Рене Претр

ТАМ, ГДЕ БЬЕТСЯ СЕРДЦЕ

Записки детского кардиохирурга

Посвящается Камилле, Татьяне и Габриелле — моей личной гвардии.

Оригинальное название:

René Prêtre

ET AU CENTRE BAT LE COEUR:

Chroniques d’un chirurgien cardiaque pédiatrique

Перевод с французского

Е. Полякова, А. Остапенко

© Arthaud (department of Flammarion), Paris, 2016;

Печатается с разрешения издательства Flammarion SA.

Все права защищены. Ни одна часть данного издания не может быть воспроизведена никаким методом без предварительного письменного разрешения владельцев авторских прав.

* * *

Пролог

Это было в начале двухтысячных. Мы только что прооперировали ребенка, едва успев перерезать пуповину — в самом буквальном смысле.

Ультразвук показал тревожные признаки болезни сердца. Мои коллеги-акушеры отправились делать кесарево сечение в кардио- логическую операционную. Ребенок едва успел увидеть яркий свет, едва почувствовал, как свежий воздух проникает в его легкие — и уже заснул у меня на операционном столе, чтобы мы могли починить его больное сердце.

Это было в Цюрихе. Я только что принял руководство отделением детской хирургии. Словно впервые, я изумлялся чудесам, которые моя профессия позволяла совершать, и то и дело кружилась голова от мысли, что в наших руках — целая жизнь. В тот день, все еще в эйфории от операции, я решил надиктовать эти удивительные истории. Чтобы однажды, может быть, поделиться ими. В ящике стола выстроился ряд дискет, но времени не хватало, и они покрылись пылью. Тогда я долго полагал, что они, словно обломки разбитых кораблей, которые нетрудно найти, но люди о них подзабыли, будут хранить свои сокровища вечно.

Но через десять лет, когда я и моя работа пару раз попали под объективы камер, несколько издателей вновь разожгли потухшее пламя и придали мне сил, чтобы поднять со дна эти кадры из жизни. Я достал их и перенес на бумагу. Тогда я осознал, до какой степени они вмешиваются в жизнь отдельных семей, и понял, что вторгаюсь в области, где должна сохраняться определенная конфиденциальность. На помощь мне пришли случай и удача. Получилось так, что некоторые истории, какими бы невероятными они ни были, дублировались, повторялись заново — как, например, когда меня вытащили с горного склона на вертолете, чтобы я смог сделать операцию по пересадке сердца. Итак, я решил немного запутать следы, отчасти по необходимости, отчасти из стыдливости, и изменил имена всех детей, а заодно поменяв местами их родителей, города или другие детали.

Потом были советы нескольких мудрых друзей. Они убедили меня рассказать заодно и о тех испытаниях, через которые нужно пройти, чтобы завоевать звание хирурга, с особым упором — они на этом настаивали — на мой собственный путь, хотя он и мало в чем отличался от других.

Итак, все эти истории, переплетенные с автобиографическими эпизодами, обрели жизнь — на магнитной ленте или, менее четко, лишь в памяти. И хотя я понимаю, что они весьма ненадежны, и готов признать, что ряд диалогов был выдуман, я твердо знаю — истории, которые рассказаны здесь, верно передают реальность и пережитые события.

И мои эмоции тоже.

ПАРТИЯ В ШАХМАТЫ

Командор: Ах, на помощь! Ах, скорее! Я убит рукой злодея…

Кровь идёт, и я немею, гаснет жизнь в груди моей…

Дон Жуан: Он не ждал, вояка старый, шпаги меткого удара,

и за смелую затею жизнью платит он своей.

«Дон Жуан», опера в двух действиях. Вольфганг Амадей Моцарт, 1756 –1791; Лоренцо да Понте, 1749 –1838.

Нью-Йорк,

1988–1990

«Trauma team, trauma team, call 4344 stat, 4344 stat!»[1].

Категорический приказ, дважды прозвучавший из динамиков, расположенных на всех этажах и во всех уголках больницы «Бельвю», буквально спустил всех собак. Собаками были мы, дежурные молодые хирурги и интерны «травмы»[2]. Мы жаждали сильных ощущений, но, главное, были уверены в своих способностях и силах, и вот мы уже неслись по лестницам, бросив все дела, и со всех ног влетели в «блок травмы» — помещение, предназначенное для самых срочных случаев. Тон объявления, этот номер, который действовал на посвященных как удар тока, и слово «stat»[3], которое щелкало, как удар бича, — все это каждый раз вызывало у нас один и тот же рефлекс, как у собаки Павлова: мы бросали стетоскопы, приложенные к груди пациентов, выскакивали из палат, разом заглатывали остатки гамбургера — смотря где застал сигнал — и неслись в блок.

— Young man. Stabbed in the abdomen on 28-th Street. Blood pressure 120 over 60. Pulse 90 on the arrival. Remained stable during the transfer. One peripheral line. No known allergy[4].

Произнеся ритуальные фразы, бригада скорой помощи забрала носилки и передала своего раненого, словно эстафетную палочку, нам — хирургической бригаде. Моя, в количестве трех ассистентов, уже забегала вокруг лежащего молодого человека в соответствии с отработанным протоколом, где каждый точно знает, что ему делать, и выполняет мои короткие приказы.

Теперь я увидел лицо раненого и поразился его бледности. На самом деле, стадия простой бледности уже осталась позади: кожа приобрела мертвенный оттенок с тусклыми серыми прожилками. Он дрожал — а ведь была еще осень, здесь в это время тепло. А главное — он был встревожен и испуган. Стуча зубами, он проговорил:

— I feel it, I am dying[5].

Мне никогда не нравилось слышать от пациентов об этом ощущении неизбежной смерти — про такой симптом нам в институте не рассказывали. За несколько месяцев в «травме» я слишком хорошо понял, что некоторые из них оказались правы, чудовищно правы: смерть преспокойно забрала их вопреки нашим попыткам помешать ей. Может быть, ее холодная тень, окутывая их, вызывает эту тоску? Может быть, это чувствуется угасающая жизнь? Ощущение, которое ученые никогда по-настоящему не описывали, но некоторые, возможно, чувствуют его, погружаясь в последнюю сумеречную зыбь, за которой сознание растворится навсегда.

В Нью-Йорке я оказался по совету Адриена Ронера. «Господин Ронер», как все его звали, заведовал хирургическим отделением университетской больницы в Женеве. Он был воплощением типажа большого начальника, его врожденная харизма и благородство создавали вокруг него естественный ореол власти. На работу меня принял именно он и через несколько недель вызвал к себе:

— Претр, каковы ваши цели в хирургии?

— Я бы хотел получить хорошую подготовку, чтобы поступить на работу в больницу в моем регионе, в Поррантрюи. Через несколько лет там будет вакансия.

Он с недовольным видом прислонился к спинке кресла. Нахмурился, немного подумал и через несколько секунд продолжил:

— Нет, нет. Вам определенно нужно делать университетскую карьеру. У вас есть американский диплом?

— Нет.

— Жаль, потому что я бы с удовольствием отправил вас туда. Их можно критиковать, но нужно признать, что сегодня именно у них дела в нашей области продвигаются лучше всего. Америка остается центром притяжения мировой медицины.

Я до сих пор вижу как наяву, как он говорил, постукивая карандашом по руке и глядя скорее внутрь себя, чем на меня:

— У меня там есть несколько хороших контактов, и со своей стороны я посмотрю, каким образом факультет мог бы вас поддержать. Но вам нужен этот диплом.

Этот разговор и в особенности слова «университетская карьера» и «центр притяжения» несколько дней звучали эхом в моей голове. Я закинул пробный мяч — отправил заявку на работу в несколько университетов в США, в том числе и в нью-йоркский. Там недавно появилось несколько позиций для иностранных врачей в хирургическом отделении, и мою заявку приняли, хотя с непременным условием — получить этот пресловутый диплом.

Я только-только поступил в отделение ортопедии — приятная работа, больше зависящая от отточенных навыков, чем от тонких интриг. И пациенты часто моложе и крепче, чем в других отделениях, не считая того, что перелом меньше повреждает организм, чем гнойный перитонит или инфаркт миокарда. И когда уходишь с работы, почти не остается нерешенных проблем, способных испортить вечер. И вот каждый вечер, вправив несколько сломанных лодыжек или заменив сломанную головку и шейку бедра, мне пришлось тянуть эту нудную лямку — освежать базовые знания по медицине.

Я сдал их треклятый экзамен.

Теперь я мог отправляться в Нью-Йорк со стетоскопом на шее.

Мы взялись за ножницы и освободили нового пациента от одежды: куртка, рубашка, брюки разрезаны сверху вниз и отброшены, как снятый панцирь лангуста. Открытая рана притягивала взгляд — справа под ребрами, подчеркнутая тонкой струйкой крови. Мы перевернули пациента — еще одна рана, поменьше, на пояснице. Вопрос вырвался сам собой:

— Вас только два раза ударили ножом?

— Нет, не два, один. Только один! Меня ударили ножом только один раз!

Мгновение я смотрел на него, сначала с недоверием, а потом до меня дошло. Нож прошел через брюшную полость насквозь и вышел сзади. Сквозное ранение! Одно из тех, которые обязательно повреждают внутренние органы и вызывают кровотечение. Драматизм ситуации резко возрос, потому что под ударом печень — настоящая губка для крови. Подтверждать и уточнять диагноз стало некогда. Нужно было нестись в операционный блок, чтобы остановить кровотечение, которое, несомненно, втайне усиливается, и так с самого момента нападения. Песок из часов жизни этого парня утекал на глазах, как и его кровь. Времени на то, чтобы остановить этот процесс, почти не оставалось.

— Bloody hell[6]! Предупредите их там, мы идем!

Наркоз, интубация, переливание. Носилки разблокированы, незнакомец, еще без имени и без возраста, отправлен в операционную. Наша процессия ринулась в коридор, снося препятствия, расталкивая все на своем пути, и наконец остановилась в операционной. Грудь и живот парня обработаны дезинфицирующим раствором, вокруг порхали стерильные простыни, обрамляя широкий прямоугольник операционного поля.

Разрез скальпелем: кожа раскрылась по всей длине брюшной полости. Кровотечения почти нет! Еще остававшаяся в теле кровь ушла из периферических тканей в жизненно важные органы. Мышечный слой рассечен, осталась только брюшина — тонкая мембрана, окутывающая внутренности. Она раздулась под давлением крови. На поверхности все казалось спокойным, но внутри угадывалось бурное клокотание. Не раз это ложное спокойствие напоминало мне атаки акул, вырывающихся из морских глубин на поверхность спокойных вод. В памяти порой возникали кадры из фильма «Челюсти». Я взглянул на анестезиологов…

— Ребята, готовы? Или надо еще крови влить?

— Нет, мы готовы. Есть еще резерв.

…а потом на моих ассистентов и операционную сестру:

— О’кей, вы тоже? Тогда — вперед, на штурм!

Этот город, а потом и эта работа захватили меня целиком. Сначала — лихорадочный темп жизни. Все было шумным, быстрым, мерцающим. Непрерывный фоновый шум, где задавал такт вой сирен, а сирены подчеркивали диссонанс какого-то мычания, которое всякий раз заставляло меня вздрагивать. Я помню, как услышал в первый день эту какофонию от колонны полицейских мотоциклов, за которыми следовала машина скорой помощи — ревут сирены, по улицам хлещут лучи проблесковых маячков, и все это несется к больнице «Бельвю»… как раз туда, где мне предстояло работать. Я замер на тротуаре в растерянности, эта процессия одновременно впечатлила меня и внушила робость. И в мозгу медленно проступила неотвязная мысль: «А ведь через несколько дней уже я буду встречать их в приемном покое». И тогда меня охватила легкая тревога — а вдруг я окажусь не на высоте? — но к ней прибавлялась не меньшая гордость — ведь я окажусь в центре событий.

Потом — гигантские размеры. Все казалось увеличенным, вытянутым, приумноженным. Поступив на работу в университет Нью-Йорка, я работал поочередно в каждой из трех больниц на Первой авеню: Нью-йоркском университетском медицинском центре, больнице «Бельвю» и госпитале Ветеранов Администрации. Все вместе они занимали больше километра и образовывали гигантский больничный центр, намного масштабнее всех, что я когда-либо видел.

И, наконец, харизма. Ощущение насыщенной жизни в самом центре притяжения вещей. Пьянящая вибрация, охватывающая тебя, пока ты идешь по улице — и охватившая меня в больнице «Бельвю».

Из трех больниц я предпочитал именно ее — из-за контингента, свободы, которую она давала, и ее ауры. Идти работать «в Бельвю», как мы ее звали с фамильярностью старых служак, значило отправиться воевать в мире, полном оригинальности и эксцентричности. Что до цвета этой больницы, отделения неотложной помощи, его обитатели именовались «фауной» или «джунглями». Там происходили всевозможные удивительные истории, фантастические ситуации, перипетии, достойные Гомера, порой на грани правдоподобия. В этих стенах ходила хвастливая поговорка: «Чего не видели в „Бельвю“ — того, наверное, и вовсе на свете нет».

Сначала мне это показалось преувеличением.

Только сначала.

Приоткрытыми ножницами я решительно вскрыл брюшину сверху вниз, вслепую, потому что, стоило сделать надрез, из живота вырвался фонтан крови, заливший все вокруг. Точно как в фильме «Челюсти»! Мои руки погрузились в этот взбесившийся живот. Казалось, извергается вулкан — выход наружу сдерживаемого давления и вмешательство наших рук вызвали потоки крови, которая теперь хлестала отовсюду. Два отсоса, работавших на максимальной мощности, позволили пробраться среди внутренних органов к бурлящим источникам кровотечения. В чем преимущество ран, нанесенных холодным оружием — относительно легко определить раневые каналы и, соответственно, поврежденные органы. В данном случае путь не вызывал никаких сомнений — печень пробита и обильно кровоточит. Мои пальцы нащупали печеночную связку там, где проходят печеночная артерия и воротная вена — ее притоки крови. Туда быстро встал сосудистый зажим[7], чтобы остановить кровотечение… Теперь мы вместе с первым ассистентом сжимали руками весь орган вокруг раны, чтобы прекратить ретроградное кровотечение из печеночных вен.

Я взглянул на анестезиологов.

— Как там у вас дела? У нас все более-менее под контролем.

— Дайте нам немного времени, очень сильно упало давление.

Теперь, когда кровотечение было временно остановлено, задача критической важности стояла на их стороне. Им предстояло решительными действиями восполнить потери, нагнать наше опоздание и нехватку ресурсов. Сразу в несколько вен вливаются целые флаконы крови, чтобы восполнить потерю.

Я ожидал этого временного ухудшения. Вскрытие брюшной полости, устраняющее последнюю преграду, неизбежно должно было вызвать сильное кровотечение. Прямое вмешательство в рану, которую мы пока что сжимали руками, снова освободит поврежденные сосуды и возобновит ток крови. Мы маневрировали слишком близко от края пропасти, чтобы начинать работу по прижиганию и сращиванию. Сначала нужно наполнить почти пустые сосуды, восстановить резервы. Отойти от критической точки.

Я взглянул на монитор.

Давление стало расти.

— Так вот она какая, эта самая «Бельвю»!

Едва оказавшись на Манхеттене, я отправился на разведку к ее стенам.

Эта больница принадлежала городу, и потому — как открытая для всех — принимала много бедных и бездомных. А еще она была частью наследия Большого Яблока. Благодаря историям из жизни, которые часто пересказывали весьма цветисто, и нескольким ярким «дворянским грамотам». Здесь поныне гордились созданием первой в Соединенных Штатах службы скорой помощи — это произошло еще во время Войны за независимость. Но для нас здесь было еще одно исключительное достоинство, которое было даже более притягательным: больница принадлежала к «trauma level one»[8] Нью-Йорка, одним из центров, которые специализируются на неотложной помощи и оборудованы соответственно.

Переступив порог больницы, я сперва подумал, что заблудился в полицейском участке. Количество «копов» в приемном покое поражало: часто именно они отправлялись за ранеными в неспокойные кварталы и привозили их — бледных, истекающих кровью — к нам. Другие вели расследования. Криминал, рассеянный по столице, собирался в определенных точках, неизбежных остановках своих жертв, и это были центры скорой помощи, в том числе и наш! Поэтому полицейские чувствовали здесь себя как дома: они непринужденно бродили по коридорам, расстегнув куртки и открыв взгляду револьверы в кобуре.

Слева находился «блок», наше поле битвы, большое помещение для тяжелораненых, а справа — скорая помощь скорее медицинского характера, для всевозможных сепсисов, инфарктов миокарда, сильных приступов астмы, и малая травматология, когда раны были не слишком серьезными. Там я зашивал поверхностные ножевые ранения. В том числе и на лице. Я всегда старался, чтобы шов — в данном случае, ножевой шрам — получился аккуратным, делая ровные стежки на одинаковом расстоянии. «Копы», надевавшие на этих упрямцев наручники и ждавшие последнего узелка чтобы увести их на допрос, иногда говорили мне: «Если мне однажды придется накладывать швы, я хочу, чтобы это сделали вы!»

— Порядок, ваш выход. Давление снова в норме.

Мы распластали раневой канал с помощью методики, разработанной в больнице «Бельвю». Да, еще одно местное изобретение! Что довольно логично, учитывая, с чем здесь приходится иметь дело. После целого часа работы кровь уже не течет из определенного места, а рассеянно сочится, потому что коагулировать уже не может. Ее тромбоциты и факторы свертывания были истрачены в отчаянном усилии организма, пытавшегося обуздать кровотечение. Мы решились на так называемый packing[9], то есть продолжительную компрессию всех кровоточащих поверхностей с помощью стерильных простыней. За несколько часов тело восстановит факторы свертывания и само закончит работу. Мы пришили герметичную мембрану к краям разреза, чтобы закрыть внутренности. Завтра сочащаяся кровь остановится. Мы сможем снять компресс и окончательно зашить живот.

Было пять утра. Напряжение в операционной спало, так как развязка битвы, судя по всему, уже близилась. Противостояние с судьбой неизбежно должно было повернуть в нашу пользу, даже если смерть еще и не совсем сдалась. Действительно, только если организм, подвергшийся серьезной встряске, сможет восстановить коагуляцию и устоит перед всяческими инфекциями, мы выиграем сражение. И все же мы были спокойны. Наш пациент молод, а в этом возрасте восстановительные способности организма творят чудеса.

Уезжая из Женевы, я уже имел некоторый опыт неотложной помощи, но очень небольшой в том, что касалось ножевых и огнестрельных ранений: там мне попадалось больше нападений газонокосилок, чем ударов ножом или выстрелов. А с ними все происходит быстрее и драматичнее. Итак, после самого города мне вцепилась в горло неотложная помощь. В иные сумасшедшие ночи мне казалось, что меня бросили в реку, вышедшую из берегов, а я всего несколько дней как принялся проворно усваивать плавательные движения. Ну и нахлебался же я! Я барахтался в этих неспокойных водах, сначала чтобы удержаться на воде, а потом постепенно начать выплывать и, наконец, оптимально распределив запас энергии, добиться некоторой эффективности.

Так я научился применять к травме стратегию шахматиста. Тактически наши ходы напоминали игру гроссмейстеров. Совсем немного ученых размышлений над первыми ходами партии, зато правильные рефлексы. Они нужны в тот момент, когда для спасения жизни счет идет на минуты, а иногда даже на секунды. В этих поединках матч начинала судьба, она делала ход белыми, а мы должны были им противостоять. Лучшие защиты были известны, и их нужно было применить незамедлительно, не отклоняясь от идеальной схемы, иначе положение стремительно станет необратимым. Когда пациент готов к операции, диагноз установлен и зажимы поставлены на разорванные сосуды, начиналась центральная часть партии. Постоянный панорамный обзор всей шахматной доски. Рефлексы уступали место рефлексии — сочетанию опыта, знания и рассуждения. Выстроить приоритеты, переходить от повреждения, взятого под контроль, к тому, которым еще не занимались, быстро применять восстанавливающие техники, не отвлекаться на детали, отнимающие много времени, — все это позволяло отвоевать потерянное в битве, часто ведущейся на нескольких фронтах.

— Closure time[10]!

Это восклицание раздавалось как приказ. Тут же включался магнитофон. В нем уже несколько недель томилась в заключении кассета, которую записал Марк — один из моих коллег, увлекавшийся «Гринвич Виллидж». Такова была традиция — в этот момент операции, при отходе наших войск, включался рок-н-ролл. Он задавал ритм всем нашим швам. Иной раз за это время большая стрелка часов успевала пройти полный круг — ведь рассечения грудной клетки, брюшной полости или ранения конечностей приходилось зашивать на нескольких уровнях. За это брались вдвоем или даже втроем, чтобы не терять времени. Мы занимались шитьем на скорость, и бедная операционная сестра, которая ассистировала одновременно трем хирургам, начинала косить в разные стороны, как жонглеры, которым приходится следить за всеми шариками сразу.

Из магнитофона неслась «She drives me crazy»[11] группы «Файн Янг Каннибалз». Тонус этой песни давал нам сил держать темп. Мы были обессилены — хронически. Усталость копилась слой за слоем, по мере того как друг за другом следовали бессонные или почти бессонные ночи. И нас, хирургов, еще не так жестоко одолевал сон, как наших ассистентов. Стресс, ответственность, активная работа рук и мозга выжимали их наших надпочечников и вливали в кровь адреналин, который поддерживал наши силы и помогал бодрствовать. Закалял нас.

Мы насвистывали под нос. «You’re just too good to be true. Can’t take my eyes off of you»[12].

Мы негромко напевали.

Нашим первым и опасным врагом было обескровливание — потеря тех пяти литров крови, которые поддерживают в теле жизнь — и противостояние этому обратному отсчету, порой просто дьявольскому, который мы должны были остановить. Песочные часы жизни пострадавших перевернулись в момент их ранения, еще до того, как мы вступили в игру. Если кровь текла медленно и не слишком истощила резервы, с ситуацией было легко справиться. Напротив, если она быстро уходила, и песок в часах почти закончился уже при поступлении пациента… тогда жизнь — почти всегда молодая — ускользала от нас.

Вторым противником, коварным, засевшим в засаде, была инфекция. Этот враг обожал изнуренные, ослабленные и обескровленные организмы. Распоротые кишки, пробитое легкое, открытый перелом конечности широко распахивали двери для вторжения бактерий и вызывали самые грозные сепсисы. Чем быстрее заделывались эти прорывы, тем меньше был риск, что вторая атака уничтожит выжившего после первой. Здесь от скорости нашей работы тоже зависел успех.

Так часы в забое научили меня воздвигать две основные опоры, необходимые для подготовки хирурга: технику и стратегию. Их достаточно для хирургической резекции или протезирования. Позже мне станет известна третья опора, которая важна в специализациях, направленных на исправление врожденных пороков. Это творческая часть. Владение пространством, третьим измерением. Контроль над изгибами, формами, объемами. Восстановление гармонии. Мастерство скульптора.

Мы пели.

Это были волшебные моменты, когда победа оставалась за нами, особенно если она была достигнута в трудной борьбе. Заразительная эйфория, состоящая из гордости и ощущения, что нам дана определенная власть, охватывала всех. Иногда мы пели в полный голос. Та же подборка, неделя за неделей. А если магнитофон заест? Мы бы допели все песнопения до конца, даже не заметив остановки!

И сегодня рано утром мы, конечно, пели. Природа, наш верный союзник, не оставит нас, мы в этом уверены, и наш пациент выживет. Это радость красивых побед. И неописуемое ощущение, что на этот раз мы оказались сильнее или, во всяком случае, хитрее, чем дама с косой. Чувство завершенности и гордости — этой ночью мы были особенно хороши.

Дома «Бельвю» тоже заняла исключительное место, прослыв одновременно чем-то нежным и чем-то ужасным. Мне всегда было смешно, когда моя старшая дочка Камилла сердилась на сестру и припечатывала с высоты своих четырех лет: «Татьяна, будешь так себя вести — попадешь в „Бельвю“!» Мало что понимая, она внимательно слушала рассказы о наших подвигах, и «Бельвю» представлялась ей, конечно, местом героизма и чудес, но еще и адом — местом проклятий и гибели.

Действительно, контингент больницы, особенно ночью, приоткрывал дьявольскую сторону теневых сторон Нью-Йорка. В службе скорой помощи перед нашими глазами проходил срез совершенно особой грани Большого Яблока, известной своей эксцентричностью.

«В „Бельвю“ не видели… и вовсе нет».

В то время — в начале девяностых — над городом нависало чувство опасности. «Крэк», это ползучее бедствие, опустошал целые кварталы и распространялся со свирепством средневековых эпидемий. Нам этот наркотик поставлял огромное количество жертв, пострадавших от насилия, которое он порождал. Нью-Йорк стал одной из мировых столиц преступности — особенность, которую он выставлял напоказ со смесью гордыни и обреченности. Эта метрополия не без гордости поддерживала в себе парадоксальное сочетание модернизма и декаданса — и в нашем блоке это было заметнее всего.

Мы вернулись в раздевалку, сорвали пропитанные кровью халаты, побросали их комом в большие баки и надели чистые. Немного посидели на скамейке, пошутили, посмеялись. Атмосфера футбольной раздевалки. Вскоре нужно будет спуститься в блок, разобраться с накопившимися вызовами, затем вернуться к делам, которые прервали громкоговорители, и, наконец, навести порядок на этажах. Меньше чем через час состоится визит руководства. Уж они ничего не захотят слышать о беспокойной ночи. Они перешагнут порог нашей берлоги в положенный час, сочтут нашу последнюю операцию совершенно обыденным делом и будут ожидать, что им предъявят начищенное до блеска отделение.

И все же, если выйти за пределы скорой помощи, город оказывался пьянящим, таким огромным, таким живым, что ему удавалось убедить меня: я в центре мироздания. Это убеждение поддерживал его магнетизм и что-то вроде пульса — едва уловимого, но постоянного и ощутимого. Я любил подниматься на крышу небоскреба Эмпайр-стэйт-билдинг, который был совсем рядом, дышать воздухом над этими зданиями и пытаться постичь безмерность его архитектуры. Лучшим моментом для этого было наступление темноты, когда сумерки подчеркивали контрастность его красок. Меня впечатлял северо-восточный угол, там, где Бронкс. Ведь я знал, что там прямо сейчас царят крайние меры, решительные злодеяния, окончательный переход от замыслов к делу. В то время Южный Бронкс слыл местом насилия, разрухи и запустения. Как потрескивает воздух над пустыней, так и над его улицами, казалось, подрагивала тоненькая дымка — там тоже было слишком горячо. Я смотрел в ту сторону и думал: «Вот прямо сейчас в этом самом Бронксе что-то происходит».

Еще мы любили прогуливаться вокруг Сент-Маркс Плейс — туда было удобно ходить с Татьяной в коляске. Это место, еще не утратившее богемности, источало кипучую атмосферу. В воздухе плыли последние отголоски андеграунда шестидесятых, тени Энди Уорхола и Джимми Хендрикса. Яркие наряды, граффити, латиноамериканские мелодии. А еще — одурманивающие запахи, дилеры и угрожающее поблескивание ножей по мере того, как мы подходили к Алфабет-сити. Мы избегали этих улиц, где уже не было фонарей — верный знак, что здесь действуют другие правила и законы. Что здесь другое командование.

Конец обхода. От руководства поступило только несколько неприятных замечаний насчет повязок, которые вчера вечером не заменили. Затем они слегка утомленным взглядом окинули нашего пациента, еще «совсем тепленького», со стянутым животом. Отсутствие критики с их стороны мы сочли за комплимент.

Мы пошли немного выдохнуть в кафе недалеко от Первой Авеню. Большое Яблоко еще сверкало огнями, его улицы уже гудели, ругались таксисты, то и дело взревывали сирены. Теперь я закалился шумом улицы и сиренами скорой помощи, меня больше не задевали ни акустические атаки, ни сомнения новичка. Я стал безразличен к их воплям, как кузнецы поневоле становятся глухи к ударам своего молота по наковальне.

Начинался новый день. Наш утренний пациент сейчас, должно быть, спал.

Мы еще займемся им — без спешки.

Два года спустя я вернулся к себе в университет и в женевскую больницу. Да, я предпочел их предложение — обучение на кардиохирурга — похожему варианту из Нового Света. Тяжелый выбор, достойный трагедии Корнеля, так как я знал — мое решение окончательно пришпилит мою семью к одной точке на карте. Каким бы чарующим ни было это Большое Яблоко, постоянно создававшее для меня декорации боевика, где я был актером, наполнявшее меня ощущением, что в любой момент может случиться нечто необычайное, — «в „Бельвю“ не видели… и вовсе нет» — оно не заставило меня забыть об очаровании старой доброй Европы. Ни меня, ни моих близких. Я достаточно вкусил чар «города, который никогда не спит», чтобы во мне надолго остался его отпечаток. Тот отпечаток, который и поныне, после стольких лет, напоминает, что я был частичкой его истории, той, которая и поныне, после стольких лет, вызывает у меня такие живые и трогательные воспоминания.

Вот как недавно, когда я слушал оперу Моцарта «Дон Жуан» в Поррантрюи — городке, где я учился в лицее. Постановка в старой церкви была грандиозной, певцы исполняли свои роли очень убедительно. Вскоре дело дошло до дуэли коварного соблазнителя и доблестного Командора. Они скрестили шпаги, и Дон Жуан пронзил живот своего соперника. Тот рухнул, и оба запели ту арию, где Командор в агонии, теряя кровь и силы, чувствует, как его душа покидает тело. И тут — вспышка из прошлого! Слова «Я чувствую, что умираю» моего раненого из «Бельвю». Он тоже чувствовал, как жизнь покидает его, как им овладевает смерть. В голове на ускоренной перемотке замелькали кадры, как мы его спасали. Та шахматная партия с классическим дебютом, пустеющие песочные часы и наши умелые действия, чтобы не дать им опустеть совсем. Несмотря на драму на сцене и на смятение актеров, на моих губах возникла легкая улыбка. Я не мог не думать с некоторой лихостью: «Эх, жаль, что там не было „Бельвю“. Мы бы этого Командора вытащили!».

Становление хирурга

I knew then, as I know now,

that after every operation I performed,

every decision I made,

every crisis I met,

I would be a bit more

of a surgeon than I had been.

«The making of a Surgeon»[13]

Уильям A. Нолен (1928–1986).

Нью-Йорк, Женева,

1988–1996

Я обернулся к Изабель, дежурному анестезиологу. Как я и ожидал, ее глаза выражали легкий скепсис. Чтобы отвлечь ее и не дать усилиться этому чувству, я сказал ей скорее утвердительно, чем вопросительно:

— Иза, ты же сможешь его удержать, пока я буду шить?

— Сложно сказать, Рене, реально уже предел. Тебе еще долго?

В ее глазах появилось беспокойство, которое меня как раз ненадолго оставило: хотя я был еще только практикантом, до сих пор все мои операции проходили успешно, и хорошие результаты приумножили мою уверенность.

— Двенадцать минут, ну самое большее пятнадцать.

Я хотел быть оптимистом.

— Если не дольше, то, пожалуй, получится. Но больше у тебя не будет ни секунды. Здесь ты работаешь без страховки.

— Я знаю, Иза, но если мы все сосредоточимся и будем действовать эффективно, должно получиться.

Несколько минут назад я поставил зажим на артерию левого легкого, заблокировав поток крови и направив ее всю в правое. Ребенок переносил это хорошо: количество кислорода, циркулирующего в крови, не снижалось, оставаясь стабильным. Сигналы нашего пульсоксиметра — аппарата, который крепится к подушечке пальца и измеряет уровень кислорода в крови — не меняли своей тональности и не становились ниже, как это бывает, когда уровень падает. Операция без помощи аппарата искусственного кровообращения — без внешней оксигенации крови — казалась выполнимой.

Ребенка привезли из Африки. Он страдал тяжелой формой тетрады Фалло — знаменитой «синей болезни». Он действительно был сумеречно-синего цвета и едва приехал, как сорвался в критическое состояние, вызывающее крайнее беспокойство. Его состояние дестабилизировалось из-за долгого путешествия и неумолимо приближалось к фатальной асфиксии. Чтобы противостоять этой угрозе, нужно было срочно поставить шунт — тогда через несколько недель можно будет провести полноценную операцию.

О, эта тетрада Фалло, классика из классики!

Это заболевание, описанное в 1888 году в Марселе Артуром Фалло, — само воплощение «синей болезни», как ее назвали из-за внешнего вида больных детей: их кожные покровы, ногти и слизистые отражают сине-фиолетовый цвет крови.

Кровь имеет прекрасное свойство менять свою окраску в зависимости от уровня кислорода. Цветовой спектр распределяется от карминово-красного, когда кровь на выходе из легких полностью насыщена кислородом, до густо-синего, по мере того как молекулы кислорода покидают ее. Так, именно артериальная кровь придает розовый оттенок нашей коже, губам, подушечкам пальцев. Если с ней смешивается венозная кровь, к ней примешиваются синеватые оттенки, делают ее темнее и меняют цвет тканей, через которые она проходит.

При тетраде Фалло легочная артерия, которая соединяет сердце и легкие, слабо развита. Синяя венозная кровь, не находя нужного выхода в направлении легких, проходит через межжелудочковую перегородку непосредственно в другую половину сердца. Там она смешивается с небольшим количеством красной крови, насыщенной кислородом, прошедшей через легкие, и эта смесь вбрасывается в организм. Чем сильнее сжат узкий проход к легким, тем интенсивнее сине-фиолетовый цвет кожных покровов, тем сильнее цианоз.

Без лечения некоторые из этих детей умирают уже через несколько дней после рождения, когда артериальный канал (опосредованный источник крови для легких) закрывается. Другие погибают в раннем детстве, иногда в подростковом возрасте, и очень немногие из них становятся взрослыми. Словно язычок пламени под стеклом, их жизнь словно задыхается. Она никогда не сияет ярко, не горит прямо и сильно, а однажды начинает дрожать — и затухает.

Эта жестокая участь детей — смерть на медленном огне — заставила врачей искать решения, даже самые немыслимые. Элен Тауссиг и Альфреду Блелоку из больницы Джона Хопкинса в США, штат Балтимор, пришла мысль создать дополнительный источник крови для слабо орошаемых легких у детей со слишком темным синим цветом кожи. С технической стороны — Блелок перебросил артерию, предназначенную для кровоснабжения левой руки, к легочной артерии, анатомически находящейся близко, чтобы кровь из нее шла не в руку, а в легкие.

Результат был поразительным. Получив дополнительный приток крови, ребенок на глазах у хирурга стал меняться, сменив цвет с темно-синего на розовый. Все закричали, что случилось чудо, заговорили о выходе из тьмы на свет, и эту знаменательную дату — 29 ноября 1944 года — назвали точкой старта кардиохирургии. Этот переброс артерии получил название «шунт». Он распространился по всему миру и надолго стал спасительным лечением «синей болезни».

Я снял зажим, чтобы кровь снова могла циркулировать в каждом легком, а я получил бы время еще раз обдумать варианты. Обращение к внешней оксигенации артериальной крови было бы, конечно, надежнее, но ценой серьезного вмешательства в организм и значительного осложнения нашей операции. Установка шунта без такой поддержки будет легким, едва заметным вмешательством.

При таких сильных асфиксиях успех операции зависит от быстроты ее исполнения. Так что я воспользовался моментом, чтобы повторить основные шаги с моими ассистентами Ари и Ирен и с операционной сестрой Жослин. Работа всей бригады должна быть скоординированной и плавной. Я хотел, чтобы основное движение, эта широкая волна, шло со спокойной силой, без перебоев и в хорошем ритме.

Каждый освежил в памяти свои действия, и я почувствовал уверенность в своем решении: мы уложимся в отведенное время. Я снова повернулся к Изабель:

— Медикаменты готовы?

Она кивнула без особого воодушевления. Я еще раз посмотрел на две пока еще нетронутые артерии, набрал полную грудь воздуха и стал распоряжаться:

— Так, у нас тоже порядок? Нитки, инструменты готовы? Да? Тогда начали!

Именно в таких четких решениях и действиях в самом сердце проблемы и кроется сила хирургии. Именно схватка с болезнью, а то и с судьбой, всегда завораживала меня и определила мой путь с самого начала, когда я еще мало что знал об извилистых путях медицины.

Конечно же, у нас был семейный врач, но мы не часто его видели, и я никогда по-настоящему с ним не разговаривал. На самом деле, основным медицинским консультантом в нашем доме был ветеринар. Надо признать, что он совершал достопамятные подвиги непосредственно на ферме и подручными средствами. Я до сих пор помню, как в детстве наблюдал недоверчивым от изумления взглядом, как он делал, под местной анестезией, кесарево сечение молодой корове, кое-как привязанной к водосточной трубе, а та стояла на месте с невероятным терпением. Разрезав кожу, затем матку, «наш акушер» непринужденнейшим движением извлек теленка, высвободил плаценту и зашил все необходимые ткани. Помню его сапожные иголки с огромным ушком и нитки, скрутившиеся жесткими кольцами. «Кетгут! Кошачьи кишки!» — радостно провозглашал он, показывая на них. И добавлял, накладывая швы:

— Коровы все выдержат. Хоть плюньте в рану, они даже не заразятся. А вот лошади — совсем другое дело! До того хрупкие! Стоит только посмотреть на разрез, как вы занесете инфекцию!

Но не этот красочный эпизод убедил меня в фантастических возможностях хирургии. Моя решающая встреча с медициной на местах произошла в начале моей учебы во время фельдшерской практики.

Я снова зажал легочную артерию и артерию левой руки. Несколько секунд ожидания: сигнал пульсоксиметра не изменился. Первая артерия раскрывается скальпелем на пять миллиметров, рассечение, переброс второй в разрез. Начало шва, тонкой и гладкой нитью. Ари подхватывал нить, как только игла проходила сквозь ткани, чтобы затянуть шов через край. Все идет ритмично, гладко и ровно.

И вдруг, хотя мы не сделали ничего неуместного или слишком резкого, пульсоксиметр принялся стонать. Частота сигналов замедлилась, звук стал тише, словно он терял силы. Уровень кислорода в крови, и так совсем низкий, еще упал, и сердце, задыхавшееся все сильнее, начинало сдавать. Это его стоны передавал нам прибор, стоны мотора, глохнущего от неимоверных усилий. Изабель ввела адреналин, чтобы поднять кровяное давление и разорвать порочный круг, который вот-вот замкнется. В ее голосе звучала тревога:

— Рене, я скоро уже не смогу его удержать. Быстрее, скоро будет остановка.

Меня направили в отделение хронических больных. Это шло слегка вразрез с моими идеализированными представлениями о медицине, и тогда я констатировал, что эта наука скорее ухаживает за больными, чем лечит их. В двадцать лет такой вывод об относительном бессилии медицины меня немного разочаровал, тем более что он вступал в резкое противоречие с ковбойскими подвигами нашего ветеринара. В конце практики я спросил главного хирурга, можно ли присутствовать на одной из его операций. Он согласился, и я впервые пересек порог операционной.

Я сразу же почувствовал в некотором роде сакральный характер этого святилища, закрытого для внешнего мира. Нужно было пройти через тамбур, чтобы проникнуть в эту тайную пещеру, переодеться, переобуться, надеть шапочку и маску. Облик людей полностью менялся, приобретая что-то клановое, как в одежде, так и в их миссии. В тот день я присутствовал на первой моей операции: удалении аппендицита. С самого начала меня поразила холодная решимость хирурга. Безо всяких преамбул он направился прямо к цели, одним движением скальпеля сделал четкий и глубокий разрез и все тем же острым лезвием высвободил виновный орган. Властным решением он был извлечен из тела. Затем хирург зашил оставшийся обрубок кетгутом — наименование этой нити, связанное со столь героическими воспоминаниями, заставило мои мысли вернуться на десять лет назад.

На следующий день подросток заявил, что поправился: лихорадка, боль в животе, рвота — все прошло! Казалось, их извлекли так же решительно и естественно, как аппендикс. Юноша вернулся целым и невредимым к своей прежней жизни.

Могущество хирургии, которая вступала в рукопашную схватку с болезнью, резала по живому, извлекала без церемоний провинившуюся часть, чтобы действительно вылечить, а не просто ухаживать, было потрясающим. А в образе великого волшебника-хирурга, свободном от границ, обходящем любые основополагающие правила таким вторжением в живое тело, было что-то завораживающее.

Мне оставалось три стежка, чтобы замкнуть шов, и по-хорошему еще надо было завязать узел, прежде чем снимать зажимы. Я еще прибавил темп. Я прекрасно видел и еще лучше слышал, что эта жизнь уходит. Цвет тканей был таким темным, что кислорода в них, похоже, не было почти совсем. Сигналы прибора, такие редкие, такой зловещей тональности, заставляли нас остро переживать последние удары сердца. Мы чувствовали его неизбежную остановку…

Колдовство владело мной несколько дней.

Потом, я же видел, как практикующий врач работает руками. Я видел, как его ловкие пальцы обходят любые западни, чтобы достичь своей цели. Я был родом из мира, где все еще преобладал ручной труд. Я видел в движениях оперирующего хирурга определенную хореографию, конечно, более изящную, чем у нас, но по сути довольно похожую.

Этот опыт стал откровением: я открыл для себя полезную профессию, которая меняла ход вещей и где ловкость рук играла основную роль.

После этого удаления аппендицита я не просто укрепился в своем отчасти случайном решении изучать медицину, а приобрел уверенность, что мой путь — именно хирургия.

Я протянул нитку от последнего шва Ари. И сразу же, даже не завязывая, отпустил зажимы на легочной и подключичной артериях. Наконец в легкое проникает кровь — дополнительная кровь, благодаря шунту. Двухсекундная задержка — зловещая тишина — прежде чем пульсоксиметр издал новый звук, совершенно похоронной тональности. Я уже готовился начать массаж сердца, но тут раздался второй сигнал, затем третий — тоже глухие и неуверенные. Затем четвертый, пятый, быстрее и выше. Тональность поднималась. Наконец-то! Вместе с ней — сила и частота сигналов. Еще несколько секунд, и теперь сердечный ритм окончательно пошел по нарастающей. Под действием адреналина сердце заработало даже с перегрузкой, тональность ушла в верхние частоты, по мере того, как кислород насыщал кровь и сердце вновь обретало силу. И вместе с тем ткани, такие темные и тусклые, приобрели цвет, отсветы, яркость. За тридцать секунд все преобразилось, все тело ребенка из темно-синего стало нормального розового цвета.

Тогда я очень осторожно завязал узелки швов, так как под действием надувшейся артерии они легко могли порваться. Закончив с узлами, я обрезал кончики ниток. Опасность окончательно отступила. Угрожающая тень, которая зримо приблизилась к нам и обдала холодом, замерла. Теперь она медленно рассеивалась.

Эта плавная и чистая хореография, эта решимость сразу дали мне понять, что становление хирурга проходит через долгую и тягостную тренировку рук, пальцев, сознания, и только оперируя раз за разом, можно приобрести это техническое мастерство и понимание органических характеристик различных тканей, их состава и основных свойств.

И именно это я продолжаю делать ежедневно и неустанно после возвращения в Женеву. Я провожу, то как ассистент, то как оперирующий хирург, операцию за операцией… на сердце. Да, на сердце, поскольку я сменил специализацию! А все из-за больницы Бельвю. Все из-за Гросси и Спенсера. Из-за сердца. Потрясение, которое я испытал, когда увидел, как после моего первого аортокоронарного шунтирования сердце набирает силу, было сильным, слишком сильным, чтобы я мог остаться невредимым. И эта встряска осталась со мной навсегда. А еще это было моим вторым откровением. Одним из тех, что заставляют людей менять траекторию. Из тех, что заставляют отказаться от всех этих органов, хотя они были такими увлекательными, и посвятить себя отныне лишь одному: сердцу. И виновниками моего обращения были Джин Гросси и Фрэнк Спенсер, которые увлекли меня в свою область и открыли мне в Нью-Йорке двери кардиохирургии.

Слова заведующего хирургическим отделением нью-йоркского университетской больницы Фрэнка Спенсера оказались для меня пророческими. Он утверждал: «Сердце — это наркотик. Не пускайте к нему кого попало, кто его тронет — подсядет».

Это со мной в тот день и произошло.

И вот тогда у меня затряслись руки, живот свело каменной судорогой, ноги подкосились. Мы переглянулись в некотором ступоре, все еще оцепенев от этой злобной силы, которая сейчас развеивалась. На этот раз Изабель даже не пыталась скрыть упрек во взгляде.

— Черт, меня чуть кондратий не хватил!

Я чуть неловко повел плечом в знак согласия. И признался:

— Не тебя одну! Ох, Иза, не тебя одну.

Больше никому говорить не хотелось. Понятно, что в воздухе еще плыла эта смесь страха и облегчения от того, что разум остался при нас, но главным было другое. Вот это отчетливое и яркое, предельно ясное чувство, которое возникает, когда молния ударила слишком близко. Когда снова все спокойно, но ты еще на какое-то время ослеплен и оглушен. В операционной тоже все снова стало тихо. И в это верилось с трудом. Ничто не выдавало драму, которой мы чудом избежали. Сердечный ритм был нормальным, тон — гармоничным. Кровяное давление в норме, кровь идеально насыщена кислородом, лучше, чем когда бы то ни было.

Нам понадобилось еще некоторое время, чтобы продолжить операцию. Мы словно окаменели. Затем мы начали закрывать грудную клетку в том сосредоточенном молчании, которое обычно следует за большим испугом. Мне было плохо. Я слишком рискнул, и спасением этого ребенка я был обязан только огромной удаче. Внутренности все еще буравил ненасытный спрут. Я сбежал из операционной, оставив Ари и Ирен зашивать последние слои, и упал на стул в помещении, где мы пили кофе. Горло пересохло, во рту стоял вкус ржавчины.

«Кардиохирургия? Это просто, — говорил Спенсер. — Считай: десять лет — десять часов»: в течение десяти лет — работать по десять часов в день! Я опять счел формулу «а-ля Бельвю» преувеличенной, но опыт доказал мне ее правильность.

Придерживаясь этого режима, я уверенно двигаюсь вперед и чувствую, как профессия входит в меня и крепнет. Я продолжаю следовать заветам великого Фрэнка, который уделял большое внимание критике каждой проведенной операции сразу же после ее завершения, каким бы ни был ее исход. Он предписывал нам делать заметки после каждой сложной операции и, когда опять предстоит что-то подобное, перечитывать их перед операцией, «потому что память уже утратила детали, а именно они отличают хорошее от превосходного». И наставлял: «Проводите больше времени в операционном блоке. Оперируйте сами и смотрите, как оперируют другие!»

Я пережил опыт, который дезориентирует. Из тех, что заставляют задуматься о правильности выбранного курса. Я прекрасно знал, и по здравому смыслу, и по небогатому еще опыту, что мы не всегда оказываемся великими спасителями в безнадежных ситуациях. А еще я знал, что порой мы направляем в пропасть судьбу, которой не так уж грозила опасность. Я слышал о подобных драмах, а несколько пережил сам, но всегда на расстоянии, в качестве ассистента. Как Ари и Ирен сегодня, без прямого участия. И к тому же речь шла прежде всего о пациентах уже в летах, которые говорили о своей жизни в прошедшем времени.

А здесь на меня резко обрушилось осознание моей ответственности за ту драму, которой мы чудом избежали. За то, что необдуманно пошел на риск. За безумие. В этот раз именно я разыграл на шахматной доске опаснейший дебют белыми. Это я пригласил смерть на операцию, куда ее обычно не зовут. А она материализовалась. Она возникла внезапно, как те грозовые тучи, черные от дождя, которые вдруг омрачают ясное небо и охлаждают знойный воздух. Тяжелая, ледяная, всепоглощающая тень. Она заговорила зловещими стонами нашего пульсоксиметра, сгустила краски агонии. Сбросить ее покрывало удалось лишь последним рывком уже задыхающегося организма. И большим везением.

Эти принципы поддерживали меня. Чем больше было прочищенных сосудов, вскрытых грудных клеток, исправленных сердец, тем легче было мне в новой области, тем крепче становилась моя уверенность.

И меня пропитывала философия «cardiac attitude»[14], это невероятное сочетание дерзости и скромности, такое необычное в огромном мире хирургии. Я был одержим ею.

Окаменев от ужаса, я воображал, как снимаю простыни, укрывающие этого ребенка, и обнаруживаю его мертвым. Потухшие глаза. Расширенные зрачки, уже высохшие, без блеска. Мертвенно-бледная кожа, безжизненное тело, которое вскоре окоченеет. Мой ужас при этом зрелище! И ведь этого можно было избежать, и ведь именно я был в этом повинен! Все зависело от таких мелочей! Дело решилось одним колебанием воздуха: соскользнувшая игла при проходе сквозь артерию, нить, обвившаяся вокруг инструмента, резкого или просто неточное действие, неловкое движение. Это видение из глубин Дантова ада становилось таким страшным, таким невыносимым, что я хотел вычеркнуть его из своего сознания, из самого своего тела, пока оно не оставило там чересчур глубокий след. Я весь встряхнулся, как уличный пес, вылезший из воды, и не смог сдержать хрип. Сиплый стон.

— С тобой все в порядке?

В комнату вошла Изабель. Я испытал смущение и облегчение. Смущение, потому что так откровенно показал свои страдания, и облегчение, потому что ее появление помогло мне отвлечься, вырваться из круговорота мрачных мыслей.

Множество часов в забое, выходных и ночей в свете налобной лампы закалили мою ловкость и веру в свои умения. Мне понадобится еще несколько лет, чтобы накопленный опыт вознес меня на ту прекрасную ступень, на ту высоту, откуда можно ясным взглядом оценить настоящую трудность операции, где можно точно проложить свой маршрут по всем изгибам ее течения, предугадать все ловушки. Туда, где четко знаешь, что не выйдешь за пределы контролируемых рисков, как бы узки порой они ни были.

Ари присоединился к нам чуть позже. Я машинально проводил его взглядом, но мысли мои все еще были далеко. Он налил себе кофе и залпом выпил его. С улыбкой перелистал газету, валявшуюся в комнате. Принялся что-то напевать. Вокруг меня заново возникал привычный мир, обычные движения, нормальные реакции, все это заново обретало очертания. Спрут разжал хватку, и мой ум снова сосредоточился на знакомых деталях. Как водолазы поднимаются на поверхность воды с остановками для декомпрессии, я задержался на промежуточном уровне — между недавно парализовавшим меня апокалиптическим видением и образом завтрашнего дня, который, я уверен, будет совсем на него не похожим, может быть, даже нормальным. Потому что Природа устроена так, что не может до бесконечности сострадать чужому горю. Наверное, так надо. Чтобы это оцепенение, это помеха на пути потока жизни не преградила его навечно.

Где-то в глубине души все еще бурлило, затихающий ужас все еще терзал меня. И все-таки я не хотел, чтобы это признание в слабости, этот приступ страха вышли наружу. Я хотел заклясть их. Чтобы предупредить любые упреки, я выбрал неторопливую, почти уверенную интонацию, чтобы скрыть переживания и вновь погрузиться в нормальный мир.

— Да, друзья мои, сегодня снаряд просвистел как никогда близко. В какой-то момент я даже подумал, что парнишку мы потеряем. Насколько его сердце едва билось — настолько мое из груди выскакивало.

— А этот затухающий звук, вот что всю душу вынимало.

— А цвет, Изабель! У тебя был только звук, а у нас еще и этот цвет. И он неотвратимо темнел. Невероятно, как они сошлись вместе, чтобы измерить силу жизни в этом мальчике. Да уж, сегодня нам достался полный набор ощущений.

— Ага, представление со светом и звуком.

Это был Ари, который выглянул из-за газеты, довольный своей формулировкой. Он уже оправился от подавленного состояния, которое еще владело нами — его виновниками. Ведь все-таки, в конечном счете, драмы не произошло. Ари весело засмеялся. Для него жизнь была прекрасна, и он пил ее взахлеб. Я задумчиво размешивал кофе. Мы с Изабель лишь слегка улыбнулись в ответ.

А сердце все еще было не на месте.

А еще этот опыт открыл мне, что заслуга оперирующего хирурга, пожалуй, не столько в чудесах высшего пилотажа, сколько в оценке возможного риска. Если бы в тот день мы использовали аппарат искусственного кровообращения, операция вышла бы тяжеловеснее и без драйва, зато избавила бы нас от столь рискованного прыжка в бездну, от крутого виража, близкого к катастрофе. Передо мной в мельчайших деталях предстала та предательская угроза, ужасная для хирурга, когда его дерзость, опьяненная успехом, кружит ему голову и заносит его слишком высоко. Так высоко, что он более не чувствует притяжения основных законов, так высоко, что он начинает считать себя выше них, презирать страх, порожденный уважением, который должен всегда превалировать перед лицом опасности. Так высоко, что он начинает считать себя непогрешимым.

В тот день, когда одна только удача спасла меня от смертоносной катастрофы, я понял, что такие громадные ошибки, до сих пор казавшиеся мне скорее теорией, не пощадят и меня. Я с горечью осознал, что не стану хирургом без своей доли осложнений, страхов и неприятностей.

А иногда и заблуждений. Как сейчас.

Изящество жеста

У водителя не осталось времени затормозить. Фуке стоял как вкопанный и только плавным движением провел курткой перед самым капотом несущегося на него автомобиля… и освободившейся правой рукой поприветствовал зрителей. Трибуны взорвались ревом и свистом.

— Оле! — выкрикнул Фуке.

Антуан Блонден, 1922 — 1991. «Обезьяна зимой»

Цюрих, 1997–2012

Париж, 2000

В субботу утром я уехал из Цюриха «домой», на ферму в Бонкуре, деревне моего детства в департаменте Юра. Я всегда любил этот уголок земли, его долины, леса и его жителей. Этот глоток деревенского воздуха настолько контрастирует с замкнутым в четырех стенах миром моей работы, что всегда дает мне энергию и укрепляет мой ум. Естественная простота людей, которые как будто берут паузу, чтобы наблюдать, слушать, ощущать, побуждает и меня самого взглянуть на мои заботы со стороны и понять их относительность.

Переступив порог кухни, я был потрясен не столько размером огромного календаря на стене, сколько изображением на нем: там была футбольная команда. Я тем более удивился, что знал о полном безразличии моей матери к этому виду спорта. Во времена наших с братом спортивных подвигов она и правда собирала вырезки из газет, писавших о наших заслугах, но ни разу не побывала ни на одном матче. Она с улыбкой слушала наши жаркие споры о воображаемых положениях «вне игры», незасчитанных пенальти, прискорбно упущенных «готовых голах». В конце концов она кое-как запомнила, кто такие Пеле, Кройф и Марадона, но этим ее футбольные познания и ограничивались.

С первого взгляда я заметил, что это команда юниоров, выстроившаяся в два ряда. Одни ребята смеются, другие выглядят зажатыми, третьи уже приняли суровый вид, осознавая свою ответственность. Я спросил у матери, кивнув на стену:

— Ты что, наконец заинтересовалась футболом? — я подчеркнул слово «наконец».

— Подарили. Смотри, узнаешь его?

Она показала мне игрока в середине ряда.

— Нет, конечно. Я все-таки не со всеми футболистами в регионе знаком.

— Но этого ты оперировал.

— Вот как?!

Я присмотрелся к фотографии. Это лицо мне ни о чем не говорило.

— Ты уверена?

— Да. Его мама сама пришла и подарила мне этот календарь. Она говорит, что ты спас парню жизнь в прошлом году.

Я нахмурился. Мама продолжала:

— Его раздавила лошадь.

Ах да, ну конечно же! Теперь я стал вспоминать. Этот эпизод я прекрасно помнил, но ребенка не смог бы узнать. А мать пояснила:

— Малыша зовут Кевин. Похоже, он забивает много голов.

Я хорошо помнил тот день, ту операцию, то сердце и того мальчика. Кевина к нам срочно перевезли из районной больницы, где он находился под наблюдением из-за размозжения грудной клетки. Ему не повезло оказаться на пути лошади, которая была ослеплена светом с улицы и вырвалась из конюшни. Бегущая лошадь сбила его с ног и растоптала. Копыто вошло в грудную клетку. Первые выводы — переломы ребер и закрытая травма легкого — были не слишком тревожны, пока не появился шум в прекардиальной области. Прогрессирующая травма сердца. События понеслись стремительно. Над регионом взмыл вертолет.

В конце девяностых я уехал из Женевы в Цюрих, столицу кардиохирургии. Марко Турина твердой рукой руководил этим новым направлением и контролировал подготовку многочисленной команды хирургов. Конкуренция была жесткой, но честной, поскольку основывалась прежде всего на профессионализме и эффективности. Я делал всевозможные операции на сердце у взрослых. Моим хлебом насущным было аортокоронарное шунтирование при лечении атеросклероза — эндемической болезни нашего общества. Эта тонкая хирургия была делом как раз для меня. Видя, как легко и бережно я накладываю швы, и зная о моем интересе к врожденным порокам сердца, Марко постепенно увлек меня в детский сектор, хотя эти угодья ревностно охранял сам, вместе со своим заместителем. Я уже был знаком с этой областью до приезда в Цюрих, но здесь я обнаружил гораздо больше пациентов, и в том числе, благодаря репутации клиники, много новорожденных, а это самый сложно устроенный и самый трудный технически бастион в крепости кардиохирургии — может быть, и во всей хирургии вообще.

В тот день я уже час как вышел из операционного блока, когда раздался сигнал пейджера.

— Рене, можешь прийти? Мы тебе одну эхокардиографию хотели показать.

— Сейчас?

— Да, хорошо бы, если бы ты пришел прямо сейчас. Тут сложная ситуация. Оливье уже здесь. Ждем.

Это Мануэла, моя коллега по кардиологии. Я направился в их смотровой кабинет, где царил массивный аппарат ультразвуковой кардиографии. С помощью зонда он направляет волны сквозь тело, а затем анализирует и обрабатывает отражение. Мы получаем «нарезку салями» с видами нужных органов, а если увеличить количество кадров на протяжении сердечного цикла — то и видео. Тогда сокращения миокарда, игра клапанов и кровоток видны с удивительной достоверностью. Простота и надежность этого аппарата сделали его важнейшим прибором в диагностике сердца.

Когда я пришел, Оливер, кардиолог, которого называют «вмешивающимся», потому что он специализируется на чрескожных вмешательствах, буквально прилип к экрану. Я похлопал его по плечу в знак приветствия.

— Оливер, уже здесь? Что, так сильно пахнет жареным?

— Знаешь, ситуация сложная. Глянь-ка, этого мальчика раздавила лошадь.

— Ничего себе! Да, действительно, может быть серьезно.

Мануэла запустила на повтор сохраненные кадры. Я не сразу понял, что не так. Сокращения миокарда хорошие, клапаны работают, как крылья бабочки. Тонкие и нежные, закрываются и открываются на всем ходу с равномерностью метронома. И вдруг — аномальный проход крови через межжелудочковую перегородку.

— Упс! — сказал я, показывая пальцем на это место.

— Да, это и есть его проблема… точнее, одна из проблем.

— Ничего себе! Есть еще и другие?

Мануэла кивнула и вывела на экран другой кадр, сфокусированный на левом желудочке.

— Bloody hell!

— Да, есть еще и второй разрыв на стенке желудочка.

Видео было впечатляющим. Мы видели разрыв желудочка и кровь, бурлящую при каждом сокращении в маленьком кармашке с тонкой перегородкой. Вроде грыжи.

Такие кармашки не стабильны: они будут увеличиваться, пока не прорвутся, и тогда — смертельное кровоизлияние. Пресловутые разрывы в два этапа: первый, неполный, происходит в момент травмы, а второй, завершающий, разрыв возникает внезапно несколькими днями позже. Угроза очень серьезна, так как каждое сокращение толчками направляет кровь к последним сдерживающим слоям.

Мануэла вдруг перешла на шепот, как будто шум или движения могли нарушить внешнее затишье:

— Последний слой уже довольно тонкий. Сколько времени он еще продержится?

— Это самый главный вопрос, так как если он порвется…

— Ребенок пока стабилен. Он под препаратами для снижения давления. Так мы можем выиграть еще немного времени.

— А оно нам очень нужно, потому что здесь у нас настоящая бомба замедленного действия.

Такие операции — «неонатальные», как их называют, — вдохновляли меня. Маленькие размеры сердца еще усиливали впечатление, что ты проникаешь в ядро бытия, в самую суть жизни. Внутри эти грудные клетки представлялись мне уже не просто машинным залом, как это иногда бывает со взрослыми, от них исходил невероятный магнетизм — почти фантастический. Может быть, причиной тому ускоренный ритм сердцебиения? Живые реакции миокарда? Таинственное нечто, окружающее это беспрестанное трепетание?

И именно тогда я с особой силой осознал важность больших стратегий. Некоторые сердца с врожденными пороками — настоящие анатомические головоломки, такие же запутанные, как кубик Рубика, когда ни одна структура не подключена как надо, левая половина справа, верхние клапаны внизу, сосуды не там, где должны быть. Можно упростить их коррекцию, сведя весь комплекс к «сердцу земноводного» с единственным желудочком. Это легкое решение, доступное многим. Но все же для млекопитающих Природа умело и тщательно разработала на протяжении тысячелетий мотор с двумя желудочками, один — для легких, другой — для организма. И эта новая схема — с двумя цилиндрами — удвоила нашу продолжительность жизни, просто удвоив срок службы мотора. Проектирование восстановления этих сердец — «кубиков Рубика» в уме порой требует таких же утомительных усилий, как и его воплощение. Это как предугадать в шахматах распределение сил на доске на пять или шесть ходов вперед! Желая любой ценой восстановить схему сердца млекопитающих, я обнаружил сложную, хорошо оснащенную и запутанную конструкцию из массы деталей, где только с объемным видением и всесторонним анализом можно было добиться цели.

А еще в детской хирургии была возможность творческого подхода, и это завораживало меня. Тонкое строение клапанов и желудочков вместе с необходимостью исправить искалеченные части, а не заменять их протезами без возможности роста, побуждало действовать именно творчески. Овладевать изгибами, формами и объемами. Ваять объемную скульптуру. Возвращать гармонию.

Я выпрямился на стуле и резюмировал:

— Так, друзья мои, эти два разрыва будет нелегко прооперировать. Один расположен в почти недоступном месте, позади трабекул левого желудочка, а другой, который рискует прорваться, находится, судя по всему, в непосредственном контакте с коронарными артериями. Его нужно закрыть, не нарушив кровотока в них, иначе…

— Иначе будет инфаркт.

— Верно. И он будет обширным и, возможно, смертельным, так как разрыв произошел не в стороне от артерий, а у их основания. Я полагаю, что он находится после разделения общего ствола на две основные ветви.

Я уже был скорее в собственных мыслях, чем в реальности. Я предвосхищал эту операцию, расставлял фигуры на доске и просчитывал комбинации. Но я продолжал:

— В идеале ты, Оливер, закрыл бы перфорацию между желудочками зонтичным фильтром, а мы бы по горячим следам устранили разрыв и обезвредили эту бомбу.

Я повернулся к нему:

— Как думаешь, сможешь сыграть в пикадора?

Кардиологи, занимающиеся эндоскопией, напоминают мне пикадоров, так как они вводят несколько катетеров через проводник в бедренные сосуды. Оттуда они поднимаются по кровотоку до сердца, двигаются по его полостям и, когда катетеры на месте, работают дистанционно, чаще всего расширяя слишком узкую структуру или размещая устройство, закрывающее ненужный проход. И тогда несколько тонких стержней торчат из паховой складки пациента, как бандерильи из спины быка на корриде.

— Да, должно получиться. Если у меня не выйдет, придется разбираться тебе, хотя туда и трудно подобраться. Обязательно нужно закрыть эту перфорацию, слишком много крови в нее уходит.

— Только аккуратно, ладно? Там ведь еще один разрыв, и его нельзя терять из виду, пока ты будешь работать. Из-за него мы будем начеку, во всеоружии. Если что не так, мы тут же вмешаемся.

Я встал и подытожил:

— Готовь операционную, Оливер. А я пока навещу мальчика и его родителей, если они уже здесь.

Мое желание овладеть этой областью хирургии было таким непоколебимым, что я попросил академический отпуск. Я хотел усовершенствовать эту тонкую подготовку в признанном специализированном центре. Тогда Марко порекомендовал мне Паскаля Вуэ, видного хирурга из больницы «Неккер» в Париже.

Это было грандиозное время. Паскаль оказался именно таким хирургом, каким я хотел бы стать. Дотошный, точный, с подробным планом в голове, он двигался во время операций с тем изяществом и неописуемым стилем, которые создавали впечатление, что операция проходит сама собой без видимых усилий с его стороны. Казалось, он пролетал над препятствиями, легко избегал сложностей там, где другие продвигались лишь с большим трудом. Он был великим властителем, и он открыл мне и помог преодолеть последние тайны этой хирургии высокого полета.

Это было незабываемое время. В свободные часы я снова стал посещать музеи, такие доступные здесь, особенно музей Родена, Бурделя, Цадкина. Я всегда отдавал дань уважения скульпторам, таланту которых завидую, в особенности тому качеству, которое я бы так хотел разделить с ними: подчинение третьего измерения. Время в Париже прошло для меня в какой-то сказочной реальности, как в кино.

Оливер включил аппаратуру для эндоскопической операции, мониторы, мощные рентгены. Благодаря им он сможет следить за продвижением катетеров внутри сосудов и сердца.

В паховой складке пациента он проколол бедренную вену и ввел один из проводников. Поднял его до сердца. Сначала он вошел в правое предсердие, прошел трехстворчатый клапан, чтобы попасть в правый желудочек. Там он прощупал перегородку, ища перфорацию. Его катетер довольно быстро обнаружил ее, прошел насквозь и остановился с другой стороны перегородки, в левом желудочке. Затем Оливер поднял зонтичный фильтр по этой нити Ариадны. Сейчас он был сложен, как обычный зонт, чтобы занимать как можно меньше места в пути. Оказавшись на месте разрыва, зонтичный фильтр раскрывается. Он прикрепляется к краям разрыва и закупоривает его.

Нашему пикадору удалось закрыть эту брешь меньше чем за час. Теперь пришла наша очередь устранять другой разрыв, который грозил окончательно прорваться.

Для этого нам придется остановить сердце.

Остановить сердце! Эти два слова обретают серьезный смысл, поскольку именно с сердца и начинается жизнь.

Как бы ученые ни раскрывали все секреты сердца, ни сводили его к простому насосу, ни сокращали его до нескольких суммарных показателей: столько-то ватт, такая-то частота, такая-то пропускная способность — его магия остается. Поэт — а он живет в каждом из нас — вопреки этим веским доказательствам, продолжает приписывать ему свои душевные порывы и отождествлять с самой жизнью. Для него сердце, которое перестало биться — это остановившаяся жизнь. Этот простой вывод — изначален, и он сильнее, чем все картезианские изобличения. А еще поэт воспринимает сердце как орган эмоций, помогающий ощутить вкус жизни. Хотя это вовсе не его роль, так как эмоции генерирует мозг, а не сердце.

Заблуждение это восходит к очень далекому прошлому, когда наш организм, чтобы защитить себя от окружающих опасностей, прибегал к простым, бинарным механизмам, включающим режим нападения или бегства, который обеспечивает выживание. Наш первобытный мозг пронизал все внутренности своей нервной системой — она называется нейровегетативной — чтобы включать эти базовые реакции. Ее сигналы работают сразу в нескольких направлениях: зрачки расширяются, живот крутит, мочевой пузырь сжимается, дыхание становится глубже, сердце бьется быстрее и сильнее. В процессе эволюции другие, более развитые реакции, в том числе и наши эмоции, воспользовались каналами этой системы. Параллельно наш древний мозг увенчался более проработанной и дифференцированной настройкой, отвечающей за разум и мысли, которая подчинила его себе. Примитивные механизмы продолжают владеть нашими внутренностями, но сейчас эти рефлексы частично контролируются и подавляются корой головного мозга.

Из всех органов эта нейровегетативная буря сильнее всего действует именно на сердце, которое так живо на все реагирует и работает постоянно. Так под действием этого древнего механизма сердце сделалось резонатором наших эмоций, хотя они и исходят от мозга. Радость, грусть, страх, гнев, удивление — все они выражаются в работе сердца. А реакции нашего сердца на чрезвычайно сильные эмоции, из тех, что вырываются из-под контроля разума, могут быть особенно бурными: сердце может быть так угнетено или забиться так неистово, что кровообращение, которое оно поддерживает, начинает сдавать. И тогда мы падаем замертво или почти замертво, как жираф из шариков на резинке оседает, когда мы нажимаем на основание игрушки и резинка ослабевает.

А где во всем этом любовь? Любовь, высшая из эмоций?

Она просто-напросто полностью слилась с сердцем, которое стало ее изображением и символом. Скорость и сила, с которой бьется наше сердце — тяжело или легко, мучительно или беззаботно — всегда отражали все оттенки наших любовных порывов. Наконец, какая мама не скажет своему ребенку с искренним волнением: «Я люблю тебя всем сердцем»? Это, наверное, самое универсальное выражение, так как оно существует в стольких языках! Пожалуй, что во всех языках.

Жизнь и любовь, два наших самых драгоценных сокровища, объединены в этом единственном органе. И именно его мы должны сейчас остановить у Кевина, чтобы обез- вредить заложенную в нем бомбу.

На этой операции мне ассистировали мой помощник Хитенду и интерн-практикант Кристоф, а дежурному перфузиологу Хасану предстояло заняться аппаратом искусственного кровообращения.

Грудная клетка рассечена в центре по всей длине пилой с тонким вибрирующим лезвием. Перелом! Конечно, ровный, контролируемый, но все же перелом! Края на несколько сантиметров разведены расширителем. Теперь показался перикард — тонкая мембрана, толщиной в полмиллиметра, которая окружает, защищает и смазывает сердце. Он рассечен сверху вниз. В полости, которую он ограничивает, крови не было. Хорошая новость: разрыва миокарда пока не произошло. Но ситуация висит на волоске, разрыв может случиться от любой несвоевременной манипуляции с сердцем. И поэтому мы действовали с осторожностью сапера, вводя канюли в три важных сосуда, которые позволяют соединить систему кровообращения с аппаратом. Теперь ситуация под контролем: если разрыв и произойдет, аппарат немедленно включится и примет эстафету у сердца, чтобы обеспечить кровообращение. С такой подстраховкой сердце аккуратно стимулируется, чтобы можно было найти уязвимое место.

И тогда показалось алое вздутие размером с вишню, пульсирующее в боковой части левого желудочка.

— Смотри, Хитенду, вот этот чертов разрыв. Невероятно! Последний слой стал таким тонким, что через него видно, как кровь бурлит при каждом биении.

— Не думаю, чтобы он еще долго продержался.

— Я тоже. И тогда… несколько минут — и конец.

Научный гений обрел свою славу, проникая в механизмы Природы и вырабатывая решения, чтобы извлечь из них пользу или обойти их. Сердце можно остановить, только если будет сохранена его функция — обеспечение крово- обращения. Это категорический императив, его причина — мозг. Дело в том, что без кислорода его нейроны быстро разрушаются, гораздо быстрее, чем любые другие клетки. Серое вещество начинает размягчаться уже после четырех минут асфиксии. Так что именно мозг долгое время был препятствием на пути кардиохирургии, так как другие органы способны выдержать гораздо более долгую асфиксию. Задача сродни починке мотора во время движения автомобиля. Так что до изобретения аппарата, поддерживающего кровообращение, остановить сердце для вмешательства было немыслимо. Таким аппаратом стал прибор «сердце-легкие».

Сердце и легкие так неразрывно и сложно переплетены, что их невозможно отделить друг от друга. Если с анатомической точки зрения легкие находятся на периферии грудной клетки, а сердце — в центре, то с физиологической — с точки зрения их функционирования — легкие находятся в середине сердца, между правой и левой его половинами. Так что нужно было изобрести аппарат, который взял бы на себя функцию обоих органов. Функцию сердца — работу насоса — заменить было довольно легко. А вот функция легких — газообмен между воздухом и кровью — оказалась настоящей головоломкой. Только после двух десятилетий исследований, к концу пятидесятых, этот прибор с двойной функцией стал реальностью.

С ним гордиев узел был разрублен.

С ним хирургия на открытом сердце пошла на взлет.

Мы осторожно отпустили сердце, занявшее место в предназначенном ему пространстве. Зажимы на канюлях открыты. Аппарат искусственного кровообращения готов начать работать. Хасан включил вращение роликов, которые, как роторный мотор, запускают кровообращение по параллельному кругу, сдавив гибкую трубку. Сердце, лишенное притока крови, работало вхолостую, его полости опали. Объем кровотока, артериальное давление, оксигенация крови обеспечиваются одним и тем же аппаратом. Все показатели в норме.

Теперь сердце можно остановить для вмешательства, мозг и другие органы продолжат получать кровоснабжение. Они не пострадают от асфиксии.

Сердце — это отправная точка и точка слияния кровотока. Кровь выходит из сердца через один сосуд — аорту — и возвращается через два — две полые вены. Таким образом, с тремя канюлями — двумя для дренажа и одной для восстановления — кровь можно полностью пустить по другому маршруту и вернуть под давлением. Обогатившись энергией, она циркулирует во всем организме, даже и не проходя через сердце. Теперь его можно остановить.

Чтобы вызвать его остановку, используется тот факт, что миокард получает питающую его кровь через свои собственные артерии: коронарные. Так что сердце изолируют, ставя зажим на аорту (чтобы кровь, идущая из аппарата, в него больше не попадала), и в течение нескольких минут вводят каплями холодную кровь, богатую калием, в сегмент, откуда выходят обе коронарные артерии. У этой крови только один выход: в коронарные артерии и оттуда в миокард. Холод и калий быстро пропитывают его и через несколько секунд вызывают остановку сокращений. И это состояние длится до тех пор, пока мышца холодная и насыщена калием.

Сердце Кевина, пустое и неподвижное, снова было простимулировано, теперь уже смелее, чтобы показать разрыв. Спасительный внешний слой рассечен легким прикосновением скальпеля. Под ним открылась широкая брешь. Ее края отступили под действием сокращений. Через разрез виднелась внутренняя часть сердца.

— Ничего себе, Хитенду! Тут даже видно сосочковую мышцу митрального клапана и хорды створок.

— Непривычный угол зрения.

— Да говори уж прямо — совершенно исключительный вид, который раньше не видел никто.

Как мы и опасались, разрыв находился между двух коронарных ветвей.

— Нельзя закрыть этот разрыв, просто соединив края в точках фиксации. Коронарные артерии окажутся сдавленными швом. Нужно опираться только на внутренние слои миокарда.

Шов тщательно выполнен в глубине раны, конец нити сначала оставлен свободным. Закончив шов через край, мы осторожно натянули его концы, чтобы сблизить края раны — только до соприкосновения. По мере того как рана закрывалась и ее края сближались, коронарные артерии вибрировали, слегка изгибались, но не отклонялись от своей траектории. Более слабое натяжение не закупорило бы рану полностью, а более сильное разорвало бы хрупкую мышцу: одно другого хуже. Легкое, как взмах крыла, движение пальцев, чтобы завязать нитку и зафиксировать шов с точно рассчитанным натяжением. Нитки обрезаны у самого узелка. Разрыв закрыт, ликвидирован.

Можно открыть и снять зажим с аорты.

Открытие зажима аорты — «разжатие» — вызывает новую реакцию сердца, с оттенком чего-то магического, почти сверхъестественного. Горячая кровь, которая удерживалась зажимом, изливается в первый сегмент аорты, устремляется в коронарные артерии и вновь орошает миокард. Она разогревает его и смывает калий. За несколько секунд, без всяких манипуляций хирурга, без медикаментов, сердце… снова начинает биться. Простота и надежность этого феномена всегда завораживали меня.

Это сильный момент, очень сильный. Это момент, когда сердце вдруг как будто снова оживает, момент, когда возникает впечатление, что оно хочет отвоевать свою территорию, когда оно возвращает себе роль мотора для всего организма.

Сердце Кевина вновь забилось секунд через двадцать. Пока оно работало вхолостую, ведь кровь еще поступала через аппарат. Пришла пора дать ему нагрузку. Хасан постепенно сжимал венозные канюли до их закрытия. Тогда кровь пошла мимо них и достигла желудочков, а они своими сокращениями направили ее, с одной стороны, в легочную артерию, с другой — в аорту.

Миокард работал прекрасно, сильно, с отчетливыми сокращениями. И, главное, не было кровотечения на месте нашего вмешательства. Шов был надежным и крепким. Все под контролем. Канюли можно вынимать. Перикард, грудина и кожа закрыты. Операция закончена, сердце Кевина восстановлено и вновь полно сил.

Когда я вернулся из Парижа, Марко Турина, видя уверенность, которую я приобрел после «огранки у Вуэ», вручил мне бразды правления отделением детской хирургии. Более того, поскольку он предчувствовал, что вскоре эта отрасль станет отдельной специальностью и отделится от хирургии взрослых, он делегировал мне эту миссию с предсказанием: «Вот увидите, скоро в университете создадут кафедру детской кардиохирургии. Если вы будете хорошо делать свою работу, у вас есть неплохие шансы ее возглавить».

Кевин быстро поправился после операции. Он вышел из наркоза через несколько часов и выписался через неделю. Сейчас он живет как любой другой ребенок, свободно, без ограничений и, главное, без всякой угрозы.

Он снова стал играть в футбол.

— И на какой позиции играет наш чемпион?

— Боже правый, Рене, ты слишком многого от меня хочешь. Не знаю. Центральный нападающий?

— Ну, это ты могла бы и знать. Для него это точно не мелочи.

— Верно, если он вроде тебя и твоих братьев. Я помню, как вы болели футболом. Только он в жизни и был.

— В таком возрасте, мама, это нормально. Кстати, знаешь, какая главная мечта у любого пацана, который играет в футбол?

— Нет, — нерешительно сказала она. — Играть, как бразильцы?

— Возможно, но есть еще главнее.

Через несколько секунд она сдалась:

— Не знаю, расскажи.

— Забить гол в дополнительное время в финале Кубка мира.

Она взглянула на меня немного озадаченно:

— Вот так?

— Да, это означает — забить победный гол. И не просто в каком-нибудь рядовом матче.

Она кивнула:

— Да, ты прав.

Капелька воды

There were some tribes

who held up their open palm

against the beginnings of wind.

Who believed that if this was done

at the right moment

they could deflect a storm

into an adjacent sphere of the desert,

towards another, less loved tribe[15].

Майкл Ондатже (р. 1943), «Английский пациент»

Цюрих,

2001–2012

Моя секретарша Стелла — воплощение слегка мятежной юности и находчивости — оставила дверь между нашими кабинетами открытой. Увидев меня, она отвлеклась от компьютера и лукаво сообщила:

— Тебе тут еще немножко работы подкинули.

— Вот как?

— Да, звонили кардиологи, у них новорожденный с тетрадой Фалло. Девочка, родилась вчера, нужно срочно оперировать. Я посмотрела твое расписание. Можно поставить ее на пятницу, как исключительный случай.

И во внезапном приступе нежности она добавила:

— Я видела ее родителей. Милейшие люди. Я постаралась их успокоить. Ты увидишь, они очень волнуются.

Я стал руководителем отделения детской кардиохирургии в Цюрихе. Сбылось пророчество Марка Турины: в университете для этой специальности была создана новая кафедра, и ее заведующим стал я. Мне удалось собрать сплоченную и профессиональную команду. Единство группы важно и в повседневной жизни, но во время наших операций оно становится первостепенным, особенно когда операция ведется на краю пропасти. Каждый вносит свою лепту в успех общего дела. Тогда наша бригада похожа на камерный оркестр. Конечно, есть солист, который доминирует над ансамблем, но блеск исполнения зависит от виртуозности каждого артиста. Я обожаю моменты, когда рискованная операция проходит без перебоев, и только несколько слов, жестов, знаков задают общий ритм. Движения отточены, плавны, дополняют друг друга. Они синхронизируются с изменением ритма, складываются в систему и разворачиваются в безупречно четком хореографическом рисунке. Возникает нечто вроде волны, которая увлекает всех в своем движении. Я часто видел искорки удовлетворения в глазах коллег после особенно тонкой операции, когда сердце, на котором мы оставили след, снова билось свободно и сильно. Золотое правило этой ювелирной работы — эстетика и гармония всегда сопутствуют функциональности. То, что прекрасно и гармонично, работает хорошо и долго — это и есть две основные составляющие прекрасной жизни. К ним мы и стремимся — и я, и моя команда.

Стелла запустила программу на своем компьютере, которая содержала видеокадры ультразвуковой кардиограммы ребенка. Они показывали сильное сердце, но с крайне слабой циркуляцией крови от сердца к легким. Их сообщение происходило в основном через артериальный проток[16]. Это тяжелая форма тетрады Фалло, и для малышки — ее звали Катя — шел отсчет краткой «отсрочки». Ее жизнь зависела от кровотока в этом протоке, который запрограммирован на закрытие в ближайшие дни. Его закрытие прекратит кровоснабжение легких. Тогда в крови не будет достаточно кислорода, и Катя умрет от асфиксии.

Предшествующие поколения были хорошо знакомы с этой зловещей развязкой. Я до сих пор помню, как бабушка, не без доли фатализма в голосе, рассказывала нам, как эта печальная судьба постигла одного из ее родственников: «У них родился мальчик, который прожил всего пять дней. Просто угас, как свечка, и никто не знал почему». Другие говорили о «маленьких ангелочках», которые возвращались на небо. Только много лет спустя загадка этих детей, которые вот так «угасали» через несколько дней после того, как увидели свет, прояснилась для меня. Соединение сердца с легкими или с остальным организмом было неправильным, и изменение кровотока при рождении внезапно делало один из кругов кровообращения тупиковым, без питания — ситуация, не совместимая с жизнью.

И здесь повторился бы такой же исход, если бы мы с помощью вливания мощного вазодилататора не помешали бы закрытию протока до нашей операции.

В то время когда мы не располагали средствами обеспечить искусственное кровообращение, а значит, остановить сердце было невозможно, единственной помощью таким детям было создание знаменитого шунта Блелока, который увеличивает приток крови в легкие.

Шунтирование спасло много жизней — и спасает до сих пор, но оно не исправляет сам порок, и эффект его действия исчезает через десять-двадцать лет. Только вмешательство внутри сердца, там, где находится аномалия, позволяет восстановить анатомию и физиологию, близкие к норме, и обеспечить хорошее качество жизни и ее продолжительность.

Это внутрисердечное вмешательство стало возможным только с появлением аппарата искусственного кровообращения, примерно через двенадцать с половиной лет после впечатляющего прорыва в больнице Джона Хопкинса.

Стелла организовала встречу с родителями Кати. Оба молодые. Это их первый ребенок. Радость от рождения смешивается с тревогой — их дочке, такой маленькой, уже нужна операция. С помощью нескольких рисунков я изложил им проблему и планируемое вмешательство. К счастью, я работаю с органом, который легко описать и объяснить его работу.

И тогда настал момент обсуждения операционных рисков — тот момент, который потряс обоих, заставив осознать, что возможен фатальный исход, момент рыданий.

О, эти операционные риски! На заре эры кардиохирургии, в 1950-е — 1960-е годы, они составляли более 50 %. Многие пациенты, дети и взрослые, «умирали на столе» — так мы кратко называем смерть в операционной — или вскоре после операции. Сегодня, благодаря огромному прогрессу во всех областях, от диагностики до самого хирургического вмешательства через анестезию и реанимацию, доля неудачных операций в целом снизилась где-то до двух-трех процентов. Но хотя опасность и взята под контроль, она все же не уничтожена, и для тех, кого она коснулась, эти цифры, изначально небольшие и абстрактные, внезапно обретают заоблачный размер: с двух процентов они взмывают до ста.

Мы постоянно сталкиваемся с пресловутой формулой «0 х ∞», когда риски стремятся к нулю, но последствия — смерть или осложнения на всю жизнь — к бесконечности. И, как в математической формуле, все возможно между двумя крайностями — между нулем и бесконечностью, между безграничной радостью и полным отчаянием. Этот гигантский разрыв отражается и в оценках, которые родители дают нам — хирургам. Среди них, с одной стороны, счастливцы — их много — которые возводят нас в ранг героев, с другой — несколько разочарованных, которые, поскольку так сложились обстоятельства, ненавидят нас, считая палачами.

Катю прооперировали на четвертый день ее жизни. Сокращенно Д-4. Грудина рассечена и раздвинута. Маленькое сердечко очень живое — «выжимает 120»[17], как и положено сразу после рождения, пока пульс не замедлился, приспособившись к новым условиям кровообращения. На такой скорости его сокращения кажутся еще проворнее и изящнее. Легочная артерия была едва развита, она выглядела волокнистым канатиком, выходящим из правого желудочка.

Аппарат системы искусственного кровообращения включен. Он работал спокойно, сердце можно останавливать. Мы рассекли недоразвитую артерию по всей длине. Легочный клапан, расположенный в ее основании, показал две частично сросшиеся створки. Мы осторожно разделили их тонким лезвием. Затем мы вырезали лоскут, наподобие заплатки для шины, из перикарда — мембраны, которая окутывает сердце — и пришили по краям разреза, чтобы придать легочной артерии нормальный диаметр.

Теперь, когда соединение между сердцем и легкими установлено, мы должны еще исправить другую аномалию: сообщение, «дыра» между желудочками должно быть закрыто.

Мы доберемся до него через правое предсердие, вздутие, которое накапливает кровь, идущую из обеих полых вен, и обеспечивает, таким образом, быстрое и эффективное наполнение желудочка. Через него мы действительно войдем в сердце.

Приблизиться к сердцу, дотронуться до него — долгое время это считалось актом кощунства, профанацией из-за сакрального значения, которое приобрел этот орган: он стал вместилищем души, самой сутью бытия. И если сегодня наши вмешательства не имеют такой коннотации, в них, несмотря ни на что, сохраняется что-то фантастическое.

Я помню, как впервые взглянул на сердце изнутри. Едва предсердие было рассечено, как воздух устремлялся в сердечные полости. Свет налобной лампы вторгался в разрез и раскрывал их строение. Первым показывался трехстворчатый клапан, который препятствует оттоку крови во время сердечного сокращения. У него три створки, края которых прикреплены сухожильными хордами к коническим мускульным вздутиям. Каждая из них походила на половинку парашюта. В расправленном виде они превращались в подобие корабельного паруса, наполняющегося ветром. Створки были тонкими, как крылья бабочек, с такой же текстурой, а хорды — не толще паутинок. Но они были и такими же прочными благодаря равномерному распределению и усилению другими волокнами по бокам.

За клапаном открылся правый желудочек. Он выглядел — в пропорции — просторной пещерой с довольно гладким основанием, окруженной стенами и увенчанной крышей, и все это оправлено в мускульные трабекулы. Они действуют как ванты — соединяют и усиливают каждую часть желудочка, обеспечивают его геометрию. Возникающее переплетение многочисленных арок и готических сводов напоминало мне гравюры Пиранези: создается впечатление прочной структуры, несмотря на то, что ее составные элементы на вид тонкие и даже хрупкие. В свете лампы они окрашивались в теплые цвета, от оттенка слоновой кости у клапанных створок до желто-коричневого у миокарда.

Когда эта многоцветная архитектура оказалась на свету, я подумал о спелеологах, которые видят в свете налобного фонаря кристаллы скальной породы, отбрасывающие восхитительные отблески там, куда еще никогда не проникал ни один луч света, и окидывают взглядом красоту, не предназначенную для глаз.

Мы рассекли предсердие на несколько сантиметров. Аккуратно отвели в сторону трехстворчатый клапан и его многочисленные хорды. Прямо позади него открылся дефект перегородки. Мы выкроили вторую «заплату» по форме отверстия и пришили по краям. Теперь перегородка между двумя половинами сердца закрыта, в ней нет брешей. Разрез предсердия зашит тонкой нитью. Перед тем как стянуть швы, воздух, попавший в полости сердца, откачивается. Затем мы сняли зажим с аорты.

Возобновление сокращений сердца. Восстановление крово- обращения. Остановка аппарата. Закрытие грудной клетки через три часа после первого разреза. Операция закончена.

Эта операция не представляла для нас особых трудностей, если не считать, что она была сделана новорожденному. Для родителей Кати это была совсем другая история. Потому что это их собственная история: речь шла об их дочери, единственной и неповторимой, настолько исключительной, что для нее они пожертвовали бы всем на свете, легли бы вместо нее к нам на операционный стол, поменялись бы с ней сердцами, если бы это было возможно.

Они расстались с малышкой рано утром, когда проводили маленькую кроватку в операционную, и двери нашей крепости закрылись за ней. И началось долгое тревожное ожидание, продлившееся все эти три часа. Ожидание, когда они уже ничего не могли, ничего не видели. Единственной их надеждой было встретить дочку на выходе из этого длинного туннеля живой и, если возможно, здоровой.

Я позвонил им. Я знал, что с того момента, как за одной маленькой кроваткой закрылись двери операционной, их собственное сердце словно остановилось, замерло в ожидании этого звонка, чтобы забиться снова. Чтобы освободиться.

Трубку сняли после второго гудка.

— Мы только что закончили операцию. Все прошло хорошо.

Очень короткий диалог, потому что мне нечего рассказывать, когда все прошло так, как и было предусмотрено. Несколько вопросов о возможности посещений и, наконец — то, что говорят всегда:

— Спасибо, доктор. Мы всю жизнь будем вам благодарны.

Это слова, которые я слышал чаще всего в конце таких звонков — иногда вперемешку со слезами облегчения.

Конечно, спасена еще одна жизнь.

Без нас эта девочка угасла бы всего через несколько дней, как во времена наших бабушек и дедушек. Я прооперировал столько «Фалло», что головокружение, охватывавшее меня вначале, овладевает мной уже не так сильно. Привыкание, ужасное привыкание! И все же чудо никуда не делось. Давным-давно моя первая операция наполнила меня счастьем и особенным ощущением своей чрезвычайно важной роли. Ребенка привезли из Африки. В который раз его доставили почти что слишком поздно. Его кожа, глубоко синюшная, и глаза потускнели. Судорожный кашель вызывал удушье — тревожный знак того, что он уже вышел на финишную прямую. Я остановил его сердце и изготовил недостающий проход к легким. Каждый стежок был исполнен с тщательностью и точностью часового мастера. На ровные швы было приятно смотреть. Как и на начало работы освобожденного сердца. Оно принялось сокращаться без всякого напряжения. Это сердце, столько страдавшее раньше, билось теперь с удвоенной мощностью. Обретя силу, насытившись кислородом, кровь и весь организм сразу как бы озарились сиянием.

Кроме удовлетворения тем, что я все больше становлюсь хирургом сердца, я радовался осознанию, что подарил ребенку целую жизнь — от одного только слова «целый» у меня кружилась голова. Что изменил ход течения — течения жизни. И этот эпохальный поворот не был только теоретическим. Его подтверждали наши исследования и измерения, а еще он был виден, черт возьми, виден! Эта жизнь, прогноз которой не превышал нескольких недель, вдруг устремлялась по пути, предел которого не был виден — так далеко он отодвинулся.

У меня было впечатление, что я передвинул границы судьбы.

Сегодняшняя наша операция, каким бы подвигом она ни выглядела для девочки и ее родителей, не вызвала у нас такого сильного волнения, как раньше. Потому что ход операции, ее западни, тупики и опасные места были нам теперь хорошо известны. Потому что в каждый момент мы делали Природу своей союзницей. В конечном счете, именно она обеспечивает успех наших операций. Она заращивает наши швы, она дает жизнь структурам, которые мы сместили, сдвинули, а иногда переставили; именно она ассимилирует инородный материал, вживленный для того, чтобы направить кровоток по-иному. Природа доброжелательна до тех пор, пока мы ее уважаем, пока мы не противостоим ее принципам.

Уважение это, иногда с оттенком тревоги, продиктовано обычным здравым смыслом. Но, может быть, для меня оно идет — я имею слабость в это верить — от моих крестьянских корней. Ведь во времена моего детства мы действительно ощущали Природу совсем близко. Так близко, что, казалось, она управляет нашей жизнью. И потому, кроме огромной благодарности, мы испытывали в ее адрес некий страх, что-то скорее религиозного порядка, так как знали, что в любой момент она может взбунтоваться и напомнить нам о нашей ничтожности.

Столь резкий поворот этой судьбы напомнил мне одно поразительное озарение из детства, которое произошло на уроке географии. Учитель, сознательно добавив театральности, объяснял нам, что в горной цепи Юра есть хребет, который делит небесные воды между притоками Рейна и Роны. Он расписывал нам драму этих капелек воды: грозовым вечером молния и ветер бросают их из стороны в сторону, и капельки падают по разные стороны горного хребта — одни стекают на север, другие — на юг. «Они были друг к другу так близко, а теперь так далеко!» — восклицал он, сверкая глазами. И тогда я представлял себе, как эти капельки, которым было суждено попасть в ледяную воду, под порывами ветра вдруг меняли свое направление и падали с другой стороны хребта, чтобы течь к более солнечному будущему.

Моя операция напомнила мне эти порывы ветра, которые в точно рассчитанный момент радикально меняют судьбу некоторых водяных капель. Нам, вызывающим ветер, самыми прекрасными порывами кажутся самые первые, опьяняющие нас восторгом, затем — те, что меняют совсем неправильный курс капелек, когда те уже низко (действовать надо срочно) и очень далеко ушли от вершины (сложный порок), а может быть, их еще и подгоняет встречный ветер — когда внешние силы сплотились против нас. Наше обычное дуновение на этот мелкий дождик позволяет направить много воды на склон жизни. Изредка капелька, которой было назначено попасть на этот склон, а мы хотели еще дальше увести ее от вершины хребта, чтобы она спокойно и радостно текла в свою долину, внезапно оказывается по другую сторону из-за турбулентности в наших воздушных потоках. Очень больно от таких порывов ветра — неверно направленных, недостаточно проконтролированных. Очень мучительно думать об этих капельках, жертвах нашей неловкости и наших ошибок. От них остается сожаление, а иногда и шрамы на всю жизнь.

Сейчас наш порыв ветра был нацелен на капельку, летевшую еще высоко в небе, на достаточном удалении от вершины хребта. Наше дыхание, вовремя направившее ее к нужному склону, конечно, потребовало серьезных усилий, но не борьбы до изнеможения. Благодаря ему капелька теперь храбро стремилась в другую долину.

В долину жизни.

Немного раньше…

Мне наплевать на весь мир,

Когда Фредерик мне напоминает

О наших романах в двадцать лет,

О наших горестях и нашем доме…

За столом все смеялись, спорили,

А мама подавала нам обед.

«Фредерик» Клод Левейе, 1932–2011.

Юра

1970-е годы

Дождь лил как из ведра. Я снял и убрал рубашку под навес — она, если что, будет сохнуть несколько часов, тогда как голову и торс можно вытереть одним движением полотенца. Штаны, носки и ботинки можно было выжимать.

Мяч вернулся ко мне. Легким толчком ноги я перевел его вправо, дал остановиться и, прищурившись, нацелился на угол поля, образованный несущей балкой кровли и горизонтальным рядом гвоздей в стене сарая на высоте двух метров. Это место по праву называется «девяткой», так как соответствует углу между стойкой и поперечной перекладиной футбольных ворот. Я хотел четким ударом попасть туда. Если соблюсти все параметры, то мяч по изогнутой траектории попадет прямо в «девятку», и это будет безупречный гол, который вратарь не сумеет отразить, так как он направлен в самый дальний от него угол.

Но мой брат Габриэль, стоявший в воротах, попросту отбил кулаками в сторону мой удар — мяч пропитался водой, и мне самую малость не хватило силы.

— Теперь моя очередь!

Я закончил серию ударов, и мы поменялись ролями. Габриэль решительным шагом направился за нашу штрафную линию. Он бил резко и гораздо меньше меня думал обо всяких фиоритурах, чтобы попасть в цель. Он отправил мне свой коронный удар — мощный, у самой стойки справа от меня. Ему удается повторять этот маневр с правильностью метроному. Зато, когда в официальном матче надо бить пенальти, именно он выполняет удар с хладнокровием человека, который не задается вопросами и ни секунды не сомневается в успехе. И его мяч неизменно оказывается в сетке ворот сбоку. Но не успел он ударить по мячу, как…

— Нет, ну у вас с головой все в порядке? Вы не видите, что на улице творится? Чертовы хляби небесные! Пора корм задавать, а вы тут развлекаетесь. Да шевелитесь вы, боже правый, опять к молочнику опоздаем.

Громогласное явление отца нас отнюдь не вдохновило, мы не любили, когда приходилось прерывать наши дуэли. Ворча, мы отправили мяч под навес и ушли в хлев кормить скотину. Мой брат Бернар, не такой фанатичный поклонник футбола, не стал бросать вызов ливню из-за какого-то там мяча и отправился готовить ведра для дойки. Он ждал, пока мы покормим коров, чтобы начать доить.

На нашей ферме было три коровника: два для молочных коров и один, построенный позже, для телят. Еще было два отдельных места-бокса для лошадей, пока отец не купил трактор. Это был «Хюрлиманн». Когда я был мальчишкой, этот зеленый трактор, сияющий новизной — во всяком случае, таким я его запомнил — восхищал меня. Он был крепкий, сильный, он мог все и издавал адский грохот. Он был моим божеством: я даже думал, что у него есть сознание. Я страдал вместе с ним, когда ему было трудно тянуть перегруженную телегу. Я гордился вместе с ним, когда, скатываясь по склону, он ревел на всю округу о своей мощи и вовсю тарахтел, а стрелка тахометра ложилась вправо. Иногда мне даже случалось разговаривать с ним. Отец мой, напротив, быстро стал менее ласков с моим любимцем, так как считал, что он слишком часто ломается — действительно, отцу регулярно приходилось копаться в его внутренностях — до такой степени, что, к моему большому огорчению, он стал его называть не иначе как «Хюрлихлам».

Мне было лет семь, когда я начал его водить. В поле родитель сажал меня на сиденье, включал скорость, выключал сцепление и давал мне руль. Сам он запрыгивал в телегу, прицепленную к сеновязалке, и складывал друг на друга снопы — тогда они были в форме кирпичей — которые выдавала ему машина. Я ехал рядом с валками, которые она с жадностью заглатывала, до конца луга. Там, если разворот требовал сложного маневра, я предупреждал отца гудком, потому что мои ноги были коротковаты и с трудом доставали до педалей. Он мгновенно скатывался со сложенных снопов, догонял двигающийся трактор, залезал в него и направлял на следующую полосу. Он был в прекрасной спортивной форме, с орлиным зрением, которое долго казалось мне каким-то шестым чувством. Прищурившись, он одним взглядом окидывал отдаленные окрестности и часто обнаруживал неуловимые детали или изменения природного равновесия. Тогда он внезапно заявлял: «Завтра будет дождь» — или: «Форель будет хорошо клевать, можно порыбачить». Его подпольная деятельность по борьбе с размещением военной базы в нашем регионе, а также — в разумных пределах — занятия браконьерством и контрабандой в конце концов обострили его природные склонности.

Большими охапками мы разложили в кормушки траву, которую отец привез с луга. Сверху — по порции измельченных зерен, и можно открывать ясли. Коровы просовывают головы между открытых деревянных пластин и подходят к еде. Ясли закрываются вокруг коровьих голов, ограничивая их движения. Теперь, когда животные зафиксированы, можно начинать дойку и уборку стойла.

Через несколько лет наш «Хюрлихлам», который слишком часто разлаживался и оказывался «на операционном столе», был заменен на другой трактор: «Форд-5000», синего цвета. Мне было лет десять, и для меня его появление было настоящей трагедией — именно из-за его цвета. Он же синий! В моем представлении о мире и сверхсильных машинах трактор не мог быть синим, желтым или белым, это же цветочные оттенки. Ему надлежало быть красным, зеленым или черным. Мои протесты и даже слезы не поколебали решимости отца, который хладнокровно расписался под переменой цвета.

И все же этот дизельный агрегат, хотя и синий, оказался совершенно необыкновенным. Он был сильным, надежным, неутомимым, а еще… никогда не ломался. И постепенно, несмотря на свой огромный первоначальный недостаток, он стал моим трактором. Он покорил меня еще и своей быстротой — он явно превышал дозволенные пределы — и благородным рычанием, особенно при переключении скоростей, а больше всего — при движении задним ходом, с двойным переключением сцепления и повышением оборотов педалью газа. Его коробка передач не имела синхронизатора, и нужна была определенная ловкость, чтобы произвести этот маневр без единого скрипа шестерней во время движения под гору, когда прицеп с пшеницей всеми своими тоннами мешал торможению. В ожидании, когда мне исполнится четырнадцать — а значит, я получу права — отец отвозил меня на наши земли, считавшиеся частной собственностью. Мне просто надо было оставаться внутри их границ, чтобы не оказаться «вне закона». И так я мог их обрабатывать на своей огромной игрушке.

Теперь лошадей уже не было, вместо них завели еще двух коров. У нас их пятнадцать, но доим мы в среднем двенадцать, так как две — три должны телиться. А еще доить стало проще с тех пор, как мы переоборудовали стойла так, чтобы делать это с помощью машины. Обычно мой брат Бернар занимается этим один, за исключением таких вечеров, как сегодня, когда мы сильно задержались. Я прихожу ему на помощь, чтобы ускорить темп, так что каждый занимается одним из двух аппаратов.

Из всех сельских работ больше всего мне нравилась пахота. У нас был плуг с двумя лемехами, и мне никогда не надоедало смотреть, как земля, под действием отвала и дерноснима, разворачивается на два свежих валка, и порой, если глубина и скорость были хорошо отрегулированы, небольшие комочки земли осыпаются на дно борозды. Эта земля все время меняла цвет, текстуру и консистенцию. Здесь она глинистая, плотная и жирная, там известняк — легкий и рассыпчатый, а еще дальше — скальные породы, которые следовало обходить, чтобы не повредить лемех. Вороны ныряли в свежие борозды — их привлекали земляные черви, оказавшиеся на поверхности, а иногда кроты и землеройки. Одним взглядом я мог оценить, сколько нужно распахать борозд, чтобы разрыхлить пахоту для сева. Я также определял по качеству почвы толщину пахотного слоя, состав валка и урожай злаков будущим летом. А еще эту работу делали в основном осенью, в мое любимое время года, с яркими контрастными красками, свежим порывистым ветром, плотными подвижными облаками, влажной землей, набирающейся сил.

Габриэль ждал нас на прицепе с бидонами. Когда мы наполняли молоком два последних бидона, на колокольне било половину восьмого. Габриэль поспешил к молочнику. По счастью, это недалеко, а бегает он быстро. Конечно, молочник не откажется принять у нас молоко из-за опоздания на несколько минут.

Я оставил молока на донышке для наших кошек. Они уже пришли и ждали. Их было от пяти до восьми, они жили дикими на ферме и вокруг нее. Они завораживали меня. Мы видели, как они грациозно прогуливаются по балкам кровли на десятиметровой высоте. Ни одна из них никогда не упала. Нам никогда не удавалось их поймать. Они подпускали к себе только метров на десять; иногда, если быть очень терпеливым, на пять, и снова убегали на свою территорию. Но они любили молоко и приходили утром и вечером, чтобы получить свою порцию.

В то время жизнь каждого из нас была тесно связана с Природой. Конечно, сельское хозяйство модернизировалось, и мы следовали за его изменениями. И все же в то время мы еще соблюдали некоторые традиции, такие как севооборот, чтобы поберечь нашу землю, и вся наша машины цеплялась к одному и тому же трактору. Просто дизель без кабины, без гаджетов, без электроники. Просто мотор на четырех колесах. Такая механизация была весьма хлипкой, если учесть, какие участки земли мы обрабатывали, какие возделывали луга, какие распахивали борозды. Что до наших земель — сейчас они считались бы клочками — они были поделены на части и разбросаны по всем закоулкам округа, часто с купой деревьев, обозначавшей центр или края.

Покончив с дойкой, я принялся за подстилки. Я предпочитал класть пшеничную солому. Она красивого цвета, а главное — ее легко можно распушить вилами, она быстро становится объемной и позволяет за короткое время покрыть всю территорию, которую занимает скот. Если солома качественная — а она качественная, если ее успели связать в охапки до того, как она намокнет под дождем, — это последнее действие всегда происходит быстро, от силы десять минут на каждое стойло.

У нас не было сезона отдыха. Скотина задавала нашим рукам работы ежедневно, а позже, когда растения зимовали, мы отбывали повинность в лесу. Мы всегда были на воздухе, невзирая на погоду, на милость или разгул небесной стихии. Только молния могла нас напугать. Нужно сказать, что нам отсыпали достаточно историй о разбитых в щепки деревьях, о стадах, целиком пораженных электрическим разрядом, или о сгоревших фермах, чтобы разжечь последние искорки суеверий и страхи, не всегда рациональные. И потому, когда ранний вечер вдруг погружался в холодный полумрак, отец распахивал дверь в сад и с бравадой в голосе кричал каждый раз, как поблизости раздавался удар грома: «Давай, лупи сюда!» — а мать потихоньку зажигала свечку.

Теперь стойла приобрели желто-оранжевый цвет, и я открыл ясли. Все животные одновременно отступили назад. Удивительно, до чего сильны их привычки: не нужно ничего им приказывать, не нужны даже жесты. Я снова закрыл ясли, пока животные укладывались отдыхать. Братья вскоре догнали меня. Вместе мы принялись раскладывать корм на завтрашнее утро. На заре отцу останется только открыть ясли. В обратном движении те же головы высунутся на тех же местах, поедят и дадут нам подоить. Когда мы погасили свет в коровнике и заперли двери, была половина девятого. Дождь так и не перестал. Но заканчивать игру мы не стали не из-за дождя: стало слишком темно. Мы забрали рубашки из-под навеса и ушли в дом.

— Много тебе на завтра задали? — спросил Габриэль.

— Немало. Среди прочего, у меня зачет по математике. Самое досадное, что он в четверг. Нужно сдать большущую работу, а я так ничего и не сделал. А завтра — завтра тренировка.

Тренировки по футболу! Для нас обоих они было священны. Чтобы пропустить тренировку, понадобился бы катаклизм, землетрясение или сломанная нога. Вначале отец был против наших занятий, поскольку юношеские матчи группы С проходили в субботу днем и занимали слишком много рабочего времени. Но сам президент клуба, увидев, как мы играем в школе, приехал к отцу и убедил его «освободить» нас. Тогда отец уступил с условием, что мы все равно будем выполнять свою часть работы. И вот мы стали вставать раньше и работать быстрее, чтобы освободить вечера для тренировок или вторую половину дня для матчей. А со временем отец узнал о наших подвигах — я был центральным нападающим и регулярно забивал голы — и пришел посмотреть, как мы играем.

Свершилось библейское обращение! С того дня он стал нашим самым ярым болельщиком, и теперь уже почти ничто не мешало нашей подготовке. К счастью, мы быстро перешли в юношескую группу А, а они играли по воскресеньям — в день, когда на ферме было меньше дел. Затем пришла пора отборочных матчей и взрослая команда, развившаяся до команды первой лиги. Мне было восемнадцать лет, и в новом составе я играл в нападении. Матчи снова проходили по субботам, но в вечернее время. Отец так гордился тем, что сначала один, а потом и оба его сына перешли в эту лигу, что готов был освободить нас от дел на целый день, чтобы к вечеру мы были в форме. Тогда же он купил первую машину, старенький «Пежо» — в первую очередь для того, чтобы ездить на наши выездные матчи.

— А про что работа?

— По «Цветам зла» Бодлера. Тему дали больше месяца назад, а я так ничего и не сделал…

Этот вид спорта и его командный дух принесли мне много памятных моментов. Мы пережили все: и героические победы, и унизительные поражения, матчи вничью без искры и потрясающие игры. Были еще дерби и серии матчей на кубок, похожие на партию в покер, потому что в одной игре на кону было все: ваша доблесть, если вы «маленький», честь, если вы «большой». Мотивация и эмоции зашкаливали. На чемпионатах мы постоянно оказывались позади «Дельмона» — ведущей команды кантона, бесспорно более сильной, — но тот факт, что мы регулярно выигрывали в большом дерби, «нашем Эль-Класико», как дома, так и на их поле, в полной мере спасал наш сезон, делая нас великими победителями на региональном уровне, во всяком случае, морально. Мы не стеснялись об этом напомнить нашим соперникам всякий раз, когда их встречали.

Сегодня, когда мы встречаемся с бывшими товарищами по команде, в первую очередь мы вспоминаем эти поединки, неожиданные победы и невероятные переломы счета в нашу сторону. Потрясающе, с каким постоянством это вызывает те же взрывы смеха, те же удары по спине, тот же эмоциональный накал — годы и повторы лишь слегка смягчили их. О, наши Аустерлицы! Победы, которые мы вырвали у противника. Они стали настоящими легендами, и, если бы финальный результат не остался в архивах, я думаю, что сегодня счет в них выглядел бы, как в гандболе. Гораздо реже мы вспоминаем о наших Ватерлоо, поскольку некоторые из них до сих пор вызывают горькие сожаления. И все же Жан-Пьер, когда-то упрямый защитник, чтобы посмеяться надо мной, редко упускает случай вспомнить мой великий подвиг в Невшателе. Мое личное Ватерлоо.

…Задвину немецкий, буду делать только математику на завтра и, может быть, начну эту большую работу.

Учебой я занимался мало, слишком мало. Мои небрежные или вовсе не сделанные работы много раз навлекали на меня самые мрачные предсказания. К счастью, они не сбылись. Конечно, после работы на ферме и футбола у меня оставалось совсем мало свободного времени для учебы. День ото дня я старался его распределять, чтобы совместить все три направления.

Нам угрожал вылет из группы, как и нашему сегодняшнему сопернику, и поражение легко могло отправить проигравшего во вторую лигу. Нам хватит и матча вничью, чтобы сохранить преимущество в одно очко, которое мы получили при разбивке на группы. Мы были хозяевами положения, но за десять минут до конца матча счет был всего 1:1. И вот их боковой нападающий пошел вперед, в одиночестве проводя медлительную контратаку справа. Он вяло наметил удар в нашей шестнадцатиметровой зоне. Поблизости мало игроков противника, опасность от них почти нулевая. Я первым оказался у мяча и отправил его вратарю, не заметив, что он выскочил из ворот, чтобы броситься на мяч. Я в ужасе смотрел, как товарищ по команде падает у моих ног ни с чем, а мяч медленно, спокойно, почти садистски катится в пустые ворота. Я запутался ногами в руках вратаря и даже не мог сделать последнюю попытку спасти положение.

Домой мы возвращались как с похорон. С этим поражением сезон, казалось, был проигран, а вылет из группы для клуба, занявшего в турнирной таблице место явно не по росту, мог означать последовательное скатывание на несколько лиг вниз. Жан-Пьер до сих пор хлопает меня по плечу: «Помнишь тот гол? А? Тот пас? Изящно так!» — и давится от смеха. Да, мы весело смеемся над этим, так как, вопреки всем ожиданиям, мы с энергией отчаяния героически выиграли наши последние матчи у команд, занимавших верхние строчки турнирной таблицы, а наши непосредственные конкуренты свои проиграли. Мы спасли свою шкуру, несмотря на этот чудовищный для меня гол в свои ворота.

К счастью, мне легко давались точные науки, так что не требовалось большого труда, чтобы получать нормальные оценки. Изучение языков — немецкого и английского, которое было прежде всего зубрежкой, в моих глазах требовало чрезмерных усилий и времени. Поскольку я думал принять у отца ферму и считал, что мне не понадобится ни тот, ни другой, я систематически откладывал в сторону эти предметы, пожирающие время. По иронии судьбы мне все же пришлось их выучить заново несколько лет спустя.

Наши родители, которым в свое время учеба была недоступна, не возражали против того, чтобы мы учились — если от этого были результаты. По их мнению, каждая профессия прекрасна, если ей соответствует искреннее желание. Но все же это должно было быть «настоящее ремесло». Отец вставал на дыбы, как лошадь перед змеей, когда я говорил ему о желании стать футболистом. Несмотря на притягательность футбола, в его глазах он был развлечением и ни в коем случае не профессией. В этом вопросе его вето было категорическим, его не могло поколебать даже то, что он был моим самым убежденным болельщиком на трибунах.

В старших классах я был беспечным и, поскольку мои оценки всегда были в классе средними, прожил этот благословенный период без напряжения. С тремя приятелями, такими же саркастичными готовыми смеяться надо всем, мы образовали группу возмутителей спокойствия, порой бестолковую, но чаще забавную. Я школу особо не любил, терпеть не мог часами сидеть в четырех стенах без дневного света — но вечерами я с удивлением понимал, что с нетерпением жду, когда снова туда вернусь, просто чтобы воссоединиться с кланом, смеяться по любому пустяку и делать кучу разных глупостей.

Все это время я не задумывался по-настоящему о своем будущем. Работа на ферме задержала меня после окончания средней школы, но ферма не принадлежала моим родителям, и бюрократическим процедурам, которые они предпринимали, чтобы приобрести ее в собственность, не было конца. Я стал подумывать о других путях, таких как физика или агрономия, но они меня совсем не вдохновляли.

За три месяца до выпускных экзаменов у меня еще даже и мысли не возникало о медицине.

— Люс, подвинься немного.

Я отодвинул бидон и стопку газет, чтобы впихнуть мои школьные принадлежности рядом с вещами сестер, Мари-Люс и Доминик. Уроки мы делали, устроившись за длинным столом на кухне. Энергичные споры и теоретические выкладки отца и его приятелей — а их каждый день приходил целый полк — нам не мешали. Время от времени мать подходила взглянуть, что там изучают дети. У нее был литературный дар, и, хотя она училась только в начальной школе, писала она прекрасно, красивыми складными предложениями, каллиграфическим почерком. К тому же она охотно читала и ценила хорошие тексты, а особенно поэзию, с которой знакомилась в том числе по нашим домашним заданиям. Она интересовалась тем, что мы изучаем, подсматривала через плечо в наши тетради и часто удивлялась нашим задачам по алгебре, которую называла математикой или арифметикой.

— Но у тебя же тут не математика, здесь только буквы.

— Перестань, мать. Это не арифметика, а алгебра, такое у Гравалонов[18] никогда не преподавали, — одергивали мы ее. — Пойди лучше посмотри, как там Франсуа или Дени. Вот у них еще арифметика, может, им нужна твоя помощь…

Мои младшие братья Франсуа и Дени тогда учились еще в начальной школе.

В тот день, в начале последней четверти, я поднимался по лестнице в наш класс и встретил Жана-Клода, одного из нашей четверки. Он бежал мне навстречу с пачкой листков в руке.

— Ты куда, Билли (это было его прозвище — мы все звали друг друга по прозвищу)?

— Несу бланк в секретариат. Последний день предварительной записи в медицинский. Если не подать заявку сегодня — в этом году уже не запишут.

Я дал ему пройти и пошел на математику. Пока мы решали задачи с интегралами, в мозгу неотступно крутилась мысль об этом последнем сроке, который свалился несколько неожиданно. Мне было девятнадцать лет. Мне нравилось чувствовать в себе этот неограниченный потенциал молодости, когда все двери еще открыты и все варианты доступны. Я не хотел, чтобы какая-нибудь из этих дверей уже закрылась, чтобы такой широкий спектр возможностей сузился так рано. Внезапно я увидел в этом первое проявление времени, и оно было жестоким. Время, которое в конце концов сожмет эти широкие горизонты, как это происходит со всеми, теперь подбиралось к моим перспективам. Мне захотелось отсрочить его первую атаку. Захотелось сохранить еще на какое-то время утешительную мысль, что передо мной по-прежнему открыты все возможности, даже если продолжать этот путь я не стану.

После урока я тоже отправился в секретариат. Он был уже закрыт. Я толкнул дверь: не заперто. Тогда я постучался и вошел. Секретарша директора подняла глаза и с притворным удивлением поинтересовалась целью моего визита. Я объяснил. Она вяло возразила:

— Молодой человек, вы опоздали!

Потом добавила, спокойнее и почти нежно:

— Ладно! Заполняйте бланк, только побыстрее. Отошлем вместе с остальными.

— Кто-нибудь может прийти мне помочь?..

Это отец. Он никогда сам не сидел без дела и терпеть не мог, когда мы «ничего не делали» больше десяти минут, при этом все наши занятия были распределены по его собственной шкале оценки труда. Конечно, учеба пользовалась некоторым уважением, но гораздо меньшим, чем его собственные дела. Это нетерпение превращалось в требование, когда погода менялась, и солнце наконец пронзало облака. Тогда он заставлял нас пропускать бесчисленное количество учебных дней и даже «похищал» нас, забирал из класса, прямо с урока, чтобы мы помогли ему в поле. Учителя и учительницы протестовали напрасно, он решительно давал им понять — а решимости ему было не занимать, в деревне его не случайно прозвали «Главарь» — что его урожай важнее, чем их злоключения с богатыми рифмами и невероятными спряжениями. И они всегда уступали.

К моей величайшей радости!

После того как предварительная заявка была отправлена, слово «медицина», активировавшись, потихоньку стало отпечатываться у меня в голове. Затем, когда я начал сталкиваться с его повсеместным присутствием в нашей жизни, оно принялось вспыхивать то тут, то там, все ярче и настойчивее. Мысль об этой профессии, хотя я совсем не представлял себе ее, дала ростки. Чем больше я о ней думал, тем больше открывалось необыкновенных возможностей, о которых я раньше и не подозревал. Постепенно она представилась мне как уникальный микрокосм, соединяющий в себе как творческий, так и научный мир. И, поскольку остальные альтернативы не вызывали во мне особого воодушевления, к концу лета я сделал свой выбор. Спектр возможностей медицины казался таким широким, что — внезапно я почувствовал такую уверенность — я обязательно найду что-нибудь захватывающее в этой специальности.

И все же, когда мы с Габриэлем пошли в лицей, отец стал меньше отвлекать нас от занятий. Однако взамен он охотно требовал нас к себе вечером для дополнительных работ. Сегодня же, пользуясь ливнем, он явно что-то задумал.

— …Надо разлить по бутылкам…

Вдруг он понизил голос до шепота и произнес заговорщическим тоном:

— …всего несколько бочек, не больше. Но я хотел бы сделать все по-быстрому, этим вечером. А то кто их знает, этих таможенников…

Он взялся за контрабанду — скорее из азарта, чем из выгоды. Корма, мясо, вино. Близость Франции облегчала ему бесстрашный переход границы, но в то же время заставляла быть особенно осторожным: пограничники жили поблизости. И именно по ночам, особенно если гремела гроза, наш погреб — одно из его убежищ — оживал.

Все школьные годы я прожил в регионе, охваченном лихорадкой — Юра. Политические баталии за учреждение нового кантона были в разгаре. У нас — подрастающего поколения — такие темы, как борьба за независимость, культурную идентичность, создание прогрессивного общества, находили отклик в полном соответствии с нашим юношеским идеализмом. Но еще в большей степени нас завораживало это гражданское непослушание, это нарушение запретов, диктуемых реакционным, немного неповоротливым Берном — все это вызывало некий революционный романтизм, свойственный нашему возрасту. Марши протеста, запрещенные демонстрации, неподчинение гренадерам разжигали нашу жажду приключений и протестные настроения. Все мы были немного Гаврошами, и мы гордились особенным характером Юра, который проявлялся в свободном духе, то и дело противостоящем духу страны, а также в естественной склонности устраивать праздник по любому поводу.

Отец мой был ярым защитником крестьянских земель, но образу-мился, выйдя из состава подпольной группы, которая с большим воодушевлением — и, в первую очередь, с большим количеством взрывчатки — выступала против размещения плацдарма в Бюре, соседней деревне. Тягостные задержания, напряженные допросы и обыски на ферме в поисках динамита, к счастью, бесплодные (а тем временем в том самом погребе!..), привели к тому, что отец осознал, что подвергает всю семью неоправданному риску. Они с матерью продолжали участвовать в официальных протестных мероприятиях, и с их согласия — ведь дело было правым — мы беспрепятственно участвовали в многочисленных праздниках на протяжении всего года. А их было и правда много и были они повсюду — эти кутежи, пронизанные темой борьбы за независимость. Но прежде всего они были юными, красочными и веселыми.

— Все, хватит. Бодлер перебьется. Слишком поздно, чтобы еще и за него браться. Попробую завтра после тренировки[19].

Габриэль тоже закрыл тетради. Мы были последними, кто еще не спал. Мы прошли в просторную спальню, которую звали «дортуаром». Наши братья были уже там, они крепко спали на своей двухъярусной кровати. Мы забрались под пуховые одеяла.

Дортуар находился наверху, как и спальня родителей, и комната сестер. Но он был очень далеко от центральной трубы, от которой зимой проходило немного тепла через стены. Только героическая печь на первом этаже пыталась согреть все строение, но ее тепло к нам не попадало.

В конце концов этот новый кантон был образован. Это был великий момент. Ожидание и неопределенность результатов голосования длились до последнего момента. Когда объявили победу, все выскочили на улицу и отправились в Делемон — наш главный город. Люди обнимались, пели, танцевали. Колокола звонили, машины сигналили, их пассажиры, опасно далеко высовываясь из окон и словно повиснув на своих флагах, кричали от радости. Мы отправились туда вшестером на стареньком «Ситроене», достойном банды анархиста Бонно. Я так и не смог вспомнить, как мы вернулись. В этом всеобщем ликовании утро наступило так рано, что немногие из нас отправились в школу — да и те дремали за партами. Жизнь как бы остановилась на целую неделю, праздник никак не кончался.

Через несколько дней наша футбольная команда в эпическом отборочном матче вышла в финал, что означало переход в первую лигу. И празднества, едва успев кончиться, с этим новым поворотом начались снова. И нас снова носило от улицы к улице, от бара к бару, от смеха к смеху, от песни к песне, от одних торжественных заявлений к другим. Должен признаться, что очень смутно и отрывочно помню эти десять «очень ночных» дней. Я проснулся гораздо позже, словно вышел из комы, не в силах отделить сон от реальности, так тесно все переплелось. Но Юра умеет лечить последствия своих праздников, и из них выходишь по неведомому волшебству — хотя, наверное, это чары памяти, такой избирательной, что она хранит лишь те воспоминания, что отмечены нежной ностальгией, безо всякого похмелья. Регион Юра, идеалистичный, бунтарский и веселый, был землей моего детства и юности. И поскольку то и другое были счастливыми, для меня Юра всегда останется страной счастья.

ШТОРМОВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Когда все сложнейшие вычисления и выкладки оказываются обманчивыми, когда даже философы больше не могут нам ничего предложить, тогда позволительно обратиться к толкованию щебета птиц или далекого хода светил.

«Воспоминания Адриана» Маргерит Юрсенар, 1903–1987.

Цюрих,

2001–2012

Сумерки окрасили город красным. Я открыл застекленную дверь, выходящую в «мой сад[20]», и встал в проеме. Прозрачная дымка окружила луну мерцающим ореолом. В те времена, когда мы вглядывались в небеса, чтобы предугадать их содрогания, этот ореол сулил бы нам шквалы и дожди. Несколько тяжелых туч были словно пригвождены к горизонту. Вдруг из ниоткуда возникло движение. Деревья затрепетали. Верхушки качались, ветви описывали широкие круги. По старой привычке я стал искать ветер, но не находил его. Раньше я бы искал в этом беспричинном волнении предчувствие, примету или даже знак свыше. Картезианская суровость моего профессионального мышления несколько подавила этот инстинкт, с помощью которого я одно время пытался постичь порывы Природы. Я присел на корточки, чтобы изменить угол зрения, и прищурился, чтобы усилить остроту восприятия.

Бесполезно — я ничего не увидел.

Движение за спиной отвлекло меня от созерцания и вернуло в реальность. Приехали родители Титуана. Его самого здесь нет. Уже несколько дней он лежит в отделении интенсивной терапии. Я подошел к ним: приветствия, рукопожатия, приглашение присесть. Отец — очень характерный типаж, полностью вошедший в роль главы семейства — немедленно дал понять свое превосходство над матерью, отошедшей в тень.

Оба они знали о проблеме своего сына. Они приехали ко мне не только для того, чтобы познакомиться с хирургом, который вскоре будет заниматься их сыном, но и для того, чтобы подтвердить свои знания.

Я отодвинул в сторону медицинскую карту Титуана, уже раздувшуюся до размеров телефонного справочника, взял лист бумаги, чтобы иллюстрировать свои слова, и начал разговор:

— Как он сегодня, на ваш взгляд?

— Хорошо. Ему скучно, но в остальном все хорошо.

— Действительно, ему лучше. Дышит он тоже лучше.

Без предисловий я перешел к главному:

— Вы знаете, что его сердце стало слабым, даже очень слабым. Пока что ему удается только-только поддерживать кровообращение в состоянии покоя, но при нагрузке это уже не получается. Из-за этой слабости он задыхается от малейшего усилия. Кроме того, сейчас начинает проявляться другая опасность. В таком состоянии может внезапно начаться фибрилляция желудочков, что означает остановку сердца.

Лица родителей застыли.

— К несчастью, не существует операции, которая могла бы сделать сердечную мышцу сильнее, когда она так ослабевает. В случае с Титуаном, учитывая, что его состояние, похоже, ухудшается, есть лишь одно решение, если мы хотим, чтобы он продолжал жить. Заменить ему сердце. Иными словами, провести трансплантацию.

Мама еще больше нахмурилась, но промолчала.

— Если операция удастся, он снова сможет жить хорошо. Даже очень хорошо. Даже если его жизнь никогда не будет полностью нормальной.

— И можно прожить всю жизнь с пересаженным сердцем?

Это мать, она на мгновение вышла из отрешенного состояния.

— Трансплантат сердца работает лет двадцать. В среднем. У ребенка вроде него, в такой ситуации, часто бывает и дольше. А потом мы можем снова заменить пересаженное сердце, если оно больше не сможет работать.

Я предвосхитил вечный вопрос, всегда возникающий среди многих других:

— Зато новое сердце не нужно будет заменять по мере роста ребенка. Оно будет гармонично расти вместе с Титуаном, с той же скоростью, что и любое нормальное сердце.

Общую ситуацию я обрисовал, теперь пора перейти к истинной причине нашей встречи:

— Сегодня одна из проблем трансплантации — это срок ожидания. Часто он очень долгий. Несколько месяцев, а то и больше года. Мы не уверены, что Титуан сможет прожить так долго с таким слабым миокардом. Есть риск внезапной смерти, и он нас пугает. Вот почему мы сначала хотели бы имплантировать искусственное сердце, что-то вроде переходного этапа перед трансплантацией.

Они слушали меня внимательно.

— Это аппарат, который вживляют параллельно с сердцем и который поможет сердцу обеспечивать кровообращение. Если он будет хорошо работать, то все органы, которым сейчас трудновато, смогут окрепнуть и обеспечить хорошие условия для трансплантации, но главное, с ним…

Я пристально взглянул на них и выдержал паузу:

— …риск внезапной смерти будет устранен.

Это заявление, сделанное немного торжественным тоном, на несколько секунд повисло в воздухе, затем я склонился к листку бумаги, чтобы нарисовать это искусственное сердце и объяснить принцип его действия. А пока я рисовал…

— То искусственное сердце, которое мы имплантируем, довольно тяжелое, это так. Но оно очень надежное. И потом, как я уже говорил, это лишь временная мера, мы окончательно уберем его во время трансплантации.

Еще несколько уточнений об операционных рисках. Затем сравнение с рисками — гораздо более серьезными — при простом ожидании нового сердца. Весь листок исписан схемами и цифрами. Затем я дал им документ о согласии на эту масштабную операцию, который они оба подписали без возражений.

Все встали. Обменялись крепкими рукопожатиями. Они еще раз заверили меня, что доверяют мне, и пожелали удачи.

Назавтра был типичный осенний день с порывами ветра, плотными облаками и проблесками неяркого солнца. Темно-синее кучевое облако, искрящееся лучами, закрыло свет. Своим положением оно словно противилось установившемуся равновесию. И вот это колоссальное облако, неспокойное небо, померкший свет, ревущий северный ветер — все участвовало в создании декораций для драматического фильма, в постановке, соответствующей нашей героической деятельности.

Я отвернулся от зрелища небесной битвы и направился в операционный блок: Титуан вскоре должен уснуть. С такими обессиленными сердцами наркоз вводится бережно и применяется с осторожностью, чтобы не покачнуть хрупкий карточный домик, который образуют органы, связанные системой кровообращения. Сердце занимает критически важное место в теле, причем не только с анатомической точки зрения — оно его центр тяжести — но и с функциональной. Это мотор тела, от которого зависит хорошая работа каждого органа. Это источник энергии, который приводит в движение кровь в сосудах и, таким образом, приносит питательные вещества — глюкозу, липиды, протеины, не стану перечислять их все — и кислород, необходимый для их расщепления. Каждая клетка — это микроочаг, где эти вещества подвергаются процессу метаболизма, а кислород помогает разгореться огоньку жизни. Его интенсивность зависит от силы и количества поступающего кислорода. Хилое сердце, словно генератор, который вырабатывает лишь слабый ток, с трудом поддерживает пламя этих очагов. Если кровообращение еще больше замедляется, язычки пламени колеблются и в конце концов постепенно угасают, увлекая за собой других, и органы рушатся, как костяшки домино. Обычно первыми погибают почки, затем легкие, печень, кишечник и, наконец, мозг.

«Если у сердца грипп, кашляют все органы». Из-за этого всеобщего кашля, из-за хрупкости всего организма я уже одет в зеленый халат, под рукой у меня скальпель, и я готов вмешаться в случае катастрофы, в случае внезапного кардиогенного коллапса.

Титуан крепко спал.

Искусственное сердце мы вживили без особых трудностей. Запуск прошел мягко. Импульсы четкие, кровообращение работает с нужной скоростью. Звонок родителям:

— Ну вот, мы закончили. Операция прошла успешно. Теперь мы в гораздо более спокойной ситуации, чем раньше. Можем ждать трансплантацию без особых опасений.

— Очень хорошо, доктор. Спасибо большое. Когда мы сможем его увидеть?

Тон доброжелательный, диалог короткий, сосредоточен на главном.

Титуан проснулся через несколько часов. Он, кажется, был немного удивлен, обнаружив две толстые трубки, которые заходят под кожу в верхней части живота и исчезают в направлении грудной клетки — его сердца. А еще через трубки он мог видеть, как его собственная кровь циркулирует, то ускоряясь, то замедляясь, приводимая в движение сжатиями внешнего желудочка. А к нему подключена стоящая рядом с кроватью тележка на колесиках: это консоль, которая получает и распределяет энергию, вызывающую пульсацию насоса.

— Как ты себя чувствуешь, не очень больно?

— Нет, все хорошо.

— Шум не очень мешает?

— Нет.

Дети быстро и хорошо приспосабливаются ко всем ограничениям. Привыкнуть к этой внушительной и шумной махине им, кажется, так же просто, как освоиться с очками.

Началась обычная жизнь. Титуан проводил большую часть времени в кровати или в кресле за чтением, видеоиграми и просмотром фильмов. Кто-то из учителей приходил с ним позаниматься, чтобы он не выпадал из школьной жизни. Каждый день мы помогали ему передвигаться по коридорам с этим здоровенным грузом. Иногда мы продлевали прогулку до самой вертолетной площадки на крыше больницы, надеясь, что туда сядет вертолет.

Так шли дни за днями, недели за неделями в ожидании нового сердца, которое могло бы дать ему второе дыхание.

Декабрь налетел ураганом. Вчера выпало много снега. Днем от оттепели он растаял, затем ближе к вечеру новая волна холода нахлынула с севера. За несколько часов город превратился в огромный каток, лед парализовал движение и жителей. Из кабинета я смотрел на сад, покрытый коркой инея, на оголенные деревья, которые словно заснули. Я открыл дверь. Холодный воздух ворвался в помещение. Эта суровая зима — той же породы, что и зимы моего детства.

Тогда мой отец заготавливал дрова. С двумя другими фермерами они рубили деревья, которые им выделяла коммуна, и распиливали их. Я обожал эту работу в лесу. Непрерывный рев бензопил (и никто не носил защитных средств!), удары кувалды, тяжелое падение деревьев, обрезка ветвей перед большими маневрами тракторов, которые выволакивали их на дорогу. Часто жгли костер. Осенью, перед наступлением больших холодов, мы жарили на углях сосиски, завернутые в фольгу. Полдники у нас были достойны Гаргантюа. Свежий хлеб, сосиски, высушенные или жареные, и копченый бекон. Сидя на бревне, укрывшись от ветра, лицом к огню, чье потрескивание наши оглохшие уши уже не слышали, мы поглощали наши перекусы. Боже, какие они были вкусные! Боже, как же было хорошо! Тогда мы чувствовали, что достигли нужного роста, нужного человеческого масштаба, чтобы противостоять этому северному ветру, который завывал над верхушками деревьев, и этим наступающим сумеркам. По мере того как приближалась зима, холод становился все более пронизывающим, и полдники, после которых мы все больше замерзали, откладывались до возвращения на ферму. В тепло. Наш трактор без кабины отдавал нас на волю ледяного ветра, стоило только выехать из леса. Мы надевали варежки, шапки, старые шинели, втягивали голову в воротник, чтобы меньше места осталось для его пощечин.

Как далеко то время, когда моя работа подчинялась погодным условиям! Сейчас небо могло бы упасть на землю, а я едва бы это заметил, сидя в наших бронированных помещениях с кондиционированным воздухом и неоновым освещением. Я вышел из сада, закрыл дверь в сад и направился в отделение интенсивной терапии в скептическом настроении: морозы и ветер в городе, несмотря на их усилия и достойный натиск этим вечером, казались мне весьма робкими по сравнению с нравом их предков, которые действительно закаляли нас изо всех сил.

Не успела автоматическая дверь открыться, как вокруг настало Рождество. Изобилие еловых веток, еловые и сосновые шишки, переплетение гирлянд, шаров, и электрических свечей, в изобилии рассыпанный искусственный снег — все это говорило об огромном энтузиазме, причем детском: это Титуан устроил этот «фейерверк». Вокруг него постоянно снуют медсестры, обихаживают его, играют с ним, подтрунивают. На праздники его родители уехали домой, так что ему немного одиноко. И все же он не скучает, он остается жизнерадостным, веселым, совсем не хмурым.

После Нового года работа возобновилась.

Настало время еженедельного коллоквиума. И там Урс, заведующий кардиологией, заявил нам без всяких предисловий серьезным и явно встревоженным голосом:

— Папа Титуана требует, чтобы мы убрали искусственное сердце и сняли его сына с очереди на трансплантацию.

— Что?!

Я в буквальном смысле подскочил на стуле, настолько меня поразило это неожиданное сообщение, и рухнул обратно, повернувшись к Урсу. Я смотрел на него, остолбенев.

— Это как вообще понимать?

Он так же монотонно повторил:

— Папа Титуана хочет, чтобы мы убрали искусственное сердце и разрешили мальчику вернуться домой.

Та же волна удивления снова пробежала по залу.

— Нет, Урс, погоди. Это еще что за шутки? Все ведь знают, что это невозможно. И они же не отменяли свое родительское согласие на трансплантацию. Ты нам сказок не рассказывай.

— Знаю. Но после возвращения они передумали. Они больше не хотят слышать о трансплантации.

Я обернулся и в изумлении посмотрел на коллег, чтобы убедиться, что мне не померещилось. Урс продолжал:

— Мы имеем дело с людьми другой культуры, у них другие ценности, в том числе в вопросах жизни.

— Да, конечно, Урс, но, в конце концов, здесь речь идет об их ребенке и его жизни, и у нас есть возможность его спасти.

— Знаю, Рене. Поверь мне, я сам рухнул, где стоял, когда они мне об этом сообщили. Я сам подумал, что выпал из реальности. Но, к несчастью, я быстро понял, что это не так и что они не шутят. Я, конечно, попытался их вразумить. Особенно отца. Безнадежно. Он неуступчивый человек, не идет на компромисс.

Никто не проронил ни слова. Через несколько секунд…

— Так, слушай, давай встретимся с ними в моем кабинете и там, на нашей территории, если можно так сказать, попробуем их убедить дать задний ход. Пока что мы не снимаем Титуана с очереди. Если мне позвонят этой ночью и предложат сердце для него, тогда…

Длинная пауза…

— …тогда я даже не знаю, что буду делать.

Он чуть лукаво смотрит на меня, и я заметил на его лице едва заметную тень сомнения, явно противоречащую остаткам моего оптимизма.

Он лишь сказал:

— Желаю удачи.

Я вернулся к себе в полном замешательстве. Передо мной внезапно возник тупиковый путь, на который мы, возможно, свернули по ошибке. Не могло быть и речи о том, чтобы оформить опеку над Титуаном и навязать трансплантацию против воли его родителей. Он же когда-нибудь вернется домой, ведь они с родителями искренне любят друг друга. И тогда велика опасность, что лечением после такой навязанной операции, которое требует больших ограничений, попросту пренебрегут. Пересаженное сердце непоправимо разрушается, если не взять под контроль враждебные проявления его нового окружения, и перестает биться всего через несколько месяцев. Принимая во внимание нехватку трансплантатов, такой риск неоправдан. Слишком много детей, готовых бороться за жизнь, умирают в безнадежном ожидании нового сердца. По отношению к ним потеря даже одного органа недопустима. Что касается перспективы оставить вечно биться это искусственное сердце, громоздкое, запирающее Титуана в больничных стенах… она ненамного реалистичнее. Рано или поздно произойдет какая-нибудь механическая поломка, и все закончится навсегда.

Мне нужно было выйти из этого мира, который начал удручать меня. Я шагнул за порог, надеясь, что в холодном воздухе и в менее гнетущей обстановке найду другой угол зрения на эту тупиковую ситуацию. А еще мне было нужно немного восстановить душевное спокойствие и где-то в глубине души — найти что-то большее: знак свыше, наитие. Увы, сад, деревья, кусты, покрытые слоем снега, уклонились от ответа. Даже горизонт — низкий, погруженный в полумрак, где не за что было зацепиться глазу — словно съежился.

Куда делось это яростное небо прошлой осени? Небо, которое победно разворачивало знамена? А это огромное облако? То, что бросало вызов ветрам. Где этот готический декор, который возник, чтобы помочь нам удержать эту судьбу? Хотелось бы мне перевести время назад, к тому моменту, когда благосклонная фортуна при поддержке стихий была на нашей стороне.

Я искал следы того прежнего кучевого облака, того бойца. Ничего. Ни тени волнения в равнодушном, ленивом небе.

Тогда, может быть, подойдет какой-нибудь образ? Когда мы были детьми, мать предлагала нам наблюдать за облаками, чтобы из них сложились какие-нибудь художественные образы. Она видела в них цветочные композиции. Я же искал в них диких зверей и битвы хищников. Я прищурился, чтобы лучше различать детали, и попытался вновь увидеть тех вздыбившихся, напуганных коней. Несмотря на мои усилия, они не пожелали явиться, скорее уж из этого унылого варева появились бы цветы. Цветы! Например, тюльпаны, чтоб их. Это воспоминание было хорошо тем, что заставило меня улыбнуться: наша мама украшала ферму виноградными лозами и вьющимися растениями вдоль стен, а также выращивала множество разных цветов на подоконниках, в саду, в старых желобах — и все ее старания мы регулярно сокрушали своим мячом. Не раз наши резкие удары обезглавливали целые ряды тюльпанов, сбивали лепестки едва распустившихся роз. О, мама и цветы! Ее упорство было подобно мифу о Сизифе, если учесть мальчишек, вечно носящихся в фантастической скачке по Дикому Западу или в воображаемой борьбе за кубок мира по футболу.

Я вернулся, промерзнув насквозь и немного успокоившись, хотя все еще ощущал неизбежность судьбы. Суровая обстановка только укрепила мое предчувствие: завтра исход будет основан на холодном столкновении принципов. Не задействуя эмоции или даже иррациональное — это области, где я часто сдерживаюсь, но сейчас мне очень хотелось бы на них опереться.

Следующий день, ранний вечер, мой кабинет.

Напряжение — как на боксерском ринге перед ударом гонга.

Они здесь. У каждого по-своему серьезный вид. У него — замкнутый, у нее — покорный. Едва мы присели, как отец пошел в атаку:

— Нужно убрать эту машину. Моему сыну она не нужна, его надо отпустить домой.

Я пристально взглянул на него — такое начало немного застало меня врасплох. Я не вполне понимал, с какой стороны он решил зайти. Зачем подвергать сомнению наши методы, если речь идет, как я предполагал, о том, что его мучит скорее философский или религиозный конфликт? Я хотел уйти от лобового столкновения с ним — судя по всему, он не желал дискутировать. Я повернулся к маме, продолжая держать в поле зрения эти недоброжелательные глаза, но не обращаясь к отцу напрямую.

— Знаете, я видел сердце Титуана. Я даже мог взять его в руки и могу вас уверить в одном: оно слабое, оно на пределе.

Пауза. Никакой реакции. Ни с его, ни с ее стороны. Я продолжал:

— Очень слабое. На грани остановки. Я могу гарантировать, что оно не сможет долго поддерживать жизнь самостоятельно. Я искренне опасаюсь, что, если мы уберем машину, как вы ее называете, ваш сын даже не проживет достаточно времени, чтобы добраться до отделения интенсивной терапии.

И снова ничего. Они закрыты для моих доводов. Полная блокировка. Мне хотелось бы, чтобы мы немного порассуждали на эту тему. Поговорили об этом больном сердце, постепенно перешли бы на эмоциональную составляющую, на вопрос привязанности, на его неразрывную связь с жизнью. Но они не клюнули. Они по-прежнему не говорили ни слова. Молчание стало тягостным. Его прервал отец — не терпящим возражений тоном.

— Вы должны убрать эту машину. Мы не хотим трансплантации.

Причина ускользала от меня. Я в последний раз попытался рассуждать логически:

— Но вы же были согласны на трансплантацию несколько недель назад. Почему теперь передумали?

Его упрямое лицо не дрогнуло. У меня закралось подозрение, что у него нет никаких весомых аргументов, что он скован своими убеждениями — однобокими, негибкими, не подлежащими пересмотру. И действительно, чтобы избежать любых споров, он заново отчеканил свой лейтмотив.

Дальше дискуссия не продвинется. Я понимал это, и во мне закипало бешенство. Сейчас мне хотелось обозвать его последними словами. Чтобы успокоиться, я перевел взгляд на стену позади них. Еще я понимал, что у нас есть немного времени, что сегодня вечером окончательное решение еще не будет утверждено. И, наконец, я втайне надеялся, что он постепенно одумается и осознает, какая невероятная ценность поставлена на карту, когда увидит сына и представит себе возможность фатального исхода. Наш единственный шанс изменить это необдуманное решение — именно здесь: нужно предоставить дело времени. Пусть оно смягчит непреклонность отца, заново откроет ему глаза. Против собственного желания я старался сохранять примирительный тон:

— Послушайте, сейчас разговор не имеет смысла. В конце концов, я не могу просто взять и снять машину. Сначала нужно потренировать сердце, и это займет несколько дней.

— Уберите эту машину.

Выражение его лица было угрожающим, голос — властным.

— Ладно, мы уберем ее, но уберем, когда будет можно! Не прямо сейчас, не сегодня, не завтра, только через несколько дней.

Каким бы воинственным он ни был, на мою территорию он не пройдет. Если эту чертову машину суждено снять без трансплантации, то это случится тогда, когда решим мы, а не он.

Я встал. На этот раз именно я решил закончить этот диалог глухих. Я протянул руку, показывая, что разговор окончен. Они ответили на рукопожатие и ушли с недовольным видом. Провожать их я не стал.

Я снова сел, оглушенный непониманием их решения и сбитый с толку тупиковой ситуацией, в которой мы оказались. Навязать трансплантацию против их желания — если она вообще станет возможной в ближайшие дни — заманчиво, но безответственно, как и оставить наш аппарат навечно. Единственный возможный вариант, который рождался в моем мозгу медленно и почти против воли, — вернуться назад! Переключить кровообращение с искусственного сердца на родное. Для начала нужно постараться укрепить миокард, в надежде на то, что после отдыха на протяжении нескольких недель он будет способен набраться сил, чтобы не только самостоятельно обеспечивать кровообращение, но и уберечь Титуана от внезапной смерти. Отчаянная ставка, но в этом наш единственный шанс на спасение.

Наконец я позвонил Урсу.

— Полный провал. С тем же успехом можно общаться с мулом. Ты хоть понимаешь, с чего такой поворот?

— По правде говоря, нет. Знаешь, они из тех семей, где поверья и ритуалы очень сильны. У нас их натура приглушается, но там иногда снова берет верх. Может быть, настоящих причин мы и не знаем, но ведь они стали требовать отключить машину именно после возвращения.

— У нас нет выбора. Теперь придется снова полагаться на это ослабленное сердце, посмотреть, насколько у него еще остались силы. С завтрашнего дня начнем интенсивную реабилитацию, попробуем укрепить его.

Я ушел из больницы в отвратительном настроении. В основном из-за Титуана, который явно заслуживал большего, чем это тупое мракобесие, чем эта безжалостная судьба, которая ожидала его. Со своей стороны мы не пожалели сил, чтобы дать ему второй шанс. Если бы настолько категорический отказ высказали сразу, мы бы вообще не стали имплантировать искусственное сердце. Оно имело смысл, только если предстояла трансплантация, даже если ожидание будет долгим и рискованным.

Раздался звук клаксона и визг тормозов, я вздрогнул. Я шел, не глядя перед собой, и не увидел красный свет на пешеходном переходе. Я и так был взвинчен, так что грубо одернул водителя, а он тут же показал мне в ответ неприличный жест. «Да, да, сам такой», — я изобразил подчеркнуто негативный ответ. Он в ярости сорвался с места с завыванием мотора, покрышек и гудка.

Я чувствовал, что меня обложили со всех сторон. На работе, в кабинете, на улице. Все ветра на моем горизонте стали встречными, сгустились тяжелые тучи. И я не понимал, как избежать надвигающейся бури.

На следующее утро обход проходил как-то вяло. Зайдя к Титуану, я вкратце описал ожидающие нас перипетии. Он почти не слушал меня и смотрел с огорченным видом. Тогда я спросил:

— Все в порядке, малыш?

Он пробормотал, опуская глаза:

— Когда вы снимете этот насос?

У меня перехватило дыхание. Боже мой! Если бы ты знал, бедняга, что это может означать! Его явно обработали. В девять лет нельзя понять всей опасности таких действий. Я попытался заглянуть ему в глаза, приподняв его пальцем за подбородок, но он избегал контакта.

— Посмотрим, Титуан, посмотрим. Сейчас еще слишком рано. Нам нужно немного времени, но мы об этом думаем.

Мы начали программу сердечной реабилитации. Она близка к программе восстановления спортсмена после травмы и долгой недееспособности. Сердцу дают нагрузку, заставляют работать в течение нескольких минут, подходя к пределу его возможностей, затем убирают эту нагрузку, позволяя ему спокойно восстановиться. Эта циклическая работа постепенно интенсифицируется, и дней через десять мышца может уже самостоятельно поддерживать кровообращение без существенной поддержки медикаментов в течение нескольких часов. И вот мы готовы удалить искусственное сердце. Риск потерять Титуана на операционном столе по-прежнему велик, хотя нам и удалось существенно его снизить. Эта зловещая развязка, о которой мы неоднократно напоминали отцу, не поколебала его.

Во время подготовки мы, конечно, известили наше медицинское руководство о безнадежной ловушке, в которой мы оказались, так же как и о предполагаемом выходе, который нам оставался. Мы даже поставили в известность прокурора. Все они, явно немного успокоенные текущим улучшением, в итоге неохотно, но все же дали нам разрешение на эту крайне рискованную операцию.

Что касается меня, то, хотя краткие осмотры почти не оставляли мне времени на высокоумные философские размышления, у меня земля уходила из-под ног и наступало оцепенение всякий раз, когда я видел Титуана, баззаботно занимающегося своими делами. Особенно в те моменты, когда он, увлекшись книжкой, игрой или видеороликом или задавая какой-нибудь наивный вопрос, свойственный его возрасту, излучал ту невинную чистоту, которая присуща всем детям. Тогда я задавался неразрешимым вопросом: есть ли у меня вообще право так рисковать этой жизнью? И порой ему сопутствовало удивление, не столь жестокое — удивление от того, что вокруг царит такое спокойствие и мир, а между тем, возможно, назревает настоящая драма.

Я часто задавался вопросом, что чувствуют жители региона, где объявлено об урагане, когда бежать уже поздно, когда срок для укрепления фундамента давно истек. Конечно, я видел эти разрушительные грозы, которые за несколько часов уничтожали большую часть нашего урожая — а он обещал быть таким богатым. Иногда мы неслись, пытаясь опередить грозу, в жалкой попытке спасти хоть небольшой участок. И хотя ставки были не так высоки, как сегодня, эти предупреждения были ценны тем, что напоминали о некоторых основных истинах. Даже если Природа и терпит нас на своем обширном игровом поле, она остается здесь хозяйкой и, когда только пожелает, может напомнить нам этот очевидный факт, который мы так быстро забываем.

Штормовое предупреждение, которое мы какое-то время удерживали на расстоянии с помощью нашей аппаратуры, вернулось снова. Циклон, угрожающий Титуану, приближается, и какой бы достойной ни была наша попытка укрепить сердце, она напоминает мне наши прежние безнадежные забеги в попытках уменьшить потери. Я уже слышу, как гремит гром. Каким будет ливень? Какой ущерб он нанесет?

В операционной удаление аппарата оказалось трудоемким из-за спаек и шрамов, которые повлекла его установка. И все же наша ставка сыграла: сердце после реабилитации вполне справлялось с тем, чтобы самостоятельно обеспечивать кровообращение, даже если при этом приходилось тратить свои резервы. Мы закрыли грудную клетку с большим облегчением, так как сердечная недостаточность на операционном столе — весьма вероятный поворот — поставила бы нас в очень щекотливое положение. Я уже решил, что в таком случае, несмотря на возможное преследование со стороны отца, снова поставлю аппарат, даже если это решение только загонит нас еще глубже в колею. К тому же я не хотел бы, чтобы я или моя команда несли настолько прямую ответственность за такой провал.

Удивительно, но уже через одну ночь Титуан проснулся.

— Как ты себя чувствуешь? Не очень больно?

— Нет, спасибо, все хорошо.

Он не разделял нашего беспокойства. Конечно, он видел лишь внешний аспект проблемы, а именно: он избавился от этой огромной машины.

К нашему удивлению, следующие дни подтвердили, что идет функциональное восстановление сердца в поисках дополнительных сил. Очень многообещающий знак, который вернул нам немного надежды. Но вопросы относительно наших расчетов и прогнозов все равно остаются. Как и вопрос, не недооценили ли мы способности этого сердца.

Буря не разразилась. Кажется, она даже отступила. И все-таки небо вдалеке остается облачным и угрожающим для тех, кто знает его суть. Пусть Титуан повеселел, пусть его сердце проявляет отвагу, о которой я и не подозревал, но он продолжал меня беспокоить. Скорее по опыту, чем из предчувствия.

Что касается его родителей, то, хотя я и не стремился их избегать, я встречал их лишь случайно. Они сохраняли любезность. Я поинтересовался у медсестер, как они реагируют на эту новую ситуацию. Они заверили меня, что с их стороны нет никакого торжества перед фактом, что их ребенку действительно удается жить без аппарата и без трансплантации.

Титуан покинул отделение интенсивной терапии через десять дней после удаления насоса, а еще три недели спустя вернулся домой. Это было в мае, через восемь месяцев после его поступления к нам. Он вернулся без искусственного сердца и без нового сердца, без тех замен, которые казались нам такими необходимыми. Конечно, он должен был каждый день принимать солидное количество лекарств, и мы надеялись, что он и его родители будут очень щепетильны в этом вопросе. Раз-другой я спрашивал о его состоянии у Урса, который продолжал его наблюдать:

— Неплохо, хотя в плане возможностей сердца с момента выписки нет особого прогресса.

— Так он приезжает на осмотры?

— Да, ни одного не пропустил.

— И принимает лекарства?

— Да, я уверен. Он сам уже достаточно ответственный, да и его родители ни разу не отступили от правил в этом вопросе.

В моем детстве, в эпоху неточных прогнозов погоды, мы лихорадочно стучали по старому барометру и смотрели на небо в поисках знаков, предвещающих солнце или дождь, чтобы заняться покосом или отложить его. Пора начинать уборку урожая или подождать еще несколько дней, чтобы жатва была лучше? Напряжение партии в покер — то ли проиграешь все, то ли удвоишь выигрыш — заставляло нас беспокойно спать. Малейшее трепетание листвы вызывало тревогу. Инстинктивно мы принимались определять направление ветра, особенно опасаясь западного, он всегда приносил дожди. На следующий день мы благословляли или проклинали эти предупреждающие знаки, которые, впрочем, часто нас обманывали. Урожаи, которые должны были пасть под потоками воды с неба, стояли, пока не были скошены ножами нашей жатки, а другие, гордо высившиеся под безоблачным небом, вдруг рушились от разрушительной грозы, возникшей неизвестно откуда. Сегодня наука заменила прорицателей, народные приметы и молитвы, а также наблюдение за звездами, небом и ласточками. Сегодня прогнозы погоды практически не ошибаются.

И в моей области все непредвиденные обстоятельства и тайны, которые одно время окружали сердце, постепенно вытеснены надежностью и прагматизмом нашей науки. Под ее неумолимым натиском живое сердце вынуждено было сдать почти все свои тайны — для нашего блага и особенно для блага наших пациентов. Наши приборы вскрыли его желудочки и клапаны. Им удается расчленить каждую их часть. Их сила и потенциал измерены и посчитаны. Эти расчеты позволяют нам предложить лучшие из возможных способов лечения. Наука также позволяет нам обосновать надежный прогноз выживания. Наконец, она позволяет нам осмелиться заглянуть в будущее.

И все же в этом году лично я очень хотел бы, чтобы эта самая наука потерпела поражение. Я хотел бы, чтобы она ошиблась. Чтобы штормовое предупреждение, которое она постоянно передавала, не сработало. Я хотел бы вернуться в эпоху барометров и ласточек, в то время когда наши опасения, основанные на предчувствиях, часто иррациональных, не получали конкретного выражения.

Я всего лишь хотел бы написать красивый эпилог для Титуана.

В течение нескольких месяцев мы верили, что ошиблись в расчетах. Мы думали, что тяжелые тучи на его горизонте были оттеснены достаточно далеко, и теперь, когда они не несут такой угрозы, они не вернутся с громом среди ясного неба.

Мы думали, что волокна миокарда его сердца не сорвутся в штопор — в фибрилляцию. Что их элементарные сокращения не станут распыляться в разные стороны, сразу растеряв стройный порядок, создающий всемогущее единство, приливную волну, способную вбросить всю имеющуюся кровь в обращение.

Мы думали — или хотели думать, потому что и это нас в некоторой мере устраивало, — что его судьба ускользнет от наших мрачных предсказаний.

А потом — нет. Не тот случай.

К несчастью.

Непоправимому несчастью.

В начале сентября, то есть через четыре месяца после выписки Титуана, мы были потрясены известием, что его сердце перестало биться — ночью, просто так, без всяких предостерегающих знаков[21].

Что Титуан покинул нас навсегда.

Эта смерть отдалась во мне сухим хрустом, словно сломалась засохшая ветка, и вернула меня в момент, когда я стоял в проеме двери, глядя на лунное гало, на трепещущие деревья, на их качающиеся вершины и ветви. В момент, когда равновесие моей вселенной содрогнулось от едва заметного толчка.

В тот вечер я искал ветер, предзнаменование, знак. Может быть, втайне, движение каких-то неуловимых сил, которые иногда руководят нашим инстинктом так же уверенно, как здравый смысл и все наши сложные научные заключения.

Но я их не нашел.

МЕТЕЛЬ

Ночь с 13 на 14 ноября 1985 года.

Извержение вулкана Невадо Дель Руиз.

Под селем погребен

город Армеро в Колумбии.

24 000 погибших.

Уцепившись за ветку,

девочка тринадцати лет борется за жизнь.

Она умирает от изнеможения 16 ноября,

через два дня и три ночи,

на глазах у спасателей,

и весь мир оказывается

бессилен.

Цюрих,

2001–2012

Д3. Третий день жизни.

Жизни Юлии.

Юлии, у которой голубой, синюшный цвет лица.

Трехсантиметровый поперечный разрез на правой стороне шеи. Вскрытие яремной вены и прилегающей сонной артерии. Введение канюли через вену в предсердие. Вторая канюля — в артерии. Подключение аппарата искусственного кровообращения. Запуск. Немедленный рост показателей кислорода в крови. Губы и кожа розовеют.

Юлии срочно нужна функция «легкие» в аппарате искусственного кровообращения. Сердце у нее как раз хорошее. Оно нормальное, сильно сокращается. Проблема в ее легких: они не могут насытить кровь кислородом.

Юлия родилась три дня назад. Во время сложных родов она вдохнула жидкость (она называется мекониевой), в которой находилась в период внутриутробной жизни. К несчастью, эта жидкость токсична для клеток, которые выстилают альвеолы легких, и разрушила большое их количество. Начался сложный процесс обновления и восстановления этих клеток. При реакциях такого типа вода скапливается в поврежденных тканях, создавая отек, который тоже мешает газообмену между воздухом и кровью. Насыщение крови кислородом естественным путем становится все более ненадежным, и сейчас необходима дополнительная помощь, чтобы поддерживать жизнь Юлии до тех пор, пока ее легкие не восстановятся.

Ее противостояние с судьбой требует от нас меньшего вмешательства, чем обычно, так как в этом процессе регенерации легких мы скорее зрители, чем действующие лица. Здесь нет ничего, что наш скальпель мог бы исправить или ускорить. Как только наш аппарат заработал и была дана отсрочка, все карты перешли к Природе, которая должна самостоятельно обеспечить восстановление легких. Но наша статистика безжалостна: четверть детей с такой респираторной помощью все-таки в результате не выживают.

Случай Юлии, хотя он и экстремален — ее жизнь под серьезной угрозой — не создаст нам много этических проблем, потому что у нас почти нет поля для маневра, а наши решения однозначны: мы дадим ее легким разумное время для восстановления. После этого срока, если станет ясно, что легкие непоправимо разрушены[22], тогда… тогда мы прекратим искусственную поддержку, и так закончится ее жизнь.

О, эти этические проблемы! Такие частые в нашей работе, нередко сложные, порой — неразрешимые. Вот недавно был случай. Восемь человек — врачей и медсестер — собрались, чтобы обсудить судьбу «Бэби-боя»[23]. У него еще не было имени. Едва он появился на свет, мы сделали артериальную перфузию, чтобы поддерживать артериальный проток открытым и выиграть время для более точного диагноза и плана лечения. Уточнение! Да, речь шла именно об этом, поскольку проблема не ограничивалась сердцем. Бэби-бой появился на свет с другими тяжелыми врожденными пороками, касающимися, в частности, мозга. И именно они — страшное сочетание серьезной умственной отсталости, глухота и слепота, серьезные нарушения опорно-двигательного аппарата — удерживали нас от борьбы за его жизнь. Группа единогласно решила воздержаться от лечения. Затем нам предстояло сообщить об этом решении родителям и, если с их стороны не будет возражений, поддерживающая перфузия не будет продолжаться, позволив жизненно важному артериальному протоку закрыться.

Мы стали проводить такие совещания по вопросам этики, потому что считали, что в случаях, когда речь идет о жизни чисто биологической, с едва наметившейся эмоциональной составляющей, именно мы должны предложить радикальное решение родителям, часто растерявшимся, чтобы снять с них эту слишком тяжелую ответственность. Их несогласие скорректировало бы наше отношение, при необходимости мы действовали бы так же профессионально, как и для любого другого ребенка. Но подобного ни разу не произошло. Наоборот, мы часто видели облегчение от того, что не они сами приняли столь серьезное и бесповоротное решение.

Д5. Плохой знак: рентгенография грудной клетки «белая»[24]. Она похожа на снежную бурю, на сильную метель. Уже практически невозможно рассмотреть воздух в зоне легких. Оба легких похожи на два мешка, наполненные водой. Прогноз в отношении Юлии остается сдержанным.

К счастью, аппарат работает в правильном режиме. Ему удается достаточно насытить кровь кислородом, чтобы обеспечить потребности всего организма. Со вчерашнего дня, учитывая прогрессирующий отек в альвеолах легких, именно аппарат в основном выполняет дыхательную функцию.

Мы уменьшили дозу медикаментов, поддерживающих Юлию в искусственном сне. Ее ручки и ножки несильно привязаны к кроватке, чтобы никакое неожиданное движение не вытолкнуло канюли, которые прочно зафиксированы на коже.

Ключевое решение — вмешиваться или нет — мы принимаем вместе с родителями. И хотя, в конечном счете, последнее слово принадлежит им, в таких экстремальных случаях наше мнение приобретает решающее значение. Это влияние ослабевает по мере того, как начинает просвечивать хоть какое-то качество жизни или возникает сомнение по этому вопросу. В этих случаях, не совсем ясных, наша роль заключается уже не в том, чтобы занять решительную позицию, а в том, чтобы нарисовать реалистическую и критическую картину перспектив ребенка, чтобы родители владели необходимыми сведениями и могли с чистой совестью и полным пониманием принять решение, которое кажется им справедливым. Мы в меньшей степени влияем на их выбор, и влияние это более пассивно. Так бывает иногда при пренатальных советах, которые мы даем после того, как был обнаружен порок сердца. Обычно наша роль заключается в том, чтобы успокоить будущих родителей, проинформировать их о наших невероятно широких возможностях, позволяющих скорректировать этот неудачный расклад. Но некоторые диагнозы, из тех, что связаны с весьма сомнительными прогнозами, по-прежнему оставляют нас в нерешительности и неуверенности, когда мы формулируем советы. Как в той ситуации, что оставила во мне след задним числом, когда год спустя я получил благодарственное письмо.

Они приехали издалека, чтобы узнать мое мнение. Они были молоды и понимали друг друга с полуслова, это было видно сразу. Ультразвук выявил у плода гипоплазию левых отделов сердца. Это ужасный порок: половина сердца — левая, самая сильная — не развилась[25]. Все такие дети умирают, некоторые до рождения, другие — сразу после. Мы можем создать «совместимое с жизнью» кровообращение ценой трех операций, причем первая должна быть проведена сразу после рождения. Если это новое кровообращение и сможет обеспечить неожиданно хорошее качество жизни некоторым малышам, то продолжительность их жизни все равно ограничивается несколькими десятилетиями, и трансплантация сердца — которую очень сложно провести при таких анатомических нарушениях — в конечном итоге становится необходимой. Можно легко попасть в ловушку иллюзий, глядя на тех детей, которые действительно чувствуют себя хорошо, радуют своих родителей и развиваются так же, как их братья и сестры. К несчастью, действительность не всегда бывает столь идиллической. Большое число таких прооперированных детей отстают в развитии всю свою жизнь и имеют большие трудности с интеграцией в общество. Их зависимое состояние непрерывно лежит грузом на окружающих. К сожалению, существует очень мало факторов, которые позволяют предсказать, по какой из двух таких разных траекторий пойдет жизнь ребенка, и это делает наш информационный диалог сложным, щекотливым и даже немного рискованным.

Изложив перспективы жизни ребенка с таким пороком в чистых фактах, я немного вмешался в их личную жизнь.

— Итак, если предположить, что эта беременность окончится благополучно, у вас будет такой выбор: бороться за жизнь вашего ребенка или вовсе не начинать борьбу.

Они были внимательны и не перебивали меня. Тогда я продолжал более серьезным тоном:

— Это должно быть ваше и только ваше решение. Подождите несколько дней, поговорите наедине, но главное, главное…

Я выдержал паузу, чтобы подчеркнуть важный момент:

— …не говорите об этом ни с кем другим.

Я задержал на них взгляд, чтобы моя искренняя убежденность передалась и им, и продолжал:

— Не говорите об этом ни с кем, чтобы сохранить свободу выбора, свободу выбирать самим, без давления извне. Опасайтесь и тех пророков, которые утверждают, что для каждой жизни нужно делать все возможное, и тех, кто удивляется, как это можно оставить ребенка-инвалида. Правда — ваша собственная — находится посередине. Она будет истиной, если будет исходить действительно от вас, если это то, чего вы хотите для своего ребенка, то, во что вы верите. Чтобы добиться этой правды, вы должны освободиться от всякого внешнего влияния, от всякого ненужного давления.

Я снова взял паузу, чтобы они осмыслили мое послание, и, наконец, сказал:

— Дайте себе немного времени, но принимайте решение до рождения ребенка и постарайтесь его придерживаться, поскольку оно будет принято спокойно и взвешенно. Я знаю, что не всегда легко оставаться стоиком, когда ваш ребенок внезапно обретет лицо, улыбку, зачаток личности.

Я часто представлял себе родителей, которых терзает чувство вины, если они не бросятся всем своим существом в борьбу за выживание своего ребенка. И все же, по-моему, они не должны ни в коей мере чувствовать вину, если их отказ вытекает из стремления к счастью и благополучию ребенка. Которое может заключаться в нежелании длить неполноценную жизнь. И, чтобы изобличить это губительное чувство, я охотно напомнил им несколько неоспоримых фактов.

— Не вы несете ответственность за инвалидность вашего ребенка, а Природа. Это она нанесла слепой удар, в некотором роде по собственному произволу, как иногда бывает — одному она дает талант, а другому — увечье, и вы стали ее жертвами. Если вы решите не сражаться, вы тем самым не убиваете его, вы только позволяете его судьбе свершиться. Со своей стороны мы ничего не будем делать, чтобы вызвать или ускорить этот исход. Мы только сделаем все, чтобы он не страдал.

И еще я охотно добавил:

— Знаете, еще пятнадцать лет назад, даже меньше, у нас не было бы этого разговора, потому что все такие дети умирали, без исключений. Хирургия тогда еще не нашла долгосрочного решения. Наша специальность ставит нас иногда в неоднозначное, парадоксальное положение, где успех создает больше проблем, чем решает.

Еще несколько минут продолжался разговор о некоторых технических аспектах коррекции. Затем они ушли, по-видимому, немного ошеломленные. Больше ничего я о них не слышал, во всяком случае, после рождения ребенка. Они исчезли из моей памяти, утонув в потоке пациентов, родителей, сердец, встречавшихся мне каждый день.

Лишь через год я получил длинное письмо, написанное от руки. Его написала мама. Она благодарила меня за откровенность во время нашей встречи, за то, что я позволил посмотреть на неразрешимую проблему под другим углом, за то, что дал им мужество самим принять это невозможное решение… отступить. И наконец, она сообщала, что родила другого, здорового ребенка, который озаряет их жизнь.

Д8. Юлия проснулась. Она окидывает окружающий мир немного удивленным взглядом, с невинностью, свойственной совсем маленьким детям. Она не страдает и очень спокойна.

Это спокойствие разительно отличается от той драмы, которая разыгрывается внутри нее: на снимке буйство метели не успокоилось. Она напоминала мне маленькую колумбийку, по грудь увязшую в селевых потоках в результате извержения вулкана Невадо Дель Руиз в 1985 году. Весь мир в бессилии наблюдал за ее медленной агонией. Мы тоже стояли, опустив руки, перед этим ребенком, который кажется таким живым, в котором просвечивает такой мощный потенциал нормальной, долгой жизни… только бы ее легкие соизволили возобновить свои функции.

Аппарат «мурлычет», он работает без проблем.

Преимущество сомнения в том, что оно заставляет принять решение в пользу наших действий, в пользу вмешательства. Обоснованность такой позиции часто проявляется лишь годы спустя, она зависит от стольких факторов, которые и сами меняются со временем, что ее сложно объяснить. Сменяются примеры и контрпримеры насыщенной жизни и жизни, полной страданий. Вот как с той девушкой, у которой были такие поражения мозга, что, если бы у нее обнаружился порок сердца, чреватый внезапной смертью, мы, по всей вероятности, предложили бы родителям воздержаться от вмешательства. В тридцать лет по умственному развитию она так и не вышла из детства. У нее были зачаточные навыки коммуникации и полная неспособность жить самостоятельно. И все же она казалась счастливой. Она очень живо воспринимала шутки своих близких, у нее была с ними мощная эмоциональная связь. Настал день, когда она начала задыхаться из-за порока сердца, который до тех пор на удивление хорошо переносила. Я редко видел родителей, так сильно волновавшихся по поводу операции и таких невероятно счастливых, когда им сообщили об успехе. Пациентка быстро вернулась к прежней жизни и продолжала сиять все тем же светом. И если такая ограниченная жизнь все же излучала красоту и свет, то только благодаря любви и абсолютной преданности ее замечательных родителей. Эта прекрасная сказка вызывает в памяти и другие, менее радужные истории, где добровольные жертвы тяжелым грузом давили на всю семью, забрав из нее покой и иногда разбивая ее вдребезги. Порой меня посещало ощущение очень сомнительного успеха, когда я возвращал семье такого «солнечного ребенка», даже после блистательной операции. Я помню этих родителей, растерявшихся от потока диагнозов, которые обрушивались на них каждый день с момента рождения ребенка, блуждающих в лабиринтах наших исследований и в конечном итоге чувствующих себя одинокими из-за наших сдержанных советов. Я очень хорошо их помню: они были абсолютно беззащитны перед лицом своей ужасной судьбы.

Это было время, когда немногие из нас решительно брали на себя ответственность, давая рассудительный совет. Родители забирали спасенного на этот раз ребенка, окрепшего, в стабильном состоянии, и благодарили нас. А я не был уверен, что мы действительно заслуживаем благодарности. Конечно, некоторым удавалось выстроить невероятно конструктивные отношения с ребенком, но у многих других этого не получилось, и они несли это бремя, как тяжелый груз. Пропасть между реальными чувствами и чувствами, о которых человек готов рассказать, может быть огромна, когда это касается родного ребенка. Ни одна мама и ни один папа никогда не осмелятся открыто признаться: кто из них не хотел бы повернуть время вспять, вернуться к тому тяжелому моменту, когда для них все обрушилось в бездну, когда драматическое решение продолжать борьбу было принято в спешке? Кто из них не желал бы вернуться к тому мучительному моменту уже со знанием о реальном будущем их ребенка, о качестве его жизни — а также их собственной? Именно для того, чтобы избавить их от почти нечеловеческого выбора в пользу отказа, чтобы снять с них вину, мы и решили проводить эти встречи по этическим вопросам и взяли на себя роль ответственного советчика.

Д12. Небольшой прогресс. На снимках все еще свирепствует метель, но в легочной зоне рассеяно несколько областей восстановления. Оксигенация крови пока зависит от аппарата, хотя теперь обнаруживается и участие легких. Шансы Юлии еще неопределенные, но, по крайней мере, намечается улучшение. Призрак медленного захоронения в моем сознании немного отдаляется.

Если дотронуться до ее ручки, она сжимает ватный шарик, ножки подтягиваются медленным движением, наподобие черепашьего.

У большинства детей, родившихся с пороком сердца, нет сопутствующих нарушений других органов. У них сохранился потенциал прекрасного качества жизни и ее длительности при соответствующем лечении. Решение об операции, которое остается самым серьезным в цепочке медицинской помощи, в таком случае не встречает особых сомнений ни с нашей стороны, ни со стороны родителей, они хорошо понимают логику, лежащую в основе наших предложений, и одобряют их. Если они и высказывают некоторую сдержанность, то прежде всего из-за боязни операционных рисков и осложнений, но в основном они не подвергают сомнению наши действия. Конечно, иногда нам приходилось настаивать, чтобы операцию не откладывали слишком надолго, но мы крайне редко сталкивались с отказами. А они всегда объяснялись чрезмерной тревогой и никогда, насколько я помню, не исходили из сознательного желания сократить жизнь. Подобных ситуаций мы бы не допустили, как из собственных убеждений, так и из-за той миссии, которая нам поручена[26]. Для нас, за исключением редчайших ситуаций, когда вообще невозможно говорить о существовании, всякая жизнь заслуживает, чтобы ее защищали, и так должно быть. В исключительных случаях мы видели ребенка, брошенного родителями, которые отсутствуют, безучастны или безответственны, но даже в таких ситуациях видимой отчужденности мы всегда получали согласие на коррекцию порока сердца.

Если у нас, в процветающих странах, есть роскошь возможности лечения, даже сложного, для каждого ребенка, реальность принимает совсем другой облик, когда мы оказываемся в странах третьего мира. Условный зал ожидания переполнен тысячами детей, ожидающих помощи, и наши средства и возможности смехотворны по сравнению с этим гигантским спросом. Там верх одерживает логика войны, это она диктует наши решения. Она же направляет санитарные войска в случае конфликта, когда они завалены огромным потоком раненых. Для них, как и для нас, ресурсы времени, денег и энергии ограничены и должны быть потрачены на пользу большинства. Поэтому мы регулярно вынуждены отказывать детям, которых у нас прооперировали бы без тени сомнения. По той же причине мы сосредотачиваем усилия на относительно простых патологиях, не требующих огромного вложения сил, чтобы добиться выздоровления. Эти отказы жестоки, но все еще терпимы, поскольку продиктованы прагматической логикой, хотя, надо признаться, мы несколько раз отступали от этой неумолимой философии из чистой сентиментальности.

И именно там, в моменты нарушения правил, мы стали еще более несправедливы в нашем подходе: мы не соблюдали наши собственные правила в отношении других детей, с меньшими проблемами, которым предстояло остаться без помощи.

Д15. Понемногу «надежда в этот раз переменила знамя»[27]. Вот уже четыре дня, как карманы воздуха, вначале едва намеченные, потом более выраженные, начали увеличиваться и распространяться в легочной зоне. Снежная буря успокоилась и оставила после себя лишь несколько разбросанных хлопьев. С такой динамикой мы можем надеяться на скорую нормализацию рентгеновской картинки и делать ставку на достаточное восстановление функции легких.

Юлия снова крепко заснула, чтобы мы могли провести операцию — момент истины: отключить аппарат. Ее глаза закрыты, личико спокойное. Маленькие ручки и ножки расслаблены. Аппарат выключен, канюли зажаты. Мы ждали.

Пять минут. Десять минут.

Все спокойно.

Показатели кислорода и углекислого газа в крови оставались в норме. Легкие приняли вызов: им снова удается самостоятельно насыщать кровь кислородом. Поддержка нашего аппарата больше не требуется.

Мы осторожно вынули канюли и зашили надрезы на сосудах. Разрез на шее зашит по анатомической поверхности. На таком месте, в естественных складках кожи, этот шрам даже не будет виден.

Легкие продолжат свое выздоровление и вскоре совсем восстановятся. Кислород, постоянный поддув в жаровню организма, снова доставляется в нужном количестве. Драма бессильного присутствия при угасании жизни, как в Армеро в Колумбии, нас миновала. Жизнь Юлии, на какое-то время застрявшая в препятствии, пошла на взлет.

У нее есть все, чтобы стать прекрасной и долгой.

ЖИЗНЬ НА ПРИЦЕЛЕ

Não é segurando nas asas que se ajuda um pássaro a voar.

O pássaro voa simplesmente porque o deixam ser pássaro.

Миа Коуту, р. 1955 «Иерусалим»[28]

Француз говорит, он это дело знает,

в того, кто на тебя смотрит,

огнемет не нацелишь, это точно.

Не решишься… Все-таки не решишься…

Андре Мальро, 1901 –1976 «Надежда»

Мапуту, Мозамбик

2012

Клик мышью.

Заполненный список переправлен Беатрис, кардиологу в Мапуту в Мозамбике.

Я только что получил от нее файл Excel со списком детей, предварительно отобранных для операции на сердце. Их было двадцать пять. Рядом с именами были указаны диагнозы, дальше была пустая колонка — для меня. В ней я отметил «+» или «−» — кого из детей мы примем во время следующей командировки.

Я применил те правила, которые мы составили, чтобы лучше всего распорядиться имеющимися ресурсами. Сложные патологии и вся «неонатология», то есть дети первых дней жизни, были отклонены просто потому, что на них потребовалось бы слишком много ресурсов и энергии. И все же в этом списке наши мозамбикские коллеги снова робко попытались, как и в прошлом году, предложить нам несколько детей из этих «тяжелых» категорий. И снова, как и каждый год, я вычеркнул их без особого волнения, бесстрастно исполняя наши предписания.

Для меня в этих списках дети, которым подписан приговор, виртуальны. Они существуют только в виде какой-то невнятной фамилии, имени — часто необычного звучания — и возраста. В моей голове они ненамного более реальны, чем простая цифра, штрих-код. У них нет лица, личности, души.

Нет улыбки, слез тоже нет.

И нет родителей.

Месяц спустя мы отправились в долгое путешествие туда, на край Африки. День уже был в разгаре, когда мы выгружали чемоданы в наших бунгало. Душ, сменить одежду — и мы отправились в «Instituto do cora ao», Институт сердца. Местная бригада уже ждала нас. Прием был, как всегда, теплым.

— Здравствуйте, профессор.

— Hello Sozinho, hello Adriano[29]. Все в порядке? Вдоволь позверствовали в этом году?

— Да, было много операций. Мы очень благодарны вам за это.

— Нет проблем. Нам приятно видеть, что вы делаете успехи. Нам надо проверить ваши инструменты, так как в прошлом году я уже видел, что некоторые из них на последнем издыхании и уже не держат заточку.

Созиньо и Адриано — два местных хирурга. Они работали во Франции и в Португалии, затем вернулись на родину. С нашей первой командировки в 2006 году мы старательно «изготавливаем» из них кардиохирургов. Благотворительная организация «Цепь Надежды», базирующаяся в Париже, инициировала этот проект и руководит им. Она подбирала медицинские бригады, чтобы обеспечить круглогодичное непрерывное присутствие на местах — и в плане оказания медицинской помощи, и в плане подготовки местных врачей. Бригада Паскаля Вуэ из парижской больницы «Неккер» была в их числе, а сам он сумел победить мои последние сомнения насчет такого проекта. Моя нерешительность прежде всего была связана с неверной расстановкой приоритетов в помощи бедным странам: потребность в школах и учителях казалась мне более насущной, чем в больницах и хирургах.

Беатрис мы нашли в смотровом кабинете. Родители и дети ждали нас в тесном помещении, выстроившись вдоль барьера у входа. Мы поздоровались со всеми сразу, а потом все дети по очереди быстро пронеслись перед нами на носилках. Ультразвуковая кардиограмма за несколько минут подтверждала нам предполагаемый диагноз и показывала особенности каждого порока. Это все, что нам нужно, чтобы спланировать операции. Через три часа осмотр отобранных детей был закончен. Мы оставили около двадцати человек и распределили их по операционным зонам, рассчитав равномерную нагрузку на каждый день.

Во время этой молниеносной консультации часть группы ушла готовить операционную и койки в отделении интенсивной терапии. Когда все дела закончились, было уже совсем поздно. Мы поужинали разогретой едой прямо в больнице и рухнули по кроватям, чтобы восстановить силы после предыдущей ночи — очень короткой — и путешествия — очень длинного.

В первую командировку в Африку я отправился вместе с Паскалем Вуэ: не хотел необдуманно рисковать. Тогда я был удивлен хорошими условиями работы. Конечно, никакой роскоши, зато функциональная инфраструктура и приборы, прибывшие из самых разных стран и собранные порой самым причудливым образом, но все в хорошем рабочем состоянии. Очень быстро, при посредничестве нашего собственного фонда «Маленькое сердце»[30], мы тоже обеспечили местным материальную помощь — аппараты искусственного кровообращения и сердечные лекарства, в которых они нуждались, чтобы самостоятельно проводить несложные операции. И еще с течением времени мы обновляем их хирургические инструменты. Я всегда вожу с собой свой «чемоданчик с инструментами», если оперирую не на своих базах. В Мапуту я часто оставляю кое-что из своих запасов, чтобы заменить те местные инструменты, что пришли в негодность.

И еще мы издали наблюдаем за успехами коллег.

На следующее утро наше странствие — по две-три операции ежедневно, в течение десяти дней — начинается с тетрады Фалло, знаменитой «синей болезни». Но действительно ли она здесь синяя? Губы и подушечки пальцев малышки и правда синие, но не кожа — ее черный цвет только стал глубже. Я подмигнул Доминик, нашему анестезиологу.

— Забавно, До, если бы эту болезнь описали в Африке, она и сейчас, наверное, называлась бы «темной болезнью». Что скажешь?

Она фыркнула.

— И правда, самые тяжелые чернее, чем те, кто чувствует себя получше.

Дети, которых мы оперируем в странах третьего мира, — это выжившие. Те, кому удалось проскользнуть сквозь сеть безжалостного естественного отбора. Часто это те, у кого проход для крови между сердцем и легкими был достаточно широким, чтобы поддерживать оксигенацию, когда артериальный проток уже закрылся. Но их будущее от этого не становится более лучезарным. Узкий проток, идущий к легким, со временем еще больше сжимается, обрекая этих детей на медленную смерть от асфиксии. Обычно они угасают, так и не дожив до взрослого возраста, при постоянной нехватке кислорода.

Их кровь очень густая. Чтобы справиться с недостатком кислорода, Природа производит красные кровяные тельца в избытке. Она увеличивает их концентрацию в крови. Таким образом, то небольшое количество крови, которое проходит через легкие, получает возросшее количество кислорода. Но вот в чем проблема — у такой адаптации есть и оборотная сторона. Красные кровяные тельца увеличивают вязкость крови и замедляют скорость кровообращения.

Суть операции в том, чтобы расширить этот узкий проход и закрыть отверстие между двумя желудочками. Мы часто делим между собой эти два действия. Так, на этой первой операции Созиньо откроет путь к легким, а я закрою «дыру» в сердце. А днем, с другим таким же «синим» ребенком, мы поменяемся ролями.

Созиньо рассек грудину. Он ввел канюлю для перфузии в аорту. Обычно под артериальным давлением красная и чистая кровь поднимается по ней быстро и сильно. Нужно быть готовым немедленно закрыть конец канюли, иначе мы рискуем облить всю бригаду. Здесь же темно-синяя кровь сочится невероятно медленно, такая она густая и вязкая.

— Боже мой, какая эта кровь плотная, и какая темная! Как будто нефть! По густоте и цвету точно.

Запускаем аппарат искусственного кровообращения. Он работает бойко. Сердце остановлено.

— Открой эту артерию вдоль, Созиньо. Пройди через клапан в желудочек. Мышца здесь слишком плотная. Нужно немного срезать.

Созиньо стал продолжением моей руки.

— Не слишком приближайся к этой коронарной ветви, это граница, которую нельзя пересекать.

— Вот так?

— Еще немного. Вот, теперь отлично.

Он мастерски провел операцию. Когда коррекция закончилась, девочку, уже с порозовевшими губами, направили в отделение интенсивной терапии, чтобы там она потихоньку просыпалась. В этот момент появилась Беатрис.

— Вы можете подойти? Похоже, мне нужно показать вам еще одного ребенка.

— Да, конечно, следующий еще не спит.

— Этот случай меня беспокоит. Сами увидите.

Разговор заинтересовал и моих коллег, которые из любопытства пошли за нами в кабинет ультразвуковой кардиографии. Там ждали двое молодых родителей и младенец с затрудненным дыханием. Его губы тоже были темно-синего цвета.

— Боже мой! Сколько ему?

— Две недели.

И Беатрис веско добавила:

— Транспозиция!

Транспозиция! Транспозиция больших сосудов!

Диагноз, который я всегда отклонял. Созиньо и Адриано — да и каждый из здешних хирургов — так страстно мечтают когда-нибудь провести такую операцию в «Instituto». Чтобы окончательно подтвердить великолепный уровень центра и, косвенно, удостоверить свой. Есть в этой операции что-то от легенды, она превращает каждого кардиохирурга в мечтателя. Она воплощает одну из тех мифических вершин, на которые каждый «сердечник» надеется подняться хоть раз в жизни.

При этом врожденном пороке аорта выходит из правого желудочка, а легочная артерия — из левого, что прямо противоположно нормальному соединению. Из-за этого синяя венозная кровь, бедная кислородом, возвращается в тело, тогда как артериальная кровь — красная, обогащенная кислородом — отправляется в легкие. Жизнь возможна только благодаря двум протокам, существующим во внутриутробном периоде, по которым происходит перемешивание крови из большого и малого кругов кровообращения. Эти протоки — в том числе и пресловутый артериальный проток — закрываются после рождения, что вызывает смерть новорожденного от асфиксии. Это происходит обычно в первую неделю жизни. У некоторых детей протоки остаются открытыми дольше, но, как правило, не более месяца.

Беатрис продолжала:

— Родители знают, что здесь мы не делаем таких операций. Они хотели бы поехать в Южную Африку, в Йоханнесбург, где это могли бы сделать. Но у них нет таких денег. Смотрите, я вам покажу.

Не оставляя нам времени возразить, она повернулась к ребенку, который уже лежал у нее на столе, и просканировала его грудную клетку зондом ультразвукового кардиографа. Аберрантное соединение возникло немедленно. И что еще тревожнее: артериальный проток — последняя ниточка жизни — практически закрылся. Этим объяснялось угнетенное дыхание малыша и сильная асфиксия, на пределе жизненно возможного. Беатрис снова повернулась к нам:

— Дуглас — его зовут Дугласом, — сказала она, показывая на ребенка, — скоро умрет. Ему осталось не больше двух — трех дней.

Это я и так знал. Я понимал это и по тому, как он задыхался, и по его ультразвуковой кардиограмме. Этих транспозиций я видел достаточно, чтобы знать их неизбежно фатальный исход и то волшебство, которое может совершить операция. Правда, ее трудно осуществить на новорожденном, они еще очень хрупкие. А затем им требуется тщательный уход в течение многих дней и ночей. Огромная ответственность для нашей маленькой бригады. Чрезмерная. Именно по этой причине, а еще потому, что столько других детей надеется на такой же переворот в своей судьбе, но ценой коррекции, которую проще и выполнить, и взять на себя ответственность за нее, я всегда отказывался от этой операции.

Но ситуация внезапно изменилась. Вот этот ребенок, у которого теперь есть имя, лицо, история борьбы, умирает на наших глазах. И его родители тоже здесь, они вовлечены в его судьбу, обеспокоены, готовы на все — мучительное зрелище.

Я не рискнул что-либо комментировать. Я не хотел один принимать решение — дать последний шанс или отказать в нем. Я пробормотал почти что в сторону:

— Мы должны это обсудить между собой. Вернемся через пятнадцать минут.

Мы вышли из кабинета, оставив Беатрис одну с Дугласом и его родителями. Они ловили малейший знак, выдающий решение, и теперь их лица помрачнели, так как они поняли наш уход как отказ. Их печаль была окрашена непониманием. Но они не стали возражать, они сохраняли достоинство перед лицом несчастья.

Мы вышли из здания на ослепительный дневной свет. Поднялся легкий ветерок. Он всколыхнул ветви дерева, растущего совсем рядом. Мы остановились в его тени. Я прислонился к стволу и поднял голову. Ветви едва шевелились. Происходящее словно бы приобрело торжественный характер. И хотя наше дерево явно было не столь величественным, оно напомнило мне дуб Людовика Святого, под сенью которого монарх вершил правосудие.

Теперь вершить его будем мы.

Этого ребенка еще может спасти артериальное переключение. Одна из трех операций «кардиохирургической мифологии». Она новее, чем трансплантация сердца или операция Росса, мне посчастливилось стать свидетелем ее появления в начале моей практики в 1990-е годы. В то время это была «the ultimate operation», операция высочайшего класса, самая сложная в исполнении. Высший вызов. Следовательно, каждый хотел ее сделать. Риск облек ее особым сочетанием притягательности и запретности. Притягательности — потому что это была новая, очень крутая вершина, которую предстояло покорить, запретности — потому что она была значительно опаснее, чем другой вид коррекции, практиковавшийся тогда и не столь радикальный. Наконец, она была предназначена для новорожденных.

Моё первое знакомство с этой операцией состоялось в Нью-Йорке. Во всем церемониале, который ее окружал, в страстном стремлении старших приобщиться к приключению я занимал лишь подчиненное положение. И все же я мог наглядно открывать тайны этой операции по мере того, как она совершалась у меня на глазах. Первый этап был грубым разрушением. Аорта и прилегающая легочная артерия были отсечены. Начисто. Оставив два обрубка, похожих на ружейный ствол, тщательно расправленных. Затем обе коронарные артерии были отделены от аорты. Со всеми этими зияющими сосудами, аморфными, отложенными в сторону, сердце казалось расчлененным. Второй этап был тонкой реконструкцией, где сосуды выстраивались в другой конфигурации. Эта работа, восстановление этого огромного паззла, показалась мне чем-то на грани возможного, на границе постижимого — такими длинными были тонкие швы, такими хрупкими казались коронарные артерии, которые предстояло имплантировать обратно.

— Что скажете? Мы всегда говорили, что не проводим транспозиции у новорожденных в Мозамбике. Остаемся верны нашим принципам?

Все молчали. Наши слепые прагматичные правила вошли в вопиющее противоречие с очень конкретной реальностью. С Дугласом, чья жизнь была уже совсем не виртуальной, а видимой, осязаемой, задыхающейся.

— Ясно, что ребенок на пределе. Я бы тоже не дал ему больше двух дней жизни. Что будем делать?

Молчание.

В наших душах бушевала борьба между отречением и решимостью, между разумом и чувствами. И все же я чувствовал, что никто не может устоять перед Дугласом и его родителями, вопреки всем нашим правилам, вопреки риску.

— До, а ты что думаешь?

Доминик отвечает за анестезию и реанимацию в интенсивной терапии. Огромная ответственность. К тому же она была первопроходцем в этой африканской одиссее, она уже была здесь, когда мы еще не знали «местности». За время всех наших командировок она проделала титаническую работу и может так же обоснованно, как и я, судить о нашем уровне. Если я не почувствую, что она полностью готова отступить от наших принципов, полностью согласна пуститься в эту авантюру, я откажусь от этой операции и предоставлю ребенка и его родителей их печальной участи.

— Меня пугает не перегрузка в работе, а наша эффективность. Достаточно ли ее, чтобы мы позволили себе оперировать транспозицию здесь? С нашими средствами? Вот что мне не дает покоя.

В ее глазах и голосе обезоруживающе соединяются убедительность и мягкость. В них не было никакого отрицания, а всего лишь реальные опасения. В тишине, которая после ее слов стала еще более глубокой, она продолжала почти шепотом:

— Потому что, если у этого ребенка нет особых шансов пережить операцию и ее последствия, с тем же успехом можно оставить все как есть. С тем же успехом можно дать Природе закончить дело — очень грязное дело — и помочь другому ребенку, у которого перспективы лучше.

Под деревом повисло неловкое молчание. Но зато оно привело в порядок наши мысли, которые слишком быстро понеслись звать на подвиг. Я подхватил:

— В этом-то и состоит наша дилемма.

А потом было еще одно памятное переключение. На этот раз в Цюрихе. Нечто вроде посвящения.

Был канун Рождества. Ребенок только что родился, и его кровь плохо насыщалась кислородом. Мы должны были срочно его прооперировать. У меня начинался отпуск, но, так как мне обещали неизбежную «большую премьеру», я вернулся в больницу.

— Вы уверены? — подзадорил меня Турина. — Эта операция может испортить вам Рождество.

Все прошло просто замечательно. А я чувствовал себя легким, воздушным. В течение нескольких дней мне казалось, что я хожу, не касаясь земли. Конечно, я был счастлив, что сумел дать такое прекрасное будущее этому ребенку. Но, откровенно говоря, прежде всего мой восторг вызывал технический подвиг, который я совершил так отважно. И уверенность, что я победил что-то вроде индийского кастового ограничения, вошел в закрытый клуб настоящих кардиохирургов. Правильных.

Это был один из самых прекрасных праздников Рождества в моей жизни.

Наши метания отзывались и в наших жестах. Хасан ковырял ногой камешек, Барбара покусывала губу, Доминик переминался с ноги на ногу. Созиньо и Адриано, которые очень хотели бы, чтобы эта премьера однажды прошла у них, скромно молчали, чтобы не оказывать на нас ненужного давления. Мы как присяжные в суде в момент вынесения приговора. Не подлежащего обжалованию.

И все же я чувствовал, как общее желание рискнуть, желание помочь этому ребенку, одерживает верх. У каждого, в том числе и у Доминик. Наши глаза встретились. Ее взгляд почти извинялся за то, что она напомнила нам эти истины. По ее кивку и едва заметной улыбке я понял, что она готова. Что ж:

— Вот что я предлагаю. Сначала проверим, есть ли у нас все необходимые материалы, чтобы провести эту операцию, так как мы не предусматривали ниток и канюль для таких малышей. Если все это есть, то вперед. Согласны?

Всеобщее одобрение. И удовлетворение. От того, что победило именно это решение. И это приятно, и даже более чем. Но я еще немного притормозил их:

— И последнее условие.

Все снова повернулись ко мне в некотором замешательстве.

— Если мы решаемся на эту операцию, нужно сохранить установленную программу, то есть по-прежнему две операции в день. Короче говоря, этот ребенок занимает одно операционное место, а не два. Мы знаем, что эта операция будет длиться дольше и реанимация потребует больше усилий, чем обычно, но мы все же выполним всю нашу программу. Этот ребенок займет место какого-нибудь другого, не столь тяжелого. В этом плане проблем нет. Но нельзя, чтобы он занимал место двух других детей, потому что тогда получится, что мы неэффективно распорядились командировкой.

Все согласились, даже понимая, что это существенная перегрузка в работе. Просто чудо, а не команда.

— Хасан, проконтролируй, чтобы были канюли и аппарат на 2,8 килограмма. Барбара, обеспечь «коронарные нитки». Встречаемся в отделении через десять минут и выносим окончательное решение.

Оба пришли значительно раньше срока, сияя от радости: все необходимое есть.

— Доминик, поручаю тебе сообщить это Беатрис. Мы берем этого ребенка завтра в восемь утра. Я только надеюсь, что он продержится до тех пор, так как я не в состоянии оперировать еще и ночью.

— Мы поместим его в интенсивную терапию и дадим кислород. С маской он должен протянуть еще ночь.

Операция состоит в том, чтобы отсечь аорту и легочную артерию (два самых больших сосуда в организме), переставить их и соединить с нужными желудочками. Таким образом, этот прием исправляет транспозицию: венозная кровь теперь направляется в легкие, а артериальная — в организм. Но основная трудность возникает потом. Нужно отделить две коронарные артерии, которые постоянно питают миокард, расположить их так, чтобы они достигли новой аорты, и пришить в нужном месте. Они тонкие и хрупкие. Если кровь будет плохо проходить по одной из них из-за шва или вытяжения, может случиться инфаркт миокарда прямо на операционном столе, и зачастую он смертелен.

В этом основная сложность операции: перенос двух артерий на аорту. Шов здесь должен быть выполнен очень тонким материалом. Если иглу еще можно разглядеть невооруженным глазом, то нитку — почти нет. В судьбоносный момент, когда нужно завязать эту нить, мне в голову часто приходило выражение «жизнь висит на волоске». Действительно, если в этот момент нитка оборвется, будут большие, очень большие проблемы. Нет уверенности, что ткани, поврежденные первым швом, выдержат и второй. Тогда риск, что они порвутся подобно почтовой марке, будет велик, а последствия — катастрофические.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть.

Я часто так считал — и сейчас считаю в уме — в тот момент, когда надо завязывать нитку на коронарных сосудах, оперируя самых маленьких, настолько важно это движение. Сегодня оно еще важнее, так как у нас еще меньше свободы для маневра из-за ограниченных средств. Теперь я могу увеличить темп, завязывать быстрее. Я знаю, что после шести узелков нитка, даже если ее конец оборвется, будет окончательно зафиксирована. Шов не ослабнет под действием сердечных сокращений. Эти узелки и швы выдержат. И это сердце. И эта жизнь.

— До, мы готовы снимать зажимы.

Великий момент истины! Сейчас горячая кровь оросит сердце, если только что реимплантированные коронарные артерии будут широко открыты для кровотока.

С притоком крови цвет миокарда понемногу стал меняться, разливаясь волной от основания до вершины. Хороший знак. Первое сокращение всего через десять секунд. Затем через пять секунд — второе. Потом другие. Меньше чем через минуту вернулось такое типичное для сердца, для жизни «пу-бум, пу-бум», непрестанное и только теперь… успокаивающее. На мониторе было видно, как каждое сокращение словно поднимает линию электрокардиограммы, эту малюсенькую красную точку, расчерчивающую экран. И в грудной клетке сердце демонстрировало такую же силу. Оно уже выражало большое желание двигаться вперед. Швы «сухие». Ни малейшего просачивания.

Возрождение этой жизни у нас на глазах и на нашем экране — там, где быстро бежит красная точка, где мигают эти трепетания, которым мы только что дали свободу, где слышится это чарующее «бип-бип», — вызвали у нас почти детскую радость, ту самую, настоящую, немного наивную радость произошедшего впервые, как в то мое Рождество. В этой радости было что-то от удовлетворения исследователей, первопроходцев: как и они, во время операции мы ориентировались на месте, совсем не уверенные в благополучном исходе.

Все были заворожены чудом, совершавшимся на наших глазах. Никаких комментариев, только счастье. Я покосился на Созиньо и Адриано. В их глазах сияла гордость. Из-под масок сквозила победная улыбка. Они так мечтали об этой операции! Они так надеялись, что их институт сможет украсить этим трофеем свой герб!

— Дорогие мои, кажется, мы сейчас пишем новую страницу в истории «Институто»!

— О да! Это первое артериальное переключение в Мозамбике и одно из первых на африканском континенте вообще.

Я обожаю Созиньо. Он всегда умеет с блеском вписать каждый подвиг в историю.

— Родители не решались ехать в Йобург.

— Да, — продолжал он, — в Южной Африке такое делают, но довольно редко, и я думаю, что это единственная страна в черной Африке, где проводили артериальное переключение. Так вот теперь мы вторые!

Через три четверти часа разрез был закрыт.

Капелька воды и эффект бабочки в одном!

Вот эта капелька — еще вчера летевшая так низко и так далеко от вершины хребта. А сегодня — перенесенная в последний момент на сторону жизни. Целая судьба, преобразованная этой операцией.

Кропотливая четырехчасовая работа, добрая половина которой выполнена с предельной концентрацией. Конечно, это был трудный период, но он смехотворно мал по сравнению с теми часами, днями, годами, которые ждут впереди.

Один взмах крыльями, чтобы взлететь к полной, напряженной и долгой жизни.

Всего один взмах — не более!

Дугласа привезли в отделение интенсивной терапии. Весь персонал торжественно ждал его. Его кроватку окружал ореол восхищения.

Беатрис уже сообщила родителям об успехе операции. Мы встретились с ними все вместе. Я не понимаю португальского, но пыл Созиньо и влажные искорки в глазах родителей говорили со мной на языке, понятном всем. Они долго жали мне руку, произнося бесконечную речь. Созиньо начал переводить. Я знаком показал, что это не обязательно, я все понял.

И я знал, что понял эту речь во всех подробностях: реакции родителей и благодарности всегда одинаковы, где бы это ни происходило, на каком бы языке ни говорили.

Когда наши командировки еще только начинались, я приезжал в Африку — конечно, отчасти вдохновленный нашей западной самоуверенностью — с убеждением, что я тот, кто принесет сюда многое: знания, метод работы, даже определенную философию. Я был далек от мысли, что, наоборот, сам получу от Африки не меньше. Через погружение в другой менталитет и открытие иной души. Таких похожих на наши и таких непохожих. Те же радости, восторги и заботы. Но еще и непритворное простодушие, философское восприятие проблем, истинное восхищение простыми вещами. Потом — кое-какие иррациональные страхи, так и не побежденные, колдуны по соседству, проклятия. Наконец, кое-что более сложное — иное отношение к хрупкости жизни. Смерть, которая свирепствует в тех краях, словно затаившийся снайпер, — это часть неизбежного, она принимается с большей покорностью, чем у нас. Доказательство — родители Дугласа, печальные и растерянные, перед лицом того, что они сочли нашим отказом. В их поведении, в их покорности судьбе было и некое благородство, определенная красота.

Как было решено накануне, мы полностью сохранили программу. День будет особенно длинным, но усталость едва ощущалась. Возбуждение и радость стерли ее.

Из соображений безопасности в течение ночи мы держали Дугласа под легким наркозом. Доминик воспользовалась этим сонным состоянием, чтобы сделать ультразвуковую кардиограмму: быстрые четкие сокращения миокарда поразительны. Доминик записала сердечный цикл на монитор, затем воспроизвела в замедленном режиме. На экране разворачивалось синхронное движение клапанов — когда приемный клапан открывается, выпускной клапан закрывается, и наоборот. Створки клапанов были невероятно тонкими. И поэтому становилось видно, что их быстрые волнообразные колебания, такие быстрые при нормальной скорости воспроизведения, еще сложнее — они состоят из волн свертывания и развертывания, пробегающих по этим створкам. Точно как движение крылышек колибри в замедленном режиме. У сердца достаточно сил, оно не пострадало от нашего вмешательства, от решительных разрезов и швов.

— Два сильных желудочка, четыре проворных клапана, две широко открытых коронарных артерии! Что же еще нужно? Это признак отличного сердца.

— Это нормальное сердце.

Оптимизм Созиньо перед лицом любых испытаний снова разгорелся.

— Не совсем так, Созиньо, не совсем так. Но почти. Во всяком случае, это сердце будет работать очень долго и очень хорошо.

Назавтра из наркоза вышел очень бодрый маленький человечек, энергии и красок в нем было намного больше, чем раньше. Его жизнь будет нормальной или почти нормальной, во всяком случае, без ограничений и дополнительного лечения. Мы хорошо знаем, что после такой операции некоторые системы могут преждевременно износиться, но какая разница? Это будет еще так нескоро. И тогда, конечно, можно будет подправить их, если возникнет необходимость.

Дугласа мы еще увидели — во время следующей командировки, через год. Его родители «ждали» нас и снова приехали нас поблагодарить. А сам Дуглас занимал собой все пространство. Он был полон жизни, улыбался, бегал и танцевал под звуки радио с удивительной естественной непринужденностью.

Пробка шампанского ударила в потолок.

— Традицию больших премьер надо соблюдать, в том числе и в бедных странах!

Это Доминик. Ее энтузиазм и энергия помогли ей даже найти настоящее шампанское.

Отделение интенсивной терапии наполнилось игристыми пузырьками.

Через несколько дней к нам приехало национальное телевидение, снимать репортаж об этой уникальной операции: Беатрис не устояла перед желанием им сообщить. Журналисты даже решили показать репортаж во время вечерних новостей в следующую субботу, так как сразу после них начинался финальный матч Лиги чемпионов между мюнхенской «Баварией» и «Челси». Эффект был обеспечен. Как радовались Созиньо и Адриано! Давясь от смеха, они утверждали, что это УЕФА[31] специально перенесла матч, чтобы получить себе и наших зрителей. Затем все строили рискованные прогнозы. Половина группы болела за «Баварию», а другая — за «Челси». К финалу, как часто бывает, счет был равным, но для нас матч завершился апофеозом — серией пенальти. И мы встречали их криками и прыжками то той, то другой стороны, пока не победили лондонцы.

Назавтра, в ночном перелете домой, я наполовину дремал, проваливаясь в ту неясную зону, которая разделяет размышления и сны. В то промежуточное состояние, когда размышление как будто может задать направление сну, а сон, в свою очередь, как будто может руководить размышлением, когда оно одерживает верх. Свет в салоне был погашен. Кажется, мы пролетали над Конго. Самолет несколько раз тряхнуло. Спокойно гудели двигатели. Мои мысли блуждали где-то далеко, а потом остановились на том моменте, когда я отправлял из Цюриха исправленный файл. Оттуда мысль перескочила на Андре Мальро, писателя-бойца, утверждавшего, что гораздо проще сбрасывать бомбы на невидимого врага, чем взять на прицел бойца, который вдруг обретает лицо, и выстрелить. Я вспомнил, как бесстрастно нажимал на клавишу «−» каждый раз, когда видел диагноз «транспозиция», у каждого следующего ребенка. У многих детей.

Чтобы не отступать от наших принципов.

Я знал, что этот врожденный порок неминуемо оборвет эти жизни. Для меня, как для пилота бомбардировщика, эти дети были невидимыми, безымянными, они почти не существовали. Теперь я вспоминал, как мы с бригадой не смогли устоять перед Дугласом и его родителями, потому что наши жертвы вдруг обрели лицо, жизнь, душу.

И тогда мы уже не смогли позволить смерти навести прицел и выстрелить.

ГОРЕЧЬ И БЛАГОДАТЬ

«Quintili Vare, legiones redde!»[32]

Август, 63 г. до н. э. — 14 г. н. э., в те годы император Рима, после поражения Квинтилия Вара, командующего римскими легионами в Германии.

Цюрих,

2001–2012

Одиннадцатилетний мальчик решительно вошел в мой кабинет, опередив родителей. Длинные волосы, в беспорядке рассыпавшиеся по плечам, еще больше усиливали исходящее от него ощущение свободы. В нем угадывался живой, хитроумный, немного насмешливый характер. Одним словом, привлекательная личность.

Мать держалась более строго, отец немного тушевался. Они пришли обсудить будущую операцию. Она будет заключаться в коррекции двух клапанов его сердца, которые перестали плотно закрываться. Я объяснял им наш подход:

— Сердце у ребенка вроде Робина при каждом сокращении выталкивает около пятидесяти миллилитров крови в систему кровообращения. Если больше половины этой крови возвращается назад, сердечной мышце приходится работать больше, чтобы обеспечить потребности организма. В долгосрочной перспективе эта перегрузка ее истощит.

— Но Робин хорошо себя чувствует. Он занимается спортом, как все его друзья, и ни на что не жалуется.

Инициативу в разговоре перехватила мать. Оспаривая мои аргументы, она призвала в свидетели сына. Он с хитрым видом вздохнул: он хотел показать мне, что не хочет зависеть от своей, по-видимому, чересчур заботливой мамы.

Я повернулся к нему:

— Когда ты играешь в футбол, бывает так, что тебе не хватает дыхания при усилии?

— Нет, все хорошо, я могу играть весь матч, как все.

Скептицизм мамы еще усилился. Я настаивал:

— Это потому, что у его сердца большие резервы. Мы предлагаем эту операцию не для того, чтобы улучшить его спортивные данные, а чтобы предотвратить разрушение сердца. Операция нужна не столько для того, чтобы сделать Робина звездой спорта, а чтобы помочь его перегруженному сердцу.

Робин воспользовался случаем:

— А, так я как раз и хотел бы еще лучше играть в футбол!

— Робин, ну я в этом и не сомневаюсь.

И я уточнил уже для его матери:

— Эта операция избавит от перегрузок, которые со временем истощат его сердце. Не завтра и не послезавтра. Может пройти десять, пятнадцать лет. Но не нужно слишком затягивать, поскольку, когда разрушение становится заметно, рубеж уже пройден, а возможности для восстановления ограничены, даже при удачной операции.

Она долго смотрела на мужа, ища поддержки своему скепсису, но не получила ее. Она снова повернулась ко мне:

— Вы во всем этом уверены?

— Да, в этом я уверен. Мы хорошо знакомы с такой развязкой. Классика из классики. К сожалению, мы слишком часто наблюдали ее в прошлом, когда ждали до последнего, прежде чем оперировать клапаны.

Я все еще не убедил ее. Теперь она повернулась к своему отпрыску. Если откровенно, то она видела, что он в прекрасной форме, и ей было нелегко поверить в необходимость операции. Нелегко согласиться с моими объяснениями. Ее муж выглядел более расположенным принять наше предложение. Я чувствовал такое сопротивление операции с ее стороны, что сделал последнюю попытку убедить ее:

— Впрочем, вы сами все понимаете. Представьте, что вы в аэропорту, где транспортеры, и вы пошли по такому транспортеру против движения. Поскольку он движется вам навстречу, вы должны шагать шире и быстрее, чтобы продвигаться вперед. А если понадобится еще ускорить шаг, вы быстро останетесь без сил. Именно это и происходит с сердцем Робина. Ему приходится перекачивать кровь, которая движется не в том направлении.

Она взглянула на Робина, чтобы увидеть его реакцию.

— Все, что мы сделаем, когда исправим клапаны, — остановим этот транспортер, прекратим встречное движение. Сердце у него хорошее, крепкое и сильное. Но половина его работы тратится впустую из-за протечки в клапанах.

Я исчерпал все аргументы. Я с трудом понимал это сомнение, эти чрезмерные страхи сегодня, за два дня до операции, ведь все эти объяснения она уже много раз слышала от педиатра и от кардиолога. А впрочем, нет! Я как раз вполне понимаю и этот скепсис, и эту тревогу. Сначала они терпимы, потому что задолго до операции риск кажется весьма расплывчатым, а с неизбежностью операции они резко обрели масштаб и рельеф.

Прежде всего эта мать видит, что жизнь ребенка, ее счастья, подвергают опасности. Угроза перегрузки сердца гипотетическая и очень смутная. К тому же она проявится только в весьма далеком будущем. Напротив, опасность хирургического вмешательства вдруг становится очень близкой и реальной. Она взглянула мне в глаза.

— Меня эта операция пугает. Все больше и больше.

— Конечно, опасность есть всегда. И поскольку сердце — это орган, обеспечивающий жизнь, опасности, связанные с нашими операциями, более драматичны. Но их вероятность невелика.

Моя математика не слишком ее успокоила. Зато папа был готов подписать согласие. Даже создавалось впечатление, что ему немного наскучила вся эта дискуссия, так долго она тянется. Устав бороться, одна против всех, мать в конце концов уступила общему мнению, и оба расписались на листке, лежавшем перед ними.

Два дня спустя.

Операция прошла по плану. Два клапана, на входе и выходе из левого желудочка, плохо закрывались и нуждались в нашем вмешательстве.

Сердце остановлено. Сначала мы занялись приемным клапаном — митральным. У него две большие створки, поддерживаемые хордами, которые сходятся к мышечному конусу. Две половины парашюта, которые, надуваясь, закрывают вход в желудочек. Некоторые из этих хорд — возможно, вследствие инфекции — порвались, как рвется гитарная струна, а другие растянулись. Таким образом, плохо поддерживаемые створки заходят друг на друга и не могут удержать кровь под давлением во время сокращения желудочка. Тонкая работа, хорды приходится перемещать, укорачивать, некоторые заменять, что помогает сбалансировать структуру и нагрузки этого клапана, чтобы сделать его герметичным. Теперь, надуваясь, он весь состоит из пропорциональных изгибов, прочных и эффективных. Прекрасная гармония. Словно парусник под ветром.

Затем мы перешли к выпускному клапану, клапану аорты. Аорта вскрыта на сантиметр выше. Из трех створок, образующих клапан, одна сжалась, возможно, вследствие той же инфекции. Теперь ей не удается соприкоснуться с соседними створками во время закрытия, что вызывает обратный отток крови. Из перикарда мы вырезали кусок — на нашем жаргоне «заплатку» — точно по размеру недостающей части створки. Эту заплатку мы аккуратно пришили к краю съежившейся створки. После такого удлинения она наконец может развернуться шире и закрыть свою часть поверхности. Создав вакуум внутри желудочка снизу, мы наблюдали закрытие клапана, когда три его створки выгибаются друг против друга, как замковый камень готической арки, не позволяя больше никаких утечек. Здесь тоже воцарилась прекрасная гармония.

Разрез для доступа на аорте закрыт непрерывным швом. Зажим снят. Горячая кровь снова оросила миокард, который возобновил сокращения. Он сохранил всю свою силу и не пострадал от нашего вмешательства. Аппарат искусственного кровообращения выключен и снят. Мы еще раз проверили оба клапана ультразвуковым кардиографом: они идеально восстановлены и полностью герметичны. Результат тем прекраснее, что соблюдена эстетика. Мы были довольны своей работой, и я до сих пор чувствую эту особую вибрацию: чувство уверенности — чуть хвастливой и эгоистичной — в том, что я красиво покорил вершину, достичь которой смогли бы немногие.

Вот благодать моей работы в ее художественном понимании.

Вокруг сердца поставлены две дренажные трубки, чтобы выводить всю жидкость — кровь, лимфу — которая может там накопиться, и грудина закрыта. Я позвонил маме Робина, чтобы сообщить ей об успехе операции и успокоить. Она радостно поблагодарила меня.

Вот благодать нашей работы в ее эмоциональном понимании.

Робина недавно перевели в интенсивную терапию. Он еще не вполне проснулся, но благодарно кивнул мне, когда я сообщил ему о нашем успехе. За ближайший час он совсем отойдет от наркоза, откроет глаза, и его можно будет «отсоединить» от аппарата искусственного дыхания. Вся эта операция, с рисками и возможными опасностями, окончательно будет для него позади.

Я направлялся в UniversitätsSpital, больницу для взрослых, находящуюся в восьмистах метрах от моей базы, где я тоже работал. Там мне нужно было провести последний осмотр пациента, которого завтра я должен оперировать. Хотя обычно я ходил туда пешком, в этот раз, без особых причин, я взял машину. Уже показалась стоянка, когда пейджер и телефон принялись разрываться одновременно. На обоих высветился номер интенсивной терапии. Я ответил на звонок.

— Быстро сюда, у твоего пациента кровотечение.

Голос не допускал возражений.

— Как кровотечение? Я только что от него, и все было хорошо.

— Может быть, но сейчас кровотечение есть, причем массивное. Давай быстрее, давление скоро упадет до нуля! Все очень плохо.

Я развернулся с визгом покрышек, проехал по улице против движения, на полном ходу подлетел к подъезду скорой помощи, бросил машину, где пришлось, и понесся вверх по лестнице.

Там царил апокалипсис.

Вокруг койки суетились пять или шесть человек, выкрикивали распоряжения, выполняли их, бегали во все стороны. Стояла неописуемая какофония с отчаянной жестикуляцией. Хитенду уже снова открыл грудину и вел сражение внутри грудной клетки Робина. Но главное, главное — везде была кровь: на нем, на простынях, на полу. Там натекла большая красная лужа, частично уже свернувшаяся.

Я взглянул на монитор: артериальное давление больше не колебалось. Кривая, которая должна бы двигаться, подпрыгивать, стала плоской и шла в самом низу экрана. Бедный ребенок полностью опустошен, он потерял почти всю кровь. Не раздеваясь, я быстро накинул халат, натянул стерильные перчатки и присоединился к Хитенду на поле битвы.

— Кровотечение под контролем?

— Не уверен.

Вслепую я стал искать аорту, так как настолько обильное кровотечение, с такой красной кровью, может быть только из аорты. Подозреваемый номер один — линия шва на ней. Мой палец немедленно обнаружил углубление у ее основания. Тогда я понял, что нашел слабое место, которое не выдержало. Не убирая палец, я умоляюще взглянул на Катарину, заведующую реанимацией:

— Ради бога, лейте по максимуму! Сколько можно флаконов, одновременно.

— Мы так и делаем, но, похоже, кровь вытекает с той же скоростью.

— Сейчас должно получиться, я блокирую утечку.

Наконец артериальное давление отозвалось медленным подъемом. Снова появился пульс. Я чувствовал его под пальцем, и он снова отображался на мониторе. Мы продолжали переливание крови. Работа сердца, возобновившаяся с притоком крови, вновь стала эффективной. Аорта наполнялась. Я боялся пошевелиться, опасаясь повторно открыть путь кровотечению. Разрыв казался мне довольно широким, он был почти с подушечку моего указательного пальца. Контроль опять стал очень зыбким, так как подъем кровяного давления мог увеличить разрыв, который пока что был закрыт только моим пальцем. Установить зажим по касательной к разрыву было невозможно из-за близости коронарной артерии. У меня было только одно решение: снова установить аппарат искусственного кровообращения. Когда он возьмет на себя функцию сердца, я смогу зажать всю аорту, как во время операции, подробно изучить проблему и устранить ее.

— Хасан, давай сюда аппарат, быстро! Прямо сюда. Как хочешь, но сюда. Это тебе надо прийти. Мы не можем переместиться в операционную, слишком опасно.

— Оʼкей, босс.

Я знал, что пройдет минут пятнадцать, прежде чем аппарат можно будет подключить. Пятнадцать минут, в течение которых надо держать утечку. Я застыл, сосредоточившись на своем пальце, потому что все зависело от него, от его неподвижности. Не отводя глаз от эпицентра катастрофы, я вновь умоляюще обратился к Катарине.

— Слишком высокого давления тоже не нужно. Только чтобы хватало для питания мозга. Я не уверен, что долго смогу тут простоять, а если разрыв увеличится, удержать кровотечение будет вообще невозможно.

И потянулось ожидание.

Долгое, неудобное, тяжелое.

Просто пытка.

Мне нужно было сосредоточиться на моем указательном пальце — почти без опоры в этом пространстве он должен был оказывать на аорту ровно такое давление, чтобы кровь оставалась внутри, и в то же время сдерживать нажим, чтобы не продавить разрыв и не дать крови хлынуть наружу, непоправимо увеличивая брешь. Трудно вот так стоять на страже, следя за каждым ударом сердца, в течение такого долгого времени. Впрочем, эту силу и упорство мне придавал дополнительный стимул: я чувствовал себя ответственным за эту драму, и ее искупление было в моих руках.

— Хитенду, можешь очень осторожно подготовить канюляцию?

Он аккуратно ввел канюли, которые нужно подключить к аппарату… когда он будет здесь. И снова неусыпная бдительность, ожидание, текущее секунда за секундой.

И вот послышался шум. Грохот защитных накладок. Это пришел Хасан со своим аппаратом. Он слишком громоздкий, ударяется о стены коридора и застревает в дверях. Еще лишних полминуты — таких же бесконечных — чтобы его протащить. Наконец он приземлился в ногах койки. Хитенду подключил канюли. Аппарат мог начинать работу. На аорту поставлен зажим, чтобы изолировать и осушить порванный сегмент. Наконец, я мог убрать палец. Небольшая передышка: мы без потерь проскочили этот опасный участок. Как я и подозревал, как чувствовал, разрыв аорты находился у начала линии шва. Разорвалась нитка? Не выдержали края разреза большого сосуда? Сказать невозможно.

Разрыв закрыт новым швом. Аортальный зажим снят. Аорта снова наполнилась кровью. Больше никакого кровотечения. Сердце работало хорошо. Ему снова передали работу по перекачке крови. Мы убрали аппарат, поправили дренажные трубки и закрыли грудную клетку.

Облегчение и тревога.

Облегчение, потому что кровотечение остановлено и сердце по-прежнему в порядке. Тревога, потому что мозг мог пострадать от замедленного кровообращения. Его устойчивость к асфиксии так мала! Всего лишь четыре минуты при нормальной температуре. Промежуток времени между началом кровотечения и поднятием артериального давления значительно превысил роковые минуты. И все же — это смягчает мой пессимизм — во время этого критического периода кровообращение не остановилось полностью, а продолжалось на малой скорости. Мобилизуя все силы в борьбе за выживание, Природа прекращает орошение некоторых территорий — костей, мышц, внутренностей — чтобы отдать все мозгу и сердцу и обеспечить их потребности.

Но, хотя у нас есть повод надеяться на пробуждение без последствий — стремительность наших действий, быстрый подъем кровяного давления, немедленное возобновление сердечной деятельности — у нас есть одна-единственная причина бояться худшего: интервал! Этот чудовищный интервал, чьи узкие границы, всего в несколько секунд, могут сбросить судьбу с неба в ад. Наши внутренние часы, когда их захватывает такая лихорадочная спешка, совсем не точны в оценке прошедшего времени. Впоследствии, просматривая записи приборов, мы часто удивляемся его истинной длительности. И у Робина эта продолжительность тревожна, даже очень тревожна: двенадцать минут! Двенадцать минут между сигналом тревоги и восстановлением нормального кровяного давления. Конечно, оно рухнуло не сразу, оно было скорее низким, совсем низким, но не нулевым. Логически можно предположить, что кровообращение, отражением которого является кровяное давление, было прервано на три-четыре минуты и сильно замедлено в оставшиеся восемь минут. Если этот сократившийся кровоток был достаточен для питания мозга, тогда все вернется в норму. Но если это не так, то, увы, отдельные участки мозга — периферические зоны, ближе к коре — погибнут навсегда и Робин проснется, если вообще проснется, инвалидом, калекой на всю жизнь.

Мы ввели Робина в искусственную кому на два дня, чтобы дать покой потрясенному мозгу и поддержать его восстановление. Опять потянулось долгое ожидание. Изнурительное, тяжелое и тревожное. Мне было плохо. Я чувствовал, до какой степени я в ответе за эту трагедию. Более того, я в ней повинен. Повинен вдвойне: я недооценил прочность шва — ошибка хирурга — и уговорил эту семью на путь, которого она не хотела — ошибка врача, когда самоуверенность заставляет его смотреть свысока на тех, кто подвергает сомнению его знание. Несколько секунд перед моими глазами стояла мама Робина, ее сомнения, развеянные моим пустословием. Голова начала гудеть. А ведь я должен еще сообщить ей об этой катастрофе. Мне не хватало смелости встретиться с ней лично. Это я-то, который всегда гордился тем, что отважно принимаю ответственность, открыто сообщаю любые новости, какими бы они ни были — здесь я дрогнул. Не получалось. Я предпочел спрятаться за телефон.

Я снова позвонил ей. Лаконично рассказал о драме, которую мы пережили, и о наших опасениях. Я использовал скорее технический язык, чтобы избежать начала большого спора сейчас, а еще — чтобы постараться смягчить ее гнев. И еще я сказал, что остается определенная надежда. В любом случае, это очень неприятное дело — описывать в реалистичных красках настолько неопределенную картину, где все закончится одной из крайностей: нормой или катастрофой. Если Робин проснется без последствий, она простит нам все, даже эти тяжелые часы, которые мы сейчас заставляли ее пережить. Но если ему суждено остаться инвалидом… от одной мысли бросало в холодный пот.

Иногда требуется время, чтобы осознать весь масштаб катастрофы, когда она вдруг обрушивается на человека, слишком огромная, состоящая из сложных элементов. Так я объяснял себе то, что на другом конце провода мама Робина произнесла лишь несколько непонимающих реплик, а заинтересовалась скорее мелочами вроде возможности навестить сына. Я ухватился за этот момент, такой пустячный в моих глазах на фоне всей этой трагедии, чтобы успокаивающим тоном дать ей информацию, а потом повесил трубку, чувствуя себя неимоверным трусом.

Компьютерную томографию мы сделали тем же вечером. Она нормальная! В мозгу нет повреждений и нет отека — косвенного признака поражения. Надежда крепла.

Наконец я ушел из больницы. На улице уже стемнело. Я наткнулся на отца Робина, который вышел покурить. Удачный момент, чтобы поговорить. Я более подробно объяснил ему, как произошел несчастный случай, поделился своей тревогой. Он был все еще в шоке, но сохранял любезность.

Я пошел домой. Там мое мрачное настроение омрачило общую атмосферу. За весь вечер я не произнес и нескольких слов. Я ушел к себе и съежился под грузом совести.

Фильм ужасов об этой операции крутился в моей голове снова и снова. Удивительным образом, точно так же, как маршрут альпиниста высвечивается на макете горной цепи по нажатию кнопки, ключевой момент, когда игла проходила сквозь стенки аорты, возникал с поразительной четкостью. И все же, даже сейчас, все казалось мне нормальным: и расстояние между стежками, и натяжение нити, и прочность шва. Так почему, ну почему же этот шов не выдержал? Может быть, я повредил нить, сжимая ее инструментами? А сколько было узелков? Я всегда делаю больше необходимого минимума, и риск «развязывания» казался мне невозможным. Но! Что-то все же произошло: ведь надрез снова открылся.

Затем я попытался приободрить себя, цепляясь за утешительные детали этой катастрофы, ведь кровообращение скорее замедлилось, чем остановилось совсем, и мозг все-таки смог получить свою порцию крови.

Но какой-то коварный, настойчивый голос все же пробился сквозь этот ангельский рефрен, а вскоре и вовсе перекрыл его: гипотензия была тяжелой и продлилась долго, может быть, слишком долго.

Этот бесконечный круговорот не давал мне заснуть. Было два часа ночи. Я снова включил ночник и попытался отвлечься, почитав книгу. Вначале ее фразы казались пустым звуком и не могли пробиться в мои мысли, которыми завладел проклятый фильм. Затем, понемногу и с трудом, они все же стали оставлять какой-то след и, наконец, привлекли положенное им внимание. Буря утихла, веки отяжелели, меня охватила дремота. Я медленно закрыл книгу, погасил свет и спокойно повернулся на бок. Каждое движение — с осторожностью укротителя. Совсем как его хищники, мой мозг в любой момент был готов прыгнуть, снова кинуться в бой с этим ужасным кошмаром и еще больше урезать мой отдых. Мой сон был неглубоким, он колебался между долгой дремотой и полубодрствованием. К пяти часам утра кадры операции снова всплыли в памяти, но уже не так навязчиво. И не так укоризненно. Радиобудильник включился еще через час. Я чувствовал себя отяжелевшим от того типа усталости, который никак не удается изгнать из тела — это как паутина, приклеивается к коже и только смещается от движений, но не отстает.

Я с трудом вытащил себя из постели — суставы одеревенели, затылок, спину и ноги ломило. Конечно, та поза, в которой я находился во время спасательной операции в интенсивной терапии — стоя у широкой койки, а не узкого стола — была неудобна для спины, позвоночник был изогнут под немыслимым углом. И, распрямляясь сегодня утром, я дорого платил за это неправильное положение.

Противостояние в моем мозгу возобновилось.

Были все основания надеяться на лучшее. Сердце Робина все время продолжало качать то небольшое количество крови, оставшееся в организме, и Природа, конечно же, правильно расставила приоритеты: вся эта кровь направилась к мозгу. Совсем незначительный приток крови может поддерживать жизнь в нейронах в течение двадцати-тридцати минут. «Вспомни Нью-Йорк, Рене, вспомни Нью-Йорк»: там мы реанимировали истекающих кровью жертв уличных разборок по тридцать-сорок минут, при едва уловимых показателях давления. Кровь была так разбавлена нашими вливаниями, такая светлая, что уже теряла свою шелковистую консистенцию, плотность и яркую окраску, которые и составляют ее силу. И, несмотря на это, если натянутая до предела ниточка, на которой держалась их жизнь, не рвалась, некоторые из них выживали.

Но снова, исподтишка, сквозь прекрасное восхваление надежды пробивался этот диссонирующий голос: долгие двенадцать минут!

Я вошел в больницу через отделение реанимации и направился прямиком к Катарине:

— Как прошла ночь?

— Очень стабильно. Никаких проблем с давлением, через дренаж кровотечения нет. Подождем до завтра и уберем наркоз. Но сначала повторим МРТ, чтобы убедиться, что не появилось отсроченных повреждений.

Во время традиционного кофе перед оперблоком атмосфера царила сдержанная, но не мрачная. Что касается меня, из приличия я улыбался шуткам, но мысли мои были далеко. Прежде чем отправиться в операционную, я зашел в кабинет и заставил себя сделать несколько упражнений на гибкость, чтобы размять спину и расслабить еще сведенные мышцы.

К счастью, сегодняшние операции были не слишком сложными, и мой ум за работой был свободен, покорен, без навязчивых мрачных мыслей. Когда я закрыл грудину второго пациента, которого оперировал в UniversitätsSpital, было уже семнадцать часов.

Дома вечер проходил не так мрачно. Ночью спалось лучше, во всяком случае, я смог частично восстановить силы. Только осталась тяжесть в затылке ранним утром, которая прошла, стоило немного потянуться.

В реанимации все было спокойно. Идет второй день после драмы и отправки мозга на передышку. Все было готово, чтобы сделать повторное сканирование, вероятно, убрать наркоз и дать Робину проснуться.

Моя первая операция закончилась чуть за полдень. Закончив с ней, я отправился в отделение интенсивной терапии, и на сердце у меня было неспокойно, так как я знал, что вердикт уже ясен. Возможно, даже подписан.

Катарина ждала меня.

Увидев меня, она опустила голову и прошептала, почти как тайну:

— Сканер показывает рассеянные поражения.

И больница рухнула в бездну.

Рухнули все мои красивые утешительные теории. Ужасная катастрофа: Робин на всю жизнь останется инвалидом, причем с одной из тяжелейших проблем — повреждением головного мозга.

Потрясенный, оглушенный, я рухнул на стул.

— Черт, было бы чудом, если бы он выкарабкался без потерь.

После долгого молчания:

— Где именно?

— В области коры. Они связаны с недостаточным кровотоком в течение слишком долгого времени.

Это она могла бы и не напоминать, я точно знал, что чем вызвано.

— Ах, черт. Вот же влипли! Что думаешь делать?

— Посмотрим все-таки, в каком состоянии он проснется. Отека почти нет, ждать уже незачем.

— А родители?

— Я с ними поговорю.

— Да, пожалуйста. Я с ними увижусь после тебя. Но, Господи, как это все будет тяжело! Подумать только, как настойчиво я их подталкивал к этой операции. Оправданий мне нет.

— Были обоснованные показания, Рене, мы все были за операцию, не ты один.

— Да, операция была оправданна, но и не обязательна. Та самая «серая зона». Для нас она темно-серая, для мамы светлее. Она хотела еще подождать. Проклятье! Если бы только я ее послушал.

Как заключенный, которому вдруг вынесли приговор, я отправился в операционный блок с тяжелым сердцем, ссутулившись, тяжело волоча ноги.

К счастью, операция во второй половине дня была не очень сложной. И что парадоксально — теперь мне было необходимо оперировать. Мне нужно было что-то делать, что помогло бы мне, хотя бы частично, на время, выйти из того оцепенения, которое овладело мной. Мой онемевший мозг реагировал на поступавшие сигналы верно, но с большей инерцией. Я замедлил движения, задал себе непривычный ритм, чтобы компенсировать возросшую задержку. Операция проходила как-то механически, словно в исполнении робота, как будто из нее убрали одну составляющую — разума и рассуждения. Я сам завершил операцию, вплоть до кожных швов: бессознательно я оттягивал момент, когда нужно будет встретиться с родителями Робина.

Наконец, совершенно обескураженный, я позвонил Катарине:

— Как у вас дела?

— Они просто раздавлены.

— Могу я с ними встретиться? У меня в кабинете?

— Лучше сам приходи сюда. Во всяком случае, ты будешь не один.

Я отправился туда, еще более подавленный, чем раньше. Оба были там, рядом со своим сыном, который все еще спал. Мать кипит гневом, у отца потухший взгляд. Мне трудно было смотреть им в глаза, настолько я чувствовал себя виноватым. Я не знал, что сказать, с чего начать. Как-то неловко, чтобы прервать это гнетущее молчание, я рискнул произнести пару банальностей бесцветным языком политиков.

— Наши опасения, к сожалению, подтвердились. Робин пострадал от кровотечения, которое вызвало асфиксию мозга.

Диалога не вышло. Масштаб драмы лишил его резонатора, который задерживает слова, наделяет их весом, посылает дальше, сталкивает, заставляет звучать. Мои реплики немедленно гасли в этой огромной пустоте и бесследно распадались. Да я и сам играл неискренне, пытаясь как-то заклясть слишком гнетущий момент. Я смущенно бормотал что-то неубедительное вроде того, что еще рано оценивать тяжесть повреждений, что всегда возможно восстановление. Даже если это так, в глубине души я точно знал, что прогноз для их сына останется неутешительным.

Мои лицемерные речи вывели мать из себя, сдержанность изменила ей, и она накинулась на меня с упреками за то, что я заставил ее согласиться на эту операцию. В ее глазах сверкал гнев, вытеснивший отчаяние. Я не спорил с ней, просто дал ей выплеснуть всю накопившуюся горечь, все упреки, всю боль. Когда поток иссяк, я пробормотал какие-то невнятные извинения и робко протянул руку, которую она все же пожала, как и отец, по-прежнему ошеломленный. И я ушел, мучимый стыдом.

Худшая из развязок.

Худшая из катастроф — когда мозг рушится на эту ужасную «ничейную землю», на эту грань, где уже нет жизни, но и смерти еще тоже нет. В это растительное состояние, которое может тянуться бесконечно. Для меня лучше ребенок, который не выжил во время одной из наших операций, чем ребенок, который получил тяжелую инвалидность, настолько серьезную, что жить в полном смысле слова он уже не сможет. А сейчас я знал, какое страшное увечье нанесено Робину — мальчику, которого ожидала бы счастливая, во всяком случае нормальная жизнь, а теперь, из-за нас, у него будет лишь мрачное и ущербное существование.

Это горечь моей профессии.

Я вернулся в свой кабинет, вышел через него в сад и прислонился к стволу дерева. Было уже поздно, темнота окончательно поглотила красные отсветы заката. Мои коллеги уже ушли, и я чувствовал себя по-настоящему одиноким.

Конечно, я опасался этого исхода. Я пытался заклясть его, убеждая себя, что удача, которая столько раз улыбалась мне в подобных случаях, не ускользнет и на этот раз, когда я так в ней нуждался.

Бремя было слишком тяжело. У меня больше не хватало сил, и я достал телефон и позвонил Доминик. Именно она часто была моей самой надежной опорой в реальности моей профессии. Мне нужно было услышать доброжелательный, но вместе с тем критически настроенный голос, способный судить о моей работе. Ее должность анестезиолога-реаниматолога дает ей особую высоту, с которой она может оценивать действия хирурга. Она может быть предельно резкой, если операция была сделана плохо, и именно эта объективность, на которую почти не влияет дружба, придает такую ценность ее суждениям. Удивительно, но я очень редко искал такой поддержки у родных. Я никогда не посвящал семью в мои дела на работе, отделив профессиональную жизнь от личной. Они догадывались о моих страданиях — по моему молчанию, раздражительности, унынию. И, хотя они всегда были рядом со мной, зная мою резкость в подобные моменты, они лишь изредка пытались меня расспрашивать.

— До, сканер показывает рассеянные повреждения. Парень уже по-настоящему не проснется.

— Я знаю.

— Я больше не могу, как же паршиво, слишком паршиво для него. Честно говоря, возникает вопрос, зачем я вообще занимаюсь этой работой.

Она поняла меня без лишних слов:

— Так, Рене, а сейчас успокойся. Ясно?

И, через несколько секунд:

— Ты прекрасно знаешь, что итоги подводят не после одного неудачного дня, а в конце всего года.

Этот разговор у нас уже случался и раньше, но, хотя я и знаю эту песню наизусть, сегодня мне нужно услышать ее еще раз.

— Ты прекрасно знаешь, что все остальные операции ты сделал блестяще. Смотри на вещи немного прагматичнее! Конечно, с этим мальчиком все ужасно, но это один провал, а скольких ты каждый день вытаскиваешь?

И еще она добавила:

— Не зацикливайся на единственном сломанном дереве. Посмотри, вокруг целый лес стоит. И все благодаря тебе.

Поговорка гласит: «Время лечит любую боль». Может быть. Но со стороны ее автора было бы очень мудро уточнить, сколько нужно этого самого времени. Если этот срок растягивается на всю жизнь — а у Робина это вполне может быть именно так — значит, мудрец ошибся: есть боль, которая не проходит никогда.

Что касается меня — да, время уже начало истачивать воспоминания, хотя злополучная дата этой операции осталась в памяти навсегда. Когда она снова возникает на календаре, отдельные сцены снова не дают мне покоя. Я напрасно пытаюсь выключить этот фильм, тот двухминутный эпизод, когда началась катастрофа. Передо мной опять возникает та аорта. Я снова зашиваю разрез. Кажется, все спокойно, под контролем. И все же я знаю, что именно здесь через час случится непоправимое. Затем неизменно вспоминается спор с родителями за два дня до операции. Невыносимо. Всякий раз я трясу головой, пытаюсь переключиться, порой даже издаю крик отчаяния, лишь бы изгнать из памяти эту сцену, потому что я знаю, что бессилен изменить ее ход и облегчить страдания, которые за ней последовали. Это горечь моего ремесла. Его шум и ярость.

У меня было много успехов до и после того злосчастного дня, в том числе и блистательные победы, отмеченные небесами, которые вознесли меня в райские кущи. Это благодать моего ремесла. Его величие и блеск.

Час подведения итогов для меня еще не пробил, но стрелки уже прошли большой путь. И все же я уже ловил себя на том, что оглядываюсь на мой труд, чтобы увидеть его в развитии, а может быть, чтобы убедиться в том, что его контуры, которые неизменно становятся все отчетливее, образуют прекрасный ансамбль. Благодать и горечь сосуществуют. В моей профессии царит благодать, которая вознесена еще выше склонностью нашей памяти все окружать ореолом легенды. Она преобладает. Но там есть и горе. Грубые, раздражающие, острые мазки. Диссонирующий скрежет в этой прекрасной гармонии, который напоминает о реальности — а она может быть жестокой. Горе воскрешает в моей памяти призраки. И тогда я понимаю, что, как император Август на склоне лет, окидывая взором пространства завоеванной им империи, не мог утешиться после потери своих легионов в Германии, так и я, когда придет время, не смогу утешиться после несчастья с Робином — и еще с несколькими пациентами. Я не смогу утешиться после этих двух роковых минут, когда все полетело в пропасть, двух роковых минут, разбивших эту жизнь.

Безвозвратно.

ШУМ И ЯРОСТЬ

Life’s but a walking shadow,

[…]

It is a tale

Told by an idiot of sound and fury,

Signifying nothing[33].

Уильям Шекспир, 1564 –1616. «Макбет», акт V, сцена 5

Женева, Цюрих, Лозанна

1990–2015

Иногда бывает шум.

Как сегодня.

Пронзительный, диссонирующий, резкий.

В их голове.

У них обоих — они просто уничтожены.

Он скорчился в углу кабинета.

Она уронила голову на стол, спрятав лицо в скрещенных руках.

И в наших головах тоже шум.

У меня и у коллег.

Мы застыли на стульях, не зная, что сказать, не зная, что сделать, чтобы вернуть их в реальность.

Ее отрывистые короткие стоны то и дело разрезали тишину.

— Я должна была ее послушать. Она не хотела идти на операцию.

Новый взрыв рыданий.

Чтобы немного успокоить их совесть, я несмело произнес:

— Мы должны были сделать эту операцию. Вам не в чем себя упрекать. Это было необходимо.

Этот шум, этот крик вызвала она, их малышка. Она уже отметила четвертый день рождения. Да, она все еще была немного синюшной, но в ней так и искрилась жизнь. Шалунья и егоза, она никогда не сидела на месте. Она завладела всем пространством в семье, ее присутствие было ярче, а достававшееся ей внимание больше, чем у брата и сестры. И при этом она появилась на свет всего с одной половиной сердца, и ей сразу же после рождения пришлось выдержать первую сложную операцию. Коррекция таких половинных сердец требует трех вмешательств: два в первые месяцы жизни, последнее немного позднее, после двух лет. Риск при этих операциях неравномерен: он очень велик во время первой операции, средний — для второй и небольшой — для третьей. Сегодня, в какой-то степени против всяких ожиданий, именно во время последней операции, наименее опасной, что-то пошло не так. Хотя операция вроде бы прошла хорошо, и вначале мы сообщали родителям скорее хорошие новости. Но девочка не просыпалась. Утром ее зрачки начали расширяться, потом перестали реагировать на свет — крайне тревожный признак. Сканирование подтвердило появление очень опасного отека мозга. Через несколько часов пришлось признать очевидное: при таком патологическом развитии ситуации, которое мы не могли остановить, ее мозг, продолжавший опухать, больше не получал кровоснабжения. И теперь он умер. Малышка умерла.

При последней операции.

Наименее рискованной.

Мы не находили себе места, видя родителей девочки. Мы были вполне уверены, что провели операцию по всем правилам, а с технической точки зрения — мастерски. Причина такого повреждения мозга оставалась загадкой. Ни разу наши мониторы не отмечали проблем с кровоснабжением. Ни разу. И все же… Девочку настигла смерть именно во время нашей операции. Без нас, без нашего вчерашнего вмешательства она была бы еще жива. И хотя мы не чувствовали своей прямой вины в этой драме, мы чувствовали свою ответственность за нее.

Но прежде всего гнетущая тишина кабинета полнилась страданием родителей. Душевная боль излучает волны, которые пронизывают все окружающее пространство. Мы тоже почти не в силах их вынести. Девочку я видел только мельком перед самой операцией, и после ее смеющихся глаз, ее растрепанных кудряшек больше всего боли мне причиняло отчаяние родителей, их подавленные рыдания и сдерживаемый протест, которые причиняют мне боль.

Тот самый шум, сотрясавший все их существо.

Самый оглушительный шум, самая жестокая боль нанесли удар именно сегодня, когда ребенка, который уже какое-то время жил, скосила жестокая смерть — жестокая, потому что неожиданная. Ребенка, который успел наполнить жизнь своих родителей, братьев и сестер воспоминаниями, забавными историями, фотографиями. У которого была своя комната, кроватка, шкафчик и ботинки в прихожей. Который смеялся, плакал и пел. Который задавал кучу вопросов и отвечал на все, имел свое мнение о ветре, дожде и солнце. Который бегал, лазал, падал, разбивал коленки и тогда ненавидел весь свет. Который занимал столько места. И его вдруг не стало. Не стало ребенка, который в силу своей инвалидности был продолжением своих родителей, а теперь навсегда от них оторван. Ампутация, при которой нет целительного средства от острой боли и нет бальзама от грядущих фантомных болей.

Шум, страдание, которые мы, врачи, парадоксальным образом только усилили, потому что отложили эту смерть всего на несколько лет. Природа — грубая и безжалостная — постоянно совершает смертоносную жатву в каждой возрастной группе своих созданий. И именно с самыми слабыми, до рождения или сразу после, она обращается особенно жестоко. После этого рубежа, когда сил становится немного больше, она уже не так грозна. Она дает нам шанс жить дальше. Я предпочел видеть в этой асимметричной суровости по отношению к самым маленьким стремление пощадить тех, кто остается. Чтобы их боль, не принимая облик сформировавшейся личности и слишком ярких воспоминаний, оставалась в пределах терпимого.

А иногда вместе с шумом приходит ярость.

Эта ярость — наша ответственность за подобные драмы. Грохот, который оглушает и нас тоже. Потрясение, которое и нас сбивает с ног.

Ярость сопутствует нашим поражениям в разной степени. Она может быть слабой, едва ощутимой, при некоторых операциях в безнадежных случаях, когда мы пытаемся дать последний шанс. Как с тем ребенком, умиравшим от крайней формы аномалии Эбштейна.

Этот врожденный порок был обнаружен задолго до рождения ребенка, настолько поразительной и угрожающей была его форма: чудовищно расширенное сердце занимало всю грудную клетку. Мы говорили о сердце «от края до края», потому что оно с каждой стороны касалось ребер. Нас беспокоили легкие, сдвинутые в самые дальние уголки захваченного пространства. Пока все шло хорошо, так как насыщение крови кислородом происходило от легких мамы. Но что дальше? Достаточно ли будет легочной ткани, чтобы выполнять дыхательную функцию, когда будет перерезана пуповина?

Мы сделали кесарево сечение, чтобы лучше проконтролировать переход на дыхание воздухом, поскольку момент передачи дыхательной функции легким был критическим. Как и ожидалось, у ребенка сразу проявились признаки угнетенного дыхания, причиной которого было слишком большое, но неэффективное сердце и слабые легкие. Сердце мы могли бы укрепить. Что касается легких, мы были бессильны, так как нет хирургических способов увеличить их объем. Рассчитывая только на улучшение сердечной деятельности, чтобы преодолеть этот опасный риф, мы подключили наш аппарат искусственного кровообращения, уменьшили размер сердца и обеспечили сбалансированный кровообмен между легкими и организмом.

Ничего не получилось. Несмотря на наши усилия, рахитичным легким не удавалось окрасить кровь розовым. Мы оставили аппарат работать на несколько дней, чтобы насытить ее кислородом, в надежде на внезапное улучшение. Его не случилось. И тогда мы в бессилии убрали канюли.

Ребенок покинул нас в тот же день.

Для его родителей шум был оглушительным, а боль — нестерпимой. И все же их ребенок успел пожить только в их мечтах, он еще не оставил повсюду следов своего присутствия, не усилил пустоту после своего ухода. А еще о серьезной проблеме с сердцем стало известно еще до его рождения, и это, наверное, немного смягчило потрясение, позволив пережить это испытание.

Какой бы тяжелой ни была эта смерть, она огорчила нас прежде всего из-за страданий родителей, потому что мы выполнили свою работу наилучшим образом, без единой ошибки. Препятствие, стоявшее перед нами, было попросту непреодолимо и говорило не столько о наших технических или стратегических ограничениях, сколько о пределах нашей науки. Нигде в мире у этого ребенка не было шансов выжить. И этот очевидный факт отчасти оправдывал наше бессилие.

Да, здесь был шум, но без ярости.

Сила этой ярости может быть гораздо больше.

Как было с другим новорожденным, у которого обнаружили Truncus arteriosus (общий артериальный ствол), врожденный порок сердца, быстро приводящий к смерти.

В этом случае аорта и легочная артерия, так же как и соответствующие клапаны, находящиеся на выходе из желудочков, слились. Получился один толстый сосуд с единственным клапаном, который выходит из сердца и затем сразу делится на аорту и легочную артерию. Чтобы исправить эту аномалию, нужно отделить легочную артерию от этого единого сосуда и реимплантировать ее на ее желудочек. Чтобы удлинить эту артерию, которой немного не хватало длины, я вырезал в месте слияния край стенки общего сосуда. Эта дополнительная ткань позволяла соединить артерию с сердцем без чрезмерного натяжения. Шов общего сосуда (который теперь соответствовал одной только аорте), ставшего короче из-за удаленного края, был сделан также с небольшим натяжением. Операция закончилась. Аппарат искусственного кровообращения был отключен. Сердце набрало нужную силу, легкие и почки функционировали прекрасно. Победа! Мы ждали только естественного свертывания крови, чтобы окончательно высушить операционное поле и начать закрывать грудную клетку. После пяти минут тампонады просачивание швов закончилось, кроме последнего стежка на пересечении двух линий шва аорты. Снова компресс, снова тампонада, снова ждем. Через пять минут подтекание сократилось, но все еще не иссякло. Те же действия должны в конце концов помочь. Или — это быстрее — наложить еще один шов, чтобы соединить прилегающие ткани над крошечной брешью и закрыть ее.

Ткани прошиты очень тонкой нитью. Завязать и спустить узелки — движения легче трепетания крыльев бабочки. Соединяясь, ткани действительно прекратили подтекание, но стоило взять его под контроль, как прорвалось другое кровотечение, немного резче и сильнее. Тонкая, натянутая стенка аорты, которая стала еще тоньше из-за шва, оттягивающего внешний слой, не выдержала. Я закрыл прорыв пальцем. Новая нить. Палец убран, кровь брызжет толчками, игла быстро снует вокруг новой бреши. Натяжение нити. Стенка сжимается вокруг струйки крови, уменьшает ее и держит под контролем несколько секунд… пока не рвется снова. Я снова закрыл отверстие пальцем. На этот раз сила кровотечения уже тревожная. Оно сильнее, чем прежде, его нельзя просто тампонировать или закрыть, наложив шов. Нужно накрыть это слабое место заплаткой, как на велокамере. К несчастью, точка кровотечения находилась на дугообразной части аорты в труднодоступном месте. Только повторный переход на искусственное крово- обращение мог позволить сделать все как следует.

Аппарат включен, канюли снова вставлены, кровь снова отправилась в путь за пределами тела. Новое потрясение для новорожденного, весом меньше двух с половиной килограммов. Ужасное потрясение, убийственный грубый удар для такого маленького организма. Заплатка из перикарда пришита вокруг тонкой стенки, как будто мы с запасом накрыли ковриком дыру в полу. Наконец это место высушено. Мы снова выключили и убрали аппарат искусственного кровообращения. К несчастью, этот второй удар не прошел без последствий. Сердце уже не такое сильное, как прежде. Почки тоже пострадали: они перестали очищать кровь.

Малыша отправили в реанимацию в тяжелом состоянии. Общее восстановление все не наступало, почки так и не заработали. Через три дня началась пневмония. Несмотря на антибиотики, инфекция быстро распространилась. Артериальное давление стало нестабильным, поддерживать его становилось все сложнее. Образовался порочный круг. Печень начала сдавать, ребенок пожелтел. Состояние медленно, но неумолимо ухудшалось и наконец вышло из-под контроля. Вскоре мы уже не смогли даже поддерживать в норме кровяное давление, несмотря на весь наш медикаментозный арсенал.

С большим огорчением мы были вынуждены сообщить родителям малыша о нашем поражении через две недели после операции.

Был шум и некая доля ярости.

Здесь шум для них тоже раздался пронзительно. Тем более что наш диагноз омрачил огромную радость от рождения ребенка только на следующий день. Гора мечтаний и планов, выросшая за время беременности, которую считали нормальной, сначала повисла на волоске от прикосновения нашего стетоскопа, а затем обрушилась после хирургического вмешательства.

Что касается меня, во мне бурлила ярость. Я жестоко корил себя за спешку и за неверное решение так торопливо приняться за этот непокорный шов. В некоторой степени я чувствовал себя виноватым. Это тривиальное кровотечение в конце концов могло поддаться очередному тампонированию. До того рокового шва все шло наилучшим образом. Сердце, почки, легкие — все прекрасно работало. Мы выиграли бой за эту жизнь. Все говорило о легком пробуждении и долгосрочной коррекции. Хватило одного-единственного шва, чтобы нарушить равновесие той огромной системы, которую образуют органы. Хватило одного-единственного шва, чтобы началась катастрофа, чтобы ворвался этот оглушительный шум. Эти шум и ярость.

Этот не пожелавший поддаться шов — пламя, которое превращается в пожар, снежный ком, перерастающий в лавину, — изрядно помучил меня, затем мои терзания развеялись, возвращаясь лишь временами, когда приходили воспоминания. А еще я надеялся, что страдания и печаль родителей, хотя и были сильнее во много раз, также притупились со временем. Два года спустя они сообщили нам, что у них снова родился ребенок. Я хотел окончательно успокоиться, убедив себя, что в этой новости стоит видеть знак завершения траура.

И еще я помню, что тогда испытал благодарность к поколению хирургов девяностых годов, которые столько трудились, чтобы позволить нам проводить операции по коррекции сердца в любом возрасте, а не только «перед школой», как было раньше. Именно эти врачи повлияли на то, что аппараты искусственного кровообращения стали миниатюрными, чтобы не разжижать до предела кровь новорожденных, что размеры наших инструментов, а также ниток и игл уменьшились до их масштаба, что глаза наши стали видеть лучше с помощью специальных очков. Благодаря этим достижениям времена, когда мы кое-как чинили кровообращение, чтобы отложить коррекцию на несколько лет, ушли в историю. И это к лучшему! Ведь риски не уменьшались с этой отсрочкой, а главное, если уж судьбой предначертано, что ребенок обречен, потому что у него слишком серьезный врожденный порок, так пусть это случится в самом начале. Как можно раньше. Как того хотела бы Природа. Прежде чем его сущность и душа займут слишком большое место. Прежде чем личность, взгляд, улыбка, живость навсегда оставят след в сердцах родителей и будут постоянно возвращаться, вызывая этот шум. Прежде чем парализуют их слишком надолго.

Сила этой ярости может быть всепоглощающей.

Тогда ярость и шум, который лежит в ее основе, настолько сильны и безжалостны, что становятся разрушительными и не щадят уже никого.

Когда ребенок, для которого угроза не слишком серьезна, уже большой, занимавший все пространство семьи, погибает по нашей вине. Его уход разрушает все.

Эти двое совершили длинное путешествие, чтобы прооперировать девочку у нас. Им было очень сложно зачать ее, и она, пожалуй, могла остаться их единственным ребенком. Она была их светом в окошке. Ее патология была не слишком серьезной: артериальный проток, который обычно закрывается после рождения, на этот раз остался открытым. Он пропускал слишком много крови в легкие, что объясняло отставание девочки в росте и многочисленные пневмонии. Перевязка протока, достаточно простая процедура, окончательно решает проблему. Навсегда. И обеспечивает нормальную жизнь. Настоящий взмах волшебной палочки, так свойственный кардиохирургии!

Я поручил одному из моих молодых заведующих клиникой выполнить перевязку, а сам вызвался ассистировать ему. Все должно было пройти без проблем.

В ночь накануне операции меня разбудили, едва я успел заснуть: юноша врезался на машине в стену, лобовое столкновение, и у него произошел разрыв аорты. Когда аорта, автострада кровообращения, испытывает резкое падение скорости, она может разорваться в уязвимом месте совсем рядом с позвоночником. Такие разрывы часто приводят к мгновенной смерти, поскольку за несколько минут пострадавший теряет всю кровь. Иногда чудом что-то держится благодаря хрупким соседним тканям… пока они вторично не разрываются от приступа кашля или просто от резкого движения грудной клетки. Высочайшая степень срочности.

Гематома вокруг аорты была объемная. Я взялся за работу с осторожностью воина племени сиу, опасаясь разрыва во время моих манипуляций. Наконец, поставив зажимы с двух сторон от разрыва, мы убрали гематому и обнаружили периферический разрыв аорты. С помощью синтетической трубки мы восстановили непрерывность этого сосуда. Потом сняли зажимы. Опасность устранена. Операция продолжалась еще некоторое время из-за необходимости осушить другие источники кровотечения. Было уже семь часов утра, когда мы завязывали последний узел шва.

Моя бригада завтракала в кафетерии. Девочка должна была подождать, пока сделают уборку в операционной и подготовят ее, а потом оставить родителей и уснуть. Тогда я повернулся к одному из опытных заведующих клиникой и попросил его заменить меня на этой операции. Я хотел вернуться домой, чтобы освежиться после тяжелой ночи, так как операция была очень сложной технически из-за разорванных тканей, но не меньше была и психологическая нагрузка: риск потерять юношу из-за кровопотери или оставить его парализованным из-за неудавшегося хирургического вмешательства[34].

Помню, что, стоя под душем, слышал далекий шум — скрежещущий, резкий, который все не утихал и не утихал. Я вышел мокрый, нервный, раздраженный, бранясь на чем свет стоит. И наконец ответил на треклятый звонок.

— Рене, немедленно сюда, сильное кровотечение!

Это была Стелла.

Бог мой! Я был дома, в десяти минутах от больницы. Я прыгнул в машину и рванул с места. Влетел в операционный блок, чуть не снеся дверь. В операционном поле была кровь. Мало — и в то же время много. Мои коллеги массировали пустое сердце, кровяное давление ушло с экрана монитора. Мне удалось поставить зажимы на аорту. Проток разорвался и втянулся в полость перикарда. Открыв ее, я мог лишь констатировать, что жизни в сердце нет. Несмотря на все наши усилия, оно так и осталось вялым, сила не вернулась.

Мы все рухнули в операционной, не в силах поверить в чудовищность драмы. У меня даже не было сил орать и упрекать кого-либо. Я чувствовал, что разум и энергия оставили меня. Болели все внутренности, скованные спазмом. Мой взгляд скользил по этому апокалиптическому зрелищу, но оно не откладывалось в мозгу, настолько ситуация казалась нереальной, за пределами моего понимания. Уже впоследствии я вспомнил молодого заведующего клиникой, бледного, с трясущимися руками, подавленного, близкого к обмороку. Его коллега сидел в углу в полной прострации. Анестезиолог, обхватив голову руками, раскачивалась как ненормальная. Операционная сестра, вцепившись в маску, надвигала ее на глаза, чтобы вытереть слезы и заглушить рыдания.

Через десять минут полного оцепенения механически, как робот, я снял трубку настенного телефона и позвонил Стелле. Замогильным голосом я попросил ее позвать родителей в мой кабинет.

Я сам должен был сообщить им невозможную новость.

Я сам должен был расстрелять их.

Я взял ответственность за операцию на себя. Я создал бригаду из этих людей, которых готовил сам. Их провал был прежде всего моим провалом. Я всего лишь требовал от них, чтобы они были рядом в этом страшном испытании, чтобы не оставляли меня одного.

Сцена, последовавшая далее, была одной из самых ужасающих, которые я когда-либо пережил. Боль этих родителей была нечеловеческой. Она была сильнее, чем может вынести живое существо. У нас тоже все болело — да, это была и физическая боль — потому что их страдание пронизывало нас насквозь. В голове у меня шумело, пульс стучал в висках, грудная клетка сдавливала сердце, живот снова скрутило, мышцы сводила судорога. Мы с коллегами были оглушены, лишены дара речи, полностью беспомощны перед этими родителями, которые, обнявшись, лежали на полу во власти стонов и рыданий.

Во власти полного уничтожения.

Шум и ярость в их высшей точке.

Два взрыва.

Их неистовство на несколько дней оглушило меня. Я словно окаменел, не в силах вырваться из этого кошмара, не в силах собраться с мыслями, не в силах согласовать свои мысли и действия. Я не оперировал несколько дней — слишком сковывало оцепенение. Никогда грохот и ярость не были такими шумными. Такими жестокими. Такими отупляющими. Никогда ярость не ревела так дико. Даже сегодня простое упоминание о ней снова оживляет то тяжелое чувство вины и раздирающую боль. И неизменно — конечно, потому, что нести эту память слишком тяжело — она вызывает эффект отторжения, встряску всего тела, чтобы изгнать этот кошмар, до сих пор внушающий отвращение.

Этот день еще не раз возвращался терзать меня. И всегда с неизменной силой. С неизменной яростью. Тогда с нами произошло самое худшее: неожиданная, случившаяся по нашей вине смерть ребенка, который должен был жить долго. Шок был таким болезненным, что до основания потряс мою уверенность. Не раз я задавался вопросом о том, что, помимо чистой ошибки, могло руководить нашими жизнями. О проклятом стечении обстоятельств, из-за которого ночью мы спасали жизнь молодого человека ценой жизни другого ребенка.

В конце декабря, когда мы разбираем итоги года, за который мы провели триста пятьдесят операций, мы насчитываем не больше семи-восьми оборвавшихся жизней. Большинство из них — это новорожденные с тяжелыми, трудно исправимыми патологиями, часто в сочетании с другими, не менее сложными пороками. Эти смерти вписываются во враждебный и мрачный контекст, когда шансов на выживание без операции также не существует. Наша ответственность в этих случаях зачастую очень мала. Ярость едва заметна.

Но затем все же неизменно возвращается тревожащая волна отчаяния: призраки двух, иногда трех детей, гибели которых можно было бы избежать. Они умерли от того, что наше решение или действие в чем-то дали осечку. Где в ответе не только судьба, но и мы. Эти смерти удручают нас и вновь вызывают сожаление своим шумом, а иногда бурную реакцию из-за ярости, которая разбушевалась слишком сильно.

Смерть, которая то и дело вмешивалась в мою работу, явила мне все свои обличья. От самого жестокого, когда она обрывала искрящуюся жизнь, до самого милосердного, когда уносила беспросветное существование. За исключением лишь одного! Лишь одного ее обличья, которое не вызывает протеста: обличья тихой смерти. Умиротворяющего обличья, которое она принимает, чтобы забрать жизнь, прожитую сполна. Жизнь, полную доверху, продлившуюся в прекрасном потомстве. Жизнь, которая устала, когда голова и тело пресытились, мечтают о покое и просят разрешения уйти.

Этого обличья смерти я никогда не видел в своей работе в педиатрии. И если иногда смерть не вызывала у меня отвращения и была даже желательна, то потому, что она избавляла от слишком безрадостного существования без настоящей жизни. И мы давали ей прийти, не ставя никаких препятствий. Только такая смерть, хотя и не становилась от этого прекрасной, ведь она уносила тех, кто не получил свою долю радости и горя — только она не принимала пугающего обличья. Она вызывала только тихий шорох.

Все другие смерти вызывали слишком много шума.

А иногда и ярости.

ЧЕРНИЛЬНАЯ КРОВЬ

«Чернила вместо крови».

Выражение восходит к Средневековью, когда предполагалось, что кровопускания восстанавливают баланс гуморов и очищают организм. В то время это выражение уже означало чувство сильного беспокойства и глубокой печали.

Цюрих,

2001–2012

— Могу я вас побеспокоить?

— …

— Только что звонили из «Rega»[35]. У них в вертолете ребенок из районной больницы, остановка сердца сразу после взлета. Они делают массаж сердца. Срочно требуют бригаду кардиохирургов.

Мы ошарашенно переглянулись.

— Они летят к нам? Сейчас?

— Да, через несколько минут сядут на крышу больницы.

Это Кристиан, наш коллега-кардиолог, ворвался к нам в операционную. Было одиннадцать часов утра. Мы только что закончили операцию на аортальном клапане, и сердце ребенка снова начинало сокращаться. Скоро оно заработает нормально и, если все пойдет как надо, мы сможем отключить аппарат искусственного кровообращения.

Я обернулся к Доминик, дежурному анестезиологу:

— До, нам отсюда никуда не деться полчаса минимум. Можно взять его в предоперационную?

— Да, второго ребенка еще не привезли. Он может подождать. Я позвоню в отделение, они подержат его в режиме ожидания.

Снова к Кристиану:

— Вес известен? А возраст?

— Они сказали — шесть месяцев.

Наконец, к перфузиологу Томиславу:

— Томи, готовь аппарат. Кто его знает, что там. Считай, восемь килограммов.

Я подозревал, что, если нам не удастся запустить сердце, придется обеспечить искусственное кровообращение. В первую очередь — чтобы поддержать жизнь, а еще — чтобы дать нам время. Время, чтобы решить, что еще можно сделать.

Своими сокращениями миокард дает энергию, которая обеспечивает циркуляцию крови во всем организме. Если желудочек — насос — теряет силу из-за инфаркта или в его клетках начинается фибрилляция — беспорядочный, асинхронный ритм, — кровообращение останавливается. Пламя в каждой клетке, в каждом органе больше не поддерживается и гаснет — с различной скоростью.

Массаж сердца — ритмичное сжатие его полостей — позволяет восстановить движение крови. Кровоток меньше обычного, но все же достаточен, чтобы поддерживать жизнь в организме в течение нескольких часов. Аппарат искусственного кровообращения восстанавливает нормальное кровообращение на более длительное время — несколько дней — до тех пор, пока не проявятся повреждения клеток крови, раздавленных роликами насоса. Искусственное сердце (самая распространенная конструкция которого сегодня — миниатюрная турбина) — самый совершенный аппарат. Он дорогой, довольно громоздкий, и его сложно имплантировать. Все же в строго определенных обстоятельствах он помогает обеспечить кровообращение в течение нескольких месяцев и даже лет. Трансплантация сердца остается самым изящным и эффективным способом заменить слабое сердце, правда, требующим постоянного лечения против реакции отторжения.

Погруженный в свои мысли, я снова склонился над операционным полем. Инстинктивно головы моего ближнего круга приблизились. Я пробормотал в маску:

— Хитенду, мы с Кристофом займемся новым случаем. Займи мое место и руководи нагрузкой на сердце. Если все будет хорошо, заканчивай операцию без меня.

— О’кей, босс.

— Вальтрауд, вызови на помощь операционную сестру. Скажи ей, чтобы срочно приготовила набор инструментов для ребенка весом восемь килограммов.

Дав указания, я снял перчатки и халат, выключил и снял налобную лампу и направился в предоперационную. Наш слух, натренированный на определенные шумы, уже различал вдалеке гул вертолета. Шум усиливался, затем стал монотонным: они сели.

Через несколько минут открылись двери лифта. Оттуда выдвинулась группа из трех человек с носилками. Один из врачей делал массаж сердца, другой равномерно сжимал маленький баллон, чтобы обеспечить вентиляцию легких, последний изощрялся как мог, направляя всю процессию с ее многочисленными принадлежностями — причем одни поддавались легко, другие сопротивлялись — в нашу сторону. Одна из медсестер, вышедшая их встречать, пилотировала их, как ведут самолет в аэропорту к месту стоянки, к нашей операционной.

Я увидел ребенка, когда носилки поравнялись со мной. Похоже, что ему действительно не больше шести месяцев. Несмотря на толчки в грудину, которые сотрясали все его существо, казалось, что он просто спит. Глаза закрыты, лицо спокойно. Но его лицо было мертвенно-бледным, со зловещим оттенком серого.

Его грудная клетка, центр борьбы за эту жизнь, была сжата в двух ладонях, и большие пальцы с равными интервалами нажимали на грудину. Поразительно, насколько она при этом деформировалась. В этом возрасте грудная клетка еще хрящевая, гибкая. Окостенеет она позже. И поэтому при каждом сжатии ребра и грудина мягко и глубоко прогибались внутрь грудной клетки. В промежутках они самостоятельно выпрямлялись, как на пружине, словно в ожидании нового импулься.

Я представил себе это сердце там, снизу. Как его сначала сдавливают, потом отпускают. Как кровь выбрасывается из него, затем снова приливает в перерыве. Как клапаны поочередно открываются и закрываются, управляя этим однонаправленным потоком. Именно клапаны и сжатия заставляют двигаться кровь, поддерживают ее обращение и огонек жизни ребенка.

Огонек этот колеблется, он, конечно, совсем маленький и, конечно, голубой.

— Сколько времени идет массаж?

— Это уже второй. В первый раз сердце остановилось, когда мы поместили его в вертолет. Несколько секунд мы его массировали, и оно заработало после разряда. Затем, незадолго до нашего прилета сюда, оно снова остановилось и на дефибриллятор уже не реагировало.

Мы установили кроватку в предоперационной так, чтобы оставить место для аппарата искусственного кровообращения, который еще готовили к работе. С первого взгляда я понял, что ребенок слишком маленький, чтобы провести периферическое канюлирование. И тогда я немного властным голосом сообщил:

— My dears[36], будем делать центральное канюлирование. У нас нет другого выбора.

Все вздрогнули от страха и волнения. Страх от того, что простор для маневра мал, а на карту поставлено все. Волнение, потому что неизбежно придется рисковать, потому что мастерству всей нашей бригады будет брошен прямой вызов. Каждый должен в совершенстве знать свою роль, мастерски делать то, что требуется, и безупречно синхронизироваться с остальными. Жизнь ребенка этого будет переходить из рук в руки. В определенный момент каждый будет один удерживать ее на вытянутой руке.

Периферическое канюлирование часто проводят при массаже сердца, чтобы установить аппарат искусственного кровообращения. Бедренные сосуды в паховой складке обнажают и вводят канюли, не прекращая сжимать грудную клетку. Длинная канюля поднимается по бедренной вене до сердца в правое предсердие, которое аккумулирует кровь двух полых вен. Через нее втягивается вся кровь, которая возвращается в сердце. Аппарат насыщает кровь кислородом и подает ее в организм через расположенную рядом бедренную артерию. Кровь поднимается по аорте в противоположном направлении и через ее ответвления попадает во все органы. Как только аппарат начинает обеспечивать кровообращение, можно прекратить массаж сердца.

Такой «периферический» метод невозможен у детей, пока они не начнут ходить и, таким образом, не разовьются сосуды нижних конечностей. Они попросту слишком тонкие для канюль.

Центральное канюлирование «прямо в сердце» сложнее осуществить во время массажа, потому что нужно пробраться между сжатиями под пальцами, сдавливающими грудную клетку.

Кристоф надел халат и перчатки. Он первым берется за дело. Коллега из спасательной службы, который проводил массаж, отступил, чтобы освободить ему место. Мы попрощались с ним кивком и сдержанным «хорошо сработано, спасибо». Я быстро продезинфицировал грудную клетку ребенка, и Кристоф возобновил нажатия, уже в более стерильных условиях. С пришедшей на помощь операционной сестрой Сарой мы наклеили стерильные салфетки вокруг грудины, обходя его руки, активирующие кровообращение. Столик с инструментами прикреплен к носилкам. Мы готовы сделать разрез.

— Кристоф, теперь я!

По этому сигналу он убрал руки, оставляя мне пространство. Одним движением скальпеля я рассек кожу по всей длине грудины. Прижег электрокоагулятором несколько кровоточащих точек и отступил, освобождая коллеге место. Он продолжал сжатия, на этот раз прямо на ране.

Между двумя массирующими движениями прошло не более двадцати секунд. Двадцать секунд, во время которых кровообращение вдруг застыло, органы не орошались кровью. За это время огонек жизни и каждой клеточки в отдельности на мгновение стал еще меньше.

И еще синее.

Я проверил работу пилы для грудины. Ее тонкое лезвие с мелкими зубчиками работало на нужной скорости.

— ОК, go![37]

Кристоф снова остановился. Я рассек грудину посередине снизу вверх и вставил расширитель, который подала Сара. Перикард рассечен. Показалось сердце. Оно расширено. Несколько попыток сокращения. Скорее дрожание волокон, без всякой координации. Тревожным был его тусклый цвет: от сероватого до темно-коричневого. Это цвет тяжелой асфиксии. Цвет агонии. Я немедленно начал внутренний массаж. Два пальца сверху, два пальца снизу сердца. И сжимать. Я чувствовал, как кровь выбрасывается в тело при каждом сжатии, как сердце снова наполняется кровью при расслаблении. Такой массаж наиболее эффективен. С таким ускорением кровообращения и интенсивной оксигенацией огонек жизни наберет сил, окрасится в более теплые цвета. Миокард тоже оживал. За несколько минут он посветлел до желто-коричневого. Появился легкий блеск. Исчез оттенок предельного страдания. Пора сделать попытку новой дефибрилляции. Получив заряд энергии, клетки сердца, возможно, будут в состоянии снова заработать.

— Внутренние электроды! Разряд — двадцать джоулей!

Я слышал, как дефибриллятор заряжается с нарастающим стоном. Поместил электроды по обе стороны сердца. Щелчок выключателя.

Разряд! Сердце свело судорогой. Две секунды оно было оглушено и неподвижно, затем, словно собрав всю свою энергию, снова сжалось в мощном сокращении. Линия на мониторе электрокардиографа, вначале ровная, отозвалась на эту волну. Второе сокращение, затем, с некоторой задержкой, третье. Я раздумывал, не продолжить ли массаж, но сокращения продолжались, уже в хорошем ритме. Согласованные, эффективные и все более сильные. Палец на аорту. Давление поднялось. Инъекция адреналина, чтобы еще повысить его. И еще несколько, чтобы поддержать, так как оно склонно быстро падать.

Это известный сценарий: все еще слабое сердце реагирует под напором некоторых стимуляторов — адреналина, кальция — как лошадь в агонии поднимается под ударами плети. Этот героический подъем длится совсем недолго, пока обессиленное животное не упадет совсем, в смертельном изнеможении. У таких измученных сердец похожие реакции. Они могут сделать усилие, чтобы потом рухнуть окончательно.

И все же тактически эта храбрость важна. То, что сердцу удается на несколько минут самостоятельно обеспечить кровообращение, позволяет мне ввести канюли в нужных условиях, чтобы подключить аппарат искусственного кровообращения. Это осторожное и точное действие трудно осуществить во время массажа сердца, когда все структуры сотрясаются неравномерными толчками.

В рекордное время канюли введены, воздух из них выпущен, они подсоединены к аппарату.

— Томи, порядок? Вперед! Включай на полную.

— Поехали.

И вот через прозрачные канюли я увидел, как кровь выходит из тела, чтобы попасть в аппарат. Это венозная кровь, та, которая достигает сердца, пройдя через весь организм и отдав большую часть своего кислорода.

Здесь и сейчас она была темной, очень темной. По правде говоря, она была уже не синей, а черной.

Черной, как чернила!

Обычно цвет крови, которая возвращается в сердце, от бордового до лилово-фиолетового, поскольку в ней еще значительное количество кислорода, достаточно высокое, чтобы сделать дополнительный круг кровообращения. Это резерв, который запасает организм, которым он может воспользоваться в случае необходимости. По мере того как эти резервы уменьшаются и все больше кислорода уходит из красных кровяных телец, кровь темнеет. Она меняет бордовый цвет «спокойного кровообращения» на темно-синий, потом, в самых крайних случаях, на почти черный, когда уходят последние молекулы кислорода.

Как сейчас, когда эта кровь такая темная, что кажется черной. Чернильная кровь! Чернильная кровь покидает задыхающееся тело, чтобы попасть в наш аппарат.

«От горя чернила вместо крови потекли»! Это выражение всегда поражало меня своей точностью, потому что и для нас, в самом физиологическом смысле, этот цвет отражает очень серьезную ситуацию, близкую к необратимой. И для нас чернильная кровь — плохое предзнаменование, потому что она указывает на наивысшую, абсолютную асфиксию. Такую глубокую, что она могла уже навсегда погасить огонек в нескольких клетках.

В нескольких нейронах.

Кровь проходила через оксигенатор нашего аппарата — «искусственных легких» — заряжалась кислородом и выбрасывала углекислый газ (СО_2). Затем появлялась в другой канюле, по которой возвращалась в организм, уже с совсем другим оттенком: насытившись кислородом, она становилась карминово-алой. Контраст между входящей и выходящей канюлей был удивителен. С одной стороны — черная тушь, с другой — живой, яркий красный цвет.

С этого момента — аппарат работал на полную мощность — кровообращение под контролем. Все тело снова орошалось кровью, богатой кислородом, под хорошим давлением. Огонек в каждой клетке, если он не угас, постепенно выровняется, обретет силу и теплые тона.

На наших глазах за каких-то пять минут чернильная кровь постепенно избавилась от черноты, окрасилась темно-синим и, наконец, снова обретает свой бордовый цвет, тот, который успокоил нас, по мере того, как восполнялся недостаток кислорода в организме.

Настал момент прояснить причину катастрофы. Один взгляд на большие сосуды сердца принес нам ключ к разгадке: одна из двух коронарных артерий выходила из легочной артерии, тогда как она должна выходить из аорты!

Этот врожденный порок известен такими разрушительными последствиями. Кровь, которую несет эта артерия, аномально вживленная в легочную артерию, содержит меньше кислорода, поскольку она венозная, а не артериальная. Тем не менее при рождении ребенка такого количества кислорода еще достаточно, благодаря возможности крови совершить «еще один круг кровообращения». Драматическая развязка этой аномалии наступает с падением кровяного давления в легочной артерии, которое постепенно проявляется в течение первых месяцев жизни. По мере созревания легких и увеличения количества альвеол после рождения проход крови через легочную систему становится свободнее, и давление в легочных артериях резко понижается. Соответственно, кровоток в аберрантной коронарной артерии пропорционально сокращается. В конце концов он прекращается, а потом даже идет в обратном направлении: он в буквальном смысле откачивает кровь, предназначенную для питания миокарда, которая приходит из другой коронарной артерии, соединенной с аортой, туда, где давление осталось высоким. Тогда за несколько дней на сердце обрушивается все разом: страдание, потеря сил, дилатация, инфаркт, остановка.

Сердце, конечно, подавало в мир сигналы бедствия, но они не были замечены. Стенокардия — гнетущая, тупая и такая тревожная боль — это его крик о помощи, чтобы предупредить нас о неминуемой угрозе. Сигнал раздавался все настойчивее в последние недели и особенно в последние дни перед коллапсом. Но как это может выразить шестимесячный ребенок? Он может разве что извиваться от болезненного стеснения в груди во время кормления. Даже плач, требующий большей энергии, вызывает новый приступ и заставляет страдать молча. Эти призывы о помощи, не имеющие внешнего выражения, редко бывают правильно поняты до того дня, пока все не рухнет.

— До, можешь сделать нам ультразвуковую кардиограмму?

Она ввела тонкий зонд в пищевод ребенка. На экране появилось расширенное сердце с едва заметными сокращениями. Мало остаточной силы.

Результаты были тревожными. Они уже не позволяли нам делать какие-либо прогнозы о будущем этой мышцы.

В операционной Хитенду только что закончил накладывать кожные швы. Пока освобождают место для следующей операции, размещают другого ребенка и его аппарат, у меня было добрых четверть часа на передышку перед настоящим наступлением на проблему. Не переодеваясь, я отправился в свой кабинет.

— Стелла, ты, конечно, в курсе, «Rega» нам в экстренном порядке доставила ребенка, которого надо оперировать на месте. Можешь посмотреть, здесь ли его родители?

Через несколько минут в кабинет нетвердым шагом вошла растерянная пара, не в силах поверить в то, что реальность так несправедлива к ним. Лицо матери осунулось. Платок мелькал перед ее покрасневшими глазами, словно автомобильные «дворники». Отец был серьезен.

Я вдруг осознал, что не знаю ни имени, ни фамилии ребенка. В спешке я даже не подумал спросить об этом. Я пробормотал:

— Э-м… Малыш… как его зовут?

— Бастьен.

— Так вот, Бастьен в очень тревожном состоянии. У его сердца нет сил, и сейчас жизнь в нем поддерживается аппаратом.

Платок замелькал быстрее и набух от слез. Я сделал паузу, чтобы они могли немного прийти в себя от натиска со всех сторон, и стал объяснять с самого начала:

— Бастьен страдает от врожденного порока, который за несколько недель чудовищно ослабил его сердце. До такой степени, что оно даже остановилось от изнеможения.

Они слушали меня с несколько ошарашенным видом. Я ощущал, что взял тон, не соответствующий их ожиданиям. Они желали бы услышать слова поддержки, тогда как я, из-за нехватки времени, стремился оставаться в научной плоскости, где сейчас было проще вести переговоры.

— Перед нами две проблемы. Мы должны сначала исправить порок, а затем сделать все, чтобы его сердце набралось сил.

Я взял листок бумаги. Несколькими штрихами я изобразил сначала неправильное расположение этой коронарной артерии, затем предполагаемую коррекцию, то есть ее перенос на аорту. Эти два рисунка, раскрывающие причину их несчастья, привлекли их внимание. Отец кивнул. Затем бесцветным голосом спросил:

— А после этой операции его сердце сможет работать снова?

— Мы в этом не уверены. Но его спасение в этой операции. Если мы не попытаемся сделать ее, у нас нет никакой надежды. Если операция пройдет успешно, то появляется шанс, но все равно нет никакой гарантии.

— И что тогда произойдет?

Это мама отважилась задать вопрос.

— Если сердце не восстановится и останется слабым, придется воспользоваться искусственным, которое даст нам больше времени для возможного восстановления…

Я не решался дальше описывать сценарий, который еще больше расстроит их. Но все же рискнул:

— Если его сердце все равно будет слишком слабым, останется только одно решение. Заменить его с помощью трансплантации.

Эти последние слова, прозвучавшие страшно, почти враждебно, снова исказили ее лицо. Она закрылась платком. В ее рыданиях слышались упреки:

— Мы же регулярно наблюдались у педиатра, а он ничего не увидел! Ничего нам не сказал! Как такое возможно? Бастьен такой живой и веселый ребенок.

Я чувствовал себя беззащитным перед ее горем и жалобами. Я не хотел приводить возражения, которые только усилят ее боль, но мне бы хотелось, чтобы она не чувствовала себя виноватой в несчастье ребенка. Я осторожно произнес:

— Это врожденный порок, который может развиваться и нанести огромный ущерб так, что никто ничего не заподозрит. В этом никто не виноват. Ни вы, ни даже ваш педиатр.

Новые рыдания. Муж склонился к ней, обнял, положил руку ей на плечи. Она прижалась к нему, ища защиты. Я выждал, пока пройдет буря.

— Я возвращаюсь в операционный блок. Там все должно уже быть готово. Конечно, мы оставим аппарат искусственного кровообращения на несколько дней. Миокарду понадобится это время, чтобы восстановить силы. Поэтому не пугайтесь, когда увидите сына этим вечером: вокруг него будет много трубок, много приборов и много народа.

Они выдохнули сдержанное «спасибо». Медленно встали, словно под грузом своей беды, и направились к двери согласным шагом.

Операция прошла без проблем. Аномальная коронарная артерия отделена и перенесена на аорту — туда, откуда она должна была выходить. Она снова орошает свою обильную территорию кровью, насыщенной кислородом, под высоким давлением.

С этого момента на клеточном уровне закрутится невероятный водоворот. Мышечные клетки, погибшие в последние дни из-за повторявшихся приступов слишком сильной асфиксии, будут окончательно потеряны. Те, которые находятся близко к нормальной коронарной артерии и получали кровь с достаточным количеством кислорода, продолжат жить и сокращаться. Между ними располагаются клетки, которым было достаточно кислорода, чтобы жить, но уже не хватало, чтобы сокращаться. Огонек их был слабым, синим, но не погас. Клетки этой сумеречной зоны были живы, но уже не могли работать. Они хрупкие, но их можно восстановить, если обращаться бережно и дать им время для выздоровления. Нужно разжечь их пламя выверенным потоком воздуха. Главное — не слишком сильным, иначе оно погаснет. Чтобы этого избежать, нужно на несколько дней оставить работать аппарат искусственного кровообращения. Когда сердце восстановлено и избавлено от нагрузки, есть все условия, чтобы оно наилучшим образом смогло набраться сил.

Гигантский караван, в центре которого лежал совсем маленький человечек, казавшийся еще более хрупким из-за огромных размеров процессии, с трудом двинулся в отделение реанимации. Не менее восьми человек впряглись в конструкцию, собравшуюся вокруг одной койки, одного ребенка, одного сердца. Караван весом в тонну для существа весом в восемь килограммов. Для сердца весом в сорок пять граммов.

В реанимации были освобождены два места, чтобы вместить нагромождение всех этих конструкций, аппаратов, трубок, центром притяжения которых была борьба за жизнь.

Родители были рады узнать о положительном исходе операции. В последующие дни мама проявила себя удивительно. Она убедила себя, что, раз это ее сын и оба они горячо желают выздоровления и будут сражаться без передышки, он выздоровеет. Она была убеждена, что сможет объединить мистические, сверхъестественные силы ради своего ребенка. Чтобы вести этот бой, она начала долгое бодрствование рядом с ним. Устроившись у него в изголовье, она гладила сына по голове, шептала на ушко слова поддержки, баюкала его. Постоянно, неустанно.

На следующий день ультразвуковая кардиограмма показала значительное увеличение силы миокарда, но все еще недостаточное, чтобы обеспечить кровообращение. Часть пути была пройдена. Клетки сумеречной зоны оправились от потрясения и начали работать. Их огонек разгорелся и окрасился желтым.

Через два дня прогресс стал явным. На четвертый день были достигнуты минимальные показатели для того, чтобы отключить аппарат. Все же, несмотря на положительную динамику, мы хотели создать небольшой резерв и решили оставить поддержку еще на один день. Мама, почти слившаяся с ребенком воедино в коконе любви, восприняла эти новости с облегчением. Определенно, она находилась между двумя измерениями: нашим — рациональным, с цифрами и фактами, и своим — состоящим из энергий, позитивных волн и желаний.

На пятый день миокард, по всем признакам, уже мог работать самостоятельно. Постепенное отключение аппарата заняло еще сутки. Еще через день кровообращение осуществлялось только благодаря сердцу. Аппарат можно было убирать. Миокард работал хорошо, хотя его движения и казались менее гибкими, менее эластичными, менее «атлетическими», чем обычно. Вынимая канюли, я легонько коснулся его пальцем — он немедленно отозвался. Решимость и желание бороться за жизнь вернулись к нему. Мы наконец закрыли грудину, которая оставалась открытой с момента операции, так как через нее проходили канюли, пуповина между ребенком и аппаратом. Сразу же стало можно снять много приборов, и они исчезли. Тело Бастьена и размер его жизни вдруг снова обрели нормальный масштаб.

Сегодня мы прошли ключевой этап — спасли сердце, но для победы этого недостаточно! Мозг оставался последним неизвестным в этом уравнении. Вот навязчивая мысль кардиохирурга. Всегда. Из-за его абсолютной, неразрывной зависимости от кровообращения. Поэтому мы боимся недостаточности кровотока, падений артериального давления, недостатка кислорода. А одиссея Бастьена вся состояла из завихрений, крутых виражей, периодов остановки кровотока. Было немало моментов во время массажа сердца и за шесть дней в режиме искусственного кровообращения, когда сила кровотока, возможно, не была достаточной, чтобы поддерживать жизнь каждого нейрона. И только пробуждение Бастьена вынесет окончательный вердикт. О потрясающем успехе или горьком поражении.

На следующее утро был обход. Как стая голубей, слетевшаяся на горсть зерен кукурузы, вся бригада ненадолго скапливалась у каждой койки. Подойдя к Бастьену, я вопросительно взглянул на его медсестру Шанталь. Она знала, какой у меня вопрос. И прежде, чем я задал его, она сообщила:

— Сейчас он спит, но уже открывал глаза.

Нас захлестнула волна удовлетворения. Если бы только это было правдой! Только бы он проснулся без осложнений! Нам нужно было еще немного подождать. Когнитивные функции, интеллект, мыслительные способности наиболее уязвимы и требуют больше времени, чтобы проявиться.

Тем не менее, раздуваясь от гордости после таких новостей, мы заполнили кафетерий выпить обязательную чашку кофе перед баталиями очередного дня.

Сигнал. Ребенок, запланированный на утро, спал. Тетрада Фалло.

Потребовалось три часа, чтобы превратить синий цвет его кожи в розовый. Затем я снова отправился в отделение реанимации, находящееся рядом. К моему большому удивлению, я обнаружил, что Бастьен лежит в своей кроватке немного сонный, но все же пробудившийся, и изучает такой странный мир вокруг него.

Кристиан, который с тревогой сообщил нам о том вертолете, теперь сиял.

— Видел? Он проснулся! Отлично проснулся! Я только что сделал ультразвуковую кардиограмму. Сердце работает все лучше. Сокращения все сильнее.

Он хлопнул меня по плечу.

— Короче, браво. Отличная работа.

— Знаю, Кристиан, мы именно что сделали все правильно, но, главное, нам и удачи досталось. Места для маневра было так мало, что все решили самые мелочи.

— Вот увидишь, через несколько недель даже и следа от вашей операции не останется.

У детей восстановительные способности организма — и сердца — просто необыкновенны. Их организм восстанавливается лучше и быстрее, чем у нас, взрослых. Помимо реактивации «оглушенных» клеток, другие механизмы работают в полную силу. В частности, стволовые клетки покидают костный мозг и кровотоком доставляются в миокард. Там они становятся его собственными клетками, сокращаются в такт с остальными и участвуют в восстановлении его нормальной силы.

Из отделения реанимации я вышел легким, как перышко, плывя в невесомости. Заглянул к моим ассистентам. Я не мог устоять перед желанием рассказать им прямо сейчас о нашей большой победе. Я постучал в дверь и распахнул ее с возгласом:

— Эй, парни, малыш проснулся, никакого дефицита! И миокард продолжает прогрессировать. Круто!

Не дожидаясь комментариев с их стороны, я продолжал:

— В общем, браво, все здесь работали просто потрясающе. Нельзя было допустить ни ошибки, ни погрешности.

Они слушали меня, и с их лиц не сходили улыбки до ушей в стиле Стэна Лорела[38].

— И еще. Мне приятно работать с такой командой, как вы.

Эта авантюра — а речь идет действительно об авантюре, когда возвращаешься со столь враждебной территории, — была одной из самых запоминающихся в моей хирургической практике. И одной из самых благодарных. Потому что в этот раз мы своими действиями смогли вернуть жизнь, казалось бы, безнадежно потерянную. Капелька воды была уже ниже хребта. И понадобился безумно сильный порыв ветра, чтобы поднять ее, перенести через вершину и направить на нужный склон.

Конечно, многие из наших операций, особенно те, которые мы делаем сразу после рождения ребенка, также спасают жизнь. Но тогда ситуация не настолько критическая. Дети редко оказываются так близко к порогу смерти. Медикаментозным путем нам удается стабилизировать их состояние, удержать жизнь на несколько дней, чтобы потом спокойно их прооперировать. Страшная тень удерживается на разумном расстоянии, ничего не омрачая, часто она даже не заметна.

Когда я писал эти строки, я занимался кардиохирургией ровно двадцать пять лет, делая в среднем триста пятьдесят операций в год. Я мог вспомнить только пять настолько драматических ситуаций. В трех случаях, несмотря на наши усилия — или из-за незначительных осечек — мозг, слишком долго пробывший без кислорода, восстановился лишь частично, и раздался похоронный звон по нашим надеждам. В двух других случаях нам удалось в буквальном смысле «вырвать из когтей смерти» жизнь, которой она уже завладела. И держала очень крепко.

Те успехи привели меня в восторг. Словно сияние фейерверка. Яркая вспышка, чувство полноты жизни, которое пьянило, ради которого стоило пережить все остальное. Мой путь в профессии принес мне и обидные безвыходные положения, и болезненные рикошеты, и жестокие удары. И с ними — экзистенциальные сомнения, разочарования и попытки все бросить. Но достаточно одного случая, такого, как с Бастьеном, чтобы сразу отбросить все сомнения, примириться с жертвами, принесенными такой властной и такой захватывающей работе.

До тех пор я по-настоящему не мог понять одержимость альпинистов-экстремалов, когда они годами выбиваются из сил, как проклятые, терпят адские муки ради пятиминутного ликования на вершине. Но этот момент — вершина подвига, ответ на брошенный вызов, полная победа — обладает властью, способной молниеносно перенести вас в иное измерение. И приходит восторг, который озаряет ваше сознание и ваши мечты очень надолго. А может быть, и навсегда.

Так, в течение нескольких дней нас переполняла эйфория. Мы написали историю еще прекраснее, чем все идеализированные голливудские сюжеты. Действительность превзошла мечту. А я чувствовал себя героем, способным бросить вызов всем и вся. Я даже чувствовал в себе мужественную осанку настоящего, прекрасного, всесильного Зорро. Или Джеймса Бонда. Или обоих вместе.

После чудесного выздоровления Бастьена я несколько раз встречал его маму. Сначала она расплакалась. Казалось, силы изменили ей как раз в тот момент, когда судьба повернулась к нам лицом. Конечно, она дежурила у постели своего ребенка с необыкновенной силой и упорством, почти все время находилась рядом, спала совсем мало и постоянно с ним разговаривала, подбадривала, как будто именно ее слова, ее энергия поддерживали в нем дыхание жизни. Это были нервные слезы. От напряжения, от усталости. Слезы, которые льются, когда ледяная, ужасная тень, которая бродила совсем рядом, отступает. Которые льются, когда осознаешь — с еще большей остротой, поскольку миссия завершена — какая огромная опасность только что отступила, какой бесконечной боли удалось избежать.

Потом вернулись слова, но дежурные. При таком потрясении, наверное, нет достаточно сильных слов, чтобы выразить ее чувства и благодарность. Наши разговоры так и остались совсем короткими, их прерывало слишком большое, слишком нестерпимое волнение.

Через четыре недели Бастьен вернулся домой. Его кардиолог сообщал нам о восстановлении его сердца. При каждом осмотре оно становилось все сильнее. И вместе с ним укреплялись шансы мальчика дожить лет до восьмидесяти, как обещают наши страховые компании тем, кто родился, как он, в наших широтах в XXI веке. Но главное — его восстановленное сердце позволит ему наслаждаться жизнью в полной мере.

Перспектива, которая была под большим вопросом, когда из его вен брызнула черная кровь.

Чернила вместо крови.

«AND THE WINNER IS…»[39]

«Ночей без гитары было меньше, чем дней без хлеба.

Мы делили все и не имели ничего.

Какими же мы были сумасшедшими, как же нам было на это наплевать,

Как же нам было хорошо».

«Команда Жожо», 1970.

«И вечером, сидя вокруг костра,

Мы мечтали о беленьком домике, напевая,

Как длинна, как далека твоя дорога, папа.

Правда, утомительно идти туда, куда ты идешь».

«Папина дорога», 1969. Джо Дассен, 1938 –1980

Мапуту, 2010

Женева, 1982

Мой мобильный телефон завибрировал: сообщение от Камиллы, как договаривались.

Было, наверное, около половины десятого. Кроме одной медсестры, которая осталась в больнице наблюдать за теми, кого прооперировали днем, мы всей бригадой пошли в ресторан на берегу моря в Мапуту, в Мозамбике. Мы знали, что в этот момент в Цюрихе, в «тысяче миль» от нас, в прямом эфире на трех каналах национального телевидения проходит церемония награждения «SwissAward»[40]. В этих самых «awards»[41] шесть категорий, в каждой будет выбран один победитель. В конце передачи будет назван самый выдающийся человек за истекший, в данном случае 2009 год. Выбирают его зрители на протяжении всего дня, телефонным голосованием, из восемнадцати претендентов. К моему удивлению, я был номинирован в категории «общество», куда зачисляют всех подряд, в отличие от более специализированных категорий вроде «спорта» или «культуры». Камилла, сидевшая среди зрителей на трибунах «Халленштадион» в Цюрихе, обещала сообщить мне по СМС имя победителя в моей категории.

Мы все с нетерпением ждали этой новости, поскольку она могла иметь хорошие последствия для нашего фонда. А именно этот фонд «Маленькое сердце», основанный в 2006 году, позволял нам осуществлять африканский проект, и он остро нуждался в средствах.

Я передал свой телефон Стелле, которая перевоплощалась в медсестру, когда сопровождала нас в командировках, а сегодня вечером перевоплотилась в более свойственный ей образ — ведущей церемонии. Чтобы отчасти воссоздать торжественную атмосферу, она встала, открыла сообщение, приняла театральную позу и важно объявила:

— And the winner is … тададам…

Она изобразила барабанную дробь, обводя собравшихся взглядом. За столом все обратились в слух, немного волнуясь. Новая барабанная дробь:

— …тададам… победитель… это…

И она повернулась ко мне, показывая пальцем:

— Это ты!!!

Наш столик взорвался:

— Yyyeeees[42]! Отлично! Супер!

И началось — «браво», «фантастика», «гип-гип ура», поцелуи, объятия. Я представил себе, как Элен, президент нашего фонда поднимается на сцену, чтобы получить приз. А главное, я знал, что небольшой репортаж, снятый позавчера тележурналисткой здесь, в Мапуту, скоро будет показан, может быть, даже прямо сейчас. И еще я знал, что название нашего фонда прозвучит в этой передаче для широкой аудитории, и благодаря этой удачной рекламе мы получим финансовые поступления, которые нам так нужны.

На волне восторга мы заказали бутылку шампанского. Его не было. Тогда мы удовольствовались какой-то жуткой подделкой, сладкой, зато игристой. Мой телефон непрерывно вибрировал: лавина поздравлений. В связи с показом репортажа все думали, что мы в эфире, на прямой связи с Цюрихом из Мозамбика, а мы были совершенно отдельно. Так что они писали только простые слова вроде «браво», «супер», «заслужил», не уточняя за что. Им казалось, что это настолько очевидно! В потоке сообщений, в веселой атмосфере нашего скромного застолья поздравления двух старых приятелей вдруг всколыхнули прошлое: как вспышка, всплыли блаженные времена вечеринок «спагетти-кьянти», благословенные университетские годы вернулись снова.

В ту пору я жил в старом доме, где был заодно… консьержем. За жилье я платил смешную цену, но за это от меня требовалось убирать и чистить полы и лестницы, а еще два раза в неделю выносить на улицу мусорные баки. Это была единственная действительно обременительная задача, так как о ней ни в коем случае не следовало забывать.

Конечно же, у меня были соседи. По счастливой случайности, в этом обветшалом здании половину жильцов составляли студенты, не особенно обращавшие внимание на чистоту и готовые прийти на помощь в случае необходимости. У нас царил проходной двор. Раз или два в неделю мы ужинали все вместе, к нам еще присоединялись друзья, и наши трапезы регулярно перерастали в импровизированные праздники. Двери никогда не запирались на ключ, и, если у кого-то из нас не было макарон, хлеба или вина, он просто в любое время шел к соседям. Что касается меня, я всегда мог рассчитывать на их помощь в случае проблем. И часто этим пользовался. Футбольные матчи по выходным нередко затягивались сверх всякой меры — мы отмечали их независимо от результата — так что я регулярно оставался в Юра до первой тренировки на следующей неделе. Сколько раз я просил Мишеля с биологического факультета или Даниэля с архитектурного, чтобы они вытащили мусорные контейнеры из подвала дома на тротуар! Другие соседи, постарше, тихие домоседы, имели то неоценимое достоинство, что не придирались к чистоте полов, и мы жили в полной гармонии все годы моей учебы до того дня, когда…

После волны поздравлений, продлившейся добрую четверть часа, я позвонил родителям на ферму в Бонкур. В начале недели, собираясь в Африку, я просто сказал им: «Посмотрите телевизор в субботу вечером, вы удивитесь!» Сегодня, в эту самую субботу, еще и мамин день рождения. Невероятное совпадение. Впрочем, я уже воспользовался случаем и передал свои поздравления в короткой речи, а поскольку эту речь, раз я победил, только что показали по телевидению, настал идеальный момент сделать все как полагается. Такой знакомый гудок домашнего телефона, узнаваемый даже в другом полушарии, едва успел прозвучать.

— Алло?

— Чао, пап, это я. Как дела?

— А, чтоб тебя! Ну ты нам и устроил! Мы с матерью хоть и в очках, а нам уже экрана не видно. Ах, черт подери! Погоди, матери трубку дам. У нее день рождения! — объявил он со смехом, намекая на мое выступление.

Я торопил его, так как в трубке стоял треск, было едва слышно.

— Кто выиграл? Кто стал швейцарцем года?

— Еще не решили. Судя по телепрограмме, еще час все это продлится. Ага, вот и твоя мать, передаю ей трубку.

Я совсем недолго говорил с ними по телефону, такой плохой была связь. Оба были так взволнованы! В голосе мамы слышались всхлипывания. Я мог представить, какая радость их переполняла, когда они увидели, что один из их детей добился такой славы и признания в этот вечер. И это признание изливалось прямо на них.

После этой волны счастья мы постепенно вернулись к разговорам, далеким от переживаний Цюриха и Бонкура. Мы снова обсудили любимые темы: график операций, чемпионаты по футболу, книжные новинки. В конце концов мы совершенно забыли о «национальном шоу», хотя поздравления все еще продолжали сыпаться на мой телефон.

Наша экзаменационная группа из шести человек только что сдала последний устный экзамен по медицине — изнурительный марафон, нас три месяца спрашивали по всем дисциплинам. Освободившись наконец от этого груза, движимые особенным чувством полной свободы, когда с прежними заботами покончено, а новых еще не появилось, мы пошли отметить и достойно обмыть диплом, полученный такой дорогой ценой. После закрытия казино мы покинули «Дивон», и самые стойкие пошли ко мне, чтобы выпить последний стаканчик виски. Там мы вели себя так скромно, что нас призвал к порядку наряд полиции, появившийся часа в три ночи. Полицейские проявили понимание, но попросили придержать децибелы. Тогда мы решили сыграть партию в покер, что позволило снизить уровень шума до приемлемых величин, если не считать отдельных выкриков, взрывов смеха и ударов кулаком по столу.

А потом, к пяти утра, пришло время хэппенинга!

Все начал Маркус.

Вдруг, примерно через час, снова пошел поток сообщений. Я проверил телефон: все они того же содержания, что и недавние. Опять «браво!», «супер!», «заслужил!» и никаких уточнений. И опять старые друзья. Новая волна поздравлений вернула тему «SwissAward» за наш стол. И вот я повернулся к нашей медсестре Барбаре:

— Барби, а кто все-таки стал швейцарцем года?

Она покопалась в своем айфоне и внезапно с ошарашенным видом толнула меня локтем:

— Но, но… Рене, это же ты! Смотри!

И она протянула мне свой телефон, на экране которого я действительно прочел, белыми буквами на красном фоне: «Schweizer des Jahres 2009 Chirurg René Prêtre»[43]. Доминик, тоже покопавшись в телефоне, показала мне ту же страницу, как будто хотела убедить, что это не шутка. И в ту же секунду, словно получив разряд от общего провода, мы повскакивали с мест, и нашей радости не было предела. Новые объятия, хлопки по плечам и возгласы.

Еще одна бутылка шампанского, которое по-прежнему вовсе не шампанское, пышные речи, смех, песни победы.

В тот вечер было можно все.

Маркус нашел сборник экзаменационных вопросов с вариантами ответов. Он подошел к нам с книжкой в руке и, передразнивая одного из наших экзаменаторов, сквозь смех принялся нам их зачитывать — сейчас-то эти вопросы не имели никакого значения, зато тяжким грузом легли на нас летом. Подвывая от хохота, мы в едином порыве кинулись на него, прямо как мультяшный Джо Далтон на Эверелла, чтобы его «задушить». Бутылки попадали, карты рассыпались по полу, стулья полетели в разные стороны, стол рухнул. Страницы были разорваны на куски и летали по комнате. Мы даже попытались скормить Маркусу один листок. Мы выли, вопили, хохотали, боролись. И в этой возне Франк-Ален обнаружил пакет муки (откуда он его взял и что он тут делал?) и стал горстями бросать ее нам в лицо. Паскаль и Оливье выбрались из схватки и принесли с кухни новые боеприпасы. Как конфетти на карнавале, все пошло в ход: соль, перец, сахар, кукурузный крахмал, чечевица и опять мука. Никто ничего не видел, все задыхались, кашляли, выплевывая из забитых легких муку такого тонкого помола, что она проникла внутрь до самых альвеол. Я бросился к окну, чтобы впустить в комнату чистый воздух — иначе невозможно дышать. Открывая его, я с ужасом обнаружил, что полицейская машина с визгом шин решительно затормозила прямо на тротуаре перед домом. Из нее появились двое полицейских и устремились ко входу. Идти им до четвертого этажа. Я обернулся и заорал, как жертва кораблекрушения:

— Парни, а ну заткнулись, чтоб вас! Легавые по нашу душу!

Я позвонил в Бонкур. Трубку снова взял отец и торжественно объявил:

— Вся деревня здесь! Люди видят свет у нас в окнах и приходят с шампанским.

— С настоящим?

— Конечно, а ты как думаешь?

— У нас тут какое-то мерзкое пойло, но сойдет.

— В любом случае браво! Мы не знаем, когда все это закончится, если вообще закончится до утра, но у нас большой праздник. Все тобой гордятся и очень рады, шлют тебе поздравления.

В моем голосе звучала такая паника, что немедленно воцарилась тишина. Все обескураженно переглянулись, и тут раздался звонок. Не знаю, зачем — я и так знал, что там увижу — но я все же посмотрел в глазок, словно хотел убедиться, что за дверью именно полиция. Искаженные «рыбьим глазом», двое полицейских выглядели забавно. Как обычно бывает, один высокий, другой пониже. На какой-то миг возникло впечатление, что передо мной комики Лорел и Харди, только вот лица у них были куда менее добродушные. Я открыл дверь. Облако муки и других ингредиентов, висевшее в воздухе, выплыло в коридор, прямо на полицейских, подавшихся назад. Они сердито воскликнули:

— Это что еще здесь за цирк?

Я прочистил горло, взял слегка торжественный тон и с умным видом объяснил, что мы отмечаем сдачу экзаменов по медицине.

— Шесть лет тяжкого труда! — уточнил я.

— И это в первый раз! — счел я нужным добавить.

Они взглянули за мою спину. На их лицах читался шок от вида моей квартиры. Пока они несколько секунд стояли, окаменев от изумления, я предпринял в том же духе последнюю попытку их задобрить:

— Знаете, мы всю ночь вели себя спокойно и только сейчас немного разошлись.

Тогда «маленький», на которого я не обратил внимания, откашлялся и произнес:

— Увы, месье, я уже побывал здесь на первом вызове.

Переговоры стали жестче, так как стражи порядка грозились доставить нас в полицейский участок. В конце концов они поняли, что мы для них незавидная добыча, и вынесли решение:

— Освободить помещение! И чтобы ни одного из вас здесь днем не было. Понятно?

Нам было понятно.

И мы послушно вышли.

Утро бросало на город свои первые лучи. Мы нашли бистро, которое уже открылось и позволило нам немного протрезветь с помощью черного кофе.

Это признание было невероятным.

Еще два года назад я абсолютно не был известен широкой публике. Я работал серьезно и без огласки, точно так же, как с самого начала карьеры. Мое появление в СМИ началось с публикации длинного интервью в одной из местных газет с большим тиражом. Эффект был удивительным, и просьбы сделать репортаж посыпались со всех сторон. Вместе со Стеллой, которая координировала мое расписание, мы постарались действовать без ущерба для наших целей и приоритетов и были избирательны во встречах с прессой. И каково было мое удивление, когда два года спустя я узнал, что номинирован на «SwissAward».

В то декабрьское утро я ехал в Москву, чтобы провести серию операций перед российскими хирургами. Стелла, которая разбирала мою почту, почувствовала важность этой информации. Она еще успела дозвониться мне в зал посадки в аэропорту и передать, чтобы я связался с организаторами мероприятия. Помню, что в тот момент не поверил их заявлению. Тогда я решился задать вопрос:

— Могу я узнать, как вы сделали этот выбор.

— Выдающихся личностей года отбирает академия. Мы уже некоторое время наблюдаем за вами и считаем, что вы делаете замечательное дело. И ваш характер также сыграл свою роль.

— Спасибо за добрые слова. А… когда состоится эта церемония?

— Это будет вторая суббота года, 9 января.

Даже не заглядывая в записную книжку, я знал, что эта дата у меня уже занята.

— Эх, незадача, я не смогу быть у вас в этот вечер.

Мой собеседник на другом конце провода напрягся. И недовольно сказал:

— Ну уж нет, месье Претр, вы должны там быть! На этом вечере будет много людей, а главное, передача пойдет в прямом эфире по всей стране. Она собирает самую большую зрительскую аудиторию. Вам нужно приехать.

Мне пришлось умерить его пыл.

— Послушайте, в эти выходные я буду не отдыхать с друзьями на курорте, а работать со своей бригадой в Африке. Мы едем оперировать детей с больным сердцем, а не развлекаться.

По молчанию собеседника я понял, что он взвешивает эту информацию, и добавил:

— Я охотно приеду к вам в студию для записи и объясню причину моего отсутствия. Уверен, что публика все поймет.

На этом мы закончили разговор. По возвращении из России я нашел письмо, в котором мне предлагалось выступить прямо из Африки перед их корреспонденткой в Йоханнесбурге. Та, в свою очередь, проявила интерес к нашей поездке и поинтересовалась, может ли она приехать к нам в Мапуту. Для меня такая ситуация была идеальной, ведь я не терял ни минуты рабочего времени на это интервью, потому что мне не нужно было никуда ехать.

Через два дня меня вызвали к управляющему нашим домом «для объяснения прискорбных ночных происшествий», по его собственному выражению. Мой собеседник был довольно флегматичен и, казалось, даже забавлялся комичностью ситуации, когда консьерж самолично переворачивает весь дом вверх дном. Не без некоторого юмора он напомнил мне о похожей ситуации с хозяином постоялого двора в комиксе «Астерикс у гельветов», который умирал от стыда, потому что сам его разворотил. Не переставая сдержанно улыбаться, он отметил к слову, что со мной дело не зашло так далеко.

Журналистка приехала в Мапуту в среду вечером и на следующий день снимала нашу работу. Она попросила меня сделать два комментария: первый на случай, если я выиграю в своей номинации, а второй — если буду назван «Швейцарцем года». С первым вариантом у меня не было проблем: он шел по логичной, простой и прямой основной линии. Гораздо сложнее было убедительно произнести второй, настолько маловероятной казалась мне такая победа. Затем журналистка уехала в Йоханнесбург и переслала репортаж в Цюрих.

Я увидел его только после возвращения, десять дней спустя. Представляю, какой был контраст, когда его показали на торжественном вечере, где с одной стороны — пышность и роскошь, длинные платья, смокинги и драгоценности, а с другой — простая суровая реальность моей команды, оперирующей детей — в халатах, с засученными рукавами. Зрители увидели вот этих малышей с широко распахнутыми невинными глазами, беспомощных перед несправедливостью — своим больным сердцем — которую проявила к ним Природа, и нас — решительных, отважных, в чем-то даже рыцарственных, приехавших именно что бороться с этой несправедливостью. Наверное, трудно найти что-то более контрастное. Голосование склонилось на мою сторону просто потому, что трепет, вызванный нашей работой, перевесил все. Магия сердца — драгоценного органа, символа жизни и любви — и детства подействовали в полной мере.

А награду за это получил я.

Еще через два дня я получил письмо, официально информировавшее меня, что наше сотрудничество подошло к концу. В этом не было ничего драматичного, так как моя учеба заканчивалась и мне в любом случае надо было съезжать из этого дома. Все же работа консьержем сделала свое дело: она давала мне возможность подработать и косвенно помогала оплачивать учебу. У меня было еще два источника дохода: контракт и премии за матчи футбольной команды и учебная стипендия, которую предоставлял мне кантон Юра. Так что мой бюджет был гарантирован, и я продолжал помогать родителям на ферме во время университетских каникул.

Последовавшая за этим неделя была прекрасной и легкой. Мы снова вошли в обычный операционный ритм, но усталость, которая раньше понемногу накапливалась — еще и потому, что мы не позволяли себе выходных, — совсем не чувствовалась. Как всегда, мы закончили дела накануне отъезда. В этот раз мы не стали использовать свободную половину дня перед вылетом просто для прогулки по городу. Мы провели это время с местной бригадой в гостях у кардиолога Беатрис. Она угостила нас настоящим шампанским.

Возвращение домой запомнилось мне надолго. Сначала был большой прием в Цюрихе, а потом еще один — в моей деревне. Я встретился со многими людьми, но больше всего меня тронули радостные моменты с близкими. Конечно, я имею в виду родителей, братьев и сестер, но прежде всего — моих девочек. Мой ближний круг: дочерей — Камиллу и Татьяну — и Габриэлу. Моих девочек, которых я таскал за собой по стольким городам и странам. Моих девочек, о которых я думал во время наших путешествий, что песенка Джо Дассена «Папина дорога» словно бы о них. Моих девочек, для которых моя дорога и правда была длинной и утомительной.

ВОЗВРАЩЕНИЕ С ОРБИТЫ

Jack Swigert: «Okay, Houston, we’ve had a problem here».

Houston: «This is Houston. Say again please».

Jim Lowell: «Houston, we’ve had a problem.

We’ve had a main B bus undervolt»[44].

Миссия «Аполлон-13», разговор 14 апреля 1970 года после взрыва бака с кислородом.

Сиемреап, Камбоджа

2011

Ноябрь 2011 года. День.

Во влажном воздухе Камбоджи мы начали вторую операцию. Технически она не сложная: нужно закрыть отверстие между желудочками.

Малышке четыре месяца. Она росла с трудом, мало ела и страдала бесконечными пневмониями. Месяц назад ее дыхание стало затрудненным, сначала во время кормления, а теперь даже в состоянии покоя. Состояние девочки ухудшалось на глазах, и не было никаких сомнений, что без операционного вмешательства ее жизнь будет недолгой. Счет пошел всего лишь на недели.

Мы находились в новом высокофункциональном операционном блоке. В нем нет окон на улицу и работает кондиционер. Без внешних ориентиров невозможно определить, в какой точке земного шара мы находимся, настолько типичны обстановка, звуки и запахи. Операция шла хорошо. Открыв грудину, мы обнаружили сердце в хорошем тонусе. Сама мышца в норме, она производила впечатление живой силы, характерной для этого возраста. Только вот отверстие, «дыра» между желудочками, сводило на нет его работу: кровь обращалась в легких в три раза больше, чем в организме. Без лечения многие из таких детей не доживают даже до года, и эту участь постигла бы и нашу девочку, она уже очень ослаблена. Закрытие этой дыры исправляет ситуацию и обеспечивает нормальную продолжительность жизни.

Это как раз то, чем мы и будем сейчас заниматься.

Первая канюля введена в аорту. В этот момент операция уже начинается. Я еще раз оглядел коллег, чтобы убедиться, что каждый знает свою задачу. Все кивнули. Мы слышали регулярные сигналы, соответствующие ударам сердца, видели равномерные движения легких, которые с равными интервалами наполнял наш респиратор. Ребенок крепко спал. Все выглядело нормально.

Во всяком случае, так нам казалось.

На тот момент.

Это наша первая командировка в Камбоджу. Мы уже три дня гостили у цюрихского врача Беата Рихнера, который работал здесь более двадцати лет. Он построил в стране три детских больницы и недавно решил начать программу кардиохирургии. После проблем со здоровьем новорожденных и эпидемий врожденные пороки сердца стали основной причиной смертности, и это зло он решил искоренить.

Беата еще называют «Беаточелло», так как, помимо того, что он врач и предприниматель, он играет на «челло», виолончели. Он организует концерты на месте для туристов, приехавших посмотреть замки Ангкора, а также совершает каждый год мини-турне по Европе, чтобы собрать средства для своего фонда.

Он обратился ко мне в 2007 году, чтобы обсудить новый проект. Тогда я поехал к нему с коллегами — кардиологом и анестезиологом. Нас впечатлил бурлящий мир этой больницы, где дети появлялись отовсюду, заполняли залы ожидания, палаты, коридоры. Я укрылся в операционной, подальше от непрекращающегося визга, чтобы посмотреть, как работают хирурги. Их непринужденность и ловкость впечатляли. Они проводили целые серии операций в бешеном ритме, намного напряженнее, чем у нас. Наркоз был кратким, с помощью простых медикаментов и без респиратора. Анестезиолог на протяжении всей операции при помощи баллончика равномерно вдувал воздух, обогащенный кислородом, в легкие ребенка. Едва швы были наложены, он давал пациенту проснуться, клал его на кровать и поручал заботам родителей, которые за ним наблюдали, а сам уже давал наркоз следующему ребенку.

В этот момент к нам присоединился Беат. Блок состоял из двух операционных, расположенных друг напротив друга. Хирурги переходили из одной в другую по мере выполнения графика операций.

— Вот, Рене, здесь я хотел бы начать оперировать сердце.

— Здесь? Ты хочешь сказать — в одной из этих операционных?

— Да, конечно. В этих двух боксах мы оперируем все: грудь, живот, переломы. Мы делаем от двадцати до тридцати операций в день.

— Хорошо, Беат, но сердце — это совсем другое дело. Это гораздо сложнее! Нужна довольно сложная аппаратура, и потом, операционная должна быть абсолютно стерильной. Нельзя лезть в сердце после операции аппендицита. Если клапан будет инфицирован, у твоего пациента никаких шансов. Во всем мире кардиологические операционные отделяют от общей хирургии. Нет, тебе нужна специально оборудованная и отдельная от этих двух операционная.

Я продолжал:

— А где отделение интенсивной терапии?

— В твоем понимании у нас его нет.

— Вот как? А что вы делаете, если ребенок долго остается под наркозом?

— Его помещают вот сюда, немного в сторону, и его родители по очереди вентилируют его легкие, как это делает анестезиолог во время операции.

— А если наркоз длится всю ночь?

— У нас такого не бывает. Мы очень быстро будим детей после операции, гораздо быстрее, чем в Цюрихе.

И Беат добавил как будто в сторону:

— В крайнем случае родители будут сменять друг друга всю ночь.

Я посмотрел на Кристофа, который, как и я, был несколько озадачен. Он тоже плохо представлял себе подобный сценарий. Определенно, им тут удавалось творить чудеса очень малыми средствами. Я снова обернулся к Беату:

— Беат, но ведь даже самые простые операции на сердце — это очень серьезные вмешательства. Нередко бывает, что после них ребенок должен спать сутки или двое подряд. Для этого нужен респиратор и приборы для наблюдения. Нужна сигнализация, которая тут же предупредит нас, если что-то пойдет не так. Нельзя сдавать пациентов родителям среди ночи, чтобы те качали кислород! Представь себе, кто-то из них задремает. Всего на десять минут. И пффюиить!!! Мозгу твоего пациента кранты. Нет, это слишком рискованно, если хочешь оперировать сердце, нужно больше оборудования.

Мы вышли из операционного блока и продолжили осмотр.

— А кровь? У тебя есть банк крови?

— Да, есть, вполне достаточный. Вообще, я даю рекламу, чтобы туристы, которые слушают мои концерты, приходили еще и сдавать кровь. И это работает. На следующий день у нас очередь добровольцев! Для нас это большая удача, так как здесь нам нужно много крови для переливаний из-за всех наших геморрагических лихорадок.

Мы с Кристофом обошли больницу, оценили работу сотрудников, изучили имеющееся оборудование и перед отъездом снова подошли к Беату. Я знал, что он будет разочарован и расстроен, он и так не строил больших иллюзий по поводу моего заключения, учитывая все мои предостережения.

— Беат, я настаиваю. Эта хирургия бескомпромиссна, это высший пилотаж. Нельзя попросту освободить кухонный стол, уложить на него пациента и оперировать его сердце. Нужен квалифицированный персонал, надежное оборудование и инфраструктура.

Беат молчал. Он стойко сносил мои удары.

— Персонал у тебя есть. Твои люди хорошо образованы, профессиональны и энергичны. Их можно быстро научить кардиохирургии. Это большой плюс. Он действительно в твою пользу, так как это самая сложная задача. С материалом и инфраструктурой со временем все получится, при наличии средств.

Он слушал меня, по-прежнему не протестуя, хотя я безжалостно душил его самую прекрасную мечту. Не желая заканчивать на слишком пессимистичной ноте, я все же рискнул поднять ему настроение:

— Если ты согласен, то, когда вернемся, мы разработаем план создания такой структуры и составим список оборудования, которое тебе понадобится. И подсчитаем финансы на его покупку.

На лице у него появилась робкая улыбка. Он снова обретал надежду и обдумывал возможное будущее своего проекта.

Мы воспользовались последним вечером, чтобы осмотреть это прекрасное место. Бесстрашные моторикши доставили нас на берег озера Тонлесап. Виды там были потрясающие. Я был поражен архитектурой жилых домов, их удивительной приспособленности к меняющимся геологическим условиям. На суше они крепко цеплялись за землю, затем, когда озеро становилось ближе, они приобретали смешанную структуру: одна половина оставалась на земле, другая, на сваях, оказывалась над водой — пока дома не становились полностью озерными. И не было еще никакой туристической инфраструктуры. После недолгого ожидания — и пары речей в исполнении нашего шофера — аборигены посадили нас в пирогу, оснащенную дизельным мотором. Берега озера поражали своей пышной зеленью, домами-амфибиями в полной гармонии с местностью. Наш лодочник подвез нас к одному из этих плавучих домов. Это была крокодилья ферма! Рептилии были самых разных размеров, некоторые достигали почти трех метров. Заграждения были условные, некоторые люки были приоткрыты.

— You’re not afraid[45]? Не страшно?

Работники фермы, мускулистые парни, улыбались нам, отрицательно мотая головой. Они передвигались без особых предосторожностей и, видимо, чтобы продемонстрировать нам свою храбрость, даже наводили порядок в питомнике с помощью обыкновенных деревянных дубинок.

Мы продолжили прогулку по озеру. Оно стало таким широким, что мы видели лишь узкую полоску берега вдалеке. После визита к крокодилам мы не рисковали опускать руки в воду, хотя и находились далеко от берега, где обычно свирепствуют эти рептилии. Все было спокойно. Я был погружен в свои мысли, как вдруг неизвестно откуда появилась пирога и причалила к нам. Мальчик лет семи — восьми изображал носовую фигуру. Его отец, на корме, управлял лодкой. Пока он обменивался парой слов с нашим капитаном, мальчишка перепрыгнул к нам в лодку и стал предлагать напитки. Мы взяли по пиву. Едва мы успели расплатиться, как отец с сыном уже исчезли, почти так же загадочно, как и появились.

— Который сейчас час?

— Два часа дня.

— Ровно?

— Да, практически. Если совсем точно, четырнадцать часов и четыре минуты.

— Эй, парни, в Цюрихе сейчас утренний доклад! Честно говоря, здесь лучше, не правда ли?

Мы чокнулись банками.

— Ну, за них.

— За них!.. И за нас тоже.

Должен признаться, что, вернувшись домой, я не очень-то верил в эту затею, настолько недостижимой казалась эта вершина. Все же для очистки совести я пригласил архитектора, специалиста по проектированию больниц, и мы разработали план постройки, которая объединяла три сегмента кардиологической помощи, а именно: кабинет катетеризации, операционный блок и помещение для отделения реанимации. Я отослал документ Беату и перестал о нем думать.

Через год я встретил Беата в Цюрихе на вечере, который устраивал для в его честь наш швейцарский Национальный цирк Кни. Он с гордостью сообщил мне:

— Я купил участок земли позади больницы. Он был недорогой. Мы сможем построить на нем кардиохирургическое отделение.

— Прекрасно, Беат. Во всяком случае, мы готовы участ-вовать.

И еще три года спустя, на том же самом мероприятии, он радостно объявил в антракте:

— У нас почти все готово. Скоро Оливер приедет делать катетеризации полостей сердца, и, если все пойдет нормально, мы сможем начать оперировать.

Я подавился сэндвичем. Я знал, что проект зарождается, но и подумать не мог, что он так продвинулся. Это напомнило мне ту пирогу, которая внезапно появилась из ниоткуда. На следующей неделе наш оперирующий кардиолог Оливер подтвердил, что вскоре собирается в Ангкор.

По возвращении он доложил:

— Рене, ты бы очень удивился. Там все есть. Место, оборудование, ну и, конечно, пациенты. Я провел несколько катетеризаций и даже делал операции по закрытию артериального протока. Условия работы — прекрасные.

Тогда же Беат позвонил мне. Он был счастлив, окрылен успехом Оливера.

— Ну что, когда приедешь?

Я представил, как он улыбается при этих словах на другом конце земного шара.

— Терпение, Беат, терпение. Я не такой силач, как ты. Я должен собрать бригаду. У тебя хорошие врачи, но у них нет большого опыта в этой области. Конечно, они будут участвовать, но со своей стороны я должен обеспечить всю цепочку.

— Нет проблем. Ждем.

Начать оперировать в Камбодже — это вызов, еще более рискованная авантюра, чем в Мозамбике. Там система уже работала, когда мы приехали. К тому же в первую командировку мы поехали с теми, кто уже привык к местности, что и обеспечило нам успех. Я всегда был против мнения, что в бедных странах достаточно оперировать с помощью обрывков бечевки или деревяшек, под предлогом того, что дети рано или поздно все равно обречены, так что достаточно спасти хоть нескольких, чтобы можно было говорить об успехах. Я считаю, что условия работы должны быть достойными, тогда и результаты будут отличными. Естественно, нужны большие инвестиции, но философия безупречности быстро приносит плоды. А еще она свидетельствует о нашем уважении к этим людям, когда мы лечим их с той же серьезностью и вниманием, что и в Европе.

Камбоджийский проект, где еще земля с кирки не осыпалась, нес в себе массу неизвестных. Больше всего беспокоила мысль, что какую-то деталь могли забыть или не учесть, она потянет за собой остальное, и все может рухнуть. Кардиохирургия и ее интенсивная терапия так сложны, что перечень самого необходимого кажется бесконечным.

Я, конечно, привлек к новой затее нашего анестезиолога Доминик, закаленную в боях. Чтобы избежать возможных промахов, мы решили, еще дома в Цюрихе, проанализировать в мельчайших деталях кардиологическую операцию. С исчерпывающим перечнем, куда были вписаны каждый жест, каждый медикамент, каждый анализ и каждый прибор, я отправился в Камбоджу, чтобы проверить, соответствует ли ему обстановка. Это была короткая поездка, всего лишь на выходные.

Был конец сентября, и проливные дожди затопили регион. Бангкок, где мы должны были совершить посадку, грозился закрыть аэропорт. У Беата тоже все было залито водой. Она доходила до колена. К счастью, его больница стояла на небольшой возвышенности и не пострадала. Сам он стоял на крыльце, ожидая меня.

— Чао, Беат. У вас все хорошо? Столько воды…

— Неплохо. Но мне пришлось перебраться в гостиницу, потому что дом затопило. По крайней мере, первый этаж.

— Я всего на два дня. Хотел бы посмотреть твое кардиологическое оборудование.

— Пойдем, покажу.

Мы перешли через улицу позади больничного комплекса и вошли в явно новую пристройку. Это было кардиологическое отделение. Я был рад обнаружить идеально продуманную систему, в которой уже сейчас можно было работать. Тот самый бойкий хирург Ладен, которого я заметил еще во время первого визита, был в отделении и обрадовался встрече. Беат объяснял мне:

— Вот тут интенсивная терапия. Как видишь, все аппараты здесь!

И правда. Впрочем, некоторые были даже еще не распакованы.

— Ты позволишь мне включить их? Кто знает, вдруг какой-нибудь не заработает.

— Конечно, делай что хочешь.

Беат вернулся к своим делам. Мы с Ладеном расставили аппараты, соединили их друг с другом — как если бы начали настоящую реанимацию — и включили в сеть. Все заработали. Затем мы отправились в операционный блок. Там тоже включили мониторы, запустили аппарат искусственного кровообращения, проверили электроскальпель.

День заканчивался. От усталости у меня все сильнее слипались глаза.

— Ладен, ты можешь завтра организовать мне встречу с вашим анестезиологом? Мы должны еще проверить медикаменты. Сейчас я отправляюсь спать, с ног валюсь.

— С удовольствием.

На следующий день мы встретились у входа в отделение скорой помощи.

— Где бы сесть, чтобы составить список? У вас есть кафетерий?

Наивность моего вопроса вызвала у коллег легкую усмешку.

— Есть, но он очень маленький, и там особо нечего заказывать.

— Сойдет.

Кафетерий действительно был крошечным. Туда вела винтовая лестница. Его расположение над больничным комплексом, словно гнездо впередсмотрящего на мачте, делало это место особенно симпатичным. Там было всего четыре маленьких столика. Чай, кофе, несколько сортов газировки. Я взял кофе, который оказался очень сладким.

— Поехали.

Я развернул длинный список, и мы стали отмечать имеющиеся медикаменты. Почти все были в наличии. Я отметил те немногие, которых не было, и их местные эквиваленты.

Закончив проверку, я уехал.

Вместе с Доминик мы подвели итоги:

— Слушай, выглядит хорошо. Можно обойтись без тех лекарств, которых нет, у них есть другие, не хуже. И, кстати, план операций у них работает без перебоев. Это косвенно доказывает, что там должно быть все, что нам нужно.

Итак, везде зажегся зеленый свет. Мне казалось, что я проконтролировал все до мельчайших деталей. Мы со спокойной душой заказали билеты на самолет и через полтора месяца прибыли на место. Вдесятером мы приехали в Сиемреап в субботу вечером. По доброй африканской традиции мы осмотрели нескольких детей сразу же после приезда, чтобы на следующее утро начать оперировать.

В этот самый момент Барбара подала мне вторую канюлю, ту, которая будет отводить кровь из тела. Вокруг нас знакомые звуки. Попискивание монитора, потрескивание электрокоагулятора, размеренное дыхание респиратора. Я протянул руку.

Еще до тишины меня изумила темнота.

Темнота, которая вдруг обрушилась на нас. А за ней, через долю секунды — тишина. Полная чернота и безмолвие. Как в туннеле. Мой налобный фонарь, таким ярким лучом освещавший операционное поле, как будто взорвался. Темнота была для меня еще глубже, потому что освещение было ярким и зрачки мои сузились. Все погасло и остановилось: мониторы, респиратор, аппарат искусственного кровообращения. Еще долю секунды мы стояли в оцепенении. В следующую долю секунды пришел страх. Затем включились рефлексы.

— God[46]! Она больше не дышит.

Это Доминик.

— Дайте свет! Мне нужно проводить вентиляцию легких, дать кислород.

Ее голос звенел в этой пещерной тишине. Он словно рикошетил от стен и отзываясь слабым эхом. У Доминик была некоторая свобода движений, чего не сказать обо мне — я был в плену у своего снаряжения, буквально «привязан» к операционному столу. Изобретательная Доминик нащупала свой мобильный телефон и нашла функцию «фонарик». Головка ребенка озарилась светом.

— Держи! — приказала она кому-то рядом.

Затем отсоединила от выключенного респиратора трубку, которая вставлена в трахею ребенка, и подключила ее к баллончику, а затем принялась сжимать его с равными интервалами, чтобы восстановить дыхание.

— Сжимай. Равномерно. Вот так!

Ее мозг работал четко, она думала и о других детях — о тех двух, которые были еще в реанимации, с искусственной вентиляцией легких.

— Бегом в реанимацию, надо проверить, идет ли вентиляция у прооперированных. А если нет, то догадались ли наши ребята начать вентиляцию легких вручную.

Один из медбратьев унесся туда. Я ощупал пальцами грудную клетку ребенка, нашел рассечение грудины, осторожно дотронулся до сердца. Оно меня успокоило — оно сокращалось все с той же силой и той же частотой, что и раньше. Оно не подвело и храбро продолжало свою работу. Я чувствовал и свободное движение легких при дыхании с помощью баллончика. Я нашел аорту и слегка сжал ее большим и указательным пальцами, чтобы оценить ее наполняемость. Кровяное давление, которое уже не отражалось на экранах, показалось мне хорошим. Кто-то вынул фонарик (или еще один мобильный?) и любезно зажег второй луч света. Всё под контролем. Ни паники, ни нервов. Я спросил:

— Кто-нибудь знает, что произошло?

— Не больше твоего. Видимо, отключили электричество.

— Бог его знает, сколько оно будет продолжаться.

Вернулся запыхавшийся медбрат.

— В реанимации есть электричество. Респираторы работают, свет тоже есть. С детьми все в порядке.

— Одной заботой меньше. Остается только надеяться, что и здесь скоро включат.

Ждать пришлось долго. Мы ничего не видели и ничего не могли делать, и от этого время тянулось еще дольше. Доминик старательно продолжала вентиляцию легких. В полумраке, который не рассеялся, хотя зрачки уже привыкли к нему, я ничего не мог различить в сердце девочки. Только мои пальцы на его поверхности и на аорте говорили, что оно работает нормально.

— Что будем делать, если отключение на весь день? В реанимацию?

— Это невозможно, ее уже подключили к аппарату.

Пока мы обдумывали все пути выхода из ситуации без потерь, все озарилось светом. Сразу. Как по нажатию кнопки. Сначала свет, потом звук. Словно цепочки петард, которые мы пускали в детстве, с легким треском один за другим заработали все приборы — респиратор, аппарат искусственного кровообращения, мониторы. Вернулся фоновый шум, наши лица, окружающая обстановка. Вся жизнь операционной, ее очертания и краски.

У ребенка снова появилась электрокардиограмма, пульс, артериальное давление — в общем, все обнадеживающие признаки жизни. Косвенные признаки, которые снова видны на экранах мониторов.

— Наконец-то! Сколько времени длилось отключение?

— Около четырех минут.

Четыре минуты, которые тянулись для нас как десять.

Доминик снова подключила ребенка к автоматическому респиратору и настроила глубину наркоза. Сердце все еще осуществляло кровообращение, а легкие — насыщение кислородом. Аппарат работал вхолостую. Еще несколько секунд. Барбара рылась на столике с инструментами, ища канюлю, которую хотела мне передать. Ко мне еще не вернулась свобода действий: я пока не перестроился на операционную программу.

И свет опять отключили.

Снова весь мир как будто рухнул. Свет, звук, наши приборы. Снова полная темнота и тишина, как в пещере. Снова те же рефлексы, те же маневры в борьбе за выживание, то же подручное освещение. То же беспокойство. Сколько времени продлится отключение на этот раз? Мои пальцы снова на сердце и на аорте девочки.

Через две минуты весь наш «корабль» вздрогнул, загудел и тронулся. Свет и звуки снова вернулись.

Канюля Барбары снова зависла в воздухе около моей руки. Но я отвел ее в сторону. Я уже не понимал, что делать дальше. Я не решался выводить кровь ребенка в наш аппарат и останавливать ее сердце. Ведь отключение электричества в этот момент будет равно остановке кровообращения — остановке сердца. Конечно, мы могли бы вручную привести аппарат в действие, но без данных о давлении и оксигенации крови, риск повредить мозг будет большим, слишком большим. И потом, а если это продлится несколько часов…

Я повернулся к Доминик. Она все еще была потрясена двумя затемнениями, с которыми пришлось справляться. Ее взгляд воплощал тревогу и осуждение. В операционной глаза, без остального лица, обрамленные шапочкой и маской, излучали двойной блеск. «If eyes could kill, I’d be dead»[47] — только здесь, в нашем логове, это выражение всплыло в моей голове, когда некоторые мрачные взгляды встречались с моим. Как сейчас у Доминик.

Я на секунду отвел глаза. Когда я снова поднял голову, ее взгляд был уже не таким мрачным и суровым. Она знала, что меня ей не в чем упрекать. Никто не решался что-то сделать, сказать, подумать — и, наконец, я произнес:

— До, мне страшно.

— Мне тоже.

Даже монитор и респиратор, два последних прибора, еще споривших с этой остановкой времени, подавали сигналы как будто приглушенно.

— Откровенно говоря, мы не можем продолжать эту операцию.

— Ты прав. Не можем.

Я отступил на шаг и задумался об отступлении. Вынуть артериальную канюлю, закрыть разрез, ничего не сделав. Сердце сильное, но оно будет и дальше работать впустую. А здесь постепенно стала вырисовываться другая проблема. Ведь мы предоставим эту хрупкую малышку ее судьбе. При этом мы ее еще и ослабили наркозом и разрезом. И легкие испытывают перегрузки. И такому изможденному ребенку придется кашлять, несмотря на боль, чтобы поддерживать альвеолы легких чистыми.

— Как думаешь, тебе удастся ее разбудить и экстубировать?

— Ох, Рене! В этом я совсем не уверена. Она на пределе. Она же «выпала из гнезда».

«Выпала из гнезда»! Так мы говорим про еще не оперившихся птенцов, упавших на землю, у которых не хватит сил взлететь, даже если их подбросить в воздух, потому что они не успели обрасти перьями. И потом, даже если Доминик удастся ее разбудить, вернуть в гнездо, что будет с ней дальше? По нашим вчерашним оценкам, ей оставалось жить всего несколько недель.

Я вздохнул и обернулся. Аппарат искусственного кровообращения продолжал работать сам по себе в ожидании наших канюль, его контур был наполнен кровью. Пришлось влить в него флакон крови, чтобы не слишком сильно разжижать анемичную кровь нашего птенца. Кровь эта драгоценна. Повсюду в мире. А здесь особенно — потому что здесь не хватает всего. Наконец, еще есть другие дети, которые ждут свою операцию. Мы не можем бесконечно отказывать им. Даже если их прогнозы более благоприятны, у них не будет другой возможности прооперироваться. Я уже не слышал даже монитора и респиратора. Уши наполнил глухой гул.

— Послушай, До, чем больше я думаю, тем больше осознаю, что мы не можем повернуть назад.

Повисла пауза в несколько секунд, как будто ее мысли сейчас шли тем же путем, что и мои, с небольшим отставанием, затем она ответила:

— Да, ты прав. Мы действительно достигли точки невозврата.

— Мне тоже так кажется. Я даже в этом убежден. Если мы ее сейчас не прооперируем, она не выживет.

Я осмотрел операционное поле. Это решительное, яркое сердце. Затем — распакованные одноразовые инструменты, которые так дорого нам обходятся, и мы должны их экономить. Наш аппарат, канюли, флакон с кровью. Я снова услышал бормотание мониторов. Тогда я оторвался от философских рассуждений и задумался о практических средствах, как безопаснее продолжить операцию. Затем повернулся к перфузиологу Хасану и спросил обоих:

— Вам не кажется, что сеть перегружена?

Я оглядел операционную, прислушался к шумам из коридора.

— Думаю, что нам нужно выключить все приборы, без которых мы могли бы обойтись, начиная со стерилизатора и кондиционера. Оба они потребляют много энергии. И лишнее освещение тоже.

— Хорошая мысль, Хасан. Давай их выключим.

И приборы смолкли, мониторы потухли, лампы погасли. Осталось самое необходимое: респиратор, аппарат искусственного кровообращения, один монитор, моя налобная лампа и чахлый светильник на потолке. В сгущающихся сумерках я со своим налобным фонариком превратился в спелеолога. Пучок света заставил сердце засиять красками и контрастами, достойными кисти Караваджо. Прежде чем совершить прыжок в бездну, я попросил подождать десять минут, «для перераспределения электричества», как я сказал коллегам. Но прежде всего для того, чтобы самому успокоиться. Чтобы в горле растворился медный привкус и хотя бы немного разжались тиски, сжимающие живот.

На протяжении этих десяти минут все было стабильно. Спокойное жужжание приборов. Меня охватила легкая дрожь, как перед большим прыжком в пустоту, когда я снимал зажимы, блокирующие кровь в канюлях. Она устремилась в аппарат искусственного кровообращения, который медленно заработал. Вскоре кровь уже с нужной скоростью шла через аппарат и обратно в организм. Мы выждали еще две минуты, внимательно следя за сигналами нашего единственного радара, прежде чем остановить сердце.

И вот оно остановлено.

Мои движения были плавными и легкими. Я оглядел окружающий полумрак. Гибко двигались тени. Голоса звучали тихо, почти заговорщически. Сумерки создали некую торжественность. Как та пирога на озере, Камбоджа внезапно возникла из ниоткуда в тенях. Темнота, перешептывания, некоторая влажность даже создавали впечатление, что мы оперируем в джунглях, под тенистыми сводами гигантских деревьев. Что за нами наблюдает камбоджийская фауна светящимися в темноте желтыми глазами. Внимательными, сосредоточенными, диковатыми глазами на лицах под масками, растворившихся в сумерках.

Рассеченное сердце закрыто. Два его желудочка теперь разъединены. Зажим с аорты снят. Горячая кровь снова оросила миокард. Он вновь обрел свой блеск.

Первое сокращение.

14 апреля 1970 года, сразу же после ращрушения резервуара с кислородом, астронавтов космического корабля «Аполлон-13» сотряс взрыв. Тогда они с ужасом заметили, что из одного из трех резервных контейнеров происходит утечка кислорода в космос, а еще один бак пришел в негодность. Они немедленно осознали, что их спасение зависит лишь от небольшого остатка кислорода и энергии. Чтобы сэкономить то и другое, они отключили все второстепенные приборы, в том числе системы навигации и управления кораблем. Их кабина стала холодильником. В этот момент они достигли точки невозврата. Чтобы вернуться живыми, они должны были продолжить путь, обогнуть Луну и использовать ее гравитационное притяжение, чтобы направиться к Земле. Когда они приближались к ней тремя днями позже, у них оставалось ровно столько энергии, чтобы вновь запустить различные системы навигации, осуществить плавный вход в атмосферу и совершить безопасную посадку.

Сегодня, на старушке Земле, наша операция завершилась мягкой посадкой. Мы тоже достигли точки невозврата — сначала дав наркоз, потом сделав разрез. Мы тоже должны были продолжать путь к намеченной цели, пройти длинную орбиту в космосе — длинный путь крови в нашем аппарате — чтобы получить шанс вернуть ребенка к жизни целым и невредимым.

Его исправленное сердце билось с новой силой. Кожные покровы зашиты, аппаратура и освещение снова заработали. И заросли джунглей, как та пирога, растворились так же мгновенно и таинственно, как и появились. Мы снова были в операционной, такой же, как и любая другая[48].

Операционные поля сняты. Снова появился наш птенец. Он спокойно спал. Цвет лица стал ярче, теплее, чем вчера. Он оперился. Личико спокойно и расслаблено. Малышка не почувствовала ни нашей суеты, ни нашей тревоги, ни наших сомнений.

Для нее наконец началась жизнь, такая же сильная, как и любая другая.

ПОЛОСА ТУМАНА

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?»

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:

Он в темной короне, с густой бородой».

«О нет, то белеет туман над водой».

Цюрих,

2001–2012

Тон был серьезен. Лицо тоже. Вместе с двумя коллегами он показывал нам и комментировал снимки со сканера. Они впечатляли. На них была чудовищная опухоль, занимавшая огромное пространство в груди. Всей своей массой она давила на сердце и верхнюю полую вену и теснила правое легкое к стенке грудной клетки. Она была такой огромной и столь причудливой формы, что за ней было трудно различить другие органы, до такой степени они были искажены.

Я поинтересовался, каковы прогнозы насчет этого чудища, так как хорошо знал, что в онкологии размер опухоли не всегда имеет решающее значение. Ответ коллег был уклончив:

— Мы не уверены. Это рак с неясным прогнозом. Он хорошо отозвался на химиотерапию и, может быть, уже неактивен, но с этой болезнью всегда нужна осторожность. И потом, — продолжали они, — в плане чистой онкологии для нас важно удалить эту опухоль. Во-первых, чтобы убрать эту массу, от которой может активизироваться очаг, а во-вторых, нужно определить плотность еще живых раковых клеток внутри опухоли после химиотерапии.

— Для нас, — ответил я, — тоже важно извлечь это огромное образование, так как оно меня попросту пугает. Оно сжимает жизненно важные органы, так что даже непонятно, как кровь из головы и из рук еще достигает сердца.

Мы прекрасно знаем, что при медленно развивающихся процессах у организма есть время, чтобы отреагировать, и часто он находит самые невероятные решения. В случае с Люси — так звали девочку, чьи снимки мы изучали, — микроскопические вены принялись бурно развиваться, чтобы позволить крови обойти закупоренные участки.

Онкология — наука о раке — не моя область, так как злокачественная опухоль крайне редко развивается в сердце или в кровеносных сосудах. В тех редких случаях, когда они поражены такой опухолью, я просто делаю то, чего от меня ждут мои коллеги-специалисты, не слишком задумываясь об обоснованности их просьбы. Только они точно знают, оправдано ли хирургическое вмешательство. Я лишь стараюсь технически как можно лучше исполнить их пожелание.

Через два дня Стелла заглянула в дверь, разделяющую наши кабинеты.

— Приехала твоя пациентка. Позвать ее?

— Сейчас закончу письмо — и я к ее услугам. История болезни у меня?

— Да, на столе.

Я отправил письмо, затем сгруппировался на кресле с колесиками и максимально приблизился к столу. Собравшись, как спринтер, готовый сорваться с места по пистолетному выстрелу, крепко ухватившись за край стола, я оттолкнулся назад, передавая импульс вращения сиденью. Если все сделать правильно, мне удается докатиться до рабочего стола одним движением, имея как раз столько кинетической энергии, чтобы плавно подъехать прямо к рабочему месту за столом.

Я еще раз пролистал «кирпич» истории болезни Люси, чтобы освежить в памяти его содержание и не упустить какой-нибудь подробности, которая могла бы вызвать ее недоверие. По моему сигналу Стелла пригласила девочку с мамой войти.

Ей было двенадцать лет. Я сразу заметил, что, хотя она еще не подросток, но уже и не ребенок. На ней был большой шерстяной берет а-ля Боб Марли. Я начал разговор:

— Здравствуй, Люси. Как дела?

— Спасибо, неплохо.

Она подняла голову, и я увидел ее лицо вблизи. Я понял, почему она в шапке. У нее больше нет ресниц… и волос, конечно, тоже нет: результат химиотерапии. Черты лица тонкие, совсем еще детские. Я понял, что на самом деле она младше, чем кажется по ее лицу, измученному лечением, хотя очень быстро она проявила удивительную зрелость, взвешенное и ответственное критическое мышление. С полсекунды я не знал, как к ней обратиться: на «ты» или на «вы».

— Итак, Люси, ты знаешь, что у тебя в груди объемное образование, которое давит на сердце и легкое, и мы должны его удалить.

Я взглянул на мать, полагая, что разговор будет вестись и с ней. Она была внимательна, но отстранилась, опустив глаза и довольствуясь ролью свидетеля. Кивок. Она явно хотела оставить инициативу дочери.

— Да, мне говорили. И еще мне объяснили, что эта операция очень важна, чтобы убрать этот рак.

Первый сюрприз. Она прямо говорила о своей болезни, храбро используя страшное слово «рак». Очень нестественное слово из уст ребенка.

— Да, мы хотим ее удалить по двум причинам. Во-первых, нам нужно убедиться, что химиотерапия хорошо сделала свою работу и уничтожила опухоль. Во-вторых, она сдавливает важные органы, и если еще вырастет, то может стать опасной, заблокировав кровообращение.

Я предпочел сказать «опасной», а не «фатальной», чтобы не пугать девочку еще больше. Она слушала меня завороженно, как загнанный олененок. Ее взгляд был напряженным. И же не умоляющим и не плаксивым. Прежде всего, он был встревоженным, ловил мельчайшие детали, которых Люси могла еще не знать.

— Это будет непростая операция…

Сложный момент. Я редко разговариваю на столь драматичные темы непосредственно с детьми. Обычно мои удары обрушиваются на родителей. Я быстро взглянул на мать. Она снова уклонилась от разговора.

— …потому что опухоль затрагивает важные сосуды и само сердце.

Я взял листок бумаги, что позволило мне хоть ненадолго избежать пронизывающего взгляда этих зеленых глаз. Рисунок поможет мне объяснить суть операции и немного ослабит серьезность момента. Обе сосредоточились на моей ручке. Я быстро набросал анатомическое строение нормального сердца — в голове у меня десятка два довольно красивых набросков, которые я переношу на бумагу быстро, словно расписываясь, столько раз я их повторял, — дорисовал правое легкое. Наконец, сверху я изобразил опухоль и выделил жирной линией полую вену, правое предсердие и ворота легкого, отодвинув их, как это сделало новообразование.

— Я не знаю, легко ли опухоль отсоединится от этих органов или она уже в них проникла. Тогда будет явно сложнее, так как нужно будет иссекать захваченную часть и реконструировать ее.

Люси едва заметно кивнула в знак согласия. Она была предельно внимательна. Ни одна линия, ни одно слово, даже ни одна пауза не ускользала от нее.

— Что касается полой вены и сердца, эту часть опухоли нам удастся удалить. Но в чем у меня есть сомнения…

Все тот же немигающий взгляд, никаких комментариев. Лишь на мгновение ее глаза встретились с моими. Пронизав насквозь. Я вернулся к рисунку.

— …в чем я не очень уверен, — так это насчет диафрагмального нерва и правого легкого.

При этих словах она подняла голову прямо, чуть нахмурилась, затем немного растерянно спросила:

— Диафрагмальный нерв? Что это?

— Это нерв диафрагмы. Если он больше не работает, диафрагма не сокращается, когда ты делаешь вдох, и легкое, которое с ним связано, не так хорошо заполняется воздухом. Без этого нерва можно жить, только быстрее выдыхаешься. Он начинается на шее и проходит справа, вдоль полой вены. Так вот, он внутри этой опухоли, и я не знаю, удастся ли нам его сохранить.

Она выдержала удар — еще один — не протестуя. Я повернулся к маме. Может быть, сейчас она что-нибудь скажет — они явно не знали об этом возможном осложнении. Она отрицательно покачала головой и сделала мне знак продолжать.

— И потом, Люси, еще остается легкое. Оно как раз больше всего меня беспокоит. Оно соединено с сердцем сосудами, которые сосредоточены вот здесь. Это место называется воротами легкого.

Я обвел участок на рисунке.

— Эти сосуды особенно тонкие и хрупкие. Возможно, нам не удастся их сохранить или восстановить, если и они тоже затронуты.

И, чуть тише:

— Если эта часть сильно поражена, мы будем вынуждены удалить часть легкого.

Ее слух и внимание были так напряжены, что я ощущал, как вибрирует воздух.

— И здесь я не могу исключить, что придется удалить легкое целиком.

Люси снова едва заметно кивнула. Почти неуловимо, серьезно. Эта девочка поразила меня, настолько она была взрослой и умела держать удары невероятной силы. Она решилась задать вопрос:

— А можно жить с одним легким?

— Да, жить можно, только быстро выдыхаешься при малейшем напряжении, хотя со временем ситуация улучшается. И все же…

Я воспользовался случаем, чтобы восстановить истину, в которую верил — что я постараюсь сделать все, что от меня зависит, чтобы избежать этой крайности.

— …И все же я искренне уверен, что нам удастся сохранить большую часть легкого. Может быть, не все целиком, но большую часть. Если так и получится, то проблем будет не очень много, стесненность дыхания будет чувствоваться лишь при больших усилиях. И кто знает, может быть, удастся сохранить легкое целиком!

Она выпрямилась, как будто бы удовлетворенная этим объяснением. О технической части операции все было сказано. Она смотрела в пространство, куда-то за мою спину. Пристально разглядывает какую-то точку далеко за окном. Я чувствовал, что ее мысли перешли в другую, более глобальную плоскость. И более головокружительную. Затем, очень медленно, как фокусирующийся объектив, внимательный взгляд ее зеленых глаз снова вернулся ко мне. Она чуть подалась вперед, чтобы уменьшить расстояние между нами, и невообразимо тихим голосом спросила:

— Как вы думаете, я смогу вылечиться?

У меня перехватило голос.

— Как вы думаете, я буду жить?

В ее взгляде не было агрессии. Он не был ни требовательным, ни плаксивым, разве что немного умоляющим. Ее вопросы, глаза, поведение — все сбивало меня с толку. Сейчас я видел перед собой скорее девочку, чем подростка, которая задавала свой вопрос с обезоруживающей простотой. Меня внезапно охватила щемящая грусть, что-то сдавило сердце, влажная пелена затуманила взгляд. Я с трудом сглотнул, пытаясь сдержать подступившее волнение и освободить слова, застрявшие где-то в груди. Я чувствовал, что разрыдаюсь, если заговорю. Я видел боль, тоску и отчаяние перед операцией, но никогда, никогда сила этих чувств не волновала меня до такой степени. Потому что против этой опухоли — угрозы бесстрастной и неумолимой — у Люси не было ничего, кроме детской невинности и огромного мужества.

Не знаю, что делает чувства заразительными. Аура вокруг них? Какие-то вибрации? Волны? Люси заметила, что я подавлен и не могу произнести ни слова. Мое затянувшееся молчание выдавало еще и мои сомнения в успехе, в ее выздоровлении. И вдруг я увидел, как в уголке ее глаза набухла тяжелая слеза и покатилась по щеке. Она появилась сама собой, девочка даже не моргнула. Тяжесть, которая и так давила на нас, еще усилилась. Мне все же удалось извлечь из гортани звук. Тембр моего голоса изменился. Он стал скрипучим, натужным, словно его тональность, застряв в горле, расстроилась.

— Люси, мы сделаем все, чтобы тебе помочь, слышишь?

Вторая, такая же тяжелая слеза, скатилась вслед за первой.

— Мы сделаем все. Обещаю.

Она больше не плакала. Ее взгляд оставался напряженным. Она едва заметно кивнула. Я повторил ей еще раз:

— Мы будем бороться, Люси. Изо всех сил.

Второй одобрительный кивок едва заметным движением головы. В этой напряженной атмосфере я перевел взгляд на маму. Она рыдала в платочек. Парадоксально, но проявление ее боли тронуло меня меньше, чем сдерживаемое страдание дочери. Наконец, горящий взгляд Люси отпустил меня, она откинулась на спинку стула. Все это напряжение разом исчезло, как накопившийся электрический заряд, готовый взорваться, найдя проводник, вдруг разряжается и уходит в землю.

Я протянул ей мой рисунок. Она взяла его и еще раз пробежала глазами.

— Согласна, Люси?

— Да, спасибо.

— Тогда до завтра.

— До завтра.

Она встала, мать за ней. Они пожали мне руку и вышли.

Когда дверь закрылась, я еще некоторое время в раздумье сидел за столом. Стелла, услышав, что они уходят, подошла к ним в приемной. До меня донесся ее приветливый и даже оживленный голос. Затем она вернулась ко мне в кабинет.

— Оооххх, Стелла! Просто сердце в клочья.

Она взглянула на меня немного удивленно, ожидая разъяснений.

— Удивительная девочка. Столько силы, храбрости и решимости. Она все понимает и переносит все с необыкновенным самообладанием.

— Ты сможешь ее вылечить?

— Надеюсь, Стелла, очень надеюсь. Здесь все будет непросто. Опухоль затрагивает столько жизненно важных органов. И потом, ее выздоровление зависит не столько от исхода операции, сколько от агрессивности ее опухоли.

В тот день мне очень хотелось сбежать с работы и упасть на диван перед телевизором. По счастью, как раз шли ответные матчи Кубка Европы. «Челси» обыграла «Арсенал», хотя до матча они были в весьма выгодной позиции, и отправилась побеждать в Хайбери. Тот самый «Арсенал», за успехами которого я следил еще в Лондоне, как из любви — дань уважения вспыльчивому, но невероятно талантливому Чарли Джорджу — так и из-за близости к стадиону больницы, где я работал. Стадион «Хайбери» располагался всего в нескольких станциях метро от «Грейт Ормонд Стрит Хоспитал» — детской больницы английской метрополии.

Просто пощечина.

Назавтра был обычный ритуал: обход больных, потом кофе, а затем операционный блок. Не без сарказма мне напомнили о бесславном поражении «канониров».

Звонок от Кристофа:

— Они готовы.

— Хорошо, начинайте. Я приду, когда откроют грудную клетку.

Дезинфекция, операционное поле, установка электроскальпеля и электроотсосов. Халат, стерильные перчатки.

Разрез. Вибрирующая пила, которая «ломает» грудину, разрезая ее надвое по всей длине.

— Расширитель!

С поворотом ручки расширителя, разводящего края разреза, возникла опухоль. Бугристая, с кратерами, как лунная поверхность. Она занимала все место.

Я начал с высвобождения передней части, затем одна из боковых сторон. Как я и подозревал, она вросла в стенку верхней полой вены и в правое предсердие. Нужно дать крови путь в обход сердца, чтобы иссечь инфильтрированные части. В ход пошел старый добрый аппарат искусственного кровообращения.

Он установлен и теперь отводил кровь перед самым входом в сердце.

— Ножницы!

Стенка полой вены вырезана на несколько миллиметров дальше границ опухолевой инфильтрации. Иссечение продолжалось на уровне предсердия, граница проходила по здоровым тканям: я не хотел оставить фрагмент опухоли, который может снова начать расти. После резекции осталось зияющее отверстие, через которое виднелся трехстворчатый клапан, первый клапан сердца.

Мы распластали перикард, прочную и гибкую оболочку сердца. Вырезали из него лоскут по форме кратера и пришили по краям. Сердце и полая вена, освобожденные от опухоли, в порядке. Вырезана половина всего образования. Я повернул ее вбок, чтобы отделить от легкого. Сначала она поддавалась, но по мере того, как мы приближались к воротам легкого, возобновилось приращение, и в конце концов мы обнаружили инфильтрацию в легочные вены и артерию. Иссечение в этих хрупких тканях очень сложное, двигаться нужно медленно. И все же с тщательностью археолога, шаг за шагом, нам удалось довести резекцию до здоровой ткани. Половину стенки артерии пришлось удалить. После пяти часов напряженной борьбы, ежесекундного противостояния, огромная опухолевая масса целиком покинула грудную клетку. Размером она была с грейпфрут. Но наш труд был еще не окончен. Отнюдь нет: нужно было восстановить легочную артерию. Это надо делать с большой осторожностью — так тонки ее стенки, их можно сравнить с папиросной бумагой. Гораздо проще и быстрее было бы после освобождения сердца удалить правое легкое вместе с опухолью. И мы, конечно, в этот час были бы уже по дороге в кафе, но Люси при этом серьезно пострадала бы.

И мы снова спустились в забой для новой кропотливой работы. Мы снова использовали тоненькие и гибкие заплатки, тщательно пришивая их к краям артерии, а затем и легочной вены, чтобы заменить иссеченные фрагменты. Сосуды восстановлены отлично — надежный залог успеха операции.

Закончив эту вышивку, я повернулся к Доминик…

— Все в порядке, До, мы здесь почти закончили. Можешь возобновить вентиляцию обоих легких.

Она направила воздух в легкие. Сдутые, съежившиеся, с каждым импульсом они расправлялись, вновь обретая форму, место в грудной клетке и светлый цвет.

…затем обращаюсь к перфузионисту Томиславу.

— Томи, можно отключать насос.

Работа аппарата перешла к сердцу и легким Люси. Все шло наилучшим образом. Кровяное давление в норме, насыщение кислородом — тоже. И, несмотря на длину швов, никакого подтекания. Можно вынимать канюли и закрывать грудину.

— Ну и сколько времени шло сражение?

— Восемь часов с момента, как рассекли кожу.

Я был вдвойне доволен нашей работой. Нам удалось извлечь опухоль целиком и при этом сохранить оба легких. Конечно, сейчас преждевременно праздновать победу. Даже если невооруженным глазом не видно остатков опухоли, мы не можем исключить поражения близлежащих лимфоузлов или других, более отдаленных органов, таких как мозг, кости или печень, злокачественными клетками, которые затем разгорятся метастазами. Но все мы прекрасно знаем, что излечение возможно только при тщательном и полном иссечении опухоли, какими бы большими ни были технические трудности.

Кабинет перфузиологов. Телефон. Мать Люси.

— Все прошло хорошо. Мы смогли удалить опухоль и сохранить легкое. Она хорошо перенесла операцию.

— Спасибо, доктор. Мы все очень надеемся, что на этот раз ей хоть немного повезет. Что в этот раз судьба перестанет так ее мучить.

— Конечно, мы все тоже на это надеемся. Мы тоже надеемся, что она наконец выздоровеет и навсегда избавится от этой ужасной болезни.

Я ушел из операционного блока, выжатый как лимон, все болело. Стоять изогнувшись, без движения вредно для скелета, попытка пошевелиться болезненна, как будто позвоночник пропитан клеем, суставы и внутренние органы пересохли и трутся друг о друга, хрящи истираются, пока синовиальная жидкость не увлажнит их. Вот такой одеревенелый, я потащился в кабинет, согнувшись вопросительным знаком.

Стелла увидела, как я вхожу с видом Квазимодо, который ей хорошо знаком, — так всегда бывает после слишком долгой операции.

— Ну что, шеф, опять спину сломал? — полунасмешливо-полузаботливо бросила она.

— Да, мне нужно полежать.

— Ай-яй-яй, тебе бы к врачу. Однажды ты просто не сможешь оперировать, если не будешь следить за собой.

— Ты знаешь, как я доверяю врачам! — подмигнул я.

Я улегся прямо на паркетный пол.

— Все прошло хорошо?

В ее голосе звучала тревога.

— Да, и даже очень хорошо. Нам удалось удалить всё и не потерять легкое.

— Вот это действительно классно! Мама, наверное, счастлива.

— Не только она, Стелла. Я тоже. Откровенно говоря, вчера эта девчонка перевернула мне душу. Храбростью и силой перед лицом опасности.

Зеленые глаза Люси, ее смелость и невинность на миг всплыли у меня в памяти, но затем действительность оттеснила их.

— У нас есть еще что-нибудь на сегодня? Кого-нибудь принимаем?

— Нет, у нас была только эта операция.

Облокотившись на стол, она взглянула на меня сверху вниз.

— Ну что, твоей спине лучше?

— Да, я чувствую, что меня отпускает, спина выпрямляется. Еще несколько минут, и я пойду.

— Давай сделаю кофе.

— С удовольствием.

Минут через десять я уже мог встать. Можно было даже делать движения в стороны без ощущения, что позвоночник сейчас переломится, как сухая ветку. Я уселся в кресло и залпом выпил кофе, приготовленный Стеллой. Она вернулась с сэндвичем.

— Наверное, ты ничего не ел целый день.

— Да нет, утром съел круассан. Спасибо, Стелла. Ты мне прямо как мама.

— Вот уж нет. Если бы ты был моим сыном, я бы запретила тебе подобные псевдоподвиги. Ну ладно, сегодняшний не в счет. Тут ты прекрасно поработал.

Вечер и ночь того дня я уже не помню. Часто мышцы, ноющие от слишком долгого напряжения, будят меня часа в два ночи, и сон одерживает верх лишь на заре, на какие- то несчастные несколько часов. Когда случаются такие приступы бессонницы, я ставлю будильник попозже, так как мои коллеги совершенно не нуждаются во мне во время утреннего обхода в реанимации.

Тем не менее я помню, что в то утро пришел к Люси очень рано. Она лежала в постели, проснувшаяся, с чуть усталым видом.

— Как дела, Люси? Не очень сильно болит?

— Нет, спасибо, все нормально.

— Вчера все прошло хорошо. Мы смогли удалить опухоль целиком и, главное, сохранили все легкое.

— Я знаю, мне уже сказали. Спасибо вам большое.

— Нет проблем, Люси, мы с радостью это сделали. Сегодня будет самый тяжелый день для тебя. Но завтра станет лучше, и ты, наверное, уже сможешь вернуться в палату.

— Все в порядке, не так уж все и плохо.

— Ну все, хорошего дня, до скорой встречи.

Да, эта девочка необыкновенная. Она — боец, достойный восхищения. Часто говорят, что такие бойцы лучше борются с болезнью, чем те, кто жалуется или отказывается от всякой борьбы. Если это правда, то Люси скоро пойдет на поправку.

День выдался длинным, и только поздно вечером я снова заглянул к девочке. Люси спала, но коллеги заверили меня, что день прошел спокойно.

На следующий день, как всегда, мы по-быстрому зашли в отделение реанимации, перед тем как отправиться в операционный блок. В сопровождении ассистентов и медсестер мы заглянули и к Люси. Ее уже можно было переводить в палату. Я спросил коллег:

— А что с диафрагмальным нервом? Он все-таки действует? С трудом верится.

— С правой стороны диафрагма немного приподнята, но так было еще до операции. Во всяком случае, никаких проблем с дыханием нет.

— Да, я вижу. Возможно, этот нерв уже подвергся опухолевой инвазии еще задолго до операции. И так как все развивалось очень медленно, то были гипертрофированы другие дыхательные мышцы.

Операции следовали одна за другой. Обходы прооперированных вся бригада совершала в быстром темпе. Время для нас — упрямый спорщик, который то и дело препятствует нормальному ходу дня и решительно уничтожает все моменты передышки. Особенно те, когда мы могли бы уделить немного времени тем пациентам, которые чувствуют себя неплохо, или тем, кто особенно нас тронул. Как, например, Люси, это поразительное сочетание чистосердечия и решимости.

Я хотел зайти к ней и побыть подольше, поговорить с ней, лучше ее узнать, послушать, что она расскажет о своих планах, мечтах, о том, что ей нравится. Я думал об этом много раз, но то не находил времени, то забывал, когда время было.

Ее выписали из больницы, а я так и не побыл с ней подольше.

Три недели спустя Стелла показала мне письмо от Люси. Почерк у нее был уже практически взрослый, хотя еще оставалось что-то детское в использовании разных цветов, в оформлении текста, в маленьких рисунках — цветочках и сердечках, украшавших страницы. Та особенная зрелость, которая так удивила меня, была в самом тексте. Может быть, призрак возможной смерти заставил ее так быстро повзрослеть? Или просто она была очень рано созревшим ребенком?

Она еще раз благодарила меня и уверяла, что чувствует себя хорошо. Новость эта очень обрадовала меня. В конце послания она спрашивала, не могу ли я прислать ей «фотографию ее хирурга с автографом».

У меня было несколько фотопортретов на глянцевой бумаге, которые делал профессиональный фотограф. Я взял две фотографии и подписал одну по-немецки, а вторую по-французски:

«Люси,

С большой надеждой на выздоровление.

С огромной надеждой!»

— подписал и отправил ей.

И снова я целиком погрузился в работу. Снова предсердия, желудочки, клапаны и сосуды бросали нам вызов. Снова недели пролетали как дни, с бешеной скоростью. Несколько раз я встречал того коллегу-онколога в подвальных коридорах и всякий раз спрашивал:

— Как дела у Люси?

— У нее все хорошо.

— А что там опухоль, которую мы удалили? Она была мертва?

— Не совсем. Было несколько активных очагов, несмотря на предварительное лечение. И поэтому мы продолжаем химиотерапию.

— А прогноз? Благоприятный же! Или нет?

— Пока трудно определить.

Время бежит, и вот промчалось полгода. Люси исчезла с моих радаров до того момента, когда мы с бригадой обедали и подошел тот самый коллега-онколог, нагнулся к моему плечу и бесцветным от горя голосом прошептал:

— Вчера, в воскресенье, Люси скончалась.

— Что?!!

Я подскочил, как от удара молнии.

— Да, у нее случилось резкое обострение из-за метастазов в головной мозг, она быстро потеряла сознание. Все произошло очень быстро. Через несколько дней она впала в кому, и вскоре все было кончено.

— Не может быть!

Я был раздавлен, без голоса, без сил. В голове стояла какофония, заглушавшая все остальные звуки.

Коллега встал, извинился и ушел.

Больше никто не разговаривал. Не двигался. Наши мысли витали где-то в пустоте.

Ее лицо, взгляд зеленых глаз.

Вот что возникло в моей памяти. А с ними пришло неприятное ощущение, что Люси, по-видимому, так и не перестала чувствовать, как возле нее бродит зловещая тень. Близкая опасность, которая на какое-то время выпала из поля моего зрения.

«То белеет туман над водой», — ответил я на ее страхи. И, наверное, какое-то время она верила этим обнадеживающим словам. Наверное, она верила в нашу способность уничтожить нечистую тварь, притаившуюся в ее теле, прежде чем вновь поняла, что мы бессильны.

Последняя мольба ее зеленых глаз.

Чувства несправедливости и обмана достигло апогея. Эта девочка храбро приняла все — болезненные исследования, невыносимое лечение, тяжелейшую хирургию, борясь за право жить на этой земле. Как бы я ни искал подобие оправдания Природы, я не мог найти ни одного. Я не понимал причин этого ничтожного, нездорового, отвратительного цинизма.

Ее последняя мольба, две тяжелые слезы.

«К отцу, весь издрогнув, малютка приник». Меня охватило мучительное сожаление: я так и не пошел еще раз поговорить с ней. Я не пошел обсудить с ней ее планы и мечты. То, что ее смешило, что она любила. В тот момент, когда тень, казалось, отступила, исчезла из поля зрения.

Две тяжелые слезы, письмо, украшенное сердечками и цветочками.

Как все дети в ее возрасте, Люси мечтала о нормальной и прекрасной жизни. Долгой жизни. А получила лишь горькое разочарование от того, что лишь краешком глаза взглянула на нее, прежде чем двери захлопнулись неотвратимо и безжалостно.

«В руках его мертвый младенец лежал».

А главное — так несправедливо.

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок погоняет, ездок доскакал…

В руках его мертвый младенец лежал.

«Лесной царь» Иоганн Вольфганг фон Гете, 1749 –1832.

ЛЕЗВИЕ БРИТВЫ

A body was sailing out into the middle of the air.

He was gone. He’d done it.

Some blessed themselves.

Closed their eyes. Waited for the thump.

The body twirled and caught and flipped,

thrown around by the wind[49].

Колум Маккэн, р. 1965, «И пусть вращается прекрасный мир» О переходе Филиппа Пети 7 июля 1974 года по стальному канату между башнями-близнецами Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

Цюрих,

2001–2012

Зажим снят. Сейчас горячая кровь запустит остановленное сердце. Пока оно просыпалось, я закончил последний шов на легочной артерии. А вот и первые сокращения. Все складывалось прекрасно. Операция будет успешной. Теперь я был в этом уверен. А ведь мы провели операцию Росса — одну из самых сложных в нашем арсенале. Эта операция, вместе с артериальным переключением, служит у нас, «сердечников», эталоном, чтобы судить о техническом мастерстве. А ребенок на столе — новорожденный.

Сразу после рождения у Лары проявились тревожные признаки сердечной и дыхательной недостаточности. Главный клапан — аортальный — почти не открывался: его недоразвитые створки не разделились. Мои коллеги-кардиологи попытались устранить это препятствие, надув баллончик, который они провели из бедренной артерии до клапана. К несчастью, этот маневр привел к разрыву одной из створок, ухудшив и без того сложную ситуацию. У нас едва хватило времени, чтобы перевести Лару в операционный блок и заменить разрушенный клапан. Как в игре в домино, мы перенесли другой, здоровый сердечный клапан на это стратегически важное место, а удаленный заменили на клапан животного. Нужно было еще отделить две коронарные артерии — маленькие, но жизненно важные — и имплантировать их к пересаженному клапану.

Ювелирная работа, и, учитывая размеры тельца Лары, — километры швов для этой спасательной операции.

Такая операция похожа на номер канатоходца, эквилибриста, тем более сложный, что исполняется в неблагоприятной обстановке. Эта гонка со временем подняла еще выше канат, по которому мы прошли, раскачала его еще сильнее. Нам удалось не упасть, потому что мы хорошо знаем этот путь, часто по нему проходили, мы знаем, где притаились опасности, и соблюдаем правила: каждый этап проводился с удвоенной осторожностью, не уступая искушению, такому сильному под вечер — сделать путь короче или пойти на компромисс.

Сегодня, в этой спешке, я оперировал лишь орган: сердце, которое мельком увидел на экране ультразвукового кардиографа, борющееся с мощным встречным течением. Безымянное сердце. Я не видел ребенка — к моему приходу он уже был накрыт стерильными полями — и лишь мельком заметил родителей. Мама, с ее печальной улыбкой, короткой стрижкой и цыганским стилем одежды, напомнила мне Джельсомину — героиню фильма «Дорога». Этим вечером, несмотря на промелькнувший образ, я чувствовал на своих плечах лишь объективную тяжесть предстоящего опасного номера. На карту было поставлено многое, но отсечь варианты было легко, так как не существовало альтернативы этому последнему шансу и масштабному хирургическому вмешательству.

Вдруг, после того как аортальный клапан был иссечен, сердце начало биться. Жадно биться. Не такое уж редкое явление у новорожденных. И в этом порыве я увидел твердую решимость снова делать свою работу, выполнять задачу. Приложить все силы, чтобы поддерживать жизнь. Я не удержался от того, чтобы оценить его силу, скользнув раскрытым пинцетом в желудочек. Сила эта показалась мне феноменальной. И я не без мелочного удовольствия посмеялся над этими певцами для девочек, которые с томным романтизмом описывают нам свое сердце, буквально разорвавшееся от одного только неопределенного взгляда или неуместного слова. Эти метафоры так далеки от моей реальности, от настоящего сердца. К счастью. Знали бы эти нытики, какая в нем страсть, выносливость, упорство.

Так и этим вечером. И если почки отступили первыми под натиском обратного кровотока, а за ними последовали легкие, быстро наполнившиеся водой, то сердце Лары, даже после столь грубого обращения, не сдавалось. Его проблема была не в слабости миокарда, а в этом клапане, который мешал нормальному кровообращению.

И этот факт соответствовал одному из наших основных принципов: у ребенка, который появился на свет живым, хорошая сердечная мышца. Слабый миокард быстро погибает и вызывает выкидыш. Таким образом, к моменту рождения сердце уже успело поработать в полном режиме в течение семи-восьми месяцев и неизбежно обладает достаточной силой, чтобы обеспечивать кровообращение. Аномальные соединения, слишком узкие протоки, отверстия, вызывающие отклонения в кругах кровообращения, сводят на нет его усилия и мешают ему выполнять свою функцию. Но не его сила.

Я добавил порцию холодной крови в коронарные артерии, чтобы успокоить это столь решительное сердце и спокойно закончить его восстановление.

Теперь, через три часа после начала, операция подходила к концу. А неутомимое сердце набрало крейсерскую скорость. Как и организм Лары.

Операция Росса, артериальное переключение и трансплантация — это легендарные операции «кардиологического репертуара». Те, которые каждый практикующий хирург мечтает освоить или, по крайней мере, однажды зачислить в свой актив.

Трансплантация сердца — это Эверест в хирургии. И не только в кардиохирургии, а в трансплантационной хирургии вообще. Эта вершина выше всех остальных, так как аура, которая ее окружает, — на грани сверхъестественного. Она завораживает всех, профессионалов и обывателей. Здесь пересаживают не только орган, но и в некотором роде саму жизнь. День ее премьеры — 3 декабря 1967 года — был подобен сейсмической волне, которая потрясла планету Земля и оставила после себя не только чувство восторга от большой победы, но и особое ощущение того, что у владений самой смерти был отвоеван небольшой участок. Хотя, если говорить только с технической точки зрения, эту операцию превосходят другие, такие как артериальное переключение или, в частности, операция Росса. Это истинный «северный склон» нашей специальности. Самые опасные. Те, которые все хотят покорить. Именно они возводят вас в ранг хороших практиков. Эти операции обладают колдовской притягательной силой запретного, поскольку почти бросают вызов законам Природы. Что-то вроде исправительного суда над ее ошибками, выполнить их — это «вломиться» в жизнь. «Хирургический взлом». С тем особым ликованием, когда результат достигнут за гранью законов природы.

В конце концов, они красивы! От начала и до конца. Гармоничны и кристально чисты — если выполнены правильно. Они сверкают тем же блеском, что и смертельные номера артиста. Артериальное переключение требует дьявольской точности еще и потому, что оно должно быть сделано в самые первые дни жизни ребенка. Операция Росса испытывает вашу концентрацию, потому что выстраивает длинную и непрерывную последовательность действий, которыми вы должны владеть. А трансплантация затрагивает саму суть жизни.

На следующий день я наконец увидел Лару в отделении реанимации. Она еще спала. Я приподнял одеяльце, чтобы проверить перевязку, и вдруг сам удивился размерам девочки. Она внезапно показалась мне такой крошечной. Я обернулся к ее медсестре Шанталь:

— Если подумать, с трудом верится, что можно проделать такую работу. Ты можешь себе представить, что мы поменяли два клапана и пришили две коронарные артерии этой малышке? Сколько она весит?

— Два и два[50]. Да, ты прав, я тоже иногда задаю себе этот вопрос.

— Честно говоря, она не сильно больше цыпленка.

Шанталь рассмеялась и ответила в тон:

— С перьями или без?

Я покосился на нее с наигранным возмущением:

— По крайней мере благодаря нам она потеряла не так много перышек!

— А какого размера у этого цыпленка сердце?

— Честно говоря, не знаю. Я видел его через очки, вчера вечером взял самые сильные, с пятикратным увеличением. Обычно считается, что здоровый желудочек имеет размер кулака его обладателя. В очках я сравнил бы его с мандарином. Без очков — ну, со сливу будет?

— То она цыпленок, а теперь фруктовый салат.

Она заразительно расхохоталась.

— Вот что всегда меня удивляло в этой микроскопической хирургии — главным ограничением становится зрение, а не руки или пальцы, а ведь именно они должны безошибочно выполнять такие искусные и точные движения. К счастью, глазам можно помочь, а вот рукам…

— Руки дрожать не должны, ведь так?

— Нет, не должны. Малейший тремор усиливается на другом конце инструмента, и через сильные очки можешь себе представить, какая будет качка. Нет, руки должны быть уверенными и твердыми.

Из-за своей сложности наши «северные склоны» представляют собой повышенный риск и увеличивают ответственность, лежащую на плечах хирурга. Но они также дарят большие преимущества по сравнению с другими, менее сложными операциями. Так, у Лары стратегически важный клапан — тот, который был перемещен и работает под высоким давлением, — будет расти вместе с ней. Другой — животный клапан — нужно будет заменить по мере роста, но это можно сделать катетером, а не только хирургическим путем. Ни один клапан не потребует длительного лечения, вроде курса антикоагулянтов. Лара будет жить без всяких ограничений и позже сможет иметь детей, принимая во внимание отсутствие медикаментов, потенциально токсичных для беременности. Эта операция восстанавливает анатомию и физиологию, максимально приближенную к норме.

Два дня спустя.

— Я нахожу нашу кроху немного бледненькой. Она не слишком анемична?

— Да нет, пока нормально. Уровень гемоглобина понижен, но в пределах допустимого.

На каждый килограмм веса тела в организме циркулирует примерно восемьдесят миллилитров крови. У Лары это количество составляет около ста восьмидесяти миллилитров. Неполный стакан. Наш самый миниатюрный аппарат искусственного кровообращения требует подобного объема, только чтобы начать работать. Поэтому нам пришлось наполнить его кровью, а не физиологическим раствором, чтобы поддержать достаточную концентрацию гемоглобина — главного переносчика кислорода.

Для меня всегда оставалось загадкой, что можно использовать для наполнения кровь взрослого и что кровяным тельцам удается циркулировать в сети капилляров такого крохотного новорожденного. Коллеги-гематологи постоянно убеждали меня, что наши красные кровяные тельца имеют у всех одинаковый размер, вне зависимости от возраста, а я смотрел с сомнением. Тем не менее они, должно быть, правы. Во всяком случае, наш опыт давно доказал и подтвердил, что подобная замена оправдывает себя, не вызывая закупорки кровотока на капиллярном уровне.

— Продолжай следить за уровнем гемоглобина, чтобы он больше не падал.

— Конечно.

Больше всего на плечи хирурга давит сложность технического исполнения. Это давление может меняться в зависимости от субъективных составляющих, таких как вера в собственные силы, а иногда и переживания. И, когда они направлены в противоположные стороны, эти силы поднимают вверх трос, по которому медленно двигается хирург, и раскачивают его. И если он вдруг посмотрит вниз на землю, ставшую такой далекой, его движение может стать неверным и ловкость пропадет.

Что касается меня, я по-прежнему поддаюсь переживаниям за пациента, когда они достигают уровня привязанности. Я это понял, когда оперировал мать одного из моих лучших друзей. Это была очень изящная женщина, и телом и духом, и я очень ценил ее. Задолго до срока я без колебаний, немного хвастливо, согласился сделать ей операцию. Она была сложной, миокард много перенес в силу пожилого возраста, и операцию нужно было провести в сжатые сроки. По мере приближения дня операции меня стали жестоко преследовать подспудные сомнения — страх неудачи. Эта тревога мешала мне заснуть в ночь перед операцией, и все метания, которые обычно исчезали, как только я брал в руки скальпель, а мир сужался до знакомого круга света от лампы, на этот раз не покинули меня, заставив остановиться. В полном молчании я боролся с собой, вспоминая, сколько раз я спокойно преодолевал подобные ситуации. И только полностью сосредоточившись на каждом движении, мне удалось опустить канат ближе к земле и ослабить его колебания.

Победив этот страх, я поклялся больше не испытывать судьбу, когда в работе присутствует слишком сильная эмоциональная составляющая.

День пятый.

Мама держала Лару на руках, прижав к себе. Снова. Только личико малышки выглядывало из-под вороха пеленок. Женщина по-прежнему походила на Джельсомину, но теперь она улыбалась открыто, глазами и всем лицом.

Понадобилось совсем немного крови, чтобы Лара засияла. Мы поддерживали ее сон в течение нескольких дней, чтобы все органы, сильно пострадавшие во время начального потрясения, могли спокойно восстановиться. Легкие подсохли, почки и печень снова заработали в полную силу. Кровь очистилась.

Она проснулась, когда мы прекратили давать снотворное. Она снова открыла глаза, чтобы смотреть на мир, который до этого едва успела заметить, чтобы теперь заново начать исследоввать его. Малышка не увидела шторма, который пронесся над ней — нашей ошибки — и, проснувшись, оказалась уже на другом, более надежном, берегу.

Если слишком сильная эмоциональная составляющая может помешать работе, другая, хотя и не столь сильная, заставляет оперирующего хирурга превзойти самого себя в некоторых эпических сражениях. Доказательством тому служит случай из моей практики, когда ситуация стала безнадежной из-за неостановимого кровотечения.

Малышке было совсем немного лет, но она уже перенесла две операции на сердце. Она оставалась синей и задыхалась от малейшего напряжения. Мы решили попытаться сделать более полную, хотя и очень рискованную коррекцию в надежде облегчить ее участь. Операция превратилась в жестокую ежесекундную борьбу. Трудности были огромными, гораздо больше, чем мы рассчитывали. Сердце снова заработало, но кровотечение из шва, скрытого в глубине, не прекращалось, несмотря на все наши усилия.

Наступил вечер, бригада была в изнеможении, на пределе сил, и все были готовы признать поражение. Тогда я вышел из операционного блока, чтобы встретиться с родителями девочки и сказать им о нашем бессилии, косвенно извещая о неизбежном исходе. Были ли это слезы мамы, или искаженное отчаянием лицо папы, или живо стоящее в моей памяти лицо их ребенка, но что-то прибавило мне немного сил и убедило броситься в последнюю схватку. Сегодня я не могу сказать точно. Но, как бы то ни было, тогда мы снова запустили аппарат искусственного кровообращения, демонтировали все сделанное — несколько часов работы — и реконструировали сердце. Этот длинный путь, достойный многодневной голгофы летчика Анри Гийоме в Андах, позволил нам в конце концов стабилизировать ситуацию и перевести малышку — да, все еще в критическом состоянии, но живую — в реанимацию. Она оправилась от этого чудовищного испытания. И мы вместе с ней. Потому что мы тоже испытали невыносимую, почти физическую боль на грани человеческих возможностей от этой бесконечной одиссеи.

Три недели спустя.

Я встретил родителей Лары в холле, когда они уходили. Оба напомнили мне персонажей пестрых ярмарочных балаганов. Много красок, уверенная мимика и гибкость движений. Мама еще раз обняла меня. Пылко. Чересчур.

По правде говоря, я никогда не знал, как себя вести при затянувшихся изъявлениях благодарности. С одной стороны, я отрешаюсь от них, зная, что, в конце концов, я просто делаю свою работу. Общесто мне ее доверило и ждет ее от меня. Так что я вряд ли заслуживаю большей благодарности, чем та, которую получают ремесленники, конструкторы, строители, когда хорошо выполняют свою работу. В своей области они действовали так же сознательно и профессионально, как и я. С другой стороны, я понимаю подобные излияния. Я твердо знаю, что для этих родителей наша деятельность была чем-то из области фантастики. Потому что она коснулась самых дорогих для них существ, потому что заставила вибрировать наиболее чувствительные струны их души. И их благодарность исходит из самого сердца.

Они поблагодарили медсестер, расцеловали всех на этаже, попрощались с больницей. Лара дремала в коляске. Их силуэты вскоре слились в единый контур, они спустились по улице и ушли навстречу своей судьбе.

Я смотрел, как они уменьшались вдали.

7 августа 1974 года замечательный канатоходец Филипп Пети прошел по стальному тросу, натянутому между башнями-близнецами на Манхэттене.

После захватывающего воздушного танца он оказался на твердой земле. Нью-йоркская полиция задержала его и препроводила в комиссариат, обвинив в нарушении общественного порядка. Правда, обвинения скоро были сняты, рассеяны красотой его поступка, сокрушены изяществом его неповторимого подвига.

Доброжелательная Природа тоже продолжает нас прощать за «хирургический взлом», ведь налицо не только красота и изящество проведенных нами операций, но и результаты нашего вмешательства.

Благодаря этому прощению немного нескладный, приросший к канату силуэт не падает, а продолжает идти вдаль, уменьшаясь в размерах и напоминая конец фильма «Новые времена». Кадр, где Чарли Чаплин в лохмотьях ведет Полетт Годар к счастью. Кадр, в котором их сердца, соединившись в одно, бьются в унисон.

Как сейчас.

НОЧНОЙ ПОЛЕТ

И все же понемногу я утешился. То есть…

Не совсем. Но я знаю, он возвратился на свою планетку, ведь,

когда рассвело, я не нашел на песке его тела.

Не такое уж оно было тяжелое. А по ночам я люблю слушать звезды.

Словно пятьсот миллионов бубенцов…

Антуан де Сент-Экзюпери, 1900 –1944. «Маленький принц».

Цюрих,

2001–2012

Небо в Церматте — величественное. И ночи тоже. Высота, разреженность воздуха, расчерченный белыми полосами, едва различимый силуэт Маттерхорна делают темноту еще чернее и усиливают мерцание звезд. Их дрожание и чистота одинаково вдохновляют как ученых, так и поэтов. Физические законы галактик сливаются с игрой воображения. Поиск знака, дыхания жизни, звона бубенца.

Накануне я приехал на базу отдыха, рассчитывая пробыть там неделю. Я только что заснул, устав не столько от дневной прогулки, сколько от длинной череды слишком коротких ночей. Я канул в сон, как камень в озеро. И тут меня стало беспокоить какое-то неприятное, раздражающее ощущение. Какая-то смесь глухой вибрации и хриплых звуков. Все мое тело сначала сопротивлялось вторжению. Но шум продолжался. Мои недовольные мысли с трудом пришли в порядок и медленно принялись фокусироваться на точке сбора, как спутники все сильнее притягиваются к планете. Пробравшись через несколько слоев подсознания, их собрание выдало пока еще отвлеченное суждение: это звонок телефона. Осознание этого факта резко встряхнуло. Я начал пробуждаться, все еще плохо соображая.

— Где я?

Вокруг было так темно, что не за что зацепиться взглядом, чтобы сориентироваться.

— Где этот проклятый телефон?

Теперь обстановка начала проясняться. Я протянул руку к тумбочке и принялся шарить по ней, пока не нашел источник звука. Поднес телефон к уху, неловко нажимая на зеленую кнопку.

— Алло? Алло?

Там уже повесили трубку. Я нажал на другую кнопку. Экран засветился. Двадцать три часа пятьдесят девять минут. Пришло сообщение о пропущенном звонке из… Координационного центра по трансплантации. Эффект электрического разряда. Вот теперь я проснулся окончательно. Я немедленно перезвонил. Линия была занята. Вот черт! Я выкарабкался из-под одеяла и сел на край кровати, чтобы не было соблазна снова заснуть. Я продолжал попытки дозвониться, пока наконец линия не освободилась.

— Добрый вечер, месье Претр. У нас, кажется, есть сердце для Михаэля.

— О! И что за сердце?

Михаэль! Несчастный Михаэль. Он появился на свет с одним из самых серьезных пороков, какие только существуют: левая половина его сердца — самая сильная — оказалась неразвитой. Таким образом, он жил лишь с одним желудочком, вместо двух. С половиной сердца. В три этапа — и столько же операций — мы изменили его кровообращение, чтобы создать систему, приспособленную к его сердечной недостаточности. Он хорошо перенес все операции, его тело и мозг развивались нормально, гармонично.

Сейчас ему было шесть лет. Но на протяжении последних восьми месяцев сердечная мышца стала слабеть. Его единственный желудочек расширился, а это очень плохой знак, и теперь его сила настолько уменьшилась, что сердце едва способно поддерживать кровообращение даже в состоянии покоя. Поэтому Михаэль оказался вынужден сидеть у себя в комнате и смотреть, как другие дети играют во дворе. Огонек его жизни, и без того маленький, так колебался, что грозил погаснуть в любой момент, просто так, без предупреждения, из-за какого-нибудь гриппа или аритмии. От малейшего дуновения ветерка.

Начался дьявольский обратный отсчет.

— Та же группа крови, семь лет, двадцать два килограмма. Хороший, сильный миокард.

С перечислением технических деталей предложенное сердце стало обретать форму в моей голове. Координатор продолжала:

— Донор — мальчик, утонувший в бассейне своих родителей. Он провалился под укрытие бассейна и не смог выбраться. Когда его достали из воды, он был без сознания. Сердце заработало, но ребенок в сознание так и не пришел. Развился обширный отек мозга, он впал в необратимую кому. Нейрохирурги сделали сегодня еще несколько проверок, но смогли лишь констатировать смерть мозга. Это произошло сегодня в двадцать один час.

В детской трансплантологии сердца всегда присутствуют одни и те же драмы. Невыносимые трагедии, потому что они связаны со смертью другого ребенка. Но мысль о сострадании все же уступила суровой реальности момента: необходимости срочно запустить тяжелую и сложную логистику. Я только собрался задать вопрос, как координатор сообщила:

— Это на юге Италии, взятие трансплантатов будет проводиться там, где был госпитализирован ребенок. Туда приедут еще три бригады, чтобы забрать печень, почки и поджелудочную железу. При утоплении легкие наполнились водой, поэтому их не возьмут. Они хотели бы начать в три-четыре часа утра.

— Сколько времени продлится поездка туда? Вернее, сколько времени пройдет до возвращения к нам?

Время транспортировки имеет решающее значение в нашей работе. Я не люблю, когда оно превышает четыре часа, так как асфиксия миокарда достигает предельно допустимых границ. Слишком сильно ослабшей сердечной мышце очень трудно восстановиться… если это вообще удается. В отличие от других пересаживаемых органов, от сердца сразу же после трансплантации требуется работать в полную силу. Печень и почки могут пребывать в оцепенении несколько часов, а то и дней, и при этом организм не слишком пострадает. Но только не сердце. Оно должно немедленно начать работать. Итак, если времени потребуется слишком много, я откажусь от этого предложения. Очень прискорбно для Михаэля, но я не осмелюсь взять на себя чрезмерную ответственность. Ни за него, ни за трансплантат. Да, за трансплантат тоже, так как нужно учитывать и его потенциал. Есть и другие Михаэли, которые умрут, не получив вовремя новое сердце. Может быть, среди них есть ребенок, до которого ехать ближе, и у него больше шансов на успех.

В ожидании ответа я открыл шторы и взглянул на небосвод. Луна была не полной, но яркой, на фоне неба изящно выделялся Маттерхорн. Глядя на эту картину, я планировал в уме будущую одиссею. Сначала сращения, возникшие вследствие предыдущих операций, преградят мне путь к сердцу и сосудам. Затем нужно будет реконструировать два входящих сосуда, по которым кровь попадает в сердце, и один из двух выходящих. Наконец, пришить сердце на правильное место, потому что сердце Михаэля по прихоти Природы находится в грудной клетке… справа. Меня ждал титанический труд, а главное, требующий огромной концентрации. Не считая времени асфиксии, всегда «слишком долгого», которое может серьезно ослабить наше новое сердце. Этим вечером много разных факторов будут постоянно работать против нас.

— Три сорок. «Rega» подсчитала время возвращения — три часа сорок минут.

Принимая во внимание сложность операции, я решил ограничить время четырьмя часами. Сроки получаются очень сжатые, но если все пройдет без помех, то у нас должно получиться.

— О’кей, берем!

Нашему большому приключению дан зеленый свет.

В этот момент я осознал, что есть еще одна дополнительная трудность: мое возвращение в Цюрих. Уезжая на отдых, поезду я предпочел машину, поскольку предвидел возможность трансплантации и хотел быть доступным в любой момент. Но теперь, поспав всего полчаса, я боялся четырехчасовой дороги. Тем более что она сильно испортит мне концентрацию, которая так нужна для сложной реконструкции.

И я добавил, почти в сторону:

— У меня еще одна проблема. Я в Церматте, железнодорожный туннель закрыт. Я не уверен, что могу ехать на машине. Не могли бы вы узнать, может ли «Rega» прилететь за мной на вертолете?

— Хорошо, я спрошу у них.

Вальс телефонных звонков завертелся быстрее. Нам нужно было сражаться на трех фронтах: доставить Михаэля в Цюрих, поторопить бригаду, везущую трансплантат, и вернуть меня в клинику.

Через двадцать минут:

— Выходите на вертолетную площадку ниже базы через полчаса. «Эр Церматт» вас отвезет. Садитесь в лифт на улице, на нем вы подниметесь на площадку.

Я прошел через поселок, еще немного насладившись таким чистым и свежим воздухом. Лифт ждал меня. Я поднялся к ангарам. Пилот и его помощник тепло поздоровались. Без промедления мы забрались в один из вертолетов. Запуск, пропеллер набрал обороты, мы взлетели и нырнули в долину. Лунный свет очерчивал вершины вокруг нас. Пилот любезно устроил мне экскурсию. Пролетая над Алечским ледником, он снизился, чтобы я мог полюбоваться его огромными размерами и острыми выступами. И вдруг мы оказались перед гранитной стеной. Ускорение, быстрый набор высоты, и — оп-ля — словно перемахнув через изгородь, мы оказались по другую сторону горной вершины. Снова спуск в долину. Спортивный, выверенный пилотаж. Мы покинули высокогорные массивы, и под нами проплывала уже не столь пересеченная местность.

— Этот регион называют «ничейной землей», — сказал пилот.

— Вот как? А почему?

— Потому, что здесь все одинаковое, нет вершин, которые выше других, или водоемов, которые можно различить, ничего, что показало бы нам, где мы находимся. Это переходная зона от гор к равнине, где легко можно потеряться.

— Надеюсь, что сегодня этого не случится!

Он фыркнул. И правда, рельеф здесь был более монотонным, чем в высокогорных массивах. Впрочем, и наш вертолет больше не играл в чехарду, а несся на одной и той же высоте. Постепенно стали появляться населенные пункты, которые увеличивались в размерах при нашем приближении, несколько озер, более скромные вершины гор. Последняя возвышенность, небольшой спуск, вираж налево, и наша пчелка взяла курс на южную оконечность Цюрихского озера. Мы летели вдоль его оси. Виды здесь были великолепными: по берегам до самого города оранжевые полосы, и город вырастал перед нашими глазами. Мы пролетели над ним. Вид сверху — архитектура кварталов, памятники, улицы здания — всегда завораживает. Создается впечатление, что рассматриваешь огромный макет с игрушечными машинками и деревьями. Крутой вираж, и вдалеке показался еще один вертолет. Я догадался, что на нем доставили Михаэля. Внизу появилась посадочная площадка «Kinderspital» для нашей пчелки. Дверь открылась. Я выскочил наружу, в адский шум, и направился сначала к Михаэлю. Три человека суетились, чтобы вынести его из кабины. Он лежал на носилках и казался спящим. Я видел лишь его губы, особенно их темно-синий оттенок. Я вернулся к входной двери больницы. Пилот помахал рукой на прощание. Я помахал в ответ и понесся по лестнице в операционный блок.

Хитенду уже уехал в Италию. Я нашел дежурного анестезиолога Кристофа, он беседовал с операционной сестрой Вальтрауд и Барбарой, одной из наших ассистентов. Я прервал их:

— Кристоф, сколько тебе нужно времени, чтобы ввести ему анестезию?

— Около часа.

— Со своей стороны я должен подготовить сердце к операции. Это будет долго, настолько оно опутано приращениями, и еще мне нужно будет восстановить много сосудов. Подготовительная работа тоже займет не меньше часа, а то и полтора.

— Хитенду понадобится больше трех часов на обратный путь. Подождем его звонка, чтобы начать давать наркоз.

Мы привыкли брать трансплантаты на расстоянии, когда наши действия координируются по телефону и должны быть синхронны, чтобы свести к минимуму время, в течение которого новое сердце будет в неблагоприятных условиях. С того момента, когда его заберут, и до тех пор, пока кровь реципиента снова не потечет по его коронарным артериям и мышцам, асфиксия будет полной, оно будет совершенно лишено кислорода. Как при задержке дыхания. Его клетки обратятся к энергетическим резервам, чтобы обеспечить базовый метаболизм и сохранить себе жизнь. Когда они будут исчерпаны, клетки не смогут поддерживать свою структурную целостность и умрут. К вопросу о том, насколько ключевую роль в этой гонке на выживание играет время.

Пусть мы все уже наготове, Михаэля пока не везли в операционную. «Освобождающий» сигнал, окончательно запускающий процесс, всегда исходит от того, кто забирает орган, и сегодня это Хитенду, который должен своими глазами его увидеть и подержать в руках. Убедиться, что оно сильное.

Я вернулся в свой кабинет и лег на банкетку поспать еще немного. Прошел час.

— Сердце хорошее!

За тысячу километров от этого звонка огромный «океанский лайнер» — процесс трансплантации сердца ребенку — пустился в путь.

Аккуратно введен наркоз. Михаэль спал.

Теперь моя очередь.

Я надел шапочку, затянул маску, поправил очки на переносице и налобную лампу, настало время церемониала дезинфекции рук и предплечий. Вальтрауд, которая уже заканчивала подготовку инструментов, помогла мне надеть стерильные халат и перчатки.

Из разреза, сделанного скальпелем, выступила темно-синяя кровь, так мало было в ней кислорода. Подкожная ткань — слой жира — такая тонкая, что сразу показалась грудина. У этого ребенка и правда только кожа да кости. Он достиг стадии сердечной кахексии. Пищеварение требует хорошего кровообращения, а когда оно едва работает, то усвоение пищи происходит в малых количествах. «Когда сердце больно гриппом…»

Грудина рассечена в длину… в четвертый раз. Края аккуратно разведены в стороны. Большая бесформенная масса выполняла какие-то нечеткие движения, едва заметные. Ее нужно было освободить от спаек и четко выделить его основную структуру. Концы ножниц проникли между плоскостями расслоения сердца и сосудов, освобождая их от старых рубцов. Теперь можно продвигаться в глубину. Мы осторожно отодвинули объемное образование. Как будто обидевшись, оно немедленно ответило целой серией сокращений. Это признак чувствительности и чрезмерной возбудимости. От такого нарушенного ритма кровяное давление рухнуло. Кристоф поднял его инъекцией адреналина. Он наклонился к нам:

— Мне все труднее и труднее его удерживать.

— Вижу. Сердце действительно на пределе. Но я хотел бы еще немного продвинуться, прежде чем подключать аппарат. Рассечение так кровоточит, что мне хотелось бы как можно дольше не применять гепарин[51], чтобы организм по возможности сам коагулировал кровь на поверхности рассечений.

Я продолжал рассечение на небольшом расстоянии от этих чувствительных желудочков вдоль сосудов. Привычная анатомия с трудом возникала из массы рубцов подобно бюсту, возникающему из глыбы мрамора под резцом скульптора. Я снова приблизился к самому сердцу. Сначала оно дало себя задобрить, а затем снова принялось беспорядочно сокращаться. Давление упало так низко, что в какой-то момент я думал, что придется начать массаж, чтобы поднять давление. Еще один укол адреналина. Понемногу оно восстановилось. Я догадался о тревожных мыслях Кристофа и опередил его вопрос:

— Такие упражнения становятся слишком опасными. Введи ему гепарин, и будем переходить на аппарат.

Когда кровь стала более жидкой, мы ввели канюли и подключили их к аппарату искусственного кровообращения. Запуск. С этого момента кровообращение Михаэля зависело от аппарата, а не от слабого сердца, готового остановиться.

— Ну и где он там, перевозчик наш? Кто-нибудь знает?

— Нет, он выехал из той больницы больше трех часов назад, но с тех пор от него нет известий.

Постепенно я обнаружил, что дальше идти нельзя, так как гигантское сердце занимало слишком много места. У меня не было другого выхода, кроме как удалить его.

Были времена, когда это действие — высшая степень точки невозврата — выполнялось только тогда, когда трансплантат уже находился в операционной. Такая предосторожность была продиктована страхом экстренного случая — вдруг спасительное сердце не успеют доставить. Сейчас это правило соблюдается не всегда, особенно когда нужно такое сложное иссечение, как сегодня, просто чтобы не затягивать время асфиксии нового сердца. В идеале к его прибытию все должно быть готово для пересадки. Я поставил зажим на аорту. И прежде, чем отсечь ее, провозгласил:

— Alea jacta est[52]! Теперь только полагаться на милость Божию.

Входящие и исходящие сосуды отделены. Затем левое предсердие, куда входят легочные вены. Освободив таким образом сердечную полость, я взял в руки эту аморфную массу и извлек ее из грудной клетки. Я еще чувствовал слабые сокращения. Они выглядели немного патетическими, потому что они — самые последние. Последние содрогания агонизирующего органа. Я положил его в кюветку. Господи, какое оно огромное! Оно величиной с грейпфрут. После него осталась зияющая, темная, устрашающая дыра. И еще очень тревожная для того, кто всегда видел на этом месте сердце. Я взялся за реконструкцию легочной артерии. Через сорок пять минут накладывания швов мы были готовы к имплантации трансплантата.

Но его еще не было.

Хитенду все еще не прибыл, а ведь прошло уже четыре часа с тех пор, как он должен был выехать.

— Где там эти авиаторы?

Ожидание становилось тревожным. Мы знаем, как быстро высыпаются песочные часы резервов сердца. Уже сейчас их явно очень мало, а нам известно, что миоциты — мышечные клетки сердца — не могут жить бесконечно в состоянии апноэ. Меня охватила глухая злоба. На самого себя, что согласился принять сердце, которое находилось так далеко для такой сложной трансплантации. На Хитенду, которого до сих пор не было. На судьбу, которая смеялась над нами. Чтобы успокоиться, я снова взял в руки кюветку, в которой лежало удаленное сердце. Оно было неподвижно. Жизнь оставила его. Хотя я и знал, что оно было серьезно больно, я все-таки был удивлен, что оно так быстро сдало свои позиции. Стоило только вынуть его из груди, как оно сразу прекратило борьбу, которую так отважно вело на грани разрыва в течение стольких месяцев. И тут, наконец, Кристоф…

— Они только что сели в аэропорту. Пока приедет скорая помощь… В общем, они будут здесь через двадцать минут.

Эти последние двадцать минут сами тянулись бесконечно. По моим биологическим часам прошел уже целый час. Я продолжал ворчать на несогласованность действий, на Хитенду, на себя самого. И наконец-то! Вдалеке послышалась сирена скорой помощи. Прошло еще добрых пять минут, прежде чем коридор ожил, открылись двери нашей операционной и появился Хитенду.

— Хитенду, чтоб тебя, где вас черти носили?

— Так, Рене, не ори! Быстрее не могли. Не так все просто.

— Ладно, позже разберемся. Беги мыться, встанешь напротив. Барбара, встань справа от меня.

Вальтрауд приняла пластиковую упаковку, обрезала верхнюю часть и подала мне открытый пакет. Моя рука погрузилась в ледяную воду. Я вынул столь долгожданное сердце и осмотрел: оно было вялым, холодным, красивого желто-коричневого оттенка. Оно помещалось у меня на ладони. Размером с лимон. Мгновение я смотрел на него… и меня охватила дрожь. Очень неприятная. Дрожь сомнения. Как раз из-за его размеров. Мне казалось, что оно лишь частично сможет заполнить зияющую дыру и окажется слишком маленьким и слабым, чтобы обеспечить кровообращение Михаэля. Тревога росла, у меня задрожали колени. Но, в любом случае, у меня не было другого выбора, кроме как имплантировать его. Жребий брошен уже давно. Я сделал глубокий вдох, чтобы прийти в себя, и попытался мыслить логически, твердя себе: «Это сердце работало у ребенка того же возраста. У них один и тот же вес, одна и та же циркуляторная нагрузка. И нет никаких причин, чтобы оно не смогло поддерживать такое же кровообращение. Это не оно маленькое, это брешь, оставленная другим сердцем, большая».

Я поднес его к полости в грудной клетке. Зияющая пустота, против всех законов природы, не давала мне покоя. Я поспешил заполнить ее, поместив туда новое сердце. В этой обширной пустоте оно казалось еще более хрупким. Мне отчасти казалось, что мы ставим моторчик от газонокосилки под капот большущего седана. Я начал первый, самый глубокий шов, который соединит новое сердце с левым предсердием Михаэля. Затем принялся за шов на аорте. Закончив, я удалил оттуда воздух и снял аортальный зажим. Это ключевой момент, так как теплая кровь будет снова орошать сердце и положит конец долгой задержке дыхания, которая началась в момент изъятия в Италии. Стресс асфиксии, который медленно и неумолимо действовал все сильнее, наконец исчез. Мы только надеялись, что он не дошел до стадии клеточных повреждений. Мы сделали паузу, принимая во внимание важность момента. При вливании крови разогретый орган должен вернуться к жизни. Это один из двух моментов истины при трансплантации.

Прошло двадцать секунд, на первый взгляд ничего не происходило: миокард оставался дряблым, он бездействовал. Тридцать секунд — по-прежнему. Я тронул желудочек пинцетом. Никакой реакции. Я не удержался от угрожающего взгляда на Хитенду. Он пристально разглядывал сердце, скорее всего для того, чтобы не смотреть на меня. Тем не менее я как в зеркале видел, что он тоже волнуется. Шестьдесят секунд — сердце вздрогнуло. Восемьдесят — еще раз, а затем — первое сокращение. Наконец-то! Оно произошло с некоторым запозданием, но оно сильное. Через десять секунд — второе, за ним еще одно, а затем еще. Они уже следовали одно за другим, и частота их возрастала. Появился сердечный ритм с такой типичной, чарующей тональностью. Эта мелодия приятна для нашего слуха, она дарит надежду и успокаивает. Особенно сейчас. Мы одновременно выпрямились. Наши взгляды встретились. Мы едва сдержали вздох облегчения. Мы слишком хорошо знали, что, даже если первый тур за нами, победа еще не гарантирована.

Как гребцы, мы продолжали в том же темпе, наши движения были ритмичны, синхронны, дополняли друг друга. Нам еще оставалось три соединения: две полые вены и легочная артерия. Это делается, когда сердце бьется, но вхолостую, так как вся кровь проходит через аппарат. Этот момент полного покоя важен для миокарда: он без нагрузки, но орошается, то есть находится в наилучших условиях, чтобы зарядиться энергией, чтобы «залечить» свои раны.

Через три четверти часа — последний шов, последний узел, последняя нить обрезана ножницами. С технической точки зрения трансплантация завершена: сердце связано с новым организмом. Мы готовы дать ему нагрузку, заставить его работать. Это второй важный момент истины, второй тур этой напряженной партии. Сначала мы должны были узнать, вернется ли к жизни это новое сердце, а теперь нужно убедиться, что оно сможет выполнять свою функцию. Поток венозной крови, проходящий через аппарат, сократился. Очень осторожно мы дали сердцу наполниться. Своими сокращениями оно выбрасывает кровь в организм. Кривая артериального давления показывала пульсацию и толчки. Но все же вскоре желудочки стали напрягаться, утомляться от усилий. Давление резко упало. Очевидно, что им не хватало необходимой мощности, чтобы обеспечить кровообращение. Снова возникало опасное сомнение. Сердце слишком маленькое? Слишком пострадало от долгой асфиксии? Я снова пожалел, что согласился на это предложение. Кровообращение снова проходило через аппарат, вернув сердечную мышцу в состояние полного покоя. Для нового восстановления. Наш последний шанс крылся в этой релаксации, в надежде, что миоциты не умерли, а только оглушены, и, если их поберечь, они постепенно наберутся сил.

После часа такого отдыха мы осторожно начали чередовать частичную нагрузку, немного напрягая миокард, и фазы восстановления. Такой режим приведения в норму травмированной мышцы уже позволил нам «спасти» несколько сердец, сильно пострадавших изначально.

И теперь силы стали возвращаться. Очень медленно. А вместе с ними и надежда. После полутора часов этих бережных упражнений циркуляторную нагрузку можно было целиком передать сердцу. Новое ожидание, «боясь моргнуть», если вспомнить о хрупкости равновесия. И все же с этого момента время играло на нашей стороне. Действительно, нам удалось увидеть, как восстановление продолжается, желудочки все увереннее выполняют свою работу. К нам окончательно вернулась надежда.

С огромным облегчением я выпрямился. И снова меня охватил трепет. На этот раз — трепет уважения и величия. Это сердце, такое маленькое в сравнении с огромной полостью, в которую его поместили, с великолепной силой и храбростью выполняло свою тяжелую работу. И в этот самый момент у него как будто появился собственный характер. Доблестный, цепкий, энергичный. А потом я осознал его феноменальный потенциал. Его каждодневную титаническую работу — восемьдесят тысяч сокращений в день равны двум марафонским дистанциям для бегуна, и это повторяется постоянно, днем и ночью, без всяких остановок. А оно будет выполнять эту работу… каждый день всей жизни.

Еще полчаса. Теперь сокращения проходили без спазмов и задержек. Сердце работало мягко, с гибкостью великого атлета. Все шло как по маслу. На этот раз мы выиграли и второй тур, победа за нами.

Краем глаза я заметил, что Хитенду ловит мой взгляд. Я поднял голову. Он не дал мне задать вопрос:

— Рене, я сделал все, что смог, чтобы оказаться здесь как можно быстрее.

— Я знаю, Хитенду. Извини, что был так резок с тобой. Нервы сдали. Я действительно боялся, как бы мы не пересадили уже умершее сердце. Боялся, что оно никогда не заработает. Сегодня мы едва успели. Вы закончите? Мне нужно сделать пару звонков.

Из аппаратной я позвонил родителям Михаэля, чтобы сообщить им, что трансплантация прошла успешно. Я избавил их от перечисления наших трудностей, моментов сомнений и тревоги. Затем пришли коллеги-кардиологи. В операционном блоке собралось человек десять. Хотя мы и выполняем пересадки сердца регулярно, все равно они частично носят характер чего-то магического, сверхъестественного и авантюрного. Во-первых, они совершают чудо, давая новую жизнь умирающим пациентам, пусть даже она обременена постоянным лечением. Во-вторых, Природа и медицина вместе делают чудо возможным. И это находится за гранью понимания.

Это чудо начинается с того, что главные функции организма сосредоточены каждая в одном органе: сердце нужно для кровообращения, легкие — для газообмена, почки — для очистки крови, кишечник — для пищеварения, печень — для «химии», мозг — контрольная башня — для мышления. Оно продолжается благодаря тому, что ко всем этим органам есть легкий доступ: стоит только проникнуть под нашу оболочку, и их можно отделить от прилегающих к ним тканей. Эти органы можно извлечь и переместить в другой организм, и они будут им приняты и там, на расстоянии, снова станут выполнять свои функции.

Я всегда считал, что цитату Альберта Эйнштейна: «The most incomprehensible thing about the world is that it is comprehensible»[53] можно свободно применить к медицине, часто — к хирургии, всегда — к трансплантологии и в полной мере — к пересадке сердца.

Хитенду и Барбара сели рядом со мной прямо на пол. Все мы были одинаково счастливы. Задача была тяжелая, рискованная, неопределенная, и от этого ее завершение только прекраснее. Наша сегодняшняя капелька воды, которую постоянно уносил злой ветер, потребовала от нас продолжительного и невероятно напряженного потока воздуха, чтобы остаться на нужном пути. Пока Кристоф и его бригада организовывали перевод Михаэля и всего, что его связывало с капельницами и мониторами, мы поэтапно вспоминали этот длинный день, готовые смеяться над всякими пустяками. Нервным смехом, словно заклинающим проблемы.

— Хитенду, от тебя не было никаких вестей! Мы боялись, уж не заблудился ли ты в Неаполе.

— Больница оказалась крошечной, где-то в глуши, далеко от города. Кучу времени ехали до аэропорта. Больше часа. Хотя шофер ехал быстро. Даже слишком быстро для меня, временами мне было просто страшно.

Несколько похожих эпизодов пришли мне на память. Я продолжал тему, вороша воспоминания:

— Видишь ли, старина, в этом трансплантация похожа на вестерн. Только лошадей и дилижансы мы поменяли на машины «скорой помощи» и вертолеты, но и эти путешествия не обходятся без приключений.

Действительно, все эти поездки по городам и деревням, где наши быстрые и громогласные машины проносятся так, что все замирают на месте, пролетают на красный свет, едут по встречной полосе, сокращают путь по опасной дороге — все это иногда похоже на фантастическую погоню. В связи с трансплантациями я пережил много героических рейдов и гонок с препятствиями: вертолет, который вынужден повернуть назад, потому что не мог пробиться в слишком густом тумане; аэродром, который вдруг закрыли, потому что он завален свежевыпавшим снегом, и бесконечное возвращение на машине скорой помощи или направление в соседний аэропорт из-за местного потопа.

— И несмотря на это, Хитенду, нам всегда удавались трансплантации, мы всегда добирались до места. Бывало напряженно, как сегодня, но у нас всегда получалось.

Оба с улыбкой слушают меня, как внимают старому болтуну, который рассказывает о своих военных кампаниях. Шумный отъезд Михаэля в отделение реанимации заставил нас поднять головы. Я проводил взглядом караван, пока он не скрылся за аркой в коридоре. Посмотрел вдоль него и увидел настенные часы. Они показывали семнадцать часов две минуты.

Довольный, я вернулся в свой кабинет. Скоро наступят сумерки. Я вышел в сад, проверил виноград на лозе и уселся на скамейку под деревьями. Сейчас в этом пространстве, так не похожем на привычную мне операционную, в момент отдыха я думал о другой, более жестокой стороне реальности: о родителях нашего донора, этого Маленьком принца, которого смерть забрала на рассвете. Вырвала из жизни и отняла у родных. Я вспомнил о том времени, когда работал в бригадах реаниматологов, и о своей стажировке в нейрохирургии. Каким тяжелым был момент, когда нужно было сообщить печальную новость о безвременной кончине ребенка его родителям, которые все еще были полны надежды! Казалось, ты вытаскиваешь камень из фундамента и видишь, как все здание покрывается трещинами, а потом обрушивается в буре криков и плача. Некоторые родители сначала срывались в бесполезный протест или наивное отрицание, но в итоге все сдавались, и мы были бессильны перед ними, переполнены их болью, потрясены их рыданиями, не в состоянии ни что-то сказать, ни что-то сделать. После этой ошеломляющей новости они вставали, бледные как призраки, каковыми по существу и становились, просили посмотреть на ребенка, машинально подходили к изголовью и снова падали на пол, рыдая. Как же тяжело было через некоторое время, когда они все еще страдали, просить у них разрешения на взятие органов! Как трудно было просить их о великодушии в тот момент, когда они все потеряли, когда протест против невыносимой несправедливости судьбы, против жизни и против чужого счастья невозможно было сдержать! Но именно в таких чрезвычайных ситуациях — полный контраст! — я был свидетелем самых прекрасных душевных порывов. Сломленные, вне себя от боли, родители говорили нам: «Конечно, у нашего ребенка было столько друзей, он был такой хороший, так любил жизнь!» Или еще: «Может быть, вот так какая-то его часть продолжит жить». Они оказались во тьме, но все еще были способны видеть луч света. Они погружались в смерть, но им все же удавалось почувствовать искры жизни.

Родителей сегодняшнего донора я не видел. Их ребенка — кроме пары технических замеров — не знал. Но я получил от него сердце, которое снова запульсировало в тысячах километров от того места, где оно билось раньше. Я видел, как это сердце набиралось сил и решимости вдалеке от дома. Я видел, как внутри другой грудной клетки оно вышло на новый курс, новую орбиту, в новую вселенную.

Стало видно звездное небо. Казалось, оно чуть подрагивает от далекой бесконечности. Я подумал о зонде «Voyager», который покинул планету Земля много лет назад и неуклонно движется к другим мирам. Из глубины мрака он продолжает отправлять нам едва уловимые сигналы о своем существовании. И нам удается, через фильтры и усилители, выделить эту едва заметную волну из бесконечного небытия вокруг нее. Мне бы хотелось, чтобы эти родители тоже вгляделись в небосвод в поисках знака из бесконечности, прислушивались к приглушенному звуку бубенца. Я бы хотел, чтобы они знали: где-то на небосклоне жизни, подобно мерцанию далекой звезды, сердце их ребенка продолжает биться и жить.

И улыбаться.

ЧЕМ ДЕНЬ ОБЯЗАН НОЧИ

«Люди Севильи,

Спите мирно,

Все тихо,

Два часа сейчас».

«Песня ночного сторожа» «Андалузия», оперетта в двух действиях, 1947. Франсис Лопес, 1916 –1995, Луис Мариано, 1914 –1970.

Женева, Нью-Йорк, Лондон,

Париж, Цюрих, Лозанна,

1982–2015

Луна едва освещала город. Расплывчатые очертания облаков приглушали и просеивали ее свет, рисуя странные арабески на крышах домов. В едва освещенном полумраке спали дома. Покой, тишина, безмолвие. Иногда спокойствие нарушал шум мотора где-то вдалеке. Кошка, увидев меня, поспешила спрятаться под туями в саду. Легкий бриз гладил меня по лицу. Последние остатки сна, которые не давали глазам открыться, теперь исчезли.

Я резко замедлил шаг, вдохнул полной грудью свежий воздух, поднял голову и посмотрел на звезды. Я нашел несколько знакомых созвездий: Цефея, Кассиопею, Большую Медведицу, а от нее и Полярную звезду. Прекрасный момент в самой глубине и прохладе ночи. Я чувствовал такую легкость, как будто парил над землей. Как будто я был единственным, кто не спал под гигантским небосводом, моими сообщниками были ночь, луна, облака и ветер. Я чувствовал себя неотъемлемой частицей этого огромного мира.

Ночь занимает важное место в нашей профессиональной жизни, в особенности во время учебы. У меня накопилось много бессонных ночей, хотя на самом деле они были эпизодическими, с обрывками отдыха. Прежде, когда я только начал работать, ночи были полностью бессонными, длинными и тревожными, каждый вызов немного пугал. Представьте себе, что плавательные движения, которые вы, пока учились, прилежно осваивали на суше, вдруг пришлось применить в холодном, а иногда и бурном течении. И в результате — сколько суеты и проглоченной воды!

Самыми изнурительными для меня были бессонные ночи на работе в Нью-Йорке. Я часто подолгу сидел возле некоторых пациентов, контролируя малейшие изменения их состояния, чтобы меня не застали врасплох, так как крутые виражи кардиохирургии могли быть очень резкими. Там я поневоле усвоил кое-какие принципы, помогающие беречь силы. Основное правило гласило, что нужно обязательно использовать для сна любой момент, отвоеванный у врага — усталости. Польза от него, даже ценой трудного пробуждения, была столь очевидной, что к этому быстро привыкали. Другим правилом было не стоять, если можно сидеть, не сидеть, если можно лечь, и не бодрствовать, если можно поспать.

Затем плавание было освоено. Движения стали точными и сильными, они позволили продвигаться быстрее, спать немного больше и спокойнее. Это было время, когда вызовы уже не так страшили, когда их даже ожидали, потому что они позволяли проводить самостоятельно сложнейшие операции и расширять наш радиус действия.

Полчаса назад меня разбудил телефонный звонок.

— У него был приступ удушья. Еще раз. Было трудно стабилизировать его состояние. Сейчас ему лучше, но нам все тяжелее давать ему кислород.

— Переводите его в операционный блок. Вызовите анестезиологов. Мы будем его оперировать уже этой ночью.

Я еще немного понежился под одеялом, так как знал, что подготовка к операции займет время. Синяя болезнь. Опять она. Она может вызывать мышечные спазмы в сердце, от которых еще больше сжимается и без того узкий проход к легким. Цвет крови еще больше темнеет. Такие «припадки», как мы их называем, часто следуют друг за другом, пока один из них не погасит пламя.

Эта операция была запланирована на послезавтрашнее утро. Но состояние ребенка стало слишком нестабильным. Ждать нельзя.

В Нью-Йорке жертвы «городской войны» не поступали к нам рано утром, когда все уже выспались, выбрились, только что приняли душ. Нет, их доставляли поздно вечером и в течение всей ночи. Боссы уже отдыхали дома, но даже если кто-то и оставался на месте, они предоставляли нам широкое пространство для маневров. Каждый получал свое: мы оперировали, а они отдыхали.

Именно из-за репутации успешного хирурга, которую я приобрел во время ночных операций, известный хирург Эжен Гросси из нью-йоркского университета предложил мне присоединиться к команде кардиохирургов в больнице «Бельвю». И с ним я сделал свои первые операции. Когда я увидел, как сердце, которое мы вместе прооперировали, оживает и набирает силу, то испытал такое потрясение, что перестал замечать другие органы. Печень, почки, кишечник, которые меня раньше тоже интересовали, потеряли яркость, цвет и очертания.

Так магическая призма ночи косвенно оказалась в основе моего превращения в кардиохирурга.

Я решительно зашагал дальше. Меня несло приятное чувство значимости. Ночь создает драматические декорации. Подобно тому, как она открывает нашему взору звезды на небосводе, она придает блеск нашим трагедиям и подвигам, нашим заслугам и доблести. И нашим воспоминаниям тоже.

Простой математический анализ пройденного мной пути показывает, что ремеслу я учился в основном днем: я гораздо больше оперировал под светлым небосводом, чем в полумраке. Но ночь обладает более высоким коэффициентом важности, она предоставляет больше свободы и выявляет наши реальные способности в более сложной обстановке.

Умение приходит вместе с постоянной практикой. Конечно, мы часто делали свою работу в состоянии сильной усталости. Но мы были молодыми, сильными и невероятно выносливыми. Бессонные ночи не влияли на заботу о пациентах — это стало рефлексом. Но разработка стратегии — синтез знаний, опыта и рефлексов — становилась гораздо уязвимее для решений утомленного мозга. И все же его реакции были быстрыми, вероятно, рабочее состояние поддерживалось адреналином, который попадал в нашу кровь во время стрессовых ситуаций. Сон властвовал над нами. Но не брал верх! Я наблюдал во время операций опасные пошатывания ассистентов, готовых упасть, если бы не встряска, возвращающая их к действительности.

Много лет спустя, с возрастом я ощутил, как исчезает живость ума после бессонной ночи. Я с удивлением обнаружил, что иду на компромиссы, которых раньше никогда бы не потерпел. С единственной целью: быстрее закончить операцию, чтобы поскорее обрести покой. Именно в результате такого опыта я решил перенести на следующий день запланированную операцию из-за того, что ночь была очень неспокойной. И вот я пришел к пациенту, операция которого назначена на утро, и начался почти неизменный диалог:

— Мне жаль, но мы сегодня не будем делать вам операцию.

— Как же так, доктор! Я провел беспокойную ночь, очень волновался. Но сейчас я готов. Психологически я так долго на нее настраивался.

— Я охотно вам верю, но сейчас не готов я. У нас была бурная ночь в операционной. Честно говоря, я бы лучше перенес вашу операцию на завтра.

При этих словах они все смотрят на меня немного растерянно, а потом, вдруг проявляя понимание, меняют гнев на милость:

— Ну конечно, доктор, тогда никаких проблем! Можно даже отложить ее на послезавтра, если вам так нужно.

Я уже предчувствовал этот разговор через несколько часов, когда к этому ребенку вернутся краски жизни.

Между двух облаков снова показалась луна. Надо же, сейчас полнолуние! Я видел в этом знак, который вызвал у меня улыбку: «А может быть, сегодня еще и пятница, тринадцатое?» И в памяти всплыло: «Кто согласен дежурить в пятницу тринадцатого числа в ночь полнолуния?» Мне стало еще веселее, ведь ответ был так очевиден: «Конечно мы! Мы же обожаем эти „ночи длинных ножей“!» В ту пору мы были готовы подраться за то, чтобы дежурить все ночи в пятницу 13-го и все ночи в полнолуние. Вот до чего мы хотели деятельности.

Вот до чего мы хотели изменить ход вещей.

Вот до чего мы хотели жить полной жизнью.

Сейчас, после стольких лет работы то здесь, то там, я вернулся во франкоговорящую Швейцарию: в 2012 году университет Лозанны назначил меня заведующим кардио- хирургией. Это отделение насчитывает много практикующих хирургов, специализирующихся в основном на патологиях взрослых. Болезни сердца имеют свойство больше всего свирепствовать или в начале, или в конце жизни, так что хирурги работают либо с очень юными, либо с весьма пожилыми сердцами. Поскольку я продолжал отдавать предпочтение детям, мы образовали дополнительную бригаду.

Немного позднее для меня открылись двери детской кардиохирургии и в Женеве. Я вернулся в операционный блок начала моей карьеры. Все там было похожим и непохожим одновременно. Помещения, инструменты, привычки… даже некоторые лица. Приятная ностальгия, и вдруг в первый раз появилось чувство, что я дошел до конца пути и начинаю замыкать круг.

Слоистое облако проплыло, закрывая ореол луны. Я приостановился и взглянул на нее. Казалось, она хотела спрятаться за облаком, стать незаметной. Наверное, чтобы извиниться и убедить меня — она не виновата в том, что у меня такая короткая ночь. Я понял ее послание и подмигнул ей. Мне захотелось сказать ей, что она может показаться без всяких опасений, что я полюбил эти ночи сражений, побед и поражений. И если именно она дала их мне — я ей благодарен.

Мой взгляд вернулся к спящему городу, казавшемуся почти беззаботным. Подобно ночному сторожу, который делает обход, я почувствовал, что на меня возложена миссия хранителя этой гармонии и тишины. Я взглянул на часы, снова ускорил шаг, улыбнулся и запел:

«Люди города, спите спокойно.

Все тихо, час ночи сейчас».

Эпилог. НА ЗЕМЛЕ

Внизу луга осыпаны золотой пылью,

а над лесами парит разогретый пепел.

Все вокруг, соревнуясь друг с другом,

хочет стать еще прекрасней, чем раньше.

Все: вода, горы, небо, то, что течет,

и то, что неколебимо, и то, что ни то

ни другое, — все сущее спаяно вместе,

перетекает друг в друга и делится с миром.

Шарль Фердинан Рамю, 1878 –1947. «Красота на земле».

Юра

2016

Порывы ветра и струи дождя, бьющие в окна нашей фермы, заглушали музыкальный центр. Я подошел к застекленной двери кухни, которая выходила в фруктовый сад, — это та самая дверь, которую отец распахивал, бросая вызов грозе, — и мечтательно оглядел разгул стихии.

Теперь, когда жизнь моя начинает близиться к закату, я иногда замедляю бег, чтобы полюбоваться тем, что меня окружает, понаблюдать за Природой и подивиться ее тайнам. И еще гениальности Человека, приоткрывшего некоторые из них.

Наивысшая загадка — это тайна Вселенной и жизни в ней. Головокружительная и непостижимая. Нужно уменьшить в нашем телескопе масштаб по экспоненте, от космических до земных размеров, чтобы вернуться от бесконечной величины и постичь наконец чудеса, доступные нашему пониманию. А среди них много тех, что создают магию нашей науки. Высшую магию. Например, искусство заставить уснуть живого человека, открыть его тело, не причиняя боли, изменить его внутренние органы, чтобы они работали по-другому, и снова заставить его проснуться;

или совершить такое вмешательство в условиях чистоты и стерильности, не вызывая резкого упадка сил в затронутых органах, не занося инфекции и не вызывая смертельных отторжений;

или поддерживать кровообращение с помощью аппарата, не нарушая состава крови, не нанося серьезных повреждений организму, так, чтобы чувствительный мозг не пострадал;

или остановить сердце на час, два, а иногда даже и три, для долгого пути, чтобы затем снова заставить его работать и придать новую силу угасающему организму;

или открыть это самое сердце, впустить воздух туда, куда он никогда не должен был попасть, лепить в его полостях и сосудах, с помощью простых ниток и кусочков безжизненной ткани, то, что больше никогда не нарушится, а затем вот так просто закрыть разрез, и все будет работать лучше, чем прежде;

или заменить изношенное сердце на другое, здоровое и крепкое, которое будет работать с той же силой долго и надежно.

За всеми этими чудесами стоят величайшие гении.

Сначала был Уильям Гарвей, открывший кровообращение, затем Джон Гиббон, Джон Кирклин и Ричард Де Уолл, которые разработали аппарат искусственного кровообращения. Они построили нашу «Санта Марию» — корабль, который привез нас к неизвестному континенту. Новой земле изобилия.

Затем — Норман Шумуэй, Ричард Лоуэр и Кристиан Барнард, покорившие самую мистическую вершину: пересадку сердца, одно из самых замечательных человеческих достижений всех времен.

Затем те, кто создал протезы сердечного клапана, кто разработал технику их восстановления, кто исследовал коронарные артерии, чтобы их шунтировать, кто разработал водители ритма и дефибрилляторы, чтобы стабилизировать беспорядочно бьющиеся сердца.

И еще те, кто создал электроскальпель, который разрезает и прижигает, кто изготовил тонкую нервущуюся нить, специальные иглы, сложные инструменты, кто производит увеличивающие очки, без которых наши медвежьи лапы не могли бы работать как пальцы ювелира.

Это те, кто выделил гепарин — незаменимый антикоагулянт для предотвращения образования сгустков крови в аппарате искусственного кровообращения, кто открыл препараты для анестезии, антибиотики, дезинфицирующие средства, лекарства, повышающие давление для реанимации.

И еще многие другие.

Без них мы до сих пор жили бы во времени легенд, где лишь удача управляла бы нашими жалкими успехами, да и тем еще потребовалась бы помощь легенды — она всегда прекраснее действительности — чтобы мы смогли облачиться в цвета победы.

Без них мы не смогли бы выхаживать детей, ставших жертвами прихоти Природы, появляющихся на свет с наполовину сформировавшимся или слишком большим сердцем. Таким большим, что его силы теряются где-то в нем самом, таким большим, что оно входит в резонанс с огромной любовью их родителей.

Без них мы не смогли бы помогать людям с больным сердцем, этим необыкновенным, неутомимым мотором, который в конце концов все же устает после долгих лет исправной службы, после стольких ежедневных марафонов, ничего не требуя, не ропща и не отдыхая.

А еще без них я не был бы околдован чарами этого прекрасного ремесла. Оно сочетает в себе столько составляющих, от технологий до эмоций, часто граничит со сверхъестественным в моменты, когда дыхание жизни возвращается, в эти ослепительные моменты.

Наконец, без них я не получал бы этих волнующих писем с такими сияющими улыбками на фотографиях, что они вызывают улыбку у всех вокруг;

я не знал бы Лары, Бастьена и Юлии, которые сегодня радуются жизни, не знал бы Робина, Титуана и Люси, чьи нежные крылья были смяты, напомнив мне пределы наших возможностей — в том числе и моих собственных;

я не открыл бы для себя такую щедрую и одновременно суровую Природу, которая так повлияла на мою юность, которая до сих пор благоволит нам, но в гневе может дать встряску нашему разуму, если самомнение начинает зашкаливать, а еще —

я бы не смотрел сейчас вдаль и мне не было бы так хорошо.

Порывы ветра на улице стали утихать, и я снова услышал на фоне музыку, доносящуюся из динамиков. Старый добрый Луи Армстронг. Я уловил слово «wonderful»[54]. Все так же хлестал дождь со снегом. Небо было низким. Неспокойным и серым.

А мой горизонт чист. Спокоен и безмятежен.

На Земле прекрасно.

Ферма, Бонкур, Юра.

Зима 2016.

Благодарности

Кого мне поблагодарить в первую очередь? Из тех, кто дал мне возможность стать кардиохирургом, тех, кто доверил мне исправить их сердце, и тех, кто меня сопровождал — терпел даже — на протяжении моего длинного пути?

Моя первая благодарность — всем людям, операционным бригадам, пациентам, которые вдохнули жизнь в эту книгу, а также тем, кого здесь, возможно, нет, но я просто встречал их на извилистых путях своей профессии.

Мои «профессиональные» благодарности обращены к наставникам, которые меня заметили, помогали мне, давали советы, но особенно к тем, кто обучал ремеслу — так, как это делали тогда, в период моего ученичества. Моя четверка тузов: Адриен Ронер, Фрэнк Спенсер, Марко Турина и Паскаль Вуэ. Я благодарю Kinderspital (Детскую больницу) в Цюрихе и Университетский больничный центр «Водуа» в Лозанне за то, что они не только создали мне прекрасные условия для работы, но и поддерживали меня и помогали в моих гуманитарных проектах.

Особые слова благодарности за эту книгу — Анне, Изабель, Керстин, Саре, моей сестре Доминик и Дени. Они принесли в ее главы гармонию и сделали их лучше.

Наконец, моя самая глубокая благодарность — тем, кому посвящается эта книга.

Примечания

1

Бригада травматологов, повторяю, бригада травматологов, срочно подойдите в блок 4344, срочно в блок 4344! — Прим. пер.

2

«Травмой» мы сокращенно называем бригаду травматологов. — Прим. авт.

3

От латинского слова «statim», означающего «срочно», «немедленно». — Прим. авт.

4

Молодой мужчина. Ножевое ранение в брюшную полость на 28-й улице. Артериальное давление 120 на 60. Пульс на момент поступления 90. При транспортировке состояние было стабильным. Один периферийный венозный катетер. Данных об аллергии нет. — Прим. авт.

5

Я умираю, я знаю это. — Прим. авт.

6

Ах ты ж черт! — Прим. пер.

7

Металлический зажим с затупленными краями, который помещают на сосуд, чтобы перекрыть его. — Прим. авт.

8

«травматология первого уровня». — Прим. пер.

9

«упаковка». — Прим. пер.

10

Зашиваем! — Прим. пер.

11

Она сводит меня с ума. — Прим. пер.

12

Ты слишком хороша, чтобы быть настоящей. Не могу отвести от тебя взгляд. — Прим. пер.

13

«И тогда я понял, как понимаю сейчас, что после каждой операции, каждого решения, каждого пережитого кризиса я стану в большей степени хирургом, чем раньше». «Становление хирурга». — Прим. авт.

14

«кардиологическое мировоззрение». — Прим. пер.

15

«Было и другое племя (и не одно), люди которого протягивали руки ладонями вперед, отстраняя от себя ветер. Они верили: если это сделать в нужный момент, можно направить ветер в иную часть пустыни, к иному, менее благословенному племени, которое было в немилости…» — «Английский пациент». — Прим. авт.

16

Артериальный проток соединяет аорту и легочную артерию во внутриутробный период. В это время он необходим, так как позволяет крови миновать еще не функционирующие, лишенные воздуха легкие. До рождения кислород поступает к эмбриону из легких матери, пройдя через плаценту. При рождении дыхательная функция резко переходит к легким ребенка, альвеолы которых внезапно раскрываются. Теперь проток становится бесполезным, и его стенки сужаются вплоть до закрытия, которое происходит через несколько дней. — Прим. авт.

17

Сто двадцать ударов в минуту. — Прим. авт.

18

Жителей Бюи, родной деревни нашей матери, называли Гравалонами. Это прозвище больших шершней, которых все боятся из-за болезненных укусов. «А иногда и смертельных!» — подчеркивал наш отец, поднимая указательный палец в предупреждающем жесте и ехидно поглядывая на мать.

19

За едва начатую работу по «Цветам зла» Бодлера я получил позорную оценку и сухие упреки. После этой неудачи я уделил чуть больше времени подготовке к выпускным экзаменам, которые на тот момент были под серьезной угрозой.

20

Мой кабинет, размещавшийся в вилле, соединенной с больницей переходом, выходил на склон с большим фруктовым садом. — Прим. авт.

21

В наши дни вокруг сердца был бы размещен хирургическим путем внутренний дефибриллятор — практика, которая в то время широко не применялась. Этот «часовой», возможно, сумел бы электрическим разрядом вернуть клетки его сердца к слаженной работе, когда началась фибрилляция желудочков — этот анархический ритм, который так опасен для ослабленных сердец и может убить их при каждом ударе пульса. — Прим. авт.

22

Пересадка легких в этом возрасте невозможна. — Прим. авт.

23

Малыш, мальчик (англ.) — Прим. пер.

24

Воздух, который почти не задерживает гамма-излучение, на рентгенографии грудной клетки отображается черным. Легочная ткань и вода поглощают это излучение и отображаются белыми. — Прим. авт.

25

Левая часть сердца выбрасывает кровь под высоким давлением в весь организм (правая под небольшим давлением направляет ее в легкие). Это самая мускулистая, самая сильная половина сердца.

26

В этом смысле глава «Штормовое предупреждение» рассказывает об исключительной ситуации, самой «экстремальной» в моей карьере. — Прим. авт.

27

Виктор Гюго. Искупление. — Прим. пер.

28

«Птицу не научишь летать, держа ей крылья. Птица летает просто потому, что ей позволили быть птицей». «Податель тишины». — Прим. авт.

29

Привет, Созиньо, привет, Адриано. — Прим. пер.

30

www.le-petit-cœur.com

31

Союз европейских футбольных ассоциаций. — Прим. авт.

32

«Квинтилий Вар, отдай мне мои легионы!» — Прим. авт.

33

«Жизнь — только тень… […] Жизнь — сказка в пересказе глупца. Она полна трескучих слов и ничего не значит». — Пер. Б. Пастернака.

34

Паралич из-за асфиксии спинного мозга — самое опасное осложнение в таких операциях. Это происходит, если зажимы находятся на аорте дольше тридцати минут. — Прим. авт.

35

«Rega» — швейцарская авиационная спасательная служба. — Прим. авт.

36

Дорогие мои. — Прим. пер.

37

Оʼкей, начали! — Прим. пер.

38

Британский и американский комедийный актер. — Прим. пер.

39

И победителем становится… — Прим. авт.

40

Швейцарская церемония награждения самых выдающихся граждан страны по итогам года. — Прим. пер.

41

Наградах. — Прим. пер.

42

Даааа! — Прим. пер.

43

Швейцарец года-2009 — хирург Рене Претр.

44

Джек Суайгерт: «О’кей, Хьюстон, у нас была проблема».

Хьюстон: «Хьюстон слушает. Повторите, пожалуйста».

Джим Ловелл: «Хьюстон, у нас была проблема. Пониженное напряжение на основной шине В». — Прим. авт.

45

Вы не боитесь? — Прим. пер.

46

Господи! — Прим. пер.

47

«Если бы взгляд мог убивать, я был бы мертв». — Прим. авт.

48

После этого происшествия в больнице поставили более мощный генератор. — Прим. авт.

49

Тело пустилось в полет. Его не стало. Свершилось. Кое-кто перекрестился. Закрыл глаза. В ожидании падения. Но подхваченное ветром тело все кружило, и замирало, и снова кувыркалось в воздухе.

50

2,2 кг. — Прим. авт.

51

Гепарин — антикоагулянт, препятствующий образованию сгустков в аппарате искусственного кровообращения. — Прим. авт.

52

Жребий брошен. — Прим. пер.

53

«Самое непостижимое в этом мире — это то, что он постижим». — Прим. авт.

54

Чудесный. — Прим. пер.

Content

Рене Претр
ТАМ, ГДЕ БЬЕТСЯ СЕРДЦЕ
Записки детского кардиохирурга

Пролог

ПАРТИЯ В ШАХМАТЫ

Становление хирурга

Изящество жеста

Капелька воды

Немного раньше…

ШТОРМОВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

МЕТЕЛЬ

ЖИЗНЬ НА ПРИЦЕЛЕ

ГОРЕЧЬ И БЛАГОДАТЬ

ШУМ И ЯРОСТЬ

ЧЕРНИЛЬНАЯ КРОВЬ

«AND THE WINNER IS…»

ВОЗВРАЩЕНИЕ С ОРБИТЫ

ПОЛОСА ТУМАНА

ЛЕЗВИЕ БРИТВЫ

НОЧНОЙ ПОЛЕТ

ЧЕМ ДЕНЬ ОБЯЗАН НОЧИ

Эпилог. НА ЗЕМЛЕ

Благодарности

Примечания