Ибн Сина (Авиценна), ас-Сухраварди, Ибн Туфайл

Повесть о Хаййе ибн Йакзане

© Фонд исследований исламской культуры, 2018

© ООО «Садра», 2018

© Российский университет дружбы народов, 2018

© Сагадеев А.В., перевод на русский язык, комментарии (примечания). 2018

© Аль-Джанаби М.М.Т., вступит. статья, 2018

© Никитенко Е.Л., перевод на русский язык, 2018

© Нофал Ф.О., перевод на русский язык, 2018

Трилогия философского пробуждения

У вечной мелодии бытия нет никакой связи с людскими голосами, разве что случайно мы обнаруживаем в них ее зов, когда человек пытается создать идеальную гармонию, или музыку разума, духа и тела. И это – единственная мелодия, которая способна постепенно подняться до уровня интуитивного познания.

Интуитивное познание отражает опыт народов и цивилизаций в рамках их исторического развития и в соответствии с их критериями истины. Это позволяет проследить поиск мелодии бытия и ее звуков в скрытых и явных усилиях, направленных на достижение гармонии с природой, как происходит в китайских учениях о дао, в стремлении буддийской философии обосновать ценность и смысл нирваны применительно к духу и телу, в усилиях греков, устремленных к утверждению сущности философии как любви к мудрости, то есть поиска духовного в работе разума. Отсюда и концепция необходимости согласия духа и тела и ее девиз: «Здоровый ум в здоровом теле».

Таким образом, можно заметить, что музыка разума породила математику пифагорейцев в той же мере, в какой математика произвела упражнения духа и тела как один из древнегреческих образцов достижения мудрости. То же самое можно сказать и об исламской культуре, выстроившей собственную систему мудрости, вдохновляясь богатым самобытным опытом.

История народов и культур формирует различные образы, а также виды и степени мудрости, однако вместе они стремятся обеспечить незримую согласованность между сердцем и разумом, способствующую появлению музыки разума. Здесь сокрыта загадка творчества и его потаенной способности, ограниченной не правилами логики, а лишь пределами интуиции. В этом и заключается парадокс и тайна интуитивного познания.

Познание истины кажется очевидным, когда мы рассматриваем его, исходя из критериев логики, здравого смысла и традиций научного анализа. Все это – необходимые составляющие всякого дискурсивного познания. Но оно оказывается ограниченным в состоянии изумления и растерянности, или когда человек поднимается до уровня интуиции, что обычно превращает разгадку тайн бытия в тайну познания. Здесь кроется противоречие между глубоким познанием, содержанием реальной философии с одной стороны и жизнью согласно критериям истины и ценности с точки зрения достижения состояния интуиции – с другой. Оттого плоды ее одновременно и легкие, и трудные, и ясные, и таинственные, и явные, и скрытые, и исключительные, и универсальные, и этнически обусловленные, и всеобъемлющие, и, кроме того, этические и гуманистические. И абсолютно во всем содержатся различные проявления и степени поиска достоверности или истинной уверенности.

Состояние интуитивного познания-одновременно и легкое, и трудное, поскольку в нем содержится то, что возбуждает радость сердца, тающего от изумления и растерянности, и то, что вызывает печаль разума, сталкивающегося с трудностью выражения интуитивных откровений средствами логического языка. Точно также оно – одновременно ясное и таинственное по причине совмещения в нем и явного обнаружения, и неясности. Состояние интуитивного познания – и явное, и скрытое, ибо представляет собой исторический опыт личностей, общностей и народов. Оно состояние исключительное и универсальное, так как оно представляет собой некий самобытный опыт, который поднимается в своих лучших образцах на универсальный уровень благодаря присутствию в нем определенной толики возвышенного индвидуализма. Это состояние и этническое, и всеобъемлющее, поскольку раздвигает рамки исторического и духовного опыта отдельных народов и пребывает в пределах мудрости всей человеческой культуры. Оно также этическое и гуманистическое, поскольку в нем содержится стремление к единству и к реализации опыта теоретического и практического разума в соответствии с критериями и ценностями возвышенного духа.

Рациональный опыт вовсе не обязательно гуманистичен, равно как и светскость не обязательно нравственна. Что касается мудрости, то она единственная в состоянии сформулировать действительный способ освобождения человечества от того, что суфии называют рабством, зависимостью от мирского и преходящего. Иначе говоря, речь идет о том, чтобы увидеть путь к освобождению от всего, что не имеет отношения к истине. Неудивительно, что мудрость подобна мысли действия или единству знания и действия. Это единственное средство достижения истинной достоверности или истинной уверенности, когда достоверность вновь становится способом действия или критерием постоянного испытания человеческой воли путем развития и улучшения ее составляющих в свете фактической, реальной истории культуры. Данного состояния философское творчество достигает в момент, когда его послания становятся настольной книгой или «наилучшим собеседником и спутником», как их принято называть в арабо-мусульманской культуре, то есть книгой человеческого духа и тела, в смысле ее способности отвечать устремлениям, самым сокровенным помыслам и желаниям сменяющих друг друга поколений и культур.

Соответствие и совпадение устремлений не могут быть постоянными без достижения уровня мудрости, то есть преодоления ограниченного историческими рамками разума народов и цивилизаций, и без подъема на уровень общечеловеческой культуры. Такое преодоление имеет разные формы, а задача его состоит в поиске смысла метаморфоз бытия и небытия. Это единственная компенсация для мудрости всякий раз, когда она оказывается не в состоянии быть руководящим принципом бытия. Притом именно мудрость содержит ценности гармонии. Воплощение данных ценностей остается частью задачи обоснования системы идеала и долга. Описываемая система пребывает по ту сторону реальной истории, но в то же время представляет реальную историю через отрицание софизмов разума и языка, как, например, в высказывании, что человек любит искусство, потому что он – искусственный. Это – софистика, опыт которой присутствует и в исламской культуре, поскольку к ней прибегали различные школы богословия.

Проблема неизменности и изменяемости природы является предметом постоянных дискуссий в арабо-мусульманской философии. Мутазилиты[1], например, исходя из своей основополагающей мысли о свободе воли, приложили много усилий для обоснования значения изменяемости природы и ее необходимости для того, чтобы освободить человека из жестких оков природных инстинктов. В то же самое время их оппоненты приводили различные доводы, например, софизм «природы», ради опровержения взглядов мутазилитов. Известен забавный рассказ о том, что один из противников мутазилитов пришел на собрание с мышью в кармане, подождал начала дискуссии вокруг проблемы неизменности и изменяемости природы и выпустил зверька на молитвенный коврик. Кошка халифа, обученная внимать хозяину, бросилась гоняться за мышью. И оппонент мутазилитов сказал: «Как вы видите, неизменность природы одолевает изменяемость, вопреки тому, что говорят мутазилиты». Данный аргумент справедлив лишь для «дурной природы» и коварного разума, так как рациональность мутазилитов – исследование наивысшего порядка бытия или того, что повелевает разумом и осознается в моральном единстве в единобожии и справедливости. Для мутазилитов сущее есть разумное и умопостигаемое. Ашариты[2] возражали им, выдвигая мысль, что должное есть разумное и умопостигаемое, и что сущее и должное – не одно и то же. Разум не может решить эту проблему, так же как не может и умалить ее противоречивого характера. Решить ее можно исключительно путем перевода на уровень мудрости в смысле рассмотрения единства противоположностей с точки зрения Абсолюта. По словам одного суфия[3], он «познал Бога, увидев в Нем единство противоположностей».

Великая мысль! Но она запутана и сложна в плане осуществления, когда происходит ее перенос в суровую реальность жизни и истории, полной ошибок и преступлений. Невозможно представить, что эта мысль – из области самонадеянных мечтаний, что она представляет собой всего лишь некий экстракт из правил школьной логики и мертвой традиции, почерпнутой из опыта предшественников. Все потому, что она постоянно поверяется человеческим сердцем, в наиболее законченном виде реализуясь в обращении к истине человека, то есть к изначальной его природе с точки зрения ее сущностной «оности». Это обращение, которое можно ощутить в различных простых и естественных проявлениях бытия: в смехе и плаче матерей, в игре и печали детей, в переходе от отчаяния к надежде, от горя к счастью, из изгоев в героев, то есть в любом проявлении жизни, оказывающем воздействие на чувства, разум и совесть. Неудивительно, что символ гармонии, который воплощает цветок лотоса, завораживает больше, чем пирамиды Египта, а выражение «О, моя маленькая роза!», рождающееся в сердце и отражающееся в глазах влюбленных, обладает большим воздействием на чувства, разум и инстинкт, чем небоскрёбы. Первый случай представляет собой выражение вечной жизни в идеальном соединении аромата и цвета, самый образцовый способ претворения музыки бытия или того, что не похоже ни на одну вещь, как сказали как-то «Ихван ас-Сафа’»[4]. Во втором случае мы имеем дело с чрезмерным восхищением, при котором сердце аристократа не чувствует мучений раба и отчуждения тружеников.

И все же мысль о познании бога как выражения единства противоположностей остается частью проблемы противоречивых метаморфоз бытия человечества или, иначе говоря, дилеммы бытия и небытия, жизни и смерти. В равной мере это проблема чувства и разума, тела и духа. И в то же время – проблема, которая не перестает вызывать искреннее желание преодоления пропасти, поглощающей временное существование людей. Новым поколениям мыслителей остается только бесконечно биться над решением этой проблемы. И здесь также таится источник вечного наслаждения, побуждающего к воображению и творчеству, к которым мы неизбежно приходим, испытывая потребность в поиске вечной ценности или в пробуждении. Пробуждение позволяет нам всмотреться в мир порока и разрушения глазами, полными слез, и с радостными сердцами. Через него происходит утверждение интеллектуальных и нравственных координат мудрости.

Философские повести «Хайй ибн Йакзан» (Живой, сын Бодрствующего) созданы в рамках данного дискурса и до сих пор являют собой особое выражение усилий по утверждению интеллектуальных и нравственных координат мудрости и попыток обоснования ценности и смысла вечного пробуждения как истины мудрости. Конечной точкой пути вечного пробуждения является не что иное, как вечная жизнь. Для нее нет иного истинного критерия, кроме мудрости в качестве созидателя смысла. Бесконечность во времени и есть смысл. И нет у этого смысла иного бытия, кроме как порожденного сильной любовью к нему, то есть усилиями ради постижения великих истин. Это особенность всякого поиска такого рода, ведь подобные усилия содержат в себе в равной мере согласованность и сплетение индивидуальных устремлений творческих личностей и всей культуры в целом.

Повесть «Хайй ибн Йакзан» в течение длительного времени обладает сильным воздействием и сохраняет свою оригинальность. Данное произведение вдохновляло и привлекало самые несхожие личности, происходящие из разных жизненных, исторических и географических условий. Все они вдохновлялись тайным зовом мудрости. Уникальный случай, не имевший прецедента в исламской культуре ни до ни после. Таким образом, мы можем говорить об уникальном случае реализации одного из восхитительных образцов философского пробуждения. Его предпосылки проявлялись в поступательном движении исламской культуры. Что касается его внешних форм, то они воплощали в себе различные культуры прошлых эпох, особенно древнегреческую культуру. С формальной точки зрения повесть «Хайй ибн Йакзан» в том виде, как ее изложил Ибн Туфайл, содержит отголоски древнегреческих источников. Например, в рассказе «Идол, царь и его дочь» мы обнаруживаем вариант одного из древних сказаний об Александре Македонском[5]. Справедливо такое утверждение и в отношении рассказа «Саламан и Абсаль», переведенного с древнегреческого языка на арабский Хунайном ибн Исхаком[6].

Некоторые мотивы сказаний в «Хайй ибн Йакзан» указывают на исторический процесс создания мифов, имевших хождение в средиземноморском ареале. Фольклорно-мифологическая общность такого рода широко распространена в данный период. В качестве примера можно привести рассказ о том, как был выброшен в море маленький Муса (пророк Моисей), подобранный египетским фараоном, как и многие схожие примеры в «Тысяче и одной ночи» и в прекрасных народных сказках. Но наиболее совершенная философская и литературная форма этой сказки-утопии представлена в произведении Ибн Туфайла, являющем собой исторический и культурный итог данной традиции. Ее окончательный вид был закреплен Ибн Синой, превратившим рассказ «Хайй ибн Йакзан» в символ философского пробуждения как великой мудрости.

Название повести «Хайй ибн Йакзан» воплощает в первую очередь единство истории ислама и исламской культуры в их поисках мудрости. В самом названии соединились составляющие этих поисков, основанных на постоянном и сосредоточенном историческом размышлении над метаморфозами бытия и небытия, предстающими в качестве сущностной проблемы для всякого глубокого и основательного философствования. Мусульманская мысль была крайне сосредоточена на вопросе жизни и смерти в силу парадигмального значения коранического айата-стиха, который мусульмане повторяют, когда предают земле своих умерших близких: «Аллах – нет божества, кроме Него, живого, сущего; не овладевает Им ни дремота, ни сон»[7]. Иными словами, здесь речь идет о появлении и проявлении «живого, сущего», то есть неспящего и бодрствующего в своем видении конечности тела и его предания бренной земле. Это форма, в которой отражаются связь эмпирического и метафизического и их значение относительно смысла и достоверной очевидности. Смерть – достоверная очевидность, более того, это единственная достоверная очевидность. В то же самое время она более всего вызывает сомнение. В этом состоит парадоксальность смерти, которая делает жизнь областью мучительного сомнения, но и утверждения достоверной очевидности. И в этом-парадокс, возбуждающий разум и сердце и не перестающий таить в себе соблазн тайной связи радости культуры и ее безумия.

Ибн Сина написал «Хайй ибн Йакзан» уже после того, как исламская культура проделала гигантские шаги по пути исторических перемен в рамках своего существования в планетарном масштабе. Поэтому осмысление реальности протекало уже исключительно в соответствии с особыми критериями этой культуры. Мусульманскую культуру в целом можно рассматривать как результат кросскультурного взаимодействия различных цивилизаций. Играло свою роль и взаимовлияние, «смешение» различных традиций в рамках исламской культуры (древнегреческой, персидской, индийской, китайской, а также древнеегипетской и культуры Междуречья в качестве дополнения к самобытному наследию мусульманской традиции). Все это сплавлялось в горниле исламской культуры и ее духовных оснований в ходе размышлений над смыслом бытия и ценностью мудрости. Погружаясь в подобные раздумья, философ обычно осмысляет разрозненные проявления смерти во власти, традиции, поклонении, низости, невежестве и упадке. Отсюда и интерес «пробуждающейся жизни» к противопоставлению с различными проявлениями смерти.

Повесть «Хайй ибн Йакзан» – это повествование об оптимистическом философском размышлении и интуиции интеллектуальной и практической мудрости, которые мы обнаруживаем в личной биографии Ибн Сины, ас-Сухраварди ал-Мактула и Ибн Туфайла, то есть тех, в чьей жизни и судьбе отразились дух культуры и усилия по утверждению мудрости.

Пробуждение Ибн Сины. Мудрость «Исцеления» и «Спасения»

Полное имя Ибн Сины – Абу ‘Али ал-Хусайн ибн Абдаллах ибн Али (980-1036). Его отец был родом из Балха, мать – из селения близ Бухары. Ибн Сина вырос в семье, в которой культивировалась любовь к знанию, науке и политике и приверженность к исмаилитской религиозно-философской мысли. Несмотря на признание самого Ибн Сины, что он не усвоил все то, что говорили его отец и братья о преимуществе исмаилитской мысли, на него оказали влияние ее суровая умственная и эзотерическая духовная устремленность и политическая направленность. Он не отвергал полностью и опровержения исмаилитской мысли как таковой, что указывает на его раннюю интеллектуальную независимость и присущую ему от природы свободу в поисках истины. Это отчетливо проявилось еще в детстве, так как он смог очень рано целиком посвятить себя философским поискам, ознакомившись предварительно с основами наук (арабского языка, корановедения, мусульманского права и литературы). На их базе сформировался личностный облик Ибн Сины – образцового примера возвышенной индивидуальности в поиске истины и обоснования мыслей.

Рассказывая о себе, мыслитель указывает на свое раннее увлечение философией и основательное усвоение различных наук. Ибн Сина пишет в связи с этим об одном из ранних периодов своей жизни, когда он уединился для изучения философии еще до достижения им восемнадцати лет: «Затем я в течение полутора лет всецело отдавался усвоению знания и чтению книг, основательно занимаясь чтением трудов по логике и остальным отраслям философии. В этот период ни одну ночь я не спал полноценно и не провел ни дня за другим занятием. Для каждого довода я рассматривал самые надежные логические суждения, располагал их в определенном порядке, затем обращался к тому, что могло дать результат, соблюдал условия всех суждений с тем, чтобы мне раскрылась истина по данному вопросу. И всякий раз, когда я пребывал в замешательстве и не добивался успеха путем среднего суждения в умозаключении, то шел в мечеть, совершал молитву и молил Творца, чтобы мне раскрылась суть запутанной проблемы и облегчилась трудность»[8]. Это состояние указывает на полное погружение в исследование, на чередование растерянности и открытия, которые сопутствовали ему в течение всей жизни. Вот что пишет Ибн Сина о заключительном периоде своей деятельности: «Я возвращался поздним вечером в свой дом, неся перед собой лампу. Затем приступал к чтению и написанию книги. Как только меня одолевал сон или я чувствовал слабость, то брал кубок с вином и восстанавливал свои силы. Затем я возвращался к чтению. И всякий раз, когда мной ненадолго овладевал сон, во сне я видел ответы на свои вопросы, так что суть многих из них прояснилась для меня именно во сне»[9].

Иными словами, жизнь Ибн Сины была творчеством в состоянии бодрствования и во сне, которое сопутствует необходимости поиска истины до тех пор, пока не будет достигнуто состояние достоверной уверенности. Такими были его первые непростые отношения с философией, сопряженные с особенными мучениями. Сложности, которые он испытал, знакомясь с трудами Аристотеля – одно из красноречивых тому свидетельств. До нас дошел рассказ о том, как Ибн Сина читал трактат Аристотеля «Метафизика» и не мог понять его сути. Он прочитал произведение примерно сорок раз, но безрезультатно. Мыслитель отчаялся в возможности усвоить философское знание, пока случайно не обрел комментарий ал-Фараби к трактату Аристотеля. Вот поучительный рассказ, который приводит Ибн Сина в связи с этим: «Однажды во время предвечерней молитвы я пришел к торговцам рукописями. В руках посредника был том сочинения, который он продавал. Торговец показал его, а я вернул книгу обратно жестом раздосадованного человека, полагая, что для меня нет пользы от этого знания. Он сказал мне: «Купи у меня эту книгу, она не дорогая, я продам ее тебе за три дирхема, ее хозяин нуждается в деньгах». Я купил ее. Она оказалась сочинением Абу Насра ал-Фараби с разъяснением целей книги Аристотеля «Метафизика». Я вернулся домой и спешно принялся за чтение. И тогда мне стали ясны цели этой книги, поскольку она протекала между физикой и метафизикой, так как он занимался различными областями философии и естествознания, а также состоял на службе у правителей и султанов. Более того, в какой-то момент он занимал должность визиря при дворе правителя Шамса ад-Давла». Из-за бунта солдат мыслитель подвергся тюремному заключению, конфискации всего имущества и угрозе смертной казни по требованию бунтовщиков, хотя впоследствии казнь заменили ссылкой. Это и позволяет сказать, что жизнь его «протекала между физикой и метафизикой». Он обращался в равной мере и к науке, и к практической деятельности, наслаждаясь при этом и радостями земного мира в соответствии с силами духа и тела. Последнее описал его последователь аш-Шахразури: «Шейх был полон сил. Из всех его чувственных влечений самым мощным было стремление к плотскому совокуплению». Это замечание приоткрывает завесу тайны его личности и деятельности, сочетавшей самоотверженную работу в разных областях жизни и науки, постоянное перемещение между правителями и народом и соединение в себе физики и метафизики в качестве врачевателя духа и тела. Своеобразную иллюстрацию к сложной и многогранной судьбе ученого мы находим в самых известных его сочинениях «Исцеление» и «Спасение», хотя они и не избавили его от телесных болезней и губительных для духа моментов. Итогом стал тяжелый недуг, поразивший его к концу жизни, от которого он неустанно пытался излечить себя самостоятельно. Тем не менее на излете своих скитаний Ибн Сина предстал перед лицом смерти преисполненным своей знаменитой силы духа. Нам известно из исторических хроник и жизнеописаний, что город Хамадан был последним его пристанищем. Почувствовав, что теряет силы, и поняв, что их не хватает, чтобы отвести от себя болезнь, он оставил попытки лечения и принялся произносить слова: «Устроитель, который заботился о моем теле, больше не способен к призрению, и сейчас лечение не поможет». Говорят, что причиной его смерти было отравление большой дозой опиума, который подсыпали ему в пищу слуги, проявившие вероломство из желания избавиться от хозяина и завладеть его имуществом. Но кто бы ни замыслил этот трагический конец, смерть Ибн Сины все еще остается как в памяти культуры, так и в воспоминаниях недругов. Один поэт сказал: «Я видел, как Ибн Сина враждовал с людьми // И умер в заключении самой презренной смертью // И не исцелился от болезни с помощью “Исцеления”// И не спасся от смерти с помощью “Спасения”!»

Он имел в виду книги «Исцеление» и «Спасение». Этот вид злорадства свойственен людям с недалеким умом. Что касается истины Ибн Сины, то она заключается в единстве его личности и практического и научного творчества, объединявших задачу исцеления тела и спасения души в форме достижения общечеловеческой мудрости. И послание «Хайй ибн Йакзан» есть не что иное, как пример вечного диалога между разумом и инстинктом. Диалога, с помощью которого он старался обосновать задачу исцеления и спасения под руководством разума как главного устроителя всего сущего.

Ибн Сина написал свое маленькое знаковое послание, будучи в тюрьме. Сквозь зарешеченное окошко крепости он старался увидеть соблазнительную надежду, которая всегда сопутствует отважным умам на крутых поворотах жизни. Неудивительно, что философ пришел к одной из самых глубоких мыслей, над которой бился на каждом этапе своей жизни и деятельности. Он сказал, что все, что ему трудно обосновать аргументом, можно отнести к области возможного, и тогда надежда и действие станут чем-то единым, сольются в вечном пробуждении, как это произошло в его послании «Хайй ибн Йакзан».

Пробуждение ас-Сухраварди. Мудрость бунтовщика

Ас-Сухраварди, Абу ал-Футух Йахйа ибн Хабаш ибн Амирик родился в 1150 году в селении Сухравард в горной местности области Фарс в Северо-Западном Иране. Умер (возможно, отравлен) в 1191 в г. Халеб (Алеппо). Первоначальное обучение получил у шейха Мадж ад-Дина ал-Джили. С раннего возраста он увлекся философией. Благодаря книгам Ибн Сины и сочинениям суфийских авторов в нем пробудился интерес к различным философским традициям и религиям, что свидетельствует об уровне его духовного и интеллектуального развития. Это развитие нашло выражение и в его страсти к путешествиям, в стремлении выйти за географические рамки и пределы традиционного окружения: вся его жизнь превратилась в бесконечное путешествие ради познания и встречи со своей судьбой в процессе этого познания. На это он указывает в одном из своих посланий: «Тридцать лет и более из своей жизни я провел в путешествиях, исследованиях и поиске сотоварища в изучении наук». Путешествия сформировали его свободную личность и ее открытые духовные горизонты наряду с готовностью пренебречь консервативными традициями. Один из современников ас-Сухраварди сказал об этих его качествах: «Как умен и красноречив этот юноша! Но я опасаюсь за него из-за его слишком большого безрассудства и почти полного отсутствия осторожности, ведь они могут стать причиной его гибели». В то же время Ибн Аби Усаиби‘а сказал о нем следующее: «Он (ас-Сухраварди) был уникальным человеком своей эпохи в области правовых дисциплин, сведущим во всех философских науках, знатоком основ мусульманского права, очень умным, одаренным от природы и красноречивым человеком. Его знание превышало его разум». Оценка была бы еще более высокой, если бы жизнь ас-Сухраварди не оборвалась так рано. Цели, жизненный путь и усилия философа подчинялись его жажде поиска истины, что сделало его странником, пребывающим в вечном изгнании. Неудивительно, что один из его трактатов, содержащий комментарий к повести «Хайй ибн Йакзан», называется «Повесть о западной чужбине».

Великие умы всегда ощущают себя чуждыми без отчуждения, сторонними без отстранения. Но обычным людям не дано понять этой чуждости и этой отстраненности как способов самосовершенствования. Данную особенность описал последователь ас-Сухраварди аш-Шахразури в своей книге «Нузхат ал-арвах» (Отрада душ). Он отмечает, что мыслитель был высокого роста, заплетал волосы и бороду, был склонен к мистическим радениям. Он выказывал глубокое презрение ко всякому проявлению власти и богатства. Философ одевался в манере, которую многие считали вызывающей. Один из его современников вспоминал о поучительном случае, имевшем место во время их совместного посещения мечети Миарвин. Ас-Сухраварди был одет в короткую синюю стеганную джуббу[10], на голове у него была высокая шапочка, а на ногах – сандалии. Когда рассказчика увидел кто-то из друзей, то приблизился и сказал: «Ходи с кем угодно, только не с этим погонщиком ослов!» На что тот ответил: «Замолчи! Это “Владыка Времени” Шихаб ад-Дин ас-Сухраварди!» Человек удивился, посерьезнел и удалился.

В другом рассказе мы встречаем ас-Сухраварди в черном головном уборе. Какой-то человек подошел и заговорил с ним, хотя ас-Сухраварди в это время мысленно пребывал в ином мире: «Ты бы надел что-нибудь другое, а не этот черный головной убор». Ас-Сухраварди трижды произнес: «Испачкается» – и трижды услышал в ответ: «Почистишь его!» Тогда Ас-Сухраварди сказал: «Я живу не для чистки одежды. У меня есть более важное дело»[11].

В этом рассказе в какой-то мере отражаются его непокорность и цельность личности, интеллектуальное и практическое совершенство, как внешнее, так и внутреннее. Идеал этот нашел отражение в его идее «божественного мудреца». По мысли ас-Сухраварди, «божественный мудрец – тот, чье тело становится как платье, которое он иногда снимает, а иногда надевает на себя. Человек не будет считаться мудрецом, пока не познает священное опьянение и не снимет и вновь не наденет свое тело как платье. Тогда, если он пожелает, то вознесется к свету или же явится в любом образе, в каком захочет. Что касается способности к подобному перевоплощению, то ее он обретет благодаря озаряющему его свету. Разве ты не видишь, что раскаленное железо из-за того, что на него воздействовал огонь, уподобляется огню, излучает свет и горит? Душа есть сущность святости, так как подвергается воздействию света и облачается в одежды восхода солнца. Она испытывает влияние и сама воздействует, подает знаки и прибегает к воображению, в результате чего рождается нечто новое. Шарлатаны совершают мошенничества посредством фокусов, а идеальный муж, осененный светом и чтящий порядок, непричастен к злу. Он воздействует на вещи благодаря поддержке света, ибо он – сын Святости»[12].

Его мысль о божественном мудреце изложена необычным образом, наперекор традиционным представлениям религиозных ученых и богословских школ в исламе. Отсюда и расхождение относительно того, кем его считать – правоверным мусульманином или богохульником. Последнее – удел мусульманских правоведов, то есть тех людей, к авторитету которых прибегала власть, вынося решения по религиозно-правовым вопросам. Они сделали все, что было в их силах, чтобы вызвать этого «безумца», у которого «действия преобладали над разумом», на псевдобогословский диспут. Мусульманские правоведы смогли причислить его к «богохульникам» в ходе спора вокруг проблемы божественной силы. Религиозные ученые толковали ее в соответствии с «ясными указаниями» из текста Корана и предания, тогда как ас-Сухраварди рассматривал ее согласно критериям чистого разума. Данный конфликт отражает сущностную пропасть между позицией сторонников творческой силы и свободы человека и точкой зрения тех, кто считал необходимым свободу подавлять. Власть в лице друга философа айубидского правителя ал-Малика аз-Захира (1173-1216) отреагировала на результаты диспута согласием на казнь ас-Сухраварди, на «предание его смерти ради прекращения смуты». Говорят, что впоследствии правитель ал-Малик аз-Захир раскаялся и наказал тех, кто скомпрометировал ас-Сухраварди. Нам остаются только догадки. Но очевидно, что человек, облеченный властью, вряд ли способен быть верным и надежным в общении со свободным мыслителем.

Сейчас трудно сказать, обрел ли ас-Сухраварди искомую им истину или нет. Но мы знаем наверняка, что он размышлял о ней. Его сущностное устремление, лежавшее в основе научной и практической деятельности мыслителя, было направлено в сторону «моря познания», достижения мудрости и ее томительного покоя. Поэтому неудивительно, что ас-Сухраварди называет мудрецом того, кто удостоился «созерцания высших эмпирей». Это степень, которой человек может достичь в состоянии единства знания и действия в череде деяний, которые ас-Сухраварди называет отрешением от мирского, созерцанием божественных лучей и движением среди этих лучей к бесконечности[13]. Отсюда его слова в предисловии к книге «Хикмат ал-ишрак» (Мудрость озарения) о том, что он составил это сочинение «для взыскующего божественного и жаждущего теоретического познания, а не для ученого, который не сподобился божественного и не жаждал даже части оного. Мы обсуждаем в этой книге знаки божественного только с человеком, усердствующим ради обожествления, с жаждущим обожествления. Если же кто-то стремится лишь к рациональному познанию, то ему следует обратиться к методу перипатетиков»[14]. Этим объясняется классификация мудрецов, составленная ас-Сухраварди, согласно которой они делятся на три типа. К первому типу относится божественный мудрец, погруженный в божественное и не связанный с теоретизированием (например, пророки и выдающиеся суфии, такие как ал-Бистами, ал-Халладжа и ат-Тустари). Ко второму – мудрец-исследователь, лишенный божественного (например, древнегреческие философы-аристотелики и ал-Фараби, Ибн Сина, представители позднейшей эпохи). Наконец, представитель последнего типа – божественный мудрец, погруженный одновременно в божественное и теоретическое познание. В его личности заключены чувства, разум и интуиция в единстве, как это изложено в символическом трактате ас-Сухраварди о глубочайшем смысле личности Хайй ибн Йакзан.

Пробуждение Ибн Туфайла. Мудрость гармонии и справедливости

Ибн Туфайл, Абу Бакр Мухаммад ’Абд ал-Малик ал-Андалуси (1110-1185). Родился в Вади-Аш (в районе Гранады). Занимался врачебной практикой в Гранаде. Некоторые биографы утверждают, что он был учеником Ибн Рушда, хотя доказательства в пользу этого утверждения отсутствуют. Достоверно известно, что он трудился переписчиком, затем поднялся по служебной лестнице до должности врача Абу Йа’куба Йусуфа ал-Мансура, халифа из династии Альмохадов (1163-1184). Ибн Туфайл – автор книг по медицине, астрономии и философии, но его известность связана с работой «Хайй ибн Йакзан», которая переведена на многие современные языки, в том числе и на русский язык в новом издании[15].

Название «Хайй ибн Йакзан» прочно связано с личностью Ибн Туфайла. Причина заключается в оригинальности и пленительном своеобразии книги. Ибн Туфайл сумел написать ее в очаровательной и притягательной манере народной сказки. Исторически обусловленное взаимовлияние культур и наследие различных философских традиций получили развитие в этом восхитительном образце, соответствующем духу исламского мистицизма. Ибн Туфайлу удалось придать совершенный характер мысли Ибн Сины о подъеме от разума к мудрости и идее ас-Сухраварди о божественном мудреце, создав один из самых прекрасных художественных образов, воплощающих интуитивное познание спонтанного характера как великую миссию духа и тела. В повести «Хайй ибн Йакзан» Ибн Туфайл приводит размышление о морях бытия, которые бросают и рассеивают все, что в них есть. Он как будто хочет сказать, что приливы и отливы моря – это приливы и отливы движения жизни, которая создает в свою очередь приливы и отливы культуры. В результате рождается и никчёмная пена, и бесценный жемчуг. Все это – необходимые составляющие жизни, у каждой из которых – свои роль и ценность, обязанность и задача, средства и цель. Эта позиция не далека от того, что можно назвать философией умеренности, отличавшей понимание Ибн Туфайлом бытия и его великого предназначения.

Отсюда совмещение критического и восторженного восприятия творчества Ибн Сины, ал-Газали, философских и суфийских традиций мусульманской Испании (ал-Андалус), особенно идеи Ибн Баджжи (1070-1138) об образе жизни уединившегося, который цепляется между скалами бытия, радуясь солнцу и тени, дождям и ливневым потокам, всему тому, что способствует единству физического и метафизического величия в человеке.

Эти яркие и чистые проблески и откровения содержатся в той форме философско-художественной повести «Хайй ибн Йакзан», которую создал Ибн Туфайл. Здесь мы видим последовательно молодой росток духа, затем развитие теоретического и практического познания, выраженное в спонтанном рациональном размышлении. Мы сталкиваемся с различными формами осмысления природы, которые представляют собой части или примеры видов метаморфоз, присущих бытию. Не важно, было ли появление человека естественным или искусственным. И то и другое выражает единую взаимосвязь, которую исследовал Ибн Туфайл путем изучения движения разума и его неизбежного предстояния перед «вечными вопросами» антиномий рациональности и их мучительных парадоксов. Подобное предстояние заключает в себе возможность выйти за правила формальной логики. А это порождает основания для построения интеллектуальных альтернатив.

Когда разум достигает состояния интуитивного познания, смирение становится судьбой духа и тела. Судьба имеет различные проявления и уровни, но олицетворяет смысл и ценность мудрости. Человек постигает достоверную истину, состоящую в том, что он (человек) рождается живым и что в пробуждении – его сущность. Сущность человека соответствует смыслу жизни как пробуждения, бодрствования и постоянного познания. Тогда возвращение к первичным истинам души становится вечной целью существования человека, вытекая из стремления к формированию цельной личности, единой с Абсолютом (Богом). Ибо лишь это остается, а все остальное подвержено изменению, гибели и исчезновению. Здесь находится исток обоснования Ибн Туфайлом мысли о вечности – горизонте, который показывает пределы человека и его существования, раскрывает мудрость души, ее способности и волю. Отсюда и стремление жить согласно критериям этого высокого нравственного сознания. Оно является горизонтом деятельной мудрости, порождающим и горизонт исторической судьбы для творческой личности. Это утешение мыслителя, осознавшего собственную тленность и неизбежность исчезновения. Это осознание превращается в приобщение к вечности, уравновешивающее вечный круговорот рождения и смерти.

* * *

Мы рассмотрели три сходных в цели, но отличающихся в средствах реализации примера выражения мудрости в отношении человека, общества, истории и духа. Ибн Сина, ас-Сухраварди и Ибн Туфайл каждый по-своему желали отрицания обыденного «Я», освобождения от оков бренного тела и от монотонного повторения мертвых слов прошлого. Тем самым эти мыслители привнесли свою лепту в расширение пределов философского пробуждения и воплотили взлеты и падения мусульманской цивилизации. В их позициях прослеживается развитие мудрости в рамках культурного расцвета (Ибн Сина), противостояния косности светской и религиозной власти путем индивидуального бунта (ас-Сухраварди) и поиска истинной умеренности и духовного величия (Ибн Туфайл). Все это не утрачивает своей ценности и применительно к современности. Напротив, проблема нравственного оздоровления и спасения все еще остается актуальной, ибо современный мир не перестает страдать от отсутствия согласия разума и познания, поскольку знаний у него больше, чем разума. Отсюда опасность безумия, порождаемого организованной властью силы, насилия и нетерпимости. Эта опасность, как и в эпоху Ибн Туфайла, ведет к необходимости поиска истинной гармонии и ее научного обоснования, чтобы человечество достигло больших высот мудрости.

Это не означает неизбежности цикличного повтора истории культуры, скорее, наоборот. Человек не должен вечно обретать самого себя ценой бесконечных мук борьбы за выживание. А мудрость не предполагает простого воспроизведения гомо сапиенсом даже самых прекрасных деяний!

Проф. Аль-Джанаби М.М.

P.S. от редакции

В данной антологии были сделаны следующие редакторские правки: 1) понятия «Бог», «Творец», «Создатель», «Всевышний» и т. п., в тех случаях, когда обозначали Единого Бога-Творца, были исправлены на написание с прописной буквы; 2) арабские термины, встречающиеся в тексте, были преобразованы с помощью единой системы диакритических знаков; 3) все сноски под символом * являются редакторскими.

Ибн Сина (980-1037). Трактат о Хаййе, сыне Йакзана[16]

Настойчивая просьба ваша, о братья мои, растолковать вам повесть о Хаййе, сыне Йакзана[17], сломила упорство мое в отказе, распустила узел решимости моей отговариваться да отнекиваться – вот и приходится мне подчиниться вам, оказать вам в деле сем помощь. А успех уж – от Аллаха. Как-то в бытность мою в родном краю[18] довелось мне с приятелями моими[19] отправиться в одну из окрестностей, облюбованную людьми для отдыха и прогулки[20]. Когда мы бродили вместе по округе, откуда ни возьмись появился пред нами благообразный старец. Отмеченный печатью прожитых им многотрудных лет, и в глубокой старости сохранил он свежесть совсем еще юношеских сил: в величественной осанке его не было и признака сутулости, старческая немощь не тронула его стать, седины же у него пробилось как раз столько, сколько седеющему придает только красоту[21]. И мне тут же захотелось познакомиться с ним. Побуждаемый возникшей во мне неодолимой потребностью сблизиться с ним и вступить в общение, я с приятелями направился к старцу, и стоило нам подойти к нему, как он первым пожелал нам мира и многолетия[22], удивив нас сладкозвучностью речи, что лилась из его уст[23].

Наперебой заговоривши с ним, стали мы расспрашивать старца обо всем житье-бытье его, разузнавать, чем живет он, чем промышляет, да как зовут его, как величают и откуда он родом. Старец же нам отвечал: «Зовут и величают меня Хаййем, сыном Йакзана, родом я из города Иерусалима[24], а чем занимаюсь – скитаюсь вот по странам миров, так что ведомы они мне уже вдоль и поперек. Лицом я обращен к отцу моему – а он живой[25]. Это он, снабдив меня ключами ко всем наукам, направлял стопы мои по стезям, что ведут в самые разные уголки мира, пока путешествием своим я не сомкнул горизонты областей».

Мы задавали ему вопросы о науках, стараясь получить от него разъяснение содержащихся в них тайн, пока не дошли до физиогномики, и проницательность, которую я обнаружил у него в этой науке, повергла меня в крайнее изумление – обсуждать эту науку он начал тогда, когда мы только еще собирались его расспросить о ней[26]. Он сказал: «Физиогномика – это одна из тех наук, прибыль от которых отсчитывается наличными. Ибо она раскрывает тебе те свойства человеческой природы, которые всякий стремится держать в тайне от других, так что сообразно с этим ты будешь с человеком либо откровенен, либо скрытен. Физиогномика обнаружит в тебе черты полустершиеся, особенности чуть заметные и качества почти исчезнувшие, и если коснется тебя рука исправления, то доведет до совершенства, а начни тебя обтачивать совратитель – ступить тебе на скользкую тропу. Вот и ты в окружении тех, кто не отходит от тебя, а ведь это дурные спутники, и тебе не избавиться от них. Они введут тебя в соблазн, если только не обережет тебя некое щедрое покровительство. Тот, который перед тобой[27], – обманщик и краснобай, выдумывающий небыль и сочиняющий измышления. Он снабжает тебя вестями, кои никогда не служили дорожным припасом и в коих быль замутнена небылью и правда заслонена ложью. Но при всем том он служит тебе соглядатаем и дозорным: через него доходят до тебя сведения о том, чего не видно с твоей стороны и что удалено от местоположения твоего. И тебе ничего не остается, как отделять у него быль от небыли, отыскивать правду в измышлениях, извлекать истину из груды ошибок – без него тебе все равно не обойтись. И может статься, что возьмет тебя за руку удача и выведет из тупика блужданий: может случиться, что замешательство заставит тебя застыть на месте; а может оказаться так, что заманит тебя в ловушку правдоподобие измышлений.

Тот, который справа от тебя[28], – буян: коли поднимется в нем ярость, не подавить ее уговорами, не умерить ласкою. Он – что огонь в сухих дровах, что поток на крутой стремнине, что львица, потерявшая детеныша своего.

Тот же, который слева от тебя[29], – гадостный чревоугодник и похотливый жеребец: только праху насытить его утробу, только земля утолит вожделение его. Лижущий, лакающий, жрущий, алчущий, он – что боров, которого морили голодом, а затем выпустили на навоз. Связан ты с ними, о несчастный, так, что избавит тебя от них лишь побег из родных краев да в такую землю, на которую не ступить ногой никому из подобных им. Но покуда час для побега сего еще не настал и пока нет тебе спасения от них, пусть рука твоя повелевает ими и пусть восторжествует над ними власть твоя. И упаси тебя передать им свою узду или ослабить им поводья свои. Лучше совладай с ними, показав себя добрым хозяином, и в меру давай им волю. Ибо если ты будешь тверд с ними, то ты подчинишь их себе, а не они – тебя. Ты оседлаешь их, а не они – тебя. Что до действенных средств, применимых к ним, то состоят они в том, чтоб одернуть сего ненасытного дурня и умерить его вожделения, справившись с ним посредством необузданного озорника, а того неподатливого строптивца поставить на место, утихомирив лаской льстивого дурня[30]. Что до этого лживого краснобая, то не питай к нему благосклонности, пока он не предъявит тебе надежного ручательства от Аллаха – вот тогда и доверяй ему, не отказывайся прислушиваться к тому, что он, хоть и путано, сообщает тебе, и ты не упустишь среди сообщений его те, что заслуживают проверки в своей обоснованности и достоверности»[31].

После того как эти приятели были описаны мне, я обнаружил, что доверие мое нуждается в скорейшем подтверждении того, что он поведал. И когда я вновь стал проверять их уже целенаправленно, пока я занимался ими и терпел их, то подчиняя их себе, то сам оказываясь у них в подчинении, поведанные сведения о них подтвердились сведениями, полученными через опыт. Аллах да поспешествует добрососедству с этими спутниками до часа расставания![32].

Затем, как человек, обуреваемый страстным стремлением и нетерпеливым желанием скорее начать свое путешествие[33], я принялся заклинать старца, чтобы он указал, куда мне направить стопы. Он же мне в ответ: «Тебе, как и всем в твоем положении, недоступно путешествие, подобное моему, и дорога сия заказана тебе, как всем им, пока не посчастливится тебе уединиться, а срок тому предустановлен, и не опередить его. Так что довольствуйся путешествием, перемежающимся остановками, когда придется то находиться в пути, то быть занятым вот этими. Коли ты со всем рвением своим отдашься путешествию, я сойдусь с тобой, а с ними ты разлучишься; буде же овладеет тобою тоска по ним, ты вернешься к ним, а со мною будешь в разлуке до той поры, пока решительно не порвешь с ними».

Разговор наш принял затем такой оборот, что я стал расспрашивать его о каждой из областей, кои он объял познанием своим и о коих располагал всеми сведениями. И он сказал: «Рубежей земли – три. Один из них – тот, к которому примыкают Запад и Восток[34]. Он познан целиком, и о большей части того, что заключено в нем, распространены повсюду сведения, как вполне разумные и достоверные, так и диковинные. Два же остальных рубежа – неведомые: один – за Западом, другой – за Востоком[35]. Каждый из них имеет заповедный рубеж, и преступить его могут только избранные, обретшие силу, которая от природы людям никогда не дается[36]. А обретению ее помогает омовение в некоем журчащем источнике неподалеку от стоячего источника жизни[37]. Если забредет к нему путник, и очистится им, и испробует сладкой воды его, то растечется по членам его созидательная сила, которая придаст ему силу, достаточную для того, чтобы пересечь ту пустыню, и он не погрузится в море-океан, гора Каф не изнурит его стремнинами своими, и адское воинство не скатит его в преисподнюю»[38].

Мы попросили его рассказать об этом источнике подробнее, и он сказал: «Вы, наверняка, уже наслышаны о том, как обстоит дело с тьмой, царящей в той стороне, где полюс: восходящее на небо солнце озаряет ее в назначенный срок раз в году; кто безбоязненно вступит в ее пределы, тот очутится под конец на просторе бескрайнем и полном света[39]. Первое, что попадется ему там, – это журчащий источник, который прокладывает себе путь рекою до перешейка[40]. Всяк, искупавшийся в нем, станет столь легким и проворным, что удержится над водой, не влекомый ко дну, взберется на гребни горных хребтов, не почувствовав усталости, и под конец выберется к одному из двух запредельных ему доселе рубежей»[41]. Мы стали расспрашивать его о западном рубеже[42] – ведь страна наша[43] близка к нему, – и он сказал: «На самом дальнем краю Запада есть большое тинистое море, которое в божественной книге именуется «тинистым источником»[44]. Солнце[45] заходит, именно когда встречает его на своем пути. Пространство, на коем раскинулось оно, относится к пустынной области, ширь которой не поддается определению[46] и которая не осваивается никем, кроме случайно попадающих сюда чужеземцев[47]. Тьма никогда не покидает ее поверхности, и переселенцы здесь наловчились удерживать только искорки света, когда солнце склоняется к закату. Почва в ней – солончаковая; всякий раз, как ее заселяют те, кто приходит сюда, чтобы освоить эти места, она отвергает их, а если некоторые все же обосновываются на ней, что ни осваивают они – все приходит в упадок, как ни обустраиваются – все рассыпается прахом. Между обитателями ее то и дело возникают распри, доходящие до смертоубийства. Где какое сообщество окажется посильнее, там оно захватывает все что ни есть в жилищах у других, изгоняет их и старается само обосноваться на их месте, но добивается лишь того, что терпит разорение. Так у них заведено, и исправиться им не суждено[48]. В область сию может занести всякое животное и растение; но стоит им обжиться в ней, попастись и испробовать здешней воды, как они обрастают необычным для их облика покровом: ты увидишь здесь, к примеру, человека, а покрыт он звериной шкурой, да густая трава проросла на нем – и так дело обстоит с любым другим видом[49]. Так что область сия – разоренный край, солончаковая пустыня, полная смуты, волнения, вражды и злобы, красоту и радость для себя заимствующая из места отдаленного[50].

Между этой областью и вашей есть другие, но за областью сей, начиная оттуда, где стоят столпы небосвода, простирается область[51], сходная с ней[52] в нескольких отношениях: это пустынная равнина, населенная одними инородцами; свет похищается ею у чужого народа, хотя к проему для света она расположена ближе, чем упомянутая ранее область; служит она местом, где заложены опоры небесных тел, точно так же, как указанная область служит местом, где заложены и укреплены опоры этой земли. Только жители этой области обосновались здесь прочно, поселения другу друга пришельцы силой не отмежевывают, и у каждой общины есть определенный участок земли, который никто из чужих не захватывает в награду за одержанную победу[53]. Ближайший к нам обитаемый край – это страна[54], населенная малорослым и проворным в движениях племенем. Городов же там насчитывается девять. Затем следует царство[55], жители которого еще меньше тех ростом и медлительней в движениях, а любимые занятия их – письмо, астрономия, белая магия, наука о талисманах, тонкие ремесла и исследования. Городов же там насчитывается десять.

Затем следует расположенное по ту его сторону царство[56], жители которого – обладатели красивой наружности, охотники до пиршеств и увеселений, люди, не знающие горести и печали, тонкие знатоки игры на лютне, распространенной у них во множестве разновидностей. Управляет ими женщина, и они имеют естественное предрасположение к доброте и мягкосердечию, так что отвращение у них вызывает уже одно упоминание о зле. Городов же там насчитывается девять.

Затем следует царство[57], жители которого дороднее телом и еще большей красоты. Их особенность в том, что удаление от них полезно, а приближение к ним вредно. Городов же там насчитывается пять.

Затем следует царство[58], в коем укрывается племя, несущее земле порчу. Душегубство, кровопролитие, коварное убийство, членовредительство служат им утехой наряду с увеселениями и развлечениями. Царствует над ними некто рыжеволосый, испытывающий постоянное искушение учинить пытку, казнь или телесную расправу. Как заверяют те, кто передает вести об этом царстве, завороженный той царицей, он охвачен страстью к ней. Городов же там насчитывается восемь.

Затем следует обширное царство[59], коего жители преисполнены нравственной чистоты, справедливости, мудрости, благочестия, решимости предоставить любой стране все, что нужно для ее благополучия, готовности проявить участие к близкому и далекому, оказать любезность знакомому и незнакомому. И им как нельзя более повезло по части красоты и благолепия. Городов же там насчитывается восемь.

Затем следует царство[60], населенное племенем, у коего мысли – путаные, а намерения – злые. Однако если уж надумало оно исправиться, то дает тому самое веское подтверждение, а коли решило напасть на какое племя, то не наносит удара, бросаясь очертя голову, но коварно и скрытно подбирается к нему, неспешно в действиях и не выказывает нетерпения в отношении того, что упадет с дерева или прорастет из земли само. Городов же там насчитывается восемь.

Затем следует огромное царство[61] с обширными землями и великим множеством жителей, край, где обосновываются не в городах, а в пустынной равнине, разделенной двенадцатью рубежами, и где имеется двадцать восемь поселений[62]. Ни одно сообщество жителей здесь не вступает в поселение другого сообщества, пока те, кто находится впереди, не освобождают своих жилищ – вот тогда их место занимают без промедления[63]. Племена, что населяют предшествующие царства, путешествуя, непременно наведываются сюда[64].

К нему примыкает царство[65], горизонты которого и поныне неведомы. В нем нет ни городов, ни округов, и не укрыться там никому, кого можно было бы воспринять зрением. Жители его суть духовные существа из числа ангелов – люди там не обитают[66]. На тех, кто ниже, повеление и предопределение нисходят из этого царства. А по ту его сторону нет никакой обитаемой земли[67].

Итак, к двум областям сим примыкают земли и небеса, что с левой стороны мира, каковые и образуют Запад. Если ты отправишься от них в сторону Востока, то пред тобою предстанет область, не заселенная людьми, не усеянная ни травами и кустарниками, ни деревьями, ни камнями. Вся она – вольно раскинувшаяся суша, да пучина морская, да ветры, заключенные в подземелье, да жарко полыхающий огонь[68]. Пересекши ее, ты окажешься в области, где встретятся тебе и недвижные громады гор, и реки быстротечные, и вольные ветры, и ливнем разражающиеся тучи; ты найдешь здесь самородки золотые и серебро, камни благородные и простые, всех родов и видов – только нет здесь ничего произрастающего[69]. Путь через нее приведет тебя в область, изобилующую – помимо перечисленного – многоразличными растениями: как травами и кустарниками, так и деревьями, как плодовыми, так и неплодовыми, как приносящими орехи, так и дающими семена, – только не услышать тебе в них даже писка или шипения живого существа[70]. Отсюда ты попадешь в область, в коей собраны и все ранее перечисленное, и многообразные виды бессловесных животных: плавающих, пресмыкающихся, ходящих и летающих, рождаемых и самозарождающихся, – только нет здесь человека[71]. И отсюда ты выйдешь уже в этот ваш мир[72], а о том, что содержит он в себе, вы имеете понятие и по собственным наблюдениям, и по рассказам других.

Если же ты направишься прямиком на Восток, то встретишь солнце[73], восходящее меж двух сонмищ[74] пособников сатаны. Ведь у сатаны есть два таких сонмища: одно – летает, другое – шагает. Из них шагающее племя включает в себя два рода: род, наделенный норовом хищника, и род, наделенный норовом скотины; меж ними постоянная, никогда не утихающая распря. Оба они – по левую сторону Востока[75]. Что же до демонов, которые летают, то их волости – по правую сторону Востока. В их облике нет единообразия; напротив, каждой особи их, можно сказать, свойственна неповторимая внешность: может попасться облик, составленный из сочетания двух, либо трех, либо четырех обликов, вроде парящего человека или свиноголовой гадюки; а может попасться облик-недоносок, вроде особи – половины человека, особи – одной ноги человека, особи – кисти руки человека или какой другой подобного рода твари. Похоже, что составные образы, запечатлеваемые художниками, перенесены как раз из этой области. Тот, кто вершит делами сей области[76], велел проложить пять дорог[77] для гонца, расставив также на них пограничную охрану своего царства[78]. Здесь хватают пленных обитателей этого мира[79] и записывают поступающие отсюда сведения. Пленные передаются блюстителю пяти дорог[80], следящему за вратами области, а при пленниках – вести в грамоте, свернутой в свиток и закрепленной печатью, дабы ее не прочел блюститель. Оному дозволено и вменено в обязанность только препровождать их всех к некоему хранителю[81], который представляет их царю[82]. Пленники находятся в ведении этого хранителя, а их пожитки он поручает беречь другому хранителю[83]. Всякий раз, как из вашего мира захватывают людей, животных или что другое, они начинают производить потомство по образам своим, сочетая их друг с другом либо же недонашивая их[84]. Из упоминавшихся двух сонмищ пособников сатаны одно[85] отправляется в эту вашу область и, застигая людей, проникает в самое их дыхание, чтобы добраться до тайников сердца. Из двух же шагающих сонмищ то, что имеет обличие хищников[86], подстерегает, когда возьмет человека хоть малейшая досада, и тогда принуждает его выйти из себя, расписывая ему в лучшем виде такие злодейства, как убиение, членовредительство, опустошение и истязание. Оно взлелеивает в душе ненависть, подстрекает чинить всяческую несправедливость и притеснение.

Что до второго из указанных сонмищ[87], то, оседлав назойливость и опершись на настойчивость, оно не перестает нашептывать сердцу человеческому слова, коими расписывает ему деяния порочные, поступки омерзительные и всяческое непотребство, прельщая его оными и подстрекая к ним, пока тот не окажется втянут в них бесповоротно.

Что же до летающего сонмища, то оно лишь наущает человека считать ложным все незримое, расписывает перед ним красоту поклонения тому, что сотворено природой и искусством, и тайно внушает ему, будто нет другого рождения, нет воздаяния за дурные и благие дела и нет Вечносущего над царствием[88].

В этих двух сонмищах есть разновидности особей, которые бывают близ границ области, расположенной за той, где обитают земные ангелы, и которые следуют верным путем тех ангелов, отказавшись от заблуждения бунтовщиков и приняв образ жизни благих от духовных. Таковые, коли смешаются с людьми, не совращают их, не сбивают с пути истинного, а напротив – благую помощь оказывают им в очищении. Это – джинны и хинны[89].

Кто выберется за пределы области сей, тот вступит в области, населенные ангелами[90]. Из этих областей та, что примыкает к земле, – обитель для ангелов земных. А оные – двух разрядов: справа – ведуны и повелители; слева – исполнители и вершители[91]. Те и другие то, низвергаясь, упадают в области джиннов и людей, то, взмывая, поднимаются к небесам. Сказывают, что хранители и благородные писцы[92] – как раз из их числа: тот, кто сел наблюдать за правой стороной, принадлежит к повелителям – ему и диктовать; тот же, кто сел наблюдать за левой стороной, принадлежит к вершителям – ему и писать.

Кому дано отыскать путь, что ведет через область сию, тот, вырвавшись на волю, окажется по ту сторону неба, и взору его предстанет потомство от первотворения[93]. У потомства же этого есть царь, коему единому оказывается повиновение[94]. Первый рубеж там населен слугами великого их царя[95], и они, верноподданные, усердствуют в выполнении дел, сулящих хоть какое-то приближение к нему. Это – племя смиренников, глухих к зову алчности, скупости, похоти, зависти или лени. Им поручено было освоить окраинные земли царства, и они заселили их. Это оседлые жители горожане, коим обителью служат прочные замки и роскошные палаты из глины, замешанной столь изощренным способом, что глина области вашей с замесью сей не идет ни в какое сравнение: она крепче алмаза, яхонта и всего, что в твердости своей не знает износу. Жизнь дарована им долгая, и срок платежа в их последний час отодвинут настолько, что смерть похитит их лишь за гранью времени самой что ни на есть отдаленной. Жизнь же они коротают в безропотном осваивании окраинных земель.

За ними идет племя тех, кто находится в более близком общении с царем и кто неутомимо прислуживает собранию, уподобляясь ему[96]. Их оберегали, а потому в исполняемых ими делах никем не заменяли. Они выделены за родственную близость свою, и им предоставлена возможность лицезреть высшее собрание, обступать его, дана радость в созерцании постоянном, безотрывном любоваться ликом царя своего. Во украшение свое наделены они добротою в нравственных качествах, тонкостью и проницательностью в мыслях, благоразумием в подаваемых ими советах, а равно чарующей внешностью, восхитительной миловидностью и безупречнейшей стройностью. У каждого из них – строго очерченный предел, известное положение и отведенная ему ступень, которую никто не может ни оспаривать у него, ни делить с ним, так что все остальные или возвышаются над ним, или же довольствуются скромным местом своим ниже его. Среди них положение, наиближайшее к царю, занимает один – он отец для них, а те чада и внуки для него[97]. От него к ним исходят обращение царя и указ его. К удивительным особенностям их относится то, что свойственная им природа не торопит их дожить до седин и дряхлости, а тот, кто у них родоначальником, хотя и старше их всех, превосходит остальных и щедро дарованной ему жизненной силою, и изумительной красой неувядающей юности. Отказавшись от крова, все они удалились в пустынную степь, и глубже всех царь.

Впросак попадает всяк, кто для царя сего начнет выводить хоть какое-то родословие; вздором окажутся слова того, кто вздумает ручаться хоть за какое-нибудь славословие, что оно достойно его; тщетными будут старания того, кто станет искать для него хоть какое-то описание[98]. Сравнения бегут с его пути, и любители сравнений не помышляют применять их к нему даже в мечтах своих. У него нет различимых членов, но в красоте своей он – лик, в щедрости же – длань. Красота его затмевает проявления всякой другой красоты, а великодушие его делает ничтожной ценность любого иного великодушия. Когда кто-нибудь из тех, кто обступает его ковер, вознамерится лицезреть его, опустит изумленный взор долу, и взор тот вернется с унижением, уведенный, можно сказать, назад прежде, чем достигнет его. Красота его – как бы завеса красоты его; обнаруживая себя, он как бы прячется, проявляя себя – как бы скрывается[99]. Так и с солнцем: задернется дымкой – видно отчетливо, а засияет – недоступно для взора. Ибо свет его – завеса света его. Воистину, тот царь в полном блеске восходит над родичами своими, не скупясь, позволяет им любоваться собой; если же им не удается разглядеть его хорошенько, то лишь из-за недостатка их же собственных сил. Воистину, он всевеликодушный, многоизбыточный, вселюбящий, всещедрый, всерадушный, всеодаряющий. Коли кто завидит воочию хоть какое-то проявление благолепия его – быть взору его прикованным к нему, и не оторваться оному от него ни на единое мгновение.

Среди людей отдельные переселяются к нему. Он из милостей своих воздает каждому свое, внушает им презрение к благам этой области вашей, так что если они возвращаются от него, то удостоенными высокой почести[100]». Старец Хайй, сын Йакзана, сказал: «Коли б, беседуя с тобою и пробуждая тебя, я не приближался к нему, быть бы заняту мне с ним, и не до тебя уж было бы мне. А хочешь – следуй за мною к нему[101]. С миром».

Ибн Туфайл (ок.1110 – 1185)[102]. Повесть о Хаййе, сыне Йакзана

Ты просил, о любезный и верный мне брат дорогой[103] (Аллах да одарит тебя вечным бытием, наделив нескончаемым счастьем), раскрыть пред тобою то, что сумел бы я раскрыть из тайн мудрости восточной, о которой говорил Шейх Глава Абу Али Ибн Сина[104]. А коли так, то пойми: кто жаждет знать ясно сформулированную истину, тот должен искать ее и проявлять усердие для овладения ею.

Во мне же просьба твоя возбудила возвышенное умонастроение, заставившее меня (хвала Аллаху) испытать такое Состояние[105], какого я дотоле никогда не испытывал, и привела в расположение духа столь необычное, что оно не поддается ни описанию словами, ни объяснению с помощью рассуждения, ибо положение это относится к другому разряду и к иному миру, нежели те, к коим принадлежат слова и рассуждения. Однако Состояние это вселяет в того, кто оказался в нем, достигши одного из рубежей, такую радость, такой восторг, такое наслаждение и блаженство, что он уже не в силах молчать о нем или хранить про себя его тайну: возбуждение, пыл и ликование, что овладевает им, понуждают его поведать о том Состоянии хотя бы в общей, приблизительной форме. Если это человек, не искушенный в науках, то и говорит о нем невразумительно: один передает его словами «Хвала мне! Как я велик!»[106], другой – «Я есмь Истинное Бытие!»[107], третий – «Под сей одеждой не кто иной, как Бог!»[108]. Что же касается шейха Абу Хамида ал-Газали[109] (да смилостивится над ним Аллах), то, достигши этого состояния, он выражает его словами бейта:

Было, что было, а что – не могу передать;

Не исповедуй меня – думай: была благодать[110]

– хотя он и был человеком образованным, искушенным в науках. А вот посмотри, что пишет Абу Бакр Ибн ас-Саиг[111] вслед за рассуждением своим о характере Соединения[112]: когда-де усвоена мысль, которую он хотел изложить в этом сочинении, «тогда становится очевидно: никакое знание, почерпнутое из обычных практических наук, не может быть одного с нею порядка, а кто, уяснив эту мысль, способен выразить ее в форме представлений, тот оказывается на такой ступени, с которой кажется себе отрешенным от всего, что тому предшествовало, и обладающим иными убеждениями – лишенными связи с праматерией, слишком возвышенными, чтобы их можно было бы отнести к жизни природной, и, более того, представляющими собой Состояния, свойственные счастливцам и, стало быть, освобождающие от сложности, присущей природной жизни. И именно их приличествует именовать теми божественными Состояниями, коими Аллах (великий и всемогущий) одаряет кого пожелает из рабов своих»[113]. Ступень же, которую имеет в виду Абу Бакр, достигается посредством умозрительного знания и размышления, и нет сомнения, что сам он достиг и не миновал ее.

А та ступень, о которой мы вели речь вначале, – иная, хотя и тождественна с нею, поскольку на ней не открывается ничего, отличного от того, что открывается на этой ступени. Разница заключается лишь в том, что на той ступени предмет созерцания виден более отчетливо и созерцается чем-то таким, что мы метафорически можем именовать силой[114], поскольку ни в обыденной речи, ни среди специальных терминов не найти подходящих имен для обозначения того, посредством чего осуществляется подобного рода созерцание.

Упоминавшееся нами Состояние, вкусить[115] от которого нас побудила твоя просьба, принадлежит к числу тех, о которых Абу Али говорит: «Далее, когда воля и упражнения доводят его до известного предела, у него наступают упоительные и краткие, подобно вспышкам молнии, что гаснут, не успев сверкнуть, мгновения, когда он прозревает свет Истинного Бытия. Чем истовее он предается упражнениям, тем чаще наступают внезапные состояния забытья, а затем находят на него они и сами по себе, охватывая его без всяких упражнений: на что бы ни падал его взор, мысль отвращается у него от данного предмета, воспаряя к райским кущам Святости, чтобы вспомнить хоть что-нибудь о них. Так, впадая в состояние беспамятства, он и видит Истинное Бытие едва ли не в каждом предмете. Наконец, упражнения доводят его до того, что мимолетные чувства возбуждения у него превращаются в длительное ощущение покоя, то, что было ранее внезапным, делается теперь привычным, а то, что прежде было кратковременной вспышкой, ныне становится ярким сиянием. И у него появляется знание, устойчивое, как постоянная дружба».

Так описывает он последовательные ступени восхождения, которые завершаются у человека Достижением, когда «его сокровенное бытие становится как бы гладким зеркалом, обращенным к части Истинного Бытия. И тогда изливаются на него в изобилии высшие наслаждения, и он радуется в душе всему, в чем обнаруживает проявление Истинного Бытия. Взор его на этой ступени бывает обращен, с одной стороны, на Истинное Бытие, а с другой – на его собственное Я, так что внимание его оказывается раздвоенным. Но вот он уже не осознает своего Я – взор его обращен только в сторону святости, а если он и замечает свое Я, то лишь постольку, поскольку оно погружено в ее созерцание. Вот тогда-то и осуществляется Соединение»[116].

Описывая эти состояния, шейх Абу Али хотел выразить ту мысль, что они принимают у человека форму Вкушания, а отнюдь не умозрительного знания, которое добывают с помощью силлогизмов, выдвигая посылки и выводя заключения.

Если о разнице между способами познания, принятыми у сторонников этого направления и у прочих людей, тебе угодно обрести наглядное представление на каком-нибудь примере, то вообрази себе состояние человека слепорожденного[117], но здравомыслящего, весьма сообразительного, с крепкой памятью и рассудительного. С поры своего рождения рос этот человек в некоем городе, знакомясь день изо дня с помощью доступных ему способов познания с отдельными обитателями, с многообразными видами живых существ и неодушевленных предметов, с городскими улицами, проулками, домами и рынками, так что стал он наконец ходить по городу без поводыря, с первого раза узнавая и приветствуя всякого, кто встречался ему на пути. Лишь цвета он распознавал по толкованиям их названий да по некоторым объясняющим их смысл определениям. И вот, когда он добивается этого, пелена с его глаз спадает, и он впервые обретает способность к зрительному восприятию. Теперь, гуляя по городу, он обходит его целиком и не находит ни единого предмета, который бы выглядел не так, как он представлял себе его прежде, в городе не оказывается ничего, что осталось бы для него неузнанным. И цвета, что попадаются ему на глаза, убеждают его в правдивости прежних их описаний. В новинку были ему, однако, две очень важные взаимосвязанные вещи, именно: возросшая ясность, отчетливость, с одной стороны, и великое наслаждение – с другой.

Состояние тех, кто познает умозрительным путем, не достигая никогда степени Близости[118], соответствует первоначальному состоянию слепца, а цвета, поддающиеся познанию через толкование их названий, соответствуют вещам, которые, по словам Абу Бакра, слишком возвышены, чтобы их можно было относить к жизни Природной, и коими Аллах одаряет кого пожелает из рабов своих. Состояние же тех приверженцев умозрительного знания, которые достигли степени Близости и коих всевышний Аллах награждает чем-то, что, как говорилось, лишь метафорически можно назвать силой, соответствует последующему его состоянию[119]. Но редко можно встретить человека, который, имея всегда проницательный взгляд и открытые глаза, не нуждался бы в умозрительном знании.

Говоря о знании поборников умозрения (Аллах да почтит тебя близостью к себе), я вовсе не имею в виду то, что они воспринимают из мира природного, как под знанием поборников Близости я не подразумеваю того, что воспринимается ими из мира, запредельного по отношению к миру природы[120]. Два эти предмета восприятия различны сами по себе, и смешивать их друг с другом нельзя. Под знанием поборников умозрения мы понимаем то, что они, подобно АбуБакру, воспринимают из мира, запредельного по отношению к природному миру, поскольку условие их знания заключается в том, что оно должно быть истинным и имеющим основание. Следовательно, между этим знанием и знанием поборников Близости, которые воспринимают те же самые предметы, но более ясно и с необыкновенным наслаждением, есть определенное соответствие. Осуждая суфиев за то, как они истолковывают это наслаждение, Абу Бакр относит последнее к силе воображения и обещает дать ясное и четкое описание обстоятельств, которыми определяется состояние тех, кто испытывает блаженство (тут, правда, уместно было бы ему возразить: «Не говори о том, чего не отведал, будто вкус его сладок, и не наступай на шею праведнику»), но он так и не выполнил обещания своего. Помешали же ему в том, видимо, недостаток времени, о котором он говорит, и суматоха, связанная с его отъездом в Оран; а может статься, Абу Бакр подумал: примись он за описание этого состояния, и ему пришлось бы высказать такое, что образ мыслей его подвергся бы осуждению, а это значило бы для него отказаться от собственных советов касательно приобретения и накопления Богатств с помощью всякого рода ухищрений, направленных на их стяжание.

С отступлением этим, к коему нас вынудила необходимость, мы несколько отвлеклись от предмета, к рассмотрению которого нас побудила твоя просьба.

Из сказанного явствует, что просьбой своей ты мог преследовать либо одну, либо другую из двух ниже-следующих целей. Ты спрашиваешь меня, быть может, о том, что именно видят поборники Непосредственного Созерцания, Вкушания и Присутствия на ступени Близости. Но ведь в сущности своей то, что они видят, не поддается объяснению ни в каком сочинении, и, когда иные берутся дать его, сущность виденного, претерпев превращение, переходит в разряд совсем другого, умозрительного знания. Ибо, когда виденное облекается в буквы и звуки и сближается с данным нам в непосредственном созерцании миром, оно ни по форме своей, ни по состоянию уже не является тем, что было, а выражения, коими его хотят передать, различаются между собою чрезвычайно. При этом одни уклоняются с правильного пути, тогда как другие хотя и не сбиваются вовсе, но считаются сбившимися. А все потому, что мы имеем дело с чем-то беспредельным в бескрайнем просторе, всё объемлющим и ничем не объемлемым[121].

Другая же из целей, одну из которых, как говорилось, ты мог преследовать своей просьбой, связана с желанием получить такую характеристику описанного, которая была бы составлена способом, принятым у поборников умозрительного знания. Вот это (Аллах да почтит тебя близостью к себе) есть уже нечто такое, что вполне поддается изложению в книгах и может как угодно быть выражено словами. Но при всем том скорее можно отыскать красную серу[122], чем обнаружить такого рода знание, особенно в наших краях[123], – настолько оно редкостно, что обретших лишь даже ничтожную толику его можно найти не более чем по одному в целом поколении. Да и те, кто обрел хоть что-нибудь из этого знания, говорили с людьми одними только намеками, ибо религия правоверная и истинный закон окружают занятия эти запретами. Пусть не возникнет у тебя представления, будто философии, донесенной до нас сочинениями Аристотеля, Абу Насра[124] и «Книгой исцеления»[125], достанет для достижения преследуемой тобою цели или что кто-либо из живущих в ал-Андалусе написал об этом предмете что-нибудь такое, чем можно было бы вполне удовлетвориться. Ведь те из высокоодаренных мужей, что выросли в ал-Андалусе во времена, когда наука логики и философия еще не получили там распространения, посвящали жизнь свою математическим наукам, в коих они и добились премногих успехов, но на что-либо большее оказались неспособны. На смену им пришло поколение ученых, которые превзошли их в известной степени познаниями в логике, в коей ими проводились некоторые теоретические исследования, но наука эта не довела их до подлинного совершенства, так что кто-то из них даже сказал:

Терзаюсь мыслью, тягостной до боли,

Что знания людей двояки, но не боле:

В чем истина – постигнуть невозможно,

А проку нет, коль знаешь то, что ложно[126].

Потом на смену этим пришло еще одно поколение ученых, которые оказались более изощренными в умозрительном знании и ближе их продвинулись к истине. И среди них не было мужа с умом более проницательным, более здравомыслящего и с более верными взглядами на вещи, чем Ибн ас-Саиг, да вот только мирские дела захватили этого мужа, так, что смерть похитила его прежде, чем успели обнаружиться сокровища его познаний и смогли раскрыться тайны его мудрости[127]. Но и написанное им осталось в большей части своей незавершенным, не доведенным до конца, как, например, обстоит дело с его «Книгой о душе», «Жизнеустройством соединившегося» и тем, что было написано им по логике и физике; завершенные произведения же его представляют собой небольшие книги и наскоро составленные трактаты, в этом он и сам признается без обиняков, говоря, что лишь с трудом великим и изрядно помаявшись можно понять из сказанного мысль, которую он намеревался объяснить в «Трактате о Соединении», что порядок изложения у него отнюдь не всегда совершенный и что, будь у него время, он бы те места охотно подверг переработке. Вот в таком-то виде и дошли до нас познания сего мужа, с коим лично нам встречаться не приходилось. А что до современников его, которых характеризуют как людей, не овладевших так ученостью, как он, то ничего из написанного ими нам на глаза не попадалось.

Пришедшие же им на смену наши современники либо только еще растут[128], либо остановились в росте, так и не достигнув совершенства, либо принадлежат к тем, о которых нам ничего не известно.

Что же касается дошедших до нас сочинений Абу Насра, то в большинстве своем они относятся к логике, а те из них, что посвящены философии, изобилуют сомнительными местами. Так, в книге «Добродетельная религия» он доказывает, что души злые после смерти обречены на нескончаемые муки, в «Политике» же он заявляет, что таковые исчезают и обращаются в ничто, а бытие посмертное предуготовлено лишь душам добродетельным и совершенным[129], тогда как в комментарии к книге «Этика»[130], говоря о том, как обстоит дело с человеческим счастьем, характеризует оное как то, что приходит только в здешней, посюсторонней жизни, и продолжает это рассуждение словами, смысл которых сводится к тому, что все прочее, о чем говорят, касаясь данного предмета, – бредни и суеверия старух. Тем самым он отнимал у всех надежду на милосердие Всевышнего, ставил в один ряд и добродетельных, и злых, ибо уделом всего считал обращение в небытие, а это невыразимо грубая ошибка, оплошность неописуемая, мы не говорим уже об откровенных заявлениях его касательно недоверия, которое он питает к пророчеству, основанному, по утверждению его, лишь на силе воображения, а также о предпочтении, которое он отдает пророчеству философии, и о прочих мыслях, кои приводить здесь нет необходимости.

Что касается сочинений Аристотеля, то изложить их содержание взялся шейх Абу Али, который в «Книге исцеления» следовал его учению и придерживался его философского метода. В самом начале этой книги он заявляет, что истина, с его точки зрения, заключается не в том, что составил он данное произведение, дабы изложить в нем взгляды перипатетиков[131], а кому угодно знать истину в открыто выраженном виде, тому надлежит познакомиться с сочинением его «Восточная мудрость». Если человек даст себе труд прочитать «Книгу исцеления», с одной стороны, и сочинения Аристотеля – с другой, то он обнаружит, что по содержанию своему они большей частью совпадают, хотя в «Книге исцеления» высказываются и мысли, кои дошли до нас не от самого Аристотеля[132]. Но если этот человек, принимая все, что изложено в книгах Аристотеля и в «Книге исцеления» в буквальном смысле, не будет проникать в их сокровенный, глубоко таящийся смысл, то ему не достичь совершенства, как и замечает в «Книге исцеления» шейх Абу Али.

Что же до сочинений шейха Абу Хамида ал-Газали, то, коль скоро он обращался к широкой публике, то в одном месте в них, бывает, запрещается то, что в другой раз считается дозволенным, в одном случае какие-то мысли расцениваются как проявление неверия, а в другом оказываются вполне оправданными. Кроме того, хотя в книге «Непоследовательность»[133] он и обвиняет философов в неверии, среди прочего, за отрицание телесного воскрешения и доказательство того, что награда и наказание могут относиться к одним лишь душам, тем не менее в начале книги «Весы»[134] он сам утверждает, что таковы же точно и убеждения суфийских шейхов, тогда как в книге «Избавляющий от заблуждения и разъясняющий Состояния» он признается, что убеждения его таковы же, как и у суфиев, и что пришел он к ним после продолжительных исканий. И многое в таком роде можно обнаружить в написанных им сочинениях, если просмотреть и вникнуть в их содержание. Подобные вещи он оправдывает в конце книги «Весы деяний», там, где описываются три разновидности взглядов: взгляды, разделяемые и широкой публикой на предмет веры; взгляды, которые подходят для беседы со всяким, кто задает вопросы и просит наставления; взгляды, что человек держит при себе, поверяя их только тем, кто разделяет с ним убеждения.

Далее он пишет: «Даже если бы это и не дало тебе ничего, но лишь побудило усомниться в унаследованных тобою убеждениях, то и этой пользы было бы вполне достаточно. Ведь кто не сомневается, тот не исследует; кто не исследует – не прозревает, а кто не прозревает, тот и далее пребывает в слепоте и замешательстве»[135]. Объясняя эту мысль, он приводит для наглядности следующий бейт:

Тому лишь верь, что видишь сам,

Чужим не доверяй словам:

Улавливать Сатурна свет

С восходом Солнца смысла нет.

Вот так и излагает он свои воззрения – чаще всего прибегая к символам и намекам, которые доступны лишь тем, кто готов проникнуть в их значение благодаря собственной проницательности и повторному использованию их каким-нибудь имамом[136] или кто предрасположен к их пониманию высоким врожденным даром и кому достаточно самого легкого намека.

В «Книге драгоценных камней» рассказывается о его сочинениях, предназначенных только для тех, кто достоин их, и что именно в них-то и содержится открыто выраженная истина[137]. Но нам известно, что такие произведения в ал-Андалус не доходили. Поступали книги, которые лишь выдаются иными за сочинения, предназначенные тем, кто их достоин, хотя в действительности дело обстоит не так. К ним относятся «Рациональные знания», «Вдувание и выравнивание»[138], «Сборник вопросов» и некоторые другие книги. В них и вправду есть намеки, но нет ничего такого, что проясняло бы его взгляды глубже и полнее, чем то, что рассеяно в его произведениях, известных широкой публике. В книге «Высшая цель» встречаются мысли, даже более туманные, чем те, которые содержатся в упомянутых книгах, однако шейх Абу Хамид сам заявляет, что данная книга не относится к числу сочинений для избранных, тех, кто достоин их, а отсюда следует, что и эти дошедшие до нас книги не принадлежат к указанному разряду сочинений.

Некоторые из позднейших авторов усмотрели в мыслях, изложенных в книге «Ниша»[139], нечто столь чудовищно греховное, что ее составитель, по их убеждению, должен был быть низвергнут в преисподнюю безо всякой надежды оттуда выбраться. Речь идет о словах его, следующих за рассуждением о тех, кто отгорожен от света, и дальнейшим рассмотрением вопроса о людях, достигших Соединения: эти люди поняли-де, что у Великого Сущего есть атрибут, несовместимый с чистым единством. Отсюда, хотели они сказать, шейх Абу Хамид должен был неминуемо прийти к убеждению, что в сущности Истинно Первосущего (хвала ему) имеется некоторое множество (но Аллах превыше того, что глаголют неправедные). Однако мы ничуть не сомневаемся: шейх Абу Хамид – из тех, кто испытал предельное блаженство, достигнув высочайших и святых ступеней Соединения. И все-таки каких-либо сочинений его для достойных их и заключающих в себе науку об интуитивном знании до нас не доходило.

Нам же истина, которую мы наконец постигли, досталась после того, как мы приобщились к знаниям по его рассуждениям и рассуждениям шейха Абу Али, рассматривая первые с точки зрения вторых и вторые – с точки зрения первых, равно и сопоставляя все это с воззрениями, которые появились уже в наше время, сбив с толку кое-кого из любителей философии[140]. Так что истину мы познали сперва путем исследования и умозрения, а вот теперь уже и вкусив малость от нее через непосредственное созерцание.

Лишь после этого сочли мы себя готовыми написать нечто такое, что можно оставить для будущих поколений. И выбор наш, разумеется, пал на тебя, о обращающийся с просьбой, как на первого, кому поднесем мы в дар то, что у нас вышло и чем мы теперь располагаем, за бескорыстную преданность твою и неподдельную искренность. Но если бы мы изложили тебе конечные итоги всего этого прежде, чем установили с тобой исходные начала, то пользы ты получил бы не больше, чем от общих положений, основанных на чьем-то авторитете, да и то лишь в меру доброго твоего о нас мнения, опирающегося на дружбу и доверие, а вовсе не потому, что мы заслужили признание своих взглядов.

Нам не хотелось бы видеть тебя в таком положении, нас не удовлетворило бы пребывание твое на подобном уровне. Мы не желаем тебе ничего, кроме восхождения на более высокую ступень, ибо уровня того слишком мало для спасения, а тем паче для достижения высших ступеней. И единственное, что мы хотим сделать, – это увлечь тебя по стезе, что была пройдена ранее нами, и пуститься вплавь по морю, коего просторы нам доводилось уже бороздить, дабы ты мог добраться туда, куда мы добирались, повидать там то, чего мы навидались, убедиться в том самом, в чем и мы убеждались, и освободиться от необходимости связывать знание свое с тем, что было познано нами.

А для этого требуется время, и немалое, нужен досуг, нужна полная самоотдача делу. И если ты действительно решился, если вправду намерен посвятить себя достижению этой цели, то восславить тебе поутру свое ночное странствие[141], принять тебе за труды свои небесное благодарствие, и доставишь ты Господу своему удовлетворение, и сам он ниспошлет тебе ублаготворение. Мы же, готовые всегда помогать тебе в осуществлении того, на что устремлены чаяния твои, и в достижении того, чего ты добиваешься помыслами своими и словами, надеемся повести тебя по пути, избранному наирасчетливейшим и наинадежнейшим образом, огражденному от всяких бед и злоключений.

Вот теперь, коли уделишь ты мне времени самую малость, чтобы настроить и побудить тебя отправиться в путь, я начинаю излагать тебе повесть о Хаййе, сыне Йакзана, и Саламане и Абсале, коим имена дал шейх Абу Али. Повесть сия может служить назиданием для тех, кто наделен умом, и увещанием для тех, у кого есть сердце или кто внимает и видит (Ср.: Коран, 50:36 (37)).

Рассказывают наши благие предшественники (да будет ими доволен Аллах), будто есть среди островов Индийских, что под экватором, некий остров, на коем человек может появиться на свет, не имея ни матери, ни отца[142], ибо из всех участков земной поверхности на острове том самая умеренная температура воздуха и ввиду отвесного падения на него света он обладает самым полным предрасположением.

Объяснение это, впрочем, противоречит точке зрения большинства философов и великих врачей, по убеждению которых самым умеренным во всем обитаемом мире является четвертый климат[143]. Если убеждение это основано на точке зрения, которую они считают правильной и согласно коей экваториальной области мешает быть обитаемой нечто, связанное с землей, то утверждение их, что четвертый климат – самый умеренный из всех участков земной поверхности, имеет определенное основание. Если же за убеждением этим кроется не что иное, как провозглашаемое ими положение, что экваториальная область – чрезвычайно жаркая, то это уже ошибочное убеждение, в чем можно удостовериться путем доказательства противоположного.

В самом деле, естественными науками давно уже доказано, что причиной образования тепла может быть или движение, или соприкосновение с горячим телом, или световое излучение. Ими установлено было также, что солнцу самому по себе не присуще ни тепло, ни какое-либо другое из подобных качеств, порождаемых смесью элементов, как было доказано в них и то, что световое излучение в наиболее полной мере воспринимается телами гладкими и прозрачными, за которыми следуют, с точки зрения способности к его восприятию, тела плотные и негладкие, в то время как тела прозрачные и совершенно неплотные не принимают света вообще. Шейх Абу Али – единственный, кто установил все это посредством доказательств, тогда как его предшественники даже и не рассматривали эти вопросы.

Если приведенные посылки истинны, то из них неизбежно следует, что солнце не нагревает землю так, как горячие тела нагревают предметы, входящие с ними в соприкосновение, поскольку солнце не является само по себе чем-то горячим. Но земля не может нагреваться и от движения, ибо она находится в состоянии покоя и пребывает в том же самом положении и тогда, когда солнце восходит над нею, и тогда, когда скрывается, между тем как для чувственного восприятия вполне различима разница в температуре при ее нагревании в одном случае и охлаждении в другом. Не может быть и так, чтобы солнце нагревало сперва воздух, а затем, посредством теплоты его, и землю – хотя бы потому, что та часть воздуха, которая находится у самой земли, в жаркую погоду, как мы это наблюдаем, оказывается нагретой гораздо сильнее, чем та ее часть, которая находится высоко над землей[144].

Остается, таким образом, признать, что земля нагревается от солнца исключительно благодаря световому излучению. В самом деле, за появлением света всегда возникает теплота, вот почему от света и воспламеняются предметы, расположенные против вогнутого зеркала, когда он достигает в таковом высокой степени сосредоточения.

В математических науках путем неоспоримых доказательств установлено, что солнце имеет сферическую форму, и точно так же обстоит дело с землей, что землю оно превосходит многократно размерами своими, что освещаемая им постоянно часть земли составляет более ее половины и что у этой освещаемой части наиболее освещен в любое время бывает центр. Ибо центр более всего удален от мрака, объемлющего периферию круга, и именно там больше всего участков, расположенных прямо против солнца. По мере же приближения к периферии сила света постепенно убывает, пока он не сменяется мраком, объемлющим периферию круга, которая и являет собою то земное пространство, где света не бывает вообще. А в центр освещенного круга та или иная местность попадает тогда, когда солнце оказывается прямо над головой ее обитателей, отчего жара в данной местности достигает наибольшей силы. Если местность эта оказывается одной из тех, где солнце занимает положение, удаленное от зенита, то в ней наступает очень сильное похолодание, а если оно постоянно занимает это положение, то в ней устанавливается очень сильная жара. Между тем в астрономии было доказано, что над экваториальными областями земли солнце бывает в зените только дважды в году; раз – когда оно входит в знак Овна и раз – когда оказывается в знаке Весов; в остальное же время года оно находится шесть месяцев к югу от них и шесть месяцев – к северу. Вот почему их обитатели не знают ни чрезмерной жары, ни чрезмерного холода, а стало быть, и жизнь протекает у них там в одинаковых условиях.

Все эти соображения следовало бы сопроводить более подробными пояснениями, но это бы увело нас в сторону от поставленной цели, а внимание твое мы привлекли к ним лишь в той мере, в какой они говорят в пользу предположения, что человек в той местности может появиться на свет, не имея ни матери, ни отца. Ибо если одни категорически и твердо заявляют о принадлежности Хаййа, сына Йакзана, к тем, кто появляется на свет вышеуказанным образом, то другие, отрицая это, передают иной о нем рассказ, который мы тебе сейчас и не преминем изложить.

Напротив того острова, говорят они, находится другой – огромных размеров, с широкими просторами и обжитой людьми, в коем и царствовал один из них – человек весьма гордый и ревнивый. А у него была сестра, такая пленительная и столь ослепительной красоты, что, не находя ни в ком достойного ей супруга, он всячески противился вступлению ее в брак с теми, кто добивался ее руки. И был у него еще близкий человек по имени Йакзан. Этот человек связал себя с царской сестрой тайными брачными узами, кои допускались принятым у них тогда вероучением, та зачала от него и родила мальчика.

И вот, когда овладел ею страх, что случившееся с ней станет явным и тайна ее обнаружится, уложила она чадо свое, покормив до этого грудью, в крепко сколоченный ларь и с наступлением ночи понесла его, сопровождаемая служанками и верными людьми, к берегу морскому с сердцем, изнывающим от нежности к дитяти и трепета за него. Затем, прощаясь с ним, она сказала: «О Боже! Это ты сотворил дитя сие, бывшее дотоле созданием, не достойным упоминания (Ср.: Коран, 76:1), ты питал во мраке чрева и опекал его, пока не подросло оно и не достигло полной зрелости. Ныне же предаю я его благой воле твоей, уповая на милосердие твое к чаду, из страха пред тем царем свирепым, жестокосердным и своевластным. Так будь же с ним и не покидай его, о милостивейший из милосердных!» С тем и ввергла она дитя свое в море.

Но случилось так: сильным приливом было вызвано течение, которое перенесло ларь той же ночью к берегу другого острова – того самого, о котором говорилось выше. Прилив же доходил как раз до такого места, куда он добирался лишь раз в году, и силою его вода вынесла ларь в густые заросли деревьев, защищенные от ветров и дождя и укрытые от солнца так, что они оказывались как бы обращенными от него на восходе и отклонившмися на закате (Ср.: Коран, 18:15 (16)). Потом вода стала убывать, уносимая отливом от ларя с ребенком, а ларь остался на месте. После этого горы песка, наносимые порывами ветра, поднимались все выше и выше, и под конец его накопилось столько, что, засыпав проход к ларю в той чаще, он оградил последнюю от вторжения воды так, что прилив до нее уже больше не доходил.

Тем временем ударами волн, накатывавшихся на ларь в той чаще, гвозди его разболтало, доски расшатало, а дитя в нем, проголодавшись, принялось плакать, взывая о помощи, и барахтаться. И вот крики его дошли до слуха газели, что потеряла перед тем детеныша своего – вышедший из логова, он был унесен орлом. И показались газели эти крики похожими на те, что исходят от ее детеныша, и, направившись в сторону, откуда они доносились, шла она, представляя себе в воображении своего детеныша, пока не добралась до ларя. Вслед за тем принялась она испытывать копытами крепость ларя, изнутри которого раздавались крики и стенания ребенка, и била ими до тех пор, пока не отвалилась сверху одна из досок. И издала газель жалобный крик. Проникшись же к дитю состраданием, она сжалилась над ним, дала ему сосцы свои и покормила вкусным молоком. И продолжала с тех пор пестовать его и вскармливать, оберегая от напастей.

Так начинают рассказ о Хаййе, сыне Йакзана, те, кто отрицают возможность самозарождения[145]. Мы еще вернемся к тому, как мальчик рос дальше, переходя из одного состояния в другое, пока не достиг в развитии своем успехов чрезвычайных.

Что же касается тех, кто утверждает самозарождение его из земли, то они говорят следующее.

В недрах острова была одна полость, в коей на протяжении многих лет бродила толща глины, пока в ней не смешались соразмерным и равным по силе образом теплое с холодным и влажное с сухим. Эта пришедшая в брожение толща глины была очень больших размеров, и различные части ее превосходили друг друга по соразмерности смеси и предрасположенности к образованию жизненных соков, причем наиболее соразмерной и близкой к человеческой была смесь ее срединной части[146].

И вот в этой толще глины начали возникать первые зачатки жизни: поскольку она была вязкой, в ней образовалось нечто, напоминающее пузырьки, которые возникают при кипении; в середине ее появились вязкая жидкость и крохотный пузырь, разделенный надвое тонкой перегородкой и заполненный разреженным, воздухообразным телом, смесь которого отличалась соответствующей ему предельной соразмерностью; с оным телом в связь вошел, далее, дух – тот самый, который «от повеления Всевышнего» (Ср.: Коран, 17:87 (85)), образовав с ним столь прочное единство, что уже не отделить его от тела ни в чувственном восприятии, ни мысленно[147], ибо дух этот, как было доказано, изливается от Аллаха (велик он и славен) с таким же постоянством, с каким солнечный свет изливается на мир.

В самом деле, одни тела, такие, как чрезвычайно прозрачный воздух, невосприимчивы к свету; другие, такие, как негладкие плотные тела, до определенной степени восприимчивы к нему, различаясь между собой тем, в какой именно степени они к нему восприимчивы, а в соответствии с этим – и свойственными им цветами; третьи же, такие, как гладкие тела, вроде зеркал и тому подобного, восприимчивы к нему в наивысшей степени, так что если зеркалу придана особым образом вогнутая форма, то от чрезвычайного сосредоточения в нем света возникает огонь. Вот так и дух, который «от повеления Всевышнего», изливаясь постоянно на существующие вещи, в одних из них не проявляет своего действия, поскольку те не имеют соответствующего предрасположения, как это бывает с минеральными, лишенными жизни телами, подобно воздуху в приводившемся выше примере, в других обнаруживает его, как это происходит в меру их предрасположенности с различными видами растений, которые подобны в том же примере плотным телам, в третьих же его действие проявляется с большой силой, как это бывает с различными видами животных. И как среди гладких тел есть такие, восприимчивость которых к солнечному свету оказывается столь сильной, что они воспроизводят образ и подобие солнца, точно так же среди животных встречаются такие, чья восприимчивость к этому духу столь сильна, что они воспроизводят его и принимают свойственную ему форму. К последним принадлежат одни только люди, и именно их имел в виду пророк (да благословит его Аллах и приветствует), говоря: «Сотворил господь Адама по образу своему»[148]. Так что когда эта форма обнаруживает себя в людях с такой силой, что все другие формы обращаются перед ней в ничто и она остается одна, испепеляя светом своим благословенным все, чего бы он ни достигал, тогда она становится подобна зеркалу, само себя отражающему, прочее же сжигающему, а такое бывает с одними лишь пророками (да благословит их всех Аллах). Объясняется же все это в своем, подобающем месте[149].

Но обратимся к тому, как завершается рассказ с описанием самозарождения.

Когда дух присоединился, говорят, к вместилищу, все силы, сколь их было, подчинились ему и склонились перед ним, приведенные к покорности повелением всевышнего Аллаха[150]. Напротив же упомянутого вместилища образовался другой пузырь, разделенный на три вместилища тонкими перегородками со сквозными проходами и заполненный чем-то подобным тому воздухообразному телу, которым заполнилось первое вместилище, только еще более разреженным. В трех полостях, на которые делилось это единое вместилище, разместилась некоторая часть покорившихся духу сил. Эти силы взялись охранять оные полости, заботиться о них и передавать все малое и великое, что появлялось в них, первому духу, вошедшему в соединение с первым вместилищем.

Наконец, напротив этого второго вместилища, с противоположной стороны, образовался третий пузырь, заполненный воздухообразным, но более плотным, чем предыдущие два, телом, и в этом вместилище расположилась еще одна часть подчинившихся духу сил, которые взялись оберегать его и заботиться о нем.

Оные вместилища – первое, второе и третье – образовались из той пришедшей в брожение толщи глины ранее всего прочего и именно в том порядке, в каком мы о них говорили, испытывая друг в друге взаимную потребность. Потребность первого из них в двух остальных обусловливалась тем, что оно должно было поставить их себе на службу и в подчинение, а эти оба нуждались в нем так, как возглавляемое нуждается в главе и управляемое – в правителе. Но по отношению к органам, образовавшимся после них, то и другое вместилища стали занимать уже место главы, а не возглавляемого, причем одному из них – второму – главенство перешло более полное, чем третьему.

Предшествовавшее же им в порядке образования вместилище, когда в связь с ним вошел дух и теплота его перешла в состояние жара, получило коническую форму огня, каковую вслед за ним приняло и обволакивавшее его плотное тело, и оно стало твердым мускулистым образованием, поверху покрытым пленкой защитной оболочки. Орган этот в целом стали называть сердцем.

Так как теплота рассеивает и улетучивает влажные вещества, органу этому требовалось нечто такое, что оказывало бы ему постоянную поддержку, снабжая его пищей и восполняя ему рассеивающиеся части, – в противном случае он не мог бы продолжать существование. Кроме того, он должен был чувствовать, что подходит ему, дабы привлекать это к себе, и что не подходит, дабы отвергать. Удовлетворять одну из этих потребностей с помощью исходящих из него же сил взялся один орган, а удовлетворять другую – другой. Орган, который принял на себя заботу об обеспечении сердца чувством, есть мозг; орган же, взявшийся снабжать его пищей, – печень[151]. Оба они нуждаются в сердце потому, что оно делится с ними свойственной ему теплотой, равно как проистекающими из него силами, особыми для каждого из них. И для осуществления всего этого между ними образовалась сеть каналов и протоков, в меру необходимости имеющих большую или меньшую ширину, – так возникли артерии и вены.

Дальнейшее описание этого образования со всеми его органами также ведется в соответствии с тем, как описывают естествоиспытатели формирование зародыша в матке, без каких-либо отступлений вплоть до этапа, когда развитие его заканчивается, органы приобретают завершенный вид, и оно достигает рубежа, на котором зародыш покидает чрево. Причем описание это ведется до самого конца с помощью той большой толщи глины: последняя-де пришла в состояние, когда из нее стали образовываться покрывающие все тело оболочки и прочее такое, что необходимо для формирования человека, и по обретении им вполне законченного вида те оболочки отделились от него, как это происходит при разрешении от бремени, а что осталось от толщи глины – высохло и раскололось на части. Затем, лишившись питавшего его вещества и проголодавшись, дитя сие принялось взывать о помощи, и на зов его откликнулась газель, что потеряла перед тем детеныша своего.

Описание дальнейшего развития ребенка, начиная с этого места, дается теми и другими рассказчиками одинаковое и сводится к нижеследующему.

Газели, взявшейся опекать дитя, выпали на долю луга плодородные и сочные травы: тело у нее было тучным, молоко – обильным, и кормила она младенца так, что и нельзя лучше. Она постоянно находилась при нем, отлучаясь лишь, когда ей требовалось пастись на лугах. И ребенок привык к газели, так что стоило той хоть немного замешкаться, как он принимался громко плакать, и та немедля мчалась к нему.

Хищников на том острове никаких не водилось, и рос там малыш, развивался, вскармливаемый молоком газели, пока ему не исполнилось два года. С этого времени он начал постепенно ходить, и у него стали прорезаться первые зубы. Мальчик неотступно следовал за газелью, и та заботилась о нем ласково и нежно: водила в места, поросшие плодовыми деревьями, и кормила осыпавшимися спелыми и сладкими плодами, а если у них была твердая скорлупа, разбивала их копытами; когда младенец к ней тянулся за молоком, она давала ему свои сосцы; когда ему хотелось пить – вела его к роднику, когда припекало солнце – защищала своей тенью; когда становилось холодно – согревала его; а когда опускалась ночь – прятала в том месте, куда он попал первоначально, укрывая телом своим и остатками тех перьев, коими наполнили ларь, прежде чем положить туда ребенка. И куда бы они ни направлялись, сопровождало их повсюду стадо газелей, которые выходили вместе с ними в поисках корма на луга и ночевали там, где было место их ночлега.

Находясь так безотлучно при газели, мальчик то и дело подражал ее переливчатым крикам, так что голоса их стали под конец почти неразличимы[152]. Подражал он и тем звукам, что издавали птицы и многообразные виды других животных, и сходства между их голосами было тем больше, чем сильнее стремился он к тому, чего хотел добиться. Чаще же всего он подражал крикам, издаваемым газелями, когда они зовут на помощь или ищут близости, подзывают к себе или отпугивают, – ведь в подобного рода случаях и голоса у животных бывают разными. Под конец и ребенок подружился со зверьми, и те к нему привыкли, он их не чуждался, и они не обходили его стороной[153].

Когда образы предметов начали удерживаться в душе его и после того, как сами вещи исчезали из поля зрения, тогда впервые стали возникать у него влечения к одним из них и неприязнь к другим[154].

Тем временем, присматриваясь ко всевозможным видам животных, он отмечал про себя, что те покрыты пухом, шерстью или перьями, видел, как стремителен их бег, сколь сильной они обладают хваткой и каким располагают оружием для отпора сопернику, вроде рогов, клыков, копыт, шпор и когтей. Обращая же потом взор на себя, он замечал, как он гол, как недостает ему оружия, как нерезв его бег и слаба его хватка в случаях, когда звери, вступая в борьбу с ним за плоды, не подпускают его к оным или отнимают их, а самому ему не под силу ни отогнать соперников, ни убежать от кого-нибудь из них. Между тем он наблюдал, как у сверстников его – газелей отрастают рога, коих прежде не было, и какими проворными они становятся в беге, в коем раньше были немощны. Не замечая же ничего подобного у себя, он задумывался над этим обстоятельством, но причины его постичь не мог.

Тогда он стал наблюдать за животными с увечьями и телесными изъянами, но никакого сходства с собою не находил. Присматриваясь же при этом к отверстиям для выхода излишков пищи, он обнаруживал, что у других животных они прикрыты чем-нибудь, для твердых отходов – хвостами, а для жидких – шерстью или еще чем в этом роде. А коль скоро у тех и половые части оказывались более сокрытыми, нежели у него самого, то для мальчика все это стало и удручающим, и обидным.

Долго ходил он, озадаченный всеми этими обстоятельствами, – а мальчик приблизился уже к семи годам[155], – и даже было расстался с надеждой на восполнение всего этого и того, отсутствие чего уже причинило ему столько вреда. Но вот из широких древесных листьев он изготовил нечто, частью чего прикрылся сзади, а частью – спереди, из пальмовых листьев и хальфы[156] сделал себе набедренную повязку и связал ею те листья. Однако очень скоро листья начали увядать, засыхать и осыпаться, и ему приходилось беспрестанно сменять их другими, сшивая оные. В последнем случае они, быть может, держались и дольше, но как бы там ни было – недолго.

Сделав же из древесных ветвей палки с прямыми концами и гладкой поверхностью, он отгонял ими соперников, нападая на зверей, что послабее, и давая отпор тем, кто посильнее. Таким путем он несколько возвысился в своих глазах и пришел к выводу, что рука его имеет значительное превосходство над лапами зверей, ибо именно ею он смог прикрыть наготу свою и изготовить палки для самозащиты, а это позволило ему обходиться без предметов его былой мечты – без хвоста и естественного вооружения[157].

Тем временем мальчик подрастал, ему перевалило за семь, а он по-прежнему только и делал, что обновлял листья для прикрытия наготы. И пришла тогда ему в голову мысль взять у какого-нибудь из погибших животных хвост и приладить его к себе. Однако он замечал, что живые звери остерегаются и избегают своих мертвых собратьев, а потому не решался этого сделать, пока не набрел однажды на мертвого орла и не придумал, как с его помощью осуществить свое намерение, воспользовавшись тем, что звери в данном случае, как он видел, не испытывали к падали никакого отвращения. Он подошел к орлу, вырвал у него целыми оба крыла и хвост, расправил и разровнял на них перья, снял с него всю кожу и, разделив ее на две части, прикрепил одну на спине, а другую под пупком и ниже. Подвесив сзади хвост, а на предплечьях крылья, он получил то, что служило ему покровом, и давало тепло, и действовало на зверей всех столь устрашающе, что никто из них не дерзал ни вступать с ним в борьбу, ни оказывать ему сопротивление.

И вот никто уже не приближался к нему, кроме вскормившей и взрастившей его газели. Они жили неразлучно вплоть до той поры, когда она стала стара и немощна. И тогда он стал водить ее на тучные луга и кормить собранными для нее сладкими плодами.

Газель же продолжала тощать и слабеть, покуда ей не пришел конец[158]. Увидев ее в таком состоянии, мальчик сильно загоревал, так что душа его едва не разрывалась от переполнившей скорби. Он звал газель голосом, на который она, бывало, откликалась, кричал что есть мочи, но никакого движения, никакого изменения у нее не замечал. Он и в уши ей заглядывал, и в глаза, но никакого явного изъяна не обнаружил. Осмотрев точно так же и все члены ее, он и там не нашел никакого изъяна. Надеялся же он при этом на то, что, напав на место, где мог бы обнаружиться изъян, он сумел бы устранить его таким образом, чтобы вернуть газель в прежнее ее состояние. Но ничего такого не произошло, и предпринять что-либо отроку так и не пришлось.

На мысль же эту навело его открытие, сделанное им при наблюдении себя. Он замечал, что, зажмурив либо прикрыв глаза, не видит ничего, пока не исчезнет заслон, как замечал и то, что, если заткнет свои уши, введя в них пальцы, не слышит ничего, пока не уберет пальцы, а если зажмет рукой нос, то не чует никаких запахов, пока не освободит его. Потому он и думал, что всем присущим газели восприятиям и действиям мешают какие-то препятствия и что стоит их устранить, как действия ее возобновятся.

Коль скоро, осматривая у газели всевозможные наружные члены, он не замечал в них явного изъяна и поскольку видел, что бездействие охватило всю ее целиком, а не один какой-либо из ее органов, его осенила догадка, что изъян, поразивший ее, не иначе как в органе, недоступном для наблюдения и скрытом в глубине тела, и что члены наружные в действиях своих без того органа обойтись не могут, а потому, когда появился у нее изъян, расстройство приобрело общий характер, и бездействие охватило все ее тело. Отсюда и надежда мальчика на то, что если бы удалось ему напасть на тот орган и устранить порчу, то орган бы тот вернулся в надлежащее состояние, польза, приносимая им, распространилась на все тело, и действия осуществлялись бы вновь своим чередом.

Между тем еще ранее он замечал, осматривая бездыханные тела зверей и других существ, что все члены у них представляют собой сплошную, не полую внутри, толщу, за исключением черепа, груди и живота. И теперь подумалось ему, что такого рода орган может находиться лишь в одном из перечисленных трех мест. Кроме того, он сильно склонялся к мнению, что из трех этих мест упомянутый орган занимает, вероятно, срединное, ибо он уже пришел к твердому убеждению, что в этом органе нуждаются все остальные, а потому местоположение его должно быть непременно посредине. Да и наблюдая себя, он догадывался, что подобный орган имеется у него в груди. Ибо когда он думал о других своих членах, таких, как руки, ноги, уши, нос, глаза, и представлял себя мысленно отрешенным от них, тогда оказывалось, что он вполне способен и обойтись без оных. Представляя себе то же самое в отношении головы, он убеждался, что мог бы вполне обойтись и без нее. Но когда он думал о том, что находится у него в груди, – вот тогда он не в силах был представить себя способным обойтись без этого хоть на единое мгновение. Притом и в схватках со зверями оберегал он от их рогов пуще всего грудь, как бы догадываясь о том, что там находится.

После того как укрепилась уверенность его, что орган, пораженный изъяном, находится у газели в груди и нигде больше, он решил отыскать его и обследовать – если вдруг удастся найти этот орган, то можно будет обнаружить и случившийся в нем изъян, а значит, и устранить его. Но затем он испугался: не принесут ли сами эти его действия газели большего вреда, чем поразивший ее уже ранее изъян, не обернутся ли против нее предпринимаемые им усилия? После этого он стал думать, не встречались ли ему звери или какие другие существа, которые, оказавшись в подобном состоянии, вернулись бы в прежнее. Но ничего такого не припомнил. И тогда перестал он уповать на то, что, буде он оставит газель такой, как есть, то она, быть может, вернется в прежнее свое состояние. Сохранялась лишь надежда, что она может вернуться в это состояние в случае, если ему удастся отыскать тот орган и устранить поразивший его изъян.

И вот решился он вскрыть у газели грудь и обследовать, что там находится внутри. Изготовив из твердых обломков камней и сухих долек камыша некоторое подобие ножей, он принялся рассекать ими у газели межреберье, пока не разрезал подреберные мышцы, добравшись до подреберной оболочки. Оболочка же та оказалась прочной, и это внушило ему твердую уверенность в том, что подобная оболочка может быть только у этого органа. В надежде, что, если он проникнет за оболочку, ему удастся обнаружить искомый орган, он попробовал расчленить ее, но без подходящих орудий сделать это оказалось невозможно, а те, что имелись у него в распоряжении, были, как известно, из камня и тростника. Тогда он приготовил новые орудия и, отточив их, стал резать перегородку без излишней поспешности, пока та не рассеклась у него и не открыла ему доступ к легкому. Сперва он принял его за искомый орган и вертел, стараясь разглядеть, где там случился изъян. Попалась же ему сперва та часть легких, которая находится с одной только стороны. Увидев, что она сосредоточена где-то сбоку, тогда как, по убеждению его, искомый орган должен располагаться в центре тела и по ширине его и по длине, он продолжил поиски в середине груди, пока не обнаружил наконец сердце.

Покрыто оно было чрезвычайно прочной плевой и закреплено в высшей степени крепкими жилами, а легкое обволакивало его с той стороны, с которой начато было рассечение. И отрок подумал: если у этого органа с противоположной стороны то же самое, что и со здешней, то он действительно расположен в центре и представляет собою, без сомнения, то, что я стремился найти, тем более, что мне видно, как удачно при этом его местоположение, какие изящные он имеет очертания, как он плотен, сколь прочны его мышцы и какой не наблюдавшейся мною ни у одного органа оболочкой он покрыт. Обследовав грудь с другого боку, он нашел подреберную оболочку и обнаружил легкое – такое же, какое было найдено им с противоположной стороны. И, решив, что это-то и есть искомый орган, он стал пытаться прорвать оболочку и рассечь плеву. С величайшим трудом он завершил свое дело, потратив на него все силы.

Обнажив сердце и увидев, что оно закрыто наглухо со всех сторон, он стал смотреть, не обнаружится ли в нем изъяна. Не найдя же ничего, он сжал рукою сердце и, выяснив, что внутри него какая-то полость, подумал: быть может, в глубине именно этого органа заветная цель моя, а я до сих пор еще до нее не добрался. Тогда он рассек сердце, и в нем обнаружились две полости – справа и слева. Правая полость была заполнена сгустком крови, между тем как левая оказалась пустой и ничем не заполненной. И он подумал: то, что я ищу, находится непременно если не в том, то в другом помещении. Что касается правого помещения, размышлял он далее, то мне там не видно ничего, кроме вот этой сгустившейся крови, и она, без сомнения, сгустилась не раньше, чем все тело пришло в такое состояние (ему и прежде приходилось замечать, что всякая кровь, вытекая наружу, превращается в сгусток и затвердевает, а эта кровь была такая же, как любая другая). Но кровь эта, я вижу, имеется во всех органах, а не в каком-то особом из них. Искомый же орган иного рода – это нечто такое, чем должно выделяться место, без которого, как я выяснил, мне не обойтись ни единого мгновения. К нему-то и стремился я с самого начала. А эта кровь – сколько раз, получая раны от зверей или каменьев, истекал я ею, но это и не вредило мне, и не лишало способности совершать какие-либо действия. Нет в этом помещении того, что я ищу. А то левое помещение, я вижу, пусто и ничем не заполнено. Но и оно, мне думается, не бесполезно: каждый орган, как я видел, непременно выполняет какое-то свое, особое действие. Не может же помещение это занимать столь важное, как я вижу, положение и при этом не приносить никакой пользы. Единственное, что можно подумать, – это то, что предмет моих поисков находился в нем прежде, а затем покинул его и оставил пустым. Тогда-то и пришло это тело в теперешнее его бездействие, утратив восприимчивость и лишившись способности к движению.

Когда он понял, что нечто, обитавшее в этом помещении, покинуло его прежде, чем оно пришло к разрухе, и оставило его в этом состоянии, ему стало очевидно, что оное нечто, скорее всего, больше уже и не вернется сюда после всего того разрушения и опустошения, коим подверглось это помещение. И все тело показалось ему теперь чем-то ничтожным и лишенным всякого значения в сравнении с тем, что обитает в нем, по его убеждению, какое-то время, а потом покидает его.

Мысль его ныне была направлена только на это нечто. Что оно есть? Каково оно? Что связывает его с этим телом? Куда оно удалилось? Через какие проходы оно выбиралось, покидая тело? Что за причина могла его заставить удалиться, если выбираться ему оттуда пришлось по принуждению? Если же выбираться ему оттуда довелось по свободному выбору, то какая причина могла внушить ему к телу неприязнь, что оно разлучилось с ним? Мысль его рассредоточилась по всем этим вопросам, а отвлекшись от тела, он и вовсе забыл о нем.

Понял мальчик, что приласкавшая и взрастившая его мать есть не что иное, как это удалившееся нечто, понял, что от него исходили все эти действия, а не от этого бездействующего тела, и что тело это, взятое в целом, представляет собою лишь как бы орудие оного, – нечто, подобное палке, которой он пользовался в схватках со зверями. Теперь помыслы его, прежде связанные с телом, переместились к тому, что обитает в нем и служит для него движущим началом. Только к нему отныне была направлена его любознательность[159].

Тем временем тело газели начало разлагаться, издавать отвратительные запахи, и мальчику, почувствовавшему еще большую неприязнь, захотелось, чтобы оно и вовсе перестало попадаться на глаза. Однажды ему довелось наблюдать двух воронов, бившихся между собой до тех пор, пока один из них не сразил другого насмерть, после чего оставшийся в живых принялся копаться в земле, вырыл яму и захоронил в земле поверженного ворона. И тогда он подумал: как хорошо сделал этот ворон, что похоронил труп своего собрата, хотя и дурно поступил, убив его; мне же тем более следует поступить так с телом моей матери. Выкопав яму, он опустил туда останки своей матери, засыпал их землей, а сам вновь углубился в размышления о том нечто, которое управляет телом и о котором ему было неизвестно, что же оно такое из себя представляет.

Вместе с тем, рассматривая различные особи газелей, он замечал, что по телосложению и по форме своей они сходны с его матерью, и он все больше стал склоняться к мнению, что каждою из них движет и управляет нечто подобное тому, что двигало и управляло его матерью. А из-за сходства этого он привязался к газелям и проникся к ним нежным расположением[160].

Так и оставался он некоторое время, изучая один за другим различные виды животных и растений и бродя по берегу того острова в надежде увидеть или найти себе подобное существо так же, как он видел для каждой особи животного или растения множество других подобных ей особей. Но никакого такого существа ему не попадалось. Поскольку же остров свой он видел окруженным со всех сторон морем, то и о нем сложилось у него убеждение, что кроме острова никаких других земель на свете не существует.

И однажды случилось так, что в зарослях ферулы от трения тростинок между собой разгорелся пожар. Когда мальчик заметил это, взору его открылось зрелище устрашающее, явление, о существовании которого он прежде и не подозревал. Долго он стоял, оцепенев от удивления, а затем стал мало-помалу придвигаться к огню и замечать, как ослепительно ярок его свет и сколь сокрушительно его действие: стоит пламени коснуться какого-то предмета, как оно тут же уничтожает его, претворяя в свою сущность. Удивление, вызванное огнем, а равно смелость и сила, коими Всевышний наделил его характер, побудили мальчика протянуть руку к пламени, чтобы взять немного огня. Когда же рука его коснулась пламени, огонь обжег ее, и получить огня ему не удалось. Тогда он догадался взять головню, еще не охваченную пламенем целиком. Он старался схватить ее за нетронутый конец, когда огонь был на другом конце, а справившись с этим, понес ее в обиталище свое, представлявшее собою пещеру, которую он еще раньше облюбовал себе для жилья.

Дальше он беспрерывно поддерживал огонь сухой травой и дровами, ухаживая за ним днем и ночью, переполненный к нему любовью и восхищением. Особую радость доставлял огонь по ночам, ибо светом и теплом он заменял ему солнце. И у мальчика, проникшегося к нему великою любовью, сложилось убеждение, что огонь есть лучшее из всего, чем он располагал. Наблюдая же постоянно, как пламя движется отвесно ввысь, он склонился к мнению, что огонь принадлежит к числу тех небесных субстанций, которые он то и дело созерцал[161].

Он испытывал силу огня на всевозможных предметах, бросая их в него, и замечал, что охватывает их пламя быстро или медленно в зависимости от большего или меньшего предрасположения бросаемого туда тела к возгоранию. Среди прочих предметов, что метал он в огонь для испытания его силы, оказалось некое морское животное, вынесенное волнами на берег. И вот, когда животное это подрумянилось и от него стал распространяться запах жареного, отроку захотелось испробовать его, он отведал кусочек и остался доволен. Так приучился он к мясной пище, и это изощрило его изобретательность в охоте на сухопутных и морских животных, стал он в этом деле чрезвычайно искусным. Любовь же его к огню возросла, так как огонь позволял ему готовить разнообразную и вкусную пищу, дотоле ему неведомую.

Когда привязанность к огню крепла по мере того, как он наблюдал благие действия его и могучую силу, мальчика осенила мысль: то нечто, которое покинуло сердце взрастившей его матери-газели, должно быть, принадлежит к субстанции огня или чего-то однородного с ним. Мнение это его подтверждалось и тем, что он видел у животных: они теплые, пока живут, а как умирают, становятся холодными, причем так бывает постоянно и неизменно, и тем, что замечал, наблюдая себя: сильнее всего он чувствовал тепло в груди, под тем местом, где он делал вскрытие у газели. И он подумал: если бы взять какое-нибудь существо в живом виде, рассечь ему сердце и заглянуть в ту полость, которую он нашел пустой при вскрытии ее у матери-газели, то она, быть может, оказалась бы занятой этим обитающим в нем нечто, и тогда выяснилось бы, принадлежит ли оно к субстанции огня, испускает ли свет и тепло. Поймав одного зверька, он связал его накрепко и стал делать ему вскрытие, подобно тому, как это делал уже с газелью, и добрался до сердца. Сперва он сосредоточился на левой стороне сердца, разрезал его там и нашел полость занятой каким-то парообразным воздухом, напоминающим туман[162]. Когда он ввел в нее палец, воздух тот казался столь горячим, что едва не обжег его, а животное сей же час околело. И ему показалось возможным вполне, что в движение зверек приводился именно горячим тем паром, что точно так же обстоит дело со всеми прочими особями животных и что с отделением его от животного оно гибнет.

Вслед за тем у него возникло желание обследовать и другие органы животного, узнать их взаиморасположение, места, где они находятся, их величину и количество, как они связаны между собой, как снабжаются этим горячим паром, чтоб поддерживать в себе жизнь, как сохраняется тот пар все это время, откуда берет он начало и почему не иссякает его тепло. Все это он исследовал с помощью вскрытий, проводившихся и над живыми, и над мертвыми животными, не переставая осматривать их внимательно и напряженно думать, пока не достиг в сем деле уровня великих естествоиспытателей.

Как он выяснил, каждая особь животных при всем разнообразии органов, при всей специализации чувств и движений являет собой единство благодаря духу, что, имея начало в едином центре и расходясь от него, передается всем прочим органам, а те выступают по отношению к нему лишь как нечто служебное или опосредствующее. Распоряжаясь телом, дух этот уподобляется человеку, который сражается с врагами, пользуясь совершенным оружием, и охотится на животных, морских и сухопутных, имея наготове для каждого рода охоты особые орудия: оружие, коим пользуется он в схватке, подразделяется на то, чем отражает он удары противника, и то, чем наносит удары другому сам, и точно так же охотничьи орудия разделяются на то, что годится для охоты на морских животных, и на то, что подходит для охоты на сухопутного зверя. Подобным же образом и предметы, коими пользуются при вскрытии, делятся на то, чем можно рассекать, то, чем можно ломать, и то, чем можно проделывать отверстия. Тело едино, но распоряжается всем этим по-разному в соответствии со способностями органов и их назначением.

Точно так же един и животный дух, но если он пользуется орудием глаз, то действие его бывает созерцанием, если пользуется орудием носа – обонянием, если пользуется орудием языка – вкусовым восприятием, если пользуется кожей и мышцами – осязанием, если пользуется мускулами – движением, если пользуется печенью – распределением и усвоением пищи. Для каждого из перечисленных действий есть особый обслуживающий его орган, но все они осуществляются лишь благодаря тому, что поступает к органам от духа по тем путям, которые именуются нервами. Когда пути эти обрываются или чем-то преграждаются, действие данного органа прекращается. В нервы дух поступает из желудочков мозга, а в мозг – из сердца. Мозг содержит в себе множество духов, поскольку он представляет собой место, распадающееся на множество отделений. И какой бы орган ни оказался почему-либо лишенным этого духа, его деятельность прекращается, а сам он становится подобным выброшенному орудию, которым никто не пользуется и от которого нет уже никакого прока. Когда же дух целиком покидает тело, исчезает или каким-то образом рассеивается, тогда тело полностью утрачивает всякую дееспособность и приходит в состояние смерти.

Вот на такие высоты умозрения поднялся он благодаря подобным рассуждениям к исходу третьей седмины – к двадцать первому году своей жизни.

За это время развивалась и его изобретательность. Одевался и обувался он в шкуры животных, которых подвергал вскрытию, нити делал из шерсти, из коры стеблей просвирняка, мальвы, конопли и прочих волокнистых растений (мысль об их использовании подсказал ему первоначально опыт обращения его с хальфой), шило изготовлял из крепких шипов и заостренных на камне тростинок. К мысли заняться строительством подтолкнули его наблюдения над тем, что делали ласточки. Он возвел тогда жилище и амбар для хранения съестных припасов, а чтобы туда не забрался кто из зверей, если он отлучится по делам, закрыл доступ дверью из сплетенного тростника.

Он приручал хищных птиц, чтобы те помогали ему в охоте, и заводил птицу домашнюю, чтоб та давала ему яйца и цыплят. Из рогов дикой коровы он изготовлял нечто похожее на наконечники и прикреплял к прочным стволам тростника, к палкам из буковой или иной какой древесины, прибегая к помощи огня и острых камней, в итоге чего получались некие подобия копий. Щит себе он сделал из кожи, сложенной в несколько слоев.

Ко всем этим ухищрениям он вынужден был прибегать потому, что у него не было естественного вооружения, но, как он заметил, чего ему из этого недоставало – все могли восполнить его руки.

Животные, к какому бы виду они ни относились, сопротивления ему теперь не оказывали, но спасались бегством и, убегая, становились недосягаемыми. Думая над тем, что с этим поделать, он пришел к заключению, что наибольшего успеха ему можно будет достигнуть только в случае, если приручит каких-нибудь быстроногих животных и добрым обхождением, давая им подходящий корм, добьется того, что те будут позволять ему садиться на них и преследовать других животных. На острове водились дикие лошади и ослы, и он отобрал среди них подходящих особей, занялся их объездкой и в итоге добился от них всего того, чего хотел. Он набросил на них подобия узды и седла из ремешков и кожаных лоскутов, после чего, как он и надеялся, ему удавалось настигать животных, поймать которых он до этого не мог, несмотря на всякие ухищрения.

Успехов же своих во всех этих делах он добивался в то время, когда был занят вскрытием животных, желая выяснить свойства их органов и признаки, которыми они отличаются друг от друга, а именно в ту пору, конец которой мы обозначили двадцать первым годом его жизни.

После этого он занялся некоторыми другими вопросами и стал внимательно изучать тела, существующие в мире возникновения и уничтожения, как то: животных со всеми их разнообразными видами, растения, минералы, различные породы камней, землю, воду, пар, снег, град, дым, лед, пламя, уголь. Он выяснил при этом, что им свойственны многоразличные признаки, разнообразные действия и то одинаковые, то отличные движения. При ближайшем рассмотрении и размышлении над этим он убедился в том, что в отношении одних признаков эти предметы обнаруживают сходство, а в отношении других – различие и что с точки зрения своего сходства они образуют известное единство, тогда как в отношении различия находятся друг к другу в отношении инаковости и составляют множество.

Иногда он сосредоточивал внимание на собственных признаках предметов и на том, чем одни из них отличаются от других, и тогда предметы казались ему не поддающимся ограничению множеством, и бытие в его глазах неопределенным образом рассеивалось. Точно так же и сам он казался себе чем-то множественным в той мере, в какой сосредоточивал внимание на разнообразии органов своих и на том, что каждый из них представляет собой нечто обособленное каким-либо действием или свойственным ему одному признаком. Рассматривая же каждый орган в отдельности, он приходил к выводу о делимости его на великое множество частей. И так он убеждался в том, что множественность свойственна и его собственной самости, и самости всех вещей.

Но затем он начинал смотреть на вещи по-иному, с другой точки зрения, и приходил к заключению, что, хотя органы его и образуют множество, тем не менее все они находятся между собой в непрерывном соединении и ничем не отделены друг от друга, а потому составляют единое целое, что различаются они лишь постольку, поскольку различаются их действия, что различие это обусловливается поступающей в них силой животного духа, на котором завершились его предшествовавшие размышления, и что дух этот сам по себе есть нечто единое и именно он образует реальную сущность самости, тогда как прочие органы выступают в качестве своего рода орудий. С этой точки зрения самость его представлялась ему уже как нечто целое[163].

Потом он переводил взор на животных всевозможных видов и, рассматривая их с этой точки зрения, воспринимал каждую особь также как нечто единое. Перенося же внимание на отдельные виды, например, газелей, лошадей, ослов, наблюдая за птицами тех или иных пород, он видел, что особи каждого вида сходны друг с другом внешними и внутренними органами, восприятием, движениями и влечениями, тогда как различие между ними замечалось только в вещах, малозначительных сравнительно с тем, в чем они совпадали. Это приводило его к убеждению, что дух, присущий данному виду в целом, есть нечто единое, и различия в нем лишь потому, что он распределен по множеству сердец, а если бы можно было собрать в одно все то, что рассредоточено по сердцам, то это оказалось бы чем-то столь же единым, как вода или вино, разлитые во многие сосуды, а затем слитые вместе. Ибо дух и в раздельном, и в собранном состоянии был бы одним и тем же предметом, в который множественность привходит лишь акцидентально. Так что каждый данный вид представлялся ему с этой точки зрения в целом чем-то единым, в то время как множественность особей его казалась подобной множественности органов отдельной особи, которые на самом деле не образуют никакого множества.

Затем, представляя себе мысленно все виды животных и внимательно изучая их, он приходил к выводу, что их объединяет способность к чувственному восприятию, питанию и свободному движению в угодном им направлении. Ранее же он понял, что эти действия специфичны для животного духа в наибольшей мере, тогда как прочие, обнаруживающие общность между собой, потом оказываются отличными друг от друга и не столь специфичны для него. Рассматриваемый так дух, присущий всему роду животных, предстал перед ним как нечто подлинно единое, хотя и содержащее в себе малозначительные различия, свойственные тем или иным видам, подобно одной и той же воде, которая, если разлить ее по многим сосудам, оказывается в одних из них холоднее, в других – теплее, хотя в исконном своем состоянии является единой. Причастность воды в каждом отдельном случае какой-то одной температуре подобна причастности животного духа каждому отдельному виду и вместе с тем как вода, взятая в целом, представляет собой нечто единое, точно так же и дух этот есть нечто единое, хотя и некоторым образом привходит в него множественность.

Итак, весь род животных предстал перед ним, с этой точки зрения, как нечто единое.

Далее, обращая взор на растения со всеми их разнообразными видами, он замечал, что особи каждого вида схожи между собой ветвями, листьями, цветами, плодами и действиями, И тогда, сравнивая их с животными, он начинал понимать: у растений тоже есть нечто единое, что является для них тем же самым, чем животный дух является для животных, и именно поэтому они и образуют определенное единство.

Рассматривая же род растений в целом, он приходил к заключению, что единством своим тот обязан присущей ему деятельности, каковая состоит в питании и росте.

Отмечая про себя признаки, объединяющие род животных и род растений, он убеждался, что питание и рост присущи обоим, но животные в отличие от растений способны сверх того чувствовать, воспринимать и двигаться, хотя и растения подчас обнаруживают сходные способности, когда, допустим, цветы поворачиваются к солнцу лицевой стороной своей, когда корни двигаются в направлении, где для них имеется питание, и тому подобное[164]. И в этом отношении растения и животные представлялись ему чем-то единым, обязанным единством своим чему-то общему, что в одном случае находит для себя более полное и законченное проявление, а в другом – встречает нечто препятствующее тому. И это напоминало ему одну и ту же воду, разделенную на две части, из коих одна находится в замерзшем состоянии, а другая – в текучем.

Итак, растения и животные предстали перед ним как нечто единое.

Обратив, далее, взор на тела, лишенные способности к чувственному восприятию, питанию и росту, такие, как камни, земля, вода, воздух, он пришел к заключению, что они имеют длину, ширину и глубину и различаются меж собой лишь тем, что одни из них обладают цветом, другие бесцветны, одни теплые, другие холодные, и тому подобное. Он замечал, что теплые тела становятся холодными, а холодные – теплыми, наблюдал, как вода превращается в пар, а пар преобразуется в воду, горящие предметы становятся углем, пеплом, пламенем и дымом и как дым, поднимаясь, достигает свода пещеры, застывает на нем и становится подобным прочим землистым веществам. И представились они все ему под этим углом зрения чем-то в действительности единым, хотя и таким, которому сопутствует множественность совершенно так же, как она сопутствовала перед тем животным и растениям.

Далее он обратил внимание на то, что придавало в его глазах единство растениям и животным, и убедился, что это – такое же тело, имеет длину, ширину и глубину, и что, подобно телам, лишенным способности к чувственному восприятию и питанию, оно бывает либо теплым, либо холодным. Отличается же оно от них исключительно лишь действиями, которые проистекают от него через посредство органов, животных и растительных. Только действия эти, быть может, являются не сущностными, но привносятся в него и если бы они привносились и в остальные тела, то последние были бы подобны ему.

Рассматривая же его теперь само по себе, отвлеченное от действий, каковые кажутся на первый взгляд исходящими от него, он приходил к заключению, что оно лишь одно из этих тел, и с этой точки зрения все тела, живые и неживые, движущиеся и неподвижные, образовывали в его глазах нечто единое, только видно было, что у иных из них действия производятся посредством органов, и он не знал, являются они сущностными или привносятся от чего-то другого.

В ту пору предметами созерцания у него были одни лишь тела, и все бытие под этим углом зрения представало перед ним как нечто единое, тогда как с прежней точки зрения оно казалось ему ничем не ограниченным и беспредельным множеством. С такими представлениями он и оставался некоторое время.

Изучая затем тела, живые и неживые, которые казались ему то чем-то единым, то чем-то бесконечно множественным, он заметил, что любому из них свойственно одно из двух: либо двигаться вверх, как это бывает с дымом, пламенем и воздухом, оказавшимся под водой, либо двигаться вниз, как то бывает с водой, частицами земли, частями животных и растений. Всякому телу непременно присуще если не одно, то другое из указанных движений. В состояние же покоя тело приходит только в случае, когда на пути своем встречает препятствие, как это, к примеру, бывает с падающим камнем, когда он сталкивается с поверхностью земли, твердость которой не позволяет ему прорваться сквозь нее. Если же ему удалось бы это, то в своем движении он не отклонялся бы от первоначального направления, что вполне очевидно. Вот почему, когда поднимаешь камень, чувствуешь, как он отягощает тебя, стремясь вниз. Точно так же и дым, поднимаясь, отклоняется на пути своем только когда встречает какой-нибудь твердый свод, что и задерживает его, после чего он меняет направление, расстилаясь вправо и влево; если же ему удается вырваться из-под свода, то устремляется ввысь, прорываясь сквозь воздух, ибо задержать его последний не в состоянии. Замечал он также, что если кожаные мехи наполнить воздухом, завязать и погрузить в воду, то воздух, стремясь вверх, заставит напрягаться того, кто старается удержать мехи под водой, и будет это делать до тех пор, пока не достигнет местоположения воздуха, вырвавшись из-под воды, после чего придет в состояние покоя и, перестав стремиться вверх, не будет уже, как прежде, заставлять того, кто держит их, прикладывать какие-то усилия.

Он смотрел, не отыщется ли тело, которое было бы хоть на время лишено одного из этих двух видов движения или стремления к нему, но обнаружить его среди окружавших тел ему не удалось. Поиски же эти были вызваны одним желанием: выяснить природу тела как такового – не связанного ни с одним из тех признаков, которыми порождается множественность. Когда старания его оказались тщетны, он стал исследовать тела в той мере, в какой они служат обладателям для наименьшего количества признаков, и в итоге пришел к выводу, что их никак нельзя представить себе без двух рассмотренных признаков, а именно тех, которые обозначаются словами «тяжесть» и «легкость».

Тогда он стал думать о тяжести и легкости: принадлежат ли они телу как таковому или суть нечто дополнительное к телесности? В итоге он выяснил, что то и другое суть нечто дополнительное к телесности, ибо если бы они принадлежали телу как таковому, то нельзя было бы найти ни одного тела, которому бы они не были свойственны, между тем мы находим тяжелые тела, лишенные легкости, а лёгкие – тяжести. Те и другие, конечно, являются телами, но в них есть нечто такое, чем они отличаются друг от друга и что является свойством, дополнительным к их телесности. Именно этим различаются между собой тела тяжелые и легкие, и не будь этого, составляли бы они нечто единое во всех отношениях. И ему стало очевидно, что реальная сущность как тяжелого, так и легкого образуется двумя свойствами, из коих одно выступает как нечто, присущее тому и другому, и это есть телесность, а другое – нечто, чем реальные их сущности отличаются друг от друга и что для первого выступает как тяжесть, а для второго – как легкость, и оба находятся в сочетании с телесностью, и это есть то, что движет одно тело вверх, другое – вниз.

Исследуя таким путем всевозможные тела, неживые и живые, и обнаруживая, что реальная сущность бытия любого из них образуется из телесности и чего-то еще, дополнительного к ней, что бывает либо одним, либо более чем одним, он заметил, что телам присуще разнообразие форм, и это первое, что раскрылось перед ним из мира духовного. Ибо то были формы, постигаемые не чувствами, а посредством определенного рода умственного созерцания.

Среди прочего перед ним открылось и то, что дух, обиталище которого – сердце, тоже должен обладать чем-то дополнительным к своей телесности, что и делает его способным к удивительным действиям чувственного восприятия, к тому или иному разряду движения. А это и есть его форма, различающий признак, коим он выделяется среди прочих тел, или то, что сторонники умозрительного знания именуют животной душой[165].

Равным образом у вещи, имеющей для растений такое же значение, какое для животных имеет врожденная теплота, есть нечто свойственное только ей, что выступает в качестве ее различающего признака и чему сторонники умозрительного знания дали название растительной души.

Точно так же у всех взятых вместе минералов, т. е. у всего, что, помимо животных и растений, пребывает в мире возникновения и исчезновения, есть нечто свойственное только им, посредством чего каждое из них совершает свои особые действия, относящиеся к тем или иным разрядам движения и к тем или иным воспринимаемым в них чувствами разновидностям качества. И это свойство служит для каждого из них признаком отличия, а сторонники умозрительного знания обозначают его словом «природа».

Когда он понял таким путем, что реальная сущность животного духа, постоянно привлекавшего к себе его любознательность, образуется сочетанием телесности и чего-то еще, дополнительного к ней, и что если телесность характерна для остальных тел, то это другое нечто, связанное с ним, свойственно ему лишь одному, тогда телесность в его глазах потеряла всякое значение, и он, оставив ее в покое, сосредоточил свою мысль на том втором, что называется «душа». Стремление его разобраться в сущности этого нечто было столь сильным, что отныне думы у него были заняты лишь этим.

Исследование свое он начал с того, что стал рассматривать тела не как таковые, а как предметы, имеющие определенные формы, из коих безоговорочно исходят свойства, обусловливающие их взаиморазличие. Наблюдая за ними и располагая их мысленно по классам, он выделял совокупность тел с общей для них формой, из каковой проистекает одно или ряд каких-то действий, затем выделял в той совокупности группу, сопричастную с ней той форме, но имеющую сверх этого еще одну форму, откуда проистекают еще действия, а в этой группе – разряд, имеющий помимо первой и второй форм некую третью, из коей происходят специфические для него действия. Например, все землистые тела, такие, как прах, камни, минералы, растения, животные и прочие, образуют единую совокупность с общей для нее формой, из которой проистекает движение вниз, если падению ничего не препятствует. Когда подобные тела движутся по принуждению вверх, стоит их отпустить, как они в соответствии с формой своей тут же начинают двигаться вниз. Входящая в эту совокупность группа, которую образуют растения и животные, помимо общей для нее вместе с упомянутой совокупностью формы имеет еще одну форму, из коей проистекают питание и рост. Питание – это восполнение питающимся телом того, что в нем актуально распалось, посредством питающей силы, которая заставляет уподобляться субстанции этого тела пищу, доведенную до полного предрасположения пищеварительной силой, с помощью доводящей силы и через силу привлекающую, для поддержания существования данного индивида и сохранения его надлежащей величины. Рост же – это увеличение размеров тела проникающей в его частицы пищей посредством растящей силы, т. е. той, которая увеличивает измерения тела – длину, ширину и глубину – в соответствии с естественной пропорцией.

Два эти действия, кои свойственны и растениям, и животным, происходят, конечно, от общей для них формы, именуемой растительной душой. Поэтому входящему в эту группу разряду тел, а именно животным, помимо разделяемых им с этой группой первой и второй форм, свойственна третья форма, от которой исходит чувственное восприятие и перемещение из одного участка пространства в другой.

Он заметил также, что каждый вид животных имеет некоторое свойство, выделяющее его среди прочих видов и служащее признаком, отличающим от других. И ему стало понятно, что оно возникает у вида благодаря какой-то форме, присущей только ему и дополняющей ту форму, которой он похож на остальных животных. А поэтому ему стало очевидно, что у чувственно воспринимаемых тел, которые находятся в мире возникновения и уничтожения, реальная сущность складывается у одних из большего числа элементов, дополняющих телесность, у других из меньшего, и поскольку он знал, что меньшее числом познать легче, чем большее, то первым делом он решил изучить форму того, реальная сущность чего составлена из меньшего числа элементов.

Он видел, что для того, чтобы животные и растения осуществляли свойственные им разнообразные действия, их реальные сущности должны быть составлены из большого числа элементов, а потому с размышлениями касательно форм тех и других он решил повременить. Заметив же, что одни части у земли имеют более простой состав, нежели другие, он по мере возможности старался изучить те из них, состав которых попроще. Вода, по его наблюдениям, имеет несложный состав, так как из формы ее проистекает меньшее количество действий, и так же обстоит дело с огнем и воздухом.

Еще ранее у него сложилось впечатление, что эти четыре тела превращаются друг в друга, что у них есть нечто общее, а именно телесность, и что это последнее должно быть лишено признаков, которыми каждое из этих тел отличается от остальных. Так, оно не может двигаться вверх или вниз, быть теплым или холодным, влажным или сухим, ибо ни один из перечисленных признаков не разделяется всеми телами и, следовательно, не может принадлежать телу как таковому. Поэтому если бы могло существовать тело, у которого помимо телесности не было бы никакой другой формы, то в нем не оказалось бы ни одного из этих признаков, а если бы в нем все же оказался какой-то еще признак, то именно он и был бы общим для всех наделенных теми или иными формами тел.

И он стал смотреть, не найдется ли хоть одного такого признака, который был бы общим для всех тел, живых и неживых. Но он не обнаружил ничего, что было бы общим для них, кроме протяженности, которая существует у них всех по трем измерениям, именуемым «длиной», «шириной» и «глубиной». Эта вещь, он понял, принадлежит телу как таковому, однако чувствами своими ему никогда не приходилось убеждаться в том, чтобы могло существовать какое-то тело с одним только этим признаком, которое поэтому не имело бы ничего сверх упомянутой протяженности и было бы вообще лишено всех прочих форм[166].

Затем он задумался над этой трехмерной протяженностью: тождественна ли она самому телу так, чтобы уже не оставалось места ничему, или же дело обстоит иначе? И он пришел к выводу, что за протяженностью этой есть еще что-то, в чем существует одна только эта протяженность и которая не может существовать сама по себе, и что без протяженности бытие этой вещи невозможно.

Под этим углом зрения он и стал изучать некоторые наделенные формами чувственно воспринимаемые предметы окружающего мира, такие, например, как глина. По его наблюдениям, оказалось, что если вылепить из глины какую-нибудь фигуру, допустим, шар, то у нее будут определенных размеров длина, ширина и глубина, а если взять затем тот же самый шар и вылепить из него уже кубическую или яйцевидную фигуру, то и эта длина, и эта ширина, и эта глубина, изменившись, примут другие размеры, отличные от тех, что у них были прежде. Глина же при этом, оставаясь тождественной себе, не испытает никакого изменения, но будет обязательно иметь длину, ширину и глубину, независимо от того, каковы будут их размеры. То, что эти измерения получали в глине разную величину, показало ему, что они суть нечто отличное от глины, а то, что она не может быть лишена их вообще, убедило его, что они входят в ее реальную сущность.

Подходя к вопросу с этой точки зрения, он обнаружил теперь, что тело как таковое состоит в действительности из двух вещей, из коих одна соответствует в приведенном примере глине, образующей шар, а другая – длине, ширине и глубине шара, куба или какой другой фигуры, вылепленной из этой глины, что тело можно мыслить себе лишь как нечто составленное из этих двух вещей, и что они не могут обойтись друг без друга. Вместе с тем вещь, способная всевозможным образом изменяться и обновляться, т. е. протяженность, напоминает форму, которая имеется у наделенных формой тел, в то время как вещь, пребывающая в одном и том же состоянии, а именно та, которая в приведенном примере соответствует глине, напоминает телесность, присущую всем наделенным формой телам. Вещь, соответствующая в указанном примере глине, и есть то, что сторонники умозрительного знания называют материей и праматерией, и она совершенно лишена формы.

Когда размышления его достигли данного рубежа, несколько удалившись от чувственно воспринимаемого мира и приблизившись к подступам мира умозрительного, ему вдруг стало не по себе, и его охватила тоска по столь привычному ему чувственному миру. Он немного вернулся назад, оставив абсолютное тело как вещь, недоступную для чувственного восприятия и неуловимую, и взялся за самые простые из виденных им доселе чувственно воспринимаемых тел, а именно за те четыре тела, которые еще ранее привлекли его внимание[167].

Обратившись первым делом к воде, он заметил, что если ее предоставить самой себе вместе с тем, чего требует ее форма, то в ней обнаруживаются холод, который можно воспринять чувством, и стремление опуститься вниз; если же ее подогреть на огне или на солнце, то в первую очередь у нее исчезает холод, но стремление вниз сохраняется; а если ее сильно нагреть, то это стремление исчезает, а возникает стремление подняться ввысь. И тогда вода лишается обоих признаков, которые доселе постоянно обнаруживались в воде и ее форме, а так как о форме можно судить лишь по двум этим действиям, то с их исчезновением становится недействительной и форма. Данное тело утрачивает форму воды, когда от него исходят действия, коим свойственно проистекать от какой-то другой формы, в нем возникает иная форма, каковой у него ранее не было, и благодаря ей в нем обнаруживаются действия, коим исходить от этого тела было не свойственно, когда оно имело прежнюю свою форму.

Отсюда он пришел к заключению, что у всего происходящего должно быть какое-то начало, и в свете этого вывода в душе его стал прорисовываться в общих чертах, без подробностей, некий актор, производящий форму. После этого он перебрал в памяти уже известные ему формы и понял, что все они имеют какое-то происхождение и что для них непременно должен быть какой-нибудь актор.

Рассмотрев далее сами формы, он увидел, что они являют собой не более как предрасположение тела к тому, чтобы от него исходило данное действие. Вода, к примеру, будучи сильно нагрета, становится способной к восходящему движению – эта предрасположенность и есть форма, ибо здесь нет ничего, помимо тела, его воспринимаемых чувством признаков, которых ранее не было, таких, как качества и движения, и некоего действующего начала, воспроизводящего их. Способность же тела совершать одни, а не другие движения есть его предрасположение и форма. Обнаружив, что дело обстоит подобным образом со всеми формами, он убедился: исходящие от них действия принадлежат в сущности не им самим, а некоему действующему началу, которое осуществляет посредством форм приписываемые им действия. И именно это его открытие выражают слова посланника божьего (да благословит его Аллах и приветствует): «Я есмь слух его, коим он внимает, и зрение, коим созерцает», – а также в ясном стихе Откровения: «Не вы их убивали, но Аллах убивал их, и не ты бросил, когда бросил, но Аллах бросил» (Коран, 8:17).

Когда он получил о том действующем начале некоторое обобщенное, без подробностей, представление, у него возникло страстное стремление узнать о нем побольше. Поскольку же ему еще не приходилось тогда покидать пределы чувственного мира, то и искать он этого актора начал так, как если бы это был один из предметов, доступных чувственному восприятию. Притом ему еще неведомо было, один ли действователь или их множество.

Он изучил окружающие тела, каковыми и ограничивался доселе круг предметов, на которые направлены были всегда его размышления, и пришел к убеждению: все они в какое-то время возникают, а в какое-то – уничтожаются; те же из них, которые не уничтожаются целиком, гибнут, по его наблюдениям, частями, как это происходит, например, с водою и землей, коих части, видел он, исчезают от огня. Точно так же и воздух, как ему приходилось видеть, уничтожается под влиянием сильного холода, обращаясь в снег, а затем, когда тает, и в воду. И среди прочих окружающих тел он не видел ни одного, которое не возникало бы во времени и не уничтожалось и для которого не требовалось бы действующего начала[168]. А посему оставил он их всех в покое и перенесся мыслями к телам небесным.

К размышлениям всем этим он пришел к концу четвертой седьмины своей жизни – к двадцати восьми годам.

Небо и светила, расположенные на нем, как он выяснил, суть тела, потому что имеют протяженность в трех измерениях – в длину, ширину и глубину: этого признака не лишено ни одно из них; все, что не лишено этого признака, есть тело; следовательно, все они суть тела[169]. Затем он задумался: беспредельна ли их протяженность, простираются ли они неизменно до бесконечности в длину, ширину и глубину или имеют какую-то конечную величину и какие-то пределы, далее которых уже не простираются и за которыми не может быть никакой протяженности? Опираясь на рассудительность свою и проницательность, он пришел после некоторых колебаний к выводу: бесконечное тело есть нечто нереальное, вещь невозможная и немыслимая. Заключение это обосновывалось многими складывавшимися в уме его доводами.

А рассуждал он так[170]. В направлении ко мне, со стороны, доступной чувственному восприятию моему, тело небесное есть нечто конечное, в чем не может быть никаких сомнений, так как вижу я это собственными глазами. В противоположном же направлении, т. е. в том, относительно которого у меня возникают сомнения, невозможность его бесконечности установима следующим образом. Вот представлю себе в воображении две линии, которые, начинаясь с конечной стороны, тянутся в толще небесного тела до бесконечности в соответствии с его собственной протяженностью. Затем представлю себе одну из них значительно укороченной с конечной стороны и то, что осталось от нее, примкну укороченным концом к концу нетронутой линии и так, смыкая укороченную линию с нетронутой, последую мысленно вдоль них обеих дальше в направлении, которое можно предположить не имеющим конца. В итоге должно обнаружиться одно из двух: либо обе линии будут неизменно простираться до бесконечности, и одна из них уже не будет короче другой, и тогда укороченная линия окажется равной линии неукороченной, что, однако, столь же невозможно, сколь невозможно равенство целого и части; либо укороченная линия не будет простираться с нею вместе вечно, но где-то прервется, и тогда длина ее окажется конечной. Если же вернуть ей после этого отрезок, на который она была прежде укорочена, то, коль скоро отрезок этот имел конечную величину, она и в целом виде окажется конечной, притом и не уступая линии нетронутой в длине, и не превосходя ее, т. е. будучи равновеликой ей. Но так как линия конечна, то и та должна будет иметь конечную длину, а значит, конечной величины должно быть и тело, в коем эти линии были мысленно проведены. Поскольку же линии такие можно представить себе в любом теле, то, стало быть, и всякое тело имеет конечную величину, и если мы предположим, что существует какое-то бесконечное тело, то допустим нечто нереальное и невозможное.

Убедившись благодаря подсказавшей ему эти доводы проницательности в том, что тело неба имеет конечные размеры, он захотел узнать, какую оно имеет форму и как именно заканчивается поверхностями, ограничивающими его величину.

Первым делом он обратил свой взор на Солнце, Луну и другие светила и увидел, что все они появляются на востоке и скрываются на западе.

Те из светил, которые проходят через зенит, представлялись ему описывающими больший круг, а те, которые проходят севернее или южнее зенита, – меньший. Причем круги, описываемые светилами с большим удалением в ту или другую сторону от зенита, меньше кругов, описываемых светилами с меньшим расстоянием от него, так что наименьшими из кругов, по которым движутся светила, оказываются два: один – с центром в Южном полюсе, а именно круг Канопуса, другой – с центром в Северном полюсе, т. е. круг Двух Тельцов[171]. Поскольку жил он, как говорилось вначале, на экваторе, все круги эти по отношению к плоскости горизонта находились у него в перпендикулярном положении, располагаясь симметрично к северу и югу, и оба полюса у него были на виду.

Выжидая, когда одно какое-нибудь светило восходило по большему кругу, а какое-то другое – по меньшему так, чтобы время их восхода было одним и тем же, и видя, что заход их также происходит в одно время и что то же самое повторяется со всеми светилами и во всякое время, он убеждался воочию, что небо имеет сферическую форму. Убеждение это подтверждалось наблюдениями, говорившими о том, что Солнце, Луна и другие светила, скрываясь на западе, возвращаются затем с востока, а равно о том, что и на восходе, и в середине пути, и при заходе они имеют одинаковую величину и что, если бы движение их происходило не по сферической линии, то расстояние от них до глаз его в разное время было бы обязательно разным, а значит, величины и размеры их представлялись бы ему тоже неодинаковыми, ибо из-за неодинаковой удаленности своей от центра они казались бы вблизи больше, чем издалека. Поскольку же ничего такого не происходило, сферичность неба для него стала доказанной.

Беспрестанно наблюдая за движением Луны, он убедился, что ему свойственно направление с запада на восток; к таким же выводам он приходил в отношении движения планет; а под конец ему открылось многое из того, чему учит астрономия. Он выяснил, что движение светил осуществляется благодаря многочисленным небесным сферам, заключенным в совокупности своей внутри одной, высшей, сферы, каковая и сообщает Вселенной суточное движение с востока на запад.

Пришлось бы потратить много времени прежде, чем можно было объяснить и уразуметь, как именно происходит движение Вселенной, – это доказывается в соответствующих сочинениях. Для нашей же цели вполне достаточно и того, что было здесь сказано.

Познав все это, он пришел к заключению, что вся небесная сфера и содержимое ее суть нечто единое, части коего находятся друг с другом в непрерывном соединении[172]; что все исследованные им ранее тела, такие, как земля, вода, воздух, растения, животные и тому подобное, целиком заключены внутри этой сферы и не выходят за ее пределы; что, взятая в целом, она более всего напоминает особь какого-то животного[173], а светила в ней соответствуют чувствам животного, разнообразные сферы, входящие в нее, соединенные друг с другом, соответствуют органам животного, тогда как пребывающий в ее глубине мир возникновения и уничтожения соответствует содержащимся во внутренностях животного разного рода излишкам и жидкостям, в коих, как и в макрокосмосе, часто тоже возникают живые существа[174].

Когда ему стало очевидно, что все это действительно подобно единому индивиду, в бытии своем нуждающемуся в некоем действующем начале, и когда многообразные части этого предстали перед ним как нечто единое, рассматриваемые под тем же углом зрения, под которым единство обрели в его глазах тела, находящиеся в мире возникновения и уничтожения, он начал размышлять о мире в целом: есть ли это нечто такое, что, появившись из небытия, вошло в бытие, или же это вещь, существованию которой в прошлом не предшествовало никакого небытия? Вопрос этот вызвал у него затруднения, и он не мог отдать предпочтение ни тому, ни другому положению.

Когда он решался было поверить в извечность мира, его удерживали от этого многочисленные доводы, говорившие о невозможности существования чего-либо бесконечного, вроде того силлогизма, который убедил его в невозможности существования бесконечного тела. Он видел также, что окружающее его бытие не лишено явлений, имеющих начало во времени, и, следовательно, не может быть чем-то им предшествующим, а что не может предшествовать имеющим начало во времени явлениям, то и само должно иметь во времени начало.

Но когда решался было он поверить в возникновение мира во времени, ему препятствовали в этом уже иные доводы. Он понимал, что возникновение мира после того, как его не было, можно мыслить себе, только разумея под этим предшествование миру времени. Время же, входя в совокупность мира, неотделимо от него. Следовательно, отставание мира от времени немыслимо.

А еще он рассуждал так. Если мир имеет происхождение во времени, то у него должно быть непременно и какое-то производящее начало. Но почему это начало произвело его именно в данное «теперь», а не раньше? Может, на него повлияло какое-то возникшее вдруг обстоятельство? Но ведь, кроме него, ничего и не было. Или, может, в нем самом произошло какое-то изменение? Но если так, то что же произвело данное изменение?[175] Несколько лет он все время размышлял над этим, но доводы у него оказывались противоречивыми, и ни одному из двух положений предпочтения отдать он не мог.

Когда у него не было уже другого выхода, он начал думать о том, что может следовать из данных положений, – а не окажется ли, что из них следует одно и то же?

Он видел: если принять точку зрения, согласно которой мир возник, вступив в бытие после того, как он был не-сущим, то неизбежно пришлось бы признать, что мир не мог вступить в бытие сам по себе, что для него обязательно должно иметься некое действующее начало, которое и вывело его в бытие, и что начало это не может быть воспринято ни одним из чувств. Ибо если бы его могло воспринимать какое-то чувство, то это было бы некое тело; если бы это было тело, оно входило бы в совокупность мира, имело бы происхождение во времени и нуждалось бы в некоем производящем начале; если это второе производящее начало тоже было бы телом, то оно нуждалось бы в третьем производящем начале, третье – в четвертом и так до бесконечности, что нелепо[176].

Следовательно, для мира должно иметься некое действующее начало, и оно не есть тело. Если это начало не является телом, то его нельзя воспринимать никаким чувством, потому что пять чувств способны воспринимать лишь тела и то, что сопутствует телам. Если оно не воспринимаемо чувствами, то его нельзя себе представить и в воображении, поскольку воображение есть не что иное, как представление форм чувственно воспринимаемых предметов после того, как самих предметов уже нет в наличии. А раз это действующее начало не есть тело, то оно не может выступать носителем свойственных телам признаков, из коих первейшим является протяженность в длину, ширину и глубину. Протяженность чужда ему, как чужды и другие, следующие из нее, признаки тел. Поскольку же оно по отношению к миру выступает как некий действователь, то у него, без сомнения, должны быть и власть над миром, и знание о нем: «Разве же не знает тот, кто сотворил, а Он – проникающий, сведущий?» (Коран, 67:14).

С другой стороны, он видел: если принять точку зрения, согласно которой мир извечен, небытие не предшествовало ему и он всегда был таким, каков есть, то неизбежно пришлось бы признать, что движение его извечно и безначально, ибо ему не предшествовало никакого покоя, с которого бы оно могло начаться. Для всякого же движения по необходимости должен быть двигатель, а двигатель бывает либо силой, заключенной в каком-то теле, будь то тело самого двигателя или другое, внеположенное ему тело, либо силой, ни в каком теле не заключенной и не разлитой. Всякая сила, заключенная и разлитая в каком-нибудь теле, распадается на части вместе с его делением и умножается вместе с его увеличением. Так, например, обстоит дело с тяжестью в камне, движущей его вниз: если камень разбить надвое, то и тяжесть его разделится пополам, а если к камню добавить другой, равный ему по величине, то и тяжесть его возрастет на равную ей величину. Если же размеры камня могли бы увеличиваться до бесконечности, то и тяжесть эта возрастала бы беспредельно, а если камень, достигнув в своей величине какого-то предела, перестал бы далее расти, то и тяжесть перестала бы возрастать на этом пределе. Но, как было уже доказано, всякое тело имеет конечную величину, а раз так, то и всякая сила в теле должна иметь непременно конечную величину.

Таким образом, если бы мы нашли силу, совершающую какое-то бесконечное действие, то это была бы сила, не заключенная в теле. Между тем небесная сфера, как мы обнаружили, пребывает в бесконечном и беспрерывном движении, поскольку, по предположению нашему, она извечна и безначальна. Отсюда со всей очевидностью следует, что приводящая ее в движение сила не заключена ни в теле сферы, ни в каком-то внеположенном ему теле. А раз так, то эта сила принадлежит чему-то такому, что отрешено от тел и чему нельзя приписать никаких признаков телесности. Изучая же мир возникновения и уничтожения, он выяснил, что реальная сущность бытия всякого тела относится к его формальной стороне, т. е. к предрасположенности совершать многообразные движения, а бытие его со стороны материи – слабое и почти неуловимое[177]. Значит, бытие всего мира относится к той его стороне, с которой он предрасположен быть приводимым в движение этим двигателем – отделенным и от материи, и от признаков, свойственных телам, и от всего того, что воспринимаемо чувством или доступно для воображения. И если оно служит действующим началом для разнообразных движений неба так, что те совершаются равномерно и с неиссякаемой силой, то у него, бесспорно, должны быть и власть над миром, и знание о нем.

Этот способ рассуждения привел его к тому же, к чему привел его и предыдущий способ. При этом прежние сомнения относительно того, извечен мир или имеет начало, ему нисколько не помешали: и то и другое решение вопроса подтверждали в его глазах существование некоего действующего начала, которое и не является телом, и не соединено с телом, и не разъединено с ним, и не включено в него, и не внеположено ему, ибо соединение, разъединение, включенность, внеположенность – все это признаки, свойственные телу, а оно отрешено от них.

Коль скоро материя любого тела нуждается в форме, поскольку бытие ее зависит от формы и без последней реальная ее сущность неустановима, а форма, со своей стороны, может существовать лишь благодаря активности этого действующего начала, то ему стало ясно, что все сущее в бытии своем нуждается в оном акторе, и все вещи зиждутся только на нем. По отношению к существующим вещам это начало, следовательно, выступает как причина, а те по отношению к нему – как обусловленное причиной, не зависимо от того, произошли ли они из небытия, или у них не было начала, с точки зрения времени, и небытие никак их не предваряло. В том и другом случае они суть вещи, причинно обусловленные и нуждающиеся в акторе, от которого зависит их существование. Не будь это начало постоянным, и вещи не были бы постоянными; не будь оно сущим, и вещи бы не существовали; не будь оно извечным, и вещи не были бы извечными. Само же оно не нуждается в этих вещах и отделено от них. А как же иначе? Ведь доказано было, что мощь и сила его бесконечны, тогда как тела все и всё, что связано с ними или хоть как-то зависит от них, имеют конец и известный предел.

Итак, весь мир со всеми объемлемыми им «небесами, землей, светилами и тем, что пребывает меж ними», над ними и под ними, есть действие и творение его. Мир этот выступает по отношению к нему как нечто последующее в сущности, хотя и не является таковым во времени. Если ты станешь, к примеру, двигать рукою, взяв в ладонь какое-нибудь тело, то вслед за рукой твоей в движение придет, конечно, и это тело, и движение его будет чем-то последующим по отношению к движению твоей руки в сущности, хотя и не будет таковым во времени, поскольку то и другое движения начались одновременно. Вот точно так же и мир весь выступает как нечто причинно обусловленное и тварное по отношению к оному действователю в непременном смысле: «Его приказ, когда Он желает чего-нибудь, – только сказать ему: “Будь!” – и оно возникает» (Коран, 36:82).

Убедившись, что все сущее есть результат действия этого действующего начала, он стал рассматривать вещи после этого как проявления могущества определившего бытие их действующего начала, дивясь необыкновенному его искусству, всепроницающей мудрости и всеобъемлющему знанию. И не то что в широких областях сущего – даже в ничтожнейших его частях открывались перед ним изумительные признаки мудрости и проявления искусства, и он уже не сомневался: все это может исходить только от творца, самого совершенного и сверхсовершенного, от кого не утаится ни вес пылинки на небесах и на земле и ничто самое меньшее или самое большее (Ср.: Коран, 34:3).

Далее он стал рассматривать всевозможные виды животных с точки зрения того, как тот, кто вечно и всегда действует, дал каждой вещи ее строй, а потом научил (Ср.: Коран, 20:52 (50)) должному применению этого строя – ведь не научи он животных надлежащему применению органов, созданных на пользу с тем или иным назначением, то органы не пользу приносили бы им, а только тяготы одни, – и понял, что это действующее начало – щедрейшее из щедрых, милостивейшее из милосердных.

Отныне, на какой бы из предметов, отличающихся красотой, блеском, совершенством, силой или любой иной добродетелью[178], ни падал взор его, он убеждался, поразмыслив, что все они суть эманация этого действующего начала, его существования и действия. Ему понятно было поэтому: то, чем оно является само, превосходит это все и по величию, и по совершенству, и по законченности, и по красоте, и по постоянству – и ни с чем это нельзя сравнивать. Продолжая перебирать так всевозможные признаки совершенства, он заключил, что таковые и принадлежат ему, и исходят от него и по сравнению с прочими носителями тех же признаков оно обладает ими с гораздо большим правом.

Проследив же все признаки несовершенства, он убедился, что это действующее начало свободно и отрешено от них. Как же ему не быть свободным от них, если по идее своей несовершенство есть не что иное, как чистое небытие либо то, что связано с небытием? Какое отношение, какое касательство может иметь небытие к тому, кто есть то самое сущее, бытийно необходимое[179] само по себе, которое наделяет существованием все, что обладает бытием, и помимо которого, следовательно, нет никакого бытия, если оно есть само Бытие, само Совершенство, сама Законченность, сам Блеск, само Могущество, само Знание, само Оно, которое таково, что всякая вещь гибнет, кроме лика Его? (Ср.: Коран, 28:88).

Этого рубежа познания он достиг к концу пятой седьмины своей жизни – к тридцати пяти годам. Мысль об акторе том запала в сердце его так глубоко, что он не в силах был размышлять о чем-нибудь другом, помимо него. Ему уже недосуг было заниматься, как прежде, изучением и исследованием существующих вещей: отныне, на какой бы предмет ни падал его взор, он сразу видел в нем проявление Мастерства и в тот же миг переносился мыслями своими к Мастеру, оставляя без внимания его творение. Влечение души его к тому действователю стало под конец столь сильным, что, всецело отвлекшись от мира чувственного, низменного, она привязалась к миру возвышенному, умопостигаемому.

Когда у него сложилось представление об этом возвышенном и в бытии своем устойчивом сущем, для бытия которого нет никакой причины, но которое само и есть причина бытия всего, ему захотелось выяснить, чему обязан он обретением этого знания, какою силой удалось ему то сущее постичь. Перебрав все свои чувства – и слух, и зрение, и обоняние, и вкус, и осязание, он убедился, что предметом восприятия для них всех может быть лишь тело, либо то, что пребывает в нем. Ибо слух воспринимает только звуки, т. е. волнообразное движение воздуха, возникающее при ударе тел; обоняние воспринимает запахи; вкус – вкусовые качества; осязание – температуру, твердое и мягкое, шероховатое и гладкое. Точно так же и сила воображения воспринимает предметы не иначе как имеющими длину, ширину и глубину. Все эти данные восприятию вещи суть нечто, свойственное телам, а воспринимать что-нибудь другое чувства неспособны. Ведь чувства – это силы, разлитые в телах и при делении последних подвергающиеся такому же делению, ввиду чего воспринимаются ими лишь тела, которые поддаются делению. Ибо если такая сила разлита в чем-то поддающемся делению, то при восприятии ею какого-нибудь предмета, последний должен непременно вместе с ее делением делиться и сам. Стало быть, всякая сила в теле способна воспринимать лишь тело, либо то, что пребывает в нем.

Между тем уже было установлено: бытийно необходимое сущее совершенно свободно от всего, что свойственно телам, а следовательно, постичь его можно лишь чем-то таким, что не есть ни тело, ни сила в теле, у чего нет никакой связи с телом, что не пребывает ни внутри тела, ни за его пределами, что и не соединено, и не разъединено с телами. Ему стало ясно, что постиг он сущее сие своею самостью. Знание о нем у него упрочилось, и он понял таким образом: самость его, которой он постиг то сущее, есть нечто нетелесное, не поддающееся описанию чем-либо, свойственным телам, и все, что постигает он в самости своей с внешней, телесной стороны, не тождественно реальной ее сущности, а эта последняя и есть то самое нечто, посредством которого он постиг абсолютное, бытийно необходимое сущее.

Уяснив, что самость его не тождественна вот этой постигаемой им посредством чувств кожей обтянутой плоти, он и вовсе перестал обращать на свое тело какое-либо внимание и начал думать об этой благородной самости, с помощью которой ему удалось постичь то благородное бытийно необходимое сущее. Поразмыслив, может ли благородная самость его погибнуть либо исчезнуть, обратившись в ничто, он пришел к выводу: уничтожение и исчезновение суть нечто, свойственное телам и выражающееся в том, что последние, сбрасывая одну какую-нибудь форму, облачаются в другую. Так, к примеру, обстоит дело с водой, обращающейся в воздух, с воздухом, становящимся водой, с растениями, превращающимися в прах или пепел, и с прахом, претворяющимся в растения. Все это означает уничтожение. Что же касается предмета, который не является телом и, будучи отрешен от всего телесного, для существования своего не нуждается в теле, то уничтожение его есть нечто совершенно немыслимое.

Когда он установил, что подлинная его самость уничтожиться не может, ему захотелось узнать, что будет с ней, если она, покинув тело, освободится от него. Ему было ясно, что самость его покинет тело только тогда, когда оно станет непригодным для нее в качестве орудия. Рассмотрев же одну за другой все свои воспринимающие силы, он пришел к заключению, что каждая из них бывает воспринимающей то потенциально, то актуально. Допустим, если глаза зажмурены или отведены от вещи, которую можно созерцать, то они являются воспринимающими потенциально (последнее означает, что они не воспринимают сейчас, но могут воспринимать в будущем), а если открыты и обращены на эту вещь – воспринимающими актуально (т. е. они воспринимают в данное время). Точно так же и любая другая воспринимающая сила бывает таковой то потенциально, то актуально.

С каждой из этих сил дело обстоит таким образом, что если ей не приходилось никогда воспринимать чего-нибудь актуально, то, пребывая в потенциальном состоянии, она не будет стремиться воспринять то, что ей положено воспринимать, ибо она об этом не имеет никакого представления. Так, к примеру, бывает со слепорожденным. Буде же ей доведется раз почувствовать что-либо актуально, а затем перейти в потенциальное состояние, то в этом последнем состоянии она будет стремиться к актуальному восприятию, поскольку с тем, что ею ощущается, она уже знакома, привязалась к этому предмету и томится по нему. Так, к примеру, обстоит дело с человеком, который, прежде зрячий, ослеп и теперь испытывает по предметам зрительного восприятия непрестанную тоску. И чем более совершенен, великолепен и прекрасен воспринимаемый предмет, тем сильнее бывает к нему влечение и тем мучительней приносимая его утратой боль. Вот почему потеря зрения человеком, который был до этого зрячим, причиняет ему страдания, более тяжкие, чем те, которые бы он испытывал от потери обоняния: предметы, воспринимаемые зрением, отличаются большим совершенством и красотой, чем предметы, воспринимаемые обонянием. Если же среди прочего нашелся бы предмет совершенства бесконечного, красоты, благолепия и блеска беспредельного, предмет, который возвышался бы над всяким совершенством, всяким блеском, всякой красотой, который был бы таков, что любое совершенство, любая красота, всякий блеск, всякое благолепие, какие только есть в бытии, исходили бы неизменно с его стороны, проистекали единственно лишь от него, то человек, утративший после знакомства с ним способность к дальнейшему его восприятию, испытывал бы, несомненно, муки неизбывные, а кто бы непрестанно воспринимал его, тот пребывал бы в состоянии бесконечной радости, беспредельного восторга, безграничного блаженства и наслаждения. Ему стало ясно, что сущее, бытийно необходимое, обладает всеми атрибутами совершенства, тогда как от признаков несовершенства отрешено и свободно.

Ему стало очевидно и то, что вещь, посредством которой можно достичь восприятия его, есть нечто непохожее на тела и не уничтожающееся при их уничтожении. Отсюда он пришел к заключению: кто наделен атрибутами, предрасполагающими к подобного рода восприятию, тот, разлучаясь с телом после смерти, оказывается в одном из нижеследующих состояний.

Либо прежде, пока он распоряжался телом, он не имел о сущем, бытийно необходимом, никакого представления, не входил с ним в соединение и ничего не слышал о нем. Тогда, расставшись с телом, он не стремится к сущему сему и не испытывает мучений, связанных с его утратой. А что до телесных сил, то, раз таковые погибают вместе с гибелью тела, то они тоже не стремятся к тому, к чему им надлежало бы стремиться, не тоскуют по нему и не испытывают от его утраты никаких мучений. Так обстоит дело со всякой лишенной разума скотской породой, безразлично, в человеческом та обличье или нет.

Либо прежде, пока он распоряжался телом, он познал это сущее, получил представление о том, каковы его совершенство, величие, власть, могущество и красота, но отвернулся от него, увлеченный собственными страстями, так что в этом состоянии смерть его и застигла. Тогда придется ему, лишенному возможности Созерцания, но страждущему достичь его, пройти через пытки долгие, муки безмерные, все равно, дано ли ему после усилий продолжительных избавиться от этих мук и созерцать то, что он мечтал доселе созерцать, или суждено ему остаться со страданиями своими навеки – в зависимости от того, к какому из этих исходов был предуготовлен он своей телесной жизнью.

Либо же он прежде, чем расстался с телом, познал это бытийно необходимое сущее, всецело предался размышлениям о нем и, беспрестанно думая о великолепии его, красоте и блеске, никогда не отворачивался от него, так что смерть его застигла погруженным в размышления о нем и предавшимся в актуальное его созерцание. Тогда после разлуки с телом ему суждено пребывать в состоянии беспредельной радости, нескончаемого блаженства, наслаждения и восторга от беспрерывного созерцания бытийно необходимого сущего и от того, что созерцание это ничем не затемнено и не замутнено. И он освобождается от связанных с телесными силами чувственных вещей, кои по сравнению с тем состоянием суть только мука, зло и помеха.

Убедившись, что самость его может достичь совершенства и блаженства, лишь если будет находиться беспрерывно в состоянии неизменно актуального созерцания бытийно необходимого сущего, не отвлекаться от него ни на единое мгновение, так, чтобы смерть застала его в этом состоянии и испытываемое им блаженство продолжалось, не нарушаемое никаким страданием, он стал думать: как добиться непрерывности этого актуального созерцания, дабы не приходилось отвлекаться от него?[180]

Стоило ему на этом сущем сосредоточить свою мысль, тотчас или какая-нибудь чувственная вещь попадалась на глаза, или крик какого-нибудь животного проникал в его уши, или что-нибудь представлялось ему в воображении, или в органе каком-то донимать его начинала боль, или начинали досаждать голод, жажда, холод либо жара, или приходилось подниматься с места по естественной потребности. Мысль тогда рассредоточивалась, настрой душевный пропадал, и возвращаться в прежнее созерцательное состояние удавалось лишь с трудом. Поэтому он боялся, что, явившись нежданно, смерть застигнет его в таком, несосредоточенном состоянии, и тогда быть уделом его вечным страданиям и мукам. Подобное положение вещей его огорчало, но ничего поделать с этим он не мог.

Потому он начал наблюдать за животными всевозможных видов, изучать их повадки и влечения в надежде заметить хоть у кого-нибудь из них, что и они, догадываясь об этом сущем, стремятся к нему, и поучиться у них тому, что, быть может, послужило бы ему средством для спасения. Но наблюдения эти показали, что все они то и делают, что стремятся добыть себе пищу, заняты тем, что необходимо для удовлетворения желания есть, пить, удовлетворить половую страсть, найти тень или тепло, усердствуя в этом денно и нощно, пока с истечением отведенного им срока не околеют. Он не замечал, чтобы хоть одно из них отошло когда-нибудь от этого распорядка или пыталось следовать другому, откуда он заключил, что животные и не догадываются об этом сущем, и не испытывают к нему влечения, и не имеют о нем никакого представления и что все они обречены перейти в небытие или в какое-то небытию подобное состояние[181].

Придя в отношении животных к такому заключению, он понял, что данный вывод в еще большей мере справедлив в отношении растений, ибо у последних есть только часть тех восприятий, которыми располагают животные: если подобного знания не достигло существо с восприятием более совершенным, то существу с восприятием менее совершенным его и подавно не достичь. И все действия у растений, как он видел, сводятся к одному лишь питанию да размножению.

После этого он стал наблюдать за светилами и сферами небесными. Он заметил, что движения у них всех упорядочены, закономерны и что, прозрачные и сверкающие, они не подвержены ни изменению, ни уничтожению. И с силою необычайной интуиции его осенило: помимо тел, у них есть самости, которые познают бытийно необходимое сущее, и эти познающие самости и не являются телами, и не запечатлены в телах. И как не обладать им такими, отделенными от телесности, самостями, если таковая имеется у него – существа слабого, столь нуждающегося в чувственных вещах и принадлежащего к разряду тел, подверженных уничтожению? А ведь при всем свойственном ему несовершенстве это не мешает его самости быть вещью, отстраненной от тел и не подверженной уничтожению. Отсюда он вывел, что так тем более должно быть с телами небесными, понял, что они познают бытийно необходимое сущее, созерцая его непрерывно и актуально, поскольку тела небесные не сталкиваются с чувственными помехами, подобными тем, которые, прерывая у него созерцание, нарушают его постоянство.

Далее, он стал думать: среди всех прочих видов живых существ именно у него оказалась самость, с которой наибольшее сходство обнаруживают небесные тела. Наблюдая же раньше за элементами и их взаимопревращением, он убедился в следующем. Ничто на земле не пребывает в одной и той же форме, но во всем происходит бесконечное чередование возникновения и уничтожения. Большинство окружающих тел – это соеднинение противоположностей, ввиду чего они и обречены на гибель. Ни одно из них не существует в чистом виде, а тела, которые близки к тому, чтобы быть чистыми, свободными от посторонних примесей и инородных частиц, весьма далеки от гибели, как, например, обстоит дело с золотом и яхонтом. Но небесные тела просты и чисты, а это значит, что им не грозит уничтожение[182] и формы в них не сменяются друг другом.

Он убедился тогда и в том, что в мире возникновения и уничтожения у одних тел сущность воплощается в одной – дополнительно к телесности – форме, как это имеет место с четырьмя стихиями, а у других – более чем в одной, как, например, в случае с животными и растениями. Тела, сущность которых конституируется меньшим количеством форм, совершают более однообразные действия и более далеки от жизни. То, что вообще лишено формы, к проявлению признаков жизни неспособно и находится в состоянии, подобном небытию. То же, сущность чего воплощается большим количеством форм, совершает более разнообразные действия и способно к более полному обнаружению признаков жизни. А когда формы эти таковы, что никак не могут быть отделены от свойственной им материи, тогда жизнь проявляет себя предельно ярким, постоянным и интенсивным образом.

Вещь, вообще лишенная формы, – это первоматерия и материя. В ней нет никакой жизни, и она подобна небытию. Вещи, образованные одной формой, – это четыре стихии. Таковые находятся на начальной ступени бытия в мире возникновения и уничтожения, и из сочетания их возникают вещи, обладающие многоразличными формами. Жизнь в стихиях обнаруживает себя чрезвычайно слабо, ибо совершают они только одно какое-то действие[183]. Причина же слабого проявления в них признаков жизни состоит исключительно в том, что у каждой имеется своя противоположность, которая явственно противодействует ей, препятствуя осуществлению того, чего требует ее природа, и вынуждая ее к тому, чтобы она изменила свойственную ей форму. Вот почему бытие у стихий неустойчивое и проявляется слабо. У растений же признаки жизни обнаруживаются сильнее, а у животных – еще заметнее.

Когда в каком-нибудь составном теле получает преобладание природа одной из стихий, последняя, благодаря заключенной в ней силе, берет верх над природой других стихий и заключенную в них силу сводит на нет. В итоге составное тело начинает вести себя так же, как взявшая верх стихия: оно оказывается способным проявлять столь же незначительные признаки жизни, сколь слабы признаки, кои способен обнаруживать данный элемент. Напротив, в том составном теле, в котором природа одной какой-то стихии преобладания не получает, стихии взаимно нейтрализуются и уравновешиваются: одна сводит на нет силу другой не более, чем та другая сводит на нет ее собственную силу, и действие их друг на друга осуществляется с одинаковой интенсивностью, так что ни одна стихия не производит в этом теле действия, более заметные, чем другие, и не господствует в нем. Поэтому данное тело далеко от того, чтобы вести себя подобно одной из стихий, и не имеет ничего противоположного своей форме, а значит, и оказывается способным обнаруживать признаки жизни. И чем строже эта соразмерность, чем полнее она осуществлена и чем меньше возможность ее нарушения, тем незначительнее вероятность появления для этого тела противоположности и тем полнее обнаруживает себя в нем жизнь. Поскольку же обитающий в сердце животный дух, будучи более разреженным, чем земля и вода, но более плотным, чем огонь и воздух, имеет в высшей степени уравновешенный состав, то положение он занимает среднее, исключающее заметное противостояние ему какой-либо из стихий, благодаря чему он и оказывается предрасположенным к принятию животной формы.

Из этого, как он заметил, неизбежно вытекают следующие выводы.

Животные духи, которым свойственна наибольшая соразмерность, способны обнаруживать наиболее полным образом признаки жизни, присущей миру возникновения и уничтожения. Относительно же того духа можно с полной уверенностью утверждать, что для его формы не существует никакой противоположности, а потому он схож с небесными телами, формы которых тоже не имеют противоположности. Дух такого рода живого существа будто и в самом деле занимает срединное положение между стихиями, которые не движутся абсолютно ни вверх, ни вниз, – если бы его можно было поместить в середине пространства, разделяющего центр и верхний предел, достижимый для огня[184], и если бы он при этом не подвергался уничтожению, то, заняв там устойчивое положение, он не стремился бы ни подняться, ни опуститься. Если же ему пришлось бы прийти в движение, то, перемещаясь, он двигался бы вокруг центра, как это делают небесные тела, а, меняя положение – вокруг самого себя, и в таком случае у него была бы сферическая форма, поскольку всякая другая форма была бы невозможна. Таким образом, дух этот обнаруживает чрезвычайное сходство с небесными телами.

Коль скоро, наблюдая прежде за поведением животных, он не замечал ничего дающего повод для предположения, что они догадываются о бытийно необходимом сущем, тогда как относительно собственной самости ему было известно, что она догадывается о нем, то у него сложилось о себе твердое убеждение: он и есть то живое существо, которое наделено духом, уравновешенным и обнаруживающим сходство со всеми небесными телами. И для него стало очевидно, что он представляет собой особый вид, отличный от прочих видов живых существ, и что, созданный с иной целью, он предназначен для чего-то великого, ради чего ни один другой вид живых существ быть созданным не мог[185].

Над окружающим его возвышало уже одно то, что даже низшая, телесная, из двух его составных частей более, чем что-либо другое, сходна с небесными субстанциями, пребывающими по ту сторону мира возникновения и уничтожения и свободными от привходящих недостатков, превращения и изменения. Что же до высшей его составной части, то это вещь, посредством которой он познал бытийно необходимое сущее, это нечто божественное, господнее, не подверженное ни превращению, ни уничтожению, чего нельзя ни описать какими-либо свойственными телам признаками, ни воспринять каким-либо из чувств, ни представить себе в воображении, ни познать иными какими-нибудь средствами, помимо нее самой. Через нее же самое она может быть познана потому, что умопостигающее, умопостигаемое и умопостижение в ней – едино, это и познающее, и познаваемое, и познание. Причем это не вызывает в ней никакого внутреннего различия, ибо внутреннее различие и членение на части суть атрибуты и сопутствующие признаки тел, а здесь ни тела никакого нет, ни атрибутов тела, ни каких-либо сопутствующих ему признаков.

Выяснив, что именно выделило его среди прочих разновидностей живых существ в качестве существа, обнаруживающего сходство с небесными телами, он счел необходимым уподобляться им, подражать их действиям и всячески стараться быть похожим на них.

Увидев же, с другой стороны, что высшей своей частью, которой было познано бытийно необходимое сущее, он сходен с этим сущим постольку, поскольку отделен, подобно ему, от свойственных телам атрибутов, он также счел необходимым стараться заимствовать по мере возможности его атрибуты, перенимать черты его натуры, следовать его примеру в своих действиях, со всем рвением выполнять его волю, подчиняться ему и соглашаться от души со всеми его решениями как внутренне, так и внешне, дабы получать от этого радость и тогда, когда это причиняло бы его плоти страдания, вред и даже несло гибель.

Вместе с тем ему было понятно, что он похож на живых существ других видов низшей своей частью, принадлежащей миру возникновения и уничтожения, а именно мрачной и грубой своей плотью, каковая вызывает в нем чувственные влечения, связанные с желанием есть, пить и удовлетворить половую страсть. Но понимал он и то, что тело создано для него неспроста и в сочетание с ним вошло не напрасно, что он должен заботиться о нем и поддерживать его в надлежащем состоянии. Заботиться же о теле он мог, лишь совершая действия, сходные с действиями других живых существ.

Действия, которые ему надлежало совершать, имели, как он думал, троякую цель: это были либо действия, помогающие уподобиться неразумным животным, либо действия, помогающие уподобиться небесным телам, либо действия, помогающие уподобиться бытийно необходимому сущему. Первое уподобление требуется от него, раз он наделен мрачной плотью с раздельными органами, различными силами и многообразными влечениями; второе – поскольку он обладает животным духом, место которого в сердце и который выступает началом для всего остального тела и для имеющихся в последнем сил; третье же – поскольку он тождествен себе, т. е. является сущностью, которой он познал бытийно необходимое сущее.

Счастье и избавление от мук могло ему принести, как он уже знал, лишь такое постоянство созерцания бытийно необходимого сущего, когда он не будет отвлекаться от него ни на единое мгновение. Дальнейшие же размышления над тем, как именно добиться такого постоянства, убедили его в необходимости прибегать к этим трем родам уподобления.

Первое уподобление не только не дает никакого созерцания, но и, отвлекая внимание, препятствует ему, ибо оно заставляет заниматься чувственными предметами, а таковые все встают препятствием на пути к достижению того созерцательного состояния. Уподобление данного рода требуется единственно для того, чтобы поддерживать существование животного духа, посредством которого достигается второе уподобление – небесным телам. В этом отношении потребность в нем, при всем причиняемом им ущербе, вызывается необходимостью.

Второе уподобление дает для достижения постоянного Созерцания очень много, но все же Созерцание, связанное с ним, не безупречно, поскольку тот, кто погружен в подобного рода Созерцание, думает одновременно и о самом себе, отвлекаясь самостью своею так, как это выяснится ниже.

Третьим же уподоблением достигается чистое Созерцание, ничем не омрачаемое Погружение, когда все внимание устремлено только на бытийно необходимое сущее. Кто пребывает в состоянии подобного рода созерцания, для того собственной его самости уже не существует – она скрывается, исчезает и обращается в ничто. И то же самое происходит со всеми прочими самостями, много их или мало, помимо бытийно необходимого истинно единосущего (великое оно, всевышнее и всеславное).

Когда стало ясно для него, что конечная цель его состоит в этом, третьем, уподоблении, что достичь его он может, лишь долго упражняясь и прибегая ко второму уподоблению, и что необходимое для этого время он может обеспечить себе только через уподобление первого рода, когда стало понятно, что первое уподобление, при всей его необходимости, само по себе является препятствием и что хотя оно оказывает помощь акцидентально, а не сущностно, тем не менее обойтись без него невозможно, тогда он счел своим долгом прибегать к уподоблению первого рода лишь в меру необходимости, т. е. самую малость – столько, сколько требуется для того, чтобы поддерживать существование животного духа.

Для поддержания же существования животного духа, как он обнаружил, необходимы две вещи: во-первых, это то, чем он должен снабжаться изнутри, восполняя рассеивающиеся свои частицы, а именно пища; во-вторых, это то, посредством чего он должен оберегать себя снаружи, защищаясь от всякого рода напастей, вроде холода, жары, дождя, солнцепека, живых существ, доставляющих неприятности, и тому подобного. При этом ему было понятно, что если он станет прибегать к этим необходимым вещам необдуманно, как попало, то может выйти из меры, и тогда сам не заметит, как старания его обернутся против него же самого. И он счел благоразумным установить для всего этого какие-то пределы, которые не будет преступать, и какую-то меру, которую не станет превышать.

Ему было ясно, что решение этой задачи требует рассмотрения того, какого рода пищу он употребляет, что именно он ест и через какие промежутки. Рассмотрев прежде всего, какого рода пища им употребляется, он увидел, что ее можно разделить на три разряда: не созревшие до конца и не достигшие предела роста растения, т. е. всевозможная годная в пищу свежая зелень; далее, плоды растений, которые уже созрели, достигли полного развития и произвели семена, чтобы из них образовались другие растения того же вида и тем самым была обеспечена сохранность данного вида, т. е. всевозможные свежие и сушеные плоды; наконец, разновидности пригодных в пищу сухопутных и морских животных.

Как он выяснил раньше, все три рода пищи представляют собой творения бытийно необходимого сущего, в приближении к которому и в стремлении к уподоблению которому, по его убеждению, и заключается его счастье. Конечно, употребление перечисленных продуктов в пищу останавливает их движение к полному развитию, препятствует достижению стоящей перед ними конечной цели. Следовательно, это мешает действию того действующего начала, а противодействие этому началу мешает достижению и его собственной цели – приближению к оному действующему началу и уподоблению ему. Лучше всего было бы, думал он, если бы ему можно было вообще отказаться от всякой пищи, но это невозможно. Он понимал, что воздержание от пищи привело бы к гибели его тело, а это было бы еще более серьезным противодействием сотворившему его началу, чем вышеуказанное противодействие, так как сам он пребывает выше прочих вещей, коих гибель выступает условием поддержания его собственного существования.

Выбрав меньшее из двух зол, он решил позволить себе менее серьезное противодействие и счел благоразумным брать для себя те из перечисленных продуктов, которые он может достать, когда их у него нет, и притом в количествах, о которых будет сказано ниже.

Если в наличии имеются все эти продукты, то ему следует отобрать, сообразуясь с обстоятельствами, те из них, потребление которых не создаст слишком серьезного препятствия акции того действующего начала. Можно, к примеру, употреблять в пищу мякоть окончательно созревших плодов, коих зернышки способны породить растения того же вида, при условии, если зернышки эти будут сохранены, т. е. не съедены, не испорчены и не брошены в каменистое, покрытое солончаком или какое другое непригодное для растительности место. Если ему нельзя найти плодов со съедобной мякотью, таких, как яблоки, груши, сливы и тому подобное, то он может употреблять в пищу плоды, у которых съедобны только сами зернышки, такие, как орехи и каштаны, или еще не развившуюся до конца зелень. В том и другом случае он, однако, должен соблюдать следующие условия: выбирать растения более всего распространенных и бурно размножающихся видов, не вырывать их с корнем и не губить у них зернышки. При отсутствии же и таких растений он может употреблять в пищу животных или откладываемые ими яйца. В отношении животных условие, подлежащее соблюдению, состоит в том, чтобы в пищу шли наиболее распространенные виды и чтобы ни один вид не оказался полностью искорененным.

Таковы были взгляды, к которым он пришел в отношении того, какого рода пищу он должен употреблять.

В отношении же количества им было решено, что пищи должно быть ровно столько, сколько требуется для утоления голода, но не более того.

А что касается промежутков времени, разделяющих каждые два приема пищи, то в отношении них он решил следующее: когда потребность в пище будет удовлетворена, он должен держаться, не прикасаясь к другой еде, до тех пор, пока не наступит слабость, препятствующая некоторым из тех действий, которые он должен совершать при уподоблении второго рода и о которых речь пойдет ниже.

В отношении же вещей, которыми он должен оберегать себя снаружи для поддержания существования животного духа, дело облегчалось тем, что он одевался в шкуры и имел жилище, охранявшее его от всяких внешних напастей. Этого было вполне достаточно, и он не считал нужным делать в этом направлении чего-нибудь еще. Так что ему оставалось только соблюдать предписанные им себе правила приема пищи, о которых рассказывалось выше.

Далее он приступил к осуществлению действий второго рода, т. е. к уподоблению небесным телам, подражанию им и заимствованию свойственных им атрибутов. Он рассмотрел их признаки, и те оказались у него сведенными к трем разрядам.

В первый разряд вошли признаки, характеризующие небесные тела с точки зрения их отношения к расположенному под ними миру возникновения и уничтожения, а именно вызываемые ими в этом мире нагревание и – акцидентально – охлаждение, а также освещение, разрежение, сгущение и прочие производимые ими вещи, коими мир этот предрасполагается к тому, чтобы на него изливались от бытийно необходимого действователя духовные формы.

Во второй разряд вошли признаки, присущие самим небесным телам, например, то, что они прозрачны, то, что они светятся, то, что они чисты, ничем не замутнены и не запятнаны, то, что они совершают вращательное движение, одни – вокруг собственного центра, другие – вокруг чужого.

В третий разряд вошли признаки, характеризующие небесные тела с точки зрения их отношения к бытийно необходимому сущему, например то, что они постоянно погружены в созерцание этого сущего, не отвлекаются от него, стремятся к нему, следуют его решениям, предаются целиком осуществлению его воли и совершают движения, только угодные ему и по его согласию.

И начал он уподобляться небесным телам, стараясь всеми силами перенимать у них черты каждого из перечисленных выше трех разрядов.

В отношении первого разряда уподобление его небесным телам состояло в том, что он взял за правило всякий раз, как увидит животное или растение, испытывающее в чем-то нужду, страдающее от какой-то порчи, повреждения или помехи, непременно избавлять их от этого по мере своих сил. Когда он замечал, что какое-то препятствие заслоняет растение от солнца, что с ним сцепилось какое-то другое растение, причиняющее ему вред, или что оно едва не гибнет от недостатка влаги, он удалял препятствие, буде его можно было удалить, отцеплял от него растение, причиняющее вред, так, чтобы и тому не нанести ущерба, и, как мог, ухаживал за растением, поливая его водой. Когда он замечал, что на какое-нибудь животное напала гиена, что оно в чем-то запуталось, что к нему пристала колючка, что глаза или уши ему засорило чем-то, что оно страдает от жажды или голода, он, как мог, старался избавить животное от всего этого, накормить его и напоить. А когда замечал, что упавшим камнем или осыпавшимся берегом перегорожено русло потока, орошающего растения и служащего местом, куда животные приходят на водопой, он очищал его. Он продолжал с усердием заниматься уподоблением этого разряда, пока не достиг преследуемой в нем цели[186].

В отношении второго разряда уподобление его небесным телам состояло в том, что он взял за правило следить все время за чистотой своей, удалять с тела все, что пачкает его и грязнит, как можно чаще обливаться водой, держать в опрятности ногти, зубы, скрытые части тела, по мере возможности душить их благовонными растениями, умащать различными ароматическими маслами, ухаживать за одеянием своим, дабы оно было чистым и благоухающим, так что стал он под конец сиять и красотой, и благолепием, и чистотой и распространять вокруг благоухание. Одновременно он взял за правило приводить себя тем или иным способом в круговращательное движение: то кружил по острову, обходя его побережье и гуляя по окраинам, то обходил или обегал по нескольку раз свой дом или какой-нибудь камень, то вращался вокруг себя до потери сознания[187].

В отношении же третьего разряда уподобление его небесным телам состояло в том, что он беспрестанно размышлял о бытийно необходимом сущем, отрешаясь от всего чувственного, зажмуривая глаза, затыкая уши, стараясь всеми силами не дать увлечь себя воображению и стараясь думать лишь о нем одном и не примысливать к нему ничего другого. А для этого он вращался вокруг себя и придавал вращению своему всевозрастающую скорость: с убыстрением вращения чувственно воспринимаемые предметы скрывались, воображение и прочие нуждающиеся в телесных органах силы притуплялись, тогда как действие самости его, отрешенной от тела, приобретало все большую и большую интенсивность. Временами мысль его освобождалась от всего постороннего и он созерцал ею бытийно необходимое сущее, но вскоре телесные силы начинали одолевать его опять, выводя из оного состояния и низводя в нижайшее из нижайших (Ср.: Коран, 95:5), и он вновь оказывался в своем прежнем положении. Когда же у него наступала усталость, мешавшая достижению преследуемой им цели, он перекусывал чем-нибудь, соблюдая правила, о которых говорилось выше, и возобновлял занятия свои, направленные на уподобление телам небесным по трем упоминавшимся разрядам.

В усердных занятиях тех прошло какое-то время, на протяжении которого он вел джихад телесными своими силами[188], когда и он боролся с ними, и те противоборствовали ему. В мгновения, когда он брал над ними верх и мысль его отрешалась от всего постороннего, он впадал ненадолго в те состояния, которые бывают у людей, добившихся третьего уподобления. И тогда, поставив своей целью третье уподобление и стремясь достичь его, он стал рассматривать атрибуты бытийно необходимого сущего.

Еще до того как предпринимать для достижения этой цели первые практические шаги, размышляя об этом сущем в теоретическом плане, он понял, что атрибуты его двояки: это или такие атрибуты, как знание, могущество, мудрость, или такие, как отрешенность от телесности, сопутствующих ей признаков и всего того, что имеет с ней хотя бы даже отдаленную связь[189], причем аффирмативные атрибуты должны отвечать следующему условию: им надлежит быть столь чистыми, чтобы в них не содержалось ничего, свойственного телам, и в частности – множественности, и чтобы самость необходимо сущего, таким образом, не оказывалась множественной из-за этих атрибутов; а потому они должны все сводиться к одной идее – к идее сущности его самости. И он начал искать пути к уподоблению ему по каждому из двух родов его атрибутов.

Поняв, что положительные атрибуты все сводятся к сущности самости необходимо сущего и что в них нет никакой множественности, поскольку множественность принадлежит к признакам, свойственным телам, а также уяснив, что знание его о собственной самости не есть что-то дополнительное к самой его самости, что как его самость есть знание его о своей самости, так и знание его о своей самости есть его самость, он убедился: если бы удалось ему познать свою самость, то это знание его, посредством которого он познал собственную самость, не было бы чем-то дополнительным к его самости, но было бы тождественно ей. А посему он решил, что уподобление его бытийно необходимому сущему по положительным атрибутам должно заключаться в одном лишь познавании его, без домысливания к тому чего бы то ни было свойственного телам. Тем он и занялся.

Что же до негативных атрибутов, то все они сводятся к отрешенности от телесных признаков. А раз так, то он начал освобождать свою самость и от этих признаков. Впрочем, от многих из них он уже избавил ее в ходе предшествовавших упражнений, с помощью которых старался уподобиться небесным телам. Но немало их и сохранялось еще у него. Так, например, обстояло дело с вращательным движением, ибо движение принадлежит к наиболее специфическим признакам тел, а также в случае с уходом за растениями и животными, с проявлением к ним жалости и удалением от них всего, что им мешает, поскольку прежде всего он должен был это увидеть, а увидеть он мог только посредством определенной телесной силы, после чего он должен был заниматься ими, прибегая опять же к той или иной из телесных сил. И он принялся освобождать себя от всех этих признаков, раз они не соответствовали уже тому состоянию, достижения которого он отныне добивался.

Он все время только и делал что сидел недвижно, не выходя из своей пещеры, со склоненной головой, с опущенным взором, отрешенный от всех чувственных вещей и телесных сил, сосредоточив все внимание свое, всю мысль на одном и только одном бытийно необходимом сущем[190]. Когда же перед воображением его представало что-нибудь постороннее, он напрягал все силы, чтобы изгнать его оттуда и отринуть прочь.

Долго предавался он подобным упражнениям, по нескольку дней кряду ничего не беря в рот и не совершая ни единого движения. Временами, когда впадал он в состояние особого напряжения, все самости, помимо его собственной, исчезали из памяти его и мысли. Самость его, однако, не исчезала и в те мгновения, когда он погружался в созерцание бытийно необходимого истинно первосущего. И он мучился от этого, понимая, что к чистому созерцанию у него примешивается что-то постороннее и что внимание его раздваивается.

Он беспрестанно старался, отрешившись от себя самого, предаться чистому созерцанию Истинного Бытия. И под конец ему это удалось. Исчезли из памяти его и мысли небеса и земли, и то, что пребывает между ними (Ср.: Коран, 5:20), все формы духовные и телесные силы, равно как и все отрешенные от материй самости, т. е. самости, познающие сущее, а в их числе и его собственная. Все обратилось в ничто, исчезло и стало рассыпающимся прахом (Ср.: Коран, 56:6). Осталось лишь единое истинное бытийно непреходящее сущее, каковое изрекает слово свое, не являющееся, однако, чем-то дополнительным к его самости: «Кому царство в тот день? Богу единому, могучему!» (Ср.: Коран, 40:16). И речь его он уразумел, зов его услышал, и не воспрепятствовало ему в понимании то, что речи он не знал и сам не говорил[191]. Погрузившись в это состояние свое, он созерцал нечто такое, что и глаз не видывал, и ухо не слышало, и что не представлялось сердцу человеческому[192].

Но не привязывайся сердцем к описанию того, что не представлялось сердцу человеческому. Ведь описать невозможно даже многое из того, что может представиться ему. Так что же говорить о вещи, которая непредставима для сердца, которая принадлежит иному миру и пребывает на иной ступени, чем оно! Причем, говоря о сердце, я имею в виду не тело сердца и не пребывающий в его полости дух, а форму этого духа, изливающуюся благодаря силам его на тело человека. Каждый из трех предметов этих называется «сердцем», но ни одному из них та вещь представиться не может, а выразимо только то, что представимо им.

Кто берется передать это состояние, тот пытается совершить невозможное и уподобляется человеку, который пробует на вкус передаваемые красками цвета как таковые, желая узнать, допустим, о черном цвете, сладкий он или кислый. Тем не менее мы дадим тебе возможность получить хотя бы косвенное представление о созерцавшихся им на той Стоянке[193] чудесах, а для этого мы не станем колотить в дверь к самой сути дела, но пойдем по окольному пути символического повествования. Ибо о том, что бывает на той Стоянке, достоверное знание способен получить лишь тот, кто сам на ней и побывал.

А теперь слухом сердца, взором разума своего приготовься воспринять то, что я поведаю тебе, и в чем, быть может, ты найдешь себе указание, направляющее на верную стезю. Только вот мое условие: не требуй сейчас от меня никаких устных пояснений дополнительно к тому, что я излагаю тебе на этих листках, – слишком узок простор, слишком опасно рассуждать о предмете, по самой природе своей неизреченном.

Итак, говорю я, исчезнув[194] для своей и прочих всех самостей, он видел в бытии лишь вечносущее живое единое и созерцал то, что было дано ему в непосредственном созерцании. Затем, когда он, очнувшись, вышел из этого опьянению подобного состояния и начал вновь замечать другие предметы, его внезапно осенило: ведь у него нет самости, от которой отличалась бы самость всевышнего Истинного Бытия, – сущность самости его тождественна самости Истинного Бытия, а то, что прежде он считал своей собственной самостью, отличной от самости Истинного Бытия, в действительности не есть какое-то нечто, ибо нет ничего, помимо самости Истинного Бытия. Это похоже на солнечный свет, который, падая на плотные тела, становится видимым в них: хотя свет этот и кажется принадлежащим телу, в котором появился, на самом деле это свет солнца, и если бы тело исчезло, то исчез бы и свет его; солнечный же свет оставался бы таким же, как был, не уменьшаясь при наличии тела и не увеличиваясь при отсутствии его. Когда оказывается тело, способное воспринять этот свет, оно воспринимает его, а если тело лишено такой способности, в нем ничего и не возникает.

Точка зрения эта у него подтверждалась тем, что самость Истинного Бытия (великое оно и всемогущее) не допускает в себе, как уже выяснилось, никакой множественности и что знание его о себе тождественно его самости. Отсюда следовало: у кого налицо знание о его самости, у того налицо его самость; знание у него налицо; стало быть, у него налицо и самость. Но эта самость может наличествовать только у нее самой; самостью же является само ее наличие; следовательно, оно тождественно самости.

Точно так же относятся к этой истинной самости все те отрешенные от материи самости, которые представлялись ему прежде множественными и которые стали для него с этой точки зрения уже чем-то единым. А ведь сомнительная точка зрения та едва не укоренилась в душе его, и так бы оно и было, если бы не поправил дело милостью своей Аллах, наставивший его на верный путь, когда он понял, что эта точка зрения была порождена у него остатками свойственного телам мрака и присущей чувственным вещам неясности. Ибо множественное, малочисленное и единичное, единство и множественность, соединение и разъединение – все это признаки, свойственные телам. Между тем отрешенные от материи самости, обладающие знанием о самости Истинного Бытия (великое оно и всемогущее), ввиду отвлеченности их от материи нельзя описывать ни как нечто множественное, ни как нечто единое. Ибо множественность означает инаковость самостей в отношении друг друга, и точно также единство возникает только через соединение, а все это может иметь какой-то смысл лишь применительно к вещам составным и смешанным с материей.

Но выразить все это здесь словами очень нелегко. Ибо если об отрешенных от материи самостях говорить, как мы это делаем, во множественном числе, то это внушит мысль об их множественности, в то время как они не образуют никакого множества, а если использовать единственное число, то это внушит мысль о единстве, между тем как эта идея неприменима к ним.

Мнится мне, что кто-нибудь из тех летучих мышей, коим солнце ослепляет глаза[195], вскочит тут и, содрогаясь в цепях безумства своего, воскликнет: «Это ты уж так перемудрствовал, что, лишившись натуры рассудительных людей, стал выступать против положений, подсказываемых самим разумом. Ведь именно таково положение о том, что нечто может быть только или единым, или множественным!» Но пусть он, поостыв немного, воздержится от дальнейших пылких речей и подумает, не лучше ли ему пенять на самого себя. Пусть взглянет на окружающий его низменный, чувственный мир так, как на него смотрел Хайй, сын Йакзана, когда мир этот ему казался, с одной точки зрения, неопределенным и не поддающимся никакому ограничению множеством, а с другой – чем-то единым, так что он даже колебался некоторое время, не решаясь отдать предпочтение какой-то одной из этих точек зрения.

Ведь мир чувственный – это то, в чем берут начало множественное и единичное, в чем сущность их может иметь какой-то реальный смысл и в чем бывают разъединение и соединение, местопребывание в одном и в различных участках пространства, совпадение и расхождение. Какое же может тот человек иметь представление о мире божественном, относительно которого нельзя сказать «все» или «часть», к которому нельзя применить ни одного привычного для слуха выражения, не приписав ему при этом чего-то противоречащего действительности, который, стало быть, познать способен только тот, кто созерцал его, и коего сущность приобретает положительный смысл лишь для того, у кого она получила наличное бытие.

Что же до слов его «лишившись натуры рассудительных людей, стал выступать против положений, подсказываемых самим разумом», то пусть будет так, и оставим его в покое вместе с его разумом и рассудительными людьми. Ибо разум, который имеют в виду он и ему подобные, есть не что иное, как рациональная сила, обозревающая единичные чувственно воспринимаемые предметы с тем, чтобы свести их множество к данной общей идее, а люди рассудительные, о которых говорят они, – это те, кто как раз и практикуют указанный метод умозрения. Метод же познания, о котором речь идет у нас, превосходит все это, так что пусть замкнут себе уши, чтоб не слышать ее, те, кому неведомо ничего помимо чувственных предметов и их общих идей, и да вернутся они к единомышленникам своим, кои знают явное в жизни здешней, но к будущей небрежны[196].

Коли ты из тех, кому достаточно подобного рода косвенных указаний и намеков касательно предметов, относящихся к божественному миру, и если не станешь придавать высказываниям нашим те значения, которые им придают в обычном словоупотреблении, то мы не преминем тебе рассказать еще кое-что о том, что именно созерцал Хайй, сын Йакзана, находясь на упомянутой выше Стоянке обладателей истины.

После чистого Погружения, говорю я, после полного Исчезновения и Соединения, созерцая высшую, лишенную тела сферу, он увидел свободную от материи самость[197], которая не была ни самостью Истинного Единого, ни самой сферой, ни чем-либо отличным от них. Это нечто вроде появляющегося в гладком зеркале образа солнца, который не есть ни солнце, ни зеркало, ни что-либо отличное от них[198]. Он увидел у отрешенной от материи самости той сферы совершенство, блеск и красоту слишком великие, чтобы описать их был способен хоть какой-нибудь язык, и слишком тонкие, чтобы их можно было облечь в какие-то буквы или звуки. Увидел он и то, что эта самость пребывает в состоянии высшего наслаждения, радости и блаженства от созерцания самости Истинного Бытия (велика его слава).

И у следующей сферы, сферы неподвижных звезд, созерцал он свободную от материи самость, которая тоже не была ни самостью Истинного Единого, ни отрешенной от материи самостью высшей сферы, ни самой этой сферой, ни чем-либо отличным от них. Это было нечто вроде образа солнца, появляющегося в зеркале, которому образ передается от другого, обращенного к солнцу, зеркала. И у этой самости он увидел те же блеск и красоту и то же наслаждение, что и у самости высшей сферы.

Точно так же и у следующей за ней сферы, сферы Сатурна, созерцал он свободную от материи самость, которая не была ни какой-нибудь из созерцавшихся им дотоле самостей, ни чем-либо отличным от них. Это было нечто вроде образа солнца, появляющегося в зеркале, в коем отражается образ, отраженный во втором зеркале, в котором отражается образ, отраженный в третьем, обращенном к солнцу, зеркале. И у этой самости он увидел тот же блеск и то же наслаждение, что и у предыдущих.

Так и дальше продолжал он созерцать у каждой сферы самость, отрешенную, свободную от материи, которая не была ни какой-нибудь из предыдущих самостей, ни чем-либо отличным от них. Это было нечто вроде образа солнца, отражение которого передается от зеркала к зеркалу в порядке расположения сфер. И у каждой самости созерцал он нечто, относящееся к красоте и блеску, наслаждению и радости, что и глаз не видывал, и ухо не слыхало и что не представлялось сердцу человеческому. И в конце концов он дошел до мира возникновения и уничтожения, образуемого целиком тем, что заполняет сферу Луны. У мира этого он увидел свободную от материи самость[199], которая не являлась ни одной из созерцаемых им самостей, ни чем-либо отличным от них. У этой самости было семьдесят тысяч ликов, у каждого лика – семьдесят тысяч уст, в устах – семьдесят тысяч языков, коими те уста и восславляли, и благословляли, и превозносили неустанно Истинное Единое[200]. И у этой самости, которая представлялась ему прежде множественной и которая казалась вовсе не множественной, он увидел то же совершенство и то же наслаждение, что и у предыдущих. Это было нечто вроде образа солнца, являющегося в подернутой рябью воде, в которой отражается образ, полученный от последнего из зеркал, в коем завершается многократное отражение, идущее в указанном выше порядке от обращенного к самому солнцу зеркала.

После этого он стал созерцать свою собственную самость: если бы самость семидесяти тысяч ликов могла распадаться на части, мы сказали бы, что она одна из них; если бы самость его не возникла после того, как ее не было, мы сказали бы, что она тождественна этой самости; если бы она не обособилась телом его при возникновении оного, мы сказали бы, что она вообще не возникала[201].

Самости, подобные своей, он созерцал на этой ступени и у тел, которые, раз возникнув, успели уже исчезнуть, и у тел, которые продолжали существовать одновременно с ним, причем таковые образовывали бы бесконечное множество, если бы им можно было приписывать множественность, или составляли бы все некое единство, если бы их позволительно было характеризовать как нечто единое. У самости своей и у тех, что находились на одной с ним ступени, он увидел нечто такое, относящееся к красоте, великолепию и наслаждению, что и глаз не видывал, и ухо не слыхало, и что не представлялось сердцу человеческому, нечто такое, чего не описать ни одному любителю описаний и чего не уразуметь никому, помимо тех, кто достиг Соединения и Знания.

Созерцал он во множестве и такие отрешенные от материи самости, которые напоминали зеркала ржавые и покрытые грязью, а к тому же в бытии своем отвращенные от зеркал гладких, с запечатленным на них образом солнца, и повернутые к ним своею тыльной стороной. У самостей этих узрел он черты, такие безобразные и несовершенные, о каких не приходилось ему прежде никогда и думать. И видел он их пребывающими в страданиях бесконечных, в горести неизбывной, охваченными вихрем мучения, палимыми огнем Разъединения и распиливаемыми пилой меж тщетой и суетой[202].

Он увидел здесь, помимо этих, осужденных на муки, самостей, и такие, которые, раз явившись, исчезали, раз сгустившись, растворялись. И пока он рассматривал их ближе, изучал внимательно, взору его открылись и ужас великий, и беда огромная, и творение торопливое, и порядки премудрые, выравнивание и вдувание, устроение и уничтожение[203].

Но недолго пришлось ему предаваться этим наблюдениям: чувства вернулись к нему, и, очнувшись, он вышел из своего на обморок похожего состояния – Стоянка эта выскользнула из-под ступней его, и явился взору его чувственный мир, а мир божественный скрылся из виду. Ибо миры эти несовместимы, как две жены: угодишь одной – разгневаешь другую.

Ты можешь сказать: «Из рассказанного тобой об оном Созерцании явствует, что если отрешенные от материи самости принадлежат каким-то постоянно существующим, не уничтожающимся телам, таким, как небесные сферы, то и они существуют постоянно, а если они у тел, которые ожидает гибель, таких, как разумные живые существа, то и их ожидают гибель, исчезновение и обращение в ничто в соответствии с тем, что ты выражаешь символами отражающих зеркал. Ведь отображение существует лишь постольку, поскольку существует зеркало, так что с уничтожением зеркала неизбежно уничтожается и исчезает отображение».

На это я отвечу тебе: как же быстро ты забыл о нашем уговоре, нарушая выдвинутое условие. Разве не предупреждали мы тебя, что простор тут для выражения мыслей слишком узок и что слова, как ни применяй их, будут внушать представления, искажающие истинное положение вещей? Вот такие-то превратные представления у тебя и возникли. В заблуждение же тебя ввело то, что ты полностью отождествил символ с символизируемым. Это недопустимо даже в различных формах обыденной речи, а уж тем более – здесь.

Ведь солнце, свет его, образ его и внешний вид, зеркала и появляющиеся в них отображения – все это вещи, которые неотделимы от тел, существуют благодаря телам и в самих телах, а потому зависят в бытии своем от них и уничтожаются вместе с их уничтожением. Что же до божественных самостей и господних духов, то они все свободны от тел и сопутствующих телам признаков, совершенно отрешены от них, не имеют с ними никакой связи, не зависят от них, и им все равно, преходящи тела или непреходящи, существуют они или их нет. Единственно, с чем связаны те самости и духи и от чего они находятся в зависимости, – это самость Истинного Единого, бытийно необходимого сущего, которое выступает по отношению к ним как их предтеча и начало, выступает причиной их и источником существования, даруя постоянство им, снабжая беспрерывным и непреходящим бытием.

Не они нуждаются в телах, а тела испытывают в них потребность. Ведь если бы они могли обратиться в ничто, то не существовало бы более и тел, так как началами для последних выступают именно они. Подобным же образом, если бы в ничто могла обратиться самость Истинного Единого (в возвышенности и в святости своей не допускающего, однако, применимость предположения такого к нему, помимо которого нет иного божества), то не существовало бы более ни всех этих самостей, ни тел, ни чувственного мира в целом – не осталось бы ничего сущего. Ибо все взаимосвязано.

Хоть мир чувственный и следует, подобно тени, за миром божественным, тогда как божественный мир не зависит и свободен от него, все же предполагать возможность обращения его в ничто недопустимо – ведь мир этот обязательно должен следовать за божественным миром[204]. Уничтожение для него означает лишь замену одного другим, а не обращение полное в ничто, о чем и говорится в Коране, там, где эту идею передают слова об изменении гор, об обращении их в подобие расщипанной шерсти, а людей – в подобие мотыльков (Ср.: Коран, 101:3-4), о скручивании солнца и луны (Ср.: Коран, 81:1) и о разливе морей в тот день, когда земля будет заменена другой землей, как равно и небеса (Ср.: Коран, 14:49).

Вот и все, что я мог поведать тебе косвенно о вещах, кои созерцал Хайй, сын Йакзана, на той возвышенной Стоянке, а посему просить меня о каких-то еще словесных разъяснениях бесполезно. А о том, чем завершается его история, я расскажу тебе, коли на то будет воля всевышнего Аллаха.

Вернувшись из путешествия своего по тем местам, где странствовал, в мир чувственный, он проникся отвращением к суетным заботам дольней жизни и с возросшей силой стал стремиться к жизни отдаленной. А посему он предпринял попытку прежним способом вернуться на Стоянку ту и под конец достиг ее, употребив на это меньше усилий, чем в первый раз. Повторное пребывание на ней оказалось продолжительней предшествующего. По возвращении же в чувственный мир он возобновил попытки и достиг Стоянки с еще большей легкостью, чем в первый и второй раз, и еще дольше продолжалось пребывание на ней. После этого он достигал возвышенной Стоянки со все большей и большей легкостью и с каждым разом оставался там все дольше и дольше, пока не добился того, что по желанию и приходил на ту Стоянку и покидал ее. А пребывал он там уже беспрерывно, покидая ее только в случаях, когда вынуждали к тому потребности тела. Последние же он ограничил до степени, меньше которой уж и быть не может. Вместе с тем он все мечтал, что Бог (великий он и всемогущий) вообще освободит его от плоти, которая только и принуждает его каждый раз расставаться с достигнутой им Стоянкой, после чего ему удастся целиком и навсегда предаться наслаждениям своим, избавившись от мук, испытываемых при расставании с той Стоянкой из-за потребностей тела.

В таком состоянии он пребывал вплоть до поры, когда ему перевалило за седьмую седьмину жизни, т. е. до пятидесяти лет. И вот тогда-то ему случилось встретиться с Абсалем, историю которого мы изложим дальше, коли на то будет воля всевышнего Аллаха.

Рассказывают, что на некий остров, расположенный неподалеку от того, на котором, по одной из версий появления его на свет, родился Хайй, сын Йакзана, перешло одно из здравых вероучений, полученных от кого-то из древних пророков (да благословит их Аллах). Это было учение, подражавшее всем реальностям символами, которые давали о них образное представление и запечатлевали их образы в душах так, как это бывает обычно с речью, обращенной к широкой публике[205]. Вероучение это распространялось по острову, становилось все сильнее и влиятельней, так что тамошний царь и сам под конец к нему примкнул и людей своих исповедовать его обязал.

А на острове том родились и выросли два молодых человека, отличавшихся добродетельным нравом и благими помыслами. Одного звали Абсаль, другого – Саламан[206]. Познакомившись с этим вероучением и проникшись к нему величайшим расположением, они обязались следовать всем его законам, соблюдать неукоснительно все предписываемые им обряды и выполняли обязательство свое в обоюдном дружеском согласии[207].

Временами они обсуждали между собой встречавшиеся в этом учении выражения, коими описывались Бог (великий он и всемогущий), ангелы его, возврат в потусторонний мир, загробные награды и наказания. При этом Абсаль обнаруживал в большей мере способность углубляться в их внутренний смысл, склонность проникать в их духовное содержание и стремление подвергать их иносказательному толкованию, между тем как друг его Саламан склонен был скорее придерживаться их буквального смысла, иносказательного толкования избегать, от самостоятельных суждений и размышлений воздерживаться. Но тот и другой проявляли усердие в отправлении внешних обрядов, воспитании души и противоборствовании страстям. В религиозном учении том имелись, с одной стороны, положения, которые побуждали вести жизнь уединенную, обособленную и указывали, что спасение и избавление заключаются именно в этом, а с другой – положения, склонявшие вступать в близкие отношения с людьми и жить в постоянном общении с ними. Абсаль стал привержен поискам уединения, отдав предпочтение побуждавшим к тому положениям религии по природной склонности своей постоянно предаваться размышлениям, вникать всегда в существо вопросов и искать в вещах глубокий смысл, ибо то, чего он при этом надеялся добиться, чаще всего удавалось достичь в уединении. Саламан же стал привержен постоянному общению с людьми, отдав предпочтение соответствующим положениям религии по прирожденному ему боязненному отношению к размышлениям и самостоятельным суждениям, ибо общение свое с людьми считал средством, противодействующим подобного рода искушениям и кладущим конец инакомыслию, рассматривал как защиту от дьявольских наущений. И расхождение их взглядов по данному вопросу привело в конце концов к тому, что им пришлось расстаться[208].

Еще раньше когда-то Абсалю рассказали об острове, на котором произошло, как уже говорилось, самозарождение Хаййя, сына Йакзана. Он узнал о плодородии этого острова, о его богатствах, об умеренной температуре воздуха на нем. И он понял, что, уединившись там, нашел бы то, чего искал. А посему решил Абсаль перебраться на тот остров и там, вдали от людей, провести остаток своей жизни. Собрав все деньги, что у него были, он истратил часть на покупку судна, а остальное раздал бедным, после чего распростился с другом своим Саламаном и сел на корабль.

Корабельщики доставили Абсаля на остров и, высадив на берег, уплыли прочь. И остался он жить на острове, поклоняясь Богу (великий он и всемогущий), превознося и восхваляя его, предаваясь размышлениям о прекрасных именах его и возвышенных атрибутах. Ничто стороннее и не прерывало размышления его, и не примешивалось к его думам. Проголодавшись, он ел, сколько нужно было для утоления голода, плоды, которые находил на острове, или то, что удавалось раздобыть охотой на зверей. Так провел он некоторое время в счастье совершеннейшем и величайшей радости от близкого общения с Господом своим, и не проходило дня, чтоб не являлись ему для вящей веры и глаз утехи знаки доброты его, расположения любезного, готовности помочь в нужде какой или в добывании пищи.

В ту пору Хайй, сын Йакзана, находился беспрерывно на возвышенных своих Стоянках и покидал пещеру только раз в неделю, дабы перекусить чем Бог послал, а потому столкнуться с ним Абсалю довелось не сразу. Бродя по острову, Абсаль заглядывал во все уголки его, но ни единой человеческой души не встретил, никаких следов присутствия людей не нашел. И это доставляло ему еще большую радость и удовлетворение, убеждая в том, что он добился наконец желанного уединения и одиночества.

Но случилось так, что Хайй, сын Йакзана, выйдя однажды на поиски пищи, направился туда же, где оказался Абсаль, и они увидели друг друга. Абсаль не сомневался, что перед ним какой-то благочестивый отшельник, которого привело на остров, как и самого его, стремление уйти подальше от людей, а потому боялся, что если подойдет знакомиться к нему, то лишь выведет его из созерцательного состояния и помешает осуществлению того, чего тот надеется достичь. Что же до Хаййя, сына Йакзана, то он и вовсе не понимал, что это перед ним, так как обликом своим Абсаль не походил ни на одного из виденных им доселе животных: на нем была хламида из волос и шерсти, которую он принял за естественный покров. И долго он стоял, дивясь его виду.

Между тем Абсаль, боявшийся нарушить его созерцательное состояние, бросился бежать от него, а Хайй, сын Йакзана, по природной любознательности своей кинулся за ним вдогонку, но, заметив, как быстро он бежит, отстал и спрятался от него. Абсаль же, подумав, что тот прекратил преследование и что поблизости его уже нет, принялся молиться, читать, взывать, стенать, умолять, возносить жалобы и увлекся этим настолько, что забыл обо всем на свете. А Хайй, сын Йакзана, не замечаемый Абсалем, стал подкрадываться к нему и приблизился на такое расстояние, что мог слышать его чтение и славословие, наблюдать, как он, смиренно преклонив колени, плачет. Внимал же он такому красивому голосу, таким слаженным звукам, каких не знал ни у одной разновидности живых существ. Затем он присмотрелся к его чертам и общему виду и убедился, что по наружности тот подобен ему самому. К тому же стало ясно, что бывшая на том хламида – не естественный кожный покров, а, как и у него, искусственно изготовленная одежда.

Благоговейный, смиренный и плачущий вид Абсаля не оставлял никакого сомнения в том, что это одна из самостей, познающих Истинное Бытие. Влекомый любознательностью, желанием узнать, что с ним, чем вызваны и плач его и самоунижение, он стал придвигаться к Абсалю все ближе и ближе. Но, почувствовав его присутствие, тот бросился от него со всех ног, а Хайй, сын Йакзана, кинулся за ним вдогонку и в конце концов настиг его благодаря силе и сноровке, коими наделил его Аллах как в умственном отношении, так и в телесном. Остановив Абсаля, он схватил его так, что вырваться тому не удалось.

При виде Хаййя, сына Йакзана, в наряде из мохнатых звериных шкур, с волосами, отросшими настолько, что те покрывали значительную часть туловища, при виде того, как стремителен его бег и как сильна его хватка, Абсаль пришел в невероятный ужас и стал молить о пощаде, пытаясь растрогать его речами, которые тот не понимал и о которых даже не знал, что это такое. И все же в речах Абсаля он уловил признаки испытываемого тем страха, а потому стал успокаивать его, издавая звуки, каким научился у животных, накладывая руку его себе на голову, гладя его со всех сторон, заискивая перед ним и давая понять, что тот доставляет ему радость и удовольствие. И Абсаль успокоился, убедившись в конце концов, что ничего дурного ему причинять не собираются.

Из любви к науке о толковании Абсаль давно еще овладел и искусно пользовался большинством языков. И вот он начал обращаться к Хаййю, сыну Йакзана, на каждом из известных ему языков, расспрашивая его и всячески пытаясь довести до понимания его свои слова. Но старания его были тщетны: Хайй, сын Йакзана, все время только изумлялся доносившимся до слуха звукам, и единственное, что ему удавалось улавливать в них, – это то, что они выражают радость и доброжелательное отношение. И оба не могли надивиться друг другу.

При Абсале были остатки съестных припасов, захваченных с обитаемого острова, и он протянул их Хаййю, сыну Йакзана, но тот не понял, что это такое, ибо прежде ничего подобного не видел. Тогда Абсаль отведал их сам и предложил знаками сделать то же Хаййю, сыну Йакзана. Но тот вспомнил о данном им обете соблюдать касательно пищи определенные условия и, не зная, что собою представляет предлагаемая ему еда и допустимо ли ему употреблять ее, отказался от трапезы. Абсаль же продолжал его упрашивать и уговаривать, и Хайй, сын Йакзана, из доброго расположения к нему и опасения оттолкнуть его от себя дальнейшим своим отказом, попробовал ее. Когда же, познакомившись со вкусом пищи, он нашел его приятным, ему подумалось, что поступил он неправильно, что обет его касательно еды оказался нарушенным. Раскаявшись в содеянном, Хайй, сын Йакзана, вознамерился расстаться с Абсалем, вернуться к обычным своим занятиям и постараться вновь достичь своей возвышенной Стоянки.

Впасть быстро в созерцательное состояние ему, однако, не удалось, а посему он решил: побудет с Абсалем в чувственном мире еще какое-то время, пока не выяснит всю истину о нем, а затем, освободившись таким путем от возбуждаемого им любопытства, ничем не отвлекаемый вернется на свою Стоянку. И он остался с Абсалем.

Абсаль же, видя, что тот не умеет говорить, подумал, со своей стороны: если он захочет обучить его речи, науке и религии[209], с верой его ничего страшного не случится, но, напротив, ему сторицей воздается за это, дело его будет богоугодным[210]. И начал он прежде всего с обучения его речи. Он показывал ему сперва на отдельные предметы, называл их по именам, а затем, повторяя то же самое, предлагал ему выговаривать слова, и тот произносил их, указывая на соответствующие предметы. Так обучил он его всем названиям предметов и постепенно добился того, что тот вскоре уже заговорил. И Абсаль стал расспрашивать его после этого, кто он таков и откуда он попал на этот остров. Хайй, сын Йакзана, признался, что не знает ничего о своем происхождении, не знает ни о матери своей, ни об отце, если не считать вскормившей его газели[211], и поведал о себе все, включая и то, как он поднимался по ступеням познания, пока не вознесся до уровня Достижения.

Когда выслушал Абсаль описания, дававшиеся Хайем, сыном Йакзана, сущностям и самостям, отделенным от чувственного мира и познающим самость Истинного Бытия (великое оно и всемогущее), описания самости Истинного Бытия (всевышнее оно и всемогущее) посредством прекрасных его эпитетов, описания, которые он мог дать виденным им при Достижении радостям достигших и мукам разъединенных, – когда он выслушал все это, у него не осталось ни малейшего сомнения: все, что говорится в его вероучении о Боге, великом и всемогущем, об ангелах его, Писаниях, посланниках, о дне последнем, о рае его и аде, – это символы того, что созерцал Хайй, сын Йакзана. Глаза сердца его отверзлись, пламя мысли его возгорелось – постигаемое умом и передаваемое религиозной традицией у него совпали, способы толкования символического стали понятными. И не оставалось уже в религиозном законе ничего затруднявшего его, что не было бы доказанным, ничего сокровенного, что не раскрылось бы, ничего темного, что не разъяснилось бы, и стал он отныне одним из тех, кто обладает пониманием. На Хаййя, сына Йакзана, он начал смотреть теперь глазами почтения и уважения, уверенный, что он принадлежит к числу тех, кто близок к Богу, над кем не будет страха и кто не будет знать печали (Ср.: Коран, 2:36). Он обязался служить ему, следовать его примеру и руководствоваться советами его в отношении казавшихся ему противоречивыми практических предписаний религии, с коими знаком он был по вероучению своему[212].

Хайй, сын Йакзана, со своей стороны, стал разузнавать у Абсаля, что да как у него, и тот рассказал ему об острове своем: что за люди там живут, какого они придерживались образа жизни до прихода к ним нынешнего их вероучения, а какого стали придерживаться после. Познакомил он его и со всем тем, что говорит религия о божественном мире, о рае, аде, воскрешении, о судном дне, о воздаяниях, Весах и Пути[213]. Уразумев все это, Хайй, сын Йакзана, убедился, что в рассказанном нет ничего противоречащего тому, что созерцал на возвышенной своей Стоянке. А отсюда заключил: кто описал и передал все это людям, тот в описаниях правдив, в высказываниях справедлив, это посланник от Господа своего. И он уверовал в него, согласился с ним и засвидетельствовал убежденность свою в его посланнической миссии.

Потом он стал расспрашивать Абсаля о предписаниях религии, кои поведал людям тот посланник, об установленных им обрядах, и тот рассказал ему о молитве, о милостыне обязательной, о посте, о паломничестве и тому подобных внешних делах. Усвоив предписания эти и обряды, он признал их обязательными и начал сам их соблюдать во исполнение воли того, чья правота в нем не вызывала сомнений.

И тем не менее две вещи не выходили у него из головы, заставляя его и удивляться, и отказываться взять в толк, какая в них может быть мудрость.

Почему, во-первых, этот посланник, рассказывая о божественном мире, описывает его людям преимущественно в образной форме и воздерживается от раскрытия истины в чистом ее виде, так что люди, впадая в ужасный грех, приписывают Истинному Бытию телесность и веруют в такие вещи касательно его самости, от которых он отрешен и свободен? И то же самое можно спросить относительно потусторонних наград и наказаний.

Почему, во-вторых, довольствуясь одними этими религиозными предписаниями и обрядовыми обязанностями, он позволил стяжание богатств и излишества в еде, так что люди только и знают, что предаются суетным делам и отвращаются от истины? Ведь, по убеждению его, никто не должен был бы есть сверх меры, необходимой для поддержания жизни, а что касается богатств, то они вообще были лишены для него какого-либо смысла.

Узнавая о содержащихся в религиозном законе положениях касательно богатств, о таких, например, как положения об обязательной милости и ее разновидностях, о купле-продаже, о ростовщичестве, о карах, предусмотренных самим законом, и наказаниях, устанавливаемых судом, он находил их странными и ненужными. Если бы люди разумели истинное положение вещей, думал он, то непременно бросили бы заниматься всеми этими суетными делами, поняли бы, что они не нужны, и никто не стал бы выделяться никаким богатством, за которое или милостыню обязательную взимают, или руку отрубают при тайном его похищении, или жизни лишают при дерзком ограблении.

А думал он так потому, что, по разумению его, все люди наделены здравым смыслом, рассудительностью, благоразумием, и невдомек ему было, насколько они глупы на самом деле, как несовершенны, не правы в суждениях и слабы умом, неведомо ему было, что они как скот и даже хуже скота сбились с верного пути (Ср.: Коран, 25:46; 7:178).

Проникшись к людям сильной жалостью и разгоревшись желанием самому их привести к спасению, он вознамерился отправиться к ним, дабы раскрыть и растолковать им истину. С тем и обратился он к другу своему Абсалю, спросив, не может ли он придумать чего, чтоб ему удалось добраться до людей. Абсаль пытался было объяснить ему, как несовершенны у людей природные задатки, как отошли они от Божьей воли, но тот слов этих понять так и не сумел и в душе остался верен пробудившейся у него мечте.

Но Абсалю и самому хотелось, чтоб Всевышний наставил чрез него на путь истинный некоторых его знакомых, которые готовы были встать на этот путь и более других могли рассчитывать на спасение. Поэтому он поддержал его решение. Лучше всего, подумали они, оставаться у берега морского и не отлучаться оттуда ни днем, ни ночью – авось, ниспошлет им Бог какой-нибудь случай и им удастся переправиться через море.

Они не покидали берега, обращаясь к Всевышнему с молитвенной просьбой привести к успеху затеянное ими дело. И вот по воле Аллаха (великий он и всевышний) сбился в море с пути своего корабль, а ветры и волны бушующие понесли его к берегу того острова. Когда его пригнало к побережью, те, кто были на борту, заметили двоих, стоявших у воды, и сошли к ним на берег. Заговоривши с ними, Абсаль попросил, чтобы те взяли их с собой, а корабельщики согласились и приняли их на борт. Аллах же послал им свежего ветра, который привел корабль вскорости к острову, на который они и хотели попасть.

Сойдя на берег, тот и другой вошли в город. Абсаля встретили друзья, и он рассказал им о Хаййе, сыне Йакзана, а те, столпившись вокруг него, принялись выражать ему свое восхищение. Они и потом приходили, восхваляя и превознося его, а Абсаль предупредил: эти люди превосходят всех понятливостью и рассудительностью, и если не удастся ему научить их уму-разуму, то он подавно не преуспеет в этом с широкой публикой. Главным же и самым большим человеком на острове был друг Абсаля – Саламан, тот самый, который предпочитал общение с людьми и говорил, что уединение следовало бы поставить под запрет.

И взялся Хайй, сын Йакзана, за обучение тех людей и приобщение их к тайнам мудрости. Но стоило подняться ему чуть выше буквального понимания слов, едва приступил он к толкованию знакомых им вещей способом, отличным от того, к которому они привыкли, как те стали отстраняться от него все больше и больше, а слова его начали вызывать в них гнев и возмущение. Впрочем, из приличия перед чужестранцем и из уважения к другу своему Абсалю они делали вид, что согласны с ним.

День и ночь вел с ними вежливые беседы Хайй, сын Йакзана, и с глазу на глаз, и при народе стараясь объяснить им истину, но единственно чего он добивался – это того, что они проникались к словам его еще большей неприязнью и отвращением. Были они людьми доброжелательными и правдолюбцами, да только по скудости природных задатков своих шли они к правде не тем путем, подходили не с той стороны, подступались не через те ворота. Но что еще хуже было, так это то, что они и не желали познавать истину способом, свойственным тем, кто ею уже овладел. И Хайй, сын Йакзана, отчаялся направить их на путь истинный, а ввиду обнаруживаемой ими непредрасположенности к тому и вовсе потерял надежду на будущее их благополучие.

Рассмотрев, далее, один за другим различные классы людей, он пришел к заключению: всякая партия у них радуется тому, что у нее, божествами они сделали себе свои страсти, а предметами поклонения – вожделения свои, устремившись алчно за преходящими благами дольнего мира; увлекает их страсть к умножению, пока не навещают они могилы, так что ни увещеванием их не образумишь, ни красноречием не проймешь, а спорить с ними – только упорство их преумножать; что же до мудрости, то путь заказан им к ней, и не получить им, погрязшим в невежестве, ни единой толики ее; покрыло ржавчиной их сердца приобретенные ими, наложил Бог печать на сердца их и на слух, а на взорах их – завеса, и уготовлено им великое наказание!

Вихрь страданий, он увидел, закрутился вокруг них, мрак разлуки их покрыл. Все они, за малым исключением, из религии своей черпают лишь то, что имеет отношение к дольнему миру, а дела, возложенные на них, как бы ни были они легки и необременительны, оставляют в стороне и распродают по дешевой цене: отвлекают их от поминовения Бога купля и продажа, и не боятся они дня, когда перевернутся и сердца, и очи. Тогда он понял и убедился окончательно: говорить с ними об истине в чистом виде невозможно; требовать от них чего-то большего бессмысленно; пользоваться божественным законом широкая публика в большинстве своем способна лишь в той мере, в какой закон этот касается ее мирской жизни, и лишь постольку, поскольку можно устроить жизнь свою на его основе так, чтобы не бояться покушения на собственное достояние со стороны других; грядущее же счастье дано обрести лишь считанным из них – тем, кто желает будущей жизни и должным образом стремится к ней, тем, кто верует, а кто несправедлив и предпочитает жизнь здешнюю, тому прибежищем будет геенна.

Сколь же тягостно, должно быть, и бедственно состояние человека, в чьих делах, коль проследить их от утреннего пробуждения до отхода ко сну, не встретишь ни единого, которое не направлено было бы на ту или иную цель, связанную с этими низменными, чувственными вещами: либо он богатства накопляет, либо к наслаждениям стремится, либо страсти утоляет, либо гнев свой вымещает, либо власти над другими добивается, либо делами религии занимается, дабы оными кичиться или просто, чтоб не лишиться головы[214]. Все это – мрак, один поверх другого, в бездонном море (Ср.: Коран, 24:40). И нет средь вас никого, кто не вошел бы в геенну; для господа твоего это – приговор окончательный (Ср.: Коран, 19:72).

Разобравшись, в каком находятся люди состоянии, и выяснив, что в большинстве своем они пребывают на уровне неразумных животных, он пришел к выводу: вся мудрость, руководство и преуспеяние заключены в том, что провозглашалось посланниками божьими и о чем гласит божественный закон; ничем этого и заменить нельзя, и дополнить невозможно. Ибо для каждого дела есть свои мужи и каждому удается то, к чему у него имеется призвание. Таково установление Бога по отношению к тем, кто ушел раньше, и не найдешь ты для установления его никакой замены (Ср.: Коран, 33:62; 35:41; 48:23).

А посему, обратившись к Саламану и друзьям его, он начал оправдываться за речи, которые с ними вел, и отказываться от них. Объявив, что взгляды его стали такими же, как их, и руководствуется он ныне тем же, чем они руководствуются, посоветовал им Хайй, сын Йакзана, соблюдать и впредь как заповеди религии, так и внешние ее обряды, поменьше заниматься тем, что не касается их, доверять двусмысленным высказываниям священных текстов и принимать их как есть, новых и собственных убеждений избегать, пример брать с праведных предшественников и всяких нововведений избегать. Вместе с тем он велел им не допускать свойственного широкой публике пренебрежения религиозным законом, погружения в мирские дела и строго-настрого предостерег от этого.

Они убедились с Абсалем: эти незрелые, несовершенные люди могут прийти к спасению только указанным выше путем; если их увести их с этого пути и вознести на высоты умозрения, то положение их нынешнее расстроится, а состояния счастья достичь им не удастся – они потеряют равновесие, оступятся и найдут себе недобрый конец (Ср.: Коран, 56:10); пребывая же в теперешнем своем состоянии до самого смертного часа, они обеспечат себе грядущее благополучие и приобщатся к тем, кто стоит с правой стороны. А стоящие спереди? А стоящие спереди – это приближенные к Богу[215].

Распрощавшись с этими людьми, они стали ждать, когда Бог ниспошлет им случай, чтобы вернуться на свой остров. И Аллах (великий он и всемогущий) помог им переправиться туда.

Хайй, сын Йакзана, прежним своим способом начал добиваться того, чтобы оказаться на возвышенной Стоянке, и в конце концов достиг ее опять. Абсаль же подражал ему, пока не приблизился – или почти не приблизился – к уровню его[216]. И поклонялись они Богу на острове том до самой своей смерти.

Вот что (да поможет нам с тобою Аллах духом от него) рассказывают о Хаййе, сыне Йакзана, Абсале и Саламане. Рассказ этот содержит некоторые рассуждения, которых ни в книге никакой не встретишь, ни в беседе обычной не услышишь. Они относятся к сокровенному знанию, к коему восприимчивы лишь те, кто познает Аллаха, и которое остается неведомым лишь тем, кто пользуется Аллахом ради своей гордыни.

Передавая оное знание, мы отступили от пути, которым следовали наши благие предшественники, державшие его при себе и ни с кем не делившиеся им. Решиться же с такой легкостью приоткрыть эту тайну и разверзнуть скрывающий ее полог побудили нас те появившиеся в наше время порочные воззрения, с коими выступили некоторые современные нам любители пофилософствовать и которые разглашались ими так, что распространились по разным странам, и вред, приносимый ими, стал всеобщим. Нас охватило беспокойство за нетвердые умы, которые, отбросив авторитет пророков (да благословит их Аллах), предпочли авторитет глупцов и невежд, как бы не возомнили они, будто воззрения эти как раз и являются теми, что предназначены только достойным их, и как бы их привязанность к ним и пристрастие не стали от этого еще сильней.

А посему мы сочли благоразумным приоткрыть намеками тайну тайн, дабы направить эти умы на поиски истины и отвратить их от того порочного пути. Но и изложенные на сих немногих листках тайны мы не преминули прикрыть пологом тонким и завесой легкой, кои не замедлят развернуться перед тем, кто этого достоин, но окажутся слишком плотными для того, кто не заслуживает права заглянуть за них.

Братьев же моих – знатоков подобного рода рассуждений – я прошу принять извинения за вольности, которые мог допустить в объяснениях, и за погрешности, которые мог позволить себе в доказательствах. Ведь делалось мною это потому, что взбираться приходилось на высоты необозримые, а поведать о них хотелось языком доступным, дабы вызвать у людей стремление, возбудить у них влечение к тому, чтобы далее идти по достойному пути.

И прошу я у Аллаха прощения и снисхождения, молю, чтобы знание о себе он дал нам чистое – ведь он милостивый, щедрый. Мир тебе, о брат, коему долг мой приходить на подмогу, а равно милосердие Аллаха и благословение его.

Шихаб ад-Дин Йахйа ас-Сухраварди[217] (ок. 1155-1191). Повесть о Хаййе, сыне Йакзана (Повесть о западной чужбине)

Прочитав «Повесть о Хаййе, сыне Йакзана»[218], я обнаружил, что при всем восхищении, вызываемом ее духовными рассуждениями, при всей глубине содержащихся в ней намеков, она лишена указаний на то величайшее состояние, которое и есть «Величайшее Переполнение»[219], хранимое в божественных книгах, вложенное в символы мудрецов и скрытое в «Повести о Саламане и Абсале», кою сочинил автор «Повести о Хаййе, сыне Йакзана», – та тайна, к которой ведут стадии стояния суфиев и тех, кто предается Непосредственному Содержанию, и на которую в «Трактате о Хаййе, сыне Йакзана» дается намек только в заключении, там, где говорится: «Среди людей отдельные переселяются к нему…» и так далее до конца сочинения. И возникло у меня желание написать нечто подобное одному из наших любезных братьев в повести, которую сам я решил назвать «Повестью о западной чужбине». На Бога я уповаю и к Нему обращаюсь за помощью.

Отправился я с братом моим Асимом[220] из области Мавераннахра[221] в Магриб[222] поохотиться на стаю птиц[223] у берегов Зеленого моря[224].

И вот очутились мы нежданно в селении, жители которого тираны[225], т. е. в городе Кайраване.

Узнав о том, что к ним прибыли мы – дети старца, известного под именем Хади[226] Ибн-Аби-л-Хайр[227] ал-Йамани[228], обитатели города окружили нас, схватили и, сковав железными цепями и оковами[229], бросили в скважину колодца[230] беспредельной глубины.

Над заброшенным[231] тем колодцем, который оказался теперь оживлен нашим присутствием, возвышался дворец с надстроенными над ним многочисленными башнями[232]. Нам сказали: «Не беда, если вы подниметесь ночью[233] обнаженными[234] во дворец, только с рассветом вы неминуемо низвергнетесь в бездну колодца». А в глубине колодца был мрак – один поверх другого[235], так что, когда мы вытягиваем свою руку, почти не видим ее.

И все же с наступлением ночи[236] мы поднимались во дворец и, выглядывая из окошка, обозревали пространство. Иногда из лесов Йемена к нам прилетали голуби и сообщали о том, как обстоят дела в местах заповедных. Временами нам являлись йеменские молнии, сверкавшие с правой восточной стороны[237], и сообщали нам о бедах Неджда, приводя нас с каждым разом во все большее ликование. И мы испытывали тогда тоску по родным краям[238].

В то время, когда мы были заняты ночными восхождениями и дневными нисхождениями, завидели мы в одну лунную ночь[239] Удода[240], доставившего в клюве грамоту, которая исходила с правого края долины в благословенной роще из кустарника[241]. И сказал нам Удод: «Я знаю способ, как вам спастись. Я пришел к вам от Сабы с верным известием[242], и вот он, этот способ, объяснен в грамоте от вашего Отца».

Мы прочитали грамоту, а в ней было написано, что «она, мол, от Отца вашего ал-Хайра и что во имя Бога Всемилостивого, Всемилосердного, пробуждаем-де мы в вас тоску, а вы не затосковали, звали вас, а в путь вы не тронулись, намекали вам, а вы не поняли». В грамоте мне наказывалось: о ты, мол, такой-то, если хочешь спастись с братом своим[243], то не мешкайте с решением отправиться в путь и держитесь нашей путеводной нити[244] – субстанции священной небесной сферы, покоящейся на сторонах затмения; когда дойдешь до долины Намля, отряхни полы[245], скажи: «Слава Богу, который оживил нас после того, как умертвил[246], и к Нему воскресение»[247], погуби семью свою[248], убей жену свою[249] – она в числе оставшихся,[250] – иди, куда тебе велено[251] – ведь тыл их будет отсечен до утра[252], – садись в судно[253] и скажи: «Во имя Бога его движение и остановка»[254]. И объяснялось в грамоте все, что произойдет в пути.

Удод повел нас за собой.

Солнце было у нас уже над головой, когда мы добрались до края тени[255]. После этого мы сели в ковчег, и он понес нас по волнам, напоминающим горы[256]. А желанием нашим было взобраться на гору Синай, чтобы увидеть келью нашего Отца.

И разделила меня с сыном[257] волна, и был он среди потопленных[258].

Я узнал, что назначенный срок для людей моих – утро; разве утро не близко[259]?

Я понял, что у селения, которое творило мерзости[260], верх будет сделан низом и прольются на него дождем камни из глины плотной[261].

Когда мы добрались до места, где волны сталкиваются друг с другом и воды низвергаются, я схватил кормилицу мою, что вспоила меня молоком своим[262], и бросил ее в море.

Мы плыли на ковчеге, сделанном из досок и гвоздей[263]. И мы продырявили судно[264] из страха перед царем, отбиравшим все суда насильно[265].

Нагруженный корабль[266] пронес нас мимо острова Гога и Магога[267] по левую сторону[268] от горы ал-Джуди[269].

Со мною были джинны[270], которые работали предо мною и в самом расплавленном металле[271]. Я сказал джиннам: «Раздувайте!» – и металл стал подобен огню. И я превратил его в преграду, так что я отделился от них[272].

Обещание Господа моего оказалось истиной[273].

В пути я увидел черепа Ада и Самуда[274].

И обошел я те края, а они разорены в своих основаниях[275].

Я взял демонов и людей вместе с небесными сферами и поместил их с джиннами в бутыль, которую я изготовил в виде шара с линиями на нем, подобными пересекающимся кругам[276]. Затем перекрыл реки, текущие с меридиана[277]. А когда вода перестала лить на мельницу[278], рухнуло строение, и вырвался воздух в воздух.

Я бросил сферу сфер на небеса, так что размолола она и Солнце, и Луну, и звезды[279].

После этого я избавился от четырнадцати гробов[280] и десяти могил[281], от коих протягивается тень Бога, так что сжимает меня к святости медленным движением[282], после того как сделал Он Солнце ее указателем[283].

Я нашел путь Бога и понял: это – моя дорога прямая[284].

Ночью сестру мою[285] настигла кара Божия[286]: темную часть ночи она провела в лихорадочном сне, и кошмары доводили ее до припадков сильного безумия.

Я увидел светильник[287], в котором было масло[288] и из которого лил свет, распространявшийся по всему дому. Обитатели же его воспламенялись от сияния света солнца над ними. Затем я поместил светильник в пасть Дракона, обитающего в созвездии Оросительного колеса[289], под которым было Красное море и над которым были звезды, коих источник излучения ведом только Создателю их и искушенным в знании[290].

И увидел я Льва[291] с Тельцом[292] уже скрывшимися и Стрельца с Раком уже исчезнувшими в круговороте небесных сфер[293]. Весы оставались в равновесии, когда Йеменская звезда[294] появлялась из-за тонких облаков[295], состоящих из того, что соткали пауки по углам элементного мира[296] в мире возникновения и уничтожения.

С нами были овцы[297]. Мы оставили их в степи. Их погубили землетрясения, и в них попал огонь молнии.

Когда расстояние было преодолено и дорога подошла к концу, когда возжелала печь[298] конической формы[299] и мы стали видеть небесные тела, я соединился с ними. Я слышал тоны их и лады, познал соотношения между ними, а звуки доносились до слуха моего подобными тому, который издает цепь, трущаяся о твердый камень. И от блаженства, полученного мною от этого, жилы мои едва не разрывались, суставы едва не разъединялись. И повторялось такое со мною до тех пор, пока облака не рассеялись, а послед не оборвался[300].

Я вышел из пещер и гротов, направившись к Источнику Жизни, и увидел громадный камень, возвышавшийся на вершине горы подобно огромному утесу. И я спросил у рыб[301], что, собравшись в Источнике Жизни, нежились и наслаждались в тени Великой горы: «Что это за горы? И что это за громадный камень?».

Тогда одна из рыб, пройдя подземным ходом, скользнула в море[302] и сказала: «Это то, к чему ты стремился[303]. Гора эта – гора Синай, а камень – келья Отца твоего».

Я спросил: «А что это за рыбы?».

Рыба ответила: «Это тебе подобные. Вы – сыны одного отца. С ними произошло примерно то же, что произошло с тобой, ибо они братья твои».

Услышав эти слова и убедившись в их правдивости, я обнял своих братьев. Я был им рад, и они были рады мне.

Я поднялся на гору и узрел Отца нашего – Великого старца[304], от явленного света которого едва не раскалывались небеса и земля. В изумлении и растерянности я зашагал к нему. Он приветствовал меня, и я преклонил колени пред Ним, едва не исчезая в лучезарном Его свете.

Проплакав некоторое время, я начал сетовать на темницу Кайравана, а Он молвил, обращаясь ко мне: «Да, ты теперь свободен. Но тебе придется непременно вернуться в западную темницу, ибо от оков ты еще не избавился».

Заслышав эти его слова, я потерял рассудок и начал громко стенать подобно человеку, оказавшемуся на краю гибели, и взывать к Нему с мольбой. А Он сказал: «Вернуться тебе надо сейчас же. Но я обрадую тебя, сообщив две вещи. Во-первых, если ты возвратишься в темницу, ты сможешь прийти к нам и легко подняться в рай наш, когда захочешь. Во-вторых, ты обретешь у нас окончательно свободу, покинув западные страны все и навсегда».

Я возрадовался сказанному, а Он добавил: «Знай, что гора эта – гора Синай. Но над ней возвышается другая гора Синин[305] – обиталище родителя моего и твоего предка, к коему отношение мое таково же, каково твое отношение ко мне. У нас есть и другие предки, но родословие наше завершается царем, который и есть тот Великий Пращур, у коего нет ни деда, ни отца. Все мы – рабы его, от него мы получаем свет и заимствуем огонь. Ему принадлежит величайшая красота, высшее великолепие и всепокоряющий свет. Он превыше вышнего, Он Свет Света и выше Света от века и всякая вещь гибнет, кроме Его лика[306].

Так как обстоятельства у меня изменились и я низринулся в пропасть, я оказываюсь среди людей неверующих, заточенных в краях Запада. Но я все еще испытываю несказанное наслаждение. Я плакал, я молил, я сокрушался о разъединении. Ведь этот покой был лишь мимолетной грезой. И да избавит нас Бог от плена природы и оков первоматерии.

И скажи: «Хвала Богу, Он покажет вам Свои знамения, и вы узнаете их, и ваш Господь не пренебрежет тем, что вы делаете!»[307]. Скажи: «Хвала Богу! – но большая часть их не знает!»[308] Благословение Бога пророку нашему Мухаммаду и всему его роду.

Приложение

Хайй б. Йакзан

Хайй б. Йакзан – название арабоязычной символической притчи Шайх ар-Раиса Ибн Сины, написанной им в течение краткого периода заключения в крепости Фарджан неподалеку от Хамадана.

Несмотря на то что Ибн Сина принадлежал к числу философов-перипатетиков, и большая часть его философского наследия написана в русле традиции, заложенной Аристотелем и его последователями, у него есть и краткие произведения, написанные в духе Платона и неоплатоников, такие как «Саламан и Абсаль», «Послание о птицах» и «Хайй б. Йакзан». На это обращал внимание уже Ибн Саб'ин (ум. 669 л.х. /1371 г.) [Данешпажух. С. 404]. Эти произведения представляют собой философские символические притчи, и Ибн Сина стремился изложить в них свои философские взгляды и идеи языком символов. И «Хайй б. Йакзан», и «Послание о птицах» представляют собой повествование о путешествии духа, мысли, воображения, в которое пускается говорящая душа человека. Она оставляет телесный мир – мир чувственного восприятия, и восходит в мир высший – умопостигаемый мир, а в пути получает представление о различных философских истинах.

В этом духовном, интериоризированном путешествии путник не одинок. Точно так же, как во внешнем, телесном путешествии путник нуждается в провожатом, в путешествии мысленном, духовном говорящей душе необходим наставник; в притче «Хайй б. Йакзан» он появляется в образе мудрого старца, проводит путника по горам и степям, по суше и по морю, и на каждом этапе открывает ему новые истины. Этот старец-провожатый – олицетворение деятельного разума авиценновской философии, а именно десятого разума, который в этом сочинении назван «Живым» (hayy). Его отец – Перворазум, или первый излившийся, и имя ему – «Бодрствующий» (yaqżān). Таким образом, «Хайй б. Йакзан» представляет собой изложение истин Деятельным разумом, который наставляет говорящую душу.

Сочинение «Хайй б. Йакзан» вызывало интерес еще у современников Ибн Сины: так, ‘Ала ад-Даула б. Какуйа, правитель Исфахана (ум. 433 л.х./1042 г.) приказал одному из учеников Ибн Сины – вероятно, это был Абу ‘Убайдаллах Абд ал-Вахид Джузджани, перевести эту притчу на персидский язык (фарси-йи дари) и снабдить комментарием [Ибн Сина. С. 2]. Абу Мансур б. Зила также написал комментарий к этому сочинению на арабском языке [Бейхаки. С. 92], и именно благодаря этим двум комментариям, в особенности комментарию Джузджани, становится возможным расшифровать символический смысл этого текста. В предисловии к комментарию Джузджани говорится, что понимание или постижение любой науки происходит при посредстве мудрого ангела, который и является тем самым «Деятельным разумом», а на языке религии называется Джибрилом. Этот ангел, как и все прочие ангелы, предвечен [Ибн Сина. С. 706], то есть находится вне времени, и по этой причине время не властно над ним. Когда рассказчик – путник, идущий дорогой мудрости и познания, – покинув город, встречает этого ангела в обличье благообразного премудрого старца, он замечает, что у того молодое лицо, кости его крепки, стан прям, и «нет у него ни одного признака старости, …кроме старческого величия» [Там же. С. 3].

Рассказчик – сам Ибн Сина или же его говорящая душа – прогуливается в компании приятелей и, когда они приближаются к старцу, тот приветствует их, представляется Хаййем («живым»), сыном Йакзана («бодрствующего») и говорит: «Я родом из города Байт ал-Мукаддас (Иерусалима. – Примеч. пер.), занимаюсь тем, что странствую по всему свету, пока не постигну все состояния и обличья этого мира. Я держу путь к своему отцу, Бодрствующему, и все науки мне ведомы от него».

Согласно толкованию Джузджани, Хайй и его отец, Йакзан, – приближённые ангелы. Он пишет: «Когда этот ангел называет своим родным городом Байт ал-Мукаддас, имеется в виду, что он не принадлежит определенному месту, он – вне пространства, а упоминание его странствий по свету призвано донести идею о его всеведении» [С. 10].

Герой повествования и старец с юношеским ликом ведут беседу. Речь заходит о физиогномике – науке, «прибыль от которой отсчитывается наличными». Старец говорит о ней в таких выражениях: «Эта наука делает для тебя явными те черты характера человека, которые он пытается скрыть» [С. 11-12]. Действительно, физиогномика – это умение понять мотивацию поступков и душевные движения другого, с помощью этой науки можно получить представление о тех чертах человеческого характера, которые на первый взгляд кажутся скрытыми. Используя свои познания в этой науке, старец раскрывает перед рассказчиком внутреннюю сущность его спутников. Одного он называет лжецом и пустословом, второго – буйным, подобным огню в сухих сучьях, третьего – сладострастным, алчным, низким и похотливым человеком. Таким образом старец указывает на три силы, которыми наделена душа: силу измышления, силу отвращения и силу страстного влечения. До тех пор, пока душа жива, она не может от них избавиться, однако должна пытаться подчинить их себе.

Одно из свойств старца заключается в том, что он любит путешествовать, и первое, что рассказчик просит у старца – указать ему верную дорогу, чтобы он тоже мог отправиться в путь. Под путешествием и странствиями по миру имеется в виду «поиск знания и овладение истинной сутью вещей» [С. 24-25, 26]. Старец, олицетворяющий собой деятельный разум, уже постранствовал по миру – то есть постиг все. Под «указаниемпути» подразумеваетсяобучениерассказчика. В ответ на просьбу героя старец сообщает ему, что он не может отправиться в подобное путешествие, пока не отделится от внешней оболочки, не отъединится. Под отделением от оболочки имеется в виду смерть, и рассказчику еще не пришло время расставаться с жизнью. Говорящая душа находится в плену чувств, внешних и внутренних, и чувственно воспринимаемые вещи не позволяют ей подняться до уровня разума, который полностью обособлен. Разумеется, иногда душа и в этом мире способна совершать путешествия, то есть получать некие знания. Среди этих доступных ей знаний – географические сведения, которые сообщает старец. Земля делится на три предела, или три края. Первый – между востоком и западом, второй – по ту сторону запада, и третий – по ту сторону востока. Джузджани, комментируя этот пассаж, пишет, что создания, состоящие из формы и вещества, – такие, как деревья и животные, – все находятся в первом из трех краев. Край по ту сторону запада – место материи, а край по ту сторону востока – место форм.

Одно из дел, которые человеку под силу осуществить во время своего краткого и неполного путешествия, – это купание в источнике с проточной водой, расположенном неподалеку от источника живой воды. Джузджани полагает, что под омовением в источнике с проточной водой имеется в виду постижение науки логики. Логика – инструментальная наука, необходимо предшествующая изучению других наук, и по этой причине она уподобляется омовению в проточной воде; для истинного же знания нет ни инструмента, ни подготовительного этапа, и символом этого знания выступает источник живой воды. В символике мистицизма, которая сложилась позднее, очищение и омовение служат первым шагом перед входом в высший мир: «Соверши омовение, и уж тогда вступай в питейный дом». Путник просит старца подробнее рассказать ему об источнике и об омовении в нем. В ответ старец сообщает, что, согласно его географии духа, источник воды скрывается во тьме вблизи полюса, а свойства омовения в вытекающей из него воде таковы: «Каждый, кто омоет тело той водой, станет настолько легким, что сможет ходить по воде и не тонуть, подниматься на вершины гор и не прилагать к тому усилий» [С. 37-40]. Темнота здесь выступает символом глупости и невежества, а источник воды – символом науки логики. В том же краю находится еще один источник, который упоминается в Коране, в повествовании о Зу-л-Карнайне, под именем «‘aynin hami’atin» [Коран. 18:86], то есть источник горячий и мутный (автор статьи неточно пересказывает текст: согласно Ибн Сине, источник горячий и мутный находится уже в западном краю, куда, как и в восточный край, можно попасть из окружающей полюс местности. – Примеч. пер.).

Окончив свое повествование о различных землях и странах западного края и о народе, их населяющем, старец переходит к рассказу о небесах. Населяющие их существа также соединяют в себе форму и материю, однако в них форма и вещество неотделимы друг от друга. Число небес, или небесных сфер, соответствует числу светил и планет (у автора – «числу знаков зодиака», что неверно. – Примеч. пер.). Первое небо – сфера Луны, затем следуют Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер и Сатурн. Старец сообщает о небесах сведения, приводимые в астрономических трактатах. Например, о Венере он говорит, что на этой небесной сфере правитель – женщина, и она любит музыку и веселье. За семью небесными сферами – сфера неподвижных звезд, а за ней, там, где девятое небо – небесный экватор, и там уже нет ни одной звезды.

После описания западного края и небес старец переходит к рассказу о землях востока – месте восхода солнца и крае, в котором пребывает форма. В первой из областей этой земли – пустыня, в которой нет ни дерева, ни человека, ни камня, за ней – полноводное море, огонь и ветер, а дальше – высокие горы со многими ручьями. В путешествии птиц, описанном в «Послании о птицах», Ибн Сина упоминает об этой пустыне, о море и о высоких горах. В комментарии, приписываемом Джузджани, сказано, что пустыня, море, вода и огонь, через которые пролегает путь странника в восточном краю, – это четыре первоэлемента. В той области, где помещаются первоэлементы, нет ни трав, ни деревьев, но, миновав область элементов, путник попадает в край, где множество растений, животных, пресмыкающихся и рыб. В этом краю путник, шествующий по пути мудрости и познания, видит солнце, которое восходит между двух племен шайтанова потомства, одно из них – летающее, а второе – ходячее. Джузджани полагает, что эти два племени символизируют две способности, присущие внутренним чувствам: силу воображения и общее чувственное восприятие. Эти племена подразделяются на группы, живущие каждая в своей области. А за этими областями – области, населенные ангелами, земными и небесными.

Старец упоминает двух ангелов, называемых Благородными писцами, один из которых находится по правую, а другой – по левую руку. Также он говорит о приближенном ангеле, первом творении Господа, – Перворазуме. Старец рассказывает и о других разумах и небесных душах, и доходит в своем рассказе до десятого разума, которым и является Хайй б. Йакзан. Последнее, что старец сообщает путнику – это что его беседа с путником послужит его приближению к Господу, а если бы не это, он занялся бы более важными делами. Все, что до сих пор старец сообщил путнику, по сути представляет собой описание внутреннего путешествия, цель которого – Истина, старец стремился указать рассказчику верный путь; последняя фраза, которую старец произносит, такова: «Если ты хочешь отправиться в это путешествие, следуй за мной».

Эта фраза указывает на то, что настоящее путешествие духа еще не началось, и все указания, которые Ибн Сина в этом произведении вкладывает в уста старца, в действительности призваны лишь познакомить рассказчика с этим путешествием и его маршрутом. Некоторые считают, что сам ход путешествия описан в «Послании о птицах», где птица, символизирующая говорящую душу, освобождается из силков чувственно воспринимаемого телесного мира и начинает полет к своему царю.

Притча «Хайй б. Йакзан» вызывала интерес и у последующих поколений иранских мыслителей и мистиков и стала источником нескольких подражаний. Среди тех, кто испытал на себе влияние Ибн Сины, можно назвать Ахмада Газали, автора «Послания о птицах», или «Повествования о птицах», а также основателя ишракизма Шихаб ад-Дина Йахйа Сухраварди, создавшего притчу «Повесть о западной чужбине» как дополнение к сочинению Ибн Сины «Хайй б. Йакзан». Другой мыслитель и ученый, Аухад ад-Дин Рази, современник Насир ад-Дина Туси, написал частично прозаическое, частично стихотворное сочинение на персидском языке «Книга мудреца», или «Ученое собрание», в котором в форме диалога между говорящей душой и деятельным разумом изложена авиценновская философия. За пределами Ирана притча «Хайй б. Йакзан» также не осталась незамеченной. Андалузский философ Ибн Туфайл в VI в. л.х. / XII в. н. э. создал сочинение, пусть и отличное по содержанию от притчи Ибн Сины, но озаглавленное также. Именно благодаря этому сочинению Ибн Туфайла имя «Хайй б. Йакзан» получило известность не только на западе мусульманского мира, но и в Европе – через посредство романа Даниеля Дефо «Робинзон Крузо».

Литература: 1.Ибн Сина. Хайй б. Йакзан. Персидский перевод и комментарий приписывается Джузджани. Текст подготовлен к изданию А. Корбеном. Тегеран, 1366/1987. 2. Бейхаки, ‘Али. Дополнение к «Ларю мудрости». Текст подготовлен к изданию М. Шафи‘и. Лахор, 1935. 3. Данешпажух, Мохаммад Таги. Стихи Ибн Хаббариййи о «Хаййе б. Йакзане» // Приложение к журналу «Данеш». Тегеран, 1333/1954. С. 3–7.

Насраллах Пурджавади

Перевод Е.Л. Никитенко

Размышление о притче Сухраварди «Повесть о западной чужбине»

Арабоязычная аллегорическая притча «Повесть о западной чужбине», упомянутая двадцать седьмой в списке Шахразури, всегда привлекала исследователей своей сложностью, способом выражения смыслов и символизмом. Арабский текст притчи, а также ее персидский пояснительный перевод опубликованы Анри Корбеном – по рукописи, содержавшей двуязычный текст и обнаруженной им в древней библиотеке города Бурсы в те годы, когда он жил и занимался исследовательской работой в Турции.

Корбен поясняет, что в этой рукописи отсутствует предисловие и еще несколько листов. Впоследствии профессор Моин восполнил этот пробел, добавив собственный перевод с арабского оригинала, выполненный в стиле старых текстов. Сухраварди иногда снабжал свои арабоязычные тексты персидским переводом, однако в данном случае не вызывает сомнений, что персидский перевод и комментарий, хоть и написаны средневековым автором, не принадлежат автору притчи. Судя по всему, комментарий к тексту Сухраварди написан в некоторой степени под влиянием содержания трактата «Теология» (который в действительности принадлежит Плотину, однако получил известность как сочинение Аристотеля), что еще больше затрудняет его понимание: например, под йеменским шейхом ал-Хади ал-Хайром («Ведущим правильным путем, Благом»), который назван отцом рассказчика, комментатор понимает как деятельный разум, так и перворазум. Отождествление светильника с деятельным разумом в комментарии также представляется мало обоснованным: во-первых, чужестранец, повествующий о своей судьбе, в одном пассаже сообщает, что поместил светильник в пасть дракона («дракон» – термин средневековой астрономии, который обозначает лунный узел, то есть точку пересечения видимых орбит Луны и Солнца; более распространенное его название – «джавзахар»); во-вторых, деятельный разум отождествляется в комментарии еще и с личностью ал-Хади, а в тот момент повествования Чужестранец находится далеко от горы Синай, где живет ал-Хади; в-третьих, его отец, ал-Хади, в дальнейшем сообщает о своих предках – о разумах, существовавших ранее, что также противоречит предложенному истолкованию образа светильника. Автор данной статьи полагает, что под светильником следует понимать приобретенный разум.

Анри Корбен открыто говорит о затруднениях, которые вызывает текст притчи «Повесть о западной чужбине», и заключает, что эти трудности вряд ли могут быть разрешены до того как текст будет полностью выверен и исправлен. Тем не менее, не вызывает сомнений, что Шихаб ад-Дин Сухраварди отважно следует по пути, пройденному его душой, и под Западом и Востоком подразумеваются не стороны света в географическом понимании. Восток символизирует свет духовности. Основная тема притчи – постепенное осознание душой в некотором роде «изгнания» с Востока и пробуждение острого чувства отчужденности, которое сообщает человеку о том, что он – не порождение Запада, что он был изгнан из родного края и должен тем или иным способом пройти обратный путь.

Притча «Повесть о западной чужбине» написана в традиции герметических трактатов, как греческих, так и египетских. Множество примеров подобных трактатов можно обнаружить в традиции гностиков – христианских, манихейских, мусульманских и др. В такого рода текстах, как можно себе представить, не используется общепринятый в полемике способ аргументации, – каждый автор, основываясь на своих внутренних переживаниях, с великой, как кажется, печалью «страдает от разлук» и стремится найти средства к возвращению на свою истинную родину, пройти по пути совершенствования собственного духа и обрести радость. Во всех текстах такого типа при помощи более или менее сходных символов и образов или теми или иными сходными по сути способами описывается внутренний путь, по которому следует путник, – как будто аллегорическое истолкование (ta’wīl) и интериоризация являются основными задачами души и только благодаря им мы можем представить себе ее очертания, а в противном случае душа будет обречена на прозябание во мраке забвения.

Подобные черты присущи всем сочинениям гностиков, вроде текстов Валентина, а также манихейским текстам, и практически в любой исторический период и в любом регионе можно обнаружить примеры подобных сочинений: у немецкого поэта-романтика Новалиса, у исмаилитов или даже у Салмана ал-Фариси, бывшего, возможно, в некотором смысле первым мусульманским мистиком. В сочинениях, приписываемых алхимику Джабиру б. Хайану, затронута эта же тема, реализованная через образ сироты, стремящегося к своему отцу-незнакомцу Сухраварди не мог подобрать для своего сочинения лучшего названия, чем «Повесть о западной чужбине». Запад и материальный мир в его произведении – это некая вселяющая ужас и уныние тень, огромный страшный замок, который становится темницей для детей света. Такое же противопоставление встречается в притче «Живой, сын Бодрствующего» (Hayy b. Yaqżān) Ибн Сины. Заключительный эпизод этого произведения Ибн Сины упоминается в начале притчи Сухраварди. В любом случае нельзя забывать об особой связи, существующей между мистическими сочинениями Сухраварди и Ибн Сины. Притчу Ибн Сины «Живой, сын Бодрствующего» можно назвать отправной точкой для сочинения Сухраварди «Повесть о западной чужбине». Также, как известно, Сухраварди перевел на персидский язык «Послание о птицах» Ибн Сины; кроме того, он был знаком с его сочинением «Саламан и Абсаль» и, возможно, читал его в оригинале. Разумеется, следует учитывать, что притча «Повесть о западной чужбине» не поддается однозначному толкованию; судя по всему, она многозначна и имеет несколько смысловых уровней, и невозможно удовлетвориться каким-либо одним толкованием.

Автор данной статьи, не стремясь предложить собственного толкования притчи «Повесть о западной чужбине», полагает, что простое изложение отдельных эпизодов этого сочинения на языке повседневного общения может быть полезным для желающих получить общее представление о притче Сухраварди, чтобы в дальнейшем они, в случае необходимости, самостоятельно ознакомились с ее арабским текстом и персидским переводом.

В предисловии к притче, после вознесения хвалы Создателю и Пророку ислама (да благословит Аллах его и род его), а также его роду и сподвижникам, Сухраварди пишет, что в сочинениях Ибн Сины «Живой, сын Бодрствующего» и «Саламан и Абсаль», не затронута тайна, которая легла в основу учения о стоянках, учения последователей суфизма и путников, интуитивно постигших Истину, и по этой причине Сухраварди счел необходимым написать притчу («рассказ») «Повесть о западной чужбине».

Повествование ведется от первого лица, и рассказчик сообщает о событиях, произошедших с ним лично. Рассказчик вместе со своим братом Асимом отправился из Мавераннахра в западные земли, чтобы поохотиться на птиц Зеленого моря, но в городе Кайраван, когда его жестокие жители узнали о том, что герои ведут свой род от шейха Хади б. ал-Хайра Йеменского, их взяли в плен, заковали в цепи и бросили в темницу. Рассказчик сообщает, что они находились на дне ямы, или колодца, где их в конце концов сковали цепями и заперли. Та яма не имела пределов, а над ее краем находился замок со многими башнями. Ночью узникам позволяли подниматься наверх, но с наступлением дня они вновь низвергались на дно ямы. По ночам к их окошку прилетали горлицы с вестями из Йемена, и в их сердцах крепло стремление вернуться на свою изначальную родину. Однажды ночью их навестил удод, принесший им в клюве записку из долины Безмятежности (amn). Записка была из Сабы, от их отца. В ней было сказано, мол, если хочешь спастись вместе со своим братом ‘Асимом, – то есть со своим зрением, не проявляй слабости в своем стремлении отправиться в путь и держись за мою веревку, а она – узел орбиты на небесах святости, главенствующий над областью затмения, – то есть миром тяжких трудов; если достигнешь долины муравьев – то есть долины алчности, – то оставь привязанности, откажись от похоти и взойди на корабль. Рассказчик и его брат на корабле пустились в путь к горе Синай, чтобы посетить келью своего отца. Они взошли на корабль «с палубами, пальмовыми волокнами [для связки досок]) и гвоздями» – то есть еще пребывая в собственном теле. Корабль подошёл к горам Йаджудж и Маджудж – имеется в виду, что в тот момент их охватили нечистые помыслы и любовь к этому миру; а еще с ними были пери. Размышление представлено в виде источника текучей меди, то есть мудрости. Герои попросили пери, чтобы те раскалили медь огнем и возвели плотину между ними и горами Йаджудж и Маджудж – нечистыми помыслами. «Когда вода перестала литься на мельницу, мельница разрушилась, субстанция пришла в соприкосновение с субстанцией и стала эфиром». Имеется в виду, что они оставили позади животную душу (rūh-i nafsānī). Затем им пришлось освободиться от четырнадцати носилок с покойниками – то есть четырнадцати сил, и от десяти могил – то есть десяти чувств, внешних и внутренних. Под «четырнадцатью силами» могли подразумеваться различные способности человека: силы привлечения, воздержания, пищеварения, устранения, усвоения питательных веществ, воспроизведения, формирующая, сила роста, нервная, стремления к удовольствию, а также четыре жидкости. Затем они должны были оставить позади десять чувств, внешних и внутренних, чтобы получить возможность приблизиться к Богу и распознать правильный путь. И тогда рассказчик и его брат ‘Асим увидели светильник, своим сиянием даривший озарение (išrāq) обитателям дома. Далее повествование ведется в терминах средневековой астрономии. Сообщается, что рассказчик и его брат поместили светильник в пасть дракона, живущего в башне над водяным колесом, под ногами у него – море Кулзум (Красное море. – Примеч. пер.), а над ним – звезды, сияние лучей которых знакомо лишь их Создателю да тем, кто тверд в знании.

Имеется в виду, что море Кулзум – это небесный океан, над которым видны звезды. Затем герои увидели сокрытых ранее Льва и Тельца и вскоре попали в мир единичных сущностей (mufradāt), где остаются одни Весы. Тогда они отпустили в степь бывшую при них овцу. Затем начались землетрясения, разразились грозы, и «закипела печь» конической формы, и тогда они увидели высшие небесные сферы и примкнули к ним, и услышали их песни и рассказы, и научились этим напевам. Затем они выбрались из подземных лазов и пещер, миновали кельи и направились к источнику живой воды. Они увидели на вершине горы камень, огромный, как большой холм, и рыб, сбившихся в стаю в источнике живой воды и укрывавшихся в тени высокого холма. Путник спросил: «Что это за холм и что за камень?» Тогда одна из рыб, плывшая по протоке в сторону моря, ответила ему: «Это – именно то, к чему ты стремился. Эта гора и есть та самая гора Синай, а тот огромный прочный камень – место уединения твоего отца». Тогда путник спросил: «Кто эти рыбы?» Рыба ответила: «Они – такие же, как ты. Вы – сыновья одного отца, и они испытали то же, что и вы. Они – ваши братья». Услышав это, путник обрадовался, обратил взгляд к горе и увидел своего отца: к ним подошел старец, небеса и земля разверзлись, не вынеся сияния, которое он излучал. Путник и его брат с изумлением смотрели на старца. Он поприветствовал их. Они поклонились ему в землю, едва не сгорев в его сияющем блеске, и затем – расплакались, жалуясь на темницу Кайравана. Отец сказал им: «Прекрасно было ваше освобождение, но вам придется вновь вернуться в темницу Запада – вы сбросили еще не все оковы». Услышав эти слова, Путник со стоном лишился чувств. Это был стон человека, который видит приближение смерти и горько стенает. Отец подтвердил: «На этот раз тебе необходимо вернуться в мир, однако я сообщаю тебе благую весть. Во-первых, после возвращения в темницу ты вновь сможешь посещать меня и возвращаться в мой рай. Во-вторых, в самом конце ты вернешься и обретешь спасение, и всем тем чужим городам ты даруешь избавление». Затем он добавил: «Эта гора – Синай, то есть мой мир. А надо мной – жилище моего отца, твоего деда». То есть эманации, мирового разума (‘aql-i kull). И он снова добавил: «У нас есть и другие предки, и род наш восходит к правителю, нашему первопредку… И велико его величие. Он – вершина вершин и свет светов, и все подвластно гибели и исчезновению, кроме его чистой сущности». И тогда рассказчик сообщил: «Таково было происходившее со мной, как вдруг все изменилось, и я провалился сквозь воздух в яму и очутился среди неверных, и оказался узником в Западном краю, но со мной осталась такая нега, какую я не в силах описать. А затем я испустил вопль и зарыдал, сетуя на разлуку, а та услада была подобна приятному сну, который быстро закончился».

В заключение автор обращается к Господу с просьбой освободить нас из плена природы и оков материи, и на этом завершается рассказ странника на чужбине.

доктор Карим Моджтахеди, профессор философии Тегеранского университета

Перевод Е.Л. Никитенко

Метаморфозы ибн-туфайловского «Живого, сына Бодрствующего»

Словосочетание «метаморфозы Живого» поистине многозначно. Оно может указывать на преследующие субъекта изменения, в чем-то похожие на сюжет записываемой, вызывающей жаркие споры истории, – и в этом смысле каждый писатель пишет своего «Живого», противопоставляя его чужим «живым». С другой стороны, «метаморфозы» – неотъемлемая часть жизни существа, путешествующего от одной «стоянки» судьбы к другой; эту «биографию» мы встречаем в романе Ибн Туфайла «Живой, сын Бодрствующего». В конце концов, «метаморфозы Живого» могут рассказать нам о философском образе человека, изменившемся настолько, что мы вправе говорить о «старом» и «новом» Живых. В этой статье мы хотели бы обсудить все пресловутые метаморфозы, используя обозначенные выше герменевтические парадигмы.

Книга «Живой, сын Бодрствующего»

«Живой, сын Бодрствующего» и другие повести

Живой, сын Бодрствующего ведет множество родословных, пережив десятки превращений и реинкарнаций. Ибн Туфайл ал-Андалуси (458/1110 – 533/1185) не был первым творцом Живого; известно, что и Ибн Сина располагал собственным Живым. Кроме того, Живой – плод многолетней истории философско-аллегорических романов, продолженной Авиценной; три таких повести («Живой, сын Бодрствующего», «Трактат о птицах», «Саламан и Абсаль») принадлежат его перу. Другие мыслители Востока ополчились против «Главного Шейха», выведя в символико-литературной форме образы двойников его «Живого»: так, ас-Сухраварди написал «Повесть о западной чужбине», а Ибн ан-Нафис – «Благородного, сына Говорящего». Стоит упомянуть и о том, что Ибн Сина сослался в своих «Указаниях и предупреждениях» на повесть «Саламан и Абсаль» – наиболее загадочный из своих знаков. Мы же до сих пор не в силах разгадать авиценнову тайну. Возможно, прав толкователь «Указаний» Насир ад-Дин ат-Туси, возводивший «Саламана» к античному роману, переведенному в аббасидскую эпоху Хунайном б. Исхаком. Так или иначе, но рассматриваемый нами литературный жанр имеет древние корни, теряющиеся в седой старине.

Живой, сын Бодрствующего Ибн Сины изменялся через перевод. Он «обратился» в иудаизм усилиями Авраама б. Эзры (1064-1089) в XI в. «Живого» толковали иудейские философы – в том числе, Моше Нарбони (1300-1362) в XIV в. «Крестившись» в XVIII в., Живой стал, с легкой руки анонимного автора, христианином – доном Антонио де Треццанио. Однако подлинное величие повести средневекового мудреца было явлено в романе Ибн Туфайла и истории о Робинзоне Крузо. Последняя – знаменитое детище Даниэля Дефо (1660-1731), равно как и труды Бальтасара Грасиана (1601-1658), стали очередной «реинкарнацией» Живого, иудаизированной Йозефом Витлином в его книге «Alter Leb». Немаловажный «отпор» Дефо дал Джон Максвелл Кутзее, живописавший в романе «Фо» скандалы, разгорающиеся сегодня вокруг табуированных и вовсе не артикулированных обществом тем. Словом, Живого многажды меняли, о нем жарко спорили – и его неустанно воскрешали.

Источники ибн-туфайловского «Живого, сына Бодрствующего»

Ибн Туфайл хотел примирить в своем сочинении противоречащие друг другу философские учения, дабы достичь в нем максимально возможного литературного и научного совершенства. Речь, конечно же, идет о рациональных (теоретических) и интуитивистских (мистических) когнитивных системах. Именно благодаря этому желанию автора его «Живой» и поныне служит документальным свидетельством о состоянии философской литературы Андалусии, с которой Ибн Туфайл, несомненно, был знаком. Впрочем, дошедшие до мыслителя трактаты тот считал крайне неудовлетворительно написанными. Критическому отношению Ибн Туфайла к наследию ученых Востока мы и обязаны появлением знаменитого романа, восполнившего многочисленные «пробелы» его предшественников.

Исправления эти касались концепций следующих интеллектуалов:

– Ибн Баджжи, отвергшего мистику и державшегося ratio, названного им «усладой воображающей силы [души]». Интересно, что Ибн Баджжа редко доводил до конца кропотливую работу над своими трудами: его «Трактат о душе», «Созерцание уединившегося» и «Трактат о соотношении» так и остались незаконченными;

– ал-Фараби, часто рассуждавшего о пророчестве, счастье и участи душ иноверцев;

– ал-Газали, то и дело противоречившего самому себе;

– Ибн Сины, явный смысл «Исцеления» которого, родственный аристотелевской метафизике, так и не представляет читателю загадочной «восточной мудрости» и подталкивает его к поиску скрытого подтекста этой «энциклопедии» восточного Средневековья. Ибн Туфайл же, несмотря на свое уединение в Андалусии, в достаточной степени подобное отшельничеству Живого, выступает в качестве экзегета писаний Авиценны; при этом он полагается только на свои силы, замечая:

«Мы не сомневаемся в том, что шейх ʼАбу Хамид [ал-Газали] принадлежал к числу людей, достигших высшей радости и прикоснувшихся к святым и великим тайнам. Но его книги, содержащие в себе описание науки об интуитивном познании, так и не дошли до нас, не рассказали нам об истинах, которых достигли мы; так что мы получали знание, следуя за его словами и словами шейха ʼАбу Али [ибн Сины]. Мы сравнивали их друг с другом и присовокупляли к ним мнения, возникшие в наше время и сбившие с пути некоторых занимавшихся философией невежд, – и вот, перед нами предстала истина, добытая через теорию и умозрение, и узнанная, к тому же, в незначительном нашем [мистическом] вкушении и созерцании».

Цель Ибн Туфайла

Итак, основная цель Ибн Туфайла – передача читателю опыта суфийских созерцания и «вкушения»; «вкушающего» же автор романа уподобляет слепцу, наконец узревшему то, что ранее лишь умозрительно ему представлялось. Да, на страницах книги пойдет речь о «смешении» созерцающего и созерцаемого, – но созерцающий неизбежно возвращается к словам, буквам и звукам, к рациональным определениям и характеристикам. Ибн Туфайл избирает для себя литературно-символический жанр, помещая субъекта этого грандиозного мыслительного опыта – Живого, сына Бодрствующего – на далекий необитаемый остров, где самозародившийся человек находит достаточно воли и сил для постижения сложных истин.

«Живой, сын Бодрствующего» – сочинение андалусского философа, написанное на арабо-мусульманском Западе; тем не менее, его автор ревностно оберегает единство философской мысли, не принадлежащей ни Востоку, ни Западу. Философии было суждено переместиться из восточноевропейской Греции на просторы Андалусии – и поэтому Ибн Туфайл представляет не столько исламскую, сколько общерелигиозную философию. Его роман протягивает мост между рациональным и догматическим, между философией и верой. Более того, Ибн Туфайл умело резюмирует средневековые представления о человеке и его связи с миром: неслучайно «Живой, сын Бодрствующего» собрал под одной обложкой великое множество достаточно точных натурфилософских, медицинских, географических и астрономических наблюдений. Книга великого андалусийца не противопоставляет один культурный тип другому, как это делает, например, Малик ибн Наби в труде «Проблема идей в исламском мире», – но она олицетворяет эпоху, которой больше нет. Тоскуя об Андалусии мы, наверняка, тоскуем и по тем временам – иначе нашей ностальгии, ностальгии в собственном смысле этого слова, не могло бы и существовать. Значит, умер и Живой. Умер – чтобы воскреснуть вновь, заменив себя множеством Живых и неисчислимыми их метаморфозами.

Содержание романа

Роман «Живой, сын Бодрствующего» повествует о самозародившемся человеке, впервые увидевшем солнечный свет на необитаемом острове, где-то неподалеку от экваториальной линии. Умеренный климат острова и молоко дикой газели, принявшей одинокого младенца за своего сына, как нельзя лучше способствовали развитию беззащитного ребенка. Живой самостоятельно прошел через все этапы развития человеческой личности: воображая и мечтая, он постепенно овладел ремеслом, приведшим его и к естественнонаучным, и к теологическим, и к мистическим наблюдениям. Много позже Живой, сын Бодрствующего встретился с Абсалем, искавшим уединения от народа «великого, что говорит обо всем истинно-сущем положенными для того притчами». Живой понял, что все познанное им и есть послание религиозного Закона, что традиция и разум в целом согласны друг с другом. Об этом он, вместе с Абсалем, тщетно пытался рассказать соотечественникам последнего; отвергнутые «просвещенным» народом, они возвращаются на родину когда-то безмолвствовавшего человека. «И прибег Живой, как и раньше, к месту своего жительства, вернувшись к нему. И следовал за ним Абсаль, приближаясь к его [духовной степени]. Оба они поклонялись Аллаху на том острове до тех пор, пока не достигли крепости в знании».

Старый и новый «Живые»: сравнение двух антропологических моделей

Естествознание и примитивные организмы вчера и сегодня

Согласно одному из двух сценариев, предложенных Ибн Туфайлом любопытному читателю, Живой, сын Бодрствующего появляется на свет путем самозарождения. Так философ указал на средневековую теорию зарождения жизни из четырех элементов – воды, воздуха, земли и огня. По мысли Ибн Туфайла, «смешение» этих элементов приводит к формированию всякой вещи; впоследствии эту идею переймет у него Ибн ан-Нафис (607-687), чей Благородный, сын Говорящего самозародится в пещере, заменяющей ему материнскую утробу. Теория «смешений» гласит: тела образуются благодаря пропорциональным комбинациям четырех элементов; живые же тела обязаны своим становлением еще и крови, флегме, желтой и черной желчи. Здоровье, таким образом, является следствием умеренности смешений, а болезнь – отклонением от нее.

Как наука изображает сегодня примитивные организмы? Говоря о «пребиотическом супе», современная биология далека от проблемы происхождения первого человека; ее волнует апория «рождения» первой клетки – или, вернее, происхождения ее нуклеотидов и аминокислот. Изменились и «первоэлементы», и язык, их описывающий. Главный вопрос сегодняшней клеточной и молекулярной биологии звучит следующим образом: как на земле могло появиться одноклеточное существо, содержащее в себе код и механизм воспроизведения себе подобных? Теперь мы знаем и о том, что до человека на земле кипела жизнь. Как оказалось, антропос неотделим от своей биологической истории – истории, в том числе и простейших живых существ. Он появлялся медленно, постепенно; он неотчуждаем от продолжающегося процесса становления собственной биологической сущности.

Древняя и современная география

Странной выглядит и средневековая земля, описанная Ибн Туфайлом согласно Птолемею как совокупность семи регионов – «умеренных» и «неумеренных». Как убедительно показал Питер Слотердик, превращение Живого в выкинутого на берег после кораблекрушения Робинзона Крузо было бы невозможно без открытия «новой» суши в величественной водной стихии – то есть без победы морских путешествий над путешествиями сухопутными. Земля Ибн Туфайла отовсюду окружена непроходимой водой океана, подобно острову Живого, подумавшего было, что «не существует на свете ничего, кроме его суши». Мы же знаем, что «мировой океан» – не более чем метафора; на самом деле существует множество морей и океанов, чья площадь превосходит площадь земной суши.

Положение земли в космосе

Планета Живого не похожа на нашу планету, «отвоевавшую» свое периферийное положение в солнечной системе усилиями Коперника и Галилея. Средневековая земля Ибн Туфайла по-прежнему покоится в центре мироздания; она шарообразна и неподвижна. Он отмечает: «Науки квадривиума доказали факт шарообразности солнца; земля же подобна в этом солнцу».

Что касается нашего понимания планетарных систем, то мы знаем о движении всех небесных тел – в том числе земли – вокруг звезды (солнца), которая, в свою очередь, вращается вокруг другого космического центра. Все это человек узнал сравнительно недавно; что произошло бы с Живым, расскажи мы ему об этих аксиомах современной науки? Он почувствовал бы себя потерявшимся путником, которому придется расставлять новые дорожные знаки в бездонном, положительно бесконечном мире.

Теологические концепции

И все-таки история Живого – это история постижения абсолютной истины, манифест ущербности умозрения, часто подменяющего собой мистическое «созерцание» самости Сущего-Благодаря-Себе. Достижение истины объявляется Ибн Туфайлом возвращением к первоначалу – ибо дух, эманировавший из божественной Вышины, вечно стремится к своему истоку. Вышина эта трансцендентна по отношению к миру философа – и без того, как мы увидели выше, узкому и странному. Изменилась ли ситуация сегодня, после того как многие покровы были успешно сняты со сложного мира?

Сегодня Живой должен искать божественное присутствие с большим усердием; даже сам этот поиск более символичен, чем его средневековые аналоги. Современная физика заставляет человека отчаянно оглядываться на своем «острове», вынесенном на поля огромной вселенной, вынуждает судорожно браться, подобно Робинзону Крузо за изменение природы, подталкивает к борьбе за право оставаться в живых, за право творить. Но едва ли выживший «человек умелый» переступает порог умозрения или мистического «созерцания». К тому же, если Живой походит на Робинзона в части опыта обращения, покаяния, возвращения к истине, то мотивация их покаяния в корне разнится: Робинзон, нарушивший завет родителей, обращается только после явления ему знаков божественного благоволения, тогда как Живой начинает и продолжает свое путешествие совершенно самостоятельно.

«Человек природы» и «человек истории»

Сама человечность Живого формировалась в границах необитаемого острова; в отличие от Робинзона Крузо, Живой не был подготовлен социумом к тяжелому пути отшельничества. Лишившись людского общества, Крузо осознает и подлинную цену общежития, и истинную сущность своей человечности. Современная антропология встает на сторону Робинзона, заявляя о принципиальной несамостоятельности «человека природы», прочно связанного с историей и культурой человеческой расы. Человек существует, коль скоро существуют жизнь, земля и вселенная, имеющие свою запутанную историю. Иными словами, человек как биологическое существо имеет свою историю (и мы уже упоминали о «пребиотических» теориях ученых), – и в то же время он ведет историю и как существо культурное. Но ведь, говоря об истории, мы констатируем факт невозможности возврата назад. Регресс «человека природы» невозможен – но представить его себе мы можем, воображая, как культура превратила «человека природы» в «человека надприродного», в собственно человека. Мы в силах проследить траекторию длительного движения человека от того, что мы называем «природой», к культуре, отметив, в том числе, и поразившие его цивилизационные болезни. Возможно, это поможет нам вылечить их, раз нам суждено хранить единственно возможную «историческую» личность.

Встреча Робинзона Крузо и Пятницы не была встречей «природного» и «культурного» людей. Оба они принадлежали культуре – но Робинзон оказался глубже укоренен в ней; Робинзон – это тот же Пятница, проживающий на острове со своим племенем, вдалеке от других народов мира. Позже миру суждено было соединиться вновь: то, что называется экспертами «глобализацией», есть возврат к человеческому единству после длительной разлуки. Встреча Робинзона и Пятницы – это встреча двух растерянных людей, сомневающихся в человечности друг друга. Пятница бежит, едва завидев Робинзона – точь-в-точь как Абсаль, убежавший, будучи существом социальным, от «дикого» Живого. «И бросился Абсаль наутек, боясь, что тот потревожит его; но Живой, сын Бодрствующего шел по следу [пришельца], ибо свойственно ему было искать истину вещей». Страхи наших героев указывают на разницу между старыми и новыми антропологическими моделями: нам только предстоит узнать, кому следует бежать от другого первым – предполагаемому «человеку природы» или «человеку культуры».

Современная точка зрения на этот вопрос однозначна: человек, порвавший с социумом, культурой и языком, теряет свою человечность. Человечность обретается внутри культурных схем. Ибн Туфайл с этой мыслью, конечно же, не согласен. Он, де-факто, считает человеческую самость достаточно самостоятельной, чтобы познать себя без лишних посредников. «Трудясь, он, быть может, забывал обо всех самостях – обо всех, кроме своей. Она не исчезала, пока он вглядывался в самость Первого Бытия, истинного Необходимо Сущего». Современность восстает против самой такой возможности, усматривая в «Робинзоне» историю о борьбе социализированного человека за символические, социальные и языковые системы. Об этом пишет и Жиль Делез, толкующий роман Мишеля Турнье «Пятница, или Тихоокеанский лимб» – очередную метаморфозу «Живого» – и показывающий, как постепенно сходит на нет человечность, лишившаяся Другого. Исчезновение посредника, стоящего на границе сознания и субъектов реальности, приводит к самозамыканию личности и впадению ее в состояние бессознательности.

Что касается Живого, то он познавал мир необитаемого острова без «посредничества» символических систем, без языка. Он познает смыслы – и Абсаль обучает его языку только для того, чтобы отшельник мог рассказать об этих смыслах другим людям.

Заключение

Роман «Живой, сын Бодрствующего» объединяет западную и восточную философские традиции, философию с религией, умозрение с интуицией; он резюмирует основные представления средневекового философа о мироздании и Творце. Но мы вынуждены спросить себя: жизнеспособны ли сегодня эти представления? Ответ очевиден: они, мертвые и обездвиженные, «мумифицированы» в памяти традиции (в том числе – языковой традиции), и без того поблекшей под воздействием новых обычаев и новых языков. А это значит, что новые представления о мире вынуждают нас в который раз переписать легендарный текст Ибн Туфайла на свой лад.

Тауфик Фаиʼизи

Перевод Ф.О. Нофала

Источник: Научно-исследовательская корпорация «Верующие без границ», 08.04.16 г.

http://www.mominoun.com/articles/%D8 %AA%D8%AD%D9%88%D9%84%D8%A7%D8%AA-%D8%AD%D9%8A-%D8%A8%D9%86%D9%8A%D9%82%D8%B8%D8%A7%D9%86%D9%84%D8%A7%D8%A8%D9%86%D8%B7%D9%81%D9%8A%D9%84-2663

Сноски

1

Мутазилиты (араб. – отделившиеся, обособившиеся) – представители первой крупной школы в мусульманской «спекулятивной теологии» (калам), процветавшей в первой половине IX в.

2

Ашариты – представители одного из основных направлений мусульманской «спекулятивной теологии» (калам), последователи учения ал-Ашари (ум. 941), в более взвешенной форме продолжавшие рационализм мутазилитов.

3

Суфии – представители суфизма (ат-тасаввуф), мистико-аскетического течения в исламе. Слово «суфий» восходит к арабскому слову «суф» (грубая шерсть). Суфиями первоначально называли тех мусульманских мистиков, которые носили одежду из грубой шерсти как символ самоотречения и покаяния. Основными составляющими суфизма принято считать аскетизм, подвижничество и мистицизм. Как широкое идейное течение суфизм охватил литературу (поэзию), искусство (музыку), философию, историю и народную культуру. Принцип «универсальности» был одним из основных в суфизме.

4

Ихван ас-Сафа’ («Братья чистоты») – действовавшее на Ближнем Востоке в X в. близкое к исмаилизму тайное научно-философское сообщество, от имени которого был написан 51 трактат, образовавший энциклопедию Раса’ил ихван ас-сафа’ ва хуллан ал-вафа’.

5

В притче говорится о том, что когда Александр Великий захватил один из островов, он увидел в святилище острова статую, на пьедестале которой были выбиты какие-то слова на древнем языке. Заинтересовавшись, Алесандр велел жрецам перевести ему надпись. Там была рассказана история о дочери правителя (царя), бросившей своего незаконнорожденного сына в морскую пучину. Этот ребенок не погиб. Волны вынесли его на берег некоего острова, где малыша нашла антилопа и выкормила его своим молоком. Ребенок рос, и однажды к берегу острова причалил корабль, с борта которого сошел незнакомец. Этот незнакомец увидел юношу, не знавшего никаких наук и ремесел, и стал учить его всему, что знал сам. Волею судеб незнакомец был родным отцом бедного юноши, но не знал о том. Впав в немилость у правителя – отца девушки, он вынужден был покинуть родные берега и бежать в поисках укрытия. Так их свела судьба, и остров они покинули вместе, но не дано было им узнать о своем родстве.

6

Притча о Саламане и Абсале является отражением одного из древнегреческих мифов. В ней рассказывается о двух братьях: старшем, которого звали Саламан, и младшем – Абсале. Абсаль с раннего детства воспитывался во дворце своего старшего брата, который был царем некоего государства. Вырос он умным, честным, доблестным и прекрасным. Влюбилась в него жена Саламана, забыв стыд и честь свою. Дабы приблизить его к себе и видеть его ежечасно, она уговорила своего мужа сделать Абсаля воспитателем своих детей, которые были ему родными племянниками. И было так. Стала она оказывать ему знаки внимания и любви и были они столь откровенны, что устыдился Абсаль ее поведения. Тогда царица просила своего мужа отдать в жены Абсалю свою сестру, дабы прочнее связать семью родственными узами. Но в брачную ночь она заняла место своей сестры и только молния небесная открыла Абсалю ее обман и спасла его от греха. Избегая домогательств царицы, Абсаль уговорил своего брата-царя поставить его во главе войска и отправить на завоевание новых царств. Став героем, Абсаль вновь появился во дворце Саламана. Думал он, что царица забыла его, но страсть ее горела с прежней силой. Убедившись, что не может она склонить его к прелюбодейству, подговорила царица многих военачальников предать его на поле битвы. И был предан Абсаль. Покрытого множеством ран, брошенного на поле битвы беспомощного юношу укрыла самка дикого зверя. Молока, которым кормила она детей своих, хватило и Абсалю, чтобы не умереть от голода. Зализала она раны его, и он выздоровел и вернулся во дворец своего брата. Узнав о предательстве полководцев, Саламан пришел в ярость и велел казнить их всех. Тогда коварная царица подкупила повара, отравившего трапезу Абсаля. Абсаль умер. Саламан был безутешен. Он уединился в покоях своих и предавался грусти. Однажды ночью бог внял его мольбам и открыл ему тайну жизни и смерти Абсаля, оставшегося чистым перед братом своим, и коварство жены ужаснуло Саламана. И воздал он жене своей и повару ее то же, что сделали они с Абсалем.

7

Коран, 2:256 (255), в пер. Крачковского И.

8

Ибн Аби Усаиби‘а. ’Уйун ал-анбийа’ фи табакат ал-атыбба’. Бейрут: Дар ас-сакафа, б.г. Т. 3, с. 4–5.

9

Ибн Аби Усаиби‘а. ’Уйун ал-анбийа’… Т. 3, с. 5.

10

Верхняя одежда с длинными рукавами.

11

Ал-Казвини. Асар ал-билад ва ахбар ал-’уббад. С. 394.

12

Ас-Сухраварди. Ал-Хикма ал-илахиййа. С. 504.

13

Ас-Сухраварди. Ал-Хикма ал-илахиййа. С. 194–195.

14

Ас-Сухраварди. Ал-Хикма ал-илахиййа. С. 504.

15

Впервые книга была переведена на иврит в 1341 г. Мусой ал-Арджуни. Затем был осуществлен перевод на латинский, испанский, английский, французский, русский и многие другие современные языки.

E. Pococke. Philosophus autodidacatus. Oxoun, 1761.

F. Pons Boigues. El filosofo autodidacto de Abentofail. Novela Psicologica. Zaragoza. 1900.

Simon Ockley. The Improvement of the Human Reason. Cairo. 1905.

Leon Gauther. Hayy ben Yaghdan. Roman philosophique d’Ibn Thofail, Beyrouth. 1936.

В 1920 г. книга была переведена на русский язык Г. Кузьминым. В данном издании представлен новый полный перевод А.В. Сагадеева. Для первого полного арабского издания эту книгу подготовил и отредактировал Ахмад Амин, обратившись ко всем предыдущим изданиям: к подготовленному Михаэлем ибн Йахйа ал-Махрани и осуществленному в 1889 г. в Лондоне, к египетскому изданию Мухий ад-Дина ал-Курди, осуществленному в начале XX в., а также к изданию этой книги в 1935 г. в Дамаске. Ахмад Амин добавил в виде приложения трактат ас-Сухраварди «ал-Мактула», который получил от доктора ал-Худайри. Оригинал трактата хранится в библиотеке дворцово-монастырского комплекса Эль-Эскориал в провинции Мадрид.

16

«Трактат о Хаййе, сыне Йакзана» был опубликован в книге: Ибн-Сина (Авиценна). Избранное. М.: Книга, 1980.

17

Хайй, сын Йакзана (букв. Живой, сын Бодрствующего) – так зовут и величают одного из двух главных действующих лиц аллегорического трактата (или, как его иногда называли средневековые арабоязычные авторы, повести), написанного Ибн Синой в бытность его узником крепости Фардаджан. Хайй – олицетворение деятельного разума, т. е. последнего из истекающих от необходимо сущего космических интеллектов, каковой символизирует, в свою очередь, одновременно законосообразность мира, проявляющуюся в его срединной, подлунной части, и отражение этой законосообразности в коллективном разуме человечества. Другое главное действующее лицо – авторское «я», которое у Ибн Сины используется обычно для персонифицированного обозначения человеческой, т. е. разумной души. Описание мысленного путешествия, которое совершает авторское «я» вместе со старцем (шейхом, Учителем) Хаййем по странам Запада (материального мира) и Востока (мира умопостигаемого), представляет собою иносказательное резюме теоретической части философии мыслителя. Трактат переведен по критическому изданию арабского текста в кн.: Corbin Н. Avicenna et 1е récit visionnaire. T. II. Teheran – Paris, 1954.

18

В теле.

19

С тремя животными силами души, коим характеристика будет дана ниже.

20

Речь идет о выхождении разума за пределы чувственного, непосредственно связанного с телесными органами мира.

21

Мир пребывает в беспрерывном изменении, но законы, им управляющие, постоянны, вечно молоды и выражают нерушимую стройность вселенной.

22

Сам по себе человеческий интеллект лишь предрасположен к принятию умопостигаемых форм и в этом смысле выступает как потенциальный, или материальный разум: актуализация же его, т. е. превращение в действительность заложенной в нем возможности познания мира осуществляется посредством “соединения” с деятельным разумом, которому в данном акте принадлежит инициативная роль.

23

Познание служит источником эстетического наслаждения.

24

Букв. «из города Святости» (или Непогрешимости). Это арабское название Иерусалима акцентирует здесь мысль о непреложности управляющих миром законов.

25

Как далее выяснится, отец Хаййа – это олицетворение перворазума, т. е. космического интеллекта, непосредственно истекающего от необходимо сущего и символизирующего, в свою очередь, данную нам в нашем опыте систему мира. В замечании, что он – живой, содержится намек на сущностное тождество перворазума и деятельного разума, олицетворяемого Хаййем (Живым): в подлунном мире аккумулируется действие всех закономерностей универсума, и здесь же они постигаются высшим порождением этого мира – человеческим разумом.

26

Физиогномика символизирует суть рационального познания – продвижение от известного к неизвестному, от явления к сущности, от внешнего к внутреннему, глубинному. Проницательность Хаййа иллюстрирует эту суть познания мира интеллектом: суждение о внешнем облике собеседников служит для него средним термином силлогизма, заключением которого является суждение об их желании познакомиться с физиогномикой.

27

Сила воображения.

28

Сила гнева.

29

Сила вожделения.

30

Гнев и вожделение как противоположно направленные психические силы должны обеспечить необходимую для умосозерцания гармонию души, если их действия внесут друг в друга умеренность.

31

Произвольно комбинируя единичные представления, воображение, как правило, оказывается не в ладу с объективной действительностью: но в некоторых случаях получающиеся таким путем комбинации образов могут и отражать истину, что вскрывается при иносказательном толковании (например, при расшифровке сновидений и пророчеств).

32

Указание на роль целенаправленного опыта в установлении адекватности знаний, приобретаемых от других или выводимых из предшествующего неупорядоченного опыта (наблюдения).

33

Все сущее, как это объясняется в «Трактате о любви», испытывает страстное стремление к достижению специфического для него совершенства бытия: для разума такое совершенство состоит в полноте знания, т. е. в «соединении» с деятельным разумом.

34

Запад – материальный аспект сущего; Восток – формальный; рубеж, к которому они примыкают, – телесный мир.

35

Область чистой первоматерии и область чистых форм.

36

Речь идет об интеллектуальной элите – о мудрецах, которые для проникновения в сущность вещей должны иметь помимо природных к тому задатков соответствующую философскую подготовку.

37

Журчащий источник – логика как наука о правилах движения мысли от известного к неизвестному; стоячий источник жизни – интеллектуальная интуиция.

38

Пустыня – непознанная область бытия; море-океан – материальный, чувственный мир; гора Каф – совокупность космических интеллектов, управляющих движением небесных сфер и явлениями подлунного мира; преисподняя – невежество как противоположность знания, приносящего людям интеллектуальное блаженство.

39

К актуализации потенциального разума, к отвлеченному мышлению путь пролегает через чувственное постижение материального мира (через тьму).

40

Перешеек, о котором говорится в Коране (25:55; 5:20; 23:102), – грань, разделяющая познанное и непознанное.

41

Разум, вооруженный логикой, познает природу вещей, представляющих собою сочетание формы и материи.

42

О материальном аспекте сущего.

43

Плоть, в коей обретается человеческая душа.

44

Упоминаемый в Коране (18:84) тинистый (или зловонный) источник, в который закатывается солнце, – первоматерия.

45

Солнце здесь воплощает субстанциальные формы.

46

Занимаемое первоматерией пространство, которое Ибн Сина обозначает термином «мамадд», однокоренным со словом «материя» (мадда), не поддается определению потому, что в противном случае мы имели бы не первоматерию, а материю, наделенную телесной формой.

47

Первоматерия как таковая лишена всяких форм, ввиду чего последние выступают в качестве чуждых ей начал.

48

Драматическое описание беспрерывной смены форм в материи касается подлунного мира – «мира возникновения и уничтожения».

49

Предрасположение определенного участка материи к принятию видовой формы высшего или низшего порядка зависит от большей или меньшей соразмерности смеси, образуемой в нем четырьмя элементами (землей, водой, воздухом и огнем): в единичных субстанциях, принадлежащих к высшим видам сущего, наличествуют соответствующим образом модифицированные свойства низших видов (например, в растениях – свойства минералов, в животных – свойства минералов и растений и т. д.).

50

А именно – из мира чистых форм.

51

Область небесных сфер.

52

С областью возникающих и уничтожающих вещей, подлунным миром.

53

Сходство дольнего мира с миром горним обусловлено тем, что и там и здесь видовые формы соединены с материей, в которую они как бы привходят извне. Разница же между этими мирами состоит в том, что формы горнего мира навечно закреплены за каждым из единственных в своем виде небесных тел. Описание иерархической структуры небесных тел дается ниже в соответствии с несколько измененной Птолемеевой системой вместе с их астрономическими и астрологическими характеристиками.

54

Луна.

55

Меркурий.

56

Венера.

57

Солнце.

58

Марс.

59

Юпитер.

60

Сатурн.

61

Сфера неподвижных звезд.

62

Эклиптика, т. е. большой круг небесной сферы, по которому происходит кажущееся годичное движение Солнца, пересекает двенадцать зодиакальных созвездий; путь Луны на небесной сфере имеет двадцать восемь «стоянок» – областей, определяемых по наличию в них тех или иных звезд.

63

Изменение положения звезд на видимом небосводе определяется не свойственным им самим движением, а круговращением всей небесной сферы, к которой они кажутся прикрепленными неподвижно.

64

Перечисленные ранее светила (Луна, Солнце и планеты), кроме видимого, суточного вращения с небесной сферой, имеют и собственное вращение, в силу чего они как бы «наведываются» в созвездие Зодиака (Солнце проходит каждое из них в течение одного месяца).

65

Умопостигаемое беззвездное небо (эмпирей), которое символизирует мир как возможно сущее, данное нашей мысли в единстве заключенных в нем детерминаций.

66

Указание на чисто интеллигибельный характер этого мира, его отрешенность от телесности и движения.

67

Сущее на высшем уровне абстракции, необходимо сущее само по себе, которое не поддается ни определению, ни описанию, а постигается лишь интеллектуальной интуицией.

68

Мир четырех элементов в их первоначальном состоянии.

69

Неорганический мир, образуемый смешением элементов.

70

Растительное царство.

71

Животное царство.

72

Мир человека как существа разумного.

73

Разумная душа.

74

Арабское «карн» обозначает одновременно сонмище, группу кого-то и рог (намек на рога сатаны).

75

Два рода шагающего сонмища – собирательные образы сил гнева и вожделения; летающее сонмище – такой же образ силы воображения. Первые две силы более связаны с материальным миром, чем третья, а потому шагающее сонмище помещено левее летающего.

76

Душа.

77

Нервы, по которым передаются ощущения, свойственные пяти внешним чувствам (зрению, слуху, вкусу, обонянию и осязанию).

78

Органы ощущения.

79

Формы чувственно воспринимаемого мира.

80

Воспринимаемые формы передаются общему чувству.

81

Общее чувство, не способное проникнуть в универсальное содержание восприятий, передает их памяти.

82

Рациональной части души.

83

Восприятия хранятся в памяти, а заключенные в них общие представления (идеи) передаются так называемой силе догадки.

84

Речь идет о способах образования общих понятий.

85

Воображение.

86

Гнев.

87

Вожделение.

88

Воображение связывает человека с чувственным миром, отвлекая от размышлений о мире умопостигаемом, о сущем как таковом, между тем как именно подобного рода размышления обеспечивают индивиду интеллектуальное блаженство и бессмертие.

89

Эти две категории демонов олицетворяют души праведников, чьи свойства, сами по себе недостаточные для проникновения в высшие истины бытия, служат аналогом тех свойств, которыми должен располагать мудрец прежде, чем погрузится в чистое умосозерцание.

90

Области интеллектуальной деятельности.

91

Справа – теоретический разум, слева – практический.

92

«А ведь над вами есть хранители – благородные писцы» (Коран, 32:10-11).

93

По ту сторону чувственно воспринимаемого мира – умопостигаемый мир космических разумов и душ.

94

Необходимо сущее само по себе, или бог традиционных религий.

95

Космические души.

96

Космические разумы, подражающие вечной и неизменной мысли необходимо сущего.

97

Перворазум. У Плотина (Эннеады, V, 2, 1) родителем сущего считается само божество (Единое), которое пребывает по ту сторону сущего; у Ибн Сины же эта роль отводится перворазуму, который символизирует эмпирически постигаемый аспект сущего, взятого в его единстве; целокупность же сущего, схватываемая в интеллектуальной интуиции, образует другой его аспект, символизируемый необходимо сущим (царем), который, таким образом, не запределен сущему, а тождественен ему. В этом суть пантеизма Ибн Сины.

98

Необходимое сущее не имеет ни рода, ни видового различия, ни каких-либо других характеристик и потому не поддастся никакому определению или описанию.

99

Диалектика необходимо сущего состоит в том, что оно проявляется в возможно сущем и только в нем одном, но его проявления в нем не тождественны его сущности.

100

Имеются в виду три категории предающихся богомыслию людей, о которых рассказывается в трактате Ибн Сины «Указания и замечания».

101

Заключительная реплика Хаййа служит как бы переходом к содержанию «Трактата о птицах».

102

«Повесть о Хаййе, сыне Йакзана» на русском языке опубликована в книге: Ибн Туфайл. «Повесть о Хаййе, сыне Йакзана» / Перевод и вступительная статья А.В. Сагадеева. М.: Книга, 1988.

103

По другой версии: «Ты просил, о чистый брат…». Таким обращением начинаются многие трактаты, образующие энциклопедию «Братьев чистоты» – конспиративной группы идеологов исмаилитского движения (Х в.).

104

Великий философ средневековья Абу Али Ибн Сина (980-1037) утверждал, что свою «Книгу исцеления» он написал, дабы удовлетворить интерес к учению Аристотеля современных ему почитателей древнегреческой философии, а для себя и своих единомышленников составил трактат «Восточная мудрость». Трактат этот, за исключением небольших разделов, по физике и логике, до нас не дошел, и о его содержании ученые высказывают противоречивые догадки. Младший современник и друг Ибн Туфайля Ибн Рушд точку зрения последователей Ибн Сины на его «восточную мудрость» передает так: Абу Али не верит в реальное существование некоего божественного начала, отрешенного от материи, и свою книгу назвал «Восточной мудростью» потому, что на Востоке есть люди, по представлениям которых божественное начало находится в небесных телах. Такая интерпретация «восточной мудрости» Ибн Сины вполне согласуется с пантеистическими идеями, содержащимися в некоторых символах повести Ибн Туфайля.

105

Слово «Состояние» здесь и далее используется как термин, обозначающий экстатическое состояние, в котором единство Бытия, отождествляемое с божеством, выступает объектом непосредственного, интуитивного созерцания. Этот и другие термины из словаря суфиев (мусульманских мистиков) будут даваться с прописной буквы, чтобы подчеркнуть их принадлежность к суфийской терминологии.

106

Восклицание, приписываемое суфию Абу Йазиду ал Бистами (ум. ок. 875), который в состоянии экстаза отождествлял свое Я с Истинным Бытием, т. е. Божеством.

107

Высказывание суфия ал-Халладжа (казнен в 922).

108

Слова, приписываемые еще одному представителю суфизма – Абу Саиду Ибн Абил Хайру (967-1049), а также ал-Халладжу.

109

Абу Хамид ал-Газали (1058-1111) – известный мусульманский богослов и философ.

110

Это двустишие (бейт), принадлежащее араб. поэту IX в. Ибн ал-Мутаззу, ал-Газали приводит в автобиографическом трактате «Избавляющий от заблуждения» (Газали. Избавляющий от заблуждения / Пер. А.В. Сагадеева // Григорян С.Н. Из истории философии Средней Азии и Ирана VII – XII вв. М., 1970, с. 247).

111

Абу Бакр Ибн ас-Саиг Ибн Баджа (ум. в 1138) – андалусийский философ, старший современник Ибн Туфайля.

112

Соединение с так называемым «деятельным разумом», символизирующим и закономерность процессов, происходящих в подлунном мире, и постигающий ее адекватно общечеловеческий разум.

113

Ибн Баджа. Соединение разума с человеком (на араб. яз.): Ibn Bajjah (Avempace), Opera metaphysica/ Ed. by M. Fakhry. Beirut, 1968,p. 172-173.

114

Речь идет о познавательной «силе» души.

115

«Вкушанием» суфии обозначали состояние, при котором божество становится объектом непосредственного, мистического переживания.

116

См.: Ibn-Sina (Avicenna). Livre des directives et remarques (Kitab alisarat wa l-tanbinat) / Traduction avec introduction et notes par A.-M. Goichon. P., 1951, p. 493–494; 495-496.

117

Пример со слепым от рождения человеком в таком же контексте приводится и в трактате ал-Газали (Газали. Указ. соч., с. 249).

118

Близости к пантеистически понимаемому божеству, когда человек не осознает своей самости как чего-то отличного от данного ему в интуитивном созерцании объекта.

119

Дальнейший текст до слов «С отступлением этим…» в издании А. Амина отсутствует.

120

Предмет метафизики, учения о сущем как таковом, отличен как от предмета физики, учения о данных нам в ощущении явлениях природы, так и от предмета мистического опыта.

121

Божество пантеистов, или Истинное Бытие, не поддается определению, а потому не имеет «предела», тогда как все остальное получает определение благодаря ему.

122

Красная сера – философский камень.

123

В наших краях – в Андалусии.

124

Абу Наср ал-Фараби (870-950) – великий философ средневековья, предшественник Ибн Сины.

125

«Книга исцеления» – главное энциклопедическое сочинение Ибн Сины, охватывающее логику, математические науки (арифметику, геометрию, теорию музыки, астрономию), физику (включая психологию) и метафизику, или «божественную науку».

126

Стихи араб. поэта из Толедо ал-Ваккаша (ум. в 1095).

127

«Смерть похитила его…» Ибн Баджа, занимающий пост везира при одном из правителей, был обвинен в неверии и под конец отравлен своими соперниками.

128

«…либо только еще растут…» Некоторые исследователи считают, что речь здесь идет об Ибн Рушде.

129

О совершенной душе, стремящейся к подлинному счастью, т. е. к философскому познанию сущего, в «Политике» ал-Фараби говорится, что таковая «не погибает с гибелью материи, так как для своих способностей и существования она более не нуждается в материи», поскольку метафизические понятия, хотя у их истоков и находятся ощущения, абстрагированы от всего чувственного, материального. Иная доля ожидает души людей, помыслы которых не поднимаются выше чувственного: их души «не достигают того совершенства, посредством которого они отрешаются от материи, так что они гибнут, как только гибнет материя» (См.: ал-Фараби. Социально-этические трактаты. Алма-Ата, 1973, с. 127, 130,131).

130

Речь идет о не дошедшем до нас комментарии ал-Фараби к «Никомаховой этике» Аристотеля.

131

Перипатетики – последователи учения Аристотеля.

132

«…и мысли, кои дошли до нас…» К ним относятся, прежде всего, идеи, почерпнутые из апокрифической «Теологии Аристотеля».

133

Имеется в виду трактат ал-Газали «Непоследовательность философии», или, по более принятому, но неточному переводу – «Опровержение философов».

134

Речь идет о работе ал-Газали «Весы деяний».

135

Эта мысль ал-Газали часто сравнивается с «методологическим сомнением» Декарта.

136

Здесь под имāмом подразумевается религиозный деятель, богослов, пользующийся высоким авторитетом.

137

«…содержится…истина…» Речь идет о так называемых «эзотерических сочинениях» ал-Газали.

138

О сотворении человека в Коране говорится: «И вот сказал Господь твой ангелам: “Я сотворю человека из звучащей, из глины, облеченной в форму. А когда я выровняю и вдуну от Моего духа, то падите, ему поклоняясь”» (Коран, 15:28-29). Здесь и далее в основу перевода цитат из Корана положено издание его в переводе И.Ю. Крачковского (Коран. М., 1986). В отсылках на Коран число, стоящее перед двоеточием, указывает на порядковый номер суры, а после – номер айата. Ссылки на Коран даются прямо в тексте под строкой.

139

Философское сочинение Абу Хамида ал-Газали «Ниша света». Ввиду указанного здесь обстоятельства некоторые исследователи высказывают сомнение в авторстве трактата «Ниша света». Вопрос этот может быть решен в свете общей характеристики, даваемой творчеству ал-Газали Ибн Рушдом, согласно которому ал-Газали «в своих книгах не связывает себя ни с одним из учений, будучи с ашаритами – ашаритом, с суфиями – суфием, с философами – философом» (Ибн Рушд. Рассуждение, выносящее решение относительно связи между религией и философией // Сагадеев А.В. Ибн-Рушд (Аверроэс). М., 1973, с. 189); «Из приписываемых ему книг явствует, – пишет он в другом месте, – что в метафизических науках он обращается к учению философов. Самым ярким свидетельством и наиболее убедительным подтверждением тому служит книга его, озаглавленная «Ниша света» (Ибн Рушд. Опровержение опровержения / пер. А.В. Сагадеева и А.И. Рубина // Избр. произведения мыслителей стран Ближнего и Среднего Востока IX – XIV вв. М., 1961, с. 479.

140

«…воззрениями… кое-кого из любителей философии». Об этих, распространившихся в современной ему Андалусии взглядах Ибн Туфайл говорит в конце повести, ссылаясь на них как на одну из причин, побудивших его взяться за перо. По мнению Л. Гудмена, речь в данном случае идет о мистиках, притязавших на полное самоотождествление с Богом. Но с этим вряд ли можно согласиться, поскольку мистики (суфии) не притязали на философскую мудрость. Скорее всего, автор имеет в виду тех, кто, встав на путь грубого «материализма», пренебрегал высшими метафизическими истинами, а возможно, и не скрывая своего скептицизма по отношению к религиозным догмам и предписаниям. Таких людей ал-Фараби называл «ненастоящими философами». Можно обнаружить связь подобного рода воззрений с высказыванием Ибн Сины о действии воображения («летающего сонмища») на людей, которые, не будучи способны мыслить абстрактными категориями, отрицают все, что нельзя представить себе в чувственной форме: «Что же до летающего сонмища, то оно лишь наущает человека считать ложным все незримое, расписывает перед ним красоту поклонения тому, что сотворено природой и искусством, и тайно внушает ему, будто нет другого рождения, нет воздаяния за дурные и благие дела и нет вечносущего над царствием». (Ибн Сина. Трактат о Хаййе, сыне Йакзана // Сагадеев А.В. Ибн-Сина (Авиценна). М., 1980, с. 228).

141

Намек на ночное путешествие Мухаммада из Мекки в Иерусалим, о котором говорится в 17-й суре Корана.

142

В тексте, изданном Амином, далее следуют слова, видимо, представляющие собой позднейшую интерполяцию: «…и будто растут там некие деревья, приносящие плоды в виде женщин (это и есть тот самый остров ал-Вак-Вак, о котором повествует ал-Масуди)…».

143

В средневековой арабо-мусульманской науке земная поверхность делилась с юга на север на семь климатов (поясов). Наиболее умеренным, а потому благоприятным для развития жизни и цивилизации считался четвертый климат, соответствующий широте Средиземноморья.

144

Точка зрения, высказывавшаяся «философом арабов» ал-Кинди (ок. 800 – 873).

145

«…те, кто отрицает возможность самозарождения…» – т. е. те, кто придерживается в вопросе о появлении на земле людей религиозной точки зрения. Историю с принцессой и ее ребенком можно рассматривать как аллегорию на ветхозаветный рассказ о первородном грехе и изгнании Адама из рая. Ветхозаветная версия начальной истории человечества в учении Чистых Братьев смыкается с излагаемой далее натуралистической версией, выступая в качестве «небесного» архетипа того, что происходило на земле в пространстве и во времени. «Земной Адам», первый человек, согласно Чистым Братьям, появился там, где для этого имелись соответствующие условия, – в районе экватора, где день равен ночи, температура воздуха постоянна и климат умерен. «Земным раем» они считали гору Якут, расположенную на одном из «островов Индийских», а именно на острове Шри Ланка. При этом ближневосточные энциклопедисты рассматривали возникновение человечества как один из этапов эволюции земной жизни, которому предшествовали этапы появления на земле неразумных животных, до них – растений, а еще раньше – минералов.

146

Представления о возможности самозарождения живых организмов из «бродящей глины» восходит к античной науке. См.: Аристотель. О душе, с. 415; О возникновении животных, с. 715.

147

Пневма, или «воздухообразное тело», служит носителем души как совокупности сил, функций организма. То, что душа не может быть отделена от своего носителя ни в чувственном восприятии, ни мысленно, делает невозможным и ее самостоятельное существование после гибели тела.

148

Ветхозаветное положение, отсутствующее в Коране, но приписываемое исламской традицией пророку Мухаммаду.

149

В аналогичном контексте световая символика используется в трудах Ибн Сины, а символ зеркала – у ал-Газали, в энциклопедии Чистых Братьев и, по сообщению аш-Шахрастани, у сабиев.

150

Двойной намек: на философское положение о том, что человеческая душа функционирует, опираясь на силы неорганической природы, и на положение Корана – о том, что Аллах, сотворив Адама, повелел ангелам склониться перед ним. Для философов мусульманского средневековья второе положение было аллегорическим выражением первого, а также тезиса о том, что человек призван познать природу и властвовать над ней.

151

Точку зрения, согласно которой из трех важнейших органов человеческого тела – сердца, головного мозга и печени – главенствующее положение занимает сердце, Ибн Сина противопоставлял излагаемому в Платоновом «Тимее» тезису о том, что это положение принадлежит мозгу.

152

В этом, как и в ряде других случаев, развитие некоторых навыков у человека – вплоть до тех, что связаны с методами постижения Истинного Бытия, Ибн Туфайл склонен объяснять, исходя из своеобразной теории подражания.

153

В происхождении «языка» животных Ибн Сина придавал решающее значение его коммуникативной функции, причем «язык» этот считал основой, на которой развивалась человеческая речь.

154

Хайй ибн Йакзан наделяется на этом этапе развития высшими психическими силами, свойственными неразумным животным.

155

По традиции, восходящей к Пифагору и Галену, Ибн Туфайл делит жизнь своего героя на семилетние периоды, или «седмины».

156

Травянистое растение, род ковыля.

157

Рубеж, разделяющий первую и вторую седмины в жизни героя, знаменует переход от животного способа существования к человеческому, когда Хайй ибн Йакзан получает первые навыки в «практических искусствах», т. е. в изготовлении всевозможных орудий. Очевидна первостепенная роль, которую играет, по Ибн Туфайлю, в становлении человека как существа разумного его рука, заменяющая «естественные» орудия, которыми пользуются животные.

158

Смерть газели символизирует конец того периода в развитии человечества, когда оно жило «дарами природы». Отныне человек занимает по отношению к природе активную позицию.

159

Размышляя над вопросом о сущности жизни и смерти, герой переходит от объяснения явлений только механическим взаимодействием тел к изучению их скрытых, внутренних причин и приходит к идее существования души как начала самодвижения тела и как начала, выражающего самость данной особи. Сравнение тела живого существа с палкой, которой Хайй пользовался в схватках со зверями, указывает на происхождение представления о теле как о совокупности органов, которыми «пользуется» душа (в арабском, как и в древнегреческом, понятия органа и орудия выражаются одним и тем же словом).

160

Некоторые авторы видят в отдельных деталях жизнеописания героя намеки на появление у человека в различные периоды его эволюции верований, предшествовавших монотеистическим религиям. Если это так, то здесь можно усмотреть намек на появление у Хаййя культа животных.

161

Возможно, намек на то, что Хайй превращается в огнепоклонника.

162

Речь идет о «пневме» – материальном носителе психических сил.

163

Познание единства предмета как непрерывности (см.: Аристотель. Метафизика, 1016 а) и причины его органического единства.

164

Для философов мусульманского средневековья была характерна мысль об отсутствии резких границ между различными царствами природы.

165

Л. Готье отмечает в этом месте, что Ибн Туфайл, смешивая два понятия, одно и то же называет попеременно духом и душой. Ж. Лябика, подготовивший к печати алжирское издание его перевода, оправдывает это тем, что форма «романа» позволяет подобного рода «вольности изложения». Между тем никаких вольностей Ибн Туфайл здесь не допускает: душа – различающий признак и форма духа, или пневмы, а не сам этот дух. Как будет видно дальше, различающий признак того, что у растений выполняет функцию, аналогичную функции животного духа, именуется растительной душой, а различающий признак начала, определяющего движения и качества минеральных тел, – природой.

166

Таким образом, Ибн Туфайл, отождествляя телесность с протяженностью, считает ее, подобно Ибн Рушду, ближайшим атрибутом материи, а значит, и ее фундаментальной формой. Ибн Сина же рассматривал три измерения (протяженность) как акциденции материальных вещей, а ближайшей формой материи считал телесность. Далее, однако, автор характеризует протяженность как вещь, которая только напоминает форму. Это позволяет заключить, что точка зрения Ибн Туфайля на протяженность была как бы переходной от точки зрения Ибн Сины к точке зрения Ибн Рушда. После Ибн Рушда в Европе (у Декарта, Спинозы) утвердилась концепция материи, характеризующейся прежде всего протяженностью (на авторитет Ибн Рушда в этом вопросе ссылается Джордано Бруно).

167

Имеются в виду четыре стихии, или элемента: земля, вода, воздух и огонь.

168

Здесь и далее в тексте, изданном Амином, это начало (деятельный разум) характеризуется как нечто «действующее по свободному выбору». Добавления эти, очевидно, вызваны были стремлением переписчика придать рассматриваемому здесь началу черты теистического божества.

169

Герой повести начинает мыслить силлогизмами и вскоре, как увидим, приступает к составлению первых доказательств.

170

Дальнейшее рассуждение, доказывающее пространственную ограниченность мира, воспроизводит доводы, которыми пользовались ал-Кинди и Ибн Сина.

171

Две звезды из созвездия Малой Медведицы.

172

Существование пустоты, таким образом, исключается.

173

Сравнение, восходящее к Платону («Тимей», 30; 92 с) и использовавшееся Ибн Баджей.

174

Органистическая трактовка Вселенной, очень напоминающая ту, которая была принята у Чистых Братьев.

175

Доводы, отвергающие тезис о сотворении мира во времени, повторяют аргументы, приводившиеся с той же целью Ибн Синой.

176

Данное рассуждение воспроизводит доказательство Ибн Синой существования бытийно необходимого сущего – пантеистического божества, по отношению к которому данный нам в нашем конечном опыте мир выступает как нечто «тварное», но не сотворенное во времени, т. е. как бытийно возможно сущее.

177

Важная с философской точки зрения мысль о том, что бытие, существование предицируется форме и материи неравносильно.

178

У средневековых арабов, как и у древних греков, слово добродетель означало совершенство, идеал.

179

До сих пор применительно к этому бытийно необходимому началу использовалось относительное местоимение «что», если здесь не исправление, внесенное переписчиком, то переход к использованию местоимения «кто» может означать намек на то, что обозначаемое им понятие соответствует понятию Бога, как его трактуют теисты.

180

Герой повести готовится стать на путь суфиев-гностиков.

181

Поскольку именно так обстоит дело «со всякой лишенной разума скотской породой безразлично, в человеческом та обличье или нет», то данное замечание означает, что взгляды, здесь излагаемые, в принципе ничем не отличаются от трактовки бессмертия и потусторонней жизни, которую выдвигал ал-Фараби и которую Ибн Туфайл характеризует в начале повести как сомнительную.

182

Как и Ибн Сина в одноименном его аллегорическом трактате, Ибн Туфайл здесь воздерживается от утверждения абсолютной неизменности и неуничтожимости небес.

183

Следовательно, способность к проявлению признаков жизни заложена в самом фундаменте материального мира в четырех стихиях.

184

Центр Вселенной, по тогдашним представлениям, совпадает с центром земли; огонь же из всех стихий, образующих концентрические сферы, наиболее удален от этого центра и находится в непосредственной близости к сфере Луны.

185

Так Хайй ибн Йакзан приходит к представлению о существовании вида (по современной терминологии – рода) человеческого, коего единственным представителем он пока считает себя.

186

Все эти действия, направленные на сохранение природной среды, – аналоги высоконравственной жизни человека, общающегося с себе подобными существами, каковым Хайй, живущий на острове один, быть, конечно, не мог. Важно, однако, то, что, поступая так, наш Робинзон вовсе не рассчитывал на потусторонние воздаяния. Но при аллегорическом толковании религиозных догм, касающихся потусторонней жизни, их можно без труда согласовать и с поведением Хаййя, поскольку цель его жизни отныне – познание Истинного Бытия, т. е. Бога, а следовательно, и достижение вечного блаженства.

187

Три способа круговращения представляют собой последовательные этапы концентрации движений героя вокруг центра, которым и становится наконец его физическое Я. Чрезвычайно смелый намек содержится в описании второго способа круговращения – вокруг дома и камня: во времена паломничества в Мекку мусульмане совершают ритуальный обход Дома Аллаха – храма Каабы с хранящимся там Черным Камнем.

188

Речь идет о джихаде души, который, по представлениям суфиев, заключается в противоборстве человека собственным низменным страстям.

189

Учение об аффирмативных (положительных) и негативных атрибутах Бога принадлежит Ибн Сине.

190

Богомыслие (точнее, поминание имени Аллаха, чего Хайй, разумеется, осуществить не мог из-за отсутствия у него человеческой речи), как и кружение на месте (характерное для основанного ас-Сухраварди «братства танцующих дервишей»), было одним из методов, использовавшихся суфиями для приведения себя в экстатическое состояние.

191

Поскольку используемое здесь арабское слово, обозначающее речь, служит также для передачи понятия спекулятивной теологии ислама (калама), то эта фраза может быть истолкована и в том смысле, что Хайй ибн Йакзан познал Бога, нисколько не нуждаясь в теологах и теологии.

192

Слова, приписываемые мусульманской традицией Мухаммаду.

193

Стоянка, согласно принятой у суфиев терминологии, – это длительное состояние мистического созерцания.

194

Исчезновение – еще один суфийский термин, обозначающий высшую степень самоотдачи созерцанию Чистого Бытия.

195

Этот образ, символизирующий человека, который неспособен постичь самоочевидную истину, восходит к Аристотелю («Метафизика», 993), а начиная с ал-Кинди, использовался и в философской литературе мусульманского Востока.

196

Ср.: Коран, 30:6 (7). Не исключено, что распространение в Андалусии именно таких взглядов, не поднимающихся выше уровня обыденного «здравого смысла», имеет в виду Ибн Туфайл, говоря о воззрениях, заинтересовавших в его стране некоторых любителей философии (см. коммент. к с. 140).

197

Речь идет о Перворазуме как первой эманации Истинного Бытия. Космическую иерархию представляют далее в нисходящем порядке сферы неподвижных звезд, Сатурна, Юпитера, Марса, Солнца, Венеры, Меркурия и Луны, каждой их которых соответствует особый разум, или, по терминологии Ибн Туфайля, самость (сущность).

198

Образ зеркал, передающих друг другу отражение солнца (Истинного Бытия), встречается у ал-Газали и в неоплатонической литературе.

199

Деятельный разум, символизирующий единство и закономерность явлений, происходящих в подлунном мире, в мире возникновения и уничтожения.

200

Число 70 тысяч фигурирует в «Нише света» ал-Газали, где оно обозначает количество покровов света и тьмы, за которыми скрывается божество. О «ликах» божества говорится в «Эннеадах» Плотина.

201

Ввиду тождества Истинного Бытия познающей его самости здесь не имеет значения, подразумевается ли под таковой самость Хаййя как индивида или как олицетворения человечества, достигшего данного уровня постижения единства сущего.

202

Души несовершенных людей, пребывающих в аду невежества. Выше, однако, говорилось, что подобные души обречены на небытие или нечто подобное небытию (см. коммент. к с. 125).

203

Картина мира возникновения и уничтожения. О выравнивании и вдувании см. коммент. к с. 62.

204

Совечный Истинному Бытию феноменальный мир не только извечен, но и неуничтожим в будущем.

205

Т. е. в этом вероучении (а по всем признакам речь в данном случае идет об исламе) используются «поэтические» и «риторические» рассуждения, призванные действовать не столько на разум, сколько на эмоции людей.

206

Эти два персонажа, имена которых заимствованы Ибн Туфайлем у Ибн Сины, олицетворяют, соответственно, теоретический разум и разум практический, из коих второй довольствуется буквальным пониманием священных текстов, а первый стремится постичь их внутренний смысл и предрасположен к чисто теоретическому, абстрактному мышлению.

207

В отношении выполнения практических предписаний и законов религии, регулирующих человеческое общежитие, между представителями теоретического разума и разума практического не может быть никаких противоречий. Даже самый атеистически мыслящий философ обязан на людях строго придерживаться освящаемых господствующим вероучением обрядов и норм поведения.

208

Непримиримые противоречия между теоретическим разумом и разумом практическим возникают в сфере общего мировоззрения, где или теология должна быть подчинена философии, как это было в социальной утопии ал-Фараби, или философия обязана выступать в качестве служанки богословия, что и осуществляли в своем творчестве Фома Аквинский и другие теологи западноевропейского средневековья.

209

Под речью здесь опять можно понимать спекулятивную теологию (калам), а под наукой вполне определенно – религиозные знания.

210

Принципиальная разница между Пятницей и Робинзоном: первый, выросший в естественных условиях и руководствующийся «естественным светом разума», совершая благие дела, нисколько не помышляет о том, что ему за это воздастся сторицей в потусторонней жизни; второй, напротив, привык рассматривать такие дела именно как угодные Богу, т. е. сулящие потусторонние награды.

211

Если не считать убеждения в том, что человечество в общем представляет собой закономерное порождение природы, вопросы антропогенеза для философов мусульманского средневековья были действительно трудными (хотя здесь и выдвигались гипотезы о том, что переход от неразумных животных к мыслящим существам опосредствуется обезьянами или даже своего рода «снежными людьми», именуемыми «наснас»).

212

Вариант отношений, складывающихся между чистым, философским разумом и теоретическим разумом, представляемым спекулятивной теологией, о котором мечтал ал-Фараби: теология обязуется подражать философии и быть ее «служанкой» (ср.: ал-Фараби. Книга букв / Под ред. М. Махди; на араб. яз. Дамаск, 1971, с. 133).

213

Согласно мусульманским представлениям, в день Страшного Суда деяния каждого человека будут взвешены на особых Весах, а по Пути, о котором здесь говорится, смогут пройти лишь праведники, тогда как грешники низвергнутся с него в ад.

214

Говоря о погрязших в невежестве классах людей, Ибн Туфайл намекает на учение ал-Фараби о «невежественных городах», представленных различными, с точки зрения жизненных ориентаций, категориями людей и противоречащих «образцовому городу». Перечисляемые здесь низменные, чувственные вещи соответствуют ориентациям, противоположным идеальной. Накопление богатства – атрибут «города обмена», где жители «стремятся помогать друг другу для достижения зажиточности и богатства, но не как средства для достижения чего-то, а как цели всей жизни» (ал-Фараби. Философские трактаты. Алма-Ата, 1970. С. 323). Стремление к наслаждениям – атрибут «города низости», в котором жители «стремятся к наслаждениям – в еде, в питье, половых сношениях, иными словами, они стремятся к такому наслаждению, которое действовало бы на чувства и воображение, стремятся возбудить веселье и утешаться забавами во всех их видах и проявлениях» (там же). Утоление страстей – атрибут «коллективистского (демократического, по терминологии Платона) города», коего жители «стремятся к тому, чтобы каждый из них свободно мог делать то, что он хочет, ничем не сдерживая свою страсть» (там же, с. 324). Вымещение гнева – атрибут той разновидности «властолюбивого города», в которой «заведено вредить другому без пользы для себя ‹…›, например, когда лишают жизни только лишь из жажды насилия» (ал-Фараби. Социально-этические трактаты, с. 153). Стремление добиться власти – атрибут всякого «властолюбивого города», где жители «стремятся к тому, чтобы другие покорялись им, а сами бы они не покорялись никому» (ал-Фараби. Философские трактаты, с. 324). Религиозная деятельность, диктуемая тщеславием или опасением подвергнуться преследованиям, – атрибут «заблудшего города» и «невежественных городов» вообще, ибо в городах этих человек, занятый религиозными делами, осуществляет их «лишь для видимости – с тем, чтобы завоевать одно какое-то благо или все эти блага» (там же, с. 359). В частности, он может обрести таким путем специфическое благо «честолюбивого города», где его за это «будут почитать, уважать и возвеличивать» (с. 360). В крайнем же случае религиозной деятельностью он может добиться того, что его не будут «подозревать в чем-либо» (с. 358).

215

Если человек не может мыслить абстракциями, то пытаться разубедить его в истинности изложенных мифологическим языком догматов религии не только бесполезно, но и пагубно, ибо представитель «широкой публики», не став философом, может в этом случае лишь превратиться в скептика, т. е. в человека, практически не управляемого ни в нравственном, ни в гражданском отношении.

216

Слова о том, что, подражая Хаййю, Абсаль лишь приблизился к уровню постижения им бытия, могут указывать и на невозможность достижения теоретическим разумом в каждом отдельном случае абсолютной истины, раскрывающейся лишь перед коллективным умом человечества в его вечном поступательном движении, и неспособность спекулятивной теологии проникнуть в существо метафизических вопросов.

217

Перевод «Повесть о Хаййе, сыне Йакзана» («Повесть о западной чужбине») осуществлен по книге: Œuvres philosophiques et mystiques de Shihabaddin Yahya Sohrawardi. Ed H. Corbin. Teheran – Paris 1952 / 1977, p. 274–292.

218

Ибн Сины.

219

Коран, 39:34. В передаче цитат из Корана использовался перевод И.Ю. Крачковского (М., 1963).

220

Букв. Непогрешимый. Символ теоретического разума.

221

Горний мир.

222

Букв. Запад. Мир первоматерии.

223

Частные знания (возможные совершенства души).

224

Чувственно воспринимаемый мир (приобретенный разум).

225

Коран, 4:77. Символ дольнего мира (тела), мира противоположностей, которые «тиранят» друг друга.

226

Букв. Вожатый. Первая эманация (деятельный разум).

227

Хайр – универсальный разум (= первая эманация) (перворазум). В некоторых рукописях – «Ибн-ал-Хайр».

228

Ал-Йамани – Йеменский. Ср. слова Мухаммада: «Воистину, со стороны Йемена Я чувствую дыхание Всемилостивого».

229

Страсти.

230

Мир мрака, тело, элементарный мир.

231

То есть безжизненным.

232

Небесные сферы. Ср. Коран, 22:45.

233

То есть когда вы отвлечены от чувственных восприятий. Ср. Коран, 39:42.

234

Абстрагированными. (Множественное число указывает на то, что речь обращена к разуму как совокупности мыслей).

235

Коран, 24:40. Намек на материальные тела.

236

При торможении сенситивной деятельности души или во время упражнений.

237

Коран, 28:30 – «И когда он подошел к нему, был к нему зов с правой стороны в благословенной роще из кустарника: «О Муса, Я – Бог, Господь миров!..»

238

По горнему миру.

239

В момент, не затемненный созерцанием природных вещей.

240

Божественное вдохновение. Ср. Коран, 27:20-31.

241

Коран, 28:30.

242

Коран, 27:22 – «Тот пробыл недолго и сказал: «Я узнал то, что ты не знаешь, и пришел к тебе от Сабы с верным известием». Саба – единственное место, где в Коране упомянута южно-арабская религия, – не передача арабской традиции, а только вариант арабской легенды. См.: Первая книга Царств, гл. 10. В этой же суре (ст. 20): «И он стал разыскивать птиц и сказал: “Почему это я не вижу удода. Или он отсутствует”».

243

С прирожденной способностью (умозрительной силы).

244

Знание и упражнение (т. е. суфийское воспитание воли).

245

Освободись от связей с материей.

246

Ср. Коран, 2:244, 2:260.

247

Коран, 67:15.

248

Умертви плотские страсти.

249

В смысле «оставь».

250

Ср. Коран, 29:32.

251

Ср. Коран, 15:65.

252

Ср. Коран, 15:66.

253

Ср. Коран, 18:70.

254

Ср. Коран, 11:43.

255

Т. е. до первоматерии, отделенной от формы: тень – первоматерия, солнце – форма.

256

Ср. Коран, 11:44.

257

Животный дух.

258

Ср. Коран, 11:45.

259

Ср. Коран, 11:83. Срок соединения индивидуальных душ с универсальной душой.

260

Ср. Коран, 21:74. Мерзости – телесные страсти.

261

Ср. Коран, 11:84. Камни – низменные душевные качества и аффекты (жадность, зависть, тщеславие и т. п.).

262

Природный дух.

263

Ср. Коран, 54:13.

264

Ср. Коран, 18:70.

265

Ср. Коран, 18:78. Царь смерти.

266

Ср. Коран, 26:119.

267

Гог и Магог – привязанность к дольнему миру, ложные формы воображения.

268

Левая сторона – материальный мир.

269

Ср. Коран, 11:46. Мухаммад разумел горы в Аравии, а затем это название было переменено на Кираду, отделяющую Армению от Курдистана.

270

Джинн – сила воображения (и мышления).

271

Мудрость.

272

Ср. Коран, 18:95. Отделился от Гога и Магога, от ложных образов воображения.

273

Ср. Коран, 18:98.

274

Предосуждение дел дольнего мира Богом. Ад и Самуд – имена, погубленные Богом.

275

Ср. Коран, 18:40.

276

Головной мозг с извилинами, являющийся вместилищем человеческого духа. Люди и демоны (ас-сакалайн) со сферами – зовущая и порицающая души (ан-нуфус ал-’аммāра ва-л-лаввāма) с вожделениями.

277

Прекратил действие двигательной силы, идущей от головного мозга к органам через жилы. Меридиан (кабид ас-самā‘) – головы.

278

Когда перешагнул душевный дух.

279

Т. е. зовущие души (’аммāра), природный и душевный дух и другие силы, так что остались только специфические для человека силы – знание и умозрение.

280

Силы: притяжение, удержание, усвоение, распределение, питание, воспроизведение, формирование, рост, страсть, похоть.

281

5 внешних и 5 внутренних воспринимающих сил.

282

Ср. Коран, 25:48.

283

Ср. Коран, 25:47. Первоматерия постигается через форму.

284

Ср. Коран, 6:154. [Как и в других местах, автор говорит здесь от имени Бога в первом лице].

285

Моя сестра – первоматерия тел.

286

Ср. Коран, 12:107.

287

Деятельный разум.

288

Сила, обеспечивающая существование тел.

289

Небесная сфера.

290

Ср. Коран, 3:5.

291

Сила гнева.

292

Сила вожделения. Лев и Телец – символ мира, в котором нет различных природ и который состоит из единичных тел, ничего не оспаривающих друг у друга.

293

Т. е. осталось только все прямолинейное, ибо Лук (Стрелец) и Рак обозначают криволинейное.

294

Канопус – универсальная душа.

295

Небесные сферы.

296

Небесные сферы, хотя они творящие, подвержены возникновению и уничтожению так же, как элементарные тела.

297

Овцы – страх.

298

Ср. Коран, 11:42; 23:27.

299

Т. е. формы сердца.

300

Т. е. почти не упала завеса.

301

Единичные души.

302

Море – наука. Ср. Коран, 18:61.

303

Ср. Коран, 18:64.

304

Универсальная душа.

305

О Синин говорится в Коране (95:2). Обычно она отождествляется с горой Синай.

306

Ср. Коран, 28:88.

307

Ср. Коран, 28:95.

308

Ср. Коран, 31:24.

Content

Ибн Сина (Авиценна), ас-Сухраварди, Ибн Туфайл
Повесть о Хаййе ибн Йакзане

Трилогия философского пробуждения

Пробуждение Ибн Сины. Мудрость «Исцеления» и «Спасения»

Пробуждение ас-Сухраварди. Мудрость бунтовщика

Пробуждение Ибн Туфайла. Мудрость гармонии и справедливости

Ибн Сина (980-1037). Трактат о Хаййе, сыне Йакзана

Ибн Туфайл (ок.1110 – 1185). Повесть о Хаййе, сыне Йакзана

Шихаб ад-Дин Йахйа ас-Сухраварди (ок. 1155-1191). Повесть о Хаййе, сыне Йакзана (Повесть о западной чужбине)

Приложение

Хайй б. Йакзан

Размышление о притче Сухраварди «Повесть о западной чужбине»

Метаморфозы ибн-туфайловского «Живого, сына Бодрствующего»

Книга «Живой, сын Бодрствующего»

«Живой, сын Бодрствующего» и другие повести

Источники ибн-туфайловского «Живого, сына Бодрствующего»

Цель Ибн Туфайла

Содержание романа

Старый и новый «Живые»: сравнение двух антропологических моделей

Естествознание и примитивные организмы вчера и сегодня

Древняя и современная география

Положение земли в космосе

Теологические концепции

«Человек природы» и «человек истории»

Заключение

Сноски