем-ка, Шнырь, со мной. Небось проголодался, а я как раз мясной похлебки наварила.

В животе заурчало: неужто накормят?!

– Эй, ты куда? – окликнула Весёлое Веретно, когда он шагнул к двери. – Покуда день не закончился, негоже тебе на улицу нос высовывать, не то глазоньки разболятся. А как солнце сядет, колобродь сколько хочешь до рассвета. Иди-ка сюда, через подземелье пойдем.

Она толкнула неприметную дверцу в стене, которую он прежде почему-то не замечал. И тут он понял, что она вылитая тухурва, которая ходит по волшебным изнаночным тропкам и уводит непослушных детей, чтобы сварить их в котле, на съедение черноголовому народцу. Недаром говорят: где гнупи, там и тухурва, где тухурва, там и гнупи.

– Я знаю, кто вы и для кого похлебки наварили! – он с опаской уставился на распахнувшуюся дверцу, за которой была темень подполья и уходящие вниз ступеньки. – Там же гнупи…

– Вот дурачок! – добродушно рассмеялась тетушка Весёлое Веретено. – А сам-то ты кто, если не гнупи?

Этот день и себя, новорожденного, он помнил, а что было раньше – до недавних пор не помнил, как будто раньше вообще ничего не было. Торопливо пересказал это господину и Кему, который стоял возле них, но все еще был как зашибленный.

– Сколько лет после этого прошло?

shy;- Годочков семьдесят, не меньше… Уж я за это время всласть людям напакостил! А отомстил ли тем самым, не знаю, я же еще не был собой, когда это случилось, и все, что до дня рождения было, как в туман провалилось. Похожим на них я пакостил и так, и сяк, может, и им от меня чего перепало…

– Месть – это прекрасно, – согласился господин. – Шнырь, было бы нечестно, если бы я утаил от тебя открывшуюся возможность. Я не сторонник той назойливой честности, которая родная сестра занудства – привет сущностям, с которыми только что пообщался Кем – но здесь особый случай. Ты сейчас на развилке и можешь переиграть. Если захочешь. Допускаю, что это тебе подарок от Госпожи Вероятностей – за то, что ты насолил Дирвену. Ты можешь вернуться. Для этого тебе надо подойти к отпечатку и снова погрузиться в события, которые случились перед твоим днем рождения. В этот раз я не буду тебя оттуда выдергивать – дойдешь до конца.

– И я вернусь… туда? – осипшим от ужаса голосом выдавил Шнырь. – В то самое прошлое?..

– Нет, в прошлое не вернешься, все не так страшно.

– А что тогда будет?

– Ты умрешь, как гнупи, и снова родишься в мире людей человеческим ребенком.

– Не-е-ет!..

Шнырь в панике так заорал, что демон Бавсо от неожиданности шарахнулся и наступил на скорпионий хвост Харменгеры, которая в ответ хлестнула его этим хвостом по ногам, точно бичом.

– Нет уж, не хочу я к людям, и человеком родиться не хочу, еще чего не хватало! Мерзнуть да рыться в помойках, еще чего, не променяю я славную вольную жизнь на людское прозябание…

– Выбор за тобой. Я-то буду только рад, если останешься. Но в новой человеческой жизни тебе должно повезти больше, чем в прошлый раз. После того, как ты столько времени принадлежал к волшебному народцу, ты, скорее всего, родишься магом.

– Нет! – угрюмо и жалобно возразил Шнырь. – Быть человеком – даром не надо, потому что не бывает ничего хуже! Лучше побейте меня, ежели за что-нибудь осерчали, только не уговаривайте!

– Да не собираюсь я ни бить тебя, ни уговаривать. Я всего лишь рассказал тебе об открывшейся возможности, ничего не утаивая.

– А я категорически отказался, – буркнул гнупи, чуток успокоившись.

Рано обрадовался: господин и впрямь больше не уговаривал, зато теперь на него насел оклемавшийся Кем. Оказалось, он все слышал, пусть и выглядел, как по голове треснутый, и с какого-то перепугу решил, что должен во что бы то ни стало убедить Шныря «вернутся к людям».

– Да я и так возле людей верчусь! Тут в чашку с недопитым чаем плюну, чтоб у раззявы настроение испортилось, там по стеночке пробегу, топоча, чтобы разбудить да напугать кого-нибудь в полуночный час. Где люди поселятся, там, хе-хе, и мы тут как тут!

– Я не это имею в виду! До того как стать гнупи, ты был человеческим ребенком, и ты должен вернуться в человеческую жизнь, чтобы развиваться и двигаться к Свету. Если ты однажды соприкоснешься со Светом, ты сразу поймешь, как это важно!

– Помер тот ребенок, а я взамен него появился.

– Это ты был тем ребенком, ты заблудший дух, и я хочу тебе помочь…

– Не подходи, а то чем-нибудь кину! Ну чего ты такой прилипала?! Господину нажалуюсь! Господин, скажите ему, чтоб не цеплялся, он еще хуже рыжего ворюги!

– Ангел Света – не ворюга! – трепетным голосом возразил сбрендивший амулетчик.

– А крыску мою кто спер, ежели не он?! Я же тебе про крыску рассказывал!

– Забудь о крыске, ты должен стать человеком и обратиться к Свету!

– О крыске забыть?!!!

В конце концов Шнырь начал от него, приставалы, бегать. Из Кема бегун неважнецкий, и если бы в тот достопамятный день ему не встретился Шнырь, он бы нипочем не спасся с украденным всевластным амулетом от короля Дирвена. Вдобавок Дирвен ему тогда по ногам врезал – магический удар, просто так не вылечишь, и хоть он получил помощь от магов-лекарей, до сих пор малость прихрамывал. Амулеты придавали ему сил и снимали боль, без них Кему пришлось бы туго. Убежать от него легче легкого, даже неинтересно…

Вскоре Шнырь понял, что недооценивал преследователя: и откуда у него столько прыти взялось – ни намека на хромоту! Хотя гнупи ему все равно не догнать.

Пока они нарезали круги, высокое общество совещалось. Носившийся сломя голову Шнырь улавливал обрывки разговора:

– Судя по отпечатку, принял истинный облик всего на миг…

– И мечом один раз, но Тугорре хватило…

– А кто его сюда притащил? Тейзург, не изображай, что твое дело сторона!

– Господа, не понимаю ваших претензий. Тугорра для всех создавал неудобства, а теперь Тугоррат – свободная территория, которая может стать вашей…

– Пока здесь эта жуть, на Тугоррат никто не позарится. Тебя-то не припекает, ты забыл, каково это, ты давно уже не демон!

– Милый Бавсо, порекомендовал бы воздержаться от таких заявлений.

– Сколько пройдет времени, пока оно рассеется?

– Да оно теперь будет тут сиять целую вечность! Отметился, называется! Вот за это и не выношу светлую шваль…

– Акетис об этом знает? Рассказать ему, что позволил себе один из их братии…

– Все он знает, только не станет ничего делать. Этот псих себя не контролировал, какой с него спрос, а Акетису на руку: теперь начнут сюда сползаться те, кого он собирает по всей Хиале.

– А может, он с неосознанным умыслом?!

Все загалдели разом, изрыгая такую хулу, что Шнырь аж поежился на бегу.

– Погоди! – крикнул ему запыхавшийся Кем. – Выслушай меня!

– Десять раз подряд выслушал!

– Обещай, что подумаешь об этом!

Гнупи уловил, что догоняльщик готов пойти на попятную.

– Если пообещаю, отстанешь?

– Тогда мы позже вернемся к этому разговору, после того как ты хорошенько подумаешь!

– Заметано! Я подумаю!

Смекалистый Шнырь перехитрил его: во-первых, подумать о чем-то – еще не значит на это самое «что-то» согласиться, а во-вторых, он ведь обещал подумать, а не вернуться к разговору. Когда уговариваешься с волшебным народцем, держи ухо востро.

– Эй, Кем, хромать-то чего перестал? Раньше что ли притворялся?

– Не притворялся я, у меня после того удара ноги болят… Болели… Погоди… – на его физиономии появилось озадаченное выражение, он начал топтаться, ходить туда-сюда, несколько раз подпрыгнул на месте и наконец потрясенно сообщил: – Теперь не болят, даже если амулеты не активированы! Совсем не болят… Вот это да!..

Между тем демоны решили, что отпечаток крыльев и сияющую трещину надо завалить камнями, которые можно добыть в расселинах. Сказано – сделано. Принялись за работу, один господин Тейзург с невозмутимым видом стоял в сторонке, и всяк его попрекал, а он отвечал, что не хочет испачкать свои манжеты из китонских кружев.

– Ты облик смени, тогда ничего твоими манжетам не сделается! – пропыхтел рыбоголовый, таща мимо него здоровенный валун.

– Господа, я готов принять участие в вашем, гм, проекте по облагораживанию ландшафта, но за достойную оплату.

– Тот день, когда ты перестал быть демоном, был скорбным днем для людского мира и величайшим праздником для Хиалы, ни один из нас в этом больше не усомнится!

– О, правда? Ты умеешь польстить…

А потом Харменгера крикнула:

– Лис!.. Лис… Ты вляпался!..

Демоны соорудили пирамиду из выломанных камней, но она получилась шаткая и развалилась – прямо на тех, кто пытался ее выправить. Не досталось одной Харменгере, которая в это время тащила новый валун, остальных посшибало с ног. Им это нипочем, раны затягивались на глазах, но у Лиса остался на руке мерцающий след, как будто мазок волшебной светящийся краски. Он попытался его стереть – без толку, это сияние еще и на пальцы налипло.

– Стой! – рявкнула Харменгера. – Не так!

Остальные трое попятились. Самым непроворным оказался рыбоголовый, его-то демоница и сцапала за загривок, смяв хрустнувший плавник. Подтащив ближе к Лису, чиркнула по горлу лаково черным когтем. Из раны фонтаном ударила темная зловонная кровь, так что князя Хиалы окатило с головы до носков щегольских сапог. Шнырь на всякий случай юркнул за господина Тейзурга.

– Теперь лучше? – деловито осведомилась Харменгера.

– Да, – хрипло бросил Лис.

Постороннее сияние с его белой кожи исчезло.

Отшвырнув рыбоголового, демоница слизнула брызги крови со своей трупно-синей руки с будто бы вытатуированным узором. Пострадавший демон хрипел, булькал, зажимал рану от уха до уха, но помирать вроде не собирался. В разрезе что-то шевелилось – то ли срастались располосованные ткани, то ли внутри у него еще жильцы обитают.

– Надо с этим покончить, – распорядился князь. – Башню городить незачем, навалим камней в несколько слоев и довольно.

– Жаль, башня выглядела бы эффектней, – заметил Тейзург тоном пресыщенного зрителя.

На него бросали такие взгляды, что Шнырь забеспокоился: вдруг они всем скопом накинутся и поколотят доброго господина?

Наконец дело было сделано: получился круг из валунов, словно замостили болотце.

– А если кто-нибудь раскопает? – с сомнением предположил Бавсо.

– Кто же в здравом уме сунется это раскапывать, – фыркнул Лис. – Золотоглазый, ну ты и язва. Припомню.

Господин широко ухмыльнулся и развел руками.

К великому облегчению Шныря, после этого они в Нижнем мире надолго не задержались, прямиком вернулись домой. Кем помалкивал, глаза у него так и светились, точно не в Хиале побывал, а на празднике. Так и ушел, счастливый, с таким видом, будто он и здесь, и не здесь.

– Господин, что ж это за напасть такая была? – тихонько поинтересовался гнупи, когда амулетчик убрел по коридору.

Расскажет или нет – дело хозяйское, а за спрос не бьют.

– М-м, как бы тебе объяснить, Шнырь… Среди множества сущностей, обитающих в мирах и за пределами миров, есть те, кого называют светлыми, или ангелами, и наш друг Хантре по своей истинной природе – один из них. Хотя сам об этом не помнит. Давно уже не помнит. Когда мы после Накопителя летели через Хиалу, нас, очевидно, понесло через Тугоррат, хотя будь я в здравом уме и твердой памяти, выбрал бы другой маршрут. Могу только предполагать, что случилось дальше. Тугорра поймал нас туманными щупальцами и потащил вниз, чтобы сожрать. Когда мы были на волосок от гибели, Хантре принял свой истинный облик – судя по единичному отпечатку крыльев, всего на мгновение – и ударил ангельским мечом. Тугорре настал конец, его плато вдоль и поперек треснуло, а трое невменяемых странников с задорными песнями полетели дальше. Шнырь, не сомневайся, я был трезвый, хотя и сильно избитый.

– Еще б я усомнился, господин! – горячо заверил Шнырь. – Но как же Тугорре настал конец, если вон их сколько там бегает…

– Настоящего Тугорру Хантре прикончил, а уменьшенные копии Тугорры – это все те, кого он раньше поглотил. Они были его пленниками, находились в его утробе и отождествляли себя с ним, питая его своей энергией – пока его не настиг конец. Они до сих пор не опомнились и считают себя Тугоррой. Брр, как подумаю, что нас ожидала та же участь… Не удивительно, что у Хантре от такой перспективы все предохранители сорвало. Демоны Хиалы не нападают на Стражей, но Тугорра, видать, совсем спятил.

– Вот оно что… А эти самые светлые – они как маги-перемаги из Светлейшей Ложи? И Шаклемонг тоже говорил, что делает всякое во имя Света, а рыжий его зарезать собирался, хоть и ангел… Вот славно, что мы тогда крысокрада опередили, и я печеночку Шаклемонгову сварил в котелке да съел! – гнупи облизнулся. – Только невдомек, почему те и эти называются одинаково, а делают разное…

– О, Шнырь, это у светлых любимая больная мозоль, – ухмыльнулся господин Тейзург. – Во многих мирах хватает практичных магов и шаклемонгов, которые утверждают, что они действуют во имя Света. Как относятся к этому истинные светлые сущности – ну, ты сам видел, как Хантре реагировал на Шаклемонга. И что он думает о Светлейшей Ложе, для нас с тобой тоже не секрет.

– А чего ж они тогда не наваляют тем, кто норовит к ним примазаться? Запросто бы наваляли…

– Не могут, ибо это будет недопустимое вмешательство в бытие других сущностей, палки в колеса чужому развитию, нарушение естественного хода вещей и так далее. Поэтому приходится им скрепя сердце терпеть все измывательства над своей репутацией. Могу представить, как ликовал Акетис в глубине своей ангельской души, когда я потребовал суда и сдал ему с потрохами главу Ктармы. Наверняка он давно мечтал добраться до мерзавца, но, увы, по собственному произволу не мог это сделать. Можно считать, он теперь мой должник, хотя вряд ли признает это вслух.

– Он тоже из них?

– Он и Тавше. Эти двое в Сонхи то ли командированные, то ли волонтеры, направо и налево причиняют добро, но ни шагу за рамки должностных инструкций. Сила Тавше, которую может призывать Зинта, имеет ту же природу, что и сила, убившая Тугорру.

– Чудно… Одна богиня Милосердия, а другой бог Смерти!

– Они оба боги милосердия, только Тавше занимается живыми, а Акетис мертвыми – собирает в Хиале тех, кто растерялся и заблудился, отнимает у демонов игрушки.

– Это же нехорошо – игрушки отнимать!

– Совершенно с тобой согласен, Шнырь, но светлые полагают, что духи, даже самые никчемные, не должны становиться игрушками для других сущностей. И это одна из тех областей, где им не возбраняется лезть в чужие дела, так что Акетис вовсю тиранит бедных демонов Хиалы.

– Ишь ты, какой злой, совсем как рыжий, который у меня крыску отобрал! То-то они из одной шайки…

– Между ними есть принципиальная разница. Эти сущности бывают двух видов: формалисты и чокнутые. Первые неукоснительно выполняют обязательные для них правила, а вторые не могут спокойно выносить чужие страдания и сходят с ума. Они забывают, кто они такие, и живут среди людей, как люди. Светлые боги Акетис и Тавше – из формалистов, а наш друг Крысиный Вор – сам понимаешь кто.

– Тогда из которых остальные боги – формалисты или чокнутые?

– Прочая пестрая компания сонхийских небожителей – сущности иной природы, и это к лучшему, иначе здесь было бы не так интересно. Ангелы нередко становятся Стражами миров, но бывают и другие Стражи. Похоже, что нынешняя Хранительница Сонхи – из других, недаром при ней так вольготно живется волшебному народцу.

– Ух, сколько много вы знаете, господин! – восхитился Шнырь.

– Я собирал информацию, чтобы понять, что представляет собой Хантре. Если надумаешь сделать то, о чем мы говорили, можешь воззвать к Акетису – он контролирует те тропы, по которым тебе нужно будет пройти.

– Нет уж, ни в какую не надумаю! Об одном жалею, что не сыскать мне сейчас тех самых, которые собаку побили.

– Поверь, Шнырь, я тебя хорошо понимаю. Когда ты видишь, как пытают и убивают того, кто тебе дорог – это очень больно, – радужка глаз Тейзурга, перед тем задумчиво сощуренных, так и полыхнула золотой лавой. – Крысиный Вор – редкий подлец.

– Он кого-то у вас запытал и убил? – ахнул гнупи.

– Нет, Шнырь, это его убили. А я в это время стоял на посмертной тропе, но все видел… Меня они не получили, я воспользовался «клинком жизни» – и он должен был уйти так же. Мы с этим мерзавцем заранее договорились, но он позволил им захватить себя живым. Он мог не допустить того, что случилось дальше, но потерял голову из-за гибели жителей города, который мы защищали. Он отвратительно уязвим, это общая беда всех чокнутых ангелов. Этого я ему никогда не прощу.

– Подлец и есть! Когда собаку убили, у нее не было сил убежать, и потом она не могла не умереть. Если б могла, она бы выздоровела и со мной осталась, а рыжий, значит, мог не допустить, чего там случилось, и все равно допустил?

– Вот именно, Шнырь. Кстати, есть один старый должок, который я не взыскал до конца, еще с тех времен… Помнишь трех оборванцев, которым вы досаждали перед тем, как впервые столкнулись с Крысиным Вором? Одного из них уже нет в живых, но двое уцелели, надо будет разыскать их. Пусть не надеются, что они от меня избавились.

– Небось понадеялись, что вы про них забыли, тут-то вы их и найдете, ха-ха! А Кем на том месте, где сияло, Крысиному Вору молился?

– Скорее уж его начальству. При таком ударе открывается канал, который исчезает не сразу, так что мои милейшие друзья из Хиалы еще долго будут обходить Тугоррат стороной. Что же касается Кема… Придется искать нового взломщика, наши дороги неминуемо разойдутся. Гм, вот интересно, сообразит ли он, что воровской бог Ланки ему больше не покровитель? Он ведь попросился на службу к Свету, а на двух стульях не усидишь.

– Страсть как интересно, – поддакнул Шнырь.

– Только не говори ему об этом. Любопытно посмотреть, что будет дальше, не стоит нарушать чистоту эксперимента.

– Само собой, не стоит!

Если господин запретил о чем-то говорить, Шнырь нипочем не мог об этом сказать: наложенное Тейзургом заклятье словно на замок ему рот запирало.

– А можно попросить крысокрада, чтобы показал тот меч, которым он Тугорру укокошил?

– Не покажет. Даже не поймет, о чем ты спрашиваешь. Этот меч – его атрибут, когда он в своем истинном облике.

Хантре встретился ему вечером в коридоре – направлялся в сторону кухни, не иначе, за жратвой.

– Рыжий – чокнутый, рыжий – чокнутый! – задразнил его Шнырь. – Сам господин сказал, что ты чокнутый!

– Для меня его мнение не новость, – процедил Крысиный Вор.

Устроились за столиком в дамском зале «Алендийской слойки». Целую вечность назад – на Солнцеворот минувшей зимой – они провожали здесь уходящий год, и хоть бы одна почуяла, что случится дальше… С Шаклемонгом песчаная ведьма разделалась бы в два счета, но кто же знал, что этот полоумный болтун, герой скандалов и анекдотов, может стать по-настоящему опасен?

– Добрых посмертных путей Марлодии! – нарушила печальное молчание Плакса Флаченда.

Она уже не была такой плаксой, как раньше: после жизни в катакомбах поняла разницу между ерундовыми поводами для слез и настоящими неприятностями. Вдобавок начала со вкусом одеваться и в разговорах намекала, что у нее появился романтический поклонник: все бы ахнули, если б узнали, кто это, но она сохранит его имя в тайне – «все равно вы мне не поверите!» Оставалось надеяться, что помощница секретаря Верховного Мага не связалась с каким-нибудь проходимцем, интересы которого далеки от романтики, или с иностранным шпионом. Впрочем, Крелдон наверняка в курсе, а если сравнить Флаченду прежнюю и Флаченду теперешнюю, наличие кавалера пошло ей на пользу.

Четыре ведьмы взяли бокалы с поминальным вином. Марлодию, их однокашницу, убили шаклемонговцы.

– И всем остальным, погибшим от рук этой дряни, добрых путей, – сказала Хеледика, наливая по второму разу.

Раньше на стенах висели картины, изображавшие изысканных барышень, поедающих всевозможные лакомства, а сейчас только новые обои с розами, и запах клейстера все еще не выветрился.

– И добрых путей всем, кто преждевременно ушел, – тихо вымолвила Улинса.

Ее левый глаз закрывала льняная повязка, а лоснящаяся от льняного масла щека, если присмотреться, казалась зыбкой, как отражение в воде. Зато следа от ожога не видно. Со временем восстановится и глаз, и кожа, но пока то и другое лучше прятать. Ее нашли в подвалах дворца вместе с другими узниками. Позже выяснилось, что льняную ведьму сдали свои же родственники – рассчитывали таким образом откупиться от неприятностей, да прогадали: теперь им предстоит выплатить немалый штраф за сотрудничество с узурпаторами. А старая бабушка, пытавшаяся защитить Улинсу, до ее освобождения не дожила, сердце не выдержало.

Ледяная ведьма Шенодия помалкивала. Она не была ни героиней сопротивления, как Хеледика или Флаченда, которая ухаживала в катакомбах за больным Крелдоном, ни жертвой узурпаторов. Во время смуты она старалась не привлекать к себе внимания и оказывала услуги по части замораживания продуктов поварам вельмож, переметнувшихся на сторону Дирвена. Платили гроши, зато не трогали. Теперь иные из товарок посматривали на нее косо – «приспособленка!» – хотя обвинять Шенодию в предательстве не было повода. Когда Эрчеглерум, сменивший Шаклемонга на посту королевского советника, затеял провокацию против ведьм, дворцовый повар предупредил ее об этом, и она пыталась предупредить остальных, но ее не послушали – а сейчас попрекали тем, что она «осталась в стороне», «позаботилась о себе», «не пострадала».

Хеледика взяла Шенодию под защиту. Пусть попробуют ей что-нибудь сказать поперек. Когда попробовали, она объяснила, что, во-первых, бороться против узурпаторов и поддаваться на провокации узурпаторов – это разное, не надо путать то и другое. Во-вторых, если пострадавшим нечем похвалиться, кроме того что они повелись на провокацию и в результате пострадали, не такая уж это великая заслуга. И наконец, в-третьих, если мы начнем выискивать, кого бы назначить во враги и затравить – чем мы лучше шаклемонговцев?

Порой она задумывалась о том, что не будь за спиной у Шаклемонга толпы «активистов», готовых по первому зову громить, калечить, убивать, он бы так и остался безвредным старым брюзгой. Все дело в открывшихся возможностях – и в том, что нашлось немало желающих присоединиться. С одним из них песчаной ведьме довелось побеседовать.

Ее привлекли к поимке шаклемонговского десятника, активного участника расправ, прятавшегося в тунских песчаных карьерах. От Аленды до Туна полчаса на поезде. Амулетчик полицейской группы, парнишка лет пятнадцати, за два дня так и не сумел выследить беглеца – тот пользовался воровскими артефактами, позволяющими скрываться и уходить от погони. С амулетчиками у возродившейся Ложи было туго: часть их переметнулась на сторону Дирвена, а после свержения самозваного короля кто разбежался, кого отправили в серые пределы. Лояльных не хватало, так что приходилось посылать на задания недоучившихся юнцов.

Сняв ботинки, Хеледика соскользнула по крутому сыпучему склону и босиком направилась в нужную сторону. Налетавший порывами теплый ветер гонял песчинки, трепал ее штаны и куртку: в Аленде она работала на разборе завалов и поехала в Тун в вагоне первого класса, не переодевшись. Ей было хорошо – наконец-то она в своей стихии. Остальные не могли спуститься в карьер тем же путем и двинулись в обход по серпантину.

Беглый шаклемонговец ночами промышлял по окрестным деревушкам, а днем отсиживался под солдатским походным плащом, который благодаря амулетам был неотличим от окружающий среды. Разве такой уловкой собьешь с толку песчаную ведьму?

Он попытался сбежать, но песок выскальзывал из-под ног, вздымался волнами, ударял под колени.

– Договоримся?

Взгляд испытующий: проиграл, но не сдался.

– О чем? – без интереса спросила ведьма.

Вдали, среди залитых солнцем серовато-желтых складок, маячили крохотные фигурки – это спешил полицейский наряд.

– У меня деньги припрятаны. Много. Если дашь мне уйти, половина будет твоя. Богами и Псами клянусь, не обману.

– Да мне и жалования хватает. Зачем вы измывались над людьми, зачем убивали? Говори!

Чтобы услышать правду, она использовала песчаную ворожбу, совсем чуть-чуть, в таком месте много не требуется. Его и прорвало:

– Ненавижу девок! Все ваше женское племя ненавижу, все вы грязные потаскухи, мажетесь, наряжаетесь, красуетесь, посмотришь на такую – сразу встает, эта паскуда словно ключик у тебя в заводе поворачивает! А то еще руки оголяют, ноги из-под юбок выставляют, у той плечи наружу, у этой спина, сама идет – задом вертит, всюду ваши завлекушки, хоть по сторонам не гляди. Вся грязь и мерзость от вас. Одни всем дают, грязные подстилки, другие, цацы такие, не дают, только дразнят, верно Шаклемонг говорил, весь срам от вас происходит! Вас надо бить, убивать, держать как скотину, чтоб не фуфырились и готовы были услужить, чтобы знали свое место! Я хоть кому-то из вас отомстил! А магички и ведьмы хуже всех, побольше воли забрали, и потому в вас больше всего грязи и мерзости, я отомстил каждой, которая мне попалась…

Тут он поперхнулся песком и закашлялся.

– Тогда плохи твои дела, – холодно сказала Хеледика. – От грязи и мерзости ты никуда не денешься, потому что эта грязь не снаружи, а у тебя внутри. Ты смотришь на других людей – и ничего не видишь, кроме своего отражения. Если бы ты хотел избавиться от этой гнили, ты бы начал с себя. Твой учитель Шаклемонг тоже всю жизнь копошился в грязи, которая заполняла его душу, а винил других. Эта мерзость так и лезет из тебя с каждым словом, поэтому лучше помалкивай.

Он попытался что-то сказать в ответ, но песчаная удавка сдавила ему горло.

Подоспели служители закона, один из них подал Хеледике ее запыленные ботинки. Обуваться не стала, пошла босиком, приотстав от остальных. Ноги по щиколотку погружались в песок, словно в теплую воду – хотя при желании она могла бы шагать по песку, как по паркету, не оставляя следов.

Вдали на склоне виднелись в полуденном сиянии красные и зеленые крыши Туна. Песок нагрелся, как утром в Олосохаре, и поднявшееся у нее в душе смятение уходило.

Когда выбрались из карьера, арестованного повели в участок, а она, обувшись, направилась к железнодорожной станции. Постепенно ей удалось восстановить свою внутреннюю гармонию. Не иметь ничего общего с такими, как ее недавний собеседник, не допускать их в свою жизнь, чтобы всякий из них, шагнув к тебе, натыкался на невидимую стенку. Если сделаешь шаг навстречу, поддавшись жалости или корысти – влипнешь, как муха в паутину.

Ведьмам принесли десерты, разговор вертелся вокруг того, кто из выживших чем занимается, потом зашла речь о модных лавках – какие из них были разгромлены и неизвестно, откроются ли снова, а какие вовсю торгуют. Заскучавшая Хеледика перебирала в уме благовидные предлоги, чтобы распрощаться, и тут пришла мыслевесть от Орвехта: он получил посылку и должен кое-что ей передать, пригласил зайти сегодня, если найдется время.

Вниз вела лестница с битой лепниной shy;- еще не отреставрировали после смуты. Хозяйка заведения извинялась, что выручки пока хватило только на окна и обои.

В зале на втором этаже она услышала знакомые голоса. Впрочем, близкое присутствие Кемурта она еще раньше почувствовала, ему теперь от нее не скрыться. Сидят с Зомаром за крайним столиком и вовсю спорят, а в кружках перед ними стынет крепко заваренный чай, судя по аромату – «Сиянская полночь».

– …Послушай, Кем, человеколюбие – это хорошо, но ты вникни в значение слова: человеколюбие. Речь идет о милосердии к людям. Именно из человеколюбия я убивал и буду убивать любую нечисть. Да ты вспомни тех амуши, которые куражились в Аленде – сам же кое-кого из них прикончил. И правильно сделал. А на что я в Исшоде насмотрелся, об этом не за чаем рассказывать.

– Бывают же безобидные – чворки, флирии, джубы. Этих-то за что?

– Все они заодно. Те, которые якобы не опасны, всегда готовы своим посодействовать, я не раз это наблюдал. Я знаю, о чем говорю.

– Я слышал, когда вы с Орвехтом в Гунханде спасались от слуг Лормы, вас выручил джуб.

– Потому что хотел с кем-нибудь поиграть в сандалу, и достопочтенный Орвехт его на этом поймал. Не тот пример.

– А знаешь, откуда берутся гнупи?

– Тебе сказать формулировку из учебника? Возникают в результате завихрений магических потоков и спонтанного образования магических сгустков, которые уплотнятся до степени физического воплощения, при условии, что общая численность гнупи в Сонхи на момент воплощения не превышает порогового значения. Проще говоря, появляются сами собой.

– Я не об этом. Ты в курсе, что духи умерших детей, которые столкнулись с жестокостью и несправедливостью, и перед смертью мечтали отомстить, могут стать гнупи? Про одного такого я знаю наверняка.

Помолчав, Зомар угрюмо произнес:

– Это плохое посмертие. Надо желать каждому уходящему добрых посмертных путей.

– Ему не пожелали, никого не было рядом, когда он замерз насмерть, больной и голодный. И чтобы при жизни ему помочь, тоже никого не нашлось. У нас в Овдабе закон о Детском Счастье дурацкий, это из-за него я подался в бега и стал вором, вместо того чтобы ходить в школу. Но все-таки не совсем дурацкий, у нас осиротевшего ребенка забрали бы в приют, а там хотя бы кормят и лечат. На улицу бы не выкинули, за это в Овдабе засудят.

– Скорее всего, теперь и в Ларвезе многое переменится. Верховный Маг и его Ближний Круг – это не прежние архимаги, которым было плевать на всех, кроме себя. А то, что дух человека может воплотиться в ком-то из народца, известный факт, и это не отменяет того, о чем я говорил. Народец враждебен людям, одни по мелочам, другие калечат и убивают. С этим ничего не поделаешь, Кем.

– Я вот думал о том, почему народец нам враждебен? Если почитать про другие миры, не везде так. В книгах насчет этого пишут, что нам не повезло, но, может, везение тут не причем? Волшебный народец – наше отражение, каковы люди, таков и народец. Возьми Аленду в период смуты, разве она сильно отличалась от Исшоды? При условии, если бы шаклемонговцев и всю остальную дрянь, которая примазалась к Дирвену, заменить на амуши?

Зомар некоторое время молчал и наконец кивнул в знак согласия.

– Вот видишь, – продолжил Кемурт. – И если больше станет людей, которые меняются в лучшую сторону, может, народец вслед за ними тоже начнет меняться? Только люди первые должны стать другими – как головной вагон с ходовыми артефактами, который тащит за собой остальной поезд.

– И что мы, по-твоему, можем для этого сделать? – невесело и с ноткой сочувствия поинтересовался собеседник.

– Пока не знаю. Но хотелось бы понять, что можно сделать.

Хеледика скользнула мимо по лестнице. Вначале собиралась поздороваться, но у амулетчиков свой разговор, лучше не мешать им.

Снаружи расцвел в полнеба янтарно-пыльный закат. Птицы сидели по карнизам, недовольно нахохлившись – сейчас не их время: над улицами клубились, уплывая в южном направлении, облака цвета кофе и жжёного сахара.

На бульварах и в скверах устроились художники с мольбертами: запечатлеть «неповторимую красоту момента», которая закончится вместе с работами по расчистке города от завалов. Кое-где стояли ничейные мольберты, перевязанные крест-накрест траурными лентами – словно заколоченные окна в опустелых домах. Из-под лент торчали увядающие цветы. В память о тех, кого убили во время смуты.

Хеледике подумалось: если бы и впрямь было возможно то, о чем говорил Кемурт… Но он идеалист, мир просто так не переделаешь.

В последние несколько дней он перестал хромать и неуловимо изменился. Будь его покровителем не Хитроумный, а Милосердная, песчаная ведьма решила бы, что он не сегодня-завтра станет лекарем под дланью Тавше – как будто у него появилось внутреннее сияние наподобие того, что есть у Зинты. Но Кем ведь не лекарь, и где воровской бог Ланки, а где милосердие? Узнать бы, что с ним произошло, но о таком не спрашивают, захочет – сам расскажет.

На востоке виднелась над крышами иззелена лиловая полоска летних сумерек, не потревоженных людским вмешательством. Хеледика направилась в ту сторону. Орвехт и Зинта снимали домик на улице Бешеных Ласточек, неподалеку от лечебницы при храме Тавше. На стенах цветные полоски обережного орнамента – маг собственноручно вернул им надлежащий вид. Между первым и вторым этажом затертый след лепной гирлянды. На подоконнике с царственным видом разлеглась Тилибирия.

Зинты не было дома – поехала навестить Нинодию. На кухне звякала посуда, в коридор выглянула матушка Сименда, вернувшаяся на службу к Орвехту. Увидев, кто пришел, приветливо заулыбалась. Все как раньше, только дом другой. На мгновение сердце у Хеледики сжалось, но это была вчерашняя боль – главное, что все они уцелели, включая кошку, живы-здоровы, и скоро их станет на одного больше.

Суно Орвехт выглядел усталым, но это привычное, у него всегда было много работы. Тем более, сейчас он занят поисками денег и ценностей из Королевского банка, украденных Чавдо Мулмонгом. К песчаной ведьме уже обращались, да она ничем не смогла помочь: Мулмонг знал о ней и, видимо, позаботился о том, чтобы не оставить никаких зацепок для ее ворожбы.

– Посылку с севера привезли, – маг поставил на стол деревянный ящичек. – Здесь и для тебя кое-что есть.

Внутри два отделения. В том, что побольше, лежал листок дорогой желтоватой бумаги: «Возвращаю Вам долг», а мешочек с монетами уже перекочевал в другое место. В меньшем отделении бархатная коробочка и еще одна записка: «Прошу передать Хеледике».

– Я проверил, все чисто.

– Я и не сомневалась.

– А вот это напрасно, – хмыкнул Орвехт. – Сомневаться и проверять – не лишнее, в особенности если речь идет о наших овдейских друзьях. Я правильно понимаю, что ты узнаешь ее под любой личиной и всегда сможешь определить ее местонахождение?

Хеледика кивнула, скромно опустив ресницы.

– Значит, этой барышне есть резон от тебя избавиться. Уж такая наша работа, ничего не попишешь.

В коробочке была брошь из северного янтаря: словно капля загустевшего солнечного света, и внутри что-то темнеет… Миниатюрная веточка с обломанными хвоинками.

Хеледика взяла ее на ладонь и как наяву услышала шум ветра в овдейских соснах.

В полутемной комнате царил кавардак, словно в гримерке примадонны накануне премьеры. Пахло лекарствами, пудрой, ликером, нездоровым потом, духами, конфетами и перегаром. В кресле развалилась Нинодия Булонг в заношенном кружевном капоте: огромный живот вздымается холмом, кокетливая россыпь завитых локонов, набеленное лицо как размякшая восковая маска.

– Опять пила?! – спросила Зинта с порога.

Да простит ее Милосердная за то, что поддалась гневу, лекаря под дланью Тавше это не красит и в работе не помогает, но терпение у нее иссякло еще на прошлой восьмице.

shy;- Да я вот столечко, с полстакашечки! – пациентка ухмыльнулась с пьяной хитрецой. – За здоровьишко дочурки моей ненаглядной, мы с ней напополам – капелька мне, капелька ей, моей кровиночке… Ха-ха, шучу! Ты же сделаешь так, чтоб ей не навредило? Не удержалась, с кем не бывает? – она сменила развязный тон на заискивающий. – Разве что со святыми не бывает, но я-то не святая вроде тебя, и на такое во время смуты насмотрелась, чего никак забыть не могу, только винишком и спасаюсь, ты пойми…

Зинте хотелось ее стукнуть. Может, и впала бы в грех – порой она делала то, чего сама от себя не ожидала. Но это чревато осложнениями и для Нинодии, и для ее еще не рожденного ребенка.

– Я тоже на многое насмотрелась. Вспомни о том, что ты уже должна была родить, но если будешь в таком состоянии, как сейчас, это почти наверняка закончится плохо. Я замедлила процессы у тебя в утробе, но это не может тянуться до бесконечности, крайний срок – еще полтора месяца. За это время тебе надо подлечиться, поэтому хватит пить и выполняй мои рекомендации. Если хочешь жить.

– Да я уж и сама не знаю, хочу ли я жить…

– Вызвать роды сейчас? Тогда вели прислуге кипятить воду.

– Нет-нет! – сразу пошла на попятную Нинодия. – Я бы еще пожила, дочурку свою Талинсу понянчила…. Не буду больше пить, ни капелюшечки, вот честное слово тебе в том даю!

– У меня твоих честных слов уже столько накопилось, что если продавать их за грош по штуке, на новые туфли хватит.

– Право же, в этот раз удержусь! Давай, лечи меня, буду выздоравливать, чтобы родить да в ясные глазки моей Талинсы посмотреть! Непутевая мамашка у моей кровиночки, куда денешься…

Хуже всего то, что Зинта сама не знала, есть в этом смысл или нет. Хантре привиделось, что Нинодия вместо ребенка будет нянчить остромордого серого щенка. Видящие восемь из десяти ошибаются редко – и все-таки есть шанс, что ребенок выживет, поэтому нельзя опускать руки, но если б еще Нинодия бросила пить и была заодно с лекаркой…

После того как она, призвав силу Тавше, вновь залатала то, что латала уже не раз, пациентка тяжко вздохнула и промолвила:

– Ты, Зинта, сама рассуди, что мне делать? Ноги покалечены, красоты былой не осталось, прежние кавалеры в мою сторону даже не глянут, разве что деньжат выпросить… Какая у меня теперь житуха? Вот и тянется рука за рюмашечкой-подруженькой…

– Ты могла бы открыть школу танцев. Или писать мемуары – у тебя было столько разных приключений, интересно бы получилось. Или можешь научиться какому-нибудь новому делу, которым когда-то раньше хотела заняться, но так и не попробовала.

– Легко тебе говорить, не поймешь ты меня, ох, не поймешь…

– Ладно, дай чего-нибудь из еды, да я пойду, – сердито буркнула Зинта.

Вышла на улицу с куском яблочного пирога – лекарю, призывавшему силу Тавше, после этого надо поесть, чтобы не довести себя до истощения. Не хотелось ей задерживаться в этом доме, похожем на старую шкатулку, набитую сломанными украшениями, ветхими любовными записками да заботливо сохраненными ярлыками с винных бутылок.

Последние кофейные тучи уплыли: на сегодня работа закончена. Аленду окутали нежные с прозеленью сумерки, такие же, как в прошлом и позапрошлом году в начале месяца Пчелы. Зинта петляла по закоулкам при свете волшебного фонарика – подарка Суно. У нее подойдет срок в конце лета, она носила изрядно надоевший шнурованный бандаж, но продолжала лечить больных. Милость Тавше хранила ее от осложнений, да и не бывало такого, чтобы лекарку под дланью постигла какая-нибудь неприятность с родами. Хотя это не отменяло необходимости побольше есть, надо было взять на кухне у Нинодии два куска пирога… Но скоро она вернется домой и поужинает.

Вот и набережная Сойны, впереди мост, по которому они с Хенгедой сбежали от амуши.

– Не трогайте нас, пожалуйста, ничего у нас нет!

– Деньги давай!

Зинта остановилась, а потом решительно повернула в темный закоулок, из которого доносились возгласы. Двое небогато одетых стариков пятились от заступившего им дорогу парня.

– А ну, отвяжись от них! Я служительница Милосердной, во имя Тавше убирайся отсюда, не то навлечешь на себя ее гнев, сляжешь от болячек, и никто тебя не вылечит!

В подкрепление своих слов Зинта вынула из ножен ритуальный кинжал Тавше – пусть убедится, что она именно та, кем назвалась. Обычно это действовало.

Парень обернулся: помятое лицо со следами порезов от бритвы, мутные алчущие глаза. И слабый, на пределе восприятия, запах китонских грибочков, кто другой не учуял бы.

– Уходите поскорее! – бросила она пожилой паре.

Те торопливо заковыляли прочь, старушка поддерживала под руку своего спутника, опиравшегося на трость.

Грабитель чуть было не кинулся за ними, но заметил, что лекарка одета получше, и сделал выводы.

– Деньги давай! Убью!

– Я могу тебе помочь, выведу отраву, и ты перестанешь мучиться.

Он ее словно не услышал:

– Деньги давай, коза порченая! Убью, сука, убью!..

Денег у нее с собой не было: утром взяла на карманные расходы, да все раздала пациентам в бедняцких кварталах, а то какой толк лечить тех, кому еды купить не на что?

Она выставила между собой и грабителем кинжал Тавше, прикрывая живот. Это не то оружие, которое можно использовать против человека, разве что напугать… Он тоже выхватил из-за пазухи нож – движения расхлябанные, но привычно-ловкие.

– Убирайся, именем Тавше!

Вделанный в рукоять кинжала кабошон налился голубоватым мерцанием. Значит, перед ней не человек?.. Кто он – вурван, демон? И почему тогда камень начал светиться не сразу?..

Сбоку скользнула тень. Звук удара, влажный хруст – и из грудной клетки бандита высунулся окровавленный кулак. Парень захрипел, изо рта вытекла темная струйка, лекарка увидела белки его закатившихся глаз – а потом над запрокинутой в конвульсиях головой вспыхнула другая пара глаз, лунно-серебряных с вертикальными зрачками.

– Убрала бы ты эту свою штуку? – примирительно произнес вкрадчивый мужской голос. – Все-таки я спас тебе жизнь и могу рассчитывать на скромную благодарность.

– Ага, вот прямо сейчас уберу! Изыди!

Стряхнув нанизанного на предплечье агонизирующего бандита, демон тут же перехватил обмякшее тело, впился клыками в шею. Капюшон откинулся, Зинта увидела белое лицо и гриву серебристых волос. Это Серебряный Лис, один из князей Хиалы, приятель Эдмара и Нинодии. Лекарка рванулась было уйти, но передумала. Стояла и угрюмо смотрела, как он насыщается, а демон косил на нее мерцающим глазом. Наконец отшвырнул затихшую жертву, утер окровавленный рот и осклабился:

– Неужто хочешь поблагодарить? Приятная неожиданность… Один мой нежно любимый знакомый однажды сказал, когда плакался мне в жилетку: «Такие, как он, никогда не говорят спасибо таким, как я», – а я ему на это: «Да брось ты этого мерзавца, ты от него не только спасибо не дождешься, он тебе и еще кое в чем отказывает…»

– Благодарю тебя за то, что выручил, – перебила Зинта, не дожидаясь, когда собеседник умолкнет – слыхала она о том, что Серебряный Лис известный болтун. – У меня к тебе разговор, только давай куда-нибудь отойдем, чтоб не около покойного, добрых ему посмертных путей.

– Добрых?.. – он насмешливо заломил серебристую бровь. – Если бы я не подоспел, это бы ты здесь валялась, порезанная.

– Все равно стоит пожелать добрых путей, чтобы в следующем рождении человек не повернул опять на кривую дорожку.

– Готов побиться об заклад, этот снова повернет, несмотря на твои благие пожелания. У меня к тебе тоже разговор, идем.

Они вышли на пустынную в поздний час набережную, спустились на каменную площадку возле воды и устроились на скрипучей деревянной скамейке, сплошь покрытой выцарапанными инициалами влюбленных. Демон надвинул капюшон и запахнул плащ. На той стороне уютно желтели окошки кирпичных домов с островерхими крышами, на мостике возился фонарщик, и свет первого из четырех фонарей уже отразился в Сойне зыбким росчерком.

– Говори, чего хотел? – потребовала Зинта внезапно охрипшим голосом.

Испугалась она с некоторым запозданием: уселась на лавочку с демоном Хиалы, который только что человека сожрал… Пусть над ней длань Тавше, а ее Суно – один из сильнейших в Ларвезе экзорцистов, демон-то рядом, свернет ей шею, и она даже пикнуть не успеет. Другое дело, что сбежать от него вряд ли удалось бы.

– А может, ты первая? – лукаво предложил Лис.

– Нет уж, вначале ты, – она перешла на молонский: стыдно же будет, если кто-нибудь подслушает и догадается, кто ее собеседник, а исчадию Нижнего мира без разницы, на каком языке разговаривать.

– Если я сделаю то, чего хочешь ты – взамен сделаешь то, о чем попрошу я?

– Посмотрим. Вначале давай обсудим, чего хочет каждый из нас.

– О, я вижу, тебя не переупрямишь… – так вкрадчиво смеяться умеют только демоны, да еще Эдмар. – Ты ведь лекарка, вот и вылечи меня от той дряни, которую я подцепил.

В первый момент Зинта растерялась: значит, вот о чем речь, ничего дурного… Но потом вспомнила, что лекари-люди не умеют лечить демонов, это для них ёлки темные, как говорят в Молоне, и какую бы хворь ни подцепил Лис, вряд ли она может ему помочь.

– Я бы вылечила, но мы в ваших заболеваниях не разбираемся.

– Оно как раз по твоей части. Меня угораздило вляпаться в свет – в тот самый свет, которому ты служишь. Это не самое желанное из того, что может случиться с демоном Хиалы.

– Каким образом? – обескуражено спросила Зинта.

– Один из ваших в Хиале отметился. Мы приводили в порядок то место, где остался след. Ну, мне и не повезло – я эту дрянь задел, на руке появилось светящееся пятно. Мне сразу оказали первую помощь, но я опасаюсь, что частицы света успели проникнуть под кожу, и теперь я ношу это в себе. Сделай что-нибудь.

– Погоди, один из наших – то есть, лекарь?

– Нет, рангом повыше. Вроде твоей покровительницы, только мозги набекрень. Один из тех, которые считают себя людьми и живут как люди. Кое-кто из наших от них без ума, но я этих восторгов не разделяю. Сможешь забрать просочившиеся в меня частицы света? Подобное тянется к подобному, и ты, наверное, слыхала о том, что высший демон может излечить человека, зараженного тьмой? Между нами говоря, используемый для этого способ у людей считается непристойным, зато он весьма эффективен.

– Знаю, – невозмутимо отозвалась лекарка. – Это помогает, если процесс не стал необратимым. И если демон не обманет.

– Я бы сказал, люди обманывают чаще. Вызовут демона, сторгуются, а в соседней комнате прячется экзорцист, и потом семь потов сойдет, пока выбьешь у заказчика свой гонорар. Мы умеем высасывать и втягивать ту тьму, которая пришла из Нижнего мира. Можешь избавить меня от этого окаянного света? Заметь, я не настаиваю на нашем способе. Вполне допускаю, что для извлечения света необходимо что-то другое, без орального контакта. Главное, избавь меня от этой заразы.

– Даже не представляю, возможно ли это. Раньше такие пациенты ко мне не обращались. А почему ты решил, что свет у тебя внутри?

– Бывает, что я совершаю странные поступки, – ответил Лис после длинной паузы.

Сумерки стали гуще. Возле каменных ступенек плескала вода.

– Странные – это какие?

– Как сегодня вечером. У меня был выбор – меню из трех пунктов: девчонка с корзиной, которая незадолго до этого попалась мне навстречу, или те, за кого ты заступилась, или одинокий прохожий в соседнем переулке, но я предпочел забрать жизнь грабителя. Свет меня к этому ненавязчиво подтолкнул или я сам сделал выбор? Не знаю ответа на этот вопрос…

– Ты убил его так, как убивают демоны, да еще пил его кровь – где же тут свет?

– Меня беспокоят нюансы. Бывает, что ты подозреваешь у пациента заболевание, обращая внимание на незначительные симптомы? Вот и здесь то же самое.

– А еще бывают мнительные пациенты, – фыркнула Зинта. – По тебе не похоже, что ты заразился светом. Я не могу что-то сделать по этому поводу, но, по-моему, ты как был, так и есть отъявленный демон Хиалы.

– Утешает… – задумчиво протянул Лис. – Ладно, твоя очередь.

– Кто для тебя Нинодия Булонг?

– Хм… Она из тех, кого раз, два и обчелся – ей без разницы, демон я или кто. Мы с ней как будто выходим за пределы своих ролей в затасканной пьесе и начинаем играть другие роли в другой пьесе, которую по ходу сочиняем мы сами – это дорогого стоит. А тебе какое дело до наших отношений?

– Я ее лекарь и хочу привести ее в чувство. Можно ли сказать, что ты к ней привязан?

– Если привязанность – это когда тебе кто-то нужен, и ты не можешь, да и не хочешь отвязаться от этой потребности, то, пожалуй, да. Мы, демоны, не лишены привязанностей.

– Обратил внимание, что после смуты она уже не такая, как раньше? Сильно опустилась и больше пьет, хотя ей сейчас вообще нельзя пить.

– Раньше с ней было веселее, это верно.

– Попробуй на нее повлиять, чтоб она взялась за ум. Если она тебе нужна, как приятельница, это в твоих интересах.

– Уже пробовал. Увы…

– Тогда хотя бы, когда вы пьете вместе, старайся выпить побольше, чтобы ей меньше досталось.

– Она потом без меня наверстает упущенное.

– Я не могу помочь тебе, а ты не можешь помочь мне. Жаль.

– Кое в чем я тебе все-таки помог, – ухмыльнулся Лис. – Если ты еще не успела об этом забыть.

На мостике Зинта оглянулась: демон так и сидел на скамейке – темная глыба, едва различимая в сумраке возле воды.

Роф, который Лорма отжала у царька местных амуши, даже по меркам Исшоды был распоследней дырой. Он напоминал старую заброшенную клумбу, местами вытоптанную, местами заросшую бурьяном вперемежку с одичалыми цветами, вдобавок с поналепленными из чего попало домишками под сенью буйных сорняков. В прошлом это были обыкновенные постройки в сурийском или колониальном стиле, но когда в Исшоде начал хозяйничать народец и люди сбежали, их дома превратились в нечто странное, под стать новым обитателям.

Оплетенные вьюном хибары с порослью на дырявых крышах, за оконными проемами видна диковинная обстановка – на первый взгляд похоже на людское жилье, а на второй сомнения берут. Обосновались там джубы, амуши, вурваны, сойгруны.

Облезлые столбы с мертвыми головами на верхушках: те, что вконец ссохлись – враги прежнего царя Млюарри, которые посвежее – враги царицы Лормы и Дирвена. Кое-где до сих пор сохранились ржавые клетушки фонарей. У здешней нечисти свои суеверия, и некоторые из фонарных столбов считаются «несчастливыми»: если приладишь туда голову своего ненавистника, его дух спрячется в столбе, наберется сил и начнет тебе всячески вредить.

От водопровода одно воспоминание осталось. В канализации завелись таинственные создания, мелкие, верткие, неуловимые: для них эти дырявые трубы и закисшие колодцы – дом родной.

Двухэтажная трущоба, которую местные уважительно называют дворцом, до сих пор не развалилась только благодаря скрепляющим чарам. А сортир на ее задворках – омерзительная халупа с дырой в дощатом настиле, очередная издевка Госпожи Вероятностей. Порой Дирвена так и подмывало разнести этот вонючий рассадник навозных мух одним ударом «Каменного молота», и удерживало его только соображение, что тогда он останется вообще без сортира. Волшебным тварям такие удобства не нужны.

Когда он велел построить новую уборную, хихикающие сойгруны соорудили узкую, как пенал, будку со ступеньками на потолке и стульчаком в стене вместо окна. Головы четверых строителей украсили окрестные столбы, остальные разбежались, дурашливо вереща. После этого Дирвен зарекся поручать такие дела пакостливым подданным Лормы.

Люди в Рофе тоже были. Ходячие полутрупы. Дирвен нанял их для постройки нужного домика с удобствами, по-честному нанял, хоть они и рабы, за ежедневную кормежку досыта. Но те еле волочили ноги, да еще сойгруны им мешали, поэтому работа продвигалась кое-как. Рогатая Госпожа изощренно мстила Дирвену за то, что он ее не почитает.

А самая большая засада – в Рофе ни одной годной девки. Все заморенные, грязные, с потухшими глазами. Оставалось довольствоваться Лормой: та сожрет кого-нибудь и станет ненадолго молодой и красивой – успевай, пока не приняла свой истинный облик. Дирвена от нее натурально воротило, но больше здесь поиметь некого. Или забитая рабыня-замарашка, или напившаяся крови вурвана – Рогатая не оставила ему выбора.

Порой в голову лезли всякие мерзопакостные мысли о Наипервейшей Сволочи, и тогда Дирвен уединялся в своих покоях, приняв меры, чтобы никто не мог за ним подглядеть. А то будут потом за спиной хихикать, и фонарных столбов на всех не напасешься.

Надо было Главную Сволочь прикончить сразу, но если прикончишь – никогда уже не поимеешь. Вдобавок Эдмар свой среди демонов, он и в Хиале неплохо устроится. Дирвен знал, что в Аленде он сейчас живет припеваючи, Дирвен все-все про него знал: там застряли Куду и Монфу, с которыми он поддерживал связь через мыслевести.

Лорма отдала ему несколько шкатулок с артефактами, и среди прочего он обнаружил «Крик альбатроса». Мощнейшая штука. Таких амулетов, позволяющих установить связь с кем угодно, на любом расстоянии, невзирая ни на какие преграды, в Сонхи по пальцам пересчитать.

Шпионы ежедневно перед ним отчитывались и каждый раз просили забрать их из Аленды. Приходилось объяснять, что пока они должны продолжать наблюдение. Эта тягомотина его бесила, и очень не хватало Чавдо, который кого хочешь уболтает. Но Мулмонга убил Суно Орвехт, об этом Дирвен тоже узнал от своих соглядатаев.

Чавдо был пройдоха из пройдох: то, что он присвоил капиталы Королевского банка, для Дирвена стало неожиданностью. Магам Ложи так и надо, но он же, получается, спер казну еще до того, как маги вылезли из катакомб и захватили Аленду! Спер не у них, а у своего короля, который назначил его первым советником, управляющим банком и министром финансов. Доверие предал, как последний гад.

В Исшоде были места получше Рофа, но Лорму там не жаловали. Она рассказала ему про Эгедру – вурванский город, людей там много, вурваны пьют их кровь, но не убивают и другим не позволяют. Порой Лорма заводила речь о том, что вместе они могли бы Эгедру захватить.

В один прекрасный день Дирвена осенило: там же наверняка полно девок – будет, кого поиметь. Воодушевившись, он с утра до вечера изучал артефакты из подаренных шкатулок, а эта мумифицированная дохлятина и не догадывалась, о чем он на самом деле думает.

– Слыханное ли дело – страховка от государственного переворота! Вот, Суно, полюбуйся, какие условия этот поганец нам выкатил! Последнюю совесть потерял, ежели она у него когда-то была…

Орвехт взял стопку листов, сколотых золотой скрепкой с гербом князя Ляраны на миниатюрной печати. Договор о предоставлении государственного займа. Сравнив предлагаемые условия и просчитав возможные последствия, они пришли к выводу, что это будет наименьшее из зол. Заем у Сияна – кабальные торговые контракты на два-три века вперед, у Овдабы – потеря прежнего влияния и уступки по важнейшим пунктам в вековых спорах касательно южных колоний, у Бартоги – беспошлинный допуск на внутренние рынки иностранных товаров и продажа сырья по заниженным ценам, этак недолго и самим в колонию превратиться. Остается достопочтенный коллега Тейзург. Беспошлинный ввоз в Ларвезу кофе с его плантаций – это можно пережить, в отличие от бартогской товарной интервенции, чреватой разорением ларвезийских фабрикантов и ремесленников.

– Он что же, думает, если подпункты в кредитном договоре написать буковками с просяное зернышко, мы внимательно читать не станем? Недооцениваешь нас, коллега Эдмар, мы вот так сделаем…

Сделать «вот так» не получилось – нужное заклинание не сработало.

– Заклял свою писанину, стервец, – проворчал Крелдон. – Только через лупу.

Взяв бартогскую лупу в гравированной бронзовой оправе, Суно обратил внимание на книжку, прикрытую на три четверти папкой с бумагами на подпись. Судя по краешку заголовка – «Непристойные похождения трех нескромных сестричек». Вот уж не замечал раньше за старым приятелем Шеро склонности к такому чтиву!

Приступил к изучению состряпанного Эдмаром договора. Верховный Маг тем временем просматривал корреспонденцию.

– Стоимость страховки, которую мы у него же якобы добровольно приобретаем, он включил в общую стоимость займа?

– Одно слово, стервец, чтоб его…

«Три нескромных сестрички» теперь уже наполовину высунулись из-под тисненой кожаной папки, и Суно не удержался:

– Не сказал бы, что это достойный образец сочинений такого сорта. Есть на эту тему книжки, поизящней написанные.

– Не надо мне поизящней, – буркнул Шеро. – Я диету соблюдаю. Ты заметил, что я уже малость похудел?

– Заметил и всячески одобряю. Не пойму только, причем здесь эта низкопробная писанина.

– А притом, что она мне держаться помогает. Как захочется невтерпеж сдобной булки, или пирожного, или шоколада, так я эту похабщину открою, прочту несколько страниц – и тошно становится, не до жратвы. Я отнюдь не противник постельных дел, но надо же было на любовную тему этаких гадостей наворотить!

– Что ж, если оно тебе помогает блюсти диету, хоть какая-то с этой книжонки польза.

– А тортиком я себя на день рождения порадую – шоколадным, с карамельным кремом и взбитыми сливками, по моему любимому рецепту, и съем его без помех… – на мгновение взор Верховного Мага Ларвезы мечтательно затуманился, но тут же снова стал озабоченным. – У тебя что-нибудь прояснилось?

Суно отрицательно качнул головой. В поисках капиталов Королевского банка он до сих пор не преуспел. Ни одной рабочей зацепки. Ниточки обрывались, поисковые заклинания не помогали. В его практике было несколько загадок, которые он так и не разгадал, и будет крайне досадно, если текущее дело пополнит этот список.

Найдутся припрятанные Мулмонгом деньги и золотые слитки – отпадет необходимость в займе. Время поджимает: подошли сроки выплачивать жалование, пенсии и субсидии, выдавать денежное довольствие, платить по счетам, а в казне шаром покати. Что один человек спрятал, то другой может найти, и думать о том, что Чавдо напоследок всех переиграл, было хуже, чем глотать ложками горчицу.

Князь Ляраны явился на встречу с пятиминутным опозданием. Сине-фиолетовая баэга с вышитыми золотой нитью грибами – китонский орнамент, указывающий на высокое общественное положение обладателя наряда, в перстнях искрятся опалы, на губах фиолетовая помада и обаятельная улыбка. Словно коллега Эдмар задался целью разрушить традиционный образ кредитора, какими их изображают в романах и на театральных подмостках: неброско одетый деловитый субъект, схожий с чиновником средней руки.

– Да полноте, дорогой коллега Шеро, это была шутка, – произнес он самым невинным тоном, выслушав мнение Крелдона по поводу «страховки от государственного переворота». – Я и подумать не мог, что вы примете это всерьез. Неужели не обратили внимания, что бумага заклятая? По ларвезийским законам документы на такой бумаге юридической силы не имеют, и я намерен у себя в Ляране издать аналогичный закон, так о чем разговор? Вот что я намерен вам предложить, – он извлек из своей магической кладовки еще один договор – с виду точную копию первого. – Как только подпишем, и вы подготовите хранилище, я вам тотчас передам золото и серебро в слитках в оговоренном количестве.

– Не будете возражать, если я ваш шуточный договор испепелю?

– Да ради всех богов и демонов! – Эдмар развел руками, с его лица не сходило выражение «вы мне не доверяете, а я – сама добродетель».

В этот раз заклинание увеличения возымело действие, да и текст был не настолько мелкий. Каллиграфический почерк, изящные виньетки в начале каждого раздела. Маги Ложи внимательнейшим образом изучили и сверили оба экземпляра. Ни слова о страховке, и компенсация за упущенную выгоду при досрочном возврате займа вполне приемлемая. Разумеется, пункт о беспошлинном ввозе на территорию Ларвезы и всех ее колоний обжаренных кофейных зерен, а также молотого кофе в неограниченных количествах никуда не делся – данное соглашение действует в течение ста лет и не теряет силы, если Ларвеза вернет заем досрочно. Необременительная уступка, все равно у Ложи нет своих кофейных плантаций.

– Что еще за залог?.. Сираф? Не припомню, чтобы мы это обсуждали…

– Всего лишь формальность, – кредитор снова развел руками и подкупающе улыбнулся. – Посудите сами, если у вас заведется новый Дирвен и опять произойдет что-нибудь в худшем смысле слова непотребное, я рискую остаться с корзиной битых яиц, как выражаются ваши крестьяне. Тогда в виде компенсации хотя бы права на территорию получу… И в перспективе – весьма занятный конфликт с Овдабой. Посему я настаиваю на этом пункте, хотя почти не сомневаюсь, что до передачи залога дело не дойдет. Мой главный интерес – наше торговое соглашение. Полагаю, еще до середины лета коллега Суно найдет то, что ищет, и тогда вы незамедлительно вернете мне львиную долю займа, растянув остаток максимум до Солнцеворота. Но мне все же будет спокойнее, если с залогом, иначе с моей стороны финансовые риски непомерно велики…

Сираф – одна из южных колоний Ларвезы, маленькая нищая страна, ее царька Ложа в свое время споила и купила, вместе с потрохами и со всей территорией. Плантации сахарного тростника, лакомый кусок для Овдабы.

– Договорились, коллега Тейзург, пусть будет с залогом.

«Демоны с тобой, стервец», – наверняка подумал Крелдон, хотя вслух ничего такого не сказал.

И после этого главы двух государств подписали договор.

День с самого начала не заладился. Когда он возвращался домой, за ним погналась сорвавшаяся с поводка собака.

– Абра!.. Абра, бай!.. Абра, ко мне!.. Кому сказал, бай!.. Бай, Абра!.. – надрывался слуга в зеленой ливрее.

Крупная породистая псина не обращала внимания на команду «бай». Он вмиг очутился на дереве. Абра скакала вокруг, захлебываясь лаем.

– Простите великодушно, милостивый сударь, ее только восьмицу назад из деревни привезли! Воронам да кошкам проходу не дает, на почтальона кидается… Абра, бай, сидеть, кому сказано!.. На кого лаешь?!.. Не гневайтесь, сударь!..

Слуга знал, кто он такой, и тем более знал, кто такой господин Тейзург. Ухватив Абру за ошейник, поволок ее к особняку в конце улицы Черных Вишен, не переставая ругать. Когда они удалились, Хантре перебрался на нижнюю ветку, спрыгнул на вымощенный брусчаткой тротуар и потрусил своей дорогой.

Калитка была закрыта, он пролез сквозь просвет в чугунном кружеве. Срезал путь через парк, запрыгнул в распахнутое окно.

В зале первого этажа попался навстречу Кемурт. При виде вернувшегося после четырехдневной отлучки кота амулетчик замер на месте, потом расплылся в растерянной и восторженной улыбке, молитвенно сложил ладони и низко поклонился.

– Здравствуй… Я понял… Мне ответили, и я понял, зачем я живу, хотя не смогу пересказать это словами, ни по-ларвезийски, ни по-овдейски. Хотя я многого еще не понимаю, но я решил, что буду служить Свету… Принести тебе подушку помягче? Или сливок с кухни?

– Кем, ты не заболел? – спросил Хантре, приняв человеческий облик.

Амулетчик опять согнулся в поклоне, точно послушник перед настоятелем.

– Ты, часом, не спятил?! Чего ты мне кланяешься?

Кем смотрел на него сияющими глазами, словно впервые увидел, и как будто хотел что-то сказать, но не мог решиться.

– Вот что любовь с людьми делает… – ухмыляющийся Тейзург наблюдал эту сцену с галереи. – Забавно… Да вы продолжайте, я не хотел мешать.

Вконец смутившись, Кемурт что-то пробормотал и выскочил вон.

– И что все это значит?

– Это значит, что он тоже по уши влюблен, – Эдмар неторопливо спускался по мраморной лестнице с балясинами в виде вставших на хвосты змей, продолжая улыбаться. – Наверное, хотел признаться, да я его спугнул. Ты недооцениваешь свою привлекательность.

– Если бы это было так, я бы сегодня же отсюда свалил, но это не так.

В смятенных чувствах Кемурта не было ничего общего с тем, о чем говорил Эдмар – это он знал наверняка, пусть и не мог уловить, что это за чувства.

– Давай ты позавтракаешь, потом я сварю нам кофе, и побеседуем о делах. Тебя как обычно где-то носит, а между тем для тебя есть работа.

Пить кофе устроились в комнате, которую Тейзург уже успел переделать на свой вкус.

Вместо прежних обоев с геральдическим орнаментом и позолотой – белые стены, местами оживленные цветной росписью, и каждый такой островок выглядит, словно часть чего-то большего, скрытого в тумане. Окутанные зелеными сумерками диковинные цветы и притаившаяся среди них ящерица с пучками нежных стебельков по обе стороны миниатюрной головки. Фрагмент многоэтажного здания и расцвеченной вечерними огнями улицы внизу – Хантре нигде в Сонхи ничего похожего не видел, но вроде бы видел где-то в другом месте. Спиральная раковина, из которой опасливо выглядывает кто-то членистоногий, и со всех сторон его поджидают хищники, но они прорисованы не до конца, то ли есть, то ли нет – может, это всего лишь спутанные водоросли. Абстрактный узор, извилистый, прихотливый, чуждый симметрии, наводящий на мысль о ловушке.

Украшенный графскими гербами помпезный кабинетный шкаф, оставшийся от бывших владельцев, уступил место шкафу белого дерева по эскизам Эдмара: он походил на громадный цветок или, скорее, на обитателя морского дна – ни одного прямого угла, хотя с функциональностью все в порядке. На полках расставлены и разложены резные фигурки, чаши, еще какие-то предметы.

Китонский чайный столик из цельной пластины хрусталя держался на посеребренной опоре в виде куста папоротника, сквозь отполированную до ледяного блеска столешницу просвечивали искусно выкованные листья.

– Обрати внимание на чашки – угадаешь, откуда?

– Не Ларвеза, это точно… И не Китон…

Разглядывая кофейные чашки – внутри кремовые, снаружи цвета темного шоколада, с тонко процарапанным рисунком – Хантре ощутил смутную тревогу. Что-то хорошее. Было. Но уже закончилось. Давно закончилось. Не совсем закончилось, пока еще можно вернуть.

На той, что у него, озеро с тростником и птицей на одной ноге, на той, что у Эдмара – цветущее колючее растение. Рисунки лаконичные, в несколько линий, и все-таки живые.

– Сирафская керамика. Антиквариат. Попалось в одной захудалой лавке. Этим чашкам четыреста с лишним лет, сейчас в Сирафе таких не делают. Хотя они до сих пор делают кое-что другое. Я там побывал и накупил разного, – поднявшись, он начал доставать из шкафа содержимое, вскоре на столике места не осталось. – Да ты пей кофе, зря я, что ли, старался? Потом перейдем к делу, но сначала посмотри мою коллекцию.

Вырезанные из дерева фигурки зверей и птиц, расписные глиняные плошки, потемневшие от грязи подставки для посуды – изысканное деревянное кружево, рукоятки ножей с обломками заржавелых клинков. Произведения искусства, которые перед тем, как попасть на полки шкафа в особняке Тейзурга, хранились не в лучших условиях. Хантре брал и рассматривал то одну, то другую вещицу, делая глоток-другой горького напитка.

Осознав, что кофе в этот раз ощутимо горчит, он поставил чашку и поднял взгляд на Эдмара.

– Ты что, на сахаре экономишь?

– У меня ведь нет собственных сахарных плантаций, – произнес тот с многозначительной ухмылкой.

– И денег на сахар из лавки тоже нет.

– Чем ты опять недоволен?

– Ты мне сахара в кофе не положил.

– Все в порядке с твоим кофе. Сделай еще глоток – сам убедишься, только вначале отвлекись от этих экспонатов.

Так и есть, с кофе все в порядке… Ему показалось. Или что-то повлияло на его восприятие? Никаких наведенных чар он не почувствовал, хотя после прошлых инцидентов всегда держал защиту в присутствии Тейзурга.

– В чем тут фокус?

– Возможно, в том, что ты видящий и в придачу неисправимый гуманист. Должно быть, ты уловил чужую горечь, и это повлияло на вкусовые ощущения. Создатели всей этой красоты находились не в тех условиях, которые способствуют безмятежному расположению духа.

– А что с ними случилось?

– Потом расскажу, давай сначала о делах.

Разложенные на хрустальном столике изделия стайкой птиц поднялись в воздух и заняли свои места на полках шкафа.

– Погоди…

– Нет уж, это ты погоди. Забыл, что ты на работе? Ознакомься с этим документом. Изучать во всех подробностях не обязательно, просто посмотри.

– Ты одолжил денег Ложе? Понятно… И я должен обеспечить сохранность этого экземпляра?

– Да боги с тобой, Хантре, это копия. О сохранности оригинала я и сам позабочусь, вдобавок договор скреплен магическими клятвами. С моей стороны все обязательства выполнены в полном объеме, теперь дело за тем, чтобы Светлейшая Ложа тоже выполнила взятые на себя обязательства. Или, наоборот, не выполнила… Я больше заинтересован во втором варианте.

Чета Лабелдон направлялась в Сакханду, столицу Мадры. Орсойма назначили заместителем управляющего торговым представительством «Масел и пряностей Юга» – с перспективой занять его место, когда старик уйдет на покой. Прежний заместитель, пристрастившийся к китонским грибочкам, однажды явился в контору с сачком и начал ловить несуществующих бабочек, после чего был уволен. По слухам, в последний раз его видели в компании джуба за доской сандалу. Так как Орсойм Лабелдон зарекомендовал себя человеком во всех отношениях положительным, от него ожидать таких безобразий не приходилось.

Эрмодия гордилась его назначением, но заранее переживала из-за того, что там будет скука смертная, и поговорить не с кем, и от моды отстанешь… К тому же ее горничная не захотела ехать в Мадру и взяла расчет. Эрмодия плакала и выразительно вздыхала, Орсойма это сердило, но он умел находить решения – недаром его ценили в «Маслах и пряностях Юга».

– Возьми новую горничную, – посоветовал он, не отрываясь от своих бумаг. – И компаньонку для вашей женской болтовни, тогда не будешь скучать… – на мгновение призадумавшись, добавил: – Горничную и компаньонку в одном лице, чтобы не влезать в двойные расходы.

– Где я ее возьму? – жалобно спросила Эрмодия, показывая, что готова заплакать.

– Объявление, – пояснил супруг, мягко, но настойчиво подталкивая ее к двери своего маленького, как чулан, кабинета. – Повесь на театральной стенке, там ходят, читают.

Глотая слезы, она вышла в тесный коридор. Напротив дверь гостиной, рядом дверь спальни. Зато в Сакханде они будут жить в большом просторном доме, и жалование у Орсойма будет втрое больше – столько всего можно купить… Но модных магазинов там нет, и она там окажется в одиночестве, если в ближайшие несколько дней никого не подыщет. Вдобавок придется нанять горничную из местных – черномазую, лопочущую на непонятном языке, не обученную ухаживать за деликатной дамой.

Театральные стенки были возле всех алендийских театров: с одной стороны афиши, с другой платные объявления, написанные аккуратным разборчивым почерком на специальных картонках. Можно заказать с рисунком, но это стоит дороже. Орсойм говорил, что в Бартоге объявления печатают в газетах, которых в Ларвезе никогда не было, потому что архимаги этого не хотели. Но теперь они, наверное, появятся – Верховный Маг разрешил, при условии, что там не будет крамолы.

Она не надеялась, что ей повезет, но компаньонка-горничная объявилась на второй день. Бойкая девица в траурной шляпке с вуалеткой и платье с бантами из дешевого коричневого шелка – один спереди на лифе, два на юбке по бокам, все как положено в этом сезоне. Моложе Эрмодии, зато некрасивая: остроносая, с небольшими глазами и костистым лицом мужланки, жидковатые волосы гладко зачесаны и скручены в пучок, кисти рук по-крестьянски крупные, хотя и ухоженные. Орсойма такая особа не заинтересует, это сразу расположило к ней Эрмодию.

Обманутая женихом Клименда Чимонг собиралась в Мадру к своему дяде, который работает в торговой конторе и позвал ее к себе вести хозяйство.

– Уже решила, что поеду, больше-то мне податься некуда, и тут гляжу – ваше объявление! Ну, думаю, уж лучше я пойду в услужение к воспитанной благородной даме, а то знаю я своего дядю, знатный неряха и выпить не дурак, мыкаться с ним ничего хорошего. А вы, сразу видно, аристократических кровей, и вся такая изящная, и кожа у вас будто фарфоровая… Все, что надобно уметь горничной, я умею – одеть, причесать и всякое такое. В компаньонки тоже сгожусь, со мной не заскучаете. Всю дорогу буду развлекать вас разговорами. А захотите, стану вам интересные книжки пересказывать. Про модистку Нелинсу и пиратов, про то, как обыкновенная барышня из Ларвезы попала в чужой мир и стала там знаменитой волшебницей и принцессой – не читали?

– Хвала богам, нет! От книжек зрение портится, можно совсем ослепнуть, и читать литературу вредно для нервов. Из-за чтения в голове мысли заводятся. И если женщина к этому пристрастится, она становится истеричная и неуравновешенная, можно и вовсе с ума сойти.

Все это ей не раз говорил Орсойм. До замужества Эрмодия увлекалась любовными романами в обложках с розочками, но супруг не одобрял беллетристику, поэтому она тоже стала придерживаться мнения, что читать вредно, и осуждать читающих девиц.

– Коли вы так говорите, не возьму с собой книжек, и даже вспоминать о них не стану. Из жизни я тоже много чего могу порассказать.

Эрмодия решила, что компаньонка из нее в самый раз, и у Орсойма не было возражений, и на предложенное жалование она согласилась. В день отъезда пришла в немарком дорожном платье, багажа всего ничего – саквояж да котомка за спиной.

Лабелдоны со своей спутницей заняли просторное двойное купе в вагоне первого класса, оплаченное «Маслами и пряностями Юга». Окна в медной окантовке, раскладные плюшевые диванчики, умывальник с уходящим в стену отводком, шкафчики на замочках – для мелких вещей ежедневной необходимости. В каждом отделении привинченный к полу столик накрыт белоснежной скатертью, пол застелен коврами с обережным узором.

Клименда начала с того, что придирчиво осмотрела занавески и скатерти, нашла на одной крохотное пятнышко – что-то въевшееся, похоже на чернила – с торжествующим видом показала и шепнула: «Уж вы об этом не беспокойтесь, я с ними разберусь!» Эрмодия с удовольствием слушала, как она выговаривает в коридоре стюарду: «Да как же вы могли подсунуть такую грязную скатерку госпоже Лабелдон, глаза-то ваши где были, форменное неуважение проявили, вас уволить за это мало!» Тот пытался что-то сказать в оправдание, но Клименда ему слова вставить не давала. «Если назначим ее домоправительницей, с черномазыми она справится», – одобрительно заметил Орсойм.

Стюард безропотно заменил скатерть, а госпожа Лабелдон после этого почувствовала, что находится под защитой. Супруги решили, что в Сакханде наймут женщину для уборки, повара и еще одного мужчину-слугу, поэтому Эрмодия заранее переживала: будут ли они ее слушаться, не станут ли делать назло или вести себя непочтительно… Но если доверить командование Клименде, она им спуску не даст.

В купе было душно: наглухо завинченные окна в дороге не открывались – из соображений безопасности, чтобы никакая нечисть в вагон не заскочила. Обереги изношенные, после катастрофы с Накопителями магические мастерские не производят их в достаточном количестве.

– Не могли они разве хотя бы несколько Накопителей спасти, все равно эти древние маги, которых там держали, были покалеченные и не смогли бы жить как все, какая им разница, где лежать… А обереги всем нужны, без них люди страдают! – с горячностью сказала однажды Эрмодия, изнывающая от духоты и застоявшихся несвежих запахов.

– Там была сложная магическая система, которая целиком разрушилась, но ты не поймешь, это долго объяснять и для тебя это будет неинтересно, – Орсойм знал все на свете, водил знакомство и с торговыми служащими, и с магами. – Доподлинно неизвестно, что случилось, но кто-то все изгадил. Если б не это, и смуты бы не было. Золотой век закончился вместе с Накопителями, и от тебя требуется все твое благонравие, чтобы ты была моей милой домашней волшебницей и поддерживала меня во всех начинаниях, тогда я займу кресло управляющего, и мое жалование в дальнейшем позволит нам покупать хорошие обереги, несмотря на дороговизну.

Днем они ходили в клубный вагон для пассажиров первого класса – Орсойм в мужской салон, Эрмодия с Климендой в дамский. После госпожа Лабелдон с удовольствием слушала, как ее компаньонка перемывает косточки остальным пассажиркам.

Та все примечала: у кого грязь под ногтями, у кого слегка помятый воротничок, у кого пристал к подолу волос, кто ест конфеты, хотя платье на талии того и гляди расползется по швам, кто робеет, как дурочка, чересчур умничает или ведет себя развязно, под стать дамам полусвета. Клименда разбирала их обстоятельно и азартно, отпуская меткие словечки, уничижительно копируя чужие интонации. Эрмодия наслаждалась, слушая эти речи: она ведь не такая, как другие дамы. И платье на ней не лопается, и воротничок не смялся, она не похожа ни на стеснительную дурочку, ни на невоспитанную выскочку. Она в их обществе, как роза в хрустальной вазе посреди курятника.

Лишь об одной женщине Клименда говорила хорошо, да не просто хорошо, а с восхищением и обожанием – о королеве Глодии.

– Королеву звали Джименда, – поправила ее Эрмодия в первый раз. – Я имею в виду покойную супругу его величества короля Руверета, а Глодия – из прежних королев?

– Глодия была супругой Дирвена-самозванца, но в отличие от этого угробца с дурной безмозглой башкой, которому я в глаза наплюю, ежели до него доберусь, она была истинной королевой! Потому-то и пострадала от нечисти, с которой он столковался…

– Да разве жена узурпатора и самозванца может считаться королевой?!

– Глодия была королева с макушки до пят, всем королевам королева! Из крестьянского рода, но почем знать – может, на какую-нибудь из ее прабабушек в свое время положил глаз кто-то из Дарчеглерумов, но это, понятное дело, осталось в тайне. Зуб даю, так и было, и в ее жилах течет самая настоящая королевская кровь! Кабы не ее благое влияние и заступничество, этот засра… узурпатор окаянный половину Аленды бы перемесил, и нынче было бы куда больше развалин. Ей не могли простить ее удивительного благородства, и она стала жертвой подлой интриги. Сперва венценосный супруг-угробец отправил ее в опалу – на окраину города, в Лоскутья, там и потолки протекали, и под обоями была плесень, и на кухне воняло, и мыши средь бела дня бегали. Но это еще не все, потом к ней подослали для расправы амуши, и те вырвали прямо у нее из утробы недавно зачатого ребеночка. Верные подданные успели спасти свою королеву и прятали ее в лечебнице при храме Тавше, пока смута не закончилась. А потом… – Клименда выдержала многозначительную паузу, – потом королева таинственно исчезла. Никто не знает, куда она ушла, всеми преданная и оболганная, с кристально чистой благородной душой, сияющей, как алмаз в ночи. И знаете, что я еще скажу, вот кабы законная королева Глодия сидела на троне, наша жизнь была бы сплошной мед да шоколад! Сами виноваты, что потеряли свою королеву, а теперь поздно слезы лить. Эх, давайте-ка, чтоб не печалиться, о другом потолкуем. Заметили, у этой индюшки госпожи Сеглерум из-под верхней юбки выглядывает нижняя в пошлый цветочек? Маркиза, а одевается, как модистка! Я думаю, для того она этакую нижнюю юбку надела, чтоб не жалко было выкинуть, если в поезде пообтреплется…

С такой интересной собеседницей скучать в дороге не приходилось. И Орсойм пребывал в сносном расположении духа, не выговаривал Эрмодии за то, что она пристает к нему с женскими глупостями и не знает, чем себя занять. Путешествие оказалось вовсе не таким тягостным, как она опасалась.

Только один эпизод омрачил ее настроение – когда на станции Табрай она увидела этих.

Две женщины в форме амулетчиков Ложи, с нашивками железнодорожных служащих. На них были штаны и куртки с карманами, шнурованные ботинки, ремни с поясными сумками – все как у мужчин-амулетчиков. Одной лет сорок, полная, с широким круглым лицом и шапкой вьющихся волос, подрезанных до ворота, Эрмодия ни за что бы не вышла за порог с такой простецкой прической. Другая помоложе, наверняка считает себя хорошенькой, каштановые волосы заплетены в косу, ремень на талии туго затянут, как будто напоказ. Они осматривали состав на предмет прицепившейся нечисти, заглядывали под вагоны, забирались по лесенкам на крыши. Вроде бы что-то нашли – с дальнего конца поезда донеслись их возгласы.

– У тетки-то задница в штанах еле помещается, – поглядев сбоку на приунывшую Эрмодию, заметила компаньонка. – Боги свидетели, я бы постыдилась! А молодая и вовсе коза козой.

Они чинно прогуливались по перрону вдоль длинного вокзального здания. Клименда держала над ней шелковый зонтик с оборками – от солнца. Пассажиры высыпали размяться и подышать свежим воздухом, было людно, как на бульваре в час променада, а эти две амулетчицы никого не стеснялись.

В прежние времена амулетчиками на государственной службе становились главным образом мужчины. Из женщин мало кому удавалось туда пробиться, большинство амулетчиц находило применение своим способностям по хозяйственной части. А после смуты все переменилось – Верховный Маг издал указ, чтобы их тоже брали, «ибо для амулетчика Светлейшей Ложи главное не половые признаки, а лояльность, соблюдение Устава и голова на плечах». Тех, кто переметнулся на сторону самозваного короля, от службы отстранили, так что лояльные амулетчики были нарасхват.

Орсойм не одобрял женщин-амулетчиц, и Эрмодия тоже не одобряла. Но желающие нашлись, да еще захотели носить мужскую форму – якобы в штанах заниматься такими делами сподручней, чем в юбках – и руководство пошло им навстречу. Вдобавок тех, кто изъявил желание, начали обучать рукопашному бою – считалось, что для амулетчиков Ложи это полезный навык. Если в присутствии Эрмодии заходила речь о таких ужасных вещах, она говорила: «Фу, не надо об этом, это же совсем противоестественно», – всячески показывая, что ей неприятно.

Не случись той катастрофы с Накопителями, не было бы всех этих перемен, которые, по словам Орсойма, «расшатывают устои нашего общества». Лабелдоны всегда старались держаться подальше от любой крамолы, но как-то раз, обсуждая тревожным шепотком последние нововведения, договорились до того, что Шеро Крелдона заслуженно прозвали «душителем свободы». Потому что его указ об амулетчицах на государственной службе – наступление на свободу тех, кто хочет жить, как заведено, не сталкиваясь на каждом шагу с девицами в штанах.

Когда поезд тронулся, Эрмодия снова их увидела: те сидели на скамейке в конце обезлюдевшего перрона, что-то пили из кружек, между ними стояла корзинка со снедью, как на загородном пикнике. Обе выглядели бодрыми и веселыми, хотя чему радоваться, если содержать тебя некому, и приходится самой зарабатывать на жизнь. Хвала богам, Эрмодию такая участь миновала, но все же она ощутила смутное неудовольствие, словно ей плохо, а им хорошо, словно она птица в клетке, которая смотрит сквозь прутья на вольных птиц.

Объяснение пришло в голову само собой, и от облегчения она даже вздохнула со слабым стоном: ну конечно, им хорошо – ведь они на солнышке, на воздухе, а ей еще ехать и ехать в этом поезде! Она сама уже вся пропахла поездом, и волосы у нее стали сальные, и уборная здесь как железный зверь с лязгающей пастью… Это единственная причина, почему она им позавидовала, а в остальном они ей должны завидовать.

Наконец добрались до Сакханды. Недавно побеленный вокзал сверкал на солнце, как будто его слепили из снега, а все вокруг было глинобитное, спекшееся – мешанина бурых, песочных, бежевых, зеленовато-коричневых построек с приплюснутыми крышами и занавешенными балкончиками. В глазах рябило от пестрых вывесок и разноцветных зонтиков. Улочки были кривые, плохо вымощенные, зато на каждом шагу попадались храмы Ланки, украшенные золочеными масками воровского бога, который считался покровителем города.

За Лабелдонами прислали коляску, так что им не пришлось лезть в толчею на привокзальной площади и нанимать экипаж или паланкины. Ветер гонял пыль, Эрмодия опустила вуаль. Оказавшись в этом варварском городе, она опять почувствовала себя несчастной, а Клименда всю дорогу вертела головой, глядя по сторонам с жадным любопытством.

– Жарища, – заметила она вслух. – Но свыкнуться можно, у нас летом, когда раздухарится, так же бывает. Если бы вы мне выплатили жалование за минувшую восьмицу, я бы сходила до лавки, что-нибудь из одежды себе куплю, а то мое платье, простите за такой конфуз, пропотело насквозь.

– Можно ведь, Орсойм? – нерешительно спросила Эрмодия.

Новоиспеченный заместитель управляющего сакхандийским представительством «Масел и пряностей Юга» озирал улицы, по которым они проезжали, с прищуром стратега, и она робела отвлекать его от раздумий.

– Да, это можно. Клименда, получишь свое жалование и купишь все необходимое. Компаньонка моей жены и наша домоправительница должна быть опрятной.

– Почтительно благодарю вас, господин Лабелдон, – просияла компаньонка.

Снятый для них двухэтажный дом выглядел запущенным – потолки нуждались в побелке, стены в покраске или в новых обоях, которые завозят сюда из Ларвезы – зато какой же он был большой и просторный!

– Не дворец… – обронила Клименда с таким видом, словно раньше жила во дворце, но после добавила: – Я хочу сказать, все здесь надо выскоблить, и тогда у вас будет не дом, а конфетка!

Получив свое жалование, она отправилась за покупками. Служащий из конторы, встречавший Лабелдонов, нарисовал ей на бумажке, как дойти до ближайшей лавки. Он предлагал ее проводить, но компаньонка отмахнулась:

– Не пропаду. Мне надо поскорее тут освоиться, чтобы быть полезной госпоже Эрмодии.

Прошел час. Прошло два часа. Прошло четыре часа. Небо над шумным глинобитным городом стало темно-розовым, начали сгущаться душные сумерки, а Клименда все не возвращалась.

– Куда она запропастилась? – растерянно спросила госпожа Лабелдон.

– Я не знаю, – недовольно бросил Орсойм. – Гефройсим предлагал ее проводить! Все это ваше женское упрямство… Ее могли похитить работорговцы, ее могли утащить и съесть амуши. В лучшем случае она заблудилась, и тогда, надеюсь, завтра найдется. Пусть это послужит тебе уроком, чтобы ни шагу из дома без сопровождения!

– Да, да… – всхлипнула Эрмодия.

Она беспокоилась не столько о сгинувшей в дебрях Сакханды компаньонке, сколько о себе: кто теперь будет заботиться о том, чтобы она не скучала, ездить с ней за покупками и надзирать за прислугой?

В это самое время никем не съеденная и не похищенная Клименда Чимонг, она же Глодия Орвехт, в недавнем прошлом Глодия Кориц, стояла в храме Зерл перед статуей богини преследования и молилась:

– Яви свою милость, Неотступная, помоги мне добраться до этого поганца, чтоб я выложила ему всю правду о том, что это был его загубленный ребеночек, чтоб истинная правда навеки застряла ему костью в глотке, и чтоб не смог он эти мысли из башки своей дурной выкинуть! Направь мой путь по стезе преследования, чтоб я настигла засранца, где бы он ни был, и все бы ему высказала, и наплевала бы в зенки его бессовестные! Помоги мне достигнуть цели и свершить возмездие, чтоб засранцу всякий раз икалось, как меня вспомнит, а я тебе за это пожертвую… – тут Глодия запнулась. – Денег сколько могу пожертвую…

Сверх меры тратиться не хотелось, чтобы хватило на дорожные расходы туда и обратно. Свои сбережения она покамест не трогала: из Аленды в Сакханду доехала задаром, на всем готовом, да еще разжилась жалованием за восьмицу. Ее так и подмывало стребовать с Лабелдонов за месяц вперед, но коли те ославят ее воровкой и подадут в суд, потом не отбрешешься. Она ведь не сгинуть собирается, а насолить Дирвену и вернуться домой.

Кто-нибудь решил бы, что Глодия отправилась на Юг в одиночку на верную погибель – но у нее с недавних пор был секрет, о котором ни одна душа не знала. Ни матушка, ни сестрица Салинса, ни дядюшка Суно, ни въедливые дознаватели Ложи – никто-никто. Она и сама об этом секрете не догадывалась, пока не случился тот конфуз в «Чашке на доске».

Глодия была так поражена своим открытием, что даже не стала отругиваться, когда матушка с сестрицей принялись шпынять ее за недостойное деревенское поведение. После этого она решила, что непременно доберется до Дирвена. Несколько дней ушло на сборы: она зашивала в нижнюю юбку деньги и еще кое-что нужное, без чего ей не обойтись, да бегала к театральным стенкам читать объявления. Дуреха Эрмодия с ее надутым муженьком вовремя подвернулись, и она поехала с ними в Мадру, ежедневно молясь Зерл Неотступной.

Сперва Глодия собиралась положить в чашу для пожертвований золотую монету, но передумала, бросила две серебряных. Приготовила было три, однако третью в последний момент удержала в кулаке и сунула обратно в карман.

Истово поклонившись напоследок – поклонов-то ей не жалко, спина, чай, не отвалится, а богине приятно – она вышла на озаренную чадящими фонарями площадь и направилась через людскую сутолоку к постоялому двору для караванов.

– Предлагаешь мне участвовать в ограблении?.. Совсем охренел?

– Хантре, я ведь твой работодатель, – с мягким упреком напомнил Тейзург.

– Выражаясь твоим изысканным языком, не вижу особой прелести в том, чтобы работать на мошенника и грабителя.

– Очень мило, что ты начал выражаться изысканным языком, я тронут, – собеседник смотрел на Хантре невозмутимо и загадочно, чуть улыбаясь уголками губ – как будто у него в запасе есть сокрушительный аргумент, прибереженный напоследок. – Надеюсь, что за «мошенника и грабителя» ты в любой угодной тебе форме извинишься, и тогда мы перейдем к делу.

– Ты и есть мошенник и грабитель. Сначала всучил им кредитный договор, теперь собираешься обокрасть заемщиков, чтобы те не смогли расплатиться в срок, и ты приберешь к рукам залоговую территорию. Решил переплюнуть Чавдо Мулмонга?

– За это тоже не забудь извиниться, – кротко произнес Эдмар. – Иначе я могу обидеться.

Поднявшись, он взял с полки одну из деревянных фигурок – свернувшуюся кошку – и начал рассеянно вертеть в пальцах. С наигранной грустью улыбнулся:

– Значит, ты категорически не хочешь участвовать в моей авантюре? Жаль…

Хантре тоже поднялся и шагнул к двери. На миг его накрыло волной горечи – сдавило горло, в глазах потемнело – но он тут же стряхнул это наваждение и развернулся к Тейзургу:

– Ты что вытворяешь?

– Это не я, – уголки губ дрогнули, как будто скрытая улыбка просилась на волю. – Почему ты всегда думаешь на меня?

– Тогда кто это сделал? Вот сейчас, только что?

– Возможно, они?.. Дарю, – он протянул на ладони изделие сирафского резчика. – На память об этом разговоре. Да не бойся, не зачаровано.

Насчет «не зачаровано» – спорное утверждение, однако Хантре чувствовал, что отказываться нельзя. Протянув руку, взял кошачью фигурку – и содрогнулся: то ли от боли, то ли от чего-то другого, схожего с болью. Не выдержав, положил подарок на стол.

– Сила шаманского призыва с просьбой о помощи, – ухмыльнулся наблюдавший за ним Эдмар. – Давно хотел посмотреть на это со стороны. Да ты сядь, на тебе лица нет. Может, вина?

Он кивнул. Голова шла кругом, и не отпускало ощущение, что его поймали.

– Сначала объясни, что все это значит. Лучше по-хорошему объясни.

– Вот только не надо угроз. Я всего лишь передал тебе послание. Давай нанесем визит тому, кто вырезал этого котика, и пусть автор сам с тобой объясняется. Можем прямо сейчас туда отправиться.

– Ладно, – согласился Хантре, взяв у него бокал. – Прежде всего, я хотел бы понять, как этот твой скульптор меня зачаровал.

– Во-первых, жители Сирафа пока еще не мои подданные, так что обожди с претензиями. Во-вторых, ну какой там скульптор – всего лишь старуха-рабыня с сахарных плантаций Светлейшей Ложи. И наконец, в-третьих, вряд ли она думала, что кого-то зачаровывает, когда в своей грязной лачуге вырезала из найденной деревяшки фигурку Кота-Хранителя – древнего мифологического персонажа, почитаемого в тех краях. Вероятно, за работой она чуть-чуть шаманила – бормотала какую-нибудь сирафскую песню, без всякой надежды, по привычке… Идем? Предлагаю завернуть на кухню, поставим в мою кладовку корзину с едой. Ты ведь, когда увидишь эту старуху с выводком покрытых болячками голодных внуков, наверняка захочешь их накормить.

Хантре кивнул и положил в карман подаренную фигурку.

– Я уже все понял насчет Сирафа. Идем. А ты не мог сказать то же самое без этого театра?

– Без театра не так интересно.

2. Омут чужой души

На разведку в Джахагат Дирвен отправился в компании джуба и двух амуши. Джахагат – город-рынок, его лучше не трогать, а то на них ополчится все население Исшоды.

Джуба звали Шевтун, он был из рофских старожилов и хотел прикупить на рынке человека для игры в сандалу. Да не кого попало, а сообразительного, обученного, такие стоят недешево. Лорма дала ему золота – с условием, что он прикроет ее шпионов. Дирвен изображал раба, а парочку амуши его хозяин будто бы нанял для охраны.

Путешествие, занявшее три дня, было хуже каторги. Тропки петляли среди высокой травы, зарослей непролазного кустарника, кишащих ящерицами бурых скал и сверкающих на солнце озер, заселенных крикливыми птицами. Люди давно проложили бы дорогу, а этим придуркам и так сойдет. Когда Дирвен пробурчал это вслух, Зунак и Бесто начали хихикать и через каждые полчаса спрашивать, с кривляньями и преувеличенной почтительностью, не слишком ли неудобно его высочеству консорту шагать по тропинке, недостойной его рваных ботинок и мозолей на царственных стопах. Ехидные гады, по части издевок Самой Главной Сволочи не уступят… Один Шевтун культурно помалкивал – наверное, играл сам с собой в уме очередную партию, это для джуба интересней, чем словесные перепалки.

Но то были дневные неприятности, а самое худшее начиналось по ночам. От кусачей мошкары Дирвена защищали амулеты, зато от полоумных спутников не было никакого спасения.

Шевтун доставал из заплечного мешка старую лакированную доску, расставлял фигурки и принимался играть за двоих. При этом он гнусаво и монотонно бормотал, то повышая, то понижая голос, а его баклажанно-фиолетовый хоботок угрожающе раскачивался. Порой, войдя в азарт, он громко стукал фигурками – Дирвен надеялся, что рано или поздно доска у него треснет.

И это была мелочевка по сравнению с тем, что вытворяли Бесто и Зунак: скинув свои истрепанные балахоны, расшитые замусоленными обрывками кружев, олосохарским жемчугом, высушенными улитками и другой всячиной, эти огородные пугала самозабвенно и страстно предавались любовным утехам. Одно хорошо, это были он и она – никакой мерзопакости, иначе Дирвен не удержался бы и влепил им, гадам, не контролируя силу удара, а потом пришлось бы объясняться с Лормой за ее покалеченных придворных.

Но хоть это был и не разврат, а нормальное поимелово, спать-то они все равно мешали. Стонали, визжали, хихикали, выли, а уж в каких позах выдрючивались – глянешь и не поймешь, где чьи тощие мосластые руки-ноги или травяные космы, которые у этих тварей вместо волос. В первую ночь он спросил, нельзя ли потише, так они после этого стали шуметь пуще прежнего.

Джубу это не мешало, а Дирвен не мог уснуть, да еще всякая мерзопакость в голову лезла: вот если б это были не амуши, а он с Самой Главной Сволочью… Тьфу! И никакой его вины здесь нет, это все приворот. Эдмар подло соврал, когда сказал, что арибанские амулеты должны были избавить его от любых приворотов.

Во время дневных переходов он тащился, злой и не выспавшийся, стараясь не отставать от этих придурков, а когда пришли в Джахагат, первым делом завалился спать, активировав сторожевые артефакты.

Расстеленная на столе географическая карта была настоящим произведением искусства, но это не помешало Тейзургу ее исправить и дополнить. Река Шеханья – один из притоков Канабары, берущей начало в Унских горах и отделяющей Олосохар от простирающейся к югу саванны – была тщательно закрашена и нарисована заново, так как его стараниями она поменяла русло. На прежде пустом участке появилось новое государство – Лярана, и от нее тянулся на север пунктир, обозначающий железную дорогу: через территорию Мадры в Сираф, оттуда на северо-восток к горному хребту, за которым находится Бартога. Поскольку дорогу еще не построили, пунктир был бледно-голубой – в отличие от синего, обозначающего действующие коммуникации. Сираф заштрихован тем же цветом, что и Лярана: изумрудно-зеленый с переливом в аметистово-фиолетовый.

Надо отдать Эдмару должное: все линии и надписи были выполнены с безупречным изяществом, так что его поправки общее впечатление от старинной карты не портили. Не сразу и поймешь, что с ней что-то не так – для этого надо знать, куда смотреть.

– И ждать реализации твоего плана пять лет?

Голос Хантре прозвучал отрывисто. Его до сих пор не отпустило после Сирафа. Старую женщину, вырезавшую фигурку Кота-Хранителя, вместе с тремя внуками забрали в Лярану, по его просьбе, хотя Эдмар, похоже, с самого начала это предвидел. Ну и черт с его интригами, главное – поскорее осуществить его план, потому что всех оттуда не заберешь. Дочь у старухи умерла, надорвавшись на плантациях, когда вынашивала четвертого ребенка, отца детей еще раньше запороли насмерть, потому что дерзил надсмотрщикам-ларвезийцам. «Типичное сирафское семейство» – по выражению Эдмара, сохранявшего полную невозмутимость – сейчас находилось в лечебнице. Для искусной резчицы с задатками шаманки в Ляране найдется работа, а ее внуки будут ходить в школу, так что о дальнейшей судьбе этих четверых можно не беспокоиться. Но есть еще и все остальное население Сирафа.

– Очаровательный поворот: сначала ты обзываешь меня грабителем, а теперь сам же подталкиваешь к совершению грабежа, да еще вовсю торопишь…

– Я найду тебе то, что украл Мулмонг, но ты должен обещать, что жизнь в Сирафе переменится.

– Обещаю, – улыбнулся Тейзург. – Заметь, я всегда выполнял данные тебе обещания. Это ты мне, случалось, бессовестно морочил голову и потом отказывался от своих слов… К тому же я и сам хочу, чтобы мой Сираф был страной утонченных художников, а не колониальной выгребной ямой. Для плантаций я собираюсь закупить бартогскую технику – производители из кожи вон лезут, чтобы кому-нибудь ее наконец-то всучить и освоить новые рынки, но Ларвеза и Овдаба, главные поставщики сахара из колоний, такими излишествами не интересуются: зачем, если есть рабы?

– Рабство отменишь.

– Как тебе угодно. Не то чтобы я был принципиальным противником рабства, но наемные работники, заинтересованные в том, чтобы техника не ломалась, будут лучше управляться с бартогскими агрегатами. Пожалуй, стоит придумать для них стильную униформу… С учетом жары… О, у меня уже есть идеи, это будет нечто!

– Давай потом займешься униформой. Пять лет – много. Ускорить процесс можно?

– Увы, никак. Сначала должна образоваться просрочка по кредитному договору, и только после этого я смогу заявить права на залоговую территорию. Другой вариант – вооруженный захват, но у меня ведь нет армии, а если я наберу наемников и развяжу войну, тебе это вряд ли понравится. Да я и сам не любитель военных развлечений. Дуэли, точечные удары, диверсии, локальные стычки – во всем этом есть своя прелесть, а крупномасштабные военные действия меня не привлекают, – ухмыльнувшись, он добавил: – Заметим в скобках, к величайшему счастью для Сонхи.

– Сираф – не единственная колония северных государств, есть и другие.

Хантре сам не заметил, что произнес это вслух, зато Тейзург сразу отреагировал:

– О, ты хочешь сказать, что их тоже хорошо бы заграбастать под мою юрисдикцию? Этак ненавязчиво подталкиваешь меня к борьбе за мировое господство? Хм, почему бы и нет, это будет захватывающая игра… Раз таково твое желание, я готов бросить весь мир к твоим ногам!

– Да нет, я не это имел в виду! – он слегка испугался, глядя в сверкнувшие расплавленным золотом глаза собеседника. – Один Властелин Сонхи у нас уже был, всем хватило. Я о другом. Шеро Крелдон и Суно Орвехт – разумные просвещенные люди, и у них в колониях такое творится…

– Согласен, достопочтенные коллеги Шеро и Суно – милейшие люди, однако прими во внимание, что сегодняшнее благосостояние Ларвезы зиждется в том числе на эксплуатации южных колоний, от этого никуда не денешься. Повсюду пищевые цепочки, такова жизнь, как бы это тебя ни расстраивало. Хм, не хочешь власти над миром – есть и другие сценарии, которые позволят решить беспокоящую тебя проблему… Обещаю, что будет весело. Еще кофе? Или, может, вина?

– Потом. У тебя есть карта Аленды – чем подробней, тем лучше?

– Для тебя у меня есть все что угодно.

Эдмир достал с верхней полки шкафа футляр и расстелил карту на столе, прижав углы серебряными китонскими пресс-папье в виде птиц. Хантре несколько секунд смотрел на нее – сердце билось неровно, удары отдавались в висках, а в голове как будто бушевала снежная буря – потом ткнул пальцем:

– Здесь. Искать надо отсюда.

Треуголье было из тех районов, где народец из заброшенных строений особо не гоняли. Рейды проводились регулярно, но скорее для острастки, чтобы гнупи и прочие соседи не досаждали местным жителям. Если их отсюда вышвырнуть, они объявятся где-нибудь еще – возможно, там, где проблем от них будет больше.

С одной стороны Треуголье ограничивал канал Встреч, с другой – ограда разорившейся мармеладной мануфактуры, с третьей – парк Ночных Мостиков. Раньше на озаренной разноцветными фонарями площадке играл по вечерам оркестр, который нанимали вскладчину владельцы здешних чайных, но во время смуты в парк нагрянул Шаклемонг с толпой своих активистов, и сейчас Ночные Мостики представляли собой унылое зрелище. Угрюмые арестанты из числа вчерашних погромщиков под присмотром солдат отмывали загаженные чайные, собирали по кустам битое стекло и прочий мусор, вылавливали из прудов обломки стульев, издохших рыбок («королевские» амулетчики соревновались, чей удар смертоносней), прогулочные лодки с пробитыми днищами, помятые фонари и куски перил. Достали утопленников – двух мужчин и трех женщин, все они числились среди пропавших без вести.

Само Треуголье выглядело местом тихим и запущенным. Старые дома пестрели обережными узорами, на гнутых балясинах железных балкончиков висели заклятые куклы, отгоняющие нечисть, и полоскались освященные ленты из храма Кадаха-Радетеля. Тут всегда можно задешево снять меблированные комнаты или дом, в том числе сдавалось несколько обветшалых особняков в приличном состоянии. Впрочем, теперь особняков поубавилось – два из них разрушил Дирвен: один потому, что он принадлежал достопочтенному Гривьямонгу, а второй потому, что стоял рядом.

Сюда-то и привели Орвехта поиски. Еле обозначенные зацепки – то ли есть, то ли нет. Показания горожан, которых будил по ночам шум повозок. «Память вещей», свидетельствующая о том, что в глухие предутренние часы по улицам Треуголья проезжал закрытый фургон, запряженный ломовой лошадкой – и обратно возвращался порожняком.

Рано обрадовался: заклинания для обнаружения золота, серебра и драгоценных камней положительного результата не дали.

Воспользоваться магической кладовкой Чавдо не мог, так что все украденное должно было остаться в Аленде. Маскирующие артефакты, эффективные даже против поисковой ворожбы высокого уровня? Теоретически это возможно, однако разве рискнул бы «управляющий Королевским банком» положиться на амулеты, если ему надо было одурачить в первую очередь Дирвена, обладающего абсолютной властью над амулетами?

Есть и третий вариант – схрон находится где-то в изнаночных полостях здешних домов. Мулмонг мог это провернуть, если ему помогал кто-то из народца. Каким образом ушлая легенда воровского мира этого добилась? Представителей волшебного народца, как и людей, можно шантажировать. Допустим, у Чавдо был союзник, и вряд ли этот союзник до сих пор жив…

Изловив гнупи, Суно заключил с ним сделку: черноголовый пленник получит свободу и две новых курточки в придачу – одну из зеленого сукна, другую из красного бархата – если послужит ему проводником по изнанке Треуголья.

Прогулка вышла познавательная, но толку не было, а напоследок разжившийся обновками гнупи выкрикнул ему в спину: «Маг загребущие руки съел колбасы две штуки, день и ночь те колбасы он ел, и живот у него заболел, бедный маг загребущие руки!» Кто другой после такого стишка, брошенного вдогонку, промаялся бы животом не меньше суток, но Орвехт вмиг рассеял порчу, даже не оглянувшись на мелкого пакостника.

«Залезть в чужую душу» – идиома, но кое-кто может сделать это в буквальном смысле. Он мог. Другое дело, что считал этот прием грязным и очень не любил его использовать. Только в исключительных случаях. Как будто раньше – до Сонхи – он несколько раз получал таким способом информацию, которая позволяла предотвратить теракты, но никому не объяснял, что делает, ссылался на интуицию.

Он и сейчас не пошел бы на это без крайней необходимости. Надо выяснить, чего ждать от Тейзурга, если тот получит Сираф – это ведь не только «залоговая недвижимость», а еще и люди. Не придется ли пожалеть о том, что помог ему в этой авантюре? В Ляране как будто все в порядке, но Лярана – небольшой город в процессе становления, а Сираф – целая страна. Половину ее территории занимают плантации с такими условиями труда, что при одном воспоминании об «экскурсии» Хантре испытывал желание или кого-нибудь убить (надсмотрщика, управляющего, мага Ложи – там все друг друга стоят), или сбежать на край света, хотя бы к Дохрау на северный полюс, или…

Положить этому конец – правильное решение, только сначала надо убедиться, что под властью Тейзурга в Сирафе не станет хуже.

Они сидели в комнате с алыми диванчиками и ветвящимися по темно-красным стенам черными стеллажами, напоминавшими ползучие растения, которые лишь притворяются мебелью. Эдмар открыл бутылку флабрийского и, похоже, преследовал цель его напоить. Как будто не знает, что при смене облика маг-перевертыш избавляется от воздействия алкоголя: всего-то и нужно перекинуться туда и обратно. Или только туда, обратно можно и потом.

Увидев в кресле напротив вместо собутыльника крупного рыжевато-серого кота с кисточками на ушах и темной полосой вдоль хребта, Тейзург расстроено произнес:

– Стоило ли переводить на тебя драгоценный напиток… Хватило бы и блюдечка с молоком. Твое здоровье, котик! Иди сюда…

Особой надежды в его голосе не было, но кот перепрыгнул к нему на колени, повозился, устраиваясь, свернулся в клубок и замурлыкал.

Как бы оно ни выглядело со стороны, это простой и легкий способ войти в резонанс. Хотя в прошлые разы он вроде бы не пользовался этим способом, он тогда еще не умел произвольно менять облик.

…Тонешь в чужой сущности, словно в зыбучке, главное – не пытаться выплыть, вообще забудь о том, что умеешь плавать, потому что со второй попытки может и не получиться. Камнем на дно, а потом медленный подъем обратно, заодно не будет путаницы с хронологией. Главное, не спятить по дороге: резонанс опасен тем, что в процессе можно потерять свои личные границы. И не поддаваться угрызениям, пока не вынырнешь. Он ни на секунду не забывал о том, что это неправильный, запретный прием.

Дна не было. Вовремя вспомнил: Эдмар искупался в Лилейном омуте – так что погружаться можно до бесконечности, сквозь темные воды тысячелетий. Впрочем, он не успел провалиться так далеко. И, похоже, остановился как раз на том уровне, где есть нужная информация: заводы и сельскохозяйственные предприятия в собственности, и в довесок – руководство криминальной организацией. Похоже, это была предыдущая жизнь Тейзурга.

Сияние драгоценных камней – на солнце, в сумерках, при искусственном освещении…

Они там ходили в буквальном смысле усыпанные драгоценностями, Эдмар об этом рассказывал.

Не отвлекаться на воспоминания, а то в два счета из резонанса выбросит. В настоящий момент он здесь – там – в этой чужой глубине – и больше нигде.

…Острое чувство неудовлетворенности. Небольшой замкнутый мир, развернуться негде. Он добился всего, чего можно, и дальше никаких перспектив – не потому, что они недоступны, а потому что их попросту нет. Общество закоснело в своих правилах, ритуалах, предрассудках, он развлекался тем, что нарушал правила и дразнил этим окружающих – выверено, с оглядкой, там все были настолько опутаны многочисленными «принято – не принято», «можно – нельзя», что даже он не смог бы разорвать эту паутину без риска стать изгоем. Временами накатывала тоска, особенно если возникало смутное впечатление, будто он ищет кого-то, кого давно уже потерял… Но, разумеется, никто об этом не догадывался, он был неизменно великолепен и демонстрировал несокрушимую уверенность в своих силах.

Нереализованная энергия находила выход не только в интригах, любовных приключениях и пакостях, которые он устраивал окружающим – у него был еще и бизнес, считавшийся в том обществе низменным занятием. Местная элита владела своими заводами и поместьями под девизом: «Получи в наследство и забудь», так что он занимался этим втайне. Наилучшим образом организовал производство и сбыт, обеспечил неплохие условия для добросовестных работников, хотя к недобросовестным был безжалостен, следил за тем, чтобы все его распоряжения выполнялись, не поощрял злоупотреблений со стороны управляющего персонала. Для него это была занятная игра, приносившая, кроме доходов, некоторое удовлетворение. На недостойных изысканного аристократа увлечениях его так и не поймали, он умел прятать концы.

Все это рухнуло в одночасье, без каких-либо признаков надвигающейся катастрофы. Впрочем, он до последнего момента мог все исправить, ему удалось взять ситуацию под контроль, для благополучной развязки оставалось только вовремя нажать на спуск – а он этого не сделал. Его тогда раздирали противоречивые чувства: он оказался, хотя и не по своей воле, в новой захватывающей игре, однако для того чтобы остаться в ней, надо было проиграть в старой игре. Его бесила мысль о возможном проигрыше, но мысль о том, что в случае выигрыша все схлопнется и останется по-прежнему, наводила тоску. Хотелось и того, и другого сразу, хотелось невыносимо, до скрежета зубовного. Как будто сидишь в теплом и уютном гниющем болоте, вдоль и поперек тебе подконтрольном, и вдруг увидел издали море… Можно закрыть дорогу к морю – иначе все потеряешь – но разве сможешь о нем забыть?

Кончилось тем, что он проиграл. Ему грозил едва ли не пожизненный тюремный срок, но он нашел способ одурачить противников и сбежал из-под охраны. Представление о какой-то чудовищной магической процедуре: с кем-то поменялся телами, после чего подбросил преследователям якобы свой труп.

Заодно с новой личиной он получил в собственность строительное предприятие на грани банкротства. Взялся за работу, без зазрения совести прикончил родственников-акционеров, которые довели семейное дело до плачевного состояния и могли ему помешать. Отношение к персоналу? Изводил насмешками своих замов и управляющих, зато хорошо платил толковым сотрудникам, увеличивал премии по мере того, как возрастала прибыль, выслушивал тех, кто предлагал что-то полезное, и нередко внедрял их идеи. Если бы сфера его интересов ограничивалась бизнесом, через некоторое время он стал бы уважаемым главой процветающей строительной империи… Но ему уж очень хотелось добраться до тех, кому он проиграл в прошлый раз. Вернее, до той.

Их было двое. Женщина – как будто Хантре ее знал, но теперь она была для него силуэтом в тумане, даже сквозь восприятие Тейзурга он не мог ни разглядеть ее, ни вспомнить, кто она такая. И могущественная сущность, заключенная в теле мужчины, не человек, даже не маг, бери выше. Лиргисо – имя сверкнуло в памяти цветной вспышкой и сразу исчезло – мечтал избавиться от второго, а первая вызывала у него сложные чувства.

…Он хотел ей отомстить. Хотел перетянуть ее на свою сторону. Хотел, чтобы она отбросила предвзятое мнение о нем и оценила его по достоинству. Хотел, чтобы она стала его любовницей и союзницей, они будут прекрасной парой, и никто не сможет им противостоять…

Первый шаг, предпринятый в этом направлении: он ее похитил и запер в надежном месте, точь-в-точь классический маньяк-психопат.

«Ну, идиот… Умный, но временами идиот. Ага, это самый безотказный способ наладить с человеком хорошие отношения! Тебе еще повезло, что я тогда не успел тебя пристрелить…»

Тут Хантре чуть не выбросило, но он все-таки удержался там, где находился. Вообще-то, информацию для выводов он уже получил. Тейзургу можно отдать Сираф, из него получится неплохой правитель. Хотя бы на первое время, а дальше видно будет. Вряд ли обойдется без злоупотреблений, но это будут частные инциденты, зато для местного населения начнутся перемены к лучшему, и лет через десять-пятнадцать Сираф станет благополучной развивающейся страной.

Пора было выныривать, но он медлил. Возможно, через восприятие Эдмара он сумеет что-нибудь уловить – узнать – увидеть – о своей жизни до Сонхи? Эдмар готов рассказывать о чем угодно, только не об этом, сплошные экивоки, ничего не добьешься.

…Непроглядный туман…

«В этом отрезке времени я ничего не вижу и не чувствую, потому что я там был… Работает чертова блокировка, за которую не знаю кому сказать спасибо, даже обходной путь не помогает».

Вот и верхний слой – Сонхи.

В первый момент он удивился тому, что сегодняшний Тейзург не настолько безмятежен и неуязвим, как можно подумать, глядя на него со стороны.

Образ почти небожителя, который наблюдает за возней смертных с иронической снисходительной усмешкой, восседая на сияющей вершине – это у него еще одна маска, для Ложи и для всех остальных. А под этой маской много чего намешано: и ностальгия по прошлой жизни, хотя будь у него выбор, он вряд ли захотел бы туда вернуться, и горечь оттого, что так и не добился той женщины, и беспокойство за кого-то, кто остался в недоступном для него мире. И лютая досада после эпизода в «Пьяном перевале» – он ведь рассчитывал, что дальше все пойдет по-другому. И еще какой-то давний колючий клубок: хотел бы что-то исправить, но уже проехали, а теперь его бесит и невозможность это исправить, и то, что кто-то (опять она?) скептически отнесся к его словам, когда он сказал, что исправил бы, если б мог. И неистовое желание многое в Сонхи изменить. Кое-что он уже сделал – отобрал у Ларвезы Китон, основал Лярану, уничтожил Ктарму, заинтересовал своими проектами Бартогу, обеспечил условия для того, чтобы через несколько лет прибрать к рукам Сираф, но это только начало. В том мире под зеленым солнцем, где он родился в прошлый раз, он тоже хотел перемен, но они были недостижимы, ведь тогда он не был магом, его способности в силу печальных обстоятельств задолго до этого оказались заблокированы. Зато теперь его никто не остановит, и Сонхи из захолустья, до недавних пор опутанного сетью Накопителей, превратится в один из самых восхитительных миров земной грозди…

В следующий момент все закончилось.

– Ты что себе позволяешь?!..

Кота схватили за шкирку и встряхнули. Эдмар, хоть и пьяный, хоть и с запозданием, все-таки понял, что происходит.

– Ну, знаешь ли… Такого я от тебя не ждал!

Несмотря на чувство вины, болтаться в воздухе, прижав уши, он не собирался. Извернувшись, вцепился когтями в руку. Брызнула кровь.

Когда Тейзург отшвырнул его, он мигом выскочил в открытое окно. Мчался два квартала, не останавливаясь, потом нырнул в подвал Первой Чайной мануфактуры: подходящее место, чтобы все обдумать в спокойной обстановке.

Докуям-Чар оказался распаршивой вонючей дырой, неподобающей для местопребывания королевской особы.

Столпотворение глинобитных гостевых сараев хуже последнего курятника в Ларвезе, сто лет не беленых и не крашеных, вперемежку с загонами для верблюдов, уборными и харчевнями, которые не намного чище уборных. Толпы немытых смуглых южан, балакающих по-своему, хотя они с давних пор торгуют с Ларвезой и могли бы за это время выучить человеческий язык. Трубные крики верблюдов, которые не только орут, как демоны Хиалы, но еще и рожу тебе заплевать норовят. Расстеленные в пыли дорогущие новые ковры – чтобы всяк по ним потоптался, якобы это придает им последний лоск, а после этого их выколотят, свернут и повезут продавать на просвещенный Север. Срамота, да и только: дурят людей, а те за это деньги платят.

Пришлось надеть сурийский платок, чтобы здешние мужланы не наглели и закутанные тетки вслед не ругались. В караванном пригороде мадрийской столицы ошивается народишко со всей Суринани, и нравы у многих дремучие. В наглухо повязанном платке голова потела и чесалась. Заместо него можно носить усхайбу – длинное закрытое одеяние с капюшоном и вуалью из конского волоса, но в ней обзор никудышный.

Хуже всего была вонь – пахло верблюдами, псиной, сортирами, пропотевшей нестиранной одеждой, кислым молоком, которым сурийки умащивают свои тяжелые черные косы, жареным мясом из харчевен, кровью от разделанных туш, гниющими потрохами, пряными маслами. Купив по флакончику гераневого и розового масла, Глодия надушила свой платок, но от вонищи это не спасало.

Ежели по уму, надо было не пускаться в это треклятое путешествие, а открыться дядюшке Суно да попросить, чтобы пристроил ее на непыльное местечко… Но стоило подумать о Дирвене, и пораженческих настроений как не бывало: перво-наперво она с засранцем поквитается!

Глодия ни о чем таком не помышляла, пока не сходила вместе с матушкой и Салинсой в «Чашку на доске» – чайную в том квартале, где матушка сторговала двухэтажный кирпичный домик, потому что негоже кузине ближайшего помощника главы государства на всю жизнь деревенщиной оставаться.

К этому времени Глодия уже выздоровела. Чтобы разорванное нутро поскорей заживало, ей дали лечебный амулет, и она без устали требовала от этой побрякушки, чтобы все по-хорошему срослось, не кровило, не болело – то про себя, то вслух шепотом. Амулет ее слушался. Она это чувствовала и не удивлялась: попробовал бы задрипанный мешочек на шнурке ее не послушаться! Сама Зинта удивлялась тому, как быстро она выздоровела.

Засранца Дирвена вместе с его поганкой-вурваной из Аленды выгнали, а известного прохиндея Мулмонга убил дядюшка Суно. Кабы не это родство, опальной королеве Глодии пришлось бы туго, но она ведь не только жена узурпатора, а еще и племянница достопочтенного Орвехта! Их с сестрицей затаскали по допросам, выспрашивали подробности про Дирвена и про тех, кто его поддерживал – что ж, она в охотку вывалила все, что знала, и просила лишь об одном: ежели его поймают, пускай ей дозволят одно-единственное свидание с бывшим супругом, чтоб она ему в глаза подлючие наплевала! Дознаватели обещали, что в случае ареста Дирвена Корица ее ходатайство будет рассмотрено в установленном порядке.

Им с Салинсой даже разрешили забрать свои вещи из опечатанного особняка в Лоскутьях. Наряды, гребни, туалетные принадлежности. В комоде под ворохом кружевного белья лежал мешочек с амулетами, которые Дирвен дарил Глодии еще до того, как между ними дурная жаба проскакала. Видать, отвезти ей в ссылку личное барахлишко он велел не амулетчикам, а дворцовым слугам, и те запихнули в мешки все, что нашлось в ее королевских покоях.

Вначале Глодия хотела швырнуть подарки засранца в огонь, но спохватилась: Аленда после смуты кишит распоясавшимся волшебным народцем, защитные артефакты лишними не будут – хоть они Дирвеном подаренные, хоть из кучи дерьма выкопанные. Чего ж не носить их с собой, карман не тянут.

За Салинсой наперебой увивались маги Ложи, мечтавшие породниться с дядюшкой Суно, и нынче она ходила у матушки в любимицах, а Глодию обе попрекали Дирвеном. Она в долгу не оставалась, уж огрызаться-то она умела! Матушка, бывало, хвалилась перед чужими: «Зубастые девки выросли, обе в меня!»

Привычно и почти беззлобно переругиваясь, они дошли до чайной. На позолоченной вечерним солнцем вывеске над дверью была намалевана игральная доска и поверх нее – накладная латунная чашка. Сосед говорил, что в «Чашке на доске» собираются местные любители сандалу, но заглядывают туда и те, кто хочет просто поболтать за кружкой чая или пообедать-поужинать.

Табинса с дочками явилась в это заведение в первый раз, завсегдатаи украдкой их рассматривали. Устроившись за столиком, они заказали чай с пирожными и тоже начали разглядывать посетителей. Шепотом обменивались впечатлениями:

– Староваты и одеты по-простецки, как мастеровые…

– Бантик-то у нее на юбке криво пришит, сама что ль пришивала?

– А вот та, с платочком на шее, ну будто вчера из деревни! Чулки красные, туфли малиновые…

– Окна-то у них по углам не совсем чистые, небось еще до смуты в последний раз мыли…

– Да чего там окна, вы только гляньте, кого сюда пускают! – изумленно выпалила Глодия. – Ишь ты, кто там рассиживает!

И указала пальцем в дальний угол, где скромно расположился с доской сандалу, поджидая желающих присоединиться, посетитель в поношенном коричневом сюртуке. Услышав ее, он вздрогнул, отвернулся и ссутулился, пряча лицо.

– Сдурела?!.. – ахнула Табинса.

Одно дело – перемывать людям кости втихушку, и совсем другое – ни с того, ни с сего учинить скандал в публичном месте.

– Да вы глаза разуйте! Разве сами не видите, кто это?! – на весь зал крикнула Глодия.

Тут посетитель в коричневом сюртуке вскочил, суматошно сгреб расставленные для начала партии фигурки и с доской под мышкой ринулся к выходу. Опасливые движения, голова втянута в плечи, словно в ожидании удара.

– Перед людьми позоришь… – прошипела Табинса, когда к ней вернулся дар речи. – Совсем у тебя ум за разум!..

А Салинса так и сияла, радуясь тому, что старшая сестрица оконфузилась.

– Сударыни, уж извините, но у нас так вести себя не принято, – сказала подошедшая к ним хозяйка «Чашки».

– Да вы что ли сами ничего не заметили? – обескуражено спросила виновница.

– Одет он неказисто, но видно, что человек приличный. Уже без малого месяц каждый вечер к нам захаживает. Что вы против него имеете?

– Нехорошо вы, барышня, поступили! – подхватила пожилая дама за соседним столиком. – Тишайший старичок, моего внука приохотил к игре в сандалу, раньше этот балбес только и знал голубей гонять, а теперь вовсю играет – это, говорят, для умственного развития полезно.

– Ну да, еще бы этот к игре не приохотил! – буркнула Глодия. – Говорите, уж месяц, как он сюда повадился? Глаза-то ваши где?!

– Играть на деньги он его не учил, – торопливо возразила дама. – Только умственное развитие, никакого азарта.

Остальные посетители тоже наперебой возмущались. Приторно улыбаясь хозяйке, Табинса заверила, что со своей дурехой она дома разберется. А пирожные пускай сложат в пакет, она унесет их с собой, раз деньги заплачены.

Всю дорогу Глодию ругали, но та помалкивала, точно воды в рот набрала. В конце концов матушка с Салинсой решили, что ей нездоровится, потому и отколола такой фортель. Дома спровадили ее в постель и послали за лекарем.

Глодия сидела на кровати, уперев руки в колени, и угрюмо размышляла, что за напасть с ней приключилась: почему в «Чашке на доске» все видели одно, а она другое? Все видели «приличного человека» и «тишайшего старичка», а она – самого натурального джуба с баклажанно-фиолетовой кожей и шевелящимся хоботком вместо носа!

Может, она от перенесенных лишений умом рехнулась? С пострадавшими от злого умысла королевами, о которых пишут в книжках, такое порой случается, а она чем хуже? Тогда надобно держать рот на замке, не то запрут в приюте душевнобольных, чтоб не позорила высокопоставленного дядюшку и матушку-горожанку.

Или ей подсыпали порошка из китонских грибочков? Ну, тогда лекарь разберется, в чем дело, и засвидетельствует, что она не виновата!

Или ее околдовали? Тогда бегом к кому-нибудь из магов Ложи, чтобы поскорей сняли заклятье, пока еще хуже не оскандалилась.

Или…

Скрытый под чарами личины волшебный народец видят маги, ведьмы и вооруженные нужными артефактами амулетчики.

К магии у нее способностей нет: они с Салинсой не отставали от дядюшки, пока тот не устроил им проверку по всем правилам. Но это была проверка на магию в чистом виде, а не на власть над артефактами – об этом сестрицы не подумали, а он и рад был поскорей от них отделаться.

А вдруг… Способности по части амулетов у кого раскрываются сызмальства, у кого позже. Иному уже за двадцать стукнет – и тут выясняется, что у него дар. Дирвен рассказывал, у них в школе амулетчиков было несколько великовозрастных учеников, которые задирали носы перед «сопляками», а ему все равно в подметки не годились.

Вскочив с кровати, Глодия свирепым движением задрала юбку и вытащила из кармана в исподнем связку амулетов. Вот оно – «Правдивое око», позволяющее своему обладателю, ежели тот наделен даром, видеть волшебный народец в истинном облике.

Ну, давайте, работайте… Эти финтифлюшки вправду отзываются на ее мысленные приказы – или ей только кажется? Да где там кажется, если в лампе сам собой зажегся фитиль, повинуясь «Огнеделу» – красной бусине с крохотным угольком внутри!

Подойдя к окну с зажатым в кулаке «Правдивым оком», Глодия увидела, что над улицей болтается несколько белесых воздушных шариков с нарисованными рожицами и свисающими нитками. Не шарики это, а хонкусы – воздушный народец, который сегодня здесь, завтра там, повсюду летает вместе с ветром, а порой набрасывается на людей и норовит запорошить пылью глаза.

– Я вас вижу! – злорадно прошептала Глодия и от избытка чувств пустилась в пляс по комнате.

– Как есть девка спятила! – веско заметила прибежавшая с первого этажа матушка. – Тебя какая муха навозная в жопу укусила? Ногами топочешь хуже черноголовых, лампу жжешь, хотя еще не стемнело! Перед людьми нас опозорила на всю дерев… тьфу ты, на весь городской квартал! Хоть продавай домишко да съезжай! Будут теперь болтать, что мы как деревенские, вести себя не умеем!

Глодия могла бы кое-что сказать в свое оправдание… Но не стала. Только промолвила:

– Да вот разбирает меня чего-то, сама не пойму. Может, чего подсыпали. За лекарем-то послали?

– Завтра утром будет, – чуток остыв, проворчала матушка. – Не топочи, спать ложись.

Всю ночь новоявленная амулетчица ворочалась с боку на бок и размышляла, что делать дальше. Сказать о своем даре, попроситься в ученье? Уж тогда она утрет нос матушке с сестрицей: Салинса выскочит замуж за какого-нибудь проныру из Ложи, который рассчитывает на продвижение благодаря удачной женитьбе – а она сама поступит на государственную службу и непременно продвинется! Уж она-то не станет дурить, как балбес Дирвен. Она и Устав назубок выучит, и начальству будет во всем угождать. Дядюшке Суно не придется за нее краснеть, и он пристроит ее на самое завидное местечко с хорошим жалованием… Или сперва хоть под землей отыскать сбежавшего засранца и ткнуть его носом в истинную правду? Пусть узнает, какого дурака свалял и что натворил!

Приехавший наутро лекарь всех успокоил: мол-де вчерашние выходки пациентки – хороший признак, они свидетельствуют о том, что ее травмированное естество полностью восстановилось, и у нее близятся ежемесячные женские дни. Прописал отвар для успокоения нервов.

– Щеки-то знатные наел, – вынесла вердикт матушка, после того как за ним закрылась дверь. – Видать, жрет без меры, хоть и не ходит под дланью Тавше, оттого и пузо впереди него в дверь лезет. Ты смотри у меня, чтоб больше не вытворяла, а то мы на всю Аленду деревенщиной прослывем!

И послала прислугу в аптеку за корешками для отвара.

– Ничего больше не вытворю, матушка, – покладисто заверила Глодия.

На нее поглядели недоверчиво, но в оставшиеся несколько дней она вела себя примерно. Она уже приняла решение и, набившись в компаньонки к Лабелдонам, отправилась в Мадру: растяпы-дознаватели упоминали при ней о том, что Дирвен с Лормой сбежали в Исшоду – южную страну под властью волшебного народца.

Исчезла она по-умному, чтобы не сразу хватились. За день до отъезда попросилась в лечебницу на обследование, матушка и рада была ее туда сплавить. Саквояж с вещичками прихватила с собой, пациенты иной раз приносят все свое. И когда молчком уходила оттуда с этим саквояжем, никто не всполошился: видать, домой отпустили, дело хозяйское. А Глодия прямиком на вокзал – и до свиданья.

В Сакханде она застряла, как рыбешка в мережке. Ушла от Лабелдонов, купила здешнюю одежду, сняла дрянную комнатенку в гостинице поблизости от Докуям-Чара – а дальше-то что?

Для начала ей нужно добраться до Очалги – ларвезийской колонии на дальнем юге, за Олосохаром, на границе с Исшодой. Беда в том, что обычные караваны туда не ходят, только боевые отряды Светлейшей Ложи, к которым прибиваются торговцы. Ей с ними нельзя: маги и амулетчики, чего доброго, распознают, что она тоже амулетчица, начнут выяснять, кто такая, и отправят обратно в Аленду.

С утра до вечера Глодия вертелась среди людей: усваивала сурийскую речь и пыталась разузнать, как бы ей попасть, куда надо, не связываясь с Ложей. Преуспела только в первом, израсходовав три языковых амулета (Дирвен говорил, у них тот недостаток, что они работают в течение недолгого срока после активации, и надо вовсю пользоваться, чтобы артефакт не пропал зазря). А по части второго – ничегошеньки. Это что же получается, даже на чужбине, в Мадре, куда ни плюнь – попадешь в агента Ложи! Глодия испытывала и патриотическую гордость за свою страну, которая этак до всех докопалась, и досаду, что из-за этого рушатся ее планы. Каждый день она ходила в храм Зерл Неотступной и просила богиню преследования посодействовать ей с оказией до Исшоды.

– Как же так?.. – пробормотал гнупи, обескуражено глядя на господина. – А может, мы его лучше поколотим?.. Или заколдуем так, чтоб не смог сам расколдоваться? Как же без него-то…

– Увы, Шнырь, такие, как он, не должны долго жить. Его жизненный опыт надо обнулить, и это единственный гарантированный способ.

В груди у Шныря что-то заныло – не так люто, как в том страшном зимнем видении про собаку, но все равно стало тоскливо. А господин Тейзург сидел в кресле с бокалом вина – бледнее покойника, недобро сощуренные глаза сияют расплавленным золотом. Как на поминках. Гнупи горестно шмыгнул носом.

– Шнырь, мне самому грустно, но деваться некуда. Придется его убить. Я не могу допустить, чтобы он стал сильнее меня. Сейчас мы на равных, однако с учетом того, что он за сущность, такой риск есть. Да еще и дели его с теми, с другими, с третьими… Это невыносимо и оскорбительно. Обычно Стражи долго не живут – они рано погибают и возвращаются в новом воплощении, словно цветок, который цветет недолго, и потом на той же ветке раскрывается новый бутон. Поверь, Шнырь, так для всех будет лучше. И это не будет преступлением, я всего лишь помогу свершиться необходимому – согласно заведенному в Сонхи порядку. Я сделаю это правильно, максимально щадящим способом.

– Северный Пёс за него осерчает! – уцепился за спасительный довод Шнырь.

Планы господина его огорошили не хуже, чем заклятье экзорциста или выплеснутые из окошка на голову помои. Вдобавок он и сам не мог понять, из-за чего так расстроился: хотел же отомстить рыжему ворюге… Да, но он ведь не хотел, чтобы рыжий насовсем исчез…

– Хантре не исчезнет, не беспокойся, – криво усмехнулся господин, словно угадав, о чем подумал насупленный собеседник. – Родится снова, и мы его найдем.

– А он будет помнить про то, как у меня крыску отнял, и про все остальное?

– Нет. В том-то и смысл этой операции. Шнырь, я хочу сделать, как лучше. Исчезнуть он может, если его не убить. Осознает свою истинную природу – и уйдет к себе подобным, – закатив глаза, Тейзург глянул на потолок с белыми лепными ирисами.

– По чердакам что ли будет ошиваться, заодно с другим кошачьим сбродом?

– Да если бы. Есть тут всем известная парочка альтруистов, которым никто слова поперек сказать не может… И вряд ли они станут возражать, если к ним присоединиться еще и третий. Обрадуются и свалят на него часть своей работы! – новая кривая ухмылка получилась у господина еще выразительней предыдущей. – После того, что произошло в Хиале, такой риск нельзя сбрасывать со счета. На первый взгляд, в этом ничего страшного, но… Но я этого не хочу. Шнырь, он мой. И мне он нужен такой, как раньше, а не такой, каким он может стать, если его сейчас не остановить. Одну я уже потерял, не хочу еще и другого потерять.

Гнупи сидел, точно пришибленный, на полу возле камина, который не топили, потому что стояла жара, и смотрел, как Тейзург наливает в бокал остатки темно-красного вина. Может, еще передумает?.. Нет, вряд ли, это Шнырь нутром чуял.

– Не пытайся его предупредить и не забывай о наложенном на тебя заклятье. Откроешь рот, чтобы сболтнуть лишнее, и тебе конец. Угадай, что тебя ждет – учитывая, что ты вспомнил, кем был раньше?

– Неужто постылая человеческая доля? Ни-ни, господин, я ни за какие коврижки не сболтну!

Помолчав, он добавил:

– Только чего-то худо мне с этого…

– Да мне и самому невесело, – доверительно усмехнулся господин. – Но ты подумай о том, что мы его потом найдем, и всем будет хорошо.

– А сейчас-то все равно худо.

– Не оплакивай его раньше времени, это случится не сегодня и не завтра. Сначала надо разобраться с капиталами Королевского банка, а в этом деле его помощь незаменима. Я полагаю, до конца лета Хантре будет с нами, а потом… Что ж, потом произойдет неминуемое. Такие, как он, должны умирать в начале осени, и все закончится раньше, чем листья на деревьях станут рыжими, как его волосы, – поставив бокал на столик, Тейзург коротко и как будто с надрывом рассмеялся. – Вот интересно, в новом воплощении он будет таким же рыжим?

Говорил он без умолку, словно сам себя подбадривал, задумавши злое дело, и Шнырь, слушая его, совсем пригорюнился.

«Коровник-то у нас в деревне поприглядней, чем здешние хоромы», – с удовольствием вынесла вердикт Глодия.

Дома и глухие глинобитные заборы сплошь были выкрашены в серо-бурый, иззелена-бурый, тускло-бежевый, словно краску тут гонят из навоза. Хотя она знала, что не из навоза, а из шуглы, местного ядовитого растения. Не дура, перед отъездом почитала путеводитель про эту несуразную страну.

Порой она выбиралась из Докуям-Чара поглядеть на город, заодно тренировалась с «Верным провожатым» – артефактом в виде деревянного человечка с граненой бусиной вместо головы. Повинуясь мысленным командам, амулет запоминал дорогу и на обратном пути подсказывал направление, главное – не зевай и вовремя улавливай импульсы. В первый раз Глодия заблудилась, пришлось потратиться на «ночную гостиницу» – пропахший тошнотворными благовониями зал с гамаками в два ряда: для тех, кто припозднился и не хочет добираться домой по опасной темной Сакханде. Но потом она приноровилась использовать «Провожатый» и больше не плутала.

Так себе городишко, хоть и столица Мадры. Нигде ни колонн, ни лепнины, зато повсюду на плоских крышах беседки для чаепитий – большей частью неказистые, как будто их дети из палочек смастерили. Дом как навозная куча, да в придачу этакая ерундовина сверху торчит. Нет бы делали, как в Ларвезе, чтобы двускатные черепичные кровли с узорными флюгерами.

Женские и мужские уборные друг от друга особняком: приметишь издали заведение с ведерком на вывеске, а потом окажется, что тебе не сюда. Вдобавок цены кусаются – ежели понос, разоришься. Ну, да местный народишко приспособился оправляться по закоулкам. Вначале Глодия держала фасон, памятуя о том, что она из культурной страны, но потом на все плюнула и тоже стала присаживаться по малой нужде, где приспичит. Дикари же кругом, а из своих никто не узнает. Главное, чтобы городская стража не застукала, тогда заставят раскошелиться за нарушение общественного порядка, но она тоже не промах: сделала свое дело – и сразу делай ноги, Ланки в помощь.

Воровской бог Ланки – покровитель Сакханды, там и тут со стен его храмов улыбались ослепительные золотые маски. Проходя мимо, Глодия про себя возносила коротенькую молитву, но внутрь не заворачивала: как известно, они с Зерл друг друга недолюбливают, и если ей сейчас нужна помощь Неотступной, негоже бить поклоны Хитроумному – на двух телегах не уедешь.

Были здесь и дворцы с разноцветными мозаиками, точь-в-точь потрепанные лоскутные половики. Таких, чтобы как новенькие, раз, два и обчелся. Самая яркая и затейливая мозаика украшала царскую резиденцию на главной площади. Побывать бы внутри, но кто же Глодию туда пустит? На лбу не написано, что она тоже коронованная особа.

Купила по дешевке зонтик, тут многие с ними ходят для защиты от палящего солнца. Выбрала какой поярче, розовый с желтыми и лиловыми цветами, и сразу почувствовала себя изысканной дамой: она ведь не кто-нибудь – опальная королева Ларвезы, которая скитается по свету в поисках беглого короля-засранца.

Зунак и Бесто подбросили Дирвену в постель дохлого варана, заляпанного синей, зеленой и фиолетовой краской – не иначе, с мерзопакостным намеком. Ясно, что они, не Шевтун ведь, джубы народ серьезный, интересуются только настольными играми, а кроме них четверых сюда никто не может зайти, охранное заклятье не пустит.

Рассвирепевший Дирвен схватил дохлятину за хвост и выкинул наружу, придав ускорение «Быстрой лопатой». Попал в кучку сойгрунов на другой стороне улицы – те, усевшись в кружок, хвастались и мерились браслетами, до которых они падки, как чворки до оброненных мелких вещиц. У этих тварей ноги кузнечиков, а торсы и головы человеческие, и у каждого на тощих руках болтается множество браслетов: медных, кожаных, бронзовых, сплетенных из цветных ниток, украшенных самоцветами, высушенными ягодами или стеклянными бусинами – для них все едино.

Когда прилетел варан, сойгруны сперва брызнули в разные стороны, потом негодующе заверещали и всей гурьбой помчались по улице.

– Придурки, – процедил им вслед Дирвен.

Последнее, что он увидел, перед тем как вернуться в шатер: сойгруны налетели на кого-то длинного и грациозного, с головы до пят закутанного в голубой плащ – амуши, или вурван, или даже песчанница, а может, кто-то неведомый, о ком не во всякой энциклопедии написано. Образовалась куча-мала, над которой заплясали блескучие вспышки: сбитый с ног прохожий применил магию.

Для Джахагата в этом происшествии не было ничего из ряда вон выходящего.

Город-рынок так и норовил закружить тебе голову путаницей кривых улочек. Многие дома тут были ярко раскрашены, из глинобитных стен барельефами скалились черепа, торчали слоновьи бивни или иголки сплющенных высушенных мананаг – гляди в оба, чтоб не напороться. На иных фасадах были выложены мозаики из глазурованных керамических черепков, стекляшек, костей, зеркальных осколков и речных ракушек. Вперемежку с халупами стояли истрепанные шатры в гирляндах бубенчиков и линялых заплатах. Попадались строения без окон и дверей – туда войдешь только по изнаночным тропкам, но для волшебного народца это не препятствие.

Кое-где над пестрыми одноэтажными трущобами высились дивно прекрасные дворцы, облачно-белые или разноцветные, с тонкими ажурными башенками. Дирвен подозревал, что на самом деле это заколдованные развалюхи: состряпали тяп-ляп, потом навели чары – и на тебе королевские хоромы. Лорма тоже так умела и порой меняла облик своего «дворца» в Рофе, но делала это ненадолго: она методично обрабатывала Дирвена насчет захвата Эгедры, и создавать для него чересчур комфортные условия во временном пристанище в ее планы не входило. Он эту старую хитрозадую мумию раскусил, ей только кажется, что она им вертит, как хочет.

За банку жуков-бронзовок и ежедневную партию в сандалу Шевтун снял у местного джуба залатанный шатер, внутри разгороженный ширмами из стрекозиных крыльев. Деревянные рамы гармошкой, а вместо натянутой ткани или веревочной плетенки – туманно-слюдяная поверхность с еле видными прожилками. Это ж с ума сойти, сколько возни! Работа келтари – малочисленного и скрытного народца мастеров, который людей избегает, хотя и не стремится им навредить.

Ростом келтари невелики – по плечо взрослому человеку, хрупкие, остроухие, беловолосые, с тонкими искусными пальцами. Известно, что они живут небольшими группами, вдали от человеческих поселений, и все время делают всякие сложные штуки – на заказ или просто так, они без этого не могут. Если келтари поймать, без работы он вскоре зачахнет, а если поймать и дать ему работу, все равно зачахнет, хотя и не так быстро. Дирвен слышал о том, что маги Ложи пытались решить проблему содержания келтари в неволе, но не преуспели: те все равно взаперти мрут без видимых причин. Зато и прятаться от людей умеют, как никто другой.

В Исшоде им раздолье, никто не сцапает. Для остального народца они в охотку мастерят что угодно, главное попроси. Жаль, строители из них никудышные – тщедушны, слабосильны, а то можно было бы подкатить насчет сортира в Рофе… Хотя почем знать, что бы они понастроили.

Изготовленная келтари посуда, которую постояльцы получили в свое распоряжение вместе с шатром, мало напоминала человеческую утварь. Из чашек можно пить, из плошек можно есть, котелки, сковородки и чайник тоже годились для своих целей – и на этом сходство заканчивалось. Куда больше все это походило на расколотые птичьи яйца, плоды и клубни растений, раковины причудливой формы, орехи на ножках-выростах… Чайнику Дирвен в первый момент чуть не дал пинка – принял его за речного гада с единственной раскрытой клешней. Келтари – непревзойденные мастера, но их представления о прекрасном далеки от человеческих.

Бесто и Зунак под вечер отправились на бал, в леденцово-розовый дворец с тремя башенками – им прислала приглашение здешняя госпожа из их племени, а Шевтун с Дирвеном пошли на невольничий рынок. Джуб уже присмотрел, кого купит: старого сурийца, который до того, как угодить в рабство, зарабатывал игрой в сандалу по харчевням и постоялым дворам, и его внучку, тоже обученную премудростям игры. Шевтун хотел заполучить обоих, уже и задаток отдал, чтобы торговец ни с кем другим не сговорился – но делал вид, что жадничает и раздумывает. Выполнял свою часть уговора с Лормой, чтоб у Дирвена было время побольше разузнать об Эгедре.

Внучка у старика-игрока была хорошенькая, но здесь она мало кого интересовала. Дирвен удивился, когда узнал, что амуши больше всего привлекают женщины, похожие на них: костлявые худые дылды со страхолюдными физиономиями – по человеческим меркам уродины, а они таких берут в наложницы. Ха, тогда ведь и Лорма с их точки зрения не красавица! Лишь бы не сожрала маленькую смуглянку Ниларью, если поймет, что у Дирвена на уме… Он размышлял об этом, когда Шевтун прервал показной торг, придвинулся к нему, обдав затхло-пряным запахом, и тихонько промолвил:

– Сюда идут те, кто тебе нужен.

Невольничий рынок был разгорожен на несколько рядов клетушками-загонами. В утоптанную землю вкопаны жерди, сверху настланы циновки – для защиты от солнца, а то живой товар помрет раньше, чем его успеют сбыть с рук. Продавали здесь и людей, и зверей, и птиц, и даже кое-кого из народца.

На людей, апатично сидевших под навесами, Дирвен старался не смотреть, поскорее шагал мимо. Он ничем не мог им помочь, так что нечего дергать его за штанину и глядеть с мольбой. Может, они по собственной глупости вляпались или в чем-то провинились… Например, старый игрок Татобур, которого сторговал Шевтун, был завзятым шулером, вот и нарвался, а Ниларья угодила в рабство заодно с дедом. Сами же виноваты? Их предысторию Дирвен уловил из разговора старика и джуба, которого ничуть не смутило то, что ему хотят всучить прожженного кидалу – скорее воодушевило: достойный противник!

Те, о ком предупредил Шевтун, неторопливо шествовали по проходу меж загонов. Впереди два богато одетых вурвана с высохшими, как пергамент, лицами, заплетенные в косички волосы уложены в высокие прически с драгоценными шпильками. Следом двое мужчин и женщина, у этих шеи замотаны шарфами, запястья перебинтованы. Вид у людей нездоровый, бледноватый, но одежда чистая, и выглядят они не настолько забитыми, как остальные их соплеменники, которых Дирвен встречал в Рофе и Джахагате.

Приценились сначала к Ниларье – амуши-продавец сказал, что уступит девчонку, если от нее откажется покупатель, который успел раньше. А потом и к Дирвену, но тут уже Шевтун проворчал, что его слуга не продается.

Группа двинулась дальше, разглядывая товар. Дирвен смотрел им вслед и в деталях, по пунктам, как учили в школе амулетчиков, запоминал: во что одеты, как держатся, каким образом у людей повязаны одинаковые шарфы с красной вышивкой. Когда он отправится на разведку в Эгедру, все это ему понадобится, чтоб не выделяться среди местных.

Договорившись на завтра насчет сделки, они тоже пошли прочь. Из клетушек под навесами пахло хуже, чем в запущенном зверинце: мочой, пропотевшей одеждой, испражнениями, рвотой, гниющими фруктами, еще какой-то съедобной тухлятиной… Поганое местечко. Дирвен уже в который раз помянул недобрым словом Рогатую Госпожу, которая подстроила, чтобы он угодил в эту крухутакову задницу.

Тирсойм «Беглец» Ружевальд, или Тирсойм «Беглец» Гулдон, встретился Нинодии, когда она ковыляла с тростью по бульвару Красных Перчаток. О том, что он Гулдон, Нинодия лишь недавно узнала: раньше незаконнорожденный отпрыск маркиза данг Ружевальда носил самовольно присвоенную аристократическую фамилию. Но Ружевальды были из тех, кто поддержал узурпаторов – со всеми вытекающими последствиями, и Беглец решил, что быть выходцем из простонародья тоже неплохо. Он балагурил и пел душещипательные городские баллады в ресторанах средней руки, развлекал гостей на свадьбах, выступал на ярмарках. Плутовато-печальное круглое лицо с ямочками на щеках, черная нитка усиков над верхней губой, хрипловатый баритон, слегка надтреснутый, но приятный. В любое время суток слегка подшофе, неизменная деталь костюма – старомодный бант на шее.

Тирсойм, хоть и Беглец, от топляна не убежал. Гуляки, которых он веселил на загородном пикнике, устроились на речных мостках, свесив ноги. Вдруг из воды с тихим всплеском высунулась мокрая черная голова размером с лошадиную, вытянутая, безглазая, в торчащих наростах, похожая на всплывшую корягу – и цап его за ботинок. В компании был студент Магической Академии, который не растерялся и ударил заклятьем, так что топлян убрался ни с чем – не считая половины беглецовой ступни.

В первый момент Нинодия его не узнала: вроде бы это он идет навстречу по аллее – его физиономия, его повадки, его комично повязанный бант… Но почему без трости, и вышагивает, словно с ногами все в порядке, разве что на правую чуток припадает?..

Она так и впилась в него недоуменно-жадным взглядом. Ружевальд-Гулдон тоже уставился на нее и отвесил шутливый поклон:

– Нинодия, ты ли это?.. Ну, ну, я слышал, что с тобой приключилось… Пропустим по стаканчику, за встречу?

Беглец был не дурак «пропустить по стаканчику» за чужой счет, но Нинодия сразу согласилась: надо выспросить, кто и как ему помог.

Завернули в ресторан «Пьяная бабочка» – один из тех, где Беглец пел по вечерам, так что налили ему бесплатно, и ей не пришлось раскошеливаться за двоих.

– Бартогский протез, – доверительно пояснил он, когда Нинодия пристала с расспросами. – Только тсс, никому ни слова! Дорогущие штуки, нашему брату не по карману, но этот – новая конструкция, раньше таких не делали. Изобретатель приехал в Ларвезу, чтоб испытать его подальше от конкурентов. Удобная штука, внутри амулет, который надо менять раз в три месяца. Можно и без него, но когда с амулетом – ну, как будто нога целиком своя, даже сплясать могу! Этот парень меня нанял, чтобы я испытал его приспособу, каждый день хожу к нему и все в подробностях рассказываю. Ох, и дотошный… Зато, когда испытания закончатся, этот протез достанется мне в собственность, такой у нас уговор. Он и других добровольцев искал, но пока никого подходящего не нашел, вот и наседает на меня со всей своей профессорской дури…

– Для испытания протезов? – севшим от волнения голосом вымолвила Нинодия.

– Ну! Может, знаешь кого или сама захочешь? Мороки в этом деле – чворку не съесть, крухутаку не склевать, все ему расскажи, и какие ощущения утром, и какие через час, и какие через два часа, и как нога себя вела, после того как ты на толчке посидел, и меняются ли ощущения в зависимости от того, что ты скушал на завтрак и сколько принял на грудь вечером… Хоть башкой о стенку бейся, ему хоть бы что, знай себе выпытывает и в тетрадку по датам записывает. Врать тебе не стану, не всякий согласится, но если вдруг чего, я проставлюсь. Он мне обещал потом два амулета для протеза задаром отдать, если еще кого-нибудь приведу.

– Проставляйся! – выдохнула Нинодия. – Я согласна, если на тех же условиях.

– Не передумаешь? – спросил Беглец, как будто не смея поверить своей удаче. – Мороки же будет чворку не съесть, я тебя по-честному предупредил…

– Не передумаю, все равно у меня нынче никаких срочных делишек. Когда меня к нему отведешь?

– Хоть сегодня поехали. Я туда после обеда собираюсь, для ежедневного научного отчета. С этим профессором чесночной похлебки всякий раз по три часа потеряешь. Он еще и пуганый, конкуренты из Бартоги ему за каждым углом мерещатся. Рассказывал, его там чуть не пристукнули, чтоб изобретению хода не дать, он же форменный переворот на рынке устроит.

– Да согласна я, согласна. Поехали, чего откладывать.

– Я тебя предупредил, что он за фрукт. И не обессудь, если не подойдешь, – Беглец озабоченно наморщил лоб – он привык к выразительной театральной мимике. – Такие дела, этот изобретатель уже готовые протезы с собой привез, и надо, чтоб они по размеру сгодились. Примеришь волшебные туфельки, тогда и станет ясно…

Тут он замолчал, потому что с улицы ввалилась компания молодых магов в испачканных штукатуркой мантиях – где-то в окрестностях завалы разбирали, сортировали мусор к вечерней транспортировке. В небольшом зале сразу стало тесно и суматошно, хотя еще мгновение назад в воздухе безмятежно плавали, сияя на солнце, золотые пылинки, да тихо поскрипывал старый буфет в углу, как будто сам с собой разговаривал в полудреме.

На шум вышла хозяйка, новые посетители заказали обед. Нинодия сидела, отворотившись: она-то при узурпаторах не слишком бедствовала, Дирвен даже распорядился, чтобы ей продолжали выплачивать государственную пенсию за увечье, и домишко ее погромщики не тронули – а нынче находились такие, кто ставил это ей в упрек.

– Ишь ты, и господа приспособленцы сюда пожаловали, – с неприязнью бросил один из магов. – Надеюсь, они тут не задержатся?

Беглец съежился: бывало, что он пел для королевских амулетчиков – на еду зарабатывал, а куда ему было деваться? Но от этих сочувствия не дождешься, они во время смуты сполна хлебнули: кто в катакомбах прятался, кто валялся, избитый, в тюремной камере на гнилой соломе, иные близких потеряли. Нинодия была лично знакома с Шеро Крелдоном и Суно Орвехтом, с обоими переспала в молодые годы – это что-нибудь да значит, но поминать их не стала, вместо этого произнесла смиренно и примирительно:

– Мы сейчас уйдем, судари, не будем вам мешать. Вы уж имейте снисхождение к двум калекам! Не от хорошей жизни мы приспосабливались, сами видите – я на сносях и, почитайте, без ног, его тоже всяк обидит… За что же нас бранить, если и без того на нас, убогих, весь мир ополчился?

Вроде бы ей удалось затронуть нужные струнки: маги начали рассаживаться за двумя сдвинутыми столами, не отпуская больше замечаний в их адрес. Впрочем, нет, мрачноватый черноволосый парень все-таки высказался:

– Тьфу, бывают же пролазы, которые везде неплохо устроятся, да еще жалуются, что на них весь мир ополчился! Вот если бы сюда забрел кто-то, на кого мир и впрямь ополчился, сразу бы разницу заметили…

Нинодия струхнула, но, против ожиданий, остальные своего товарища не поддержали, наоборот – зашикали на него:

– Грено, опять!..

– Дурной Глаз, следи за языком!

– Мы же пообедать пришли, а если заявится кто-нибудь, про кого ты сказал, обед под вопросом…

Она догадалась, кто этот чернявый: Грено Гричелдон по прозвищу Дурной Глаз – известен тем, что может невзначай сказануть о какой-нибудь напасти, которая вскоре сбудется. Одна радость, сглазить нарочно он никого не способен, только если само собой вырвется. Во время смуты у него погибла то ли сестра, то ли подружка. Если бы мог вредить с умыслом, Нинодию с Беглецом вмиг скрутило бы в три погибели.

– Поторапливайся, да пойдем, – шепнула она Гулдону, который сосредоточенно допивал вино из подрагивающего в пальцах стакана.

– Заметили? – обратился к товарищам один из магов. – Врата Перехода открылись! Где-то рядом, за квартал от нас.

Судя по ответным репликам, кроме него это почувствовали еще двое. Врата Перехода соединяют Сонхи с другими мирами, и открывать их могут только сильнейшие из магов – или опытные маги, объединившиеся для этого в группы.

Молодые волшебники единодушно решили, что главное – обед, а с явившимся в Аленду путешественником-иномирцем пусть разбираются те, в чью компетенцию это входит.

Нинодия с облегчением вздохнула и возблагодарила про себя воровского бога Ланки, которого почитала, как своего покровителя: свезло им с этими Вратами – маги принялись строить догадки, кто да зачем пожаловал в Аленду, и о «приспособленцах» забыли. На радостях она тряхнула стариной: утянула поцарапанную яшмовую запонку в мельхиоровой оправе, выпавшую из манжеты Беглеца. Не то чтобы ей нужна была эта запонка, но удержаться не смогла: незаметно смахнула в подол, сунула в карман нарядного лилового платья в рюшах и оборках.

Гулдон со стуком поставил стакан, печально крякнул.

– Ну что ж, идем? Экипаж возьмем в складчину, живет он далековато. Что там за кутерьма на улице?

Хозяйка с помощницей уже тащили с кухни подносы – в самый раз пробраться к двери, пока недоброжелатели внимания не обращают… Но сперва надо расплатиться, а то скандала не миновать. Хозяйка глянула в их сторону:

– Прошу обождать, сейчас подойду к вам со счетом!

А с улицы и впрямь доносился нарастающий шум: лаяли собаки, орали вороны, завывал ветер, что-то скребло и грохотало… В зале задребезжали стекла.

– Что там делается! – оторопело пробормотал Беглец, повернувшись к окну.

Нинодия тяжело привстала, ухватившись за край стола, и тоже посмотрела: небо заволокло клубами пыли, разгулявшийся ветер рвал с каштанов листву, по тротуару промчалось, вихляясь и подскакивая, колесо от телеги. В воздухе кувыркались сорванные с голов шляпы и черной тучей вились вороны, да еще галки, голуби, речные чайки. Вся эта птичья орава не просто так сюда слетелась: она преследовала одинокого прохожего, который целеустремленно шагал, пригнувшись, против ветра, отбиваясь палкой и заклятьями от наседающих со всех сторон разъяренных собак – тех было не меньше дюжины.

Из пыльной взбаламученной бездны спикировал крухутак, и Нинодия потрясенно ахнула: сейчас как долбанет этого бедолагу своим страшным загнутым клювом… Но птицечеловек вместо этого заложил круг и полоснул жертву когтистой лапой, разодрав накинутый капюшон. Долбануть без игры в три загадки он по Условию никого не может.

– Тебе здесь не рады! – его негодующее хриплое карканье даже в ресторане услышали. – Убирайся, откуда пришел!

В следующий момент он словил заклятье и отлетел спиной вперед, теряя перья, отчаянно взмахивая длинными крыльями, но в дерево все-таки не влепился, успел выправиться – как будто сам ветер его подстраховал. Заложив новый вираж, крухутак с победным клекотом нагадил прохожему на голову.

– Сбесились они, что ли? – произнес кто-то за спиной у Нинодии.

– Да Грено опять напророчил! Вот вам человек, на которого весь мир ополчился – любуйтесь и наслаждайтесь!

– Интересно, за что? Никогда о подобном не слышал…

– А сейчас узнаем, он сюда идет.

Хозяйка рванулась к двери – запереть от греха подальше, но один из магов Ложи ее удержал:

– Не надо. Мы должны выяснить, в чем дело. Возможный ущерб будет возмещен в установленном законом порядке.

– Так его же обгадили с головы до ног… – беспомощно пробормотала владелица ресторана. – А он сюда зайдет… А тут посетители…

– Получить информацию важнее, – возразил другой волшебник.

Человек приближался, его глаза одержимо сверкали на грязном окровавленном лице. Одежда в пятнах крови и потеках свежего помета, штаны в клочья порваны собаками. В правой руке палка – и он умело орудовал этой палкой, обороняясь от своры дворняг, а левую держал за пазухой, словно там спрятано что-то ценное. Загорелый, немолодой – из тех крепких жилистых стариков, которые борозды не испортят. Нинодии почудилось в нем что-то знакомое: можно побиться об заклад, уже встречались, но где и когда?

Хозяйка смотрела на него, недобро сощурясь: небось, всей душой желала удачи его преследователям, потому что если нечто этакое ввалится в ее чистенькое заведение – потом закрывайся до завтра и все здесь отмывай. В ее взгляде так и читалось: хоть бы не дошел, чтоб тебя…

Он дошел.

Вместе с ним в зал ворвалась заполошно орущая чайка, но тут же кубарем вылетела наружу, после чего дверь захлопнулась. Снаружи в нее колотились и царапались с лаем, карканьем, пронзительными воплями. Дверь содрогалась, но выдерживала напор. Кто-то использовал заклятье, и на окна разом опустились жалюзи. В ресторане воцарился полумрак – заодно с отвратительной вонью крухутакова помета.

– Благодарствую за теплую встречу, дорогие коллеги! Вот уж не ожидал, что наши достопочтенные архимаги так расстараются ради скромного путешественника!

Сдернув с ближайшего стола скатерть, гость утер с лица помет и кровь – тут-то Нинодия его и узнала.

– Какие архимаги?.. – нарушил молчание волшебник, раньше других преодолевший замешательство.

– Твое начальство, Джамо, какие же еще! – с сарказмом отозвался достопочтенный Зибелдон, яростно вытирая руки.

– Так ведь нет больше архимагов! – заметил другой функционер Ложи. – Разве вы об этом не знаете?

– В каком смысле нет? Куда они делись?

– Одни погибли во время смуты, когда Дирвен учинил переворот, другие добровольно отказались от власти в пользу Верховного Мага Светлейшей Ложи. Когда вы в последний раз посещали Сонхи, достопочтенный коллега?

– Когда Сокровенный Круг дал мне пинка под зад, тогда и посещал, – проворчал путешественник по мирам. – И кто же стал Верховным Магом? Надеюсь, это не…

– Достопочтеннеший Шеро Крелдон, – с особой торжественно-уважительной интонацией произнес собеседник.

– Хвала богам! Я уж было подумал, что это стервец Тейзург… А кто расстарался и наложил на меня это пакостное заклятье, из-за которого все, что шевелится, атакует меня, как злейшего врага?

Из недоуменных реплик Нинодия поняла, что присутствующие об этом ничего не знают и даже никогда не слышали о подобных заклятьях.

В дверь бились так, что она ходила ходуном. На окна тоже сыпались удары, звенели разбитые стекла, но частый переплет не позволял обезумевшим преследователям пробраться внутрь.

– Коллеги, если хотите о чем-то спросить, после спросите, сперва ответьте на мой вопрос, – вновь перехватил инициативу Зибелдон. – Я разыскиваю неопытного путешественника, который, предположительно, отправился гулять по мирам и заблудился. Кто-нибудь из вас знает или, может быть, видел этого человека?

Он что-то вытащил из-за пазухи. Чей там портрет, Нинодия разглядеть через головы не могла.

– Да кто ж его не знает!

– Кто это? – Зибелдон подобрался, как охотничья собака, напавшая на след.

– Очень похож на Хантре Кайдо, наемника Тейзурга.

– Только у коллеги Хантре волосы рыжие, а не седые, но в остальном вылитый он.

– Давно он тут появился? – справился гость.

– Меньше года, в месяц Совы.

– Кайдо маг-возвратник из древних, скитался по чужим мирам, но ничего об этом не помнит – его околдовали, память отшибло. Его кто-то ищет?

Бывший архимаг не успел ответить, потому что в этот момент одна из оконных рам все-таки хрустнула. Жалюзи заколыхались под напором ринувшейся в зал вороньей стаи, следом пролезла похожая на волка собака. Зибелдон развернулся в сторону кухни, к возникшей из ниоткуда туманно-перламутровой арке.

– Бывайте, коллеги! Благодарю за помощь!

Собака прыгнула на него, но отлетела в сторону. Он шагнул к арке, и тут с угрожающим скрипом и дребезжанием сорвался с места буфет, до сих пор тихо-мирно стоявший у стены. Поехал по полу, круша столы и стулья, стремительно набирая скорость, и с разгону обрушился на путешественника.

В следующее мгновение Врата Перехода исчезли.

По разгромленному залу с карканьем метались вороны. Собака, поджав хвост, скулила возле двери, виновато поглядывая на людей. На полу лежал разбитый буфет – точнее, его нижняя половина, а верхнюю как будто отломили, и куда она делась, можно только гадать. Хозяйка, держась за сердце, уселась на стул. Маги выглядели сосредоточенными: обменивались мыслевестями со своим начальством. А на улице опять светило солнце, ветер угомонился.

– Посидели, называется, в приличном заведении, – буркнула Нинодия, повернувшись к Беглецу. – Если б Зинта мне чрево не запечатала, я бы от волнения уже десять раз тут разродилась! Ох ты ж, страсти какие…

Труднее всего притворяться, будто не замечаешь хонкусов, которые кувыркаются в воздухе над прилавком с пряностями, норовя взметнуть из раскрытого мешочка щепотку молотого перца или куручума, чтобы прохожие начали чихать и тереть глаза. Или фиолетового джуба, который пристроился к игрокам в сандалу под навесом харчевни и ждет, когда можно будет вступить в игру, аж ногой в разношенном ботинке от нетерпения притоптывает. Или парочку сойгрунов, которые прискакали в сумерках вместе с караваном и невесть зачем вертятся возле клеток с павлинами. Или амуши в замызганном балахоне с мышиными скелетиками, увязавшегося за важным бородатым сурийцем и его закутанной женой – с издевательскими гримасами, неприличными жестами и комичными танцевальными ужимками.

С амуши было хуже всего, Глодия аж леденела, когда их видела: что с ней сотворили те амуши, которых убила священным кинжалом Зинта, она вовек не забудет. Но ради отмщения засранцу Дирвену она свой страх как-нибудь перетерпит.

Она стала по сурийскому обычаю носить матхаву – повязку, закрывающую нижнюю часть лица. Так меньше риска себя выдать. Еще можно усыпить «Правдивое око», и тогда вся эта погань, кишмя кишащая в Докуям-Чаре, не будет мозолить глаза… Но она-то все равно будет знать, что нечисть ошивается среди людей, передразнивает, выжидает случая напакостить – лучше глядеть в оба.

Однажды она разминулась с Лабелдоном, который в сопровождении двух ларвезийцев и вооруженного дубинкой сурийца-охранника приходил потолковать с караванщиками. В наглухо повязанном платке с матхавой он ее не узнал. Небось, так и не догадался своим скудным умишком, что им с Лабелдоншей выпала честь ехать в поезде с опальной королевой-амулетчицей.

Утром и вечером Глодия посещала храм Зерл, истово молилась перед бронзовой статуей в три человеческих роста, опускала в чашу для пожертвований монетку – самую мелкую из того, что бренчало в карманах. Вскоре она освоилась и начала делать замечания другим посетительницам, заодно и в сурийском языке практиковалась.

– Чего в такой грязной одежонке-то сюда заявилась? – напустилась на исхудалую дерганую девчонку. – Можно подумать, богине приятно смотреть на твои обноски!

– Кланяться надо, если в храм заходите! – неодобрительно бросила двум путешественницам, болтающим между собой по-овдейски. – Здесь вам не лавка и не ресторан, совсем люди стыд потеряли…

– Не забывайся, где находишься! – шикнула на женщину, которая сперва хлюпала носом, а потом тихонько высморкалась в подол. – Может, еще и кучу навалишь перед алтарем? Постыдилась бы этак развязно себя вести!

Когда ее одернул молодой служитель, которому это почему-то не нравилось, Глодия его живо приструнила:

– Я им с богоугодной целью говорю, людей надо ставить на место, чтобы понимали, как вести себя в храме! У самого прореха на рясе, заштопать второй день не собрался, люди-то все подмечают…

Служитель счел за лучшее с ней не связываться.

Днем она ходила по местным лавчонкам, для вида приценивалась к тому-другому и выспрашивала о караванах на юг. Если начинали донимать встречными расспросами, плела небылицы: жила в Аленде, вышла замуж за сурийца, который приезжал из Очалги на заработки, они поженились, а в начале весны ее Тойбур поехал домой проведать родителей, и с тех пор ни слуху, ни духу, вот она и отправилась его искать.

Находились бессердечные люди, которые обзывали ее дурой и говорили, что у Тойбура в Очалге наверняка уже есть две-три жены. Мол, езжай домой, пока не поздно. В душе Глодия была с ними согласна – и сама бы какой-нибудь дурехе то же самое сказала, но твердила плаксивым голосом, что любит Тойбура и готова быть ему неважно какой по счету женой.

Если советовали попроситься в караван с отрядом Ложи, отвечала, что родня была против ее замужества, и среди ее родственников есть маги, которые могли послать своим весточку, чтоб ее задержали. Они на все готовы, лишь бы помешать ее счастью с Тойбуром, а она хочет быть рядом с мужем и жить по сурийским обычаям. Некоторых собеседников это трогало, и те обещали известить ее, если что-нибудь подвернется.

Обедала она в харчевнях – грязных, темноватых, с низкими потолками – и с жадностью ловила обрывки разговоров. Все харчевни в Докуям-Чаре были разгорожены на две половины, мужскую и женскую, причем женская половина всегда была поплоше. Глодию не раз подмывало закатить скандал, но ради мести Дирвену она сдерживалась.

Сурийки в этом несправедливости не усматривали, зато две овдейки-путешественницы, заглянувшие ради впечатлений в «Баранью ногу», дали волю злым языкам. Она по-ихнему худо-бедно понимала: свекровка из Овдабы, и когда ту привезли в Аленду, Глодии вручили карманный словарь и языковой амулет, чтоб она могла объясняться с матушкой Дирвена.

Как эти две девицы чихвостили местные порядки и вонючую баранью похлебку, любо-дорого послушать! Это оказались те самые, которых Глодия давеча одернула в храме Зерл. Черноволосая постарше, светленькая помладше, у обеих шляпы с вуалями, защищающими белую кожу северянок от солнца Мадры. Глодия уловила, что после Сакханды они собираются в Бартогу, а потом в Нангер, и как будто путешествуют вдвоем, без кавалеров.

Промеж себя они тоже обменивались колкостями – не разберешь, в шутку или всерьез, потом начали отпускать замечания в адрес суриек, а тем было невдомек, что их высмеивают. Глодия за соседним столом злорадно ухмылялась в миску с похлебкой: так их, так… Сегодня опять не разузнала ничего полезного, зато хоть душой порадовалась.

Чего?.. «Смотри, какие мужицкие руки», «жилетка от старьевщика со штопкой на спине», «из платка торчит щучье рыльце» – это они о ком?..

Ее обдало волной жара, когда она поняла, кого эти две поганки так оскорбительно характеризуют!

Сперва хотела вскочить и обложить их по-всякому, и пусть какая-нибудь посмеет гавкнуть в ответ… Но здравый смысл одержал верх, вдобавок Глодия вспомнила о своем новообретенном могуществе. Напросились, козы драные, щас она им покажет… В другой раз неповадно будет оскорблять королевскую особу инкогнито!

То, что случилось дальше, превзошло ее ожидания. Глодия собирались всего лишь плеснуть в бесстыжие овдейские рожи бараньей похлебкой, которую они только что охаяли, но чуток перестаралась. Обе миски подскочили и стукнули донцами о стол, после чего раскололись на куски. Жирное варево мало того, что окатило этих мерзавок – как ей и хотелось – так еще и растеклось по дощатой столешнице с намертво въевшейся в щели грязью, закапало на пол… А сами виноваты, нечего было рассусоливать над едой да злословить!

– Амуши! – взвизгнула одна из суриек.

Посетительницы ринулись к двери, толкаясь и прикрывая лица ладонями – повязывать матхавы, снятые ради трапезы, не было времени. Решили, что сюда пробрался кто-то из нелюди под мороком невидимости… А овдейки хоть и вскочили из-за стола, паниковать и удирать вместе со всеми не спешили.

– Нас атаковали! – бросила черноволосая. – Эта сука из Ложи!

В следующее мгновение миска Глодии тоже подскочила и разлетелась на черепки, но похлебки там было на донышке. Она-то, в отличие от этих балованных поганок, не приучена над едой клювом щелкать, за это от матушки завсегда можно было схлопотать ложкой по лбу.

– Сама сука! – рявкнула опальная королева. – И подружка твоя сучка!

Снова прибегнув к помощи «Длинной руки», двинула на них стол, но тот вначале поехал, а потом остановился и дернулся обратно в ее сторону.

– Грента, работаем в паре, – бросила черноволосая.

Да они тоже амулетчицы! То-то возглас «амуши!» их не напугал – видят, что никакой нечисти здесь нет.

Подхватив свою котомку – вещички она в гостинице не оставляла, а то сопрут за милую душу – Глодия шарахнулась назад, и два табурета сшиблись на пустом месте.

– Сверху!..

Эх, кабы Грента смолчала, чья-то миска с остатками сурийской медовой каши нахлобучилась бы черноволосой поверх модной шляпы с откинутой вуалью.

Из коридора в женский зал опасливо заглядывали мужчины. Подхвативши подол, Глодия кинулась к окну, отбросила плетеную веревочную занавеску, перемахнула через низкий подоконник и припустила бегом по улице. Совсем как в детстве, когда они с Салинсой лазали за соседскими яблочками, а потом удирали сломя голову… Овдеек она не испугалась – пусть их двое против одной, еще неизвестно, чья бы взяла. Но она не какая-нибудь дурная, чтобы раскошеливаться за разгром в харчевне, уж этого от нее не дождутся!

Через несколько кварталов отдышалась, повязала матхаву и снова давай петлять по залитым солнцем кривым улицам, мимо загонов с верблюдами и облезлых глинобитных заборов. Жаль, нет у нее «Круговерти» – амулета, помогающего уходить от слежки и погони. Зато в мешковатом коричневом платье, безрукавой куфле и платке с матахавой поди отличи ее от местных теток, таких же закутанных и безликих. Котомка за спиной тоже неброская, и не она одна ходит с котомкой: Докуям-Чар – перекресток ста дорог, странников тут больше, чем местных жителей.

Одна беда, зонтик в «Бараньей ноге» забыла. Хотя и к лучшему, с ним ее издали бы высмотрели – уж больно он цветастый да приметный.

Завернула в лавку тканей, чуток поругалась с торговцем, которому не понравилось, что она все подряд перещупала, но ничего не купила. Эх, кабы Глодия по-прежнему была королевой Ларвезы, велела бы сшить себе платье из блестящего фиолетового атласа с золотыми звездами, и еще из желтого шелка с букетами – шелк мадрийский, дешевый, совсем не то, что сиянский или китонский, но букеты уж больно хороши да цветасты. Недовольное бурчание смуглого кривоносого продавца мешало предаваться мечтам, и она вышла на улицу, хлопнув дверью. С досадливым вздохом миновала лавку амулетов: прикупила бы чего-нибудь, кабы знала, что и как выбирать, а то всучат негодную дрянь, уж по этой части здесь все горазды.

Близился вечер, небо над неопрятным глинобитным муравейником начало розоветь, дневной зной пошел на убыль, и народу на улочках прибавилось. Ей навстречу попались длиннобородые жители Аснагисы в высоких островерхих колпаках, а потом чудная компания то ли парней, то ли девок, черных, как сажа, в пестрых узорчатых одежках. В толпе грациозно скользнула песчаная ведьма – босиком, в шароварах и тунике пыльного цвета, в намотанном по-мужски тюрбане, из-под которого хвостом были выпущены длинные светлые волосы. То-то ни одного амуши рядом не видно – они песчаных ведьм как огня боятся.

А это еще что за королевишна?..

Ростом с высокого мужчину, осанистая, с непокрытой головой, что для здешних мест удивительно. Бронзовая кожа, роскошная нечесаная грива черных волос с единственной рыжей прядью. Подол откромсан наискосяк, а нашитые на платье бляшки сверкают, как золотые зеркальца. Сандалии на босу ногу, с золочеными ремешками, оплетающими мускулистые икры, с боков к этим ремешкам еще и ножи в затейливых ножнах пристегнуты. На запястьях массивные браслеты с рельефными картинками – видно, что недешевые.

Городская сумасшедшая из-под надзора сбежала, фыркнула про себя Глодия. Или фиглярка из балагана, только чего ж эта дурында вышла на люди, ничего не накинув поверх актерской одежонки?

Казалось, никто, кроме нее, не обращает внимания на эту ряженую дылду. Наверное, та не в первый раз в этаком виде здесь разгуливает, уже свыклись.

Вблизи Глодия рассмотрела, что бляшки, пришитые к ее платью цвета ночного неба, выкованы в виде скрещенных кинжалов, ящериц и раскинувших крылья хищных птиц. И они словно не отражают свет вечернего солнца, сползающего за приплюснутые крыши Докуям-Чара, а сияют сами по себе. Небось, фальшивка, настоящее золото так не блестит. Или тут не обошлось без колдовства? Наученная недавним опытом в «Бараньей ноге», Глодия мысленно обратилась к амулету, реагирующему на магию – у нее в нижней юбке и такой был зашит. Ничегошеньки не уловила: это не магичка и не ведьма, и амулетов при ней вроде бы нет.

– Девочка, ты не только зануда и скупердяйка, но еще и дурно воспитана.

Говорит по-ларвезийски, без акцента. Кого ж она, интересно, костерит?..

Возле Глодии ни души, так что можно дальше не гадать. И везет же ей сегодня на всякий тарарам!

– Сама такая, деревенщина невоспитанная! – выпалила она в ответ, уперев руки в бока. – Ишь как вырядилась, всех окрестных ворон распугала! Подол-то тебе какие шелудивые собаки оторвали?!

Когда умолкла, чтобы перевести дух, тетка невозмутимо произнесла, глядя на нее сверху вниз:

– Хоть ты и грубиянка, я тебе помогу. Отведу к тем, кто направляется в нужную сторону. Пошли.

Цап за руку – и поволокла по улице. Сперва Глодия хотела воспользоваться амулетами и освободиться, но передумала: пустить в ход свою силу она всегда успеет, а если эта чокнутая сведет ее с теми, кто держит путь в Очалгу, можно будет простить ей несуразный подол. Лишь бы там не оказалось магов Ложи.

Хоть и было на улицах в этот час людно, они двигались через людскую сутолоку, ни с кем не сшибаясь. И никто не обращал на них внимания, хотя черноволосая выглядела так, что впору пальцем показывать да судачить. Лишь один вылупился, как на невидаль – тот самый парнишка из храма Зерл, который вякнул на Глодию из-за того, что она делала замечания другим молящимся. Он подметал возле двери, но, завидев их, так и остолбенел в скрюченном положении, выронив щетку и совок, а потом повалился на колени и ткнулся лбом в пыль.

Глодия аж вспотела: в Сакханде уже прознали о том, что сюда приехала инкогнито опальная королева Ларвезы, ее разыскивают! Этот сопляк видел ее в храме с открытым лицом и теперь опознал, несмотря на матхаву – по стати, по манере двигаться, бывают же такие глазастые… Но раз он почтительно кланяется, можно надеяться, что не побежит доносить магам Ложи.

Он лишь на миг поднял голову – на мальчишеской физиономии выражение благоговейного ужаса и восторга, словно то, что он увидел, стало для него величайшим подарком – и снова простерся ниц.

– Рясу-то заштопал? – милостиво обронила Глодия, когда проходили мимо.

Если ее уже ищут, сами боги послали ей эту полоумную тетку!

Они выбрались на южную окраину Докуям-Чара. С одной стороны розовеет под вечерним солнцем песчаный океан, с другой лепятся самые захудалые из постоялых дворов, неприглядные, как поганки – будто бы держатся друг за дружку, а то, неровен час, смоет песчаной волной да унесет в бескрайние дали Олосохара.

Завернули в один из гостевых сараев. Низкие притолоки, полумрак, спертый воздух, на плетеные веревочные занавеси нацеплены обереги от нечисти.

Возле внутренней двери пили чай двое сурийцев – в тюрбанах, но безбородые, в отличие от большинства местных, и у обоих шеи замотаны узорчатыми шарфами. Простудились в этакую жарищу? То-то вид у них болезненный.

На вошедших они уставились настороженно.

– С чем пожаловали?

– Девку вам привела. Возьмите ее с собой.

– Продаешь? – оживился тот, что постарше. – Сколько за нее хочешь?

– Даром отдаю! – полоумная тетка толкнула к ним Глодию через все помещение. – Лишь бы отделаться.

– Это что еще за фокусы? – возмутилась Глодия. – Ну-ка, погодите…

Ее не стали слушать, потащили внутрь. Она ругалась, лягалась, царапалась, вырывалась, но на подмогу этим двоим выскочили их подельники. Одолели всем скопом, проволокли по темным коридорчикам и втолкнули в комнатенку с зарешеченными окошками, где понуро сидели на циновках три сурийки, простоволосые, но в одинаковых белых шарфах. Похоже, товарки по несчастью.

Платок съехал, котомки и куфлы с карманами Глодия лишилась, платье порвалось… Зато амулеты при ней: правильно сделала, что зашила их в нижнюю юбку. Никто ее тут не удержит, она еще и девиц этих унылых на волю выпустит, чтобы покупатели остались при сплошных убытках.

– Кто эти простуженные свинюки, которые нас тут заперли?

Пришлось повторить вопрос дважды, лишь тогда одна из девушек подняла заплаканное лицо:

– Они из Исшоды, слуги вурванов, нас повезут туда на съедение. Я так надеялась, что меня купят наложницей в богатый дом… – и начала тихонько всхлипывать.

Чокнутая не обманула: они отправятся туда, куда Глодии надо попасть! Тогда никаких побегов, перво-наперво – усыпить амулеты и затаиться, чтобы никому не пришло в голову ее обыскивать.

Сдернув надоевший платок, Глодия уселась возле стены в такой же позе, как остальные пленницы. Доберется она до засранца Дирвена, ох, доберется…

Спустя полчаса лязгнули засовы, дверь со скрипом открылась. Принесли чай в захватанных глиняных кружках, всем раздали лепешки и по шмату овечьего сыра, а Глодии вдобавок швырнули длинную полоску белого шелка.

– Шею прикрой, – потребовал слуга вурванов. – Человеку нехорошо ходить с голой шеей.

– А то, что мне платье порвали, и я тут сижу с голой жопой – хорошо?! Может, иголку с ниткой одолжишь?

– Да кому нужна твоя жопа. Шею, говорю, прикрой, бесстыдница!

Хоть Кемурт и умник-разумник, где ж ему перехитрить гнупи, особенно если этот гнупи – всем известный смекалистый Шнырь!

Сбрендивший неофит, как высказался о нем господин Тейзург, без конца заводил разговоры о том, что самое милое дело – это развиваться и двигаться к Свету, и для этого мол-де надо родиться человеком. Шнырь поразмыслил, как обернуть это себе на пользу, и выставил условие: так и быть, он не станет убегать или затыкать уши, но взамен Кем будет слушать его байки о Крысином Воре – по справедливости, баш на баш.

Кема хватило на два с половиной дня. Отстал. Но потом вернулся и подкатил с таким предложением, что у Шныря аж дух захватило: он готов и дальше выслушивать Шныревы небылицы, по одной в сутки, а взамен будет читать ему человеческие книжки о приключениях.

Гнупи любят интересные книжки, но сами читать их не могут. Умеют, но не могут, неизвестно почему – даже мудрая тухурва не возьмется объяснить, в чем тут загвоздка. Прочесть письмо, или вывеску, или что на стенке накарябано – это запросто, а книжки для черноголового народца словно запертая дверь, от которой потерялся ключ. Вот потому-то в домах, где люди читают друг дружке вслух – только не скучную тягомотину, а что-нибудь занятное – гнупи меньше досаждают жильцам, а то вдруг те обидятся и съедут.

Для порядка он немного покочевряжился, а после согласился. Кем принес из лавки толстую книгу с картинками: о двух щенках, котенке, утенке и лисенке, которые отправились в морское путешествие. Они то сталкивались с пиратами, то высаживались на необитаемом острове, то попадали в шторм, то убегали от чудовищного кракена, которого случайно разбудили – но непременно спасались и всегда выручали друг друга. Когда начинались опасности, Шнырь не мог на месте спокойно усидеть: вдруг новое приключение для кого-нибудь из команды закончится плохо? Сам он тоже сочинил байку, в которой был рыжий пират Хватантре Коварнайдо, с вороной вместо попугая на плече – этой вороне он отдавал крысок, украденных с захваченных кораблей.

До Кема наконец-то дошло, что Шныря не переупрямишь, и он забыл о своих проповедях, только знай себе читал. А еще бывало, что они обсуждали прочитанное: кто прав, кто не прав, что больше понравилось… Иной раз даже спорили. Оказалось, этот Кем не всегда зануда, с ним можно и об интересном поговорить.

И была бы у Шныря не жизнь, а сплошная веселуха, если б он не горевал о Крысином Воре, которому суждено сгинуть в начале осени. Думая об этом, он злился и сердито шмыгал носом: почему с этим рыжим вечно все этак, а не по-другому?

Если встречались в коридоре, обзывал его, а если в парке возле дома – еще и кидался камнями, которых специально натащил с улицы. Ему хотелось, чтобы рыжий тоже разозлился и начал ругаться, или пусть даже влепит заклятьем – тогда его станет не жалко. Но рыжий, как обычно, не делал того, чего от него добивались, уж по этой части он мастер.

А господин Тейзург видел, что Шнырь вытворяет, но не гневался – как будто замысел гнупи для него не секрет, и от этого было вдвойне жутко. Однажды тихонько обронил с кривой усмешкой:

– Можешь продолжать в том же духе, но не пытайся его предупредить – этого не прощу.

Испуганный Шнырь втянул голову в плечи и понятливо закивал. А на другой день принес с развалин в соседнем квартале каменюку побольше и метко швырнул из кустов рыжему в колено.

– На тебе, ворюга-подлюга, за все получай!

– Шнырь, в чем дело?! – крикнул Крысиный Вор.

Но он уже улепетывал – опасаясь, что вдогонку прилетит заклятье, и в то же время надеясь, что это наконец-то случится, и тогда он освободится от ненужной и непонятной тоски, которая вцепилась в него клещом после того разговора с господином.

От удара в коленной чашечке хрустнуло.

– Шнырь, в чем дело?!

Мелкий поганец кинулся наутек и мигом исчез в глубине парка.

С некоторых пор реальность напоминала отражение в беспокойной воде – даже не одно, а несколько, и они то сливались, то расслаивались, то были видны отчетливо, то уходили в рябь. К магическим и социальным катаклизмам это не имело отношения, и на том спасибо. Проблема связана с ним.

Вроде бы это началось, когда они подорвали алендийский Накопитель. Во всяком случае, не раньше. Первое время после той вылазки он жил, словно подхваченный вихрем, или даже словно он сам был этим вихрем, и часть подробностей как в воду канула.

Хантре окончательно пришел в себя, когда Тейзург со Шнырем подобрали его, избитого, на улице и привезли сюда. Видимо, на этом отрезке – между Накопителем, где он получил сотрясение мозга, и его вселением в особняк на улице Черных Вишен – случилось что-то, существенно повлиявшее на его взаимоотношения с реальностью.

Если раньше демоны Хиалы сами к нему цеплялись, заигрывали, провоцировали, то теперь они шарахались от него, как от чумного. Напрашивался вывод, что пока добирались после Накопителя до Ляраны, случилась какая-то заварушка. Похоже, и в самом деле что-то было: их атаковали, они отбились… Но этот безумный рывок через Нижний мир запомнился ему обрывками, как мутный бред, и у Тейзурга было то же самое, а мастер Бруканнер, которого они все-таки дотащили живым до ляранской лечебницы, был вдрызг пьян.

Шнырь стал несчастным и дерганым, за его агрессивностью сквозило чувство потери: словно он ждал от Хантре чего-то плохого – по меньшей мере, конфискации еще одной крыски, и заранее мстил за то, что должно случиться.

Кем вел себя загадочно и нелепо, как будто вконец раздружился с головой, но вел он себя так только с Хантре, на остальных это не распространялось. Никаких объяснений от него добиться не удалось.

Один Тейзург был невозмутим: он напоминал греющуюся на солнце змею, которая недавно поменяла кожу и с удовольствием демонстрирует окружающим свою новую чешую – сверкающую, непроницаемую, без малейшего изъяна – однако в любой момент готова к молниеносному броску. От него исходило ощущение опасности: приглушенное, почти на пределе, то ли есть, то ли кажется.

Вторгаясь в его память, Хантре понимал, что добром это не кончится. Такие, как Эдмар, нарушения своих личных границ не прощают, хотя сами не очень-то считаются с чужими границами. Но это не сегодняшняя опасность и даже не завтрашняя: до тех пор, пока их связывает общая задача, она отодвинута в будущее.

Сираф важнее, чем любые их разногласия и личные границы.

В пустой галерее первого этажа под ногами хрупало белесое крошево: выскобленные стены и потолок заново оштукатурят и распишут фресками по эскизам Тейзурга. Из-за угла доносилось шорканье веников. На первый раз уже подмели, но уборка продолжалась: его светлость – хотя какая там светлость из бывшего демона Хиалы! – требовал, чтобы все работы в его резиденции выполнялись идеально, даже на промежуточных этапах. Оробелым уборщикам по собственному почину помогал Кемурт со своими амулетами.

– Кем, можно тебя на пару слов? – позвал Хантре.

Эдмара, который может вклиниться в разговор, сейчас нет дома, а он еще не потерял надежду выяснить, что происходит.

Амулетчик согнулся в поклоне, но вспомнил, что собеседника это раздражает, и выпрямился. На лице выражение замешательства, преданности и неловкости.

– Пойдем куда-нибудь, разговор есть.

Они поднялись в бальный зал на втором этаже, тоже подготовленный к ремонту: голые стены с фрагментами обережных узоров, прежде спрятанных под обоями, развороченный паркет, гулкое эхо. Всей обстановки – дощатые козлы да несколько замызганных стульев из дорогого гарнитура, оставшихся от прежних владельцев.

Он дохромал до стула. Боль в колене то слабела, то усиливалась, через некоторое время пройдет, процесс регенерации уже начался.

– Будешь кофе? У меня в термосе есть.

Кем переминался с ноги на ногу, как будто не смея сесть без разрешения в его присутствии.

Хантре извлек из магической кладовки термос, свинтил две одинаковых чашки. Иномирская посуда, в Сонхи таких не делают, даже в Бартоге, но для него в термосе не было ничего непривычного: как будто их полно в том мире, где он жил раньше. У него такой был. Или не совсем такой, но похожий. И даже не один.

Сразу возникло ощущение, что ему здесь и без термосов хорошо, тем более что Эдмар натащил их сюда в достаточном количестве – еще до того, как маги Ложи лишили его возможности открывать Врата Перехода.

Он дома. Его дом здесь, а не там.

– Что с тобой? – насторожился Кем.

– А в чем дело?

– Показалось, что ты под чарами. Характерное такое выражение в глазах… Как будто мелькнуло, всего на пару секунд.

– Если бы что-то было, я бы почувствовал. Навести на меня чары сейчас точно никто не пытался. Может, сядешь и возьмешь чашку?

Амулетчик подчинился и начал скомкано благодарить.

– Объясни, почему ты с некоторых пор ведешь себя со мной, как по голове ушибленный? – перебил Хантре. – С Эдмаром и то держишься проще, хотя он князь Ляраны и твой наниматель.

Взгляд у Кема стал особенным – доверчивым и сияющим.

– Ты ведь ангел Света, и благодаря тебе я соприкоснулся со Светом, – произнес он почти шепотом.

– Ага, приехали… Откуда такая информация?

– Я видел священный отпечаток, который остался в Хиале на плато Тугоррат, когда ты поразил своим ангельским мечом князя Тугорру. Отпечаток твоих крыльев… Они говорили, когда Тугорра на вас напал, ты на миг принял свой истинный облик.

– Кто – они?

– Тейзург и Серебряный Лис.

– Два трепла. И ты уверен, что тебя не разыграли?

– Я соприкоснулся со Светом – в этом я уверен! И отпечаток там есть, они говорили, он теперь долго не исчезнет, хотя демоны Лиса завалили его камнями.

– Это ничего, что я не знаю никакого Тугорру и вообще не помню такого инцидента?

– Это было, когда вы летели с Бруканнером после Накопителя. Эдмар рассказывал, вы оба тогда были не в себе, и он тоже этого не помнит. Серебряный Лис обнаружил, что там появилось странное место, и позвал его посмотреть, меня взяли с собой. Теперь я знаю, кто ты на самом деле!

Кемурт глядел на него, как на величайшее диво.

– У меня не было с собой никакого меча. Только ножи, которые так и не пригодились.

– Эдмар сказал, этот меч – твой атрибут, когда ты в истинном облике.

– Дай подумать, ладно?

Допив кофе, Хантре поставил на пол чашку, откинулся на скрипнувшем стуле. Он собирался не думать, а добраться до нужной информации своим способом: если с Тейзургом получилось, должно и с самим собой получиться.

Сплошной туман – заблокированный период его жизни – и бесконечное свободное падение сквозь этот туман, сквозь беспредельную зыбь Хаоса, сквозь узнаваемую пестроту древнего мира Сонхи…

Кажется, вот оно. Никаких картинок, одни лишь отголоски впечатлений о том, что с ним тогда происходило. Он был вместе с сущностями, с которыми, возможно, находился в родстве, но потом оттуда ушел. Никто его не выгонял, сам ушел. И словами обычного языка об этом не расскажешь, потому что слова, вроде бы подходящие по смыслу, все равно искажают суть. Например, можно сказать, что он ушел из-за несогласия с остальными – но несогласия не было, просто он принял решение существовать рядом с теми, кто не принадлежит к их числу, существовать с ними наравне и по мере своих возможностей менять их существование в лучшую сторону. Или еще пример, напоследок ему как будто сказали: «Иди куда хочешь» – но в этом не было того эмоционального подтекста, который люди нередко вкладывают в эту фразу, это означало только то, что за ним признают право находиться там, где он сам пожелает. Возникла почти картинка: множество мерцающих информационных сгустков, то ли планеты, то ли цветы, и он поддался притяжению того из них, который понравился больше других – это и был мир Сонхи…

Хантре через силу разлепил веки. Залитый летним солнцем зал с ободранными стенами, клочья обоев по углам, кружение сияющих пылинок, заляпанные окна, за которыми зеленеют кроны деревьев – случайная конфигурация здешней материи, которая могла бы принять и любые другие формы… Но это быстро прошло: мир дорожил своей определенностью и берег ее от таких посягательств, пусть даже мысленных.

– Долго я там гулял?

– Полчаса, наверное.

– Мне показалось, дольше. Похоже, я действительно когда-то очень давно принадлежал к сообществу, из которого ушел, чтобы жить в Сонхи. Или, может, не с самого начала принадлежал, а пришел туда откуда-то еще, какое-то время находился вместе с ними и потом ушел – я не уловил, что было раньше. Как будто я был с ними не согласен по некоторым моментам. Мне ближе позиция «если можешь сделать – возьми и сделай». Хотя признаю, что есть достаточно серьезные доводы против того, чтобы применять такой подход в любой ситуации.

Кем слушал с жадностью и обеими руками держался за измазанное известкой атласное сиденье, словно опасался свалиться со стула. Он что ли так и просидел все эти полчаса, не смея шелохнуться?

– Во Вселенной великое множество разных сущностей и сообществ. К тому, о котором мы говорим, определение Свет, действительно, подходит – это воспринимается, как мощный и благотворный Свет. Ты перестал хромать после того контакта?

– Да… – Кем молитвенно сложил ладони. – Это было… Даже не знаю, как сказать…

– По-моему, когда Зинта призывает силу, она подключается к тому же источнику, только не напрямую, а через Тавше, которая выполняет функцию концентратора, – Хантре спохватился, что употребил бартогский технический термин, но собеседник кивнул – он был парнем начитанным. – Тавше тоже оттуда, и, видимо, у нее открыт постоянный канал. Кстати, вот пример того, что вызывает у меня несогласие: лечат тех, кому повезло привлечь внимание лекаря под дланью, но масса других заболевших и травмированных такой помощи не получает.

– Наверное, для этого есть какие-то причины.

– Наверное. Но для тех, кто не дождался помощи, это дела не меняет.

– В некоторых мирах таких называют ангелами, об этом писали путешественники по мирам. Никогда не думал, что увижу вблизи ангела… – Кемурт нерешительно и как-то по-детски улыбнулся.

Хантре вздохнул сквозь зубы:

– Я не ангел. Ну, или давно уже бывший.

– Не бывший, иначе ты не смог бы принять свой истинный облик, когда на вас напал Тугорра, и поразить его мечом-атрибутом.

Чуть не спросил, кто такой Тугорра, но раз между ними произошла стычка, он и сам должен об этом знать.

…Муть и боль, силы на исходе, зато они все-таки победили, осталось еще чуть-чуть продержаться, дотянуть до Ляраны. Они и держались, пока внизу не разверзлась ненасытная пасть – и всех троих начало затягивать в удушливую смрадную темень, где длилась и никак не могла оборваться агония тех, кто угодил туда раньше. Вялое шевеление множества жертв, которые питают раздувшегося паразита и считают себя его составными частями. Уже цепенея, соскальзывая в этот провал, Хантре понял, что их ожидает такая же участь, от отчаяния и ужаса чуть не рехнулся – и в следующий момент на него нашло помрачение. Или, скорее уж, просветление, судя по тому, что рассказал Кемурт. Что было во время то ли помрачения, то ли просветления, он уловить в подробностях не смог: мгновенное ощущение сокрушительной слепящей вспышки – и все. А потом они снова летели над зыбкими ландшафтами Нижнего мира, на грани бреда, полуживые, до предела измученные…

– Теперь хотя бы понятно, почему демоны Хиалы со мной больше не здороваются.

Кем смотрел на него все с тем же умиленно-восторженным выражением.

– Как ты думаешь, Свет, с которым ты соприкоснулся, нуждается в том, чтобы ему поклонялись?

– Нет, – поразмыслив, ответил амулетчик.

– Тогда не надо смотреть на меня, как на статую в храме. Разных сущностей много, и нет необходимости в том, чтобы одни поклонялись другим. Тварь, которая кормилась от Накопителей, по всем параметрам была в Сонхи локальным божеством – и что, это должно кому-то внушать уважение?

– Свет – другое дело, – убежденно возразил Кемурт.

– Вот именно. Буду рад, если ты перестанешь передо мной расшаркиваться, словно я королева Ларвезы.

– Почему же королева Ларвезы, а не княгиня Ляраны? – насмешливо-учтивый голос Тейзурга прозвучал сверху – там находилась галерея, с которой на днях посбивали графские гербы Эрчеглерумов, из-за чего она теперь выглядела, как после нашествия шаклемонговцев.

Хантре не уловил его появления, хотя должен был. Даже сейчас не чувствовал его присутствия.

Заэкранировался. Он и раньше так делал.

– За княгиню ты и сам сойдешь, зачем тебе еще одна?

По лестнице неторопливо спускалась элегантная алендийка, одетая неброско, но с истинно столичным шиком. Каштановые волосы собраны в узел. Шляпка с густой вуалеткой – на виду лишь треугольный подбородок и алая полоска губ, чуть искривленных в иронической улыбке.

Посещая те кварталы, где обрывался след вывезенных из Королевского банка денег и слитков, они каждый раз маскировались по-новому. Они не единственные напали на верный след: несколько раз видели там Орвехта, но лучший дознаватель Ложи продвинулся в поисках не дальше, чем его тайные конкуренты.

– Энга Лифрогед, прошу любить и жаловать. Увы, здесь нет Дирвена, он бы оценил… Собирайтесь, не заставляйте прекрасную даму ждать!

Гардеробную для этих вылазок устроили в комнате, для посторонних запечатанной: никто кроме них не мог туда войти. Одежда на стойках, как в модном магазине, на одной из стен большое зеркало в деревянной раме, еще два по углам, со створками на шарнирах. На окне плотно закрытые китонские жалюзи, расписанные «водяными грибами», которые видны лишь под определенным углом – словно синеватые тени на перламутровом фоне.

Хантре, как чаще всего бывало, преобразился в сурийца, спрятав рыжую шевелюру под тюрбаном. Глаза подходящего цвета – темно-карие, вдобавок коричневый грим сделал лицо дочерна смуглым. Кемурт тоже воспользовался гримом, подрисовал брови и надел парик.

«Дама» их не дождалась. Чтобы не вызывать подозрений, до Треуголья они обычно добирались порознь.

День был солнечный, разноцветный, переливчатый, как пыльца с крыльев флирии. В Треуголье у него всякий раз появлялось ощущение, что оттенки цвета – это базовое, а очертания и размеры предметов – второстепенные характеристики. Наверное, таким видят мир некоторые художники, однажды у них с сестрой зашел разговор на эту тему, и она сказала… Хотя нет ведь у него никакой сестры, откуда ей взяться, в Сонхи он дома, а родственников у него здесь не нашлось, значит, и сестры тоже нет… Но родился-то он не в Сонхи… Только это не имеет значения, раз он вернулся домой…

– Ты чего? – спросил Кем, когда он сбился с шага около ветхого домика, похожего на засохшее пирожное, в пыльной щербатой лепнине, чудом пережившей шаклемонговские рейды.

– Со мной вроде что-то не так… И вроде давно не так, но я не могу понять, в чем дело. Сейчас показалось, как будто бирюзовый волчок перед глазами крутится, из-за него я не могу вспомнить, о чем перед этим подумал.

– Может, какие-нибудь сбивающие чары, которые применил Жмот? – деловитым шепотом отозвался амулетчик.

Жмотом они называли между собой Чавдо Мулмонга – чтобы никаких зацепок, если кто-нибудь услышит их разговоры.

– Что-то другое…

– Щас я помои-то на головы выплесну! – донесся с балкончика наверху азартный старушечий голос. – Неча тут стоять да высматривать, а ну-ка, проходите мимо! Уже пошла за помоями!

Они двинулись дальше.

– А то ходят тут, шелопуты, чего бы стащить! Видали мы таких… – неслось им вслед, пока не завернули за угол.

Так называемая Энга стояла возле ограды заброшенной мануфактуры – стройный силуэт на фоне обветшалой кирпичной стены, как будто в линялый гобелен вонзили кинжал.

– Сколько я должна вас ждать?! – измененный зельем голос звучал томно и недовольно.

– Простите, госпожа, не сразу нашел улицу, – степенно извинился Кемурт.

В буром парике с проседью и с приклеенными усами он выглядел лет на двадцать старше. Хантре с потертым бартогским чемоданчиком для инструментов держался у него за спиной.

– Я плачу не за ожидание, – надменно скривилась «дама». – Ну, пошли, Купрехт или как вас там…

По сегодняшней легенде, госпожа хотела купить недорогой старый дом – в хорошем состоянии, чтобы сэкономить на ремонте, и наняла сведущего в таких делах мастера.

Они отправились бродить по Треуголью, якобы высматривая в окнах дощечки с надписью «продается». Шнырь тоже был здесь – прятался на изнанке тесно стоявших домов, проворно шмыгал через открытые участки.

А дощечек ни одной не осталось: то ли недвижимость этого местечка внезапно начала пользоваться бешеным спросом, то ли Ложа все что есть выкупила или арендовала.

«Мастер» критически высказывался о здешних постройках – с видом знатока, набивая себе цену – и советовал присмотреть дом в другом районе. Госпожа была не в духе, задавала вопросы и тут же раздраженно обрывала его, не дослушав. Бессловесный работник-суриец покорно тащился за ними с чемоданчиком.

Уведенные из Королевского банка деньги и ценности сюда привезли, но отсюда не увозили. Шнырь уже облазил все подвалы и всю изнанку здешних домов. Канализационные туннели и расположенные ниже катакомбы тоже проверили, как и заколоченные корпуса мармеладной мануфактуры. Что же ускользнуло от их внимания?

Если увидеть предмет поисков никак не получается – значит, он лежит не на виду… Надо просто-напросто додуматься до того же, до чего додумался Мулмонг. Возможно, способности видящего тут бесполезны, и они с Орвехтом на равных.

Ставка в этой игре непомерно высокая. Такая, что если проиграешь, впору дальше не жить.

Ставка – Сираф со всем его населением.

Изможденные лица. Обмазанные глиной хижины-плетенки, на каждой табличка с номером: для удобства надсмотрщиков все работоспособные жители деревни переписаны. Кое-где торчат ветхие деревянные скульптуры, серые, тронутые гнилью, с остатками тончайшей резьбы – уцелели с тех времен, когда сирафцы принадлежали сами себе. Хромая старая шаманка, одетая в латаную рвань. Спина ее кособокого соседа – в рубцах, струпьях, гноящихся язвах, здесь это сплошь и рядом.

А вокруг тихо покачиваются розоватые метелки цветущего тростника, в зарослях полыни стрекочут цикады. Сираф – красивая страна, но Хантре эту красоту едва заметил. Когда пришли в деревню, его охватил озноб: как будто с головой стоишь в мутной воде, и вокруг людей плавают или неподвижно висят какие-то ошметки – только это не грязь, что-то другое. У «воды» привкус боли. Хотя эту среду неправильно сравнивать с водой, она больше похожа на вязкое желе, которое сковывает движения, давит на грудь и на горло. Захочешь убежать – не отпустит: каждый, кто здесь рожден, навеки пойман.

Он попытался разобраться, что за «ошметки» преследуют жителей деревни: и раньше порой видел нечто подобное, но не в такой концентрации. Туманные нечеткие слепки небольших предметов, абстрактные узоры… Или все-таки не абстрактные, каждый из них обладает смыслом… У старой резчицы, у ее соседа и еще у некоторых такого ореола не было – в чем разница между ними и остальными?

Вскоре понял, в чем: у тех, кто слишком искалечен, чтобы работать на плантациях, есть время на творчество, а у тех, кто от рассвета до заката гнет спину на «просвещенных» хозяев, сил для этого не остается. То, что они могли бы создавать, так и маячит на расстоянии вытянутой руки, не воплощаясь, но и не рассеиваясь. Произведения искусства, которым не суждено преодолеть границу между замыслом и его осуществлением – словно полуживые медузы в плену у прибоя. Нельзя сказать, что это исключительная особенность Сирафа, но здесь этого в разы больше, чем где бы то ни было, как лапши в супе.

Он с трудом вынырнул из «желе» и вернулся в состояние обычного человеческого восприятия.

Вдали, на фоне орхидейно-роскошного тропического заката, белели ларвезийские дома с портиками и колоннами, и с той же стороны доносились протяжные истошные крики – кого-то из рабов подвергали экзекуции. В деревне к такому привыкли, а у Хантре с Тейзургом чуть не дошло до драки.

Тейзург его туда не пустил: открыл Врата, и они, сцепившись, провалились в Хиалу, где на них сразу налетел лысый демон с бледным ликом плачущего шута и розовым перепончатым «воротником» – то ли они его потревожили, то ли он проходил мимо и захотел принять участие в потасовке. Когда его отшвырнули, он поглядел на них, понял, на кого нарвался, и поспешил исчезнуть.

Хантре порезался о перепонку, это привело его в чувство. А Эдмар заметил, что если сейчас затеять разборки с колониальными чиновниками в Сирафе, их дальнейшие планы можно будет скормить первым же встречным демонам, зато когда Сираф достанется ему, он сделает из этой дыры цивилизованную страну.

Для того чтобы их планы не пошли на корм демонам, надо опередить Ложу.

Треуголье отличалось от других районов Аленды, но обычным зрением этих отличий не увидишь. На одном из уровней восприятия мир напоминает ковер или многослойную цветную паутину – и здесь его нити были перепутаны, а местами свалялись в комки. Похоже, что обереги тут должны изнашиваться быстрее, потому и народцу раздолье. Но никаких дополнительных укромных полостей на изнанке Треуголья нет, это они уже проверяли, и это подтвердила побывавшая здесь тухурва. А если не полость – тогда что? Может быть, спрятанная под спутанными в колтун нитями прореха в «ковре»? Раньше ему это в голову не приходило…

Он отошел в сторону, уселся на щербатое крылечко заколоченного дома. Спутники покосились на него и тут же вернулись к своим препирательствам: «дама» обвиняла «мастера» в том, что он задумал всучить ей недвижимость за конскую цену, чтобы получить с продавца вознаграждение, консультант оправдывался – мол, у него и в мыслях такого не было, и он уже дюжину раз пожалел, что с ней связался, на вас, сударыня, не угодишь… Эдмар играл свою роль самозабвенно и с удовольствием, Кемурт выглядел немного ошеломленным, но это лишь добавляло убедительности его персонажу.

«Колтунов» целых пять, и под одним из них дыра. Трещина в пространстве. Провал. Только под одним. Надо посмотреть на это вблизи.

– Хозяина, сколько будем ходить? – спросил он, подражая ломаной речи сурийцев, недавно перебравшихся в Ларвезу. – Не слушай этот злой женщин, обед пора!

– Ну, Кубрехт, это уже ни в какие рамки! – процедила взбешенная «заказчица». – Еще и ваш паршивый слуга будет мне грубить? И я за это платить должна?!

– А ну, помалкивай! – прикрикнул «мастер» на помощника. – Сударыня, мы договорились на почасовую оплату…

– Вы меня за почасовую оплату водите кругами по самым дрянным закоулкам, до сих пор не показали ничего приличного!

– Хозяина, я в обед пошел! – вскочив, Хантре подобрал чемоданчик и направился в ту сторону, где находилась «трещина». – Пустой живот не работа!

– Стой, подлец! Инструменты положь! Кому говорю, стой!

Мастер с дамой бросились за ним.

Он повернул за угол. Такая же сонная улочка, на балконах сохнет белье, на узких тротуарах из всех щелей лезет трава. Еще поворот. Где-то рядом, в этом замусоренном закоулке… Справа – стена жилого дома, вряд ли обитаемого, на втором этаже пара пыльных окон в частых переплетах. Слева – глухой кирпич, похоже на каретный сарай с вместительным чердаком для всякого хлама, типичная для Аленды надворная постройка. «Трещина» справа, за этой блекло-розовой стеной с облупившейся штукатуркой.

– Денег давно не платишь – нет больше работа! – на ходу огрызнулся Хантре.

Решено было во время поисковых вылазок мыслевестями не обмениваться – мера предосторожности, вместо этого они пользовались кодовыми фразами. Он сообщил спутникам: «здесь что-то есть» – и прошел мимо, не сбавляя шага. Если за ними наблюдают – а в Треуголье сейчас наверняка все под наблюдением, и старожилы, и посторонние – не стоит привлекать внимание функционеров Ложи к этому месту.

На набережной канала Встреч разругались окончательно, и каждый направился в свою сторону – чтобы вернуться кружным путем в особняк на улице Черных Вишен, перед этим убедившись, что слежки нет, и никакое чужое заклятье не прицепилось.

– Так вот в чем дело… – Эдмар не слишком удивился. – Что ж, Мулмонг был интересным противником, впору пожалеть о том, что милейший коллега Суно отправил его в объятия демонов.

Они сидели в Нефритовом кабинете князя Ляраны: стены, пол, столешница – приглушенная стылая зелень подернутого ледком пруда в месяц Совы. Зато в чашках дымился горячий кофе.

– Ты знал об этой трещине? – спросил Хантре.

– Если бы знал, мы бы не потратили столько времени на поиски, – ласково улыбнулся ему Тейзург. – Я знаю о таком явлении – это крайне редкая аномалия, своего рода червоточина в ткани реальности. Удивительно другое: каким образом Мулмонг сумел провернуть такой трюк под носом у Властелина Сонхи… Впрочем, зная обоих – ничего удивительного.

– Он использовал какой-то амулет? – теперь уже задал вопрос Кемурт.

– «Тихий крот», или, по другим источникам, «Провожатый Унонды». Понятия не имею, кто такой Унонда. Или кто такая. Вероятно, автор этого полезного изобретения.

– Никогда не читал и не слышал об этом…

– Тем не менее, ты этот артефакт видел и держал в руках. И Хантре его тоже видел.

Откинувшись в кресле, Тейзург щурил подведенные глаза и ухмылялся, наслаждаясь замешательством собеседников, но Хантре испортил ему удовольствие:

– Наверное, та шкатулка Ферклица, которую Кем добыл в замке Конгат?

– Совершенно верно. Что же ты свой кофе не пьешь? Ах, прости, я не налил тебе сливок… – Эдмар вел себя как раньше, словно Хантре не попался на взломе его памяти – это скорее настораживало, чем успокаивало. – «Тихий крот» у нас есть, с его помощью мы сможем переместиться по каналу червоточины в другой конец – вероятно, там и находится сокровищница Мулмонга. Полагаю, у него тоже был такой артефакт, и все наворованное он сбрасывал в трещину. Только сбежать этим путем не додумался, в современных источниках ни намека на такую возможность. Хотя это не для него, по червоточине надо путешествовать в демоническом облике. Мы с тобой перекинемся, а Шныря и Кемурта возьмем пассажирами.

Шнырь сидел в уголке с чашкой сливок и глядел исподлобья на Хантре. Чашки у всех четверых были из одного сервиза, выточенные из нефрита в тускло-зеленых разводах.

– До сих пор ни разу не замечал таких трещин.

– Это редкое и преходящее явление. Червоточины, или завороты, как их еще называют, появляются в силу неведомых причин, потом зарастают и исчезают. Увы, все переменчиво…

При этих словах лицо у Шныря стало совсем несчастным, рука с чашкой дрогнула, несколько белых капель упало на пол.

– Они зарастают постепенно, так что для нас никакого риска, – взглянув на него, добавил Тейзург.

Похоже, Шныря это не слишком утешило.

– Может, не брать его с собой?

– А тебя, рыжий, никто не спрашивает! – взвился гнупи. – Не твое дело! И если тебя, крысокрада окаянного, убьют как собаку, не буду я плакать, не надейся!

– Ну и что это значит? – поинтересовался Хантре, когда тот исчез.

– Болезнь роста, я думаю, – Эдмар тепло улыбнулся, как будто извиняясь за выходку своего слуги. – Кемурт решил заняться его воспитанием и читает ему книжки. Должно быть, это вывело его из равновесия – новый взгляд на мир и так далее. Не обращай внимания. Еще кофе?..

3. Заворот

Шеро Крелдон родился в месяц Пчелы и обладал всеми качествами, какие приписывают людям этого знака: целеустремлен, упорен, работоспособен, последователен в осуществлении своих планов, отличается завидным самоконтролем. Впрочем, когда дело касалось сладких десертов, самоконтроль ему изменял. В последнее время он нашел способ борьбы с этим пагубным пристрастием: держал под рукой какое-нибудь непристойное чтиво самого последнего разбора, и если в голову лезли мысли о пудингах-вафлях-пирожных, прочитывал несколько страниц похабщины – аппетит враз отшибало.

В приемной Суно спохватился, обшарил карманы, отдал секретарям завалявшуюся плитку шоколада (во избежание), и лишь потом направился в кабинет Верховного Мага.

Стараниями Дирвена Ложа осталась без резиденции – обширная территория в центре Аленды огорожена забором, за которым сплошные руины – и теперь штаб-квартира высшего руководства располагалась в одном из дворцов, конфискованных у знати, опрометчиво поддержавшей «Властелина Сонхи». Мрамор, позолота, лепнина, ковровые дорожки – все как полагается, а все равно масштабы не те.

– Скажу сразу, порадовать нечем, – заговорил Орвехт, усевшись в кресло для посетителей. – Треуголье воистину заколдованное место. Концы теряются именно там – это все, что могу утверждать с полной определенностью. В библиотеке бы порыться, да нет у нас больше библиотеки… За одно это Дирвена убить мало.

Верховный Маг сумрачно кивнул. Суно заметил, что книжка, спасающая от обжорства, у него уже другая: вместо «Непристойных похождений трех нескромных сестричек» – «Столичные приключения весёлого парикмахера из Мехины».

– На день рожденья запихну эту дрянь подальше и съем свой любимый тортик, – проследив за его взглядом, признался Шеро. – И никто мне не помешает. Один раз в год можно. Тем паче, пятьдесят – юбилейная дата, хвала богам, что не в катакомбах доведется отмечать. Поверху будут узоры из сливок и взбитого по моему собственному рецепту шоколадного крема… Ладно, эк меня повело, – открыв наугад «Весёлого парикмахера», он пробежал глазами несколько абзацев, и мечтательное выражение сошло с его одутловатого лица. – Несусветная гадость, ежели несвоевременный аппетит одолеет – всячески рекомендую. Слыхал уже про Зибелдона?

– Краем уха, – Суно был всецело погружен в свою задачу с канувшим банковским капиталом и за новостями следил с пятое на десятое. – Слыхал, что он объявился в Аленде, но кто-то его отколошматил, и он как пришел, так и ушел. Полагаю, нарвался на тех, кто не может простить ему той достопамятной пьянки с последствиями?

– Неправильно полагаешь. Отколошматил его не кто-то, а сам мир Сонхи, и не за последствия вашей достопамятной пьянки, а за то, что явился он с целью розыска некого человека.

Если интриган Шеро рассчитывал удивить собеседника, у него это не вышло.

– Коллеги Хантре где-то хватились?

– Эх, был бы ты в нынешнем деле так же догадлив, – проворчал Верховный Маг. – Зибелдон успел получить информацию, но вдогонку ему прилетело шкафом, и живой ли ушел – неизвестно. Дело было в «Пьяной бабочке» на бульваре Красных Перчаток. В заведении осталась половина буфета, перекушенного надвое закрывшимися Вратами. Мы ее забрали для исследований. А верхняя половина отправилась путешествовать по мирам, тоже кому-то для исследований досталась… Мы получили весьма любопытную информацию – повезло, что очевидцы не простые зеваки, а наши маги, завернувшие в «Пьяную бабочку» пообедать. В том числе Гричелдон. О визите человека, на которого, по его словам, ополчился весь мир, он сообщил незадолго до инцидента.

Минувшей весной Грено «Дурной Глаз» Гричелдон был на волосок от гибели. Хорошо, что не спороли горячку. Если бы поступил приказ от архимагов, Грено втихую отправили бы в серые пределы, потому что как он что-нибудь не подумавши ляпнет, так оно и случится. Нарочно сглазить он никого не мог, и держать эту способность под контролем не мог, хотя Орвехт пытался его поднатаскать. Догадку о том, что дело с ним обстоит вовсе не так, как все думают, первой высказала Марченда Фимонг, активная участница сопротивления, которую Крелдон вернул из ссылки накануне смуты.

Коллега Марченда была известна своими здравыми суждениями, ее и сослали за то, что она критически отзывалась о системе, которая зиждилась на Накопителях. Познакомившись с Грено и послушав, как его характеризуют, она всего-навсего поинтересовалась: «А вы уверены, что он глазит? Может быть, он нетипичный видящий, и говорит о том, что будет? Проверяли вы его на сглаз в лабораторных условиях по углубленной процедуре?»

Шеро и Суно переглянулись. Не проверяли.

Марченда оказалась права: Грено – видящий восемь из десяти. Глобальных прогнозов от него не жди, но если он вдругорядь сболтнул о каком-то локальном событии, оно с высокой степенью вероятности произойдет. Управлять этой способностью он не может, зато и сглазить никого не может, ни по умыслу, ни случайно. «Хвала богам, что не ухайдакали коллегу ни за что, ни про что», – подытожил тогда Крелдон.

Информацию о том, что Грено – нетипичный видящий, засекретили для узкого круга посвященных. Прозвище «Дурной Глаз» от него так и не отлипло, и коллеги по-прежнему его одергивали, если у него срывалось с языка «не то».

– Выправи мне бумагу, предоставляющую неограниченное право доступа в любую библиотеку на территории Ларвезы, независимо от чинов владельца и времени суток, – попросил Орвехт.

– Это можно, – Шеро потянулся к бронзовому чернильному прибору – тоже конфискованному, судя по гербам, ничего-то своего у Ложи не осталось. – Все что скажешь, лишь бы вышел толк. Наш стервец-кредитор свои договорные обязательства выполнил, но чует мое сердце, есть у него в запасе какой-то подвох… Да еще овдейские коллеги нам давеча полуофициальную претензию выкатили.

– Обижаются, что заняли не у них?

– По другому вопросу. Некая баронесса Тарликенц, состоящая в родстве с влиятельными персонами, отправилась со своей воспитанницей путешествовать. Обе амулетчицы. В Сакханде они в погоне за экзотикой зашли пообедать в дрянную сурийскую харчевню, и там у них вышла стычка якобы с амулетчицей Ложи. Сия находчивая девица использовала «Длинную руку», чтобы облить баронессу и ее спутницу похлебкой из их же мисок, вдобавок имели место словесные оскорбления. В ходе инцидента пострадала обстановка харчевни, после чего наша барышня сбежала через окно, а овдейкам пришлось заплатить за разгром. Знаешь ведь неписаное правило: ежели маги или амулетчики разных стран где-то погорячились – ущерб возмещают те и другие, а кто отлынивает, тот свою державу позорит. Жабы овдейские не преминули на это указать.

– Некрасивая ситуация, – согласился Орвехт. – Надо бы выяснить, кто эта амулетчица, чтобы куратор провел с ней воспитательную беседу.

– Уже выяснили, что сия лихая девица и впрямь ларвезийская подданная, но амулетчицей Ложи не является. Это была стычка между частными лицами.

– Ну и хвала богам. Тогда какое отношения все это имеет к Ложе?

– А такое, что личность сбежавшей барышни установлена, и она тоже приходится родственницей некой важной персоне. Но об этом мы овдейским коллегам сообщать не будем.

Шеро уставился на него выжидающе. Неспроста он все это рассказывает.

– Надеюсь, речь не о Глодии? – спросил Суно после паузы, обреченно вздохнув.

– Надеяться-то можешь, да против фактов не попрешь.

– Будь у нее ума побольше, ее способности обнаружились бы раньше. Задержали?

– Пока не нашли. То ли залегла на дно, то ли ее уже нет в Сакханде. Задерживать не будем, возьмем под наблюдение: если через нее доберемся до Дирвена – появится шанс принять надлежащие меры. Но сперва ее надо найти. Что-то в последнее время у нас все бесследно исчезает, и деньги, и люди… А порой то и другое вместе. Подозреваю, что Чавдо не все целиком увел, кое-что казначейские служащие растащили – и их теперь тоже днем с фонарем не сыщешь.

Получив заветную бумагу за личной подписью главы Светлейшей Ложи, с двумя гербовыми печатями на шнурках, Суно отправился к маркизе Фанхевальд, несговорчивой старой даме, которая в лучшие времена объездила весь свет вместе со своим ныне покойным супругом. Маркиза жила затворницей в тихом районе, гостей не принимала, фасад ее особняка прятался за кронами вековых лип, и во время смуты о ней никто не вспомнил. Возможно, Чавдо Мулмонг имел в виду, что у нее есть, чем поживиться, но поставил ее в конец списка, все равно никуда не денется. Молодчики Властелина Сонхи до гнезда маркизы не добрались – к счастью и для нее, и для Орвехта.

Чтобы попасть внутрь, пришлось прибегнуть к магии: вышколенные слуги, такие же престарелые и упрямые, как их госпожа, ни в какую не хотели впускать незваного гостя. Пока маркиза недовольно и придирчиво изучала документ, Орвехт рассматривал друзы кристаллов, раковины тропических моллюсков, ветвистые кораллы – все эти экспонаты внушительных размеров были расставлены в гостиной вдоль стен и снабжены подписанными от руки табличками. Кому все это достанется, когда госпожа данг Фанхевальд уйдет в серые пределы? Хорошо бы она завещала свои сокровища Ложе или короне… Выкупить коллекции вряд ли получится: хозяйка, скорее всего, не захочет расстаться с тем, что напоминает ей о былых странствиях и приключениях.

Наконец маркиза капитулировала и повела его в библиотеку. Анфилада из четырех комнат, меж дубовых стеллажей втиснулись застекленные шкафчики с минералами, гербариями, диковинной утварью из всех уголков Сонхи.

– Смотреть книги, сударь, будете в моем присутствии, – категоричным тоном заявила хозяйка, усаживаясь в кресло. – Чтобы ничего не тяпнули к себе в кладовку, а то кто ж вас, магов, не знает…

Орвехт заверил ее, что никогда бы так не поступил. Хотя чего уж там, поступал не раз – но исключительно в интересах дела и на благо Ложи.

Потом маркиза сменила гнев на милость и, позвонив в колокольчик, велела заварить чай на двоих.

В библиотеке Фанхевальдов нашлось редкое издание «Парадоксов пространства» Ри Чавиллы и «Полная энциклопедия практикуемых и гипотетических тайников» безымянного автора, вот их-то он и принялся штудировать. Ушел, когда начало смеркаться, пообещав маркизе, что завтра принесет экзотический кофе, которого она, как выяснилось, еще не пробовала.

Он бы засиделся до полуночи, но хотелось поскорее увидеть Зинту. В последнее время отношения между ними не то что разладились, но дали трещину – тонкую, как волос, почти незаметную. Это как заноза, которую то чувствуешь, то нет. Суно не знал, что с этим делать.

Если бы речь шла о них, о будущем ребенке, об их окружении, он сумел бы все уладить. Но Зинту беспокоило другое. Когда она впервые завела об этом разговор, Орвехт поначалу не понял, куда она клонит.

– Вы с Шеро Крелдоном теперь самые главные люди в Ларвезе, так ведь?

– Коллега Шеро главный, поскольку он Верховный Маг, а я вхожу в круг его ближайших помощников. Мы будем жить хорошо, тебе не о чем больше беспокоиться.

– Мы-то будем, а как насчет всех остальных, кому несладко живется? Вы с Шеро собираетесь принимать правильные законы?

Лицо Зинты, побледневшее и немного опухшее на позднем сроке, для него все равно оставалось прелестным. Он смотрел на нее с нежностью – и в первый момент не догадался, насколько глобальную и скользкую тему она затронула. Честно говоря, к этому он совсем не был готов, потому и не успел перевести разговор в безопасное русло.

– Правильные – это какие? Увеличить расходы на лечебницы? Есть такие планы. Мы собираемся через пару месяцев восстановить финансирование лечебниц при храмах Тавше в прежнем объеме.

– Это доброе дело, но это, как говорят в Молоне, всего один стебелек из стога сена. Еще надо принять законы, чтобы всякому наемному работнику платили не меньше, чем нужно на прожитье, и чтобы людей не заставляли работать больше десяти часов в сутки, и чтоб у каждого было по два выходных в восьмицу, и чтобы тем, кто немощен, государство платило пособия, достаточные для жизни, и чтобы были бесплатные школы для детей бедняков, и чтобы тех зложителей, кто колотит своих работников, за это судили, и чтобы зложителей-взяточников тоже судили…

– Зинта, погоди, неужели ты студенческих подпольных брошюр начиталась?!

– Не начиталась, хотя видела я те брошюры – там много верного написано. Раз вы с Шеро теперь верховная власть, сделайте так, чтобы зложительства стало меньше, а справедливости больше. Кому ж и делать, если не вам?

– Не все так просто. Общество подразделяется на слои, группы, фракции, у каждого малого сообщества – свои интересы, и если мы с Шеро все перелопатим, не считаясь с чужими устремлениями, этак мы останемся без поддержки.

– А разве для вас важнее всего поддержка тех зложителей, которые только и думают, как бы побольше под себя подгрести, и не совестно им оттого, что другим из-за этого плохо?

– Зинта, государство можно сравнить с бартогской машиной, чрезвычайно сложно устроенной. Если в ней сломаются передаточные механизмы, выпадут шестеренки и винтики – машина перестанет работать. И если кто-нибудь попытается насильственно переделать ее так, как ты предлагаешь, ничего хорошего не получится.

– Почему? В Молоне же получилось!

– Гм, не сказал бы. И по нашей информации, и по твоим же собственным рассказам, в Молоне тоже процветают и взяточники, и те, кто гребет под себя, не считаясь с чужими интересами. Зложители, которые маскируются под доброжителей, если использовать молонскую терминологию.

– Вот видишь, в Молоне им все-таки приходится маскироваться, потому что все знают, что взятки и чрезмерная жадность в ущерб другим – это плохо. А в Ларвезе не приходится, здесь таких еще и уважают за то, что они вперед всех прибежали к столу, отпихнув остальных, да больше всех слопали. Я и правда на всякое насмотрелась, когда мы с Эдмаром жили в Паяне, иные зложители даже над Доброй революцией посмеивались. Но знаешь, Суно, если у людей с первого раз что-то получилось криво-накосо, это еще не значит, что оно у них по-хорошему никогда не получится. А вы у себя в Ларвезе даже не пробовали так поменять жизнь, чтобы все стало по-справедливому, ну так сейчас попробуйте – самое время!

И что ему, спрашивается, с этим делать? Если бы Зинта попрекнула его тем, что он дважды в восьмицу проводит время с барышнями из борделей (с этим все обстояло по-прежнему – коллега Тумонг, курирующая досуг функционеров Ложи, пережила смуту и вернулась к исполнению своих деликатных обязанностей), он бы сказал, что любит только ее и пользуется платными утехами исключительно из гигиенических соображений, поскольку ей это сейчас противопоказано. Но об этом она ни словом не обмолвилось, ее волновали общественные проблемы: справедливость, условия труда наемных работников, школы для всех… Хвала богам, что лекарка под дланью Тавше не станет подбивать горожан на беспорядки или в этих беспорядках участвовать, разве что примчится оказывать помощь пострадавшим. Но на Суно она в тот вечер глядела так, словно чуть-чуть обманулась в своих ожиданиях.

– Зинта, перемены должны происходить постепенно, шаг за шагом. Вопрос о доступности начального школьного образования, пожалуй, стоит поднять. Обязательно его рассмотрим, а то не годится, что мы уступаем Овдабе и Молоне, где население почти поголовно грамотное.

– Этого мало!

– Шаг за шагом, как по лестнице, чтобы не полететь с этой лестницы кубарем, – и, не давая ей возможности продолжить спор, Суно спросил: – Больше тебя ничего не тревожит? Что-нибудь не столь масштабное, из ближайшего окружения?

Финт удался.

– Нинодия, – озабоченным тоном сообщила Зинта. – Ведет беспутную жизнь, пьет, хотя я ей запретила. Боюсь, она своего ребенка погубит. Сейчас ей нельзя рожать, и я силой Тавше запечатала ей чрево, но это же временное, а она никак не возьмется за ум. Поговорил бы ты с ней? Может, хоть тебя послушает…

– Прости, но не вижу смысла. Утопающего не спасешь, если он сам рвется в воду, еще и камень в охапке тащит. Ты сделала все что могла, дальше выбор за Нинодией. Если она выкинет камень, снимет с шеи петлю и начнет выполнять твои рекомендации – буду рад, если нет – кто ж ее заставит. Увещевать Нинодию – неблагодарное занятие. Будет поддакивать и уверять, что исправится, а едва ты за порог, снова примется за свое.

– Да я уж знаю, – вздохнула Зинта. – Говорит, что хочет родить и в этот раз ни за что свою дочку не бросит, а сама…

– Насчет этого я тоже не спешил бы ей верить. Полагаю, опять бросит. Скорее всего, отдаст няньке и будет о ней забывать на восьмицу-другую. А пить, увы, не бросит.

– Суно, а давай, как все это начнется, ее дочку к себе возьмем? – Зинта уставилась на него с просьбой в глазах и затаенным напором – словно только и ждала момента, чтобы заговорить об этом. – Будут у нас мальчик и девочка, брат и сестра.

– В принципе, не возражаю, но, может быть, пусть это будет не ребенок Нинодии? Возможна дурная наследственность – ты ведь, как лекарь, сама понимаешь…

– Если она пойдет не в мать, дурной наследственности не будет.

– Подозреваю, что отец ребенка такой же забулдыга, как сама Нинодия.

– Не забулдыга. По отцовской линии там с наследственностью все в порядке. Я знаю, кто это.

– И кто же?

– Не скажу, – буркнула Зинта, отведя взгляд, но потом решительно вскинула голову. – Ты согласишься взять к нам ее ребенка?

– Раз ты уверена, что все в порядке, и раз ты этого хочешь, я не против.

Пообещала Нинодии или ее неведомому партнеру, что никому о них не расскажет? Если истинная молонская доброжительница дала слово – не сомневайтесь, она его сдержит.

Суно понимал, что к теме реформ она еще вернется, и готовился к новому разговору, как к диспуту с искушенными в словопрениях коллегами. Аргументы должны быть вескими, примеры доказательными… Если он не сумеет убедить ее в невозможности таких перемен, трещина не исчезнет, а если их отношения разладятся – Зинте есть, куда пойти. Она всегда может поселиться при лечебнице, да и стервец Эдмар готов приютить ее хоть в своей алендийской резиденции, хоть в Ляране. Плохо. Ему было бы спокойней, если бы он был для нее единственной опорой.

Коллега Хантре предпочел остаться на службе у Тейзурга, хотя Ложа предлагала ему самые заманчивые условия. Поди объясни таким, как они с Зинтой, что Лярана – новое княжество, там пока еще ни традиций, ни сложившихся кланов и сословий, только переселенцы со всех концов Суринани, а единственная власть – князь Тейзург, который волен делать все, что ему вздумается. Экспериментируй сколько угодно, открывай бесплатные школы, издавай любые законы. Кто же станет ему перечить? Это его страна, его игровая площадка.

По донесениям агентов, ляранская лечебница занимает целый дворец и всегда полна пациентов – одни прибывают, другие уходят, еще и народу там работает изрядно. Коллега Эдмар выполнил обет, чтобы умилостивить Тавше, хотя та на него и не гневалась. Не было насущной необходимости в таком обете. И о его альтруизме кому-нибудь другому рассказывайте. С какой целью он все это затеял? А чтобы опутать Юг своей шпионской паутиной: пациенты тянутся отовсюду, знай себе расспрашивай да вербуй соглядатаев.

Когда Суно обмолвился об этом в разговоре с Зинтой – пусть поймет, что ее старым приятелем движет отнюдь не великодушие – та отмахнулась: ну и что, главное, что такая лечебница есть, и даже если Эдмар под прикрытием наладил разведку, это не отменяет того, что бесплатно лечить больных – доброе дело. «У Ларвезы ведь тоже в Суринани разведка, вот и открыли бы такую же лечебницу, чем его за это хаять», – сразила она Орвехта последним доводом.

У коллеги Тейзурга денег – чворку не съесть, крухутаку не склевать, его сокровищница с древних времен дожидалась своего хозяина. Еще одна причина, в силу которой он может позволить себе все что угодно, даже основать в Олосохаре еще одно княжество, если ему Ляраны станет мало. Или даже не в Олосохаре, а в краях с более мягким климатом, и не основать, а выкупить у какого-нибудь бедствующего царька. Впрочем, где же сейчас найдешь такого дурня со страной на продажу, если государства просвещенного мира все более-менее стоящее давно прибрали к рукам…

Коляска на рессорах катила по ровной брусчатке без единой колдобины, и все равно достопочтенный Орвехт так и подскочил на сидении. Можете считать, дорогие коллеги, двух таких дурней Тейзург уже нашел. И не надо ехать в дальние края, чтобы на них посмотреть.

– У людей только одна обязанность – быть вкусными. Мы прежде всего люди, и от нас нельзя требовать, чтобы мы были умными, или смелыми, или сведущими в магии и других премудростях, – говоривший чуть скривил губы и покачал головой, снисходительно, с оттенком осуждения и недоумения, словно показывая своим подопечным, как надо относиться к тем, кто предъявляет к людям такие нелепые требования. – Обо всем думать, что-то решать, справляться с трудностями – удел вурванов, а нам надлежит с благодарностью принимать их заботу, во всем их слушаться и прежде всего – быть вкусными. Неважно, кто ты и чего хочешь, главное – всегда оставайся вкусным, и тогда будешь пользоваться в Эгедре заслуженным уважением!

Его звали Арулам, в караване он был старшим надсмотрщиком. Болезненное моложавое лицо, темные волосы собраны в пучок, богатая одежда, как у сурийского вельможи, шея плотно замотана узорчатым шаром с золотым шитьем. Слушатели сидели напротив. Четыре девицы, считая Глодию, шестеро парней. Слуги вурванов собирались купить больше невольников, но их спугнули маги Ложи, и пришлось им покинуть Докуям-Чар раньше намеченного срока. В пустыне они вскоре оторвались от погони, так как путешествовали отчасти в обычном пространстве, отчасти по тропам волшебного народца на границе людского мира и Хиалы. В нескольких шабах от Сакханды караван поджидали двое вурванов – они могли ходить по этим тропам и водить с собой спутников. Демонов там не встретишь, это еще не сама Хиала, а, скорее, что-то вроде изнанки в человеческих городах. Как объяснил Арулам, в Олосохаре немало таких путей, так что им не придется тратить на дорогу полтора месяца.

Глодия изнывала от жары, немытое тело чесалось, на перебинтованном запястье зудел укус. Хоть невольники и носили белые шарфы Нераспробованных, вурваны, сопровождавшие караван, уже отведали их крови, чтобы составить представление о товаре. Двоих забраковали, как невкусных, но не отпустили, и на стоянках заставляли прислуживать остальным. Вначале Глодия струхнула: а ну, как эти твари, хлебнув ее крови, поймут, что она амулетчица? Но потом вспомнила, Дирвен однажды сказал, что такая угроза есть только для магов и ведьм, амулетчика по крови не распознать.

Несмотря на скверное самочувствие, она была прилежной ученицей, задавала Аруламу вопросы об Эгедре и порой напоказ рассуждала о том, что по сравнению с ее прежней жизнью это будет не самая худшая доля. Она опять назвалась Климендой и наплела о себе, что вышла замуж за сурийца, а тот ее бросил, у него уже есть две жены, третью не прокормить, и она не знала, куда ей деваться, но тут встреченная на улице тетка, одетая как чучело огородное – амуши обзавидуются, приволокла ее к покупателям.

– Одежда на ней была обычная, как у всех, – заметил Арулам, сидевший напротив с чашкой, похожей в его тонких сухих пальцах на белую скорлупку.

– Чего?.. – Глодия едва чаем не поперхнулась. – А как же драный подол, сикось-накось откромсанный, и золотые цацки на платье, и черные патлы нечесаные?

– Ты о чем? На женщине, которая тебя привела, было коричневое платье, куфла с карманами и платок.

– Да ну, хочешь сказать, я на вашей жаре совсем сдурела?!

– Нафантазировала, – терпеливо возразил собеседник. – Люди склонны к пустым фантазиям, но от нас никто и не требует, чтобы мы видели вещи такими, как есть. Главное, что ты вкусная, все остальное по сравнению с этим пустяки.

Глодия хмыкнула, однако спорить не стала. Выходит, она единственная увидела эту несусветно выряженную тетёху в истинном облике, но амулеты почему-то не предупредили о том, что перед ней то ли ведьма, то ли олосохарская нечисть.

Дирвен отдавал ей то, чего самому не надо – артефакты, сила которых на исходе. В Ложе такие перезаряжают или списывают. Вот был бы номер, если бы «Длинная рука» перестала работать в разгар стычки в харчевне! Глодия аж поежилась, подумав о том, как те две овдейских поганки могли ее отделать. Воистину Кадах-Радетель надоумил ее сбежать. Амулеты надо экономить: неизвестно, надолго ли их хватит, а ей еще выбираться из этой крухутаковой задницы под названием «распрекрасный город Эгедра, в котором все люди счастливы».

Сейчас ей не терпелось поскорее там оказаться. Во время переходов по изнаночным тропам ее мутило, как и всех остальных: будто бредешь в тумане, почва под ногами то ли твердая, то ли зыбкая, в голову лезут всякие страсти про песчаные зыбучки… На привалах не лучше, днем жарища, по ночам холодина, вокруг сплошь барханы, то голые, то покрытые диковинной порослью, а песок местами изрыт норками, из которых того и гляди выползет змеюка или скорпион.

– …Посмотрите, как живут люди, предоставленные самим себе, – говорил Арулам с оттенком грустного сожаления. – Воюют, по всякому поводу ссорятся, ни о чем не способны договориться без взаимных каверз и уколов. Такова человеческая природа, от нее никуда не уйти, и людей нельзя за это строго судить. Чтобы люди жили в мире и согласии, ими должны руководить мудрые вурваны. Любой человек, сколько бы он ни прожил на свете, подобен ребенку, а дети не могут отвечать за себя в полной мере, кто-то должен за ними присматривать. Умный человек всегда знает, что он жалкий глупец. Умный человек всегда знает, что он нуждается в опеке. Умный человек всегда знает, что он прежде всего пища. В Эгедре люди выполняют свое истинное предназначение – служат возлюбленной пищей для тех, кто их с величайшей нежностью опекает, в Эгедре вы будете счастливы. Пищевые цепочки – это основа всего, и у человека есть свое место в пищевой цепочке, это непреложный закон бытия. Кто забывает о своем месте в пищевой цепочке, тот всю жизнь впустую промучается и никогда не будет счастлив. Всякое яблоко должно быть съедено, всякая бабочка должна завершить свой путь в желудке у ящерицы, и всякий человек должен отдавать свою кровь мудрому, терпеливому, бесконечно заботливому вурвану…

Глодия преданно и наивно хлопала глазами, а про себя думала: «Эк завернул, пустобрех, ну прямо-таки проповедник на храмовой площади! А у самого рожа-то худосочная, небось мрете вы там, как мухи по осени, у своих кровопийц бесконечно заботливых…»

На обратном пути из Джахагата в Роф Дирвен нашел клад.

Возвращались из города-рынка кружным путем: вурваны, которые приценивались к Ниларье, могли снарядить погоню. Для лучшего в Сонхи амулетчика отбиться от этих тварей – плевое дело, но Зунак и Бесто заладили, что царица Лорма не велела ни с кем драться. Шевтун поддержал их, джубы месилова не любят: ради войны приходится отвлекаться от Игры. Зато для джубов весь окружающий мир – словно доска сандалу, и они знают о нем такое, чего не знают остальные.

– В этой местности есть заворот, и мы можем сделать ход скулонским узлом! – произнес он гнусаво и значительно, с торжеством глядя на своих спутников. – Таких мест на свете мало, но здесь, хвала Игре, особенное место.

«Скулонский узел» – термин из сандалу магов, прием из арсенала самых крутых мастеров: вот и все, что Дирвен об этом знал. Присмиревшие Зунак и Бесто тоже вряд ли взяли в толк, о чем идет речь, у амуши другие забавы. А старый Татобур повеселел и одобрительно цокнул языком, они с джубом обменялись понимающими взглядами. Ниларья, посмотрев на деда, тоже воспрянула духом.

– Эти попрыгальцы пойдут сойгруном или уточкой, а мы заложим по краю заворота скулонский узел! – Шевтун издал характерный для джубов булькающий смешок. – Где им нас поймать!

«Попрыгальцами» любители сандалу называли бестолковых неопытных игроков, которые переставляют фигурки, не просчитывая ходы и не улавливая логику партии.

Вот они и двинулись этим самым скулонским узлом, что бы оно ни означало. Дирвена разбирало любопытство, но если спросишь – Зунак и Бесто поднимут на смех, им только дай повод. Зато однажды он подслушал, как Татобур объяснял Ниларье:

– Пространство, в котором мы живем, не всюду одинаковое. Представь себе дом, внутри которого одна большая комната, и такой же дом, разделенный внутренними стенами, со вторым этажом и лестницами, и еще один дом, обросший изнаночными комнатами и коридорами, да с висячим мостиком, который соединяет его с домом на другой стороне улицы. Вот и пространство такое же разное, люди этого не замечают, а джубы чувствуют. Кто научился играть в сандалу, тот может представить себе, как оно устроено.

В школе амулетчиков был ознакомительный курс «Введение в общую теорию пространства», там о похожих вещах рассказывали, но Дирвен слушал вполуха – его интересовала практика, а не ученая заумь. На работу с амулетами это не влияет, так что можно не париться.

Они уже третий день петляли среди невысоких пестровато-бурых скал и зарослей древовидного кустарника. Впереди шагал джуб, за ним Ниларья, потом Татобур, потом Бесто и Зунак (или Зунак и Бесто – эти порой менялись местами, один присаживался на карачки, второй через него перемахивал залихватским сальто) и замыкающим Дирвен. Настроение было паршивое, как в самые черные времена работы на Ложу: два старых мерзавца, Татобур и Шевтун, сговорились против него, чтобы он не мог с девчонкой словом перемолвиться, и не соглашались поменять построение. С досады Дирвен пинал все, что ни подвернется.

А подворачивалось тут немало странного: яблочные огрызки, шишки северных елей, рваная подметка, пустая деревянная рамка для картины, треснувшая фаянсовая миска, от удара распавшаяся на осколки. В самих предметах ничего необычного, но откуда они взялись в тропической глуши?

Дохлая черепаха, которую он вначале принял за камень. Ощетиненная хрупкими шипами морская раковина – ее пнуть не успел, Зунак сцапала раньше. Потрепанный складной зонтик в цветочек, эта находка досталась Бесто, который сразу начал с зонтиком выкрутасничать, словно шут перед публикой.

– Господин Шевтун, откуда здесь все эти вещи? – послышался голос Ниларьи.

– Из заворота выпадают, – отозвался джуб. – Что попало в заворот, то хозяин не найдет.

Какая-то пространственная фиглятина, сделал вывод Дирвен.

В отдалении в траве еще что-то валялось, но им было сказано не сходить с условной тропинки, которую прокладывал их провожатый: на шаг вправо-влево еще можно, а дальше нельзя. Судя по тому, что сейчас даже амуши без возражений ему подчинялись, лезть на рожон не стоило.

– Мы идем по краю заворота, – объяснил внучке Татобур. – Это как перебираться по камням через речку – если оступишься, ничего хорошего.

Дирвен ломал голову, как бы выманить Ниларью на свидание. Привалы устраивали в стороне от заворота, и укромных местечек хватало – есть, где подловить, но беда в том, что старик с нее глаз не спускал.

– Ты мою девчонку лучше не трожь, – напрямик заявил он Дирвену. – Ты состоишь при неблагой царице, нам незачем с ней ссориться. Наш покровитель – господин Шевтун, мы люди подневольные, никому из местных переходить дорогу не собираемся.

– Царица не узнает, я об этом позабочусь. У меня амулеты. Сейчас долговязые в трех шагах нас не услышат.

Они беседовали возле ручья, от стоянки их отделял кустарник с оранжево-розовыми цветами. Амуши потребовали, чтобы Ниларья сплела им венки, и девушка трудилась, устроившись возле задремавшего под деревом джуба. Татобур пошел набрать воды, и Дирвен ради разговора вызвался ему помочь.

– Толку с твоих амулетов. Есть разные способы узнать, что человек делал или не делал.

– Если она никому не скажет, и я не скажу, никто не узнает.

Старый игрок только рукой махнул да глянул на него, как на попрыгальца.

– Все равно она в Исшоде пропадет, а если ответит на мою любовь, у нее в жизни будет хоть немного счастья, – буркнул задетый за живое Дирвен.

– В чем тут счастье? – рассудительно, словно речь шла о чем-то заурядном, вроде кукурузных лепешек или котелка с водой, поинтересовался Татобур.

– В том, что я ее люблю, и я вижу, что она отвечает на мои чувства!

– Может, и любишь, да только не сердцем, а тем, что у тебя между ног болтается. Послушай меня, такая любовь до добра не доведет.

– Да все равно же вы с ней в Рофе пропадете! – разозлился Дирвен.

– Может, и не пропадем, если господин Шевтун будет нами доволен. Может, и получится у меня отыграть для Ниларьи свободу. А если она свяжется с тобой, и царица рассердится, ты-то выйдешь сухим из воды, а девчонке несдобровать. Послушай меня, если ты и впрямь Ниларью полюбил, даже близко к ней не подходи, чтоб до беды не довести.

Переубедить его не удалось – этот старый пень давно забыл, что такое любовь, и Дирвен решил действовать в обход. Ниларью надо подстеречь и соблазнить. Самая Главная Сволочь говорила, что он не умеет соблазнять девушек, но в Аленде он не раз слышал, как парни хвастались своими победами: ничего особенного, у него тоже получится.

Цветочки-конфеты-театры – это для тех, кто не понимает, что ты перед ней так и сяк, а она твои конфеты слопает, на какую-нибудь дурацкую оперу за твой счет сходит, а заместо любви дохлого чворка от нее дождешься. Или после поимелова заставит жениться, даже если у тебя не было таких планов. Или треснет по башке и продаст врагам, как поступила с Дирвеном подлая гадина Хенгеда. Соблазнить – это значит, добиться от девицы сердечного расположения, а для этого надо, чтоб она всей душой тебе посочувствовала. Опытные парни советовали побольше говорить о своих душевных страданиях и всяческих неприятностях, чтоб ей стало до слез тебя жалко и захотелось исправить мировую несправедливость, тогда почти наверняка возьмешь свое.

У Дирвена неприятностей было хоть отбавляй, даже сочинять не придется. Он ей расскажет, как его в детстве забрали у мамы и отдали в приют, как его ловили и пичкали зельями, когда он оттуда сбегал, как он в одиночку, рискуя жизнью, переплыл ледяную Бегону – и попал в кабалу к Ложе, как ларвезийские маги пользовались его способностями, а денег не платили и вовсю над ним измывались, как его предала Хенгеда, хотя он думал, что она его любит, как его против воли женили на некрасивой Глодии, как мама его бросила, уехала в неизвестном направлении, вышла замуж, даже весточки не прислала, он только от крухутака об этом узнал, как Чавдо Мулмонг его ограбил… И о том, как Лорма использует его в своих интересах, она оказалась не лучше магов Ложи, а во дворце у нее даже сортира приличного нет… Или нет, про сортир на надо, это будет неромантично. Всего остального для соблазнения хватит, главное – остаться наедине, и лишь бы никто не помешал.

Из-за того что им пришлось заложить крюк, путешествие затянулось, и припасы у людей закончились. Дирвен заявил, что натощак много не прошагаешь, пусть Ниларья наберет съедобных улиток и мануки, а он наловит рыбы в ручье.

– Лови побольше, – хихикнула Зунак, ее травяная шевелюра торчала над кокетливым венком, словно бурьян посреди клумбы. – Мы тоже хотим рыбы!

Ручей был справа от невысокого скального гребня, а кустарник с жирными полосатыми улитками и недоспелой, но сладкой манукой – слева, так что Дирвен и Татобур с Ниларьей направились в разные стороны. Старик наверняка присядет отдохнуть, у него больное колено, и Шевтун из-за него объявлял привалы по нескольку раз в день. Зунак и Бесто куда-то умчались. Джуб сам с собой разыгрывал партию в сандалу – Татобур упросил отпустить его с внучкой.

Дело за тем, чтобы подобраться к Ниларье. Если ломануться поверху, Дирвена выдаст шорох кустарника и треск веток, но у него есть «Прыжок хамелеона», так что он пройдет сквозь эти дурацкие скалы. Считается, что это опасно, но чего не сделаешь ради любви, если у тебя уже которую восьмицу не было нормального поимелова.

Активировав амулет, он зажмурился и шагнул в путаницу узловатых ветвей, за которой виднелся разогретый полуденным солнцем камень. Он сейчас сгусток несокрушимой воли и одно целое с амулетом, для него нет преград, он уже на той стороне…

«Прыжок» считается опасным и мучительным фокусом, амулетчики Ложи используют его в крайних случаях. Во-первых, можно застрять. Во-вторых, расплата за успех – жестокие судороги, ненадолго, но мало не покажется, поэтому рекомендуется перед «Прыжком» зажать в зубах тряпку, иначе рискуешь откусить себе язык. Для Дирвена это детские страшилки: застревают не уверенные в себе слабаки, а судорог он почти не испытывал, даже без тряпки обходился, потому что у него был «Бархатный привратник» – парный к «Прыжку хамелеона» артефакт, спасающий от побочной дряни. Нашелся в секретном хранилище в резиденции Светлейшей Ложи. Единственный экземпляр, который гады-архимаги берегли и никому не давали, а изготовить по образцу еще один такой же им было слабо – и в конце концов этот раритет достался Повелителю Амулетов.

Когда исчезло неописуемое ощущение, возникающее в момент броска через препятствие, Дирвен открыл глаза и оторопел: вот это номер, он попал не туда! Должен был оказаться на зеленой равнине с зарослями мануки, спиной к этой дурацкой скале, а вместо этого стоит в пещере… Она довольно просторная, но завалена каким-то хламом. Пахнет выделанной кожей и деревом – от мешочков и шкатулок, громоздящихся сплошными кучами на полу. Стены теряются в тусклом полумраке. Сверху сочится рассеянный свет – там укреплены изогнутые зеркала из полированного металла, старинный сиянский фокус. Оглянулся: позади неровная каменная стенка.

Сглотнув, он взял себя в руки, мысленно обругал Рогатую, отдал приказ «Прыжку хамелеона» и шагнул обратно. Еще не успев открыть глаза, почувствовал солнечное тепло, услышал шелест листвы и стрекот цикад. То самое место, откуда он совершил «Прыжок». Эта крухутакова скала внутри полая, только и всего! Так и есть: при второй попытке Дирвен сначала оказался в уже знакомой пещере, а потом на равнине с кустарником.

Вон сидит в тени деревца Татобур, а девчонки не видно, зато слышен ее голос: что-то напевает, собирая розовато-белые плоды мануки. Бдительный дед смотрит в противоположную сторону – туда, где скала, похожая на длиннющий хвост каменного зверя, постепенно понижается и уходит в землю. Наконец-то можно подойти к Ниларье… Или сначала исследовать пещеру?

Его одолело любопытство, даже мысли о поимелове отступили, и он вернулся в потаенную каменную полость. Правильно сделал, потому что в сундуках, шкатулках и мешочках были монеты – ларвезийские, овдейские, сиянские, бартогские, мадрийские, нангерские, а еще золотые и серебряные слитки, драгоценные камни, какие-то бумаженции с печатями… Пещера намного больше, чем можно подумать, глядя на скалу снаружи – видимо, какой-то пространственный фокус, связанный с заворотом. Она под завязку набита несметными сокровищами, и все это теперь принадлежат ему! Получается, что справедливость все-таки существует, и Дирвен стал самым богатым человеком в Сонхи. Только бы никто не спер у него нежданно привалившее богатство.

Кто-то ведь все это сюда притащил, вряд ли оно само в заворот упало, как всякие там зонтики, яблочные огрызки и дохлые раки.

Всю оставшуюся дорогу Дирвен подгонял спутников, и к Ниларье больше не подкатывал – у него есть дела поважнее. Татобур решил, что он то ли устыдился, то ли обиделся, и вел себя с ним по-дружески, даже рассказал свою историю.

Они из Флиды, из местечка под названием Бачанда. В месяц Колесницы, на осеннее равноденствие, Ниларья с подружками устроили девичью вечернику. Парней там не было, и никакого разврата не было, но старших все равно возмутило то, что они веселились и танцевали, нарядившись в алендийские бальные платья, купленные у заезжего старьевщика: скромные девушки не должны так себя вести. Родня сочла себя опозоренной, и для участниц вечеринки это был смертный приговор – кого отравили, кого придушили. Татобур как раз в это время заглянул в Бачанду проведать свое семейство, ну и вызвался, раз такие дела, отправить Ниларью в серые пределы. Родственники порадовались, что он избавил их от этой печальной необходимости, а старый игрок всех одурачил: сказал им, что убил и прикопал внучку, а вместо этого велел ей переодеться мальчишкой и забрал с собой. Они уехали в Мадру и с тех пор скитались вдвоем.

– Флида же под протекторатом Ларвезы, и там законы просвещенного мира, за убийство их должны были засудить, – недоверчиво заметил Дирвен.

– Законы просвещенного мира для северян, а местные живут по своим обычаям, ваши чиновники в эти дела не лезут. Лишь бы не бунтовали да налоги платили. Большой вроде парень, а жизни не знаешь.

– Что мне надо, я знаю, – буркнул задетый амулетчик.

– Вот и хорошо, – миролюбиво согласился Татобур.

– Гадская жизнь в этой Флиде, – помолчав, высказался Дирвен.

А про себя подумал: если бы ему не помешали, он бы через пару лет стал полновластным правителем Сонхи, издал бы правильные законы и всех заставил бы по ним жить, тогда бы везде воцарилась справедливость, и все бы наконец вздохнули свободно… Жалко, не сумел объяснить это Орвехту во время последнего разговора, когда тот давай попрекать его всякой мелочевкой. Властелин Сонхи не должен размениваться на мелочевку, у него масштабных задач по горло. Если бы его не подвели и не предали, в Сонхи наступил бы Золотой век, и все были бы довольны.

Может, все-таки высказать им, чего он хотел и что они потеряли? У него есть самый мощный из всех известных артефактов для связи – «Крик альбатроса», как миленькие выслушают, не смогут ни перебить, ни закрыться… Но толку-то? Выслушают – и опять заладят свои дурацкие возражения, а он же не спорщик, он человек воли и действия. Опомниться не успеешь, вывернут все так, будто бы ты кругом неправ и по уши перед ними виноват. К чворкам схоластику, с магами Ложи ему не о чем разговаривать.

– Женщинам да девицам в наших краях живется несладко, – тоже после паузы отозвался Татобур. – Недаром говорят, что лучше родиться мальчиком в семье последних батраков, чем девочкой в богатом доме. В Мадре дышится вольнее, вот мы с Ниларьей и подались туда. А знаешь, почему во многих странах Суринани днем с фонарем не сыщешь волшебницу, кроме песчаной ведьмы, хотя мужчин-волшебников у нас не меньше, чем в других краях?

Дирвен об этом слышал, но о причинах не задумывался – его это не касалось.

– Они по какой-то причине не рождаются в Суринани?

– Рождаться-то рождаются, как везде, да их свои же… – старик чиркнул по горлу желтоватым ногтем. – Об этом ваши власти тоже знают, но не дают ходу таким делам из уважения к обычаям. К ответу притянут только того, кто пожадничает, потому и поговорка: родилась ведьма – готовь откупные. Ниларья не волшебница, но все равно для нее тут ничего хорошего. Я подумывал перебраться в Ларвезу, только сначала надо было деньжат поднакопить, играл по-крупному, повышал ставки, ну и сам видишь, до чего доигрался. Ниларья могла сбежать, да не захотела меня бросить. Я тебе всей душой благодарен за то, что ты отступился от недоброго умысла, и желаю тебе поскорей найти свое счастье.

Дирвен чуть не брякнул, что он теперь богаче любого придурка и купит себе этого счастья хоть отбавляй, даже соблазнять никого не придется – самые шикарные крали передерутся за то, чтоб ему угодить. Вовремя прикусил язык: никто не должен узнать о кладе, тем более старый плут Татобур, который тоже не прочь разбогатеть.

В Рофе он, отчитавшись перед Лормой о разведке, сказал, что должен сходить еще раз, в одиночку и с полным арсеналом, чтобы кое-что проверить перед марш-броском на Эгедру. Старая мумия поверила, будто он разрабатывает тактику нападения, а Дирвен вернулся к своему тайнику и соорудил ловушку из артефактов: кто полезет за его сокровищами, тот сам виноват.

– Коллеги, мы должны подойти к нашей задаче со всей ответственностью! День рождения достопочтеннейшего Крелдона, главы Светлейшей Ложи и главы государства – знаковое, не побоюсь этого слова, событие для всей Ларвезы. В том, что это первый день рождения и одновременно юбилейный день рожденья, отмечаемый Верховным Магом Ложи на этом посту, мне видится нечто символическое, и празднование сей знаменательной даты нельзя пускать на самотек. Достопочтеннейший Крелдон пожелал отметить юбилей в узком кругу доверенных соратников, но это не помешает нам всей Ложей от всего сердца его поздравить. В связи с этим необходимо решить ряд важных вопросов: утвердить предварительную смету, определиться с цветом парадных ковровых дорожек – пурпурные или черничные с золотом, составить тексты поздравительных речей, выработать единую точку зрения на допустимые напитки и угощения, с учетом того, что Верховный Маг соблюдает диету, согласовать регламент предстоящего торжества…

Коллега Аджимонг разливался соловьем. Известный празднослов и бюрократ, смуту он переждал в Мезре, был в командировке. Когда вернулся в столицу, Шеро назначил его на должность советника по организации официальных мероприятий – и мешать никому не будет, и найдет применение своим способностям – но, кажется, допустил ошибку. Аджимонг применение своим способностям нашел и объявил собрание по случаю «предстоящей знаменательной даты».

– Пункт номер один – декорирование стен и дверных проемов, я уже набросал ряд предложений, но мы выслушаем каждого, у кого есть свежие идеи. Дело ответственное, поскольку дверной проем – это первое, что увидит достопочтеннейший Крелдон, когда прибудет утром на службу. Предлагаю украсить стены драпировками, за которыми спрячутся удостоенные этой чести коллеги, согласно заранее утвержденному списку. Когда Верховный Маг начнет подниматься по лестнице, они с улыбками выскочат из-за драпировок и слаженным хором грянут здравницу в честь достопочтеннейшего именинника. Назначим время репетиций с обязательной для всех явкой, но к этому вопросу мы еще вернемся, это будет одиннадцатый пункт нашей сегодняшней повестки. Напоминаю, сейчас мы обсуждаем вопрос о декорировании. Праздничное убранство должно отражать и нашу лояльность, и неоценимые заслуги Верховного Мага в победе над узурпаторами, и величие возрожденной Ларвезы…

– Эк его разобрало, – пробормотал коллега Харвет, сидевший рядом с Орвехтом.

Во время смуты Харвет потерял глаз и теперь носил бартогский протез – головной обруч с окуляром, заменявшим утраченный орган зрения. Бронзовое изделие украшали искусно выгравированные руны, в центре выпуклой линзы мерцал амулет. На исхудалом лице мага клювом торчал хрящеватый нос, уцелевший правый глаз смотрел на оратора с затаенным раздражением.

Орвехт сдержанно кивнул. От масштабов этой затеи никто не в восторге, но попробуй возрази Аджимонгу и его единомышленникам – прослывешь нелояльным злопыхателем. Суно, пожалуй, мог бы себе это позволить, да не хотелось тратить на противостояние время и силы, у него и так забот хватает.

Поднявшись, он адресовал оратору жест, означавший «у меня задание первостепенной важности», и шепнул Харвету:

– Пойдем, выведу.

Коллеги провожали их завистливыми взглядами.

Попрощавшись с благодарным Харветом, Суно отправился в Треуголье. Перед тем завернул в гостиницу «Добрый филин», сменил официальную мантию на поношенный сюртук городского обывателя среднего достатка. В Треуголье тишь да гладь, и ничего не прояснилось. Несколько десятков боевых магов посменно сидят в засаде, денно и нощно поджидая охочих до банковского капитала злоумышленников, но пока никаких инцидентов. Возможно, предположение Орвехта насчет аппетитов коллеги Тейзурга относится к области бредней. Что ж, если это нерабочая версия, он первый порадуется. Но если достопочтенный князь Ляраны решил перещеголять покойного Чавдо Мулмонга, пусть пеняет на себя. И его соучастники пусть пеняют на себя, даже если это коллега Хантре. Государственные интересы превыше всего. Никому не позволено посягать на территориальную целостность Ларвезы и ее колоний.

После Треуголья Суно вернулся в «Добрый филин», снова переоделся и отправился домой. По дороге спохватился: обещал ведь проведать Нинодию и побеседовать с ней о пагубности пьянства, Зинта уже который день об этом напоминает. В этот раз он бы выполнил обещание, но прислуга сказала, что госпожа Булонг на восьмицу уехала в деревню к родственникам.

С успокоенной совестью – бесполезный разговор не состоялся в силу не зависящих от него обстоятельств – Суно забрался в коляску и послал Зинте мыслевесть о своем визите к Нинодии: пусть не думает, что он не держит слово. Зинта не ответила, но так и раньше бывало, если она занята с пациентом.

Смеркалось, коричневые тучи уже уползли дисциплинированной вереницей на юг, в прозрачном бирюзовом небе над крышами зажглись первые звезды. На душе было неспокойно. Он опять послал мыслевесть Зинте и опять не получил ответа. Все еще занята? Связался с руководителем группы в Треуголье: там без происшествий, подозрительных личностей не замечено. Снова адресовал мыслевесть Зинте – никакого отклика, а тревога ныла, как разболевшийся зуб – и велел вознице гнать.

Дома ее не оказалось. Дежурный по лечебнице жрец Тавше сообщил, что Зинта уже ушла. Она любит гулять по городу теплыми вечерами, и раньше бывало, что бродила допоздна… Но раньше его не снедало такое беспокойство.

Послал мыслевесть. Без ответа.

Не могла же лекарка под дланью Тавше попасть в беду? Овдейские коллеги не сумасшедшие, чтобы пойти на такой риск, тем более сейчас, когда Ларвеза сдала позиции после смуты, и противостояние утратило былую остроту. Не могли же слуги Лормы до нее добраться? Не могла же Зинта от него уйти?..

Поскорее в лечебницу, оттуда взять след – и разыскать ее, и пусть тревога окажется ложной.

Ощущение демонического присутствия возникло, когда он был в коридоре. Словно на тебя стремительно надвигается вздыбившаяся темная волна. Суно едва успел принять боевую стойку экзорциста – и тут на входную дверь обрушился удар, лязгнул выбитый замок.

Чтобы демон Хиалы вломился к экзорцисту его уровня, да еще таким образом…

Слова застыли на губах, а заклятье – на кончиках пальцев, когда Суно увидел, кто стоит на пороге, и что он принес.

Овладев собой, властно приказал:

– Положи ее!

Хотя внутренности скрутились в ком, и понимание, что вот сейчас он потеряет то, что ему всего дороже – если уже не потерял, если Зинта еще жива – было ужасающе отчетливым и неотвратимым.

– На пол в прихожей? – с сарказмом осведомился Серебряный Лис. – Маг, ты совсем дурак или все-таки есть надежда, что еще не окончательно раздружился с головой? Показывай, куда ее положить. И пошли зов лекарю под дланью Тавше. Если ты имеешь какое ни на есть представление о демонах Хиалы, ты, возможно, понимаешь, что я этого сделать не могу. Я даже рану запечатать не смог, в силу нашей субстанциальной несовместимости. Будь в ней побольше тьмы, я бы на месте оказал первую помощь, но она со всеми потрохами принадлежит свету. Единственное, что мне оставалось – поскорее доставить ее туда, где помогут, и я кратчайшим путем понес ее домой, чтобы нарваться на дурака-мужа, который стоит столбом и хлопает глазами. Впрочем, чего и ждать от мага условно Светлейшей Ложи! После того как вы просрали и власть, и государственную казну, над вами вся Хиала животы со смеху надорвала.

– Замолчи! – рявкнул Орвехт. – Давай ее сюда, в гостиную!

Вокруг рукоятки ножа, торчавшей из левого бока, расплылось на ткани кровавое пятно. Веки на бледном лице слабо подрагивали.

Лис положил ее на кушетку, тем временем Суно применил заклятья – останавливающее кровь и обезболивающее. Жрец Тавше на его мыслевесть ответил, что пришлет лекаря немедленно, едва тот освободится: сейчас он зашивает пациента после операции.

Веки снова дрогнули, Зинта открыла глаза.

– Суно… Я не могла иначе… Сын жив, я успела…

Она замолчала – похоже, ей было трудно говорить. Орвехт стоял на коленях возле кушетки, держал ее за руку и вливал в нее свою силу. Когда в гостиную ворвался лекарь, он поднялся, уступая место специалисту, голова закружилась, повело в сторону – но тут его схватили за шиворот и швырнули на стул.

– Поблагодари меня, маг, и я пойду.

Серебряный Лис все еще был здесь, в одном из своих антропоморфных обличий: рослый парень в клепаной черной коже, с фарфорово-белым лицом и длинной гривой серебристых волос, с лисьими ушами на макушке. Хвоста не видно – спрятан под плащом, сколотым у горла фибулой в виде двух звериных черепов, вцепившихся друг в друга зубастыми челюстями.

– Что случилось? – голос прозвучал хрипло, как будто перед этим соврал его в крике.

– В прошлый раз я подоспел вовремя, сегодня чуть-чуть опоздал. Уличная шваль, которой развелось в вашем городе, как мух на помойке.

– На нее напали?

– Не на нее, но она не смогла пройти мимо. Все истинно светлые – сумасшедший народ.

– Где сейчас эти подонки?

– В Хиале. Можешь их там поискать, если ты такой мягкосердечный, – серебристые глаза с вертикальными зрачками смотрели на Орвехта с насмешливым вызовом.

Склонившийся над Зинтой лекарь призвал силу Тавше, Суно видел его напряженные плечи и стриженый затылок. Ученик Зинты. Лишь бы у него все получилось. Стукнул о паркет извлеченный из раны нож с засаленной кожаной обмоткой на рукоятке.

Демон прохаживался по комнате с видом скучающего гостя, на его сапогах звякали цепочки и подвески.

– Ну так что, маг, признаешь, что за тобой должок?

Как бы там ни было, Орвехт еще не спятил – или спятил, но не настолько – чтобы признать себя должником одного из князей Хиалы. Непрофессионально. Чревато. Сущее безумие.

– Я благодарен за то, что ты сделал, и если ты собираешься пойти на службу к Акетису, это, я думаю, будет весомый довод в твою пользу, – ответил он уклончиво, прикидывая, как бы поскорей выставить спасителя Зинты, не прибегая к экзорцизму.

– Однажды я просился к нему на службу, – демон ухмыльнулся, сверкнув клыками. – Увы. Не прошел собеседование, как это называет на иномирском жаргоне один мой обожаемый знакомый. Значит, ты теперь мой должник, верно?

– Я тебе очень признателен.

«Настолько, что до сих пор терплю твое присутствие в моем доме», – мысленно дополнил Суно.

– Маг Ложи, этим все сказано, – рассмеялся Лис. – Что ж, при случае я напомню тебе о твоей признательности…

Наконец он убрался, хлопнув многострадальной входной дверью. Спасибо, что не стал прямо здесь открывать Врата Хиалы. Впрочем, он наверняка отправился шататься по вечернему городу, пользуясь этой возможностью, пока не подошел срок вернуться в Нижний Мир.

– С госпожой Зинтой все будет хорошо, и с ребенком тоже, но до родов ей лучше побыть под нашим присмотром. Карета из лечебницы скоро приедет.

Парень совсем молодой, немного волнуется, хотя видно, что удовлетворен выполненной работой.

– Покушайте, – в гостиную вошла матушка Сименда, все это время простоявшая с подносом в коридоре.

Лекарь благодарно кивнул и ухватил большой кусок зажаристой рыбной запеканки. После призыва силы ему необходимо поесть. На улице уже цокали по брусчатке копыта.

Орвехт отправился в лечебницу вместе с Зинтой, и его еще раз заверили, что все будет в порядке. Даже разрешили с ней поговорить – всего пару минут, ей сейчас нужен покой.

– Суно, я думала, что смогу их остановить… – бледные губы слабо улыбнулись, и только теперь он заметил синяк на опухшей скуле. – Не знаешь, та девочка смогла убежать? Меня ударили, дальше не помню…

– Судя по всему, убежала, – припомнив все, что рассказал Лис, ответил Орвехт, глядя на нее с нежностью и печалью.

А чего ты хотел, выбрав вместо заурядной прекрасной дамы служительницу Милосердной? До поры, до времени с ней просто, но будь готов к неожиданностям, и поступать она будет так, как велит сердце. Трижды прав Лис, назвавший таких, как она, «сумасшедшим народом».

Уже возвращаясь домой, Суно подумал, что он, как ни крути, все-таки должник этого демона, пусть и хватило ума не признать это вслух.

В окне у матушки Сименды теплился ночник. Заглянув к ней, сказал, что поводов для тревоги нет. Потом растянулся, не раздеваясь, на кушетке у себя в кабинете.

Проспал час или полтора. Когда рывком сел – весь в поту, с тяжело колотящимся сердцем – даже светать еще не начало.

Первым делом Орвехт сплел проверочное заклятье, но ни одной снаяны поблизости не оказалось, этот странный и тягостный сон не был их наваждением. Всего лишь плод его измученного разума, потому что он уснул, думая о своем долге перед Серебряным Лисом… Вот и привиделось не пойми что, приправленное горькими мыслями о долге, хотя Лиса в этом сумбурном кошмаре не было.

Впрочем, если не брать в расчет эмоции сновидца, на кошмар сновидение все-таки не тянуло.

…Он как будто находится в хорошо знакомой комнате – но знакомой не наяву, а во сне. Просторная гостиная, богато и продуманно обставленная, в его собственном доме. Хотя такого дома у него никогда не было.

Перед ним стоит девушка лет шестнадцати-семнадцати, изящная, с аристократически белой кожей и тонкими чертами лица. Дерзкий взгляд серых глаз из-под длинной косой челки. Пепельные волосы с отдельными серебристыми прядями – они у нее с рождения такие. Он видит ее впервые, хотя уже слышал о ней: маги-перевертыши в наши дни большая редкость, да их и раньше было не то чтобы много. На ней дамский камзол из серебряной парчи, рубашка в тон и штаны, заправленные в замшевые сапожки. Серый бархатный берет залихватски сдвинут набекрень. Она глядит на Орвехта испытующе, с вызовом, словно хочет сказать: «Так это и есть ты?»

Возле двери стоит Зинта, выражение лица у нее расстроенное и понимающее – как будто она больше всех знает о том, что здесь происходит. Рядом с ней темноволосый юноша в мантии студента Магической Академии, в его физиономии есть что-то смутно знакомое: Суно его определенно где-то видел. Вернее, кого-то похожего видел, и не во сне, а наяву, но это было давно.

И еще здесь Нинодия, постаревшая, еще больше расплывшаяся, набеленная, накрашенная, не вполне трезвая, одетая с шиком дамы полусвета. Взгляд у нее виновато-хитроватый, словно у маленькой девочки, стащившей чужую конфету: ну что со мной поделаешь, я такая, ты же не очень сердишься?.. Орвехту хочется ее убить. Он до скрипа стискивает зубы, чтобы совладать с яростью – возможно, не удержался бы, не будь здесь остальных.

Потом он снова смотрит на девушку в берете и с горечью думает, что долг перед Серебряным Лисом, так и не признанный, никуда не делся, и надо же было, чтобы все так повернулось…

– Ну что ж, давай знакомиться, – говорит он, подавив невеселый вздох.

И после этого просыпается, мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем: что это было?..

Суно встал, стянул влажную рубашку, зажег магическую лампу в виде тюленя и отправился на кухню варить себе шоколад. Зинта в лечебнице, опасность миновала. Непросыхающую Нинодию где-то демоны носят. Ему с утра пораньше в Треуголье – продолжать поиски.

И той серебристо-пепельной девушки наяву нет.

Пока еще нет.

Если бы не Сираф, сказал бы Эдмару, что в эту пространственную аномалию лучше не лезть. Неприятности гарантированы, и ему достанется хуже всех. Что за опасность, Хантре определить не смог. Словно мутная стылая вода, захочешь рассмотреть поближе – не удержишься на краю, хлебнешь этой мерзости, а там не только склизкая гниль и грязная пена, в этой мути запросто можно напороться на ржавую арматуру… Одно он знал наверняка: не пожелал бы ничего подобного ни себе, ни Эдмару, ни злейшему врагу.

Сам он по степени риска на втором месте. Заранее ныли несуществующие переломы. Побои? Неудачное падение с высоты? Ладно, ему не привыкать.

Главное, что отказываться от этой авантюры нельзя. Если они промедлят, о Сирафе можно забыть. Ложа наступает им на пятки, Суно Орвехт – серьезный противник. А если рискнуть сейчас, все получится, хотя и дорогой ценой.

Плевать на цену.

Вроде бы у Кема есть шансы избежать опасности – при условии, что он загримируется до неузнаваемости.

Насчет Шныря неясно, то ли пропадет, то ли выживет.

– Тебя что-то настораживает?

– Как обычно. Главное, чтобы Кем загримировался, это важно. Если опередим Ложу, Сираф у тебя в кармане.

А ведь Тейзург был прав, когда говорил, что лицемер из него непревзойденный – первые интриганы Сонхи могут всем скопом локти грызть от зависти.

В аснагисскую лавку на Кружевной улице привезли семена бербы.

Эта мыслевесть заставила Орвехта едва ли не поперхнуться, а потом допить чай в несколько глотков и выскочить из дома, на ходу стряхивая крошки с мантии.

Берба – пряность на любителя, зато среди ее иссиня-черных семян попадаются волшебные, которые можно использовать в качестве ингредиентов для некоторых амулетов. Примерно по одному на тысячу, распознает нужное семечко только маг. Аснагисские коллеги своими ресурсами за здорово живешь не делятся, но иногда что-нибудь упускают, поэтому Ложа приплачивает торговцам за возможность проверить товар перед тем, как его выставят на продажу.

Другое дело, что семена бербы завезли с восьмицу назад, и маг-снабженец в лавке уже побывал. А если достопочтенный Орвехт займется работой, с которой справится любой студент-старшекурсник – это и вовсе анекдот.

Сорвался он не в лавку, а в Треуголье. Похоже, события сдвинулись с мертвой точки.

Не зря он обхаживал маркизу Фанхевальд: нужная информация нашлась. После этого Суно явился к ней в гости с иномирским кофе из старых запасов и изготовленными на заказ шоколадными плитками с рельефными компасами и кораблями. И в придачу с двумя коллегами, известными специалистами по пространственным феноменам. В присутствии хозяйки дома, которая подношения взяла, но магов Ложи в своей библиотеке без присмотра не оставила, те изучили источники и тут же принялись чертить схемы, в которых даже Орвехт мало что понял. Главное, что сами они понимали друг друга с полуслова.

Взяв с маркизы клятву о неразглашении государственной тайны, гости ушли, и только в кабинете у Крелдона специалисты объяснили, в чем дело.

Согласно их гипотезе, в Треуголье находится устье относительно постоянного нисходящего канала пространственного шлира, относящегося к разновидности неявных протяженных искривлений пространства, называемых также червоточинами, или заворотами. Наверняка это один из тех домов, где жильцы никогда не задерживались надолго. Скорее всего, он был загодя куплен Мулмонгом через подставное лицо и теперь стоит заколоченный. На изнанке дома – точка входа, а где точка выхода, определить не удалось, данных маловато. Судя по предположительным характеристикам канала, другой конец находится далеко от Аленды.

Вернуть то, что провалилось в канал заворота, теоретически можно. Для этого понадобятся сложные вычисления и немалые ресурсы, но с расчетами коллеги справятся, и ресурсы найдутся – при необходимости Ложа объявит сбор Всеобщего Боевого Круга, даже если придется отселить из Треуголья всех жителей и сравнять с землей часть построек.

Сейчас дело за тем, чтобы пресловутый канал обнаружить, и здесь вся надежда на Хантре Кайдо. Коллеги в засаде получили новые инструкции: затаиться, используя маскирующие чары, дождаться визитеров и проследить за ними, не выдавая своего присутствия, а удар нанести в последний момент – когда злоумышленники проберутся в нужный дом, проникнут на изнанку и таким образом укажут на местоположение точки входа.

Каналу магический удар не повредит, а коллеги Эдмар и Хантре, и кто там еще с ними будет, сами нарвались. Выдавать кредиты, а потом грабить заемщика, чтобы он не смог вернуть долг и расстался с залоговой недвижимостью – это, знаете ли, нехорошо. Некрасиво. Князю Ляраны придется смириться с тем, что Сирафа ему не видать, как своих ушей. Если он уцелеет в этой заварушке, Ложа досрочно вернет ему кредит, а если нет – вернет лет этак через двадцать, когда он объявится в новом воплощении: договором предусмотрен и такой вариант, на случай безвременной гибели этого практичного стервеца.

Главное, что Суно свою задачу выполнил: нашел уведенные Мулмонгом капиталы Королевского банка. Ларвеза сохранит почетное место среди первых стран просвещенного мира и останется при своих колониях. Отменный будет подарок Шеро ко дню рождения!

С округлой щекастой физиономией и выпяченными губами Кемурт выглядел дурак дураком. Не театральный грим и не колдовство, а хитрый иномирский фокус: у Эдмара есть шприцы вроде бартогских, со специальным желе, которое впрыскивают под кожу, как лекарство, после чего тебя не узнают ни свои, ни чужие. Самостоятельно от такой личины не избавишься, вытянуть желе обратно можно только другим иномирским инструментом, эта штука у Эдмара тоже есть.

Лезть вместе с магами в невидимый провал, который ведет непонятно куда, было до мурашек страшно. Даже подумывал втихую свалить… Но все-таки не свалил.

В последнее время он жил с ощущением, что мозги того и гляди закипят, словно каша на плите. Что ему теперь делать, в какую сторону идти? Если бы Хантре согласился стать его наставником… Но Хантре ясно дал понять, что не собирается наставлять кого бы то ни было. После контакта с Отпечатком на плато Тугоррат, когда эмоции более-менее утихли, Кемурт попытался все это осмыслить, сконструировать заново картину мира и своего места в этом мире, но до сих пор не преуспел.

Авантюра Эдмара подвернулась как нельзя кстати: отвлечься от умственных исканий на задачу, требующую действия – то, что надо, пока вконец чердак не снесло.

Если взять для сравнения коробку из проклеенных картонных листов – когда эти листы начинают расслаиваться, и между ними появляются пустоты – можно более-менее представить себе, как выглядит изнанка дома номер два на Малой Капустной улице.

– Чегой-то мне здесь не нравится, – тихонько пробормотал Шнырь. – Словно ступишь не туда – и враз куда-нибудь ухнешь. Словно тут не половицы, а тонкий ледок, по которому нельзя ходить, только во всю прыть, чтоб он проломился уже после того, как ты на него наступил.

– Когда мы были здесь в прошлый раз, ты ничего такого не говорил, – заметил Тейзург. – Тогда у тебя не было таких ощущений?

– Тогда не было, – виновато шмыгнув носом, подтвердил гнупи.

– Хм, любопытно. И сейчас, и тогда у нас был с собой «Тихий крот», и сейчас, и тогда с нами был непогрешимый Хантре… Но впечатления разительно отличаются. Хантре, что скажешь?

Он пропустил «непогрешимого Хантре» мимо ушей. Сам хорош. Хотел бы он и впрямь быть непогрешимым. Не предупредить об опасности – это намного хуже словесных подначек.

– Можно сказать, что сейчас я вступил в диалог с этой пространственной штукой. Через «Тихого крота», который лежит у тебя в кармане. Хотя немного не так, здесь нет разумного собеседника для диалога, здесь другое. Это похоже на… Не могу вспомнить, на что, но я уже имел дело с такими информационными структурами раньше, не в Сонхи. Может, ты знаешь, как они называются?

– Увы, понятия не имею, о чем ты, однако суть я уловил.

Эдмар соврал: он отлично понял, о чем идет речь, но почему-то не захотел в этом признаться. Глаза слегка сощурены – два насмешливых полумесяца, на губах кривая улыбочка. То ли игра ради игры, это вполне в его духе, то ли за этим прячется что-то не столь безобидное. Знал бы его хуже, решил бы, что он относится к их предприятию недостаточно серьезно.

– Похоже, так: я привел в действие информационную структуру, которая в прошлый раз находилась в свернутом состоянии, а теперь заработала, потому что я, условно говоря, нажал на кнопку «Пуск». Теперь она разворачивается, подчиняясь своей программе, но ее можно и обратно закрыть. Наверное, Мулмонг делал то же самое, если у него тоже был «Тихий крот».

Еще не договорив, Хантре почувствовал, что в его словах было что-то… Неправильное?.. Неуместное?.. Какие-то лишние смысловые вкрапления. Он увлекся, и в его объяснениях пару раз проскочило что-то царапающее, как гвоздем по стеклу, но в то же время совершенно бессмысленное.

– Что я только что сказал?

– Белиберду какую-то, – буркнул Шнырь, который все еще на него обижался непонятно за что.

Кем тоже открыл было рот, но передумал и промолчал.

– Главное, что мы все поняли, – успокаивающим тоном произнес Эдмар.

Видно, что темнит – но в чем и каким образом? Хотя сейчас это не важно. Сейчас важно только одно: опередить Ложу.

Дом был во всех отношениях необитаем – на изнанке никого из народца. Ни гнупи, ни чворков, ни вывыриков, похожих на ежей с человеческими рожицами, ни козяг, которых можно принять за комья тополиного пуха или пыли, не будь у них тонких паучьих ножек. Видимо, ненужных свидетелей разогнал Мулмонг, перед тем как приступил к переброске наворованного в свой схрон.

Облезлые половицы. На беленых стенах расселись, словно дремлющие ночные бабочки, фарфоровые безделушки из тех, что украшают столы и комоды в ларвезийских гостиных средней руки. Увидев их в прошлый раз, Тейзург закатил глаза и тут же страдальчески скривился, потому что потолок они тоже оккупировали. Бело-розовые и бело-голубые с позолотой королевы, цветочницы, матросы, влюбленные, молочницы, пастухи, маги, иные в обнимку с подсвечниками или облокотились на часы – носители незатейливой рыночной эстетики. Эдмар процедил, что в Ляране, а потом и в Сирафе он под угрозой штрафов запретит своим подданным держать в домах подобные художества.

– Тиран, – бросил Хантре.

– Да разве ж я отрицаю? – ухмыльнулся князь Ляраны.

Из стен там и тут выступали буфетные дверцы, за стеклом поблескивали мутные, как будто в них сцедили влагу пасмурного вечера, стаканы и рюмки. Одну из комнатушек целиком занимала незастеленная кровать с панцирной сеткой, и под ней крошево окаменевшего печенья – осталось с тех пор, когда здесь еще водились изнаночные жители.

Вход в канал находился в помещении с дверцами и статуэтками, которое ничем не отличалось от соседних. На первый взгляд не отличалось, а на второй – зыбилось и слоилось, закручивалось воронкой, словно уходящая из ванны вода. Только это не вода, а само пространство.

– Ложа рядом, чувствуешь? В этот раз они почти успели… Что ж, пусть попробуют доказать, что это были мы! Но если мы промедлим, им и доказывать ничего не придется.

– Перекидываемся – и в канал, – отозвался Хантре, про себя добавив: «И прости меня. Ради Сирафа».

– Приготовились, коллеги, – скомандовал Орвехт.

Никаких сомнений, это они. Достопочтенный Тейзург на сей раз превзошел самого себя – явился в черном с кружевами дамском платье и модной шляпке с вуалеткой. Ничего гротескного или театрально условного: перед вами своеобразно красивая особа, знающая себе цену, взирающая на мир так, словно она всем госпожа. Умеет, стервец. Впрочем, мы с вами, коллеги, и без таких умений не пропадем.

Госпожу в черных кружевах сопровождали двое скромно одетых горожан. Можно побиться об заклад на годовое жалование, один из них – Хантре Кайдо под чарами личины. Второй, возможно, Фингер Кемаско, амулетчик Тейзурга. Что ж, если эти двое уцелеют, подходящий будет момент, чтобы их перевербовать. Предварительно объяснив, что деяние, на котором они попались, относится к разряду противозаконных и наказуемых – хищение государственного достояния в особо крупных размерах – и карается смертной казнью либо пожизненной каторгой.

Очевидно, есть и четвертый, кто-нибудь из народца, а то как же они на изнанку попадут?

У магов Ложи стоял в соседнем закоулке фургон с тремя клетками: за проводниками дело не станет, накануне изловили пару гнупи и чворка.

Охотники за капиталами Королевского банка вошли в дом номер два на Малой Капустной улице. Здесь полно таких запущенных домов с давно не мытыми тусклыми окошками и пестрыми от облезающей краски дверями.

Рассредоточенные по Треуголью функционеры бегом подтянулись к месту событий. Их было столько, что окружили строение сплошным кольцом: в самый раз для максимально эффективного удара.

Судя по ощущениям, канал того и гляди откроется… Суно ждал. Надо ударить ни раньше, ни позже, и единственный советчик – его интуиция. Канал заворота никуда не убежит – по крайней мере, не в ближайшие несколько лет – но злоумышленников лучше бы нейтрализовать до того, как они туда нырнут. Во избежание осложнений.

– Щиты! – отдал он новую команду.

Его подчиненные развернули магические щиты. В наступившей тишине доносился из соседнего переулка удаляющийся скрип тележки: завернувший с перекрестка молочник, увидев, что творится, поспешил убраться от греха подальше.

Противник наверняка уже знает об их присутствии.

– Бей!

Ударили слаженно – на тех, кто находился внутри, со всех сторон обрушилось круговое заклятье.

Ответный удар не заставил себя ждать. В оказавшемся меж двух огней доме хрустнули и посыпались оконные стекла. Дверь содрогнулась, словно ее пытались выбить, с крыши фонтанчиками брызнули осколки черепицы. Одна из тронутых ржавчиной водосточных труб отвалилась и с протестующим треньканьем покатилась по тротуару, прямо под ноги магам. На блекло-розовой штукатурке в дождевых потеках добавилось трещин.

Щиты не выдержали. У некоторых пошла носом кровь, кое-кто потерял сознание. К пострадавшим сразу бросились маги-лекари, дежурившие в Треуголье вместе с боевым отрядом.

Орвехт тоже это почувствовал: словно тебя на мгновение накрыло мутной волной, которая вымывает и рассеивает твою силу, да вдобавок несет с собой вкрадчивый шепот, сводящий с ума… Чего и ждать от коллеги Тейзурга, бывшего демона Хиалы.

– Бей!

Второй удар по мощи уступал первому, но в этот раз контратаки не последовало.

– Клетки сюда! – распорядился Орвехт. – Штурмовой группе переобуться!

Маги сосредоточенно и проворно, как на соревнованиях, меняли ботинки: левый на правую ногу, правый на левую – иначе на изнанку не попадешь.

Рысцой прибежали коллеги с железными клетками – каждую тащили вдвоем, ухватив за боковые ручки. Из двух на людей недобро зыркали гнупи, один в потрепанной зеленой курточке, другой в малиновой. В третьей клетке лежала светло-коричневая раковина величиной с ведро, ее обладатель забился внутрь и не подавал признаков жизни: чворки – боязливый народец.

– Держать щиты, боевая готовность! Пошли!

Внутри ни души: грабители все-таки успели… Но вряд ли они сейчас могут похвастаться отменным самочувствием. В лучшем случае зализывают раны, в худшем лежат пластом, как выпивохи после дебоша. Жаль, до них пока не добраться. Зато вход в канал – вот он, добро пожаловать, ежели ты из тех, кто способен ходить такими путями. Но даже если такие пути не для нас, мы свое добудем – теперь это дело относительно непродолжительного времени, дорогие коллеги.

Суно послал мыслевесть специалистам-пространственникам, которым надлежало немедля прибыть в Треуголье, и рапорт о завершении первого этапа операции Шеро Крелдону.

О том, что какая-то сволота ломанулась за его сокровищами, Дирвен узнал, когда возился с полученными от Лормы амулетами.

В старых тяжелых шкатулках, обитых изнутри вытертым бархатом, много чего нашлось. Там были артефакты, о которых он слышал в школе Ложи всего пару-тройку раз, потому что они изготовлены в незапамятные времена и считаются утраченными. Зато Дирвен читал о них в трактатах и справочниках. Кураторы говорили, что взять в руки книжку его только из-под палки заставишь, но то, что ему надо, он в их хваленых книжках находил и схватывал мигом, не забивая голову остальной ерундой. Он же не виноват, что кроме полезной информации об амулетах там полно рассусоливаний – чтобы отыскать что-то стоящее, приходилось все равно что в помойке рыться.

– Для меня здесь ничего интересного, – обронила Лорма с почти человеческой горечью, скривив сухие, как ветхий пергамент, губы. – В свое время я думала, что вот это мне поможет… Но нет, для меня не сработало.

Она повертела в сморщенных пальцах и бросила обратно в шкатулку миниатюрный бронзовый овал с ручкой, похожий на кукольное зеркальце. С обеих сторон рисунок из точек – человеческое лицо, и на обороте тоже лицо, но другое.

– Так это же «Кувырок личины»! – изучив амулет, Дирвен едва не присвистнул. – Ты ведь можешь…

– Я – не могу, – оборвала вурвана. – Только что сказала, ты не услышал. Для таких, как я, это не действует.

«Кувырок личины» – один из тех легендарных амулетов, которые упоминаются в древних источниках, однако секрет их изготовления давно забыт, и считается, что ни одного экземпляра не сохранилось. Тем более что «Кувырок» из одноразовых амулетов, которые после первого и единственного использования превращаются в хлам. Если его активировать, он меняет внешность своего обладателя: черты лица, волосы, голос, запах пота, расположение родинок – все становится другим, и это насовсем, обратно не переиграешь.

Дирвен добавил игрушечное бронзовое зеркальце к той связке, которую всегда держал в потайном кармане на всякий крайняк.

Языковые амулеты – тоже неплохо, давно собирался выучить бартогский и аснагисский. «Кровостоп» запечатывает раны, «Луногляд» позволяет при лунном свете видеть не хуже, чем при солнечном, «Рыбий царь» приманивает рыбу. «Негрибач» защищает разум от дурманящего воздействия китонских грибочков, даже если жрать их горстями – единственный недостаток, он на один раз. «Прыжок хамелеона» позволяет проходить сквозь стены и другие препятствия, у него такой есть, но запасной лишним не будет. А это, похоже, «Слуп-слуп», название дурацкое, но с ним можно перебежать через водоем любой протяженности, словно посуху, наступая на ряску, плавник и листья кувшинок, главное – не останавливайся, а то сразу на дно. «Слуп-слупы» в ходу у жителей тропиков, но там, где на поверхности речек и озер никакая дрянь не плавает, толку от них, как от дохлого чворка.

«Раковина дарителя» – тоже полезная штука, вроде «Чаши Таннут», которая осталась в Аленде. Корабль с ее помощью не потопишь, даже утлую лодчонку не потопишь, зато можно отправить на дно морское что-нибудь ценное или, наоборот, ненужное: в дар перед путешествием, во исполнение обета или чтоб откупиться от гнева морских божеств. Может, когда-нибудь пригодится.

Было и такое, с чем он до сих пор не разобрался: например, медная женская голова величиной с кулак, с торчащей посреди лба крохотной змеиной головкой, или деревяшка вроде отточенного карандаша без грифеля, усеянная, словно кабошонами, цветными стекляшками. Эти штуковины считались древними еще в те времена, когда Лорма была не вурваной, а человеком. В них ощущалась дремлющая сила, но одни крухутаки знают, для чего ее можно применить. За прошедшие тысячелетия в Сонхи много чего изменилось: страны, языки, ландшафты, созвездия, имена земель, рек и гор, одни разновидности волшебного народца исчезли, другие появились, кое-кто из старых богов то ли уснул, то ли канул в небытие, да и в магии не обошлось без перемен. Ничего удивительного, что древних артефактов не добудишься, но не было еще такого амулета, который оказался бы Дирвену не по зубам.

Он надеялся, что среди неопознанного окажутся строительные артефакты, тогда можно будет без помощников поставить на заднем дворе годный сортир и привести в порядок пару комнат, которые хоть и назывались «покоями консорта», выглядели как ночлежка для босяков. Похоже, раньше тут жили придворные царя Млюарри: вселившись в эти хоромы, Дирвен первым делом отодрал приколоченных к стенам ящериц, расплющенных, засушенных, вдобавок покрытых черным и золотым лаком.

Широкая кровать с ворохом пользованных одеял и подушек – цветастое шитье, прихотливые сурийские узоры, и все это истрепанное, как из лавки старьевщика, а украшенные резьбой столбики источены жучками-древоедами. Потолок в потеках – в сезон ливней только и знай подставляй тазики. Ветхие ларвезийские обои чем-то заляпаны, а там, где они отстают, видны пятна плесени. Скрипучие половицы всякий раз исполняют симфонию, окна не открываются, а если сумеешь открыть, потом намаешься, пока закроешь – одну раму он уже сломал.

У Лормы на все один ответ: вот захватим Эгедру… Дирвен и сам был не прочь захватить эту треклятую Эгедру, но его приводило в ярость то, что решает не он: ну совсем как в те времена, когда Ложа использовала его в своих интересах – и это дохлое величество туда же!

Он с головой ушел в изучение амулетов, старался только о них и думать, это помогало отделаться от всяких мутных мыслей, которые вились вокруг, словно кусачая мошкара. От летучей пакости его защищал «Верный полог», а от своих же мыслей никакие артефакты не спасут. Если дать им волю, становилось тошно, как будто отравы хлебнул.

Чавдо Мулмонг оказался обманщиком, готовым ограбить даже своего короля, Лорма – расчетливой кровожадной гадиной с холодным сердцем, хотя он-то вначале решил, что она способна любить. И Хеледика во второй раз его предала, чуть не убила, да еще смотрела, как на грязь под ногами. И мама… А что он знает про маму? Только то, что сказал крухутак, но этот пернатый мешок выдал информации с воробьиный нос, и вдобавок Лорма сразу влезла со своим фальшивым сочувствием. Может, маму похитили и насильно выдали замуж? А он, как наивный сопляк, развесил уши… Ясно, что это происки Рогатой, но все равно до жути досадно. И в Ларвезу ему теперь нельзя – схватят и засудят, как преступника. В Овдабе его ждет то же самое, хотя туда он возвращаться и не собирался. А Суно Орвехт в последнем разговоре обвинил его во всем, что творилось в Аленде во время его правления, как будто он нарочно приказывал грабить и устраивать погромы! Они же сами делали что хотели, не по его указу. Лорма и ее амуши, Мулмонг, Шаклемонг со своими единомышленниками, сменивший Шаклемонга Эрчеглерум – все они действовали самостоятельно, правитель не отвечает за каждый чих своих подданных! А на душе все равно тошно, словно там мутная лужа, в которой кишмя кишит всякая дрянь. Таскать это в себе ничуть не лучше, чем ходить с рогом на голове.

И нормального поимелова у него давно уже не было. Лорма не в счет. Хоть она и превращается ненадолго в красивую девушку – с засохшей в уголках рта чужой кровью – он-то знает, кто она на самом деле. А Ниларья по наущению деда-жулика от него шарахается, словечком перемолвиться не хочет. Ну и пусть катится, пусть чахнет над доской сандалу, не зная радостей настоящей любви, ей же хуже.

Зато амулеты своего повелителя не подведут. И он наконец-то разбогател. В Исшоде тратить деньги не на что, но он же не собирается торчать здесь вечно. Надо разобраться с арсеналом, завоевать Эгедру, чтобы Лорме было чем заняться, а потом найти способ забрать из пещеры деньги и махнуть в дальние края, где ни Лорма, ни Ложа, ни министерство благоденствия его не достанут.

Раскрасневшийся, взмокший, злой – лучше не подходи, Дирвен экспериментировал у себя в комнате с непонятной деревяшкой в бусинах, когда уловил сигнал сторожевых артефактов: кто-то полез в его сокровищницу. Это его почти обрадовало, наконец-то можно хоть кому-нибудь навалять. Ну, держитесь, сами напросились, задаст он жару подлому ворью!

Он раньше ел на серебре,

Теперь последней корке рад,

Живет кротом в своей норе,

Но мудростью глаза горят!

Его нутро терзает глист,

Но враг пред ним дрожит, как лист,

И он радеет о стране

В подземной темной глубине!

На солнце выползает он -

И воцаряется закон!

Когда нестройный хор смолк, из-за двери с геральдической резьбой донесся голос Аджимонга:

– Уже лучше, коллеги, но пока еще не безупречно, продолжаем репетировать! Стараемся не фальшивить, и побольше грозного величия! Напоминаю, от репетиций освобождены только те, кто выполняет задания особой важности, но крайне желательно, чтобы они тоже подошли ко мне порепетировать в удобное для себя время. Достопочтенного Орвехта хорошо бы отловить, он еще ни разу…

Услыхав это, достопочтенный Орвехт приложил палец к губам и крадучись направился к лестнице. А достопочтенная Марченда Фимонг – наоборот: распахнула дверь и ворвалась в зал, с решительным выражением на круглом пухлощеком лице.

– Коллеги, это что еще за словоблудие вы тут развели?! Самим-то не тошно?

– Коллега Марченда, мы хотим напомнить Верховному Магу о его заслугах перед Ложей и Ларвезой, о перенесенных тяготах и величайшем в истории подвиге! Неужели вы осмелитесь отрицать заслуги достопочтенного Крелдона?

– Думаете, балбесы, коллеге Шеро это понравится? Кто сочинял это безобразие?

– Это плод коллегиального творчества, выпестованный из глубины сердца, выражение нашей преданности главе государства!

– Хотя бы куплет про глиста выкиньте, сделайте одолжение! Вас не жалко, но Шеро собирается отметить день рождения тихо-мирно, с теми, кого сам позвал, а вы ж ему весь праздник своими глистами испоганите!

– Тогда предложите свой вариант, коллега Фимонг, – произнес Аджимонг преисполненным оскорбленного достоинства тоном.

Марченду пригласили, а его нет. Впрочем, он собирался явиться к дверям начальственного кабинета самочинно, в сопровождении вымуштрованного хора из нескольких десятков высокопоставленных магов.

– Мы ведь должны каким-то образом сказать о том, что Верховный Маг стойко переносил лишения и радел об отечестве… – подхватил кто-то из аджимонговых сторонников.

– А без глиста об этом сказать никак не получится?!

– Вот и предложите свой вариант, если наш вам не нравится! Критиковать все горазды, другое дело – проявить творческую смекалку…

Орвехт тихонько удалился. Чуяло его сердце, что в день рождения Шеро придется им обороняться от этих деятелей, но не в таких же масштабах… Аджимонг превзошел его ожидания, иной раз оторопь берет.

Сейчас в лечебницу к Зинте. Раны заживают, она идет на поправку, а он так и не поговорил с Нинодией. Некогда. Спасение государственной казны важнее. Зинта поймет. Маги-пространственники уже работают над вопросом, как извлечь со дна заворота все то, что Мулмонг туда сплавил. Лишь бы успеть раньше, чем оглушенные заклятьями грабители соберутся с силами и переправят похищенное в недосягаемое для Ложи место.

Вроде бы небольшое кафе с треугольными белыми столиками и прозрачными стенами, за которыми простор, облака, далекие пейзажи… Одна видимость, что это кафе. То-то в чашке перед ним вместо кофе или чая – озерная вода с камышами и клочьями тумана. У Тейзурга, наверное, то же самое. Но, может, что-то другое.

– Мы живы?

– Полагаю, пока еще живы, раз мы здесь, а не где-нибудь еще, – Эдмар взял свою чашку и как ни в чем не бывало сделал глоток. – Помнишь, как мы сидели тут в прошлый раз?

Он попытался вспомнить – и почувствовал себя слегка пьяным, как от шакасы или шампанского, перед глазами бирюзовая рябь… Помотал головой, стряхивая наваждение, хотя разве это стряхнешь?

– Прошлого раза не помню.

– Ты тогда получил тяжелые травмы, но я позаботился о том, чтобы ты выжил.

– В этой жизни или когда?

– В этой, хотя довольно давно.

– Почему я получил травмы?

– Результат магического опыта, к которому ты не был готов – тело не выдержало нагрузки. А я боялся тебя потерять, и в один из моментов кое-что принял, чтоб успокоить нервы… Снадобье вроде китонских грибочков. После этого меня занесло сюда, а ты уже сидел здесь в одиночестве, с чашкой своего любимого болотного пойла. Мы тогда наконец-то поговорили после долгой разлуки, но я, когда очнулся, все забыл. А ты?

– Я тоже. Когда мы там, мы не помним, о чем разговаривали здесь. А сейчас мы, похоже, влипли в неприятности.

– Неприятностей не бывает, – ухмыльнулся собеседник. – Ты ведь знаешь, как я к этому отношусь.

– Для тебя не бывает, для других бывают. Я не о себе, а о тех, чье будущее зависит от нашей авантюры.

– Мое отношение к этому ты тоже знаешь. Увы, мы разные, но, быть может, именно поэтому нас притягивает друг к другу?

– Пойдем, – Хантре поставил чашку и встал. – Чем скорее, тем лучше.

– Может, еще посидим? Для тебя ведь не секрет, что время здесь и там течет с разной скоростью.

– Не в этом случае. Нам так влепили, что по времени мы сейчас намертво привязаны к своим физическим телам. Сначала влепили вдогонку, потом мы угодили в какую-то клейкую магическую пакость, и такой эффект получился из-за совмещения того и другого. Пока мы тут болтаем, время течет с обычной для нас скоростью, еще немного – и не очнемся.

– Тогда пойдем. Хотелось бы надеяться, что в этот раз бить не будут…

Поставив чашку, в которой, похоже, был просто хороший кофе, а не камыши и туманы, Эдмар распахнул стеклянную дверь. Они одновременно шагнули через порог.

Перед тем как выйти из царской хоромины, Дирвен сунул под стельки ботинок два плоских кожаных кругляша с вытисненными рунами: «Пятокрылы», парные амулеты, с ними домчишься куда хочешь быстрее скаковой лошади. Круче «Скоробега», редкая штука – изготовить их сложно, и на это уходит уйма времени, но охваченная завоевательским зудом Лорма расстаралась и добыла для него «Пятокрылы». Их доставили в Роф уже после того, как разведчики вернулись из Джахагата. Не новые, но на год-полтора хватит.

Путь до скалы с тайником занял меньше часа. Вечерело, небо стало похоже на лилово-розовый пион, в зарослях дурными голосами орали птицы и прочее тропическое зверье.

Первым делом он осмотрел окрестности, но нигде никаких признаков вторжения. А внутри кто-то есть. Не зря возился с ловушками, любители чужого не заставили себя ждать.

Или, может, объявился тот, кто устроил здесь тайник? Все равно это теперь сокровища Дирвена, потому что кто найдет клад волшебного народца и отберет силой или хитростью у прежнего хозяина, тот становится его законным владельцем, так заведено. Отобрать – это запросто. А новоявленным претендентам, если они люди – что в Исшоде маловероятно – надавать пинков и прогнать взашей. Хотя придется с ними поделиться, так тоже заведено, иначе нечаянное богатство не пойдет ему впрок.

Дирвен активировал «Прыжок хамелеона» и шагнул внутрь сквозь оплетенную вьюном скальную стенку.

Много денег – это, конечно, хорошо. Но не всегда. Кемурт предпочел бы, чтобы здесь и сейчас их было поменьше, потому что лежать на них неудобно.

Денег в этой пещере, словно гальки на пляже. Несметные россыпи золотых и серебряных монет, слитков, драгоценных камней, вдобавок обрывки лопнувших от магического удара кожаных мешочков, обломки разбитых шкатулок, мятые бумажки с гербовыми печатями. И на том спасибо, что с головой не утонули.

Пошевелиться он мог, но с трудом: как будто спутан по рукам и ногам, но не веревками, а чем-то вязким. Наверное, похожие ощущения испытывают те, кто угодил в болотную трясину. Еще чуть-чуть, и он поймет, в чем дело… Ну да, эту «трясину» создают амулеты – ловушка для незваных гостей. Взять их под контроль не удалось, они подчиняются кому-то покруче Кемурта Хонбица.

Полумрак, под сводами пещеры поблескивают изогнутые металлические зеркала. Остальные тоже здесь: с трудом приподняв голову, он обнаружил рядом Эдмара и Хантре. Оба в своем настоящем облике, лица перемазаны кровью и расплывшимся гримом, Хантре остался без парика, а Тейзург без дамской шляпки с вуалеткой. И оба без сознания.

В дальнем углу кто-то хныкал.

– Шнырь, ты?

– Кто же еще? – плаксиво отозвались из темноты. – Ох, пропала моя головушка горемычная, истлеют мои косточки в злодейской норе… Кем, а Кем, а давай ты что-нибудь придумаешь, чтобы мы спаслись – ну, как в той книжке, которую мы читали? Когда их пираты поймали…

– Попробуем, когда все очнутся. Эдмар и Хантре вроде дышат, но мне кажется, их шибануло похуже, чем нас с тобой.

– Есть такие чары, которые на магов действуют сильнее, чем на остальных, и чем маг круче, тем больше ему достанется, – деловито сообщил гнупи. – Эти злыдни из Ложи небось знали, против кого колдуют. Ох, пропали наши головушки…

– Тихо! – шикнул Кемурт.

Но Шнырь уже и сам замолчал.

Один из участков скальной стены колыхнулся, как штора, которую пошевелил ветер, на миг из камня вылепился барельеф… И вот уже не барельеф, а человек стоит возле стенки. Ясно, амулетчик выполнил «Прыжок хамелеона».

Новоприбывший оглядывал сокровищницу с оторопелым выражением на хорошо знакомой Кему разгоряченной веснушчатой физиономии. Вот уж влипли так влипли…

– Ну вы придурки, вы чего здесь все вверх дном перевернули?! Аккуратно же лежало, а вы полезли за чужим добром и насвинячили! Сами будете собирать обратно все до последней монеты, а потом я решу, что с вами делать!

– …С Вратами Перехода не все так просто, как считает досужая публика. На первый взгляд, маг открывает их и шагает через порог – как будто всего лишь перемещается из комнаты в комнату. Но что происходит с путешественником в этот момент? – Зибелдон выдержал паузу. – Если взять для аналогии явления вашего мира, и если представить себе человека в виде сгустка информации – иначе говоря, в виде файла, то можно сказать, что в момент перехода ваш файл преобразуется из одного формата в другой. Благодаря этому феномену путешественник обретает способность изъясняться в чужом мире на местном языке и не испытывает телесного неудобства из-за внезапной и по сути катастрофической смены внешней среды. Когда он возвращается через Врата домой, происходит обратная конвертация. Сей процесс занимает всего лишь мгновение – промежуток времени, потребный для одного шага, и обычно не сопровождается пагубными побочными эффектами. Но мир может отказать визитеру в конвертации и не пропустить его через Врата. Аналогичного результата могут добиться заинтересованные маги, если применят соответствующее заклятье. Это требует колоссального расхода силы, но моих бывших коллег в случае с Тейзургом это не остановило. Хотя результат они получили чворкам на смех, чего и ждать от выживших из ума бездарей…

Достопочтенному Зибелдону давно не приходилось читать лекции. В последний раз – в алендийской Магической Академии около трех лет тому назад. А сейчас он делился знаниями с благодарной аудиторией за чашкой чая, глядя на прелестную волшебницу, за которой был не прочь приволокнуться.

Синеглазая брюнетка с фарфорово-белой кожей – его любимый типаж, вдобавок в этой компании она самая могущественная. Две ее подруги, одна из них – жена потерявшегося мага-путешественника, тоже обладали силой, но Лейле значительно уступали.

Отрадно, что все трое лелеют планы добраться до Тейзурга и припереть его к стенке. Светловолосая Тина, чертами лица несколько напоминающая Зинту, сказала, что в этот раз он нарвался и пусть пеняет на себя. Достопочтенный Зибелдон, разумеется, ничего не имел против. Поделом будет мерзавцу, из-за которого погибли редчайшие ростки иноглярии из мира Туан Тиги. За ту несусветную историю с куджархом и разоренной клумбой Тейзург перед ним так и не извинился.

Отрадно, что они из тех, кто держит слово. Когда он вернулся из своей недавней вылазки в Сонхи с драгоценной информацией, проломленным затылком и перебитым позвоночником, ему немедля оказали помощь, как и было обещано. Проведя несколько дней в лечебном «коконе», схожем с легендарными «хрустальными гробами», Зибелдон пошел на поправку. Сейчас он передвигался в антигравитационном инвалидном кресле – истинном шедевре здешних технологий, но через восьмицу-другую сможет встать на ноги.

И наконец, отрадно то, что он в хорошей компании. Они все ему нравились, не только прекрасная, как дивный сон, Лейла.

Взрослые объявились через некоторое время после того, как к нему пришла юная видящая, заявившая, что он-де знает, как попасть туда, где находится ее исчезнувший отец. У Зибелдона гора с плеч свалилась: брать на себя ответственность за способного, но не получившего должного образования подростка ему совершенно не хотелось. Когда нагрянули Лейла и Тина, разыскивавшие Марсию, он только обрадовался, а когда узнал, что они, хвала местным богам, мало-мальски сведущи в магии, обрадовался вдвойне. Он успел истосковаться по обществу себе подобных и уже не чаял встретить их в этом варварском мире.

Помочь в поисках заблудившегося путешественника Зибелдон охотно согласился: он успел соскучиться по задачам, которые с ходу не решить, вдобавок не помешает обзавестись в этом мире полезными связями, вдобавок Лейла…

Межпланетное путешествие с Земли на Нез оказалось весьма любопытным опытом, хотя для него так и остался невыясненным вопрос, что такое гиперпространство: часть Несотворенного Хаоса или некая иная среда, неизвестная сонхийским ученым? Зибелон склонялся ко второму варианту.

Для начала он с портретом пропавшего мага отправился в Сонхи навести справки. Ему повезло – информацию удалось получить в первой же забегаловке, и в то же время не повезло – при его появлении как будто сам мир взбесился, словно цепной пес при виде перелезающего через забор воришки. Поначалу грешил на коллег из Ложи, еще и подивился тому, какое мощное заклятье эти бездари ухитрились сотворить. А потом вскрылись дополнительные подробности, и оказалось, все куда серьезней. Похоже, обратная дорога в Сонхи ему теперь навеки заказана.

В «Бешеной бабочке» один из магов упомянул о том, что наемник Тейзурга, известный как Хантре Кайдо, не помнит, как его звали раньше и кем он был до того, как попал в Сонхи. Услышав об этом, собеседницы Зибелдона переглянулись, Тина процедила:

– Лиргисо – пациент реанимации. Вопрос времени. Он перешел границы, это ему с рук не сойдет.

Она выглядела рассвирепевшей. Ивена то сплетала, то расплетала пальцы. Лейла о чем-то задумалась, сощурив синие глаза.

– Кто такой Лиргисо? – осведомился Зибелдон.

– Это имя Тейзург носил в прошлой жизни.

– Он ведь явился к вам в гости, когда Поль лечился после травмы? – Лейла повернулась к Ивене. – Наверняка у Поля брали кровь на анализ, я добуду замороженный образец, и проверим, нет ли следов психотропных веществ.

– А на чары проверяли? – поинтересовался маг-путешественник. – Нет?.. О, запамятовал, у вас это не практикуется, а напрасно. Принесите-ка мне этот образец, я посмотрю и заодно познакомлю вас с этой методикой.

Результат превзошел его ожидания: после проверочного заклятья пробирка с кровью начала испускать бирюзовое мерцание.

– Вот оно что… – изумленно вымолвил Зибелдон. – Это же приворот Киншатского источника! То-то рассказывали, что прошлым летом киншатские сторожа озолотились, поскольку нашелся некий покупатель, пожелавший сохранить инкогнито. Когда Эдмар побывал у вас в гостях, они что-нибудь пили?

– Пили вино, которое он принес, – голос Ивены напоминал натянутую струну. – Не надо было, я понимаю… Но ведь они пили это вино все трое – и Поль, и он, и девушка, которая была вместе с ним.

– Не имеет значения. Эти чары действуют только на того, кого предполагается зачаровать. Как у вас говорят, индивидуальная настройка.

К его дальнейшим пояснениям они отнеслись с изрядной долей скепсиса. То, что миры иной раз присваивают путешественников, и те забывают, кто они такие и откуда пришли, то, что с миром можно договориться, чтобы он кого-то заманил и зачаровал, то, что для этого достаточно подмешать человеку в питье чуть-чуть особого снадобья – с их точки зрения это сказки, полная чушь. Только из вежливости никто не произнес этого вслух.

Зибелдон не мог повышать голос – сразу напоминали о себе травмированные ребра, и все равно в пылу дискуссии он охрип, доказывая, что каждый мир представляет собой гигантскую сверхсистему, таких сверхсистем великое множество, и они могут существенно различаться между собой на всех уровнях: непохожие элементы, не те взаимосвязи между отдельными элементами и подсистемами, по-иному организованные информационные структуры. Хвала богам, в какой-то момент до всех троих дошло, что они отрицают то, о чем давно уже знают – но знают умозрительно, в других терминах и на других примерах.

– Возможно всё что угодно! – сипло выдавил Зибелдон, радуясь победе над оппонентками и морщась от боли в грудной клетке. – Ваш мир тоже мог бы показаться жителям Сонхи до крайности странным и в чем-то невозможным. Но у нас к этому относятся проще, мы давно знаем о множественности миров. Путешественниками написано немало книг, вашим покорным слугой в том числе – всяк обученный грамоте может прочитать.

– А как вы смотрите на то, чтобы здесь у нас написать книгу о Сонхи и о тех мирах, где побывали? – спросила Лейла.

Зибелдон решил, что смотрит на это положительно, тем более если заплатят гонорар.

– Только сначала надо вытащить Поля из этой за… – Тина запнулась. – Из вашего мира Сонхи. Есть способ сделать так, чтобы к нему вернулась память?

– Проще простого. Для этого надо, чтобы кто-то из его близких пришел за ним и назвал по имени. Если это будет его ребенок, достаточно назвать «папой», но я бы не рекомендовал брать с собой в Сонхи Марсию или Михаса. Они еще дети, а я не могу дать гарантию, что путешествие будет безопасным. Таким как вы, Тина, тоже нельзя отправляться в миры с сильным магическим началом, не выяснив предварительно, как это может повлиять на искусственную составляющую вашего организма.

– Я пойду, – решительно сказала Ивена.

Тонкая, с суховатым бледным лицом и ранними морщинками возле тревожных лучистых глаз. Зибелдон уже знал, что дочь у нее родилась больная и полностью выздоровела два года назад – это заслуга Тейзурга, доставившего для Марсии из Сонхи заклятое лекарство. Впрочем, то, что она родилась больная, тоже его заслуга.

– И я, – сказала Лейла. – Очень хочу посмотреть ему в глаза! Он ведь, когда появлялся здесь, так и не соизволил со мной встретиться. Ограничился изысканными интригующими посланиями, – она недобро усмехнулась. – Ну да, меня не было на Незе, я моталась черт-те где, но что ему стоило разыскать меня, чтобы повидаться? А Поля ждут на работе.

– И дома, – мрачно добавила Тина.

Рассказав им о Сонхи все, что необходимо иметь в виду путешественникам-иномирцам, Зибелдон проинструктировал Лейлу с Ивеной, как открывать Врата. Сам он не мог с ними отправиться – инвалидное кресло с собой не возьмешь, вдобавок не хотелось, чтобы его снова огрели шкафом. На тот момент он еще был не в курсе, почему на него остервенело набросилось всё, что шевелится, едва он ступил на пыльную брусчатку тротуара в своем родном мире.

Полнейшее фиаско. Врата Перехода попросту не открылись – ни у Лейлы, ни у него. Этак недолго прослыть мошенником, который вначале заморочил голову юной Марсии, а потом и взрослым волшебницам. Сбитый с толку, Зибелдон после передышки на пробу открыл Врата в мир Бингару, который несколько раз посещал. Хвала богам, не разучился, и силу не потерял, и прекрасные дамы смогли убедиться, что он их не обманывает. Лейла после этого, следуя его подсказкам, тоже самостоятельно открыла Врата в Бингару, однако Врата Сонхи все равно оказались ей не по зубам.

– Не понимаю, в чем дело, – в раздумье произнес Зибелдон. – Похоже, нас не пускают, но почему? Когда мир кого-то присваивает, у его близких всегда остается шанс прийти за ним и забрать назад. Насколько я знаю, не сохранилось свидетельств о том, чтобы это сопровождалось катаклизмами и атаками на визитеров. Или не всегда, или мы что-то упустили?..

– Поль говорил со мной о Сонхи, – чуть сбивчиво, с напряжением в голосе, вымолвила Ивена. – Эдвард Мангериани… то есть, Тейзург, сказал ему, что он – бывший Страж мира Сонхи, который когда-то оттуда ушел. Может быть, из-за этого?

Вот те раз… Достопочтенный Зибелдон на несколько секунд онемел, зато все части головоломки встали на место.

– Что ж, тогда все ясно. Если мир заполучил обратно потерявшегося Стража, пускай даже запасного, уж он постарается его не выпустить. Потому и меня вздрючили, потому и Врата Перехода для нас на замке. Ничего не попишешь, обстоятельства непреодолимой силы.

– А если открыть эти Врата не отсюда, а из другого мира? – предложила Тина.

Дельная мысль, но из этого ничего не вышло. Мир Сонхи не собирался отдавать вернувшегося Стража, и Врата не удалось открыть ни с замусоренного пустыря в дебрях обшарпанных бингарских многоэтажек, ни из цветущей долины под радужно-сумеречным небом Туан Тиги.

– Н-да, уж теперь мне о возвращении домой можно забыть окончательно, – философски заметил маг-изгнанник.

– Вы с вашими знаниями и здесь будете востребованы, – утешила Лейла. – Черт, что еще можно сделать?

– А если каким-то образом вынести на хрен эти чертовы Врата? – повернулась к Зибелдону Тина.

– Теоретически можно, – вздохнул консультант, шокированный и в то же время отчасти восхищенный ее подходом к проблеме. – Теоретически всё можно, однако я не представляю, кто на это способен на практике… Здесь понадобится тяжелая артиллерия.

Они обменялись такими взглядами, словно это их обнадежило.

– Тяжелая артиллерия будет.

4. День рождения Шеро Крелдона

– Любимый тортик нашего величайшего героя и руководителя, по его личному рецепту, обещает стать воистину шедевром кулинарного искусства! Взбитый крем из шоколада четырех редчайших сортов, изготовленный из какао-бобов с плантаций Рабенда, Куола, Сухи и Билим! Легендарные сиянские специи для кондитерской выпечки, те самые, которые Сиян продает в ограниченных количествах на вес золота! Орехи нокут и джодон, лакарийская ваниль, цукаты из гуэлы, макки и фахайи! Все это мы уже закупили. Разумеется, втайне от достопочтеннейшего Крелдона, поэтому я убедительно прошу всех присутствующих не проговориться. Наш беспримерно самоотверженный Верховный Маг предпочел бы обойтись менее дорогими ингредиентами, но мы решили, что Ложа не будет экономить на праздничном торте, который призван единожды в год скрасить его суровую диету, – докладчик обвел аудиторию значительным взглядом с оттенком немого приказа. – Пусть это будет наша маленькая, но важная, не побоюсь этого слова, государственная тайна! Кто желает, может ознакомиться со сметой и счетами, дабы убедиться, что мы готовы отчитаться за каждый ривл, а то я уже слышал краем уха, какие некрасивые предположения кое-кто высказывает… Не буду называть имен, но пусть им будет стыдно. Нами движет исключительно лояльность и желание сделать приятный сюрприз мудрейшему из магов просвещенного мира. Однако вернемся к тортику. Если вас интересует остальное, то мука, тростниковый сахар, яйца, нежнейшие сливки для крема – все это тоже будет наилучшего качества. Но экзотические ингредиенты, которых достопочтеннейший Крелдон более чем достоин, потребовали немалых расходов, поэтому, ввиду дороговизны, тортик будет скромных размеров. Персональный сладкий шедевр, исключительно для нашего бесконечно дорогого юбиляра. Для гостей, которым выпадет честь сесть за праздничный стол вместе с героем торжества, – интонация стала чуть суше, вдохновенные огоньки в глазах угасли – Аджимонг так и не удостоился приглашения, хотя все еще надеялся, – будет приготовлен торт из ингредиентов попроще, так что хватит на всех.

Сидевшая рядом с Орвехтом Флаченда украдкой вздохнула.

– Сделаем перерыв, коллеги, а потом обсудим следующий немаловажный вопрос: как мы украсим тортик.

Суно вместе с людским потоком направился к выходу из бального зала, превращенного в зал совещаний и сплошь заставленного стульями. Его сюда буквально затащили, окружив в коридоре плотным кольцом, когда он наведался в резиденцию Ложи для консультации с математиками по модели заворота. В два счета бы отбился, но не применять же боевую магию против своих. А теперь он намеревался ускользнуть, воспользовавшись перерывом.

– Чего опять грустишь? – услышал он позади голос Грено Гричелдона.

– Я думала, что попробую кусочек, – отозвалась Флаченда. – А если главный торт будет маленький, для одного господина Шеро, тогда не будут всех кусочками угощать.

– Да погоди расстраиваться, ты ведь знаешь, что достопочтеннейшему Крелдону аппетит перебивает? Вот начнет какой-нибудь похабник за столом непристойностями сыпать, и кому тогда Верховный Маг отдаст свой тортик, если не тебе?

Он всего лишь неловко сострил, пытаясь утешить Флаченду, но в коридоре воцарилась тревожная тишина. Это ведь сказал не кто-нибудь, а Грено Дурной Глаз! Или, для узкого круга посвященных, Грено – видящий восемь из десяти. А как известно, уж если он что-то случайно сболтнул…

– Да кто же пустит какого-нибудь похабника за стол к господину Шеро, если там будут только те, кого он сам пригласил? – тихонько возразила бобовая ведьма.

Как обычно: с головой ушла в свои мудреные переживания и не замечает сгустившейся вокруг предгрозовой атмосферы.

– Ну, если это будет мыслеве…

– Грено!..

Хор воплей заставил злополучного провидца умолкнуть.

Флаченда покраснела, Гричелдон растерянно озирался – до него только сейчас дошло, что он опять «сглазил». В этот раз самого Шеро Крелдона. О том, что в действительности он нетипичный видящий восемь из десяти, ему из соображений секретности так и не сказали, и теперь он чувствовал себя едва ли не государственным преступником. Ссутулился, втянул голову в плечи и смотрел виновато на рассерженных старших коллег, а те наперебой ругались, громче всех негодовал Аджимонг. Впрочем, к ним уже пробивалась через толпу Марченда Фимонг, она не позволит растерзать Грено и сумеет навести порядок, поэтому Орвехт со спокойной совестью двинулся к лестнице: в самый раз под шумок сбежать – и в Треуголье.

А пророчество Дурного Глаза учтем, примем меры. Надо будет на время застолья установить полную блокировку, чтобы все мыслевести извне поступали к секретарям, а те, коли дело безотлагательное, устно доложат Верховному Магу. И тогда нам никакие похабники не страшны, предупрежден – значит, вооружен.

У светских бездельников, которые мнят себя законодателями моды и прочей дребедени, в ходу выражение «я в шоке». Они его лепят к месту и не к месту: любую ерунду увидел – сразу «в шоке». Дирвен таких ребят от души презирал, но сейчас, когда разглядел, кто же угодил в его западню, любимое словцо алендийских пижонов само пришло в голову.

Он был в шоке. Натурально в шоке.

Это называется – здрасьте, добро пожаловать в страну китонских грибочков!

Самая Главная Сволочь собственной персоной, хотя сперва принял его за дамочку. Рядом валяется Рыжая Сволочь. Рожи как у площадных комедиантов после мордобоя – размазанный грим и кровища. Вроде, оба живые… Ха, скорее уж полуживые.

Еще и третий, но у этого только кровь под носом. Раньше никогда его не видел. Чары личины с него должны были слететь – побочный эффект от тех амулетов, которые Дирвен использовал для ловушки, и не похоже, что парень загримирован. С такой физиономией мог бы дураков в театре играть, а не за чужими кладами лазить. Однако дурак этот не так прост – у него амулеты. Не стал обыскивать и отбирать: успеется, взять их под контроль плевое дело.

Первым делом он отвесил пинка Главной Сволочи, потом Рыжей Сволочи. Шевелятся, гады. Подошел к третьему, но пинать не стал, а приподнял его за шиворот и спросил:

– Ты кто такой?

– Джамо я, – невнятно произнес парень. – Кажись, зуб того…

– Амулетчик?

Вопрос был риторический, но хотелось проверить, правду скажет или соврет.

– Да, – тот кивнул и скривился от боли. – Куда это мы провалились?

– А направлялись куда?

– В подвал… Она сказала, заплатит, если я с ними туда схожу, амулетчик им нужен, я и пошел… Я потом уже понял, что эта ведьма меня скормить кому-то хочет, – парень показал на Эдмара. – Когда понял, хотел оттуда ноги сделать, и тут под нами пол проломился. Ты ведь человек, не демон?.. – он попытался нарисовать пальцем в воздухе отводящий знак из арсенала экзорцистов. – Ты похож на свергнутого короля…

Это Дирвену приятно было услышать, но расслабляться он не собирался.

– Я и есть король Дирвен. Был бы демоном, уполз бы от твоего знака в Хиалу, поджавши хвост!

Джамо глядел на него с опаской.

– Ты хоть знаешь, кто это? – он кивнул в сторону не до конца оклемавшейся сволоты.

– Она волшебница, вроде из Ложи… Ох, зубы, – снова поморщился и схватился за щеку. – Подсела ко мне в чайной, сказала, хочет нанять амулетчика. А это ее слуга. Полезли в чужой подвал, и под нами пол проломился…

Запрокинув голову, парень в недоумении посмотрел на теряющиеся в полумраке скальные своды и тусклые китонские зеркала.

– Только пролома не видно, и место какое-то странное. Где это мы, в катакомбах?

– Ха, держи карман! В Исшоде.

– Быть не может… – растеряно пробормотал Джамо. – Мы же были в Аленде, в подвале старого дома на Малой Капустной…

– Вы сюда провалились из того подвала через пространственную фиглятину. А эти две рожи – совсем не те, кто ты думаешь, они тебе голову задурили. В общем, тебе и повезло, и не повезло.

Дирвен выжидающе уставился на собеседника. Наконец тот догадался спросить:

– В чем повезло? И в чем не повезло?

– Не повезло в том, что тебе придется выбираться из Исшоды своим ходом. Если ты не из тех завалящих амулетчиков, которые плюнь да разотри, дойдешь куда надо. Арсенал у тебя нехилый, так что отобьешься, если кого встретишь. А повезло, что тебя никаким демонам не успели скормить, и я тебе ничего не сделаю, у меня же к тебе претензий нет. Я тебе даже «Прыжок хамелеона» одолжу, чтобы ты смог отсюда выйти.

– Я никогда не пользовался «Прыжком хамелеона», – Джамо сник, его физиономия теперь напоминала цветом скисший творог. – Послушай, я ведь не нарочно сюда попал…

– Ты придурок, я тоже не нарочно! – рявкнул Дирвен, которому внезапно стало тошно, потому что вспомнились несправедливые упреки Орвехта. – Просто отсюда по-другому не выйти, это полость внутри скалы, и наружу хода нет, я проверял. Или через заворот, как вы сюда свалились – или «Прыжок». Главное, перед тем как шагнуть, возьми в зубы кляп, иначе можно язык прикусить, когда тебя скрутит. У меня тоже при первом «Прыжке» поджилки тряслись. Иначе помрешь тут, замурованный, я ведь не подрядился тебе, придурку, жратву сюда таскать и горшки выносить!

– Ладно, – бесцветным голосом произнес Джамо. – Я понял. Придется попробовать.

– И можешь перед выходом набить карманы, – Дирвен зачерпнул горсть монет, высыпал обратно звякающим ручейком. – До вас у меня все тут лежало в мешочках и шкатулках, а теперь хуже чем в сортире. Наводить порядок будут эти гады, а ты бери, сколько сможешь унести.

– Клад народца? – догадался парень.

Ненадолго замолчал, что-то прикидывая в уме.

– А можно… Можно, я чуть побольше возьму? Сколько поместится в мешке за спиной. Тут вон сколько золота, ты же не обеднеешь, а я всю жизнь за кусок хлеба бился… В карманах много не унесешь… Можно, а? Ты ведь король и повелитель амулетов, что тебе несколько сотен монет, у тебя же тут горы золота…

– Ну ты и придурок… Не боишься, что тебе придется с этим мешком за спиной «Прыжок хамелеона» выполнить? Между прочим, рекомендуется в первый раз это делать без груза и в удобной одежде, чтоб не сбиться с нужного настроя.

– Я попробую!

Он смотрел на Дирвена просительно и отчаянно. Видать, вконец рехнулся от жадности.

– А мешок-то где возьмешь? – презрительно ухмыльнулся повелитель амулетов.

– У меня есть, – неуклюже усевшись, он задрал полы куртки и расстегнул пряжку широкого матерчатого пояса, который оказался свернутой котомкой с двумя широкими лямками и продернутым через горловину шнурком. – Можно, я сюда наберу, сколько поместится?

– Валяй, если тебе нахапать денег важнее, чем выжить. А я посмотрю, как ты через стенку с мешком золота пройдешь… И потом тебе через пол-Исшоды с этой ношей ковылять. Ну, дело твое, я предупредил.

Скорее всего, застрянет в скале, и это будет результат его собственного выбора. А Дирвен за его выбор не отвечает, так же как не отвечает за то, что вытворяли в Аленде олосохарские пугала и Шаклемонг со своей бандой.

– Сколько нагребешь и вынесешь – все твое. Но я бы на твоем месте приберег мешок для того, чтоб какой-нибудь жратвы по дороге насобирать. Я скоро вернусь, кое-что принесу. Этих двоих не трогай, с ними у меня будет отдельный разговор. И не подходи к ним, понял?

Джамо кивнул, теребя мешок. Видно было, что ему не терпится накидать туда золота, аж пальцы подрагивают.

Отдав последовательно несколько команд своим артефактам, Дирвен перенастроил ловушку: теперь она сузилась до небольшого пятачка, на котором лежали двое магов, и в то же время ее сдерживающая сила в несколько раз увеличилась. Вот будет подлость, если за время его отсутствия эти гады очухаются и освободятся… Но он обернется мигом, одна нога здесь, другая там.

Достопочтенный коллега Сибрехт, изможденный старичок в мешковатом бутылочно-зеленом сюртуке с нашитыми в три ряда карманами на пуговицах, напоминал чудаковатого пенсионера, живущего в тихом запущенном квартале вроде того же Треуголья. Величайший специалист по амулетам, только благодаря этому и уцелевший во время смуты. Властелин Сонхи решил, что он может быть полезен, и его держали в подвальном каземате на скудной кормежке, но не измывались, как над остальными.

Когда узурпаторов вышвырнули, он вместе с другими архимагами добровольно сложил полномочия, а потом изъявил желание вернуться на службу и присягнул Крелдону. Власть его мало интересовала, главное – заниматься любимым делом, а в каком чине, это уже вопрос второстепенный. Хотя Генеральный советник по артефактам – весьма достойная должность, и почета не меньше, чем в былые времена. И на день рождения Шеро его пригласили, в отличие от Аджимонга, который уже перестал надеяться и на всех удостоившихся косился с затаенной обидой, как нищий родственник-приживал, которого не позвали на семейное торжество.

Сибрехт проконсультировал коллег по части защиты от нежелательных мыслевестей и теперь явился с инспекцией. Обошел коридоры и комнаты, останавливаясь там, где были спрятаны блокирующие артефакты, и наконец выдал заключение:

– Неплохо, коллеги, весьма неплохо. Мы сделали все, от нас зависящее, и можем уповать, что никакие безобразия не омрачат праздник. Я знаю только два артефакта, которые теоретически могли бы пробить такую защиту – это «Морская труба» и «Крик альбатроса». Но это весьма редкие артефакты, к тому же тут многое зависит, как вы знаете, от личной силы амулетчика. Вряд ли недоброжелатели Верховного Мага пойдут на такую бессмысленную провокацию, а от рядовых дебоширов и шутников мы будем надежно защищены.

– Студенты могут что угодно учинить, – озабоченно заметил Аджимонг. – Они еще раньше прозвали нашего достопочтеннейшего главу, – тут он понизил голос до конфиденциального шепота, – душителем свободы… С них станется!

– И где же студенты возьмут «Морскую трубу» или «Крик альбатроса», которых в просвещенном мире раз, два и обчелся? В лавке купят?

– Спасибо, коллега Сибрехт, – поблагодарил Суно, не давая Аджимонгу затеять ненужную дискуссию. – Мы в дополнение усилим защиту заклятьями, так что никакие студенты нам не страшны.

Дирвен целеустремленно промчался по улицам Рофа, где вовсю кипела работа: амуши собирались устроить бал в честь полнолуния, и жители подметали улицы, развешивали на оградах и на деревьях цветочные гирлянды, позолоченных насекомых, пучки крашеных перьев, резные и плетеные украшения работы келтари. Пахло медом, прелой листвой, подгорелой кукурузной кашей, сурийскими благовониями, вдобавок едва ощутимо тянуло закисшим болотом – обычные для Рофа запахи. Повсюду носились сойгруны, вереща и поднимая суматоху. Люди выглядели понурыми: кого-нибудь из них наверняка сожрут, при царе Млюарри ни один бал в Рофе без этого не обходился, а при Лорме – и подавно.

Опять на душе стало муторно, хотя любому придурку ясно, что от Дирвена тут ничего не зависит. Одно название, что соправитель царицы-мумии… Он никому ничего не должен и отвечает только за себя. А местные сами виноваты, что не сбежали отсюда или сваляли дурака и угодили на невольничий рынок. Он бы на их месте давно сделал ноги.

Ниларьи с Татобуром нигде не видно: господин Шевтун будет держать своих людей под замком, пока гулянка не закончится. Хоть Ниларья и поступила с ним хуже последней шлюхи – сначала понравилась ему, потом предала любовь – Дирвен порадовался тому, что она уцелеет. И подумал: что бы там ни говорил Орвехт, он все-таки способен на великодушные чувства, в отличие от этих самовлюбленных кукол, которые его сплошняком предавали, начиная с Хеледики и заканчивая Ниларьей. А защитить здешних людей от кровожадного народца не в его власти, в Рофе испокон веков так было, и ничего тут не изменишь…

– А вот завтра посмотрим, – пробормотала тощая, как обтянутый кожей скелетик, девчонка-подросток, мазнув его по ноге истрепанным веником из пальмовых листьев.

– Чего?.. – спросил Дирвен, глянув на нее сверху вниз.

Рваная туника цвета половой тряпки, цыплячья шея искусана мошкарой, на макушке венок из наполовину облетевших белых раголий, волосы грязным пучком, но глаза на изможденном личике неожиданно дерзкие. Небось попала сюда недавно, еще не научилась бояться.

– Да я просто так сказала…

– Ты постарайся спрятаться получше, когда начнется, – вполголоса посоветовал Дирвен, поддавшись внезапному душевному порыву.

– Не-а, прятаться не лучше. Они как раз ищут тех, кто спрятался, наперегонки ищут, а если торчишь на виду и выглядишь хворым – может, и пронесет. Хотя не всегда.

Говорила она по-ларвезийски. Чуть не спросил, как ее зовут и почему здесь оказалась, но вовремя спохватился: она чья-то рабыня, так что взять ее под защиту он все равно не сможет, только лишний раз поругается с Лормой. И у этой шмакодявки есть шансы пережить бал: кто же польстится на эти кости, особенно если она прикинется больной.

Сообразив, что на помощь рассчитывать нечего, девчонка отвернулась и снова принялась шоркать веником по заросшей мостовой, сметая в кучу дохлых бабочек и почернелую фруктовую кожуру.

Во дворце-развалюхе он надолго не задержался. Рассовал по карманам нужные амулеты, которые хранились в шкатулках на колченогой этажерке у него в комнате, после завернул на кухню за лепешками, вяленой тыквой и земляными орехами. Сложил еду в котомку. Готовили повара-люди, и все равно Дирвен мяса с этой кухни в рот не брал, если только не добыл его сам на охоте, и оно не было зажарено в его присутствии.

С Лормы станется угостить его человечиной. В Аленде так уже было, вовремя проблевался с помощью «Желудочного дворника» из набора первой помощи. Если б эту мумию не одолел зуд прямо за столом выложить, из чего котлеты, оно бы с концом ушло в кишечник. Тогда он разозлился, но вскоре остыл, он ведь тогда еще по-другому к Лорме относился – считал, что она его любит! А сейчас вспоминал об этой паскудной шутке с яростью и омерзением. Старая нежить слишком много себе позволяет и не боится ни богов, ни демонов, ни Стража Мира. А чего ей бояться, если все страшное с ней уже случилось, и ее дальнейшее существование на века предопределено – без перспектив, без надежды, без перемен?

– Куда это ты собрался?

Легка на помине. Столкнулся с ней на первом этаже, в пустом зале с расшатанными полами.

За разбитыми окнами уже сгустились душные оливковые сумерки, под потолком роились волшебные светляки, по полу ползали размытые цветные тени. Там, где половиц не хватало, чернели проломы, в них что-то шныряло и шуршало. В этой окаянной стране не всегда разберешь, где волшебный народец, а где просто крысы.

Лорма выглядела как женщина в возрасте, сохранившая остатки былой красоты. Недавно отобедала, но хватило ей этого ненадолго.

– Хочу кое с чем поэкспериментировать перед Эгедрой, – пояснил Дирвен деловитым тоном занятого человека. – Подальше от Рофа, чтоб они с нашей стороны ничего не ждали. Если тут болтаются их шпионы, пусть докладывают, что у нас никакой суетни, кроме балов.

Ее лицо на глазах увядало, но не потому, что она усомнилась в своем консорте – истинная природа вурваны брала свое. Завтра на балу наверстает упущенное, вовсю оттянется… Подумалось – уже не в первый раз с тех пор, как он попал в Роф – что лучше бы все сложилось по-другому, и не было бы всей той мути, которая случилась, когда он получил в свое распоряжение арибанские амулеты. Надо было не слушать Чавдо и Лорму, а забрать ожерелье по-тихому, не убивая Лаблонга, отдать в уплату за королевские артефакты – и чтобы дальше их дорожки разошлись. Если бы можно было вернуться в прошлое и поступить по-другому! Но все сложилось так, а не иначе, и ясно, кто в этом виноват: Госпожа в Рогатом Венце, да еще Самая Главная Сволочь со своими издевками. Одна радость, уж теперь Эта Сволочь поплатится.

Вот честно, в тот момент у Дирвена никаких нехороших мыслей не было. Честное слово, он собирался всего лишь отволтузить Эдмара, чтоб места живого не осталось, разбить до сплошного синяка наглую рожу да в придачу зубы повыбивать, чтоб неповадно было ухмыляться, а потом пусть чинит разломанные шкатулки, зашивает порванные мешочки и собирает монеты. Дирвен мог бы поклясться богами и псами, что думал только об этом, когда при свете злодейской желтой луны мчался в потемках обратно к скале с тайником.

Ну, еще подумал о том, что рыжий мерзавец там совсем некстати, и от него хорошо бы избавиться, но так, чтобы не прогневать Северного Пса – и эту проблему решить проще простого. Среди магических вещичек, которые отдала ему Лорма, есть «Ошейник перевертыша», позеленелое старьё с истертыми рунами. Рабочее старьё, в самый раз сгодится. Если надеть эту штуку на мага-перевертыша, тот через некоторое время, когда силы иссякнут, перекинется в свою звериную ипостась, а обратно перекинуться не сможет, пока с него не снимут ошейник, который в момент метаморфозы еще и сожмется до нужного размера. После этого останется вытащить кота наружу (если нацепить на него второй «Прыжок хамелеона» – сработает или нет?), унести подальше и выпустить где-нибудь в джунглях. Пусть побегает… И поделом ему, и мешать не будет. Ошейник Дирвен взял с собой, вдобавок захватил охотничью сеть.

В пещере без неожиданностей: Джамо сидит возле набитого мешка в позе медитирующего монаха, глаза прикрыты, руки молитвенно сложены – не иначе, благодарит воровского бога Ланки за подвалившую удачу. Двое других пленников не померли, но и не очнулись.

Дирвен сразу надел на рыжего ошейник. Замочек механический, без магии, но хитро устроенный – шпилькой не откроешь. Теперь у него на одного противника меньше. Как человек Хантре опасен, обученный боец, а кот – мелкая скотина, можно его в расчет не брать.

Встрепенувшийся Джамо наблюдал за его действиями с настороженным выражением.

– Этот парень не слуга, а маг, надо его обезвредить, – ответил Дирвен на невысказанный вопрос. – Не жалей их, ты ведь даже не знаешь, кто они такие. Сволочи первостатейные, вот они кто такие. Я тут съестного принес. Сейчас поужинаем, потом расскажешь, что делается в Аленде, и до утра отбой. Снаружи ночь, тебе лучше уйти, когда взойдет солнце.

Дирвен чувствовал себя великодушным парнем, это было приятно – как будто добрался в холодину до домика с камином или наконец-то стащил с ног неудобные сапоги. А собеседник выглядел малость придурковатым, поел чуть-чуть и опять давай про себя молиться. Всполошился, когда Дирвен захотел посмотреть, что он нагреб в мешок – физиономия стала такая, словно ему нож к горлу приставили. Перетрусил, что хозяин сокровищ глянет на золото и передумает? Решив быть великодушным до конца, Дирвен не стал развязывать шнурок, только хмыкнул:

– Ладно, мне все равно, и от своего слова я никогда не отказываюсь. Тебе же завтра с этим грузом сквозь стенку шагать! Если жадность тебя сгубит, я не виноват.

– Я справлюсь, – произнес Джамо почти беззвучно, еле шевеля губами. – Я должен.

На вопросы про Аленду он отвечал то же самое, что Дирвен уже знал от Куду и Монфу, с которыми ежедневно связывался, используя «Крик Альбатроса». Горожане ругают его на все корки, маги разбирают завалы, в продуктовых лавках снова всего полно, но цены после смуты подскочили вдвое, и за это опять же ругают Дирвена, хотя цены повышают торговцы, он тут вообще не причем.

Потом он разгреб в углу кучу тускло поблескивающих монет, чтобы откопать скатанный походный тюфяк – притащил сюда из Рофа на второй день, вдруг придется заночевать. Активировал сторожевые амулеты, поворочался и уснул.

Разбудил его нахальный луч солнца, проникший сквозь щель в каменном своде.

– Подъем! – буркнул Дирвен, зевнув и усевшись на тюфяке.

Джамо уже проснулся – а может, и вовсе глаз не смыкал – и продолжал беззвучно молиться.

– Хорош донимать Ланки, завтракаем – и выметайся отсюда со своим мешком.

Дирвену не терпелось спровадить его, чтобы поквитаться с Эдмаром без лишних свидетелей, но в тот момент у него все еще не было на уме ничего дурного.

Завтракать Джамо не стал, пару лепешек и горсть орехов рассовал по карманам.

– Вот тебе «Прыжок хамелеона». Это не насовсем. Как только выйдешь отсюда, заберу.

Кивнул. Видно было, что его трясет. Надел амулет на шею, выпрямился с мешком золота за спиной – смотри-ка, хватило силенок. Впрочем, Дирвен тут же понимающе усмехнулся: ничего удивительного, ему «Тягло» помогает. Мог бы взять его «Тягло» под контроль, и тогда бы посмотрел… Ну да ладно, пусть идет. И если уцелеет, пусть всем рассказывает, что встретил Дирвена Повелителя Амулетов, опального короля Ларвезы, и тот оказался хорошим парнем, который знает, что такое честь и благородство.

– Чего стоишь? Пошел! Чем дольше будешь себя накручивать, тем больше риска, что застрянешь. И про кляп не забудь, иначе язык откусишь.

Джамо снова кивнул, молитвенно сложил руки и с отчаянной просьбой в голосе произнес:

– Услышь меня, помоги мне пройти невредимым сквозь эту стенку и вынести невредимым то, что у меня в мешке за спиной!

Потом полез в карман, на первый раз попал мимо, на второй вытащил тряпичный комок, зажал в зубах – и шагнул вперед.

Если б Дирвену предложили побиться об заклад, он бы скорее поставил на то, что этот придурок застрянет – но Джамо прошел. Может, и правда Ланки его услышал и решил подсобить своему служителю, который о сохранности нахапанных деньжат печется не меньше, чем о собственной жизни.

Дирвен вышел наружу следом, жмурясь от бьющего в лицо горячего солнца. Парень корчился в траве и сдавленно мычал сквозь кляп, зато мешок целехонек.

Первым делом, присев рядом, стянул с него шнурок с «Прыжком хамелеона», убрал в карман. Дождавшись, когда судороги утихнут, покровительственно бросил:

– Все, ты свободен. Тебе туда, на северо-запад, ориентируйся по солнцу. Где всякое барахло валяется, лучше не ходи, это заколдованные места. Иди по тропинке, ее джубы протоптали. И потом забери на север, чтобы Роф обойти.

Джамо не стал отдыхать после «Прыжка». Неуклюже поднялся и двинулся вперед. По его физиономии катились капли пота, он пригнулся, словно шагал против ветра, и с трудом переставлял ноги, как будто за ними волочились арестантские гири.

– Эй, что с тобой?

Не отозвался, даже не оглянулся. Можно подумать, что он идет по горло в воде, и все силы уходят на борьбу с течением. По суше так не ходят. Он и раньше-то выглядел придурком, а теперь, похоже, совсем сбрендил.

Дирвен отлил, с наслаждением потянулся и вернулся в пещеру к своим пленникам.

С утра пораньше Суно навестил в лечебнице Зинту: та уже начала вставать и старалась по мере сил помогать неходячим пациентам. Хвала богам, настоятель храма Тавше временно отобрал у нее священный кинжал, чтобы не вздумала призывать силу, нельзя ей сейчас.

Потом связался с коллегами, работавшими по Треуголью, но там без перемен: модель канала заворота готова, пространственники и математики со вчерашнего дня пытаются выстроить и совместить с ней модель «невода», который поднимет со дна содержимое, однако что-то у них не клеится. Обещали в течение нескольких дней разобраться, забыли только попросить коллегу Эдмара, чтоб он любезно согласился обождать эти несколько дней. Во избежание нежелательного развития событий группа боевых магов нанесла еще один удар по злоумышленникам – все через тот же канал, вслепую, так что об эффективности сей превентивной меры можно только гадать. Тейзург и Хантре могли находиться в зоне поражения – при условии, что они все еще не пришли в себя после первого удара – но могли и убраться оттуда, во втором случае боевая группа только силы впустую потратила.

Вдобавок наблюдатели доложили о присутствии в районе Треуголья подозрительных лоточников, мороженщиков, цветочниц, художников и попрошаек – предположительно, овдейских, молонских, бартогских, аснагисских и сурийских шпионов. По-видимому, те уже поняли, что Ложа наконец-то нашла капиталы Королевского банка, и следят за развитием событий. Обидно будет ударить лицом в грязь перед иностранными коллегами, не говоря о величайших убытках.

Первый, кто попался ему навстречу в резиденции Ложи, был сияющий коллега Сумрехт, помощник Аджимонга. В отличие от своего начальника, он не переживал по поводу того, что Верховный Маг не пригласил его на день рождения – ему это в любом случае не светило, зато искренне наслаждался бурной подготовкой к празднику.

– Достопочтенный коллега Орвехт, только вас ждем! Сейчас будем утверждать эскиз тортика, идемте скорее!

Надо ли объяснять, что ему сейчас не до тортиков, дорогие коллеги? С другой стороны, у математиков с пространственниками модель «невода» пока еще не готова, а взглянуть на эскиз кондитерского чуда все-таки любопытно.

Трехмерное магическое изображение висело над овальным столиком из молочной яшмы, вокруг столпились высокопоставленные функционеры Ложи, их помощники и секретари.

– Оцените сию красоту, коллеги! – взглянув на вошедшего Суно, торжественно провозгласил Аджимонг. – Все здесь не просто так, а со смыслом! Две облитые взбитым шоколадом полусферы с одинаковыми розочками символизируют монолитное единение Ларвезы и Светлейшей Ложи, а это – шоколадная фигура мага, подобная башне, скрепляющая союз королевской и магической власти, а также подчеркивающая ведущую роль Ложи в нашем государстве. Каллиграфическая надпись съедобным золоченым кремом – «С Днем Рождения, Дорогой Юбиляр!» Эскиз, скромно отмечу, мой собственный. Можно сказать, выстраданный, из глубины сердца… Надеюсь, ни у кого не будет возражений, принимаем единогласно?

«На дне объекта замечено магическое возмущение».

Мыслевесть из Треуголья заставила Орвехта сорваться с места, коллеги перед ним благоразумно расступились.

Каждый шаг давался с трудом, как будто бредешь по горло в трясине, на пределе сил преодолевая сопротивление вязкой среды, и со всех сторон тебя окружает что-то невидимое, но при этом склизкое, отвратительное, как гниющая мертвечина. Еще и холод до костей пробирает – холод грязной стылой воды, в которую если канешь с головой, уже не вынырнешь.

Одно он знал наверняка: это не имеет ничего общего с «Прыжком хамелеона». «Прыжок» он все-таки выполнил, скала осталась позади, и вряд ли Дирвен причастен к тому, что с ним сейчас происходит. Похоже, это какие-то здешние чары, в которые он по случайности вляпался. Было ощущение, что эта гнилая трясина существует давным-давно, сотни тысяч лет ее никто не тревожил – он первый. Понять бы, как из нее выбраться, амулеты здесь бесполезны, а он не маг, чтобы применить что-то другое…

Стоило задаться этим вопросом – и сразу пришел ответ: БРОСЬ МЕШОК, НАЛЕГКЕ УЙДЕШЬ. Как будто сама трясина подсказала. Надо всего-навсего бросить мешок, и тогда его выпустят, и дальше он без помех пойдет своей дорогой – с амулетами, с лепешками и орехами, которыми поделился Дирвен, с распиханными по карманам золотыми монетами, разве не заманчивая перспектива?

Только он этот мешок не бросит. Ни за что. Не дождетесь.

Стиснув зубы, с каждым шагом заново выдираясь из цепкой хватки этой безымянной дряни, Кемурт тащился вперед, еле переставляя ноги. А над головой сияло солнце, вокруг порхали тропические бабочки, перекликались цикады и птицы – им было невдомек, что с человеком творится что-то неладное.

Приподнять голову удалось с четвертого раза. Даже в лежачем положении голова кружилась, а при попытке осмотреться все поплыло, как отражение в текучей воде. Успел разглядеть, что рядом лежит Эдмар с разбитым лицом, они находятся в просторном темноватом помещении, от края до края заполненном рыбьей чешуей. Но пахнет не рыбой, а нагретым камнем, металлом, потом. Вдобавок чем-то изысканным и пряным – духи Эдмара, который даже на грабеж (если называть вещи своими именами) отправился со всеми атрибутами, свидетельствующими об утонченном вкусе своего обладателя.

Кое-как сфокусировав взгляд, Хантре понял, что на полу вовсе не чешуя, а несметные россыпи золотых и серебряных монет. Видимо, это и есть пресловутые капиталы Королевского банка, которые должны куда-нибудь запропаститься, чтобы Сираф достался Тейзургу.

И лежат они прямо на монетах: больно, неудобно, руки-ноги затекли. Вдобавок их как будто со всех сторон окружает невидимое желе. Зимой, когда побывали в Жафеньяле, видели там торговца, продававшего ящериц и других мелких зверушек, живьем заключенных внутрь подвесок из прозрачной смолы. Хантре тогда одним махом уничтожил весь его товар – не было другого способа освободить медленно умиравших пленников. А теперь он сам угодил в похожую ловушку, и ему не хватает сил, чтобы из нее вырваться.

Воздух спертый, но откуда-то сверху тянет слабеньким сквозняком. Они в громадном каменном мешке, под скальными сводами царит затхлый сумрак, наверху тускло блестят, словно рельсы в потемках, большие вогнутые зеркала.

Выхода наружу отсюда нет – во всяком случае, обычного выхода, это он почувствовал сразу. Ни лаза, ни двери, но Мулмонг наверняка собирался воспользоваться награбленным… Значит, надо искать необычный выход.

Этот вывод съел остатки сил, и он снова уронил голову на похоронно звякнувшие монеты.

– …Хантре! Хантре, ты меня слышишь?.. Ты живой?.. Поль, мерзавец, очнись!.. Мы вляпались, если сам еще не понял.

Что-то непонятное, но важное – подействовало, словно поднесенный к лицу нашатырь. Прежде свернутое и запечатанное, оно рванулось из глубин его души и как будто ударилось о невидимую преграду, рассеялось, истаяло. Зато этого импульса хватило, чтобы он рывком сел, заставив незримое желе тяжело всколыхнуться.

Тело отозвалось болью – ушибы и трещины в костях, как минимум трещины, если не пара-тройка переломов. Но это не важно, главный вопрос другой: кто он, где находится, зачем его сюда занесло?.. Хотя все в порядке, он ведь у себя дома, в Сонхи, он бывший Страж мира Сонхи, и ему здесь хорошо…

– Я у себя дома… – произнес он, еле шевеля запекшимися губами.

– Трогательное признание, – ядовито процедил Тейзург, глядя на него с недобрым прищуром целящегося лучника. – Особенно в нынешней ситуации.

– Что ты мне сейчас сказал? Не сейчас, а перед этим? У меня от твоих слов чуть мозг не взорвался…

– Назвал тебя мерзавцем. Готов принести извинения в любой угодной тебе форме, но не раньше, чем мы отсюда выберемся.

– Не это. Ты сказал что-то еще.

– Еще я сказал, что мы вляпались, и это, увы, констатация факта. Кстати, когда ты успел обзавестись этим прелестным аксессуаром? Выглядит, как антиквариат сомнительной ценности, но тебе идет.

– Ты о чем?..

Не было сил держаться прямо, и он снова распластался на куче золота из ларвезийкой казны. Ударился головой о звякнувшую денежную подстилку, в глазах помутилось.

– Об ошейнике. До сих пор не заметил?

Точно, на шее что-то есть. Потрогал: похоже на металл. И как эту штуку снять? И откуда она взялась?

– Не знаю, что это. Ясно, что дрянь какая-то…

Снова попытался сесть.

– Побереги силы, – посоветовал Эдмар. – Чувствуешь, их что-то непрерывно вытягивает и поглощает? Не так, как Накопитель в Аленде, но эффект похожий. Лишний раз не дергайся, и постарайся залечить травмы – насколько сумеешь. В отличие от Накопителя, здешний пылесос не может выжрать из нас все без остатка, мощность не та.

– Здешний что?..

– Есть в Бартоге такие агрегаты величиной с комод. Выберемся отсюда, куплю для ляранского дворца, они забавные. Сколько у нас шансов выбраться живыми?

– Один из десяти, – сказал после паузы Хантре. – Даже не один, меньше.

– Ты ведь знал? То-то заранее ходил такой бледный…

– Чувствовал. Но без этого риска у тебя не было бы шансов получить Сираф. Ты ведь любишь рискованные игры.

– Сейчас у меня эти шансы есть?

– Да.

– Ну, хоть чем-то порадовал, – с ядом в голосе отозвался Тейзург.

Тишина. Похоже, кроме них здесь никого нет. Сил почти не осталось, и то, что есть, надо использовать для регенерации… Вопрос, куда подевались Кемурт и Шнырь. Где они, и все ли с ними в порядке – определить не смог, мешало «желе».

Чьи-то шаги, звон и шорох монет.

– Ну, вы, два придурка! Вы думаете, залезли сюда, все раскидали, и вам это сойдет с рук?! – знакомый голос. – Теперь за все, гады, поплатитесь!

Пинок по ребрам.

– Дирвен, только тебя здесь не хватало… – хрипло и зло процедил Эдмар, которого, судя по звукам, тоже пнули, причем не один раз.

Он шел и шел, а это наваждение все не кончалось. Казалось, он бредет, спотыкаясь, уже целую вечность, и припекающее затылок солнце тоже ползет по небу целую вечность… Какой-то частью рассудка Кемурт сознавал, что времени прошло не так много: его тень чуть укоротилась, и солнце до сих пор позади, а не в зените.

Как будто за ним тащится что-то тяжеленное, вцепившееся мертвой хваткой, поэтому каждый шаг дается с боем. Когда же оно, наконец, отцепится?.. Да хоть прямо сейчас – если бросишь мешок.

Еще ни разу в жизни ему не было так худо. Пот заливал глаза, кости ныли от мертвящего потустороннего холода, оглушительно трещали цикады, окружающий мир превратился в мешанину солнечного сияния и цветных пятен. Безусловно реальной здесь была только еле заметная тропинка – да мешок, который надо бросить, чтобы его отпустили. Сколько он еще продержится? Шаг за шагом, шаг за шагом…

– …А вот сюда мы повесим гирлянду из флажков с мудрыми изречениями нашего Верховного Мага! Все внесли свою лепту, каждый припомнил, и у нас получилось ровно пятьдесят флажков, как и было задумано. «Соблюдай умеренность в еде сегодня, не откладывая на завтра», «Недооценивать союзника – не меньшая ошибка, чем недооценивать противника», «На работу надо приходить вовремя» – это же истинный кладезь здравых наставлений на все случаи жизни! Я думаю, в дальнейшем надо будет издать афоризмы достопочтеннейшего коллеги Крелдона специальной брошюрой в достойном оформлении, чтобы раздавать юношеству в воспитательных целях. Объявим конкурсы для студентов и школьников, на тему «Как я претворяю в жизнь заветы Верховного Мага» – это может быть и сочинение в вольной форме, и сценическая постановка. Я надеюсь, вы все поддержите мою благую инициативу, я могу на вас рассчитывать? А сейчас повесим флажки!

Гирлянда выпорхнула из рук Аджимонга, развернулась в воздухе и заняла место меж двух колонн с капителями в виде павлинов с раскрытыми хвостами.

– Недурно смотрится, как вы находите, коллеги?

Маги, которых он уже изрядно допек, не возражали, лишь бы поскорее вернуться к своим делам. Один коллега Трунемонг, известный любитель подлить дегтя во всякий горшок с медом, задмчиво обронил:

– Недурно-то недурно, да вот эти павлины… Не сочтет ли достопочтеннейший Крелдон, что вы хотите на что-то намекнуть? Опять же оппозиция возрадуется…

Распорядитель праздника переменился в лице – словно проколотый воздушный шарик или словивший заклятье хонкус.

– Да что вы, коллега Трунемонг… – вымолвил он свистящим шепотом. – Как можно… Лепные павлины – это же традиционный архитектурный элемент, их же везде, как нерезаных, как голубей на улице… И я без никаких намеков, вы меня сильно расстроили, я, собственно говоря, только примерить сюда хотел эту гирлянду, а повесим мы ее над дверью, по обе стороны от которой стоят девы-ящерицы из свиты Зерл Неотступной, у меня с самого начала был такой замысел!

Новое заклинание он сотворил поспешно и суетливо – злополучная гирлянда чуть не порвалась, как от налетевшего ветра. Подхватив ее, Аджимонг делано бодрым голосом объявил:

– Как она смотрелась бы здесь, мы уже посмотрели, а теперь идемте вешать ее на запланированное место, а сюда мы цветочную гирлянду зарядим, иначе здесь будет некая пустота, которая должна быть заполнена, в чем я и хотел сейчас убедиться!

«Эх, мне бы ваши заботы, дражайшие коллеги», – хмыкнул про себя Орвехт, направляясь к лестнице.

Поначалу Дирвен обрадовался, что эти два гада попались, но потом понял, что Рогатая подкинула ему тот еще подарочек.

Что теперь с ними делать?

Насчет рыжего решено: когда сменит облик, унести подальше и выкинуть – но вдруг об этом пронюхает Лорма? У нее здесь повсюду глаза и уши.

С Хантре она давно мечтает расправиться, потому что в своем прошлом рождении тот укокошил кого-то милого ее сердцу. Но это ее личная месть, Дирвен не собирался впутываться в эту гнилую историю. Ссориться с Зимним Псом – дураков поищите. И кроме того, хоть ему и не нравился рыжий, душа не лежала отдавать его на растерзание древней кровопийце. Это ведь он всех спас в «Золотом подсолнухе», когда туда заявился ужасатель с «ведьминой мясорубкой». Получается, Дирвен тоже ему жизнью обязан… Если бы Хантре занимался борьбой с ужасателями и больше никуда не лез, и присягнул бы весной законному королю Ларвезы, и не ошивался бы около Эдмара – ну вот честно, ничего бы против него не имел. Одно дело накостылять ему, чтоб надолго запомнил, а сдавать его Лорме – это будет распоследняя дрянь. Дирвен поступит так, как считает нужным, и никакая царица-мумия ему не указ.

Как быть с Наипервейшей Сволочью – вопрос посложнее. Хуже, чем на зачетах в школе амулетчиков, когда преподаватели специально измышляли всякие каверзные задачки.

Заставить Эдмара собирать монеты – это бы заманчиво, кто-то ведь должен все это раскиданное добро собрать. Можно приказать рабам в Рофе сшить побольше мешочков, а мастерам келтари наделать шкатулок, якобы для трофеев из Эгедры. Но даже если тары будет вдоволь, налицо неразрешимая дилемма: чтобы заставить Эдмара потрудиться, надо, чтоб у него хватило на это сил – однако если у него прибавится сил, он же пустит в ход магию… Как обеспечить и то, и другое сразу, и чтоб у него не было шансов устроить какую-нибудь сволочную пакость?

Некая неведомая сила то ли была на стороне Дирвена, то ли что-то имела против этой отмороженной парочки: по ним уже два раза шарахнуло мощным магическим импульсом. Дирвена защищали амулеты, а Тейзург и рыжий теряли сознание, так что даже допросить их толком никак не получалось. Откуда приходят удары, определить не удалось, но это наверняка связано с заворотом.

Не теряя времени даром, он обыскал пленников, все изъятое отнес в дальний угол пещеры. Ценных артефактов у них при себе не было, да им и не надо.

Эх, привести бы эту сволочь в чувство, а то он даже на пинки почти не реагирует… Только хорошо бы подстраховаться, чтобы сразу его отсюда вышвырнуть, если ситуация станет неуправляемой – куда-нибудь подальше, в жерло вулкана или на дно морское. Был бы подходящий амулет… Едва эта мысль мелькнула, Дирвен понял, что подходящий амулет у него есть: «Раковина дарителя» – она для того и предназначена, чтобы сплавить что-нибудь или даже кого-нибудь во владения Хозяина Океана. Раковина осталась в Рофе, но с «Пятокрылами» он мигом туда-сюда обернется.

Наконец-то выбрался! Идти с каждым шагом легче, пробиравший до костей мертвенный холод истаял, как мороженое на солнце. Колыхавшееся перед глазами пестрое марево сменилось обыкновенным южным пейзажем: трава по колено, цветущий кустарник, могучие раскидистые деревья, в отдалении блестит речка. Пахнет нагретой землей, полынью, незнакомыми цветами. В горле сушь, ноги заплетаются, но от недавнего наваждения следа не осталось.

Кое-как доковыляв до ближайшего дерева, Кемурт неловко уронил мешок в траву, развязал и позвал:

– Шнырь, вылезай! Мы оттуда ушли.

На кухне Дирвен разжился старым ведром, положил на дно пару глиняных кружек, похожих на бесхвостые ананасы – работа келтари, и кое-какой снеди, чтоб эти гады у него с голодухи раньше времени не померли. В придачу сунул туда медный кувшин, воды можно будет набрать по дороге. Потом поднялся к себе, достал из шкатулки витую перламутровую раковину, местами потемневшую, со сколами, величиной с мелкий заварочный чайник. Она хрупкая, лучше взять ее вместе со шкатулкой. Замотав в тряпку, убрал в заплечную котомку, подхватил лязгнувшее ведро и двинулся к выходу.

Перила парадной лестницы украшали деревянные мартышки, вперемежку с ними сидели сойгруны – они изображали скульптуры и не шевелились, но, увидев Дирвена с ведром, захихикали. Ступени были разноцветные от пятен засохшей крови и сока раздавленных ягод – фиолетовых, розовых, оранжевых.

– Эй, погоди-ка! – окликнула его Зунак, вынырнувшая из бокового проема. – Ты нам нужен!

Из ее травяной шевелюры выглядывало, скаля золоченые зубы, чучело карликового крокодильчика.

– Чего тебе? – Дирвен остановился.

– Сходи к царице. Ей с утра нездоровится, и никто из нас не понимает, в чем дело. Может быть, ты что-нибудь узнаешь?

Задерживаться не хотелось, но проще уступить, чем препираться.

– Как ей может нездоровиться? – буркнул Дирвен, повернув следом за придворной дамой-амуши в боковой коридорчик.

– Вот и мы в недоумении.

В комнате с задернутыми парчовыми шторами стоял крепкий запах крови и сурийских благовоний, с едва уловимой примесью могильного тлена. Лорма, возлежавшая на кровати среди вороха шелковых подушек и покрывал, выглядела прелестной юной девушкой – но девушкой то ли прихворнувшей, то ли измученной мигренью.

– Что случилось? – с порога спросил консорт, которому не терпелось покончить с этой тягомотиной.

Возможно, со стороны это выглядело, как беспокойство за царицу.

– Не могу понять… – вымолвила она страдальческим тихим голосом. – Что-то случилось… Чувствую себя так, как будто из меня постепенно выпускают кровь, каплю за каплей.

– Чью кровь – твою или ту, которую ты выпила? – невежливо уточнил Дирвен, раздосадованный задержкой.

– Не имеет значения. Это ощущение, как будто что-то в мире сломалось и пошло не так… У тебя нет такого ощущения?

– Нет.

– Ты не знаешь, минувшей ночью или сегодня утром нигде ничего необычного не случилось?

– Да все тихо-спокойно, – заверил Дирвен.

Не считая того, что к нему в сокровищницу, как снег на голову, свалился Эдмар с подельниками… Но ведь это случилось до того, как Лорма разболелась, он же вчера вечером ее видел, и с ней все было в порядке. Значит, между тем и другим никакой связи. Разве что на нее тоже действуют импульсы, которые идут из заворота.

– До вечера отлежишься, – утешил он бодрым голосом. – Бывают же время от времени всякие магические возмущения и сдвиги – может, на тебя что-то такое влияет.

– Это похоже на магический сдвиг, и мне это не нравится. Не могло же произойти то, что никак не могло произойти… Если узнаешь о чем-нибудь из ряда вон выходящем – обязательно скажи мне! Вот опять начинается… Как мне плохо…

– Если узнаю, скажу, а сейчас я в разведку.

– С кухонным ведром? – несмотря на свое недомогание, удивилась Лорма.

– Ну да, оно для маскировки. С ним я сойду за местную прислугу, хоть издали, хоть вблизи.

– Про шарф не забудь, гениальный конспиратор, – пробормотала царица, откинувшись на подушки. На ее тонко очерченном лице обозначилась гримаса боли.

– Взял я шарф, в котомке лежит.

У придурков из Эгедры считается, что человеку неприлично ходить с голой шеей: лучше выйти из дому без штанов, чем без шарфа. А ведро нужно, чтобы пленники его сокровищницу в сортир не превратили, он же не собирается выпускать их наружу – значит, придется обеспечить этим гадам какие-никакие житейские удобства. По этому поводу Дирвен заранее злился, но в то же время подумал, что будет утонченного Эдмара всячески этим шпынять, уж теперь-то он за все отомстит!

– Ну что? – спросила дожидавшаяся в коридоре Зунак, хотя наверняка слышала их разговор с начала до конца.

– Хворь у нее какая-то, – на ходу бросил Дирвен. – Я тоже ничего не понял. Пройдет.

Активировав «Пятокрылы», он стремглав помчался к своему тайнику. Лишь бы не оказалось, что за время его отсутствия Наипервейшая Сволочь успела что-нибудь придумать, чтобы вырваться из ловушки.

Шнырю и раньше случалось путешествовать в мешке, но в этот раз он уж такого лютого страху натерпелся! Думал, сгубит его Дирвен: наверняка не простил того, что храбрый Шнырь сбежал от него с заветным амулетом и лишил королевской власти. Прикинуться каким-нибудь другим гнупи никак не получится: его племя врать не умеет, и ежели спросят, как зовут – тут-то он и попался. А добрый господин Тейзург и Крысиный Вор лежат, как неживые, некому защитить горемычного сиротинушку. Дирвен в потемках не заметил, что гостей к нему пожаловало не трое, а четверо, но это вопрос времени. Пещера большая, да спрятаться негде, и наружу хода нет, ни одной волшебной тропки.

После первого визита Дирвена он дрожал, съежившись, в дальнем углу, и тут к нему подобрался Кемурт. Парень был бледен, как скисшее молоко, его тоже колотила дрожь.

– Шнырь, полезай в мешок. Я тебя унесу. Раз ты из волшебного народца, в стенке не застрянешь, я читал об этом в учебнике по амулетам. Эдмару и Хантре я помочь не могу, а тебя отсюда заберу.

– И чего ты за это хочешь? – опасливо поинтересовался гнупи. – Ты же теперь этот самый, воин света… Небось чего-нибудь взамен потребуешь. Чтоб я на службу к твоему свету пошел или еще чего, а я потом тыщу раз пожалею, что здесь головушку не сложил.

– Ничего не потребую.

– Как это – ничего? – Шнырь до того удивился, что на мгновение даже трястись перестал. – Бывало, что маги Светлейшей Ложи кого-нибудь из наших щадили или выручали из беды, и те попадали к ним в кабалу, и после говорили, что чеснок лука не слаще.

– То Светлейшая Ложа, а то Свет, ты одно с другим не путай. Свет не торгуется, он просто помогает, если может помочь. Лезь в мешок и сиди тихо, как мышь. Он скоро вернется, у него «Пятокрылы».

– Эй, ты хоть карманы-то золотишком набей, если в мешке буду я, – дал ему Шнырь дельный совет перед тем, как забраться в котомку.

Сидеть, затаившись – это всякий гнупи умеет. Дирвен-задирвен ни о чем не догадался, и Кемурт, пройдя сквозь стенку, вынес Шныря из ловушки, но выпустил не сразу: вначале они куда-то шли, и гнупи чуял вокруг неведомое старое колдовство, от которого так и разило вековечным могильником. Наконец эти чары рассеялись, тогда амулетчик остановился, сгрузил мешок на траву и развязал горловину:

– Шнырь, вылезай! Мы оттуда ушли.

От яркого солнца он зажмурился: кабы не зелье, которое варит для своих слуг господин Тейзург, от дневного сияния враз бы глаза разболелись.

Кем сидел на траве, привалившись спиной к толстому, будто свитому из древесных жгутов стволу, и вид у него был совсем неважнецкий: пересохшие губы растрескались, под глазами круги – словно из гроба сбежал. Если б не хитроумный иномирский грим, он бы еще хуже выглядел.

– Чего это с тобой?

– Не знаю. Пока шли, из меня что-то все силы вытянуло, – ответил парень сиплым больным шепотом.

– Тебе водицы надо испить. У тебя фляжка, давай-ка попей, а то вдруг будет обезвоживание – помнишь, мы в книжке об этом читали?

Кемурт не в силах был шевельнуться, пришлось самому отстегнуть у него от пояса небольшую флягу с винтовой пробкой.

– Там чай был, не осталось… Ночью выпил, а то в горле пересохло, – можно подумать, не человек говорит, а шуршат засохшие листья. – Оставил бы, если б знал.

– Не беда, вон там, кажись, речка – я мигом сгоняю. Ты, главное, никаких стигов и скумонов к себе не подпускай.

Схватив фляжку, Шнырь со всех ног помчался к блестевшей за травяным раздольем воде.

Когда Дирвен остановился перед скалой с тайником, никаких мерзопакостных планов, о которых стыдно сказать вслух, у него не было. Честное слово, не было. Он думал лишь о том, что ему сейчас позарез нужны артефакты, годные против могущественного мага. Существуют же такие штуки – вроде того золотого паучка, в два счета высасывающего из жертвы магию и жизненную силу, которого дал ему Чавдо позапрошлым летом на раскопках, чтобы Эдмара обезвредить. Дирвен тогда считал, что Эдмар сговорился с Лормой, хотя на самом деле это Мулмонг был в сговоре с царицей, но он же об этом не знал… А теперь он сам с Лормой заодно…

Ожесточенно скривившись, выкинул эту тягомотину из головы. Еще не хватало увязнуть во всяких там размышлениях и эмоциях, он ведь не монах и не девица с книжкой – он повелитель амулетов, человек действия. Если кто и виноват в том, что его угораздило стать консортом царицы-мумии, так это Рогатая Госпожа, и маги Ложи, и Суно Орвехт, который не нашел для него нужных слов, хотя Дирвен считал его своим учителем, и предательница Хеледика, из-за которой он перестал верить в любовь, и предательница Хенгеда, и мама, согласившаяся женить его на Щуке… Они ему выбора не оставили. Если бы не они, все бы сложилось по-другому, и сейчас бы у него были другие союзники.

Того паучка Чавдо получил от Лормы, у нее наверняка есть еще, но Дирвену она таких артефактов не давала. Чтоб не решил, что с эффективным оружием против магов он и без нее не пропадет. Да он и так без нее не пропадет. Только вначале надо перепрятать деньги, а для этого надо разложить их по мешочкам… Тьфу, морока. Хорошо этому придурку Джамо: у него всего лишь котомка золота, взял да унес. То-то богачи порой жалуются, что чем больше денег, тем больше проблем – теперь Дирвен понимал их, как никто другой.

Решив, что нечего на пустом месте философию разводить, он привычно отдал команду «Прыжку хамелеона» и шагнул внутрь. Эти двое так и лежали там, где он их оставил, но, похоже, были в сознании.

Поставив на кучу монет звякнувшее дужкой ведро, неспешно подошел к своим недругам, отвесил каждому по пинку – в четверть силы, чтоб опять не отрубились.

– Восхитительно… – хрипло процедил Эдмар. – Ты задался целью переломать мне последние ребра?

– Да я тебе не только ребра переломаю, я тебя, гада, поимею! Кто мне помешает?

И тут Дирвен понял, что захоти он поиметь Наипервейшую Сволочь, ему и впрямь никто не помешает. Аж бросило в жар от этой мысли. А дальше все случилось само собой… Честное слово, не думал он заранее ни о каких мерзопакостях, и зачинщиков таких непотребных дел он бы на фонарях вешал, и вообще Эдмар сам его спровоцировал.

До птичьей речки Шнырь домчался вприпрыжку, шурша высоченной травой, которая пыталась поймать его за курточку, но не всерьез, а понарошку. Чья речка – сразу ясно: пернатого народу тут было видимо-невидимо, и не все из присутствующих обрадовались Шнырю. Как давай на него кричать: мол, чего тебе надо? Один длинноногий, с морщинистым фиолетовым зобом под клювом, уставился, словно важный дворник, который прикидывает, как бы тебя половчее метлой огреть. Шнырь передразнил его, но на всякий случай отбежал подальше: а ну, как осерчает и долбанет длинным клювом?

Стайка мелких птичек, черно-белых с голубыми хохолками, при его появлении снялась с куста, как будто сам воздух пошел рябью, и дружно опустилась на соседний куст. А сидевшая там же флирия – выше пояса изящная белоликая дева, ниже насекомое, словно верхнюю половинку фарфоровой куклы приставили и обезглавленному туловищу саранчи, да еще приладили пару радужных крыльев – ничуть его не испугалась.

Вначале он взахлеб напился теплой воды, пахнущей речными жителями и бесконечным летом, потом наполнил фляжку, натуго завинтил и рванул обратно, провожаемый птичьим гомоном.

Странное дело, фляжка с каждым шагом тяжелела, как будто не речная водица в ней, а камни. И небо померкло, и все вокруг разом выцвело… Шнырь почуял магию – старую, тяжкую, мертвящую, ту же самую, которая преследовала их с Кемом, когда они выбрались из пещеры. Это не флирия, у тех волшебство другое – легкое и мерцающее, как цветные фонарики в ночи, и птицы тоже не причем, они колдовать не умеют. Его поймала какая-то неведомая жуть – из одной ловушки спасся, да в другую угодил, как ощипанный куренок в кастрюлю.

– Отпусти! – всхлипнул Шнырь. – Чего надо?!

И тут же понял, чего этой жути надо: брось флягу – уйдешь подобру-поздорову.

Вначале Хантре думал, что оружия у него почти не осталось, но потом стало ясно, что не почти, а вообще. Он-то рассчитывал на «шип китонской розы», спрятанный в манжете и на ощупь не отличимый от толстой нитки, но Дирвен вспорол манжету, оцарапав ему лезвием запястье, и «шип» забрал. Амулетчиков Светлейшей Ложи учили обыскивать, вдобавок есть артефакты, реагирующие на смертоносные предметы.

Он отволок Хантре в дальний угол и угрюмо пообещал:

– Когда перекинешься, я тебя, гада, отсюда выкину на все четыре! Давай, перекидывайся, ты же только наполовину человек!

Теперь понятно, для чего нужен ошейник.

– Если допустить, что человек – это что-то вроде тебя, то лучше быть им только наполовину.

Вместо того чтобы снова его пнуть, Дирвен выпалил с выражением ярости и обиды на мальчишеском лице:

– Да я все хотел сделать по-хорошему! Если бы мне не мешали, я бы все устроил как надо. Я хотел создать справедливое государство, в котором нет места предательству, обману и мерзопакости, поэтому ко мне люди потянулись, которым надоело жить под властью гнилой Ложи. А ты здесь вообще лишний! Если ты такой крутой видящий восемь из десяти, почему ты тогда из «Пьяного перевала» не свалил? Перекидывайся, чего ждешь, никому ты здесь не нужен!

Перекидываться Хантре не стал, хотя мог бы, несмотря на упадок сил – ошейник посодействует, ошейник только того и ждет. Другое дело, что обратно потом не перекинешься.

Несколько секунд подождав, Дирвен сплюнул на кучу тускло блестевших золотых монет, выругался, пнул его и вернулся к Эдмару.

– Помнишь, сволочь, ты говорил, что я тебя никогда не поимею?..

То, что творилось дальше, Хантре не видел, только слышал.

Что бы они там ни делали, ему надо восстановить силы. Риии он еще раньше велел уходить, и маленькая сияющая ящерка скользнула в щель в каменной стене. В закрытой полости, заваленной металлическими кругляшами и слитками, воспользоваться помощью саламандры – изощренный способ самоубийства. Здесь она их не выручит, зато сама угодит в неприятности, если Дирвен ухитрится поймать ее с помощью какого-нибудь специального артефакта: плененных саламандр используют для изготовления некоторых амулетов вроде «Глаза саламанды» или «Пламенного конуса».

Чтобы отсюда выбраться – причем вместе с содержимым пещеры, иначе напрасно старались – надо открыть Врата Хиалы, а на это ни у него, ни у Тейзурга попросту не хватит сил.

– …А сейчас ты мне скажешь, портовая шлюха, что вы искали в этом подвале, из которого сюда провалились! Лучше говори по-хорошему, все равно же сломаешься и скажешь!

Эдмар долго держался – или, скорее, делал вид, что держался – и наконец капитулировал:

– Ладно скажу, какая теперь разница… Вот эти самые деньги искали. Поскольку твой приятель Чавдо все, что мог, из Королевского банка вынес, я был вынужден предоставить Ложе государственный займ. Очень упрашивали, и я из дипломатических соображений согласился, хотя для меня это, скажем так, немалые расходы, – голос Тейзурга звучал измученно и обреченно. – Хотелось бы, чтобы они поскорее вернули мне долг, но для этого нужно найти то, что у них увели, и я согласился принять участие в поисках. Кто же знал, что здесь этакий пространственный выверт, и Мулмонг перебрасывал похищенное в тайник за полторы тысячи шабов от Аленды… Я правильно понял, мы находимся в Исшоде?

– Погоди-погоди, так это деньги из Королевского банка? – голос Дирвена звучал потрясенно. – Те самые?..

– А у тебя были другие предположения? – судя по интонации, Эдмар, несмотря на свое плачевное положение, ухмыльнулся.

– Вот это номер… Я думал, тут сокровищница кого-то из народца. Но тогда это мои деньги!

– Гм… Светлейшая Ложа так не считает.

– Мне плевать, что считает Ложа, я все еще король Ларвезы!

– Это ничего, что у населения Ларвезы на сей счет другое мнение?

– На мнение населения мне тоже плевать. Я король, потому что я не отрекался от престола, а прежний король отрекся в мою пользу, и если Ложа вернула эту рухлядь на трон, все равно он не законный монарх, а самозванец. Я знаю законы. Процедура абдикации не была выполнена, я все еще король, и деньги мои!

– Твои до тех пор, пока Ложа не вернула их на место в не твой Королевский банк, – в голосе Эдмара было столько издевки, что Дирвен этого, конечно же, не стерпел.

– Ах ты, сволочь!.. Я король Ларвезы, понял?! А ты портовая шлюха, до которой снизошел король, и я тебя порву, а Ложа моих денег не получит, дохлый чворк им на блюде!

– А еще ты Властелин Сонхи… – обморочно простонал его собеседник.

– Да, я Властелин Сонхи! Скажи это еще раз, только с почтительной интонацией, понял? Скажи, если не хочешь прямо сейчас подохнуть!

– Властелин Сонхи…

– Вот так, правильно… Я Властелин Сонхи, и это мое золото, и подо мной самая золотая в Сонхи шлюха…

«Сдуреть можно от их диалогов… Если Кем прав в своих безумных домыслах, почему же мое небесное начальство допустило, чтобы я оказался заперт в одной палате с двумя буйными психопатами?»

Шнырь упрямо полз вперед, путаясь в траве и волоча за собой тяжеленную, как чугунная гиря, фляжку. Или ему только казалось, что полз, а на самом деле копошился на месте, как покалеченная гусеница, и расстояние до дерева, под которым остался Кем, ничуть не сокращалось?

Брось флягу.

Ага, так и бросил! Собаку он не спас, что он тогда мог сделать против здоровенных пьяных лбов, а фляжку дотащит, он ведь тот самый Шнырь, про которого в Аленде сказки рассказывают… Непонятно, что за гиблое колдовство они с Кемом невзначай разворошили, но он ушел и от злыдней-экзорцистов, и от безымянного хозяина черного подземного озера, и от Дирвена-задирвена – и от этой жути уйдет!

Будто бы оно похоже на клубок величиной с гору – намертво запутанный, полный колючек и обглоданных костей, старый, как подлунный мир, и Шныря угораздило зацепиться за нитку, торчащую из этого клубка. Брось флягу – и нитка отцепится, но фляга-то нужна для Кема, который иначе может помереть без воды… Шнырь полз еле-еле, из последних сил, но все-таки полз.

Шеро Крелдон, конечно же, знал о приготовлениях коллег, но махнул на это рукой. Куда больше его занимала операция по возвращению капиталов Королевского банка. А коллеги во главе с Аджимонгом пусть порадуются, от нас не убудет. Положение главы Светлейшей Ложи и, фактически, главы государства ко многому обязывает, в том числе приходится терпеть некоторые мелкие неудобства. Впрочем, Орвехт подозревал, что насчет масштабов грядущего «сюрприза» Шеро все-таки не в курсе, иначе не был бы столь снисходителен. Зато его любимый тортик обещает стать «истинным кулинарным шедевром», как и посулил Аджимонг.

Коллеги-пространственники заверили, что «невод» будет готов завтра ближе к ночи или, крайний срок, послезавтра к утру. После спасения денег и слитков канал с алендийской стороны будет запечатан, так что «неустановленным злоумышленникам» придется выбираться оттуда другим путем.

Официально считалось, что под удар попали некие не идентифицированные авантюристы, соблазнившиеся легкой поживой. Никаких имен, боги упасите: делаем вид, что мы ни о чем не догадываемся. Что ж, коллегам не привыкать играть в такие игры – еще и года не прошло, как живем без Накопителей.

В особняк на улице Черных Вишен доставили приглашение князю Ляраны на званый ужин в королевском дворце по случаю дня рождения Верховного Мага Светлейшей Ложи – все честь по чести. Его светлость отсутствует? Если до завтра изволит вернуться в Аленду, будем рады видеть его на торжестве.

Гарантий, данных Тейзургу, Ложа формально не нарушала: ну кто бы мог подумать, что это он болтается с подозрительными целями по Треуголью, переодетый в женское платье? И нельзя утверждать, что маги Ложи нанесли по злоумышленникам смертельные удары – другое дело, что в канале заворота возникает своего рода резонанс, многократно умножающий силу первичного импульса: для простого смертного ничего страшного, но для мага чревато плачевными последствиями.

Резиденция Ложи занимала дворец, конфискованный у опального семейства данг Рузевальд. Фасад украшали мозаичные корабли, по обе стороны парадного крыльца резвились мраморные дельфины с мраморными же глобусами: Рузевальды держали торговую флотилию. Поскольку во время смуты они выбрали не ту сторону, флотилия отошла государству. Зато дельфины и глобусы не пострадали от шаклемонговских погромщиков.

Наискосок, через перекресток, располагался ресторан «Скрипичный ключ», вдобавок рядом с ним, на первом этаже доходного дома с остатками лепной роскоши, недавно открылись две чайных. Место нынче прибыльное, надо же функционерам Ложи где-то пить-есть.

В кабинетах «Скрипичного ключа» окопался Аджимонг со своими приспешниками, поэтому Суно завернул в одну из чайных. Здесь хватало посетителей в мантиях Ложи – таких же, как он, не выспавшихся: одни всю ночь занимались украшательством и репетициями, другие принимали участие в плетении «невода», который требовал изрядных затрат силы, а те, кому больше всех не повезло, поучаствовали и в том, и в другом.

Орвехт устроился возле окна. Раньше в этом помещении была школьная лавка, во время смуты ее предсказуемо разгромили. Запах типографской краски, чернил и новеньких карандашей до сих пор витал в воздухе, смешиваясь с ароматами чая, булочек, горячего шоколада и жареных колбасок.

– Иногда мне жить не хочется, – произнес за соседним столиком знакомый жалобный голос. – Посмотрюсь в зеркало, и кажется, что я или слишком толстая, или слишком худая… Как ты думаешь?

– А по-моему, ты в самый раз, – сонно возразил другой голос, тоже знакомый.

Грено Гричелдон этой ночью отдавал силу на «невод», ему бы сейчас домой и в постель, пока на репетицию не затащили. Впрочем, усмехнулся про себя Суно, как раз его-то не затащат: побоятся, что «сглазит» мероприятие. Свою лепту он уже внес, но усугубить никогда не поздно.

– И еще вспоминаю, как меня тогда эти схватили, – убито продолжила Флаченда. – Если бы не Хеледика… И ужасно думать о том, что вдруг где-нибудь на свете вот именно сейчас что-нибудь такое же происходит…

– На свете много чего происходит, – возразил молодой маг. – И плохого, и хорошего. Почем знаешь, вдруг кто-то где-то вот именно сейчас вышел на развилку, пока мы с тобой пьем чай? И если у него хватит твердости дойти до конца, что-то в мире для всех переменится к лучшему…

– Грено!..

– Дурной Глаз, ты опять?!..

– Грено, следи за языком!..

– Грено ничего плохого не сказал! – рявкнул Орвехт, перекрывая раздавшиеся с разных сторон возгласы. – Надлежало бы, коллеги, сначала прислушаться, о чем идет речь!

Осознавшие свою ошибку коллеги начали оправдываться, что они-де после бессонной ночи, и это же Дурной Глаз, он уже брякнул не то насчет тортика для Верховного Мага, от него только и жди неприятностей… Гричелдон и бобовая ведьма поскорее сбежали из чайной. Заступившийся за них Суно, покончив с запеченными в тесте колбасками, тоже отправился домой: вздремнуть два-три часа, а потом снова за работу, и вечером непременно заглянуть к Зинте в лечебницу.

Следить за временем можно по солнечным лучам, проникающим в этот каменный мешок через расщелины наверху, но их преломляют и дробят сиянские зеркала, искажая картину. Вроде бы около полудня. Дирвен ушел, пообещав напоследок Эдмару: «И никуда ты, сволочь, отсюда не денешься!»

– Насчет того, что не денусь – спорное утверждение.

Это было сказано уже после того, как они остались вдвоем – значит, адресовано Хантре. Он с трудом повернул голову. На то, чтобы принять сидячее положение, сил не хватило: то ли результат воздействия ошейника, то ли последствия перепавших от Ложи ударов. Скорее, причина в ошейнике, потому что Тейзург, в отличие от него, даже встать сумел.

Он был обнажен – стройный силуэт в зыбком золотистом полумраке, спутанные волосы падают на плечи, и даже при таком освещении видно, что весь в синяках и в крови. Сделал несколько нетвердых шагов по направлению к Хантре.

– Сейчас открою Врата – и у Дирвена останутся одни ностальгические воспоминания…

Он и впрямь попытался открыть Врата Хиалы, и у него это почти получилось, но сил не хватило.

– М-м, придется здесь задержаться, а я-то надеялся…

Доковылял до тюфяка у стены и со стоном на нем растянулся.

– Как тебе удалось настолько восстановиться? – хрипло спросил Хантре.

– Попробуй угадать. Может, у меня могущества побольше, чем у тебя? А может, что-нибудь еще… Ты разве не заметил?

– Нет… Но если скажешь, как ты это делаешь, я тоже попробую.

– Это не твой способ. Так что можешь строить догадки, чтобы скоротать время.

По крайней мере, раздавленным он не выглядел. Сейчас не выглядел, но пока здесь был Дирвен, казалось, что он полностью сломлен. Морочил голову. Надо признать, Хантре на его месте так не смог бы.

– Лишь бы он не додумался сплавить деньги в такое место, откуда Ложа их не достанет, – произнес Эдмар вполголоса, с нотками тревоги и сдержанной ярости. – Демоны Хиалы, я ведь согласился предоставить Ложе заем при условии, что это ненадолго! Предполагалось, что Мулмонг спрятал наворованное где-то в Аленде… Ты не мог предупредить, что есть и другие варианты?

– Я же говорил, что не могу точно определить, что-то мешало, – лишь бы не испортить ему игру, ставка в этой игре – Сираф. – Мулмонг использовал скрывающие чары, и было впечатление, что деньги где-то рядом – пусть не в подвале, а под землей, в катакомбах…

– Толку-то мне теперь от твоих впечатлений. Если Ложа в течение года не вернет заем, я разорен, останется только Лярану с аукциона продать! Ты понимаешь, что мне есть, за что тебя убить?

– Понимаю, – ответил Хантре, чувствуя – мурашками вдоль хребта – что вот это уже не то чтобы совсем игра.

Все остальное – спектакль для Дирвена, который вполне мог оставить здесь подслушивающие артефакты, а последняя фраза – можно считать, предупреждение.

А Шнырь всё полз и полз, и никогда еще ему не было так трудно. Громадный клубок, невесть кем накрученный, застящий небеса, мертвой хваткой в него вцепился, потому что сам он мертвой хваткой держал ремешок фляжки, которую волок по земле, надрываясь от усилий. Еще чуть-чуть, а потом еще чуть-чуть, а потом еще и еще – и он доберется куда надо, хотя бы к вечеру… Лишь бы Кем дождался его и не помер.

В какой-то из моментов он почувствовал, что стало самую малость легче. Окаянный клубок поддался и как будто начал разматываться, тяжко и нехотя – виток за витком, виток за витком… Вот то-то же, Шнырь-из-сказки кого хочешь переупрямит! Воспрянув духом, он двинулся дальше.

На главной улице Рофа Дирвен с разгону врезался в группу людей, украшавших цветными ленточками фонарные столбы с мертвыми головами. Не нарочно: после неоднократного поимелова его мотыляло из стороны в сторону, только «Пятокрылы» и выручали – ноги сами несли его в нужном направлении. А эти придурки прямо на дороге оказались. Троих сшиб и сам упал, а случившиеся рядом сойгруны давай радостно верещать и перескакивать через кучу-малу туда-сюда.

– Сразу видно, консорт наш вернулся! – ядовито произнесла придворная дама Изельша, которая даже среди амуши считалась злой на язык особой. – Дирвен, мы так без тебя скучали!

Она остановилась у края заросшего тротуара, на ней была туника из розовой кисеи, с бубенцами на подоле, и на проколотом подбородке болтался золоченый бубенчик, а травяные волосы были заплетены в косицы, стоявшие торчком. Темный провал безгубого рта насмешливо кривился. Одну из тощих мосластых ног с длинными ступнями она поджала, словно цапля, и была как вылитая похожа на огородное пугало.

Увидев приближенную Лормы, люди подались назад, кланяясь смиренно и почтительно.

– Сплетите венки из цветов и наденьте на фонарные головы, – велела Изельша, оглядев их работу.

Дирвен поднялся и шатко побежал к дворцу, стараясь не налетать на столбы и на прохожих. Чуть не столкнулся с Шевтуном, тот осуждающе пошевелил баклажанным хоботком и пробулькал вслед что-то неодобрительное.

– Где тебя носит? – спросила Зунак, выскочив ему навстречу из бокового коридорчика.

– Я в разведку ходил!

– И чего разведал, что у тебя рожа такая счастливая?

– Ну… Информация обнадеживает… Завоюем мы эту Эгедру – раз плюнуть!

– Царица совсем плоха, – амуши понизила голос. – Если б она не была бессмертной, мы бы решили, что она при смерти. Уже троих с утра выпила, и ей не полегчало. Сходи к ней.

– Так ходил же утром.

– Еще сходи. Как бы она бал не отменила…

Ему не было дела ни до царицы-мумии с ее непонятными хворями, ни до амуши с их балом. Как лучше поступить: завалиться спать – или сначала отнести в пещеру артефакт, блокирующий Врата Хиалы, и после этого завалиться спать? Можно прямо там на тюфяке, только сперва надо будет связать гадов, чтоб они его сонного не удавили. Или еще несколько раз отыметь эту сволочь, и уже потом завалиться спать…

Зунак подтолкнула его к покоям царицы. Не удержавшись на ногах, он навалился на заскрипевшую дверь и рухнул на пол перед кроватью – словно рыцарь, от избытка чувств упавший на колени.

– Что с тобой? – встревожено спросила Лорма. – Ты тоже скверно себя чувствуешь? Может быть, нас обоих околдовали?

Она выглядела испуганной и измученной – ни дать ни взять сраженная недугом юная барышня. Тонкие белые пальцы нервно теребили атласную подушку. Над лужицей крови возле облезлой ножки туалетного столика гудели мухи.

– Я в разведке устал по самое не могу, – Дирвен кое-как поднялся, ухватившись за спинку кровати. – Но сейчас опять туда пойду… Очень надо для пользы дела… А у тебя эта болезнь еще не прошла?

– Нет, – она бессильно откинулась на груду смятых подушек. – Чувствую себя так, как будто из меня жилы выматывают, виток за витком, виток за витком… Хотелось бы думать, что это всего лишь происки эгедрийских вурванов или что-нибудь в этом роде, а не то, чего никогда не могло случиться. Ты был в Эгедре?

– Следил за ними издали, – уклончиво ответил Дирвен. – Ох, и устал… Я еще не закончил разведку, сейчас надо кое-что взять, чтоб эти гады даже не надеялись. Ладно, я пошел.

На выходе из комнаты его опять повело, он стукнулся лбом о косяк, хотя и не сильно.

– Всем героям герой, – проворчала позади Зунак.

– Он странно выглядит, но мне сейчас не до него, – умирающим голосом отозвалась царица.

У себя в комнате Дирвен сунул в карман артефакт, блокирующий Врата Хиалы – грубо выкованный ажурный медальон из серого сплава, размером с ладонь – потом завернул на кухню, потребовал жратвы и пива. Перед ним поставили миску рыбной похлебки и вареную кукурузу, а пиво, сказали, будет завтра утром.

Поев, чуть не уснул прямо на кухне, но тут его как подбросило: надо установить блокировку, чтоб эта сволочь не сбежала через Хиалу, а то никакого больше поимелова… И перепрятать деньги, это же его королевская казна, у Ложи на нее никаких прав.

Так и подмывало кому-нибудь рассказать о своем триумфе, хотя бы понурым слугам, которые на посыпанном мукой столе готовили угощение к балу: колобки с саранчой и фаршированные лягушачьими лапками запеченные сливы. Но этим ни слова, а то вдруг они Лорме донесут.

Вспомнилась книжка Баглена Сегройского, путешественника по мирам, писавшего о Земле начала двадцать первого века. В том мире была замечательная штука под названием «междусеть»: что-нибудь напишешь, и все-все прочитают, а можно еще и «выкладывать фотки» – так называются картинки вроде тех, которые делают в Бартоге с помощью диковинных светописных механизмов. Если б такая «междусеть» была в Сонхи, весь мир узнал бы о том, что Дирвен с Самой Главной Сволочью наконец-то за все поквитался.

Ползти все легче, да и фляжка полегчала, а клубок, разматываясь, становился все меньше и меньше. Уже ничего не мешает подняться на ноги. За травой видна раскидистая крона дерева, под которым сидит Кем. Шнырь оглянулся: позади блестит под ярким небом птичья речка. Все как было вначале. И никакого клубка, одна истончившаяся нитка от него осталась.

Шагнул вперед – нитка оборвалась, и как не бывало никакой жути. Тогда он припустил со всех ног, по дороге чуть не запнулся о круглый, как мячик, зеленовато-рыжий плод с толстой пупырчатой кожурой, величиной с большое яблоко. Такие плоды росли на дереве и валялись внизу, если они съедобные да сочные – может, и не надо было за водой бегать… Зато Кем живой.

– На, пей, – Шнырь протянул ему фляжку. – Потом расскажу, чего со мной было.

Кем выпил не все – сделал несколько жадных глотков и отдал ему, что осталось:

– Давай-ка тоже глотни, а то выглядишь так, как будто сутки полз по пустыне.

– Не, не по пустыне, а здесь. Ко мне опять прицепилось то самое колдовство, которое по дороге сюда мешало, это был клубок, и сейчас он, кажись, размотался, но я лучше по порядку расскажу…

– Лезь на дерево! – прошипел вдруг Кем. – Живо!

Он смотрел мимо Шныря. Тот оглянулся – и увидел стигов: костяных шестилапых ящеров, которые убивают хоть людей, хоть животных, хоть даже кого-нибудь из народца, кто помельче. Желудков у этих скелетов нет, насыщаются они жизненной энергией растерзанной жертвы. Эти недавно кого-то разорвали – зубастые белые морды измазаны свежей кровью, но все равно нападут, на то и стиги. У Кема боевые амулеты, но для драки он все еще плох…

– Ну чего вам от нас надо, вы же сытые! – в отчаянии крикнул Шнырь. – Лучше поиграйте, а нас не трогайте! Нате вам мячик!

Схватив валявшийся возле корней плод, он залихватски швырнул его:

– Ловите!..

Это могло бы отвлечь собак, и то не всяких, а стиги играют только со своими жертвами… Но два шестилапых скелета переглянулись пустыми глазницами и наперегонки ринулись за «мячиком».

– Феноменально… – выдохнул Кем, на лбу у него выступила испарина. – Как ты зачаровал их?

– Я не зачаровал, – Шнырь плюхнулся на землю, у него поджилки тряслись. – Я просто кинул, чтоб они побежали…

– Погоди, щас я защитный круг, пока они не вернулись!

Кем кое-как поднялся и обошел вокруг дерева, задействовав обережный амулет, потом снова уселся и привалился к стволу, тяжело дыша.

– Отдохнуть надо, но мне уже лучше. Я читал о стигах, они всегда нападают, если могут напасть, они так себя не ведут…

Костяные ящеры умчались, отнимая друг у дружки «мячик», и мелькали двумя белыми мошками среди зелени.

– Значит, нам попались сбесившиеся стиги, – решил гнупи. – Повезло… Дальше-то что будем делать?

– Пойдем на северо-запад. У меня есть амулет, определяющий стороны света, и бартогский компас. Как только встретим какого-нибудь мага, попросим его призвать Серебряного Лиса – у меня полные карманы, чем заплатить. С Дирвеном я не справлюсь, а Лис что-нибудь придумает, чтобы их выручить.

– А дай мне компас! – попросил Шнырь. – Ух ты, какой он здоровский, как в книжке на картинке…

– Ты поговорил с Нинодией?

Зинта полулежала, опираясь спиной о подушку, живот под одеялом вздымался холмом. Светлые волосы коротко подстрижены и заправлены за уши, взгляд внимательный, требовательный. На тумбочке у изголовья несколько книг на ларвезийском и на молонском, верхняя с закладкой – ее любимые дневники путешественников по мирам.

– Не успел, она уехала. Как выяснилось, не к родственникам, а в монастырь при храме Кадаха. Письмо прислала, вот, сама почитай.

Письмо принесли позавчера, но Суно посмотрел его только сегодня – спасибо, матушка Сименда напомнила. Нинодия писала, что живет при обители Кадаха, в столицу вернется нескоро и просит ее не искать, потому что она решила поменять свою жизнь. Неподалеку от монастыря есть лечебница Тавше, и если понадобится, ей окажут помощь. Она решила завязать с пьянством и победить свое пристрастие к воровству, чтобы Талинсе не было стыдно за свою беспутную мать. Зинте – поклон с великой благодарностью, Шеро – душевные поздравления с грядущим юбилеем. Это письмо она с оказией передала в Батриду, монастырь находится в другом месте.

На дешевом сером конверте марка с парусником и почтовый штемпель Батриды. Плясунья выдает желаемое за действительное: никто и не стал бы ее искать. Но если она наконец-то взялась за ум, это и впрямь хорошо.

– Видишь, с ней все в порядке. Искренне за нее рад.

– Лишь бы родила без осложнений, – озабоченно наморщив лоб, сказала Зинта. – Я запечатала ей чрево силой Тавше, но раз она в монастыре, и там рядом лечебница, они позовут кого-нибудь из жрецов Милосердной, чтобы снять печать. Как думаешь, у нее получится поменять свою жизнь?

– Я бы не был в этом уверен. В монастыре она может измениться под влиянием окружающей обстановки, но когда вернется в Аленду – никаких гарантий, что не станет прежней Нинодией. Поживем – увидим.

– А как насчет реформ, вы с Шеро собираетесь их проводить?

Он-то надеялся, что Зинта об этом забыла.

– Общественные реформы должны быть постепенными и не разрушительными для общества, люди еще не пришли в себя после смуты.

– Так они быстрее придут в себя, если у них жизнь по-хорошему наладится! Мне же много кого приходилось лечить, и я знаю, как живется рабочим с фабрик и мануфактур: там обычное дело, если они работают по двенадцать часов, а платят им мало, потому что хозяева жадничают. Вы с Шеро собираетесь навести порядок?

– Зинта, пойми, для этого пока не время.

– А когда будет время?

– Когда общество созреет для таких перемен.

– Ну, так оно у вас созреет и шмякнется с ветки на землю, как переспелая груша, и сами тогда будете локти грызть, что вовремя ничего поменять не захотели! – рассердилась Зинта.

В такие моменты Орвехт поневоле жалел о том, что он высокопоставленный маг из ближайшего окружения главы Ложи, а не прежний рядовой функционер, с которого взятки гладки. Остается лишь уповать, что после рождения ребенка ее интерес к неудобным политико-экономическим вопросам отодвинется на задний план.

Выручила его милосердница, которая принесла Зинте лекарства и бартогский градусник. Суно попрощался и отправился в Треуголье.

Хотелось прогуляться пешком, и он отпустил возницу на полпути. Тот час, когда пылевые облака цвета пепла и корицы, с темнеющими во чреве обломками, уже уползли с алендийского неба, а сумерки еще не наступили. Из распахнутых окон плывут запахи еды, кто-то изводит расстроенную виолончель. Впереди, над каналом, черным огрызком на розовом фоне виднеется Мост-с-Беседкой, который во время смуты стал Мостом-без-Беседки.

Отголоски манящих чар и поисковых заклятий – похоже, где-то поблизости работают экзорцисты, и похоже, они пока не преуспели. В Треуголье можно не спешить, все равно «невод» еще не готов. Суно повернул в боковой проулок, скользкий от недавно выплеснутых помоев. За этакое безобразие полагается штраф, но нарушители пользуются тем, что властям пока не до того.

Коллег было пятеро, обычный состав для рабочей группы экзорцистов. Он знал Сугервехта – опытного, хотя и не наделенного большой силой профессионала из тех, кто блестяще справлялся, пока можно было черпать из Накопителей, и Джелодию, тоже весьма сведущую по этой части. Двое серьезных юношей и девица с решительным взглядом и легкомысленными кудряшками – видимо, недавние выпускники Академии. С ними была женщина в домашнем платье, с заплаканным лицом: пострадавшая или, скорее, мать либо родственница жертвы.

– Требуется помощь, коллеги? – осведомился Орвехт.

Ему обрадовались: он ведь из тех, у кого хватает собственных ресурсов для работы в одиночку – серьезное подкрепление.

– Что случилось?

– Дочку мою увела тухурва, – охрипшим от слез голосом сказала женщина.

– Давно?

– Утром…

Многовато прошло времени, чтобы на что-то надеяться. По всей вероятности, уже сварили и съели, и найдут они разве что остатки пиршества. Коллеги это прекрасно понимали, но их цель сейчас – выловить тухурву с шайкой гнупи, во избежание дальнейших инцидентов. Хотя окаянная нечисть наверняка уже сбежала, почуяв присутствие экзорцистов.

Как выяснилось, семилетняя Динелия играла в принцессу и отказалась мыть за собой посуду после завтрака, а мать в наказание оставила ее без сладкого. Обиженная девочка ушла гулять, к обеду не вернулась. Когда ее начали искать, дети с соседней улицы рассказали, что девочка в короне сидела на тротуаре и как будто вытряхивала из туфель камешки, а рядом с ней стояла маленькая сгорбленная старушка. У Динелии и впрямь была самодельная картонная корона, «как у настоящей принцессы». Смекнув, что не камешки она вытряхивала, а переобувалась по наущению тухурвы – левую туфлю на правую ногу, правую на левую – женщина побежала в полицейский участок, дежурный амулетчик передал мыслевесть, и Ложа прислала группу экзорцистов. Спустя пять с половиной часов после инцидента: драгоценное время упущено.

Коллеги взяли след, потом его потеряли, но потом Джелодия опять взяла след: она известная любительница кошек и сумела позаимствовать у них кое-какие приемы, полезные в этом деле. На улице Трюфелей на задворках разгромленной во время смуты бакалейной лавки нашли криво склеенную картонную корону, раскрашенную желтым карандашом, мать Динелии ее опознала.

До чего же с детьми все непросто, вздохнул про себя Орвехт, плетя поисковое заклинание, и нам с Зинтой еще предстоит через это пройти, да пошлют нам боги ребенка с головой на плечах…

– Идемте, коллеги. А вас я попрошу держаться позади, ради вашей безопасности, – обратился он к несчастной женщине.

Та кивнула, глядя на него с вымученной надеждой. Хотя попросил он ее об этом, чтоб не вырвалась вперед и не увидела первой то, что осталось от ее дочери.

Быстрым шагом направились к каналу. Заклинание не только нацелено на обладательницу картонной короны – оно вдобавок определяет пригодный для человека путь. Видавший виды парапет, старые скамейки. Вниз ведут истертые ступени. На каменной площадке уснувшими рыбинами лежат две лодки, справа жерло ливневого стока.

– Сдается мне, коллеги, нам туда. Вы, сударыня, подождите здесь.

До стока можно было добраться по карнизу шириной в локоть, хватаясь за вбитые в стенку ржавые кольца. Суно первым ступил, пригнувшись, под низкую арку. Человеку в полный рост не выпрямиться, зато гнупи и тухурвам раздолье.

Они двинулись гуськом при свете плывущих впереди шариков-светляков. Где-то на нижних уровнях журчала вода, под подошвами хрустел влажный мусор, и доносились из темноты еще какие-то звуки – словно жалобно скулит щенок. Собачонка свалилась в канализационный колодец? Или там кто-то из народца, кого можно будет допросить?

Посланный вперед магический шарик высветил скорчившуюся поперек туннеля фигурку, вроде бы человеческую.

Девочка лет семи-восьми. Зареванная, в грязном платье, испачканные руки в ссадинах. Не морок, самый обыкновенный человеческий ребенок. Поисковое заклятье привело к цели.

– Как тебя зовут?

– Д-динелия… – она захлебнулась рыданиями.

– Не реви. Мы маги Ложи, пришли забрать тебя отсюда. Мама тебя ждет. Как ты сюда попала?

– Тухурва… Она заставила меня мыть котел… Сказала, если вымою плохо, меня сварят и съедят… Я больше не буду-у-у… Она сказала, у меня в туфлях камешки, вытряхни, а это она наколдовала мне камешки, а когда я переобувалась, она сказала, я перепутала туфли, а я не перепутала, а из-за нее показалось, что перепутала… Она была как добрая бабушка, спросила, почему я плачу, и позвала к себе домой есть конфеты… А гнупи меня дразнили и дохлую мышь в котел кинули…

– Ясно, пойдем-ка отсюда. Давай, пролазь мимо меня – и вперед. Коллеги, поворачиваем обратно!

Хотя «ясно» – это громко сказано. Ничего не ясно. Так не бывает. Или, выражаясь бюрократическим языком, подобных прецедентов не зафиксировано. Тухурвы и гнупи съедают уведенных детей – не то чтобы Условие принуждало их так поступать, но никогда еще они не вели себя иначе. Чтоб эти зловредные твари заставили похищенного ребенка всего лишь вымыть котел, а потом отпустили, не причинив вреда – это уже, коллеги, какая-то слегка другая реальность…

Обстоятельно расспросив Динелию, ее отдали матери, которая посулила на ночь выставить за порог угощение для «добрых соседей», а завтра вместе с дочкой сходить в храм и сделать подношение Кадаху-Радетелю. После этого маги всем составом отправились в ближайшую чайную. Главный вопрос: это единичный случай или тенденция? Или тут вмешалась некая третья сторона, о чем Динелия не знала?

Срок дежурства группы Сугервехта закончился, и они засиделись допоздна, соревнуясь в гипотезах. Потом за Джелодией приехал капитан Трайгевальд: у этих двоих отношения все-таки наладились, хотя вначале волшебница не могла простить капитану, что он держал ее взаперти во время смуты, чтобы спрятать от погромщиков. Как выяснилось, первая кошатница Ложи сменила гнев на милость после того, как он вызволил и забрал к себе домой замурованного в подвале котенка.

Остаток вечера экзорцистам испортила мыслевесть от Аджимонга, который потребовал, чтобы все они явились на генеральную репетицию перед завтрашним торжеством. Сугервехт заявил, что намерен этой ночью выспаться, хоть луна упади на землю, достопочтеннейший коллега Крелдон его поймет и простит, а молодежи отвертеться не удалось. Суно коротко ответил распорядителю праздника, что у него задание, и поехал в Треуголье.

После обеда Дирвена все-таки сморило. Если прямо сейчас двинуть обратно, он, чего доброго, уснет прямо на бегу. Тогда он поднялся к себе и растянулся на кровати, не раздеваясь.

Проснулся оттого, что в лицо били через западное окно косые солнечные лучи. Искупался в бочке на заднем дворе, потом отправился собирать по всему Рофу кошели и мешочки. Объяснял, что собирается побывать в Эгедре под видом бродячего торговца, и значит, ему надо иметь при себе какой-никакой товар. Люди отдавали свое безропотно, джубы предлагали сыграть партию-другую в обмен на то, что ему нужно. К амуши не обращался – связываться с этими пугалами себе дороже, зато рофские вурваны сами принесли, у кого что нашлось: они были не прочь перебраться в Эгедру, но тамошние их к себе не пускали. Захватив на кухне еды, Дирвен с туго набитой котомкой за спиной отправился в путь.

В Рофе шли последние приготовления к балу, на всех мумифицированных головах, смотревших на город с фонарных столбов, красовались венки. На заросших травой крышах сидели флирии, их сюда ближе к вечеру много слетелось. Они вели себя беспокойно, то одна, то другая вспархивала, иные кружили парами. Когда взойдет полная луна, они помчатся в ночном небе безумным хороводом, роняя с крыльев разноцветную мерцающую пыльцу, но пока их час еще не настал.

По дороге до пещеры Дирвен вконец извелся: а вдруг там уже никого… Но пленники были на месте. Рыжий до сих пор не перекинулся, хотя недолго ему осталось, денек-другой – и готов. А Эдмар в наглую устроился на его, Дирвена, тюфяке, чего и ждать от такой сволочи!

– Пошел отсюда! Или нет, не пошел… Я тебя сейчас прямо тут поимею, сам напросился!

Пожрать ему Дирвен дал, а потом велел раскладывать золото по мешочкам. Эдмар отрабатывал еду с кислой миной: небось, снова думал о том, что теперь он разорен, и придется ему Лярану с молотка продавать. Рыжий работать не стал и к еде не притронулся, ну и ладно, поскорей бы от него избавиться. Набитые монетами мешочки Дирвен уносил в яму, которую выкопал с помощью амулетов в укромном месте посреди кустарника, в двух шабах от пещеры. Даже если Ложа найдет способ добраться до его денег, все равно он кое-что перепрятал! Работа шла медленно, он то и дело отвлекался – честное слово, не потому, что он из тех придурков, которые падки до всякой мерзопакости, а потому, что Наипервейшая Сволочь заслуживает возмездия.

На ночь он обоих мерзавцев связал и уснул на тюфяке, активировав на всякий случай охранные амулеты, а утром поскорее выбрался на свежий воздух – в пещере после вчерашнего стоял крепкий запах пота, как будто он пустил туда на ночлег роту солдат. Потом вернулся обратно, разрезал веревки, чтоб Эта Сволочь за время его отсутствия не отдала концы, и отправился в Роф.

В этот раз его мотыляло сильнее, чем вчера, зато он был доволен: сполна отомстил, и еще отомстит! Эх, была бы в Сонхи «междусеть», как в той книжке Баглена Сегройского… Пиво уже дозрело, и за завтраком он опрокинул сразу три кружки, а потом, используя «Крик альбатроса» связался с Куду и Монфу. В Аленде ничего интересного, король Руверет дает званый ужин по случаю дня рождения Верховного Мага… Дирвен презрительно фыркнул: ага, как же, «король»! Соглядатаи завели старую песню о том, что оставаться в Аленде им опасно, но он велел продолжать наблюдение и оборвал связь.

Перелил пиво во фляжки, упаковал в котомку. Теперь будет еще забористей, чем до сих пор.

В зале его поджидала Лорма. Бал она пропустила, но со своим недугом справилась. Изношенное лицо зрелой дамы: с утра пораньше кого-то оприходовала, однако заемная красота уже на исходе. Волосы убраны в роскошную прическу с длинными костяными шпильками.

– Дирвен, ты не почувствовал ничего необычного? Они вчера ночью никого не съели!

– Кто не съел?

– Мои придворные. Всю ночь отплясывали до упаду, людей тоже заставляли танцевать и отгадывать загадки, но они никого не съели. Такого еще не бывало. Я боюсь, случилось что-то скверное, произошли роковые перемены, но этого не могло быть, не могло… – царица стиснула кулаки, взгляд у нее был почти затравленный.

Ну и к лучшему, что не съели, подумал Дирвен, однако вслух не сказал, а то начнется объяснялово, и битый час от нее не отвяжешься.

– Куда это ты собрался с пивом?

– В разведку. Это для подкупа местного населения, – вывернулся консорт. – Для вербовки наших сторонников среди людей, которые живут в Эгедре. Поимеем мы эту Эгедру!

– Ты выглядишь утомленным, – задумчиво отметила Лорма.

– Так я после бессонной ночи в засаде. Мне пора.

Он вышел на пустынную в этот час улицу, усыпанную растоптанными увядающими цветами, и тут его осенило: пусть в Сонхи нет никакой «внутрисети» – зато у него есть «Крик альбатроса»!

Верховный Маг, достойный Шеро,

Всегда служил всем нам примером,

Скромнее мага не сыскать -

Об этом каждый должен знать!

Хор грянул, когда гости во главе с именинником поднимались по лестнице. Высокопоставленные маги, исполнившие славословие, прятались за колоннами и за драпировками – по тайной команде Аджимонга все как один выскочили и затянули песню. Надо признать, получилось у них недурно, уши заткнуть не хотелось, не напрасно распорядитель мучил их репетициями.

– Тронут, коллеги, – ошарашено пробурчал Крелдон – и добавил тихонько, обращаясь к Суно Орвехту и Марченде Фимонг, шагавшим справа и слева: – Надеюсь, этим они ограничатся.

– Зря надеешься, – сочувственно отозвалась Марченда. – У них еще кой-чего припасено. Не беда, выслушаем, что споют, а потом всех лишних выгоним, запрем двери и душевно посидим старой боевой командой.

Столы были накрыты в зале на верхнем этаже. Четыре лестничных пролета с площадками, отделанный мрамором коридор и еще два лестничных пролета украшены цветами и гирляндами, нашлось место и для флажков с пятьюдесятью афоризмами Верховного Мага. Парадные ковровые дорожки с вызолоченной каймой, по стенам развешаны шелковые полотнища с каллиграфически выведенными пожеланиями несокрушимого здравия и долгих лет на благо Ларвезы. Шеро сохранял невозмутимо-благожелательный вид, однако же испустил вздох облегчения, когда наконец добрались до зала.

Званых гостей около трех десятков – проверенные старые товарищи Крелдона. Их общество украшали своим присутствием две юных барышни, тоже с немалыми заслугами перед Верховным Магом и Ложей: Хеледика, по случаю торжества сменившая штаны и тунику на платье из дымчато-золотистого китонского шелка, и Флаченда, весьма миловидная в нарядном вишнево-розовом туалете.

Аджимонг суетился, норовя рассадить всех согласно своему плану. По краям осталось несколько свободных мест – не потому, что кто-то из приглашенных не явился, а потому что чем боги не шутят: вдруг глава Ложи оценит проделанную им работу и все же позовет его за стол, а то и на кого-нибудь из его помощников распространит сию милость? Чтобы не пришлось бегать за стульями и столовыми приборами.

– Связь-то зачем перекрыли? – проворчал Шеро, когда они с Орвехтом устроились во главе стола. – Ты в курсе, кто додумался?

– Грено кое-что сболтнул, не исключена выходка недоброжелателей с целью испортить праздник, вот Аджимонг и принял меры. Помещение заблокировано артефактами, все мыслевести поступают к секретарям, которые находятся в коридоре за дверью. Сибрехт лично курирует защиту.

– Деятели… – хмыкнул Крелдон. – А это что еще затевается?

– Сейчас будут произнесены поздравительные речи, от всего сердца, преисполненные величайшей благодарности к светочу мудрого руководства, коим является для нас Верховный Маг! – провозгласил сияющий, как золотая монета на солнце, Аджимонг. – А потом – один за другим два сюрприза!

Светоч мудрого руководства стоически вздохнул: положение обязывает.

Хвала богам, Марченде удалось-таки их образумить, поздравительные речи были краткими.

– Прошу всеобщего внимания, наш первый маленький сюрприз! – гордо, словно спускал на воду корабль, объявил маг-распорядитель.

Двое коллег в сверкающих роскошным шитьем парадных мантиях внесли на золотом подносе и водрузили на стол торт.

– Это по вашему любимому рецепту, достопочтеннейший коллега Крелдон, над ним потрудились лучшие повара Аленды, и все мы надеемся, что тортик доставит вам много радости в этот знаменательный день!

– Ну, вот это уже дело, – заметил Шеро с одобрением, враз оттаяв – о тортике он давно мечтал, стойко соблюдая диету. – Благодарю, коллеги! Пожалуй, прямо сейчас отведаю, а после отдадим должное обеду.

Аджимонг подскочил, как вышколенный стюард, и поставил торт перед Крелдоном, не забыв прокомментировать:

– Извольте обратить внимание, две кремовых розочки справа и слева символизируют единство Ложи и государства, а это – шоколадная фигура мага с божественным пралине внутри, символ того, что у нашего руководства все под контролем… Откушайте!

После чего отступил на шаг и объявил:

– А теперь настала очередь второго сюрприза!

Для Суно не было секретом, что произойдет дальше: заполнившие коридор и лестницу коллеги, а также выстроившиеся на улице перед резиденцией рядовые маги, студенты Академии и ученики школы амулетчиков затянут хором поздравительный гимн. Там всего-то с дюжину куплетов, можно вытерпеть, только бы не слишком фальшивили.

– Итак, наш большой сюрприз для достопочтеннейшего именинника!

«Слушайте все, придурки, я все-таки поимел эту сволочь!»

Рука Шеро, потянувшаяся с вилкой к тортику, на полпути замерла.

«Только не думайте, что я из таких, я бы давил всякую мерзопакость, я только проучить его хотел! Во, слушайте, какое это было годное поимелово!»

– Это и есть ваш большой сюрприз, коллега Аджимонг?! – повернулся к распорядителю Харвет, блеснув бартогским окуляром, заменявшим потерянный во время смуты глаз. – Смело, что уж тут скажешь…

– Нет, нет, это регламентом не предусмотрено… – потеряно вымолвил Аджимонг. – Это что-то немыслимое… Коллеги, почему в зал поступают посторонние мыслевести? – он начальственно повысил голос. – Примите меры! Мы же установили блокировку, почему она у вас не работает?!

– Потому что у него «Крик альбатроса!» – сердито пояснил достопочтенный Сибрехт. – И это Дирвен! Я вас предупреждал, что против «Крика альбатроса» и «Морской трубы» данная блокировка не поможет.

– Убрать блокировку, – распорядился Крелдон. – Мне нужна связь.

– Сейчас будет сделано, – бывший архимаг захромал в коридор, на ходу отдавая распоряжения помощникам.

Дирвен между тем взахлеб рассказывал о своих взаимоотношениях с «этой сволочью», не упуская ни одной пикантной подробности.

– Сдается мне, у нашего кредитора неприятности, – усмехнулся один из коллег.

– Это у нас неприятности, – тяжело взглянул на него Крелдон. – Скоро будут, если пространственники не подсуетятся. Суно, поговори с поганцем, уточни местоположение.

Орвехт кивнул. Где находится другой конец канала, до сих пор не удалось выяснить.

«Дирвен, ты там, видимо, неплохо проводишь время, но местные власти могут привлечь тебя к ответственности – как минимум за нарушение общественного порядка».

«Ха, я в Исшоде, я сам тут местная власть! Слушайте дальше, я и не думал раньше, что…»

– Исшода, – произнес вслух Суно. – Не лучшее место спрятать деньги, если Мулмонг собирался сбежать от Лормы. Хотя у него выбора не было: воспользоваться магией он в Аленде не мог, и это, видимо, был единственный способ переправить украденное подальше от столицы.

– И Лорма вряд ли собиралась в Исшоду, пока не припекло, – отозвался Шеро. – А Чавдо, вероятно, планировал в дальнейшем перебросить оттуда деньги к себе в кладовку. Коллеги обещают закончить с «неводом» к вечеру, и тогда не мешкая поднимем все, что есть. Это угробище уймется или нет?

– Боюсь, нескоро уймется.

– Сколько, оказывается, в жизни такого, о чем я раньше понятия не имела, – хмыкнула Марченда. – Вот так узнаешь что-нибудь новое на старости лет, и голова идет кругом…

– Я тоже раньше об этом понятия не имел! – горячо заверил коллега Реквехт – с таким напором, точно опасался, что у окружающих может сложиться другое мнение.

«Дирвен, мы уже составили представление о том, как ты проводишь время в Исшоде, – попытался урезонить поганца Суно. – Можешь не продолжать».

«Я еще не все рассказал! А потом…»

– Достопочтенные коллеги, предлагаю вам послушать поздравительный гимн, который мы подготовили в честь нашего достопочтеннейшего именинника! – прочистив горло, объявил с бледной улыбкой Аджимонг. – Это, собственно говоря, и есть наш второй сюрприз, то есть, большой сюрприз, если первым сюрпризом считать тортик… Ох, запутался… Отвлекитесь от этих непристойностей, и мы споем! А вы, достопочтеннейший коллега Крелдон, кушайте тортик, вы его даже не попробовали, что же вы…

– Диету соблюдаю, – угрюмо ответил Верховный Маг. – Экая гадость, это похуже трех нескромных сестричек и веселого парикмахера из Мехины… Теперь долго кусок в горло не полезет, а послезавтра торт будет уже не тот. Флаченда, Хеледика, угощайтесь!

Флаченда, слушавшая откровения Дирвена с удивленным и заинтересованным выражением на лице, радостно всплеснула руками. Невозмутимая, как вырезанная из песчаника статуэтка, Хеледика воспитанно поблагодарила. После этого они поделили кулинарный шедевр, располовинив шоколадную фигуру мага, и деликатно устроились с тарелками в сторонке, за столиком для игры в сандалу. Аджимонг посмотрел на них долгим печальным взглядом, сокрушенно покачал головой, но ничего не сказал.

– Суно, езжай-ка в Треуголье, – распорядился Шеро. – Какое уж тут веселье… И приступайте, чем скорее, тем лучше. Еды с собой возьми, ежели у тебя аппетит не отшибло.

Заворачивая в салфетки нарезанный ломтиками сыр и балык, Суно услышал возглас Реквехта:

– Коллеги, сколько мы еще будем слушать про «годную задницу», прошу прощения за дословную цитату?! Предлагаю обсудить вопрос о неотложных мероприятиях по нравственному воспитанию наших молодых магов и амулетчиков, в целях недопущения в дальнейшем такого… такого… Даже слова-то для сего безобразия не подберу!

– Воистину золотое предложение, коллега Реквехт! – с энтузиазмом подхватил Аджимонг. – Я готов в течение восьмицы составить план мероприятий и заняться организационной частью, а также курированием этого полезнейшего направления нашей работы! И мы сегодня все-таки споем, как собирались – это будет наша нравственная победа и достойный ответ на отвратительную диверсию, это сплотит и воодушевит нас!

Когда Суно выбрался на соседнюю улицу и сел в коляску, хор в несколько сотен луженых глоток затянул славословие Верховному Магу.

Стоит потерять сознание – в два счета перекинешься. Он это понимал, поэтому удерживался возле кромки: забытье словно темное дремотное море, шагни туда – и оно поглотит тебя с головой. Временами накатывают волны прибоя, но всегда можно отступить подальше. Пока еще можно.

Двигаться в физическом теле не было сил, и на магию не было сил, все без остатка вытягивал ошейник. Иногда – в те промежутки, когда Дирвена в пещере не было – Тейзург приподнимал ему голову и поил водой из глиняной кружки с надбитыми краями.

– Почему… не… не убил… – с трудом ворочая языком, произнес Хантре.

Давно ведь мог это сделать: он владеет изощренной техникой боя, позволяющей вывести противника из игры всего лишь нажатием на одну из особых точек. Правильное прикосновение – и мерзавец парализован, а после добить ударом в висок или придушить. Сколько угодно было подходящих моментов, при близком физическом контакте…

– Все бы тебе убивать, – ухмыльнулся собеседник. – И что потом? Напряги свои кошачьи мозги, мы тут замурованы. Врата Хиалы открыть не сможем – блокирующий артефакт установлен снаружи, до него не добраться. Артефакты, которые тянут из нас силу, тоже находятся снаружи, он все предусмотрел. Я не уверен, что в таком состоянии, как сейчас, смогу воспользоваться «Прыжком хамелеона» без риска застрять в скале. При этом еды и воды у нас будет в обрез – остатки того, что он в очередной раз принесет. Так называемый Властелин Сонхи обыграл меня, и я перед ним бессилен…

Эдмар говорил угнетенным голосом, а радужка его многозначительно сощуренных глаз сияла расплавленным золотом, в придачу к ухмылке. Напрашивался вывод, что не так уж он бессилен, и «Властелин Сонхи» предусмотрел не все – что-то важное упустил.

Будь Хантре на его месте, Дирвен уже был бы покойником… И они были бы замурованы в скале вместе с разлагающимся трупом? То-то Эдмар не спешит снять с него ошейник. Не может, потому что в пещере нет подходящего инструмента – или не хочет, опасаясь, что напарник, сорвавшись, разрушит его непонятные планы?

Во всяком случае, силы у Тейзурга прибывало, как будто он нашел источник, из которого тянул по мере возможностей. Часть этой силы забирали у него аккумулирующие артефакты, но на все без остатка их мощности не хватало, и кое-что оставалось в его распоряжении.

А Кем и Шнырь все-таки спаслись: благодаря иномирскому гриму Дирвен не узнал Кемурта и позволил ему уйти – хотя бы один повод для радости.

Плохо, что избавиться от денег до сих пор не удалось. Он чувствовал, что где-то в отдалении плетется магическая паутина, и как только она будет готова – Ложа вернет свое, тогда в Сирафе, который так и останется ларвезийской колонией, еще долго ничего не изменится…

Темная волна в ползучих стеклянистых переливах, с привкусом тоски и поражения, плеснула совсем близко, словно приглашая. Он на шаг отступил. Забытье – не выход.

– Дирвен подтвердил свою репутацию угробища – и угробил, как он наивно полагает, мою репутацию, – Тейзург склонился над ним, искривив в усмешке распухшие потрескавшиеся губы. – Ты это слышал?

– Что слышал?

– А, ты ведь сейчас не воспринимаешь мыслевести… Многое потерял!

Дирвен с полчаса рассказывал о том, как поимел Эту Сволочь, во всех подробностях, прерываясь лишь затем, чтобы хлебнуть пива. Теперь весь мир знает, что он гаду Эдмару отомстил, не остался в долгу, с ним шутки плохи! Придурки из Ложи, бывшие кураторы, под конец начали его стыдить, а чего ему стыдиться – это же он поимел, а не его поимели.

Допив остатки пива, полез на скалу – собрать амулеты, которые заряжались от артефактов-поглотителей, вытягивающих силу у запертых в пещере магов, и положить на их место те, что принес взамен. Они были спрятаны в укромных местах в гуще ползучего кустарника и от народца защищены оберегами, ни одна местная паскуда близко не подберется. А человеку сюда не залезть без «Кошколаза», и то надо быть нехилым амулетчиком, чтобы «Кошколазом» воспользоваться, иначе запросто шею свернешь. Других амулетчиков поблизости нет, Джамо со своим мешком уже далеко ушлепал. Ну и пусть себе идет, хотя, раз сокровища оказались не кладом народца, а похищенными капиталами Королевского банка, можно было с ним не делиться.

Надо еще и «Пятокрылы» зарядить – они изношенные, с запасом на год или чуть больше, но с подзарядкой лет пять прослужат. Только для этого придется их здесь надолго оставить… Хотя заряжать амулеты можно в несколько приемов, и если, приходя сюда, класть их возле одной из тускло-золотых пирамидок размером с кулак, а потом забирать, получится в самый раз.

Додумавшись до этого решения, Дирвен уселся на опутанный лианами выступ и начал расшнуровывать ботинок, чтобы вытащить оттуда истертый кожаный кругляш. Тут-то его и накрыло.

Похоже то ли на подземный толчок, то ли на порыв ураганного ветра, хотя не было ни ветра, ни признаков землетрясения. Его натурально тряхануло от импульсов амулетов, и он в панике ухватился за скалу, успев отдать «Кошколазу» команду на удержание.

Хмель мигом выветрился. Первым делом он подумал на гада Эдмара, но эта поиметая сволочь сейчас в пещере, и все артефакты работают как надо… И это точно не Ложа. И не чары народца. И вообще ничего вокруг не происходит. Погода безветренная, нагревшийся за день скальный хребет неподвижен, листва кустарника шевелится только там, где ее тревожат насекомые или мелкие птички, которые, кстати, ведут себя спокойно – а его так и прошивает исходящими от взбесившихся амулетов импульсами. Как будто он на берегу моря, и от горизонта надвигается волна Ниато высотой с дом, хотя до моря отсюда, как до луны.

Это случилось, когда Орвехт, отдав порцию силы на «невод», который, по заверениям коллег-пространственников, вот-вот будет готов, собрался перекусить балыком с праздничного стола. Как будто налетел ветер и разом задребезжали все оконные стекла. Хотя ветра не было, и стекла в оккупированном Ложей заброшенном доме не дребезжали. Работа остановилась, все прислушивались к своим ощущением, обмениваясь недоуменными взглядами.

– Врата Перехода, – сказала наконец Бригинса Тайчемонг, принадлежавшая к числу старейших пространственников – суховатая и прямая, с аккуратными белесыми буклями, гроза студентов Магической Академии.

– Кто-то пытается их открыть? – спросил молодой коллега из тех, кого мобилизовали в Треуголье на отдачу силы для «невода».

– Скорее уж кто-то пытается их выломать, – хмыкнула пожилая волшебница. – По моим впечатлениям, какая-то сущность хочет войти, но для нашего мира это нежеланный гость, для которого Врата закрыты.

Это продолжалось с четверть часа, охватившее магов напряжение не отпускало, и невидимые «стекла» дребезжали все сильнее, а потом – ощущение багрово-золотой вспышки, и все прекратилось.

– Страж Мира запечатал Врата для этой сущности, – произнес один из пространственников. – Хвала богам… За работу, коллеги, пока Дирвен с нашими деньгами ничего не учудил!

Налетевший ветер заставил отступить темное море забытья: только что Хантре стоял у кромки прибоя – а теперь оно отхлынуло. И… И вовсе он не Хантре, был им когда-то давно, а в этом рождении у него другое имя. Не разобрать какое, хотя кто-то настойчиво зовет его по имени, так настойчиво, что вся текущая реальность ходит ходуном.

– Ты это чувствуешь? – спросил склонившийся над ним Тейзург.

– Да…

– Какая-то взбесившаяся стихия ломится в Сонхи, а ее не пускают, веселье в разгаре. Жаль, нам это ничем не поможет.

– Это не стихия, – он снова мог говорить связно, хотя и с трудом. – Это друг. Это пришли за мной, они нашли меня… Но сначала Сираф.

– Какой еще друг, что ты несешь?

Эдмар смотрел с тревогой, и даже в полумраке, несмотря на разукрасившие удлиненное треугольное лицо синяки, было видно, что он побледнел.

– Это какое-то стихийное бедствие, и я надеюсь, что Страж вмешается в ситуацию. Мне сдается, у тебя ум за разум заходит…

Вскоре это прекратилось: Страж Мира выполнил свою работу – своей кровью и своей волей запечатал Врата Перехода от незваного гостя. Вначале Хантре охватило чувство потери, но потом он понял, что это ложное чувство – в Сонхи он дома, и он Хантре Кайдо, а не кто-нибудь еще. Только почему кажется, что опять ускользнуло меж пальцев что-то важное?..

– М-да, восхитительный сегодня денек, – с облегчением, как ему показалось, заметил сидевший рядом Тейзург.

А море забытья снова рядом: один шаг – и канешь в туманную глубину.

Когда Дирвен спустился со склона, его сморило, как будто с утра до обеда мешки таскал. Задремал прямо в кустарнике, активировав обереги, а проснулся от трезвона сторожевых амулетов: опять кто-то лезет в сокровищницу! Снаружи никого. Тогда, значит, Эдмар исподтишка затеял какую-то пакость?..

Ворвавшись в пещеру, Дирвен тут же шарахнулся к стенке и ошеломленно уставился на тускло отблескивающий в потемках металлический занавес, повисший в воздухе.

– Ты что, гад, делаешь?!

– Это не я, – донесся из-за звенящего занавеса полный торжества голос Эдмара. – Это, видишь ли, Ложа собирается изъять отсюда свое добро! Ты поимел меня, о чем теперь знает каждый чворк в Сонхи, зато маги Ложи поимели тебя!

– Нет! – крикнул Дирвен. – Никто меня не поимеет, слышите, гады?! Это моя королевская казна, и никто ее не получит!

Что нужно сделать, чтоб этим гадам ничего не досталось, первый в Сонхи амулетчик сообразил быстро. Уж соображал-то он всегда быстро, что бы там про него ни болтали… Добрался вдоль стеночки до своей котомки, вытащил «Раковину дарителя», положил на пол под скальным уступом и послал мысленную команду: «Все золотые и серебряные монеты, все ценные бумаги, золотые и серебряные слитки, драгоценные камни и ювелирные украшения, сколько их есть в этой пещере, кроме амулетов, отдаю в дар Хозяину Океана, Госпоже Пучины Таннут и Госпоже Бурь Ниато!»

Вначале показалось, что он проваливается в разверзшуюся яму, но в следующее мгновение понял: это монеты пришли в движение и хлынули вверх, к подразумеваемой горловине каменного мешка. Теперь он лежал не на денежной подстилке, а на твердой неровной поверхности, в глазах рябило от мельтешения и блеска. Потом его вздернули на ноги и притиснули к стене.

– Ты же убить меня хотел…

Голоса не было, да Эдмар его бы и не услышал – такой звон и грохот стоял в пещере. Видимо, прочитал по губам, и он тоже прочитал ответ по губам:

– Не здесь и не так. Смотри, какая красота!

Сверкающая масса металла от пола до потолка кружилась медленным вихрем, словно сброшенная драконья чешуя, среди переливов золота и серебра вспыхивали рубиновые, изумрудные, сапфировые искры. И кружилась она не просто так, а как будто не могла выбрать, куда ей устремиться – вверх или вниз.

Хантре тоже заворожило это зрелище, и он смотрел, как оцепеневший, понимая, что если эта красота увеличит амплитуду вращения – их с Эдмаром перемелет в кровавый фарш.

Это напоминало перетягивание каната – чья возьмет, и в конце концов повелитель амулетов пересилил магов Ложи: сперва денежная зыбучка с оглушительным звяканьем моталась туда-сюда, а потом как миленькая потекла к «Раковине дарителя». Маги совсем чуток отхватили.

Злорадно ухмыльнувшись, Дирвен отправил своему бывшему начальству еще одну мыслевесть: «Нате вам дохлого чворка на блюде и чуток на карманные расходы! Моя королевская казна теперь лежит на дне морском и никому не достанется!»

Ему зачтется этот щедрый дар, если когда-нибудь придется уповать на милость Хозяина Океана и его лихих дочек. Жалко, что пива не осталось, после такого в самый раз бы глотнуть.

В пещере стало заметно просторней и вдобавок темнее – полированную поверхность сиянских зеркал исцарапало болтавшимися в воздухе монетами. Пол усыпан обрывками кожаных мешочков, обломками деревянных шкатулок с металлическими замочками и уголками, распластанными картонными папками, футлярами из-под ювелирных изделий, мятыми бумажками с печатями. Топча весь этот банковский мусор, Дирвен направился к своим врагам, стоявшим у противоположной стены.

– Видели, гады?! Я и без королевских амулетов что угодно могу!

Хантре повернул к Наипервейшей Сволочи перемазанное засохшей кровью лицо и что-то негромко произнес. «Жираф твой»? Вроде бы да…

– Ах ты, паскуда рыжая, это кто здесь жираф?!

Эдмар шагнул вперед. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки из куска изодранной одежды, но этот гад ничуть не стеснялся своей наготы – держался так, как будто разряжен в пух и прах. И вдобавок улыбался: делает вид, будто ему нипочем, что Ложа осталась без денег и не сможет вернуть Ляране долг.

– Ты разорен, понял?

Продолжая улыбаться, словно ему по этому поводу весело, Эдмар развел руками в жесте «ну что я могу на это сказать».

Оттолкнув его с дороги – пусть рискнет что-нибудь сделать, нарвется на удар защитных амулетов – Дирвен приготовился врезать рыжему, и тут увидел, что рыжего больше нет. Вместо него есть крупный поджарый кот с кисточками на ушах, в полумраке светится пара звериных глаз. Наконец-то перекинулся! Хотел дать ему пинка, но кот увернулся: «Ошейник перевертыша» вытягивает у мага силу лишь до тех пор, пока тот не примет облик.

– Ха, да ты теперь всего лишь мелкая кошатина, что ты можешь против человека! Вот я тебя сейчас… А… А-а-а, сволочь!..

Спасенных денег набралось три с половиной сундука.

– На карманные расходы, как и сказало это угробище, – похоронным тоном констатировал один из пространственников.

– Зато мы кредит взяли, – оглядев мрачные лица, напомнил Пачелдон, маг по бытовой части, обладавший несносной привычкой во всем видеть положительные стороны и не к месту сообщать о них окружающим, к тому же не посвященный в подробности пресловутого кредитного договора.

«Ну что, Суно, хороших новостей никаких?» – пришла мыслевесть от Шеро.

«Есть одна хорошая новость: Сираф не единственная наша колония», – попытался утешить старшего товарища Орвехт, тут же поймав себя на том, что уподобляется коллеге Пачелдону.

Амулеты надежно защищают своего владельца от диких и домашних животных, от волшебных тварей, от оборотней, но, как выяснилось, могут подвести, если твой противник – маг-перевертыш в зверином облике. Этой сволоты рождается раз, два и обчелся, и до последнего времени почти все они попадали в Накопители, поэтому специальной защиты от них не предусмотрено.

Дирвен не был бы повелителем амулетов, если б не справился с подлым котом. Тот ему даже физиономию не порвал, хотя пытался. Не на того напал… Отшвырнул его и как следует вмазал, и кот остался лежать меховым комком посреди раскиданного по полу хлама.

– Рекомендую обдумать заранее, что ты скажешь Северному Псу, когда тебе доведется с ним встретиться, – бесстрастным тоном произнес Эдмар, перед тем молча наблюдавший за поединком. Глаза сощурены, поди разбери, какие чувства он испытывает.

– Я не хотел! – огрызнулся Дирвен. – Он же сам напал!

Роняя капли крови, взял ловчую сеть, которая лежала в углу и уцелела во время денежной катавасии, поскорее замотал в нее окаянного зверя. Потом воспользовался «Кровостопом» и другими лечебными амулетами. Забинтовав руки, сцедил в кружку последние капли пива из четырех фляжек – набралось на пару глотков. И несколько раз подряд отымел Эту Сволочь, потому что ну совсем приперло.

Перед тем как уйти, он вырубил Эдмара «Малым кулаком» и связал – чтобы кота без него не выпустил.

Завтра он унесет кошачьего гада подальше, за сотню шабов отсюда, и там выкинет, а сегодня на это сил не осталось.

В котомке брякали пустые фляжки. Тропинка извивалась, как угорь в ручье, кустарник так и норовил закружиться хороводом. Несколько раз он упал, после этого начал почаще отдыхать, обнимая встречные деревья. Хорошо с «Пятокрылами» – сами несут… Это его с пива на жаре так развезло или он вымотался, меряясь силами с Ложей? Еще и одышка появилась… Здешний климат плохо на него действует, он же северянин, надо найти способ забрать с собой деньги, которые успел перетаскать в свой персональный тайник, и податься в другие края. Тем более что Ложа наверняка пришлет сюда охотников за его головой.

В розовато-сиреневом небе появилась бледная луна, а над улицами вечернего Рофа плавали зажженные волшебным народцем шарики-светляки: зеленые, лиловые, желтые – недолго угадать, где чьи. Светляки дурашливо скачущих сойгрунов напоминали суетливых белесых насекомых, у вышедших на вечерний променад амуши они мерцали болотными гнилушками. В окнах у господина Шевтуна сияли желтые и лиловые шарики, в их свете можно было разглядеть за рваными кружевами занавески, в глубине гостиной, игровой столик и трех игроков над доской сандалу. Дирвен презрительно хмыкнул – нужна ему теперь какая-то Ниларья! – и еле разминулся с фонарным столбом, который предательски шагнул наперерез.

Дворцовую лестницу удалось одолеть не сразу, а когда с третьей попытки одолел, уселся отдохнуть на верхней ступеньке.

– Из разведки вернулся? – ледяным тоном поинтересовалась Лорма.

Она стояла в дверном проеме, юная и обворожительная, за спиной у нее маячили, гримасничая, долговязые придворные дамы.

– Ну да. Это же далеко, я устал.

– И что разведал?

– Завоюем мы эту Эгедру, им нечего нам противопоставить, – с досадой буркнул Дирвен, думая о том, что хорошо бы она убралась с дороги, а ему хорошо бы встать и дотащиться до кровати.

– Надеюсь, что ты не ошибаешься. А теперь скажи, мой милый консорт, с какой сучкой из Хиалы ты спутался у меня за спиной?

– Почему с сучкой? – Дирвен уставился на нее, растеряно хлопая ресницами. – С чего ты взяла такую чушь?

– С того, что по тебе видно. Даже не знаю, рассердиться на тебя за этот некрасивый обман или посмеяться над глупым мальчишкой… Кто она? Серебряная Лиса, с которой ты свел знакомство в Овдабе? Или ее закадычная подружка Харменгера? Или другая демоница, падкая на сладенькое? Тебя использовали, мой милый, ты еще этого не понял?

– Что за чушь, кто мог меня использовать? – он попробовал встать, но не удержался на ногах и снова уселся.

– А с кем ты сношался, пока я болела?

– Да ни с кем я не сношался! – разозлился Дирвен. – Ты болела, а теперь я заболел, переутомился потому что!

– По тебе видно, что это за болезнь. Разве тебя не учили, что людям нельзя совокупляться с демонами Хиалы, потому что те выпивают вашу жизненную силу – так же, как мы, вурваны, пьем кровь?

– Так меня амулеты защищают!

– Слышали? – бросила Лорма через плечо своим дамам, и те манерно захихикали. – Почти сознался, гаденыш… Амулеты тебя защищают не от этого. Существует два-три артефакта, которые могут оградить человека от потери жизненной энергии во время любовных утех с демоном Хиалы, но это такая же редкость, как звездная соль, у тебя этих амулетов нет. К кому ты бегаешь на свидания и потом приползаешь сюда, как недожеванная котлета?

Быть того не может, Эдмар ведь не демон… Хотя когда-то раньше был демоном Хиалы… Что, если у него сохранилась эта способность – забирать чужую энергию во время любовных утех?

– Сволочь! – выпалил Дирвен, потрясенно глядя на Лорму снизу вверх. – Во сволочь…

– И кто же эта сволочь? – облив его презрением, осведомилась царица.

– Да пошли вы все, я с этой сволочью разберусь!

Ярость придала ему сил – он вскочил, нетвердо сбежал по ступенькам и ринулся в темноту.

– Подожди! – крикнула позади Лорма. – Меня подожди!

Он мчался знакомой дорогой при свете все еще полной луны, а она со своими амуши мчалась следом. За ними увязались сойгруны – скакали кузнечиками и восторженно верещали. Потом и сойгруны, и амуши отстали, только Лорма не отставала – наверное, у нее тоже «Пятокрылы».

На ходу активировав «Прыжок хамелеона», Дирвен ворвался в пещеру.

Эдмар уже очнулся и почти избавился от веревок, хотя он нацепил на путы запирающий амулет.

– Ты, гад из Хиалы, сейчас поплатишься…

Маг закрылся от удара «Каменного молота», отскочил и оказался возле сетки с котом.

– Сам догадался или подсказали?

– Я ему подсказала, – глядя на Эдмара с опаской и расчетливым интересом, промолвила Лорма, тоже невесть как проникшая в пещеру.

– Я не сомневался в том, что вы не только прекрасны, но еще и умны, – он обольстительно улыбнулся ей, словно великосветский кавалер, флиртующий с дамой. – Наша прошлая встреча была омрачена взаимным недопониманием, но никогда не поздно все исправить, не правда ли?

– Пожалуй, – как будто в некотором замешательстве произнесла вурвана.

– Жаль, что не могу задержаться. Позвольте откланяться, мне пора.

– Ты сволочь поиметая! – выпалил Дирвен. – Все теперь это знают, и ты разорен – деньги-то на дне океана!

– Да не то чтобы разорен. Я не настолько альтруист, чтобы отдать Ложе в долг все свое состояние без остатка. Вдобавок есть оформленный по всем правилам договор, и я не сомневаюсь, что со мной рассчитаются. А что касается того, что между нами было… Видишь ли, у меня весьма разносторонний жизненный опыт, и было бы достойно сожаления, если бы я начал испытывать из ряда вон выходящие эмоции по поводу незначительного эпизода с неловким и назойливым партнером. Это всего лишь мелкая дефектная бусина в драгоценном ожерелье моих интимных впечатлений. Можно бы раздавить ее каблуком, но пусть будет, забавное приключение.

Дирвена бросило в жар: вот же сволочь, унижает его в присутствии Лормы!

– Зато я всем рассказал, как тебя поимел! Вся Ложа знает, понял, и все остальные, кто меня слышал!

Эдмар рассмеялся.

– Ну, так ведь и я могу всем желающим кое-что рассказать. Думаю, это будет весело, и все узнают, какой ты трогательно неопытный, удручающе нечистоплотный, наивно самовлюбленный, уныло твердолобый в своих интимных поползновениях…

Издевается… У Дирвена кровь стучала в висках, и хотелось только одного – убить этого гада. Он сейчас должен быть униженным и сломленным, а ему, гаду, хоть бы что, он не чувствует того, что должен чувствовать, надо было убить его сразу после того, как в последний раз поимел… И потом бы он зубоскалил со своими дружками-демонами в Хиале?.. Зато не считал бы себя победителем…

– Приятно было побеседовать, но мне пора. Не терпится принять ванну после этого маленького недоразумения.

– А как ты отсюда уйдешь, если ни Врата Перехода, ни Врата Хиалы открыть не сможешь? – глотая злые слезы, крикнул Дирвен. – Попробуй, сволочь поиметая, возьми у меня «Прыжок хамелеона»!

Он активировал все боевые амулеты и приготовился к поединку насмерть.

– Нет… – пробормотала Лорма, отступая назад.

«За меня испугалась? – он удивился, хотя было не до нее. – Значит, все-таки любит?..»

– Дирвен, ты повторяешь ошибку одной нашей с тобой общей знакомой. Врата Перехода, Врата Хиалы – и это всё? По-твоему, больше никаких Врат не существует? Ну, так сейчас я тебе кое-что покажу!

– Не надо! – в голосе Лормы бились истерические нотки. – Мы уберем артефакт, блокирующий Врата Хиалы, и вы сможете открыть их…

Эдмар как будто разминал кисти рук. Или не разминал, а колдовал – это канал силы, но не атака, что-то другое…

В полумраке пещеры обозначились очертания дверного проема. Наметились створки, которые в следующий момент обрели призрачную плотность и начали медленно раскрываться – бесшумно, хотя, в то же время, было впечатление чудовищного низкого рева. Словно вторя этому беззвучному реву, утробно и тоскливо завыл кот, до сих пор молча зыркавший из сетки.

– Да брось, кисонька, ты ведь уже там гулял, для тебя это почти родная стихия. Сейчас домой пойдем, а дома есть ванна…

Тейзург подхватил сеть с котом и выпрямился на фоне того неописуемого, что клубилось в проеме. Стройный и надменный, хотя его наготу прикрывала только набедренная повязка да кровоподтеки. На осунувшемся разбитом лице торжествующая ухмылка.

– Может быть, составите нам компанию? Не желаете присоединиться? Жа-а-аль…

Обозначив галантно-шутовской полупоклон, он шагнул через порог, прямо в эту сводящую с ума бездну, для которой не подобрать определений. Или не в саму бездну, а на уходящий вдаль ажурный мостик с диковинными зелеными фонарями, которого еще секунду назад там не было. Обернувшись, шевельнул кистью руки – изысканно-небрежный жест, одновременно с магическим импульсом – и створки начали закрываться, так же медленно, как перед этим отрывались.

Когда они сомкнулись, вурвана застонала и сползла по стенке. Она сейчас выглядела точь-в-точь как древняя ссохшаяся мумия, откопанная магами-археологами.

А Дирвен так и стоял, точно прилип спиной к каменному выступу. Его сковало судорогой, и он не сразу смог вернуть себе контроль над телом. Когда смог, тоже уселся на пол. Прямо в лужу, и штаны теперь мокрые. Но вроде нет здесь никакой лужи – штаны промокли сами по себе… Вот гадство, это из-за пива, он же четыре фляжки выпил, а отлить вовремя не успел, а Рогатая и воспользовалась моментом!

– Консорт… – прохрипела ожившая мумия, когда остатки проема истаяли в пещерном сумраке. – И это мой консорт… Расскажи мне все от начала до конца.

Рассказал, куда деваться – надо тянуть время, пока штаны не высохнут, чтоб не было видно влажного пятна, а то амуши засмеют. Потом застирнуть в речке, и никто ничего не узнает.

– Он тобой манипулировал. Чем больше ты давал волю своей похоти, тем больше силы он у тебя вытягивал, пока не накопил достаточно, чтоб открыть эти проклятые Врата, – помолчав, она добавила тихонько, словно разговаривала сама с собой: – Бояться этого не позорно, там никто не уцелеет, кроме Созидающих. Он закрыл их только ради того, чтобы не поссориться со Стражем Сонхи, а иначе… Воистину нет ничего хуже. Я уже видела Врата Хаоса, это было давно, это был самый черный день в моей жизни…

Ага, раз не позорно – она не должна цепляться насчет штанов… Но амуши и сойгрунам все равно лучше на глаза не показываться, пока не высохнет.

– Ты должен был сразу сказать мне, что случилось, и отдать мне мерзавца Хальнора. Почему ты этого не сделал?

– Неприятностей не хотел, – буркнул Дирвен. – С Дохрау связываться… Я мог бы его где-нибудь оставить, чтобы ты сама его нашла.

– И что тебе помешало?

– Занят был. Амулеты заряжал от силы этих гадов, мне все это понадобится, чтобы захватить Эгедру.

– Что ж, после того, что было, ты должен захватить для меня Эгедру, – непререкаемым тоном промолвила Лорма.

Дома небогатые, но с мозаиками – из разноцветных керамических черепков выложены узоры и целые картины. Под окнами разбиты цветники, гармонирующие с изображениями на фасадах. Входные двери, балясины и перила балкончиков, столбы, подпирающие навесы над крылечками – все покрыто прихотливой резьбой. Загнутые карнизы крыш украшают деревянные фигурки: чаще всего кошки, но попадаются и другие звери, а также птицы, рыбы, ящеры.

– Красиво у вас. Как будто на каждой улице живут художники.

– Так и есть, – отозвалась девушка-экскурсовод, смуглая, черноволосая, в цветастой хлопчатобумажной тунике, свободных штанах до лодыжек и ременчатых сандалиях. – Мы сами украшаем свои дома. Идемте сюда!

Поворот – и вышли на одетую в розовый камень набережную. На другой стороне реки, в некотором отдалении от берега, что-то двигалось, сновало, шумело, отблескивало на солнце. Жаль, нет бинокля.

– Это порт для дирижаблей. Когда построят, у нас будет регулярное воздушное сообщение с Бартогой. Я говорила, что учусь в Бартоге, в Дуконском университете? Сейчас у нас каникулы. Поездом туда-сюда все-таки долго, а когда начнут летать дирижабли, смогу чаще видеться со своими.

– Не мерзнете в Бартоге?

– Тепло одеваемся, – она озорно улыбнулась. – Мне вначале казалось смешным столько всего на себя накручивать, а выпал снег, и сразу оценила. Там много наших учится, мы живем целой общиной. А когда я стану инженером-мелиоратором, наверное, поеду в Лярану. Хотя будет интереснее, если в Китон… Я из тех, кто учится за счет князя, поэтому буду работать там, куда направят. Зато в Лярану тоже летают дирижабли из Бартоги, и говорят, будут рейсы между Ляраной и Сирафом. Мы уже пришли, смотрите – это музей под открытым небом, кусочек старой деревни, сохраненный в нетронутом виде. Так здесь жили тридцать лет назад, когда Сираф был колонией.

Он уже был в этой деревне, только не во сне, а наяву. А сейчас он видит сон, но через тридцать лет этот сон станет явью.

5. Невкусная Мейлат

Услышав за кустарником знакомые голоса, Мейлат свернула в соседнюю аллейку. Как обычно, говорили о том, что надо есть и пить, чтобы кровь стала слаще, и как влияет на кровь дневной сон, и чем лучше натирать кожу для пикантного привкуса… Она каждый день пыталась убедить себя, что ничуть им не завидует. Не все же родятся вкусными. У людей бывают и другие достоинства. Зато она старательная в хозяйственных делах, умеет шить и вышивать… Но чего все это стоит, если ты невкусная? Между вкусными и невкусными людьми громадная разница, как будто они существа разной природы.

Внутренняя территория Владения Дахены, окруженная построенным по периметру людским домом – сплошной парк с тенистыми аллеями. Растительность выглядит запущенной, хотя ее время от времени подстригают, ветви сплетаются над головой, образуя укромные древесные коридоры. Кое-где на пересечениях аллеек повешены гамаки, стоят беседки и скамейки – некрашеные, потому что вдыхаемые с воздухом частицы краски пагубно влияют на вкус крови. В центре этого лабиринта высится Башня Дахены, горделиво вознесенная над человеческим мирком, преисполненная мрачного великолепия.

Пошла в обход, но все равно нарвалась – не на тех, так на других. На площадке, где аллейки пересекались, несколько юношей и девушек расслабленно покачивались в гамаках под лиственным пологом: лица словно чахлые цветы, под глазами круги, запястья перебинтованы, шелковые туники расшиты жемчугом и драгоценными камнями. Пахло вином и пряностями. Мейлат уловила тонкий аромат «Тайны всех ночей» – притирания, которое готовят из меда, перца и четырех видов специй, вурваны это любят. От «Тайны» невыносимо зудит кожа, но чего не стерпишь ради того, чтобы стать еще слаще и желанней? У Банарьи и Готиша руки в расчесах: счастливые, сегодня их будут вкушать. Мейлат ощутила укол зависти. А вино пил Кумабур, любимец госпожи Нюрт Дахены, которая предпочитает кровь с винными нотками. Он-то и начал цепляться:

– Чувствуете, потянуло какой-то горечью напополам с кислятиной? Да это же идет Мейлат!

Остальные захихикали. Хотя ничего они, включая пьяного Кумабура, не могли «почувствовать», это могут только вурваны, и то им для этого надо человека попробовать. А люди друг у друга кровь не пьют. Даже если всего лишь слизнешь из интереса капельку чужой крови – это страшный грех, людям нельзя так делать, за это наказывают.

– Мейлат, тебя еще никто не называл вкусняшечкой? – спросила Банарья. – А то вдруг тебя распробовали и оценили, а мы и не знаем…

– Не все же вкусные, она же не виновата, что вурванов от нее тошнит, – будто бы заступился Готиш.

Хотела поскорее шмыгнуть в аллею, но тут Кумабур уронил богато украшенный кубок с остатками вина:

– Мейлат, подними!

Она подняла и подала ему, а то еще нажалуется.

Кумабур снова разжал пальцы:

– Я так ослаб, меня каждый день вкушают, совсем нет сил… – его голос звучал капризно и томно. – Ты бы хотела быть на моем месте? Но от тебя всех тошнит, как от закисшего чая с плесенью. Чего стоишь, подними!

Молча подобрав и сунув ему в руки кубок, она бросилась прочь.

– Тупая шея! – крикнул вслед Кумабур.

Позади засмеялись.

Хотелось забиться куда-нибудь и так просидеть весь день. Почти ничего не видя от слез, она брела по аллее и внезапно в кого-то уткнулась.

Юлур. Он считается самым вкусным из людей Дахены, вурваны воспевают его в стихах, называя его кровь «сладчайшим нектаром», каждая капля которого «подобна драгоценному рубину», но при этом он хороший, издеваться не станет. Он излюбленная пища вурванов Дахены и главный над людьми, куда там до него Кумабуру.

– Что случилось? – спросил он ласково. – О чем ты плачешь?

Изможденное лицо, впалые щеки, губы цвета увядающей блеклой розы, а глаза светятся искренним участием.

Мейлат обо всем ему рассказала, давясь всхлипами.

– Ничего не поделаешь, люди есть люди, – произнес Юлур тихим приятным голосом. – Каждый из нас хочет, чтобы его вкушали. Быть пищей – наше главное предназначение и естественное для человека желание, из-за этого люди соперничают, злословят друг о друге, исподтишка друг другу вредят. Недаром говорят, где люди – там и гадючник.

– Все бы отдала за то, чтобы стать вкусной, – охрипшим от слез голосом пробормотала Мейлат.

– Может быть, ты будешь вкусной в следующей жизни. Зато у тебя доброе сердце. Для тебя есть дело: вернулся караван из диких земель, сегодня утром были торги, и у нас двое новеньких. Ты позаботишься о девушке по имени Клименда – обучи ее всему, что должны знать люди Дахены. Первое время будешь за ней присматривать. И главное, следи, чтобы наши ревнивые вкусняшки не подсыпали ей какой-нибудь дряни.

– Буду следить, – заверила Мейлат, вытирая слезы.

Хорошо, что для нее нашлось занятие. Лишь бы эта Клименда не оказалась такой же вредной, как Банарья или Кумабур.

Все-таки Глодия не прогадала, когда пошла с той полоумной теткой, всучившей ее работорговцам из Эгедры. Добралась бы она куда надо в одиночку – это коровьим хвостом по воде писано. Она слыхала о том, что маги Ложи бывают в Исшоде в командировках, ну и представляла себе, что хоть там и полно нелюди поганой, но живет эта нелюдь по-людски, потому что как же иначе? Железных дорог нет, зато небось дилижансы ходят, и гостиницы есть, и какой-никакой порядок… А оказалось, ни гостиниц, ни дилижансов, не говоря уж о порядке.

Если бы вурваны не охраняли своих подопечных, те достались бы на обед стигам или скумонам, которые порой мелькали среди цветущего кустарника. Или кого-нибудь выкрали бы увязавшиеся за караваном амуши – дело кончилось стычкой, и одного из своих эти пугала утащили с поля боя за руки, за ноги, словно долговязую сломанную куклу. Еще и хохотали так, словно не трепку получили, а одержали победу. Глодия смотрела на них с оборвавшимся сердцем, на привале Аруламу пришлось отпаивать ее сладким чаем.

К Аруламу она за время пути втерлась в доверие, и тот определил ее, как самую бойкую и смышленую, главной над остальными нераспробованными. А вурваны держались особняком, до разговоров с людьми лишний раз не снисходили.

– Это не должно вас ранить, ведь они намного выше людей, они вершина пищевой цепочки, – увещевал Арулам. – Наше человеческое предназначение – во всем угождать им и быть хорошей пищей, тогда они будут с нами ласковы.

По благоуханной зеленой Исшоде ехали в закрытых повозках, запряженных очалами – здешними животными с ножищами как у слонов, складчатыми шеями и толстой кожей цвета перезрелой репы. В этих краях очалы остались только в Эгедре, остальных сожрали.

Завернули в город Джахагат, чтобы продать на невольничьем рынке тех двоих, которые оказались невкусными. Одно название, что город – аж в глазах рябит, такая вокруг пестрота и несуразица, зато Глодия разжилась там ценной информацией. Арулам сказал, что несчастных купили рофские амуши для своей царицы Лормы. Эта Лорма тоже вурвана – по слухам, самая древняя представительница их благородного племени. В отличие от эгедрийских вурванов, она людей убивает, и ей невелика разница, вкусный человек или нет, лишь бы утолить свою неистовую жажду. В Эгедре ее осуждают.

«Осуждать-то горазды, да это не помешало вашим проглотам сбыть ей тех бедолаг», – хмыкнула про себя Глодия.

Эгедра ей не понравилась: то ли город, то ли не пойми что. Ну, да она ведь не на постоянное жительство сюда приехала, а для исполнения своего тайного плана.

На приличном расстоянии друг от друга громоздились колоссальные постройки, обшарпанные, как последние трущобы в Аленде, каждая величиной с целый квартал. Над плоскими крышами зеленели кроны деревьев, а посередке непременно торчала башня: будто господин в длинном черном пальто смотрит сверху вниз на склонившееся перед ним отребье.

Унылые длинные здания – в четыре-пять этажей, а мрачные башни – в два раза выше, их оконные переплеты и балкончики сверкали позолотой. Глодия уже знала, что вурваны живут в башнях, а люди в домах. Промеж «владений», как называл это Арулам, примостились одноэтажные жилые хибары, мастерские, лавки, сараи. Виднелись и огороды, и загоны для скота, на речке ловили с мостков рыбу.

Повозки остановились у большого приземистого строения – там новоприбывших разместили на ночлег, перед тем сводив в купальню. Одежу выдали новую, но Глодия отстояла свою нижнюю юбку, в которой много чего поназашито. Сказала, это подарок покойной бабки, на удачу, и оборки до сих пор как новенькие, нипочем она с ней не расстанется, самолично постирает да будет носить дальше. Переорать-переспорить ее никто из местного народишка не смог, кишка тонковата, в конце концов отстали.

На ужин пресные лепешки и вода: чтобы ничто не повлияло на вкус крови перед завтрашним аукционом. Потом их всех завели в длинную комнату с низким небеленым потолком и подвешенными в ряд гамаками – совсем как в сакхандийской «ночной гостинице» для припозднившихся прохожих, только без оберегов на стенах, не станет же нечисть против себя колдовать.

Душную темень еле-еле рассеивали тусклые шарики-светляки, чтобы те, кому посреди ночи приспичит, нашли дорогу к лоханке за ширмой. Кто-то захрапел сразу, кто-то тихонько всхлипывал. Глодия с мрачным азартом, смакуя подробности, проговаривала в уме, что и как она выскажет своему засранцу, когда до него доберется.

Тут-то и случился весь этот ужас, и будь она опытной амулетчицей – с головой бы себя выдала, ведь тогда бы она не визг подняла, а вмазала по упырятине: в числе прочего у нее в нижней юбке были зашиты «Каменный молот» и «Медный кулак».

Ни одна половица не скрипнула, когда в гуще мрака возникло шевеление, и оттуда беззвучно выплыло два темных сгустка. Вроде глаза блеснули… Один из сгустков навис над крайним гамаком, оттуда донесся сдавленный стон. Заледеневшая Глодия наблюдала сквозь ресницы, как второй – вторая, второе? – скользит по проходу: можно подумать, закутанный в черное человек, хотя наверняка же не человек это вовсе. И на снаяну не похоже, те прозрачные, белесые, как будто сотканы из тумана.

Казалось, оно выбирает, на кого наброситься. Когда стало ясно, что эта жуть того и гляди окажется возле нее, Глодия что было мочи завопила дурным голосом.

Жуть отпрянула, напоследок прошипев с досадой:

– Тупая шея!

У здешних это считается нехорошим ругательством – все равно что дурой обозвали, только еще обидней.

Вторая жуть бросила свою жертву и тоже исчезла в непроглядной темени. Может, вылезли в окно, может, смылись через потайную дверь, но когда набежали люди во главе с вурваной из тех, кто сопровождал караван, и вспыхнуло с дюжину новых шариков-светляков, оказалось, что посторонних в комнате нет.

Пахло кровью, как будто зарезали скотину, в придачу кто-то обделался. Одна из девушек рыдала в истерике. Глодия лежала оцепеневшая, ее запоздало прошиб холодный пот, и она впервые пожалела о том, что затеяла это сумасшедшее путешествие.

Вурвана ходила от гамака к гамаку и осматривала свой товар на предмет повреждений. Она единственная была без шарфа, на шее алмазное ожерелье, туника заткана богатым шитьем, из замысловатой, как на бал, прически торчат золотые шпильки. Черты суховатого лица правильные и жесткие, встретишь такую на улице – не угадаешь, сколько ей лет, сорок или за шестьдесят. Под ее пронзительным взглядом Глодия еще пуще обмерла, аж живот свело.

Убедившись, что больше никто не пострадал, вурвана отдала распоряжения, и парня с разодранной шеей куда-то унесли – живого или мертвого, Глодия не поняла. На всякий случай пожелала ему, как полагается, добрых посмертных путей.

Она думала, что после этаких страстей ни в какую не уснет, но те, кто их стерег, применили какие-то успокаивающие чары. Сама не заметила, как ее сморило, а проснулась только утром. За окнами сияло солнце, оглушительным хором щебетали птицы. На потолке копошилась всякая летучая и ползучая дрянь вдвое-втрое крупнее той дряни, которая водится в Ларвезе.

Нераспробованных снова погнали в купальню с плесенью по углам. Водопровода у нечисти не было, воду таскали ведрами. Занимались этим мужчины и женщины в летах: вурваны предпочитали молодую кровь, и те, кого не ухайдакали насмерть, продолжали жить в Эгедре, выполняя всякую работу по хозяйству. Выглядели они не шибко здоровыми, хотя еще не старики, но, похоже, были довольны своей участью.

После скудного завтрака новички изнывали в ожидании, пока соберутся покупатели, а потом начались торги. Глодию купили во Владение Дахены и повезли туда в запряженной очалом повозке, украшенной павлиньими перьями. Этих самых Владений здесь тьма тьмущая, и впрямь целый город.

Повозка остановилась перед аркой в грязновато-белесой кирпичной стене. Лязгнули засовы, со скрипом отворилась дверь. Коридоры и лестницы выглядели запущенными, словно тут давным-давно не прибирались, а комната на втором этаже, в которую Глодию привели и оставили одну – ни то, ни се.

Мебель неважнецкая, словно одни хозяева выкинули ее на помойку, а другие обрадовались и притащили домой. Сверкают золотыми нитями парчовые занавески. Вазы по углам наверняка больших денег стоят, хотя и нечищеное старье, а большие цветастые подушки для сидения выглядят как новенькие, словно их только вчера привезли с сурийского базара.

Окно выходило в потаенный внутренний двор, там зеленел парк – натуральные джунгли, ничего толком не рассмотришь.

Глодия устроилась на подушке. Знать бы, на правильном пути она или угодила в беду… Нет уж, не сгинет она тут, не дождетесь!

– Здравствуй, Клименда. Меня зовут Мейлат.

Вошедшая девица, одних с ней лет, была русоволоса, голубоглаза, на лицо светленькая – ну, какая из нее Мейлат? Сразу видно, не сурийка. Хотя Глодия уже приметила среди местных трех-четырех северян. Мало ли, кого и как занесло в эту окаянную страну.

– И тебе здравствуй, – надо с ней подружиться, чтобы поскорее тут освоиться и все разведать.

– Я первое время буду твоей наставницей. Если чего-то не понимаешь, спрашивай у меня. Хочешь чаю? Или сначала показать тебе Владение Дахены?

Казалось, эта Мейлат перед ней слегка робеет, хоть и набивается в наставницы – и Глодия почувствовала себя хозяйкой положения.

– Сначала давай чаю, а потом все покажешь.

Сразу видно: эта нераспробованная из тех, кто знает себе цену – вон как уверенно держится. Прекрасно понимает, что она вкусная, и умеет этим пользоваться, даже если раньше, в диких землях, не имела дела с вурванами. На лицо недобрая: острый хрящеватый нос хищной рыбы чересчур выдается вперед, глаза-щелки любопытные и цепкие, а большой тонкогубый рот кажется чересчур зубастым для человека… Но если присмотреться, зубов у нее не больше, чем у всех. Кожа светлая, жидковатые волосы цвета лежалой корицы с мышиным оттенком – может, Клименда из тех же дальних северных краев, что и сама Мейлат?

Ее когда-то звали Мейленанк, и она приехала с родителями из дикой страны Руфагры, но об этом она почти ничего не помнила. Кроме прежнего имени и рассохшегося оконного переплета, за которым все как будто выкрашено белой краской, вдобавок на стекло снаружи налип белый пух. Странная картинка. Скорее всего, это был детский сон. Зато насчет имени правда, это здесь ее стали называть Мейлат, потому что язык сломаешь всякий раз выговаривать «Мейленанк». Ей было шесть лет, когда их с мамой привезли в Эгедру. Мама была вкусная и упросила тех, кто ее вкушал, чтобы невкусную девочку никуда не продавали, оставили прислугой во Владении Дахены. Мама давно умерла – истаяла, зачахла, о таких говорят: «слишком сладкая, чтобы долго жить».

– Знатную помойку вы тут развели, – фыркнула Клименда на пыльной лестнице, когда под подошвами захрустела давленая арахисовая скорлупа.

Мейлат обреченно подумала, что сейчас ее заставят все это сгребать руками и собирать в подол, капризные любимчики вурванов вроде Банарьи или Кумабура иной раз любят покуражиться.

– Чего стоим? Давай-ка веди туда, где у вас чаем угощают!

– Да, да, идем! – торопливо согласилась провожатая. – Нам сюда!

Надо постараться наладить добрые отношения, чтобы эта вкусняшка с костистым рыбьим лицом не присоединилась к тем, кто ее мучает.

Окна чайной на первом этаже выходили в парк: длинный зал погружен в тень, солнечный свет цедится сквозь листву, и оттого сам воздух как будто с прозеленью. В этот час никого тут нет, ну и хорошо. Одно из любимых местечек Мейлат, но когда в чайной собираются вкусняшки, сюда лучше вовсе не заходить – выскочишь в слезах.

Хакил, похожий на изящный хрупкий скелет в серо-фиолетовом шелковом халате, заварил им листья нукки. Он всегда разговаривал с Мейлат ласково, хотя в свои лучшие годы был таким сладким, что вурваны, случалось, устраивали ритуальные поединки за право угоститься его кровью вне очереди. Ходили слухи, что ему недолго осталось, однако неизбежность своей близкой кончины он принимал с печальным достоинством. Еще бы, ведь он прожил жизнь не зря: выполнил свое предназначение в пищевой цепочке – в отличие от тех, от кого «всех тошнит».

Шумно отхлебнув из чашки, Клименда скривилась:

– Говно у вас чай. Настоящего что ли нету?

– Это и есть настоящий чай… – растерялась Мейлат.

– То, что ты называешь настоящим чаем, мы не пьем, – мягко сказал Хакил, храня невозмутимое выражение на изможденном высохшем лице. – Это полезный для крови напиток из нукки. Как у нас говорят, сладость требует жертв.

– Да какая сладость, точно жженую картонку в кипятке забодяжили! Боги свидетели, так бы и сплюнула, да хорошие манеры не позволяют.

– Зато человеческая кровь от нукки становится слаще, – терпеливо пояснил Хакил.

Клименда вроде бы хотела еще высказаться, но передумала.

– Ты привыкнешь, – заверили ее собеседники почти хором.

Надо, чтобы ей у нас понравилось, надо ее удивить и заинтересовать, озабоченно подумала Мейлат. Как и все остальные, она восхищалась Юлуром, вдобавок всей душой была благодарна за то, что он к ней относится по-дружески, и хотела выполнить его поручение так, чтобы Сладчайший остался доволен.

– Пойдем, я покажу тебе кое-что необыкновенное, – пообещала она заговорщическим тоном, когда вышли из чайной.

– Показывай, чего ж не поглядеть, если за это денег не просят, – благосклонно отозвалась новенькая.

– Внутри Владения Дахены деньги тебе не нужны, а если захочешь что-нибудь купить в лавке, наши покровители одаривают нас деньгами на расходы. Скажу по секрету, тебя наверняка сегодня вечером щедро одарят, так заведено.

Они поднялись на четвертый этаж, прошли по солнечному коридору с видом из окон на соседние грандиозные постройки и остановились перед большой двустворчатой дверью, украшенной резьбой и покрытой черным лаком, местами облупившимся.

– Угадай, что там?

– Да кто ж вас знает.

– Смотри! – заранее торжествуя, Мейлат распахнула протяжно заскрипевшие створки и отступила в сторону.

– Петли-то чего не смазали, – критически заметила ее спутница, как будто ничуть не пораженная зрелищем.

– Знаешь, что это такое?

– Да я ж тебе не вчера из деревни приехала! Знать-то знаю, только не скажу, как это будет по-вашему. А в Ларвезе это называется театр, эка невидаль.

– Ты знаешь, что такое театр? – обескуражено промолвила Мейлат.

– А ты думала, на деревенскую дуреху напала? – злорадно хохотнула новенькая. – Это в Суринани их раз, два и обчелся, то-то вы наше ларвезийское слово прикарманили, а в Ларвезе свой театр есть в каждом захудалом городишке. Я-то думаю, куда она меня повела, чего такое хитрое у нее на уме… Удивила графиню кружевными панталонами!

Она зубасто ухмылялась, и Мейлат тоже неуверенно улыбнулась: все-таки хорошо, когда высмеивают не тебя за то, что ты невкусная, а всего лишь какое-то обстоятельство, о котором ты рассказала. Хотя в глубине души стало обидно: она любила театр, вовсю помогала с костюмами и декорациями, а уж какое счастье, когда ей тоже перепадала какая-нибудь крохотная роль! Кто же позовет на мало-мальски значительную роль невкусную? В этом мире все лучшее – для вкусняшек.

И этот зал она любила: старый бархатный занавес цвета венозной крови расшит золотыми звездами, ряды стульев с кожаными сиденьями – для людей, роскошно убранные ложи – для вурванов. Кое-где на вытертых бархатных перилах и на полу видны остатки замытых пятен: напоминание о том, чего у Мейлат никогда не будет… Она сглотнула горький комок.

– Ну и воняет у вас тут, – сморщила нос Клименда. – Как в сарае, где поросей резали и запашок остался.

shy;- Это аромат крови тех, кого здесь вкушали во время представлений или после, – голос Мейлат дрогнул от сдержанных слез, до чего же она завидовала тем счастливчикам. – Некоторых вурваны прямо здесь выпивали досуха – это же вурваны, бывает, что на них нападает неистовая жажда, которую надо поскорее утолить. А наша человеческая доля – быть для них желанной пищей, так мир устроен.

– Надо же, мне бы и в голову не пришло, – отозвалась после паузы новенькая. – А что у вас в театре за пьесы? Есть над чем посмеяться?

– Пьесы не смешные, мы ставим драмы и трагедии про еду. Моя любимая – «Медовая Амилат», про девушку-сироту, которая жила в диких землях и всем угождала, но ее все равно обижали, а потом она прибралась в доме у доброй волшебницы, и та в благодарность сделала ее кровь сладкой, как мед. Однажды она нашла умирающего от жажды вурвана и напоила его своей кровью, и он забрал ее в свои владения, и дальше Медовая Амилат жила счастливо.

– Ну да, – хмыкнула Клименда. – Пока не выпили досуха.

А Мейлат тихонько вздохнула: хотела бы она тоже встретить добрую волшебницу, которая сделает ее кровь сладкой, как мед!

– Еще мне очень нравится «Украденная трапеза», но там конец грустный. Я там сыграла городского фонарщика с лестницей, который всего два раза выходит на сцену и говорит: «Вот и вечер наступил, пора зажигать фонари» – чтобы зрители поняли, что уже вечер. Трое вурванов явились в дикий человеческий город, чтобы утолить жажду, и встретили юношу с очень вкусной кровью. Перед этим его ранил грабитель, рана была неопасная, и он шел по улице, роняя алые капли, а вурваны слизнули и отправились по следу за ним, потому что ничего вкуснее не пробовали. Тарсил состоял в услужении у мага, мыл склянки и горшочки для зелий. Он стал тайком пускать вурванов в дом, чтобы они вкусили его крови, потому что в глубине души он всегда чувствовал, в чем состоит человеческое предназначение, и мечтал занять свое место в пищевой цепочке. Зловредный невкусный хозяин однажды вернулся в неурочный час, и произошло магическое сражение. Один из вурванов был убит, а двое других сбежали, и Тарсил с ними. По дороге вурван и вурвана из-за него поссорились, между ними начался поединок, а Тарсил тогда схватил нож, крикнул: «Вкусите меня оба, пока нас не настигла погоня!» – и одним взмахом перерезал себе горло. Вурван и вурвана выпили его кровь до последней капли и помирились над его телом, а из его сердца выросла волшебная роза – говорят, у каждого, кто ее понюхает, кровь становится вдвое слаще.

Вот бы понюхать ту розу…

– Пьески-то сами сочиняете? – поинтересовалась Клименда.

– Что ты, нет, конечно, сочиняют вурваны! Люди не способны создавать ничего нового, они же предназначены не для этого. Заниматься творчеством могут только те, кто находится на вершине пищевой цепочки. Все наши пьесы, сказки и песни придуманы вурванами, они заботятся о том, чтобы мы не скучали.

– И еще они вовсю вешают бубенцы вам на уши, – пробормотала себе под нос ее собеседница.

– Какие бубенцы?

– Присказка такая, слово выскочило – что дверь хлопнула. В ваш театр небось со всей Эгедры народ приходит?

– Бывает, – с гордостью подтвердила Мейлат. – А мы иногда ходим в театры других Владений. Нас пригласили во Владение Сукомы на «Любовь к трем каплям», премьера уже скоро, ты тоже пойдешь!

– Душно здесь, – окинув зал недовольным взглядом, заметила Клименда. – Погулять-то на свежем воздухе можно?

– В парке. Новеньких первое время в город не выпускают. Идем, покажу тебе двор.

Сердце заранее сжалось, но раз она будет не одна, а вместе с нераспробованной вкусняшкой, может, и не станут к ней цепляться, разве что вслед что-нибудь скажут.

– Пошли, хоть на людей погляжу, а то ходим, как по вымершему дому. Словно всех, кроме нас и того доходяги в чайной, ваши заботливые уже слопали.

– Людей у нас много, только они сейчас в парке или в других помещениях, – Мейлат натянуто улыбнулась. Она нарочно выбирала такие лестницы и коридоры, где невелика вероятность кого-нибудь встретить.

На лестничной площадке между третьим и вторым этажом с Климендой случился странный припадок. Она вздрогнула, остановилась, как вкопанная, и изумленно произнесла:

– Дирвен?..

В замешательстве огляделась, а потом выражение лица у нее стало такое, как будто о чем-то узнала и сильно рассердилась. Не обращая внимания на Мейлат, уселась на подоконник, уперла руки в колени, растопырив локти. Глаза недобро сощурены, зубы оскалены, тронь – укусит. Порой она что-то свирепо бормотала на незнакомом языке.

– Что с тобой? – робко спросила провожатая.

Та махнула рукой: не лезь. Казалось, она к чему-то прислушивается, хотя было тихо, из-за стен не доносилось ни голосов, ни музыки.

Мейлат размышляла, не позвать ли кого-нибудь из старших, но так и не решилась – кто знает, что Клименда выкинет, если она уйдет.

Наконец новенькая шумно выдохнула, подняла на нее взгляд и процедила:

– Засранец!.. Ну, засранец!.. Еще доберусь я до тебя, и такую годную задницу тебе покажу, что это будет всем жопам жопа! Я-то думала, дальше позориться некуда – и на тебе… Ох, Мейлат, это я своего бывшего муженька вспомнила. Как о нем, угробище безмозглом, подумаю, так меня всю трясет. Не обращай внимания. Меня уже отпустило, пошли в парк.

– Он с тобой плохо обращался? – сочувственно спросила девушка, радуясь, что для непонятного поведения Клименды нашлось простое объяснение, и не надо бежать за помощью.

– Он угробец, балбес и поганец, каких свет не видывал.

– Дикие земли – ужасное место, потому что люди там предоставлены сами себе, а люди сами собой управлять не могут. Зато теперь ты в Эгедре, во Владении Дахены, и все плохое осталось позади – забудь это, как дурной сон, дальше будет только хорошее.

Она произнесла это без запинки – много раз слышала, много раз сама так говорила, и от этих слов на душе всегда становилось спокойно, хотя бы на какое-то время.

Не похоже, чтобы Клименду совсем отпустило: она по-прежнему выглядела рассвирепевшей, но на провожатой злость не срывала, и на том спасибо.

Из гущи парка доносились голоса, кто-то перебирал струны маранчи, щебетали птицы. В кронах деревьев белели кукольные личики флирий и мерцали радужные переливы их стрекозиных крыльев: у этих полудев-полунасекомых брюшки и ноги, как у саранчи, поэтому среди листвы не разглядеть, что там ниже пояса, и кажется, будто они растут на ветвях, как цветы.

Мейлат спиной ощутила жар нагретой полуденным солнцем кирпичной стены, и в то же время – привычный мучительный холодок: всегда найдутся те, кто или обзовет ее, или кинет огрызком, или потребует смеху ради какой-нибудь бессмысленной услуги. Недаром говорят, где люди – там и гадючник, и если люди между собой поладили – это значит, они поладили против кого-то. Человек в этом мире беззащитен, а невкусный человек беззащитен вдвойне.

– Ты говорила, там качели есть, – угрюмо напомнила Клименда.

Первые попавшиеся им качели были заняты, на скамеечке устроились Винная Жиленат и Тобиш, та еще парочка, а в траве на стеганой атласной подстилке сидел Сахарный Нетосур, терзавший расстроенную маранчу с бантом на грифе.

– Мейлат, тебе нравится моя музыка? Ты у нас невкусняшка, но слух-то у тебя есть…

– Хорошая музыка, Нетосур, – вежливо отозвалась девушка.

На качелях захихикали.

– Если дурного ишака за хвост потянуть, он и то получше споет, – фыркнула новенькая.

– Ой, а это кто? – с деланным удивлением протянула Жиленат, как будто только сейчас ее заметив. – Еще одна невкусняшка в придачу к Мейлат? Или она из тех, в ком что-то есть?

– Ты что сказала, тупая шея? – обиделся на критику Нетосур, поначалу лишившийся дара речи.

Клименда шагнула к нему и выхватила инструмент, а когда музыкант вскочил, огрела его жалобно тренькнувшей маранчей пониже спины.

– Хоть одну задницу надрала! – объявила она с мрачным удовлетворением. – Хоть и не ту, но тоже поделом. А ну, пошел отсюда, пока добавки не схлопотал!

Нетосур отступил, пятясь, в боковую аллею, на его лице застыло по-детски растерянное выражение: такого отпора он ни разу не получал.

– Кому еще вздрючку? – Клименда развернулась к качелям. – Вижу еще две тупые шеи!

Ринувшись в атаку, она подскочила с тыла и спихнула Жиленат с Тобишем с подвешенной на цепях скамеечки в траву.

– Щас и вам перепадет!

– Она бешеная! – взвизгнула Винная Жиленат и кинулась бежать, потеряв вышитую туфлю.

Тобиш бросился за подружкой, напоследок ему тоже досталось музыкальным инструментом по заднице, после чего Клименда зашвырнула маранчу в кусты. Оттуда выпорхнула маленькая флирия, суматошно трепеща стрекозиными крыльями.

– Видела? Вот как с ними надо! – новенькая уселась на отвоеванные качели. – Ты глаза-то разуй, они же все немочь худосочная, в чем только душонки держатся. Ты их всяко поздоровее, так чего им спуску даешь? А все потому, что не умеешь себя поставить! Держись возле меня, тогда не пропадешь.

Мейлат благодарно кивнула, глаза щипало от подступивших слез. Пусть это не встреча с доброй волшебницей, которая может сделать ее кровь сладкой и желанной, но все равно настоящее чудо.

Почти израсходованный амулет для связи Глодия захватила с собой, потому что не любила разбрасываться добром: цацка с ноготок, вдруг на что-нибудь сгодится? Вот и сгодилась… Когда угробище начало хвастать своими срамными подвигами, «Ментальный почтальон» внезапно заработал, и она тоже все-все услышала. Хвала богам, рядом не было никого, кроме Мейлат, а то здешние могли бы что-нибудь заподозрить.

«Дурень, ой, дурень… Болтают, если господин Тейзург помрет, он станет не обычным покойником, а демоном Хиалы, и хоть ты его убей, от расплаты не отвертишься. Живой или мертвый, он до тебя доберется, и тогда я только порадуюсь, боги и псы свидетели! «В сто раз круче поимелова со Щукой и девками из борделей» – ты, засранец поганый, что хотел этим сказать?.. Я твои зенки бесстыжие выцарапаю и еще кой-чего оторву, а остальное отдам господину Тейзургу на расправу, ежели с ним тебе круче! Уж если я тебе Щука, я и поступлю с тобой, как щука! Одна радость, что мы с тобой уже в разводе, хвала Радетелю. А из-за того, что ты государственные деньги в море выкинул, Ложа теперь всю Ларвезу вдвое-втрое налогами обложит, об этом ты своей дурной башкой подумал?»

Разъяренная до белого каления, она вместе с Мейлат вышла в парк, и там подвернулись те худосочные недоумки, которым она от души наваляла. Маловато наваляла, душа просила еще, но потом они встретили других таких же – этих Глодия отчихвостила на словах, обстоятельно высказав, что о них думает.

Мейлат решила, что новенькая взяла ее под защиту. Этой несчастной дурехе Глодия слова худого не сказала: в самый раз подвернулась, ей позарез нужен своей человек в этом упырьем гнезде.

На закате ее повели в башню Дахены. Свернутую в узелок нижнюю юбку с зашитыми амулетами она оставила на хранение Мейлат: вурваны могут почуять магические артефакты.

На ней было струящееся одеяние из белого шелка, ее сопровождали Юлур и Дихарья – парень и девка из старожилов, до того изможденные, что если б не шевелились, впору принять их за мертвяков, зато главные над остальными людьми.

Убранство в башне оказалось такое шикарное, что Глодия аж рот разинула, но быстро вспомнила о том, что она тоже не из простых – горожанка, алендийская дама, да и на королевском троне посидеть успела – и постаралась изобразить на лице достойное выражение, как наставляла госпожа Армила, учившая их с Салинсой хорошим манерам.

Если в людском доме повсюду смесь бедняцкого убожества и потрепанной роскоши из вторых-третьих рук, то здесь все первостатейное: яшма, перламутр, черный и белый мрамор, кованое золото, мозаики из драгоценных камней, сверкающие занавесы из нитей с нанизанными хрустальными бусинами или отборным жемчугом.

«Ишь ты, умеют пустить пыль в глаза, чтоб каждый подумал: богато живут господа Проглоты, которые на вершине пищевой цепочки, это вам не какие-нибудь людишки», – сделала вывод Глодия.

То, что происходило дальше, смахивало на дурной сон. Вспомнились те подосланные Лормой амуши, которые вырвали у нее из чрева нерожденного ребеночка, и ее бы тоже замучили насмерть, если б не подоспела Зинта со своим священным кинжалом. Куда весь кураж подевался – она словно обмерла, руки-ноги стали как ватные, могла только беспомощно дергаться и тихонько выть от боли.

Вурваны не собирались ее убивать, они всего лишь ее вкушали. Передавали друг дружке, словно медово-сырную лепешку на празднике Солнцеворота, от которой каждый должен откусить, чтобы в доме воцарились достаток да согласие. Нарядное платье сорвали, оставили нагишом. Умно поступила, что отправилась на это поганое пиршество не в юбке с амулетами, а то бы прощай ее тайный арсенал.

Болела израненная их клыками шея, изжеванные запястья и порезы по всему тему. Порой кто-нибудь ронял снисходительным тоном ценителя: «Какая ты лакомая штучка», а в остальном они разговаривали между собой на незнакомом языке. Сурийский Глодия с помощью амулетов усвоила, но вурванскую речь не понимала – наверное, что-то древнее. Их иссохшие аристократические лица после порции свежей крови становились гладкими и юными, иные сразу же удалялись парами, а то и тройками, чтобы любиться в соседних комнатах. Юлура и Дихарью тоже вкушали, но больше всего мучений выпало на долю Глодии.

Когда все закончилось, эти двое завели ее в отдельный закуток, смазали укусы и порезы каким-то прохладным снадобьем, от которого боль немного утихла, помогли надеть платье и замотали ей шею шарфом – уже не белым, а вышитым. Голова кружилась, ноги заплетались, обратно в людской дом ее вели под руки. В комнате уложили на кровать, но лежать было больно, все тело – сплошная рана.

– Выпей лекарство, – глядя на нее нерешительно и в то же время с жадным любопытством, Мейлат протянула кружку. – А потом я смажу тебя мазью, от которой к утру станет лучше, вот увидишь. Счастливая ты, как я тебе завидую…

– Дура что ли? – всхлипнула Глодия.

Наутро боль и впрямь утихла, но она чувствовала себя препогано, словно ее всю ночь гуси клевали. Вдобавок слабость, как после болезни, и гадкий привкус во рту.

Посмотрела в настенное зеркало – вконец расстроилась: так она выглядела в лечебнице, куда привезла ее Зинта после нападения амуши. Бледная, подурневшая, под глазами круги. Она знала про себя, что не красавица, рыночные художники с таких, как она, продажных картин не пишут – зато с огоньком. А где он теперь, тот огонек? Лицо словно грязным ластиком терли, искусанные губы выцвели, как будто постарела в одночасье на дюжину лет. В юбке, которую сберегла Мейлат, зашиты лечебные амулеты, но если ими сейчас воспользоваться – могут застукать, да и лучше не расходовать их до побега.

Ее поздравляли, кто искренне, кто с кислыми ревнивыми улыбочками. Мейлат вручила ей кошель с деньгами: одарили за вчерашнее, Юлур принес и положил на столик, когда ее привели, а она и не заметила. Щедро одарили – сразу видно, остались довольны.

В трапезной голова от запахов еды закружилась еще сильнее. Перед ней поставили поднос с завтраком. Все жгучее от приправ, даже сладкий десерт с перчинкой.

– Наши покровители решили, что для твоей крови лучше всего подходит привкус специй, и тебя будут называть Перечная Клименда.

Похоже, ей полагалось обрадоваться, и она кое-как изобразила улыбку.

Когда пошли с Мейлат гулять в парк-лабиринт, перед глазами временами плыло. К крухутаку не ходи, кровью дело не ограничилось, в придачу у нее сколько-то жизненной силы выжрали. Еще две-три восьмицы – и она превратится в такую же ходячую развалину, как остальные здешние, и больше не сможет никому из них задать трепку.

«Ну, это мы посмотрим, – подумала она с ожесточением. – Не затем я сюда явилась, чтобы безвременно сгинуть, не на ту напали, я хоть кому поперек глотки застряну…»

После обеда к ней в комнату заглянула Дихарья, болезненная и отстранено горделивая, в роскошном наряде из сиреневого шелка и таком же шарфе с аметистовыми подвесками на свисающих концах.

– Поздравляю тебя, Клименда, – произнесла она благосклонно, с покровительственной ноткой, словно важная дама снизошла до кухонной прислуги, и Глодия внутренне ощетинилась. – Когда у тебя наступят ежемесячные женские дни?

– Тебе-то какое дело?

– Когда у тебя месячные дни? – повторила вопрос Дихарья, теперь уже таким тоном, что новенькой стало чуток не по себе.

Она про здешний уклад многого не знает, не стоит переть на рожон.

– Через полторы восьмицы, да кому какая разница?

– Когда начнется, обязательно скажешь об этом мне или Юлуру. Есть любители, которые предпочитают вкушать такую кровь прямо из естественного источника.

– Тьфу ты, какое говнище! – с чувством высказалась Глодия.

Тонкие подрисованные брови Дихарьи неодобрительно сдвинулись.

– Чтобы больше не смела так говорить! На первый раз прощаю. И не забудь о том, что я велела.

Когда пересказала все это вернувшейся Мейлат, не скупясь на ругательные словечки – с этой можно дать себе волю – та испуганно глянула на дверь и прошептала:

– Так нельзя говорить. Среди наших покровителей есть такие, кто это любит, и я бы все отдала, если бы… Но моя невкусная кровь даже так не годится. И с Дихарьей не ссорься. Говорят, есть верные признаки того, что она начала преображаться. Мы думали, Юлур тоже преобразится, но с ним этого никак не происходит, он просто истаивает, а Дихарья станет вурваной. Иногда люди превращаются в вурванов и занимают место на вершине пищевой цепочки – ты, наверное, об этом слышала? Дихарья намного выше всех нас, и лучше веди себя с ней так, как будто она уже одна из них.

– Ладно, примем к сведению, – буркнула Глодия, досадуя и на постыдную перспективу с «месячными днями», на свою оплошность.

Ссориться со здешними заправилами ей не с руки. Поразмыслив, попросила Мейлат сходить к этой Дихарье и передать, что она извиняется за дерзость – мол, выросла в деревне, где все по-простому, да еще засмущалась от неожиданности, вот и брякнула не то. Мейлат добросовестно выполнила поручение и, вернувшись, отчиталась: Дихарья ее простила и надеется, что она усвоила урок, «чтобы в будущем таких недоразумений не было».

– Ох, что бы я без тебя делала, – благодарно вздохнула Глодия, про себя подумав в адрес Дихарьи: «Нежить поганая, ежели встретимся в будущем, когда ты станешь упырятиной, а я амулетчицей получше многих на государственной службе, уж тогда я покажу тебе «урок», потаскуха упырья!»

И все равно на душе было гадостно, хоть и твердила себе, что с ее стороны это не унижение, а интриганская уловка ради достижения цели. Надо быть примерной девочкой, чтобы не вздумали мариновать ее взаперти сверх положенного.

Дихарья вроде бы не затаила на нее зла – и Глодия смекнула, почему: разве будет хозяин держать зло на домашнюю скотину? Хотела корова его боднуть, да вытянули ее хворостиной, с тех пор ведет себя смирно, молока дает вдоволь… Небось Дихарья уже почувствовала себя вурваной и на людей смотрит, как на будущую еду, что ей за дело до их мнений.

Признаки близкого преображения, насчет которых новенькую просветила Мейлат, в глаза не бросались: клыки заострились, будто подпиленные, ногти стали прозрачные, словно из мутноватого хрусталя, и еще Дихарья научилась зажигать волшебные шарики-светляки, хотя, говорят, и без них теперь отлично видит в потемках. Мейлат сказала, что ее преображение должно завершиться к середине лета, а потом клан Дахены закатит грандиозную вечеринку в честь новой вурваны, и Дихарья, которую нарекут древним именем, на этой вечеринке кого-нибудь из людей выпьет досуха, так полагается по обычаю.

От Мейлат Глодия узнала, что в Эгедре есть и люди, которых не вкушают или вкушают изредка – это те, кто живет за стенами Владений и занимается сельским хозяйством, рыболовством, ремеслами на потребу всем остальным. Они же и лавки держат. Если среди них попадаются особо вкусные, таких забирают во Владения, но без необходимости их не трогают, они считаются пищевым запасом Эгедры.

– А ты чего туда не перебралась, раз тебя здесь все кому не лень дрючат?

– Там будет то же самое. И чего хорошего, если вокруг одни люди! А здесь вурваны рядом, это для человека полезно, потому что благотворно влияет на наше здоровье и душевное равновесие.

– А может, в городе ты бы замуж вышла? Хотя замужем тоже по-всякому, еще достанется какой-нибудь обалдуй вроде моего угробища безголового…

– Твоего мужа обезглавили? – участливо спросила Мейлат.

– Да если бы! Вроде башка на месте, но ее все равно что нет. Жопой он думает, а не башкой.

– Так он же человек, люди не бывают умными.

– За всех-то не говори, – буркнула Глодия.

Стояла духота, и шарф размотать не смей – потому что неприлично, но ближе к вечеру она почувствовала себя сносно.

– Я бы побоялась жить в городе, – добавила Мейлат тихо. – Здесь мы под защитой наших покровителей, стены Владений пропитаны их магией, а городским придется плохо, если на нас нападут. Я тебе уже говорила про Лорму, она давно хочет захватить Эгедру. Недавно она опять объявилась. Говорят, у нее теперь есть консорт из людей – такой сильный амулетчик, что он сможет в одиночку завоевать целый город. По слухам, он причинил много бедствий и разрушений в диких землях, а теперь он здесь, и Лорма собирается послать его против нас.

Она и впрямь боялась – ежилась, будто ее знобило, губы нервно кривились.

– Ты чего?

– Если они нападут, нашей мирной жизни конец.

Да у вас тут такая мирная жизнь, что никакой войны не надо, фыркнула про себя Глодия.

В этот раз ее не повели в башню, дали передохнуть, зато на следующий вечер за ней пришли. Снова упадок сил и на душе гнусно. Вурваны ее даже не презирали – разве можно презирать тефтелю или пирожное? Они попросту употребляли ее в пищу, а то, что она при этом живая, шевелится, что-то говорит, не имело значения.

Наутро лежала пластом. Приподнимешь голову – и комната с бедновато-претенциозным провинциальным убранством поедет каруселью. Мейлат принесла лечебное зелье.

– А ты податься в другие края никогда не думала? – закинула удочку Глодия.

– Какие – другие? – русоволосая девушка в опрятном синем халатике и плотно намотанном неброском шарфе с заправленными в ворот концами удивленно улыбнулась.

– В дальние, которые на севере. Хотя бы туда, где ты родилась.

– Ты что, это же дикие земли! Там люди предоставлены сами себе, никому не нужны, не знают, что такое забота и защита… Мне было бы страшно так жить. И там ходят с голыми шеями, а это же такой стыд! Даже говорить об этом стыдно. Люди там не понимают своего места в пищевой цепочке и делают что хотят, вместо того чтобы выполнять свое предназначение. Не хотела бы я туда попасть.

Эх, жалко, что в бега ее не сманишь. Путешествовать в компании всяко было бы веселее, да и безопасней: ночью одна спит, другая сторожит. Но эту даже уговаривать бесполезно.

– В Эгедре тоже всякое бывает. Нас когда привезли сюда на продажу, двое вурванов забрались в комнату, где нас заперли, и одному парню шею погрызли. Я даже не знаю, жив он остался или нет. Как он хрипел – у меня аж мурашки по коже.

– Он умер, я слышала об этой истории. Только он наверняка был сам виноват. Если бы вел себя по-другому, на него бы не напали.

– Да как он мог быть виноват, если спал в гамаке, никого не трогал, а эти залезли туда, где мы ночевали, и давай ему глотку рвать?

– Если вурваны набросились на человека, этот человек всегда сам виноват, – убежденно возразила Мейлат. – Может быть, он палец поранил, и выступила капля крови, а они почуяли… Люди должны закрывать шеи и хорошенько бинтовать все порезы, чтобы не вышло беды. А вурванам всегда хочется крови, и судить их за это нельзя – такова их природа, это же вурваны.

«Эк вам тут головы задурили… – наученная опытом, Глодия ничего не сказала вслух. – И мне уж повезло так повезло: мало того, что выдали замуж за дурака, так теперь еще и попала в страну дураков!»

Золотая маска с алмазами и рубинами изображала прекрасное лицо, а в прорезях – блеклые глаза старой мумии, кровожадной, многоопытной, алчной до чужой боли. Как он раньше этого не замечал?.. Но он же думал, что Лорма его любит, и наверняка ему Рогатая голову морочила, чтобы он потом прозрел и сполна хлебнул горечи от нового предательства.

Хотя даже это ерунда по сравнению с предательством Наипервейшей Сволочи. Гад притворялся сломленным, будто бы он целиком во власти Дирвена, а сам тянул из него жизненную силу, чтоб открыть Врата Хаоса и красиво уйти со своим сволочным котом под мышкой. И никакого больше поимелова… Хотелось выть, ругаться, кататься по полу, биться головой о стенку, пинать все что подвернется, но ничего этого Дирвен не мог, потому что первые два дня лежал пластом и мало-помалу приходил в себя с помощью лечебных амулетов. Рабы выносили за ним горшки, кормили с ложки мясным бульоном, поили молоком из глиняной кружки-птицы работы келтари, с носиком в виде клюва. Туда-сюда по комнате – кружится голова. Он и до Рофа не смог бы добраться самостоятельно, его с шутовскими ужимками принесли в ветхом паланкине амуши: последние силы ушли на «Прыжок хамелеона» из опустевшей пещеры.

– Он выжрал тебя почти до дна, – холодно заметила Лорма, когда пришла его навестить. – Я вовремя вмешалась, еще чуть-чуть – и ты бы канул в серые пределы. За свое спасение ты должен мне Эгедру.

– Будет тебе Эгедра. Когда поправлюсь.

– Надеюсь на это, мой консорт, – отозвалась она с предупреждающей ноткой.

«Да какой я тебе консорт, дохлятина пользованная», – он, понятно, не сказал это вслух, но его взбесило то, что Лорма начала угрожать.

Над кроватью шевелились на сквозняке лохмотья рваного шелкового балдахина. Дирвен сосредоточенно наблюдал за их вялым танцем, это помогало держать свои чувства под замком.

– Прости, я ревную, – произнесла царица покаянным тоном. – Что с нами делает любовь… Я ведь тебя люблю, а ты предпочел мне… и кого… Если бы у меня был артефакт, защищающий от метаморфоз, этого бы не случилось. После Эгедры надо будет найти один из этих артефактов, во что бы то ни стало. Помнишь, как хорошо нам было в Аленде?

Такие финты сбивали его с толку и вызывали раздражение. Где же все-таки правда: она его любит и страдает – или притворяется, как последняя шлюха, для которой на первом месте не он, а собственные интересы? Послать бы ее, у него уже в печенках вся эта тягомотина, но пока приходится делать вид, будто он с ней заодно.

– Если б можно было добраться до такого артефакта, о чем разговор, – буркнул он, про себя добавив: «Опять завела шарманку…»

– Доберемся, и тогда нам снова будет хорошо. Но сейчас мне нужна Эгедра, как можно скорее, чтобы восстановить силы после того, что случилось.

– Ты потеряла часть силы, потому что эта поиметая сволочь открыла Врата Хаоса?

– Нет. Не поэтому. Случилось кое-что похуже. Я узнаю, кто это сделал, для этого требуется медленная ворожба, но я узнаю…

Она села на шаткий колченогий стул, который Дирвен не рисковал использовать по назначению: рассыплется – моргнуть не успеешь. А ей хоть бы что, восседает как на троне. Применила скрепляющие чары, для нее это раз плюнуть. Ниспадающие до пола волосы медового цвета сияли на солнце под стать золотой маске, скрывающей мертвое лицо Лормы.

– Это давняя история, – сказала она после паузы. – Я никому об этом не говорила, но теперь не имеет значения. Когда-то я была Порождающей, и тот, кто соткался из моей мечты, из моего желания рассыпать на дорожках этого мира острые, как бритва, лезвия и добавить тьмы по углам, явился в Сонхи, прекрасный и смертоносный… Но потом Хальнор спалил его синим пламенем и утащил бестелесную сущность за Врата Хаоса, чтобы не оставить ему даже мизерного шанса на возрождение. Вскоре после этого те, кого называют сонхийскими богами, устроили надо мной судилище, – она фыркнула. – Сделали меня бессмертной нежитью, чтобы я никогда больше не смогла воспользоваться способностями Порождающей. Они его боялись – ведь он мог одержать над ними верх и занять их место! Поверь, они мало чем отличаются от архимагов Ложи. Когда на меня обрушилась их кара, я прокляла этот мир, я вложила в проклятье всю свою тоску, жажду, ярость… Они так и не поняли, что я сделала. Страж Мира мог бы понять и помешать, но его в тот момент в Сонхи не было, Хальнор ушел Вратами Хаоса, а новый Страж еще не успел набрать силу. Кое-что все равно вышло по-моему, пусть не так, но эдак, – из-под маски раздался тихий безумный смешок. – Это я закляла волшебный народец Сонхи, и тогдашний, и будущий, на вражду с людьми, на неистребимую страсть терзать, калечить, убивать людей, наслаждаться их мучениями, пить их кровь, есть человечину. Я хотела зачаровать всех, но кое-кто не поддался – те, у кого есть другая главная страсть, предопределенная Условием: джубы, которым лишь бы играть, келтари, которые с упоением мастерят свои безделушки, чворки, которые глотают всякую дребедень, оброненную людьми, и потом гуляют в грезах по своим глупым воображаемым мирам. Всегда найдется кто-нибудь, кого не зачаруешь, потому что он уже зачарован чем-то другим. Но таких немного, и они не мешали тем, кто был подвластен моему проклятию. В тот момент мой рассудок кипел и агонизировал, но все же я сумела вплести необходимое ограничивающее условие. Невыполнимое условие: пусть это продолжается до тех пор, пока кто-нибудь из людей – с оговоркой, из обыкновенных людей, не Страж Мира и не кто-то из запасных Стражей – бескорыстно, из милосердия, по зову души не спасет от смертельной опасности кого-то из кровожадного народца, а представитель кровожадного народца бескорыстно, по зову души, не спасет от смертельной опасности человека. Если человек спасает крухутака, держа в уме, что пернатый всезнайка расплатится ответом на любой вопрос, или русалку, которую можно связать обещанием принести золота со дна морского – это не в счет. Я все предусмотрела. Тысячелетия убегали, как волны к горизонту, и ничего не менялось. Мне так не хватало моего зловещего прекрасного принца, моего возлюбленного порождения, зато были в Сонхи и лезвия на каждой дорожке, и пауки-людоеды в каждом темном углу… А теперь пришел кто-то с веником!

Лорма говорила с надрывом и горечью, и сама не заметила, что последние слова прозвучали комично. Огорошенный такой концовкой ее длиннющего трагического монолога, слушатель невольно рассмеялся.

– Тебе весело? – она рывком повернулась к нему, золотая маска сверкнула в лучах солнца.

– Совсем не весело, я от неожиданности, – возразил Дирвен, понимая, что дать бой в полную силу ему пока не светит. – Как это вообще могло быть? Чтоб человек ни с того, ни с сего спас какого-то гада из народца, придурок он что ли, я поэтому и засмеялся. И не бывает же, чтоб амуши, или гнупи, или сойгрун бескорыстно полез спасать человека, тоже анекдот. Ты уверена, что это вправду случилось?

– Сначала сомневалась, теперь уверена, – она зябко обхватила себя за плечи высохшими пальцами. – Все обрушилось и развалилось, и я чувствую себя так, как будто меня рвали стиги, но я чудом уцелела… Ничего, это еще не все, они поплатятся. Раз они соприкоснулись с моим заклятьем, должны были остаться следы, и я узнаю, кто это был. Если над человеком уже совершили очистительный обряд, ворожба не поможет, но предателя из народца я найду и покараю. Выздоравливай, готовься к рейду в Эгедру, и не думай, мой консорт, что ты еще раз сможешь меня провести.

Величаво поднявшись со стула, она направилась к двери, которая приоткрылась с шелестом и хихиканьем: амуши из свиты царицы подслушивали в коридоре.

Мир вокруг разноцветный и забавный. Что за жизнь, если не над чем посмеяться? Всего лишь угасающее эхо жизни, которая то ли есть, то ли нет. У полукровок на этот счет бывает и другое мнение, но Венша – истинная амуши, от травяных стеблей на макушке до кончиков загнутых желтоватых когтей. Уж развлекаться-то она любила и умела. Хотя с тех пор, как она принесла клятву верности господину Тейзургу (иначе бы ей несдобровать – кто навлек на себя гнев царицы Лормы, тот не жилец ни под солнцем, ни под луной), приходилось во многом себя ограничивать.

Убивать или мучить без повеления Тейзурга никого нельзя. Гулять среди людей под мороком невидимости и втайне их передразнивать – можно, а вредить и мешать им тоже нельзя, равно как и заманивать их на свидания, притворяясь человеческой девицей. Одна радость, княжеские кофейные плантации стерегут демоны из свиты Серебряного Лиса, хотя бы с ними можно всласть предаваться любовным утехам.

Иногда господин все-таки дозволял ей поиграть, как с тем парнем, который воровал у других людей, пока те работали. С ним было весело, но хватило его на три неполных восьмицы – потом он спятил, и Венша, рассудив, что этак уже неинтересно, его съела.

Это случилось несколько дней назад, когда она отправилась в Нухават, городишко на границе Ляранского княжества – бывшей Урюды, выкупленной Тейзургом у прежнего владетеля – и забытой богами Шилиды.

Нухават и раньше был последней дырой, а нынче все, кто легок на подъем, утянулись оттуда в соседнюю страну за лучшей долей, прихватив с собой скотину и домочадцев. Шилидский царек всполошился и поставил на границе стражу, чтобы не выпускать тех, кто еще не успел сбежать. Там можно вволю повеселиться, на чужие земли запрет Тейзурга не распространяется. Для быстроногой амуши полтора дня ходу, а если по окраинным тропам, пролегающим меж людским миром и Хиалой – и того меньше, но в этих зыбких пределах можно нарваться на подданных Лормы, которая после изгнания из Аленды обосновалась в Исшоде. Со старыми знакомыми лучше не встречаться.

Она пустилась в путь накануне полнолуния. Завтра всевластная луна войдет в полную силу, и флирии будут метаться в ночных небесах радужным мерцающим роем, оглашая окрестности своими стенаниями, которые бередят в людских душах потаенные бродяжьи струны. Люди не смогут противиться этому зову, побегут за роем – и многие из них достанутся на ужин амуши, стигам, скумонам. Подумав об этом, Венша облизнулась, дотянувшись кончиком длинного языка сперва до мочки правого уха, потом до левого. В Ляране такие дела под запретом – Тейзургу нужны живые подданные, а не кучки их обглоданных костей. Другое дело Нухават, уж там она славно проведет время!

Ни от кого не таясь – в этих безлюдных местах таиться не от кого – она вышагивала по заросшей диким чесноком пустыне. Пучки жестких, как волосы амуши, зеленых стеблей, белые соцветия да промеж них заплатки песка цвета бледного золота. Вдали вроде бы маячит что-то другое, но до границы с Шилидой еще шагать и шагать, а по дороге никакого веселья не предвидится… Тут-то ее и накрыло.

Трудно сказать, на что это было похоже. Как будто мир внезапно крутанулся и сразу вернулся на прежнее место, это заняло всего мгновение – но за это мгновение что-то непостижимым образом изменилось.

Вначале Венша не поняла, в чем дело, просто ей стало беспричинно весело. Оттого что солнце светит, оттого что дикий чеснок, такой нахальный и довольный собой, отхватил себе территорию аж до горизонта… Взгляд упал на ползущего по песку бутажута, разжившегося дохлой песчануркой: насекомое ковыляло под своей ношей, словно грузчик, взваливший на спину тяжеленный тюк, это выглядело уморительно. Венша рассмеялась и передразнила бутажута – он, впрочем, этого не заметил – а потом двинулась дальше, отвешивая цветущему чесноку насмешливые поклоны: ишь ты, какой важный и как тебя много, а я зато как ветер, нынче здесь – завтра ищи-свищи!

Заметив парящего в лазурном небе стервятника, она присела в шутовском реверансе и крикнула: «Эй, подари перышко!» Стервятник сделал вид, что не услышал: птица высокого полета может позволить себе игнорировать амуши.

Впереди на открытом участке – забавно перепутанные цепочки следов песчанурок: что за мышиные танцы у них тут были? Кое-кто утанцевался до смерти и поехал в кладовую к бутажуту, остальные пережидают дневной зной в своих норках, до чего смешные!

Куда ни глянь – найдешь, над чем посмеяться, и для этого совсем не обязательно кого-нибудь мучить. Почему она не понимала этого раньше? Вдруг оказалось, что мир на каждом шагу веселый, и у веселья множество оттенков, а она до сих пор как будто смотрела сквозь кровавый морок, скрадывающий подробности.

Раскрылось напоказ все то, что прежде было от Венши спрятано – словно распустился в кипятке бутон связанного чая. Лишь бы оно опять не спряталось, это же так чудесно: идешь своей дорогой, смотришь по сторонам и всему, что ни попадется навстречу, улыбаешься до ушей.

До Нухавата она добралась в поздний час, когда солнце уже уползло в логово Пса Анвахо, но небо в той стороне все еще розовело меркнущими полосками. Полная луна уже сияла во всей своей славе, потешаясь над смертными и бессмертными.

Встретила кое-кого из амуши, но это были не те, кто служит Лорме. Немногочисленный местный двор во главе с царицей Таченак – Лорма, смахивающая на лежалый человеческий труп, мизинца этой красотки не стоит. Восхитительно смешная Таченак была на голову выше любого из своих подданных, а в ее роскошной травяной шевелюре жили светляки, которые с наступлением сумерек выползали и рассаживались на травинках, образуя мерцающий узор в виде короны.

Таченак была умна и расчетлива, с Тейзургом не ссорилась. Однажды в знак доброй воли прислала к Венше гонца с известием о том, что владетели Шилиды, Рачалги и Касожи сообща наняли головорезов для засады на караванном пути, чтобы перехватывать тех, кто направляется в Лярану. Князь послал разобраться демонов Хиалы, которые были рады-радешеньки такому поручению, а на обратном пути завернули ко двору Таченак – ух, какую гулянку они тогда закатили! Поблизости случился отряд ларвезийской Ложи, направлявшийся из Мадры в Очалгу, и боевые маги дали деру со всей возможной скоростью, даже на ночлег останавливаться не стали, а амуши и гости из Хиалы издевательски хохотали им вслед. Жаль, Венша все пропустила, она в это время была в Ляране.

Оказалось, что весь двор Таченак почувствовал то же самое, что и она. Значит, перемены произошли не с ней, а с миром. Царица старше остальных, восьмой век разменяла, но ничего подобного не помнила. Можно спросить у крухутака, один из них тут как тут объявился и давай предлагать свою игру в три загадки, но среди амуши желающих не нашлось. Стало в мире одной тайной больше, да их и так что звезд на небе – и разве это кому-нибудь мешает развлекаться в свое удовольствие?

Всю ночь напролет амуши отплясывали в лунном свете, занимались любовью то попарно, то всем скопом, скакали по крышам, заглядывали, гримасничая, в окна защищенных оберегами нушаватских домов – праздник удался, Ее Величество Луна наверняка осталась довольна. Лишь на рассвете, на обратном пути – их племя может несколько суток кряду обходиться без сна – Венша вспомнила о том, что ни кусочка человечины не съела, ни глотка крови не выпила… Да ей и не хотелось. Раньше хотелось, теперь нет. Насекомые, которых можно наловить по дороге, куда вкуснее. И всегда были вкуснее, но в то же время что-то вынуждало ее хотеть людской крови и плоти, а больше не вынуждает. Она свободна. Что бы это ни значило, она свободна.

На закате следующего дня впереди блеснула золотом речка Шеханья, уведенная – вот умора! – с территории Касожи, которая лежит к востоку от Ляраны. Пришлось заложить изрядный крюк: через текучую воду Венше по мосту не перейти, разве что кто-нибудь на закорках ее перенесет, да где же сыскать такого доброхота? Возле недавно построенного моста с круто изломанными арками – белесо-бурый камень для него выламывали в Ирбийских скалах – никого не видать. А то можно было бы, прикрывшись мороком невидимости, подобраться к человеку, прыгнуть на спину и потребовать, чтоб ее переправили на другой берег. Амуши долговязые, но весу в них немного, так что сгодится хоть женщина, хоть подросток.

Отвесив насмешливый поклон горделиво изящному мосту – в этот раз твоя взяла, но я по тебе уже каталась на чужом хребте, и еще прокачусь! – Венша помчалась вдоль речки к зеленеющим на северо-западе кофейным плантациям. Здесь был еще один мост, и демон Бавсо, похожий на смешную тряпичную куклу с вихлявыми руками-ногами, после короткого, но бурного и веселого совокупления перенес даму на ту сторону.

– Увидишь Золотоглазого, спроси, почему нас до сих пор не сменили, – сказал он на прощание. – Должны были еще вчера, а завтра на рассвете наше время закончится, тогда нас Хиала поглотит. С Лисом отсюда никакой связи, Золотоглазого звали – не отвечает.

– Спрошу, – пообещала Венша.

– В прошлый раз было то же самое, когда он застрял в Аленде из-за тамошней бучи, – добавил Бавсо. – Вляпается во что-нибудь, это он завсегда пожалуйста, а нам это совсем не на руку…

Выкопав из песка припрятанное людское одеяние из лилового с золотом шелка – долгополое, с длинными рукавами, капюшоном и непрозрачной для людских глаз вуалью – она закуталась наглухо, точно воспитанная в строгих правилах сурийка, и направилась к темному на фоне лимонно-розового неба строящемуся городу. Там ее знали под именем Веншелат, как придворную даму, которая по неведомой причине никому не показывает своего лица. Если иные и догадывались, кто она на самом деле, вслух о том не болтали: князю виднее, кого брать на службу.

Ляранский двор вызывал у Венши снисходительную усмешку, и в этом они с господином Тейзургом были единодушны. Здесь не было ни замешанных на безумном соперничестве интриг, как при дворе Лормы, ни плетущихся, словно прихотливое филигранное кружево, интриг ради общего развлечения, как при дворе Таченак.

– Порой меня преследует странное чувство, как будто я не абсолютный монарх, а заведующий торгово-строительной конторой с исполнительными сотрудниками! – доверительно сказал ей однажды князь с язвительно-кислой ухмылкой. – Заманить сюда, что ли, парочку негодяев, чтоб они затеяли что-нибудь этакое?.. Пожалуй, так и сделаю, но не завтра, а когда построим город и наладим устойчивые экономические связи. Пока придется терпеть этот разгул доброжительства во вкусе Зинты и Хантре…

Венша тогда с ним согласилась, но сейчас подумала, что при нынешних обстоятельствах без «парочки негодяев» все-таки лучше. Вскоре выяснилось, что Тейзург в плену – она узнала об этом, подслушав разговор ларвезийских магов-шпионов, которые работали на стройке, выдавая себя за нищих переселенцев. Захватил его повелитель амулетов Дирвен, консорт Лормы, и, похоже, та пока об этом не знает. Зато перед Ложей Дирвен похвалился своим достижением, использовав амулет для связи. Судя по всему, шпионы получили приказ ничего не предпринимать, продолжать наблюдение и ждать дальнейших распоряжений.

Венша рассказала об этом Фарийме, самой разумной из здешних придворных дам, которая во время заварушки с лечебницей удавила одного из бандитов и за это удостоилась княжеской милости.

– Я надеюсь, что наш господин спасется, – видно было, что Фарийма испугалась, но держит себя в руках. – Он ведь маг, каких поискать.

– Если он не вернется, и поползут слухи, объяви себя его наместницей. Я тебя поддержу, и еще кое-кто поддержит.

Веншу тоже снедала тревога. Лорма не простит бывшую приближенную, которая переметнулась к ее недругам. Царица-вурвана никому ничего не прощает. Если Венша останется без покровителя, ее дела плохи. Попроситься ко двору Таченак – не выход, та не сможет защитить ее от Лормы. Значит, надо, чтобы Лярана устояла и дождалась возвращения Тейзурга.

– Нам нужен правящий совет горожан на время отсутствия князя. Я знаю, у кого какие умонастроения, и скажу тебе, кого мы туда позовем.

Фарийма некоторое время молчала и думала – сосредоточенная, враз осунувшаяся, а потом, к великому облегчению Венши, согласно кивнула.

– Возьми вот это и всегда держи при себе, – амуши достала из кармана своего шелкового одеяния подвеску на сплетенном из травяных волокон шнурке.

– Что это?

– Оберег. Полученный в дар из моих рук, он защитит тебя от… от таких, как я. От любого из моего племени.

Глаза Фариймы слегка расширились. Вспомнила, кто, согласно поверью, может сделать человеку такой подарок. Хотя никогда они таких подарков людям не делали. Возможно, Венша первая.

Если у Фариймы и были сомнения на ее счет, теперь они уж точно рассеялись.

– Благодарю тебя, – женщина взяла оберег. – А можно… Можно еще один, для моего Сейбура?

– Почему бы и нет? Завтра. Его надо будет заклясть в лунном свете.

– Если нас захватит Шилида, Касожа или Рачалга, хуже всего придется женщинам, – сказала Фарийма с обреченным выражением в тревожных темных глазах. – Когда мы сюда пришли, я сперва не служила при дворе, была мусорщицей…

– Да я помню, я тебя видела, – хихикнула Венша. – Ты была до того смешная!

В устах амуши это комплимент – все равно, как если бы человек сказал: «Ты была очаровательна!»

– Такая счастливая ходила, как будто собирала в свою тележку не мусор, а золотые слитки. Вдруг ни с того, ни с сего начинала грустить, на ходу плакала, а потом опять счастливая.

– Я плакала, когда вспоминала свою дочь. Ей было десять лет, ее побили камнями за то, что над ней совершили насилие, и никто из мужчин не засвидетельствовал, что она не виновата. В Палахиде, где мы жили раньше, такие законы. Одного из тех, кто убивал Манарью, я задушила, хвала Зерл, когда они напали на лечебницу. А счастливая я потому, что теперь живу в Ляране, здесь все иначе и для мужчин, и для женщин. Здесь я могу везде ходить и сама решаю, что мне делать, могу наняться на работу и потратить заработанные деньги, ни у кого не спрашивая дозволения, – она говорила с отчаянной интонацией, словно в чем-то убеждая собеседницу. – Если сюда придут из Рачалги, Шилиды или Касожи, они заведут такие же порядки, как у них, и всех нас заставят жить по своим законам. Мне будет не нужна такая жизнь. Мне будет не нужна эта жизнь, если она снова станет такая, как в Палахиде, но я даже утопиться не смогу, у меня Сейбур…

– Значит, дело за тем, чтобы их сюда не пустить, – подхватила Венша, довольная, что не прогадала – в союзники надо брать тех, кому отступать некуда. – Главное, не пропускай мимо ушей мои советы. Чтобы тебя признали госпожой наместницей, ты должна вести себя, как госпожа, а не как вчерашняя мусорщица, которую взяли во дворец. Даже если ты не чувствуешь себя настоящей госпожой, ты должна сыграть роль госпожи, как в театре.

С некоторых пор театр в Ляране был: узнав, что среди переселенцев есть бродячие артисты, господин собрал их и велел заниматься своим делом, назначив им содержание из казны. Те были рады-радешеньки, да и остальные горожане порадовались новому развлечению.

– Я постараюсь, – сверкнув сухими глазами, заверила Фарийма.

Чтобы за оставшееся время приучить всех к мысли, что она важная персона, Венша взяла в обыкновение подавать ей чай или кофе на серебряном подносе – раньше она прислуживала таким образом только самому Тейзургу да несколько раз рыжему Хантре. И позвала одного из актеров давать Фарийме уроки. Актеры тоже союзники, соседские царьки их не жалуют. Бывало, что представителей этого ремесла, не угодивших власть имущим, изгоняли в пустыню со скудным запасом воды, на верную смерть.

Сколько-то времени у них есть, и когда соседи решатся на вторжение – Лярана будет готова к теплой встрече.

Скользя, словно грациозное привидение в наглухо закрытом шелковом одеянии, Венша принесла чай в укромный внутренний дворик с колоннадой, где ее ждали Фарийма с Сейбуром и мастер Бруканнер из Бартоги. За минувшие несколько дней она уже много с кем успела обсудить от имени «госпожи наместницы», что делать, если соседи попытаются завоевать Лярану. Новоявленный Городской Совет объявил запись в ополчение, от добровольцев отбоя не было – но что они смогут противопоставить захватчикам?

Мастер Бруканнер вместе с Тейзургом и Хантре разрушил алендийский Накопитель, при этом был ранен, и когда они уходили через Хиалу, его раны кровоточили. Людям не стоит оставлять в Нижнем мире свои телесные выделения, для обитателей Хиалы это словно путеводная ниточка. Мастер носил оберег от демонов – медальон с выгравированными рунами, специально для него изготовленный. Венша знала, что за тайный ингредиент добавили в сплав. Вышло так, что она была третья из посвященных. Тейзург наложил на нее заклятье, чтоб она ни словом не могла обмолвиться о том, что Хантре вскрыл себе вену и нацедил в плошку крови, которую влили в расплавленный металл: кровь таких, как он – для демонов Хиалы непреодолимая преграда.

Бартожец по-сурийски не говорил, а из здешних никто, кроме нескольких светлокожих бродяг из дальних краев, не говорил на его языке. Другое дело Венша: представители волшебного народца понимают любую человеческую речь и годятся в переводчики – если сумеешь с ними поладить или это в их интересах.

Она разлила чай – концы длинных рукавов свисали ниже колен, пряча когтистые пальцы амуши, но она ловко управлялась с любыми предметами сквозь шелковую ткань – и устроилась на подушке возле стены, в тени, словно скрытая третья вершина треугольника. Это показалось ей забавным, и Венша беззвучно хихикнула под вуалью.

От Бруканнера она была в восторге, люди нечасто бывают такими занятными. Матерый, кряжистый, покрасневшее под олосохарским солнцем лицо заросло неряшливой седой щетиной. Вместо правого глаза бронзовая штуковина с выпуклой стекляшкой, держится на засаленном клепаном ремешке, а уцелевший левый глаз – по-стариковски блеклый, внимательный и ехидный. Собственных пальцев у него осталось всего семь, зато он носил перчатки с механическими протезами и вшитыми амулетами, а в карманах у него лежало двое серебряных часов-луковок: одни все время тикали, а другие он включал для отсчета секунд.

Иные из здешних думали, что его покалечил кто-то из зловредного народца, и сокрушенно качали головами вслед, но он покалечился сам – «по молодости да по глупости, пока опыта не нажил». Он был мастером-подрывником, рушил скалы – без заклинаний и амулетов, единственно с помощью непостижимой для амуши человеческой науки. Он и алендийский Накопитель таким способом уничтожил. Венша собиралась выяснить, сгодится ли его наука для защиты Ляраны от врагов.

Сидевшая напротив Фарийма в темно-красном с золотым шитьем платье выглядела царственно, что от нее и требовалось.

С капителей колонн на них смотрели притаившиеся среди мраморной листвы птицы, улитки, ящерицы. На иных колоннах были только белые выпуклости – словно яйца, из которых пока еще ничего не вылупилось. Кто там прячется, известно только ваятелям, а может, и они раньше срока ничего не знают.

В центре дворика находилась чаша будущего фонтана, там ослепительно сверкала золоченая чешуя змеи, кусающей себя за хвост на фоне изумрудно-зеленой мозаики. Сейбур выбрался на солнцепек и катал по плитам тарахтящую штуковину на колесиках, которую смастерил для него Бруканнер. Тем лучше: меньше риска, что кто-нибудь исхитрится их подслушать. Для защиты от чужих ушей Венша использовала свои чары, но не стоит недооценивать засланцев, среди которых каждый второй или маг, или амулетчик.

– Так я и знал, что ваш князь опять во что-нибудь вляпается, – с досадой процедил бартожец, выслушав собеседницу. – Одно слово, раздолбай, хоть и древний маг, это я понял сразу, еще когда работать с ним довелось. Уж такую ахинею по всякому поводу нес – чворки со смеху животы надорвут, демоны Хиалы со стыда покраснеют. А ежели перейти к делу, наперво такой вопрос: селитра у вас найдется?

Венша не знала, что такое селитра, но дипломатично ответила:

– Надо поискать… Мы поищем, только скажите, как она выглядит.

– Эх, ясно… Ты ведь, сударыня, не из людей, тебе объясняй – не объясняй, все равно не поймешь, Условие не позволит. И сударыня Фарийма, не в обиду ей, вряд ли поймет, нужного образования у нее нет. Вот что, соберите-ка мне самых толковых мастеров из тех, кто по ремесленной части, да еще позовите старших над теми, кто работает на княжеских плантациях. Плодородную почву и удобрения сюда завозили со стороны, может, и завалялось на складах что-нибудь полезное для нашего дела. Ваше счастье, если завалялось…

Он взял рукой в потертой перчатке хрупкую, словно голубой лепесток, пиалу и в несколько глотков осушил. Тогда Венша изломанно-плавным движением переместилась со свой подушки к стоявшему на полу подносу, взяла чайник, чтобы разлить остатки… И в это мгновение ее словно ударили в сердце ледяным кулаком. Чайник выскользнул, раскололся, но она даже звона не услышала.

В залитом солнцем дворике возле мозаичной чаши обозначилось нечто, напоминающее призрачный дверной проем.

– Что за демоны?.. – севшим голосом вымолвил Бруканнер, нашаривая на груди под несвежей рубашкой свой обережный медальон.

Веншу трясло, но все-таки она сумела произнести:

– Это не Хиала, это хуже… Держитесь!..

Несмотря на ее предупреждение, Фарийма алой с золотыми взблесками птицей сорвалась с места, выскочила на солнце, схватила в охапку Сейбура и утащила в галерею. А Венша мертвой хваткой вцепилась в ближайшую колонну, и никто не смог бы оторвать ее от этой колонны, и надеялась она лишь на то, что колонна устоит, сохранит свою определенность… Потому что из этого страшного проема, из-под уже наметившейся двери, так и тянуло сквозняком неопределенности.

Створки раскрывались как будто нехотя – нематериальные, но в то же время неимоверно тяжелые. Сейбур заревел, Фарийма, спотыкаясь, потащила его к арке в конце галереи. Хоть и не волшебница, эта женщина и впрямь сильна, раз сохранила способность действовать. Бруканнер оцепенел, как истукан. Венша, кажется, завизжала.

За порогом стояло нечто, силуэтом похожее на человека, но покрытое темной чешуей, и на плече у него сидел крупный кот, вцепившийся в чешую когтями.

Визитеров Венша не испугалась – признала вначале кота-перевертыша, а потом и Тейзурга, хотя еще не видела его в таком облике, но то, что клубилось и зыбилось у него за спиной…

Шагнув на белые плиты, маг развернулся к проему, что-то сотворил, и чудовищные Врата начали медленно закрываться. Когда они окончательно исчезли, Венша сползла по колонне на пол. Руки и ноги обмякли, точно вялые стебли. Рядом валялись осколки чайника, и она тоже чувствовала себя разбитым чайником. Главное, что уцелела, что ее не утащило туда.

– Убери когти! – услышала она голос Тейзурга. – Мы вернулись домой, а теперь буду признателен, если ты отпустишь меня или хотя бы перекинешься!

Путаясь в своем шелковом балахоне, амуши уперлась непослушными ладонями в мокрую от разлитого чая плитку, с трудом села и повернула голову.

Чешуя на теле мага постепенно исчезала, уступая место кровоподтекам и коросте подсохших ссадин. Лицо тоже разбито, длинные волосы спутаны в колтуны. Когда спекшиеся губы растянулись в улыбке, выступили капли крови.

– Венша, радость моя, распорядись насчет ванны… Или нет, ты лучше присмотри за котом, а ты, Фарийма, вели приготовить ванну.

– Будет исполнено, мой господин! – с ликованием в голосе крикнула из галереи Фарийма. – Сейбур, идем…

– Боюсь, он не вполне вменяем, – продолжил Тейзург. – Еще убежит и куда-нибудь забьется, не упускай его из виду.

Как раз в этот момент кот спрыгнул и начал озираться, шерсть у него стояла дыбом.

– Так я и знал, что этот раздолбай выберется, – проворчал Бруканнер, вновь обретя дар речи.

– Мастер, я тоже рад вас видеть. Во фляжке, которую вы носите с собой, найдется глоток алкоголя?

– Вы же всегда воротили нос от моей фляжки! – склочно напомнил мастер-подрывник, но все же расстегнул бартогскую поясную сумку, с которой не расставался.

– Не имеет значения.

Кот метнулся в галерею, однако Венша не зевала и бросилась за ним.

После беспорядочной беготни по первому этажу он забился под иномирский шкаф в конце парадного коридора – белый, плавно несимметричный, с косыми стеклами и обводами из серебристого металла. Отменно забавный шкаф: проходя мимо, амуши всякий раз его передразнивала, строя гримасы под своей вуалью. Он стоял на блестящих ножках в виде перевернутых плошек, вот туда-то кот и залез: притаился возле стенки и затих, только глаза в полумраке светятся.

Венша уселась на пол, чтоб его караулить. Прошел час, другой – никаких перемен, тогда она выдернула из своей травяной шевелюры подсохший стебелек и просунула под шкаф.

Кот следил за травинкой, потом потянулся к ней лапой, но передумал. Венша хихикнула.

– Смотри – шевелится… Давай поиграем! Я знаю, какая ты могущественная сущность, но сейчас-то ты кот, поиграй со мной!

После злополучного дня рождения Шеро Крелдон ходил мрачнее тучи, подчиненные избегали попадаться ему на глаза. Исключений едва ли с десяток наберется – старые товарищи вроде Суно Орвехта, Хемсойма Харвета, Марченды Фимонг. Эти трое и сейчас у него сидели, пили крепкий сиянский чай. Суно отметил, что Верховный Маг вроде бы похудел – и это, кто бы спорил, ему на пользу. Возможно, после пресловутого торжества ему до сих пор кусок в горло не лезет.

– Поступила информация из Бартоги, что Луканнер и Нец сооружают в Мажеке верфь для строительства дирижаблей, – поделился Шеро. – Мы в курсе, они давно это затевали, да никак не могли найти инвесторов, а теперь, стало быть, кого-то нашли. Вовсю развернулись…

Орвехт хмыкнул: у него было предположение, кто мог вложиться в это предприятие – и остальные, по всей вероятности, подумали о том же самом.

– И наконец-то хорошая новость, – с похоронным лицом добавил Крелдон. – Пришла мыслевесть от наших людей в Ляране, что коллеги Тейзург и Кайдо объявились. Во дворце беготня, в городе праздник. Обождем немного, потом официально справимся о здоровье князя Ляранского.

– Как же его угораздило попасть в такой переплет? – сокрушенно покачал головой Харвет.

– Возомнил себя неуязвимым, вот и угодил в ловушку, – отозвалась Марченда. – Угробец Дирвен давно хотел свести с ним счеты.

– Полагаю, это не секрет, и можно отправить мыслевесть Зинте? – спросил Суно. – Пусть порадуется…

Все четверо не просто напропалую лицемерили: подменить неудобную реальность благопристойной официальной версией – это ведь тоже своего рода магия. Если убедить себя и друг друга, что все было не так, а иначе, приемлемая трактовка ляжет поверх того, что произошло на самом деле, словно густая масляная краска.

Перед достопамятной операцией в Треуголье были замечены неустановленные лица – скорее всего, бывшие подельники Мулмонга, рассчитывавшие добраться до его схрона. Кто-то из магов Ложи пошутил, остальные подхватили: мол-де это, наверное, переодетый коллега Тейзург и с ним Хантре Кайдо. Но помилуйте, это ведь была шутка, разве можно было всерьез о таком помыслить? С китонских грибочков – пожалуй, но чтоб на трезвую голову… Так что мы искренне сожалеем об этой неприятности, что же вы, коллеги, нас не предупредили, в таких случаях необходимо согласовывать действия, во избежание недоразумений. Если бы вы нас своевременно поставили в известность, мы бы приняли меры для обеспечения вашей безопасности, а в данной ситуации Светлейшая Ложа не может нести ответственность за сей досадный инцидент.

Каждый из участников чаепития мысленно повторял спасительные бюрократические заклинания, и подразумеваемая краска слой за слоем укрывала картинку, которую надо поскорей замазать с глаз долой.

Дирвен отправился в Эгедру, не дожидаясь, когда силы полностью восстановятся. В горле саднило, временами нападал неуместный при такой жарище озноб, приходилось почаще отдыхать, но лечебные амулеты делали свое дело – хотя и медленнее, чем раньше. Когда зацепился за сволочную мананагу, царапина воспалилась и покраснела, и заживала эта дрянь постепенно, а не за считанные минуты. Лекарь сказал бы, что у него ослабла общая защита организма, да он и без лекаря это знал.

Мог бы сразу догадаться, если б Наипервейшая Сволочь ему голову не заморочила. Он ведь тогда был как в угаре и думал только известно о чем… Даже сейчас порой думается… Хотя он не из таких, просто из-за сволочного приворота увяз в этой мерзопакости, как в трясине, это хоть с кем может случиться.

Лорма послала с ним четверых амуши, которые всю дорогу кривлялись и дурачились, но досаждать ему не смели – после того, как он одному чересчур зарвавшемуся вмазал «Медным кулаком». Обнаглевшее пугало впечаталось спиной в ствол дерева – жаль, что не в мананагу – и просидело так больше часа, с перекошенным ртом, раскинув костлявые руки-ноги, но потом оклемалось.

Все вокруг цвело, щебетало, сияло, а Дирвену казалось, что он прожил на свете целую сотню лет, и не осталось у него других чувств, кроме горечи разочарования и печальной выстраданной гордости. Кругом сплошное предательство и обман, и любви не существует. Девицам верить нельзя, если какая-нибудь захочет его отогреть – он лишь холодно рассмеется ей в лицо, потому что все равно доверять не сможет. В придачу выяснилось, что парни в этом отношении не лучше девиц. И всяк норовит использовать тебя в своих интересах, для некоторых гадов даже самое крутое поимелово – всего лишь средство, чтобы накачаться под завязку чужой жизненной силой и открыть Врата Хаоса. И не осталось на свете никого, кто достоин уважения.

Эгедра оказалась дурацким городом: чего и ждать от чокнутых кровососов? Обширные многоэтажные здания уныло-трущобного вида, с потаенными внутренними дворами и торчащими посередке башнями с золочеными балконами. Неказистые домишки вне этих твердынь – так называемых Владений – точно самые захудалые фермы в Ларвезе. Люди в большинстве выглядят нездоровыми, и шеи у всех замотаны шарфами. Дирвен тоже выглядел как после болезни, под стать местному населению, и тоже нацепил шарф, а свою шевелюру перед вылазкой выкрасил в черный цвет, чтоб не выделяться, но мог бы и не красить – тут были не только чернявые южане, попадались и светловолосые.

Он пришел на подворье, где коптили рыбу, и спросил, не нужны ли работники. Сказал, что он из Джахагата, раньше был в услужении у джуба, но тот его выгнал, потому что игрок в сандалу из него никудышный, а он слышал разговоры о том, что в Эгедре людям живется лучше, чем в Джахагате. Его взяли чистить рыбу за кормежку и ночлег. Работенка для придурков, но в качестве прикрытия сойдет.

Перечная Клименда, бледная и осунувшаяся, пятнистая от укусов, руки забинтованы – сразу видно, что она желанная пища! – стояла посреди комнаты в своей любимой нижней юбке и узорчатом шарфе, а Мейлат хлопотала вокруг: надо подогнать нарядное платье, в котором новая фаворитка Дахены отправится в театр.

Они два дня не разговаривали – после того как Клименда внезапно разозлилась и вытолкала ее взашей, напоследок больно ткнув кулаком в спину. Слухи о том, что Перчинка, с которой лучше не связываться, больше не защищает невкусную Мейлат, живо расползлись по людскому дому, и чего только она не натерпелась за это время от остальных, которые наконец-то дождались своего часа! Над платьем она старалась вовсю, роняя слезы на атласную ткань, и сегодня принесла для примерки, с тайной надеждой, что Клименда сменит гнев на милость, и они все-таки помирятся. Только не спрашивать «а что я такого сказала?» – яростный тычок кулаком как раз за этим вопросом и последовал.

Хотя ничего плохого не сказала, ей бы и в голову не пришло оскорбить Перчинку.

Злополучный разговор начался с того, что Мейлат, бегавшая в лавку за блестящей тесьмой и пуговицами для платья, выложила последние городские новости: Нилеал Бакатру и Кайманора Бакатру нашли притопленными неподалеку от коптильни Фатакура. Их сильно объели речные твари – скелеты опознали по украшениям и с помощью чар. Теперь все гадают, кто мог это сделать.

Эти двое многим досаждали – ну, ты сама видела, как они тогда забрались к вам перед торгами, чтобы вперед всех полакомиться новенькими. Они совсем недавно преобразились, и это обычное поведение для молодых вурванов, старшие их за это наказывают, но не убивают, а Кайманора и Нилеал кто-то убил. Или противники Бакатры, которые не хотят, чтобы их стало больше, или кто-то из тех, до чьей еды это парочка без спроса дорвалась, а то они несколько раз нападали на чужих людей и выпивали их досуха. Или даже – тут Мейлат понизила голос и поежилась – с ними расправился повелитель амулетов, консорт Лормы, та ведь хочет завоевать Эгедру, и если он здесь, мы все под угрозой.

Клименда подобралась, на осунувшемся костистом лице появилось такое выражение, словно она не еда, а хищница, готовая вцепиться зубами в чью-нибудь глотку. Надо же, страшилками о повелителе амулетов даже ее проняло!

Мейлат добавила, что он, по слухам, выглядит, как светловолосый юноша приятной наружности, и может быть, Нилеал с Кайманором захотели вкусить его крови, потому и попали в беду. Говорят, у Фатакура как раз перед этим появился пришлый работник, теперь куда-то запропастившийся. То ли его кто-то выпил досуха – обычный конец для пришлого, который не успел найти себе покровителей, то ли дело обстоит гораздо хуже. И до чего жаль Кайманора и Нилеал: едва возвысились – и такое несчастье!

– Поделом, – без всякого сочувствия заметила Перчинка. – Если б не кидались на людей, остались бы целы.

– Люди сами виноваты, если вурваны на них нападают, – возразила Мейлат. – А вурванов нельзя за это строго судить, они вершина пищевой цепочки и всегда хотят крови, поэтому люди должны следить за собой, чтобы не давать им поводов для нападения. Если будешь разгуливать с таким видом, как будто ты еда для всех подряд, еще и шарф неплотно повяжешь – тогда не удивляйся, что попадешь в неприятности!

– Как есть страна дураков, – фыркнула в ответ Клименда. – Я смотрю, у вас тут народ еще дурнее, чем мой бывший угробец-муженек.

– А ты разве замужем? Ой, я забыла, ты ведь уже говорила в первый день…

– Была замужем за последним засранцем, теперь мы, хвала богам, разведены. У меня и ребеночек должен был родиться, да потеряла я ребеночка, и это был такой лютый страх…

Ее рассказ заставил Мейлат содрогнуться. Амуши – кошмарные существа, в Эгедру их не пускают, а они все равно, бывает, пробираются в город и бесчинствуют, пока вурваны их не выгонят. Мейлат видела их несколько раз из окон людского дома. Обитателям Владений бояться нечего, а тем, кто живет сам по себе, приходится несладко. Но даже то, что порой вытворяют незваные гости в Эгедре, не идет ни в какое сравнение с тем, что она услышала от Клименды. Залезли к ней домой, убили прислугу, своими длинными когтистыми пальцами вытащили у нее из чрева нерожденного ребенка – а он был совсем крохотный, не больше абрикоса, еще и на человечка-то не похож – и давай измываться, Клименду спасла от них лекарка со священным кинжалом Тавше.

Перчинка рассказала свою историю несколько раз подряд, добавляя все новые подробности, ужасающие и мерзкие, как будто не могла остановиться. Мейлат всей душой ее жалела.

– Очень страшно такое пережить, я тебя понимаю. Но не может быть, чтоб они ни с того, ни с сего… Наверное, ты все-таки сама дала им какой-то повод. А шарф ты в то время носила? В диких землях ведь люди шарфов не носят, ходят с голыми…

– Чего?.. Да ты совсем что ли дурная?!

– Я только хочу понять, чем ты их раздразнила, потому что если такие, как они, на людей нападают, люди всегда сами ви…

– А ну, пошла отсюда, курица малохольная!

Рывком отворив дверь, Перечная без церемоний выпихнула ее в коридор.

– А что я такого сказала? – попыталась наладить отношения Мейлат – и, схлопотав кулаком в ребра, чуть не растянулась на полу от полученного ускорения.

В следующие два дня Клименда смотрела на нее, как на пустое место. Но примерить платье все-таки согласилась.

Убедившись, что Перчинка довольна ее работой, Мейлат собралась с духом:

– Не знаю, что я в прошлый раз сказанула не так, но мне очень жаль, и я прошу прощения.

– Да что с тебя взять, если ты выросла в стране дураков, – махнула перебинтованной рукой Клименда. – Глянь-ка, вот здесь и здесь надо еще розанчиков из золотой тесьмы накрутить, а то как-то их негусто… Успеешь до театра?

– Конечно, успею! – просияла Мейлат.

– Теперь помоги мне его снять, чтобы швы не расползлись, да пойдем поужинаем у Хакила.

За два дня без этой недотепы Глодия одурела от скуки. Книжек тут нет, общество паршивенькое. Вдобавок она глазом моргнуть не успела, как заработала себе грозную репутацию, и снулая «еда» от нее шарахалась, а Хакил, с которым хотя бы поболтать можно, деликатно попросил ее не засиживаться в чайной подолгу, а то она распугивает всех остальных: те заглянут в дверь, увидят ее и сразу уносят ноги.

В город ее не выпускают. Тренироваться с амулетами нельзя – могут застукать. Только и остается пялиться в окно, на грандиозные обшарпанные Владения и крытые тростником лачуги, или гулять по коридорам «скотного дома», как она обозвала про себя людской дом – и это истинная правда, раз людей тут за домашнюю скотину держат. Ничего интересного, и ей становилось тошнехонько при мысли о том, сколько таких «перечных», «винных» и «медовых» гуляло здесь до нее, сколько «еды» эта демонова мельница уже перемолола.

Еще можно выйти в тенистый парк-лабиринт, там есть скамеечки и качели, которые при ее появлении мигом пустеют – только из-за кустарника доносятся смешки и приглушенные голоса. Словно мелкие рыбешки бросаются врассыпную, завидев щуку.

«Раз я щука – значит, щукой и буду, – с ожесточением решила Глодия. – Ох, покажу я тебе, засранцу, щуку! И коли я щука, меня тут не удержат, я из этой мережки прогрызу себе выход наружу…»

Пока у нее не было планов, как отсюда выбраться. Чуть ли не каждый вечер ее таскали на трапезы в башню Дахены. Целебные снадобья делали свое дело – к утру все более-менее затягивалось, но от телесной слабости не спасали. Отлеживаясь в постели, Глодия чувствовала себя так, словно в ней появились трещины, которых раньше не было, и через них мало-помалу утекает ее жизненная сила. Одна радость, из-за этих треволнений у нее внутри что-то сдвинулось, и ежемесячные женские дни никак не наступали – любителям пикантных блюд из башни Дахены оставалось только зубами скрежетать с досады.

Вот бы помириться с несчастной дурехой Мейлат – но она держала лицо и дожидалась, когда та сама сделает первый шаг. Наконец-то дождалась, и года не прошло! Они вместе явились в чайную и устроились за свободным столиком, ловя на себе опасливые взгляды «вкусняшек». К ним тут же подошел Хакил, похожий на хорошо воспитанную печальную мумию – с одобрительной улыбкой, словно искренне обрадовался их примирению.

К облегчению притихших «вкусняшек», надолго они там не задержались, снова отправились в комнату Перечной Клименды: ей не терпелось услышать от Мейлат последние новости и сплетни.

Из коптильни Дирвену пришлось убраться после того, как на него напали двое придурков-кровососов. Подловили вечером на задворках, без свидетелей – сами себя, гады, перехитрили! Одному вмазал «Каменным молотом», другой «Медным кулаком», а потом, не дав опомниться, упокоил обоих «Костяной иглой».

Лорма не соврала, «Костяная игла» этих тварей с концом убивает. Хотя с чего бы ей врать, ее-то ничем не упокоишь – хоть кинь в жерло вулкана, хоть разруби на миллион кусочков, эта бессмертная мумия регенерирует. Так что она нисколько не рисковала, вручив своему консорту эффективное оружие против вурванов.

Другое дело, как он должен с помощью «Костяной иглы» завоевывать Эгедру. Убивать здешних хозяев поштучно? В городе девяносто семь Владений, в каждом обитает по две-три дюжины упырей – всего их должно быть около трех тысяч. Это сколько же времени на них уйдет… Впрочем, у Лормы время есть.

Надо создать видимость, будто он занят истреблением эгедрийских вурванов, и потихоньку смыться. Наконец-то перед ним сложная задача, которую предстоит решить в полевых условиях – ему давно не хватало таких задач.

Дирвен ночевал в сараях, питался тем, что удавалось стащить, а днем слонялся по городу, используя «Маскарадный кубик», позволявший ему на время принимать облик кого-нибудь из местных. Он пока не решил, куда двинуть: в Суринань, на Юг или в восточные страны за Унским хребтом. Надо зашкериться туда, где его не найдут ни ищейки Ложи, ни овдейские агенты, ни Лорма, ни Самая Главная Сволочь.

На премьеру Глодия отправилась в лиловом платье с розанчиками из золотой тесьмы, в шарфе с нарядным шитьем и кружевной полумаске, украшенной олосохарским жемчугом. На груди переливалось алмазно-жемчужное ожерелье – подарок Дахены, а волосы она спрятала под лиловым тюрбаном, увенчанным страусовым пером. Сразу видно, не абы кто – фаворитка здешних господ! Хоть и не нравилось ей быть пищей, своим высоким положением она гордилась.

Мейлат помогла ей натянуть поверх бинтов атласные перчатки, да в придачу застегнула на запястьях широкие драгоценные браслеты. А то вдруг найдутся желающие без чести и совести, всякое бывает.

Она попросила Юлура, чтобы ей разрешили взять Мейлат с собой, и та прямо-таки засветилась от счастья.

Нижнюю юбку с амулетами Глодия надела якобы для того, чтобы платье сидело пышнее. Если угробец в Эгедре, он наверняка заявится в театр, тут-то она и задаст ему жару! Главное, узнать этого засранца в толпе. По здешней традиции все зрители, и вурваны, и люди, приходят на представление инкогнито. Даже Мейлат надела скромную блекло-голубую полумаску под цвет своего шарфа.

– У меня была красивая, от мамы осталась, – пояснила она грустно. – Ее отобрали и порвали, но я клочки храню, как память о маме.

– Плохо тебе здесь живется, – обронила Глодия.

Она нередко заводила об этом речь, с дальним прицелом: вот бы эта недотепа захотела вместе с ней отсюда удрать.

Владение Сукомы мало чем отличалось от Владения Дахены – все та же облезлая роскошь провинциальной гостиницы. Зато театральный зал был втрое больше, и под потолком висела громадная хрустальная люстра, наверняка привезенная из «диких земель».

Зрителей уймище, как же отыскать среди них Дирвена, который то ли здесь, то ли нет? Гости из Владения Дахены, как и остальные эгедрийские театралы, приехали в повозках, запряженных очалами, и она еще возле входной арки отметила: экипажей не счесть, стоят в несколько рядов.

Перед началом спектакля объявили, что «Любовь к трем каплям» написал Аридьяго Сукома, и он же сыграет главную роль. Зал разразился аплодисментами, Глодия тоже хлопала, хотя и чувствовала, что дело дрянь: поди найди в этом столпотворении того, кто тебе нужен!

Сюжет был в духе тех вурванских небылиц, которыми восхищалась Мейлат: главный герой пришел в поисках еды в человеческий город и увидел на мраморной балюстраде (выкрашенная в белый цвет фанерная декорация) брызги крови – слизнув их, он остался доволен и захотел вкусить остальное. Кровь принадлежала трем разным людям, и вурван никак не мог решить, за кем в первую очередь кидаться в погоню – о чем и рассказывал зрителям с выражением, вдохновенно заламывая руки. Наконец он определился и пошел по самому привлекательному следу, а за ним устремились хладнокровные убийцы – отряд злодеев-магов, чуть-чуть опоздавших.

После этого объявили антракт. Морща нос от стоявшей в зале сладковатой вони, Глодия поднялась с расшатанного бархатного кресла, высматривая Мейлат в боковом проходе у стеночки – зал набит битком, и тем зрителям, кто попроще, сидячих мест не хватило.

Дирвен отправился на спектакль не из любви к искусству – на всякое дурацкое искусство он и в Аленде насмотрелся – а потому что это был единственный шанс побывать в одном из Владений. Просто так туда не попадешь, охранные чары будь здоров, другое дело в толпе.

Вначале он прибился к горожанам, глазеющим на разряженную публику, потом с помощью «Маскарадного кубика» принял облик одного из гостей и с уверенным видом двинулся к арке с распахнутой настежь двустворчатой дверью. Во психи: резьба на двери изображала орнамент из внутренностей, Лорме наверняка понравится. В пестрой толчее никто не обратил внимания на то, что один из расфуфыренных доходяг вошел под арку дважды.

«Маскарадный кубик» держит личину недолго, но долго и не надо: активировав «Тайный вожатый», Дирвен увлек подходящего по росту парня в боковой коридор, завел в первую попавшуюся комнату, позаимствовал его тряпье и велел спать до полуночи. После чего, уже при полном параде, вернулся в толпу зрителей. Многофункциональный «Кубик» отводил от него чужие взгляды не хуже, чем «Мимогляд», да он теперь и не выделялся среди остальных.

На шею намотан вышитый шарф. Удобные штаны с карманами спрятаны под просторными бирюзовыми шароварами, а безрукавка амулетчика, тоже с дюжиной карманов, под сиреневой туникой и малиновой разлетайкой с длинными рукавами, подпоясанной златотканым кушаком. В придачу оранжевый тюрбан с гранатовыми бусинами, полумаска и перчатки. На запястьях массивные золотые браслеты – обязательный аксессуар, здесь у всех перчатки и браслеты.

Парень, уснувший на циновке в комнатушке с бидонами, выглядел как жертва истязателей: шея натурально лиловая, с припухлостями и ямками от клыков, спина в порезах, руки забинтованы, губы до того бескровные, что их будто вовсе нет. Дирвен подумал, что сам он, пожалуй, чересчур здоровый для сливок здешнего общества… Но «Маскарадный кубик» выручит, а если дойдет до трепа, он скажет, что попал в Эгедру недавно.

Батрацкую одежду, которую до сих пор носил поверх своей экипировки, он свернул в узел и сунул в захламленную кладовку в том же коридорчике. Если не получится ее забрать, с «Ключом Ланки» разжиться в городе новой – раз плюнуть.

Все норовили сесть поближе, а он занял стратегически выгодное крайнее место в одном из последних рядов. Привычно наметил маршрут отступления. Здоровенная хрустальная люстра – это хорошо, в случае заварушки можно будет ее обрушить… Хотя никакого смысла, вурваны расселись по ложам, а в партере под люстрой их жертвы, из которых и так противники никудышные.

Размышляя, что делать дальше, он не вникал, что за фиглятину показывают на сцене, только хлопал в ладоши вместе со всеми, чтоб не выделяться среди остальных придурков.

Надо отправить в Роф амуши с донесением: он уже начал действовать, но на постепенное истребление хозяев Эгедры уйдет не меньше года, и работать ему придется в условиях глубочайшей конспирации, так что пусть Лорма запасется терпением. Да она и сама понимает, что такие вопросы за три ночи не решаются. А он прикончит еще пару-тройку упырей и якобы заляжет на дно, после чего потихоньку смоется.

Весь арсенал при нем, включая полностью заряженные «Пятокрылы», и нужно будет завернуть к тайнику, взять с собой побольше денег. Лорме останется только гадать, сбежал ее консорт или его разоблачили и сожрали местные кровососы. Она, конечно, может спросить у крухутака, но не так давно она жаловалась, что у нее не осталось ни одного задолжавшего крухутака, а от поисковой ворожбы Дирвена прикроют амулеты.

В зале пахло нездоровым потом, мазями, благовониями, пудрой, несвежими бинтами, увядающими цветами, которые чахли в вазах в стенных нишах, вдобавок чем-то сладковатым и противным, как на помойке. Казалось, еще чуть-чуть – и воздух загустеет в тошнотворно-приторный кисель, тогда его надо будет не вдыхать, а глотать. Когда объявили антракт, Дирвен вместе с доброй половиной зрителей устремился к выходу. Толпа вынесла его во внутренний парк, озаренный созвездиями волшебных фонариков, и здесь он наконец-то вздохнул полной грудью: духота южной ночи не шла ни в какое сравнение с морилкой в зале.

Путаница темных зарослей, в листве сияют разноцветные огоньки. Скамейки и скрипучие качели облеплены худосочной публикой, как насесты птицами. Над клумбами мотыльками снуют человечки величиной с мизинец, с узорчатыми крылышками – он впервые увидел таких на выставке Светлейшего собрания, когда случилась та паскудная история с куджархом. Эчами только выглядят человечками, разума у них не больше, чем у мотыльков. За кустами смешки, стоны, тихие голоса, но о чем говорят, не разобрать из-за маскирующих чар.

Дирвен активировал «Острослух», но оказалось, ничего интересного: «Ах, моя сладость, давай-ка снимем браслетик и перчатку, покажи мне свое мармеладное запястье, ну куда ты, куда ты, не бойся, всего один глоток, иначе браслетик не отдам, и дома тебя накажут… Вкусно… А давай шарфик размотаем, тебе же терять нечего…» И все остальное в этом роде.

Воздух пронизан волшебством, словно тончайшими ядовитыми нитями, и если придется для самообороны пустить в ход амулеты, эхо на таком фоне будет почти неразличимо – можно надеяться, всплеска чужеродной магии никто не уловит. Спустя пару минут Дирвен понял, что для него это немаловажное обстоятельство: за ним кто-то следит, того и гляди подкатит с уговорами «размотать шарфик».

Это оказалась дама, изящная, грациозная, тюрбан из серебряной парчи украшен лунным камнем величиной с голубиное яйцо, полумаска – пена серых кружев. Точеный подбородок, белая, как лепестки жасмина, кожа.

Одевались тут с шиком, но при этом кто во что горазд: расшитые бисером сурийские куфлы, затканные прихотливыми узорами сиянские халаты, бальные платья и камзолы просвещенного мира. На этой было алендийское голубое платье, шея замотана шарфом с блестками, на руках перчатки и серебряные браслеты. Поди разбери, кто перед тобой – вурвана или человек, этим вечером кровопийцы ради маскарада тоже нацепили шарфики и перчатки. Мелькнула мысль, что это может быть Лорма: пробралась тайком в Эгедру, чтобы поглядеть, чем занят ее консорт.

Встретив взгляд Дирвена, она улыбнулась и направилась к нему, уже не таясь.

– Скучаешь?

Все-таки не Лорма. Местная штучка. Хотя этот вкрадчивый голос показался ему знакомым.

– Гуляю.

– А в шарфике не жарко?

Ага, так и думал!

– А тебе?

– Да мне хоть мороз, хоть пекло… – она медленно облизнула губы, и на него внезапно накатило такое властное и невыносимое желание, что голова пошла кругом.

Ясно, ворожба, но почему его амулеты бессильны против этой ворожбы? И что ему теперь делать?..

Он стоял столбом, изнывая от нестерпимого, как боль, телесного вожделения, а его собеседница понимающе усмехнулась:

– Если хочешь, чтоб я тебе отдалась, угадай с трех раз, вурвана я или человек.

Ха, с трех раз только дохлый чворк не угадает!

– Вурвана, кто же еще. Но шарфик для тебя разматывать я не буду.

– Неправильный ответ. Я не вурвана.

– Тогда человек. В смысле, не человек, а девица.

– И снова неправильный ответ. Осталась третья попытка. Если не угадаешь, по мозгам я тебя не долбану, здесь и без меня найдется, кому это сделать, но искать незанятые кусты мы с тобой не пойдем.

Она изящно-небрежным жестом вытащила из рукава веер, как будто сотканный из стрекозиных крыльев, прикрыла нижнюю часть лица. Глаза в прорезях полумаски загадочно мерцали, обещая подвох.

Не амуши, это точно. И не китони, те малорослые, а эта одного роста с Дирвеном. Русалки по суше не разгуливают. У песчанниц словарный запас невелик – им и незачем, между собой они общаются на языке танца. Эта интриганка не принадлежит к их племени. Хотя, возможно, состоит с ними в родстве.

– Ты песчаная ведьма?

Рассмеявшись, она после томительной паузы бросила:

– И снова не угадал, не судьба нам с тобой поваляться в кустах. Да оно и к лучшему, а то мне давеча рассказывали, каково это – предаваться с тобой любовным утехам. Говорят, так себе удовольствие.

Потрясенный Дирвен не сразу осознал, что эта мерзавка ему сказала! Потом сжал кулаки – но вовремя понял, что оскорбление адресовано не ему, а тому несчастному парню, который дрыхнет в кладовке с бидонами. Она же понятия не имеет, с кем на самом деле разговаривает! Но кто она такая, если не вурвана, не человек и не песчаная ведьма?

Укол досады: повелся, как мальчишка. Врет же… Хоть она вурвана, хоть человек, кто ей запретит соврать? А может, это магичка Ложи, морочит голову объекту ликвидации, пока ее напарник со спины подбирается… Дирвен будто невзначай переместился, чтобы тыл ему прикрывал непролазный с виду кустарник, и отдал амулетам команду на готовность.

– Приготовился защищать самое дорогое? – глумливо фыркнула его визави.

Ну, точно эта дрянь из Ложи!

– Об меня зубы обломаете, – ненавидяще процедил Дирвен, борясь с наведенным желанием, которое никуда не делось. – Ты ведь знаешь, кто я такой?

– Я-то знаю, но здешнее общество не в курсе. Что неведомо вурванам, то не секрет для князя Хиалы.

Глаза в прорезях маски на миг вспыхнули серебром, а зрачки превратились в вертикальные щелки, полные тьмы.

Теперь он вспомнил, где и когда слышал этот голос: прошлым летом в Овдабе, когда она вытащила его из подвала министерства благоденствия. И насчет желания все понятно, высшие демоны это умеют. Перед ним Серебряная Лиса, она же, то есть, он же – Серебряный Лис, один из князей Нижнего мира.

Но если она здесь разгуливает – значит, кто-то выпустил ее из Хиалы в мир людей… К крухутаку не ходи, Наипервейшая Сволочь уже вернулась тем же путем, каким свалила из пещеры. Недолго он блуждал, даже Несотворенный Хаос поспешил от этого гада поскорее избавиться!

Дирвен судорожно сглотнул, осмысливая информацию. Эдмар захочет ему отомстить. Еще одна причина не задерживаться в Исшоде.

– Он рассказал мне о своем последнем приключении, – словно прочитав его мысли, светским тоном сообщила Лиса. – Во всех подробностях. Изрядно посмеялись.

– Ржать-то над чем? – буркнул уязвленный Дирвен. – Это же я его, а не он меня… И я не такой, я просто хотел ему по справедливости отомстить за все предыдущее.

– Какая разница, кто кого, – усмехнулось исчадие Хиалы. – В этом театре главное – красиво сыграть свою роль, и Эдмар это умеет, а ты… – она пренебрежительно скривила губы, словно уличная девка, перед которой хорохорится кавалер с пустыми карманами.

– Да мне плевать.

Отвернувшись от паскудно ухмыляющегося демона, Дирвен двинулся прочь по темной аллейке, но тут его схватили за шиворот и без церемоний развернули – с такой легкостью, точно он весил не больше перышка.

– Куда?! Мы с тобой еще не закончили.

В томном голосе Лисы прорвались рычащие нотки, а глаза опять вспыхнули лунным серебром, и зрачки стали вертикальными. Дирвен попытался активировать боевые амулеты, но их импульсы смело, как палые листья порывом ветра. Мелькнула мысль: вот если бы рядом был сильный экзорцист вроде Суно Орвехта, который был бы с ним заодно… В Ложе против высших демонов только так и работают. Или если бы у него по-прежнему был тройной амулет арибанских королей…

– Ты посягнул на то, что принадлежит князю Хиалы, – спокойным тоном, от которого мурашки по коже поползли, произнесла Серебряная Лиса. – Это с твоей стороны непростительная ошибка.

– Да на этой сволочи пробы негде ставить! – огрызнулся взмокший Дирвен. – Он же ходит и направо, и налево, как будто ты об этом не знаешь!

– Кто ж ему запретит ходить направо и налево? Но ты присвоил то, что принадлежит мне, а этого делать не стоило.

– Так он же сам меня приворожил!

– Арибанские амулеты уничтожают любой приворот. В пещере ты действовал по собственной воле.

– А он не возражал! Даже сам объяснял мне, что и как делать… – тут Дирвен смутился и зло добавил: – Но я не из таких, я просто хотел ему отомстить…

– Объяснял, потому что иначе был риск, что ты, влюбленный неопытный дурень, его покалечишь, – Лиса повела изящным плечиком, и попробуй пойми, то ли она еле сдерживает ярость, то ли всего лишь насмехается.

Надо придумать, как от нее отделаться. Иначе придется заговаривать ей зубы до бесконечности – вернее, до того момента, когда истечет срок ее пребывания в мире людей, и ей придется вернуться в Хиалу. Но это может продолжаться хоть несколько часов, хоть до рассвета.

– Я спас тебя в Разлучных горах, – напомнил Дирвен.

Вся одежда на нем, и своя, чужая, промокла от позорного холодного пота, и тюрбан хоть выжимай.

– Ну, так и я спасла тебя в Овдабе, за тот раз мы в расчете. Да и спасал меня не ты, а Золотоглазый, ты всего лишь болтался рядом.

– Он не возражал! Ну, в пещере не возражал… Хотя я…

– Хотя ты якобы не такой, это спорное утверждение я уже слышала. Значит, не возражал? А скажи-ка мне, с чего все началось? Ты подошел и спросил, имеются ли у него возражения, а Эдмар тебе что ответил?

– Да чего там было спрашивать, он же почти без сознания валялся, я его пнул – он что-то промычал, и все.

– Сам себе противоречишь, – отметила Лиса скучным тоном судейского чиновника. – Давай-ка уточним, как это было: он валялся без сознания или не возражал?

– Так это же одно и то же! – Дирвен замучено вздохнул сквозь зубы. – Валялся без сознания и не возражал, чего тут непонятного?

– Вот это воистину по-нашему! Вся Хиала с тобой согласилась бы, а кто я такая, при всем моем высоком статусе в Нижнем мире, чтобы не разделять мнение всей Хиалы? Я и так в последнее время хожу, как по шаткому мостику, никогда не знаешь, какая дощечка под ногой хрустнет… Ладно, будем считать, что ты признан невиновным.

Он пошатнулся от облегчения. Хорошо хоть, не уселся на землю. Зато насланное Лисой желание стало таким острым и томительным, что его того и гляди разорвет изнутри.

– Убери это, – попросил он, с трудом выталкивая слова из горла. – Пожалуйста…

По спине крупными каплями катился пот.

– Ах, это… Просто так это не уберешь, я имею в виду – без посторонней помощи, – она лукаво улыбнулась. – Но помощь мы в два счета найдем. Пошли, выловим годных девчонок, пока антракт не закончился. Есть тут одна в самый раз для тебя, девка-огонь, истинный жгучий перец, недаром ее прозвали Перчинкой. А подружка у нее тихоня, зато недурна собой. Они будут рады с тобой познакомиться.

Ухватив Дирвена под руку, Лиса поволокла его в гущу темных аллеек и тусклых цветных отсветов. Вывернуться из железной хватки демона не было никакой возможности. Поворот – и впереди клумба с белеющими в потемках цветами, над которыми вьется летучий народец, а возле нее и впрямь стоят две девицы. Одна в пышном платье с воланами и тюрбане с пером, на шее сверкает ожерелье, другая в подпоясанном халатике и тюрбане без пера – словно богатая барышня и служанка. Лица скрыты под масками.

– Девочки, кавалер в беде – выручайте, пока у него штаны не порвались! – без обиняков брякнула Лиса по-ларвезийски.

– Да идите вы к демонам! – возмутилась «богатая барышня», тоже по-ларвезийски, а вторая испуганно съежилась.

– Не поминай демонов к ночи, красотка, один из них ближе, чем ты думаешь. И сперва глянь, кого я тебе привела – подарок от Серебряной Лисы на серебряном блюдечке!

Она быстрым движением, Дирвен не успел отшатнуться, сорвала с него полумаску, после чего обернулась громадной лисицей, юркнула в клумбу и уселась среди цветов. Маленькие эчами в панике разлетелись, трепеща крылышками. Нарядная девица потрясенно ахнула.

– Перепихнемся по-быстрому? – криво улыбнулся ей Дирвен, торопясь распутать завязки шаровар.

Та на секунду остолбенела, потом ринулась к нему… Он думал, в объятия, но в следующее мгновение мир взорвался от боли. Уже корчась на земле, понял, что ему нехило двинули коленом в пах.

«Уснувшие» амулеты не слушались – исчадие Хиалы постаралось. Восстановить над ними контроль он сумеет, на этом поле он даже демону не уступит, если б еще никто не мешал… Нависнув над ним, бешеная девица отвесила ему оплеуху, потом, не давая опомниться, вторую, а потом сдвинула свою полумаску – и он увидел знакомое, хотя и заметно осунувшееся лицо Щуки.

– Не ждал меня, засранец?!

– Это ты… – морщась от боли, выдавил Дирвен.

– У-у, угробище!..

Она саданула ему кулаком в глаз и проворно отшатнулась, когда он попытался ей врезать.

– Из-за тебя наш нерожденный ребеночек погиб, самому-то не совестно?!

– Да ты же сама вытравила плод, мне все рассказали! И не наш он был, нагуляла на стороне, это я тоже знаю!

– Чево-о-о?! – свирепо протянула Глодия. – И кто ж тебе, дурню безмозглому, такое сказал?!

Лорма сказала. Но сейчас, глядя на разъяренную Щуку, Дирвен почувствовал, что об источнике информации лучше умолчать.

– Я спрашиваю, кто сказал?!

– Во дворце говорили.

– Ну, тогда выслушай меня, засранец! Ребенок был твой, и на стороне я не гуляла. Это ты суешь свой причиндал во всякую задницу и передницу, а я хранила супружескую верность, и до свадьбы я ни перед кем ноги не раздвигала, матушка нас с Салинсой по этой части держала в строгости. Богами и великими псами клянусь, что это так! А ты подлым наговорам поверил, это тебе Лорма наплела, чтоб меня извести и стать королевой, а потом она и тебя извела бы, чтобы весь трон прибрать под свою старую высохшую жопу! А тех амуши, которые у меня из утробы нерожденного ребеночка живьем вырвали и жевали, как сливу, прямо у меня на глазах, тебе тоже Лорма присоветовала ко мне подослать?

– Что?..

Она сама не понимает, что несет, это же Щука, она нарочно, быть такого не может… Но что-то в нем уже поверило услышанному и сжалось в тоскливый холодный ком.

– Я не знаю, какие амуши на тебя напали, после того как вы с Салинсой сбежали из Лоскутьев, – произнес он замороженным голосом. – Не надо было оттуда уходить, тогда бы ничего не случилось, там вы были под охраной.

– Ой, да что ты говоришь?! Да ведь это в Лоскутьях и случилось, а сбежали мы уже после, нас оттуда госпожа Зинта забрала, она как раз подоспела вовремя, чтобы убить тех амуши своим священным кинжалом. Когда эти твари явились, твоя охрана почему-то куда-то подевалась. Они зарезали прислугу, потом ко мне, и давай куражиться, я кричала-кричала, да никто не пришел на помощь, а Салинса уехала к госпоже Зинте, вместе с ней вернулась, и кабы не святая лекарка, ушла бы я в серые пределы вслед за нашим с тобой загубленным ребеночком. Я говорю истинную правду, боги и псы свидетели! Если я сейчас хоть полслова соврала, пусть меня демон в Хиалу утащит! – Глодия ткнула пальцем в сторону клумбы, где выглядывал из гущи помятых цветов большой серебристый лис. – Все так и было, как я рассказала, богами и псами клянусь!

– Должен признать, у меня нет оснований для того, чтобы утащить ее в Хиалу, – подал голос демон. – Голая правда и ничего кроме правды.

– Вот, слышал?! – она всхлипнула, яростно высморкалась в шелковый подол и вновь надвинула на лицо полумаску. – Облапошили тебя Лорма с Мулмонгом, как деревенского дурачка на ярмарке! Если для тебя самое ценное – жопа, ничего удивительного, что ты в ней-то в конце концов и оказался! Мейлат, пойдем отсюда.

Ее спутница все это время простояла возле кустарника, теребя дрожащими пальцами концы вышитого пояска. Глодия повторила «Мейлат, пойдем» по-сурийски, схватила ее за руку, и они исчезли за поворотом аллейки.

Дирвен еще долго сидел, сгорбившись, возле этой сволочной клумбы. Отдал команду лечебным амулетам, и боль вскоре прошла, а все равно чувствовал себя избитым, пришибленным, раздавленным всмятку. Уж лучше бы Щука и впрямь избила его до полусмерти за своего ребенка. Он же вовсе этого не хотел, когда услал ее в Лоскутья с глаз долой! Вдобавок она сама была виновата, не по-королевски себя вела, перед всеми его позорила, а насчет ребенка Лорма сказала… Он же тогда все еще верил Лорме, думал, что она его любит.

Над парком поплыл звук гонга, и публика потянулась в сторону здания. Ну и хорошо, а то с души воротит смотреть и на кровососов, и на их «еду». Он всегда был одинок, дальше он пойдет своим путем. Хотя еще вопрос, куда идти, и что теперь делать… Хотелось поквитаться с Лормой, но эту дохлую гадину не убьешь, разве что засадить ее куда-нибудь, откуда она не выберется. Будь у него полный комплект арибанских амулетов, он бы попытался.

– Размышляешь о несправедливости этого бренного мира?

Лис, оказывается, все еще здесь – притаился возле дорожки, почти слившись с тенями кустарника и зыбким сиянием фонариков.

– Все больше убеждаюсь, что не так уж велика разница между Хиалой и людским миром, – с горечью бросил Дирвен. – Вокруг предатель на предателе.

– Это кто же тебя, такого хорошего, предал? – поинтересовался демон, как будто сам не знал ответа на этот вопрос.

– Все. И Хеледика, и твоя ненаглядная сволочь, и Лорма, и Чавдо… И даже мама, – подумав о ней, Дирвен сглотнул комок. – Я-то думал, хотя бы она никогда меня не бросит.

– Мама-то чем провинилась? – Лис устроился поудобней, обернув вокруг лап мерцающий хвост.

– Она сбежала, когда мне больше всего нужна была ее поддержка. Ничего не объяснила, даже письма не оставила. И крухутак потом сказал, что она где-то на стороне вышла замуж. Если б она была рядом, все бы сложилось по-другому.

– Так ты не в курсе? Вот те раз…

– О чем я не в курсе?

– Наверное, Лорма и Чавдо Мулмонг решили поберечь нервы своего короля, – словно в раздумье произнес Лис. – Мудрое решение. Эти двое опасались, что законопослушная женщина твои действия не одобрит, и ты начнешь из-за этого расстраиваться. Они послали к ней своих наемников – те должны были оставить в доме изувеченный труп и позаботиться об уликах, которые указывали бы на магов Ложи. Исполнителям помешали. Они едва приступили, когда туда ворвалась хорошо тебе известная чердачная приблуда. А перед этим, заметь, он спер две лучших шубы в резиденции Светлейшей Ложи. В переулке Трех Плошек он мигом порешил всех участников – и тех, кто занимался твоей мамой, и тех, кто стоял на стреме. Дотла спалил мебель в комнате и приколол к стене записку «Сонтобия вне игры». Эдмар изрядно фыркал по поводу того, что в качестве фиксирующего предмета он использовал не какой-нибудь изысканный кинжал, а первый попавшийся кухонный нож. Я тоже нахожу, что это дурной тон. Мы, демоны, в таких вопросах щепетильны. Он перебинтовал Сонтобии руки – она успела потерять левый мизинец и две фаланги на правой кисти – а потом увел ее оттуда, закутав в краденую шубу. Куда она подевалась дальше, сам прикинь, если перед этим Северный Пёс засыпал Аленду снегом, а после куда-то умчался.

Послышались шаги, и Лис умолк. Мимо прошли трое вурванов, спешивших в зрительный зал. Каждый отвесил светский полупоклон в сторону демона, благосклонно кивнувшего в ответ. Должно быть, гости из Хиалы здесь не редкость, раз они даже не удивились.

– Он не сказал об этом, – буркнул Дирвен, когда трое воспитанных кровососов скрылись во тьме парка.

– А ты у него спрашивал?

Ну да, опять он якобы не прав, и демон Хиалы туда же! Словно тонешь, барахтаясь из последних сил, и ухватиться не за что, и никто руки не протянет.

– А он бы разве сказал, если б я спросил? Он мне когтями глотку чуть не порвал, только амулеты спасли. Меня от этой рыжей сволоты натурально корежит.

– Отрадно слышать, истинный бальзам на мою демонскую сущность! По этой рыжей приблуде половина Хиалы сходит с ума, но я-то принадлежу к другой половине. Приятно встретить единомышленника, – Лис мечтательно облизнулся, показав острые клыки. – Я сделал доброе дело – поспособствовал твоей встрече с Глодией, и вот она, заслуженная награда, не заставила себя ждать.

– По-твоему, свести меня со Щукой на узкой дорожке – доброе дело?!

– А как же иначе? Разве лучше было бы оставаться в неведении? Хотя зря я это сделал, ох, зря, мостик-то еще сильней зашатался…

– Какой мостик?

– Эта моя личная проблема. Тебе такие проблемы и не снились.

С этими словами Лис серебристой тенью скользнул в кустарник – бесшумно, и ни одна ветка не шелохнулась, как будто он туманом просочился сквозь заросли.

На протяжении второго акта Глодию терзали мрачные раздумья: она ведь собиралась сперва высказать Дирвену всю правду и после хорошенько отволтузить его, чтоб на карачках уполз, а на деле ограничилась пинком в причинное место да тремя затрещинами – не маловато ли отвесила?

Как увидела поганца своего бывшего, самозваного Властелина Сонхи, беглого короля Ларвезы, по которому петля плачет, так ей сразу вспомнились наставления госпожи Армилы, обучавшей их с сестрицей Салинсой хорошим манерам и всяческим светским премудростям. Та говорила, что при выяснении отношений важно закончить разговор в подходящий момент и сделать это красиво. Когда Глодии показалось, что наступил подходящий момент, она удалилась во всем блеске своего достоинства, в сопровождении свиты, то есть, Мейлат.

А теперь ее одолевали сомнения: может, лучше было бы так навалять бесстыжему угробищу, чтоб на нем места живого не осталось? Рядом ведь был осерчавший за господина Тейзурга Серебряный Лис, который не позволял ему активировать амулеты… И-эх, сплоховала, такой шанс упустила! Но тут же думалось, что слово иной раз бьет потяжелее кулака, и она закончила этот разговор как надо: синяки и ушибы Дирвен живо залечит с помощью амулетов, а то, что его в правду носом ткнули, небось бесследно не пройдет.

Представлялось то так, то эдак, и от противоречивых чувств она ерзала на стуле, словно юбка угваздана скипидаром – однажды в пору деревенской жизни случился с ней такой конфуз.

Недовольные соседи шикали, а она до того увязла в своей «рефлексии», как называла этакие утонченные умствования госпожа Армила, что даже не огрызалась.

Вначале Мейлат была счастлива: если во Владении Дахены она не пропускала ни одного спектакля и всегда принимала участие в подготовке, то попасть в театр другого Владения, да еще на премьеру – это для нее редкий подарок! Мама обычно брала ее с собой, но с тех пор, как мама умерла, в ее жизни многое изменилось. Перчинка все-таки хорошая, несмотря на свой непростой нрав, и словами не выразить, как Мейлат была ей благодарна.

В антракте Клименда ни с того, ни с сего накинулась на подошедшего к ним юношу – судя по узорам на шарфе, из Владения Этрагиды. Из-за чего вышла стычка, Мейлат не поняла, они говорили между собой на чужом языке. Вдобавок она была чуть жива от страха, потому что рядом находился демон Хиалы. Высшие демоны иногда появляются в Эгедре, вурваны избегают с ними ссориться. Великое счастье, что он никого не тронул – наверное, уже успел насытиться.

Перчинка потом сказала, что парня в шарфе Этрагиды она давно знает, засранец тот еще, других таких засранцев свет не видывал. Наверное, он из тех, кого вместе с ней привезли из Мадры.

Между тем вурван Тирьяго, которого играл прекрасный и хищный Аридьяго Сукома, нашел первого из людей, чью кровь он слизнул на балюстраде. Не повезло: тот оказался одним из нелепых чудаков, которые считают, что люди должны жить, как им вздумается, а не выполнять свое предназначение в пищевой цепочке. Парень был учеником часовщика и мечтал создать часы с механическими птицами, которые выскакивают и танцуют. Днем и ночью он корпел над своими чертежами, и жаждущий вурван стал для него всего лишь досадной помехой, отвлекающей от любимого дела. Мейлат вместе со всем залом от души смеялась над этим недотепой, который увлечен никчемными игрушками и пренебрегает тем, что составляет главный смысл человеческой жизни.

Потом на сцене появился загадочный юноша, нежнейшим тенором спевший «Кого б нектаром алым напоить…» – и она сразу догадалась, что это и есть тот персонаж, который в последнем действии утолит жажду Тирьяго.

Вурван разыскал девушку, которой принадлежала вторая капля крови, но у этой коварной злодейки был жених из магов. Она пригласила Тирьяго к себе домой, а сама тайком сбегала к жениху, все ему рассказала и согласилась подать из окна условный знак боевым магам, которые будут поджидать в засаде.

На этом второй акт закончился. Когда объявили антракт, Мейлат плакала, изо всех сил стараясь всхлипывать потише. Хорошо, что она в маске, и ее мокрых глаз никто не увидит. Вот бы ее растерзал тот демон в лисьем облике, тогда бы все ее страдания разом оборвались… Почему вурваны бывают такими жестокими?

Комический эпизод: Тирьяго встретил старую знакомую, за которой ходила по пятам назойливая невкусная девица, возомнившая, что кровь у нее – слаще не бывает. Вурваны спели дуэтом, сравнивая невкусных людей с прокисшим позавчерашним супом, с неудавшимся пирогом, который хозяйка, застыдившись, тайком выкинула на помойку, с вонючей лужей, оставленной в подворотне пьяницей. Зрители хохотали и бешено аплодировали, а Мейлат стояла у стенки, оцепенев от своего горя, и ей хотелось исчезнуть, перестать быть, лучше б она никогда не рождалась, это несправедливо, что некоторые люди рождаются невкусными… Она же не виновата, что она такая, и никто из невкусных не виноват! Сейчас ведь и над ней тоже смеются: это она похожа на прокисший суп, на выброшенный пирог, на мерзкую лужу в подворотне. Невкусным жить незачем, но ей не хватает решимости самостоятельно уйти из жизни.

Сквозь пелену слез она взглянула на Клименду: та не аплодировала, даже не улыбалась. Размышляет о чем-то своем или ей не смешно? Мейлат охватила горячая благодарность, и она дала себе слово, что сделает для Перчинки все что угодно – за то, что та не смеется вместе со всеми. Это придало ей сил, чтобы немного успокоиться.

Когда объявили антракт, Перчинка вскочила с места, протиснулась к ней, бесцеремонно распихав тех, кто оказался на дороге, и подхватила ее под руку:

– Идем, погуляем.

– Идем, – угнетенно отозвалась Мейлат.

– Ты чего, ревела что ли? – спросила Клименда уже в аллейке.

– Да… Ты же слышала, что они спели? Невкусным место на помойке…

– Ну так радуйся, целее будешь. А ты никогда не хотела податься туда, где всем накласть, вкусная у тебя кровь или нет?

– В Роф, где правит Лорма? – Мейлат содрогнулась. – Говорят, она все время жаждет и вкушает всех подряд – вкусных, невкусных… Наверное, что мне еще осталось…

– Да ты совсем, что ли, головой о дверь сортира ушибленная?! Не в Роф, а туда, где тебя когда-то звали Мейленанк. Тьфу ты, имечко – язык сломаешь, но у нас в Ларвезе есть похожее имя Миленда, оно тебе тоже подойдет. Драпануть отсюда не хочешь?

– В дикие земли? – прошептала она потрясенно.

– Не такие уж они дикие. Ты не думай, что там живет сплошная деревенщина – у нас тоже есть и театры, и лавки… И много такого, чего нет в Эгедре.

– Неужели ты мечтаешь туда вернуться? Ты ведь желанная пища Дахены, с тебя пылинки сдувают, тебя вкушают, а в диких землях люди предоставлены сами себе…

– И там никто не попрекнет тебя невкусной кровью!

– Но это же неправильно, когда люди предоставлены сами себе и никому не служат пищей!

– Да кто тебе сказал, что неправильно? Если так говорят те, для кого люди – домашняя скотина на убой, они вам еще не таких бубенцов на уши навешают. Лишь бы жратва не вздумала бунтовать да не разбежалась.

– Ты что, нельзя так говорить…

– Не бойся, мы же тихонько. Госпожа Вероятностей подкинула тебе развилку, и если прошляпишь – дурой будешь.

Мейлат поежилась: неужели Клименда говорит все это не просто так, а всерьез подбивает ее сбежать из Эгедры? Ну да, у новеньких такое бывает, но потом они успокаиваются и понимают, что нигде больше о них не будут заботиться так, как здесь.

Парк со всех сторон окружали стены людского дома – словно ты спрятана в громадных ладонях, ты под защитой, в темноте уютно светятся редкие окошки, и будь Мейлат желанной едой, как бы она была счастлива! А Перчинка просто не понимает своего счастья, она ведь не знает, каково это – быть невкусной, никому не нужной, как прокисший суп… Подумала об этом, и опять на глаза навернулись слезы, а Клименда снова принялась за свое.

Говорили они чуть слышным шепотом, а то здесь за каждым кустом могут торчать чужие уши. Потом ударил гонг, возвещающий о начале третьего действия, и темные аллеи опустели. Перчинка в зал не торопилась, да и у Мейлат после дуэта про невкусных пропало желание смотреть представление дальше.

Клименда вовсю наседала на нее со своим безумным побегом, и когда внезапно сменила тему, она вначале обрадовалась – наконец-то, лучше поговорить о костюмах, которые, между прочим, в театре Дахены ничуть не хуже, и Мейлат как раз из тех, кто их шьет – а после увидела, что они тут уже не одни.

Из мрака и тускловатых цветных отсветов бесшумно выступили запоздавшие зрители – один… второй… третий… четвертый… Сразу ясно, вурваны.

– Что же ты не спешишь в зал, вкусняшечка? Шарфик тебе не жмет?

– Размотай шарфик, покажи свою нежную перечную шейку! Не бойся, мы только посмотрим…

– Мы всего по глоточку…

Мейлат обмерла. Она понимала, что сейчас будет. А наутро выпитую досуха Клименду, белую и холодную, найдут под кустами…

– Не трогайте ее, пожалуйста! – взмолилась она тонким обреченным голосом. – Лучше меня возьмите!

– Да кому ты нужна, помойка! – брезгливо бросила дама в усыпанной бриллиантами маске.

Единственный выход – бегом в зал и позвать на помощь, лучше кого-нибудь из вурванов Дахены… Неуклюже, как в дурном сне, она рванулась вперед, но ее тут же сбили с ног.

– Лежать, тупая шея! – вурван больно пихнул ее носком лакированной туфли. – Не будешь суетиться, останешься жива. Может быть…

Остальные трое надвигались на Клименду – неспешно, играючи, и в то же время отрезав ей все пути к бегству, но вдруг один из них охнул и согнулся, как будто его ударили в живот невидимым кулаком.

В укромном уголке парка Дирвен нашел беседку с гамаком, там и устроился: лучше дождаться, когда лечебные артефакты сделают свое дело, и уже после этого отсюда валить. Глодия саданула коленом со всей своей щучьей дури – до сих пор бы катался по земле и выл, если б не обезболивающий амулет. Щука, что с нее взять. И с какого перепугу она вообще здесь оказалась? Хотя ясно, с какого – происки Рогатой.

На душе словно крухутаки нагадили: все было не так, как он думал, все получилось не так, как он хотел.

Когда гамак покачивался, наверху что-то скрипело. С резной крыши беседки свисали дурацкие фонарики, на столике у изголовья поблескивала в их ублюдочном тусклом свете облезлая посеребренная ваза с двумя персиками, манукой и апельсином. Умял фрукты, не забыв проверить на отраву. Весь мир выгребная яма, но есть-то все равно хочется.

Выплюнув последнюю косточку, Дирвен утер рукавом шелковой разлетайки сок с подбородка – и замер, уловив всплеск знакомых импульсов.

Кто-то привел в действие «Медный кулак», а вслед за ним – «Каменный молот». И похоже, словил в ответ магический удар… Или не словил, в последний момент успел закрыться «Незримым щитом». Во придурок, щит надо было активировать одновременно с «Кулаком», а не после! Вдобавок артефакты у него полудохлые, заряда чуть-чуть – это можно определить по характеру импульсов.

Наверняка этот парень из Ложи. Или из Овдабы. К крухутаку не ходи, кто-то из вражеского стана. Хотя вдруг он из Мадры или из Бартоги? Тех можно считать нейтральными.

Угрюмо скривившись, Дирвен вылез из гамака и двинулся туда, где неизвестный амулетчик вел неравный бой с наседающими упырями.

Вот теперь Мейлат могла бы сбежать, на нее больше никто не обращал внимания. Но сил не было даже на то, чтобы вскочить на ноги, она только дрожала и давилась всхлипами. Вурваны не должны быть такими! Они должны быть сильными, великодушными, заботливыми… А эти ничем не лучше Лормы!

Между тем происходило странное. Перчинка топталась на месте и свирепо ругалась, то на чужом языке, то по-сурийски: обзывала вурванов последними словами, обещала надрать всем жопы, посылала «кровососов поганых» к демонам и в крухутакову задницу. Как она может, она же человек! Людям нельзя так разговаривать с вурванами, те такого не прощают. Это другому человеку можно сказать что угодно, а с вурванами в любых обстоятельствах надо вести себя уважительно, они оскорблений не стерпят. Но почему-то никто из них до сих пор не набросился на Клименду, не сорвал с нее шарф и не вонзил клыки в шею – словно что-то мешало им к ней подойти.

А потом из аллейки выскочил парень, с которым она подралась в первом антракте, тоже что-то крикнул. Вурвана в бриллиантовой маске развернулась к нему – и сразу повалилась в траву с негромким, но жутким воем, на глазах съеживаясь и усыхая, Мейлат в жизни не видела зрелища страшнее.

Упырей оказалась целая шайка, невезучий амулетчик сражался против них в одиночку. Или, наоборот, везучий – раз уж сам повелитель амулетов пришел ему на помощь.

Все импульсы били из одного источника. Не сказать, что этот источник из разряда плюнь да разотри shy;- пожалуй, по силе до среднего уровня дотягивает, но при этом то ли тупой, как чворк, то ли совсем необученный.

– Эй, работаем в паре, я ведущий! – бросил Дирвен по-ларвезийски, а потом по-овдейски и по-сурийски.

И без проволочек атаковал повернувшуюся на голос вурвану – использовал «Костяную иглу», от которой кровососы насмерть усыхают. Тварь так и не успела метнуть заклятье, о котором предупредили реагирующие на магию артефакты.

Вот те на, Щука с подружкой тоже здесь! Хотя чего и ждать от щедрой на каверзы Рогатой Госпожи.

Амулетчика не видно – в кустах он, что ли, прячется? Ну точно придурок, от вурванов так не спасешься. Отбив щитами все заклятья, нацеленные теперь уже в него, Дирвен шибанул «Каменным молотом» самого слабонервного упыря, бросившегося наутек. Не хватало, чтоб сюда еще и все остальные обитатели этого осиного гнезда слетелись!

Подобно большинству боевых артефактов, «Костяная игла» не могла поражать цели непрерывно: отдала рабочий заряд – накопила заряд, и пока очередной цикл не завершился, надо использовать другие амулеты.

Хозяева Эгедры живо сообразили, с кем столкнулись, и начали действовать слаженно, чего не скажешь о Дирвене с его горемычным соратником. Этот недоумок понятия не имел о том, что значит «работаем в паре»! Вмазал «Длинной рукой» по заднице одному из упырей – оно было бы эффектно, если б бой шел не всерьез, и если бы повелитель амулетов именно в этот момент не изготовился нанести удар элегантному кровососу в тюрбане с роскошным пером.

Вурван неэлегантно полетел кубарем, и удар у Дирвена вышел смазанный – никакого ущерба противнику, не считая того, что перо сломалось: заряд потрачен впустую. Зато Глодия решила, что это крутизна заоблачная, и злорадно выпалила:

– Получил по жопе, дохлый гад?! И все получите, никто не уйдет без гостинца!

– Придурок, не лезь! – рявкнул Дирвен. – А ты, дура, вали в сторону!

Хоть она и последняя щука, если пришибить ее невзначай – еще поганей на душе станет. В особенности после того, что она ему рассказала.

Послушалась. Она по-крестьянски практичная, хоть и стерва. Один из вурванов попытался ее схватить, но ему прилетело «Медным кулаком» – хоть какая-то польза от остолопа-напарника.

Тем временем вурван, которому досталось «Длинной рукой», проворно подполз на четвереньках к щукиной подружке и сорвал с нее шарф: если сейчас нажрется свежей крови, силы у него враз удвоятся… Девчонка вскрикнула и попыталась отползти, но тут агрессора утихомирили двойным ударом «Каменного молота»: Дирвен и его бестолковый напарник почти синхронно пустили в ход один и тот же артефакт. Кровосос обмяк – на ближайшее время нейтрализован.

«Игла» готова к работе! Второй жертвой стал упырь, который потихоньку отступал, швыряя заклятьями – кому другому от них стало бы худо, но повелителю амулетов закрыться от такой атаки, что плюнуть.

– Мейлат, иди к нам! – окликнула Глодия по-сурийски.

Девчонка ее как будто не услышала: схватила свой шарф и принялась судорожными движениями наматывать на шею, не переставая всхлипывать.

Щука выбрала самую безопасную позицию – у него за спиной. Ага, как только ей понадобилась защита, все претензии побоку! За компанию с ней переместился, так и не показавшись из-за кустарника, амулетчик-неумеха: Дирвен уловил, что его артефакты сменили местоположение и сейчас находятся совсем рядом. Неужели придурок втрескался в Глодию, польстившись на эту остроносую рыбью рожу с глазами-щелками и зубастыми ухмылками? Тогда он вдвойне придурок!

Дирвен подумал об этом вскользь, ему приходилось отражать заклятья двух оставшихся упырей и пресекать их попытки к бегству. Из-за спины у него невпопад лупил импульсами злополучный соратник – должно быть, решил, что вот это и называется работой в паре. Убиться, какой герой… Порой он доставал противников, но действовал неэффективно: не давал своим артефактам накопить полный рабочий заряд, использовал арсенал не по классическим боевым схемам, которые всякий выпускник школы амулетчиков назубок знает, а как попало. Или он возомнил, что сможет работать по неклассическим схемам собственного изобретения? Или схлопотал по голове и сам не видит, что его тактика – чворкам на смех? Зато Глодия от каждого удара, нанесенного им по цели, приходила в восторг и издавала торжествующий вопль.

Третий готов. Теперь главное – не упустить последнего, пока «Игла» не накопит заряд для очередного смертоносного импульса.

Упырь понимал, что обречен, и рвался в спасительную тьму аллеек, словно муха, которая бьется в стекло, увертываясь от мухобойки. А «напарник» разошелся не на шутку и лупил по цели всем, что у него в запасе было, под азартные вопли Глодии. Худо-бедно внес свою лепту: пока он связывал вурвана атаками, Дирвен тщательно обшарил окрестности – похоже, никого кроме них в этом парке нет, все на спектакле. Когда «Костяная игла» вновь накопила поражающий заряд, он нанес удар, и к трем ссохшимся мумиям в ворохах атласного тряпья добавилась четвертая.

– Акетис вам судья! – свирепо выпалила Глодия. – Вот она, справедливость-то, и ни один засранец от нее никуда не денется! Мейлат, не реви, все уже закончилось.

Съежившаяся Мейлат продолжала реветь.

Дирвен повернулся к бывшей жене. Не то, чтобы он надеялся на благодарность…

– А ты вовремя успел, – нехотя процедила Щука. – Ладно, чего уж там. Из-за тебя я ребеночка своего нерожденного потеряла и перенесла много страданий, но хоть сейчас помог.

– Как ты вообще здесь оказалась?

– Тебя искала, чтоб всю истинную правду в глаза тебе высказать! Богами и псами клянусь…

– Я уже это слышал и все понял, – оборвал Дирвен. – Можешь дальше не клевать мозги.

– Не нравится, да? А уж мне-то как было плохо! Я тогда кричала-кричала, и никто не пришел на помощь…

– Ты же сама сказала, что на помощь пришла госпожа Зинта!

– Ну так это было потом, а вначале никогошеньки рядом не было! Гадина твоя Лорма, дохлятина вонючая!

– Не моя она гадина, – буркнул Дирвен.

Тут бы ему повернуться и уйти, но вместо этого спросил:

– Выбираться-то как будешь? Твой хахаль придумал какой-нибудь план, как вы отсюда свалите?

– Какой еще хахаль?!

– Амулетчик, который мне вроде как помогал! – с сарказмом пояснил повелитель амулетов. – Где он? Сидит в кустах у тебя за спиной, потому что стесняется?

Щука несколько секунд молчала, сверкая глазами из прорезей полумаски, а потом оскорблено прошипела:

– Зенки разуй, угробище! Амулетчик перед тобой.

– Чего?!.. – вот тут он вконец изумился, едва ли не рот разинул.

Ну да, амулеты на ней. Раньше было не до того, чтобы точно определить их местоположение. После нескольких секунд молчания, совладав с шоком, он пробормотал:

– Но как… Почему ты раньше не сказала?

– Да я сама недавно узнала, – сбавив тон, проворчала Глодия. – Ты же говорил, бывают поздние амулетчики, которые годам к двадцати начинают командовать артефактами, вот и я, видать, из таких. А как выбираться буду, сама не знаю, но здесь оставаться мне ни в какую нельзя, после того что мы учинили.

– Ладно, выберемся вместе, а потом мне направо, тебе налево. По дороге научу с амулетами работать.

Его осенило, как можно заткнуть эту невыносимую сволочную дыру в душе: Глодия из-за него потеряла ребенка, но если он обучит ее всему, что она захочет и сможет усвоить – можно будет считать, что он возместил ей ущерб. От этой мысли он сразу воспрянул духом.

– Уходим сейчас, пока не подняли тревогу. Все вурванские цацки сними и выкинь, на них могут быть заклятья.

Опасался, что заартачится, но Глодия без возражений сорвала и зашвырнула в поломанные цветы браслеты и алмазно-жемчужое ожерелье. Окликнула по-сурийски свою подружку:

– Мейлат, хватит кукситься, пошли!

– Ты хочешь взять ее с собой?

– Она пойдет с нами. Будет мне компаньонкой в дороге. Мейлат, вставай!

Мейлат взглянула на нее, потом на ближайшую мумию в траве и снова затряслась от безудержных рыданий.

– Есть у тебя «Тайный вожатый» или «Заместитель воли»? – деловито спросила Глодия. – Тогда бери ее в оборот. Жалко ее, хорошая девка.

– Морока с ней будет.

– Зато она здесь давно и Эгедру знает. Подскажет, чего и как, вернее выберемся.

– Ха, под «Тайным вожатым» она ничего не подскажет, будет только подчиняться. Ладно, берем.

Лис сказал, что она недурна собой – это был весомый аргумент в пользу Мейлат.

– Только не вздумай к ней по этой части подкатывать, – проницательно фыркнула бывшая супруга. – Это тебе не какая-нибудь задница, а серьезная девушка не из таких, я ее в обиду не дам.

Повинуясь «Тайному вожатому», серьезная девушка не из таких перестала всхлипывать и поднялась на ноги с сосредоточенным выражением на заплаканном лице. Маску она еще раньше потеряла, пока барахталась в траве. На мордашку и впрямь нестрашная. Вдобавок на местную не похожа. Дирвен все это отметил мимоходом: сейчас главное – уйти без шума.

Наружу выбрались, воспользовавшись «Ключом Ланки», благо охраны возле запертой двери не было – все обитатели Владения Сукомы набились в зрительный зал, а от сторожевых заклятий троих беглецов прикрыл «Зонтик Ланки». Хватает его за раз на несколько секунд, но большего и не понадобилось. Перед этим Дирвен забрал из кладовки свою батрацкую одежку: лучше не оставлять тут ничего своего, да и драпать в таком виде удобней. Чтобы Глодия и Мейлат смогли одеться попроще, пришлось завернуть в одну из городских лавчонок, а потом еще и в харчевню – за едой в дорогу.

У Глодии вскоре появилась одышка и закружилась голова. Дирвен активировал все лечебные амулеты, но главная засада была в том, что она потеряла много крови, из-за этого чувствовала себя, словно издыхающая анемичная барышня на пешей прогулке. Хорошо, что щучьего упрямства ей не занимать, но все равно приходилось идти медленно, с передышками. И на закорки ее сейчас не возьмешь – он и так навьючен припасами по самое не могу. Мейлат все это не утащит, она ведь не амулетчица, для нее «Тягло» работать в полную силу не будет. Щука из-за своей немощи люто злилась и без устали цедила ругательства в адрес «кровососов поганых».

При свете волшебного фонаря, прицепленного к шляпе Дирвена, дошли до пристани. В Эгедре царила кромешная тьма – вурваны в фонарях не нуждались и считали, что их «еде» нечего шастать по ночам. Окошки Владений еле светились, зато в небе алмазной россыпью переливались звезды. Годные лодки Дирвен приметил заранее и сейчас выбрал самую подходящую для путешествия втроем.

– Если будет заварушка, экономь заряд, – посоветовал он Глодии, распихивая под сиденья припасы. – И не используй один и тот же амулет без остановки, выдерживай время для накопления.

– Ты же говорил, что заряд в них еще есть! – сварливо напомнила неблагодарная ученица. – И почему тогда они то заряженные, то не заряженные?

– Потому что у артефакта есть абсолютный заряд и рабочий заряд. Рабочий расходуется при каждом использовании, потом снова накапливается. А если абсолютный весь вышел, зарядить амулет заново могут только маги. Ну, или можно его зарядить от магов, я так и сделал, когда мне эта сволочь попалась.

– Да уж, с этой сволочью ты времени даром не терял! – ядовито подхватила Щука, и у него пропала охота делиться с ней знаниями дальше.

– Чем балаболить, лезь в лодку. И если хочешь, чтоб я тебя чему-то научил, слушай меня внимательно, а не околесицу неси.

Повинуясь его безмолвному приказу, Мейлат устроилась на корме у руля. Все-таки хорошо, что взяли ее с собой, а то Глодии совсем худо – после марш-броска по Эгедре она вконец вымоталась, только и может злословить. Действие «Тайного вожатого» скоро закончится, но за это время они успеют отплыть подальше от города. Дирвен сел на весла – с «Тяглом» он будет грести, как заведенный, а поскольку «Тягла» у него целых три, и можно чередовать их, к утру они будут далеко отсюда.

– Умница, – похвалил он Мейлат. – Правь от берега!

– Умница, только дура, от здешнего житья на всю головушку одурела, – проворчала Глодия. – Ну да ничего, говорят же – с кем поведешься… Теперь-то, рядом с нами, наберется ума-разума!

– От тебя что ли наберется?

– Так не от тебя же!

– Ты бы заткнулась, а то я гребу и слежу за обстановкой!

– А я тебе что ли мешаю?! – огрызнулась Щука.

Наконец она задремала, устроив себе меж двух сидений гнездо из краденого одеяла, и тогда Дирвен понял, что на душе у него уже не так погано, как пару часов назад. Для этого всего-то и нужно было пообщаться с Глодией, и чтобы потом она замолчала!

Сон это? Или все-таки не сон? Только что Мейлат была в парке Владения Сукомы, и там творился невыразимый ужас, а теперь она сидит на скамеечке в лодке, вокруг блестит в темноте вода. Напротив расположился парень в батрацкой соломенной шляпе, с бесстыдно голой шеей. Он неутомимо работает веслами, а возле ног Мейлат лежит, свернувшись, кто-то еще. Это Клименда, только одета она не как возлюбленная пища Дахены, а как запасная еда из города. Может быть, все они умерли, и это их посмертный путь?

Тишина, только плещет вода и мерно скрипят уключины, да перекликаются ночные птицы. Пахнет рекой, пряными лепешками, копченой рыбой.

– Эй, выправи руль, – негромко, почти шепотом, велел парень. – Не заворачивай к берегу, нам туда не надо.

Она послушалась, потому что привыкла делать все, что ей говорят, и только потом спросила:

– Как мы сюда попали?

– Сели в лодку да поплыли.

– Я не помню…

– Ты и не можешь помнить, потому что была зачарована. Держи курс так, чтобы мы шли посередке.

– Может, шарф наденешь? – стыдливо отведя глаза, попросила Мейлат. – Без шарфа неприлично, ты же человек!

– Ха, было да сплыло неприлично. Привыкай жить среди людей.

Укол мучительного страха.

– Скажи, что случилось!

– Не ори, – шикнул парень. – А то спящее лихо разбудишь.

– А я уже не сплю! – подала голос Клименда.

– Что случилось? Как мы здесь оказались? Скажи мне, прошу тебя! – Мейлат умоляюще смотрела на нее сверху вниз.

– Вот только истерики не надо, – пробурчал гребец.

– Помнишь, как нас чуть не слопали? А мы их уделали и драпанули из этой упырьей дыры, и тебя с собой прихватили, не пропадать же тебе, – объяснила Перчинка. – Тебя там и раньше все клевали, а после такого раздрая и подавно житья не будет, вот мы и решили взять тебя с собой. Теперь ты состоишь при мне в компаньонках.

Когда она откинула одеяло и уселась на дне лодки, Мейлат увидела, что она тоже без шарфа. Ужас какой, разве можно кому-то показывать голую шею в кровоподтеках?..

– Нас догонят.

Мысль о преследователях скорее обнадежила ее, чем напугала. Ее, конечно, накажут за то, что она угодила в такую историю, но раз не по своей воле, можно рассчитывать на снисхождение. И потом она будет жить во Владении Дахены, как раньше – пусть ей там живется несладко, зато она в безопасности, как будто ее держат в заботливых ладонях…

– Догонят, так напросятся, – угрожающе хохотнула Клименда. – Не дрейфь, с нами не пропадешь!

Мейлат вцепилась в руль и сидела, словно оцепеневшая. Вокруг река и ночные небеса, впереди по курсу серебрится тонкий серпик народившегося месяца, и нет у нее никакого будущего. Прокисший суп выплеснули на помойку – лодка уносит ее туда, где люди живут без смысла и цели, забыв о своем месте в пищевой цепочке.

6. Пути разные, добрые и недобрые

Прибой Несотворенного Хаоса отступал медленно, пядь за пядью. Хотя «отступал» – не то слово: скорее, постепенно отслаивался от упорядоченной реальности, становился менее ощутимым. Пока он не исчез окончательно, лучше оставаться на безопасном островке. Под шкафом. Одна из неизменных и надежных пространственно-временных ячеек мира Сонхи – если в ней закрепиться, тебя никуда не унесет.

Его пытались выманить, поставили снаружи две миски, в которых регулярно меняли воду и молоко, да время от времени приносили чашку с кофе. Кот на эти уловки не велся: сначала он разберется с пространством-временем, а потом наступит черед молока.

Наконец он почувствовал, что хаос ушел совсем. Смутно белеет в темноте облицованный мрамором коридор, возле стенки притаился кто-то, из-под шкафа невидимый. Тишина, все спят.

Он выбрался из укрытия и первым делом уткнулся в миску с водой. Вылакал все что было – для кота за раз многовато, но если без проволочки перекинуться, ничего страшного.

– Эй, а твой кофе я выпила, все равно остыл!

Девушка сидела у стенки, подтянув колени к подбородку. С головы до пят закутана в шелка, лица не видно, вдобавок он знал, кто это – и все равно она показалась ему красивой. Недавно она словно родилась заново: раньше как будто таскала на себе шипастую клетку, одни шипы торчали внутрь, другие наружу, а теперь этой клетки больше нет.

– Господин Тейзург велел его разбудить, если ты вылезешь из-под шкафа.

– Ага, только мне бы сначала умыться.

– Ванна сейчас будет, об этом он тоже распорядился, чтобы держали наготове. Идем.

Ночь как теплое море. И это пронизанное серебристым звездным светом море, на дне которого лежит и дворец, и уснувший город, и вся великая пустыня Олосохар, целиком принадлежит миру Сонхи. Тот, кто ради драматического эффекта сравнивает ночь с хаосом, настоящего Несотворенного Хаоса, на свое счастье, никогда не видел.

Его шатало. От стенки к стенке. Из тени в сияние магического фонаря, льющееся наискось из оконной арки. Провожатая вилась вокруг, готовая подхватить, но она его не удержит, в амуши меньше веса, чем в людях.

Вдобавок плыли хороводом имена, которые были даны ему в разные времена при рождении – надо выбрать одно из них, правильное: Хантре, Кеврис, Хальнор, Поль, Хантре… Казалось, кто-то слегка подталкивает к нему имя «Хантре». Похоже, это и есть правильный выбор. После того как определился с именем, шатать перестало – словно до сих пор плитка коридора колебалась при каждом шаге, а теперь затвердела.

И все равно осталось неясное ощущение, что он снова допустил ошибку… Впрочем, это ощущение вскоре сошло на нет, а они с Веншей между тем спустились в благоуханное помещение, где стояла ванна размером с двуспальную кровать. По углам приглушенно светили волшебные лампы в виде цветочных бутонов, за столиком у стены играли в сандалу двое мужчин и две женщины. При их появлении игроки встрепенулись.

– Господин Хантре, здравия и достатка вам на долгие годы! – заговорил, отвесив поклон, невысокий пухлощекий суриец с проседью в волосах. – Вода в ванне горячая благодаря заклинанию постоянного действия, о котором позаботился его светлость. Я чрезвычайно рад, что вы очнулись в наше дежурство, это для всех нас величайшая честь! К вашим услугам, заместитель главы ляранского Городского Совета Матабил-нуба, хранитель малой запасной печати Городского Совета.

Эти бюрократические подробности добили и изгнали прочь последние зыбкие отголоски того, что осталось за Вратами: Несотворенный Хаос и малая запасная печать Городского Совета несовместимы.

Приходилось идти ночами, потому что закончилось действие зелья, защищавшего глаза Шныря от солнечного света. Вдобавок солнце на Юге жаркое, лютое, так и норовит тебя ослепить: мол, раз ты гнупи, нечего тебе тут шастать, возвращайся в свои края подобру-поздорову! А он и рад бы вернуться, да сколько же для этого придется еще прошагать…

Днем они прятались по кустам, и башковитый Кем придумал завязывать ему глаза тряпкой, а то вдруг он случайно глянет на злющее солнце. Это в городе можно схорониться в подвале или в катакомбах, а тут повсюду деревья да травяные заросли, даже скал с пещерами ни одной больше не попалось.

Шли на северо-запад. Кем благодаря своим амулетам тоже неплохо видел в потемках, а для гнупи ночь – самое разлюбезное время, хоть дома, хоть на чужбине. Амулетчик ориентировался по звездам, Шнырю подсказывало дорогу присущее его племени чутье, но все равно время от времени он просил спутника сверить направление по компасу. Уж больно ему нравился бартогский компас с гравировкой на бронзовом корпусе, искусно нарисованными значками, обозначающими стороны света, и подвижной, будто она живая, путеводной стрелкой.

Питались птичьими яйцами – гнупи до них так же охочи, как до сливок, и фруктами, которые здесь повсюду растут сами собой. Иногда удавалось поймать рыбу, амулетчик запекал ее до хруста, чтобы не подцепить паразитов. Еще в этих краях водились съедобные улитки, но Кем решил, что будет их есть, только если ничего другого не подвернется, а Шнырь попробовал – и впрямь съедобные. Хорошо путешествовать, когда вокруг еды навалом.

Удивительное дело, свежей кровушки Шнырю ну совсем не хотелось. С голодухи не отказался бы, но больше не мечталось о ней, как раньше. То ли дело сливки, уж они-то ему никогда не разонравятся!

– Доберемся до человеческого жилья, где скотину держат, куплю тебе сливок, – пообещал Кем.

Гнупи и одним яичком в день будет сыт, а человеку, чтобы шагать без устали, надобно съесть побольше, поэтому Шнырь добывал яйца главным образом для своего спутника. Однажды полез в заросли, где учуял гнездо, и нарвался на притаившихся сойгрунов. Драпануть не успел – заметили друг дружку одновременно.

Их было пятеро-шестеро. Обычная численность для стайки этих обормотов, которые всюду носятся, верещат, озоруют и запросто могут с места запрыгнуть на крышу сарая или в окно второго этажа. Ноги у них словно у кузнечиков, а на длинных руках болтаются браслеты: кожаные, бронзовые, тряпочные, бисерные, из травинок сплетенные, попадаются даже золотые и серебряные – какие угодно. Сойгруны до них падки, таскают по две-три дюжины, а если у кого-то из их братии браслетов столько, что уже и надевать некуда, устраивают тайные схроны. Нипочем не простят, если разоришь такую сокровищницу и присвоишь ихние цацки. Зато от них всегда можно откупиться браслетом. Иной раз привяжутся к людям, мельтешат вокруг, кидаются грязью – не отстанут, пока путник не швырнет заранее припасенную откупную побрякушку. Или не задаст им по первое число, если это маг, амулетчик или ведьма.

Браслета для откупа у Шныря не было. Он тут пришлый, диковинный для местного народца чужак. Он один, а их много. И Кем далеко, в поисках ужина Шнырь забрался в самую гущу кустарника, рассчитывая потом догнать спутника. Если эти прыгуны набросятся всем скопом, ему несдобровать, и амулетчик на помощь не успеет, поэтому надо пустить в ход дипломатию. Он ведь смекалистый, и от Дирвена-задирвена убежал, и от хозяина подземного озера спасся – и от сойгрунов уйдет.

В звездном свете отливали синевой белки их глаз-пуговок, таких темных, что не отличишь зрачок от радужки. Поблескивали браслеты на тонких, как ветки, руках. У Шныря душа в пятки, но он старался не подавать виду, что струхнул.

– Кто такой?.. Кто такой?.. Кто такой?.. – загалдели сойгруны.

Человек, пусть он даже маг из магов, не разберет, что они не просто так верещат, а о чем-то толкуют – для этого надо быть или кем-нибудь из народца, или вурваном, или демоном.

– Путешественник я, – Шнырь выпятил грудь. – Из северных земель, которые лежат за Олосохаром.

– Далековато тебя занесло!.. Далековато занесло, к нам занесло!.. Что у нас делаешь?..

– Держу путь домой. Попал в неволю к людям, то да се им подавай, так и угодил в ваши края.

Лишь бы не спросили, как зовут. Соврать-то он не сможет, а ежели ничего не ответишь, могут и разозлиться.

– С человеком идешь!.. С человеком идешь, мы видели, видели!.. Кто таков человек?

Гнупи не лгут – Условие не позволяет, но преподнести правду можно по-всякому. У этой прыгучей братии ума не хватит понять, что находчивый Шнырь обвел их вокруг пальца.

– Ох, ребята, это Кем-амулетчик, воин Света. Бойтесь его, коли он за вами увяжется, никакого спасу от него не будет! Уж так он лютует в своем служении Свету, уж я от него бегал-бегал, а все равно не убёг… Гляньте, в той стороне он идет. И вот что я вам скажу, уносите-ка ноги, покуда он вас не заметил, не то поздно будет!

После такого предупреждения сойгруны стреканули во всю прыть и мигом исчезли среди серебрящегося в ночи разнотравья. А Шнырь спихнул с гнезда похожую на подушку крапчатую птицу, сердито загоготавшую, набрал в котомку яиц и помчался обратно, страшно довольный собой.

– Сойгрунов встретил, – доложил он Кему. – Сбежали, как ошпаренные, я их тобой напугал. Глянь, какой знатный ужин я нам раздобыл! И ты мне еще не рассказывал про созвездия, которые в той стороне, как они называются и почему – давай, нынче расскажешь?

И бывают же такие казусы, дорогие коллеги: начинаешь изучать информацию, чтобы не оставить камня на камне от некой гипотезы или прожекта, разбить доводы оппонента в пух и прах, и внезапно обнаруживаешь, что пресловутый прожект, честно говоря, не так уж и плох. А если вдобавок оппонент – самый дорогой для тебя человек, ломаешь голову уже не над тем, как бы половчее разнести его аргументы, а над тем, как можно было бы с пользой для Ларвезы и Ложи воплотить в жизнь кое-что из этих прекраснодушных мечтаний.

Суно сам не заметил, как втянулся. Упустил тот момент, когда начал просчитывать: в каком варианте и в какой последовательности надлежит проводить реформы, как наилучшим образом подготовить для этого почву, сколько на это уйдет времени, какие будут риски и какие меры, направленные на предотвращение этих рисков, необходимо заранее спланировать… Штудировал экономические трактаты, иномирскую переводную литературу, дневники путешественников по мирам – в Аленде публичные библиотеки разорили, но в других городах, хвала богам, таких погромов не было, и многое уцелело.

– Зинта, я сейчас занимаюсь этим вопросом, – ответил он, когда та в очередной раз завела об этом речь. – Ты мне подкинула задачку не из легких, так что запасись терпением.

Та мгновение смотрела ему в глаза, потом обрадовано кивнула.

К Шеро надо идти с готовым рабочим планом, где все досконально расписано и обосновано. И заранее прикинуть, кто из коллег такой план поддержит. Марченда Фимонг – наверняка. Есть и другие, на кого можно рассчитывать. Да Шеро и сам, хоть и «душитель свободы», отнюдь не ретроград – одно его нововведение с амулетчицами на государственной службе чего стоит.

Никакой второй Молоны в Ларвезе, конечно же, не будет, но если, к примеру, узаконить обязательный минимальный размер оплаты наемного труда, в перспективе вырастут поступления в казну за счет подоходного налога. И начальные школы за казенный счет – тоже неплохая идея. Остались без капиталов Королевского банка, так наверстаем упущенное благодаря просвещению, экономическим реформам и разумному общественному устройству. Хотя Сираф, по всей вероятности, придется отдать ляранскому стервецу.

Орвехт был первым, кого тот удостоил мыслевестью после избавления из плена. Начал с выматывающей душу светской беседы о погоде, мол-де в Ляране жара, и в Аленде тоже наступило лето – а Суно как раз выкроил полчасика, чтобы пролистать переводное бингарское исследование «Из руин в поднебесье: факторы экономического роста после социальных потрясений на примере Агги, Койлуоны и Уккри-Ноэкри эпохи Цветов и Дыма». Сидел во «Вчерашнем счастье», в уголке у окна, перед ним стояла чашка крепкого сиянского чая и лежала книжка, тут-то и пришла мыслевесть от Эдмара.

«…Полагаю, вы сейчас наслаждаетесь прелестным алендийским вечером? Завидую вам, коллега Суно! Впрочем, у меня в Ляране тоже умопомрачительно дивные вечера, надеюсь, как-нибудь заглянете в гости. Вообразите, мой кот забился под шкаф и даже поесть не выходит, я уже начинаю беспокоиться – уверен, вы меня поймете, как котовладелец котовладельца. А я в последнее время увлекся международным правом, там столько удивительного и забавного… При случае кое-что процитирую, вместе посмеемся. Признаться, я безмерно рад, что мое вынужденное сожительство с вашим первым амулетчиком наконец-то закончилось! Догадываюсь, что вы собирались обсудить со мной вопрос о компенсации за моральный и физический ущерб, причиненный мне вашим амулетчиком и по совместительству экс-монархом, но не знаете, как подступиться к этой деликатной теме? Не стесняйтесь, обойдемся без экивоков, я не против рассмотреть все предложения Светлейшей Ложи. Ах, ваша столица в месяц Лодки восхитительна! Хотел бы я прогуляться по алендийским бульварам, но пока восстанавливаю подорванное здоровье, и лекарь не велит мне отлучаться. Молонский доброжитель, а ведет себя, как истинный тиран. Можно подумать, я передал ему бразды правления! Нет, серьезно, он диагностировал у меня повреждения внутренних органов, которые еще немного – и привели бы к перитониту, и он готов засвидетельствовать это в международном суде. Но мы ведь не собираемся доводить дело до суда, тем более что в этом случае еще и Овдаба с Молоной могут присоединиться и предъявить Ложе претензии за ущерб… Я все же склоняюсь к тому, чтобы уладить этот вопрос между Ляраной и Ларвезой в приватном порядке. Кстати о доброжителях, как дела у Зинты?»

Суно сдержанно ответил, что у Зинты все хорошо, хотя его так и подмывало послать любезного собеседника к демонам в Хиалу. Впрочем, толку-то посылать этого шельмеца туда, где он чувствует себя как дома?

Выразил искреннее сочувствие по поводу пресловутого ущерба – высоким протокольным штилем, как не последнее в Ларвезе лицо главе иностранного государства. И мягко ввернул, что Светлейшая Ложа не может нести ответственность за упомянутые действия своего бывшего амулетчика, поскольку оные были совершены в месяц Пчелы текущего года. То есть, уже после той даты, когда Дирвен Кориц был официально лишен всех званий и наград и объявлен в розыск, как государственный преступник.

На это коллега Эдмар с азартом игрока процитировал замшелый закон, о котором в последний раз вспоминали в те времена, когда прапрабабушка Суно по отцовской линии провалила вступительные экзамены в Магическую Академию.

Кончилось тем, что достопочтенный Орвехт многословно пожелал князю Ляраны скорейшего выздоровления и на этом исхитрился закончить разговор. Похоже, Эдмару стало скучно, когда он понял, что ничего, кроме пространных бюрократических речей, от собеседника не добьешься. А Суно допил остывший чай и с сожалением убрал в кладовку «Из руин в поднебесье»: факторы экономического роста подождут, ему пора на улицу Тряпичной Ящерицы – нечисть из общественной бани изгонять.

Мраморные плиты сияли сахарной белизной, базальтовые напоминали о бездонном пространстве, пронизанном лучами далеких светил. Те и другие обжигали босые ступни. На магическую защиту не было сил, по отношению к магии он сейчас как тот жонглер, у которого все выскальзывает из рук. Всего-то и нужно – полностью совпасть с этой реальностью, но после прогулки через Несотворенный Хаос на это требуется время.

Тейзург – практичный и при всех своих изысках способный, когда прижмет, к железной самодисциплине – целыми днями выполнял ментальные упражнения для ускорения адаптации. Ему тоже советовал. Он попробовал, и вроде бы помогало, однако временами нападало беспокойство: словно тебя подхватило ветром, и этот ветер в каждой клеточке твоего тела, и непонятно, куда и зачем тебе нужно мчаться, но куда-то нужно. В Сонхи он дома, но после возвращения из Несотворенного Хаоса не отпускало ощущение, что у него есть дом где-то еще.

Терраса занимала полкрыши, под ней находилось трехэтажное крыло княжеского дворца, а четвертый этаж другого крыла отсюда выглядел, словно перламутровый павильон под голубым небом. На венчающем башенку шпиле – черный с изумрудно-фиолетово-синим змеистым узором флаг Ляраны. Сейчас узора не рассмотреть: полуденный штиль, флаг из «штандартного» китонского шелка свисает, как плащ на гвозде.

– Догуляешься до волдырей на пятках.

Не уловил приближение Эдмара. Мир – пятнами, разноцветными, переменчивыми, они то и дело уплывают со своих постоянных мест в сонхийской мозаике. Где уж тут кого-то заметить.

Тейзург был в белой с серебристой вышивкой баэге, волосы тоже белые, успел выкрасить в перерыве между адаптационными упражнениями. Издали – благостный небожитель, от которого впору ждать поучительного примера, вблизи – ироничный прищур, обычная для него усмешка на худощавом треугольном лице прожженного актера и циника.

– Мне это помогает, – отозвался Хантре. – Ощущения в ступнях дают более-менее устойчивую привязку к здесь и сейчас. Потом залечу. Но оно все равно как будто отдельно от меня, а надо, чтобы совпало.

– Для этого есть и другие способы, кроме разгуливания босиком по крыше, на которой можно яичницу жарить. Обратился бы ко мне…

– Да иди ты.

– Вообще-то, я имел в виду целительные для рассудка ментальные практики, – с готовностью ухмыльнулся Тейзург, словно только и ждал такого ответа. – Но то, о чем ты подумал, тоже неплохой способ, я очень даже не против.

Его слова колыхались ядовитыми щупальцами, которые никак не дотянутся до добычи, однако не теряют надежды зачаровать тебя своим змеиным танцем.

– И зачем тебе это надо?

– Тебя удивляет, что я тебя хочу?

– Ты ведь хочешь не меня, а совсем другого.

– Кого же это? – изломил бровь Золотоглазый. – Я, знаешь ли, заинтригован…

– Не кого, а чего. Тебе нужен далекий свет, а ты принимаешь за него лампу в моем окне.

– Хм, крепко же тебя по головушке Хаосом приложило… Вынужден разочаровать, в данном случае – два из десяти. Пойдем-ка отсюда, а то еще немного, и запахнет паленым мясом.

Он позволил увлечь себя к арке, за которой тень и прохлада. Боль в обожженных подошвах была отдаленным сверканием: оно пульсировало в той точке реальности, где ему хорошо бы оказаться полностью.

В комнате с витражными окнами от пола до потолка баэга Тейзурга расцвела радужными переливами, на лицо и волосы легли разноцветные блики.

– Жаль, что ты не в белом, – заметил он, на шаг отступив и смерив Хантре оценивающим взглядом, словно статую или вазу.

– Ага, нам с тобой только в белом и ходить.

– Почему нет? Белый, да будет тебе известно, содержит в себе все прочие цвета и оттенки. Презренный закон физики, одинаковый для многих миров, в том числе для Сонхи. Сторонники монохромной картины мира сего обстоятельства не учитывают.

– А почему презренный?

– Ну, хорошо, внушающий почтение закон физики, – ухмыльнулся Золотоглазый, с нарочито покладистым выражением «для тебя ничего не жалко».

Новая проблема: после совместного путешествия через Несотворенный Хаос они накрепко связаны, от этого никуда не денешься. Они соединенными усилиями лепили, прокладывали, удерживали в состоянии видимого существования дорогу, по которой шли. Начал Эдмар, он присоединился чуть позже, когда совладал с паникой. Чтобы их не растащило в разные стороны, приходилось не то что держаться друг за друга – они едва ли не корни отрастили, чтобы сцепиться почти в единое целое. Иначе бы до сих пор там блуждали. Хантре видел ориентир – далекий кровавый диск, словно маяк в тумане, и знал наверняка, что эта штука находится в Сонхи: держи курс на нее, рано или поздно туда попадешь. Тейзург никаких маяков не видел, зато сохранял самообладание, язвил и нес ахинею, удерживая его от соскальзывания в бушующую Бесконечность, не позволяя забыть, кто они и почему здесь оказались. Неизвестно, куда и когда они бы добрались поодиночке, но они были вместе – и это безумное странствие закончилось во внутреннем дворике ляранского дворца, где устроили чаепитие Венша, Фарийма и мастер Бруканнер. Как выяснилось, спасительный путеводный диск висел на груди у мастера: медальон-оберег от демонов Хиалы, выкованный из заклятого сплава, в который добавили немного крови Хантре. Эта мелочь их и выручила.

Теперь все это позади, однако связь между ними просто так не разорвешь, и отделаться друг от друга на протяжении энного количества перерождений им вряд ли светит. Интересно, Тейзург об этом догадывается? Говорить ему об этом Хантре не собирался.

– Не могу найти Кема и Шныря. С утра пытаюсь, но все плывет каруселью. Никого сейчас не найду. Ты посылать-принимать мыслевести можешь?

– Уже могу. С Кемом я связался, они идут на северо-запад. Забрать их я пока не в состоянии. Открыть Врата Хиалы – пожалуйста, но пока не восстановятся силы, я туда ни ногой, слишком много там желающих сплясать на моих костях. Впрочем, как и в людском мире. Кстати, о плясках на костях, у меня состоялся презабавный диалог с коллегой Суно.

– Ложа объявила награду за наши головы?

– С какой бы стати? Увы, ты ведь у нас простой наемник, а не дипломат. Это я сплясал на костях, то есть, напомнил дражайшему коллеге Орвехту о международном законе, согласно которому государственная магическая организация несет ответственность, в том числе финансовую, за действия своих невменяемых членов. Иначе говоря, если волшебник сбрендил и представляет опасность для окружающих, организация обязана эту проблему своевременно решить, в противном случае ей придется возмещать ущерб пострадавшим. В особенности если пострадавшие – официальные лица и, тем более, главы других государств. Мило, правда? В последний раз этот закон применялся на практике лет этак триста тому назад. Маги просвещенного мира отслеживают и ликвидируют потенциальные угрозы, однако на сей раз не успели.

– Они ведь пытались. Это ты им помешал.

– А кто об этом знает, кроме тебя? И ты будешь молчать, как заинтересованное в Сирафе лицо.

– У них тоже есть видящие.

– Пусть попробуют доказать мою причастность к плачевному фиаско Боевого Круга.

Из хрустального в цветных искрах графина Эдмар налил воду в два бокала, пояснив:

– Алкоголь нам, увы, пока нельзя. Он усиливает неопределенность момента, а это нам противопоказано.

– Кажется, я знаю, что нам нужно, – сказал Хантре, отпив из бокала. – Пойдем на стройку работать! Хоть кирпичи класть, хоть мусор в тележках возить или что-нибудь в этом роде. Кирпичи класть лучше не будем, а то напортачим, и оно потом развалится – мы же неквалифицированная рабочая сила. Физический труд без магии – это нам точно поможет. И не в твоем дворце, а пойдем туда, где много народу и нас не знают.

– А как же твои обожженные пятки?

– Смажу мазью от волдырей и забинтую, не вопрос. И воспользуемся иномирским гримом, чтобы точно не узнали. Пошли!

Изящным жестом поставив бокал на ассиметричный, как лепесток цветка, мраморный столик, хозяин Ляраны поднялся с кресла и в раздумье произнес:

– В своей предыдущем воплощении я одно время был генеральным директором строительной компании, а теперь – чернорабочим на стройку?.. Что ж, будем считать, что в этом тоже есть своя прелесть.

– Какой из тебя повелитель амулетов, если ты даже курицу спереть не можешь!

– Так не на глазах же у этих придурков! – огрызнулся Дирвен.

Они сидели в засаде на окраине деревушки, в которой обитало два-три джуба, община келтари, сойгруны, еще какая-то неведомая нелюдь и с полторы дюжины людей, батрачивших на всех остальных. Раньше тут был целый городок, а сейчас большая часть обветшалых домов заросла по самые крыши – опутанные лианами постройки еле угадывались в скоплениях буйной зелени. Небось, и внутрь не пробраться, бывшие комнаты заполонили тенета корней и побегов, в таком жилище поселится разве что древон, хищное чудище, похожее на столетнее дерево с растопыренными засохшими ветками. Деревушка народца – несколько улиц, а дальше сплошные джунгли.

Свои припасы трое беглецов уже оприходовали, и теперь ее величеству Щуке захотелось куриного бульончика. Расписала, что кому делать: ты добудешь курицу, а Мейлат приготовит. Котелок есть, прихватили в той лавке, которую обчистили в Эгедре, соль и специи тоже есть, не хватает главного ингредиента.

Дирвен пытался втолковать ей, что им лучше никак себя не обнаруживать, но куда там – проще переспорить Сокровенный Круг в полном составе. Глодия выдвинула подлый ультиматум: если не получу бульона, ты от меня тоже кое-чего не получишь. Чворку ясно, деваться некуда. К Мейлат она все равно его не подпустит. Вдобавок Дирвен подозревал, что единственное достоинство Мейлат – миловидное личико, но можно побиться об заклад, она из тех никудышных девчонок, которые в постели как вареные рыбы, а с Глодией все-таки забористо. Хотя что та, что эта не сравнится с Самой Главной Сво… Тьфу, не хочет ведь он об этой мерзопакости думать, само в голову лезет!

Он уже подкатывал к бывшей жене насчет поимелова, но та всякий раз переводила разговор на то, сколько страданий она перенесла из-за Дирвена, и как он перед ней виноват. Ну да, виноват, самому тошно, но до каких пор можно это мусолить? Когда заикнулся о супружеском долге, Щука злорадно возразила, что они же в разводе, и напомнила Кадахову притчу о глупце, который выкинул золотые слитки, приняв их за дешевые болванки, а после горько сокрушался.

Зато как приспичило ей куриного бульончика, сразу пошла на попятную… Надо пользоваться, пока не раздумала.

Незаметно украсть домашнюю птицу у волшебного народца – почти дохлый номер, у них тут все куры меченые, потому что здешние сами друг у дружки вовсю воруют. Дирвен согласился на эту тупую затею не из придури, а ради поимелова. Щуку взял с собой. Во-первых, пусть сама посмотрит, какая это крухутакова задница, а во-вторых, раз он учит ее работать с амулетами, нужна полевая практика. За минувшие несколько дней Глодия окрепла, лечебные артефакты делали свое дело.

От Мейлат в таком предприятии никакого толку, оставили ее на берегу возле лодки.

Низенький курятник выглядел так, словно лезет из земли громадный диковинный гриб, но пока вылез только наполовину. Человек туда войдет, согнувшись в три погибели, а для малорослых келтари или сойгрунов в самый раз. Сооруженная рядом клеть накрывала обширный травяной участок, внутри бродили крапчатые несушки. Обитатели деревни держали их ради того, чтобы лакомиться яйцами, а добыть мяса и на стороне можно.

С жердей свисали обереги от любителей курятины: мешочки с магическими ингредиентами, закрученные в жгуты цветные лоскутья, ожерелья из заклятых зубов. Наверху торчали два соломенных пугала: одно в драной шляпе, другое в парике из спутанных человеческих волос, с бантом на макушке.

Ни ястреб, ни шакал, ни дикий кот, ни стиг, ни скумон внутрь не проберутся – загородка и чары их не пустят, но разве это остановит двуногих хищников с амулетами?

Те выглядели под стать местным батракам: Дирвен спрятал безрукавку с карманами под замызганной рубахой, Глодия была в шароварах и сурийской куфле поверх заношенной шелковой туники. Свои артефакты она рассовала по карманам куфлы. Чтоб не напекло головы, на пиратский манер повязали косынки. Встретив такую парочку в городе, благоразумный человек перейдет на другую сторону улицы – с таким видом, словно туда и направлялся. На всякий случай. И правильно сделает.

«Ланки-милостивец, подсоби мне во славу твою!» – воззвала мысленно Глодия к воровскому богу.

Хотя в чем подсобить, и сама толком не решила. Чай, не дура, знала она о том, что украсть у волшебного народца не проще, чем сплясать на поверхности озера или укусить себя за локоть. Но уж больно хотелось увидеть, как угробище облажается, вот и посулила ему награду, на которую он кинулся, точно оголодавшая собака на кость. Если он все-таки решит эту задачу, она внакладе не останется: будет ей утешительный куриный бульончик. Вдобавок она посмотрит да запомнит, что и как Дирвен станет делать с амулетами. И еще ей позарез надо хотя бы разок убить амуши – после этого наверняка полегчает, и тогда ее мучительный страх перед этими тварями наконец-то пойдет на убыль.

Похоже, в деревушке не было ни одного амуши, третий пункт придется отложить на потом. А насчет первого она и сама не знала, чего ей хочется больше – чтобы «повелитель амулетов» осрамился или вкусного бульона и любовных утех на привале. Попросить помощи у Хитроумного всяко не помешает: чтобы им тут не задали взбучку, и чтобы она при любом раскладе осталась в выигрыше.

Из кособокой халупы вышла женщина в залатанной юбке и тунике с цветастым обережным шитьем. Знатная работа: прихотливые узоры сплетаются-расплетаются, аж в глазах рябит, наверняка вышивали келтари – хозяева деревушки постарались защитить свою прислугу от опасных соседей. Лицо морщинистое, темные с проседью волосы скручены в небрежный узел. Бабец далеко за сороковник, на глазок определила Глодия. Видать, тут не самое распаршивое для людей местечко, если те до таких лет доживают. Хотя, возможно, ее украли недавно.

Женщина принялась собирать развешанное на веревках белье. Ее передразнивало трое сойгрунов – скакали вокруг, потешно копировали движения, что-то лопотали, но держались на расстоянии и ничем не кидались. Она не обращала на них внимания. Закончив, направилась с корзиной по цветущей, как аллея в парке, улице и на крыльце каждого домишки что-нибудь оставляла. Небось всю деревню обстирывает. Сойгруны ускакали в противоположную сторону.

– Щас, – шепнул подельнице Дирвен.

Но никакого «щас» не получилось, потому что из халупы с розовым кустом на крыше вышла на променад другая тетка. Тоже смуглая и в длинной юбке с заплатами, но по пояс голая, вислые треугольные груди бесстыдно выставлены напоказ, а волосы бурые с рыжиной, на голове лохматятся гривой, да в придачу убегают по хребту меж лопаток сужающейся дорожкой. То ли оборотень, то ли непонятно кто.

Оборотни, в отличие от магов-перевертышей вроде Хантре Кайдо, в зверином облике себя не контролируют и перекидываются туда-сюда не «со всем, что на мне есть», а нагишом. Потому-то и водятся они главным образом в теплых краях. В зимнюю пору, если в недобрый час перекинешься, а потом очнешься под открытым небом без одежки – ты не жилец, и никаких заклятий не понадобится, чтобы спровадить тебя в серые пределы.

Гиена или еще какая-нибудь сука, с отвращением подумал Дирвен, раздраженный новой помехой. Ну, чего ей дома не сиделось… Тут из-за угла появился джуб в долгополом балахоне с оборками. Увидев соседку, приветственно пошевелил баклажанно-фиолетовым хоботком, а потом эти двое остановились возле загородки птичника и давай точить лясы на незнакомом Дирвену языке.

Щука нетерпеливо вздохнула. Дирвен ткнул ее локтем в бок. Есть такое правило боевого амулетчика: в засаде не вздыхай, а исчезни для окружающего мира и выжидай момента. Потом он разберет по пунктам ее первую полевую вылазку и в каждую ошибку ткнет носом, как делали наставники в школе Ложи, во будет потеха!

И еще он ей выскажет, что она такая же, как все, продажная шлюха, за миску бульона готова ноги раздвинуть… Но выскажет уже после поимелова, а то с нее станется передумать. Или лучше напоследок, перед тем как они распрощаются, а то вдруг больше не даст, и тогда получится, что он ради одного-единственного раза рисковал, как романтический придурок из книжки для барышень.

Джуб и звероподобная тетка побрели по улице вглубь деревушки, продолжая чесать языками, потом свернули в гущу зелени. Вроде, никакая сволочь не смотрит. Не факт, что через минуту не выползет из своей халупы кто-нибудь еще, но повелителю артефактов на такую плевую задачу минуты хватит.

Он рванулся вперед, на ходу активировав «Прыжок хамелеона» и «Зонтик Ланки», который на недолгое время делает своего обладателя невидимкой для сторожевой магии. «Зонтик» не подвел – ни один оберег не пикнул. Не обращая внимания на слабое эхо судорог, которые кого другого свалили бы с ног, он схватил первую попавшуюся курицу, сунул в висевшую на плече холщовую сумку и ринулся обратно. Сквозь жердяную загородку – и в кусты, где поджидала Глодия. Курица не трепыхалась: не пережила шока, да ей все равно котелка не миновать.

– А теперь незаметно уходим, – проинструктировал Дирвен.

Щука выглядела недовольной, хотя ей полагалось обрадоваться.

– Ты чего?

– Мог бы и вторую прихватить, – проворчала неблагодарная мерзавка. – Едоков-то трое!

– Ты же не сказала!

– А своя голова на что?

Хотел ее осадить, но тут заверещали пугала, торчавшие сверху на клети:

– Курочек-то стало на одну меньше!.. Нигде не видать, была да сплыла, никак ворюги наведались!.. Ловите, хватайте, спасайте!..

Они вопили на разных языках, в том числе на сурийском, да так пронзительно, что уши заложило. Не может быть, чтобы «Зонтик Ланки» на них не подействовал… Дирвен сообразил, в чем промашка: надо было подкинуть взамен какую-нибудь подходящую по размеру птицу. Эта заклятая соломенная пакость не только отпугивает ястребов, но еще и непрерывно пересчитывает обитателей курятника, и если результаты не сошлись – поднимает тревогу. Постороннего вторжения чучела не заметили, зато мигом обнаружили, что поголовье их подопечных убавилось.

Джуб и его спутница уже выскочили на улицу, в придачу откуда ни возьмись высыпали сойгруны. Сбив эти прыгунов широким веерным импульсом «Веселого града», Дирвен скомандовал:

– Уходим!

В кустах не отсидеться – обложат со всех сторон, и придется прорываться с боем.

Грабители бросились наутек. У него «Пятокрылы», у нее «Скоробег». Схватил ее за руку, чтоб не отставала.

Маги и амулетчики неспроста не любят сойгрунов. С этими прыгучими гадами та проблема, что лупить по ним заклятьями или импульсами боевых артефактов – все равно, что бить тапком тараканов: лупанешь, и вроде бы зашиб, а они оклемаются и снова живехоньки. Вмазать на поражение способен не всякий, и Дирвен тогда с потрохами себя выдаст. Вручную запросто можно проломить сойгруну лысую башку или свернуть шею, но ты его сначала поймай!

Их набежало десятка полтора – скачут вокруг, бросаются наперерез. У Дирвена был «Веселый град», у Щуки «Пчелиный горох», и она уже усвоила, что при работе в паре надо бить по переменке, если от ведущего не было другой команды: лупишь по цели, пока артефакты напарника копят рабочий заряд. Им удавалось держать сойгрунов на расстоянии, главные противники – джуб и тетка. Вдалеке маячили и другие преследователи, но те пока не в счет.

Джуб резво семенил, по-старушечьи подобрав подол балахона с дурацкой оборкой, и что-то с его бегом было не так… В очередной раз оглянувшись, Дирвен не увидел его там, где рассчитывал: тот уже в стороне, намного правее. А потом раз – и очутился на дюжину шагов левее прежнего места, и при этом заметно ближе к беглецам.

Он же перемещается, как фигурка по доске сандалу! Джубы много чего знают о пространстве и умеют этим пользоваться. Наверное, когда господин Шевтун уводил своих спутников от погони по краю заворота, со стороны это выглядело примерно так же, хотя сами они никаких странностей не замечали.

В этих краях заворота нет – скорее всего, нет – и ему не разгуляться, но эти джубские приемчики позволяли ему по крайней мере не отставать от своей спутницы.

Та вначале гналась за грабителями в человеческом облике, а потом на бегу перекувырнулась, выпроставшись из юбки – и вот уже никакой тетки, вместо нее рассекает травяные заросли матерая косматая гиена.

– Держи, – Дирвен на бегу передал Глодии сумку с добычей, чтоб ничего не мешало, если придется пустить в ход нож. – Прыгнет – «Каменный щит» в режиме «панцирь»!

У обоих появилась одышка: Щука все еще была малокровной немочью после Эгедры, а он не до конца восстановил силы после подлой выходки Наипервейшей Сволочи. Вдобавок ежедневное пиво вместо ежедневных тренировок не пошло ему впрок. Но он все равно разделается с погоней, а потом отымеет продавшуюся за куриный бульон Щуку.

Джуб забирал вправо, гиена влево: пытаются взять в клещи. Часть сойгрунов отстала, но несколько прыгунов, которых не зацепило «Веселым градом» и «Пчелиным горохом», по-прежнему скакало вровень с людьми. При этом они выдерживали дистанцию и мельтешили пуще прежнего: чтобы по ним прицельно вмазать, пришлось бы остановиться, а такой возможности у беглецов не было.

– Верните курочку, разбойники! – гневно булькал на ходу джуб – словно рассерженный закипающий чайник. – Не ваша курочка, оглоеды, верните по-хорошему!

«Эх, да наддайте же вы, растяпы!» – с досадой подумала запыхавшаяся Глодия. Не хотелось ей разводить любовные шашни со своим бывшим засранцем, ничего она ему не забыла и не простила. Эка невидаль – бульон, хочется-перехочется, и так не голодаем. Поглядеть, как хвастливому угробищу утрут нос, а потом не раз и не два напомнить ему об этом, будет куда слаще.

Словно подслушав ее мысли, тетка-гиена прыгнула – тяжелый удар в спину. Глодия не оплошала, успела отдать амулету команду на режим «панцирь». Ее обдало звериной вонью из разинутой пасти, но зубы оборотня клацнули, не задев кожу. Все произошло молниеносно, и когда Дирвен развернулся над сбитой с ног сообщницей, гиена уже отпрыгнула вбок, уходя с линии поражения. Да и не могла бы она сейчас кусануть, потому что держала в зубах холщовую сумку!

Издав яростный вопль, амулетчик влепил по оборотню полновесным зарядом, но зверюга на месте не стояла: то ли исполняла на радостях победную пляску, то ли нарочно вилась туда-сюда, взяв пример с сойгрунов. Те осмелели, истошно заверещали и давай кидаться комьями земли, дохлыми улитками, твердыми зелеными плодами, похожими на крупный крыжовник.

«Ну и славно, теперь бы задницы унести, а уж потом я тебе выскажу…» – злорадно подумала Глодия, поднимаясь на ноги.

В режиме «панцирь» защитный артефакт расходовал заряд быстрее обычного, уже выдохся – ей досталось по уху, по плечу, по спине.

– Бежим, чего галок считать! – бросила она перед тем, как сорваться с места.

Дальше их преследовали только сойгруны. Джуб и дама-оборотень, отбив курицу, повернули обратно. Вначале дама рычала и мотала косматой гривой, словно норовистая собака, но джуб сотворил какое-то заклятье, и она потрусила за ним к деревне, как на привязи.

«Ишь ты, народец, а подсобляют друг дружке», – подивилась про себя Глодия.

– Работаем в паре, спина к спине, – властно и зло бросил Дирвен. – Вмажем прыгучим гадам!

Рогатая опять над ним посмеялась. К крухутаку не ходи, бескорыстно Щука юбку не задерет, да теперь еще будет всю дорогу плевать ему в душу за упущенную курицу. Хотя бы на сойгрунах отыграться… Но даже тут нате вам дохлого чворка: сообразив, что сейчас будет, прыгуны кузнечиками порскнули в разные стороны. Он все равно ударил им вслед, и кое-кто покатился кубарем, но на такой дистанции их по-настоящему не отлупцуешь. А будь у него полный комплект королевских амулетов, всех бы разом прихлопнул.

– Ты заряд-то понапрасну не расходуй, – ворчливым тоном рачительной хозяйки посоветовала Глодия. – Они уже далеко улепетнули, а что станешь делать, если еще какая напасть выскочит?

В первый момент Дирвен аж онемел: кто здесь кого учит с артефактами работать?!

Кречет и Скрипка устроились под навесом с мисками похлебки. Наступил Час Забагды, когда солнце в зените жарит за дюжину солнц, и тени от стен не шире ладони. Княжеский дворец на холме сверкал и манил, как изысканный белый мираж, а за ним, среди зелени плантаций, слепила расплавленным золотом краденая речка Шеханья. Пустыня – зыбкий желтый сон: начнешь всматриваться вдаль, и соткутся из ее марева или танцующие на барханах песчанницы, или черепичные крыши Аленды, куда разведчикам Ложи нескоро предстоит вернуться.

Они внедрились в конце зимы, на исходе месяца Чайки. Их предшественников, Репья и Муху, отозвал Крелдон, после того как Тейзург повадился регулярно присылать им корзинки с фруктами, вином и шоколадом, да вежливо справляться во вложенных эпистолах, не испытывают ли агенты дружественной державы у него на стройке каких-нибудь неудобств. И ведь стервец даже перевербовать их не пытался! После третьего раза Крелдон пресек это безобразие. Сменщики вроде бы до сих пор не спалились – по крайней мере, корзинок с угощением от князя Ляранского им пока не приносили. Смуту пересидели в тепле и безопасности, недавно записались в городское ополчение.

По легенде они полукровки из Флиды: по отцовской линии ларвезийцы, по материнской сурийцы. Если ты при таком происхождении не маг и не амулетчик, да вдобавок без гроша за душой, у тебя никаких перспектив, вот они и решили попытать счастья в Ляране. Здесь всякого народа хватает. Шеро Крелдон лично навел на агентов маскирующие заклятья, которые не позволяли распознать в них магов.

Навес – растянутый на жердях кусок парусины – худо-бедно давал тень. Вдобавок скоро подвезут воду, заварят для работников чай: чем не жизнь? Скрипка вытащил из кармана куфлы истрепанный сурийский буквенник, он якобы учился грамоте, а Кречет уже умел читать.

Агенты смотрели в оба и формировали в уме отчеты для Ложи, которые Скрипка, знатный специалист по пересылке мыслевестей в обход сторожевых заклятий, в условленный час отправит в Аленду.

Последние наблюдения: на восточной окраине растущего как на дрожжах города ведутся землемерные работы, коими руководят выписанные из Бартоги инженеры. И все чаще в Ляране можно встретить переселенцев из просвещенного мира, порой тут услышишь и руфагрийскую, и нангерскую, и ширрийскую речь, и даже родную ларвезийскую.

По-ларвезийски переговаривались двое парней, которые расположились неподалеку от агентов. Оборванцы в запыленных тюрбанах. Рожи опухшие, неприглядные, зато кисти рук аристократически изящные – видно, что непривычны к физическому труду. Или в бегах от кредиторов, или лоботрясы из тех, кто отправляется в Олосохар, наслушавшись россказней о зарытых под барханами сокровищах.

Эти двое появились тут сегодня утром и уже успели отличиться: на ровном месте опрокинули вихлявую тележку с мусором, за что были обруганы надсмотрщиком Салавеш-нубой. Тележка после этого сломалась окончательно, и Салавеш-нуба сказал, что или они ее починят, или чтоб он их завтра на своем участке не видел, пускай просятся к кому-нибудь другому. В Ляране от жажды не помрешь, воду пить дозволено всем, а еду надо заработать. Парни честно пытались починить тележку, но не преуспели, и стали таскать мусор в носилках. За усердие они все-таки получили по миске похлебки с одной на двоих ячменной лепешкой.

Один из них еще и хромал.

– Тебе лучше? – спросил его приятель, когда они умяли свои порции и растянулись на циновках в скудной тени навеса, по примеру других работников.

– Вроде да. Может, спросим у… Ну, у нашего знакомого мастера, как отремонтировать эту чертову тележку?

Словцо непонятно каковское, отметил Кречет, который свободно говорил на пяти языках и еще на трех читал без словаря. Впрочем, в Ляране чего только не услышишь.

– Далась тебе эта тележка, – фыркнул парень и перешел на сурийский. – Хотя интересный вопрос, почему ее до нас не починили? Использование неисправных орудий труда замедляет работу, и надсмотрщик должен был сразу послать за починщиками – тут есть летучая артель, которая тем и занимается, что приводит в порядок все поломанное.

– Тогда сходим за починщиками?

– Тебе еще и голову напекло? Демоны с тобой, не хватало, чтобы я бегал за починщиками, когда это входит в обязанности Салавеш-нубы.

– Я тебе, бездельнику, язык вырву! – рявкнул надсмотрщик, который будто бы дремал под персональным балдахином, а на самом деле все слышал. – Завтра, ишачье отродье, будешь искать другую работу, а здесь чтобы духу твоего не было!

– Увы, кто-то из нас скоро и впрямь будет искать другую работу, – ухмыльнулся наглый парень. – Интересно, кто же именно?

– Я тебе, мерзавцу, всю спину плеткой исполосую, а потом рот зашью, чтобы ты понимал, с кем разговариваешь! – пригрозил Салавеш-нуба, но встать поленился.

Полуденный воздух – словно обволакивающий солнечный мед, и все движения даются с трудом. В этот час даже для того, чтобы приподнять голову, надо сделать над собой усилие. Пахнет потом, чесноком и строительным раствором, неумолимо клонит в сон, да попробуй тут усни, под ругань разозленного надсмотрщика!

– Зря вы так, – укоризненно заметил Скрипка. – Не надо баламутить, к начальству надлежит иметь почтение.

Бальзам на самолюбие Салавеш-нубы, с дальним прицелом – агентам не помешает быть на хорошем счету у местного начальства.

Поднявший бучу парень одарил его белозубой улыбкой, потом повернулся к своему приятелю:

– Давай-ка прогуляемся, а то нас тут побьют. Согласись, со мной не бывает скучно!

– Это да, – обреченно процедил второй, нетвердо поднимаясь на ноги.

– Разгильдяи, – буркнул вслед Кречет, когда возмутители спокойствия скрылись за водонапорной башней, которую только-только начали облицовывать мозаикой.

Из ночи в ночь одно и то же: знай себе шагай да ищи пропитание – не то, что в книжках, где за каждым пригорком новые приключения. Книжек у них с собой не было, зато Кем по дороге пересказывал, чего когда-то прочитал. Слушать его было страсть как интересно, и все-таки Шнырю не терпелось поскорей добраться хоть до самого распоследнего городишки: там всяко веселее, чем посреди сплошной травы вперемежку с диковинными южными перелесками, гнупи – испокон веков городской народец.

Местные поселения они обходили стороной: ежели их поймают амуши, будут сиротские косточки в пыли валяться, под дождями мокнуть, а то и косточек не останется.

От нечего делать Шнырь мечтал: вот бы о его подвигах тоже написали книжку! Вот бы ему научиться самостоятельно читать людские книжки, вот бы завести собаку… Однажды ему приснилось, что все это сбылось. Будто бы он сидит за столом, и не в изнаночной комнате, а в человеческой, перед ним лежат обгрызенные цветные карандаши и книжка-раскраска – «Сказка о том, как храбрый Шнырь от короля-самозванца с заветным амулетом убежал». И он все до последней буковки может в ней прочитать! Уже несколько раз перечитывал, а сейчас, высунув от усердия кончик языка, раскрашивает курточку Храброго Шныря в елово-зеленый цвет. Половину домов на этой картинке он уже раскрасил, а половину еще нет. И будто бы во сне он знать не знает, что он и есть тот самый Шнырь, но так даже интересней. На столе горит лампа в виде кораблика. В комнате натоплено, на коврике дремлет белая с рыжими пятнами собака – его собака, он ее никому в обиду не даст. Занавеска задернута не до конца, за окном зимние сумерки, а на подоконнике в горшке южное растение с большими звездчатыми листьями на мохнатых стеблях. Открывается дверь, заходит женщина с кружкой, на которой нарисован компас вроде того, что есть у Кема. Вместо того чтобы завизжать при виде Шныря, она по-хорошему улыбается и говорит: «А кто пьет молоко с пенкой и вовремя ложится спать, тот обязательно поступит в Магическую Академию!»

Тут он проснулся. Открыл глаза – и зажмурился: сквозь листву кустарника солнце вовсю палит-светит, без слез не глянешь. Эх, сливок бы… Не отказался бы и от молока с пенкой, но где ж его взять наяву?

Потом ему нет-нет, да вспоминалось это чудн ое сновидение: вот бы в таком хорошем сне насовсем остаться!

Когда в следующий раз попалось на глаза растение, которое стояло на окне в приснившейся комнате, спросил у Кема, как оно зовется. Тот даже это знал: если по-научному, магнафария клофероза обыкновенная, а люди, которые в Ларвезе и Овдабе для красоты ее заводят, называют звездолянкой лапчатой.

На другую ночь после этого амулетчик заподозрил слежку. Никого они не видели, но артефакты сигналили о присутствии волшебного народца кроме Шныря. Ну, так ведь это Исшода, народца здесь пруд пруди… На следующую ночь повторилось то же самое. Глазастый гнупи углядел таки, кто за ними увязался: всего-навсего стайка сойгрунов. И чего такого, сойгруны любопытные, а что не пристают и не требуют откупных браслетов – так это, небось, или те самые, которых он в прошлый раз «воином Света» застращал, или ихние знакомцы.

Кем сказал, что ему все это не нравится. Хотя с чего бы кому-то за ними гоняться – они же в Исшоде никого не трогали, никому дорогу не перешли.

Этих стрекоз называют «посланницами ночи»: они темно-синие с переливами, длинные слюдяные крылья отливают мерцающей синевой – как будто они тайком, пока все спят, купаются в звездном свете и забирают его отблески с собой в полуденный мир.

Стрекоза сидела у Хантре на руке. Сколько раз их видел, но только сейчас заметил, какие они красивые. Или даже не так: замечал-то и раньше, но не обращал внимания. В первый раз обратил. Одна из тех перемен, которые произошли с ним после танца Хеледики в Мерханде.

Весной было не до того. Сначала «Пьяный перевал», затем переворот, катакомбы, подготовка диверсии. Потом его настигло то, что можно определить емким народным выражением «сорвало чердак». Когда снова подружился с головой – поиски ларвезийских денег, ловушка в пещере, Несотворенный Хаос. Но теперь, после нескольких дней тяжелой физической работы, он более-менее пришел в норму – если применительно к нему можно говорить о норме – и наконец-то в полной мере осознал, что его восприятие стало другим.

На стройке они сменили несколько участков: из-за вызывающего поведения Эдмара их отовсюду выгоняли. Можно считать, они в «черном списке». Вчера их все-таки взяли на облицовку водозаборной будки – неохотно, с недоверием, единственно потому, что не хватало желающих в полуденную смену, когда сильнее всего печет.

– Не груби начальству, а то нас и отсюда турнут.

Тейзург в ответ ухмыльнулся. Он с удовольствием вошел в роль смутьяна, для которого нет большей радости, чем надерзить власть имущим в присутствии законопослушных работников. Хантре, в отличие от него, конфликтов не искал и помалкивал, но его всякий раз выгоняли за компанию с Эдмаром: «он вместе с этим, они заодно».

Хотя если б они и впрямь были голодранцами в поисках заработка, Эдмар вел бы себя по-другому. Он умеет быть паинькой. Слишком хорошо умеет. Но это всего лишь одна из масок бывшего демона: наступил на змею – не удивляйся, если она тебя ужалит.

Вспоминая, что творилось в той пещере, Хантре сознавал, что он бы так не смог. Сорвался бы вдребезги – и тогда ни побега, ни Сирафа… Похоже, Тейзург это понимал и старался оттянуть на себя все внимание Дирвена, чтобы тот даже не смотрел лишний раз в сторону второго пленника, лежавшего пластом в заклятом ошейнике.

«Так и было, – соприкоснувшись на миг с тем отрезком времени, определил Хантре. – И я должен сказать ему за это спасибо… Хотя бы мысленно, потому что скажи я об этом вслух – он выдаст в ответ что-нибудь в своем духе».

Если бы то же самое произошло с ним, он бы без вариантов спятил. Вероятно, перекинулся бы и вцепился в глотку врагу, а потом, независимо от результата, на какое-то время так и остался бы сбесившимся зверем, ему было бы невыносимо вернуться в человеческий облик. Но ничего такого не случилось, и сейчас он сидит на берегу сияющей под олосохарским солнцем «краденой речки», а на запястье у него отдыхает стрекоза космической расцветки, и жизнь продолжается.

По берегам зеленел тростник с длинным царственными метелками – он растет быстро, особенно если еще и магия в помощь. С тех пор, как Тейзург увел Шеханью на свою территорию, прошло не так уж много времени, а здесь уже такие заросли, как будто она испокон веков течет по этому руслу. Стебли слегка покачиваются… Хотя не должны покачиваться, ветра-то нет.

Не сразу заметил, что за ним наблюдают. Хаос еще не до конца разжал свою хватку, это влияет на восприятие: никакой разницы между соглядатаем, который находится рядом, и кем-нибудь, кто всего лишь подумал о нем за сотню шабов отсюда.

В направленном на него внимании не было враждебности. Только любопытство. Вроде бы.

– Может, выйдешь? Я знаю, что ты здесь.

В тростнике хихикнули.

– Лучше ты сюда иди! Не бойся, не утоплю…

Он раздвинул стебли. В небольшом затоне по пояс в воде сидела обнаженная девушка. Бледная смугловатая кожа, успевшие высохнуть волосы отливают зеленью, а их концы распустились и колышутся, словно всплывшие на поверхность водоросли. Возле нее в воде тускло серебрилась чешуя большой рыбины – или, вернее, русалочьего хвоста.

Русалок он и раньше видел. Было бы странно, если бы в Шеханье ни одной не оказалось. Но вначале глазам своим не поверил: у кромки, вровень с водой – столик, похожий на лист кувшинки, а на нем греет на солнце глиняные бока заварочный чайник в окружении выводка маленьких пиал древесно-шоколадного цвета… За это, наверное, надо поблагодарить Несотворенный Хаос и свое расшатанное воображение.

Чайник не спешил исчезать из реальности, да еще и русалка произнесла, как ни в чем не бывало:

– Чего так смотришь? Я знаю, кто ты! Чаем угостишь? А то мы соску-у-учились…

– Вы разве пьете чай? – в замешательстве спросил Хантре.

– Пьем, когда Тейзург угощает. Чай вкусный! Чай как зеркало, в которое можно нырнуть. Нам нравится. Однажды он угостил нас кофе, но кофе никому не понравился. Чай как медленная река, а кофе – словно дверь туда, где нам делать нечего.

– Не приходило в голову, – Хантре улыбнулся и присел на краю затона.

Теперь он заметил, что берег тут резко обрывается – глубокий омут, наверняка искусственного происхождения. Своего рода укромная беседка: пусть без крыши, зато со всех сторон окруженная тростником, да еще со столиком для чаепитий.

– Угостить сейчас не смогу, но передам Тейзургу, что вы ждете чая.

Логично, что Эдмар наладил контакты с местными русалками: без их согласия увести соседскую речку с прежнего места было бы сложнее.

– Вас много?

– Пятеро. Раньше было четверо, пока меня сестрички к себе не взяли, – она озорно улыбнулась. – Наклонись ко мне, расскажу свою историю. Не бойся, щекотать не буду!

Он колебался лишь мгновение. Даже если она стащит его с берега в омут – в его нынешнем состоянии это, может, только на пользу пойдет.

Собеседница не стала его топить. Обхватила за голову мокрыми ладошками и приникла холодными губами, а когда отстранилась, он уже знал, откуда она взялась и что с ней было раньше.

Тоже логично: под водой не поговоришь, используя человеческий речевой аппарат – значит, у них должен быть другой способ обмена информацией, не выныривать же каждый раз на поверхность.

– Ну и как тебе история моей жизни?

– Наверное, я на твоем месте поступил бы так же. Но тебе сложно будет вернуться в человеческий мир, если вдруг захочешь.

– А я и не хочу!

«Возможно, тебя туда потянет, когда Лярана станет большим разноцветным городом, не похожим на сурийские города».

Об этом он вслух не сказал. Восемь из десяти – а в его нынешнем состоянии, может, и не восемь, поменьше.

– Так не забудь напомнить Тейзургу!

Плеснув хвостом, она ушла в глубину. По глади омута побежали круги, слегка зашевелились стебли по краям тростникового коридора, соединяющего затон с речкой, а потом все затихло.

Печет солнце, в воде отражаются заросли и небо. На носик чайника уселась отливающая бронзой стрекоза.

Тилаф – столица Касожи, город на берегу Шеханьи. Теперь уже не на берегу, а раньше река полоскала опрокинутые красно-бурые башни княжеского дворца, и всякий платил князю Касожскому пошлину за переход по каменному мосту с одного берега на другой.

Сколько Диленат себя помнила, ее все время тянуло к реке. Шеханья манила ее и когда царственно сверкала в лучах полуденного солнца, и когда становилась таинственно-лиловой с блеском или сумеречно-зеленой под вечерним небом, и когда бесновалась в клочьях пены серо-желтым чудовищем, захваченная пляской налетевшей с юга бури. Как будто Диленат была маранчей, а Шеханья прикасалась к ее струнам невидимыми водяными пальцами – и душа отзывалась музыкой. И не было ей покоя ни вдали от реки, в пропахших дешевыми специями комнатушках небогатого глинобитного дома, ни в тростниках возле воды, где ее охватывал пронизывающий восторг перед этим великолепием и разбирало любопытство: что там – под отражениями, под шелковой рябью, под кругами и всплесками?

Ей было десять лет, когда она в первый раз увидела русалок. Вначале решила, что кто-то купается, а потом разглядела, что это девушки, хотя закон только мужчинам дозволяет купаться в речке нагишом. Их длинные зеленоватые волосы стелются по воде… Она ухватилась за висевший на шее оберег, а одна из русалок поглядела на нее – издали, но так, что сердце екнуло – и засмеялась.

Тогда Диленат сразу убежала домой, однако потом ей захотелось еще на них посмотреть, и она стала тайком приходить на мостки в зарослях тростника, если там не было мальчишек или рыбака с удочкой. Русалки ее заметили, они все замечают. Иногда подплывали ближе, что-нибудь говорили. Диленат была настороже и проворно отбегала, чтобы не утащили в воду, если какая-нибудь выныривала возле самых мостков. И в то же время ее к ним так и тянуло. Понемногу начала с ними болтать, как с подружками. Те однажды предупредили: пока не ходи сюда, у нас один из топлянов разлютовался, даже мы не можем найти на него управу.

Эта тварь с черной мордой в кривых наростах, зубастой пастью и будто бы заплесневелыми лошадиными копытами нападала на рыбаков и купальщиков, да еще повадилась вылезать на берег, таскать овец, а касожские маги ничего не могли с ней поделать. В конце концов князь нанял ларвезийских магов. Те топляна прикончили, но цену заломили такую, что князь в полтора раза поднял налоги. Зато Диленат опять начала бегать на мостки, к своим подружкам-из-речки.

Когда ей исполнилось тринадцать, к ней посватался Уджаниш-нуба, владелец богатой лавки. Нестарый, вдобавок недурен собой, и все отзывались о нем с похвалой, как о человеке строгих нравов.

Двух своих прежних жен Уджаниш-нуба удавил, потому что те его опозорили. Первая вышла на улицу купить фиников у разносчика, не опустив закатанные рукава – бесстыдно выставила напоказ голые руки до локтя. Вторая провинилась тем, что поставила перед ним на стол остывшую похлебку – Уджаниш-нуба это тоже счел для себя позором. Диленат боялась, что она его наверняка чем-нибудь рассердит, и тогда ей конец.

Прибежав на мостки за день до свадьбы, она разрыдалась и обо всем рассказала русалкам.

– Тогда иди к нам, – засмеялась старшая из них. – Ты ведь наша, разве ты до сих пор этого не поняла? Иди сюда! – и протянула белую руку с острыми зеленовато-перламутровыми ногтями.

Решив, что лучше в речку, чем умереть в доме Уджаниш-нубы, девочка в последний раз всхлипнула, придвинулась к краю и тоже протянула дрожащую руку.

Русалка рывком сдернула ее с мостков, а в следующий миг с Диленат случилось то, что невозможно ни словами описать, ни с чем-то сравнить. Она даже захлебнуться не успела. Ее как будто вывернуло наизнанку, одновременно внутрь и наружу, закрутило вокруг собственной оси… Это была не боль, другое ощущение, но такое же сильное, как боль. И длилось всего мгновение, а когда все закончилось, она попыталась вдохнуть полной грудью… Но в этом она больше не нуждалась, так же, как и в облепившем ее мокром тряпье.

– Я же говорила, ты наша, – услышала-уловила Диленат – теперь уже бывшая Диленат – когда русалка провела ладонью по ее спине. – И чего ты столько ждала…

А он сидел на берегу и пытался погрузиться в глубину этого дня и этого места – прогретого солнцем, с зелеными, синими и бронзовыми стрекозами, которые ничуть его не боялись, утренними речными запахами, сиянием на воде, тихим шелестом тростника и глиняным чайником на искусно вырезанном плавучем столике. Дотронулся кончиками пальцев: на ощупь чайник был шероховатый и теплый, как будто недавно заваривали. Движение получилось неловкое, одна из маленьких пиал бултыхнулась в воду. Русалки достанут.

Он пытался нырнуть в эту реальность здесь и сейчас так же, как они ныряют в свою стихию – легко, одним махом, но это никак не удавалось. Вот и остается погружаться медленно, все больше входя в резонанс со стрекозами, тростником, речными испарениями, ползущим к зениту солнцем…

Из резонанса его выдернули, встряхнув за плечо:

– Ты где, моя радость?

– Здесь. Процентов на семьдесят, по крайней мере. Мы на работу не опоздали? А то я как будто из времени выпал…

– Еще час до смены, – Тейзург уселся рядом. – Я уже начинаю находить своеобразную прелесть в нашем нынешнем образе жизни. И уже составил список, кого разжалую в чернорабочие… Здесь я устанавливаю правила игры, и заводить свои порядки наперекор моим – непростительная вольность. Венша хороший информатор, но она упускает кое-что из нюансов человеческого общения, так что провести личную инспекцию весьма стоило.

– Собираешься аннексировать Касожу?

Ничуть не растерявшись от неожиданного вопроса, Эдмар развел руками и выдал терпеливо-сочувственную улыбку дипломата, выражающего официальное сожаление по поводу тех действий, которые ему приходится комментировать.

– Ну, а что мне еще остается? Пока Дирвен наслаждался свалившимся на него счастьем, владетели Касожи, Рачалги и Шилиды повели себя некрасиво – начали готовить вторжение в Лярану. Венша, умница, первая забеспокоилась, ее стараниями появился Городской Совет, которого до недавних пор не было. Они организовали ополчение, еще и мастера Бруканнера позвали в консультанты, собирались под его руководством заминировать подступы к городу – вообрази, какая прелесть! Распускать Совет я не стал, пусть будет. И решил, что раз уж у меня столько подданных, ничего трагичного, если их станет еще больше… По отношению к Касоже это с моей стороны жест доброй воли: когда я увел Шеханью, экономика у них совсем захирела, но если эта территория станет моей, придется позаботиться о мелиорации. Мои агенты уже начали готовить почву для того, чтобы местные жители встретили меня, как избавителя от векового угнетения. Не бойся, я не собираюсь учинять массовое кровопролитие – хватит точечных ударов. Восстановлю силы, и тогда навещу соседей… Возьму с собой Лиса с Харменгерой, персоне моего ранга приличествует наносить дипломатические визиты в сопровождении свиты.

– А я тебе тоже местный житель?

– Разумеется, ты же мой наемник, и у тебя, если не забыл, ляранское подданство… М-м, с чего вдруг такой вопрос?

– Я не слышал о том, чтобы русалки рассказывали о себе каждому встречному. Это ведь ты ее попросил? Чтоб я имел представление, какие порядки в Касоже.

– Хантре, я тронут, буквально испытываю умиление – ты наконец-то учишься делать выводы на основе наблюдений, не цепляясь за свою непогрешимую интуицию! Все-таки наше последнее безумное приключение пошло тебе на пользу.

– Кстати о пользе, русалки просили чаю.

– Будет им чай. Вечером, на закате. Если желаешь, можешь к нам присоединиться.

– И кстати об интуиции, ты ведь некоторое время назад собирался меня убить, но теперь передумал. Почему?

Вторым вопросом ему удалось ввергнуть собеседника в замешательство. На секунду-другую, но удалось – судя по тому, как тот сощурил глаза.

– С чего ты взял?

– Увидел. Не тогда, а сейчас. Скажешь, почему?

– Во время наших прежних встреч за пределами Сонхи ты постоянно вынашивал планы меня убить, и я не задавал тебе по этому поводу бестактных вопросов. Проявлял уважение к твоим желаниям, демонстрируя хорошее воспитание и весьма одобряемую в том социуме терпимость. А стоило мне разок об этом подумать – и сразу претензии?

– Мне важно знать, в чем дело.

– Согласись, твое беспардонное вторжение в мою память не могло не разозлить. Это хуже, чем читать без спросу чужую переписку.

– Я должен был выяснить насчет перспектив, перед тем как помогать тебе с Сирафом. И я готов извиниться. Это не главный повод для убийства, было что-то еще.

– Готов, но не извиняешься, очаровательно… И позволь уточнить, в какой форме ты готов извиниться?

– В словесной. Приношу тебе извинения.

– Вот знаешь ли, тебя за одно это хочется убить! Останавливает только то, что тогда в ближайшие пятнадцать-двадцать лет до тебя не доберешься.

– Ты не ответил на мой вопрос. Главный мотив несостоявшегося убийства. Ты ведь ждал от меня какого-то действия… По моим ощущениям, ты не хотел допустить чего-то такого, чего я и сам не хочу. Вот это мне и нужно узнать.

Тейзург молчал. Смотрел на него задумчиво, радужка длинных глаз, обычно насмешливых, а сейчас серьезных, переливалась золотом.

– Ты опасался, что меня может снова сорвать, как недавно в Аленде, и я начну все вокруг разносить, только не вручную, а с магией?

– Не это, – наконец усмехнулся Эдмар. – Думаю, в этом случае я бы сумел с тобой справиться, не прибегая к крайним мерам.

– Тогда почему?

– Хм, после того, что ты учинил в Хиале… Не думал о том, чтобы сменить свою роль в этой реальности? Полагаю, Акетис и Тавше не стали бы возражать, если бы ты присоединился к ним, это укрепило бы их позиции в Сонхи.

– Ты что, всерьез?.. Мало того, что у Кема на этом мозги съехали, так еще и ты туда же… Нет, не думал. И не собираюсь. Оно мне надо?

– Кто тебя до конца знает…

– Да уж точно не ты. Опасался, что я свалю на небеса, и решил на всякий случай пристукнуть – видимо, планировал после того, как мы банковский капитал в надежное место переправим? А когда мы прошвырнулись через Хаос, пришел к выводу, что такой вероятности больше нет, и отменил смертный приговор? Так ты, что ли, ради этого решил уйти Вратами Хаоса – чтобы меня там отделало? Хотя мог же вырубить Дирвена и воспользоваться его амулетами, только не говори, что ты бы не справился. Псих ты, Лиргисо.

Он понял, что произнес все это вслух, уже после того, как замолчал.

– Пойдем работать, а то мастер будет ругаться, – кротко предложил Эдмар.

– Ага, только знаешь, если б у меня и в самом деле были такие планы, как ты подумал, и ты бы меня остановил, я бы потом, когда опомнился, первый сказал бы тебе за это спасибо.

– Вынужден заметить, что сам ты псих, – отозвался Тейзург после паузы.

Двое психов выбрались из тростника и молча направились к охваченному людской суетой городу-миражу в солнечном мареве.

Кемурт теперь уже не подозревал, что их преследуют. Он в этом больше не сомневался.

Вначале пытался связаться с Эдмаром или Хантре – ни тот, ни другой не отвечали, и он решил, что те опять угодили в неприятности. Попробовал достучаться до кого-нибудь из ляранских амулетчиков, состоящих на службе у Тейзурга, тоже никакого результата. А потом отправил мыслевести Хеледике, Зомару, Нелодии, Суно Орвехту, Гренте – всем, с кем хоть раз общался таким способом, и когда никто не отозвался, понял, что в неприятности угодили они со Шнырем.

Оба «Ментальных почтальона» активированы, и заряда у них с хорошим запасом. Может ли быть так, что его мыслевести доходят до адресатов, но что-то мешает ему улавливать ответы?

Классический способ проверки: поскольку у него два «Почтальона», на пробу сам себе отправил мыслевесть – и тут же ее получил: все работает, как часы!

Первым делом подумал на Дирвена: неужели тот опять дорвался до какого-то артефакта, дающего власть над всеми остальными артефактами, и никто больше не может управлять амулетами без его контроля – кроме Кемурта Хонбица, у которого есть «Оберег Таль»?

Хорошо, что не остановился на этой версии, а стал перебирать другие варианты. И экспериментировать, используя комбинации амулетов – на ходу, потому что земля под ногами горит.

В конце концов он «поймал эхо» – то есть, уловил след отраженного импульса. Потом еще раз, и еще… Это называется «эффект зонтика»: импульс уходит, но натыкается на некий магический барьер.

Поначалу Кем обрадовался: судя по всему, Дирвен не имеет к этому отношения, и значит, никакой глобальной крухутаковой задницы… А после дальнейших экспериментов понял, что дела плохи: этот самый «зонтик» вроде бы накрывает не слишком большую территорию, зато перемещается вместе с ними!

Они шагали со всей возможной скоростью, обливаясь потом, выбиваясь из сил, даже при свете солнца – Кемурт завязывал Шнырю глаза и сажал его на закорки. Под ребрами кололо, того и гляди жилы начнут рваться, он до волдырей сбил ноги, но он все равно шагал, как одержимый. Надо выиграть эту гонку, вырваться из зоны действия треклятого «зонтика» и послать мыслевесть Эдмару!

Травяная равнина пошла холмами, впереди замаячили горы. Если это Кабаюн, до границы с людскими землями рукой подать. И в гористой местности можно будет попробовать один фокус, о котором он читал, позволяющий преодолеть «эффект зонтика». Все необходимые для этого амулеты у него есть, лишь бы получилось.

Пока Венша не увидела их, ей бы и в голову не пришло, что какая-то людская затея может околдовать ее без всякого волшебства.

Эти трое появились с очередным караваном, и от остальных переселенцев отличались только тем, что кроме заплечных котомок притащили с собой складную ширму и громоздкий плетеный сундук. Над ними посмеивались: сразу видно, зажиточные люди пожаловали!

Северяне, местные называют таких «бледняками». Бодрый старик, хромой парнишка болезненного вида и бойкая веснушчатая девчонка.

К ним подошли княжеские чиновники, которые ведут учет новоприбывших, и велели предъявить содержимое сундука. Венша в это время находилась в дюжине шагов от них, но обратила внимание на уморительно шокированные физиономии проверяльщиков. Плетеная крышка со стуком захлопнулась, и те двинулись дальше, как будто враз повеселев. Ей тоже захотелось посмотреть, что там, но в этот момент она учуяла едва заметную магию от тюков, которые привез мадрийский торговец, и принялась выяснять, в чем дело. Оказалось, на тюки были наведены чары, чтобы выдать дешевые благовония за не облагаемые ввозной пошлиной сельскохозяйственные удобрения. А на имуществе чудных северян Венша никаких магических следов не заметила, вот и стало ей не до них. Хотя она ошибалась: магия в этом сундуке была – да еще какая!

Несколько дней спустя она снова увидела этих троих на площади Вчерашних Желаний.

Все здешние названия утверждаются княжеским указом, поэтому в Ляране вы не найдете ни Горшечной улицы, ни Навозной, без которых ни один город в соседских землях обойтись не может. Зато здесь есть улица Полуденных Снов, улица Шагов за Спиной, площадь Ночи, переулок Забытой Чашки – Венше все это нравилось больше, чем обычные для людских поселений незатейливые имена, похожие друг на друга, как земляные орехи или неказистые домишки.

Площадь окружали здания в три-четыре этажа, достроенные или почти достроенные, с широкими лестницами и колоннадами, иные из них уже начали красить во все оттенки олосохарского заката, но сейчас работники сделали передышку, чтобы посмотреть представление. Трое северян установили в центре площади потрепанную расписную ширму, и там вовсю шла потеха: у старика на каждой руке надета кукла-перчатка, у его помощников по одной кукле. Время от времени кто-нибудь из них присаживался и торопливо заводил мелодично тренькающую бартогскую шкатулку, а когда понадобилось спеть за страдающего в разлуке с любимой кавалера, старший кукольник взял лежавшую наготове маранчу и под аккомпанемент исполнил арию надтреснутым хрипловатым баритоном.

Венша и в толпе постояла, и зашла с обратной стороны – поглядеть, что у них за ширмой. Так и вилась вокруг в своей наглухо закрытой шелковой усхайбе, голубой с вышитыми мотыльками.

Вовсю пекло, на площади пахло краской, потом, чесноком, вялеными финиками, актеры говорили за кукол разными голосами, зрители издавали одобрительные возгласы и хлопали в ладоши. Очарованная Венша хлопала вместе с ними. В пыльную шляпу у подножия ширмы ей нечего было положить, зато на другой день она сунула туда узелок с хорошим чаем, сахаром и завернутыми в тряпицу сырными лепешками с дворцовой кухни. И доложила о кукольниках Тейзургу, который назначал понравившимся артистам жалование из казны, но тому пока было не до театра: они с рыжим Хантре работали на стройке вместе с поденщиками, чтобы поскорей избавиться от отметин Несотворенного Хаоса.

После четвертого спектакля Венша поняла, чего хочет, и отправилась на базар в Алуду, отпросившись у господина, которого нашла в очереди к котлу с вечерней кашей. Чтобы переговорить, им пришлось отойти в сторонку, а когда Тейзург вернулся на свое место, важный бородатый надсмотрщик зычным голосом велел кашевару: «Этим двоим – видишь, вот этим бледняцким рожам! – накладывай в последнюю очередь, чего со дна выскребешь, потому что они растяпы косорукие и почтения не имеют!» Венша всю дорогу хихикала.

Если в благой для народца стране Исшоде, в рыночном городе Джахагате, торговля идет и при солнечном, и при лунном свете, то в человеческих землях нелюдь устраивает свои базары под покровом ночи – тогда меньше риска, что нагрянут непрошеные гости с заклятьями и амулетами. Алуда находилась в Рачалге, ниже по течению Шеханьи. Этой деревушке повезло остаться при своем рыбном промысле, река поменяла изгиб севернее. В получасе ходьбы от Алуды народец облюбовал площадку для своих торжищ.

Венша тенью скользнула в заросли. Человек увидел бы тут непролазный кустарник, а если бы все-таки полез туда и обнаружил потайной проход – оказался бы в зачарованном месте. Если протиснешься через сквозную расщелину в скале, попадешь в закрытую с трех сторон маленькую долину: чем не базарная площадь?

Скалы серебрились под луной, перемигивались огоньками – зеленоватыми, желтоватыми, голубоватыми, опалово-молочными – по цвету сразу ясно, кому принадлежат шарики-светляки. На невысоких верхушках мерцали радужными переливами крылья флирий и дурно пахнущими темными глыбами громоздились крухутаки. Нынче тут много народца собралось: тускло-зеленоватых шариков амуши больше всего, но хватает и голубых звездочек келтари – они-то ей и нужны.

Сотворив полдюжины светляков, которые закружились у нее над головой, словно мошкара возле фонаря, Венша отправилась смотреть, кто что меняет. Сама тоже явилась на базар не с пустыми руками: заплечная сумка набита вещицами, пожалованными господином. Тот после победы над недругами выкупил в Аленде особняк, на который давно положил глаз, и отдал ей всякую-разную мелочь, которая там нашлась. По здешним меркам она была богачкой.

В зыбком сиянии шариков-светляков скалы искрились слюдяными блестками. По темному шелку реки убегала в ночную даль лунная дорожка. Венша озиралась, высматривая соплеменников. Она пришла сюда в шляпе с затеняющими лицо обвислыми полями и срезанной тульей (чтобы торчала наружу травяная шевелюра), в обычном для амуши балахоне, расшитом мертвыми стрекозами, олосохарским жемчугом и черепами ящериц. И она чуяла, что есть тут кто-то знакомый… Это могут быть подданные Таченак или амуши других окрестных дворов – Венша с ними не ссорилась, а им незачем ссориться с ее покровителем – но может оказаться и кто-нибудь из давних врагов.

Надвинув шляпу на глаза – как и все ее племя, с помощью заклинания она могла видеть сквозь любую ткань, замшу или войлок – Венша оскалилась зубастым полумесяцем. Если посланец Лормы собирается с ней поквитаться, еще посмотрим, кто кого.

А на базаре вовсю шла торговля. На плоских камнях-прилавках разложили свой товар мастера келтари. Малорослые, хрупкие, их длинные белые волосы спереди заплетены в косицы, позади распущены. Мужчины и женщины у них на одно лицо, различаются только вышивкой на туниках. Дерутся они чуть получше чворка, но охотников обижать их раз, два и обчелся: такую ловушку смастерят и зачаруют, что впору будет сказать спасибо, если жив останешься. Ходили слухи, что Лорма в незапамятные времена начала притеснять келтари, в результате на несколько сотен лет застряла в хитроумном капкане и после этого зареклась с ними связываться. Быль это или небыль, Венша не знала, но царица-вурвана недолюбливала мирный беловолосый народец, хотя иной раз что-нибудь им заказывала и расплачивалась по уговору.

Мерцали склеенные из стрекозиных крыльев веера, над ними парила заинтересованная снаяна – то принимала облик длинноволосой девы, то растекалась белесой дымкой. Уж очень ей хотелось взять в руки понравившийся веер, но ее туманные пальцы в мире яви ничего не ухватят, другое дело во сне. Только и остается надеяться, что кому-нибудь такой веер приснится, лишь тогда она сможет им завладеть.

На соседнем валуне сияли причудливые фонарики, сплетенные из бронзовой проволоки или вырезанные из дерева. Тут же посуда в виде птичьих яиц, ракушек, плодов и цветочных бутонов, гребни для русалок и песчанниц, фигурки сандалу для джубов, зачарованные пояса, помогающие поддерживать чары личины, сумки, башмаки, ножи – выбирай, чего твоя заблудшая душа пожелает!

Венша направилась туда, где столпилось большинство покупателей. У этого мастера посуда не стояла на месте, а разгуливала туда-сюда по прилавку. Впереди семенил вперевалку чайник на округлых глиняных ножках, с таким видом, словно точно знает, куда направляется, а за ним, как утята за уткой, четыре чашки – гуськом, крохотными шажочками, все разной формы, но похожи друг на дружку крапчатым окрасом. Люди назвали бы их сервизом. Венша подумала, не купить ли этот сервиз, уж больно забавный. Судя по тому, что все только глазели, продавец заломил цену, но у нее в котомке полно сокровищ, каких здесь не видывали, она может себе это позволить.

Несколько сойгрунов вертелось, высматривая браслеты, но как раз их-то продавцы не выкладывали напоказ, а то с этих прыгунов станется схватить понравившийся и задать стрекача. Условие не позволяет им воровать у людей, зато у другого народца – всегда пожалуйста.

Два джуба с лоснящейся кожей цвета спелых баклажанов устроились со своим товаром в разных концах базара, чтобы не сманивать друг у друга покупателей. Между собой эти любители настольных игр неизменно вежливы и соблюдают неписаный этикет. Они принесли на обмен всякую честно выигранную всячину – джубы всегда играют честно.

Тот, что был в заношенной куфле с разлохмаченными остатками шитья, разложил на тряпице несколько разноцветных плиток сиянской туши, часы-луковку, таинственно мерцающую хрустальную крышку от какой-то людской посудины и три новых кожаных перчатки. Второй, в сюртуке со следами оторванных галунов, сбывал позолоченный мундштук, деревянную гребенку, ложку с эмалевой картинкой на черенке, загадочную механическую штуковину, ощетинившуюся зубьями шестеренок, и пару кожаных стелек. Венша подошла сперва к одному, потом к другому, но у джубов не было того, что она искала.

Оглядев остальные прилавки, она направилась к сидевшим в сторонке мастерам келтари, работавшим на заказ. Те несколько раз переспросили, с магией или без магии – непривычно им было, что кому-то нужны такие изделия без вплетенных чар. Но не объяснять же всем любопытствующим, что она задумала! Келтари обещали управиться к утру: если без колдовства, работа несложная, времени займет немного.

Мучаха с желтой косицей и лицом точь-в-точь человеческим, но несусветно худым, с ввалившимися щеками и выпирающими острыми скулами, сидела на корточках возле своего лотка с лакомствами: тут были и сушеные жуки, и жареные земляные орехи, и вяленые рыбешки, и крохотные горшочки с улитками в меду. Венша набрала всего, заодно поболтала с ней о последних новостях, но та мало что могла рассказать. Это племя малочисленное и скрытное, людей боится как огня, потому что те охотятся за кисточками с хвостов мучах, которые нужны им для зелий и амулетов – а если мучаха останется без кисточки на хвосте, она захворает и умрет. Венше пришло в голову, что люди с точки зрения мучах такие же злыдни, как амуши с точки зрения людей.

Пока они болтали, мимо целеустремленно проскакал сойгрун – оттуда, где тихо плескала в темноте Шеханья, и потом в ту сторону направился джуб с хрустальной крышкой от неведомой посудины. Возле мокрого камня из воды по пояс высунулась русалка, поджидавшая торговца: крышку пристроили. Сойгрун получил за посредничество сразу два браслета – сплетенный из водорослей, с бусиной речного жемчуга, и засаленный кожаный ремешок с медной пряжкой.

– Не видела здесь пришлых амуши, не видела кого-нибудь не из местных? – будто бы невзначай задала Венша главный вопрос.

– Одного видела, – отозвалась мучаха. – Издалека явился, никто его не знает. Где-то здесь бродит.

Хорошо, если враг только один… А может, и не враг, всего лишь странник, которому нет дела до придворной дамы из Ляраны.

– Ты заметила какие-нибудь перемены? По-твоему, что-то с недавних пор стало иначе?

Если разговариваешь с мучахой, вопросы надо повторять дважды на разный лад, иначе она тебя не поймет. Люди знают об этом и с помощью такого приема разоблачают мучах, затесавшихся в человеческое общество – но те тоже не промах и, чтобы себя не выдать, прикидываются глухими.

– Вот уж не скажу, – собеседница неопределенно вильнула длинным голым хвостом с жиденькой кисточкой на конце – он высовывался сбоку из-под ее рваных юбок. – Что-то поменялось, то ли тени от облаков теперь не те, что раньше, то ли от всех стало пахнуть по-другому, от тебя тоже… От амуши пахнет свернувшейся кровью и высохшей на солнцепеке травой, и раньше в твоем запахе было больше крови, а нынче больше травы, но что это значит – поди пойми. А вот люди не изменились, от них держись подальше!

Тут подошел джуб, получивший за хрустальную крышку горсть почернелых серебряных монет со дна реки, а за ним варан-оборотень и двое келтари. Венша со своей едой отсела в сторонку, в тень возле неглубокого пустого грота. Она уже заканчивала трапезу, когда ее окликнули:

– Венш-ш-ша, неужели это ты?..

Ему не удалось застать ее врасплох. Один миг – и она уже на ногах, блеснул в лунном свете выхваченный из кармана серповидный нож.

– Куарри, какая встреча! Век не виделись, и вот ты здесь, ну надо же!

Придворный Лормы отвесил вихлявый шутовской поклон и небрежно вынул двумя пальцами стилет из петельки на своем одеянии. Он носил все тот же грязный балахон, расшитый человеческими зубами и позолоченными улитками. За минувшее время зубов прибавилось.

Венша тоже насмешливо поклонилась: вражда враждой, но когда это мешало игре?

Двигаться они начали одновременно, передразнивая друг друга – ворожба и танцевальные ужимки, не всякая песчанница их перепляшет. А вот с песчаными ведьмами им лучше не встречаться, вошедшая в полную силу песчаная ведьма – для представителей их племени верная погибель.

Решив, что шансы, пожалуй, равны, Венша приободрилась. При дворе Лормы Куарри не принадлежал к числу самых опасных. Он мужчина, она женщина – и что с того? Они ведь не люди, у которых половая принадлежность предполагает большую или меньшую физическую силу.

У амуши все иначе. Забеременев, женщина-амуши на четвертый месяц выталкивает из своего чрева кожистый плод величиной с кулак, который закапывает в потайном месте, защитив отводящими чарами. Вскоре после этого из земли вылезает несколько травинок. День за днем их становится больше, они тянутся вверх, и спрятанный плод тоже растет, а потом из него выбирается, как насекомое из куколки, тощее голенастое существо с травяной шевелюрой.

Если амуши понесет от человека, произойдет то же самое, но во внешности ее ребенка будут людские черты: ступни поменьше, руки покороче, вместо когтей плоские ногти. А человеческие женщины рожают детей от амуши обычным для себя способом, и внешность у тех почти людская, но среди волос на голове попадаются травинки. Из таких полукровок получаются отличные засланцы – главное, намотай платок или тюрбан, да не забывай выдергивать проклюнувшиеся ростки.

Венша, хоть и была дамой, кавалеру Куарри ни в чем не уступала.

– Ладно-ладно, я к тебе с поручением, я всего лишь почтовый голубь! – промолвил тот, растянув безгубый рот в ухмылке до ушей. – Почтальонов не убивают, иначе письма не получишь!

Стилет у него в пальцах так и вертелся, словно блестящее тонконогое насекомое пыталось вырваться на волю. Венша тоже так умела.

– Ядовитое письмо от твоей повелительницы? Ишь, какой чести я удостоилась! И как же ты заставишь меня взять его в руки?

– Письмо не ядовитое и не тебе, а твоему повелителю от моей повелительницы. Если передашь его по назначению, Лорма, возможно, простит твою провинность.

– Она сама об этом сказала?

– Ты ведь хочешь заслужить прощение царицы?

– Ты не ответил на вопрос, любезный Куарри! Она говорила об этом или нет?

– Могу поспорить на три зуба с моего любимого балахона, она имела это в виду.

– Ах, вот как…

Чистокровные амуши лгать не способны, а вурвана хоть правду скажет, хоть соврет, один крухутак ее разберет, так что письмо вполне может оказаться отравленным или зачарованным. Ясно только, что оно и впрямь адресовано Тейзургу. И Венша могла бы поставить трех самых красивых стрекоз со своего балахона против трех самых завалящих зубов с балахона Куарри, что Лорма вовсе не поручала ему передать эпистолу через придворную даму. Небось велела вручить лично князю, но посланец перетрусил, вот и измыслил окольный путь.

– Куарри, недосуг мне с тобой лясы точить. Да и тебе неблизкий путь предстоит – в Лярану, пред очи моего повелителя… Интересно, что будет, если ты попадешься на глаза рыжему магу Хантре, который оч-ч-чень недоволен тем, что вы творили в Аленде? Уйдешь ли оттуда живым, вот вопрос… Ну, да я об этом скоро узнаю.

– Венша, отнеси письмо ты, – поразмыслив, капитулировал оппонент. shy;- Забагдой клянусь, это всего лишь бумажка в запечатанном конверте, для тебя в этом нет ничего опасного!

– А чем отблагодаришь? – ухмыльнулась Венша.

– У меня есть зачарованные корешки сабу для любовного зелья, которое всякого человека заставит поверить, что перед ним не амуши, а нежная пышнотелая девица. Почти всякого, не считая таких, как твой повелитель и его рыжий приятель.

Она фыркнула:

– Оставь себе, вот уж не интересуюсь!

Зачем ей корешки сабу, если она и в своем истинном облике пользуется успехом у демонов Хиалы, стерегущих кофейные плантации в Ляране?

– Тогда чего ты хочешь за эту небольшую услугу?

– Небольшую? По тебе не скажешь… Давай сыграем, будто бы ты крухутак, а я будто бы выиграла у тебя игру в три загадки, да не одну, а целую дюжину?

– Венша, ты хуже Лормы! – возмутился Куарри.

Сторговались на полудюжине вопросов.

Наутро она отправилась в обратный путь. В котомке у нее лежало письмо для Тейзурга, ходячий чайный сервиз, завернутый в тряпье, чтоб не побился в дороге, да еще несколько нужных вещей, изготовленных мастерами келтари. Вдобавок теперь Венша знала, что случилось в тот день, когда она бегала в Нухават – и с ней, и со всем остальным сонхийским народцем.

Этот сон был хуже всех предыдущих вместе взятых, хотя Несотворенный Хаос в этот раз не снился, о нем всего лишь упомянули в разговоре. Но осталось ощущение, что скоро случится что-то непоправимое, а он не смог это предотвратить. Стоило открыть глаза – и олосохарское солнце без остатка спалило неясную картинку, однако это ощущение никуда не делось.

Снилось, что он «у себя дома» – хотя дома он в Сонхи, а в Сонхи у него своего дома нет. Но эта комната была ему хорошо знакома, и тех, кто там находился, он тоже знал. Двое детей лет десяти-одиннадцати – мальчик и девочка, и девушка-подросток постарше, с гривой вьющихся рыжих волос, на кого-то похожая чертами лица. Так и не понял, на кого.

Все трое выглядели угрюмыми.

– Они ничего не смогли сделать, – произнесла старшая. – У них не получилось открыть эти Врата, хотя много раз пробовали. В другие места открываются, а туда нет.

Мальчишка сосредоточенно молчал, словно что-то обдумывал, но до сих пор ничего не придумал. А у младшей девочки было такое выражение, как будто она хочет сказать, но никак не соберется с духом.

– Зибелдон говорит, их туда не пускают, – добавила рыжая. – А Стив пытался выбить эти Врата, но даже он не смог. Должен быть какой-то обходной путь… Если подобрать нужный код доступа, Михас, как ты думаешь?

– Это не код, – насуплено отозвался Михас. – И Стив бы взломал любую прогу, если бы там было что ломать.

Темноволосая девочка с двумя хвостиками и лицом печального мышонка смотрела на них так, словно что-то буквально рвется у нее изнутри, и в то же время ей очень страшно.

– Тим, ты что-то знаешь?

– Да… – она судорожно вздохнула, словно перед прыжком в воду. – Мар, помнишь, я тебе рассказывала… И тебе тоже… Как я играла с крухутаком в три загадки, и он спросил про Врата, а я сказала про Врата Перехода и Врата Хиалы, но то и другое было неправильно… Ну так вот… Эдмар потом сказал, что есть еще третьи Врата.

– Какие?! – почти одновременно выпалили Мар и Михас.

– Они называются Врата Хаоса, – после паузы, словно через силу, прошептала Тим.

«Нет!!!»

Он крикнул это вслух? Во всяком случае, все трое повернулись в его сторону, но он уже их не видел, а видел тростниковый навес, под которым работники прятались от солнца. Пахло потом, давно не стираной одеждой и строительным раствором. Вяло жужжала муха, норовившая сесть кому-нибудь на лицо.

– Кричишь, как будто тебя насилуют, – лениво заметил Эдмар, растянувшийся рядом на истрепанных циновках. – И снова твое любимое «нет», хоть раз бы сказал «да»…

– Да иди ты, – пробормотал Хантре.

Сердце билось так, словно хотело пробить грудную клетку и ускакать подальше.

– Опять Хаос приснился?

– Ага…

Он уже не помнил, что именно было во сне, но его колотила дрожь, как будто окатили ледяной водой.

– А ну, тихо, баламуты! – осадил надсмотрщик. – Без конца порядки нарушаете, да еще в час полуденного отдохновения орете, не даете подремать честным людям, ничего святого для вас нет! Вот достроим княжескую тюрьму, и вас туда первых на жительство определят! Князь наш – великий маг, он все видит… Ишаки безмозглые, только шум поднимать горазды!

Своей руганью он перебудил остальных. Увидев, что работники заворочались, махнул рукой и громогласно рявкнул:

– Вставай, бездельники! Кто рано встает, тот Кадаха радует! Солнышко уже не так палит, за работу!

Дирвена так и подмывало уйти. Бросить этих двух мерзавок, и пусть выбираются отсюда, как хотят. Но раз взялся за дело, доведи до конца – ты же не кто-нибудь, а повелитель амулетов!

Сдержит он свое обещание, но перед тем как они покатятся в Ларвезу, всё им начистоту выскажет. Глодию он многому научил по части работы с артефактами, а она по-прежнему подло отказывает ему в поимелове, и к Мейлат его не подпускает. А та во всем ее слушается, этой вареной рыбешке Щукино покровительство важнее, чем любовь.

Так и пробормотала, глядя на него, как побитая собачонка:

– Я вижу, что я тебе нравлюсь, но я не хочу рассердить Клименду, она ведь против…

Тьфу! И вовсе она ему не нравится, но сгодилась бы за неимением лучшего.

В другой раз, уловив из их перепалки, что раньше они вели семейную жизнь, Мейлат радостно заулыбалась:

– Так вы муж и жена?

– Мы разведены! – в один голос рявкнули бывшие супруги.

Дуреха с тех пор даже глядеть в его сторону избегала.

Вдобавок Глодия не упускала случая наплевать Дирвену в душу. Уже охрип ей доказывать, что он не из этих, и он всегда боролся против этой мерзопакости, мало ли что у него было с Наипервейшей Сволочью – Эдмар сам виноват.

– А если бы ты был не из этих, у тебя бы на парней не вставало! – злорадно выпалила в ответ Щука.

Дура деревенская. Что она понимает в высоких материях…

С горя Дирвен во время стоянок отправлялся бродить по окрестностям – якобы на охоту, за дичью на прокорм щучьему величеству, а на самом деле с тайной надеждой встретить какую-нибудь служаночку из местной деревушки. Хорошо бы не старую и не страхолюдину, но на худой конец сойдет какая угодно. Однажды ему повезло: за излучиной реки, на цветущем зеленом берегу, увидел сразу трех теток, одетых в пеструю рвань.

Тощие, как грабли, но для прислуги народца это обычное дело: в Рофе рабы нарочно ели поменьше, чтоб их самих не сожрали. На вурван и оборотней вроде не похожи. Светлые до блеклой желтизны волосы заплетены в длинные косы. Две постарше, с огрубевшими смуглыми лицами, третья выглядит ровесницей Глодии и Мейлат.

Дирвен выждал, когда младшая отобьется от своих товарок, и окликнул по-сурийски:

– Эй, до вашей деревни далеко?

Девчонка так и подскочила на месте – до сих пор Дирвена скрывал от нее «Мимогляд» – но не бросилась наутек, а уставилась на него с недоумением и опаской.

– Ты здешняя?

Та наморщила лоб, как будто силясь уразуметь, что он сказал. То ли вовсе не знает сурийского, то ли у местных свое наречие.

Попытался объяснить жестами, чего ему надо – и снова повезло, она оказалась понятливая. Укрылись за кустами, чтобы старшие их не увидели. Дирвен глядел на костлявую желтоволосую пигалицу со смесью симпатии и презрения: ну, хоть одна нашлась, которой нужна любовь – и в то же время ясно, что она распоследняя шлюха, раз перед первым встречным ноги раздвигает. Не лучше Хеледики. Он уже кончал, когда почувствовал щекотку на бедре: то ли метелка травы – но с чего бы ей ползать туда-сюда, то ли крупное насекомое…

Отстранился от партнерши с легким отвращением, тяжело дыша, скосил глаза, и тут увидел, что это волосяная кисточка на конце длинного хвоста. По-крысиному голого, изжелта-розоватого… Черты лица, зубы, ушные раковины – все как у людей, а под юбкой хвост!

Шарахнулся от нее с застрявшим в горле воплем. Вмазал бы, но запутался в сползших штанах и упал, а когда перекатился, изготовившись к бою, этой твари уже след простыл. Все три хвостатых тетки прытко удирали, на ходу плетя отводящие чары. Дирвен не стал их преследовать: верный способ себя выдать, а ему это незачем. Иначе гадина поплатилась бы за обман.

Поддернув и застегнув штаны, направился к стоянке, пиная по дороге все, что можно было пнуть. Хотелось ему невтерпеж хоть кого-нибудь поиметь – и поимелово состоялось, но поимел он не годную девицу, а в буквальном смысле «хоть кого-нибудь»! Надо же было на такую засаду нарваться… А виноваты во всем две сволочных недотроги – Щука с Мейлат, да еще Рогатая Госпожа, которая никогда не упустит случая над ним поглумиться.

Ближе к вечеру Венша добралась до города. Закутанная в усхайбу, с котомкой за спиной, она шагала по безлюдной в этот час улице Флирий – ну где еще, кроме Ляраны, может быть улица с таким названием? Из-за недостроенных домов доносился знакомый галдеж: на площади Вчерашних Желаний представление в разгаре. Венша направилась туда напрямик, закоулками, сквозь косые тени и золотистое предзакатное марево.

Ширма на обычном месте, Хурмдье, Шиленанк и Бронжек вовсю плетут свои чары – не имеющие ничего общего с магией, но тем более удивительные.

За минувшее время Венша разузнала, кто они такие и откуда пришли. Старший кукольник, Хурмдье, уроженец далекой горной страны Нангер, застенчивый хромой Бронжек – из Бартоги, а энергичная и решительная, готовая кому угодно дать отпор конопатая Шиленанк – наполовину бартожка, наполовину руфагрийка. Встретились и спелись они чуть больше года тому назад, с тех пор кочуют маленькой труппой, теперь и до Ляраны добрались. Хорошо, что они не сурийцы, для которых нет напасти хуже амуши. И хорошо, что их не было в Аленде, когда подданные Лормы держали в страхе тамошних горожан. А то вдруг поймут, кто такая на самом деле «придворная дама Веншелат» – и захотят ли они тогда с ней знаться?

Играли пьесу про бедного трубочиста, жадного купца и прекрасную цветочницу, второе действие подходило к концу. Обогнув рассевшихся на циновках зрителей, Венша подобралась к ширме с обратной стороны, скинула котомку и украдкой вытащила то, что принесла с базара. Спрятала под свисающими рукавами усхайбы, выжидая подходящего момента. «Непродажную розу» она уже видела и выучила наизусть.

– Ну, так я свидетеля позову, и тогда господин судья в тюрьму тебя посадит! – пригрозил купец трубочисту.

– У нас тоже есть свидетель! – вступилась цветочница. – И пусть это селезень перелетный, он умеет человеческим голосом разговаривать!

– Ихний свидетель-селезень у меня на кухне в кастрюле варится, – сообщил купец, отворотившись к зрителям, а потом вновь повернулся к собеседникам: – И где же ваш хваленый свидетель? Мой уже тут как тут, сейчас он всю правду господину судье расскажет!

За купца и судью играл Хурмдье, за трубочиста и пьянчужку-свидетеля – Бронжек, за цветочницу и селезня – Шиленанк. Подкупленный выпивоха обвинил трубочиста в краже, но тут появилась сбежавшая из кастрюли говорящая утка, и они давай спорить, не позволяя остальным вставить ни слова.

Большинство зрителей знало, что произойдет дальше – но в этот раз дальше произошло то, чего никто не ожидал.

– А я тоже все видел! – квакающим голосом крикнула лягушка в малиновом камзоле, выскочив сбоку из-за ширмы. – Вор он, как есть вор, это он у купчины и кошель, и пирог с капустой спер!

– Да что ты говоришь, ты же бессовестно врешь, тебя там и близко не было, это я все видел! – возразил патлатый долговязый персонаж, похожий на амуши, в одежке из цветных лоскутьев. – Все было честь по чести, купчина сам съел пирог да припрятал кошель, а потом позабыл, а тебя я сейчас палкой по башке огрею!

Если младшие кукольники от такого поворота опешили, то Хурмдье не растерялся.

– А ну, тихо, не то всех скопом посажу в тюрьму! – гаркнул судья. – Итак, у нас есть четыре свидетеля, и сейчас они всё по порядку расскажут, а кто станет говорить не по порядку, того схвачу за пятку и через подвальное окошко в каталажку заброшу! Суд – это вам не игрушки, сначала заслушаем показания господина лягушки!

Зрители хохотали и вопили, отбивая ладоши, артисты вдохновенно импровизировали.

Когда представление закончилось, и народ начал расходиться, старший кукольник обратился к Венше:

– Мое величайшее почтение, госпожа Веншелат! Судя по вашему мастерству, вы не в первый раз играете?

– Как раз таки в первый, – польщено осклабилась под вуалью амуши. – Но не в последний, если вы не против.

– Тогда примите мои поздравления с блистательным дебютом! И хорошо бы нам заранее сюжеты обсудить, да если позволите, погляжу я на ваших кукол – кто еще у вас есть…

Он улыбался, и его плохо выбритый подбородок торчал вперед, как будто подтверждая улыбку, а глаза смотрели проницательно, с чуть заметным прищуром. Возможно, Хурмдье все-таки догадался, кто она такая? Но это ведь не помешает ей участвовать в представлениях…

Ночь уже высыпала из своего рукава сотни серебряных звезд, когда Венша рассталась с кукольниками и направилась к белеющему на холме дворцу, озаренному разноцветными фонарями. Она как будто нашла сокровище – и этим сокровищем оказалась она сама, словно половинку ее души когда-то давным-давно украли и спрятали, подменив на что-то другое, но теперь Венша вернула свою пропажу. И наконец-то она здесь вся целиком, и звезды ей подмигивают, и Хурмдье, Бронжек и Шиленанк ждут ее завтра на репетицию.

Кабаюн вздымался впереди дремлющим ящером, который так долго спит, что на его шкуре уже и лес вырос, и звери-птицы поселились – гнезда свили, норы выкопали. Интересно, когда они роют норы, старый каменный ящер чувствует щекотку?

Запыхавшийся Шнырь думал об этом, чтобы не думать о том, как у него рученьки-ноженьки болят, и как он невтерпеж устал, и какие лютые злыдни гонятся за ними по пятам…

– Немного осталось! – подбадривал Кем. – Давай поднажмем – и там я попробую один фокус, чтобы нас услышали. Должно получиться, Кабаюн на нашей стороне! Главное, не хнычь и не сдавайся. Помнишь, как они в книжке от погони уходили? Вот и мы с тобой так же!

Шнырь в этот момент как раз собирался захныкать, но передумал: если как в книжке, надо держаться героем. Зато потом, когда они вернутся в Аленду, он будет всем-всем об этом рассказывать… Главное, не отставать от Кема, которому придают сил амулеты. Хотя если очень долго шагать без отдыха, уже и амулеты не помогут, можно попросту помереть на ходу после очередного шага.

С тревогой глянув на спутника – все ли с ним в порядке? – Шнырь прохрипел:

– Ты тоже не сдавайся! А когда мы спасемся, ты мне новую книжку почитаешь?

– Обязательно, – тяжело выдохнул амулетчик. – У нас с тобой есть цель – спастись и прочитать книжку! Идем на последний рывок!

Кабаюн уже заслонял полнеба, за его горбом пылал розово-оранжевый закат, постепенно уступая место шоколадным сумеркам. В зарослях лениво перекликались и передразнивали друг друга ночные птицы – им, в отличие от двух беглецов, спешить некуда.

– Опять поскрёбков со дна наложили? – поинтересовался с сочувственной кривоватой усмешкой парень, подсевший к ним после ужина. – Эти шкуродёры глумятся как могут, наживаются на нашем брате…

Ларвезийские слова он не коверкал, но говорил с акцентом. Крупный, сутуловатый, с загорелым квадратным лицом и упрямым взглядом исподлобья. На потный лоб налипли темные пряди. Вроде бартожец, хотя кто его разберет. Он не первый день наблюдал за ними, а заговорил только сегодня.

– В первую очередь кормят тех, кто хорошо работает, – отозвался Хантре.

Насчет качества своей работы он не обольщался. Ему до сих пор не удалось полностью синхронизироваться с реальностью здесь и сейчас. Временами окружающее плывет, поэтому многое получается невпопад. Эдмар не раз украдкой исправлял то, что у него выходило наперекосяк – используя отводящие чары, чтобы надсмотрщики не заметили.

Эдмар вроде бы уже пришел в себя и продолжал батрачить на стройке за компанию с Хантре. Вдобавок ему понравилась роль смутьяна: вернешься во дворец, и этой увлекательной игре наступит конец. Можно, конечно, с той же целью отправиться в Аленду, но вряд ли после недавних событий коллегу Тейзурга встретят там с распростертыми объятиями.

– Ну-ну, утешайся, – снисходительно хмыкнул собеседник. – Ты повторяешь то, что тебе господа в послушную черепушку вложили. А ты знаешь, что сегодня ел на ужин господин Тейзург?

– Поскрёбки кукурузной каши, – брякнул Хантре, покосившись на Эдмара, который уже расправился со своей порцией.

И охнул от боли, получив локтем в ребра.

– Голову ему, болезному, напекло, не соображает, что несет, – доверительно пояснил Эдмар.

– Не соображает, но мыслит правильно. Господин Тейзург возлежит под шелковым балдахином, обжирается деликатесами и пьет вино, которое стоит, как пара новых сапог. А по справедливости заставить бы его работать вместе со всеми да уплетать на ужин пригорелую кашу!

– Думаю, вино, которое пьет господин Тейзург, все же стоит дороже твоих сапог, – кротко возразил князь Ляраны.

– Пожалуй, не меньше, чем три дюжины сапог, – охотно согласился парень. – А босяки гнут на него спину от рассвета до заката, и вы тоже гнете на него спину! Разве это правильно? Как вы, ребята, насчет того, чтобы дать господину пинка по его хваленой заднице и объявить Лярану свободной республикой?

– Может, хорошо бы сначала достроить город и наладить экономику? – спросил Хантре после паузы.

Взаимосвязи, пронизывающие окружающую реальность, по-прежнему не были для него ни устойчивыми, ни единственно возможными. Он и эту идею рассмотрел, как выхваченный из общей нестабильной картины фрагмент – выделив в первую очередь то, что показалось ему существенным.

«Так я и думал, что эта идея найдет у тебя сочувствие. Значит, никаких принципиальных возражений, не считая того, что сейчас, видите ли, момент не самый подходящий? Мило. А ведь я тебя сливками поил…»

Эдмар сидел рядом, почти касаясь плечом его плеча, и все равно мыслевесть он едва уловил – словно далекое эхо. Но уловил ведь! Уже хорошо, раньше и того не было.

– Я говорю не про завтра, власть берут не сгоряча, надо подготовиться. Я, ребята, давно к вам присматриваюсь, и понял, что вы наши люди. Меня зовут Кештарен, я руководитель ляранской ячейки.

– Тебя не так зовут, – заметил Хантре.

– Само собой, не так. Из меня овдеец, как из тебя сиянец, это мое здешнее имя. Готовы вступить в наши ряды?

– Хоть сейчас, – с энтузиазмом отозвался Тейзург. – Только без него. Сам видишь, он чокнутый. Так вы и в самом деле собираетесь дать пинка по заднице сильнейшему в Сонхи магу?

– Против любого мага найдется свое оружие, – туманно и многозначительно обронил Кештарен.

– Я участвую.

– Ладно, Джамо, мы с тобой еще потолкуем без лишних ушей. Я тебя потом сам найду.

Эдмар пошел в чернорабочие под именем Джамо, а Хантре – под именем Бельдо.

Их собеседник поднялся, вперевалку побрел мимо сидевших кучками работников, исчез за углом.

– Придется следить за радужкой, – ухмыльнулся Тейзург. – Жаль будет, если я себя выдам, эта игра обещает быть восхитительной. Готов поспорить, он потребует, чтобы в доказательство своей преданности я прикончил ненужного свидетеля – то есть, тебя, и тогда Бельдо Руки-из-Задницы придется исчезнуть. Не обижайся, но меня, как генерального бенефициара ляранского проекта, не может не радовать то, что профнепригодный работник перестанет вносить свою сомнительную лепту в трудовой процесс. Займешься другим делом.

– Каким? – с подозрением спросил Хантре.

– Ты не находишь, что здесь творится бардак?

– А ты только сейчас это заметил?

Они сидели возле стены, пахнущей нагретым за день камнем и подсохшим строительным раствором. Хантре смотрел, не отрываясь, на полосатое небо в просвете длинной улицы, уже затопленной сумраком. Смотреть надо так, чтоб оно не слоилось на спектры, которые нормальным человеческим зрением видеть не положено… Расстройство психики – вроде так это называется? Рассудок в порядке, зато восприятие плывет.

– Ляране нужна полиция. Кто-то должен пресекать уголовщину и стоять на страже закона, не обессудь за высокий штиль. Ты займешься подбором кадров. Не хочу доверять эту задачу новоявленному Городскому Совету, когда у меня есть ты. Видишь ли, я ценю коррупционеров и умею находить с ними общий язык, но одно дело – коррупционер в Ларвезе или в Бартоге, и совсем другое – коррупционер в моем личном княжестве. Надеюсь, улавливаешь разницу?

– Честно говоря, нет. Коррупция – она везде коррупция, хоть в Ларвезе, хоть в Ляране, хоть на северном полюсе.

– Гм, сам понимаю, что требую от тебя слишком многого… Объясню так, как объяснил бы пятилетнему ребенку: коррупционер в Ларвезе или в Бартоге – мой союзник, потому что в своей игре с местными властями я использую его в своих интересах. А коррупционер в Ляране для меня помеха, потому что здесь я сам местная власть. Куда ж от них денешься, но мне бы хотелось, чтобы в ляранской полиции их было по крайней мере не слишком много. Будет грустно, если стражи порядка столкуются с ворьем, которое уже завелось в моем городе. Ты ведь справишься?

– Да.

Конкретная задача, требующая внимания, дисциплины и тесного взаимодействия с окружающей реальностью. Не хуже физического труда на стройке. И он как будто не понаслышке знает, какие функции выполняет полиция и как она должна работать… Что-то такое у него уже было по ту сторону непроглядной снежной пелены, поглотившей его жизнь до Сонхи.

– Прекрасно, тогда в ближайшее время вступишь в должность префекта полиции Ляраны – после того как несчастный Бельдо будет принесен в жертву грядущему торжеству пока не знаю чего. По бокалу хорошего вина, за твое назначение?

– Предлагаешь достать его здесь из кладовки и спалиться? – сощурился Хантре.

Это соображение вернуло его в реальность без остатка. Ненадолго, но вернуло.

– Отойдем подальше и спрячемся в пустом доме. Прикрытие я обеспечу. Идем!

Двое оборванцев, глава княжества и без пяти минут префект полиции, направились вглубь темных закоулков. Улица Лазурного Моря уводила наискось от гаснущего разноцветного заката. Голубые и перламутровые мозаики на фасадах пока только подразумевались, а завелись ли в недостроенных домах какие-нибудь морские призраки – или пусть не морские, а хотя бы тоскующие о недостижимых морях – этого даже Хантре не мог бы сказать.

На перекрестке белела мраморная чаша, из постамента посередине торчали трубы с навинченными заглушками. Эдмар еще не определился с эскизом, тем временем в будущий фонтан намело песка: Олосохар не терпит пустот.

Хантре присел на гладкий бортик, до сих пор хранящий дневное тепло. Сейчас что-то сорвется, как стрела с тетивы… Он почувствовал это за секунду до того, как пришла мыслевесть – обоим сразу:

«Эдмар, Хантре, нас со всех сторон обложили! Вы меня слышите?!»

Ответил Тейзург:

«Кем, где вы? И почему раньше молчал?»

«Они блокировали мыслевести, я дозваться не мог! Мы дошли до Кабаюна, здесь помог один финт… Сможете нас забрать?!»

«Кто вас обложил?»

«Твари Лормы. С ними ли Дирвен, не знаю».

«Как донесла моя агентура, Дирвен от Лормы сбежал. Хотя могли поймать…»

«Забирайте нас скорее!»

– Идем за ними! – Хантре рывком, так что на миг весь окружающий мир пошел рябью, поднялся с бортика. – Открывай ты, я могу открыть не туда.

– Не здесь же, – прошипел Тейзург, схватив его за плечо и увлекая к ближайшей подворотне. – А то увидят нас за этим непотребным занятием, и тогда меня в заговорщики не возьмут.

Двор окружала арочная галерея, похожая в потемках на новенькую театральную декорацию с вычерченными по лекалу проемами. Под ногами песок вперемешку с битым камнем. Не запнуться бы… Что-то неуклюже шарахнулось и заковыляло прочь. Одного цвета с песком, похоже на краба. Где еще он видел сухопутных крабов? Где-то же видел… Но в Сонхи он дома, какое ему дело до морских и сухопутных тварей, обитающих не в Сонхи… Что-то с ним не так, вроде бы Кем что-то говорил ему на эту тему, но он почему-то забыл, что именно.

Эдмар уже открывал Врата Хиалы. По тропам Нижнего Мира они в два счета доберутся до плоскогорья Кабаюн на границе Исшоды и Очалги.

Посреди двора соткалась из ничего зыбкая арка, за которой клубилась мгла. И в этой мгле что-то переплеталось, шевелилось, перетекало… Как будто сплошной клубок червей толщиной с фонарный столб shy; shy;- гладких, лоснящихся, желтовато-белесых, без конца и без начала. В следующее мгновение эта пакость заполнила собой всю арку сверху донизу, не оставив ни единого просвета. Накатила вонь заброшенной выгребной ямы.

– Вуагобу, – с отвращением процедил Тейзург. – И надо же, чтоб именно он… Хотя это предсказуемо, он союзник Лормы. Было бы странно, если б наша красавица за столько лет не обзавелась приятелями в Хиале.

Арка растаяла вместе со своим обитателем, а воздух во внутреннем дворике остался смрадным и затхлым, словно за проемами и за балюстрадой галереи громоздились кучи мусора, невидимые в потемках.

– Прорвемся? – спросил Хантре.

Время уходит. Толчками, сгустками, как кровь из вскрытой вены. Пока неясно, но они могут не успеть.

– Не прорвемся, – Эдмар скривился – с откровенной злостью и в то же время с долей рисовки. – Эта тварь хуже Тугорры, которого ты красиво порешил, находясь в невменяемом состоянии. Разве что ты сможешь вызвать то состояние целенаправленно, только это вряд ли. С Вуагобу мы даже вдвоем не справимся. Но у меня есть запасной вариант… Помнишь замок Конгат, как ты оттуда Кема вытаскивал? Используем по назначению «Тихий крот», ради которого мы провернули ту операцию. Можно сказать, Кем для себя старался.

– Так «Тихий крот» у тебя? Я думал, он достался Дирвену.

– Когда мы бросились в заворот, я успел вернуть его в кладовку.

Эдмар сделал небрежный жест, словно брал что-то с полки – и у него в руке оказалась знакомая Хантре плоская шкатулка размером с книгу, на крышке черные елки на мозаичном фоне.

– Чем это поможет?

– Перетащим его оттуда сюда, не сходя с места. Расчищай площадку, надо нарисовать круг.

«Кем, вас еще не поймали?»

«Пока нет, но они близко! Со всех сторон! Они вроде поняли, что я связался…»

«Немного времени есть? Прекрасно, тогда остановись и нарисуй на земле замкнутую окружность. Лучше ножом, но сойдет и острый камень. Когда закончишь, не выпускай нож, на землю не клади. Действуй!»

– Почему – его? – спросил Хантре, расшвыривая обломки. – Их же двое!

– Поэтому я и хотел через Хиалу. Кема вытащим, он держал шкатулку в руках, «Тихий крот» его запомнил. Но нет гарантии, что этот фокус сработает для Шныря. Впрочем, посмотрим.

– Надо забрать обоих.

– А я разве против?! – огрызнулся Тейзург, вонзая в песок тускло блеснувший нож. – Шнырь представляет для меня большую ценность, чем Кемурт, безнадежно спятивший на почве снизошедшего на него просветления. Но выбирать не приходится. Я экспериментировал, и переместить таким способом кого-то из народца ни разу не удавалось. Только людей.

«Кем, нарисовал круг?»

«Да!»

«Пусть Шнырь сядет тебе на спину, и скажи ему, чтобы крепко за тебя держался».

«Ага, да, сейчас… Мы готовы! Теперь что делать?»

«Теперь займи позицию посередине, и на счет три, одновременно со мной, вонзи нож в центр своего круга. Точно в центр. Небольшая погрешность допустима, но лучше без нее».

Бросив Хантре: «ты постой снаружи», он положил шкатулку на песок. Не в центральной точке – немного сместив в сторону. На шаг отступил, поглядел и чуть передвинул. Откинул крышку с цветной картинкой. Хантре так и не увидел, что там внутри. Да скорее всего, ничего там и не было.

«Кем, приготовились! – опустившись на одно колено, скомандовал Тейзург. – Один… Два… Три!»

На счет «три» он всадил нож в центр круга, и что-то лязгнуло, как будто металл наткнулся на металл. Эдмар погрузил туда по локоть другую руку – легко, словно в воду или в рыхлый сугроб – его плечо дернулось, и в следующее мгновение на площадке посреди темного двора сидело уже два человека.

Два человека. Без гнупи.

Кем ошалело озирался. Взъерошенный, потный, грязный, с редкой юношеской щетиной на подбородке и запавшими, как у больного, глазами.

– Где я? – прохрипел он.

– В Ляране, – отозвался Хантре. – А Шнырь?..

– Значит, не получилось, – раздосадовано заметил Эдмар, закрывая и убирая в свою кладовку «Тихий крот». – Жаль.

– Он же за меня держался, на спине у меня сидел… – потеряно вымолвил Кемурт. – Почему… Можно его тоже оттуда забрать?!

– Не получится. Поверь, мне в самом деле жаль. Буду рад, если он сумеет удрать.

– Не может быть, чтобы никаких шансов…

– Может. Сплошь и рядом бывает.

А Хантре тем временем открывал Врата Хиалы – но там без перемен, Вуагобу по-прежнему за порогом. Закрыть и снова открыть, и снова с тем же результатом… Но если будет хотя бы небольшой зазор, чтобы перекинуться и проскочить мимо этой погани…

Вонь гниющих разделанных туш, закисших помоев, вековой плесени, и за каждой новой аркой – влажно лоснящаяся живая плетенка, текучая, вызывающая головокружение.

– Не продолжай, – сочувственно бросил Эдмар после шестого или седьмого раза. – Вуагобу необъятен, он заблокировал все окрестности. Еще и силу твою жрет, кто ж от такого удовольствия откажется. Уймись, наконец, хватит его кормить.

– Я хочу прорваться к Шнырю.

Новые Врата, и опять за ними эта дрянь. Он понимал, что Вуагобу даже через порог может атаковать, и был настороже, но удар пришел не из зева Нижнего Мира, а со спины. Даже не удар – легкий тычок в основание шеи. Его подхватили, не дав упасть, а дальше все окружающее начало проваливаться в темноту, теряя плотность и очертания, рассыпаясь на молекулы…

Как же так: Шнырь ведь сидел у Кема на закорках, изо всех сил вцепился в его запыленную пропотевшую одежку, даже успел заранее обрадоваться спасению – и тут Кем внезапно исчез. Будто бы выскользнул, в мгновение ока съежился до размеров горошины, и его уже нет. Только валяется нож, которым он нарисовал на высохшей земле круг. А с высоты глядит тонкорогий месяц: любопытно ему, что случится дальше.

Ножик Шнырь подобрал, вдруг пригодится. И припустил со всех ног в ту сторону, куда укатилось солнце, отправившееся ночевать во владения Пса Анвахо.

Не мог же Кем его бросить… И господин Тейзург не мог его бросить, он ведь знает, что Шнырь самый верный из его слуг. Если что-то вышло не так, они же все равно за ним вернутся, они же понимают, что иначе он пропадет! А сейчас надо мчаться во весь дух, пока не поймали. И Шнырь мчался один-одинешенек, вверх-вниз по каменистым склонам. Звезды наверху перемигивались – небось уже успели побиться друг с дружкой об заклад, сцапают его или нет.

Погоня до поры, до времени не показывалась на глаза. Лишь изредка он замечал, что левее или правее несется почти вровень с ним белесый скелет о шести лапах, с вытянутой зубастой мордой, или катятся клубками мрака шары величиной с тележное колесо. Его преследовали стиги и скумоны. Амуши отстали, где этим долговязым орясинам угнаться за прытким гнупи! Он от самого Дирвена ушел, и от этих уйдет…

Улепетывал налегке, всё свое нехитрое бродяжье имущество они еще раньше побросали, оставив только нож да фляжку с водой shy;- то и другое у Кема на поясе. И еще у амулетчика был арсенал, рассованный по карманам. А у Шныря висел на шее кожаный мешочек с его собственным амулетом, подарком Крысиного Вора.

Эта штуковина была страсть какая красивая: высохшие крысиные лапки и хвост, обрезки кожи, корешки с нанизанными цветными бусинками, темные камушки-зрачки, да еще неведомо чьи клыки, пожелтелые и кривые – и все это спутано-склеено вместе. Шнырь, бывало, доставал и любовался, потом бережно прятал обратно. Ворюга сказал, это вира за крыску, но свою крыску, беззаконно заброшенную на крышу сарая, Шнырь все равно ему не простил.

Рыжий еще брякнул, мол-де амулет защищает от гнева и глупости начальства, однако это было бессовестное вранье, чтобы возвести поклеп на доброго Шнырева господина. Когда маленький гнупи показал свое сокровище тетушке Старый Башмак (только ей и показал, а то ведь каждому захочется!), та поглядела, помолчала в раздумье и промолвила: «Не для этого твой оберег предназначен, а для чего – никак не могу ухватить, вильнет хвостом да исчезнет. Чую только, что он тебе пригодится. Не расставайся с ним, держи при себе».

Вначале он собирался найти надежное потайное место, чтобы не отобрали, но раз мудрая тухурва велела держать при себе, последовал ее совету. Смастерил мешочек на тесемке, чтоб этакая красотища никому в глаза не бросалась, и стал носить на груди под курточкой.

Кабаюн – старое каменное царство. Бывают горы и повыше, в нахлобученных снежных шапках и тысячелетних ледяных панцирях, про них написано в книжке, которую читал ему Кем. Пусть Кабаюн до них не дорос – хе-хе, он рядом с теми поднебесными кручами, как гнупи рядом с человеком! – здесь тоже были и верхушки, и расщелины, и обрывы. Вот бы попалась речка, и через нее мостик – от амуши он тогда запросто улизнет, им Условие не позволяет переходить по мосту через текучую воду, зато для черноголового народца такого запрета нет. Правда, скумоны и стиги все равно не отстанут, но смекалистый Шнырь придумает, как их перехитрить.

Несподручно бежать с ножом наперевес, он ведь на человеческую руку рассчитан, а для гнупи длиннющий. Пару раз чуть на него не напоролся, прыгая со склона по зубьям-уступам, но все равно не бросил. А ну как понадобится, если амуши его настигнут? У этих пугал крови в жилах всего ничего, зато кровь у них первостатейно волшебная! Коли тебе доведется отведать хоть каплю этой крови, обретешь небывалую силу – тяжеленный валун с места сдвинешь, помчишься как ветер, стенку лбом прошибешь. Только для этого надо быть кем-нибудь из народца, на человека не подействует, не то ушлые маги давно бы уже переловили всех долговязых ради ихней чудодейственной кровушки.

Хватает этой силы ненадолго, но чтоб уйти от погони – в самый раз. Когда наступал час правдивых сказок, об этом говорили и тетушка Весёлое Веретено, и тетушка Старый Башмак, и другие тухурвы. И всякий гнупи знал стишок-считалку:

Кто амуши кровь слизнет,

Чудо-силу обретет.

Перепало – не зевай,

Что есть мочи убегай!

Ежели загонят в угол, он пырнет амуши ножом, чтобы брызнула кровь. Только в тех же сказках говорится, что пустить им кровь непросто. Обычно у них сухие раны – все равно, что стебель рассечь, сукровица не в счет.

Уж он постарается, изо всех сил ударит! Но лучше бы просто убежать от них, лучше бы за следующей горкой оказался мост…

Ни выбеленные лунным светом костяные ящеры, ни еле видные, как сгустки тьмы в ночи, шары-кровососы на беглеца не нападали. Злыдни, которые их послали, хотели захватить храброго Шныря живьем, чтобы замучить и слопать без соли. А стиги и скумоны если набросятся, растерзают в клочья, до того они жадные и безмозглые.

Шнырь подивился, что Лорма не отправила в погоню сойгрунов, эти бы в два счета его поймали. Но хватит и таких загонщиков: когда взойдет солнце, глаза начнут слезиться, и он уже не сможет так прытко удирать, тут-то его и настигнут.

Он чуял, что развязка близка. Пропадет он один-одинешенек, бросили его на лютую смерть, а он-то думал, что они с Кемом друзья, как в той книжке… Тут же мелькнуло, что вовсе Кем его не бросал, наоборот – на спину посадил, чтобы с собой забрать, и если бы не помешало какое-то непонятное колдовство, они бы спаслись вместе. Подумал об этом, но в следующий миг эту мысль вытеснила горькая обида: бросил, бросил… Так оно и думалось – то одно, то другое, словно мячик прыг-скок.

Все это мельтешило в голове на бегу, главное – мчаться без остановки! И не потерять нож, это будет последний шанс, если амуши его схватят.

Когда округлые шерстистые горы замаячили на границе земли и неба, Кем сказал: «Кабаюн с нами заодно». Может, и заодно, может, и подвернулась бы спасительная лазейка, будь у Шныря хоть немного времени, чтобы перевести дух да осмотреться. А то ведь злыдни висят на пятках, только и остается улепетывать сломя голову… Ну, и кончилось тем, что его загнали в тупик.

Попытался взбежать по отвесному каменному склону, как умеют только гнупи, которые досаждают по ночам горожанам, топоча по стенкам. Всего-то на два своих роста не дотянул до верхушки – сил не хватило, он же полночи драпал без передышки!

Свалившись вниз, Шнырь всхлипнул, схватил упавший рядом нож, приподнялся на четвереньках – и обнаружил, что его взяли в кольцо зубастые скелеты о шести лапах и зловещие темные шары, самый большой из которых был выше его макушки, а самый мелкий размером с яблоко. Будь он человеком, враз бы накинулись, но гнупи не их добыча, им с него никакой сытости.

От скумонов, которые катались вокруг, шурша мелкими камешками, пахло свернувшейся кровью, а от застывших, как изваяния, стигов – только старой высохшей костью. С этими не договоришься, они и разговаривать-то не умеют.

Шнырь сидел в окружении, тяжело дыша, и все поджилки у него тряслись от огромного, как ночное небо, страха. Отчаянно надеялся, что вот-вот появятся господин Тейзург с Крысиным Вором, разгонят всех оглоедов… Но вместо них из темноты появились долговязые пугала в обтрепанных балахонах, с глумливыми ухмылками до ушей и серебрящимися в лунном свете травяными космами.

– Ах ты, бедняжка, – просюсюкал один из них, у которого свисала с подола нарезанная ленточками бахрома из человечьей, судя по запаху, кожи. – Бросили тебя твои друзья?

Так и есть, бросили. Господин Тейзург возьмет заместо него другого гнупи на побегушках, а о Шныре все и думать забудут – и господин, и рыжий, и Кем, иначе давно бы его отсюда забрали.

– Для людей такие, как ты, все равно что мухи или комары, – продолжил амуши притворно сочувственным тоном, присев напротив. – Тебя предали, на кой ты им сдался? Ты их забавлял, за это тебя и держали, но для людей что один гнупи, что другой – никакой разницы.

Это была истинная правда, и Шнырю хотелось расплакаться, но это не помешало ему привести в исполнение заранее придуманный план. Он ведь уже успел приготовиться. Ринулся на врага, словно пружиной подброшенный, и вонзил нож под ключицу над засаленным воротом балахона.

В следующий миг его вздернули в воздух, а потом шмякнули о землю. Звякнул отлетевший нож.

– Неплохая попытка, – заметил собеседник, тронув длинным когтистым пальцем порез, из которого выступило чуть-чуть сукровицы. – А я-то думал, зачем такому маленькому гнупи такой большой ножик? Вот зачем! Учтем, учтем… Это тебе тоже зачтется.

– Полезай в мешок! – приказал другой амуши, в балахоне, украшенном мертвыми бабочками, позеленелыми монетками и рыболовными крючками. – Раз-два, полезай!

Шнырь затравленно зыркнул по сторонам, изготовившись дать деру, но злыдни окружали его со всех сторон.

Амуши подобрал нож и широко ухмыльнулся:

– С чего начнем, с ушей или с твоего разнесчастного вислого носа? Три-четыре, полезай!

Шнырь подчинился, заполз в вонючий пыльный мешок, а то ведь на месте покромсают.

Несли его долго. Порой кололи и щипали сквозь мешковину. Он жалобно вскрикивал, но куда больнее было думать, что его и впрямь предали, бросили, все-все его бросили, никому он не нужен, и никто слезинки не прольет, когда его горемычные косточки будут мокнуть под дождем и сохнуть на солнце. Или, быть может, его все-таки спасут в последний момент?..

Пленника вытряхнули из мешка во дворе одинокой заброшенной постройки, мимо которой они с Кемом проходили минувшим вечером. Каменная кладка в пятнах копоти, словно здесь что-то сгорело. Дырявая крыша с птичьими гнездами пронизана звездными лучами. Из проема тянет загаженным курятником: похоже, тут повадились ночевать крухутаки, но сейчас ни одного нет дома – пернатые оракулы, которые всё про всех знают, предпочитали держаться подальше от Лормы с ее неблагой свитой. Глинобитный забор большей частью развалился, а то, что осталось, оплетено горным вьюном, лишь поэтому не рассыпается.

Шнырь сразу навострился тикануть через ближайший пролом. Пока тащили в мешке, он успел отдохнуть, а от страха у него завсегда крылья на пятках вырастали – сами Великие Псы не догонят! Но злыдни оказались из догадливых, мигом схватили за руки, за ноги, посадили на цепь. И давай гримасничать, дразниться, куражиться, словно над пойманным зверьком.

Цепь была ржавая, но толстая, одним концом она цеплялась за вбитое в стену кольцо, другим за браслет у него на лодыжке. Надежно сработанное хозяйство: был бы напильник, и то пришлось бы пилить целую восьмицу. Наверное, в прошлом тутошние жители держали на цепи собаку или кого-то еще.

Мучительный ужас заполнил Шныря от макушки до пят – словно какое-то постороннее существо без спросу влезло в твою шкуру и холодит кровь, трясет поджилки, напускает в голову зыбкого стылого тумана, захватывая все больше места, заставляя тебя сжиматься в бессильный комок. Глумившиеся над ним амуши вполовину старались напрасно: из-за этого всеядного ужаса, который нельзя израсходовать, стремглав улепетывая, Шнырь почти не слушал, как над ним издеваются. Сидел, будто сломанная кукла – с той разницей, что куклы не дрожат.

Уже начинало светать, когда со стороны Исшоды послышалось звяканье бубенчиков, и на склоне показался паланкин. Несли его люди, по пояс голые, лоснящиеся от пота. Бежали рысцой, тяжело дыша. Гнупи издали почуял, что они зачарованы. Следом трусило еще полторы дюжины человек в худой одежке, их окружали амуши – погонщики и охрана. Катившийся сбоку скумон попытался прыгнуть на крайнего пленника, но один из амуши сбил его метким пинком.

Шнырь смекнул, что эта обмороченная толпа здесь не просто так: запас еды для Лормы. И стало ему совсем худо, гнупи-то ей схарчить и вовсе минутное дело. Хотя вурваны не охочи до народца, им человечину подавай. Но кто помешает этим злыдням замучить его до смерти?

На Лорме была корона с ажурной золотой маской, прикрывающей лицо, и богатое старинное платье, кое-где испачканное засохшей кровью. Зубья короны украшены рубинами и жемчугами, а узоры маски изображают людей, которых казнят разными способами.

Амуши разложили походный стульчик с вытертым бархатным сидением, и царица уселась напротив Шныря, которому стало еще страшнее: раз она расположилась со всеми удобствами, это затянется надолго.

– Ты знаешь, что ты сделал, дрянная букашка? – прозвучал из-под маски презрительный мелодичный голос.

– Пощадите сиротинушку, милостивая прекрасная госпожа, ничегошеньки я не сделал! – заканючил Шнырь. – Ежели в той пещере были ваши сокровища, я взял совсем чуть-чуть, и то после выкинул, только прикажите – вернусь по своему следу и все найду! Не знал я, что это ваш клад. Не провинился я перед вами ни в чем, не гневайтесь! А что мы от вашего слуги Дирвена сбежали, так он же сам нас отпустил… И по дороге мы ничего ненашенского не присвоили, только подножным кормом питались, ни в какие ваши дела не лезли, поэтому сиротинушке невдомек, за что вы изволите гневаться…

– Хватит! – оборвала царица, и одно из ее пугал-прихлебал отвесило ему пинка.

Лорма принялась задавать вопросы, а если он медлил с ответом, амуши его пинали, да так, что он скулил от боли. Все-все без утайки выложил. А чего ему утаивать, коли он никакой пакости ей не учинил?

Посередине допроса вурвана проголодалась. Сняла золотую маску с короной, отдала подержать кривляке-амуши с мертвыми жуками и замызганными атласными бантиками на балахоне, а сама выдернула из сидевший на карачках толпы девчонку и впилась ей в горло. Жертва под конец словно проснулась – забилась, застонала, да где ж ей вырваться из цепких костлявых рук древней нежити? Лицо у Лормы вначале было, как у ссохшегося трупа, но за время трапезы постепенно разгладилось, налилось жизнью: можно подумать, перед тобой натуральная восемнадцатилетняя барышня.

Когда она отшвырнула девчонку, та еще шевелилась, но ее тут же облепили скумоны, точно мухи выброшенный кусок требухи: перепало им кой-чего за верную службу.

– Я никогда не видывал девицы прекрасней, чем вы! – расчетливо проскулил Шнырь, надеясь подольститься к вурване.

Та хмыкнула и продолжила допрос. Начала выпытывать про господина Тейзурга и Крысиного Вора. Шнырь осторожничал, чтобы не разбудить смертельное господское заклятье, и она как будто понимала, в чем дело, вопросы задавала все больше окольные. Хотя от пинков это не спасало – отвешивали то справа, то слева, у него уже все нутро болело.

– Ты мерзкая жалкая букашка, – процедила царица с отвращением. – За то, что ты сделал, тебя осталось только раздавить… Медленно раздавить, начиная с пальчиков на ногах, чтобы ты подольше корчился от боли, чтобы тебе было еще хуже, чем мне!

– Да я же ничего не сде…

Новый пинок оборвал его отчаянный возглас.

– Займитесь им! – бросила Лорма, поднявшись со стула. – Сначала обыщите, вдруг у него есть что-нибудь ценное.

Поманив из покорной толпы парня с безвольно поникшей головой, она повисла на нем и давай угощаться – зло, жадно, взахлеб, роняя на подол капли крови, словно ей было невтерпеж худо, и только еда могла ее утешить.

А на Шныря, который давился всхлипами и от ужаса даже разрыдаться по-настоящему не мог, набросились ее прихлебалы, стащили деревянные башмаки, порвали на лоскутья зеленую курточку.

– А это что? – один из них стянул с него через голову шнурок с заветным мешочком. – Ну-ка, посмотрим…

И вытащил крысиный амулет, подарок рыжего ворюги.

– Не трожь… – просипел Шнырь, глотая слезы. – Не твое!

Хоть и приговорили его к лютой казни, не мог он смириться с тем, что его опять бессовестно грабят.

– Было твое, стало мое, – ухмыльнулся амуши. – Прелестная подвеска… А ну-ка, отними!.. Утю-тю!..

И начал вертеть крысиным амулетом перед носом у несчастного пленника. Шнырь, не отдавая себе отчета, что делает – ему бы сейчас в ногах у них валяться, пощады просить, хотя все равно не пощадят – ухватил свое сокровище, потянул к себе, но патлатый изверг сжал покрепче и тоже потянул к себе.

Предмет спора хрустнул.

Одна половинка осталась у гнупи, другая у его мучителя. Рассыпались клыки, покатились крохотные бусинки, отвалился хвост, похожий на засушенный корешок – вместе с кусочком кожи, к которому был приклеен и примотан нитками.

Но амулет-то был непростой, не абы где найденный! Шнырь ведь получил из рук Крысиного Вора – наглого и несговорчивого Хватантре Коварнайдо, которого хоть запугивай, хоть приманивай, все равно сделает по-своему, потому что никакой закон ему не писан. К чему он прикоснулся, то несет на себе отпечаток его зловредной натуры – этак о нем высказался один из демонов Хиалы, после того что он у них на плато Тугоррат учинил.

Ничего удивительного, что раздербаненный амулет поранил обоих спорщиков. Шныря лишь чуток царапнуло, зато амуши острый костяной обломок вонзился глубоко в ладонь, пропорол до кровищи. На землю упала тяжелая, темная с прозеленью капля…

Как бы маленький гнупи ни трясся от страха, он не был бы тем самым находчивым Шнырем, если б не воспользовался моментом!

Амуши скорчил гримасу, уставился с дурашливым изумлением на свою пострадавшую руку, а пленник тем временем упал на четвереньки и слизнул каплю чудодейственной крови. Другие злыдни не успели его остановить.

По жилам Шныря как будто промчался животворный огонь. Забыв о том, что посажен на цепь, он рванулся вперед – и цепь лопнула, словно была балаганным реквизитом из картонных колечек. Гнупи бросился наутек.

Он летел, как выпущенный из арбалета болт, ног под собой не чуя, даже боли от пинков и щипков больше не чувствовал. На изгибе замшелой каменной хребтины оглянулся, жмурясь на восходящее солнце: зубастые стиги и шары-кровопийцы увязались за ним, трое-четверо амуши тоже кинулись в погоню – небось Лорма прогневается, оттаскает их за травяные патлы, а то и вовсе казнит заместо неуловимого Шныря. Надо от них оторваться, пока заемная силушка не иссякла. Хорошо, что солнце не слепит зенки, а жарит в затылок, от дневного света кровь амуши не спасает.

Склоны, валуны, а кое-где и кустарник, сквозь который он с треском проносился напролом, не обращая внимания на царапины. Вишь ты, как выручил его своим подарком Крысиный Вор… За это можно и крыску простить, но не вслух, а про себя, на словах он и дальше будет припоминать рыжему разбойнику его беззаконное деяние. Лишь бы убежать от злыдней, что ж они никак не отстанут, даже как будто нагоняют…

Силушка постепенно таяла, зато Кабаюн ближе к своей сердцевине стал похож на настоящие горы, хотя и не шибко великие: тут тебе и кручи, и разломы – ежели повезет перескочить через ущелье, которое преследователи враз одолеть не смогут, он оставит их с носом. Пока те станут искать обходные пути, карабкаться вниз, потом вверх, ловкий Шнырь будет уже далеко.

Сбоку щелкнули зубы стига. Он отчаянным прыжком ушел в сторону и метнулся вверх по краю расщелины – туда, где она расширялась. Амуши нагоняют, но он их всех перехитрит… Он перескочит, а они не перескочат…

Вот как раз подходящее место! Заложив петлю, Шнырь с разгона сиганул на ту сторону – почти вслепую, наперерез неистовому утреннему солнцу.

В следующий миг что-то ударило его в спину промеж лопаток, и вначале он даже получил дополнительное ускорение, а потом полетел кувырком вниз, как сбитый из рогатки воробей, успев подумать: «Как же так…»

Клыки и когти против неумолимо сжимающихся текучих колец, против лоснящейся твердокаменной шкуры…

Тейзург, вырубивший его предательским ударом, хотел «как лучше». В этот раз как лучше и получилось: пока его бессознательное тело несли к белеющему в скудном свете месяца дворцу, он сам – бестелесная сущность, в звериной ипостаси – насмерть сцепился с сущностью, которую называли Вуагобу. Так даже проще, не рябит в глазах и тошнота не подкатывает – это все реакция человеческих органов чувств, которые в такой схватке только помеха.

Сожрать противника Вуагобу не пытался – для него это будет хуже любого яда. Вместо этого норовил раздавить, а он остервенело вгрызался и рвал, одновременно стараясь пробиться к Шнырю. В какой-то миг вроде бы получилось что-то сделать – сам не понял, что именно, и было ли это по-настоящему или померещилось. Некогда разбираться, он тут же снова набросился с утробным рычанием на древнего, как мир, червя-паразита. Вуагобу вырос до необъятных размеров: слишком многие его кормили, сами того не сознавая, да и сейчас вовсю кормят. Но это не значит, что он неуязвим для когтей и клыков.

В конце концов Вуагобу понял, что прикончить разъяренного кота ему не светит, и убрался прочь. Расчетливая гадина. На то, чтобы ее преследовать, сил не осталось.

Потрепанный кот захромал в тумане в противоположную сторону. Он вышел из себя, а теперь дело за тем, чтобы в себя вернуться… Вокруг ничего определенного, но это все-таки не Хаос, он у себя дома, в Сонхи он в два счета найдет дорогу. Беда в том, что «сил не осталось» – это для него сейчас не метафора, а исчерпывающая характеристика текущего момента.

Сменил ипостась. Не помогло. Все же он пытался идти, с неимоверным трудом, шатаясь и проваливаясь на каждом шагу в разверзающиеся пустоты, как будто постепенно растворяясь в тумане. Неизвестно, чем бы это закончилось, но тут кто-то подставил плечо, закинул оцепенелую руку себе на шею, и его решительно потащили вперед, в нужном направлении.

Вскоре туман начал редеть, и он почувствовал себя в большей степени существующим, чем некоторое время назад. Потеря присутствия здесь – все равно, что потеря крови, когда ты в человеческом теле.

До Шныря сейчас не дотянуться, но если он все-таки смог что-то сделать – это уже сделано, а если не смог – уже поздно.

Теперь он разглядел того, кто его тащит. Вернее, ту. Чуть вздернутый нос, веснушки, небольшой упрямый подбородок. Пушистые волосы, цветом как древесный ствол на солнце, заплетены в толстую косу. Одета как лекарка, в серо-зеленую тунику и такие же штаны. Есть в ней что-то от Зинты. Или, скорее, наоборот – это в Зинте есть что-то от нее.

Почувствовав взгляд, она остановилась, повернула голову, продолжая его поддерживать. Глаза у нее были зеленые – не с прозеленью, а по-настоящему зеленые, словно молодая листва в месяц Флейты. У людей в Сонхи радужки такого цвета не бывает. Впрочем, она ведь не человек. Во всяком случае, не больше, чем он.

– Очнулся? Куда тебя проводить?

– Куда угодно… – слова выговаривались с трудом. – Можно в кафе… В чайную наверху, оттуда точно найду путь обратно.

– Тогда пошли, – она снова поволокла его вперед, фыркнула: – Ты как всегда, обязательно во что-нибудь вляпаешься.

Они давно знакомы. Целую вечность не виделись. Всегда относились друг к другу с большой симпатией, зато и разногласия у них были принципиальные: в прошлом, бывало, спорили до хрипоты, но хоть бы на самую малость ее позиция изменилась… Наверное, она про него думала то же самое.

До нужного места добрались быстро. В одиночку он бы туда шел и шел, а ей для этого понадобилось всего-то две дюжины шагов.

Треугольные белые столики-лепестки, за стеклянными стенами небесный простор. Смутно вспомнилось, что в прежней жизни – вернее, в этой, но до Сонхи – у него было любимое кафе на крыше высотки в центре города. Впечатление мелькнуло сверкнувшей в воздухе дождевой каплей: то ли и впрямь что-то такое было, то ли когда-то приснилось.

– Хорошо здесь. Только без приглашения сюда не попадешь, – она озиралась, веснушки золотились в льющемся со всех сторон солнечном свете – или, может, не солнечном, но очень на него похожем.

– Я же говорил, приходи сюда в любое время. Давно говорил, но это приглашение без срока давности.

– А этот мерзавец, которого я недавно лечила от похмелья, заблокировал вход для всех, кого он определил в посторонние. Тоже давно, но уже после того, как ты сказал.

– Сейчас… – он сосредоточился. – Готово, для тебя блокировка снята.

– Ух ты, спасибо! Мне здесь нравится. И время здесь еле течет, это особенно хорошо, можно отдохнуть. Ты по-прежнему так думаешь?

Сразу понял, о чем она, словно только вчера в последний раз спорили.

– Да, я по-прежнему считаю, что субъект религиозного культа в ответе за действия своих фанатиков и примазавшихся манипуляторов.

– И что ты предлагаешь делать? Если принцип невмешательства – побоку, последствия могут оказаться еще хуже исходной ситуации. И ты об этом знаешь, но смириться не можешь.

– Поэтому мое место там.

На дискуссию не было сил, да и толку дискутировать, раз каждый и дальше будет стоять на своем.

– Что с тобой сделаешь, если ты так решил. Главное, не расходуй силы без остатка, вот как в этот раз. Видишь, что у тебя в чашке?

У него там был туман. Вроде бы вечерний. А у нее – хороший зеленый чай без всяких затей.

– Шнырь…

– О нем позаботятся. Только уже не я. Ну, ты понял.

Он кивнул.

После паузы – она пила свой чай, он смотрел на свой туман, который никак не хотел превращаться в кофе – она негромко сказала:

– Иногда пытаешься сделать что-то хорошее, а в результате получается… Я надеялась, что будет по-другому, а они…

– Молона?

Теперь уже она молча кивнула. Потом неохотно произнесла:

– Человеческий фактор, будь он неладен. Я надеялась, что они откажутся от Накопителей и станут поменьше паразитировать друг на друге, но они так исказили исходный посыл…

– Зато у них нет колоний. И школы для всех.

– Колоний у них и раньше не было. А школы – это да, хоть с этим вышло, как надо.

Что-то его беспокоило, все больше и больше, словно жужжание неумолимого механизма или камешек в ботинке. Но это был не звук и не тактильное ощущение. Очертания предметов в иные моменты слегка расплывались, и как будто две картинки накладывались друг на друга.

– Тебя пытаются откачать, – пояснила его собеседница, допив чай. – Решили, что ты умираешь – еще бы, после драки с Вуагобу. Отовгер только что попросил у меня силы, я не могу ему отказать. Рада была повидаться.

– Я тоже.

– Что – ты тоже? – спросил с театральным надрывом занявший ее место Эдмар. – Тоже нанижешь на иголки, как энтомолог свои коллекционные экземпляры, весь неблагой двор Лормы, а потом на целую вечность отправишься утешаться в сумеречное царство китонских грибочков? Как это мило с твоей стороны…

Самое главное, что Шнырь уцелел! Думал, конец, а вот и нет: остался живехонек, и ему почти не больно.

В тех местах, которыми он ударялся, пока летел вниз, прилепились небольшие темные комочки – это, что ли, репьи такие местные? Там, где они есть, ноют ушибы, но не сильно, запросто можно вытерпеть, а в остальном все в порядке.

Только головой он, видать, знатно шибанулся: что-то сделалось со зрением – будто мир вокруг больше не цветной, а серый и зыбкий. Но это ведь не насовсем? Когда он вернется в Аленду, тетушка Старый Башмак сварит для него нужное лечебное зелье, и он станет видеть как раньше. А пока так даже лучше, солнечный свет глаза не режет. Хотя солнца и не видно: утонуло в водянисто-серой хмари, словно вовсе его нету. Но главное, что Шнырь уцелел.

Он выполз на четвереньках из-под каменного уступа и огляделся. Попытался принюхаться, но здесь ничем не пахло. Или это он перестал чувствовать запахи, потому что стукнулся? Вот же угораздило… Потрогал нос: на месте, не расквашен всмятку, чуток болит.

Ишь ты, сюда еще кто-то свалился… Этому повезло меньше: голова вдребезги, аж мозги разлетелись, точно каша из разбитой миски. И ни одного крухутака рядом. Прозевали, хе-хе! Жалко, что это не амуши, кто-то мелковатый. Небось шастал по своим делам, а тут погоня, а он испугался и бежать, ну и сгинул ни за грош – потому что был не такой ловкий, как Шнырь.

В Аленде, ежели случится какая-нибудь оказия, он вместе с остальными глазел на трупы, но посмотреть вблизи на этого мертвяка ему нисколечки не хотелось. Главное, что он сам жив-здоров.

Наверху в сером мареве что-то зашевелилось, и он снова забился под уступ. Надо переждать, когда амуши уйдут, и потом уже выбираться.

Слуги Лормы переговаривались, их голоса еле доносились, как сквозь ватное одеяло. Глядели они не туда, куда надо, а на разбившегося бедолагу. Небось думают, что это и есть Шнырь.

Потом он уловил, что наверху плетется заклятье, и вниз медленно, как осенний лист, опустилось что-то вроде отвратительной черной кляксы или раскоряченного паука. Раньше он не видел заклятий, только чуял – чтобы их увидеть, надо быть тухурвой, а не гнупи. А нынче видит, потому что ушибся, и от удара у него в голове случился какой-то вывих, но тетушкино зелье все поправит, главное – добраться до дома.

Шнырь замер: лишь бы эта жуть его не заметила. Клякса-раскоряка вначале опустилась на незнамо чей труп – хе-хе, тоже перепутала! – но потом уверенно двинулась в его сторону.

Самое время драпануть, да куда отсюда драпанешь… Он съежился и затаил дыхание – хотя и перед этим не дышал, не иначе от страха дыханье сперло, еще когда падал. И держался изо всех сил, чтобы не выдать себя рвущимся из нутра отчаянным воплем.

Прозрачную, как темный студень, кляксу с шипами-отростками отделяло от него расстояние в несколько пядей, когда сбоку вынырнула белая змея с небесно-голубым хохолком, цап эту пакость – и та скукожилась, вмиг истаяла.

– Вовремя я успела, – произнес голос, похожий на перезвон колокольчиков. – Вылезай, Шнырь.

Перед носом у него извивались щупальца, атласно-белые с голубыми венчиками – то, что он принял за змею, тоже было щупальцем – выше они сплетались в юбку-колокол, из которой стеблем вырастал женский торс, одетый в перламутровую чешую. Фарфорово-белое лицо, почти человеческое – люди называют такие лица красивыми – только ресницы не по-людски ветвистые, лазурно-голубые, и в придачу узкие губы того же цвета. А глаза прозрачные, как хрусталь. Волосы белесые, толстые, змеящиеся… Да это и есть змеи, одни переплелись меж собой, другие свисают, шевелятся, зыркают по сторонам голубыми эмалевыми бусинками, и все это вместе похоже на замысловатую прическу знатной дамы. Руки точь-в-точь как у людей, но с длинными зеркально-голубыми когтями. Только она здесь и была яркая, посреди наводящей тоску серой мглы.

Сметливый Шнырь сразу понял, что видит перед собой важную персону из высших демонов, и угодливо перед ней склонился. Небось она из тех, с кем Шнырёв господин дружбу водит – он так и знал, что добрый господин не бросит его в беде!

– Я Лазурная Ласма. Сто тридцать четвертая… Я пришла за тобой.

– Вас, госпожа, прислал господин Тейзург? – почтительно спросил маленький гнупи.

– Нет, не Тейзург.

– Тогда, значит, князь Серебряный Лис?

– И не трепло Лис. Я ведь представилась, как положено, назвала тебе свой порядковый номер…

Она глядела так, словно он должен сам о чем-то догадаться, а он молчал, переминался с ноги на ногу. Внутри все похолодело, съежилось в ноющий комок. Пусть он самый догадливый среди гнупи, сейчас он ни о чем не хотел догадываться. Лучше бы залезть обратно под камень, зажмуриться, заткнуть уши, отсидеться, пока Лазурная Ласма не уйдет, а потом домой, тетушка тухурва что-нибудь придумает…

– Отпустите сиротинушку, милостивая госпожа, – захныкал Шнырь. – Я же ничегошеньки не сделал, Условий не нарушал, а они давай меня ловить, на цепь посадили, хотели казнить, да я убежал, а теперь вы обратили на меня свой взор, хотя я ни в чем перед вами не провинился…

– Я твой персональный провожатый, мне поручено сопроводить тебя на новое место, – произнесла Лазурная Ласма с официальной прохладцей.

– На какое место? – тихим, как будто истаявшим голосом спросил гнупи, испугавшись пуще прежнего.

– Ты заслужил право выбора. Аленда, Жофеньяла, Сутам, Карбагет – в каком городе ты хочешь жить? Я намерена покончить с этим делом безотлагательно, а то еще сбежишь, а мне отчитываться.

– Аленда, госпожа, я ведь тамошний! – Шнырь чуток приободрился. – Уж как я буду благодарить вашу милость, ежели подсобите горемычному сиротинушке вернуться в Аленду, еженощо буду вспоминать да благодарить, век не забуду такой великой милости!

– Забудешь раньше, чем солнце сядет – и наш разговор, и меня. Прекрасно, идем в Аленду. Есть у меня там еще одно дельце, два яблочка сшибу одним камнем.

Про яблочки – это всего лишь присказка, но о чем Ласма толкует? Хорошо бы не о том, чего надо бояться…

– Я же взаправду ничего не сделал! – на всякий случай напомнил Шнырь.

– Сделал. Вы с Кемуртом вместе сделали, но ты об этом еще не знаешь. Когда Кемурт унес тебя из пещеры, а ты дополз до него с фляжкой, вы тем самым разрушили древнее проклятье, которым Лорма когда-то связала сонхийский народец. Чтобы его снять, человек должен был бескорыстно спасти представителя зловредного народца, а представитель зловредного народца – бескорыстно спасти человека. Ваша общая заслуга велика, но твоя все же немного побольше. Кемурт всегда был добрым парнем, однако для гнупи это небывалый поступок. Я бы сказала, невозможный, но нельзя назвать невозможным то, что хотя бы единожды произошло. Решающую роль сыграл ты.

– Тогда понятно, с чего они так разлютовались, – пробормотал ошеломленный Шнырь. – Ежели я им, выходит, так знатно напакостил! А тот мертвяцкий клубок, который от речки за мной тащился, значится, и был тем самым проклятьем? И что теперь?

– Теперь народец Сонхи свободен от наведенного Лормой людоедского морока. Число ее подданных убавилось, еще бы она не захотела с тобой поквитаться. Сойгруны, которые были у нее в услужении, сначала выследили вас, но потом разбежались, она больше не может их контролировать. Часть амуши осталась – амуши разные, как и люди, однако многие из них решили, что лучше без нее, и ушли.

Ласма говорила с одобрением – похоже, хвалила его, и он воспрянул духом. Но тут же подумал, что ему несдобровать, царица-вурвана никогда ему этого не простит.

– Если эти злыдни меня найдут, пропала моя головушка!

– Не найдут. Там, куда я тебя отведу, ты будешь в безопасности.

– А что еще там будет? – поинтересовался он осторожно, словно проверяя на прочность хрусткий ледок, затянувший в месяц Топора воду под мостом.

– А чего ты хочешь? Ты заслужил награду.

– Правда?.. Тогда можно сделать так, чтобы я снова стал видеть все цветное, как раньше, и нюхать запахи – можно меня вылечить?

– Обещаю, что сегодня же до полудня к тебе вернется и зрение, и обоняние, и осязание, и все остальное.

– Вот хорошо! – он шумно вздохнул от облегчения, хотя получилось не по-настоящему, а как будто он притворился, что вздыхает.

– И способность дышать тоже вернется, – негромко добавила Ласма. – Скажи-ка мне, чего ты хочешь больше всего на свете?

Поразмыслив, Шнырь выпалил:

– Раз я совершил неслыханный подвиг, хочу, чтобы про доблестного и находчивого Шныря повсюду сказки рассказывали, и чтобы в книжках обо мне написали!

– За этим дело не станет. Чего ты хочешь для себя?

– Хочу научиться читать книжки, в которых всякие интересные истории…

– Научишься.

– Правда? Ух, как это будет хорошо!

– А еще чего хочешь?

– Собаку завести… Наше племя не держит домашних животных, но если бы мне за мою великую заслугу…

– Думаю, для этого не будет никаких препятствий.

– Уж я свою собаку никогда не выгоню, даже если она совсем старая станет!

– Твое третье заветное желание? – глядя на него сверху вниз непроницаемыми хрустальными глазами, осведомилась Лазурная Ласма.

– Еще я хочу… Чтобы злыдни всякие ничего не могли мне сделать, чтоб не бояться больше ни амуши, ни магов-экзорцистов! – он понимал, что хватил через край, заговорил о неосуществимом, но она же сама спросила о заветном желании.

– Гм… Не вижу в этом ничего невозможного. Скажи-ка мне, кем надо быть, чтобы не бояться ни амуши, ни экзорцистов?

Он насупился:

– Кем-нибудь могущественным, ясное дело.

– А конкретней?

Шнырь упрямо молчал, глядя под ноги, на мелкие серые камешки.

– Сейчас мы с тобой отправимся в Аленду, где ты научишься читать, заведешь собаку и станешь тем, кому не страшны ни амуши, ни экзорцисты. Только сначала избавься от всего лишнего.

– От чего?..

У него же никакого имущества больше нет – и курточку, и башмаки отобрали.

– От этого, – Ласма ткнула острым лазурным когтем в один из висевших на нем темных комков. – Незачем брать с собой отболевшую боль, вредно для здоровья.

– Так они же не болят, только прицепились ко мне, как репьи, – пробормотал Шнырь.

Начал отрывать и выкидывать. Комки расплывались в воздухе.

– С головы сними, – подсказала Ласма.

На голове оказались даже не репьи, а сплошная лепешка. Словно сунулся для смеху в миску с тестом, которую хозяйка забыла прикрыть на ночь, а потом тесто засохло шапочкой. Словоплёт и Дергун однажды такое учинили, пришлось им бегать на канал отмываться, хотя была уже поздняя осень.

– Я бы тебе посоветовала еще и жалость к себе выкинуть. Сейчас как раз подходящий момент, чтоб одним махом с этим покончить.

– Как же я ее выкину?.. – буркнул Шнырь. – И кто меня, горемычного, пожалеет, если не я сам?

– Мое дело порекомендовать. Что ж, идем в Аленду, нас там заждались.

Ласма протянула атласно-белую руку с изящными длинными пальцами, и он подал ей свою маленькую пятерню, с которой только что снял аж три комочка-репья. Мелькнула догадка, что вот теперь по макушку увяз, не переиграешь: она не смогла бы уволочь его силком, все зависит от того, дашь или не дашь ей руку…

Ущелье исказилось, точно в кривом зеркале, каменные стенки раздвинулись перекошенными декорациями – и Шнырь с его провожатой очутились на городской улице. Вокруг все цветное, но неяркое, и до того хорошо, словно сидишь с чашкой сливок в тепле и уюте. В домах приветливо желтеют янтарные окошки, в сине-сиреневом небе тихонько звенят и подмигивают друг дружке звезды. Молодой месяц заманчиво серебрит черепичные крыши – по таким крышам славно кататься зимой, когда они скользкие: скатишься, потом взбежишь по стенке наверх и снова скатишься, веселуха… Только откуда взялся месяц, если только что было утро?

– Что это за место, милостивая госпожа?

– Это добрый путь, Шнырь. Один из них.

Дальше он помалкивал. И так ясно, что с ним случилось, если он идет добрым путем, и его ведет за руку Лазурная Ласма – сто тридцать четвертый демон-спутник бога смерти Акетиса.

Кемурт убито растянулся на раскладной бартогской койке, в комнате, куда его отвели ласковые служанки. Он здесь, а Шнырь там. Он сделал всё, что мог – или не всё?

Да какая разница – всё, не всё, это ведь мысли о том, как ты будешь выглядеть в собственных глазах, а тому, кто остался там, это ничем не поможет.

Хантре чуть не отдал концы, и надо было видеть лицо Эдмара – он же круче всех, опытнее всех, может одним выверенным прикосновением отправить человека в глубокий обморок, но не убить… Однако в этот раз он, судя по результату, едва не сплавил свою жертву в серые пределы. Отовгер, лекарь под дланью, даже призвав силу Тавше, не сразу сумел привести Хантре в чувство. После этого выяснилось, что тварь по имени Вуагобу убралась прочь, никто больше не подстерегает их за Вратами Хиалы, но рыжий лежал пластом и ничем помочь не мог, лекарь погрузил его в целебный сон, а поисковая ворожба Эдмара не сработала.

– Боюсь, что все кончено, – процедил тот, зло щурясь. – Досадно…

И ушел сидеть около Хантре.

Кемурт хотел спросить: «Досадно – это единственное слово, которое у тебя нашлось?» – но глянул на бледное треугольное лицо с ввалившимися щеками, то ли человеческое, то ли змеиное, враз не скажешь, и промолчал. Не решился.

Кемурта повели мыться, потом в опочивальню, он ковылял, кривясь от боли – ноги в кровавых волдырях, сбиты до мяса. Уже взошло солнце, белые стены сияли, девушки прикрыли жалюзи. Он глотал слезы, глядя на потолок с незаконченной росписью, изображавшей рыбий хоровод.

«Я сплю», – понял он, когда рыбы и каракатицы начали плавать по штукатурке туда-сюда. Во сне, как и наяву, горели воспаленные веки, в горле застрял горький ком.

– Кем!.. Кем, слышишь меня?!

Он повернул голову: посреди комнаты стоял худенький темноволосый мальчишка лет семи-восьми.

– Кем, чего уставился, как на невидаль? Это же я!

– Шнырь?.. Ты… Ты же… Ты где?..

– Здесь. Сказали, зайди в любую дверь, и в его сон попадешь, только ненадолго, я и зашел… Когда ты исчез, меня сперва поймали, но я убежал. А потом расшибся, мне вдогонку чем-то кинули. Зато живой им не достался, – мальчишка шмыгнул носом совсем по-шнырёвски.

– Я не знал, что исчезну… Мы пытались к тебе пробиться, но Врата Хиалы были заблокированы.

– Я про это уже знаю. Передай рыжему, что я все-таки простил его за крыску. И хорошо, что они тебя не поймали. Потом узнаешь, как важнецки мы им насолили, а сейчас мне пора. Мне сказали, что я буду жить в Аленде и научусь читать книжки. Вот будет славно, если мы с тобой когда-нибудь опять встретимся!

Он шагнул назад – и вот уже посреди комнаты никого, пол разлинован теневыми и солнечными полосками.

– Шнырь… – хрипло произнес Кем, утирая мокрое от пота и слез лицо.

Что это было – сон, не сон?

А потом они оказались на выцветшей, будто бы невзаправдашней улице, смутно Шнырю знакомой. Когда он был… Ну, то есть, когда с ним все было в порядке, случалось ему здесь пробегать.

В Аленде уже наступило утро, хотя Кем говорил, что солнце там всходит позже, чем в Исшоде. Дворник орудовал метлой, проехал фургон с нарисованными на парусине кренделями, попадались прохожие – только все это словно ненастоящее, даже незачем сторониться, чтоб на тебя не налетели. Хотя на самом-то деле это он сейчас ненастоящий. Шнырь пригорюнился.

– Почти пришли.

Лазурная Ласма не шагала по булыжной мостовой, а скорее плыла, скользила, извивая нижние щупальца. После того как она разрешила повидаться с Кемом, Шнырь уже меньше перед ней робел. Ничего худого она ему не сделает – о чем говорила, то и будет. Помощники Акетиса при исполнении не врут.

– Милостивая госпожа, а можно, вы меня к госпоже Зинте отведете? – попросил он, искательно глядя на нее снизу вверх. – Уж она-то всякого вылечит…

– Не к Зинте, там место занято. Но тебе тоже достанется неплохой вариант. Нам сюда.

Дома в два-три этажа, не бедные, не богатые, с черепичными крышами и окнами в частых переплетах. В одном домишке все окна были распахнуты, и двери настежь. Внутри то протяжно стонали, то ненадолго унимались, то снова давай стонать. Сквозь Ласму и Шныря проехал экипаж – слабое дуновение, не более того. Когда остановился, оттуда выбралась грузная женщина в лекарской одежке, за ней парнишка с саквояжем, бегом исчезли в доме. Шнырь нутром чуял, что все это не сулит ему ничего хорошего.

Они вошли следом за лекаркой и ее помощником. Внутри все двери тоже были открыты, шкафы нараспашку, ящики комодов выдвинуты. На кухне со всех кастрюль сняты крышки. Старуха с беспокойным лицом распутывала узлы на завязках висевшего на гвозде фартука, бормоча молитву.

Ласма и Шнырь поднялись на второй этаж, вошли в комнату, где суетились люди возле кого-то на кровати.

– Мы ничего не можем сделать, – докладывал новоприбывшей лекарке другой лекарь.

– Все открыли, все развязали, никакого толку! – плаксиво встряла растрепанная тетка. – За ведьмой послали, так она еще не пришла…

А Шнырь во все глаза уставился на потолок: они, что ли, не видят, кто у них там сидит?!

В первый момент это существо можно было принять за громадную летучую мышь, а присмотришься – вроде человек на корточках, только вниз головой, и кутается не в перепончатые крылья, а в серый, как дождевая хмарь, плащ. Из рукавов выпростаны мускулистые руки с набухшими жилами, ладони сведены вместе, когтистые пальцы сплетены в замок. Ясно, что ничего здесь не сдвинется с мертвой точки, хоть ты все дверцы в доме пооткрывай и все узлы поразвязывай. Мудрые тухурвы рассказывали о таких шепотом да с оглядкой.

Шнырь втянул голову в плечи. И хотелось ему задать стрекача, и слабость накатила от великого страха. А существо при их появлении оттолкнулось от потолка, не расцепляя рук, легко перекувырнулось в воздухе и выпрямилось перед Лазурной Ласмой. За спиной, наискосяк, блеснул длинный изогнутый клинок – туманный, просвечивающий. Под капюшоном бледное пятно лица, тоже как будто слепленного из загустевшего тумана.

– Долго же вы шли! – донесся из-под капюшона хриплый голос. – Мне поручено изловить Чавдо Мулмонга, а не ее угробить. И так еле удерживаю, а если приведут сильную ведьму или мага, еще надвое, чья возьмет.

– Мы уже здесь, Охотница, – успокоила Ласма. – Этот на замену, присмотри за ним.

И тенью скользнула в толпу, но через мгновение вернулась, держа за шкирку отвратного вида тварь, которая барахталась, норовя вырваться. Охотница с явным облегчением расцепила пальцы, встряхнула кистями, словно они занемели. Народ в углу оживился. «Идет-идет, поднатужься! – донесся властный голос старшей лекарки. – Давай, девочка, постарайся…»

Шнырь разглядел, кого притащила сто тридцать четвертая помощница Акетиса – точь-в-точь здоровенную раскормленную вошь – и невольно отпрянул.

– Держи свою добычу! – Ласма швырнула мерзкого паразита демону с клинком за спиной.

Вошь затрепыхалась, точно пыталась улететь, но ее мигом сгребла землисто-серая когтистая ручища.

– Думал, Чавдо, ты самый умный? – осклабилась Охотница. – Думал, нас можно перехитрить? Заметать следы ты умеешь, заранее приготовился. Но ты же не считал тех, кого обрек на мучения, довел до нищеты, подтолкнул к самоубийству, а их было много, очень много… Все они взывали к справедливости – взывали к нам, не надеясь на людскую справедливость. Из их горя сплелась моя ловчая сеть, из их боли свилась путеводная нить, которая привела меня сюда, не пришлось тебя долго искать.

И сунула добычу в рукав.

– Ты чуть не опоздала, – бросила она Ласме вместо благодарности.

Шнырь на шажок отступил, потом еще на шажок. Если важные персоны о нем забудут, может, и получится тикануть, и бегом до тетушки Старый Башмак или до тетушки Весёлое Веретено, уж они ему как-нибудь подсобят, тухурвы много всякого умеют…

Тут его взгляд зацепился за растение на подоконнике – ишь ты, звездолянка лапчатая, он такую во сне видел! Только во сне она была пышная и раскидистая, а у этой всего-то три листочка из горшка торчат. Зато горшок точь-в-точь тот самый, приснившийся.

– Шнырь! – повернулась к нему Лазурная Ласма.

– Гляньте, что здесь! – он показал пальцем на звездолянку.

– Ты чего ждешь? Пошел!

Влепила подзатыльник – и он полетел кубарем прямо туда, где хлопотали над кем-то лекари…

7. Трое в лодке

Зинту выпустили из лечебницы под честное слово, что она не станет больше искать приключений по глухим закоулкам. Жрецы Милосердной так ее пристыдили – сквозь землю бы провалилась. А Суно дал ей «Ментальный почтальон»:

– Это тебе для связи с моими порученцами. Если увидишь, что творится беззаконное насилие, мимо которого пройти не можешь, сразу им сообщай. А сама на рожон не лезь, очень тебя прошу. Окаянные князья Хиалы, знаешь ли, не каждый день по нашим улицам разгуливают.

– Лис не окаянный, – не поднимая глаз, возразила Зинта. – Он не такой, как другие демоны.

Жрецы уже ушли, они сидели вдвоем в комнате с лиственно-солнечной завесой в окне. На сине-бело-коричневых квадратах скатерти трепетали тени яблоневых веток. Было хорошо и уютно, только шов возле левого подреберья немного тянуло.

– Вот и я о том же.

Осунувшееся лицо Орвехта, как будто постаревшее после смуты, повышения по службе и навалившихся новых обязанностей, стало задумчивым, с оттенком неясной тревоги.

– В чем дело? – насторожилась Зинта.

– Да что-то непонятное с этим Лисом. Словно подкинули загадку, которую не могу разгадать. Хотя прецеденты бывали, и наш знакомец, скорее всего, пойдет на службу к Акетису, а мы с тобой счастливые очевидцы сего феномена.

Рассуждая о перспективах Серебряного Лиса, Орвехт привычным движением, словно подписывал документы, рисовал в воздухе обережные знаки. Наверняка и заклятье отводящее сплел, но Зинта не волшебница, чтобы это почувствовать.

– Ну вот, ты же сам сказал, что прецеденты были! Тогда что непонятно?

– Есть ощущение, что ситуация непростая. Как формула с неизвестной переменной. Или картина, которую видишь в щелку, и часть деталей находится вне поля зрения.

Он хотел что-то еще добавить, но тут его позвали мыслевестью по делам Ложи.

– Чуть не забыл, – уже шагнув к порогу, он усмехнулся. – Новое письмецо от Нинодии, вставшей на путь исправления. Почитай.

И положил на стол вскрытый конверт с тетеревом и кораблем на кривовато наклеенных марках.

Зинте осталось полтора месяца, ее сын должен родиться в конце лета. Когда она вступилась за ту девчонку, думала, что уличные поганцы не рискнут поднять руку на служительницу Милосердной – и получила нож под ребра. Уже потом узнала, что спас ее Серебряный Лис, на руках отнес домой, а после примчался Берсойм, молодой лекарь под дланью Тавше. Сейчас ей было совестно: негоже беременной рисковать собой и ребенком. Но если бы прошла мимо, делая вид, что ничего не замечает, тоже было бы совестно. Сколько же дряни развелось в Аленде после смуты – словно взбаламутили лужу, и вся грязь со дна поднялась.

Кого ей не хватало, так это Эдмара: он, конечно, тот еще зложитель, но вот бы с ним поболтать о чем угодно, как раньше.

На днях Суно обмолвился, что князь Ляраны собирается в Аленду с официальным визитом. Надолго ли задержится, неизвестно: репутация у него после всем известной истории – оторви да выброси, только и осталось использовать чары личины, чтобы появляться в общественных местах инкогнито.

Заметив ее реакцию, Орвехт хмыкнул:

– Не разделяю твоей радости, без него было бы спокойнее. Прибудет он для переговоров с коллегой Шеро, и надеюсь, не задержится здесь надолго.

«А я надеюсь, что повидаюсь с ним», – вслух Зинта об этом не сказала, чтобы не расстраивать Суно.

Усевшись за стол, достала из конверта письмо Нинодии:

«Милые мои, у меня все хорошо. Зинта, не беспокойся о моем здоровье, нынче я за собой слежу, даже стала в зеркале лучше выглядеть. Через две восьмицы твою печать снимут, и тогда я рожу здоровенькую девочку, мою Талинсу. Я премного благодарна тебе за терпение и помощь. Я больше ни капли не пью, даже думаю об этом пагубном деле все реже. Винище разрушает душу и тело, я с ним навсегда завязала. Теперь я нахожу в жизни другие приятности: читаю развивающие ум книги, вяжу пинетки для своей крошки, совершаю полезные для самочувствия прогулки. Сердечно желаю вам всяческого благополучия. Ваша Н.»

За сотни шабов от комнаты в алендийской лечебнице, где сидела за столом Зинта, развалилась в кресле Нинодия – тоже у окна, тоже за столом. И скатерть тоже была клетчатая, только бежево-серая с кистями, из дорогой ткани, но местами замызганная, в пятнах компота и подливки.

За окном ни листвы, ни солнца: небо пасмурное, даже гор не разглядеть, хотя в ясные дни они вырисовываются за хмурым ельником, словно гравировка на хрустале. На равнине меж лесом и замком местами белеет снежок. Лето в этих краях нынче не задалось: повадился прилетать сюда с юга Пёс Забагда – поговаривают, в отместку за то, что Пёс Дохрау минувшей весной, в месяц Водоноса, навалил снега по колено и учинил лютую метель в южных краях. Тепла не приносит, только дразнит северного братца, а тот и рад с ним силой помериться. То носятся друг за дружкой, то катаются по небесам, сцепившись в ураганный клубок, и Забагда лупит ветвистыми молниями, а Дохрау не дает спуску и молотит его снежными лапами. Не так уж они и недовольны друг другом, и не их собачье дело, что люди от такой погоды не в восторге.

На Нинодию промозглый ландшафт наводил уныние. «Выкрали меня по суше да по морю, за темные леса, за высокие горы, в дальние страны…» – вспомнилась ей жалоба-присказка из детской сказки.

Влипла, как провинциальная дуреха без году восьмица в столице. Поверила Тирсойму Беглецу, а тот без зазрения совести продал ее овдейским агентам.

Когда приехали на якобы профессорскую съемную квартиру, прислуга проводила их в гостиную и удалилась, а следом за ней вышел и Беглец, сказав, что ему «надобно отлучиться по делам телесным». Ох, неспроста он глаза отводил, и его скомканная виноватая улыбочка относилась вовсе не к «делам телесным», а к подлому предательству, которому нет прощения. Дальше… Не помнила Нинодия, что было дальше. Навели чары, что же еще. Очнулась уже в каюте, под присмотром двух прилизанных белобрысых девок-службисток, которые сменяли друг друга и ни на минуту не оставляли ее одну.

Она-то думала, можно больше не беречься, на кой она теперь-то сдалась овдейскому министерству благоденствия – небось все интересное уже выяснили, и кому нужна бывшая Плясунья? Оказалось, нужна. Только не она, а ее Талинса – дочь достопочтенного Орвехта, ближайшего соратника Верховного Мага Ларвезы. Рычаг воздействия, чтоб им всем заодно с предателем Беглецом в Хиалу провалиться.

С ней обращались не как с захваченным иностранным агентом, даже не как с обыкновенной арестанткой. Словно Нинодия была для них племенным животным – или сосудом, из которого предстоит извлечь ценное содержимое. Лечили, заботились об удобствах, хорошо кормили. Даже снабдили такими же, как у Тирсойма, бартогскими протезами – чтоб не упала и не ушиблась. Отвезли в старый замок на севере Овдабы: места спокойные, и кто ее станет здесь искать? Да ее в любом случае искать не будут, Суно ведь не знает, что она носит под сердцем его ребенка. Залезла к нему в постель украдкой, словно воровка в чужой карман, вот и поплатилась. Зинта в курсе, но Зинте заморочили голову письмами, которые Нинодия сама же и писала по указке похитителей. Вначале упиралась, пока не пригрозили, что заберут протезы, и будут вывозить на свежий воздух в кресле-каталке.

Откуда они пронюхали? Зинта не хотела, чтобы она открылась Суно, и можно побиться об заклад, держала язык за зубами. Но могли проболтаться маги Ложи, которых в тот день отрядили стеречь невменяемого после рюмки магобоя Орвехта.

Вместе с ней из Абенгарта приехала Тавгеда Ферклиц – ухоженная мымра в летах, до оскомины аккуратная, смахивающая на школьную линейку, которой можно и дотошно измерять все подряд, и бить по пальцам. Родная сестра господина Ферклица, министра благоденствия Овдабы.

В отличие от своего высокопоставленного братца, магичкой она не была, зато занимала должность генерал-инспектора в Надзоре за Детским Счастьем. На пленницу она глядела с брезгливым неодобрением, однако замечания делала не ей, а прислуге, которая тут же кидалась вытряхивать крошки из постели, менять запачканную скатерть, оправлять Нинодии прическу, больно дергая пряди – словно ты не живой человек, а парикмахерский манекен.

Госпожа Тавгеда собиралась взять Талинсу на воспитание. Об этом они говорили с Ферклицем в Абенгарте перед отъездом – в присутствии Нинодии, словно она бездушная вещь.

– Пожалуй, мы назовем ее Кайтобия, – увлеченно рассуждала эта уксусная функционерша с породистыми отвислыми щеками и бриллиантовой брошкой на воротнике-стойке. – Или Бренга, тоже хорошее имя. Надо иметь в виду возможную дурную наследственность по материнской линии и с первого года жизни прививать ей дисциплину, аккуратность, повиновение старшим…

Хотелось оттаскать ее за волосы, а еще хотелось прибрать к рукам брошь, которая наверняка стоит целое состояние, но Нинодия чинно сидела в кресле, сцепив отечные пальцы – как будто смирилась и готова сотрудничать в обмен на сносное обращение.

Порой невтерпеж хотелось пропустить рюмашечку. Ни о чем другом не просила, а об этом, случалось, заводила речь, унижалась, хотя самой было противно – да без толку, никаких поблажек. Лишь однажды эта мымра снизошла до ответа:

– Госпожа Булонг, алкоголь в вашем положении категорически противопоказан, это может навредить ребенку. Но если вы будете хорошо себя вести и соблюдать предписания лекаря, после родов все ограничения будут сняты. Вы получите столько вина, сколько пожелаете, но только после того, как будет выполнен ваш материнский долг. Потерпите, немного осталось.

Вначале-то Нинодия воспрянула духом, принялась благодарить. А потом сообразила, что не милость это, а способ от нее избавиться, не замаравши рук. Винища ей дадут хоть залейся, и она с головой уйдет в запой, из которого уже не выйдет. Даже отраву подсыпать без надобности. И удержаться она не сможет, ой, не сможет… Хотя раз они решили ее прикончить – все равно прикончат, и лучше уж родимое винишко, чем яд или удавка. Нинодия зло и горько всплакнула, потом высморкалась, глядя сквозь пелену слез в окно, на слякотную равнину и поросшие дремучим лесом отроги Сновидческого хребта.

Тейзург все-таки убил его. Хотя и не по-настоящему.

По приказу руководителя ячейки Джамо свернул шею своему незадачливому приятелю Бельдо и спихнул то ли труп, то ли еще живого в речку с невысокого обрыва, перед этим сунув ему за пазуху пару камней.

Кештарен и один из его соратников наблюдали за расправой из зарослей тростника. Серо-коричневая одежда, лица спрятаны под матхавами – словно и нет их здесь.

В момент «сворачивания шеи» Хантре испытал острое желание врезать зарвавшемуся исполнителю. Удержался. Это ведь его убивают, а не наоборот.

Перекинувшись в падении, залез в нору почти вровень с водой, выкопанную заранее в отвесном глинистом склоне. Частично вымок, а хвост и вовсе хоть выжимай. Это обстоятельство не добавило ему расположения к людям, которые свесились с обрыва и шуровали палками, дабы убедиться, что жертва их конспирации не выплывет.

Так и хотелось цапнуть кого-нибудь за руку… Снова удержался. Это звериное, подспудное – неизбежное, когда ты в облике. Давно научился с этим справляться.

Под обрывом и впрямь лежал утопленник, русалки раздобыли его ниже по течению Шеханьи. Одна из них, поджидавшая на дне, проворно замотала камни и башмаки Бельдо в сброшенную одежду. Потом она по плечи вынырнула, призывно оскалив острые зубы, ее волосы цвета позеленелой меди колыхались на воде шлейфом.

– Идите ко мне! Что же вы?.. – позвала она с гиблой чувственной хрипотцой – и тогда люди, побросав палки, пустились бежать.

Это была не Диленат. Возможно, старшая из них. Влажные синеватые губы, глаза как два омута. И царственно скульптурные черты лица, бледного со слабым намеком на смуглый оттенок.

– Я помогу тебе, – предложила она деловито. – Они ушли. Плавать-то умеешь?

Выбравшись из норы, он бултыхнулся в воду, мигом перекинулся и ответил, отфыркиваясь:

– Не проблема.

Бельдо больше нет. Есть префект полиции Ляраны Хантре Кайдо. Или его могли бы звать как-то еще?.. Хотя с чего такие мысли, если в Сонхи он дома.

Вечером прошедший проверку Джамо отправился на собрание заговорщиков. Мешать Эдмару Хантре не собирался. Кештарен и его единомышленники сегодня тоже, можно считать, прошли проверку. Или, наоборот, не прошли. Если они готовы убить случайного человека ради того, чтобы испытать очередного кандидата – грош цена их теориям и планам. Они с Тейзургом друг друга стоят, и незачем вмешиваться в их игры. Разве что для того, чтобы защитить непричастных.

Речка, по которой они плыли, как по тростниковому коридору, впадала в другую реку, такую широченную и сверкающую, что хотелось зажмуриться. Противоположный берег еле виден – то ли есть, то ли нет.

– Это Канабара, – объяснил Ювгер. – Течет с востока на запад. А вон там Унский хребет.

Далекие горы на востоке тянулись в обе стороны бесконечным сизым контуром. Слишком много простора, и расстояния такие, что голова кружится. Мейлат полжизни бы отдала, чтобы вернуться в Эгедру, но Клименда, которую на самом деле зовут Глодия, и Ювгер, которого на самом деле зовут как-то иначе, не собирались считаться с ее желаниями.

Пока пересекали Канабару, она сидела, уставившись на свои колени, и прерывисто дышала, чувствуя себя так, как будто уже начала тонуть в этом бескрайнем водяном сверкании. Когда наконец добрались до берега, тихонько рассмеялась от облегчения.

– Очалга вроде там, – Глодия, которую нисколько не проняло, показала на северо-запад. – Это что же, нам теперь пешком туда трюхать?! Ну ты завез нас, одно слово – угробище!

– Сама дура! – огрызнулся ее бывший супруг. – Дохлый чворк тебе, а не Очалга. Я не придурок туда соваться, меня там сразу повяжут. Хотя не повяжут, я надеру им задницы, но все равно там засада.

– И не только надерешь, – проворчала Глодия, недобро щурясь на раскинувшиеся вокруг дали. – Уж это да…

– Ты держи эти мерзопакостные намеки при себе, а то веслом по рылу!

– Ну так и я тебе веслом по рылу! Ребеночка-то я из-за тебя потеряла, это твоя полюбовница подослала ко мне своих тварей, забыл что ли? И я кричала-кричала, а они меня терзали-терзали, а я и думаю, мой-то угробец об этом знает, но сидит пиво хлещет, хоть бы что ему…

– Да не знал я об этом ничего! – рявкнул Ювгер. – Сколько раз тебе повторять! Значит, так, слушайте обе, пойдем вверх по Сябану до Крибы. Ты насчет географии хоть немного соображаешь? Сябан – приток Канабары, до него отсюда должно быть несколько шабов, а Криба – это колония, поделенная между Ларвезой и Бартогой. Вам же лучше, оттуда вдоль Уна идет на север железная дорога, не придется с караваном через Олосохар тащиться.

– А ты после этого куда? Небось тоже по железной дороге – и за горы в Бартогу?

– Любопытной гусыне нос прищемили, – буркнул Ювгер.

Переругивались они по-ларвезийски, но Мейлат почти все понимала благодаря висевшему на шее языковому амулету. У Ювгера полно артефактов, и она уже догадалась, что он амулетчик. Глодия тоже оказалась амулетчицей. Ох, и глупые же они, даже слушать не хотят о своем месте в пищевой цепочке. Человек, никем не вкушаемый, подобен сгнившему яблоку, в Эгедре об этом каждый знает. Но Глодия и то ли Ювгер, то ли не Ювгер – дикари из диких земель, что с них взять. Ужасно то, что Мейлат пошла против своего человеческого естества и вместе с ними сбежала в неизвестность.

Эти двое смахивали на речных пиратов – мелких, но опасных хищников, которые вовсю крысятничают, избегая связываться с теми, кто может дать отпор. Глодия загорела и похудела, зато набралась сил. Облупленный острый нос, цепкие и азартные глаза-щелки. Мейлат ее немного побаивалась, порой даже думала, что останься Перчинка в Эгедре, она вполне могла бы подняться на вершину пищевой цепочки – бывает же, что люди становятся вурванами. Вот и у нее был шанс найти свое настоящее счастье, а вместо этого она скитается, как последняя бродяжка.

Истрепанная куфла неопределенно-пыльного цвета, под ней грязная шелковая туника – напоминание о безбедной жизни во Владении Дахены. Замызганные шаровары во время вылазки за курицей порвались, Мейлат поставила на них три заплатки. Из-под выгоревшей разбойничьей косынки свисает тощая косица. Руки в шрамах, на голой шее рубцы от укусов – неприлично же, а ей хоть бы что! Но когда на шароварах позади разошелся шов, она всполошилась и потребовала, чтобы Мейлат починила прямо сейчас, прямо на ней. Ювгер, поглядев на это, обозвал их русалками-развратницами и сплюнул.

– А ты сам-то кто?! – злорадно выпалила Глодия, уперев руки в бока. – Сам-то чего вытворял со своим полюбовником?!

И ойкнула, потому что Мейлат случайно уколола ее иголкой.

– Не твое дело! – почти затравленно огрызнулся парень.

Схватил удочку – показалось, что руки у него слегка дрожат – и бегом умчался на видневшийся вдалеке мысок ловить рыбу.

Он был миловиден, носил батрацкую шляпу с затеняющими лицо полями. Превосходно сшитая – уж в этом Мейлат знала толк – безрукавка с карманами, штаны из добротной материи, тоже с дюжиной карманов. Шея и руки открыты, но без шрамов – сразу видно, из нераспробованных.

Мейлат в халатике с длинными рукавами и шарфе, повязанном на манер платка – и шея укрыта, и голову не напечет – можно было принять за уведенную пиратами пленницу. Она старалась угодить обоим, но недовольство Глодии пугало ее больше, чем недовольство Ювгера. С бывшим мужем Перчинки они скоро распрощаются, поэтому никаких шашней, как бы тот ни настаивал.

Голодать не приходилось – ели рыбу, которую Ювгер ловил, а Мейлат варила в котелке с солью и пряностями, уничтожающими паразитов. Глодия руководила стряпней, хотя Мейлат и сама бы справилась: во Владении Дахены она была мастерицей на все руки, в том числе на кухне помогала. Но та все равно командовала: «Выпотроши рыбину!», «И вот это тоже убери», «Давай, сполосни теперь», «Посоли!» А потом сидела с таким видом, словно сегодняшний обед – ее заслуга. Мейлат не обижалась, ведь Перчинка все-таки добрая: не бьет ее, не шпыняет, не издевается над тем, что она невкусная.

Иногда Ювгер и Глодия воровали кукурузу на полях возле какой-нибудь деревушки. Когда возвращались из набега с полной котомкой сочных початков, Глодия победоносно ухмылялась, как будто совершила подвиг, а Ювгер раздосадовано косился на нее, но помалкивал.

К человеческому жилью не заворачивали.

– Нам с ними якшаться незачем, одно слово – деревня, – объяснила Глодия. – Покупать у них нечего, не будем же мы как черномазая деревенщина одеваться. Вот доберемся до цивилизованного города, там и справим обновки. Тебе тоже. Раз ты состоишь при мне, ты должна прилично выглядеть.

– И шарф можно будет купить? – робко спросила Мейлат. – Чтобы все было прикрыто… Если нельзя, я этот постираю…

– Будет тебе новый шарф, хоть и дурь это у тебя в голове, – благосклонно махнула рукой ее покровительница. – У моего угробища деньги есть, на все хватит.

– Вместо поимелова – дохлый чворк, а тряпки им покупай, содержанки дешевые, – еле слышно пробурчал Ювгер.

– Чего-чего ты сказал?! – тут же развернулась к нему Перчинка.

Тот не ответил. Угрюмо зыркнул из-под шляпы и приналег на весла.

Когда добрались до города, на душе у Мейлат стало тревожно: как будто раньше еще можно было повернуть назад, а теперь уже всё – она пересекла черту, из-за которой нет возврата. И нечего надеяться, что их настигнет погоня, слишком далеко на север они заплыли.

Город походил на Эгедру больше, чем нищие деревушки, но всё в нем было до того странно, что хотелось сжаться в комок и ни на что не смотреть. Дома в два-три этажа, с балкончиками и невысокими башенками, люди с бесстыдно оголенными шеями. У каменного причала покачивается на воде множество пришвартованных лодок. Подошел строгий пожилой мужчина в очках и камзоле с галунами, начал что-то говорить на незнакомом языке – наверное, требовал денег, потому что Ювгер ему заплатил. После этого Глодия с Ювгером отправились за покупками, а ее оставили в лодке.

Она разглядывала красивые, словно театральные декорации, постройки на берегу – белые, серые, розовые – когда за спиной раздался ужасающий рев, и лодка закачалась. Вцепившись в скамейку, Мейлат обернулась. Нет, это был не всплывший после вековой спячки топлян, а диво пострашнее. Рассекая переливчатые воды Сябана, к берегу приближалось судно – обшарпанное и невеликое размерами, но с большой черной трубой, из которой валил дым, и двумя колесам по бокам. Оно-то и ревело. Ни парусов, ни весел, только громадные колеса шлепают по воде.

Мейлат вначале оцепенела, потом съежилась на дне лодки, вспоминая все обережные приговорки, какие знала, и молясь богам, чтобы Оно ее не заметило. А чудовищное судно как ни чем не бывало пришвартовалось, с палубы перекинули сходни, появились люди, к которым не спеша направился смотритель причала. Она тогда поняла, что здесь это в порядке вещей. Ничему не удивляйся, ты в диких землях.

Когда вернулись ее спутники, Мейлат в первый момент уставилась на них, как на незнакомцев. Те были одеты словно актеры в пьесе о приключениях вурванов в людском городе. Глодия в нарядном платье с оборками и кружевной пелерине, в шляпке с лентами-завязками, украшенной матерчатым букетиком. Ювгер батрацкую шляпу сменил на головной убор с блестящим лаковым козырьком, поверх безрукавки на нем была клетчатая рубашка с расстегнутым воротом. Вначале девушка решила, что это какие-то здешние господа по пристани гуляют, и лишь когда Перчинка назвала ее по имени, признала своих.

– Глянь, Мейлат, это бартогский пароход, – указав пальцем на плавучее диво, критичным тоном сообщила Глодия. – Чего-то он совсем неказистый, ну как самый завалящий сараишко в деревне. Только и делов, что с трубой. Посмотришь – тьфу, а разговоров-то… Зачем эта паровая машина и прочая дурь, когда у нас есть амулеты?

Высказалась она по-ларвезийски, у местных другая речь, но смотритель причала, наверное, знал ларвезийский, потому что вперил в нее осуждающий взгляд поверх блеснувших на солнце очков.

– Не пали нас, дура! – шикнул Ювгер.

– А сам дурак! Мейлат, вылезай, пойдем тебя тоже приоденем. А то выглядишь, как замарашка-попрошайка, мне даже стоять возле тебя неловко – люди поглядят на нас да чего-нибудь скажут.

– Ежели хотите, чтобы ваша лодка охранялась, за сию услугу взимается отдельная плата, согласно утвержденному ценовому уложению, – сообщил на ларвезийском подошедший чиновник, и после добавил: – Амулеты, барышня, дело хорошее, да только если доберется сюда Дирвен Кориц, опасный преступник и противоестественный извращенец, плакали ваши амулеты, а паровой машине ничего не сделается. За сутки охраны с вас пять круверов, или двадцать пять ларвезийских ривлов.

– Чего?.. – потрясенно выдавил Ювгер. – Как?.. Чего сказал?..

Несмотря на загар, видно было, что лицо у него пошло красными пятнами, а уши запылали, как два мака.

– Я сказал, двадцать пять ривлов, молодой человек, – терпеливо повторил смотритель. – Согласно утвержденному ценовому уложению, это не мой произвол, и все до последней монеты поступит в городскую казну. Подешевели нынче ларвезийские деньги, ввиду политических событий. Уже не один к одному, а один к пяти. Желаете, чтобы ваше суденышко пребывало под охраной?

– Чего?.. – хрипло повторил парень, глядя на него так, точно сейчас накинется с кулаками.

– Ты не чевокай, а деньги доставай, – одернула спутника Перчинка. – Если лодку сопрут, втридорога потратимся – чай, никто нас задаром не повезет. А вы, сударь, на него не сердитесь, – добавила она, обращаясь к чиновнику. – Бережливый он, за грош удавится – видите, как разволновался из-за ваших слов? Давай сюда кошель, бестолочь, сама заплачу.

Испепеляя взглядом смотрителя, тот вытащил из кармана и сунул ей кошель. Глодия отсчитала монеты, взяла расписку, которую чиновник накарябал чернильным карандашом на бумажке с номером, вырванной из тетради в кожаном переплете.

shy;- Не… Неправда!.. – отрывисто, словно гавкнул, вымолвил Ювгер. – И вовсе не… Это Тейзург извращенец!.. Все же знают!..

Как будто слова застряли у него в горле, а теперь он наконец-то сумел вытолкнуть их наружу.

– Что ж, про господина Тейзурга всякое болтают, но сие неподтвержденные слухи, – флегматично отозвался чиновник, убирая казенную тетрадку и карандаш с золочеными буковками в поясную сумку. – Вернувшийся древний маг, да этакие подвиги за ним числятся – в газетах чего только не напишут, поди разберись, чему верить, чему нет. Было даже про то, что он якобы имел адюльтерную связь со своим наемным охранником, и тот его за это едва топором не зарубил. Но другие писали, что он задержал охраннику жалование, вот это больше похоже на правду. Слышали о том, какой у дорогих наемников принцип? Плати согласно договору, а коли не заплатил в положенный срок – ты уже не наниматель, и можешь быть убит. Скорее всего, охранник хотел его припугнуть из-за недоплаченных денег. Опять же известно, что господин Тейзург по дамской части признанный кавалер. Если за ним и водятся еще какие-то грешки, достоверно об этом никто не знает. А Дирвен Кориц сам рассказал о своих срамных похождениях, используя для сего постыдного признания амулет дальней связи. Да в таких подробностях рассказал, что человеку с моральными устоями даже в голову не придет подобную срамоту выдумать. А газетчики наши – люди ушлые, порасспросили магов и амулетчиков, которые получили ту мыслевесть, да пропечатали в специальном выпуске с цензурным штампом «Только для взрослых». К нам на прошлой восьмице тоже завезли. Каюсь, читал я из праздного любопытства эту газетенку, аж полчаса плевался, выдающаяся гадость.

Пунцовый Ювгер открывал и закрывал рот, как будто опять подавился словами. Глодия сама запихнула ему в карман кошель и с досадой процедила:

– Пойдем, что ли, а то хватит тебя удар – вот еще нам будет обуза…

– Вижу, что вы молодежь неиспорченная, смущают вас этакие разговоры, – заметил смотритель. – Вы лучше не читайте эту газету. Приятной вам прогулки по нашему городу!

– Благодарствуем, – медовым голосом отозвалась Перчинка, а потом скомандовала: – Идем! Вот еще мне наказание, за двумя простофилями присматривать…

Они двинулись по старому каменному причалу к розово-серому городу. Когда отошли подальше, Глодия проворчала:

– Ну как есть дурачина. Кто сейчас чуть не спалился перед этим толстопузым в заштопанном камзоле?!

– Я не… Не извра… Не из этих…

– Правда что ли? Чворкам об этом рассказывай. Где тут, интересно, вчерашней газетой можно разжиться? Небось в библиотеке…

– Даже не вздумай!

– А ты мне не запретишь!

Мейлат шагала рядом с ними, в душе помертвевшая, почти не глядя на прохожих, вывески, железные балкончики с висячими цветами. Она с детства развивала в себе наблюдательность, привыкла подмечать мелочи и оговорки. И она уже догадалась, что Ювгер – это и есть Дирвен Кориц, самый ужасный амулетчик диких земель.

На здании Дорожной Ревизии повесили новые часы: золоченый циферблат величиной с окно, возле каждой цифры дверцы. Скрытый от людских глаз механизм занимал целую комнату на четвертом этаже. Добравшиеся до него шаклемонговцы увидели, что детали сделаны вовсе не из золота, и от великого огорчения все вдребезги разнесли: шестеренки, оси, пружины большие и маленькие валялись по окрестным дворам и соседним переулкам. От знаменитых часов одно воспоминание осталось, но теперь из Дукона привезли точно такие же. Подарок Тайного Совета Бартоги дружественной Ларвезе. Суно сказал, они еще кое-что за свой счет восстановят, а когда Зинта назвала их настоящими доброжителями, хмыкнул: «Не так все просто, они нарушили старое международное соглашение и заинтересованы в том, чтобы наша сторона не выражала протеста, а при необходимости поддержала их. Политика, Зинта. Шельмец твой Эдмар. Ну, посмотрим, что мы с этого получим…»

Хотела возразить, что Эдмар не ее шельмец, но промолчала. Это ведь она нашла его, израненного, и выходила. И от Накопителя спасла тоже она. Так что, выходит, все-таки ее. До некоторой степени.

Напоследок Зинта оглянулась, и новенький циферблат подмигнул ей солнечными бликами. Посмотреть бы на тот механизм, когда часовщики закончат свою работу. До смуты в Дорожной Ревизии дважды в месяц устраивали экскурсии для путешественников и прочих желающих, но она так и не выкроила время туда сходить, а теперь непременно сходит.

Ее одолевало желание все увидеть и везде побывать, словно весь мир – груда новогодних подарков, которые можно будет распаковать после того, как наступит полночь. После родов. Хотя понятно, что не до того ей будет после родов. Зато позже они с сыном до всех достопримечательностей в Аленде доберутся, хорошо бы втроем, но если у Суно будет невпроворот государственных дел, можно и вдвоем.

Она разъезжала по городу в удобной коляске с мягким ходом, конфискованной у кого-то из вельмож, поддержавших «короля Дирвена». Работы хватало: навещала пациентов, которым могла помочь только сила Тавше – по списку, выданному с утра в лечебнице. На козлах рядом с возницей сидел амулетчик, приставленный к ней для охраны. Вначале Зинта сердилась, что его нельзя отослать, но потом решила: раз он все равно от нее ни на шаг, пусть помогает с лежачими больными.

Он отгонял попрошаек, которые заунывными голосами требовали «монетку на хлебушек», но не смог преградить дорогу закутанной в дымчато-розовые шелка даме, подсевшей к ним в чайной.

Несмотря на летнюю жару, у дамы виднелся из-под подола серебристый мех. В придачу кабошон на рукоятке священного кинжала Тавше начал светиться, точно голубоватый фонарик.

– Не надо, – остановила Зинта встрепенувшегося охранника. – Все в порядке, он меня спас. Она, то есть…

– Он, она, разве это существенно? – чувственным голосом обронила Лиса, присаживаясь на свободный стул и откидывая вуаль. На тонком бледном лице ночным серебром мерцали глаза с эмалево-черными вертикальными зрачками.

– Я должна тебя поблагодарить, – решительно заявила Зинта. – Если бы не ты, я бы пропала.

– Можешь не только поблагодарить, но еще и отблагодарить. Слышала я, ты от Нинодии письма получаешь? Обо мне она что-нибудь писала?

– Нет…

– Покажи мне эти письма.

– Дома лежат. Их всего три, пришли на наш теперешний адрес. Она живет в мире с собой при кадаховом монастыре в каком-то хорошем месте. Ты ее лучше не ищи, она не хочет, чтобы ее искали. Боится, что тогда она может вернуться к прежнему и снова начнет пить, сама так написала.

– Покажи, я хочу их прочитать.

Зинта заметила, что амулетчик не ест, не пьет, не шевелится – замер на стуле, словно оловянный солдатик в сидячей позе.

– Это ты его?! Ты что творишь…

– Не бойся, сейчас сниму чары. Завтра увидимся, принеси мне то, о чем я попросила. Иначе получится, что ты мне задолжала.

На другой день Зинта отдала Серебряной Лисе письма, перед этим посоветовавшись с Суно. Тот сказал, что Нинодии это не повредит: она столько якшалась с демоном Хиалы, что для него прямая дорожка к ней давно проторена, и три листка бумаги, исписанные ее рукой, ничего не меняют.

Сняли два номера в гостинице «Весёлый странник» неподалеку от порта. С холма открывался вид на зеленовато-голубой Сябан с далеко выброшенным каменным языком причала, пришвартованными лодками, несуразным пароходом, который перестал дымить и теперь не выделялся среди остальных суденышек. В речном сверкании виднелись парусники, издали похожие на мотыльков.

Тут повсюду люди, и все заняты какими-то непонятными делами, но при этом никого не кормят своей кровью, поэтому их жизнь пропадает впустую. Мейлат вздохнула – как умудренный человек, который знает чуть больше, чем окружающие, но ни в чем не может их убедить – и отвернулась от окна. Обстановка номера успокаивала, потому что напоминала комнаты в человеческом доме Владения Дахены. Но это всего лишь иллюзия уюта: ты в незнакомом диком городе, где нет ни одного вурвана и люди предоставлены самим себе. «Все иллюзорно, кроме алой крови», – вспомнилась ей строчка из стихотворения Нюрт Дахены. До чего это верно!

На ней было коричневое платье с пуговками спереди, волосы заплетены в косу, шея пристойно закрыта шелковым шарфом в тон платью. В «Веселом страннике» была купальня, и она наконец-то отмылась после путешествия, а потом они с Глодией сходили в лавку на соседней улице. Для этого Мейлат надела старую юбку с кофтой, одолженные у хозяйки гостиницы, а шею замотала полотенцем, потому что ее грязную одежду выбросили, пока она сидела в ванне.

– Как дура в полотенце по улице пойдешь, – веско заметила Глодия. – Люди скажут, из деревни приехала. А мы и не узнаем, чего они говорят – все тут балакают по-бартогски, не лучше дикарей.

Насчет дикарей Мейлат согласилась, но расстаться с полотенцем не захотела. Зато из лавки вышла уже в шарфе.

Было там голубое платье, которое понравилось ей больше, и приказчик объяснял на пальцах, что цена та же, однако Перчинка недовольно процедила:

– Нечего тебе красоваться, ты компаньонка, а не дама, тебе надо поскромнее выглядеть. И коричневое не маркое, за день не изгадишь, для дороги самое то.

Мейлат не стала спорить. Она невкусная – этого никаким красивым платьем не исправишь.

Пообедали в номере, потом Глодия сказала:

– Пойду-ка я библиотеку ихнюю посмотрю. Небось поганец мой тоже туда намылился, после него там камня на камне… Ты лучше здесь посиди, а захочешь гулять, далеко не уходи, заблудишься. На вот, если чего там купить, сластей или фруктов. Много не дам, а то обсчитают тебя, как деревенскую, не знаючи языка.

Задрав шелковую юбку, под которой обнаружились штаны с карманами, она вытащила кошелек и отсчитала несколько монет, пояснив:

– Угробец дал. Попробовал бы не дать, я б его на месте со свету сжила.

Вначале Мейлат удивилась, что Глодия под платье надела мужские штаны, но потом сообразила, что у нее рассованы по карманам амулеты.

Непривычно было сидеть на расшатанном стуле возле окна, ничего не делая. Во Владении Дахены она радовалась, когда оставалась одна, но там она всегда чем-нибудь занималась: украшала бисером наряды для возлюбленной пищи, вытирала пыль, шила театральные костюмы, переписывала аккуратным почерком роли для актеров, чистила подсвечники и столовые приборы. А теперь она ощутила пустоту: словно ты внутри стеклянного шара, в котором ничего больше нет, и от окружающего мира тебя отделяют закругленные прозрачные стенки.

Она тихонько вышла из номера. Спустилась по лестнице, пересекла зал, стараясь быть незаметной. Посторонилась, пропуская служанку с тряпкой – та ничего ей не сказала, как будто тоже катилась мимо в своем стеклянном шаре.

На улице было знойно и душно, от разогретой мостовой исходил жар, как от плиты на кухне. В той стороне, где река, небо стало медово-золотистым. Мейлат пошла наугад, то окунаясь в скудную тень линялых навесов над витринами лавок, то выходя на солнцепек. Перчинка с Дирвеном сошлись во мнении, что городишко задрипанный, в кармане уместится, а ее поражало, как много здесь ухоженных улиц – одна заканчивается, другая начинается, и сколько домов с застекленными окнами, и двери не облезлые, и цветы на балконах, и как хорошо одеты прохожие… Вот удивительно: вурванов здесь нет, но люди все равно живут так, словно кто-то о них заботится. А может быть, вурваны здесь все-таки есть, но соблюдают инкогнито?

Хотя для нее-то какая разница: есть вурваны, нет вурванов, на нее все равно никто не польстится – кому нужна невкусная кровь? Во Владении Дахены ее спасала от таких раздумий работа, или кто-нибудь начинал к ней цепляться и становилось не до того, а сейчас на нее напала тоска, заполнившая весь этот ослепительный мир от горизонта до горизонта. Даже хуже, чем тоска: безнадежное ощущение своей невкусности и никчемности.

Она брела, куда глаза глядят. Новые туфли натерли пятки, платье липло к спине, появилась одышка. Не привыкла она к долгим пешим прогулкам по жаре – это совсем не то, что бегать по коридорам и лестницам людского дома.

Очередная улица вывела на берег канала, благоухающего речной гнилью. Мейлат понуро облокотилась о пыльный выщербленный парапет, испачкав платье и ладони. Поглядела вниз, на неподвижную золотую воду. В горле горький ком, подступили слезы. Она никому не нужна. Она невкусная, в пищевой цепочке нет для нее места.

– Бедная… Не надо плакать… – произнес кто-то за спиной, участливо и так тихо, что это прозвучало почти как шепот.

Ее мягко взяли за локоть.

Легенда у Дирвена была незатейливая и убедительная: кладоискатель он, побывал в Исшоде, кое-чем разжился, но это чворкам на смех – если б нанялся на ферму, и то бы заработал больше. Возле границы все давно уже выгребли, а далеко заходить опасно. Он рискнул сунуться поглубже, но там стиги, амуши, оборотни, какие-то девки хвостатые, еле ноги унес.

Жители Бражена смотрели на него, как на конченого придурка, и кивали: «Наши сорви-головы тоже туда ходили – кто вернулся с невеликой добычей, кто с пустыми руками, кто с одной рукой, кто вовсе не вернулся…»

Вот-вот, и он о том же. Звать его Ювгер, он из хорошего, но разорившегося овдейского семейства. Клименда – ларвезийка из Мадры, замуж никто не берет, так она наслушалась баек про Ламенгу Эрзевальд и подалась в авантюристки. Познакомились в Исшоде, ее тоже за золотишком народца туда понесло. А Мейлат из тамошних, украли еще ребенком, жила у вурванов, поэтому она малость чокнутая и скорее снимет трусы, чем шарфик. Ну да, и он, и Клименда с некоторыми способностями по части амулетов. Хотя в Овдабе говорили, что у него этих способностей чворк наплакал, возьмут вторым помощником первого помощника на какую-нибудь плевую работу, поэтому он не пошел на службу, вместо этого рванул на Юг попытать счастья.

Он грамотно навешал бубенцов им на уши, перед этим обсудив с Глодией, что они будут о себе рассказывать, и отправился в бордель. Наконец-то! Еще чуть-чуть, и натурально спятил бы от воздержания. Подлая Щука так и не сдалась, а на его довод, что для женщины отказывать в поимелове такое же преступление, как быть шлюхой, давай что-то балаболить про логику.

Орвехт тоже донимал его этой самой логикой, однажды аннулировал ему зачеты по формальной и парадоксальной логике – якобы Дирвен предмета не знает. Ясное дело, Щука от него нахваталась. Услышала краем уха и теперь повторяет за дядей-магом к месту и не к месту. Если ты ей толкуешь про поимелово и женский нравственный долг, причем тут логика?

Он брел по улице, засунув руки в карманы, глядя по сторонам из-под надвинутого на глаза бартогского картуза. Как было написано в одной книжке, которую ему пришлось прочитать для зачета по литературе, «с презрительной ухмылкой на лице и ядом истинного превосходства в душе». Ха, знали бы все эти придурки, кто он такой, вот бы забегали, вот бы обделались…

Городишко был не больше Пергамона, зато шума – хоть уши затыкай: за стенами длинных кирпичных строений с дымящими трубами что-то громыхало, скрежетало, лязгало. Здешние фабрики. В бартогской промышленности вовсю используются амулеты, поэтому он запросто найдет, где залечь на дно, чтоб никакая мстительная сволочь его не нашла.

Повернул в тихую часть Бражена, поглядел с другой стороны улицы на помпезное двухэтажное здание с начищенной табличкой, бронзовыми львами по обе стороны лестницы и лепниной на портике, изображающей книги, свитки, глобусы. В библиотеку завтра, а сейчас надо найти приличное заведение по части жратвы и пива.

Взгляд упал на девицу в коричневом платье, с наглухо замотанной шеей. Еще одна жертва вурванов, вроде Мейлат? Да это вроде и есть Мейлат… Куда же она направляется одна, без Щуки?

Не то чтобы Дирвену было до нее дело, они ведь уже доплыли до цивилизованных мест, а где цивилизация, там и бордели. Он теперь даже смотреть на нее не станет. Но Щука могла насчет него проболтаться, они ведь не умеют хранить секреты, и все они предательницы. Причем если Глодия своим щучьим умишком понимает, что сдавать его бартогским властям ей никакой выгоды, то от этой куклы из Эгедры жди чего угодно. Денег у нее нет, вдруг захочет подзаработать? За него же наверняка обещано вознаграждение.

Вскоре он заметил, что за этой унылой дурехой еще кое-кто следит: худощавый парень в широкополой шляпе, физиономия до глаз замотана серым шарфом – то ли грабитель, то ли в Бражене нашлась для Мейлат родственная душа. Дирвен активировал «Мимогляд», и на него не обращали внимания ни эти двое, ни редкие прохожие.

Улица вывела на набережную канала, здесь Мейлат остановилась возле засиженного птицами парапета. Хмырь пристроился рядом. Разговаривают. По разбитой мостовой прогрохотал фургон с намалеванными на парусине ножницами. Все еще разговаривают. Потом снялись с места и пошли – рядышком, под ручку!

Дирвен, кипя от злости, двинулся следом. Во гады! Ему она отказывала в поимелове, потому что рядом Щука, а с первым встречным – нате, пользуйтесь! Все они одинаковые. Ничего, он этой парочке испортит праздник… Сами виноваты.

Они так и жались друг к другу. Прошли мимо дурацкой каменной беседки, в которой торчал рыбак с удочкой, скрылись за торцом грязновато-белого дома с казенной табличкой. Дирвен осторожно выглянул из-за угла. Вот они: остановились в тени раскидистого дерева и целуются, по такому случаю даже свои шарфики размотали! Ну, сейчас он им устроит…

Начал прикидывать, что бы такое им устроить – чтоб на месте обделались и на всю жизнь запомнили, и тут обратил внимание, что как-то неправильно они целуются. Не в губы. Этот мозгляк обхватил ее обеими руками, держит в объятиях и уткнулся ей в щеку, а у нее на шее как будто здоровенный белесый паук елозит… Или это не паук, это хмыревы бакенбарды шевелятся…

До Дирвена с запозданием дошло, что он видит. Вернее, кого. Это же пшор! Самый паскудный народец, который уводит тех, кто чувствует себя брошенным, проигравшим, никому не нужным. Пшоры забрали маму в Овдабе, но потом Дирвен с помощью Хеледики ее вызволил. Их еще называют шепчущим народцем. В Исшоде их нет, потому что людей там мало, и почти все у кого-нибудь в рабстве – не разгуляешься. Эти гады обитают вблизи человеческих поселений, а похищенных уводят в свои подземелья и держат как скот, чтобы кормиться их кровью и жизненной силой. Еще и работать на себя заставляют.

Пшоров Дирвен ненавидел.

– Эй, гнида, отцепись от нее!

Бледное лицо повернулось в его сторону. Присосавшиеся к шее Мейлат бакенбарды-щупальца, похожие на белесых червей, продолжали жадно пульсировать: гад попался оголодавший, никак не мог оторваться.

Эх, оставить бы от него мокрое место, но тогда с головой себя выдашь: не каждый амулетчик, даже с хорошим арсеналом, способен прихлопнуть нечисть одним ударом. Поэтому вмазал в четверть силы, и понятливый кровосос пустился бежать.

Он удирал вихляво, спотыкаясь, и казался размазанным, как будто его нарисовали карандашом, а потом слегка растерли мокрым пальцем: плетет чары, чтобы враг не смог прицельно отвесить вдогонку. Но таким его видел только Дирвен, у которого было «Правдивое око». А для прочих наблюдателей сценка выглядела так, словно ухажер подвалил к одинокой барышне, развел шашни, и тут объявился другой кавалер – тогда первый перетрусил и наутек, пока бока не намяли. Парни, стоявшие в дверях пивной, заулюлюкали вслед. Какая-то тетка остановилась и начала громко возмущаться нынешними девицами, у которых ни скромности, ни чести. Дирвен, хоть и не любил теток, был с ней полностью солидарен.

Мейлат озиралась и растеряно моргала, словно только что вышла из потемок на солнечный свет. Шарфик валялся у ее ног, на шее кровоточили мелкие ранки. Дирвен подскочил и с наслаждением влепил ей пощечину.

– Опомнись, дура! Ты с кем связалась?! Бери свою тряпку и чешем отсюда!

Венша удостоилась похвалы Тейзурга – за то, что сумела развеселить рыжего Хантре, который смеется редко.

Вначале она, как обычно, подала им кофе, а потом выпустила из корзинки купленный на базаре в Алуде ходячий сервиз. Маленький глиняный чайник, пестрый, как перепелиное яйцо, вперевалку засеменил по столу, за ним гуськом ковыляли чашки. Маги ошеломленно уставились на это диво, потом расхохотались. Венша отвесила изысканный шутовской поклон, вновь отметив про себя, какие они разные: смех Тейзурга похож на переливы змеиной кожи, а смех рыжего – на россыпь солнечных бликов.

Пользуясь хорошим настроением князя, она выпросила для Таченак и ее подданных разрешение побывать в Ляране: на один день от рассвета до заката, под чарами личины, с нерушимым обещанием, что амуши не причинят вреда никому из горожан и не станут чинить никаких безобразий. Уж очень Венше хотелось, чтобы те посмотрели на представление с ее участием в кукольном театре Хурмдье.

Театр под покровительством дамы Веншелат наконец-то перебрался с прожаренной солнцем площади в здание с прохладными белыми сводами, колоннами и скамейками для зрителей. Там же нашли пристанище трое артистов.

Пока шли репетиции, мастера выкладывали мозаиками колонны и стены. Дверей в кукольном театре еще не было, зато уже работал водопровод, освященный Кадаховым жрецом, которому Венша старалась не попадаться на глаза. Жрец был из тех, кто и впрямь связан со своим божеством, и явился в Лярану без приглашения. Сперва Венша решила, что старик перепутал, кто здесь князь, потому что с Тейзургом он разговаривал с вежливым достоинством, зато перед рыжим согнулся в поклоне, так и лучась почтением. Потом выяснилось – не перепутал, просто решил для себя, что Хантре главнее, и хоть ты тресни.

Удалившись из комнаты, она устроилась за стенкой, меж двух кадок с розами. Амуши могут «сливаться» с растениями, как будто вплетаясь своей сущностью в корни и стебли, так что не всякий маг почует их присутствие. Для нее до сих пор было загадкой, знает Тейзург о том, что она подслушивает, или нет. Ей нравились их с рыжим разговоры – это было так же интересно, как спектакли в театре Хурмдье. А если речь зайдет о настоящих секретах, они всегда могут применить чары от чужих ушей, несколько раз так и делали.

– Как насчет того, чтобы отпраздновать втроем возвращение в Сонхи из объятий Несотворенного Хаоса?

– Кему сейчас не до праздников. Он еще не отошел после Шныря.

– Так я и не собираюсь его приглашать. Я же сказал – втроем… В узком кругу: только мы с тобой и Мавгис.

– Да иди ты, – обозлился рыжий. – Вместе с Мавгис. В следующий раз убью.

– Хм… Ее-то за что?

– Я не про нее.

Венша несколько раз видела Мавгис: самая могущественная среди песчанниц Олосохара, ее танцы – горячий темно-золотой мед, который затапливает и подчиняет себе окружающий мир. Никто не мог ее перетанцевать – ни другая песчанница, ни амуши, ни песчаная ведьма, и она взирала на всех свысока, с ленивым презрением. На Лорму тоже, и до чего это злило древнейшую в Сонхи вурвану! В конце концов та отомстила: Мавгис по велению царицы изловили и продали людям в город Эпаву. В неволе она танцевала для старого градоправителя, а после его смерти песчанницу хотели сжечь, но Тейзург ее выкрал и спас.

Венша вспомнила о письме, которое передала князю. Что ему написала Лорма, она так и не узнала. Развернув послание, Тейзург прочитал его и сразу же спалил дотла магическим огнем, а потом задумчиво ухмыльнулся. Что бы там ни болтал Куарри, Лорма наверняка пыталась через письмо навести на противника чары. Но почему у Тейзурга было такое выражение лица, как будто все идет по его плану?

– Для тебя есть срочная работа, – сообщил он, смирившись с тем, что вечеринка с участием Мавгис не состоится. – Некие злоумышленники собираются подорвать водозаборную башню на площади Невидимых Цветов, с целью посеять недовольство властью в умах горожан… Стой!

Звук упавшего стула, кошачье шипение с переходом в рычание, сдавленный возглас.

– Куда?!.. Не сейчас ведь, а завтра!

shy;- Ты меня за шкирку так не хватай, – донесся после паузы голос Хантре.

– А ты мне руку оцарапал! Выслушивать до конца научись, а то если будешь таким же манером с осведомителями работать… Без главного исполнителя теракт не состоится, а исполнитель в настоящий момент мирно пьет кофе в компании полицейского чиновника. Кстати, ты должен будешь меня арестовать.

– Да хоть сейчас.

– Хоть сейчас не надо. Тебе предстоит взять с поличным Джамо Парсойма. Я отбываю в Аленду на переговоры с Ложей, и надо будет как-то объяснить мое исчезновение Кештарену и компании. Проведу сколько-то времени в застенках, потом сбегу, а после того, как организация начнет мне доверять, внедрю туда своих агентов и героически погибну. Буду признателен, если изобьешь меня при задержании – это пойдет на пользу моей репутации. И заодно добавит тебе весу в глазах подчиненных, они уважают грубую силу.

Видимо, Хантре так или иначе выразил согласие, потому что Тейзург добавил:

– Так и знал, что эта приятная мелочь тебя порадует.

Венша решила, что непременно пойдет завтра на площадь Невидимых Цветов, чтобы на это посмотреть. Но еще лучше, если ее позовут в этом участвовать.

Ранки на шее саднили, голова кружилась, да еще Дирвен-Ювгер наговорил ей обидных слов, а Глодия уже второй час ругалась, умолкая лишь для того, чтобы перевести дух или выпить чаю – но Мейлат все равно чувствовала себя счастливой. Она теперь не хуже других! Нашелся тот, кто вкусил ее алый нектар с удовольствием. В глубине души она всегда надеялась, что появится кто-нибудь, для кого ее кровь будет сладкой и желанной… Глаза опухли от слез, в ушах звенело от визгливого голоса Перчинки, и несмотря на это ей было хорошо.

– Ну чего ты лыбишься?! Чуть не сожрали девку, а она лыбится, как дуреха деревенская, головой о дверь сортира ушибленная! Или совсем уже с ума спятила? Не подоспел бы мой угробец, и ты бы пропала ни за грош. Увел бы тебя пшор окаянный в свои подземелья, и ты бы жила там во тьме и вони, как скотина в дрянном хлеву. Не мылась бы, ходила в обносках, спала на грязной соломе, трескала бы помои, а то и похлебку из мертвецов, которые в неволе раньше тебя околели. Да еще бы работала на эту погань до упаду, а они бы твоей кровью от пуза кормились. Ты хоть это уразумела своей дурной башкой?!

Мейлат промолчала. Все равно Перчинка ее не поймет. А пшор так крепко и бережно держал ее в объятиях, так жадно приник к ее шее… Единственное, что смущало – он вкушал кровь неправильным способом: не вонзил клыки, как вурван, а присосался растущими по обе стороны лица щупальцами, похожими на белых червей с острыми рыльцами. В первый момент они показались Мейлат отвратительными, вдобавок неприятно пахли, но потом она решила, что это мелочи, он ведь считает ее вкусной – ради этого можно стерпеть что угодно. И еще он нашептывал, что заберет ее с собой туда, где о ней будут заботиться… Глодия рассказывает о пшорах всякие ужасы, но почем она знает? Это всего лишь слухи, о вурванах тоже много чего болтают. Если бы Дирвен-Ювгер не помешал, она бы пошла с тем пшором, не испугалась бы своего счастья.

– А все потому, что целыми днями сидишь и унываешь, как помоями облитая. Недаром у нас в дере… в нашей городской местности говорят: тоску тащить – пшоров кормить. Поговорки-то не на пустом месте родятся, народ зря не скажет!

Сама она не найдет, где живут пшоры, но вот бы ее новый знакомый сам за ней явился – он же распробовал ее кровь, ему же понравилось…

Когда стемнело, компаньонки устроились на скрипучей двуспальной кровати, и охрипшая от ругани Глодия вскоре уснула, а Мейлат лежала с открытыми глазами, вытянувшись в струнку, и отчаянно прислушивалась к шорохам в ночи. Вдруг стукнет в окно камешек, вдруг тот пшор придет за ней – и тогда она не раздумывая с ним сбежит!

Нинодия наконец-то узнала, где ее держат: в крепости Треген, неподалеку от знаменитой Меновой долины. Случайно узнала, из разговора прислуги. Здешняя челядь в ее присутствии лишнего не болтала, но тут случилась очередная снежная катавасия, а две девчонки утром ушли в лес за грибами. Неизбалованные северные грибы пользовались каждым моментом лета: два-три теплых денечка – и уже полезли из-под хвои.

Непогода застала служанок на обратном пути. Вернувшись с полными корзинками снега, те взахлеб рассказывали, что страху натерпелись, видели варфелов – магических тварей с сосульками вместо шерсти, примчавшихся с ледников Сновидческих гор. И вот чудеса, варфелы их не тронули, только носились вокруг, мелькая в снежных вихрях, хотя известно, что человеку их встретить лютая погибель – истерзают до крови и бросят замерзать.

Старшая горничная отнеслась к их рассказу скептически: ну-ну, если б это были варфелы, вы бы сейчас не пачкали мокрой обувкой пол и не тараторили, как две сороки. Наверное, это были собаки кочевников, торгующих в Меновой долине. Сами же говорите, что почти дошли до Меновой, когда повалил снег.

Нинодия сидела в кресле, прикрыв глаза, и размеренно дышала – будто бы дремлет и не слышит голосов из коридора. Вот ее, значит, куда законопатили… Меновая долина – это шанс спастись. Туда допускают иностранных торговцев, которые платят Овдабе пошлину: вдруг среди них найдутся ларвезийцы, да в придачу агенты Ложи?.. На своих двоих ей туда не доковылять, но бартогские протезы не подведут, главное – улизнуть из-под охраны, и чтобы у нее был достаточный запас времени.

С утра пораньше Дирвен отправился в библиотеку.

Глодия там еще вчера побывала. Рассказывала, что дверцы шкафов у них из наборных цветных стекол, похожих на леденцы, у ее бабушки в буфете такие же, а в читальном зале чистенько, но полы облезлые, а библиотечная барышня, которая сидит в углу, чтобы книжки не растащили, одета как серая мышь и двух слов связать не может: чего ни спросишь, сперва глядит в словарь, потом отвечает.

По поводу срамных газет ее щучье величество только ухмыльнулось многозначительно: ну да, есть они там, и всяк в этом городишке теперь знает, какое ты угробище.

Ха, да она же по-бартогски ни бельмеса! И вряд ли те газеты лежат на этажерках в читальном зале. Так что ничего она не видела.

Когда вышел в коридор, из-за соседней двери доносился голос Щуки, которая опять принялась распекать Мейлат за вчерашнее. Заплаканная дуреха что-то бормотала в свое оправдание. Жизнь ей, видите ли, не в радость, если она невкусная и никто ее крови не хочет, а вчера ей наконец-то повезло… Хотя больше всех повезло пшору, который ушел живым только потому, что повелителю амулетов не с руки раскрывать свое инкогнито. И зачем этой малахольной какие-то упыри, если рядом Глодия, которая кровь пьет стаканами, мозги жрет столовой ложкой – куда там вурванам и крухутакам!

Библиотека встретила Дирвена запахом книг и нагретого солнцем старого дерева, да еще из служебных комнат тянуло горячим шоколадом. Как в резиденции Ложи в былые времена… Он сердито тряхнул головой. Сами виноваты, что третировали его, зажимали жалование и не преклонились перед новым королем.

В читальном зале он выдал хорошенькой библиотекарше свою кладоискательскую легенду и попросил все газеты с середины месяца Флейты – ему бы узнать, что происходит в мире. Читать по-ихнему он еще со школы амулетчиков умел: обязательный курс, учебники по бартогским артефактам полагалось штудировать в оригинале.

Зря потерял время, той самой газеты в этих подшивках не оказалось. Информация лишней не будет, но он-то пришел сюда не за новостями о том, какие торговые соглашения Бартога заключила с Ларвезой и Нангером, какая компания подрядилась прокладывать через Олосохар новую железную дорогу и чем закончились испытания соединенных медными проводами говорильных аппаратов в Дуконе.

Пока он будто бы с интересом читал всю эту ерундовину, через зал прошлепал смуглый босоногий уборщик, вынес из внутреннего помещения корзинку с мусором, потом занес обратно. На туземца никто даже не посмотрел – кроме Дирвена, глянувшего вскользь из-за газеты. Ха, у него же на лбу не написано, что в этот момент он настраивал «Маскарадный кубик»! Дальше – плевое дело, на службе у Ложи он и не такие задания выполнял. Ну, держитесь, придурки…

Ждать пришлось часа два, не меньше. В этом городишке хватало недоумков, которых хлебом не корми, дай посидеть с книжкой. Наконец вся публика утянулась обедать, и библиотекарша вышла. Перед этим сообщила ему с вежливой улыбочкой на ломаном ларвезийском, что скоро вернется. Скоро, или не скоро, или через пару минут – он успеет.

«Маскарадный кубик» обеспечил ему кратковременную личину уборщика, наработанное за время службы чутье привело в комнату с жалюзи на окнах и запертыми шкафами, а «Ключ Ланки» помог эти шкафы открыть. Сторожевые амулеты Дирвен усыпил мимоходом, за полсекунды. Вот оно! Еще и срамные картинки, гады, нарисовали… Аж три газеты, все захватанные, по краям истрепанные: как будто половина взрослого населения Бражена мусолила эту мерзопакость.

Сперва хотел спалить эту дрянь на месте, но его так и подмывало прочитать, что там эти сволочи про него с Наипервейшей Сволочью понаписали. Про него же, не про кого-нибудь!

Вновь заперев шкафы, чтобы все выглядело, как раньше, он сунул газеты за пазуху, тихонько вышел в коридор, затворил дверь и лишь тогда разбудил артефакты. Личина к этому времени исчезла, но она ему больше не нужна. Имелась тут отдельная комната для детишек, с раскладными книжками, бумагой для рисования и цветными карандашами. Сейчас там никого, он и устроился с газетами за низким столиком, на дурацком расписном стульчике. Сторожевой амулет усыплять не стал, он же не собирается что-то испортить или спереть, а общий фон лишний раз лучше не искажать. Вдруг в Бражене есть какой-нибудь нехилый маг вроде Орвехта, который завернет в библиотеку и заметит, что с охранной магией что-то не так.

Вслух он объяснялся по-бартогски с горем пополам, но в написанном почти все понимал, тем более с языковым амулетом. Вскоре стало ясно, что он столкнулся с неслыханной подлостью: автор мерзопакостной писанины бессовестно глумился над ним, вовсю старался выставить его в самом дурацком и невыгодном свете. О безвестном амулетчике и рыжем психе, которых он великодушно пощадил, тут вовсе не упоминалось, хотя могли бы, правды ради, и об этом написать. А Тейзурга деликатно называли «пострадавшим», как в судейском протоколе: мол, сперва после магического удара «пострадавший» находился в бессознательном состоянии, потом очнулся, но не мог оказывать сопротивление из-за полученных травм, побоев и примененных Дирвеном артефактов.

Зато о нем такого понаписали – и что он делал, и что говорил, и о чем якобы в это время думал, как будто подлюга-газетчик мало того, что со свечкой рядом стоял, так еще и мысли читал. А уж как их нарисовали… Посмотришь – натурально плюнуть хочется, и в то же время так и подмывает смотреть, потому что иллюстрации выполнены искусно, каждая деталь тщательно прорисована, чтобы все как на самом деле. Аж четыре картинки, и рисовальщик тоже подлец тот еще, потому что лицо Этой Сволочи везде или отвернуто, или занавешено длинными патлами, а Дирвен выглядит нелепо и жалко, несмотря на то, что он сверху. Одно хорошо, гад-художник перестарался: хоть повелитель амулетов и похож на себя, на этой издевательской пачкотне у него слишком карикатурная физиономия, чтобы сопоставить и опознать.

Первую газету Дирвен скомкал и порвал в клочья. С минуту сидел, застывший, сгорбившись на неудобном стульчике, с пылающим лицом и сжатыми кулаками. Подумалось: вдруг сыщется какой-нибудь умник, который обрывки соберет и все восстановит… Он слышал, что сволочь Эдмар научил такому заклинанию магов Ложи, а те и рады объедкам с его стола. Вдруг бартогские волшебники обратятся к ним за помощью, и те сумеют восстановить эту дрянь даже из пепла?

В бессильной ярости скрипнул зубами – и тут его осенило.

Когда он был королем, советник по вопросам нравственного воспитания Шаклемонг однажды испросил дозволения сорвать со стен те дворцовые картины, на которых люди нагишом, да в костер на площади. А министр финансов Чавдо Мулмонг воспротивился: мол, известные шедевры, денег стоят. Сошлись на том, что жечь картины не надо, потому что государству убыток, лучше все срамные места на них бумажками заклеить. Так и поступили.

А эту пакость можно зарисовать, будто бы у Дирвена поимелово не с Той Самой Сволочью, а с какой-нибудь девкой. Карандаши под рукой… И он принялся за дело.

Рисовал с нажимом, чтобы какие-нибудь гады не стерли ластиком. Можно ли с помощью магии уничтожить линию серого грифеля? А если грифели цветные? А если чернильный?.. Этого он не знал, но хорошо бы нельзя, а то вся работа насмарку.

Главную в Сонхи Сволочь он снабдил дамским лифом и пышными задранными юбками, а себе пририсовал корону – будто бы он с придворной дамой в королевских покоях. Вот теперь это правдивые картинки, а не мерзопакостная клевета на свергнутого монарха Ларвезы! Газеты – зло, но в Бартоге и в Нангере они давно уже есть. Как ему докладывали оставшиеся в Аленде невезучие маги Куду и Монфу, теперь и в Ларвезе будут, Верховный Маг разрешил. А он бы не разрешил, потому что газеты – рассадник безнравственности, так говорил Шаклемонг, а Дирвен всегда был за нравственность.

Шаги в коридоре заставили его замереть. Кто-то идет…

Выучка не подвела, мигом сунул улики на полку с картонными книжками, мятые клочья сгреб с пола и запихнул туда же. А сам встал посреди детской комнатушки – якобы заблудился, якобы забрел сюда случайно – и скроил вежливо-озадаченную мину. За секунду до того, как на пороге появился уборщик со шваброй наперевес.

Из-за неширокой спины туземца выглядывало трое библиотекарей, включая девицу из читального зала. Та обеими руками держала перед собой «Энциклопедию волшебного народца мира Сонхи», словно собиралась тяжеленной книжкой кого-то прихлопнуть. У одного из мужчин был бартогский пороховой пистолет, у другого дубинка. Эти придурки, что ли, за грабителя его приняли?!

Тут же пришло в голову спасительное решение. Вспомнилось, как действовал Шаклемонг, когда с толпой сподвижников громил в Аленде книжные лавки. Сперва в намеченный магазинчик отправляли своего человека, якобы покупателя, который осмотрится, потопчется, возьмет полистать одну, другую книжку, а после незаметно хвать какое-нибудь фривольное издание – и за спиной у продавца переставит к школьным учебникам. Потом он будто бы случайно обнаруживал на полке с детской литературой неподобающую взрослую беллетристику, и давай возмущаться: мол, что творите, малолетних развращаете, королевские законы нарушаете! А тут и Незапятнанный со своими парнями подоспеет – и нет больше книжной лавки. Шаклемонг объяснял, что это необходимая мера, чтобы горожане были на их стороне. Вот и Дирвен решил этой мерой воспользоваться.

– Смотрите, что у вас тут! – он указал на полку с пресловутыми газетами, засунутыми между «Страной железных человечков» и «Путешествием лягушонка Юнжека на воздушном шаре». – Преступное насаждение мерзопакости! Я сюда случайно зашел, заблудился потому что. Вижу – газеты какие-то на детской полке, я и взял посмотреть, а там сплошной срамотизм! Если дети увидят, им же сразу того же самого захочется, нельзя такие газеты в библиотеке держать! Вы должны разобраться, как они сюда попали! Это совращение неокрепших умов, судить за это надо!

Говорил он по-бартогски, активировав языковой амулет в полную силу: сейчас главное – выпутаться из этой дурацкой истории, в которую он вляпался из-за Той Самой Сволочи и происков Рогатой.

– Разберемся, – сурово произнес библиотекарь с дубинкой, пухлолицый здоровяк, который выглядел так, словно жрет одни сдобные булки – похоже, здешнее начальство.

Насупленный тощий очкарик в забрызганных чернилами нарукавниках продолжал целиться в Дирвена из пистолета, а барышня крепко сжимала энциклопедию, глядя с недобрым прищуром.

– Это кто-то из ваших, больше некому! Поддались моде на срамотизм и хотят научить плохому неокрепшие детские умы!

А что ему оставалось, если не обвинять их? К тому же они всяко виноваты, раз допустили, чтобы такая подлая писанина с запретными картинками хранилась у них в заведении, пусть даже в особом шкафу под замком.

– Пройдем ко мне в кабинет! – распорядился здоровяк.

Если сделать ноги, будет погоня, поэтому Дирвен подчинился, не ожидая никакой дальнейшей подлости. Уши все еще горели, но он чувствовал свою правоту. В коридоре подвалило двое полицейских и амулетчик с сумкой на поясе. Значит, эти книжные придурки сразу послали за представителями власти? Ну, им же хуже! Он от своих слов не откажется. Пусть он чуть-чуть искажает факты, правда все равно на его стороне, потому что он борется против насаждения срамотизма.

Табличка на двери сообщала: «Заведующий Браженской общественной библиотекой г-н Р. Коржец». Здоровяк расположился в кресле по ту сторону стола с коричневым сукном и потускневшим бронзовым пресс-папье в виде обожравшегося чворка. Полицейский офицер учинил Дирвену допрос: кто такой, откуда и с какой целью прибыл, куда направляешься, что делал в библиотеке. Он говорил по-бартогски, а девица переводила, то и дело заглядывая в словарь, который достали из шкафа. Второй полицейский прилежно записывал.

Амулетчик с очкариком тем временем куда-то ушли. Потом вернулись, амулетчик поставил на стол большую шкатулку. Артефакт, это Дирвен сразу уловил и насторожился. Хотя было бы из-за чего, он же проверял: в детской комнате только оберег от народца, «Недремлющий сторож» и еще один амулет, вмонтированный в механизм бартогского лопастника, похожего на цветок с кожистыми лепестками. Когда лопастник крутится, веет прохладный ветерок, но при Дирвене он не крутился.

– Посмотрели, что там? – озабоченно спросил Коржец у тощего библиотекаря, который вперил в Дирвена пронзительный обвиняющий взгляд.

– Н-невиданное свинство… – чуть заикаясь, произнес очкарик, ткнув пальцем в сторону задержанного.

– Так я и думал, – кивнул заведующий. – Невозможно, чтобы кто-нибудь из моих подчиненных… Давайте посмотрим изобличающую светопись!

Амулетчик откинул крышку шкатулки.

Чего?!!..

Дирвен, конечно, слышал о бартогской светописи, даже видел изображения. Для магических картинок нужны заклинания или специальные артефакты, а для светописи – громоздкая механика и особым образом зашлифованные линзы. В Бартоге любят соединять магию с инженерными изобретениями, и пусть в детской комнате запечатлевающих амулетов не было, «Недремлющий сторож» или артефакт в лопастнике могут работать в одной цепочке со светописным механизмом… А он не проверил, потому что был сам не свой из-за мерзких издевок в этой дурацкой газете.

Дирвен почувствовал, как опять вспыхнули уши: надо же было допустить такой промах!

В бартогских учебниках приводилось несколько схем соединения в рабочую цепочку стандартных магических артефактов и неволшебной механики. Самый распространенный вариант: амулет реагирует на движение и подает сигнал аппарату, при необходимости другой вспомогательный амулет глушит звук светозаписывающей штуковины. А потом на бумаге, пропитанной специальными растворами, проявляется изображение, но с этим много мороки, поэтому чаще используется простой способ: картинку «вытягивают» и запечатлевают артефакты, в состав которых входит хранящий память олосохарский песок.

Если бы он заподозрил, что здесь такая засада… Но из-за происков Рогатой ему это даже в голову не пришло.

Тех, кто его задержал, Дирвен нисколько не боялся. Положить их – плевое дело, хоть сейчас мог бы взять под контроль весь их арсенал. Но тогда здешние поймут, с кем столкнулись, и пошлют мыслевести Крелдону, «пострадавшей» сволочи, гадам из министерства благоденствия… Вдобавок Лорма будет в курсе, куда подевался ее консорт. Если из Крибы можно рвануть на все четыре стороны, то из этой дыры – только вверх или вниз по речке, поэтому нужно изобразить несчастного мальчишку, пойманного с поличным. Он и впрямь чувствовал себя несчастным, был зол и пристыжен, даже притворяться не надо.

Худшие опасения подтвердились. На пластинке мутного стекла, вделанной изнутри в крышку шкатулки, стали появляться одна за другой черно-белые картинки. Вот Дирвен стоит посреди комнаты, до половины вытянув из-за пазухи свернутые газеты; вот он со свирепым выражением на лице рвет одну из газет; вот сидит, скрючившись, за низким столиком и читает; вот трудится с карандашом в руке; вот запихивает газеты на полку между книжками.

Судя по всему, светозаписывающий аппарат находился в том же углу, где торчал, как пальма в кадке, потрепанный лопастник. Наверняка спрятан в нише за дверцей, которую не отличить от стенной панели. Если бы как следует осмотрелся, заметил бы на стенке окуляр с блестящей линзой, но он же не рассчитывал на такую дрянь, поэтому проверил комнату только на артефакты.

Ясно, для чего это понадобилось: посетители библиотеки оставляют там свою сопливую мелкоту, вот и обеспечили возможность приглядывать, чем занимаются дети в отсутствие взрослых. По той же причине аппаратуру спрятали с глаз долой: чтобы спиногрызы не поломали. Если бы он все это знал заранее!

– Ну и как ты, засранец, это объяснишь? – поинтересовался Коржец.

Барышня перевела, воспитанно заменив «засранца» на «дурака».

А Дирвен еле удержался, чтобы не пустить в ход «Каменный молот». Дураком и засранцем его маги Ложи обзывали, а теперь он должен выслушивать оскорбления от каких-то библиотекарей?!

– Сама дура! – рявкнул он, глянув на девицу с ненавистью. – Они на полу в коридоре валялись, а я подобрал. Смотрю, там сплошная мерзопакость, я и решил зачеркать этот срам, чтобы дети не увидели, чтобы прилично выглядело, ну, как приличное поимелово… Я же несовершеннолетний, и моему душевному здоровью причинили вред, я испытал из-за этого невыносимые страдания! Почему вы такую мерзость в библиотеке держите и на полу разбрасываете?!

Ха, пусть попробуют отвертеться: шкаф он запер, никаких улик. Даже если там тоже есть подлая шпионская аппаратура, без артефактов она сработать не могла. А этот разиня со шкатулкой так и не просек, кто перед ним, потому что Дирвен весь свой арсенал усыпил и ни одному амулету не позволит отозваться на чужой импульс.

Очкастый придурок сходил посмотреть: и правда, заперто. Наверняка ему же и достанется, или мышиной барышне, или обоим вместе – надо ведь Коржецу кого-то обвинить в разгильдяйстве.

– А если ты, безмозглая башка, несовершеннолетний, зачем подобрал газету для взрослых? – вперив в Дирвена тяжелый взгляд, спросил один из полицейских. – Да еще в детскую комнату притащил. Почему не позвал старших?

– А почему она лежала на полу?! – не дожидаясь перевода, возопил Дирвен. – Я по овдейским законам подросток, мне девятнадцать лет, и вы должны оградить меня от травмирующих переживаний! Это у вас надо спросить, почему то, что может нанести вред развитию неокрепшего рассудка, валяется в коридоре у всех на виду!

Когда барышня, запинаясь, перевела, офицер гневно промолвил:

– Здесь тебе, паршивый сопляк, не Овдаба! Бражен – бартогская колония, у нас ты за свои художества ремня в участке получишь! И твоему неокрепшему рассудку вреда с этого не будет, одна польза! Другой раз не подбирай, что в коридоре валяется – пройди мимо и позови старших! Ну-ка, пошли! А вы, господин Коржец, проведите внутреннее расследование, почему у вас такой инцидент случился. Ватгерен поможет, – он кивнул на амулетчика. – Я сразу говорил, газеты эти – форменное непотребство, нашли, про что написать…

– Так прислали из Крибы с сопроводительным письмом, – удрученно отозвался заведующий. – Лично я тоже возразил бы, но раз наши попечители так решили…

В этот момент Дирвен, до сего момента стоявший с понуро опущенной головой, оттолкнул с дороги второго полицейского и ринулся к двери. Подчиненные Коржеца отшатнулись. Амулеты Ватгерена послушно дали осечку. Один уборщик не сплоховал и огрел Дирвена шваброй, что-то сердито лопоча на своем туземном языке.

Он едва не стукнулся головой о косяк, но извернулся, уходя от второго удара, вырвал у противника швабру и врезал древком, словно копьем, бросившемуся в атаку полицейскому. Нападение на представителя власти – за это хоть в Ларвезе, хоть в Овдабе, хоть в Бартоге не поздоровится…

Вихрем промчавшись по коридору, Дирвен миновал читальный зал, слетел по широкой закругленной лестнице, пересек залитый солнцем вестибюль. Вслед ему задребезжали стекла двустворчатой двери. Лишь бы застать Щуку с Мейлат в гостинице, драпать надо из этой дыры!

У Зинты появилось еще одно важное дело.

Она и раньше заглядывалась на львиные и кошачьи морды водосточных труб, затейливые фонари, изношенные каменные лестницы, мостики над каналами. Останавливалась посреди улицы, чтобы запрокинуть голову и хорошенько рассмотреть витраж или мозаику. Могла заложить крюк ради какого-нибудь места, которое как будто отзывалось в душе музыкой, хотя никакой музыки там не было. До недавних пор Зинта считала, что это имеет значение только для нее, но вдруг оказалось – не только.

Песчаная ведьма подсела к ней в «Столичной белке», куда она завернула пообедать. «Белка» с восьмицу назад открылась после ремонта. Одна из любимых чайных Суно. Шаклемонговцы разнесли ее вдребезги, оставив изгаженные стены и груды обломков, потому что у Дирвена был зуб на это заведение: когда-то он подрался здесь с Эдмаром, и ему пришлось возмещать хозяину ущерб.

Старик уцелел, потому что заблаговременно спрятался у внучки в другом конце города. Бронзовой белке, которая сидела на отдельной полочке над стойкой, повезло меньше – после погрома она исчезла, но взамен изготовили новую точно такую же.

Зинта доедала сиянский рыбный суп, когда сбоку скользнуло что-то зыбкое, словно мираж в пустыне Олосохар, и в следующее мгновение на стул напротив опустилась Хеледика. Ее глаза мерцали на узком лице, как два песочных опала, а волосы были распущены, и в них вспыхивали солнечные искры… Или показалось?

На ней была серая туника и штаны, заправленные в высокие шнурованные ботинки. Дорогая обувка не очень-то сочеталась с одеждой поденщицы – зато удобно для работы в развалинах, оставшихся на месте резиденции Светлейшей Ложи после правления «короля Дирвена».

– Значит, это вы… – произнесла Хеледика, внимательно глядя на лекарку своими ведьмовскими глазами, по-кошачьи приподнятыми к вискам, и только после этого, спохватившись, поздоровалась: – Доброго дня, госпожа Зинта!

– Доброго. Что значит – это я?

– Я ворожила. Ищу тех, кто нужен, чтобы поднять город.

– Так я же не волшебница. И хотела бы помочь, да толку с меня… Или хочешь, чтоб я об этом с Суно поговорила? Он и сам знает, что надо поскорее навести порядок. Они стараются, я вижу. Но этот поганец в чужой короне столько наворотил, что враз не разгребешь.

– Я имею в виду не это. Нужно ваше желание, чтобы город поднялся, и то, каким вы хотите его увидеть, и ваше отношение к городу – вы же чувствуете, что он живой. Помните, когда мы с вами познакомились, вы мне в дороге рассказывали про Апну, про Паяну, про Аленду? Если бы я сразу об этом подумала, я бы и без ворожбы к вам пришла. Ваши представления о городе – словно пряжа, из которой свивается нить для восстановления городского гобелена. Тем, кто будет ткать гобелен, без пряжи не обойтись, а если они возьмут, что попало – тогда и получится что попало. Нужны вы.

Все это выслушав, Зинта вначале загордилась, потом испугалась: такая ответственность, вдруг она не справится, подведет?

– Ох, ты меня озадачила… А если я не смогу сделать так, чтобы появилось сколько надо этой самой пряжи?

– Вы не одна, я уже полторы дюжины таких нашла. Даже больше, вы двадцать первая. Хожу по улицам, ловлю это ощущение, и если почувствую то самое – иду по следу за человеком. Почувствовать можно, если человек недавно прошел там, где я нахожусь, и танец его присутствия еще не затих. Не совсем правильные слова, по-нашему я сказала бы как есть, но это на ларвезийский никак не перевести.

Песчаная ведьма улыбнулась быстрой, как скользнувший луч, улыбкой и повернулась к пожилому сиянцу в поношенном желто-зеленом халате с вышитыми на подоле аистами, терпеливо ожидавшему в трех шагах от их столика.

– Здравствуйте, господин Шайму. Мне, пожалуйста, зеленого чаю, большую кружку.

– Здравствуйте, госпожа Хеледика, всегда рад вам услужить!

Хозяин «Белки» поклонился и пошел на кухню.

– Тебе, наверное, куда проще наворожить эту пряжу, чем кому-то из нас, – заметила Зинта. – Ты ведь в танце можешь.

– Я – другое, – она так и сказала о себе: «другое», а не «другая». – В танце я могу прясть, если будет из чего. Для этого нужны жители города. Или приезжие – те из них, кому город открылся. Мне он тоже открылся, но по-другому, я ведь нездешняя, я олосохарский песок, – на мгновение она наморщила лоб. – Станцевать это я могла бы, но не знаю, как сказать словами… Город вас принял, и сейчас надо, чтобы он смотрел на себя вашими глазами и постепенно становился таким, каким вы хотите его видеть. Я для этого не гожусь, моими глазами смотрит Олосохар.

– Вроде, поняла, – неуверенно произнесла лекарка. – Что я должна делать?

– То, что уже делаете: смотреть на город, чувствовать его в себе и снаружи, хотеть, чтобы он поднялся и стал еще лучше, чем до сих пор.

Зинта подумала, что она ведь и впрямь все это уже делает.

– Главное, думайте об этом почаще, – добавила песчаная ведьма. – Каждый день.

– Раньше я о таком и не слыхала. А ты откуда об этом знаешь?

– Случайно открылось. И раз это есть, наверняка открылось не мне первой. Я шла по улице Неистребимой Лозы, и там в одном доме начинающий музыкант учился играть на скрипке. Он фальшивил, инструмент у него не очень-то, но он в эту музыку душу вкладывал – и свою любовь к Аленде, желание, чтобы город поскорее залечил раны и стал краше прежнего. Но слушать его было невыносимо, и я порвала ему струны, – она снова улыбнулась быстрой улыбкой, на этот раз с оттенком извинения. – Наверное, если бы я этого не сделала, его бы поколотили соседи. Потом я поднялась к нему и поговорила с ним о городе – так же, как с вами… Спасибо, господин Шайму.

Сиянец поставил перед ней большую фарфоровую кружку с тонко прорисованными красными башенками в молочном тумане.

У Зинты вертелись на языке еще вопросы насчет «пряжи» и общения с городом, но вслух она так и не задала их – решила, что сама понемножку разберется.

Зарево в ночном небе казалось огромным, как будто целый квартал охвачен огнем, хотя горело одно-единственное здание в центре Бражена. Тревожный колокол смолк: кому положено, уже примчались тушить, и весь городишко проснулся. С той стороны тянуло гарью, эта едкая вонь забивала вкрадчивые речные запахи. Проламываясь через тростники, Дирвен услышал, что кто-то из девчонок раскашлялся.

Хвала богам, обе сидели в лодке, как он велел. Хотя куда бы они делись в потемках? Разве что в кусты по нужде.

– Кто идет? – нарочито свирепым голосом рявкнула Глодия, когда мостки заскрипели у него под ногами.

– Свои, – буркнул Дирвен, перебираясь на место гребца. – Уматываем отсюда!

Мейлат еле заметно вздохнула, печально глядя в звездную даль. К крухутаку не ходи – расстраивается, что тот оголодавший пшор за ней не пришел.

Он мощными гребками направил лодку на середину реки.

– Фу, вонища, – недовольно сморщила нос Щука. – Это ты, что ли, постарался, пожар устроил? Хочешь, чтобы мы совсем задохнулись?!

– Не задохнешься. Сейчас отплывем подальше… До утра будем плыть, как в ту ночь, когда из Эгедры уходили.

После небольшой паузы Глодия спросила:

– Чего поджег-то?

– Библиотеку эту дурацкую. Использовал «Глаз Саламандры» – если он у тебя есть, больше ничего не надо. И если объект достаточно большой, лучше поджигать с нескольких сторон, чтоб наверняка.

Вряд ли неблагодарная ученица пропустила информацию мимо ушей. Она схватывала на лету, понимая со своей деревенской практичностью, что все, сказанное Дирвеном об амулетах – на вес золота. Но заговорила она, с присущей ей подлой стервозностью, о другом:

– Ну, как есть угробище! Теперь, чего доброго, нас с Мейлат обвинят в соучастии, еще и такого чирья на жопе нам не хватало!

– Против срамотизма надо бороться, – угрюмо и непреклонно возразил Дирвен.

Грести с помощью артефактов было ничуть не тяжело, и все равно он обливался потом. Жаркая духота тропической ночи, вода теплая, как суп, и в придачу ветер с юго-востока, поэтому запах гари до сих пор их преследует.

– Одно слово, угробище, – проворчала Глодия. – Где ни побываешь, там город после тебя как пирог, на который жопой сели. Сперва Пергамон, потом Аленда, теперь этот Бражен. Небось не остановишься? Хотя эти крысы библиотечные мне совсем не понравились. Говорят непонятно по-каковски, не люблю я этого. Может, они тебя всяко просмеивают, а ты с ними как с воспитанными людьми рассусоливаешь, всякие здрасьте-пожалуйста… Как подумаю об этом, так бы и наплевала им в зенки, а я всегда об этом думаю, если чужой речи не понимаю. Я чувствительная. И одеты серенько, ни рожи, ни вкуса изысканного… Но пожар ты зря учинил, нам бы потихоньку отсюда сплавиться, а теперь тебя же и заподозрят.

Когда после побега из библиотеки Дирвен примчался в гостиницу, Щука продолжала ругать Мейлат. Велел им бегом собирать манатки, они похватали накупленное – и на пристань. Отплыв от дрянного городишки вниз по речке – якобы в ту же сторону, откуда явились – спрятались в тростниках. Дирвен активировал укрывающие амулеты и велел Глодии сделать то же самое. Несколько раз доносился плеск, мимо проходили туда-сюда какие-то суденышки, но за сплошной зеленой стеной не видно, кто это, рыбаки или полиция.

Хотелось выговориться, и он, едва не дрожа от праведного гнева, рассказал своим спутницам, что произошло. Мейлат глядела жалостно, словно он простудился или ушибся, а Щука дотошно выпытывала подробности.

Едва стемнело, Дирвен отправился мстить. Никто не может оскорбить повелителя амулетов и не поплатиться за это.

Теперь они шли вверх по Сябану, против течения. Он задействовал ускоряющий артефакт, и лодка рассекала блестящую темную воду, словно на веслах сидела дюжина гребцов.

– Сами виноваты, нечего такую мерзопакость в библиотеке держать. Если б не держали, ничего бы не случилось. Один дурак в газете про это написал, а другое дурачье подхватило, ну и пусть теперь пожар тушат.

– А ты что ли не понял, какая там закулисная интрига? – с ненавистной ему интонацией всезнающей умудренной тетки поинтересовалась Глодия. – Эх, ты, остолопина…

– Закрой свою щучью пасть!

– Я-то все поняла! И ты бы допер, если б мозгами пораскинул. Это же господин Тейзург самолично все устроил, чтоб тебя, дурня, всенародно опозорить, а себя в наилучшем виде показать после нанесенного тобой тяжкого оскорбления.

– Чего ты мелешь?!

– Чего есть, то и мелю! Сам рассказывал, что те срамные картинки были весьма искусно нарисованы, и тебя там будто бы осмеяли, а у господина Тейзурга даже лицо было прикрыто. И еще ты говорил, что толстый библиотекарь ответил полицейскому, мол, сам он не хотел те газеты брать, но ихнее начальство прислало их из Крибы с сопроводительным письмом. Говорил же?

– Ну, говорил, – раздраженно процедил Дирвен. – Ну и что?

– Вот тебе и ну, остолопина! Чворку ясно, кто за этим стоит! Кто те картинки искусные нарисовал, жаль, я не видела, и кто газетчикам из Бартоги заплатил, чтоб они про это со смаком расписали и выставили тебя на позорище, да чтобы побольше этих газет нашлепали, а потом повсюду разослали. Ну, и мне-то яснее ясного, кто с ихним высоким начальством договорился, небось тоже за немалые деньги, чтоб эти газеты в каждую библиотеку приняли. Вот зуб даю, так и было. Ты его на весь просвещенный мир ославил, а он тебя, и последнее слово за ним осталось. И хоть об заклад побьюсь – одной Бартогой тут не обошлось, в Ларвезу и Овдабу тоже небось завезли.

Хотел на нее рявкнуть, но слова застряли в горле. А ведь Наипервейшая Сволочь вполне могла… И Рогатая могла…

– Ха, в Ларвезе и в Овдабе эту мерзопакость по-бартогски полтора умника прочитает, – выдавил он, постаравшись презрительно ухмыльнуться. – Или чуть побольше, все равно маловато.

– А кто тебе сказал, что к нам они зашлют по-бартогски? Переведут на нашенский да на овдейский, и нашлепают в типографии столько, что чворку не съесть, дело недолгое. Вот хорошо-то, что мы с тобой уже в разводе, а то бы я заодно с тобой осрамилась… Зуб даю, так и было, хоть на что спорим.

– Зубы я тебе сейчас выбью, если пасть не закроешь!

Его захлестнула едкая обида, так и хотелось врезать по этой ненавистной физиономии, востроносой и тонкогубой, с нагло сощуренными глазами-щелками. Волосы Глодия спрятала под залихватски повязанной пиратской косынкой – новой, цветастой, купленной в браженской лавке. В ушах у нее болтались, мерцая в свете волшебного фонаря, блестящие серьги с жемчугом и фальшивыми камушками. От его щедрот принарядилась. Ясно, что спасибо не скажет, у ихней щучьей породы это не в правилах, но хоть бы уж помалкивала. Дирвен и без нее догадался бы о том, кто стоит за этой мерзкой затеей с газетами. Немного позже, но догадался бы.

Шаклемонг перед тем, как его сожрали, собирался издать свою новую брошюру «Наставления всем женщинам и девицам, как надлежит вести себя с Мужем разумной жене». Он писал, что по-настоящему умная жена никогда не станет выпячивать свой ум напоказ, и если до чего-то додумается первая, не брякнет в лоб, а скажет обмолвками, чтобы ты будто бы сам до этого дошел. Вот это правильно, да только Щука дура, и ей главное не служение мужу, а собственные интересы.

Как писал Шаклемонг, который таскался за королем со своими бумажками и зачитывал вслух отрывки, «таких жен надо нещадно учить во их же благо, а если учение не возымеет действия – без малодушной жалости искоренять, дабы они другим женам и девицам пагубного примера не подавали».

Так бы и искоренил ее из лодки… И после этого наконец-то отымел бы Мейлат, которая съежилась между ними, обеими руками сжимая черпак, точно решила, что он скоро понадобится.

– Я тоже рад, что мы с тобой развелись! Нужна ты мне… Кровопийца хуже Лормы!

– Ой ли, сам ты хуже Лормы! Даже моего младенчика еще не рожденного не пожалел, из-за кого я ребеночка нашего потеряла?! Ты виноват! А кто людей на съедение Лорме отдавал – и девок, с которыми перед этим разок покувыркался, и прислугу, которую для того и брали во дворец на один день, и всякого, кто тебе чем-то не угодил? Я-то знаю, мне маги-дознаватели кой-чего рассказали!

Это был подлый удар ниже пояса. Дирвен избегал думать о тех, кого выпила Лорма – ну, было и было, всякое же в королевском правлении бывает. И как говорил Чавдо Мулмонг, не может правитель за каждой мелочью уследить. Но все равно было тошно, пять лет жизни отдал бы, чтобы об этом забыть, да никто не предлагал ему такую сделку.

Он даже грести перестал. Только смотрел на гнусно возбужденную щучью физиономию и пытался найти весомые возражения.

– Ну, чего молчишь? – победно осклабилась Глодия.

На фоне теперь уже далекого зарева она выглядела, как исчадие Хиалы.

– Так я же был королем, а правитель не может за всем уследить!

– Ой, да чворкам об этом рассказывай! Все ты мог, и окоротить эту гнилую дохлятину мог, ты же повелитель амулетов! А вместо этого в постели с ней валялся, не боясь трупным ядом заразиться, кого другого с мертвечины воротило бы, а тебе в самый раз…

– Закрой пасть! Еще слово скажешь – зубы выбью! Я не мог по-другому, потому что я много страдал, а она хоть и дохлятина, понимала меня, а вы же никто меня не понимали… У меня детская душевная травма, ясно тебе, дуре?!

О детских душевных травмах, за которые многое должно прощаться, Дирвен читал у древнего путешественника по мирам Баглена Сегройского, в его книжке «Земля 21 век – безумный мир парадоксов». Хорошая книжка, он оттуда немало полезного почерпнул. В том мире бытовала идея, что если кто-то перенес детскую душевную травму, а после, когда вырос, совершил жестокое убийство или другое тяжкое преступление, его за это нельзя строго судить.

– Чего-чего у тебя?.. – собеседница наморщила лоб. – Никак уже ум за разум, заговариваться начал?

– Детская душевная травма! – он так рявкнул, что Мейлат втянула голову в плечи. – Когда мне было шесть лет, мама заперла меня в чулане за то, что я кидал в стенку рыбными тефтелями, потому что она вязала салфетки на заказ и не испекла мое любимое печенье. Я там целый час, наверное, просидел, я плакал. Она должна была найти ко мне подход, а вместо этого в чулан, это моя душевная травма, и потом все было из-за этого!

– Добрая у тебя матушка, – покачала головой Щука. – Меня б за такое вздрючили, а тебя пальцем не тронули, только в чулан, как наследного принца. И стало быть, ты отдавал невинных людей вурване на лютую смерть, позволял своим дружкам бить и грабить горожан, учинял погромы и рушил дома в отместку за то, что тебя тринадцать лет назад на часок закрыли в чулане? Ну, не засранец ли ты после этого?

– Сама засранка! Не в отместку, а потому что у меня с детства душевная травма!

Он уже отчаялся что-то втолковать ей, и тут Щука, верная своей подлой натуре, плеснула масла в огонь:

– Видать, ты так и остался тем капризным мелким говнюком, который кидал в стенку рыбные тефтели. Только причиндал между ног отрос, как у большого. Я-то думала, меня за взрослого парня замуж выдают, а оказалось – тьфу… Плюнь да разотри, как ты сам любишь про других говорить, хотя это про тебя же и сказано!

– Ах ты…

Хотел влепить затрещину, но до нее отсюда не дотянуться, еще и Мейлат между ними сидит, а если амулетом, вдруг он ее ненароком убьет. Ничего, на берегу он ей сполна за все навешает… Отложив расправу на потом, Дирвен с отвращением процедил:

– Щучье рыло!

Теперь уже Глодия почувствовала себя оскорбленной:

– Как ты меня назвал?! Ах ты, засранец…

«Незримый щит» прикрыл повелителя амулетов от удара «Каменного молота». Сбоку что-то хрустнуло, лодку качнуло. Он хотел презрительно бросить «Ха!», но вместо этого выдавил «хххх», обнаружив, что вместо правого весла сжимает деревянный огрызок, и вдобавок борт расколола трещина.

– Дура, ты что делаешь?! Лодку потопишь!

– И боги, и люди скажут мне спасибо за то, что я избавила мир от такого угробища! – крикнула распаленная Глодия, и словно в ответ ей в зарослях на берегу завопила ночная птица.

– Дура, у меня «Непотопляй», я выплыву! Сама потонешь!

– Я умею плавать!

И в придачу у нее «Плавник» – с «Непотопляем» не сравнить, но даже завалящего пловца гарантировано выручит.

– Мейлат, плавать умеешь?

– Нет, – кротко отозвалась девушка, выплескивая за борт содержимое черпака. – Ой, тут еще…

– Она из-за тебя утонет! Правь к берегу, поворачивай руль!

– Нет, она утонет из-за тебя, потому что ты первый начал, и еще одна невинная жизнь будет на твоей совести! Боги-то не простят…

– Из-за тебя, это ты первая начала! Руль, дура, поверни!

– Я повернула, это ты рассиживаешь, как в гостях, греби давай!

– Как я тебе выгребу одним веслом! Если ты весло мне сломала!

– Жаль, что не об твою дурную башку! Мейлат, вычерпывай, прибывает же!

Стояла ароматно-душная тропическая ночь, река серебрилась под звездным небом. Зарево пожара на юге почти угасло. К заросшему берегу вихляво двигалась одинокая лодка, за ней с почтительного расстояния наблюдали русалки – одна, вторая… а вон и третья вынырнула. Они с любопытством прислушивались к людским возгласам, далеко разносившимся над переливчатой черной водой:

– Это ты виноват!..

– Сама виновата! Рулем работай!..

– А ты греби, дурачина! Мы плывем или тонем?..

– Да не в ту сторону рули, нас крутит!..

– Мейлат, шибче вычерпывай…

8. О концах и началах

Баэга из драгоценного китонского шелка мерцала в лучах вечернего солнца, в ее бронзовых и золотистых переливах угадывались то города, то деревья, по рукавам вился прихотливый орнамент. Такое роскошное одеяние повесить бы на стенку и любоваться. Он засмотрелся, в то время как двое слуг держали это произведение искусства на весу и терпеливо ждали.

– Может, сойдет что-нибудь попроще? Зацепится еще, порвется…

– Никак нельзя, господин наместник, – первый секретарь Городского Совета, явившийся за компанию со слугами, сопроводил возражение поклоном. – Согласно протоколу, утвержденному его светлостью, наместнику князя надлежит являться на официальные приемы в парадных одеяниях, при этом парадным одеяниям членов Городского Совета негоже превосходить одеяние господина наместника, дабы второе лицо княжества воссияло среди прочих государственных лиц аки ясный месяц среди звезд. Посему Городской Совет покорнейше просит вас одеться согласно протоколу, а если вы явитесь как сейчас, нам всем придется, нижайше прошу прощения, сменить парадное облачение на повседневные одежды, что также будет нарушением протокола…

– А там написано, в каком одеянии надлежит являться на официальные приемы самому князю?

– На сей счет, господин наместник, ничего не сказано. Его светлость господин Тейзург волен одеваться, как его светлости будет угодно.

– Вот мерзавец, – заметил Хантре.

– Я затворяю свой слух, я этих слов не слышал, – с достоинством произнес чиновник, символически прикоснувшись кончиками пальцев к выглядывающим из-под тюрбана мочкам ушей.

Его куфла так и слепила золотым шитьем, а тюрбан из белого атласа был усыпан олосохарским жемчугом и украшен страусовым пером. Возникший в отсутствие Тейзурга Городской совет принял к сведению, что князь ценит роскошь и элегантность, и старался не ударить лицом в грязь – на свой лад, с истинно южным размахом. Добравшиеся до Ляраны портные не испытывали недостатка в заказах.

– Принесите мне этот протокол, хотелось бы посмотреть.

– После приема непременно принесу, господин наместник.

Надев похожую на золотистый мираж баэгу, Хантре вскоре перестал о ней думать. Вопреки опасениям, она оказалась прочная: вроде он и раньше слышал о том, что китонский шелк высшего качества может выглядеть нежным, как паутинка, хотя не враз порвешь.

Ляранская сторона давала торжественный обед в честь бартогского посла, по случаю 273-летней годовщины Дня Вычислителя – национального бартогского праздника. Посол прибыл из Дукона вместе с инженерами, которые приступили к строительству воздушного порта для дирижаблей, существующих пока только в проекте. Поскольку Тейзург отправился в Аленду улаживать отношения с Ложей, вручить подарки иностранному дипломату должен был Хантре, получивший, как снег на голову, титул наместника.

Это внезапное назначение «вторым лицом в государстве» оставило у него смутно тревожное ощущение. Словно где-то – даже не рядом, а на некотором расстоянии, в конце коридора – перерезали еще одну ниточку, захлопнулась еще одна дверь.

– Ты уверен, что сделать меня заместителем – хорошая идея?

– Да не волнуйся ты так, – бывший демон Хиалы с удовольствием зажмурился. – Бремя власти будет для тебя не слишком тяжким, об этом я позаботился. Есть Городской Совет, со всеми прелестями бюрократии, так что твои полномочия ограничены.

– А твои?

– А мои – безграничны, поскольку я абсолютный монарх, однако в мое отсутствие княжеством управляет коллегиальный орган власти.

– Тогда зачем тут я?

– При внешней либо внутренней угрозе Городской Совет и прочие структуры обязаны беспрекословно выполнять твои распоряжения, как если бы они исходили от меня.

– Понял, если будет чрезвычайная ситуация, как тогда с лечебницей. Надеюсь, в мирное время от меня ничего не потребуется?

– Увы, напрасно надеешься, – Эдмар развел руками в нарочито сокрушенном жесте. – Потребуется. Будешь замещать меня на официальных приемах, кто-то ведь должен.

– Какого черта?..

– Честно говоря, я пытаюсь тебя социализировать, из самых благих побуждений.

Сразу после этого признания Эдмар шагнул в раскрывшийся за спиной туманный проем, на ходу перетекая в демонический облик. Бросаться за ним в Нижний мир Хантре не стал, только прошипел вслед ругательство – скорее на кошачьем языке, чем на человеческом.

Он попал на крючок почти так же, как те, кто рвется к власти. Плевать он хотел на власть, никогда не тянуло, другое дело – ответственность. Благие намерения Тейзурга по поводу Ляраны и Сирафа определяются прихотями бывшего демона. И Хантре сознавал, что в данной ситуации ключевая фигура – это он, поэтому не может он отсюда уйти.

Эдмар способен и на плохое, и на хорошее, вот только для него нет принципиальной разницы между тем и другим. Ждать от него можно чего угодно, в самом широком диапазоне. Вспомнились – словно давний полузабытый сон – материалы какого-то расследования, в центре которого находился все тот же Тейзург, натворивший дел. Только не под этим именем и не в этой жизни. Ошеломляющая мозаика фактов: по совокупности тянет на пожизненное, но в то же время хватает такого, что можно трактовать как смягчающие обстоятельства.

Нельзя допустить, чтобы в Сонхи он стал таким же отморозком, как тогда.

Что еще, кроме Эдмара, было «тогда», Хантре так и не вспомнил. Единственное впечатление вроде бы оттуда: небо и солнце такого цвета, как будто смотришь сквозь зеленое стекло.

Он высидел на приеме до конца, даже сымпровизировал короткую поздравительную речь, вручая подарки бартогскому послу – представительному лысому господину, взмокшему до испарины в мундире с эполетами и роскошной перевязью. Председатель Городского Совета потом уверял, что его речь была истинным перлом благорасположения и государственной мудрости. Перлом или нет, но получилось не хуже, чем у других официальных лиц.

На следующее утро секретарь, как и обещал, принес ему протокол. И ведь ясно, что Эдмар про себя ухмылялся, с удовольствием внося в документ издевательски-пафосные поправки. Для него это еще одна игра, в которой он может участвовать, а может и не участвовать, в зависимости от настроения: себя-то он оставил за рамками этого бюрократического разгула.

Если бы он проникся нежными чувствами к Лорме или кому-нибудь вроде нее – никаких гарантий, что это не обернулось бы проблемами для Ляраны, присоединенной на днях соседней Шилиды и тех его владений, которые пока в перспективе. Хантре все чаще размышлял об этом, и знал бы Тейзург, что «второе лицо в государстве» вынашивает крамольные замыслы… Хотя, может, и догадывается, и это для него тоже игра. Надо найти способ ограничить его полномочия. Кештарен с подельниками – та еще шайка, таких на пушечный выстрел нельзя подпускать к власти. Зато в Ляране теперь есть Городской Совет, и люди, которых Венша там собрала, в общем достойные, неглупые и достаточно смелые, на них и надо делать ставку. Проблема в том, что Эдмар уже начал опутывать их бюрократической паутиной – во избежание конкуренции и забавы ради, один протокол чего стоит.

На полуофициальном ужине, ради которого опять пришлось облачиться в роскошную баэгу, Хантре высказал все, что думал по поводу утвержденного князем протокола. Члены Совета сокрушенно качали головами, почтительно возражали, иные предпочитали хранить молчание, но Хантре видел, что в душе они придерживаются того же мнения. И когда он сказал, что за формальностями не стоит забывать о благе Ляраны, не нашлось никого, кто бы внутренне с этим не согласился.

Видящий против демона-интригана. Только не увлекаться. И не допускать, чтобы Эдмар увлекся – если тот расценит это, как борьбу за первенство, он сделает все для того, чтобы любой ценой выиграть. Для Ляраны, Шилиды, Сирафа и прочих подразумеваемых территорий в этом не будет ничего хорошего.

Когда начинает светать, пески Олосохара становятся бледно-аметистовыми. Над ними разливается океан холодного молока в серо-голубых и сиреневых переливах, а краешек солнца, сияющий над кромкой барханов, вначале кажется серебряным. Как будто это совсем другая пустыня – не та, что днем или вечером.

Хантре любил этот короткий промежуток, и в то же время его беспокоило сходство того, что он видит, с какой-то другой местностью, которую он не помнил, но хорошо знал. Те же краски, только там не песок, а море. Хотя песок тоже есть, вдоль полосы прибоя. И он там был не один, с кем-то еще. Вспомнить людей никогда не удавалось, зато вспоминались местные растения: глицинии, вебринерии, розы, кьямавы… В Сонхи из этого есть только розы и глицинии.

Он дошел до конца уводившей в пустыню улицы – пока еще необитаемой, с недостроенными домами – когда ощутил угрозу. Секунду назад ничего не было, а теперь есть. Что-то ринулось с глухим рычанием из туманно-сиреневых теней, клубящихся меж каменных стен. Едва успев отпрыгнуть в сторону, он приземлился на четыре лапы и тоже зарычал.

Замершая напротив серебристая лисица вдвое превосходила его размерами – впрочем, она может быть величиной и с лошадь, и с ящерицу, которая уместится на ладони. Кинжальные клыки оскалены, глаза бешеные, вертикальные зрачки полны кромешной тьмы.

Сам он выглядел со стороны под стать противнику: шерсть вздыблена, распушенный хвост.

Появившийся из закоулка одинокий прохожий, едва увидев их, бросился наутек. Краем человеческого сознания Хантре уловил, что он оказался тут не случайно: собирался подать какое-то прошение «господину наместнику» лично в руки, минуя дворцовых чиновников. А теперь наверняка решит, что через чиновников все-таки безопасней – при таком-то начальстве!

Звери, которые были не звери вовсе, несколько мгновений кружили посреди улицы. Между тем солнце высунулось из-за горизонта, барханы пожелтели, от каждой травинки и от каждого строения нарисовались длинные тени. Небо расцвело золотисто-розовым, и в его ослепительной бездне обнаружились перистые облака.

Серебряный Лис первым принял человеческий облик. Хантре, с задержкой в секунду, последовал его примеру.

Демон скалил клыки, его тяжелые кулаки были сжаты, на мощной шее и мускулистых руках серебрились под мраморно-белой кожей набухшие жилы. Он был до пояса обнажен, в кожаных штанах, сапоги увешаны подвесками, как стойки для украшений в галантерейной лавке. Хотя украшений с пожелтелыми зубами странной формы и фрагментами позвоночника неведомой твари в лавках обычно не увидишь. Похоже, на штаны и сапоги пошла шкура какого-то менее везучего демона.

А лицо словно яростная трагическая маска, словно Лису не то что воздуха – всего мира не хватает, чтобы вдохнуть полной грудью.

– Чего надо?

– Ты мне еще вопросы задавать будешь? – процедил князь Хиалы, пронизывая его ненавидящим взглядом.

Хантре вспомнил о том, что с недавних пор он не только «господин наместник», но еще и префект полиции этого города, и разговаривать с агрессором ему полагается иначе – не как участнику уличной стычки (хотя где-то в заснеженных глубинах его памяти был и такой опыт), а как лицу, облеченному властью.

– На каком основании нарушаем общественный порядок?

По крайней мере, демона это обескуражило. С полминуты он смотрел на собеседника – Хантре был наготове, чтобы выбросить магические щиты в момент атаки – и внезапно сменил облик.

Черты лица те же, но мельче, изящней. В придачу к штанам и сапогам появилась туника, то ли шелковая, то ли из промозглого тумана Нижнего мира.

– Ты должен кое-что для меня сделать, – заявила Лиса безапелляционным тоном.

Ее голос звучал хрипло, в нем смешались брезгливость и горечь.

– Тебе нужна помощь?

– Еще не хватало, чтобы я обратилась за помощью к такому, как ты. Тейзург распорядился, чтобы ты сделал то, что я скажу.

– Он платит мне жалование. Что от меня требуется?

Это опять ее обескуражило. Лиса нарывалась на драку, и так легко было поддаться… Но он видел перед собой – вторым слоем, за ликом разозленного демона – существо, с которого как будто кожу содрали. Не в буквальном смысле – на сапоги, но ей от этого не легче. Хантре смутно улавливал отголоски ее чувств: с ней такое впервые, она как будто хлебнула яда, разъедающего внутренности, и как будто колеблется, ожесточиться или нет.

– Посмотри эпистолу, – бросила она с неприязнью, достав из-за голенища смятый листок. – Золотоглазый говорит, ты умеешь читать то, что осталось между строк. Меня предали, хотя я не давала для этого оснований. В Хиале это в ходу, да и в людском мире тоже сплошь и рядом… А все равно паскудно. Если она решила, что я собираюсь сожрать ее новорожденного детеныша, так я вроде не давала повода так думать. Наоборот, я предложила ей защиту, ничего не требуя взамен. Я дала ей браслет, сплетенный из моего волоса, чтобы мы всегда могли связаться – а теперь он уничтожен. Его спалили магическим огнем, уж это я даже на расстоянии почуяла. Только определить направление не смогла, ее нынешние защитнички приняли меры.

– О ком ты говоришь?

– О Нинодии, о ком же еще. Мы общались так, словно я не демон, а человек. Это было… необычно. Мне нравилось. Но в начале месяца Пчелы она сбежала. Внезапно и бесследно исчезла, и никакой весточки не оставила. Потом стали приходить письма – Зинте с ее муженьком-магом, а мне Нинодия ни разу не написала. Живет при каком-то Кадаховом монастыре, бросила пить, все у нее распрекрасно… – Лиса презрительно фыркнула. – При этом защищена недурными заклятьями от магического поиска и, в особенности, от демонов Хиалы, да еще от моего подарка избавилась.

– Возможно, ей надо побыть наедине с собой. У людей такое бывает.

– Представь себе, я знаю, что у людей такое бывает. Могла бы предупредить.

– Ладно, что я должен прочитать между строк?

– Меня интересует, почему она вдруг решила со мной расплеваться. Боится за свое отродье, или боится дурных посмертных путей, потому что якшалась с демоном, или вознамерилась стать святошей, потому что Кадаховы жрецы ей голову заморочили? Я хочу знать, – Лиса горько и театрально усмехнулась. – Хочу получить информацию, только и всего.

– С одним условием.

– Будешь ставить мне условия?..

Изящная, как стилет, Лиса вновь превратилась в Лиса, разъяренной глыбой нависшего над собеседником.

Когтистая ручища сгребла его за одежду и вздернула в воздух, так что ноги оторвались от земли. Из такого положения процедуру экзорцизма не выполнишь, Суно Орвехт предупреждал: маг, которого демон схватил – считай, не жилец.

– Да… – прохрипел Хантре. – Ты должен обещать… что не причинишь ей вреда… даже если…

Князь Хиалы отшвырнул его и с рыком в голосе произнес:

– Я хочу знать, а не отомстить. Люди в большинстве слабы и мелочны, Нинодия не исключение. Чем я должен поклясться – всепожирающим пламенем Анхады?

Хантре сидел на песке – сгруппироваться успел, и все равно в момент удара в глазах потемнело.

– Просто пообещай, этого достаточно. Ты знаешь, кто я такой.

«Хотя я сам этого толком не знаю», – дополнил он мысленно.

– Хм… Обещаю, что не буду мстить Нинодии и не стану ее преследовать. Это тебя устроит?

Хантре кивнул и тут же пожалел об этом – голова закружилась.

– Разобраться бы с тобой за все сразу… – процедил демон.

– За все сразу лучше с Дирвеном разберись.

– Уже, – злорадно ухмыльнулась Лиса – эта мгновенная метаморфоза вызвала у него новый приступ головокружения. – По отношению к Дирвену я некоторым образом связана, однажды этот говнюк мне помог, да и Золотоглазый просил не убивать его, поскольку хочет насладиться растянутой во времени утонченной местью. Но зато я свела его кое с кем, он уже получил от меня гостинец… На, читай.

Поднявшись на ноги – похоже, сотрясение, надо запустить процесс регенерации, а если начнет тошнить, дойти до лечебницы, и, кстати, чего еще не хватает в Ляране, так это общественного транспорта – он взял истрепавшийся на сгибах листок.

«Здравствуйте, мои дорогие Суно и Зинта!

Хочу вам сообщить, что я уехала из Аленды и живу в мире с собой при Кадаховом монастыре. Это письмо я с оказией передала в Батриду, а где находится обитель, не скажу, не надо меня искать. Не беспокойтесь обо мне, мои дорогие. Тут неподалеку есть лечебница Тавше, и ежели что, мне помогут. Я решила поменять свою жизнь. Порадуйтесь за меня, я встала на путь исправления, и теперь у меня все хорошо. Бросила пить ради моей крошки Талинсы, изо всех сил держусь. С воровством тоже хочу завязать, чтобы Талинсе не было за меня, беспутную, стыдно. Зинте низко кланяюсь с великой благодарностью. Почтеннейшему Шеро мои поздравления с грядущим юбилеем. В столицу я вернусь нескоро, не хочу снова сбиться с пути. Наконец я узнала, что такое тихое счастье без пьянства, суеты и пороков, и вам желаю счастья. Ваша Нинодия».

Накрыло после первой же строчки. Словно провалился в яму, полную стылой мутной жижи, и никаких шансов выбраться, и порой мелькают в этой мути черные просверки – то ли местные пиявки, то ли вспышки отчаяния, когда хочется расшибить голову о стенку…

– Это не то, чем выглядит, – еле ворочая языком, произнес Хантре. – Ну и дерьмо… Тут ни слова правды. Не считая того, что она в настоящее время не пьет. Это написано под принуждением. Ее держат взаперти, направление и расстояние определить не могу. Она не надеется, что кто-нибудь придет на помощь.

Ноги подкосились, и он снова уселся на песок.

– Вот, значит, как, – прищурилась Лиса, глядя на него сверху вниз. – А я…

– А ты поверила написанному. Как и все остальные. На что они и рассчитывали.

– Дай сюда, – демон, теперь уже Лис, выхватил письмо. – Пригодится для ворожбы. Дирвена я когда-то нашел, хотя этого маленького засранца хорошо спрятали, и ее найду. Насчет того, что никто не придет на помощь, она ошибается.

– Там не жарко, – сказал вдогонку Хантре. – Холодные сквозняки от окна, больше никаких ориентиров. Ищи к северу отсюда.

– Учту, – бросил, не обернувшись, князь Хиалы, перед тем как исчезнуть.

Начало припекать. Утренний небосвод сиял все ослепительней, стены построек и барханы в пятнах зелени купались в позолоте, отражая солнечный свет, а он так и сидел, пытаясь собраться с силами. Если тебе врезал человек – это одно, а если прилетело от демона, пусть даже не вложившего в это действие никакой магии – совсем другое дело.

В тот момент, когда Лис его швырнул, надо было активировать щит. Не успел. В обычных драках у него с реакцией все в порядке, но когда доходит до магических стычек, он вначале принимает решение, и только после этого блокирует или бьет. «Надо больше тренироваться»? Вот как раз не надо, потому что если он, при его-то возможностях, ударит на рефлексах, а потом окажется, что не стоило… Не то чтобы он сожалел о том, что произошло на плато Тугоррат, но этот инцидент подтверждает, что на рефлексах он может много чего натворить. И не обязательно в Хиале. И никаких гарантий, что не пострадают те, кто случайно окажется рядом. Так что для него самоконтроль важнее, чем скорость реакции.

Устроился в тени, привалившись спиной к каменной кладке. Надо поскорее восстановить энергетический баланс – солнечный свет и небесный простор в помощь.

Отдохнуть ему не дали. Из бокового проулка появился бородатый суриец в испачканной строительным раствором куфле. Остановился, озираясь, потом направился прямиком к нему. В трех шагах опустился на колени: не подобает возвышаться над высоким начальством.

– Господин наместник, блага вам и здравия под солнцем, под луной и под звездами! Припадаю к вашим стопам, взываю к закону и правосудию, ибо вы светоч закона, ибо вы карающий меч над главами лиходеев!

Ватахур-нубу он знал: один из тех артельщиков, у кого они с Эдмаром работали во время своей трудотерапии. Продержались у него под началом то ли два, то ли три дня и были с позором изгнаны. Впрочем, нареканий к нему у Тейзурга не было, и он не попал в число тех, кто после возвращения князя во дворец лишился должности.

– И вам здравия, Ватахур-нуба. Что случилось?

Ничуть не удивившись тому, что маг назвал его по имени, артельщик продолжил:

– Беззаконие случилось, господин наместник, преклоните свой драгоценный слух, молю о справедливости! У меня на участке колеса с тележки сняли. Дерзостно и неправедно своровали, под покровом ночи…

– Какие колеса? – после такой прелюдии он ожидал как минимум убийства или разбойного грабежа. – Всего-то? Починщики из летучей артели ставят взамен изношенных колес новые, почему эти проходимцы к ним не обратились?

Проходимцы – это, скорее всего, рабочие с участка по соседству. Надо как можно скорее набрать людей в достаточном количестве, чтобы было кому разбираться с такими инцидентами.

– Осмелюсь покорно молвить, господин наместник, у нашей тележки были воистину дивные колеса! Бартогской работы, да из особого металла, который плавят токмо в иноземных печах, да с бартогскими черными кольцами по ободу, которые смягчают ход – с ними последняя рухлядь идет как по маслу, а будучи сняты, те кольца при изрядном усилии тянутся, но не рвутся. Сносу бы им не было, да нашлись бесстыжие люди…

– А вы сами где взяли эти колеса? На складе у починщиков таких нет.

– Так у бартожцев и взяли, господин наместник, – Ватахур-нуба показал в ту сторону, где расчищали площадку под воздушный порт.

– То есть, вы их утянули с бартогской стройки, а потом кто-то бесстыжий утянул их у вас? И кого я после этого должен привлечь к ответственности?

– Нет-нет, господин наместник, такие дела у нас не одобряются! – артельщик протестующе замахал руками. – Мы их выменяли у тамошних на карайпу, все было честь по чести.

– Что такое карайпа?

– Благословенный напиток, господин наместник, его из черноигольной мананаги варят, которая весьма для карайпы годится. Хорошее питье, от него все, что видят глаза, становится удивительным, а человек обретает душевное счастье. Парни из моей артели нашли черноигольник, наварили в достатке, и мы бартогские колеса выменяли, а это ворье тут как тут…

Мананаги росли в Олосохаре где поодиночке, а где целыми семействами, попадались они и в окрестностях Ляраны. Иные выглядели, как ощетиненные иглами нефритовые колонны, другие напоминали причудливые скульптуры, составленные из мясистых зеленых лепешек или шаров, усеянных шипами.

«Вот тоска, и я теперь за все это отвечаю… Причем непонятно, такие дела противозаконны – или закона на этот счет пока нет, и то, что я сделаю, будет полицейским произволом?»

– Много карайпы у вас осталось?

– Половину употребили, но запас есть, преподнесем господину наместнику с величайшим почтением!

– Идем.

Он поднялся на ноги. Уже лучше. Головокружение отпустило.

Ватахур-нуба, не чуя подвоха, привел его к себе в шатер. Раскидал ворох свалявшихся войлочных одеял, которыми укрывались по ночам, когда песчаное царство остывало под холодными звездами, и глазам явились две медных баклаги с краниками. Пятнистые, потускневшие, слегка помятые – словно исконные обитатели пустыни пробрались в людское стойбище и прикинулись посудой. В придачу среди тряпья лежали три поясных фляжки.

– Это все?

– Нынешний запас, господин наместник, а как закончится – еще наварим.

– Больше не наварите. Человек от этого зелья теряет рассудок, видит не то, что есть, и не сознает, что делает. Поэтому карайпа в Ляране под запретом. Нельзя ни пить, ни варить, ни пускать в оборот для обмена. Все, что есть, подлежит конфискации и уничтожению.

После этой речи, при гробовом молчании работников, не смевших перечить вслух, он вытащил баклаги наружу и отвернул первый краник, похожий на крючковатый нос. Побежала темная с прозеленью струйка, распространяя крепкий горьковато-травяной запах.

– Не надо! – сдавленно ахнул Ватахур-нуба. – Господин наместник, ваша мудрость велика, но нельзя же… Солнце же печет…

Игнорируя протесты, Хантре с ожесточенным чувством должностного лица при исполнении открыл вторую баклагу и с помощью заклинания эффектно вышиб пробки из фляжек.

Несколько мгновений все в тишине смотрели, как пахучее зелье утекает в песок, а потом худощавый работник с перекошенными плечами запрокинул лицо к небесам и протяжно запел, словно был один-одинешенек в целом мире. Еще двое начали приплясывать на месте, топчась по брошенным инструментам. Кто-то опрокинул пинком ведерко со строительным раствором и расхохотался.

– Я лишь хотел дерзновенно молвить, не надлежит это делать на солнцепеке, господин наместник, – умиротворенно произнес Ватахур-нуба. – Блаженство-то какое, только ноги у меня теперь короткие, и куда мне такие длинные руки, они же как виноградные лозы растут и растут, вон докуда уже доросли…

Хантре понял, что совершил чудовищную ошибку. Это варево из кактуса не надо было сливать при высокой температуре, потому что испарения. О чем и пытался предупредить артельщик, а он не послушал, и что теперь делать?

Похоже, на него карайпа подействовала не так, как на остальных. Неожиданно вспомнилось, что сказал ему Кем в Аленде незадолго до того, как они угодили в ловушку. Вспомнилось и тут же исчезло. Это было что-то важное, ключевое, но почему-то для него недоступное.

И еще Суно Орвехт зимой, в поезде, назвал ему два имени: Сабил из Пчевата и Начелдон. Эти тоже знают что-то важное. Он тогда решил их разыскать, но позже напрочь об этом забыл.

Достав из магической кладовки тетрадь и чернильный карандаш, он записал имена, одно и то же крупными буквами на нескольких страницах. И вдобавок у себя на руке. Было ощущение, что когда действие карайпы закончится, он опять об этом забудет, но если потом написанный текст попадется на глаза – возможно, у него будет шанс разобраться.

В этот раз коллега Тейзург приятно удивил.

Формат встречи предполагал, что участники явятся с супругами. Король Руверет и Шеро Крелдон – вдовцы, а первый советник Верховного Мага прибыл со своей официальной сожительницей. Зинта отнекивалась, но он настоял: это лишний раз подтвердит ее статус – и статус их ребенка. На прошлой восьмице, угощая ужином молонского посла, Орвехт завел разговор о том, чтобы Зинте дали развод с Улгером Граско. Посол обещал посодействовать. В темно-зеленом платье с тонкой серебристой вышивкой, с холмом живота под свободными складками, лекарка выглядела весьма достойно. С Шеро она давно знакома, да и короля Ларвезы видит не впервые, некоторое время назад монарх был ее пациентом.

Оставалось гадать, кого притащит с собой в качестве «супруги» коллега Тейзург: смазливого юнца в женском платье, Серебряную Лису, одну из красоток алендийского полусвета? С него станется.

Все приготовились к тому, что придется терпеть за столом какую-нибудь нетривиальную особу, но князь Ляраны прибыл в сопровождении элегантной черноволосой дамы с царственной осанкой и утонченно-породистым лицом. Похожа на представительницу сурийской знати. Так и оказалось: Тейзург представил ее, как принцессу Касинат, свою официальную наложницу, владетельницу Шилиды – сопредельного Ляране государства, которое с недавних пор находится под его протекторатом.

– Увы, господа, стараниями вашего Дирвена я оказался в неловком положении, – произнес он доверительным тоном после взаимных протокольных приветствий. – Полагаю, каждый из вас хоть раз в жизни испытал, как это бывает…

В Яшмовом кабинете повисла пауза. На изможденном лице Руверета читалось, что он мог бы выразить несогласие, но в силу хорошего воспитания лучше смолчит. Крелдон хранил непроницаемо-сумрачную мину: мало ему злополучного дня рождения, теперь еще откровения другой стороны выслушивай… Небось опять кусок в горло не полезет, с сочувствием подумал Орвехт.

shy;- Боюсь, коллега Тейзург, не у всех присутствующих столь богатый жизненный опыт, – произнес он вслух.

А лекарка без обиняков брякнула:

– Вот недаром говорят, коли роешь другим ямы, не обессудь, если тебя самого лихо с лопатой за углом поджидает. А Дирвена если встречу, в рожу плюну, прости меня Тавше.

По-молонски, так что его величество и ее высочество ни слова не поняли. Зато Шеро едва слышно хмыкнул – то ли осуждающе, то ли одобрительно, поди разбери. Суно мысленно схватился за голову: из Зинты тот еще дипломат.

– Зинта, это была не лопата, – с обезоруживающей улыбкой возразил коллега Тейзург. – М-м, скажем так, нечто другое… Говорят еще, что каждый толкует недопонятое согласно своим тайным устремлениям – занятная гипотеза, не правда ли? Увы, господа, отдаю должное вашей проницательности, но я имел в виду не то, о чем вы дружно подумали. Речь идет не о забавном интимном приключении, а о моих благих планах преподнести вам похищенные Мулмонгом капиталы Королевского банка и взамен подписать соглашение о воздушных сообщениях посредством дирижаблей между Бартогой, Ляраной и Ларвезой. Прекрасные были планы… Но ваш протеже их угробил, и теперь передо мной маячит перспектива заполучить ораву нищих подданных, которых первым делом надо будет лечить и обеспечивать продовольствием, – он едко усмехнулся. – Чувствую себя едва ли не председателем благотворительного общества…

Надо признать, ему удалось поставить их в тупик. Гадай теперь, чего он на самом деле хотел: прибрать к рукам и ларвезийские деньги, и Сираф – или явиться героем в белом плаще и заключить упомянутое соглашение?

– Если бы только вы не вмешались… – мягко упрекнул Тейзург, адресовав Верховному Магу сожалеющий взгляд. – Вы чуть не отправили нас в серые пределы. Не говоря о том, что вы посодействовали исполнению заветной мечты Дирвена и в буквальном смысле утопили деньги в море, незатейливо проиллюстрировав народную поговорку. Не могу отказать вам, господа, в определенном шике и размахе, но также не могу удержаться от вопроса: зачем вы так?

– Раз уж у нас нынче в чести народная мудрость, позвольте напомнить, коллега Тейзург, сказку о хитром башмачнике, который сам себя перехитрил, – невозмутимо ответил Верховный Маг. – Предупреждать надо. Кто знал, что это вы? Уж больно хорошо замаскировались. Канал, по которому Чавдо вывел награбленное, мы нашли, и предполагали, что столкнемся с его подельниками или с агентами Лормы. Если бы мы с вами координировали действия, многих неприятностей можно было бы избежать.

– Увы, искренне сожалею, – Тейзург развел руками – без улыбки, но с затаившимся в легком прищуре намеком на усмешку. Он-то в выигрыше, Ларвезе придется отдать ему в погашение кредита недурной кусок колониального пирога.

Суно опасался, что Зинта сейчас выдаст какую-нибудь доброжительскую сентенцию, но она, хвала Тавше, смолчала.

– Касательно воздушных сообщений с Бартогой, мы не против рассмотреть такой прожект, – задумчиво произнес Руверет, соединив кончики искривленных высохших пальцев, унизанных королевскими печатками.

Верховный Маг неспешно кивнул: этот вопрос раньше не обсуждался, но он доверял деловому чутью короля-финансиста. Быть может, все-таки свезет выбраться из долговой ямы в обозримые сроки, пусть и скормив Сираф шельмецу Тейзургу.

– Я рад, что вас это заинтересовало, ваше величество, – отозвался тот. – Полагаю, надо организовать трехстороннюю встречу и выслушать предложения наших бартогских друзей. А теперь, господа, я собираюсь попросить вас об услуге – в обмен на услугу с моей стороны. Речь о залоге и сопутствующих проблемах. Господа, я прекрасно понимаю, что моя проблема – накормить, вылечить и цивилизовать сирафских голодранцев – ничто по сравнению с вашей проблемой. Но вам пока не о чем волноваться, я приложил все усилия для того, чтобы не пустить коллегу Хантре в Аленду.

– Причем здесь Хантре Кайдо? – удивился король.

– Он побывал в Сирафе, – с такой мнимо сочувственной улыбочкой вонзают нож в сердце жертвы. – Каюсь, когда я отправился посмотреть на залоговую территорию, я взял его с собой. Все мы порой совершаем ошибки.

Крелдон и Орвехт невольно переглянулись.

– И в чем же дело? – с легким недоумением поинтересовался Руверет.

– Повторяю, Хантре был в Сирафе.

– И чего такого? – спросила Зинта.

Конечно, Эдмар только этого и ждал.

– Он все видел. Вы же знаете, он впечатлительный. После этого визита мне пришлось сначала скрутить его, как буйнопомешанного, а потом битый час успокаивать. Впечатлительный боевой маг – это истинное бедствие… Но я уже нашел, чем его занять, я присмотрю за ним. И я надеюсь на ответный жест доброй воли с вашей стороны.

Руверет смотрел с вежливым вниманием, ожидая дальнейших пояснений. В отличие от магов, он не был лично знаком с коллегой Хантре. И вряд ли имел представление о том, что происходит в колониях. Для него все сводилось к цифрам: доходы, расходы, сальдо, проценты, поступления в казну, цены на сахарный тростник и прочие тамошние товары – вот что он мысленно видит, когда заходит речь о подконтрольных странах, все остальное для него фон, несущественные моменты. В то время как рыжий маг-перевертыш за эти самые «несущественные моменты» и впрямь кому угодно глотку порвет.

Зинта нахмурилась в раздумье – словно на языке вертится вопрос, и она того и гляди задаст его вслух.

– Какой же ответной услуги вы от нас ожидаете, коллега Эдмар? – дипломатично опередил ее Верховный Маг.

– Равноценной, коллега Шеро. Поскольку все мы понимаем, что деньги со дна океана не достать, Сираф неминуемо достанется мне, согласно условиям нашего с вами кредитного договора. И поскольку мне там предстоит многое перекроить на свой вкус, я буду признателен, если мне позволят заранее подготовить почву для перемен. Заодно это поможет умиротворить самого безумного в Сонхи мага… И если ему взбредет в голову посетить Аленду, можно надеяться, что он никого здесь не убьет. Преподнесем это так, что прежние власти творили немало ужасного, но времена поменялись, и мы постепенно все исправим. Объяснения с Хантре я беру на себя, главное – не давать ему повода для очередного приступа умопомешательства.

– Господин Тейзург, при всем почтении к вам, урожаи с сирафских плантаций сахарного тростника в течение этих пяти лет принадлежат Ларвезе, – твердо заявил король.

– С этим не спорю, ваше величество. Зато коренное население Сирафа переходит под мою юрисдикцию – скажем, с месяца Колесницы сего года, за оставшееся время мы с вами подпишем необходимые документы. О… – радужка его глаз вспыхнула золотом, и на лице появилось такое выражение, словно он внезапно додумался до чего-то приятного. – Обложу их подоходным налогом, чтобы хоть частично возместить предстоящие расходы.

– Но какие налоги с рабов… – в недоумении заметил Руверет, наверняка припомнивший казначейские выкладки по Сирафу.

– Не с рабов, господа, а с наемных работников на ваших сахарных плантациях. Буду взимать подоходный налог с их жалования.

Уж лучше бы он обрушил потолок на головы присутствующим – это произвело бы не столь сокрушительный эффект.

– Но раз они и так плохо живут, может быть, ты освободишь их от налогов? – спросила лекарка, не потерявшая дара речи, в отличие от остальных.

– Зинта, я же не собираюсь задушить их непомерными поборами – буду брать с жалования работников такой налог, чтобы оставшегося им хватало на еду и прочее необходимое, – добил оппонентов ляранский стервец.

– Князь, я предложил бы обсудить нам с вами эти вопросы в приватном порядке. Я убежден, мы сумеем найти взаимовыгодный компромисс с учетом всех обстоятельств и дальнейших перспектив, – король-финансист оживился, как после стаканчика целебного зелья, в тусклых больных глазах появился блеск.

Деловые переговоры – его стихия, он наконец-то почувствовал себя полезным. А Суно боялся даже думать о том, что скажет Зинте сегодня вечером. Он слишком хорошо ее знал, чтобы надеяться увильнуть от разговора о колониях. Хоть ночевать домой не езди. Гм, что если нынче вечером кому-то из коллег срочно понадобится его помощь?.. Но это будет всего лишь отсрочка, о Сирафе Зинта не забудет. Еще и начнет искать информацию на стороне. Круг общения у лекарки обширный, ей же такого понарасскажут… Нет, лучше не откладывать.

Возможно, у него на лице проступило на миг несчастное выражение, потому что Крелдон метнул ему предупреждающий взгляд – словно ткнул заточенным карандашом. Они заранее условились не обмениваться на этой встрече мыслевестями: иные из сильных магов, находясь рядом, могут уловить твое сообщение, даже если оно адресовано не им и защищено чарами. Таких по пальцам перечесть, Суно не принадлежит к их числу, зато коллега Шеро на это способен. И демоны разберут коллегу Эдмара – какие свои возможности он до поры, до времени не афиширует.

Согласно протоколу, полагалось устроить перерыв для неофициальных бесед. Зинта с шилидской принцессой отправились в соседний зал смотреть картины, Крелдон и Руверет расположились на диванчике в углу. Орвехту пришла на память детская книжка «Жабий король и кузнечик-скрипач»: большой, обрюзгший, мрачновато-бесстрастный глава Ложи и похожий на печальную сухонькую мумию пожилой монарх весьма напоминали персонажей с тех картинок. Разве что Руверет без скрипки. Подпольные критиканы уже додумались изображать Шеро на карикатурах в виде Жабьего короля.

Сам он вслед за Тейзургом подошел к окну. Хорошо бы выяснить, в курсе ли тот, что руководство Ложи отлично понимало, с какими конкурентами имеет дело в Треуголье. Хотя этого стервеца просто так не расколешь, захочет – намекнет, а не захочет – так и будет голову морочить.

– Надеюсь, коллега Эдмар, вы уже в добром здравии? Нас всех опечалило это досадное недоразумение, меня в особенности, ведь я руководил операцией. С функционерами, которые вели наблюдение за объектом и не удосужились вас идентифицировать, проведены разъяснительные беседы. Впрочем, вряд ли у них были шансы сделать правильные выводы, не могу не отдать должное вашей непревзойденной маскировке.

– Лестно это слышать, коллега Суно, от вас – тем более, – благосклонно промурлыкал собеседник. – Мы ведь тоже знать не знали, что это вы, когда нанесли ответный удар. Думали, что за нами увязались канальи из тех, кто втайне служит Лорме.

Из зала за арочным проемом доносились голоса принцессы и лекарки, которая с грехом пополам объяснялась по-сурийски. Те остановились перед громадным полотном Персойга, изображавшим посещение королевской четой корабельных верфей в Батриде. Зинта в темно-зеленом с серебром, Касинат в темно-красном с золотом – словно два роскошных цветка посреди строгого интерьера. Орвехт снова ощутил укол тревоги: хорошо любоваться издали, пока тебя не приперли к стенке неудобными вопросами.

У Зинты в последнее время бурлит в крови истинно доброжительская жажда справедливости. Вначале он надеялся, что это скоро пройдет, будет вытеснено проснувшимся материнским инстинктом, но однажды понял, что плохо он Зинту знает. Это и есть проснувшийся инстинкт: навести порядок в мире, в котором предстоит жить ее ребенку. Надо признать, дела в этом мире и впрямь обстоят неважно. Будем честны, дорогие коллеги: чем Сираф лучше Накопителей? Ну, разве тем, что рабам в колониях руки-ноги не усекают. Но Суно Орвехт – человек системы, он давно приучился пользоваться пресловутым шкафом со скелетами, игнорируя гниющие кости. А по мнению лекарки под дланью Тавше, кости надо выгрести и похоронить, и навсегда с этим покончить, и шкаф отмыть с мылом.

– Кажется, они нашли общий язык, – заметил он вслух.

– Рад за принцессу. Ей надо развеяться, бедняжка недавно перенесла невосполнимую потерю – у нее все родственники умерли.

– Добрых путей… Как же стряслось такое несчастье?

– Вряд ли мы когда-нибудь об этом узнаем, коллега Суно. Никаких следов насильственной смерти либо магического воздействия. Есть предположение насчет яда, но лекари не нашли признаков отравления. Весь царский дом Шилиды отправился в серые пределы, и с ними за компанию несколько приближенных. Касинат в это время находилась в Мадре, шесть лет назад ее выдали замуж за сакхандийского торговца. Второй женой, вдобавок перед этим ее лишили способности к деторождению – об этом позаботился ее единокровный братец, Каханур-нуба, шилидский царек. Во избежание конкуренции. А когда с ним приключилось несчастье, как и со всеми прочими законными претендентами на расшатанный антикварный стул, называемый в Шилиде троном, между представителями знати началась грызня за власть. Вообразите, при живой-то принцессе! – Эдмар театрально закатил глаза к потолку. – Они повели себя некрасиво, но самые ярые из них тоже внезапно умерли, а тут и Касинат вернулась домой.

– Разве в Суринани женщина может унаследовать престол?

– Нет, но при отсутствии наследников по мужской линии престол наследует ее супруг, если он знатного происхождения. Кажется, я еще не сказал, в это же самое время Касинат овдовела. Торговец упал и умер на пороге харчевни на площади Тысячи Самоцветов. Наверное, у него были скрытые проблемы со здоровьем. Касинат ждала незавидная участь – вторая жена, по определению бездетная, хорошо, если оставят приживалкой, а не выкинут на улицу. И это притом, что она получила неплохое для сурийки образование в самом знаменитом сакхандийском буруфойту.

Орвехт кивнул. Буруфойту – в перевода с сурийского, «потаенный цветник» – своего рода пансионы для девочек из хороших семей, где их учат читать, писать, танцевать, петь, вышивать, играть на маранче, вести домашнее хозяйство и слагать стихи о красотах природы (другие темы для сурийских поэтесс под запретом).

– Коллега Суно, разве я мог пройти мимо? Я забрал ее из Сакханды и предложил свое покровительство, а потом мы с Касинат заявили права на трон. Кто не мечтал в юные годы спасти принцессу? И вот, нежданно-негаданно, как десерт на блюдечке… Это оказалось забавно и приятно.

– Рад за принцессу.

«И против тебя, подлеца, никаких улик», – мысленно дополнил Суно.

– О, смотрите-ка, фонтан починили, – усмехнулся Тейзург.

Окно выходило в залитый солнцем внутренний дворик: светлая крыша галереи наискось между восточным и западным крылом – словно проложенная в воздухе дорожка. Ниже видна крытая черепицей пристройка, в центре плещет беломраморный фонтан. Со всех сторон стены с арочными окнами и лепными балкончиками. По сравнению с резиденцией Ложи все это выглядит мелковато, едва ли не провинциально, но резиденции больше нет, а королевский дворец как стоял, так и стоит. Масштабы уже не те – это, коллеги, символично и печально… Но поддаваться хандре некогда: нужно довести до конца треклятые переговоры, не угодив в худшую, чем до сих пор, кабалу, а вечером состоится весьма непростой разговор с Зинтой. Впору пожалеть о том, что этого спасителя принцесс в Треуголье не прикончили.

Понсойм Угрелдон не любил писать объяснительные. Зато его начальство любило их читать. А потом дотошно разбирать промахи – для почтенного Трумонга не было большей радости. Он вызывал проштрафившегося амулетчика к себе в кабинет, удобно устраивался в кресле за столом, клал перед собой листок с объяснительной, рядом ставил графинчик со сливовым вином, надевал очки и приступал к воспитательному процессу.

Рассмотрением инцидента дело не ограничивалось: Трумонг не пропускал ни одной грамматической или орфографической ошибки, критиковал почерк, тыкал пальцем в кляксы и помарки. Нередко он заставлял очередную жертву переписывать документ «в надлежащем виде» и лишь потом подшивал к остальным бумагам.

На один разбор уходило не меньше часа, и ты все это время переминайся с ноги на ногу посреди кабинета. Поговаривали, что если бы руководство Ложи додумалось отдать Трумонгу под начало Дирвена, тот через полгода ходил бы по струнке.

Угрелдон прилагал все усилия для того, чтобы избежать объяснительной. И у него получалось. С конца зимы, с месяца Чайки, никаких нареканий. Он прослыл счастливчиком. Но злой рок может подкрасться незаметно – к примеру, в облике двух юных девиц обтрепанного вида, приближавшихся по дороге к пригородной заставе, на которой Понсойм нес дежурство.

Одна была довольно хорошенькая, светло-русые волосы заплетены в косу, шея замотана грязным шарфом, как у простуженной старухи. У второй под глазом фингал, лицо из-за опухшей скулы выглядит перекошенным, в придачу губа разбита, зато взгляд острый, въедливый – сразу видно, зубастая девица.

Согласно полученной на днях инструкции, дежурному полагалось записать в постовую книгу, кто они такие, откуда прибыли и с какой целью направляются в Крибу. А также выяснить, есть ли у них при себе амулеты, и тоже переписать.

– Марлодия Лабелдон, – бойко представилась битая барышня. – А направлялись мы в Крибу за покупками, из Отты, у меня там тетка замужем за фермером, да нас по дороге ограбили, все без остатка отобрали. И который взялся нас подвезти, сбежал со своим фургоном, на дороге нас бросил. Ну, мы и чесанули пешком. Небось в Крибе не пропадем, у меня тут еще одна тетка живет.

– Ваше имя? – обратился Понсойм к хорошенькой девице.

– Мейленанк, – тихо ответила та после запинки.

Руфагрийка. И внешность типично руфагрийская.

– Фамилию назовите.

Мейленанк взглянула на свою спутницу, словно искала поддержки, а потом нерешительно произнесла:

– Паченту… Да, Паченту. Вспомнила недавно…

Говорила она с сильным акцентом, и при этом глядела неуверенно, как будто балансирует на доске над пропастью.

– Ее народец украл, когда она маленькая была, – пояснила Марлодия Лабелдон. – Недавно отбили, но она до сих пор на голову дурная. Она со мной, я о ней позабочусь. Ну, еще чего спросите или мы пойдем?

– Амулеты при себе есть? – спохватился Понсойм.

– Нету. Откуда им взяться? Я же говорю, все у нас отобрали. Уж я подам жалобу на разбой на дороге!

– Обязательно подайте жалобу, – согласился Угрелдон. – Не смею больше задерживать.

Амулетов у них и впрямь не было – сторожевые артефакты ничего не выявили, и сам он ничего не почувствовал.

Спустя полчаса на заставу нагрянул почтенный Трумонг, любитель объяснительных, и с ним почтенный Джорбет.

Посмотрев последние записи в постовой книге, Джорбет удивленно вскинул брови:

– Паченту… Хм, интересно, интересно… Угрелдон, кто это?

Дежурный рассказал о девицах.

– Что-нибудь подозрительное? – насторожился Трумонг.

– Скорее, любопытное. Паченту – был такой руфагрийский естествоиспытатель, изучал олосохарских насекомых, с этой целью приехал в Мадру с женой и ребенком, и вскоре погиб. Вурваны. Нашли обескровленного, с характерной раной на шее, а жена и дочка исчезли. Это случилось лет пятнадцать тому назад, еще до того, как вы перевелись в Крибу. Неужели его дочь?

Разговаривая дальше на эту тему, маги вышли из дежурки, а Угрелдон про себя порадовался, что все у него в образцовом порядке, и Трумонг ни к чему не придрался.

И тут снаружи раздался истошный крик:

– На обед у нас сегодня!.. На обед кабачки, фаршированные повидлой!..

Понсойм так и подскочил, опрокинув стул. До окна было ближе, чем до двери, и он по пояс высунулся наружу.

– Чего?!..

– Кабачки с повидлой на обед! – снова заорал, до хрипа срывая голос, его сослуживец, запыхавшийся, словно мчался к заставе сломя голову, а за ним по пятам гналась орава демонов Хиалы.

Впрочем, увидев Трумонга, он тут же смешался и промямлил:

– Или с повидлом у нас кабачки… С каким-то вареньем…

– Боевая тревога! – командным голосом рявкнул Джорбет. – Все артефакты – в хранилище, живо! Не паникуем, действуем по инструкции!

Кодовая фраза «на обед кабачки, фаршированные повидлом» означала: Дирвен здесь.

Всем известно, что этот угробец в два счета возьмет под контроль любые артефакты. Поэтому амулетчики получили приказ, если он объявится, мыслевестей не посылать, передавать информацию на словах.

Понсойм трясущимися руками отпер сейф, выгреб все, что там было, в коробку из-под печенья и бегом бросился в подвал, где находился другой сейф, для особых случаев, защищенный заклятьями и бартогскими шифр-замками. Встал в очередь – на заставе находилось четверо амулетчиков, считая гонца, и каждый спешил избавиться от арсенала, который в любой момент может подвести своего хозяина.

Лишь вечером он узнал, что с теми девицами дал маху, и писать объяснительную все-таки придется.

Эти придурки приняли меры, чтобы никто с артефактами не пробрался в Крибу незамеченным. Ха, да для Дирвена обойти их кордоны – плюнуть и растереть! Он забрал у девчонок все амулеты, чтобы к ним никаких вопросов, и отправил дурех на заставу. А сам, использовав тройной «Прыжок хамелеона» и каскадную защиту от магического отслеживания, прошел сквозь сложенную из кирпича городскую стену, сквозь решетку с зубьями поверху и сквозь забор какой-то сволочной фактории, где его чуть не застукали.

Крибу обнесли стеной, потому что к востоку от города лежит обширное заросшее болото, с которого лезет нечисть. На западе, где Сябан, стены нет, но там их наверняка поджидают из-за кутерьмы в Бражене, поэтому решили войти в город с другой стороны. Украденную в туземной деревушке лодку еще раньше бросили, чтобы не вызывать подозрений.

После того как Щука ухайдакала предыдущую лодку, до берега они с горем пополам доплыли – хотя, если б не амулеты, их бы сейчас рыбы доедали. На берегу Дирвен как следует проучил эту зарвавшуюся дрянь, от души врезал, а она кинулась на него, как цепная сука, выдрала клок волос, расцарапала физиономию и попала кулаком по носу, который до сих пор смахивал на веснушчатую картофелину. При этом она визжала и сквернословила, а Мейлат-Мейленанк суетилась вокруг и поливала сцепившихся насмерть спутников водой из черпака. Да их не смог бы разнять даже хлынувший с небес ливень! Наутро они продолжили путешествие.

Стоя на неровной булыжной мостовой, Дирвен вздохнул полной грудью. Свободен! Наконец-то он отделается от Щуки с ее снулой подружкой-недотрогой.

Мелькнуло: может, исчезнуть не прощаясь, не отдавать мерзавке амулеты? Но потом решил, что ее собственный арсенал все-таки вернет, это будет честно, а своими артефактами делиться не станет, не заслужила она подарков.

Нашел их на малолюдной улице, что вела от заставы к жилым кварталам Крибы. По обе стороны глухие заборы, вдоль узких тротуаров развесистые акации с длинными, как будто лакированными стручками. Глодия и Мейлат глазели по сторонам, хотя смотреть было не на что, а редкие прохожие глазели на них.

– Пошли, – буркнул Дирвен. – В какой-нибудь дурацкой гостинице комнату снимем.

Надвинул картуз почти на самый нос, а ниже черты лица у него после драки с остервеневшей Щукой малость не те, что в нормальном виде, ни одна ищейка не узнает.

– И чего эти местные на нас пялятся, сами-то как деревенщина одеты, – недовольно проворчала Глодия. – Глянь, Мейлат, вон у той из-под подола носки полосатые!

– Тихо, – шикнул Дирвен. – Не привлекай внимания. Это ларвезийская половина города.

– А ты мне не указывай!

Мейлат покладисто молчала.

После нескольких поворотов набрели на гостиницу «Тетушка Шенодия» с довольной старушенцией на вывеске.

– Дурацкая, как тебе и хотелось, – заметила Глодия.

Эту мерзавку бей, не бей – скорее убьешь, чем вразумишь. Снова проснулась давняя обида на тех, кто женил его на Щуке. Он им за все отомстил, когда правил в Аленде, но мало отомстил, обида не прошла. Потому что самая главная на свете мерзавка – это Рогатая Госпожа, она еще хуже Наипервейшей Сволочи.

В комнатушке на втором этаже пахло застарелой мочой от матраса на двуспальной кровати и дешевыми сурийскими благовониями, которыми матрас побрызгали. Зато снизу, из зала, тянуло жареными котлетами с луком.

– Остальное давай! – возмутилась Глодия, когда он выложил из потайных карманов ее хозяйство.

– Остальное – что? Вот все твое, забирай.

– А где то, что у меня было, пока мы плыли?!

– Так это я тебе одалживал во временное пользование. Не тяни грабли к чужому.

– У самого грабли!

– Тебе мало, хочешь еще схлопотать? Да кто ты вообще такая, гусыня деревенская, а я – повелитель амулетов и король Ларвезы! Я еще верну то, что принадлежит мне по праву.

– Сам гусак хвастливый, ну так и я тоже королева! – прошипела она свирепо, скрючив пальцы с обломанными грязными ногтями, словно изготовилась вцепиться ему в рожу.

– Да ты была королевой только потому, что я стал королем!

– А кто ко мне амуши подослал, из-за кого я ребеночка потеряла?!

Любит она пнуть ниже пояса, уж такая у нее подлая натура.

– Не я подослал! И забыла, что я тебя из Эгедры вытащил? Я уже все искупил!

– Искупил или нет – это мне видней! Ничего ты не искупил!

Король с королевой глядели друг на друга с ненавистью, тяжело дыша, и тут раздался возглас Мейлат:

– Ой, смотрите!.. Что это такое?..

В комнате было темновато, а за пыльным стеклом в частом переплете сияло солнце, виднелась колониальная улочка с домами в два-три этажа – и приближалась группа магов и амулетчиков, одни в ларвезийской форме, другие в бартогской. Двое впереди, шагая рядом, с явной натугой катили тележку, на которой лежал механизм, похожий на громадное насекомое в черном хитиновом панцире. Во все стороны торчали усики, раструбы, шевелящиеся хоботки.

Внезапно процессия остановилась, все сгрудились над тележкой, а потом из этой кучки выскочил парень в ларвезийском обмундировании и бросился бежать, точно вор, стибривший кошелек. Никто из остальных даже не поглядел ему вслед. Двинулись дальше, прямиком к «Тетушке Шенодии». Дирвен на расстоянии ощутил импульсы боевых артефактов – целый хор, словно музыканты большого оркестра принялись настраивать инструменты.

Это же знаменитая бартогская «Гончая Правингера»! Он ее раньше только на картинках видел, ну и, конечно, читал о ней, и на лекциях рассказывали. У нее внутри специальная полость, в которую помещают телесные выделения, волосы, обрезки ногтей нужного человека – тогда она берет след, определяет направление и неумолимо ползет к цели.

Можно не ломать голову, кого она ищет в Крибе. Уже нашла.

– Мне пора, – бросил он сквозь зубы.

Эти придурки думают, что у них есть шансы справиться с повелителем амулетов?

Глодия, успевшая распихать свой арсенал по карманам, выскочила на лестницу следом за ним, волоча за руку Мейлат. Дирвен услышал, как она объясняет:

– Нельзя, чтобы нас арестовали, они же решат, что мы заодно с угробищем, по допросам затаскают… Мы должны сами до начальства дойти, не отставай, тикаем отсюда!

Втроем они ссыпались вниз и ринулись через кухню к черному ходу. Там их ждали – еще с десяток амулетчиков и двое магов.

– Вот он! – объявил, сверкнув очками, молодой парень с высокомерной физиономией, в черной мантии безопасника.

– Да я вас всех поимею! – выпалил в ответ Дирвен.

Такого эффекта он не ожидал: враги дрогнули и разом попятились, как будто пытаясь спрятаться друг за другом. Кто-то запнулся о ведро с овощными очистками, другой едва не поскользнулся на содержимом ведра. За считанные секунды в поле зрение никого не осталось. Рассредоточились, гады. Хотя им от него не спрятаться, для этого им пришлось бы усыпить свои амулеты.

Активировав щиты на полную мощность, он настороженно замер на пороге кухни. Лучше уйти без боя, не растрачивая заряд понапрасну.

– В ловушку заманивают? Во придурки, стратеги…

– Ясное дело, люди за свои жопы испугались, – пояснила у него за спиной пошлячка Щука. – Сам сказал, что ты их поимеешь, вот они от тебя и схоронились. Небось каждый слышал, чего ты тогда про поимелово рассказывал, да и газет начитались…

– Они что ли решили, что я из таких?! – его как молнией ударило, он аж взмок. – Да я всех таких поубивать готов, ты же видела, как я в Аленде с мерзопакостью боролся! И ты думаешь… Они думают…

– А чего ты с господином Эдмаром вытворял?

– Так он был сам виноват! И я не потому, что я такой, а ради справедливости!

Удар «Когтей дракона» он легко отбил, а прилетевший из-за сарая «Пчелиный горох» еще и направил обратно. И вихрем сорвался с места, активировав «Пятокрылы». За воротами его поджидали, но вся их соединенная мощь не спасла прощально тренькнувшую «Гончую Правингера» от удара «Каменного молота».

Дирвен мчался во весь дух по улицам Крибы, на бегу глотая злые слезы: все они придурки, как они смеют так думать, он же не из этих…

После Исшоды Кем чувствовал себя как будто расколотым: части души – словно куски треснувшего зуба, от каждого прикосновения больно. Он никогда не хотел быть предателем, но получается, что сначала бросил в беде Хантре и Эдмара, а потом еще и Шныря.

Ну да, он понимал, что магам все равно бы ничем не помог. И если б он остался, не смог бы уйти вместе с ними Вратами Хаоса, он же не Созидающий. Сто раз об этом думал, и все равно легче не становилось. А едва вспоминал о Шныре – как будто нож в ране поворачивали. Несмотря тот разговор во сне, чувство вины не отпускало.

Он напросился помогать в лечебницу, которая стояла во славу Тавше дивно прекрасным белым ансамблем на окраине строящегося города. Хватался за любую работу. Подружился с Отовгером, молодым лекарем из Молоны. Отовгер говорил, что с теми, кто выжил, кого-то потеряв, нередко творится такое же, как с ним. Он считал, что Кем не виноват, приводил кучу оправдательных доводов – но толку-то от доводов, если они меняют всего лишь точку зрения, а не то, что произошло?

В свободные минуты он выбирался на крышу лечебницы, его всегда тянуло поближе к небу. Там и беседки были, чтоб не на солнцепеке. Но ему больше нравилось ночью, под звездами, или на закате, или ранним утром, а днем на этой крыше можно лепешки печь.

В этот раз он поднялся туда вечером, когда крыша уже начала остывать и не жгла пятки даже сквозь подошвы. Барханы – песчаные волны в мареве уходящего солнца – окрасились во все оттенки крепкого чая под золотисто-оранжевым небом.

– Не помешаю?

Кемурт оглянулся. Волосы Хантре пламенели в низких косых лучах, и в ореоле этого сияния лицо казалось затененным.

– Нет, конечно. Тут хорошо. В Абенгарте мы часто сидели на крышах. И если б я знал, что будет дальше… Я бы его, наверно, оттуда столкнул, чтобы всего этого не случилось.

– Эдмар уже взял с меня обещание, что я его не убью, если встречу. Хочет сам расквитаться.

– А я слышал, Стражам нельзя давать обещания…

Тут же засомневался, стоило ли это говорить – считай, влез без спросу на чужую территорию.

– Давать можно, нарушать нельзя. Но я пообещал грамотно, с оговоркой насчет исключений: если просто увижу Дирвена – не трону, а если тот будет для кого-то представлять угрозу, и остановить его получится только смертельным ударом – мое обещание теряет силу. И перечислил, что считать угрозой. Вроде я когда-то изучал право… Там, где жил до Сонхи.

На востоке пустыня на глазах выцветала, небо над ней стало нежно-лавандовым, с обещанием прохлады. Со стороны города доносился обычный вечерний шум, выкрики торговцев, рев верблюда, звуки маранчи.

– Ты не виноват, – сказал рыжий после паузы.

– Я-то знаю, что виноват.

– Нам крупно повезло, что ты сумел выбраться из пещеры вместе со Шнырем. Если бы вы остались, еще надвое, где бы мы сейчас были.

Кем и сам это понимал, но толку-то.

– А Шнырь? Он так надеялся, что мы спасемся вместе…

– Он сейчас далеко отсюда. Где-то там, – Хантре показал на северо-запад, где солнце напоследок плавило барханы в сплошную слепящую зыбь.

– Мы с ним когда-нибудь встретимся? Он ведь снова стал человеческим ребенком… Или станет… Если встретимся – я смогу догадаться, что это он? Хоть какой-нибудь признак…

– Подожди, я попробую.

Рыжий прикрыл глаза и замер, как изваяние, подставив лицо золотому свету, а потом негромко произнес, как будто говорил во сне:

– Приют для брошенных животных в Аленде. Студенческое добровольческое общество помощи бездомным животным.

– Разве такое есть? – удивился Кемурт. – Никогда не слышал…

– Будет. Но не завтра, а когда тот, кого звали Шнырем, поступит в Магическую Академию.

– Он про собаку рассказывал – когда вспоминал, как в прошлый раз умер… И если поступит в Академию, значит, в этот раз не пропадет!

Стало чуть легче, словно выдернули вколоченный в душу ржавый гвоздь. Боль не утихла, но хотя бы гвоздя больше нет.

– Я тоже хотел то ли о чем-то у тебя спросить, то ли что-то сказать, но почему-то не могу вспомнить, – Хантре смотрел неуверенно, в голосе звучала досада. – Со мной такое редко бывает.

– Давай начнем с того, из какой области вопрос, – деловито предложил Кем.

– Тоже не помню. Странно… Хотя, вроде, это касается Эдмара. Точно, он говорил, что когда вернется из Аленды, устроит нам прогулку в Хиалу, чтобы мы восстановили навыки перехода через Нижний мир. Наверное, я хотел об этом тебе сказать.

До резиденции Ложи Глодия с Мейлат добрались на закате. Криба хоть и распоследняя провинция, все же городишко немаленький, а если спрашивать дорогу у каждого встречного, при нынешней суматохе это добром не кончится. Те, кому надо, наверняка уже знают, что Дирвен путешествовал в компании двух барышень. И ладно, если их ларвезийцы схватят, а если бартожцы – дело дрянь.

Вот и мыкались по улицам, стараясь никому глаза не мозолить. Глодия активировала «Мимогляд», чтобы на них не обращали внимания. Она уже не надеялась, что им повезет до захода солнца, когда приметила над крышами блистающий золоченый шпиль. Повернули в ту сторону – за оградой несколько зданий с белыми лестницами и клумбами, возле караулки точат лясы двое парней в знакомой форме. Хвала богам-милостивцам, не придется ночевать в подворотне.

– Идем, – усыпив свой арсенал, она устремилась к караулке, таща за собой Мейлат.

Почуяла готовые к атаке боевые артефакты, и еще не добежав, крикнула:

– Я Глодия Орвехт! Отведите нас к начальству!

– Кто такие? – в наглую, с прохладцей, спросил тот, что постарше.

– Глодия Орвехт! – повторила она, уставясь ему в заплывшие гляделки. – О достопочтенном Орвехте, главном доверенном соратнике Верховного Мага, в первый раз что ли слышите? Я его племянница, мои связи – это тебе не кобель под углом нассал! Чем зенки пялить, начальству докладывай.

На потной физиономии дежурного появилось сосредоточенное выражение: докладывает.

– Пошли, – буркнул он, закончив общаться с невидимым собеседником. – Обе шагайте вперед. Ну и несет от вас…

– Сам вонючка!

– Помалкивай да шагай! Сюда, налево.

– Я тебя запомню!

– Чего?.. Запоминай, если память не отшибет. Которая красивая, помалкивает, бери пример с подружки.

– Сам-то красавец – и рожей вышел, и пивным брюхом! Рожу-то как из говна слепили, если какая девка с тобой поцелуется, сразу блевать побежит…

– Да я тебя!..

Глодия напряглась и подалась вперед, но этот боров не посмел ее ударить, только выругался. Она тоже в долгу не осталась. Костеря друг друга, по дорожке меж двух розариев дошли до бокового крылечка – и тут из-за обвитой вьюном шпалеры выступил важный с виду маг в фиолетовой мантии.

– Это еще что за речи? – произнес он изумленно. – Сиврет, это что-то неслыханное!

– Ну так она… – попытался оправдаться Сиврет, сразу растерявший все свое красноречие.

– Добрый вечер, почтенный! – перехватила инициативу гостья. – Я Глодия Орвехт, и прошу немедля послать мыслевесть достопочтенному Суно Орвехту. Передайте, что его племянница вернулась из Исшоды и готова обо всем ему доложить. А эта девица со мной, звать ее Мейлат, а по-настоящему – Мейленанк Паченту, она была невольницей у вурванов в городе Эгедре, со мной оттуда сбежала. Сюда мы добирались вместе с государственным преступником, которого по всей Крибе ловят, но я не с ним, и я к Светлейшей Ложе лояльна, уже считаю себя амулетчицей на службе. Главное, дядюшке Суно про меня поскорей доложите!

– Глодия, это хорошо, что вы лояльны, – невозмутимо ответил маг, когда она умолкла. – Настоятельно рекомендую вам воздержаться от сквернословия, которое не красит юную даму и не пристало амулетчице Ложи.

– Да этот первый на меня гавкнул, я только отлаивалась! Дядюшке-то моему сообщите, что я здесь?

– Я послал мыслевесть дежурному в Аленде. Идемте, барышни. Сиврет, свободен.

Она украдкой ухмыльнулась: в последних словах мага ей почудилась угроза, адресованная грубияну-амулетчику – мол, еще с тобой потолкуем. Ее до сих пор распирало от злости.

Провожатый, которого звали господин Чабрелдон, позвал прислугу, распорядился насчет купальни и чистой одежды, и тут пришел ответ из столицы: достопочтенный Орвехт ожидает разговора с Глодией.

– «Ментальным почтальоном» умеете пользоваться?

– Умею, меня мой бывший засра… кое-кто научил, да у меня амулет не настроенный, я уж пыталась сама до дядюшки дозваться…

– Вот вам настроенный артефакт. Прежде всего установите контроль – знаете, как это делается? Достопочтенный Орвехт ждет. А вы, Мейленанк, ступайте пока в купальню.

Мейлат послушно вышла вслед за темнокожей служанкой. Глодия и Чабрелдон остались в небольшом зале с обитой малиновым бархатом мебелью, мраморными статуями богов в нишах и замысловатыми бронзовыми часами на столике под стеклянным колпаком.

«Дядюшка Суно?»

«Рад, что ты нашлась, Глодия».

– А уж я-то как рада! Передавайте от меня поклоны и поздравления с минувшим днем рождения достопочтеннейшему дядюшке Шеро, доброго ему здравия на долгие годы!

«Глодия, при мысленной связи нежелательно говорить вслух, из-за этого твои мыслевести становятся невнятными».

«Ох, я и забыла…»

На самом-то деле про господина Шеро она сказала вслух нарочно, чтобы ее услышал и Чабрелдон, и остальные, кто в дверь заглядывает.

«Глодия, сейчас я буду задавать вопросы, а ты – отвечать на них. «Ментальный почтальон» не позволяет читать мысли или показывать мысленные картинки, поэтому думай словами, как будто ты мне об этом рассказываешь, только молча. Амулетчикам, которые не привыкли думать словами, приходится этому учиться. Надеюсь, у тебя с этим затруднений не будет».

И дальше он форменный допрос учинил, разговор затянулся надолго. Зато ей придвинули стул, застелив тряпкой, чтоб не изгваздала бархатное сиденье своими обносками.

Дядюшка не очень-то давал высказаться, то и дело осаживал: «Только факты, Глодия». Хотя порой его и мелочи интересовали – например, заставил во всех подробностях описать ту тетку, которая сплавила ее забесплатно эгедрийским покупателям: и как выглядела, и что говорила, и во что была одета, и как на нее реагировали окружающие… Не позволил ругаться в адрес этой дурынды, мол-де хуже себе сделаешь, но объяснять ничего не стал. Про Мейлат сказал, чтобы привезла ее с собой, да обмолвился, что до сих пор никому еще не удавалось выкрасть человека из Эгедры. Глодия взяла это на заметку – стало быть, она первая, славное начало послужного списка!

Потом начал расспрашивать о Дирвене, и она без утайки все выложила. Засранец не делился с ней своими планами, а куда он теперь подался, одни крухутаки знают.

Напоследок дядюшка велел ей составить список амулетов, которые есть у Дирвена, и отдать Чабрелдону. Сказал, что их с Мейлат первым же поездом отправят в Аленду, и по прибытии она должна будет написать подробный отчет о своих приключениях.

«В дороге изучи Устав амулетчиков Светлейшей Ложи – ты теперь на службе, тебе полагается знать его и соблюдать».

«Дядюшка Суно, а с которого дня я на службе?»

«Гм… Либо с сегодняшнего, либо с того дня, когда ты прибыла в Эгедру – это будет зависеть от информативной ценности твоего отчета».

«Да уж я постараюсь, дядюшка, не отчет будет, а чистое золото!»

«Надеюсь, Глодия».

После купальни, в простеньком чистом платье, она вместе с Мейлат в сопровождении служанки отправилась в трапезную, и навстречу снова попался Сиврет.

– Ты в следующий раз думай, прежде чем гавкнуть, – негромко бросила Глодия. – А то, может, на свое будущее начальство хавальник разеваешь.

Тот угрюмо промолчал. Все-таки последнее слово осталось за ней.

Если бы Эдмар у себя над воротами приколотил вывеску «ЗДЕСЬ ЖИВЁТ ЗЛОЖИТЕЛЬ», он и то не добился бы большего эффекта.

Возле ворот маялось трое… нет, даже четверо несчастных. Еще один читал книжку в коляске с откинутым верхом – этот, в отличие от остальных, выглядел вполне довольным, но тоже чего-то дожидался.

Когда подъехал экипаж Зинты, все они встрепенулись, как попрошайки, завидевшие прохожего.

– Я сойду и узнаю, в чем дело, – решительно заявила лекарка своему охраннику.

– А я доложу, – отозвался амулетчик, озадаченно глядя на эту картину.

Зинта с помощью возницы выбралась на тротуар. Тот, что был богаче всех одет и стоял на коленях в уличной пыли, так и пополз к ней, потеряв по дороге лакированную туфлю:

– Госпожа, прошу вас, выслушайте меня! Умоляю о крупице милосердия, замолвите за меня словечко перед господином Тейзургом!

Двое других тоже подтянулись поближе. У одного глаза покраснели и припухли, на щеках блестели дорожки слез. У другого, который был бледнее, чем увядающая роза в петлице его жилета, сердце билось неритмично, с паузами. А третий, наоборот, попятился, глядя на Зинту, как на воплощенный кошмар, вжался спиной в ограду.

– Прошу вас, передайте господину Тейзургу мою покорнейшую мольбу, пусть он меня хотя бы выслушает!

– Госпожа, замолвите за меня словечко! Я не заслужил такой жестокости!

– Я готов на вечное рабство, если он снизойдет к моей просьбе…

– Неужели мне совсем не на что рассчитывать? Передайте ему, что я готов на все! Так и скажите, на все!

– Молю об одном-единственном снисхождении! Я повешусь у него на ограде, если он снизойдет и поставит такое условие, добровольно сведу счеты с жизнью…

– Неужели он совсем лишен сострадания, если вверг меня в такие муки и отнял всякую надежду?!

Зинта, оглядев их, сердито поинтересовалась:

– Вы, что ли, из тех, кто бесчинствовал и притеснял горожан, когда заправлял Дирвен?

Но страдальцы хором запротестовали: они и сами натерпелись от этих бандитов, чудом уцелели, а тот, что с розой, и вовсе приехал из Гламона, а другой пережил смуту в своем загородном поместье в сорока шабах от Аленды.

– Тогда я не понимаю, что происходит?

– Вы только скажите ему, что я готов переписать на него все свое состояние! – глядя на нее снизу вверх, выкрикнул с обреченным надрывом коленопреклоненный. – Я не шучу, прямо сегодня перепишу! Все документы готовы, со мной нотариус!.. – он ткнул пальцем в сторону коляски, где сидел с книжкой довольный жизнью румяный господин.

– А я готов наутро у него на ограде повеситься, пусть он только снизойдет к моей мольбе! – подхватил приезжий из Гламона.

– Вы лучше отправляйтесь к себе в гостиницу и примите сердечные капли, – посоветовала ему Зинта.

Потребовать объяснений у нотариуса? Или нет, лучше она с этого стервеца Эдмара спросит, что он опять учинил и почему так измывается над людьми! Вначале она по-хорошему собралась к нему в гости, но раз из-за него такое зложительство творится, об этом и пойдет разговор.

– Я поговорю с ним, shy;- пообещала она хмуро, направляясь мимо экипажа к распахнувшимся воротам.

– Пешком дойдете? – спросил амулетчик. – Наряд сюда уже выслали.

Экипаж двинулся следом за ней.

Столбы ворот венчали кованые чугунные орхидеи – волшебные фонари, которые с наступлением сумерек наполняются изумрудным сиянием. Зинта специально приехала ближе к вечеру, чтобы посмотреть, как они светятся, но если она сейчас разругается с хозяином особняка – небось выскочит отсюда, не дождавшись. Она была настроена решительно.

Страдалец, державшийся на дистанции, при ее приближении всхлипнул и выставил перед собой руки, словно защищаясь:

– Н-н-не подходите… Только не подходите ко мне!..

Немолодой, с оплывшим напудренным лицом и подкрашенными губами, он чем-то напоминал Нинодию.

– Что с вами? – спросила лекарка.

Никаких признаков органического умственного расстройства или отравления китонскими грибочками. Может, он ее с кем-то перепутал?

– Не подходите… Только ближе не подходите… – пролепетал собеседник.

Его левый глаз начал дергаться, дряблые щеки под слоем розоватой пудры тряслись, как потревоженный студень.

– Чем я вас так напугала?

Амулетчик остановился рядом.

– У вас это… – искривив рот то ли в брезгливой, то ли в замученной гримасе, страдалец показал на ее живот.

Зинта машинально сделала отводящий обережный жест.

– Ну, так я беременная, на последнем месяце хожу.

Несмотря на объяснение, он прерывисто дышал и смотрел так, точно сейчас сползет по решетке в обморок – как будто у нее не ребенок во чреве, а демон Хиалы под платьем спрятан.

– Прошу вас, не подходите ко мне близко…

– Тогда посторонитесь, чтобы я прошла.

– Да, да, я сейчас… Не смею мешать…

Он бочком засеменил вдоль ограды в сторону, ноги заплетались.

– Извращенец, – заметил охранник. – Бывают такие.

На крыльце особняка появился Тейзург в узорчатой синей баэге. Улыбаясь, пошел навстречу.

– Ты лучше оставайся у ворот, встретишь тех, кого сюда вызвал, – велела Зинта провожатому.

Она приготовилась много чего Эдмару высказать, и ей не хотелось ругаться при чужом человеке.

Экипаж повернул в боковую аллею, где в конце виднелась за аркой площадка для карет. Несчастные просители топтались возле медленно затворяющихся ворот, но не могли пересечь некую незримую черту – видимо, их не пускало внутрь какое-то заклятье.

– Зинта, до чего я рад тебя видеть! – Эдмар раскрыл объятия.

Лекарка остановилась.

– Ты почему поступаешь, как отъявленный зложитель?!

– Ты о чем? – он не перестал улыбаться. – Я-то надеялся, ты одобришь наши с Хантре планы насчет Сирафа… Или ты что-то имеешь против дирижаблей?

– Причем тут дирижабли?.. То есть, насчет Сирафа будет хорошо, если ты сделаешь, как говорил. И против дирижаблей я не против… – она волновалась и торопилась, поэтому запуталась в словах. – Я сейчас не об этом. Зачем ты мучаешь тех людей, которые стоят на улице возле твоих ворот?

– Ах, эти… Они сами выбрали свою участь. Идем, тебе лучше присесть.

– Нет уж, погоди. Нельзя так издеваться над людьми! Ты угрожал им или что-то у них забрал? Или им нужна помощь, и помочь можешь только ты?

– Угадала с третьего раза. Помочь им могу только я. Но не хочу.

Он развел руками в жесте лицемерного сожаления.

– Прояви милосердие, сделай то, о чем они просят! Я уверена, тебе это ничего не стоит.

– Однако, Зинта… – теперь он уставился на нее шокировано, изобразив на лице изумление. – Вот уж от кого, но от тебя я такого не ожидал… Ты и правда считаешь, что я должен согласиться на то, о чем они просят? Зинта, ты ли это? Ты хоть понимаешь, на что меня толкаешь?

И опять сощурил глаза в смеющиеся золотые полумесяцы.

– Тогда скажи, чего им надо, и если речь идет о чем-то плохом, о каком-нибудь зловредном колдовстве, я возьму свои слова назад.

– А если не о колдовстве?

– Они у тебя денег взаймы попросили? Хотя на бедняков не похожи, и один говорит, что готов все свое состояние на тебя переписать…

– Зинта, я стал жертвой рекламы. Видишь ли, реклама – страшная сила.

– Это я помню, – согласилась лекарка.

О том, что такое «реклама», она знала из книг путешественников по мирам. Вдобавок прошлым летом она и сама побывала вместе с Эдмаром в другом мире. До сих пор вспоминала с оторопью, как нажала на запретную кнопку, и из телевизора выпрыгнула призрачная рекламная девица, которая принялась заманивать ее в заведение под названием «Гламур-Галактик».

– Только здесь-то причем реклама?

– Да как тебе сказать… Когда Дирвен растрепал на весь мир о том, какое счастье на него свалилось, он много внимания уделил моим достоинствам весьма специфического свойства. И нашлось немало желающих оказаться на месте Дирвена. Какие письма я получаю… Да при этом с какими стилевыми перлами… – он зажмурился и помотал головой. – Истинный ужас! Не буду тебе их показывать, тебе сейчас нельзя волноваться. А некоторые соискатели еще и сюда явились.

– Так вот чего они хотят? – ахнула Зинта. – Я-то думала… А они извращенцы бессовестные… Ну, я им выскажу!

– Ты куда? – Эдмар удержал ее.

– Пристыдить их, чтобы одумались!

– Пойдем лучше чай пить. Кофе и шоколад не предлагаю – тебе ведь не рекомендуется? С ними я сам разберусь. Они жалки и отвратительны, это бросает тень на мою репутацию, но я еще не решил, в кого их превратить.

– Ты что, так нельзя! Это будет зложительство еще хуже… Мой сопровождающий вызвал наряд, их заберут отсюда за нарушение порядка.

– Такое вариант меня тоже устроит, я сегодня добрый. Идем.

Они расположились на балконе. За кронами старых вишен, за черепичными крышами, виднелась далекая башенка – то скрывалась в плывущей по небу пелене цвета сепии, то снова проступала, поблескивая едва различимым циферблатом. За минувшее время почти все завалы в жилых кварталах убрали, но осталась еще резиденция Ложи, там пока ничего не трогали. Как объяснил Суно, вначале там надо выявить и обезвредить все «хвосты» – обрывки и побочные эффекты нарушенных заклинаний. Этим сейчас и занимаются, и Хеледика целыми днями там пропадает.

– Мне полчашки, – попросила Зинта, с жадностью глядя на стеклянный чайник с сиянским зеленым чаем. – Больше нельзя.

Ох, как ей хотелось пить, особенно по вечерам, но она держалась: сама ведь ругала пациенток, которые на последнем сроке доводят себя до отеков. Заметив ее алчный взгляд, Эдмар убрал чайник с глаз долой – в свою магическую кладовку, и правильно сделал.

– А дирижабли скоро появятся?

– Пока сказать не могу, да и мог бы – не сказал бы. Сама понимаешь, это моя маленькая государственная тайна.

– Я их только на картинках видела. Прокатиться бы хоть раз, чтобы сверху на город посмотреть, и на все остальное тоже.

– Прокатишься, не сомневайся.

Вспомнив свой разговор с песчаной ведьмой, Зинта решила: ей нужны дирижабли в небе над Алендой, разноцветные, величаво плывущие в ясной синеве или среди облаков, но только чтобы они не падали, и чтобы всякий желающий мог стать пассажиром, и чтобы в Молону они тоже летали.

Из Крибы уехали на следующий день. За время странствий Мейлат измучилась, хотя ни разу не пожаловалась, не привыкла она жаловаться, позволяют жить – и на том спасибо. Но она так надеялась, что перед новой дорогой можно будет отдохнуть… В душе приуныв, она старалась на подавать виду, что расстроена. И не сразу поняла, что дальнейшее путешествие будет совсем не таким, как до сих пор.

Их привезли к красивому розовому зданию с башенками, а на заднем дворе этого здания стояли вереницы больших фургонов с окошками и без окошек. Завели в фургон: внутри коридор и комнаты, обставленные не хуже, чем покои излюбленной пищи во Владении Дахены – с диванчиками, столиками, ковриками, шторками на окнах.

– Сортир-то чистый? – первым делом спросила Глодия у улыбчивого слуги в белом переднике. – Ежели чего засрано, лично достопочтенного дядюшку Суно в известность поставлю.

Тот переменился в лице и рассыпался в заверениях, что в его вагоне все надраено в наилучшем виде.

Они устроились в комнатке с плюшевыми креслами и столиком возле окна.

– Ишь, забегали… – с торжеством ухмыльнулась Глодия. – Вот погоди, Мейлат, стану я начальницей по амулетной части – еще не так забегают, у меня по струнке будут ходить. Этот свинтус Сиврет нынче опять нагрубил: все, говорит, подсуетились, чтобы вас поскорее отсюда сплавить, потому и спецпоезд к перрону уже подан. Однако же обзываться в этот раз не посмел! Чует, засранец, что еще будет он мне низко кланяться, ежели снова встретимся. А ты чего куксишься? Мы в Аленду едем, в самую главную столицу среди всех столиц просвещенного мира!

– А шеи там закрывают? – робко спросила Мейлат.

К голым шеям вокруг она уже притерпелась, но все равно было стыдно и неприятно на это смотреть.

– Нет. Аленда – это тебе не вурванская деревня, это людской город, и люди там живут по-людски. Ты тоже привыкнешь жить по-людски.

– Но что я там буду делать?

Мягкий толчок, и постройки за окном потянулись мимо.

– Дядюшка сказал, тебе пособие назначат. Будешь рассказывать про Эгедру все, что знаешь. И… – тут глаза Перчинки вспыхнули, она даже выпрямилась в своем кресле. – Ты же по части шитья мастерица! А я видела, как девки-амулетчицы одеваются, напялит такая мужскую форму, и на ней эти разнесчастные штаны, как седло на хрюшке, да куртейка с чужого плеча. Ты мне по меркам форму сошьешь, и придумаешь всякие хитрости, чтобы скрыть недостатки и подчеркнуть достоинства. Ты же заправская портниха, вот и будешь при деле.

– Я тебе все что угодно сошью! – обрадовалась Мейлат: вот хорошо, что ее умения пригодятся.

За окном проплывали длинные кирпичные строения, беленые заборы, крытые тростником сараи. Потом засверкала вода, замелькали уходящие вверх прутья решетки. Грохот усилился, запахло рекой. Мейлат поняла, что они едут по мосту через Сябан.

– И вот чего, – Глодия уперлась локтями в столик и подалась вперед. – Ты мне не одну форму сошьешь, а еще про запас, потому что мало ли по каким задворкам да канавам мне на службе лазать придется, угробец рассказывал… Чтобы было, во что переодеться, и чтобы все было красивое, и чтобы в самый раз по мне!

– Сошью все, что скажешь.

Мейлат улыбнулась: только теперь она почувствовала, что жизнь продолжается. И если Аленда и впрямь такой большой город, как рассказывает Перчинка – туда, наверное, наведываются вурваны в поисках еды, в театре Дахены были пьесы с такими сюжетами. Может быть, ей еще повезет встретить того, кому ее кровь покажется сладкой?..

Южный горизонт обложило лилово-свинцовыми тучами, эта клубящаяся масса упорно ползла вперед, нависая брюхом над хвойными далями. Если присмотреться, можно разглядеть, что переднее облако похоже на оскаленную пёсью морду.

Некогда присматриваться, Нинодия и так понимала, что дело дрянь. После целой восьмицы затишья Забагда снова пожаловал к братцу в гости. Налетавшие с юга порывы ветра все яростнее трепали листву кустарника.

Запахнув плащ, она прибавила шагу. Возвращаться в Треген – нате вам дохлого чворка, терять-то ей нечего. Нужно добраться до Меновой долины и найти там ларвезийцев.

Время от времени Нинодия оглядывалась на свою тюрьму – точь-в-точь простецкий замок на вершине холма, намалеванный на театральном заднике – но погони пока не было. Из-за одышки она еле тащилась, зато благодаря бартогским протезам не спотыкалась, и ноги от ходьбы не болели. Хвала Ланки-милостивцу, она вырвалась! Или пока еще не вырвалась, ведь если хватятся – в два счета настигнут и приволокут обратно.

Удача улыбнулась ей, когда она уже потеряла всякую надежду. Крейса, тетка из деревни, сборщица ягод, нередко наведывалась в Треген со своим товаром. Грузная, краснолицая, не дура выпить. О том, что Нинодия пленница, она знать не знала – похитители соблюдали конспирацию. Крейса решила, что она провинившаяся родственница важных господ, которую сослали в глушь, чтоб не позорила семейство.

Тавгеда Ферклиц еще вчера укатила по своим делам в Майбенгарт, городок за холмами и ельниками. Служанки за подопечной приглядывали, но главным образом смотрели, чтобы она не дорвалась до вина и сластей, ничего похуже от нее не ждали. А Крейса выменяла у кухарки бутылку крепкой можжевеловой настойки и в поисках укромного местечка завернула к ней в комнату. У Нинодии сердце екнуло: другого шанса не будет. В Треген уже привезли белобрысую пышнотелую кормилицу, а на днях ожидают мага-лекаря с акушеркой, так что была не была…

Уловив, за кого ее принимает Крейса, заморочила болтовней, пододвинула кружку. Сама лишь чуток глотнула – удержалась, перехотела! Предложила гостье вздремнуть. Они почти одного роста, и полнотой схожи. Натянула поверх протезов ее вязаные полосатые чулки, зашнуровала растоптанные сапожки, закуталась в шерстяной плащ, пропахший табаком, хвоей и печеными грибами. Надвинула капюшон. Пьяную Крейсу накрыла с головой одеялом, взяла ее корзинку – и к выходу, про себя истово молясь воровскому богу.

– Тетушка Крейса, уже уходите? – окликнула ее в темноватом коридоре девчонка с веником.

– Угу, – промычала Нинодия.

И теперь она из последних сил ковыляла по грунтовой дороге к далекому пестрому пятну Меновой долины. А за спиной у нее надвигалась, застя дневной свет, грозовая стая Южного Пса, а впереди, над Сновидческим хребтом, вскипела вьюжная белизна – это стая Северного Пса приготовилась дать отпор.

– Крейса!.. Эй, тетя Крейса!

Ветер свистел, протезы поскрипывали, заставляя обливаться холодным потом – а ну, как сломаются, вдалеке рокотало, вот и не услышала, как ее нагнала повозка.

– Доброго дня, милок, – бросила она невнятно, не поднимая скрытого капюшоном лица.

– Полезай сюда! До мена довезу, а то ветер у-у-у, беда…

Повозка запряжена мохноногой лошадкой. Спереди в ряд три обшарпанных кожаных кресла с торчащей из дыр обивкой – раньше стояли у кого-то в гостиной, а теперь им нашлось другое применение. Позади, в дощатом коробе, дюжина больших бидонов.

В кресле посередке сидел молодой парень – щекастый, с вывернутыми губами и бестолковой улыбкой. Спасибо тебе, Ланки, что дурачка послал… Но видать, не совсем он дурачок, раз отправили одного с товаром в Меновую долину. А там его наверняка встретит кто-то из своих, и надо будет унести ноги прежде, чем этот кто-то привяжется с вопросами.

Путаясь в плаще, Нинодия забралась в кресло.

– Ты не Крейса… – проявил неожиданную наблюдательность слабоумный возница. – Одежа-то Крейсина…

– Верно, я ее кузина. В грязь упала, изгваздалась, она и дала поносить, пока мое сохнет. Ты лучше езжай поскорей.

Корзину поставила на колени. По ярмарке лучше ходить не с пустыми руками, будто бы за покупками.

Рыдван покатил дальше – мягко, без особой тряски. Все остальное неказисто, зато на колеса хозяева потратились: бартогские, с черными рифлеными ободьями, бездорожье и слякоть им нипочем.

Через Сновидческий хребет словно белесая волна перехлестнула, в лицо ударил ветер пуще прежнего – и в спину тоже. Нинодия обеими руками вцепилась в приколоченный сбоку поручень, а корзина Крейсы умчалась, кувыркаясь, в помутневшую серо-зеленую даль. Горы пропали из виду в надвигающейся молочной свистопляске. Судя по звукам, позади хлынул ливень.

– Вперед! – заорала она не своим голосом. – Гони туда!

Парень привык делать, что ему говорят. Стегнул лошадь, не давая повернуть, и рыдван понесся навстречу метели, уходя от водяной стены. Сейчас им надо держаться Дохрау – лучше под снег, чем вымокнуть.

Вскоре они потеряли направление. Нинодия куталась в плащ, возницу более-менее спасала шляпа, не улетевшая благодаря завязкам под подбородком.

Вокруг бесновались снежные вихри… Боги милостивые, да если бы только вихри! Это же варфелы – магические твари, похожи на косматых белых зверей, вместо шерсти у них сплошные сосульки. Живут они в горных ледниках, но в такую погоду их и на равнинах можно встретить, и нет для них пущей забавы, чем гоняться за санями и каретами.

– Малый, куда едем?.. Дорогу-то видишь?!

Тут же поперхнулась попавшей в рот снежной крупой, надсадно закашлялась. Хорошо, что Зинта ей чрево запечатала, иначе бы прямо сейчас и разродилась. Но она выкарабкается… Несмотря на весь этот белый ужас и тянущую боль в животе. Главная беда, что они мчатся невесть куда, ни зги не видно.

Позади кто-то рассмеялся звенящим стеклянным смехом. Грохнули бидоны, повозка вильнула. Лучше даже не думать о том, кто мог туда запрыгнуть… Что могло туда запрыгнуть… Но как же не думать, если оно за спиной!

Сверху заглянули, ухватившись за спинки кресел. Мимо лица скользнуло что-то шелковистое, и Нинодия, скосив глаза, увидела длинные белоснежные волосы, колышущиеся на ветру. Тот же смех прозвучал снова, уже над самым ухом. Да ведь это унава! Здешний зимний народец, стужа им нипочем, а все равно просятся в тепло – стучатся в окна, скребутся в двери, но впусти такую в дом – живо все выморозит и с хохотом убежит.

Парень заорал, рывком переметнулся в боковое кресло – и оттуда сиганул в сугробы. А унава перелезла через спинку, уселась на его место. Еще одна запрыгнула и устроилась с ней рядом. Первая наклонилась вперед, цапнула брошенные вожжи – человек не сумел бы так, свалился бы под колеса, а этой хоть бы что.

– Девоньки-красавицы, придержите лошадь, я сойду!

Она повторила просьбу трижды, но «девоньки» не обращали на нее внимания. Белокожие, белогубые, а глаза словно ледок в замерзшей луже. Сразу видно, нелюдь. Одежда в прорехах, истрепанная – у одной бедняцкая, у другой с остатками дорогого шитья, унавы снимают ее с окоченелых трупов или крадут с веревок. Говорят, людей они собственноручно не убивают – другое дело, что способны все вокруг выстудить, и тогда рядом с ними в два счета околеешь.

– Девоньки, вы слыхали о Серебряном Лисе? Он из князей Хиалы, и он мой покровитель! Кто меня обидит, тому не поздоровится! Дайте я сойду, мне с вами не по пути!

Человеческую речь они все-таки понимали. Унава натянула поводья, и Нинодия, не мешкая, вылезла-вывалилась в сугроб. Повозка тут же умчалась, растворилась в метельной сумятице, только черные ободья бартогских колес прощально мелькнули. Варфелы ускакали следом. Все это светопреставление – ненадолго, и до того как оно закончится, зимним тварям надо вернуться в нетающие ледники Сновидческих гор, не то им придется худо, сейчас не их время.

Снега по колено, все валит и валит. Нинодия побрела наугад, лишь бы не стоять на месте. Вроде бы в сторону, противоположную той, куда умчался доставшийся унавам рыдван. Видящий восемь из десяти предсказал, что она сгинет, если замерзнет в сугробе, и спасти ее может только теплая шуба… которой у нее нет. Есть отсыревшей шерстяной плащ, от которого толку мало.

От холода зуб на зуб не попадал, и вдобавок в животе ныло. Посиневшие пальцы занемели, она грела их, засовывая в рукава, как в муфту. Но еще хуже, когда мерзнут пальцы на ногах, а их-то у нее больше нет – впору порадоваться протезам, которым что жара, что мороз, все едино. Главное сейчас – шагать, не останавливаясь, тогда она спасется, и свою Таль спасет. Не так уж медленно она шагает, раз еле различимое в метельных вихрях дерево будто бы само плывет ей навстречу… Хотя вовсе это не дерево, а человек – хорошо, если такой же заплутавший, а не отправленный на поиски из Трегена… Хотя вовсе это не человек, а Серебряный Лис! Ну, точно он!

Нинодия, на радостях враз ослабевшая, уселась бы в сугроб, если бы демон ее не подхватил.

– Лисонька!.. Это ты, собственной персоной?.. Как тебя сюда занесло?!

– Тебя искал. Уж очень хорошо тебя спрятали, даже для моей ворожбы. Я только сейчас почуял, где ты находишься.

– Это потому, что я сбежала, – Нинодия всхлипнула. – Лисонька, не бросай меня здесь!

Ее трясло, она едва могла говорить, и в животе болело все сильнее.

– Тебе надо в тепло. Знал бы, захватил бы одеяло.

Сам-то он был по пояс обнажен: белый, статный, скульптурно-мускулистый – загляденье, а из одежды на нем только штаны да сапоги, ему-то холодина нипочем.

– Через Хиалу нельзя, там тебе конец. До ближайшего жилья отсюда несколько шабов, но пока я тебя донесу…

– Я околею, – произнесла она непослушными губами. – Уже околеваю, чтоб всем этим Ферклицам было пусто. Видящий однажды сказал, что судьба мне замерзнуть, если не спасет меня теплая шуба.

– Шуба есть. Продержись три минуты, только не садись в снег и не падай. Я сделаю шалаш, мы там заляжем, пока эта собачья кутерьма не закончится.

– А шуба-то где? – дрожа, вымолвила Нинодия.

Демон не ответил, он уже ломал деревья где-то за бушующей снежной пеленой. Вскоре вернулся с громадной охапкой веток и тонких стволов, начал проворно сооружать шалаш, не обращая внимания на снегопад. Нинодия могла только трястись от холода. Своих пальцев, сжимавших края плаща, она больше не чувствовала.

– Идем, – закончивший работу Лис подхватил ее. – Эту тряпку лучше скинь.

– Да как же…

Не слушая возражений, он отобрал у нее намокший от снега плащ, застелил им ложе из елового лапника, а потом обнял ее сзади – и Нинодия в тот же миг обнаружила, что на ней теперь меховая шуба, большая и теплая.

– Полезай в шалаш! – приказала свисавшая с воротника лисья головка.

– Ох… Лисонька, это что ли тоже ты? Я и забыла, что ты умеешь в шубу превращаться…

Превозмогая боль, она опустилась на четвереньки, кое-как заползла в укрытие. Улеглась, забравшись под дивно красивую серебристую шубу с ногами и с головой.

– Согреваешься?

– Да… Ох, живот-то как выворачивает… Больно…

– Плохи дела, – произнес демон после паузы. – Малая нить жизни у тебя во чреве порвалась.

– Таль… С ней плохо?

– С ней кончено, а чрево у тебя запечатано, и для тебя это смертельно опасно.

У нее не было сил даже на то, чтобы заплакать.

– Значит, помру я здесь? Ну, спасибо тебе, Лисонька, что пришел за мной. Благодаря тебе, мой хороший, я хоть по-людски помру, это тоже дорогого стоит…

– Погоди, – перебил Лис. – Попробую кое-что сделать. Один рыжий мерзавец объяснял мне, что если зажать зубами разорванную нить жизни, оба конца, то человека можно удержать в мире живых. Получится, не получится, одна Госпожа Развилок знает. Посмотрим…

Он умолк. Нинодия старалась дышать, как научила ее Зинта, и боль в животе стала понемногу утихать. Она согрелась и больше не дрожала. Тепло, покойно, хочется спать – умирающие ведь не так себя чувствуют?

Сквозь накатившую дрему она почувствовала, как толкнулась в животе Таль. Тоже, значит, живехонька, а он говорил, малая нить порвалась.

Лисья головка, завернувшаяся внутрь шубы, лежала возле ее лица, щека к щеке. Дыхания демона Нинодия не чувствовала.

– Лис… – тихонько позвала она. – Эй, слышишь?..

Лис не отозвался.

Дирвен был уже далеко от Крибы. «Пятокрылы», потом товарный поезд, потом снова «Пятокрылы» и еще два поезда. Если запрыгнуть ночью на ходу, взяв под контроль железнодорожные артефакты, никто не расчухает, что пассажиров стало на одного больше.

С тех пор, как распрощались со Щукой, он впервые за много дней почувствовал себя счастливым. Для этого всего-то и нужно было некоторое время помаяться с ней рядом, а потом умчаться навстречу свободе. Свою вину перед Глодией он полностью искупил: все, чему научил эту ненасытную мерзавку, нехилая компенсация за причиненный ущерб. Тем более что ущерб ей причинила Лорма, а вовсе не он. Теперь этот долг погашен, других долгов у него нет.

Иногда вспоминал о маме – то с обидой, то великодушно думал, что к лучшему, если у нее где-то там новая семья. Наверное, она тоже о нем вспоминает.

До чего хорошо без Лормы и Глодии! Больше он ни одной из этих дешевых кукол не позволит собой помыкать, и ни одной не поверит, как поверил когда-то Хеледике. «Если тебя не раз предавали под личиной любви, ты навеки ранен» – это из какой-то дурацкой пьесы, которую в театре показывали, он тогда грыз орешки и тайком отхлебывал из фляжки пиво, но эти слова запомнил. Точь-в-точь про него.

Станция с лягушачьим названием Квага, фермы и виноградники под сенью Унских гор. Это все еще территория под совместным протекторатом, отсюда рукой подать и до туннеля, который в Ларвезе называют Большим Восточным, а в Бартоге Большим Западным, и до ларвезийской границы.

За время железнодорожных скитаний Дирвен разжился новой одеждой, очками с синими стеклами и чужим билетом – правда, на другой поезд, но кому какое дело. Главное, чтобы краешек торчал из нагрудного кармана: перед вами такой же, как все, путешествующий придурок.

Хотелось пива. Отправление через час двадцать минут, пассажиры успеют прогуляться и отобедать. А ему лучше обождать до завтра – билет для антуража у него есть, но места нет, и пришлось бы или ютиться в тамбуре, или на всю ночь засесть в уборной.

– Ты не бывал раньше в Кваге? Самое лучшее пиво в «Живописной картине», вон та крыша с разноцветной черепицей.

– «Живописная картина»? Ну и названьице, оригиналы…

– Это потому, что у них в зале висит громадная картина. Говорят, еще при деде нынешней хозяйки высадили однажды с поезда безбилетного художника. Чтобы заработать на еду, он писал фермерам семейные портреты, а трактирщик заказал ему полотно с праздничным застольем на фоне пейзажных красот и миловидными девицами. Их двадцать две, я в прошлый раз посчитал. А какое там божественное пиво… В Дуконе такого не найдешь.

Дирвена обогнали, болтая, двое бартогских пижонов. Он двинулся за ними. Божественное пиво – это в самый раз. И хотя бы посмотреть на годных девок, пусть даже нарисованных, если поимелово в ближайшее время не светит.

В ту же сторону потянулись и другие пассажиры, он прибавил шагу. На ходу запихнул билет поглубже в кармашек: он заночует в Кваге, поэтому не стоит выглядеть отставшим от поезда придурком.

Кое-кто успел раньше, все места с видом на красочное полотно размером в полстены были заняты. Но он сперва поест, а потом развернет стул и поглядит, что там за девицы.

Обслуживали расторопно, принесли бартогские сардельки с тушеной капустой. Пива Дирвен потребовал две больших кружки. Осушив первую, разочарованно фыркнул: не сказать, что пойло, но вовсе не «божественное».

– Обыкновенное пиво, – буркнул он вслух по-бартогски.

– А чего вы хотели, молодой человек? – отозвался засушенный господин с лошадиными зубами, сидевший напротив, рядом с такой же засушенной дамочкой. – Тут не умеют варить пиво, это вам не Дукон и не Каркацал.

– Некоторые хвалят…

– Значит, они настоящего пива никогда не пробовали.

– Гранжек, дорогой, ты на это обрати внимание, – спутница слегка толкнула его локтем в бок. – Может быть, художник и талантливый, иногда талантливые люди изображают странные вещи, но повесить такое в зале, где люди обедают… Этого я не понимаю!

– Да уж, – согласился Гранжек. – Не то, что приятно созерцать во время еды.

За соседними столиками тоже обменивались впечатлениями – недоуменные смешки, неодобрительное ворчание, кто-то вполголоса требовал от своего семейства: «Не смотрите на это, не смотрите!.. В тарелки смотрите…»

– Хозяйка, что это вы на стенку повесили?

– Эта картина сто лет здесь висит! – огрызнулась хозяйка. – Чем она вам не нравится?… А-а… О-о… Это еще что?.. – и после паузы раздался яростный вопль: – Кто это сделал?!!..

Тут уже и Дирвен повернулся. Зайдя в трактир, он сразу давай высматривать удобное место, картину не разглядывал – заметил только, что она цветастая, в потемневшей резной раме, и на ней много всякого изображено. А теперь увидел, что там изображено… Голубое небо, цветущий сельский пейзаж, но никакой это не праздник, а коновал за работой, и к нему выстроилась очередь – кто скотину привел, кто связанного человека приволок, а некоторые пришли сами и понуро стоят со спущенными штанами. Причем каждый второй из этих обреченных – светловолосый, вихрастый, конопатый, похож на Дирвена… Один еще и в короне.

На колено ему упал из ниоткуда кровоточащий обрубок, скатился на пол. Дирвен шарахнулся, опрокинув стул, подавился криком. И лишь спустя мгновение понял, что это свалилась у него с вилки недоеденная сарделька в томатном соусе.

На него не обратили внимания, потому что все наперебой возмущались и высказывали догадки. Кто подумал на гнупи, кто на шутников с поезда. Между столиками пробиралась женщина в форменном камзоле с эполетами и нагрудным знаком в виде многолучевой звезды.

– Госпожа, да что ж это делается! – всплеснула руками хозяйка.

Отстранив ее, магичка подошла к злополучной картине, с минуту постояла и потом объявила:

– Это наведенные чары. Рассеются через три-четыре часа. Заклятье сплетено весьма искусно, и это не народец, работа человека. Если здесь присутствуют студенты Магического университета, – она обвела зал пронизывающим взглядом, – можете не сомневаться, молодые коллеги, мы проведем проверку и найдем виновных.

Обстановка разрядилась. Хозяйке посоветовали занавесить «это безобразие», и та послала служанку за старыми простынями. Дирвен тем временем протискивался к выходу.

– Занавешивайте скорей, одного уже затошнило! – крикнул какой-то доброхот.

Его и впрямь слегка подташнивало, ноги стали ватными. Он-то понимал: студенты Дуконского Магического университета здесь не причем. Это послание от Наипервейшей Сволочи, адресованное лично ему, Дирвену. Те пижоны, которые вовсю нахваливали пиво и картину с двадцатью двумя девицами, нарочно говорили об этом у него за спиной, чтобы он пришел сюда и увидел этот мерзкий кошмар, специально для него состряпанный.

Зеленые дали, аккуратные домики под черепичными крышами, синеватый горный хребет, протянувшийся с юга на север – все это одна большая ловушка, из которой нет выхода, потому что Эдмар знает, что он здесь.

Одно дело, если этот гад валяется полуживой, а ты успел дать команду амулетам, высасывающим у жертвы магическую силу. И совсем другое – столкнуться с ним, когда он не обезврежен.

Надежда только на «Пятокрылы»: оказаться как можно дальше отсюда, задействовать все защитные артефакты, проверить насчет магического преследования – и сразу новый бросок. И так до тех пор, пока не будет уверенности, что слежки нет. Хотя какая там уверенность, ясно же, что Эта Сволочь не успокоится, пока не отомстит.

Не заботясь о том, что какие-нибудь придурки начнут удивляться, чего он так быстро бежит – не в этом сейчас главная опасность, вспотевший от страха Дирвен активировал спрятанные под стельками амулеты и рванул прочь из Кваги.

В Хиалу ему сейчас хотелось меньше всего, но Тейзург настаивал. Проще прогуляться в Нижний мир, чем от него отделаться.

– Мы ненадолго, ведь это ваша первая вылазка после знакомства с Вуагобу. Не сомневаюсь, вам это по силам, – уговаривал он проникновенно, ласково, с затаенной издевкой – как же без этого. – Увы, иногда приходится ломать себя и делать то, чего не хочешь. Я мог бы даже сослаться на личный пример… В не столь отдаленном прошлом…

Хантре ощутил укол вины за «личный пример»: чувствовал ведь, что они вляпаются хуже некуда, и промолчал. Не глядя в глаза, кивнул – согласен на Хиалу.

– Вот и прекрасно, – одобрительно ухмыльнулся этот манипулятор. – Кем, ты, надеюсь, тоже не возражаешь? Ты хотел о чем-то спросить?

– Да. Помнишь, мы говорили про памятник Шнырю? Ты узнал, согласятся ли маги Ложи, чтобы он стоял в Аленде?

– Даже речи об этом не заводил. Запечатлеть Шныря в бронзе и воткнуть где-нибудь на городской площади или на бульваре – это все же не самая здравая мысль. И птицы обгадят, и другие гнупи не пройдут мимо, не говоря уж о людях… Это было бы оскорбительно для Шныря, так что от этой идеи я отказался.

– А если его в фонтане поставить? – не сдался Кем.

– М-м, тоже не годится. Памятник будет, но не статуя.

– Мозаика на каком-нибудь здании?

– И не мозаика. Больше пока не скажу – придет время, сами увидите. Но Шнырю это наверняка бы понравилось. Итак, кто из вас откроет Врата?

Они стояли на заднем дворе княжеского дворца, за ними с любопытством наблюдала Венша, с головы до пят закутанная в голубые шелка. Она отправилась куда-то с большой корзиной, накрытой салфеткой, но задержалась посмотреть. От корзины пахло жареным мясом, выпечкой и корицей.

– Хантре, давай ты, – решил Тейзург.

С первого раза не получилось. Со второго тоже. Туманная арка возникала на долю секунды, начинала мерцать и пропадала. Венше это наскучило, и она ушла по своим делам. Кем терпеливо ждал, переминаясь на солнцепеке с ноги на ногу. Эдмар отпускал якобы сочувственные замечания.

– Не могу, – в конце концов честно признал Хантре. – Во мне словно дверь, которую заклинило.

– Одно удовольствие, какие мы нежные, – Эдмар закатил глаза к знойному олосохарскому небу. – Ладно, не отказываться же нам от прогулки из-за твоей заклинившей двери.

Арка Врат, затянутая мутным текучим туманом, материализовалась в нескольких шагах от них. Кем невольно подался назад.

– Да не будет там ничего страшного, – нарочито терпеливым тоном пообещал Тейзург. – Мы посетим владения Серебряного Лиса, у него все под контролем, почти идиллия, никаких опасностей и неожиданностей не предвидится. Разве что кто-нибудь кинет в нас комком грязи – и то, если Лис будет смотреть в другую сторону. Идем!

Втроем они вошли под арку. В следующую секунду Хантре получил удар в лицо, по барабанным перепонкам хлестнуло многоголосым воем, свистом, визгом…

Агенты Кречет и Скрипка укрылись от полуденного зноя в тени белой, как чистая страница, стены и пили жидкий чай вприкуску с лепешкой. По легенде они босяки, работающие за еду.

– Алендийская кухня… – ностальгически вздохнул Кречет.

Вблизи никого, кто мог бы их подслушать.

– Ларвезийское марочное вино, – с набитым ртом отозвался Скрипка.

– Горячий шоколад с ликером и специями…

– Рыбный рулет по-мехински…

– Несравненное овощное рагу в «Сытой дюжине»…

– А жаркое на вертеле в «Пещере гурмана»?..

– А какой там фаршированный перец!

– Но фаршированные кабачки у «Бешеного кухаря» ничуть не уступают.

– Когда-то мы еще вернемся в Аленду и снова все это отведаем, – философским тоном произнес Кречет, собирая в кучку на мозолистой ладони последние крошки.

– А взбитые сливки и слойки под шоколадной глазурью в «Алендийской слойке»?

– А я бы жареного цыплё… – тут он осекся, подобрался и на что-то уставился.

Скрипка тоже повернул голову: по безлюдной улице к ним приближалась вихляво-грациозной походкой высокая фигура в струящемся одеянии небесного цвета. На локте у нее висела корзина.

– Если это то, о чем я подумал…

– Может, пройдет мимо?.. Не могли же мы…

Придворная дама Веншелат не прошла мимо, а поставила корзину перед агентами и присела в реверансе.

– Господа, его светлость князь Тейзург посылает вам скромное угощение. Князь изволил поинтересоваться, всем ли вы довольны, и что он может сделать для того, чтобы почтенные тайные агенты Светлейшей Ложи не испытывали никаких неудобств в его владениях?

– Э-э… Вы, госпожа, ни с кем нас не перепутали?

– Добрая госпожа, мы бедные поденщики…

– Что ж, его светлость велел проявить деликатность и не настаивать, если вы пожелаете и дальше сохранять инкогнито, – усмехнулась закутанная в шелка амуши, после чего изящно поклонилась и направилась прочь.

– Спалились? – одними губами произнес Скрипка, когда она исчезла в переулке.

– Эх…

– Зато теперь домой, согласно инструкции.

Кречет снял с корзины салфетку.

– Недурное вино… И жареный цыпленок, как на заказ! О, булочки с корицей! Еще и сурийские сладости – видимо, чтобы скомпенсировать нам горечь поражения. Куда денем?

– Да хоть артистам отнесем. А жалко…

Они не были бы агентами Ложи, если бы набросились на деликатесы от щедрот коллеги Тейзурга. Пусть проверочные заклинания не выявят ни чар, ни ядов – это еще не гарантия, что обошлось без подвоха. Почем знать, что у Тейзурга на уме.

– Зато вернемся в Аленду, отметим у «Бешеного кухаря». Угощаю.

– А я тогда приглашаю тебя в «Сытую дюжину». Теперь уже скоро…

Кем активировал «Незримый щит» с запозданием – после того как маги поставили свою защиту. В первый же миг они словно под обстрел попали. Вдобавок здесь орут и верещат так, что голова того и гляди взорвется, и перед глазами все мельтешит.

Когда мельтешение сложилось в более-менее упорядоченную картину, он обнаружил, что закидали их не грязью, а внутренностями, оторванными клешнями и еще какими-то неопознанными фрагментами демонических тел.

– Они спятили? – ошеломленно пробормотал Хантре, утирая кровь с разбитого лица – торопливо и тщательно, чтобы ни одна капля не упала на белесую, как старая кость, почву.

– Похоже на то, – отозвался Эдмар.

Он тоже выглядел крайне изумленным. Похоже, этот любитель сюрпризов не планировал на сегодня таких развлечений.

Перед ними кипела битва: твари отталкивающего вида вовсю друг друга волтузили, кромсали, швыряли оземь, рвали на куски. Поверженные не умирали окончательно: дымящиеся ошметки шевелились и норовили сползтись воедино. Кем шарахнулся в сторону, уступая дорогу лаково черной клешне с обломанными шипами, которая рывками, словно не до конца раздавленное насекомое, подбиралась к истерзанной окровавленной туше. То ли воссоединиться с ней хотела, то ли цапнуть напоследок.

У них тут два лагеря или каждый сам за себя и против всех? О незримую преграду шмякнулась чья-то оторванная пятерня, почти человеческая, но с загнутыми желтоватыми когтями. Упала на землю, секунду-другую полежала – и поползла, загребая узловатыми пальцами, обратно в гущу сражения. Вокруг театральным занавесом колыхалось грязно-серое марево, скрывающее перспективу. В воздухе висел мясной запах, смешанный с неведомым приторным ароматом, то ли изысканным и почти завлекательным, то ли до тошноты мерзким.

А самое страшное происходило в некотором отдалении: там на фоне слоистой мути то яростно сшибались, то отскакивали в разные стороны синий в черных разводах смерч с ужасающей разинутой пастью и некто, похожий на гигантского тритона с пурпурным зубчатым хребтом.

– На подданных Лиса кто-то напал? – спросил Кемурт, надеясь, что сейчас они уберутся отсюда, пока целы.

– Весь этот сброд – его подданные, – отозвался Эдмар.

И произнес уже другим голосом – так, что его услышали все:

– Не хочу мешать вашему приятному времяпрепровождению, господа, но боюсь, князю Серебряному Лису это не понравится.

На миг кутерьма затихла, а потом кто-то выкрикнул:

– Нет у нас больше князя! Сгинул Серебряный Лис!

Побоище возобновилось. У Кема обмякли ноги, когда он заметил, что кошмарный синий смерч и тяжеломордый тритон, не прекращая своей боевой пляски, двинулись в их сторону.

Еле смог выдавить:

– Что это?..

Его сковало мертвящее оцепенение, и в то же время все инстинкты вопили: беги, пока не поздно! Хотя рассудком он понимал, что рядом с двумя сильными магами безопасней, чем где-либо еще. На худой конец у Хантре есть меч, тот самый, которым он Тугорру прикончил. А у него на шее висит «Солнечный проводник», защищающий от обитателей Нижнего мира… Но спасет ли амулет от этого?

– Если не ошибаюсь, вы с Харменгерой друг другу представлены, – тоном светского повесы отозвался Тейзург. – И Тирлана ты уже видел. Меня ничуть не удивляет, что они затеяли выяснять, кто круче… Другой вопрос, куда делся Лис.

Кемурт глянул на него сбоку: на скулах желваки, радужка сияет золотой лавой, и зрачки как будто стали вертикальными – разительный контраст с небрежно-скучающей интонацией. Разъярился из-за того, что ему рубашку с кружевами дерьмом и кровищей заляпали? Или беспокоится за Лиса?

– Дай руку, – отрывисто произнес Хантре. – Мне нужен телесный контакт с тобой.

– О-о… – Эдмар оживился, но дальше высказаться не успел – рыжий перебил:

– Для поиска. У тебя были близкие отношения с Лисом, и я через тебя, по цепочке, попробую определить, где он сейчас.

Маги взялись за руки.

А синий смерч – гиблая жуть высотой в три-четыре человеческих роста, с клыками по окружности зева и кровоточащими ранами на подвижном щетинистом теле – тем временем приблизился к людям, и следом прискакал его противник, чудовищный тритон-переросток. Тоже с рваными ранами на боках и кровоподтеками, тем более заметными, что кожа у этой твари была точь-в-точь человеческая. Один из зубьев полосато-пурпурного гребня вдоль хребта болтался на мясном лоскуте.

Толпу дерущихся помельче эти двое рассекали, словно пара больших рыбин подернутый ряской пруд.

Харменгера перекинулась первая. Мгновение – и перед ними стоит нагая женщина с синей кожей в извилистых темных узорах. Безупречно стройная, мечта ваятеля, а из одежды на ней только сапоги. Кем судорожно сглотнул. Очарование разрушали рога, торчащие черным полумесяцем из кроваво-красной шевелюры, и длинный суставчатый хвост наподобие бича.

У Тирлана на смену облика ушло некоторое время: тритоноподобная тварь начала ужиматься в размерах, и одновременно из нее постепенно вылеплялось человеческое тело. Под бледной кожей, словно черви, перемещались мускулы, меняя расположение и форму. Появились штаны и запачканная кровью безрукавка телесного цвета. Глянув на его гладкое набрякшее лицо, Кем не то, что ощутил оторопь – едва ли не кишки скрутило. Уж лучше смотреть на Харменгеру.

Раны, которые они нанесли друг другу, никуда не делись. Оба выглядели избитыми, но, похоже, были не прочь продолжить.

– Золотоглазый, плохи дела, – заговорила демоница. – Лис пропал. Совсем. Кто его, неизвестно, но ты же в курсе, мы такое чувствуем сразу.

– У кого плохи, у кого наоборот, – ухмыльнулся ее противник, сплюнув кровью.

– Что ж, у тебя они в любом случае плохи, – она ухмыльнулась в ответ, показав кривой обломанный клык. – Тейзург, все твои договоренности с Лисом остаются в силе, я намерена соблюдать их. Как ты на это смотришь?

– Ты знаешь о том, что я твой верный почитатель, – Эдмар отвесил галантный поклон. – Ты самый восхитительный кошмар в этой области Хиалы. Но прежде всего я хотел бы выяснить, что стало с Лисом. И с кого я должен взыскать по этому счету.

– Если выяснишь, я к тебе присоединюсь, – Харменгера сузила туманно-темные глаза. – Лис попросту исчез. Только что где-то был, а в следующий миг его уже нет. Можно подумать, его столкнули в пламень Анхады – оглушенного, так что он не успел выбраться. Или…

– Каким бы способом Лис ни сгинул, князь теперь я, – осклабился Тирлан. – Преклонись передо мной, пока у тебя еще есть шансы выпросить милость.

– Это ты будешь просить о милости, – демоница хлестнула его по лодыжкам своим хвостом-бичом, но он отпрыгнул, и под ногами у него хрустнул чей-то расколотый панцирь.

– Лис жив.

Хантре сказал это негромко, но уверенно, обращаясь к своим спутникам. Харменгера и Тирлан на секунду застыли, а потом разом повернулись в его сторону.

– Ты уверен? – спросил Эдмар.

– Да.

– Где он?

– Где-то далеко отсюда. Но он жив. Вернее, она жива – сейчас это со всей определенностью она, Лиса.

– Он, она, не важно. Направление взял?

– Там, – помедлив мгновение, рыжий махнул рукой. – Но она сейчас точно не в Хиале. И… подожди… Она как будто находится в тесном замкнутом пространстве. То ли в мешке, из которого не может выбраться, то ли ее где-то замуровали – это определить не могу, на месте разберемся.

– Ну, ясно, опять угодил в ловушку, – с явным облегчением фыркнула Харменгера. – Если понадобится, меня призовите.

– Буду иметь в виду, моя несравненная, – проникновенно улыбнулся Эдмар.

Тирлан между тем ретировался – бочком, на ходу превращаясь в большеголовую мертвенно-бледную тварь на кривоватых когтистых лапах. Когда метаморфоза завершилась, он гигантской амфибией заскользил прочь от них и растаял в клубящейся мути.

– Сбежал, – ухмыльнулась демоница, после чего крикнула: – Эй, все слышали? Серебряный Лис жив!

– Идем, – позвал Тейзург. – Чем скорее до него доберемся, тем лучше.

Кем пристроился с другой стороны от Хантре. Маги так и не расцепили рук, и перекидываться не стали. Рыжий сказал, им обоим сейчас надо находиться в человеческом облике, чтобы не потерять Лиса.

Битва прекратилась, лишь некоторые из демонов продолжали остервенело терзать друг друга. Пострадавшие рылись в раскиданной вокруг расчлененке – видимо, в поисках своих оторванных конечностей. Им стоило поторопиться, потому что иные из их собратьев кинулись пожирать все бесхозное. Кем читал о том, что демоны Хиалы поглощают и присваивают энергию съеденных.

Шагали молча, лишь однажды Эдмар обронил:

– Направляемся на север? Если нашу Лису поймал кто-то из шаманов тундры, придется с ним договариваться. А может, и не придется… Отверзающее заклятье, давно забытое в так называемом просвещенном мире, весьма эффективно вскрывает магические ловушки.

Обстановка вокруг тасовалась, как в лихорадочном сне. Ландшафты Нижнего мира наплывали, смещались в стороны, меняли размеры, скручивались – похоже, из-за той магии, которую Тейзург применил, чтобы ускорить движение. Кем старался все это не разглядывать, но что-то в нем отзывалось на скользящие мимо картинки приступами страха, отчаяния, похоти, обреченности, безудержного голода напополам с отвращением. Словно в душе натянуты струны, и их то и дело небрежно трогают чьи-то невидимые пальцы. Он начал про себя молиться Свету, отблеск которого видел на плато Тугоррат, и тогда полегчало. Мог бы сразу додуматься.

Наконец эта прогулка дорогами бреда закончилась, и перед ними раскрылась арка, а за ней – слепящая белизна.

Вокруг было полно снега. И внизу, и на лапах больших ёлок, меж которых затесались лиственные деревья с отяжелевшими заснеженными ветками.

– Где-то рядом.

Ошалевший Кем, стоя по колено в сугробе, жадно вдыхал пахнущий хвоей холодный воздух. Даже не сразу почувствовал, что мерзнет. Голова кружилась. До чего же тут лучше, чем в Хиале! Пожалуй, на месте Серебряного Лиса он скорее выбрал бы сидеть в ловушке здесь, чем быть князем там. Хотя он ведь не демон, и ход мыслей демона для него непостижим.

– Полагаю, Овдаба или Ширра, – заметил Тейзург. – Только одеты мы неподобающе.

Он достал из магической кладовки теплые плащи и сапоги для всех троих.

Рыжий снова взял его за руку, на несколько секунд замер с сосредоточенным лицом.

– Сюда.

Проваливаясь где по колено, а где и глубже, они побрели через нетронутые сугробы. В сапоги набился снег. Один раз Кемурт заметил под навесом кустарника паутинку – она выглядела совсем по-летнему, не считая того, что на ней сидело несколько снежинок. Перекликались птицы, других звуков не было.

За ними увязалась пласоха – пернатая тварь величиной с индейку. Перелетая с ветки на ветку, она цеплялась за очередной насест мощными когтистыми лапами. Хохолок у нее на макушке выглядел потрепанным, бледное личико с кулак не выражало никаких эмоций, словно у восковой куклы. Пласохи, прожившие на свете достаточно долго, умеют разговаривать по-человечески, но эта молчала. Их народец по-прежнему питается кровью, несмотря на то, что заклятье Лормы потеряло силу? Или для них тоже что-то изменилось? Если спросить, она ответит?

– Здесь, – Хантре остановился.

Впереди торчал большой сугроб, очертаниями похожий на шалаш.

– Ты уверен? Есть слабый магический фон, но я не чувствую демонического присутствия.

– Лиса где-то здесь. Если она в ловушке, блокирующие заклятья или артефакты мешают тебе ее почувствовать, но у меня восприятие по другому каналу. И там есть кто-то еще. У тебя в кладовке найдется лопата для снега?

– Дворницкая лопата? – надрывно усмехнулся Эдмар. – Деревянная, не обязательно новая? О, боги и демоны, как это низменно… – он закатил глаза к пасмурному небу, после чего уже другим тоном сказал: – Да конечно же, найдется, я предусмотрительный. Но в данном случае лучше использовать магию, это будет изящней и безопасней.

Закрутился вихрь, мигом раскидавший по окружности рыхлый снег. Под ним и впрямь оказался шалаш, внутри что-то белело. Когда новый вихрь разметал ветки, они увидели застеленное тряпкой ложе из лапника, на котором лежал кто-то, закутанный в серебристо-белые меха.

Человек пошевелился, из мехового кокона высунулось отечное лицо с копной пегих волос.

– Лисонька, очнись! – произнесла женщина сиплым голосом. – Нас нашли господин Тейзург и господин Кайдо! Лисонька, да что же ты молчишь?!

Нинодия Булонг. Она-то откуда здесь взялась?

Маги подошли к ней, Кем двинулся за ними.

– Парни, выпить найдется? – спросила Нинодия, пытаясь принять сидячее положение. – Я знаю, мне нельзя, но без глотка вина я сейчас помру. И приведите в чувство Лиса! Он превратился в шубу, чтобы я не замерзла, а потом потерял сознание. Видите? – она потрогала свисавшую с воротника звериную голову. – Словно неживой…

Тейзург взял в ладонь лисью морду с незрячими серебряными глазами, сощурился и произнес:

– Похоже, его здесь нет. Сейчас это просто шуба… Хантре, что скажешь?

– Это покинутая оболочка, в которой Лиса находилась некоторое время назад. Сейчас Лиса не в ней, но где-то рядом.

– Под землей?

– Возможно. Не могу определить. Но она здесь, и она слышит нас.

– Дайте же выпить, судари, хоть малюсенький глоточек, пожалейте больную женщину! – попросила Нинодия, кое-как усевшись на своем ложе.

Эдмар извлек из кладовки фляжку, молча протянул ей. Та припала к горлышку shy;- жадно, взахлеб, облилась вином. Серебристый мех намок, словно от крови.

– Госпожа Булонг, что произошло? – спросил маг, когда она оторвалась, чтобы перевести дух.

– Меня овдейцы похитили, они мою Талинсу хотели присвоить. Нынче я от них сбежала, и пропала бы ни за грош в этой снежной каше, если б Лис не появился. Он сказал, что искал меня, да не мог найти раньше из-за прячущих заклятий. Я продрогла, как цуцик, еще и снег валил – это у них называется месяц Лодки, овдейское лето, будь оно неладно. Околела бы с холодрыги, но Лис соорудил шалаш, а сам превратился в эту самую шубу. И после этого с ним что-то случилось, разговаривать перестал. Если он попал в какую-то ловушку, вызволите его, парни, вы же маги!

– Он рядом, – повторил Хантре, озираясь. – В замкнутом пространстве, которое не может покинуть. Дай руку, я попробую определить точное местоположение ловушки.

– Плюс-минус несколько шагов, несущественная разница, – усмехнулся Эдмар. – Я по-прежнему его не чувствую, но моя связь с ним достаточно сильна, чтобы отверзающее заклятье сработало даже вслепую. Сейчас я выпущу его оттуда, где он заперт.

– Давайте, господин Тейзург, выпустите Лисоньку на волю! – азартно поддержала Нинодия, отсалютовав фляжкой, к которой вслед за тем снова приложилась.

В следующий момент Кемурт ощутил импульс амулета, предупреждающий о мощном магическом всплеске. Одновременно с этим рыжий повернулся к Эдмару и выпалил: «Стой!», а женщина выронила фляжку и утробно, по-животному, взвыла.

– Где Лис? – озираясь, произнес Тейзург. – Оно же сработало…

– Еще как сработало. Ты когда-нибудь роды принимал?

– Сейчас важнее найти Лиса, – ясно было, что на Нинодию ему плевать. – Заклинание справилось с ловушкой, но я по-прежнему его не чувствую…

– Уже нашелся, – Хантре кивнул на роженицу, которая с перекошенным лицом завалилась на ложе и опять застонала. – Ее ребенок – это и есть Лиса. Только теперь уже не демон.

– Но как… – Эдмар умолк и нахмурился. – Хм, вот как… Тогда, боюсь, это необратимое изменение. Лиса должна выжить. Вернуться сейчас в Хиалу в таком виде для нее крайне нежелательно. Позови Северного Пса и отправляйся за лекарем. Кем, а ты собери этот хворост и разожги костер.

Стаскивая в кучу раскиданные ветки, Кемурт краем глаза увидел, как пронесся над еловыми верхушками снежный вихрь, обернувшийся громадным белым псом. Хантре перекинулся, запрыгнул ему на спину, и они умчались.

Вскоре запылал огонь. Эдмар тем временем разрезал на Нинодии одежду и постелил добытые из кладовки чистые простыни. Похоже, он использовал какие-то заклинания, воздействующие на процесс родов. Кем топтался в сторонке, по ту сторону костра. Его не звали подойти ближе, он и не подходил.

Нинодия молчала – наверное, тоже из-за какого-то заклятья. Тейзург обычно заботился о своих удобствах, не очень-то считаясь с окружающими, если только это не Хантре, не Зинта или не кто-нибудь еще, в ком он заинтересован.

А потом глядевший в сторону леса Кем услышал за треском пламени негромкое хныканье. И вслед за тем расстроенный голос Эдмара:

– Лисичка моя, что же ты с собой сделала?

Он оглянулся: маг держал в руках сверток из одеяла. Нинодия лежала, как труп, под окровавленной простыней. Хотя нет – ее грудь вздымалась и опускалась, потом она начала с каждым вздохом издавать тихие стоны.

Налетел порыв ветра, и как будто громадное облако стремительно скользнуло над лесом, а в следующий миг возле костра опустился на подтаявший снег Дохрау с двумя наездниками. Хантре соскочил и попытался помочь своей спутнице, но та пренебрежительно фыркнула: «Заботиться надо о тех, кто действительно в этом нуждается», – и слезла сама. Говорила она по-молонски. Женщина средних лет, коротко стриженая, с решительным волевым лицом. Поверх лекарской одежды – меховая шуба, которую рыжий, видимо, достал для нее из кладовки. Эту шубу она сбросила ему на руки и сразу направилась к пациенткам.

Кемурт, спохватившись, низко поклонился Зимнему Псу.

Оборвав Эдмара, который начал что-то говорить, лекарка вынула из ножен священный кинжал и призвала силу Тавше.

– Она из Паяны, – пояснил подошедший Хантре. – Ее зовут Ринальва.

Издали донесся собачий лай.

– Нинодию ищут. Ничего, сейчас мы отсюда улетим.

Кемурт упустил тот момент, когда Дохрау увеличился в размерах: только что был с лошадь, а теперь уже с мебельный фургон, запряженный лошадью. Хотя, если понадобится, он может вырасти еще больше.

Лекарка окликнула их с Хантре, велела перенести Нинодию. Та пришла в себя и просила «хоть глоточек винишечка».

– Нужна кормилица, – бросила Ринальва Тейзургу.

Даже тот принял ее властный тон, как должное.

Хеледика рассказывала, как они весной сбежали из Аленды – их унес на себе Дохрау, и Кем порой думал: жаль, его там не было, вот бы тоже разок прокатиться на спине у Северного Пса… А теперь его желание сбылось. Уселись верхом, друг за другом. Ему велели присматривать за Нинодией, а Лису положили в тряпичную люльку для переноски детей, которую сноровисто примотала к своему телу лекарка.

Кем приготовился к болтанке, но они двигались плавно, несмотря на ураганную скорость. Одной рукой он обхватил сидевшую впереди пассажирку, другой вцепился в космы мягкой шерсти. Внизу проносились верхушки елок, лиственниц, сосен вперемежку с зелеными, хотя и присыпанными снегом кронами лиственных деревьев. Мелькнула группа всадников, которые придержали лошадей и смотрели в их сторону.

– Мы для них выглядим, как низко летящее облако, – сказал Хантре. – Если подняться выше, будет интересней, но там холодно.

Раскисшие сугробы остались позади. Под ними сменяли друг друга поля, крыши, дороги, потом засверкала серебром большая река, и Кемурт понял, что это Бегона, по которой проходит граница. Снова перелески, деревни, поля, огороды – но это уже другая страна.

Море черепичных крыш с флюгерами и кирпичными трубами. Дохрау опустился на мостовую. Теперь он со своими пассажирами уже не притворялся облаком, и на них уставились прохожие.

– Нинодии помогите, – распорядилась Ринальва.

– Это же не Аленда? – пробормотал Кемурт, озираясь.

Стоял он нетвердо, голова кружилась. Нинодия мешком повисла на руках у них с Хантре и уселась на тротуар, но тут из дверей ближайшего здания выскочили двое милосердников с носилками, подхватили ее, бегом унесли внутрь.

– Паяна, столица доброжителей, с которой у меня связано множество воспоминаний, в том числе интимного характера, – ностальгическим тоном произнес Эдмар. – Дальше поездом.

– Это ничего, что мы в Молоне?

– Кем, а что тебя пугает? Доброжители не кусаются. Хотя, конечно, некоторые из них, в определенных пикантных ситуациях… Когда я зарабатывал здесь на еду для нас с Зинтой, со мной всякое бывало. Но что касается большой политики, Лярана с этой благословенной страной не ссорилась. В свое время я отсюда сбежал, но законов не нарушал, меня ни разу не поймали ни на чем противозаконном.

Дохрау уже умчался, словно его здесь и не было.

Через толпу любопытных к ним пробился полицейский в фуражке с кокардой. Тейзург, улыбаясь, представился.

– Добрые гости, вы можете остановиться в «Старой груше», а я незамедлительно доложу о вас доброму начальству. Гостиница в конце улицы – видите вывеску? С каждого из вас причитается гостевая пошлина, постановление Совета Попечителей Молоны за номером четыреста двадцать семь дробь три.

– О, никаких возражений, – покладисто улыбнулся Эдмар.

По дороге к «Старой груше» Кем отметил, что люди здесь одеты попроще, чем в Ларвезе или в Овдабе, а улица выглядит слишком провинциально для столицы. Но, наверное, в Паяне есть и более фешенебельные улицы.

Они провели здесь четыре дня. Тейзург пропадал на официальных встречах и, кажется, был доволен. Кемурт и Хантре бродили по городу – раньше ни тот, ни другой не бывали в Молоне. Однажды Кем попросил Хантре проводить его через Нижний мир в Абенгарт, чтобы навестить деда с бабушкой, и наконец-то повидался с ними после долгого перерыва.

– С «Солнечным проводником» ты и сам мог бы туда прогуляться, – обронил узнавший об этом Эдмар. – У тебя для этого есть и артефакты, и знания… Не хватает только чуть-чуть смелости.

Он промолчал. В Хиале он не был уверен в своих силах, и вряд ли дошел бы куда-нибудь в одиночку.

За день до отъезда он подслушал разговор магов через стенку номера. В «Старой груше» селился народ скромного достатка, но Тейзург хотел быть поближе к Лисе, поэтому не стал искать другую гостиницу. Внутренние перегородки – фанера, оклеенная обоями: считается, что у доброжителей не должно быть секретов друг от друга. Впрочем, маги наверняка приняли меры, чтобы кроме Кемурта их никто не услышал.

– Вечером собираюсь нанести визит главе гильдии паянских контрабандистов. Ты ведь знаешь, кто он такой и что меня с ним связывает…

Кем не разобрал, что Хантре процедил в ответ. Эдмар рассмеялся:

– Позволь считать это проявлением ревности?

– Да делай что хочешь, только совсем не обязательно держать меня в курсе. Надоело уже.

– Но ты так забавно реагируешь… Главное, что мне не надоело. Мы с тобой нередко друг друга бесим, и это так восхитительно… О, я тебе еще самого главного не сказал: Лисичка – маг-перевертыш. Сегодня утром дежурная милосердница обнаружила вместо человеческого детеныша лисенка с серебристо-серой шерсткой. Побежали за Ринальвой, и та догадалась сразу же послать мыслевесть мне.

– Так вот в чем дело… Зимой я встретил Нинодию у Зинты и видел картинку – как будто она нянчит щенка вместо ребенка. Я тогда решил, что ребенок, скорее всего, погибнет, а она после этого сойдет с ума. Если б сразу подумал о том, что возможны другие варианты…

– Прелесть, особенно с учетом того, что ты сам маг-перевертыш. Нет бы мне рассказал, я бы объяснил. А Лисичку я украду, это решено. Увезу в Лярану. У меня на нее больше прав, чем у кого бы то ни было.

– Красть-то зачем? Возьми Нинодию с собой. Заодно будет у тебя благодарная аудитория взамен Шныря. Лис ценил ее, как собеседницу, всегда готовую выслушать любой треп.

– М-м… Возможно, ты и прав, я подумаю. Но по поводу ее алкоголизма и клептомании придется что-то делать. Ринальва жаловалась, что она уже успела прибрать к рукам три чайных ложки, пинцет и чужую гребенку. Правда, когда ее приперли к стенке, без возражений отдала награбленное. И вдобавок за спиной у милосердницы оприходовала пузырек спиртовой настойки, предназначенной для другой пациентки. Как подумаю, что будет твориться в ляранском дворце с ее участием… Истинный ужас, согласись. Но, наверное, это будет весело.

– Ну, хотя бы из этих соображений. Какой бы ни была Нинодия, не надо их разлучать. Для Лисы так будет лучше.

После паузы Тейзург сказал:

– Уму непостижимо, почему Лис не вырвался на волю. Он ведь мог переиграть… До самого последнего момента мог, но не воспользовался этой возможностью. Что ж, когда-то я и сам через это прошел, хотя не помню, как это было. И вряд ли рядом со мной был опытный наставник, Лисичке повезло больше.

– Что за возможность?

– Судя по тому, что ты слегка побледнел – не отпирайся, заметно – ты уже уловил, что это довольно жестокая возможность. Демон мог прогрызть выход наружу, после чего снова принял бы свой истинный облик, ничего не утратив. Такие инциденты известны. А Серебряный Лис не стал этого делать, вот что поразительно…

В другой раз Кемурт, уже с умыслом – на то он и взломщик, подслушал, о чем беседуют Тейзург и Ринальва. Та завернула в «Старую грушу» пообедать, а спустившийся в зал Эдмар подсел и вроде бы принялся вешать бубенцы ей на уши. Суровая лекарка внимала заинтересованно, их головы слегка сдвинулись. Неужели капитулирует? Кем видел, как она отшивала тех, кто пытался к ней подкатывать – с насмешливой прохладцей, никаких уступок ни кавалерам, ни общественному мнению.

Торопливо дожевав кусок пирога и допив чай, он направился к выходу – нарочно мимо них, чтобы хоть кусочек разговора поймать. Но речь шла вовсе не о том, о чем он подумал: Эдмар не в постель ее завлекал, а рассказывал о Сирафе, о ларвезийских плантаторах, которые вконец замучили местных, и сколько всего там надо будет сделать, когда Сираф достанется ему… Хантре прав, он постоянно нуждается в аудитории.

Уезжали в полдень, с нарядного пряничного вокзала неподалеку от порта. Эдмар выкупил целый вагон первого класса.

Из кареты с помощью Хантре выбралась смуглая сурийка с ребенком на руках – кормилица, доставленная из Ляраны. Следом за ней вылезла Нинодия, а потом Ринальва. За спиной у лекарки висела котомка, возница вытащил и подал ей два баула.

Так она едет с ними, чтобы оказывать помощь в дороге? Сколько же всего она с собой тащит!

На платформе при их появлении поднялись со скамейки еще две лекарки, обе под дланью Тавше – судя по тому, что у них священные кинжалы. Тоже с котомками и объемистыми баулами. Помоложе Ринальвы, одна с косичками, у другой кудри пышным облаком.

– Доброжительницы Дарилла и Миртобия, – представила их старшая лекарка. – Мы едем сначала к вам в Лярану, потом в Сираф.

Это было сказано таким тоном – мол, я тебя ставлю перед фактом. Кемурт, робевший перед Ринальвой, на месте князя Ляраны стушевался бы, но тот сохранил лицо – с улыбкой ответил, что рад познакомиться, и сделал приглашающий жест в сторону вагона.

Когда мимо окон поплыло здание вокзала с лиловыми башенками и пестрым обережным орнаментом, Кему подумалось: эх, жаль, что Эдмар с Овдабой мосты не наводит, ведь тогда можно было бы и в Абенгарте не таясь побывать.

Зайдя в кабинет, Глодия чинно поздоровалась и одарила достопочтенного Орвехта подобострастной зубастой улыбкой. Суно отметил, что форма с иголочки сидит на ней превосходно. По фигуре подогнали – то ли сама, то ли кто-то помог.

Ее отчет он уже просмотрел. Недурной отчет, ожидал худшего. Масса любопытных фактов, но еще больше избыточных подробностей – главным образом, уничижительных характеристик по части наружности и манеры одеваться, которыми Глодия не скупясь оделяла каждого, кто попадался ей на глаза.

Однако же как полевой агент она зарекомендовала себя неплохо: добралась до Исшоды, внедрилась в Эгедру, вывезла оттуда ценного информатора, добилась содействия от поганца Дирвена. Ее бы способности да в благих целях, то бишь на пользу Ложе… Впрочем, пользу Ложе она уже принесла, и можно надеяться, не в последний раз. Поэтому Орвехт разговаривал с ней терпеливо и доброжелательно. Уточнил оставшиеся вопросы, напоследок посоветовал прилежно учиться и соблюдать Устав.

– Достопочтенный дядюшка Суно, я кой о чем попросить хотела, – уже поднявшись со стула, сказала новоиспеченная амулетчица.

– Слушаю тебя, Глодия.

– У агентов, которых куда-нибудь засылают, прозвища есть, и ежели мне тоже будут такие поручения давать – можно, я буду называться агентом Щукой?

– Гм, отчего же нельзя? Раз тебе так хочется…

– Премного благодарна, дядюшка. Меня засранец Щукой обзывал, я и решила – пусть это будет мое боевое прозвище. Все потом и забудут, что вначале это было ругачее слово, и станут думать, что я Щука, потому что никому спуску не дам, всякого прищучу!

– Хорошо, Глодия.

Когда дверь за ней затворилась, Суно подумал, что это, пожалуй, остроумное решение. Агент Щука и впрямь далеко пойдет. Другой вопрос, хорошо это или плохо для всех окружающих.

В этот раз у ворот особняка на улице Черных Вишен никакие странные визитеры не ошивались. То ли взялись за ум, то ли Эдмар их отвадил.

Зинта насторожилась, узнав от прислуги, что у господина гости: неужели он этих несчастных зложителей теперь домой к себе пускает? Хотя могут быть и другие гости, он ведь много с кем знается.

– Кто у тебя? – спросила она вполголоса, когда Тейзург в роскошной сиренево-голубой баэге вышел ей навстречу.

– О, пойдем, покажу. Они тебе понравятся.

Их было трое. Полная пожилая дама в очках, мужчина средних лет, с виду горожанин скромного достатка, и нарядная девушка с ярко-синей прядью в русой челке и чернильными пятнами на пальцах. Для такой личности, как Эдмар, удивительная компания. Перед ними стояли бокалы и тарелки с угощением, возле каждого лежала раскрытая тетрадка с карандашом.

Хозяин дома вначале отрекомендовал Зинту, придвинув ей кресло, а потом представил своих гостей.

– Ой, так я вас знаю! – обрадовано выпалила лекарка. – Уже книжек накупила, чтобы вслух читать, и книжек для раскрашивания тоже, потому что дети быстро растут, а у меня уже скоро…

И спохватилась:

– Очень приятно познакомиться.

Дама постарше сочиняет истории для детей и сама рисует к ним раскраски, мужчина – известный художник, иллюстрирующий детские книжки, а девушка – начинающая писательница, ее имени Зинта раньше не слышала. Эдмар собрал их, чтобы они придумали сказки про гнупи, который разрушил древнее заклятье Лормы. Что ж, дело доброе. Куда лучше того безобразия, которое он с бартогскими газетами учинил, чтобы высмеять Дирвена на весь просвещенный мир.

Сейчас Зинта приехала не к Эдмару, а к Нинодии, которая жила у него после возвращения из Овдабы. Тот распорядился, чтобы лекарку проводили, а сам остался с гостями. По дороге она снова и снова перебирала в уме доводы, чтобы и на своем настоять, и Нинодию не обидеть. Так увлеклась, что не смотрела по сторонам и шоркнула юбкой по недавно побеленной стене, а служанка испугалась, что с нее за это спросят.

– Мы никому не скажем, – успокоила Зинта. – Или я скажу, что так и было, сама еще раньше вляпалась.

Нинодия была навеселе. Перед ней стоял хрустальный бокал с серебряной насечкой, похожий на юбку балерины, и лежала россыпь театральных либретто.

Стараясь не волноваться, Зинта изложила свой план: пусть Талинса живет у них в семье, и она будет воспитывать детей, как брата и сестру, потому что они и есть брат и сестра, а Нинодия поселится в соседнем доме, это запросто можно устроить. И Талинса будет знать, что Нинодия – ее мама, они каждый день смогут видеться. А еще Суно и Зинта закажут для Нинодии самые лучшие бартогские протезы и будут покупать ей все, что нужно. О том, что Талинса – дочь Суно, они ему расскажут позже. Все можно уладить между собой по-доброжительски, так что у них не будет поводов ссориться. Для Нинодии с дочкой это самый безопасный вариант, овдейцы не посмеют выкрасть их из-под носа у Орвехта. И они наверняка решат, что он уже знает правду про Талинсу, поэтому тем более не посмеют.

Умолкнув, Зинта сложила руки на коленях и уставилась на нее в ожидании.

– Придумала-то ты хорошо, – вздохнула Нинодия, отпив из бокала. – Да и верить тебе можно. Эх, кабы я была себе хозяйка, я бы согласилась…

– А почему ты себе не хозяйка? – подобралась Зинта, уловив в ее сипловатом пьяном голосе сокрушенную нотку.

– Так господин Тейзург сказал, что берет мою Талинсу на воспитание и потом, когда подрастет, себе в ученицы, потому что она волшебница. Маг-перевертыш она, вроде рыжего Кайдо. Уже перекидывалась, прямо в кроватке, у меня в первый раз аж сердце в пятки ухнуло. А я, говорит, могу поехать с ними в Лярану и заниматься чем-нибудь при театрах, которые у него там есть. Не так уж худо, но, по правде сказать, боязно, лучше бы я возле вас держалась. Да только не я тут решаю, буду около Талинсы – и на том спасибо. Эх, Талинса моя далеко пойдет, в отличие от своей непутевой мамашки, – вытянув из рукава кружевной платочек, она промокнула глаза, деликатно высморкалась. – Лис-то сгинул, знаешь уже? Обернулся шубой, чтоб я не замерзла, а сам погиб, вот тебе и демон Хиалы. Только шуба от него и осталась. А господин Тейзург прибрал ее и сказал, Талинса будет носить, когда вырастет.

– Я не знала. Добрых путей Лису.

Лекарка засомневалась, можно ли желать добрых путей демону Хиалы, но потом решила, что Серебряному Лису, который дважды ее спасал, все-таки можно.

– И слышишь, Зинта, – Нинодия понизила голос до шепота. – Может, господин Тейзург считает, что Талинса – его дочка? Они же все были один другого лучше, как хлебнули этого магобоя, себя не помнили… Может, он теперь и подумал, что он тогда со мной, хотя промеж нас ничего не было. Ты бы поговорила с ним, тебя он послушает. Объясни ему, что Талинса не от него. А я на твое предложение всей душой согласна, будем жить рядышком, как закадычные подружки.

Насчет «закадычных подружек» Зинте не очень понравилось, но у нее все равно будет не очень-то много времени, чтобы точить лясы с Нинодией.

– А сейчас Талинса где?

– В комнатах на третьем этаже. При ней кормилица и няня, и сегодня там опять эта ужасная госпожа Хармина. Брр, как увижу ее, у меня мурашки по спине, при ней я туда не ползаю. Господин Тейзург говорит, она Талинсу охраняет, а меня все равно от нее жуть берет.

Когда Зинта выходила из комнаты, Нинодия горестно вздохнула и опять взялась за бокал.

Служанка дожидалась в коридоре. Сначала они завернули в туалетную комнату и окончательно убрали с платья чуть заметный след от побелки – «а то вдруг господин Тейзург увидит», потом отправились наверх. Две улыбчивых сурийки, няня и кормилица, пили чай с молоком. Сказали, что с Талинсой сейчас госпожа Хармина, при этом тревожно переглянулись, и ни одна не захотела проводить Зинту в детскую.

Кто такая эта Хармина – еще одна молонская лекарка? С Ринальвой, Миртобией и Дариллой она так и не повидалась. Не решилась. Вдруг осудят за побег из Молоны? Вдобавок в Паяне ей уже доводилось встречаться с Ринальвой: та состояла в Обществе Независимых Доброжительниц и сурово отчитала Зинту за то, что она пять лет терпела мужа-пьяницу, вместо того чтобы взять его в оборот или бросить к демонам. Зинта перед ней до сих пор немножко робела.

Сейчас лекарки уже в Ляране, Эдмар переправил их туда через Нижний мир. Но он вполне мог сманить еще какую-нибудь независимую доброжительницу, которая всех тут приструнила.

– Сюда пожалуйте.

Служанка замедлила шаг, а гостья решительно двинулась вперед и открыла дверь.

Стоявшая у окна дама повернулась.

Зинта оторопело моргнула.

– Добрый… день…

Ее красные волосы – даже не рыжие, а кроваво-красные – были уложены в прическу в виде полумесяца, как будто накручены на двурогий каркас. На бледном до синевы лице мерцали темные глаза, левый перечеркивала свисающая прядь. На скулах узоры, как будто нанесенные тушью, а в ушах длинные серьги с сапфирами и рубинами. Облегающее, как вторая кожа, темно-синее платье с глубоким декольте, сбоку разрез, и видны высокие красные сапоги на блестящих каблуках.

– Ах, госпожа Зинта, счастлива вновь увидеться, – Хармина улыбнулась, не размыкая иссиня-черных губ.

– Вы кто? – спросила лекарка, совладав с замешательством.

– Я будущая гувернантка Талинсы. Когда она подрастет, научу ее разному хорошему… Или разному плохому… Это зависит от точки зрения. А вы очень милая, когда не сквернословите.

– Когда это я сквернословила? – Зинта была так ошарашена, что даже не слишком возмутилась.

– Не помните? Во время нашей прошлой встречи вы грязно ругались и плевались нам вслед. Услышанные от вас непотребные выражения имели грандиозный успех в нашем кругу и на некоторое время вошли в моду.

– Да не было такого и быть не могло!

– Было… – собеседница, словно дразня, улыбнулась шире, показав торчащие из-под верней губы клыки. – В вашем съемном домике на улице Горошин. Погром устроили не мы, а бранили вы нас, это было так несправедливо…

– Что?..

Опомнившись, Зинта выхватила из кармана священный кинжал Тавше. Голубоватый кабошон на рукоятке светился. Нет бы сразу глянуть! Она-то думала, что разговаривает с человеком…

– А ну, изыди, окаянная тварь!

– Ну вот, вы опять забыли о хороших манерах, – скривила губы Хармина – или как ее там зовут на самом деле.

– Изыди!

– Но я присматриваю за ребенком…

– Держись подальше от ребенка!

– Я вижу, вы уже нашли общий язык? – раздался за спиной у лекарки веселый голос, и в поле зрения появился Эдмар. – Зинта, позволь представить тебе княгиню Харменгеру, преемницу Серебряного Лиса, который ушел на другие пути, хотя в то же время остался с нами. Надеюсь, до скандала у вас не дойдет? Я не против скандалов, но поскольку я к вам обеим отношусь очень нежно, буду весьма огорчен…

В кроватке захныкала Талинса.

– Джемелат, иди сюда! – позвал Эдмар по-сурийски и взял Зинту под руку. – Пойдем, не будем мешать кормилице.

– Но демон… – лекарка оглянулась: Харменгера исчезла, хотя камень на рукоятке продолжал мерцать – значит, она по-прежнему где-то рядом. – Демона нельзя подпускать к ребенку!

– Зинта, этот демон этому ребенку вреда не причинит. Пойдем, я тебе все объясню.

Он утащил ее на полукруглый балкон с лепной балюстрадой, нагретой солнцем и местами растрескавшейся – ремонт сюда еще не добрался. За балконом росли вишни.

– Ты знаешь, чей это ребенок? – в лоб спросила Зинта.

– Знаю. Формально – достопочтенного коллеги Суно и Нинодии, – Эдмар приподнял бровь, глядя на нее с улыбкой. – А коллега Суно, позволь спросить, об этом знает?

– Нет пока… – она растерялась, однако тут же собралась с мыслями. – Тогда тоже позволь спросить, зачем тебе Талинса?

– Затем, что это Серебряный Лис.

– Но… Но как… Как это может быть?

– Ребенок Нинодии погиб. Лис попробовал удержать порвавшуюся нить жизни, и его затянуло внутрь. Ты ведь в курсе, что он мог выбраться?

– Если бы он сделал то, что ты имеешь в виду, Нинодия умерла бы страшной смертью, – тихо сказала Зинта. – Значит, он не захотел так поступить. Тогда я тем более хочу о нем, то есть о ней, позаботиться.

– Ни в коем случае. Не забывай, это вчерашний демон в своем первом человеческом воплощении, и лучше всего о нем сможет позаботиться другой бывший демон, более опытный. И Суно об этом говорить незачем. Он ведь маг Ложи, экзорцист, а с некоторых пор еще и важный государственный деятель – чего доброго, решит, что ради общественного блага должен принять меры… Сама понимаешь, какие это могут быть меры. Вдобавок оцени иронию ситуации: дочь экзорциста – бывший демон. Поверь, для всех будет лучше, если он об этом не узнает. Из людей в курсе только я, Хантре и Кем, а теперь еще и ты.

– Я никому не скажу.

Помолчав, Зинта спросила:

– Что ты собираешься делать дальше?

– Да уж найду, чем заняться.

2018-2020

Content

Ирина Коблова
ЗОЛОТО ЛАРВЕЗЫ
(Антон Орлов)

1. Город в кофейных тонах

2. Омут чужой души

3. Заворот

4. День рождения Шеро Крелдона

5. Невкусная Мейлат

6. Пути разные, добрые и недобрые

7. Трое в лодке

8. О концах и началах