Валентина Сидоренко

Страстотерпицы

Знак информационной продукции 12+

© Сидоренко В.В., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Рассказы

В сентябре

В приятном расположении духа Григорий Андреевич любил полежать на полу и, глядя на взбухшую штукатурку потолка, поразмышлять: «Если про мою жизнь прописать – это какая книга будет! Великая, можно сказать… Это тебе не какая-нибудь там брехаловка. Оно таких книг сроду еще не было. Потому как я человек… И притом коренной грузчик».

Возможно, Григорий Андреевич в часы, милые его сердцу, избрал бы другую тему для размышлений, не случись из его сына журналиста. Какой из Тимки журналист, Григорий Андреевич не мог знать, но факт оставался фактом, Тимофей работал в газете. Стало быть, человек он важный, и хоть и спорил иногда с отцом и имел материнские замашки, его уважать должны. И потому при случае Григорий Андреевич очень даже умел заметить соседу Ивану, человеку пустому, хоть и жадному:

– Ты много-то не кобенься. Скажу Тимошке, он всю морду твою рябую в газете размалюет. Потому как ты – сволочь. Я тебе прямо говорю. Вот выставлю твой портрет на народ. Тогда у меня попляшешь.

Однако до Тимофея такие соображения отца не доходили, потому что свое журналистское счастье он искал где-то далеко на Севере, писал отцу редко, а заезжать и вовсе забыл.

Григорий Андреевич таким оборотом дела смущался несильно. Он управлял своим немудреным хозяйством, правда, понемногу выпивал.

Раньше, когда жена живая была, держали они и утей, и курей, и поросят откармливали, и в огороде Надежда умела и посадить, и вырастить, так что хозяйство у них было полное, сытое, деревенское. Еще и после смерти ее Григорий Андреевич пытался сохранить все как было, но получилось так, что рассыпалось их хозяйство, словно из прорехи в мешке.

Утки по осени взяли моду не возвращаться во двор, Григорий Андреевич лазил дотемна по болоту в камышах, матерился на чем свет стоит, кидал в стаю палками, но ни одной так и не пригнал. Только простуду себе нажил. Он махнул на уток рукой и разводить их больше не стал. Куры зимой у него перемерзли: в неожиданный мороз он не догадался протопить в стайке. А смородину и малину в тот год, как помереть Надежде, местная орда обобрала и обломала. Так что остановился Григорий Андреевич на собаках, в частности, здоровом черном кобеле, жившем у него пятый год, да на кошках – вот все его хозяйство. Пенсию Григорий Андреевич получал хорошую – сто двадцать рубчиков чистенькими, чем очень гордился перед Иваном, который, по его словам, всю жизнь в конторе себе геморрой наживал, а потому к старости пришелся ему крупный кукиш. Все бы шло гладко в одинокой жизни, если бы не месяц сентябрь: всякий сентябрь Григорий Андреевич тосковал страшно.

Как чуть заблестит по земле тенета, да деревья обмякнут, да дикие утки начнут первые учебные перелеты, собирая оперившихся юнцов в крикливо-бестолковые стайки, Григорий Андреевич все реже появлялся на улице, а встречаясь со знакомыми, старался не заговаривать сам и, не дай бог, отвечать на расспросы. Не до того ему было… Чтобы ему не мешали, на сентябрь месяц увольнялся он с работы (Григорий Андреевич подрабатывал сторожем), круглые сутки не отворял ставни и спускал с цепи кобеля.

Просыпался обычно рано, когда на дворе темно и за плотными ставнями хоть глаз выколи.

– Здорово, Григорий Андреевич! – приветствовал сам себя и начинал знакомую всем одиноким людям говорильню.

Кроме как с собой, разговаривал со всем, что попадется ему на глаза, о житье-бытье, о том, что раньше, конечно, не в пример нынешнему, лучше жилось, а сейчас все норовит иссохнуть, растрескаться и вообще исчезнуть к чертям с этого бестолкового, неуживчивого белого света.

– Значит, здорово, – отвечал он себе и толкал ногой спящего кота Ангела и щенка, свернувшегося клубочком на постели, – трусливого и слюнявого, который и имени-то еще не удостоился.

– Вставайте, твари!

Спать один Григорий Андреевич не мог – любил, чтоб рядом с ним лежало непременно живое, дышащее, по возможности мягкое. Ангел – кот бывалый, хорошо знает, что может означать каждое движение хозяина, и потому хлопот с ним немного; щенок же суетлив по неопытности, страсть как надоедлив, визжит, где надо и не надо, и его приходится частенько учить уму-разуму. Животину Григорий Андреевич любил всякую, не брезговал никакой. Изо всех подворотен, помоек подбирал он бесчисленных котят, кошек, бродячих собак, ободранных и тоскливых, всех тащил к себе в дом. Все, кроме Ангела, откармливались, хорошели и исчезали бесследно, оставляя яростно ворчавшего хозяина, который сильно подозревал, что его животину крадет зануда Иван и таскает на живодерню, где за кошку полтора рубля дают, и за собаку – три…

Затем Григорий Андреевич вставал и шлепал из двери в дверь в одних кальсонах, свисавших с его скрипучих, худых ног. Он растоплял печь и ставил на плиту чугунок с картошкой. Когда уж совсем светало, Григорий Андреевич выходил во двор, ежился от сиротливого сентябрьского утренника и, завидев в дымчатом небе одинокую стайку уток, мрачно махал рукой:

– Полетели.

Если же птиц не было и небо, как громадная чаша, было серебристым и тугим, он все равно махал рукой и говорил: «Полетели», – смекая, что коли не полетели, так полетят. Самая пора для них.

Заглянув в щелочку забора на огород соседа Ивана, Григорий Андреевич ревниво обозревал, собрал тот, нет ли лук с гряды, и, оглядывая крупные, уже побелевшие головки, раздумывал, почем же сосед будет продавать этот лук.

Григорий Андреевич – мужчина аккуратный, порядок уважал; с утра каждодневно убирал он тщательно в доме, мыл частенько полы, подбеливал, где надо, и стирал. Управившись, учил жизни щенка, заодно доставалось и коту Ангелу. Потом им обоим жаловался на жизнь, вспоминал своего напарника Федора, что сменил его однажды на три часа позже, соседскую хохлатку в рыжую крапинку, которая, обнаглев, перелетела в его огород, сестру Анну, спрятавшую на днях новые ботинки, продавщицу в магазине, обсчитавшую его на пятнадцать копеек, и картошку, которая нынче не уродилась, как ее ни охаживай. Свою длинную речь Григорий Андреевич прерывал словами: «Ты слышишь меня?» – и оглядывался на портрет жены, висевший в красном углу, откуда она глядела на него молодыми терпеливыми глазами.

– Чтоб тебя разнесло, подлюга, вдребезги! – сердился Григорий Андреевич на щенка. – Хлеба, видишь ли, жрать не хочет! Нет, ты слышишь меня, думает, я его мясом кормить буду. Да я тебя за эти деньги сам сожру, окаянный. Да чтоб я провалился на том месте, где подобрал тебя, собака ты неблагодарная. – Его живучее тело тряслось, пушистые волосы развевались.

– Нет, ты слышишь меня, я из-за него в очередь, как баба, встану. Вон из дома, сатана. Чтоб духу твоего не было. Да слышишь ты меня или нет, в конце-то концов?!

– Слышу, – ровно отозвалась жена.

При жизни она была терпеливою, как будто и саму-то жизнь терпела, и Григорию Андреевичу поперек слова не сказала. Он, бывало, поддразнивал ее даже, чтоб разозлить, а она только тыкнет его мягким кулаком в затылок, упрекнет обиженно:

– Ну чего, чего разошелся-то… бессовестный?

Померла Надежда без болезни, а может, и болела – ему не докладывала и по больницам не ходила. Так с недельку таяла, таяла, все лежала, смотрела на него сожалеюще, а перед смертью совсем уж призналась:

– Помру я, наверно, Гриша. Ты уж живи хорошо, чтоб мне оттуда на тебя смотреть не совестно было.

Он тогда с горя не понял, что к чему, а уж после, поразмыслив, обиделся: это значит, ты живи, а она на тебя вроде смотреть будет?!

Григорий Андреевич сам не болел никогда и в близкую смерть не очень верил. Он считал – раз не болеешь, то так просто не умрешь, а потому на жену обиду терпел.

Григорий Андреевич взял за шиворот щенка и, выбросив его во двор, плотно прикрыл дверь.

– Разбила ты мне жизнь, Надежда. И что тебе здесь не по нраву? А мне – живи теперь как хошь.

– Помирать все одно надо, – слышалось ему. – В один бы час мы не легли. Кто-то остался бы.

– Так-то оно так. – Григорий Андреевич почесал в затылке. – Рано все-таки ты отошла, Надька. Вот Тимофей бы женился, тогда и валяй… А теперь что?.. Он – хвост трубой, и ищи ветра в поле. Я, как бабай, один хожу. Женюсь я, Надежда. Как ты на это посмотришь?

– Женись, – соглашалась она. – Только портрет мой сыми. Чтоб не смотреть мне на вас.

– Ладно, сыму…

Голос у нее был мирный, несуетливый, и Григорий Андреевич ясно вспоминал его каждый сентябрь. А почему сентябрь? Потому что в сентябре они поженились, в сентябре Тимка родился, и в сентябре, как он считал, воздуху совсем нет, а хорошо слышно родную душу.

Григорий Андреевич щурил глаза, продолжал разговор:

– Птица уже полетела. Да не густо. Видать, тепло еще постоит. Хлеб, говорят, не уродился. Сухо было, значит, – перечислял он еще.

– Хлеб не уродился – это плохо, – вздыхала она, – недоглядели. Земля-то тепла еще?

– Земля теплая… Начальник мой ровно взбесился, говорит, не пущу в отпуск, караулить, вишь, некому. Отставной, а ругается не хуже меня… Степка Крапива опять с Александровой женой гуляет. Который у Афанасьевых жил, помнишь, что ль? Сашка уж и бил его, заразу. Да мало. Ему бы ноги переломать, чтоб по чужим бабам не шастал.

Во дворе залаяла собака. Григорий Андреевич открыл дверь, прислушался, вернулся опять к портрету.

– Баб тоже надо иногда, – вздохнула она, – чтоб себя помнили. Да что ж у тебя темно, как в погребе, свету белого не видишь…

Григорий Андреевич волновался:

– А мне ничего. Ты же не приходишь при свете. Да в темноте и думается лучше.

Единственное окно, ставни которого не закрывались, просеивало в дом тусклый, печальный свет. Из окна можно было видеть черного кобеля, бродившего по двору, он готовно вострил уши, вздрагивал, будто знал об их разговоре и оберегал его; дальше, за забором, за огородом с заскорузлой картофельной делянкой и красивым молодым тополем, сквозным и желтым от света, расстилалось серое болото, на краю которого стоял дом Григория Андреевича, а еще дальше виднелись какие-то постройки, черные, с густо-дегтярным дымом из труб.

– Ты, Гриша, случаем не болеешь? – слышалось ему, и Григорий Андреевич бурчал:

– Чего болеть-то? Маюсь только вот, считай, каждый сентябрь. Горюю. Да, кабы все с горя помирали, земля бы, как яйцо, гладкая стала. А ты что же, не боишься за меня? Место-то мне там найдется ли, нет?

Она как бы смеялась ровно и тихо.

– Найдется, – отвечал себе Григорий Андреевич. – Земля – что прорва. Она вон в себе сколько веков прячет. Это ума не хватит понять. Да я ей, поди, еще нужон. Кошку накормлю, обогрею – и то польза.

Он стоял у окна, широко расставив ноги, ссутулив плечи. Подошел кот Ангел, выгибая спину, потерся о жесткую ногу и, с достоинством подняв хвост, удалился.

– Ты слышишь меня? – Старик отвернулся от окна. – Помнишь, как Тимке родиться, дед к нам на квартиру просился. Я его не пустил еще. Так его часто во сне вижу. Придет, сядет, говорит, обидел ты меня – не пустил. Жив ли он, нет? Сколько лет прошло. Ты его не встречала там?

Она не ответила. Григорий Андреевич крякнул, почесал пузо и не то улыбнулся, не то оскалился.

– А ты помнишь, Надька, как мы однажды в сентябре с тобой по бруснику ходили? Господи, воля твоя. – Он скрипуче засмеялся. – Лес-то какой стоял! Гольцы, помню, розовые… Задержаться хотелось хоть на минутку, отдохнуть. А помнишь, как мы к речушке вышли, синющая речушка. И бывают же такие! Это где, постой?.. Это где мы с тобой чай варили! Ну да! А помнишь, как мы с тобой аукались? Ты – в низине, я – вверху. Аукались, и заяц пробежал. Как мышь, такой серый. Точно, заяц пробежал, – обрадовался Григорий Андреевич. – Надь, а я помню, какой платок на тебе был. Синий, в клетку. Ты его порвала потом, палец мне перевязывала. Надь, а ты помнишь, какой я-то был?

– Ты красивый был, Гриша. Прям загляденье. И не знаю, как ты не бросил меня ради какой. Вот всю жизнь этого боялась.

– Правда? – удивился он и взмахнул руками. – Правда, Надь? А я жениться собрался. Нет, это так, это я ради затравки сказал, куды я без тебя? Ты ведь не придешь тогда вовсе.

Он немного помолчал.

Во дворе злобно завыл, залаял пес, потом смолк. Дверь широко распахнулась, и в избу ввалилась сестра Григория Андреевича – Анна. Широкая, жаркая, с добротной грудью, Анна любит ярко одеться, вспомнить, как в молодости была она первой девкой на деревне, и посетовать на свою разнесчастную жизнь.

– То ли живой, то ли нет?

– Живой, – угрюмо отозвался Григорий Андреевич. – Чего тебя черт носит? Опять картошки нет?

– Мое дело и носит. Ласково же ты меня, братец, величаешь. Я тебе невесту нашла. – Она толкнула ногой забежавшего в дом щенка. – Брысь, погань! Когда ты тока, Григорий, за жизнь возьмешься? Развел силу нечистую. Срам какой! Окна занавесил. Как каторжник живешь… – Она шумно села, тяжело дыша, утерла платочком пот со лба. – Хватя! Отрекнусь не то от такого брата. Вот, Гриша, бабу нашла тебе, золото и все. И знать ничего не хочу, и слухать не желаю.

– Нет, ты слышишь меня? Золото она нашла, самородок!

– Молчи. Смотри на себя-то. Лешак ведь сидишь лешаком.

Анна и вправду мало видела счастья в жизни. Была она трудолюбива, но скупа. Всю жизнь гнездила свой дом, всякий гвоздь на дороге, всякую палку туда тащила, но мира и любви никогда в своем доме не знала. Да и Григорий Андреевич словом шпынял ее и в хвост, и в гриву. Но ко всем она липла, всех любила, во все дела лезла, только плакала по ночам, горестно недоумевая, – и чего она людям не по сердцу? Сестра сватала Григорию всех одиноких баб, которых знала. Сватала Марию, но та молода больно оказалась. Она, мол, от него бегать станет, ему ни к чему, он мужик ревнивый. Сватала косую Евгению, на что было сказано, что он сам без дефектов, и баба должна царапинки не иметь. Сватала Ульяну, но та оказалась старовата. Хоронить жену второй раз ни к чему, расходов много. Всех и не перечесть, кому за пять лет Анна устраивала семейную жизнь с Григорием. Но все отметались прочь, а у нее сердце болело, когда видела его, чудаковатого. Мужику-то стыдно одному, как кол, торчать.

– Значит, так, росточку она невысокого. Как раз по тебе, значит. Годов ни много ни мало как тебе. Хозяйственная. Дом – полная чаша. Муж помер. Вот…

– Она что, в гроб мужа вогнала? И хочешь, чтоб меня? Нет, ты слышишь меня?

Надежда с портрета улыбалась печально и строго, но молчала.

– Хоть посмотри на нее. Чего допрежь грязь лить на человека?

– Посмотрю, – соглашался он. – Ладно, посмотрю. – Он вздыхал и ждал, когда Анна уйдет, но Анна усаживалась намертво, видно, ей хотелось пожаловаться на свою старшую дочь, ту, что ушла недавно от мужа.

– Ты знаешь…

– Знаю! – рявкал он.

– Чего это ты, господь с тобой? Как зверь какой! Женю! Видит Бог, женю!..

– Ну, хватит! Шла бы ты…

– Ой-ей-е-ей! – закатывалась Анна. – Страм… страм-то какой! – Она залилась слезами, подняла, всплескивая, пухлые короткие руки, напоминающие уточек. – Сестру родную… Сестру!

– Нет, ты слышишь меня! Сестра родная пришла. Принимай, стало быть. А может, меня интересует подумать. Я, может, люблю один быть. Потом придешь. Ступай! – уже ласковее говорил он.

От ласкового его тона Анна вскакивала, как ошпаренная, и вылетала из избы. Во дворе она шумела так долго и яростно, что сосед Иван подходил посмотреть в дырочку, не случилось ли чего. Сорвав злость криком, она шла открывать ставни. В избу врывался свет, обнажая тощего, растерянного Григория Андреевича в чистых кальсонах, руки его висели вдоль тела, он хлопал глазами и, обиженно выпятив губу, молчал. Анна заглядывала в окно, грозила ему кулаком, отряхивала юбку и торжественно плыла вдоль улицы.

– Ну вот… Ну вот, – суетился Григорий Андреевич, отыскивая брюки, – наговорились… Ишь. – Он словно стыдился чего-то.

– Ты прощай, Надя! Больше уж не приходи нынче. Я завтра на работу выйду. Ступай с богом!

– Бывай, Гриша… – слабо отзывалась она, словно бы тающим голосом.

Григорий Андреевич оглядывался, ежился, грустно повторял:

– Прощай, Надя. Теперь уж на тот год. – Вышел во двор, вздыхая широко, легко, сладко. Заметил в дырочке ограды любопытный глаз соседа Ивана.

– Не выглядывай, – посоветовал Григорий Андреевич и удовлетворенно сплюнул, обводя взглядом свое хозяйство. Потом свистнул. – Ангел, за мной.

Кот смиренно шел к нему, лениво тянулся, его желтые глаза выжидающе закатывались, из избы с лаем вылетел щенок. Григорий Андреевич запирал на здоровенный замок дом и прятал ключ в завалинке. Выйдя на улицу, твердой походкой направлялся к магазину. За ним, важно урча, шагал кот Ангел и суетливо катился щенок.

– Это как же тебя назвать? – говорил Григорий Андреевич щенку. – Тебя кликать пора. – Он сопел, останавливался, думал.

Щенок, словно учуяв, что разговор о нем, взволнованно взвизгивал и заигрывал хвостом.

– Это как же… Порода в тебе никудышная. Опять же дума живая есть. Где-то я что-то слышал. Постой, постой. – Он подавался вперед. – Где-то я читал…

Сентябрь подходил к концу. Хрустел румяный лист под ногами. От медленно остывавшей земли шел едва уловимый, отдающий теплом и травами, тонкий сладковато-дремотный аромат…

1972

Возвращение

Бывает, в середине зимы после недельных нудных морозов народится вольный день; с самого утра будто что-то прорвется в высоком свежем небе, мягкий свет просочится в воздух, и зацветет он, заиграет. Отдавая сладковато-сочной мякотью арбуза, степенно выплывает полное алое солнце, чуть покачиваясь, и ослабеет земля, как выплачется. Как бы раздвинутся все четыре стороны света, станет просто, ясно, пронзительно. Кажется, вот отдохнет все, отдышится, влажные ветры войдут в город – и начнется весна.

По эту пору из далеких заморских краев везут в город апельсины, длинные очереди выстраиваются у зеленых ларьков, и возле сибирского снега играют эти холеные плоды чистым оранжевым огнем.

Проводница поездов дальнего следования Тоня Алексеева настежь открыла тамбурную дверь вагона, оперлась плечом, подперев бока руками. Все. Приехала.

Поезд вздрогнул последний раз и встал, растянувшись вдоль перрона. На соседнем пути, пригревшись под нежданным нынешним солнцем, ходили важные, как бояре, расфуфыренные голуби, о чем-то толкуя между собой на своем глухом, ворчливом языке.

Парила река, высоко поднимая над собой густой белый туман. Вдоль поезда уже шел обходчик, деловито проверяя колодки.

Когда Тоня уезжала, еще подрагивал листвою черный октябрь. Буфетчица дорожного ресторана, без платка, накинув плащ, выносила на перрон свежие булки, даже на вокзале чувствовалась особая городская суета. Люди собирались встречать теплые бесснежные ноябрьские праздники.

И вот уже будто март на дворе.

«Теплынь-то какая, – грустно думала Тоня, – а я и зиму не видела. Всегда так. Середину не помнишь. Только начало и конец…»

Три месяца на колесах показались изнурительными; в этот раз сопровождали они эшелоны от сквозного Урала до мокрой Прибалтики, а оттуда закатились в Казахстан, где уже веяло настоящей весной.

Особенно тяжелой оказалась обратная дорога. Углем почти не снабжали: известно, дальний эшелон вне расписания – как пришел, так и ушел. Никто его не караулит. А как по Алтаю завыли каленые ветра, зашипели над вагонами – никакого тепла не хватило, чтобы согреться. Девчонки спали под матрасами, изо рта, как с реки, парило.

– Слышь че, приехали! – крикнула из соседнего тамбура проводница Майка. – Ой, приехали! Я уже сомневалась. Говорю хохлу: потеряли город. Не сыскать. Вот и красавчик. Грязища-то. Мотри, Тонька, небо аж черное – значит, дома, – кричала она весело, отрывисто, взмахивая темной от сажи рукой.

– Дома, Майка! – звонко ответила ей Тоня. – До чего же греет! Может, не Сибирь вовсе?

Майка довольно хмыкнула, пригладила волосы.

– Пойду свово крота будить. О, мужчик мне достался. Помрет на верхней полке. Ей-богу, не почешется. – Она повернула голову и кликнула: – Хохол, а хохол. Я тебя живым увижу когда?..

– Ну че ты орешь? – Из-под плеча Майки вылезла острая голова мужа. Он обвел жиденькими глазами вокзал и зевнул. – Я с самого Черемхова не сплю…

Громадные окна вокзала с тусклым вниманием остановились напротив поезда, сквозь незамерзшее стекло на Тоню смотрел мужчина в очках, улыбался.

«Ишь ты, крокодильчик, – грустно подумала Тоня. – Ну-ну… – Она закрыла тамбур и вошла в вагон. – Ох и тоска же в вагоне. Это когда еще примут его… Может, ночевать придется?»

Прошедшую ночь она не спала. Собрались в служебном – у маленькой Верочки, вспоминая прошедшую дорогу, как давно уже прожитую.

Хлопнула дверь, с того конца вагона, мелко шаркая валенками, шла подслеповатая старуха Нюська.

– Девочки! – с хриплым задором кричала она, заглядывая в купе. – Девочки-девчоночки! Бутылочки…

Мало кто знал в депо, как живет старуха. Маленькая, шустрая, она встречала с самого утра все местные составы, собирая у проводниц бутылки, иногда оказывая им мелкие услуги: полы помоет, в вагоне посидит. Обижали ее редко, она так прижилась в депо, что ей никто не удивлялся.

Из всех проводниц, которых она знала в лицо, Тоню старуха любила, как родную. В прошлом году Тоню снимали на месяц мыть вагоны – она проспала Новосибирск, а с нею и трое пассажиров. Старуха, перепуганная слухами, бегала за начальником поездных бригад и, задыхаясь, шептала ему:

– Милок, ты не вздумай выгнать девку. Слышь, че я тебе скажу. Молодая она еще. Пожалей ты ее, родненький. А я уж тебе поклонюсь.

Сейчас она заплакала от неожиданности. Уже месяц Нюська не пропускала ни одного прибывающего состава, пытая: не видал ли кто мою девку…

– Далеко ль была? – спросила старуха.

– Ой, далеко, бабушка, – ответила Тоня.

– Они загоняют, – растерянно подтвердила старуха.

– Давно у вас теплынь? – спросила проводница.

– Первый денек, – стараясь не дышать на Тоню, ответила старуха. Она стояла перед ней, готовая услужить в любой момент. – У тебя почему мороз такой?

– Угля нет, – сморщилась Тоня.

– Рыбонька моя, – хрипло простонала старуха. – Они тебя в гроб загонют. Я ж всю эту родову наизусть знаю. Я счас.

Старуха мигом скрылась в тамбуре:

– Эй, куда?

– Тоня, ты не бойсь. Я тебя живо согрею. – Старуха загремела в тамбуре ведрами. – Я тя спасу, доча. У меня на семнадцатом уголек есть… – Тоня выскочила за старухой, но из дверей тамбура увидела лишь, как мелькнул и скрылся между вагонами ее пестрый суконный платок.

Горластая ворона летела в высоком, не по-зимнему щедром небе, каркая во всю свою голодную глотку. Увидев птицу, черномазый цыганенок, лепившийся к цветным юбкам матери, присел и, сунув в рот два грязных пальца, пронзительно засвистал, вызвав неодобрительный картавый рокот цыганок.

Тоня взглянула на вокзал и опять узнала его. Это был ее вокзал. И говорливые цыгане, мерно расхаживающие по перрону, так могли расхаживать только по перрону ее вокзала. Там, за трамвайной остановкой, синел киоск, в котором она всегда покупала сигареты перед поездкой, и теперь можно было сойти и купить сигареты в своем киоске…

Как она тосковала этой дорогой по дому, по киоску, по улицам, на которых бывала редко, по тополю возле своих окон.

«Ах, какая Россия большая, – думала она, глядя одинокими ночами в окно. – Это пока сама не проедешь, не поймешь. Нет, ни за что не поймешь. Разве уместится махина такая в голове… Едешь-едешь, едешь-едешь – и конца-края не видать. При такой большой земле свой дом обязательно должен быть. Должно быть у человека место, откуда он мог уезжать и было бы куда приезжать. Иначе ведь сгорит человеческое сердце… Тот, кто не знает этой сладостной боли возвращения, никогда не увидит и не поймет краев, в которых побывал, сколько бы ни мотало его по белу свету, сколько бы ни куражился он по земле. Птица и та себе место знает, ночевать в свое гнездо летит…»

Тоня закинула голову, черная сетка проводов под громадой тихого неба казалась маленькой. «Как это можно годами без дома жить? Вот тоска-то…»

Вдоль перрона, сунув руки в карманы пальто, шла Нинка Федорова и, чуть сощурив глаза, пристально вглядывалась в окна вагона.

– Эй, девушка, – лукаво крикнула ей Тоня. – Знакомых ищешь? – Нинка остановилась, узнала подругу и, подняв руки, закачала головой.

– Слава тебе господи. – Она подошла к вагону, вскочила на подножку и, притянув голову подруги, поцеловала ее. – А я смотрю, бабка наша летит на меня, в упор ничего не видит. Думаю, с чего светится?

В вагоне Нинка присела к окну, подобрала в узел рыжие курчавые волосы, вздохнула.

– Скучала я по тебе, – сказала она, расстегивая шинель. – Мы с бабкой на пару кукуем. Ведь она тебя так любит.

– А я ее каргой не зову. Про жизнь ее все слушаю.

– Интересно, какая же у нее была жизнь?

– Такая же, как у всех баб, – вздохнула Тоня. – Обыкновенная.

Подруги немного помолчали. Тоня смотрела в окно на потемневший вокзал, на дежурного милиционера, озабоченно шагавшего по перрону, голос диктора раздельно вещал о прибытии электрички.

– Сон я какой видела, – печально вздохнула Тоня, – будто приезжаю я домой, а у меня полный дом крыс. Даже страшно. Здоровые крысы. Ты знаешь, Нинка, как собаки…

– Крысы, говорят, к счастью, – успокоила ее подруга, потом махнула рукой. – Брось ты всю эту дребедень. Вот доживем до бабкиных лет, сядем с тобой на лавочку и будем перебирать, что нам когда снилось.

Тяжело ухнула дверь нерабочего тамбура, по вагонам шла Майка, привычно ругаясь с мужем. Петр семенил за ней, осторожно огрызаясь. Майка грустно встала у служебки, звякнула ключами.

– Девки, – протянула она, – хватит шептаться. Пора дело делать. – Суховатая голова мужа торчала из-за ее могучего плеча.

– Не примут у нас вагоны сегодня. Как пить дать.

– Шарашкина контора, – готовно подтвердил Петр. – Чего ждать!

– Надо Верочку из четвертого вагона позвать, – напомнила Тоня.

– По закону, – степенно согласился Петр.

Котел, добросовестно раскочегаренный старухой, уже нагревался, начинал шуметь, с его стороны поволокло теплом, вагон покачнулся и тронулся. Состав убирали с первого пути. Поплыл за окном вокзал, оставляя при себе дремлющую в ожидании публику. С конца перрона уже начинался деповский резерв, зеленый от вагонов. Пришла Верочка из четвертого вагона, молоденькая, тихая, по-монгольски широколицая, все понимая, вынула из кармана три рубля, подала Тоне. Майка, уткнув в бока руки, широкая, тяжелая, как трактор, медленно наступала на мужа.

– Ну что ты у меня за вражина такая? – Она ткнула ему в плечо черным от копоти кулаком. – Девки по тройке, а ему по два. На бедность, что ли, скинули?

– Ну, не ори при народе, – зло зашипел Петр и виновато оглянулся.

– Да что, тебя девки не знают? Тебя вся Восточная Сибирь знает и весь Крым в придачу. Доставай деньги, говорю! – властно приказала она.

Петр вынул из внутреннего кармана пиджака бумажник. Майка, глядя мужу в глаза, вытянула из бумажника десятку и отдала ее Нинке.

– Вот вам, девки, от нас, – сказала она, не сводя глаз с мужа.

– Да что я, в конце концов, – визгливо обиделся Петр, – она добрая, а я крохобор. Что я, для себя берегу? Славка – твой сын или не твой?

– Ты это брось, – внушительно покачала пальцем Майка возле носа Петра. – Славка не прорва, чтоб только жрать да пить. Верите – нет, девки, – с сердцем повернулась она к проводницам, – он меня в могилу сведет своей жадностью. По осени едем мы в одной бригаде с Петуховым в Москву. Я спать ложусь. Как порядочная, понимаешь ли. Перед Тюменью. Все у меня как надо. Вагон пустой почти. Встала, спрашиваю Петра: все в порядке? Все в порядке, говорит. Не заикнулся, черт блаженный. Ну в порядке, дак иди спи. А с Петуховым, знаете, он ревизию носом чует. Он ко мне приходит и говорит: давай проверим по местам. Мало ли что… Пошли. Я ни сном ни духом… В последнем купе стоят, голубчики, девять «зайцев». Один к одному. Как близнецы. Ты где их подобрал таких?

– Вспомнила…

– Закрой рот!

– Да что я тебе…

– Рот закрой, я тебе говорю, – спокойно глядя на него, приказала Майка. Петр поперхнулся, но дальше спорить не стал.

– Вот верите, нет, девки. Нарочно начнешь собирать, для кино, к примеру, – не подберешь таких. Где ты их набрал таких?..

Петр молчал.

– Бери деньги, ступай в магазин, – устало сказала ему Майка и села на лавку. – Далеко не ходи. На горке всегда есть…

Когда Петр ушел, маленькая Верочка вдруг спросила Майку:

– Как ты с ним спать ложишься?

– Кой там спать, – лениво ответила Майка.

Она сидела на лавке, могучая, прямая, плотно приставив друг к другу две широкие глыбы ног.

– Так – принеси-подай, – грустно добавила она. – Я за него как вышла? Рожать надо было, и пошла. Он ничего мужик, в общем-то, если бы не скупость. Жили бы мы душа в душу. Он не бьет меня. Другие бабы в синяках ходят. А я того не допускаю.

– Тебя побьешь, – засмеялась Нинка.

– Хе. А то я не баба. Я, может, за то страдаю, что у меня власти много. Я ему говорю: купи мне телевизор за четыреста рублей. Я его сама не смотрю, телевизор. Как включу – спать тянет. А он говорит: тебе не все равно, перед каким телевизором спать – за двести или за четыреста? Это он мне так сумел! Нет, говорю, ошибаешься, драгоценный мой муж. Мне не все равно. Пошел, купил за четыреста. Стоит теперь ящик. Никто его не смотрит. Славка у бабки живет.

– А ты его брось, – хохотнула Нинка.

– Кого? – не поняла Майка.

– Мужа.

Майка покачала головой.

– Собаку не бросают, – грустно ответила она. – А ты – человека брось. А уйду, с ним жить никто не будет. Он без меня на другой день сдохнет. Так-то, если по уму разобраться, он же для нас со Славкой копит. А меня злит это. Думаю, зачем мне деньги твои – я из вагона не вылажу. Ты мне покажи, что я баба. Ой, да чего там. – Она огорченно махнула рукой и замолчала.

За двойными стеклами окна, над зелеными составами играл, разгулявшись, высокий весенний день. Все перепуталось в природе, сдвинулось со своего места, а потому неминуемо что-то должно было случиться. Катастрофа уже надвигалась, чувствовалась в отчаянно светившемся воздухе, но солнце все равно грело без меры весело, горячо, сладко.

«Это какой же сегодня день, – думала Тоня, прислонившись к стене. – Ох, какой денек!..»

Хотелось потянуться блаженно, одиноко, чтобы кровь разошлась, встать, выйти из вагона и идти, идти и идти.

Как устало и застоялось тело! Хочется воли и воздуха.

Последние дни поездки, измотанная холодным вагоном, она думала о том, как проживет положенный ей отдых, куда пойдет, что купит. Она думала о том, что по вечерам будет непременно печь блины на кислом молоке с маслом.

Ночи в поездах тягучие, мысли тяжелые. Под привычный стук колес Тоня все чаще думала о том, как прожила она свой короткий бабий век. Давно ли девчонкой бегала, ан вот уже и середина ей пришлась короткого веку, отпущенного для силы, любви, работы. Повидала она много. За десять лет работы на поездах хочешь не хочешь, а землю увидишь. Сколько людей провезла, а знает не больше десятка. Вокзалы помнит, города знает, а лица не вспомнит, пожалуй, ни одного. Много всего было, а что осталось? Измельчало все, поблекло, как песок по земле, рассыпалась вся ее жизнь.

Качаясь на полке, глядя бессонными глазами в потолок, она думала о том, что осталось ей, пожалуй, совсем немного, потому что убывает та жадность до людей, дорог, разговоров, которая кипела в ее ранней молодости, все меньше она волнуется, все разбухает, тяжелеет в ней одиночество. А сейчас, слушая Майку, закрыв глаза, она думала: сколько еще жить, господи! Ай, сколько! Эту прорву времени жить – не пережить. Еще сегодня день не кончился. Еще целый отдых впереди. Гуляй, где желаешь. Ведь приехали, наконец!

Пришел Петр, выставил бутылку вина на стол, возле каждой проводницы аккуратненько положил по плавленому сырку, по шоколадке.

– Все? – спросила Майка.

– Все, – ответил он и чинно сел.

Разлили. Даже тихая Верочка выпила свою меру, не поперхнувшись, только перед тем как пить, долго держала стакан в руке, о чем-то грустно думая. Петр деловито, до крошечки съел свой сыр, радостно потер руки и сообщил:

– Ну, бабы, приехали.

Черные жирные проталины пятнили снег на путях.

– Приехали, – словно уловив Тонино настроение, сказала Нинка и потерлась носом о Тонино плечо. – Я тебя провожала – еще снег не ложился. Время быстро бежит.

– Скоро весна, – сказала Верочка. Она, опьянев, смотрела на всех черными добрыми глазами и грустно улыбалась. – Я весной как землю увижу, у меня руки чешутся. Трогать хочется, погладить ее. Деревья послушать. Подумайте, как это в городе люди по земле не скучают? Ведь в городе нет земли – один асфальт. И огня нет. А я без огня скучаю. Едешь, едешь, да выйдешь в топку заглянуть, на огонь посмотреть…

Петр захохотал.

– Что ты ржешь, сивый мерин? – грозно спросила его Майка. – Молодая еще девчонка. Жизни не видела.

– А что я такого сказала-то? – удивленно спросила Верочка. – Ну что я плохого сказала? А?

– Смешная ты. – Майка ласково потрепала ее по голове. – Дитя еще.

Неожиданно в тамбуре поднялся шум, загрохотало кем-то оброненное ведро. Петр вздрогнул, убрал со стола бутылку. Майка готовно поднялась к выходу, но Нинка остановила ее знаком руки. Дверь широко распахнулась, вошла старуха Нюська, увидела на столе стаканы, расплылась в улыбке.

– Где шаль, которую ты у Машки Тихоновой взяла? – спросила Нинка.

Старуха села чуть поодаль проводниц, словно не слыша вопроса, кивнула, медленно расстегивая жакетку.

– Бабка. – Нинка взяла в руки стакан, рассматривая его на свету. – Я тебя спрашиваю?

– Нету, – коротко сказала старуха, с легкой скорбью глядя на проводницу. – Нету, Нинок, потеряла я шаль, – призналась она и опустила голову, словно засыпая. Тут же очнувшись, она дрогнула головой и повернулась к Тоне. – Тоня, ты человек, Тоня. Скажи ей, зачем она надо мной изгаляется? Мне семьдесят лет. Муж на фронте погиб, и сын тоже. Она понимает такое? – Старуха подняла вверх корявый желтый палец, голова ее мелко затряслась. – Тоня, нету у меня шали. Машка молодая, она еще десяток таких шалей сносит…

Нинка решительно поднялась.

– Не надо, Нина, – тихо сказала Тоня.

– Ты, может, и шаль для Машки купишь? – с трудом сдерживаясь, спросила Нинка.

– Куплю, – все так же тихо ответила Тоня. – Только успокойся.

– Дура, – вспылила Нинка. – Дура. Во. – Она зло постучала себя по лбу. – Жалостливая нашлась.

– Ну, с кого ты спрашиваешь? Ты посмотри на нее. Ну, что ты с нее возьмешь?

– Хватит, девки, хватит, – останавливала Майка. – Чего сцепились?

– Нинка, чего ты за Машку горло дерешь? Она калымит упаси бог как. Нашла за кого заступаться!

– Ты же испугаешь ее так, – задумчиво сказал Петр.

– Ну и что, – зло буркнула Нинка и отвернулась к окну.

– Ой-е-е, – закивала головой старуха. – Никак мне Бог смерти не дает. Если бы смерть купить можно было, Нина, кисонька, да я бы все депо обобрала, а купила себе смертушку.

– Будет. Тебе слова не давали, – оборвала ее Майка.

Старуха замолчала, откинулась на стену, розовый свет разошелся по ее лицу.

– Успеешь еще туда, бабка. Бесплатно, – вздохнул Петр.

Майка тяжело посмотрела на него. Петр дрогнул, но продолжал:

– Чужой жизни никто не знает. У всех своя. Правильно я говорю, рыжая? – Он обратился к Нинке.

– За бельем приедут, нет ли? – стараясь сменить разговор, сказала Тоня.

– А у Осиповой в августе мешок пропал с простынями. Выплатила до копейки.

– Да ну!..

– Вот тебе и «да ну». Грозилась уволиться.

– Куда она пойдет? – глядя в потолок, сказала Нинка. – Вся жизнь на колесах. Ей до пенсии семь лет осталось.

Мимо простучал поезд, по главному пути шел товарняк. Потом все стихло, проводницы замолчали, каждая думая о своем…

Вскоре приехала машина за бельем, пришли приемщики, началась обычная по приезде суета.

Через два часа Тоня прощалась с Нинкой, принимавшей свой вагон на Москву.

– Опять не поговорили, – с досадой вздохнула Нинка.

– Ничего. Приедешь – наговоримся.

Нинка долго смотрела на нее и потом заметила:

– Старые мы с тобой стали, Тонька.

– А может, еще ничего, – слабо успокоила ее Тоня.

– Нет, уже все, – печально подтвердила Нинка, поправила воротник подруги. – Ну, иди. Вон бабка глядит. Она тебя всегда провожает.

Тоня вздохнула и пошла. Старуха, выглядывавшая из-за вагона, вышла и долго смотрела ей вслед, что-то бормоча про себя.

Тоня не села в автобус, а пошла по разомлевшему от тепла городу. До окраины, где она жила, ходьбы почти час. Тоня легко прошагала город, не торопясь, разглядывая, читая объявления на углах домов. Еще девчонкой, когда она только начинала ездить, когда уезжать было легко и приезжать не страшно, она разделила возвращение на несколько частей: вокзал, вагон, дорога до дому, сестра, дом. Вот эта дорога от автобусной остановки на вокзале до дому была самой приятной частью возвращения. «Мороженщица перешла торговать на другой угол, – замечала Тоня, – дом строят новый, светофор у школы поставили. Живет город». Там, в Казахстане, где они стояли двое суток, весна приходит сразу, сильная, горячая, там, говорят, в апреле тюльпаны цветут и ничего не боятся. А здесь – нет. Весны на родине пришибленные, обстоятельные, как дети после войны. Посветит солнце денек и скроется, опять выжидает чего-то. Пройдя последний каменный дом, Тоня опустилась к речушке, мирно протянувшейся за низкой старушечьей окраиной.

Здесь, на широкой, почти деревенской улице, автобусы не ходили, машины ездили редко, снег казался белее и воздух чище. Опрятная речушка текла сразу за огородами, не засоряясь, потому что была с быстрым течением. Ленивый деревенский дым тянулся из печных труб, тоскливо выли по дворам собаки. Мальчишки чистили для хоккея лед, он вырывался из-под лопат неожиданными зелеными снопами искр. Размахивая руками, к Тоне подбежал племянник Сережа. Кожаная серая шапка почти скрывала его лицо, он постоянно подталкивал ее край вверх и сопел.

– Замерз, поди? – спросила его Тоня.

– Не, – ответил он. – Ты чего привезла мне?

– Тебе ничего, дружок. Людке привезла.

– Ага, – недовольно протянул мальчик. – Все Людке и Людке…

– Ну как же, она маленькая.

Сережа утер нос рукавичкой.

– Я домой не пойду, – сказал он, – а то меня мамка не отпустит. Я потом приду, ладно?

– Ладно. Шею прикрой только. Мамка-то дома?

– Дома! – уже на бегу крикнул Сережа. – Она с ночи пришла.

Дом сестры, высокий, крытый шифером, стоит на горе. Чистенькие, подсиненные занавески на больших окнах. Во дворе порядок – ни одного полешка без места не лежит, снег отгребен далеко за заборы. Сестра Александра, высокая, худая, жарила рыбу у печи, вяло взглянула на Тоню.

– Приехала, – сказала она, переворачивая рыбину ножом. Сестра была бы очень миловидной, если бы не выражение постоянной обиды, сквозившее в ее черных глазах и старившее лицо. Ходила она всегда прямо, словно кол проглотила, поджимая узкие губы.

Из комнат вышла племянница Надя, рослая – в мать. Ласковая, как молодая телочка, повисла на Тониных плечах.

– Что привезла? – спросила она, расстегивая шинель тетки.

– Привезла, – ответила Тоня.

Надя нетерпеливо подпрыгнула и взяла из Тониных рук сумку.

Держась за стенку, на кривых ножках вышла маленькая Людочка, увидела Тоню и улыбнулась.

– Ты моя сладкая, – присела перед ней Тоня. – Иди сюда. Что тебе тетка купила… – Она открыла сумку, вынула большую куклу, поставила ее на пол.

Кукла, чуть поменьше Людочки стояла, блестя глянцевыми щеками. Тоня взяла ее за руку, кукла шагнула. Людочка испуганно шлепнулась на пол и заплакала.

– Ой, какая! – восторженно выдохнула Надя. – Ой, какая…

– Балуешь ты их. – Александра взяла Людочку на руки. – Она, поди, денег стоит.

– Ничего, – ответила Тоня. – Пусть играет.

– А мне-е? – протянула Надя.

– У, бесстыжая. – Мать покачала головой и хлопнула дочь полотенцем по плечу. – Все клянчишь.

– Ну что ты, Шурка. Она уже невеста у тебя, а ты все хлещешь.

Надя, в это время проверившая сумку, держала в руках черные сапоги с длинными голенищами.

– Это мне? – растерянно спросила она.

– Тебе, – кивнула головой Тоня.

– Ой, – простонала Надя и исчезла в комнатах. Она появилась через несколько минут. Поскрипывая сапожками, ладно прошлась по кухне. – Ой, тетечка Тонечка, ой, – радостно всхлипывала она. – Мам, я в сапогах пойду?

– Ну куда там! – Мать посадила Людочку на диван и вернулась к печи. – В валенках дотопаешь.

– Ну, мам, – захныкала Надя. – Мам…

– Не гунди, – прикрикнула Александра.

– Да, у нас все девчонки в сапогах ходят. Одна я в валенках.

Александра молчала, нарезая хлеб к столу, сурово поджав губы.

– Галька Рубцова такие сапоги с ноября носит, – продолжала чуть не плача Надя, исподлобья поглядывая на мать.

– У Гальки отец начальник, – словно себе сказала Александра. – Он до уборной пешком не ходит… Ну, снимай сапоги и собирайся в школу, – вскипела она неожиданно.

Надя, понимая, что просить больше нельзя, пошла в комнаты.

– Лучше бы брату помогла. Если Юрка двоек нахватает, я вам обеим с теткой задам.

Тоня разделась, прошла в теплые, застланные половиками комнаты, за ней шагнула Александра, нервно одергивая фартук.

– В школу! – цыкнула она дочери, увидев, что та поглаживает сапоги.

Девчонка грустно посмотрела на мать, вздохнула, молча оделась и ушла.

– Ты как неродная им, Шура. Орешь и орешь.

– Молода еще учить, – отрезала Александра. – Вот заведешь своих и воспитывай их по системам.

Она подняла клеенку на столе, взяла почтовый перевод.

– Прислал. Вот, мол, дорогие детки, не помрите с голоду. Забочусь. – Она провела фартуком по глазам, с ненавистью бросила бумажку на стол.

Тоня молчала, печально глядя на сестру. До замужества Александра была хохотушкой, с характером легким, отчаянным. Волосы у нее все еще хороши: черные, густые, сейчас редко встретишь такие косы.

– Пойдем, умоешься.

На кухне, раздевшись по пояс, Тоня долго плескалась над цинковой ванной, сестра, поливая ее сверху теплой водой, шлепнула легонько по спине:

– Ишь гладкая какая.

– Стараемся, – весело ответила Тоня, утираясь полотенцем.

– Прокатаешь, Тонька, свою бабью жизнь. Помянешь тогда мое слово. – Александра накрыла на стол, села, сняв платок, аккуратно подобрала волосы.

– Не надоело еще мотаться?

– Нет, – ответила Тоня. – Что ты мотаешься, что я… Одинаково.

– Ну мне положено, – зло хохотнула Александра. – Я теперь мать-одиночка.

– Брось, – мрачно сказала Тоня. – Надоело.

– Вот, поди, попробуй брось. У меня уж вся душа выболела. Пустота горит внутри. Ну куда я их нарожала?

Сестры сели за стол.

Тоня молча прихлебывала чай, слушая монотонный, страдающий голос Александры.

– Видела я эту стерву. Руки белые. Чего ж? Это я износилась, а она за всю жизнь мужику рубаху не постирала. Умная.

Она звякнула ложечкой, перевела дух.

– Ты помнишь, как я пела в школе? Александр Иванович говорил: «Молодец, Сашка, артисткой будешь…»

Тоня смотрела на сестру и думала, что Александра всего на пять лет старше ее. Она сдала в последние годы. Тоня теперь не помнит, чтобы сестра пошутила, просто так засмеялась. А когда-то она действительно хорошо пела. Протяжно, вольно, по-русски, сердцем понимала песню.

– Я тяпну немного, – сказала Александра и достала из шкафчика графин.

– Ты смотри, повадишься, – недовольно заметила Тоня. – Куда их потом девать? Убери лучше.

– Ничего, – ответила Александра, но пить не стала. – Воспитаешь. Ты у нас добрая. Одна на всех такая… Рожай, Шура. Чем больше, тем лучше. И тот, кобель, – рожай. Все боялся – уйду от него. Ну вот, нарожала Шура. Господи, – перешла на шепот она. – Да где же это закон такой, чтобы с четырьмя бросать? Вишь, любовь встретил. А я? Я-то как? – Она в упор посмотрела на Тоню пылающими глазами. Заметалась, схватила платок, дрожа, стала складывать его. – Нету такого закона. При Советской власти живем. Я в обком пойду. Я писать буду. Я найду себе правду.

– Что ты, – тихо сказала Тоня. – Какая власть заставит мужика спать с тобой? Остынь…

Александра резко повернулась к ней, потемнела, опустилась вся. Заплакала Людочка, сидевшая на диване, Александра взглянула на ребенка.

– К такой же, как ты, ушел, – мстительно сказала она. – Маетесь какого-то черта. Все любви ищете. Тебя Гусев сватает, чего не идешь? Тоже ведь разобьешь семью. Чужого мужика уведешь.

– А то они меченые.

– Меченые…

Александра взяла Людочку и унесла в комнату спать.

– Твой-то объявился, – выходя из комнаты, сообщила она Тоне. – Идет со своей кралей. За руки держатся. Ну куды там – любовь! Здравствуйте, говорит, Александра Семеновна. Думаю, заехать бы тебе по шарам твоим наглым. И все «здравствуйте».

– Злая ты, Александра…

– Ну, ты добрая, – ухмыльнулась сестра. – Я злая, а четверых принесла. А ты как кол торчишь, добрая-то. Со всех сторон одна. – Она смахнула крошки с края стола. – Что ты на нее смотришь? Выдери ей космы. Что она, жена ему?

– Старая ты совсем стала, – печально ответила Тоня. – А я ему жена разве?

– Ты с ним больше года жила. Он что думал, когда тебе жизнь корежил?

– Вон она – какая птица. Мне до нее не достать.

– У него этих птиц стая пролетела. Сбесились бабы. Ей-богу, сбесились. Я бы с ним в голодный год за хлеб не пошла. Одна важность в нем, что галстук каждый день носит.

– Не знаешь ты этого, Шурка. Не понимаешь ты любви. Когда вот увидишь, посмотришь – и то сладко. Только бы знать, что жив. А больше ничего не надо.

Александра обиженно поджала губы, помолчала, потом, отвернувшись, словно себе, сказала:

– Вот сделал бы он тебе четверых. Тогда бы я посмотрела, как ты на него любоваться будешь. И знать, что он жив…

В дверь заскребли. Александра вздрогнула, подошла и резко распахнула ее. У порога стоял Вася Шеметов, синий от страха, он держал в руках ушанку и бубнил:

– Тетя Шура, тетя Шура, Сережа… – замолчал.

– Что Се-ре-жа? – по слогам спросила Александра.

– В прорубь провалился.

Александра остолбенела. С минуту она стояла, как вкопанная, тихо бледнея. Потом вдруг взвыла сиреной и метнулась к двери. Она понеслась посреди улицы, ничего не видя.

Из соседнего двора выскочила соседка Бельчиха.

– Кто помер? – испуганно крикнула она.

Тоня, успевшая прихватить полушубок, бежала за сестрой, не отвечая.

– Мальчишка Шуркин, говорят, утонул, – ответили Бельчихе.

Тетка охнула и заторопилась вслед, за ней тоже бежали люди, что-то крича на ходу.

Александра пролетела через сугроб к реке; узел ее волос развязался, и они засыпали ей плечи.

На льду у проруби стоял мокрый, ничего не понимающий, перепуганный насмерть Сережа и клацал зубами. Его только что вытащили. Увидев сына, Александра оборвала вой, остановилась на секунду, словно удостовериться, он ли, потом цепко схватила его и молча, задыхаясь, потащила домой. Люди повернули за ней.

– Слышь! – кричала Бельчиха. – Водки, водки надо – растирать. А потом малиной поить. Аннушка, ради христа, забеги ко мне, – обратилась она к молодой бабе. – У меня в подвале банка малины припасена. Тащи все ей.

В доме их уже ждали. Кто-то готовно держал в руках бутылку водки. Александра в один миг раздела сына, уложила в постель и стала молча, сосредоточенно растирать его. Сережа не мог сказать ни слова и только мелко дрожал, пока его не напоили горячим чаем с малиной.

Через час люди расходились, обсудив со всех сторон случай, давая советы, что делать, если Сережа заболеет.

Мальчик спал, разметавшись на постели, отмытый и порозовевший. Александра так и сидела у кровати сына, безвольно опустив на колени руки, с одуревшим лицом, не говоря ни слова.

– Иди, – подошла к ней Тоня, стараясь поднять ее со стула. – Иди освежись, тебе легче будет. Пройдет. Жив, и слава богу.

Александра поднялась, подошла к печи, открыла дверцу, чтобы подбросить угля, но вдруг резко обернулась на Сережу, простонала и заплакала.

Теперь она уже плакала легко, навзрыд, и Тоня не мешала ей, а сидела рядом и ждала, пока сестра успокоится сама, пока выплачет напряжение и горечь.

– Ты помнишь? – сквозь плач говорила Александра. – Ты помнишь, в прошлом году Сашка Григорьев утонул. На… на… том же месте, – захлебывалась она. – Ой, думала, все. Дума… Думала. Страшно сказать… – Она зарыдала, не закрываясь, поднимая плечи. – Не могу больше. Не могу… Если бы он… Если б он… Я б за ним кинулась сразу. Ни минуты не медля.

– Ложись, милая, ложись. Все хорошо. Все прошло. Больше не пускай его на реку. Водички дать тебе?

– Не, – поднимаясь, сказала Александра.

Тоня довела ее до постели. Сестра легла, все еще плача, потом затихла, уставившись припухшими глазами в потолок.

– Трудно тебе, – сочувственно вздохнула Тоня.

– Нет, не трудно, – тихо ответила Александра и отвернула обмякшее, заплаканное лицо к стене. – Страшно.

– А ты не бойся. Может, еще усовестится, придет.

– Зачем он мне нужен? – Александра всхлипнула, равнодушно прошептала: – Предатель.

Небо уже потемнело, когда Тоня вышла от сестры и медленно поплелась по улице. Похолодало. Шел мелкий снег, горели огни в домах, сонно дымились трубы. Было холодно и одиноко. Валенки почему-то отяжелели, видно, промокли, и сейчас больше всего не хотелось идти в свой дом. Она жила недалеко от Александры, на той же улице, в доме матери, которая умерла давно, а отца они с Александрой совсем не помнили. Ушел на фронт, когда девочки были совсем маленькие, и не вернулся. Так и жили одни.

Черный замок обледенел, и его пришлось отбивать ломом. Не заходя в дом, Тоня набрала дров в сарае, занесла, бросила у печи. Села на стул.

«Господи, – подумала, – хоть бы кошка встретила». Она включила свет. Нежилые серые стены мрачно выступили под лампой, в доме был все тот же беспорядок, который она второпях оставила перед поездкой. Пахло сыростью. «И чего меня домой тянуло, – устало подумала она. – Кому я тут нужна…»

Она вспомнила, как тосковала в поездке по дому, по городу, по сестре. Подумала о том, что она всю жизнь тоскует не по своему. У сестры полон дом забот. У Александры горе – так горе. Радость – так радость. «А у меня что, у меня и кошки нету…»

«Приехал, значит», – вспомнила Тоня, растапливая печь. Давно не топленная, она дымилась, но потом огонь выровнялся, затрещали дрова. Тоня вспоминала, как в первый раз увидела его с той, городской, белолицей женщиной. Они прошли мимо, не заметив ее, дружно держась за руки, и она помнит только, как высокая платформа сапога женщины раскрошила на мокром асфальте мелкий осенний лист. Больше он не вернулся к Тоне. И когда пришел незнакомый парень за его вещами, она аккуратно собрала их и отдала, не сказав ни слова.

От печи уже слабо потянуло теплом. Тоня хотела снять шинель, но двигаться было лень.

«Тридцать лет через месяц мне».

Могла ли Тоня подумать, что вот так, легко и неутешительно, пройдет ее молодость. Что же не хватило ей для той жизни, какой хотелось? Когда она проехала свою дорогу, чего не заметила?

Вдруг за стеной рванулся и взвыл ветер, мелко задребезжали стекла. Тоня подложила в разгоревшуюся печь поленья и закрыла ее. Засвистело за окном, завьюжило.

«Люди боятся одиночества, – продолжала говорить себе Тоня. – Стыдятся его. И то правда. Если ты, как кол, торчишь, значит, к тебе люди не тянутся. Значит, никому ты не нужна…»

На улице зашумели. Слышно было, как кто-то охлопывает валенки в сенях, потом дверь осторожно приоткрылась, послышался чей-то голос.

– Антонина!

– Ну чего? – устало отозвалась Тоня.

Тогда дверь открылась совсем, вошла соседка.

– Гляжу – огонь в окне. Думаю, она – не она. Может, вор залез.

– У меня воровать нечего, – сказала Тоня.

– А ты че одевши сидишь? Ишь буряка! А? Страсти господни. Я говорила, такой день задарма стоять не будет. Вон он наворачивает, – сказала соседка, прислушиваясь к ветру.

– Чего тебе?

– Да че. У Мельничихи столб искрит. Гляжу, не загорелся бы. Нюрка-то в больнице. Одни девчонки дома, еще сгорят.

Тоня молчала, думая о своем.

– Чего молчишь? Пойдем, я боюсь одна.

– Иди, иди, – махнула рукой Тоня. – Устала я. Спать хочу.

– Ну, как знаешь, – недовольно сказала соседка. – Я пойду. А то сгорят девки. Мало ли что.

«Сколько мне еще впереди осталось? Говорят, у баб с мужиком век короткий. А если по одному – то длинный. За двоих тянется. Этак он у меня не кончится».

– Слышь че? – спросила Тоня соседку. – Все ли здоровы у тебя?

Никто не ответил, она обернулась, увидела, что соседки нет. Потирая лоб, начала вспоминать разговор с ней.

«Что-то про детей, – вспомнила Тоня, морщась. – Господи, да провода же у кого-то оборвались. Дети», – мелькнуло у нее в голове.

И, уже ни о чем не думая, она широко распахнула дверь, выскочила в мокрый воющий мрак и отчаянно закричала:

– Лида, Лида, где провода горят?..

Ей никто не ответил. Черное, страшное, словно громадный паук, шевелилось над головой небо, на земле будто все стронулось со своего места, а потому куражилось, бесновалось.

Тоня пошла закрывать калитку, но ту сорвало с петель, она лишь жалобно скрипела, не попадая на засов. Тоня с трудом справилась с ней, ободрав о железо мокрые руки, заплакала от боли, устало пошла в дом.

«Провались все пропадом, – думала она, всхлипывая. – Завтра же в Москву поеду. Да, утром к Мельничихе зайти надо, как там девчонки».

Хорошая, изголодавшаяся по огню печь уже протопилась, мягко отдавала жаром. В доме посветлело, исчез постылый, так неприятно поразивший ее вначале нежилой дух, старая кукла глядела на нее потертыми глазами, улыбалась всем своим пряничным лицом.

«Ну вот, – лениво раздеваясь, подумала Тоня. Усталость и сон валили ее с ног. Она подошла к постели, села, чувствуя сладкую тяжесть во всем теле. – Наконец-то приехала…»

1974

Марька

…Что-то застрекотало, зашуршало в траве, юркнуло серой мышью, потом тоненько всхлипнуло, и из-под самых ног взмыла птица, острая, серо-голубая, и закружила, закричала-закричала над головой…

Марька испуганно присела, уткнув нос в колени, сжалась вся, услышала бойкий стук в груди, даже солнечно-зелеными пятнышками запрыгало перед глазами.

– Хлопчихо-ова, Хлопчиха-а, – позвали ее. – Марька-а!.. Машка…

Марька осторожно подняла голову от колен, увидела бабушку, та вывалилась из кустов краснотала и медленно подходила к ней.

– Что ты сидишь, как лягушка? Неслух ты окаянный. Г-у-х! Ведь и не двинется, не трепыхнется у нее нигде… – Бабка ткнула в Марькину шею жилистым кулачком и, жестко потрепав ее за волосы, поставила на ноги. – Да как ты будешь дальше-то жить, я ниче не знаю. Че тебя сюда тянет, ты мне скажи, каким тут медом намазано. Шурмур – и нету… подворашницы. С утра… И хлеба корки не съест. Вона-вона, че тут, хрящики одне… Вон Ирка соседская выйдет, как битюг хороший, сбитная, красная, прям на сливках замешена. А этот крючок, синяя вся, пальцем убьешь… ей-богу! Че тебя сюда тянет, ты мне скажи? Наткнесси на проходимца какого, ведь измордует, страшно сказать как, и в землю закопает… О господи прости, ведь с греха и скажешь так дитенку. Жрать-то хочешь?

– Хочу.

– Но-о, – расплывается бабка, – промялся пупок-то?..

– Промялся…

Марька поняла, что бабушка выговорилась и больше не страшна. Девчонка ступила на высокую, хлюпающую кочку и обернулась.

Болото ложилось далеко, протяжно, пока глаз видит, кое-где кустился краснотал, тополята, и три березки, высаженные прошлым летом бабкой, молочно, как ребятишки, белели рядком, словно вызванивая копеечно-мелкой тонкой и нежной листвой. И как это бывает в предвечерние летние часы, солнце особенно ясно высветило сырую траву, отчего упругой играющей зеленью запылало и слилось вокруг, до самого края, откуда начиналось высокое прозрачное небо. И где эта птица, кричавшая над ее головой? Не видать, только трава и небо…

Марька вздохнула, прислушалась к звуку, непрерывно стонавшему в бабушкином дыхании, и спросила:

– Баба, кто на нашем болоте живет?

Они уже выходили из зарослей краснотала на дорогу, и начинался огород пожарника Зуева.

– Кто на нашем болоте жить будет? Кулик да леший, – задумавшись, отвечала бабка. – Чего видала-то?

– Птицу.

– Кулика и видала…

Они попали в огород своего дома, бабушка – через калитку, а Марька прошмыгнула в дыру забора. Бабка, на минуту остановившись у грядки с огурцами, пошарила толстой красной ладонью в шершавой ботве и сунула два пузатых огурца в карман фартука. Вошли в дом, полутемный, прохладный, с выморочной, если бы не равномерный стук будильника, тишиной. У некрашеной перегородки лежала мать, лица ее не было видно почти, только бледная, узкая рука над головой да дымок от папиросы…

– Иди ко мне, – глухо сказала она Марьке.

Марька прижалась к бабушке и молчала.

– Ну иди, доченька…

Бабушка легонько подтолкнула девочку и прошла за перегородку.

Мать неохотно поднялась, зажгла свет, встала у зеркала, висевшего на стене, провела рукой по лицу, по плечам, легонько тронув шелковистый узел волос, распустила его, внимательно рассматривая на свет пряди, словно искала чего.

– Все себя выглядываешь, – из-за перегородки хрипанула бабушка. – Сивая, сивая скоро станешь. Лучше бы за дочкой смотрела…

Мать вздохнула, закрутила назад узел, туго так, что стянуло щеки, низко на лоб повязалась платком.

– Ну и куда теперича? На какую выставку? – не выходя из-за перегородки, спросила бабушка.

– Пойду перекопаю грядку, где морковка.

– С чего это?

– Да что там вырастет? Три хвостика торчат.

– Чего бы ни торчало! До осени подымется все одно. Поди, редиски охота. А морковку я сама, надо будет, перелопачу…

Вечером Марька лежала в жестковатой своей постели, до подбородка укрытая лоскутным одеялом, молча разглядывала вздувшуюся штукатурку потолка. Погас неторопливый свет за окном, вспыхнула вверху лучистым белым сколком звезда, бабушка грузно опустилась на табурет, который привычно проскрипел и затих.

Мать ходит по комнате и курит. Ходит медленно, и лицо ее, всегда озабоченное, темное, горит ровной и постоянной горестью. Мать ждет.

Последние дни она гладко зачесывает волосы, надевает серое платье и почти ничего не говорит, лишь подолгу стоит у окна, напряженно всматриваясь в темноту. Костистая, с худощавым нездоровым лицом мать похожа на некрасивую северную птицу. Время от времени угол их дома высвечивают машины, идущие по дороге, и тогда мать вздрагивает и вытягивается вся.

Серый свет застоялся в доме. Сквозь щели окна сочится сырость с болота, тяжело звякает цепью собака во дворе. Кусочек черного, по-августовски щедрого неба четко отпечатался за неровными стеклами окна.

– Не жди, – говорит бабушка, – не придет он. Больно ты ему нужна! Он нагулялся, и опять порядочный. А ты вот о чем думаешь…

– Тебе мою жизнь не прожить…

– Мне твоя жизнь ни к чему, – ровно отозвалась бабушка. – Про меня никто худого слова не скажет. А я ведь тоже не за мужика пряталась.

Марька давно привыкла к причитаниям бабки, таким же обычным, как разговоры о погоде, о том, что не уродились нынче огурцы и на базаре опять подорожало мясо.

– Вчерась Надька пришла, говорит, чего ж, мол, телевизор не купите? А я ей говорю: зачем мне телевизор?.. У меня дочка – кино немое… Ей-бо… Что я мыкалась одинешенька, всю жизнь в окна выглядывала. Что эта… сивая почти, а все в окна, как в зеркало. И была ли моя жисть- то?.. И куда девалась? Бабий век паутинный: блеснул два раза – и нету…

Мать повернула к ней неподвижное, словно ослепшее, лицо, вздохнула, взяла следующую папироску.

– Вот я тебе скажу, все это – бабья блажь. Если сужен тебе мужик, ты с им, и помрет, не расквитаешься… Я вон со своим пятнадцать лет жила, а как помер, царствие ему небесное, – начинает бабушка, облизывая губы, – дай бог памяти… Год, год…

– Пятьдесят второй, – бросает мать.

– Гляди-кось, не всю память прокурила…

Мать выпускает дым изо рта, равнодушно разглядывая потолок.

– Я вроде тебя тогда осталась. Ляжешь спать, как в могиле. Хоть он и отец тебе, как на духу скажу: несладкий был. Ой, несладкий. Ты все копейки его подобрала. Не ровен час, помру, Марьку хоть со мной ложи. От тебя проку нету…

Стукнуло во дворе. Загрохотало, покатившись в сенцах. Дверь открылась, и вошел Петр.

* * *

…Два года прошло с той поры, как он пришел впервые со стороны фабрики. Ранняя дымка в этот день расходилась над болотом, молодое ноябрьское солнце, пунцовое, с полными боками, медленно поплыло по белому небу, едва-едва пригревая землю, которая лежала, ровно кованная, еще без снега, и казалось, стукни каблуком – искры посыплются.

Его зазвала бабка – колоть полугодовалого борова. Она шумела в этот день во дворе, будто готовила свадьбу, бодрая, с неожиданными яркими глазами, с горячим от праздника лицом, счастливая, что нашла случай позвать соседей, толкалась в стайке, чуть всплакнула, похлопывая борова по щетине, кричала на мать, необычайно тихую в этот день, по-бабьи повязанную белым платком, и, устав, отдувалась у печи.

Потом устроили горячее застолье. Петр упорно и удивленно смотрел на мать, что-то думал, шепнул бабке:

– Дочку сватать буду. Отдашь?

– Сиди уж! – Бабушка ткнула его красным кулаком в плечо. – Свою кралю куда денешь?

– Выгоню!

– А ребятишек тоже выгонишь?

Петр ничего не ответил, лишь глянул на мать и шумно выпил водки. Потом встал, подошел к матери и сел рядом. Та вздрогнула, взглянула на него не то испуганно, не то удивленно.

Марьке было одиноко и грустно. Сытая, она надела пальто и вышла во двор, на огород. Села на свое бревно, приглядываясь к мерному дыму, плывущему с дальних огородов, где жгли картофельную ботву, к инею на серых кочерыжках капустной грядки, к черной некрасивой земле, и грустно вздохнула. Потом выходила мать, за нею – Петр. Стояли у забора; мать молчала, вороша тупым носком туфель подмерзший лист, а он говорил и говорил что-то…

Приходил он после того к ним часто. Бабка сердито ругалась во дворе за поленницей, чтобы не слышно было. Она недолюбливала Петра, а мать молчала, но делала по-своему. Утром, чуть свет, мать провожала его, и Марька, просыпаясь, видела в окно усталое, изменившееся, светлое странной и молодой чистотой ее лицо…

* * *

– Петя, – сказала мать, – ну где ты был?.. Ну почему ты так долго…

Бабка в сердцах, жестко плюнула, и Петр, раздеваясь, покосился на нее. Мать, словно отгораживая его руками, быстро увела в свой закуток за печкой.

Бабка, чтобы Марька скорее уснула, пригревшись, прилегла рядом и бормотала что-то про себя…

Марька закрыла глаза, сизая, мягко обволакивающая дрема поплыла, поплыла впереди.

И серо-голубая птица прорезала дрему, кружа бесшумно и крича бесшумно, и снова увидела Марька болото, зеленое, мягкое, дымчатое, и облака над болотом…

– Господи, господи! – бормочет бабка, вздыхая. – Родился – таинство, помер – таинство, а прожил – все ясно. Суета, грех – про все знаешь. Нет дива никакого. Как чужую жизнь прожила. Чужую, нескладную, никудышную. О-ее-е… Где я че недосмотрела… Ой-е-е. Неуж на такую жисть рождаться надо было?..

Марька дремлет чутко, прижавшись носом в перинную бабкину грудь, от бабки пахнет лепешками, травой, чем-то еще сырым, родным, горьковатым…

Марька знает чистую правду про молодую бабушкину жизнь. Бабушка как говорит: жизней много можно прожить. Поедешь, к примеру, в Москву – одну жизнь проживешь. Захочешь, по дороге завернешь в деревеньку, – вот тебе другая жизнь явится. А еще куда – третья. Она убеждена, что дорога из родного дома привела ее к самой никчемной жизни. Ее настоящая жизнь осталась где-то там, в родной деревне, до той поры, как она вышла замуж за своего Павла, который помер, привезя ее в этот городишко. И начала она мыкаться изо дня в день, все надеясь на лучшее. Ан глядь, обернулась, – и по прошлому пройти – не запнешься. Ни горя, ни счастья настоящего не встретишь. И впереди уж ничего не видать…

Лежа на своей широкой кровати в прохладной темноте дома, сквозь густую дрему бабка вспоминает иногда другой дом: на краю деревни, горячие от солнца черепки на завалинке, закат в полнеба, бабы стоят у калиток, переговариваясь и ожидая стадо, которое еще за деревней жестко звякает боталами, тяжело ступая, а на проселочной дороге уже подрагивает теплая пыль. Стадо проходит сквозь улицу, наполнив воздух сочным ревом, запахом крепкого пота, кисловатой, прелой земли. Всякая корова постоит чуток возле своего двора, прежде чем взять губами кусок хлеба у хозяйки с руки и пройти в широкие ворота двора.

Вспоминала она и сенокосы, и праздничные игрища. Ворочалась с боку на бок, прикидывая, что не та, поди, теперь деревня. Опоздала, поди…

За печкой шепчутся мать с Петром. Оттуда слышны хрипловатые материны укоры…

– Извелась я, Петя, измоталась. Все ждешь, ждешь тебя. Ты блеснул – и опять нету…

– Я же не один тоже, – глухо отвечал ей Петр, – сама должна понять. Двое их, куды бросишь? Свои же, не чужие…

– Да я ничего. Мне и так вот – пришел, и сладко. Почаще бы хоть ходил-то… Хоть не мотало бы ожидание… Ой, нет, не могу я так, Петя, не могу! Давай уж решать. Или… или…

* * *

Утром Марька проснулась от стука в окно. Бабушка заскрипела сеткой кровати и испуганно спросила:

– Ктой-то?

Желтый августовский луч тянулся по полу.

– Это я, Костя.

– Какой Костя?

– Кулиев, из деревни.

– Во как, – сказала бабушка и пошла открывать дверь.

Костя, смуглый мальчик, худой и серьезный, вошел в дом, поставил чемодан на пол, снял кепку и пригладил серые вихры.

– Меня мамка послала, погостить.

– Во как, – повторила бабка, поднимая его чемодан, в котором сестра присылала деревенские гостинцы.

– Ну проходи, чего у порога стоять? Ты поездом приехал?

– Поездом, – ответил Костя и наконец посмотрел на Марьку.

Костя приезжал каждое лето, его присылала из деревни мать, сестра Марькиного отца, умершего от воспаления легких, когда Марька была совсем малая. Бабка говорит, они собрали голубицу в жаркий день, долго шли, сморенные солнцепеком, и отец с ходу напился из студеного родника. В три дня его скрутило, вот и помер…

Костя приезжал, как мужик, подладить хозяйство, помочь, и Марька и бабка любили, когда он приезжал.

Сейчас, открыв глаза, Марька спокойно выслушивала тяжелые бабкины охи, кряхтенье и бормотанье, похожее на квохтанье. Наблюдала, как сочится сквозь стекло и рассеивается по дому ленивый свет летнего утра. Потом она встала вслед за бабушкой, вышла во двор, потягиваясь, широко зевая, щурила глаза на болото, одной рукой ухватившись за широкую бабушкину юбку, другой – приставив ладонь ко лбу точно так, как в этот миг сделала бабушка. Затем они скликали цыплят, кормили их размоченным хлебом, а когда соседский ярко рыжий петух с неожиданным криком взлетал на еще розовый забор, Марька хваталась за сердце и сердито цедила сквозь зубы:

– Сдох бы ты, проклятый…

Сразу за огородом лежало озеро, полное спокойной черной воды, подернутое тиной у берегов, а дальше, сколько хватало глаз, до самой фабрики зеленела болотистая трава.

К другому берегу озерка важно вели выводки белоперые красавицы утки.

Что-то сквозное и легкое появилось по утрам в последнее время в природе, и, хотя желтый жар над головой столь же натруженно набирал силу, от травы на болоте веяло горьким, она запылилась от корней, и утки, которых многие держали, становились беспокойнее, шумливее, не возвращались назад во дворы. Вечером поселковые бабы ходили по берегу кто с палкой, кто с хлебом, зазывая своих птиц.

Управившись с цыплятами, бабушка села на прохладное бревно возле завалинки и долго смотрела на дорогу через болото, примечая, кто сегодня пошел на фабрику, а кто – нет.

Прорези ее глаз почти скрывались за багровыми горками щек, она отдувалась, шумно дышала, ревниво осматривая бледный клочок своего огорода.

Работать на земле она любила. Ее грядки от соседских отличались чистотою. Ни единой сорной травинки. Лук посажен в рядок – один к одному, укроп тянется строго по краям, возле каждого помидорного куста вбито по крашеному желтой охрою гладенькому колышку, между грядок вьются веселенькие песочные дорожки.

Костя озабоченно осмотрел хозяйство, потом взялся за топор.

– Бросай оружие, мужик тоже мне! – ворчит бабка. – Иди в дом.

Дома бабка поставила на стол картошку, жаренную на сале, залила крошеную редиску, огурцы, лук квасом, Косте подала единственную в доме щербатую деревянную ложку.

– Трескайте!..

Костя ел деловито, хлеб резал крупными кусками, косил на Марьку.

– У тебя глаза, как у коровы, – убежденно говорил он.

– Откель ей другие глаза иметь? – отвечала бабка. – Чистая жигла. Крючок. Доедай да улепетывай. Давайте, давайте! Помогать приехал, помогай, забирай ее и с глаз моих. Мне нонче редиску сеять…

* * *

После обеда Костя неожиданно пропал. Марька пометалась по ограде, заглянула в палисадник, в стайку, и когда вышла в огород, увидела на дороге через болото поселковых мальчишек. Впереди шел Костя и что-то говорил Вовке Гурову.

Ни минуты не медля, Марька нашла дырку в заборе, выскочила на дорогу и побежала. Ботинки, надетые на босую ногу, больно натирали пятки, и Марька прихрамывала на левую ногу.

Большая лужа разлилась посреди дороги. Теплая и липкая вода обмыла ноги; блеснув разводами, скрылись в луже жуки; Марька поскользнулась, больно упала и заплакала, сидя в луже. Услышав шум, недовольно закричали на озере утки.

Марька медленно поднялась, размазывая о верх платья черную грязь с рук, и, оглянувшись, увидела стреноженную лошадь. Лошадь задумчиво смотрела на нее нежно-розовыми глазами, помахивала хвостом и фыркала.

Марька махнула рукой, осторожно вышла из лужи и подалась по пыльной дороге, оставляя мокрые следы.

Мальчиков она потеряла из виду и, прихрамывая, шла наугад. Шла долго, пока дорога не уперлась в выжженный солнцем забор толевой фабрики.

Черная копоть плавала в воздухе, скудный боярышник прилепился к забору, печально обвисая серой листвою. Неподалеку от ворот она увидела Костю, он лежал на земле и пристально разглядывал в щель под забором двор толевой фабрики. Марька подошла к нему, спокойно улеглась рядом.

– Хлопчиха, я так и знал, – зло прошептал Вовка Гуров. Костя больно шлепнул ее по затылку.

– С утра не везет, – процедил он сквозь зубы.

– Может, завтра? – осторожно подсказал чистенький, светлоголовый мальчик, по прозвищу Бяшик.

– Завтра не бывает, – хмуро глядя в небо, ответил ему Вовка Гуров и злобно дернул Марьку за ухо.

Вовка не любил Марьку, и Марька его боялась. Она прижалась к Косте, и тот, погладив ее по волосам, сказал:

– Я домой. Она еще залезет в болото, ищи потом.

Веселая стайка диких уток низко пронеслась над ними. Гуров, наблюдая за утками, заметил:

– Учатся. Скоро полетят…

– Да, – повторил за ним Костя. – Если не перестреляют.

– Ну, что будем делать?

Все трое, обступив Марьку, смотрели на нее. Марька, набычившись, сопела носом и знала, что не сдвинется с места, если даже Костя поведет ее домой.

– Да пусть лезет…

– Она маленькая…

– Пискнешь, глаз выбью! – сказал ей Гуров и погрозил кулаком.

Толевая фабрика мало чем отличалась от других фабрик поселка. Деревянный забор огораживал ее. Посредине двора перекосился старый склад: сюда со всего поселка свозили бумагу. Вот этот склад и притягивал к себе Вовку с дружками.

Вовка любил медицинские книги. Ради того, чтобы иметь у себя справочник врача, он месяцами копил деньги от школьных завтраков; рылся в библиотеках, периодически делал набеги на этот склад. В пыльных его закромах Вовка рылся, как крот.

– Давай, – бросил Костя.

Первым – Вовка Туров, за ним Костя подтолкнул Марьку, и она поползла, царапая себе колени о выжженную землю. Попав в склад, Марька зажмурилась от темноты. Было сыро и холодно. Открыв глаза, она различила много бумаги, книг, тетрадей, беспорядочно рассыпанных, спрессованных в горы.

Вовка Гуров, деловито оглянувшись, нырнул в одну из бумажных куч. Костя толкнул Марьку за плечо: выбирай что надо. Марька рылась медленно, тщательно разглядывая бумажный хлам, нашла старые игральные карты, спрятала их за пазуху.

Гуров всегда безошибочно угадывал, в каком углу рыться. Под ворохом фольги нащупал острые углы книг и, деловито сопя, морщась от легкого треска, осторожно начал разгребать книги. Бяшику повезло сразу: он нашел марки. Девочка подползла к соседней куче, заметив переплет книги.

Бархатистая спинка паука стремительно мелькнула на гладком листе, когда Марька открыла книгу. Она спокойно перелистывала страницы, внимательно вглядываясь в крупные ряды четких черных букв, в длинные лица людей, останавливалась взглядом на тяжелых резных столах, на яркой пышности ковров и одежд и еще на многих вещах, окружавших этих людей, которых она не знала никогда.

– Костя, – спросила она, – что ли так живут?..

– Не мешай, – бегло глянув, сказал Костя.

Марька вздохнула, открывая наугад книгу, и увидела женщину. Та полулежала, чуть склонив к плечу бледное лицо. Ее ленивая рука свела два длинных пальца, державших дымчатый шарф, другая скрылась в черных волосах, заострив розовый локоть. Спокойное и печальное было в ее глазах, странных, мерцающих отраженным от окон глубоким светом, и глядела она на Марьку со спокойным интересом так внимательно, что казалось: сейчас поднимется в воздушном кружеве розовая ее рука и тронет Марькино плечо. Но еще что-то завораживало и тянуло к ней, такое, будто она давно знает эту женщину, помнит ее, словно во сне, помнит движение ее руки, когда та оторвется от волос.

– Хлопчиха, – позвал ее Костя, и Марька, вздрогнув, прижала к себе книгу.

– Смотри-ка. – Костя показал ей старую наклеенную фотографию на картоне; в двух голубых сердечках сладко улыбались друг другу мужчина с зализанными на косой пробор волосами и женщина в желтом берете.

– «Люби меня, как я тебя», – прочел он надпись снизу.

– Костя, а это, кто это? – спросила Марька, показывая ему книгу.

– Отстань! Баба, как все.

– Как я? И я такая же? – с ужасом переспросила Марька. Она не могла поверить, что та, волшебная и тайная, которая нарисована на картинке, и она – одинаковые. – И мама?

– Ну да!

– И бабушка?

– Да, да. Отстань от меня! – Костя уже сердился.

Марька отошла в сторону, села на бумаги. Она так и не поверила Косте, но сердце стучало молоточками, и все казалось призрачным.

Чистый свет сыпался сквозь щели склада. Во дворе визжала вагонетка, два женских голоса мирно проплывали за нею. Потом все стихло. Раскрытая книга тяжело выскользнула из рук, уткнувшись в бурый ворох бумаги, Марька потянулась за ней, но книга юркнула между тюками вниз и хлопнула там, подняв тучу пыли.

Махнув Косте рукой, Марька осторожно полезла за книгой, скатилась на сырой тюк, села, нащупывая в темноте тяжелый шероховатый корешок. В это время ворота склада широко распахнулись, мужчина крикнул:

– Вот они!

Первым опомнился Бяшик. Он взвизгнул, подпрыгнул на одном месте и пулей выскочил со склада. Поднялся шум. За воротами тяжело зашаркали чьи-то сапоги, потом Марька услышала плаксивый Костин голос:

– Дяденька, пусти, дяденька, я больше не буду…

Кто-то, видимо, держал его вниз головой, потому что голос доносился снизу, от земли.

– Попался, попался, – отвечал ему мужчина. – Вот отведу домой, чтоб выдрали. Еще подожгут тут, бумага же!..

Потом много других голосов перекликали друг друга ожесточенно и громко, и наконец ворота склада закрылись.

Марьку никто не заметил. Она припала к бумаге и, боясь шевельнуться, затихла. Она услышала свое дыхание и крепко сжала губы, чтобы не дышать. Но прошло время, и ничего не случилось. Чуть успокоенная и ослабевшая от пережитого страха, она вытянула вперед руку и задремала.

Когда проснулась, на складе было так же тихо и сыро, погасла ясная паутина света, тянувшаяся через все щели склада. Наверное, солнце уже перешло на другую сторону и висит над крышей самой фабрики. Марька не думала о том, что ее бросили, а спокойно лежала и ждала, когда все это кончится, придет Костя, и они отправятся домой.

Марька зевнула, потянулась и хотела привстать, но тут что-то громыхнуло на улице, и ворота склада заскрипели, въехала вагонетка. Две женщины, тянувшие ее, остановились.

– Последняя вагонетка сегодня, – сказала та, что постарше. – Поясница гудом гудит.

Марька пошуршала, поднялась и посмотрела на женщин. Они сидели у ворот, где бумаги почти не было, и прямо на земле блестели рельсы для вагонетки. Вылезая из ложбинки, Марька задела какой-то тяжелый мешок, он пополз вниз, увлекая за собой бумагу. Марька оцепенела.

– Опять крысы, – равнодушно сказала старшая и поглядела вверх. – Не ровен час, сожрут…

– Крысы-то?

– А то нет? Голод – не тетка. – Она деловито поправила платок корявыми руками. – Значит, едешь?

– Еду.

– Дело хозяйское!

– Поеду я, – тихо подтвердила молодая. Платок в крупную клетку совсем закрывал ее голову, она глядела перед собой неподвижными серыми глазами.

– Может, и я человек. – Она сгорбилась, обхватила ноги руками и прижала к коленям подбородок. – Я уж и так думала и этак. Думала, пройдет… Он и раньше бегал, однако возвращался. Ребятишки же… А он ребятишек любит. С получки полны карманы яблок тащит. А со мной молчит, как с чужой. Ей-богу, вот будто я к его детям только приставлена. Бывало, поначалу-то, как они схлестнулись, стою, жду его, жду. Райка у болота живет. Бабка с нею, девчоночка… Встану на краю и жду, вот, думаю, другие бабы не ждут, поди… Увижу, по тропке идет, домой… Вроде как ничего не замечаю. Потом на работу к ней сходила, выглядела. «О господи, – думаю, – неужто я хуже?» Платье себе сшила, завивку сделала. Хоть бы заметил. А теперь решила: пусть… Теперь – пусть. Мне уже ничего от него и не надо. Выболело все… Уеду, и пущай живут. Своих детей не жалеет, пусть чужую кормит…

Марька скатилась в ложбинку, легла молча, разглядывая черную крышу с затканными паутиной углами. Разговор не удивил ее, и сам их приход не разрушил того состояния дремотного и терпеливого ожидания, когда наконец ее окликнут и уведут домой.

Книга грелась на груди, и Марька поглаживала ее рукой, закрывала глаза, и тогда в темноте, откуда-то сверху, казалось, словно звезды, смотрели на нее ясные и мудрые глаза незнакомки с книжной картинки.

– Видела я ее, Райку-то, – немного помолчав, сказала старшая. – Слаба ты перед ней. Та, змеища, присосется – так намертво.

– Пускай, – тихо ответила молодая. – Она с ним меду не увидит. Не человек он – волчина. Слова доброго у него нету. На столб наткнется, обойдет. На меня – нет, напролом…

– Рыба ты. – Старшая вздохнула. – Нет в тебе что-то такого… бабьего. Вот Райка – поглядеть на нее из-за швабры, – не увидишь. Тощая. А мужиков к ней тянет. Мало что одинокая. Я вот тоже одинокая, на меня никто не смотрит…

– Живет же такая, – зло процедила молодая. – Живут же… А я замуж больше не пойду. Я так жить буду.

– Восемь уже, – зевнула старшая. – Пойдем.

* * *

Стемнело. Похолодало. Страх пришел опять. Темнота превращала тюки в чудовища.

Марька зажмурилась, у нее ослабели ноги. Она крепко сжала губы, чтобы не расплакаться.

…Теплая желтая комната всплыла тогда в ее памяти. Бабушка складывает в капроновый чулок крупный лук и вешает на крючок у печки. Мать ласкает Марьку, поднимая ее обеими руками вверх над головой и приговаривая:

– Доченька моя сладкая! Ты моя ясная! Доченька ты моя милая! Ягодка моя сладкая!..

Радостно блестят материнские глаза, Марька летит вверх – вниз, задыхается, цепляется за волосы матери. Счастливо смеется и опять летит.

Все события сегодняшнего дня: дорога, лошадь, склад, темнота, страх – разом подступили, она не выдержала и заплакала, сначала всхлипывая, потом громко-громко. И тогда она услышала, как в углу что-то зашуршало и сползло к ней.

«Крысы», – пронеслось в голове, и она забилась в диком пронзительном крике.

– Чего орешь, дура! – Кто-то хлопнул ее по спине, но она все кричала, и лишь когда жесткая ладошка прикрыла ей рот, опомнилась. Подняв голову, Марька узнала Вовку Гурова. Помолчала немного и потом заплакала свободно, легко, чувствуя счастливую слабость.

Гуров неловко погладил ее по голове и сказал:

– Не плачь, я тебе книжку подарю. Давай руку, сейчас вылезем.

Она намертво вцепилась в его худую спасительную руку. Гуров вздохнул, посадил ее на колени, тихо уговаривал. Марька уткнулась в его горячее плечо, слушала и успокаивалась.

– Не плачь, – повторил Вовка, – я тебе книжку подарю.

Вспомнив про книгу, Марька слезла с его колен и быстро отыскала в темноте свою книгу.

– Брось, – угрожающе процедил Вовка.

Марька насупилась и перестала всхлипывать.

Вовка шлепнул ее по лицу, вырвал книгу и зашвырнул в угол. Марька заголосила. Гуров взял ее за руку, но она упиралась и плакала.

– Ну, ведьма, – простонал Гуров, – вылезем, я тебе покажу! – Ползая вокруг, он отыскал впотьмах книгу.

Вылезли со склада, пригнувшись, прошмыгнули между постройками, пролезли в дыру в заборе и наконец вышли к болоту. Тихо и черно было на болоте, хотя серебряная дорожка луны искрилась по мягкой воде. Остро пахло сырой травою, водою, толем от рук и одежды.

Вовка отвел Марьку на озеро, чтобы отмыть этот навязчивый запах.

Вспоминая разговор двух женщин, Марька думала о тех слухах, которые ходили о матери по поселку, о молодой женщине, у которой так надрывно переломилась жизнь…

На берегу озера было светлее, чем на дороге. Вовка скинул рубашку, вошел в мягкую теплую воду, проплыл до камышей и вернулся назад. Закричали обеспокоенно утки и долго не умолкали. Марька, пока Вовка плескался в воде, сидела на берегу, открыв книгу. Женщины не было видно при слабом свете, только от желтых отблесков воды загорался и гас дымчатый свет ее шарфа.

– Смотри какая, – сказала она вылезшему из воды Вовке.

Вовка прошел мимо, не глянув даже, сопел, вытирая руки майкой.

– Раздевайся, – отрывисто сказал он. – Давай быстрее.

Вовка вымыл ее так же тщательно, как мылся сам, старательно обтер, принюхиваясь, не пахнет ли от девочки толем.

– Там такая тетенька красивая! – повторила Марька, показывая на книгу.

– Все вы одинаковые, – буркнул Вовка, напяливая на нее платье.

– И я такая же? – шепотом опять изумилась Марька.

– Ну а чем ты лучше?..

И пока Вовка копался, обуваясь и отряхиваясь, Марька прижимала к себе книгу и смотрела на небо. Оно изменилось, устоялось густой сплошною чернотой; ярко горели звезды; вода успокаивалась, сходилась пугающей подсвеченной глубиной, только от камышей, от суеты потревоженных уток шли к берегу мелкие бьющиеся круги. Слабая во тьме, дорога на болото быстро терялась из виду, словно нитка оттуда, из полного, свежего простора, из шорохов, теней, нежданных криков, чего-то хлопотливого и незнакомого…

Все внове сегодня открылось для Марьки, словно отблеском, слепящим и резким, от большого пожара впереди. И эта женщина – как тайна другого мира, и это болото, живущее страшным, скрытым от чужого глаза…

И знает ли про все это бабка или мать, и кто знает про все, все это?..

– Смотри, – испуганно зашептала Марька, указывая рукой.

Вовка обернулся и облегченно вздохнул.

– Не бойся, – сказал он, – это лошадь…

Лошадь подошла к воде и, мягко фыркая, стала пить.

– А звезды, это что? – спросила Марька.

– Это солнца. Их много…

Марька засмеялась оттого, что даже она знает, что такого быть не может, а Вовка говорит.

– Вот и неправда, солнце – когда днем…

Она прижала книгу к себе и еще раз счастливо вспомнила, что она такая же, как и чудесная женщина в этой книжке. А самое главное, она покажет картинку матери и бабушке и скажет им, что и они такие же. Ведь ни мама, ни бабушка просто не знают, какие они… женщины!.. Оттого и горе… А потом будет счастье… Вот они узнают, и будет счастье.

Ребята проходили мимо стогов сена, когда кто-то свистнул им. Подошел Костя, двинулись к огородам.

– Слушай, а тетя Рая… – Вовка помолчал. – Что, к ней еще ходит этот… Ну, оттуда…

– Че, в морду дать?..

– Да нет, я так…

– Пискни только кому. Это не наше дело. Она хорошая, только несчастная. Моя мать говорит, что она несчастная…

Вовка отвернулся и промолчал. Марька шла между ними и думала, что будет дальше жить с утра до вечера, с утра до вечера, и так долго, и это, наверно, никогда не кончится.

У огородов Вовка отдал Косте книгу.

– Я пошел, – сказал он. – Ох и попадет мне.

Дома Марьку с Костей встретила бабушка, спросила:

– Где это вы шлялись?

Костя ужинать не стал, сразу ушел на чердак.

Марька уткнулась в бабушкины рыхлые колени, почувствовала горячий, родной запах, счастливо вздохнула:

– Бабушка, ты долго живешь?

– Шибко долго, Хлопчиха… Иди к матери ластись. Она тебе подарочек сготовила…

Мать, гладко причесанная, в сером платье, стояла у печки, печально смотрела на Марьку.

– Вот, – сказала она, – в школу скоро пойдешь…

Блеснул металлический замок портфеля. Запахло кожей.

Марька сунула под подушку и портфель, и книгу. Уже засыпая, сквозь сладкую тяжелую дрему она все еще думала, что больше не будет одна, что завтра она хорошо рассмотрит книгу, что все будут любить ее. А она любит всех…

Последнее, что она услышала в этот день, – ватные бабушкины шаги и всегдашнее горестное бормотание: «Э-э-эх, жизнь моя никудышная. Ой, никудышная…»

1975

Проводницы

Последние, на редкость свежие и ясные дни сентября. В воздухе сладковато и дымно, и в то же время есть что-то в нем сквозное, легкое, отчего дышать радостно.

На маленьком вокзальчике, ровно озаренном закатным северным светом, пустынно. Электрички, которая ходит сюда два раза в день, уже нет, а поезда местного назначения ждать больше нечего. Еще молодой желтизны листья сухо перекатываются через серый асфальт перрона; с тихих розовых гольцов терпеливо плывет ясное зарево, предвещающее заморозки.

Тугой гудок цыкнул резко и неожиданно. Локомотив с лязгом отцепил от товарного состава пассажирский вагон и медленно покатил по черным путям к тупику.

– Эй, красный зажги! – закричал кондуктор, махая фонарем.

Вагон покачнулся и встал, и в открытые двери тамбура показалась белесая девушка в синей болоньевой куртке, надетой на пестрое короткое платье. Девушка выжидающе оглядела вокзальчик. Через пути к вагону шла женщина; вот она остановилась у колонки, набрала воды.

– Тепло у вас, – сказала ей девушка.

– Тепло, у нас осень всегда хорошая. – Наполнив ведро, женщина неторопливо поправила ситцевый в горошек платок, морщинисто прищурив глаза и вздохнула. – А лето вот непутевое было. Дожди через день да каждый день. Картошка вся помокла. У вас-то как с картошкой? Дорогая?

– Не знаю я, – улыбнулась девушка.

– За матерью, значит, живешь, – догадалась женщина и ухватила за дужку ведро. – Ну, в добрый путь.

Девушка грустно посмотрела ей вслед. Сорвавшийся с тополя лист ударил ей в лицо, отлетел и затих, вздрагивая у рельса.

В глубине тамбура, у котлового отделения, проводница сердито уложила в топку дрова, потом быстро подожгла бумагу и задумчиво посмотрела на огонь.

– Чего там? Нету? – спросила она.

Ее скуластое тугое лицо высвечивается огнем, пламя тускло отражается в глазах. Она большая, крепкая в кости, всегда выглядит сурово, потому что на ее лице как бы застыло выражение ровной и притерпевшейся печали.

– Нету, – грустно подтвердила девушка.

Проводница закрыла топку и ушла в вагон. Девушка вздохнула, поправила волосы и медленно, выжидающе закрыла дверь.

В вагоне полутемно. Проводница зажгла свет в служебном и в маленьком коридорчике, глубина вагона потемнела еще больше.

– Углем будем топить или не замерзнем?

Девушка пожала плечами и, вздохнув, села на лавку.

– Умылась бы хоть, невеста.

– Я не невеста, тетя Маша.

– И не будешь. Нашла с кем связаться – с солдатом. Он сегодня есть – завтра нету. А ты грызи локти.

Девушка совсем молода. Она некрасива, тиха, лицо ее немного обветрено, ходит несмело, словно прислушиваясь к чему-то. Имя у нее простое и ласковое – Наташа.

– Вот натопится – голову помою.

Вплотную подступила темнота. В высоком небе уже промыто заблестели крупные сентябрьские звезды. Ветер усилился. Он гудит через трубу котла в отоплении. На перроне зажгли фонари, и за ними плотно встала темень, границы вокзала четко определились, отчего он стал еще ниже и меньше. В поселке залаяли собаки, потом стало тихо, будто все утонуло. Вагон скрипит, словно переваливаясь, усиливается с теплом тот особенный, спертый вагонный дух, настоянный на запахе туалета, крепкого табачного дыма, едкой и постоянной пыли.

Наташа налила воду из котла в глубокий таз, занавесила окно одеялом, разделась по пояс. Ее худая угловатая тень переломилась на полу. Девушка, не смущаясь Марии, поднимает руки, оглядывает острую грудь с бледными крупинками сосков, вытягивается и, разводя ладонями теплую воду, с наслаждением шумно плещется. Грязные разводы от головы текут по плечам.

– Никак не научусь топить, – отфыркиваясь, оправдывается Наташа. – Как в котел полезу, так в саже до ушей.

– Угля меньше бросать надо. От него дым один. И колосники выбей, чтоб легче топку чистить. Мужика-то твоего как звать?

– Он не мужик, он парень.

– Все они на один манер. Ты никому не верь, а то замуж не выйдешь.

– Нет, этот не такой. Он ласковый. – Наташа, вытирая голову полотенцем, остановилась и радостно улыбнулась. – Такой ласковый, как ребенок. Знаете, какие он мне слова говорил! Я и не думала, что такие бывают. Он придет еще. Вот посмотрите.

Она вымылась, обтерлась, стала еще моложе, светлее. Лицо по-детски округлилось, ресницы и брови совсем белые, а в глазах появилась та застенчивая открытая доверчивость, какая бывает у совсем молодых, еще не знавших горечи девушек.

Мария тоже разделась до рубашки, неторопливо прошла вдоль вагона, словно чего-то искала. Шея у нее плавная, без морщин, тело крепкое, подобранное, еще налитое полной уверенной силой.

– Осень, – сказала она, – бабья пора. Самая что ни на есть моя.

– А давно вы ездите?

– Да лет двадцать.

– Вот повидали-то…

– Насмотрелась, – соглашается Мария. – Сейчас уже ничто не интересно. – Она погладила свое плечо. – Места разные, а везде одинаково.

– Он придет еще, – задумчиво говорит о своем Наталья. – Может, его начальство не пускает. Он ведь сам себе не хозяин.

– Много ты его видела-то?

– Три раза, – счастливо засияла девушка.

– Ну и дура, – добродушно покачала головой Мария. – Че ты там разглядела за три раза? Ой, девки, девки, пороть вас некому!

Наташа поджала губы и унесла таз. С улицы в окно ворвался яркий шар света от фонаря. Кто-то грубо заколотил в дверь. Наташа вздрогнула, стала спешно расчесывать волосы. Мария насмешливо оглядела ее маленькую фигурку, вышла в тамбур.

– Чего? – спросила она.

– Красный зажги, правил не знаешь.

– Орешь много.

– Делай, что тебе говорят.

Обходчик сердито выругался, но, разглядев лицо женщины, игриво заулыбался.

– Скучно там у вас небось. Пусти-ка погреться.

– Обойдешься, – спокойно ответила Мария и, проверив огонь в топке, ушла в вагон.

– Как тоскливо, – сказала она, укладываясь на нижней полке. – Душу бы вынуть к чертям, чтобы не тянула. Покрути-ка там, в приемнике. Может, споют что.

Наталья взяла транзистор, покрутила черные блестящие переключатели. Раздался треск, потом голос диктора, потом по вагону неспешно и негромко поплыла мелодия.

– Музыка одна, – грустно определила Наташа.

– Хорошая музыка, – подтвердила Мария. – Я люблю, когда тихо так, медленно играют. За душу трогает.

Она помолчала, не то слушая музыку, не то думая о своем, потом вдруг печально, с хрипотцой сказала:

– Эх, сейчас в лесу благодать. Чисто, просторно. А свету сколько – ходила бы и ходила. Так вот и думаешь – жить бы и жить. Просто бы жить, грибы собирать, костры жечь, в небо глядеть. Нет, накрутили себе люди, напридумали, какой только войны ни сочинили. А так-то сколько земли, воды сколько. Всем всего хватит, если бы по-доброму-то…

Наташа, соглашаясь, вздохнула наверху. Ей так тяжело, что хочется плакать. Она все еще ждет и смотрит в окно на улицу, где качается фонарь на столбе и катится по земле серый скомканный лист бумаги.

– Это все от любви, – убежденно говорит она. – Ведь у людей только мужчина и женщина. Вот.

– Ох и сопливая ты еще, – покачала головой Мария и повернулась на бок. – Спи, завтра выезжаем рано.

– Нет, правда, а зачем тогда жить? – с запальчивой быстротой заговорила Наташа. – Зачем? Тогда бы и жизни не было, и люди бы не рождались.

– Они вон и без любви плодятся, – гулко обрывает в подушку Мария. – Не от любви это, девушка, от греха.

– Ну какой грех-то, когда любишь? Мне кажется, когда любишь, все можно, – подумав, серьезно сказала Наташа.

Мария молчала, закрыв глаза. Тогда Наташа, свесив голову, спросила ее:

– Теть Маша, а вы любили когда-нибудь?

– Любила, наверно, – не открывая глаз, ответила Мария. – А может, и не любила. С годами все забывается. И ты все забудешь. Вот жить начнешь, и куда что денется…

Теплый голубой свет с вокзала мягко высвечивает простыни и лунно серебрит пол. Изредка захрустят по гравию шаги обходчиков да простучат тяжелые колеса проходящих мимо товарняков.

– Я, когда молодая жила, – усмехнувшись, начала Мария, – такая же дурочка была, как ты. Каждый день только про любовь и думала. Принца ждала все. За мной один милиционер ухаживал. Я, говорит, тебя, Мария, всю жизнь уважать буду. Нет, вишь ли, мне уважения не надо было. Это просто слишком, казалось. Мне любовь подавай, как в кино…

Наташа отвернулась к стенке и молчит. Потом вздыхает:

– Скучно здесь жить.

– Ты ремень сняла? – вдруг спрашивает Мария.

– Забыла. Да кому он нужен. Здесь поездов-то нет.

– Это ты сразу брось так думать. Раз положено – сними. Его, во-первых, просушить надо, а потом – проходимцев везде много. Залезут под вагон, срежут ради удовольствия, а ты плати. Как поездка, так десятка.

– Теть Маш, а говорят, в дороге серьезной любви не бывает. У тебя же серьезно было?

– Я тебе говорю? Ты поняла?

– Ну, поняла, поняла… – отмахивается Наташа.

– Это от тебя зависит – серьезно или нет, – подумав, отвечает Мария. – Как на это посмотришь. – Она улыбается. – Счастье… Оно, девка, когда серьезное, – тяжелее, чем беда еще. Беду все ждешь, как бы пережить. А с этим – нет, все больше и больше хочешь. Беда – она еще не спросит: прийти – нет. Пришла, и вся тута. Можешь не можешь, а тяни лямку. А к любви-то твоей не всяк подступится. Который поглядит-поглядит, да назад, чтоб не надорваться. Сейчас мужик не любит беспокоиться. Дохлый какой-то пошел. А она, если уж настоящая любовь, то, как смерть, страшна.

– И у вас страшно было?

– Может, если со стороны поглядеть, то как у всех. А мне страшно было. Я через это и замуж не пошла. Так всю жизнь и выла одна. Как волчица худая… Век бы ее не знать, любви этой… – Мария села, поджав колени. Углы ее крупного рта вяло опустились. – Не жди ты себе никакой любви. Выходи замуж за первого встречного да детишек рожай. Ребятишки пойдут, так баба садится на место. Редко какая на сторону глядит. Это уж те, кто живет хорошо, которых мужья обеспечивают.

– Теть Маш, расскажи про себя, а! Я же вам все рассказала.

– А чего рассказывать-то? Я же тебе говорю: дура была. Без памяти влюбилась. Домой, бывало, едешь – сердце рвется. Так и выглядываю из тамбура: стоит, нет он. Кудри, бывало, накручу. Одеться не во что было, а кудри крутила.

– Я тоже люблю, когда меня встречают, – жалобно подтвердила Наташа. – Я вот подъезжаю и думаю: хоть бы кто-нибудь встретил. Хоть бы сестренка. Так приятно… Правда.

– Хорошо. Я вот тоже думала, что моя любовь, может, на сто лет одна и случилась. – Она тихонько засмеялась, потом легла и неожиданно резко сказала: – Чертова пора! Маюсь, словно ошалелая.

– А почему вы не поженились?

– Вот не поженились. Это только в книжках люди счастливые. В жизни-то я только молодых видала счастливых, и то редко-редко… Жить я с ним рано начала. А раз до свадьбы открылась баба – пиши пропало. Он и глядит не так, и любит по-другому. – Мария сощурилась. – В армию он ушел, а мне рожать. Родила. Промаялась год. С дороги ушла вагоны мыть…

На перроне тихо, пустынно, только ветер свищет. Потом по перрону прошел солдат. Наташа с надеждой припала к окну, но грустно отвернулась.

– У меня тоже дети будут, – тихо сказала она. – Мальчик и девочка.

– Дай бог. Если муж хороший попадается, чего их не рожать.

– А сколько сейчас вашему?

– Тринадцатый год пошел. С бабкой вот остается. Такой проныра растет. Ни одной дыры не обойдет. В папу пошел. Ой, намоталась я с ним. – Мария вытянулась на лавке и, подняв полную сильную руку, стала разглядывать ее на свету.

– Отец-то к нему ходит?

– Да ходит он, – спокойно ответила Мария. – Сейчас ему что не ходить. Один, как палец. Я его и не выгоняю. Сама все сделала.

– Ой, а что вы сделали? – оживленно спросила Наташа.

– Хорошо-то не сделала. Ну да как сумела. Он в армии-то год всего служил. Списали его – грыжу нажил. Пришел – я к нему: «Миша, родимый». Миша от меня, как от холеры какой, шарахается. Ох и пометалась я тогда, повыла по ночам. Он ко мне пьянущий завалится с танцев, едва живой придет. Разую его, обмою, опохмелю еще утром. Господи, в глаза заглядывала, ходила. Думаю: останусь одна, как жить, кому нужна? Все старалась угодить, поперек – ни слова. Он меня и так и этак, терплю да молчу. Думаю, раз захотела – терпи. Отец ведь сыночку. Тогда ведь знаешь, как на одиноких косились. Это не то что сейчас. Какая уж тут гордость, думала, только бы не бросил. А то еще чище умудрялась: вечером сына усыплю – и в клуб, спрячусь в толпе, гляжу, с кем он танцует. Беда, как вспомню. Ведь не любила уже тогда. А ревновала. Работала на стройке, тяжело было, ребенок еще. И сходить куда-то хотелось. Бывало, попрошусь с ним в кино ли, в парк. Что ты, и не слушает, деньги у меня возьмет, и все. Поплачу, опять жду.

– Все они одинаковые, – вдруг обиженно сказала Наташа. – А дальше-то что, а?

– Да ниче, пропал совсем. Три месяца не было его. Потом пришел трезвый. В костюме, в галстуке. Вина принес. Обрадовалась я, надеялась ведь. Сели, выпили, ласковый такой… Весь вечер ни слова плохого мне. Я так сижу рядом. Вот дура была… Смотреть бы на себя век со стороны, как сейчас, сколько бы пользы было…

– Ну и что он? – нетерпеливо спросила Наташа.

– Ничего. «Я, – говорит, – Мария, женюсь. Девчонка она молодая, ей не надо знать, что я с тобой путался». Растерялась я. Так растерялась, прям оцепенела вся. Молчала сначала, потом заплакала, дура. «Миша, – говорю, – сын же у нас, ребенок – как же…» А он так это мне в лицо: «Да плевал я на тебя и на него. Я, может, не только с тобой, у меня их, может, десяток по свету. Что ж, на всех жениться теперь? Думать надо головой было…»

– Вот сволочь! – ахнула Наталья.

– Сволочь, – равнодушно согласилась Мария.

– Ну а вы что?..

– Да ниче. Слабая я была тогда душою. Я его даже выгнать не смогла. Лежу с ним ночью. Он спит, а я все думаю, девчонку его представила, молодую, ту, чистую, как их свадьба пойдет. Как она рожать будет от него. Как с дитем он нянькаться будет. И все вертится в голове: плевал он на моего сына, плевал, и все… Он ведь ко мне ходил, а на ребенка не заглядывал, я-то по-бабьи думала: привыкнет – привяжется… А он вот как. Не скажи он тогда так – ничего бы и не было, а тут не стерпела я. Горше-то обиды нет для матери. Как нечистый меня поднял с постели, встала, хотела чаю попить да заплакала. Потом подогрела чайник, и вдруг подошла к нему, посмотрела ему в лицо, а потом вылила… весь кипяток… сама не помню как…

– Ой, – испуганно простонала Наташа, – правда?!

– Правда, – спокойно кивнула головой Мария. – Его в больницу, меня – в милицию. Судили потом. Отсидела, вышла. И ничего мне больше не надо. Все как рукой сняло. Вот тебе и любовь… Ну, хватит об этом. Прицепилась тоже. – Мария повернулась на бок и, словно забыв про Наташу, тонко и тихо пропела: «У меня другого нет, я тебя ждала…»

Наташа молчала, широко открыв глаза.

– Ой, как жестоко вы, – потом сказала она. – А сейчас-то он где?

– В общежитии живет. Ко мне вот ходит, встречает часто из поездки. Страшный, как смерть. Как я ему еще глаза не выжгла… Тихий стал, не пьет. Сыну велосипед купил недавно. Деваться-то ему теперь некуда.

Вагон вздрогнул, резко покачнулся и покатил. Замелькал красный фонарь сцепщика. С улицы кричал обходчик.

– Эй, еще давай… Вперед, говорю… У, тетеря, наработаешь с тобой.

– Обкатывают уже, – вздохнула Наташа. – А вот если бы все вернуть, если бы знали; вы бы, наверно, милиционера любили. Да?

Мария долго молчала, сощурив глаза в окно.

– Вот «если бы» не бывает. Учись, пока молодая. – Помолчав, она грустно, словно для себя, добавила: – Никуда бы я от него не делась. С ним бы все равно сошлась. Видать, он судьба моя.

Утром Наталья стоит у вагона. Синяя проводницкая форма неуклюже висит на ней. Закончив посадку, девушка зашла в вагон, где три-четыре сонных пассажира вяло смотрели в окна. Мария кивнула ей из служебки и, сворачивая красный с желтым флажки, попросила:

– Затопи-ка титан. Хоть согреемся.

Машинист дал гудок отправления. Поезд покачнулся и тронулся. Медленно поплыл вокзальчик. Хмурый дежурный по станции, провожая, махнул рукой – все, мол, отправил.

Сразу за станцией поезд ворвался в леса. День поднимался медленно и спокойно. Все туман, туман сквозил в поредевших молочных березняках, да на миг открывавшиеся луга пятились отсыревшими снопами сена. Потом вдруг все ожило, растаяло, солнечно заиграла листва, и такая чистая синь установилась в воде и воздухе, что и горизонта не различишь, таким он кажется далеким в этом просторе. На разъезде, недалеко от путей, где поезд стоял несколько минут, Мария заметила свежую, второго цвета, курчавую траву – мокрец. А это верный признак, что осень еще будет глубокая и ясная…

1976

Повести

Сок подорожника

Приснилась трава, мокрая и невысокая. И много ягоды в траве…

«Ягоды – к худу, плакать», – подумалось сквозь сон… Потом деревья, березы… и туман, туман… и мать выходит. Лица не видно, только волосы серым калачом вокруг затылка. И это забытое чувство радости и успокоения, когда она видела мать…

– Ноги болят, – обыденно сказала мать, проходя мимо Анны. – Все болят и болят. Совсем нет мочи никакой…

Она нагнулась неподалеку от Анны: искала что-то в траве. Анна ей в пригоршне ягоды – не то брусники, не то черники… вроде черное с красным огнем внутри.

– Нет. Не то, не то, – равнодушно скользнув взглядом, пробормотала мать и прошла мимо. Потом она сорвала лист с куста, помяла его пальцами, попробовала на язык. – Нет, не то! Не то!.. – и пошла…

А туман, туман наплывает… и Анна чувствует, что теряет мать. Силится крикнуть, но не может – сдавило все внутри и сил нет. А когда автобус тряхнуло, видимо, на повороте, Анна в дреме открыла веки. Солнечный луч от окна вонзился в зрачок, но Анна размяла яркое пятно, закрывая глаза…

Мать сидит на пеньке, бинтует ногу длинным и узким листом. Наклонилась, принюхалась к колену, ожесточенно сорвала повязку, зеленый сок тягуче подплывает на багрово-плотной коже. Мать ткнула в сок палец, попробовала на вкус.

– Не то, опять не то, – хрипло сказала она, вставая.

– Мама, у меня есть таблетки. Очень сильные…

– Зачем мне твои таблетки, – с досадой ответила мать и пошла, словно прорезая лес, сухая, узкая. – Мне сок нужен… сок подорожника. Вот всегда там много, много росло, а нету… Не могу сыскать…

– А точно сегодня дождь будет. Зря едем, товарищи… – Каркающий жесткий голос прервал сон, Анна вздрогнула. Проняло до испарины – и сон и голос, и не сразу поняла, где она.

– Мать, нельзя же так. Взбеситься можно, – заворчала сидевшая неподалеку Антонина, встряхиваясь тоже после сна. – Хрипишь, как старый алкоголик.

– Ну если у меня голос такой, – пробубнила Егорова.

– Помнить надо об этом.

Егорова повернула к стеклу обиженное неяркое лицо, хотела еще что-то сказать, открыла рот, но промолчала.

Антонина подкрашивала губы, солнечный луч, стрельнув от ее зеркальца, прошел сзади по глазам Валерки Зуева. Тот тревожно дрогнул, захлопал ресницами. Антонина, заметив это, в упор навела на него зеркальце и, остро поднимая подбородок красивого моложавого лица, улыбалась.

Валерка усмехнулся и хмуро отвернулся к окну.

Автобус вдруг так тряхнуло, что Олег, дремавший рядом с Анной, резко передернулся, ткнулся носом в ручку переднего сиденья и застонал.

– Видали, а? – остановив автобус, возбужденно крикнул в салон шофер Толя. – Нет, вы видали? Как он его!..

– Ну что еще? – растирая лицо руками, недовольно спросил Олег.

– Ястреб голубя – слушай, как он его! Кружит, кружит, как голубь его не видел, а? Ох, таранул! И облетел… Слушай, выжидает.

– А голубь? – проснулась Тюлькина.

– Что голубь, лежит кверху лапами.

– Как это? Раненый?

– Может, убитый…

– Слушай, я пойду, я подберу его… Так нельзя.

– О господи, – простонала Антонина, ероша перед зеркальцем густые, черные волосы, – не мешайте природе жить. Все это розовые слюни, милая.

– Знаешь, мне всегда жалко…

– Тюлькина, – перебил ее Олег, – в твоем подъезде кошки живут.

– Ну и что…

– Дохнут зимой в подвалах. Что-то я у тебя ни одной кошки не видал в квартире. А ведь тоже природа…

– Я думаю, природа уже тем хороша, что я есть и сижу с вами в автобусе. – Антонина щелкнула сумочкой и повернулась ко всем нежно подсвеченным от окна быстроглазым, изящным личиком. Земляничный аромат – основная ценность губной помады, которую она за бешеные деньги доставала где-то в Прибалтике. Антонина засмеялась и, подняв с затылка сыпучие волосы, лукаво подмигнула: – А? Цените!

– Пижма! Толя, пижма, – подала вдруг голос Заслуженная. – Подожди, я быстро наломаю.

– Что вы, что вы, Софья Андреевна, – испуганно встрял Венька. – Товарищи, мы опаздываем…

Шофер вздохнул и взялся за руль. Старенький автобус затарахтел, зачихал, тронулся. Оленька вынула из сумочки вязание, растянула его на коленях. Анна с нескрываемой уже неприязнью выглядела светлую прядь над розовым Оленькиным ухом и в который раз подумала, что ей самой тоже пора научиться вязать.

– А мне жалко, мне всегда всех жалко, – грустно продолжала Тюлькина.

– У нас ты одна добрая, – хрипло сказала Егорова, – остальные так, пеньки…

– Прекратите базар, – лениво остановил ее Олег. – Пора подумать о спектакле.

– Я не машина. Хватит того, что я три раза в день кручусь в ширме. Если об этом еще думать с утра, я сама скоро куклой стану. Молотим с утра до вечера, – негромко вздохнула Антонина, – и никаких тебе переработок.

– Искусство должно быть подвижническим, – задумчивым басом вставил старый артист Гомолко, ковыряя спичкой в зубах.

– Ну вот, все проснулись, – откликнулся на его голос Олег, – читайте газеты.

Анна нашарила пальцами под рукавом у Олега часы, муж понял ее по-своему, обнял под кофточкой, шершаво провел ладонью по голой коже. Анна быстро отшатнулась от него, оглянулась – не видит ли кто.

– Глупенькая, – грустно шепнул ей в ухо Олег и, отвалившись на спинку сиденья, воззвал: – Споем, граждане республиканцы!

– Проснись и пой, – ответила ему Тюлькина, заерзала на сиденье. – Толя, ты полегче там, я навожу лицо.

– Дома наводи, – весело ответил шофер и прибавил газу.

Показались деревянные домики за длинным забором. – Приехали! – рявкнул шофер и остановил автобус. – Похоже, что не ждали, – встревоженно забормотал Венька, оглядывая через стекло закрытые ворота пионерского лагеря.

– А мы приперлися…

– Пых-пых, приехали…

– Сон, – задумчиво сказала Заслуженная и пожевала травинку. – Такие сны зря не снятся. – Жесткое, коричневое, часто отекавшее лицо актрисы как бы окаменело.

Они сидели на траве у цветной изгороди пионерского лагеря. Заслуженная с трудом сдерживала дыхание, отфыркивалась, всей спиною привалившись к заборчику, поглаживая темные, полные ноги с выпершими сосудами.

– Я умру от ожирения, – следя, прищурившись, за стремительно-юркой Антониной, сказала она. – У меня не выдержат ноги.

Она вздохнула, обвела полусонным взглядом подсыхающую невдалеке траву.

– Опять дождя не будет. Посохнет все к чертям. Куда дело годится, палит и палит. Земля, вон, как стриженая. Косить-то что тут? А?

– Между прочим, я косить умею, – встряв в разговор сообщила Тюлькина. Она стояла чуть поодаль в красном трикотажном костюме, яркая, картинная, с высоким колоколом начесанных темных волос. – Первый мой муж обожал размяться по утряночке. Выйдешь с ним в поле, роса как жемчуг, как перламутр… Нет, я обожаю природу…

– Сколь ценное открытие, – с ядовитой вкрадчивостью, остановившись напротив Тюлькиной, промурлыкала Антонина. – И что же вы косили?

– Траву, Антонина Андреевна!

– Интересно, а я по своему неразумению думала, что траву на лугах косят.

– Ах, не все ли равно?

– Тюлькина, – весело окликнул Валерка, – анекдот про тебя. Бежит обезьяна по лесу, кричит: наценка, наценка…

Тюлькина оскорбленно подобрала пухловатые накрашенные губы, повернулась и молча пошла к воротам.

– Валера, – резко остановила его Заслуженная, – ты чего ее травишь? Чего ты бабу травишь-то? Послабей кого ищешь? Сбегай вон о забор почеши язык, коль неймется.

– Да я анекдот, Софья Андреевна, анекдот…

– Э-х! Мужик!

Заслуженная отвернулась от него. Утро вызревало, наливалось густой жаркой синевой, запекалась трава у забора, клубился парок под нежной заводью чистого неба, четко выщелкивая, пела птица в кустах. Вдруг замолчала, вспорхнула, тряхнув ветками, мельтеша рябью крыльев. Заслуженная смяла розово круглившийся блин сыроежки.

– Сон, как звонок, иной раз, – сказала она Анне. – Так вот идет-идет жизнь. Тужишься-маешься, думаешь, не хуже других живешь. Как люди, так и ты. А как зазвонит, приснится оттуда – эко, мол, тебя занесло. Раззудит, оглянешься, и вся твоя суета гроша ломаного не стоит. Перед смертью Максима мне тоже мать приснилась: пришла, лица не вижу, чувствую, что мать. Смотри, говорит, горит ведь. Почему ты не видишь… Эко, жизнь бестолковая!.. Я вот теперь все прошлым живу. Ворошишь все в памяти, ворошишь – война, детдом, Максим все снится. Правду бают: откуда пришел, туда и вернешься. Из праха ты вышел, прахом и станешь… – Она помолчала и, принюхиваясь к грибной размятой каше в руке, спросила: – А у тебя когда мать померла?

– Да у меня живая мать, – вздрогнув, чуть не крикнула Анна и осеклась под недобро высветившимся взглядом Заслуженной.

– Жи-ва-я! А чего же ты молчала?

– Да не было разговора…

– Не было! Ох, Анна, Анна… – Заслуженная поднялась, придерживаясь одной рукой о заборчик, расправила вниз туго сидевшее на ее большом рыхловатом теле скользкое, приглушенного цвета платье, пошла, переваливаясь. Потом оглянулась, задумчиво бросила Анне: – Нехороший сон. Побереглась бы ты…

Ворота лагеря оставались запертыми. В прохладной глубине аллейки показался стриженый мальчик. Он подошел ближе и недоверчиво спросил:

– Это что, кукольный театр приехал?

– Кукольный, – авторитетным басом подтвердил Гомолко.

– А нам не говорили…

– А мы при… ехали, – вздохнул Валерка и покосился на Заслуженную.

– Ура-а! – завопил стриженый мальчик и тут же скрылся в кустах.

Антонина, разноцветным веером разметав юбку вокруг колен, сидела на траве, подтачивала пилкой пунцовые стрельчатые ногти. Она красиво повернула вслед мальчику аккуратную свою головку и с ворчливой хрипотцой выговорила:

– Обратите внимание. Дети о нас в светлых снах не ведают. А мы уже руки к ним протягиваем. Посмотрите нас, пожалуйста… Я сегодня едва поднялась. – Она заметила несчастное, растерянное лицо Веньки, рысцой бегущего по аллее лагеря, и заговорила громче, четко выговаривая слова: – Это свинство, так рано назначать выезд. Вчера приехали в девять вечера, а сегодня выехали в семь утра. Право, я начинаю уважать себя. Знать бы только, кому это нужно.

– Детям, – коротко ответил Гомолко, вынул из кармана колоду карт, подмигнул Валерке: – Перекинемся?

– Я понимаю, – ядовито кивнула Антонина, – детям. Одно только не могу уразуметь, – сказала она открывавшему ворота Веньке, – чем думает наша администрация, когда назначает выезд?

– Не стоит волноваться, Антонина Андреевна. – Олег улыбнулся актрисе. – Выезды назначаются согласно инструкции. После длительного переезда вам положен час отдыха. Прошу вас, отдыхайте. Вот трава, вот солнышко, вот речка. Посвежеете, похорошеете…

– Ого! – Антонина бросила пилку в сумочку, звонко прищелкнув замочком, медленно поднялась. – Благодарю вас, – любезно улыбнулась она. – Я и без того свежа, Олег Иванович. Кушайте эту травку сами, а то наша труп-па, – с ударением произнесла она, – давно подозревает, что у вас в голове вместо извилин заложена инструкция.

Олег побагровел. Антонина, ласково улыбнувшись, легко покрутилась перед ним на каблучке и неторопливо пошла, чуть покачиваясь.

– Да-с, – глядя ей вслед, задумчиво сказал Валерка. – Не трожь голодную бабу. С утра…

Заслуженная, стоя у кустов молодого низкорослого осинника, долго и печально смотрела ей вслед.

Антонине было под сорок. Легкая, стремительная, изящная, она напоминала Анне статуэтку из японского фарфора. Казалось иногда, что вот раздайся мелодичная шкатулочная музыка – и Антонина в такт ей замысловато и медленно затанцует. Жила Антонина счастливо, безмятежно, скрашивая свою судьбу нечастыми любовными переживаниями. Розовую ее благоухающую квартирку, руководствуясь прихотливым вкусом хозяйки, обставляли многочисленные ее воздыхатели. Антонине ничего не стоило слетать на выходные в Прибалтику за помадой или в Ленинград за модной пластинкой и тут же подарить ее кому-нибудь. В театре ее побаивались за острый язык и неистребимую страсть к мелким интригам. Сама Антонина не боялась ничего. Никто не мог лишить ее места в театре, как и места в жизни. Однажды она принародно обозвала директора театра старым ослом, и когда эта бурная склока закончилась тем, что его неожиданно сняли с поста, она бровью не повела. Мол, ничего другого нельзя было ожидать. С Заслуженной Антонина не то чтобы враждовала, но относились они друг к другу с ревностным и пристрастным отчуждением. Хотя избегали ссориться и едва здоровались, следили за работой друг друга с враждебным, уважительным вниманием.

Анна вздохнула и перевела взгляд на Оленьку. Оленька, присев в сторонке на пенек, вязала. Анна не могла понять, отчего она так не любит Оленьку. Оленька пришла в театр сразу после окончания училища. Она училась именно на кукольном отделении, диплом получила с отличием. И какой ступила два года назад на порог театра: аккуратненькой, свеженькой скромницей, опрятной, старательной девочкой, – такой и осталась. Оленька не совала нос ни в дела администрации, ни в семейные дрязги актеров, в работе делала ровно столько, сколько указывали, не срывалась, не взлетала высоко, ни с кем не склочничала, с женщинами говорила только о тряпках, с мужчинами скромничала. Ее имя не замешано ни в одной из мелких и частых скандальных историй в театре. У Анны было ощущение, что Оленька проработает в нем всю жизнь, может, даже звание заработает за добросовестность и постоянство. Кроткий и прилежный вид Оленьки всегда вызывал у нее раздражение.

Заслуженная тяжело посмотрела на Анну.

Подошел Олег, оглядел жену быстрыми беспокойными глазами.

Резко спросил:

– Что с тобой?

Пожала плечами:

– Пойду на речку схожу. Погуляю.

– Я с тобой.

– Нет, не надо.

– Анна!

Она обернулась, уже отходя от него. Он в упор смотрел на нее. Лицо его ожесточенно натянулось, и сейчас, в который раз, она подумала, сколько в муже дикого. Особенно в минуты напряжения, в жесткие минуты ссор.

– Через час начинаем, – глухо сказал он ей. – И не промочи ноги. Еще росно…

Анна отвернулась и пошла.

В кустах ее догнал Венька.

– Ты слышала? А? Народные-то наши. Лауреаты всяческих премий…

Его, видимо, уже хорошо облаяли, и он догнал ее, чтобы пожаловаться. Венька снял очки, суетливо и нервно вытер их грязным платком, и покрасневшие, подслеповатые беспомощные глаза его казались такими жалкими, что она пожалела его. Его облаяли не только потому, что он администратор в театре, что такая уж у него работа. Венька до этого был актером не чувствующим ни слово, ни куклу. Попросился в администраторы. Но и администратор он плохой: нет в нем расчетливой деловой жилки – суетится, бегает, и все без толку. Плана нет, из каждой командировки недостача. Актеры считают себя вправе на него наорать.

– Рано они-с встали-с. Позавтракать хотят. А? – Венька всхлипнул. – Им все равно, им ни до чего нет дела… А ты куда?

– Я пройдусь, Веня, голова болит.

– А я хотел рассказать тебе… Да это уж ни к чему. Я договорился о завтраке. Не опоздай… Ну ладно, после спектакля расскажу. – Он махнул ей рукой и скрылся в кустах.

Анна вышла из ворот лагеря и пошла по тропке, мелким стежком вихляющей вдоль реки. Утро уже расплывалось, медленно переходя в день. Легкий, чуть зудивший жар щекотал кожу, и Анна в это утро как-то особенно была взбудоражена и бодра. Три лагеря, в которых они должны были играть сегодня, самые дальние от города. Актеры не любили ездить далеко, и потому, когда Венька подписался ехать сюда, в театре вспыхнул очередной скандальчик и трещал не умолкая до тех пор, пока все не расселись на свои места в автобусе и не поехали. Лишь одна Антонина, зевая, продолжала говорить, что она от долгой тряски теряет свою свежесть.

Все промолчали на этот раз. Кто бы что ни терял, а ехать надо. Эти места еще не глухие, но отсюда начинались крупные бревенчатые села, жившие своим, особым стариковским укладом. В этих местах, Анна знала, охотились, хотя и вряд ли удачно. Там, в глуби леса, встречался кедровник, росло много сосны, и потому лес от темной зелени казался густым. Эта земля напоминала Анне родные места, и она подумала печально, что и сон о матери, и приезд сюда, видимо, не случайны. В жизни всегда так исподволь, незаметно, а сойдутся и свяжутся потаенные нити судьбы.

Лето опадало. Спокойная густая синь отстаивалась в воздухе. Все уже определилось: урожай хлеба, ягоды, грибы и травы, и вызревало семя будущего года, и потому спокойно и чутко было в зрелой природе, только нет-нет да и принесет ветер что-то пронзительное и свежее – это от близкой сибирской осени.

Показалось, женщина стоит на том берегу. Пригляделась – нет никого. Береза отбилась от леса, молоденькая, обыкновенная, но уже сутуловатая, чуть клонится вниз. Анна оглядела дерево еще раз, и нехорошо стало на душе от смутной, все прибывающей тревоги. Река – неторопливая, широкая, с прозрачной синеватой водой, четко пульсирует сильное течение в глубине. Там, у горизонта, казалось, смыкаются таежные сопки с седоватым призрачным дымком над верхушками. И во всем этом: в затихшем воздухе, в суровом перелесье, в буйном, но строго выписанном кустарнике – ощущалась особая сибирская резкость, незамутненная чистота пространства.

«Когда же я успела забыть все это, – подумала она, закрывая глаза, – и разве можно жить без этой земли, годами ходить по асфальту, мыться теплой, пахнущей хлоркой водой, привыкнуть к парам бензина и ядовитой ныли, как здесь привыкают к травяному привкусу воздуха. И ни разу за все эти годы не екнуло под сердцем, не вспомнились ни сырые, по весне, зеленоватые поскотины, ни сытный густой мык неспешно бредущего стада, даже парного теплого молока не хотелось…»

Лишь однажды, года два назад, в октябре, ночью вдруг проснулась и вот с такой же, как сейчас, нежданной тревогой лежала под голубоватым, серебрившим стекло окна светом луны рядом с похмельно сопевшим Олегом и вспоминала. Даже не вспоминала, а так, помимо воли, осязаемо, ярко привиделось, как работали с матерью ночами на току в отделении.

Ровно жужжит веялка. Мать внизу в фуфайке, обвязав от въедливой пшеничной пыли голову шаленкой так, что лишь темная прорезь для глаз мерцает, согнувшись, деревянным пихлом медленно, неутомимо подсыпает зерно под тарахтящие щетки машины. Анна наверху высокой хлебной горы закопалась в зерно по шею, греется, разглядывая землю. Ночь лунная, морозцеватая, звенят в воздухе редкие бабьи голоса. За невысокой изгородью, далеко где-то в поле, блуждает желтый свет комбайна. Зерно подсыхает, твердеет, и слышно, как оно бьется, отлетая…

И наплывало, наплывало… Серебристые лунные искры над зерном, когда медленно въезжал самосвал на ток, и побитые заморозком, сладковато-сохнущие поздние лебеда и полынь по заборам. И горы, горы крупного зерна под лунным звездным небом. И мать, согнувшаяся над веялкой…

Больше Анна в ту ночь вспоминать не смогла, не выдержала, разбудила Олега…

Анна открыла глаза, глянула на ту сторону реки. Снова показалось – женщина в платке машет рукой…

Вздрогнула, испуганно встряхнула головой. Нет – береза под ветром…

Вспомнила вопрос Заслуженной: «Давно ли мать померла?» Легла наземь, открыла глаза в чистое, горящее синевой небо, сорвала рядом упругий, отдающий терпким запахом стебель тысячелистника…

«Так тебе и надо», – подумала про себя…

* * *

…Мать понимает в травах. Училась у бабки Марфуши и сама знала. Заготавливали не нарочно, так, походя. По весне еще, как ходили за черемшой, мать собирала березовые почки и лист, чуть позже – спорыши, крапиву, шалфей. Потом донник, кровохлебку, полынь. В июле чистотел, позже тысячелистник, зверобой… Утрами, в сырых замшелых низинах, непременно в тумане, под заклятья бабки Марфуши, со всей ребятней, полусонные, продрогшие, собирали богородскую траву, мелкую, цепко плетенную, как паутина, отдающую чисто таежным, вроде багульника, запахом. От всех болезней. А летом все болячки и раны залечивали подорожником. Детей пятеро у матери. Две старшие девки довоенные, взрослые, рано уехали из дому. Старшая – замуж в соседнюю деревню, вторая – в район учиться на курсы механизаторов, там же и вышла замуж, так и не вернулась домой. Сашка, старший брат, послевоенный, мужик крепкий, охотник, хозяйственный и уже многодетный. Потом Анна. Младшего брата, Андрея, отец уже для себя и по себе воспитывал. Года четыре Анне было, пошла по поселку зараза. Пятерых ребятишек из села увезли в район, троих там же и схоронили. У матери свалился младший, Андрей. Исходил кровью, вяло канючил, потом совсем – пластом… Марфуша, как тень, ширкала по дому, ворчала:

– Не отдавай в район – спекется мальчишка.

Принесла графин настоянных трав – пои.

Вечером приезжал из района доктор – пожилой мужик, красивый, в начищенных ботинках, топал ногами и кричал: не повезешь в больницу – под суд пойдешь. Если помрет до завтра – посажу. Вылил настойку из графина, графин об стайку – вдребезги. Только он за порог, Марфуша – шустрая, маленькая – вытащила из-под полы банку с питьем – пои. Всю ночь они с матерью колдовали над братом. Утром, едва забрезжило, мать завернула почти неживое, вяло обвисшее тело сына в старое одеяло, понесла огородами через поле к лесу. За ней Марфуша – швыркала подвижным острым носом, полусогнутая, востроухая – чистая крыса. За ними бежала Анна, путаясь в длинной материной фуфайке. Мать недосматривала за нею, выхаживая младшего. Пересекли впадину, перешли ручей. Анна разулась, цепляясь за бабкину юбку, шла сама.

Полусине, сыро, прохладно; гладкие, скользкие от тумана валуны. Прошмыгнул бурундук, вскричала и закружилась, картавя, сорока, моросью обдал обвисший куст смородины.

На горе, в осиннике, положили брата в густой травник. Пока мать несмело, словно вслепую, разворачивала одеяло, Марфуша что-то судорожно шептала на восток.

– Живой, – испуганно прохрипела мать, трогая лобик Андрея губами.

– И не боись, выживет, – успокоила Марфуша так же шепотом. Она проширкала калошами по полянке, указала матери: – Сюда, Анна, помогай, мой ноги братцу.

Нетрудно было искупать в росе уже почти бесплотное, нежилое тело. Трава густая, высокая, и не только Андрей, сама Анна до макушки выкупалась. Закричавшего, словно только рожденного, брата напоили теплой настойкой, досуха вытерли, укутали. Потом мать сидела на траве под осинником, глядя перед собой исступленными горестными глазами. Марфуша все искала что-то по полянке и негромко говорила матери:

– Сама учись. Ишь разошелся, посудину разбил, окоянный. Дай им волю, уложуть и не спросють. Вон уж трое померли. Господи, господи! Человек должен сам искать. В горе никто не укажет, где светлей. Чуять надо, собирать, все помнить. А всех слушать будешь, как кол останесся…

Днем опять приезжал доктор из района. Увидав мальчонку дома, не стесняясь, трахнул мужицким матом, кричал – судить буду. Однако воткнул Андрейке несколько уколов. Настойку Марфуша прятала. Утром опять уносили брата – купаться, поили травами. Днем снова приезжал врач, ставил уколы. Кто знает, кто из них помог, только Андрейка, – по словам мужика, конченый, – выжил. А слава, как водится, осталась бабам. С тех пор, после Марфуши, мать считалась в районе лучшей травницей. Из дальних сел к ней за помощью приезжали.

Так же вылечили года три спустя Черныша, любимого пса, заболевшего по осени. Мать утром завернула его в старую шаленку, отнесла на ту горку, положила под березой. Им с Андрейкой, ревевшим без удержу, сказала негромко:

– Они, собаки, сами знают, что себе искать. Не бойся, учует, выровняется. – Сняла с себя платок, ровно пригладила жесткие темные волосы, задумавшись, смотрела на холодный просвет оплывающего облаками неба, трогала руками березу и гладила волосы, словно видела себя в зеркале.

Всегда было что-то напряженное в ее прохладном темноглазом лице. Словно каждую минуту ждала чего-то и боялась все. И ходила она несмело, словно прислушиваясь к себе. Тогда, под утренник, мать долго глядела в небо. Белки глаз ее засинели, высветились. Она подняла руку, поправила волосы на затылке, худая шея ее по-детски беспомощно вытянулась. И так жалко стало ее какой-то непосильной для души, давящей жалостью. Словно что-то рвалось внутри. И мать, и собаку, и брата, и этот синий полумрак на земле. Не выдержала, скривив губы, надрывно и гулко заревела:

– Мама, ма-а-ма, я тебя никогда не брошу. Я всегда буду с тобой жить…

За ней тут же подтянул Андрейка, привыкший в те годы ее во всем повторять. Мать оторвалась от березы, погладила брата одними пальцами по щеке, поцеловала:

– Что вы, что вы, дитятки мои, что ты, ягодка, лешачок мой, солнышко. Выживет Черныш. Ты – тьфу, тьфу, тьфу, – помоги господи – вот он, а ему раз плюнуть. Найдет себе травинку, слопает и будет у нас…

Подумав, мать вытащила из-под собаки шаленку. Вытряхнула ее о березу, перевязала на плечах Андрейки крест-накрест.

Из ручья пили воду. Мать разгоняла ладонями ржавые вкрапы мелкого листа, подносила к губам глубокие, до ломоты леденистые пригоршни. Когда собирали красную смородину с высоких узких кустов, мать, кормившая с рук Андрейку, неспешно растягивая слова, чтобы хоть как-то приласкать Анну, сказала:

– Красивая ты у меня деваха будешь, дай господь, выкохаешься, вырастешь… Выучишься…

Подстелив под себя малоношеную синюю фуфайку, лежала рядом с ними лицом к небу, выводила хрипловатым несильным голосом:

Соловей ку-ку-у-ушке-е

Выго-ва-а-а-ри-вал…

* * *

…Анна села. От поворота реки плыл человек, и даже отсюда было заметно, как он устал – много суетливого и неверного в движениях. Анна подумала, что по такой реке одному плыть опасно, – сплавная, топляка много. Потом пришла в голову мысль – если ему вздумается утонуть, что может сделать она! И эта мысль вызвала у нее раздражение. Почему при ней, на минуту за все лето присевшей в раздумье? Приспичило же ему тонуть!

Человек, видимо, заметив Анну, пробивался к берегу, но капризное течение выбрасывало его, выдохшегося, на стремительную и ровную середину потока. Анна подумала, что бежать в лагерь за помощью бесполезно, не успеет. Отчаянно махнув рукой, спустилась вниз к воде, держась за сухие, вымытые половодьями корни деревьев. Потом юзом проехала по сыпучему склону, ободрала ноги, влетела в воду, высоко замочив подол платья. А он уже барахтался близко, даже что-то кричал ей, но за шумом воды она ничего не разобрала, выскочив из воды, засуетилась вокруг тяжелого, под кость размытого бревна на берегу. Сдвинуть его не смогла и тогда закричала, испуганно, до слез, сама не помня что…

Его вынесло далеко внизу. Выползал, подтягиваясь руками, судорожно, со всхрапами дышал. Она подбежала, села рядом на гальку, не зная, обругать его за тот страх, что пережила, или спасибо сказать, что не утонул.

– Ой-ее-е, – протянул он наконец со стоном. – Фу-фу- фу-фу, – и открыл глаза. Насильственно улыбнулся и хрипло сказал: – Ну чего испугалась-то?

Анна нервно хохотнула, покачала головой, встала и пошла вдоль берега.

Он, видимо, поднялся за ней, она слышала шумок его дыхания, замедлила шаг.

– А ты молодец, – просипел он над ухом. – Молодец!

Она обернулась и, отстранившись чуть, оглядела его. Парень молод, видимо, моложе ее, здоровый, свежий, веснушчатая кожа, еще синеватая от воды, зеленоватые, крапчатые глаза.

– Мать-то есть у тебя?

– Ну а ты как думаешь…

– Правильно! Выкормила тебя, бугая. А потом бы следа не нашла…

– Это ты зря. Я еще сто лет жить буду…

Поднялись на берег. Он сразу упал на траву, раскидал руки, глядя в небо. Загорелая кожа его еще ознобно рябила, но грудь дышала ровно. Она присела рядом, оттягивая на колени мокрый подол платья.

– Хорошо. А? – сказал он. – Нет, хорошо! – Где-то неожиданно и глухо затукала кукушка, и оба они навострили уши, высчитывая.

– А ты говорила! Еще, еще, еще, – подстегивал он кукушку, рассмеялся, и она рассмеялась за ним…

– Ты деревенский? – спросила она.

– Из Мишелевой, – подтвердил он.

– Чего здесь делаешь?

– Купаюсь…

– Каждая голова свой камень ищет.

– Мой камень далеко-о!

Она улыбнулась ему, он ответил тем, что провел пальцем вверх по ее ноге. Это ей не понравилось, он понял и, отвернув голову, неожиданно и неправильно пропел: – Раз увидишь – больше не забыть… Слушай, я до Шаманки хотел сплавать. Там такой пляж! Пляжик что надо!

– Ну и что ты там делаешь?

– Ворон считаю, – спокойно ответил он. – Что там больше делать. Там лес горелый, воронья много!

– Ну давай, считай. Сколько же времени сейчас?

Он развел руками – мол, счастливый, – сам сказал:

– Рано еще. Давай сплаваем до Шаманки?

– Сейчас! – в тон ему спокойно усмехнулась она. – Вот посижу только немного.

– Ну посиди. Я подожду.

Трава была теплой, шуршала под пятками. Разошлась дымка на реке, успокаивались перед жарою птицы. Грохнул и прокатился выстрел. Анна вопросительно посмотрела на него, он махнул рукою – так. Балуется кто-то.

– Ну дак что, поплыли?

Она не ответила.

– Боишься?

– Сам ты боишься. До Шаманки не доплыл.

– Это я тебя увидел. Не смог мимо…

– Бабушке своей расскажи…

– Ты, наверное, воду-то только из-под крана видишь.

– Ну уж до Шаманки-то доплыву…

Она не боялась его. Сработала, как это редко, но бывает, память на «своего» человека. Было в нем что-то легкое, мальчишеское, забытое ею в городе. Наверно, таким стал брат Андрейка. Анна вспомнила, что этим летом она еще не купалась, хотя с самого открытия лагерей они ездили мимо таких рек и речек. Как-то хотела искупаться в заливе, но Олег отговорил, да и времени было мало, два-три спектакля в день с переездами. К вечеру себя не чувствуешь и ничему не рада. Анна вздохнула, со спокойной решимостью расстегнула платье на груди, сняла его через голову, осторожно развесила на куст, чтоб подсохло, и, немного стесняясь городской вялости своего тела, пошла к воде. Она шла напряженно, неестественно, показалось, что парень идет вслед, оглядывая ее, но, уже вступая в воду, обернулась, увидела, что он еще стоит наверху спиною к ней и смотрит в перелесок.

– Ну, ты идешь? – капризно спросила она.

– Конечно, – спокойно ответил он и, не глядя на Анну, стал спускаться к реке.

* * *

…Вечерами мать, если не шила ребятишкам, уходила к Марфуше. Старуха жила одна. Старика в войну потеряла, а двое детей разлетелись по городам, едва оперившись. Говорят, звали ее к себе. Марфуша в город не поехала.

– Ездила я туды. Видала. Залезешь в эту клетушку. Встань торчком да стой молчком. Лупи глаза. Срам, ей-богу. И только. Я ее, воды горячей, и тута согрею, печка, слава богу, хорошая.

Хозяйство у Марфуши – корова да кот.

– Одиннадцатый по счету, – говорит она. – У меня ни один кот не пропал. Вот как сошлись мы со своим, завели кота – считай, этот одиннадцатый. Все коты. Брала котов. Ленивые они, коты, и не охотники. Зато дома. Года два-три пошастают по ночам – и на печку. Милей ему уже не надо. А те, расщеколды рябые, до сивой поры все блудят. Как заорет под окном, хоть беги из дома…

Мать слушала ее и со всем соглашалась. Она всегда со всеми соглашалась. С соседками, с отцом, с Марфушей. Кивнет головой и молчит. Марфуша же словоохотлива. С утра до вечера молоть языком может. Корову выведет за ворота: «Танька, – кричит матери, – иди, че скажу-то!..»

Мать еще корову к стаду подгоняет, а Марфуша уже частит языком, все побайки вспоминает.

– Если б я такая, как Танька, была, я бы вон на той березе еще до началу века свесилась. Мне хоть Буренке под хвост, да пошептать надо.

Мать согласно кивнет головой и уткнется глазами в шитье. Она любила мелкую, кропотливую работу, рукодельничала, вышивала, слушая ручьистые речи Марфуши. С Марфушей они дружили всю жизнь. Старуха рассказывала, как мать еще девчонкой на ее свадьбе из-за печи выглядывала. А потом, когда мать выходила замуж, Марфуша плясала на ее свадьбе. Первых ее девчонок сама принимала. Отца Анны Марфуша не любила: ходили слухи про него и про Таньку Андрееву из конторы, бабу еще нестарую.

– Блудный сын да потаскушка нашли друг дружку, – фыркала Марфуша, зыркая глазами в сторону заплаканной матери. – Тут уж, Танька, ничего не поделаешь. Если уж у мужика завелся в крови блудящий микроб, он пока не выбесится, а гулять будет. Потерпи. Я те вот че скажу, если уж невмоготу совсем станет. Ты его пьяного отчубучь по загривку, чтоб кости поутру зазвенели… И тебе полегчает, и он посмотрит-посмотрит, да подумает еще. Как в другой раз, да с кем связываться.

Как-то под осень, после одного из скандалов, мать решилась. Она выпроводила Анну с Андрейкой к Панке Жуковой, Анниной сверстнице и соседке, на заложку закрыла калитку.

Анна постояла немного подле лавочки, потом шепнула Андрейке: «Беги до Панки, кликни ее ко мне», – и вернулась к дому огородами.

Мать вслепую тыкалась по ограде, потом нашарила в темноте узкое полено. Несмело подошла к сидевшему на крыльце мужу, замахнулась. Рука ее как бы сломалась в воздухе и повисла вместе с поленом. Она замахнулась еще раз, потом с силой отбросила полено, села рядом на крыльцо и заплакала. Анна медленно подошла к ней, ткнулась носом в плечо, почуяла жестковатый, резкий запах лука, исходящий от рук матери, всегдашний запах ее рук, и заплакала с ней в голос…

Потом пришла Панка, крепенькая, как гриб боровичок, невысокая смешливая толстушка, и зазвала ее к себе ночевать на сеновал. Ночь стояла черная, с мелкими сыпучими, зелено чертившими небо звездами. С гольцов тянуло сыростью, предосенней прохладой. Поселок потонул в темноте, он словно проваливался в таежных распадках, светя ввысь желтыми оконцами. Поселок небольшой – двадцать два двора, магазинчик, школа-трехлетка. До железной дороги далеко. Надо пешим ходом идти до совхозного отделения. Оттуда автобусом до райцентра, а уж с райцентра автобусом или чем бог пошлет до станции. А там можно уехать в город, в неведомую, большую, будущую жизнь, о которой с замиранием сердца думалось и мечталось, и даже снилось, что она ищет дорогу в город, но найти так и не может…

Анна лежала рядом с Панкой в пахучем сене, под овчинным тулупом, смотрела, как лучится звезда сквозь прореху в крыше, и думалось ей, что вырастет, уедет в город, выучится на артистку и заберет с собой мать. На улице, у клуба, пели девушки. Они тянули какую-то странную, тягучую, печальную песню, пели грустно, будто сами жили так же тяжело, с постылым мужем и злой свекровью, как та девушка, о которой в песне поется. И во всей этой ночи, в звонкой и ранней ее прохладе, в этих падающих в глухую зыбь звездах, и в песне, и в блуждающем внизу по дому говоре Панкиных родителей, – во всем напряженно и чутко жила какая-то печаль. Звезда в прорехе все укрупнялась, становилась ярче, яснее, а воздух вокруг нее чернел и зыбился, песня затихла, и собака в своей конуре прекратила скулить и зевать, и почувствовалось на миг в этой тишине невидимое чье-то присутствие, тайное и могучее дыхание чужеродной силы.

Панка не то спала, не то затихла просто, как сурок, сжалась, ткнувшись Анне в плечо. Анна закрыла глаза и загадала: «Если я досчитаю до пяти и будет так же тихо, то я не стану артисткой, а если будет звук, то стану…»

Она медленно досчитала до пяти, и на последнем счете тишина сломалась – у клуба растянули мехи баяна, и Таня, старшая Панкина сестра, просватанная уже за бригадирского сына Лешку Агеева, со звонким напором, вызывающе выкрикнула:

Черт с тобой, что ты красивый,

Я тобой не дорожу,

Я такими ухажерами

Заборы горожу…

Панка тут же встрепенулась и вскочила, выглядывая в дверцу чердака.

У клуба завозились, затопали, и тонкий лихой девичий голос оборвал Таню:

От воды бела не буду —

Я умоюсь молоком.

Меня маменька ругает,

Что гуляю с дураком…

– Юрка Тарасик пришел, – блестя глазами, сказала Панка.

Она была влюблена в Тарасика и как-то даже поклялась, что замуж только за него выйдет или так в девках и останется.

Юрка Тарасик, кудрявый тихоня, гулял уже с девчонкой, своей одногодкой. Скоро его призовут в армию, и Панка спокойно говорила о его подруге.

– Она его не дождется, ветродуйка такая… А я как раз ему под пару выровняюсь… Вот посмотришь… Беда, какой красивый, – вздохнула Панка о Тарасике. – Чернявенький, еще бы усики – и картинка, а не парень.

– А если он не вернется? – опасливо спросила Анна.

– Я его под землей сыщу, – деловито ответила Панка. – Все равно мой будет…

А какой будет у нее, у Анны, и что там будет впереди? Что там впереди, за этими лесами, пригорками, елками, вытоптанной поскотиной, бревенчатыми селами, за этой сырой скукой сибирской глуши?

Под утро в молочном тумане, пригибаясь под окнами, чтобы не видела мать, возвращалась Таня. Обласкав девчонок, счастливо и коротко засыпала. Уже когда совсем светло, она тормошила их: подавала теплое, первой дойки молоко, сама жевала хлеб.

– Андрейка дурак у вас, – сообщила она Анне. – Тятя родимый говорит, что вчерась подглядывать лазил к Ивашкиным, на баню… Отодрать его, как Сидорову козу, и все тут…

Она сладко потягивалась, падая на ворох сена, и замолкала, улыбаясь чему-то потаенному, своему и, сдобное, слегка побледневшее от бессонной ночи ее лицо круглилось, довольно сияя ямочками. Девчонки понимающе смотрели на нее, и каждая думала о своем. Панка о Тарасике, а Анна, глядя на счастливую, нацелованную, намилованную Таню, думала, что у нее будет не так. Ничего схожего ни с Таниной радостью, ни с полынной жизнью матери. У нее будет высокая любовь, такая красивая, как в книгах. И у нее дух захватывало от такой мысли.

– Вон твой батянька поспешает, – глядя на улицу с сеновала, сообщила Таня. – Встречай родимого.

Отец стучал кнутовищем в калитку, не глядя на Анну, хмуро приказывал:

– Спроси у Таньки квасу.

Потом пил его жадно, до капли, утираясь рукавом, ворчал:

– Иди во двор. Сейчас мать пришлю. Бегаете, меня позорите…

Трактор у отца отобрали, он едва не утопил его в болоте.

Сейчас он пас частный скот. Иногда наутро мать выгоняла стадо на пастбище сама. Попозднее он приходил к ней, нескладно и тяжело оправдывался, что проспал. Она молча бросала ему кнут и уходила домой.

Сколько себя помнит Анна, всегда хотела быть только артисткой. Марфуша звала ее обезьянкой за умение передразнивать подружек и поселкового дурачка Володеньку. В редкие дни, когда приезжала передвижка, задолго до начала фильмов Анна прибегала к клубу. Одиноко примостившись у порога, по многу раз пересматривала с восторженной жадностью добрые, сентиментальные довоенные фильмы. Вечером, после кино, тайком от матери переодевалась в праздничное ее шелковое темно-синее платье с оборками, которое отец привез с войны, стягивала платье сзади у пояса, тревожно всматривалась в зеркало…

Панка наблюдала за ней и строго экзаменовала:

– Ну-ка, покажи Орлову…

Анна изображала Орлову из «Волги-Волги» или артистку из сильно нравившегося ей фильма «Машенька».

Панка, во время Анниных представлений согласно кивавшая головой, позже сомневалась: «Цыганистая ты какая-то. Как полено обгорелое. Я одну артистку видела, – врала она, – та беленькая такая, мягкая…»

После выпускного вечера Анна, ни слова никому не сказав, отправила документы и заявление в город в театральное училище. Фотографироваться ездила в район и просила фотографа, чтобы побелее сделал. И ждала почтальоншу каждый день, как мать родную. А когда та вручала ей казенный конвертик, то Анна так растерялась, будто и не думала, что придет письмо. Показала матери вызов на экзамены, та долго не могла понять, в чем дело, и только прочитав черные печатные буквы грифа училища и свою фамилию, заплакала, вытирая фартуком слезы – и от счастья за дочернину жизнь, и от обиды за свою, – будто все уже совершилось и Анна готова в актрисы. Долго пришлось втолковывать, что это еще только вызов.

Отец почесал затылок и хмуро бросил:

– Я те покажу артистку. Отца позорить. Мало тебе клуба вон…

Однако повздыхал, глядя, как собирается Анна, потом подтянул штаны и пошел к соседке отметить событие.

Провожала в город ее одна мать. С Панкой они простились накануне. Подружка даже немного позавидовала, но потом весело протараторила весь вечер и написала длинный список, что ей купить в магазинах города. Двинулись до отделения пешком, попутки не случилось. Мать сама несла чемодан через кукурузное поле до легкого, уже золотистого березового леска. Потом остановилась и, с напряженной жалостью в лице глядя на дочь, всхлипнула.

Анна молчала, серьезно глядя на мать. Мать высокая, костистая, сутулилась перед нею, сморщилось от слез темное тревожное ее лицо.

– С парнями не связывайся. Учись больше. Если захочешь сойтись, чтоб все по-доброму. Помяни меня: баба как жизнь начнет, так она у нее и покатится. Чтоб не так, как девки балуются, а серьезно, со счастьем. Счастье вначале спугнешь, потом не догонишь. Ну, Христос с тобою. – Она нагнулась, взяла ее голову, поцеловала в волосы и заплакала.

Анна подняла чемодан, пошла оглядываясь.

– В столовой устройся, если что, – крикнула мать, – питание там. Или в детский сад какой, нянечкой. Там тоже кормят!

Анна медленно входила в березовый лесок, часто оглядываясь, и, казалось, уже отдаляется и деревня и мать, отодвигается все, и рвущее чувство жалости к этому, родному, кровному, смешивалось с тайным страхом и радостью перед тем, что еще предстояло. И пока она шла через лесок до поворота дороги, мать все смотрела на нее, стояла высокая, сутулая, в обвисшей темной юбке, резиновых черных сапогах, и, приложив конец платка к губам, смотрела и смотрела ей вслед…

* * *

Высоко в небе летела птица. Иногда она застывала на короткий миг, чтобы собрать силы, потом резко взмывала вверх, кружилась и застывала опять. Наконец она прилепилась где-то там высоко, казалось, на уровне с солнцем, крошечной родинкой, и не двигалась. Анна вошла в воду, и сразу цепкой дрожью занялось тело, и она растерялась, но ее спутник так просто и спокойно лег на воду, поплыл, не глядя на нее, что и ей пришлось, чтобы не отставать, суетливо забарахтаться. Сначала она плыла торопливо и всем непослушным, отвыкшим от настоящей воды телом. Быстро выдохлась. Парень, выплывший рядом, заставил ее отдыхать на спине, потом тихо поддержал:

– Не торопись. Спокойно…

Наконец тело вспомнило, что нужно делать, словно освободилось и нашло опору. Размеренней и строже стали движения, чувствовалась в плечах сладостная рабочая сила, верная и послушная, и оттого хотелось наработаться, натрудиться в мягкой податливой воде.

Парень теснил ее на середину, на течение, где легче плыть. Пока она отдыхала на спине, он глубоко нырял, отфыркивался, тоже ложился на спину, вздрагивая телом, как большой белый поплавок.

Начиналась Шаманка. Проплыли острый, совершенно острый, совершенно отвесный край горы. Подошва горы, досуха обветренная, бугрилась рыжей глиной.

– Не смотри вверх, – быстро подсказал парень, и это подтолкнуло ее тут же задрать голову. Горячая белизна неба выслепила глаза, казалось, что солнце врезается в острый пик горы и сыплет белым сухим светом. Пронзительно и странно занялось на сердце, и закружилось, запестрело вокруг…

Парень подхватил ее у пояса, она вцепилась ему в шею так судорожно, что он резко дернул ее за плечо, чтобы она отпустила. Потом поймал ее уже под водой, держа на одной руке, дал отдышаться.

– Держись за спину, – прохрипел он, и Анна, успокоившись, стараясь быть полегче, усиленно работала ногами.

Едва добрались до прибрежной гальки. Долго лежали, отвернувшись друг от друга. Анна смотрела в небо, и в который раз сегодня оно изменилось, засинело высоко, воздушно, чистой подсвеченной синевой.

«Ух ты!» – подумала она, закрывала глаза.

Встала, чувствуя слабость в ногах: пошатываясь, поднялась на берег.

– Не доплыли, – вздохнул он сзади. – Жалко.

Молча шли к лагерю. Тропинка, растоптанная, размятая, как кожа, холодила ноги. Парень обогнал, шел впереди. В кустах черемухи он придержал ветку, и Анна быстро уловила острый, горьковатый запах дерева.

«Боже мой, – подумала она, – будто я раньше не знала черемухи».

Вышли на полянку, густо поросшую, пятнистую от ромашки. В глубине у низкорослого краснотала паслась лошадь. Она подняла им навстречу умную голову, спокойно подождала, что будет.

Какое странное утро. Как будто в густой круговерти дней выдалось чистое время. Вот живешь, просыпаешься, ешь, работаешь, книги читаешь и ходишь по земле под небом, и однажды утром вдруг разбудит что-то тревожное, глянешь вокруг – и сердце замирает. Какая земля кругом! Трава растет, река, лошадь пасется…

Парень, высоко поднимая ноги, медленно подошел к лошади, уверенно запустил в сизую гриву руку, погладил, успокаивая. Лошадь присмирела под его рукой и равнодушно опустила голову. Анна с другого бока ткнулась в жесткую, солоно бьющую потом шею животного. Легкой рябью подернулась шкура, лошадь дрогнула, подавшись вперед.

– Но, но, но, – успокоил ее парень, поглаживая по морде, – хорошая животина! Хорошая, умница, рабочая лошадка, – грустно добавил он, – скоро спишут.

– Тебя как звать-то?

– Виктор. Витька…

«И все-то», – подумала Анна, улыбаясь:

– Пойдем, Витя. Попадет мне сейчас…

– Пойдем, – согласился он, чмокнул лошадь в лобастую голову. – Ты что, пионервожатая?

– А я шофер, – просто сказал он, выслушав ее, – шоферюга. Мать моя как начнет чистить меня за пьянку. Шоферюга, кричит…

– Ты что, пьешь, что ли?

– Ну как пью! Как все… Мы с ребятами вчера собрались. Они все женатые давно, детей позаводили. Ржут надо мной. А мне обидно. В холостой когда компании – ничего. А с ними обидно. А вчера, между прочим, нахвастал по пьянке. Завтра, мол, женюсь. Мол, давно у меня одна на примете…

– Ну и есть кто?

– Да нету у меня никого. Мать моя говорит: докопаешься, свалится ведьмака на шею, всю жизнь не очухаешься.

– Не нравится, что ли, никто?

– Да нет, иногда нравятся. Но не так уж чтобы. Ты вот мне сразу понравилась. Сидит, смотрю. Тихая такая. Тихоня. В тихом омуте чертей много!

– Много, – согласилась она и улыбнулась. Пальцами на ноге захватила пружинистый стебель молочая, потянула вверх. Стреканул рядом в траве кузнечик, закружила, плавно снявшись с поваленной березы, неторопливая, слинявшая в ярком свете ворона, покружила, словно раздумывая, и, каркнув, высокомерно подалась за реку. Анна проследила за ней и вздохнула в полную, свободную силу успокоенного дыхания.

– Ты чего так? – прищурившись вслед вороне, спросил он. – Тяжело?

Уже спал мелкий озноб неожиданности, испугаться она не успела и только сейчас подумала, что могла бы утонуть, могла бы и не стоять сейчас здесь, и ощущение жизни словно вернулось к ней, и она стояла, глядя вниз, на серое, зловеще-спокойное течение реки, блаженно и растерянно улыбаясь.

Виктор посвистел.

– Я часто плаваю по утрам, – сказал он. – До лагерей, обратно пешим. Вместо физзарядки. Если бы не ты, дотянул бы до пляжика. Что?! Думаешь, после гулянки ослабел? Тебя просто увидел… Мне вчера мужики накаркали… Ох и жизнь!

Вся труппа театра стояла на берегу, на том месте, где подсыхало аккуратно развешанное ее платье. Туфли растерянно вертела в руках Заслуженная. Напряженный единый выдох вырвался при их появлении, все сразу расслабились, засуетились, пришли в себя. Заслуженная рывком обняла ее, тыкая туфлями под лопатки.

– А-ня, Аня! – простонала она изменившимся голосом. – Славу богу. Ты с ума сошла! Разве так можно… У меня ведь ноги. – Она всхлипнула. – Я не смогу работать.

– Ну вот, ну вот, – нервно зачастил Венька, – такую подняли панику. Человек просто купа… – Я не договорил, глядя на нее. – Видимо, сам не понял, как это так можно.

Тут все увидели рядом Виктора, здорового, молодого парня, и замолчали.

– Где ты была? – ледяным тоном, четко спросил Олег.

– Я купалась… – растерянно ответила Анна.

Глупое, счастливое лицо ее оскорбило Антонину.

– Ну вот, извольте радоваться. Девочка просто искупалась. – Она пожала узкими плечиками и с нервным смешком продолжала: – Всего-то. Такой анекдот, Олег Иванович, только в нашем театре мог случиться. – Она осторожно обошла Виктора, с любопытством зыркнула ему в лицо круглыми черными глазами, потом, деловито оглядев его сзади, словно ударила его в спину резким, базарным тоном:

– Я буду жаловаться. – Круто повернулась, пошла легко и ритмично, поправляя на ходу волосы.

Тюлькина, в ярко-красном брючном костюме, с высоким начесом на голове, стояла, не сводя глаз с Виктора.

– Я даже не позавтракала, – кукарекнула Егорова и побежала догонять Антонину.

– Вы, наверное, из лагеря? – пропела Тюлькина, подходя к Виктору.

– Нет, я из деревни, – ответил Виктор. Он нагнулся, сорвал у ног Анны ромашку и, подавая цветок, сказал ей: – Я еще приеду сегодня. – Медленно, не оборачиваясь, пошел по тропе.

– Ты знаешь, я как вспомнила сон… и это платье, – все еще отдувалась Заслуженная, – и река, и никого. Венька прибежал: где Аня, где Аня. Все оборвалось внутри…

– Какой сон? – быстро и беспокойно спросил Олег, глядя вслед уходящему Виктору.

– Да так, это наше, бабье, – тяжело махнула рукой Заслуженная. – О господи… Пойду очухаюсь.

– Нас же дети ждут…

– Красивый парень, – завороженно произнесла Тюлькина. – Он женатый?

– Анна Андреевна, – Венька вспомнил свои обязанности, – одиннадцатый час. Как минимум полчаса уже должен идти спектакль. Дети давно на местах. – Он сбавил тон и, оглядываясь, проворчал: – Ты что, мать, мы останемся без обеда. Они же тебя сожрут. И вообще… – Венька взмахнул перед ее носом портфелем и побежал к лагерю.

– Ты голодная? – предупредил ее оправдания Олег. Он осторожно вынул цветок из ее руки, бросил его в траву, растер носком ботинка. Достал из кармана пиджака помятую булку.

– Спасибо, – виновато и робко ответила Анна, взяла булку, глядя вниз на размятый вместе с ромашкой небольшой жесткий лист подорожника.

– Как хорошо купаться утром. Я совсем забыла, что… – проговорила она, но запнулась, переведя взгляд на посеревшее, вытянутое от бешенства, бескровное лицо мужа…

* * *

В училище она поступила сразу. Жизнь ее резко переменилась, забурлила, время понеслось, как щепу, болтая, обтесывая и выделывая Анну. Бессонные, молодые, неуемные ночи и говорильня в общежитии. Уроки мастерства, фехтования, просмотры спектаклей, галерка в областном театре, капустники. Звон ночных трамваев за окном, неоновым огнем светящийся город, ночные гуляния по притихшим улицам. И разговоры, разговоры. Не было ни единого незаполненного часа. Как слушала все, сколько открыла для себя, сколько радужных дум о манящем будущем. Училась жадно, с той добросовестностью, к которой приучила ее мать. Письма писала домой длинные и обстоятельные.

В эту первую зиму вдали от дома она с большей роднящей жалостью поняла и полюбила мать. Мать присылала посылки с птицей, сало, варенье и слезно в каждом письме просила соблюдать себя и ни с кем не связываться. Сестры тоже писали ей длинно, обстоятельно, уважительно и присылали деньги. Редко, правда, но Анна знала, как трудно им сберечь и оторвать от семьи эти деньги.

Нежданно хорошо начиналась ее жизнь. Так, как она и думать не могла.

Анна встретила Олега на одном из капустников в общежитии училища. Ждали местных поэтов. Девчонки готовились представлять отрывок из «Коварства и любви», волновались. Первый курс, все внове, все волнует, все свежо и ясно воспринимается. Анна должна была читать Багрицкого, ходила по залу взад и вперед, беспрерывно повторяя стихи. Удивила всех Зойка, она пришла в костюме, стилизованном под украинский, в ярко расшитой сорочке, с алой лентой в русых волосах. Пышная, белотелая, с добродушным лицом, с ленивыми движениями, она сразу выделялась из стрекочущей стайки юрких и голенастых девчонок. Наконец гости прибыли. Вечер начался. Первое слово предоставили гостям, и Анна увидела, как поднимается на сцену невысокий мальчик с гитарой, в синей джинсовой курточке. Он прочитал два стихотворения, бесстрастно глядя в зал, потом пел песни Вертинского, так же без выражения, суховато, как читал стихи, и Анна думала, что это от напряжения…

Зойка преподнесла ему цветы, как и всем, шутливо и важно поклонилась, и Олег густо покраснел и учтиво склонил голову в знак благодарности. Анне казалось, что ему не хватало белого кружевного воротника, бархатной курточки, башмачков с блестящими пряжками. Весь он был как молодой барчонок из старых книг, которыми Анна зачитывалась в детстве. Потом в перерыве, когда Анна с Зойкой прохаживались по залу, он неслышно подошел к ним сзади и негромко сказал: «Мадам, уж падают листья». Тогда только что вышла пластинка с песнями Вертинского, и в общежитии только ее и крутили. Обе они обернулись. Зойка добродушно рассмеялась, и по ее смеху Анна поняла, что Олег обратился так только к Зойке, и растерянно отошла от них. Потом они танцевали, Олег осторожно вел в танце спокойную, что-то равнодушно говорившую ему партнершу, и Анна видела, как нервно подрагивают его тонкие, белые руки на мягком Зойкином плече. Поздно вечером он уходил из общежития. У дверей галантно поклонился и глуховато сказал Зойке:

– Я надеюсь бывать у вас.

– Да, да, – насмешливо разрешила Зойка. – Бывайте.

В общежитие он стал ходить ради Зойки, и все знали это. После нескольких его посещений Анна поняла, что безнадежно влюблена в Олега. Ей казалось, что в детстве, когда она думала о своей любви, она думала о нем…

…Олег приходил в общежитие поздно, позже всех, садился в угол комнаты на пол, молчал, оглядывая всех, дымил в потолок, трогал тонкими, быстро снующими пальцами гитару. К тому времени разливное красное с махорочным осадком вино было выпито, наговорено до хрипоты, накурено: сизый дым плавал наверху. Все уставали, никто уже ничего не хотел. Тогда вспоминали об Олеге. Мальчик в джинсовой курточке, тонкий, темноглазый, с аккуратными височками замкнутого нервного лица пел бесстрастным, сухим голосом, остановившись глазами на черном квадрате окна, пел Окуджаву, переложенные на музыку стихи. Он и сам тогда писал стихи, читал их так же монотонно, как и пел: «Ах, рассказать кому бы, горькие эти губы, нежные эти руки…» Кривил рот, отыскивая странно мерцающими при тусклом свете общежитской лампочки, суженными, жесткими глазами Зойку. Зойка, голубоокая красавица, здоровая, как телка, возлежала где-то в глубине кровати за спинами теснившихся на краю девиц и молчала. Иногда она поднимала на стену полную белую руку, водила холеной кистью, ссыпая известку вниз, и Олег завороженно, бледнея, следил за ее рукой. Анна, сидя на подоконнике, вытягивалась в струнку, старалась не смотреть на них, но не могла и страдала.

Когда появился Олег, время, казалось, остановилось и начался напряженный, нервный сон. Олег жил в коммунальной комнатке, в старом доме на той стороне реки. Он закончил это же училище, выхлопотал себе распределение в ТЮЗ, но к тому времени из театра его выставили, и он умалчивал, за что. На что он жил, неизвестно. Видимо, содержали родители. Отец его, полковник, года два назад с матерью Олега и двумя младшими сестренками уехал на Восток. Семья оставила Олегу хорошую, однокомнатную, обставленную всем необходимым квартиру. После того как он затопил соседей внизу, оставив открытым на целый день кран в ванной, и совсем перестал платить за квартиру, ее грозились отобрать. Тогда Олег сменял ее на комнату с доплатой и с полгода жил на эти деньги. Воспитание в офицерской семье выработало в нем аккуратность, подтянутость, но заниматься каким-то одним делом, зарабатывать себе на хлеб он не хотел и не мог. Даже свои стихи он не пытался, как его друзья, напечатать.

– Все это блеф, – презрительно говорил он. – Жить надо для души.

«Блеф» – любимое его слово. Он был непохож на других. Говорил мало, нервно, но в то, что он говорил, Анна почему-то верила безоговорочно. Зойку, ко всему на свете равнодушную, разговоры Олега об искусстве, поэзии нимало не трогали. Она сонно глядела в потолок и, перебивая Олега, говорила, что ей хочется яблок. Олег вставал, молча уходил, через час возвращался с яблоками. Анна оскорбленно поглядывала на эту мягкую красавицу и думала, что вот ей не дано так просто нравиться Олегу.

– Да брось ты, – равнодушно цедила ей Зойка утрами. – Такой же, как все. К тридцати годам облысеет и отрастит себе брюхо. Устроится, как петух на нашесте. Все страсти-напасти куда денутся. – Она была уже повидавшая виды, спокойная и добрая девка. Видя напряженное, ревнивое, замкнувшееся лицо Анны, предлагала: – Ну, хочешь, я вам устрою… Сама поймешь. Бабы, пока не обдерут себе шкуры, ничему не верят…

Анна резко выходила из комнаты, хлопала дверью, плакала под лестницей, приглушенно и обиженно.

– Ой, да ты не уходи, – бесцеремонно просила Зойка Анну, когда Олег приходил днем.

Однажды Олег неожиданно позвал Анну в кино. Кляня себя, краснея, Анна суетливо и быстро собралась. Зойка, добродушно улыбаясь, покачала головой им вслед.

Раздирали, брызгая соком, лимоны у овощного киоска. Олег высасывал, не морщась, желтую, чуть подгнившую мякоть, ели пирожное, смотрели, как, распушившись, купаются в лужах голуби. Олег ловил ладонью капель с карнизов, говорил быстрым глуховатым голосом.

– Все мы жестоки, как избалованные дети, – сказал он ей вечером на темной, подмерзающей дороге и взял ее за руку. – Потом, мы так одиноки. Если бы мы захотели хоть немного поступиться собой, чтобы понять друг друга…

Через несколько дней он привел ее в свою комнату. Он жил так, как она это себе представляла. Обшарпанный стул в углу, груда книг на полу. На давно не беленной стене портрет Хемингуэя. На посеревшей от пыли старой книге развалился мохнатый, рябой кот. Зыркнув на Анну, кот недовольно поиграл на свету желто-зелеными кругами в глазах и убрался, потягиваясь. Олег быстро пьянел. Проступало что-то звероватое и суетливое сквозь нежный лик мальчика, он нервничал, вставал, быстро ходил из угла в угол.

– Если бы рассказать тебе, как я гнил здесь, в этих стенах… Годами, годами и слышал, как что-то уходит от меня… – сказал он, склоняясь страшноватым в отчуждении, белым жестким лицом ей в колени. – Боже мой, боже, боже, как мы одиноки… – Она не обняла его – обволокла, новым для себя, материнским движением, всем чутким и жалостливым, что было в ней, словно утешая и залечивая его рану.

«Да, да, – прозревши, думала она, целуя вздрагивающую голову, благодарная и встревоженная его откровением. – Я чувствовала в нем, я поняла…»

Ночью она поднялась с постели. Олег спал и не услышал ее. Громадная, влажная, с серебристой подпругой, луна зияла вверху окна, и в прозрачном мерцающем свете утихшее лицо Олега снова стало тонким, мальчишеским. Видно, хорошее ему снилось. Он не улыбался, но что-то теплое и немаетное совершалось сейчас в нем. Она подошла к окну, глядя на вздымленные дома спящего города. Казалось, свет исходит от земли и тянется вверх, живой и нежный и что-то поднимается из потрясенной и благодарной ее души.

«Ну вот, ну вот, – думала она, закрывая глаза, – вот все и произошло. Теперь он не один… И я не одна…»

После первой их ночи Олег стал холоднее и замкнутей, словно боялся чего-то. Но она продолжала ходить к нему. Тягостное н надрывное было в их любви. Она чувствовала, что не нужна ему, но когда он приходил за ней, то быстро собиралась под сочувственные вздохи Зойки.

Шлялись по городу. Толкались в гостях у каких-то бородатых, немытых художников, где курили и молчали длинноволосые девицы в коротких юбках.

После нескольких скандалов, устроенных Олегом в общежитии, Анну выставили за дверь вместе с чемоданчиком. А потом отчислили и из училища за пропуски. Анна перешла жить к Олегу. Жили они впроголодь, на что и как придется. Зато много ходили по гостям, а там, как всегда, пили.

Ночью Анна просыпалась, тенью проходила на кухню, боясь разбудить соседей, глотала воду. Часто в эти похмельные минуты указующе и мягко вспоминалось строгое крестьянское лицо матери, тихие и печальные ее уговоры: «Не связывайся, доченька, ни с кем. Вначале должно быть счастье. Если сразу счастья не будет, его потом не догонишь…»

Стыд перед матерью рождал страх будущего. Стараясь ни о чем не думать, она проходила в комнату, валилась рядом с бесчувственным телом Олега.

Часто ссорились, а однажды из-за пустяка подрались.

От боли Анна озверела. Даже отец рано перестал хвататься за ремень, и в деревне с ней не очень-то связывались подростки, зная ее бешеную вспыльчивость. После бесполезных попыток осилить ее Олег ушел и не появлялся три дня. Она металась по комнате, боясь выйти к соседям. Соседи не очень с нею церемонились. Она слышала, как одна из них, пожилая уже, мать троих взрослых детей, сказала вслед: «Да кто она ему? Так, приблудная…»

– Приблудная, – с ужасом повторяла она, ожидая Олега, – приблудная… Кто же она ему больше…

Она не знала, что будет дальше и будет ли что. Олег бросил ее, он бросил ее, и что теперь делать? Она никогда не работала, она не знала, когда и как ходят устраиваться на работу. А где она будет жить? Найти в городе комнату ей не удавалось. А вернуться домой в деревню, к измотанной матери, к брату и сестрам, писавшим ей длинные уважительные письма, как к городской, к артистке, в дом, где отец будет тыкать на нее пальцем и кричать, что она опозорила его и семью…

Сжиться, слиться, стать тенью, только бы не бросил…

На третий день Олег появился в комнате. Он явился свежий и радостный, будто только что вышел в магазин за молоком и по дороге встретил приятеля.

– Я все устроил, – вместо приветствия весело сообщил он ей и легонько щелкнул пальцем по носу. – А ты думала, кто я у тебя? А? Глупенькая… Значит, так… Мы с тобой работаем, знаешь где? В кукольном театре. Я помреж и осветитель. А тебя он берет в штатные актерки. – Он помолчал и, вздохнув, добавил: – Главреж театра – он в общем-то сразу предлагал перевести тебя на кукольное… Слушай, заметил ведь… – Прищуренные его глаза на миг жестко замерцали…

Какой благодарностью к нему полнилась ослабевшая ее душа. Тогда и потом. Тогда по-собачьи…

* * *

Венька мелькал по лагерю. Перебегал из одного корпуса в другой. Маленький, беспокойный, в черной, свисающей с плеч куртке, он то и дело спотыкался, поправлял очки, взмахивал руками и ни на минуту не бросал своего черного портфеля.

Клуба в этом лагере не было, играли в столовой. Отряды уже выстраивались у стеклянной ее веранды, ребятишки галдели, облепив окна и прижав белеющие носы к стеклу. Самые проворные из них вертелись меж актеров, вроде как помогая. Их тянуло, как к меду, к ящикам с куклами.

– Мальчик, – устало отозвала одного Заслуженная. – Зачем трогаешь куклу?

– Я посмотреть… Никогда не видел…

– А… Ну ладно…

Заслуженная сама развернула свою куклу – кота – и показала, как тот водит лапкой.

– А рот? – осмелел мальчишка.

Кот мяукнул. Мальчишка, большеротый, зеленоглазый, с выгоревшими вихрами, взвизгнул от восторга и покосился горделиво на окна: «Смотрят!»

– А тебя как зовут-то? – спросила Заслуженная.

Егорова помогала Валерке ставить ширму. Вообще-то в ее обязанности входило гладить перед спектаклем куклам костюмы. Она была влюблена в Валерку и не упускала возможности хоть как-то побыть рядом с ним. Сейчас она растягивала вместе с ним здание ширмы, как бы нечаянно, тронув его за руку, некрасиво, почему-то носом покраснела и, чувствуя это, поспешно отвернулась от него.

Валерка досадливо поморщился и хмыкнул. Он перехватил за рукав пролетающего мимо Веньку.

– Слушай, анекдот вспомнил: медведь поехал в Америку…

Венька непонимающе глянул на него, шмыгнул в другой конец столовой, где ребятня нетерпеливо подпирала дверь.

– А почему не впускают детей? – встревожилась Заслуженная.

– Я сейчас, счас я. – Тюлькина готовно ринулась к дверям. Пышная, яркая, она откинула крючок и, открыв светлые створки легких дверей, величаво нарисовалась на пороге.

– Дети, – протяжно и с удовольствием сказала она, – дети, сейчас мы дружно построимся и спокойно, вы слышите меня, спокойно войдем в зал.

Уставшая от ожидания, горячо галдевшая ребячья стая уже мало что могла услышать. Тюлькину оттолкнули, с грохотом прорывались в зал. Она стояла в стороне, изумленно всплескивала руками, закатив круглые глаза, охала.

Антонина рассмеялась, а Гомолко удрученно пробормотал:

– Ну и публика! Всегда с ними ералаш…

Старый актер сросся с театром, вжился в него. Все свои речи он начинал с фразы, что тридцать лет работает с куклами. После этих слов он делает значительную паузу и продолжает:

– Я пришел в театр подростком…

Он ездил тогда по области рабочим сцены. В войну, когда играть было некому, переквалифицировался в актера. Актер он средний. Усвоив в работе основные штампы, он орудует ими всю жизнь, не утруждая себя поисками и прозрениями. Гомолко басовит, размашист, высок и дороден. Любит поговорить о превратностях актерской судьбы, порассуждать о творчестве. Учителя в школе и молоденькие пионервожатые в лагерях слушают его почтительно, раскрыв рот. Говорить просто Гомолко не умеет, он задумчиво вещает хорошо поставленным густым басом. Сейчас, глядя на Антонину, он сделал скорбное лицо и, пригладив волоски над лысиной, постоял минут пять так, свысока глядючи на озабоченную суету вокруг.

– Начинаем. – Олег встал, деловито и коротко разводя руками, словно осаживая всех. – Валера, проверь домик. Тюлькина, на место! Все! – и включил магнитофон.

Спектакль начинала Заслуженная. Слабым отблеском растерянной робости отозвалось на мгновение ее лицо. Но только на миг. Она, словно прислушавшись к себе, решилась, выпрямилась, подобралась. Фыркнула и резко, как солдат, подняла руку с куклой. Пошла работать.

Ревниво загорелись глаза Антонины, она со своей куклой в руках тихо отошла в тень прожектора, выслеживая легкие движения Заслуженной.

Анна стояла наготове, как и все вокруг, следя за ходом действия.

Заслуженная вела кота. Кукла, хорошо и умело сработанная, оживала в ее руках с первого взлета ладоней. Вихрастый, пронырливый, с хозяйской ухваткой, кот уверенно держался перед зрителем. Казалось, они жили отдельно, кукла и Заслуженная, в разных мирах, но точно, словно токами общаясь, подначивали друг друга. Ехидно и слаженно: жест руки – и повадливый цап-царап быстрой лапки, слитый и вкрадчивый поворот голов. Даже резкий прыжок кота повторило напряженное ее тело. Широкое, мускулистое лицо актрисы было оживленно.

Антонина, оскорбленно протрепетав ноздрями, вывела свою куклу – мальчика-пионера. Она вяло работала сегодня. Антонина – актриса вдохновения, не ведавшая таких сильных истоков, как Заслуженная. Ее игра всегда зависит от настроения и обстоятельств. Нынче ей ничего не высветило, и Антонина отработанно отвечала на реплику. Злорадно залаял в ухо Тюлькиной Гомолко, от его лая вздрогнул Валерка, поддерживающий домик, Тюлькина зашипела в ладонь, показала кулак. Гомолко прорубил своей собакой воздух над ширмой, затих вместе с куклой.

Кокетливо захихикала в углу Оленька, мягко повела свою кошечку. Анна исподлобья следила за нею. Эту роль Оленька удачно работает. Сама кошка, игривая скромница со скрытыми повадками. Надо было видеть, как она алела, хваленная за кошечку, глаз не поднимала. Рысь. Какая уж там кошечка…

Анна закрыла глаза и подумала, что она нащупывает природу ненависти Заслуженной и Антонины, она сама заболевала этой болезнью. Явных еще признаков никаких, по без усилий над собой Анна не может спокойно смотреть на смиренную вроде бы, благожелательную Оленьку. Она испугалась, что Оленька может обернуться сейчас и прочтет ее мысли. Быстро отпрянув в тень, Анна обернулась и вздрогнула…

Олег, сидя в углу на ящике, мрачно следил за нею. Когда жена обернулась, он молниеносно ощерил розовую громадную пасть своей куклы – волка, сощурил зловеще мерцающие в темноте глаза. Неожиданно растерявшись от жесткого его взгляда, Анна поднялась на цыпочки и, не дав Оленьке договорить призывную реплику, вывела своего зайца.

Олег работал уверенно и безразлично. Два раза он нарочито сбивал ее с текста, и Анна терялась. Выручала Заслуженная с котом, вставляла свои реплики.

Спектакль распадался, Олег редко говорил точный текст. Сейчас же он, не задумываясь, быстро, словно голами, в расчете на слабую реакцию, забивал ее своим, выдуманным тут же…

Анна слышала, как Валерка, поддерживающий картонный домик, озлобленно произнес:

– Ну и дурак же ты, волк.

– Я буду жаловаться! – на ухо Олегу угрожающе прошептала Антонина.

– Не отвлекайтесь за работой, – громко ответил ей Олег.

Заслуженная весь спектакль держала руку с котом вверху, готовая в любую минуту ринуться на спасение спектакля. После спектакля она подошла к Олегу и размахнулась, едва остановив кулак у самого его лба.

– Как дала бы! – в сердцах процедила она. – Ух-ух. Подлец…

Олег отвернулся.

– Ну он же помреж! – нервно выкрикнула Антонина, – ему все позволено. – Больше никто не посмел сказать что-либо Олегу. Анна слышала, как Гомолко бубнил в углу Егоровой: – Вот молодежь! А мы за час до спектакля тряслись у ширмы. Я тридцать лет в театре работаю, и чтоб я себе такое позволил… Да никогда…

Заслуженная всегда сама упаковывала, заворачивала в тряпицу свою куклу. Руки ее дрожали сейчас.

– Анна, – шепотом позвала Тюлькина. – Глянь сюда.

Анна посмотрела в дырочку в ширме. В последнем ряду сидел Виктор в свежей желтой рубашке.

Олег тоже смотрел на него. Задернув ткань задника, он стремительно пошел к ней. Она побледнела, ей показалось, что он сейчас ударит ее. «За что?» – с ужасом думала она, глядя на его ожесточившееся лицо. Спокойно и медленно Олег попросил у нее денег.

– Откуда ты его знаешь? – так же шепотом спросила Тюлькина.

– Я его не знаю.

– Пой, пташка… Не стыдись. А голенькие из лесу выходили.

– Ты бы лучше лапу зайца подшила. Тебе, кажется, платят за ремонт!

– Тихоня! Все вы тихие такие. Смотри-ка, в лагерь приперся. Познакомь?

– Ладно, познакомлю, – равнодушно пообещала она и отошла.

Пока складывали ширму, собирали кукол и декорацию, Виктор стоял вдалеке, у двери, молча наблюдал за всеми. Анна часто ловила его взгляд, но не отвечала.

– Я на газике, – добродушно сказал Виктор, подходя к ней. – Свободен. Сопровождать тебя буду…

– Да, – обрадовалась Тюлькина, вертевшаяся подле. – Я не люблю автобусов. А сегодня прямо тошнит. Может, вы и меня сопроводите…

– Ну, садитесь, – улыбнулся Виктор, – места всем хватит.

Олег подошел к ним, пошарил по карманам, спросил:

– У тебя закурить есть?

– «Прибой».

– Давай «Прибой».

Олег долго мял папиросу в руках, молча прикуривал.

– А ты? – через голову Олега тихо спросил Виктор Анну. – Поехали с нами?

Олег резко выпрямился, долго смотрел парню в лицо.

– Ну и дрянь же… ты куришь, мальчик, – отчетливо сказал он.

– Я привык, – отмахнулся Виктор и тихо повторил: – Аня, поехали…

Выехали из лагеря в полдень. В автобусе духота. Сомлевшая Заслуженная тяжело отвалилась на спинку, закрыла глаза, словно задремала. Олег следил через боковое зеркальце шофера за газиком, пылившим сзади. Анна молча смотрела в окно на сквозной белый березняк вдоль дороги, на небо, которое совсем, казалось, отстранилось от земли. Воздушное, высокое, без облаков и птиц, зрелая, живая синь.

Анна закрыла глаза и грустно подумала о том, что устала. Бросить бы все к чертям, выбраться из этого пекла, склочного бестолкового напряжения и просто належаться на земле, насмотреться в небо.

– Благодать без Тюлькиной, – вздохнув, заметила Егорова.

– Тишина.

– Кадрит наша Тюлькина, – весело ответил Валерка.

– Муж ей покадрит, – ковыряя спичкой в зубах, забасил Гомолко. – Я вот приеду, с ним посовещаюсь.

– Вот философия у мужиков. – Антонина быстро повернулась к нему: – «Тебе удалось?» – «Нет». – «И мне не удалось». – «Значит, сучка».

Она засмеялась в лицо Гомолке быстрым ядовитым смешком.

– Не везет тебе, Гомолко, с бабами. Бодливой корове Бог рог не дал… Ой, как есть охота. Носимся целые дни по лесу, как псы…

– Все хотят.

– Вам бы, Антонина Федоровна, следовало с собой завтрак брать, – осторожно посоветовал Венька.

– А вам бы, – спокойно отчеканила Антонина, – Вениамин Борисович, следовало головой думать, особенно когда вы расписание составляете. Это, извините меня, мякиной думалось. По три спектакля в день. И вообще, почему, если у вас дыры в голове, я должна страдать?

– Вы же знаете, что плана нет у нас. – Венька заерзал на сиденье.

– Нет плана у вас, уважаемый. Вы его хоть из пальца высасывайте. А мне нужны нормальные условия для работы. Вы за это деньги получаете?

– Ну хватит, с утра одно и то же, – поморщился Валерка.

– Гриб! – приоткрыв глаза, воскликнула Заслуженная. Веня, гриб у самой дороги. Подберезовик.

– Почему? Там и осина рядом.

– Нет, это подберезовик. Беляшок. Ох, какой крепенький…

– Балаган, а не театр. – Антонину уже трудно было остановить.

Анна посмотрела на нее и вспомнила, кого напоминает Антонина, когда бывает озлоблена. Свою собачку Белку – японскую крохотулю с круглыми блестящими глазами.

– …Каждый себе хозяин. Что хочу, то и молочу.

– Я бы попросил вас помолчать, – глядя в боковое зеркальце, лениво выговорил Олег. – Вы мешаете коллективу отдыхать.

– А вы мешаете ему работать!

– Молчать! – взорвался Олег. Анна, вздрогнув, отшатнулась от него.

Антонина обрадованно и коротко хохотнула. Потом с торжеством ткнула в него остро отточенным, блестящим ногтем.

– Видали Держиморду!

– С тобой взбесишься, – осторожно поддакнула Олегу Егорова.

– Это называется – распоясаться. Олег Иванович у нас имеет к этому склонность.

– Молчать! – сорвался до визга Олег.

– Слышали! Толя, останови автобус… Я выйду… – Антонина подошла к шоферу.

Автобус ширкнул, останавливаясь.

Антонина, высоко подняв голову, медленно проплыла мимо сидений, щелкнув замком сумки на плече, вышла.

К открытой дверце подлетел Виктор.

– А ты? – позвал он Анну.

Олег клешней вцепился ей в запястье руки.

– Сиди, – процедил сквозь зубы.

– Ой, гр-и-б! – протяжно заворковала за окном Антонина. – Какой гриб! – Антонина тонко выгнулась в спине и с легкостью девочки прыгнула через рытвину к траве, присела, изящно склонив головку.

Заслуженная, приоткрыв один глаз, следила за ней сквозь стекло.

Черная россыпь волос закрыла лицо Антонины, пока она срезала перочинным ножичком подберезовик. Сияющая, принесла к автобусу высокий на крепкой серой ножке гриб.

– Чихала я на тебя, слизнячок! – с небрежной простотой, сунув голову в дверцу автобуса, сказала она Олегу и, заметив его побелевшую клешню у жены на запястье, добавила: – Бабу за руку не удержишь…

Анна с силой отцепила свою руку.

– Ку-да! – угрожающе тихо протянул он.

– Да пусти ты. – Она встала и пошла к дверце.

В машине Виктор вопросительно поглядел на ее запястье. Она не ответила. Он поправил волосы на ее щеке…

Иногда по дороге открывались сияющие ромашковые поляны, чисто пятнившие подрагивающий от жары воздух. Лесочки в этих местах проплывали все больше березовые и осиновые, просторно живущие, молодо шумели на ветру.

Воздух в машине Виктора казался свежее, по крайней мере не отдавал бензином.

В лагере их не ждали. Старшая пионервожатая перепутала день их приезда. Она ойкнула, увидев автобус, всплеснула руками – и забегали все, засуетились. Привычно замелькал по лагерю Венька с портфелем в руках. Долго искали ключ от клуба, оказалось, что он у уборщицы, а та отпросилась сегодня домой.

– В окно полезем, – мрачно пошутил Олег.

Анна держалась от него стороной и наблюдала за ним с досадой. Она и понимала, что нельзя его сейчас зудить, и хотела признать за собой вину, но всякий раз сопротивлялась этой мысли.

«Ну что я такого сделала? – с обидой думала она. – Чем я так виновата?»

Виктор, стоявший у своего газика, исподлобья глядел на всех и молчал. Иногда она ловила настойчивый его взгляд, но отворачивалась.

– Может, пойдем погуляем? – подойдя к ней, спросил он.

– Ну куда мы пойдем? – срываясь на грубость, сказала она. – Мне работать надо!

– О! Эта бодяга надолго. Два часа еще будут ключ искать. Пойдем, я тебе цветов нарву. – Он осторожно взял ее за руку.

– Витя, на нас смотрят…

– Пусть смотрят.

Анна вздохнула и услышала, как заругался в стороне Олег, нарочно выговаривая пионервожатой. Молодая, почти девочка, пионервожатая так испугалась, что, не отвечая ему, широко раскрыла среди желтых конопатинок лица круглые детские глаза и жестом руки как бы отодвигала детей, толпившихся вокруг.

Анна, посмотрев на лицо мужа, вспомнила, как она сама напугалась сегодня, что он ударит ее.

– Пойдем, – сказала она Виктору, – хоть цветов нарвем.

Она слышала, как присвистнул им в спину Гомолко, говоря что-то Егоровой, и ее озабоченный, каркающий ответ.

За лагерем начинался ромашковый луг, река огибала этот лагерь с другой стороны, и ветер иногда приносил сырую свежесть от воды.

– Я не пойду больше туда, – сказал Виктор, глядя поверх ее головы. – Не нравятся мне твои артисты, нервные все какие-то…

То ли от травы, то ли оттого, что рядом шумит, разгоняя воздух, осинник, ветер скользнет горячо по коже и катит дальше к лесу неуловимой травяной волной в пахучий, терпкий, живучий простор.

Как давно этого не было, будто жила под каким-то куполом, затхло и отгороженно, и чем занималась, зачем жила в таком заспанном, стылом состоянии…

Виктор сел на траву, уперся крепким подбородком в колени, задумавшись, смотрел на нее прозрачными, с рыжим крапом глазами.

«Молодой он, – подумала она. – Какой молодой…»

Сняла босоножки, обошла его вокруг, всей кожей слушая упругую траву, легко, со сладкой силой потянулась, подняла плечи, изгибая над головой руку, рожденным внове, счастливым и точным движением…

* * *

– …Движение, – бормотала Заслуженная, с досадой глядя в окно, – движение. – Обернувшись к Анне, словно грозила коричневым пальцем. – Душенька, ищите движение, ловите, ловите его. Помните! Они же не говорят, они движутся. У них свой язык. Богом каждому… каждому дан. Ежа работаешь, где у тебя еж? Вот смотри. Вот он. – Заслуженная опустила голову, выгнула горбиком шею, коротко и быстро заработала у лица руками. – Вот он. Ш-шу-шу, пошел. Нос-лапка, сзади, как у медведя… Во-во-во, шу-шу. Торопыга, дремучий, осторожный, хитренький. Шу-шу-шу. В лист, в лист мордашкой… Уф! Повтори. Возьми куклу.

Анна деревянными руками брала куклу…

– Срам, срам, – отдуваясь, говорила Заслуженная. – Какой день бьемся. Можно подумать, что ты, как у папы с мамой родилась в квартире с кафелем, так и прожила там жизнь. А живое ты только на картинках видала, а? Ты почему не смотришь кругом? Думаешь, в куклы играть просто?

Работали они уже вторую неделю, вдвоем, вечерами, в большой репетиционной комнате. На общих репетициях Анна терялась, слабела, повторяла неточно, словно деревенела вся. Режиссер молчал, иногда давал короткие советы. Успокаивал так: «Работай. Посмотрим».

Олег посидел несколько репетиций, поотирался вокруг актеров, послушал каждого. Постоял, подергал куклами у ширмы – в обед, в перерывах, и к сдаче спектакля уже работал, средненько, правда, корову в «Наследстве Бахрама». Анна не могла, она не чувствовала куклы. Ночью, боясь разбудить Олега, со слезами думала: что будет? Ведь ее выгонят. В этом она не сомневалась. Наконец Заслуженная, пристально и молча следившая за нею на репетициях, вздохнув, сказала:

– Останься-ка. Поглядим, может, что выйдет…

Заслуженная, обычно терпеливая на общих репетициях, с Анной была резка и запальчива.

– У тебя корова дома есть? Есть! Ага, слава богу, вспомнила. Мать ее выгоняет утром. Бери корову-то. Держи. Вот она стоит у калитки. Ну чего, она у тебя, как столб-то, стала! Пусть хоть забор обнюхает. Ну махни-махни хозяйке-то хвостом. По-ш-ла! Слабо! Слабо! Будто ты не помнишь! Быстро вы как все забываете. Да это в крови твоей, живое в живом…

Иногда оставалась с ними Антонина. Садилась в углу на стул, в тень, молчала, внимательно слушая. Тогда она была в самой своей удачной поре. Моложавая, с крепкой круглой головкой, хорошенькая, ходила в короткой легкой разлетайке, складчато бродившей над смуглыми крепкими ногами. В то лето она завела роман с местным писателем. Говорили, что это серьезно, говорили, что он бросает семью. Антонина на эти разговоры гордо встряхивала коротким, жестким чубчиком и светилась. Весной она сработала фрейлину в «Голом короле». Сделала ее счастливо, светло, талантливо, на одной вдохновенной ноте. Фрейлина, красавица, капризная, избалованная, умница, гибкая, очаровательная, по-кошачьи цепкая, жесткая, не ходила – ритмично плавала над ширмой. Антонина работала ее весь летний сезон честно, без обычного нытья и ворчания, и работала живо, без штампов, по два, а то и по три спектакля в день.

Но вечерами она приходила к ним, следила за Заслуженной, молчала и чутко слушала. Заслуженная как бы не видела ее. Затаенное было в их отношениях, без внешних признаков раздражения, словно и не касались они друг друга.

Наконец у Анны получился ежик. Пополз, цепко перебирая ножками, зашуршал листвою, сморщив подвижную юркую мордочку, заговорил скрипуче…

– Ну вот, – обрадованно вздохнула Заслуженная, – теперь я вижу, ты будешь работать. Поняла, да? Поняла, как это делается? – спрашивала она счастливую Анну, и той казалось, что она действительно поняла, как это сделала, это движение, и этим живет еще тело, но объяснить, что и как, толково, словами она не смогла бы…

В этот вечер Заслуженная повела ее к себе в гости. Пили чай с вишневым вареньем в просторной неухоженной квартире. Анна смотрела на стены, увешанные фотографиями, афишами, на молодую, удивленную, смеющуюся Заслуженную на портрете и думала, как все это странно и не похоже на нее.

– Бог напутал со мною, – сказала Заслуженная, прихлебывая чай, – всю свою жизнь я хотела одного – танцевать. Я в молодости здоровая была. Интересная. – Она подумала и досадливо закончила: – Да чем там – интересная. Телка была обыкновенная. Здоровая. Если бы попала в такие условия, чтоб как-то заниматься можно было. Тогда еще, может… А то кобыла – кровь с молоком, неловкая только. Уж потом стала разбираться-то, музыку слушать. А движение – я его везде носом чуяла, не только глазами. Помню, детдом наш за Байкал эвакуировали. Тогда это совсем глушь была. И повадилась рысь в село. Ну, мужики ее и выследили. Господи, я как увидела! Как она летела! Я обмерла… До сих пор помню… Присела, знаешь, спружинилась вся. Потом как выстрелила – и полет. Лапы могучие! Дикая! Прекрасная такая хищница! Как она летела! И так мяконько лапами на землю. И опять пружинит. И опять полет… Так когда мужики ее грохнули, я так плакала, так ревела. Думаю, господи, такую красоту изничтожить. А вот не дал Бог самой-то. Из детдома вышла – война – мне пятнадцать лет. Как-то вот подвернулся мне кукольный. Пошла уборщицей, временно. В войну работать некому было. Знаешь, как ездили-то! Помаленьку… то одного подменишь, то другую. Втянулась. Поняла, полюбила. Учиться-то негде было. Когда кукольное отделение открыли, так мне уже за сорок хлопнуло. Меня уже и Заслуженной кликали. От старого директора пошло прозвище. А потом и звание дали. Первое и пока единственное в этом театре…

После чая Заслуженная отдыхала, отдуваясь, на диване, следила за Анной печальными глазами.

– Это мой муж, – говорила она, указывая пальцем на фотографии. – Петр Васильевич.

– Он…

– Жив, жив! Где-то в Средней Азии греется… Тоже кукольник. И неплохой, знаешь, был кукловод…

– А сейчас…

– Сейчас не знаю. Это дочь Саша. Замужем в Норильске. Это внучата от нее. Это сынок мой Павел. Дорогу строит за Читой. Инженер военный… А это Максим… Максим Иннокентьевич… Убили его в сорок пятом. В апреле…

Анна смотрела на увеличенный портрет, на молодого веселого парня в солдатском. Казалось, она где-то видела его живого, – таким близким, русским, открытым было круглое, чуть с веснушками лицо.

– Кукловод он был замечательный, – задумчиво сказала Заслуженная и без перехода добавила: – А уж любила-то я его! Всей душою. Ему девятнадцать, а мне семнадцать. Это он мой первый учитель был. Вот так же вечером и натаскивал меня – в куклы играть. – Она улыбнулась…

Анна четко и свежо представила себе весь их роман, словно это была не Заслуженной, а ее первая влюбленность. Репетиции в холодных комнатах. Его любовь и запальчивость, свидания на лавочках у церкви в синих сибирских сумерках. Цепкие руки его и ее, одинаково худые. Запах сырого дерева и морозца, и мазута. Тот же тихий, полный молодого значения разговор. И пока Заслуженная рассказывала, Анна все это видела и думала, что все в жизни одинаково и все повторяется. Поэтому все так знакомо.

– Ну вот, осенью его забрали. Смеялся, говорил, войну закончу пойду. Без меня она не кончится. А в апреле убили. Семнадцатого апреля… А я не верила. Все ждала. И замуж вышла, и детей нарожала. А все ждала. Как-нибудь одна прилягу, глаза закрою и думаю. Вот бы явился – бросила бы все или нет? И такой червь сосет – бросила бы…

Об Антонине отозвалась сухо и сдержанно:

– Талантливая девка. Чего там. Умница. Бес в ней. Это от природы дается. – Замолчала печально, потом, видимо, перебарывая себя, добавила: – Сейчас молодняк пошел сытый, грамотный. Они уже теперь не слушают. Я вот Егоровой хотела подсказать с ежом. Так она мне в ухо при всех: «Спасибо, Софья Андреевна, но меня четыре года государство учило работать».

Ну учило, так учило, что я ей еще скажу. Отошла, побитая. Думаю, так тебе и надо, старая дура. Не лезь, чтоб тебя по мордам не били. Или вот муж твой Олег. Гладко чешет. А ведь не присмотрится – как, что. Деланно все это, деланно! Антонина, думаешь, зря она за нами смотрит. А? Все на ус мотает. Молодец! Я так думаю, по ремеслу-то она мне одна и родственная в театре. Хоть мы и враждуем… Кто его знает, как оно нас избирает, каким путем… Ремесло-то…

Уходила Анна поздно ночью. Прошел летний, весенний, незлобивый дождь, и омыто блестел асфальт на дороге, усилились запахи крапивы в палисадниках, и особенно, едким и сладким, пахла акация. Анна шла, прислушиваясь к гулким в тишине своим шагам, и с затаенным робким и радостным чувством думала, что вот поняла она, открыла для себя маленький секрет этого ремесла. Она мысленно повторяла движения ежика и думала, что сколько еще сможет, сколько еще сделает! И какое диво этот театр, и жизнь в нем, и Заслуженная. И какое все это счастье… И лишь бы не было войны, болезни, чьей-либо смерти, чтобы ничто не помешало ей работать, познать хотя бы долю того, что носит в себе Заслуженная…

* * *

Виктор неотрывно глядел на небо. Лицо его, и без того некрутое, нежесткое, совсем обмякло; по-мальчишески, светло зацвели у носа мелкие конопатинки, ветер пушил его волосы. Анна села рядом, и смешно ей было, и сердилась, и нехорошее думалось об Олеге, и как-то отступало все, отодвигалось рядом с этим мальчиком, становилось простым, понятным. Лежит человек на траве, смотрит в небо. Утром купались вместе. Ну а почему нет?! Почему обязательно знать друг друга? И пока она так оправдывала себя перед Олегом и другими, ей казалось, что она права и незаслуженно обижена. И все-таки было не по себе, зря она пошла с ним сейчас…

– Сегодня свечку поставлю, – не открывая глаз от неба, сказал он. – У нас церквушка действующая, между прочим. Туристы ездят смотреть. Говорят, декабристы строили. Вот приеду – поставлю. Там поп, знаешь, молодой. Чахоточный такой. Думаешь, вот счас на ходу помрет, а пятеро детей уже…

– А тебе завидно?

– С чего это. У меня самого с десяток будет.

– Трепач ты, Витька.

– Ни капельки. Я детей люблю. Я в отца пошел. У меня батя был что надо. Наклепал нас – восемь штук только выжило. Умер только рано… Вот как подумаешь – да?! Жизнь. Вот знал бы я вчера, что сегодня так повернется. Что буду лежать, и ты рядом. Я тебя как будто сто лет знаю. Вот точно что-то есть.

Анна засмеялась, ей был приятен этот легкий, вроде бы без смысла разговор, и она подумала, что с Олегом у них не было такого.

– Времечко… горит, – вздохнул он, посмотрел на часы. – Мать мне посчитает волосенки.

– Ты почему, правда, не на работе?

Он усмехнулся, сел, вдохнул и выдохнул воздух.

– Потому что с тобой сижу. Рядом… заводишко тут строят. Песок возят. А я начальство вожу. Поскольку, сама понимаешь, с утра меня не было, я с тобой знакомился, мой начальничек на грузовой подался. Но к обеду надо объявиться. – Он вскочил, легко подпрыгнул, потом, легко нагибаясь за каждой, сорвал несколько ромашек, протянул ей: – На…

– Спасибо. – Она улыбнулась и взяла цветы.

– У вас третий спектакль в «Восходе»?

– Да.

– Я приеду туда.

Анна промолчала, а он, смутившись чего-то, неожиданно и ревниво погрозил ей пальцем:

– Только ты смотри мне, смотри…

Она рассмеялась и спросила, как спрашивают у детей:

– Чего смотри-то?

– Ну, пойдем, – не ответив, смутился он.

Анна представила себе ясно, как они вдвоем войдут в лагерь, и решительно отказалась.

– Нет, ты беги, а я сейчас…

Он быстро согласился, истолковав ее решение по-своему, и пока шел по тропе к осиннику, все оглядывался, у леска постоял немного, поглядел на нее, потом прощально поднял руку и скрылся. А она смотрела, как он уходит, упруго, напряженно, потому что чувствует ее взгляд в спину, и благодарно подумала о нем.

Она вздрогнула, увидев резко идущего с другой стороны из леска Олега. И пока он шел к ней, она, не отрываясь, испуганно глядела в белое, вытянувшееся его лицо, но все же успела зацепиться за мысль, что выжидал неподалеку, пока Виктор скроется, а потом сразу вышел.

– Ну что, девонька, хорошо тебе?

Анна не ответила, опустив глаза, заметила, как напряженно бугрится карман его джинсовой курточки со сжатым кулаком, и тогда она спокойно, с ровным отчуждением посмотрела ему в лицо.

Олег ударил ее размашисто и верно, так что, искрясь, вызвездило в глазах.

Она прикрылась от него рукой и с жалкой досадой попросила:

– Не надо… Не бей больше…

Олег мрачно сплюнул и быстро пошел по тропинке к осиннику.

– Схлопотала, – равнодушно глядя ему вслед, усмехнулась о себе Анна и села в траву…

Свистнул недалеко коростель, ветер качнул где-то подле леса воздух, и он покатился слабой, мерной волной. Чуть качнулись и выпрямились ромашки… Анна сорвала плоский, подсыхающий лист подорожника, положила на зуб, разжевала, высасывая из растения пресноватую терпкую влагу.

«Если бы мы и целовались с Витькой, ты бы все равно выжидал в кустах, – подумала она о муже… – Все равно бы не вышел…»

В воротах лагеря на нее ошалело налетел Венька.

– Где твой муж? – выдохнул он ей в лицо.

– Объелся груш, – равнодушно ответила Анна, проходя мимо.

– Я вас, Анна Викторовна, серьезно спрашиваю. – Венька зажал портфель ногами и протирал дрожащими пальцами очки…

Клуб лагеря был уже полон. Старшая пионервожатая бегала из дверей в двери. Ребятишки взбудораженно и шумно галдели. Пунцовый Венька, успевший еще раз обежать вокруг лагеря, нервно винтился вокруг актеров.

– Я так и знал, – шипел он. – В середине сезона. Такое напряженное время!

– Может, без него выкрутимся? – осторожно спросил Валерка.

– Я халтуру гнать не буду! Все, – отрубила Заслуженная. – Скоро уже нас в лагеря пускать не будут. Деньги- то дерем с них, слава богу… – Она поморщилась и отошла в угол.

– Ну, давайте что-нибудь решать…

– Она-то тут при чем? – заступилась Тюлькина. – Она же на месте…

– В конце концов, он помреж…

– Анна, – грохнула из угла Заслуженная, – вот объясни мне, как это можно… Как вы так умеете. – Она подошла близко к ней, и Анна увидела искаженное, искренне недоумевающее, темное ее лицо.

– Бабы, – бросил свой камень Гомолко, – хвостом воду замутят – и в кусты. Мы, мол, тут ни при чем… Отдувайтесь, мужички, нервничайте, топитесь.

– Ну, если наш помреж утопится, – сказала Антонина, разглядывая темно-коричневые ногти на растопыренных тонких руках, – театр много не потеряет…

Венька плакал в углу ширмы, он стоял спиной ко всем, съежившись, как серый, весенний воробушек…

Антонина посмотрела ему в спину, потом вынула зеркальце и, мелкими щипками укладывая челку на лбу, громко сказала:

– А я ее понимаю. Я всегда приветствовала в женщинах порыв. Когда на все наплевать. Все к чертям летит. Ах, как мало женщин на это способно. – Она вздохнула и, все еще глядя на Венькины подростковые лопатки, словно ему выговаривая, добавила: – И если еще учесть, что такой муж, как наш Олег Иванович… Вы, конечно, меня простите, но я бы со столбом схлестнулась. Удивляюсь многотерпению русских женщин…

Заслуженная, напряженно выслушавшая ее, как-то вдруг сразу опустилась, остыла и оскорбленно отошла укладывать в тряпицу свою куклу.

В полном молчании собрали декорацию. Приходила начальница, полная, решительная, возмущалась и грозилась жаловаться. Гомолко ей отвечал, что непременно отыграют. В ближайшие дни. Может, завтра. Может, сегодня вечером. Просто в город не поедут, заночуют в каком-либо лагере, но отыграют…

Венька, потерявший присутствие духа, молчал, прижавшись носом к портфелю, сидел на ящике и хлопал детскими обиженными глазами. Обедать, конечно, не пригласили. Быстро-быстро погрузились и выехали из лагеря. Ребятишки, столпившись у ворот, разочарованно галдели и долго смотрели им вслед.

– Фу, какой кошмар, – выдохнула Заслуженная, как только въехали по дороге в лес, – ой, стыдище.

– Ну, куда? – крикнул шофер, приостанавливая автобус.

– В деревне он, водку пьет, – мрачно подсказал Валерка.

– У меня нет желания гоняться за всеми алкоголиками, – решила за всех Антонина. – Едем в деревню обедать. А там что Бог пошлет. На сытый желудок голова яснее…

Автобус долго тарахтел, потом наконец тронулся.

– Пошла лошадка, – ухнул Валерка.

– Жарища-а! – пожаловалась Тюлькина.

– Вот точно, как псы бродячие, – каркнула над ухом Егорова. – Еще театр называется… – и посмотрела на Валерку.

Такое знакомое, щемящее пронеслось в хриплом сквозняке ее голоса, давнее и больное. Анна обернулась на нее так быстро, что Егорова от неожиданности спросила:

– Что?

– Ничего, – пожала плечами Анна и, обернувшись еще раз, всмотрелась в узкие жесткие глаза соседки, она вспомнила… Фелумена! И голос, прокуренный и хриплый, без интонаций, и то же безразличие в лице, тот же небрежный жест, когда прикуривает сигарету, и густой клубами выдох из яркого накрашенного рта. Только Фелумена полнее и старше.

И из другого времени…

* * *

…Как странно, что тогда они встретились, так инородно врезалась Фелумена в ту кашу, в которой варился Олег. Она приходила ярко накрашенная, полная, в жарких от цвета, тугих трескучих платьях, курила, округляя рот, выдыхала дым, и когда говорила, приходилось оборачиваться на ее хриплый голос, он был так же резок и неожидан, как и смысл ею сказанного. Ее привел кто-то из приятелей Олега, завзятых театралов. Был один из тихих, печальных вечеров после того, как Анна сделала аборт. Этому предшествовали бурные объяснения, уговоры, заявления. Наконец он сказал: «Ты забываешь, что такие вещи одной душою не решаются. В конце концов, нас двое, и мы сошлись на всю жизнь. Почему же ты сейчас, когда я не готов, взваливаешь на меня такую ответственность? Ты просто не веришь в меня. Ты думаешь, я кончился, да? Ты думаешь, что этот балаган с кукольным, это на всю жизнь?!»

Гости пришли, когда Олег был особенно грустен, внимателен и предупредителен. Он не позволил Анне встать с дивана, сам сел на пол рядом, поставил у ног две высокие тонкие рюмки, молча слушал друга, иногда из-под прикрытых ресниц тяжело взглядывал на Фелумену, курившую посреди комнаты, так решительно нарушившую приглушенный сумрак их вечера. К концу вечера приятель Олега напился и, тыкая пальцем на Фелумену, хихикал:

– Видал? А? Ну как?..

– Ничего, ничего, – укладывая его в углу на матрас, деловито бормотал Олег. Он провожал Фелумену за двери, задержался на лестничной площадке. Вернулся задумчивый, замкнутый и долго смотрел в открытое окно на улицу. Потом грустно сказал: – Странно мы устроены. Я вот от природы, в общем-то, холодный. – Потом помолчал и признался до конца: – А вот меня всегда непреодолимо тянуло к таким бабам. – Он кивнул на окно и вздохнул.

Фелумена появилась в их комнате еще. По-хозяйски возникла, окруженная шумом своего голоса, запахом тела и платья. Села на стул посреди комнаты, углов она не признавала, оголив оплывающие жирком колени, курила, говорила громко, хрипло, и только Олегу. Анну она не замечала. Олег ходил вокруг нее, словно принюхиваясь, с изумлением оглядывая открытые, в мелких нависших складочках плечи.

– Ну до чего сволочная! – сказал он, возвратившись и на этот раз с лестничной площадки. – До восхищения сволочная! – Он походил немного по комнате, и когда Анна уже забыла про Фелумену, он вдруг, качая головой, напомнил: – Вульгарна до безобразия! Но что-то в ней есть, как в перезрелой груше. Ты знаешь, она напоминает мне Зойку.

И побледнел, отвернув тонкое мальчишеское лицо.

Анна молчала. Она ничего не находила в этой бабе, кроме нахрапистой наглости.

«Развратна, – думала она, – потому и тянет…»

После ухода Фелумены мыла полы, словно хотела уничтожить липкий, дразнящий, потливый запах этой женщины. Мыла еще и потому, что втайне верила деревенской примете замывать след. Фелумена исчезла на время. Но Анна однажды увидела их из автобуса. Они шли по центральной улице города. Олег обнимал Фелумену за плечи. Он казался мальчиком рядом с этой здоровой, ярко-белой и далеко немолоденькой женщиной…

Тогда она закрыла глаза и горько подумала: «Добрался… отвел душу».

Она делала вид, что ничего не замечает. Анна боялась объяснений, память о первой их размолвке преследовала ее.

«Наверное, все пройдет, – успокаивала она себя, поджидая Олега у окна, – не может быть иначе… Она ведь старая…»

Олег молчал тоже, жил в себе, замкнуто, обособленно, почти не разговаривал с нею, и она боялась начинать разговор сама…

Однажды он не ночевал дома, вернувшись утром, присел к ней на кровать, сказал, отводя от нее беспокойные быстрые глаза:

– Не спрашиваешь! Ну и правильно. Я сам не знаю, что со мной. Это какой-то ужас. Пропасть. Я, наверное, уйду к ней… А?!

Потом он написал ей письмо, в котором просил остаться жить в этой комнате, и прощения просил. Он писал, что не знает, что с ним. Но он должен, должен вернуться. Пусть только ждет его. Христа ради ждет… Анна собрала вещички, прибрала аккуратненько комнату, закрыла ее и отдала ключ соседям.

С первым же поездом она уехала к матери. На этот раз ей было не стыдно возвращаться домой. Напротив, в том темном состоянии души, нарывающем все более в одиночестве, ей нужно было знать, что есть на земле отчий дом, мама, братья, деревня…

Мать не удивилась ее приезду. Недавно она проводила последнего, пятого, сына в армию, и вместе с заботами вышел из нее, казалось, сам жизненный дух, который питал ее тело.

Мать встретила Анну в ограде, даже ведро не поставила наземь, прикрыла ладонью лоб, обыденно сказала:

– Приехала? Совсем? – и, кивнув на чемоданишко, вздохнула: – Не много нажила…

Высокая, бескровно обмякшая, мать поразила Анну, до того она обесплотилась. Тень тенью. Зато отец оставался таким же. Он постарел, кожа синюшно подсвечивала. Встретил он Анну сухим и скрипучим:

– Явилась. Нажила в городе-то. Считай, первая воротилась. Отца позорить…

Вечером Анна вынула из чемодана кофточку для матери и тихо попросила:

– Мам, померь…

Мать, увидев эту простую, голубоватую, широко пошитую кофточку, порозовела, по-молодому смутилась. Взяла кофточку, подняв еще красивые темные волосы, примерила ее. И такой глубокой, затаенной печалью вдруг зацвели ее глаза посреди темного, грубо выделанного лица, так нежно и стремительно ожили, что отец, сидевший на лавке в углу, вдруг, бросив недошитый валенок на пол, резко прикрикнул:

– Но, но… – выругался и вышел из комнаты.

Казалось, ничего не изменилось в доме, только все рушилось, все оказалось куда более ветхим и иссохшим, чем ей представлялось в воспоминаниях. Опустился потолок, неприютно оголились стены, гнили углы, просачиваясь в дождливые дни, словно ватные. Отец не подновлял дом, не покупал городской полированной мебели, как большинство в деревне, не влился в этот дом приток свежей, молодой жизни, не слышно было дыхания новых поколений, но это был ее дом, дом ее детства, и свет сквозь ситцевые шторки, сквозь герань на подоконнике сочился на желтый пол. Казалось, все те же банки-склянки из-под молока, кваса, настоев трав и прочих домашних снадобий тянулись вдоль лавки в сенцах, и та же черемуха в палисаднике на угол от окна с сырым, горьковатым запахом, – все осталось родным и дивным на этом маленьком, обветшалом без хозяйских рук клочке земли, таким простым, верным, принявшим ее всю, как есть, какой вернулась. И, казалось, ослабела, затихнув боль. С какой благодарностью думала она о матери в этот единственный приезд, думала о том, что должно быть у человека место, где его, пусть не всегда, поймут, но всегда примут…

После ужина Анна вышла на крыльцо, где сидела и смотрела в дрожащую огнями глубь деревни мать. В верховьях леса, на горе, куда они ходили когда-то, было темно, и только иногда блуждающе мерцали круглые, смутные огни. «Дорогу проложили», – догадалась Анна. Села на крыльцо, и захотелось рассказать все матери. Рассказать просто, как женщина женщине, как дочь взрослая – матери. Она набралась духу и напряженно, срываясь в голосе, стала говорить. Сначала было тяжело, потом легче, потом она услышала слабый свист, посмотрела на мать – та дремала, прислонясь к косяку, и голова ее мелко, как у старухи, дрожала.

Все. Изжилась мать, изработалась, измоталась, выдохлась. Она прожила всю себя, до кровиночки, волоча на своем горбу деревенское хозяйство, пятерых детей, мужа. От природы мать была очень скрытным человеком, жила только в себе, никогда не судачила с соседками, не хвалилась, не жаловалась, и это тоже подтачивало душу. Она вырастила, выходила, поставила на ноги всех своих пятерых, а на их жизнь, на их взрослые боли у нее уже не было сил. И тогда, глядя при слабых сумерках на посеревшее, остановившееся лицо матери, на тлеющие чем-то темным провалившиеся круги под глазами, первый раз в жизни услышала, как исходит от человека трезвящий мертвенный холодок…

Анна осторожно пригладила прядь волос к материнскому уху, подумала, что мать бы и не поняла ее. Может, эта вечерняя ее дрема нарочита, просто чтоб не слышать Анны.

Мать тоже сходилась с отцом для счастья, но раз и навсегда. Ее счастье и жизнь были в том, чтобы народить и вырастить их, пятерых, с одним мужиком, каким есть, судьбою данным. А другого счастья, других путей жизни она не знала и не искала.

Анна впряглась в хозяйство. Работы в деревне было всегда вдоволь, и за годы ее отсутствия не убавилось. Огород, картошка, корова. И было хорошо, что с рассвета поить, кормить, доить, копать, чистить, мыть. Одной картошки вдвоем с матерью накопали сорок мешков. Присев на ведро, пока мать уходила в стайку к корове, Анна глядела на душно преющее под сентябрьским солнцем поле за плетнем огорода, на желтый, чистый лесок вдали и думала, что проживет здесь жизнь. Мать прожила, и она проживет.

В эту осень часто ходили собирать бруснику. Брали по ведру, по два в день. Брусника уродилась крупная, рясная, зрелая до черноты. Анна возвращалась усталая, упоенная осенним лесом, бордовые от ягоды руки пахли мхом, сиропной сладостью преющей хвои. У неглубоких сквозных родников отдыхали. Анна, нагибаясь, смахивала легкий, с прозеленью в воде березовый лист и пригоршнями пила чистую воду.

И пока мать умывалась, отряхивалась, отдыхала, Анна все смотрела вокруг на желто-багровые, не редеющие сопки, на красный голубичник. И как жадно воспринимали, отмечали все глаза, как чутко улавливало ухо малейший треск ветки, крик кедровки, свист бурундука. И не наглядеться было, не наслушаться, как будто возвращалось забытое ощущение родины. В эту осень словно внове она обрела родимые места. Вечерами ходила гулять за околицу, глядела, как садится солнце за золотые верхушки сопок, как сквозит и льется зыбкий вечерний свет с сумеречного, еще незвездного неба. Каким легким мерцающим свечением дрожат осинки вдалеке. И живой, влажной, густеющей синевой спокойное лежит озеро.

Мать мучилась женскими болезнями. В начале сентября ходили в дальнюю падь на Старухину гору собирать боровую матку, кустистую траву с копеечно-мелкой, словно срезанной по краям листвой. Мать обходила чуть наискосок гору, спускалась в низину, а Анна забралась вверх: к высоким зарослям шиповника.

Спелые, багровые, как вишня, ягоды усыпали кусты, собирать их было легко, и Анна не заметила, как набрала ведро. Присела оглядеться и замерла. С высоты горы такой протяжной и прекрасной ложилась перед ней земля. Свежая желтизна листвы и солнца, ясная горячая голубизна неба. И широта и щедрость, пронзительная громада пространства. Сопки, сопки внизу, свет и сладость легчайшего прозрачного воздуха. И впервые за эти годы глубоким, блаженным и горестным ощущением счастья наполнилась душа. Родиться на этой земле, расти и видеть, каждый раз внове, весну ее, осень, лечиться ее травами и набираться ее духа… Можно ли было рваться отсюда и не любить ее? И не здесь ли ее высокая доля, которую она так бесплодно и мучительно искала в городе? Мать окликнула ее внизу, слабым, пропадающим эхом долетел звук. Анна набрала воздух и отозвалась:

– Я здесь, мама!

«Ма-ма-ама-ма…» – волной прокатилось вширь.

Анна часто заходила к Панке. Подружка все-таки прибрала к себе Юрку Тарасика. Они жили уже пятый год, и Панка ходила тяжелая третьим ребенком. Характером она осталась прежняя – смешливая, бойкая, языкастая толстушка. Беременность она переносила легко, будто и не чувствовала, упруго каталась по двору, управляясь с нешуточным деревенским хозяйством.

– Пришел он в мае, – рассказывала она. – Я ног не слышу от радости. Он в клуб, я в клуб, он на свадьбу, я на свадьбу. Он в тайгу, и я в тайгу. А он, что ты думаешь, выдумал. К Ленке Хитяевой. Ну помнишь, гулял-то с ней до армии. Выдумал тоже… Я чуть, ей-богу, не обиделась. А потом пораздумала-посидела. Думаю, всю жизнь ждала его, ни на кого не взглянула, меня ж двое сватали, а теперь обижаться одной. Кисни в девках. Нет, думаю, на сердитых воду возят. Отбила! Никуда не делся.

Панка присядет на скамеечку, расставит ноги под тугим округлым животом и тихим, ласковым голосом скажет:

– Знаешь, Ань, вот уже какой год живем. Провожу его утром, а к вечеру дождаться не могу. Все глаза прогляжу. Так вот целый день в стайку да за ворота, отдою да за ворота, в огород да за ворота. Все выглядываю, не идет ли… А вечером ребятишек уложишь, ляжешь с ним, и ниче не надо. Чувствуешь, что вот он, тутока… Глаза закрою, думаю, и за что мне Бог дал. А? Почему я такая счастливая?..

Уютно, чисто, выбелено в Панкиной хатке, хорошо было и в огороде, и они кормили ребятишек, управлялись с хозяйством, скотиной, и как-то весело, дружно, упруго справлялись с этой жизнью, нимало не смущаясь ни деревенской глушью, ни работой, ни чем другим. Анна, наблюдавшая за Панкой, видела, как сквозит в лихости ее, вздорности, часто злом, но точном языке простая, житейская привязанность к мужу, постоянная забота о нем. Как они чувствовали друг друга, почти не разговаривая, как участливо и быстро откликались, с полуслова понимая друг друга, как охотно работали, как чисто, на удивление слаженно выводили за «стопариком» протяжные, печальные русские песни.

А кто были они с Олегом друг другу?

Кем были они и зачем они сходились… Обида и боль неизбывным жаром горели внутри. По ночам она просыпалась и плакала. Так кто же они были друг другу? Друзья? Любовники? Муж с женой? Да никто.

Чужие, случайные люди…

Встретились, изломали друг друга. Не поняв ничего, не полюбив, не уступая друг другу ни в чем. Каждый знал только свое и о себе. И куда они подевались, ее детские, забавные сейчас думы о чистой любви и высокой доле. Там, когда ночевали вдвоем с Панкой на сеновале, какой она святыней казалась – любовь, чем-то призрачным и воздушным. Такой и осталась. Не далась в сердце. Выходит, Панка любила, а она нет. Панка жила каждый день, просто жила своей судьбой, своей любовью полнилась, истинной и верной. Ребятишек рожала, хозяйство поднимала, работала. А что они с Олегом? Ни угла, ни детей, ни дела по себе.

Да, чужие, случайные, никудышные люди! Иначе почему они, мужчина и женщина, так счастливо сведенные судьбой, без помех, преград, сведенные только молодостью, а не горем, не нуждой, как бывает иногда, не могли дать друг другу счастья? Почему же тогда не связалось у них, не срослось, не стало жизнью, а так расползлось трухляво, бесплодно, ничего не оставив душе, кроме тоскливой горечи…

Она травила себя этим, ясно и страшно открывшимся для нее смыслом.

«Чужой, – брезгливо повторила она себе. – Чужие, случайные люди… Ни себе… ни кому другому». Отсюда, из чистой глуши родного дома, из безгрешной его сердцевины иным представлялось все, в каком-то другом, спокойном и мудром свете и любовь, и работа, и люди…

И городское ее житье забывалось, будто и не было никогда. Вспоминались разъедающие взгляды соседей, брань из-за уборки коридора, темные углы общежитий, голуби в грязных лужах и сажа на снегу. А хорошего почти не вспоминалось. И когда она вдруг увидела Олега у колодца – он стоял и пил воду из ведра у соседской девочки, – то не удивилась и ничего не дрогнуло у нее в душе. Он вошел за ней в ограду, поставил портфель наземь, жалостливо сказал:

– Господи, похудела-то как…

– Да, – ответила она. – А ты плащ новый купил.

– Купил, – с досадой кивнул он. – Удача какая, иду и девочка с полными ведрами. Видишь, это не зря. Это нам судьба такая… – Потом он, не глядя на нее, глухо вздохнул. – Ты ведь поймешь меня, девочка… Ты не представляешь, что было! Это пропасть. Такая пропасть…

Анна повернулась и ушла в дом.

Олег привез подарки. Матери цветастую, с кистями шаль. Отцу электробритву. Ей он положил под подушку толстенький томик Ахматовой. Анна нашла его вечером и усмехнулась. Олег был весел, предупредителен, смешил отца присказками про актеров, про кукол, даже показывал руками, как их водить. Он был выбрит, подтянут, в свежей рубахе, в новой джинсовке, не умолкал и оглядывался на Анну, молчавшую в закутке у печи. Анна ушла спать в боковую комнату и плотно закрыла за собой дверь. Утром он вел себя так, как будто между ними все обговорено и они помирились. Он суетился в стайке с матерью, наводил пойло корове и всем восхищался. Матери он понравился. Анна видела это по улыбке, с которой она к нему обращалась. Уже почти к обеду они собрались с отцом охотиться, стрелять рябчиков. Вернулись поздно. Рябчиков не настреляли. Отец был злой, а Олег заливался смехом, рассказывая, как подбили ворону и как она прыгала, спасаясь от них. Вечером он хотел поговорить с Анной, но она молча отвернулась и ушла в свою боковушку. Так прошло несколько дней. Олег выжидал, на разговоры не напрашивался, пилил дрова с отцом, ездил за сеном, собирал с матерью клюкву на болоте, был неизменно весел, разговорчив с родителями и помогал им всячески по хозяйству. А Анна, наблюдая за ним, тоскливо думала о том, что ее ожидает в родительском доме, если она останется здесь. Работы почти никакой. Есть на время место Панки на ферме, пока та в декрете. А что потом? Друзей она растеряла, соседи будут коситься на нее. Марфуша – и та на все лады выспрашивала, надолго ли она вернулась. А приедут сестры. Брат выйдет из тайги в ноябре. Что она скажет им, писавшим ей письма с такой надеждой и уважением? Тоска, одиночество, отчуждение – вот что должна была пережить она зимою в родительском доме.

В конце сентября занепогодило. Дожди, ветра, заморозки по ночам. Деревня потемнела, осела как-то, скукожилась. Оголились, некрасиво поредев, сопки. С дождем валил снег, и дорога до того раскисла – пройти нельзя, сапоги до колен в глине. Наконец Олег подошел к ней и, ткнувшись в ее плечо носом, шепотом сказал:

– Неужели ты не видишь? Я страдаю. Я мучаюсь. Ну прости меня, слышишь. Прости. В тебе теперь жизнь моя. Один я не вернусь. Лучше уж… – Он отвернулся и махнул рукой. – Нет смысла жить. Я ведь столько без тебя. Какие же мы дураки с тобой? Как же можно было?..

Анна осторожно подняла руку и положила ему на голову. Она к тому времени и примирилась с ним, и простила его. Только где-то в глуби сердца так и не затухал холодный огонек отчуждения. Отец, увидев, как они вернулись вместе из огорода, крякнул:

– Слава те господи, сошлись…

Вечером устроили застолье. Панка и Марфуша пели с матерью, Тарасик вдумчиво подтягивал им. Все было хорошо и ладно, и оттого, что наконец решилось, полегчало на душе у Анны. Она глядела на поющего, грустного и красивого сейчас Олега, и показалось, что внове любит его, даже сильнее, новым, мудрым, материнским чувством. Ночью он целовал ее под звездным небом во дворе, укрывая полами своей курточки, и шептал на ухо счастливое и ласковое. Казалось, потух тот холодный огонек в сердце, все забылось, и свежие силы жизни и любви прибыли в душу…

На другой день они уехали в город. Олег повел дело решительно, оказался деловым и обстоятельным. Во-первых, они сразу зарегистрировались, и Анна наконец, после многих скандалов с управдомом, получила городскую прописку… Потом он все устроил в театре. Они ходили по магазинам, и Олег сам выбирал ткань на шторы, купили диван-кровать, стулья, посуду, торшер, голубой с розовым, поставили у кровати. Сам выбрал и принес длинный домашний халат, такой, какой хотелось ей, поставили свой столик на коммунальной кухне. Все: девицы, стихи, бородатые художники – отошло в небытие. Теперь он полюбил эту комнату с вечерним светом торшера над диваном, Анну в халате, кофе по утрам. В гости они не ходили, к ним тоже не ходил никто. Он лежал на диване, читал газеты, иногда вздыхал, что наконец-то все хорошо, и, не договаривая, глядел мимо…

Анна пошла к врачу. Пожилая, седоватая, с резкими ухватками гинеколог после осмотра прикурила папиросу и, прищурясь, сказала:

– Нет, я не надеюсь. Попробуйте полечиться несколько лет… На курорт съездить.

* * *

В деревню влетели на полном ходу. Разбежались, заклохтали по дороге куры. Лежалая, пухлая, хорошо промятая пыль, поднимаясь, плыла вровень со стеклами. За автобусом уже мчались, посверкивая пятками, ребятишки, досужие старики, дремавшие в тени на крепко сбитых низких лавочках, провожали автобус долгими взглядами из-под суховатых надо лбом ладоней. Деревня небольшая, бревенчатая, вытянутая по-сибирски в одну улицу вдоль реки. Переехали деревянный мостик.

– Ты смотри там, шпаненка не задави! – крикнул Валерка шоферу.

– Господи, хоть бы сыру кусочек… Завалященького.

– Веня, – обернулась к нему Заслуженная, – смотри, резьба какая, а. Ты ведь любишь, фотографируй…

Венька безучастно посмотрел в окно, подтянул к себе ближе портфель и не ответил.

– Интересно, а молока здесь можно купить?

– А почему бы и нет. Зайдем в какой-нибудь дом…

– Да поклонимся…

– А чего бы и не поклониться. Ради молока да хлебушка…

– Глянь, что, а ты посмотри что… Петушок-то наш, вон он, касатик. – Тюлькина ткнула пальцем в стекло. За автобусом, окруженный ребятишками, как гриб над травой, виднелся Олег. Джинсовой курточки на нем уже не было, рубаха кособоко разворотилась на груди, он что-то кричал им вслед и махал рукою.

– Что он там орет?

Тюлькина поднялась, приставила ухо к верхней открытой части окна, послушала:

– Артисты приехали… кричит.

– Ах ты господи. Вот страмина. Не уважаешь себя – твое личное дело. Но ведь это же театр, – заворчала Заслуженная. – Те-а-тр. – Она подняла вверх крупный палец. – У меня до сих пор иногда сердце екает, как подумаешь…

Венька, словно к опоре, прижимаясь к портфелю, не отрывая глаз от окна, тихо сказал:

– Пусть я серость. Я из себя никогда не гнул. Но я, как щенок, трясусь за каждый спектакль… Как щенок… – Он не выдержал и всхлипнул, потом протер очки, ткнул их в переносицу и, разглядывая Олега, добавил: – Меня вот завтра выгонят. А он останется. Он будет работать…

– Да чтоб мне провалиться, если тебя выгонят, – спокойно заклялась Заслуженная.

В тяжелом молчании остановились у магазина.

– Ну, где бить будем? – спокойно спросил шофер, остановив машину.

Олег подлетел к автобусу, снаружи кулаком открыл дверцу.

– Артисты приехали! – заорал он в автобус. Снял кепку, по-лакейски согнулся, злорадно искривив губы.

Валерка при выходе, стоя на ступеньке автобуса, звонко щелкнул тугим пальцем по его потной залысине на макушке.

– О, – быстро нашелся Олег, – шолбан! – Потом выпрямился и спросил: – Что это еще за выходка?

Антонина с высокомерной грацией, которая всегда отличала ее моложавое легкое тело, ступила маленькой ножкой на землю и спокойно фыркнула в лицо Олегу: – Фи!

– Пожрать тут есть? – спросила Тюлькина, выглядывая из двери.

– Тише, тише, – остановила ее Заслуженная, – здесь же дети.

Венька, решительно поправив пальцем очки, прошел мимо Олега, не взглянув на него.

– Ну и сволочь же ты, – простодушно покачав головой, сказал Валерка.

– Артисты! – хрипло сказал, показав на них рукою, Олег.

Анна с первого на него взгляда поняла, что Олег не пьян. Он не мог так быстро напиться. В последние годы они почти не пили вино, и Анна знала брезгливое отношение мужа к выпивке, что больше исходило от слабого его здоровья. Похмелья Олега бывали тяжелыми и долгими. Он был трезвый, и это она увидела по нарочито неправильно застегнутой рубахе, по холодному наблюдательному взгляду. И от стыда за него и за себя усилилась у Анны неприязнь к мужу. И не то было особенно неприятно, что Олег вспомнил старые замашки, а то, что расчетливо все это делалось. Она прошла мимо него и оглянулась. Он ее как бы не замечал, но Анна почувствовала, как подрагивает кулак в кармане брюк. Выходившие из магазина женщины медленно подтягивались к автобусу. Одна из них, молодая, темноволосая, в цветастом ситцевом платье, спросила, поглаживая голову мальчишечки, похожего на нее:

– Может, вы нам что покажете? А то к нам никто не ездит!

– Они покажут, – мрачно ответил ей Олег. – Они покладистые.

– Ну я тогда сбегаю и скажу, чтоб клуб открыли.

Антонина, с брезгливым недоумением выходя из магазина, держала в руках кусок сыра. Она отщипнула его тоненькими пальчиками и, немного пожевав, задумчиво сказала:

– По-моему, он прошлогоднего завоза.

– А чего там, – махнула рукой Заслуженная, – гвоздей только не ели. – И тяжело направилась к дверям магазина.

– Слушай, а у меня ни копейки, – подошла к Анне Тюлькина.

Анна суетливо пошарила в сумочке, отыскивая кошелек.

– Смотри, – каркнула над ухом Егорова, – опять твой едет.

Она сказала «твой» нарочно громко, глядя на Олега. По дороге к магазину тарахтел Витькин газик.

«Боже мой», – подумала Анна, закрывая глаза. Газик встал подле автобуса. Актеры, выстроившись рядом, молча выжидали.

Виктор заскочил в магазин за папиросами и, выйдя, быстро все решил:

– Поехали ко мне. А что?! Молоко есть. Хлеб найдем. Мать моя всех накормит…

Мигом ссыпались в автобус. Олег тоже посерьезнел, быстро и правильно перестегивал пуговицы рубашки.

– А ты погоди, – оттолкнул его Валерка, закрывая изнутри дверцу, – попрыгай еще. Дети, поиграйте с артистом…

Дом Виктора, потемневший, бревенчатый, стоял высоко и крепко: просторная ограда с летней стряпкой, навес и беленая печурка с вмазанным в припечек ведерным чугуном, дальше к леску – дворовые постройки, черемуха у окна, ровный частокол с крашеной калиткой в огород.

Мать Виктора, востренькая старушка, выслушав сына, отерла о фартук руки.

– Че же они артистов не покормили. – И недоверчиво глядела вверх из-под выгоревшего платка синими встревоженными глазами. – Да что же там за начальство такое… а?

Наконец поняв, чего от нее хочет сын, и увидев входящих в ограду артистов, она испуганно ахнула, всплеснув руками.

– Господи, да чем же я кормить их буду? У нас ить ниче нету, сынок.

– Да ты что, мамка, молока у нас нет, что ли?

– Да они – телята, одно молоко хлебать?

В дом артисты не пошли, расположились у летней кухни, под навесом. Виктор ходил за матерью и выпрашивал у нее бражки. Мать молча погрозила ему кулаком, взяла в руки ведро, кликнула за собой Тюлькину – собирать огурцы. Виктор пошел в сенцы сливать из банок молоко в одно ведро. Гомолко ходил за ним вслед, что-то рассказывал и все пробовал молоко.

Антонина, следившая за ними, вздохнула нетерпеливо и отвернулась.

– Пойдем посидим, – дернула Анну за рукав Заслуженная.

– О-хо-хо! Земля-земелька. – Она покряхтела, усаживаясь на траву под черемухой, похлопала ладонью по земле. – Ох, я дремучая. Мне, чтоб устойчивее быть, надо ее, матушку, чувствовать, нахлопывать, оглаживать. В семьдесят третьем, дай бог памяти, в Москву мы ездили на фестиваль кукольников. Три дня я ничего еще… ходила. Все внове, изменилась Москва, расстроилась, современная такая. А потом не могу – давит. Оглянешься – эти коробки, коробки, цемент, народ, духота. Они же здоровые, дома-то, столбы, такие громадины. Как вверх посмотрю, мрет сердце. Вот так бы взял и отодвинул бы их, руками раздвинул бы… подышать. Мы ведь как здесь – встал вон поглядеть, до речушки сколько земли, а там вон пригорок, да еще лес, да еще за лесом дымка. Привыкает душа-то. Оттого у нас и песни такие, как воды, широкие, протяжные. – Она прилегла, закрывшись ладонью, и неожиданно тонко для своего большого тела пропела: – …Ушел своей доро-гоо-ю. Другую зав-ле-ка-ать…

Виктор принес молока полное ведро. Гомолко осторожно разливал его по стаканам. На серую льняную ткань мать высыпала горку еще мелких пупырчатых огурцов, широкие перья зеленого лука, желтое летнее сало. Пошла еще за чем-то, но Антонина решительно остановила ее:

– Этим оглоедам, что ни дай – все сожрут. Присядьте лучше, отдохните с нами…

За огородом до мелкой илистой речки свежо зеленела низина, млел сладковатым парком подсыхающей травы небогатый покос на кочковатой стриженой земле. Вязкий, насыщенный воздух июльского полудня сонно плыл к лесу.

Летняя, сухая, дремотная деревенская тишь разошлась кругом. Анна, лежа рядом с Заслуженной, все смотрела на тягучее, полинявшее, странно осевшее небо и думала, как же теперь будет жить. О своей жизни, о смутном, недалеком будущем думалось тревожно. Думалось уже – куда она и как она, – как будто треснуло и разломилось у них с Олегом, по старым швам разошлось, и теперь надо думать по-другому.

– Сморил сон после обеда. – Заслуженная поставила белый из-под молока стакан и, поглядев прищуренно вокруг, вздохнула. – Вот жизнь человеческая. Всю я судьбинушку свою проколесила, проездила вот на таких драндулетах, а мечтала об усадьбе своей, огороде… Садочке… Ты знаешь, идеал моего счастья где? В «Старосветских помещиках». Ей-богу… Вот иногда придешь домой, хоть бы крыса, думаешь, завелась. Как родную бы кормила. Лягу вечером, глаза закрою, и поплывет… Домик беленый, хатенка, яблоньки, трава под яблоней. Двери скрипят-поют. И я со своим Максимом Иннокентьевичем… Так он мне и видится. Вот убили его, а я ровно с ним жизнь прожила. И рожала когда, и кормила, и плакала, и с куклами водилась, а все он передо мною. Я ведь его не все молодым представляла, а какой мой возраст, таким и он видится… Жизнь человеческая… Никогда по-твоему не сойдется… Что-нибудь да скособочит. Чего-нибудь да не хватит. Русская баба как в молодости прикипит к кому сердцем, так и на всю судьбинушку хватит. А с чужим волком не споешь песни. Я вон от своего муженька хоть и рожала, и считай, всю молодость с ним, а все ровно чужой мужик. Все одно лопнет в один прекрасный день, лопнет и не склеится. – Заслуженная долго, испытывающе поглядела на Анну. Анна отвернулась.

Оленька вязала в тенечке у забора, неомраченный лобик ее светился чистой, ухоженной кожей. Она на минуту подняла голову от вязания и вдумчиво смотрела в даль огорода.

– Может, все-таки втачной?.. – спросила она Егорову, дремавшую рядом.

Егорова приоткрыла один глаз и сонно хрипнула:

– Ну, они сейчас в моде…

Оленька покачала головой:

– Нет, в реглане больше прелести. В нем больше женственности…

Гомолко один оставался за «столом», ненасытно хрустел огурцами за льняной скатертью, пил молоко и вытирал тыльной стороной ладони белые усы на губах. Одну Антонину не морил послеобеденный сон, она ходила с матерью Виктора по усадьбе, и старушка быстро рассказывала ей, останавливалась, показывала что-то на грядках, и Антонина слушала, поддакивала, подогревая разговор.

Шофер Толя и Валерка не вынесли дремотного такого жара, сняв рубашки, потащились полоскаться за огород. Виктор стоял, опершись о косяк двери в сенцах, и неотрывно наблюдал за Анной. Анна ответила ему долгим серьезным взглядом и повернулась к Заслуженной:

– Софья Андреевна, а где у вас муж?..

– Это долгая история. И незачем о ней говорить. Свой опыт к чужой жизни не пришьешь. Я вот раньше тоже всех слушала, все думала, послушаю, послушаю да жить научусь. Не слушай ты никого, Анька, и делай как знаешь. Всякой болезни свое лекарство нужно. – Заслуженная приподнялась, села, долго растирала припухшие на жаре ноги. – Сколько говорила себе: не объедаться. Не могу. Привычка, слушай, с голодных лет еще впрок наедаться… Помолчав, она прилегла снова и вернулась к разговору:

– Мы уже десять лет не живем. Мне пятьдесят вот, ну правильно, – ей скоро сорок… Пришла к нам девочка, девушка ли, как ее назовешь тогда. Возрастом-то она уже под тридцать была. Ну до того молоденькой казалась! Она сейчас-то как змейка еще, а тогда вовсе. Личико гладкое, нежное, глазки сияют. На одном месте не устоит. Училища она не кончала, так сначала ходила. Потом бутафором, потом я ее натаскивала. Девка способная. Ничего не скажешь, живая, ухватистая. Молодец. Она много у меня взяла. Ну а муженек-то мой и увлекся. Ясно дело – рядом со мной такая. Конечно, она высветит. Мы с ней дружили. Правда, она, как у них получилось, сразу призналась. Не обманула. Ну, ухарь мой молчит, и я молчу. Дальше – больше. Потом говорит, мол, так и так. Уйду… Иди, не на цепь же тебя сажать. Дети большие. Саша уже с мужем жила. Павлуша школу заканчивал. Чего держать? Кого удержала семья? Ушел. Жили у нее с полгода. Ну, я все эти полгода скушала, не подавилась, молчала, не пикнула. Здрасте – здрасте… И все. А потом что? Он старый уже мужик. Никаких в нем таких особенностей, а она молодая, красивая. По улице пойдет, хвостом вильнет, за ней тучами мужичье. Ясно дело, бросила она его. Он ко мне опять. Я ни в какую. Мыкался по общежитиям. Даже в театре ночевал. Ну, думаю, не чужой ведь – двадцать лет прожили. Ребятишки его. Внуки. Приняла. Ну пожили, пока Павел не уехал учиться. А потом выгнала. Гнула я себя, гнула и так и этак. Понимала, что в жизни все бывает, что годы, что дети. Ум понимает, а сердце нет. Чужой человек. Ну и говорю: бери-ка вещи свои, забирай все, что считаешь твоим, – и выметывайся! Не будем мы жить. Ну что он, понял все. Меня-то вдоль и поперек, поди, знает…

– Это кто, – помолчав, спросила Анна, – Антонина была?..

Заслуженная помолчала, протянула руку к низко свисающей ветке, дернула ее, потом ответила:

– А я ее не осуждаю. Она женщина. Красивая женщина. Я вот в детдоме росла. Послевоенном. Голодные годы, но как мы жили! Что ты! Нас воспитывали, как рубили. Прямыми, без изгибов. Знаешь, как учили: семью бросил, значит, и Родину предашь. Такие страсти толковали. Женщина тебе товарищ, и никто более. Ну вот, моему бобру этот товарищ и подтер нос. Она о нем уже тридцать раз забыла и цветет. А он мыкается…

– А где Венька? – вдруг спросила, подходя, Тюлькина.

– Правда, где он? – проснулась Егорова.

Веньку нашли в углу, он спал, как сурок, уткнувшись носом в портфель, скукожившись и подрагивая.

– Ну, что будем делать-то? – спросил подошедший Валерка. Он был свежий, блестел помытыми волосами.

Заслуженная осторожно отерла крупный круглый пот на Венькином лбу и сказала:

– Что, что… отыграть надо. Все равно ведь придется. Сюда из-за одного спектакля не поедешь. Я предлагаю так. Сейчас в «Восход» – заночевать. С утра самого там спектакль, потом заехать в обед – долг отыграть и махнуть дальше. Поднатужимся, не впервой.

– А где Олега искать будем?

– Где ты его сейчас найдешь, поди, упорол куда-нибудь.

– Куда он денется, – ухмыльнулся Гомолко, – скоро нарисуется.

Словно в подтверждение его слов, кто-то забухал в калитку. Олег ввалился в ограду, ткнул Валерке в лицо потные свои протертые носки.

– Купи носки. – И пьяно ухмыльнулся.

Анна, поглядев на него, поняла, что сейчас Олег по-настоящему пьян. Обычно такое жесткое лицо его расплылось, глаза, подернутые нездоровой мутной влагой, тяжело перекатывались по сторонам.

– Хватай его, мужики, и в автобус, чтоб не видел никто, – посоветовала Заслуженная. И пока они управлялись с Олегом, бесцеремонно скрутив его, Заслуженная, горестно глядя на Олега, покачав головой, заметила: – О-е-ей. Это же надо было, в такую жару глушить. И ради чего все… Чтоб доказать своей бабе, что ты лучше другого…

Виктор, видимо, понял связь между Анной и Олегом. Он не помогал мужчинам, а стоял в стороне, не сводил с Анны пристального взгляда.

– Я найду тебя, – сказал, подходя. Взял ее руку. Анна молча вздохнула, вывернула руку и, не глядя на него, вошла в автобус…

На нескошенном лугу, чисто поросшем густой, уже обмякшей под солнцем, цветочной травой автобус остановился. Выволокли за шиворот тяжело матерившего всех, кусавшегося и визжащего Олега. Валерка поставил его на ноги и с долгожданной усладой, от души вмазал ему в подбородок. Олег распластался на траве, глупо улыбаясь, но когда Анна, подлетевшая к ним, оттолкнула Валерку и крикнула: «Кого ты бьешь? Пьяного!» – Олег забарахтался, тяжело поднялся и с надрывной ненавистью, глядя на нее налитыми, желто-красными глазами, прохрипел:

– Уйди, – угрожающе шагнул на нее. – Ты переломала мне всю жизнь. Тихоня! Я больше ни на что не способен. Только вот с ними ездить… Зайку дергать за веревочку…

Анна попыталась еще сказать ему что-то, но он, как от заразы, брезгливо шарахнулся от нее, обошел и, шатаясь, направился к автобусу.

В пионерлагерь «Восход» прибыли к вечеру. Уже, сгущаясь, неторопливо оплывало небо, приглушая отсветы на близкой отсыревшей земле, а там, за рекой, в глубине, где-то под закатным солнцем, высветило березовый молочно-зеленый лес влажным вечерним сиянием. Мужчины молчаливо курили на траве под изгородью. Заслуженная неторопливо ходила взад-вперед по хвоистой тропинке вдоль дороги, играя встревоженными карими глазами.

– Господи-батюшки, – сказала она подошедшей Анне, – и всего-то день прожила, денечек, а сколько переворошилось ныне. Ох ты господи. Поднялось все из глубины, а кажется, уж давно, давно осело. Чужой жизнью казалось…

– Это я виновата, – глухо ответила Анна и отвернулась.

– Да, да, ты… – задумчиво вздохнула Заслуженная. – Виновата… что не утонула-то? Вот в чем ты виновата… Мать-то не зря приснилась, чует там в деревне. Старые люди – они иной раз, как собаки, прозорливые бывают. – Она походила, приглаживая волосы, и добавила: – Где тонко, там все равно порвется, где заболит, там все равно загниет. Как мать-то тебе сказала-то? И таблетки не помогут, так-то. Каждый свое лекарство должен поискать… – Она пошла медленно по тропинке, остановилась у березки, всей ладонью провела по чистой шелухе дерева, задрав голову, долго смотрела вверх. – Нет, – сказала она не то себе, не то Анне, – вру я все. Неблагодарная я старая перечница… Хорошо я живу… Неправда, хорошо живу…

Анна смотрела на нее и с грустью думала, что Заслуженная всегда так перескакивает в разговоре, за ее мыслью нужно пристально следить, чтобы понять…

Наконец появился Венька. Он вернулся с начальником лагеря, невысоким крепким мужчиной, моложавым и темноглазым.

– Гостям рады, – просто сказал он и быстрым движением короткой энергичной руки показал к воротам. – Прошу. Мужчин мы устроим в бане. Вторая смена. Лагерь переполнен. А женщины переночуют в красном уголке…

– Ну что. – Антонина показалась на ступеньке автобуса. – Не приютят нас? – спросила она и, подняв вверх по дверце тонкую смуглую руку, сиятельно улыбнулась этому мужчине.

– Ну что вы, – ответил он ей. – Как можно?

И когда она пошла через калитку в лагерь, он все смотрел ей вслед и улыбался. На пути Антонина оглянулась и тоже улыбнулась ему.

Чистенькая, хорошенькая, как куколка, Оленька неспешно шла за Антониной. Никакое из событий нынешнего дня не омрачило ее духа, не вывело из равновесия. Светлое личико было столь же безмятежно, как и утром. Оленька добросовестно довязывала сегодня спинку своего свитера, и Анна знала, что она думает сейчас только о том, как вязать рукава. Вновь неприязнь к Оленьке шевельнулась в ее душе.

«А чем же ты сама лучше, – резко оборвала она себя. – Та хоть знает на все сто лет вперед, как ей жить. А ты даже, что будет завтра, ничего не знаешь».

Анна вздохнула и отвернулась от Оленьки. Валерка, вдохновленный мыслью о предстоящем ужине, предложил:

– Мужики, может, мы баню протопим?

– Да ты что, бог с тобой, – ответила Заслуженная. – В июле-то! Река вон рядом, купайся…

Тюлькина засмотрелась на начальника лагеря, потом ревниво глянула на Антонину и сказала:

– Мой муж говорит, что я похожа на Нефертити.

– Похожа свинья на быка, только шерсть не така, – бросил ей Гомолко, нервно пригладил волосики и прибавил шагу.

Егорова молчала. Она грустно глядела на Валерку. Валерка оглянулся на ее взгляд, поежился и дернул Веньку за рукав:

– Слушай, отгадай загадку, что это такое? – Он прокрутил перед собой двумя руками и, остановив их, показал Веньке фигу; потом прокрутил в другую сторону и снова показал фигу.

– Что? – И захохотал. – Спортлото, Веня…

Венька пальцем прижал очки к переносице.

– У младшего моего поносик открылся утром, – серьезно сказал он. – Я обещал в аптеку завернуть после работы.

– А, идите вы все, – вдруг психанул Валерка. – Поносики, гундосики. У меня дома тоже мать есть. Щей наварила.

Он злобно сплюнул и быстро зашагал прочь.

Ужинать ходили в столовую. Анна попыталась отказаться, но хозяин лагеря так решительно отмел все несмелые отнекиванья, что пришлось встать и пойти. В столовой он сидел в стороне от всех и, не скрывая, наблюдал за Антониной. Антонина говорила без умолку, блестела круглыми глазами, смуглой лодочкой ладони рассыпала черные упругие волосы…

После ужина все были приглашены на танцы. Анна осталась одна. Заслуженная помаячила было перед глазами, но, махнув рукой, видимо, решила, что Анне одной будет лучше сейчас, и тоже ушла со всеми. Анна легла в угол на матрас, брошенный прямо на пол, и глядела на белую звезду вверху окна, лучившуюся зыбким, мерцающим светом…

Нужно было передумать весь этот неслучайный, тяжело отвалившийся, как камень с души, день и понять, что же с ними случилось.

Спокойная ясность, казалось, выстудила душу, и Анна перебрала, перемыла в памяти все жесткие осколки дня. Она в который раз вспомнила сон, мать. С возвратившимся вновь нежным, пронзительным ощущением вспомнилось ей ночное небо в подсолнухах, горящий детской страстью их разговор о том, что будет… когда-нибудь…

Подумалось, что сейчас бы просто поплакать. Но слез не было. Сердце не ослабело.

Она закрыла глаза, и живой явью из полумрака приглушенными линиями выписалась мать. Доит корову. Потеплевшие жилистые руки упруго сжимают сосок. Молоко струйкой о дно подойника: дзинь-дзинь, дзинь-дзинь. Потом омыла последним молоком вымя коровы, обтерла его чистой марлечкой. Встала, поправила платок, медленно понесла ведро с пенистым пахучим молоком…

Анна открыла глаза и с беспощадным, ясным сознанием подумала, что ничего из теперешней ее жизни она не любит. Что живет она в чужом городе, с чужим ей человеком и занимается, быть может, чужим делом. Только потому, что не хватило сил стать тем, кем хотелось. Да и не детской ли все было блажью? А сейчас ясно одно, треснуло и переломилось что-то в ее судьбе. И по-прежнему больше жить нельзя…

Олег пришел поздно (он спал в автобусе, тщательно прикрытый от любопытного глаза фуфайками). Сел у порога.

– Там наши купаются, – глухо сказал он. – Пойдем…

Она шла за ним по узкой, мокрой от росы тропинке, глядела на его острый, мальчишеский, напряженно-ершистый затылок. Возбужденные сильные голоса неслись с реки. Спокойное, чуткое, живое небо горело белым жаром звезд, особенно ярким в густой ночной черни воздуха.

Все были у реки. Тюлькина мягко, как корова, вошла в воду, легла поверх большим белым телом, размашисто, отфыркиваясь, поплыла. Егорова плыла уже далеко от берега, у той границы, где тает свет, и видна была только ее задранная вверх голова. Венька следил за нею и, нервно суетясь, кричал:

– Вернись, Егорова, слышишь! – И даже забегал в воду.

Антонина, задумавшись, ходила по берегу, и легкое ее, удивительное тело тревожило молодыми диковатыми движениями.

Начальник лагеря сидел поодаль на траве и, приложив подбородок к коленям, следил неотступно за нею.

– Присядем? – тихо спросил Олег.

Анна села на траву, почувствовала ночную сырость от земли, подобрала под себя ноги.

– Так что произошло-то? – хрипло начал Олег. – Я не могу ничего понять…

Она молчала, глядя, как собирает горстями воду на ноги Заслуженная.

– Неужели ты просто терпела меня?.. Ради чего… Страшная же ты…

Валерка, нырнув сзади Тюлькиной, видимо, ухватил ее за ногу. Тюлькина обернулась и так оглушающе завизжала, закричала, забилась, что Валерка, вынырнув, долго и раздраженно отфыркивался и крутил у виска толстым пальцем.

– Ну и дура…

Анна встала.

– Анна, – удержал ее Олег. – Ну, что же мы? Как?

Она обернулась и, с жалостью глядя на него, спокойно вздохнула:

– Да никак, Олег. Неужели тебе не ясно?

– Что, к этому шоферу уйдешь?

Анна усмехнулась и, помолчав, вздохнула.

– Ничего-то ты не понял, Олег.

И не спеша пошла вдоль берега.

– Я все равно к тебе приеду! – крикнул он ей вслед. – Я н-найду тебя. М-мы уже никак порознь. – Он хотел еще что-то добавить, но не смог, вдруг начал заикаться, махнул рукой и уткнул лицо в колени.

Заслуженная тяжело поднялась ей навстречу.

– Смотри, – показала она рукою вдаль. – Глянь, как высветило…

Косым светом от луны выхватило две березы из темени. Они неподвижно серебрились, паутинно мерцали.

– Красота-то какая! – Она вздохнула. – Ноги горят нынче, поясница отваливается. А все думаю: праведный, дай пожить еще, походить своими ногами. Мне кажется, что я с годами и чувствую-то острее… Ишь как вызвездило… Вроде каждую ночь такое небо над головой, а будто только что увидела…

Анна молча обняла ее, поцеловала в мягкую щеку и пошла по тропе в лагерь.

На крыльце сидела Оленька, что-то слушала, поджав колени к подбородку.

– Я не помню, – спросила она, – кузнечики стрекочут ночью?

– Я тоже не помню, – ответила Анна, входя в комнату.

– Ты знаешь, я сейчас подумала, – продолжала Оленька, входя за нею следом, – что они даже не представляют про нас. Понимаешь, им в голову не приходит… Про людей…

– Кому в голову не приходит?

– Кузнечикам!

– Да, наверно, – медленно ответила Анна и подошла к окну. Голоса с реки блуждали и гасли в темноте.

Где-то рядом протарахтел и остановился у окна газик. Желтый свет фар вырвал из темноты округлый кусок земли, осветил серую стенку деревянного домика напротив. Испуганно шарахнулась потревоженная кошка от стены, и в темноте, в кустах, зажглись два зеленых фосфорических огонька. Дрогнула, словно под ветром, примятая увлажненная трава и затихла…

1979

Шестидесятники

…Сумерки он не любил. Матерые, по-северному пронзительные, они оцепляют деревеньку, как волки, медленно подкрадываясь к ней длинными серыми тенями, а потом броском, тайно хлынут, забивая дворы рыхлою сырою тьмою. В Егоркино всегда загораются холодным закатным заревом окна сапожниковского дома, единственного застекленного в мертвой деревне. Он стоит наособицу, на пригорке, ликом к небу и как бы вчитывается в приближающиеся с закатом небесные знаки. Эдуарду Аркадьевичу кажется, что тоску начинает источать именно этот дом, громадный, рубленный как нахохленная птица, с коньком-клювом и со своими белыми, зловеще вспыхивающими на закате окнами, а потом уже вся деревенька, медленно враставшая во тьму, начинает тосковать своими еще живыми незримыми глубинами, и он ощущал эту тоску физически. Иногда перед закатами Эдуард Аркадьевич слышит лай собак, крик кочетов и мычание коров. Слушает спокойно, зная, что так бывает в мертвых деревнях, но это тоже знаки тоски и сумерек.

Стоит нежный, лучистый октябрь. Земля еще цепляется за остатки тепла, как женщина на исходе своих лет поражает иногда кроткою со щербинкой нежностью. Еще не совсем разделся лес, и в полуголом березняке рыжеет осина, багрово кровянит краснотал и как-то откровенно, бесстыдно дразнят кровавым рубином гроздья рябины. В заросших желтеющих огородах по оставшимся заплотам ползет мокрица, сочная, зеленая, серым свинцом наливается полынь, и чистотел желтыми звездами прорастает сквозь крапиву. Огороды уже зарастают орешником, подростом березняка, светящегося молодой желтизною, на сгнивших крьшах алеет иван-чай, и кое-где еще дикими зарослями вырождается малина. И среди этой петушиной ярмарки суровой серебристой чернью отливает листвяк.

Осенний день короток, как вздох. И пока стоит на промытых свежих небесах крепкое осеннее солнце, пока горят леса, странную осознанную силу набирают воды незлобивой Мезени. Лопотунья в обыденности, она вдруг затихает в эти часы, как бы нарастая изнутри густым синим подшерстком, и особенная рябь сближает ее с замершим перед небесами зверенышем. Без ветра она расслабляется, спокойная, зрелая, глубокая, плывет, как пава, и Эдуарду Аркадьевичу, который часто сидит под солнышком на ее обвалистом берегу, иногда кажется, что он различает обрывки ее беседы с небесами. Странно и страшно здесь живется ему. Странна, дика и несообразна ни с какими физическими законами кажется ему природа. Эти могильные ночи, черные и косматые без луны, а если луна появляется, то ее громадность, без матовости, яркий нестерпимый блеск пугает так же, как и непроглядная тьма. С началом сумерек он все вглядывается сквозь окно в мертвые проемы мертвой деревни, и ему кажется, что не тьмою зарастает она, а самим временем, которое, как песок, зароет скоро ее, а вместе и он, Эдуард Аркадьевич, останется на дне этой могилы, заживо погребенный тьмою и временем. Если, конечно, не вернется Иван. А ведь когда-нибудь так может случиться, и Иван не вернется, и Эдуард Аркадьевич останется один на один с этой чуждой ему русской деревней, брошенной на смерть так же, как и он. Знала бы о его кончине мать, думал он.

Его матушка Серафима Федоровна – душистое чудо детства, одна из тех, кто составлял мудрость и честь исчезнувшего поколения. Она была без всяких натяжек красавица. Высокая, статная, с роскошью черных толстых, с кулак, и длинных, до пят, кос, с которыми она не рассталась до самой смерти, с густыми бархатистыми бровями… Недаром отец ради нее, несмотря на все угрозы и происки, отрекся от своего еврейского клана и, кажется, за жизнь ни разу не пожалел об этом. Кроме того, она была разумна до расчетливости и крепка во всем. Громадное по тем временам для города хозяйство лежало на ее плечах. И вела она его безукоризненно. Чего стоило одно только ее крахмальное белье. Эти скрипящие тугие полотенца… У нее была только одна слабость. Мечта о блестящем музыкальном будущем сына… Она так и видела Эдичку со скрипкою на сцене, а себя в зале… Ей не давала покоя слава Ван Клиберна… Эта ее слабость во многом лишила детства Эдичку… И если бы она знала, что столько трудов, времени, средств – все прахом, что ее Эдичка будет доживать никому не нужным приживалом не в столице, а в мертвой русской деревне, такой же заброшенной, как и он сам, медленно вымирая от голода и холода!..

Эдуард Аркадьевич все солнечное время этих дней проводил на обочине проселочной дороги в ожидании Ивана. С утра, послонявшись по пустому дому, заглянув в холодный и гулкий от пустоты амбар, он гляделся в бане в осколок толстого зеркала, вправленный в бревно предбанника, чесал костлявой пятернею клочковатую, узкую, как у козы, бороденку, надевал на пегую от седины голову потертый серый берет и шел в дом искать очки. Они ему не нужны, иногда мешали, но он привык носить их, выходя на люди, как он считал, для пристойности. Очки старые уже мутили, дужка переносицы сломана и неумело забинтована синей изолентою, и когда Эдуард Аркадьевич их надевал на свой увесистый – вниз – нос, то его серые близорукие глаза становились круглыми, большими и детскими. Потом он старательно чистил грязной столовой тряпкой когда-то зеленый военный плащ, подаренный ему еще матерью, и, размазав засаленную ткань, пригладив височки, выходил на улицу. Плащ просторный и длинный, раздувается на нем, как балахон, путается в ногах. В нем Эдуард Аркадьевич кажется еще длиннее, чем есть, хотя и без того он высок ростом и сутул, и голова его с плотным крупным носом свисает впереди тела, как подсолнух, чуть покачиваясь. Ходит он ровно посредине улицы, не опираясь, но размахивая самодельною тростью, выструганною Иваном, с изразцами и березовым капом вместо набалдашника. С этой тростью он не расстается никогда. И часто, расчувствовавшись, утирает гладкою плотью гриба свои горячие, старческие слезы.

Вторая неделя без Ивана движется медленно, каждым своим часом измождая его. Кончились деньги, хлеб и сахар, махорка – и та кончилась, и он уже не ходит в Мезенцево побираться у продавцов и сельчан, потому что никто ничего не дает и не подаcт. Иногда по случайности или ошибке на поселковую дорогу выскочит потрепанный райповский «бобик», поерзает по красным глиняным ухабинам, заурчит над ухом, обдавая горючим и едким… Не остановится. Остановится заблудшая, как овца, чья-нибудь чиновничья «Волга» или редкий, но давно знакомый этим дорогам зловеще высверкивающий, как щука в заводи, плотными боками новорусский «мерседес». Тогда Эдуард Аркадьевич, путаясь в словах и размахивая тростью, будет горячо и туманно разъяснять, почему заблудились «они», и те бритоголовые, крутые, в длинных дорогих пальто будут молча с опаскою смотреть на него, как на фантом из другого мира, нежданно возникший посреди заброшенных деревень. А Эдуард Аркадьевич, торопясь и захлебываясь словами, все пытается напомнить о куреве, неловко, как бы между прочим, говорит о хлебе и другой нужде. Иногда ему перепадает, чаще он слышит мягкий стук закрывающейся дверцы, и удивляясь этому шуршащему блистающему чуду, проплывающему мимо него, он бежит за ним, взмахивая тростью и договаривая непонятное ни ему, ни тем, мягко отдаляющимся от него. Потом он возвращается, свесив сплющенное яйцо своей головы, и все говорит про себя, читает стихи, или плачет, завидев мелкий косяк птиц в высоком небе, со слезами шепчет: «Полетели, родимые. Милые вы мои, милые…» Плачет он часто. Без Ивана особенно часто, потому что Иван пересмешник, и он с ним бодрится.

Деревенька, по которой проходит Эдуард Аркадьевич, и жилая-то была махонюшкой, но он помнит ее еще веселой, звенящей, с желтым, как масло, легким деревом в солнечную благодать и подобранною, нарядною еще… В семидесятых годах прошлого века Егоркино признали неперспективною деревенькою. Приговор смертный. Убрали школу, потом магазины, отключили электроэнергию. В восьмидесятых еще доживали в деревне кое-какие старики, а, кроме того, ее оживил короткий дачный бум. Городская интеллигенция за бесценок скупала пустые усадьбы, приезжая в деревню летом. И несколько беспечных и звонких лет здесь слышалось детское щебетанье и гудели машины, и горели костры, и ходили по тропкам разомлевшие полуголые дамы, волнуя и вдохновляя его. Тогда они с Марго еще дружили и ночами просиживали у костра, говоря без умолку. Сколько пьяной дребедени нашептал он ей в охочее до сальностей, крайне любопытное ушко. Язык тогда у него был мастеровит и отточен на этих глупостях. Марго была уже замужем за своим игрушечным Зямой и воображала Эдуарда Аркадьевича своим верным и пожизненным оруженосцем, бесконечно влюбленным в нее. И он от суетности своей и безделия подыгрывал ей… и доигрался. Эдуард Аркадьевич вспомнил их последнее свидание с Марго. Как она выговаривала ему, милостью подавая ничтожную сумму за его комнату. Кривила при этом плотные, как подошва, крупные губы, источающие яд, а он – сизо-серый с похмелья, униженный, с обвисшими подглазьями, в потрепанном Зямином пиджаке, теснившем его, как второгодника-переростка, – смотрел на нее через аляповато оформленное тяжелой бронзой зеркало, холодно изумляясь тому, что вот эта усатая жидовочка, которая сейчас гневно колышется перед ним всем своим сырым, оплывшим телом посреди когда-то и его громадной квартиры, забитой перетянутой атласом мебелью с грузными амурами в дорогом багете, это и есть та самая Марго, когда-то нежное волоокое создание с лилейной шейкой и кошачьей грацией, на которой он едва не женился. И неужели с нею аж в долялькин период, беспредельно мечтательные и романтичные, они взахлеб читали стихи, многозначительно взглядывая друг на друга и замолкая посреди разговора? А теперь она, картаво грассируя, кричит о своей высокой жертвенности и его неблагодарности. Грассировать она выучилась в последние годы, когда начала изображать себя из дворян, съездила в Питер, понахваталась там одесской блатоты, выдавая ее за дворянскую культуру…

А тогда она купила эту усадьбу, поселив в ней Эдуарда Аркадьевича как сторожа, домового, своего вечного воздыхателя. К этому времени жизнь у него рухнула. Он ушел из семьи, института, поболтался в туристских походах, подвизаясь на легком и веселом хлебе этого агентства. Но и биваки случайного знакомства таких же, как и он, катившихся по жизни, как перекати-поле под ветром, и короткие и легкие любови, ни к чему не обязывающие, почти механические от однообразия, приелись ему, и деревенька показалась Эдуарду Аркадьевичу крошечным раем, местом обетования и покоя. Тогда же Софья, его жена, по совету своей свекрови путем сложных и непонятных манипуляций обменяла квартиру себе с сыном и комнату в коммуналке для Эдуарда Аркадьевича. Дом, в котором он жил, сталинский, с просторными квартирами, высокими потолками, чистыми обустроенными подъездами, и его комната в соседстве с одинокими стариками, которые вскоре покинули этот свет, очень заинтересовали Марго. Однажды, как бы между прочим, закинула, что готова помочь ему и достать хорошие деньги под его комнату. А договор о купле-продаже ее будет как бы фиктивным. «Это условности, которые нужно соблюсти». Он гораздо позднее узнал, что комнаты стариков она к тому времени уже «прихватизировала». Сумма, ею предложенная, показалась Эдуарду Аркадьевичу фантастически громадной. Думалось, что ее хватит на всю жизнь до последнего дня. С избытком… Она и этой-то суммы не выплатила на треть, предложив ему вместо нее «заведовать» дачей: стеречь, садить и ухаживать за огородом и привозить ей урожай на дом. Так он и остался в деревне Егоркино, куда вскоре вернулся к родительскому очагу Иван. Старики в деревне повымерли, либо их разобрали по городам дети. Дачникам поездки в деревню стали не по карману. Они постарели, дети повыросли и не рвались сюда. Так они и остались вдвоем с Иваном. Пенсию Эдуард Аркадьевич не получал. Можно было выхлопотать какую ни на есть, но для этого тоже нужны деньги и ноги. А ни того, ни другого в наличии не было. Да и останавливаться у Софьи всегда было тягостно… За последние годы он продал на росстани, проел и пропил сначала все вещи Марго, весь «а ля» «русский антиквариат», который она старательно сюда свозила под его недремлющее око. Потом пошел шарить по деревне… И при удачной продаже они с Иваном, бывало, «гудели» по два-три дня. Теперь уже все продано… Им еще помогал Гера Руцкой, бывший журналист, теперь предприниматель, травивший местных старух американскими окорочками. Тот время от времени делал наезды на своем «мерседесе» по местным мертвым деревням, откуда он сам был родом, но не для продаж. Для подарков городским снобам и приезжим знаменитостям. Иван считал, что пропивать честнее. Они оба не любили этого Геру… Вот так и доживает он приживалом русской деревни и Ивана. У того пенсия, которую он ездит получать раз в два-три месяца, какие-то акции, с которых он худо-бедно стрижет дивиденды, и сын, и невестка, и внучка в городе, и могила жены здесь, на Егоркинском погосте… Иван богаче. У Эдуарда Аркадьевича тоже сын и внук, но какие-то не такие. Чуждые. Как говорит Иван – ушли в евреи. А он вот тут. И не тут, и не там…

Этот день не удивил и не обрадовал Эдуарда Аркадьевича. Солнышко пригрело его на обочине проселка, посреди новой зелени травки, и он, любовно погладив ее, сказал: «Куда ты прешь, дура! Ну куда вылезла. Заморозит ведь. А…»

Мимо проехал Гера, кивнув ему вздутой головою с казацкими усами и надменно усмехаясь. Не было Ивана. Как только тени от близкого лесочка поползли на дорогу, он встал и пошел по ее каменистой припыленной середке. Дойдя до крайней усадьбы, он еще раз оглянулся с надеждою на дорогу. Небо у горизонта уже сливалось с землею, и кромка их соития густо и влажно темнела. Небесная синь налилась и в самой сердцевине своей уже отсвечивала коротким и трепетным закатом. Дорога потемнела посреди желтизны увядших трав и полуголого леса и была пуста и собранна под близким устрашающим небом. Перед закатом особенно тоскливы разрушенные усадьбы, и первая из них – бобыля Никифора – уже источала вместе с тенью едва уловимый женственный плач. Эдуард Аркадьевич прибавил шаг. Он помнил старика Никифора. Это был высокий, белый, с лунным отливом, очень красивый старик, и Эдуард Аркадьевич удивлялся его бобыльству. Он и старух-то в Егоркино помнит очень активными, дошлыми до семьи. А вот Никифор прожил бобылем. Говорили про какую-то романтичную историю его юности, но Эдуард Аркадьевич склонялся к другой, более прозаичной и правдивой: что война порушила его мужские способности. Вот и просидел Никифор остаток жизни один на своей лавочке подле ворот, сухим стерженьком. Белый-белый старец… Никифорова усадьба рухнула первой. Может, оттого, что еще при жизни хозяина она не имела должного ухода, да еще крайняя. Ее первую начали разбирать заезжие… А вот – три «девицы-сестрицы», как он называл крепкие и как бы спаенные усадьбы подле бывшего памятника погибшим фронтовикам (успела ведь деревенька обрести его в годы брежневской кампании). Эти подобранные, крепенькие звенели в обнимочку белым крупным деревом. Легкие, веселые, простые, как слово «мать». Он любил сидеть подле этой «животворящей троицы» на белой лавочке. Казалось, что это сидение давало ему надежду и силу. Он и сейчас сел на приземистую белую лавку, оперся спиною о нагретый солнцем заплот. Нога поднывала, плохой знак, и Эдуард Аркадьевич, подняв военное сукно зеленых брюк, погладил больное место сухой, по-птичьи узкой ладонью. Спину пригрело от заплота, и он подержал под солнцем худое, синеватое от голодной старости лицо. Припекало нежно, ласково, и он задремал совсем ненадолго, как бывало с ним теперь часто, минут на двенадцать, но в глубокой вязи смутного сна – едва забрезжили ее очертания. И он заволновался, рванувшись к ней, и от волнения проснулся, открыл глаза. Тишина стояла смертная. Даже дыхание ветра прекратилось, птицы – и те не щебетали, беззвучно прорезая воздух. Эдуард Аркадьевич встал, теребя гладкий ствол трости, откинув ее, пошел прочь от «Троицы», потом вдруг вернулся и вновь сел на лавочку. «Отчего это осенью так синеют реки? – обреченно подумал он, глядя на реку. – Должно же быть этому объяснение».

Сойка, пролетавшая над соседним двором, задребезжала в выси, затрещала недовольно и властно, и он вздрогнул, встал и пошел, тяжело опираясь на трость. Нога вдруг заболела, и каждый шаг давался с трудом.

– Это оттого, что воздух становится тонким, – сказал он вслух. – Его мало. Да листва мертва пала. – Листва не вырабатывает кислорода. – Он знает, был когда-то биологом. – Уж это-то я как-нибудь объясню… О господи, что я, зачем! О чем я?!. О господи, боже ты мой!

Он бормотал себе под нос, шел, опустив голову, взмахивая тростью. От жестяного шаркания его шагов по каменистому проселку из дворов со щебетом взлетали стайки веселых синиц и долго потом счастливыми пестрыми зонтами каруселили вокруг усадеб.

– Она всегда приносила мне несчастье, – сказал громко Эдуард Аркадьевич. Наконец-то смута его души, вызванная сном, оформилась в мысль: – Да-да, и болезни. – Он нагнулся, потер ладонью разболевшуюся ногу. – Всегда!

Тут он увидел белое сухое бревнышко у обочины дороги и, проковыляв немного, поднял его. Бревнышко было легким, теплым от солнышка, а запахом чуть горчило. Он прижимался к нему щекою, и оно некоторое время грело ему ухо. Рука уставала, и плечо под бревном саднило, но Эдуард Аркадьевич стойко переносил боль. В его дворе уже щепки все были сожжены. До леса далеко, а усадьбу рушить Иван запретил. Да он и сам за годы проживания в деревне научился относиться к брошенным дворам как к живым, определяя их характер и иногда разговаривая с ними. Одиночество всему научит. Что делать! С кем-то ведь надо разговаривать!

Добравшись до своего двора, Эдуард Аркадьевич оглянулся на деревню. Оплывающее сумерками небо уже застило крайние усадьбы. Закат был бледен, млел ясной полоской над побелевшим лесом. И деревня, как всегда на закате, вдруг подобралась, сжимаясь в плотное стадо, поднимая к небу коньки над крышей. Эдуард Аркадьевич, как выброшенная рыба, хватанул воздух и заскочил в свой двор. Даже про боль в ноге забыл на секунду. Сел отдышаться на завалинку, похлопал по пустому карману, нервно пошарил в нем, нащупывая крошки табака, и, не найдя их, понюхал палец, который больше отдавал затхлостью его сыроватого кармана, чем табаком. «К Дубу поеду, – с тоской подумал он. – Хватит! Сдохнешь тут. Вон та дура сожрет».

Клеопатра – серая крыса – как всегда, вышла ему навстречу, вращая своим суетливым носом, взглядывая на него умными, едкими глазками, она сделала на его глазах обычный «круг почета», потом встала напротив, ожидая подачки. Гостинцем он и приручил ее, когда-то еще в те жирные времена, когда скармливал ей остатки сыра и кружочки колбаски. Крыса оказалась умной, злобной и наглой. «Когда-нибудь на меня кинется, – подумал он, глядя на ее беспрестанно вибрирующий нос. – Сколько же ей лет? В переводе на человеческий, наверное, столько же, сколько мне. И Клеопатра ли она?! Скорее всего, Клеопатр, крысят я не видал ни разу!..»

– Ну, чего, дура, уставилась? Я сам жрать хочу, – сказал он ей своим очужелым голосом, которого иногда в бездне своего одиночества пугался. – Сожрала мою картошку. Слопала, не подавилась… Падла!

Крыса словно поняла, юркнула в огород, и Эдуард Аркадьевич, глядя на ржавые остова картофельной ботвы в конце огорода, подумал, что картошку выкопать все-таки надо. Семенной ее еще весною дал ему Иван. И помог вскопать огород, и Эдуард Аркадьевич с азартом и гордостью ухаживал за нею, ползая на карачках, чтобы руками выбрать проклятый мокрец. В сентябре он накопал два куля картошки и, решив, что ему ее хватит теперь на жизнь с гаком, забросил деляну и не выходил в огород. Но Клепа подобрала картошку быстро. Да и ему, как прижало, пришлось на картошке одной сидеть, и он подъел ее. Так что оставалось всего с полведра. Это единственное, что осталось у него из еды. Благо, что на днях, роясь в шкафу, он наткнулся на увесистый сверток из старой мешковины. Оказалось, соль, которой он еще той зимой прогревал себе поясницу. Коричневая от перегрева, землистая, но соленая. Он наслаждался ею два дня, соля картошку и остатки сухарей, которые обнаружил на печи у самой трубы, на притуле под потолком. Вернее, сыскала Клеопатра, и он, услышав хруст, огрел ее палкою, впервые за все годы их жизни. Крыса не появлялась в доме дня три. Потом пришла, осторожная и злая… А картошку он докопает!

«Завтра! – решил он. – Не пойду больше на дорогу. Мимо деревни не проедет Иван… Чего зря ходить! Завтра буду копать картошку. А то сдохну с голоду», – у него всегда так: три думки на уме. И все разные. Глазницы сапожниковского дома уже загорались холодным закатным огнем, приобретая страшную и живую осмысленность. «Нет, – перерешил он, – к черту картошку, Ивана!.. К Дубу! К Дубу!» – понюхал еще палец и пошел в дом.

Как ни мало было бревнышко, а печь согрелась и вода вскипела, и сварилось несколько картофелин, которые он съел с грязноватой солью. Попил кипяток с сухариком. Последний сухарь – коричневую засохшую корочку – оставил на столе, заботливо прикрыв ее полотенцем. Еще оставалось несколько картофелин. На завтра. Вечера Эдуарда Аркадьевича проходили при луне, если появлялась она в неверном свете крупных северных звезд. Керосин кончился давно. Его привозят в Мезенцево по четвергам, но нет денег и Ваньки, и нет здоровья, чтобы добраться до Мезенцева и выпросить у здорового усатого бугая-шофера литр этой вонючей жидкости. Но все же вечер с мягким теплом от пусть плохо, но вытопленной печи и светом громадной луны был хорош. Эдуард Аркадьевич посвистел Клепу, но та не пришла, и он глянул в окно на серебристый от лунного света, уже мерцающий первыми морозцами какой-то отчужденно-похорошевший двор. Луны еще не было видно, вот-вот выкатится из-за сопок, страшная от своей громады, ослепительная, зияющая. Она не даст спать всю ночь, живым ковчегом передвигаясь по высокому стройному небу. Только здесь, на севере, в краю этой суетно-ленивой реки Лены бывают такие луны, такие звезды и солнце.

«Страшно, да, страшно! – думал он, ковыляя от окна к окну. Страшно оттого, что вот-вот грядет ранняя северная зима, властная и немилосердная… Скоро, скоро! А топить печь нечем, а картошку крыса сожрала… И Ивана нету. Надо выезжать. – Завтра, – решил он. – Завтра уеду! Доковыляю до Мезенцево. Там, глядишь, попутка, и к поезду! А в городе я не пропаду… Там хоть в подъезде, да перезимую…»

Он, конечно, в такие минуты помнил о сыне и Софье, но тяжесть вины перед ними и их милости к нему казались ему несносными. Он не мог долго жить с родными. Дуб – это другое дело! Друг старый, шестидесятниковой закваски. Такой же бессребреник и пьяница. Только с собственной крышей над головой.

– Уеду, – решал он в который раз. – Завтра!..

* * *

Уснул он быстро и старательно, пока грела печь, чтобы выспаться в тепле. Проснулся, как всегда, от холода. Ноги затекли, и больная нога не повиновалась ему. Он размял ее в воздухе и опасливо спустил на ледяной пол. Боль стреляла в пах, и так сильно, что он гнулся и почти плакал, но все же прошел по заиндевелому полу, белому от лунного света, глянул в кухонное оконце на белый мертвенно-недвижимый двор и судорожно вздохнул. Громада луны, шевелясь и блистая, нависла напротив села над горою, так низко, что можно различить остатки листвы на маковках березняка, чуть вдали молчаливо млели серебристые сопки, но там за гранью этого нежилого света – тьма-тьмущая, не спасаемая неверными и редкими ныне звездами.

«Дьяволово солнце, – подумал вдруг Эдуард Аркадьевич и быстро перекрестился. – Точно оно, – додумывал он, быстро отходя от окна, – подменное… Настоящее-то все видать до края. А это – от сих до сих…»

Он походил по дому в поисках теплого тряпья. Нашел старое махровое полотенце, обмотал колено. Потом надел ватную безрукавку, смастеренную Иваном, обмотал давно валявшейся на полу наволочкой голову, на наволочку натянул вязаную шапочку, которую Иван звал «пидоркой», и лег. От тряпок тепла не стало, но спать все же захотелось. «Хоть бы ты приснилась мне, – сказал он мысленно. – Пора! Пора… Осень на исходе!»

Она снилась ему чаще осенью. Может, потому, что он думал, что она умерла. А осенью воздух истончается, рассуждал он, потому и синеют реки, и душам легче возвращаться в сны живых. Это было его собственное открытие, и он им гордился про себя.

И она приснилась ему к утру. Как всегда, чуть изменившаяся, еще больше похожая на его мать. В жизни они были совсем разными, но в снах как бы срастались.

– Как надоел ты мне, – сказала она ему с досадой, облизывая острым кончиком языка капризную свою верхнюю губку. – Когда ты только от меня отвяжешься!

Потом она прошла по странному темному полу, которого он не знал в своей жизни, достала из шкапчика сковородку, поставила ее на стол и разбила в нее яйцо. «Яйца, – подумал он во сне, – явится!» И заволновался, просыпаясь. И тут же усилием воли вернулся в сон и увидал, как она смотрит в окно, утирая о бока юркие свои ладошки, переворачивая их утицами то с тыла, то с ладошки. Это ее жест, от которого он долго отучал ее, но не отучил. Оттого бока ее одежды всегда были размытыми и застиранными. Он волновался во сне, ожидая поворота ее головы, когда он наконец вновь увидит ее лицо и глаза, и выражение той радости, с которой она иногда встречала его. И она оборачивалась, изменяясь лицом, как часто бывает во сне. У нее по-лисьи остро и вперед вытягивались и нос и подбородок. В ней и при жизни-то было что-то юркое, лисье, изворотливое…

– Надоел, – брезгливо повторила она. – Таскаешься за мной… по всей жизни. Хватит уже…

– Неправда-а-а! – с натугой и волнением крикнул он, чувствуя боль в сердце, и от этой боли проснулся.

Некоторое время он лежал не шевелясь и глядя в потолок. «Почему я не сказал ей главного? – подумал он. Побелка потолка пузырилась и отваливалась серым крошевом. – А что главное, что?!. То, что жизни не было! Ни с нею, ни без нее?!»

Крошка известки попала ему в глаз, и он вскочил, сел, отчаянно промаргиваясь и растирая кулаком глаз, до боли. Тут он увидел крысу, волочившую на спине тряпицу со стола.

– Клепа, курва! – крикнул он и кинулся за нею.

Крыса юркнула в свою дыру в углу, забив ее тряпицею. Эдуард Аркадьевич кинул ей вслед свою «пидорку» и застонал от боли в ноге. Стрельнуло так, что стоял с минуту столпом. Потом осторожно вернулся на свою лежанку и сел, тупо глядя на грязный холодный пол.

– Ты всегда приносишь мне несчастья, – сказал он женщине во сне. – Всегда!

В окно плескался жиденький, как спитой чай, сиротливый октябрьский рассвет. Уже били первые утренники. Облезлую шерстку поздней травы выбеливала нежилая, как известь, крупка инея. Дыхание парило, и сырой холод проникал сквозь одежду. Эдуард Аркадьевич передернул плечами и встал. Хошь не хошь, а скакать нужно. Двигаться. Ведь и помрешь на холоде. Он тоскливо глянул на окно, где под сирым ветром трепетал на березке остатний жестяной лист.

– Это все из-за тебя. Ты, ты виновата, – сказал в пустоту, нагнулся за своей тростью и вышел на улицу. Все было серо, стыло, мертвенно. Земля каменела под ветром, и от промозглости у него немедля повело ногу. Эдуард Аркадьевич уныло оглядел двор в поисках полена, потом остановил глаза на сухом лиственном стояке, подпиравшем прясла ограды.

– А, все одно уеду, – решил он, – завтра!

Столбик подгнивал уже у земли, но все еще был крепкий, рубился со звоном, как железо, горел жарко, и плита раскалилась до малины и искрила. Сразу потеплело в доме. Вода вскипела, и Эдуард Аркадьевич выпил два стакана кипятка, поминая вчерашний сухарь. Картошек он сварил себе семь. На весь день. Три съел сразу, потом посомневался и решил:

– А, все одно уеду, – и съел еще две. – Или умру, – добавил он, поднял грязную тряпицу над норою Клепы. – Курва, – сказал он в дырку. – Так-то за мое добро и мне же в ребро… Ско-ти-на!

Нора отозвалась затхлой сыростью. «Забью, – решил он. – Тепло выходит. Хватит… Погуляла, попировала и будет…» Он вспомнил, как в те сытые времена, пижоня перед гостями, он, с барственной снисходительностью перебирая бархатистые еще в те времена тембры своего голоса, провозглашал: «Клеопа, будь!» – и крыса появлялась под визг и умиление душистой, лоснившейся летним жаром и праздностью, сытой-сытой компании, и Эдуард Аркадьевич торжественно скармливал ей остатки сыра – боже мой, сыра! Он и вид забывал сейчас этого божественного кушанья.

– Курва, – еще раз напомнил он крысе, где-то затаившейся в черных глубинах дыры. – Я тебя кормил годами… И не тащил твоего, падла… – он подумал и прикрыл кастрюльку с картошкой старым чугунком.

Утро между тем не дремало. Уже совершилась перемена к свету в дымчатых небесах, и первые прострелы солнца окрасили пошарпанное дерево подоконника ржавым утренним медком. Эдуард Аркадьевич проковылял до порога. В сенях ногу заломило. Он было хотел вернуться, но солнце нежно обдало кожу лица, и он вышел и сел на завалинку, долго и бездумно глядел вдаль на светлеющую синьку неба, туда, куда смотрела она во сне и куда ушла, испугавшись его пробуждения. Она всегда уходила от него. Ускользала из рук. В последнюю их встречу сказала:

– Завтра приду. Жди!

А поезд ее вечером этого дня. Он об этом потом уже узнал. Через много лет.

Вот в такую же осень они встретились. Шестьдесят первого… Боже мой! В самом начале того блаженного десятилетия, в которое он вступал молодым и красивым, как греческий бог. Был он высок и собран, строен. Носил светлую бородку и косыночные галстуки. Их подбирала к его прозрачным соколиным глазам мать. Светлый и густой волос стриг ежиком. В общем, весь авангард шестидесятых – полным набором… Уже выросли из «стиляг» и рок-н-ролла, но подходили к главному в шестидесятых. Тому, о чем Гарик, вожак их плотной сбившейся стайки, загадочно умалчивал. Он вдруг останавливался посреди разговора. И все замолкали. То, о чем умолкал он, таинственно кривя полные губы в бархатистой бородке, было почище узких брюк и кавээновских острот, которыми они наповал сшибали провинциальных девиц, мечтательно дежуривших в городском парке с томиками Блока. Друзья не знали – догадывались по ухмылкам Гарика и жесткому, вдруг остановившемуся взгляду, что грядет. А что грядет? Перемена! Готовится и что он, Гарик, а через него и они – участники этих грядущих и великих событий. Все они – незримые работяги, гномы преисподней, каменщики будущих времен.

Этот Гарик, разъевшийся, с больной от перепоев печенью и глазами, вздутыми, как пупки, сейчас в Израиле. А тогда он был очень даже ничего. Плотный, как бобер, с густым каким-то лицом, кожу аж подсинивало. Как интеллектуал он правил стаей! Умело, ненавязчиво. Иногда Эдику казалось, что Гарик знает все. Это все охватывало тогда только один интерес – диссидентство. Именно этот вкус неприятия близкого щекотал нервы, бодрил дух и окрылял их молодую бойкую компанию. Как их захватывала тайная ночь с рукописью «Архипелага ГУЛАГа» Солженицина! Крепче, чем с женщиной. Этот передаваемый друг другу на ухо, как тюремная морзянка, шепот о «наших победах»… «о наших»… Этот высокий – всему наперекор – вольный ветер бунтарства… И дружба прекрасная, как сон. Плечо к плечу, – так разваливали они этого чудовищного монстра, эту империю зла… Сил было много. Казалось, они бы развалили и весь мир, как об этом мечтал Троцкий, их незримый ангел. Это называлось у них «внутренний реквием». Вот в вихре этих магических противостояний, реквиема и бунта, закодированных посланий от Сахарова и «Б», явилась Лялька. Земная, плотная, с крепкими орешками чуть удлиненных братсковатых глаз, маленькая, сбитенькая, с бойкими локотками и неповторимыми гортанными звуками, которыми она непостижимо образовывала свою обрывистую резкую речь. Кто бы назвал ее красавицей! Ее миловидность – и та небесспорна. А ее ужасные манеры! Эта привычка вытирать ладони о плоские свои бока, сначала тыльной, потом лицевой стороною, и при этом всегда облизывать острым кончиком языка верхнюю приоткрытую, как у зверушки, губку…

Тогда стоял такой же октябрь, теплый, только сытый, когда они крепко спитой компанией вывалились из дубовского дома, где ночь читали стихи, кричали до хрипоты, где перепились дешевого в те времена красного вина. И уже подкатывало к голове похмелье, когда наткнулись в старом парке на пивной ларек, где и восседала Лялька, невыспавшаяся, равнодушная ко всему на свете, в помятой наколке и c грязно-увядшим бантом серого застиранного фартука. Звонкой россыпью зазвенела в руках собираемая мелочь, но ее было мало. Гарик жертвенно подтянул к кадыку узел своего модернового галстука и, облокотившись на стойку, вдумчиво проворковал:

– Мадам, уже падают листья…

Буфетчица глянула на него, как на муху, деловито пересчитала высыпанную мелочь и сказала:

– Бог подаст! Много вас тут шляется!

Она налила им одну кружку пива – жиденькой мочи, и, вынув зеркальце, свершила свой жест, отерев ладони о бока, облизав верхнюю губку.

– Классика, – грустно обронил Гарик, отпив несколько глотков и передавая кружку по кругу. – Ты знаешь, Эдичка, Россия удивительно гармонична. Даже в пиве: и не дольет, и разведет, и пальцы грязные…

На это Лялька треснула его тарелкой с оставшейся мелочью, которая куржаком сверканула по холеной бородке Гарика.

– Наглые какие, – гаркнула она. – Топайте-ка вы, пока я милицию не вызвала…

У нее был муж. Летчик, говорила она. Врала она легко, бессмысленно, походя. Он сердился и смеялся и не обращал внимания. Он долгое время считал, что их связь несерьезна, и каждый раз, когда она уходила от него в свою семью, где лихо пил водку ее муж, слесарь домоуправления, он думал, что все, это последняя встреча и пора за ум браться. Но проходило время, а он все привязывался к ней, и тянуло, и тянуло к ней. Уже узнала о их связи, а он тщательно скрывал, вся его братия, которую она, кстати, все эти годы поила пивом и кормила за счет «пены», как говорила Лялька. И он пережил смертельную иронию Гарика и упреки матери, и Зубовы улыбки, и ухмылки Октября. И все тянулось, тянулось. И он уже и не мыслил жить без нее. Она стала его дыханием, его частью. Он уже поговаривал о женитьбе, и тут она исчезла. Помахала гладкой ручкою, и все.

Сработала Марго с матушкою. Это он уже после узнал, когда разводился с Софией. Конечно, его рассудительная мать никогда бы не примирилась с такой беспородной невесткой. И что они с Марго могли сказать такое Ляльке, что она бросила и его, и город, и уехала?!. Куда-то в Николаев…

Солнышко растеплило, растворило воздушные силы. Даже на губах потеплело. Иней спал, трава под ним посвежела, зеленела младенчески чисто, и румянился под ногами уже и по земле поредевший лист. «А, бог с ним, – подумал он, – сегодня я еще проживу. А завтра…» – Он махнул рукою.

Увидел Клепу, деловито елозившую возле баньки, подумал, что из бани на зиму хватит дров, и вдруг вспомнил: в детстве увидел, как его отец Аркадий Васильевич, Аркаша, по-маминому, благодушный, румяный, весь какой-то сияющий и свежеиспеченный, сидел рядом с матерью, слушал зашедшего на огонек соседа и радостно всшлепывая перед лицом пухлыми оладушками ладоней, заливисто, до всхлипа вскликивал и прятал, не стесняясь, свое лицо в материнских коленах, добротных уже к тому времени, широких и плотных, покрытых темной саржею складчатой юбки. И когда отец поднимал свое лицо, оно было розово-детским и в совершенстве счастливым. И Эдичка понимал его. И сейчас понимает. И как его рассудительная, такая прозорливая во всем маменька, так бдительно устилавшая ему подушечками и ковриками начало жизни, как она, со своими райскими коленами, не смогла понять, в чем счастье ее сына?! И это она своею рукою сделает его самым несчастным и ненужным и самым одиноким на земле человеком.

Эдуард Аркадьевич медленно поднялся, чтобы размять ногу. Но та стреляла нестерпимо. Вдали начинался густой нарастающий шум. Это шел верховик. Он пролетел над сопками незримо и мощно, выкручивая крону деревьев, и последние листья испуганными стайками разлетались во все стороны. Медленно кружась, они опустились ему под ноги. От этого шума над деревней у него забирало под лопаткой. До озноба боялся он откровений северной природы, этой живой мятущейся силы, пронесшейся над ним, как над букашкою: над ним, вроде бы царем природы!

И что там и кто там, чья душа в этой стихии, зверя ли, человека, духа ли какого?! Нет, легче быть урбанистом, знать человеческое и не ждать никаких сюрпризов от этих облаков и ветра. Верховик загонял его в дом, он бессознательно торопился, прислушивался к отдаленно нарастающему шуму, и уже ступил ногою за порог, как вдруг ясно различил в шуме механическое. «Мотор, – мелькнула радостная мысль. Он прислушался. – Точно мотор!»

Не помня себя, Эдуард Аркадьевич развернулся и поскакал на одной ноге к воротам. Он скакал быстро, едва задевая землю другою, больной, ногой и уже явственно слыша шум приближающейся машины. Надежда и радость распирали его. «Иван, Иван, – стучало в мозгу, – это точно он».

Если это подъезжал Иван, то торопиться бы не надо – остановится. Но могла проходить «залетная» легковушка, и, глядишь, разживешься куревом. А повезет – и хлебушком, и старой газетенкой, и всем, чем Бог пошлет. Только бы успеть! Боль огнем жгла ногу, стреляла до зубов, через пузо… У самой калитки он радостно подумал: «Успеваю» и, расслабившись, ступил на больную ногу, неловко подвернув ее под себя, и боль, которая молнией вдарила в поясницу, прошибла его до зубов, и он плашмя полетел на землю и потерял сознание.

Клепа привела его в чувство, укусив ему ухо. От укуса он перевернулся на спину и вернулся в память. Ушел в сопки верховик, и проехала машина. Стояла прозрачная тишина, и свет солнца слепил глаза. Он боялся шевелиться, ожидая боли, но чувствовал, как холодеет от голой земли поясница, и осторожно сел. Поясница не болела. «Сегодня отравлюсь», – подумал он, глядя в потемневшие ворота. От земли они поросли мокрецом, а на перекладинах до навершней пробиты зеленовато-бурой плесенью.

Кое-где углы уже обросли трухлядью. «Сожгу», – с удовлетворением подумал он.

Собственно, и травиться-то было нечем. Удавиться почерневшей веревкой – уж слишком… Некрасиво! Найдут потом, раздувшегося, объеденного Клепой.

Опираясь на руку, полегоньку встал. Постояв на одной ноге, осторожно опустил на землю больную. Ступил нежданно для себя и удивился безболию. Постоял, прислушиваясь к собственному телу, ступил еще раз. Не болит нога. Сделал несколько шагов – не болит! Осторожно дошел до крыльца.

– Вот здорово! – подумал в слезах, с умилением. Видать, нервы освободил. Щемило где-то. Не было бы счастья… Да бог с нею, с машиной этой. Герочка, поди, шарил. До Егоркино добрался. Все ему мало. От него вчерашним снегом не разживешься… Не только табаком…

К вечеру верховик нагнал тучи, и дождичек, почти летний, сиротливый, как детские слезки, потек плаксиво, потом расстучался по крыше, разошелся, и когда Эдуард Аркадьевич подрубал еще один столбик на дрова, дождь колол ему за воротом, как иглами, от дыхания парило и нос подмерзал. У него оставалось семь картофелин. Он сварил пять и вскипятил воду. Кипяток он пил мелкими глотками, после глядел на серый застилавший пространство мрак за окном. «Все здесь не так, – думал он. – Все не по закону… Так не положено… Если днем солнце, то должен быть ясный вечер, пусть утренник к рассвету, но вечер должен быть ясным».

Он, Эдуард Аркадьевич, биолог по образованию, знает, что природа закономерна. Законы прежде всего в природе, потом уж у человеков. И везде она закономерна… Только здесь, на Севере… диком… она несмышленна, как подросток. И творит что ей вздумается…

Так он думал, слоняясь из угла в угол, наслаждаясь неверным и мягким теплом протопившейся печи, то и дело прижимая поясницу к припечку. Потом он постоял у Клепиной норы и, вздохнув, вынул из прохода тряпье, веером разбросал его вокруг норы. Собрал со стола кожуру картошки и положил ее у черного, отдающего холодным смрадом, хода. Страшно просыпаться совсем уж одному… Все живое будет копошиться… Харчить-то уж все одно нечего.

Перед сном он разбил кочергой еще тлеющие в топке остатки древесного угля, с наслаждением глядя на голубоватый букетик последних, крошечных искр. Потом закрыл подтопок и трубу и прикрыл дыру легкой картонкой. «Сдвинет», – думал он, закутывая на всякий случай больную ногу старым махровым полотенцем, той же наволочкой, что и вчера, обмотал голову, затянув ее «пидоркой». Потом навздел на плечи ватную безрукавку и, посидев на низком своем топчане, глянул в последний раз в окно, размытое от тьмы и дождя, и лег, тщательно закутав себя затхлым тряпьем и расползающимся от старости тулупом, окутал руки дырявым пледом и замер.

– Ну, – сказал он ей. – Приходи. Жду.

Сон не шел. Он лежал, ощущая, как покидает дом тепло, и голова его была трезва и холодна. Встал, послонялся по гулкой пустоте дома, покашлял, прислушиваясь к себе, посвистел у Клепиной дыры. Иногда, на мгновение, с него словно спадала пелена, и он как бы с ужасом входил в память, спрашивая себя:

– Господи, да как же я здесь? Как я оказался здесь? Зачем… Я, Эдичка. Господи!

Он прижимал поясницу к теплому кирпичу и глядел в окно.

Как легко и счастливо она начиналась – его жизнь! Сама шла в руки. Он никогда ни о чем не заботился. В детстве это делала мама, потом Лялька, Софья… Бабы валились ему под ноги и до Ляльки, и после нее. Оттого он даже не сразу-то и понял Лялькину пропажу. Была какая-то москвичка, ездила к нему два раза в год, уговаривая уехать с нею. Это уже после Софьи. Марго метала бисер, как кета икру, мутила воду еще как… А уж потом! Чем старше становился, тем острее болело. Ну, не жениться же было на ней тогда! Сразу-то не допер! Мать, Марго. Шум, гам.

– Брось, Эдичка, – сказал еще Гарик, – это она сделала из любви к тебе. Ну не пара она тебе. Баба, ничего не скажешь, хорошая, кормит хорошо. – Он произвел смачный звук своим чувственным ртом. Помолчал и крепко добавил: – Ну не женятся на таких, Эдичка! Не женятся! В ее отъезде больше любви, чем в твоей бы женитьбе на ней.

Он согласно кивал головой… Хорохорился… И когда в доме появилась долговязая тогда Софья, практикантка из отцовской редакции, с горящими глазами под кобыльей челкой, он сразу согласился, что она годится в жены. Мать знакомила его с присущей ей основательностью и тактом. Заманивала девушку незначительными просьбами: то поиграть ей на пианино, то ей понадобилась книга, про которую обмолвилась ненароком Софья, то она нарезала свежий и прекрасный букет, который ей так хочется подарить кому-то; Эдичка не оценит, а Аркаша в командировке… В ЗАГСе они стояли вровень, как молодые кони, и Гарик показал ему большой палец «с присыпочкой». Софья не была красавицей в молодости, но была интеллигентная девушка, как и положено в еврейской семье. Живыми были только глаза – горящие, ненасытные. С годами она располнела, и полнота ей впрок, в ней появилась значительность и почтенность. Глаза, правда, остановились и по-еврейски оскорбели. Эта скорбность сквозит во всем ее мясистом породистом облике, молчаливо упрекая его за сломанную судьбу. Компания их к тому времени распадалась. Гарик улетел жениться, крепко и с расчетом, на дочери министра. Дуб второй раз разводился и мотался с камерой по области. Пил он тогда уже изрядно. Тогда пили все… Много, дешево, счастливо…

«Крыса – и та меня бросила», – подумал он, засыпая другой раз на постели. Спал тревожно, ожидая снов. Но не видел ничего, а проснулся к утру от холода. Сразу пошевелил ногу. Ничего. Только тянуло у бедра. В доме было светло, он скосил глаза вниз, увидел белые, в узорах инея половицы и квадрат окна на полу. «Я так и знал, – обреченно подумал он, – луна… падла…»

Он поднялся, сел, опустив ноги на ледяной пол. От холода его передернуло, встал, осторожно ступая на ногу. Слава богу – не болела! Прошел к печи. Остыла. И эта слепошарая нависала над окном, громадная, круглая, наглая и бесстыжая. В окно виднелся весь серебряный двор, драгоценно и холодно мерцавший. Вызвездило и ударил сильный утренник, и береза во дворе сияла застывшей капелью, как хрустальными подвесками. И он, глядя на все это сказочное великолепие, вновь остро ощутил свою беспомощную одинокую старость. «Волк и тот не один, – думал он, уставясь в непроглядь тьмы за лунным кругом. – Медведь спит, ему что… В тепле всю зиму, а тут… Господи! Как я здесь?.. Зачем?.. Я, Эдичка!» Походив, он приоткрыл Клепину дыру и решил:

– Завтра я или уеду, или…

Он снес все тряпье в доме на топчан и сидя решал – или брать в руки топор и срубить еще столбик да растопить печь – или уж дождаться утра. Позаботиться еще вечером о заготовке дров впрок, хотя бы до утра, он не умел. С детства он знал только «на сейчас». А там – хоть трава не расти… Так уж счастливо ему и сытно жилось на свете добрую половину жизни… О господи, Господи… Мама, мама… знала бы ты, во что выльются твои заботы!

К утру, однако, он разоспался и придавил пригревшуюся крысу, которая недовольно куснула его в голень ноги.

– Ку-р-р-ва! – крикнул он, просыпаясь.

Долго сидел на топчане, пытаясь войти из теплого сна в действительность, потом вынул перья из бороды и снял с головы наволочку, громко, сотрясаясь всем телом, чихнул и высморкался в нее. Ногу сцепило от холода, и он разминал ее вначале сидя, потом осторожно ступая по ледяному полу и потирая укушенное место.

– Пад-ла! – сказал он громко и вновь чихнул. – Скоро, скоро… я вот. И ты сдохнешь, падла.

Он вышел в сенцы, встал на крылечке. Двор был весь в белой крупке инея, земля окаменела от заморозка, и крупные капли вечернего дождя звенели на белых и голых ветвях берез. В косматом небе стаивала луна, белесая и жалкая, вовсе не похожая на ту ночную ведьму. Эдуард Аркадьевич постучал по литому верху земли и сказал:

– Все, издохла картошка! Помирать буду! – И пошел в дом. «Лягу и все, – думал он. – И все, и пусть меня Клепа жрет…»

Он взял в руки ковш, пробил им ледок в ведре, сделал ледяной колючий глоток и вдруг увидел густой черный дым трубы Иванова дома. Вначале он остолбенело и бессмысленно глядел на него, потом закрыл глаза, открыл. Дым. Густой, клубящийся, пружинистый, какой может быть только у Ивана. Черный угольный дым! Эдуард Аркадьевич сплющил нос на стекле кухонного оконца, потом быстро вынул махровый от инея тряпичный култук из верхнего разбитого стекла и зорко глянул в дыру одним глазом. Дымилась родимая! Эдуард Аркадьевич засуетился по дому. От радости сразу согрелся, даже вспотел. Скинул старые брюки, залез на топчан и достал такие же мятые, к тому же и пыльные другие, потом надел на себя без всяких признаков цвета рубашку и дырявый в локтях свитерок. Глянув в толстый и темный от старости осколок зеркала, вмазанного в печь, он подскочил к ведру и, плескаясь на грудь, умылся. Все это он делал нервно, суетливо, то и дело оборачиваясь к окну, словно боялся, что дым исчезнет. Он уже вышел за калитку, но вспомнил о трости, вернулся в дом и, еще раз глянув в зеркало, мазнул тряпкой по отвороту плаща и, стряхнув с волос серое перышко, кашлянул и пошел, твердо постукивая тростью по белой и каменной земле.

Иванов двор стоит в другой стороне от центра, туда, вглубь по пригорку, ближе к тайге и посреди потемневшего гурта еще крепких, живучих усадеб. Иванов двор все же выделяется и из этого пока безбедственного усадебного островка своей нерушимостью, матеростью лиственного сруба, плотной собранностью заплота, ощерившегося перед разрухой крутыми своими щербатыми боками. В этом дворе отражался лик хозяина, его боевитость, основательность. Даже в дыме, упруго трубящем в белесое небо, был характер Ивана. У самого дома Эдуард Аркадьевич замедлил шаг, отдышался посредине стайки белых березок, глянул на землю, усыпанную, как жемчугом, стылыми каплями вчерашнего дождя, поднял свежую ладейку листа.

Капли, медленно оттаивая от теплоты ладони, драгоценно сверкнули под солнышком и затихли серой живой капелью. Эдуард Аркадьевич прослезился, судорожно глотнул холодного воздуха и вышел из березового прикрытия на дорогу. На него тут же налетела Белка, Иванова собачка, которую тот, выезжая в город, подсыпал, как он выражался, в Мезенцево, к старухе Александре и ее визгливому выводку. Туда же он сдавал кота Тишку, вынося обоих из Егоркино за плечами в рюкзаке. Белка лаяла остервенело, визгливо выслуживаясь перед хозяином, хотя хорошо знала Эдуарда Аркадьевича, и он отмахивался от нее тростью. В калитку он постучал кулаком и сразу услышал дробную россыпь коротких, энергичных шагов.

– Это ты, Эдичка? – весело воскликнуло во дворе.

– Это я, Эдичка! – в тон хозяину ответил гость.

Калитка размашисто распахнулась, и Иван, коренастый, крепкий, хорошо сбитый, радостным жестом пригласил его в свой двор.

– Пра-а-а-шу.

Эдуард Аркадьевич прикашлянул от торжественности момента и, не успев шагнуть, очутился в цепких тисках Ивана, который мял его добродушно, крепко, с наслаждением. Белка то рычала, то повизгивала, крутя калачом короткого хвоста.

– Пусти, медведь. Сломаешь ведь.

– Ну, куда там! Кость крепкая еще. А отощал-то как! Хреново жить без Ваньки-то?!

– Да уж… – Эдуард Аркадьевич поперхнулся от близких слез, но сдержался и только глотнул сладковатого воздуха, жадно оглядывая соседа.

Иван стоял перед ним бычком – всегдашней своей манерой. Головой чуть вперед, как бычок. Весь крепкий, крутопузенький вид его с дробно-седеющей головою, с бугристыми плечами, вздыбленными белеющей холкой волос, устойчивыми, как бы гнутыми, ногами напоминал крепкого норовистого бычка.

– Ну, давай, давай, входи. А я утречком пробегал мимо твоей хаты, думал, дай разбужу, а потом, думаю, нет, вот натоплю, нагрею дом, наварю-напарю, и мы сядем двоечком и жахнем, брат, по рюмашке.

Проходя по двору, Эдуард Аркадьевич ревнивым взором оценил свежую горку березовых полешек, веселых и звонких, каких-то Ванькиных, и даже изогнутый топорик, всаженный в побитый чурбачок, весь был ловкий, играющий – Ванькин. Высокое крыльцо скрипело певуче, и когда Эдуард Аркадьевич шагнул через порог в дом, его обдало живым теплом, давно забытыми запахами горячей пищи; жареного лука, овчины и нагретого дерева – всем, чем пахнет хозяйский деревенский дом.

– О, блин, сгорела. – Иван с порога рванулся к печи, ухватил с раскаленной плиты сковородку, предварительно натянув рукав рубахи на ладонь, и кинул ее на стол. В пузырящемся жиру сковородки скворчало уже почерневшее сало.

– Долго тебя не было, – сказал Эдуард Аркадьевич, кашлянув в кулак.

– И не говори! – Иван аккуратно выловил ложкой из жира сгоревшие шкварки и закинул сковородку на край плиты, где она заскворчала с прежним шумом.

– Раздевайся, че ты как сирота?! Располагайся, я счас.

Он раскромсал лук кривым охотничьим ножом, бросил его в сковородку, отчего она зашипела, ровно взбесилась, и сразу так запахло, что у Эдуарда Аркадьевича начало мутиться в глазах. И когда Иван, усадив его за стол, поставил перед ним чашку, дымящуюся мясной похлебкой, и он услышал забытый звук разливаемой водки, что-то крепкое комом встало у горла. От избытка чувств это что-то заклокотало у него в горле, но Эдуард Аркадьевич сдержанно посмотрел в чашку и шмыгнул носом.

– За встречу, Эдичка, родной мой! Падла ты паршивая. Как я за тебя переживал! Небось прижало? А! Без Ваньки-то…

Эдуард Аркадьевич часто замигал белесыми ресничками и отвернулся.

Водка ударила в голову сразу, а еда ослабила.

Он ел без разбору, все, что подкладывал и подставлял Иван, не чуя вкуса и удивляясь этому, и огорчаясь оттого. За похлебкой следовала яичница, и было еще сало с хлебом, и картошка с омулем, и он пил чай с молоком и глядел в круглое свежее лицо Ивана, удивляясь его крепости и энергии. Осень жизни едва начиналась у Ивана, и, похоже, он собирается продлить ее подольше. Лицо его еще румяное, без морщин, свежо лоснится. Седина уже пробивает суровый ежик волос, но облагораживает его. Он не стареет, а как бы подбирается-поджимается, становясь все упруже и суровее. Еще в доперестроечном раю Эдуард Аркадьевич встретил Ивана живущим вразвалочку, добродушным, растекающимся, беспечным, как птичка. С годами он становился собраннее, злее и деловитее.

– Долго тебя не было, – вздохнул Эдуард Аркадьевич, оглядывая натопленную домовитую кухонку хозяина.

– И не говори. – Иван ел смачно, с выбором, вкусно отправляя в рот перламутровые куски омуля плотной горбылистой лопаткой руки. Глаза его сине туманились, желваки ходили ходуном, плотная здоровая шея порозовела, и Эдуард Аркадьевич подумал, что Иван еще хоть куда, хотя никогда красавцем не был. А вот он, Эдуард Аркадьевич, был красавцем…

– Влюбился я тут было, Эдичка… Да! И такая попалась, я тебе скажу, штучка. Мяконькая, вся такая светится. Говорит ласково, разумно. Я сначала не понял. Чуешь, Эдичка, я даже не понял, что я, старый осел, влюбляюсь, как школьник. Потянуло муху на мед, нет, представь себе, спать перестал. Как в омут кинулся. Чуть было голову в петлю не сунул… Женюсь, думаю, а что!.. Квартирка у нее уютная. Кухонка там, пельмени. Сама… понимаешь ли… того. Размечтался, короче! Да и бабенка вроде не прочь головушку ко мне приклонить. Ластится, понимаешь ли. Ну все, все! Она уж ждет предложения, и я готов! Завтра, думаю, пойду. Цветочки купил, дурак. Полпенсии угрохал. А ночью, понимаешь ли, проснулся. Луна, эта стерва, в окно. И такая меня тоска обуяла! Беда! Тебя, брат, вспомнил. Видать, припекло тебя здесь! Егоркино, животину свою. Домишко мой. Она ведь сюда не поедет. Она, брат, другого сорта. У нее чистота, кастрюльки, переднички, дачка… Она в оперетку любит сходить. Сериалы эти смотрит. Она мягко стелет… Каково доживать придется… Едва доворочался я до утра. К первому автобусу, к пяти утра уже на автовокзале, и тут. В Мезенцево еще заскочил, отоварился у Клавочки – круп набрал. Старушка моя, Александрица, бычка заколола, вот мяска у нее прихватил. Вкусно, Эдичка!

– Ну-у. – Эдуард Аркадьевич вновь крякнул горлом, сам удивляясь себе.

Иван значительно глянул на него и крякнул:

– Прости, брат, задержался я… Самого припекло. Сам, поди, понимаешь, как баба в оборот берет.

Эдуард Аркадьевич кивнул головою и вздохнул…

Печь жадно гудела. Малиновый жар калил плиту и духовку, в белесые оконца лился белый осенний свет, и крохотная кухонка Ивана высветилась, помолодела, и Эдуард Аркадьевич вновь узнал особый хозяйский порядок этого дома. Иванов домик, как и Егоркинские, как и вообще все ленские домики, низок и тесен, только жить – места хватает. С секретами домок. Они встроены в какие-то особые объемные углы и в шкапчики, подполье в рост, через весь дом, по которому можно пройти не сгибаясь, морозильнички под порожком, потаенные и прохладные кладовочки… И во всем обихоженность, порядок и нерушимость. Красный угол с толстой перекладиной темен и прост. На плотном и толстом дереве крошечная иконка с потемневшим от времени ликом не то Спасителя, не то Николы – одни глаза и видать. Под иконкой две веточки вербочки и пучок засохшей ромашки. Мебель в доме – еще родительская. Старый комод с узорными ручками, кровать никелированная, с медными набалдашниками, скамья у стены и круглый стол под узорным зеркалом с потресканным и темным стеклом. Половицы у порожка уж выщерблены, и краска постерлась в самой сердцевинке широких крепких плах. На кухонке у колченогого стола – старинный, под потолок, шкаф: массивный, усядистый, с буферами и высокими, как выражается Иван, «прибабахами». На столе швейная машинка, еще зингеровская, на которой Иван и шьет, а больше латает свои вещи, в углу стоят два горбовика – один железный, другой из бересты. Под подоконником в горнице полка с инструментами Ивана – как бы крошечная столярка. Все эти вещи, немыслимые в городской квартире или в доме, где хозяйствует женщина, колют глаза, создавая неуют, но это есть особый Иванов порядок, и передвинь горбовики или убери «столярку», он потеряет покой и рабочее свое состояние. Над кроватью висят портреты родителей в массивных черных рамах. Таких портретов Эдуард Аркадьевич много видал по деревням в те свои шестидесятые. Но в его родительском доме портретов прадедов не висело. Мать увлекалась авангардом. Висел Пикассо в иллюстрации. Комоды и буфеты были уже выброшены. Их заменяли серванты, кресла… Все без «прибабахов»…

– А тебя-то я вспомнил, Эдичка! Вот как бы ты меня сейчас?! Поди, веревку-то мылил уже?

– Мылил!

– То-то! Все вы Ваньку хаете. А как приспичит – дак к Ваньке!

Эдуард Аркадьевич осторожно кашлянул.

«Начинается!» – недовольно подумал он и тоскливо глянул на Тишку, старого кота, дрыхнувшего под духовкою.

– Че там Иркутск? – вяло спросил он, помолчав.

– А че ему сделается! Такой же. Два дня в нем пожить даже интересно. На третий чувствуешь в себе первые признаки шизы. Крыша едет! Эдичка, нельзя жить в воздухе! Ты понимаешь, человечество понаделало себе могил – клетки эти, и, как шизики, им радуются. Живут, как бесы – в воздухе. А русским – для нас это смертельно, Эдичка! А мы с тобою, как баре. Земли – сколь душа желает. Просторище! Тайга. Воздух – хоть ложкой трескай. Вода – чиста, что ангел… Друг мой, да разве такие земли бросать. – Иван нахмурился, потемнел лицом и крякнул – кинули… ети их в душу… Все покидали… Ну, давай-ко остаточки доберем – и на волю. Стосковался я по Егоркино своему, сил нет!..

День разгулялся, выпендрился нарочно для Ивана. Солнце сияло, плавало золотою ладейкою в небесной голубизне. Простор отдавал свежестью, грибной прелью, талой водою. Деревенька раздвинулась, соизмерилась, приняв строгий и стройный, почти жилой вид. Кажется, сейчас вскинется петух на пожелтевшем под солнцем заплоте, и за ним взлают собаки и поднимутся, и оживут деревенские живые оркестры.

Иван вышел на улицу без куртки, в толстом вязаном кольчужкой свитере, только замотал шею длинным серым шарфом. Он покраснел от выпитого, погрузнел, еще более набычился, но шел крепко, забирая под себя чуть кривоватые, пружинистые ноги.

– Приветствую, Егорушко! – крикнул он на всю деревню. Из соседней усадьбы полетели мелкие птахи. – Эко простору. Все наше, Эдичка! Хочешь, отдам тебе, как в сказке, полцарства! Вот поделим деревню: половину тебе, половину мне. А Сапожниковский пусть стоит – общий будет. Князьями заживем…

Эдуард Аркадьевич не разделял восторг Ивана. Убогая и брошенная деревушка казалась ему еще более неказистой в великолепии осеннего света. Его распарила водка, разморила сытная еда и хотелось вернуться в тепло и уснуть. «Чего по ней ходить, – думал он о деревеньке, – находился. Даром не нать…»

Но он свесил нос и поплелся за Иваном, все трогая ворот своего плаща, словно этот жест мог оградить его от ветра. Иван шел сквозь ветер головою вперед, словно прорезал его. Он мог часами ходить по деревне, лазить по чердакам, заглядывать в бани, показывать углы и балки, с которыми, по его рассказам, связана вся его жизнь! И Эдуард Аркадьевич удивлялся, как много Иван облазил и прожил в детстве.

– Вот здесь, Эдичка, во, во, здесь! Я еще в первом классе расшиб нос. Расквасил его, будь здоров! На конюшне нашей сторожем был такой роскошный мужик, как я сейчас понимаю, дядька Сизов… Василий-елки-палки, как его звали. Одноручка после войны. Пьяница был горький. Царство ему небесное. Трубку все курил. Трофейную. А у нас верховодой был Сенька Кум – татарчонок. Вот если он сволочь, то уж от мамки такой…

Эдуард Аркадьевич сонно кивал головой. Он уже не удивляется, что Иван сотни раз за эти годы показывает ему это место, бойко и со все новыми подробностями рассказывая о том, как Сенька набил пьяному одноручке трубку порохом и поджег, и как они бежали от Василия, и как Иван расквасил себе нос, а потом его выпорол отец, и он пострадал за татарина. Он уже знал, что от переулка Иван обойдет деревушку, пересказывая на все лады жизнь земляков, которые покинули однажды с Богом эту сиротку-деревушку и растворились в могучей и мрачной ауре цивилизации. Иван крепко пружинил по деревне, широко ставя свои короткие криволапые ноги, подставив ветру красное, горячее лицо. Он цепко, по-хозяйски, словно свое подворье, осматривал деревушку, энергично орудуя указательным пальцем.

– Онюшки! Глянь-ка, у Таюра Веньки как угол дома повело. Подгнил листвячок, все… Ты знаешь, этот Таюра таким был хозяином! Уж такой был дошлый до работы. Минуты не сидел. Я его таким и помню – маленький, жилистый… Весь искрученный жилами. Руки вздутые от работы. Он все буровил по дому. Такой уж был жук, я тебе скажу… Ему не попадайся. Я один раз пробежал мимо него и не приостановился поздороваться, дак он мне уши так надрал, недели две горели огнем. Да-а-а… И уехал, – задумчиво добавил он. – Так он бился за этот дом… Столько сил вбухал… А собрался, шапку набок… помню, какой-то такой непонятный сидел на узлах своих… И уехал…

Иван прочесал пятернею серебристый дыбок затылка, вздохнул и зашагал дальше.

– Это надо, чтобы бес вошел в нас так, что вот бросить кровное… Одни огородины его что стоили. Ведь годами навозили! Они – огороды – как пух были – перинами. Земля черная, влажная. Стадо шло – земля дрожала, пыль столбом… Вечерами молоком пахло, старчеством. Они, старики-то, к вечеру вылезут на лавочки и сидят. Бабки в платочках, у стариков бороды белые-белые… иной раз чуть не до пупа. Ребятишки кругом, кони на лугу… – Иван остановился и вдруг сел на землю посреди дороги и замолчал. Эдуард Аркадьевич настороженно навис над ним. Он понимал, что этот обход добром не кончится, и нервно перебирал пальцами в кармане плаща, тоскливо взглядывая под солнцем в глубокую синеву остановившейся Мезени. – Бороды были белые-белые, – пробормотал Иван повтором… – Кони на лугу… А сейчас даже трава не такая – лезет по-жидовски. Серая какая-то, безрадостная. Не пахнет совсем. Цветы – и те не пахнут!

Эдуард Аркадьевич согласно и ожидающе вздохнул, и этот вздох раздражил Ивана. Он резко снизу вверх скосил на него синие пятаки своих глаз, вскочил и молча повернул к своему дому… Идя за ним, Эдуард Аркадьевич обреченно глядел в спину соседа, мускулы которой ходили, как желваки, и удивлялся мощной его живости – всегда и весь ходуном. Седая холка на голове Ивана дыбилась и шевелилась.

«О чем это он? – тревожно подумал Эдуард Аркадьевич, пристально вглядываясь в его затылок. – И почему это я все должен выслушивать!»

Он вогнул шею в плечи и увидел, как засален и стар его плащ.

– Ты знаешь, в этом году птица еще не летела, – робко сказал он, чтобы не молчать и перевести разговор на менее острую тему. Он знал все, о чем скажет Иван, почти дословно. Эти разговоры бесконечные, и как он считал, однообразные, повторялись всякий раз, как сосед возвращался из города и словно впервые встречался с заброшенной деревней.

Иван молчал, двигаясь впереди всем своим живучим ходким телом.

– Тепло будет, – неуверенно затихая, пробормотал он. – Еще постоит… Раз птица не полетела.

– Во. Видал! – Иван резко обернулся и поднес ему под нос кривоватую толстую фигу. – Я тебе, жиду, под пятку земли не дам.

– Я «полтинник», – добродушно заметил Эдуард Аркадьевич и помигал над красноватой дулей. – Замерз я, Ваня…

– Никому я на ладонь не отдам. Все. Напродавался Ванька! Раздал все. Теперь как у латыша: хрен да душа!

– Латыши довольно зажиточный народ, – задумчиво сказал Эдуард Аркадьевич.

– Вот на этом горбу и зажиточный. – Иван похлопал ладонью по собственной холке. – Видал, как остался русский ванька-то! А они – латыши – в войну на нашем хлебушке жили. Сколь их тут перебывало. Латышей да поляков. Мать, бывало, придет с работы, а к ней уже эти… эльзы… И сует она им, и сует… Хлеб-то из колосков по ночам пекли. Соберутся ночью у печи и гадают все про гансов своих… Напечет мать, и сначала они едят, потом уж мы, ребятишки.

– Ганс – немецкое имя…

– А они кто?! Чем они от фашистов отличаются? Оперились на русских хлебах. Слушал я их в девяностом… Как они нас поливали – «русские свиньи» – это ведь фашистское выражение. Я слышал его не раз в их устах. Не надо, Эдичка! Мы тут вдвоем… Тайга-матушка да деревня моя мертвая. Я перед ней врать не буду. Она, родимая, в войну кого только ни приняла, ни выкормила!

– Их сюда ссылали, Ваня!

– Правильно, Эдичка, жучок ты травоядный…

– Ну что ты ругаешься? Ты не ругайся!

– Ссылали их на каторгу. Эта вот деревня каторгой была, где мать моя свой пожизненно-каторжный хлеб с ними делила. Они уехали и медалей себе на грудь понавешали. Настрадалися они! Страдальцы! Они эту деревню и мать мою, вечную каторжанку вольную, вспоминали, чтобы лишний раз пинануть ее… цивилизованно… Латыши, все эти, евреи… Эти вообще кровососы, а уж в России-то оне жирны!.. Как они нас презирают…

– Ты, Иван, националист!

– Да уж! И слава богу! Поздно только я им стал. – Иван повернулся к редеющим гольцам и неожиданно пронзительно свистнул, сунув пальцы обеих рук в рот. – Вот так, бывало, соберемся по осени, соловьев-разбойников из себя воображаем. Свистели до посинения, чтоб лист сыпался… И сыпался он, Эдичка! Как сыпался! Разве сейчас лист. – Иван вздохнул. – Разве это лист!

Эдуард Аркадьевич согласно кивнул головою. Ему тоже казалось, что в детстве листья были ярче и плотнее.

– Побывал я в интернационалистах-то! Полакействовал вволю! Всех любил. Все отдавал. Направо и налево. Страшное дело, я тебе скажу, гуманизм. Его та скотина. – Он показал два пальца над головой. – Рогатая придумала. Без этой силы нечистой не обошлося. Такое, брат, изощренное предательство – всего и вся. Чадушко цивилизации. – Иван говорил это негромко и почти бесстрастно. Он замедлил ход перед домом и как-то снизил температуру голоса. Спина – и та теряла свою живость. – Он – интернационализм – порождение вашей еврейской национальности. Это что-то вроде мясного фарша. Понимаешь – вот баран, корова, свинья, каждое животное отлично друг от друга, имеет свои особенности, неповторимо каждое. Смешай его и сделай фарш по вкусу, это и есть интернационализм.

– Фуй! Как грубо! Можно ведь и с букетом сравнить, – робко возразил Эдуард Аркадьевич.

Иван резко остановился и внимательно глянул снизу вверх на собеседника.

– Интересно! – вдумчиво сказал он. – Почему вы все смешиваете? – Фарши, салаты… Щука фаршированная!.. Как будто щуку просто съесть нельзя. Интересно!

Эдуард Аркадьевич промолчал. Он знал, что возражать опасно. Дальше в лес – больше дров. Он поднял ворот плаща и закутал в грязный шарф шею. Лицо его приобрело скорбное и торжественное выражение, и он глянул в светлое небо.

Деревеньку они все же обошли. Иван заходил в усадьбы, по-хозяйски оглядывая и подпирая ворота кольями, прикрывая ставни, осматривая колодцы и заходя в баньки. Движения его были деловиты, резки, решительны. Размах широкий, взор твердый и насупленный. Эдуард Аркадьевич, суетливо забегая перед ним, делал вид, что помогает; все старался потрогать и приладить вослед ему. И все делал робко, мелко, невпопад.

У последней усадьбы на подгнившей белой плахе скамейки курили.

– Букет, – задумчиво сказал Иван, – бу-кет. По-моему, это что-то нерусское, у нас венец… венок… веник, на худой конец. А?! Как ты думаешь, Эдичка?

Эдуард Аркадьевич нервно передернул плечами и втянул в себя дым папиросы.

С реки уже резко тянуло стынью. Воды ее посерели, свинцово и тяжело отливали под низким густеющим небом. Где-то далеко светилась под остатним солнышком сопка и в наглеющих порывах ветра сухо крутилась палая листва. Земля присмирела перед сумерками, затихла. Пахло снегом…

* * *

Ночью Эдуард Аркадьевич проснулся. Он привык просыпаться по ночам и понимал побудку как стариковскую неизбежность, с которой надо смириться, как с болью в ноге! В доме было тепло и как-то насыщенно. Эту насыщенность Эдуард Аркадьевич очень хорошо понимал и знал ей цену. Она состояла прежде всего из дыхания. Живого дыхания людей и животных. Иван ворочался и вздыхал. Белка вздрагивала и о чем-то повизгивала во сне. Старый Тишка сидел на подоконнике, вглядываясь в лунный полумрак морозной ночи. Они были живыми и рядом. Одиночество научило его ценить близкое и живое дыхание. Кроме всего, сытно пахло едою. Картофельной похлебкой, луком, хлебом…

Луна уже отходила, наполовину скрылась за сопками, но отсвет ее еще был ярок и, пробивая белую занавеску окна, наискось прорезал половицы до Ивановой постели. Иван тоже не спал. Повздыхав, он встал и прошел к печи, погромыхал задвижками и, закурив, встал у окна с котом – вглядываться в мерцающую темень. Эдуарду Аркадьевичу тоже захотелось курить. Он неслышно проскользнул мимо Ивана на кухню, длинная искаженная его тень скользнула по стене.

– Возьми спички, – не оборачиваясь предложил Иван.

Кот недовольно потянулся и спрыгнул на пол. Эдуард Аркадьевич закурил у кухонного оконца, из которого луна еще не вышла. Они молча курили в разных концах дома. Эдуард Аркадьевич чувствовал, как стынут ноги, и думал, что Ивану надо будет перебрать завалинку. «Странно, – подумал он, – почему эта мысль ни разу не пришла ему в голову о своей завалинке. Своей!» – тут же усмехнулся он. Любая изба Егоркина и близлежащих деревенек могла бы назваться его. Захоти только!.. Эхма… Как там Клепа?!

– А я Верку во сне не вижу, – вдруг сказал Иван. – Я редко сны-то вижу. И все какая-нибудь дребедень. Иной раз так хочется хоть бы краешком глаза… Как там. – Он заикнулся, чувствовалось, что ему перехватило горло. – Я ведь бил ее, Эдичка! Да-а! Было дело. Я в семидесятых пил, как скотина. Помнишь, поди, те застойные-запойные?..

– Да и я сам-то!..

– Вот тогда-то я и загулял! По-черному. О, брат, где разгулялся-то Ванька. Жизнь какая-то была… Дешевая и мелкая. Как-то она уже чуялась – опасность… тревога, а где, откуда, еще не могли понять. Застой, это ведь ловушка была. Затишье перед грозой…

– Да, да… А мы – шестидесятники!

Иван вразумительно и долго молчал, потом многозначительно кашлянул и продолжил:

– Поганое, конечно… Во мне в основном, – он вздохнул. – Бабья этого было! Глаза разбегаются. А тут придешь домой – серенькая какая-то сидит. Счас, как вспомню, – мороз по коже! Вот ведь как я подонил-то! А она молчит, молчит… Детскими своими глазенками лупит. Тот я еще скот-то был! Ну и напьешься нарочно и «поддашь»… Слово тогда такое бытовало у нас – «поддать». – Иван глубоко, с надрывом вздохнул и сел на постель. Кот запрыгнул к нему на подушку и усиленно затер лапой мордашку.

– Гостей намывает!

– Да, с того света к нам теперь только и придут.

– А ты боишься смерти? – вдруг, затаив дыхание, спросил Эдуард Аркадьевич.

– А че ее бояться! У меня там все – мать, отец, Верушка… Они мне там, поди, место потеплее уж приготовили.

– А если нет?

– Грехи-то родимые. В разные места попадем! – Верка-то, может, и сробеет за меня слово замолвить, а матушка-то все одно замолит. Ты мою матушку не знаешь. О, она, брат, такая была вострушка, во все дыры бывало влезет. Никому спуску не давала. А за меня – в огонь и воду! Она уж там поплачет обо мне. У нее грехов мало. Да и у Верки – одни страдания… Нет, за меня есть кому там заступиться! Да и я потому, может, и оставлен еще, чтобы их могилы обиходить… Чтобы не сиротели они на земле… Со всем Егоркиным. Завтра на кладбище пойдем. К Верке на свидание. Плохо, что у тебя здесь могил нет. Она, могила, держит все-таки… Как маленькая церковь… Как-то собирает…

«А у меня и могилы Лялькиной нет, – горько подумал Эдуард Аркадьевич, – лежит где-то… одинешенька… Я бы ей цветы рвал…» – он почувствовал теплые слезы на щеке и, испугавшись, что Иван заметит их, отдалился от лунного света во тьму.

Лицо же Ивана под лунным светом изменилось, напряглось и вытянулось. Что-то мистическое появилось в его овеянном лике.

– Что мы все о могилах… ночью, – неуверенно заметил Эдуард Аркадьевич и утер слезы рукавом рубахи.

– О могилах надо день и ночь думать. Помни о смерти! А нам с тобою и подавно! – Он лег на подушки, закинув руки за голову. Эдуард Аркадьевич прошел к своему топчану и сел, глядя на Ивана.

– Это молодым трын-трава! Они летят по жизни. А мы ползем… с тобою…

Эдуард Аркадьевич сочувственно молчал и думал, что в житейских вопросах Иван всегда прав и точен.

– Мы с тобою, брат Эдичка, не из тех, кто приносил бабам счастье.

Эдуард Аркадьевич вздохнул и заносчиво спросил:

– А в чем оно, счастье?!

– Не, не в том!

– В чем не в том?!

– Не в том, Эдичка! Не в том! Знаю я ваши басни. В любви скажешь…

– Ну, не только…

– Да!. Ну, еще вы все человечество освобождаете… Со страшной силой… все его освобождаете… освободить не можете. От кого и от чего только… От Бога, прежде всего…

– Ну, знаешь, Иван!

– Знаю, знаю! Счастье для вас… все какие-то порывы, все ждете его, гадаете, кличете. И все новое… новизны вам хочется, свеженинки… Все о любви толкуете. – Иван говорил равнодушно и просто, без обычной своей озлобленки, как давно усвоенную им истину. – За каждым поворотом ее ищете… Как в той песенке: «Люблю тебя я до поворота, а дальше как получится!»

– Ну-у, свежесть чувств, – промычал Эдуард Аркадьевич, впрочем, просто так, чтобы не поддакивать Ивану. Он уже ловил себя на том, что старается все угодить Ивану, подладиться под его тон. Даже спина ниже гнулась и походка стала неувереннее. Так нельзя, решил он. За кусок хлеба… продавать идеалы! Никогда! Он на всякий случай кашлянул и глянул в окно. Луна ушла со двора, и двор померк, хотя небо приблизилось и звезды загорелись ярче. «Сам-то, – подумал он. – На себя бы посмотрел!»

Иван хмуро перевел на него взгляд, помолчал угрожающе, потом продолжил:

– Все это ваши еврейские утопии. Причем для гоев. Разрушительные… Сами-то вы своих баб до смерти бережете… Ваши сары, как в Библии, до глубокой старости… первые… Я сам, дурак, нахлебался в институте этой романтики поганой. Вот где, скажу тебе, ядовитая штучка! С Веркой мы здесь подростками сошлись, первые поцелуи наши были. Потом, когда, понимаешь, пузо-то нагрели, женился. Нет, я любил ее тогда… Я помню. Я нынче шел мимо Милешкина двора, вспомнил, как целовались у поленницы… И комок к горлу… Нет, я женился по любви. И мы жили счастливо… до института. А там понесло меня по течению. Забуровился, дурак, в Москву. Что ты – МГУ – престиж, элита!.. И сошелся-то я, по моему тогдашнему разумению, с эли-то-ой! Что ты. Самой отборной, мне казалось. Девочки – все сплошь жидовочки. Парни – интеллектуалы! Это те, что всех презирали. Это уж с такой издевочкой. Тонко, изощренно. А я че! Валенок из Егоркино. Помню, у нас Илюша был Кремель, худой, носатый такой профессорский сынок. Он все Пастернака читал. Торжественно, как клятву. Они всех, как клятву, читали. Я с ума сходил от счастья. Прямо прикасался к звездным мирам. Мальчик из Егоркино, из этого вот дома. Вот на этой кровати родительской и вылез на свет. Шел в Москву, как Ломоносов, почти пешком до Иркутска, а там зайцем под лавками. Поступил – плакал от счастья!

– Ты на филфак?

– А как же! На филфак родимый. Любовь к мудрости. Да-с! Физики-лирики! Знаменитый, помнишь, спор. Мы их разили тогда со страшной силой.

– Да, да. – Голос Эдуарда Аркадьевича немедля набрал силу. Сам он вдохновился и встал с лежанки, шагнул к окну, взволнованно вернулся к постели и снова сел. – Да, да… Я помню, – торжественно заявил он. – Как это все было!.. Как все было!

Иван холодно скосил в его сторону глаза и сквозь зубы выронил:

– Охолонь, Эдик!

Но Эдуард Аркадьевич уже не слышал ледяной иронии соседа, не видел бритвенной неприязни в быстром и отстраненном его взгляде. Его понесло, воображение воспылало мигом. Он вспомнил родную компанию, задиру Октября, Дуба, Гарика. Их бессонные ночи, споры, стихи.

– Как это было прекрасно! – прошептал он громко. – Да, тогда мы были правы! И любовь… Ты помнишь нашу тогдашнюю любовь, Ваня! Как мы любили! Как умели мы любить тогда! По-рыцарски!

– Еще бы, – усмехнулся Иван, – как не помнить. Была у меня тогда… Лярва… Лили-т-т-т! Лилечка! У тебя Лялечка, а у меня уж, конечно, Лилечка! Вот уж где рыцарство я проявил. И душу, и все что было! Разгружал ночами вагоны, чтобы с ней по Горькому пройтись. Душу-то она из меня вынула, попила кровушки моей всласть. Такая роковая стерва была. Рыжая, наглая, громогласная. А поразила меня тем, что носила браслеты и брякала на пианино. Когда она снимала браслеты на ночь, я ассоциировал все это с блоковским – помнишь, там что-то «и звенели, спадая, запястья… громче, чем в моей нищей мечте». Мечта, конечно, была нищая. А в то время моя Верка здесь жилы рвала, картошку продавала, чтобы мне деньги слать. Борова выкормила и всего в посылки затоварила. Учись, муженек! Буду я за ученым мужем! Ждала и дождалась! Я приехал через год – разводиться! Достала меня Лилечка. И постелью, и Москвой, и культурой, и всем, и вся. Требовала законного брака! Помню, как поразило меня Егоркино после Москвы! Нищетою своей, какой-то убогостью. Верка в телогрейке! Пятьдесят четвертый год! Хлеб на домашней меленке молотый! Какие уж тут браслеты… Мать старухой казалась. А ей еще и пятидесяти не было! Моложе меня сейчас бы почти на пятнадцать лет! Язык не поворачивался сообщить им о разводе. А та дура телеграммы шлет. То она меня никак не признавала, то, значит, одурела от любви. А ведь деревня. Почта-то в Мезенцево! Пока почтарь несет до тебя эту телеграмму, три деревни об ней уже знают. В общем, мне и говорить ничего самому не надо. Смотрю, Верка моя сжалась в кулачок и молчит. И молчит, и молчит! И батяня – все молчком! Мать только – завела меня за стайку и давай чихвостить. По-русски, по-бабьи, с матерком. Кобелина, мол, для того тебя в Москву послали, горбатились на тебя. Света белого не видели, куска не доели. «Ах, кобель недобитый… и растудыт твою деревню!» А меня гонор! Что ты! Я из Москвы… А тут под телятами меня оскорбили, понимаешь… – Иван замолк, с трудом проглотив накатившее, даже высморкался и изменившимся голосом сообщил: – Сволочь я был, Эдик!

Эдуард Аркадьевич молчал и ждал продолжения рассказа.

– Ну я, гордый, попер из дому. Ни развода, ни любви! Два дня у дружка прокантовался. А там билет купил и назад… в столицу лыжи навострил. Утром, помню… рано-рано в Мезенцево пошел. Оттуда автобус до Иркутска. А перед осенью, уже утренники первые, зябко так, просторно. Мимо дома-то своего иду – калитка звякнула. Смотрю: Верка с Коленькой – сыном нашим.

– Чего? – говорю.

– Мать послала.

Не надо было и спрашивать. Ясно, что мать послала. Идем, молчим. Молчит, дышит.

– Кольку-то, – говорю, – дома бы оставила.

А сам не беру. Она мне говорит тихо:

– Посмотри подольше. Нечужой ведь.

В автобусе молчим. Сидит в телогреечке, платочек на ней старушечий, руки темные, худые, в цыпках. Стесняюсь ее. Вот, понимаешь, стесняюсь, сволочь такая! Она мне из Сибири посылки слала, деньги, чтобы я эту стареющую жидовочку, она меня лет на тринадцать старше была, в арбатовские пивные водил, под сушеную воблу обсуждать достоинства Селинджера и стонать над Мандельштамом. Верка в двадцать два года, кроме этой телогрейки, ничего и не видала, а я ее стеснялся. Больше всего боялся, что она явится в Москву, в мое общежитие… На вокзале сидим, молчим, в поезд сажусь, говорю: «Прощай». И глянул на нее. Белая стоит вся, а глаза синие, скорбные, отрешенные, губы сжала… Коляшку к груди прижимает. Поезд тронулся, а я смотрю на нее, она за поездом идет с пацаном… Волосенки ее льняные выбились из-под платка… И так меня резануло! Как-то ударило… словно током… Я ведь любил ее в первой юности до слез… а это мужское… Права мать была… жеребятина наша…

Эдуард Аркадьевич слушал молча. Иван впервые так сокровенно говорил с ним о семейной жизни. Он и не знал таких подробностей в семье Ивана, считал ее пресновато-благополучной, сжившейся, как большинство семей, несмотря на Ивановы порывы раскаянья, время от времени прорывавшиеся в их пьяных беседах.

– И как вынесло меня из вагона. Волною словно кинуло к ней. Не помню, что и проводница мне кричала вслед. Поезд ушел, а мы остались на перроне. Стоим и смотрим друг на друга. Взял я Кольку на руки.

– Пойдем, – говорю, – домой.

– И все?

– Че все?! Ну и… загулял я после и здесь. Перевелся на заочный… Бросил, конечно, «Лилитту», выдергу ту. Она норовила даже приехать. Картинка, думаю, классическая была бы… Ну, а пил-то я лет до сорока… Пил и гулял… И уходил, и возвращался. Не мог я без нее. Не мог и все. А любовь-то у нас вот здесь началась, и здесь и закончилась. Сюда-то как переехали с нею, вначале так – дача-не дача. Колька женился, квартиры нет. Вроде как тесновато с молодыми. Ну и надумали сюда. Поездили – понравилось. Даже влюбились друг в друга, как в юности. С воспоминаньями да с одиночеством… Вторая молодость. А потом как из газеты-то твои демократы меня турнули, ну мы уже и не выезжали. Хорошо хоть кроме пенсии акции эти поганые мне Васька, наш редактор, сделал. Хоть и получать их грешно – почитаешь эту газетку, как в лохани помойной искупаешься. Вроде как этими погаными акциями и причастен к дерьму вашему становишься. Вот тут мы и дожили с нею. А вообще-то настоящей любовью я ее только после смерти и полюбил. Когда вспомнил всю, как есть, от детства до старости, до последней минуты ее. И понял, что я – гниль перед нею всегда был… А она все выше и прекраснее…

«А я любил Ляльку, – подумал Эдуард Аркадьевич, – и правда, чем дольше живу, тем прекраснее мне кажется наша любовь».

– А я любил Ляльку, – сказал он неожиданно для себя.

Иван сел, чиркнул спичкой, прищурился.

– Да, наверное, – сказал он сочувственно, и это была тоже неожиданность для Эдуарда Аркадьевича. Он ожидал легкой издевки.

Иван снова встал к окну и смотрел во двор, а Эдуард Аркадьевич, глядя на него, мстительно подумал, что Ляльки он не стеснялся. Может, только вначале чуть-чуть, а потом даже гордился. Но не сказал этого, просто неуверенно буркнул:

– Рассветает.

– Нет, до рассвета далеко. По осени до света и в утренние часы выспаться можно. Ну, ты прав, давай-ка спать. – Иван сел, потом вздохнул: – Спать надо вовремя. Все, Эдичка, надо делать вовремя – спать, есть, любить, кряхтеть по-стариковски – всему свое время.

– Да, время собирать камни, и время разбрасывать их.

– Да, да. Я так и знал, что ты это скажешь. Как попки! Друг за дружкой повторяете. Ты хоть Библию читал?

– Кто это – вы? – не выдержал Эдуард Аркадьевич. – И что ты нового сказал?

Иван не ответил. Эдуард Аркадьевич лег, отвернувшись к стене.

– Настоящая любовь, Эдя, бывает, наверное, только в старости, – серьезно сказал Иван. – Когда утихают страсти, перед приближающимся концом, когда все пережито и познано, и прощено, и всему названа цена и имя. Вот тогда, мне кажется, и проверяется любовь! А все эти ваши страсти-мордасти… грошовые. Я вот почему еще задержался: с Колькой. Лежал он на обследовании, что-то с опухолью. Ну, слава богу, обошлось. Да, а там у одного академика баба лежала с опухшими ногами. Они уже за семьдесят оба. Он еще ничего; молодится-светится, весь в регалиях там, ректор, академик, профессор… И вот мне говорили, что он все свои заграничные командировки отменил, чтобы укладывать больные ноги супруге. Только он умел и знал, как их положить, чтобы ей полегчало. Вот она где любовь-то, Эдичка! Ты бы видел, как бережно-любовно укладывал он эти разбухшие ноги. Как драгоценность. Не ножки двадцатилетней кокетки, а…

Эдуард Аркадьевич не слушал его. «Хорошо ты рассуждаешь, – думал он, – рассуждать хорошо. Жить-то так не выходит. Почему вот он не сжился с Софьей… Софи… Софья… Сонечка… Суховата была… Да, но не в этом дело».

В первые годы их семейной жизни Эдуард Аркадьевич был не то чтобы счастлив, но вполне доволен. Софья была серьезна и рассудительна. Она разумно и крепко вила их гнездышко, во всем подлаживалась к матери. Старики были счастливы. Сразу родился Боб, и Софи с матерью часами говорили о пеленках, кормежке, присыпках, прививках. Он должен был со счастливым видом бежать в особые отделы, где уже все было оговорено, и забирать детское питание, костюмчики, мясо… О господи! Как много тогда ели мяса! Немудрено, что его было мало в магазинах. Зато полно в холодильниках.

Он тогда был биологом. Боже, когда-то он был женат и работал в престижном Сифибре у знаменного тогда и сейчас Теплякова! Он даже собирался писать диссертацию. И все для этого было отлажено. Мать, распрощавшись с мечтой о выдающемся музыканте-сыне, вполне смирилась с биологией и привычно выстилала ковриками научный путь сына. Немного было скучновато, но это уже детали.

И весь этот отлаженный, устроенный уже и милый мир сломала, конечно, Лялька. Одним движением брацковато-смуглой, крепенькой своей головки на уже расплывавшейся шее. Она взмахнула своей головенкой, пересекая площадь у набережной, где он пил пиво с Тепляковым, и тот советовал ему заняться мятой для диссертации. Он во всем соглашался, готовно кивая головою: тема необременительная и спокойная, и вдруг, обернувшись, увидел Ляльку: она быстро пересекала пространство. Она все делала быстро, резко, беззаботно, и взмахнула сумочкой так знакомо, так резко и гарцующе двигая плотными голенями, в каких-то немыслимых не по возрасту узких брючках, и он отметил сразу, что она изменилась, постриглась, подобралась, и только потом осознал, что это Лялька из Николаева пересекла сейчас пространство у его носа. Его Лялька! Он вставил свою бутылку пива в ладонь Теплякова, кинулся за ней, но поздно. Она растворилась в этом пространстве! Он метался посреди гуляющей публики, одиноких пар и компаний, как затравленный, и уже было настиг ее, маячившую вдали, с угрозой кануть навеки, и крикнул не своим голосом, хрипло и властно:

– Лялька!

И вся эта пестрая публика обернулась. И она обернулась. Он ясно видел издалека, что она услышала, и как облизнула верхнюю губу, шоркнув тыльной стороной ладони о бок, и резко отрицательно мотнула головою и исчезла. А исчезать она умела. Он обыскал все вокруг, ее не было.

Тепляков, когда он вернулся к нему, смотрел ему в лицо долго и удивленно.

– Мята! – вдруг неожиданно для себя заявил Эдуард Аркадьевич. – Опять мята?! Ее уже открыто и изучено 180 видов. Занимайтесь ею сами. Ту-ф-ф-та!

Он допил пиво и, вручив ошарашенному начальству пустую бутылку, резко повернулся и ушел.

Он запил. И все рухнуло.

Да, еще подвернулся Октябрь. Они появились в одно время, Лялька и Октябрь. Рослый, жилистый, сутулый, с желтоватой проплешью под черными, всегда влажными волосами, он был похож на орангутанга. Он всегда был одержим какой-то идеей, которая обязательно работала «в пику» существующему, и он говорил о ней без передыху, громко, страстно, взмахивая длинными жилистыми руками, полыхая огненной чернотою выкатывавшихся из глазниц ничего не видящих глаз. Вещал он споро и доказательно, начитанно, либо заражая слушателя своей идеей, либо отталкивая от нее. На этот раз он был одержим идеей спасения русской культуры. В частности, ее сельской старины.

– Старик, – сказал он Эдику, завалившись однажды к нему домой с рюкзаком, набитым иконами, туесками, пестиками и всякой-всячиной крестьянской утвари, – бросай эту всю бодягу, не приличную для мужчины, будем спасать Русь.

Эдуарду Аркадьевичу, как и Октябрю, было все равно, что спасать – Русь или Израиль.

Шла эпоха затоплений. «Зловещие гидры электростанций пожирают лучшие земли России вместе с деревнями и ее неповторимой культурой», – так говорил Октябрь, чистопородный еврей, вечный революционер. Если бы Россия не затоплялась и оставалась деревенской, он начал бы яростную кампанию ее разрушения. Топил бы ее за милую душу. Строил бы гидроэлектростанции и прочее. Хотя строить он ничего не умел. Он умел бороться. Такие уж у него гены. К тому времени Тепляков, стремительно разочаровавшийся в Эдуарде Аркадьевиче, уже готов был с ним распрощаться, и распрощался с искренней благодарностью за его добровольный уход. И Эдуард Аркадьевич сорвался. Он мотался с Октябрем по брошенным деревням, чем-то похожим на Егоркино, но тогда, перед своей гибелью, они были полнокровными, обильными, с брошенной утварью, рукодельной крестьянской мебелью, сундуками, рундуками, прабабкиными костюмами и прочим, тогда казавшимся ему дешевым камуфляжем, и только сейчас, прожив некоторое время в крестьянском доме, он начал понимать истинную цену тем немудреным и неброским вещам. А тогда он, полуверя, выслушивал громогласные тирады Октября и лазил с ним по пустым усадьбам, амбарам и чердакам, заходил в бани, заглядывал в запечье, восклицая перед каждым найденным пестиком или самотканкою, изо всех сил изображая понимание и радость. И то хоть какое-то было занятие. Кроме пьянства… И скитались они по Северу порядком, почти собрали музей крестьянской утвари. И однажды в жарком сентябре остановились посреди малой пустынной деревушки, прямо на дороге. Октябрь разделся и лежал под последним, но еще крепким жаром, развалившись и разомлев на жестковатой подсыхающей траве, как стареющий фавн, равнодушно оглядывал эту притихшую перед гибелью русскую деревню, и в его ожесточенном лице появилась пресыщенность.

– Русские – дерьмо, – сказал он вдруг. – Они ничего не могут. Даже спасти свою культуру. Самобытность, и ту за них подбирают евреи. – Он подергал алую косыночку на шее, которую всегда носил вместо галстука, и, сплюнув через зубы, добавил: – Это страна рабов.

Эдуард Аркадьевич вдруг ощутил тоску. Она никогда не выходила из его сердца, но была приглушена суетою поисков, а сейчас вышла, может, отозвавшись на живую тоску, которую источали покинутые усадьбы этой крохотной деревушки в последнюю свою осень…

Сейчас она на дне Братского моря. Все у него давно ТАМ. И мать, не вынесшая разбитой жизни сына, и отец, который так естественно и спокойно не смог прожить без нее и полугода, и Лялька, наверное… И вот он до сих пор в такой же деревушке никому не нужной… и сам, никому не нужный… Нищий иждивенец полунищего Ивана. Октябрь, говорили, собирался отплыть «за бугор». «Революционерит со страшной силой», – сказал о нем Гарик. Как давно это было! Целую жизнь назад… Он вздохнул и, повернувшись на другой бок, разглядел в полутьме Ивана. Сосед лежал лицом к стене и бормотал чуть слышно:

– Букет, банкет, багет… Я же говорил – нерусское все. – Он вздохнул и через плечо прикрикнул на Эдуарда Аркадьевича: – Все, Эдя, спим. Спим. Завтра договорим…

* * *

Утренник вдарил сильный, и утро было долгое, белое от крупного мохнатого на траве инея. Вовсю и сладковато морозило. Эдуард Аркадьевич шел к ручью съежившись. Плащ стоял над ним коробом, и он осторожно переставлял по траве длинные свои ноги, впечатывая в траву глубокие следы. Ручей сковало тонким ледком, песок и вода внутри алмазные, прозрачные, и везде вокруг прозрачно, тонко, морозцевато… И все звенит, скрежещет, бьется. Даже замерзший лист падает жестянкой. Отошли, отпали мягкие звуки последней осени. Скоро-скоро… Вот-вот. Ледок тонко позвякивал в ведрах, заплоты и изгороди поблескивали морозной тенетой, дыхание клубилось паром, и Эдуард Аркадьевич, поставив ведра наземь, обернулся на белую деревню. Она была красива. Предзимняя, торжественная, собралась вся, даже постройнела. Она была живая и все-таки тоскливая, как та, которой он и не узнал имени, потому что она потеряла его еще до их посещения. Почему он вспомнил ее? Потому что он живет только воспоминаньями. Он отыскал взглядом свою усадьбу. «Клепу жалко», – подумал он и, дыхнув паром, нагнулся, гремя застывшим плащом, поднял ведра и, неуклюже оттопырив их от себя, понес воду в дом.

Иван с утра угрюм, сосредоточен, деловит. Он всегда такой перед посещением кладбища. Иван уже затопил печь, и она гудит, весело и малиново полыхая огнем. Сковорода нагрелась, и когда он бросил в нее нарезанное сало, оно так аппетитно и вкусно зашкворчало, что у Эдуарда Аркадьевича помутилось в глазах, словно он не ел вчера ничего. Эдуард Аркадьевич молча чистил картошку, и Иван молча ее жарил на сале. Она оказалась вкуснее, чем вчера, они ели ее молча, запивая горячим крепким чаем.

– Ну, слава богу, – сказал Иван, вставая. – Даст Господь, и перезимуем с тобою, Эдичка.

Эдуард Аркадьевич согласно кивнул головою и подумал, что он душою ближе к Ивану, чем к Октябрю. «Да, да, – подумал он, – потому мне и тоскливо было с Октябрем весь этот период скитаний. Просто я искал Ляльку. Я везде и всегда искал Ляльку!»

Потом Иван курил, ходил по дому, глядя в окна на белесое, несолнечное небо, а Эдуард Аркадьевич прибирал кухню и думал, что Ивану одному-то зимовать здесь тоже несладко. Так что он нужен Ивану. А ему самому что сейчас делать в городе?! Нет, вот перезимуют, тогда уж точно по весне выхлопочет себе пенсию. И заодно поставит вопрос ребром и перед Марго. Он даже запел от светлых перспектив, открывавшихся в его жизни.

Утро долгое, смутное, с морозною стылостью. Наконец, к обеду, едва-едва проклюнуло солнышко. Иван к тому времени уже собрал узелок с продуктами, натянул на голову вязаную шапчонку.

– Ну, двинем, Эдя!

Иван шел впереди с лопатой на плече, узелок болтался на древке, позвякивали в узле алюминиевые чашки. Эдуард Аркадьевич нес на плече грабли. Шли ходко, благо солнышко разогнало морок, подогрело воздух, и ветерок уже ласкал лица. Дышалось легко, свободно. Белка бежала впереди. Проходили мимо домика Эдуарда Аркадьевича, и Иван, заглянув через прясла во двор, гаркнул:

– Ну, ты даешь, Эдя. Какого хрена ты делал-то лето? Хоть бы завалинки перебрал! Ни полешка. Ах ты, Эдя, Эдя! Интеллигент ты паршивый! И пол-огорода картошки в земле! А! Руки бы тебе поотрубать за это!

Эдуард Аркадьевич сконфуженно закашлялся, отвернулся в сторону сапожниковского дома, и ему показалось, что таинственный дом, распластавшийся на пол-улицы, сейчас взлетит. Он только чуть присел перед полетом. Эдуард Аркадьевич встряхнул головой, когда Иван уже был впереди. Пружинил по-хозяйски, оглядывал зорко округу, и даже через телогрейку заметно, как ходуном ходит его живая, сильная спина. Сразу за околицей вошли в лесок, сквозной, какой-то просеянный. Последняя листва трепещет на солнце. Иван потянул носом:

– Надо бы опят поискать на обратном пути!

Пахло грибной отволглой прелью. Эдуард Аркадьевич подумал, что так пахнет листва под ногами, но Иван, словно прочитал его мысли, обернулся:

– Нет, нет! Я здесь столько грибов собирал! Мешками выносил. Да, брат, наткнешься на березу, а она вся ими усеяна. Мешка по три можно с одной березки собрать. Да, грибков бы на зиму!

Эдуард Аркадьевич в ответ почесал бороду. Увидав погост, они чуть привстали, даже Белка присела, неуверенно помахивая хвостом.

Погост разбит на пригорке, сразу за леском, и оброс подлеском. Потому его не видать, только крайние могилы голубеют, как лоскуты из-под юбки. Сейчас он в сквозном лесу, как цыганский табор, расцвеченный в детско-яркие цвета. Только старинная его сердцевина – начало – чернеет заветренным листвяком крестов. Поднялись по тропке, едва уже заметной. Прошли сразу к своим могилам. Они на склоне. Эдуард Аркадьевич привычно оглядывал кладбище. А Иван откинул внутренний зацеп у оградки и прошел внутрь ее.

– Здорово, папаня, – сказал он серьезным, хрипловатым от волнения голосом. – Здравствуй, мама! Верушка… радость моя… как ты там?! Тьфу ты, черт, Эдя, че бы нам хоть из листьев ветку не принести, а. Ну, ты прости Вера… прости… Так и не научился я цветы тебе носить.

Постояли, помолчали и принялись за работу. Погост был чист, потому что они чистили его каждую весну и осень, и никто, кроме них, не заходил уже давно в этот «городок». Эдуард Аркадьевич взялся за свой «советский период», где частили больше железные памятники со звездами, и могилы были в оградках. Он собирал листву граблями, выносил мелкую щепу и трухлядь и рукавом плаща вытирал выцветшие фотографии. Иван работал «на старине». Здесь стояли большие кресты с голубцами, холмики плотные, с дерном. Иван подравнивал могилки лопатой, вкапывал пошатнувшиеся кресты, притаптывал и подчищал тропки между могилками. Работали споро, молча, в охотку. Потом пошли в «обход». Начали со «старины». Ее и сам Иван плохо знал.

– Я тогда ить не интересовался стариками. Помер да помер. Все удивлялся, что они вообще-то живут… Вот этого помню, дед Кузьма – сухой был как… ну, не знаю какой сухой… а ходил прямо-о… Волосы белые… Дядьки Митяя дед. Умер в 126 лет.

– Не может быть!

– Может! Я те че врать-то буду.

– Вон Феня – баушка, ее так и звали, – сто шесть лет прожила.

– О-о-о?

– Да-а-а! Но вот ее-то скрутило! Как улита ползала. На один бок припадала еще. Вещунья была. Все предсказывала, лечила, на воск лила. В общем, та еще была старушка… А вот этот пятачок. – Он указал рукой на сбившиеся в угол заросшие холмики, уже без крестов. – Я не знаю. Не помню, говорили ли что о них. Помню, мать на Пасху обойдет их и положит по яичку и кусочку блина. Так все делали.

Советский период более знаком Ивану, и тут уж он со всеми разговаривал по-свойски.

– Ну, здорово, кореш! Кореш мой тут лежит Буруйчин… Васятка-а! О-о-о! Мы с ними вытворяли – будь здоров! Огороды чистили только так. А это Силантий – дядька мой. С войны безрукий пришел. Добрый был. Сторожил конюшню тоже… Да-а… Всех детей поднял и выучил… всех пятерых. Фершелка наш его загубил… Вениамин… был у нас такой, не тем будь помянут. Вон-он лежит за теткой Марусей Кривошеевой. Ячмени его одолели, дядьку Силку. Забили глаза прямо. Ну, помаялся да Венечке… и имя-то какое-то у него… Возьми этот Венечка, да и прижги ячмень. Чем, не знаю. До столба только и дошел дядька Силантий… В муках скончался…

– А фельдшер?

– А ему че сделается. Дожил до глубокой старости. Знал два лекарства – анальгин да аспирин! Это вот – Шура Кривошейка, Шурочка наша синеглазка… Тихонюшка была… маленькая, синенькая, вся какой-то синий свет излучала. Фосфоресцировала вся… Засветишься, пожалуй, от такой жизни. Колхоз. Девчонкой одна осталась перед войною… Два мешка колосков собрала, вот и все ее приданое. Они ее и загубили, колоски. В войну ее на колосках управляющий поймал. Федька-полудурок… так его звали… Черный был, как ворон, злой… Вон он за дедом Афонькой лежит. Ну и – под суд. А у нее в этот год похоронка пришла на мужа. И ее забрали… Вот уж правда – пришла беда, отворяй ворота. Дали ей, родимой, за колоски – три года. До конца войны отсидела. Ну, детей село сберегло. Не дали бабы помереть. Пришла – и в упряжь… Так и до последнего дыхания… Дети чужие выросли. Не помнили… Она так и доживала одна. Да ты ее помнить должен! У нее первые годы Марго молоко брала!

Эдуард Аркадьевич неопределенно промычал в ответ, он мало обращал внимания тогда на стариков Егоркина. Они все казались ему одинаково серыми; бабки в платочках, деды с палочками. Он, честно говоря, почитал их за глубоко отсталое население, которому человеколюбиво разрешили доживать здесь как они хотят. Он, конечно, тогда так не думал, но такими вот их и видел. Он вдруг вспомнил сейчас Гарика и его небрежно-презрительный жест и кривую ухмылку, закашлялся и отвернулся…

Поминать сели у могилы Ивановых родителей. Иван развязал узелок, распластал его на желтоватой землице, нарезал сала, огурцов, хлеба. Положил каждому по яичку. Белка, шнырявшая по кладбищу, тут же выросла из-под земли. Иван кинул ей кусок сала, потом выразительно глянул на Эдуарда Аркадьевича и достал из кармана куртки «чекушку».

– Помянем, друг!

Небо чистое и высокое распласталось над ними, как громадная летящая птица, и солнце млело, исторгая из себя очередной ясный осенний день, и пульсировало желтым сердцем синей птицы. Там, под погостом, горели последним золотом леса, и простор был пронзителен так, что если долго глядеть на него, захочется заплакать. Эдуард Аркадьевич увидел Егоркино. Оно было белым, словно из белой кости, маленьким и глубоким! Оно казалось более седым и мертвым, чем его цветастый еще, веселый под солнцем погост. И только сейчас подумал Эдуард Аркадьевич об их кровной и вечной связи.

– Я вот думаю, Эдичка. – Иван наливал в жестяную кружку водку. – Вот если можно предсказать, ведь предсказывают всякие там… старцы… будущее… значит, и Егоркино будущее было предопределено… Значит, для этого жило… оно строилось, страдало… – Он вдруг шмыгнул носом и снял пальцем слезу под глазом. – Обидно! Пей давай… Помяни…

Эдуард Аркадьевич принял кружку, помолчал над нею для приличия и выпил. Водка сразу согрела, он поморгал глазами и передал кружку Ивану. Иван заглотил водку махом и сразу выдохнул воздух, взял в руки кусок сала.

– Я только с годами начал понимать, что это такое – народ, родина, с годами… боль какая-то копится в душе. Вот они все – царствие им небесное! – родные мои… Все родные. Тут вот и мать, и отец, и Верка, и дядья, и тетки, и дружки… Все, что во мне есть… Иной раз подумаешь, так и страшно становится – один остался из всех. Один живой егорьевский, а они как стеною стоят… Аж мороз иной раз проймет… И ведь как жили! Счас, как вспомню, как тяжело жили, Эдичка! Какие судьбы, какие судьбы! Как это все осваивалось: потом, кровью, молитвою… Церковь в Мезенцево была… Весь край окормляла. Школы… все тут было. Народ здоровый, веселый… Лица чистые… При этой страшной жизни какие были лица у женщин! У старух… Это были лица икон, такая чистота лучилась на лицах… За что я люблю Венецианова. Ты помнишь Венецианова?

Эдуард Аркадьевич молча кивнул головою. Ему становилось все тягостнее. Он понимал чувства Ивана, но не разделял их. «Народ как народ, – думал он мрачно, – обычный, че уж… тут». Обернулся на кладбище и поежился.

– Да вот он как бы неотмирный… Точно!.. – Иван быстро налил в кружку водки, махом выпил, утерев губы рукавом куртки, закашлялся. Глаза его налились слезами. – Я иногда плачу по ночам. Такое уж время подперло. Господи, – сказал он вдруг в небо, громко и хрипло, – был ли народ на земле у Тебя чище этого народа! Был ли у Тебя еще такой народ! Где он? Покажи его! Разве не этот народ так любил Тебя?! В чем он провинился так перед Тобою?! За что Ты его так? За что мою деревушку и русских, всех нас… – Иван всхлипнул.

Эдуард Аркадьевич глянул на странное сейчас, даже чуть жалкое лицо Ивана и отвернулся, тоскливо разглядывая близкую могилу с тумбочкой без всяких опознавательных знаков.

– Жиды твои за несколько дней, пока Моисей был на горе с Тобою, тельца золотого сварганили… вместо Тебя… Ты простил. Сколько зла… грязи от этого народа, а он процветает… А мой народ, Господи! Ты ничего не простил ему!.. Ты ничего не забыл ему… Ведь разве они виноваты?! Они не отступали от Тебя, не продавали, по европам не ездили, в масонство не вступали, не революционерили… Пахали, рожали, молились… И Ты их не пощадил! Ты не пощадил их, Господи! Ты даже не пожалел нас! Ты разоряешь народ мой, Господи, отдаешь его в руки врагов своих… Своих, прежде всего…

«Он с ума сошел, – холодно думал Эдуард Аркадьевич. – Они помешались там все на жидомасонстве… И Ванька такой же!»

Иван вдруг захлебнулся, отвернулся, видимо, приводя себя в чувство, потряс перед глазами пустую чекушку и с размаху кинул ее вниз, в бурьян. Эдуард Аркадьевич с долгим сожалением наблюдал падение бутылки.

– Видно, ты любишь этих жидов! – докончил Иван. – Ты просто их любишь… Первая любовь, она ведь не забывается. А нас… Подсобный мы материал для Тебя…

– Ну уж ты! – не сдержался Эдуард Аркадьевич. – Смело уж, Ваня.

– А ты молчи, у тебя таких кладбищ нету.

– У меня вообще никакой могилы нет на земле, – тихо сказал Эдуард Аркадьевич, чувствуя близкие слезы. Иван долго и серьезно глядел на него снизу. – Я вообще… воо-о-бще…

– Ну, пойдем, – сказал резко и неожиданно Иван, как делал все, и сразу, закинув лопату на плечо, пошел.

Эдуард Аркадьевич развел руками над оставшейся снедью. Не бросать же такую добротную холстинку да и шмат сала – слава богу! – еще большой… Он суетливо разбросал несъеденные куски по могилкам, последний сунул Белке в пасть, завернул шмат в холстинку и, волоча грабли по земле, нескладно выбрасывая ноги, побежал вслед за Иваном. У развилки Иван, чуть постояв, резко повернул на большую дорогу.

– Однова живем, Эдичка, погуляем еще денек ноне… а там уж за работу. – Он повернул в Мезенцево.

Эдуард Аркадьевич шел за ним и думал, что Иван перегибает палку. Они все перегибают. Подумаешь – Егоркино… Че с него. Истории кончались, цивилизации гибли, какие культуры… А тут крошечная деревушка. Она, может, и не мешала прогрессу, но и не способствовала! Выживают сильнейшие. Эдуард Аркадьевич думал это, глядя в ожесточенно-подвижную спину соседа и представлял себе Грецию, древний Рим, египетские пирамиды. Какие мощные останки великих цивилизаций. А что оставит эта несчастная Россия! Что останется от Егоркино! Потом он думал, что это все неплохо он сложит в статью… И надо… И вообще, почему бы не попробовать что-то написать. Музыкант из него не получился, как и биолог, а писать ведь можно в любом возрасте. От этих надежд Эдуард Аркадьевич воспарил в мысли и уже проектировал будущие работы и какую-то основу для старости и пенсии, и наконец, он может спокойно покинуть Ивана. Он даже запел от удовольствия, на что Иван обернулся злобно и резко.

«Все-таки он злой, – подумал Эдуард Аркадьевич, – злые они, и Гарик был холодный и злой, как змей, а этот как собака». Вот он, Эдуард Аркадьевич, он незлой, потому что не привязан ни к русским, ни к евреям, ни к Егоркино, ни к Израилю. Полукровок, интернационалист. Даже космополит! Мог бы даже пострадать за это. Он носитель идеи общечеловеческих ценностей и привязан был только к Ляльке и матери. Эти две женщины, обожаемые им и обожавшие его, в сущности, и сломали ему жизнь. Это они выбросили его сюда, на задворки всякой жизни, в деревеньку, которую сам Господь забросил и забыл. Конечно, он мог бы ужиться с Софьей и чин-чинарем, может, процветал бы с нею. Мог бы даже укатить в Израиль. Она чистая еврейка, а у него есть заслуги… Да, все-таки подиссидентствовал! Он вспомнил эти тесные интеллигентские кухни, бесконечные разговоры о кризисе власти, деспотизме ее, развале экономики, антисемитизме. Все это полушепотом, вычисляя стукачей, оглядываясь на улицах. Носили под полами самиздат, читали его по ночам, спуская шторы, на ухо передавали друг другу новости о судилищах, терроре, Солженицине, Сахарове. Октябрь, костистый, громадный, с отвислым носом, как всегда, вещал, выбрасывая вперед свою крупную обезьянью длань. Под кадыком его шеи поплавком нырял цветастый узел его обязательной косынки. На этих угрюмых вечеринках в каше мрачного еврейства Эдик, может быть, и обрел бы себя, если бы не та встреча с Лялькой. Как бешено колотилось тогда его сердце, как особенно засветился воздух и зазвучали голоса. В тот вечер, ужиная с семьею, глядя в красивые глаза жены, он подумал, что семейный покой отличается от счастья, как яблоко из румяного пресс-папье от настоящего…

В Мезенцево пришли, когда солнце пошло на закат. Сразу же зазнобил ветер, и отовсюду предательски поползли тени, и Мезенцево по-вечернему помрачнело. Эдуард Аркадьевич суетливо поправил шарф и поднял воротник. Иван сходу попер в магазин и, тщательно пересчитав деньги, купил три булки хлеба и два килограмма крупы, потом подумал и прикупил муку. Все это они завязали в тот узел, который Иван, прихватив древком лопаты, нес на плече.

– Ну, – решительно сказал он на крыльце магазина. – К Метелке!

Метелкой в Мезенцево звали молодую и довольно ладную бабенку, торговавшую поддельной водкой, «катанкою». Их много поразвелось по краю, в любую минуту суток выдававших за десятку бутылку мутной отравы, но не всех звали Метелками. Эту же звали так потому, что она метет все подряд – берет все, что ни принесут: бутылку растительного масла, одежду, мебель, посуду, ковры…

– Ишь, как разжилась! Полсела подмела, стерва! – Иван застучал темным кулачищем по калитке. Взвыли и заметались собаки во дворе. Чуть вздернулась, заколыхалась воздушная занавеска окна и, наконец, на высокое крыльцо дома ступила женщина. Эдуард Аркадьевич посмотрел на нее с удовольствием. Высокая, прямая, с какой-то неповторимою статью, она ступала по мосткам ограды спокойно и величаво, поправляя полною круглою рукою тяжелый узел рыжих волос на затылке. Голова ее была чуть опущена, глаза – вниз.

– Ну, – сказала она ровным, холодным голосом, не открывая низкой калитки, – чего?

– А то ты не знаешь, – ответил Иван, подавая ей через калитку десятку.

– Двенадцать, – сказала она, не поднимая глаз.

– Чего двенадцать? – не понял Иван.

– Рублей.

– С чего это?

Она промолчала, равнодушно глядя вниз.

– Ты че, оборзела! Скоро шкуры драть станешь!

Она презрительно скривила румяные губы.

– Что она стоит, твоя шкура!

– Ну, ладно, давай, в другой раз отдам.

– В другой раз и получишь.

Эдуард Аркадьевич, глядя на округлое мягкое лицо женщины, опущенные темные веки, силился вспомнить ее имя и не мог. «Метелочка», – вертелось у него в мозгу.

– Ну, ты че, хочешь сказать, что мы зря пилили к тебе из Егоркино?!

– А я вас звала?!

Она подняла глаза, но не на них, а туда, через калитку. Она смотрела в небо на высоко пролетавшего ворона, и Эдуард Аркадьевич заметил, что глаза у нее зеленые, круглые, большие и что она с широко раскрытыми глазами еще красивее. Но она тут же опустила их. Выражение лица ее стало абсолютно равнодушным.

– Ну, ладно, хватит выламываться. Хочешь, продам за два рубля. – Иван оглядел себя, похлопал по карманам, потом вдруг потеребил шарф Эдуарда Аркадьевича. – Вот его шарф. Че ты ухмыляешься?! Это шарф благородного человека. Такого рыцаря здесь по всему краю не найти. Возьмешь? Ведь ты же все метешь, Метелочка! А то меня бы подмела. А че! Чем я еще не мужик! А то присмотри, увезу тебя в Егоркино. Заделаю тебе одного-двух деток, на развод, и пойдет от нас с тобою новое село. А, Елизавета! Ты не смотри, я мужик еще в соку… За милую душу обласкаю…

Женщина фыркнула, презрительно скривив губы, бутылка вылетела из-за калитки, раскатившись по желтой опушке осенней травы.

– Облезлый козел! – холодно и негромко сказала она и, повернувшись, спокойно пошла по настилу ограды, равномерно покачивая свою прямую сильную стать и высоко неся рыжую равнодушную голову.

«Вот он, твой народ!» – злорадно подумал Эдуард Аркадьевич, поднял бутылку и подал ее Ивану.

– Видал миндал, – добродушно вздохнул Иван, тут же крикнул в ограду: – Дура рыжая! Бога ты не боишься. Сколь народу потравила этой гадостью. Зараза…

Дверь сенец в ответ хлопнула резко и раздражительно.

Из Мезенцево выходили молча. Иван шел первым, Эдуард Аркадьевич смотрел в мускулистый узел на лопате Ивана и думал о Елизавете, чувствуя, что и Иван думает о том же.

– Да-а, Эдичка, такие вот времена для нас настали. А были ведь – орлы! Сколь я их повидал на веку – скромничать не буду. Бывало, что в азарт входил. А ныне мы облезли с тобою. Была бы монета… Имя… Нет, Эдичка, будем доживать с тобою вдвоем. Бабку брать не хочется. А хороша стерва!

– Хороша, – согласился Эдуард Аркадьевич.

– Да, я сначала в крутой кобеляж вдарился. Надоело. Потом утонченное искал, и это надоело, и осталась одна Верка… Да-а…

К Егоркино подошли по вечерней заре. Еще горел холодный октябрьский закат, деревенька погружалась в сырую, мрачную тьму.

– Ну, здорово, Егорушко, – сказал Иван, остановившись посреди дороги. Он стоял, широко расставив ноги, которые стояли так крепко, что, казалось, уходили в землю, и напоминал древний кряж. Белая деревня перед сумерками встала как заблудшее стадо с вожаком сапожниковского дома, у которого последними закатными отсветами все уже горели окна. Иванов дом еще хранил тепло, но Иван внес поленницу, пахнувшую свежестью, березой, и печка затрещала, полыхая и освещая кухню. Иван сидел, открыв топку, смотрел на огонь и курил. Всполохи тенью прыгали по стенам. Каша упрела быстро, Иван сдобрил ее маслом, она зернисто желтела под неровным светом от печи. Огня не вздували.

– Как в детстве, – вздохнул Иван. – Бывало, мать утром все топчется при свете печи. Электричество поздно провели у нас… Под самые шестидесятые. Че там электричество! Я когда в Иркутск приехал, впервые увидел белый хлеб. Молотый на мельнице. Настоящий… Булки. Я целыми днями заходил во все булочные и покупал белый хлеб и сайки и ел тайком. Стыдно было. А у нас в деревне хлеб пекли из своей муки. Знаешь, на таких каменках мололи. Мука грубая получалась. Хлеб тяжелый черный и с привкусом полыни. Потому что поля зарастали полынью. Полоть было некому. Не васильками, а полынью. И тот хлеб мы ждали не дожидались, когда мать его испечет, все в печь заглядывали, смотреть, как печется… – Лицо Ивана раскраснелось от жара, глаза засинели. Одной рукой он кочергою поправлял жар, искры летели из печи. – Вот этот хлеб она мне положила в дорогу. На дно деревянного сундучка. Я ведь с деревянным сундучком приехал в Иркутск. Ну, будет, давай хлебнем этой гадости.

Катанка оказалась на редкость мерзкой, но выпили. Иван ел кашу, брал руками сало и кидал в сочный свой сильный рот. Эдуард Аркадьевич кушал скоро, но деликатно. Сало поддевал вилкою.

– Отравит, стерва. Ей-богу, отравит. – Иван допил и передернулся. – Издохнуть и переплатить за это! Падла!

– А красивая, – мечтательно заметил Эдуард Аркадьевич.

– Только и утешения, что красивая!

– День был хороший, – сказал Эдуард Аркадьевич, – хороший день, Иван.

– Да, здесь все хорошо, спокойно… А тишина, Эдичка. Зимою-то как кричим, чтобы она прервалась. Тишина-то!

– Я помню.

– Да, иной раз и покричать хочется. Прочистить глотку. Не все же ее заливать вот этим пойлом. Мы ведь с тобою, Эдичка, неисправимые романтики. Как траванулись тогда, в шестидесятых, этим романтизмом, так все не одыбаем. Старые романтичные дети…

– Да, да, – вдохновенно подтвердил Эдуард Аркадьевич, – давай за это выпьем, Ваня.

– Да брось ты, Эдичка, было бы за что пить. Старческие это все слюни. Я представляю, чтобы дед егоровский… любой… орал на огороде… Тишину бил… – вся бы Лена потешалась бы над ним. Другие заботы были у дедов наших. Потому и деревни вековые стояли, крепкие. Они устои блюли, порядки, своеобычаи.

– Ну, знаешь!

– Знаю. Давай-ка лучше за деревню мою и все русское. На них Русь стояла и стоит, да весь белый свет на русской деревне держится.

– Ну, это ты хватил!

– Пей давай! Молча! Если не понимаешь…

Как ни странно, эта рюмка покатилась маслом. Эдуард Аркадьевич заел ее мягкой масленой кашей, оглянулся на малиновые отсветы печи, и жизнь ему показалась раем. «До весны дотяну, – подумал он, – а там выхлопочу себе пенсию и приеду опять… С пенсией. Много ли старику надо. Человеку вообще немного надо… Да, Чехов прав!» – он хотел было еще порассуждать о Чехове, но Иван, вставший из-за стола, чтобы подложить поленьев в печь, все никак не мог освободиться от воспоминаний.

– Все простить не могу себе, что тогда, когда я уходил из Егоркино, не оглянулся на мать. Попер с сундуком – лишь бы вылететь, а она стояла за деревней. До дороги проводила меня и стояла, знаю… пока я не скрылся с глаз. И потом, думаю, стояла долго…

Иван подкочегарил топку, поддел совком уголек, подкурил от него и поднялся. Длинная тень поднялась за ним и поплыла по стенам и потолку. Иван долго всматривался в окно, спина его как-то странно сгорбилась, и Эдуард Аркадьевич впервые заметил в нем нечто от старика.

– Ты знаешь, – сказал Иван, не отрываясь от аспидной тьмы окна, – старики любят даль. Мы любим глядеть вдаль. Я сейчас это за собой стал замечать. Раньше, бывало, мать с отцом встанут у амбара или с крылец, особенно осенью, и все глядят, глядят… На поля любили глядеть… Есть что-то завораживающее в обнаженных пашнях перед снегом. Часами бы смотреть… И когда снег ложится на поля. Я в детстве всегда плакал, когда снег ложился на поля… В раннем… И сегодня чуть не заплакал… Да… Только это не пашни, и мы не дети… Хотя старики и дети – все одно… Дети тоже глядят…

После третьей рюмки Эдуарда Аркадьевича пробрало. Он согрелся, съел кашу и сало. Вид весело топившейся печи был отраден ему как память о матери, и нога весь день не болела. Ему захотелось поговорить о высоком. Сколько же можно топтаться на одном пятачке брошенной деревни. Он с гордостью подумал, что сам он надмирен. Да, но по высокому счету. Он не привязан душою ни к единому месту земли. По-настоящему всемирен! Да, Иванова ограниченность ему незнакома. Все-таки он человек высокий…

– Я бы Чехова сейчас почитал, – неуверенно сказал Эдуард Аркадьевич. – Я люблю Чехова…

– Добра-то! Читай. У меня на чердаке его полно.

– Но почему на чердаке! Это варварство!

– Да что ты говоришь! – Иван снял со шкапчика лампу, поправил язычки, зажег ее и пошел в горницу, залез в какие-то бумаги, шебурша и ворча, вынес наконец потрепанный и чрезвычайно пыльный томик. Пообив пыль о собственный бок, он протянул его…

– Вот тебе Чехов. На! Просвещайся.

Эдуард Аркадьевич с волнением достал очки из кармана своего плаща и удостоверился, что это Чехов.

– Ива-ан!

– Ну, чего тебе еще? Завтра достану всех твоих – Ахматову там, Мандельштама, Цветаеву… Кого тебе еще… Всех до Оси Бродского… бездаря этого… Мало того, что он бездарен, он еще и омерзителен.

– Вандал! – с пафосом заявил Эдуард Аркадьевич.

– Да, да! Так вот, весь комплект паршивого интеллигента там. Торопись. Я еще не все сжег, – равнодушно сказал Иван.

– Вандал! Варвар! Ты что – против культуры?!

Иван добродушно засмеялся.

– А что ты называешь культурой?

– Творение человеческого духа, – с торжественной серьезностью заявил Эдуард Аркадьевич.

Иван вразумительно глянул на него и стал убирать со стола. Белка, вскочив на задние лапы, опершись передними о стол, жадно оглядывала остатки ужина. Тишка сидел на стуле и ждал смиренно. Эдуарда Аркадьевича прорвало. Он строго поправил ворот свитера, вскинул голову и закатил страстную речь. Он говорил о прогрессе, цивилизациях, культуре, высоком, надмирном, космическом. Говорил с патетикой, уверенно, громко. Размахивая руками и без конца тыкая в Ивана пальцем, словно обвиняя его в гибели наций и культур. Речь свою он обильно пересыпал именами, внутренне гордясь своими новейшими познаниями, призывая в свидетели и Гумилева, и Булгакова, и… и Беранже, и Софокла. Сам удивляясь своей памяти и находчивости, не замечая, как бледнеет Иван, как собралось его отрезвевшее лицо и синева глаз стала жгучей.

– Все? – спросил Иван, когда он закончил.

– Все! – победоносно ответил Эдуард Аркадьевич.

– Свободен!

– Что это значит?! – оскорбленно крикнул Эдуард Аркадьевич.

Иван молча ходил по кухне, разбирая посуду, потом заглянул в топку, прикрыл трубу, потом взял лампу и, перейдя в горницу, лег на постель.

Эдуард Аркадьевич исступленно следовал за ним.

– Что? Что? – спрашивал он. – В чем я не прав? Ты ответь!

Иван помолчал, потом вздохнул.

– Отчего это все ложное столь напыщенно? – холодно сказал он. – Там, где пустота, – невыносимая патетика. Чем пустозвоннее, тем громче… Ты в природе не замечал? Ложные грибы намного ярче настоящих… Так и лезут в глаза.

– К чему ты это?

– Ну а к чему ты все это наплел?!

– Я тебе доказывал значение культуры.

– Ну ладно, все, давай спать. – Иван отвернулся лицом к стене.

– Нет уж! Давай объяснимся!

Иван резко встал, взял папиросу.

– Во-первых, культура глубинная – это совсем не то, что ты тут нагородил. Прежде всего она производная культа – религии. И все, что освещено религией, весь глубинный самобытный пласт нации. Вся жизнь ее, быт, этот вот дом, костюм, усадьба. Устройство жизни народа, свадьба, похороны, родина… – вот культура. А эти твои… Это сорняки.

– Это высокая культура духа! – громко перебил его Эдуард Аркадьевич.

– Это сорняки на духе народа! Вся твоя надмирная интеллигенция – суть жидовство махровое. Паразитизм во всех проявлениях. И ничего более! Они, как дьявол, сами ничего создать не могут. Зато очень умеют дергать чужие идеи, мысли переваривать и выдавать за свое. Поедалы чужой культуры… Любой, в особенности русской. Уж ее-то они пожрали всласть!

– Евреи всегда были в авангарде, – заносчиво заявил Эдуард Аркадьевич. – Больше я тебе не уступлю. Да, да! Наслушался. Они везде первые. И в технике, и в искусстве они ведут народ. – Он поднял большей палец вверх, и представлял собой довольно живописное зрелище. Худой, длинный палец почти достиг потолка, волосы всклокочены, бороденка торчит… клином.

– Дон Кихот несчастный, – равнодушно заметил Иван.

– Я шестидесятник!

– Боже, как трогательно! Должен тебе сказать, что и шестидесятники неоднородны. – Иван говорил примирительно и спокойно, в отличие от собеседника. – Там были и те, кто сознательно и с большой корыстью для себя разрушали государство. Это тот же Солженицын с его раздутою и незаслуженной славой писателя, Сахаров там… Вплоть до твоего Гарика. Эти знали, что делали и за сколько. А были и такие, как ты, вахлак! Вот они-то самые опасные. Потому что ты бескорыстен, честен и благороден. Ты, дурак, за идею, шел. Тебя и твою породу они используют для ширмы и рекламы. Хотя такие, как ты, и сидели за эту разрушительную идею или выброшены из жизни, как ты.

– Вот видишь, видишь, евреи тоже страдают!

– Ты же вчера был русский?!

– Я полукровка! – Эдуард Аркадьевич с вызовом раздул широкие ноздри своего большого носа.

– Вот вы-то самые опасные, – беззлобно глядя на него, сказал Иван, – вы не имеете ни нации, ни истины. Ни там, ни там. Питательный бульон для этой сволочи, разносчики болезни. Именно вы раздули этот поганый Интернационал, космополиты сраные…

– Как ты… смеешь. У меня русская мать…

– В том и трагедия! Было бы зачем ложиться под еврея. Под кого только глупая баба неп ляжет.

Эдуард Аркадьевич издал громкий гортанный крик и так стукнул кулаком по столу, что зазвенело стекло светильника. Потом он молча надел свой плащ и вышел из дому. Белка залаяла ему вслед.

* * *

Тьма, объявшая его, пробрала до костей. Он шел еще разгоряченный, запахнув плащ, и плакал.

– Это ты, ты… виновата! – говорил он ей вслух. – Куда ты девалась! Какой-то Николаев… – Господи, что за Николаев поглотил его жизнь, превратив его, красавца, почти ученого в жалкого приживала этого бесноватого националиста!.. Слезы текли по горячему его лицу, голова мерзла.

Дом его отдавал могилой. Ну и пусть. «Пусть, – подумал он, лег как был в плаще и обуви на постель, – лучше замерзнуть… Во сне…»

Его разбудила Клепа. Она залезла к нему под гачу, он злобно саданул ее ботинком. Крыса пискнула и куснула его за ногу.

– Падла, убью! – взвыл Эдуард Аркадьевич. Повернувшись на бок, он увидел свой постылый дом, портянку на столе, разбросанные свои вещи и серую жирную крысу, метнувшуюся к своей дыре. – Сегодня повешусь – решил он.

Холод пробирал до дрожи. Особенно замерзли уши. Он глянул в окна. Они заиндевели. От дыхания шел пар.

«Пора, пора, – подумал он. – Хватит мне этого собачьего счастья. Белка и то лучше меня живет».

Он услышал шаги во дворе, стук в сенцах. Дверь сразу распахнулась, и Иван, здоровый, стремительный, в фуфайке, перевязанной в поясе веревкой, энергично ступил на порог, потрясая острым топором в своей красной лапе.

Эдуард Аркадьевич демонстративно повернулся на другой бок, к стене.

– Ну, блин, ты живешь, – громыхнул Иван. – Обошел весь двор, хотел у тебя какую-нибудь дровинку порубить. Ну ни полена! Шаром покати!

Эдуард Аркадьевич молчал.

– Эдя!.. Эдичка! Эдуард. На, руби мне голову. – Иван поставил табурет рядом с постелью, встал на колени и положил голову на табурет. – Виноват, Эдя! Я подлец, сволочь! Скотина!

Эдуард Аркадьевич вскочил.

– Иван! – В голосе у него всклокотало. – Если еще раз… Ты, слышишь, – Эдуард Аркадьевич дрожал всем телом. – Еще раз ты позволишь себе…

– Никогда! Я подлец! Это мы перепили, Эдичка! Родители – это святое! Я понимаю, прости!

Эдуард Аркадьевич всхлипнул. Иван встал, поежился, оглядывая дом.

– Да, подчистили мы с тобой твою Марго. Голова болит?

Эдуард Аркадьевич пожал плечами.

– Ну, вот мы сейчас полечим, и все! Все, слышишь, Эдя. Завязываем… до Рождества…

От рюмки полегчало. Закусили салом. Иван забросил вчерашнюю бутылку в огород.

– Теперь в лес. Зима большая… Дров надо много… Так-то. А то, я вижу, ты начал собственную усадьбу жечь.

– А, она Маргошина!

– Этой стервы, конечно, не жалко! Но она не ее. Наша с тобою… Давай-давай.

Эдуард Аркадьевич рассеянно топтался по дому, потом сел на лежанку.

– Иван, я есть хочу…

Вышли при первом солнце. Уже стоял крупный махровый иней, и сырая трава сияла росами.

– Сколько травы пропало, Эдичка, – грустно заметил Иван, глядя на побуревшие густые травы. – Сколько всего пропадает зря. – Он катил впереди себя неуклюжую, но объемную тележку. Топор у пояса воткнут за веревку. На бычковатой голове – старая шапка одним ухом вверх. Борода лопатою. Дед дедом уже, но шагает крепко, пружинисто, бока ходуном ходят. Как у бычка…

Завернул в переулок сапожниковского дома, – так ближе к березняку. Дом показался осевшим и жалким, и странно, что он когда-то сравнивал этот дом с диковинной птицей.

«Все-таки я романтик, – подумал Эдуард Аркадьевич, – да, да… Теперь уже не исправить. Собственно, поэт и романтик ведь одно, – польстил он себе. – Нет, Иван груб и несправедлив, это зависть к евреям, русская зависть! Конечно, какая-то доля правды есть в его суждениях, но он главного, глобального не видит…»

Иван остановился за огородами сапожниковского дома. Вынул из тележки пилу, походил по пролеску, постукивая топором по стволам, определяя деревья посуше. Когда пилили березы, Эдуард Аркадьевич долго не мог приладиться к порывисто-резкой руке Ивана. И тот прикрикивал на него и сердился.

– Держи крепче, тетеря. Да не тяни ты на себя! Что ты ее держишь-то! Фу! Устал. Давай дуй отсюда. Бери вон топор, руби сушняк. Я сам буду пилить.

Сушняк рубить было легче, и Эдуард Аркадьевич тюкал и тюкал тонкое, хрупкое дерево. Перекуры делали часто. Прежде чем сесть на колоду, Иван тщательно обстукивал ее топориком.

– Не смейся! На какую колоду сядешь. Сейчас змеи в колодах сплетаются на зиму. Приятного мало на такой камарилье посидеть. Я видал как-то пацаном в апреле, как они из колоды текут. Страшное дело – во все стороны. Едва тронул такую дуру, а они как повалили, аж страшно. До сих пор эта картина перед глазами. Мороз по коже…

Иван подрубал и пилил березняк по тележке и сразу на нее укладывал, а Эдуард Аркадьевич стаскивал в одно место сушняк.

– С недельку поработаем – на пол-зимы хватит. Зато в тепле… Тележек пять сделаем да сушнячок… Вот и перезимуем, Эдичка.

Эдуард Аркадьевич сидел рядом с Иваном и думал, как это здорово заниматься простым крестьянским трудом, здоровым и полезным, и слава богу, что он здесь – в этой русской деревне, рядом с Иваном, который все-таки бывает очень мил… Когда захочет…

Иван курил и смотрел на деревеньку.

– Птиц мало, – сказал он. – Раньше по осени птиц было много. Мы с дедом моим, Митяем, когда отдыхали раньше на дровах, то всегда отгадывали, какая птица кричит. Птица по осени к человеку жмется. – Он задумался и вздохнул. – Какие же мы старые с тобой, Эдичка. Старые-старые старики! К нам даже птица не летит. Чурается…

Эдуард Аркадьевич понуро свесил нос и согласно вздохнул.

– Я, кажется, в другом веке родился, в другом народе… да, на другой планете. Вот отсюда в город приедешь и понимаешь, как ты стар и не ко времени и не к месту на земле. Так что это, Эдичка, спасение для нас, что мы тут и не мешаем никому… И никто не видит нас…

Эдуард Аркадьевич понимающе закивал головою.

– А раньше вот старость не мешала. Я деда своего любил. Мы с ним и по дрова ездили, и в райпо, и валенки подшивали – все с дедом. Нас, гороху, много было, и старики на пользу шли… О господи, сколь я в свое время дурости понаписал… В паршивой своей газетенке… Не передать. А о главном не сказал. Все думал – успею… Оглянулся, а меня уж отовсюду турнули… Так-то! Ничего я не сказал о своем народе.

– А че бы ты о нем сказал?

– Я-то… Не знаю. Че-нибудь сказал бы… – Он хмуро отвернулся. – Половину сейчас наготовим, а потом по первому снежку… Они на морозе сладко пахнут… дрова…

Работали до закатного старого солнца. Тележка была полна давно. Иван заготавливал впрок. Эдуард Аркадьевич обвязал сушняк веревкою. Тащить его было не то чтобы трудно, а неудобно. Вязанка рассыпалась, и сушняк засорял дорогу.

– Эдя, руки у тебя есть?!

Эдуард Аркадьевич старательно затыкал сушняк. Подтыкал его весь, собирая с боков, но вязанка рухнула посереди проулка.

– Задница ты, Эдя. – Иван развалил вязанку, вынул с земли веревку и собрал заново. Потом сели отдыхать.

– Поясница уже не та, – покряхтел Иван, держась за спину и глядя на полную тележку. – Скоро уже не сможем с тобой в лес ходить. А, Эдя!

Эдуард Аркадьевич курил молча. Он как-то привык молчать и если его прорывало, то потом жалел об этом. Синица затинькала на заплоте.

– Объявилась, голубушка, что ж вы нас забыли, а? Птички… Ах, вы, птички! Ну, че, поперли, Эдя!

– Посидим… Устал.

– Ну, посидим. Я, правда, жрать хочу. Сейчас картошечки заварганим с мясом. Или щей. Ты хочешь щей, Эдя?

Эдуард Аркадьевич кивнул головой. Есть он хотел всегда теперь, в одинокие, старые годы. Так, как не хотелось в детстве. Но сейчас он хотел посидеть. И скамейка, и солнышко, и жесткая желтоватая трава напоминали ему недавние минуты, когда его посетила Лялька. Он даже прикрыл глаза и удивился, что это произошло всего два дня назад. А ему уже кажется, что он был всегда с Иваном, и тот никуда не уезжал. Иван сидел рядом, хозяйски оглядывая свой белый грузный возок. И Эдуард Аркадьевич, слушая его шумное дыхание, думал, что Иван, по сути, животное. Совершенно непоэтичен. Все у него имеет практические цели. Все чувства практичны. И весь его народ такой же.

– А где, кстати, твой Гарик?

– В Израиле.

– А Октябрь?

– Не знаю. Дуб в Иркутске. Все собираюсь съездить к нему.

– У меня тоже были гарики… в те годы. Москва, МГУ. Я… из Егоркино. На этих гариков как на богов смотрел. Арбатовские мальчишки. Был у меня такой кореш. Рудик – Рудольф Эдкинд. Все мы с ним ходили по Москве, стихи читали. А он только пить начинал. Алкаш еще из новеньких был… Ну, потом его, конечно, поправили. Там вылечили евреи. Сейчас поливает Россию-матушку, вполне успешно… В «Огоньке» он и тогда ее не жаловал, но я этого не понимал тогда. Вид у него был, несмотря на его бесконечный цинизм и подлость, вдохновенный. Эти всегда горящие глаза. Ненасытность во всем… Помню, он был с похмелья. Денег не было никогда. И кого-то читал. А мне мать прислала деньги, и я купил себе куртку. Пижонил ходил со страшной силой. Вот плыву я рядом с Рудиком в своей новой куртке и слушаю, как он вдохновенно читает Мандельштама. Разинул, ясно, рот. Проходим лоток с мороженым. Ты помнишь те счастливые времена, когда блюдца, полные серебра, стояли на прилавках. Мой вдохновенный Рудик всей пятерней хватает мелочь с блюдца и деру! Баба, ясно, вцепилась в меня, вернее, в мою новенькую куртку. Я вырываюсь, оставляю у этой горластой дамы рукав. Догоняю потом Рудика, он смеется, сует мне пиво… И как я ему морду тогда не набил?! Ты знаешь, растерялся от такой наглости. Это потом, когда я нагляделся да наслушался этих мальчиков, много позже, когда я начал сравнивать с той же матерью, с нашей нравственностью. Как-то ориентироваться. А тогда туман был какой-то… Они хвастались своей грязью… беззастенчиво… Приглашали какого-нибудь лопуха вроде меня в ресторан. Набира-а-ли! Коньяки там, шампанское… А в конце выходили якобы покурить – и с концами… Вот такой был арбатовский цвет…

– Ну не все же такие… – неуверенно возразил Эдуард Аркадьевич. Он слушал Ивана и вспоминал свою молодую, веселую компанию. Все это мелочи, думал он, ведь было же высшее… Вот, главное, то высшее в их прозрениях, спорах, стихах, наконец… у них было что-то подобное. Да, было… Ну, разве по этому судить… Это баба-мороженщица наторгует… Времена были такие… Легкие… Все давалось легко. Хлеб в мусорных ведрах выбрасывали… Крупы копейки стоили… Чего уж там… Пожили!

Иван раздраженно поглядел на него.

– Ты бы хоть раз сказал что-то свое, стоящее, Эдичка.

– А че я такого сказал?!

– Ну хоть что-то свое. «Евреи не все плохие, русские не все хорошие.» О… едрит твою в капусту! Как оригинально!

Эдуард Аркадьевич открыл рот, глядя на запрягавшегося в тележку Ивана, и поволок за ним хворост.

Иван наварил щей. Их сытный, дразнящий дух пропитал дом.

– А хорошо мы с тобой живем, Эдичка! А? То-то, брат. Проживем! У Ваньки там в подполе капусты наквашено, картошки полно. В погребке грибочки, огурчики! Да-а, проживем. В ноябре Мезенцево кабанчиков колоть будет. Сальца насолим… Ой, будем жить.

Вечер был долгим. Они лежали по топчанам, долго думая каждый о своем. По строгому, горькому выражению Иванова лица Эдуард Аркадьевич понял, что тот вспоминает покойную жену. «Если бы я женился на Ляльке, – подумал он, – я бы ее тоже так любил. До конца». Тут, конечно, не обошлось без Марго. Недаром она набивалась тогда в послушницы к матери и даже к Софи, когда дело шло к женитьбе. На Марго он бы не женился. Он, может бы, и сошелся с нею на время из полного равнодушия и лени, но его отвращал запах ее пота. Уж очень она потливая девушка. Правда, это не помешало Марго сочинить легенду о безответной роковой его любви к ней… Пожизненной… «Софью жалко, – думал он, – Софью…»

– Да-а, а теперь я козел… облезлый… Облезлые мы с тобою, Эдичка… – вдруг сказал Иван.

Эдуард Аркадьевич промолчал.

– А имя у нее красивое! Лиза… Елизавета… Царица Елизавета… Да… – Он встал пошел на кухню. Тень пошла за ним, переломившись на потолок. Было слышно, как он на кухне наливает чай, превший на горячей печи.

Эдуард Аркадьевич следил за ним, наслаждаясь сытым, сонным уютом дома. И в этой керосиновой лампе, в ее негромком, живом свете была, как ему казалось, своя поэзия и прелесть.

– Скажи мне, Эдичка, – спросил Иван, вернувшийся со стаканом горячего чая. – Зачем ты живешь?

Эдуард Аркадьевич, соображавший в этот момент, не сходить ли ему тоже за чаем, от неожиданности промычал что-то невразумительное.

– Я вот живу, чтобы поддержать эту деревню. Я жду своих… Спасаю Егоркино. Понял, для чего меня Господь оставил на земле. Здесь только и понял.

– А я тебе помогаю, – добродушно ответил Эдуард Аркадьевич.

– О-о-о! Это мысль! Это хорошая мысль, Эдичка! Правда, помогаешь, – признал он, прихлебывая чай.

Эдуард Аркадьевич пересилил сон, поднялся и пошел на кухню, следя за своей тенью. Наливая душистый, напревший чай, он заметил кусок хлеба на столе и подумал, что занесет его завтра Клепе. И вдруг он увидел ее. Она сидела под шкафом у резной ножки и глядела прямо на него. Оглянувшись, Эдуард Аркадьевич сунул под шкап хлеб и зашипел: – Уйди! Уйди…

– Ты чего там?!

Эдуард Аркадьевич понял, что Иван видит его тень, и закашлялся. Чай был вкусен, пили его медленно и долго. Иван поставил пустой стакан на стол, потом взял лампу и переставил ее на подоконник.

– Зачем? – спросил Эдуард Аркадьевич. – Ты всегда ставишь на окно?!

– А пусть! Может, кто набредет на огонек.

– Здесь-то, ночью!

– А что! Всяко бывает. Пусть издалека будет видно. Что не мертва деревня, а живут. Помнишь у Рубцова «Русский огонек»?! Ты любишь Рубцова?

– Я Пастернака люблю.

– Ну конечно! Ты-то, конечно, Пастернака. – Иван пошел за другим стаканом чая. – Это не твоя тут крыса?! А где Тишка? У, падла, убью! – Раздался треск, стук. Эдуард Аркадьевич вбежал на кухню. Клепы уже не было.

– Развел нечисть. Эта тяга, Эдичка, к крысам… она тоже нездоровая. Крысы, вороны, пауки… вся эта шваль от нечистого. Да-да! Есть нечистые животные… И люди… и народы, проклятые Богом…

– Началось!.. Ты расист!.. Да, расист!

– Мы с тобою не на экранах этих поганых ящиков. А один на один. Здесь, в глуши, в мертвой деревне почти мертвой России. И мы с тобой уже туда, в могилу, смотрим… обоими глазами… Почему нам не называть вещи своими именами? Чего ты все боишься, Эдичка?

Эдуард Аркадьевич встал, нервно одернул свитер, пригладил ладонью височки и, раздув ноздри, торжественно заявил:

– Я ничего… ты слышишь. Никогда никого не боялся и не боюсь. Я просто с тобой не согласен. Я так не думаю, как ты. – Он нервно походил по горнице и тихо спросил: – Почему нас не берет мир? Чего мы все делим?! Чего нам здесь не хватает?! Мы двое… всего!

– Заметь, что ты назвал меня расистом… Подсудное, кстати, звание. В тридцатые твои комиссары за расизм расстреливали. Вот ты куда меня подвел. А я ниче. – Он помолчал, потом просто сказал: – Нас с тобой хоть на Луну помести, мира не будет. Мы и ее разделим. Потому что в нас течет разная кровь. Потому что у нас все разное… Это вы тут нагородили общечеловеческие ценности… А если разобраться в грязной каше этих ценностей, то такие два пути выведут в разные истоки… Разные… Один в Царство Божье, а другой – в ад… Так-то… Никогда мира тут нет и быть не может. Пацифисты сраные.

– В Царство Божье уж конечно, ты пойдешь!..

Иван усмехнулся.

– А это уж что заработаю! Только я научился отличать дорожки-то эти. На этих дорожках пол-России погибло. А Израиль весь туда рухнул…

Эдуард Аркадьевич, чуя уже знакомую в нем силу, так стремительно поднявшуюся откуда-то к груди, изменившимся и твердым голосом негромко заявил:

– Не смей больше никогда… Ты слышишь, никогда при мне не позволяй себе оскорблять… этот великий, избранный самим Богом народ! – Он выдохнул. – И я требую, ты слышишь, требую, чтобы ты уважал этот народ, как, впрочем, и всякий, ставя его на подобающее ему место.

Иван с интересом вглядывался в покрасневшее, напряженное лицо Эдуарда Аркадьевича и спокойно пошел на кухню еще за чаем. Вернувшись, он заметил:

– А ты знаешь, где им место. Ну, не напрягайся… Я скажу. Ты, конечно, обожаешь Эльдара Рязанова. Ну конечно. А как же. Я у него один только фильм и уважаю: «Небеса обетованные». Хороший, я тебе скажу, фильм! Мечта человечества! Одни жиды, и все на помойке. А главное, кончается хорошо фильм. Их забирает тарелка. НЛО – это же бесы! С помойки и к бесам! А, Эдя?! Всех бы туда гариков твоих, шестидесятников! Во главе с вашим богом – Булатиком…

Эдуард Аркадьевич вдруг заклокотал горлом. Он сжал кулак и изо всей силы ударил им по столу так, что задребезжала лампа на столе.

– Все! – сказал он хрипло. – Это конец! Я уезжаю от тебя. Все! Ноги моей больше здесь не будет.

– Эк, ты, однако, расстучался! Что-то все стучишь и стучишь. Смотри, а то и я стукну.

Эдуард Аркадьевич развернулся к вешалке. Он медленно и демонстративно заматывал шею своим грязным шарфом, ожидая, что Иван остановит его. Но Иван лег на кровать и, глядя на него из горницы, сказал:

– Иди! Вернешься, жить будешь на Белкином месте. Вон в том углу. Тряпку я тебе, так и быть, кину.

Эдуард Аркадьевич раздул ноздри, надел плащ, не обнаружив в кармане очков, поискал их в горнице, потом водрузил на нос и, глядя на Ивана поверх их, строго и громко произнес: – Националист!

– Я тебе и хлеба брошу в угол, – спокойно добавил Иван. – Кусок отвалю вместе с подстилкою.

– Фашист! – Эдуард Аркадьевич нервно сжал бородку и, решительно пройдя к порогу, шагнув в сырой могильный мрак сенцев, громко хлопнул дверью…

– Напуга-а-ал! – донеслось ему вослед…

* * *

Эдуард Аркадьевич опомнился уже на полдороге. Он оглянулся. Окно Ивана призывно и ярко светилось огнем керосиновой лампы. Он постоял, в раздумье глядя на нее. Он вовсе не хотел уезжать, ему и не на что, и некуда. Там, в доме, было и тепло, и еда, и вообще жизнь… Он было уже шагнул назад, но вдруг представил, как Иван бросит ему в угол подстилку, и решительно зашагал к своему дому.

Холод, который объял его в раскрытом настежь доме, устрашил и отрезвил его. Он ходил по дому до полуночи и все порывался вернуться к Ивану, тем более что спички остались у того. Но гордость превозмогла на этот раз. Все же надеясь, что Иван придет, как вчера, прислушивался к шуму за окном в ожидании шагов. Утро покрыл густой туман. Эдуард Аркадьевич проснулся от холода. Он сидел в углу на своем топчане. Борода и волосы его заиндевели. От дыхания его шел пар. Крыса мельтешила по топчану, равнодушно глядя на него.

– Прощай, Клепа, – сказал он ей. – Ты была верным и единственным другом все эти годы. – Он заплакал, и от волнения ему стало теплее. Он походил по дому, соображая, что бы взять с собою. В общем-то все было на нем. Остальное мало-мальски годное. А когда-то у него были и хорошие вещи, все он пропил. Сначала таскал на дорогу шоферам, потом метелкам в Мезенцево. Одно утешение, что и Маргошино развеялось по свету. Эдуард Аркадьевич потер тряпкой лацканы и рукава своего плаща, надел его, прочесал пятернею бородку и вздохнул.

– Прощай, русская жизнь. Поеду к новой цивилизации!

На крыльце он подумал, подпереть ли дверь колом, но, махнув рукою, все оставил распахнутым. Назло Ваньке: и дом, и калитку во двор. Иванова труба сочно трубила в небо дымом. Эдуард Аркадьевич дернул шеей, надвинул глубже на уши свой беретик, быстро зашагал по проселку. У околицы он последний раз с тайной надеждой, что Иван догонит и вернет его, оглянулся на Егоркино, на сапожниковский дом с его распростертыми крыльями амбаров и клювом конька, на пустынную дорогу и одинокий трубный дым. И, повернувшись, уже побрел в Мезенцево.

* * *

В селе он был к обеду. У Метелкиного дома стояла Герочкина «тойота». И Герочка таскал из задка машины ящики с водкой. Метелка принимала через открытые ворота.

– Вон оно что! – удивился Эдуард Аркадьевич не столько тому, чем они занимаются, сколько равнодушному выражению на их лицах. Эдуард Аркадьевич был голоден и устал. Он с надеждой глянул на Метелку и подумал: «Плащ, что ли, продать ей?..»

И она, словно прочитав его мысли, с холодной оценкой скользнула по нему глазами и равнодушно опустила их. Выражение ее мраморного лица было высокомерно-холодным.

«Тоже мне, леди, – подумал он сконфуженно, – я извиняюсь», и прошел мимо. Ему решительно не везло. День так и не вылупился из тумана. Сырая мразь доставала до костей. Он три часа ждал автобуса до Качуга, потом едва забился на заднее сиденье и тут же забылся нервным сном. Его растормошила кондукторша.

– Дед, плати…

Эдуард Аркадьевич долго глядел на нее, не понимая, что от него требуют.

– Льгот для пенсионеров нет… Отменены. Плати за проезд, дедушка!

Тогда он понял и стал продвигаться к выходу. В салоне автобуса заволновались.

– Пусть едет старик! Чего тебе. Пенсию с мая не давали.

– Они нас скоро на живодерню сгонят.

– Много чести. Сами передохнем!

– Господи, Господи! Когда это кончится! Со стариками, как со скотами.

Кондукторша недовольно отвернулась от него и стала проталкиваться по салону.

– Садись, дед, пронесло. – Кто-то усадил его на место рядом с собою. Эдуард Аркадьевич вдруг заплакал. Он осознал, какой он старый и нищий, и жалкий старик. И куда он едет и зачем?!

– Не плачь, дедушка, – участливо сказала ему соседка. – На-ко вот покушай моего хлебушка.

В руках у Эдуарда Аркадьевича оказался кусок хлеба, и он, не замечая как, начал жадно есть его, крошки полетели в бороду, смешиваясь со слезами.

– Во как дожил человек. Хлеб со слезами ест.

Эти слова наконец достигли его ушей, поразив его тем, что они относятся к нему.

– Старость-то какая наша. Собачья…

– Собакам-то проще. Им все какой похлебки вынесут, – заметили над головою. – А нам и куска никто не подаст.

– Подали. Все прибедняетесь.

Эдуард Аркадьевич повернулся к соседке и увидел круглое участливое лицо, с ясным румянцем на мягких старушечьих щеках.

Старушка дождалась, пока он съест кусок, и спросила:

– Еще?

Он согласился.

– Пенсия-то маленькая, видать?

Он промолчал в ответ.

– Чего? Совсем нет! Да как же ты так. А старуха живая?

– Нету, – с умилением сказал он, удивляясь тому, что эта старушка говорит с ним снисходя, и что слова «дед» и «старуха» относятся к нему.

– Ой, батюшки, да ты сам-то откуда и к кому?

– С Егоркино! К сыну.

– С Егорки-то! Дак его нет давно. Там живет, говорят, один полоумный… Постой, так это ты и есть?

Старушка оказалась вовсе не божий одуванчик, а крупной и крепкой, высокой бабенкой. Она довела и усадила на лавочку, и Эдуард Аркадьевич, опознавая в ней черты и замашки своей ровесницы, удивлялся, что она почитает в нем глубокого старика. На скамеечке не сиделось. Небо вспучилось, посинело. Мелкий, колкий, осенний дождь только начался. Эдуард Аркадьевич поднялся и пошел к автовокзалу. Он тоскливо постоял у киосков с табаком, банками, какими-то немыслимыми бутылочками, потом по рядам с домашней и огородной снедью, обошел автобусы и наткнулся на свою спутницу. Она сидела на скамеечке, притулившись к своему рюкзаку, и дремала. Он крякнул от неожиданности, она открыла глаза.

– Боже ты мой! Еще не уехал. Автобус же отходит. Слышишь!

Что-то бубнили по громкоговорителям, но он не слушал.

– Вот навязался-то! Пойдем. – Она закинула на спину рюкзак и взяла его за руку.

Автобус на Иркутск уже готов был к отходу, и из салона выходила проверяющая билеты.

– Слышь, милок, возьми дедку. – Женщина толкала его в автобус.

– Билет пусть покажет.

– Ну, какой билет, какой билет! Дед к сыну едет!

– Ну все, проехали! Выходи, дед.

– Ты человек или кто? – Женщина подпирала Эдуарда Аркадьевича плечом в дверях, а шофер вытеснял своим плечом.

– Их здесь вся Лена, таких дедов… Все без пенсии… Не перевозить.

– Да на, на тебе, подавись. – Она сунула в карман шофера пятидесятку, и тот ослабил натиск.

Эдуард Аркадьевич ехал с комфортом на первом сиденье, смотрел в окно на прозрачные леса и думал об этой женщине с умилением. Ему даже показалось, что он встречался с нею по жизни… Она, несомненно, образованна. Он мог встретить ее в тех турпоходах… Или в политехническом… Сколько там было лиц, женщин… Он сидел в первых рядах и видел Женю и Андрея, и Беллочку, и Окуджаву… Он слышал его дребезжащий магический голос и молодое, единое, бьющееся сердце зала. О, этот огонь в жилах! И желание сгореть в этом огне… общем, и сцепление рук, локтей… И Мефистофельский профиль Булата над всем этим. Дыхание прогресса… Он помнит его. Ивану с его печкой ничего такого не понять. Он всегда будет враг прогресса – с печкой… Нужно отодрать его от печи, чтобы он стал человеком… – Это прозрение наполнило его гордостью. – Не такой уж я дед, думал он… – И чем дальше он отъезжал от Лены, тем больше понимал, что сделал правильно. «Словно кто-то подтолкнул меня… Да-да…»

* * *

Иркутск встретил холодным октябрьским дождем. Был вечер, и Эдуард Аркадьевич не узнал своего города. Он жил много лет в этом городе и не забыл его, но не узнал. И не то чтобы город расстроился. Он стал чуждым, базарным, со множеством нерусских лиц, каких-то неприютных киосков. И это смешение китайских, кавказских типов с серостью нагроможденных кварталов, смрадный дух торговли везде и какая-то притаенность и тяжесть в русском лице – все это бросилось в глаза. «Научил меня Ванька», – усмехнулся он и грустно натянул берет на уши. На развилке дорог у рынка в нерешительности остановился. Собственно, выбор у него невелик. Бывшая семья… «А почему бывшая, – подумал он. – Не такая уж бывшая! Ведь не может быть бывшим сын или внук… Да и Софья…»

Дверь открыл сын. Он встал на пороге, сутуловатый, уже полнеющий, массивная голова впроседь, плотные рачьи материнские глаза подслеповато мигали под квадратными роговыми очками. Он, видимо, не узнавал отца. Во всяком случае, молчал. Эдуард Аркадьевич смотрел на него, удивляясь тому, что вот этот грузно осевший мужик и есть тот когда-то светлый мальчик, которого он носил на руках, а потом таскал с собою в турпоходы. Он не видел его лет десять. За эти годы сын полностью распрощался с молодостью и смирился с жизнью.

– Бобби, – наконец выговорил Эдуард Аркадьевич, – сынок, – и закашлялся.

Сын все так же ошалело молчал, потом отступил в глубь квартиры, и Эдуард Аркадьевич вошел в прихожую.

– Кто там, Боря? – услышал Эдуард Аркадьевич голос Софьи.

– Отец! – сказал Борис.

В квартире установилась абсолютная тишина. В прихожую вышла невестка. Эдуард Аркадьевич с трудом узнал ее. Классически глупая, она все же была когда-то очень мила и напоминала ему розового тюленя. Но сильно страдала от своей полноты, увлекаясь всевозможными диетами. Видимо, диеты сделали свое черное дело. На него смотрела костлявая дама с сожженными перекисью пегими волосами и плотно сжатым, съеденным ртом. Глаза ее горели зло и голодно. Но та неистребимая глупость не исчезла из ее когда-то наивных глаз, и он узнал ее по этому исключительному оттенку в глазах.

Эдуард Аркадьевич сжал шею в плечики в знак приветствия, и невестка затрясла своими выкрашенными кудрями. Над нею сразу появился их сын и его внук, здоровый, нескладный, с косицей и золотой цепочкой на крупной шее в кожаной жилетке на голом теле. Он с минуту таращил свои фамильные глаза навыкате, потом рявкнул басом:

– Здорово, дед! Классно выглядишь. Ба! Иди сюда!

И наконец появилась Софья. Она медленно выплывала из проема кухни. Вначале он увидел ее крупную породистую голову, литую от седин, с высокой прической, и скорбный рот, и она подняла свои тяжелые и плотные глаза.

– Эдуард, здравствуй, – тихо сказала она. И Эдуард Аркадьевич сразу ощутил всю тяжесть вины перед нею. Он глубоко вздохнул, сказал:

– Соня, я приехал… – И заплакал.

Вся семья молча смотрела на него, а он в потертом беретике, в засаленном допотопном плаще теребил грязный шарф и плакал…

Его кормили нарочито шумно и наперебой. Софья сидела напротив с отстраненным, как всегда, жертвенным лицом, незаметно собирая крошки, которые он ронял вокруг тарелки и на брюки, подстилая ему салфетки. А он тихо благодарил, ел все без разбору, не ощущая вкуса. Самого ужина он вообще не запомнил. Ночью лежа на гостевом диване, в зале, он пытался вспомнить, что ел на ужин, и не вспомнил. Помнил лицо жены, ее опущенные вниз глаза и поседевшие брови. Он нашел, что она стала с годами интереснее. Ей и полнота очень идет.

Утром он нашел на стуле подле постели хорошо выглаженные брюки, чистое белье, свежую рубаху и неновый, но добротный свитер.

– А где мое? – спросил он внука.

– Брось, дед. Лежи, я буду тебя писать. Ты знаешь, что у тебя внук – художник. И неплохой, кстати! Да, да… И бабки хорошие на этом зарабатываю. Баксами, дедуля. Баксами. Так! Лежи так! Не двигайся. – Он уселся на стул, раздвинул мольберт и поставил холст. – Ты меня помнишь маленького? – Движения внука были энергичны и решительны.

– Помню, конечно, – ответил Эдуард Аркадьевич, вглядываясь в лицо внука. Боб не был похож ни на отца, ни на деда. Он явно выдался в материнскую породу. И он вообще-то почти не видел внука. Боб, названный в честь отца, сидел, широко раздвинув длинные, жилистые ноги, поблескивал серьгой в ухе и ляпал кистью по небольшому холсту. – Тебе там ба… записку оставила.

– Ее уже нет?

– Она рано уходит. Включи-ка телевизор…

В записке Софья просила взять ключ, позавтракать, и уведомляла, что вернется к обеду.

– Портрет готов! – Боб повернул холст к деду. Эдуард Аркадьевич увидел нагромождение треугольников и квадратов на фоне ярких мазков.

– Э-э… Ты… авангардист?!

– А ты думал. Живопись – старье. Все это фуфло на свалку!

– Свежо, – наконец нашелся он. – Оригинально! – прочитал подпись: Борис Гольдберг. «Портрет деда».

– Счас я его продам… Заложу будь здоров!

– Так просто?

– А, дед! Ты отстал от жизни! Вон послушай нашу ба… и учись. – Боб включил телевизор, и через минуту его не стало – Эдуард Аркадьевич остался один в квартире. Он глянул на телевизор. Показывал канал областной газеты. Говорила Софья. Эдуард Аркадьевич вслушался. Она говорила гладко, складно и убедительно. Речь шла о Югославии, несчастии албанцев, она ясно склоняла к целесообразности бомбовых ударов НАТО на Югославию. Эдуард Аркадьевич отстраненно поглядел на бывшую жену и умилился. Да, она была сейчас красива, внушительна… авантажна. Так, как не была интересна в молодости. И хорошо, что она пополнела. Как достойно она носит свое высокое, обильное тело… И это литое крыло седины, делавшее ее еще скорбнее и величавее.

Выключив телевизор, Эдуард Аркадьевич стал осматривать квартиру. Она и в те времена, когда они были вместе, была хорошей. Софья все умела устраивать. Сейчас квартира показалась ему роскошной. И мебель, и ремонт, и устройство. Все было новым. Как давно он не был в Иркутске в этой квартире! Он заглянул в боковую комнату Боба. Стены увешаны его картинами. Авангард – аляповато… Всюду кричащие рты, груди с дулами орудий вместо сосков. Цвета ядовитые. На полке, рядом с выточенным из дерева дьяволом, пачка долларов. Эдуард Аркадьевич, никогда не бравший их в руки, с любопытством рассмотрел одну бумажку с цифрой сто. Немного поколебался и положил назад. Комната Софьи похожа больше на кабинет: письменный стол, кресло, тахта, застеленная белой шкурой, книги. В комнатах супругов богато застелено коврами. Китайские вазы на полу.

Мебель светлая, гарнитуры, как он прочитал на шкафах карельской березы. Книг у Бобби не было, картин тоже. Стояло множество дорогих сервизов, хрустальных ваз, азиатской и китайской пестроты. Он вспомнил, что его невестка когда-то работала в школе учителем, однако никаких следов книги или вообще работы с нею, даже бумаги, не было в двух комнатах его сына. Взгляд Эдуарда Аркадьевича привлекла большая шкатулка из резного дерева. Сверкающая инкрустацией, красивая шкатулка. Пока он ее рассматривал, она как-то сама раскрылась, и Эдуард Аркадьевич увидел деньги и доллары. Он, словно ужаленный, поставил ее на место и вышел из комнаты. В тот же миг застучал ключ во входной двери, она раскрылась, и в проеме появилась София. Она была мокрая от дождя, посвежевшая осенним румянцем, с блестящими глазами. С сумками в ее руках.

– Голодный? – спросила она с ходу. – Сейчас будем обедать.

Он бросился ее раздевать, неумело подставляя руки и удивляясь тому, что забыл, как ухаживают за женщиной и как это приятно. Ее плащ пах французскими духами.

«Еще влюблюсь», – подумал он, бережно расправляя его по плечикам.

София деловито одернула плотный свитер на своем большом, вскормленном теле и понесла сумки на кухню.

Обедали вдвоем. В тишине стучали вилки и ножи.

– Ты разучился цивилизованно кушать, – заметила София.

Он согласился и от неловкости так скользнул вилкой по тарелке, что макароны вылетели из нее, заляпав скатерть красным соусом. Эдуард Аркадьевич закашлялся и встал из-за стола.

После обеда София вязала, а его усадила в кресло напротив.

– Ты знаешь, я буду хлопотать себе пенсию, – сказал Эдуард Аркадьевич.

– Да, я уже сделала несколько звонков из редакции сегодня, – ответила она, не поднимая глаз. – Тебе придется побегать по городу, взять несколько справок… А может быть, я сама все сделаю. Я ведь заслуженный деятель культуры.

– Ты?!

– Чему ты удивляешься. Мать твоего внука, между прочим, заслуженный учитель России… У тебя вполне интеллигентная семья.

Он посмотрел на нее с восторгом, умилением и благодарностью. Софья покраснела.

* * *

Как-то тихо и незаметно потекли дни. Октябрь еще грел, но уже не лучился. Город был все еще чужим, но уже не пугал, и Эдуард Аркадьевич шатался целыми днями по городу. Боб, однажды придя домой, отстегнул ему сотенку долларов.

– Держи, дед, ты заработал. Это тебе за портрет.

Боб редко бывал дома. Пропадал когда и куда захочет и ни перед кем не отчитывался о своей жизни.

Вообще Эдуард Аркадьевич вывел, что все жили своей жизнью и собирались вечерами к Софье на кухню. Она готовила неплохо и постоянно. Сын появлялся всегда после девяти вечера и уходил в свои комнаты. Иногда он заговорщицки подходил к отцу и шепотом предлагал ему деньги. Эдуард Аркадьевич брал. Собственно, они были ему не нужны. Его одели и кормили. Он складывал деньги в свою стопочку на столике у своей постели. Он был бы полностью спокоен и счастлив, если бы не невестка, которая следила, как ему казалось, за ним своими голодными и злыми глазами. Она не разговаривала с ним никогда, а в его присутствии говорила только о «бичах, бомжах», о том, что она бы их стреляла. Говорила она всегда громко, отрывисто, ни на кого не глядя. Эдуард Аркадьевич, глядя на нее, совсем не узнавал в ней того очаровательного розового тюленя, по-детски наивного… Конечно, вся заслуженность невестки – дело рук Софии. Однажды он застал невестку у своего столика. Она пересчитывала его пачечку денег. Увидев его, побелела, фыркнула и, раздувая ноздри, молча ушла в свои комнаты. Эдуард Аркадьевич видел, что сын совершенно равнодушен к невестке. Однажды, гуляя по городу, он встретил его с невысокой, полной блондинкой и втайне позлорадствовал над невесткой. Он давно забыл о своей пенсии и о своем обещании хлопотать о ней. Был беспечен и спокоен, как в старые времена при жизни матери. Софья, кстати, с годами как бы вылилась в портрет матери.

Эдуард Аркадьевич гулял, наслаждаясь городом и воспоминаньями. Кроме того, он искал следы Октября или Дуба. Он даже втайне мечтал встретить их случайно. Но на улицах мимо текла река чуждых и чужих, совсем новых людей, никак не похожих на тех, которые жили в городе еще десять лет назад. Однажды он прошел мимо дома, который ему сильно напомнил дом Дуба. Он обошел его вокруг, оглядел окна. Потом вошел в знакомый подъезд. Чем выше он поднимался, тем больше убеждался, что идет верно. Наконец он увидел настежь распахнутую дверь. Это могла быть только дверь его друга. Он вошел в квартиру. Пахнуло запустением и нищетой, застоялым запахом залежавших тряпок. Старостью. В квартире было темно от грязных, завешанных грязными тряпками окон. В двух комнатах не было решительно никакой мебели, только в углу на большой сетке кровати что-то шевелилось. Эдуард Аркадьевич подошел ближе, наклонился и отпрянул от крепкого водочного перегара, исходившего от черных тряпок, прикрывавших кого-то.

– Дуб! – позвал Эдуард Аркадьевич – Это ты?

Под тряпками притаились.

– Дубовников… Володя!

Молчание под тряпками было осознанным.

– Владимир, это… ты…

– Ну, я, я! Ну чего вам еще! Дайте мне помереть спокойно!

Тряпки разлетелись во все стороны, и тяжелый, заросший черной, впроседь, бородою, лохматый, сизый от перепоя и похмелья, перед ним предстал старый его друг.

– Я вам сказал, что заплачу! – закричал он. – С первой пенсии начну платить. У меня через неделю юбилей, шестьдесят лет, пенсия… Вот и начну платить. Дайте мне помереть.

Эдуард Аркадьевич открыл рот, но мужик, которого он еще не совсем узнавал, заорал еще громче:

– А за что платить, за что?! Я вам не мать Тереза, благотворительностью не занимаюсь. Свет отключили, батареи отключили. За что платить-то… За что? – Он вскочил и напирал грудью на Эдуарда Аркадьевича. – Это вы должны платить нам… За вредность! Я на телевидении работал! Я вас выведу на чистую воду. Хватит! Попили кровушки! У меня друг – депутат! – Он взмахнул рукой, изображая Октября, и Эдуард Аркадьевич окончательно узнал его.

– Дубчик! Дуб! Не узнал?!

Дуб застыл с указательным пальцем вверх.

– А почему я должен узнавать вас! Постой… Постой… Ты кто?

– Я Эдичка…

– Какой Эдичка? Не знаю я никакого Эдички! Ты не из домоуправления?! Ну и какого хрена меня будишь. Иди, иди. Я подаю под Пасху. Ночевать негде. Постой, а это не ты у меня часы упер? Ты! По глазам вижу – ты! Сука, отдай часы!.. Это фамильные…

– Дуб, это я, Эдичка!

– Какой Эдичка? Какой Эдичка… Ты Эдичка! Постой…

– Я… Я… Эдуард Гольдберг…

– Боже! Бо… Дак он умер… Ты разве не умер, Эдичка?

Эдуард Аркадьевич возмутился:

– Д-у-б!

– Эдя! Друг! Эдичка. – Дуб с размахом обнял его. – Эдя… Друг. – Дуб плакал. – Ты знаешь, они сказали, что ты… умер.

– Кто это они?..

– Они… сволочи… Знаешь, Эдичка, все сволочи… Меня видал, как грабанули… Ай да ладно… Все мы… Ты помнишь Гарика?

– А как же! А ты помнишь Ляльку?

– Ляльку! Твою Ляльку! А как же! Эх, жаль, Эдик, я как вошь ныне… Только под ноготь… А то бы мы с тобою…

– У меня есть… Только мало с собою… Я из дома принесу.

– Дома! А ты где живешь, Эдичка?

– Ты знаешь, я вернулся к Софье…

– Во как! И приняла… великая женщина…

– Да, да… София великая женщина! – Эдуард Аркадьевич смутился и замахал руками… – Она великая…

– А я вот один…

– А почему у тебя дверь-то так… нараспашку…

– А. Сучонку одну ждал… Бертолетку. Дал ей пятидесятку на пиво, она с нею и накрылась. Придет… недели через две. Холодно… У меня все отключили… Все отопление, электричество… Я лег помирать…

– Я сейчас. Ты не помирай. Я сейчас приду. – Эдуард Аркадьевич поспешно поднялся.

На карманные деньги свои он купил Дубу пива и бутербродов. Стукнулись гранеными стаканами.

– За встречу! Эдик, за встречу. Господи, счастье-то какое! Встретились…

– Дуб… Дуб… Дубочек! – Эдуард Аркадьевич только повторял это и утирал слезы.

Выпив пива, Дуб обрел силы.

– Не горюй, Эдичка, до юбилея я не помру. Ты же помнишь, я октябрьский… Октябрьский.

– А где сейчас Октябрь?

– Да я вот тоже о нем думаю. Он ведь помощник Пэна. Сейчас мы к нему и рванем!

* * *

Город в этот день был тихий, солнышко смирное. Они вышли из подъезда. Дуб в свитере, на шее что-то вроде полотенца.

– А ты одет, – сказал он Эдуарду Аркадьевичу.

– А, это… Боба…

– Бо-ба! Как он?

– Хорошо. У них все хорошо, – сказал Эдуард Аркадьевич, впервые за эти дни отделив семью от себя.

На центральной улице Дуб приостановился.

– Подожди. У меня тут кое-что есть. – Он нырнул в двери одного из вестибюлей. Эдуард Аркадьевич поднял глаза. Это была многотиражка. Дуб и вправду вышел с деньгами, сияющий и веселый.

– Эдичка! Хоть на трамвае по-человечески проедем.

В трамвае они проехали хорошо. Даже сидели, а вот у ворот пэновской фирмы их не пустили.

– Мне к Октябрю! Немедленно позвоните ему! Почему меня не пускают к моему депутату? Сволочи! Прячут от нас народных избранников. Эй ты, нажми-ка на свой матюгальник. Ишь ты, вырядился. Едва на свет вылупился, а уж хозяин… Видал, Эдичка! Этот Пэн в 74-м наше гражданство только принял. А он уже наш хозяин, моим государством управляет.

Как ни странно, Октябрь появился сам у проходной.

– Где у тебя тут демократия? – заворчал Дуб. – Я шарф напялил, а твои сопляки меня не пускают. Че вы тут развели?.. Ты где их понабрал?

– А это кто?! – спросил Октябрь, выбросив на Эдуарда Аркадьевича долгую свою руку с шерстистой ладонью.

– А не узнаешь. Я сам не узнал!..

– Эдька, – рявкнул Октябрь. – Здорово! Я тебя сразу узнал.

Они поднимались по лестницам громадного шлакоблочного здания. На всех лестничных пролетах их встречали дежурные, молодые парни в черном, с телефонными трубками в руках. Октябрь ступал впереди, высоко поднимая длинные жилистые свои ноги. Он не то чтобы постарел, но как бы подсох и окостенел. Мосластость так и выпирала из его громадного обезьяньего тела. И череп с редкими уже белыми волосами стал обнаженным, мослатым, из-под высоких надбровных дуг глядели глубокие и бегающие, как тараканы, глаза.

– Какие у вас проблемы? – деловито спросил Октябрь, вводя их в кабинет и бросаясь в черное кожаное кресло, завертелся с ним во все стороны. Кабинет его заставлен столами, телефонами и компьютерами. Черные жалюзи на белых окнах.

– Ты знаешь, они у меня отключили тепло и свет.

– Кто? – Октябрь взял в руки карандаш.

– ЖЭК наш, кто! Давай разбирайся. Я не для того твоего узкоглазого корейца избирал, чтобы подыхать без электричества. Нечем мне платить. Сам знаешь.

– Ну это ты зря! За корейцами будущее! – сказал Октябрь, энергично нажимая кнопки на компьютере.

– Октябрь, а ты помнишь деревню? – мечтательно спросил Эдуард Аркадьевич.

– Эдя, проехали! Все это рухлядь! Будущее не за Россией. Эта грязная старушка обязана кануть в Лету. Ее время на земле кончилось! Грядут евразийцы. Ты знаешь, Эдичка, что это такое?!

– Я читал…

– Читал! Ничего ты не читал! Это европейский интеллект со свежей азиатской энергией. России места в жизни нет. Она увяла вместе со своей дряблой моралью и пресным православием.

– Ты же еврей, Октябрь! – заметил Дуб. – Тебе тоже нет места в этом евразийстве.

– Евреи – элита мира! Они управляют всеми народами – и европейским, и азиатским. Судьбы мира решают они!

Эдуард Аркадьевич тоскливо отвернулся…

Они вышли из офиса народного депутата под вечер. Солнце уже скрылось, и сразу похолодало. Жесткий колючий ветер катал по асфальту сухую листву. Пахло близким снегом. Прохожие были сумрачны и торопливы.

– Жлобина! – сказал Дуб обиженно. – Даже чаю не предложил. Что власть с людьми делает!

Они зашли в магазинчик, и Дуб вздохнул, вытащил свой гонорарчик, состоящий из одной пятидесятки. Ее хватило на бутылку водки, хлеб, чай и сахар.

– Богато живем, Эдичка!

– Ты знаешь, у меня есть сто долларов!

– Ты че, с ума сошел! Покажи.

– Дома. Мы устроим тебе юбилей. Октября позовем.

– Ага. Пойдет он к тебе. Он сейчас большие банкеты посещает. Да Бог с ним, Эдичка! Ты принес мне удачу. Пойдем выпьем за встречу.

Свою дверь Дуб толкнул ногою и быстро зашел в квартиру, заглядывая во все углы. Он словно надеялся встретить кого-то дома. Как ни странно, свет зажегся, и батареи потеплели.

– Слава Октябрю! – гаркнул Дуб, распечатывая бутылку.

Стол накрыли на полу, на газетке нарезали хлеб. На кухне кипел чай.

– Живем, Эдя! За встречу!

Эдуард Аркадьевич всматривался в лицо друга. Он опустошился и постарел за эти годы. Движения стали суетливы и неверны. Подглазья обвисли, налились багровой жидкостью. Пил он жадно и шумно, хлеб крошил.

– Эдька, а! Хреновая у нас с тобой старость. Тебя хоть Софка подобрала… А я четыре раза был женат, и вот. – Он рукой указал на пустынную комнату… – А какие были красавицы! Ты их помнишь?

– Всех четырех! – решительно подтвердил Эдуард Аркадьевич. – Красавицы все…

– Да. Я их для форсу выбирал… вначале… Потом влюблялся… а потом… Да чего уж теперь.

– Все красавицы…

– Все четыре!

– И ведь еврейки все!

– Все четыре!

– Но какие-то бездомовные, а!

– Че теперь! Я их любил, я всех своих баб любил, Эдичка. Я им благодарен. Какая была жизнь! Ты помнишь наши шестидесятые?

– Дуб! Ду-у-б. Да как же! Еще бы! Какие мы были.

– Мы были молодыми, высокими… Да-да, высокими… Мы не только верили, мы строили все это… Ведь это мы построили. – На глазах у него выступили слезы. – Я снимал перекрытие Братской ГЭС, я перекрытие Иркутской БЭС снимал… ЛЭПы… Ты помнишь, как везли рояль для Пахмутовой через перевал! А БАМ… И сейчас кучка этих грязных скотов там. – Он поднял вверх пальцы… – Она, которая все разорила и обгадила… И это единственное, на что они способны… Они нас… совками… Они нас… Я все смотрел, Эдя… Как они избивали демонстрации… А Белый дом!

– Я ничего не видел! Я жил там… там, в Егоркино!

– А, ты всегда был вне всего… Я бы тоже… но… Ты знаешь, эта подлая Бертолетка обобрала меня, как липку. И скрылась. Уж если Бертолетка меня бросила – то дела мои швах…

Он встал, вынул из брюк ключ и подошел к туалету, и тут только Эдуард Аркадьевич заметил замок на двери уборной.

– Вот мое богатство! – Дуб завел его в уборную. Она была оборудована под фотолабораторию. Стоял объектив, лежали стопки бумаги, фотоаппараты, даже камера. В углу у толчка – высокая стопа альбомов. – Моя жизнь, Эдичка. Вот она. Здесь и ты есть. – Он потянулся к альбомам… – Это вот рабочие. Самые интересные – мои. Вот «гидры», это БАМ. Вот – ты помнишь Казакова – это я с ним. Вот я с Евтухом.

– Да, он был нашим знаменем…

– Да… А это я с Лешей Марчуком… Помнишь, «Марчук играет на гитаре…»

– «И море Братское поет…»

– Поет… Поет… Эх, чем была плоха жизнь, Эдичка! Меня все тянет к этим альбомам, все смотрю периоды своей… Вот, гляди, вот мы… какие новенькие стоим… Вот твой Гарик, Октябрь… а ты-то – сокол! Вот Лялька твоя… с тобою.

Эдуард Аркадьевич задохнулся:

– Дуб… дай! Дай, Дуб!..

– Только после моей смерти! – внушительно по слогам ответил друг.

Эдуард Аркадьевич без отрыва смотрел на Ляльку. Они стояли в обнимку. Он – высокий, светлый, с мальчишеской улыбкой, стройный, с красивым тонким интеллигентным лицом. Лялька держала его за талию, и острая братсковатая ее головенка торчала под его плечом. Он удивился, что она совсем некрасива на снимке, даже не симпатична. В каком-то закатанном трико, с коротковатыми ногами, скорее подросток-пацанка, чем женщина…

– Да, старик, – задумчиво сказал Дуб. – Из нас ты один умел любить. Я женился ради дурацкого престижа. Мне нравилось, что рядом идет красивая баба. Гарик вообще по расчету… Октябрь. – Дуб махнул рукой. – Любил только ты из нас… Буфетчицу с такими ногами… Конечно, ее только любить…

– Ну, Дуб, не ожидал от тебя…

– А че я такого сказал? Я тебе комплимент сказал. У меня нет ни одной любимой женщины… Да, Эдичка… Я, наверное, скоро умру, поэтому и говорю как есть… Лежишь, лежишь ночью, думаешь, вот кого бы ты хотел рядом. А никого бы не хотел… Эдичка, как же так… Хоть бы одна осталась… Все как сквозь сито… все прошли… – Дуб вздохнул, поднял в знак приветствия банку с водкой и отхлебнул, потом замотал головою. – Сучок продали… сволочи… Я помру, Эдичка! Да, да… Чего там, мы не дети… Я вот иду по улице и думаю: «Я последний раз это вижу». Смотрю на желтые деревья… На солнце и думаю: «Последняя моя осень…» А недавно мать приснилась. Ты помнишь мою мать?!

* * *

Домой Эдуард Аркадьевич вернулся поздно. Еще на лестнице в подъезде услышал шум в квартире. Открыл ключом, и шум сразу затих. Невестка глянула на него, как на очковую змею, и демонстративно ушла в залу. Внук вышел к нему с разбитой губой.

– Что с тобою? – спросил дед.

– Все в порядке, дед! Ты не волнуйся – я на этом хорошо заработаю.

– Ничтожество! – истерично вскрикнула невестка. – Если всякое ничтожество будет бить моего сына! Я не позволю! Мальчик мой!

Эдуард Аркадьевич впервые услышал ее полный скрежета, громкий голос.

– Это типичное проявление антисемитизма, – спокойно заметила Софья. – Это нельзя так оставлять. Я приму все меры…

Оказалось, что Боб оставил в училище зажигалку. Один из сокурсников ее взял. Боб привел милиционера к этому сокурснику и изъял зажигалку. На следующий день его побили. Боб уже написал заявление, и дело передается в суд.

– Зачем же в суд! – удивился Эдуард Аркадьевич. – Зачем тебе это… Не по-мужски.

– Спокойно дед, спокойно! Мне нужны бабки. Я заработаю на этом… И весьма прилично.

– Нельзя позволять антисемитские выпады! – заявила Софья, с укором глядя на мужа. – Разве ты не понимаешь?

Невестка билась в тяжелой внутренней истерике. Она побелела, скудное ледяное лицо ее судорожно дергалось. Только Бобби-старший как-то странно и отстраненно молчал. Было видно, что ему не в новость подобные шаги сына, и он их не одобряет. Он сидел на стуле – нескладно полнеющий, так похожий на него своей нерешительностью, и Эдуарду Аркадьевичу захотелось пожать ему руку. Вместо этого он только значительно прикрыл глаза, и ему показалось, что сын его понял. Проходя к своей тумбочке, он подумал, что предприимчивый его внук, вполне возможно, делает на этом бизнес.

«Что бы сказал Иван!» – вздохнул Эдуард Аркадьевич, беря в руки свою пачечку денег, и вдруг обнаружил, что пропали стодолларовые бумажки. Он лихорадочно пересмотрел деньги, потом залез в тумбочку, заглянул под ковер и подушку. Потом поднял голову и увидел победный взгляд невестки. Она злобно усмехнулась, потрясла своими кудрями и ушла к себе. Он все понял. От расстройства он не стал ужинать. На молчаливый вопрос Софьи пробормотал что-то невразумительное.

На другой день он не пошел к Дубу, а шатался по городу, заглядывая в переулки. Даже добрел до своего дома, в котором родился и умерли его отец с матерью.

Он сидел на лавочке возле уже перестроенных ворот, смотрел на акацию, из которой когда-то мастерил свистульки и плакал. Из двора вышел мальчик и спросил:

– Дедушка, ты что плачешь, ты, наверное, кушать хочешь?

Мальчик ушел в дом и вернулся с бутербродом. Эдуард Аркадьевич взял кусок хлеба, намазанный маслом, сказал:

– Какой хороший мальчик, – и всхлипнул.

Он забывал о том, что надо хлопотать пенсию и добывать какие-то справки. Софья мягко, но настойчиво напоминала об этом. И сама делала какие-то справочные звонки даже при нем. Он все откладывал. Потом, думал, вот отдышусь, втайне надеясь, что все устроится само собой. Ведь он никого не обманывает. Ему ведь правда шестьдесят лет, и когда-то ведь он работал, учился. Ведь он не требует бешеной какой-то пенсии, какая, он слышал, у военных или милиционеров. Ему бы хоть скромную, хоть какую, которую он отдавал бы Софье или Ивану, или Дубу… Не все ли равно, кому отдавать? Хоть в дом престарелых. Ах, как хорошо было с матерью! Ни о чем не надо было думать. Все и всегда было готово. И почему он, так любя мать, так и не смог свыкнуться с Софьей? Домой он пришел потемну. И опять все замолчали. Тягостное молчание сопровождало его в доме. Он попытался проникнуть в комнату Боба, но когда вошел, очумел от светомузыки, гремучего грома, тьмы и зарева, в котором лежал его внук.

– Боб, – окликнул его Эдуард Аркадьевич. – Боба, давай поговорим!

Внук не двигался. Эдуард Аркадьевич сел к нему на постель и, вглядевшись ему в лицо, отшатнулся. Боб не видел и не слышал деда. Страшные тени светомузыки цветными полосами пробегали по бледному, вытянувшемуся его лицу. Глаза невидяще блуждали. Эдуард Аркадьевич кашлянул.

– У меня есть друг, Боб. Старый… С юности… Он очень беден, до сих пор не думай… Это очень порядочный человек… Это даже великий человек… Гениальный оператор… фотограф… У него юбилей, а… стодолларовая пропала… Боб, я не знаю, кто ее взял… но как она была бы кстати…

Тут он заметил, что в проеме открытой двери стоит невестка. Боб так и лежал, закатив глаза. Встав с постели, Эдуард Аркадьевич увидел на полу шприц. Часа через три Боб вышел из своей комнаты. Он был весел и деловит.

– Привет, дед, – сказал он, лихорадочно потирая руками, и, не останавливаясь, прошел на кухню.

«Знает ли Софья? – думал Эдуард Аркадьевич. – Неужели она не видит?»

* * *

Он восскорбел духом и на время забыл о Дубе. Сын старался не встречаться с ним. Софья была мягка и спокойна, но Эдуард Аркадьевич видел, что приближается час решительного разговора. И он старался меньше находиться дома. Благо что осень была светла и приветлива, а город волновал, и воспоминанья хлынули на него ливнями. Он бродил по старым улочкам, часто в слезах, и прохожие участливо останавливали его. Он осознавал, что ищет Ляльку, как ребенок в ночи ищет у матери грудь – единственный источник его жизни. Иногда он заходил к Дубу, и они отправлялись по редакциям в надежде на гонорар. Нигде не платили, но везде обещали, поили чаем и говорили о Чечне, Югославии и новом правительстве. Эдуард Аркадьевич открыл для себя, что эти редакционные чаи – единственное, чем питается его друг.

– Скоро должна явиться Бертолетка, – сказал однажды Дуб. – Она долго не задерживается.

– Это что – твоя любимая женщина?

– Почти… Последняя, я бы сказал.

Эдуард Аркадьевич уже чувствовал, что не нужен в доме Софьи. Ему еще никто ничего не сказал, но он уже понимал, что не сроднится и не сживется. Так было всегда! Уходил из дома перед приходом семьи, а когда возвращался, то старался сразу лечь. Он даже боялся лишний раз пройти по этому скользкому паркету. Ему казалось что он вот-вот подскользнется и что-то разобьет. Однажды он видел, как Софья тайком совала деньги внуку. У него не оставалось сомнений, что она знает все о внуке.

Невестка преследовала его. Особенно после того, как Эдуард Аркадьевич имел неосторожность высказать свое мнение по поводу избиения Боба. Внук действовал странно и энергично. Он подал в суд, постоянно перезванивался со следователями и адвокатами, назначал цену, всякий раз повышая ее.

Бабки, баксы, доллары – самые частые и значительные слова на языке Боба.

И Эдуард Аркадьевич посмел! Что было… Ему указали место… Оно было за дверью этой квартиры.

Оставшись утром один, Эдуард Аркадьевич еще раз обошел всю квартиру. Большую, забитую мебелью, чужую… «Это несправедливо, – грустно подумал он, – здесь часть родительского дома тоже… Буфет – и тот родительский». Он заглянул в комнаты сына. Ворсистые ковры вычищены, большие китайские вазы матово поблескивали на полу. Эдуард Аркадьевич прошел в другую комнату и не без злорадства заметил, что постели две. Супруги спят в разных комнатах. По брюкам и пиджаку он определил, что меньшая – комната сына. На стене портрет Корбюзье. Да он сам когда-то увлекался Корбюзье. И, конечно, Эйнштейн. От умиления защипало в глазах. Знакомая шкатулка стояла на полке. Поколебавшись, он потянулся за ней. Внизу стояла китайская ваза. Опираясь на нее, он пошатнулся, ухватился за полку, и та вдруг оборвалась на вазу. Раздался грохот. Эдуард Аркадьевич упал, ухватив обломок вазы. Когда он встал, то увидал на полу удручающую картину. Ваза разлетелась вдребезги. Книги валялись грудою, пересыпанные долларами из шкатулки, у которой отлетела крышка. Эдуард Аркадьевич нагнулся и взял одну стодолларовую бумажку. Потом пошел в прихожую, нашел свой плащ и берет. Потом вспомнил, вернулся за остатками скопленных от сына и внука рублей. Положил на их место ключ и, облегченно вздохнув, закрыл дверь.

Дуб долго смотрел на стодолларовую бумажку.

– Так это и есть сволочь вонючая. – Он понюхал ее и добавил: – Хуже китайцев.

– Мы соберем тебе юбилей, – радостно подсказал Эдуард Аркадьевич.

Дуб встал.

– Теперь уж Бертолетка точно явится. У нее нюх на деньги и застолья.

– Как ты думаешь, нам хватит?

– Ну-у! Надо Октября будет позвать.

– А-а! Разбежался твой Октябрь сюда ходить…

* * *

У Дуба жилось свободно. И спокойно. Днем Эдуард Аркадьевич обходил магазины, выискивая, где подешевле, и заранее примеряясь к юбилейным покупкам. Потом готовил обед, и Дуб обедал.

– Ты где раньше был, Эдичка? – удивлялся Дуб. – Как бы мы хорошо с тобой жили. Может, я не все бы пропил…

– Я тоже все пропил. У Маргоши…

– У Маргоши не жалко. К весне продам квартиру и уеду с тобой к Ивану. Нам троим до самой смерти этой квартиры хватит.

Портили жизнь только соседи. Особенно одинокая Галя снизу. Ее крик доставал до костей. То ей не нравилось, что они шумели. То Эдуард Аркадьевич повесил выстиранную им куртку на веревку балкона, и капли с куртки стекали на ее вылизанный до блеска балкон. Однажды он уснул и сжег пустую кастрюлю на кухне, в которую собирался и забыл налить воды. Соседка вызвала милицию. Двое молодых омоновцев, войдя в квартиру, потребовали документы. Дуб взревел:

– Я нахожусь в своем доме! Я никого не убил, не ограбил. Я что, не имею права испортить свою собственную кастрюлю?!

Эдуард Аркадьевич пошел на кухню и показал кастрюлю.

– А вы кто?!

– Я, собственно…

– Гость! – не унимался Дуб. – Я имею право на гостя и эту кастрюлю… Сука! – сказал он о соседке, когда ОМОН ушел. – Есть же такие бабы на свете! Ну их… таких… Лучше уж моя пьяница Бертолетка.

Бертолетка явилась этим же вечером. Дуб, как всегда, лежал на своей сетке, на которую бросили полосатый матрац. Эдуард Аркадьевич сидел в углу на полу, на облезлой меховушке, которая ночью в этом же углу служила ему постелью. Он читал Пастернака, время от времени вслух. Дуб, закинув руки за голову, молчал, а только глядел в одну точку.

– Мы с тобой заведем корову, – сказал он вдруг. – Твоему Ивану понравится корова, как ты думаешь?

– Не знаю. Он хотел завести козу.

– Ну че там коза?! Корову!

Входная дверь чуть скрипнула, и Эдуард Аркадьевич увидел женщину. Она как-то странно проскальзывала как бы сквозь дверь, напирая ее на себя. Потом постояла тихо в прихожей.

Дуб не мог видеть ее, но весь напрягся и сказал Эдуарду Аркадьевичу:

– Явилась – не запылилась! Я вас приветствую, мадам!

Женщина в темной прихожей коротко, по-девчоночьи хихикнула и вышла на свет. Она худа и молодится, но Эдуард Аркадьевич без труда определил в ней свою ровесницу.

– Хелло, мальчики!

Присутствие незнакомого мужчины, видимо, не смутило ее. Она привыкла ко всему в этой квартире.

– Но… Явление, – не вставая, сказал Дуб. – Эдя, разрешите представить вам… мадам Бертольд… в простонародье Бертолетка. Мадам, поприветствуйте нас!

Женщина и вправду присела перед Эдуардом Аркадьевичем, и тот вскочил, суетливо обшаривая ворот рубашки. Она поднесла ему маленькую прокопченную ладошку, пахнущую папиросным дешевым табаком.

– Вероника, – произнесла она.

– Верка, – пояснил Дуб, – золотая ручка. Ну-с, как вы прожили, мадам, на мои пятьдесят рублей?! Вы, конечно, разжились… брильянты покупали, в ресторанах кушали! А-а! Что-то долго мы не имели счастья вас лицезреть.

Бертолетка глубоко вздохнула, скинула на пол плащик и, крутанувшись девочкой, помахала ему ручкой.

– Володя! – сладенько произнесла она. – Ну, не ревнуй! – Она села к нему в ноги и, взяв с полу пачку сигарет, закурила.

Эдуард Аркадьевич разглядывал ее с интересом. Невысокая, худая. Крошечные, какие-то бескостные ноги, которые она сложила одна на другую, покачивались. В фигуре еще сохранялись остатки молодости, но пестрая головенка с пегими от седины волосами и пожившее, мятое, синеющее от алкоголя лицо выдавали и возраст, и образ жизни своей хозяйки. Эдуард Аркадьевич глядел на нее и волновался. Он еще не понял, что взволновало его.

– Молодой человек, – обернулась она к нему, – может, предложите мне чаю…

– Ну, молодой, давай жеребчиком на кухню, – добавил Дуб, – а я тут побеседую с дамой.

Эдуард Аркадьевич как-то странно потоптался на месте и пошел на кухню. Он поставил чайник и поискал глазами между рамами: чем бы угостить гостью. Кашу от ужина он не решался подать и сделал бутерброд. Хорошо, что он раскошелился сегодня на колбасу.

Кухня у Дуба была так же пуста, как и квартира. Кроме электроплиты, – это было удивительно, что она осталась, – в углу была свалена какая-то посуденка, и стоял стол на трех ногах, оттого, видимо, не пропитый, и самодельная табуретка. Черная от копоти лампочка под чернополостным потолком тускло освещала облысевший линолеум и редких, унылых от недоедания тараканов. Эдуард Аркадьевич очень тщательно сделал бутерброд и, заварив чаю, выбрал самый красивый, по его мнению, стакан, вытер его о штаны, налил чаю и понес.

– О, хорошо живете, мальчики! – Бертолетка мигом умяла хлеб и колбасу.

– Что надо сказать, милочка? – заметил Дуб.

– Еще!

Бертолетка вошла в дом органично, словно никуда не выходила. С нею стало легче и веселее. Она все делала быстро, легко, даже с некоторым артистизмом.

– Я готовила когда-то, как в лучших домах Филадельфии, – говорила она, подавая им утром на стол пережаренный на растительном сале хлеб.

– Бертолетка, где заначка? – Дуб не обращал внимания на ее дешевые афоризмы, но на Эдуарда Аркадьевича они производили впечатление. – Ну, ты знаешь, там всего и было-то пять грамм. – Бертолетка скрылась в ванную.

– Выгоню! Падла, переломаю твои змеиные ноги!

– За мои ножки стрелялись! – парировала Бертолетка. Она выходила к столу, когда Дуб остывал, и оба они глядели на Эдуарда Аркадьевича.

– Юбилей, – мотал головою тот. – Не дам. Хватит.

– Мальчики! Я вам устрою такой юбилей. Такой праздник, пальчики оближете! Когда за мной ухаживал нынешний губернатор…

– Ты слушай, слушай, Эдя! За нами губернатор ухаживал. Мы на балу с превосходительством танцевали… Как у Достоевского – в шали…

– Ну, зачем же в шали, Володя! – Бертолетка болтала ногою, курила. Сухой и жесткий волос хохлом торчал на ее иссохшей головенке. Испитое лицо кривилось в усмешке, как ей казалось, тонкой. – Я была в шляпке.

– Эдя, в шляпке. Моя любимая женщина танцевала в шляпке. Моя третья… нет, вторая… или четвертая, Эдя, Бертолетка, какая ты у меня?..

– Пятая, Дуб.

– Да, спасибо, ты настоящий друг! Да-к вот, моя пятая жена носила шляпки. Их было море в этой квартире… Во всех углах…

– Это невежливо! – Бертолетка надула губы.

– Видал, Эдя? Ты думаешь, это тебе просто бичиха… Нет, друг мой. Мы институты кончали. Какой мы кончали институт, Берточка?!

– Да нархоз.

– Народное хозяйство нас учили поднимать. Подняли?

– А как же!..

Деньги, однако, таяли. Пять грамм, о которых твердила Бертолетка, превращались в ежедневную бутылку. Бертолетка умела вытягивать деньги. Эдуард Аркадьевич изо всех сил держался, чтобы не тронуть заветные доллары до времени. Он вдруг стал расчетливым и ночами все считал, сколько да чего.

За три дня до дня рождения они пошли менять бумажку. Вела Бертолетка. Она точно знала, где самый выгодный для них курс обмена. Самое интересное, что деньги действительно выдали. Целых две с половиной тысячи. Им показалось, что они сказочно богаты.

– Надо бы редакторов позвать, – сказал Дуб. – Варвару из художественного… Эх, жаль сельский отдел – кто умер, кто разъехался.

– Октября позовем, Октября…

Бертолетка прыгала рядом в куценьком, навырост плащике, из отворота которого торчал помятый свитерок. И то спекая до старушечьего, то вдруг омолаживая лицо, твердила, как школьница урок:

– Пять грамм, пять грамм, мальчики, пять грамм.

– Эдя, дай мне полсотни, – попросил Дуб.

– Не дам, – твердо сказал Эдуард Аркадьевич.

– Дай, вопрос жизни и смерти.

Эдуард Аркадьевич, поколебавшись, выдал ему пятидесятку.

– Сидите здесь. – Дуб исчез и через пятнадцать минут вернулся с тремя розами.

– Прошу принять, мадам.

Бертолетка каким-то невыразительным, неожиданным для нее жестом, имитирующим изящество, взяла цветы, по-женски поднесла их к лицу.

– Во-ло-дя!

– Бертолетка, я на тебе женюсь!

– Это что – предложение? – кокетливо улыбнулась Бертолетка.

– Почти!

Эдуард Аркадьевич увидел молодой блеск в крыжовниковых глазах женщины. Какая странная смесь детской порывистости, старушечьей суетливости, лживости и искренности в ней. Она как бы остановилась в юности своей и постарела, не прожив положенной зрелой жизни.

– У нее дети есть? – спросил он дорогою у Дуба.

– У нее все есть, Эдичка! И муж где-то… был. И дети… трое… И, кстати, порядочные все… Двое в милиции. Дочь замужем. Она многовнучатая бабушка! Да-да! Такие уж пошли бабушки в России. Наши с тобою, Эдичка, шестидесятнички. Ты ведь их любишь, комиссарочки в синих шлемах, так вот они постарели…

На другой день Эдуард Аркадьевич пошел приглашать Октября на юбилей Дуба. На этот раз его не пустили в офис, и он ждал его у ворот два часа. Охрана смотрела на него подозрительно, и все переговаривалась в свои трубки. Он сидел на большом камне у шлакоблочной стены, дремал вполглаза под нежным октябрьским солнцем, временами встряхиваясь и запахивая ворот своего засаленного старого плаща. Берет его, как марля, сквозил на солнце и лежал на лошадиной его голове блинчиком. Дрема забирала его глубоко и сладко. Он видел в медовой ее смуте и Ляльку, и Бертолетку, и они как-то переходили в друг друга, как это бывает в снах, и он заволновался и во сне понял, что они похожи и что Лялька могла бы быть такой же сейчас. И в ней была эта смесь детства и порока, беспамятства и лжи. От этой мысли он начал просыпаться и услышал гуд машины. Дудел Октябрь, сидя в своей машине. Эдуард Аркадьевич вскочил и, сорвав берет, подлетел к машине.

– В чем проблема? – деловито спросил Октябрь, держась за руль. Он был в черном длинном пальто, с белым шарфом. Костистый череп уже изрядно облысел, и белый пух обнес эту неуемную голову.

– Октябрь. – Эдуард Аркадьевич низко наклонялся над стеклом машины, мял берет в руках. – У Дуба юбилей 28-го… Шестьдесят лет… Октябрь, придешь?

Октябрь открыл бардачок лимузина, вынул записную книжку. Блеснуло ярко-красное под лаком корейской надписью.

– Какого, ты говоришь?

– Октябрь, ты читаешь по-корейски? – Эдуард Аркадьевич обратил внимание на надписи в машине и там, в офисе, – все по-корейски.

– А как же? – Октябрь деловито записывал в блокнот дату. – Будущее за ними, Эдик. Они должны прийти сюда. Сюда. Эта земля будет завоевана азиатами – корейцами, японцами, китайцами. Они деловые, энергичные, работать умеют, покладистые. Это вялое население… – Он высунул руку через окно машины и обвел ею улицу. – Оно само скоро вымрет. А придут настоящие хозяева.

– А как же вера? Октябрь, ты же православный!

– Вера! Какая вера?! Кстати, ты не дал мне адреса Дуба. Я сам, наверное, не смогу, но пришлю телеграмму. Правительственную. Ему будет подарок.

– Лучше сам, Октябрь. Лучше сам. Уж как будем ждать.

– Я попытаюсь. Попытаюсь. Вера, мой друг, всякая хороша. Их вера не хуже. А впрочем, китайцы будут лучше в православии, чем русские. Они воспитанные, дисциплинированные, работоспособные. Русские никуда не годятся. Они должны исчезнуть.

– У меня мать русская!

– Сочувствую, старина.

Лимузин тут же тронулся и мягко отошел от него, глубоко сверкая крылами.

Возвращаясь, Эдуард Аркадьевич заметил, как белеет почтовый ящик в подъезде у Дуба. Он был, конечно, без замка. На конверте обратный адрес – ИГТРК. Телевидение. Дуб вскрывал конверт с волнением. Бертолетка, привстав на цыпочки, ходила вокруг.

– Дорогой Владимир Иванович! – прочитал Дуб. – Вы поняли, кто это Владимир Иванович! Между прочим, это я. Мадам, вы все поняли?!

– Да поняла, поняла! Читай.

В письме Дуба поздравляли с его юбилеем и приглашали на сорокалетний юбилей Иркутского телевидения. Дуб пришел в восторг:

– Вы слышали, вы видели… Еще помнят Дуба. «Вы стояли у истоков телевизионного дела». Да, я стоял, между прочим… начинал… Я… Эдик, ты же помнишь?

– А как же!

– По этому поводу нужно выпить по пять грамм чая, – взвыла Бертолетка. Два последующих дня были блаженными днями покупок. Эдуард Аркадьевич и сам не ожидал, что хождение по магазинам, выбор продуктов и даже сама весомость всех этих пакетов и свертков доставит ему почти наслаждение. Все это он делал для Дуба, друга своего. Он дарит другу юбилей. Бертолетка принимала в заготовлении продукции самое живейшее участие. Она не отставала от него ни на шаг.

– Ты куда попер?.. Там колбасе пятнадцать лет. Они ее каждый день холодной водой промывают, палки эти вытирают и на витрину! Пойдем, мы купим свеженькой колбаски, только что… и за сходную цену…

Эдуард Аркадьевич удивлялся ее познаниям, покорно шел за нею и брал ту колбасу и ту буженину и сыр, которые она указывала. И какие-то пакеты, банки, баночки с приправами. Она сама выбирала мясо для жаркого и вина, обнаружив в выборе цвета и этикеток такие тонкие познания, каких у него не было в лучшие запойные годы его жизни. Дуб почти не принимал участия в подготовке собственного юбилея. Он днями сидел на своей постели, свесив на пол чистые ноги, мыл их по три раза в день. Когда-то он был очень чистоплотен и хорошо готовил, и сам знал толк в цвете вина и свежести мяса, но сейчас, перед своим шестидесятилетием, он вдруг разом постарел, был помят и только в редкой живости разговора и глаз можно было узнать того Дуба, с которым они когда-то в ночных переулках Иркутска вдохновенно декламировали Пастернака с Мандельштамом.

– Гарика бы, – вздохнул он как-то раз. – Хоть бы повидать его перед смертью…

* * *

Эдуард Аркадьевич обнаружил, что, кроме толстого свитера, в котором он иногда выходит на улицу, у Дуба ничего нет. Пересчитав деньги, Эдуард Аркадьевич вздохнул: как он ни жался, а от недавнего богатства оставалось мало. На куртку с рубашкой и кое-какие припасы явно не хватало. Мысль о том, что Дуб будет сидеть в этом свитере за юбилейным столом, смазывала все ожидаемое счастье праздника.

На другое утро он отправился к Марго. «Пусть хоть немного даст, – думал он… – Обобрала, как липку…»

Офис Марго находился в бывшей квартире Эдуарда Аркадьевича. В комнате, где он когда-то спал, висит табличка: «Генеральный директор Маргарита Либерзон». Секретарши на месте не было, и Эдуард Аркадьевич вошел в кабинет.

За большим офисным столом сидела старая еврейка, расплывшаяся и подслеповатая. Она подняла на него холодные глаза, и Эдуард Аркадьевич подумал, что он «не туда» попал. Он засуетился, поворачиваясь назад, и услышал резкий, гортанный с картавинкой голос Марго.

– Вам чего, гражданин? Что вы хотели?

– Марго!

– Да… Эдуард!

Он подошел к ней. В отличие от Софьи, Марго постарела некрасиво. Лупковатые глаза совсем вылезли из орбит. Верхняя губа уплотнилась, как подошва. Вдобавок жесткие черные усики над губою стали густыми, как у доброго мужика. В ее одежде обозначилась скупость и старость. Тело вылезало из нее, как квашня. Как ни странно, она сделала ему глазки, сохранив когда-то милые привычки молодости.

– Эдик, ты? – промурлыкала она. Потом, вдруг ожесточившись всем своим некрасивым лицом, строго спросила: – Как там моя дача?!

– Я, собственно, поэтому и приехал… Марго… – Он лепетал долго и невразумительно.

Она слушала, выкатывая и закатывая бесцветные пупки своих тяжелых глаз, и наконец холодно спросила:

– Тебе что, денег надо?!

– Да, – осмелел он. – Марго, ты ведь мне не заплатила. Ведь это моя квартира!

– Зяма, ты слышал? – Из бывшей кухни открылась дверь, и Зяма-Зиновий, маленький, со впалой грудью и большим носом, бочком прошел по комнате к столу.

– Здравствуй, Эдя, – сказал он.

– Ты слышал этот бред, который он здесь несет?

– Марго!

– Что Марго?! Что Марго?! А то, что десять лет он живет в моем доме? С мебелью… с огородом – это что-нибудь стоит? Какая наглость… Десять лет живет в моем доме, и за это ему плати…

– Я… я… – Эдуард Аркадьевич вспыхнул. – Да я сторожу твой дом! Да кто в нем жить будет?!

– Я все, все оплатила тебе! – нервно крикнула Марго, нос у нее покраснел, глаза раскатились по жирному лицу, как колеса… – Боже мой! Боже мой… Ты хоть знаешь, какие у меня расходы? А наше будущее… Иерусалим… – Она перешла на шепот и всхлипнула.

– Марго… Но ведь квартира… Здесь… это же дорого.

– Нет, все – хватит! Всему есть терпение! Какая неблагодарность! Почему я должна это терпеть… Друзья – нечего сказать! Не смей больше появляться мне на глаза! Никогда! Ты слышишь, никогда! Иначе у нас будут другие разговоры… Ты пожалеешь… обо всем. – Лицо ее исказилось от ненависти. – Я возьму с тебя за все десять лет аренды. Да… Ты забыл, у меня есть договор об аренде… Я купила за твою квартиру. Докажи, что она не оплачена…

Эдуард Аркадьевич повернулся и пошел к двери. Крик Марго еще был слышен на лестнице. На улице его догнал Зяма.

– Эдя… Эдя… Ты на нее не сердись, – сказал он, отдышавшись… – Сам понимаешь, фирма. Она нежадная. Мы собираемся… в Израиль… Представляешь, какие расходы! Поэтому она и экономит… На вот тебе… Мы понимаем. – Он протянул ему две стодолларовые бумажки… – Пока… Больше не можем. Ты не сердись на нее.

– Чего вам там делать, в Израиле! – холодно ответил Эдуард Аркадьевич. – Там таких, как Марго!.. Вам там не пробиться.

– Эдик! – изумленно открыл рот Зяма. – Ты стал антисемитом!

* * *

На Шанхайку Эдуард Аркадьевич пошел один. Он долго выспрашивал у Бертолетки, как попасть на этот китайский базарчик, и та, чуя новые деньги, всячески пыталась навязаться с ним, но Эдуард Аркадьевич проявил странную, несвойственную ему волю. Ему уже надоедали ее «пять грамм». И потом, ее вкус он не считал строго безупречным, а зная ее назойливость, он опасался, что купит аляповато-дешевую вещь по ее указке.

Шанхайка сразу ослепила его. Он, недавно прибывший из Егоркино, еще не ходивший по вещевым магазинам, напрочь забыл, что такое изобилие товаров. А тут сами ворота, увешанные коврами. На каждом метре земли и воздуха все усыпано и утыкано, все блестит, дразнит, переливается. Он от растерянности едва не оставил свои доллары сразу у ворот. Но все же решил обойти ее всю. А пока ходил по рядам, в толчее, суете, крике, он так быстро устал, что решил отдышаться в углу. Но и углы были заняты торгующими. Он присел на деревянный ящик подле старой цыганки, торговавшей шляпами, и смотрел на базар. Эдуард Аркадьевич отметил, что торговали в основном китайцы, кавказские лица и цыгане. Русские только ходили между рядами, расстроенные и угнетенные. Иногда он, правда, замечал уверенных и хватких, но, приглядевшись, узнавал знакомые семитские черты в лицах этих людей. «Выучил меня Ванька», – грустно усмехнулся он. Эдуард Аркадьевич прикрыл глаза, вспомнил Егоркино, увидел его внутренними очами – маленькое село в тайге. Какой пронзительный сейчас там день и небо… И что делает там Ванька? Сердце у него защемило, застучало, и он с трудом размежил веки. Вздохнув, встал. Он решил купить Дубу черную строгую рубашку. Тот любил носить их в молодости. Одну такую он уже присмотрел у китайца в другом углу базара. Кроме того, приценившись, он решил купить другу простенькую куртку из китайской кожи. Покупки он уложил в китайскую же розовато-желтую сумку, купленную здесь же, и медленно стал продвигаться между рядами. Толчея народу еще больше загустела. Его без конца толкали, и приходилось идти бочком. Он прошел ряд, потом другой и третий, а выхода к воротам все не было. Наконец наткнулся на китайца, у которого купил куртку, и понял, что кружит по базару. Нужно было выйти из рядов и передохнуть где-нибудь в углу. Он заметил недалеко забор и, не теряя его из виду, поплыл по текшему лабиринту к нему, как к берегу. Проход между последним рядом и забором был действительно свободен, и Эдуард Аркадьевич, посидев на каком-то ящике, пошел по этой блаженной пустоте, надеясь в итоге выйти к воротам. В другом углу, к которому он направлялся, сидели, видимо, отдыхая, какие-то бабы, значит, там тоже есть проход! Он шел не торопясь, помахивая сумкой, и совсем неподалеку от женщин услышал окрик:

– Побэрэгись! – Эдуард Аркадьевич шел как шел, но вдруг какая-то сила больно сшибла его, и он оказался в руках у бабы, сидевшей с краю на ящиках. Она успела вскочить и ухватить его.

– Ты посмотри, что они делают! Что делают! – заорала она. – Сволота-то где поганая! Урки гребаные, убили деда!

Эдуарда Аркадьевича словно обварило кипятком. Этот голос он узнал бы из тысячи. Этот голос он слышал многие-многие годы. Резкий, грудной с какой-то особенной тонкой нотою – это был ее голос! Он поглядел вниз. Его держала в руках низкая, тяжелая старуха с расплывшимся, огрубевшим лицом. Седые, наполовину крашенные, как у старух, в рыжину пряди вылетали у нее из-под платка. В аляповато раскрашенных губах торчала папироса.

– Че, дед, жив… Че молчишь-то?!

Бабы, сидевшие рядом, зашевелились, зашумели, заматерились вослед проехавшей тележке с грузом, которой управлял пожилой кавказец в громадной кепке.

– Они хозяева здесь.

– За людей нас не считают.

– Всех скоро передавят. Купили весь белый свет!

– Ну че молчишь-то, дед?! Че уставился? Бабы, гляньте, он чего?! – Она повернула его к бабам. – Стряхнулся совсем!..

– Стряхнешься! Че сидим-то, автобус уходит.

Все они повскакивали, собирая свои сумки и баулы, а она, встряхнув его за плечи, глянула своими брацковатыми глазами и знакомо сказала:

– Ну, скажи хоть слово-то. Голос подай. – И, облизнув верхнюю губу, отпустила его плечи, и отерла тылы своих ладоней о бока. Эдуард Аркадьевич услышал, как бьется его сердце в горловине. «Умираю, – мелькнуло у него. – Душа выходит».

– Смотри, какой белый. От голода, наверно. Дай ему хоть хлеба. Колбаса-то осталась. Дай ему. Вот суки, что с народом сделали!

– Лялька! Ну, чего ты там?! Опоздаем! Автобус вон.

– Ладно, дед, мне некогда. На вот тебе. – Она сунула ему в карман плаща булку хлеба с куском колбасы и, подхватив громадный баул, побежала вслед за товарками.

Эдуард Аркадьевич пытался что-то сказать, либо крикнуть, но что-то билось у него в горле, не пропускало звуков. Он замахал руками, как рыба без воды, глотая воздух, но женщины, а вместе с ними и она, скрылись в этих плотных рядах. Он, обхватив горло руками, повалился на ящик. Поднять его уже было некому…

* * *

Вечером он вернулся к Дубу. К тому времени к нему вернулось сознание, и он наконец понял, что Лялька жива. И жила все эти годы в Иркутске, без него в сердце. Иначе бы она узнала его. Он был измучен и опустошен. Уже поднимаясь по лестнице, он услышал крик Бертолетки и странный, почти лай, соседки. На лестничной площадке женщины, вцепившись друг в друга, теснились в углу, издавая странные звуки. «Дерутся», – с ужасом подумал Эдуард Аркадьевич. Дуб время от времени нервно выскакивал из квартиры и орал:

– Идиотки! Разве вы женщины?! Бертолетка, прекрати сейчас же!

Но Бертолетка, деловито действуя локтями, нанесла последний удар и, увидев Эдуарда Аркадьевича, отпустила соперницу. Разъяренная соседка догнала Бертолетку и вцепилась ей сзади в волосы. Бертолетка вырвалась. Клок рыжих волос остался в руках у соседки.

– Ну, подожди, стерва! – пообещала ей Бертолетка. – Я тебе устрою. Ты у меня побегаешь с ремонтом.

– Дура! – кричал на нее Дуб. – Сейчас милиция припрется…

Бертолетка, глянув в лицо Эдуарда Аркадьевича, тихо спросила:

– Что, потерял деньги! Я знала, что ты их потеряешь, и ты их потерял! Вот че ты меня не взял с собою?!

Эдуард Аркадьевич глянул в окно на рябину, рясную, с алыми кистями ягод. Крупную, как зрелая женщина в нежном сиянии последнего солнца, и она показалась ему исполненной неотразимой поэзии. Потом он увидел помятую Бертолетку со всклокоченной головою, и она стала ему родною. Он хотел сказать Дубу: «Видел Ляльку». Открыл рот и сказал:

– Дуб, я зря прожил жизнь, – и заплакал. Дуб и Бертолетка стояли над ним, изумленно открыв рты, а он плакал как обманутый ребенок, беззащитно, тихо, утирая слезы рукавом плаща.

– Эдя, ты че, Эдя? – Дуб растерянно затоптал над ним. – Ты из-за денег?! Ты что, хотел мне подарок купить?

Эдуард Аркадьевич всхлипнул.

– Да глупости все это. Мне ничего, кроме тебя, не надо. Да спасибо тебе, что ты вот так! Ну хочешь, я сейчас все выброшу… все эти… глупости… И мы с куском хлеба будем песни петь и будем…

Он было уже кинулся к окну с продуктами, как в квартиру вошел ОМОН. Двое молодых парней потребовали предъявить документы.

– Вы же у меня спрашивали недавно, – сказал Дуб. – Я вас помню…

– Мы не видели ваших документов. Их нам не показали.

– А по какому, собственно, праву?

Соседка Галя выглядывала из-под плеча омоновца.

– По такому! Бичарню тут развели!

– Ребята, вы разберитесь по существу. На чьей площадке она дралась. Вот на этой. Я в ее квартире ни разу не был. Почему она без конца ко мне лезет? Может, у нее какие-то сексуальные домогания. Может, она извращенка. Вы разберитесь, чего она ко мне пристает! – Дуб говорил на удивление спокойно, все время оглядываясь на Эдуарда Аркадьевича.

Бертолетка вдруг тоже обрела дар речи, сбегала в малую комнату и принесла поздравление с телевидения.

– Вот, читайте, какой он человек! Вот… Да как она смеет! Кобыла драная. Деньги какие-то требует.

– Какие деньги? – спросил милиционер, читая бумагу.

– Деньги мы собираем на железную дверь в подъезд. Чтобы бичи и наркоманы не шлялись, – объяснила соседка, – а он не дает.

– Это дело добровольное, – ответил парень, – это нас не касается. – Он отдал письмо с конвертом Дубу и повернулся назад.

– Как! Вы опять их оставите? – взвизгнула Галина.

– А что мы должны делать?! Они в своем доме. Трезвые… Никому не мешают.

– Еще один вызов – и примем меры, – на всякий случай предупредил другой, и оба вышли.

– Вот курва! Ну, я ей и устрою. Она недавно ремонт сделала. Я ей устрою веселую жизнь, – заявила Бертолетка.

Эдуард Аркадьевич немного оправился, поднялся, пошел в комнату и сел в свой угол. Он чувствовал себя старым, усталым и никому не нужным.

– Бертолетка, я на тебе женюсь, – заявил Дуб.

– Ага, все вы так говорите!

Ночью он проснулся, вернее, он даже не спал, а забылся. «Отчего она не узнала меня? – думал он. – Я, конечно, переменился, но ведь я узнал ее. Значит, она не любила меня. Просто она не любила меня. И не было никакого Николаева, а есть моя разбитая жизнь, одиночество и чужие углы. Найду ее. Я обязательно найду ее. Господи, я был счастлив с нею… Я был так счастлив с нею… Почему же она не любила меня…»

* * *

«Исчезать она умела всегда», – это первое, что подумал он, проснувшись утром. А потом он вспомнил, что Дубу сегодня шестьдесят лет.

Дуб стоял на кухне и глядел на рябину.

– Смотри, – сказал он с нежностью, – какая рябина!

Эдуард Аркадьевич посмотрел на сиротливо мокнущее внизу дерево и нашел его сегодня некрасивым. Народился серенький осенний дождливый день.

– Дуб, я тебя поздравляю, – проникновенно сказал Эдуард Аркадьевич, – и нежно добавил: – Володя…

– Спасибо, друг.

Вдвоем с Бертолеткой они одели именинника в черную рубаху, расчесали ему голову и постригли бородку.

– Ну все, – сказал Дуб, глядя в зеркало, – теперь женюсь! Бертолетка, женюсь на тебе.

Бертолетка хихикнула из кухни. Она развела в ней бешеную деятельность. Посуда звенела и гремела, запахи становились дразнящими. Она надела на голову косынку и подвязалась фартучком, став какой-то домашней и почти хорошенькой. Эдуарда Аркадьевича отправили в булочную за хлебом, в молочный за сметаной и в овощной за луком. Все это он купил на маленьком базарчике, как-то странно разглядывая лица продавщиц. Это были в основном лица молодых русских женщин. Они показались ему красивыми. Как много красивых лиц – удивлялся он и вдруг открыл, что после встречи с Лялькой он начал смотреть на женщин. Просто затем, чтобы полюбоваться ими. «Интересно, – подумал он, – если бы Лялька сохранилась лучше…» Он чувствовал, что она как-то отпадала от него. Поднимаясь по лестнице, он встретил соседку и впервые обратил на нее внимание. Галина показалась ему, на удивление, привлекательной. Высокая, полная, с миловидными, округло выщипанными бровями над круглыми глазами, и с каким-то особенно кротким выражением лица. «Как же она могла вцепиться Бертолетке в волосы?» – удивился он. Эдуард Аркадьевич приостановился и тихо сказал:

– Добрый день, мадам!

Женщина дико взглянула на него и вспыхнула румянцем.

«Как это я не замечал ее раньше?», – подумал он.

Дома уже ждали Октября. Бертолетка принесла от соседей напротив большой обеденный стол и, как ни странно, покрыла его не совсем белой, но скатертью.

– Цветов не хватает, – заметила она, деловито оглядывая стол. И Эдуард Аркадьевич вновь надевал плащ. Бертолетку мало интересовало, сколько денег у него в руках. А они стремительно исчезали. Одной бумажки из двух, выданных ему Зямой, уже не было. И он подался в знакомый уже обменный пункт. Кассирша, молодая крашеная девица, небрежно отсчитала ему деньги, и Эдуард Аркадьевич, глядя на ее кровавые ногти, на длинные белые пальцы красивой, молодой руки, вновь подумал, что только после встречи с Лялькой он стал вновь смотреть на женщин. Потому что только с нею наполнялась жизнь, и интерес к жизни проявлялся у него только с нею. «Как жаль, что мы не прожили вместе только с нею. Как жаль», – подумал он и, повернувшись, пошел от кассы.

– Эй, дед! – крикнула кассирша. – А деньги?!

Он вернулся, сунул деньги в карман.

– Кто сейчас доллары продает? – насмешливо укорила она. – Сейчас доллары покупают и копят.

Старый швейцар, провожая Эдуарда Аркадьевича, провел по привычке ему ладонью по лацканам плаща и вздохнул:

– Годы наши с тобой. Сейчас деньги-то надо подальше прятать. В загашник да под перину. А потом внукам, внукам. А ты с ними, как кот с салом, и бегаешь, и бегаешь… Ну, скажи мне на ухо, ты их нигде не скоммуниздил?! Ну, ну, ну! Я пошутил… Ступай! Съехала крыша-то у старика…

Стол был накрыт, и цветы – пунцовые розы – поставили в банку, которую предприимчивая Бертолетка обернула фольгой. Пока суть да дело, на будильнике у Дуба пробило три, а от Октября ни слуху ни духу. Промаялись еще час.

– Ну, сколько можно! – взвилась Бертолетка. – Где эти ваши депутаты?!

– Где эти наши депутаты?! – грустно повторил Дуб. – Там, где наша жизнь! А где наша с тобою жизнь, Эдичка? В заднице она – наша жизнь! С этого и начнем застолье!

Он сел за стол и широким жестом пригласил их.

– Ну, зачем ты так? У нас с тобой была хорошая жизнь, – возразил Эдуард Аркадьевич. – Нормальная… Ну, не хуже других… Мы умели дружить, любить… Ты четыре жены имел, как мусульманин!

– Да, и все они стоят здесь. Видишь – пришли поздравить меня… С юбилеем. Вот Анна, Галина… Это Ирка… Виолетта… Не видишь? И я не вижу… Начали, друзья. – Он взял бутылку. – Эдичка, не слушай меня. Смотри: колбаса, сыр, рыба. Дама за столом. Мы боги, Эдичка! – Он разлил водку. – Мадам?!

– Я тоже водку! Ну, как стол, мальчики?

– Божественный!

– Володя. – Эдуард Аркадьевич поднялся с рюмкой в руках. – Сегодня… ты родился… шестьдесят лет назад… Володя, я так рад… так счастлив, что мы дружили и дружим… Что мы встретили друг друга… – Он начал заикаться, запутался, махнул рукой и сел.

– Спасибо, Эдя, спасибо, друг! Я тоже счастлив!

Закуска оказалась свежей, салаты превосходны.

– Бертолетка! Женюсь! Видит Бог, женюсь!

– А че, я все умею! Не такая уж я и пропащая. Да если хочешь знать, за мной весь курс бегал.

– А губернатор танцевал, – закончил Дуб.

– А ты не веришь?!

– Ты знаешь, где я ее подобрал? Она жила в картонном домике. Из ящиков из картона себе коробку соорудила и жила. Отапливалась вот этим делом. – Он постучал вилкой по бутылке.

Бертолетка занервничала, сжала граненый хрусталь в кулачке. Эдуард Аркадьевич смотрел на нее с умилением.

– Хрусталь-то наш не раздави! – внушительно указал ей Дуб. – Да, я по пьянке ее привел к себе. А потом под машину попал. Веришь, нет, весь переломанный лежал.

– А я за тобой ухаживала!

– Слыхал! Она за мной ухаживала. Эта маленькая стервочка собрала оставшееся у меня шмутье и исчезла в проеме вот этой двери.

– И ты лежал один? – с жалостью спросил Эдуард Аркадьевич.

– Как перст! – подтвердил Дуб и прослезился.

– О, если бы я знал!

– И вот что характерно, Эдя. Я все пропил, а телевизор – никогда. Этот гад, – я все-таки настоящий оператор, – простоял в моей квартире один… заметь, я один и он один, очень долго. А потом я эту стерву ждал, пьяный. Дверь открыл… манера у меня такая, когда жду, дверь открывать. Ну и уперли у меня бичи… телевизор. Зашли, а здесь я и он… Ну и… выпьем!

Хорошая водка катилась мягко. Бертолетка принесла тушеное мясо. На удивление вкусное. Ели молча, чинно.

– Как же Октябрь-то! – посетовал Эдуард Аркадьевич.

– Хрен с ним! Я знал, что он протрепется. Эдя, ты идеалист. Из нас ты всегда был лучший, но ты идеалист, Эдя. Ты всех идеализируешь. Типичный шестидесятник. Сейчас, Эдичка, я тебе покажу мой юбилей в идеале. Бертолетка, в стремя!

Бертолетка тут же вскочила, перебирая своими крутящимися ногами.

«Сколько же ей лет? – подумал Эдуард Аркадьевич. – Она совсем не осознает своего возраста».

Дуб налил себе полстакана водки и выпил залпом.

– Значит, так, ты, дура, подавай мне телеграммы. Первая, естественно, правительственная. «Дорогой Владимир Николаевич. – Он взял из рук Бертолетки конверт с письмом с телевидения. – Правительство России от всей души поздравляет Вас с юбилеем. Вы внесли незаменимый вклад…»

– Нет нескладно, – заметил Эдуард Аркадьевич, – надо так: «Ваш скромный труд…»

– А почему это он скромный? Обижаешь! Я снимал Хрущева. Ты помнишь, в пятьдесят четвертом, на съезде. Да, мой друг! А знаменитый поцелуй Брежнева с Наймушиным? Его перепечатали все газеты мира. Я тогда женился третьим браком и купил себе дубленку. Эдя, ты помнишь мою дубленку?

– А как же!

– Так что не такой уж скромный вклад. ГЭСы – все снимал… Братск… Перекрытие… Палатки… Шурочка Пахмутова… Все у меня хранятся… Иркутская ГЭС… ЛЭПы… Стройки… Начинали с ребятами телевидение. Ну-ка, прочти мне телевизионное.

Эдуард Аркадьевич принял из его рук конверт, вынул письмо и прочел.

– Хорошо! – сказал Дуб. – Очень хорошо! Как музыка.

«Как нужен сейчас Октябрь, – подумал Эдуард Аркадьевич, – хотя бы телеграмма! Эх, дурак, я дурак! Зачем я понадеялся на него. Нужно было самому дать телеграмму от его имени».

– Давай выпьем за это, – с гордостью предложил Эдуард Аркадьевич, – за твою телевизионную деятельность. Ну, мадам, где там наш барашек под зеленью? Чем закусывать?!

Бертолетка рванула на кухню и принесла котлеты.

– Ну, как тут не жениться. Как честный человек, после таких котлет!

Бертолетка хихикала. Эдуард Аркадьевич заметил, что их дама опрокидывает рюмку гораздо чаще, чем они.

– Веди себя прилично! – указал ей Дуб. – Котлеты – это еще не все. Что главное в семейной жизни?

– Любовь!

– О! Все бабы – дуры! Ну-ка, Эдичка, выбери-ка нам из этого вороха телеграмм… Ты хорошо его видишь?

– Очень хорошо!

– Ну, так вот, выбери-ка нам телеграмму из министерства культуры.

Эдуард Аркадьевич взял письмо и медленно начал:

– «Дорогой Владимир Николаевич! Ваша высокая жизнь, исполненная деятельной энергии, высокой культуры и не менее высокого мастерства…»

– Эдя, ты поэт! Эдя! Почему их нет – этих телеграмм?! Я ведь снимал большие поэтические вечера! Ты помнишь, Женя приезжал в Братск. Я три дня не спал. Я караулил его в гостинице. А Окуджаву я снимал спящим… Боже мой, у меня есть фотография Фурцевой… под этим домом… Какая была женщина! А Зыкина! Я ее в Ленинграде снимал… Ее буквально выносили из зала… А политехнический, Эдя! Мы ведь были с тобой в политехническом тогда, ты помнишь!

Эдуард Аркадьевич задохнулся от волнения! Как он не помнит. Пик его жизни!

– Это национальное теперь достояние…

– А Беллочка как была хороша! Этот детский голосок, и… Я снимал ее отдельно. И был влюблен… слегка…

И пошло-поехало… Обоих как прорвало! Эдуард Аркадьевич забыл, где он и сколько ему лет, он летел душою высоко, сладко… Они забыли годы, и по-прежнему – молодые, вольные, как птицы… Они шатаются по городу, ночь напролет читают друг другу стихи, они в политехническом и на поэтическом вечере, и на площади на митингах протеста, и с диссидентами. Да, они не сидели сложа руки. Тоже боролись!

Вдохновение распалило Эдуарда Аркадьевича. Он хлопнул вслед за Дубом полстакана и сказал:

– Хватит телеграмм. Мы заслужили явлений. Слышишь – стучат! Ой, боже мой. Дуб! Кто к нам пожаловал!

– Кто к нам пожаловал, Эдя!

– Разве ты не видишь – Исаич! Сам! А что ты помнишь, в девяносто первом ты тогда был в Москве и лез на танк. Снимал всю демократию, весь цвет России. И кричал: «Верните нам Солженицына!» Вот он, садитесь, Александр Исаевич. Вот вам место рядом с именинником. Выпейте за него… А это кто… Боже, боже… Дуба… Господин президент! Ты ведь бегал, собирал за него подписи… Так много сделал для демократии. Страна приветствует, чтит своих героев. Верных и скромных тружеников демократии. А это Егор Гайдар. И ты называл его интеллигентнейшим, первым интеллигентом в совковой России. А это мадам Боннэр…

– Нет, Эдя, хватит, – вдруг сказал Дуб. – Это уже слишком!

– Ну почему, Дубок? Правительство должно знать своих истинных героев. Это капитал нации.

– Брось, Эдя! Ведь о нас будут судить не по тому, что мы там орали и чего не орали. А что мы оставили. Я оставлю альбомы. Негативы… Архив… Я снимал историю страны… людей. Я сейчас жалею, что увлекался великими. Мало снимал народную жизнь. Ты не помнишь у меня работы «Свидание по вечерам»? Я так и знал. Я помню, был в селе одном. Шел и случайно увидел девушку. Она стояла у калитки и явно кого-то ждала. По лицу было видно, любимого. Я прошел мимо, подождал за палисадом. Хорошо, у меня фотоаппарат был с собою. Вот и снял. До сих пор считаю, что это мой лучший снимок. А его никто не заметил. Жаль, что я мало снимал застолья, похороны, свадьбы. То, что раньше висело в каждом доме. Ты помнишь эти иконостасы из карточек?

– Ты художник! – с восторгом выпалил Эдуард Аркадьевич. – Большой художник. Если бы ты жил на Западе, тебя бы на руках носили. Во дворце бы жил, на золоте ел…

– О, о! Эдя. – Дуб махнул рукою. – Запад мертв. Разве там есть застолья или похороны! Или можно встретить такое лицо, как у той ждущей девушки… Запад… революция, Окуджава, Солженицын… Как я верил во все это когда-то.

– А я и сейчас верю. Дуб, я верю, что мы, шестидесятники, были носителями особой творческой идеи. Мы обновляли мир. Мы…

– Да, «нам целый мир чужбина… Отечество нам Царское Село…». Выпьем за наше Царское Село, Эдя. Мы с тобою хорошо жили.

– Хорошо, Дуб!

– Это не нынешний скотоприемник. Базар этот… поганый рынок!

– Да, Володя, да! У тебя была хорошая, полная жизнь…

– Очень хорошая. Бертолетка, дай мне котлетку. А где она? Э, где вы, мадам?

Странная стояла тишина в квартире. Женщина не откликалась.

– Слушай, а что это за вода? Откуда?

Квартира медленно наполнялась водою. Она хлюпала, растекаясь по полу, и уже была им по щиколотку.

– Еш твою в капусту! – Дуб рванулся из-за стола и пошлепал почему-то к туалету. Тот был заперт на замок, и Дуб выскочил на площадку.

Бертолетка дралась с соседкою.

– Я тебе покажу ремонт, – кричала она зловеще. – Я тебе покажу бичарню! Мещанка! Ты наших ногтей не стоишь! Падла…

Соседка Галина, та высокая, полная, миловидная, которая спускалась ему навстречу по лестнице, светлая, как Мона Лиза, сейчас красная как помидор, всклокоченная и тяжелая, молча рвала последние волосы на крошечной и пегой головенке Бертолетки.

Вверх по лестнице поднимался ОМОН, трое парней с автоматами наперевес.

* * *

Их вели двоих под дулами автоматов. Бертолетка отчаянно налетала на парней, оскорбленная тем, что ее не взяли. Сырая октябрьская тьма уже заполнила улицы. Окна домов горели вечерними огнями. Дуб шел энергично, весело, он даже махал рукою любопытным прохожим. Зычно выкрикнул:

– Да здравствует демократия. Свободу Никарагуа!

– Почему Никарагуа? – спросил его шепотом Эдуард Аркадьевич.

– А что они – не люди? Им тоже нужна свобода. Смотри, Эдя, какой нам почет! Какое внимание. Под дулами автоматов. Как банду чеченцев. Сподобился я на шестидесятилетие. А ты говоришь, что мы сейчас никому не нужны. Смотри, как они нас боятся. Свободу Намибии! – весело крикнул он.

– А нам, Дуб, нам тоже нужна свобода!

– На хрена она нам нужна? Пусть эти обезьяны свободно по деревьям прыгают. Нет, это царский подарок! Какой там Октябрь, с вшивой его телеграммой. Свободу всем народам Африки!

В отделение их привели уже поздно. Сразу ввели в какую-то комнатку и закрыли на ключ.

– Все! – сказал Дуб. – Праздник кончился. Ложись спать.

Они расположились на стульях и уснули. Ночью их разбудили. Долго вели по длинному узкому коридору, ввели в отделение, где расположен пульт.

– Эй, отпустите их, – услышали они голос Бертолетки. – Что они сделали? Она сама стерва. Она водкой торгует! Дуба… Эдик… мальчики.

Бертолетка прыгала возле окошечка в прихожей отделения и все кричала дежурному на пульте, который отмахивался от нее, как от мухи. Ему без конца звонили. Он то и дело снимал трубку и коротко вторил: «Дежурный Октябрьского отделения».

– Женюсь! – крикнул ей Дуб и приветливо поднял зажатый кулак.

Их подвели к столику в углу.

– Ну и че? – сказал толстый майор, кинув на них беглый взгляд. Он что-то писал за столиком – Что вы их привели?!

– Да уж третий раз балагурят. Соседи там жалуются. Документов нет.

– Документы, граждане! Кто такие?

– Мы граждане мира! – заявил Дуб.

«Здорово!» – подумал Эдуард Аркадьевич.

– О! – Майор не поднял глаз, продолжая писать. – Документы. Видели мы и таких. Граждане ночи! Астахков, ты их сюда припер?! У меня что – времени много?

– Виноват!

Майор кончил писать, выдвинул верхний ящик стола, достал зажигалку, закурил и наконец взглянул на них:

– Ну, как с опознанием личности?! Документы есть?

– Вот мои документы и моя личность. – Дуб нетрезвым жестом обвел ладонью свое лицо.

Лампочки на пульте то и дело загорались. Дежурный записывал адрес и тут же передавал его по другой трубке. Вошли трое в форме и один в штатском. Лица их были усталыми.

– Что там? – спросил их майор.

– Наркота, – обыденным голосом ответил штатский и покрутил связкой ключей на пальцах.

– Убийство вроде, товарищ майор, – сказал вдруг дежурный, – труп на Баха.

– Ну вот и езжайте.

– Дай хоть перекурить! Кофе кружку выпить. А где вторая?

– Вторая – в другом конце города. Давайте шуруйте. Утром кофе пьют… Да заскочи там к Ангаре… проверь.

Майор глянул на Дуба и поскучнел. Дотоле чудесно ожившее и помолодевшее лицо его осело и состарилось.

– Ну так чем вы подтвердите свои личности, граждане вселенной?

Дуб встал в позу:

– Жизнью!

Эдуард Аркадьевич нащупал в кармане плаща конверт, который ему предусмотрительно сунула в карман Бертолетка.

– Видите ли, у него юбилей. Ему сегодня шестьдесят лет… Вот посмотрите, может, это вас устроит? – Он положил на стол конверт.

Майор вздохнул, пробежал глазами по бумаге.

– Все это, конечно, впечатляет. Но маловато. Кто может удостоверить вашу личность?

– Октябрь! – воскликнул Дуб.

– Месяц октябрь?!

– Нет, Октябрь Ефимович Шпак. Помощник Пэна.

– Какого Пэна?!

– Депутата нашего! Только удобно ли сейчас. – Эдуард Аркадьевич обратился к Дубу.

– Удобно, удобно! Ты че, Октября не знаешь. Он никогда не спит, – Дуб нагнулся и написал на чистом листке бумаги телефон.

Майор подержал листок в руках, побарабанил по столу. Потом передал дежурному.

– Проверь.

Дежурный включил что-то, потом защелкал на клавишах.

– Все верно, – сказал он потом и тут же взял трубку звонящего телефона. Майор набрал номер. Ему ответили сразу.

– Дубовников Владимир, – подсказал ему Дуб, – и Гольдберг Эдя.

Дежурный объяснял ситуацию по телефону, и слышны были рокочущие нотки Октября.

– Хорошо, хорошо… служба наша такая… Извините.

Майор положил трубку и закурил.

– Ну, гаврики, что мне с вами делать? Он вас не знает.

– Как… – Дуб охрип от потрясения. – Он так сказал? Вы не ослышались?! – Он заматерился.

– Ну ладно, дедушки! Мне некогда тут с вами возиться. СИЗО переполнено. Там вас прихлопнут, как мух. Давайте расписывайтесь под показаниями и дуйте, благодаря Бога! Выпиши им штраф, – кивнул он дежурному.

– Какой штраф! Какая наглость! – вскричал Дуб. – Нас взяли ни за что ни про что, за юбилейным столом. На глазах у потрясенной публики под дулами автоматов. И теперь еще за это заплати! Да еще выкинут нас среди ночи.

– Слушай, старик… вшивый… – холодно сказал майор. – Я тебе сказал – ступай с Богом. У меня без тебя тут хватает забот. У меня третий труп за ночь, некогда с вами возиться. Вали… по холодку.

– Вали, – изумился Дуб. – Что значит вали? Я снимал Брежнева!

– Правда, правда! – крикнула в окошечко Бертолетка. – Он снимал Брежнева!

– Я Наймушина фотографировал… Я с Пахмутовой сидел на вечере… Я начинал телевидение…

– Да, да, – встрял наконец Эдуард Аркадьевич, нервно, как девица, одергивая плащ. – Он начинал телевидение.

– Ашот! Выведи его! – крикнул майор со скукой в голосе.

Высокий кавказец подошел к ним и, взяв за плечи, повел к двери. Он вывел их в приемную и легко подтолкнул в спину.

– Не сметь! – вскричал Дуб. – Нас вышвыривают, как собак. Мы боролись за демократию. Мы были с Солженицыным… Я никуда не пойду! Я требую, чтобы перед нами извинились. И увезли… доставили на место.

– Валы… Валы… Пока мы добрые, – добродушно ответил кавказец и пошел.

– Что? Ты, чурка! Ты смеешь меня в своем доме. Меня, который… который… Ты Яшка… ты чужеродная.

Кавказец повернул и двинулся на них. На него с визгом налетела Бертолетка, заколотила жесткими кулаками по его груди. Кавказец смахнул ее, как муху, ухватил друзей за шиворот и потащил к двери.

– Не сметь! – хрипел Дуб. – Не сметь, сволочь! Я гражданин своей страны… Я за демократию боролся…

Кавказец выволок их за двери и, столкнув лбами, швырнул с крыльца. Дуб пролетел через ступени, протирая щекой асфальт. Эдуард Аркадьевич упал полегче, и Бертолетка воробушком скакала между ними, придыхая от отчаяния, и шепотом повторяла:

– Ой, мальчики… Ой, мальчики… Сволочи! – громко крикнула она, оглянувшись, подняла камень и швырнула в захлопнутую дверь.

Дуба едва подняли с земли. Щека его была разодрана. Кровь лилась на черную рубаху. Они с трудом дотащили его до ближайшей лавочки. Он все молчал и тяжело дышал. Стояла уже морозная глубокая ночь. Дуб дрожал. Холод доставал до костей и Эдуарда Аркадьевича. Одна Бертолетка, казалось, не мерзла и все грозила кулаком в сторону освещенных дверей.

– Какая хорошая была жизнь, Эдя, – вдруг сказал Дуб, – и как скверно кончается…

* * *

Уже в стылом осеннем утреннике они едва дотащили Дуба до дому. Квартира Дуба представляла собою печальное зрелище. Вода еще стояла на полу, перекатываясь под ногами грязными лужами. Обеденный стол, который еще вчера казался им высоким искусством, стал смрадным скопищем грязных объедков.

Дуба уложили на постель, прикрыли меховушками. Бертолетка жаждала мести и ринулась вниз к соседке. Но той либо не было дома, либо она просто не открыла дверь.

– Ну, ниче, падла… Доберусь я до тебя. Ты у меня почешешь отсюда… Птичкой полетишь, – пригрозила Бертолетка и, вернувшись, заявила: – Нет, это невозможно. Садись, пять грамм надо принять.

Она села за стол допивать бутылку, а Эдуард Аркадьевич, намотав тряпку на швабру, начал выгонять остатки воды на лестничную площадку и вниз. В квартире отключили отопление и свет. Холод пробрал к вечеру.

Дуб не поднимался, лежал на своей черной постели, редко открывая глаза. Когда Эдуард Аркадьевич подходил к нему и все спрашивал:

– Дуба-а! Вова… Может, тебе чего надо…

Дуб вначале только слабо улыбался, а затем перестал реагировать вообще. Бертолетка пила, исчезала, появлялась и опять пила. Кроме нее, в квартире появлялись и спали какие-то драные, опустившиеся, плохо одетые люди. Они входили в квартиру без стука, не спросясь, ели и спали, не замечая никого.

Эдуарду Аркадьевичу, который спал на полу у лежанки друга, пришлось на ночь класть свертки с едою подле себя. Но бывало, что и тут они исчезали. На третий день он, спустившись вниз, позвонил в дверь соседки Галины, других он не знал, и, долго извиняясь, пугаясь и робея сообщил о болезни друга и просил вызвать врача. Галина долго молчала, глядя на него. Потом сказала:

– Зайдите.

Он вошел в квартиру.

– Вот, полюбуйтесь на плод своих трудов.

И потолок, и новые обои в квартире были в разводах. По углам обои отвалились, и разбухшая штукатурка кусками валялась на полу и мебели. Эдуард Аркадьевич покраснел, забормотал что-то извинительное и вышел из квартиры.

Тем не менее врач пришел. С порога оценив обстановку, он брезгливо присел на постель к Дубу, больше не было ничего и, оглядывая квартиру, слушал пульс больного, что-то щупал и слушал.

– Давно он без сознания? – спросил врач Эдуарда Аркадьевича.

– Разве?! – удивился тот. Он думал, что Дуб просто спит.

– В общем, так, – подвел итог врач, – платить, как я понял, вам нечем. В больницу вас не возьмут. Да это, скорее всего, бесполезно. Попробуйте облегчить его состояние так…

Он что-то написал на своих листочках и добавил:

– Я выбрал самое дешевое лекарство!

Эдуард Аркадьевич, боясь хоть на время покинуть друга, отдал рецепт и деньги Бертолетке.

– Не успеешь выпить пять грамм, как я обернусь, – уверила она.

Он прождал ее до вечера, до ночи. Бертолетка исчезла. Ночью он сидел в ногах у Дуба и слушал его тяжелый, прерывистый хрип. Ночь была темна, холодна, страшна и одинока. Владимир вдруг перестал хрипеть, дыхание стало ровнее. Эдуард Аркадьевич наклонился над ним.

– Дуб! – тихонько окликнул он.

– Это ты, Эдя?

– Я.

– А Бертолетка где?

Эдуард Аркадьевич промолчал.

– Сбежала, дура! Так и не женился на ней. Эдя…

– Дуба, я здесь… Дубочка!

– Мы с тобой хорошо жили, Эдя!

– Хорошо, Дуба…

– Хрен с ним, с барахлом этим… Не вписались мы в эту рыночную экономику…

– Не вписались, Дуба…

– Ну и ладно… Ты меня прости, если что… Там у меня альбомы… Мне будет жаль, если они погибнут… Все же жизнь моя… Как грустно, Эдя! Я никогда не думал, что будет так грустно умирать…

– Ты не говори так…

Дуб закрыл глаза и замолчал. Эдуард Аркадьевич тщетно звал его. Вновь начался хрип, еще более страшный, чем прежде… К утру он затих. Эдуард Аркадьевич положил руку ему на грудь. Сердце друга всколыхнулось, встрепенулось птицею и затихло навсегда… Он сидел в холодеющих ногах друга и, мерно раскачиваясь, плакал…

Утром Эдуард Аркадьевич направился к Софии. Вся семья вновь вывалила в переднюю. Он помялся и решительно сказал Софье:

– Софи, Дуб умер…

Он рассказал ей, молча и внимательно выслушивающей его, все, что мог, что ему казалось важным. Она проводила его до остановки трамвая и дала денег.

– Зачем ты все это сделал? – тихо спросила потом.

– Прости… – сказал он и пошел, низко согнувшись, дрожа, в стареньком своем плащике…

День он просидел над телом друга, один в холодной пустой квартире. Даже бичи уже не появлялись, чуя чужую смерть.

К вечеру пришли с телевидения и из некоторых газет, с которыми сотрудничал Дуб. Оказалось, что Софья обзвонила их всех. Они и начали организацию похорон. На другой день вдруг привалило народу, и приходили весь день, даже с кинокамерами. Софья дала некролог в своей газете и небольшую статью о жизни и смерти. Телевидение тут же сделало скорбную передачу о нем. Появился Октябрь. Деловой, энергичный, ходкий. Снял модное клетчатое кепи, постоял над гробом и четким скорбным голосом произнес:

– Ты отдал жизнь за идею, друг. Мы никогда не забудем тебя.

Потом подошел к Эдуарду Аркадьевичу.

– Эдя, какие проблемы в организации похорон?

Эдуард Аркадьевич не знал никаких проблем. Он не отходил от тела друга, сидел молча, и все, что говорилось, делалось вокруг – все мимо него.

Похороны оказались на редкость многолюдными. Пришли из всех редакций телевидения и почти всех городских газет, явились все четыре жены Дуба, сели вокруг гроба, удивительно похожие, темные, худые, высокомерные. «И чего он их менял, – подумал Эдуард Аркадьевич, – они все одинаковые». Октябрь изваянием стоял у гроба. Его речь была четкой, скорбной и обвинительной – впереди выборы. Вообще говорили много, много говорили. Какой был дивный, добрый, бескорыстный Дуб. Называли его большим художником, борцом… рыцарем… Эдуард Аркадьевич глядел в красивое, спокойное лицо друга и внутренне говорил ему: «Слушай, Дуб… Ты слышишь, я знаю… Вот ты не зря жил… Не зря… Я тебе главного не сказал, Дуба… Я не сказал тебе, что встретил Ляльку».

– Да, – сказал он вслух, – не успел… – И все обернулись на него… Эдуард Аркадьевич испуганно огляделся вокруг и вогнал голову в плечи.

Бертолетка появилась к поминкам. Она была так польщена многолюдием и обильностью стола, словно это была ее заслуга и во всех выступлениях хвалили как бы ее. Она не забывала прикладываться к рюмке, пила и ела и после каждого выступления говорила окружающим:

– Я была его последней любовью. Мы хотели пожениться… Но вот не успели… Как он меня любил… как любил.

Она сидела на соседской табуретке, скрутив свои змеиные ноги, курила, манерно отставив желтый мизинец, и складывала бантиком сухие свои старческие губы.

Все четыре жены Дуба с высокомерным неудовольствием смотрели на нее одинаковыми томными еврейскими глазами…

На другой день он пошел искать Ляльку. Обошел всю Шанхайку, все углы… Ее нигде не было… Обошел Шанхайку вокруг… Потом посидел в том углу, на том месте, на котором сидела она… «Лучше бы ты умерла, – подумал он, – нет, правда, лучше бы умерла…»

Через два дня его нашла Софья. Она ждала его на лавочке возле подъезда Дуба. Эдуард Аркадьевич не сразу узнал ее. Она поднялась ему навстречу в дорогом просторном кожаном пальто, уже в норковой шапке, и он вначале принял ее за бабу из домоуправления, от которой прятался, потому что она требовала его выселения и грозила опечатать квартиру. Он каждый час ждал прихода ОМОНа, но все думал, что как-нибудь образуется само собой, как всегда.

– Эдуард! – окликнула его Софья, видя, как он отшатнулся он нее.

– Софья! Софья! – обрадовался он. От любования ею и радости она помягчела!

– Мне нужно поговорить с тобою, – сказала она. – Как ты живешь?

– Очень хорошо. Я очень хорошо живу!

– Да, я вижу, – покачала она головою. – Вот тебе деньги, Эдя. Купи себе куртку. Нехорошо ходить в этом плаще.

– Почему? – удивился он. – Это очень хороший плащ. Финский… Ты же помнишь, его покупала мать, а она никогда не брала плохих вещей.

– Да, да… Это так… Но уже холодно…

– У меня есть куртка… То есть была… но Бертолетка…

Она взглянула на него выразительно.

– То есть я хочу сказать, что ее украли…

Они пошли вверх по тротуару.

– Ты знаешь, мы, наверное, уедем в Израиль, – сказала Софья.

– Да, да, конечно… Как… Зачем? – изумился он, когда до него дошел смысл сказанного.

– Видишь ли. Боб… он талантливый мальчик… А у России нет будущего!

– Ты так думаешь? Софья… ты думаешь, что это так…

– Эх, Эдя, Эдя… Ты совсем не изменился, и за что я тебя любила?!

Он посмотрел на ее свежее от мороза, красивое, ухоженное лицо, умело тронутое косметикой, в яркие удлиненные глаза.

– Ты любила меня? – удивился он. – Да, да, конечно… Боже мой, неужели ты меня любила?!.

* * *

Через два дня Эдуард Аркадьевич уже был в Верхоленске, ждал автобус на Мезенцево. Валил густой белый снег. Руки его озябли, и он тщетно пытался согреть их в кармане плаща. На скамейке, возле которой он ходил, лежал рюкзак, забитый альбомами Дуба, и две сумки с продуктами, оставшимися после похорон. Походив немного, он пересчитал десятки, оставшиеся от денег Софии, и решительно направился в магазин, где купил бутылку водки. Автобус, как всегда, запоздал, и Эдуард Аркадьевич, с трудом протиснувшись в проходе, стоял все сорок минут езды до Егоркино. Он чуть не проехал село и, только когда увидел горбатую спину сапожниковского дома, закричал:

– Остановите, я сойду!

– Сдурел, дед, здесь никто не живет…

– Ничего, ничего… Я знаю…

Снег валил и валил, белый, влажный, пухло стелился по дороге, забивал ворот плаща и лез под брюки. Но разгоряченный Эдуард Аркадьевич не чувствовал холода, шел ходко, широко выбрасывал свои длинные деловые ходули. Уже подходя к селу, он услышал стук. Прислушался. Стучали со стороны сапожниковского дома. Туда он и направился. Иван вышел из ворот усадьбы в фуфайке, опоясанной веревкой, за которую был заткнут топор. Шапка-ушанка приподнята. Бородка и усы влажные от тающего снега.

– О-о-о, – протянул он спокойно, – кого мы видим. Уж не сплю ли я… Не снится ли мне сие явление…

Эдуард Аркадьевич нерешительно встал:

– Иван!

– Я-я!.. Ну…у!

– Иван!

– Ну, я уже шестьдесят пять лет Иван!..

– У тебя там место свободно?.. Рядом с Белкой? – наконец выдавил из себя Эдуард Аркадьевич. – Я согласен занять это место.

Иван захохотал.

– Белка сдохла… От старости, я полагаю. Но есть щенушка Линка… Так что поселяйся… Здравствуй, Эдя… – Иван обнял его и поцеловал. – Я рад тебе, старый хрыч! Пошли в дом.

Из трубы Иванова дома струился опрятный голубоватый зазывный дымок. Эдуард Аркадьевич уже знал, что такой дым последней головки в оттопившейся печи. Он глянул на дымок, струящийся в небо, на сапожниковский дом – высокий, костистый, распластавшийся громадной серой птицею с выветренным клювом конька, на белую деревеньку, утопающую в белом снежном пухе, и радость наполнила его…

– Ваня, ты знаешь, я скучал…

– Верю! Крыса твоя, кстати, сдохла. Это крыс был. Клеоп. Я его нашел в твоем доме.

– А ты что тут делаешь?

– Ремонтирую! Подвал, ставень да крылец подправил… Косит дом… Съезжать начал… Надо будет летом в подполье залезть, проверить, что там… Венец, может, подгнил… оно и скособочит дом…

– Это же не твой дом?

– А чей? Эдя… Я эту деревню берегу… Бог даст, сдам из рук в руки… А не приведи господь… дак я до конца жизни свой долг исполню…

В доме Ивана было тепло, и сытно пахло печеным. Эдуард Аркадьевич с порога, как он надумал дорогою, сел на собачью подстилку. Он думал пошутить, но вдруг заплакал. Ему было стыдно плакать перед Иваном, но слезы текли сами собою…

– То-то, – не удержался Иван. – Все вы к Ваньке липнете, как припрет да жареный петух в задницу клюнет. Тут Ванька первый друг.

– Ты понимаешь, Иван… Не люблю я все там… Чужое… Все чужое мне у них… И я им не нужен. – Эдуард Аркадьевич утер слезы.

«Все-таки он жесток, – подумал Эдуард Аркадьевич, поднимаясь с пола. – Он всегда был жесток».

Иван собирал на стол. Выложил черные ржаные лепешки.

– Я теперь сам пеку, Эдя. Привез муку из Мезенцево, Герочка помог. Герочку-то помнишь?

– Ну-у! – Эдуард Аркадьевич сразу вспомнил его машину и тот случай с ногою и поморщился. – Как он?

– Процветает. Чего ему. Травит ленских старух американскими окорочками. Спаивает мужиков техническим спиртом.

– Где он его берет?

– А у местных чурок! Азербайджанцы, армяне… Их сейчас полно здесь… Они возят цистернами, Герочка развозит по деревням… Да ну его… Даже скучно говорить о нем… Их сейчас – легион! Я его еще патриотом знавал. Да… Такие статейки в «Ленских зорях» помещал. Я прямо умилялся. Рубаху на себе рвал. На митинги в Иркутск ездил. А после расстрела Белого дома понял, что невыгодно с ними ссориться. Выгоднее с ними быть. Ну, они его и подкормили… Дело завел. Жадный стал, злой… Даже внешне изменился… Ну, давай ужинать!

Эдуард Аркадьевич суетливо начал выкладывать свои свертки.

– О-о! – Иван с интересом рассматривал упаковки и наклейки. – Ты че, Эдя, ты не грабанул кого в Иркутске?

– С похорон это! Друг у меня умер…

– Понимаю!

Выпили молча.

– Правда, настоящая, – удивился Иван. – А я думал, тебя обманули.

Белый свет, чистый, разливной, заполнил кухонку Ивана. Эдуарда Аркадьевича, который уже отвыкал в городе от света и воздуха, он трогал до слез. Он жадно смотрел на соленые огурцы, крепко-зеленые, с листочками смородины, и на картошку, и на ржаной тяжелый низкий хлеб Ивана, и все это казалось ему неподражаемо красивым.

– А вот Дуб остался таким, какими были мы в юности, – с вызовом сказал Эдуард Аркадьевич.

– Ну и царство ему небесное! Давай его и помянем.

Когда выпили по другой, Иван сказал:

– Сказки русские помнишь? Вот. Помнишь, как братья пошли за правдою… Одного золото с пути сманит… Другому бабенку подложат… Юдифь… Третьему дешевой славы подавай… Бес каждому по интересам подберет… Только Ванька-дурак до цели дойдет. Его потому и дураком зовут, что ему ничего этого не нужно… Ничего, кроме правды. В сказках русских вся наша суть…

Пока светло, обошли Егоркино. Снег валил густой, свежий. Уже пуховики его белели на крышах и заплотах, и увязали ноги. За ними бежала щенушка Линка и повизгивала. Иван взял ее, сунул за пазуху. Он шел, как всегда, пружиня чуть кривоватыми ногами, выставив, как бычок, впереди свою крепкую круглую голову, осматривал все по-хозяйски.

Улеглись пораньше. Эдуард Аркадьевич все рассказывал о Дубе, о Софье, о внуке. Даже о Марго. Он умолчал только о Ляльке. Иван слушал и курил. Ночью Эдуард Аркадьевич проснулся от шума на кухне. Он сел на своей лежанке. Зимней свежести молодой свет заливал дом. Он глянул в окно. Снег уже не валил, и, как всегда бывает после снегопада, разъяснилось и крепко подморозило.

– Подтоплю, – сказал ему Иван, – а то утром вставать будет холодно. Все равно не спится.

Печь затрещала сразу. Иван поставил на плитку чайник.

– Перезимуем, Эдя, – успокоил он. – Картошка есть… муку припасли… Сальца прикупили… Не пропадем…

Они еще пили чай при снежном свете. Натопилось сразу. Тепло обволокло, и хотелось спать. Но Иван в потемках шарился по дому.

– Старость, Эдя! Не спится… Тебя тут не было… дак лежишь один и кого только ни вспомнишь. Вся деревня словно сюда придет. Все судьбы перемоешь, перетрясешь… Тут не только тебе – волку обрадуешься. Хоть книгу пиши.

– А пиши!

– А может, и сяду. Времени много сейчас. Кто его знает. Не зря же меня Господь сюда вернул. Я отсюда убегал прытью, легко уходил, не оглядываясь. А возвращался через кровь. Душу разодрал всю, пока не понял, где мне место. Можно сказать, на карачках приполз к кровному своему. К могилам родным. Может, если описать, так мой путь пригож.

– Пригож!

– А как же! Это русский путь. Наш русский соблазн! Вот и сижу бабаем. Последний хранитель своей деревни. Я сюда никого чужого не пущу. Я буду ждать русских. Знаешь, раньше ждали, когда придут русские. Вот и я буду ждать своих, русских…

– А если кто купит там эту деревеньку. Ашот какой-нибудь. – Эдуард Аркадьевич вспомнил случай в милиции. – Или китайцы…

Иван лег – руки за голову, и в ночном свете помолодел. От сытости и тепла Эдуарда Аркадьевича тянуло в сон. Он уже проваливался сладко, спокойно, по-детски мягко, и ответ Ивана был тихим, и как бы вплетался в эту дрему.

– А у меня припасено… для них. И для кавказцев, и для китайцев… Сейчас, слава богу, не проблема приобрести хорошее оружие. Я, может, не прожил русским мужиком, дак хоть помру им. Может, Господь сподобит меня хоть на поступок на старости лет… Сколько ни положу – все мои. Перед своим русским Богом скажу: «Вот, Господи, я защищал Русскую землю. Я ее продал, я ее и защищал. Прости, если сможешь…»

Эдуард Аркадьевич хотел ответить, но не смог. Сон сморил его.

Перед утром совсем разъяснило, и вдарил первый крепкий морозец. Воздух сразу истончился и подсох. Небо поднялось, и звезды высветили. Над серебряным ковчежком полумесяца светится оранжевый ободок, предвещающий долгую морозную пору. Деревня в снегах уплотнилась и собралась, как стадо, вокруг дыма Ивановой трубы. Дым валит столбом, крепкий, густой, единственный, с прожилками крупной искры. Вместе с уютным огнем керосиновой лампы на окне дом Ивана кажется крепче и красивее сапожниковского дома, который никак не может оторваться от земли, и все смотрит своими громадными и зоркими глазами-окнами в северное небо. В этих единственных в деревне застекленных окнах отражаются звезды, и мутный барашек редких облачков, и месяц с ободком, и только внизу, под крестовиной, чуть виднеются белые останки брошеной русской деревни…

1999

Дело житейское

– О-о! Го-о-шк! Твое кино появилося. Каждый день ходит. Туда-сюда. И не лень такого кругаля давать. А расфуфырилась! О господи, рожи не видать, че краски на ней! О-о! Крутит задницею. Ладно молодые, им есть че показывать, а эта старуха штаны напялит на себя, на голове такой страм набуравит… Поглядите на меня, дуру старую…

– Где же она старуха?

– А кто она? Ей вот-вот пятьдесят стукнет.

– Милке-то! Да не бреши! А тебе сколь?!

– Ну ты даешь, мам! Немолоденькая уж я.

– А кто постарее-то из вас?..

– Ну, мам!

– К чемуй-то, мам, мам?!.

– Ладно, иди отдыхай…

Мерный, пожилой говор женщин, смешанный с шумом горящего газа, вплетался в его последние сладящие сны, и ему приблазнилось, что зашумел теплый листвяной ветер. И точно Георгий увидел березовый весенний лесок, из него вышла мать в темном платке в белый крап, надвинутом на брови. Она прошла мимо него, шаря палкой по траве. Он ухватил ее за подол, как в малолетстве делал, она обернулась и оказалась Милкой. Молодой, ласковой… Улыбнулась ему и сказала: «А ты думал, я жизнь гладкой останусь… Так не бывает, Гоня…» И снова стала матерью. И потянуло к этой двуликой, как младенца к сосцу. Как к пуповине, аж закружило во сне…

– Выдрыхался?!

Он открыл глаза и увидал над собою громадный живот жены и крепкий, крупный, красный молот кулака, сцепленного из рук.

– Ну? – хриплым спросонья голосом спросил он.

– Не нукай, не запрягал!

Георгий снизу глянул на пористый, ноздреватый нос супруги, мясисто врубленный в широкое растворожистое лицо, поморгал непонимающе глазами, жалея недосказанного видения, и отвернулся к стене.

– Ну, что мне, может, вертухаться в стайке! Не вылежался? – Клавдия сделала решительный тяжелый шаг, и Георгий проснулся.

– Вставай глянуть. Вон невеста наша по Култуку выпендривается. Для тебя кругаля такого дает. Задницу выставила – только гляди, Гошка!

– Клава!

– Чего Клава?! Клава уже натопталась до зелени в глазах. Всю скотину обиходила. В стайки не пролезешь. Может, мне и чистить теперь?! А то я сбегаю, пока ты на невесту свою погляд творишь. Почищу уж, чего там! Я за вами не то вычищала.

– Ты бы хоть через раз вспоминала, что она сестра тебе… И мать ваша все слышит… Сколько можно. – Он поднялся с подушек, опустив на тапки голые ноги.

– Ох ты! Ох ты! Се-естра! Мать… Поздно ты сам-то вспомнил о том. – Клавдия резко и коротко раздвинула тяжелые вишневые шторины на окне, и упругий, яркий свет осеннего утренника хлынул на белую домашнюю постель.

Запахло салом, жареным луком, сковорода на кухне грозно зашкворчала, и Клавдия с удивительною для ее громадного тела сноровистостью крутанулась на кухню. Георгий спустил ноги на пол, нащупав пятками домашние тапки, и глянул в окно. Милка и впрямь тащилась мимо огорода с громадной китайской сумкой, которую она волокла прямо по земле с таким напряжением, словно та упиралась. Георгий поднялся, молча обошел жену, прошел на кухню. Клавдия подалась за ним и молча встала у плиты. Георгий знал, что больше она рта не раскроет о прошлом, но день уже был испорчен. Георгий глянул на красные, разбухшие рабочие руки жены, с въевшимися в пальцы, потрескавшимися ногтями. Смотрел потому, что они привычно и ловко мелькали над печью. Широкая ее, плотная спина тепло укутана вязаным пухом, особенно поясница: поверх теплой кофты перетянута шаленкой из козьего пуха. Ноги Клавдии больные, тяжелые, что бревна, отекшие и зачастую воспаленные коростою, в толстых гетрах поверх чулок, оттого еще более толстые. Кажется, она стоит на постаменте. В покойные дни Георгий как бы и не замечал внешности жены. Какая она есть. А в скандалах все вылезало: и добротность, и старение. Молодою молчала. Слова, бывало, поперек не скажет. Закроет коровьи свои глаза, покраснеет до ключиц и слезою пойдет. Тогда он думал, что хоть бы кричала она, кинулась бы на него со скалкою, как другие бабы… А как научилась ворчать, так не возрадовался. Иной раз до костей язвит. Что ни слово, то заноза из металла…

Он сел на низкую скамеечку у порога, достал из-под вешалки сапоги с портянками, обулся. Потом натянул на себя рабочий свитер, бушлат и наконец старую солдатскую шапку, ту, в которой старший их сын Витька вернулся из армии. Клавдия молча подала ему банку с мазью для Красули, у которой загнивает ссадина над копытом. Супруги не глянули друг на друга.

– Верхонки где мои? – хрипловато спросил Георгий. – Вчера искал весь вечер. Вечно все перекладываешь.

– Чегой-то? Верхонки-то я прибрала. На печи оне. – Степанида появилась так нежданно, что и Клавдия вздрогнула.

– Мам, ну что тебе не лежится? Встанет ни свет ни заря и весь дом перебуровит!

Степанида, плоская, выжженная, что байкальская плашка, продвинулась к печи, и, в теплом ее закутке нашарив верхонки, подала их зятю. Его тронула забота тещи. Вчера он бросил их отсыревшими над вешалкой, а получил сухими, теплыми. Она смотрела сквозь него в белесую даль окна бесцветной пустотою глаз, вроде и не слыша дочери. Она давно уже «глохла», когда слышала что-то ей непотребное, или чуть трогалась умом.

– Поехала крыша, – недовольно замечала тогда Клавдия, но Георгий давно понял, что теща его и видит и слышит не хуже молодых, но притвориться ей легче, чем ответить. Ее давно уже не касалась нынешняя суета. Ее время остановилось, давно, после смерти ее мужа, его старика-тестя, покойного Панкрата, которого она любила, кажется, больше всех своих детей. Во всяком случае, нянькалась с ним на памяти Георгия довольно много. Тесть вернулся с войны без ноги, и Степанида тянула хозяйский воз за обоих. Она ведь шоферила долго после войны. Всю Тунку исколесила. Сейчас, глядя на бескровное, испостившееся ее лицо, Георгий вспомнил, как, встретив его на берегу Байкала, Степанида, глядя ему в глаза, жестко выпалила: «Татарин, что ль, с двумя бабами жить? Татары – и те сестер в жены не берут».

Говорит она мало, но скажет иной раз так, что век помнить будешь.

– Спасибо, мать, – сказал он ей, принимая верхонки. Клавдия смерила обоих ледяным взором, нервно откинула ногою липнувшего к ней котенка и вернулась к плите. Тут же ухватила голою рукою горячую сковородку, кинула ее на припечек и дула на обожженную руку. На глазах у нее выступали слезы. «Ишь че бабы-то бесятся, – злорадно подумал Георгий, – и годы им нипочем?»

– Шла бы к себе, мама. Надо че, я подам, – в сердцах всхлипнула Клавдия.

– Смерти мне надо, – ровно ответила старуха, – кто бы мне ее подал.

Степанида сняла с головы платок, и Георгий увидел детскую проплешь ее затылка. Тонкие редкие волосенки липли к ссохшемуся черепу. «Хоть бы Пашку дождалась», – подумал он и резанул жене:

– Покоя ей надо! Чего еще старухе желать. Твою, что ли, ругань с утра слушать? – Он сунул банку с мазью в карман бушлата.

– Покоя вам, покоя! – У Клавдии сорвался голос. Она потрясла обожженным пальцем в воздухе и на слезах добавила: – Иди, иди… Наглядись… а то не успеешь… Поди не терпится… Никогда ты меня не любил!

– Чего уж об этом теперь толковать, – пробормотал он, выходя в сенцы. – Жизнь прошла.

* * *

В сенцах сразу обдало холодом. Дерево уже подмерзало, отдавая свежестью. Георгий торкнул ногою дверь и вышел на веранду. Солнце ослепило его. Оно било сквозь тонкое серебро стекла с самой вершины Комар-горы, лучась и играя. Щедрое, холодное, ноябрьское, оно заливало веранду морозцеватым светом. Желтый, летошнего окраса пол лежал в тонком инее, и Георгий, оглянувшись, увидал свой след на маслянистой его охре. Игольчатая махра уже обвисала на углах веранды, тонко окаймляя голубую ровную окраску рам. «Хорошо красит Клавдия, – с удовлетворением подумал он. – С руками баба!»

И впрямь, куда бы ни приложила Клавдия свои разработанные, красные от горячей воды руки, – все преображается у нее. Терраса как игрушечка! Солнышко славно купается в ней с самого утра. Звонко, радостно, ярко в доме от порога. У двери на лавке стынет прикрытая холстиной туша на неделе забитого боровка. Этот на рынок, в копеечку пойдет. На столе подпорошенный омуль вчерашнего отлова. Друг Васька ведерко притащил за лодку, которую вместе ремонтировали. Из проема двери раскрытой кладовки виднелись кули с мукою и комбикормом. Во всех углах дома – следы крепкой хозяйской руки, прочность и надежа.

Нет, не покинул еще двор Собольковых Господь Бог. Недаром Степанида бьет челом в церкви. Натаскала Клавдия в зобике своем, запаслася. На три войны хватит. Выдержат Собольки и эту перестройку… Не оголодают. Только бы Пашка вернулся… Только бы выжил… Поскребыш его… Последыш. Самый родной. Ему вот и война досталась… Как болит сердце о нем! А когда Клавдия носила сына, он вроде бы и не хотел его…

Георгий передернулся от внезапного озноба, откинул крючок и торкнул ногою голубую дверцу веранды. Она хлестанулась с подвизгом и стуком. Георгий вышел на затянутое матовой тенетой инея высокое, подновленное этим летом крыльцо. Морозец хватанул сразу, прошелся жесткой щеточкой по лицу и рукам. Бесснежный, въедливый, ноябрьский… Его тенета серебрили крышу сарая, как седина голову. Воздух сухо, но слади´л. Байкал парил. Густой дымчатый пар клубился над громадной водной чашей, поднимался к небу, и было видно, как он переходит в облака, медленно отходящие в долину. Георгий наблюдал подобные картины с младенчества. Часами, приложившись лбом к стеклу, глядел он в детстве на Байкал, глядит и ныне, и все не насытился этим образом Творения. Култук мало кто любит. Над ним проходит одна из ветряных жил. Ветра дуют по Култукскому побережью без передыху. Иной раз и крыши рвут. Зимою снега все выдувают. Так, кое-где лежит по закоулкам. Здесь рождает Байкал облака и погоду на все Прибайкалье, оттого сыро, ветрено, неприютно. И бывает, что и приходит мысль на ум – перебраться отсюда куда-нибудь. Далека ли Слюдянка, а снегу там сугробами. Тихо, белоснежно, вроде в другом краю. И мать его, Анна, бывало, клянет, клянет култукские сквозняки, дожди, неуроды. А как вернется откуда-нибудь, так не может наглядеться, ни надышаться родимым. Нет уж, чего Господь ни дал на век – все во благо. Так, стало быть, и нужно. Чего выбирать!

Из стайки несся беспрерывный визг годовалого поросенка. Георгий быстро прошел в свинячий закут и отогнал хряка от поросенка к овечкам. Запирая овечью отгородку, подумал, что сегодня бы надо перегнать овец в теплицу, а хряка держать отдельно. Или уж выложить его, бугая, да под нож! Клавдии вздумалось хряка ро´стить. Вырастили на свою голову. Он как матку попробовал, так покоя не дает. На поросят громоздится. Жрать перестал, бьется о стены… А все Клавдия, супруга. Все ей мало животины. Нужна своя свиноферма. Топчется с утра до вечера, и сама, и ему отдыха ни минуты. Ноги у нее уже – чугунки голимые. Едва таскает их и все стонет: ой, ноги, ой, ноги… А угомониться не хочет. Сколько раз ей темяшил:

– Кланьк, куда нам с тобою. Нам вдвоем с рынка кило сала взять – на всю зиму хватит.

Двоих боровков закололи – продали. Деньги в шкатулку. Сберкассе уже не доверяют после перестройки.

– Куда, говорил, копишь, Кланьк?

– Пашка придет, голым задом сверкать будет?

– Ты его че, в золото одеть собираешься?

– А ты зайди в магазин и глянь на цены! – Вот и весь разговор. Еще и этого продадут. Да двух на зиму себе. И то ведь права баба! Куда ни кинь, во всем права. Внуку в Братск послать надо! Что там Любушка одна в городской квартире видит. Витька придет – дай! Сашке тоже дай. Толик прибежит – не откажешь – родня. И самим есть что-то надо. Мяско-то любят покушать. А на пенсию не разбежишься покупать. На свои руки да на подворье только и надежда. Вкалывай, покуда ноги носят и руки держат! Клавдия баба рабочая, цепкая, своего не упустит! Дом умеет держать. С нею не оголодаешь…

Вычистив свиной закуток, Георгий оттащил навоз в старой ванне за огород и, сваливая его в кучу, увидал Милку. Он уже забыл о ней, а она стояла неподалеку, на той стороне дороги, у остановки автобуса, и смотрела на него. Сразу заломило поясницу, и он ухватился за нее руками, с трудом разгибаясь. А когда поднялся, развел руками: дожил, мол… чего теперь… Старость не радость. Она поняла и вытянулась в струнку, поправив на голове парик: у кого, мол, старость, а я еще как огурчик… «Огурчик, огурчик, – подумал он, – проквашенный…» Он натянул потертую веревку и, ссутулясь, потащил ванную во двор.

В яслях стояли бычки-погодки. Старшего, пегого, этой зимой заколют. И бычок словно понимал, чуял близкую смерть. Он вышел во двор чуть пошатываясь, озираясь. Утреннее сено втоптал в навоз. Георгий, подскребывая совковой лопатой половицы стайки, думал, что все бычки вели себя так же. Сколько их было за жизнь! Тоже ведь живая тварь! Жесток человек! Сволочной до подлости… Георгий всю жизнь со скотом! Скотная, как говаривала мать, жизнь. И точно: кто у кого раб, это еще разобраться надо. Всю жизнь из-под хвостов навоз выгребал, кормил, поил, ростил, ухаживал… На скотину-то больше трудов положил, чем на собственных деток… В коровнике мирно стояла мать большого бычка – крупная пятнистая Красуля. Старая корова, стародойка. Молоко жирнее сливок. Но все меньше дает его. Вот уже второй год как простая ходит. По морозам под нож пойдет. Тяжко с ней расставаться, да Клавдия держать не хочет яловую корову. В прошлую осень едва отбил Красулю от смерти, а в эту уж не удастся. Еще и у копыта рана загнила. Георгий выгнал из коровника корову Майку и молоденькую Марту и приступил к лечению. Красуля дергалась, нервно и шумно дышала. Георгий бритвочкой вскрыл гнойник и промывал рану. «Но, стой, дура старая… Может, еще поживем… Чем черт не шутит. Успеешь мясом стать… Не дергайся, говорю. Немолоденькая, брыкаться». Он промыл рану марганцовкой и смазал Клавдииной мазью. Потом завязал тряпицей. «Иди гуляй». Выпущенный скот медленно потянулся в огород. Коровий навоз хозяин свозил в огород за теплицу в навозную яму. Перелопачивая вторую ванну навоза, он все же обернулся и увидел сквозь забор Милку. Автобус отошел от остановки, а она все стояла и глядела на него. «Вот бабье!» Георгий поежился. Красуля ковыляла под изгородью, и за нею вяло тянулся молодой бычок. Скот разошелся по серому оттаявшему огороду в поисках последней редкой травы. Георгий отогнал вилами от ямы овечку, подумывая – не загнать ли их в теплицу. Обернулся. Милка глядела на Байкал, потом вышла на дорогу и подняла руку. Белая иномарка с визгом остановилась перед ней. Шофер вышел из машины, открыл багажник, вкладывая в него баул пассажирки. Кокетливо изгибаясь, Милка нырнула в машину. Машина тронулась и быстро скрылась за тяжелым осенним горизонтом. Георгий тяжело вздохнул, перевернул ванну и сел на днище. Курил неспешно, глядя на мохнатую дымку Байкала, на дорогу, по которой уезжала Милка. Она всегда удалялась по ней. И никогда не возвращалась…

* * *

Людмилою она так и не назвалась за жизнь. Под пятьдесят прет, а все кошачьим «Милка» кличут. Она всегда походила на кошку. В изгибе, в потягиваньи, в мурлыканьи. Ах ты господи, в любви была как солнышко. Сквозь кости проникало медовое ее словцо. «Соболек, – скажет, – Соболе-о-ок». Этим «Соболек» она, как веревочкой, вела его, куда хотела. Еще в школе встанет под дверью, шепнет: «Соболек…», и Гоха «линял» прямо с урока. Они рано скрутились. Он звал ее скороспелочкой. Хоть не набрала ни росту, ни бабьих особенностей, но из стайки своих сверстниц она выделялась сразу. Этой кошачьей грацией, пышными, пшеничными волосами, звончатостью, глазищами… Куда все девалося… Очарование, страсть, постоянная, как болезнь, деннонощная тяга к ней. Таскался за ее пятой, но стыдясь насмешек сверстников. Они уже хвастались победами, подробностями встреч, а он носил ей омуль с душком, который она ела ведрами, воровал у матери для нее деньги на сладости и девчоночьи глупости, которые умиляли его. Ждал ее часами возле клуба, следил издали…

Так уж получилось, судьба выпала такая. Две веревочки рядышком лежали, а не свились… Любила она первенствовать. Быть заводилой, в центре всех событий… Чтобы все глядели на нее, все слушали. На всех смотрах, концертах, олимпиадах – всегда первая… А он не любил скоромных глаз, крика, суеты… Любил быть с нею одной… Вечерком подойдет к низкой изгороди казаковского дома, встанет у осинового столбца и ждет. Первой выходила всегда Клавдия. Она уже считалась перестарком в селе. Долговязая, худосочная, она имела какой-то скудный, неубористый вид. Может, оттого, что родилась с пятном во всю щеку. Степанида, говорят, на сносях испугалась пожара и приложила ладонь к щеке. Так пятерня и отпечаталась на лице у Клавдии. С годами она стала совсем незаметной, но это сейчас, когда Клавдия входила в цвет, потом отгорела, и лик ее сравнялся. А в молодости глаза иные, и все не туда норовят глянуть. Не диво, что молодой Гоха не сводил глаз с Милки. Милка выскакивала, упругая, как мячик:

– Заждался, Со-бо-лек!

– Было бы кого ждать! – Клавдия презрительно фыркала им вослед.

Она как чуяла бесполезность их любви. На него смотрела свысока. Все ее неказистое лицо морщилось в печеное яблоко.

«Достанется же кому-то», – весело думал он, глядя на скукоженный вид будущей, как он думал, свояченицы. Он собирался прожить с Милкой до глубокой старости, как жили его отец и мать и Милкины родители, и все семейные пары Култука. И он, сжимая в объятиях свою «ласточку», радостно выпорхнувшую к нему из-под постного, докучливого крыла старшей сестры, в предчувствии долгого блаженства вовсе не подозревал, что вытворит с ними судьба, простая, как хлеб, и лицо старухи-матери.

Когда Гоха уходил в армию, Милка билась в истерике. Словно хоронила его. Старые бабы останавливали: «Уймись, блаженная! Не мужа и не на войну провожаешь». На перроне так вцепилась в него, едва отодрали. А в первом же письме сообщила, что у них будет ребенок. Он, правду сказать, несильно обрадовался, но и не испугался. Написал письмо домой к матери, чтобы забрала Милку к себе как невестку. Инекоторое время она пожила у его стариков. Письма писала через день. Подробные, горячие, с пятнами от слез и поцелуев. Апотом замолчала, замолчала. Не отвечала на его запросы о Милке и мать. Георгий затосковал, мучился ревностью, даже просился в отпуск. Наконец мать написала ему, что Милка тайком «опросталась» и подалась в Москву, учиться на артистку. И чтобы он не печалился, а вырвал бы из сердушка своего с корнем, потому что она девка непутняя… Беспутая совсем и в жены негодная. И семьи у нее не будет. А на его долю девок хватит. Новая смена в Култуке растет… Между коряво выписанных материнских строк явно сквозила неприязнь к несостоявшейся невестке. Мать его, покойная Марфа, была маленькая, цепкая, работящая, и как прозвала Милку «посыкухою», так по-другому и не называла: «Только в душу надрынила!» Вот и весь сказ. Известно, как невестка со свекровью: кошка с собакою.

Демобилизовали его осенью. Дошел с утренней электрички в лазурно-золотистый родной рай, о котором столько тосковал на чужбине. Байкал был покоен, глубок, как бывает только осенью. Горели леса, чуть обдуваемые еще теплыми, незлыми ветрами, как пепел, сдувая первый жух листвы. Все было узнаваемо, складно, любимо. Все свое, родимое, но не хватало ее. Брешь сквозила сквозь все пространство, как ржа проедала, казалось, сам белый поднебесный свет. Ходил по поселку почти невменяемый, на танцы, по гостям, пил, устраивался на работу, и все как во сне. Мать постаралась, подсолила раны: изукрасила невестку, как Бог черепаху. На каждый свист, мол, выскакивала. А уж то, что Милка не хозяйка, засранка, ленивая, это уже мелочи. Кто по молодости видит подобные огрехи? Ему, молодому Гохе, она была бы всякая люба, да вот только бы верна оставалась. Помнил он, как на свист его вылетала. Стало быть, правду мать говорит, не лукавит. Знал сам, как любит его присуха в мужиковы руки падать. Только подставь. Он как-то сразу поверил, понял, что Милка по рукам пошла. Тут еще Зинка Кирюхина из Москвы вернулась, балаболка ушастая, и принесла на хвосте: Милка из ресторанов не вылазит, кавалеры кругом, на уме у нее только наряды да косметика, а с учения ее гонят. И зазвонило-понесло сарафанное радио. От Култука до Слюдянки молва об истаскавшейся в городах его несостоявшейся супруге. Георгий очумел. Как-то, проходя мимо Милкиного дома, увидел скудный лик Клавдии, тоскливо маячивший в окне между двумя геранями, и привычно свистнул. И Клавдия, к его удивлению, вышла на крыльцо, долговязая, постная, в материнском домашнем, старившем ее платье. Она, козырьком приложив ладонь ко лбу, долго смотрела на него, как бы не узнавая, а разглядев, спросила:

– С какого бодуна?! Иль не выдрыхался?

– Выдь-ка…

– Счас вот! Бегом! Нету Милки, отмиловалися.

– Ну выдь… Переломишься, что ль?!

Клавдия, недоверчиво щурясь ястребиными, бесцветными глазами, сошла с крыльца и прилегла на прясла, как когда-то Милка.

– Ну!

«Не нукай, – хотел сказать, – еще не запрягла». – И нежданно для себя быстро, резко, испытывая мстительное чувство, хрипло произнес:

– Выходи-ка ты за меня замуж!

Клавдия фыркнула, покраснела до ключиц и, покрутив коричневым пальцем у виска, молча повернулась назад в дом. Но Георгий, изловчившись, крепко ухватил запястье ее руки и, рванув к себе, прижал девицу к частоколу, разделявшему их.

– Пусти, больно! – Она, морщась, выворачивала руки из его ладони, но он, крепко держа ее, вывел по заборчику к калитке, а потом, двинув плечом, открыл ее.

– Взбесился, – сказала она, дуя на освободившуюся руку. – Клешни-то звериные.

– Не вырвешься! – твердо заявил он.

Не особо-то она и вырывалась. Судьба, видать, была им такая выдана самим Богом. Она и говорила тогда его устами. ИКлавдия не его голос услышала, а судьбинный… Это он сейчас понимает. А на свадьбе горько пил, хорохорился, взбивая свой задиристый чуб, понимая, что выглядит много моложе ее, уже стареющей в девках, и что смешна и в осуду вся эта богатая и шумная свадьба. Он был против нее, но Клавдия настояла. Она замуж честно шла. С девством. Долго ждала и дождалася. Напился он на свадьбе в стельку и в первую брачную ночь спал под кроватью, а она сидела на постели, не снимая фаты с высокой, густо облитой лаком прически, неловко согнувшись всем своим долговязым докучливым телом. Их несладкая любовь пахла парикмахерской и пьяною его отрыжкой. Так он и пропил все медовые месяцы с нею и пыжился, шелкоперил с гитарою у клуба, куролеся на всю катушку. До него долго не доходила собственная женатость. А достала его, когда их с Клавдией первенец Витька елозил по комнатам, а в Култук явилась московская звезда – Милка. Расфуфыренная в пух и прах. Румяная, звонкая, гладкая. Тогда он еще жил у тестя в зимовьюшке, теплом, ладном домишке в ограде тестева двора. Клавдия не захотела водвориться в доме, где принимали невесткою ее сестру. Супруги с тревогою ждали появление ее в Култуке. Теща, славшая в Москву для младшенькой варенье и омуль, читавшая тайком в сараюшке ее письма, знала, что Милка вот-вот явится. И она явилась. Георгий обомлел, увидав ее в ограде тещиного двора. Как ни готовился, ни ждал, а все же остолбенел, едва смог выговорить слова приветствия. «Чудо» явилось! Московское! В брючках, которые только-только начинал носить город, а Култук еще стеснялся дамских обтянутых задниц и клешей. Все это у нее присутствовало. Все было подтянуто, подчеркнуто, взбито. Из сочного, влажноватого рта плыл воркующий, не по-сибирски тягучий акающий говорок.

– Ну, здравствуй-здравствуй, ро-одственничек, – шелковисто проворковала она, поцеловав как ни в чем не бывало его в щеку. – Кто бы знал, кто бы ду-у-мал!

Клавдия стояла белая, как смерть, прижимая к груди первенца так, словно ограждала его от заразы. Встречины были тягостны, а в вечернем застолье тесть вдруг закашлялся «до сердца», махнул рукою и укостылял ночевать к себе в столярку. Степанида живым укором встала в проеме двери.

– Ну как таперя будете?

Клавдия молчала.

– Чего твой татарин думает?! Позору на весь Култук! В каждом дворе брешут!

– Пусть брешут, – холодно ответил Георгий. – Им бы тока побрехать.

Степанида приложила высохшие, что байкальские плашки, руки к щекам, и глубоко вздохнула:

– Вот и рости девок.

Георгий, крякнув, поднялся из-за стола и, пройдя мимо тещи, широко распахнув дверь, вышел. Клавдия унылой тенью поднялась за ним. Сейчас и вспомнить-то дивно, до чего была молчалива и покладиста его жена в первые годы их супружества. Ни слова упрека, ничего поперек. Во всем согласна, все сделает, как он скажет. Вновину это казалось после строптивой Милки, которую приходилось выхаживать да удерживать. Все ту держал за хвост, ревновал, бегал за нею. Искал по всему Култуку! А тут впервые его ревновала женщина. Законная жена. Тогда даже нравилось. Сейчас уже сыт по горло. В ту ночь после приезда Милки супруги не сомкнули глаз и не сказали друг другу ни слова. Он слышал, как она скатывала невидимые слезы и таила дыхание, знал, что не спит, страдает, но не хватило сил протянуть к ней руку и утешить.

Куда девалась прежняя, та, еще неродная, но такая безмолвная, безответная Клаха, тенью следовавшая за его спиною всегда и всюду? Иной раз кажется, что ее подменили за спиною однажды, а он не сразу заметил, что дышит ему в затылок совсем другая женщина.

А вот сестрица ее, Милка, звезда култукская, не изменилась нисколько. И в девятом классе, когда он ждал ее у крыльца школы, и на проводинах в армию, и тогда, и сейчас она одинаковая, одинокая, единая… Беспутая… Днями ходила во дворе в шортах и лифчике. В белой мягкой панаме, распустив по незагорелой молочно-белой спине пшеничные россыпи волос. Весь день звенел ее колокольчатый, заливной голосок. Вечером навзденет на себя всю бабью дребень цепочек, цепей, поясков, колечек, намажется, надушится и – в клуб, и на танцы… Возвращалась под утро с провожатыми. Звонко, заливисто плескался над двором ее нарочитый смех. Георгий подымался с постели, курил на крыльце флигеля… Знал – его дразнит. А у него – ножом по сердцу все ее стояния. Как ни крепился он, ни сдерживался, а не устоял. Где ж тут устоишь? Любил он ее, молодой был! А она красивая, видная, певучая! Концерт в клубе давала – народ валом валил. Довольнехонькие все. А как же! Своя артистка.

Как-то вернулся с работы, увидел ее с Витюхой, своим первенцем, на руках. Степанида развешивала мокрые ползунки, а Милка укачивала толстозадого младенца, пытаясь напевать ему колыбельную. У него перехватило дыхание… Милка склонилась над младенцем неловко, не по-матерински, не так, как Клавдия, а с излишней осторожностью и страхом, и была неловка, несмотря на россыпь волос по плечам и яркую кофтенку. Кроваво-алые ногти, казалось, впивались в пухлую, беззащитную плоть ребенка. И вся она не роднилась, не сливалась с его сыном. Он редко видал ее беспомощной, и тогда его охватила жалость и к ней, и к их несостоявшейся жизни, порушенной любви, горькому будущему. Такая мужичья, немолодая печаль сжала сердце, что он шумно и прерывисто вздохнул. Она подняла глаза и все поняла.

– Возьми своего засранца, – вдруг грубо сказала она, поднялась и сунула мальчишку в его неслушавшиеся руки. И пошла прочь мимо застывшей с мокрыми ползунками в руках матери. Он, сцепив верещавшего Витька на пузе, неотрывно глядел на нее. Она шла, чуть покачиваясь, ритмично, стройно, зная, что он смотрит вслед.

Поздним вечером он хрипло соврал Клавдии: «Слышь, Клаха, я до Гаруна смотаюсь».

Она глядела на него молча, крупными, честными глазами, казалось, понимая все.

– Ну не гляди так! Выставилась… Звал он… че-то… Я недолго…

Она так же молча отвернулась к окну, и он, выйдя, обошел дом, чтобы она не глядела ему из окна вслед.

Отходил летний теплый вечер. Остро пахло водою и травою – знаки близкого долгожданного дождя. Где-то в траве он вдруг почуял слабые запахи клевера и снитки. Он знал их только в детстве, потому что пацанами ели кашку, сладковатые головки клевера. И он удивился тому, что только сегодня вспомнил их… Когда он взобрался на земляничную горушку, памятную им с Милкой с их полудетских свиданий, то без всякого удивления спросил ее, сидевшую на трухлявой колоде:

– Не боишься?

Когда-то весною они втроем, был еще Толик, разворотили эту колоду, полную сплетенных, отощавших за зиму гадюк.

– Я-то не боюсь… Тебе, поди, страшно. А?! У тя в доме гадюка почище.

И тут Георгия передернуло. Он даже сам не ожидал, что так подействует на него оскорбление жены, даже из уст Милки.

Она заметила, как он зачужел лицом, вспыхнула вся, но подавила гнев.

– Ну, хватит. Будет портить встречу. – Она подошла близко, подняла тонкие белые руки ему на плечи.

Пахнуло ее телом, медом волос, тем несказанным, вешним… Он заволновался, тыкаясь, как телок, в бьющуюся ее щеку. С Байкала грозно зашумел верховик…

– Противный, – со слезами сказала она. – И не соскучился… Третий вечер жду!..

– Слыхал я, как ждешь!.. – отвечал он, не в силах оторваться от горячего, живого, близкого ее тела.

– Нарочно я… позлить… А то совсем забыл меня…

Потом они долго лежали, глядя на первые синеватые звезды. От земли тянуло сыростью и прохладою. Мураши не давали покоя. Она рассказывала о Москве, о своем успехе, театре. Каком-то режиссере, который сделает из нее звезду, а он молчал, чуть разочарованный и встречей, и близостью, и думал о том, что Клаху он теперь знает больше, чем Милку. Закатится звезда и вернется ли…

– Зачем ты это сделал? – вдруг прочитав его состояние, спросила она.

И он в который раз изумился тому, как бывают чутки и прозорливы женщины в любви. Хоть замолчись, а проймет…

– А ты зачем дитя наше погубила?!

Она долго молчала у него на руке, потом села, чуть поежившись от прохлады, одернула кофтенку и холодно ответила:

– Я актриса… Не самка. Учиться надо было… А этого добра тебе и Клавка натаскает…

Расставались перед рассветом. Он ушел первым, торопливо и крадучись, думая о том, что больше не повторит свидания. Милка домой не вернулась. К Нинке, подруге, ушла досыпать.

С трудом подымаясь на работу, Георгий решил: все, больше встреч не будет… Клавдия потемнела на лицо, напряженно и выжидательно молчала. А вечером его словно подменили. Уже на работе навалилась на него тоска по Милке и знакомый страх ее потерять. Из дому ушел сразу, как звякнула призывно за Милкою калитка. И поехало-полетело… Взяла его баба в оборот, да так, как и в юности их суматошной не брала. Ночи с днями путались. Горчила любовь-то. Горько все было, пылко, безоглядно.

Култук – деревня. Уж наутро все знали, что Гоха с Милкой опять схлестнулись. От тестя ушел к своим родителям. И уже не скрывались. Милка встречала его у проходной гаражей, и они шли посреди улицы в обнимочку.

Село гудом гудело, и Милке это нравилось:

– Как говорит мой учитель – актера забывать нельзя.

Мать его пилою жужжала над ухом:

– Ногою ступит сучонка твоя, шалава столичная, подопру за вами двери и сожгу весь двор! От такого позору ничего не жалко. Пущай горит. Сама завяжу глаза – и в Байкал-море… Омулю на жратву пойду. Спасибо тебе, сыночек дорогой… До-ро-го-хонькой, куды дороже-то? Страму до Москвы слыхать натворили-то. О, кобелина! И в кого такой выродился?! Сроду у нас таких не бывало…

Он отощал за лето. Потемнел, брацковатая тункинская кровушка кидалась в лицо. Даже глаза сузились, скулы вышли чисто бурятские. А главное – одиноким стал. Как волк… Не поделишься ни с кем. Потому и все страшнее привязывался к присухе своей… Чуял, что хвостом она крутит. Неверная баба. В загс тянул… Развестись с Клавкой хотел. К осени решили поселиться на зиму у его тетки, одинокой старухи, жившей у самого леса на Земляничной. Она им и дом обещала отписать. Так обрадовалась подмоге в жизни…

А в начале сентября Милка – хвост трубою – и тайком ушла по шпалам до Глубокой, а там электричкою в Иркутск. Билет на Москву у нее уже лежал в плоском чемоданишке вместе с париком и шортами.

Друг его с детства Ванька Портнягин, прозванный по фамилии Портянка, сочувствуя, сказал ему:

– Ну вот, улетела твоя младшая жена… Старая-то надежнее… Эта, как стена, все выстоит…

Уже через много лет Георгий узнал, что Милка торопилась из Култука сделать от него аборт. Но не успела. Делала в Москве большой и грязный.

Промаявшись у родителей, Георгий к зиме вернулся к Клавдии. Во дворе его встретил тесть. Он култыхался из дома со стамескою. Глянул на него так, будто Георгий полчаса назад вышел пройтись за ворота.

– Вот че я решил, Гоха, – заявил он. – Дом с тобою будем строить. Я уже и в сельсовет ходил. Родительской свой… Он же пустой… хибарка там… А место хорошее. Недалеко… А той ведь Клавка второго ждет… Во флигеле, поди, не наживешься.

– Как это второго?!.

– А так это!.. Третий месяц ходит… Али уже четвертый… Говорили дуре… Выкинь… На кой… раз такая жизнь… А она ни в какую… Я своих детей, говорит, губить не стану… Вот так… Иди винися…

Особо и не винился. И она полусловом не заикнулась о его измене. Будто и не было ее. Родила вскоре Сашку и решительно повела дела со строительством дома. Сама ломала дедову развалюху, сама обивала, штукатурила новый дом. Она и отцу с братом не давала ни минуты покоя. К тому времени вернулся из армии Толик, ее брат, последыш в семье Иннокентьевых. Красивый был парнишка. Изящный, как девица, с румянцем на худых смуглых щеках. Улыбка у него и сейчас такая осталась: открытая и застенчивая. Девки вокруг него роем роились. Играл на гитаре и баяне, гармошке и флейте. И руки, дай бог каждому такие, от отца достались. Тесть, царствие ему небесное, с руками был. Вернулся с войны без ноги, но из рук ничего не выпускал. Строил крепко. Где рукой не сможет, словом возьмет. Жаль Георгию, что всего-то один дом с ним поставил. А Иннокентьевы еще до войны, говорят, в Култуке домов много ставили. В Тиганчихе только три тестева дома стоят. И хозяева не жалуются. Не просели, не прогнили, не разъехались. Слава богу… Он и Толик бы не спился, так цены бы ему не было. Захочет – все ему под силу. Да вот хотели они с Милкой другого, и в кого такие? Теща хоть и шоферила, да копейку в дом несла. Худой славы сроду за ней не водилось… Одна Клавдия и вынесла на себе, получается, добрую славу иннокентьевского рода. Она все торопила отца, да и сам не сидел. Спозаранок уже его стукоток было слыхать. Вместо петухов работал. На него глядючи и Георгию было стыдно отставать.

Так втроем и поставили домину. Въезжали в еще не доделанный дом, но уже жилой. Степанида святой водицей углы окропила, Клавдия кота с петухом впустила в дом, и Витюха прошел уже ножонками по белым сырым половицам. Тесть поднял заздравную чару, сказал:

– Что мог, зятек, я и сделал для дочери! Надо бы больше, да сил уже нет. Вспоминай, чем сможешь…

Умер через день. Весь Култук хоронил его. Помнят его и семья, и Култук – добром.

Клавдия вышла из родительского дома одной, а вошла в собственный дом другою бабой. Переродилася вся. Куда девались ее нерешительность, вялость, молчаливость. Вся ее потаенная, снедающая ее ревность переплавилась в рвение к своему дому, двору, семье, в которой он медленно терял свое главенство. Нет, не то чтобы она сразу и безраздельно начала властвовать, но он – не единственный свет в окошке. Вот что. Клавдия нашла ему замену. Она не пропала бы без него. Тщательно и неуклонно она расширяла, развивала хозяйство, укрупняла, охаживала. Работала с зари до зари. Просыпаясь, он не находил ее рядом. В стайке или на огороде. Она вырастила подаренную родителями телочку, купила в Слюдянке двух поросят, завела гусей и, что еще хуже, козу. Огород раскопала до самой макушки горы. Пятки в кровь разбила о лопату. И все ей было мало, все ей было надо. Ему приходилось расстраивать хлев, пристраивать стайки, выписывать горбыль, искать гвозди. Втягивала его в хозяйство крепко. Одни покосы чего стоят. Правда, когда теща устроила его во Внештранс, тогда пошли хорошие деньги, и он вывозил сено из Тунки, покупая его у бурят. Телочка к телочке, свинушка к боровку, где продаст, где не купит, своим обойдутся, так и подымалось хозяйство. Свое, не родительское, кровное, заработанное, отстроенное. Во вкус входить начинал. Клавдии к тому времени предложили поработать уборщицей на товарной базе. Пошла не раздумывая. Три часа утром, три вечером. Все копейка не лишняя. Опять же блат. На базе она укрепилась. Выучилась на кладовщицу, а потом доросла до заведующей складом. Поговаривали о том, что могла бы заведовать базою, да грамотешки не хватает. «Корочки» нужны… С базы в дом поплыл неведомый култучанам товар. Годы тогда были такие: трудно достать добро. А у Собольковых имелось кое-что. Клавдия с годами наливалась в теле. Выпрямилась, раздалась. Ходила важно, неторопливо, высоко подняв тяжелую, крупную голову с остановившимися карими глазами. Уверенность и спокойствие появились в ней. И его немного задевала эта новая Клавдия. Уже и Клахой он не звал ее. Клавдией. И утвердилась она не через него, не через мужа, а оторвавшись внутренне от него. Он чувствовал это и чуждался сам… В этом зажиточном по тем временам семейном покое и появилась Любашка. Как-то и неожиданно и сама собою. Третий ребенок в семье и единственная дочь. Может, оттого, что явилась она в затишье, то и росла спокойной, послушной, понятливой. И все у нее устроилось. И учеба, и работа, и семья. Замужем она сейчас за хорошим мужиком, инженером. Живут в Братске, ро´стят деток. Правду раньше старики говорили: девка – ломоть отрезанный. Прилепилась к мужу, и вся ее жизнь в нем. Клавдия только ее открытки к празднику читает. Ездят редко. Сейчас не наездишься. Посылки им Клавдия собирает. К 7 Ноября традиционно… Сало, орехи, варенье… Когда дочь родилась, Клавдия вроде отмякла. И похорошела. К тому времени она оделась и одела его и детей.

Праздничными вечерами, бывало, всей семьею гуляли по главной улице Култука. Нарядная, располневшая, пахнущая бабьим телом, завивкой, духами, мылом, и он в новом темном костюме, потеющий от неловкости и торжественности момента, и земляки, идущие навстречу, приветственно подымали им руки. Вот, мол, семья шествует. Ни хухры тебе мухры. Зажил Соболек! Как сыр в масле катается. Потому что с Клавкой остался. А с той беспутою спился бы, и дети его по миру пошли бы. Клавдия для того и устраивала эти праздничные шествия, чтобы продемонстрировать миру свою прочность и путь, и победу свою над беспутою сестрою. И то правда, он забывал прежнюю свою любовь. Образ ее мерк, тем паче, что она не подавала о себе вестей. И приезжавшие из Москвы земляки говорили о ней плохо. И вроде бы актриса она никакая. Нигде она ничего не играет и по рукам ходит… А тут весть пришла: вообще в Иркутске ошивается, чуть ли не уборщицею где-то. В Култук она, понятное дело, нос не совала. Не то ныне рыло. В пуху все. Так молотили бабы, чесали языки с большим удовольствием. Икалось, видать, Милке во всю грудь.

Не сказать, что Георгий стал примерным семьянином. Иной раз перепадало ему в дороге. Дело житейское, а путь долог. Степь нудная штука, а спать нельзя. Иной раз попадались попутчицы. Одну особо запомнил. На Милку похожа. К мужу, говорит, офицеру, в часть ехала. Ну да он паспорт не просил показать. Врала, поди. Уж больно глаза блестели в темноте кабины. Кудрявая, смешливая. Все песенки напевала. Целовалась охотно, всласть. Ласки были шаловливые, воркота ребячья. Быстро и близко сводила иногда дорога его с женщинами. Коротко волновали они, быстро забывались. А эту, кудряво-рыжую, помнит. После беззаботного и веселого прощания он высадил ее на развилке дороги в степи и все смотрел в боковое зеркальце, как она отдаляется, все машет ему вслед, и на какой-то миг показалось, что Милка вслед ему беспечно и прощально лепечет: «Соболек, прощай, Собол-е-ек!»

Вернувшись из рейса, Георгий сразу принялся строить себе столярку. Он обещал покойному тестю забрать весь столярный его инструмент. «Пропадет, – сетовал он. – Толька строить не будет, а девки, сам видишь. Бери и работай. К рукам его приложить, дак разбогатеть можно… Я вон без ноги кормлюся. Только столярку выстрой, чтоб место ему было свое…» Он даже чертежик рисовал. И точно: пригодился чертежик. Лес у него был, еще с тех лет оставался. Мелочи с пилорамы привез. Возился допоздна. Так, что в доме почти не бывал. Клавдия почуяла недоброе. Она приходила к нему под вечер с Любушкой на руках и с деланным смешком спрашивала:

– Переселяться собираешься?

– Собираюсь, – так же весело отвечал он.

То на то и вышло. Построил себе спасительную зимовьюшку. С доброй печуркой, с лежанкою у печи – радикулит парить, с крохотным всевидящим «умным» окошечком. Спасибо тестю. Мудро подсказал. Перенес от Степаниды весь его «струмент». Расставил, развесил его. На лежанку постелил овечий старый тулуп. Чего еще мужику надо. Чуть что – от семьи, свары, от детского крика – сюда спасаться шел. Здесь обдумывал, переживал, с другом Ванькою «вмазывали» от всех болезней по «читушечке». Здесь слушал радио свое и култукское. Жил собственной жизнью. Его автономия, короче. Клавдия, вроде забывшая ревность, вдруг стала воевать со столяркою, почище чем с Милкою. Запалю, кричит, твое логово! – Все бы бегал от семьи, все бы шатался, как пес бездомный.

Степанида, вскоре перебравшаяся к ним на житие, урезонила дочь:

– Уймися, дура, – говорила она. – Мужик он. Ему надо с собою быть. Мой колченогой уж на что редко виделись, из рейсов я не вылазила, а все ему в столярку надо было. Чего тебе: не шастает по дворам, все одно перед глазами. Ночует дома. Все тебе мало. Уже троих принесла, куда еще.

Так и отвоевал себе место во дворе. Как пес будку. «Помру, – думал, – как тесть – с рубанком в руках». За верстаком Милку он все же увидал.

Как всегда, нежданно-негаданно ворвалась в дом, запустив во дворе в кобеля поленом, кинулась на плоскую грудь матери и зарыдала. Все это она делала шумно, резко, картинно. Стояло раннее утро поздней осени. Уже били утренники, и она вся дрожала то ли от морозца, то ли от волнения. Георгий топил печь и, войдя в дом с охапкой поленьев, так и замер с дровами у порога. Из детской боковушки выскочили разбуженные пацанята и истошно заревели вслед за чужой, незнакомой им теткою. Клавдия вошла в длинной ночной рубахе, розово-яркой, прижимая к груди сонную дочь. Тяжелые пепельные волосы, как земля, плодородно маслянились на широких плечах, развившейся молочной груди. Она стояла молча, широко расставив полные, всегда хорошо промытые ноги. Пацаны хватанули каждый по материнской ноге и сразу начали успокаиваться.

– Я к матери, – с визгом заявила Милка, окинув сестру холодным, оценивающим взглядом.

– Детей не пугай только, – ответила Клавдия, оглядывая Милку так же холодно.

– Что ж ты папку-то не приехала проводить?! – Голос Степаниды заскрипел, как сухое дерево на ветру. Она строжила голос, но Георгий видел, как ее исхудалые венозные руки жадно гладили и трогали кочковатую прическу своей любимицы.

– Что ж ты к батеньке-то не приехала? А ведь он ждал, папанька-то твой.

– Мам, ну не надо, мам! Ну, прошу тебя.

– Ах ты, беспутая, беспутая. И где тебя носит? И кому отдала душонку-то свою?

– Ну, не могла я…

– Не могла-а-а… Что же, каки таки дела главные приключилися у тебя?!

– Мам, ну мам, – детски и требовательно нудила Милка. Со слезами, тонко всхлипывая. – Я соскучилась… Мам… хватит… Ну прости меня… Нынче на могилку пойдем… Я же была там.

– Во как! Во как! И Толик мне ни слова… Детки мои, детки… Ты хоть меня-то хоронить будешь?

Клавдия фыркнула и, плавно повернувшись, осанисто уплыла в детскую. Она-то знала, что похороны матери только за нею записаны. Толик к тому времени уже развелся со второй женою и попивал изрядно. К матери только за рублем и заходил. Старшая сестра покоила мать, ей ее упокоить. Георгий наконец очнулся, прошел к печи и с грохотом вывалил из рук поленницу. Этот грохот и опустил женщин на землю. Они ушли вскоре к Толику. Георгий, стоя в ограде, слышал, как Степанида сетовала дорогою:

– Ну вот, дожили мы. Сестра приехала… Сколь лет не была… Ни тебе застолья. Ни прощай, ни здравствуй.

– Ну мам. Ну хватит об этом!

– Лучше бы мне и не жить… Не видать бы мне горюшка такого… Страшней войны.

– Ну, хватит, мам!

Милка похудела за годы и как-то слиняла. Что-то утлое, обостренное появилось в ней. Осуетившееся, беспокойное заметил Георгий в выцветающих глазах возлюбленной, рано стареющем суховатом и ожесточенном выражении лица. Вечером, когда Георгий вернулся в стайке, его вдруг вызвал Нинкин ухажер Геночка.

– Ну?! – уже все понимая, мыкнул Георгий, выходя за ворота.

– Это… ну, короче… Приди к нам.

– С чего бы это? – вдруг из-под земли вынырнула Клавдия.

– А день рождения у меня. Пусть за мое здоровье тяпнет.

– Нельзя ему. В рейс завтра. Че за пьянки посреди недели? Вам бы с Нинкою только водку хлестать. Еще одна подружка к вам прибыла, такая же.

– Да нету ее.

– Куда девали?

– В Слюдянку умотала.

– Ну, невелика дорога. Явится. К ней и кличешь. Сводня. Сам, кобелина, подженатик вечный и Гошку…

– Ну ты даешь, ну даешь. Гошк, уйми ты ее!

– А че ты его одного зовешь? Он женатый… Детный. Че замолчал? Какое ему рождение, когда ему детей кормить надо. Давай вали отсюда! Кобелина!

– Посади его под юбку себе. Он и так уж у тебя, как на цепи… Слово вон не сказал. Как язык проглотил… Тьфу! Век бы так не жениться. Лучше бобылем помирать.

– Вали-вали! У забора и подохнешь. Вам двоим тунеядцам кто что припасет. Вот пропьешь все у рыжей и дале… Да недолго попьешь-то!

Геночка сплюнул, тряханул кудельками чуба и пошел восвояси, посвистывая…

Георгий с досадливым удивлением смотрел на супругу. Тогда она впервые встала и при нем и при ком-то против сестры. Открыто заявляя свое право на него. «Откуда че поперло!» – подумал он, вставляя вилы на свое место. Ему и самому не хотелось идти никуда, а лечь пораньше в столярке, потому что чуть свет – в рейс, а еще много надо перед отъездом успеть сделать по дому. Но к вечеру его одолело привычное при Милкином появлении беспокойство. Он пошатался по двору, прибил указанную Клавдией последнюю дыру в свинарнике и, крякнув хрипловато, но бодро, вспомнил:

– Мать честная, мне же у Ваньки права забрать надо. В пиджаке, который он забрал. С гаража же они.

Клавдия посмотрела на него долгим презрительным взглядом.

Попойка у рыжей была в самом разгаре, когда Георгий появился на пороге ее дома. Рыжая пребывала тогда в очередном загуле, который грозил перейти в хронический. Особенно она погуляла с этим прохвостом Геночкой кудрявым, смазливым. Возникшим в Култуке проходом то ли с мест лишения свободы, то ли на пути к ним.

И Рыжая, брошенная очередным заезжим, ожила и загудела. Года два она гудела с Геночкой, потом он пропал так же нежданно и безвестно, как и возник в Култуке. Тогда она главенствовала в застолье. Геночка трещал на трех струнах щелеватой гитары. Сидели чинно два желторотых гаврика с Партизанской. Георгий знал их родителей. Согнувшись, одинокий Михайла с Лесной пощипывал свою длинную, как у колдуна, черную с проседью бороду и оглядывал всех въедливо и насмешливо. Милка едва виднелась в самом углу темноватой кухоньки, между старым буфетом и бачком для воды. Он заметил, как она сразу воспряла и натянулась при его появлении.

– О-о-о, – загудело приветственно все это неказистое застолье.

– Садись, бедолага. – Геночка гитарою указал место за столом у тарелки с салом. – Отдохни от семейных несчастий. Эко скрутило тебя, христовенький…

Милка в упор глядела на него, потом скривила подсохшие губы и, заметив его взгляд, с нарочитой видимостью поставила перед собою стакан и, налив его больше половины, залпом выпила, не поморщившись. Хлебной корочкой занюхала и, глянув на него, вытянула из кармана пачку сигарет, долго разминала в худых желтоватых пальцах. Он грустно и долго вглядывался в нее, попавшую в эту компанию култукских обсевков, тогда еще редких, а сейчас, как мухота на свалке, заполонивших все Прибайкалье. Клавдия бы уже не вошла в этот дом, и ему было неловко от того, что он здесь. Он вдруг явственно ощутил, как изменился за эти годы с Клавдией и как приучила она его к порядку и достатку и, глядя на пожившее, уже чуть потрескавшееся лицо Милки, он думал, что они скорее с рыжею Нинкой схожи, как сестры, чем с Клавдией. Милка бабьим глубинным чутьем угадала, что он сравнивает ее сейчас с женою, и это сравнение не в ее пользу. Она усмехнулась и закурила сигарету, медленно выпуская дымок вверх. Геночка налил ему водки в стакан.

– Пей за волю, Гоха. Лучше птицей вольною летать, чем в ваших вонючих клетках сидеть. Правда, Милочка?..

Милочка молчала, глядя на Георгия в упор.

Георгий отодвинул стакан:

– Не буду! В рейс завтра.

– Да ты что? Кого тут пить? Кончили мужика. Совсем кончили! Век свободы не видать! Милка, я пас! Я таких мужиков своими бы руками душил. Кашкой вас надо, манкой кормить… – Он расположил на коленях гитару. – Пихать вам во все места… Век свободы не видать… – Он смачно и многоэтажно выругался, прибавляя через слово, как клятву, что ему век свободы не видать.

Впрочем, никто, не исключая желторотиков, не обратил на него ровно никакого внимания, и Геночка многозначительно долго настраивал гитару, мол, знай наших, потом затренькал:

– Старушка седовласая моя, ты отдавала сыну очень много. Тоска-печаль на сердце у тебя…

Милка поморщилась, а Нинка захлюпала.

Как ни претила прелая пошловатость этой уголовной песенки, которой так беспомощно бравировал Геночка, а все тронула она чем-то Георгия, расслабила его, и он, не отрывая от Милки взгляда, подумал, что пронесло его тогда, отворотило от нее. А ведь погиб бы. Спился бы, как Толик.

Милка, Нинка… Кошачьи имена какие-то… Но чувствовал и скорбел от того, что протянет она свое: «Со-бо-лек…», и все начнется сначала. Ведь она снится ему еще. И во всех снах уходит от него, и он ревнует ее во сне так же горько и остро, как ревновал в молодой их, безумной любви. Посидев немного, он встал и молча пошел к двери. Застолье удивленно затихло.

– Э-э… – окликнул Геночка. – Че приходил-то?.. Может, сказать че хотел? – Эту фразу из расхожего тогда анекдота он произнес с двусмысленной издевочкой, и Георгий, хлопнув дверью, услышал хохот ему вослед.

Она встретила его за Култуком, перед Тункою у Синюхи, холодной и мелкой речушки. Вначале он услышал, как загудели приветственно первые машины колонны, а потом увидал ее, сидевшую на обочине. Худенькую, скорченную от холода, жалкую фигурку. Затормозил не сразу, а когда она испуганно встала и он увидел растерянное ее лицо в зеркальце. В кабине долго молча глядели друг на друга.

– Видишь, как бегаю за тобою, – сказала она потом и, поцеловав его в щеку, погладила место поцелуя. – Постарели мы с тобою, Гоша.

Он повел машину. Сзади гудели. Начиналась Тунка, белая от утренника, сквозная, холодная, слабо заселенная казачьими селами вперемежку с бурятскими улусами. А там дорога посреди земли под мраморно-подмерзшим безучастным небом.

– Эту дорогу мать моя исколесила, – вздохнула Милка. – И вот ты. Кто бы знал.

– Теща – человек! – подтвердил Георгий.

– Ты знаешь, что она мне однажды про нас с тобою сказала? Давно еще, когда мы только начинали с тобою. Мы как-то пололи с нею огород, свеклу, по-моему. А она знаешь, свекла, ее как ни посади, а она все двоечком, а иной раз по три всходит. Семечко такое – головкою одна, а взойдет две да три. А мама и говорит мне: «Вот смотри, всходить им вместе тепло, дружно. А если оставить их вдвоем, они погубят друг дружку. Одна ботва и вырастет. Так и вы с Гохой твоим, только жизни себе переломаете. Вам вдвоем семью не свить…» Права была… А?!.

К обеду зарумянилось чахоточное ноябрьское солнышко, стаял иней, и степь словно обновилась, ожила. Кое-где даже свежо зеленело. Воздух подсох, весь поднялся. Орлан, медленно парящий в подсиненном просторе, словно вскрывал его до самого вышнего зияющего его дна. Они проехали стадо вольного бурятского скота, низкорослого, мохнатого, и остановились посреди распластанной степи, видимые миру со всех сторон, как одинокий тот орлан, гордо и бесстрастно, словно подвешенный под небесами. И была последняя любовь промеж ними. Без страсти, сквозившая горечью, как ветер в степи, жалостью, ощущением несбывшегося и потери, увядающая, как эта сквозная раскрытая степь.

– Зачем ты это сделал?! – со слезами корила она его потом. – Подождать не мог… И на ком, на сестре моей. – Она плакала, долго и безутешно, так, как будто он женился недавно и не прошло уже много лет, и все воды утекли.

Но он молчал, потому что понял за эти годы одну нехитрую мудрость: бабе бесполезно что-то объяснять. Прав ты или нет – не спорь. Ничего не докажешь. Он давно усвоил, живя с бабами, что иногда легче договориться с любым турком, инопланетянином, если хорошая будет выпивка, но не со слабым полом. И бабы всегда цепляются за прошлое. Им все кажется, что можно что-то вернуть, исправить. А он уже чувствовал, что все изменилось и ничего не поправить. Все уже изменилось, утекло, уплыло навсегда. Все было остатнее, последнее, прощальное. И молодость, и любовь, и, как потом оказалось, даже стране той, в которой они с Милкой, как в колыбели, качались, этой стране истекали последние сроки. Все было осенним в их жизни.

– Клавка твоя, между прочим, из-за меня рожала, – заявила вдруг Милка, утирая слезы. – Так что они, можно сказать, мои дети.

Он удивленно глянул на нее.

– Да, да… Че вылупился? Я просчитала, как мы с тобой сойдемся, так ребенок в семье… Она тебя повязала детками. Помяни меня, что через девять месяцев, ну чуть поболе опять принесет. Узнает – припрет приплод…

Она помолчала.

– А как бы хотела тебе родить… Да уж все – отрожала!

У развилки дорог он ее высадил.

– В Култук не поеду, – сказала она. – Прямо через Улан-Удэ в Иркутск.

Георгий дал ей денег на дорогу и на первое прожитье. Последний раз поели вместе из сумки, приготовленной Клавдией, на чистом полотенце, которое она обязательно клала ему в дорогу вместе с переменой одежды и белья. Прощались недолго – он и так отстал от колонны. А потом все смотрел в боковое зеркальце, как она стоит посреди росстани, худая, одинокая, неуверенно подняв ему вослед руку. И на какой-то миг вспомнил о той веселой офицерше, и померещилось, что она вместо Милки. Он встряхнул головой и увидал, как пробежала Милка за машиной, потом с отчаяньем махнула рукою и села посреди дороги, обхватив голову обеими руками. «Плачет», – подумал он, но не остановил машину.

Милка как в воду глядела. Клавдия, конечно, сразу все узнала. Кто-то из шоферов проговорился жене, но и, конечно, весь Култук в очередной раз оживился. Клавдия молчала какое-то время, молчал и он, перейдя ночевать в столярку. По первым снегам она пришла к нему ночью. А через девять месяцев принесла Пашку. Как две капли воды похожего на Милку, только в мужском исполнении. Пашу из всех своих детей Клавдия больше всех и любит. Последыша. Как старики по селу говорят – последыши-запердыши.

Где он сейчас?! Сын! Отрочатко! Павел! О господи-Господи, нечаянный, забалованный! А вот поди ж ты, ему и досталось. Только-только на свет вылупился. Ночью с Клавдией проснутся, и оба молчат, молчат… Георгий встанет, уйдет в столярку. Она за ним. Так за друг дружкою и ходят. И куда она сейчас без него! С ее ногами. К вечеру уж и не передвигает их. «Ах ты, Пашка-Пашка! Ах, Пашка, сынок! Что ж ты молчишь, отрочатко ты наше, надеждушка?»

* * *

Шофер попался молодой, веселый, трепался складно и весь лоснился здоровой мужицкой жадностью и жизнелюбием. На новорусского он не тянул по машинешке и по обивке ее, да и не остановился бы перед нею, новорусский – не интердевочка, но по обложившим его ярко выраженную плоть жирам и довольствию на молодом лице было видно, что мужик совсем не бедствует и по нынешним временам. «Тьфу, тьфу, тьфу», – про себя отогнала левого Милка, она верила в приметы, и какой человек начнет торговый путь, такая должна быть торговля, так думала она. Когда-то же должно повезти, легчала она от сочно улыбающегося рта попутчика. Долгов не меряно! Иной раз просыпается в поту от мысли: чем все это кончится? Рыжая эта, друг называется!

«Иди, Милка, к Маринке, иди к Маринке, зовет тебя. Хоть копейка водиться будет. Дом поправишь, Тольку вылечишь».

Вылечила. Их, алкашей, могила исправит. Как горбачей… И за что все на нее? Только на нее.

– Ты что ж, из новорусских, что ли, – спросила она мужика, – дела проворачивашь?

– Проворачиваю. Такие дела, что шкура лезет. Куда деваться?

– А машинешька-то че-то неважная. Они же любят лимузины.

– У него этих машин. На все случаи жизни. Я старого возил в Аршан. Хитрый жид. Он на лимузине не ездит. Он скромненько. И там, на Аршане, каждую копеечку будет высчитывать-просчитывать. Изображать из себя рядового пенсионера. Никому в голову не придет его обирать или просить что-либо. Вот сыночек его, Лева… Это Лева так Лева! Тебе далеко? – спросил он.

– На серпантин.

– Торговать. Поздновато.

– А туда не опоздаешь, – вздохнула Милка. – Он у меня вот где, этот серпантин. – Она провела ладонью по шее, как ножом. – Пролететь бы его навсегда.

– Можем и пролететь, – весело нажал на газ шофер и как-то с интересом глянул на нее.

Милка приосанилась и, поглядевшись в зеркальце, поправила искусственную челку парика.

– Я ведь могу и до Иркутска пролететь, – радостно сообщил шофер.

Милка кокетливо улыбнулась ему.

– Ну дак что – там Лева?! – спросила она, поигрывая глазами, и подумала: «На меня еще вон как смотрят».

– Лева-то, Лев Семенович… Этот… не вышепчешь. Его только на «тойоте» возили. Еще и недоволен. По отелям. Б…дей ему со всех заведений. Один раз накладочка вышла. Две лярвы в одно время приехали. Давай, слушай, ругаться, требовать. Ну умора! Хозяйкам звонят. Так им не терпится поработать. Ну он, мол, оплачу. Они давай фардыбачить… Он даже мне одну предложил.

Милка хохотнула, но подумала невесело: «Однако отстала я от жизни. Вон че делают. Вполне легально».

– Но я отказался. Нет уж. Даром не надь.

– Так уж не надь?! – кокетливо переспросила Милка.

Они подъезжали к серпантину. Милка раскрыла сумочку, выбирая между полтиной и десяткой. Рука уже вынула пятидесятку.

– Может, хочешь обслужить, бабушка?!

– Че это! Какая я тебе бабушка! – Милка нервно смяла пятидесятку и бросила ее в сумочку. Вынула десятку, подавая ему. – Тут ехать два шага. Я из-за баула.

– Потому и пожалел, бабуля, – шофер вышел из машины, открыл багажник. На баул он положил наверх пятидесятку:

– На разживу, сдачу сдавать. А то, поди, нечем. Свою попортила.

Бабы уже выстроились в рядок, все как одна смотрят на Милку. Пришлось подобраться. Шоферюга, конечно, заметил.

– Смешная ты, бабка. Штаны напялила, папаху эту…

– Тебя не спросила, – ляпнула Милка и кинула пятидесятку ему на закрытый багажник.

Тот только дверцей хлопнул, и машина скрылась за поворотом. Ветер сорвал кредитку, она влепилась Милке на куртку, прямо на грудь.

– Ты чего это? – спросила подходя Рыжая. – Чего деньгами кидаешься?!

– Тебя не спросила, – недовольно ответила Милка.

Утро было испорчено. Вот всегда так. Только рот разинешь на что-то, а тебе кукиш. Она шмыгнула носом и деловито кинула купюру в сумочку, потом достала свою и разгладила ее на сумочке.

– Хрен с ней, с бабкою, зато столько же заработала. Видала, – сказала она Нинке, – пока ехала, заработала.

– Чем?!

– Местом одним. Ты вот так сумей.

– Дура ты старая. Хозяйка уже прибегала, орала. Ты бы к вечеру явилась! На машине, что ты, барыня! Хоть бы на автобус заработала. Пятидесятками разбрасываться.

– Ну, хватит базарить. Без тебя тошно. – Милка подтащила свой баул к Нинкиному прилавку, отдуваясь, раскрыла его, вынула раздвижной стульчик и зонт. Нинка подносила ей ящики для прилавка.

– Ты о чем-нибудь думаешь? Артистка, блин. Она с тебя шкуру сдерет. Барыня какая! Зонтик, салфетки…

Милка молча раскладывала на ящик клеенки, на них белые скатерочки. Она видела все это и в Москве, и в Иркутске, потом лотки, за которыми не поленилась съездить в Иркутск, все разложила, украсила и села на раздвижной стульчик. Потом вынула из кармана зеркальце, пригладила к вискам кольца парика. Надо бы новый, да сейчас не на что. Подкрасила губы и внимательно всмотрелась в собственное лицо. Брешет, шкура жирная, решила она. Никакая еще не бабуля. Она бросила зеркальце в сумочку и огляделась.

Поле боя, на котором Людмила билась за жизнь, зовется серпантином, или Тещиным языком. Это довольно крутой поворот дороги при въезде в Култук. Здесь и торгуют, в основном женщины, омулем самодельного копчения и всяк чем горазд. Кто как. Кто на себя, кто уже на хозяев. Их в Култуке завелось, как сорняка после дурных дождей. Жить надо. Кому деток ро´стить, кому до пенсии хоть как-то дотянуть. В районе развалили громадный леспромхоз, закрыли все заведения пошивочные, столовые, пилорамы. Некуда деваться сельчанину. Зато буйно расцвела подпольная торговля водкою. На каждой улице по нескольку домов. Бери не хочу, в любое время. Это почти легально вывозимый из Усолья технический спирт отправил уже на тот свет четвертую часть молодого крепкого мужского и бабьего населения. Самого детородного возраста. Развалились семьи. Основной подрост пошел по лагерям и тюрьмам. Печальный вид разоренного, словно опаленного врагом, гнездовия начинает приобретать село. Потому тяжелы и безнадежны лица женщин. Сезон отошел. Редкая машина идет в Аршан за целебной водою, и те почти не останавливаются. Сейчас в Иркутске омуля полно. На рынках можно купить и подешевле. А здесь хозяева, на которых работают женщины, подняли цены. Попробуй заработай. Бабы хмуро передергивают продрогшими плечами, дышат на пальцы. От их дыхания к небу поднимается пар. Во главе торгового ряда, конечно, уже восседает вездесущая баба Кланя, большая коричневая старуха с тяжелыми зоркими глазами.

«И чего это все Клани-Клавдии похожи на друг друга?» – неприязненно подумала Милка. Баба Кланя хозяйственная, спокойная, даже мудрая старуха, ничего плохого ей не сделала. Она держит-тащит своего старика и дочку с детками, старший внук – уже пьяница, так что далеко до полного благополучия, и Милку она не раз выручала рублем и советом. Но не лежит к ней душа у Милки. Слишком твердо они стоят на широких своих больных ногах, слишком порядливые, осмотрительные, въедливые к жизни.

Милка исподтишка наблюдала немудреное, обстоятельное хозяйство бабы Клани. И сала насолила, и булочек напекла, и товар развешала еще корейский – попугаи на всех юбках – и крепко сидит на обитом ватой и дерматином табурете, широко расставив толстые ноги в подбитых калошами опорках. Платок из-под платка, как у семейских. И ведь все продаст: и сало, и попугаев, и омулишко не первой свежести. Такое слово скажет, что не хочешь, да возьмешь. Только подойти к ней! Клавдии – что поделашь! Императрицы, можно сказать… Не то что они с Рыжею.

Нинка дошла до ручки. Худая, синяя, вся трясется от перепоев и холода. У подруги давно выпадают зубы, и она придерживает улыбку худою крючковатою ладонью. Лицо потемнело, волосы пегие от неровной неопрятной седины. К ней мало подходит покупатель, и товар она держит подолгу и неопрятно. Почти ничего не покупают. И вообще, все у ней, как у худой собаки: и одежда напоминает клочья грязной шерсти, а суетливые заискивающие глаза – о скором и тяжелом конце. Этот последний ее мужичонка Жора, как он говорил, грузин, раскрутил ее, обобрав до нитки, исчез, как все остальные. Он появился в Култуке вместе с другими азиатами. Пристроился к Нинке на квартиру. Рыжая поплыла, как водится… Он вроде поначалу очень даже суетился, вертелся, обещал. Та уши развесила. Продала доставшийся ей материнский дом. Деньги ему, как хозяину, – на совместное обзаведение. Он же, как Бендер, – только вместо ситечка еще оставшееся от тех времен дешевое Нинкино золото с собою прихватил.

После Жоры она и запила. Пропила оставшийся товар, и Марина ее держит со слабой надеждою, что та отработает и отдаст хоть часть долга. По принципу – с худой овцы хоть шерсти клок. Товар дает ей бросовый, что уже и не продашь… За Рыжею всегда стоит Марина, бывшая учительница. Ох, и богат Култук на Марин. Что ни баба, вокруг сорока, так Марина. Их сортировать по судьбам можно. Эта из крепких, обыкновенных. Муж, что называется, вышел до ветру. И перепутал огород. Местный милиционер. Ушел к другой. Тянет Марина двоих деток, содержит, учит, воспитывает. Что говорить – мать она добрая. Немножко суховата, оттого торговля у нее средненькая. Но она и этой рада. Выбирать в Култуке не приходится. Другая Маринка тоже с двумя девочками, с мужиком-пьяницей и отцом-инвалидом. Эта своего мужика регулярно прогоняет прочь, а потом принимает назад. Оба – отец и муж – пьяницы руковитые, умелые, и оба сидят на шее у Маринки. Может, оттого наглость, нахрапистость и нечестность написаны на ее острой озлобленной мордашке. Ее бабы не любят. И связываться с нею не любят. Боятся ее крика, хамства, злобы. Она, собственно, и не очень нуждается в их дружбе. Больше с Варькою-татаркою, своей соседкой по житью и торговле. Вон они рядком и стоят. Одна полубурятка, только светлая, другая полутатарка крашеная в цвет соломы с хитрым, всегда озлобленным личиком. Муж ее – мусульманин в Чечне по контракту.

– Наших бьет, – убежденно говорит рыжая Нинка. – Ей тоже в руки автомат дай, всех бы нас перестреляла. Артем у нее – сущий абрек растет. Этот как освоится, так резать начнет.

Нинка всем дает характеристики. От мала до велика.

– Слышь, подруга, спасай. – Рыжую трясло. – И выпила-то грамульку. Ну каплю, для аппетиту. А то жрать перестала совсем, и вот че падла эта Шура-шкура продает…

– Жрать ты перестала!.. Жить скоро перестанешь, Нинка! Ты че делаешь?!

– Дай, Христом Богом молю. Подыхаю. – Лицо у нее совсем почернело, заветренные губешки тряслись, глаза безумно вращались.

«И впрямь сдохнет, – подумала Милка, – одна живая душа, и той лишусь». Но полтинник было жалко. Ей дай только в руки. Накроется на весь день и сумку свою бросит.

– Марин, разменяй!

Маринка помедлила. Потом вынула из кармана десятки.

– Присмотри, – буркнула Нинка и с неожиданной для нее прытью исчезла с горы.

– Че там смотреть. Ее омуль собаки жрать не станут, – заметила Верка и отвернулась от Нинкиной сумки.

Милка нарочито демонстративно пододвинула сумку подруги к своим.

– Хлеб ей, – вздохнула баба Кланя, – ей другой хлеб нужон. Пожиже… с градусами. – Она заскорбела всем своим широким, плотным ликом. Внука вспомнила.

И глядя на нее, Милка вспомнила о Пашке. Потом вздохнула о Толике и о Георгии, которого ни на минуту не выпускала из своей памяти. «Смотрел на меня все-таки, смотрел. А-а, Гошенька… Никуда не денешься… Была любовь… другой-то за жизнь не было! Любишь, любишь, – с удовлетворением подумала она. – Не забыл и не забудешь». Она взглянула на двух беспрерывно жужжащих за Азией (как она звала про себя Маринку с Варькой) подружек Юльку с Аленкою. Тоже ведь о заграницах мечтают… Жужелицы! В Иркутск ездят, по Бродвею, как говорят, пройтись.

Ах, все повторяется. И ошибки одного поколения ничему не учат. Что она приобрела?! И Гошку, и Култук, в сущности, потеряла. И ни тебе Парижу, ни славы…

– Куда на мое место? Уселася… Окопалася… Гляди-ко… Давай отсюдова!

Милка не сразу поняла, что этот пронзительный крик относится к ней. Она подняла глаза и увидела перекошенное лицо своей соседки по Култуку Люськи Чаплай.

– Ну че вылупилась? Посидела и хватит. Первый день замужем… Артистка!.. С погорелого театра!..

– Ты че, его купила?! – поинтересовалась Милка. Она внутренне приготовилась к бою.

– Купила! Ты еще под стол пешком ходила, а я уже здесь торговала.

– Знаем мы, чем ты тут торговала! – сама не ожидая, ляпнула Милка.

– Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. Давай-давай вали, кобыла!

– Глянь че, бабы-дуры. Места вам мало. До Байкала становись, – вступила в ссору баба Кланя. – Страмитеся с утра. Чай, не лето. Со всех краев пусто.

– Пусть знает свое место, – деловито втискиваясь в ряд, заявила Люська, двинула задницей Милкин прилавок. Все и без того ледященькие Милкины хвосты задрожали, лотки сдвинулись. Она едва удержала их руками.

Милка огляделась. Рыжей на горизонтах не видать, а без нее в склоку вступать небезопасно. Баба Кланя ее не защитит. Ворча для смелости, она все же отодвинула свой столик. Люська по-хозяйски установила свой – прочный раскидной – и выкладывала на него свежий, сочный серебристый омуль. Ей что, у нее мужик справный, непьющий. Сам рыбачит. Свой домашний засол. Люськин омуль как цветочек на фоне пожухшей травы. Люська небрежно пиханула Нинкину сумку, уселась над своим столиком, как азиатский маслянистый божок.

Вдалеке загудел мотор машины, и новенькая иномарка сверканула на повороте. Торговый ряд вытянулся в струнку, словно при появлении начальства. Серебристое диво, взвизгнув, остановилось. Из нее медленно вылезла сухопарая, черная, как галка, бабенка в джинсах, зябко передернув на байкальском ветру узенькими, даже в куртке, плечиками, вздернув тонкие, бесцветные губки, она оглядела ряд и сразу направилась к бабе Клане. Это уж как повелось: все проезжающие сразу шли к ней. Широко, усядисто, коренасто восседает старуха, и такой у нее надежный корневой вид, что вначале идут посмотреть на нее, а потом уж непременно купят и омулька, и сальца, и доперестроечную кофтенку, и самотканый кружок. К вечеру все разойдется. Бабенка долго оглядывала бабу Кланю, потом потрогала пальчиком омуль.

– Ну и сколько? – равнодушно спросила она.

– Пятнадцать, милая.

– Озверели вы здесь, что ли?! – Он сейчас в Иркутске пятнадцать – килограмм.

– Мы-то, милая, еще человеки… А ты ба своими грабельками-то не хватала рыбу. Ты имя´ у мужика поди «товар» щупашь, а кто потом после тебя этот омуль кушать будет?

Дамочка фыркнула и вдруг прямиком направилась к Милке! Мужик ее, плотный, бритоголовый, едва вынесший свои хорошо уложенные жиры из машины, тоже направился к бабе Клане.

– Мне десяток положите, пожалуйста, – громко выговаривая, приказала дамочка.

Милка обомлела. Потом, часто заморгав глазами, засуетилась, выискивая пакеты, лежавшие перед глазами.

– Выбирайте, – предложила она, скрывая волнение.

– Чего тут выбирать. Ложьте!..

– Кладите, – хотела сказать Милка, но вовремя вспохватилась и сладко запела: – Свежий омулек, вчера выловили. Ночью коптили… – Она быстро уложила рыбу в пакет.

Мужик подошел к дамочке:

– А там че? Там лучше омуль!

Дамочка двумя пальцами взяла пакет с рыбой и подала его мужу. По тому, как она хозяйски распоряжалась кошельком из своей куртки, Милка вывела, что перед ней супружеская пара.

– Он несвежий, – громко сообщила дамочка.

– Сама ты несвежая, – спокойно ответила баба Кланя. – Напялила штаны…

– Может, джинсы посмотрите. Из Италии, – обнаглела Милка. Удача сопутствовала ей ныне. Она, правда, еще не раскрыла товарный баульчик, и ляпнула от избытка чувств при виде кредиток, поданных ей покупательницей.

– Покажите, – не отрывая оскорбленных глаз от бабы Клани, произнесла проезжая.

– Че, с дуба рухнула, – возмутился муж. – Кто их счас носит! Ты мне пива лучше купи!

– Джинсы всегда в моде и всегда нужны, – внушила ему отчетливо дамочка, и Милка, не помнящая себя от удачи, суетливо порывшись в бауле, нащупав первую попавшуюся джинсовку, подала ее женщине.

– Вот, подруга из Италии привезла неделю назад. Ну не подходят и все мне. Прямо до слез жалко продавать. Может, еще подумаю. – Милка изобразила нерешительность. Эти джинсы она таскает второй год, с первого дня, как ввязалась в эту челночную кампанию, и никак не может продать – уж больно вид линялый у них…

– Можете не сомневаться, – токовала Милка. – Новейшая модель. В Италии их только начинают носить. Новейшая.

– Не гони пургу, дура! – ошалело произнес муж в воздух. Дамочка глянула на него уничтожающе.

– Сколько? – зловеще произнесла она.

– За полторы отдам! Как первому покупателю. Исключительно из личной симпатии. – От собственной наглости Милку бросило в жар, она изрядно струсила.

Дамочка развернула штаны. Вид у них был довольно жалкий.

– Я возьму, – коротко сказала она и вынула из своего кошелька деньги.

Новенькая иномарка, плавно отходящая от базарчика, показалась Милке взмывающей жар-птицею. «Какой день, – подумала она. – Вот оно, везение!..»

– На базаре два дурака, – оскорбленно заметила баба Кланя. – Один продает, другой покупает.

– А ты, бабка, почаще языком чеши, а мы озолотимся. – Рыжая, раскрасневшаяся от хорошо принятой катанки, а потому веселая, вылетела из-за поворота. Она присела на стульчик, скрутив свои тощие бескостные ноги так, как умеет это делать только она, и манерно прикуривая темными заскорузлыми уже пальцами. – А ты чего – Италия, Италия… Счас Америка – Вашингтон!

– А в Италии Венеция… Джульетта! – засмеялась Милка. – Я в училище Джульетту играла.

– А у меня ниче не пропадет. У меня все раскупят, – не унималась баба Кланя. – Им че… Сволота эта… Разорили матушку-землю… Пограбили… У их деньги бешенаи. Пятнадцать ей много… А ты поболтайся-ко в Байкале во льду-то этом за пятнадцать. Да постони ночами, как мой рыбак мается… На штаны вон дура и не глянула. У ей деньги – мусор… А снасти, а лодки. «Товар несвежий»… Сука!

– О! – Нинка торжественно подняла вверх палец. – А сукам счастье.

– То-то у нас с тобой счастья. Невпроворот, – деловито заметила ей Милка, укладывая выручку на поясе.

– А я без мужика не жила. Не то что ты… Привязалась к своему буряту.

– С чего он бурят-то?

– А кто он? Глаза косые, рожа, блин-компот, я извиняюсь… И тот от тебя бежит… Кукуешь по ночам-то!

– На себя посмотри. От меня еще бегают. От тебя давно сбежали, подруга!

– Мимо меня не пробежит. Я свое все одно не упущу. Я секрет мужика давно раскрыла.

– Ну?!

– А че… Нехитрый. С имя пить надо.

– Водку? – Бабы захохотали.

– Можно и пиво. Оно еще хлеще. Пока с ним пьешь – он твой. Вон он, родимый… Еще один пылит. Чем не мужик, Милка… Братец твой… Счас мы его обработаем.

Милка похолодела. Из-за поворота на взгорье медленно выползал Толик. Когда она выходила из дома, брат еще спал, там, где упал вечером – под лавкою, у стола, в своем старого образца солдатском бушлате, в котором вернулся из армии. В этом бушлате он появился и сейчас, неровно запахнув его, и придерживая черной пятернею. Взъерошенные, давно немытые его волосы пестрели лежалым пером и сеном.

– Да вы уж парочка. – Голос у бабы Клани набрал густоту, – баран да ярочка.

– Чего тебе?! Нету у меня. – Милка беззащитно запищала, встречая брата.

– Врет, врет, – подначила Рыжая. – У нее денег как грязи. Тряси сеструху, Толик, и мы с тобою пирком за свадебку.

– Дай, – только и сказал Толик свое сокровенное.

Это было первое его слово, будет и последним, в этом уверены его мать и сестра. Вид у него жалкий. Глаза ввалились в сизое, обостренное лицо, пегие морщинистые губы едва раскрывались.

– Умрет, потом всю жизнь буду каяться. – Милка вздохнула. Она подала ему две десятки, прибавив дежурное: – Учти, в последний раз.

Толик рванулся вниз.

Снизу затарахтел вагиновский «запорожец». Забирался он долго, трещал как трактор, наконец остановился напротив рынка. Из открытой дверцы вылез плотный Вагин сам, вытащил баулы из машины и наконец сама Важиха, румяная и белая, показала вначале свои сахарные зубы в улыбке и выплыла, вся плавная, как тюлениха.

– Бабы, – сказала она, – я ить едва проснулась ныне. Прям как на смерть дрыхну. – Она по-тюленьи, одной кожею, вздернулась, стряхнув с себя машинную застоялость и не спеша двинулась к своему месту.

– Поди, с мужиком заспалась, – завистливо хмыкнула Люська.

– Со своим мужиком рази заспишься? – весело ответила Важиха.

Милка даже и имени ее не знала. Она как замуж вышла, так и стала Важихой, хотя более походила на белую тюленицу. И смотреть на нее приятно. Славянская полная плоть, плавная, плывущая, всегда доброжелательная и опрятная.

– Ну, хватит трепаться, – урезонил ее недовольный муж, ставя баулы. – Чешете тут языками весь день от безделия.

– И то правда, – беззлобно согласилась Важиха. – Дома мхом покроешься: посуда да стирка. Здесь я хоть на людей посмотрю.

Бабы кивнули, зная, что дела у Важихи неважные. Деляны, которые купил Вагин, дальние. В них уже навару того нету. Поухватистее длиннорукие явились в Култуке. Из кавказцев и китайцев. Из-под носа рвут. А парнишка их что-то натворил в армии, потом сбежал. Его долго ловили. Сейчас суды, адвокат, дороги. На все деньги. И девки подрастают, тут крутись. Сколь языком ни мели, а от добра на этот рынок не выходят. На сквозняк ноябрьский. Прижало, видать, крепко и это благополучное семейство!

Распогодилось. Небо, наконец, проявилось ровною синевою, и Байкал посинел и углубился. Машины тоже подходили реденько, но ровно. Баба Кланя наверстывала свое, да и другие бабы не сидели сложа руки. Помаленьку, а шла торговля. На хлеб, а иной раз и с маслом высиживают. Как всегда, впустую сидела только Рыжая. Ее обходили. Милке тоже мало перепадало. Но она и не гневила Бога. И так слава Ему… Она сидела, зябко кутаясь в куртешку, и смотрела на Байкал сквозь старую, уже бородавчатую корявую березу. Вот здесь тридцать лет назад они прощались с Гохой на проводинах в армию. И с нею случилась истерика. Казалось, минуты не могла без него и не переживет такой долгой разлуки. А он так махнул рукою смущенно и пошел. Это уже после первых их ночей… И она уже понесла… Обернется, загадала она, тогда будем жить. А он не обернулся. Догнал попутчика, прикурил у него, весело свернул кепку назад и попер… Поди, в ту же минуту и забыл про нее. Письма писал сухие. Заканчивал одним и тем же: писать больше нечего. А она ему про любовь, тоску и слезы. И мать его все на нее косилась. Мол, потерпеть не могла… Честную свадьбу хотелось… А тут вызов: тайком послала заявление в училище. Ушла ночью к горбатой Шуре, та ее и опростала. Прожила у нее три дня. Матери сказала – в Иркутск, за билетами ездила. А там Москва, училище. И прошла, и сдала, и приняли. И полетела душа в рай. Дело обычное. Из десяти девять таких, как она. Вначале – сплошная радость. Общежитие, стипендия, театры. Сам курс училища – все интересно, ново. А главное – Москва. Везде Москва. Столица семидесятых – это было что-то! Не то что сейчас! Какие театры, актеры! Она видела живьем Даля, Высоцкого, Герасимова, Крючкова. Дух заклинило, голову кружило. Какой там Гоша, какой Култук… Стипендию проматывали за вечер. Посылки от родителей шли регулярно. Ну а потом по накатанной. Романы, ресторан, пропуски… Опять романы и опять романы… Какая-то бесконечная жажда романов… В театр хоть и устроилась, да на «кушать подано» все перебивалась. За десять лет ни одной, даже эпизодической, роли. Сплошное присутствие и шум за сценой. Зато нахлебалась закулисной жизни до ушей. До сих пор белого света не видать… Аборты, похмелье, обманы, слезы… О господи! Неужели все это было? Какой-то вязкий, мутный, страшный сон! Потом Иркутск. И вот – родина. Откуда вышла. С Люськой, вон, училась в одном классе. И главное, она для них – предмет презрения. Люська – ябеда, так себе, ни то ни се в школе, она вот уважаема. Потому что у нее муж, два сына, машина, а главное – жизнь на виду. А то, что она злая, и книжки за жизнь не прочла – это никого не волнует. Сколько, вон, Милка прочла, а чему научилась?! Что теперь об этом…

Она подошла к высокому бордюру, тронула его шершавые холодные края. Со смотровой площадки, где ютится рыночек, виден весь Култук. И ее дом, и Гохин. Байкал светится вызревшей глубиною, густой синевою. Алмазная стынь изредка искрится на солнце. «Надо было здесь прожить жизнь, – подумала она печально. – С Гохою… И Пашку родить самой». Она почему-то больше всех из его детей любила младшего. «Не будь меня, и Пашки не было б», – как и сказала она Георгию. Так что можно сказать – мой сын.

– О, блин-компот, пыли-ит! – хрипло гаркнула над ухом Рыжая.

Милка глянула на поворот. Крупная, размашистая фигура хозяйки Марины маршировала на горизонте.

– Да уж, блин, точно компот. – Она инстинктивно ухватилась рукою за свою сумочку на поясе, понимая, что скоро уплывет ее нежданная радость – выручка, а с нею и мечта о машине дров или угля и обогретой зиме. – Че это она вдруг?!

– Аленку пасет. И за мной бегает.

– Нужна ты ей. С тебя – где сядешь, там и слезешь…

Хозяйка Марина надвигалась, как танковая колонна. Равель застучал в мозгах у Милки. Она глядела на властное, решительное, четко отстукивающее каблучками сапог существо, грозно приближавшееся к ним, и в который раз успела с завистью подивиться, как ловко и свободно полные бабы управляются со своими телами. Милка на своих диетах иной раз едва тело разгибает. Вся трещит и трескается. А эта словно без костей. Как волна… Цунами прет!

– Ложись! – рявкнула Нинка.

Марина окатила ее презрительным взглядом и направилась к Аленке. Девушка натянулась струною, опустив вниз прямые рыжие реснички. Строгая, округлая, ровненькая – вся она как колосок при дороге. Марина нависала над нею тучею, что-то резко выговаривая. Девица не молвила ни слова в ответ. Торговый ряд замер, как на параде перед просмотром. Голос Марины высоким фальцетом рвал воздух:

– А работать за тебя кто будет? Пушкин? Ты два дня не выходила. Кто эту рыбу купит? Болела! Воспаленье левой пятки и мозоль на голове. В общем, давай рассчитывайся и торгуй чем хочешь. Хоть… – Она смачно выругалась и пошла, двигая всем телом по ряду. Бабу Кланю обошла осторожно. С Люськой рассчиталась быстро и наконец остановилась напротив Рыжей и Людмилы.

– Ну, – громко раскатила она голос. – Красавицы народные… Как море полноводные… Когда рассчитаетесь?..

– За что?! – Рыжая невинно округлила глаза. – Проснись, Марина, ты все перепутала. Блин-компот…

Марина резко шагнула к Нинке, ухватив ее за ворот куртки, злобно процедила сквозь зубы:

– Ты мне тут дурочку-то не строй из себя. Кобелям своим Лазаря запоешь.

– Убери руки, – завизжала Нинка. – Я сказала: руки убери. – Она вся побурела и, сжав зубы, оттягивала руки хозяйки от себя.

Марина отцепила руки и почему-то стала отряхивать подол юбки.

– Вы добро не понимаете, – сказала она, раздувая ноздри. – Тетю нашли. Давай рассчитывайся.

– Забирай свои хвосты, – закуривая, предложила Нинка, пихнув ногою свою сумку. – Кто их купит!

– Давай, говорю, деньги. За тобой шестьсот рублей. Еще спасибо скажи, без процентов. Тот долг прощаю…

– Шестьсот?! – ядовито переспросила Нинка и, повернувшись к Милке, спокойно приказала: – Выдай ей.

Милка оторопела.

– Как это?!

– Давай-давай, – по-королевски заявила Рыжая. – Мы не нищие. Мы работаем. И за кобелями не носимся по Култуку.

Марина позеленела. Глядя на ее костенеющее лицо, сразу ставшие безумными и без того неспокойные глаза, Милка струсила и покорно потянулась к своему поясу…

– Иди, иди, ведьма старая, – крикнула еще вослед хозяйке Рыжая. Пьяная она была очень смелой.

Марина обернулась.

– Ты у меня еще поползаешь, – пообещала она. – Уж ты-то приползешь. – Она глянула на Аленку, и Милка, обернувшись на девушку, заметила ледяной и спокойный взгляд, стрелою летящий к сопернице. Марина, поймав его, вдруг покраснела, как девочка, круто обернулась и пошла легко, упруго всем своим крупным, хищным, хорошо ухоженным телом.

«Ничего себе, тихоня», – подумала Милка об Аленке и заорала на подругу:

– Че ты чужими деньгами распоряжаешься?!

– А не жалей, подруга, заработаем, – отмахнулась Рыжая грязной ладошкой. – Дай-ка мне лучше на шкалик.

– Счас вот, разбежалась! Ты совсем обнаглела?

– А! – по-царски махнула рукою. – Деньги – грязь…

– Что-то ты своей грязью не разбрасываешься, – прорезалась Люська.

– Мое-твое. – Рыжая глубоко втягивала тонкие щеки, затягиваясь дымом, выпускала его нарочито медленно, рисуясь. – Все наше, правда, баб Клань? И потом. – Рыжая выпустила наконец колечко изо рта. – Я всегда стерильно чистая. Как из баньки…

– Видали мы таких чистюль, – зло сказала Люська.

– На чужом горбу, – добавила белая тюлениха. – Счас таких, милая, пол-России.

– Да поболе, кого пол… Поболе, – довершила баба Кланя.

Разговорились бабы. Летом, когда почти через двор Култук дымит коптильнями, а озверевшие от жары горожане прут на Байкал, и нет, почитай, машины, что не остановилась бы и не приобрела байкальского омуля, култучанкам не до разговоров. Успевай считать. Да кричать с горы, чтобы подносили свежий продукт. А сейчас всех делов – следи за соседками да вздыхай о близкой зиме…

С горы спускались две иномарки, и вдали виднелся пегий жигуленок. Бабий строй подтянулся. Все принялись перекладывать омуль, оправлять скатерочки и фартуки, встречать равнодушно этих, равнодушно пролетающих из своей красочно раскрашенной, как китайский фонарик, позвякивающей и шуршащей зелеными жизни мимо них, пропеченных и проветренных, черных и иссохшихся под сквозными байкальскими ветрами как символы далекой и чуждой им жизни. Они летели мимо, для отдыха, развлечения, соглядатайства от лишних денег и времени, а у них, поселковых, брошенных правительствами, мужиками, детьми, не было ничего лишнего: ни денег, ни рук, ни времени. Дома их пустели, и время было страшней войны, пережитой полвека назад их матерьми и бабками. Его нужно было перемогать здесь, где народил их по воле Божьей Култук, и дома ждали голодные дети, пьяные мужья, необихоженная скотина. Впереди уже грозно маячила зима. И нужно было думать о дровах, печах, угле, теплой одежде, недостатках сена, картошки… И несть числа подобным думам… Она не только зима, вся жизнь не тетка…

* * *

Совсем распогодилось, когда Клавдия впервые вышла на крыльцо. Она давно отстряпалась и на десять раз протерла любимую мужем щербатую миску и его алюминиевую (железными он не ел) ложку. Печь оттопилась. Старая Степанида высосала беззубым ртом свой утренний сухарик, никак не реагируя на дежурные уговоры поесть, тенью ускользнула в свою боковушку. Прожаренное мясо пришлось стушить, потому что его невозможно было уже подогреть. Картошка остыла. Нарезанное сало солодело, а муж все не шел завтракать. Привычно она ходила от окна к окну, заглядывая то на теплицу, то на стайку, а Георгия не было видать нигде. Обиделся! Уперся к Иванцовым, наверное. Она поставила в шкапчик оставшуюся от тятеньки-покойника старинную чашку, бережно отерев ее чистым посудным полотенчиком. Потом оглядела ревниво-хозяйским взглядом просторную светлую кухню.

Хорошо жили Собольковы. В советские времена с избытком и в нынешние без нужды. Много она постаралась для этого дома, много порадела-поработала. И вроде желать-то и больше нечего. Другие машины нынче меняют, магазины открывают, бары, а им ни к чему. И этого за глаза хватит! Чего Бога гневить? Пожили, слава богу! Сколь гостей, детей пересидело за этим столом. Какие пироги вполстолешницы, хлебы, окорока да индейки подавались. Свинина по сию пору не выводится. Засолами да вареньями полны оба погреба. Скотина плодится. Благословили родители этот дом. Да и она не зевала. Низко поклонилась отцу с матерью на новоселии, успела отблагодарить тятеньку перед смертию. И мать – не у Егора-старшого, тем более не у младших, а у нее, у Клавдии, которую в детстве, кажется, всегда недолюбливала, доживает. Поработать пришлось! Один дом сколь трудов стоил. Потом база товарная, на которую привела ее тетка. Начинала уборщицей, а закончила заведующей. Складов было много на базе, рук не хватало. Грузчик – он во всех времена алкаш. Потаскала на своем хребте кулей и ящиков – немеряно. Ноги-то отчего гудят! От работы, говорят, горбат будешь. Все товары шли через ее руки. Дом, конечно, тоже не пустовал. Все лучшее, редкое, модное – все было в доме. Погреба забивала джемами. Варенье за продукт не считали. Такая была мода на заграницу. Мебель-стенки, ковры – все было первым в ее доме. Денег хватало. Георгий шоферил, возил из Тунки мясо и масло, и сено. Не было любви. Цвела в этом изобилии потаенная рана: безлюбие мужа. Нет, он не обижал ее ни рукой, ни словом. Что об этом сейчас вспоминать, всего хватало: денег, почета, достатка. Всякий тогда в Култуке был ей сват и брат. А сама она любила мужа, детей, дом свой – смертно. И чего бы там о ней бабье ни судачило, она прожила с любимым мужиком. Он и по сию пору не догадывается, кем он был для нее. Центром, солнцем, жизнью. Она думала о нем денно и нощно, всегда и всюду. И если он был дома, ее голова поворачивалась только в его сторону, если на дворе, она ходила от окна к окну, следя за его работой. В отъезде она была мысленно рядом с ним. Умри он, уйдет она за ним на другой день. Она рожала ему, обихаживала его, ревновала и по сю пору не может успокоиться, преумножала их хозяйство, несла все в дом, жила для него без слез, клятв и уверений, и не только изменить ему, как Милка, освободиться от его присутствия в себе не могла на час. А сколько горя пережила от их с Милкой связи. Как сестра-звезда явится в Култук, так они и скрутятся. Милка-то была, как маманя говорила, ласточка, а она, Клавдия – худая была, гнучая. Всего стыдилась. Так уж родители обучили – вперед не заступать. Мать Степанида ее не больно жаловала, а тятенька-покойничек только и жалел. Бывало скажет:

– Вся ты в меня, дочка. Невезучая. Мы с дружком на Прохоровском поле спина к спине стояли, а бабахнуло, у меня ноги нету, а с него и волос не упал. Кому как с гуся вода, а нам с тобою не пролезет. Нам вкалывать. Мы по´том да кровушкою все возьмем. Так и учись. Везде руки да старание приложи – и построишь себе жизнь.

Он, прыгая на деревяшках своих, все сам делал. Стругал, пилил, печи клал, стряпал и стирал бывало. Мать шоферила, пропадала в Тунке. Везла оттуда шерсть, мясо, сено, выделанную шкуру, кожу. Так всю жизнь с мужиками да с бурятами! У бурят научилась трубку курить. В редкие часы, когда, бывало, дома выйдет со двора, сядет на лавочку, гармошку развернет – и пошла душа в рай. Только кудри мелькают. Завивку шестимесячную делала, чтоб с косами не возиться. А голосила так – в Слюдянке слышали. Милка в мать пошла. Обе артистки. Это уже в последние годы по смерти тятеньки зачастила она в церковь. Все ей что-то снится. Священник велел трубку выбросить. Не выбросила, но и не курит уже. Ее подружка Варвара дымит, а Степанида нет.

На Георгия как хозяина Клавдия не обижалась. Работать любит и хозяйство ведет исправно. Ему указывать грешно. Все сам видит и правит. Не любил ее, это верно… Но ведь знала, за кого шла. Но первое время как-то верилось, что забудет он свою присуху. Первенец их родился. Своя посуда, постель, курочки появились. Вроде семья наладилась, зародилась и крепла. Ласковее становился, сердечнее. А она, вражина, явилась.

Эта первая ночь его измены – начало каторжного марафона ее. Всю ее она просидела во дворе на внутренней лавочке, исступленно глядя перед собою. Не верилось, что все рушится, что теряет его. Этот озноб, бивший ее, как в лихорадке, она помнит до сих пор. Что ей, Милке, сестре? Он ей даром достался и ничего не стоил. Потому и не ценила его нисколь. Она не знает этого ужаса при мысли, как жить без него и зачем… От этого ужаса она и зачала второго своего парнишонку Сашку и последнего – Пашку. Георгий тоже вряд ли догадывался о ее тоске, тайных слезах. Она ни разу не показала ему, что страдает. Когда он на зорьке явился наконец во двор и встретил ее у калитки, она поднялась и молча взглянула ему в глаза. А он и глаз не отвел, но словно в пустоту смотрел. Навис над нею бледный, чужой. Потом едва выдавил: «Ты чего здесь?» – «До ветру», – холодно ответила она. Он молча прошел мимо нее. Когда она, чуть помешкав, вошла в их тесный флигель, он уже спал, разметавшись по всей их супружеской постели. Спал, весь, до ногтей. Красивый, с молодыми желанными руками, отчужденный, неверный, единственный. Она села в изголовье кровати на табурет и просидела, не сводя с него глаз, до обеда, пока нарочито громко не застучал деревяшками тятенька, и Степанида задымила, как затопленная баня. Устрой она ему тогда скандал, разбуди, налети, закричи – сразу бы ушел. Но Клавдия боялась этого как огня. Любовью своей, бабьей, горькой мудростью она сломала себя, отправила Витеньку к старикам и прилегла к мужу. Она не будет брошенной, думала она. Она не потеряет мужа. Так начался Сашка, второй их сынок, добрый, ленивый, ничего не желающий и не стремительный, с какой-то затаенно живущей печалью в круглых серых глазах. Эту печаль знала только Клавдия. Это цена ее женского унижения. Он и Пашка – чада материнской ревности, зачатые ею в печали и горести, после ночей ожидания и слез. Одна Любушка и родилась у них в покое. Тогда она уже заведовала базой, жила вольготно. Раздобрела, наливаясь дородной бабьей плотью. В доме настаивался сытый покой, ухоженный, обильный достаток. И она не опускала рук, крепко любила свой дом. Дня не хотела без него прожить. Лишний раз боялась отлучиться из дома. Талдычут: любовь, любовь. Когда она, Клавдия, высокая, статная, в собольей шапке и норковой шубе шла по середине Култука под руку с Георгием, законная жена с законным мужем, многодетная, заботливая мать, хозяйка крепкого двора, всеми уважаемая – ей это заменяло его любовь. Она чувствовала себя победительницей.

«Куда его черти понесли? – с досадой думала она сейчас. – Вот так всегда с утра… Нет чтобы сесть с женой за чаем… Поговорить по душам. Нет, не любил он дом, не любил… Все через «не хочу» делал… Ах, Гоха, мой Гоха…»

* * *

Георгия не тянуло в дом. Он поднял брошенные вчера во дворе Сашкою грабли и подался в огород. Вычистив теплицу, перегнал туда овец, потом собрал ботву с дальнего огорода, бросил ее в компостную яму. Перегнал хряка в овечий закуток. Подмел метлою двор, открыл столярку и принес к печурке поленницу дров. Он давно задумал переделать ставень на окне во двор, да все руки не доходили. Старый уже повело, он растрескался и повис. Свекор-покойничек торопился, боясь помереть, и сотворил ставни из сырой плахи. Другие Георгий давно перевесил, сделав заново, а этот все скрипит. Сбросив с себя бушлат, приступил к печке. Она занялась мигом, затрещала жадно, весело, и Георгий, глянув в окно на дымок, подумал: счас прибежит. А он хотел провести утро один. За любимой работой, со своей потайной думою. Заготовка лежала на верстаке, очки в столешнице, вложил за ухо карандаш. – Ну, попер, Гоха! Давай!

Печь быстро отдала малиновым жаром, воздух потеплел. Стекала изморозь с окна, сразу запахло деревом, стружкой, и Георгий начал совсем успокаиваться. «А ведь правда, – думал он, примеривая на глаз брусок, – баба хуже змеи иной раз. Так жалит, до пят своим языком достанет. Вот ведь дал ей Господь силу такую. И, как голый, перед нею и сказать-то ничего не можешь».

Работа ладилась, стружка масляными кружками кудрявилась на полу, контуры ставеньки уже обозначались явно и стройно. Георгий даже замурлыкал под нос песенку и услышал скрип крылечка. «Тоже надо поправить половичку», – вздохнул он. Клавдия вошла осторожно, памятуя, что здесь не ее вотчина, кашлянула, постояла за спиною, потом села на лежанку, крытую овчиной.

– Есть будешь? – спросила она, помолчав.

– Деньгами возьму, – добродушно, еще на мотиве песенки, которую мурлыкал, ответил он.

Клавдия открыла дверцу печи, подложила полешко.

– Листвяк изводишь, – заметила.

– Жаль, дак гамном топи, как монголы. – Георгий вынул карандаш из-за уха и стал размечать давно размеченные контуры.

– Тараканья разведешь, – недовольно сказала она, указав ему на хлебные крошки под верстаком.

Он засвистел в ответ.

– Пойдем, слышь, остыло все…

Он молчал долго.

– Пойдем, – уже совсем несмело повторила она. – Мать не ест без тебя… Мясо уж на пять раз прожарила… Как подошва станет… Изведем продукты…

– Мясо тебе жалко, а мужа не жалко… Жрешь его поедом… Ни за што ни прошто… Ожаднела вся. Дальше уже некуды.

Клавдия почуяла близкие слезы, побледнела, поджав губы, поднялась со стула. Он не обернулся. Она уходила, тяжело ступая, широко, неловко, задела задом табурет и перевернула его.

Он не обернулся.

«Дожила, – горько думала Клавдия, – достукалась. Заработала от любимого мужа. Крохоборка я. Ожидовела совсем». Она присела на крылечке, шумно дыша, отерла пот со лба и слезу с уголка глаза. Заметив, что Георгий смотрит в оконце, привстала, вроде как собирая стружку в дырявый таз.

Им че… Им бы с Милкой горло драть. Им ничего не жалко. Они не работали с темна до темна, не собирали по крохам… Не откладывали. Им че… Она, сестра, дом родительский в хлев превратила. Ни разу не выбелила, не покрасила. А порядок, он руки любит. Стружку – и ту надо собрать, она в дело сгодится. Дети… Пашка… При имени младшенького она всхлипнула, выпрямилась, с сердцем бросила таз на подвернувшегося кобеля. Тот взвизгнул жалобно, стружка разлетелась. Таз загрохотал по каменной земле.

– А пропади все пропадом!

* * *

Георгий, приоткрыв дверцу столярки, долго смотрел, как удаляется в дом тучное, тяжелое тело жены. Клавдия шла, наклонившись вперед всем корпусом, едва переставляя толстые бревна ног в теплых длинных носках и опорах. Вздохнув, он махнул в огород, а там через пролаз в изгороди к Митяю Иванцову, соседу, с которым они дружны с детства.

Митяй сидел за столом, с недоумением глядя в тарелку с картошкой. Варюха, его жена, метала на него гневные стрелы голубеньких глаз. Георгию она кивнула головой и поставила к столу табурет. «Везде одно и то же», – подумал Георгий, скидывая бушлат. Шапку он оставил в столярке.

Митяй с Варварой женились по горячей любви. Влюбляться друг в друга они начали еще в школе, и никто не удивился их свадьбе. И первые годы их женитьбы были малиновыми. Георгий иной раз и завидовал им, особо когда его в очередной раз бросала Милка. Они когда-то дружили парами, и Милка была подругой Варвары. Но счастливые годы не закалили супругов, а жизнь припеваючи не давала навыка к труду. Хозяйство Митяя рушилось. Беспечность чувствовалась во всем. Изгороди падали, полы уже ходили ходуном. Из туалета несло давно не чищенными запасами. Землица в огороде стала пегой от камней и, как они, твердой. Вдобавок с годами Митяй пристрастился к «катанке», и прореха в супружестве становилась дырою.

– Ты кого делаешь, – возмутился Митяй. – Ты бы еще за корку хлеба посадила. Плесни вон из лохани гостю. Как это ты меня кормишь. Сальца хоть подрежь!

– Сральца вам обоим. Невелик гость, – режущим полукриком ответила хозяйка дома и вышла в сени.

– Видал, че падла делает, – негромко вздохнул Митяй. – Совсем обнаглела! Никакого житья. – Круглая картофелина носа на его круглом крестьянском лице сивушно отсвечивала. Синие глаза в пшеничных ресничках млели младенческой чистотою. Он так и оставался подростком, живя советской иллюзией, и шкодил, бывало, по-детски. – Ну вмазали вчера с Банзаем. Хороший омуль подошел. Сдали Чеплашке оптом, что ж теперь… Ну, на рогах приполз…

Варюха вернулась в дом с салом. Двигалась она шумно, решительно. Свежее, нестареющее лицо чуть розовело, редкая проседь в волосах придавала некую значительность ее пышному, как осенняя астра, облику.

– Видал дружка! – Она взяла нож и подставила на стол столовую дощечку. – Нажрался вчера что порося. До визгу. Банзай его вверх ногами тащил. – Она нарезала розовое мороженое сало, и Георгию вдруг захотелось есть. Он сразу взял кусочек и отправил в рот. Показалось, что оно вкуснее своего. Ловкие розовые локотки соседки сновали, как челноки, под халатом волновались все еще притягательные ее округлости. Она пополнела гитарою, в бедрах и груди, сохранив контуры талии.

«Может, права Клавдия, – думал Георгий, глядя в веснушчатое лицо друга. – Нам дай волю – и по миру пойдем. Вон сволота кремлевская обменяла Россию на прокладки. Оно в ежовых-то рукавицах потеплее да понадежнее будет… Своя баба, не эти…»

Митяй вдруг забрался рыжей лапой в рот, вынул вставные зубы.

– Не могу я с имя, – капризно почти взвизгнул он. – Аппетит пропадает. Как будто кол во рту.

– Вздень счас же! – прикрикнула Варвара. – Привык – че хочу, то и ворочу! Наворочал ужо. – Она громко стукнула перед Георгием тарелкой и вывалила на нее из малой баночки засоленных опят: – Попробуй вот. В Тиганчихе собирали. Этот черт рыжий целое дерево нашел.

– Сама жуй. Поди, ни одного зуба не потеряла. Все плохой мужик.

– Жрать надо меньше, – наклонившись над мужем, в ухо громко посоветовала Варвара.

– Ну, блин, озверела! – Митяй вскочил, отшатнувшись от жены, потом встал пред нею. Он чуток поменьше ее ростом, и лицо его без зубов как-то сразу опало, рот сморщился, что куриный задок, и весь его вид перед женою был довольно жалкий. «Старые мы петухи», – подумал Геогрий.

Митяй потряс толстым пальцем в заросшем ухе и выразительно крякнул.

– Не крякай. Похрюкай лучше… Порося, – посмеялась без зла жена.

– Шенщина! – прошамкал Митяй. – Знай место. Не переходи черту. Все! Расвошусь! Все!

– Ой-ой-е-ей! Напугалась-то я как. Митяй с возу – кобыле легче.

Митяй беспомощно шлепнулся на стул.

– Ну, что вот ш ней поделашь! Рашпуштили бабу. Уйду к ханышкам.

– Давай дуй! Вон к метелке Горушкиной шуруй. Она сама спилася и пол-Култука споила.

– А, нехай!

– Что делает, а! – задумчиво пожевав сало, словно себе, сказала Варвара. – Угля нету. Поехал в Слюдянку. Сказал, закрыта контора. Пропил деньги. Дрова взяли: он их не перетаскал. Бичарня эта. – Она махнула рукой на соседей. – Половину порастаскала. Картошку копать – он гуляет… Гоха, вы че делаете, а? У меня батяня пил, дак когда?! Когда мы выросли уж… Когда войну прошел, пенсию заработал.

– Я пенсию заработал!

– Задницу утри своей пенсией. И на то не хватит. Разъел ее. Теперь без зубов-то подсохнешь… Вдень, я говорю, челюсти.

– Не подсохну! Сама нажуешь.

– Счас. Делать мне нечего. Совсем в детство впадает.

– Ляка нажует.

– О господи!

– Варька, дай, Христом Богом прошу. Помираю ведь…

– Бога-то не трожь. Ты же ведь не остановишься. На другой бок опять…

– Да ты что! Клянусь… Поправлюсь, и все! Пойду дрова таскать…

– Иди ты…

– Расведусь!

– О-о. Разводило! Ты хоть день без меня проживи. Руки опускаются, Гоха! Веришь, нет, еще лет пять назад я с такой радостью дом этот перла. А сейчас! Для кого?.. Что вы делаете, мужики?! Чего вы творите?! Всю Россию скоро пропьете… За понюшку пойдет красавица наша. Там. – Она махнула рукой вверх. – Сволота одна. Надысь смотрю в ящик. О господи, думаю, ни одного лица нет человеческого. Взять бы ружье… Да и кончить зараз… Нету мужика. Ведь не нашелся же по всей Руси меченого стукнуть.

– Чего городишь, дура?!

– Сиди, не мыркай. Вы не понимаете того, что вас специально, как кабанов, по´ют. Ты же налакаешься и носом в пол. И трава тебе не расти. И пусть хошь чурка, хошь китаец, хошь рыжа эта Чубайсина землю берет. Молодняк весь поспился, поскололся… Кто нас защищать будет?!

– А Пашка, вон, Гохин! Не слыхать о нем?

Георгия кольнуло сердце. Он молча помотал головой.

Над столом нависла тишина. И в этой полной тишине раздвинулась цветастая занавеска, и Ляка, трехлетняя внучка Митяя, поджав ножку, как уточка, встала в проходе, с любопытством глядя на гостя.

– Во цветочек мой встал, ягодка моя! – воскликнул Митяй и, поднявшись, взял Ляку на колени. – Вот кто будет мне жевать. А… Ляка, ты дедуле жевать будешь? А то у меня зубов нету, кушать хоца. Шенщина. Дай ребенку кушать…

– Рано еще… Не оголодала спросонья… Глянь, Гоха, на одно лицо!

Внучка и впрямь вобрала в себя все дедовы особенности. И рыжие колечки, и конопушки, и пшеничные реснички над синими круглыми глазками.

– Хоть бы что у меня взяла. Сроду такой был. Бывало, сладкого купишь. Все до крохи подберет себе, а я только глазами лупаю. И эта така же. От бабки ничего.

– А че у тебя хорошего? Правда, Ляка? Пожрать и то жалеешь. Дед мрет с голоду.

Ляка несмело потянулась за куском хлеба.

– Че я говорил, ребенок есть хочет.

– Ага, оголодали вы у меня. Счас стряпать буду, тесто подошло. Потом кашу ей сварю. Да, моя сладкая. Кашку будем кушать? С пеночкой. Иди ко мне, иди! От деда табачищем прет.

Ляка, полнозвучно Валерия, молча грызла корочку, оглядывая стол быстрыми глазками.

– Шевелись, говорю! Голодное дите!

– Это она зубок чешет. Зубочек у нас лезет… Слатенькая ты моя… Счас бабка тебя накормит.

Варвара однако не тронулась с места, только разбросала по полному колену пестрое кухонное полотенчишко. Потом подняла к пышной голове красивые круглые руки поправить прическу и, держа в руках шпильку, игриво спросила:

– Че, подружку твою видишь?!

– Ну, тудыт твою налево! – прикрикнул Митяй на жену. – Тебя тут не хватало.

Варвара махнула в его сторону полотенчишком и продолжала:

– Вчера выхожу я к Степанову магазину, а она у вашего двора стоит. Будто бы с Сычихой трепется. А глаза так и стреляют по окнам. Она че вокруг вас делает?

– На остановке стоит, – нехотя ответил Георгий и взял еще сала.

– Ближний свет ей на остановку бегать! – изумилась Варвара. – Кругаля на пол-Култука. Нет, Гоха, смотри – баба она ушлая. На старости не смешите Култук.

– Женщина! – прикрикнул Митяй. – Она твоей подружкой была!

– Сиди! Подружка-петрушка, – с издевкой передразнила его жена. – Была да сплыла. С нею много дружило, и не только, – она выразительно глянула на Гоху. – А толку. Беспутая да беспутая… Тебя, Гоха, Бог отвел от нее. Счас бы бедный был. Сам спился бы и детей погубил. Клавка-то вроде как и не родня ей. Хоть и сестра. Я ее, правда, не больно жалую. Гордится все. Все одно она тебе пара, Гоха. Сундуков наложила – на три войны хватит. В доме порядок. Скотина обихожена… Ты у нее – картинка. С иголочки весь… Вот это баба, я понимаю. Мне-то до нее далеко, не то что этой козе Милке… Жись, она по-другому рассудила. И каждый на свое место встал. А любовь… – Варвара махнула красивою потемневшей рукою. – Как вы с Милкою бесилися, никакого романа не написать. Я таких книжек не читала, какая была любовь. И че… Хошь бы одного ребенка по земле пустили…

– Женщина! – Митяй поднялся, вздел зубы. – Хватит, говорю! По-твоему, и у нас любви не было!

– У нас была любовь, – внушительно сказала Варвара. – Правда, Ляка? У деды с бабой была любовь?! Вон они, наши внуки. Слатенька моя. – Варвара встала, потянулась всем своим жарко дышащим телом, легко прошла к печи и, вынув заслонку, рукою измерила жар. Потом, быстро скинув марлечки с листов, усеянных готовым тестом, метнула листы в жерло печи и прикрыла заслонкою. – Ты все забыл, Митенька!

– Я все помню. – Голос Митяя сорвался. – Только почему была?! Ты меня разлюбила?!

– Эх ты, старый дурак! Как же тебя разлюбишь, черта рыжего?

– То-то! Ну, дай на шкалик.

– Счаз-з. Кулями.

– Вот баба, а! Гоха, че мы с имя валандаемся?

– А че б вы без нас делали! О-о. В Иркутск поедешь, там по мусоркам одни мужики шарятся. Молодые бичи. Баб-то не видала я… Баба она все одно выход сыщет. Хоть майонез на углу встанет продавать, хоть топор возьмет. Наш первый дом с Митяем бабы строили в войну. А вы лопухи… Чуть что – и гнуться, и за бутылку, и стреляться, и на помойку. До такого страма Россию довели, чтобы мужики по помойкам шарилися. А все отчего?

– Ну, интересно!

– Оттого, что не любите никого. Себя и то перестали любить… Тьфу на вас, тьфу.

– Счас дрын возьму. Дотрепешься!

– Ой, ой… Напугал! У дрына два конца.

Запахло печеным. Варвара проворно сдвинула заслонку и тряпицею вынула листы, тут же смазала их маслицем и прикрыла полотенчишком, с которым не расставалась.

– Ляка, репку-паренку будешь есть? – спросила она.

Внучка деловито и согласно махнула головою. Рот ее был набит хлебом. Варвара закинула в печь горшочек с репой и вновь закрыла ее заслонкой. Потом села на стул: – Счас, мужики. Немного отмякнет тесто, и чай будем пить.

– Пей сама его. Телячью радость. Варька, ну, полстакашки дай, и все.

Варвара повернула к мужу жаркое, цветущее лицо, и синие глазки ее налились прозрачными, омывающими слезками:

– Митьк, – по-детски жалобно сказала она. – Ну перетерпи разок. Ведь клялся же!

– Клянусь… Век свободы не видать! Последний раз… Ва-ре-ныш! Варежка!

Варвара густо вспыхнула, воровато глянув на соседа, и Георгий, понимая, что так Митяй называет жену в минуты любовные, отвернулся к окну. Они были похожи сейчас друг на друга. Синеглазые, светлые, сжившиеся. Проходит и их время. Давно ли они гуляли парами, и Георгий был счастлив с Милкой, собирался прожить с нею жизнь. А вот Митяй с Варварой прожили. А Милка-птица из рук выпорхнула. И жил ли он… Ничего не помнит о жизни, кроме тех коротких лет юности, когда они все были вместе и были счастливы. За это супругов Иванцовых и Клавдия не любит. Клавдия – семья, долг. Как армия… Государство. А любовь только ранила его. Правильно теща говорит:

– Вам бы все мудохаться! Любовь каку-то придумали. Кака любовь?!

Дети – это любовь. Пашка вон, под смертью ходит. Пашка, сын, мальчик… Георгий вдруг поднялся, вылезая из-за стола. Смута в душе погнала его от этого счастливого, как ему казалось, очага.

– Ты куда? Еще не выпили. Счас она… уже тронулась. А,Варька! До чего ты мужиков довела.

– Сиди, Гоха, сиди… Возьми вот булочку.

– Булочку, – ядовито передразнил Митяй. – Бу-лоч-ку.

Варвара, выразительно глянув на мужа и, поднявшись, скрылась за занавеской. – Пей, кровопиюшка, – сказала она, выходя с чекушкою, – залейся моей кровушкой! – Она поставила перед мужиками стаканы, сняла полотенчишко с выпечки. Георгий сразу потянулся за булкой. Пить с утра не хотелось.

– Ну все, – вдруг сказала Варвара, глядя в окно. – Абзац!

– Чего? – не понял Митяй.

– Это я научно матерюсь. Как детки твои…

– Почто материшься-то? – Митяй нетерпеливо взглядывал на бутылку.

– Соседка твоя идет вон по огороду. Плохи дела твои, Гоха. Чего это вдруг? Столько лет ногою не ступала. С тех пор как вы с Милкой в нашем сарае переночевали.

Митяй вдруг вынул изо рта челюсть.

– Вдень! – коротко приказала Варвара.

Георгий покосился, не зная, что делать ему с горячей румяной булкой. Рука чуть посуетилась и так и застыла в воздухе.

Клавдия вошла неспешно, широко открыв дверь. Чуть задержалась у порога и, увидев булку в руках у мужа, побледнела. Лицо ее сразу собралось, губы поджались.

– Клав! – малиново запела хозяйка. – Наконец-то исправилася. А все талдычу Гоше: «Не ходи без жены! Пусть Клава придет». Проходи, Клавдиюшка, садися, вот на этот стульчик, он помягче.

Клавдия степенно, соблюдая чин, прошла к печи и присела, отставив стул от стола. Не торопясь оглядела стол, остановив взгляд на муже.

– Садись ближе, соседушка. Не вороти нос. Вон, булок че наворотила. А кормить некого…

– Чего же некого! – ответила холодно Клавдия. – Полон стол мужиков. Мой дома уже не ест. Деньгами берет, да к соседкам.

– Че пришла? – укорил Георгий. – Мужика позорить?

Клавдия холодно смерила взглядом мужа.

– Молодец ты, Клава, – сочно щебетала хозяйка, – выглядишь – ни одной морщинки. Юбка роскошная. Счас такого не купишь. Тогда правда, тоже… Кремплин… Еще старый… Опять ныне в моду входит.

– Германский еще, – тронулась Клавдия.

– Красивый, красивый. Че там говорить, старое время чувствуется. Счас и красок таких нету. Молодец, Клавдиюшка. Поди, наложила запасов до конца свету. Девке-то отсылашь?!

– Они че, будут наше носить? – усмехнулась Клавдия. Она еще раз глянула на мужа и Митяя, которые с недоумением разглядывали вослед за Варварой новую яркую ее юбку.

– Варь! У тебя стрептоциду не найдется? Красуля копыто гдей-то зацепила. Гниет.

– Митек, глянь, есть у нас стрептоцид?

– Хоть заглядись. Его уже сто лет как не продают. Ты бы чистотельчиком, Клаш!

Георгий побурел, кашлянул и пошел к двери.

– Куда ты? – испуганно крикнул друг. – Еще не выпили.

– Резать буду Красулю, – сказала ему в спину Клавдия.

– Меня зарежь, – буркнул себе под нос Георгий и хлопнул дверью.

Митяй махом выпил свою долю спиртного и, шумно двигая стульями, подался за другом.

Соседки помолчали, глядя на остывающую после ухода мужей дверь. Потом Клавдия внимательным хозяйским взором оценила кухню. Варвара смотрела вслед за нею, словно впервые видела свою кухню.

– Белишь, – заметила Клавдия, оценив положительно хозяйку.

– Белю, – живо отозвалась Варвара. – А не понимаю я эти обои. В зале еще туда-сюда, а на кухне… Я засранка! Чуть пятнышко, и что!.. Переклеивать. А тут подбелил раз в неделю и можно жить.

– Чисто! – подтвердила Клавдия.

– Ну, не тебе говорить, не мне слушать. У тебя чистота. Как у Склифософского.

– Была, – махнула рукою Клавдия. – Счас ужо не то…

– Все мы не те стали, – вздохнула Варвара и села, посадив оставленную дедом Ляку на колени. Девочка усиленно жевала. – А была-то ты о-ее-е… Когда заведовала базой-то. Хозяйка жизни. По Култуку царицей ходила… Все детки у тебя с машинами…

– Не завидуй. Ты тоже не похудала. – Клавдия оглядела цветущую, пышную соседку. – Не иссохла от бедности.

– А мне че завидовать, че сохнуть. Я при всех властях крепко сплю. Под боком у любимого мужа. Хозяйничаю только у своей печки. Да и то не всегда. Ворья не боюся… Тащить неча…

– Ой, ой… Укорила, – спокойно вздохнула Клавдия. – Много ль мы наклали. Счас вон пол-России утащат, и никто глазом не поведет.

– Ну, дак вы одни хозяева были… Посидела, слазьте. Теперь другие пришли. Всякий вражина еще чище.

– Много ль мы навражили, – усмехнулась Клавдия. – Жили как люди. Нищих не было. Все учились, лечились. Ни у кого из рта мы кусок не тащили.

– Тащили – не тащили, а страну сдали. Махом. В одночасье… Думали, навек нахапали.

– Я не сдавала, – подымаясь, спокойно ответила Клавдия. – Я зарабатывала, а не хапала. – Она поднялась и, свысока глядя на соседку, негромко спросила: – Не пойму я, Варвара, чему ты завидуешь все. Мужик твой, родненькой, корову держишь. Дети все пристроены… Чего ж все не уймешься?

– Я завидую?! Я – тебе?!

Дверь широко растворилась, и расстроенный уходом друга Митяй ввалился в свой дом.

– Ну, бабье! – Он окатил соседок острым взглядом. – В кои-то веки с другом выпить хотел.

– В кои-то веки, – передразнила его раздраженная Варвара. – Каждый день поливаете!

– Деда, деда, я тебе хлебца нажувала. – Ляка вынула изо рта в полный кулачок остатки хлебной жвачки и протянула деду.

– Видали?! – с восторгом воскликнул Митяй. – Все! Бабку по боку. Выгоню на хрен. Зачем она мне теперь нужна? Мне Ляка вон нажует полон рот. Внученька ты моя!.. Деду нажевала! Все вон из дому…

* * *

Георгий в дом не пошел, а взялся за вилы. Клавдия, подойдя попозже, взялась за другие. Работали молча, споро, в усладу. Подобрали весь двор. Напоили скот, развели комбикорм кипятком свиньям. Потом Георгий перебрал угол забора на улицу, заменил давнишней заготовкой дыры и удовлетворенно глянул на работу: вот ведь все руки не доходили, а тут одним дыхом слатал. Телят управили вместе и закрыли хлев. Встали молча под крышею с подветренной стороны амбара смотреть туда, в расширяющееся начало долины, в самую высь, где сходится небо с землею. Они много лет уже дважды в день, управившись после работы, стоят у амбара, глядя в раскрывающуюся ширь долины на белую дорогу под распластанным белесым небом. Смотрят подолгу, одинаково жадно и одиноко. Это началось много лет назад, когда Милка в последний раз покинула Култук. И Георгий от сердечной боли уходил в работу. А наработавшись до сердечной боли, вставал смотреть вдаль, в Тунку, куда ездил еще, где просторы, орлы и ястребы над лунной полыньею, где умирялось сердце и затихала боль. Часами стоял он у амбара, и Клавдия, все выходившая смотреть его, спрашивала:

– Гош, ты чего?!

– Сердце, – не врал он. – Подышу чуток.

И она вставала рядом. И каждый думал о своем. Так и навыкли после утренней и вечерней хозяйственной управы стоять бок о бок, глядя в суровое сибирское небо. Особенно тревожно и сладко это бывало на излете осени. За спиною свое хозяйство: полные погреба, заставленные банками с соленьями, вареньями, домашней тушенкой, салом и домашней колбасой. Скот и забитые до крыши сеновалы. Дети у печи. И все, казалось, наладилось. И еще будет ладиться. И мир войдет в их полный дом.

«Бог с нею, с любовью, – думала Клавдия в такие минуты. – Дай бог всякой так прожить. И мужик рядом, под боком, и дом у меня полная чаша, и дети здоровы». Так они стояли и перед свадьбами троих старших, и в вечер проводин Пашкиных в армию. И в эти вечера они думали в одну думу.

Осеннее небо свинцово отливало близкими холодами. Уже пахло снегом. И неверное солнце поблескивало коротко и устало. Оба они стояли, сложив у пояса натруженные руки, и думали одну думу о сыне. И Клавдия, потерявшая было его за утро, сломленно жалась плечом к мужу.

– Ты чего?! – участливо спросил он.

– Устала, – тихо сказала она. – Пойдем есть.

Дом встретил родными запахами, теплом и уютом. Георгий долго мыл руки, удовлетворенно, словно вновь оглядывал дом. Все-таки Клавдия содержала его в полном порядке, и после соседского он еще раз приятно удивил. От этого чувства аппетит Георгия еще более поднялся. Впрочем, Собольковы ели всегда основательно. Сидели долго за сытным, заставленным чашками и плошками столом. Клавдия молча меняла блюдо, как только муж очищал его, и подавала следующее. Степанида так же молча наблюдала за ними.

– Клавк, – сказала она сразу, как Георгий поднялся из-за стола.

– Че, мам? Ты ба поела!

– Клавк, ты бы подала за Пашку. Надо ить и подавать. А как же! К молитве милость нужна.

– Как это подай?.. На дорогу, что ль, выйти. Где подать-то?!

– Да где хошь, там и подай. Где Господь примет…

* * *

После обеда Георгий ушел в столярку, вновь заправил печь, прилег полежать и уснул. Клавдия убрала со стола, унесла помои телятам, выгнала на солнышко овечек. Не видя во дворе мужа, заглянула в столярку. Тот спал на овчине, подложив обе ладони под щеку. Печурка открылась, и дотлевающие угольки грозились вылететь в таз со стружкой. Клавдия ворчливо вздохнула, закрыла печурку и еще раз взглянула на мужа. Ей нужно было видеть его всегда, каждую минуточку, чтобы он был рядом. Или хотя бы знать, что он во дворе и неподалеку. Подумав это, она все же негромко сказала:

– Дрыхнет. И хоть бы хрен ему по деревне.

Георгий приоткрыл один глаз и тяжело повернулся к стенке. Вздохнув еще, Клавдия вышла. Ей хотелось говорить с ним о Пашке, о Чечне, о Красуле, о том, как продать тушку боровка, лежащую на веранде. Ей хотелось поплакать ему в плечо, и чтобы он погладил ее по голове, как в редкие минуты ласки. Глупость это, что в старости не нужна любовь. Она только в старости и нужна. Она просто совсем другая становится.

Постояв посреди своего двора, не зная, за что браться, Клавдия, как маятная стрелка, поболталась туда-сюда и вдруг увидела сквозь заплот летящую к почтовым стойкам почтальоншу – татарку Марью. Татарка возникала в пространстве, как шаровая молния, стремительно и прямо прорезая воздух. Они были одногодки, а вот поди ж ты, какая разница в ногах. Хлещется с сумкой целый день по Култуку, и ничего ее не берет. Она и в детстве была такая же негнучая, плоская, и дрались они тогда нещадно. И кто бы знал, что эту плоскодонку она будет ждать пуще родной матери! Медлить было нельзя. С нежданной для себя прытью Клавдия влетела на веранду, отрубила от боровка окорочок и, сунув его в висевший тут же полиэтиленовый пакет, засеменила на улицу. В проулке она почтарку уже не догнала, а постояла чуток, чуя поднимающуюся в теле мелкую трясцу. Татарка у почтовой стойки наработанно бросала в перекошенные ящики газеты и письма.

– Здорово, Марья! – испуганно, боясь, что та пробросит ее ящик, громко воскликнула Клавдия.

– Привет, – не оглядываясь, равнодушно ответила почтарка, продолжая свое дело.

Клавдия неотрывно глядела на тощую стопочку писем в ее руках, которые, как синицы, взлетали над ящиками. Через секунду они перескочили ее ящик.

– Все!

– Ты погляди как следует.

Клавдия чуяла близкие слезы. На сердце похолодело – может, проглядела?

– Клавк!

– Че, Клавк! Не бывает, что ль?

– Не бывает! Я на почте еще все проглядела. Давно знаю, кто че ждет.

Клавдия помолчала, глотнув слезу.

– Марья… Ты бы это…

– Че?!

– Мясца вот возьми… Свой боровок. На седьмое, как всегда кололи… Возьми…

– Взбе-си-ла-ся! Да ты мне за дежурство прошлым летом молока недодала, а тут мяса суешь.

Клавдия недовольно поморщилась. Помнит ведь! Татары, они злопамятные. Ну, что было, то было. Четыре головы во дворе – это четыре дня пасти общее стадо. Два дня они с Георгием кое-как отдежурили, а на два дня она наняла почтарку. И дернуло тогда Клавдию недодать ей молока. Но всю остальную положенную справу она совершила. И деньги, и продукты… Одного мяса сколь дала… И все мало! И не запомнила колбасу Клавдиину, домашнюю, да все тряпки, в которые не влазила, ей пошли, а сколь детского… А молоко помнит… Ну, ты посмотри, какая баба!

Мария сбросила последний конверт в ящик и, со снисходительной жалостью глянув на Клавдию, просто сказала:

– Не боись ты, Клавдия. Напишет, домой принесу. Неужель я не понимаю, как с войны сынка ждут.

– Возьми мясо-то, – растерянно попросила Клавдия.

– Оставь себе. Я не нищая, работаю. – Мария поправила сумку, и через минуту ее уж не было у стайки. Только ее и видели. Как торпеда пролетела.

Клавдия униженно глядела вслед исчезающей в предснежном пространстве сверстнице, чувствуя всю тяжесть своего горя. Дошла она до ручки… Дожила, домыкалась… Почтарка. Когда-то не гребала обноски брать. А счас как глядит! А чем гордится-то?! Прытью в ногах. Ну, да ума-то тут не надо! Скакай да скакай. Клавдия неловко, всем своим тяжелым телом повернула к дому и, чуя на лице слезы, не утирая их, двигала свое грузное тело. Пакет жег руку. Она даже подумывала выбросить его в кусты подле речки, но увидала мать. Степанида шла ней навстречу в старой куртке, подвязанной бельевой веревкою. Застиранный платок, где она его нашла, потерял цвет и повязан криво.

– Мам, – с досадой окликнула она старуху. – Ну куда ты такая?

– Что ж… Какая это?

– Как нищенка. Что, у нас надеть нечего?! Поди, пальцем тычут, скажут: Клавка вшам матерь кормит. Хоть по миру ходи в таком-то виде. И так говорят, что ты в черноте живешь…

– Ну дак что ж!.. На роток не вденешь платок.

– Ты ба добрый одела… Я ведь тебе в прошлом году какой подарила с розами. И куртка новая есть у тебя… Ты бы еще куфайку надела…

– Ну дак что ж, – махнула рукою Степанида и, опираясь на клюку, двинулась далее.

Вот и поговори с нею. Клавдия утерла слезы.

– Мам!

– Чего еще?

– Ты ведь мимо наших пройдешь.

– Ну дак что ж… Пройду.

– Отдай Толяну вот… Мясца.

– Толику?!

– Толяну.

– Ну дак что ж… Давай. Они ведь с копейки живут.

– А кто им не дает хозяйство держать?! Что ж она, красавица твоя, грядки не посадит? Полена в доме нет. Хоть бы одну курицу завела.

Степанида взяла пакет и прямо плоско, как штакетница, чуть опираясь на высокую клюку, подалась вперед.

«Сроду меня не любила, – подумала Клавдия вслед матери. Тока бы ей Милочка да Толечка».

Домой вернулась вконец раздраженная. Открыла дверь столярки. Разомлевший от тепла муж все еще спал, раскинув широкие темные руки.

– Ты ба хоть лампу заправил, – крикнула она басом, – кот ты ленивый!

Георгий ошарашенно вскочил.

– Че, че… Че такое!

– Продери глаза, говорю! Тунеядец! Завтра Красулю колоть. Хоть лампу заправь. Ножи наточи. Сколь дрыхнуть можешь: хо-зя-ин! Жись проспал!

Георгий сплюнул и закрыл перед ее носом дверь столярки.

Клавдия заплакала и ушла в дом.

* * *

Разгулялось солнышко, что старая вдовушка. Милка смотрела на маслянично игравшее солнышко и повторяла все про себя эта материну фразу. «Да, да, – думала она, – сиротлива старушечья последняя радость. Что осталось в жизни. Чему радоваться? Зачем жить?..» Вот что было страшно. Но как ни слезлива старушечья радость, а все ж радость. Улыбка сквозь слезы. И солнышко греет, старается из последних сил, и Байкал заиграл синевою, углубился и затих. Волосы у Милки взопрели под париком, и она ругала себя, что не надела косынку. Торговля ее шла вяло. Иномарки запрограммированно стояли у бабы Клани, либо покупатель шел к млечной Важихе. Даже Рыжая продала два своих куцых хвоста. Она тут же смоталась вниз, принесла чекушечку и предложила Милке: – За радость!

– Ты бы отдавала хоть по копейкам хозяйке, – заметила, вздохнув, Милка.

– Пошла она. Разорили страну! Теперь над нами издеваются. Эксплуататоры. Вот им! – Она сделала фигу.

Милка приняла на душу. И как-то захорошело сразу. Базарчик деловито-спокойно гудел.

– Я ему говорю – работайте, и у вас все будет, – жаловалась Важиха бабе Клане. – И не завидовать. Только вывела корову, поставила, а он косит Королевым… они косят… Пошла косить, а нога-то у нее кровит. Не ступает. Я говорю: «Ты! Больше тут никто не ходит». «Не я, не я…» Ну я к нашему ветеринару, так и так… В милицию, к участковому. А че они: глазами лупают. Им не сунешь – ничего не поимешь. Вот так… Едва выходила корову. Думала, колоть буду… В жару такую… Вот до чего, баб Кланя, народ завидущий пошел. Я ему говорю: «Работайте – и у вас все будет». Мой пашет, как вол, с шести утра все на ногах… А этим копейка в руки попала – и в глотку. Откуда у них будет?! Легче у соседа, чем самому-то руки приложить! Зависть солнце застит!..

– А чего мудреного… – встряла в разговор Чаплаиха. – Вон моя соседка продала корову за восемь тысяч. А потом заскулила: продешевила! Корова-ведерница… Ну и все. Ныла, ныла и сглазила. Новая хозяйка осталась без молока. И гуляться не стала корова! Так в жару и закололи. Ноги ломала, да загнила! Нет, бабы, хуже завистливого глазу нет ничего.

– Кто бы говорил! – прикрикнула Рыжая. – От твоего глазу уши вянут.

– Да ты бы вся зачичерила, никто бы не охнул, – обернулась спокойно Чаплаиха.

– Лук у меня сгниет, – вздохнула баба Кланя.

Девицы мирно и непрерывно жужжали, как пчелки, не прислушиваясь к разговорам старших.

– Дамочка, дамочка, возьмите лещика. Прямо на вас глядит, – нежно вдруг затоковала Чаплаиха. – Прямо на вас глядит… Что, не глядит?! А омулек!.. Утром еще в Байкале плавал. Смотрите, какой красавец. Что?! Дорого! Да, где ж вы дешевле-то видали, дамочка! Не дороже же денег. С картошечкою. Сколько вам – два, три?! Так… девяносто восемь… Копейки считать не будем… Кушайте на здоровье. Можно сказать, бесплатно отдала.

– Видала? – с нескрываемой завистью укорила Милку Рыжая. – Учись!

– Ну, не всем же выстилаться так… Я блюду чувство собственного достоинства.

– Губа толста – кишка пуста!

– Смотри-смотри, – вдруг закричала Аленка. – Теть Лиза, у тебя омуль тащат.

– Кто? Где? Ах ты, падла!

Послышался шум, топот, и пока толстая Важиха ворочалась, Вики уже и след простыл.

– Ты кого смотрела! Сидишь, варежку раззявила, – ворчала баба Кланя. – Неш не слышишь, как за спиною шараборят?

– Где тут услышишь! А Полька-то где?..

– Полька ваша, Полька! – зло засмеялась Чаплаиха. – Она сюда затем и шла. Жалельщики… Она этим и живет. Может, вместе с артисткой нашей и промышляют. Такая же.

– Что? Ты заткнись, кобыла! – не помня себя, крикнула Милка. Она и впрямь не заметила, как исчезла Полюшка. Словно в воздухе растворилась.

– Много уперла-то?

– Пакет целый!

– Таперь не воротишь. Голодные… Дети-то есть хотят, – вздохнула баба Кланя.

– Ну и пусть кормят! – заплакала Важиха. – У их мать-отец есть. Мои есть не хотят. У меня парень в армии. Неделю бесплатно работать за этот пакет.

– Будя, неделю… К вечеру догонишь.

Тут Милка увидала Толика.

– Нет, только не это, – простонала она.

Толик шел быстро, решительно.

– Вот, – победоносно выпалил он сестре. – Продай, сеструха.

– Где взял?! – ужаснулась Милка.

– Нашел, – высокомерно ответил Толик.

Красивое, обостренное лицо брата сразу напряженно натянулось, верхняя губа ощерилась. Это выражение его моложавого лица было верным знаком, что он не врет. Толик рос капризным, драчливым. Последыш, как говорили родители. Свое он брал всегда – криком, кулаком, даже из дому уходил не раз, если ему в чем-то отказывали. Красивый, цыганистый, с кудрявым чубчиком, он сохранил что-то юношеское в своем облике. Женился он трижды. Первый раз по бешеной страсти на женщине с ребенком, много старше себя. Они быстро разбежались. Причем баба осталась уже с двумя детьми. Толиков сынок весь в папу. И уже фордыбачит по Култуку. Две других женитьбы скоротечные и незаметные. Остальные немногие бабы-однодневки, такие же бичихи, как и он сам. Вот уже несколько лет он совсем один. Пьет каждый день, Милке все чаще бывает с ним страшно оставаться в их пустом доме.

– Я тебя серьезно спрашиваю, где ты взял мясо?!

– Че орешь, разоралася. – Толик обернулся на притихших торговок. – Продашь или нет? Я тебя спрашиваю.

– Че за шум, а драки нету. – Чеплаиха, почуяв наживу, подскочила к ним. – Толик, какое мясо? – Свежайшее. Поди, Клавкино. Она недавно борова колола.

– Клавка послала с матерью. Орет, орет… Че орешь-то?

Милка дернулась.

– Че дергаешься. Давай мне, и продавать не надо. У меня и бутылочка есть. Делов-то. О господи! Счас и рассчитаемся.

– Взбесилася, – протянула баба Кланя. – За такой кусок бутылку.

– Хозяин-барин! Пусть дороже продаст. Золотом, что ли, ему платить за кусок мяса. Он его ростил, что ль?!.

– Ну, не украл же!

Чаплаиха уже совала в руки Толику бутылку «катанки». Он попытался сопротивляться, но руки его сами собою вцепились в бутылку.

– Вот стерва! – восхитилась Рыжая.

Милка отвернулась к Байкалу. «Ах, как быстро прошла жизнь, – вдруг подумала она. – В один день». Она вдруг вспомнила, как в детстве они с Толиком нашли у речки раненого вороненка, принесли домой и начали выхаживать его. Этого вороненка быстро порвала кошка. Но как страдал тогда брат! Как он плакал, рыдал, перестал есть, жестоко наиздевавшись над бедной кошкой, убил ее. Кажется, вчера это было. Вот она речка, и сырой рассвет, и Байкал все тот же и тут же, и как все изменилось. Может, не сожри тогда кошка вороненка, и Толик стал бы другим. Жил бы сейчас с семьею домовито, работяще, как Гоха. И зачем она прошла свой жестокий и нечистый путь, кто гнал ее отсюда?! Какая сила словно выбрасывала ее из родимого дома, отрывая от любящего, спокойного мужика! Мужа от Бога, можно сказать. Она закрыла глаза и вспомнила угарный чад общежитий, грязную свою, ободранную комнату, ночные стуки и батареи бутылок в углах. Господи! Ведь это была ее жизнь. Единственная, горькая, сиротливая. Последний театр, в котором работала, развалился. Мыкалась везде. Делала программы, пока брали в школы, детсады, еще жила. А потом!.. И все одна, одна… О Господи!

Она не надеялась вернуть в этот раз Георгия. Но, подчиняясь женскому инстинкту, хотела ему еще нравиться. Она привыкла, что он был ее, как только она появлялась в Култуке. Присутствие сестры только обостряло чувство победы. Она забывала о возрасте. Подумаешь, пятьдесят. Бывает, и позднее находят себе пару. И весьма достойную. Так думала она, провожая взглядом тощую фигуру брата. Ей не понравилась странная посылка сестры. За эти годы Клавдия ни разу не предложила им помощи. Иногда Милка перехватывала сотни у матери, но никогда не брала продуктов, зная, что они Клавины. «Ах, если бы вошла в фавору, была бы как Гуриха», – вдруг подумала она. Подруга по училищу. Смазливая, удачливая, мягкая. К любому подлестится. Увела режиссера от семьи. И пошла, пошла в гору. Сейчас в звездах. Сыграла Екатерину у Салтанова. Милка обрадовалась: ну хоть одна своя засветилась. Нашла телефон, позвонила… И как под помойный душ попала. Ледяной.

Нет, уж лучше с Рыжей поплакать да Чаплаихой собачиться. К ней в черный час приди, все одно хлеба даст. У запертого подъезда стоять не будешь. Клавка не даст, а эти все сами принесут. Да и Клавка не со зла. Русская баба мужика делить не любит. Вот и вся причина. Нет, надо все сначала в родном Култуке. Укорениться, дом родительский привести в порядок. И кто его знает, что еще впереди. Может, все впереди. Надейся и жди, как поется в песне. Она стащила с головы парик и, взбодрив светлые кудельки, деловито ощерилась встречному лимузину:

– Поживем, увидим – кто кого…

* * *

Нанесло Байкалом, и сквозь слабую солнечную тенету промозгло ударило, как ледяной иголочкой кольнуло. Уже потянулись тощие, как клячи, длинные осенние тени, когда Степанида все же уселась на родную лавочку и охнула: ну, беспутая! Не дождалася! Стеша ее может до утра ждать, а вот Таська сроду не дождется. Минуточки не посидит! Не гляди, что все стонет: ноги, ноги. Поди, и не домой еще уметелила. По гостям поперла бездомовница! Степанида положила подбородок на руки, подпертые клюкою, и закрыла глаза. «Упарилася – шла, кабы сиверко не продул», – подумала она, прикрыла глаза. Солнышко угрело ее, и сразу наплыла знакомая, полувязкая, краткая, как осеннее теплышко, дрема. С нею почему-то привиделся материнский полушалок, в котором Степанида замуж выходила. Синий с красными ободьями и роза по полю. Красивый был и немаркий. Потом увидала она свою заимку за чайной, где они лущили шишку с Панкратом, крошечную, полутемную, с полочками под самым бревенчатым потолком, ее сожгли бичи уже при Ельцине, и вдруг дверь заимки так широко растворилась и вошел Панкрат. И глянул так, как глядел на нее только в войну, как уходить на фронт, и рукой махнул. И трепыхнулось сердце, забилось, как птица в руках, и очнулась сразу Степанида. Байкал был ровен, серебрился по шерстке водной, искрою исходил. И ветерок был ровен и ласков.

«Ах ты господи… – заволновалась Степанида. – Чего я сижу? Чего жду! Видать, все Байкалушко-батюшко, видать, прощенье нам с тобою. Третий раз хозяин зовет. Два раза удержалася. Теперь уж куды… Пора… Тольку бы приставить к жизни. Ах, последыша нашего не приложили мы к жизни с тобою, Панкратушка. Одно только это и держит на земле. Милка тоже как полый лист. Да баба! Все одно уцепится за кого-нибудь. ВРоссии баба не пропадет. Мужик пропадает. Ах ты господи, что же я сижу. Кого-то делать надо! Отсиделася-отлежалася».

Она встала и подалась назад по дороге к дому, потом вдруг остановилась и повернулась назад. Ноги уж не шли. Переставлялись едва. А еще три года назад без палочки ходила… Все, видать, руки уже тряпицы. Как у Панкрата перед смертью. И то на двадцать с гаком пережила мужика. Куда более. Соскучилася. Ах, как уходить такою, поди не признат, скажет, не моя… Скучала она без мужа. Всю жизнь. Любила его. Один был у нее Панкрат. Первый и последний. Когда шоферила, так много на нее наговоров было. И все как с гуся вода. Панкрата разве можно было разменять? Да ни в жисть! Родителей да мужика Господь дает. Их не выбирают. Это счас такого сраму натворили: перебирают мужиков, как картоху весною. И кукуют поодиночке. Степанида остановилась отдышаться. «Вот, Паня, – сказала она мужу, – я все хожу, все ползаю вкруг Байкалу. Ты уж сколь лежишь-полеживашь, а я все мотаюсь. Забыла меня смертушка. Все она, окаянная, за молодыми ноне гоняется. Живой кровушки попить ей надо. А на меня, старуху, ей и косы жалко. А ты лежишь себе, полеживашь. Соскучился там без меня. Ах ты господи, все кличешь. Оно, конечно, нельзя так заживаться, вроде как чужой уж век… Да и воли тут своей не изволишь. Как застанет, так и пойдешь. Уж немного осталося. Погоди еще чуток. Два дыха всего осталося… Я уж и сама не рада землю топтать. Сама себе надоела». Степанида тронулась, бормоча и тяжело вздыхая. «Я хорошо жила, – думала она. – Складно. Не буду Бога гневить, не оставлял он меня заботушкою. Панкратушку подарил. С войны вернул, пусть и культяпого, да с руками. Мир повидала, когда шоферила. Деток народила да вырастила всех. Землею еще никого не присыпала. Хозяйство как умела правила, огород ростила, скотинку держала. Мужу во всем помогала, рыбачила. Сама сеть ставила. В тайгу ходила по ягоду и по шишку. Бывало, Толяна загонишь на кедр, – он старается, срывает шишку. И били ее, и лущили, и масло сбивала, и молочко кедровое. Не голодали, нет. Картохи, молока было вволю. Нет, хорошо жила. На чужой спине не ездила. Мужа уважала, детей не распускала. Складно жила, слава богу. Чисто пред Богом встану. С мужичьим родом не грешила, хоть и кудри на голове были. Что ж. Неделями по Тунке моталася. До Хабаровска иной раз доезжали. Ни помыться, ни расчесаться. Какие тут косы. В штанах неделями. Вся в мазуте да в пыли. Среди шоферюг. А греха и на уме не было. Один Панкратушка – вся любовь и забота. Один раз, правда, губы накрасила. Насмотрелась в Чите на баб! Завидно стало. Перед домом подкрасила. А хозяин так глянул. Помаду в печь. Окромя бани – никаких прикрас…»

Байкал уже холодил спину, а солнышко еще пригревало лицо. Степанида подставила ему лицо повыше и прижмурилась. Сразу вспомнился первый сон о Панкрате. Так же в тайге. Шел к ней по тропке, там, где они до войны бруснику брали. Шел на своих ногах. Кряжистый, ходкий, грудь петушком, в засаленной своей фуражке, зеленой железнодорожной. Он обходчиком был до войны на старой дороге. Степанида так же подалася к нему вся во сне до жилочки, с жадностью оглядывая его молодое мужицкое лицо с крупняками скул и носа. Бывает же так, ясно, как вьяву привидится во сне. Тогда сжало так на сердце, что подумалось: «Ну вот, помираю». А он сказал: «Нет, рано еще. Ходи. Я хожу и ты ходи». Сдвинул фуражку на лоб сзади, его жест, и пошел… Ой, Панкратушко. Тебе чего, а мне вот тяжко…

Баба Тася, почти сверстница Степаниды, живет на взгорке по ручью. Подымаясь к ее избушке, Степанида пожалела подругу: ей кажен божий день вот так подыматься. С ее-то ногами. Рыжая псина было раскрыла на старуху зубатую свою пасть, но Степанида осадила ее клюкою. Дверь на крошечную Таискину веранду была распахнута, однако никаких признаков жизни: ни дымка печи, ни ведра не было заметно. «Оттопила, что ль, уже, – подумала Степанида. – Таиска тепло любит».

– Дома нет, что ль? – прикрикнула она, входя в полутемный и прохладный с улицы дом.

– Едрит твою в капусту, приперлася! – послышалось из темного угла. – Чего тебя черти носят?

– Все ругаешься, – с осуждением заметила Степанида. – Она тут же села рядом с кухонным столиком на первую попавшуюся на глаза табуретку: – Гдей ты там?

– Тута! Где!

– Тута-матута! Вылазь! Едва дошла до тебя. Ноне уже в последний раз.

– Пошто так?

– Помирать собралась.

– Собиралась баба на базар. Глянула, а кошелек тю-тю.

В углу заскрипела кровать, на которой поднималась темная глыба:

– Ты меня сперва схорони, а потом уж сама пойдешь.

– Ишь ты, чего захотела. Ты меня помоложе на сколь? Я за Панкрата шла, ты ешо босиком бегала.

– Сравнила. Ты за Панкратом, как у Христа за пазухой жила, а мой Сиверко меня бросил. Я одна всю жизнь. Куды ни поверни, везде ветер, а укрыться не за кого.

– В чужих руках пирог толще.

– Ох, едрит твою капусту.

– Будя капустить-то. За этим, что ль, я сюда шла. Выйди, хоть глянуть на тебя.

– Охо-хо-хо! Помереть и то не дадут. – Таисия наконец поднялась и тяжело всей своей перегруженной массою подалась на свет к гостье. – Здорово, Стеша. Как это ты надумала? Силов где набралась!

– Дак сидела-сидела, да понесло меня. Думаю, помрет, никто и не узнает. Где твоя-то, усвистала?

– Сидеть, что ль, будет. Просила: стопи печь, мне кости погреть. «Вечером» – и след простыл. Вот, думаю, помру, может. Зажились мы с тобою, Стешка. Куды к чертям. Сами себе не рады.

Таиска глянула в окно и только теперь, притерпевшись к полутьме, разглядела лицо подруги. Таисия пережила уж восемь десятков лет, и гак опосля них был довольно увесистый. Здоровая когда-то, крепкая, с большим телом и крупным, почти мужичьим лицом, она оплыла и как-то разрыхлела вся. Сырая стала, как сопревший гриб. Живет она давно без мужа. Ее Сиверко, как она зовет его всю жизнь, Васек Сиверцов, и впрямь, как ветер, пронесся по всей ее жизни. Жили – не жили, непонятно, сына, правда, сделал. Так у него по Култуку деток немеряно. Такой уж был лупоглазый, ласковый. Пустой, как бубен. Где-то и пропал в городах. Таиска всю жизнь общественница. Несмотря на громаду своей фактуры, она не переработалась, не износилась за жизнь. То в профсоюзе секретарствовала, то в партийных ячейках комиссарила. Сын ее, Алешка, тихий, слабенький мышонок, тихо спился и замерз зимою на Байкале. Невестка гуляет по сию пору, перебирая молодых освобожденных из лагерей, бросив на руки бабки Алешкину дочку, Наталью. С ней Таиска и мается. Беспутая внучка у нее. Совсем никудышняя. К дому никакого радения. Сиверко, дедушка родимый. Да и сама Таиска не больно по дому шевелилась. В кабинетах-то ейных светлее было! Коммунистка! Они со Степанидой в жизни-то несильно дружкались. Сейчас их старости сошлись. Сядут на лавочку погреться, жизнь вспомнить, все, бывало, к ним кто-нибудь да примагнитится близкий по возрасту, а там и молодняк подтянется послушать, как жили раньше. И пройдет вечерок, с орехами да с беседами. А ноне старики все перемерли. Как-то враз, за эту перестройку, а молодые поспилися, поразъехались. А есть и наркоманы. Вот беда пришла на народ. Хуже войны…

– Чем тебя угощать-то? – вздохнула Таисия. – Сама лежу не жрамши ещо.

– За угощеньем, что ль, сюда лезла.

– До пенсии ешо пять ден…

– Сиди… Я бы знала, что попрусь сюда, сальца бы захватила… Посидела: все Байкал да Байкал. Пойду, думаю, Таиску будить. Нагляделася за жись на Байкал.

– Ох, я бы ещо поглядела! Я не нагляделася.

– Да ты-то конечно!

Таисия глянула так на гостью, что через полутьму прошило. «Ешо в силе бабка, а все прибедняется», – спокойно подумала Степанида. Гостья уже пригляделась к дому и различила лежанку хозяйки со стареньким стеганым одеялом. Над лежанкой портрет Сталина, рядом со старинною рамкою, в которой портреты родителей Таисии, Алешина карточка да в самом углу курносый Сиверко глядит. Нагло, прям как живой. Сама Таиска тоже на карточке, какой была когда-то: полная, цветущая, с переизбытком тела, в серенькой беретке и с книжкою в руках. Прямо как на партсобрании. Она ведь и парторгом была одно время. Кроме лежанки в доме два стола, включая кухонный. Старинное темное зеркало, с которым она замуж шла за Сиверко, висит посреди стены единственной комнаты низенького и тесного домика. Зеркало висит над сервантом, единственным украшением Таискиного дома, низенького и тесного, родительского. Старинный комод, еще тот, какие выбрасывали в семидесятых и который у Клавдии стоит в столярке, для Гохиных инструментов и железок. Кровать в зале, тоже старая, никель потемнел и стерся. Подушки жиденькие, и ковришко на полу с залысинами.

– Не гляди, не мела еще нынче, – заметила хозяйка.

– Не разжилися мы с тобою, – вздохнула Степанида.

– Дак я на государство работала, не на себя, – с вызовом ответила Таисия.

– И я, и я на государство. У меня и того нету. Я у детей на шее сижу.

– У твоих детей шея жирная. Прокормят.

– А Милка с Толькой? Какой у их жир?!

– Эти-то жись профукали! Чего им обижаться.

Таисия сидела без движения тяжелой громадой над столом, и Степанида в очередной раз удивилась, как основательная, правильная, сознательная Таисия, общественница и передовая всегда, сошлась с таким никудышным для жизни Сиверко. И хлесталась за ним и ревновала, и по сию пору забыть не может, хоть и чехвостит его почем зря.

– Пойдем хоть на солнышко, – предложила Степанида. – Чего в темноте-то. Как ты тут лежишь? Холод, как в могиле.

– Привыкаю. Нас с тобой давно там с фонарями ищут.

– Искали бы, нашли. Молчала бы, ты меня моложе.

Степанида хоть и чудит иной раз в своей семье, вроде бы путая года, но это чтобы отстали от нее. На самом деле она помнит все имена и даты и лета крепче, чем кто-либо. Она поднялась, чтобы поднять хозяйку, и пошла к двери. Таискина громада нехотя двинулась за нею. Сели на завалинке. Степанида на солнышке разглядела подругу, словно после долгой разлуки. Хоть и встречаются они на лавочке у Байкала почти каждый погожий день. – Все вянькаешь, – сказала она, – а ни одной морщиночки, вон…

– Толстая дак…

– А я уж давно в щепу высохла.

– А ни в коня овес. Че у тебя, пожрать неча?! Я-то от воды пухну. Напьюсь ее, да сижу смертушку жду. Не идет родимая. Кругом глянешь – народ, как муха, мрет. В войну столь смертей не было.

– И все от водки!

– А пьют отчего? От власти поганой! Разорили страну. Какую страну позорили! У нас колхоз был. Вспомни, сколь мы людей кормили. Омуль – баржами, скота сколь держали. Алеспромхоз: орех один, шкуры, ягода, мех… Детей как учили!

– О господи, боже ты мой!

– Не божи, не божи… Ты сюда церкву свою не путай. Без твой церкви хлестались мы. Сколь я верст прошла по домам. До Глубокой ходили пешим… Помнишь ить. Не совсем ить умом стронулась.

– Ну как же!

– Я с Зинкою ходила, Важихой старой. Она бабничала. Она уж своих рожениц знала. И подгадывала шла, но и я с нею. По шпалам когда, а когда дорогою. По шпалам да по семьям. Кто как живет, кому че надо. А как же! Все сами, везде сами успевали. Потом уж докладывала на совещаниях. Требовала, спрашивала. У нас, не дай бог, ребенок в школу не пошел. И не слыхать такого нигде было… Тут бы полетели головы. Сам министр бы прилетел… Что ты. Нас за тройки чехвостили… А счас: церквей понаставили, а дети голодные, по подвалам живут. Как кино ни включишь, там свечки да попы, а живем – страшно глянуть. Школу хоть закрывай, в больнице дерут три шкуры. Грыжа моя забуянила. Нюрка вызвала скорую. Привезли меня в Слюдянку. А эта сволочь…

– Не греши ты, Таська! Не греши на церкву-то.

– Я тебе говорю про хирурга – четыре тысячи, говорит, стоит операция. А я где возьму? У меня со всеми надбавками тыща семь рублей. И Нюрка на шее. На картошке одной сижу. Ну и увезли назад. Даже укола не поставили. Вот сволочуга. При советской власти бы шоколадку брал да оглядывался. А счас отчего народ мрет? У кого таки карманы по больницам ездить. Разъели хари…

– Да и ты поперек себя толще. Не греши, Таська. Церкву да Бога не трожь. Нам с тобою до смертинки три разочка дохнуть. Там ответ как давать будем?

– Ниче там нету. Никогошеньки! Все это попы выдумали, чтобы деньги с народа драть.

– Тьфу на тебя! – Степанида встала. – К тебе как к человеку придешь, а ты все с помоями.

– Сиди! – Таисия рукою усадила гостью. – Правды-то не любите. Ее никто не любит, правды-то.

– Кака правда-то! Где правда-то твоя: Бога нет! Ты видала, что его нету?

– Я его не видала. Вот вся правда!

– Вошка тоже человека не видит. Она думает, что башка – это земля.

– О, дура-то!

– Зато ты всегда была умнее всех. Такая была умница. Вот и сидишь на завалинке без куска хлеба.

– Я сижу и ты сидишь. Подумаешь, мяса пожевала наутро. – Таисия смахнула слезу. – У тебя просто Панкрат был, а у меня Сиверко… Вот и вся правда.

– Договорилася! – примирительно вздохнула Степанида, заметив близкие слезы хозяйки. «Надо ей мяса послать, – подумала она. – У Клавдии там тушенки еще третьего года. И сроду никому не даст. А Таиска, она последнее отдаст. Потому и не разжилася…» Степанида глянула на соседний огород, густо побуревший от травы. Таисин огород черный: пашня, а соседей лужок, видать, был.

– Чей-то, – спросила Степанида. – Не садили, что ль?

– Будут они садить. У них бабки под боком. По Култуку мало, что ль, старух, у кого картоху выкопать.

– О страму-то!

– Им что, страм, что ль, есть! Оне без совести рождаются ноне. Всю весну им говорила: вскопайте, посадите хоть картохи. Я свою деляну обошла – редьки негде воткнуть было. Редьки! А без редьки нельзя зимою. Повтыкала по краям да в картоху. Во какая редька выбухала. А эти-то еще молодые: пять человек детей: ни полешка во дворе, ни грядки в огороде. Вот недаром говорят – бичи! А бичи-то они для нас бичи. Я бы этот огород носом выпахала.

– Да уж ты-то! Ты у нас огородница.

– Не сидела сложа руки-то. И счас не сижу. Это внучка у меня лень несусветная. Вся в маменьку… алкашку свою. Я-то не сижу сложа руки.

– Дак ты меня моложе на сколь! Я за Панкрата шла, ты на свадьбе в окошко заглядывала. Помнишь?

– Че не помнить. Блузка на тебе шитая была как бы золотом.

– Золотом и шила мама. У меня и пояс был под ворот.

– Как же! Ты ведь богатея была.

– Не трескайся от злости-то, – спокойно урезонила Степанида. – Не с той ноги, что ль, встала! Че ты.

– Правду говорю.

– Кака правда-то. Гляди-ко богатство! Мы с маменькой родимой две недели шили справу на свадьбу. Тятенька из Иркутска мулену привозил. Вот и вся правда. Твой отец маслобойку имел. Тоже не хухры-мухры…

– Толку-то с той маслобойки было. Она как сломалась сразу, так и стояла в амбаре.

– Ну, дык… ко всему надо ручки приложить.

– Ну, куды нам. У нас по Култуку только вы и были с руками.

– Ну, будя брехать-то. К тебе как к человеку, а ты. Нас с тобою две старухи и осталося на всем белом свете. Я других и не знаю уж боле… Все повымерли.

– А Туриха?!

– Туриха твоя. Она когда ешо умом-то обеспутела. Невестка ее, Галина, жалуется, проходу не дает: все кричит – вы у меня воруете. У нее че воровать-то? Трусы – и те все в заплатах. Все говорит, попрячет, в подпол залезет. А потом ищет и на семью кидается – воруют, мол…

– Ой, не дай бог!

– Что ты, свят-свят… Я и то иной раз прикинусь, чтоб не приставали. Вот ты знашь, слово иной раз лень молвить. В церкву бы, думаю, лучше свозили. Сколь уж мне осталося…

– Молчи, говорю, божественная. Счас все божественные.

– Таська! Сколь, говорю, нам осталося! Че он тебе сделал, Бог-то?!

– Я и говорю, ничего он мне не сделал! Ни-че-го-шеньки! Все сама, все сама…

– Дура ты! Тьфу-тьфу! Прости, Господи! Всегда была дурою. Всегдашеньки. Выйдет, бывало, на сцену, откроет рот и давай молотить. А че молотит, зачем сказала… И не поймешь. Лишь бы тебя видали. Дура-то была и есть.

– Во как! – Таисия повернулась к гостье с неожиданной для ее тучности прытью, а Степанида, тоже нежданно для себя, упреждающе подняла вверх клюку.

– А чего ж, – подтвердила она свои слова. – Восемьдесят пять лет. Сидишь сама. Худо-бедно на своих ногах в своем доме. Зубов ешо полон рот, и не одну воду хлебашь и хлебушок жуешь… Заприбеднялася. Все Бог виноват.

– А сын… Сыночек… внучка. Мало мне беды!

– Бог, что, ли его водкой поил?! Сама подавала, каждый праздник. И внучку распустила сама. Вот тебе и «все сама».

– Все сама, все сама. Вкалывала-пахала чище лошади. Все Прибайкалье вот этими ножками исходила. Никакой бог мне не помог. Партия вот у нас была. Она о нас заботилась. Школы вон какие, больницы строили. Сама, поди, три операции делала! Не в церкви… Да Панкрат твой с культяпкою…

– Ты мне Панкрата не трожь!

– А я и не трогаю твоего безногого! А ты мне власть не трожь! Божест-вен-ные! Все… Глянешь в ящик, там или голая попа, или поп крестится. А народ кругом весь поспился, поскололся… Мы с тобой при советской власти не крестилися, а такой заразы не знали.

– Ну и жили, что скот! Работали с утра до утра. А че видали-то! Че мы видали… О господи! Сорок восемь кило мяса, пять масла – налог, яиц этих сколь. Из одного магазина купишь, в другой сдашь. А детки зубами клацают.

– Это они счас клацают. А наши-то все выучились. Всешеньки! Только лодыри полоумные без образования-то. Из деревень принимали. А счас… раскрой глаза-то. А война какая была! Не мать родна. Солдат кормили, вот и налоги. И дети работящие выросли. – Лицо Таисии обрело твердыню. – Обидели ее, гли-ко! Панкрат с культяпкой вернулся, а расстроился на три дома! Кто помогал – колхоз. Сама везла из Тунки и мясо, и тыкву, и сено. Кто тебя остановил… Изработалася… Гляди-ко! Это на вас – тьфу! Продали Россию-матушку… Счас вон лес китайцам везут. День и ночь. Составы-километры. Лес изгадили да посожгли. У нас на делянах, помнишь, лес брали… Дак лесник пойдет за тобою до сантиметра пень измерит: правильно ль взяла… Да расчисть после себя деляну, да новый лес насади… Во были хозяева?! А сейчас новые русские! Так и глядят, как с тебя шкуру содрать да загнать ее где.

– С нашей шкуры уже никому не прибудет. Будя, будя, разошлася. – Степанида уж не знала, как остановить хозяйку. – Я к тебе не за этим пришла!

– А зачем ты пришла? – смирилась Таисия.

– Зачем, зачем! Ты разве выслушашь. Привыкла глотку драть на собраниях-то.

– Ну. Слушаю… – Лицо Таиски изобразило живейший интерес.

Глянув близко в ее широкое, мясистое лицо, Степанида впервые заметила, что темные глаза землячки с прозеленью, кожа совсем без морщин и маслится, вне сомнения, красиво. «Не то что я», – подумала горько Степанида и вздохнула:

– Помирать буду.

– Но-о! Чего так?!

– Сон видала. Панкрат зовет!

– Ой! Да ты что! А я-то куды? Я-то с кем сидеть буду на лавочке?!

– Не бойсь: старух поспевает много. Ешо чуток, и весь Култук состареет. Молодежь спилася. Ее и немного нарожали бабы. А старухи-то не переведутся.

– Ой, Стешка, в дыхе чтойт кольнуло.

– Где! Дай, пристукну. – Она хлопнула Таиску по спине.

– Да не здесь, в боку.

– Сердце, видать.

– Ясно, что не задница!

– Хватит язык-то поганить! Коммунистка, тоже мне! Слушай сюда… Тася, я смертное себе приготовила. Давно уж.

– Ну?!

– Дак вот ты уж не поленись, приди меня одеть.

– Без меня, что ль, не оденут. Голую-то уж не зароет тебя Клавка.

– Да не голую. Платок надень. Синенький такой платочек. Мне его ешо Панкрат дарил. Я его берегла. Он новенький. И не то что нонешние, и краски все чистые, и не синтетика. Ты уж проследи. Да сама надень, а то я надысь к Банчихе ходила, глянула: без платка. Уж как я невестке ни говорела: нехорошо без платка старухе на тот свет. Нет, не нашли, говорит, платка… Да счас не модно… Да все это предрассудки. Так и закопали голоушею. Страмно будет перед Панкратом стоять-то мне лохудрою.

– Ох, ты! Все бы ты щеголила! И в молодости така была. В поездку кудрей накрутит… Где, говоришь, смертное?

– У меня в чемоданчике. Под кроватью. Я тебе потом ключ дам. Я ключ-то прячу, а то они найдут да выбросят, скажут, тряпье. Обрядят, что в цирк. Страмно мне будет. Я уж все роввенько приготовила. Цветочек в цветочек. По годам чтобы. Да чулки чтоб одели. Не поленилися…

– А че ж с собой ключ не взяла? – с подвохом спросила Таисия.

– Дак я счас сразу не помру.

– А когда?

– Посля Тольки.

– Какого Тольки?

– Сына моего.

– Взбесилася! Живого сына хоронишь!

– Дак что ж, – спокойно ответила Степанида. – Он его тоже позвал. Я ноне мясо Тольке отдавала, он мне сказал: папку во сне видал. Зовет с собою. На лодке, говорит, приплыл. Он к отцу в лодку и сел… Все, стало быть…

– Кому ты веришь! Басни поповские. Нету там ничего и никого, – страстно урезонила Таисия. – Сон примнился, она уж готова и сыночка закопать. Мать называется!.. Что-то меня Сиверко не зовет. Сколь ни плачу, хоть бы раз приснился. Может, я тоже бы в Бога поверила да собралася ба живьем в могилу.

– Может, он живой еще, твой Сиверко. Че ему сдеется. Не изработанный. Летай да летай… Ветер ить…

– Живой! И что ж, он не объявился бы ни разу. Сына бы не глянул. Он ведь знал о сыночке нашем, на руках его носил.

– А может, другую кличет, – предположила Степанида. – Жил же с кем-то он эти годы… Да не с одной. Их и кличет.

Степанида глянула на Таисию и пожалела о сказанном.

Таисия побелела, что снег. Губы у нее задрожали, глаза зажглись злым зеленым пламенем.

– Может, он тебя кличет, а не Панкрат? – жгуче спросила она.

– Одурела, что ль?!

– Чего ж! Кудри-то для кого крутила? Я ведь помню, как с Сиверкой в поездку, так вся в кудрях. Милка-то у тебя от кого? Не Панкрат же тебе намудохал култышкою. Она такая же ветреная, вся в Сиверко.

Степанида обомлела: вота как, вот что она годами носила в душе. Ну, подруга!.. Степанида встала, хотела ответить, но не могла сказать ни слова. Она только помахала в воздухе клюкою на Таисию и, повернувшись, прямая и серая, что плащаница, двинулась сквозь ограду к калитке.

* * *

До самой лавочки она отмахала, даже не шаркая. На порыве изумления и горечи. На лавочке уже почуяла усталость. Села, уткнувшись в руки головою. Но голова ее дрожала. Давно не дрожала, а тут дрогнула. Степанида прочла про себя «Богородицу», потом «Отче наш», и стало потише на сердце. Слеза, стекшая к губам, была горяча и солоновата. «Еще соль есть во мне», – подумала она, шмыгнув носом. Дожила ты, Стеша, домыкала! На старости лет-то каково в шалавах ходить! То-то! Век живи и век учися! Светопреставление! В их годы мужиков делить. Сердце, оно, конечно, во все годы бабье. Но ведь совсем зазря. Стала бы она для Сиверка кудри крутить. Ах ты господи! У нее во все дни и годы один свет в окошке и был – Панкрат. А кудри крутила, потому что с имя проще. Расчесал и попер. Шапка на голове. Не до красоты было. Не до кос в таких дорогах. Че она понимает?.. Балаболка. Милка от Сиверка! Это надо ж выдумать! Это куда дело годится! «Панкрат, – жалобно сказала она мужу. – Ну как к тебе придешь с таким грузом. Не слушай ты никого. Я всю жизнь тебя только любила и тебя и знала только. И не помыслила я о ком-то другом, окромя мужа родного. А Мила у нас и Толька, они, конечно, ветер. Мотаются по свету, как сухие листья. Но ведь сами и маются. Сами хлебают ими заваренную жизнь…» Степанида глянула на Байкал. Давно ли они с той же Таиской дрались вон у того камня. Шириков не поделили. Она была упорная, Таиска, сильная, ловкая и худая. Стешка много раз получала от нее синяки. И вот жизнь прошла. И такая большая жизнь. Ах, боже ж ты мой. Жизнь дрались и судьбы рядышком плелись, а вот как начала Таисия не доверять и завидовать Степаниде, так и до конца дней. От шириков да нарядов – до мужиков, уже покойных.

Байкал свежел, грозная предвечерняя серость мелким пенилась барашком. Ветер уже доставал до костей. Степанида поежилась и вздохнула. Какие мы, старухи! О господи, разве это старуха? Вот ранее была старуха! На ней белый свет держался. Их Господь разводил по Култуку. Считай, возле каждого дома на лавочке восседала старуха. Жили подолгу. Сто лет было не в диковинку, ее бабка в сто двадцать Богу душу отдала. Бывало, идет старуха по селу, юбка на ней в пол, что колокол. Рукава с буфами, платок яркий, да не один, да подплаточек, да шаль на плечах – шествует старуха! А как же, она жизнь прожила! На ней семья – дети, внуки. Она все помнит. Весь род: имена, кто где и когда родился, кто крестил, кто венчал. Она знает, как ступить и что сказать на похоронах и на празднестве. Она знает, как поступить и чем поступиться и что всей жизнию отстаивать. А как же, она старуха, на ней род, его судьба и будущее. На нее равняются. Ее слушают, она учит уважению. Она учит различать черное от белого, зло от добра… Старухою уж после пятидесяти становились, и эта остаточная жизнь была длиннее и важнее детородной. Она общественная была для всех. А первая жизнь была для родителев, вторая для мужа и деток, а третья, последняя, старушечья – она для народа. По старухе и род судили. Недаром исчезли старики в Култуке, и все порушилось, перемешалось. Не поймешь, то ли баба идет, то ли мужик. Воруют друг у дружки. Картошку, и ту выкопают. Дом разберут. О господи, раньше друг к дружке тащили. Всем делились, все помогали. А нынче че с народом сделали? И старики исчезли. Две вот и остались по всему их околотку. Туриха умом тронулась. Да и они-то с Таиской… О чем говорят?.. Как жили?! Зачем мне эти кудри были… Штаны носила, за мужика вкалывала и все с мужиками… Вот и аукается. Оттого и Милка с Толяном такие… Прости меня, Господи… Прости…

Степанида не замечала, как плачет. Слезы текли по выбеленному белому подбородку, изъеденному временем, и мочили платок. Концами его она наконец утерла себе нос и встала. Пошла прямо, ровно, глядя вперед… «Счас и старуха-то пошла страмная, – тянула на шагу горькую она свою думу. – Раньше пятьдесят стукнуло – все. Переходи во другое времечко. Следи за собою строго. Не ступи лишний раз, не скажи. Счас разве старуха? Все молодятся, все бы им ноги задирать. Вон Симониха, ей уж скоро семьдесят, а кудри крутит. Штаны напялит. Папироса в зубах. Ишо хлеще молодых мужиков принимат. Зеков… освобожденных. Прикормит, припоит и бичует с имя. Один удавился недавно. Лет пять с ею мудохался. Она опять приняла такого же… Я, говорит, ишо молодая баба… Чего мне стесняться. На нее посмотришь и подумашь, что Туриха-то ишо ничего. Напротив Симонихи-то она ишо здоровая. Все одно время за Толиком гонялась, ну да Степанида клюкою-то ее отогнала от дома. Сколь раз караулила. А Толик-то смеялся все:

– Я че, мам, с ума спятил…

Был бы у тебя ум, разве ты промотал бы так жизнь, сынок… Ах, Толик, Толик… поскребыш ты наш… Пропадает наш сынок, Панкрат. Любимец твой… Последыш.

Шагалось уже пореже и поспокойнее. «Больше к Таисье ни ногою, – подумала она. – Хватит, наслушалася, навидалася». Степанида подняла голову и увидала у своих ворот машину с крестами. «Скорая! О господи! Ишо чего…»

* * *

После обеда, уже в первый холодок, вновь появился Толик. Он был сильно возбужден, под хмельком, глаза вразброс и махал руками.

– Сеструха, сеструха! Пашка-то… Пашку… Клавку увезли… Сижу это, блин, сижу – машина… Скорая.

– Да говори ты яснее, – встревожилась Милка.

– Я и так говорю: машина, блин, к Клавке. Скорая. Эта… Пашку. А Гоха весь белый. А мамка за сердце и на бревнышке… Встать не может. Дай выпить… Я нервный… Сердце не выдерживает…

Людмила тряханула брата, но поняла, что, пока он не примет очередную дозу водки, она ничего от него не добьется. Толик вроде как протрезвел на время, хлебнув катанки.

– Это, – сказал он ровным, спокойным голосом. – Десант в Чечне подорвался… Там сибиряки… Ну, это… короче. Мать жалко. – Он сел на землю и заплакал. – Милка, как мне мамку жалко…

Милка словно впервые разглядела брата. Он посерел, обрюзг, сидел скукоженно, свесив мотающуюся, как побитый морозцем подсолнушек, посеревшую от седины, постаревшую голову. Полустаричок-полумальчик, так и не повзрослевший за жизнь. И все его женитьбы, подженитьбы, рождения детей, разводы, уходы женщин, – все прошло мимо него. С детства упрямый, капризный, всего себе добивавшийся криком у родителей, а потом женщин, красивый, избалованный, он прикипел к алкоголю, как к игрушке, и не хотел с ним расстаться исключительно из эгоизма. Они жили под одной крышей. Она кормила брата, и что хуже – поила, потому что он не мог дня прожить без «катанки». Собственно, он стал ее стареющим, капризным единственным ребенком. Только ему она была еще нужна на земле. Мать ничем, кроме пенсии, уже не могла помочь, а Клавдия будто их не видела. Иногда в редкие дни просветлений он брался за работу и делал все споро, умело, быстро по хозяйству. Многому он научился от отца. Но охота на работу проходила скоро, а тяга к «катанке» не проходила никогда. Двор свой они запустили, и все, что было ценного, он пропил…

– Слышь, подруга, – кивнула она Нинке, – присмотри за моим товаром. Я сбегаю узнаю, что там. От него разве что добьешься.

– Куда ты побежишь? – рявкнула Рыжая. – Они не признают тебя. Совсем гордости нет.

– Там мать моя! – сердито крикнула Милка.

– Мать, – разинула рот Рыжая. – Мать! Да вы у нее с Толькой подпольные. Она вам все тайком сует.

– Заткнись!

– Ну и карауль сама! Я тебе не наседка! – Нинка обернулась на бабий строй и как-то вдруг словно протрезвела.

– Сиди, дура! И так без штанов скоро останешься.

Милка махнула рукою, подтянула джинсы и решительно подалась вниз. Толик сорвался за нею.

* * *

У Клавдиного дома стояла собольковская «Волга». Георгий выводил из ворот Степаниду. Мать как-то странно гнулась. Едва усадил ее на переднее сиденье.

– Мама, куда? – подлетая, закричала Милка. – Что случилось?

– В церкву, – угрюмо ответила старуха.

Клавдия вывалилась из калитки, белая, растрепанная. Лицо ее творожно взрыхлилось. Она даже не узнала, казалось, Милку.

– Я с матерью. – Милка решительно открыла заднюю дверцу машины.

Толик, падая, хватался за колеса машины и истошно визжал.

– Я тоже! Мамка… Милка, это я тебе сказал.

Оглянувшись, Милка увидала, как брат барахтается в грязи у бревенчатого заплота Клавдииного дома. Сердце ее сжалось в тяжелом предчувствии. Дорогою в салоне машины молчали. Милка сидела рядом с Клавдией и боялась взглянуть на седой стриженый затылок возлюбленного. Клавдия развалилась на всем оставшемся сиденье и шумно, взволнованно дышала. От нее пахло луком и овчиной. Это был запах родительского дома. «Гошенька, – мысленно взмолилась Милка, – как же мы давно не были вместе! Ты и не вспомнишь, кто дышит тебе в затылок. Победила, победила меня сестрица». Она тронула рукою плечо матери, но Степанида не обернулась. И только тогда Милка почувствовала свою неуместность в машине. «Чего это я, – раздосадовалась она запоздало, – разлетелась. Права Рыжая. Чужая я им всем…»

Из церкви выходили бабы. Георгий открыл дверцу машины, высадил тещу. Милка сразу вышла и взяла мать под руку. За ними шла Клавдия. Георгий остался за воротами, у машины, глядя вослед женщинам. Взгляд его уткнулся на джинсовый зад свояченицы, и он поморщился: не к месту она здесь. И как вечное напоминание об их грехе, некстати и неспроста.

Георгий тщился проглотить ком в горле, так мешавший ему с той минуты, когда Клавдия страшно охнула у телевизора и повалилась на бок. Хорошо, что он был рядом и смог что-то сделать: капли, растирания… А то ведь и парализовать могло. Степанида, поспевшая к скорой, сразу определила, что делать. Молиться! И Клавдия без слов подчинилась матери. Георгий глянул на крашеные купола деревянной церкви. «Господи, – подумал он, глядя на крест, – сын, мальчишка на войне. Там, может, убитый. О, не дай, не дай, Господи!» Он никогда не молился. В церкви был раза два, так, больше из соглядатайства. Свечки, правда, ставил. Для него теща была в доме как церковь. Они с Клавдией, не рассуждая, подчинялись ей. Надо, значит надо! Делай, и все тут. И вот он впервые встал перед нею, страшась даже вовнутрь пройти. Встал беззащитный, остаревший, словно голый, стыдясь и волнуясь от собственного душевного обращения к Ней, впервые смертно жаждая ее утешения и помощи. От смущения он долго искал и даже в себе боялся произнести какие-то слова, которые, как он думал, и будут молитвою. Георгий постоял как вкопанный, держа по-армейски руки по швам, потом опустил голову. Он силился и не мог даже внутренне вымолвить нужных слов, будто каменный затор рвал душу, но не давал освободиться живому ключику молитвы. И ясно тогда представилось ему мальчишеское, островатое лицо последыша, с лукавыми Милкиными глазами. Вспомнил он, как рыбачили летом, когда стадо омуля близко подходило к берегу. Тянули сети, и Пашка восторженным и настороженным шепотом все вскрикивал:

– Папа, папа, смотри… Папа, папка…

И вот он, папка, к которому он так жался в тайге ночами, слыша близкого медведя, жался как к единственной своей защите. И, ощутив в полной мере свою слабость и старость, Георгий заплакал, и поднял глаза на крест. «Господи, – сказал он в себе, – что я знал, кроме греха! Как мы жили. Как в люльке. Набуровил вон в жизни. С сестрами жил! Прости меня, Господи! А этот мальчик, Пашка! Неужто расплата за мой грех… Мальчик мой… Сынок!.. Птенец еще. И девки не нашлось писать ему. И вот он уж войну хлебает. В чужой земле с чужим народом. Страшную, настоящую. Убивают где… Сына моего… Последыша… Самого-самого. И на него пало. Не на старших, не на отца. На Пашку…»

– Прости меня, Господи, – наконец явственно молвил Георгий. – Спаси сына моего, Павла. Спаси его. Ты должен, ты можешь… Спаси нас…

Слезы лились по белому его лицу. Он глотал их, не вытирая и не отрывая взгляда от крестов.

Девочка в беретке, в сапожках, вся опрятная, прилежная, вежливо тронула его за рукав.

– Дедушка, вам плохо? Вам помочь?!

Георгий улыбнулся и рукою погладил клетчатое плечико ее.

– Ничего, внученька, ничего. Мне хорошо. Ничего…

И сразу разрыдался, закрыв лицо кепкою. К девочке подошла женщина. Красивая, такая же опрятная, она, взяв девочку за руку, отвела ее в сторонку. Они тоже ждали кого-то у своей иномарки. От смущения Георгий отвернулся, потом вытер слезы кепкою, сунул ее в карман, едва сложив негнучие пальцы, перекрестился. Потом, глядя на кресты, твердо и почти спокойно сказал вверх:

– Пожалей меня, Бог. Сохрани сына. Ради Клавдии. Она ведь ни в чем не виновная. Я кругом виноват. Меня и губи.

* * *

Церковь обдала Людмилу теплом и светом, бьющим в просторные окна с Байкала. И тем необыкновенным, с детства смешанным с ладаном и позолотою. Когда-то она сопровождала мать на праздники в церковь. И глядя сейчас вслед прямо движущейся к алтарю матери, Людмила пережила давно забытые мгновения. Оттуда, из чистоты и надежности детства, нахлынуло и защемило в сердце. Клавдия переваливалась рядом со Степанидой, в темном платке, из-под которого трепались седые кудели. Она казалась старше матери. На колени повалилась боком и долго задыхалась, не то в слезах, не то от полноты. Мать же стояла легко и, кажется, прозрачно.

«Я в мать», – удовлетворенно подумала Милка и пошла к свечному ящику. Она купила свечей, подумав, еще маленький образок Божьей Матери и, ставя свечи, долго разглядывала иконы. Ничего не изменилось с тех пор в храме. К родным Милка почему-то не подошла, а встала стоять у печи, глядя, как подошел к Степаниде священник. Он седой, в летах и теле, с мягкими волосами до плеч. Смотрел внимательно. Прямая мать, с выжженным, плоским, как на иконах, ликом что-то говорила ему, а в ногах, ворочаясь, как бурая медведица, едва подымалась Клавдия. Священник помог ей подняться, потом долго и ласково слушал обеих, кивал головою и что-то внушал им. Потом мать и сестра покупали свечи, а отец Владимир ушел в алтарь, откуда быстро вернулся уже в облачении. Служили молебны о здравии и спасении раба Божия Павла. Потом Клавдия заказывала Сорокоуст и давала деньги, а Милка, уйдя, чтобы не мешать им, суетясь на глазах, в дальний придел, постояла в тихой полутьме, совсем одна. И вдруг, прикрыв глаза, она подумала, как хорошо бы было все эти годы жить здесь. Навещать эту церковь, слушать отца Владимира. И чтобы не было Москвы, закулис, общежитий, абортных… О, Боже! Стоять бы на молебне, плача о своем собственном сыне, воюющем за Отчизну. Рядом с Георгием… «О, Боже, – со слезами подумала она, – прости меня! Гоша, прости меня… Как я рвалась из дому. Из деревни. Тоскуя по дому… А жить не могла. Все надеялась на удачу, на звезду, что вот-вот! Вот скоро… И вот… О господи…»

Когда Людмила вышла из придела, женщин уже не было в храме. Она быстро выскользнула на улицу, увидала хвост машины на повороте.

– Уехали, – горько сказала она и подумала, что они и не заметили ее. Что она вообще была с ними. И Гоха тоже. – А я сумки бросила, дура. Права Рыжая! Не нужна я им… Никому я не нужна! Никому. – Милка повернулась к храму и встретила выходящего из церкви отца Владимира.

– Батюшка! – решительно перегородила она ему дорогу.

Священник остановился, внимательно глянув ей в лицо. Милка неловко помялась, зачем-то стала поправлять парик, чувствуя его неуместность. Он терпеливо ждал, разглядывая его.

– Возьмите меня в хор, – выпалила она.

– Во как, – удивленно протянул отец Владимир. – А ты чья ж такая будешь?!

– Култукская я. Вот бабушка здесь была Степанида, я ее дочка.

– Во как. А не похожа. Это младшая… Как же, как же… Мать все годы за тебя подавала… Артистка! А чего ты с ними не поехала?

– Хотела с вами поговорить, – соврала Милка.

– Как зовут?

– Милка. То есть Мила…

– Людмила, значит… Ну, ну… И петь умеешь?

– А как же! Я же актриса… как-никак…

Она близко взглянула в его бугристое лицо с умными, живыми глазами.

– Ну да, ну да… И грамоту разумеешь… Музыкальную…

– Грамоту нет! Но пою уж получше вашей матушки! Все-таки актриса.

– В церкви актрисы не нужны, – вздохнул священник. – Здесь верующие нужны. Ты в Бога веруешь?

Милка закашлялась.

– Ходила я с мамой в церковь в детстве. Крещеная я… Да вы не бойтесь. Я парик сниму, платочек надену и юбку…

– Можно и юбку надеть, и платочек, – согласился он, – а в душе пусто будет. Мне певчие нужны. Певчие, а не актеры.

– И я петь буду. Че ваша матушка поет?! Скрежещет, как кровельное железо.

– Да, голос сел, – вздохнул священник. – Живой он. Камень, и тот трескается. Всю жизнь поет. С молодости. Поет, читает… Послушание ее такое… Одна ведь. – Отец Владимир взглянул на Людмилу вдумчиво, спокойно. – Ты вот только в церковь вошла, а уж и матушку осудила…

– Да нет, – горячо перебила Милка. – Я чтоб взяли…

– А не все одно ради чего. Это еще хуже, чтобы место занять. Ты просто ходи в церковь. Как мать твоя. У тебя и отец добрый был… Фронтовик. Я отпевал его. И сестра…

– Дак вы меня не берете? – с вызовом прервала Милка.

– Походи, говорю, в церковь-то. Молиться поучись. Труд непростой. Ты вот только вошла и на амвон сразу метишь. Звездить надо, чтобы слушали, хвалили… А для души это знаешь, как вредно… Матушка вон как страдает и от голоса, и болезней. Она молится, не поет. Она знает, что уже безголосая, да послушание ее такое. И страдает, и слушается. А ты походи, я посмотрю, можно ли тебе хоть половицу вымыть в храме. С Богом, голубушка, с Богом! Вы ведь хлебнули города и уже попорчены. Вы приходите не служить, а себя показать. У вас творчество, полеты… Только куда… разобраться надо. Давно ли ты исповедовалась, причащалась?!

Милка открыла и закрыла рот.

– Ну вот. Переделывать, переворачивать, критиковать – это дело пустяшное. Только глотку имей. Новые церкви вон под себя создаете… Приходи, приходи, голуба… Помолимся, посмотрим… А матушка пела, когда тебя еще не было… и до последнего дыхания… будет.

Милка вышла из храма и пошла как потерянная по Слюдянке. Она уже и дороги-то не различала. Пошла в сторону от вокзала, потом хватилась, что не туда, и вернулась. Во всей ее жизни была смута, растерянность и предчувствие тяжелого конца.

«В церковь – и ту не взяли, – с обидой думала она. – В школу просилась уборщицей – все занято. Никуда, нигде, как проклятая. Сестрица, видать, постаралась. Попроклинала вволюшку… За моего же, судьбинного… – Она медленно поднималась по ступенькам виадука. – Выгоняет меня Култук… Выбрасывает, как овцу паршивую. Выбраковывает…»

– Бабушка, дайте я вам помогу, берите меня под руку.

Милка подняла голову и увидала красивого молодого парня, чем-то схожего на Пашку. Он скалил зубы, готовно скрутив калачиком руку.

– Еще чего! Сам дурак, – вспылила Милка, тут же выпрямилась и, поправив парик, громко застучала по деревянному настилу моста. «Че это я, действительно, распустилась, – подумала она, – еще не вечер. Еще посмотрим, кто кого…»

* * *

На серпантин Милка добралась к вечеру. Торговый ряд опустел, и только Рыжая спала на своей черной сумке, сунув ее под голову.

– Ну че? – зевнула она, открыв один глаз. – Насмотрелась на любимого?

– А сумки где? – холодея, спросила Милка, тупо разглядывая свое пустое место.

– Где, где… Стибрили! – коротко ответила Рыжая.

– Я тебя серьезно спрашиваю. – Голос у Милки сорвался.

– Я тебе серьезно отвечаю – стибрили! Тут столько народу навалило… Китайцев этих… За всеми не уследишь! Я когда хватилась, смотрю – пусто. Побегала, побегала… Ятебя предупреждала!

– Нинка! – Милка схватилась за сердце. Она открывала рот, как рыба на берегу, и больше не могла сказать ни слова.

– Подумаешь, – презрительно выговорила подруга. – Понаехали дак… Счас, вон, у людей картошку выкапывают. У меня соседи утром встали, а картошки нету. Кто-то позаботился о пенсионерах… А ты товар бросила!

– Я же тебя просила! Я на тебя бросила!

– А я не просила тебя на меня бросать! Наоборот. Я предупреждала.

– Я ведь… – Слезы наконец хлынули из глаз Людмилы. – Мне вовек не рассчитаться.

– А расписку она брала?

– А как ты думаешь? С процентами…

Рыжая поглядела на Байкал. Поднимались ветра. Холод пробирал до костей.

– Дом продашь. Еще с прибытком будет, – предложила она. – Жить ко мне переедешь. У меня все одно дом пустой.

– Дура! – злобно прервала Милка. – А Толик?

– А я за него замуж выйду. Так что тоже ко мне перейдет. Мы с ним пара? Он алкаш, я… алкашка и… другое…

– Идиотка!

– Ну, ты умница! Полетела за ненаглядным! Я хоть за мужиками не бегала. Хозяйка уже прилетала. Голубка наша. Ворковала так, что Байкал вздыбился. Вишь, волны пошли… От ее крика…

Хозяйка встретила Милку продолжительным молчанием. Она сидела за низким столиком, щелкая костяшками счет и что-то записывая.

– Ну, что? – сочно и протяжно сказала она, помолчав. – Артистка… Погорелого театра. Когда расплачиваться будем… Красавица Ангара.

В углу на ящиках восседал ее Ашот, жирноватый, с глазами навылупку, уже тронутый сединою самец, с маслянистыми, виртуозно вырезанными губами. Он с равнодушным презрением смотрел на обеих товарок, и Милка четко прочла в глазах полное непочтение к ним обеим.

«Так что несильно гоношись со своими деньгами, – удовлетворенно подумала о хозяйке Милка. – Любовь и молодость не купишь».

Марина словно почуяла что-то. Недовольно обернулась на сожителя.

– Связалась я с вами. Одни убытки, – заворчала она Милке, глядя, как Ашот разглядывает что-то в окно.

– В общем, хватит. Украли, не украли, а вот за тобою двадцать две тысячи восемьсот рубчиков. Да проценты.

– Откуда?!

– Оттуда! Это чья подпись?! А? То-то. А ты мне хоть раз расплатилась?!

– Ну где я их возьму?!

– Это твои проблемы, дорогая. Даю тебе месяц. А потом счетчик включу. То у вас запой, то понос, то любовь… В общем, все… У всякой доброты бывает конец. Ашот, ты мне нужен, подойди. – Она махнула Милке концом ладони, указуя на дверь.

Милка медленно вышла из магазинчика, прошла к Байкалу. Села на лавочку. То ли от ветра и сырости, то ли нервное – ее колотило. Дрожь пробивала все тело. Ноги сводило, словно от мороза.

«Бежать, бежать отсюда, – думала она. – Вот влипла, вот попала. Как кур в ощип…» Она глядела на свинцовый, предзимний, страшный, как опасный зверь, Байкал, на поселок, когда-то родной и ясный, теперь изменившийся до неузнаваемости. Ставший чужим и чуждым. Она здесь более чужая, чем Москве. Она заноза здесь. Инородное тело, которое силятся вытеснить. Как она рвалась сюда. Как к лекарству. С надеждами, что исцелится. С тайной жаждою к Георгию… Никогда в жизни она не чувствовала себя такой жалкой и униженной, как на родной земле. И самое печальное, что Георгий совершенно равнодушен к ней. «Хоть в петлю», – подумала она, кутаясь в короткую куртишку. Со стороны поселка к лавочке ползла старуха. Приглядевшись, Милка узнала Степаниду.

– Мама, ты че по такой погоде?! Простынешь.

– Че она, погода! – Степанида уселась, подставив лицо ветрам.

Милка сбоку прижалась к матери.

– Мам, – всхлипнула она.

Степанида шершавой ладонью провела по красному лицу дочери.

– Мам! Что делать, мам? Как жить?! Зачем… Скажи мне, мам… – Людмила содрогалась от крупной дрожи, сползая вниз, уткнулась в колени матери и разрыдалась.

– Ну хоть ты меня пожалей. Меня, наверное, Клавка прокляла.

Белой своей клешнею Степанида сняла с Милки парик и погладила по светлым с проседью волосам.

– Э-э, – сказала она, – и ты уже седая становишься. Когда ты родилась, пошел снег. Тятенька твой в окошко постучал и спросил: «Стеша, кого нам Бог послал?» Я дома рожала, Туриха бабничала. «Доча», – говорю. Миленькая такая… Мила…

Старуха водила негнущейся ладонью по гладким примятым волосам дочери, этой уже почти незнакомой женщины, судорожно жавшейся в ее окостенелые колени. Она рожала ее в другой жизни, в другом государстве… С тех пор и Байкал переменился, и земля, и люди стали другими, и речь у них другая… Степанида пережила не только свою зрелость, но и целую старость. И давно отошла от земли. И ее она прожила без этой седоватой стриженой женщины в брюках, со впалою грудью и безумными глазами.

– Мам, ну скажи что-нибудь!

– Милка, надень платочек. Тебе ведь пятьдесят будет вот… Иль было уже?

– Нет еще, вот будет, – всхлипнула Милка. – Мам, за что мне такая жизнь?.. Зачем?..

– Ты бы носила платок, – словно не слышала Степанида. – Все по-бабьи. А не то парнишонка, не то баба… Уж в лета вошла.

– Ну я же не о том!..

– Я во всем виноватая!.. Прости меня, доченька!

– Ты-то тут при чем?! – Милка утерла слезы и села в ногах у матери.

– Встань, и так холодно. Сиверко вон лютует. Мать всегда при чем. Не было бы моих вольностей, и твоих бы грехов не было. Шоферила я… Кудри крутила…

– Ну, мам! Это грехи, что ли… Ты же нас кормила.

– Встань-ко, встань… Земля каменна уже… Дома надо было сидеть мне. Не оставил бы Господь. С Панкратом бы поболе побыла. Вас вон с Толькой не доглядела. Все вихрила. Экая я, вон, с мужиками вровень. Теперь уж че… Теперь уж все… Уж и мужиков тех никого нет, и Панкрата нет, одна я, беспутая, все маюсь и людей маю… Раньше все хотела хоть раз проехать по той дороге, что колесила. А счас. – Она махнула рукою. – Про другу дорогу все думаю.

– Живи! Ты нам нужна!

– Никому я не нужна. Старый человек никому не нужен. Терпят дак…

– Ты че сюда в такой ветер?

– Заполошная дак. Кого-то выдумала, что Таиска сюда явится. Мы вчера разбрехалися с ней… Ну, кого она явится… Пойдем, однако, спину дует.

Милка, поднявшись, взяла мать под руку.

– Брось ты эту моду-то! Брюки да волосы чужие, – опять начала дорогой Степанида. – Слышу, люди все тебя зовут: Милка да Милка… Ну кака ты Милка в эти годы? Людмила ты. Отец Панкрат… Панкратьевна. Отмиловала…

Возле своего дома Степанида остановилась и, глядя на проезжий путь, призналась:

– А я любила, знашь, в дороге утро встречать. Солнышко когда… И иней на траве об эту пору… Когда заяц проскочит, и чтобы свет бил… Ах ты Господи, Боже ж ты мой, Богородица Пресвятая… Только и вспомнить, что эту дорогу…

Людмила проводила мать до калитки. Клавдия встретила их на пороге, молча глядя на Милку. Так же безмолвно Милка ввела мать в ограду и вышла, звякнув щеколдой калитки.

Сестры встретились и простились долгими выразительными взглядами.

* * *

Для Людмилы началась череда черных дней. Били сквозные, холодные култукские ветра. Небо разбухало серо и лохмато, предвещая снега, но они падали где-то вдали от Култука. А здесь сквозняки, казалось, проходили сквозь жилы. Дом топить было нечем. Еще весной Толик разломал и сжег последний сарай усадьбы. Милка все надеялась заработать на уголь. Теперь эти надежды рухнули. Деньги, вырученные за джинсы, растаяли, как сон. Уже третий день в доме не было хлеба. С Толиком стало совсем плохо. Он уже давно не просил есть, не пил, не спал, а все время требовал «катанки».

– А-цетону! – кричал он на весь их пустой, давно обветшавший родительский дом.

Деньги уходили на «ацетон». Когда кончились, Милка униженно просила у ближайшей «метелки», как прозвали в Култуке торговок самодельной водкой, в долг «катанки». До поры старуха Иза, толстая, рукастая, со строгим презрительным выражением крупного мясистого лица совала «шкалики» молча, резко, коротко. Милка долго бормотала благодарности и оправдания, думая при этом: «Чтоб ты сдохла, треклятая! Пол-Култука споила». Прошарив как-то вечером в очередной раз двор, изученный ею до сантиметра, она, вздохнув, проделала дыру в заплоте и вытащила несколько полешек из соседней поленницы. Так она «кайфовала» три дня. На четвертый вечер в холодном сквозном сумраке ее молча увесисто шарахнули поленом по протянутой руке, и поленница наутро перекочевала из огорода в сарай. Дыру забили. Соседка перестала с нею здороваться. На другой день баба Иза также коротко и резко отказала ей в «ацетоне» и выставила со двора. Милка почувствовала себя хуже приблудной собаки. Толик уже не узнавал ее. Провалы в памяти у него начались давно. Он и двигался уже неверно. Особенно страшны были ночи. Толик лунатил все их напролет, то бормотал, но чаще кричал, шаря по шкафу и комоду трясущимися руками. Едва забывавшаяся под кучею старого тряпья Милка просыпалась от его пронзительного: «Ацетону! Милка, дай ацетону… Дайте мне выпить…»

В долг не давал ей никто. Ничего. Она ясно чувствовала холодное, презрительное отношение к ней своих земляков. Даже к култукским алкашам и бичам, ей казалось, относились лучше. Недавно она встретила свою одноклассницу Анютку Самойлову. Анютка росла неказистенькой, коротконогой, с бурятскими чертами широкого плосковатого лица. Так тихоней и кисла на задних партах. А тупая была до непробиваемости. Сроду ни на один вопрос учителя не ответила. А тут идет в пальто до пят. Шапка под рысь. Полная, вдруг похорошевшая. Ни морщин, ни пятен на свежем румяном лице. Скот держит с мужем. Машина, лодка. Детей в институте учит. А как она с нею, Милкою, разговаривала. Та сначала разлетелась к ней с объятиями. Но шиш с маслом! Анна держалась, как королева красоты. И не обидела, и напрямую не высказала своего к Милке пренебрежения. Но в оборотах речи, в отстраненной нарочитости движений чувствовались такая насмешка и победительность, что Милка отошла от нее, как оплеванная. И когда и где научилась?! В каких столицах. Милка чувствовала, что Култук вовсе и совсем не та уже деревня, из которой она рвалась когда-то. Да он и не был таким. Все же ему триста пятьдесят лет. И что она выглядит здесь гораздо более отсталой и деревенской, чем земляки.

– Ах, какая ты была красавица, – с сочувствием опустила глаза Анюта. – А модница какая была!

Дурацкий этот парик. Их сейчас никто не носит. Но тепло ведь! Толик пропил ее шапку еще весною.

В середине ноября вечером Милка вновь встретила Анютку, уже в роскошной шубе. Она шла с мужем под руку по дощатому тротуару, проложенному вдоль главной, трактовой улицы Култука. Содрогаясь от сквозного ветра в своей короткой куртешке, Милка наступила пяткою на собственную гордость и перехватила у Анютки пятидесятку. Жалость, с которой Анютка подавала ей купюру, била Милку страшнее презрения.

В этот вечер Милка купила хлеба, чаю и бутылку «катанки» для брата. Толик трясущимися руками схватил бутылку и, пока Милка резала хлеб, выпил ее из горлышка, до капельки. Потом сразу затих и уснул.

«Господи, я хоть посплю», – подумала Милка. Она напилась горячего чаю с хлебом и действительно задремала. В тихом сне ей привиделся Гоха, молодой и светлый. И шел он спиною к ней и от нее, но она, узнавая его походку, ощутила в себе чувство, которое испытывала к нему в ранней юности, когда нетерпеливо ждала его прихода и все заглядывала в окна: не идет ли. А он уходил. Споро, молодо, весело. И она хотела крикнуть, чтобы он обернулся и заметил ее. Но тут все затряслось. Она проснулась, увидала над собою Толика. Он тряс ее за плечо и был страшен. Руки тряслись, глаза блуждали.

– Нету, отстань! – Милка с досадой отвернулась к стене.

– Милка, ацетону… Дай мне выпить. Сбегай.

– Нету, нету! Не дает никто!

– Дай, дай, Милка, дай ацетону. – Крик Толика, прорезавший холодную мглу дома, был ужасен.

Милка завернулась в одеяло и наблюдала, как брат выкидывает ящики из комода, посуду из шкафов. Его колотило, он уже не понимал ничего. Вдруг залез головою в печь, потом встал на стул и потянулся за единственной горевшей в доме лампочкой. И в этот момент страшно завыла печная труба. Оглянувшись, Толик грохнулся и не встал. Вскочив, Милка нагнулась над ним. Толик едва дышал.

Ноябрьское небо было беспросветно. Ветер продувал насквозь этот сырой и жуткий мрак ночи. Она билась в запертые ворота соседей, кричала и била кулаками в калитки. Кое-где еще синели огоньки телевизоров, но никто не вышел. Вернувшись домой, Милка прижалась ухом к груди брата. Сердце едва, но прослушивалось. Быстро надев на голову парик, она выскочила из дома и двинулась к железной дороге. По путям, сквозь мглу, цепенея от страха и ветра, добралась до железнодорожной будки.

– Ой, напугала! – вскрикнула путейщица, хватаясь за сердце.

Скорая приехала к утру. Толик так и не приходил в сознание. Молодой врач метко и сразу оценил их дом. Надо сказать, зрелище было страшным. Милка сразу засуетилась, подымая ящики и стулья, пыталась даже найти веник. Потом села на табурет и свесила голову.

– У него сердце, – соврала она.

– Я вижу, – холодно ответил врач.

Милка медленно покачала головой.

– Я, конечно, отвезу, – сказал он ей. – Но гарантирую – вы меня вызывали зря.

В больнице с нее прямо требовали денег, потом полис. Медсестра кричала, что здесь не наркология, и требовала полторы тысячи за укол.

– Наркология у нас платная, мамаша.

– У него сердце! – заученно твердила Милка. – Я вас посажу.

– Воспитывать надо было как следует сыновей своих.

– Каких сыновей? – возмутилась Милка. – Он мой брат.

Медсестра фыркнула, повернулась и ушла.

Ее выдворили из отделения. Уже совсем рассвело, когда та же медсестра наткнулась на Милку, прикорнувшую у батарейки.

– Че вы здесь сидите? – удивленно спросила она. – Ваш сын умер!

* * *

Толика хоронили на славу. Почти богато. Как привезли его в дом, так сразу пошел народ. Первой, конечно, с вечера еще явилась Клавдия. Она молча прошла по дому, осмотрела посуду, двор и, высокомерно глянув на Милку, лежавшую под грязным одеялом на кровати, так же молча ушла. Сразу за нею пришли Клавдиины невестки, потребовали тряпки, ведра, нашли веник и промыли дом. Утром Клавдиины сыны, Милкины племянники, завезли во двор дрова. Печь не топили, потому что ждали Толика. Его привезли к обеду. Был он уже обмыт и одет в новый синий костюм, чуть большеватый для него. Его привезли уже в гробу, обитом вишневым плюшем, и невестки обе сразу стали алой лентой прибивать рюши к краям гроба. Сразу попер народ, а деньги клали в ноги покойному. Клавдия приехала с телом брата. Была она уже вся в черном, с ажурным черным платком на голове. Милка, глянув на сестру, отметила, что черное очень шло Клавдии. Особенно платок на высоком узле волос красиво и благородно подчеркивал седину. Она немного побледнела и осунулась, оттого четко обозначились черты лица. Она поставила лавочку возле гроба и села, глядя в кроткое, чистое, как у спящего ребенка, лицо брата. Милка посуетилась по дому в поисках платка, определенно зная, что в доме их давно нет, пригладила ладонью волосы и села на лавочку рядом с сестрою. Толик лежал безмятежно, с пластиковым крестом в узких, связанных полотенчиком ладонях, и детское лицо его, красивое и нервное, словно выражало готовность выслушать сказку. В детстве он очень любил слушать сказки. Любил, когда ему читали книги. Бегал в клуб, когда привозили фильмы про войну, и пересматривал картины по многу раз. Он так и прожил жизнь в воображаемой реальности. И сейчас он словно смотрел и видел сказку. Последние годы он так мало получал внимания и сочувствия и, казалось, сейчас затаенно слушал приходящих, изумляясь всему, что происходило для него и вокруг него.

– Вот счастливец, – пророкотала, вваливаясь в дом, Таисия, – родился в этом доме, прогулял жись и возлег в этом доме. Как ангелочек, прям. Барчук, одно слово. О, Толя, Толя! Ох, То-лич-ка! Куды ж ты навострился… Ешо жениться мог раз пять… Внуков не видал… А мать где?!

– Она к ночи придет, – ответила Клавдия.

– Ну и я с ней просижу. С Толиком. Я его за уши драла, было дело. Они с моим тихонею, Лексеем, по огородам только так шастали.

Таиска рухнула на лавку всем своим мужичьим телом и нежданно тонко, на всхлипе, закончила:

– Встретились сейчас… Ангелочки наши…

Вошел Георгий и, увидав сестер вместе, смутился и неловко затоптался у порога. Клавдия поднялась к нему. Говорили они коротко, понятливо, и он сразу вышел, а Клавдия распоряжалась на кухне, встречала народ, выдавала деньги, крепко держа их в мясистых красных своих руках. Милка враз оказалась чужой в собственном доме. Она жалко и одиноко торчала у тела брата, глядя, как сестра плотно и властно заполоняет пространство родительского дома. Односельчане подходили сразу к ней с сочувственными разговорами, у нее спрашивали, куда поставить сумки с продуктами и банками; помогавшие женщины спрашивали, где брать ту или иную посудину, и она отвечала всем уверенно и спокойно, словно она никогда не выходила из этого дома. Но горше всего было видеть Милке, как Георгий общается с женою. Она вдруг ясно увидала ту прочную семейную связь, надежнее всех цепей и канатов, увязавшую супругов в труде, хозяйстве и детях. Они понимали друг друга без слов и действовали почти синхронно, никогда не подводя друг дружку и всегда опираясь на подружье плечо. Клавдия и Гоха были едины. Они похожи стали, как два медведя: плотные, плотские, работящие. А она, Милка, осталась одна. Брат какой ни был, и тот покинул ее, и не она хоронит его, а выходит, что Клавдия. Потому так небрежны односельчане с нею, даже молодняк. И Георгий понимает все. И самое страшное – жалеет ее. Когда-то она жалела его. Людмила страдала. Бабы шептались, проходили, присаживались. Мужики стояли у порога. Клавдия красиво и важно двигалась по дому. И Милка совершенно ясно поняла, что она не то чтобы лишняя здесь, а совсем как бы некстати, не к месту, до неловкости.

«Ну и пусть!» – подумала она, с вызовом вскинув худую простоволосую головенку.

Баба Иза принесла на поминки «катанки». Бутылок десять. Села на табурет напротив Тольки.

– Ишь, какой красавчик, – сказала она почти радостно. – Костюм-то где брали? В Слюдянке! Во как!

Она деловито откинула простыню от ног и рассмотрела новые ботинки, подержавшись рукою на носке покойника.

– Ишь как сестры-то на тот свет провожают… Да… Прямо куды с добром…

– Че, боишься, что явится к тебе? За ответом. Сколь на тот свет отправила? Ацетоном своим? – не удержалась правдолюбка Таисия.

– Не надрывайся, – урезонила баба Иза. – Здесь не партком! Я никого к своему веревкою не тянула. Сами шли. Ночами, вон, будят. Дорогу находят.

– Ну, бабы, не передеритесь. – В дверях появилась баба Кланя, и Милка ей обрадовалась как родной. Она обняла и поцеловала Милку. – Отмаялась, право! Сколь с ним помучилася. Ну, царствие тебе небесное, Толик! Рано, рано ты в дорогу-то собрался! Ай, мужики вы, мужики. Царство небесное пропиваете. Ах вы, мужики. – Она всхлипнула. – Красивенький лежит. Как картинка. И че не жилося? Жил бы да жил. А Стеша-то где?!

За бабой Кланею потянулся весь серпантин. И с Милкою здоровались, сочувствовали. И Милка почувствовала себя человеком и расплакалась над Толиком, жалея его и себя. И товарки жалели ее, наперебой вспоминая, как она нянькалась с братом. К вечеру привезли Степаниду. Она вошла, постукивая клюкою об пол, погладила сухой ладонью косяки дверей, приложилась к ним сначала лбом, потом губами. Перекрестилась на гроб, села у изголовья покойного.

– Ну, вот сыночек, собрался, – тихо сказала она.

Все родные: семьи Клавдии, сыны с невестками, Георгий, Милка, Таисия стояли у гроба, посреди залы, и при тусклом вечернем свете чуть пожелтевший лик покойного казался усталым и капризным. Словно он наслушался сочувствий и жалел о собственной смерти. Степанида заботливо поправила простынку, венчик на лбу покойного. Всхлипнула сухо и, развязав узелок, вынула образок Божьей матери, положила его на груди покойного под простынку. Потом достала темный шелковый платок и подала Милке:

– Надень, дочь.

Милка зарделась и поцеловала мать в щеку. Потом, оглядев всех, поцеловала ей руку. Зеркала в доме были завешены, но так спокойно ей стало в платке. Вглядевшись в себя в окно, Милка прошла в свою боковушку и, покопавшись в старом чемодане, нашла темное платьице, еще тех времен, и надела его.

Георгий поглядел на нее долгим взглядом, и Клавдия, перехватив его, шумно села рядом с матерью.

К вечеру растопили печь и поили Таисию чаем. Племянники ели котлеты, Георгий сидел за столом по-отцовски строго, поглядывал на здоровых, ладных мужиков, евших сочно, много, с аппетитом. Невестки прилегли в углу на постели. Степанида сидела у гроба сына.

– Мам, ты бы прилегла! – участливо попросила Клавдия.

– Належусь скоро, – ответила тихо Степанида.

– Да уж, мы належимся, – подтвердила, очнувшись, Таисия. – Че-то мне Сиверко, леший, примнился. К ночи-то.

– Ну че я тебе говорила! – напомнила Степанида подруге давний спор. – Про Толика. Есть Бог-то?!

– А твой Бог только в гробы класть. Тут он, конечно, тут как тут.

– Тьфу. – Степанида закрестилась. – Иди спать вон на лежанку у печи.

– Пойду-ка, правда, кости ломит.

Прибежала Рыжая. Зашумела, заплакала. Выпила полстаканчика «за упокой», заев котлетами.

– Что там на улице? Воет?.. – спросила Таисия со своей лежанки.

– Ой, до небес, – хрипло ответила Нинка.

– Ты че так поздно?! Где была? – упрекнула подругу Милка.

– Ой, не говори! Потом расскажу. Роман. Не вышепчешь.

Она завела к потолку глаза, глубоко вздохнула, потом наткнулась взглядом на покойника и запричитала:

– То-лень-ка… Тольчик ты наш. Да как же без тебя…

Перед рассветом, утомленные, все тихо дремали по углам. Толик был закрыт простынею с головой, потому что Таисия не позволила смотреть ночью в лицо покойного.

– Ты же не веришь, – осаживала ее Степанида.

– Веришь – не веришь, а старики так говорили. Я стариков уважаю.

Ветер стихал. Степанида, прислушавшись к ночной тишине, встала, и в носках, чтобы не шаркать, подошла к гробу. Сняла с головы простыню и, присев у изголовья на табурет, склонилась к холодному уху сына.

– Ты не серчай на меня, сынок, – прошептала она ему в ухо. – Че же теперь поделаешь. Конечно, это плохо, чтобы мать сына хоронила. Но так лучше, лучше, сынок. Я отпою тебя. Поминки на моих глазах справят. Чтобы по-людски. А ты потерпи, подожди меня там. Девять деньков отведу тебе и приду. Я уже боле никак не задержусь. – Она увещала его, как делала это в детстве, тихим, терпеливым голосом, спокойно, не торопясь. – Я помолюсь за тебя Матушке-заступнице. Сорокоусты закажу. Ты полежи там смирненько. А я помолюсь и прибуду. Вместе и ляжем. Рядом с папкой нашим. И могилу одну огородят, и крест поставят. И будем мы лежать-полеживать…

Судорожный вздох, а потом и всхлип Таисии прервал ее шепот.

– Скажи ему, пусть Алешку моего попроведует. Скоро и я там буду…

С утра бабы потащили в дом продукты. Баба Кланя привезла на тележке листы с холодцом. Верка – ведро винегрета. Важиха приперла пироги с рыбой и черемухой. Все отдавалось со строгим отчетом Клавдии.

– Вроде чеснока должно хватить, – хвасталась баба Кланя, – своего подкладывала.

– Клаша, у меня жир остался, дак на девять дней еще испеку, – отчитывалась Важиха.

Банки с соленьями и вареньями выстроились в ряд на кухне. В тазах, прикрытое, ждало обработки мясо. В бачке – сосиски. Георгий заносил ящики с водкой.

«Прямо как волшебной палочкой орудует», – усмехнулась про себя Милка. Однако она не могла не отметить, как неспешно и спокойно Клавдия организовывала похороны. Все у нее складывалось само собою, без суеты и шума. По негромкому ее слову соседки стряпали, варили, коптили омуль. «Мне даже бы с деньгами так не устроить», – горько подумала Милка. К полудню, во время отпевания, повалил наконец снег. Густой, мягкий, и сразу посветлело в доме, и в окно кинулась вдруг и ушиблась синица.

– Ешо покойник будет, – убежденно объявила Рыжая.

На кладбище едва засыпали могилу, а она уж под снегом. Ограду расширили. Толик возлег у ног отца своего.

– А я уж вот здесь, – указала Степанида.

На первый поминальный стол, как водится, первыми сели дети. Их торопили. У дверей после стола Клавдия раздавала им булки и конфеты.

– Поминайте, поминайте, дети. Скушайте и вздохните по рабу Божию Толику, – увещала Степанида. – Дети – самые верные поминальщики. Их Матерь Божия слышит.

Милка смотрела на мать и не узнавала ее. Она словно помолодела. Завидная энергия сквозила во всех движениях девяностолетней Степаниды. Лицо отчеканилось, в глазах появился блеск. Она словно оживала вновь.

За детьми села култукская бывшая знать. Клавдиина гвардия. Базовские, кладовщицы, бухгалтера, работники бывшего леспромхоза. Все уже пенсионеры. Они были в шубах, с песцами и соболем на воротках, в добротных старомодных костюмах. Роскошный стол во весь дом ломился от изобилия. «Бедный Толик, – думала Милка, – оголодавший до истощения в последние месяцы своей жизни, знал бы он, какие у него будут поминки».

Третья смена была попроще. Соседи, одноклассники покойного и, наконец, култукская бичевня. Помятые, синюшные, ждавшие своей очереди стороночкой. Они кушали деликатно, пили скромно. Все получили булочки и Изину «катанку» с собою. Клавдия работала, как двужильная. И если Милка после бессонных ночей валилась с ног, то Клавдия, спокойно и неустанно перебирая по дому толстыми ножищами, обслуживала все смены столов, подавала, наливала, подкладывала, провожала, искала одежду поминальщиков, раздавала булочки. И все она делала одинаково со всеми, без различия. И чем больше она работала, тем, казалось Милке, становилась свежее и значительнее. Георгий молча двигался у нее на подхвате, и в движениях, взглядах, негромких перемолвках обоих супругов ясно ощущалось абсолютное понимание и сжитость.

«Сжились, – горько думала Милка, – не слюбилися, дак стерпелися».

Напослед уже сели все родные и бабы-соседки да помогальщицы. Клавдия убрала с соседками последний стол и накрывала для своих. Этот последний стол был попроще накрыт, но по-домашнему обильнее. Котлеты с верхом в чашке. Омуль разложили по тарелкам. Мясо поставили в кастрюле. Со дна послаще.

Клавдия села в самом заду, когда почти все уместились. Георгий, потоптавшись, подсел к жене. Милка, которую вновь забыли, оказалась рядом с ним на единственно свободным стуле. Шумно устраивающееся застолье вмиг утихло. Все смотрели на троицу. Клавдия уже накладывала себе в тарелку пюре с котлетами и, почуяв напряжение за столом, оглянулась. Секунду она задержала свое блюдо над столом, потом разрешающе махнула рукой землякам: не берите, мол, в голову, поминайте.

– И то правда, – согласилась вслух Таисия. – Мириться надо. Сестры…

Первую рюмку выпили стоя. Клавдия выпила ее полностью и принялась за еду. Ела она основательно и строго, соблюдая чин. Вначале блин с киселем, потом ужинала, доедая каждое блюдо до ложки, подчищая его хлебцем. Потом, оглядевшись, накладывала новое, не забывая о муже. Георгий ел как привык – все, что подложит жена. Милка то пощипывала, то переедала. То, взволнованная забытой близостью Георгия, сидела, уставившись в тарелку. Поев, Георгий поерзал между сестрами и вылез из-за стола. Клавдия оказалась рядом с Милкою.

– Ну размахнулись вы, молодцы, – похвалила Варвара. – Толик столько за жизнь не съел. Столь народу! Анютка, ты считала, сколь?!

– Че тут считать? – ответила старшая невестка. – Четвертый стол, человек по шесят..

– Считай пол-Култука… Вот честь Толику-то.

– Принесли больше, – отмахнулась Клавдия. – Спасибо всем. Помогли, не оставили.

– Да, своя землица не оставит, – вздохнула Таисия.

– Хоть бы успеть в свою землю лечь. А то продадут нас китайцам. И шкуры сдадут…

– Кто?!

– Да кто, сволота-то эта! Видала по ящику-то, борова одне.

– Брось, брось! Путин наведет порядок!..

– Порядок! – возмутилась Таисия. – Порядок. А землю продает.

– Кому?

– Да кому не лень! Мы-то с тобою на могилку не заработали. Оне вон все разграбили. Теперь нас продадут.

– Будя, будя! Матерь Божья не даст Россию продавать.

– А, надоели вы со своей церквою…

– А ты с партией!

Клавдия, отставив тарелку, взяла со стола бутылку.

– Помянем, сестра, брата.

– Давно бы так! – воскликнула баба Кланя.

– Все уж, таперь чего делить. Разделено уже все… – подхватила Варвара. Сама взяла рюмку, но увидела Митяя с порога, садившегося за стол. – Ку-у-да! Третий раз садишься!

– Не позорь мужика! Дома разберетесь!

Клавдия выпила махом до дна.

– Горькая, язви ее. Как они ее жрут.

Милка не допила, поставила на стол. От усталости и нервного перенапряжения у нее поплыло перед глазами. Она не ела уже дня два и сейчас только похватала.

– Ешь холодец-то, – уговаривали ее бабы. – Картошки с котлеткою. Ешь больше. А то худая.

– Ноне модно.

– Дурная мода – без тела жить.

– Царство небесное Толику, – сказала тихо Клавдия. – Попил он кровушки-то у нас.

– У тебя не убыло, – усмехнулась Милка. – Я-то с ним понянькалась.

Хмель ходил по опустошенному ее чреву, но есть почему-то не хотелось.

– Раздобрела ты, – заметила мирно Милка. – Тебе идет.

– Чего ж, – спокойно ответила Клавдия. – Питание хорошее. Работаю на воздухе. Молочко… Зато ты исхудала.

– Не до жиру. Быть бы живу.

– Вот кушай. Все свое.

– Спасибо, сыта по горло. Особо Толик. При жизни-то он у тебя корки хлеба не выпросил.

– Ну, положим, выпросил, – усмехнулась Клавдия, в открытую разглядывая постаревшее лицо сестры. – И не только корочки. На водку я, правда, не давала. И своего не поважаю. – Она с нажимом произнесла «своего».

Милка дернулась. Клавдия заметила это.

– Вы ведь с Толиком привыкли, что вам все даром в жизни давалось. Как бабочки порхали. – Клавдия подумала и подложила себе еще холодца в тарелку. – Не тем будь помянут братец наш.

– Мы, конечно, бабочки. – Милка пьянела. – Зато ты у нас крупнорогатое…

Клавдия дрогнула, изменилась в лице.

– Может быть, – тихо и четко сказала она. – Я всю жизнь пахала. И живу только заработанным.

– И я работаю.

– Чем?!

– У тебя мозгов не хватит понять, чем я работаю.

Сестры говорили очень тихо, с улыбками на лицах, и в шумном говоре застолья никто не улавливал ссоры.

– У тебя одно рабочее место. Там мозгов не надо.

– Смотри, сестра: если у меня оно одно рабочее… Поработаю еще. Не пеняй потом. Не отпущу.

– Вон он! Хоть ложкой хлебай!

– С чего бы такая щедрость?

– Богатая я баба. Без него забот хватает. Я своих деток на помойку не выбрасывала. Так что есть чем жить.

Клавдия щедро намазала студень горчицей и отправила его в рот. Не поморщившись.

Милка побледнела. Клавдия, предчувствуя выпад, напряглась.

Застолье почуяло что-то и притихло. Милка оглядела стол, соседей, встала и вышла, хлопнув дверью.

– Чего это? – спросила Варвара.

– Заплохело с устатка, – ответила Клавдия и запила горчицу стаканом киселя.

Народ расходился за полночь. Ни Георгий, ни Милка в избе больше не появились. Клавдия краем глаза видела, как светится окно флигеля.

– Пусть, – горько подумала она, – отведут душу.

Она посидела, свесив голову. Потом встала провожать последних гостей. Потом перемыла всю посуду. Приготовила ведра помоев для своих свиней. Отобрала оставшиеся продукты, годные на девять дней. Смела и промыла столы, оставив, как положено, закуски на завтрашнее поминанье. Поставила листы с холодцом в сени и накрыла их от мышей. Подумав, взялась за тряпку и промыла полы. Потом поняла, что все, сколь ни тяни, а домой идти надо. Мысль уходить одной была тяжела. Она все прислушивалась, но за окном не было ни шагов, ни стуков. «Пусть, пусть, – успокаивала она себя. – Когда-нибудь это должно кончиться. У меня дети, Пашка… Сын, внуки… У меня и без него есть чем жить. Мать надо хоронить, – вспомнила Клавдия Степанидин ночной шепот. – Нет, нет… Нельзя об этом думать». Она встала, надела пальто, отыскала шаль, и, едва переваливаясь на раздутых, чугунных ногах, устало двинулась к двери. Ноги не подымались. Полчаса назад еще работала, почти не чувствуя их, а тут хоть краном себя тащи. Открыла двери из сенец, и пахнуло крепкой молодой свежестью. Белый дымок и белый снег опрятно выбелили ночную мглу. Даже в поселке самом, в его безмолвных, безглазых без свету домах что-то притихло и присмирело от первого снега. И тут она увидела, как скользнула тень по забору и раздался тяжелый скрип шагов.

– Ну, сколько можно? Что вы там?! – услышала она голос мужа.

– Ой господи, напугал. – Голос Клавдии зачужел. – Ты где был?

– Где! Тебя уж часа полтора жду. Промерз весь. Да курево кончилось.

– А делал что? Курево кончилось!

– Бабок разводил. Бабу Кланю да Таиску. Ты же знаешь, как их провожать, как каракатиц. Да «зайди, да чайку… да здоровье»… Пришел, глянул в окно, шараборишься. Думаю, с Милкой… прибирают. Чего мешать. Ну и проторчал. Замерз как черт… Счас бы жахнул стопарик…

– Счас, будет тебе Милка прибираться. Она сразу за тобой ушла… Я уж думала…

– Чего ты думала! Думала… – Они пошли по белой дороге.

– На гробах мы, стало быть… Ну, до того не доходил ни разу… – Он оскорбленно замолчал.

– Да нет-нет, – оправдывалась Клавдия… – Думала, парни наши увели ее с собою. Она все с невестками че-то…

– Ну и что! Может, и увели… Она им тетка родная. Что ж теперь. Кончай ты это, Клавка… Все давно… – Он рукою обрубил воздух, и она, внутренне ругая себя, взяла его под руку.

– Снег ложится… все… Надо на днях Красулю резать… – И вдруг слезы нахлынули на нее. Первые за все похороны. Она ткнулась лицом мужу в плечо.

– Ты чего?!

– Толика жалко! – хрипло сказала она.

– Жалко, конечно! Ну да для него и для нас… Особо для матери так лучше. Кто бы его тянул?! А матери каково его, такого, было видеть?.. Поплачь… ниче… Проводили как человека… Все мы беспутые… мужики…

Дома Георгий жахнул стопарик, закусив сальцем, и сел к окну посмотреть на белый, еще непривычный под снегом поселок.

* * *

На другой день после похорон Степанида поднялась до света. Еще и Клавдия не поднималась, а старуха уж зашубуршела в своей боковушке за красными плюшевыми занавесками.

– Мам, ты чего?! Рано еще, – сонно окликнула Клавдия.

– Ты ишо поспи. А мне надо. Я так, по дому, – ответила Степанида. – Не мешай мне.

Клавдия готова не мешать, перевернулась обнять мужа, но нащупала пустоту. «Опять, – подумала она, – неймется…» Сон сразу прошел. Она полежала еще, прислушиваясь к молитвенному шепоту матери, потом тихо встала и начала управляться. С рассветом она увидала работающего со скотом мужа. Он возился с Красулей, покрикивая и что-то внушая ей. Корова внимательно слушала, подрагивая отвисающей уже, сморщенной шкурою. К десяти утра Георгий вывел машину, потом давно уже ждущую Степаниду, посадил ее на переднее сиденье. Клавдия с недовольным лицом и сумкою в руках крепко хлопнула дверцей.

– К Милке, – напомнила Степанида.

Клавдия смолчала.

Могилу Толика занесло за ночь. Георгий вынул из багажника метлу и лопату. Клавдия раскрывала сумку. Степанида читала над могилою молитвы. Одна Милка стояла без дела. Она сильно постарела за эти дни. Еще больше похудела. Лицо словно костенело, и стало ясно, как она похожа на мать. Пегая куртешка не грела и не красила ее, джинсы болтались.

– Сыночек мой, – вздохнула Степанида, проведя ладонью по карточке сына. Толик на фотографии сидел смирно и лицо его, красивое, детское, было чем-то удивлено. – Вот здесь и меня положите, – еще раз указала место Степанида.

После кладбища поехали в церковь. Георгий делал все, что велела теща. В церковь мать увела Милка, решительно подхватив ее под руку.

– Ты опять ночевал где? – спросила в машине мужа Клавдия.

– Кто про что, а вшивый про баню, – с досадой укорил в ответ Георгий. – В столярке спал. Жалко будить тебя было. Умудохалась ведь. А я уснуть не мог. Промерз. Печурку топил.

Клавдия посмотрела на него долгим недоверчивым взглядом.

– Уже у меня под боком ты не греешься.

– Жалко, жалко тебя, дуру…

В церкви Степанида исповедалась. Батюшка внимательно слушал ее, кивал головою, что-то отвечал и увещевал. Потом причастил. Милку благословил, хотел что-то сказать, но махнул рукою, потом, мол.

Поминали Толика все вместе. Клавдия спокойно и решительно взялась хозяйствовать. Закуски и печева оставалось много, и супруги Собольковы, приняв по стопарику, принялись за дело, которое они делали столь же основательно, как и всякую работу. Милка не могла ни есть, ни пить. Она смотрела на родню безумными, блуждающими глазами. В доме было чисто, тепло, сытно. И как ни странно и страшно было подумать, но навевало родительскими праздниками, когда всем семейством садились за стол. Кажется, вот откроется дверь и войдет отец, стуча протезом, а за ним Толик. Степанида, откушав, все ходила по дому, трогая его ладонью. И стены, и наличники окон, и торцы, и двери. И все шептала что-то себе, все прикладывалась к дереву сухими, бесцветными губами.

Милка решилась.

– Знаешь, что меня обокрали? – спросила она сестру.

– Слыхала, – подтвердила Клавдия, набирая в свою тарелку капусту с сардельками. Потом деловито подложила это блюдо мужу, который сидел бурый, что свекла, и не подымал глаз от стола.

– Помоги. Отдам… потом… или отработаю…

– Чем?! – спокойно и неспешно спросила Клавдия. Она была готова к этому разговору, и уже, было, сама склонялась предложить помощь, но после вчерашней стычки с сестрою на поминальном застолье какой-то затор сидел внутри, не давая прорваться приветливому чувству. – Этим местом. – Клавдия глянула на мужа. Тот побелел и поперхнулся за столом. Деловито постукав широкой пухлой дланью по его спине, Клавдия спокойно договорила: – Оно у тебя давно-о в отставке. Поэтому ты и в Култук вернулась. А больше тебе чем заработать? Продавца из тебя не вышло. Клуба нет. А у меня своя орда немалая… Нахлебницу на шею сажать.

Георгий молча стукнул кулаком об стол, так что стакан чаю у Степаниды подпрыгнул и выплеснул содержимое на ближний салат, потом встал, с грохотом отшвырнув стул.

– Э-эх, сестра! – с укором рубанул он и вышел, хлопнув дверью. – Мать постыдилась бы, – донеслось уже с сенец.

Клавдия напряженно проводила мужа долгим взглядом и, не глядя на Милку, ответила в дверь.

– Ну, то, что она сестра, она только сейчас и вспомнила. Когда приперло к заднице.

– Разжилась ты, сестрица. Раздобрела за жизнь, – дрожащими губами сказала Милка. – Нажила… за спиною у мужа…

– Ну, я нажила, а ты прожила. И у тебя все было. Так что не обессудь…

* * *

Степанида слегла на восьмой день после смерти сына. До того она каждый день ездила в церковь и подолгу молилась, ставила свечи и все о чем-то говорила с отцом Владимиром. А этим утром не поднялась.

– Все уж, – сообщила она подошедшему к ней зятю. Он уже вывел машину и ждал долго ее у ворот. – Завтра помру. До свету. Так что девять ден не гоношите. Отец Владимир знает, как делать. Его слухайте.

К обеду она подозвала Клавдию:

– Слышь, доча. Я уж не залежуся. Слава богу, пожила Стеша. Не оставил меня Господь. До последнего дня на своих ногах. И никто за мною не вытаскивал. И Толика успела проводить. Спасибо тебе, Клаша. Что старость мою обиходила. Брата с честью проводила. Это ты слезы мои утерла о сыночке… Да и меня, знаю, закопаешь… как положено. За это тебя Господь сподобит. Тоже не залежишься. Помрешь на своих ногах.

– Ну спасибо, мама. Только живи еще. Надо Пашку дождаться. Женить его, оглоеда. Да мы столетие еще твое справим!

– И справите, Бог даст. С Пашкою. Да только без меня. Доча, вот что… У меня вот осталось на память… Это тебе. – Она протянула Клавдии колечко. Золотое колечко простой круглой формы, еще того, советского золота, купленного в магазине. Клавдия знала, что перед смертью отца Степанида обвенчалась с ним. Они хранили это в тайне. И, видимо, колечко было обручальным.

– А это. – Она подала на ладони сцепленные сережки… – Отдай Милке.

Клавдия с неприятным чувством приняла серьги. Она знала их с детства. Их привез Степаниде отец с войны. Уже тогда они были очень дорогими, а сейчас и того хлеще. Но дело даже не в их дороговизне и красоте (это были алмазы чистейшей воды в платине), а в том, что они частенько ссорились с Милкой в детстве, кому они достанутся. Даже дрались однажды. Степанида сама иногда подогревала этот ревностный пыл. «Вот кто лучше школу закончит, тому и сережки достанутся», – говорила она. Клавдия была уверена, что Степанида подарит их на свадьбу. Но она привезла из поездки редкую тогда стиральную машину.

– Не любила ты меня, мама, никогда не любила. Все одно у тебя Милка на уме, – не выдержала Клавдия.

Степанида долго молчала.

– Сама уж мать давно… И бабка. Знаешь, что для матери все дети едины. Любой палец на руке отруби, одинаково заболит.

– Знаю, знаю… – с досадой перебила Клавдия. – Ей зачем, так и пропадут у чужих людей. Одна как перст. И передать некому. А это фамильное…

– Поэтому и ей… Что одна как перст. Мать больше любит горьких деток. Ты до конца дней своих будешь о Пашке стонать. Потому что он вернется, еще даст вам жару.

– Ой, мама, лишь бы вернулся, хоть какой, а пусть придет.

– То-то!

Она притихла. Клавдия обмерла: а вдруг и впрямь помрет? Она не очень верила ее угрозам, это были скорее сетования на свою затянувшуюся жизнь, а тут что-то кольнуло на сердце. Она все подходила к матери и прислушивалась к ее дыханию.

– Мама, может, скорую вызовем?

Степанида испуганно оживилась:

– Дай ты мне спокою, Клава. Боже тебя сохрани! Ещо чего удумала. Кого ей делать со мною. Скорой-то…

Ночь Степанида вроде как спала. И Клавдия, то и дело слушавшая ее дыхание, заснула лишь под утро. И тут словно толкнул ее кто в плечо. Георгий вздрогнул.

– Чего?

Клавдия соскочила к постели и, тяжело дыша, пробуровила телом темноту дома. Степанида уже остывала. Руки ее были сложены крестом на выжженной плащанице груди, а проваленный рот кривился в слабой улыбке.

Степаниду хоронил весь поселок. Давно уж не видел Култук таких знатных и многолюдных похорон. Выяснилось, что никто не забыл старуху. Пришли из поссовета, из гаражей. Откуда ни возьмись, потянулись старики, которых оказалось порядком в поселке.

– Эко, старья-то собралось! – ввалившись, резанула Таисия. – Невпродых. А говорила покойница: мы тока и остались. Ну, куды там мы… Откуль тока повылезли…

Она велела достать из комода узелок и зорко следила, как обряжали подругу. К вечеру приехал священник. Он знал уже о смерти своей прихожанки.

– Она ведь сказала, когда помрет. Значит, знала.

Таисия не сводила со священника ревностных глаз.

– Ну, попяра, а, – ворчала она, когда тот ненадолго вышел. – Видали, разъелся на народной кровушке.

– Ты кого мелешь? Кого ты, дура, языком чешешь, – остановила ее баба Кланя. – На себя-то глянь. На чьей кровушке ты распарилася?

– Я пахала всю жизнь! Как лошадь.

– И я пахала! Да тоже поперек себя толще. Прикуси язык, Таиска, нам с тобою два дыха и тамока. Вослед Стешки. А что там – попу виднее. Мы с тобою выше коровьего хвоста не заглядывали. А он раз говорит, значит, знает… Пострашись…

Таисия замолкала, но глядела на попа в оба глаза.

– Кабы че не так не сделал!

Милка обомлела, узнав о смерти матери.

– Нет, – сказала она. – Этого не может быть! Нет! Нет!

Она впервые вошла в дом сестры, села у гроба матери, исхудавшая, бледная, туго натянув материнский платок на вихрасто-седенькую головенку, в куртке на темном платьице. Во всем ее облике явственно обозначен край. Она еще не тянула на бичиху, но уже из самого среднего ряда култучан ее вышибало. Клавдия ровно не заметила ее прихода. Она, как всегда, царствовала в заботах, решениях, встречах, разговорах. Руки ее то и дело пересчитывали деньги и перебирали продукты. Черный, крупного дорогого кружева, платок был ловко сцеплен на высоком узле волос, и тяжелая осанистая фигура появлялась, кажется, одновременно во всех углах собственного двора.

Милка сидела одиноко, отстраненно, не поднимая глаз от тела матери. Степанида была уже полностью убрана. Лежала, как жила: широко, сухо, и только слабая, смущенная улыбка странно не сочеталась с ее строгим кержацким ликом. Она как бы смущалась суетой вокруг себя.

– Э, э! Дошла ты, Милка, – покачала головой Таисия. – Не то девочка, не то старушка.

Милка дернулась, но глаз не подняла. Георгий работал молча, как всегда, на подхвате у жены. Старался меньше находиться в доме. Но когда входил, все смотрел на Милку. И Клавдия замечала это.

На выносе толпа заполонила проулок вокруг дома. Клавдию выводили невестки под обе руки. И высокая темная ее стать сразу выделялась в толпе провожающих. Процессия тянулась долго за гробом, и старики заметно прибывали со дворов, вливаясь в нее темными сгустками.

– Распочала Степанида наш край, – вздохнула, оглядываясь, баба Кланя. – Теперь нас косою скосит. А долго держались.

– Ниче, – задыхаясь, с задором ответила переваливающаяся Таисия. – Пусть поперед бичарня сдохнет… А без нас край…

На кладбище, когда священник произнес разрешительную и вложил ее в гроб, стали подходить прощаться. Милка механически коснулась холодного лба матери. Клавдия встала перед гробом на колени.

Таисия приложилась к уху покойной и быстро шепнула:

– Ты там Сиверку моего сыщи. Прохвоста этого. Да напомни. Пусть хоть приснится мне. Как он там…

Когда начали на длинных белых полотенцах опускать гроб, Милку как что-то толкнуло. Она вдруг закричала так страшно и пронзительно, что у всех как оборвалось внутри. Она кинулась на гроб, забилась в крике. За ней рванулся Георгий, ухватил, отцепив от гроба. Она билась в его сцепленных руках. Их плотно окружили. И побелевшая разом Клавдия одиноко и мощно стояла на другом конце могилы, свысока глядя на сестру и мужа…

* * *

Как ни донимало Милку пьянство брата, сколько она ни кричала, ни плакала, ни кляла и клялась, а без него жить стало невмоготу. Страшно стало жить. Одиноко. Опустевший дом не тянул к себе. Холод и темнота, которыми встречал ее родной очаг, будили воспоминания о тех теплых вечерах, когда ее ждал дома Толик, пусть выпивший, но с готовым ужином. И натопленная печь ласкала всеми своими родными, хлебными боками. Пока Милка подъедала остатки поминальной трапезы. Натащили, слава богу, порядком. И топила печь остатками дров, привезенных племянниками. Девять дней по смерти матери они отметили вдвоем с Нинкою. Достала Милка бутылку «катанки», наварила картошки. Рыжая принесла омульков горячего копчения. От бабы Клани. Важиха прислала домашнее лечо. И наплакались обе, наревелись всласть. И за Толика, и за мать, и за свои беспутые жизни, горько наступавшую старость. Марина не давала проходу, требуя деньги. Милка пыталась подрядиться хоть на прокорм уборщицей. Но везде были частники. Они сами торговали, сторожили, убирали… Денег не было. По ночам ветер бил в окна, сотрясая стены родительского дома. Иногда она просыпалась от шума, словно Толик шарится в закутке за печью, где она иногда прятала «катанку». Она включала свет и понужала кочергой крысу, которая совсем обнаглела и появлялась в доме уже и днем.

«Хоть бы тараканы развелись», – с тоской думала Милка. Но и те покинули дом. Как-то она решила перебраться во флигель. И один вечер был очень хорош в нем. Печь истопилась быстро, и крошечная комната уютно нагрелась. Она быстро уснула на широкой семейной постели. Ночью проснулась. Увидала свой дом, холодный, давящий, тоскливый в лунном свете. И вернулась утром в дом. Днем глянула в окно, показалось, Георгий на дороге. Кинулась за ворота. Дорога была пуста. Ветер гнал тучи с Байкала, пробрасывал мелкий колючий снежок. Тоскливо, холодно, неуютно было в родном пространстве. Она тяжело вздохнула и пошла к дому. Закрывая за собой калитку, случайно глянула в почтовый ящик, заметила белый просвет. Достала письмо. Почерк незнакомый. Вначале даже не поняла, от кого. Вскрыла и вынула письмо с запиской. В записке сказано: «Пересылаю вам письмо от Павла Соболькова. Он жив-здоров. Скучает по дому. Я встретил его в командировке в Ножаюрте. И он написал письмо. Дал два адреса. Я пересылаю на первый». И подпись. Не помня себя, забыв закрыть двери, Милка кинулась из дому.

Собольковы решили колоть в этот день Красулю. Георгий уже гнал корову на зады, где его ждал Митяй с инструментами. Клавдия, набросив шаль на голову, уходила со двора. Она никогда не присутствовала на побоищах. Милка сбила сестру с ног у калитки.

Клавдия, замерев, оперлась о верею ворот и молча ждала объяснений.

– Письмо! – задыхаясь, хрипанула Милка. – Письмо от Пашки.

Она сунула в трясущиеся руки сестры письмо. Клавдия, медленно сползая со столбца, ухватилась за сердце. Она хватала строчки письма. Потом перечитала его еще раз и вдруг взвыла утробным, страшным голосом.

– Гоша! Георгий!

Муж влетел с ножом в руках в ограду.

– Что?! Что! Что вы молчите! Пашка?!

– Красуля. Красуля… Зарезал, живоглот?! Отвечай – зареза-ал?!

– Да не еще… Что случилось-то?!

Клавдия обмякла, прошла мимо мужа и села на крыльцо.

– Гоша, – кротким голосом сказала она. – Паша письмо прислал… Вот, на Милку. Просит корову не резать… Он скучает по ней… – Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

Георгий шмякнулся на лавочку, снял шапку и утер ею пот с лица. Седая стриженая голова его, которую он низко опустил, подрагивала. Письмо перечитали вслух. На два раза. Павел писал, что жив-здоров, сейчас в командировке и скучает по дому, а особенно по Красуле. Он мечтает, чтобы она встретила его. Потом читали записку. Потом опять письмо…

Супруги Собольковы в этот день поили родственницу чаем. Милка за столом чинилась, ела мало и, посматривая на дом и обстановку сестры, подумала: «Ничего особенного. Дом как дом. Счас в Култуке лучше живут». За столом сидел Митяй и болтал без умолку. Клавдия нет-нет да удалялась с письмом в материну боковушку, перечитывала строки и прижимала лист к груди. Потом, спохватившись, приносила с мороза то сальца, то тушенку, то домашнюю колбасу.

– Я чуть дуба не дал, – признавался Митяй, выпив стопку. – Как белуга заревела. Я не знаю, как Гоха жив остался. Вы че так орете, бабы?!

– Ты своего отправь на войну. Посмотрим, как ты заорешь.

Провожали Милку за калитку. Вышли все, и Митяй, и подошедшая Варвара.

– Я приду к тебе завтра, – сказала вдруг Клавдия. – Управлюсь, обед сготовлю и приду.

Георгий смотрел с глубокой печалью на Милку. Она уходила неверно и одиноко, как подраненная, ослабевшая птица…

Клавдия пришла после обеда. Уже хорошо подмораживало, но били ветра, и байкальская сырость сквозила до костей. Милка протопила дом, вскипятила чай и сварила картошки.

– Живешь, как при коммунизме. – Клавдия ввалилась шумно, с сумками. Долго отдыхивалась у порога. Потом сняла пальто и шаль.

– У тебя тепло, – сказала она, разбирая сумки. – Сальца тебе принесла. Печеночки вот. Огурцы, капусту. Икру сама делала. А это пирог стряпала с черникой. Давай пить чай.

Чай пили на кухне. Сестра по привычке кормить все подкладывала Милке в тарелку, и та ела за двоих. Особо пошло после стопочки.

– Выпьем, сестра, – сказала Клавдия. – Кто старое помянет, тому глаз вон. Я, веришь-нет, ночью встаю. Смотрю – на месте ли Красуля. – Она встала, прошлась по дому. – Старый дом… Старый дед Кузьма ставил. Царствие ему небесное. Тятенька наш в него пошел. Продавать его грех… грех.

– А я и не продаю, – чувствуя подвох, заявила Милка.

– Его и нельзя продавать. Он родовой… Не надо чужим людям тут хозяйничать.

Милка выжидающе помолчала. До нее стало доходить, что все это не зря и недаром: печенка, пироги, сало… И ласка тоже у сестрицы задарма не выдается.

Клавдия, походив, села напротив сестры и, прямо глядя на нее, предложила:

– В общем, так, Людмила. Дам я тебе тридцать тысяч…

Милка ждала, что сестра скажет еще.

– А ты мне пишешь отказ от дома.

– Как это?!

– Да так. Уезжай. Марина с тебя живой не слезет. Она ведь рэкет нашлет. А тут рассчитаешься. И на первое время тебе хватит. Устроиться…

– Где?! Где я устроюсь?

– Не знаю… Где вы там устраиваетесь. Но и тут тебе жизни нету. Работать ты не любишь. Вам бы с Толиком все скакать было!.. При Советах-то жись влеготку была. А счас народ едва выживает. Ушел твой поезд… здеся.

– Т-а-к! Спасибо, сестрица. – Милка отшвырнула от себя тарелки на столе. – Отступного, значит, платишь. Только дешево считаешь. Этот дом сейчас тысяч двести стоит.

– Ну ты привыкла загибать. Чтобы его за двести продать, в него тысяч шестьдесят… – Клавдия оценочно обвела дом глазами. – Вложить надо. Не меньше… Усадьба запущена. Ну и потом ты забыла… Я такая же наследница дома… как и ты… Без меня ты его не продашь.

– Сволочь ты, Клавка!

– Я, может, и сволочь, но дом сберегу. По крови пойдет. Пашке достанется. Придет парень, женится, и наш род здесь и останется. А тебе, Милочка, сколь ни дай, все профукаешь. Не забывай, на мне двое похорон было. Ты ведь рубля не вложила.

– Я их где возьму?!

– Я их тоже не печатаю. Горбу моему скоро шестьдесят стукнет. Отмантулила я свое. Пашку бы дождаться да на ноги поставить. – Клавдия поднялась, надела шаль, пальто. – Давай, сестра, не раздумывай. Тридцать тысяч – нормальные деньги. Я еще с Мариной поговорю: скостит тебе долг.

– Змея подколодная ты. Удавить хочешь.

– Не прогадай, – спокойно посоветовала Клавдия, – а то башку потеряешь, – и не спеша вышла. Проходя к калитке, подобрала полено, пробросила его к сараю.

Через два дня в доме кончились дрова, потом продукты. Пометавшись дня два в холодном пустом доме, Милка решилась.

«А что я здесь потеряла? – с досадой думала она. – Гошу, который на меня не смотрит. В конце концов моя жизнь – театр. Устроюсь хоть билетером-то. Да завтруппой пойду в ТЮЗ. Там Стрижиха сейчас в фаворе! Заслуженная. Поможет. Неужели так переменилась… что не поможет. Хватит, хлебнула. Наголодалась вволю…»

Клавдия встретила ее сдержанно:

– Явилась! Не запылилась! Садись, мы чай пьем.

Супруги Собольковы завтракали.

Всегдашняя Клавдиина основательность прочно отображалась на столе.

– Хорошо живешь, – вздохнула голодная Милка.

– Чего ж! Для этого и работаем. Не поешь – не попашешь. Да и мужик… – Она взглянула на Георгия. – Он пожрать любит.

Георгий встал, набросил на плечи тулуп и молча вышел. Клавдия с тяжелой грустью смотрела в оконце, как муж шагает в столярку.

– Ну, – спросила она, холодно обратившись к сестре. – Чего надумала?

– А чего думать?! – тихо ответила Милка. – С голоду, что ль, дохнуть!.. Да и одна я тут… Как перст…

– То-то! Садись, пиши!

Она принесла из залы тетрадь и ручку. Вынула посередке распашонку листа и, деловито освободив краешек кухонного стола, положила все перед сестрой.

Милка сидела прямо, молча, боясь взять ручку.

Клавдия постояла над нею и ушла в залу.

Вернувшись, она тщательно перечитала написанное сестрою. Потом вынула из кармашка на груди сережки.

– Вот, тебе мать завещала.

Глаза у Милка загорелись. Она ухватила сережки и, разнимая их, подскочила к низкому зеркалу у печи. Потом, сияющая, повернулась к сестре.

– К глазам! – заметила Клавдия.

Милка переродилась вмиг. Она то подымала, то опускала волосы на голове. Вертелась со всех сторон.

– Вот спасибо! Вот здорово! Все-таки мне достались! – победоносно заявила она, напоминая их детские споры.

– Тебе, тебе! Не продавать только! Материнское.

– Они, наверное, очень дорогие.

– Да уж.

– А че сразу не отдала? Хитрая ты, ох и хитрая… – Помолчав добавила: – Потому все тебе и досталося: и Гошка, и дом… И Култук…

– Хитрости моей… Слезы да бессонница, – усмехнулась Клавдия. – Да горбачусь по сию пору. Руки вон уже лопату едва держат. А ноги!.. Вот и вся хитрость. – Она помолчала…

– Не умела ты ничего ценить, Милка… Все тебе задарма доставалось. А на семью нужно вкалывать. Кажен божий день. С утра до вечера. И конца этому нету… Ну да ладно, я вот сама бы к тебе сегодня пришла.

– Да ты что?!

Клавдия взяла с табурета пакет, не замеченный Милкою.

– Это тебе от нас с Гошей.

– Что это?! Зачем! – Милка вынула большую цветастую шаль из пакета.

– Тебе же пятьдесят сегодня! Забыла, что ль?

– Господи! Совсем забыла, – ужаснулась Милка. Она накинула платок на плечи.

– Не носи ты, Милка, парики эти. Страмно в нашем возрасте. Вон еще какая миленькая. Еще и мужика найдешь.

– Ты думаешь?

– А чего мудреного! И постарше сходятся. У нас в роду подолгу жили. Успеешь еще угнездиться с ним…

Выходя из дому, Милка быстро повертела головою в поисках Георгия.

– В стайке он, – сказала Клавдия.

– Да я проститься хотела, – оправдалась Милка.

– Да уж напрощались за жизнь. Хватит.

– Ну что ж, – сказала Милка. – Прощай, сестра…

– Прощай, – ответила глухо Клавдия, подняла от земли приготовленное Георгием ведро с пойлом и пошла поить скот…

* * *

Милка выезжала через неделю. Клавдия пока сняла с книжки да передала деньги. Да пока оформили купчую у нотариуса. Клавдия страховалась и все оформляла основательно. Милка отдала долг Марине, и та действительно скостила ей семь тысяч. На эти деньги Милка купила себе немудрящее пальтишко и сапоги. «Нажилась, – думала она горько, крутясь дома перед зеркалом. – Оделася». Она все оттягивала отъезд, надеясь на прощальную встречу с Георгием. Но он не появлялся нигде. Клавдия, встретившись, укорила:

– Чего ждешь?! Деньги проедаешь. Знаю я тебя. Езжай. Ключи в почтовый ящик бросишь.

На другой день Милка пошла на кладбище. Она посидела в ограде среди родных могил на сквозном култукском ветру. Он сметал снег с могил. Синица лезла к Милке, тенькая, просила корму. «И я такая же, как ты! Одинешенькая», – со слезами подумала Милка, шаря по пустым карманам. Хлопала на ветру деревянная дверца оградки. Закрывая ее, Милка крепко перевязала верхние штакетины. Потом поклонилась последний раз. Синица долго провожала ее.

Утром следующего дня она уходила из родного дома навсегда. С утра валил снег, и Милка глядела в окно в ожидании рассвета. Она решилась ехать на попутке, а там будет видно, где остановить машину. Заставила себя напиться чаю. Походила по дому, по двору. Угли уже казались черными.

«И слава богу, и все хорошо, – со слезами твердила она себе. – Значит, такая мне судьба».

С трудом, словно больная, она оделась. Медленно закрыла дверь, накинула замок. Погладила, вспомнив мать, угол дома, прижалась к выщербленным углам щекою.

Было уже совсем светло, когда Милка подошла к дому сестры.

Помедлив, она подержала над почтовым ящиком ключ, потом решительно и резко бросила его вниз.

– Прощай, Гоха! – сказала она себе.

Георгий чистил снег за стайкою. Он услышал глухой, короткий стук за оградой и вздрогнул. Милка прошла недалеко, и он прижался к стене стайки и затаился. Милка шла мимо него в джинсах, своей короткой, холодной курточке, и в платке, подаренном ей Степанидою. Было видно, что она мерзнет. Она сутулилась, как бы сжималась. Большой баул в ее руках явно не заполнен, и она несла его без особых усилий. Когда она скрылась напротив стайки, он прошел в огород и смотрел, и смотрел, как удаляется худая фигурка девочки-старушки, уже сгибающаяся, но еще легкая, с намеками на девичью стройность. Снег сыпал и сыпал, и на открытой дороге бил ей в лицо, и она все дальше сгибалась, выставив вперед плечо.

«Ах, Милка-Милка! – думал он. – Вона как жизнь повернула. Прости уж меня… Стало быть, и я виноват… Стало быть, не такой я был… Ах, Милка-Милка!» Жалость рвала его сердце. Он понимал, что вряд ли они больше встретятся. Да и зачем?! Все ушло, все заносило-заметало снегами времени, только вот жалость к ней, беспомощной, уже стареющей, беспутой и никому не нужной на земле, резала и резала его сердце.

Клавдия видела, как уходит сестра, сквозь крошечное оконце стайки. Она видела мужа, стоявшего в огороде с пихлом в руках, неотрывно глядевшего во след уходящей. Она стояла с Красулей и, обхватив руками ее большую рогатую голову, тонко и тоскливо плакала ей в шею. Красуля стояла смирно, словно понимала все, только вздрагивала всем телом, и мелкая дрожь проходила у нее рябью от головы до хвоста.

Завтракали они без единого слова. Клавдия ела больше обычного и, посмотрев на опустошенную тарелку мужа, подложила ему еще вчерашнего мяса.

– Ешь, да надо баню топить, – напомнила она ему. – Суббота. Народ уже топит. Завтра в церкву поедем. Надо свечку за мать да Пашку поставить… А с понедельника ремонт начнем… Того дома. Потихоньку к весне как раз и приведем его в порядок… А там и Пашка придет…

После завтрака Георгий сразу взялся за работу. Баня так баня! Нужно было жить-доживать. Топить бани, встречать внуков, обихаживать скот. Нужно это, нужно. Чтобы дымились печи здесь, в Култуке, мычала корова, дымки бы отдавали березкою и лиственницей, чтобы звучала русская речь на берегах Байкала… При всех правителях и властях, и системах. При всех деревенский труд тяжел и вечен. И требует тебя всего и каждую минуту. И народ он отбирает по себе. Болтуна в сторону. Они в городах… Так думал Георгий, таская воду и растапливая печь в бане… А нам творить свое дело житейское. Как уж сумеем… Как можем… Не так уж это и легко – творить это дело житейское.

Управились в этот день, как всегда, когда топилась баня, рано. Потом долго стояли у амбара, глядя на простор, затканный густым белым снегом. Шла большая байкальская зима. Ветер уже был прокален морозцем, низкое небо потемнело враз. В бане мылись уже при свете. Георгий усердно тер широкую, сильную спину жены, надежную и родную, поддавал пар, и Клавдия так же работяще парила его на низком тяжелом полке. Делали они все молча, спокойно, и ничто, кроме смерти, не могло нарушить этого семейного неторопливого распорядка. После бани Георгий принял стопарик и долго смотрел телевизор, а Клавдия, хорошо поужинав, ушла в материну боковушку и уснула крепко…

2002

Потерпи, мое солнышко…

Начинался веселый молодой дождь, лопоухий, что щенок, сочно шлепающий в разбухшую шерстку еще неокрепшей травы. Небушко, смурневшее с вечера, к утру и вовсе загустело, запенилось. Бражным, куражливым духом понесло наземь. Но не было ни грома, ни большого ветра, когда на поляну выскочил кабан. Аннушка, собиравшая на покосе черемшу, присела и услышала, как хлынули из нее воды. Кабан пролетел близко, как леший, лохматый и визгливый, и роженица всей кожею чуяла неотмирную, звериную его суть. Тут же заплясал светлый ливень и в это весеннее, душистое, свежее тихо выскользнуло дитя. Мать, совсем не ожидавшая нынешнего его появления на свет, вдохнула влажного лесного воздуха и осторожно двинула коленом мокрый, горячий комочек. Тот ворканул, как голубь.

– Девочка, – всхлипнула мать.

Ее прежде рожденные парнишки кричали сразу, резко, напористо и долго мучали ее перед выходом.

Аннушка была своя, култукская, и род ее, и муж, и дети жили от роду на берегах Байкала, и она уже слышала, как бабы рожали и в тайге, и в поле, но сама она под открытым небом родила впервые. Согнувшись крючком, она перегрызла пуповину, потом сняла с себя юбку, разорвала ее, вырвав суровую прочную нитку, перевязала пуповину и, завернув дочь в юбку, понесла домой.

– Потерпи, мое солнышко, – с тревогой тихо заклинала она дитя дорогою. – Вот уж скоро и дом… Потерпи-ка…

Она сама дивилась тому, что сразу назвала свое чадо солнышком. Первых двух мальчиков она никогда так не называла.

– Како нетерпеж-то, – укорила, встречая невестку, свекровь. – Под колодою, что змея, ощенилася. А юбка-то… новехонькая… А, попортила юбку, непутняя.

– Где же новехонькая-то, – виновато оправдывалась роженица, – еще до первенца мово мне Паранька шила. Иван с городу товар привозил.

– Не наживала дак и не жаль. Иван-то вертается, он тебе задаст жару-то…

Аннушка хотела сказать, что больно уж черемши ей захотелось. С вечера еще услыхала, как хрустел черемшою соседский парнишонка, и у нее аж дух перехватило, ночью просыпалась от желания поесть черемши. Но очи ее устало смежались. Она передала младенца свекрови, залезла на полати и сладко уснула.

– Девка, – изумилась Арина, разворачивая юбку. – Слава тебе, Господи! Услышал Господь молитву-то мою. А то все энти изверги! Мужичье все… Извели совсем. – Она растопила печь, нагрела воды и в деревянном корыте помыла внучку. – О ти-моти… Да, че так… Махонюшка… Да, махонька, да слабонька… Да че… Ой, Ты, Господи, Царица Небесная!.. До че же слабеньки-то… Взяться страшно… И не по нраву… Ох… ты, а как же – нужа… Ты потерпи… потерпи… Солнышко ты наше.

Вечером прибыл Иван, глава дома. Он глянул на дочь, исказил в улыбке растресканное от ветров лицо и с хрипотцой назвал:

– Голубка…

– Солнышко, – поправила его жена.

– Я-то и не ведаю, каки девки рожаются, – призналась мать. – Кого, одне мужики в роду! Надоели, как черти…

Иван прибыл с хорошим уловом, и забот в этот вечер было невпроворот. Чистили, солили, вешали в сушильню рыбу. Коптили на ужин, таскали в погреб на ледник ее остатки. Воронье кричало на пряслах, требуя жертвы, и собаки разгоняли их, жадно подбирая рыбьи головы.

– Как-то страшно кричат, – вздохнула Аннушка с тревогой. – Не к добру кричать.

– Не накаркай, – огрызнулась свекровь. – Всегда так. Ешо и чайки на помои налетять. Почто вылила-то их?! Свиньям надыть!

На густом закате сошлись к застолью соседи, бурят Варнашко да кум Митяйко со своею бабою. Малое случилось застолье, на скорую руку, как и роды. Крестины решили справлять на неделе, чтобы сваты с Быстрой подъехали. Анна гостям не показалась – сырая. Свекровь не велела ей после родин до сорока дней на чужие глаза выходить.

– Баба опосля родин до отчитки одной ногой в могиле стоить, – говаривала она. – Успеешь еще, нахвалишься.

Мужики приняли сивушки, первячок Арина берегла к крестинам, и запели быстро, не сговариваясь.

– Ой, ты Галю… Галю молодая…

– Нашли че петь, – поморщилась бабка. – Слушать страм.

– Галей будет житы, – стукнул пятернею по столешнице Иван.

– Да не будет того, – спокойно ответила ему мать. – Галок энтих в моем дворе.

С Галинами у свекрови были свои бабьи счеты.

– Бесстыжие они… все до единой. Тихони энти, – многозначительно и не раз замечала она вослед редким теперь по Култуку Галинам.

– Мать!.. – прикрикнул Иван.

– Завяжу глаза и со двора вон… В Байкал… – пригрозила Арина.

– Тогда Ариной, – сбавил тон Иван, – пусть будет в бабку.

Так и зажили в сороковиковском дворе две Арины: Малая и Большая.

Шел тридцатый год двадцатого века. Тока-тока отпуляла шальная Гражданская, вепрем пролетевшая по родимому селу. Кого только ни повидал Култук в последнее десятилетие: и японцев, и чехов, и каппелевцев, и семеновцев, и Лазо шел, и остатки Колчака шумели по окрестностям. Успевали только лошадей угонять култучане на таежные дебри. Сороковиковы на своих заимках лет пять продержали скот. Рогатых-то уберегли, а хозяин пал. Расстреляли японцы Пантелея, голову сороковиковского двора. Погостила и у них смертушка. А теперь новая зараза припала – коллективизация. Согнали весь скот в коммунию, куда Иван не пошел. Мать не пустила.

– Слыхал, Стрелка´ в председатели! Кого он там напредседателит. Сроду лодыри. Овец стригут и шерсть не выпрядут. Так у бабки на печи под головою и сопреет. Их таких пруд пруди ноне. Все в коммуне – голодранцы!

Коммуна и впрямь распалась быстро. Организовали рыболовецкую артель имени Коминтерна. Но и в нее Иван не вступил. Единоличничал.

Вечер был долгим. Дожди прошли, распогодило. Первые звезды на высоком светлом небе роились мелко, как мошки. Анна спала на печи. Арина управлялась с коровой. Подвыпившие мужики вспоминали Гражданскую, а бабы перебирали по памяти дворы, в которых скрывался согнанный с прихода поп, чтобы отыскать его и окрестить дитя.

Это был последний напоенный тихой семейной радостью вечер во дворе Сороковиковых. Вскоре Ивана объявили мироедом и угнали в Иркутск, и сколь Большая Арина ни билась, не обивала порогов начальства, а следов младшего сына не сыскала. Старший ее, Алексей, проживал в Иркутске и сам метил в начальство. Большая Арина его побаивалась. Он рано уехал из Култука, был грамотный, пробился в партийцы. Страх перед сыном возникал у Большой Арины сразу при первых звуках его трескучего голоса, бойко слаженной, нездешней речи, в которой она ничего не понимала. Однако то, что он не поможет брату, она уяснила себе сразу.

– Пойми, мамаша, я готов бы… И у меня есть сердце… Но что же он так в коммуну не вступил, в артель не пошел… Что ж… и у меня есть сердце.

«Како у тебя сердце, – думала Арина, слушая сына, – ливер один у тебя, а не сердце».

Вернувшись в Култук, она заставила Аннушку написать заявление о приеме Сороковиковых в артель. Аннушку сразу кинули на лесозаготовки. Там она, еще не окрепшая от родов, и исчахла. Тоска по мужу задавила.

– Сроду дохлая была, – недовольно отметила свекровь. – Говорела ему: не бери Деминых, они сроду дохлые усе… девки у их сроду дохлые.

Сама она была еще не старою старухой, едва за пятьдесят, крепкой, ухватистой, с зоркими, въедливыми глазками на широком, добротном лице. Судила просто, и хоть изредка по кому пройдется, тому уж не отмыться. Так кличка и пристанет.

Когда Аннушку положили в гроб, то выяснилось, что он велик для нее. Она иссохла перед смертию. В ногах оказалось большое пространство.

– Безрукий ты, Михайла! – в сердцах укорила Большая Арина кума, делавшего гроб и, наклонившись к покойной, пригрозила: – Смотри, беды ешо не наделай. Будет мне уже и этого по смертный час не выхлебаю…

Но еще до сорока дней Аннушкиного поминания первенец покойницы, Илюшка, ушел в море и утонул в осеннем ледяном шторме.

– Забрала, непутняя. Забрала, не подавилася, – укорила свекровь покойную невестку. – Сроду непутняя, дак.

Второго внуку, Павла, забрал ее сын, иркутский партиец. Приехал под Рождество и выпросил его у матери. Детей своих у него не было.

– Будет сыном. Выучу, в люди выведу, – обещал он.

Вскоре сына перекинули в Киев. Оттуда он пиcал редко.

Остались в сороковиковском дворе Ариша Малая да Арина Большая. Их так и кликали в Култуке: Малая да Большая. Большая Ариша вставала до свету, да и спала ли она когда, чуть прикорнет в полночь, а к утру уже, крутенько приседая на коротковатых дужках крепеньких ног, прочесывает свой просторный, заветренный двор. И говорит все без умолку. То со скотиной, то с собаками, то соседку окликнет сквозь прясло. Не спала и не умолкала. И руки пусты не были. То топор, то тяпка, то тряпка, то коромысло, то Малая Аришка на руках. И пахала, и сеяла, и сети сама ставила, и бруснику брала, и грибы сушила, поленницу дров сама колуном накалывала да складывала. А все нехватки да неполады во дворе. Известно – сиротский двор! Бывало, соседку послушает да вздохнет:

– Я когда за Пантелейкою жила, покуль его эта сволочь косоротая не стрелила, у меня тоже все болело. Все гдей-то колет. А ныне нигде не болит. Нечему уж болеть. Да ее и кто слушать будет, болесь эту? Так здоровехонько и отойду. Тока бы успеть девку на ноги поставить.

До году Малая Аришка сосала бабкину тюльку, жеванку из хлебца с молочком, а где и с сальцем, а где и пустую тряпицу. Но росла и на ножки встала вовремя и поперла топтать ее, родимую, сырую прибайкальскую землицу на крепнущих дужках брацковатых ножек. Бабкиных, чего никак не признавала Большая Арина.

– Синенькая, – вздыхала она, глядючи на спящую внучу, – вся в мать. Никого пути ей не будет.

– Не кляни девку-то сызмала! Кого городишь, старая! – урезонивала ее ровесница-соседка Шишиха – толстая, приземистая, с широким бурятским лицом под копною грубых, как у коня, неслушливых волос. Она приходила к Сороковиковым прясть шерсть на веретешках. Прялка-то у нее есть дома, но одной несподручно, скука давит. А тут за беседою-то и день пройдет, не заметишь как.

– Все ты, бурятская рожа, – корила ее Арина: – «Берите Нюрку Демину! Девка-ягодка!..» Ягодка! Дунул вона – и нету.

– Не греши на покойницу. Чем была не невестка?!. А в животе да смерти Господь волен.

Шишихина внучка, Валентинка, сучила под широкой колокольчатой юбкой кольцеватыми, хорошо пропитанными бурятской кровушкой ножками и тянулась к подружке.

– На себя глянь! У нас в роду бурят-то помене. Бабка одна. Да и та… ясачная.

– Помене! На Быструю-то приедешь, дак одне буряты у Шишовых.

– Че ж не люди, что ль?

– Да ешо лучше русских!

– Кого ты ругаешься, бурятская рожа-а?!

– Я, что ли, ругаюсь?! Я плачу…

Бывало, что и плакала, но никто не видал ее слез. А ворчание да крик все слыхали.

– Мы же сироты, – скажет потом в оправдание, – как иначе! Дитя не плачет, мать не разумеет. Ро́стить надо сироту!

Зимними вечерами Большая Арина ходила на гору к церкви, навещать попадью, старуху Наталью, с которой они дружили смолоду. Наталья доживала с дочерью-вековухою и в черные эти для них времена перебивалась шитьем да писанием прошений и писем. Два раза в год они составляли письмо Алексею Сороковикову в Хохландию. Писала вековуха Марфа, жилистая, сухая, выводила спокойно и старательно, что внушало Большой Арише уважение и смутные надежды на встречу с наследниками. Попадья подсказывала, что писать, а Большая Арина только кивала головою: складно, складно. Она оглядывала опрятный, но сиротски-укромный вдовий быт отверженных своих приятельниц и жалела их, как и свою внучку. Домой шла мимо забитой церкви, подле ограды которой гудела поселковая молодь, исповаженная новой властию. У нее и игры были другими, в постный день носились за мячом, который то и дело перелетал за ограду, бился в глухие, темные стены сиротливого, как и Ариша, храма, отверженного, как поповское семейство. Только его окна глядели высоко в небо, над всеми были. На их темном челе облака побыли. А Большая Аришка ползала по родимой земельке и редко подымала голову вверх. Так уж случилось в жизни. Эти, новые, на земле, исповаженные, бойкие, что петухи, пролетали мимо нее за своим мячом, и им было все одно, что десять лет назад еще эта старуха Арина была крепка, задириста, и был дом ее полон мужиков и всегошеньки, и все держала она в своих по-мужицки умелых и крепких руках, и голову свою несла открыто, с честью. А теперь ее знать никто не хочет. Новая пошла жизнь и другие в чести.

В свой срок Малую Аришку повели в школу. Записали ее в длинный список, потом поставили перед школою в строй, самую манехонькою, самую тихонькую, и Ариша, выглядывавшая на внучку из толпы култучан, ахнула: ну до чего синенькая! Циплушечка худородная. И ботиночки новехонькие, присланные от хохлов сыном, не украсили девочку. Толстые, большие, что кандалы на былинках ног. Одно утешение, что учительница, стоявшая впереди выводка, была столь же худа и невидна, как внучка Ариши. Вечером она достала из погреба кусок сала и в тряпице унесла его учительнице, квартировавшей в школьном дворе.

– Зачем? Что вы, – вспыхнула та. – Как можно!

– А ты не чинись! Ты кушай. Ты кушать не будешь, кого выучишь. Вот молочко… Все свое, некупленное. Тока внучку мою, сироту, не забижай. Грех сироту трогать. Матерь Божия рассердится.

– Никакой Матери… я не верю. А дети для меня все одинаковы.

Большая Ариша подняла на учителку враз погрустневшие глаза. Бабенка была хошь и молода, но худа, неказиста и норов ее был с провизгом, как у Кабыздошки из соседской подворотни. «Кого она там научит», – подумала старуха и, кашлянув, убежденно сказала:

– Ты кушай… сало, молоко… Много кушай. Их ить у тя какой выводок… Не управишься.

Всю осень Большая Арина стояла над внучкою у краешка обеденного стола, заглядывая через голову внучки на желтые полоски бумаги, по которой девочка старательно выводила палочки. К первым снегам Аришка, водя пальчиком по книжке, тихо произнесла: «Мама мыла раму».

Большая Арина выронила корыто из рук, и лоб ее покрылся испариной. Она примирилась с советской властию и учителкою, которой связала носки к зиме и принесла полкуля картошки.

К Рождеству забрали поповскую вековуху и увезли из села вместе со старухой-попадьею. Поповский дом опустел и скорбно темнел пустыми глазницами окон вместе с церковию. И Большая Арина старалась больше не ходить в тот конец, а все норовила ближе к школе бывать. То Аришку проводит, то встретит, а за солью в лавку бежать дак непременно крюк сделает, чтобы на окошки глянуть в доме, где внучка, кровиночка ее остатняя, циферки выводит. Чудно! Сын ее старшой учился в приходской школе, потом в городе, она так не дивилась этому. Девка! Девок ить не учили ранее. А Аришка росла старательной, послушной. Сквозила, правда, косточками, светилась в отличие от неразлучной соседки Валентинки, с которой и за партой одной сидели, и в лапту вместе, и по корову, и едали за двумя столами: и там, и там. И если Валентинка была упругая, крепкая, с тугими яблоками смуглых щек, броская, что жар-птица, то Аришка росла серенькой, невидною. Как северная травка. Валентинка ее опекала совсем по-взрослому, в обиду пацанам, охочим до издевок, не давала.

Вскоре у девочек сменилась учителка. Новая была потолще, а потому она казалась Большой Арише поосновательнее. И может, потому в тетрадках внучки появилось больше четверок.

Семилетку Ариша закончила в войну и вместе с Валентинкой они уехали в город, в техникум учиться.

Город показался девочке серым, сквозным и огромным. Она не любила ничего большого, холодного, а любила все, что могло управиться под ее маленькими, ловкими руками. Уют любила, тишину, мягкость. Но училась старательно, занятий не пропускала. Шила вместе с девочками фронтовикам кисеты и вязала носки. Воскресеньями ездила на подводах артели в Култук, копала Большой Арине огород и везла из дому сало и картошку. Она не голодала в войну.

Ариша росла скромной и дружелюбной девочкой. Делилась с девочками-сокурсницами продуктами, и они ее любили.

Валентинке в Иркутске нравилось все. Она чувствовала себя здесь свойской, вела себя уверенно. Влюблялась, пела, опекала Аришку и имела весьма значительный успех у парней.

Аришка подчинялась ей так же естественно, как Большой Арине и преподавателям в техникуме. И когда Ариша вернулась в Култук и поступила в артель заготовителем, с той же спокойной уверенностью подчинилась директору артели и все его приказы выполняла беспрекословно. Бывало, рано утром с Валентинкою завалятся на артельную подводу, а директор выйдет из конторы, скажет:

– Девки, смотрите мне!

И они смотрели. В оба глаза. Впору, что глазастые пришлись к белому свету. Закупали в деревнях шкуры, орех, ягоду, меха, все, что высматривали их зоркие, молодые глаза и что полагалось для плана артели. К концу сорок пятого в села уже возвращались первые фронтовики, и девчата в оба глаза смотрели, как меняется сельчанка. Всю войну не снимавшая фуфаек и суконного халата, последнюю картофелину отдававшая ребятишкам, уже было вовсе смирившая себя до ряда рабочей скотинки, баба деревенская вдруг ожила, зашевелилась, помолодела, зарумянилась. Вослед за девками стояла в очереди в сельмаге за товаром, забегала к сельской швее, выбирая фасончик и стала крутить кудельки вокруг лба.

И запела деревня. Голосили изо всех углов ее до околицы. На дорогах к полю и в таежных балаганах, в клубе и в конторе заиграла протяжная русская песня. Девки переписывали в свои тетрадки новые стихи и песни, жадно прислушивались к радио и бегали на станцию узнавать последние вести. Потому что все ждали радости. Всякий фронтовик немедля становился героем, и его слушали как Сталина. Ребятня играла на улицах в «войнушку», и неизменно побеждали наши, русские. Победа светилась во всем. Когда в клубы привозили кино, то на сеансы собирался и стар и млад. Все хотели любви и счастья.

Валентинка раскидывалась на соломе подводы, как птица, и пела ночи напролет. Она была глазастой, голосистой, отчаянной, языкатой.

– Ты, паря-девка, ох и достанешься кому… – вздохнет, бывало, дядька Яша, конюх, с ними все ездил. – Ох и хлебнет с тобой мужик-то. Язык попридержи-ко… Хорошо еще за бурята пойдешь, оне перетерпят… А русский-то пришибет… когда… под горячу руку.

– Счас! Пойду я за налима!

– Сама-то кто? У тебя бабка бурятка и отец…

– У меня бабка по матери русская была… Я за Ваньку Демина пойду… Он бе-е-е-лый…

– Возьмут тебя Демины… Гляди-ко… Они что цари в Култуке…

– А куда оне денутся!

Аришка, лежа на дне подводы, холодела от смелости подруги. Сама она еще никого не выглядывала и о будущей судьбине не думала.

– Кого Бог даст, – говаривала ей бабка, – того и на кривой кобыле не объедешь. Ты у меня, хоша серенькая, да грамотная. Так что, Бог даст, не завалященькая, без мужа не останешься.

Ариша же была спокойною, как Байкал на тепло, и даже разливное Валентинкино пение не больно волновало девичью душу. Так, иногда, словно слабым ветерком, закуржавит зыбь по воде – и вновь тишина, и зеркальная гладь поверху.

Валентинка все же выголосила себе Ванюшку Демина, и в октябре справили они свадьбу. Демины – все идейные, грамотные, белоголовые, как отборная крупчатка, сидели на лавках за длинным столом и глядели на невесту. Смуглая Валентинка под живым венцом последних мелконьких цветочков, который они с Аришкой плели ночью, полыхала пламенем. Она вдруг засмущалась, притихла, не поднимала на застолье глаз и всякий раз, вставая под «Горько!», почему-то вздрагивала.

– Ну! Нашаманила внучке жениха, – заметила Большая Арина Шишихе. Она пожевала студень и, хлобыстнув полстакана первача, добавила: – Теперь моей шамань!

– Кого я шаманила! О-о-о! – возмутилась Валентинкина бабка. – Оне сами сплелись, а я виноватая.

– Да знаю я тебя! Шуткую… Однако мне ить и про свою пора думать.

– И твоя не засидится.

– А ты побормочи… Побормочи… Бубном-то вашим позвякай…

– Дура ты. Сроду была такая… Я в церковь ходила. И счас молюся… Ты бы лучше у Матери Божьей спросила… про жениха Аришкина. Помнишь, как ране-то девки у икон выпрашивали суженого.

– Поповна вон всю жись с иконами, а вековухой осталася… Я же помню. – И Большая Арина вздыхала.

Она еще зорче стала доглядывать за внучкой, выпытывая, где и с кем та была, и Аришка спокойно и подробно ей все рассказывала. А чего ей было скрывать? Все на ее ладошке!

В сорок шестом голод дошел и до Сибири. Аришка ездила уже по селам без Валентинки и привозила мало.

– Смотри мне, девка! – грозил ей директор артели.

А Большая Арина пекла картофельные шаньги и совала их директору.

– Прости ее. Не сама ить… Вишь, народ попрятал все. Все схоронили…

Весною этого года в первую грозу вернулся домой Васька Громыко. Ариша как раз подъезжала на своей подводе к Култуку, правила сама и на горе увидела солдата с вещмешком. Стоял и смотрел на село. Обернулся на нее.

– Ты чья такая будешь? – спросил он.

Аришка натянула поводья, останавливая коня, потом спрыгнула с телеги и, опустив глаза, тихо молвила:

– Я Большой Арины внучка.

– Аришка! – Василий сграбастал ее мужицки цепко, больно, закружил, сжав так, что хрустнули слабые девичьи косточки, даже попытался подбросить, ровно пацанку.

На мгновенье ее прижало к его груди, и она почуяла мужицкий стоялый пот, запах табака и продымленной гимнастерки. А потом она взлетела к небу, раскинув руки, как птица. И загремело над Байкалом, сверкануло грозно, раскидисто, ветер едва не сбил их с ног. Он поставил девушку наземь, она поправила платок на голове и, не поднимая глаз, тихо сказала:

– С возвращением, Василий Платонович. – И, пунцовая от стыда, села на подводу.

– А я бы не узнал, – признался он, садясь впереди, забрал из ее рук вожжи и хлестанул коня. – А ты ничего, ладненькая. – Он на ходу и на ветру поцеловал ее в щеку.

Она бегом бежала к своему двору и, влетев в дом, сразу глянула в зеркальце, вмазанное в печь. На нее глянуло румяное девичье личико с цветущими незабудками округлых глаз.

– Ты что? – испуганно спросила ее Большая Арина.

– Чего?!

– Полыхашь-то! Как опосля бани.

– Жарко.

– Кого жарко-то. Дождина льет. Дай, лоб пощупаю. Да ты вся горишь.

– Бежала… дак…

– От кого бежала-то?!

Ариша не ответила. Ее била дрожь.

Бабка уложила внучку на постель, напоила настоем сушеной малины и, набив в носки с собачьим пухом сухой горчицы, надела их на ноги. Пригревшись, Ариша уснула, но и сквозь девичьи туманные сны пробивалась острая память о руках и соленом мужицком теле Василия.

Утром чуть свет она уехала в Глубокую, ничего не сказав бабке о встрече с Громыко. И это была первая ее тайна от бабушки. На горе при выезде из Култука она остановилась и встала на тот пятачок земли, на котором Василий обнял ее при встрече. Стыдом, жаром, сладостью обдало ее. Аришка выросла ни дурнушкой, ни красавицей. Юность расцвела ровно, незатейливо, по-северному неброско. Коса ее была небогата, но светла, кожа свежая, глаза ясные. Одевалась как все. Но и в ее простоте сквозило очарование юности, чистоты, лада, которое забирает покрепче, чем яркая, бьющая в глаза красота.

А Василий загулял по Култуку. Высокий, осанистый, с широкой улыбкой, играющей под брацковатыми скулами, с темными с прозеленью глазами, он ступал по земле твердо, виден был издалека и пошел нарасхват. Вначале с Галькой из Тиганчики, бабой разгульной, как брага. Потом его перехватила Таиска-сирота, такая же крученая, лихая вдовушка. Бездетная и безбытная. Потом… и пошло.

– Чего еще надо мужику? Ноне баба его и накормит и напоит… Лишь бы рядом полежал, – судила его, приходя к Большой Арише, Шишиха.

– Расповадилися, – поддерживала бабка Арина, – стыд-то на войне порастеряли.

– А бабы-то где его потеряли?!.

Белый свет плыл пред глазами у Аришки. Она уходила в стайку и, уткнувшись в теплую шею черной Ночки, ревела. Свою тайну она и Валентинке не поведала. Стыдно! Мужик ведь – не парень. У Валентинки уже росла дочка, и сама она в замужестве остепенилась, захозяйничала. Они отделились с Ванюшкою и жили своим домом у Земляничного разъезда. И Аришка забегала к подруге, нянчилась с ее дочкою и слушала, как на той неделе Галина с Тиганчика подралась из-за Васьки с Анькой Прилуцкою, красивой, отчаянной разведенкою. Все его бабы были отчаянные, броские.

– Когда он остановится только. Подумай только, – верещала Валентинка.

– А я о нем и не думаю, – выпалила Аришка и стала пунцовой.

Он вдруг стал сниться ей по ночам. Худой был во сне, весь белый, связанный. Как-то, набравшись духа, под нарочитым смешком, рассказала сон бабке.

– Да и что, – ответила Большая Арина. – Грехи-то умучили бедного. Невелика сладость – мудохаться. Тридцать скоро, ни кола ни двора. А ты тоже!

– А я че?!

– Туда же. – Бабка зорко глянула на внучку и поджала съеденные белесые губы.

Зимою пятидесятого послали две подводы на Быструю, закупать кожу. Было морозно, бело, лед звенел под полозьями. Байкал сверкал под белым солнцем. Василий правил другой подводою, и Ариша, лежа под шкурами, каждую минуточку помнила о нем. Село объезжали рядами. Василий сам заскакивал в дома и становился все веселее. У него половина Быстрой в родне. Глядя на него, и Аришка не мерзла. Одну подводу загрузили горою, с подругой вместе возвращались домой. Василий сел рядом с Аришкою и вдруг притих, замолчал. И она молчала. Оба заиндевели от мороза. Аришка все дышала в варежку и смотрела на лес.

– Надо было взять тебя разом, как встретил, – сказал он вдруг.

У Аришки сердце захватило.

– Аль пойдешь?! – спросил он.

Арина опустила голову.

– Не молчи. Я ведь не шуткую. Помотался, хватит… Люба´ ты мне…

Большая Арина взъярилась, что медведица.

– Вот помру скоро уж, свезешь меня туда, тогда хоть за Карлу-немца иди. Хоть за Тереху-дурака. А за Ваську не пойдешь. Пока я жива, я за тебя отвечаю. Сраму не глотала?! Нахлебаешься! Ты глянь, на ем места живого нет. Искрутился весь! Ни одного грязного подола не пропустил. Кровью с им умоешься. Мало сирота слезами мылася! Хорони – или иди за Сашка Трушкова. Глаз, вон, с тебя не сводит.

– Бабинька!

– Я все сказала! Повороту не будет. Потерпи-ко! Проходит всяка любовь… Напридумали ее от безделия. Горе вот есть на земле. А любви я не видала… Потерпи… Перетерпится.

Большая Арина сразу взялась устраивать сватовство внучки и весною, после Пасхи, сыграли им свадебку. Аришка была послушна, и хоть Сашок ей не глянулся, а все судьба. За него идти было не стыдно – ровнюшка. На свадьбе Большая Арина плясала до синевы в лице, а Шишиха напилася.

Василия и родню его на свадьбу не звали. Сам он пил без пробуду, а потом ушел в кедровник и до зимнего снега в Култук не возвращался.

Ушла Аришка к Трушковым. Сашок был веселый, балабольный, а это ей не глянулось. Но свекровка тихая и уважливая. И Аришка уважлива. Сживалися. Сашок в техникум уехал учиться, Аришка первенца родила.

– Назови его Пашкой. Тоже ведь внук. Понравится им, – просила Большая Арина.

Хохлы писали редко, а посылки слали. Они были богатыми. Приезжали как-то проведать, подарков навезли. Дорогих! Товар такой, что и в Иркутске не сыщешь. Павел, внук, вырос в дородного красавца. Ходил по Култуку во френче с карманами. Алексей поседел, поважнел, смотрел свысока, по Култуку ходил с усмешечкой. Большая Арина побаивалась его так же, как и до отъезда. При нем пригибалась, молчала и не знала, как ступить и чего сказать. И когда они уезжали, она долго махала рукою, но Аришка видела, что бабка словно груз с себя свалила.

«Ливер он и есть ливер, – подумала про себя Большая Аришка, жалко улыбаясь вослед сыну и внуку. – Ничего ему тут не мило».

Молодые Трушковы разживались. Жизнь текла ровная. Ариша уже не ездила по деревням, а заняла место ссыльного фрица Карла, счетовода. Щелкала на счетах и писала крупные циферки на соответствующих бланках. Потом она стала бухгалтером, а в начале шестидесятых, когда артель преобразовали в зверопромхоз – Арина Ивановна стала главным бухгалтером. Вторым человеком в Култуке. За эти годы она родила еще сына Сергунка, и, казалось, они сжились с Сашком. Сам он шоферил, крутил колеса по Тунке, вывозя из плодородных, богатых бурятских сел и сено, и мясо, и шерсть. Дом полнился благополучием и избытком. Сама Арина раздобрела, остригла волосы, часто стала заглядывать на товарную базу, выбирая для себя цветной, яркий, входивший в острую моду кремплин. Василий вроде бы и забывался, и лишь когда она подписывала табель к зарплате, то всегда глядела на его фамилию. Переписать хотелось. Да еще Сергунка пыталась назвать Василием. Да Большая Арина путь и здесь заступила:

– Кого ещо удумала. Семью хошь потерять?! Не дам!

И в сельсовет пошла сама, назвав внука в честь своего отца.

Большая Арина вроде как и не старела, а подсыхала. Широкое ее лицо выбелилось от байкальских ветров, стало похоже на слюдянский мрамор. С белыми бровями и белыми подозрительными глазками. Перед внучкою она благоговела, важничала ею, но в дом ее жить не пошла, как та ни звала.

– Кого… хорошего дом-то свой бросать. Угол мой… Нет уж помру… дак… – И она неопределенно махала высохшей ладонью. Она неизменно пекла шаньги в русской печи и носили их по домам.

– Ну, бурятская рожа, все шаманишь, – вваливаясь в дом Шаманихи, говорила она.

– Типун тебе на язык. Сроду не шаманила. Ты вон все по картам гадашь дак…

– Че там карты! В их че видать? Так, баловство.

– А я и не балуюся. Тебе кого гадать – внучка как сыр в масле. Сын с внуком тоже. Кого все гадашь-то… – Шишиха вынимала из угла высокую трубку и раскуривала ее.

– Ну, задымила! Шаньги вон лучше мои поешь! Давай-ка свово чаю бурятского…

– Бурятка дак… И чай у меня бурятскай.

Шишиха готовила свой зеленый чай. Ведро с чаем весь день парилось на печи.

– Ух, и чай! – прихлебывала Большая Арина. – Супу не надо. Кого тут: и молоко, и масло… соль и та есть… Конечное дело – суп… А я, сколь ни бьюся, сроду такого чая не сварила.

– Зато уж шаньга, – с полным ртом хвалила Шишиха. – Шаньга дак шаньга!..

Как-то перед майскими праздниками Аришка подумала, что Василия давно не видела.

– Придавило его лесиною, – сообщила Валентинка, хорошо понимавшая, почему в руках подруги дрогнула сковородка. – Пластом, говорят, лежит. Один-одинешенек… И ведь не женится… А… Все кого-то перебират… Теперь уж все, отбегался…

Аришка не спала всю ночь, а наутро решилась. Напекла пирогов с рыбою и вареньем, заскочила на работу, взяла ведомость под зарплату и пошла. Шла огородами по тропке у Байкала. Казалось, все в окна смотрят и обсуждают, куда она идет. Даже двор Василия был бобылий. Запущенный, одинокий. Пол в сенцах – хоть лопату бери. Робко кашлянув, она постучала. Ей не ответили. В доме, что в сенцах, нетоплено, грязно. На столе хлеб с банкою черемши. В зале на сундуке спал кот, худой и ободранный. В старинном зеркале она усмотрела краешек кровати в боковушке и голову спящего Василия. Постель хозяина была из овчины.

Мужик спал, высоко подняв к потолку чубатую голову, разметавшись по овчине. Крупная его темная рука подрагивала. Лицо заросло, под глазами синева. Жалким, родным… Роднее деток показался. «Господи! – подумала она, – горе-то какое нам!»

Василий вдруг открыл глаза и скосил их в ее сторону. Потом закрыл их.

– Во сне вижу – стоишь. И дыхание вроде твое чую. – Он чуть хрипел со сна.

В засиженное мухами оконце едва пробивался майский свет. На подоконнике валялись портянки, вялые майские мухи роились вокруг, но не садились на них.

– Я вам зарплату принесла, Василий Платонович, – тихо сказала Арина. – Распишитесь.

Дыхание его было огненным. Он сцепил рукою склоненную к нему женщину и жадно, быстро целовал ее волосы.

– Как пахнешь, желанная. – Шепот его достал до пят Арину. Она прижалась к раскрытой его груди щекою, не в силах шевельнуться. – Я такой запах тока в Белоруссии слыхал… Под Ровно… перед боем… Думал, погибну, все на луг смотрел, и дышалось тогда… Все травы чуял!

Белый свет исчезал перед ее глазами.

– Уходи ко мне. Пацанов любить буду, как своих. Ни в жись не обижу… Аришка, орешек мой… Ведь мы родные… Ну, оплошал я тогда. Захмелела башка опосля окоп… Уходи ко мне.

Ее охватил ужас. Страшным усилием воли она вырвалась из его рук и поправила волосы.

– Я оставлю вам деньги… вот… на подоконнике. – Она не подняла глаз и ни разу не взглянула на него. От стыда и страха.

– Эх, ты… деньги… – Он отвернулся к стене и, закрыв обеими руками голову, замолчал.

Выходя со двора, Ариша встретила Варвару, большую, крепкую бабу, живущую наискосок от Василия. Она подходила к его дому с закутаным в полотенчишко горшком в руках. Она глянула на Арину из-под пшеничных ресниц, зеленоглазо, молодо.

– Проведала? – спросила холодно, с насмешкою.

– А собаки-то его где? – вдруг хватилась Ариша.

– В лесу. – Варвара подняла на руки своего младшенького, елозившего у нее в ногах, и вошла в Васильев двор.

Ариша ступила на дорогу. Слезы текли обильно, она не утирала их рукою, чтобы народ не видал, как она плачет, а слизывала их языком.

– Кого мне до собак, – укорила она себя. – Зачем спросила про собак-то? А Варвара-то зачем там? – вдруг пронзило холодом, догадкою злой.

Она обернулась. Варвара стояла на крыльце с ребенком и горшком в руках и глядела на Арину.

Недели не прошло, как Валентина заскочила в контору к Аришке.

– Слыхала, твой-то на Варьке Сивцовой женится?

– Мало ли на ком он женится! Женился уж переженился. – Арина вспыхнула и низко наклонилась над бумагами.

– Эт ты зря! Варька серьезная баба. Троих деток тащит. Ты посмотри… а, с тремя взял.

– Да, кто сказал тебе это? Мало ли языками бабы мелят. Ну, помогла ему в болезни. Дак…

– Дак!.. Дак. – Валентинка передразнила подругу. – В сельсовете они вчера были. Заявление подали… Это уж все… Женился, – она пытливо глянула в глаза Арины.

– Ну и хорошо… А то сколь можно бобылить, – выдавила Арина и ушла из конторы.

В лес Василия Варвара провожала не таясь. Трое ее ребятишек наперебой укладывали на телегу его вещи. Сама Варвара всей своей спокойною зрелою статью, неторопливыми поворотами красивой высокой головы доказывала свою полную причастность к этому высокому чубатому мужику.

– А ты говорила, – заметила Валентинка. – Не дремлет баба. Одного угробила… И этого прибрала… мигом.

– Че она его угробила, – слабо защищала Варвару Ариша. – Муж у нее на Байкале утонул… В шторм… тот… осенний.

– Просто так мужья не тонут!

Варвара сразу родила Василию. И своего третьего парнишонку Ариша родила одновременно, как Варвара принесла первенца Василию. Обе женщины лежали в одной палате. Арина смотрела, как кормит сына Василия Варвара – могучая, светлая, с роскошной гривой рыжеватых волос, и думала: «Куда мне… У его все бабы видные… Бегал бы от меня всю жизнь… У меня так все хорошо! И без Василия». Сына она все же назвала Сергеем – Сергуном.

Громыки зажили тоже неплохо. Варвара продала свой домик на Вербной, и Василий сделал к своему дому пристрой с верандою, высоким крыльцом. На это крыльцо они внесли еще троих детей. Судьба Василия определилась. Разом он стал многодетным, остепенился. Стал и домовит, и домосед. Вечерами все стучал в своей усадьбе. А то, приодевшись, всем семейством отправлялись на Вербную к родителям Варвары. Больше уж он Арины не домогался. Здоровался кивком и отходил сразу.

И Арина вроде как забывала о нем. Забот и без того хватало. Работа ответственная – без нее ничего не решалось в Култуке. Сыновья подрастали. Хозяйство свое полнилось. И они с Сашком завели песцов да норок. Их кормить да рыбу коптить, еще корова да лошадь, и поросята, и овцы. И тайга – свой балаган на Чайной. И все на одних руках. Сашок, считай, только сенокосом да балаганом ведал. А каждый день Ариша по дому управлялась. К вечеру так уханькается – ног под собой не чуяла. Лишь до подушки добраться. Хорошо хоть Большая Арина мал-мало, а за внуками доглядывала. Все придет пацанов домой загнать на ночь.

Годы эти золотые, вершинные для трушковского двора. Каждый угол полнился достатком, довольством, переизбытком. С таким хозяйством можно было и без зарплаты прожить. А Арина хорошо получала, и Сашок не отставал. Как-то своим чередом, без напряжения появились машина во дворе и гараж для нее за домом, и лодка-моторка, и Арина уже подумывала избавиться от коровы: хватит и магазинного. Да и с фермы принесет банку трехлитровую в день – позаглаза хватит. Но тут уперлась Большая Арина:

– Взбесилась! Трое детей в доме – от коровы избавиться!

– Да не пьет его никто, бабинька! Никто не пьет. Продавать, что ль его?! Хоть выливай.

– Так поишь, хозяйка! Мы за молоко-то ране душу бы отдали. Каждую каплю для тебя берегла. Забыла все? Господь напомнит!

С коровой Никитка Хрущев помог. Как налоги пошли, дак скот и порешили. Народ в города побежал. Култук тоже поредел, но Трушковы коренилися у Байкала.

Ей шел сороковой год, когда она узнала, что Санек ей изменяет. Как-то субботним вечером она прибежала домой пораньше. Сашок должен был в этот день вернуться из рейса, и так захотелось встретить его готовым домом, снедью, баней. Ребятишки ушли на неделю в лес и тоже вот-вот должны были появиться дома. Ариша замесила тесто на пироги, достала с ледника мясо на борщ, заглянула в баню с дровами. Все сделала весело, споро. Большая Арина суетилась рядом, а потом, устав, ушла к себе полежать. Ариша уже и отстряпалась – высокие пироги украшали и без того сытный крестьянский стол, и баня давно подоспела, и летний долгий закат уже мягко переплавлялся в ночь, а Ариша все ходила по двору, заглядывая то в стайки, то в баню, вскидываясь от всякого лая собак.

Стемнело, когда она пошла в огород постоять между грядок. Так делала Большая Арина, так и она привыкла стоять летними вечерами меж грядок, смотреть, что как растет. А уж ничего не видать. Только капуста белеет. В клетках визгливо шароборились песцы, хлев полнился мычаньем и блеяньем, сонные куры едва вскидывались на шестке от блудливого кота, шарившего в гнездах, и гусиный выводок, пуганный котом, кричал резко, шумно, и от него Ариша вздрогнула. Она еще раз прошлась по своему полному хозяйству. Вошла в чистый, нарядный дом, села у стола, глянула на румяные пироги, хлеб, который сама испекла, хвастаясь им перед Большой Ариною, и вдруг заплакала. Вначале тихо, озираясь, словно кто-то мог ее увидеть, удивляясь сама себе. А потом громче, беззащитно, по-детски… И наконец, увидев, как кот вскочил на стол и потянул из рыбницы кусок омулька, так старательно украшенного ею луком и морковью, она разрыдалась.

Она рыдала долго, без остановки, переходя из комнаты в комнату, натыкаясь на телевизор, спотыкаясь о края дорогого ковра, путаясь в тяжелых германских шторах. И все эти знаки тогдашней роскоши вызывали у нее очередной бурный приступ отчаяния и слез. Наконец, обессиленная, она упала на неразобранную кровать и уснула. Проснулась рано. Сразу шуганула кота со стола, словно бы и ночевавшего на нем. Вышла во двор. Раннее солнышко поднималось по-летнему быстро, весело. Шустрая каменка щебетала со свистом в кустах черемухи. Огород цвел свежо, изумляя молодой зеленью. От Байкала несло водою, и крошечное темное пятно над Саянами растаяло тут же под брызгами первого солнышка.

– И чего это я, – удивилась Арина, вспоминая вчерашние слезы. – Во, дура баба! Правду говорят, что бабы – дуры-то.

Тут же загудела машина у ворот. Сашок соскочил с приступка весело:

– Сломался у Синюги… Савинов… помог… жрать хочу!..

Вскоре вернулись сыны из лесу. Все ели много, шумно. Потом уснули, разбросав по полу грязные портянки, носки и потные рубашки. Арина замочила белье, убирала дом и все удивлялась себе. От Сашка как-то необычно пахло.

– Ду-ха-ми, – шутливо погрозила она мужу пальчиком.

Он захохотал:

– Исключительно! На Синюге растут…

Через два дня, выходя из магазина, она услышала этот запах, и, подняв голову, увидала Галину Новикову – диспетчершу Внештранса. Молодую, яркую, недавно прибывшую в Култук из Ленинграда. Галина потупила глаза под удивленным взглядом Арины и многозначительно улыбнулась.

– Надыть было тебя Галею наречь. Как отец твой велел. Гали, они наглые, – грустно заметила ей вскоре бабка. – До жизни они жадные. Исподтишка, а свое добудут.

– Мне и Ариной хорошо!

– Хорошо-то… Да чего ж хорошего?!

Култук не Иркутск. Все уж знали о связи Сашка с Новиковой. А попивать Сашок давно начал. Арина сразу не хватилась. Как, мол, мужику не пить. И мужиком пахнуть не будет. И как-то в суете жизни, в работе, заботах о доме и детях она проглядела мужа. Вроде в одной упряжке шли, некогда друг на друга взглянуть. А тут обернулась и увидела рядом заматерелого мужика, чужеватого, грубого, с насмешливо-острым, оценивающим взглядом. Уже сильно пьющего.

Этой осенью Трушковы провожали своего первенца в армию. Богатые делали проводы. Собрались все знатные семейства Култука. Дома не хватало. Гуляли во дворе. Столы буквой «П» стояли. Молодняк быстро сбился во флигель под оглушающий рев магнитофона. Взрослые рядились чинно, ели не спеша, сытно. Разговаривали.

Громыки сидели напротив хозяина. Сидели прямо, кушали чинно, молчали. Сашок был возбужден, много пил, болтал без умолку, а Василий не поднял и глаз на нее. Изредка и насмешливо на Сашка. А когда провожали новобранцев, поднялись на горушку и на том памятном месте Василий вдруг обернулся и долго, пристально глянул на Арину.

В ту ночь Сашок, не стыдясь младших сыновей, избил Арину и ушел из дома. Утром Большая Арина, глянув на внучку, объявила:

– Переходи ко мне с сынами. Добра дале не жди.

Куда ж она пойдет от своего добра?! Не один же Сашок наживал да гнездился здесь. Ее рук-то много-много приложено. Да в дом внесено ею. Нет уж, перетерпится. Бог даст, остановится. Не злодей ведь. Мужик родной. Свой муж… Не чужой. «Потерплю», – решила.

А через неделю на субботнике шелушили в кедрачах прошлогоднюю шишку-паданку. Контору тоже пригнали. Арина, отвыкшая от таежной работы, стояла у котлов с черпаком – готовила. Слушала, как поют девки за балаганом. К ним то и дело подкатывали парни, и взрыв хохота вперемешку с девичьим визгом волновал Арину.

На обед разрешили водки, и Арину уговорили выпить «с устатку». Водка загорячила, быстро ударила в голову. Вольно как-то стало, радостно. Необыкновенно. Сроду ведь и не выпивала. И, чувствуя в себе что-то сладкое, отчаянное, она полняком налила алюминиевую чашку борща, прихватив большие куски мяса, и, пронеся ее через весь балаган, поставила на стол перед Василием Громыко. Василий, жевавший в ожидании горячего хлеб, поперхнулся и положил на ее ладонь свою. Словно током ударило бабу. Ей показалось, гулкое застолье замерло и обернулось на них.

Вечером, уже перед отъездом домой, она хватилась мужа. Оглядела балаган – нету. Вышла и увидела их с Галиною, тенью удаляющихся по тропке к трушковскому зимовью. Арина долго смотрела им вослед.

Уже дома, почти в ночь, вдруг появилась Большая Арина, встала на порожке.

– Прости уж ты меня! Кровиночка моя, – прошелестела она сухими губами. – Ум-то мой бабий… Переломала тебе жись… вот. Залезла да не управилася…

– Что ты, бабинька, что ты… Ты тут ни при чем. Он хороший. Они все мужики бесятся… Я потерплю. Я сама… виноватая. Не сахар…

– Ты уж потерпи… Голуба… Солнышко ты наше…

Ариша разрыдалась. Она долго не могла простить себе этой слабости. Потому что наутро старуха вышла из дому с узелком в руках и больше живой ее не видели. Нашли на той поляне, где родилась Ариша. Сидела на пеньке, крошечная, скрюченная, с узелком в руках. В тот день валил мокрый майский снег, облепивший ее, как снежную бабу. В узелке у Большой Арины были смертная рубаха и крест с иконкою Божьей Матери.

Покойница перевалила за девятый десяток, но в гробу помолодела. Лик был кроткий, спокойный.

За нею уже сверстников не было. Замкнула она цепь своего поколения в Култуке. Потому и похороны были тихие, немноголюдные. А ночью пришла к Арише, встала у кровати и сказала:

– Бога не забывай!

Утром Ариша собралась и уехала в Слюдянку в церковь.

Сашок домой редко возвращался. Пожил у Галины, попил изрядно. Говорят – выгнала. Пристроился к Василинке Белых, бичеватой уже, метиске с Быстрой. Посмешили народ разгулом и драками. Вернулся к Арине. За это время подрос Сергунок и уехал учиться в иркутский техникум. Денег поубавилось, но хватало. Арина зарабатывала хорошо. Практически управляла зверпромхозом. И домашнее подспорье было крепким. Тем не менее Володька, связавшись с дурной компанией, ограбил магазин и сел на три года в тюрьму. Потом бежал, еще добавили. Павел, служивший на Украине, женился там и с помощью дяди пристроился на завод. Зажил знатно и домой не вернулся. Так она и осталась одна.

Вечерами возилась после работы по хозяйству. Топталась до головокружения, забывая поесть и, засыпая за полночь, тупо думала: «Зачем мне все это? Как же зачем? – удивлялась по утрам. – Сергунка учить надо! Володька сидит – посылки. Вернется, устроить надо!»

Но Володьку убили в лагере. Он был кипяшной, нервный. Наскреб на смертушку. Хоронить Сашок пришел. Стояли у гроба по обе стороны. Арина глядела на испитое, багровое лицо мужа, на пегую уже от седины голову и жалко его было. Так же, как Володьку.

Сашок остался дома после похорон. Арина промолчала. Она устала жить одна. Первое время даже что-то вроде чувства проснулось в муже. Домовитым стал, заботливым. А потом – все сначала. Запои, драки, синяки под ее глазами, убористый мат и безденежье. Пропивал все, что попадалось под руку: и песцов, и кроликов, и картошку…

Зачастую Арина ночевала у Валентинки. Подруга жила спокойно. Девок выдала замуж. И они вдвоем с мужем каждый год ездили то по гостям, то по курортам. Валентинка жалела подругу и поругивала:

– Распустила его… Козла-то. Где твой характер?! Бабка твоя гремит, поди, там всеми костями… От такой твоей жизни. Дай ему в мордяку!

«Как это – в мордяку! – думала Арина. – Мужу в мордяку! Перемелется – перебесится, мука будет. Бабка моя не то перетерпела».

Временами у мужа появлялись очередные присухи, но все реже. Потом он уж стал никому не нужен. Два собутыльника, которые с него, пьяного, сняли куртку на пропой, и молчаливая, поседевшая Арина – все его окружение. Потом уж он совсем стал невыносим. И дрался нещадно.

Весною на Страстной неделе убивал ее. Яростно, страшно. Сковородкой чугунной по голове. Тупо глядел красными остановившимися глазами. Едва вырвалась из цепких его, когда-то ласковых, рук. Дня два в лежку у Валентинки отлеживалась, а в пятницу домой пошла.

– Иди глянь-ко, – сообщила ей Валентинка, – ворота все нарастапашку… Уже другой день.

Домой едва шла. Кажется, на кладбище охотнее бы пошла. Ворота ее дома была раскрыты широко, и она вошла через калитку, боясь этого распахнутого сквозного пространства.

Сашок распластался по ограде ничком, головою к воротам. Вытянутая вперед его рука крепко сжимала бутылку. Арина перевернула его вверх. Муж был мертв.

Хоронили его на пасхальной неделе. Народу было много. Все жалели Арину, а бабы говорили: «Слава богу, отдохнешь». А Арина глядела в детское, беспечальное лицо Сашка и корила себя, что сердце на него имела, кляла его тогда, безумного. Лучше бы уж помучиться. Видать, услыхала Большая Ариша там клятвы внучкины да саданула зятька. Старший Павел на похороны отца не приехал. Деньги прислал. На эти деньги Арина и сотворила богатое поминанье.

– Чего свадьбу-то содеяла? – укорила Валентинка. – Бомжатник кормить. Чего поймут. Лапши бы им наварила – и то в честь. Стрескали ба, не подавилися.

Сергунок на похоронах отца был необычно оживлен, суетился, говорил громко, и это нервное, быстро меняющееся в его лице, страшновато напоминало ей мужа.

Лет пять после похорон Арина не могла прийти в норму и все корила и корила себя за нетерпение. А потом вроде как отошло, и она ощутила вновь красоту, силу жизни. Денег опять хватало, ночи спала. Спокойствие было бесценным. И все чаще думала о Василии и даже наряжаться стала, кудри крутила шестимесячные и как-то особеннее выводила в табеле для зарплаты его фамилию. Она никогда не заговаривала с ним сама и, когда он был неподалеку, старательно отворачивалась от него, оживленно с кем-нибудь беседуя. Арина поседела за эти годы, кожа ее выбелилась и как-то лучила, глаза посинели, и что-то кукольное появилось в ее когда-то ситцевом облике.

Василий жил просто. Дети росли, и он стал хорошим отцом. С Варварой они ладили и сжилися. В жизни он стал молчаливым, работящим. В мужицкой поре был красив, статен. Голову держал высоко, ходил размашисто, и в мужицком его лице жила спокойная, твердая уверенность в себе. Бабы сохли по нему по-прежнему, и Арина ревновала и плакала ночами об этом чужом муже с родным горячим дыханием. Недолго, впрочем, жила возвратная к Василию любовь.

А тут подоспела перестройка, и как-то разом, как в немом кино, все рухнуло на глазах. Громадный зверопромхоз разворовали и разграбили. Култук стал мигом и поголовно безработным. Расцвела продажа технического спирта под видом дешевой водки. Те, кто урвал от леспромхоза и зверохозяйства, понавтыкали в поселке частных магазинов, а все государственное рухнуло. Народ менялся. Воровство, ранее почти незнаемое в Култуке, стало повсеместным.

А тут и Сергунок вернулся в родной дом. Он уже сильно выпивал, и держать его на работе никто не стал. Кончились Советы. Арину «ушли на пенсию». Вроде ей и «пора», но работать еще хотелось, и жить вдруг разом стало нечем. Сергунок не работал. Большой, когда-то кипевший жизнью и живностью дом нищал и рушился. Сергунок все более походил на отца. Худой, нервный, суетливый, он с утра срывался с постели в поисках выпивки. И первое время находил ее, подрабатывая и шустря перед бывшими подчиненными матери. А потом и работать не мог. Требовал деньги с матери. Отрывала от пенсии…

Одинокие потянулись, постные, в ночных горьких слезах, годы. Она постарела враз. Вся до корней волос и как-то рухнула вместе с государством и домом своим. Ее давно стали окликивать бабулею и бабкою, и вроде недавние кудри с тайным зеркальцем в кармане она вспоминала со стыдом. Василия обходила. Он не растерялся – рыбачил, а Варвара торговала на серпантине. Стояла на том месте, где Арина встретилась с ее мужем. Детей, всех семерых, они вырастили, выучили и пристроили к жизни. «И слава богу, – думала Арина. – Я, видать, добра не приношу. Мыкался бы со мной, а так – барином живет…»

– Будет тебе дохнуть с голоду, – как-то заявила ей Валентинка. – Что ты, зазря сиротствовала. Закон положен про раскулаченных. Езжай в город. Хоть нормально проживешь. И выродок твой… попитается…

И Арина поехала хлопотать себе пенсию для потомков репрессированных. Она ни на что не надеялась. Ездила отвлечься от дум и горечи и прознать – можно ли вылечить Сергунка. Ездила долго, но пенсию ей дали. Вернее, добавку к пенсии. Но жить стало все одно хуже.

И свою пенсию – трудовая жизнь, и добавку к ней – кровушку дедову – всю относил почти Сергунок к култукским бабкам, понавадившимся торговать «катанкой». Их развелось в Култуке, что блох на паршивой собаке.

Жила Арина огородом да козочками. Торговала летом молочком, поила размножившихся в Култуке дачников. Впроголодь жила. В войну и то легче было. В войну всем легче было. Потому что порядок был и надежда. А тут пол-Култука на пенсии бабок своих живет. И спивается на эти пенсии. Грабеж такой пошел, что и ни в какое лихолетье не слыхать было о таком.

Арина спасалась у подруги. Вместе они обсуждали горькие новости и вспоминали былое. Валентинку не брали ни капитализм, ни время. Она, правда, подсохла чуток и стала чистокровной буряткою, изжив все остатки русской крови в своем облике. Маленькая, сухонькая, с острыми бурятскими скулами, она стремительно прорезала пространство своего дворика на коротких коромыслицах ног, везде поспевая и доглядывая. И старика своего держала крепко, и усадьбу в порядке, и судьбу в чести. Иной раз, глядя на нее, Арина вспоминала бабкино: «Нашаманила, бурятская рожа».

– Взбесился бог твой, – словно в мысли ей, отвечала подруга. – Кого ты обидела?! Слова дурного от тебя сроду не слыхала. За что он тебя хлещет-то?! Мало ты перехоронила. От одного алкаша избавилася, другой… ещо чище… Под корень выводит он вас…

– Так уж и под корень! – холодела Арина…

– А чего ж… Одна, как перст, остаешься.

– А у Павла двое.

– Ну дак… Они далеко.

«За Василия это… За любовь к нему», – думала Арина, возвращаясь домой.

Сергунок встречал ее, как правило, распластавшись на полу кухонки. От него сивушно несло перегаром и мочою. Запои его становились все длиннее. Просветы короче. Ариша молилась и плакала. Подавала в церкви «на престол» и заказывала обедни.

– Терпи, – говорил ей отец Владимир на исповеди. – По грехам подается. Так Господь испытывает. Терпи, смиряйся.

Арина согласно кивала седой головою и утирала слезы.

«Время сейчас такое, – думала она, затаскивая пьяного сына в дом. – Что ж, и мы виноваты. Я мать, должна была ездить в Иркутск. А я все с мужем возилась… Про Василия думала. В чем они виноваты?! Это мы виноваты. Не сберегли, не научили. У людей еще хуже… маются. У Лизки скололся парень. А мой еще в тайгу ходит, картошку копает. В прошлом году кабана завалил. Куда я без него? А он без меня?»

Когда Сергунок не пил, он и впрямь помогал матери. И сено косил для козочек, и таежину добывал. И длинными темными вечерами, когда гудел за окнами сквозной лютый култук, было с кем и о чем поговорить у теплой печки. Все же родной человек. И рассказчик, говорун какой…

Весною она постовала, часто ездила в церковь и плакала, плакала, плакала… Сергунок в пост особо запивал в первую и последнюю неделю поста. Так уж его крутил бесноватый. И Арина, понимая это, усиливала молитву. На Благовещенье встала рано и, подойдя к полуживому сыну, все же молвила:

– Сергуня, я в церковь. Ты бы не пил сегодня! Праздник большой. Почти Матерь-то Божию.

Сергей не ответил никак. И мать, вздохнув, вышла.

Утро было апрельское, свежее, с молодым снежком. Наледи зеленели на ручье, но верба уже пушилася, предвкушая Вербное воскресенье. И, стоя на остановке автобуса, Арина изумилась, как точно все у Господа в природе, все в срок. И умилилась весне, родному поселку, празднику. И на литургии плакала и молилась усердно. Из церкви понесла просфору куме Вере. Она жила в Слюдянке, и Ариша часто заходила к ней после церковной службы чаю попить.

Подругам было что вспомнить – проработали вместе с самого техникума. Как с Валентинкою. Вечером Вера не пустила Арину домой. «Сиди-сиди! Наглядишься еще на алкаша своего. Еще наплачешься. Ложись, вон, постелила. Хоть ночку поспи без заботушки». И Арина осталась ночевать у подруги. И спала крепко, сладко, так, как давно не спала. Может, с девичества.

Домой вернулась только к обеду. Зашла на рынок купить омуля к Вербному. Подходя к дому, заметила, что ворота отворены. Вошла и ровно тронулась. Лежит Сашок ничком с бутылкою в протянутой вперед руке. Подскочила, повернула лицом вверх и узнала сына. Сергунок уже окостенел.

Наехала милиция, скорая, набежали соседи. Сказали, что вчера еще помер. Хоронила его без памяти. Не помня как и не понимая, что творится вокруг. Валентинка хоронила. Успокаивала ее: «Спасибо хоть дом не сжег. А то вернулась бы на пепелище». В доме нашли прожженный матрац.

А зачем ей дом-то?!

В это Благовещенье умер Василий. Их в один день с Сергунком и понесли по Култуку. И могилка рядом. Как ни беспамятствовала Ариша, а Варвару увидала. Вдова Василия стояла у края могилы, седая, статная, красиво обрамив голову темным платком. На Арину обернулась и посмотрела долгим горько-жалостливым взглядом.

Отошли помины, и осталась Ариша в пустом, вконец разоренном доме. Ночи были длинны и горьки. Даже Пасха не радовала. Не понимала она одного. Зачем в Благовещенье?! В день, когда молилась со слезами? И подавала «за престол» и обедню служила. Как же не услышал ее Господь? Что ж ему от погибели грешной души-то?

– Не пожалел, – горько покаялась она батюшке.

– А может, как раз пожалел, – урезонил ее отец Владимир.

Но не было душе ни покою, ни ответа.

Она совсем состарилась за последний месяц. И как бы отсырела. Едва брела по култукскому дощатому тротуару. С палочкой. Когда к ней обращались, долго, подслеповато глядела снизу вверх, подыскивая с трудом ответ.

Валентинка, посерьезневшая как-то в несчастьях подруги, вдруг заявила:

– Может, тебя и оставил твой Бог на земле ешо, чтоб ты молилась за своих. А то бы вперед пошла, кто б молился?! Сашка, что ль? Или Сергунок?! Свечи ба некому поставить было! А ты вот их отмаливай. Отоспалися на тебе вволюшку…

Она же написала на Украину Павлу, чтоб решал, что делать с матерью.

Сын ответил, что заберет осенью.

С июля поперли дожди. Все ждали наводнений. Аришин домишко потемнел и сузился. Валентинка, приходя к ней, все вздыхала:

– Че содеялось с усадьбой… До че запущена. Ее теперь и не купят… К хохлам уедешь, все забудешь. Там сады, вишни… А тут сено гнилое. Они потому и дуреют, хохлы-то. От доброй земли… Пожили бы, как у нас. Вчера по радио слушала: совсем сбесилися!

Арина молча кивала головою и вздыхала. Везде говорили о недородах, пожарах, взрывах. Травы редели, и птицы смолкали. В церкви батюшка корил за грехи и призывал к раскаянью.

Арина понавадилась ходить на полянку, где она родилась и где нашли мертвою Большую Арину. Она совсем заросла без догляда. Кустарник забивал солнечное пространство ее, и дикая трава перла во все стороны. Приходя на эту полянку, как в свой дом, Арина садилась на камень и все глядела перед собою на зеленое марево леса, слушала верховик и думала, что ни разу в жизни не видала дикого кабана. Народ, идущий в тайгу по ягоду, здоровался с нею и участливо замечал: «Бабка Арина… Сына ждет».

А она все сидела на Байкальском пару, сыроватая и скрученная, что улита, сложив на тросточке обе землистые ладони. И не ждала сына, и не хотелось ей в садовую Украину к сбесившимся хохлам. А было у нее одно желание: остаться здесь, в Култуке навсегда, чтобы скорехонько улечься, уйти в недра этой земли, истоптанной с младенчества, вослед матери, Большой Арине, Василию и Сергунку. Чтобы там соединиться с ними навек и cо всем своим родом, со всеми, с кем прожила она на этой земле, кто составлял когда-то совсем другой, красивый, целостный мир. А этот новый она не понимала и чуждалась его. И думала, что, наверное, так было всегда. Но она перетерпела все и потерпит еще и эту новизну, и ни о чем не пожалела, кроме одного – что ни разу не обмолвилась Василию, каким он был родным для нее. Теперь уж там скажет. Потерпеть только надо. Немного уж осталось…

2004

Роман

Страстотерпицы

Часть первая

У Байкала

Глава первая

Бабий двор

– Так-то, кума! Так-то, паскудушка! Сладко тебе было жрать мою хохлаточку… Кудахточку мою. Кажен день по яичку таскала… А цыпляточек сколь водила!.. Кажен день яичечко… Кажен божий день. А петьку какого ты у меня под Рождество, сволочуга, уперла… Огонь был, а не петух. Вся твоя душонка того не стоит, что ты, тварюга, понавадилася у меня творить.

Большая Павла шла размашисто, тяжело проваливая под собою сопревший прошлогодний лист. Валежник трещал под густой громадой ее могутного тела, ноги иной раз скользили по косогору, и Большая Павла хваталась заскорузлой своей ручищей за встречные березки, а в правой руке она несла рыжую, уже облезающую лису, которая наконец-то попала в ее капкан. Белая лапка зверька переломанно свисала вниз, лиса визжала от боли, норовила укусить, выворачиваясь из последних сил, но темная клешня человека смертно держала ее в плену. Большая Павла на ходу глухо ворчала, выговаривая злоумышленнице свои обиды. Голос, выходящий из ее чрева, то урчал, как кипящий котел, то вдруг вылетал с подсвистом, странно тонким для ее медвежьи бесформенной плоти.

– Лень мышковать-то! Глянь, че мышей-то по лесу… В стайке крысы пешком ходят… Жри не хочу… Нет, тебе, сучонке, надо было индюшку мою сожрать… Сука, индюшку мою… – Тут Большая Павла так тряханула лису, что та взвыла, а потом жалобно тявкнула.

Большая Павла спустилась с сопки по косогору, непрестанно ворча и ухая. Бесцветный платок на ее седеющей голове сбился, поправить его она не могла. Слабая куделька белесых волос то и дело падала на глаза, она сдувала ее и продолжала костерить вражину свою…

– Сволочуга!.. Хитрож…пая. Умней меня, думает. Не дожрала индюшеньку, дак кусками ее закопала. Думала, не найду… Я все найду. Три кучи нагребла. А я тебя, сука ненажорная, по кучам и нашла!

Тут Большая Павла вышла на дорогу, глянула на Байкал. Озеро спокойно дышало под утренним весенним солнцем. Ничто не застилало его суровой бирюзы. Только там, у самого горизонта, сероперая стая чаек кружила над крошечной точкой, где-то там, за поворотом заросшего побережья. Это возвращалось рыболовецкое судно. Шло оно быстро, и птица стремительно приближалась к берегу. Уже различались крыла и кричащие головы чаек.

«Вертаются», – подумала Большая Павла и едва не забыла про лису. Та едва не вывернулась из ее руки.

Нужно было торопиться, вот-вот Анютка дома будет. Порадуется подарочку. Уж как она плакала, когда индюшка исчезла.

Войдя в свой двор, Большая Павла поняла, что девки еще спят. Старый кобель Полкан взъярился на лису, на его лай поднялись соседские собаки. Зверек в руках Большой Павлы притих, только слабо тявкал. Он, похоже, смирился с неотвратимостью смерти, но хозяйка хорошо знала его коварный нрав и клешни своей не ослабила.

– Спят, ты глянь, че! – заметила вслух старуха. – Дрыхнут!

Она звякнула пустым ведром о щелястое уже бревно дома.

– Лени неприсветные, подымайтеся! Мать уже на берегу! – крикнула она и кинула ведро наземь. Ведро со звоном раскатилось по двору.

В оконце кухни показалась встрепанная голова Капитолины, старшей внучки Большой Павлы. Она уже жевала что-то, но, увидав лису, раскрыла рот и в рубашке выскочила на крыльцо.

– Ба! Поймала! Вот это да! – с полным ртом едва выговорила она.

– Не поперхнись! – Большая Павла закрыла своей каришевой лапою подбородок внучки. Потом бросила лису в клетку для кроликов. – Пущай до Анютки поживет, – сказала она. – А вы все растелемши! Дрыхли. Аришка еще, поди, глаза не продрала. А мать уже на пороге! Я когда баржу видала! Уж разгружаются не то…

– Ариха-а! – закричала Капитолина. – Арька! – И метнулась в избу.

Аришка, младшенькая в семье Брагиных, выкатилась на крыльцо, что праздничный калачик. Бело-розовая полнушка в крупных кудельках белых волос, она очень похожа на мать, но только внешне. Иной раз, вглядываясь в сдобное личико младшей внучки, Большая Павла думала, что та народилась вся в нее. Прям все копейки подобрала. Такая же была молочная, беленькая… Ангелочек с картинки… А когда глядит на Капу, то думает, что норовом старшая в нее. Такая же упорная коза, задиристая, чего захочет – вынь да положь…

Аришка увидала лису, открыла розовый роток и подошла к клетке. Капитолина тут же подскочила к сестре и ущипнула ее за бок. Аришка не произнесла ни звука.

– Ори! – прошипела Капитолина и еще больнее ущипнула сестру. – Бабка хочет убить лису, а у нее лапка сломана!

Аришка раскрыла пухлый роток и басом завыла.

Большая Павла вздрогнула:

– Чегой-то?

– Не убива-а-ай лиску!

– Счас вот! Целовать ее буду… в ж…пу! За хохлатку мою… За индюшку! Скручу ей голову, сволочуге, и будет с нее! Тварюга рыжая! Задарма сожрала птицу мою! Хоть бы шкурой расплатилася! А то облезлая, как кошка приблудная.

Вой Аришки разгорался. Капитолина уже думала подбавить жару, но увидела входящую во двор мать и на всякий случай закрыла рот.

– Чего тут опять?! – недовольно и глухо укорила мать. – С Ангасолки слыхать вой ваш!

Мать девочек – малая ростиком, худая, что плащаница, с выморочно-белым лицом, таким белым, что оно как бы светится из-под суконного теплого платка, выбивающегося из продранной по бокам телогрейки. Глубокие, когда-то ясные глаза матери, за какие ее когда-то нарекли Анюткою, то останавливались, то блуждали. И всегда подернуты мутью…

– Баба хочет лиску убить!

– Какую лиску?! – Мать сбросила верхонки, поставила подойник с линьками на крыльцо и кропотливо распутывала узел пеньковой веревки, которой подпоясана на поясе. Руки ее не слушали, мать пыталась порвать веревку, но, несмотря на свои лохмотья, веревка держалась крепко.

– А че с ей делать?! – Большая Павла медведицей обхватила свою полудохлую дочь и сразу развязала узел. Анюта даже вздохнула, словно освободилась от груза, и пошла к клетке с лисой.

– Линков в юшку пустите, – коротко приказала она, а сижков пусть Капка коптит… Карасей на завтра оставь. Пожаришь девкам… Сметаны надо сбить.

Большая Павла взяла в руки ведро с рыбою.

– Голь мудра, берет с утра, – изрекла она, вынув из ведра жирного, увесистого линя.

– Омульки были, я их выбросила… – молвила мать. – Надоели!

– Барыня какая! Омулек ей надоел… Мы его еще в марте доели… А уж надоел!

– Баба, не убивай лиску! – выла Ариша. – Мам, скажи, чтоб лиску не убивали.

Тут уж Капитолина подвыла сестре. Мать подошла к клетке, постучала по сетке. Зверек глядел на нее с тоскливою надеждою. Анюта провела ладонью по сетке, губы ее вдруг задрожали, и она тоненько, по-девчоночьи, заплакала. А потом все сильнее. Тело ее начало мелко дрожать.

– А ну вас! – с досадою рявкнула бабка. – Цалуйте ее под хвост. Все, сказала! Будя выть-то! Пусть живет… Пока!

Старуха хорошо знала, чем заканчиваются плачи и тряски дочери. Дай ей только волю – и на погост попрешь…

Мать и девки успокоились сразу, не утихал только Полкан: грохотал цепью и остервенело лаял на клетку с лисою…

День не спешил разгораться. Солнышко еще где-то плутало за сопками, кое-где брызгало над еще багряно-голыми кронами весеннего березняка, но не выкатывалось румяной утренней паляницей.

«Видать, не выпеклось еще», – подумала Большая Павла и пошла досыпать в свой угол за печью.

Капитолина, позевывая, взяла нож и подалась чистить рыбу в холодный летник.

Аришка все еще не отрывалась от клетки с лисой.

– Лис, это лис! – кричала она. – Мама, это мальчик!

– Обуйся, – холодно приказала ей мать. – Земля-то не отошла еще… Возись потом с тобою…

Мать прошла в горницу, сняла рабочий грязно-синий халат, потом подошла к зеркалу, провела худою, почти костяною рукою, по белым волосам. Глаза ее блуждали. Она прислушалась к себе, потом странно улыбнулась, прилегла на лежанку у печи и как бы обмерла с открытыми глазами… Руки ее подрагивали и все елозили по груди…

* * *

Капитолина растопила коптильню, подбросила сухого мха… Вычистила сижков, подвесила их за крючья над дымком. Потом принялась за линьков. Линок шел мелковатый еще, не убористый. Байкал только вскрылся, рыба не нагулялась еще, но в похлебке она хороша. И подсолить малость, под картошку печеную в духовке очень пойдет. За милую душу.

– Капитонюшка, – ласково вдруг окликнула ее бабка. – Ты козу смотрела?

– Я рыбу чищу, баба.

– Дак ты ступай, глянь эту лохудру! Я сама управлюсь с рыбою-то!

Капитолина того и ждала. Она скинула самодельные, шитые Большой Павлой из мешковины, протертые уже верхонки, сняла брезентовый материн фартук, заскочила в горницу глянуть на себя в зеркало, и за калитку.

По дороге она крикнула свою подружку Дариму. Та выскочила сразу.

– Ты Сильву не видела?!

– Однако на Сенькином покосе березняк глодает!

– Во крику-то будет!

Коза эта, Сильва, кормилица и кость в горле бабьего царства Брагиных. Эта красивая белая, что первый снежок, козочка с невозмутимо-наглыми глазами, умная и пакостливая – чистый чертенок. Она уходит куда хочет и когда хочет. Обожрала все огороды в округе и продырявила не одну задницу. Бывало, притаится в кустах, пропустит и под зад… Или ляжет посреди дороги, глядит в упор немигающими холодными, как у змеюки, глазами, и попробуй пройди…

Бабы Большой Павле проходу не давали. Грозились ободрать козу, но старуха только отмахивалась в ответ: как ее изведешь. Она, считай, литровку за одну дойку дает. Аришку выкормила. Та дохлая была… и коза ее поддерживает. Корову Брагины не держат с тех пор, как волки задавили их Бианку под Слюдянкою, а телку Большая Павла продала, чтобы старице Анютку показать…

– Однако куда мы?! – спросила Дарима.

– Куда, куда!.. Сильву ищем!

Дарима прыснула, а Капитолина коротко хохотнула. Обе хорошо понимали, почему они идут в другую сторону от покосов, где, как правило, пасется сволочная Сильва.

– А ты поче ее так назвала?!

– Поче, поче! В театр мы ездили с классом в Иркутск. В музкомедию… «Сильва» называлась. Я домой приехала, а там козочка… Хорошенькая! Как ангелочек. Я ее Сильвой и назвала. И Бианкой я корову назвала.

– Красиво.

– А как же!

Обе прыснули. Капитолина добыла из недр своего объемистого кармана платья зеркальце и вгляделась в свое яркое, чуть скуластое лицо.

Капитолина нравилась сама себе. Высокая, длиннокосая. Волос, что вороново крыло, глаза с прозеленью, кожа смугловатая.

– Красавица! – сказала она, оглядывая себя и поправляя складки платья на стройном теле.

– А я? – спросила Дарима.

– А ты бурятка!

– Сама бурятка! У нас с тобой один дед Долгор… Бурят…

– Ты че – обиделась?! Дура! Ты же мне сестра двоюродная. Мы с тобой одной крови… И обе русские… бурятки…

Тут они обе враз глянули друг на друга и обе расхохотались.

Мимо двора Семена Клыкова Капитолина проходила натянутая стрункою, косу спустила через плечо на грудь, задрала нос и будто не видит никого. Потом вдруг нагнулась.

– Поче стоим-то?! – Дарима увидала во дворе Семена, запрягавшего лошадь. Они с отцом должны были ехать в контору нынче, а потом на склады зверопромхозовские.

Она приветствовала Семена рукою. Он ответил ей взмахом руки, а сам глаз не сводил с Капитолины.

– Камешек в туфли попал, – громко заявила Капитолина и сняла туфельку, кося глазами во двор Клыковых.

– Ты че? Здеся трава… камешек нету, – не соображает Дарима.

– Тише ты, бестолковая! – Капитолина выпрямилась и, показательно подняв светлую, недавно привезенную из Иркутска, туфлю, потрясла ее.

Сенька, оставив коня, шел к калитке. Сердце Капитолины застучало. Она всем порывом своего молодого упругого тела внутренне рванулась к нему. Едва на ногах устояла. Но чей-то глухой ворчливый окрик остановил ее.

– Чей-то вы, девки, шляетеся? В будни-то. Посередь улицы!.. Порастеряли стыд-то, бесстыжие!

Капитолина обернулась. На большом валуне восседала старая Бадмаиха, в своем зеленоватом монгольском халате. Она, как всегда, сосала свою длинную трубку, которая заковыристо спускалась до травы. Седые волосы старухи выбивались из-под богато расшитого бисером бурятского убора. Беззубый рот дымился. Лицо было сердито, как у древнего змия.

Старуха что-то резко сказала Дарке по-бурятски. Дарима втянула голову в плечи и несмело что-то ответила на родном языке. Капитолина говорить не говорит, но понемногу кумекает бурятский язык. Она поняла, что Бадмаиха недовольна тем, что девчата прошли мимо, не заметив старуху. Мол, связалась с русскими и обычаи наши забываешь. Как это так, старших не уважать! Дарима отвечала, что Капитолина все ж родня им! На что старуха ощерилась в беззубом смехе и замахнулась на внучку клюкою.

Девиц как корова языком слизала с этого места. Очнулись они напротив огорода Сумароковых. Их привел в чувство пронзительный крик Сумарочихи и недовольное блеяние козы Сильвы, которую огрели впродоль спины огромным дрыном. Коза проломила дощатый забор огорода и понеслась вдоль по улице. За нею вылетела разъяренная хозяйка огорода.

– Ложись! – коротко взвизгнула Капитолина и залегла под куст.

Девицы словно оцепенели в кустах. Сумарокова кричала, что сожжет все это блудное гнездо Брагиных вместе с козою, которая обглодала все ее кровные кусты смородины и парник разворотила, а в прошлом годе сожрала на корню всю капусту. От ее пронзительного визга дрожала осина, под которой лежали девчата, а Дарка всем лицом уткнулась в короткую еще шерстку травы, а потом медленно попятилась назад.

– Все, больше с тобой ходить не буду! – заявила она, вылезая из кустов. – Я чуть не померла со страху.

– Подумаешь, старуха визжит, – отряхивая платье, ответила Капитолина. – Че она сделает!

– А Татьяна у Клыковых на крыльце сидела, – вдруг мстительно вспомнила Дарка. – Расчесывала тетку Марфу.

– Врешь! – сорвалась Капитолина.

– Зачем?! Тетка Марфа руку зашибла на днях. Татьяна за ней ухаживает!

– Ну и пусть! Пусть хоть горшки выносит. Я Сеньку ей не отдам! Никому не отдам!

– Татьяна девка положительная, – не унималась подруга. – Корпусная, хозяйственная. Тетка Марфа ее в невестки хочет.

– Счас! Разбежалися! А я красивая. У меня и косы длиннее! И талия тоньше! Глянь!

– Танька степенная… Положительная!

– А ты бурятка!

– А ты кацапка!

Обе они глянули друг на друга, дружно расхохотались и побежали в сторону леса.

Они долетели до третьей поляны, хохоча и подпрыгивая, передергивая Сумарокову и Сильву. А на самом деле они радовались своей молодой плоти, новенькой и целехонькой, весне, солнцу, уже бродящему вешними соками лесу и глухо стучавшему в ноздревато-потемневший лед Байкалу. Что по земле шел срединный год двадцатого века, и пять лет как кончилась война, и что обе они влюблены, и будет вечер, и будет вечорка, и будет пахнуть сосновой шишкой, сыростью и близостью любимого дыхания, которое ненароком как бы, но неизменно весь вечер будет дышать им в шею…

На третьей поляне, как звали ее местные жители, третьей по счету по тропе к кедрачам, подружки присели, потом прилегли голова к голове на траву, глядя в небо.

Дарима, как всегда, грызла травинку:

– Смотри, как барашки, – заметила она, глядя на облака. – Гуртом прям прут.

– А по мне дак лебеди, – возразила Капитолина. – Смотри, вон шея, а это крыло… какое красивое!

– А мы из племени лебедей, – сказала Дарима. – Так бабушка Бадмая говорит. Таких племен девять по Сибири… Когда Байкал уйдет…

– Как это – Байкал уйдет?!

– Бабушка говорит, что Байкал уйдет. И останется чистое поле, и будет расти одна сосна. Под нею будет сидеть один бурят… И все роды лебединые соберутся к нему. И мы уйдем…

– Куда?

– На небо! Мы же лебеди!

– Какие вы лебеди! У вас ноги короткие!

– Как у лебедей… Ты че, не видела?

– А шеи где?! А ты своего Цырена любишь?

– А как же! Я же родилась для него!

– Кто тебе сказал?

– Баба Бадмая.

– А она откуда знает?

– От шамана! Да она и сама шаманит! У нее и бубен есть. Я однажды тронула его. Знаешь, и всю ночь летала… Как лебедь… Только на белом коне…

– А ты и шамана видела?

– А как же!.. Мы же ездим к нему!

– И не страшно?

– Страшно! Он насквозь все видит. Он сказал, что у нас с Цыреном будет девять детей.

– Ты че! Правда?!

– Да, только один умрет… Пятый! Я как думаю о нем, так все время плачу. Ночью проснусь и плачу…

Капитолина поднялась с земли:

– Вставай! – сказала она, отряхиваясь… А то простудишь свою… И не нарожаешь… детей своему Цырену.

Дарима сразу поднялась с земли и тоже отряхивалась.

– Ага, испугалась! – поддразнила ее подруга. – А вообще это неинтересно… Зачем тогда жить, если все знаешь?! И че ты, всю жизнь только рожать будешь?! Лучше в девах остаться. Одни пеленки.

– Ну это же мои дети будут! Не чужие же!

– А учиться тогда зачем? Семилетку кончать… Слушай, а ты спроси у своего шамана про нас с Сенькой.

– А че спрашивать?! Я и так знаю. – Дарима вздохнула и потупила глаза. – Не надо быть вам вместе.

– Че это?!

– А погубишь ты его! Не будет у вас доброй жизни! Красивая ты… И гордая… А из таких жен не бывает…

– Это тебе бабка твоя сказала? Чихала я на нее! Я ей трубку сломаю!

– Кому это ты трубку сломаешь?! – Из кустов тихо вышла высокая женщина средних лет. Истощенная до костей, в черном платке и длинной черной юбке, с корзинкою сосновых шишек в руках, она показалась девицам видением. – Здравствуйте, девочки!

Сестры онемели.

– Капитолина, ты свою козу ищешь? Она чуть выше за ручьем, объедает кусты курильского чая.

– Спасибо, – едва вымолвила Капитолина, – тетя Тася…

– А что бабушка твоя? Здорова?

– И моя здорова! – встряла вдруг Дарима. – И моя тоже здорова.

– Ну и слава богу. – Женщина перевязала платок потуже и скрылась так же, как и появилась – видением.

– А ты че заорала-то так? – спросила Капитолина подружку.

– А я боюсь ее. Ужас как боюсь! Она же ссыльная!

– Ну и что? Она же монашка!

– Ага! А по лесам как шастает! Ее и на Чайной видели…

Сильва выскочила на них сама. Ее, видать, спугнули кабаны. Капитолина тут же выломала дрын, и все трое пустились наутек…

Глава вторая

Большая Павла

Большой Павле не спалось в горнице. Душно, дыхалки не хватает. «Полежу в сенцах», – подумала она. Сняла с печи тятенькин еще тулуп, прилегла на летнюю лежанку, под пучки прошлогодних трав. «Скоро Илюха Косой припрется, – подумала она, – полежу, дыхну чуток…»

Илюха Косой, управляющий зверопромхоза, собирал работниц на ферму. «Еще три дома до меня, – подсчитала Большая Павла. – У Манюни он самогоночки выпьет… Успею».

И тут же такая тяжесть навалилась ей на грудь, что она закрыла глаза и увидела Степана. Он прямо встал перед нею. Тот еще, молодой, осанистый, с ражей рожей… Глянул въедливо, спрятав в глубинах своих глаз наглую золотистую зелень.

– Степа, ты? Живой! – сквозь сон выдохнула она.

– А как же, – усмехнулся он. И эта его усмешка, так страшно знакомая ей, наждаком продрала ей сердце. Давно забытый трепет холодком пробежал по ее черствеющему телу.

Нагнулся, и она узнала горячий его дых, смешанный с едким запахом пота и махорки.

– Павушка моя! Соскучилася?!

Только он один на всем белом свете звал ее так, и она махом, всей своей внезапно молодеющей душой рванулась к нему.

– Пава, отдай ключ, – прошептал он, и запахло серой, звериной шерстью. Мороз пошел по ее коже. Она почуяла ключ шероховатый, увесистый, и крепко сжала его в своей тяжелой длани.

Большая Павла никогда не сопротивлялась ему в жизни, а тут молча сжималась, отводя лицо от его жадных, ухватистых губ, а руку с ключом – за спину. А он теснил ее, все страшнее и настойчивее. И сил не хватало дышать в тисках. Шерсть его словно росла на глазах. Густая, грубая и забивала ее рот… Сердце колотилось, потом ослабевало, останавливаясь…

«Помираю ведь, – поняла она. – Господи, хоть бы Таисия стукнула… Аришка напужается. Реветь будет». Сознание ее путалось. Она чувствовала, что проваливается, затягивает ее черная воронка. А этот, обличием Степана, давит ее, и ледящая клешня его пробирается под спину, к ключу.

– Господи, а Анютка-то как же! Она же без меня не управится с девками!

Большая Павла напрягла все свое сознание, забарахталась в нем, как слепой щенушка, и все открывала костенеющий рот, чтобы закричать Таисию, но прохрипела: «Господи, Матерь Божия!» – крик ее писком пробрался сквозь густое ее, громадное тело, но ей сразу полегчало. Она уже очухивалась, пыталась встать, но закрыла глаза и вновь увидела Степана. Они шли вдвоем по меже пашни. Она все глядела на его кирзухи и боялась, как бы он не сошел с межи. А пашня ровная, глубокая, черная… жирком лоснилася. На меже еще хрустел последний мартовский ледок.

– Простудишься! – сказал он ей. – Чего вырядилась! – Тут она увидела, что стоит в одной рубахе. До пят рубаха… Белая… Большая Павла положила ее в узелке на смерть. В сундуке рядышком с той шалью, которую купил ей тятенька-покойник… И она пошла за ним, чуя, как опять полонится ее тело волнением и тягою к нему, бандюге и убивцу. Сильному, тяжелому, ражему. И сладко становилось, как в раю… Как всегда, когда он был рядом. «Пойду за ним, – подумалось ей, – хоть куда пойду. Куда он, туда я…»

И такой ветер налетел на пашню с Саян, что насквозь проняло… «Сквозь кости снег на Саянах, оттого и злой ветрило», – подумала и задрожала.

Степан обернулся.

– Дай ключ, – сказал он ей. – Я подержу его, а ты ступай.

И тут в этой дрожи она почуяла, как тяжелеет ключ в руке. Словно тоннами наливается… Уже и не удержать.

– Нет, – сказала она. – Не дам. – И увидала, как сквозь ласковую улыбку его просвечивает жуткий оскал, и лицо его распадается как личина, и он ударил ее по лицу. Раз и два, и загорелись щеки. Она закричала и открыла глаза…

По щекам ее била ссыльная монашка Таисия, трясла за плечи. Потом брызнула ей в лицо из ковша водою. Рядом с Таисией стоит Зойка Проворова, Дуняшкина дочка, розовая, как куколка, с кудельками кудряшек под теплым платком.

– Ты че, теть Паш? – жалобно пропищала она. – Ты че, вставай, а то помрешь.

– А я ведь обмирала, бабы!

Ссыльная Таисия потрогала ей лоб, потом пощупала пульс.

– Почто в сенцах-то спишь? У нас мамка еще с печи не слезла. Глянь че снегу-то навалило!

– Снег, что ль?

– Ой, снег, теть Паш. Прям зима вертанулась.

Зойка тараторила без умолку, и от ее трескотни, казалось, прогревается воздух.

– Открой сенцы-то! Мне не видать ниче. Ослепла, может, я.

Зойка опрометью кинулась к двери, распахнула ее, и белый свет волною хлынул в сенцы. Воздух морозцевато засладил.

– Глянь, будто Рождество, а не Пасха! – выдохнула Большая Павла.

– Еврейская Пасха, – глухо наконец выговорила мать Таисия. – Ты зачем в сенях спишь? Застудишь легкие, кто девчонок подымать будет?! Еще в Страстную пятницу! Ишь, как озябла! Неровен час, нечистый нападет дак… Не приведи Господь!

«Напал уже», – подумала Большая Павла, села на лежанку, дышала шумно, как медведица. Волосы выбивались космами из-под платка.

– Так тепло было с вечера-то.

– Тепло ей, – холодно усмехнулась Таисия, – изжарилася! Иди-ка в дом, а я на ферму. Ныне за тебя отработаю.

Таисия говорит ровно, глуховато. Лик ее под черным платком темен, руки темны и худы так, что кажется, вот-вот переломаются с хрустом. Волос ссыльной Большая Павла сроду и не видала. Спрятаны под платком. Глаз она почти не подымает. Особенно на начальство. И говорить с конторскими не говорит, а так роняет слова, как лист сухой осенью.

Ее привезли еще до войны в Сибирь. Говорили, из разоренного монастыря. Откуда-то из России. Освободившись из лагерей, шла она самостийным этапом до Култука и, потеряв силы и средства, поселилась в доме помершего бобыля Никитки. Дом был заброшен, разорен, половину усадьбы растащили. И бабе пришлось несладко. Култук – притрактовый поселок. Здесь проходимцами никого не удивишь. А уж каторга еще с того века – мать родная. Для беглых, этапных углы на кусок хлеба долго хранились по поселку. Кормить, конечно, кормили. Продукты оставляли, но держались поодаль. Сильно-то не стремились помогать. Сама бери больше, неси дальше… Годы прошли, война откровила, пока ее принял поселок! На работу, конечно, не брали нигде, но поденщины хватало! Одиноких баб полно. Кому подкосит, кому постирает, огород вскопает, с ребятишками посидит… Оказалось, что пришлая монашка – на все руки мастер. И простуду лечит, и по бухгалтерскому делу в конторе разберется, и поплачет с брошенкой или солдаткой, и в ночное подменит. Теперь уж без нее в поселке и дышать невозможно бабам…

Большая Павла глубоко вдохнула воздуха… почуяла, как заломило пятки от студеного пола.

– Куды тебе! Кули ворочать. Еще завалишься. Я уж сама, коль отлегло. Ноне корма привезут, принять надо. Да подстилку вычистить под скотом… – Она нашарила под платком гребень на затылке, почесала слабую кудельку белесых волос.

– Вчера перепарилась я с куличами. Дрова сыроваты попались. Думаю, кедрача подсыплю… А он пых да пых… Ну и напыхало. Таиса, матушка, снесем, ведь к батюшке Савватию завтрева, посвятим?!

– Че ж не посвятим! Каждый год носили и завтра снесем. Ты ступай в дом. Слава богу, одыбала. А я к Руфине сбегаю. Ногу она вчера подвернула. Расслабились вы, бабы, после войны. Думаете, сразу рай будет… А до рая-то!.. Хоть бы детки наши дотянули.

Она ушла со своим посошком, слегка лишь опираясь на него. Сухая, высокая, прямая, как ее сучковатый посох…

Большая Павла прошла в дом. После холодных сенец так спасительно пахнуло сытным теплом, ночной стряпнею, домом, печью, которая ровно отдавала дому часть своего духа. Большой Павле захотелось обнять ее – надежную, добрую, белую… Еще свежей известью пахнет. Сквозь родимую тишь нежно прорастало дыхание внучек. Спокойное и ровное. Только дыхания Анютки не слыхать… Большая Павла подошла к лежанке дочери. Ровно в гробу, лежит баба. Белая, бездыханная. Павла осторожно приклонила литую свою голову к птичьей, худенькой грудке…

* * *

Большая Павла точно не знает своих лет. Маменька говорила, что рожала ее долго, и она слышала, как церковный колокол скликал на повечерие перед Рождеством Богородицы. Прихватило ее на околке. Они с тятенькой вышли из лесу. Тятенька срубил осинки на частокол, а мамушка собрала опят ведерко на посолку: «Тут наша коровушка и поперла», – ласково проговаривала маменька.

В тот год богато уродилась картошка. И ее копали до поздней зари. Оттого, может, Большая Павла без картошки дня не проживет. Тятенька сильно хотел сына. На первых порах даже серчал. Павлой назвал, как звали его отца. Не глядел, что и матушка Павлою наречена. Только маменька слабенькая была, тихая, что осенняя зорька.

Павла в отца пошла: рослая, плечистая, с высокой грудью, косы вкруг головы башнею возводила. А уж в сноровке и силе никакому мужику не уступала. Гордыни в ней было!.. Тятенька Афанасий любил ее без памяти. Таскал он ее за собою по всему краю. А воротило он был – будь здоров! Золотишком промышлял, чаем торговал, китайскими шелками. Ходили с ним и в Китай, и в Монголию. Тунку Большая Павла знала как свою ладонь. Старообрядцы ее сватали:

– Порода, – говорили тятеньке – в девке твоей… Счас такая порода вывелась.

Но тятенька дочь не неволил. «По согласию, – говорил, – пойдешь. По любови… Только не глянь на абы кого! Чтобы порода и родова наша не вывелася».

Много тайников с золотом и камнями, и китайскими причудами было у батюшки Большой Павлы.

– Все тебе достанется, – говорил он, ставя очередные кисеты с золотом в заветные короба и сундучки под елями да сосенками, в погребках да ямках… – С умом только трать. А главное – не трать все. Один, два всегда храни. Оставь на черный день.

За тятенькой Большая Павла жила, что за скалою. Никакие ветра ее не донимали. В церковь ходила, как картинка рождественская. Шали не шали, сапоги не сапоги… В церкви стояла первая. Попы ей лично кадили и кланялись. От женихов отбою не было.

Гордыня в ней цвела, что вешний сад. Любила она всегда и везде первой быть. Самой-самой. Чтоб равной ей не было ни в игрищах, ни в песне, ни в работе. Бывало, на вечерках девки запоют-затянут, а Павла выждет, как у них и дых отойдет, и подаст свой раскатистый глас, да так, что все обернутся на нее и поймут, что она всех голосистее. И переспорит, и перепляшет. Такая уж яровитая уродилася. Недаром ее звали Большая Павла. Тятенька, бывало, и призадумывался: «Где ж тебе, Пашка, мужик-то сыщется? На всю округу тебе пары нет. Такая уж ты, прости господи, орясина».

А Степана тогда не то что в округе, и в Сибири-то не было. Из России пригнала его лихота в Брагинский балаган, в лязгающих кандалах, красивым молодым каторжником…

Маменька, Павла Малая, в очередной раз занедужила. «Сходи, – говорит, – в балаган за клюквою. Она мне помогает… По осени еще тятенька рассыпал клюкву по чердаку балагана, да по зимнику сбегай грибов сушеных прихвати». Тятенька кивнул головою, мол, сбегай, заодно тайничок там проведай наш…

Начинался Великий пост. В церкви уже отстояли Покаянный канон, отметали земные поклоны. Сливки сбивали в масло, яйцо складывали в корзины. Подошла пора грибным супам, да киселям, да редьке. Вечерами вся семья щелкала орехи кедровые, в большой чан скидывали. Потом Большая Павла толкла ореховое зерно. К утру подымалось масло. Две ложки в грибной суп, и никакого мяса не надо…

Большая Павла пошла в балаган в охотку. На Масленицу Большую Павлу просватали. Тятенька привез из Иркутска богатого купца, единственного сына знатной фамилии. О чем они говорили, запершись в горнице, никто так и не узнал, но Большая Павла вышла на смотрины, что жар-птица. В косынке китайского шелка, шитой жемчугом, атласных лентах, гарусной шаленке на плечах. Тятенька так и крякнул: глянь, мол, какую отдаю.

Жених едва поднял на нее серые свои, выпуклые глаза. Сидел, что барчук, подтачивал ногти. У Большой Павлы сердце тоже не екнуло… Свадьбу назначили на Покрова. После Поста решено было шить приданое…

Большую Павлу как ни волновали разговоры о замужестве, о городе, но все же было жаль расставаться с любимыми местами, Байкалом, зимовьем, отцом…

Перед зимовьем девушке бросилось в глаза, что молодой ночной снежок притоптан на крыльце… Вошла тихо, встала у порожка. Зимовьюшка натоплена. Чайник на печи. На столе кружка. Пахнет распаренной травой…

Он вылез из-под старого тулупа, висевшего на крючке у двери. Заросший до глаз, громадный, в тяжеленных ичигах, которые прорывались на его окровавленных, распухших ногах.

– Ты меня не бойся, – говорит, – девонька. Я сам тебя боюсь!

И взгляд его из-под смолянистых бровей. И дерзкий, как острие кинжала, и жалобно-просящий одномгновенно…

Едва сбили кандалы. Большая Павла вынула из потайного угла топорик и нож, добыла с чердачка клюквы с брусницей. Отпоила его морсом. Смазала раны салом. И ведь не испугалась. Не тятенька родной встал перед нею. Каторжник… Убивец!

На другой день соврала маменьке, что не прибрала топор в зимовейке. Мамушка как-то так строго глянула на дочь, что у девки душа в пятки рванула. Почудилось, что знает мамушка! Но мать промолчала, и Большая Павла летом взлетела на гору…

Через неделю Большая Павла согрешила, не устояв перед горячим натиском его бесстыжих рук, режущих дерзких глаз… Одыбал, бандюга!

Весь этот жаркий пост Большая Павла собрала и утрясла в своем сердце, весь до копейки по запахам, свету, весеннему гомону птиц, по соболькам и белкам, которых она видала в ту весну по дороге к возлюбленному. Все сохранила в утробе своей до краешка. Только и было в жизни ее зимовьюшка та да шалаши, уворованные у судьбы. Прикипела к нему, как припаялася. Иной раз минуточки без него не могла. Горько любила, страшно, смертно…

Велик был грех, велика и расплата. Своей жизни не хватило расплатиться. Дочерью еще платит. А буряты! Все перемерли. Как отливом смыло всех… Никого не осталося.

Ино казалось ей, что не была эта ее жизнь. Она посмотрела ее в каком-то сне. Чужом и ненужном, который к ней, Большой Павле, красивой, сильной, гордой, не имеет никакого родства.

Жизнь несправедлива. Молодость птицей вспорхнула и следа нету. А потом муки, роды, чужой мужик, бурят, роды, могилы… Чужие дети…

Степан ждал ее. Она летала к нему молодой птицею. Сразу попадала в объятия его жадных, жестких клешней…

А они, как молодые кони, боролись, баловались, любились. Встанут рядом, рослые, сильные… Под стать друг другу. Горы могли бы вместе своротить.

Наворотили пузо… На Страстной неделе Большая Павла поняла, что она в положении. Степана надо было выводить в люди.

Тогда-то она и свершила тот страшный грех. Переступила через тятеньку. Полетели, посыпались его кисеты с золотом. Отошли в загребущие руки самородки с камешками… И приданое ее, и «черные дни», и тюки с шелками… Почитай, все добро тятенькино спустила. Вся контрабанда его, потом и кровью добытая…

В мае как раз по пасхальному неверному теплу вышли они со Степаном из тайги и подались в Тунку. Там Большая Павла все ходы и выходы знала. Кому сколь дать, кого умаслить, кому продать. Спроворили молодцу паспорт, у монголов справили одежонку, успели в Китай сходить за чаем… Вернулась в Култук девка уже с добрым пузом. Степана отослала к Мирону, в батраки. Иди, говорила, понаемничай, Мирон дядька мне, в гору пошел, амбары строит под пушнину… Ему руки нужны. Через месяц посватаешься ко мне принародно. Покроем грех-то. До родов обвенчаемся…

От удара, что нанесла Брагиным единственная дочь, маменька слегла. Тятенька ликом скособочился, так и не оправился…

Все перенесла тогда Большая Павла. И вожжи, и слезы, и упреки, и насмешки односельчан… Пересуды бабьи до смены режима не умолкали…

Надо было взять Степана за руку и сразу из Тунки к тятеньке в колени: «Прости, мол, благослови!» Да куды там!

Молодость бездумна, нерасчетлива, горда!

Все ждала каждую минуточку сватов, чтоб как положено, по-людски грех прикрыть. Ночами выла в баньке: «Степан!.. Где ж ты?» Да и был ли он Степаном?! Наплел девке с три короба, а она и уши развесила…

Не с добра ведь ему кандалы навесили! Убивец, он и есть убивец! Как-то спросила его: за что убил? Да так, говорит, в драке, не рассчитал… Разве ж он правду скажет!..

Вечерами тайно выходила со двора, все глядела на высокий пятистенок дядьки Мирона. Ярко светились огни его двора. Празднично…

Перед самым Покровом прошел слух, что Мирон дочь отдает, тихоню свою Анфису, за своего пришлого батрака. Говорят, богатого.

Потом явился к Брагиным сам Мирон Ефремов, звать родню на свадьбу.

– Примаком идет в дом! – уязвил брата тятенька. – И ты отдаешь?!

– Примак не примак, новым домом отделю. Пущай живут. У него самого золотишко водится… Парень не промах.

– Гляди, не каторжник ли? – не унимался тятенька.

– А в каком доме у нас на чердаках кандалы не пылятся?! Почитай, каждый третий – каторжник! Че поделаешь, раз девка по нему сохнет. Повешаюсь, говорит, а за другого не пойду. Че ж мне, кровинку свою обделить?! Чтоб кляла меня потом. Пусть уж по любови идет.

– Смотри, как бы тебя не обделила потом, кровиночка-то твоя…

Дядька Мирон понимающе глянул в проем двери, где сидела на сундуке его племянница, кивнул головою и сказал: «Ну, бывай, брат»… И ушел.

Тятенька уже начинал догадываться про Степана и чье у него золото.

На свадьбу Брагины не пошли…

Перед самым венчанием Большая Павла подкараулила его в переулке, подле ручья.

– К попу пойду, – пригрозила она. – Исповедаюсь.

– Погоди, еще успеешь! До смерти далеко.

Взгляд его был исподлобья, наглый, насмешливый. Курил самокрутку, бросил ей под ноги. Ушел, не оглядываясь…

Вернувшись домой, Большая Павла встала в горнице перед зеркалом. Высокая встала, наливной полноты баба. Шея высокая, белые косы, что заря. В работе сроду устали не знает, что на поле с серпом, да цепями, что в кедрачах с молотом… Пряха завидная… А Анфиса-сестрица сроду полудохлая. Бледненькая, недоросток. Тихонюшка, слово не вымолвит. В поясе, что муха, дунь – переломится… И дядька Мирон не богаче тятеньки.

Любила Большая Павла честь, да потеряла ее.

На Покров Степан венчался. Честью шла Анфиса под венец, который все ждала Павла. Бесчестием, позором и разорением покрылась седая голова тятеньки Афанасия Брагина. Изменился он, страшным стал. Не тем родным и надежным, а почти как Степан – чуждым и враждебным…

Матушка исплакалась, что свечка, таяла на глазах. В ногах каталась у тятеньки – не бей! Лучше выгони. Родится дите, все исполосованное.

Как в могиле, темно и безмолвно было в доме Афанасия, когда пролетел мимо дома свадебный поезд. Только тятенька хрипло молвил: «За последнего бурята отдам. Не пожалела ты моей старости, то и мне тебя не жаль…»

Сказал и отдал.

Сваха все уговаривала ее – иди за Долгора. Ему за шестьдесят. Детей у него нет. Помрет скоро. Останешься хозяйкой во дворе… Тогда уж за кого хочешь пойдешь. Грех-то венцом прикроется… Честной вдовой останешься…

Долгор был породистый, сильный бурят, чуть монголистый. Добродушный, крупный. Жалел ее по-своему…

Ромашка родился сразу после того, как окрестили Долгора, и Большая Павла обвенчалась с ним в погостной церквушке на краю Култука, и Долгор в приемыше души не чаял. Долгоровы они, все дети Павлы Брагиной, все носят его фамилию…

Долгор увез молодую жену в родной улус, и она зажила по-бурятски. Жила она в шатре, где сидела иссохшая, как старое корневище, его мать и курила свою длинную трубку, следя неотступно за невесткой своими острыми, как бритва, узкими глазами. Говорила она мало, много смеялась над невесткой. Женитьбой сына она была недовольна. Они часто разговаривали по-бурятски, думая, что Павла не понимает, а она понимала все хорошо. Свекровь требовала вернуть Павлу русским и привести ей свою, чтобы она курила с нею и варила в котлах большие куски мяса и бурятский чай с молоком, жиром и солью. Но Долгору нравились большое, розовое тело жены и ее молчаливая покладистость. Приемыша он назвал по-своему Баяром, в три года посадил его на коня и хлестанул так, что тот взвился на дыбы и понес мальчонку в степь. Ромашка пластом припал к лошади, крепко уцепившись за гриву.

– Наш, – удовлетворенно крякнул он, отдирая мальчонку от гривы коня.

Долгор равнодушно относился к смерти. Он как резал баранов, валил коней, вешал собак, так же холодно относился к смертям своих детей… Большая Павла рожала ему мальчиков. Смуглых, брацковатых, только нежилых.

– Кровь у вас не сходится, – вздыхала сваха. – Не любит кровушка у тебя бурята. Вот они мрут, детки бурята твоего. А что делать? Терпи!

И терпела, куда деваться. Ромашка в каторжника пошел! Все копейки подобрал. Тот, кровопиюшка, в смертном жару метался, болтал че попало. Из бреда она поняла, что убивец он, душегуб…

И ведь не испужалася. Ведь не тятенька родимый из-под его тулупа вышел! Каторжник. Нет бы спуститься в село да тому же тятеньке донести… Он бы его не выдал, все одно! В Култуке каторгу не выдавали… Ее прикармливали. Почитай, на углах всех домов полки для еды были… Ночная и беглая каторга пользовалась… Тятенька бы ее спас от проклятия…

Вечерами она, уложив малых мальчиков, а девочек Большая Павла не рожала, закрывала полог юрты и уходила смотреть в ночную степь.

Холодна степь ночью. Пространна. Звездная громада неба драгоценной чашею опрокидывается над заветренным простором, и звездный свет над степью совсем не такой, как над тайгою. Большая Павла понимала теперь, почему по звездам познали древние пастухи про Христа-младенчика. Потому что у них перед глазами более ничего нет, ни березки, ни горушки. А звезды – это судьбы, это слезы людские. Все, как на ладони, небушко. Где-то там и ее слезы. Наверное, вон в том тумане, чтоб никто не видал ее горьких слез, так думала она, глядя в небо, сама она виноватая, рассуждала Большая Павла. Ум у бабы заемный. Либо отцов, либо мужнин. А у нее от кандальника…

– Не пожалела ты чести отцовой, – укорил ее тятенька, – жизни моей ты не пожалела. Все тебе готовил, все мы с матерью для тебя коробчили. Все ты под ноги проходимцу кинула…

Поседел тогда тятенька от позора. Как же: каждая собака в Култуке про нее только и тявкала. Отколь, мол, пузо нанесло? Оттоль!

Мать в ногах у него каталася: «Пожалей дитя свое! Сам волю ей дал, – мол… – Потакал во всем…»

Все перебирала Большая Павла, стоя на ветру посреди степи.

И тянуло к нему, переклятому! Сердце, что молодой птенец из гнезда рвалось. Чуждо было ей здесь, в бурятской юрте. Домой тянуло, моченьки не было… От свекровкиного всевидящего взгляда, трубки ее, жестких и пыльных пастбищ, скота и крови, которую они не жалели, как не жалели воду…

В начале марта Долгор погнал скот на новое пастбище. Ромашка увязался за ним и летел на своем скакуне впереди стада, как белый огонек…

Старуха долго молчала, дымя трубкою, потом молвила: «Езжай домой… Проведай отца… Два солнца проедешь, а там…»

– Долгор ругаться будет, – ответила невестка. Первые годы своего замужества старалась быть доброй женою. Она всем хотела доказать, что не пропащая, чтобы проезжающим, что заглядывали в стойбище Долгора, становилось ясно, что она добрая хозяйка и мать. Чтобы славу пустили… Чтобы дошла эта слава до ушей кандальника, и он понял, как он ошибся…

– До желтой травы они не приедут, – сказала старуха. – А ты до первой луны здесь будешь…

Большая Павла не утерпела. Собралась до утра, а с ранней зарею села на своего любимого карего Луньку, рожденного на молодую луну, и погнала вперед себя семь баранов и белую овечку – подарок старой свекрови своей родне…

Возвращалась она по той же дороге, которой отправил ее отец, привязав к телеге с добрым приданым бурую телочку. Он не проводил ее как положено, не оглянулся вослед дочернего поезда… Не было у нее ни подруг, ни величания, ни чести. Долго стояла мать посреди росстани и все глядела вослед дочери с внуком. Крупные слезы текли по ее бледному лицу, и она утирала их краем темной гарусной шаленки…

Култук постовал, когда Большая Павла навестила его. Колокола после службы били тягостно и редко. Из тайги беспрерывно дули ветра, Байкал уже вздувался наледями на солнце. Бурятские юрты грудились у Байкала, как табунок, а русская прямая улица дымила сверху вниз, прорезая тайгу до самого Байкала сизоватым, пахнущим березою дымком печных труб… Отец не глянул на дочь… Только Малая Павла – маменька – все гладила ее по плечу и пытала о своих внуках.

Вечером Большая Павла отпросилась проведать подружку свою с детства – Дуняшку Проворову.

Дуняшка недавно родила без венца от проезжего молодца.

Сирота она. С детства приемышем росла у бездетных стариков Проворовых. Ее нашли на дороге у Быстрой, где разграбили подводы купцов Гинкуловых. Девочка только начинала ходить…

Казимир Проворов, бездетный бондарь, привез ее на тележке, и его старуха, прижав ребенка к груди, оторвать ее от себя не смогла… Девочку назвали Дуней. Проворовы любили приемыша, но девочка росла болезненной, безответно робкой.

– Судьбы у нас одинаковые, – всхлипнула Дуняшка, раскрывая люльку с младенчиком.

– Девка!

– Зоя!

– А у меня одни пацаны.

– Ромашка-то весь в каторжника! Я его видала на Сабантуе! Тебя хоть бурят взял, а меня уж никто не возьмет.

Дуняшка была бледна, худа, что плащаница, и все мерзла под продраной суконной шаленкой. Жила она бедненько, домишко прохудел, скособочился без мужицкого догляда, на столе, кроме квашеной капусты, ломоть зачерствевшего хлеба и четвертинка молочка…

– Ты не подумай, – оправдалась Дуняшка. – Я скоро стирать пойду по домам. И купцы меня взять к себе в прачки обещали…

– А Зойка-то чья? Косого, что ль? Илюхи?

Дуняшка побурела. На глазах ее появились слезы.

– Ну вот, испортил жизнь, теперь в прачки возьмет… Благодетель!

– Зато я на лесоповал не езжу, – тихо проронила Дуняшка.

Она, конечно же, не красавица, ее подруга Дуня, ни росточком не вышла, ни статью. Личико крохотное, не наливное… Но что-то есть в ее застенчиво-синих, что незабудки, глубоких глазах… Ино подымет их, что свет заструит, и лицо становится, что у ангела.

– Сволочь, – чуть не всхлипнула Большая Павла, – на кого позарился!

Дуняшка вроде как поняла сочувствие подруги:

– Мы сами виноваты, – сказала она. – Теперь терпи… Слава богу, мои старики до позора моего не дожили…

Большая Павла помолчала, глядя в засиженное мухами оконце кухоньки.

– Че ж Мироновна-то? Хорошо с мужем живет?! – медленно спросила она.

– Анфиса-то? А чего ей не жить! У нее не мужик, а золото! В Иркутск едет, товар первый ей… Супруге. От китайцев шелк ли, шали, все для нее. Где и пути вызнал?! Будто век по Тунке ездил. С монголами, как со своими… Всех понимает откуда-то…

Большая Павла хорошо знает, откуда появились у кандальника золотишко и связи…

– Че ж Степка-то любит, нет жену? – опять спросила Большая Павла.

– О-о!.. Надышаться не может! Анфиса-то хилая, болела после родов, дак он ночами вставал к дочери.

– Дочь?

– Дочка, девочка! Как родилась, Мирон на крестины весь Култук позвал… Неделю гуляли!

А Степан-то Анфисе с постели вставать не велит, сам управляется… Мирон обещал на него все хозяйство свое отписать. Анфису на руках носит…

– Ну, бывай, – простилась она с подругою. – Вот, Зойке на зубок. – И положила на стол золотой.

– Откуда?! – изумилась Дуняшка.

– Оттуда! – ответила Павла и подумала: «Оттуда же, что и у подколодника…»

На воскресенье приходился Престол в церкви.

Большая Павла сготовилась до зари. Она надела цветастую шаль, полушубок, отороченный собольком, подвела брови. Кольца надела… Все тятенькины еще дары. Вошла что барыня, поигрывая. Бабий гул пошел по церкве. Сваха протиснулась к ней довольная:

– Видала, таперя ты барыня, а не обсевок. Попробуй тронь! Хоть худ мужилко, говорят, а завалюсь за него, не боюсь никого! То-то! А ты не хотела замуж! Насилу затолкали дуру…

Павла видела, что ее оглядывают, обсуждают. Крестилась медленно, дабы заметили кольца да перстень. Краем глаза она, конечно, видела Степана. Он стоял рядом с Анфисой, змеей полудохлой, как думала Павла. А как же. Тихоня! А то она не знала, чей он есть?! Не поняла! А как обернулся Степан на нее, глянул исподлобья волчьим своим, режущим взглядом, так загорелось, запылало сердце ее…

«Убью», – подумала она.

Анфиса улыбалась ей, приветливо поклонившись.

– Как ты, сестра? – спросила.

– Слава богу, – холодно ответила Павла.

Тут Степан ухватил жену под руку и потащил. Старая Мирониха, подпрыгивая, ринулась за молодыми, одергивая юбку дочери.

«Ишь как оберегают, – ревниво подумала Павла о сопернице, – как принцессу… И че он в ней нашел?! Убью… Все одно убью…»

С утра Большая Павла засобиралась.

– Далеко? – спросила Малая Павла.

– Подымусь до балагана… Орех принесу Дуняшке. Ей дите кормить нечем.

– Че ж в тайгу переться! Сала отрежь от рождественского кабанчика, да овса насыпь… Пусть овсяный хлеб печет… Зерно-то еще не привозили.

– Дак я за орехом… Молочка пусть кедрового собьет… Да маслица. Худа больно девка у нее…

Она не дослушала разумение матери и выпорхнула из дома, что птица из гнезда. И птицею она взлетела на пологую сопку к Чайным ключам. Мимо своего балагана пролетела, не взглянув в его сторону… Уже задолго до зимовейки разглядела следы мужицкого сапога. И снег на крылечке стоптан до доски, и сломанное крошево ельника на снегу…

Приостановившись, она переложила охотничий тятенькин нож в карман полушубка. «Порешу сразу», – решила она…

Он вышел из-под тятенькиного тулупа, как в первый раз.

– У-ух! Напужалась?!

Она подняла руку с ножом, он выбил нож одним движением. Расхохотался, притянул ее к себе и жадно искал губы ее своими жаркими подошвами мужицких губ. Она сама стала жадно целовать его, поняв в один миг, как истосковалась по этому железному телу, соленому, волчьему дыханию его…

Она бегала к нему каждый день. Исхудала так, что скулы выперли на лице, что у бурятки.

Странную власть имел он над нею. Все разумела, все помнила, а одну ночь без него едва переживала. Истоскуется вся, пока дождется каторжника… Исцеловала всего, истискала… Весь пост, как и тогда, пробегала Большая Павла в зимовьюшку, время забыли любовники. Случилось, что три дня провели безвылазно в зимовейке. Их обыскались. Село загудело, как улей… На четвертый день Большая Павла увидела сквозь слюдяное оконце зимовейки силуэт отца и очнулась.

– Что будет, Степушка? – ужаснулась она.

Степан неторопливо обулся, вскинул на плечи полушубок.

– Степушка?!

Глянул через плечо и усмехнулся. Прошел мимо тятеньки широко, размашисто, не кивнул головой.

Тятенька распряг внизу сани свои, привязал косы ее за оглобли и гнал вожжами до села. Сквозь всю улицу прогнал до дому. Не пожалел, осрамил дитятко свое!

Дома за столом сидели Долгор с Ромашкой. Оба не взглянули на нее. Ели мясо, срезая его у рта ножами.

– Забирай, – коротко приказал отец зятю.

Долгор молча встал из-за стола. Встал и Ромашка, в точности повторяя движения отчима. Молча сел на коня, и Роман на своего, и они помчались по дороге в Тунку.

Отец запряг коня дочери, затолкал ее в бричку, так стеганул коня вожжами, что тот дыбьем пошел. Напоследок хлестанул беспутую по лицу и бросил на нее вожжи.

Три месяца валялась на кошме юрты черная от побоев, вздувшаяся Павла, а когда одыбала, поняла, что понесла опять!..

Долгор не подходил к ней. Они носились с Романом по Тунке, перегоняя стада от травы к траве… После Пасхи он ввел в юрту молодую, рослую бурятку и спал с нею открыто. Потом увел ее куда-то. На Рождественский пост Большая Павла родила девочку. Крошечную, прозрачную, белую-белую. Ленок на головке кучерявился, а глазки зелененькие…

«Гора родила мышь», – подумала она, поднося дитя к груди.

Из Култука пришла весть, что по первому листу умерла ее мать. Тихая-тихая, что омут, глубокая… С одной потаенной думкою в душе… В сенокос Большая Павла по утренней заре пробралась к ее могилке и долго громко рыдала, покрыв громадою своего тела уже зарастающий холмик…

Осенью вернулись с найденного пастбища Долгор с Ромашкою. Долгор подошел к зыбке, глянул на мраморное личико младенца и молча вышел. Ромашка, повторив его движения, вышел за ним, глянув на мать через плечо, точно так же, как глянул его родной отец на нее в зимовейке. К вечеру оба ускакали в степь и больше не возвращались никогда.

Весною мимо стойбища проходил торговый обоз в Китай. Остановился у юрты обменять орех на мясо. Пока свекровь резала барана, Большая Павла узнала, что в стране смута, что царя свергли, и многие в Култуке бунтуют и куда-то записываются…

Большая Павла не поверила ничему. Царь как Бог… Попробуй его свергни.

Старуха-свекровь дымила из своей трубки, и ее желтое, изрезанное бороздами морщин, иссохшееся лицо ничего не выражало. Она и на Анютку не глянула, только однажды, когда девочка уже почти кончалась, сунула ей в ротик рожок настоя какой-то травы. И та сосала жадно, потом ожила.

Только с Анюткой Большая Павла стала матерью. Тогда она на какой-то миг поняла и Степана… Она поняла, как сильные любят слабых. Как она тряслась над этим крошечным, едва шевелящимся комочком, который никак не хотел уцепиться за этот мир, все норовил исчезнуть за своими братьями-бурятами. Обмирала Анютка. Дитя греха, срамной материнской страсти. Ненаглядный плод блуда ее, той жути, ради которой преступила она и законы церкви, и через тятеньку переступила, и через все…

«Помрет дитя, – думала Большая Павла, – и че я буду делать? Одинешенька-то! Никому во всем свете ненужная…»

Ромашка рос Долгоровым. Чужим, как сквозной, степной ветер. Он сутками скакал по степи, ловил коней арканом, одним махом перерезал глотки баранам и ел мясо с ножа. Он внешне походил на Долгора. Старый бурят поседел, а Ромашка перенял ледящий, непроницаемый взгляд бурята, и многие принимали его за Долгорова внука…

Анфиска Степанова как-то, проезжая мимо стойбища, вошла в юрту и сразу двинулась к зыбке, широко раскрыв на нее синие свои глаза на белом детском личике. И Павла всей своей медвежьей громадою заслонила свою драгоценность, не давая даже дыхнуть на дочь. Они стояли друг перед другом, и Большая Павла, глядя в строгие глаза соперницы, вдруг осознала, что не было корысти у Степана перед соперницей, что любит он ее, как она Анютку, как сила привязана к слабости. И ни телесость молодой Павлы, ни стать ее, ни жемчуга и серьги тятенькины, ни кисеты с золотым песком не тронули его. А вот нежность и детскость Анфисы, сестры ее двоюродной, заполонили сердце кандальника…

Уже вертелась вовсю, вихрилась кровавая круговерть того века. Подпирал двадцатый с Колчаком и белочехами, и шли японцы по побережью Байкала. В стойбище доходили диковинные вести. Царя нету, и прежнее начальство все порешили, и что Колчак бьет народ, как мух, а особо лютуют чехи… Мимо стойбища шли и шли и конные, и пешие, обозами и подводами… Уходили в Китай… Иной раз заходили в юрту за водою. Подавала и воду, и лепешки, и кумыс. Ино меняла на тряпки и золото мясо. Разжилася, разъелася, налилась сладкой бабьей плотью. Косы плела в два оборота вокруг красивой, породистой головы, и мужики, особо казаки, оборачивались на нее с восхищением…

Один красивый, ладный, как орел, отстал от своих ее ради и звал ее с собою в Харбин. Дочку, говорил, своей считать буду. Большая Павла поигрывала с ним и чувствовала в себе опять ту молодую, свежую силу, с которой она и начинала жизнь. И та жизнь крутилась вокруг нее, как планеты вокруг солнышка. Прежнее угнетаемое что-то спало с души, и она тешилась, как рыба в воде. На Успенском посту приехала навестить ее Дуняшка. Видно было, что подружка дошла до ручки. Исхудала так, что дунь на нее, кажется, и подломится баба.

Рассказала обо всех, особо остановилась на Степане, мол, лютует мужик. Выслуживается. Колчак забирает молодых мужиков в охрану, а потом стреляет всех. Мужиков прячут по заимкам и балаганам. Степан выискивает молодняк и сдает Колчаку. Холодно совсем жить стало в Култуке. Колчак грабит, чехи грабят, скоро Япония грозится прийти. Свадеб никто не правит. Игрищ подрост не играет. Старики говорят только о конце света.

– Может, и правда всему конец? – вздохнула Дуняшка.

– Подюжим! – успокоила подруга.

Дуняшка вздохнула опять.

– Ты-то подюжишь. А Анфиска, вона, у Степана на ладан дышит.

– Нешто?!

– И не говори. Степан над нею, как орлица, бьется. На толчок носит. Она как вторую принесла, так и не встает. Он по дому сам все делает. И моет ее, и все…

– Так ей и надо! Не будет на чужое зариться.

– Не кляни ты ее! Она ведь не знала про тебя!

– Не знала? Весь Култук знал, а она не знала!

– Ты сама-то ничего не знала… Кто он такой. Может, у него где-то пять жен, и не Степан он никакой… а Моисей, может!..

Как красные взяли власть, Степан пропал на время. Анфиска без него и померла. Набедокурил он по Култуку по самое горло. Всем служил: и Колчаку, и чехам, и японцам партизан выдал. Их расстреляли под Тещиным языком… Узкоглазые…

Перед тем как схорониться, он женился опять, на комиссарской дочке. Были такие из пришлых… А потом и сам закомиссарил. В продразверстку самую ожил… Объявился… Кулачить своих из краянских никто не захотел. Степка кстати пригодился. На его прошлое глаза прикрыли. Оправдался. Еще и героем вышел…

Мирона – тестя и тятеньку, он разорял. И коров, и коней, и скот со двора тятенькиного весь согнал. Самовар медный, царский еще, своими руками вынес… Сроду сам ничего не наживал, дак и не жалко.

Тятеньку с Мироном и еще с десяток крепких мужиков мимо стойбища и гнали. Степан верхом сопровождал, с чужаками…

Свекровка, дремавшая над трубкой, вдруг открыла глаза и хрипло сказала:

– Иди, отца ведут.

Анютка на слабеньких от рахита ножках доковыляла до дороги и села в пыль…

Мужики шли тяжело, молча, все в сапогах и зимних шапках, шли глядя только вперед на сквозную, белую от жары дорогу.

– Тятенька! – крикнула Большая Павла. – Тятя… Прости меня!

Она кинулась ему в ноги, уцепилась за сапог и пласталась в пыли. Отец не молвил ни слова. А она все кричала истошно и страшно, как мать, защищавшая ее когда-то… Подняв голову, через белую пелену слез дочь увидала полные горя и укора глаза отца, ходящие ходуном желваки на его потном лице, и застыла в беспамятстве.

Последнее, что помнила она, это лицо Степана, его холодную усмешку через плечо… Ту самую, что увидала она в зимовейке, прощаясь с ним…

Перед Покровом Большая Павла собрала вещи и взяла ребенка на руки.

– Пойдем со мной жить… – позвала она старуху. – Ты одна… Тяжело будет…

Свекровь не удостоила невестку ни единым движением. Эта глупая русская овца, которую Долгор-сын привел однажды к очагу ее юрты. Она ничего не поняла о народе, в котором прожила целое колено жизни. Она думает, что можно что-то изменить в жизни. А этого делать не нужно, и невозможно, как невозможно изменить путь луны. Умирать нужно там, где родился.

Все это прочитала Большая Павла на неподвижном лице старой бурятки, поклонилась ей и вышла из юрты…

Как раз на Покров она вошла в разоренный ею родной дом. Шел снег, и сопки уже побелели. Серая попона снеговых туч плотно ложилась на голые кроны, и вымерзающий двор белел холодно и отстраненно.

Павла положила спящее дите на тятенькину кровать и пошла искать дрова по усадьбе. Дров было много. Усадьба была разорена, но не разрушена. Тятенька был крепкий хозяин, держал усадьбу в порядке. Поленниц наставлено по всему огороду, и в дровяннике все забито. В курятнике квохтанула хохлатка, утаившаяся от разорителей…

– Буду жить, – сказала громко Большая Павла. – Буду дюжить…

Только пошел дымок из трубы, как прибежала Дуняшка:

– Ой, а я думала – опять грабят! Грабят, думаю, опеть… А потом, думаю, когда грабят, ведь печку-то не топят… Не топят, думаю… Ой, и Анютку привезла… А-а-а, совсем приехала?!

Дуняшка рассказала, как лютовали чехи, как расстреляли японцы мужиков-партизан, «почти на вашем огороде». Как хозяйничала банда в Култуке. Как она записалась в коммуну и бежала из нее, ночью через погосты, завязав Зойку на горбушке шалью…

– Вши нас съели, – убеждала она. – Вечером выйду из избушки волосы расчесать – снег черный от вшей… Вишь, Пашка, черный снег. Зойка исчесалась вся. Мы работаем, а они жрут, мы работаем, а они жрут… Насилу спаслися…

Дуняшка сбегала домой, принесла молочка козьего и лепешку. Павла надыбала тятин тайничок, что не сыскали нехристи, с запасом чаю. На самом дне ящичка нащупала кисетец с золотым песком… «Это тятенька для меня оставил, – подумалось. – Знал, родимый, что в беде буду… Знал, что знаю я про тайничок… Твой, – говорил, – Павушка. Черным днем вспомнишь…»

Чай хлебали со слезами…

Каторжника Большая Павла встречала дважды в Култуке. Первый раз в конторе колхозной, куда пришла записываться в колхоз. Колхоз только организовывали. Записывал Василий Демидов, из Подкаменной. Мужик грамотный, из политических. Степан сидел у окна на лавочке, глядел исподлобья.

– Ты же кулацкая дочка, – прищучил ее Демидов. – Из раскулаченных. Ты ж его увозил, Степан!

– Ну, увозил, – нехотя отозвался Степан.

– Бадмаева я, – сказала Павла. – За Долгором Бадмаевым замужем, а он не кулак…

Демидов помолчал и, вздохнув, записал ее в колхоз.

Прошла мимо, будто не видя. Голову подняла, глаза в пол. Не взглянула, не обернулась на Степана. И сердце не екнуло…

Вдругорядь Степан встретил Павлу у ручья. Видать, поджидал ее, прижал к шиткинскому заплоту, задышал своим соленым, мужицким дыхом.

– Приду вечером!

И Павла Большая, стремительная, вдруг почуяв не обыденную слабость при его близости, а настоящую силу, ударила его кулачищем в переносицу и единым махом скинула в ручей.

– Ты че, дура?!

– Придешь – убью!

Его убил Долгор. Через год, как раз под Богородицу за бурятскими стойбищами. Тогда он шерстил семейских, был пешим, а Долгор летел в Утулик на своем коне… Арканом на лету ухватил вражину и рысью протащил под хвостом своего коня. Убил, не раздумывая. Не из ревности, не из злобы, не для забавы… А просто как стрелял ворон и резал волков, как ненужную природе вредоносную особь. Степан сломал шею себе. Утуликские видели. Лежал, брошенный посреди дороги, уткнувшись носом в осеннюю пыль…

Был ли он Степаном и тем, кем навязался Култуку? Никто так никогда и не узнал. «Умер нерусью, – думала Большая Павла, провожая взглядом стайку конторских, идущую за его гробом… – русские умирают, глядя в небо…»

Глава третья

Таисия

Стойбища бурят исчезли за Култуком еще до войны. Советская власть, посчитав юрты пережитком, расселяла бурят по домам барачного типа. Многие из племен, не принимая новизны, откочевали в Монголию, оттуда в Китай, какая-то часть слилась с русскими, образовав скуластую черноволосую прослойку в народе…

Большая Павла с Дуняшкой по весне перегоняли колхозный скот на новое пастбище и не нашли и следов Долгоровой юрты. Все заросло быльем за эти годы. Не осталось и вмятинки на той проплешине земли, где дымил очаг жилой надежной юрты, в которой качался когда-то зыбец с ее сыновьями и старуха курила свою длинную трубку, подымая ее ступнями вверх, чтобы раскурить. Трава под юртою была мелковата, а вокруг лезла густой щетинкою… Слезы навернулись на глазах у Павлы. Она присела на чурбачок, тот, на котором старуха рубила мясо… Да, она не была счастлива в этой юрте, но жила она, пылала местью и обидой, ждала встреч… А сейчас она только мантулит от зари до зари…

Большая Павла работала в колхозе. Она была дояркой, скотницей, рыбачила, ставя сети на колхозной барже, рыбачила сетями с берега, била орех, пасла и гоняла скот на пастбища, косила сено, днем для колхоза, ночами для себя и Дуняшки, которую пасла по жизни, как овечку, свежевала туши и шкурила их, и бондарничала в свой черед.

В войну пришло известие из ГУЛАГа о смерти тятеньки. Уже начинались морозы, но не было еще снегов. Большая Павла вышла в огород, встала на каменистую голую землю, и глядя в холодное, с мельтешившими мелкими звездами небо, хрипло, не узнавая своего голоса, произнесла:

– Тятенька, прости меня! Я подыму усадьбу нашу. Тятенька… – И зарыдала, царапая ногтями мерзлую, сырую землю.

Главная ее забота были Анютка, Дуняшка с Зойкой и дом… Каждую свободную секунду она брала в руки топорик и молоток и колотила, подтесывала, поправляла…

В войну Брагины-Бадмаевы не голодали. В Култуке голода не было. Особенно с колхозом. Где орешка добудешь, омуля завсегда кадушечка в сенцах стоит. Ягода брусника, кадка десятиведерная в земле закопана, клюква на чердаке заморожена. С мукой было туговато, но обходилися. С травкой-то… Китай помогал. Все тропки контрабандные знали. За неделю верталися. И чаек несли, и табачок. Сальца подешевле. Кусок шелка китайского на платье невесте… Никто не выдаст… Все свои…

Так Большая Павла и выкормила и Анютку, и Зойку Дуняшкину.

Анютка подоспела к концу войны. Ровненькая стала… Светленькая.

Зойка, та, что пышка румяная, только из печи, платьице сошьет себе с оборочками – глаз не оторвать!

Анютка полюбила своего, култукского, парня Попова, работящего, смирного. Таких называют золотыми. Золотой был мужик! И жили они ладно, без распрей. В любви и согласии. Двух девок родила Анютка своему мужу Виктору. Первой родилась Капитолина. Жгучая, как перец. Характером вся в бабку. Такая же упертая… Со страстию. Хочу, и все тут – это главное для нее… За отцом, как нитка за иголкой, вилась.

Аришка родилась, уже когда Виктор болел. Его пришибло громадной сосной на лесоповале.

С полгода чах и стаял, как свечка. Похоронили, поплакали. Анютка билася, кричала, норовила в могилу кинуться. С полгода скорбела, а потом чудить начала. Притихла, все чего-то таится. Стала народа бояться, а сама все улыбается сама себе и заговариваться стала. В разговоре каком скажет:

– Витя вчера не велел мне рыбачить, говорит, шторм будет, утонешь. – И все замолчат, глядя на нее.

– Когда сказал-то? – холодея от догадки, спросит Павла.

– Ну… Тогда!

– Когда?

– Ну до того…

– До чего?

Побелеет вся и замолчит. И слова от нее не добьешься… И сохнуть начала. Она сроду-то телесной не была. А тут вовсе, тает, как свечка… Какая-то блаженненькая улыбочка блуждает по ее синеющему личику. И все как будто ждет чего-то. Все оглядывается, прислушивается… А то вспыхнет вся, встрепенется, как девочка, и пропадет со двора… Нигде ее не сыщешь…

«Может, появился кто, – думала Большая Павла. – Мало ли! Баба еще нестарая». Бабы шумели, шептались вокруг. «Брешут все, – отрезала себе Большая Павла. – Им бы тока языки чесать… Побрехушки…»

Вот тут-то на селе и появилась Таисия. Иногда звали ее матушкой. Она пришла из Иркутска, неся на горбу мешок колосков, поселилась на окраине в выморочном доме покойного бобыля Никитки. Большая Павла первая встретила ее в Култуке. Они с бригадой как раз загружали баржу сетями, сбираясь на отлов омуля. Таисия и шла со своим скарбом.

Большая Павла сразу поняла, что монашка идет. Их после разорения иркутских монастырей много проходило по тракту. В Тунку шли, по тропам потайным через сопки в Китай уходили. Иной раз к семейским заходили, но те их не жаловали, у них согласия в вере не было. Они их властям выдавали, а власть веру гнала. Таисия еще в поре была, только что высохшая, как жердина, такая была сухая. Прям кожа к костям липла. А глаза ярые, как стародавних старух. Она их хоть долу все спускает, а как подымет – ярые, ярые…

– Ты бы на тракту-то не шла, – посоветовала ей Большая Павла. – Не то тебя за версту видать. А народ-то, он разный… Здесь всякие ходят… Глядь, и комиссары шустрят.

– А я уже свою десятку оттрубила, – присаживаясь, успокоила ее прохожая. – Нет ли у вас где пожить в селе?

– Прижиться, что ль?

– Да хоть не прижиться, а дух бы перевести… С Иркутска иду.

– А избенка бобыля пустует. Там и печка есть, и лавки. Живи, не тужи…

– А сельсовет где?!

– На кой?!

– Да бумагу показать, что я небеглая…

Вечером Большая Павла принесла монахине рыбы да рыбьего жиру, соли принесла да грибков сушеных… Таисия и прижилась у Байкала. Жила сначала подаянием. По домам ходила: кому за дитем присмотрит, кому покосит ночью, кому юбку сошьет… Пригодилася. Баба она незлобивая, руки добрые… Ее с охотой в дома звали. И грамотная. Как паспорт выправила, ее взяли в контору счетоводом. В школу ее не пустили. Боялись агитации. А зря! Как начнет Таисия о чем-то говорить да рассказывать, бабы заслушивались!

Большая Павла и не заметила, как попала под мягкую, но крепкую, направляющую руку пришлой монахини. Она вечерами засиживалась в низеньком домишке покойного бобыля, при свете керосиновой лампы вязала, а Таисия молилась вслух или рассказывала о монастыре, где провела молодость, о каторге, говорили о товарках, о бабьей доле…

– Отпустила бы она его, – как-то вздохнула Таисия.

– Кто?

– Да Анютка!

– Кого?

– Да супруга своего… Виктора! Ведь не смирилась она с его смертью.

– Чей-то?! – холодея от догадки, переспросила Павла.

– Ты че, не видишь, че с бабой деется? Змей к ней ходит! Нечистую силу притянула она своим непокорством. И сама страдает, и ему на том свете покоя не дает.

Большая Павла охнула, уронила вязанье и встала.

– Упустила ты девку, – спокойно заметила Таисия. – Молиться надо! Переживаешь, плачешь, а ведь не молишься… Давай-ка вместе молиться!

Домой Большая Павла вернулась с другими очами. Она глянула на свой двор так, будто впервые вошла в родную усадьбу. Как ни старалась, ни колотилась она в попытке сохранить усадьбу, а силы-то бабьи, уразумение бабье. Глянула: там подгнило, там обвалилось. Сарай сносить надо: комарье из него прет… Девчонки синенькие – молока нету. Корову в первый же год войны волки задрали. Новую завести не смогла… «Если козу не достану, погублю Анютку и девок не подыму, – решила она. – Орех надо добывать, – думалось ей. – У Савельихи сменяю куль на козочку. Куль продам, на Анютку пойдет. По врачам повезу… Подымется девка…»

Черной сентябрьской ночью она поднялась в кедрачи. Орех бился легко, шишки слетали, что птахи. Собирала их наощупь, по сырым мхам. До утра выщелушивала. За сутки три куля набила чистого ореха. Другой ночью спустила его на ту тропу, по которой бегала к Степану. По этой тропке и несла она на плечах два куля орех, оставив куль в своем балагане. Уже подходила к третьей поляне и услышала, как егерь распекает встречных баб. Присела с кулями на плечах, но долго не удержалась. Скатилась вниз, поскользнувшись. Только и слышала вослед: «Медведь! Медведь!» – и треск сучьев под ногами перепуганных баб. Потом соседка Лагутина тишком поведала ей, как они тайком промышляли орех с товарками, наткнулись на лесника, но всех спас медведь. Жаль, что орехи побросали.

Куль орех Большая Павла обменяла на козочку, которую Капитолина назвала Сильвой. Они с классом ездили в Иркутск и смотрели постановку «Сильва». Это маленькое, пушистое и прехорошенькое существо, кричавшее детским голосом, превратилось в хитрую, наглую и упрямую козу, приносившую много неприятностей окружающему миру. Но молока она давала много, и густое. И козлят носила. Девки вырастили еще козочку, ее дочу, и назвали ее Дочей.

На козьем молоке девчонки подравнялись, зарумянились, налились девичьим, молодым теплом. Уже ясно обозначился нрав обеих.

Старшая, Капитолина, нравом сшибала на молодую Павлу и козу Сильву. Но красивою росла. Млечная вся, крепенькая, что ядрышко, чернобровая, и косы стемна, так и бьют по заду, как молодые жеребцы скачут. Вылитый дед Степан! «Ох, и наломает она дров! – думала, глядя на нее, Большая Павла. – Добро бы только свою сломает жизнь, а то, поди, мужиков покосит…»

Аришка, та другая. Она еще ребенок, конечно, но уже выявляется лень, тягучесть, которой сроду не было у Капитолины. Аришка как бы припухлая… Катышок. И белая вся… Из баньки выйдет – белая-белая. Кудельки белых волос, как у бабки Павлы, колосок наливной… Ей бы покушать что, да утром не добудишься. Любимица материна. Та как очухается, так целует ее бессчетно, мнет с такой страстью, будто прощается с нею навек…

Те орешки сильно помогли бабьему двору Брагиных. Вечерами, занавесив оконце, семья собиралась щелкать орехи. Нащелкают чугунок. Потом старуха натолкет орех, груз наверх положит. К утру масло выступит… В суп его или в картошку – сильно хорошо. Дух живой, сладкий. Вкус наособицу… Да молочко козье!.. К концу зимы Большая Павла раздобыла два мешка гречки на колхозном току. Ее было застукал управляющий, но Павла пошла на него буром:

– Корми, – сказала, – сам сирот моих. Или мы с Анюткой не мантулили с утра до вечера? Чужаки, что ль?

Ну он прикрыл крупу сеном и довез ее ко двору… Колхоз! Все свои! С колхозом-то бабе легче прожить.

Не раз Большая Павла замысливала телочку купить. И так, и этак прикидывала. Конечно, можно было сено косить внаем. Тридцать копеек ночь. За сенокос не заработаешь. Можно было сети ставить, выходить на тятенькином шитике на Байкал. Опять же опасно! А ну шторм прихватит! Можно дрова внаем пилить. Одна не управится. Нет, корова пока «кусалася»… Да и много ли со вдовы, солдатки, возьмешь? За спасибо только…

«Эх, – грустно думалось ей, когда она выходила на родное подворье. – Жила я когда-то в этом дому тятенькиной дочкой. В такой холе жила, что иным и не снилось. Бусы не бусы на мне, ленты не ленты… Сарафан не сарафан. Сапожки прищелкивали… Живой картинкою на люди выходила… А теперича горстку жмыха внучке в чашку положишь, и то норовишь отбавить, чтоб растянуть и выгадать чуток… А ведь любила когда-то, чтоб располным-полнешенько все полнилось на дворе. И дежки, и ведра, сундуки, чтобы крышка не шла. Двор чтоб мычал и блеял… Шкатулка полна бы колец и сережек…

Не сберегла дочка тятиной чести. Теперь вот мыкайся…»

* * *

Как-то Таисия пришла к Большой Павле, села на лавку. Худая, долгая, повернула свое сухое северное лицо к окну. Из-под залатанной тяжелой юбки чернели растоптанные мужские ботинки. Перекрестилась взбухшими пальцами широкой сильной руки.

Коротко сказала, но властно:

– Съездила бы ты к старице. Девку отчитывать надо! Кого мы с тобою. Мы слабые…

– Кто ж меня отпустит?!

– Помолимся! Господь поможет. Матерь Божия не оставит, коль будет Воля Его!

– Кака там старица, – недоверчиво смутилась Большая Павла. – Че они понимают, эти старицы…

Таисия подняла на нее свои яростные глаза, горящие на выжженном лице, как горящие изнутри озера, и Большая Павла словно заткнулась.

В церкви Большая Павла не была, почитай, больше четверти века. С тех пор как вдругорядь встретилась в ней со Степаном. Сейчас вместо церкви вечерняя школа. Заведует ею Ревекка Айзековна. Она же и читает лекции по атеизму… Поговорили, и будет! Какая там Россия, Павла дальше Китая и не ездила никуда! Но там все свои… Узкоглазые.

Но как ни гадала Павла, а ехать пришлось. Анютке становилось все хуже. Она уже заговаривалась вовсю. И днем беседовала со своим супругом, и ночью. А главное, девки ее бояться стали. На ночь с матерью не оставались…

Пошла Большая Павла в сельсовет, взяла бумагу, что везет дочь на лечение. Фельдшерица нацарапала направление.

– Вот видишь, как по Божьему промыслу все устраивается, – вздохнула Таисия.

Вечером Большая Павла вынула из тайника тятенькин кисет – завет его родимой кровушке. Рано утром пошла на погост, проститься с матерью. У самой дороги обернулась на коричневую тумбочку на могиле со звездою наверху. Это была могила Степана. Подошла и похолодела, глядя на заросший ржавеющей еще прошлогодней травой холмик. Пустынно было на кладбище. Ветер был пронзительный, холодный, и показалось ей, что та неведомая сила, которая клешней держала и притягивала ее к нему, пока он был на земле, эта сила поднимается вверх из-под земли к ней. Та самая, страшная, измотавшая ее, не дававшая ни минуты покоя Анютке.

– Спи, ушкуйник! – хрипло сказала она. – Как тебя там?! Прости тебя, Господи.

Ветер взвился и ударил ей в лицо, словно жесткая та невидимая сила хлестанула пощечиной ее. Но все одно ей стало полегче на душе.

Дома она нарядила больное свое сокровище в новую телогрейку, сама подпоясала свою старую пеньковой веревкой, навздела на плечи самодельную котомку.

– Ну, с Богом! – напутствовала ее Таисия. – Ничего не бойся! Девок я управлю, а ты молися… Молися! Ангела вам в дорогу!

Пошла она, гордая Павла, со своею горькою дуренькой по миру. Добиралась по околкам в селах, в поездах под лавками, в городах кусошничала, спала по вокзалам.

Народ после войны жил трудно. Тяжело подымался народ после своей Победы. Искалеченные солдатики на низких каталках шныряли по вокзалам, кусошничали, но в городах подавали куски белого хлеба, а в деревне хлеб был грубый, перетертый на домашних мельницах. Иной раз еще с лебедою и васильками…

Нет, Сибирь будет посытнее и вольнее… Хоть и каменные жернова те же, а крыша в Сибири тесовая, ино дранка, дак ей сносу нет. А в России солома, и ту к весне скотина поест. Полы в хатах земляные, перины соломенные… А в Сибири все пуховое… Перо – и то не всегда идет в перину.

Чем ближе подъезжали к старице, тем тревожнее становилась Анютка и все норовила схорониться от матери или сбежать. Зато все легче стало искать старичку. Знали ее многие и дорогу показывали охотно и подробно…

Деревушка, куда наконец добрались паломницы, совсем разочаровала Большую Павлу. Она лежала вся в снегах. Низенькая, подслеповатая, как нищая старуха. Снег бутором до окон самых, а ино у наличников не видать. Бедно живет Россия. Совсем бедно! Сибирь в отличку, что боярыня!

И старуха, к которой Большая Павла ехала через всю эту искалеченную послевоенную Россию, показалась обычной бобылкой, коих полно по деревням: маленькая, сухонькая и совсем слепая. В Сибири старухи крупные, корпусные и со статью… «Зря ехала», – первое, что подумала Большая Павла, и крепко взяла за руку бьющуюся в испуге Анютку.

И говорила старуха каким-то надсадным глуховатым голосом с высоким сквознячком одной ноты. Так, как поют перехожие нищие. Только те кличут плаксиво, а старица говорила властно. Кофтенка на ней простая, но чистенькая, и пуговок много, и все на месте. При ней была хожалка. Та сшибала ликом на Таисию. Ширококостная, размашистая, смотрела дотошно и доверчиво. Большая Павла неловко потопталась у порожка, ощутив в очередной раз свою небабью громаду.

– Добралась, горемыка! – приветила ее старица.

Но угрюмая хожалка молча все загораживала проход, и гостья наконец догадалась, вынула из котомки завернутый кусок сала, к которому она не притронулась за всю свою голодную дорогу, и подала его хожалке.

Та взяла сало, но все еще стояла перед гостьей, загораживая ей проход. Павла вспомнила про письмо и, подпоров подол юбки, вынула маленький не подписанный треугольник.

– Матушка! – воскликнула хожалка неожиданно тонким голосом. – И впрямь от Таисии весть.

– Ну читай, не томи!

Горница, в которую впустили Павлу, низкая и теплая. Старичка оказалась совсем махонькая, сухая, подвижная, хоть и слепа.

«Догорающая лучинушка», – горестно подумала Павла. И вот она, большая, сильная, самостоятельная, приперлась к ней, чтобы согнуться под низким потолком и спросить, как жить дальше.

Самолюбие кололо ее, пока старичка, тяжело вздохнув, сказала хожалке:

– Покормить надо гостей. Издалека прибыли.

Ели мучную болтушку, кашу с пареной репою, пили травный чай с сушеной малиною. Старичка старалась потрогать чашки с кушаньем, подвинуть их ближе к гостям и, прислушиваясь к бурному дыханию Анютки, часто оборачивалась в ее сторону. Большая Павла, глядя на черные четки, мерно двигающиеся по желтой руке старицы, думала о том, что она не голодает, значит, народ носит, значит, ходит, значит, помогает. Нынешний народ зря кусок не отдаст.

– Ну, иди ко мне, – ласково позвала старичка Анютку.

Дочь вцепилась в мать и тоненько, как комарик, завыла.

Молчаливая хожалка привычно и резко оторвала женщину от матери и подволокла ее к хозяйке.

Старичка осторожно ощупала лицо Анютки.

– Ишь, горит вся девка!

От самой ее, как от самовара, несло ароматным и родным теплом.

– Глянь, уселся какой. Матерый змеина.

Анютка вдруг заворчала.

– Ну-ну, разошелся! Никто тебя не боится здеся! Ну, пойдем, пойдем.

Они вошли в незаметную плотно занавешанную комнату. В углу теплилась лампадка перед стародавними образами. Старичка пала перед ними в земном поклоне. За нею рухнула громада Павлы. Старичка шептала молитвы. К Павле шел горячий, чистый дух ее удивительного шепота.

Большая Павла не умела молиться. Ей казалось, что чем громче скажется слово, тем большую силу оно будет иметь перед Господом. И в церкви девкою, в Култуке, она старалась пройти вперед, к алтарю, одетая поярче, дабы услышал и увидал ее Господь, и дал судьбы богатой, знатности и чести… А тут вот от тихих молитв в глухом, занесенном снегами селе, она вдруг заплакала. Словно какая-то потайная дверь раскрылась в ее душе, и она увидела покойницу мать свою, ее страдания, тятеньку, его неусыпную скорбь, Дуняшку, своих односельчан, и всех с жалостью к ним и любовию, которую не ведала, казалось, ранее. Она заплакала о своей неудавшейся, так нескладно сложенной ею жизни, о Долгоровых детях, о Ромашке, который носится где-то по бурятским улусам, чистый бурят, без единой капли бурятской крови, об умерших в младенчестве Долгоровых сыновьях, прошедших сорной травою на эту землю, потому что не смешалась ее кровь с Долгоровой, и она слишком рано забыла о них, будто и не рожала, и так ей стало горько от того, что обделила она их материнской любовью. Только одного она не поминала в своем постоянном плаче – Степана, чей плод испуганно бился позади нее, стараясь врезаться в беленый, неровный угол русского дома…

Наконец Анютка закричала истошно, жутко, несколькими голосами, и Большая Павла замерла в ужасе, уткнувшись носом в холодный пол дома…

Хожалка вошла в боковушку, подхватила Анютку, и Большая Павла слышала, как бьется дочь, катаясь по полу тесной кухни… Что-то неведомое колотилось в ней, как колотится дитя во чреве матери, и эта вся ее жизнь как бы выходила из нее вместе с криками дочери…

Тут Анютка издала такой жуткий звериный крик, что перекрестилась, ровно очнувшись от него, и старица. Анютка затихла там, и дыхание ее ровно прервалось…

«Померла девка моя», – подумала Павла, боясь обернуться назад, дабы не получить подтверждения злой догадки своей.

Сама бездыханная, она вышла на кухоньку, увидала, как хожалка прыскает в лицо Анютке святой водою. Дочь вздрогнула, открыла глаза и задышала… Потом старица мирно дремала на своем допотопном диванчике, а Большая Павла молча сидела напротив нее, сложив руки на коленях, бугристая, как большая медведица. Слезы катились из ее глаз, и она утирала их концом платка…

Брагины прожили у старички с неделю. Большая Павла все старалась угодить хозяевам и показать свою сноровку: то сарай поднять, плетенек подладить, взялась заветреную стену оштукатурить. Но хожалке не угодила.

– Ревнует, – добродушно заметила старичка.

Вечерами Большая Павла пряла хорошие клубки из шерсти, которые привезла из дому, и взялась вязать старице толстые теплые чулки. Она сидела подле дремавшей старички и рассказывала про Байкал, про свое село, про девок-внучек. Прежде всего про Таисию, которая оказалась очень нужна бабам в Култуке. Она заметила, что все, что она рассказывала о Таисии, нравилось старичке, и она чаще о ней заговаривала сама. И вдруг поняла, что тоскует по Таисии, по Култуку, по внучкам…

– Ну что ж, – сказала утром старичка, – собирайтеся. При такой дороге дай бог по весне вернетеся. Заедешь в Москву, я тебе адресок дам… Чадушко мое там бумагу тебе выдаст, что лечила ты дочку свою в ее больничке… – Помолчав, она добавила: – Молись, мать. Крепко молись. Натворила ты в жизни-то, наломала дров…

Большая Павла раскрыла рот, чтоб рассказать ей всю свою жизнь без утайки, исповедать, как в юности попу, но старичка закрыла ей рот ладошкою.

– Знаю я все! Я в духе была, слышала, о чем ты плакала. Сломала ты род свой и новый не создала… Вот девка и платит. Молись и плачь. Бог милостив.

Пока Большая Павла жила в ее доме, к ней постоянно кто-то приходил, приезжал, и она принимала всех. Кого-то оставляла, кого-то отсылала. Стучали в основном поздними вечерами, уходили ранними утрами. Ранним утром конца зимы Большая Павла вышла с Анюткой из дома. Старичка, против обыкновения, вышла с нею на крылечко.

– Привыкла я к тебе, – сказала она. – Жаль расставаться.

– Да я бы осталась, – без надежды отозвалась Большая Павла. – Двор бы поправила. Крышу надо латать.

– Нельзя! – вздохнула старица. – Меня могут арестовать… И тебя, глядишь, загребут… А девки без тебя пропадут. Следи за Нюрой… Береги… Молись, каждую ночь молись! Если что, зови меня… Мысленно. Я услышу. Ну, ступайте с Богом! Спаси тебя Христос за чулки. Добро как тепло!

Утро было российское, с туманцем, снег хрустел первой наледью, морозец цеплялся за голые руки, как щенок. На дороге встретились бабенка с подростком. Молча, узнаваемо поклонились друг дружке.

Анютка заново родилась. Она словно впервые осматривалась вокруг, едва узнавая города и лица, и что люди – люди, и что на базаре торгуют. Павла смотрела на дочь с тревогой и радостью. С радостью, потому что дочь медленно возвращалась к жизни, к себе, к ней, но блуждающий упорный взор, какая-то одна дума, по Брагиным неумолимая и страстная, все же проскальзывала иной раз в затаенном ее взоре…

В Москве Большая Павла выправила себе бумагу и повела дочь в церковь. Она молилась на коленях, горячо, жалобно, умоляя Божью Матерь простить ее и помиловать дочь. Поставила свечу за старицу, за своих внучек, Анютку…

Когда вышли на паперть, Анютка глянула на площадь, широко раскрыв глаза.

– Мама, глянь!

Площадь была полна вечернего, движущегося народа. Здесь были мужики в смазанных сапогах, бабы в телогрейках, паломники с котелками, дамы в шляпках и с лисами через плечо. Нищие, калики-солдаты на низких самодельных колясках. Мешочники, монахи, подростки и девушки в красивых платках, крестящиеся перед папертью.

– Глянь, мамо! – повторила Анютка. – Как много!

– Россия, – ответила Большая Павла, поправляя бечеву котомки на плечах. – Че же, Россия она… Ее много!

Глава четвертая

Капитолина

Лис старел. Он много жрал: все, что приносила Большая Павла с рыбацкой баржи, и то, чем подкармливали его тайком девчонки. Шерсть у него лоснилась, добрый жирок гулял под шкурою. Днями он дремал, положив раздобревшую морду на лапы, и временами следил за потерявшими бдительность курами.

– Сидишь, шелудивая сволочь! – грозила ему Большая Павла. – Ужо доберуся я до тебя, паскудник!

– Он сам скоро умрет! – заявляла Капитолина. – Лисы долго не живут!

Аришка садилась на сундук и начинала тоненько подвывать, а потом ревела.

Капитолине нравилось издеваться над сестрою… Когда Аришка возилась с лисом, она дергала лиса за хвост, чтобы зверек слегка прикусил сестрицу. Вообще она старалась взять верх над бабьей усадьбой.

Капитолина стремительно вырастала, превращаясь в яркую, как бабочка, гибкую и стройную девку. Большая Павла наблюдала за внучкой с тревогой. Многое узнавала она в резких движениях внучки, во властных нотках ее зычного, пока подросткового, гласа. Упорная, ловкая, она обладает недюжинной силой, цепкостью, и Большая Павла с тревогой видела свое повторение в ней…

– Эта наломает дров почище меня, – думала она, глядя, как летит по тропе чернобровая птица, ни на кого не глядя, зная только свою цель, которую она никогда не упустит.

Анютка выправлялась. Не то чтобы она выздоровела совсем, но возвращалась в обыденность. Спала днями и стала готовить дочерям завтраки. Большая Павла мантулила в колхозе, плавала на барже, закидывала и чинила сети, колола орех и перегоняла скот на пастбища. Скотничала.

Капитолина заканчивала восьмилетку, была влюблена и ни о ком, кроме Сеньки, не думала.

Аришка только начинала учиться и думала только о том, чтобы поесть.

Жизнь налаживалась у Брагиных. Хотя фамилии у всех были разные. Большая Павла носила фамилию Долгора – Бадмаева. Анютка по мужу Попова, и девки Поповы, но Большая Павла точно знала, хозяин усадьбы – тятенька Брагин, а там хоть горшком зовитесь…

В начале апреля начались высадки кедра в колхозных кедрачах. Еще два дня назад лесники завезли в школу саженцы, а с вечера старшеклассники грузили их в мешковинах в тарахтящий школьный грузовичок, который доставил саженцы до третьей поляны, а там колхозники заносили саженцы наверх, в кедрачи.

Старшеклассники собрались у школы затемно. Девчонки сидели на крылечке, парни гуртовались у стены школы. Капитолина при свете фонаря ревниво выглядывала свою соперницу Таню Смирнову. Она сидела на нижнем крылечке, статная, спокойная. Красная косынка ловко обвязывала рыжеватые косы, которые она калачом уложила на красивой породистой голове. К косынке была подобрана серенькая «комсомолочка» с красным отворотом, колхозные кирзухи начищены и аккуратны… Конечно, она отличница, комсомолка, первая активистка в районе, староста класса. Конечно, она думает, что равных ей нету, и уж Сенька сам по себе ее. А Капитолина оторва и троечница из плохой семьи, и уж точно не чета ей, племяннице самой Ревекке Айзековне.

Ревекка Айзековна, классная руководительца, высокая, черномастная, широкая в бедрах, с рыжими вкрапинами на раскладистом лице, пришла ровно к восьми часам и сразу крикнула:

– Класс, стройся!

Татьяна шла в первом ряду, красная косынка вспыхивала в лучах восхода. Семен шел рядом, и Капитолина тупо смотрела ему в спину и видела, как соприкасаются в ходьбе их плечи.

Ревность мучила ее.

– Запеваем! – мощно приказала Ревекка Айзековна. – Дружно! Ну-ка, сталинские внучата!

И на посадку Ревекка Айзековна распределила Татьяну рядом с Семеном. И Капитолина зорко следила, как Сенька носит воду из ручья и поливает саженцы Татьяны. И обед готовила Татьяна с Гуровой Наташкой. Сенькину чашку Смирнова наполнила сразу доверху и подала ему под хвалебную своей тетки: – Очень, очень вкусная каша!

– Ешьте на здоровье! – сказала Татьяна, подавая чашку Семену.

Капитолину Татьяна обнесла:

– Подожди, накормим сначала мальчиков.

– Ай да хозяюшки! – хвалила поварих учительница. – Хоть сейчас замуж. Настоящие комсомолки!

– А я вообще не хочу есть! – громко заявила Капитолина и отошла от котла.

Обида и ревность душили ее. Она прилегла у молодого лиственя во мшанник, закрыла глаза. «Пусть, – подумала она, – я все равно лучше ее, и красивее, а она только племянница…»

Ветерок веял ласковый, листвяк пахнет сладостью. Чечевичка кричала изо всех сил, краешек Байкала, блеснувши где-то там внизу между кедрачами и березками, светился бирюзою и казался драгоценною брошью на расцветающей громаде живого и сущего, что окружало ее.

«Господи, какая я счастливая, – вдруг неожиданно для себя подумала она и облизала губы. – Я все равно лучше!..»

– Слышь, седня вечерка на Тиганчихе. Через костры будем прыгать, – рядом прилегла Манюня Беспалова, подружка Капитолины.

– Попоем!

Маша Беспалова, крохотная сама, серенькая, как пичужка, голосистая… Ей бы только петь. Она во всех концертах и смотрах первая, на свадьбы ее и то зовут по всему краю.

– Стройся! – крикнула Ревекка Айзековна. – Домой… Маша, где Маша… Запевай!

– Взвейтесь кострами, синие ночи… – тут же взорвалась Беспалова.

– Машка, когда ты влюбишься?! – ущипнула ее за бок Капитолина. – Орала бы меньше.

– А зачем? Я пою!

Дома Капитолину ждала неприятность. Коза эта, Сильва, не пришла в обед доиться, и по сю пору нету.

– Ступай, – коротко приказала Павла. – На Земляничную сбегай, в пади там поищи стерву.

– Ба, я есть хочу.

– Успеешь! Придешь, нажрешься! Закат уже.

– Ну, бабинька!

– Что? – вдруг встрепенулась молчаливая мать, и Капитолина тут же надела на голову платок, и бабка подала ей телогрейку.

Мать сестры боялись, как огня.

– Хоть бы сдохла эта Сильва, – всхлипнула Капитолина, выходя за ворота, и приостановилась.

Вечерело. Оттуда, из гнилого угла Хамар-Дабана, клубилось серое сплошное месиво. Значит, хребет покрывали снега, и близкие сумерки будут стремительными и холодными. Надо торопиться.

Май на Байкале затяжной, капризный, как девица на выданье. То жаркий, как на сковородке, а потом снега пойдут, заветрит, завьюжит… Лес еще голый, пронзительный, прозрачный. Прошлогодняя листва ворохами взвивается, когда идет верховик, который в сквозном лесе со страшным гулом, как Горыныч, несется… Торопиться надо, чтоб ее волки сожрали, паскуду эту, козу Сильву! Уже вечерка гудит вовсю, Манюшка голосит, не переставая, костры разожгли, и Танька уселась всем своим основательным задом рядом с Семеном…

От этих мыслей Капитолина даже дух перевела. Она уже пролетела и Темную падь, и Земляничную, двинулась было на Голоустную, но услышала слабое блеяние животного. Что-то туманное копошилось в зарослях болеголовника. Затаив дыхание, Капитолина двинулась к плантации чушачьего багульника и узнала свою козу. Сильва притравилась, видать, ядовитыми парами чушатника, запуталась, пыталась встать, но не могла.

– Ах ты, падла, падла ты такая! Ты жизнь мою сломала! Че ты сюда поперлася?! – Капитолина выворотила из мшанника сухой дрын и огрела козу по хребтине. Коза, до того равнодушно глядевшая на хозяйку своими белесыми бесстыжими глазами, вмиг все осознав, вскочила и рванула из чушатника, как бешеная. Капитолина за нею. Так и добежали до своего двора наперегонки. Во двор коза влетела первою. Капитолина огрела ее с удвоенной силой. Животное взблеяло и вмиг оказалось в хлеву.

Капитолина подперла хлев колом и села на землю.

– Падла! – сказала она козе. – Дождешься от меня лепешки теперь! Как же!

Коза настороженно затихла за дверью, потом, видимо, разбежавшись, ударила в дверь. Рога застряли в щелях двери. Коза жалобно, как ребенок, заблеяла.

Вышла Большая Павла с подойником.

– Где она шастала?!

– Там, – ответила Капитолина и заплакала.

Холодная майская ночь набирала силу. Над Байкалом, в проеме меж облачных туч мерцала переспелая, как тыква, луна, под ней сыпью мельтешили звезды, и чуялось, что вызвездит к утру и ударит утренник.

Большая Павла вышла из стайки и вздохнула:

– Аль протопить?! Замерзнете!

– Молоко-то! Что с ним делать? Она ведь чушатнику нажралась.

– Постряпаюсь, – успокоила внучку бабка. – Попляшете чуток с похмелья, и все… С утра за сушняком пойду. На стряпню посбирываю… Где-то там у меня листвячок припрятан. Знатный будет жар… С листвяка-то.

– Целая ночь без Сеньки, – всхлипнула Капитолина.

В прошлый раз они с Сенькой у сухой сосны всю ночь молча простояли. Она и охнуть не успела, а уж рассвело. Предстоящая ночь казалась ей невыносимой, как смерть. Каждую минуточку придется ждать ее конца. А она часом тянется, эта минута.

«Пойду, – решила она, – все равно пойду!»

Капитолина подошла к бочке с водою, чтобы умыться, опустила руки в воду и брезгливо отдернула. Вода в бочке давно закисла, заилила, дурно пахла. Капитолина села наземь, облокотившись о бочку, вытерла руки о короткую шерстку травы и заплакала, как малое дитятко.

«Колдует эта Танька, – подумала она, – ну все, все против меня. Сидят счас рядышком у костра, а Манюня им песни поет. Предательница!»

Вдруг она услышала, как звякнула щеколда калитки. Капитолина притихла. Щеколда защелкала настойчивее и чаще.

– Кто там?! – затаив дыхание, едва спросила Капитолина.

– Это я, Капа, – негромко донеслось с улицы. – Семен…

Не помня себя, Капитолина отложила калитку и кинулась на шею Семену. Она целовала его так горячо, будто он пришел с войны. Семен стоял, смущенный, опустив безвольные руки и, подняв голову, смотрел на холодные ясные звезды. А она, повиснув на его плечах, с наслаждением вдыхала его близкое тело, терпкий, пахнувший кедровой смолкой дух его груди и жестких волос.

– А я ждал, ждал… – глухо, как бы оправдываясь, сказал он. – А тебя нету и нету…

– Я козу искала.

– Надо было вместе… Я бы помог. Пойдем на вечерку?!

– Ну нетушки! На Танечку твою смотреть.

Тогда он молча и решительно потянул ее за руку, и она покорно пошла за ним, ни о чем не спрашивая.

Они прошли пригорками к центру села, потом пересекли площадь с конторой, прошли мимо кузницы, где старый татарин разжигал огонь в горниле, и лицо его было таинственно-строгим, как у колдуна. Обогнув кузню, спустились к конюшне. Ворота ее были прикрыты, на лавочке у стены спал дед Трофим. Он открыл глаз, глянул на проходящих и недовольно заворчал.

– Спи, дед, спи! – успокоил его Семен. – Мы просто покатаемся чуток! – Он с моим батяней весь день бражничали, – шепотом сообщил Семен Капитолине и открыл ворота.

Остро вдарил в нос солоноватый запах животины, горячего пота и навоза. В углу на полу горела керосиновая лампа.

– Вот чума, – ругнулся шепотом Семен, взял лампу и пошел по ряду.

– Май! Маек! – резко окликнул, и конь с готовностью отозвался в углу. Семен передал лампу Капитолине и, уткнувшись в морду коня, гладил его гриву. – Ах ты мой! Мае-к. А это кто? Бестия! Ишь ты, притаилася. Бестию возьмешь? – спросил он Капитолину.

В полночь оба они вывели коней из конюшни. Семен с Маем шел впереди. Капитолина, ни о чем не спрашивая, вела под узду Бестию. Кони были спокойны, шли мирно. Вышли к Байкалу. Озеро под ночным звездным небом блистало царским убором. Оно глубоко просвечивалось. Глубины его сияли, пересвечивая, как струны играющие. Капитолине на миг показалось, что Байкал поет перед звездным небом. Их любовной беседе внимают темные горы Хамар-Дабана и весенняя, наливающаяся силой тайга.

– Видишь дорожку? – спросил Семен.

Капитолина присмотрелась. Действительно, сверкающую гладь Байкала разрезала тонкая голубоватая полоска.

– По ней ушел Кучум!

– Кто тебе сказал?

– Бабушка моя мне говорила.

– Она что, бурятка?

– Русская. Это ей буряты говорили. Он же по воде ушел со своим отрядом…

Капитолина хотела сказать, что это было не здесь, а в Тобольске, но ей было так хорошо, так сладко, и не хотелось ничего доказывать ему, а просто идти хотелось за ним, за его конем, слышать его дыхание, и чтобы эта ночь никогда не кончалась. Она обернулась, увидала, что сквозь лес горят огни костров в Тиганчихе. Там гуляла вечерка и голосила Манюшка.

«Вот бы их Танька сейчас увидала», – мстительно подумала Капитолина.

Когда вышли на тракт, Семен подсадил Капитолину на Бестию, сам сел на коня. Клички жеребятам дает Ревекка Айзековна. Худущая, черная, как галка, страшно сознательная. Поэтому в конюшне колхозной стоят Авангард, Победа, Революция, Коммуна, Май… Труд, Мир…

Дед Трофим взялся, было, сам клички давать. Так, в мае кобылы принесли жеребят, и Трофим назвал их Бесом и Бестией. Ревекка Айзековна узрела в самоуправстве конюха происки против власти и накатала докладную партийному хозяйству колхоза.

Сразу прикатил председатель колхоза на своем брезентовом «бобике» и, прижав в сторожке деда Трофима к крохотной печурке, хрипло спросил:

– На Колыму захотелось? Как Терешка Белый, хочешь залететь?! Ты мне тут религиозную пропаганду не сей! Ясно?

– Ясно! – ответил перепуганный Трофим и перекрестился…

* * *

– Погнали?! – сказал Семен.

– Погнали, – ответила она, чуя странную дрожь во всем теле.

Май пошел трусцой, Капитолина тронула Бестию, та отозвалась легко и охотно. Семен убыстрял ход, переходя в галоп, и они понеслись по тракту. Сердце Капитолины колотилось. Она крепко держала повода, вцепившись коленями в крутые бока лошади. Звездное небо летело встречь всадникам. Холодный ветер хлестал в лица, и камни, и дробленый мрамор крошился под копытами горячих молодых коней. У кордона остановились. Повернули назад, и вновь галоп, уже Байкал встречь. Остановились у Култука.

– Еще? – спросил он.

– Еще, еще! – крикнула она.

И вновь рысца, галоп, звезды и ветер в лицо, и сердце бьется, колотится, вровень сливаясь с биением лошади. И пот сливается, и звуки. Восторг и ужас! Ужас и восторг.

Уже начинало светать, хорошо очертился хребет, побледнел и дымкой пошел Байкал.

– Все, – сказал Сенька. – Пора уводить лошадей в конюшню…

Возвращались так же молча.

«Победа, – думала Капитолина, – моя победа. Жаль, что Танька ничего не узнает. И никто ничего не узнает!»

У конюшни Семен обтер коней, потом напоил их теплой водой. Дед Трофим, вздрагивая на тумане, навздел на плечи тулуп и искал совковую лопату, чтобы чистить проходы конюшни. Капитолина поцеловала шею Бестии и погладила Мая.

– Завтра пойдем опять? – спросил Семен.

– Нет, – отрезала Капитолина.

– Почему? Тебе что, не понравилось?!

– Нет!

– Почему?

«Потому что не целовались», – подумала Капитолина и сказала:

– Я ногу зашибла!

Дома она юркнула в постель к сестрице и спрятала свои замерзающие руки ей под рубашку.

Ариша недовольно захныкала, но не проснулась.

«Господи! Какая я счастливая», – подумала Капитолина засыпая.

Страсти

Большая Павла поднялась со своей лежанки, как всегда, задолго до света. Как луна перейдет ближнюю сопочку, промыв свой мертвенный след в ночных водах Байкала, старуха поднималась. Перекрестившись, она поднимала короткие, обвязанные суровой нитью, еще материного приданого, занавески. Смотрела вначале на небо, куды умыкнуло это беспутое ночное светило, потом оглядывала сопки, а уж потом свой двор. Потом она вставала, искала чуни в темноте и, беспрерывно вздыхая и охая, шла к уголку за печью, где ныне таилась от едкого, вездесущего глаза Ревекки Айзековны, повадившейся шляться по домам с лекциями супротив Бога, старинная иконка Богородицы, еще тех времен, когда тихую ее сиротку-мать благословляли ею замуж.

Поплакав с утра и испросив жизни всему своему дому, она глянула в угол, где спала Анютка. Кровать дочери была застелена, без единой вмятинки, углы подушек остры, как перышки у птицы. Она тщательная, Анютка, аккуратная, и чем глубже уходит в себя, тем аккуратнее становится.

Рыбаки уходят в море с полуночи… Сколь не просила управляющего: «Убери девку с баржи. Поставь ее в столовую посудомойкой». Ни в какую! Сети она, мол, ловко чинит… Сети! А как заманит нечистый в глубины! Ему все равно, бугаю хохлацкому. Че ему, осеменителю? Наградил Дуняху дочкой и доволен!

Потом Большая Павла заглянула в горницу, где на широкой кровати спали сестры. Капа, что громадная темная чайка, закрывала волной волос, обняв Аришку, а та плотвицею белесой выглядывала из-под плеча сестры и чмокала младенчиком. «Надо ж было уродиться такими разными», – думала их бабка, прикрывая лоскутным одеялом сестер…

В оконце постучали. Глянула, Таисия стоит. Платок на нос… Отложилася, впустила монашку.

– Мир дому твоему, Паша!

Таисия потуже притянула суконку платка к худым щекам и присела на сундучок у двери…

– Чего ты там шараборишься, как мышь… Иди к столу. Я пирог пекла ночью. С омулем… Хайрюзки-то я присолила девкам, а мы с тобой чайку попьем с пирогом. С вечера муки-то натерла на каменке. Солод у меня с картошки. Давай-давай, мать, раздевайся.

Она подняла Таисию, как пушинку, и сама размотала кудельный поясок на рваной ее телогрейке. Усадила за стол, отрезала высокий кусок грубого пирога.

Таисия крестилась широко, размашисто, шептала молитву бескровным шнуром серых губ.

– Куды мне такой кусище. Девкам бы оставила. Я и хлебным духом твоей избы сыта буду.

– Ешь, ешь… Счас бугаина постучит на дойку звать.

Пирога Таисия отщипнула и чаю испила. Потом птахою прилетела Дуняшка.

– Паш, ты что?! Запишет Илюха опоздание, опеть ничего не получим. Здрасьте, теть Тась… Матушка…

– Иди с нами чай пить! Пирог у Павы-ы!

– Какой пирог, какой пирог! Нам уже на ферме пора быть… Илюшка прогулы запишет… Дак че…

– Да ниче! Иди ешь, говорю! Вот че кожа одна, до чего худая. Поди, последний кусок Зойке скормила. Этот хряк, он ведь тебе на Зойку ни куска, ни копейки не дает!

– Да ты че, Паш, он мне в прошлом месяце два куля гречки приписал. И сам привез. Я не обижаюсь… Нет, не обижаюсь…

Дуняшка что морозцем прибитая живет. Так бывает в природе. Первая травка, самая ясная, дерзкая, жадная, она и гибнет от весенних утренников. От кого принесла Дуняшка Зойку, она никому не призналась, но Большая Павла с некоторых пор стала подозревать: от управляющего. Сейчас она глянула на товарку, которую опекала, как свое дите: баба не баба, девка не девка… Подросток какой-то.

«Ледышка ты моя, ледышка, – подумала Павла, глядя на бледненькое, конопатенькое личико товарки… – Еще кули пыжится таскать! Кули уж ее, Большой Павлы, дело! Ей крест дан вровень силище. И в колхозе за двух мужиков тянет, и хозяйство на ней, и бабье семейство, и Дуняха с Зойкой. Таисия – и та на ней».

Таисия вышла из дому первой. Оглянулась на иконку. Ее выжженное, широкое лицо осветилось зеленоватым маревом глубоких, умных глаз. Большая Павла никогда не видала ее волос, но по пшеничным бровкам предполагала, что она должна быть срыжа, и руки у нее весноватые, как у рыжих. Годов своих Таисия не открывала, и Большая Павла решила, что они с ней ровесницы.

– Мне куды их считать, – говорила Таисия, – сколь даст Господь, столь и пробуду с вами.

Дуняшка скакала за женщинами, как зайчик, и все что-то лопотала без умолку птичьим своим детским голоском.

– Зайди-ко ко мне с фермы, – глухо приказала Таисия. – Помолимся… Что-то Анютка мне не нравится… гляжу.

– Да я сама уж вижу, матушка. Боюся так, что сердце холодеет. Зайду я, матушка! – согласилась Большая Павла, вновь горько подмечая клочки грязной ваты, торчавшие под мышками на телогрейке у Таисии. И веревка-то у нее вся в узлах. Нешто новой не отрезали доярки?

– Ты в контору-то не припозднишься? – спросила она. – Начальство ругаться будет?

– Да мне на ферму надо заскочить, – вздохнула Таисия. – Кольца бабам раздать.

Обе они понимающе глянули друг на друга. Под тяжелым грузом повываливались у баб матки. Без особых колец не держутся. Таисия добывала их неведомым способом, зная размеры каждой бабы, и тайком раздавала их скотницам на ферме.

Доярки уже растаскали свои кули с кормами, которые завез с утра скотник. Оставались только два куля на тележке. Дуняшка было к своему кулю, но Большая Павла, как щенушку, откинула ее от тележки.

– Куды еще удумала, – недовольно пробурчала она, взвалила куль на спину, унесла на Дуняшкину группу. Потом понесла свой куль и нечаянно наступила на ногу скотнику Ефиму. Тот выматерился.

– Чего расшеперился! – укорила его доярка. – Встал, ворон ловишь.

Коровы узнали хозяйку, призывно замычали.

– Хорошие вы мои, хорошие! Пришла мамка, счас накормит. Счас, мои родненькие, красавицы вы мои…

Таисия ходила по коровнику от доярки к доярке и раздавала перевязанные нитками бумажные пакетики.

– Павла, у тебя какой размер? – озабоченно спросила, подходя к Павле.

– Еще терплю! Еще ничего не вываливается… Че у тебя там осталось? Восьмерка! Это Варина, а семерка у Карповны…

– Ну, дай бог тебе здоровьица. Разобралася…

– Ты когда успела-то? – спросила Павла. – Крутануться за ними.

– Ночью сбегала. Да кого тут, до Подкаменной, Маше-аптекарше ведь заказываю. Она из Иркутска возит. У ней там связи с аптеками.

– Хорошая ты, Тася. И за что только мучаешься?

– И слава богу, Паша! А то бы грела пузо у лампады и считала себя святой! Господь-то он спать не велит… А ты чем хуже. Как вол вон тянешь, за баб-то.

– Что это вы тут все подсовываете нашим дояркам? – Ревекка Айзековна ведет политагитацию перед выборами. Сегодня у нее обход доярок. – Уж не крестики ли?!

– Не крестики, Ревекка Айзековна, кресты! Крестицы многопудовые.

Ревекка Айзековна стояла посередь коровника, чуть согнутая, как вопросительный знак, глубокая шляпка с прорезью едва покрывала шапку ее уже впроседь кучерявых волос, и черные, навыкате глаза глядели на Таисию с решительной ненавистью.

Таисия встала, ростом вровень с нею, такая же худая, одержимая, с плоским, уже каришевым от времени и солнца, лицом и смотрела на нее в упор.

Ревекка Айзековна нервно одернула карманы весеннего своего пальто.

– Вы что, идете против постановлений правительства и товарища Сталина?!

– Когда же наше правительство, и особенно товарищ Сталин, были против заботы о здоровии советских граждан! – Таисия, вздохнув, вынула грязный катышок ваты из рвани своей телогрейки и спокойно добавила: – Забота о здоровии советских женщин всегда была первой заботою советского правительства. – Таисия вынула из пакетика маточное колечко и показала собеседнице. – Вы не знакомы, Ревекка Айзековна, с этой деталью дамского туалета?

Ревекка Айзековна побагровела.

– А они без нее уже не живут. Мешки, кули, горбатая молодость. Маточки-то бабьи… Они не выдерживают. Природа не велит… Как вы думаете, что им важнее – политпросвещение или это колечко?

– Ну, я этого так не оставлю! – выдавила из себя багровая учительница и, резко крутанувшись на каблуках в своих ботиках, вылетела из коровника. Таисия подтянула веревку на поясе и, широко разбрасывая навозную жижу по кирзухам, пошла раздавать последние кольца…

Обратную дорогу долго молчали. Потом Дуняшка, скакавшая за Большой Павлой, как заяц, молвила:

– Паш, я так напугалась! Захолонуло сердце-то! Как она сказала. Паш, ее ведь расстреляют… Матушку-то!

Павла остановилась, глянула на Дуняшку сверху. Острая головенка подружки в суконном платке моталась в широкой горловине старенькой телогрейки, как у китайской куклы. Запорошенное соломенной трухою ее личико голубеет от малокровия. Только и цветут, что синие незабудки глаз.

«Рвет жилы девка, – подумала Большая Павла. – Шутка ли – так тянуться? Зойка одна всю кровушку высосет».

– Слышь, – спросила она подружку, – Дуня, у тя дратвы что осталось?

Дуняшка похлопала ресничками, что-то соображая.

– Пойдем-ка поищем вместе, – досадливо повернула ее за плечи Павла. – Тоже мне, хозяйка.

Большая Павла знала, что Илюха на неделе смолил варом суровый шпагат. И уж Дунька-то точно без дратвы не осталась.

Двор у Дуняшки совсем в землю врос. Старая Меланья, пока не померла, все худо-бедно да что-то стучала во дворе, все латала да подлаживала, двор на бабьем догляде еще держался, а с Дуняши че возьмешь? Птаха, она и есть птаха.

Дуняшка, не заходя в дом, нырнула в стайку. Заскребла лопатою, а Большая Павла остановилась подле калитки, чтобы навесить ее. Потом она подобрала топоры, разбросанные по ограде, занесла их в сенцы. Из кладовки выскочила мышь.

– Ну, чего поразвела? – укорила она хозяйку.

Дуняшка устало отмахнулась от нее рукою и пошла в избу. Дух избы отдавал нежилью! Крошечные оконца засижены мухами. На столе стоит чугунок, покрытый серой холстинкой, сковородка с рыбной жарехой и ломоть хлеба под рушником.

В углу на полати, притараненной к печи, шевелился бугор, закрытый одеялом и широким, еще старых времен шитья, тулупом.

– Мам, – глухо пробилось из-под одеяла. Голос был звонкий и капризный. – Ну, мам!

– Титьки надыть? – холодно спросила Большая Павла, и голос ее прорычал, как у медведицы.

Зойка затихла.

Дуняшка растерянно металась по кухоньке, лихорадочно выгребая золу из печи, побежала за дровами, запнулась о порожек, поленья раскатились по кухне.

Большая Павла решительно подошла к лежанке.

– Ну-ка, вставай, лодырь! Не стыдно? Счас дрын возьму, хорошо огрею. Навек запомнишь.

Зойка завизжала так, будто ее режут.

Дуняшка побледнела и выскочила из дому.

– Мамкаешь! Ты что, затопить печь не можешь? Чаю матери наварить!

Дуняшка вошла в дом тихо, как мышь.

– Ты куда ее ро́стишь?! На какую выставку? Она как жить-то будет?! Ее кто такую замуж возьмет?!

Зойка поднялась, когда в избе потеплело. Вначале ходила в тулупе.

– У, бесстыжая, – не унималась, ворчала Большая Павла. – Принцесса какая! Глянь. Не пожалеет она мать! Хоть подыхай под грузом мать, она еще наверху попрыгает. Вот кто тебя такую терпеть будет? Какой мужик?!

Зойка скинула на пол тулуп, который Дуняшка тут же поволокла на лежанку.

– Ну, надоело же, теть Паш. – Зойка откинула рушник и взяла картофелину. Дуняшка тут же вынула из кармана своей телогрейки остатки утреннего пирога Большой Павлы.

– У-у, вкусно! – замычала с полным ртом Зойка. Румяные тугие щеки ее работали ярко, заразительно, и Большая Павла с удовольствием смотрела на плотную бело-розовую девку.

– Где ты ее нашла только такую?! – не удержав восхищение, засмеялась Павла, а довольная похвалой Дуняшка ухватилась за ведро, чтобы сбегать за водою.

– Счас вот! Ну-ка, давай за водою! – приказала Большая Павла Зойке. – Пулей! А то я тебе башку сверну!

– Теть Паш, ну дай поесть. – Набитый Зойкин рот работал так, как сама она никогда не работает. Острые, светлые глазенки светятся на круглом, кукольном личике.

«Ну как так, – думала Павла, – синенькая Дуняшка такую ядреную девку принесла, а она, Большая Павла, могучая, как хребет Хамара, приперла полудохлую Анютку…»

Дуняшка, суетясь по дому, все ж каждую минуточку глядела на дочку.

– Подай-ка мне дратвы, – сказала Большая Павла.

– Зачем? – доедая, спросила Зойка.

– Еще разговариваешь! Давно не битая!

– У вас Капка есть, ее и хлещите! А я уж как-нибудь без вас перебьюсь! Мам!

Дуняшка на всякий случай отвернулась к окну.

– Ну, мам!

– Титьки дай ей.

– Мам, дай сахару!

Дуняшка испуганно вздрогнула:

– Дочка, скоро Пасха. Как кулич печь будем?!

– Ну, мам!

Дуняшка, нерешительно потоптавшись, ушла в горницу, открыла сундук.

– Ну вот и хорошо, и ладно, – сказала Большая Павла и вынула из птичьей ладони Дуни колотый кусок сахару. Зойка кинулась на нее.

– Еще чего! – Большая Павла смахнула ее с себя, как муху. – Я тебе не мать кровя-то пить! Вот он, доживет до памяти бабкиной. Я на кисель приду. Дак где дратва-то?

* * *

Домой Большая Павла почти бежала. Вот уж опять на дойку, а дома дел невпроворот. Дорога раскисла, расхлюпалась, грязь сияла глубокой жирной чернотою, но воздух цвел, как василек, и от тайги несло свежестью.

– Весна, – вздохнула Большая Павла.

Вот уж Страстная неделька на подходе, а там надо думать, из чего куличи творить.

Рыжий лис пробежал вокруг нее круг почета, Полкан рванул на него, в курятнике взъярились куры.

– Чего это они его выпустили?! Пожрет ведь кур.

Не заходя в дом, Большая Павла заглянула в стайки. «Однако из Капки толк будет», – подумала она. Стайка из-под коз вычищена. Сенцо в кормушке есть. Молочко, правда, стоит непроцеженное в сенцах. Видать, кто-то окликнул ее да позвал. Девка-огонь!

Большая Павла взяла банку с козьим молоком, занесла в дом.

Аришка опрометью метнулась от стола.

– Я тебе! – пригрозила Большая Павла, видя откинутый рушник со сладостями, приготовленными на куличи. Внучка лакомилась изюмом. Этот изюм привезла из города Таисия.

– Ненажорная какая! А печь из чего будем?!

Она подумала и достала из шкапчика заветный кусок колотого сахара, подала внучке и начала процеживать молоко.

Пока Павла доводила до ума молоко, внучка кряхтела над тетрадкою.

– Убористей пиши-то! Чего разошлася, ровно квашня. Вон че буковки-то пляшут у тебя, ровно пьяные.

– Ну это же «Ты», – возмущенно оправдывалась Аришка. – Это так пишется.

– Растыкалася! – ворчала Павла. – У Капки «Ты» так «Ты», а у тебя что?!

Она ворчала вовсе не потому, что внучка пишет коряво и раскидисто, но и потому, что тетрадка недавно новая, прошитая льняной ниткой из красивых этикеток, которые старуха добывала у сторожихи колхозной базы за сало, кончалась. А это значит, надо опять открывать свои потайные закрома и заворачивать в холстинку очередной кусок пожелтевшего сала.

– Чего жрешь карандаш-то? – раздраженная мыслью о сале, укорила она внучку и ткнула пальцами в светлый ее затылок. Аришка не обратила на это ровно никакого внимания.

Когда-то и сама Большая Павла, при родимом тятеньке, была шибко грамотная. Ее в церкви часто батюшка благословлял читать Апостол, и она выходила на круг в ярких платках, бусах и лентах на зависть всем култукским девкам… И счет она знала, и весы. Каки дела с тятенькой по Тунке до Китая проворачивали. И Писание она читала… И Псалтырь… И молитвы вечерами матери вычитывала…

* * *

На Крестопоклонной, как раз под утро, умер дядька Большой Павлы, старый Мирон. Он вернулся из ссылки сразу, ведь зятек его, Степан, комиссарил тогда. Мирон умер в одночасье, встал, охнул, и нет его. После смерти дочери, соперницы Павлы – Анфисы, сестры, и после того как исчез зять его – кандальник, Мирону пришлось одному подымать двух его дочерей. Внучек своих. Большая Павла издаля, но зорко следила за родственниками, со злой радостью замечая, как рушится уклад и усадьба семьи, которая приняла чужака.

«Вот, – думала она, – на чужой каравай рот не разевай!»

Таисия, с которой она, как на исповеди, делилась своими переживаниями, урезонивала ее: – А ты-то знаешь, на чей каравай ты рот разинула?! Одно точно, куда бы ни входил этот человек, чего бы он ни коснулся, все подлежит разорению и гибели. Есть такие люди! Нельзя чужаков в дом свой пускать! Девчонок-то его не возьмешь ли?

После Степана в доме оставались две сиротки… Девочки… Неделю Большая Павла давала кругаля вокруг ненавистного когда-то ей дома. Но девочек не взяла. Присев на бревнышки подле мироновой ограды, она поняла, что не полюбит сироток. Хватит ей на долю своих внучек и своего горя…

Девочек вскоре увезли в Иркутск. В приют сдали. А Большая Павла ясно осознала, что возмездие свершилось и над мироновым домом, такое же, как и над ее судьбою. И права Таисия. Все, чего ни касался этот пришлый, имени которого никто не знал в Култуке, подлежало разорению и смерти. Извел он род Брагиных, змий! Под корень извел…

* * *

Страстная подкатила с пылом-жаром. На Вербной, в субботу, Таисия после обеда раздавала на ферме вербочку, которую успела освятить в церкви в Слюдянке. Вечер стоял летний. Муха, и та поползла по корове. Большая Павла несла вербочку за пазухой телогрейки, и ей хотелось раздеться.

– Вербная без снега не бывает, – грустно сказала Таисия. – Жар бешеный… К снегу. Еврейская Пасха… А как же! Плачут евреи, если на Пасху им Бог снегу не пошлет. Им манна… снег на Пасху их.

Приткнув вербочку к материной иконе, Большая Павла прилегла на лежанку и не чаяла, как уснула. Проснулась от тишины в доме. В окна клубило серостью. Вышла во двор – точно заклубило-затуманило. Тучи, как волки: серые, с просинью, снеговые, и ветры гонят их с Байкала к Иркутску, словно на войну.

– А девки где же?! – с тревогой подумала Павла. – Анна рыбачит, баржа еще с обеда отошла, к утру только будут. А девки должны быть дома!

Побежала к Зойке, та все знает.

– Их буряты забрали, теть Паш! – спокойно ответила Зойка. – Налетели еще с утренней дойки. Трое бурят… Шапки – во!.. В халатах. И хохотали, как бешеные!

– Каки буряты?! – зарычала Павла.

– Да Долгоровы это. Роман твой там. К себе на свадьбу забрали, – пояснила Дуняха. – Только я Ромашку не признала… Но говорят, он был среди них. Вернутся, не переживай…

– Ага, – с полным, как всегда, ртом возразила Зойка. – Говорили себе в жены Капку берут.

Ночь прождала Большая Павла внучек. На первом свету положила в котомку, с которой ездила к старице, горбушку хлеба. И вышла из дому. По дороге зашла к Таисии, просила встретить утром и успокоить Анютку. Таисия вышла на дорогу провожать ее и долго крестила ее вослед…

Большая Павла день шла по тракту, не заходя в села. Ночевала в прошлогоднем зароде. Слушала шуршание мышей по сену, смотрела на близкое бурное, беззвездное небо и думала о том, что жизнь, что река. Течет и течет. А берега разные, то села, тайга, то степь. И все протекает, все остается позади… А что там за поворотом, не знает никто…

С утра другого дня Большая Павла пошла по степи. Теперь она заходила в бурятские села и стойбища. Все знали Долгора и то, что он ушел на новые угодья. Куда точно, никто не говорил. Да это и невозможно у бурят. Но Большая Павла недаром прожила многие годы с этим народом. Она умела читать их недоговоренности и знала, что кроется за молчанием их стариков. В конце второго дня у самого подножия Дабана она увидела знакомое стойбище. Уже вечерело. Подле юрты был разложен костер под знакомым котлом, в котором варилось мясо в большие праздники. Две молодые бурятки в национальных халатах колдовали у костра. Ими управляла пожилая уже, густо звенящая монетными ожерельями, красивая бурятка. Они не обратили на Павлу никакого внимания. Большая Павла откинула полог и вошла в юрту.

Три фигуры хорошо различались в полутьме юрты. По боковым стенкам ее были сложены тяжелые рыжие от времени ковры и постели, у которых когда-то выбивала пыль Большая Павла. У тлеющего малиновым жаром очага на кошме курили длинные бурятские трубки два старика и еще кто-то, кого она различила не сразу. Старуха была бела, как известь. Она курила так же, как курила ее всю свою жизнь, и так же, как сорок лет назад, когда Большая Павла навсегда, как ей казалось, вышла из этой юрты. Бывшая свекровь уже не имела ни живой кровинки в себе, только гарчавый дымок ее трубки, насквозь пропитавший ее сухие кости и белую, нежилую кожу. Она не подняла глаз на Большую Павлу, только забурлила своей трубкой.

Старик, сидевший подле нее, белый-белый, с длинными змеями белых волос по плечам халата, струящихся из-под остроугольной болотного цвета шапки с длинной по пояс белой бородой, был Долгор. Он глянул на бывшую жену и молча указал ей на скатанную кошму у полога. Тут же вошла молодая бурятка и подала гостье пиалу с кумысом. Третьей, курившей длинную трубку, была Аришка. Она усердно пыхтела над нею, но, видно, дым не заглатывала. Она тоже как бы не узнала свою бабку, ниже опустила голову.

Большая Павла выпила предложенную ей пиалу, и чуя, как силы ее восстанавливаются, остатки кумыса брызнула на тлеющий очаг. Как велит их обычай. Долгор засмеялся:

– Не забыла!

Старуха-свекровь не пошевелилась.

Большая Павла встала, вынула трубку изо рта внучки и посадила ее рядом с собою. Аришка молча сопротивлялась, но хороший подзатыльник усмирил ее. Посидев положенное для приличия, Большая Павла поклонилась сначала свекрови, потом мужу, крепко взяла за руку внучку и вышла из юрты.

– Я мяса хочу, – увидев котлы, захныкала Аришка…

Стемнело. На вершине горы висел молодой, литого серебра месяц, а звезды в степи высыпали, что сыпь, рясно, крупно, мерцали драгоценною громадою.

Аришка сопя ела мясо руками, грызла и рвала его цепкими своими, работящими зубами. Та красивая, убористо разодетая бурятка поклонилась ей и подала глиняную чашу с мясом. Большая Павла поняла, что ее уважили как старшую жену Долгора. Она ела мясо, так же руками, отирая жир о бока своего рабочего халата, памятуя о Страстной неделе; но оторваться не смогла. Она еще не доела свое мясо, как дорожная пыль накрыла ее. С шумом, топотом и криками подлетела молодежь к юрте. Кони били копытами и ржали. Кто-то дерзкий, с ладной осанкою держал впереди себя девицу в бурятской островерхой шапочке. Девка ловко спрыгнула с коня и подбежала к Большой Павле.

– Ба! Бабинька, ты как здесь?!

Это была Капитолина.

Парень спрыгнул с коня и подошел с уздою к старухе.

– Баба! Это же Ромашка наш. Он сегодня третью жену берет! Слышь, ба!

Капитолина хохотала громко, радостно, и в ее смехе слышались восхищение и гордость.

Этот мужиковатый уже бурят в богатом малахае из песцов, в дорогом халате и расшитых бисером ичигах был ее первенец, которого она отдала Долгору не жалея, и не вспоминала о нем. Будто и не рожала. Он хохотал вослед племяннице, и без всякого любопытства, так же как Долгор, глянул на свою мать. Презрение к этой русской старухе в бесцветном халате светилось в его горделивом взоре. Похохотав, он вскочил на коня, ошпарил его нагайкой и рванул в новые юрты, стоявшие неподалеку.

– Ба, я здесь останусь! – заявила Капа. – Мне здесь нравится. С Баяром. Это имя Ромашки бурятское.

– И я останусь, – доедая мясо, захныкала Аришка.

– Ага, останетесь, – пригрозила решительно Большая Павла. – Только косточками!

Ночь Большая Павла провела у кострищ, девочки спали в юрте. В полудреме она услышала в разговоре молодых буряток о том, что утром стойбище снимется с этого места и разделится. Долгор сядет на лето по Селенге, а Баяр уйдет в Монголию со своим скотом и женами.

Рано утром она подняла внучек и поклонилась свекровке с Долгором, которые, казалось, не шевелясь просидели сутки… Старуха в этот раз открыла глаза, и Большая Павла встретила ледяной взгляд, острый и умный.

– Кровь мешать нельзя! – проскрипела старуха, а Долгор засмеялся.

Баяр-Ромашка проводил их до кордона, потом глянул на мать через плечо насмешливыми глазами Степана, стеганул коня. И только пыль осела на дороге, его уже не было видно…

Крестный ход на Пасху

Они вернулись в Култук в Чистый четверг. Сестры устали и залегли на лежанки. Большая Павла проверила двор, коз, курей, лиса… Все были на месте. На ферме работали Дуняшка с Таисией. Отсутствия Павлы почти не заметили…

С вечера Большая Павла завела тесто на куличи. Она пекла их каждый год сама с тех пор, как умерла маменька.

Она пекла их всегда ночью, чтобы в полной тишине, и суета дня не нарушала бы благоговения перед святыней, а главное – перед памятью о родителях. Потому что в эти ночи всегда вспоминалось ее девичество, чистота, тот покой и щит родимой усадьбы, где она жила холеная, цельная, заботами тятеньки и тихой пристойной матери.

В тесто она подбавила изюм и масло, береженное в туеске в погребе, и яиц хватило и мучки, которую она прихватила еще в городе, беленькую, шелковую, и тесто дышало под рукою. Картофельная закваска была свежа и пузырилась, Сильвино молочко отдавало желтизною. К утру она затопила русскую печь. Куличи в кастрюлях уже поднимались, росли на глазах, и глядя на них, Большая Павла волновалась, как в детстве, когда мать ее пекла куличи. Какой в доме стоял праздник. Павла прислушалась к дыханию девочек, к потрескиванию и гулу печи. Тесто уже излучало свой райский аромат… «И у меня праздник, – подумала она. – Не хуже и я других… Все у меня, как у людей!..»

К рассвету куличи стояли в горнице. Отдыхали под праздничным рушником. Павла вынула уже их из подушек, чуть подостывших, и теперь сбивала глазурь из яиц и перетертого сахара.

Первой поднялась Аришка.

– Ой, баба! – завороженно прошептала она. – Это можно ись?

– В праздник! На Пасху.

– Баба, я только капельку! Я только попробую!

– Я тебе попробую! Руки оторву!

Разгоралась Страстная пятница. С Байкала несло холодными апрельскими ветрами. Дальние сопки клубились иссиня-черными шапками.

«К снегу, – подумала Большая Павла. – Пасха холодная будет».

Она поручила Аришке довзбивать глазурь. Девчонка оторопела от радости и тут же начала лизать чашку.

– Пусть Капка украсит куличи, – наказала бабка. – Да, дом промойте. Мать придет, ухи ей наварите.

– Она не станет есть уху, – из-за занавески откликнулась Капитолина. – Она ей на барже надоела.

Капитолина поднялась, вышла на кухню, отобрала у Аришки чашку и заработала ложкой, взбивая глазурь. Ложка тут же облизывалась.

– А мне?! – хныкала Аришка.

– Сушеной малинки потом подбавь, – напомнила Большая Павла, надевая рабочий халат. – Там, в шкапчике, и клюковкой пробуси. Красивше будет…

Перед самой Пасхою, в субботу, к вечеру разъяснело. Природа словно откликнулась на праздничные дымы стряпух Култука. Да и само село притихло перед Пасхою. К вечеру татарин закрыл кузницу. Пристали трактора. Мужики кучковались в черемушнике перед четвертью самогонки.

Рыжая Фекла, приблудная нищая, кусошничавшая в войну, идущая, как она говорит, с самой Лены и приставшая в сытном от рыбы и таежины Култуке, зорко следила, чтобы мужики не запивали. Она наткнулась на них в кустах и в сердцах крикнула:

– Нехристи!

– Кто празднику рад, тот за неделю пьян! – крикнул Трофим. – Иди лучше хряпни с нами… На посошок.

Татарин-кузнец радостно гоготал.

– А ты одно нерусь, – махнула рукою Фекла.

– Ступай сюды, русь. Я табе подам. Омулька вот солененького!

– И-и-и. Бесстыжий!

– Иди, не боись! Ты за меня ноне замолви слово перед твоим Боже, чтоб у меня кости не болели… А я тебе на могилку такой крест выкую, ты под ним, как барыня, лежать будешь!

– Обманешь, косоглазый!

– Не обману. Молись только как следует! Громче молись.

В церковь собирались идти кучкою. К Таисии не заходили, чтоб ее не подставлять. Она догоняла их за Стрелкой. Потихоньку стекались к Большой Павле. Первою явилась Фекла. Ходкая баба, проворная. Так ночами и прокормилася в войну. Счас ее в колхоз взяли. Таисия похлопотала. Но она все одно тайком нет-нет да кусошничает.

– Привычка, – говорит. – Тянет!

Фекла проскользнула в дом тишком, села на лавочку, подобрала под себя ноги, узелок держит в руках.

– Глянь, че у тебя куличики, Павла. Царские, – похвалила она.

– У тебя не хуже!

– Куды мне! Кособокие едва слепила. Я ведь косорукая! Барыней росла.

– Ты?! Да что ты!

– Ой! Шали кашемировые на свадьбы дарила! Пироги в доме сохли. Курям сваливали. Замуж шла, три подводы по деревне шли. Шубу лисью отец давал, две перины, подушек одиннадцать…

Большая Павла, вспоминая свою похожую молодость, согласно вздохнула.

– А я на жись не обижаюсь! На нее обижаться – на Бога обижаться! Слава богу, жива! Я когда кусошничала в войну, дак каждому кусочку радовалась. Шубам своим так не радовалась у родителев, как куску сухому. Все своей дочке несла. Домой приду, каждый кусок обдую, тряпочкой оботру… Сладкие в одну сторону, ржаные в другую. Потом на меленке перетру, картошки подбавлю, лебеды когда, и такой хлеб дочке пекла. Она у меня не хуже других ходила. И меня еще Господь хранил! Матерь Божия-то как меня спасла?

– Да ты что? – Большая Павла аккуратно укладывала в узелок кулич и крашеные яйца. Она знала, о чем будет говорить Фекла. Этот сказ, обрастая подробностями, повторялся много раз, но всякий раз ей было страшно. Не дай бог такое пережить!

– Я счас, Пашенька, ни на что не обижаюсь. Куды мне… Волки – и те меня обоссали!

– Как это? – подыграла Большая Павла.

– А так.

– Маньку-то Буковку помнишь поди?!

– Это которую волки съели? Ну как же.

– А меня вот не сожрали! Обоссали всю до нитки…

– Как так?

– А вот так! Мы с Манькой-то вместе кусошничали. Вдвоем ходить-то все веселее. Да и не так страшно. Война как раз кончалась. Я свою дочушку дома оставила. Она у меня заболела. Обезножела. Ножки, как плеточки, у нее висели. От бескормицы.

– Это где? В Култуке, что ль?

– Да нет! Там, за Мурино, мы там еще шли с нею.

– А откель вы шли? Ты сама-то откуда?

– Я-то. Я из Алтайских краев. Там и замуж выходила.

– А в Култук-то откель пришла?

– Дак из Мордовии! Из лагерей! Отца кулачили, ну меня подгребли. Там я чадушко заработала. Сидела-то я недолго. За мной ведь ничего не было. Да девку родила.

– А где ж она была-то там? С тобой на нарах?

– Ну, Паш, ты даешь. На нарах! Там и детские сады есть, и школы. Звери, что ли, там… Евреи эти.

– Каки евреи?

– Да там одни евреи в комиссарах. И начальники, и надзиратели. Они же везде командуют… Как наша Айзековна… Я к жене начальника лагеря пристроилась. Мыла у них и убирала. Она ниче себе жидовочка была. Кушать мне давала со стола. Девочку мою обряжала… Со своих еврейчат. И волю мне выхлопотала потом. Доченьку тогда в детдом направили. Сюда, в Иркутск. Вот я сюда и шла к ней… По дороге Буковку встретила. Мы, бывалоча, в село-то с двух сторон заходили. Чтобы дважды не обирать… Зимой шли… А она жадноватая была, Буковка-то. Я ей: не пойдем туда… Сердце чует, волки там… А она: село богатое, пойдем, много наберем. Я-то не пошла. А ее волки сожрали. Одна нога в валенке и осталася. Веришь-нет… Дак греха-то сколь было с нею. Хоронить ее, хоть ногу, а я ее ни имени, ни фамилии не ведаю… Буковка, да Буковка… Вот так, с зеками, ее и закопали. Кому-то в ящик подложили… Был человек – и нету.

– Страшно-то как, Господи!

– Как не страшно! Страшно! Не приведи господь… Я ей тогда говорила: не ходи, Манька. А сама, дура, пошла. Да запозднилася. Чай пила у хороших людей. Хозяйка еще оставляла меня, на крыльцо вышла:

– Останься на ночь, – говорила, – ночью по лесу не ходят. Волков у нас полно…

Ну где же я останусь, у меня ребенок в нетопленном доме обезноженный лежит! Я и поперлась! Ну, она мне сальца в узелок подкинула. Довольная иду – котомка полная. Потом слышу – вой. А уж темно вокруг… Оглянулася… а огонечки зелененькие. И ко мне… Огонечки-то ко мне. Куда деваться-то, Паша! Милая моя! Мельтешат огонечки-то… Себя успокаиваю, мол, кажется. Я ведь приняла на грудь перед дорогою. Спьяну-то че не покажется? Бегу, ног под собой не чую. Глядь, а они – вот они! Свадьба волчья. Куды деваться? На дерево – прыть не та. Все, думаю, прощай, Манюня. И так мне больно стало, что дитятко мое, девочка помрет в нетопленом доме и мамку свою не дождется. Свернулась я калачом на снегу: Матерь Божия, говорю, пощади мою девочку, сиротку мою! На снегу лежу, кабыть в кипятке вся… Такой жар во мне. Лапы уж их вижу. А смрад от них, не приведи господь! Сала стало жалко… Слышь, Паня, сало жалко стало!

– Ох ты господи!

– Да, а этот крупный такой, вожак, видать, их, ко мне… Лапу поднял и поссал на меня!

– Ох ты господи!

– А потом вся стая выссалась на меня. И за сучкою своей. Та в бега, и они за нею. А я осталась… Обоссанная! Вишь, как уберегла меня Матерь Божия.

– Слава богу!

– Домой без памяти пришла. Не помню и как! Печь затопила, сала девке дала. Я ведь сначала на лесосплаве здесь устроилася. Бумагу-то мне еврейка хорошую справила. Горбыль ловила. Шпалы здеся пилят, горбыль летит, а мы его ловим и в штабеля укладываем… Все ничего, да на баржи лес было таскать тяжело. А потом меня Айзековна в колхоз записала.

– О-о! Айзековна!

– Да она справедливая! Только нашего Бога шибко не любит! А так справедливая. В колхозе-то мне намного легче. На дойке стоишь – молочка доченьке притащишь. В птичнике, глядишь, петушков начнут резать, где и выделят. Манька-то у меня в колхозе и выровнялась. Дочка-то моя.

– Ты где ее спроворила-то?

– Дак я ж тебе говорю – в лагере. Любила я там одного артиста…

– Да ты что!

– Да, настоящего. Пел, как соловей! И все стихи рассказывал. Глаз с него оторвать не могла. У нас там и театр был. Он пел, а я там полы мыла. Ну и спроворили… Дело нехитрое… Еврейка, она и не ругалась.

– То-то Манюшка у тебя певунья.

– Есть в кого!

– А где ж он счас?

– Я выходила, он еще сидел. Все просил ребенка сберечь. Я, говорил, вас найду. Да где ж меня сыщешь!

Лицо Феклуши порозовело, добродушие и мягкость его округлости было усеяно рыжими веснушками. У нее и пшеничные реснички, и те все в конопушках. А глаза зазеленели, как травка.

– Поди, еще любишь?!

– А как же! Денька не проходит, чтоб я о ем не всплакнула. Знать, Паша, я все мечтаю. Манюшка вырастет, выучится петь, и встретятся они в театре…

«Дите», – подумала Большая Павла и вздохнула.

– И ты не переживай, подруга, – вздумалось вдруг утешать Фекле Большую Павлу. – Не пропадет Анька. Не попустит Господь!

Большая Павла недовольно выпрямилась. Утешать и защищать была ее привилегия. Она считает себя все ж повыше чином, чем Фекла, и не любила, когда этот чин нарушался.

– Прими к Пасхе, – вдруг холодно сказала она и подала Фекле кусок кулича.

Фекла плотно поджала губы и, поклонившись подруге так, как кланялась всем, кто чтил ее подаянием, вышла из дома, плотно закрыв дверь.

В окошко Большая Павла видела, как затрусила ее Фекла мелкой трусцою, чавкая по слякоти разбитой кирзою сплющенных своих сапог…

– Все гордынюшка моя, – корила себя Большая Павла, – змеиная. Фекле и то не уступлю.

Тут она увидала Сильву, торкающую в калитку, и, выскочив во двор, заорала:

– Куда прешь, бестолковая?! Только что кормила тебя! Успеешь нажрешься. И куды в тебя только лезет, тварь ты ненажорная!

* * *

К вечеру небо над Хамар-Дабаном разъяснило. Гнилой угол горел изнутри алмазной белизны огнем, и его блеск сыпал на уже ноздреватые торосы еще не вскрывшегося Байкала. «Мороз вдарит, – подумала Большая Павла, – шаль теплую надену». Она собирала котомку на крестный ход. Ночевать и разговляться собрались у церкви под телегою у скотника Василия. У Большой Павлы, конечно, есть где встретить Пасху и разговеться в добром застолии. Но как Таисию бросишь? Феколку? Она, значит, жировать будет, а бабы ночью дрогнуть у церкви?! По негласному обычаю первые крестоходицы собирались у Большой Павлы. У Таисии не собирались – ей припишут срок. Она ждала у старой сосенки, на пригорке, за поворотом. Первой, конечно, появилась Феколка. Чинно села в кухонке на краешек табуретки. Ноги поджала на перекладинке, узелок на колени.

– Здрасьте, теть Паша. – Манюшка Феклина только просунула свою птичью головку в дверь и тут же скрылась.

Заслышав подружку, из дома вылетела Капитолина. Девчата громко и радостно хохотали за дверью.

– Девки, – пригрозила Большая Павла. – Ешо не Пасха… Фекла, прости ты меня, христа ради! Я ить не со зла. Язык у меня поганый. Ну, надо же над кем-то хоть покочевряжиться. А нечем… Ну, Пасхи ради, прости.

– Да ладно! – Феколка махнула рукою. – Надо мною кто только ни кочевряжился. А от тебя стерплю!

Фекла оделась по-праздничному. Ичиги подшитые, телогрейка почти новая. В прошлом году на ферме выдавали дояркам. Манюнька форсит в пальтишке, которое сшила сама из сукна, выданного матери правлением колхоза как передовому работнику.

Обе женщины заплакали враз и сопели, пока не пришла Дуняшка. Зойкин щебет за дверью вызвал новый взрыв смеха.

Дуняшка тоже была грустная.

– Чегой-то? – спросила Павла.

– Чего?

– Никак не в себе!

– Да голова болит.

– А ты ела чего?

– Дак пирог твой и ела!

– Дак это кода было. День прошел. Ну-ка, девки. Вот вам, поешьте-ка! – хозяйка взяла ухват, вынула из печи горшок с распаренной под репой кашей.

– Не поедите, с собой не возьму.

– Да спасибочки!

– От спасибо сыт не будешь. Че, и Зойка идет с тобою?

– Ага! – Дуняшка тут просияла. – Сама просилась в церковь.

– Им че, церква нужна? Им из дома бы выбраться. Для баловства, – заметила Фекла.

– А, с имя все веселее. Манюнька концерт устроит…

– Без их-то незаметнее. А за девками-то комсомольцы и увяжутся.

Большая Павла взглянула на Феклу с уважением: мудрее стала баба! И все ж чин не соблюдает! Ей ли перечить!

Она, было, открыла рот усадить на место кусошницу, но дверь отворилась, и в ее проем вонзилась Лиза Белая.

– А эту выдергу куда несет?! – недовольно поджала губы хозяйка, но молча подала гостье табурет и ложку.

Все Лизы, по понятию Павлы, должны быть розовыми, упитанными и кучерявыми. С кукольными лицами… Елизавета Белая – выродок из Елизавет. Нет в ней ни кукольности, ни бабьего вольного жирку. Гонор один. Ее гарчавость, несоразмерная с прямым жилистым телом, без всякого намека на бабьи приманки, раздражала Большую Павлу.

Лиза присела на краешек табурета. Глянула на кашу ревнущими своими белыми глазами на скуластом недвижном лице.

«Жигла и жигла, – холодно подумала Большая Павла. – И че приперлася?..» Она села напротив гостьи и застыла. Могучая, белесая…

У Феклы от любопытства заиграли глаза.

– Далеко собралася, Елизавета?! – ласково спросила она, разглядывая небуднюю юбку култучанки и ее совсем новую фуфайку. – Аль оглохла?!

– А туда же, куда и вы! – не оборачиваясь на Феклу, ответила Елизавета.

– Вона! И про Бога вспомнила! – пропела Фекла. – Жареный-то петух в задницу клюнул. А как ты мне кукиши-то в окно совала. Терешка-то твой ртом и ж…пой хапал, домой все нес. А ты мне зимою в сорок третьем свиных отрубей подала. Под Рождество-то! Аль забыла? Теперь-то завхоз твой в лагере, ты и про Бога вспомнила. Смирил Господь-то. Я-то теперь колхозница, а ты скоро сама пойдешь по воротам палкою стучать.

Елизавета побелела, окаменев. Но не оправдалась ни жестом. Выдержки ей всегда хватало! В молодости она ухватила своего Терешку, пройдошистого хапугу и ботало, себе в мужья, и прожила с ним как сыр в масле всю войну, пока его не упекли под раздачу туда, откуда Фекла пришла. Хапанул не глядя, от души… Дружок же его и стуканул на него… Что Тереха-то зародик один за Быстрой у своего покоса не дописал и припрятал… Тереха с этим дружком Бузуем бабенку одну не поделили, солдатку из Пошивочной… Загремел Тереха тогда на всю катушку, как вредитель и расхититель социалистической собственности. Отошла масленица и Елизавете. Гонор-то с нее, как одежка, спал. Попритихла баба, все попрятала. Думала, придут. Ботики-то сняла. Кирзухи колхозные надела. Фуфайку драную, чтобы вата клоками лезла. И молчит все. Только огонь ее косеньких с азиатчиной глаз становится все свирепее и завистливей. Дитятка она с Терехою не прижила, скотинку мало-помалу со двора спровадила, теперь подворашничает, да по собраниям живет. Где никакой сбор, собрание, митинг, Елизавета тут как тут. Сухая, гарчавая, скрученная как жгут. Сидит и слушает молча.

«Кочерга-то где, прости господи, – подумала Большая Павла и тут же укорила себя. – Праздник ить! Судить нехорошо совсем в праздник…»

Таисию встретили у той же сосенки. Она встала им навстречу в городском полупальтишке. Темная суконная шаль туго перетянула худощавую голову, подчеркивая четкую резкость ее высоких собольих бровей.

– Глянь, краля-то какая! И в монашки.

Длинная юбка Таисии прямиком спадала по худым ее ногам. Из-под нее виднелись ботики. Видно, что она не совсем своя в городском обличии, и как-то все одергивает платок и пальтишко. Большая Павла глянула на нее с одобрением, и Таисия развела руками – праздник, мол!

Капитолина шла за Большой Павлой и выглядывала Татьяну, которая шла с Манюней и подпевала ей. Манюня голосила про любимый город и про Олю, и как шумел камыш.

– Манька, рано распелась, – обрезала ее Большая Павла. – На обратном пути споешь. А счас пой про божественное.

Уже стемнело. Вызвездило. Дорогу подморозило. Время от времени летел верховик, и верхи сосен трещали, и гуд его был особенно страшен в эту ночь.

– Во, бесяра-то мучается! – сказала Таисия. – Глянь, как летит. Знает, что будет.

– А что будет? – спросила Татьяна.

Она молчала до сих пор, но ее тревожно повлажневшие глаза под ясными дужками пшеничных бровок указывали волнение. Капитолина знает, что за этим телогреечным табунком идет Сенька, и идет он ради нее… И это знание наполняло ее торжеством.

– Уморил меня Илюха! – призналась Дуняшка. – Прямо чует. Все пытал.

– А чего чуять-то?! Все знают, куда ноне бабы идут. В церковь!

– Прямо демонстрация.

– Крестный ход, – поправила Таисия, размашисто перекрестилась. – А ну, давай, Манюня, Богородицу.

Манюня тут же открыла рот и слезливо, строго запела: «Царица моя Преблагая…»

Феколка заплакала, за нею Дуняшка, и бабий хор подхватил со слезами: «Надежда моя Богородица…»

– Рожает счас Царица-то наша, – взрыдала Дуняшка, – мучается!

– Ты чего городишь?! Она еще в Рождество родила.

– Ой, правда! Чего это я?! Ну, все равно хорошо!

– Прям ангел поет, – похвалила Манюню Дуняшка.

Зойка завистливо фыркнула:

– Подумаешь, я тоже так могу!

– А че не поешь?

– А меня не просят!

– Дунь, уйми дочку, а то и впрямь запоет. Оглохнем!

– Ой-ой-ой! Подумаешь!

– Подумаешь и ничего не скажешь.

– Я еще вам всем нос утру! Я в город уеду, офицерика охмурю. И генеральшей еще стану. – Зойка вздернула розовый свой носик и незаметно утерла слезы.

– Прям, разбежался на табе офицер, – не выдержала до того молчавшая Елизавета. – Гляди-ка, какая краля!

– Да уж получше тебя!

– Дура дурой, господи.

Дуняшка не сводила любовных глаз с дочери, и ничего не слышала.

– Молода еще… научится.

– Пузо он тебе наделает и будет таков!

Бабы смеялись весело, звонко, и строгая молитвенность прошла. Большая Павла тревожно глядела на Таисию: чего, мол, мелют балаболки. Но строгая монахиня ровно не слышит, сосредоточенно глядит под ноги. Губы ее шевелятся, творя молитву.

Сыроватый сквозной лес подступал все плотнее. Дорога сужалась, блестела под лунным светом. Ржавый прошлогодний лист стыл в молодом весеннем ледке. Уже несло близкой водою и почкой скорого листа.

– Ох ты, мать сыра земля! Силов боле нету, – простонала Фекла. – Че ж, сколь идем. Матушка Таисия, отдохнем. Успеваем ить.

Таисия не ответила, а Большая Павла предложила:

– Дойдем до просеки. Не на землю же садиться. Там пеньков море.

– В сыру землю мы только ляжем, – согласилась бурятистая почтальонша Галя.

На просеке уселись кружком. Бабы в середке, девки по бокам. Парни стоят за спиною. Капитолина двигалась, говорила и дышала для Семена. Она всю дорогу чувствовала над собою дыхание Семена. А если он отходил, то от мысли, что он идет с Татьяной, ее дыхание останавливалось.

Татьяна сидит рядом с матушкой Таисией, плотно поджав под себя ноги в новых ботиках. Шаль на ее голове тоже новая, узорный угол выпущен наружу на ворот недавно перекроенного пальто. Красивая сидит, спокойная, статная. Всегда рядом с начальством: с Таисией ли, с Ревеккой… Все у нее как положено, как следует… К старикам уважительная и все больше с ними дружит. Невеста номер один. А Капитолина – кто рядом с нею. Титек нет еще, сзади тоже кости одни… Косы только да брови. Нет у нее ни дородности, ни домовитости. Жидковата она перед соперницей… Потому и ревнует так, что дыхалка у нее останавливается… Губы пересыхают…

Таисия сидит рядом с Большой Павлой. Та закрывает ее от ветра громадою своего тела. Тепло ей промеж двух дородных бабенок.

– Господи, а хорошо-то как, а? Бабы! Я говорю, хорошо-то как! – громко вздохнула Фекла. – Каждая сосенка вот ждет, когда воскреснет наш Боженька! Ой, Господи Господи! Хорошо-то как!..

Таисия упорно молчит, лицо ее осунулось, глаза только стали ярче, и губы шевелятся в молитве.

– Тебе когда срок-то отойдет? – вдруг спросила ее Большая Павла.

– Да он у меня давно отошел, – спокойно сказала Таисия. – Ешо до Рождества бумага пришла. Сижу от, думаю, куда податься.

– Ой! Ой, е-ей! Матушка, мы ить пропадем без тебя. Как есть пропадем.

– И вас жалко! Сроднилась я с вами, как с детьми своими. Хороший вы народ! Больше уж такого не будет!

– А куда? А как же?

– Другой народ, Паша, будет! Другой! А такого, как вы, уже не будет на земле. Только на небесах.

– Ой, Господи! Да как же так? Да куда ж мы без тебя? – Большая Павла запричитала часто и громко, все обернулись на нее.

– Да тише ты! Ревешь как медведица. Я еще никуда не поехала. Меня и контора не пускает. Вот понаедут грамотеи и выпнут меня. Пенделем… К тому времени много чего изменится. Ну, бабы, айда… К полночи поспеем. – Большая Павла вскинулась над нею, как бы защищая ее. Таисия пошла первой, а Павла сам звук ее шагов старалась прикрыть собою.

– Комсомольцы! – вдруг вскричала Фекла. – Девки, в кусты! Рысью рассыпайтесь по кустам.

Девчата разлетелись, как цыплята, в один миг. Одна Зойка стояла как вкопанная и завороженно смотрела на облако кричавших людей, которое стремительно приближалось по просеке к ним. Потом она взвизгнула и заметалась мышью. Большая Павла демонстративно уселась на широкий пень, как раз под громадной луною.

– Ховайся сюда, – властно приказала она Зойке и, подняв юбку, раздвинула колени. Зойка мышью прошмыгнула под юбку.

Бабы сгрудились вокруг Большой Павлы. Преследователей было немного. Вся комсомольская ячейка.

Горка, маленький, жилистый, с едким истрепанным лицом, схожий с хорьком, проскочил вперед по просеке, потом вернулся, сделал круг подле баб, и близко подошел к лесу. Горка-Егорка Шарпов – самый ярый комсомолец в селе. Правая рука Ревекки Айзековны. Он все грозился сжечь церковь, да сельсовет остановил его: мол, потом не отчитаешься.

Их было четверо – ретивых атеистов, но внизу по просеке блуждал мячик фонаря. Гадать нечего – сама Ревекка грядет.

– Ну и че вы тут расселися? – спросил Егор.

– А че, нельзя? Где написано?

– Куды собрались-то?!

– Закудыкал! – Фекла прижала ближе к животу свой узелок и заворчала. – Раскудыкался! На Кудыкину гору. А вот ты че тут делаешь? Какое право имеешь нас останавливать?

– По праву борьбы с религиозными пережитками, – отчетливо, властным тоном указала подошедшая Ревекка Айзековна. – По указу товарища Сталина.

– Нет такого указу! – упрямилась почтальонша Галина. Она баба грамотная. Она любой журнал или газету, прежде чем доставлять по адресу, всю прочитывает. – Сталин велел церкви открыть!

– Так, а вы что тут делаете, Таисия Федоровна?

– В церковь иду, на службу праздничную… Мое дело монашеское… Я свой долг помню…

Они встали вровень друг против друга, как часто встают теперь. При свете полной, ярко блистающей луны отчетливо видны их непримиримые лица. Бешеное еврейское лицо Ревекки Айзековны и напряженно холодное, даже чуть высокомерное лицо Таисии.

– И я помню свой долг! – каркнула Ревекка Айзековна.

Какое-то время они обе молча, упорно глядели друг на друга, и Большой Павле показалось, что они говорят друг с другом на каком-то особом языке, и каждый знает свою особенную тайну, которую никогда не узнает она, Большая Павла, а только поймет, что эти тайны глубоко враждебны друг другу.

– Комсомольцев здесь нет? – не отрываясь взглядом от Таисии, спросила Ревекка Айзековна.

– Нету-нету, – громко ответила Фекла. – Паш, а ты не комсомолка, случаем?!

– Тьфу на тебя!

Егор все всматривался в березняк и боялся вступить в сырую, пугающую тьму леса. Рядом с ним стоял племянник Айзековны Зиновий, Зяма с легкой подачи тетушки – правая рука Егора, его поводырь. Зяма молчит, но его лицо выражает досаду. Он давно охотится за Таисией. Все прославиться хочет, что врага поймал. Так и шныряет вокруг. Бабы, нахохлившись, сидели по пенькам с узелками в руках и чего-то все ждали.

– Идите своей дорогою, милки, – сказала Большая Павла, – а мы торопимся к Божьей Матери. А то ить лес вишь, как шумит. Он шутить не любит.

– Разговорчики! Угрожать вздумала!

– Кака ж тут угроза? – Большая Павла почуяла, как затряслась Зойка под юбкой, и придавила ее коленями. – Я говорю, лес шумить. Верховики разыгрались. Ты ить не угрожашь, а делаешь. Варьку Морозову в войну кто упек за наволочку пшеницы в лагерь?

Егорка взмок.

– Я не стучал, – глухо сказал он, – я только в Слюдянку ее увозил, а потом в Иркутск. Работа у меня такая была.

– Несознательные вы гражданочки, – вступился за дружка Зяма. – Морозова нарушила закон, Егор Иванович исполнил свой гражданский долг. В итоге Егор Иванович только исполнитель правоохранительного органа. Тем более это входит непосредственно в его обязанности.

Зяма-Зиновий высок ростом, особенно ногами, худой, что жердина, сутуловатый, с черной кучерявой шевелюрой, он чем-то напоминает черного петуха.

«Вот глистогон-то где», – подумала Большая Павла. Она давно бы прогнала трескуна, но Зойка дрожала меж ног. Бабы же мало что поняли из его речи, но присмирели.

Зяма было начал речь о церковном омуте, но Большая Павла громко заткнула его.

– У тебя ить, милок, не наша вера. А зачем нашу хаешь?!

– Я атеист! – гордо заявил Зяма.

– Бабы, он че матерится? – робко спросила Дуняшка.

– Пора, – сказала Таисия, – сестры, пора. Не успеваем на крестный ход.

– У нас тут свой крестный!

– Товарищи женщины, я призываю вас вернуться домой, – громко заявила Ревекка Айзековна.

На что бабы плотно сдвинулись друг к другу и фуфаечной стеночкой пошли на агитаторшу. Егорка занервничал и приблизился к Елизавете, которая уж пожалела, что поперлась с бабами.

– Молодежи нету, а этих старух мы не имеем право задерживать, – сказал уныло Егорка Ревекке.

– Ты бы отстал от Таисии, глистогон! – угрожающе рявкнула Большая Павла. – Чего тебе от нее надо?!

– Агитку он ей шьет! – утвердила Фекла. – В омут она нас тянет… Религиозный.

– Мы сами, сами, – часто запричитала Дуняшка. – Правда, бабы, сами мы!

– Сами, сами!

– Ну, валите отсюда, а то мы вам грабеж припишем!

– Пойдемте, чего уж там, – тресканул Зяма.

– До свидания, гражданочки. Темные вы, конечно, женщины! Несознательные. Но мы будем работать над вами.

– Работнички! – буркнула Большая Павла, и когда агитаторы слились внизу просеки с лесом, подняла юбку.

– Э-э! Охвицерша, вылазий!

Зойка выскочила сразу. Бабы хохотали.

– Ага, вам хорошо. А как начнут при народе песочить-то! Страму не оберешься. И бумагу еще такую дадут, что я в городе не устроюсь нигде.

На лунный свет вышли Татьяна с Капитолиной и Семен. Через минуту крестный ход двинулся дальше…

Церковь стоит на пригорке, наискосок от железной дороги. Вокруг телеги, телеги приезжих на праздник со всего района. Распряженные кони пасутся поодаль, к лесу. С Байкала давно несет сыростью, но крепкий весенний морозец отдает еще сладостью и тем особым ароматом набухающего соками и почти готового к пробуждению леса. Когда култучане подходили к церкви, из ее широко раскрытых врат уже шли хоругвеносцы, а потом полилась живая, переливчатая свечным огнем, радужная река Большого крестного хода.

– Ну, бабы, сподобились! – Таисия широко перекрестилась, и они все влились в ночную, трепещущую радость с бурными восклицаниями «Христос Воскресе!», отвечая всей своей счастливой грудью: «Воистину Воскресе!»

Молодняк в церковь не пустили: комсомольцы бдили, пытливо вглядываясь в лица. На Татьяне засомневались.

– Матушка она, матушка! – вдруг крикнула Фекла и протолкнула девицу в церковь.

Как только двери церкви закрылись, начались хороводы. Семен держал руку Капитолины в своей сухой, горячей ладони, чуть сжимая ее, и сердце девушки полнилось торжеством и блаженством. Потом играли в ручеек, и Семен неизменно выбирал свою подругу. Потом они стояли у лошадиного табунка и смотрели на звезды, и Семен показывал ей какие-то созвездия, и Венеру, звезду любви…

На телегах уже спали, когда зазвонил колокол праздничный отпуст. Звезды блекли, морозец стаял, как снежок, и сырость усиливалась. Радостная паства вываливала из церкви табунками. Большая Павла почти несла полудохлую Дуняшку.

– Зойка, прими мать, – сказала она и прислонила подружку к дочери, потом глянула на кума Василько, конюха с Быстрой, запрягавшего свою лошаденку, и глубоко, благодарно вздохнула.

– Слава богу, опять Воскрес! Боженька наш… Христос… русской…

Глава пятая

Скорби

На цвет черемухи, под самую посадку картофеля, болезнь вернулась к матери. Павла почуяла не сразу беду: работы много, колхоз да дом. Дуняшкина группа, считай, на ней, Таисия, внучки. С утра как встала, и до подушки бы ночной добраться. Слава богу, хоть Господь силушкой не обидел. Все влеготку, да в охотку делается. А тут раз хватилась – нет Анютки, другой – нету…

В бане нашла, блаженную, растерянно улыбающуюся, ничего не понимающую… А когда она ушла на баржу, да не дошла, а потом Большая Павла нашла ее в лесу, за третьей поляной, сидевшую на змеиной колодине.

– Вишь, змей проклятый, не отстает, – задумчиво произнесла Таисия. – Молиться будем… По соглашению… Матушке напишу…

А тут и девки приспели – зафардыбачили. Капитолина гонористая выходит, своевольная. В деда-каторжника, видать, народилася. А Аришка ленивая, ей бы поесть да поспать.

С такими думами Большая Павла возвращалась с утренней дойки. Еще утром она разбудила Капитолину и велела брать топор и косу, идти им с Аришкой чистить родовой их покос. Народ давно, еще до зелени, вырубил да вычистил свои покосы, только Брагинский и цветет, заросший молодым ивняком и черемухой. Оно хоть и скотинки, что коза, а чин соблюдать надо. Туда вверх по сопочке еще сколь покосов чистится. Все мимо Брагинского идут. Люди скажут, как Меркулиха живет: та сроду овец пострижет, а шерсть на печь забросит, под голову… Пока не сквасится. Сроду не помоет, не спрядет, не свяжет… Счас в конторе все заседают… Агитки пишут, да крестные ходы ловят…

Большая Павла заглянула в боковушку, где на широкой, тятенькиной еще, перине спали сестры. Большая Павла чуть не задохнулась от возмущения. Вот распустила девок! Полдень на дворе, а они дрыхнут. Че люди скажут! Кто их замуж возьмет?!

Она заметалась в сенях в поисках прута. Ведро раскатилось, загремело под ногами, но в это время двери сенцев растворились, и Галина-почтальонша показалась в их проеме.

– Паш! А я думаю, дай зайду. Травки у тебя попью. Ты меня в прошлый раз поила, дак сильно помогло…

Галина с войны в почтальоншах. Полудевка-полустарушка, стриженая под комсомолку, все время в штанах, работа такая. И вся она в полу, не сядет, не ляжет как положено. Присядет, прикорнет, прикусит, присловит… подскажет, и все летит воробышком по селу. Челночок. Ее любят в домах, письма, пенсии, новости – все у нее и в сумке, и на устах.

Большая Павла выронила прут, но Галина понимающе махнула рукою.

– У меня тоже дрыхнет. Счас домой заскочила: дрыхнет мой Коляня… Без задних ног. Че-то в погоде. Глянь, как кошки спят…

– Да, воспитали мы с тобой кошек!

– Брось ты, Паша! Пусть хоть в родительском доме поспят.

– Я в родительском доме за тятенькой чуть свет вскакивала.

– Ну дак!.. За тятенькой-то че не жить!

Большая Павла приумолкла, потом спросила:

– Твой-то где?

– Где! Дежурит! – Галина благостно вздохнула: – Устает шибко!

Галина почитает своего Василия, одноногого мужа, подвязавшегося сторожем на конюшне. Калекой он вернулся с войны, получает выслугу, да еще с конюшни имеет, хотя дважды цыгане воровали жеребцов в его дежурство. Да еще попивает будь здоров как… Но Галина никогда не жалуется на его пьянство и дебоши, и во всем ему доверяет.

Большую Павлу подмывало спросить Галину, не видала ли она Анютку, но она хорошо знала стригучий, как лишай, язык почтальонши. Разнесет по домам, как газеты. Решила помолчать, может сама гостья проговорится.

Галина присела на краешек табурета. Телогрейка большевата на ней, пузырится, перетянутая веревкой, и скрывает утлое тело своей хозяйки почти полностью. Телогрейка новая, и этот факт положено бы отметить, но Большой Павле было мало интересно, откуда у почтальонши новая фуфайка, и она промолчала, погладив углы рядины на столе толстой ладонью. Галина вынула из сумки журнал «Огонек» и стала показывать картинки соседке.

– Глянь, Паш, как люди живут. Дома-то все под железом!.. Каменные, а у нас дранка да бревна… Видала, и по льду катаются. Как пацаны наши… Ну-ка, че тут написано: Брейгль. Младший. О господи, кто же это?

Из боковушки просунулась льняная голова Аришки:

– Баб… А, баб!..

– Проснулись, слава тебе господи! – заворчала Павла. – Как только сил хватает столь спать!

– Баб, я писать хочу!

– И че?!

– А ты драться не будешь?

– Аришка, чей это народ? – донималась Галина.

Арина сверху глянула в журнал, зевнув, сказала:

– Немцы, – и проскользнула в сени.

– О господи! Че ж они на чертей все похожи?!

– Немцы же. На кого они должны быть похожи? Они сами черти. Сколь народа погубили!

Сердце Павлы чуяло беду. Кажется, она никогда не была так близка, беда-то…

– Болтают будто… – осторожно начала Галина.

– Пусть болтают, – сурово оборвала ее хозяйка.

Внутри Павла оцепенела. Что-то загрохотало в сенях. Вошла Анютка.

– Ты где была?! – спросила ее мать. – Я уж на Чайную бегала!

– В бане, – тихо ответила Анютка.

Впалые глаза дочери сонно блуждали, губы выцвели, птичьи пальчики нервно шарили по выцветшему воротнику кофтенки.

Матери захотелось прижать к груди дочь, погладить по белым куделькам волос. Но не хотелось делать это при почтальонше. И девки рядом.

– Ну ладно, – срочно засобиралась Галина. – Побежала я до Ревекки… Айзековна у меня уже третий день журнал спрашивает. Слушай, говорят, к Нюрке твоей какой-то змей ходит. Говорят, в образе мужа покойного.

– Иди ты! – с досадой замотала руками Павла. – Иди, тебе еще сколь ходить. Собирать сплетни всякие!

– Я че? Народ так говорит!

* * *

Большая Павла расшумелась не на шутку. Раздосадованная Галиной, она распекала внучек, обленившихся, как оползни.

Капитолина, ухватив косу, сунула топорик за подпояску телогрейки и улизнула через дыру в огороде. Аришка догнала ее за поворотом, вместе с Манюней. Аришка шла, переваливаясь как уточка, блаженно щурилась на солнце, зайчиком прыгающее по сдобной булочке ее синеглазого лица. Манюня пела. Все подряд, голосисто, радостно, мощно вдыхая в себя волны молодого весеннего воздуха. Лес давно распустился, пахло его нежной смолкой, буйно кипела черемуха.

– Капка, Кап, какую я песню записала в клубе! – блаженно похвасталась Манюня. – Вот выучу и только ее буду петь. Ой, Кап, хорошо-то как! Война кончилась. Мамка меня нашла, а вчера я в Глубокой в клубе такую пластинку видела… Лемешев поет. Вот выучу и в город поеду… поступлю и буду петь правильно…

– А ты счас неправильно поешь?!

– Ну, там же учат, Кап. Пению правильному. Я потом приеду и буду в нашем клубе петь… Правильно. Ой, какой покос чистый. Чей это?

– Да Сенькин! Они с братом на днях его чистили.

– А че твой не вычистили?

– Ага, счас. Они же с матерью были.

– Со свекрухой. – Обе они громко расхохотались.

Прошли ровный покос Клыковых. Капитолина поймала себя на мысли, что осматривает его как хозяйка. Аришка, конечно, тут же захотела кушать и тихонько поднывала. Вдруг Манюня толкнула ее локтем в бок. Навстречу им плыла Татьяна с косою на плече.

Капитолина с вызовом подняла голову и смотрела на соперницу во все глаза. Конечно, в Татьяне нет ни ее стремительности, ни точености, которые она тайной ночью выглядела в зеркале своей бани. Но Капитолина не могла не заметить, как спокойно и уверенно ходит соперница, как высоко лежат толстые рыжие косы вокруг пшеничного ее лика, как светятся ключами светлые глаза.

«Врет все, – нервно подумала Капитолина, – притворяется». Она заходилась уже знакомым жаром ненависти к этому встречь идущему спокойному, уверенному и красивому телу, этим веснушкам на широком розовом лице, синим капелькам сережек на пухлых мочках ушей. «Обабится, – думала она, – нарожает, будет орехи с бабами на лавочках щелкать!»

– Чего это вы чужой покос топчете? – холодно спросила Татьяна, сняла с плеча косу и стала подкашивать траву у ног незваных гостей.

– Да мы так, – начала оправдываться вдруг задрожавшая Манюня. – Мы на свой покос идем!

– Вон тропки, по ним и ходите. Привыкли на чужое зариться.

– Че, сильно завидно? – вдруг с холодным спокойствием спросила Капитолина. Она высоко подняла голову и глядела на соперницу прямо и насмешливо.

Татьяна зацвела маковым цветом, но тон не сбавила:

– Не будете вы жить! – негромко, словно о другом, сказала она. – Рода ты гнилого. У вас никто не живет в семье. Вы только ломаете жизни. Он поймет потом, да поздно будет… Ты из поганок, видом только красивая, а отравишь насмерть…

– А ты! – Капитолина сорвалась, – белый, вишь, гриб. Че-то он на тебя такую съедобную не кинулся. Меня, поганку, выбрал. – Капитолина было кинулась на соперницу, но Татьяна угрожающе подняла косу. Аришка взвизгнула. Манюня рванула от них к лесу.

– Вышпарю тебе глаза… бесстыжие, – сказала Татьяна. – Мимо меня не ходи. На себя потом пеняй.

Глядя на побелевшее лицо Татьяны, Капитолина поняла, что та не шутит. Она отошла к лесу и крикнула:

– Свои побереги, дура!

– А ты тоже, – укорила она потом подругу. – Бросила! Еще подруга называется.

– Дак я за дрыном к лесу побежала. Я б ее!

К вечеру управились: вырубили кусты ивняка, выворотили камни, сложили у ручья. Домой возвращались с песнями. Голос Манюни перекрывал шум леса, а Аришка скакала впереди, как козочка.

У ворот брагинской усадьбы девиц встретила Большая Павла. Лицо ее было чернее тучи.

* * *

Большая Павла с утра чуяла недоброе. Проводив почтальоншу, она сгоношила обед девкам и запарила траву для Дуняшкиной коровы на ферме. Та задристала и гулять не ходила. За травою Большая Павла бегала на змеиный склон подле Тиганчихи, потому и не прикорнула за день ни на минуту. Но усталость не одолевала ее. Тревожила Анютка. С утра усвистала куда-то…

Анюта давно уже не заботилась о дочерях, жила мимо жизни, как придется. Сама в себе, а последнюю неделю уж и есть перестала. Большая Павла уже слазила в свои тайники и советовалась с Таисией на счет своей очередной поездки к старице.

– Не довезем, – сказала Таисия. – Давай уж здесь молиться. Бог-то, он везде есть.

Проверив все стайки, она заглянула в баню, потом сбегала на ручей. Лис был дома, значит, и Анютка где-то рядом. Он бы увязался за нею.

Большая Павла смотрела туда, на Байкал: не вернулась ли баржа. Но небо было чистым, чайки не кружили. Значит, баржа еще рыщет в поисках омуля.

Большая Павла не сразу заметила там, над Дабаном, крошечное пятнышко на небе. А когда обернулась еще, то увидала, как стремительно летит оно встречь. Она остановилась, не отрывая завороженных глаз от пятна, которое мгновенно стало облаком. И в этом облаке четко определялись очертания и фигуры. И она вдруг увидала сани в облаке. Их несла тройка со змеиными головами, и в санях сидели трое мужиков. Не шевелясь, как покойники. И Большая Павла поняла вдруг, что они летят к ним… За Анюткой. С громадным трудом она сбросила с себя внезапно охватившее ее оцепенение, заикаясь, едва выговорила:

– Господи! Господи, помилуй! – А потом начала читать: – Да воскреснет Бог, – и все, чему учила ее Таисия.

Тройка вдруг перевернулась в воздухе. Ее замотало, потом она выровнялась, но Большая Павла со слезами читала и читала, и крестилась и крестила облако, которое, поболтавшись, отпрянуло от усадьбы Брагиных и полетело за Байкал на запад. Когда оно пролетало мимо Большой Павлы, она хорошо рассмотрела, как коренник с холодным, недвижным лицом глянул на нее из-за плеча и выплюнул сигарету изо рта… Это был взгляд Степана…

Опомнившись, Большая Павла кинулась в баню. Анютка лежала посреди на полу. Блаженная улыбка еще грела ее детское, исстрадавшееся личико. Но она была мертва…

Хоронили ее тихо. Баб пришло немного, что бригада рыболовецкая да подружки Капитолины. Батюшка долго раздумывал, отпевать ли ее, но Таисия навалилась на него, как щука на плотвицу, и он сдался. Почти никто не плакал, только ревела Аришка, а Большая Павла нависала над нищим гробиком, что Большая медведица, и молчала, не в силах оторвать глаз от центра всей ее жизни, лежащей глубоко в гробу, с венчиком первых нежных цветов вокруг детской головки, и весь лик ее выражал освобождение и счастье…

– За нею летели, – заметила Таисия, когда Большая Павла рассказала ей свое видение. – Но ты не дала. Берегись, мстить будет нечистый!.. Молись день и ночь… Девок береги.

Красивый детский веночек сняли с головы дочери, и Большая Павла положила его на свежий холмик могилки…

Она допоздна оставалась на кладбище и все смотрела вдаль на вскрывшийся уже Байкал. Озеро было глубоким, спокойным, светилось под молодой луною, явно разговаривая с расцветающими звездными небесами. И говорили они о том, что совсем не касалось ни Большой Павлы, ни Анютки, ни вообще человека, будто его и нет, и не было на земле… В этом Большая Павла была совершенно уверена… Они говорили о Боге!

* * *

Уже к Троице Галина-почтальонша что-то зачастила по улице. Как-то она окликнула Капитолину:

– Ты ить до Манюни бежишь, занеси повестку Клыкову.

– Какому Клыкову?

– Дак Семену… Повестка в армию!

– Ему же осенью!

– Ты прям как с луны свалилась! Дополнительный набор… Уж каждая собака знает!

Капитолина обомлела. В любовном пылу она забыла про все. Даже смерть матери ее почти не ранила, но разлуки с Семеном она не переживет…

– Ничего, – увидав ее замешательство, посыпала солью ее рану почтальонша. – Татьянка дождется его! Она девка серьезная.

– Какая Татьянка?

– Дак Танька Смирнова! Екатерина спит и видит ее к себе в невестки. Она ее даже хочет к себе взять, пока Сенька в армии! А что, такую девку и я бы взяла.

– Обойдется, – злобно выпалила Капитолина.

Галина расхохоталась и пошла, причитая:

– Ой, девки-девки! Ой, девки…

«Пластом лягу, а Сеньку не отдам!» – решила Капитолина.

В это воскресенье гуляла Троица. Народ с утра шел в лес. На полянах накрывали скатерти. Вокруг играли гармошки и пели «Шумел камыш…»

Вечера стояли долгие, белые. Под первую звезду зажгла свои костры молодежь… Капитолина все жалась к Семену, а как взошла луна, решительно взяла его за руку. Он шел, как телок на веревочке… Вышли к Байкалу. Озеро блистало под лунным светом. Спокойная глубина искрила изнутри…

– Русалку будем искать, – засмеялась Капитолина.

– Ты сама русалка!

– Русалки холодные, а я живая… Горячая.

Она обвилась вокруг него вся, вбирая его, казалось, в себя всего до кровиночки, и поцеловала.

– Скажи, ты любишь меня? – ужасаясь своевольности своей, но не в силах остановиться, спросила: – Любишь?

Он молчал.

– Семе-ен!

– Ну зачем ты?

– Нет, ты скажи.

– Ну, люблю!

– Без ну.

– Люблю, люблю! Довольна?

– Поклянись!

– Ну, клянусь!

– Без ну.

– Клянусь!

Капитолине нужно было утвердиться до конца, до донышка. Знать, что этот высокий, худой, со смущенной улыбкой и потаенными светлыми глазами парень только ее. И никакой Татьянке в нем нету места.

Она вновь взяла его за руку и вела неведомо куда. Ничего сама не понимая.

– Куда мы идем? – спросил он.

– Русалку смотреть!

– Я ее видел, – просто сказал он. – Сколь раз еще.

И она сразу поверила ему:

– Они красивые? – ревниво спросила.

– Как лягушки, холодные. Я не приглядывался. Мать говорила, что на них смотреть нельзя. Утащат, если заглядишься!

– Чего ж тебя не утащили?!

– А я под сетью был. Ночевал у лодки на путине. Мать меня сетью накрыла. Они сетей боятся.

– Голые?!

– Туманные…

– Тебе когда уходить?.. В армию!

– Послезавтра! Завтра мать проводины делает…

Слезы навернулись на глаза у Капитолины.

– Я одна останусь?

– Ну, я же не на войну!

– Еще хуже! – Она решительно подошла к нему и сбросила с себя полупальтишко…

Семен очнулся первым.

– Нет, – сказал он, почти отбросил ее от себя и лег на спину, глубоко проваливаясь в мох. – Я уйду. А что будет с тобою? И вообще, я хочу, чтобы у нас все было по-честному… Чтобы языки не чесали. Как положено!

Она заплакала от стыда и беспомощности. Он осторожно положил ее голову к себе на колени, перебирал пряди волос.

– Дождись меня… И у нас будет свадьба и дети, и семья…

Утром Большая Павла сказала ей:

– Не разевай рот на чужой каравай. Они с Танькой еще с детства повенчаны… Родителями. Танька девка сурьезная, домовитая.

– А я?

– А ты вертихвостка! Тебе в Култуке доли нету. В город поедешь. И на проводины не ходи. Не позорься. Узнаю, зашибу!

На другой день Капитолина залезла на сеновал и зорко глядела через дверцу во двор Клыковых. Ей было хорошо видно, как ставились столы во дворе, накрывались лавки новыми половиками, как по-хозяйски ходит Татьяна по двору, расставляя тарелки и стаканы на столах.

Капитолину подмывало спрыгнуть с сеновала и помчаться в заветный двор и доказать, что она не хуже и что Сенька любит только ее… Но она хорошо знала силу слова и кулака Большой Павлы. Глотая слезы, смотрела она, как посадили рядом Семена и Татьяну, и слышала, как поет не переставая Манюня. «Предательница, – думала она о подружке. – Ей лишь бы рот разинуть». Потом все плясали, как на свадьбе, а Сенька с Татьяной остались вдвоем за пустым столом, и Семен растерянно крутил стриженой головой и виновато улыбался…

Утром сельчане провожали новобранцев. Шли от клуба до серпантина, где ждал зеленый военный грузовик и офицер, их принимавший. Играли две гармошки. Бабы нарядились, что на демонстрацию, в новых платках шли и шалях. Манюня отвела душу – не умолкла ни на минуту, все что знала, все перепела.

На серпантине, вьющемся взгорье, ведущем в город, ребят выстроили, пересчитали. Офицерик, перед которым змейкой вилась Зойка, разрешил проститься.

Вначале к ребятам подошли отцы, потом матеря. Девчонки стеснительно жались в стайке на обочине. Наконец, Татьяна отделилась от этой стайки и поплыла к Семену. И неведомая сила вдруг подхватила Капитолину, и она опередила соперницу, повисла на Семене и закричала, забилась, как птица в сетях. Семен стоял, безвольно опустив руки. Народ стоял, смотрел на них. Татьяна вернулась на свою обочину. Капитолина, краем глаза видевшая соперницу, кричала еще громче.

– Жена, что ль? – спросил флиртовавший с Зойкой офицерик.

– Без пяти минут, – отчеканила Зойка, – но женой не станет. Пяти минут не хватит…

Офицерик тут же отошел от Зойки и зычно крикнул:

– Пополнение, стройся! По машинам!

Капитолину отдирали от Семена его мать и Большая Павла…

Дорогою Большая Павла ткнула внучку кулачищем в затылок:

– Ну че, ославилася! Срамница!

– А пусть знают! – весело отмахнулась Капитолина.

– Да уж, теперь-то узнали!

Большая Павла глянула в красивое, победоносно светящееся лицо внучки и увидела злосчастную родовую мету женщин брагинского корня. Эта страсть, тяжелое, снедающее изнутри чувство, ради которого они переступают и через родителей, и детей, – и хоть покойником да дай, и через честь перед людьми…

«Вот уж третье колено Господь казнит, – подумала она. – И когда это началось?!» И мать ее, тихоня Павла Малая, скрытная была отчего-то. Анютка вся была… Хоть бы Аришку Господь пожалел!

* * *

На Петровках Большая Павла косила Илюхе-управляющему. Туда за речкой, у нового тоннеля. Илюха давал пятьдесят копеек за зарод. Косила Большая Павла по ночам под шум тихой речки, под звездным небом. Этот покос старуха знает хорошо. Сама его чистила. Покос ровный, трава густая, еще не выколосилась, и потому нежная и пахучая. И пахнет далеким детством, когда они с тятенькой косили свои покосы.

К ней часто приходила Таисия, приносила квас, которые она сбивала с превеликой ловкостью на разные вкусы, и они ужинали ночью, глядя на небо, запивали зеленый лук и хлеб квасом и обе молчали…

В этот раз Таисия отложила хлеб на камень и сказала:

– Уезжаю я, Павла… Совсем. Матушка велит… Она плохая совсем… Я уж уволилась… Зовет она к себе.

Большая Павла охнула, поперхнулась, долго кашляла, и Таисия била ее по плечу…

– Я уж тянула до последнего. Чтоб долго тебя не мучить… Да, я, как дали мне срок, потом поселение… Я еще плакала, дура, думала не выдержу, и не знала, глупая, какое богатство мне отвалил Господь. Не попади я сюда, разве я б вас узнала? Разве б я поняла, какая драгоценность еще ходит по земле? Бабы русские! Россия только на бабах и держится.

– Че ж! Разве мы воевали?!

– А детей в войну кто спасал! Нагляделась я на вас, двужильных-то! С кулями на спинах… У ней дома голяк, сама не жрет, а мне тащит… Каторжанке.

– Култук каторжных любит… Сколь их здесь прошло… Никого куском не обнесли.

– Как я теперь благодарю Господа за эту каторгу! Что раскрыл мне глаза на мой же народ.

– Как же… я?! Тася! Да как же я без тебя?!

– Как я вот без тебя! А вы-то адамант камень. Вы-то не пропадете. Вот я без вас рухну!

– Болтаешь че-то! Камень какой-то. Тась, а ты ить грамотная?

– Ну, куды с добром! В профессуре была, кафедрами заведовала. Доктор наук… А приперло меня, дак я у вас, неграмотных, и училася. За счет вас и выжила… Господи, как я без них? – обратилась она к небу. – Не лишай меня радости видеть их. – Таисия заплакала. – Паша, ты самое драгоценное, что я встречала в жизни.

– Будет городить-то!

– Завтра проводишь меня до Стрелки… – Таисия встала и сразу пошла, размашисто, прямо, подставляя звездному ветру свое суровое, истощенное лицо…

После утренней дойки Большая Павла сгоношила узелок монахине в дорогу, с салом и шаньгами, которые пекла ей ночью, и двинулась к дому Таисии. В пустой избе Таисия стояла на коленях перед крошечной иконкой в красном углу. Потом поднялась в слезах, обошла углы и везде поклонилась. Навесив большой замок, она положила ключ под коврик, погладила бревнышко, поклонилась дому, и они пошли вдвоем с Павлою по дороге к лесу.

– Знала ли я, что под этой крышей проведу лучшие свои годы, – всхлипнула Таисия. – Как хорошо здесь молиться.

Большая Павла от горя не могла вымолвить ни слова в ответ.

– Ты терпи, – наставляла Таисия. – Вот скоро Сталин помрет.

– Что ты! – напугалась Большая Павла. – А как Айзековна услышит. Она нам покажет!.. Как он может помереть? Никогда!

– Дак вот, как он помрет, – не обращая внимания на испуг Павлы, продолжала Таисия, – все пойдет под гору. Народ начнет портиться. Колхоза не будет.

– Как это, колхоза не будет?!

– Зверопромхоз будет. Уже и бумаги идут. И народ станет другим. Сброд сюда хлынет. Бродячий люд… Все, Павлуша, исчезает ваш народ. Вынесли вы все в муках… Из последних сил, из жил последних… Все до кровиночки родимой земле отдали… И больше такого народа уже не будет… Не было такого на земле и уже не будет… Божий вы народ, единственно Божий…

– Че-то плетет! – взрыдала Большая Павла. – Ты скажи, как мне жить без тебя?

– Господь научит! Молись. Капитолину отпусти… У нее другой путь. Она тебя не послушает в жизни… Аришку подымай. О господи, как я без тебя буду?! Спасибо тебе, Павла, за все. Увидеться уж не увидимся, а вместе будем всегда! Ну все, прощай! – Таисия поцеловала Павлу и решительно размашисто зашагала посреди дороги.

Большая Павла, шатаясь, села на широкий пень близ обочины, широко раскинув ноги в самошитых ичигах, и заревела, как медведица. Она ревела к небу, в голос, ревела так, как не ревела на похоронах дочери, и ей казалось там, за уходящей монахиней, кончается белый свет и ее жизнь, и ничего уже не может быть никогда…

Она совсем не умела плакать, потому ревела. Громадная, нескладная, с багровыми руками, которые, кроме черной работы, с молодости ничего не ведали. Разбросав по земле увесистые бревна ног, ревела утробным гласом и раскачивалась плечами, и когда платок съехал с ее головы, она обнажилась – голова с уложенной караваем серебряной от седины косою. И вид у этой бабьей громадины был беспомощный, как у ребенка…

* * *

Первой из подружек из Култука уехала Зойка. Училась она плохо, фардыбачила часто. Дуняшка не справлялась с нею, и Илюха увез ее в город, пристроил продавщицей в крошечный магазинчик при кирпичном заводе. Несостоявшаяся офицерша тут же скрутилась с грузчиком магазина, родила от него девочку. У Илюхи детей не было, и он забрал внучку к себе, к большому неудовольствию своей бесплодной супруги, которая даже жаловалась в сельсовет. Но там посчитали поступок управляющего благородным и жалобу оставили без последствий…

Дуняшка тайно бегала смотреть на внучку через дырочку в ограде Илюхи и молча плакала…

Этой же зимой приезжали аж из Москвы трое хорошо одетых мужиков в очках и одна седоватая, величавая дама с палочкой.

Они прослушали Манюньку, куда-то звонили, и увезли ее учиться в Москву. Фекла обомлела. Сбывалась ее мечта, что дочка встретится с отцом, и они вместе будут петь…

А к майским праздникам Дарима вышла замуж за своего Цырена. Они ездили к шаману, тот чего-то мороковал и велел им жениться. Молодые справляли свадьбу по-бурятски. В котлах варили мясо и скакали на лошадях…

– Уезжаю, – сообщила Дарима через неделю после свадьбы.

– Девятерых рожать?! – насмешливо поддела ее Капитолина.

– Девятерых! – строго и серьезно подтвердила Дарима. – Шаман велел… Бурят мало осталось на земле. К Цырену поедем в его аймак. Я тебе письма писать буду. Ты только отвечай.

Капитолина поцеловала сестру в тугую плоскую щеку и заплакала:

– Ладно!

На Страстной умер Сталин. Страна замерла от ужаса. Ревекка Айзековна собирала митинги и заседания. Ходили все и плакали…

Этой же весной Капитолина, не дождавшись писем от Семена, выследила почтальоншу и поняла, что та передает письма матери Семена, и та уничтожает их… Произошел скандал. Капитолина налетела на женщин в момент передачи письма и подралась с обеими.

Проворочавшись ночь на постели, Большая Павла решила отправлять внучку в город. Как ни нужен ей был догляд по дому и молодая помощь, но бабка понимала, что внучка выпрягается, берет волю.

«И чему я ее научу здеся? Кули таскать да навоз убирать из-под коров… Да и Таисия велела отпустить ее… Аришку я подыму. Таисия поможет. Ее молитва сильная… Буде Капке бздех мой слухать… Пусть едет… к людям!»

Утром она забила овечку, унесла кусок мяса Айзековне, и та выдала ей справную бумагу для Капитолины.

Утром на Пасхальной неделе Большая Павла провожала Капитолину. Шли вдвоем. Аришку не будили, чтобы не плакала. Капитолина несла фанерный чемоданчик, в который были уложены лучшие вещи дома Брагиных и снедь. На серпантине остановились.

Большая Павла взгляделась в юное, красивое лицо внучки:

– Ну, живи с Богом! – сказала она. – По-божески. Учись у людей. Доброму учись. Сеньку оставь – не твой он… Танькин все ж… Ну, прощевай. – Она перекрестила внучку, резко повернулась и пошла по дороге к Култуку. Больших слов она не подобрала. Забыла их в беспросветной тяжбе своих буден. Скоро пришла бумага о реорганизации колхоза в Култуке в зверопромхоз…

Сбывалось все, о чем говорила матушка Таисия.

Капитолина стояла долго в ожидании попутки. Подмерзла. А когда увидела идущий из Слюдянки «бобик», ветер хлестанул ей в лицо. Он был неожиданный, злой, ретивый, с каким-то небывалым привкусом. Садясь в «бобик», она поняла, что это был запах и привкус воли…

Часть вторая

Привкус воли

Глава первая

Зойкино счастье

Иркутск встретил Капитолину весенней моросью. Блестел мокрый асфальт, уже распускался лист, сладко пахло молодой зеленью, упруго и влажно шелестели порывы ветра над головою, и во всем была новизна и надежда.

Зойку она искала долго и едва добралась до нее. Нашла ее на самой окраине рабочей слободки, посреди обширных рытвин. Это были карьеры кирпичного завода, «кирзухи» в просторечии, к которому и был приписан крошечный магазинчик. Его название «Бакалея» было выписано масляной краской на выщербленной доске. Краска подтекала во время творения вывески. Над буквой «я» торчало что-то немыслимо пузатое, которое должно было изображать круг колбасы.

Когда Капитолина вошла в магазин, то поняла, что колбасой в этой убогой хибарке пахло слабо. На полках стояли бычки в томате, хлеб еще не привозили. Стайка женщин ждала его у крыльца. Они подозрительно оглядели новенькую и вновь продолжили обсуждать продавщицу.

Наконец на крыльцо вышла раскрашенная бабенка с папиросою в зубах. Она широко расставила ноги и по-хозяйски оглядывала бабенок, обильно поливающих ее едкой житейской солью всего минуту назад.

– Слышь, хозяйка! – крикнул ей, подходя к крыльцу, толстый мужик. – За тобой чекушка, еще с картошки.

– Ага, – весело ответила ему хозяйка, – хренку тебе огородного. Чтоб глотку твою ненасытную продрало. Почище чекушечки!

– А че так? – неуверенно спросил мужик.

– А ни хрена! Понавадила я вас чекушечками, на свою голову! Мне хлеба довеска никто не подаст. Каждый кусок пересчитываю… А вам чекушечки. Я тебе их сколь ставила?! До Москвы не переставить! А ты мне че, отработал? Как муку везут, тебя днем с огнем не сыщешь!

– Поясница у меня!

– Поясница! Клавке Семендяевой буфет пер с завода самого! Куда только поясница девалась! За чекушечку?

– За другое место! – крикнула одна бабенка, и хохот покрыл возмущение мужика.

Продавщица сняла с головы платок, встряхнула его, белые кудельки рассыпались по круглой голове, и тут только Капитолина узнала Зойку.

Да, это была Зоенька, пухлая розовая култукская куколка. Дуняшкина ненагляда… Она изменилась за эти годы. Исчезли округлости, охрип голос, появились резкие, властные замашки.

Первое, что сделала она в подсобке, – намазала кусок хлеба вареньем, отрезала кругляк колбасы и подала голодной Капитолине:

– Ешь!

Тут же к магазинчику подкатила телега с товаром, и Зойка деловито вытерла руки о бока и без того нечистого халата, начала таскать кули и ящики, на ходу заглядывая в накладные и пересчитывая товар. Капитолина, давясь бутербродом, пыталась помочь ей.

Наконец Зойка отхлопотала, подмазала перед зеркальцем и без того толстые от помады губы и откинула крючок двери.

– Налетай! – весело крикнула она, широко распахнув дверь магазина.

Налетели. Густо задышала бабья толпа. Ребятня вставала у весов на цыпочки и зорко следила за довесками хлеба. Хлеб шел на развес по полтора килограмма на руки.

– Зой, дай мне рыбки под запись, – просила ее пожилая женщина в солдатском бушлате.

– Теть Оль, ты мне еще за сахар не отдала.

– Я отдам, Зоенька. Вот Васька дошьет шапку на заказ, и я расплачусь с тобою.

– Дошьет ваш Васька! Ага, жди! С его-то глоткой.

– Ну, я же не чекушку прошу! Зой?!

– Кто ему даст эту чекушку?! В последний раз.

Вдруг галдевшая очередь затихла. По живому коридорчику бочком протискивался милиционер, невысокий и полный, с круглым лицом и добродушными пуговками глаз, светящимися из косматеньких светлых бровок.

– Иван Иваныч! – вдруг сладко пропела Зойка. – Давно не навещали!

Очередь слушала.

– Вот решил проведать… Все ли у вас в порядке? Что новенького?

– Дак… Колбаску завезли… Тушенку вот… Давно не брали… – Зойка ловким движением положила под весы участковому готовый сверток. – Хлебца не желаете?!

– Свешай свеженького… С полкило…

– У нас несвеженького не бывает! Через час все разберут! Мы порядок знаем. Власть уважаем!

Иван Иваныч вынул из широких карманов большой платок, утер им лоб и высморкался.

– До свиданьица, Зоя Ильинична.

– Доброго здоровичка, Ван Ваныч. Покупочку не забудьте.

Очередь магазина расступилась перед ним.

– А нам тушенки? – осмелела высокая худая баба в серой фуфайке.

– А нам хлебца с селедочкой!

– Как арестантам?

– Ну будет болтать! Счас магазин закрою. Мне еще молоко на кирзавод везти.

Очередь тут же подобралась и замолчала. Стучали только гири на весах, да бабы ино просили под запись то крупы, то маслица постного… А еще горошку на суп…

Капитолина приноровилась даже помогать. Освоилась быстро. Подносила крупы и макароны, вскрывала ящики с маргарином.

– Ну что у нас за шарашка! – возмутилась молодая дама в темной шляпке. – Хлеб да селедка… Икра вон всю печень проела…

– Заелись, – спокойно ответила ей пожилая женщина в затертом платке. – Забыли, как за пайкой сутками стояли. Селедку-то на Первое Мая только и выбрасывали. Отвесь-ка мне, дочка, вон ту длинненькую, да макарон с полкило.

– Длинная больше килограмма, теть Вер. Отрезать придется.

– А ты не режь! Сын ведь прибыл у меня. Мужика кормить надо. И икорки свесь в баночку вот…

После обеда Зойка навесила на двери магазина большой замок, плюнула на обратную сторону картонки, на которой было корявым ее почерком написано «Ушла на кирзавод». Они погрузили с Капитолиной на телегу решетки с молочной продукцией и хлебом, Зойка чмокнула в морду тощую клячу, и телега, скрипя, покатилась к громадному карьеру, на краю которого дымил кирпичный завод, в простонародье «кирзуха».

Первое посещение завода настолько поразило Капитолину, что она не спала ночь.

Заводик небольшой, скученный… На полу рельсы… смазка, глина… И все в дыму. Жарко, дымно и сквозь этот дым бабы тянут вагонетки с сырым кирпичом в пекло обжигательной печи. Они были все в мокрых майках, жилистые, обезжиренные, прорезали дым, сами дымные, как привидения.

Зойка сдала начальнице молоко по накладной и хлеб под запись.

Через раскрытые ворота цеха была видна Ангара, и воздух был прозрачен и покоен, и кубок чистого неба казался отсюда невероятным…

«Так, наверное, из бабкиного ада глядят», – подумала Капитолина. Она уже задыхалась и едва сдерживалась, чтобы не рвануть туда, в чистый кусочек природы.

Вдруг этот дым прорезал резкий голос.

– Климова, а ты почему молоко не пьешь?! А кашляет как?! Ты у врача была?!

– Была, была! Все нормально, Людмила Георгиевна!

Тут Капитолина только рассмотрела полную фигуру в белом халате и рядом с нею сырую от пота, прямую как палка, чуть тронутая щербатым ножичком, женщину. Пот стекал с нее ливнем, мокрые волосы прилипли к голове. Лицо ее было белее дыма и прочерчивалось сквозь него своей белизною.

– Я тебе путевку через профсоюз выбила. На курорт. Купаться поедешь.

– А потом опять сюда, – заметил кто-то из нагружающих вагонетку сырым кирпичом. – Куда она поедет? Она молоко-то не пьет – детям тащит. Прокорми-ка такую ораву…

– Так, Климова, ты думаешь, что детям лучше будет от твоей смерти?! Хорошо им будет в детском доме?! Счас же открой бутылку и при мне выпей молоко!

– Выпью… Попозже…

– Я кому сказала! И всем прочим – чтобы при мне выпили!

– Мы в обед с хлебцем!

– Знаю я ваше «с хлебцем»! Инвалидам своим скормите.

– Они воевали!

– А вы на печи лежали? Им положено воевать… Они мужики. Климова, открой бутылку и выпей молоко.

Климова нехотя открыла бутылку и сделала глоток.

– Кого это ты привела? – спросила она Зойку, глядя на Капитолину.

– Сеструха моя… С Байкала.

– Не дай бог на работу! Беги отсюда, девка! Учись иди… Сгниешь тут заживо и молоко не поможет!

– Прям! – сказала Зойка, складывая пустую тару. – У нее семилетка! Куда еще учиться! Пусть в торговлю идет!

– В торговле посадют! – крикнул кто-то из пара.

– Не посадют! Меня же не садют! – ответила Зойка.

– Скоро посадют!

– Ой, не каркайте! Раскаркались там! Лучше молоко пейте!

Когда телега катила назад, пухленький участковый подвалил на телегу и привалил к Зойке, взял из рук ее вожжи, задержавши ее руки в своих.

– Подружка? – спросил он о Капитолине.

– Землячка, Ван Ваныч, – сладко вдруг пропела Зойка. – Вот приехала с Байкала. Ни жилья, ни работы! Поможете?!

– Че ж… Поглядим. – Участковый оценивающе глянул на Капитолину и, тут же потеряв к ней всякий интерес, придвинулся к Зойке.

– Пусть пока у меня поживет, – заиграла голосом Зойка. – Ну не на улице же ей ночевать!..

– Ну пусть поживет… пусть поживет… – обнимая Зойку, мурлыкал Ван Ваныч.

– Ой, Ван Ваныч… Ну, Ван Ваныч… Люди же кругом! Вон директор завода на машине едет!

Ван Ваныч тут же отдал вожжи Зойке, спрыгнул с телеги и строгим властным голосом сказал:

– И чтоб никто не знал о ней… Ничего! Хорошо бы пока не видал никто… А там, глядишь, устроится!

В магазин вернулись уже при весенних свежих сумерках. Пока наводили порядок и мыли полы, стемнело.

– Хорошо с тобою-то… – вздохнула Зойка. – Быстро управились. – Она все стучала счетами, заглядывая в накладные. Вставала, пересчитывала банки, потом махнула рукой – не могу… Устала седни… Пойдем домой.

Домой она взяла сверток с мясными и рыбными обрезями.

– Придем, картошечки нажарим… С рыбкою…

Домой шли долго, переулками, обрывами, мимо длинных заборов.

– Зой, – осмелев, спросила Капитолина, – а этот… Участковый…

– Ну ладно! Поняла и поняла…

– Ну он же старый!

– А куда мне деваться?! Он меня на работу устроил… Все-таки магазин, не кирзавод… Комнату втихую сделал в бараке. Не на улице же… Пожила я в подсобке. Полгода. Позамерзала с крысами. Никому не пожелаю… Да я и привыкла к нему. Не бойся, подруга… Это ненадолго. Вот сделает он мне прописку в бараке, и устроюсь я в ресторан… Официанткой… В наколочке буду ходить… Я уже примеряла одну… Вот там я и найду своего офицерика. А Ван Ваныч, это так… Да и что толку с этих молодых? Только пожрать и приходят. Корми их… Был у меня такой… Грузчик… Нет уж, лучше Ван Ваныч.

– Он женат, поди!

– А как же! Четверо детей. Жена его, стерва, регулярно окна бьет. Поди, и сегодня припрется…

– А как же?

– Не боись, подруга… Ван Ваныч и вставляет… Под утро…

Подруги захохотали, едва не провалившись в очередную выбоину.

Комната, в которую вселил Зойку предприимчивый полюбовник, располагается в конце длинного деревянного барака. Узкий коридор его едва освещается засиженными мухами лампочками, у каждой двери темнеется по вязанке дров и валяется по круглому коврику из домашней дранки. Комната Зойки угловая, в конце коридора, и, глянув на ее коврик, Капитолина узнала вязку Большой Павлы. Ей захотелось погладить коврик.

– Ноги вытирай! – предупредила шепотом Зойка.

Они вошли быстро в комнату.

– Тихо! – опять предупредила Зойка. – Посиди пока вон на койке. Нет! Лучше на табуретку сядь! Да тихо ты! Корова.

Капитолина осторожно села. Табурет скрипнул под нею. В дверь тут же постучали. Подруги затаили дыхание. Стучали громко, настойчиво. Наконец заколотили в дверь ногами:

– Зойка! – кричал за дверью визгливый голос. – Открывайте. Я знаю, что он там! Двое входили!

Зойка приложила палец к губам:

– Не шевелись! – Затем разулась и на цыпочках подошла к Капитолине: – Зуевы, собаки! Ну ничего, я им устрою… Они нас в окно видели, а тебя спутали с Ван Ванычем…

– Ванька, открывай! – кричали за дверью. – Кого ты нашел! Была бы добрая баба! А эту паскуду кто только ни таскал! Весь поселок перебрала, змея!

Зойка прилегла на кровать и утерла нос головным платком.

– А ты, сука, думаешь счастья тебе привалит?! На детках моих. Их слезьми хочешь омыться? А я вам все одно жизни не дам. Я в партком пойду! К прокурору. Посажу тебя, суку… Ванька, на кого ты меняешь деток наших!

Было слышно, как в коридоре раскрывались двери комнат и стоял хохот и бабий пересуд, кто-то предложил нож принести, но обошлось звоном разбитого окна, потом истерика, а потом все стихло.

Подруги на цыпочках подошли к окну. Маленькая, сухонькая супруга Ван Ваныча маршировала вдоль окон барака, беспрестанно крича и матерясь.

– Тощая какая! – простодушно заметила Зойка. – Они злые, тощие… Как змеи! Ну, теперь держись, бабье.

Посидев чуток, Зойка в одних носках открыла дверь, вышла. Потом надела в коридоре туфли и громко, нарочито стуча каблуками, зазвенела ключами… Наконец она включила свет, и Капитолина увидела крохотную комнатенку, в которой стояла высокая кровать, убранная по-култукски бравенько, с накидашками и подзорами. Стол у окна, печка беленькая как пряник, и два стула!

Зойка открыла дверь и громко крикнула:

– Райка! Неси примус!

Высокая рыжая баба в фуфайке принесла примус и переметнула из угла в угол губ папиросу, которая еще курилась, потом встала, опершись о косяк двери.

– Деньги гони! – холодно приказала Зойка. – Всю запись гони!

Рыжая шмыгнула носом.

– Я че, виновата?! Она приперлась… Сидит и сидит… Я и так, и эдак… Мол, мне уходить надо. А тут вы… Я думала, она просто сидит!

– А я тебе просто говорю: деньги гони. У тебя запись еще с того месяца. Сколь, Раенька, я тебе добро-то делала! Отшибло память-то! Сколь я тебя выручала! Да ты эту бабу сама привела. Зависть-то жрет… Падла ты рыжая!

– Да Зоенька! Да я! Да ни в жись!

– На угол мой, что ль, позарилась? Своего мало?!

– Зо-оя! Божусь – сама пришла!

– Язык бы у тебя отсох! Бога-то не трожь! Больше под запись довеска не получишь! И гони копеечку, подруга!

Рыжая еще долго висела у косяка, но, прощения не получив, исчезла.

– Вот они у меня где! – сказала Зойка и сжала кулак. – Все под записью ходят. Жрать-то всем хочется…

Под утро Ван Ваныч заменил стекло в окне…

* * *

Капитолина с Зойкой славно зажили вдвоем. Зойка царствовала на «кирзухиной» окраине. «Я сама себе хозяйка», – заявляла она.

Капитолину она провела в магазинчик временно как разнорабочую, и они почти не расставались. Разве в те ночи, когда приходил к полюбовнице Ван Ваныч… Тогда Капитолина уходила в магазинчик, на топчан в подсобке, где писала длинные письма Семену, подробно изливая в них горькую тоску о нем…

Утрами они с Зойкой запрягали старую клячу и ехали за товаром на склады получать по накладным скудные послевоенные припасы. Главное – хлеб!

Его ждали с утра, занимая длинную очередь, в которой пересуды кипели, как щи в котле, пузырясь и булькая. Зойка была главной костью пересудов и обсуждалась особенно тщательно. Впрочем, бабы ценили ее доброту и «запись», прощая ей острый язычок, и мужей, и Ван Ваныча…

Вместе подруги быстро расторговывали хлеб, потом везли молоко на завод, мыли магазин, возвращались в барак ужинать обрезками, не тратя на еду почти ни копейки.

Первую получку Капитолина почти всю отправила Большой Павле и купила Аришке туфельки.

Аришка писала ей письма красивым, правильным почерком. И читая их, Капитолина воочию видела Култук, осеннюю тайгу, Байкал, лодки с омулем, Брагинский дворик, Сильву и ли́са… Тянуло домой… «Брошу все, уеду», – думала она, хорошо понимая, что все же зацепилась птичьим коготком за пусть окраину, но города… А там, глядишь, поступит в торговый. С Зойкой учиться будет легче… Когда-то все одно будет надо уезжать из Култука.

Главное – дождаться Сеньку! Писал Семен скупо, по-военному. Суховато излагал службу… О любви, о тоске по Капитолине – ни слова. Капитолина плакала…

По субботам они закрывали магазин пораньше и шли пешком в город. Зойка так хотела… Показаться. Туфли они несли в руках, и много пели, и смеялись. Их обгоняли такие же босые девчата в праздничных платьях и с обувью в руках.

Как только начинался асфальт, подруги обувались. Зойка клала под пятки траву – «для скрипу». И шли в город. У витрин ресторана она натягивалась в струночку и как бы равнодушно шла мимо громадных окон ресторана, чуть скосив глаза внутрь помещения.

– Ох, какой бравенький офицерик там сидел, – охала Зойка на углу. – Прямо мой. Как куколка!

Потом они ходили в парк и в промтовары и ели мороженое, и были молоды, счастливы. К вечеру Зойка делала прощальный прогул перед окнами ресторана, и они возвращались в барак.

– Вот пропишет меня Ван Ваныч, – мечтала Зойка… – Я сразу официанткой устроюсь. Я уже и к девкам там пригляделась… Ничего особенного! Я лучше! И уж офицерик мой мимо меня не пробежит…

В июне Зойка сильно побила рыжую свою соседку за донос на них… Мол, сама негласно живет, да еще кого-то поселила. А угол казенный. Заводской…

Хорошо почтальонша донос перехватила и Зойке принесла.

Рыжая две недели с синяками ходила… Ван Ваныч едва загладил скандал.

В августе Капитолина сдала экзамены в кооперативный техникум на вечернее отделение. Теперь вечерами Капитолина сидела на занятиях, смотрела в окно на осень, а потом на снега, а к полуночи бежала по прямому пути к болотам, где сидела на телеге и ждала ее Зойка. Потом они топили печь в комнате, а утром уходили в магазинчик, и все шло по кругу.

Оттепель в этом году выдалась ранняя. Уже в конце февраля стал крошиться ледок на болотах. Сосули повисли со всех крыш, и голубиная воркотня сопровождала народ весь день.

А потом умер Сталин.

Народ притих вначале, потом бабы заголосили, будто война опять началась. Неделя похорон прошла словно в черном тумане.

А потом Зойку посадили…

Как-то к утру у нее вдруг загорелась толевая крыша магазинчика. Пока тушили, многое разворовали…

Рыжая донесла, что все Зойка стаскала себе в дровяной сарайчик, где у нее и нашли почему-то куль муки и коробки с макаронами, и сахар…

Дали ей десятку. Ван Ваныч молчал, потому что ночевал в эту ночь у Зойки. А Капитолине Зойка сама запретила что-то говорить. Мол, ничего не знаю. Приезжала иногда проведывать землячку.

– На двоих нам больше дадут, – убедила она Капитолину.

– Прощай, подруга! – крикнула землячка, выходя из суда, Капитолине. – Скажи рыжей: «Я вернусь!»

Капитолину вскоре выселили из барака. В магазинчике она не была трудоустроена. С нее ничего и не спросили… Недели две Капитолина перебивалась на вокзальчике или у однокурсниц, а потом пошла в профсоюз техникума. Ее встретил высокий темноокий парень с густой волной вороных волос.

«Какой красивый», – подумала Капитолина.

Молодой человек долго разглядывал ее студенческий, расспрашивая Капитолину о том, где она живет, и бросая на нее исподволь оценивающие взгляды. Потом вздохнул, шумно выпуская воздух через широкие подвижные ноздри. Он был неприятен Капитолине. Чем красивее казался, тем более неприятен.

– Да, это никуда не годится! – сказал он. – Это не по-советски. Но вам придется перевестись на очное. Другим места отводятся только на время сессии… Кстати, меня зовут Ефим, – помолчав, сказал он. – Обращайтесь, я помогу вам с переводом и оформлением.

Через неделю Капитолина была полноправной студенткой с законной койкой в комнате общежития.

Ефим не оставлял ее без внимания. Вскоре она стала культоргом курса. Распространяла билеты в театры и на концерты. Знала все, что происходит нового в культурной жизни города. Но сама нигде еще не была. То единственное шерстяное платьишко, сшитое под школьную форму, как его ни украшай, а в театр в нем не пойдешь.

Ефим всегда одет с иголочки. Он единственный в техникуме был обладателем американского френча. Брюки всегда наглажены. Рубашки магазинные… Ходит он, высоко подняв породистую красивую голову с густой волною смоляных волос. Он самый яркий в техникуме. Это Капитолина отметила сразу и почувствовала страх в сердце… Она испытала его впервые, но ей показался он знакомым… Это чувство испытала впервые когда-то ее бабка… Большая Павла.

– Вы сами-то почему не бываете в театре?! – спросил Ефим однажды, принимая от нее выручку за билеты. – Нехорошо! Советский работник торговли должен быть культурным! Кстати, в музкомедии премьера! «Сильву» дают. Вот билеты… Один для вас. Бесплатный.

Он поднял на нее большие сливово-черные глаза, и глубинное их мерцание вспыхнуло… Два дня Капитолина перешивала Зойкино нарядное платье под себя и чистила манкой белые ее, чуть маловатые для Капитолины, чесанки.

В театре, прежде чем раздеться, она понаблюдала за публикой, подумала, что она не хуже других, и сдала пальто в раздевалку.

Перед самым звонком Ефим сел рядом с нею и широко улыбнулся…

В антракте взволнованная спектаклем Капитолина машинально глянула в зеркало фойе, увидела красивую, стройную девушку, гладко причесанную, овитую темной косою вокруг головы, с подтянутой осанкою, заметила, как глядят на нее окружающие мужчины, и, очнувшись, по чесанкам и Зойкиному платью узнала себя.

В этот миг Ефим подошел к ней и положил свою руку ей на плечо. Горячий прилив счастья испытала Капитолина, вспыхнула, опустила глаза и быстро отвернулась от зеркала.

– Посмотри, какая прекрасная пара, – грустно сказал он.

Вернувшись домой, она увидела нераспечатанное письмо от Семена на тумбочке. Оно пролежало непрочитанным больше суток…

Перед Новым годом пришло письмо от Зойки. Ей полагалась свиданка, и она просила приехать к ней. На поездку ушла вся стипендия. Зойку перевезли из Магадана под Иркутск на поселение. По случаю ее беременности. Она встретила Капитолину уже совсем круглой, сразу взяла ее сумки и стала есть. Потом утерла рот подолом и горестно вздохнула, глядя на Капитолину.

– Красавица-то какая! Писаная ведь! А пропадешь, как и я!

– Че это я пропаду?!

– Дак род у нас с тобой такой. Мы ведь внебрачные… Так и пойдет по роду… Мне так цыганка в Магадане сказала… Не связывайся ты, Капка, с женатиками! А то пойдешь по рукам… Чужим обмылкам будешь рада. Доброго-то мужика война повыхлестала. А эти пустобрехи так и норовят за твою копеечку с тобой же выспаться. Что я имела от Ван Ваныча?! Пузо только и нажила! Не прогадай красоту свою. Не профыкай!..

Зойка изменилась. Уже от того сдобного кренделька, каким она была в Култуке, ничего не осталось. Исчезли и наивность, и добродушие. Она стала худая, выветренная вся. Волосы торчали космами, потеряв свою пшеничную солнечность. Зойка грубо и ярко красила губы. Голос ее от курева и сквозняков, от грубой пищи становился трескучим и неприятным…

Комнатенка, в которой ее поселили, напомнила Капитолине подсобку в магазинчике. Та же немазанная печурка, колченогий стол и топчанчишко узкий и низкий.

Весь день Капитолина с Зойкой приводили комнату в порядок. Зойка приперла откуда-то известки. Побелили печь, промыли стены, окошко и полы. Потом пошли на железную дорогу воровать уголь. Зима выдалась морозная. Алзамай – поселок в тайге, уже дымился. Снег скрипел и искрился, мерцая крупными ошметками куржака. Набрали два ведра антрациту, гладкого, красивого. Он был разбросан по насыпи вокруг «железки».

Горел он, как факел, а потом давал долгий, малиновый жар.

– Хорошо с тобою! – вздыхала Зойка. – Мне всегда было с тобой хорошо.

Она много ела, даже ночью вставала есть.

– Это хорошо, что ты в торговлю забурилась, – провожая Капитолину, наставляла она. – У торгашей деньги. А мир на деньгах стоит. Главное, мозги не потеряй. Не жадничай. Продавец, который не обвешивает, еще не родился. В торговле все жулики! А как же! У ручья стоять да не напиться?! Десять грамм, двадцать, глядишь, сотня в кармане. И не обидится никто! И будет с тебя. Сыта будешь, и в порядочных ходить. Не хапай, главное! И от мужика голову не потеряй! Они нами правят, как вожжами подхлестывают. Не теряй умишко-то.

– А ты-то? – Капитолине уже начали надоедать поучения Зойки. – Когда освободишься?! Когда ждать тебя?

Зойка как-то высокомерно улыбнулась.

– Не дождетесь вы меня, Капа, – вдруг сказала она. И что-то таинственное прозвучало в ее голосе. – Моя судьба определилась. Я такого человека встретила в Магадане!

– Офицера?

– Больше!.. Тебе этого не понять. Потом… все потом скажу… Беги, а то на автобус опоздаешь. Спасибо тебе за все!

Капитолина побежала вперед. Потом обернулась. Зойка стояла посреди дороги… Маленькая, пузатая, с какой-то странной улыбкой на устах…

Через месяц она родила девочку. Назвала ее Павлой…

Девочка родилась с пороком сердца. Квеленькая, синенькая…

Большая Павла приехала ее забирать в Култук. Дуняшка прыгала за нею, что зайчик.

На обратном пути они заехали к Капитолине. Перепеленали Павлушку, попили чаю, переждали часок до прибытия поезда на Слюдянку. Дуняшка чуть приувяла, потемнела ликом. Только глаза, как незабудки, цвели на полудетском-полустарушечьем ее лице. Она радовалась внучке, как дитя…

– О-о!.. Бабы дуры, чему радуешься?! – ворчала Большая Павла… – Опять Зойка от ветра родила… И в каком месте!

– Да ведь Божий… Дитятко! – оправдывалась Дуняшка. – Глянь, какая бравенька девка-то! Павлуша! Пашенька, – ворковала она внучке.

Большая Павла таяла на глазах. Она не менялась во времени. Казалось, природа вытесала ее однажды и навсегда из скального камня. Тесала крупно, грубо. А потом ей надоело, и пошла Большая Павла на белый свет без обработки. Она все так же мантулила с утра до вечера и опекала Дуняшку. – Кому только дар, – ворчливо себе под нос пробурчала она и шумно вздохнула.

– Паш, а она на тебя похожа, – подольстилась Дуняша.

– Да не дай бог!

В это время в комнату заглянул Ефим с билетами, и Капитолина увидела, как вспыхнул тревожный огонь в глазах у бабки. Большая Павла побелела, глянув на внучку. Она ничего не сказала на прощание Капитолине, но ее горестный тяжелый взгляд объяснил все. Предупреждая и коря…

Капитолина стала избегать Ефима. Она отказалась брать у него билеты, чтобы не встречаться с ним. Он стал заходить к ней сам. Бывать на ее занятиях. Иногда, подымая глаза, она видела, что Ефим сильно отличается от всех своих сверстников, ходивших на занятия зачастую еще в гимнастерках и перешитых шинелках. И хотя в техникуме было много его соплеменников, он был самым красивым, самым ярким среди всех…

Тридцать восьмую годовщину Октябрьской революции в техникуме праздновали так же пышно, как и везде. Готовился большой концерт, ожидались танцы. Ефим блистал, появляясь во всех аудиториях, проверял подготовку. Ему пели, плясали, читали стихи. Капитолине выпало читать Багрицкого. Читала она с упоением. Четко выпуливая темную, магнетическую ритмику поэмы о крестике, испытывая странное наслаждение при чтении.

– Как ты прекрасна, когда читаешь Багрицкого, – сказал ей Ефим. Его крупные, сливовые глаза замерцали.

– Только Багрицкого? – осмелела Капитолина.

– Ты становишься опасной, – заметил он. – Кстати, я женат… Меня женили рано… По закону моего клана… То есть… семьи.

– Я знаю, – сказала она, опуская глаза.

– Я еврей, – с вызовом сообщил он.

– Я знаю, – ответила она и отошла от него.

Капитолина избегала его. Она уже не распространяла билеты, не читала стихов со сцены и не шила себе по ночам воротники и кофточки.

На выпускном вечере Капитолина танцевала с однокурсницей Сашенькой, хорошенькой болтушкой, наряд которой пестрел бантиками и сердечками. Несмотря на это, Сашенька ухажера себе не приобрела и тоскливо кружилась с Капитолиной, сплетничая ей о сокурсниках.

– Глянь, – между прочим зашептала она. – Ефим приперся со своей благоверной. Старуха она… Его женили в семнадцать лет… Че-то там по крови высчитывали. Счас затрещит…

Капитолина оглянулась. При входе в залу стоял Ефим, в новом клетчатом костюме, под руку с крупной крашеной еврейкой в черном платье, на котором кровянило рубиновое ожерелье. Она все время щурила, видимо, подслеповатые, коровьи глаза, оттого казалась высокомерной.

– Она его бьет, – сообщала Сашенька, нервно теребя бантик на груди. – Да, да, это все знают. Он ей изменяет… Она же старше его… – На лице Сашеньки живописался ужас…

По окончании танца Ефим подошел к Капитолине.

– Это наша активистка, Капа, – представил он ее жене. – Моя супруга Фаина.

Фаина равнодушно скользнула взглядом по всей фигуре Капитолины. Потом прищурила глаза.

– Дорогой, я бы откушала мороженого, здесь душно…

Капитолина заметила табачную желтизну на пальцах Фаины и нездоровый отблеск в ее прищуренном, невыспавшемся взоре.

Ефим принес мороженое им двоим.

– Теперь ты знаешь обо мне все, – сказал он, и Капитолина почувствовала, как что-то упало в кармашек ее платья.

Позже она вынула из кармана ключ. Она помнила этот ключ. Однажды Ефим велел зайти к нему за какой-то книгой:

– В мою берлогу, – уточнил он.

Берлогой оказалась отдельная комната в сталинской коммуналке. Впрочем, другая комната коммуналки всегда была закрыта. В ней не жили…

Это была обставленная старинной тяжеловесно-угрюмой мебелью большая комната с широким кожаным диваном, на массивных полочках которого стояли слоники, на этажерках – вязаные салфетки… Вполне старушечье, барское жилище.

– Наследие моей бабушки, – походя откомментировал он и, указав на узорчатый ключ, значительно добавил: – А это ключ от моего сердца… Для избранниц…

Капитолина пыталась вернуть ключ этим же вечером, но Ефим все время находился рядом с женой и избегал прямой встречи с нею…

Дома, в общежитии, она сунула ключ под подушку, где нащупала так и не распечатанное письмо от Семена…

Потайные беседы

В ту осень, как привезли они с Дуняшкой маленькую Павленку, белое зернышко… Слабенькую, безголосую, едва подающую знаки жизни, вот в эту осень начала Большая Павла разговаривать с Таисией. Жалко ей было младеченьку до сердечной боли. Неужто без судьбы народилася на свет девка?! Пусть беспутного семени, без закону человеческого, а все ж под Богом родилася! Горьких-то детей жальче!

Дуняшка посинела вся от страха. И то – чем кормить дитя без материнского-то молока?! От козы Павленку запирало. Животик вздувался. От боли слабенько так попискивала она. Третий уж день не ходила девонька «по большому». К утру, думали, помрет.

Большая Павла бросила Аришку на лиса, с которым она не расставалась, как с собакою, и все нависала в Дуняшкином дому над зыбкою с Павленкою. В какой-то миг показалось ей, что все – не трепыхается, не копошится Дуняшкина внучка.

Господи! Матерь Божия! Тася, Тасенька! Что ж делать-то? Куда бежать-то? До Слюдянки пешим к обеду дойдешь, а там дадут ли фельдшерицу да подводу? А врачиха молодая, бестолковая. Кого она поможет? Ей бы кто помог!

– Тася, – вырвалось у Большой Павлы. – Таисюшка! Помоги. Научи! Ты ж ученая была, разве ж ты оставила нас на беду?!

И вроде как голос Тасин внутри себя услышала:

– Чаю ей завари… курильского. Да попои с ложечки. Животик горячим обложи…

Большая Павла и не удивилась ни совету, ни голосу Таисии. Не до этого было! Скорей кинулась к себе домой. Сорвала в сенцах пучок чаю курильского, который заготовляла веничками… К пузику девочки приложили горяченькой соли… Через полчасика Павленка выпулила свое добро, которое Дунюшка, стоявшая на коленях у зыбки, готова была съесть. Промыв внучку, которая тут же уснула, Дуня глянула на Большую Павлу, как на Бога, и заплакала от счастья…

– Паш… Паша… Что бы я без тебя… Ну куда я… без тебя… Думала… Все… Унесем за ручей…

– Не меня благодари! – буркнула Большая Павла.

– А кого?

Большая Павла хотела сказать: «Таисию», но язык сам выворотил: «Матерь Божию».

– Спаси тебя Господи, Тасюшка, – громко сказала она уже в своем дворе. – Храни нас, как тебя Божья Матерь пусть хранит.

Она подивилась тому, что ладно все сказала, и тоже отнесла это к Таисиному незримому руководству…

Подметя ограду, Большая Павла прошла в дом, постояла у остывающей, с вечера топленой печи, чтобы обтаял утренний морозец с ее рук и одежды, и только тогда прилегла к Аришке, родной своей внучке, которая сладко сопела под лоскутным самошитым одеялом, обняла ее сдобное, белое тельце и также сладко прикорнула.

– Крестить их надо, – услышала она, просыпаясь, голос Таисии внутри себя. – Обеих, слышь…

– Да слышу я, – ответила Большая Павла, – вот копеечку подсоберу… К Рожжеству окрестим…

– Не жди Рождества. Молись. Господь управит…

Большая Павла не разбирала, впрямь ли голос Таисии-монахини слышит, либо мнится ей… Все одно Таисия так бы и сказала. А ей ее указ в жизни как воздух нужен. Пусть берет ее, как чадушко, за руку и ведет по жизни… Она от навалившихся бед совсем обеспутила…

Однако слушай не слушай водительницу свою, а гоношить копеечку стало неподъемным! С Таисией-то ловко жилось. Она баба справедливая. Для култукских баб все одно копеечку из этого бугая Илюхи и председателя да выколачивала. А где и свою подсунет. А ныне пришел этот лысый боров Хрущев. Давай Сталина шерстить да крушить кругом все. Сам ничего не строил, а все порушил…

Конторские говорили, мол, сверху пришла от него бумага, – колхоз порешить… Зверопромхоз сотворили. Старух-колхозниц как вшей повыщелкали. Стали набирать с тракту. Гулящий люд попер в Култук. Поселок неукротимо менялся. Затворились дворы. В тайгу стало ходить опасно. Чужой человек в тайге – верная смерть. Детей и подрост уже на заимки и балаганы не отпускали.

Как ни скудно платили в колхозах, а все ж платили. Колхоз тоже помогал. Рыбачкам плотву дозволялось брать, шишку-паданку, требуху от забоев… Омуль сами брали. Ягоду бочками натаскивали. Не голодовали…

А тут приперло! Пенсию дали аж восемь рублей. Только на хлеб, вермишель и постное масло. А девка росла. Аришка выдалась вся в бабку. Она растет телесой, крупной. Власы в пшеничку. И растет, и растет. Обутка рвется, как бумажка. Давно ли ей ичиги сшила, а уж пальцы гнутся. Школьную форму Большая Павла третий раз распускает, вставляя лоскуты по бокам. Ест, что бычок. Хоть совковой лопатой подавай. А где взять?! Ведь еще Дуняша с младенцем на шее! Слышь, Таисия, где взять-то?! Что он еще утворит, кабанюка эта лысая, Хрущев?! А как девок вырастить? На ноги поставить?

Все это спрашивала Большая Павла у Таисии, пока мела двор, либо таскала воду в бочки, либо когда шла полоскать белье на ручье… Кроме того, она рассказывала своей былой покровительнице, как растут девчонки, что утворили старый лис и коза Сильва, и жаловалась на колотье в правом боку.

– Ты помнишь Анку с Тиганихи, – говорила она, цепляя спицею петлю, поздним вечером, сидя у печи, – ну, с родинкою во всю щеку… Которая тонула в марте на Быстрой… Под лед-то ушла… померла, матушка, померла! Хорошо померла… Отошла тихо… Как ангел… Варвара Сотникова мать похоронила. Поминки богатые были. Три стола садились… А Степан Проворов… Ну, ты помнишь его… Скотником был в колхозе… да… тебя еще костерил, бежал за тобою с конторы! Он в город уехал, к сыну.

– Баб, ты с кем разговариваешь? – сонно спрашивала ее Аришка.

Большая Павла вставала и шла за занавеску к постели внучки:

– Спи, ласточка, спи, голубка… Я песенку пою… «В лесу родилась елочка» пою.

– Ба… Я кушать хочу!

– Спи, дитятко. Завтра покушаешь. Вот оладьев спеку утречком.

– Счас спеки!

– Счас нельзя. Ночь на дворе. Кто ночью печет? Бабай утащит.

– Ба! Ну, баба!

– Спи, сказала! Не то уйду к Дуняхе… Пусть тебя бабайка тащит!

Большая Павла поднялась, повернула внучку бочком к стеночке. Хотела перекрестить, но ведь некрещеная еще девка-то… Слезы потекли по ее костистому, уже ржавеющему, как осенняя земля, лику…

«Как живу, Господи! Как последняя, распоследняя. А ведь продыху не ведала за жизнь! Таисия, матушка! Как жить дальше?! Как девку поднять?! Хоть сдавай ее, вон, в детдом култукский!»

И тут так внятно услышала она голос Таисии:

– Сама ступай в детдом-то! Истопник Василий ушел, и мойщицы в столовую у них не хватает…

– Кто меня возьмет в детский дом-то?! Я неграмотная.

– Полы да посуду мыть руки нужны, а не ученость, – укорил ее Таисин голос внутри. – Молись-ко вставай! Не распускай нюни-то!.. Нешто Господь сироту оставит!

Ранним утром, пока еще солнышко не слизало первую махру белой, что смерть, изморози, Большая Павла уже топала в своих самошитых ичигах по каменеющей земле. Лес уже голый стоял, темный, что бабай, зато Байкал просветлел. Просквозило его светом остатнего, негромкого солнышка, серебрился он, вспыхивал и мерцал, что церковная чаша.

Ворота усадьбы детского дома были еще заперты, и Большая Павла присела на лавочку и положила свои громадные руки на колени. Морозец пощипывал щеки и руки, отсыревший палый лист отдавал грибной прелью. И Большой Павле захотелось грибной кулебяки, которую она умела печь. «Приду домой, кулебяки сотворю», – подумала она, прикрыла глаза и сладко придремала.

Детский дом появился в поселке не так давно. Был он огорожен плотно, по-сибирски, темным заплотом. Здания для спален строили из кругляка, вывозили лес из дальних сопок. Но были и засыпушки. Ребятишки в дому жили скученно и ходили в школу в особицу, и отношение к ним было наособицу. Их сторонилися, как всех чужаков в Култуке, но не обижали. Одевали деток тепло, добротно, и все нужное у них было… Со стороны усадьбы потянуло дымом, затопили печи. Потом вкусно запахло варевом. Этот запах напомнил Большой Павле о голодной Аришке, и она очнулась. Перед ней стояла Надежда Петровна Сизых, хозяйка детского дома. Ворота уже были открыты. Из усадьбы выкатывалась телега, и старый мерин трудолюбиво фыркал и косил глазом на Байкал.

– Павла Афанасьевна, как хорошо, что я вас встретила! – озабоченно проговорила Надежда Петровна и поправила пуховый платок на голове.

Маленькая, мордатенькая, она умудряется при своей торопливой жизни сохранять бабий жирок везде, где положено, и постоянную улыбчивость на носатеньком, в ямочках, лице.

– Ты ведь бесхозная ныне, Павла Афанасьевна?

Большая Павла, задохнувшись, рванулась к ней встречь всей громадой своего тела.

– Дак иди ко мне! У меня рук не хватает. Бьемся с утра до ночи. Приходится и детскими руками пользоваться… Кто стукнет, дак пересадят всех!

– Дак… я… Я конечно.

– Ну и хорошо! Приходи завтра с утра с трудовой. Сразу и работать начнешь! Слава тебе господи! С утра хоть одно дело разрешилось!.. Василий! О господи, его же нету теперь, ведь ты вместо него! Садись ко мною, поедем на склады за мукою…

Они проездили на телеге с начальницею полдня. Потом Большая Павла таскала уголь к печам с развалистой угольной кучи во дворе, и топила три больших печи на кухне, в спальнях и в классах…

– Ты внучку-то приводи, не стесняйся, – посоветовала ей начальница напоследок. – После школы пусть с девочками нашими обедать приходит… Не стесняйся! Подсыпем к своим. Никто и не заметит…

Так Аришка, к своему удовольствию, подсыпалась к столовой детского дома. Большая Павла плакала ночью от счастья и горячо благодарила матушку Таисию в потайных и одиноких своих беседах…

Аришка прижилась в детском доме сразу. Ей ведь все равно, где было кушать. Могучая, бурно растущая бабкина природа требовала корма. И она брала его отовсюду. А в детском доме кормили вкусно, сытно, разнообразно. Она поедала и каши и свои, и уже избалованных детдомовцев-девочек, и борщи. И уж, конечно, котлеты и паужины…

Большая Павла заглядывала в столовую при трапезах, глядя, как работяще жует ее внучка, удовлетворенно вздыхала и крестилась.

Сама она не покладала рук. Она не только топила печи и мыла полы. Она ездила за продуктами, кормила свиней в придетдомовском свинарнике, курей и уток, и мыла ребятишек в бане. Вдобавок она не пила, как Василий, и не ворчала, как он, что перерабатывает, и Надежда Петровна надышаться на нее не могла. Чтобы удержать ее покрепче, она уже подумывала перевести Аришку на легальное положение. Все же сирота, препятствий не будет! Но Большая Павла воспротивилась.

– Че ж, при живой бабке в сироты записываться! – сказала она ночью матушке Таисии. – Я еще в силе, слава богу! А на что мне сила, если я последыш свой не выкормлю!

Ей казалось, что матушка Таисия соглашалась с нею. Свой обед Большая Павла отсылала с Аришкой для маленькой Павленки. Так что кормила обеих девок… А уж когда она получила зарплату в двадцать семь рублей, то ей подумалось, что так, поди, и баре не жили в старые времена. Уж больно хорошо ее матушка устроила.

Но все же Большая Павла скучала по колхозу. Она скучала по той слаженности и общности жизни, чему-то неповторимо родному, что было в народе в войну. Они не считались друг с другом, делились последним… Что одна семья жили…

А нынче что-то сломалось в народе. Нет, он еще тот же. Еще краше, может, телесно глядится. Девки народились, что опята на белой березе. Плотненькие, ровненькие… Облепили матушку… Грамотные все… Туфли носят! Не ичиги… А все уходило что-то из народа… Из самой его сердцевины. Тихо истекало что-то важное и нужное… Клейковина, которая крепко склеивала людской сброд в народ…

Как-то Надежда Петровна, щелкая на своих ширококостных счетах, улыбнулась всем своим мягким, в ямочках лицом и сказала Ревекке Айзековне:

– Если бы не колхозы, дорогая коллега, страна бы не победила фашизм. Кто кормил фронты?!

Айзековна выгнула свою спесивую бровь:

– Я желала бы вам напомнить, дорогая Надежда Петровна, что наше правительство все и всегда делает правильно! И если колхозы ликвидируются, значит, так надо! Я прошу вас не разводить в детском доме антисоветчины!

Рука директорши застыла над счетами.

– Какая антисоветчина, Ревекка Айзековна?! Ведь колхозы были созданы тоже по инициативе нашего правительства, – медленно ответила директорша.

– Палача Сталина!

Большая Павла встала и тихо вышла из кабинета директора. Она пошла искать Аришку, которая пела в хоре. Аришка, увидав бабушку, сразу вышла из своего ряда. Она растет покладистой и работящей во всем…

Когда они накормили свиней и загнали птицу в курятник, Большая Павла оставила Аришку на ужин, а сама пошла домой… У речки перед мостиком она остановилась, поставила наземь сумку с кастрюльками для Дуняшки и ее внучки и, глядя на воду, подумала с печалью: «Жрет Айзековна директоршу. Место ее хочет… И ведь сожрет с потрохами. На днях обвинила ее принародно, что Петровна покрывает расхитителей социалистической собственности. Она поймала подавальщицу Ангелину, когда та несла кухонные помои домой. А Петровна сказала: «Пусть хоть помои им пригодятся. От них только мухота плодится. Нашим-то свиньям варят отдельно…»

Да, все меняется! Ревекка Айзековна – завуч в детском доме по воспитательной части. Везде сует свой нос. Чихвостит Сталина, которого превозносила до небес все эти годы… И племянника своего в детский дом устроила… По художественной части.

Недавно, заглянув в поисках Аришки в красный уголок, Большая Павла увидела Айзековну на коленях у племянника…

Да, жизнь идет как есть. Как река течет… Воды те же, а берега меняются. Правда ведь, матушка Таисия?! Такая она, жизнь…

Глава вторая

Этажи

Весною Зойку освободили подчистую. Она заехала к Капитолине в Иркутск со своего поселения. Сидела в общежитии на табуретке, крутила «козью ножку» из нарезанных кусочков старой газеты, мусолила по губам и оценивающе, впрямую глядела на землячку.

– Похорошела! – наконец оценила она. – Прямо как цветочек вся… Смотри, не прогадай, как я… По дешевке-то свою красоту не отдавай… Задаром… Пользуйся ею. А на меня не смотри. – Зойка заметила смущенный взгляд Капитолины. – Я на воле быстро отъемся.

– Да, на омуле…

– Нет, я в Култук не поеду! Все! С Култуком покончено. Ну, не гляди на меня так. Ну, гляну я на дочку… Увижу и что?! Сердце себе только порву! В Култуке я не нужна. Куда я там устроюсь? Я ничем там не помогу ребенку. Куском ее буду объедать! Ничего, наши бабки подымут девок! Твоя Большая Павла, она весь Култук подымет, не то что девчонок наших…

– А ты куда?

– В солнечный Магадан, подруга. Там я как барыня устроюсь. У меня там счастье! У меня там любовь! Че вылупилась! Любовь всей моей жизни!

– А кто он?

– Вор! Кто в Магадане еще может быть?! Авторитетный, короче, вор!

– А он что… Он там работает?

– Ой, Капка! Какая же ты еще дурочка! Он там…. Ему еще два года досиживать! Я за ним в огонь и воду. Не то что в Магадан. Наконец-то я мужика встретила… Люблю его смертно! В жизни так никого не любила…

Капка даже в разговоре едва узнавала землячку. Худущая, вся острая, уже редкозубая, говорит она каркающим, трескучим голосом, смотрит исподлобья.

– Мне он там и место уже определил. Магазином заведовать буду. Я еще и помогу нашим бабкам.

Она ушла как пришла – резко, решительно. Еще раз оглядев Капитолину как бы со стороны.

– Смотри, на еврея не нарвись, – бросила она на ходу. – Их в торговле кишмя кишит…

Весна выдалась горячая. Уже в марте купались голуби в лужах, сочно и мягко шлепала с крыш прозрачная капель, солнце прогревало спину через материнское пальтишко, перешитое Большой Павлой для Капитолины, и воздух светился влажно, мерцая изнутри. Весна чувствовалась во всем. Исчезли телогрейки, появились шляпки, шарфики, потянуло духами и одеколоном. И в глазах прохожих, особенно женщин, чуялось волнение и ожидание.

В эту весну Капитолина заканчивала техникум. Перед распределением ее вызвали в администрацию.

– На вас есть заявка, – сообщила заведующая по учебной части. – Персональная. Это большая редкость и удача, – сказала она и многозначительно глянула на Капитолину.

Капитолина похолодела. Она догадывалась, кто благодетельствует ей…

Ефим давно не работает в техникуме. Сейчас он – директор крупного универмага, и Капитолина совсем не видит его… Но думает постоянно, каждую минуту, днем и ночью…

Она давно не ждет писем от Семена, и все реже отвечает ему.

Из техникума Капитолина пошла с направлением на место своей работы. Универмаг, куда ее направили, старинный, четырехэтажный, в массивном здании с лепниной. Тяжелые двери беспрерывно раскрывались, через них валил народ. Все больше бабий…

Капитолина четверть часа кружила вокруг дверей и боялась войти. Она хорошо знала эти «Промтовары». На практике два дня работала в подсобке. Но попасть в штаты ей и не мыслилось.

Чтобы отдышаться, она присела на узорную скамью в палисаде и глянула в сплошное окно на втором этаже. Солнце мячом крутилось по стеклу, и где-то там внутри мелькнул силуэт мужчины.

Она еще посидела чуток, вдохнула поглубже воздуху и услышала над собою барски-бархатный баритон:

– Ну и долго мы еще сидеть будем здесь?

Перед ней стоял Ефим.

– А я вижу, кукожится какая-то недотепа. Быстро за мною!

Капитолина послушно встала и пошла за ним.

– Так, нос кверху! Спину выпрямить, – спокойно указал он ей. И снисходительно улыбнулся. Она пошла за ним через торговые залы и видела, как оборачиваются на него молоденькие продавщицы и здороваются очень заинтересованно, замечая издалека его плотную, красивую стать.

Он завел ее в свой кабинет, усадил за столик, смотрел внимательно. Он тоже менялся. Исчезла порывистость, появилась вальяжность. Волос стал волнистее и гуще. Костюм дороже. На шее лежал белый атласный шарф. Только взор мерцал так же, как в техникуме.

– Аркадий! – крикнул он в дверь. – Пригласи ко мне кадровичку.

– Ну вот, судьба нас все-таки сводит, – сказал он.

Капитолина опустила глаза. Он никогда не напоминал ей о том ключе. И она молчала.

– Оформите, пожалуйста, новенькую, – коротко начальственным холодным тоном приказал он вошедшей в кабинет пожилой даме. – Надеюсь, мы сработаемся, уважаемая Капитолина… Как вас по батюшке?

На другой день Капитолина вышла на работу. Ей отвели место в бельевом отделе, в цоколе здания. Работой завалили сразу. Она и не торговала, а только носила, подносила, считала и раскладывала товар. В цоколе было темно и душно. Покупатели, в основном бабы, деревня, хватают все подряд, что подешевле. Но и такого обилия товаров Капитолина никогда не видела.

Напарницей с нею работала латышка. Все звали ее Алею. Вся такая аккуратненькая, подобранная… Белый воротничок под тонкой шеей… Очень тщательная и точная, она весь день что-то коротко подсказывала Капитолине, и с нею работать было легче. Когда работа закончилась и отдел закрыли и опечатали, Капитолина нерешительно присела на скамью. Идти было некуда. Ее койка в общежитии была уже занята. Она уже собиралась пойти на вокзал, как появилась Аля. За нею сторож закрыл дверь.

– А ты чего здесь сидишь?

– Мне идти некуда!

Девушка на минуту призадумалась и поправила светлую беретку.

– Я приглашаю тебя к себе. Пойдем, здесь недалеко…

Напарница жила действительно рядом. За углом, в сталинской коммуналке. Она очень осторожно открывала дверь коммуналки и своей комнаты, стараясь не греметь ключами, шла по коридору вкрадчиво, словно боялась, что их обнаружат.

– Это не моя комната. Моей тетушки, – объяснила она за чаем. – Тетя Эльза вышла замуж и ушла к мужу… Меня зовут Альдона… Алей меня русские зовут…

Акцент у Альдоны небольшой, но очень какая-то правильная речь. И все в ней правильно. И правильно по цвету подобранная и подогнанная одежда, и ходит, двигается она как-то очень ровно и правильно.

– Я не поступила в этом году, – рассказывала она о себе. – Вот устроилась… Тетушка помогла…

Она стелила постель для Капитолины на громадном кожаном диване. Белье у нее хорошо простирано и аккуратно заштопано.

Капитолина была благодарна ей, но силилась подыскать тему для разговора и не находила.

– Латвия большая страна? – спросила Капитолина наконец.

– О! – горячо откликнулась хозяйка. – Латвия – очень древняя и красивая страна! – Она очень долго потом рассказывала, как удивительны ее земля и народ.

«Какая хорошая девушка, – думала Капитолина, засыпая под ровную и правильную речь Альдоны. – Но скучна-а-я…»

Утром они договорились, что Капитолина нелегально будет пока жить у Альдоны, а когда захочется приехать ее тетушке навестить Альдону, то Капитолина переночует в самом конце цоколя магазина, где хранится утварь дворников.

– Я там жила полмесяца, – сообщила Альдона. – Там тепло… Только крысы, – вздохнула она. – Я тебе подарю хорошую палку.

– Благодарю, – усмехнулась Капитолина.

– Моя палка особенная! – возразила Альдона. – Она заговоренная! Правда, правда…

Обе они враз расхохотались.

Зажили они мирно и весело. Альдона любила шутку, живо гримасничала, изображая работников магазина. Особенно Ефима.

– Индюк! – приговаривала она. – За пятьдесят четыре копейки из детского отдела, а одеколону на нем на рупь двадцать. И все «Шипр» с третьего этажа.

– Зато шарф на нем с четвертого, – подхватывала издевку Капитолина, и обе смеялись.

Капитолина, казалось, забыла свое волнение о Ефиме, и злополучный ключ, который таился на дне ее чемоданчика. И ей мнилось, что Альдона права, что не стоит ее тоски этот раздушенный еврей, который, как боги, обитает на верхних этажах этого торгового заведения, а в цоколь не спускается.

По негласной градации и продавцы магазина как бы разделялись вверх по лестнице. Самые престижные работали на четвертом, в отделе дамского платья, с примерочными, зеркалами… И покупатель туда наведывался самый респектабельный. Городовое все начальство, их жены и вся рыночная знать…

Поговаривали, что там обычной торговли и нету, а все тайно, по особым каналам. Вообще, о четвертом этаже чаще многозначительно молчали. Туда подымались вся партийная элита города и театралы, и расфуфыренные мадамы, которых так потешно расписывала вечерами Альдона.

– Тебе бы в актрисы идти, – смеялась Капитолина, глядя, как изображает очередную пассию подруга. – Ну прямо как вылитая. Когда ты успела подсмотреть?

– Я же туда чехлы ношу! Ты что, забыла? Видала бы ты этих гусынь! Дуры набитые… Зато барынь из себя строят…

– А я там ни разу и не была, – вздохнула с сожалением Капитолина.

– И радуйся! Еще отравишься!

Альдона, кажется, не пропустила ни единого встреченного ею лица. Все попадало под ее сатиру. Однажды под большим секретом подруга поведала Капитолине, что она ждет жениха. Сейчас он в ссылке, уже на поселении. Помолчав, она опустила глаза и добавила:

– Он служил в войсках СС во время войны.

Капитолина ужаснулась:

– Он же предатель!

– Их заставили! – огрызнулась Альдона и обнажила мелкие колючие зубки.

Тут только Капитолина подумала, что соседка похожа на мелкого грызуна.

Недели через две Альдону навестила тетка. Альдона отвела после работы Капитолину в самый дальний угол цоколя и открыла своим ключом дверь. Крошечная комната едва освещалась засиженной мухами лампочкой. В углах боковушки были навалены метлы и лопаты. На крошечном столике, притуленном к углу, сохли остатки хлеба и куски колотого сахара.

– Довольствие есть, – съюморила Альдона. – А вот тебе палка заговоренная. – Обе они рассмеялись.

Альдона уже собралась уходить, но тут послышались разговоры за дверью. Кто-то тронул дверь, потом торкнулся, но девушки успели закрыться изнутри.

– Чего тебе?! Что ты хотела? – произнес холодный и резкий голос, потом послышались удаляющиеся крепкие шаги и за ними мелкие, трусцою…

Когда наступила тишина, Альдона тихо выскользнула из закутка.

Капитолина уже засыпала, когда тот же голос, но еще более резкий и раздраженный почти закричал:

– Ну что, что тебе от меня надо?! Что ты за мной бегаешь? Чего ты меня сюда тащишь?

– Ну Фима… Как ты изменился! Ты все забыл?

– А что я, собственно говоря, должен помнить! Ну, побаловались… Дело житейское… Ну и будет!

– Побаловались?! Ты клялся, что женишься.

– Хватит! Надоело! Как я могу жениться на тебе, когда я женат! Хочешь, чтобы меня из партии выгнали?! Надоело!

– Я тебе надоела… – почти взвизгнул женский голос.

– На-до-е-ла! – Мужчина ответил жестко, ледяным и почти спокойным тоном.

Женщина зарыдала, и ее каблуки мелко и дробно удалились.

Через минуту дверь комнаты широко распахнулась, и Капитолина увидела Ефима. Он занял собою весь проем двери. Постоял молча, наклонив пышногривую смолистую свою голову. Глаза его пылали. Он не переступил порога, смотрел упорно и молча, потом усмехнулся, закрыл дверь, и Капитолина вновь услышала его твердые удаляющиеся шаги.

«Завтра же выброшу ключ», – решила Капитолина. Сердце ее билось и трепетало.

Капитолина хоть и согласно улыбалась на издевки Альдоны над Ефимом, но сердце чуяло страх и озноб при виде этого «породистого самца», как окрестила его подруга. Это чувство отличалось от того, какое она испытывала когда-то к Семену. Семена она ощущала, как с колыбели, родного. А Ефим был чужд. Но с отчуждением его сопрягалась неведомая ранее неистовая тяга к нему…

Утром Капитолина добыла из своего тайника в чемодане ключ и выбросила его в форточку. Потом вышла и долго искала его под окном, нашла и положила на свое место…

На этой же неделе Ефим Моисеич Гольдберг разнес на планерке кадровиков за разбазаривание кадров, указав, что Капитолина с законченным специальным образованием прозябает в бельевом отделе, где справится обычный продавец с семилеткой. И не для того государство учило ее и тратило драгоценные народные средства, чтобы молодые кадры жили по подвалам. Его патетическая речь была снабжена постановлениями партии и правительства…

Через день Капитолина была назначена заведующей отдела верхней одежды и поднялась на третий этаж самого престижного магазина в городе.

– Вот это взлет! – ахнула Альдона и внимательно вгляделась в подругу. – Просто так такое не происходит! Там ведь Галька работала Павлова… Ну та, что визжала в подвале… Ее на второй перевели, кирзухой торговать…

Капитолина пожала плечами и промолчала. Ей было, по большому счету, жаль, что она уходит из цоколя. Она привыкла к простонародной бабьей давке, их помятым и потным рублям, пересчитанной на сто рядов мелочи… Все они походили на Большую Павлу и Дуняшку.

«Я все равно выброшу этот ключ, – подумала она, – теперь уж точно… Меня не купишь!..»

Отходила душистая послевоенная весна. Очередная, красивая… Народ толпился в магазинах. По улицам ходили молодые, выросшие уже в мирные годы, грамотные, ухоженные женщины… Пахло духами, одеколоном, который сливался с запахами буйно цветущей черемухи. По вечерам играла гармонь на улицах и пелись песни. Пелись везде… Широко, празднично… О любви и счастье, аромат которого источали здоровые и ясные лица наследников Великой Победы…

В начале июля, в грозу, когда свежий ливень раскатился по раскаленному асфальту города, Капитолина открыла этим ключом дверь Ефимовой комнаты…

* * *

Письмо от Зойки пришло в сентябре. Большая Павла как раз откормила в детдомовской столовой Павленку, наладила Аришку на мытье посуды и повела девочку домой, к бабке.

Во дворе Дуняшки она, как всегда, заворчала, увидав брошенный у поленницы топор. Дуняшка управлялась с козою в стайке и кормила куриц.

– Че ты ее держишь? – укорила Большая Павла. – Гони ее, вон, на гору. Еще травы полно.

– Дак не идет! Гоню, гоню, – оправдывалась Дуняха.

– Корми больше хлебом-то! Че она тебе, корова, что ль. Пихаешь и пихаешь. Какое молоко у нее будет-то?! Тока на мясо!

– Дак ты сама помои тащишь! Куда их девать?

За долгие годы между женщинами установился четкий чин по тону. У Большой Павлы ворчливо-властный, у Дуняшки оправдывавшийся. Павленка росла и сшибала на бабку видом. Худенькая, тихонькая, послушная. Она кротко сидела за столом и, коль появилась Большая Павла, приготовилась что-нибудь покушать.

– Че это у тебя там белеется? В почтовом ящике!

– Дак листья… Кажен день выгребаю. С рябины летят.

– Когда это у рябины лист белел? Кака ж бестолковая ты, Дунька. Письмо у тебя там. Павленка, сбегай за письмом-то! От мамки, поди, твоей…

Зойка писала, что живет хорошо. Что она теперь замужем. И ее муж большой человек в Магадане… Весной родила она мальчишку, назвала его Ильею в честь деда. Скоро пришлет посылку, пусть ждет Дуня…

Посылка и впрямь прибыла вскоре. В ней лежал дорогущий драп, две шали. Одну – Большой Павле, другую – Дуняшке. Наверху лежали шоколадные конфеты для Павленки.

– Кто ж это шить-то будет? – засомневалась Дуняшка. – Дорогой ведь товар. Напортят…

– В детдоме не напортят… Там сама директорша шьет – будь здоров…

А в конце осени прибыл нарочный, проездом из Магадана, и привез для Дуняхи модную плюшевую жакетку.

– Куды мне! – замахала руками Дуняшка. – В город я не езжу! Да у меня еще телогрейка как новая. Пусть висит, Павленка подрастет, пусть носит…

– Че ж, муж-то у Зойки большой начальник? – спросила Большая Павла.

– О, еще какой, – насмешливо ответил нарочный – здоровый детина, в шапке, которую он пялил на самые глаза.

– Че ж, поди, из обкома?

– Из обкома, из обкома, – захохотал детина. – Только из другого! Ворюга он знатный… Авторитет… Весь Магадан у него вот где! – Детина сжал кулак…

– А мальчонка-то как?!

– Как… как… Здоровый пацан, весь в отца. Да она скоро уж опять родит…

Потом Зойка написала, что родила еще мальчика Ванюшку и что отец в сыновьях души не чает…

– Убьют где-нибудь дуру! – вздохнула Большая Павла. – Там жулье одно, в этом Магадане. Вор на воре сидит и вором погоняет.

– За ворами будущее! – вдруг сказала жена Ильи Ильича.

Тощая, длинная, что жердина, с горящими, завидущими глазами, она не старела с годами. Только темнела. Внучку свою Ниночку Илья Ильич любил без памяти. Холил ее, как принцессу. И то, что Зойка назвала сына в его честь, ему сильно польстило. Он даже отписал Зойке письмо, где назвал ее доченькой… Супруга Ильи Ильича тоже полюбила падчерицу, поскольку любить ей было больше некого. Она была рада, что Зойка рожает, значит, приемыша у нее не отнимут. Тем более, что Зойка и первенькую свою не забыла. Кусок шелка прислала для семьи отца…

Большая Павла работала в детском доме. Она вставала до зари. Зимой и летом в одно время топила печь, чтобы Аришке было теплее подыматься, управлялась по двору. Уже давно подохла старая Сильва, коза, успев под свой занавес разорить сумароковский огород. Собаки задрали лиса, который перестал бояться людей и попер разорять курятники. Так что животина со двора почти повывелась… Вдвоем с Дуняхой они держали козу и курочек. Убрав свою усадьбу, Большая Павла бежала к Дуняшке, потом в детский дом и там топила печи, мыла посуду, таскала мешки с мукою и углем и всем на свете. Потом приходила Аришка, часто с Павленкой, и Большая Павла кормила девочек. Аришка телесами крепла и наливалась. Она вымахала уже почти с бабку, носила белокурую толстую косу, была развита не по годам. Рослая, литая, с круглыми коровьими глазами, женственная не по годам, она была ребенком умом. Страшно неповоротливая, хотя и трудолюбивая. Училась средне и все время хотела есть.

Иногда в Култук наезжала Манюня из Москвы. Она уже закончила свое музыкальное училище и работала где-то в хоре. Манюня осталась такой же махонькой, кругленькой, веселой, так же много и охотно пела… Даже концерт давала в клубе… Ей хлопали, и она плакала от счастья.

В начале зимы в первые култукские ветра Большая Павла проснулась ночью от ощущения пустоты. Будто что-то вышло из нее. Она полежала, прислушалась к себе, но пустота была стойкой и холодила. Старуха встала, подошла к Аришке. Отроковица была на месте, дышала глубоко и ровно.

– Таисия, ты что ль?! – шепотом спросила Большая Павла, подходя к окну.

Ночь стояла звездная, только там, над сопками, луна туманилась. Как говаривал тятенька: шальку навздела. Знак ненастья скорого… И тишина стояла какая-то неотмирная. Сердце заходилось от нее. Байкал еще не встал, только забереги играли шугою, и под луною он блистал как клинок.

– Отошла, что ль?! – не веря себе, спросила старуха. – Чего молчишь?!

Нигде никак не отозвалось. Ноги, что замять, взнялись под еще большим и мускулистым ее телом. Едва добралась до лежанки и просидела недвижимо до утра.

– Ты какая-то не своя сегодня, – спросила ее Надежда Петровна, встретив в детдомовской столовой. – Что с тобою, Павла?!

– Дак… это… Так… ничего, – забормотала Большая Павла. – Слушай, Надежа, ты про матушку нашу ничего не слышала? Чей-то сердце заходится об ей.

– Таисия, что ль? Померла Таисия!

– Как так?! Когда?

– Да недавно. Женщины в конторе говорили. У них там на балансе ее деньги остались… Они звонили… по адресу… Она же оставила… На днях, говорят, померла. Земля ей пухом!

– Что это вы, Надежда Петровна, так выражаетесь: «Земля пухом!» Что за предрассудки? Какой пример Вы подаете нашим воспитанникам! – Ревекка Айзековна вырастала всегда, что соляной столб, не давая бедной директрисе ни минуты покоя. – Скажите еще «Царствие ей небесное!».

– Царствие ей небесное! – машинально выговорила Большая Павла и широко перекрестилась!

– Вот – ваше воспитание! Налицо!

– Дай бог Вам так воспитаться, Ревекка Айзековна, – вдруг тихо, то твердо ответила ей директорша. – На таких, как она, Россия в войну выжила!

– Ну нет, – решительно оскорбилась Айзековна. – Пора идти в партком!

– Че ты с ей зубатишься? – укорила Большая Павла директоршу. – Она ведь сожрет тебя и не подавится. Ты видела ее зубы, что у лошади?

– Сожрет? Пусть жрет! Я сама уйду!

Круглые шарики мордатенькой фигурки Надежды взъерошились, дыбком пошли…

– Уйдет она! Ты глянь, че! Одна померла, сиротой оставила! Другая сироток бросает. А им че, сироткам? В Байкал топиться?! Их кто без тебя накормит? Айзековна?! Видела я, как они с племянничком из кухни прут! А ты ведь Надежа их… И моя…

– Ты Аришку в повара определи, – посоветовала Надежда Петровна. – Я похлопочу в конторе. Дадут ей направление в кулинарный. Я смотрю, как она любит готовить и кормить.

– Жрать она любит! – оборвала начальницу Большая Павла и заплакала…

Вечером она вышла на сопку наломать сушняка для растопки печи. Шел снег, и ветра не было. Култук был хорошо виден. Он разрастался, добрел. Из основного его кряжистого костяка, как ветви, разрастались переулки и улочки. Крыши крылись толью, исчезала дранка. Высоко и часто белесым лесом поднимались дымы печных труб, и в этих дымах была надежа, сытость и завтрашний день, в котором надо было жить.

Она заплакала вновь. Второй раз за день. Она плакала оттого, что потеряла сегодня Таисию, путеводительницу свою, и как ни говорила она, что с небес помощь обильнее, а все же там она себе не хозяйка. И теперь молчит… И все уходят от нее, из разоренной ею усадьбы. Сбывается тятенькино проклятие. Стаяла огарком Анютка, ненаглядная доченька, которую любила так, как не любила ни первенца своего ясноглазого, ни сыновей Долгора, ни внучек. Ушла Капитолина и стала чужой и чуждой. Совсем не Брагина. Это поняла Большая Павла, когда увидала Капитолину в городе, и теперь вот определила директорша Аришкину судьбу. Сама того не ведая. Но Большая Павла поняла, что место Аришки определено. И оно не в Култуке, не рядом с нею…

Любил ее только тятенька на этой земле. Родной, надежный, которого она предала. А после него от нее уходили все, кого она любила. Каждый из близких ее был занят какой-то своей внутренней страстью. Ею они жили, а до нее, Большой Павлы, никому из них, на кого она положила жизнь и сердце, не было никакого дела.

А ей, Большой Павле, только остается, что беречь усадьбу Брагиных… Тятенькин след. Поклялась ведь тятеньке. Теперь уж крепче кандалов усадьба родимая приковала ее. Да и куда ехать! Везде бывала. И у бурят, и у китайцев, и в городе… Везде одинаково. Лучше-то своей печи и не видывала…

Старуха связала бечевой ворох сушняка, подправила его и села на него. Она спустилась на нем, как на салазках, по знакомой накатанной крутизне. Так, как спускалась в отрочестве много десятилетий назад. А ветерок свистел в ушах и хватал за щеки…

Какая ни на есть жизнь, а все же жизнь! Слезы стыли по ее щекам горошком! Слава богу и за нее. Сама ее варила… Сама и доедает…

Глава третья

Шахиня

– Я взял тебя без единого выстрела, – как-то задумчиво сказал Капитолине Ефим. Он правил у старинного зеркала свою роскошную шевелюру.

Капитолина стояла рядом, опершись о его плечо, и смотрела на него сквозь зеркало.

С годами Ефим становился все красивее. Первая седина, чуть тронувшая виски, благородила его правильно отточенный лик с темными мерцающими глазами. Одетый дорого и изысканно, он выделялся среди текущей толпы магазина, и Капитолина видела, как он обходителен и любезен с дамами. Женами обкомовских чиновников и райкомовских секретарей. Капитолине казалось, что они теряли от него память.

– Очень жаль, – с легкой обидой ответила Капитолина. – Мне не хватает твоих ухаживаний.

– Не глупи! Все это банально и пошло… Клятвы, признания… Потом укоры, домогания и не знаешь потом, как отвязаться от очередной такой зазнобы. Нет, у нас связь другая! В нас есть что внутри… На клеточном уровне. Мы созданы друг для друга. С тобой мы столько понатворим. Черти взвоют… Я недаром выслеживал тебя годами! Посмотри, какая ты… Шарман!..

Капитолина и сама знала, что расцветает. Она, конечно, изменилась. Походка и жесты ее приобрели уверенность, фигура – гибкость. Обрезанные волосы ложились пышно. Одевалась она просто и дорого, быстро разобравшись в добротных и ценных тканях, которые она предлагала теперь вальяжным дамам и женам всяческих важных секретарей.

Эту «шляпную», толстозадую публику обслуживал Ефим сам. Он целовал млеющим перед ним матронам их пухлые, как оладьи, руки, бросал плоские комплименты и предлагал на ухо: «Бостончик привезли… Специально для вас. Дивный… Дивный…»

Дамы брали у него тут же и все разом. Потом он долго смотрел в окно, как шофер укладывает покупки своей толстопятой хозяйки, и лицо Ефима приобретало брезгливое выражение.

– Быдло! – как-то сказал он, скривив пухлые губы.

В этот момент Капитолина уловила что-то общее в его лице с Альдоной…

Капитолина давно съехала с квартиры Альдоны. Ефим выхлопотал ей как молодому ценному специалисту однокомнатную квартиру в новостройке.

– Ну взлет! – с восторгом и сарказмом восклицала Альдона. – Вот это да! Сколько я работала в этой лавке и сколь баб его перевидела… Но такой победы никто из них не добивался!

– Не завидуй! – парировала Капитолина.

– Еще чего! Я с ним никогда бы на одном поле не опросталась бы!

– Чего так?

– Он еврей!

– Ну и что?

– А то! Он еврей, а ты – дура!

Альдона уже не работала в универмаге, но еще жила у тетки. Она поступила в медицинский институт. Иногда забегала в магазин проведать подругу. Тогда они спускались на первый этаж, укрывались в своем заветном углу и болтали всласть.

Капитолина с каким-то странным удовольствием вдыхала знакомый жар толкучки, потных тел, жадно всматривалась в деревенские бабьи лица, как в лица родных. Альдона же смотрела исподлобья, и лицо ее выражало холодную брезгливость. Альдона ждала жениха и скрывала, где он обитается доныне.

– Че это я дура? – обижалась Капитолина. – В Советском Союзе все нации равны.

– В Советском Союзе воровать нельзя. А он ворует.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю! Смотри, оберет он тебя как липку и бортанет… Да еще посадит…

Что-то общее улавливала тогда, что-то общее в лицах близких ей и таких далеких друг от друга Ефима и Альдоны.

Капитолине же было все равно – еврей он или не еврей. В Култуке народ живет смешанный и по национальности друг друга не отличает. Они с Ефимом были год вместе, и Капитолина все сильнее чувствовала незримую власть этого человека над собою. Она не могла уже дня без него прожить. Каждое утро он выходил из квартирки, машина ждала его у подъезда. Через час подлетала она в магазин, и они вновь виделись и встречались, как будто не виделись много лет. И ей было мало его! Она шла с ним по торговому залу, красивая, стройная, вровень с ним и видела себя в зеркалах зала. Она любовалась и собою, и Ефимом, и думала, что красивее пары нет и не может быть не только в магазине, но и во всем Иркутске.

Но ей было мало его. Он должен бы быть полностью ее. Каждую минуту быть рядом. Ревность ее была мучительна и приносила им обоим много неприятностей. Однажды Ефим исчез из ее обозрения, и не было его почти час. Она спросила администратора зала:

– Где он?..

– Мадам Соколову обслуживает! – ответила ей сотрудница, и Капитолине показалось, что злорадное ехидство прозвучало в ее голосе…

Мадам Соколова была женою второго секретаря обкома. Низкорослая, полная, она переваливалась на отекших ногах, что жирная утка. Она млела перед Ефимом, и все прекрасно понимали, ради кого возит обкомовская «Волга» мадаму в магазин.

– Уже больше часа обслуживает, – добавила столь же ехидно продавец.

Капитолина долго и молча посмотрела в лицо своей подчиненной, в красивые ее, восточные глаза. Она знала, что эта женщина с красивым и нежным, как она сама, именем Лейла была когда-то в связи с Ефимом и теперь завидовала всем – и ей, и мадаме.

«Помнит еще его», – подумала Капитолина, и вдруг кровь бросилась ей в голову.

– В какой они примерочной? – стараясь как можно спокойнее говорить, спросила она.

– Да в третьей. С диванчиком.

Капитолина пошла через торговый зал. Вначале неспешно, потом рванулась и ворвалась в примерочную.

Ефим стоял, низко согнувшись перед розовевшей от волнения женщиной, и прикалывал ей к груди брошь в виде бабочки с небольшим бриллиантом.

– Божественно, – чарующе пел он тем тоном, который хорошо знала Капитолина. – С вашими глазами… Что случилось, Капитолина Викторовна? – вдруг ледяным голосом спросил он свою сотрудницу.

Капитолина молчала, прямо глядя на него. Она сама не ожидала от себя этого порыва.

– Вас к телефону, – хрипло соврала она.

Брошь, которую прикалывал Ефим мадаме, не была знакома Капитолине. Такой не было в продаже магазина.

– Идите, – начальственно приказал он. – Я перезвоню, приду… Вы что, плохо расслышали?! – Ефим подал руку покупательнице и вывел ее из примерочной.

Капитолина присела на диванчик, хорошо прогретый упитанной дамой.

Удар был неожиданным и сильным. Она не знала такого Ефима. И не только холод его после страстной ночи поразил ее, но и брошь. Она уже догадывалась, что Ефим ведет свою двойную игру в магазине. Она сама уже была вовлечена в нее, подписывая фальшивые накладные. Но это шла мелочевка: усушка-утруска, на ней торговля держится. Но чтобы через Алмазный фонд, маленькое, очень дорогое отделение универмага, строго контролируемое…

Протяжно и остро потянуло холодком. «Надо бросать все, – подумалось ей впервые, – и уходить отсюда… Альдона права… Оберет и подставит…»

– А где Ефим Моисеевич? – спросила она его секретаршу, заглядывая в приемную универмага.

– Михайлович, – холодно и в который раз поправила ее суховатая и завистливая Леопольдовна, которую девицы из отделов звали Леопардовной. – Вы ведь знаете, что он не любит это отчество!

Капитолине показалось, что губы ее скривились в ухмылке.

«Да, Альдона права! – повторила она про себя. – Брошу, брошу… Уйду, пока не поздно…»

– Вас в цокольном кто-то дожидается. Давно!

«Альдона! – подумала Капитолина. – Как кстати».

Она полетела вниз птицею, пробежала по темному коридору и забилась в жестких мускулистых силках.

– Врешь! Не уйдешь! – Он шептал ей в ухо горячим своим звериным дыхом, смешанным с горьковатым запахом одеколона и дорогого мыла. – Как ты была прекрасна! Я едва удержался, чтобы не броситься на тебя. О, как я тебя хотел!..

Он раздевал ее, торопясь, ловко, размашисто.

– Фима, ты с ума сошел! Прямо здесь!

– Я давно с ума сошел с тобой… Ты знаешь…

Он овладел ею тут же на полу.

– Что ты со мной делаешь! – сказал он потом, отряхиваясь. И пошел, чуть согнувшись, своей походкой, выворачивая изнутри ступни обезьяньих подошв.

И Капитолина, глядя в его широкую, племенную спину, в который раз отметила, что в нем есть что-то от громадного орангутанга… И в полусогнутой спине, и в длинных руках, свисавших иной раз чуть ли не до колен… Как плети, особенно в походке на полусогнутых, с выворачиванием ступней…

Вечером Капитолина подняла накладные и всю документацию Алмазного фонда. Бабочки с бриллиантами в документах не значилось…

В эту ночь Ефим ночевал у Капитолины. Утром, когда он ушел, ее вдруг затошнило, и у нее закружилась голова.

На работе Капитолина упала в обморок. Врач скорой помощи сразу определила беременность.

Ефим брезгливо поморщился.

– Как кошки! – сказал он и вышел из кабинета.

Он не ночевал у Капитолины неделю. Потом подошел к ней.

– Я хочу рожать, – заявила она. – У нас будет девочка.

– Не глупи! – спокойно ответил он. – Мы только начали! Еще ничего не сделано. Пеленки, подгузники… Это я уже проходил!

– У тебя есть дети?!

– И не один!.. Хватит мне внебрачных… Полукровок… Устал им помогать. Да и девки у меня все уродки. Они почему-то все похожи на мою жену…

– Фима!

– Родишь – разбежимся! Ты мне нужна для других целей!

Перед ней стоял совсем другой Ефим. Высокомерность она уже давно замечала на холеном, породистом его лице. Но что-то хищное, дьявольское проявлялось в бархатистых, навыкате глазах. Хищное и дьяволово…

– Успокойся! Я найду врача. Все будет хорошо!

Неделю Капитолина сомневалась и делала выбор. Ефим словно не замечал ее. В магазин зачастила его супруга, которую он нежно и громко звал «финкою» и сопровождал ее везде, поддерживая за локоток. Однажды супруга обернулась и долго смотрела на Капитолину в лорнет. Победоносно смотрела…

– Запомни! – возвестил он Капитолине на упреки. – Я смертельно женат! И никогда Фаину не брошу. Ни-ког-да!

После операции в какой-то дорого обставленной еврейской квартире старый врач сказал ей в ночной полутьме:

– Сожалею, но вряд ли вы сможете иметь детей… Очень сложная была операция. – Он отвернулся от нее и, глядя в окно, посоветовал: – Посмотрите на все это проще. Во-первых, больше не надо будет повторять абортов, и ничто не помешает вашей карьере… И потом – вы такая красавица. А материнство обедняет женщину. Заботы, хлопоты… Располнеете… Обабитесь…

Три дня она отлеживалась одна в своей квартире. Потом появился Ефим, и страсть их разгорелась пожарищем. Она забыла все свои обиды, свои помыслы бросить его. Ни в чем не упрекала его и чувствовала абсолютную зависимость от этого обезьянного тела, хищных, ненасытных глаз и их взглядов. Она подписывала все, что он ей предлагал. И фальшивые накладные, и командировочные… Подписывала без страха, потому что все сходило с рук и катилось, как по маслу. Она восхищалась им… Его умом расчетливым, дальновидным, изворотливостью и разворотливостью. Талантом гладкой, уверенной речи…

«Мы вместе, вместе, – думала она, – и никакая Фаина нам не помеха… Я возьму его полностью. Он будет только мой… Только мой».

Она повторяла себе это внушение, помятуя тот тяжелый разговор с Ефимом, звучавший для нее ударом.

– Ты обещал на мне жениться! – как-то запальчиво укорила она его.

– Запомни, – ответил он уже второй раз. – Фаина – моя синагога! Мне никогда не покинуть ее. Это так же невозможно, как невозможно мне не быть евреем. Видишь, я честен перед тобою… Давай ни о чем не думать. Нам хорошо вместе. И этого хватит с тебя и меня…

Через год он купил ей дом в черте города, неподалеку от универмага… Усадьбу с гаражом и садиком. Каменный двухэтажный… Такие дома строил авиазавод для своих управленцев.

– Пока оформим на подставное лицо, – сказал он ей. – Иначе нельзя… На заводского фронтовика. Но ты не переживай… Здесь все твое. Делай ремонт по своему усмотрению. Особо просим обратить внимание на опочивальню…

Лицо его сморщилось, как у кота. Он замурлыкал и ушел, мурлыкая.

Капитолина особо позаботилась о спальне, устроив ее на втором этаже.

Она становилась почти легальной его второй женой. Их давно не разделяли. Но в отличие от Фаины, Капитолина набирала вес не только рядом с Ефимом. Как-то, входя в магазин, она услышала шепот из раздевалки: «Тихо ты, не дай бог, Шахиня узнает!»

Шахиней ее звали не только в своем универмаге, но и во всем торгашеском мире города.

Поздним осенним вечером, когда Капитолина в своем кабинете сверяла накладные, подчищая Ефимовы огрехи и грехи, вдруг к ней постучала Леопардовна.

«Следит она, что ли, за мной?» – недовольно подумала Капитолина.

– Капитолина Викторовна, – пропела костлявая секретарша. – Вас там молодой человек домогается… Уже больше часу…

– Нам рабочие не нужны, – не отрывая глаз, ответила Капитолина. – Впрочем, завтра пусть спросит в отделе кадров. Цокольный на прошлой неделе грузчиков просил…

В это время дверь широко распахнулась.

– Я могу и грузчиком… Не впервой. – Голос вошедшего был грубый, мужицкий. – Ну, здравствуй, Капа… култукская.

Капитолина подняла глаза. Перед нею стоял Семен.

* * *

Семен Клыков демобилизовался из армии уже как два года назад. Перед самым дембелем мать писала ему: «…Капка Попова скурвилась. Спуталась с женатым евреем, – и чтобы он не переживал, потому что она такая и была всегда. Слава богу, Господь отвел, – писала она. А потом все начинала про Татьяну: какая она красивая и ни с кем не гуляет… Семена ждет. Работает в зверопромхозе бухгалтером. Промхоз растет, писала мать, все кедрачи и ягодники его. Скота держат и шкуры сдают и по населению и ягоду берут и шкуры, и масло… Рябину – и ту заготавливают. Варенье в магазинах все сплошь свое, промхозовское… И базу завели промтоварную, – писала мать. И чего там только нету. На Масляну неделю Татьяна принесла ей в подарок германские шторы с базы… Потому что и над базой она верховодит».

Кроме того, мать писала Семену, что в Култук на Рождество приезжала Зойка Проворова. «Она все по торговле знает, она и рассказала про Капку. Зойка приезжала с мужем, главным бандитом Севера. Ничего, обходительный и обстоятельный. Два мальчика у них. Ничего, красивые мальчики… беленькие, что груздочки… А девочку Павленку Дуняшка ро́стит… Хорошая девочка… Справная. А первенькая, Ниночка, которую Илюха-управляющий себе забрал, уже невестится. Замуж ее отдают за Василия Демина, нашего корня, твоя родня».

Письма матери волновали. Но возвращения в Култук он страшился. Пусто там будет без Капитолины. Перед самым дембелем он перевелся во флот и плавал в Африку и Америку… Потом болтался год по портам в грузчиках. Затосковал, завшивел, оголодал… Понял, что надо возвращаться. По пути, пережидая электричку на Слюдянку в Иркутске, нашел тот самый универмаг. К вечеру увидел Капитолину.

На дворе стояла первоначальная осень, молодая и свежая, с тем нежарким припеком, слепящим и чуть греющим…

Капитолина вышла из магазина хозяйкою. Во всех ее жестах, движении, взгляде чувствовались уверенность и властность. Капитолина постояла на крыльце универмага, видимо, поджидая кого-то. Поправила шляпу, одернула модный край велюрового пальто, пригладила хорошо подвитый завиток волос, сняла тонкую перчатку.

Семен жадно следил за нею, стараясь узнать в этой высокомерной, ухоженной особе ту отчаянно бившуюся на его груди Капу, девочку, так любившую его когда-то… Ту, о которой он тосковал все эти годы, по которой и сейчас тоскует, глядя на эту незнакомку. Через несколько минут из дверей магазина вышел породистый холеный мужчина и взял ее под локоток.

Они прошли мимо него, не взглянув на него, единые, как кони, породистые, сильные. Семена обдало племенным каким-то духом, духами, одеколоном и еще чем-то незнакомо-галантерейным. За ними медленно поплыла казенная «Волга». Видимо, парочка решила прогуляться…

Семен прошел к крыльцу, постоял на том месте, где минуты назад стояла его возлюбленная, и пошел на электричку…

В Култуке встретили его горячо и радостно. Он сразу попал на свадьбу к Васе Демину, там его встретила Татьяна. Она хлопотала на кухне. Стояла в косыночке и фартучке, показалась домашней, милой. Родною показалась… После Капитолины…

Татьяна ждала Семена. Вековым бабьим чутьем она понимала, что Капитолина – ненадежная подруга. Корешок не тот, а страсть она как ветер: дунул порывом, перебуторил все, и опять затишье. Нося в сердце своем, словно дитя, Семена, она чуяла, что именно ее сдержанность от природы сдерживает и его. Но это вначале… Потом, в долгой жизни, именно устойчивость надежна для счастливого и долгого брака.

Татьяна любила Семена. Привязана была к нему с первого класса, влюблена с седьмого и любит всю жизнь. Она усадила Семена напротив места, где сидела, и незаметно подвигала к нему блюда посытнее. Семен смотрел на нее, находя, что годы не испортили сверстницу. Татьяна не обрезала косы, не молодилась, не красилась. Но природный румянец не сошел еще с лица, глаза глядели ясно. Спокойствие и неспешность сквозили во всей ее сущности.

Рядом с ней восседала Большая Павла. Такая же громадная и как бы костенеющая. Она становилась словно высеченная из кости… Рядом сидела внучка Аришка, выросшая в такую же махину, белую, телесую, светлоглазую… Аришка усердно ела, сметая все нарезки вокруг на столе и поданные блюда. Большая Павла ткнула под столом внучку в бок, и Арина, вздохнув, ненадолго остановилась.

Дуняшка Проворова не сводила глаз со своей старшей внучки Ниночки – невесты. Илья Ильич, уже совсем старый, сильно подсохший, тоже не сводил глаз с внучки. Костлявая его супруга все подходила к приемной своей дочери, охорашивая ее, оглаживая то фату, то волосы, всем своим видом стараясь продемонстрировать свадьбе свою принадлежность к невесте…

Младшенькая, Павленка, сидела рядом с бабкой. Аккуратненькая, бело-розовая, куколка-куколкой. Зойка такой же росла когда-то…

Уже к ночи Семен провожал Татьяну до дому. Ночь выдавалась холодной. С Байкала шел Култук, и вихри листвы шуршали во тьме.

– Снег скоро, – сказала Татьяна. – Холодно.

Он набросил на нее свою куртку, притянул девушку за ворот к себе.

– Какой снег?.. Октябрь едва начался.

– В прошлом году…

– Таня, выходи за меня замуж, – прервал он ее. – Судьба мы, видать, друг другу.

Она прильнула к нему, и он почуял слезы на горячих ее щеках…

В конце октября они расписались в култукском сельсовете.

Свадебный вечер устроили в столовой. Скромно посидели, тихо… Песни пели, плясать не плясали…

В первую их брачную ночь завихрил верховик. В печной трубе завывало, искры летели на крышу…

Татьяна ждала его честно. Она оказалась девушкой…

Уже перед самым снегом Семен поехал по делам зверопромхоза в город. Он собирался на охоту, получил свою деляну, но еще бригадирил, и его послали за запасами для охоты.

На складах он загрузился быстро и рванул на дорогу, чтобы успеть в Култук до темна. Но вдруг повернул назад, и, ни о чем не думая, доехал до универмага. Остановившись у его громадных окон, он задумался…

* * *

Уже более года Капитолина пребывала в тревоге. Сразу после аборта она застала Ефима в той же подсобке с молоденькой блондинкой из галантерии. Тогда он клялся, божился, что это случайность и что таких блондинок у каждого мужика было и будет легион. А у них с Капитолиной почти легальная связь, серьезные отношения. И они повязаны не просто страстью, но и делом…

Тогда же Капитолина заметила, что Ефим живет не только торговлей и романами… Но ведет еще какую-то тайную и темную жизнь. Его странные и частые отлучки возбуждали в Капитолине жгучую ревность. До нее доходили недомолвки про Антонину из бельевого, начавшую свою деятельность в цокольном.

«Повторяется, – горько усмехалась Капитолина. – Никакого разнообразия».

Она как-то спустилась в цокольный, посмотрела девочку и успокоилась. «Это не страшно, – решила она. – Это на две ночи».

Однажды она увидела в окно, как он посередь дня садится в машину. Капитолина тут же вызвала такси. Свой шофер все передает ему, потому она не трогала казенную машину. Ефим ехал в собственной «Волге» и вел ее сам, что казалось Капитолине еще подозрительней… «Боится огласки», – думала она…

Машина Ефима заехала за город и помчалась по мосту в сторону Жилкино. Проехав мясокомбинат, она остановилась подле очень низкого, почти вросшего в землю, но каменного домика, странного тем, что у него не было ни одного окна. Несколько дорогих машин стояли у крыльца дома. Ефим выскочил из своей машины и торопясь заскочил в дом.

Капитолина отпустила такси и стала ждать. Она посидела на низкой скамеечке в рощице. Отсюда хорошо был виден и домик, и глухая дверь…

С Ангары тянуло сырым ветром, близились осенние сумерки, катилась листва по земле ручьями. И во всем этом было что-то байкальское…

Время тянулось медленно, и она уже сомневалась, нужно ли было следить за ним. Вряд ли это женщина. Для них Ефиму хватает подсобки…

Но что он тут делает и с кем?!

Много раз она порывалась уйти, но жаль было потерянного на скамье времени. Один раз она обошла домик кругом. Он был глухой, весь безоконный. Дверь была тяжелая и плотно закрывала вход.

Уже появлялись звезды, когда дверь наконец-то открылась. Из домика по одному выходили мужчины. Все в шляпах, с поднятыми воротами плащей и пальто. Они расходились молча, не прощаясь, каждый в свою сторону, садились в собственные дорогие машины. Некоторых Капитолина узнала. Это были довольно крупные шишки в администрации власти и торговле…

Ефим прошел мимо нее, не взглянув, и Капитолина явственно услышала холодный ветерок и его особенный, чуть тлеющий запах, овевавший его обезьянью, пружинистую фигуру самца.

В душе женщины поднимался сильный страх. Она вдруг почуяла гибельность, которую нес сегодняшний вечер. Она не умела, не смогла осмыслить свое состояние, но желание бежать, порвать с Ефимом и уйти из торговли вообще… И вообще сгинуть… Она посидела еще на скамеечке, приходя в себя. Сидела, несмотря на то что намеревалась быстро поймать такси и приехать домой раньше Ефима… Ей уже в который раз приоткрывалась бездна, к которой привела ее страсть к Ефиму. Она уже привыкала к его изменам и начала понимать равнодушие Фаины, его жены… Но гораздо более опасная тайна, как она начинала понимать, грозила ей и тюрьмой, и тяжелым трагическим концом…

Во-первых, подчищая его бухгалтерские просчеты и грехи, она на многих документах и квитанциях, прикрывая его, ставила свою подпись. Бухгалтерия была запутанная, и хорошая проверка тут же обнаружила бы это. Ефим там наверху отводил ревизии, и их, собственно, не было. И они были повязаны смертными сетями махинаций. И она не знала, куда уходили деньги от этих их громадных предприятий. Да, она имела дом и машину, но все было не на ее имя, кроме счета в банке. И много раз Капитолина, просыпаясь, твердила себе, что порвет с Ефимом и начнет свою жизнь. Ей пора замуж… Но чем чаще твердила она себе как заповедь: «Уйду, брошу», тем больше понимала, что уйти сама никогда не сможет. Она, как муха в паучьих силках, чем больше бьется, тем теснее сети… Тогда-то она вспомнила о Семене… Он появился весьма кстати…

* * *

Они встретились в новом парке, названном «Комсомольским». На дворе гудели шестидесятые. Романтика и жизнь били ключом. К нему подошла незнакомая, дорого одетая женщина, овеянная запахами французских духов. Ярко, но умело накрашенная.

– Здравствуй, Семен! – Голос был резкий, почти незнакомый.

Молча прошлись до лавочки. Молча сели. Капитолина не сводила глаз со своего бывшего возлюбленного. Семен все отводил глаза, но потом взглянул на нее. Он глядел на это чужое и чуждое, отягощенное страстью лицо женщины, о которой он столько тосковал там, на забугорных водах. Она казалась спасительным поплавком, тем маяком в море его одиночества и тоски по родине… Эта ли женщина жила в его сердце?

– Как ты живешь? – спросила она.

– Хорошо. Я женился. Вот, на охоту собираюсь!

– Женился? На Татьяне!

– Да, мы поженились… недавно.

– Добилась все же своего! – Она поспешно, но довольно безучастно стала расспрашивать о Култуке, об Аришке…

Он видел, что ее задело известие о его женитьбе, но ей было больно не столько от его женитьбы, сколько от того, что на Татьяне он женился. Он рассказывал ей новости Култука. Их было много, она ничего не знала…

Потом вдруг со страстью произнесла:

– Хочу к вам… Домой хочу! – И заплакала. Она плакала долго, навзрыд. Он отрешенно молчал. Она то затихала, то рыдала. Наконец она достала из сумочки платок, отерлась.

– Ты бросил меня, – сказала она. Потом помолчала и тихо добавила: – Прости меня… Я так несчастна!

И в этот момент Семен узнал ее, ту, байкальскую Капу. И вся многолетняя тоска по ней и желание ее, и огонь страсти вспыхнули в нем разом… И чтобы не выдать себя, он стиснул зубы, и желваки загуляли по его щекам.

Она заметила это и замолчала.

– Слушай, журавли! – вдруг сказала она.

Он встал, поднял голову и увидел косяк, уже устало расползавшийся по небу, и услышал ни с чем не сравнимую журавлиную песнь…

– Помнишь? – спросила она.

– Помню! – ответил он.

– Семен, не бросай меня! Я без тебя погибну!

– Я женат, – тихо проронил он.

– Двое вас, и оба женаты. Про́клятые мы, бабы брагинские… От Большой Павлы еще.

– Ну, тебе грех жаловаться на жизнь!

– Да, все у меня есть, только жизни нет! Семен, не бросай меня! Переезжай в Иркутск!

В Култук Семен вернулся другим человеком. Они мирно прожили с Татьяной остаток дней до охоты. Все устраивало Семена в жене. И заботливость, и добрые руки, спокойствие в сочетании с бесконечным терпением. Все было в ней ладно…

На охоте охватила Семена звериная тоска. Ему не интересно стало гоняться за собольком и выщелкивать белок. Азарта не было. Собаки перестали его понимать и стали драться между собою… Он заболевал. Так, как в армии, смертельною тягой к Капитолине…

В середине охотничьего сезона он спустился в поселок. Сдал остатки припасов, скудную добычу, подчистую уволился и мотанул в Иркутск, не заезжая к жене…

Ефим, подписывая заявление Семена о приеме на работу, сказал Капитолине:

– В общем, свой человечек нам не помешает.

Потом оценивающе оглядел ее и добавил:

– Это хорошо, что он влюблен в тебя. Влюбленный мужик – слепой. Хоть на бойню его, как быка…

– А ты что, совсем не ревнуешь меня? – тихо спросила она.

Он усмехнулся, молча встал и вышел из кабинета. Она понимала, что все меньше интересует его как женщина. Его пассии менялись часто и были одна моложе другой… А она ревновала, металась по дому, выслеживала, закатывала скандалы. Надрывное, тяжелое, без радости и любви было в их отношениях. И разрыв был невозможен.

Семен освоился быстро. Он руководил пока всем техническим персоналом универмага. Оклад ему Капитолина положила приличный, и он оделся в этом же магазине. С самой заутрени он проверял уборщиков и дворников, поэтому, когда она приходила утром, он встречал ее, и когда уезжала, он провожал, потому что отвечал и за охрану магазина. Иногда она замечала на его лице растерянность и сомнение…

«Тоскует, – думала, – по Таньке… Обойдется!»

– Загрузи его под самые яйца, – холодно посоветовал ей Ефим. – Дай ему экспедитора полставки. Или вообще весь экспедиторский.

Капитолина промолчала. Через этот гараж сбывался и добывался весь левый товар. Она не хотела втягивать Семена в такие дела. Ефим сам распорядился о переводе Семена в гараж.

Глава четвертая

Судьбы

Как-то по весне к Большой Павле вдруг забурилась сама Пелагея Смирнова, Татьянина мать. Ее кликали-то Полюшкой, Пелагеей не звали. Она была красивая по молодости и милая… Потому ее звали в Култуке Полюшкой…

Прошла по-хозяйски по всему дому. Во все углы заглянула.

– По старинке живешь? – не одобрила она. – Как в прошлом веке при дяде Афанасии.

– А куды мне ее, новину-то! По мне дак, слава богу, хорошо живу! Сыта, да и задница прикрыта. Чего еще?!

Хозяйка придвинула к гостье массивный табурет.

– Садись! В ногах правды нету!..

– Да не рассиживать пришла, поди… Сама знаешь горе наше…

Полюшка все же уселась, развязала платок.

– А ты не изменилась, – заметила Большая Павла. – И милота с лица не сошла.

– Да и тебя за версту определишь!

– Дак я ростом вышла… В тятеньку свово…

– На днях Аришку твою видела. Ну все копейки у тебя подобрала. Ну до копеечки.

– Что ж, поди, и моей кровушки в ней есть!..

– В Капке тоже есть! А она, как бурятка!

Женщины замолчали.

– Что ж, – наконец приступила гостья к сути своего прихода. – Что ж… Живут они вместе?

– Кто?

– Да Капка твоя с Семеном?!

– А я знаю? Мне кто докладывал?! Она, Капка, как улетела в девках, так я ее и видела… Раньше хоть писала. Каку копеечку слала… А счас приди, вот я ее от тебя не отличу. Сколь лет прошло! Да и живи она рядом под юбкой моей, я бы ей указала! Послушала бы она меня?! Да ни в жись! Народ-то какой пошел. Им никто не указ.

– Да. Вот бросил бабу!.. Ни слова не сказал! За что он мою Татьяну обидел?! Скажи! За что?! И твоя живет с ним, и хоть бы хрен ей по деревне!

– А я что могу? – Большая Павла вдруг заплакала. – Ну чего вот с ними поделаешь? Ничего ведь не поделаешь! Ремня не всыпешь…

– Народ сильно попортился, – вздохнула Полюшка.

– После войны особливо!

– Мужик после войны переломился! Весь в стружку пошел. Привык на бабах кататься… Ой, да я так зашла. Без укора. Сил нет смотреть, как Танька мается. Ведь всю жизнь ждет его, кровососа. Как тень стала.

Теперь уж заплакала Полюшка, и они обе плакали, тихо всхлипывая. Каждая сама по себе!..

– Как твоя родственница-то поживает? – спросила потом Большая Павла, чтобы прервать этот сладкий бабий плач…

– Кака родственница-то? У меня их много.

– Дак Ревекка… Кто ж еще!

– О-о! Какая она мне родственница-то? Она за моего брата выходила на два месяца, чтобы фамилию сменить. Мода такая тогда у евреев была… Прятаться. Счас-то наоборот… Они примазаться стараются к еврейству… А потом она его, дурака, и бросила… Все нас кидают… Все…

– А че ж, ее и в интернате не видать? Линейки не проводит. Брежнева не хвалит…

– Ногу сломала. С электрички прыгнула и… Едва живую домой приперли. С Партизанской…

– Дак как она еще голову не своротила себе на Партизанской-то… Надо было с Чертовой горы. Там настил…

– Дак на Чертовой уже другой коленкор в оплате-то… А с Партизанской насколь дешевле! То-то…

– О-о-о! А я-то думаю, чего это наша Ревекка не кричит по коридорам…

– Пойду я, Павла! Поплакали, все полегче стало!

– И то полегче!

– Ты б все ж Брежнева-то бы повесила на стеночку. Я повесила. Красавец ить! Он и воевал… Это тебе не кабан Хрущев. Ревекка приходила, хвалила. Господи, да что это такое деется! Баб, как собак, бросают, что деется!

И обе опять заплакали…

Этой весной Большая Павла наладила Аришку в город.

Крупная, телесая, с белесыми косами и молодой ладной статью, она плыла по поселку, что лебедица. Издалека, видать. Годами-то девчонка еще, подрост, но сверстники ее погодки за ней не увивались. А вот молодые и зрелые мужики поглядывали, и Большая Павла опасалась за внучку. Умом совсем дитя и доверчивая, как котенок. Долго ли девку смутить…

Сама же Аришка увлекалась только кушаньем. Ее любили в интернате, потому что она с удовольствием дежурила по кухне, накрывала столы, помогала поварам и даже посуду мыла с охотою. Дома она привыкла готовить из ничего и кормила-поила и бабку свою, и Павленку, и Дуняшку. Подспорьем она вырастала добрым. Но не век же ей в Култуке куковать. Хотя поселок и рос. Зверопромхоз укреплял его, и железная дорога, и работать найти можно, было бы желание… Но захотела в училище кулинарное. Старуха застонала: совсем ведь одна остается.

– Я вернусь, баб, я только торты научусь печь и вернусь.

– Че же здесь, и столовую вон сгоношили. Нешь торты не научат тебя здесь творить.

– Баб… Да счас все повара с корочками. Выучусь и приеду…

Провожали ее всем околотком. Дуняшка с Павленкою да Надежда Петровна, да подружки из класса. Электричка запаздывала. Девки пели, а Дуняшка не сводила глаз со своей Павленки.

– Зойка-то пишет? – спросила Большая Павла.

– Посылки шлет, – похвасталась Дуня. – На неделе сапожки к зиме прислала. И мне, и дочке.

– Во как! Слава богу, за ум взялась!

Дуняха постарела за эти годы. Ссохлась, что сушеное яблоко. Глаза только остались прежними. Цвели, что поздние васильки в отаве…

Когда подошла электричка, Аришку садили толпою. А она улыбалась, раскраснелась, и только белая полная рука ее крылом голубки взметнулась над головами… И только ее и видели.

Большая Павла вернулась во вновь осиротевшую усадьбу. Хоть бы старый лис тявкал по-собачьи и жалобно подвывал. И того собаки задрали…

– Ты-то, – сказала себе старуха. – Кто тебе поможет тапереча? Нету никого… Сирота я. Совсем сирота…

Она села на широкий лиственный пень, утерла концом платка слезы.

– Теперь хоть помирай…

Она подставила лицо солнышку и как бы задремала. Большая Павла давно подумывала о смертушке. Но ее ведь не закажешь. Да и бросать усадьбу, оставить ее некому. А сколь сил на нее положено… Жизни, почитай, пяти колен Брагиных. Надо кого-то дождаться, надо кому-то передать усадьбу…

Она уже думала, что встретят ее душу там, в другом бытии и родные, и близкие. Всех, наверное, узрит. Но ей хотелось, чтобы встретили ее: ни тятенька, ни маменька, ни Анютка, существо, которое она любила больше, чем жизнь. Ни Степан, ни Долгор, ни дети его. Своими она их не помнила… А хотелось, чтобы встретила ее матушка Таисия, подруга ее дорогая, путеводитель в жизни. И взяла бы она ее за руку и там, и повела бы, как дитятку, по неведомым дорогам той жизни. Большая Павла уверена, что Таисия ее драгоценная знает там все и видит так же ясно, как видела на земле. Особыми глазами… Своим духовным взором…

И в сладкой дреме примнилась ей матушка. Та же худая и долговязая, она шла к ней широко, размашисто, всей ступнею ступая по земле. Так, как ходила в жизни. И когда Таисия подошла к Большой Павле, та почуяла ветер на своем лице…

– Пань, чего расселася-то! – услышала она над собою. – И топор рядышком. Готовая старуха. Старые, что ль, времена… Сколь проходимцев счас по Култуку шастают. Вон, за черемшой идут!

Большая Павла открыла глаза. Над нею нависала Дуняшка.

«Ворчливая стала на старости-то», – подумала о соседке Большая Павла и вздохнула:

– Да я хотела дровец на баньку наколоть. Чей-то спину ступает. Попарюсь на ночь!

– Ну и ладно. И я, как козу отдою, и прибегу к тебе… Погреюсь…

«Обмираю», – подумала Большая Павла после того, как ушла Дуняшка, вздохнула и пошла подколоть березы на баньку…

* * *

Семен освоился в гараже быстро. Народ рядом свойский, работяги. Все понимают, все разумеют. Простота и надежность окружения, хороший оклад и ставшие обязательными серые конверты с солидными суммами помогли ему ужиться в торговом сообществе.

К конвертикам Семен привык не сразу. Поначалу смущался.

– Бери, дурак, – успокоил его Ефим. – Торговля на том и держится. Нельзя стоять у воды и не напиться.

Путевые листы и какие-то накладные, и вообще все, что приносил Ефим, Семен подписывал сразу… Не глядя.

– Я в тебе не ошибся, – похвалил его как-то Ефим. – Молодчина! Верный ты человек. Мы еще с тобой таких дел наворочаем. Понатворим… Еще…

Часть денег он посылал матери и иногда – Татьяне.

Поскольку деньги не возвращались, он понимал, что она принимала их. Он знал, что она принимает помощь не потому, что нуждается. А чтобы чувствовать сопричастность к нему. Что он помнит о ней, заботится, как о своей семье…

Капитолину Семен встречал почти каждый день. Он всегда подходил к высокому оконцу гаража по утрам, когда ее «Волга» подъезжала к центральному входу, и Семен смотрел, как шофер открывает заднюю дверцу машины и молодая, ухоженная женщина, мерцая золотом, выходит из нее. От множества цацек, мерцающих на ней, она действительно становилась почти восточной, и кличка «Шахиня» очень подходила к ней.

За эти годы они не сблизились ни на шаг. Капитолина была с ним ровна и ласкова. Он отвечал молчанием и готовностью быть рядом в любую минуту. Но о любви они не говорили никогда.

Он за годы стал ближе, пожалуй, к Ефиму. Ефим Моисеевич (или Михайлович) Гольдберг не то чтобы старел, но грузнел. Исчезла юношеская его гибкость, погас голодный огонь в заплывающих плотью глазах. Но они не потеряли волчью хищность, особенно когда он смотрел исподволь.

Ефим почти все материальное хозяйство переложил на Семена. Казалось, дружба его не имеет границ. Он стал часто брать Семена в свои странные командировки. Они ездили в столицы, и Ефим не интересовался товарами, а таскал Семена по домам творчества, где знакомил с кучерявыми, толстыми гениями. По правительственным приемным, куда он входил по-свойски, и где сновали носатенькие живчики, деловитые и расчетливые. Они многозначительно перебирали бумажки, сновали по кабинетам, без конца что-то подписывали и тащили под вечер пузато набитые дефицитом дорогие свои портфели.

Однажды в Киеве Ефим познакомил Семена с пружинистым, стремительным, как ворон, человеком, который все время куда-то летел и прыгал, и круглый катышок его взгляда скользил, как по маслу, ни на ком не останавливаясь.

– Ты пожал руку великому еврею! – гордо сообщил Ефим, выходя из правительственного здания. – Запомни это имя, Борис Абрамович Березовский. – Он еще понатворит дел в старушке России! Мы еще погреем руки у его кострища…

Потом они встречались в Москве. Ефим о чем-то с ним заговорщицки переговаривался.

– Хватит щипать, – как-то сказал он. – Пора ворочать большими делами! Время диктует свои законы!

Капитолина следила за ними обоими, как бы издали. Она не то чтобы смирилась с постоянными изменами Ефима, его бесконечными интрижками с молоденькими продавщицами, но притерпелась к ним. Ее огонь не погас, но как бы переродился. Ее мучило уязвленное самолюбие. Ефим отдалялся. И Капитолина не то чтобы старела. Нет, могучая брагинская порода еще властно цвела в зрелой ее, статной плоти. Она носила высокие прически, но ранняя седина, пусть красиво, но уже вплеталась в роскошь волос предательским серебром. И потом она неудержимо, по-брагински, полнела. Ей шла женская, небольшая налитость, но Ефим любил тонких, юных, стрекозливых. Говорят, молоденькая продавщица из хозяйственного отдела родила от него девочку. Ревность, это чувство, точившее ее изнутри, как червь, неусыпным раком изъедала душу. Она тщательно скрывала это чувство, но ревность зачастую вырывалась наружу неудержимым пламенем.

Как-то Капитолина сидела в своем кабинете с Ефимом и Семеном. Ефим, как всегда, дремал в своем кресле, а Семен на стульчике читал газету, и Капитолина наслаждалась иллюзией полноты своей жизни. В эту минуту и посетила ее Аришка. Она влетела в кабинет магазина, как белая птица. Большая, ясная, полная любви и счастья встречи. Запахло Байкалом, волною его, ветрами…

Семен тут же вскочил, обнял девушку, закружил Аришку по кабинету. Ефим проснулся и наблюдал за сценою с тревожным для Капитолины любопытством…

Когда Аришка расселась, Капитолина испытала приступ зависти. Сестра лучилась свежей, нетронутой никаким пороком, и казалось, самой жизнью, юностью.

Аришка без расспросов Капитолины рассказывала о култукском житье. Она знала все подробности сегодняшнего дня в своем поселке. Белые косы подрагивали под ее взволнованной грудью, а глаза по-байкальски с белыми искрами набирали глубинную синеву.

Капитолина с трудом выдавливала из себя улыбку и с трудом выговаривала свои вопросы, на которые она не хотела услышать ответы. Она не вспоминала Култук, а главное, не помогла за эти годы ничем своей сестре и бабке. Но она видела, с какой жадностью глядел Семен на Аришку, и как загорелся алчный огонек волчьего ока Ефима…

Капитолина быстро свернула встречу, напомнив Семену о его поездке в райпотребсоюз. Семен удивленно глянул на нее, но промолчал. Ефим же не сводил глаз с пришелицы, и блаженная усмешка, так хорошо знакомая Капитолине, скашивала его губы. «Пой, ласточка, пой, – прочла Капитолина на лице друга. – Все одно попадешь в садочек мой».

– Я провожу тебя! – резко предложила она сестре. – Сейчас нам некогда… Потом как-нибудь поговорим.

Усмешка Ефима наполнилась сарказмом…

– Ты не ходи сюда больше! – сказала Капитолина сестре, выводя ее на крыльцо магазина. – Я сама найду тебя! Тебе денег дать?

– А зачем? – искренно удивилась Ариша. – Меня ведь кормят!

Она пошла по широкому, мокрому от дождя асфальту, так похожая на Большую Павлу, красивая, как северная птица. И Капитолина смотрела ей вслед, пока она не завернула за угол. А когда обернулась, то увидела Фаину, глядевшую на нее с той же саркастической усмешкой, что и у Ефима, только к сарказму примешивалось явное самодовольство победы…

Фаина, супруга Ефима, всегда старообразная, с тяжелым, как бы грубо сложенным из грубых пород неведомого камня, неорганичным лицом, стала еще страшнее и старообразнее. Но самодовольство, всегда сквозившее на ее лице, становилось все увереннее.

«Я переживу вас всех, – говорило это лицо. – И он останется до конца своей жизни только со мною…»

Капитолина вежливо поздоровалась с соперницей и прошла мимо нее…

* * *

Семен иногда считал, что он совсем неплохо устроился в жизни. Многое, правда, смущало его в поведении и Капитолины, и Ефима, смущала полная зависимость от них. Особенно от Ефима, и свое участие в мутной лужице и их отношений, и странной, запутанной деятельности.

Семен часто просыпался ночами от чувства тревоги. Он хорошо понимал истоки своего беспокойства. Перебирая в памяти те бумаги, документы, накладные и путевые. Акты приемки несуществующих товаров и лица тех, которые встречались на этом зыбком, неверном пути. Он давно понимал, в какую трясину вляпался он, и чем больше бы делал он движений, чтобы вырваться, тем плотнее она засасывает его. Он привык уже к сытой, свободной жизни… Зачастую и к роскоши. И сколько ни успокаивал он себя, что сумеет, выберется, что он знает все схемы, все передвижения тугого мошеннического узла, и развяжет его, и выберется на свободу. Да еще с Капитолиной. Вот завтра и начнет!

Но начинался новый день. Ефим его обнимал и похлопывал по плечу. Потом входила бархатистая, сверкающая серебром и златом Капитолина, и восторг ослеплял Семена на целый день. Он с трудом бы вернулся к прежней скромности в жизни. Но без этого восторга, без волны тонких, дорогих духов, волшебным ароматом смешанных с запахом ее волос, без сияния ее глаз и нежных, украшенных камнями запястий, без ее: «Доброе утро, дорогой!» – он уже жить не мог…

И он целовал ее в ароматную персиковую щеку и летел в Малайзию, Южную Корею, входил в Кремль, ходил по Эрмитажу и пил в Переделкино со множеством мелких кучерявых очкариков, уверявших, что они гении и только заграница поймет их. Семен понимал, что вся эта камарилья не просто уголовщина, что готовится что-то страшное, сокрушительное и страна опутана смертельной паутиной. И он, Семен, по дьявольской насмешке оказался ввергнутым в эту неусыпную деятельность.

– Пора бы нам завести хоть маленький заводик, – как-то сказал Ефим. – Будешь у меня заводчиком… «Владелец заводов, газет, пароходов!» – Он захохотал и подмигнул Семену. Но тот уже знал, что просто так Ефим ничего не говорит.

– Капитолине ни слова! – предупредил его Ефим. – Баба есть баба! Ей все знать не положено!

Вскоре умер Брежнев.

Начиналась бражная перестроечная чехарда. Пахнуло волей и тошнотворной сладостью растления. Фундамент страны затрещал… Семен дышал угаром разрухи. Женщин в то короткое, бешеное времечко было много. Он, можно сказать, косил их, как в сенокос. Но душою был верен Капитолине. Странно, что в этом угаре он почти не вспоминал Татьяну с матерью и не слал им деньги. Как-то было не до того…

Ефим не подписывал никаких бумаг. Он только договаривался с кем-то, завязывал прочные деловые узелки и определял территории. На двух заброшенных заводиках Семен основан «свое» производство. Рабсилу ему пригнал Ефим из Кореи. По тем временам неслыханное было это преступление. Семен понимал, что все это грозило вышкой.

– Времена меняются! – в ухо грянул ему Ефим. – Скоро ты станешь легальным заводчиком.

Узкоглазый мелкий горошек иностранцев работал исправно. Корейцы шили дефицит, который проходил через магазин и, не касаясь прилавков, разлетался мгновенно.

Деньги текли рекою. Он их не считал, не прилагал сердца, но отказаться уже от этой роскоши не мог…

А к власти тем временем подходил Андропов, он шел навести порядок в стране…

* * *

Арина не обиделась на холодный прием сестры в Иркутске. Она вообще не умела обижаться, и уж тем более обижать. Крупная, сильная, работящая, она пришлась бы кстати ко всякому двору. Ее везде любили. Подкупала необыкновенная, как у новорожденного щенка, доверчивость на атласно-белом славянском лице, и выражение любви ко всему, что встречалось ей на пути. Но больше всего она любила готовить, накрывать столы и кормить. Когда она несла поднос со своим блюдом на стол, то лицо ее сияло от счастья и все оборачивались на нее. Потому что невозможно было не заметить рослую эту статную деваху с белыми, крепкими косами, которые она по совету бабки часто укладывала вокруг головы. К ней приставали с ухаживаниями парни и мужики, но все ее помыслы были только вокруг кулинарии и кормления кого-то… Она вначале просто готовила с удовольствием, а потому вкусно. Прочла и практикой опробовала все книги по вкусной и здоровой пище. Потом, подбирая продукты, стала изобретать свои блюда.

Арина кормила всех, кто в этом нуждался, начиная от голубей, собак и кошек, кончая нищими. Калеками-солдатами по вокзалам, к которым у нее было особое, почти материнское отношение. И после работы, набивая сумки судками и бумажными кульками, Арина Викторовна Попова, последний брагинский корешок по бабьей линии, шла на вокзал, таща на себе узлы, сумки и баулы, где ждали брошенные родными и государством спивающиеся герои и войн, и строек. Арина кормила всех так, что каждый думал, что только ради него эта девица ходит на вокзал. Ее штрафовали, грозили увольнением, но не выгоняли. Слишком много она работала и вкусно кормила…

Ее приглашали в богатые дома на свадьбы, юбилеи и похороны. Она шла сразу, не торгуясь, накрывала роскошные столы, доверчиво лучилась счастьем…

В Култук она ездила достаточно часто, чтобы покормить Павленку с Дуняшкой. Большая Павла неуклонно отделялась от жизни и была равнодушна к еде. Дома Аришку встречали с той же радостью, что и везде. И Надежда Петровна, и подружки по интернату, все ждали северную птицу, белую и искрящуюся, что байкальская волна на солнце…

Как-то летом Арину попросила подменить на раздаче в столовой ее напарница. Она уезжала в деревню свою сенокосить. Арише сенокос отменялся, поскольку Большая Павла козу давно не держит, и она, как всегда, с удовольствием встала за стойку и работала наслаждаясь. Белые, полные ладони ее порхали, как голуби, под раздачей, белая косынка облегала косы. И все стоявшие в очереди смотрели на нее с таким же удовольствием, с каким Ариша подавала им блюда.

– Как тэбэ зовут, красавица? – вдруг услышала она и подняла глаза.

– Арина, – спокойно ответила девушка и только потом взглянула на вопрошающего.

Перед ней стоял высокий, стройный кавказец с огненными глазами, жесткая щетина его волос опускалась до бороды, и он пощипывал ее. Потом поцокал языком и поцеловал кончики пальцев.

Аришу нисколько не смутили жесты иноплеменника. Она в этот момент думала о том, что в соус под гуляш она бы добавила гвоздики, что мука под этим соусом подгорела… Сердце ее не было занято никем и ничем, кроме кулинарии.

Пламенный же кавказец обедал теперь в этой столовой, куда залетел случайно прикупить хлеба, каждый день. И не сводил с Арины глаз. Она же не замечала ничего, поскольку своих глаз не подымала никогда от еды.

Пришельца звали Ашот. Он приехал из Дагестана, но по национальности был чеченец. Его бригада шабашила в Сибири и приехала на полный сезон до снегов. Но так как ни строить, ни даже ломать они не умели, то через месяц их наладили назад, приплатив за всю работу, чтобы отвязаться.

Ашот вызвал ее из кухни и властно сказал:

– Ты поедешь со мной в Дагестан. Я беру тебя в жены! Дай мне твою руку.

Арина подала ему руку.

– Какая живая! Горячая, – восхитился Ашот.

Он увел ее в тот же вечер. А наутро они улетели в Дагестан.

Ашот привез ее в родной, глухой горный аул. Его старуха-мать, увидав это русское чудо белого налива, подняла такой скорбный вой, будто ее саклю посетила живая чума. Алина, так звали мать Ашота, возненавидела избранницу сына сразу. И даже отказывалась кормить.

Арина не смутилась нисколько. Она подчинилась судьбе без сомнений и уговоров. И если бы кто другой подал ей руку и сказал: «Беру тебя в жены», она пошла бы за ним так же просто и бездумно.

В первый же вечер Арина сварила для семьи борщ и испекла в золе лепешки, чем очень угодила главе семейства, будущему свекру. Ашот увел Арину на ночь на сеновал, а утром, пресекая все возражения, заявил семейству: «Это моя жена!» Свекровка от злости даже щипала Арину, на что Арина, увертываясь, только и говорила: «Щекотно!».

Пожар ненависти тушил свекор Ибрагим. У него было две жены. Обе сухопарые, черные, как обгорелые полешки, и злые. Они все время ссорились, ревновали друг друга и надоели ему, как осенние мухи. Он видел, как русская жена наблюдает за его женами, когда они готовят восточные кушанья, как быстро и охотно она учится и готовит вкуснее их. А главное, она абсолютно беззлобна, и ее телеса, молодые, свежие, даже в нем вызывали волнение. Он понимал сына. Ровно через девять месяцев Ариша родила черного как смоль волосатенького сыночка…

* * *

Когда до Большой Павлы дошел наконец смысл озвученной Дуняшкой вести об Аришке, старуха повалилась на бок и медленно, скользя одной рукой по бревенчатой стене бани, стала сползать вниз.

Дуняшка заорала, как резаная:

– Паша! Пашенька!

Она побежала в дом, принесла воды и вылила полведра на голову Павлы.

Большая Павла, когда очухалась, встала и пошла в дом. Дуняшка воробышком скакала вокруг, охала и орала. Потом вдруг шепотом сказала:

– Пашенька, у тебя голова трясется!

– Уйди, уйди! – из последних сил отмахнулась от подружки старуха.

Когда Дуняшка исчезла, Большая Павла легла возле курятника наземь, распростерлась крестом и положила голову на общипанную траву… Полежав, она подняла голову.

– Таисия! Матушка, – горько и громко сказала она. – Бог ничего не прощает! Никогда! Доколе же меня казнить? Все уже. Перевелся русский род тятеньки Афанасия…

Только сейчас Большая Павла поняла, как глубоко, но прочно, жила в ней надежда, что она выдаст Аришку замуж за своего, краянского, русского парня. Народит сына и назовет его Афанасием в честь деда, а уж Большая Павла восстановит ему тятенькину фамилию, и пойдет по земле Афанасий Брагин. По берегу Байкала пойдет, в море выйдет… Омуля добывать… И то было бы знаком прощения.

«Как наказуем блуд земной, – думала Большая Павла. – Забрал иноземец последнюю рода Брагиных… Лучшую, беспорочную. Чистую, как ключик, красивую, как лебедь… Аришка!.. Уехала, родимица, и бабке прости-прощай не сказала… И пойдут от нее чеченята… Черные, что жучки… Это мне за Долгоровых бурятят!.. Извела я тятенькин род… На нет извела! Слышь, Таисия, матушка моя, не простил меня Господь!»

Дома Большая Павла наконец сняла мокрый платок с головы и увидела, как белая голова ее мелко и безостановочно трясется…

* * *

Первые ласточки хлынувших потом на Капитолину мутным потоком бед зловеще прощебетали в конце восьмидесятых годов двадцатого века. Однажды утром, глянув в зеркало, увидела осунувшееся, без всяких признаков восточного шарма, увядающее лицо незнакомой тетки. «Пора браться за себя», – подумала она.

Капитолина сама заметила, что стала упрощаться. Обабилась, как говорили в народе. Все реже посещала салон красоты и прочти не приглашала модельеров. А золото не красит никого, разве что придает вульгарности.

Их отношения с Ефимом давно закончились. Оставалась деловая хватка, но все менялось в торговле. Первым громом для торгашей прозвучала весть о разгроме Елисеевского магазина и о расстреле директора магазина. Это могло послужить сигналом к разрыву и крушению хорошо налаженной системы левой прибыли. Но настоящим ударом для Капитолины было увольнение Ефима и его отъезд в Израиль. Капитолина до конца не верила, что он даже не попрощается с нею. Были, правда, перед этим его обычные болтословные монологи о гонении евреев, о зависти к ним и о долге перед ними. «Пора!» – иной раз приглушенно повторял он, многозначительно взглядывая на собеседников…

Капитолина провожала его втайне от всех. Стояла в сторонке и глядела на него, окруженного галдевшей роднею. Вид у Ефима был деловой. Стояла поздняя осень, пахло близким снегом. Было серо, и тучи клубились близко над землею, ветер был пронзительный, и Ефим кутался в громадный крупной вязки шарф, и у него был вид, равнодушный ко всему происходящему вокруг. Рядом с ним стояла старообразная, давно усатая Фаина, с таким же отрешенным видом, и вдруг она обернулась в сторону Капитолины и приставила свой смехотворный лорнет…

Через месяц Капитолина узнала, что дом, который якобы подарил ей Ефим, продан, и ее попросили освободить его… Так как Ефим так и не переоформил дом на свою бывшую возлюбленную. И пока она подыскивала себе новое жилье, вновь вернулась в комнатку Альдоны, которая давно вышла замуж и растила мальчика и девочку в громадной трехкомнатной квартире в центре города.

– Я тебя предупреждала, – вздохнула она. – Евреи мягко стелят. Жестко спать…

– Ну я его любила, – возражала Капитолина. – И мне было все равно…

– Любовь зла, а дальше ты сама знаешь…

Семена арестовали прямо в гараже, утром. Он не сопротивлялся и давно ждал ареста. Времена подступили крутые. Андропов затягивал веревки. Слухи роились, что мошкара, и не давали спать. Везде говорили об арестах и сроках.

К тому времени Семен отправил корейцев в Корею и успел уничтожить всю документацию, касавшуюся Капитолины. Когда к нему подошли трое в штатском, он был спокоен, вежлив и сразу подал руки для «браслетов». Единственно, о чем он пожалел, что не успел увидеть в это утро сквозь окошко гаража Капитолину…

На Капитолину посыпались проверки. От должности ее отстранили… Черная полоса жизни подступила жестко, разом и грозилась заполонить собою всю жизнь до смертного часа…

По ходу дела Капитолина понимала, что Семен покрывает ее и что следствие точно предполагает участие и Капитолины, и Ефима в махинациях десятилетий, но доказать этого не может… Семен оказался очень умным, а Ефим просто трусливым, но умеющим использовать слабости людей. Только в своих целях…

Вся слепота пеленою сошла с глаз Капитолины. Ей хотелось упасть Семену в колени и рыдать. Но о свидании не могло быть и речи. На свидание к нему ездила Татьяна, она же возила ему передачи. Капитолина пыталась передать что-то ему через Татьяну, но та спокойным жестом отклонила подачку. Капитолина при встрече оценила соперницу в полной мере. Татьяна, вне сомнений, сохранилась гораздо лучше, чем Капитолина. Спокойная, даже величавая, со свежим ровным цветом еще молодого лица. А главное, с полным чувством достоинства, которое потеряла Капитолина в себе вместе с домом и золотом…

Капитолина знала, что задолго до печальных событий Татьяна взяла мать Семена к себе и они жили вдвоем и дружно. Татьяна ухаживает за свекровкой, которая обезножела от горя…

С Семеном Капитолина встретилась на очной ставке. От ее исхода зависел арест или воля Капитолины. Семена ввели в камеру в наручниках. Он был худой, обросший, почему-то потемневший. Что-то скуластое, бурятское проступило в его лице, чего никогда она не замечала в нем. Семен смотрел на нее жадно, явно запоминая каждый сантиметр ее лица.

На перекрестном допросе Капитолина молчала. И Семен брал все на себя… Когда его уводили, Капитолина крикнула всем сердцем:

– Семен, прости меня!

– За что? – тут же встрял следователь.

Семен рванулся к ней, но его повалили на пол и били кулаками в лицо…

– Я любил тебя! – сказал он, когда его подняли. – Прощай!

На суде Семен все так же брал на себя. Ему присудили высшую меру наказания…

Капитолине дали три года. За недонесение… И за ненадлежащее исполнение своих обязанностей. Запретили работать в торговле…

* * *

Семена расстреляли весною. Он не видел этой весны и не дышал ее ветрами. Может, иногда, сквозь высокую решетку, когда он подпрыгивал, чтобы увидеть небо, ему казалось, что оно все же посветлело и поднимается над землею все выше…

Когда его вели на расстрел, он вдруг так осязаемо, явственно вспомнил, как они летели с Капитолиной на двух рысаках, молодых, выгуленных, и как бил им в лицо живой байкальский ветер. И пахло дивно весеннею водою… И что-то было еще, он забыл. И с каждым шагом он вспоминал, что еще было в этот вечер, и когда его поставили к стенке сырого серого подвала и надели на голову крапивный мешок, и офицер, стоявший вместе с караулом, где-то там, в полутьме, читал ему смертный приговор, Семен вспомнил, что там были крупные байкальские звезды и что именно тогда он в первый раз пережил восторг при виде неземного, бешеного лица Капитолины. Он так ярко вспомнил ее тогдашнее лицо, и восторг вновь байкальской волной окатил его, сердце его забилось, и тогда грянул выстрел, попавший ему сразу и прямо в восторженно бьющееся сердце…

* * *

Татьяна как вдова вытребовала, а точнее, выкупила тело мужа. Уже в Иркутске она заказала гроб и сидела, склонившись над ним до самого дому. Пришли весенние ветра. Молодые, духмяные… Они овевали заросшее лицо Семена, и Татьяне казалось, что черное вначале лицо любимого светлело по мере приближения к дому… Гроб она установила посреди горницы. Переодела тело и омыла сама. Приходила Дуняшка с соседками.

– Родным нельзя мыть, так Павла сказала, – убеждала Дуняшка.

Но Татьяна никого не подпустила к телу, затворилась на крючок, и, омывая рану, поцеловала ее. В самое сердце… Ей показалось, что тело Семена дрогнуло при этом.

Похороны были людные. Все земляки собрались… Все, все…

Девчонки набрали первых жарков в лесу и подснежников. Ими украсили гроб. Поминки устроили во дворе. День стоял весенний, благодатный. Байкал еще не тронулся, ветра гуляли вольно, солнце слепило, не разбирая чину.

Стол был завален снедью. Нанесли, настряпали соседки. Все жалели Семена. Помнили его молодого, вихрастого, уважительного. Застолье молчало. Татьяна сидела, как черное изваяние. Она не плакала. Она все сказала любимому за прошедшую ночь. И ни в чем не укорила…

* * *

Капитолина вышла из лагеря по условно-досрочной статье… Зойка с мужем вытащили… По странному закону судеб, ее заслали в тот же лагерь, где когда-то сидел и Зойкин нынешний супруг. Зойка носила ей передачи и, зная хорошо лагерное начальство, обеспечила ей безбедное и сытое проживание в лагере.

Сама Зоя жила неплохо. Даже очень хорошо. Супруг ее был первым авторитетом в лагерном поселке. Мальчики росли… Жизнь была сытая, даже с некоторым шиком. А главное, она трепетала перед мужем от любви и почтения к нему, и это чувство заполняло счастьем ее жизнь. Супруг ее и выхлопотал Капитолине условное.

Она вышла из лагеря в феврале, без всякой вещевой сумки. Худая, серая, с потухшими, старыми глазами…

Зойка встретила ее у ворот и сразу накинула ей на плечи свою шубу…

Дома она сказала:

– Ты пока поживи, отдышись, пожируй. И езжай в Култук. К бабке! Она одна там мыкается. Здесь тебе не устроиться. Здесь все нужными сидельцами занято. Годами место держат…

Через месяц приодетая, с чемоданами гостинцев для Зойкиных дочерей, внуков и земляков Капитолина вылетела в Иркутск.

Она прибыла в Култук вечерней электричкой, вышла на пустой перрон «Чертовой горы». Зима стояла снежная, ветров было мало, и потому на дороге лежал снег. Полная култукская луна, громадная и отчетливая, плыла над нею. Снег скрипел под ногами… В свете луны хорошо были видны дымы печных труб, прямыми столбиками тянувшиеся вверх…

Это была родина…

У двора брагинской усадьбы лаяла облезлая кабыздошка, ей вторил кобель во дворе. Большая Павла вышла на крыльцо.

– Когой-то? – спросила. – Дуняшка, ты, что ль?!

– Я, баба! – крикнула Капитолина. – Открывай! Капа я, внучка твоя.

Дома было натоплено и полутемно. Играло радио. Трясущаяся голова Большой Павлы долго всматривалась в Капитолину, словно не веря, что эта худая, потертая женщина и есть та шустрая, красивая ее внучка, сгинувшая бесследно много лет назад.

– Дождалась, – сказала Большая Павла. – Во как. Все ж таки дождалась. Жаль, зима на дворе…

– Не все ли равно, бабинька, – плача, обняла ее Капитолина.

– Хоронить счас самое плохое время. Земля промерзла… Холодно хоронить меня будет.

– А ты поживи!

– Придется пожить… До осени… А остарела ты, Капка…

Большая Павла сдержала свое слово. Она умерла в конце августа, тихим предосенним вечером. Ходила на своих ногах до последнего часа, а потом под вечер прилегла отдохнуть. И задремала.

В сладкой дреме пришла к ней Таисия и подала руку.

– Пойдем, – сказала. – Умаялась я тебя ждать.

– Дак, – заметалась Большая Павла. – Я еще не все Капке присказала… Я ей еще не открылась, где тятенькин последний золотой песочек хороню… И про дом.

– Это уже не твоя забота. Кончилось твое на земле…

Таисия крепко взяла старуху за руку, и та легко поднялась, удивляясь невесомости, но крепости руки матушки. Оглянувшись, она увидела свое тело на лежанке, в последний раз подивилась выбившемуся из-под платка белому пуху своих волос.

– Косматкой сплю. – Это была последняя ее мысль на земле…

Эпилог

Мзда

Капитолина перед похоронами нашла смертный узелок Капитолины, а в нем последний мешочек с золотым песком Афанасия Брагина. Похороны были тихими и немноголюдными. Большой Павле было больше ста лет… Сверстники ее перемерли, а новые поколения ее не знали. Плакала Дуняшка, старенькая старушка, да пришла, не забыла Надежда Петровна.

Ревекка Айзековна покружила вокруг усадьбы Брагиных, но во двор не вошла. Она всегда считала Большую Павлу отсталой старухой. А сейчас, когда гремела перестройка, она вообще не знала, к какому берегу пристать…

После похорон Капитолина попыталась перестроить, осовременить усадьбу, но, видимо, властная рука хранительницы не позволяла это…

Возвращение ее было печальным. Сельчане не признавали ее. Многие отворачивались и не здоровались. В магазине продавщица кинула ей через весы сигареты. Они упали на пол…

– Не ходи ко мне, – прошипело там, за прилавком.

Капитолина молча вышла, не подобрав пачку.

Деньги, как вода сквозь решето, ушли мигом. Их немного оставалось после колонии.

Капитолина попыталась наладить дружбу с Дуняшкой, но та тряслась при виде ее как осиновый лист, и молчала.

Вечерами Капитолина сидела, одиноко глядя в оконце. Начинались ледяные култукские ветра. Они хлестали в окна, забивая крыльцо и сенцы сухой листвою. Дом выстывал быстро… Капитолина куталась в старые шали Большой Павлы, но ничто не согревало ее. При большой луне углы дома зловеще светились, и Капитолина видела всю его неухоженность. Руки старой Павлы уже не трогали углы. И этот дом не признавал Капитолину. Он как бы помнил ее предательство и хотел умереть один. Сам по себе, не перестраиваясь, без этого сгнившего в своеволии, последнего корешка погибшего Брагинского рода.

Снег на хребты упал рано. Оттого над Байкалом сияло, и это сияние проникало сквозь сопки. Свет был алмазный и холодный.

Однажды, сидя у телевизора, который купила сразу по приезде, она увидела в перестроечных новостях Ефима. Он шел в свите Березовского, как всегда, ухоженный, со львиной поседевшей шевелюрой, у него было презрительно-высокомерное выражение. Березовский пружинил стремительно, деловито, и Ефим, как ни подражал своему боссу, но Капитолина, зная его, уловила одышку в движении своего бывшего любовника.

«Я убью его, – подумала она. – Я все равно убью его!»

Капитолина достала остатки своих сбережений. Денег на дорогу до Москвы не хватало. «Нужно еще оружие», – думала она…

Капитолина серьезно начала копить на убийство Ефима. Стрелять она умела. «А дом я продам!» Это стало последним ее упорным желанием… Но копить было не с чего. Работы в Култуке не было, а за усадьбу много не выручишь…

Но она привыкла в жизни добиваться своего.

Жизнь приобрела смысл.

Как-то в конце октября, на сороковой день по кончине Большой Павлы, Капитолина, навещая ее могилу, все же решилась зайти к Семену. С бьющимся сердцем она подошла к кованой оградке, удивилась кресту. Она и не подозревала, что Семен крещен. Она уже протянула руку открыть дверцу оградки, как увидела метнувшуюся навстречу женщину изнутри оградки…

Перед ней стояла Татьяна.

Она решительно и молча вышла из оградки, пошла грудью на соперницу. Капитолина попятилась.

Они стояли друг против друга, с напряженной ненавистью глядя друг на друга. Татьяна была высокомерно-величава, и весь вид ее показывал, что пока она жива, она не допустит ненавистную эту женщину близко к мужней могиле. Капитолина понимала свою вину, но не готова была уступить сопернице…

Октябрь млел последней бабьей нежностью. Крест лучился свежим еще деревом, второй ряд распустилась верба у ручья, и мелко зацвела трава.

Там, за дощатой оградкой кладбища, сиял алмазной глубиною Байкал. Мирная тишина покоилась в рябиновых гроздьях поселка, и в России, к которой зловонной волною катились девяностые годы двадцатого века. Уже отмаячило сатанинское пятно Горбачева. Над Россиею каркающе резало пьяное рванье речи зомбированного Ельцина. Две разбитых стены, оставшиеся от Култукской церкви, зловеще темнели в лучах солнца, предвещая неотвратимые беды и разруху страшных лет отходящего века…

2019

Content

Валентина Сидоренко
Страстотерпицы

Рассказы

В сентябре

Возвращение

Марька

Проводницы

Повести

Сок подорожника

Шестидесятники

Дело житейское

Потерпи, мое солнышко…

Роман

Страстотерпицы

Часть первая У Байкала

Глава первая Бабий двор

Глава вторая Большая Павла

Глава третья Таисия

Глава четвертая Капитолина

Глава пятая Скорби

Часть вторая Привкус воли

Глава первая Зойкино счастье

Глава вторая Этажи

Глава третья Шахиня

Глава четвертая Судьбы

Эпилог Мзда