Тымнэтыкай Сергей Иванович

Московский автономный округ. Город Менск

Сергей Тымнэтыкай

МОСКОВСКИЙ АВТОНОМНЫЙ ОКРУГ ИЛИ НА КРАЮ ЧУКОТКИ

ГОРОД МЕНСК

повести

.

. . .

Перевел с чукотского профессор Иван Деникин

.

Вместо предисловия

Как я встретился с писателем Тымнэттыкаем

С Сергеем Ивановичем Тымнэттыкаем мы познакомились осенью 2007 года, в Монреале. Я был там проездом, он — тоже. Хотя, надо признать, встречу мы запланировали заранее — ровно за два дня. Оба были заняты, оба путешествовали нечасто.

Я приехал из города Квебек, он — из Вашингтона. Я не был уверен, узнаю ли Сергея. На форумах он никогда не выкладывал фотографий, старался избегать личных деталей, псевдонимы выбирал неброские. Я даже сперва подумал: «Не агент ли ФСБ»? Но выяснилось, что Сергей Тымнэттыкай работает в Пентагоне, причём вполне официально. Нет, он не военный и не чиновник, а «специальный консультант», но фактически стоит достаточно высоко.

Я сразу понял, что это он: приятный, уверенный человек среднего роста, в элегантном чёрном костюме, в светлом плаще. Рубашка — ослепительно белая, галстук завязан безукоризненно. Мне даже стало стыдно за мои потёртые джинсы, толстый шерстяной свитер и осеннюю куртку.

— Здравствуйте… — Сергей назвал меня по имени.

— Со мной можно на «ты».

Это было на улице Сен-Дени, возле входа в метро Berri-UQÀM. Мы пошли в пивную «Trois brasseurs» и сели за столик. В те времена, там стояла бочка с фисташками: клиенты могли брать их сколько угодно, а скорлупки кидали прямо на пол. Не самая чистая пивная города, но зато самая гостеприимная.

Сергей заказал пинту безалкогольного пива, я — обычного. Началась беседа.

Про меня Сергей знал почти всё («Читал твоё досье», — признался он). Много рассказывал и о себе: про чукотское детство, про родителей — школьных учителей. Выяснилось, что мать Сергея — этническая беларуска. Волею судеб оказавшись на Чукотке, она перешла на чукотский язык и культуру, вышла замуж за уроженца этого края, но сына учила и беларускому.

— Хотя говорю я по-беларуски очень плохо, — грустно признался Сергей. — Даже стыдно.

Дедом Сергея (хоть и «незаконным») был беларуский поэт Юлі Таўбін. После одного из поэтических вечеров к нему подошла статная золотоволосая поклонница и, ничего не говоря, взяла за руку и повела за собой… Больше они не виделись, но мать Сергея — дочка поэта.

Сергей говорил со мной на французском — очень хорошем, немножко старомодном («Никогда не жил во франкоязычной стране, — признался он. — Чукотка, Россия, потом — Штаты… Так что практики было мало. Немножко тебе завидую».)

В девяностые годы Сергей покинул Родину и переселился в Россию, в Петербург. О питерском периоде он рассказывает в повести «Латъёл» («Лисица»). К сожалению, текст ещё не переведен с чукотского.

— А как тебя занесло в Америку? — спросил я.

Оказалось, в Штаты привела любовь.

— Моя жена — американка, — признался Сергей, — но она инуитского происхождения, с Аляски (инуитами в Северной Америке называют эскимосов).

С будущей супругой Сергей познакомился в Петербурге.

— А вырос я в мургин нутэнут, — говорит Тымнэттыкай. И поясняет: — По-чукотски словосочетание «мургин нутэнут» означает «родной край». Как и многие представители интеллигенции моего поколения, рос на стихах Кымытваль и Вальгиргина, на повестях Рытхэу. Был даже членом подпольного националистического кружка…

Наконец мы заговорили о деле. Сергей собирался перевести свои повести на русский и просил порекомендовать хорошего переводчика. Порывшись в памяти, я назвал своего давнего знакомого, Ивана Генриховича Деникина. Профессор Московского Национально-Гуманитарного Университета, Иван Генрихович как нельзя лучше подходил для этой задачи.

Сергей поблагодарил и откланялся.

Евгений Лакинский, 2014 г.

МОСКОВСКИЙ АВТОНОМНЫЙ ОКРУГ, ИЛИ НА КРАЮ ЧУКОТКИ

.

. . .

«Первое упоминание о чукчах в письменных источниках относится к 1641 г. в связи с тем, что в районе Колымы они напали на русских сборщиков ясака (подать пушниной, собираемая с аборигенов). Стоит обратить внимание, что это была агрессия со стороны чукчей».

Русская Википедия

«А если бы тогда, в XVII веке, чукчи дошли до Москвы? Возможно ведь такое…»

Роман Кравченко,

Организация украинских националистов

1

Московский поезд

— А вот я ещё анекдот вспомнил, — донеслось снизу. — Приехал московит в Анадырь, поселился в гостинице. Ну ему, типа, говорят: как проголодаетесь, закажите обед по телефону. Ну день он из номера не выходит, ну два. Открывают двери… А он бегает вокруг телефона и кричит: «Телефона-телефона, а московит кушать хочет!»

Внизу заржали.

— А вот тоже. Приезжает московит из Анадыря, привёз с собой электрический чайник. Ему говорят: «Да у тебя ж в избе электричества нет!» А он: «Московит не дурак, московит розетку купил!»

Снова взрыв смеха.

Вынтэнэ стало противно. Она украдкой посмотрела на мужчин. Волосы у них светловатые, а глаза — округлые. Сами ведь помесь с туземцами! Кем были их предки? Волжскими болгарами? Или мордвинами? А может теми же несчастными московитами? Но эти считают себя чукчами.

Конечно же, чукчами! Гордыми повелителями, народом-духоносцем. Старшими братьями всех остальных — коряков, якутов, московитов…

Хотя какие они московитам братья?

Почему она, Вынтэнэ, не задирает носа? Ведь могла бы! А что, коренная анадырчанка, чистокровная чукча. И волосы у неё, между прочим, иссиня-чёрные. И глаза безупречно узкие. Прямо таки «высшая раса». Хоть позируй для плакатов Чукотского национального единства…

— Купил московит растворимый кофе. Читает инструкцию: «Возьмите чайную ложку кофе…» Сыплет кофе себе в рот. «Залейте кипятком…» Льёт себе в горло кипяток. «Перемешайте…» Крутит животом. А потом жалуется: «Ох, и придумают же эти чукчи!»

— Гы-гы-гы! — отозвались попутчики.

Вынтэнэ вжалась в верхнюю полку. Хотелось сказать им что-нибудь резкое. Хотя зачем? Всё равно они не поймут. Где им знать, что до 1641 года московиты считались искусными воинами? Что их боялись не только соседние народы, но даже коряки и юкагиры? Да что там! Даже чукчам не сразу удалось их усмирить…

— Увидел московит-пастух машину. Подошёл, присмотрелся… Трогает покрышки и говорит: «Резина!» Трогает лобовое стекло — «Стиклё!» Потрогал выхлопную трубу — «Самец!»

Казалось, купе треснет от хохота. Все посмотрели в сторону Вынтэнэ — как баба отреагирует?

Вынтэнэ притворилась, что спит.

Больше всего она боялась, чтоб мужики не начали приставать. Их трое, а она — одна. Кто знает, что им взбредёт в голову. Но попутчики оказались вменяемыми. Рассказали ещё пару анекдотов и завалились спать.

В Казани они сошли. Вынтэнэ осталась в купе одна.

х х х

За Владимиром почувствовалась близость Московии. За окнами появились первые коровьи стада. Коровы паслись, словно обычные олени. Словно на картинках в детской книжке про Европу!

Впервые Вынтэнэ видела их в таком количестве. В анадырском зоопарке жило несколько коровьих пар — стареньких, облезлых и простуженных. Их было жалко. Не верилось, что эти убогие существа смогли бы выжить вне вольера…

Но вот же они, прямо за окном!

Вынтэнэ зачаровывали пейзажи крайней Чукотки. Все эти рощи экзотических деревьев, луга, покрытые невиданными цветами, неестественно тёплые реки…

Интересно, как выглядели эти места триста лет назад? Должно быть, непролазный лес. С волками, медведями, рысями… А среди берёз неслышно крались охотники-московиты. За спиной — примитивный мушкетик, а в руках — заточенная алебарда. Ею охотник надрезает кору и на землю проливается чистый, словно слеза, берёзовый сок. Московит припадает к разрезу ртом и пьёт.

Именно берёзовым соком восстанавливали московиты мужскую силу. «Где же я это читала?» — подумала Вынтэнэ. Кажется, в свидетельствах первопроходцев. Они ещё застали древние обычаи туземцев.

Страшно подумать, что сделали чукчи с этим первозданным краем! Леса вырублены под корень, реки загрязнены промышленными отходами…

А туземцы, былые хозяева этих мест? Согнаны и ассимилированы. Забыты традиции предков, забыты народные промыслы. Даже московский язык вытеснен из обихода — всюду слышен один лишь чукотский.

Иногда Вынтэнэ становится стыдно. Стыдно за страну, за соотечественников… Предки Вынтэнэ были воинами. Они лично участвовали в усмирении Москвы и Казани. Нападали на туземные стойбища, угоняли скот, убивали мужчин, насиловали женщин… Теперь об этом стараются забыть. В школьных учебниках пишут, будто Москва добровольно вошла в состав Чукотки. И дети верят. Ибо трудно представить, чтобы смешной неуклюжий московит — персонаж анекдотов — мог или захотел противостоять чукчам. Он ведь только и умеет, что повторять: «Моя знай, наш столица — Анадырь! Моя хотеть многа учиться, чтобы быть как чукча!»

В купе заглянула проводница.

— Мы уже подъезжаем, — сообщила она. — Через полчаса закрываю туалеты.

2

Город Москва

Москва разочаровала Вынтэнэ: после Анадыря с его сорокаэтажными ярангами, подвесными автодорогами, подземным поездом на Канчалан, городом её не назовёшь. Скорее, городок или даже посёлок. Население — тысяч десять, не больше.

Весь центр застроен панельными пятиэтажками. Посреди — бесформенная яранга местного совета — «парламента» Московского автономного округа. Чего в нём такого «автономного», было неясно. Обычная административная единица, как десятки других.

Да и прохожие на вид мало отличались от жителей Тюмени или Читы.

Где, Вынтэнэ, тот сказочный город, который так часто тебе снился? Экзотический и шумный, с бревенчатыми избами… На улицах белобрысые круглоглазые детки водят «хороводы» и играют в «чехарду». Женщины в «кокошниках» поют протяжные песни. А мужчины в «картузах» сидят на «завалинках» и играют на балалайках. Где та Москва, в которую ты верила? Её нет. А может, и не было никогда.

Перед Вынтэнэ — обычный районный центр. Ни больше и ни меньше. Хоть теперь же возвращайся назад!

На вокзале её встречали.

— Я — Кэленкеу, — представился мужчина лет сорока. — Поручили тебя встретить.

— Вынтэнэ, — сказала девушка.

— Знаю, знаю. Журналистка. Приехала про московитов писать. Нам в администрацию позвонили, предупредили…

Кэленкеу понёс чемодан к машине.

— Нам недалеко, — приговаривал он. — Могли б и пешком даже…

— Скажите, а где найти московитов? — спросила Вынтэнэ.

— Да где угодно! Тут, в городе, их тысячи три. Интервьюируй — не хочу!

— Я настоящих ищу, понимаете? Таких, чтоб в избах жили, пасли лошадей, по-московски говорили…

— Дикарей что ли? — удивился Кэленкеу. — Да таких теперь нет. Не осталось. Все в интернатах учились, все по-чукотски шпарят. На мотоциклах ездят, про лошадей забыли.

— Значит, я зря приехала?

— Ну почему же? У нас есть прекрасный народный ансамбль, «Валенки» называется. У них там и костюмы московские, и песни на местную музыку, и спектакли. Всё на чукотском, всё понятно. А ещё краеведческий музей…

— Вы меня не так поняли, — перебила Вынтэнэ. — Я настоящих московитов ищу, не чукотизованных. Тех, что поют на московском наречии.

Кэленкеу пожал плечами.

— Ну, доченька, ежели тебе экзотика нужна — поезжай в деревню.

— Я Вам не дочка и прошу обращаться ко мне на «Вы», — Вынтэнэ не любила фамильярности.

— Ох уж эти анадырцы, — проворчал себе под нос Кэленкеу.

Вынтэнэ сделала вид, что не расслышала. Иногородние не любят анадырцев, считают их снобами. Обычный комплекс нищего по отношению к обеспеченному. А чем, как не бедностью, гордиться немолодому мужчине из провинции?

— Приехали, — буркнул Кэленкеу. — Вот она, гостиница.

х х х

Гостиница «Москва» оказалась уютной. А для провинции даже «роскошной». В каждом номере — отдельный душ и туалет. Кровати застелены аккуратно. Окна большие, со шторами. Если б ещё пейзаж за окнами заменить…

— У нас тут вчера иностранцы вселились, — по секрету сообщил швейцар.

Он говорил это так, будто иностранец — это что-то особенное. Таким тоном сообщают о приезде Президента или, как минимум, эстрадной звезды.

— Туристы? — спросила Вынтэнэ.

— Что Вы?! Учёные!

— У вас тут что, наука развита?

— Ну, развита не развита, для ихней науки тут самое место.

— Что же это за ихняя наука? — съязвила Вынтэнэ.

Но швейцар не понял иронии.

— Этнография, — пояснил он. — Ездят по всему округу и московитов изучают. Они-то сами из Литвы, а для литвинов московиты — как для нас каряки.

— Литвины?

— Литвины. Мы ведь, знаете, на границе. Вон, за Ржевом уже и Литва.

3

Литвины

Литвинов было трое — двое мужчин и молодая женщина.

«Как-то мало для экспедиции», — подумала Вынтэнэ.

Были они высокие — на голову выше среднего чукчи. Ну и, конечно же, светловолосые и голубоглазые — прямо как туземцы из детских книжек. Средний анадырец навряд ли отличил бы их от московитов или эрзанцев, о которых, впрочем, тоже ничего не знал.

Вынтэнэ подошла.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Здравствуйте, — ответили ей. — Чем можем быть полезны госпоже?

— Вы этногрофы?

— Да, мы этнографы, — ответил один из мужчин.

— Из Менского университета мы приехали. Цель нашего пребывания на Чукотке — исследовать культуру и традиции малых коренных народов. В частности, мы работаем в научном проекте по изучению московитов.

Он говорил по-чукотски с сильным акцентом. Старательно подбирал слова — словно боялся ошибиться.

— Меня… зовут… Вынтэнэ, — нарочито медленно представилась девушка. — Я — журналистка, приехала… сюда… из… Анадыря.

— Я себя называю Уладзімер Радкевіч, — сказал мужчина. — Очень приятно мне заключить знакомство с Вами.

— Мне тоже очень приятно. Понимаете, я готовлю репортаж про московитов. Хотела встретить настоящих, нетронутых цивилизацией. А тут, в Москве, таких не осталось. Они тут все ассимилированы.

Литвины молчали.

— Возьмите меня, пожалуйста, с собой, в экспедицию, — попросила наконец Вынтэнэ.

— Вы, если понимаю правильно Вас, просите поехать с исследовательской группой нашей?

— Да, — сказала Вынтэнэ. — Возьмите меня, я вам не помешаю…

Литвины о чём-то заспорили на своём языке. Вынтэнэ ничего не понимала. Она чуствовала себя маленькой девочкой, вслушивающейся в разговоры взрослых.

В разговоре то и дело мелькало слово «кава». Наконец, литвины сошлись во мнениях. Уладзімер выступил парламентёром.

— Мы в момент настоящий не ещё едем, — начал он. — Возможно случится, экспедиция наша что будет отложена. Однако, не мешает нам с Вами ничего произвести желательное знакомство. Мои товарищи, и я тоже, кофе отправляемся пить сейчас. Госпожа хочет если, к нам добро пожаловать присоединиться.

«Где они чукотский-то учили?» — раздражённо подумала Вынтэнэ. И тут же стало стыдно за такие мысли. «Я ничем не лучше шовинистов из Анадыря, — подумала она. — Люди приехали из-за границы, стараются говорить по-нашему… А я не то что литвинского не знаю, я даже эскимосский толком не освоила!»

— Да, конечно же, идёмте! — согласилась анадырка.

— Знакомиться желательно теперь уже, — сказал Уладзімер. — Это Хрысьціна Луцкевіч, аспирантка наша есть…

— Знакомство приятное, — сказала Хрысьціна.

— А вот доктор Вінцук Варонка, — продолжал Уладзімер.

— Приятно знакомиться очень с госпожой, — кивнул головой доктор Варонка. — А гэта — спадарыня Вынтэнэ з Анадыра, — произнёс Уладзімер на непонятном языке.

Вінцук и Хрысьціна улыбнулись.

х х х

Общение получилось странноватым. Вынтэнэ не знала литвинского, литвины плохо владели чукотским. Говорили они медленно и со страшным акцентом. Фразы получались экзотические, малопонятные. То и дело, собеседники переходили на своё наречие. Разговор прерывался долгими паузами.

Вынтэнэ показалось, что Хрысьціна і Вінцук её разглядывают. Словно оценивают. То и дело эти двое обменивались взглядами и едва заметными улыбками. Уладзімер, казалось, не замечал этой «беседы». Из всех троих говорил в основном он.

— Среди Москвы окрестностей много памятников есть эпохи былой, — рассказывал он Вынтэнэ. — Очень интересные среди них находятся. Если вспомнить, например, Кремль.

— Что-что вспомнить? — переспросила Вынтэнэ.

— Кремль.

— Что это такое?

— Есть Кремль древняя московитская… фартэцыя... Як сказаць «фартэцыя» па-чукоцку? — спросил Уладзімер у товарищей.

— Крепость, — перевёл Вінцук.

Уладзь:

— Кремль московская крепость древняя, рядом находится совершенно. Мы завтра в это направление намереваемся идти исследований для.

— А разве у московитов были крепости? — удивилась Вынтэнэ. — Я читала, что они жили в избах.

— Изба — крестьянина-московита обиталище есть, — пояснил Уладзімер. — Московит-обеспеченный жил в «палатах», так сказать. Крепость защитой была для того и для этого.

— Я почему-то думала, что московиты были примитивным народом. Ну, до прихода чукчей.

Собеседники переглянулись.

— Чукоцкі нацыяналізм, — вздохнула Хрысьціна.

Вынтэнэ поняла, что сказала что-то не то.

— Скуль ёй ведаць гісторыю? — сказал Уладзімер. Он обратился к анадырке: — Московитов цивилизация развита чрезвычайно была. Среди этого края народов московиты славились как отважные воины. Было у них и оружия производство налаженное. Металл, порох, огнестрельное оружие вырабатывали они. Московские князья-цари разбили Ханство-Казань и Ханство-Астрахань. Часто набеги делали также на Литву и на Русь-Киев. В 1514 захватили литвинский город Смаленск они даже, и держали сто лет почти. Чукчи когда пришли, Москва-город имел жителей 200 тысяч.

— 200 тысяч? — не поверила Вынтэнэ.

— Раскопок данные подтверждение дают такой цифры. После многие умерли из-за болезней, которые чукчи принесли. Кроме этого в рабство угнали многих. Но крепость-Кремль сохранилась до времени этого, теперь. Очень разрушена, однако находится.

— Почему же там не устроили музей? — спросила Вынтэнэ.

— Полагаю, Чукотки правительство современное не имеет такого интереса, — ответил Уладзімер. — Вероятно, не показать хочет, что данная территория развита была очень до чукчей ещё.

— Но это же нечестно! — вырвалось у Вынтэнэ.

Уладзімер пожал плечами.

— В дела внутренние Чукотки мы вмешательства не сделаем. Наша задача — исследование московитов есть. Справедливости следует добиваться Чукотки гражданам.

— А вы точно ничего не путаете? Там правда крепость?

— Не верите — посмотреть можете с нами, не далее завтра чем, — сказал Вінцук.

— Приглашаю Вас лично, — добавил Уладзімер.

— Ой, спасибо!

Вынтэнэ дотронулась до его руки. Тот улыбнулся.

— Завтра в вестибюль в 6 утра следует быть.

— Так рано?!

— Да. Однако, возможно, могу предложить разбудить Вас пяти часов около, — галантно предложил этнограф.

— Здорово! — обрадовалась Вынтэнэ.

Несколько секунд они з Уладзімерам смотрели друг на друга и глупо улыбались.

— Яна табе даспадобы? — игриво спросила Хрысьціна.

Уладзімер сделал вид, будто не расслышал.

— Не, скажы шчыра, Уладзь, ты ж яе хочаш? — не отставала литвинка.

Уладзімер только отмахнулся.

—  Думаю, у цябе е ўсе шанцы, — заметил Вінцук.

— О чём вы говорите? — не поняла Вынтэнэ.

— Завтра жарко возможно будет и следует не брать одежды ненужно тёплой, — пояснила Хрысьціна.

Уладзімер проводил Вынтэнэ до дверей номера.

— В утра 5 часов разбужу… — сказал он.

— До завтра… — сказала девушка.

Уладзімер посмотрел ей в глаза.

— Ночи спокойной, Вынтэнэ… Дабранач.

х х х

Вынтэнэ не могла заснуть. Лёжа в постели, она вспоминала прошедший день. Приезд, гостиница… встреча с литвинами…

В памяти вставало лицо Уладзімера. Волосы и борода песчанного цвета. Круглые, голубые глаза. Во взгляде мелькала лёгкая ирония и в то же время какая-то удивительная для мужчины нежность. Он, казалось, заглядывал Вынтэнэ в душу…

«Глупо, я ведь совсем его не знаю, — подумала она. — Придумываю что ни попадя!»

А всё-таки…

Образ никак не хотел уходить. Теперь Вынтэнэ видела литвина целиком, с ног до головы.

Интересно, какой… Девушка покраснела. «У белых людей неестественно большие половые органы», — мелькнуло в голове.

Где же она это читала? В бульварной газете? В Интернете? Или по телевизору слышала?

Она старалась отогнать от себя дурные мысли. «Заснуть! Нужно немедленно заснуть!». Но мысли не слушались. Напротив, воображение рисовало всё более непристойные картины.

Вынтэнэ перестала сопротивляться. Она словно отдавалась ему — чужаку, европейцу, практически туземцу… Да! Пусть берёт её, чистенькую чукотскую девочку из хорошей семьи! Пусть владеет ею, словно дикаркой!

Руки гладили тело. Вынтэнэ представляла, как Уладзімер наклоняется над ней. Как он стягивает с неё одеяло. Как целует.

Пальцы легонько сжали соски… «Он целует мои груди, — представляла Вынтэнэ. — Я обнимаю его, прижимаю к себе… Какие у него сильные руки… Я помогаю ему снять рубашку, расстёгиваю брюки…»

Рука скользнула вниз живота…

4

В Кремле

Вынтэнэ проснулась от стука в дверь. Она встала с постели и набросила халат.

— Кто там?

— Это Уладзімер есть, — раздался голос литвина. — Мы знакомство вчера имели с Вами.

— Сейчас открою.

Вынтэнэ заглянула в зеркало — ничего, ей даже идут растрёпанные волосы.

Она открыла двери.

— Утро доброе Вам, — Уладзімер наклонил голову. — 5 утра часов сейчас, и я разбудить обещал Вас.

Она вспомнила вчерашний фантазм и почувствовала, что краснеет.

— Спасибо, что разбудили, — как можно равнодушнее сказала она.

«Может, отказаться? — подумала Вынтэнэ. — Ещё ведь не поздно!»

«Нельзя, — запретила она себе. — На первом месте сейчас репортаж».

— Благодарности это не стоит, — ответил собеседник. — Ждать через час в фойе Вас будем.

Он снова поклонился и отошёл от двери. Закрыв её, Вынтэнэ поспешила в душ.

х х х

Машина остановилась на опушке леса. Пассажиры вышли.

Солнце било в лицо. Тёплый ветерок развевал волосы.

— Ну и тёплая же здесь весна! — сказала Вынтэнэ. — У нас, в Анадыре, ещё снег лежит.

— Холод есть тут словно собачий, — отозвался Вінцук.

Он потирал озябшие руки.

— Далее ходом пешим идти следует, — сказал Уладзімер.

— Вы там уже были? — спросила Вынтэнэ.

— Несколько раз в году прошедшем, однако на долго — нет.

—  Вось гэтая сьцежка, — сказала Хрысьціна и перевела для Вынтэнэ: — Дорогой здесь следует идти.

Тропинка уходила в лес. Лес был настоящий, непролазный — словно в приключенческих книгах.

— А не заблудимся? — спросила девушка.

— Дорогу знаем уже мы, — успокоил Уладзімер. — За год минувший изменения вероятны мало.

Вінцук і Хрысьціна вырвались далеко вперёд и исчезли за деревьями. Уладзімер и Вынтэнэ шли рядом. Оба молчали. Вынтэнэ не знала, что говорить. О чём думает этот литвин? Всегда вежливый, всегда аккуратный… Он, кажется, абсолютно не обращает на неё внимания как на женщину. «Всё-таки, с чукчами легче. Наш бы уже давно завязал беседу, старался бы рассмешить, впечатлить. Рассказывал бы про свои подвиги. А чужак идёт себе рядом — и ни слова. Спокойный, уверенный. Словно и не нужна я ему… Зачем же тогда он взялся меня разбудить?»

Вынтэнэ попробовала отвлечься — сконцентрироваться на окружающей природе. Деревья были высокие и, наверное, очень старые. Сосны и ели перемежались с берёзами. Тропинка то и дело утопала в кустарнике. Иногда приходилось идти гуськом, и тогда Вынтэнэ видела лишь спину литвина и джинсы… под которыми угадывались упругие ягодицы. Девушка старалась не опускать глаз.

Лес кончился. Путники вышли к реке.

— Налево теперь передвигаться необходимо, — сказал Уладзімер.

— Что это за речка? — спросила Вынтэнэ.

— Чукчи называют Неглин её. На наречии, однако, московитов Неглинка именуется она.

— Не-глинка? Что это значит?

— Вероятно, река, где есть глины отсутствие. Речка была узкой. По обоим сторонам рос лес.

«А ведь эта река течёт тут уже тысячи лет, — подумала девушка. — И за тысячи лет ничего не изменилось. Те же сосны, те же берёзы на берегу… Те же кустарники… Только московиты ушли…»

— Смотрите, Кремль есть это! — объявил Уладзімер.

Перед ними была настоящая крепость. Стены и башни выложены красным кирпичом. Перед крепостью — ров.

— Ничего себе! — вырвалось у Вынтэнэ.

Строение казалось ей грандиозным и величавым. Кто мог представить, что в диких лесах Московского АО скрывается нечто подобное?

Девушка достала фотоаппарат.

— Кадры беречь следует, внутри поскольку ещё будет интереснее, — посоветовал Уладзімер.

— Ничего, у меня ещё две кассеты с собой. Послушайте, сфотографируйте меня на фоне башни!

х х х

Через ров был переброшен мост. Мост был деревянный. Он изрядно покосился от времени.

— Осторожной будьте! — Уладзімер подал Вынтэнэ руку и помог перейти.

Рука была тёплая и сильная…

Ворота выбиты — обломки до сих пор валялись вокруг. Вынтэнэ сделала ещё несколько снимков.

— Чукчи осаде крепость подвергли, — пояснил этнограф. — Гарнизон без пищи пребывал долго и сил не имел уже оборону вести. Тогда те, кто нападал, сломали ворота и во двор вошли быстро. Те, кто защищал, смерти подверглись все, исключения нет.

Вынтэнэ зачарованно смотрела вокруг. Неужели туземцы могли такое построить?

За воротами открывался двор, застроенный высокими ярангами. Большинство зданий было разрушено. Но даже эти руины говорили о многом. Сколько грации, сколько красы было в каждом уцелевшем здании!

— Это великая цивилизация! — воскликнула Вынтэнэ. — Как же она могла погибнуть?!

— Великие цивилизации даже погибают порой, случается, — ответил Уладзімер. — Чукчи сильнее были и решительней, собрали племена-народы различные из тех, кто Москвой обижен был. Вместе удар нанесли внезапный, обдуманный старательно. Не могли московиты ожидать. Чукчей считали они дикарями.

— Чукчей — дикарями? — не поверила Вынтэнэ. — Кто, московиты так считали?

Мысль показалась ей смешной. Она представила себе примитивного туземца в ушанке и лаптях, который недоверчиво смотрит на многоэтажные яранги, скоростные поезда, сверхзвуковые самолёты… «Дикари, однако!» — ворчит он и идёт в лес пасти коров.

— Смеяться не мудро есть над этим, — неожиданно сухо сказал литвин. — Цивилизация Москвы древнее была, цивилизация Чукотки чем. Технологий своих большую часть познали чукчи в XVII веке, в войны ходе 1641 года и позднее даже. До того впереди них Москва была технически и культурно.

— Ну ладно, не сердитесь…

Она во все глаза разглядывала Кремль.

«Может быть и правда? — подумала Вынтэнэ. — Дикари ведь такое не построили б. На центральной Чукотке, например, я ничего подобного не видела. Кто же мы, чукчи, по сравнению с ними?»

В ней вновь проснулось чувство вины. «Мы разрушили их цивилизацию, — думала девушка. — Захватили их страну. А теперь ещё глумимся, анекдоты рассказываем. И врём же, врём, будто они добровольно вошли в состав Чукотки!»

Уладзімер подошёл к строению с покосившимся крестом на крыше. Он махнул рукой и наклонил голову. Вынтэнэ читала, что таким способом туземцы отгоняют злых духов.

Литвин вошёл внутрь. Девушка последовала за ним.

— Это — святилище московитов? — спросила она.

— Царква, — тихо пояснил Уладзімер.

В яранге было просторно и пусто. Стены были расписаны картинами.

«Довольно неплохо, — подумала девушка. — Красиво даже».

В дальнем конце зала виднелось подобие ворот. «Интересно, зачем они тут? Там какая-то другая комната?»

Вынтэнэ хотела подойти поближе, но не решалась. Уладзімер стал каким-то торжественным. Он стоял тихо, почти не шевелясь. Шёпотом повторял какой-то текст. Закончив, литвин снова сделал жест, отгоняющий духов.

— Ходить будем дальше, — сказал он.

— Но…

Литвин взял её за руку и вывел из «царква».

Они стояли на башне. Внизу, почти под ногами, сливались две реки.

— Река Москва находится слева, — пояснил Уладзімер. — Река Неглинка справа в неё впадает.

Было что-то волшебное в этом месте. Первобытный пейзаж. Дремучие леса, сонные реки… А на их фоне — руины погибшей цивилизации. Время словно остановилось. Не было ни прошлого, ни будущего, ни даже настоящего. Был только весенний день и тёплый ветер, и две реки у подножия башни. Уладзімер обнял Вынтэнэ. Губы встретились. Девушка закрыла глаза. Никогда ещё её не целовали так нежно. Мужчина играл её губами…

х х х

«Как это могло случиться? — подумала Вынтэнэ. И сказу же: — Я ведь сама этого хотела…Чего переживаешь, дурёха? Ведь это всего лишь поцелуй! Ты что, в первый раз целуешься?»

Всё же этот раз был какой-то особенный, непохожий.

Она посмотрела на литвина и улыбнулась. Улыбнулся и он.

— Вы сердитесь нет? — спросил он.

Вынтэнэ положила ему руки на плечи.

— Конечно нет, глупенький.

Теперь уже целовала она…

х х х

— А, вось вы дзе! — закричал Вінцук. — А мы вас паўсюль шукаем! Розыск проводим во местах всех вас, — добавил он по-чукотски.

— Мы пребываем в месте данном всё время, — по-чукотски же ответил Уладзімер. — Отлично от вашего поведения.

—Я бачу, вы тут час не марнавалі, — с улыбкой заметила Хрысьціна.

Уладзімер всё ещё держал Вынтэнэ за руку.

—Вы таксама, — отозвался он.

Вынтэнэ заметила, что платье Хрысьціны слегка помято и одето не совсем ровно.

— Ну, какое впечатление сделал для Вас Кремль? — поинтересовалась литвинка.

— Очень понравился, — призналась анадырка. — Я и не думала, что такое бывает.

— Вы не находились до сих пор в стране нашей, — заметил Вінцук. — Замки там ещё красивее и в большем количестве.

— Поедешь, возможно, в наш край в некоторый момент, — сказал Уладзімер.

— Может и поеду, — сказала Вынтэнэ. — А меня без визы пустят?

х х х

— Дык вы што, толькі цалаваліся?! — не поверила Хрысьціна.

— Так, — ответил Уладзімер.

— А я ўжо думала…

— Нам гэтага было дастаткова.

— Хрысьця, пакінь Уладзя ў спакоі, — улыбнулся Вінцук. — Кожнаму ў гэтым жыцьці сваё…

Вынтэнэ возвращалась из кустов. Литвины притихли, словно она могла их понять.

— Научите меня литвинскому языку, — попросила Вынтэнэ.

— Язык наш весьма сложным является, — отозвался Вінцук. Он сидел за рулём. — Особенно трудно выучиваем он для чукчей.

— А вдруг у меня получится? — не сдавалась девушка.

— Вероятно следует чтобы Уладзь оказал Вам помощь, — невинно предложила Хрысьціна.

— Мне лишь доставит радость обучение тебя языку литвинов, — сказал Уладзімер.

— Уладзь? — переспросила Вынтэнэ. — А тебя, разве, не Ўладзімерам зовут?

— Уладзь — сокращение есть от Уладзімер имени, — пояснил тот. — Так друзья и родные люди называют меня.

— Можно и я тебя так буду звать?

— Можно безусловно для тебя, — улыбнулся Уладзімер.

х х х

И снова Ўладзімер проводил её до номера. В дверях они поцеловались.

«Что делать, если он захочет зайти?» — подумала девушка. И тут же поняла, что вопрос — чисто риторический. Конечно же, она его пустит…

— Дабранач, — сказал кавалер.

— Что?

— «Дабранач» по-литвински «ночи спокойной» значит.

— Дъа-брн-нъач, Уладзь! — с трудом выговорила Вынтэнэ.

— Молодец!

Литвин улыбнулся и поцеловал ей руку.

— Дъа-брн-нъач, — повторила девушка и закрыла дверь.

5

Музейный Центр «Наследие Москвы»

Утром она встретила Хрысьціну і Вінцука. Те объяснили ей, что назавтра отбывают в экспедицию.

Едут они в московитское стойбище — «деревню». Там вроде бы сохранились первобытные обычаи. «Деревня» — где-то в Белоозёрском районе. Добираться придётся вертолётом: дороги туда не проложили.

Девушка спросила, где Уладзімер. Оказалось, что тот поехал договариваться с пилотами.

— Он лучше других знает чукотский язык, — пояснила Хрысьціна. — Хочешь с нами пребывать день этот?

Вынтэнэ согласилась.

Собственно, идти было некуда. Москва — городок маленький. Из развлечений — кинотеатр, супермаркет да пару ресторанов. Был ещё краеведческий музей. Его-то литвины и выбрали.

— Это в центре города, — пояснили в гостинице.

— Сядете на второй автобус — и до остановки Почта.

— Второй автобус? — не поняли литвины.

— Автобус второго маршрута…

х х х

Музейный Центр «Наследие Москвы» состоял из четырёх залов. Первый посвящался ледниковому периоду, второй — дочукотской Московии, третий — первым чукотским поселенцам. А последний, конечно же, современной Москве.

В «ледниковом» зале литвины не задержались. Обогнув пластмассового мамонта, они поспешили дальше.

Во втором зале было просторно. Экспонатов — раз-два и обчёлся. Московский народный костюм — мужской и женский. Лапти, картузы, кокошники, сарафаны… Потом — макет избы. С печкой, лавкой, столом. Утварь — деревянные ложки, тарелки. Орудия труда — примитивные, ржавые.

Из оружия были кистень, самострел и алебарда. Вот и всё.

Гораздо богаче выглядел зал первопроходцев. Литвинов, однако, он не заинтересовал. Да и Вынтэнэ…

Главным украшением четвёртого зала был плакат:

«Руки трудящихся преобразили некогда суровый край».

На стенах — фотографии заводов, аэродромов и вокзалов. Ещё, правда, макет парохода, ходившего между Казанью и Тверью.

Вынтэнэ понравилась фотография тверского порта. Городок был маленький, даже меньше, чем Москва. Но вот река… Река зачаровывала…

— Нравится тебе изображение? — спросила Хрысьціна.

Она обняла девушку… и тут же отпустила. Её ладонь дотронулась до ладони Вынтэнэ.

Вынтэнэ посмотрела на литвинку. Та улыбалась.

— Река носит название Волга.

— Я знаю… — сказала Вынтэнэ. — Просто фотка красивая.

— Если твоё желание, поехать на Тверь не тяжело.

— Я бы хотела… Но мы ведь летим в Белоозеро?

— Страшно нет. После возвращения времени хватает отведать Волгу.

— Знаешь, мне очень понравился Кремль, — сказала Вынтэнэ.

— Покажем другое ещё тоже, — пообещала литвинка.

Подошёл Вінцук.

— Молодые госпожи не желают следовать в обеденное место? — предложил он.

— Скажите, вы — муж и жена? — спросила Вынтэнэ.

— Свадьба нет, — ответил Вінцук.

— Есть мы любовница и любовник, — добавила Хрысьціна.

х х х

В вертолёте была страшная тряска. Литвины, казалось, привыкли к таким условиям. Они переговаривались и смотрели в окно. Вид и правда открывался изумительный. Внизу — сплошной лес. Кое-где блестят реки и озёра. Яранг нигде не видно. Да и вообще никаких следов человеческой деятельности. Всё здесь, как встарь…

Вынтэнэ было не до пейзажей. Ей было плохо. Уладзімер взял её за руку.

— Страшно нет, страшно нет ничего, — повторял он. — Уже вовсе скоро прилетим.

Он целовал девушку в щёку. Гладил по голове, словно ребёнка.

— Ну что ты, Уладзь, — сказала Вынтэнэ. — Со мною всё в порядке.

Она закрыла глаза.

— Прилетим уже почти, — слышала она. — Долгости нет совсем…

6

Глушковское сельское поселение

Потом было Белоозеро — стойбище на тысячу жителей. В центре ещё сохранились древние руины. Сложно сказать, что это была за яранга и для чего предназначалась. Но, видимо, что-то большое и важное. И, конечно же, дочукотского периода. Вынтэнэ сделала фотографии.

Долго задерживаться не пришлось. Вездеход повёз экспедицию в «деревню» Глушково. Оказалось, что «деревня» — вовсе не имя собственное. Это просто московитское слово, обозначающее «стойбище».

Глушковское сельское поселение насчитывало сотню человек. Главная улица называлась «Молодёжной». На бетонной яранге висела табличка:

«Сельсовет».

Сельсовет был обшарпанный, его не мешало бы покрасить.

— Вы, стало быть, из Литвы? — спросил старенький московит.

— Из Литвы, — ответил Уладзь. — Догадаться как Вы сумели?

— Я тут, однако, председатель, — пояснил дед. — Мне по чину полагается знать. Да и вся деревня уже знает. Пацаны-то, чай, разнесли вестинушку.

— А языком московским говорите Вы?

— Как не говорить-то? Гутарим помаленечку…

Уладзь перешёл на московское наречие. Старик удивился.

— Да где же Вы так научились-то? — спросил он по-чукотски.

Уладзь снова заговорил по-московски. Председатель поколебался и перешёл на родной язык.

— С чужаками-приезжими на чукотском они общение поддерживают, — шепнула Хрысьціна Вынтэнэ. — Если даже приезжий московским говорит.

— А почему? — спросила анадырка.

— Стыд имеют ко своему наречию. Думают: используешь родной язык — значит дикарь, нечукча.

Вынтэнэ стало грустно.

— Неужели это мы их такими сделали? — произнесла она.

— Вины нет персонально от тебя…

Литвинка погладила её по-плечу.

х х х

Председатель забыл о комплексе неполноценности. Они с Уладзем беседовали по-московски. То спорили, то соглашались, то шутили. Вынтэнэ не понимала ни слова.

— О чём они? — то и дело спрашивала она Хрысьціну.

Та переводила медленно, с трудом подбирая чукотские слова.

Вынтэнэ поняла, что завтра какой-то праздник, и что этнографам разрешили в нём поучаствовать.

Праздник назывался причудливо: «Крáсная гóрка». Символизировал он, видимо, приход весны.

Председатель приглашал к себе в избу.

— Ночевание будет происходить там, — говорила Хрысьціна. — Еда вечером также в том строении.

— Изба-то у меня небольшая, — сказал председатель. — Да места всем хватит. В тесноте, да не в обиде.

Он объяснил, что женщинам отведут отдельную комнату. Мужчинам же — Уладзімеру і Вінцуку — придётся спать на полу, возле печки.

х х х

За окном стало совсем темно. Хозяин зажёг керосиновую лампу.

Гости собрались вокруг стола.

— Сейчас малітва будет прочитана им, — шепнула Хрысьціна.

Она, казалось, взяла шефство над Вынтэнэ.

— Что?

— Малітва.

Вынтэнэ не стала переспрашивать. Председатель махнул рукой — точно так же, как и Уладзімер около «царква» в Кремле. Литвины повторили жест.

Старик заговорил. Остальные повторяли за ним. «Это чтобы отгонять духов» — догадалась Вынтэнэ. Странно. Ведь литвины — такие образованные люди. Неужели они во всё это верят?

Вынтэнэ не была религиозной. К шаманам ходила только на праздники, да и то — за компанию. Её томили долгие обряды, смешили заклинания.

«Нет, я не атеистка, — думала девушка. — Я верю в духов. Но почему я должна с ними общаться через шаманов?!»

Она смотрела на туземцев. Их лица были торжественны. Они действительно верили. И вера объединяла московского дикаря и профессора из Менска…

х х х

На ужин была гречневая каша с мясом. Вынтэнэ впервые в жизни попробовала говядину. Почти как оленина, только вкуснее. А может, ей так показалось? Просто очень уж тут здорово! Как-то всё по-простому. И в то же время…

Хозяин хлопнул себя по лбу.

— Эх, как же это я забыл! — сказал он по-чукотски. — У меня водочка-то припасена!

Он полез за печку.

— Что такое «водочкато»? — не поняла Вынтэнэ.

— Гарэлка, — шепнула Хрысьціна.

Понятнее не стало.

Старик принёс бутылку с прозрачной жидкостью. Затем разлил напиток по стаканам.

От «гарэлкі» шёл резкий запах. Почти ядовитый. Вынтэнэ догадалась, что это.

— Я не употребляю наркотиков! — сказала она.

Все посмотрели на неё.

— Бойся нет, — сказала Хрысьціна. — Ты если видишь, мы пьём все, плохого нет вовсе.

— А как же эффект привыкания?!

— От раза одного ничего не будет, — сказал Уладзь.

Он сидел напротив. В руках его был стакан.

— Навучы яе піць, — сказал Вінцук Хрысьціне. — Бо апячэцца яшчэ.

Та наклонилась к Вынтэнэ.

— Выдохнуть следует воздух весь ртом… Таким образом вот. — литвинка показала. — После глоток производишь — сразу, всё. Остатка нет. И дышать нет, не сразу. Глотаешь — и сразу еду кушать много… Поняла?

Вынтэнэ кивнула.

— В случае таком пробовать будем.

х х х

Гарэлка обожгла Вынтэнэ. Глаза наполнились слезами. Девушка проглотила всё сразу, как учили.

— Закушать следует, — сказал Уладзь.

Хрысьціна пододвинула тарелку с кашей.

Вынтэнэ стала есть — механически, не разбирая вкуса.

Всё вокруг поплыло перед глазами. Прямо перед ней было лицо Уладзя. «Красавец ты мой!» — подумала девушка.

Ей вдруг захотелось всех любить. Целый мир.

— Люу-уди, тут так… т-т-так…. — она не находила слов. — Хор… хорошо! Правда! Вы… вы все… друзья… А я… мне…

Она хотела сказать, что да, она чукча, и из столицы, из гордой столицы… Но ей за это стыдно. А хочется быть дикаркой, как они… Хочется быть примитивной, чтоб радоваться жизни… Потому, что они знают смысл жизни, а чукчи — нет…. Чукчей погубила цивилизация. Они мертвы….

— Мер-твы! — сказала Вынтэнэ вслух. — Но вы… вы же меня… не понимаете… Я…. не р-р-расистка-а-а….

Ей вдруг стало очень смешно. Она смеялась навзрыд. А после вдруг заплакала.

Ей стало жаль себя. Никто ведь её не любит, никто не понимает…

Литвины переглянулись.

— Пойдём следом со мной, вместе, — сказала Хрысьціна. — Спать следует уже, поздно…

— Не пойду, — протестовала Вынтэнэ.

Но ноги сами несли её туда, куда вела литвинка. Они дошли до кровати.

— Раздеться следует тебе в данный момент.

Хрысьціна стянула с девушки кофту, джинсы… Накрыла одеялом…

Закрыла двери и легла рядом.

Вынтэнэ почувствовала, что её обнимают. Целуют. Какая же Хрысьціна нежная! Какая ласковая! Какое тёплое у неё тело…

7

Праздник «Красная горка»

Вынтэнэ открыла глаза. В комнате никого не было. За окном светило солнце.

Девушка встала и начала одеваться. В голове шумело. Тело — словно резиновое.

Она вспомнила вчерашний день. Вертолёт, деревня. Ужин у председателя. Наркотик — «гарэлка». Его вкус до сих пор во рту…

А потом, потом…

Вспомнилось всё, до мельчайших деталей. И стало стыдно. «Как я могла?! — подумала Вынтэнэ. — А она? Неужели она такая?.».

— Ну, спишь ты нет? — сказала Хрысьціна.

Она вошла в комнату. Вынтэнэ покраснела.

— Дело в чём? Усталость сильная есть?

Хрысьціна была ласкова. Словно старшая сестра…

— Всё в порядке, — сказала Вынтэнэ. — Просто… немного болит голова.

— Виной может быть этому гарэлка. Привычки нет, тяжело может стать последствие.

Она мило улыбалась.

— Ходи, помощь тебе оказывать буду.

Она отвела девушку к колодцу и умыла. Вода была холодная и чистая.

— Помыть всё тело возможно, — сказала литвинка. — Я так поступила уже.

— Как, здесь? — переспросила Вынтэнэ.

— Бояться нет, мужчины покинули двор.

Колодец окружали кусты. «Действительно, никто ничего не увидит», — подумала Вынтэнэ.

Она разделась догола. Литвинка наполнила водой ведро.

— Мыло есть вот. Холода нет в этот день. Полотенце есть тут — разотрёшься после.

Хрысьціна помогала Вынтэнэ мыться…

х х х

Купание помогло. К Вынтэнэ вернулись бодрость и оптимизм. Движения стали увереннее.

— А где все? — спросила она.

— На праздник переместились Красная Горка… — и Хрысьціна начала рассказ.

Праздник «Красная Горка» символизирует приход весны. А значит — пробуждение, новую жизнь.

В этот день девушки встречают парней. Праздник первых поцелуев…

— …И первого секса, — добавила литвинка.

Вынтэнэ поджала губы.

— Бояться нет, — сказала Хрысьціна. — Принуждение отсутствует вовсе.

Они вышли на околицу. На пригорке уже собрался народ.

— Здесь одни женщины… — удивилась Вынтэнэ.

— Часть женская праздника есть это, — сказала литвинка.

— А мужчины?

— Позже ещё они прибудут.

Женщины образовали круг и держались за руки.

— Хоровод название есть танца, — комментировала Хрысьціна.

Танцовщицы заметили их. Одна из женщин помахала рукой и что-то сказала. Остальные поддержали.

— Говорят они — нам следует присоединяться в хоровод, — перевела литвинка.

Вынтэнэ хотела возразить, но не успела.

Её схватили за руки и втянули в круг. Хрысьціна держала её за правую руку. Левую сжимала московитка лет семнадцати. Туземка улыбалась. На ней была яркая одежда: «Народная» — догадалась Вынтэнэ. Нечто подобное анадырка видела в музее.

Танец продолжался. Ритм был странный, первобытный. Все здесь были молоды и красивы. Все смеялись. Вынтэнэ утратила чувство реальности. Она была частью «хоровода». Словно бы слилась с ним. Не было её, не было других. Было одно живое существо, гигантская змея, поедающая собственный хвост.

Женщины пели. Вынтэнэ не понимала слов, но старалась подпевать. Она — как все! Тоже стала дикаркой! Долой цивилизацию! Долой Анадырь!

Хоровод остановился. Из него вывели красивую девушку.

— Ляля! Ляля! — закричали все.

«Её принесут в жертву!» — ужаснулась Вынтэнэ. Но случилось иное.

Откуда ни возьмись появились гирлянды из цветов и ветвей. «Лялю» нарядили с головы до ног. И она стала ещё прекрасней.

Её посадили на деревянную скамью и поднесли различные яства — масло, сыр, кувшин с молоком.

Остальные вернулись в хоровод. Тот снова задвигался — уже быстрее. «Ляля» бросала танцовщицам венки. Те ловили их, не прекращая танца.

— На счастье сохраняют цветы, — шепнула Хрысьціна.

Вынтэнэ тоже поймала венок. Она надела трофей на голову.

— Очень тебе это подходит, — похвалила литвинка.

«Ляля» пронзительно закричала. Девушки подхватили. В мгновение ока хоровод распался. Все побежали в лес.

Вынтэнэ посмотрела вниз. Со стороны деревни надвигалась ватага мужчин.

— Что это? — спросила она Хрысьціну.

— Также часть праздника. Мужчина каждый намерен ловить женщину, чтобы ею овладеть. Женщина убегает, пока не догонят.

— Что???

— Игра это есть. Действия происходят доброй волей. Не хочешь — отказывай!

— Хрысьціна, я боюсь…

— Зови меня Хрысьця. Для друзей это сокращение.

х х х

Девушки бежали по лесу. За спиной гремели шаги преследователей.

Молодая московитка устала бежать и спряталась за дерево. Мужчины пробежали рядом, словно не заметив её. Лишь один парень отстал. Обернувшись, Вынтэнэ увидела, что пара целуется.

Одна за другой женщины останавливались. Мужчины догоняли их и валили в траву.

— Каждый выбор делает той, которая с ним быть желает, — говорила Хрысьця. — Ошибки нет никогда.

Беглянок осталось совсем мало.

— Что будем делать? — спросила Вынтэнэ.

— Я поманю за собою Вінцука, — сказала литвинка. — Среди мужчин он есть.

— А я?

— Свободна ты, словно ветер. Ограничения нет.

Хрысьця улыбнулась и побежала в кусты. Вынтэнэ рванулась в противоположную сторону.

«Спрячусь да и всё, — думала она. — Хрысьця клялась, что всё добровольно. Если и найдёт какой московит — откажусь. Хотя…»

Это «хотя» не давало покоя. Интересно, как оно? Вот так, в лесу… с дикарём…

«Хватит думать! — оборвала себя Вынтэнэ. — Ты — дичь, за тобой гонятся. Вся надежда на инстинкт самосохранения…»

х х х

Девушка сидела на траве. Бежать дальше не было сил. Она всё ещё тяжело дышала.

День был тёплый. На поляне полно цветов. Маленькие и невзрачные, они сливались в прекрасный ковёр. А вокруг — лес. Деревья доходили почти до неба.

«Настоящие джунгли, — подумала Вынтэнэ. — Не то что уссурийская тайга».

Всё тут было какое-то волшебное. Чистое и первозданное…

На поляну вышел мужчина. Девушка узнала Уладзімера.

На этнографе была московитская одежда: косоворотка, онучи, лапти.

Мужчина выглядел уверенно. В каждом движении чувствовалась сила.

«Хозяин леса», — подумала Вынтэнэ. Уладзімер подошёл к девушке и поднял на ноги. Не говоря ни слова, привлёк её к себе.

Мужчина поцеловал в губы. Руки его сорвали с Вынтэнэ одежду…

х х х

Парочки возвращались из леса. Уладзь с Вынтэнэ держались за руки.

Они не говорили. Зачем говорить, когда всё хорошо?

На опушке они догнали Хрысьцю і Вінцука. Те улыбались.

— В порядке всё у вас? — спросил Вінцук.

— У нас всё замечательно…

Дальше пошли вместе.

Вокруг шли другие пары. Вынтэнэ узнала девочку, что «хороводила» рядом с ней. Маленькая московитка спала на руках парня. Парень был широкоплечий. На губах играла простодушная улыбка… и нежность.

— А ты мог бы мяне падняць? — сказала Хрысьця.

Вместо ответа, Вінцук подхватил её на руки.

— Ну… Я ж пажартавала!

— Позна! — рассмеялся литвин.

8

Репортаж

— Я не думала, что будет так здорово! — призналась Вынтэнэ.

— Народные обычаи понравились тебе?

Уладзь улыбался.

— Мне всё понравилось! Понимаешь, жизнь тут какая-то… настоящая. Примитивная, тяжёлая, но настоящая. Тут нет кинотеатров, нет горячей воды. И модных клубов тоже… И всё-таки они ближе к истине.

— Не они есть примитивны, — сказал Уладзь. — Это вы, чукчи, всё усложняете. Отделили себя от знаний предков. Закрылись в города из бетона.

— А вы, литвины?

— И мы такие же, ни чуть не лучше. Оттого ездим в край этот — видеть наше прошлое, на много веков назад.

— У вас ведь совсем другая культура!

— Другая. Близости, однако, есть некоторые. Они ведь тоже славяне…

— Значит, и ваши предки жили в избах.

— Предки наши в «хатах» жили. Теперь тоже некоторые крестьяне там живут. Однако, другие сходства есть всё же.

— Получается, московиты лучше нас? Мы погрязли в цивилизации, а они сохранили первобытную простоту.

— Думаю — нет это, — сказал литвин. — Если бы чукчи их не захватили в XVII веке, они тоже стали бы цивилизованными. Традиции забыли бы таким же образом. Не праздновали б уже Красную горку.

— Значит, мы их спасли?

— Знаю нет, можно ли сказать так. Что лучше — лапти или туфли? Колодец или горячий душ? Изба или яранга в сто этажей? Никто не знает.

х х х

— Ну вот и всё, — сказала Вынтэнэ.

— Что «всё»? — спросил Уладзь.

Он растянулся на диване. Вынтэнэ сидела за столом, возле компьютера.

— Всё, дописала репортаж! Хочешь почитать?

— И так я знаю уже, что там, — отозвался литвин. — Мы столько говорили об этом.

— Может, отредактируешь?

— Я? Смеёшься ли ты? Чукотский у меня не хороший.

— Уже гораздо лучше, чем раньше!

— Ещё бы. Практики много есть.

Он проснулся окончательно.

— Ты всегда работаешь в голой?

— Только в твоём присутствии!

Вынтэнэ улыбнулась. На самом деле, ей было лень одеваться с утра.

— Странно, я тебя совсем не стесняюсь, — сказала она.

— Я тебя тоже.

— Но ведь ты мужчина. Мужчинам проще.

— В чём — не вижу совсем.

Уладзь перевернулся на спину.

— Иди ко мне, — позвал он.

— Сейчас… Только отправлю материал в Анадырь…

х х х

— Три дня хватило тебе для репортажа? Поздравления принимай, подруга!

Хрысьця поцеловала Вынтэнэ в губы. Поцелуй получился долгий.

— Віншую! — сказал Вінцук.

— Что? — не поняла Вынтэнэ.

— «Віншую!» означает «Поздравляю!» на языке литвинов, — перевёл Уладзь.

— Я-яшчэ-не-размаўляць-на-ліцьвінскай-мове.

— Малайчынка, — сказала Хрысьця. — У цябе вельмі добрае вымаўленьне. Поняла ты, что я произнесла?

— Немножко… Но я учусь!

— Это есть очень приятно, — похвалил Вінцук.

— Спасибо…

— Что мы сегодня будем совершать? — спросил Уладзь.

— За город поехать можно, — предложила Хрысьця. — Есть в недалёком расстоянии небольшой пруд. Купаться там — да, хорошо.

х х х

Телефон звонил, как проклятый.

Вынтэнэ вскочила с постели, стараясь не разбудить Уладзя. Хотя поздно, он уже проснулся.

Она схватила трубку.

— Вынтэнэ?! — она узнала голос редактора.

— Да, это я… Вы знаете, который сейчас час?

Но он не слушал.

— Ты что, с ума сошла?! — кричал редактор. — Что это за писанина?!

— Вы про мой репортаж?

— Репортаж?! Это… собачье, а не репортаж. Ты хоть поняла своей дурной башкой, что написала?!

— Я написала правду. А что?

— Правду?! Ты совсем дура, или притворяешься?!

— Чего Вы кричите?

— Это же подрывная деятельность! Это же… сепаратизм!

— Я такого не писала…

— А как же?! Чукчи, по-твоему, захватчики?! Оккупанты?!

— Нет… Теперь уже нет…

— Теперь?! Никогда! Никогда мы такими не были! Москва добровольно к нам присоединилась! Чукчи вытянули её из дикости, из межплеменной розни. Построили школы, больницы! Об этом ты не пишешь?!

— Но перед этим мы уничтожили московскую цивилизацию.

— Московскую цивилизацию?! Дура!!! Разве у них была цивилизация?!

— Была. И я видела её руины. И фотографии сделала…

— Уничтожь их сейчас же! Слышишь?! Уничтожь!

— Что уничтожить?

— Фотографии, тексты — всё! И возвращайся в Анадырь, немедленно.

— Немедленно?

— Первым же поездом — до Казани, а оттуда — самолётом. Из Казани дашь телеграмму. Я проконтролирую!

— Знаете что?! Я Вам не рабыня! И перестаньте на меня кричать!

— Кричать?! Да ты знаешь, дурёха, куда ты влезла? По-доброму тебе говорю — уничтожь материал и возвращайся. Иначе хуже будет.

— И не подумаю! Не хотите печатать — не надо. Отнесу в другой журнал.

— Такое никто на Чукотке не напечатает.

— Опубликую за границей. Мы, чукчи, должны взять ответственность за преступления предков.

— Вынтэнэ!

Девушка повесила трубку.

Телефон зазвонил снова. Она его отключила.

х х х

— Отчего редактор твой звонит среди ночи? — спросил Уладзь.

— Он же в Анадыре. У нас с Москвой 15 часов разницы.

— Значит это, в Анадыре сейчас… 11 часов утра?

— Да, примерно… — сказала Вынтэнэ.

— Быстрота работы велика. Вчера только ты отправила репортаж. В час, когда у них ночь. Когда приходит на работу редактор твой?

— То есть?

— В какое время, обычно?… В котором часу?

— Около девяти, — сказала Вынтэнэ. — Иногда позднее.

— Вероятно, дел у него немало, также, — продолжил литвин. — Не думаю, чтобы репортаж твой первоочередным считался.

— Да нет, конечно! Для них главное — политика, экономика. Ну, жизнь звёзд…

— Как всегда, — заметил литвин. — Однако, уже в одиннадцатом часу редактор звонит в тоне таком. Быстрая работа сделана им.

— Действительно, странно? Чего он так взъелся?

— Видимо, взгляд твой опасен.

— Опасен?

— Полагаю, да. Чукотская власть боится такого.

— Но ведь я писала про мёртвую цивилизацию!

— Писала ты, что она убита чукчами.

— Ну, так…

— Опасно это официальной идеологии. Представь: вдруг завтра болгары-с-Волги заявят, что были цивилизованы?

— А это, разве, правда?

— Правда. Только об этом вспоминать не принято.

Вынтэнэ удивилась, но промолчала.

— А буряты были не менее развиты, чем чукчи. Даже более значительно. Представляешь, если об этом напишут?!

— Ну и пусть пишут! Кому от этого хуже?

— Как кому? А как же единая Чукотская Отчизна? А как же старший чукотский брат? Он же принёс свободу и цивилизацию отсталым дикарям?

— А зачем врать?

— Мне тоже не понять. У нас, литвинов, всё не так. Мы не говорим, будто лучше Киева. Русь от нас отделилась — её право. Жаль, безусловно. Но воевать за такое — нет! Теперь Киевская Русь независима от Менска.

— Просто она большая, — сказала Вынтэнэ. — Вам бы с ней всё равно не справиться.

— А Жемойтия? — парировал Уладзь. — Она много меньше, чем Литва. И её мы отпустили. Насильно держать — нет, не хорошо!

— Знаешь… — сказала Вынтэнэ. — Я хочу съездить в Литву…

9

В Литву!

Дверь отворилась. В комнату вошло двое мужчин в штатском.

— Не двигаться! Чукотская служба безопасности!

Вынтэнэ попробовала набросить халат.

— Не двигайся, говорю!

Она закрылась руками.

— Где снимки?!

— Какие?

— Сепаратистские. И где чукчефобские тексты?!

— Слушайте, по какому праву…

Чеэсбэшник залепил ей пощёчину.

— Отвечай!

— Вот фотоаппарат, — сказал другой.

— Засвети плёнку, — приказал первый.

Товарищ выполнил поручение.

— Где напечатанные фотографии?!

— Можно я оденусь?

— После!

Второй чеэсбэшник вовсю разглядывал девушку.

— Что, интересно? — бросила та.

В ответ — новая пощёчина.

— Говорить только по делу! — скомандовал первый.

Уладзь вышел из ванны.

— Кто такой?! — обратился к нему второй чеэсбэшник.

— Не понимай чукотский, — сказал литвин.

— Чего?!

Уладзь ударил его в челюсть. От неожиданности, чеэсбэшник потерял равновесие. Следуюший удар уложил его на пол.

Первый отпрыгнул в сторону, но было поздно: литвин схватился за стул. Удачный бросок нейтрализовал противника.

— Звони нашим! — крикнул Уладзь.

Вынтэнэ набрала номер Вінцука і Хрысьці.

х х х

Чемоданы собрали минут за пятнадцать.

— Пасьнедаем пасьля, — сказал Вінцук. — Зараз галоўнае — выбрацца адсюль.

— Куда мы теперь? — спросила Вынтэнэ.

— Садимся мы в вертолёт, — пояснила Хрысьця. — Едем на автомобиле сначала.

— Што будзем рабіць з гэтымі? — она посмотрела в сторону туалета, где лежали связанные чеэсбэшники. — Маю ідэю!

Уладзь открыл полулитровую бутылку. Вынтэнэ узнала этот запах.

— Гарэлка?

— Именно она. Сейчас приготовим им угощение. Как шёлковые будут.

х х х

Они вышли из машины. Перед ними был аэродром. Хибарка, ржавый ангар, а дальше — вертолёты.

Перед ними стоял человек. Вынтэнэ узнала Кэленкеу.

— Далеко вы собрались? — сказал он.

— Экспедиция необходима срочно… — начал Уладзь.

— Экспедиция в Литву?

— Нет, нет, Тверской район…

— После нападения на сотрудников ЧСБ? — Кэленкеу улыбнулся. — Да не смотри на меня так. Я, брат, в курсе ваших приключений.

Уладзь напряг мускулы.

— А ты, я вижу, драться собрался? — Кэленкеу достал пистолет. — Глупо! Всё равно ведь ничего не выйдет.

— Вы тоже из ЧСБ? — спросила Вынтэнэ.

— Нет, я из Администрации. В этом-то вся разница…

— Чего Вы хотите? — спросил Уладзь.

— Вот вы как думаете? Ежели человек угнал вертолёт да перелетел с краденым за границу, то как это называется?

Литвины молчали.

— Уголовное преступление, — ответил за них Кэленкеу. — Чукотка в праве потребовать вашей выдачи. А особенно — вот её.

Он указал на Вынтэнэ.

— Поэтому не дурите и подпишите документ. Он протянул два листка бумаги.

— Что это есть такое?

— Договор об аренде вертолёта. Дата — позавчерашняя, оформим задним числом. А вот — ключи от 8-й машины. Вон она, возле ангара…

Беглецы не верили своим ушам.

— Вы не угонщики, а арендаторы, — пояснял Кэленкеу. — Кстати, платы с вас не возьмут. У вас ведь миссия гуманитарная. Это ведь как реклама нашему Округу.

— Почему помогаете Вы нам? — спросил Вінцук.

Кэленкеу обвёл их взглядом.

— Из-за её репортажа, — сказал он, кивая на Вынтэнэ. — Я хочу, чтобы его напечатали.

— Но почему? — вырвалось у девушки.

— Потому, что я тут родился. И мама у меня московитка. Я хочу, чтобы про нас знали правду!

Вынтэнэ подошла к нему.

— Спасибо… Спасибо большое…

— Что, анадырка? Уже не задираешь нос…

— Извините, что я тогда…

— Да ладно! Что было, то сплыло!

— Спасибо… Правда…

Она поцеловала Кэленкеу в щёку.

х х х

— Рады вітаць на Радзіме! — сказал пограничник. — А вось спадарыне, баюся, давядзецца затрымацца.

— Яна ж уцякачка, — начала Хрысьця.

— Прашэньне пра статус палітычнага ўцекача разгядаецца цягам тыдня. А да таго часу трэба чакаць на заставе…

Уладзь посмотрел на Вынтэнэ.

— Всё в порядке? — спросила она.

— В порядке полном… Гэта мая жонка, — сказал он, обращаясь к пограничнику.

— Ці ёсьць пасьведчаньне пра шлюб?

— Страчанае на тэрыторыі Чукоткі.

Пограничник задумался.

— Ну, добра, — сказал он наконец. — Выдам ёй візу на месяц. Только глядзіце, аднавіце дакумэнты… Ці ажаніцеся зноўку!

Он улыбнулся и сказал по-чукотски:

— В Литву добро пожаловать, спадарыня Радкевіч!

Над КПП реял бело-красно-белый флаг.

Асфальтовая дорога уходила вдаль. Она вела в Менск…

ГОРОД МЕНСК

.

. . .

Осень вступает в свои права. Листья пожелтели, но до настоящего листопада ещё далеко. На набережной речки Няміга полно народу. Гуляют и семьями, и парами, и поодиночке. Шелестят опавшими листьями. Подолгу смотрят на синюю воду, на одинокие яхты. Речка достаточно узкая, оттого и яхт немного — две, может три. Скользят себе под белыми парусами — но медленно, чтоб не врезаться в гранитные берега.

Терассы летних кафе опустели, но столики ещё не убрали. Этим пользуется молодая парочка: садятся возле самого парапета. Молодой человек ничем не выделяется: светлые волосы и борода, голубые глаза, потёртые джинсы и толстый шерстяной свитер. В девушке же всё необычно. Одета она явно не по сезону: лёгкое летнее платье и босоножки — ни чулок, ни шарфика, ни куртки. Она черноволосая и узкоглазая. («Чукчанка? Японка? Крымская татарка?» — гадает молодой официант). Красавица смотрит по сторонам — на Нямігу, на высокие липы набережной, на обычную менскую толпу. Да с таким интересом, словно видит всё это впервые.

— Чым магу быць карысны? — деликатно спрашивает официант.

Девушка догадывается о смысле вопроса.

— Пачакайце, — она смотрит на спутника и говорит по-чукотски: — Как по-вашему «кофе со сливками»?

— Кава зь вяршкамі, — переводит кавалер. — І мне таксама, калі ласка.

— Дзьве кавы зь вяршкамі, — записывает официант и исчезает.

— Ну и жара! — говорит Вынтэнэ по-чукотски, подставляя лицо холодному осеннему ветру.

— Холод собачий, — улыбается Уладзімер.

Он уже неплохо говорит на языке Рытхэу (вот что значит круглосуточная практика).

Вынтэнэ рассматривает прохожих. Люди одеты просто — не то что в Анадыре! Джинсы, вязанные свитера, куртки. Сегодня выходной — зачем наряжаться? Только шарфы пёстрые — по последней литвинской моде.

— Тут больше интеллигенция, — комментирует Уладзь. — Много профессоров, студенты вот тоже. Тут — Высокае Места, два шага до Унівэрсытэцкага квартала. А на том берегу Нямігі — Ракаўскае прадмесьце. Там был прадпрымаьніцкі камэрцыйны раён (как это по-чукотски? «деловое место»?). Теперь там больше для туристов: отели, магазины с сувенирами… А новое деловое место — в районе бульвара Максіма Багдановіча, в Людамонте. Там — офисные хмарачосы по сто этажей. А вон там, за Ракаўскім прадмесьцем — Замчышча. Там действительно старинный замок, сегодня туда пойдём.

Вынтэнэ и слушала и нет. Рассеяно водила глазами по сторонам.

«Какой-то прямо сказочный город», — думала Вынтэнэ. Всюду чисто и аккуратно. Колоссальные яранги взмывают в небо. Те, что выше двадцати этажей, назывались «хмарачосы», а остальные — «будынкі».

Как тут всё отличается от Анадыря, да и от Чукотки вообще! В Анадыре почти нет парков, а яранги — одинаковые и серые. В воздухе — выхлопной газ.

А в Менске каждый «хмарачос» оригинален, не говоря уже про «будынкі». Тот в форме лебедя, а этот напоминает зубра — экзотического местного зверя. Светлые квартиры с огромными окнами и балконами-террасами. На улицах — бесшумные электромобили.

Подошёл молодой человек в мохнатой кепке и длинном светлом плаще.

— Уладзь! — закричал он в неожиданном приступе радости. — Як справы? Кажуць, вярнуўся з Чукоткі? Ды яшчэ і не адзін!

— Дзень добры, Зьдзіслаў, — Уладзь почему-то не очень обрадовался. — Так, быў у экспэдыцыі на Маскоўшчыне. Нічога цікавага.

— Нічога цікавага?! — засмеялся Зьдзіслаў.

Он обернулся к Вынтэнэ и протянул руку. Но вместо рукопожатия наклонился и поцеловал тыльную сторону ладони. Вынтэнэ всё ещё не привыкла к этой литвинской традиции и оттого слегка покраснела.

— Спадарыня… — Зьдзіслаў сделал паузу.

— …Вынтэнэ, — закончила чукчанка. — Вынтэнэ Радкевіч. Спадар разумее па-чукоцку?

— Нъе-множ-ко, — улыбнулся Зьдзіслаў. — Мало научил чукотский языка в университет.

— Прабач, нам ўжо час ісьці, — Уладзь встал. — Нам яшчэ на Замчышча.

— А ты чуў? — не останавливался Зьдзіслаў. — Наша Тарэська цяпер доктарка філалагічных навук. Выкладае чукоцкую літаратуру… Ну, не буду затрымліваць!

Он церемонно поклонился и пошёл своей дорогой.

— Твой сябра? — спросила Вынтэнэ.

— В школе учились вместе, — вздохнул Уладзь. — С меня хватило.

— А в чём дело?

— Зьдзіслаў Авечка — карьерист, каких мало. От таких подальше держись. Дружит пока выгодно, а потом подставит…

— А мне ён хутчэй спадабаўся, — сказала Вынтэнэ.

— Ну, действительно пора, — не дожидаясь официанта, Уладзь положил на стол купюру. — Иначе на Замчышча не успеем. Вечером приходят Хрысьця і Вінцук, а мы ещё еды не купили.

х х х

Уладзь и Вынтэнэ жили вместе. На следующий день после бегства из Москвы они пошли в мэрию и зарегистрировали брак. Вінцук і Хрысьця были свидетелями.

— Это чтоб избежать формальностей ненужных, — пояснили они.

В противном случае Вынтэнэ пришлось бы подавать прошение на беженство, а это — долгий процесс. Теперь же спадарыня Радкевіч могла легально жить в Литве и даже претендовать на гражданство. Впрочем, для гражданства следовало выучить ліцьвінскую мову. Как ни крути, всё упирается в языковой вопрос.

Жители Менска не понимали по-чукотски. Словно и не знали, что это общепринятый язык межнационального общения. Всё вокруг было написано на литвинском и Вынтэнэ пришлось осваивать местный алфавит.

— Н… в… т…, — читала она табличку на очередном «хмарачосе».

— Унівэрсытэт, — подсказывал Уладзь. — Літоўскі дзяржаўны ўнівэрсытэт. По-чукотски — Университет литовский государственный.

Уладзь преподавал в Літоўскім ўнівэрсытэте и снимал квартиру в университетском городке. Жили они с Вынтэнэ на 98-м этаже: из окна видно пол-Менска.

х х х

Вечерами Вынтэнэ и Уладзь оставались одни. Уладзь открывал окно, и жаркий менский ветер врывался в квартиру.

— Прохладно сегодня, — всякий раз говорил Уладзь.

Но анадырка не привыкла к такой цяплыні. «Как в Сахаре», — думала она.

Обливаясь потом, она сбрасывала на пол ночную сорочку и садилась на подоконник. Уладзь осыпал её поцелуями, и она запрокидывала голову, подставляя шею. Ветер развевал волосы…

Огромный, могучий, литвин вставал перед ней на колени и целовал груди. «Какие нежные губы…» — думала Вынтэнэ, отдаваясь ласкам. Уладзь спускался всё ниже, пока не доходил до низа живота. Вынтэнэ раздвигала ноги и закрывала глаза. Пальцы впивались в светлые волосы антрополога. Девушка прижимала его к себе. Она тихо стонала… и Менск словно отвечал ей далёким пением. Где-то далеко внизу была дискотека. Из темноты неслось:

«Зноў патанула ў сьнезе зямля

Халодны змрок над замкавай вежай

Паміж сьвятлом і цемрай бязьмежнай

Наша каханьне зь ільду крышталя».

Вынтэнэ ложилась на подоконник и словно окуналась в море огней. Из подсознания выплывали экзотические названия. Прямо под ногами пылает светом Высокае Места. А дальше — две тёмные полоски: Няміга и Сьвіслач. Их пересекают освещённые фонарями мосты. За Сьвіслаччу — Траецкая Гара со знаменитым Тэатрам опэры і балету. За Нямігай — Ракаўскае прадмесьце, а ещё дальше — Татарскія агароды с их патриархальными двухэтажками и садами. И совсем уже на горизонте — стройные ряды хмарачосаў.

Вынтэнэ словно летела по небу. Уладзь овладевал ею сзади, и с каждым его ударом она приближалась к волшебному моменту, когда реальность уходит прочь… И тогда исчезало всё на свете, даже ты. Оставался лишь огненный тоннель и дикое неземное наслаждение.

— Гэта сапраўдны аргазм, — шептал Уладзь.

Усталые, выходили они на балкон, подставляя ветру обнажённые тела. Были такие разгорячённые, что даже мерзлявому литвину не было холодно. А может, он уже закалился?

— Я так счастлива с тобой, — говорили Вынтэнэ. — Я кахаю цябе…

Уладзь целовал её.

— Я таксама цябе кахаю, — шептал он на ухо. — Кахаю цябе, Вынтэнэ…

На дискотеке вновь заиграла всё та же песня:

«Паміж сьвятлом і цемрай бязьмежнай

Наша каханьне зь ільду крышталя»

— Песня Гурту «Рокаш», — сказал Уладзь. — Это словно про нас с тобой.

— О чём они поют? — спросила Вынтэнэ.

— О том, что земля снегом покрылась, а наша любовь — словно из кристального льда…

— Тоже мне лёд! — чукчанка погладила Уладзя по горячей груди. — Жара-то какая!

Но песня запала ей в душу. И она вслушивалась в непонятные слова, стараясь угадать смысл:

«Давеку зьлілося ў нашых сэрцах

Сонца і месяц, агонь ды зьмярканьне

Ужо хутка пэўна прыйдзе сьвітаньне

І зноўкі ў вечнасьць пойдзе наш шлях»

— Не всё тут про нас, — сказал Уладзь. — Там слова есть, что смерть властвует над чёрным замком…

— Это про сотрудников Чукотской Службы Безопасности? — спросила Вынтэнэ. — У них и без меня работы много. Я же не Манчаары, чтобы травить меня полонием!

— Я же говорю: не про нас это, — ответил Уладзь. — Ты ведь ничего такого не сделала, чтобы на тебя охотилась ЧСБ.

— А репортаж?

— У нас во всех учебниках истории есть про московскую цивилизацию. И про то, как чукчи разорили Москву.

В дверь позвонили. Уладзь не одеваясь пошёл открывать.

— А вось і мы! — раздался голос Хрысьці.

Они с Вінцуком вошли в комнату. Вынтэнэ закрыдась портьерой

— Не саромейся, — сказала Хрысьця. — Тут, в Литве, мы не стыдимся своего тела.

Она и сама скинула платье.

— Яна яшчэ не прызвычаілася да натурызму, — сказал Уладзь. — Усё мусібыць паступова…

— На Чукотцы пурытанскія норавы, — поддержал Вінцук.

Он скинул сорочку и остался в одних шортах.

— Что вы говорите про Чукотку? — спросила Вынтэнэ.

— Говорим, чукчи боятся наготы своей, — нагло сказала Хрысьця. — Но ты теперь в Литве, где не так всё.

«А действительно, чего тут стыдиться? — подумала Вынтэнэ. — Это ведь естественно. И потом — Хрысьця і Уладзь меня видели. А Вінцук… Какая разница?»

— Я сейчас… — сказала она. — Подождите…

Вынтэнэ закрыла глаза и мысленно посчитала до десяти. Потом откинула портьеру и шагнула вперёд.

— Вот и умница! — похвалила Хрысьця.

— Смелая ты, — сказал Уладзь. — Горжусь тобой.

Все расселись по креслам.

— А у меня для вас сюрприз! — объявил Вінцук. — Тебя, Вынтэнэ, берут на работу!

— На какую работу? — не поняла та.

— По специальности! В газету «Новое Чукотское Слово».

— Что это за газета такая?

— Издание чукотской общины Литвы. Ей уже около ста лет. Корреспонденткой тебя берут пока нештатной, но гонорары платить будут исправно.

— Гэта праўдзівы сюрпрыз! — сказал Уладзь. — Как тебе удалось?

— Они у нас интервью брали когда-то, — пояснил учёный. — У меня осталась визитная карточка.

— Спасибо! — сказала Вынтэнэ. — Дзякуй!

— Принесли мы піва, чтоб отметить, — объявила Хрысьця. — Ты ведь не пьёшь почти алкоголь.

Она поставила на стол четыре бутылки. На красно-белых этикетках было написано: «Крыніца». Вынтэнэ уже знала, что «піва» — лёгкий наркотик, популярный во всех слоях общества. Он значительно менее опасен, чем «гарэлка».

Литвины взяли по бутылке.

— Будешь? — спросила Хрысьця.

Вынтэнэ кивнула. Нужно хотя бы попробовать…

— Только немного ей, — вмешался Уладзь.

Вынтэнэ взяла из шкафа бокал и налила наркотик на самое дно.

— За будущие твои успехи в Литве! — сказал Вінцук.

Они чокнулись. Вынтэнэ поднесла бокал к губам. Пиво пенилось в стеклянной оболочке. Вынтэнэ пригубила.

— Ну как? — спросили её.

— Приятный вкус…

Она выпила наркотик до конца и улыбнулась. Словно сквозь лёгкий туман, смотрела она на друзей. Те пили прямо из бутылок и о чём-то говорили. Кажется, обсуждали университетские новости. Вспоминали какого-то Казулевіча, которого то ли назначили проректором, то ли сместили. Вынтэнэ еле понимала литвинский, поэтому не уловила нюансов.

Она остановила взгляд на Хрысьці, что сидела напротив. Та закинула ногу на ногу и пила піва. «У неё удивительно красивые глаза, — подумала Вынтэнэ. — И такие густые русые волосы, такие доўгія…» Она смотрела на тонко выточенную шею, на влажные розовые губы… На груди — полные и упругие… «Как же она красива!» — думала чукчанка. Наркотик действовал: Вынтэнэ без стыда разглядывала литвинку.

Та перехватила её взгляд и улыбнулась. Теперь они смотрели друг на друга…

— Хочешь ещё? — спросила Хрысьця.

— Так, — сказала Вынтэнэ по-литвински.

Хрысьця подвинула кресло поближе и коснулась пальцами её руки — словно чтобы поддержать бокал. Свободной рукой плеснула новую порцию піва.

— Пей…

Вынтэнэ поднесла бокал к губам. Хрысьця не отпускала. Они сидели теперь совсем рядом, колени касались. Анадырка сделала несколько глотков.

«Почему бы нет?» — пьяно подумала она и наклонилась вперёд. Литвинка поцеловала её в губы…

Мужчины оделись, взяли піва и вышли на балкон. Опершись на перила, смотрели на огни ночного Менска.

— Ты раўнуеш? — нарушил тишину Вінцук.

Уладзь вздохнул.

— Не, насамрэч, — сказал он наконец. — Галоўнае, каб ёй было добра.

— Сапраўды? — спросил друг. — Я ж бачу, што ты незадаволены.

— Мне не падабаецца, як Хрысьця гэта робіць. Неяк занадта нахабна і проста. І потым, гэтая ідэя зь півам. Яна ж ведае, што чукчы нязвыклыя да алкаголю. Гэта ўжо…

— Піва купіў я, — перебил Вінцук. — Я і ня думаў, што яно будзе выкарастанае для збавеньня. І потым, Вынтэнэ трэ’ адкрыцца. Яна яшчэ баіцца сваіх пачуцьцяў і жаданьняў. Менавіта так думае Хрысьця. Таму і дзейнічае напрамую. Ты ж ведаеш, зазвычай яна не такая…

Уладзь глотнул піва.

— А сам ты не раўнуеш? — спросил он.

— Да жанчынаў? Не… Гэта нібы іншы сьвет. Дый наогул, пакуль яна любіць мяне…

Он замолчал.

— Што ж, наогул ніколі не раўнуеш? — не отставал Уладзь.

— Зрэдку… Але ведаеш, усё радзей. Звыкся…

Вінцук заглянул в балконную дверь. Девушки, лежали на ковре и целовались. Он отвернулся.

— Піва яшчэ засталося? — спросил он.

Уладзь показал на полупустой ящик:

— Па дзьве пляшкі на кожнага.

х х х

Редакция газеты «Новое Чукотское Слово» обосновалась здесь ещё в 1922 году. Тогда, после Великой Чукотской Революции в Литву хлынул поток беженцев. Первым делом они основали свою газету. С тех пор многие ассимилировались. Иные вернулись на Чукотку. Третьи подались дальше на запад, север или юг. Но ядро общины осталось и вело активную общественную жизнь… в своём кругу.

Вынтэнэ тут встретили радушно. Секретарша по имени Рытыр сразу же повела к Гэмалькоту, главному редактору, а сама пошла заваривать чай.

— А, новоприбывшая! — обрадовался старенький редактор. — А откуда будешь-то?

— Из Анадыря, — ответила Вынтэнэ.

— Неужто из самого Анадыря златоярангового?! Вот и мой батюшка оттуда родом! А матушка уж южнее родилась, за Амуром.

— В Маньчжурии? — уточнила Вынтэнэ.

— Нет такой страны «Маньчжурия»! — отрезал старик. — Есть Малая Чукотка.

— Но они ведь от нас отделились, — начала Вынтэнэ. — По Амуру теперь граница проходит.

Редактор чуть не затрясся от возмущения. «Ещё удар его хватит», — испугалась Вынтэнэ и больше уже не спорила.

— Есть Единая и Неделимая Чукотка, от Анадыря, до самой до Москвы. А все эти сепаратистишки по живому себя отрезают…

— Вы такой патриот, — Вынтэнэ старалась скрыть иронию.

— А как иначе-то! — воскликнул Гэмалькот. — Наша матушка Чукотка всему свету голова!

Он хлопнул ладонью по столу.

— Нет другого такого духовного народа, как чукчи! Эти вот литвины или там поляки верят в одного только Христа. А у нас духов-то сколько! Да наш чукотский мужик и оленей не пасёт, пока духам жертву не принесёт! Вот она, чукотская духовность-то!

«И давно вы видели чукотского мужика?» — подумала Вынтэнэ. Вопрос, впрочем, риторический — редактор никогда в жизни не бывал на Чукотке. Он родился и вырос в Менске. Про далёкую родину слышал от родителей да в субботней чукотской школе. Школа действовала при чукотском же святилище, а учил в ней сам шаман…

Редактор грезил о старой, дореволюционной Чукотке, а настоящая, современная его не интересовала.

— Да если бы не чукчи, — продолжал Гэмалькот, — то и Литвы бы не было! Да и Киевской Руси тоже!

— Ну это уж чересчур! — не выдержала Вынтэнэ. — Что же они, по-Вашему, на деревьях бы без нас сидели?!

— Я этого не говорил. Не спорю, цивилизация у них была и до нас. Да только защитил их чукотский солдатушка!

— Когда же?!

— В далёком 1645.

— От кого??

— Да от Москвы твоей любимой! А как подумать, то и от Польши.

Вынтэнэ не поняла. Редактор глубоко вздохнул.

— Ты, ясна девица, я вижу, наивна…

«Кто бы говорил про наивность!» — подумала журналистка.

— Думаешь, что туземцы — «добрые дикари». Для тебя что литвины, что московиты, что поляки с украинцами — всё дети природы. Смотришь на них свысока…

— С чего Вы взяли?..

— Знаю я вас, толерантных! Чукчи — «жестокие колонизаторы», а аборигены — «ангелы». Они для тебя как дети. Ты их… жалеешь, так сказать.

— Ну, может так… — согласилась Вынтэнэ.

— А не следовало бы. Они, барышня, ничуть не хуже нас. Но и не лучше, поверь! Те же московиты захватили Волжскую Булгарию. И Сибирь захватили. И знаешь как обходились с аборигенами? Лучше того и не знать-то!

— Это они по наивности… — начала Вынтэнэ. — Примитивный народ. А вот мы, чукчи, должны были быть выше, гуманнее. Бремя цивилизованного человека…

Она осеклась.

— Вот это и называют расизмом, — констатировал старик.

Он встал и, прихрамывая, прошёлся по комнате. Открыл старомодный книжный шкаф и что-то там долго искал.

— Вот, смотри! — Гэмалькот положил на стол толстую книгу и раскрыл на середине. — Это карта Центральной Европы в 1641 году. Тут Литва, а вот тут — Московия. А здесь вот Польша…

Карта и правда была интересная. Московия занимала огромные пространства, включая часть Литвы — например, город Псков. Восточная Украина называлась «Диким Полем». А Карелия и вовсе не была королевством.

— А почему Литва и Польша закрашены одним цветом? — спросила Вынтэнэ.

— А-а-а! В этом-то всё и дело. В XVI веке Польша объединилась с Литвой — и стали они называться «Рэч Паспалітая», по-нашему — «Республика».

— Я этого не знала, — призналась Вынтэнэ.

— А надо бы. Чтоб не злословить почём зря чукчей-то… Объединились-то они, да вот незадача! В Польше христиане католического толка, а в Литве да на Руси — православного…

— А какая между ними разница?

— Не суть важно. Ты, главное, вот что усвой: решили поляки литвинов да русинов в свою веру обратить, а там и вовсе ассимилировать. А как охотников было мало, давай православных дискриминировать! Аристократия — та поддалась, католиками стала. И на язык польский перешла. А народ тому противился. На Руси начались волнения — например, мятеж Наливайко. Власти их подавляли.

— Интересно… — Вынтэнэ поняла, что совсем не знает историю этого края.

Появилась Рытыр, поставила на стол две чашки чаю и тихо вышла. Чашки аппетитно дымились. Чай, наверное, крепкий, вкусный — такой любят на Чукотке. Но собеседникам было не до него.

— А недовольство-то нарастало! — продолжал редактор. — И вот, в сороковых годах XVII столетия ситуация накалилась до предела. Ещё несколько лет — и вспыхнуло бы восстание. Да такое, что камня на камне не осталось бы! К русинам присоединились бы литвины. Но и Польша бы не сдавалась.

— И что дальше? — спросила девушка.

— Вот билися б они годами. А Москва, конечно, в стороне не осталась бы. Она ведь тоже православной была. Заступилась бы за литвинов и русинов, да и отобрала б их земли у Польши.

— А что же в том плохого? — удивилась Вынтэнэ.

— А то, что не было бы теперь ни Литвы, ни Руси. А была бы одна сплошная Москва. Языки бы местные запретили, политическую автономию упразднили б. Да и слов бы таких не осталось, как Литва или Русь!

— Отчего же так пессимистично? — отозвалась Вынтэнэ. — Может, жили бы в братском союзе, ходили бы в свои православные святилища…

— Эх, внученька! — сказал старик. — Ну сама подумай! Что бы ждало местных под московскими вождями? Элита полонизирована, народ тёмен. А Москва — та хорошо организована. Да и вера у них общая, и языки близкие. Ассимилировали бы их, как пить дать!

— Ну, а если бы поляки победили? — не сдавалась Вынтэнэ.

— То была бы тут одна сплошная Польша…

— Всё равно! Это их, туземные дела! Не нам, чукчам, за них решать!

— А поговори со своим кавалером-то, — усмехнулся старик. — Хотел бы спадар Уладзімер, чтобы язык его исчез, а народ — ассимилировался?

Вынтэнэ не знала, что ответить.

— Вот тут и подоспел чукотский труженик-солдатушка! — продолжил редактор. — В 1645 наши взяли Москву. Великая Победа! Ещё немного — и пошли бы на Рэч Паспалітую. Вот тут король и понял: не спастись ему без православных. Ежели сейчас чукчей не остановить, то они ведь до самой до Варшавы дойдут. А то и дальше. Да и в Ватикане это поняли.

— В Ватикане?

— Столице всех католиков. В общем, собрали они сейм, и решили уравнять православных и католиков в правах. Да и вообще народ не тиранить.

— А дальше-то что??

— Ну, дальше… Остановили они наших под Ржевом. Договорились о границе. И живём мы с тех пор мирно. А в 1696, как умер король Ян ІІІ Сабескі, князь Радзівіл разорвал Люблинскую унию и сам стал великим князем литовским…

Редактор закашлялся.

— Вот так мужество чукотских воинов освободило Литву и Русь, — закончил он.

— …И разорило Москву, — добавила девушка.

— Нельзя приготовить яичницы, не разбив яйца, — вздохнул редактор. — Приходится чем-то жертвовать.

— Жертвовать целым народом?

— А знаешь, что бы московиты с нами сделали, если бы победили?

— Поубивали?! — иронично сказала Вынтэнэ. — Поработили?!

— Ещё проще! Приучили бы к наркотикам — гарэлка, віно… Мы стали бы слабыми и безвольными. А они уничтожили бы наш язык и культуру…

— А так мы их ассимилировали, — сказала Вынтэнэ.

— Выходит, или мы, или они… Двум великим народам не ужиться на одном континенте. И потом…

Вынтэнэ вопросительно посмотрела на него.

— Наша матушка-Чукотка всему свету голова! — воскликнул старик.

х х х

Уладзь ждал Вынтэнэ у дверей редакции.

— Ну как? — он поцеловал девушку.

— Найди мне другую работу, — буркнула Вынтэнэ.

— А што здарылася?

Девушка расплакалась.

— Я… не знаю! Не знаю, где правда! Может, действительно — «мы или они»? Но почему так?! Разве мало места на земле?! И ты… твоя культура… Разве можно ради неё приносить других в жертву?!

Уладзь обнял Вынтэнэ и отвёл в сторону. Они сели на лавочку у самой воды. Сьвіслач плескалась под их ногами.

— Ну… успокойся, милая… — шептал литвин. — Расскажи, как всё было.

Вынтэнэ рассказала.

— Мне страшно, — зашептала она. — Эта редакция словно смертью пропитана. Там всё такое старое, неживое. Словно время остановилось. Всё такое депрессивное…

Она и сама не понимала, почему плачет. Отчего приняла всё так близко к сердцу? А Уладзь просто прижал её к себе и нежно целовал.

— Што ты, каханая… — заговорил он. — Не выдумывай. Просто эммигрантская община, пожилые люди. Старомодные очень. И верят в свои… предрассудки. А ты просто устала… Чужая страна, незнакомый язык. Ограниченный круг общения. Ты чувствуешь себя… как инопланетянка.

— Так и есть… — она спрятала лицо у него на груди.

— А тут ещё эти старомодные чукчи: вроде и соотечественники, да из прошлого. Патриоты, а Чукотки в глаза не видели. Это у тебя… не знаю, как сказать по-чукотски… кагнітыўны дысананс.

Вэнтэнэ вздохнула: никто не понимает её так, как Уладзь.

— А тут ещё и чувство вины: чукчи Москву разрушили. И противоречие: мол если бы не разрушили, то и сами б пропали, и Литва б исчезла. И выходит, что твой народ и сама ты… как сказать? Уязвимы, что ли?

— Где-то так, — прошептала она.

— Вот отсюда и мысли о смерти…

Вынтэнэ подняла голову. В глазах всё ещё стояли слёзы. Она поцеловала любимого в губы.

— Что б я без тебя делала?

Они целовались. Потом просто сидели обнявшись и смотрели на реку.

— А можа на самай справе пагаварыць з Тарэськай? — сказал Уладзь. — Если она действительно на кафедре чукотской филологии, да ещё и доктор наук… Наверняка знает кого-нибудь, кто может помочь.

— В чём помочь?

— Ты могла бы пойти в аспирантуру. И заодно помогать профессорам учить студентов.

— Чтобы учить, нужно самой что-то знать, — сказала Вынтэнэ. — А что я такого знаю?

— Ты свободно говоришь на чукоцкай мове, — объяснил Уладзь. — И пишешь на ней грамотно. В нашей стране это редкость. И потом, ты знакома с современной чукотской журналистикой, читала популярных сейчас писателей, осведомлена о субкультурах в Анадыре. Ведь так?

— Да… — согласилась Вынтэнэ.

— Вот видишь?! Тебе есть, что рассказать студентам. Аспиранткой можешь стать. А со временем — преподавателем.

— Аспиранткой… — задумалась девушка. — Это ж надо диссертацию писать. А у меня и темы-то толковой нет…

— Тему подберём! Столько есть интересных направлений! Единственное что… тебе придётся-таки выучить літоўскую мову.

— Абяцаю, каханы!

х х х

Тарэся Маякоўская преподавала чукотский язык. Совсем недавно защитила докторскую по творчеству чукотской поэтессы Кымытваль и осталась на кафедре. Тарэся получила правительственный грант и теперь искала аспирантов.

Кандидатов было мало. Во-первых, хорошего аспиранта всегда сложно найти: он должен быть и толковым, и терпеливым — шутка ли, просидеть три года над книжками, де ещё и за небольшую зарплату! Во-вторых, мало кто владеет чукотским. А в-третьих, Тарэся — молодая и неизвестная, а студенты хотят на докторат к опытным и знаменитым.

Такой вот парадокс: и деньги есть, и места в аспирантуре, а учить некого… Но тут в кабинет постучался Уладзь.

— Привет! — сказал он по-чукотски.

— Уладзю, гэта ты?! — рассмеялась Тарэся. — Амаль не зьмяніўся!

— Ды й ты таксама! — Уладзь поцеловал её в щёку. — Знакомься, это моя жена.

— Вынтэнэ, — представилась девушка.

— Тарэся, моя одноклассница.

Они сразу же друг другу понравились. Через минуту девушки уже говорили по-чукотски. Тарэсі приходилось нелегко: она знала классический, литературный язык, а вот говорить о вещах простых, повседневных как-то не приходилось.

— Ничего, — сказала Вынтэнэ, — со мной ты быстро научишься.

Они уже перешли на «ты».

— Ну, я пошёл, — решил Уладзь. — Зайду через час где-то.

Когда он вернулся, девушки всё ещё говорили.

— Я не вовремя? — улыбнулся он.

— Вовремя, — отозвалась Вынтэнэ. — Идём кататься на гондоле?

— Якая гандола? — удивился этнограф.

— Вэнэцыянская гандола на Нямізе, з Ракаўскага боку, — объяснила Тарэся. — Её привезли прямо из Италии, на прошлой неделе. Теперь — аттракцион для туристов. Пошли вместе?!

До Ракаўскай набярэжнай шли пешком.

х х х

— Если хочешь, можешь начинать уже сегодня, — сказала Тарэся. — Всё равно ведь тебя зачислят. А как оформишься — заплатим задним числом… Пошли, представлю тебя коллективу!

Коллектив оказался небольшой: четыре преподавателя (включая Тарэсю), пять аспирантов и один постдок — худой голубоглазый парень з отсутствующим взглядом (тема у него была своеобразная — «Спонтанное отрицание неошаманизма в сетевых дискуссиях чукотскоязычной молодёжи Западной Сибири»). Тарэся познакомила с каждым в отдельности, называя Вынтэнэ своей аспиранткой, «специально приехавшей из Анадыря».

— Ну что, — сказала она после «смотрин», — пароля на компьютере у тебя пока нет, а без него и делать нечего. Я говорила с администратором, завтра откроют. А пока — пойдём, покажу наш корпус.

Корпус был совсем новенький — полукруглая стеклянная яранга в 13 этажей. Всё — решительно всё — было залито настоящим дневным светом. В коридорах паміж вазонамі с пальмами и лианами стояли мягкие кресла и кожаные диваны.

— Тут студенты иногда ночуют, когда много практических работ, — объяснила Тарэся. — Особенно программисты.

Классы — компьютерные или нет — были сплошь светлые, широкие, с высокими потолками. Как, впрочем, и всё остальное в этой чудесной яранге.

Через час экскурсии Тарэся завела Вынтэнэ в едва заметный коридор. Дорогу заступил молодой человек в штатском.

— Выбачайце, далей нельга! — мягко сказал он. — Сакрэтны аб’ект.

— Паклічце, калі ласка, Насьцю! — попросила Тарэся.

— Прафесарку Сьвеціловіч? — переспросил охранник. — Зараз…

Он скрылся за дверями. Через минуту вышел в сопровождении стройной брюнетки в белом халате.

— Прывітанне, мілая! — женщина поцеловала Тарэсю в губы.

Тарэся представила Вынтэнэ.

— А гэта — Насьця Сьвеціловіч, зорка нашай навукі.

Насьця рассмеялась.

— Я говорить по-чукотски немножко, — сказала она. — Вот Тарэся меня научить.

— Как могла, — усмехнулась Тарэся.

Насьця повела их за собой. Охранник не протестовал.

— Насьцін научный проект имеет государственную важность, — на ходу рассказывала Тарэся. — Речь идёт о новом источнике энергии. По сравнению с ним гидроэлектростанции — игрушки для детей.

— Не перабольшвай, — улыбнулась Насьця. — Мы пока ещё далеки от желаемого результата… А гэта мая лабараторыя!

Именно так Вынтэнэ и представляла научные лаборатории. Неимоверные сплетения проводов, гигантские аккумуляторы, генераторы, экраны, какие-то колбы, соединённые стеклянными трубками… И, конечно же, письменный стол, хаотично заваленный листами, блокнотами, ручками, карандашами, книжками и флэшками.

Впрочем, не всё тут вписывалось в народные представления об учёных: прямо посреди комнаты стояла огромная двуспальная кровать, застеленная свежим бельём. Большие мягкие подушки были примяты. Насьця перехватила взгляд Вынтэнэ.

— Это главный часть исследования, — пояснила она. — Ведь нашей работы цель — здабыча аргонавай энэргіі.

— Добыча чего?! — не поняла чукчанка.

— Давай я растлумачу, — предложила Тарэся. — Ты слышала — во Львове был такой учёный, Вільгельм Райхів? Он утверждал, что в момент оргазма вырабатывается особый вид энергии — аргон, однако все попытки доказать данную гипотезу не имели успеха. Но нашей Насьце это почти удалось.

— Почти, — вздохнула Насьця.

— Не скромничай! Добыть энергию тебе почти удалось. Не получается её аккумулировать. Но это — вопрос времени.

— Значит, эта кровать…

— Так. Калі там кахаюцца, дык спецыяльныя прыборы фіксуюць аргонавую энэргію.

— И кто там… — Вынтэнэ покраснела.

— В основном специальные ассистенты, — ответила Тарэся. — Но не только.

И она погладила Насьцю по щеке. Та улыбнулась и быстро поцеловала руку.

«Это Литва, а не Чукотка, — подумала Вынтэнэ. — Тут люди не прячутся и не боятся быть собой». Но привыкнуть к местным нравам всё-таки непросто.

х х х

В Литве всё не так, как дома. На Чукотке пять лет учишься в универе, потом можно пойти в аспирантуру, и (если повезёт) защитить кандидатскую. А после этого (опять же, если повезёт) написать ещё одну диссертацию — уже докторскую. Не удивительно, что так мало докторов наук. А тут всё проще: учишься три года — и уже «бакалаўр». Потом можно пойти на «магістэрку» — это ещё пару лет. А с дипломом «магістра» можно сразу же браться за «дактарат» (если возьмут).

И Вынтэнэ оказалась на дактараце. А значит, годика через три есть все шансы стать «доктаркай навук». Всё это терпеливо объясняла Тарэська. Они стояли на башне Менскага замку. Внизу, почти под ногами, тонкая Няміга впадала в ленивую Сьвіслач.

Замок перестраивали несколько раз. От средневековых времён остались лишь стены из толстого грубого камня. В последние годы 17 века, Станіслаў І Радзівіл, новоизбранный король Литвы, вознамерился построить тут неприступную крепость. Он только что перенёс столицу из ненадёжной Вільні в тихий провинциальный Менск и постоянно готовился к обороне: чукчи могли напасть с востока, поляки — с запада. И кто знал, чего ждать с юга? Пока род Вишневецких ссорился с Хмельницкими, оба признавали литвинского короля своим сувереном. Но Станіслаў І отлично знал, что оба семейства не забыли о былой независимости Руси, и что Войско Запорожское всегда готово к бою.

Вот и удумал король укрепить город. Начал со своего жилища. Стены стали выше. Появились высокие смотровые башни. Каждое строение было приспособлено для военных нужд. Замок ощетинился пушками и мушкетами.

Выглядело всё это мрачно. Не удивительно, что сам король старался бывать дома как можно реже. Обустроил себе охотничью резиденцию за городом, где и жил чуть ли не целый год. Наследник короля Станіслава, Казімер І Рыбанька, построил себе новый дворец в селе Астрашыцы, что на север от Менска. С тех пор Астрашыцы прозвали «литвинским Версалем». В старом же замке король практически не появлялся, как, впрочем, и его наследники.

В 1810 году, в разгар наполеоновских войн, Менскі Замак загорелся. Огонь добрался до пороховых складов в подвалах. Прогремел взрыв.

Что вызвало пожар? Несчастный случай? Диверсия? Историки спорят до сих пор. Подозреают практически всех: литвинских роялистов, не признавших новопровозглашённую Рэспубліку Літвы і Русі; французских союзников, готовившихся к эвакуации из страны; и даже агентуру чукотского императора. Ни доказательств, ни опровержений… Одно можно сказать с уверенностью: никто в Менске не огорчился исчезновению этого монумента.

Обгоревшие руины уродовали город ещё с четверть века, пока король Казімір ІІІ не решил построить себе château de plaisance. Проект впечатлял. Внешне десятиэтажный особняк должен был казаться классическим средневековым замком. Внутри же всё предстояло обставить по последнему слову техники. Строительство подходило к концу, когда, в 1848 году, разгорелась Жемойтская война за независимость (в Литве её называют «Жамойцкае паўстаньне»). Когда повстанцы заняли Вильню и Лиду, в Менске началась революция. Город перегородили баррикадами. В недостроенном замке расположился Камітэт нацыянальнага выратаваньня. Роялисты окружил столицу. После удачного артобстрела стало ясно, что открытие château придётся несколько отложить.

Восстание закончилось принятием Конституции. Оставшись практически без средств, монарх отказался от лишней недвижимости и остался жить в Астрашыцкім Гарадку. Цэнтральная Рада долго не могла решить, что делать с Замчышчам. Наконец, решено было его продать. Новый владелец попробовал было открыть торговый склад, но прогорел. В начале 1880-х на Замчышчы открыли огромный отель. Владелец отыскал старый королевский план и воплотил его в жизнь. Снаружи менчуки видели высокую белокаменную крепость с зубчатыми стенами, сторожевыми башнями, массивными воротами и арочным мостом надо рвом. Внутри же паркетные полы были застелены мягкими коврами, стены обиты бархатом, всюду горело электричество. В замке были канализация и паровое отопление. Лифты медленно ползли от этажа к этажу. Был даже новомодный телефон. На современников отель производил колоссальное впечатление.

Примерно таким его и застала Вынтэнэ. Конечно, лифты теперь скоростные, да и вода из кранов идёт горячая. Но атмосфера осталась торжественно-старомодной. И сердце сжималось от ностальгии по далёкой belle époque, когда люди ещё верили в прогресс и во всесилие науки; когда казалось, что ещё немного — и весь мир станет чистеньким, аккуратным, справедливым, и что, взявшись за руки, нации забудут старые распри и пойдут к новым вершинам…

Ночь в отеле «Менскі Замак» стоила недёшево, но и не то чтоб разорительно. Постояльцев хватало, но и свободные комнаты оставались всегда — очень удобно для путешественников, не успевших зарезервировать номер. В гостиницу охотно пускали гостей, три раза в день проводили экскурсии. Но и в остальное время все желающие могли побродить по широким коридорам, поскучать возле стилизованных под бойницы окон, постоять на высоких башнях…

— Как бы я хотела поехать в кругосветное путешествие! — говорила Тарэся. — Я уже всё распланировала. Доеду автостопом до Риги. А там сяду на корабль до Ниеншанца в Ингрии. Из Ингрии — в Карелию. Из Карелии — на Чукотку, в Москву. Долечу на транспортном самолёте (пассажирские туда не летают). А дальше — мечта! Проедусь по Трансчукотской магистрали от Москвы до самого до Анадыря, через всю страну! Пару недель поживу в Анадыре (там ведь есть молодёжные хостелы?). А потом доберусь до города Уэлен. Из Уэлена — паромом на Аляску. С Аляски — в Республику Нунавут. Проедусь от чукотской границы до Лабрадора. По дороге посмотрю Икалуит — люблю многомиллионные мегаполисы. Попрактикую эскимосский язык — такой подарок для лингвиста! С Лабрадора — сразу на юг, в Канаду. Французский в школе учила, вот и буду вспоминать. А из Канады — в Луизиану. Спущусь на пароходе по Миссисипи (хотя навряд ли там остались пароходы). А из Нового Орлеана на поезде — в Тринадцать Провинций. Доберусь до их столицы Филадельфии — и самолётом в Касабланку. Оттуда — на корабле, через всё Средиземное море, а потом через Чёрное! Выйду в Крыму — у меня много друзей-татар, учились вместе. Погощу у них в Бахчисарае и Ялте, покупаюсь в море. Потом — в Украину и домой.

— Здорово! — одобрила Вынтэнэ. — А чего ж не едешь?

— Одной не интересно, — вздохнула Тарэся. — Насьця постоянно занята — не успокоится, пока не овладеет аргонной энергией. А никто кроме неё не отважится на такое сумасшествие.

— Жаль, — сказала Вынтэнэ. — Такой проект!

— Слушай, а может ты со мной поедешь?! — загорелась Тарэся. — Ты ведь любишь путешествовать!

— Мне на Чукотку нельзя, — сказала Вынтэнэ. — Не думаю, чтобы ЧСБ про меня забыла.

— ЧСБ — Чукотская Служба Безопасности? А за что они тебя ищут?

— А я не рассказывала? — и она приготовилась описать обстоятельства, при которых покинула Чукотку.

— Прывітанне! — раздался радостный голос. — Няўжо вы знаёмыя? Сьвет такі маленькі!

Девушки обернулись. К ним спешил Зьдзіслаў Авечка. Он широко улыбался.

— Прывітаньне, — сухо ответила Тарэся.

— Якая прыемная нечаканая сустрэча! — Зьдзіслаў словно не замечал её реакции. — Тарэська, школьная сяброўка! И дорогая сударыня Вынтэтэ! Какой хороший встреча!

Он нежно поцеловал Вынтэнэ руку и собирался проделать то же с Тарэсяй, но та спрятала руки в карманы.

— У цябе да нас нейкія справы? — спросила Маякоўская.

— Ды не! — воскликнул Зьдзіслаў. — Проста ўбачыў старых сяброў і ўзрадаваўся. Встретить други — очень хорошо.

Он посмотрел Вынтэнэ в глаза. Было в этом мужчине что-то завораживающее, соблазняющее. И Вынтэнэ подумала, что если бы не Уладзь, то кто знает…

— Выбачайце, вельмі сьпяшаюся, — вздохнул Авечка. — До новых встреч, дорогие знакомые!

Он поклонился и исчез из поля зрения.

— Чего ты с ним так сурово? — спросила Вынтэнэ. — Вы же одноклассники!

— Скользкий тип, — бросила Тарэся.

У неё пропало настроение говорить о путешествиях.

х х х

— Смотри, что я нашла! — обрадовалась Вынтэнэ, — Иди, посмотри!

Уладзь склонился над портативным компьютером.

— Старые чукотские песни в сети! — объясняла Вынтэнэ. — Практически всё наше ретро — шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых. А ещё — патриотические песни про войну с чанкайшизмом!

— Китайско-чукотская война сороковых годов? — уточнил Уладзь.

— У нас она называется Великой Народной! Ведь чанкайшисты подошли к самому Анадырю! Но великий чукотский народ…

— Я знаю историю, — вздохнул литвин.

— Все народы Чукотки встали плечом к плечу с чукчами! — продолжала Вынтэнэ. — Это была священная война и великая Победа! Мы помним, мы гордимся!

Она и сама удивилась своей пылкости. Никогда ведь не была пламенной патриоткой. Ветеранов, конечно, уважала, и День Победы считала священным…

— Так что там из чукотского ретро? — устало спросил Уладзь.

— Да чего только нет! И ансамбль «Эргырон», и молодой Хальхаегин, и группа «Изумруды». А вот это тебе должно понравиться.

Вынтэнэ нажала кнопку и началась загрузка видео. Ролик был старый, ещё чёрно-белый. По густому подмосковному лесу ехала телега, запряжённая настоящей лошадью. На телеге сидел человек типичной московитской внешности, в лаптях, портках, косоворотке и картузе. Он широко улыбался и залихватски пел. Песня была на чукотском. Сначала говорилось про красу московского леса, где ходят экзотические рыжие лисы. Потом певец взялся объяснять, что его лошадь — лучшее средство транспорта: «пароход — хорошо, самолёт — хорошо, вездеход — хорошо, а кобылка лучше!» Пел он красиво, и голос был хороший. Но восхвалял свою кобылку с таким наивным пафосом, что Вынтэнэ расхохоталась.

— Правда, весело?! — обернулась она к Уладзю, когда песня закончилась.

— Ничего хорошего, — резко ответил тот.

— Это же Кэнири Иванушка! — не поняла Вынтэнэ. — Из малых народностей!

— Он строит из себя дурачка, — глухо сказал литвин. У него вдруг прорезался сильный акцент. — А чукчи думают — все европейцы такие.

— Какие «такие»?!

— Примитивные, на кобылках ездят, и всегда улыбаются: «Мы лючи друзья старший чукотский брат! Один палка два струна — я хозяин вся страна»!

— Ты о чём?

— Твой Кэнири Иванушка популяризирует образ «доброго недалёкого туземца». И льёт воду на мельницу чукотского великодержавного шовинизма.

— Сам ты шовинист! — рассердилась Вынтэнэ. — Иванушка поёт про свой край, про свои народные обычаи! Да, московиты, пока их не открыли чукчи, ездили на лошадях. И сейчас ещё иногда ездят. Это их народный промысел. Что, Иванушка не имеет права быть собой?!

— Быть собой… — тихо повторил Уладзь. — А знаешь, почему он «Кэнири Иванушка»?

— Потому что мама его так назвала! — бросила Вынтэнэ.

— Мама назвала его «Иванушкой», — вздохнул Уладзь. — А потом чукчи забрали его в интернат. И там ему дали чукотское имя «Кэнири». А настоящее имя «Иванушка» записали как фамилию. И так они делали со всеми московскими детьми. И с волжскими народами — то же самое. Всех их сделали «Ринтувги» и «Нутэнэут»!

— Да их в интернатах грамоте научили! — перебила Вынтэнэ. — …И чукотскому языку тоже! Пусть спасибо скажут! Это язык Рытхэу и Кымытваль! А у туземцев что? Песня про кобылку?!

— Песня про кобылку — как раз на чукотском, для чукчей. А ты не задумывалась, почему твой Иванушка поёт не на московским языке?

— А кто бы его понял?! Их язык даже самим московитам не нужен!

— Ты же знаешь, что московский язык убивают.

— Да кто его убивает?! — крикнула Вынтэнэ. — Никто не запрещает московитам говорить на московском — сами не хотят! И никто их не притесняет! Ну разрушили мы их цивилизацию — допустим. Но ведь это было 350 лет назад! За это время можно было уже и развиться. Так нет же — кобылки, избушки… Чукчи строят для них яранги, прокладывают дороги, учат дикарей читать и писать! Знаешь, сколько это стоит государству?! Миллионы, если не миллиарды!

— Интересно, как бы ты запела, если бы в 1641 московиты победили чукчей, а не наоборот? И сейчас бы приводили те же аргументы.

— Тебе бы сказки писать, — фыркнула Вынтэнэ. — Фантазия так и зашкаливает! Не могли московиты победить чукчей. Чукчи были сильнее, организованнее, умнее. Ну включи, наконец, логику: разве какая-нибудь кобылка могла перегнать боевую собачью упряжку? Да дикари просто увязали в снегу!

Она нервно нажала на кнопку. «Увезу тебя я в поле, увезу тебя одну!» — донеслось из колонок.

— Не называй их дикарями, — резко сказал Уладзь.

— Как хочу, так и называю, — огрызнулась Вынтэнэ. — А ты мне не указывай! Я — дочь великого народа! И мои предки не жили в «избушках» и «хатках», они не пасли коров…

— Хватит! — Уладзь ударил кулаком по столу — компьютер аж подпрыгнул.

— Туземец! — кинула чукчанка и выбежала из квартиры, хлопнув дверью.

Тяжело дыша, Уладзь смотрел прямо перед собой. А из колонок всё ещё лился голос Кэнири Иванушки:

«Ты узнаешь, что напрасно

Называют Запад «диким»:

Ты увидишь — он великий,

Я тебе его дарю».

х х х

Вынтэнэ шла по ночному Менску. Одна, в чужом городе, на чужой земле. «Я тоже человек! — думала она. — Пусть литвины не думают, что они лучше! Почему мы, чукчи, должны извиняться? Мы что, хуже других? Не надо мне этой толерантности! Вот захочу — и буду рассказывать анекдоты про московитов. И смеяться над ними! Я цивилизованная женщина, а эти круглоглазые…»

Дальше мысли не складывались. Ночь стояла волшебная. Полная луна плыла над столицей. А воздух — чистый-чистый. Пахло опавшей листвой. Тёплая южная осень…

Она не знала, куда идёт. Не знала, зачем. Но возвращаться не могла и не хотела. Дойдя до Нямігі, оперлась на парапет набережной и долго смотрела на отражение фонарей.

— Добрый вечер, Вынтэнэ, — голос был мягкий, едва знакомый.

Женщина повернула голову. Рядом стоял Зьдзіслаў Авечка. Он тоже смотрел на реку.

— Правда, красиво? — литвин говорил с акцентом, но, в общем, правильно.

— Я не знала, что вы так хорошо говорите по-чукотски, — похвалила она.

— Плохо говорю по-вашему, — поскромничал тот. — А жаль… Великий язык, великий народ. Нам у вас следовало бы поучиться.

— Чему учиться? — улыбнулась Вынтэнэ.

— Порядку, — пояснил Зьдзіслаў. — И духовности.

— Ну, духовность — понятие относительное…

Вынтэнэ смотрела на его высокую фигуру. Светлый плащ, элегантная широкополая шляпа. Жаль, что в темноте не видно красивых зелёных глаз, а шляпа скрывает густые каштановые волосы.

— Я не очень духовная — редко хожу в святилища, не слушаю шаманов…

— Главное, чтобы духи были в сердце, — сказал Зьдзіслаў. — А вы и сама как чукотская богиня.

— Ну, не преувеличивайте, — она была польщена.

Они помолчали, глядя на реку, на луну, на огни фонарей. Зьдзіслаў заговорил:

«Вечар… У горадзе вечар…

Снягі пасінелі… І дрыжыць тэлефонная сець…

Толькі крокі па цёмных, шырокіх панелях

І ўначы не пакінуць гручэць».

— Як прыгожа, — сказала Вынтэнэ. — Это ваши стихи?

— Это написал литвинский поэт Юлі Таўбін, — сказал Зьдзіслаў. — Но ваши чукотские стихи ещё лучше. Пойдёмте?

Он подал руку.

— Куда?

— Никуда. Просто гулять над рекой. Ведь красиво!

Вынтэнэ взяла Зьдзіслава за руку и они пошли по набережной.

х х х

Около часу ночи, вдоволь нагулявшись и изрядно устав, они подошли к кавярне «Вавёрачка» над Сьвіслаччу. Вынтэнэ бывала здесь не раз.

«Вавёрачка» (по-чукотски — «маленькая белка») — место необычное. Хозяин — литвинский писатель Альгерд Бахарэвіч — умеет создать абсолютно богемную атмосферу. Именно здесь собирается литературная и художественная тусовка Менска. Заходят и гости столицы. Много иностранцев — украинцы, крымские татары, поляки, каталонцы, немцы, баски, шотландцы, чукчи, бретонцы, эскимосы, лужицкие сорбы… Такой вот космополитизм.

И всегда тут живая музыка (Менск славится любительскими группами, которым негде репетировать). На стенах — полотна малоизвестных, но отнюдь не плохих художников. Картины висят тут на продажу: найдётся покупатель — хорошо, а нет — так хоть помещение украсят.

Конечно, много тут молодёжи. Но есть и завсегдатаи среднего возраста. А в дальнем углу, под большим портретом Багдановіча, дремлет старенький композитор Іван Хруль — легенда литвинской эстрады.

Приветливый официант посадил их за столик на двоих и зажёг восковую свечу.

Авечка наклонился к Вынтэнэ:

— Шампанскага віна?

— Нет уж, хватит с меня наркотиков, — ответила та.

Но столько веселья и шума было вокруг, что и Вынтэнэ вдруг захотелось расслабиться.

— Разве что совсем чуть-чуть, — добавила она.

Зьдзіслаў что-то сказал официанту.

— Странные вы люди, литвины, — заметила Вынтэнэ. — Коноплю курить запрещаете, а наркотики продаёте свободно — гарэлка, піва, віно…

— Чукчи во многом мудрее нас, — признал Зьдзіслаў.

Вынтэнэ с интересом разглядывала посетителей.

— Это — творческий коллектив театра «Мінус», — Авечка кивнул на соседний стол, где пировала шумная компания. — А там, возле окна — писатель Уладзіслаў Ахроменка. А вот и рок-гурт «Крама», в полном составе.

— Ты тут всех знаешь, — улыбнулась Вынтэнэ.

— Многих, — Зьдзіслаў пожал плечами.

Принесли шампанскае. Вынтэнэ пригубила наркотик. Пузырьки приятно щекотали язык. Да и вкус ничего…

Шум, казалось, нарастал: как будто все вокруг говорили одновременно, на десятке разных языков. «Может, это наркотик на меня действует?» — подумала Вынтэнэ. Словно сквозь сон, она заметила, что на маленькой сцене возле стены уже давно что-то происходит.

— Наста Манцэвіч, — сообщил ведущий и почему-то ушёл за кулисы.

К микрофону подошла коротко стриженая девушка в простой серой футболке.

— Это молодая поэтесса, — прошептал на ухо Зьдзіслаў. — Автор сборника «Птушкі».

Его горячее дыхание приятно щекотало. Вынтэнэ вдруг захотелось, чтобы ей прошептали ещё что-нибудь. Авечка словно прочитал её мысли.

— Ты удивительно красива, — сказал кавалер и легонько коснулся губами мочки уха.

Было приятно, но Вынтэнэ лениво повернула голову. Это могло означать «Не надо!», а ещё могло означать «Не сейчас. Может, позже…»

А в микрофоне звучал голос литвинской поэтессы Манцэвіч:

«Непазьбежна вясны наступства:

Што ні дзеўчына, то распутства,

Зь Менску, з Горкі, з-пад самай Ніцы,

Што ні дзеўчына, то ў спадніцы».

«А у меня на душе и правда весна!» — почему-то подумала Вынтэнэ. Она ощущала эйфорию. Ещё глоток шампанскага. И ещё. И пусть вокруг всё плывёт, шумит и пылает огнями! Зьдзіслаў обнимал её и что-то говорил. Поминутно целовал в щёку, норовил поцеловать в губы. «Ну и пусть, — промелькнуло в голове. — Какая разница?!» Она всё ещё злилась на Уладзя. Националист проклятый! Чукчефоб! Что он так ненавидит наше ретро?! Это же старые чукотские песни о главном!

— Ты просто фея лесная, — говорил настырный Авечка. — О, какие у тебя глаза, губы…

— Скажешь тоже, — расхохоталась Вынтэнэ. Её теперь смешило всё на свете. — Я и в лесу-то почти не бывала. Может, фея тундры?

— Да, фея тундры! — шептал Зьдзіслаў.

Но Вынтэнэ его уже не слушала. Она зачарованно смотрела по сторонам — как тут, оказывается, интересно!

За одним из столиков Вынтэнэ заметила Рытыр, секретаршу из «Нового Чукотского Слова». Только теперь она рассмотрела её как следует. Лет сорока пяти, короткая стрижка, очки в тонкой металлической оправе… Типично чукотские черты лица: в Анадырской толпе её бы не узнать. Но в Менске так мало чукчей, что каждый, кажется, на виду.

Рытыр не отрывала глаз от сцены и, казалось, глотала каждое слово Насты:

«Што мне рабіць з табою, такою прыгожаю?

Калі ты стаіш на кухні ў адных шкарпэтках і варыш каву…»

— Кава, — мелькнуло в затуманенном мозгу Вынтэнэ. — Сейчас бы чашечку кавы зь вяршкамі.

Но вместо этого она взяла бокал и допила наркотик до конца.

— Как ты краси… — начал было Авечка.

Вынтэнэ упала на его плечо и задремала.

— Гэй, мы так не дамаўляліся, — тихо сказал Зьдзіслаў.

Он нервно оглянулся по сторонам. Собственно, выбора особенно и не было. Авечка расплатился и, обнимая чукчанку, быстро увёл её из зала.

Возле «Вавёрачкі» всегда дежурило несколько такси. Зьдзіслаў посадил Вынтэнэ на заднее сиденье, плюхнулся рядом и назвал свой домашний адрес.

Раздеть незнакомую спящую женщину — дело непростое. Но и Авечка был не лыком шит. Дойдя до нижнего белья, он вытер лоб и улыбнулся собственной ловкости. Потом осторожно перенёс Вынтэнэ на кровать. С минуту смотрел на неё — красива, чертовка! На миг заколебался — а может… Но вовремя остановился. Накрыл спящую одеялом и вышел в гостиную. Работы было много, а вот времени, честно говоря, не очень.

х х х

Вынтэнэ потянулась и открыла глаза. Комната была большая, слегка продолговатая. Высокий потолок был покрыт лепными украшениями, символизировавшими то ли лавровые листья, то ли пальмовые ветви. За огромным окном росла густая зелёная ель. Мебель тут была какая-то странная. Прямо у окна, например — массивный деревянный комод с потускневшим зеркалом. Он сплошь покрыт изысканной резьбой. В стороне от кровати — книжный шкаф: книги — в толстых переплётах с золотыми буквами. Что за ведьмовщина?!

Она постаралась вспомнить вчерашний вечер. Ссора с Уладзем, ночной город… Потом Зьдзіслаў, кафе «Вавёрачка», сладковатый газированный наркотик, чудесные стихи со сцены… А дальше?

— О, духи! — Вынтэнэ представила себе возможное развитие событий.

На мягком старинном кресле с резной деревянной спинкой лежала её одежда. Всё было сложено аккуратно.

Вынтэнэ откинула одеяло. Ух-х-х! Нижнее бельё на месте. Его явно не пытались снять: лифчик правильно застёгнут. Теперь кровать: двуспальная, с двумя же подушками. Соседняя подушка не смята. Простыня тоже девственно ровная. Значит, спала всё-таки одна.

Она облегчённо вздохнула.

— Доброе утро!

Зьдзіслаў появился на пороге с подносом в руках. На подносе — кофейник, чашка, маленький кувшинчик со сливками и несколько бутербродов.

— Спадарыня жадае сьнедаць? — улыбнулся Авечка.

Вынтэнэ быстро закрылась одеялом.

— Где я? — глупо спросила она.

— У меня дома. Вчера мы с тобой сидели в кавярне и ты заснула. Что мне было делать? Я ведь не знаю, где живёт Уладзь. Да и что бы он подумал? Представь себе, приходит среди ночи мужчина — пусть даже и школьный друг — и приносит на руках спящую жену.

Вынтэнэ нехотя улыбнулась.

— Я выйду, чтоб не стеснять, — сказал Авечка, — и ты сможешь спокойно позавтракать.

Он смотрел прямо в глаза. И была в этом взгляде какая-то сумасшедшая искорка — смесь желания и восхищения, ирония и азарт, лёгкое смущение, смешанное с наглой самоуверенностью. Вынтэнэ и сама не поняла, почему не выставила его за дверь (хотя как выставишь? Квартира-то его!).

Он уселся на стул у изголовья, а Вынтэнэ, опёршись спиной на спинку кровати и закрывшись одеялом (только плечи и руки видно) принялась завтракать.

— Где ты работаешь? — спросила она, чтобы прервать паузу.

— Я политик, — улыбнулся Авечка.

И поскольку Вынтэнэ не знала, что ответить, продолжал:

— Понимаешь, в Литве не так, как на Чукотке. У вас там порядок и стабильность. А у нас — демократия только на словах. На деле же всё контролируют две крупные партии — Літоўская Сацыялістычная Грамада и Літоўская Хрысьціянская Дэмакратыя. Одна — у власти, другая — в оппозиции. Иногда меняются местами. Для настоящих демократов просто не остаётся места.

— Это почему же? — поинтересовалась Вынтэнэ, запивая бутерброд горячим ароматным кофе.

— Парламент — Цэнтральная Рада — избирается по мажоритарному принципу, — туманно пояснил Зьдзіслаў. — От каждого избирательного округа — всего один депутат: тот, за кого проголосовало больше народу. Все остальные голоса просто пропадают. А больше всего, конечно же, голосуют за кандидатов крупных партий — они-то на виду…

Вынтэнэ и слушала, и нет. Никогда не интересовалась политикой. Слышала, что на Чукотке места в парламенте делятся согласно проценту голосов избирателей. Но абсолютное большинство голосов всегда доставалось партии «Единая Чукотка», которая и правила страной.

— Вот и выходит, что у моей партии — всего один депутат, — Зьдзіслаў заговорил сбивчиво, с очень сильным акцентом. — Этот единственный депутат — наш старшыня, Міхаіл Улаховіч. А я — заместитель второго секретаря. Тоже баллотировался. Пока что не прошёл, но ещё не вечер. Ведь мы — третья сила, мы — будущее Литвы…

— А что у тебя за партия? — перебила Вынтэнэ.

— «Патрыятычная Воля», — гордо сообщил Авечка. — Мы хотим навести порядок в стране, как у вас, на Чукотке. Хотим сотрудничать с братским чукотским народом, строить общее будущее. Вот почему я так хорошо освоил ваш язык! Ты чукчанка, ты должна меня понять.

Зазвонил мобильный телефонный.

— Так, — ответил Зьдзіслаў в трубку. — Пачакайце.

Он вышел из комнаты. Шаги постепенно удалялись.

Отставив поднос, Вынтэнэ встала и оделась. Взглянула в зеркало над комодом — вроде ничего. Часы показывали девять утра. Значит, те, кто спешил на работу, уже туда добрались, а те, кто привык отсыпаться с утра, ещё не вышли на улицу. Вот и хорошо — можно особенно не наводить марафет, всё равно никого и не встретишь.

Она вышла из комнаты и без труда нашла двери на улицу.

— Да пабачэння, Зьдзіслаў. Дзякуй за сьняданак!

Прямо за дверями была широкая веранда с белыми деревянными колоннами. Лесенка из трёх ступенек спускалась в сад. Впрочем, «сад» — громкое название: с десяток старых раскидистых деревьев. Листья ещё не совсем опали и всё вокруг словно покрыто золотом — и ветви, и земля под ними. Дорожка ведёт к решётчатым воротам. Слева от неё — маленький фонтан. В бассейне собралась дождевая вода и опавшие листья. Возле фонтана — каменная лавочка.

Вроде ничего тут особенного не было, а на душе вдруг стало хорошо и спокойно. Вынтэнэ зачаровано смотрела на сад.

— Нравится? — Зьдзіслаў подошёл незаметно. — Это очень старый дом и очень старый сад… Таких почти не осталось… Тут всегда хорошо…

Он обнял Вынтэнэ и поцеловал в губы.

х х х

— І што мне цяпер рабіць? — Вынтэнэ смотрела на Тарэсю.

Та пожала плечами.

— К Уладзю возвращаться не хочу. А Зьдзіслаў… Не знаю. Не готова я к такому роману. И потом, что-то в нём…

— Хватит уже про Авечку, — перебила Тарэся.

— Выходит, что мне теперь некуда податься. Денег на гостиницу нет. Может, в ночлежку, а?

— Поживёшь пока у нас с Насьцяй, — предложила Тарэся. — Аванс тебе заплатят на следующей неделе — тогда можно и в общежитие.

— Общежитие, — вздохнула Вынтэнэ. — Вчетвером в одной комнате, один туалет на весь этаж, душ в подвале, вахтёрша проверяет документы… Всё равно лучше, чем на улице.

— Ты о чём? — не поняла Тарэса. — Неужели на Чукотке такие общежития?!

— А у вас что, по другому?

— Когда живёшь в інтэрнаце — то комната отдельная. Туалеты и души, правда, общие — на несколько комнат сразу, но чистые.

— …Потому что жильцы моют их по очереди, — добавила Вынтэнэ.

— Как? Нет, моют прыбіральшчыкі. Вахтёры документов не проверяют. Гостей можно приводить когда угодно и сколько угодно — лишь бы не мешали соседям.

— Неплохо вы тут устроились, — позавидовала Вынтэнэ.

Тарэся посмотрела на часы.

— Знаешь что, — предложила она, — до вечера побудь тут, на кафедре, а потом заберём Насьцю и вместе поедем к нам. Кстати, можешь начинать работать — пароль от компьютера у тебя уже есть. Но мой тебе совет — освойся сначала в нашей библиотеке. Помнишь, где она?

Вынтэнэ кивнула.

— Кстати, хочешь, я сама поговорю с Уладзем?

х х х

В библиотеке все стены были стеклянные — и внутренние и внешние. Всё вокруг было залито ярким дневным светом. Вдоль внутренних стен стояли долгие ряды книжных полок. Ближе к окнам (если можно так назвать прозрачные стены с видом на парк) всё было заставлено широкими столами с мягкими и удобными полукреслами. На некоторых столах светились мониторы компьютеров.

— А дзе ў вас каталог? — спросила Вынтэнэ у молодого человека, что сидел за стойкой возле входа.

— Вось, калі ласка, — он показал на ближайший компьютер.

«Видно, я плохо говорю по-литвински», — подумала Вынтэнэ и пояснила:

— Не, мне каталог. Карткі, разумееце?

Теперь уже не понял молодой человек. Несколько секунд он решал, что делать.

— Пачакайце хвілінку, я паклічу бібліятэкара, — он исчез в маленьком лабиринте из офисных кубиков; через минуту вернулся в сопровождении статного мужчины лет тридцати пяти.

— Добры дзень, я бібліятэкар, Сьцяпан Касьцюшка, — сообщил незнакомец. — Чым магу дапамагчы?

— Вы гаворыце па-чукоцку? — спросила Вынтэнэ.

— Оч-чен мало говоррю, — ответил библиотекарь. — Но много понимаю.

Вынтэнэ объяснила, что ищет библиотечный каталог, карточки книжек по чукотской культуре.

— Ах, вот что? — библиотекарь улыбнулся. — Сюда прошу.

Он указал на стул возле компьютера, сам сел рядом.

— Понимаете…

Оказалось, что карточек тут давно уже не используют. Каталог теперь полностью электронный, доступный в сети.

— Культура чукотская? — повторил Касьцюшка. — Пожалуйста.

Он постучал по клавиатуре. На экране появился список книг, журналов, видеозаписей.

— Пятнаццаць тысяч дакумэнтаў, — констатировал библиотекарь. — Надо уточнить, что ищете.

— Надо подумать… — вздохнула Вынтэнэ. — Покажите, как пользоваться системой.

— Что ж, — Касьцюшка улыбнулся. — Урок первый…

Костюм у библиотекаря был элегантный, галстук завязан аккуратно. Пахло от Касьцюшкі хорошим одеколоном. Приятным низким голосом он объяснял, как пользоваться каталогом. Начал на ломаном чукотском, но быстро перешёл на литвинский. Странно, но Вынтэнэ понимала абсолютно всё — то ли произношение у Сьцяпана хорошее, то ли примеры он подбирал доходчивые. А скорее всего — и то, и другое.

— Теперь ты попробуй, — сказал он наконец.

— Калі дазволіш, — улыбнулась Вынтэнэ.

Они сидели совсем рядом, так что плечами касались друг друга.

И всё получилось само собой. Скомбинировав несколько ключевых слов, Вынтэнэ нашла восемнадцать книг по теме. Сьцяпан показал, как распечатать список.

— Есть ещё базы данных со статьями научными, — сказал он. — Но это в другой раз. Пойдём искать книги.

Проходя мимо стенда со свежей периодикой, Касьцюшка взяв один журнал.

— Это нужно добавить к списку! — он улыбнулся и протянул номер Вынтэнэ. — Часопіс «Маладосьць», сённяшні нумар.

На обложке была фотография Вынтэнэ на фоне древне-московитской крепости. Подпись гласила:

«“Мы знішчылі вялікую цывілізацыю!”

Чукоцкая журналістка на руінах маскоўскага Крамлю (чытайце на стар. 5-18)».

— Тебя я сразу узнал, — сказал Сьцяпан. — Сегодня прочитал твой репортаж целиком — очень интересно.

— Когда ж его успели перевести? — удивилась Вынтэнэ. — И кто это всё устроил?

Касьцюшка пожал плечами.

— Пойдзем абедаць? — предложил он. — Я приглашаю.

В студенческой столовой уже выстроилась очередь. Воспользовавшись ожиданием, Вынтэнэ открыла журнал. Статья была переведена полностью, слово в слово. Только в начале добавили обширное предисловие, подписанное:

«Хрысьціна Луцкевіч, этнограф, спецыялістка па маскавазнаўству».

«Дзякуй, Хрысьця!» — подумала Вынтэнэ. Журнал опубликувал практически все фотографии из первоначального репортажа.

— «Чукчефобские тексты», — улыбнулась Вынтэнэ, вспомнив слова сотрудника ЧСБ, что обыскивал её в Москве.

— Что? — не понял Сьцяпан, но чукчанка только махнула рукой.

Их очередь подошла. Как и полагается в столовой самообслуживания, блюда были выставлены на подогретый металлический прилавок. Сотрудники в белых халатах и колпаках не успевали наполнять тарелки.

— Что будешь? — спросил кавалер.

Вынтэнэ уже неплохо ориентировалась в литвинской кухне. Поставила на поднос крупеню зь мясам, калдуны з бульбай, блюдце со сьмятанай, пенный густой зьбіцень в высоком бокале. Вот и достаточно для обеда. Сьцяпан последовал её примеру. Только вместо зьбітню взял бярозавік (прозрачный сладковатый сок берёзового дерева, распространённого в Литве и на крайнем западе Чукотки). Касьцюшка заплатил за обоих.

Они выбрали столик возле окна, в стороне от шумных студенческих компаний.

— Приятно с тобой встретиться, — сказал библиотекарь.

Вынтэнэ давно уже привыкла к неправильному чукотскому — хорошо уже, что вообще говорят по-нашему. Она вспомнила, как в Анадыре они смеялись над алеутским и маньчжурским акцентами, как рассказывали анекдоты про бурятов и московитов.

И вот теперь она сама как московитка. И литвины не смеются, а наоборот — стараются понять.

— Спасибо, что помог мне с каталогом, — сказала в ответ.

— Это моя работа, — улыбнулся Сьцяпан. — Должен помагать читателям в их поисках информации.

Некоторое время ели молча.

— Ты очень интересно пишешь, — сказал библиотекарь, когда суп был доеден. — Я знал историю чукотского нашествия, но ты подала под новым углом…

— Вось яна! — воскликнула Тарэся.

Они с Насьцяй только что вошли в столовую.

— А мы тебя искали, чтобы пообедать вместе. Прывітанне, Сьцяпан! Бачу, вы ўжо пазнаёміліся.

— Прывітанне, — сказала Насьця, улыбаясь чукчанке и библиотекарю.

— Насьця, Тарэська! — обрадовался Касьцюшка. — А я тут упражняюсь в чукотском языке.

— Вынтэнэ нас всех научит, — весело сказала Насьця.

— Не против, если мы нарушим ваш интим? — улыбнулась Тарэся.

Места за столиком хватило для четырёх. Очередь уже рассосалась, и, взяв по тарелке салата, девушки присоединились к Вынтэнэ и Сьцяпану.

— Я говорила с Уладзем, — невинно заметила Тарэся. — Он, конечно, сам не свой. Но всё в порядке. Он понял.

— Что понял?! — Вынтэнэ словно водой окатили.

— Понял, что тебе надо побыть одной. Да и ему тоже. Я сказала, что ты ночевала у меня.

— Спасибо, — вырвалось в Вынтэнэ.

— Ничего, в семье так часто бывает, — сказала Тарэська. — Вот мы с Насьцяй сколько ссорились и мирились. Правда?

Насьця вздохнула.

— Кстати, а как Сташка? — спросила она.

Сьцяпан замялся.

— Ничего, вроде. Мы теперь мало общаемся.

— А дети? — не унималась Насьця.

— Как всегда — неделю у неё, неделю у меня…

— Сташка — его бывшая супруга, — некстати пояснила Тарэська. — Они развелись два года назад. Двое детей…

Дальше обедали молча.

— В лабораторию пора, — сказала Насьця, когда всё было доедено.

— И мне надо работать, — сообщила Тарэська. — И тебе, Вынтэнэ, кстати, тоже…

Они встали из-за стола и вышли. Сьцяпан первым прервал молчание.

— Уладзь… — сказал он. — Это не Уладзь Радкевіч?

— Ён, — подтвердила Вынтэнэ. — Мой официальный супруг.

— Вы пасварыліся?

— Да, вчера.

— Понимаю, — Сьцяпан вздохнул. — Хотя, что это меняет? Мы ж можам быць сябрамі, праўда?

— Добра, — улыбнулась Вынтэнэ. — И в доказательство дружбы, помоги мне найти книжки по чукотологии.

Они рассмеялись, хоть и немного нервно.

х х х

Нагруженная книжками, Вынтэнэ вошла на кафедру. Тарэська ждала её. Видно было, что волнуется.

— Слушай, — начала она. — Извини, что мы так резко оборвали тебе флирт.

— Да какой там флирт! — запротестовала Вынтэнэ, но Тарэська лишь махнула рукой.

— Понимаешь, это не моё дело. И решать тебе… Но просто — один совет. Не надо сейчас порывать с Уладзем. Если ты сейчас ему изменишь — это конец. Я его хорошо знаю, да и тебя вижу. Вам трудно будет это простить.

Вынтэнэ молчала.

— Я и ему сказала то же самое: не надо бросаться в омут. А тем более — «мстить». Он, кажется, понял.

— Я думала, что у литвинов…

— …Свободная любовь? — подхватила Тарэська. — Да, это так. И бисексуальность, и эшанжизм… Но только тогда, когда пара готова к этому. А у вас сейчас не тот момент.

— Да я и не собира…

— Сьцяпан — прекрасный человек, — перебила Тарэська. — И ему сейчас очень одиноко. Да и ты не знаешь, куда податься. Оставь вас одних на день — и всё случится само собой. А что потом?

Вынтэнэ вдруг поняла, что Тарэська права.

— Поэтому мы с Насьцяй и вмешались. Но больше не будем: ты — девушка взрослая, сама знаешь, что делаешь.

— Не хочу я сейчас видеть Уладзя, — сказала Вынтэнэ больше себе, чем Тарэсьцы.

— И не надо. Тем более, что и работы у нас невпроворот. Хотя бы определиться с темой диссертации.

х х х

Поужинали они в «Вавёрачке», все втроём. Было ещё только пять вечера и в кавярне было безлюдно. Официант быстро принёс бутерброды с сыром и крабовый салат. Насьця з Тарэськай заказали себе по бокалу піва — Вынтэнэ напрочь отказалась от наркотика.

Потягивая минеральную воду, Вынтэнэ скользила взглядом по полутёмной эстраде, по картинам на стенах, по соседним столам. То здесь, то там попадались немногочисленные посетители. В противоположном конце зала вёлся оживлённый спор. В тишине пустого кафе слышимость была отменная. Говорили по-литвински, но Вынтэнэ понимала абсолютно всё. И мысленно переводила на чукотский.

— В семнадцатом веке Чукотка стала многонациональной империей, — говорил приятный бас. — Она никогда не была национальным государством чукчей. Более того, этнические чукчи поначалу составляли меньшинство населения. Потом уже началась массовая ассимиляция: сотни тысяч людей переходили на чукотский язык, забывая свои наречия. Чукчами записывались по «остаточному принципу»: не эвенк, не башкир, не якут — значит, чукча. И всё это за два — три века, на огромнейшей территории.

— Не в этом ли сила чукчей? — заметил удивительно знакомый голос. — Великая культура ассимилировала более примитивные…

— Спорный вопрос, — возразил бас. — А вот что абсолютно ясно, что всё это усложнило формирование чукотской нации. Чукчи уже и сами не знают, кто они. Не знают, что значит «быть чукчей».

— Как это — не знают? — не соглашался знакомый голос. — А как же Святая Чукотка-матушка? Как же победа в Великой Народной Войне? Как же загадочная чукотская душа?

Вынтэнэ попробовала разглядеть спорщиков, но их надёжно закрывала колонна.

— Очень уж она у них загадочная, эта душа, — продолжал бас. — Такая загадочная, что и сами чукчи в ней запутались. Поймите: с 1641 года, с момента присоединения Хабаровска и Иркутска, у них не было чётко очерченной этнической территории. Они не знали, где начинается Чукотка, а где заканчивается.

— Говорят, что Чукотка там — где пролилась кровь чукотского солдата.

— Ну, это поэтический оборот. Кстати, он показывает, что Чукотское государство не действовало в интересах этнических чукчей. Чукчи были для него пушечным мясом.

— Да вы просто чукчефоб, пан профессор! — весело сказал невидимый знакомый.

— Ошибаетесь, спадар Авечка. Я чукчефил — и, следовательно, чукотофоб.

— Вы сами себе противоречите!

— Ничуть. Следует различать чукчей как народ и Чукотку как государство. И я утверждаю, что современное государство Чукотка не только чуждо интересам чукотского этноса, но и враждебно этим самым интересам. Вместо настоящей этнической культуры чукчам подсовывают Великую Победу в войне с чанкайшистами…

— Слышали бы вас, профессор, простые чукчи — разорвали бы на части. Для них Великая Народная Война — священна. Как и Великая Победа.

— Только не надо забывать, что эта их священная война началась с раздела Монголии между Чукоткой и чанкайшистским Китаем…

— Вы прямо повторяете чукотских диссидентов. Но это ведь всё маргиналы…

— Извините, мне пора! — из-за колонны поднялся невысокий человек с долгой седой бородой. Он застегнул пальто и надел чёрную широкополую шляпу. — Одно вам скажу: для чукчей было бы лучше выделить свои этнические земли в отдельное национальное государство. А может следовало бы создать несколько независимых чукотских держав…

— Профессор, я с вами не согласен, — собеседник также поднялся на ноги.

Вынтэнэ узнала Зьдзіслава Авечку. Тот тоже её заметил.

— Привет! — он подбежал к столу и чмокнул её в щёку. — Вось, дазволь прадставіць, прафэсар Іван Дзянікін з украінскага горада Варонеж. Спецыяліст па чукоцкім пытанні. А это — Вынтэнэ, журналистка из Анадыря.

— Прафэсар Дзянікін?! — воскликнула Тарэська, мгновенно забыв про неприязнь к Авечке. — Я шмат пра вас чула! А ваша последняя монография — «Как обустроить Чукотку» — просто прелесть! Можно ваш автограф?!

Она достала из сумочки толстую книжку. На яркой суперобложке большими буквами значилось:

«ЯК ЇМ ОБЛАШТУВАТИ ЧУКОТКУ

Іван Денікін, д-р гуманітарних наук, професор Східно-Слободжанського Університету ім. Марусі Чурай»

Тарэска протянула профессору ручку:

— Я Тарэся Маякоўская, доктор чукотологии.

— Сейчас, сейчас… — профессор был явно рад вниманию.

Размашистым почерком подписал книгу. Оказалось, что не так уж он и спешит — во всяком случае, не отказался от чашечки кавы. Сев поудобнее, Деникин завёл оживлённую беседу с Тарэськай и Вынтэнэ. Он довольно правильно говорил на чукотском.

Воспользовавшись суматохой, Авечка уселся рядом с Насьцяй и начал что-то долго ей рассказывать.

Насьця отвечала неохотно и односложно, но Зьдзіслаў не отставал.

х х х

Разошлись около восьми. Профессор сел в такси, напоследок пообещав прислать приглашения на свою лекцию. Авечка, огорчённый неразговорчивостью Насьці, одиноко побрёл по набережной Сьвіслачы. Все остальные забрались в маленький электромобиль Тарэсі.

— Что он от тебя хотел? — спросила Тарэська, заводя машину.

— Не знаю, — отмахнулась та. — Говорил много, а вот куда гнул — не поймёшь. Может, просто клеился.

— Может быть, — с недоверием сказала Тарэська.

Раскинувшись на заднем сидении, Вынтэнэ смотрела на ночной город. Насьця включила радио — передавали последние известия. Собственно, ничего особенно нового в мире не случилось. В Лужицкой Сорбии прошли парламентские выборы. В Бретани начались студенческие демонстрации против повышения платы за обучение. Во Франции приняли закон, полностью запрещающий охоту на медведей. Ранее подобный закон приняла Германия. В Каталонии поезд сошёл с рельсов — несколько десятков раненых. В Испанию с официальным визитом прибыла президент Шотландии Катриона Ник-а-Фи.

Про Чукотку почти не говорили. Только упомянули, что президент не исключил возможности досрочного помилования участниц рок-группы «Chate rebelle», которые получили три года тюрьмы за исполнение антиправительственной песни в святилище духа Анки-Киеле.

Зато в подробностях описали политическую ситуацию в Королевстве Конго.

Электромобиль ехал медленно, как и положенно в центре города. Километров, наверное, тридцать в час. И это было хорошо. Можно как следует рассмотреть и улицы, и дома, и толпы на тротуарах. Ночной Менск… Свет фонарей… На Татарскіх агародах, электромобиль долго кружил по тихим улицам со старыми кирпичными двухэтажками. Наконец, заехал в какой-то дворик.

Дорожка среди розовых кустов, лестница на второй этаж. Маленькая квартира: спальня, салон и кухня. И ещё балкон. Всё тут уютно и аккуратно. Над мягким малиновым диваном смотрели с портретов Рытхэу и Вільгельм Райхів (вот они, научные интересы хозяек). А ещё тут много картин. Типичные литвинские пейзажи: деревянные дачи в берёзовых рощах, озёра с прозрачной синей водой, вековые дубы Белавескай пушчы…

— Будешь спать тут, — Насьця кладёт на диван подушку, простыню и одеяло. — Дабранач.

— Дабранач, — ответила Вынтэнэ.

Хозяйки закрылись в спальне. Оставшись одна, чукчанка попробовала было читать журнал «Псыхалёгія энэргетыкі», что лежал на столике возле дивана. Но глаза закрывались сами собой. Вынтэнэ наскоро расстелила постель, упала на диван и мгновенно заснула.

х х х

— Вы всегда так рано ложитесь спать? — Вынтэнэ была бодрой и свежей.

Утренний душ и лёгкий завтрак добавили энергии и оптимизма.

— А мы не сразу заснули, — улыбнулась Тарэська. — Читали, смотрели телевизор, спорили.

— Проста ты засынала, таму мы пакінулі цябе адну, — объяснила Насьця.

— А о чём вы спорили? — Вынтэнэ сегодня хотелось всё знать.

— Аб ролі выпадковасьці ў гісторыі, — сказала Насьця.

— Гэта як?

— Вот, например, Львовская школа психоанализа, — начала Тарэська. — Почему она так называется?

Вынтэнэ пожала плечами.

— Потому что Зигмунд Фройденко жил и работал во Львове, — объявила Маякоўская, поворачивая машину на бульвар Прэзыдэнта Мазурава. — А если бы Фройденко изобрёл свой психоанализ, например, в Лондоне или в Вене, то и школа называлась бы «Лондонской», или там «Венской».

— Б-р-р-р, Венская школа псыхааналізу, — прокомментировала Насьця, — Гэта ж проста сьмешна!

— Или вот, к примеру, Наполеон. Если бы он не отправился в скандинавский поход, то может и остался бы императором половины Европы.

— А так ён памёр уладальнікам адной толькі Францыі, страціў Італію, Гішпанію, Галяндыю…

— Интересная тема, — перебила Вынтэнэ. — А кому это памятник?

В маленьком сквере, возле фонтана, стояла бронзовая статуя девушки в римской тунике. У девушки были долгие распущенные волосы. В руках — лира.

— Наша выдающаяся поэтесса, Натальля Вішнеўская, — сказала Тарэська.

— Ух-ты! Статуя вроде как старинная, а по виду совсем новенькая!

— Яна толькі год як памерла, — оборвала Насьця.

— Статуя её изображает в молодости.

В электромобиле стало тихо. Впрочем, они уже въезжали на территорию университета.

— Выходзьце тут, а мне яшчэ трэба прыпаркавацца, — сказала Тарэська.

Насьця и Вынтэнэ вышли и, пожелав друг другу доброго дня, пошли в разные стороны.

На рабочем месте Вынтэнэ ждала стопка книг по чукотологии — на литвинском и чукотском языках. Было тут и несколько трудов профессора Деникина в переводе с украинского. Тематика книжек — современная чукотская культура в широком смысле этого слова: не только литература или, скажем, театр, а и сленг, городской фольклор, анекдоты.

Вынтэнэ углубилась в чтение. Читала выборочно, бессистемно: Тарэся посоветовала сначала составить общую картину, а потом уже конкретизировать тему проекта. Книжки и вправду были интереснейшие. И хотя говорилось про вещи знакомые, привычные с детства, авторы всегда подавали их под каким-нибудь неожиданным углом.

Вынтэнэ по-новому взглянула на собственную культуру. Её, например, удивило, что знаменитые анекдоты про московитов появились только в начале семидесятых годов двадцатого века — под влиянием фильма «Начальник Подмосковья» и творчества пресловутого Кэнири Иванушки (выходит, Уладзь был прав?).

Вообще, много писалось про национальные стереотипы. Так на всех плакатах, изображающих чукчу в компании «младших братьев» (коряков, маньчжуров, алеутов), он всегда одет по-современному — пиджачный костюм, галстук… Тогда как представители «братских народов» красуются в своих национальных костюмах. Выходит, что чукчи — вроде как и не этнос, а эталон какого-то нового, «настоящего» человека. Словно намёк: стоит только «младшему брату» переодеться в «нормальную одежду», как он сразу же станет чукчей.

Не случайно некоторые чукотские националисты заявляют, что «чукотский человек» — это тавтология, поскольку «чукча» означает человек вообще. Все остальные люди, считают националисты, хороши в той мере, в которой они чукчи.

«Но ведь чукчи — тоже этнос! — заявляют некоторые исследователи. — У них тоже есть свой фольклор, свои национальные костюмы!»

В одной из публикаций профессор Деникин заявлял, что «плакатная» чукотская идентичность создана искусственно, в пропагандистских целях. Он, например, тщательно анализирует рисунок на обёртке шоколада «Айнана». Там изображена девушка в традиционной чукотской одежде. Но так ли всё аутентично?

Через несколько часов Вынтэнэ осознала, что её картина мира пошатнулась. То, что с детства казалось естественным, само собой разумеющимся, ставилось под сомнение. Идеологические мифы разлетались вдребезги. Они не выдерживали критики, противоречили очевидным фактам.

Она уже и сама не знала, где правда. Зато определилась с темой диссертации. Вынтэнэ достала из принтера чистый листок и написала:

«Поиск чукотской идентичности в современном чукотском городском фольклоре».

Подумала, зачеркнула, и вывела печатными буквами.:

«Неосознанный поиск национальной идентичности с современной чукотской культуре».

Вроде неплохо. Как же это перевести на литвинский язык?

Всё ещё сама не своя, Вынтэнэ вышла с кафедры. Вроде бы пора уже обедать. Она не стала заходить в столовую: купила в киоске какой-то бутерброд, попила каву из пластикового стаканчика, походила минут двадцать по осенним улицам, и совсем уже собиралась вернуться назад, как навстречу вышел Зьдзіслаў Авечка. Ни слова не говоря, он обнял и попробовал поцеловать в губы. Вынтэнэ не ответила на поцелуй.

— Что-то не так? — мягко спросил Авечка.

— Ведаеш, я не гатовая да сур’ёзных адносінаў, — объяснила она.

— Зачем усложнять? — прошептал Авечка, гладя её по плечу.

— Зьдзіслаў, ня трэба, калі ласка…

Она высвободилась из объятий.

— Как хочешь… — он вздохнул. — Что у тебя нового?

— Да ничего…

— Живёшь у Сьвеціловіч?

— І ў Тарэсі таксама. А чего ты целый вечер клеился к Насьце? Вар’яцкае каханне?

— Да что ты?! — возмутился Авечка. — Просто поговорить хотел. Про её работу. Всегда интересовался психологией.

— Просил записать в источники аргонной энергии? — Вынтэнэ удивлялась собственной язвительности. «Неужели я ревную?»

— В источники? Разве что с тобой… — он слегка улыбнулся и подарил долгий нежный взгляд.

И Вынтэнэ улыбнулась в ответ.

— Вот что, Зьдзіслаў… Мне действительно пора идти… Может как-нибудь выпьем ко…

Авечка взял её за руку.

— Послушай… Обязательно загляни в лабораторию к Сьвеціловіч! Там невероятно интересно: будущее делается уже сегодня.

— Это ты про кровать посреди комнаты? — пошутила Вынтэнэ.

— Нет, про приборы. Понимаешь, ведь это и есть прогресс! Тот самый научный прогресс, о котором столько говорят и пишут. У тебя есть уникальная возможность — присутствовать при открытии всемирной важности!

— А почему бы тебе самому не поприсутствовать?

— Из-за Тарэсі! У неё на меня зуб. Я думал, она простила… — Зьдзіслаў опустил глаза. — Видишь ли, мы с ней встречались — ещё в школе. А потом поссорились, и она до сих пор держит обиду. Вот и настраивает против меня всех вокруг.

«Вот оно что», — подумала Вынтэнэ.

— А чего Уладзь тебе не доверяет? Тоже когда-то встречались?

Зьдзіслаў скривился.

— Уладзя настроила Тарэся! — и, подумав, добавил: — Дело, конечно, не только в ней. Просто я с детства хотел быть первым во всём: круглый отличник, председатель школьнай арганізацыі скаўтаў, помощник кандидата в депутаты… А люди не любят, когда кто-то высовывается.

— Это точно, — сказала Вынтэнэ.

Она ждала, что Зьдзіслаў снова её обнимет, полезет целоваться. Может, не надо сразу же его останавливать? Может… Но он теперь и сам держал дистанцию. Посмотрел на часы.

— Тебе пора на работу, — тихо сказал он. — Да и мне тоже. Да пабачэньня.

Он поклонился и пошёл прочь по узкой дорожке, усыпанной опавшими листьями. Вынтэнэ проводила его взглядом. На душе было паршиво, а почему паршиво — и не поймёшь.

Вернулась на кафедру, полистала книги. Как-то не читалось. Наконец, заставила себя взяться за какой-то нуднейший трактат. За этим занятием успешно убила несколько часов. Вот и конец рабочего дня. Тарэська где-то запропастилась. Может, поискать Насьцю? Да и интересно ведь снова посмотреть на лабораторию. Зьдзіслаў говорил, что там рождается будущее…

— Я да Насьці Сьвеціловіч, — сказала она охраннику.

— Я вас пазнаў, спадарыня. Пачакайце, я зараз ёй патэлефаную.

— Дзякуй, я пакуль пачакаю тут…

Из-за дверей доносились голоса Насьці и Тарэські. Вынтэнэ услышала своё имя. Прислушалась, по привычке переводя реплики на чукотский.

— Она у нас насовсем поселится? — язвительно спросила Насьця.

— Я же говорю, только на пару дней, — возразила Тарэська.

— «Пару дней» — это сколько? Неделя? Месяц?

— Пока не будет места в общежитии. Ты же знаешь…

— Конечно, знаю. Можно ждать долго. Учебный год уже начался, комнаты сданы до весны… Разве что кто-то будет переезжать.

— И что делать?

— Не знаю… Ты же её пригласила. Но долго это продолжаться не может.

— Ну что ты против неё имеешь?!

— Ничего. Просто не люблю, когда в салоне живут посторонние. Нас двое или трое?!

— Ты, случайно, не ревнуешь?

— Глупости! Хотя смотри — если она тебе дороже, чем я…

— Ты о чём?! Я с тобой, ты же знаешь! А она просто жена моего друга…

— Ну и шла бы она к этому твоему другу! Или может возьмёшь её с собой в поездку по Трансчукотской магистрали?! Очень удобно — купе на двоих!

— Насьця… Насьця…

Раздался звук поцелуев. На какое-то время разговор прервался.

— Извини меня, — послышался наконец голос Насьці. — Она хорошая девушка, я знаю. Она мне даже нравится. Но долго так продолжаться не может. Моя квартира — моя крепость.

— Наша квартира, — поправила Тарэська, — мы её вместе покупали.

— Всё равно…

— Не можем же мы её выгнать на улицу!

— Не можем, конечно. Пусть живёт пока у нас. Просто… Давай ещё раз свяжемся с общежитием?

Вынтэнэ обернулась и пошла на выход.

— Ці тэлефанаваць прафесарке Сьвеціловіч? — спросил охранник.

— Дзякуй, ня трэба.

Она брела куда глаза глядят. Настроение было паршивое. Никогда ещё не ощущала себя так одиноко.

«Нужно немедленно найти жильё, — думала Вынтэнэ. — Только где? Не у Авечкі же!» Идти, собственно, было некуда. Хоть на Чукотку возвращайся. А что? Может, ЧСБ уже закрыла её дело? Да и что ей инкриминировать? С чээсбэшниками дралась не она, а Уладзімер.

А что до репортажа, то можно и покаяться. И гори та Литва синим пламенем! И Москва тоже!

— У нас, на Чукотке, люди не такие! — говорила она сама себе. — У нас душа широкая — накормим, обогреем! Чукотская хлебосольность…

— Вынтэнэ!

Она обернулась. Касьцюшка нерешительно подошёл. Чукчанка обвела его взглядом.

— Слушай! — сказала она неожиданно для самой себя. — У тебя можно переночевать?

Он ошарашено посмотрел на неё.

— На правах друга, — уточнила Вынтэнэ. — Мы ведь друзья, правда?

— Конечно, конечно. Но я думал, ты живёшь у Маякоўскай са Сьвеціловіч…

— У них сейчас ремонт, — соврала Вынтэнэ.

Она написала Тарэсьцы короткую записку и оставила на её рабочем столе.

— Ну, где твой электромобиль? — улыбнулась она Сьцяпану.

Касьцюшка жил за городом, но поездка по скоростной дороге заняла не более получаса. Возле указателя «Ельніца» Сьцяпан съехал с шоссе. Ещё через несколько минут они оказались на небольшой улице. С обеих сторон стояли одноэтажные яранги. Перед каждой — широкий газон.

— Ух-ты! — вырвалось у Вынтэнэ. — У нас бы всё огородили заборами!

— И у нас так было, — ответил литвин. — Эти газоны — мода последних лет. Летом тут всё в цветах. Но сейчас цветы опали, трава поблекла.

— Ты всё-таки неплохо говоришь по-чукотски. А это старый район?

— Домам уже лет десять, но я купил свой два года назад, когда развёлся. Думал сперва снять квартиру, но детям ведь нужно где-то играть. Они то у меня, то у Сташкі… На этой неделе они у неё.

«Сташка — его бывшая», — вспомнила чукчанка.

— Тут рукой подать до речки Трасьцянка, — продолжал Сьцяпан. — Есть и пляж. Жаль, что сейчас уже холодно. А зараз прашу да майго палацу.

В прихожей были разбросаны куртки, шапки, шарфы, перчатки. На полу — несколько пар обуви.

— Извини, — сказал Сьцяпан. — Не знал, что будут гости.

В салоне тоже царил беспорядок. Хаотично разбросанные книги и газеты перемежались со счетами за телефон и электричество, с какими-то бланками и конвертами, с открытками и распечатками. Впрочем, грязи не было, да и объедков тоже. «Уже плюс», — подумала Вынтэнэ.

— Зараз прыгатую вячэру, — сообщил Сьцяпан.

— Давай я тебе помогу!

Кухня противоречила стереотипам про холостяцкое жилище. Никакой тебе грязной посуды в раковине, никаких объедков на столе. Всё аккуратно, на своих местах. Одно удовольствие готовить!

В скором времени, на столе уже стоял мясной салат, варёные креветки, тонкие ломтики чёрного хлеба и ещё несколько блюд, названий которых Вынтэнэ не знала, хоть и помогала в приготовлении.

— Мы столько не съедим, — сказала она.

— Застанецца на сьняданак, — успокоил Сьцяпан. — Шкада, што няма шампанскага, — добавил он, как бы извиняясь. — Ёсьць добрае чырвонае віно.

— Не надо наркотиков! — сказала Вынтэнэ.

И, видя непонимающий взгляд Касьцюшкі, объяснила:

— На Чукотке алкоголь считается наркотиком.

— Згода, — улыбнулся Сьцяпан, доставая из холодильника двухлитровую бутылку хлебного кваса.

х х х

Вынтэнэ забралась с ногами в огромное мягкое кресло в гостинной. Сьцяпан сидел рядом. Чукчанка говорила. Рассказывала про своё детство, про работу, про личную жизнь. Рассказала, как оказалась в Литве… Сьцяпан внимательно слушал. Он взял её руку и она сделала вид, что не замечает. Он поднёс руку к губам. Вынтэнэ говорила. Сьцяпан слушал — и целовал запястье, ладонь, подушечки пальцев. Вынтэнэ улыбнулась.

— Чего ты? — сказала полушутя.

Сьцяпан погладил её щеку, подбородок, коснулся губ.

— Якая ты прыгожая! — прошептал он.

Обнял её и принялся целовать. Вынтэнэ закрыла глаза. Как приятны эти прикосновения! Сьцяпан коснулся её грудей, ласкал их сквозь одежду. Целовал в шею, в глаза, в губы. Она не отвечала на поцелуи.

«Нельзя! — стучало в голове. — Уладзь…» Но тело не хотело слушать. Сьцяпан уже стоял перед ней на коленях, расстёгивал кофту… И она помогла ему. Обнажённая по пояс, отдалась его ласкам и поцелуям. Всё это напоминало сон — сладкий и волшебный. Хотелось, чтобы он продолжался вечно. Вынтэнэ тихо стонала… Сьцяпан расстегнул пуговицу на джинсах и попробовал стянуть их. Губы обжигали живот, опускаясь всё ниже.

— Ня трэба! — вырвалось у Вынтэнэ.

Сьцяпан отпрянул.

— Ня трэба, калі ласка, — добавила чукчанка.

Она погладила литвина по голове, растрепала волосы.

— Разумееш, ты вельмі добры… Ты мне падабаешся… Але…

Она подумала, что в такой ситуации чукотский мужчина ринулся бы вперёд, не слушая дальнейший протестов. Пришлось бы отбиваться, кричать… Но литвин лишь кивнул головой.

— Тебе решать, — вздохнул он. — Не могу же я тебя прымушаць.

— Не сердись, — она улыбнулась и накинула кофту. — Мне было добра, дзякуй.

— Не сержусь, — грустно улыбнулся Сьцяпан.

— Будем просто друзьями, ладно?

Касьцюшка кивнул.

— Вот твоя комната, — показал он. — А вот свежее бельё. Дабранач, Вынтэнэ!

— Дабранач, Сьцяпан! — она чмокнула его в щёку и закрыла дверь.

х х х

Они позавтракали кофе и гренками.

— Поехали! — сказал Касьцюшка.

Через пару минут он остановил электромобиль возле реки.

— Смотри, как красиво!

Река была довольно узкая. За ней поднимался лес. Восходящее солнце отражалось от воды и било в глаза — Вынтэнэ даже зажмурилась. Прямо от дороги начинался белый песчаный пляж. Ни души!

Вынтэнэ разулась и пошла по песку.

— Слушай, можно я искупаюсь?

— Ты что?! — всполошился Сьцяпан. — Вода — градусов десять!

— В самый раз, — кивнула чукчанка. — Не холодно и не жарко.

— С ума сошла?! Простудишься!

— Я же из Анадыря! — напомнила Вынтэнэ.

Сьцяпан пожал плечами.

— Отвернись, калі ласка, — попросила она. — Ведаю, што ліцьвінкі нічога не саромеюцца, але я пакуль чукчанка…

Она разделась, бросив вещи на песок и вошла в реку. Класс! Водичка прохладная, чистая. Только вот слишком мелко. Пришлось отойти чуть дальше. Вот уже по грудь. Окунулась, поплыла на тот берег, помахала оттуда рукой (Сьцяпан улыбнулся и помахал в ответ). Поплыла назад. Сьцяпан ждал её на берегу. Он разыскал в багажнике полотенце и держал его наготове.

— Я ещё поплаваю! — сообщила Вынтэнэ.

Ветер засыпал её вещи песком. Сьцяпан поднял их, отряхнул, и сложил на топчан. Последней была светлая блузка. Касьцюшка долго не хотел выпускать её из рук. Вспоминал вчерашний вечер. Как хорошо всё начиналось! Что же он сделал не так? Сьцяпан поднёс блузку к губам.

Вынтэнэ плескалась в реке. Украдкой поглядывая на неё, Касьцюшка целовал белую материю. Губы нащупали что-то твёрдое. Пуговица? Нет, маловато для пуговицы. Незаметная твёрдая точка диаметром в пару миллиметров. Сьцяпан прощупал ткань. Вот ещё точка, такая же как первая. И ещё… Расположены несимметрично, без всякой системы. Дефект производства? Он присмотрелся. Под тканью были замаскированы миниатюрные пластинки (Пластмасса? Металл?). Такие и не заметишь. И не почувствуешь, если не прощупывать каждый сантиметр. А и заметишь — не придашь значения…

— Отвернись, — крикнула Вынтэнэ, выходя из воды.

Не глядя на неё, Сьцяпан протянул полотенце.

— Ой, дзякуй! — обрадовалась чукчанка.

Касьцюшка молча отошёл к электромобилю. Сел за руль и задумался.

— А вот и я! — Вынтэнэ уселась рядом. — Мы не опоздали на работу?

— Ещё нет, — он попробовал улыбнуться.

«Так вот ты какая! — хотелось добавить. — А я-то вчера распустил сопли…»

— Что-то не так? — забеспокоилась Вынтэнэ.

— Всё в порядке. Приедем вовремя.

х х х

На кафедре её ждала беседа с Тарэсяй. Пришлось объяснять, что всё в порядке, и никто ни на кого не обижен, и что с Касьцюшкай они просто друзья. И всё равно остался неприятный осадок.

Но стоило им заговорить про работу, как напряжение сразу же спало.

— «Неосознанный поиск национальной идентичности с современной чукотской культуре»? — повторила Тарэся. — Интересная тема. Надо только подумать, как её подать учёному совету. Ну, да это уже мои проблемы. А ты работай!

Она улыбнулась.

— Для начала подготовь обзор литературы. Книжки ты уже, вроде, нашла. Это хорошо. Поищи ещё публикации в научных журналах — я правильно говорю по-чукотски?

— Правильно, только немножко криво, — призналась Вынтэнэ. — Совсем немножко.

— Ты меня поправляй, когда говорю неправильно, — попросила Тарэся.

— Знаешь, я уже и сама забываю, как нужно говорить. Вроде думаю на родном языке, но ўвесь час вставляю литвинские слова. Да и говорю уже как иностранка!

Тарэся вздохнула.

— Вось гора дык гора! Нашла кафедра чукотской филологии одну настоящую чукчанку, да и та превратилась в литвинку! Ладно, о деле: поищи в библиотеке публикации по теме. Раз уж Касьцюшка твой лучший друг, то пусть поможет с базами данных!

Она вышла.

х х х

Но в библиотеку идти не довелось: практически сразу пришёл курьер и принёс персональные приглашения на лекцию профессора Деникина — одно для Вынтэнэ, а остальные — для Тарэсі і Насьці.

Не успел он уйти, как появился техник — вежливый парень лет двадцати. Он привёз на тележке компьютер для Вынтэнэ, установил его, проверил подключение к сети, дал имя пользователя и временный пароль. Подождал, пока Вынтэнэ войдёт в систему, и помог разобраться с настройками.

А сразу же после него пришла Хрысьця. Она только что узнала про ссору с Уладзем. Бросила всё и приехала на такси.

— Прывітанне! — женщины обнялись и чмокнули друг друга в щёки. — Ну, што ты нарабіла?

Вынтэнэ рассказала свою версию событий.

— Разумею, — кивнула Хрысьця. — Реакция нормальная для эммигранта. Находишься в чужой среде, подсознательно хочешь самоутвердиться. Хочешь показать, что не хуже других.

— Да я ни о чём таком не думала! — возмутилась Вынтэнэ.

— Я же говорю, что это подсознательно, — пояснила подруга. — Ну и как ты провела эти дни?

— А што цябе цікавіць?

— Всё, до мелочей, — она улыбнулась. — Это важно.

— Долго рассказывать…

Но Хрысьця уже тянула её на каву. Они сели в дальнем углу университетской столовой. В этот раз, огромный зал практически пустовал: студенты сейчас на лекциях, а у всех остальных завтрак уже закончился, а до обеда ещё далеко. Глотая слабый кофе с молоком, Вынтэнэ пересказала всё, что произошло после ссоры с Уладзем.

— Ты времени не теряла, — улыбнулась Хрысьця. — Адразу два мужчыны…

— У меня же с ними ничего не было.

— А у них с тобой была… великая симпатия. Но дело, в общем, не в этом. Интересна история са спадаром Авечкам.

— Ничего интересного. Одинокий мужчина, клеится ко всем подряд — ко мне, к Насьце Сьвеціловіч. Может, хочет подразнить Тарэсю — они же ещё в школе встречались…

— Никогда они не встречались! — перебила Хрысьця.

— Адкуль ты ведаеш?

— Говорила с Уладзем. Они все трое учились в одном классе. Авечка тогда вообще ни с кем не встречался — интересовался только политикой.

— Может, они тайно…

— Нет. А хотя — не важно… Жаль, конечно, что ты не пришла ночевать к нам с Вінцуком, мы бы тебя приютили… — она взяла Вынтэнэ за руку. — А хотя — всё к лучшему. Главное — не сделала ничего необратимого.

Хрысьця посмотрела на часы.

— Идёшь на лекцию профессора Деникина? — спросила она. — Как раз про чукотскую политику и культуру. Начало — в тринадцать тридцать.

— Иду, наверное, — сказала Вынтэнэ. — Почему бы и нет? У меня же именной пригласительный.

— Вот там и встретимся! Я только боюсь, чтобы Тарэся не забыла — это же прямо таки её тема! Да и Насьце не плохо бы вырваться из лаборатории на часок. Она там совсем пропадает за работой.

Вынтэнэ вернулась на кафедру. Приглашения так и лежали на столе у Тарэсі. Она уже, наверное, и забыла про лекцию. Сидит у своей Насьці, потом вместе пойдут обедать. А когда вернётся и найдёт приглашения — будет уже поздно. «Ну и какая мне разница?» — подумала Вынтэнэ, но сразу же устыдилась своего эгоизма.

Минут через десять она уже стояла у дверей лаборатории прафэсаркі Сьвеціловіч.

— Спадарыня Вынтэнэ? Дзень добры! — сказал охранник. — Я паведаміў прафэсарку, што вы прыходзілі ўчора. Яна прасіла, каб у наступны раз пускаў вас прама да яе.

Он открыл перед чукчанкой дверь.

— Дзякуй… — она зашла.

Атмосфера в лаборатории царила мрачная. Тарэся сидела на кровати, обняв колени и опустив голову. Насьця нервно ходила по комнате.

— Блін, нічога не выходзіць! — повторяла она. — Да чорта ўсё гэта! Да чорта!

Она стукнула установку ногой.

— Час ўжо выкідаць гэта лайно! Ніякіх пэрспэктыў!

Вынтэнэ словно не замечали.

— Прывітаньне, — сказала она. — Вось вашы запрашэньні на лекцыю прафэсара Дзянікіна. А я пайду.

И пошла к двери.

— Пачакай! — крикнула Насьця. — Даруй і не зьвяртай на мяне ўвагі!

— Вынтэнэ, не сердись на нас! — поддержала Тарэся. — просто такой момент…

— Ды што ў вас здарылася?! — не выдержала чукчанка.

— В том-то и дело, что ничего! У Насьці ничего не выходит. Просто ноль прогресса. Говорит, что проект нужно закрывать.

— Честнее так, — добавила Сьвеціловіч. — Не хачу брахаць сабе ды іншым.

Вынтэнэ оглянулась. Всё было на своих местах — приборы, провода, экраны. Всё как в прошлый раз.

— А что конкретно не выходит? — спросила она.

И сразу же поняла, что вопрос дурацкий: ну как такое объяснишь не-специалисту?

— Похоже, что энергия не вырабатывается, — сказала Тарэся. — Или вырабатывается, но не накапливается в аккумуляторах.

— Бачыш?! — Насьця показала на шкалу какого-то прибора. — Стрэлка заўсёды на нулі. Ані разу не зварухнулася.

— Это значит, что энергия не поступает совсем, — пояснила Тарэся. — Насьця, а может у тебя устаревшее оборудование? Половина приборов аналоговые, двадцатилетней давности, да и компьютер слабоватый. Нужно выбить финансирование…

— Гэта добрая лябараторыя, — бросила Насьця. — На гэтых прыборах працаваў сам прафэсар Шушкевіч. Справа не ў прыладах.

— А в чём? — вырвалось у Вынтэнэ.

— А ў тым, што аргонавай энэргіі мабыць не існуе, — учёная опустила голову. — Видимо, доктор Райхів ошибался — его гипотеза не подтверждается практикой.

Она замолчала. В лаборатории стало неуютно. Тишина давила.

— Идём на лекция профессор Деникин! — воскликнула вдруг Насьця по-чукотски. — Там лучше чем в эта сарай.

— И правда, пошли все вместе, — сказала Тарэся. — Может развеешься, и с новыми силами…

— Всё, проект закрыт, — перебила Насьця.

Больше они к этой теме не возвращались.

х х х

Аудитория-амфитеатр со стеклянными стенами и сплошными рядами лакированных парт была заполнена до отказа. Профессор Деникин с трудом протолкался к кафедре.

— Спадарыні ды спадары, — начал он. — Вялікі чукоцкі пісьменнік Салжаніцын ўсё жыцьцё пісаў па-чукоцку ды жыў ва Ўэлене, другой паўночнай сталіцы Чукоткі. Ён нарадзіўся ў тыповай маскоўскай «ізбушке», традыцыйным жытле маскоўцаў. У дзяцінстве ён гаварыў толькі на маскоўскай мове. Ці будуць ягоныя дзеці гаварыць па-маскоўску? Наўрад ці.

Профессор откашлялся и продолжал:

— Але Салжаніцын хоць лічыў сябе маскоўцам. А што казаць пра сотні тысяч іншых прадстаўнікоў малых народаў, якія раптам «сталі» чукчамі? Асіміляцыя дасягнула страшных аб’ёмаў. Парадаксальна, але першыя яе ахвяры — чукчы. Таму што менавіта яны губляюць нацыянальную ідэнтычнасць. Яны ўжо самі ня ведаюць, хто яны! Губляюць культуру, традыцыі…

Профессор говорил монотонно, с сильным украинским акцентом. На двадцатой минуте Вынтэнэ почувствовала, что засыпает. Она подперла голову ладонями и опустила глаза. Прямо перед ней, на парте, был нарисован поезд. Рядом корявым почерком кто-то написал:

«Калі табе нудна, дамалюй яшчэ адзін вагон».

Вынтэнэ подумала, не послушаться ли совета. Даже достала ручку, но тут же и спрятала — неудобно ведь! Пробежала взглядом по передним рядам, оглянулась назад. В одной из слушательниц узнала Рытыр, секретаршу из «Нового Чукотского Слова».

Рытыр сиделя на пару рядов выше, по диагонали от Вынтэнэ. Она внимательно смотрела по сторонам, периодически что-то записывая в тетрадку. Вынтэнэ встретилась с ней взглядом. Рытыр улыбнулась.

«Она меня узнала? — подумала Вынтэнэ. — Или просто угадала во мне соотечественницу-чукчанку?»

Впрочем, если Вынтэнэ узнала Рытыр, то почему бы Рытыр не узнать её? У секретарш профессиональная память.

Так думала Вынтэнэ — надо же было чем-то занять голову. А сама продолжала скользить взглядом по рядам. О, а вот ещё знакомые! На «галёрке» — весь аспирантский состав кафедры чукотологии. Чуть пониже — Вінцук і Хрысьця. Сидят обнявшись. Слушают. Кажется, им интересно. Хрысьце, кстати, очень идёт чёрный деловой костюм…

А вот там, совсем недалеко, Зьдзіслаў Авечка. На Вынтэнэ и не смотрит — даже обидно немного. И на Деникина не смотрит. И не конспектирует. Может, он пришёл с дамой? Так ведь тоже нет: с обеих сторон — двое студентиков, со Зьдзіславам, видимо, не знакомых. Смотрит политик прямо перед собой, думает о чём-то. Бедненький, совсем его замучила людская несправедливость. А зачем он врал, будто встречался с Тарэсяй? Цену себе набивал?

И вдруг она заметила Уладзя. Заметила — и отвела глаза. Снова посмотрела. Всё-таки он удивительно красив… И одет удачно — просто, но аккуратно. Клетчатая рубашка так ему идёт! Уладзь кажется спокойным, уверенным в себе. Но это, наверное, маска. Достаточно взглянуть в его глаза: сколько там грусти! Но он эту грусть никому не покажет — не тот человек. Уладзь ловит на себе её взгляд — и она быстро отворачивается. Закрывает глаза — и думает о нём. Вспоминает его объятия, прикосновения, нежные слова — словно снова слышит его голос. Нет, Уладзя нельзя забыть…

И зачем они поругались?! Глупо ведь! Что ей, Вынтэнэ, дороже — чукотская эстрада или каханы? Да гори она синим пламенем, эта так называемая чукотская культура! Все эти «старые песни о главном», «наши фильмы», прочая шелуха! И эти парады победы над чанкайшистами с фальшивыми «ветеранами» шестидесяти лет, бряцающими фальшивыми «боевыми» наградами. Они и на свет не родились, когда наши Пекин брали!

Настоящая чукотская культура — это народные сказки и легенды, рождённые в чоттагинах маленьких переносных яранг. Это песни, которые пели наши предки на собачьих упряжках. Это резьба на моржовой кости. И эта, настоящая, культура уже мертва. Чукотский фольклор остался только в букварях. Да ещё — на обёртках от шоколадок «Айнана»!

«Лучше б мы не присоединяли к себе московитов!» — подумала Вынтэнэ.

И знаменитый профессор Деникин будто вторил её мыслям.

— Наагул, для чукоцкай культуры было б значна лепш, калі б чукчы не захапілі Маскву ў 17 стагодзьдзі, — говорил он, — Гэта можна было зрабіць пазней, пасля стварэньня сучаснай чукоцкай нацыі.

Вынтэнэ снова повернулась в сторону Уладзя. Он смотрел на неё. Взгляды встретились.

Вынтэнэ и сама не понимала, что с ней. Его взгляд… Сколько в нём тепла! Сколько… Но слова теряли смысл. Она просто смотрела ему в глаза. Он смотрел на неё. Сколько это продолжалось? Какая разница.

Наконец, Вынтэнэ отвела взгляд. Деникин, кажется, заговорил про что-то особенно интересное: публика прямо-таки застыла во внимании. А Вынтэнэ не слушала. Пыталась совладать со своими чувствами. Голос профессора раздражал. Посмотрела на часы: тридцать пять минут до конца лекции.

Вынтэнэ встала и пошла к выходу. Впрочем, «пошла» — не то слово: пришлось пробираться, переступая через чьи-то ноги, повторяя «Прабачце!», проталкиваясь и протискиваясь.

Наконец, добралась до двери. За дверью — просторный коридор. Ни души! Вынтэнэ пошла куда глаза глядят, всё больше удаляясь от деникинской лекции. Свернула куда-то, поднялась по лестнице, пошла дальше.

Как, оказывается, безлюден университет после пар! Во всяком случае, в этом крыле, на этом этаже, в этот момент абсолютно никого нет. Никого, кроме неё.

Возле дверей в туалет Вынтэнэ остановилась, зашла… Потом, помыв руки, долго смотрела в зеркало. Выглядела она неплохо. Но надо решать с одеждой. Все вещи остались у Ўладзя. В первый же день «свободы» купила в студенческом магазине несколько пар дешёвого нижнего белья. На что-то большее денег не было. Сколько же можно, например, носить ту же самую блузку?

Она открыла двери и шагнула в коридор. Прямо перед ней стоял Зьдзіслаў Авечка.

— Вынтэнэ… — начал он.

— Зьдзіслаў?! — она сделала вид, что очень удивлена.

Хотя мало что, на самом деле, могло её сейчас удивить.

— Вынтэнэ… — он шагнул вперёд.

Она отступила назад. Он вошёл за ней.

— Что ты делаешь?!

— Я не могу без тебя! — заговорил он. — Не говори ничего. Не уходи!

Он встал на колени на чистый кафельный пол.

— Встань…

Он поймал её запястье, начал целовать.

— Не надо… — Вынтэнэ освободила руку. Ей было жаль Зьдзіслава. — Ну, вставай, запачкаешься же.

— Поехали ко мне, — сказал он, поднимаясь. — Просто в гости, без всякого. Угощу тебя обедом, кавай. Хочешь, буду молчать всё время…

Вынтэнэ улыбнулась.

— Зьдзіслаў, ты извини… Не обижайся, ладно? Я люблю Ўладзімера. Давай останемня друзьями.

Авечка оживился.

— Так я же и говорю, поедем ко мне по-дружески, на чашку кавы! Ну, поехали, хоть на пару минут.

— Я сейчас не могу.

— Туда и назад! Клянусь!

Он явно нервничал.

— Я же сказала — сегодня не могу! Я должна поговорить с Уладзем. Прямо сейчас.

— А может хоть?

— Пропусти меня, я хочу выйти.

— Раздевайся!

Авечка достал пистолет и навёл на Вынтэнэ.

— Раздевайся немедленно!

— Ты сдурел?!

— Я не шучу! Раздевайся, начиная сверху!

Вынтэнэ расстегнула пуговицу на блузке.

— Быстрее! Или убью!

Словно в трансе, она расстёгивала пуговицу за пуговицей.

— Снимай через голову!

Она повиновалась. Не дожидаясь, Зьдзіслаў схватил за ткань и потянул на себя. Что-то треснуло — и блузка оказалась у него в руках.

— Вот и молодец, — сбивчиво заговорил он. — Вот и умница. Сиди и не рыпайся. Иначе…

Авечка попятился к выходу.

Дверь резко раскрылась и в туалет заскочила Хрысьця. Зьдзіслаў обернулся, но было поздно. Ударом ноги она выбила пистолет. В следующую секунду заломила Авечцы руку за спину.

— Ня бойся, мілая, — сказала она Вынтэнэ. — Больш ён ня будзе цябе чапаць.

Хрысьця вытолкнула упирающегося Зьдзіслава в коридор. Под дверью стояли двое мужчин в штатском.

— Гэта вам ад навуковай супольнасці, — Хрысьця передала им Зьдзіслава, — Што хочаце, то і рабіце.

— Спадар Авечка, — сказал один из задерживающих, — Вы арыштаваны па падазрэньні ў дзяржаўнай здрадзе.

Он повёл усталыми, но добрыми глазами и добавил:

— А таксама за хуліганства ды за сэксуальную агрэсію.

Зьдзіслаў не сказал ни слова. Он уже не пытался вырываться и тупо смотел себе под ноги. Спокойно дал одеть на себя наручники.

Человек в штатском поднял с пола блузку Вынтэнэ.

— Прабачце, спадарыня, але гэта — рэчавы доказ, — пояснил он.

Троица исчезла.

— Вось і ўсё! — Хрысьця обняла Вынтэнэ. — Закончилось твоё приключение. Всё теперь будет хорошо.

Она сняла с себя пиджачок и накинула на голые плечи чукчанки.

— Пошли отсюда быстрее, пока народ ещё на лекции… — и она вывела Вынтэнэ в коридор.

— Куда мы? — тихо спросила чукчанка.

Она всё ещё не пришла в себя.

— Тут только одно спокойное место. Скоро там будем.

Они шли боковыми коридорами и узкими служебными лестницами. Поднялись на пару этажей, прошли метров двадцать, спустились куда-то вниз. Какое-то время явно шли под землёй, потом поднялись на поверхность. Потом словно окунулись в море дневного света.

— Гэта ж Насьціна лябараторыя, — узнала Вынтэнэ.

Охранник поднялся им на встречу.

— Маю дазвол ад прафэсаркі Сьвеціловіч, — сказала Хрысьця, показывая какой-то документ.

— Яна мяне ўжо папярэдзіла, — кивнул тот, пропуская подружек в лабораторию.

— Вот здесь и отдохнёшь, — Хрысьця усадила Вынтэнэ на кровать, села рядом и обняла за плечи. — Переволновалась, бедненькая.

— Я в порядке, — только теперь Вынтэнэ заметила, что дрожит. — Что это всё значило?

Хрысьця вздохнула.

— С чего бы начать… — она поправила волосы. — Пока ты спала у Зьдзіслава Авечкі, он нашпиговал твою блузку… мікракамэрамі.

— Чем?

— Мініятурнымі камэрамі найноўшай мадэлі. Устройствами, фиксирующими изображение. Новейшая модель. Их вшивают в ткань, они практически незаметны.

Вынтэнэ недоверчиво посмотрела на неё.

— Яны ведалі, што ты будзеш заходзіць да гэтай лябараторыі.

— Яны?

— Иностранная разведка. Вероятнее всего — чукотская. Хотя — кто знает?

— Ничего не пойму… Так Зьдзіслаў — чукотский шпион?

— Увы. Его партия финансировалась из-за границы. Деньги переправляли с Чукотки. Взамен он должен был защищать чукотские интересы. Всё это проверенная информация.

— А я думала, он действительно за наших… — сказала Вынтэнэ.

— Видимо, были ещё и особые поручения. Как вот с тобой. Их интересовала работа прафэсаркі Сьвеціловіч. Ведь эта лаборатория уникальна! Мировых аналогов просто не существует. Если удастся освоить новый источник энергии…

— Не удастся, — перебила Вынтэнэ. — Насьця закрывает проект. Говорит — никаких перспектив.

Она пересказала сегодняшний разговор в лаборатории.

— Шкада, чорт яго бяры, — сказала Хрысьця. — Ведь если бы ей удалось… Её открытие изменило бы мир! Пропала бы необходимость в нефти и природном газе! Исчезли бы электростанции, загрязняющие окружающую среду! А главное — люди бы стали автономны! Представляешь, каждая нация… Да что там, каждая семья смогла бы добывать энергию самостоятельно! Жильцы многоквартирных домов отапливали и освещали бы их своими силами, без помощи государства и частных компаний! Кончилась бы борьба за полезные ископаемые! Зачем уголь, если и без него можно нагреть мартеновскую печь?! Не только Литва, но и целый мир стали бы лучше, чище, добрее!

Хрысьця вздохнула и добавила:

— Впрочем, если бы открытие досталось Анадырю, то его непременно использовали бы в военных целях.

— Скажи, Хрысьця… — спросила Вынтэнэ, — А ты в каком звании? Лейтенант? Капитан?

— Ни в каком, — отрезала Хрысьця. — Я вообще не из спецслужб. Хотя иногда приходится к ним обращаться — вот как сегодня.

Зазвонил телефон.

— Так, — ответила Хрысьця, — Усё добра, Насьця. Так, ў тваёй лябараторыі. Адпачывае. Што? Згода! Перадам.

Она положила трубку.

— Насьця передаёт тебе привет. Говорит: оставайся тут столько, сколько нужно. Можешь даже заночевать.

— Дзякуй, — сказала Вынтэнэ.

Она потянулась и лягла.

— Але ўсё ж такі, на каго ты працуеш?

— На сябе, — ответила Хрысьця. — І на іншых навукоўцаў. І на цэлы сьвет.

— То есть?

— Нам, учёным, приходится защищать результаты своего труда. И рассчитываем мы только на свои силы. Все остальные — полиция, спецслужбы — просто не понимают важнейших аспектов нашей работы.

— Да что тут не понимать?!

Хрысьця вздохнула.

— Видишь ли… Научная работа не является линейным процессом. Мы следуем некоторым правилам, придерживается определённой последовательности… Но практически все великие открытия происходили случайно. Мы никогда с точностью не знаем, что именно найдём. Да и найдём ли…

— Это и я понимаю, — сказала Вынтэнэ

— Кроме того, в нашей работе всё взаимосвязано. Находка в одной области может косвенно привести к неожиданному прогрессу в другой.

— Это как?

— Вот тебе пример. Несколько лет назад прафэсарка Ганна Кісліцына подготовила и издала курс лекций на тему «Новая літаратурная сітуацыя». Один из косвеных эффектов — стремительный прогресс в молекулярной биологии. И кто мог это предвидеть?

Вынтэнэ пожала плечами: и действительно, как такое предугадать?

— Научная работа настолько сложна, что защищать его должны сами учёные. Только мы более или менее понимаем, что мы делаем и каковы возможные последствия для человечества. Гуманитарные науки не менее важны, чем естественные. Работы по антропологии, литературоведению, гендерной лингвистике могут изменить мир даже сильнее, чем исследования в области атомной физики или микроэлектроники. Хорошо, что государства этого не понимают! Иначе спадар Авечка шпионил бы не только за Насьцяй Сьвеціловіч, а и за Маякоўскай, Вінцуком, Уладзем, мной…

— Как ты узнала, что он шпион? — перебила Вынтэнэ.

— Мы давно об этом догадывались, но ничего не могли сделать. На Чукотке его вызвали бы куда надо и допросили как следует. Начали бы угрожать, шантажировать, может и побили бы. Обыскали бы его дом, прослушивали бы телефонные разговоры. Но Литва — свободная страна. Чтобы кого-либо арестовать, допросить или обыскать нужны доказательства. В случае с Авечкам их не было — он не делал ничего противозаконного.

Хрысьця закашлялась и продолжала:

— Если бы не ты, мы бы его ещё долго ловили. Но ты вскружила ему голову и он начал делать ошибки.

— Вскружила голову?

— Конечно! Он знал, что ты время от времени бываешь в лаборатории у Сьвеціловіч. Лаборатория — секретный объект. Там уникальное оборудование. Речь идёт о принципиально новом источнике энергии. Если бы чукотские военные получили доступ к аргонной энергии…

— Почему именно я?

— Авечку в лабораторию не пустят. Да и вообще никого из посторонних. Все, кто туда приходил — даже уборщики — проверены-перепроверены. Ты — единственный новый человек.

— И меня пустили?

— Прежде чем пригласить тебя в лабораторию, Тарэся обратилась к нам. И мы одобрили приглашение.

— Да кто такие «мы»?! Скажи, наконец.

— «Браты ды Сёстры», — ответила Хрысьця. — Это — название организации. Все её члены — учёные разных направлений. Мы контролируем практически всё, что связано с литовской наукой. Никому не мешаем работать. Просто смотрим, что происходит, — и защищаем информацию и людей. Само собой, действуем мы подпольно. Ну, о большем тебе знать и не положено.

Вынтэнэ слушала, раззинув рот.

— Авечка нашёл слабое звено. И, честно говоря, переиграл нас. Мы знали, что ты кахаеш Уладзя. Мы знали, что Уладзь не любит Авечку. И думали, что этого достаточно. Но Авечка-таки тебя соблазнил…

— Неправда! — перебила Вынтэнэ.

— Вы же с ним…

— Нет. Не было этого! Мы только поцеловались. Вернее, он меня поцеловал… А я не сопротивлялась. Это было уже утром, в саду. Он взял меня за руку и повёл назад, в дом. Но я не согласилась. Попрощалась, вышла на улицу, поймала такси… Дальше ты знаешь. А больше между нами ничего не было.

Хрысьця облегчённо вздохнула.

— Один поцелуй не считается, — сказала она. — Слава Богу, что этим всё и ограничилось. Я знаю Уладзя — ему тяжело было бы забыть измену.

Вынтэнэ опустила голову. Уладзь… Как он там?

— Ситуация была практически идеальна, — продолжала Хрысьця. — Ты была пьяна, заснула… Судя по твоему рассказу, Авечка не воспользовался твоей слабостью. Снял блузку — и сразу же кинулся шпиговать её мікракамэрамі. Он, видимо, рассчитывал, что ты попадёшь в лабораторию в тот же день, максимум — на завтра. И ещё он рассчитывал на продолжение вашего романа… или хотя бы дружбы. Собственно, нужно ему было одно — завладеть твоей блузкой минут на пятнадцать-двадцать и достать из неё камеры. Это, согласись, не так уж сложно. Пригласить к себе, случайно облить компотом, дать переодеться во что-нибудь. Ещё лучше — отправить принимать ванну. Собственно, даже соблазнять тебя было не обязательно… Хотя ты ему очень нравилась…

Вынтэнэ непроизвольно улыбнулась. Хрысьця заметила это.

— Как ты узнала про мікракамэры? — быстро спросила чукчанка, чтобы изменить тему.

— Сьцяпан узнал, — пояснила Хрысьця. — Ты прямо-таки покорила его сердце!

— Что?

— Ну, не то что бы совсем. Просто он был от тебя в восторге. Пока ты купалась в речке, он поцеловал твою блузку — и почувствовал, что что-то тут не так. Решил, бедняга, что ты — чукоткая шпионка, суперагентесса, натренированная соблазнять библиотекарей. Испугался, наверное — а вдруг ты его устранишь?

Хрысьця засмеялась.

— Ты производишь впечатление на мужчин, — она поцеловала чукчанку в щёку.

— Он что, вправду меня испугался? — не поверила Вынтэнэ.

— Нет, конечно. Просто он не знал, чего от тебя ожидать. Думал, что ты не та, за кого себя выдаёшь. Не знал, почему ты к нему напросилась — явно ведь не по любви… Вобщем, звярнуўся да адной Сястры. А она передала дело мне — ведь я тебя знаю! Дальше ты, наверное, знаешь…

— Почему Зьдзіслаў так спешил? — Вынтэнэ вспомнила про пистолет и её передёрнуло.

— Он догадался, что мы знаем про мікракамэры, — объяснила Хрысьця. — Понял, что времени нет. Ещё немного — и арестуют.

— А почему просто не убежал?

— Есть у нас одна версия. Прежде всего, куда он мог бежать?

— На Чукотку? — предположила Вынтэнэ.

— Вот именно. Но до Чукотки далеко, своим ходом он бы не добрался. Значит, нужно чтобы чукчи ему помогли. ЧСБ могла бы его переправить по своим каналам, но это сложно и рискованно. Зачем им портить отношения с Литвой из-за какого-то провокатора-неудачника? Но если бы при нём были записи из лаборатории самой прафесаркі Сьвеціловіч…

— То он поменял бы их на политическое убежище, — завершила Вынтэнэ.

— На убежище и на переправку на Чукотку. Иначе чукчи бы от него просто открестились… Как оно, впрочем, и случилось.

— Что с ним теперь будет?

— Расследование, суд… Смертная казнь давно отменена. Пожизненное заключение — только для маньяков. Тем более, что время сейчас не военное. Думаю, отсидит несколько лет, а остальное — условно.

Хрысьця посмотрела на часы.

— Слушай, — сказала Вынтэнэ. — я не понимаю… Ты так хорошо говоришь по-чукотски! А тогда, в Москве, еле подбирала слова.

— Лінгафонна-гіпнатычны курс, — пояснила Хрысьця. — Это очень и очень дорого и сложно. Поэтому даются такие курсы только избранным Братам ды Сёстрам, и только когда это абсолютно необходимо в оперативных целях. Все остальные учат языки своими силами — с переменным успехом. Чукотский язык невероятно сложен для литвинов…

— Ваша мова таксама складная для чукчаў, — вздохнула Вынтэнэ. — Але ў мяне шмат практыкі.

— Ты ўжо добра гаворыш па-нашаму, — она снова посмотрела на часы. — Мне пора. Отдохни, выспись. И, главное, не переживай. Скоро эту лабораторию разберут… Или перепрофилируют. Насьця подтвердила, что её проект закрывается.

Хрысьця встала.

— Ну, да пабачэньня, — она снова поцеловала Вынтэнэ в щёку и вышла.

В лаборатории было всё необходимое для жизни. Была отдельная туалетная комната с душем. Были микроволновка и маленький холодильник с йогуртами, хлебом, ветчиной, сыром, салатом. Был даже небольшой кофейник с запасом кофе и фильтров. А ещё нашлись художественные книги. Вынтэнэ выбрала «Чорны замак Альшанскі» Уладзімера Караткевіча — давно уже слышала про этого автора.

Открыла на первой странице:

«З чаго мне, чорт пабірай, пачаць? З таго прадвесьня, калі за акном было сутоньне і мокры сьнег? А што вам да леташняга сьнегу й сутоньня?».

Вынтэнэ посмотрела в окно. В Анадыре уже, наверное, снег. А тут и не пахнет настоящей осенью. Тёплая, южная страна: серое небо, мелкий дождь, ветерок. Откуда литвинам знать, что такое настоящий холод?

Она вернулась к книжке — и не заметила, как зачиталась. Когда подняла глаза, за окном уже было совсем темно. Свет — мягкий, белый, — зажёгся сам собой. «Неужели я и этого не заметила?» Вынтэнэ отложила книжку.

Пошла готовить кофе и бутерброды.

— Наверное, действительно здесь заночую, — сказала вслух.

А почему бы и нет? Есть всё необходимое — и никого не напрягаешь. Поселиться бы тут…

В дверь постучали.

— Так, калі ласка, — по-хозяйски распорядилась Вынтэнэ.

На пороге стоял Уладзь. Чисто выбритый, в новеньком пиджачном костюме, в безукоризненно выглаженной рубашке.

— Вынтэнэ, — тихо вымолвил он. — Извини, ты, наверное, была права. Кэнири Иванушка — он действительно по-своему прославлял свой народ. Как мог. В условиях чукотского…

Он говорил, как нашкодивший ребёнок. Так и стоял у входа, не решаясь сделать шаг вперёд. А сам не отрывал от Вынтэнэ глаз.

И она подошла к нему и поцеловала. Уладзь обнял её, прижал к себе. Принялся целовать, как сумасшедший.

— Я кахаю цябе! — повторял литвин.

— Я цябе таксама.

И они слились в новом поцелуе. Не отрываясь, Уладзь взял её на руки и понёс на широкую кровать, по дороге зацепив ногой какой-то прибор.

х х х

Снова Вынтэнэ и Уладзь были вместе. Вновь и вновь погружались в сладкий любовный сон. Горячая страсть овладевала ими, несла по бурному океану чувств в тихие гавани наслаждения. Минуты отдыха — а потом всё сначала…

И они не замечали, как установка прафесаркі Сьвеціловіч приходит в движение. Как загораются одна за другой лампы, как бурлят химикаты в колбах, как шумят провода. Стрелка на индикаторе перевалила за 60, а потом и за 100 %. И на маленьком экране загорелась красная надпись:

«Усе акумулятары цалкам зараджаны».

Человечество вступало в новую эпоху…

Post Scriptum

В кабинете пахло морем. Белые жалюзи были подняты. За окном царила серая мгла. Дождь бил в стекло.

— Добры дзень, — сказал палкоўнік Ігнась Каханоўскі.

И, наклонив голову, пожал руку сперва Хрысьце, а потом Вынтэнэ. Рука была сухая и твёрдая.

— Что ж, рад, что пришли, — продолжил Каханоўскі на чукотском. — Хотел бы обсудить с вами один вопрос.

Он неспеша прошёлся по кабинету и сел на диван.

— Садитесь, пожалуйста, — палкоўнік показал на мягкие кожаные кресла.

— Где вы так хорошо выучили наш язык? — спросила Вынтэнэ. — Тоже лінгафонна-гіпнатычны курс?

— Отнюдь, — Каханоўскі заложил ногу на ногу. — В мои годы этот метод ещё не был известен. Чукотский я освоил в детстве.

— Вось як? — удивилась Хрысьця.

— Да-да. Я ведь вырос в Сочи, столице Адыгеи. Отец, видите ли, был дипломатом. Поэтому прекрасно говорю по-адыгейски, немножко — по-абхазски и по-грузински…

— А Чукотка здесь причём? — спросила Хрысьця.

— А при том, — палкоўнік улыбнулся, — что каждое лето туда съезжались чукотские туристы. Ведь Сочи — международный курорт. Иные чукчи жили там круглый год — писатели, художники. Отец дружил с некоторыми из них. Я, можно сказать, воспитывался на чукотской литературе.

Он вздохнул.

— Ах, Сочи-Сочи… Если бы вы знали, какие тёмные ночи в Адыгее! Но более всего мне не хватает моря. Вот, включил ароматизаторы на полную — и всё равно никакого сравнения с настоящим морским бризом.

Он помолчал и вдруг быстро добавил:

— А потом я много лет работал на чукотском направлении. И данная история весьма меня заинтересовала.

Каханоўскі смотрел теперь прямо в глаза Вынтэнэ.

— Скажите, вам ничего в ней не показалось… странным?

Вынтэнэ задумалась.

— Да, на самом деле.

— И что именно?

— Ну вот, например… — Вынтэнэ замялась, глядя в карие глаза Каханоўскага. — План какой-то ненадёжный.

И сейчас же некстати вспомнила, что на чукотском молодёжном сленге словом «план» обозначают самодельный алкоголь (поймают кого с бутылкой «плана» — мало не покажется). Но палкоўнік, похоже, понял её правильно.

— Во-первых, откуда он знал, что я ещё раз попаду в лабораторию? Я же туда не собиралась, да и не очень-то и звали…

Палкоўнік молча кивнул.

— Потом, я могла сменить блузку. То есть, я бы обязательно переоделась, если бы было во что. Но вещи остались у Ўладзя.

— Да-да, — поддержал Каханоўскі.

— А если бы мы с Уладзем помирились? А если бы Тарэся одолжила свою одёжку? Или дала бы денег на обновку?

— Данные варианты вполне вероятны, — согласился палкоўнік.

— И потом, мікракамэры мог найти кто угодно и когда угодно! Уладзь, Тарэся, или вот ты, Хрысьця.

Хрысьця улыбнулась и погладила Вынтэнэ по плечу. Вынтэнэ улыбнулась в ответ.

— И стало бы ясно, что поставил их Авечка. Потому что кто же ещё?

— И каковы же ваши выводы? — Каханоўскі наклонился вперёд, изображая повышенное внимание.

— Как-то по-глупому он подставился, — сказала Вынтэнэ. — Шансов на успех почти не было. А вот попасться — множество.

— Ты забываешь, — перебила Хрысьця, — Что он пытался тебя соблазнить. На это и рассчитывал. Тогда бы всё сложилось: у вас начинается роман, к Уладзю ты не возвращаешься, остаёшься жить у Авечкі. Такім чынам, у него есть время и возможность снять мікракамэры с блузки в любой момент. И даже поставить новые.

— А если бы я всё равно вернулась к Уладзю?! — возразила Вынтэнэ.

И тут же подумала: «А принял бы он меня… после этого?». И стало страшно. Ведь на волосок же была от измены. Особенно, когда была под кайфом после «Вавёрачкі». И тогда бы пропало всё!

— Видно, спадар Авечка считал себя неотразимым кавалером, — ухмыльнулась Хрысьця. — Думал, что любую соблазнить может. Что женщины только и мечтают жить с ним.

Вынтэнэ удивлённо посмотрела на неё. Потом на палкоўніка.

— Постойте, — сказала наконец. — Вот это как раз и не сходится! Если он такой дон жуан, то зачем спешить? Сперва бы соблазнил, поселил у себя. А потом бы осторожно и аккуратно установил приборы и направил меня в лабораторию…

— Тогда бы Тарэся перестала тебе доверять, — вставила Хрысьця. — Если б ты жила с Авечкам… Но опять же, он мог бы тебя уговорить не рассказывать о ваших отношениях.

— Он очень спешил, — сказала Вынтэнэ. И сама же удивилась своей догадке. — И всё делал наспех. Да и вообще, по-моему, импровизировал.

Она замолчала и выжидательно смотрела на палкоўніка. Тот попытался расправить сутулые плечи.

— Безусловно, вы правы, — согласился Каханоўскі. — Впрочем, имеет место ещё один интересный факт. А именно…

— Продолжайте, — сказала Вынтэнэ.

— Не поразило ли вас, что чукотский шпион Зьдзіслаў Авечка постоянно говорит о Чукотке? Более того, поёт дифирамбы великому чукотскому народу и восхваляет чукотские порядки. И при этом — непоследний человек в маргинальной партии, созданной, прямо скажем, на анадырские деньги.

— Сразу видно, на кого работает, — подытожила Хрысьця.

— В том-то и парадокс, — Каханоўскі откинулся на спинку дивана. — Шпионы, обычно, маскируются, а тут…

— А тут, — продолжила Вынтэнэ, — Шпион прямо кричит о своей чукотофилии. И задания выполняет топорно, с риском попасться. Прямо-таки… дискредитирует нашу Чукотку!

— А может, он просто дурак? — предположила Хрысьця. — Хотя как же тогда его кураторы в чукотской разведке? Тоже дураки? Или слепцы?

— Чукчи — не дураки, — медленно сказал палкоўнік. — А Авечка в самом деле изрядно суетился. Рытыр его подгоняла…

— Рытыр?! — вырвалось у Вынтэнэ. — секретарша газеты «Новое чукотское слово»?!

— Она самая, — подтвердил Каханоўскі. — Рытыр курировала Авечку не первый год. Именно через неё чукотское посольство передавало деньги для партии «Патрыятычная Воля». Наличные, разумеется.

— Зьдзіслаў клянётся, что выполнял её указания слово в слово, — сказала Хрысьця.

— А её вы допрашивали? — спросила Вынтэнэ.

— Нет, — глухо сказал Каханоўскі. — І не допросим.

— Дипломатическая неприкосновенность? Хотя она же не дипломат… — Вынтэнэ задумалась. — Или её уже переправили на Чукотку?

— Она мертва, — прервал палкоўнік. — Когда Авечка попался, она пыталась бежать. Куда — неизвестно. Может, на Чукотку, может — нет. Тело нашли в лесу, в Маладэчанскім раёне, в часе езды от Менска. Электромобиль её припаркован подле дороги. Следов насилия на теле нет.

— Рытыр прыбралі, — уверенно сказала Хрысьця. — Але ці выгадна гэта чукчам?

— Не выгодно, — вымолвила Вынтэнэ. — Теперь выходит, что всё организовала Чукотка. И что чукчи убивают своих же агентов.

— Да и репутация чукотских спецслужб… — добавил Каханоўскі. — Полагаю, эти господа отнюдь не желают прослыть дилетантами.

— А главное, теперь и сами чукчи не узнают правды, — сказала Вынтэнэ. — Если бы разведка знала, что Рытыр посылала Зьдзіслава на провальные операции, то непременно бы вмешалась. Рытыр фактически подставила Чукотку!

— А можа яна дзейнічала на свой страх и риск, як кажуць чукчы? — вставила Хрысьця.

— Нет, — парировала Вынтэнэ. — Тогда б её не убили. Ну выкрали бы, ну разжаловали. Но уж никак не убивали бы в литвинском лесу.

— Подведём итоги, сударыни, — сказал Каханоўскі. — Чукотско-литвинские отношения сильно ухудшились. Репутация чукотских спецслужб под вопросом. Прочукотское лобби в Литве — партия спадара Авечкі — под подозрением. Кому это выгодно?

— Может, самим литвинам? — бросила Вынтэнэ.

Каханоўскі вздохнул:

— Что ж, предположение не чуждо логике и здравому смыслу. Впрочем, поверьте мне, сударыня, Литва сейчас не заинтересована в конфликте с чукчами. А партия Авечкі и так была у нас под колпаком. Кто ещё?

— Китайцы! — вырвалось у Вынтэнэ. — как были чанкайшистами, так и остались! Им же Чукотка — как кость в горле, потому что чукчи — народ-победитель!

— Китай давно уже не чанкайшистский, — напомнила Хрысьця. — Дарэчы, он предоставляет Чукотке гуманитарную помощь.

Вынтэнэ открыла было рот, чтобы возразить, но вмешался палкоўнік:

— Строго говоря, один лишь факт предоставления гуманитарной помощи не является веским основанием для снятия подозрений. В то же время, полагаю, Китай здесь не замешан. Простите, не могу назвать источники информации.

— Поверю на слово, — Вынтэнэ немного успокоилась.

Действительно, причём тут Китай? Война ведь давно закончилась, да и общей границы уже нет — с тех пор, как Маньчжурия отделилась.

— Кто же тогда? — сказала она.

Палкоўнік не спеша поднялся с дивана и подкатил низенький журнальный столик на колёсиках. На столике была расстелена политическая карта мира.

— Честно говоря, понятия не имею, — признался он. — Поэтому и пригласил вас сюда, спадарыня Вынтэнэ. Во-первых, потому что вы — непосредственная участница интересующих нас событий. Во-вторых, посторонний человек нередко замечает детали, на которые специалист не обратит никакого внимания. А вы всё-таки, так сказать, пока что человек со стороны… Простите.

— Да ничего страшного, — Вынтэнэ уставилась на карту.

Взгляд выхватывал знакомые названия и очертания, но мозг отказывался работать. Какой винегрет! Все эти Конго, Лужицкие Сорбии, Аргентины, Шотландии, Ацтекии… Ладно, кто там граничит с Чукоткой? Нунавут на Севере Америки; в Евразии — Япония, Корея, Маньчжурия, Монголия, Уйгуристан, Кыргызстан, дальше — Каспийское море, а потом — Дагестанская федерация и Адыгея, где прошло детство нашего дорогого палкоўніка. А потом уже Украина-Русь, Литва, Ингрия, морская граница с Карелией. Вот, собственно, и всё. Кто же из них хотел подставить Чукотку? Или это не соседи подстроили? А может, копали под Литву?

— Не иначе, Маньчжурия, — сказала Вынтэнэ на всякий случай. — Они же там все националисты, а Анадырь им пеняет за дискриминацию чукотоязычного населения. Может и войска ввести. Вот маньчжуры и провоцируют конфликт на западе, внимание отвлекают…

— Вынтэнэ! — Хрысьця посмотрела на неё с грустью. — Ці ты жартуеш, ці… Ну няма ж ў маньчжураў агентуры ў Літве! І не было ніколі.

Вынтэнэ опомнилась: действительно, чего это я? Постоянно съезжаю на чеэсбэшную пропаганду. А ещё говорят, «человек со стороны».

— Другие варианты? — сказал Каханоўскі и выдержал паузу. — Нет вариантов? Тогда открою вам ещё одну маленькую деталь.

Он закинул ногу на ногу:

— Рытыр имела роман с Иваном Деникиным. И в ночь перед его лекцией они встречались. Но не у неё дома и не в номере профессора, а в отеле «Дзікае паляваньне» на Траецкай Гары. Всего на пару часов. Ещё один факт: сразу после лекции профессор поспешил в аэропорт и покинул Литву в неизвестном направлении. Известно, впрочем, что вылетал он не в Украину и не на Чукотку (разве только летел с пересадками).

— Украинский след?! — сказала Вынтэнэ.

— Полагаю, что нет, — ответил палкоўнік. — Впрочем, не буду торопиться с выводами. Тем более, что ответить на этот вопрос предлагаю вам, сударыни.

Вынтэнэ и Хрысьця переглянулись.

— Если изволите согласиться, забронирую вам билеты в Украину, в черноморский город Хаджибей. Почему именно туда, объясню позднее.

Content

Тымнэтыкай Сергей Иванович Московский автономный округ. Город Менск

Сергей Тымнэтыкай МОСКОВСКИЙ АВТОНОМНЫЙ ОКРУГ ИЛИ НА КРАЮ ЧУКОТКИ ГОРОД МЕНСК повести

. . .

Вместо предисловия Как я встретился с писателем Тымнэттыкаем

МОСКОВСКИЙ АВТОНОМНЫЙ ОКРУГ, ИЛИ НА КРАЮ ЧУКОТКИ

. . .

1 Московский поезд

2 Город Москва

3 Литвины

4 В Кремле

5 Музейный Центр «Наследие Москвы»

6 Глушковское сельское поселение

7 Праздник «Красная горка»

8 Репортаж

9 В Литву!

ГОРОД МЕНСК

. . .

Post Scriptum