Джосс Вуд

Наша лучшая зима

Пролог

Год назад на Рождество

Ди‑Эй Уинстон смотрела на монитор ноутбука. Дело было в Девоншире[1], в пяти тысячах километров от ее дома в Бостоне, штат Массачусетс.

Она болтала по скайпу со своими лучшими подругами, близняшками Дарби и Джули Броган. Ди‑Эй часто удивлялась, как близнецы могут быть настолько разными? Джули — спортивная брюнетка, с голубыми глазами, графичной стрижкой и острым язычком. Дарби — уютная пышечка с белокурыми локонами. Они сидели у себя в офисе в Бостоне, готовясь к рождественской вечеринке, которую каждый год устраивали для сотрудников.

— Передавайте всем мои поздравления… с наступающими! Скажите, что я желаю всем… волшебных праздников.

Дарби закатила глаза.

— Вообще‑то люди в таких случаях говорят: «Счастливого Рождества!»

Ди‑Эй пыталась, она действительно пыталась. Но эти слова застревали у нее в горле. «Счастливого Рождества! Счастливых праздников!» Нет, она не могла этого выговорить. Она легко могла рассуждать о финансовых потоках, процентных ставках, о котировках и акциях, но она немела и тупела, как только на улицах появлялись новогодние украшения. Рождество заставляло ее снова чувствовать себя одиноким ребенком, не понимающим, почему родители ее не любят.

Близняшки умирали от любопытства по поводу ее ненависти к Рождеству и каждый год пытались выведать причины, но Ди‑Эй не настроена была обсуждать это даже с лучшими подругами.

Она обожала близняшек, но ей всегда было легче любить людей на расстоянии. Дистанция была ее страховочной сеткой, ее спасательным жилетом. Она считала, что дистанция — лучшая защита. Эта стратегия работала, когда она была ребенком, и позже, когда она была подростком, так с чего бы отказываться от нее теперь?

Дарби склонила голову набок.

— Платье у тебя просто фантастическое! Очень идет к темным волосам.

Джули кивнула в знак согласия.

— Тебе идет вишневый. Хотя, ты же знаешь, тебе все идет, стройняшка ты наша.

Нет, она этого не знала.

Близняшки считали ее привлекательной, но сама она видела себя совершенно иначе. В глубине души она так и осталась нескладной чернушкой, безумно раздражавшей белокурую и голубоглазую красавицу мать. Фенелла признавала, что дочь у нее довольно смышленая, вот только чересчур долговязая, ненормально тощая, слишком зажатая и совершенно необаятельная. Так Фенелла говорила, когда бывала в хорошем настроении. Что она говорила, когда была в плохом, Ди‑Эй старалась не вспоминать.

— Угу… А что ты наденешь на ноги? — не унималась Дарби.

— Туфли от Джимми Чу, которые ты заставила меня купить на прошлой неделе, — кивнула Ди‑Эй на шикарные серебряные лодочки, стоявшие на кровати.

— Угу… — одобрительно замурлыкала Дарби. — А когда прилетает Мэтт?

Ди‑Эй раздраженно вздохнула.

— Он не прилетит.

— Он тебя кинул? — ехидно спросила Джули. — Отличный рождественский подарок!

Ну как же они не понимают? Они с Мэтью Эдвардсом и так проводят вместе все свободное время. Все свободное время, какое только находят в своих графиках. Правда, эти поиски всегда напоминают решение сложной математической задачи, и так все шесть лет. Иногда им даже выпадал целый уик‑энд. И тогда она забывала все профиты и дефициты и становилась самой собой — веселой, смелой, чувственной.

Но Ди‑Эй все время чувствовала, что, хотя эти отношения тянутся уже несколько лет, они все равно остаются отношениями без обязательств. У них не было ничего общего, и ничего их не связывало, кроме отличного секса. Но Ди‑Эй это вполне устраивало. Она не нуждалась в муже, любовнике или даже постоянном сексуальном партнере. Покинутая отцом и отвергнутая матерью, Ди‑Эй не собиралась никому давать возможность разбить ее сердце еще раз. Она тщательно охраняла этот хрупкий орган.

Вот, например, Мэтт. Она любила проводить с ним уик‑энд время от времени. Но когда мужчина заявляет тебе на Рождество, что какой‑то клиент в Нидерландах для него важнее, — это всегда ранит. Мэтт был успешным адвокатом по правам человека, и, скорее всего, он помчался защищать политического беженца, которому грозит экстрадиция и тюрьма, или аборигена из племени, которое выселяют с его исконной территории. И это было очень самоотверженно с его стороны. Но сегодня это нисколько не утешало Ди‑Эй.

Теперь ей придется одной идти на свадьбу подруги. Подруга была не особенно близкой, и Ди‑Эй запросто могла бы пропустить ее свадьбу, но это был прекрасный повод сбежать из Бостона и избавить себя от череды дурацких рождественских мероприятий и навязчивых слащавых поздравлений.

Дарби пыталась утешить подругу:

— У вас обоих всегда работа на первом месте. Наверное, для него это очень важно.

Наверное, это важно. А она не важна.

Ди‑Эй вздохнула, взглянула на часы в нижнем углу монитора и сказала:

— Я пошла краситься, а то опоздаю в церковь.

Дарби нахмурилась и кивнула на платье.

— Только сначала сними его, а то заляпаешь.

Хороший совет. Они с близняшками дружили с детского сада, так что она совершенно спокойно раздевалась перед ними. Но это касалось только одежды. Открыть свою душу ей было гораздо сложнее. Ди‑Эй аккуратно стянула платье через голову и расправила его на кровати.

Джули присвистнула.

— Пуш‑ап, кружевной пояс и туфли на шпильках! Эдвардс понятия не имеет, что теряет.

— Имею.

Этот голос!

Ее сердце, глупое хрупкое сердце, бешено заколотилось.

Мэтт стоял в дверном проеме, прислонясь к косяку, и выглядел так непростительно сексуально, как… Как всегда. Высокий блондин с прозрачными зелеными глазами и золотистым загаром, он был похож не на юриста, славящегося стальной хваткой, а скорее на фотомодель, рекламирующую солнце, море и секс.

Ди‑Эй едва сдержалась, чтобы не кинуться к нему и не начать срывать с него одежду. Ей отчаянно хотелось стянуть с него ослепительный бежевый пиджак, рвануть рубашку так, чтобы пуговицы во все стороны полетели, расстегнуть ремень, запустить руку в его джинсы и почувствовать, какой он горячий и как твердеет в ее руке…

Так было всегда. Мэтту достаточно было просто посмотреть на нее невероятными нефритовыми глазами, и она за три удара сердца превращалась из невозмутимого финансиста в жадную развратницу. Ди‑Эй не любила его, да и вообще едва знала, но, черт возьми, она так хотела прижаться к нему губами, почувствовать его пальцы во всех самых потайных уголках ее тела.

«Не подавай виду! Держи себя в руках! Ты же крутая!» — приказала себе Ди‑Эй.

— Я думала, ты не сможешь прилететь, — сказала Ди‑Эй, злясь на себя за радостные нотки в голосе.

«Да уж, ты — сама крутизна, Уинстон!»

— Мой клиент получил отсрочку.

Мэтт поднял руку и провел большим пальцем по ее губам. Он опустил глаза, скользнул взглядом по глубоко вырезанному бюстгальтеру, крошечным трусикам. Желание, вспыхнувшее в его глазах, очаровывало и возбуждало Ди‑Эй. Когда тебя хочет сексуальный мужчина — это всегда возбуждает.

— Хороший наряд, Дилан‑Энн, — сказал Мэтт, когда их глаза снова встретились.

Он был единственным человеком, кроме матери, который называл ее полным именем, но Мэтт произносил его с нежностью, а не с раздражением.

— Привет…

Это было все, что способна была выговорить Ди‑Эй пересохшим и заплетающимся языком.

— И тебе привет.

Мэтт наклонился, но, когда их губы почти коснулись друг друга, замер. Он всегда так делал. Ди‑Эй не знала, зачем он останавливался, но наслаждалась этими секундами головокружительного предвкушения. Она отчаянно жаждала его прикосновений, но любила оттянуть этот момент. Первый поцелуй после такого томительного ожидания всегда ошеломлял ее.

Наконец губы Мэтта коснулись ее губ, и это было как новое знакомство, смешанное с радостью узнавания. Дальше поцелуи превращались в лавину — неудержимую лавину страстного желания. Но этот первый всегда бывал очень нежным, но ничуть не менее сексуальным, чем следующие.

Ди‑Эй понадобилась вся ее воля, чтобы оторваться от его рта, отодвинуться от его жаркого тела.

— Если мы немедленно не начнем одеваться, то опоздаем на свадьбу.

— Точно! У тебя осталось пятнадцать минут, чтобы навести красоту. Только постарайся не затмить невесту, — раздался сухой голос Дарби.

Ди‑Эй выглянула из‑за спины Мэтта. Ее подруги все еще были там, и обе выглядели недовольными. Ди‑Эй поблагодарила Бога, что они видят только спину Мэтта, а не лицо и не его выражение.

— Эй, Мэтт, — окликнула его Дарби.

Мэтт закатил глаза.

— Добрый вечер, дамы!

— Очень мило с твоей стороны, что в последнюю минуту ты все‑таки появился, — язвительно сказала Джули.

В ответ Мэтью только высокомерно приподнял бровь. Затем подошел к столу, посмотрел на экран и улыбнулся.

— До свидания, дамы! — Он захлопнул ноутбук, потом повернулся к Ди‑Эй: — Я скучал по тебе.

Она слегка отклонилась и внимательно посмотрела ему в глаза, прикидывая, не говорит ли он это, чтобы немедленно затащить ее в постель. Но его взгляд был искренним. Он никогда не настаивал на сексе, и если Ди‑Эй не отвечала на его поползновения, то просто давал задний ход. Мэтт не просил и не принуждал. Кроме того, оба знали, что она готова нырнуть с ним в постель в первую же секунду. Она была воском в его руках.

— Полуобнаженная красавица в сексуальном нижнем белье! Ты просто рождественский подарок! — Мэтт отвел прядь волос с ее лица, потом вдруг что‑то вспомнил и нахмурился. — Но я улетал в такой спешке, боялся опоздать и не успел купить презервативы. У тебя нет?

Ди‑Эй покачала головой. Черт возьми! Мэтт был очень осторожен и никогда не занимался незащищенным сексом.

— Проклятие! Нет презервативов. Может, нам стоит пойти в церковь, а это отложить на потом.

«Черт возьми, нет!»

— А может быть, нам ничего не откладывать?

Ди‑Эй уже расстегивала его джинсы, ощущая под тканью набухшую плоть. Мэтт застонал.

— Дилан‑Энн, если мы сейчас займемся оральным сексом, я потом не смогу остановиться. Я хочу войти в тебя. Я быстро сбегаю за презервативами и вернусь. Мы пропустим венчание, но успеем на праздничный ужин.

Но Ди‑Эй не могла ждать.

— Пожалуйста, Мэтт! Я принимаю таблетки, и я ни с кем не была после тебя. А ты?

Мэтт кивнул:

— Я тоже.

Он поцеловал ее, потом отступил.

— Я могу доверять тебе, Дилан‑Энн? Не будет никаких неожиданных сюрпризов?

Если бы он знал ее лучше, то не задавал бы таких вопросов. Конечно, секс у них был горячий и дикий, но на самом‑то деле Ди‑Эй не такая. В Бостоне она никогда не делала ничего неожиданного и вообще ненавидела сюрпризы. Вся ее жизнь была тщательно распланирована, и Ди‑Эй никогда не теряла контроль над ней. К тому же ребенок не входил в ее планы. Вот Дарби, та страстно мечтала о малыше.

Ди‑Эй рывком стянула с него джинсы вместе с бельем, обвила руками его сильную шею и впилась в губы, шепча между поцелуями:

— Да, Мэтт! Войди в меня, я больше не могу!

Он быстро скользнул внутрь ее пальцами, отодвинув нежное кружево и одновременно толкнул ее на кровать. Ди‑Эй знала, что Мэтт был заботливым любовником и старался не торопиться с первым проникновением, нежно разогревая партнершу. Но сейчас она не нуждалась ни в разогреве, ни в нежности, она хотела, чтобы он пронзил ее.

— Войди в меня!

Но Мэтт решил еще подразнить ее и стал медленно стягивать остатки одежды. Ди‑Эй застонала от нетерпения, и Мэтт улыбнулся в ответ.

У него был богатый арсенал улыбок, от едва приподнятого угла рта до ослепительной, но Ди‑Эй больше всего любила именно эту — немного жестокую и торжествующую улыбку захватчика.

— Ну ладно, тогда берегись, Дилан‑Энн!

Мэтт крепко ухватил ее за бедра, приподнял и резко вошел в нее. Ди‑Эй почувствовала внутри его горячую твердую плоть, о которой так мечтала, и прошептала:

— С Рождеством!

Глава 1

Почти год спустя…

Мэтт Эдвардс уверенно шел сквозь толпу в зале прилета международного аэропорта Логан, обходя встречающих с цветами и табличками и одновременно просматривая сообщения в смартфоне. Десять писем из его офиса. И ни одного от Дилан‑Энн.

Он написал ей еще неделю назад, но до сих пор так и не получил определенного ответа, смогут ли они встретиться в Бостоне. Может быть, она хотела наказать Мэтта за то, что он долгое время не объявлялся. Но он действительно был очень занят весь этот год, поэтому они виделись реже, чем обычно. Намного реже. Но сейчас он был здесь и надеялся, что сможет вернуться к прежним отношениям.

— Мэтт!

Мэтт повернулся и увидел в толпе высокую фигуру своего старого друга Найджела Локвуда, который, улыбаясь, шел ему навстречу. Это был приятный сюрприз.

Мэтт сунул телефон во внутренний карман пиджака и протянул Найджелу руку.

— Очень рад видеть тебя, но что ты здесь делаешь?

— Провожал Джули, она улетела в Нью‑Йорк на встречу с клиентом. Вспомнил, что ты прилетаешь сегодня, посмотрел в расписании, когда прибывает твой самолет, и решил, что неплохо было бы вместе выпить пивка, что скажешь?

Отличный план! Они с Найджелом не виделись несколько месяцев, может быть, даже больше года, только перезванивались и обменивались имейлами. В колледже они были очень дружны и оставались друзьями до сих пор, несмотря на напряженную жизнь обоих.

Кстати, именно Найджел познакомил его с Ди‑Эй, и Мэтт всегда был ему за это благодарен.

— Пиво — это здорово.

Они направились к ближайшему бару, Мэтт поставил чемодан в угол и сел за стойку. Не прошло и минуты, как перед ним стоял высокий запотевший бокал темного портера. Они чокнулись.

— Что привело тебя в Бостон? — спросил Найджел после первого глотка.

Что ему ответить? Мэтт постарался не замечать боль, кольнувшую его сердце. Он часто заезжал в Бостон проведать любимого деда, но этот визит был мучительным.

— Отправляю деда в пансионат.

— Судья согласился переехать из своего дома? Но почему? — удивился Найджел.

Мэтт сделал глоток пива, прежде чем ответить.

— Деменция. Альцгеймер. Он больше не может жить один.

— Мне так жаль, — отозвался Найджел. — Ты долго пробудешь в городе?

Мэтт провел пальцем по запотевшему стеклу.

— Не знаю. Я постарался отменить запланированные выступления в суде до самого Нового года, по крайней мере, до Рождества. Так что ближайшие три недели я, скорее всего, здесь.

Найджел пристально смотрел ему в лицо, и Мэтту захотелось рассказать ему и о другой причине своего приезда в Бостон. Но ему всегда было нелегко говорить о личной жизни.

Найджел неожиданно пришел ему на помощь.

— Собираешься встретиться с Ди‑Эй, пока ты в городе?

Мэтт поморщился.

— Это кто интересуется: ты или твоя невеста?

Найджел усмехнулся.

— Знаешь, что Джули сказала мне на прощание? Ее последние слова перед паспортным контролем были не «я тебя люблю, ты главный мужчина в моей жизни», а «обязательно узнай у Мэтта, почему они уже год почти не видятся с Ди‑Эй».

— Да ты подкаблучник, приятель, — усмехнулся Мэтт, потом, помолчав, добавил: — Я думал, что Джули и Дарби будут только рады, что мы с Ди‑Эй не общаемся. Они не особенно меня любят.

Найджел потер лоб.

— Слушай, я тут тоже отчасти замешан. Это я познакомил вас с Ди‑Эй. Я, конечно, сказал близняшкам оставить вас в покое. Вы взрослые люди и сами знаете, что делаете. Но они любят ее, и потому сейчас они беспокоятся…

Мэтт поднял голову.

— Беспокоятся? О чем?

Найджел помолчал.

— Ты знаешь, как я люблю Джули… Если бы не она, я бы никогда не полез к тебе с этим разговором…

«Она и правда сделала из него подкаблучника», — подумал Мэтт. Его бы это даже позабавило, если бы не тема разговора.

— Близняшки обеспокоены, потому что она как‑то изменилась с прошлого года. Год назад она была более спокойной, более собранной и… счастливой, — ответил Найджел.

— И они винят меня за это, — договорил за него Мэтт.

— Не столько винят, сколько хотят понять. Ди‑Эй ничего им не говорит, поэтому моя невеста попросила спросить тебя. Черт, я говорю, как подкаблучник!

— Значит, ты не просто так пригласил меня выпить?

— Я всегда рад выпить с тобой, — смутился Найджел. — Слушай, забудь об этом, Мэтт. Это не мое дело и не дело Джули, и я чувствую себя полным придурком.

Мэтт собирался поставить Найджела на место, но на самом деле ему этого не хотелось.

Он всегда завидовал дружбе Дилан‑Энн и близняшек. Они были настоящей командой и всегда поддерживали друг друга. А он всегда был сам по себе, сколько себя помнил, к тому же его стремительно развивающаяся карьера не оставляла ему времени на друзей. И уж тем более на отношения.

Мэтт тщательно подобрал слова.

— У нас с Ди‑Эй полное взаимопонимание. Мне очень жаль, если у нее был тяжелый год, но я не думаю, что это связано со мной. Мы были предельно честны друг с другом, и мы давно обо всем договорились. Никто из нас не ищет постоянных отношений. И мы оба понимаем, что если работа или другие люди не дают нам видеться, то это не должно быть проблемой.

— Другие люди? Ты встречаешься еще с кем‑то? Встречается? Найджел даже не понимает, о чем говорит. У него было несколько тяжелых процессов. Ему пришлось наблюдать, как его дед, бывший некогда блестящим юристом, разваливается на глазах. Это был слишком тяжелый год, чтобы нагружать его еще и новыми отношениями с новыми женщинами. А отношения — это всегда груз. Этот жестокий урок он выучил еще в ранней юности.

В шестнадцать лет он влюбился и был уверен, что это навсегда. Они с Джеммой упоенно строили планы: окончат школу, потом колледж, поженятся, заведут детей. И они всегда будут так же любить друг друга. Потому что она была его единственной.

В семнадцать лет она сообщила, что беременна. И он был счастлив — у него будет семья, он будет любить и защищать их.

И опять они строили планы, пока Джемма внезапно не заявила, что сделала аборт, переходит в другую школу и уезжает из города.

Так в семнадцать лет он понял, что любовь — это когда тобой манипулируют, а потом бросают. Его родители, Джемма — все они доказали ему это. В семнадцать лет он вычеркнул любовь из своей жизни, и последующие годы не заставили его изменить это решение.

Но он любил секс, а секс для него означал Дилан‑Энн.

Она тоже не стремилась к прочным отношениям. У нее тоже была аллергия на привязанность. Они проводили вместе достаточно времени, чтобы насладиться друг другом, но недостаточно, чтобы сблизиться. Это было прекрасно…

Но, кажется, кончилось.

Он вернулся в Бостон, в свой город, и не видел причин не встретиться. Прошло так много времени, он соскучился по ее запаху, по ее смеху. Дилан‑Энн, веселая и чувственная, была именно тем лекарством, в котором он сейчас так нуждался. Только она могла бы отвлечь его от мыслей о плачевном состоянии деда.

Мэтт посмотрел на Найджела.

— Я действительно не знаю, что происходит в жизни Дилан‑Энн, но я сомневаюсь, что ее проблемы связаны со мной.

Найджел допил пиво.

— Так ты собираешься увидеться с ней?

Еще как собирается.

Мэтт кивнул.

— Тогда мне велено передать тебе, что если ты причинишь ей боль, то тебе горло перережут.

— Понял. Но, как я уже сказал, у нас с ней полное взаимопонимание.

Найджел поднял руки.

— Я только передаю. — Он кинул на стойку несколько купюр, жестом отказавшись от предложения Мэтта заплатить, и добавил: — Мы с Джули живем сейчас в Локвуд‑Хаус. Дарби, Леви Броган и Ди‑Эй тоже там живут. У нас пустует квартирка над гаражом. Если не хочешь провести эти недели в отеле, можешь пожить там.

Если Мэтту не изменяла память, речь шла об угловой пристройке к особняку Локвудов в роскошном пригороде к северу от Бостона. Это было щедрое предложение, и Мэтт с благодарностью его принял.

— Спасибо. Это было бы замечательно.

— Это была идея Джули. Наверное, собирается лично проследить, чтобы ты хорошо себя вел. — Найджел улыбнулся. — Кстати, Леви Броган считает, что Ди‑Эй ему как сестра и он обязан заботиться о ней. К счастью, он не знает о вашем романе, — сказал Найджел, похлопал Мэтта по плечу и вышел из бара.

Мэтт проверил смартфон. По‑прежнему ни одного письма от Ди‑Эй. Он машинально полистал фотографии и остановился на той, где она лежала на песке на частном пляже в Сент‑Бартсе. Ди‑Эй тогда сидела лицом к морю, но обернулась, кода он подошел. Она была так пленительна, что Мэтт не выдержал и накинулся на нее прямо там, на кромке прибоя. Это был удивительный секс на границе моря и земли. За шесть лет у Мэтта накопилось много завораживающих воспоминаний о Ди‑Эй, но это было самым ярким.

И ему хотелось бы больше таких воспоминаний. Покачав головой, Мэтт быстро пролистал всю переписку с Ди‑Эй за последнее время. Он написал ей, что будет в Бостоне, и спросил, могут ли они встретиться. Ди‑Эй отправила ему удивленный смайлик в ответ…

Мэтт нахмурился. Удивленный смайлик вряд ли можно принять за согласие.

И за отказ тоже.

И вообще это было не похоже на Ди‑Эй.

Она всегда прямо и просто писала, может ли встретиться с ним или нет.

Они не играли в игры, не пытались манипулировать, не лгали друг другу. Они либо хотели быть вместе, пусть на день, на два или три, или не хотели. Они либо могли уделить друг другу время, либо не могли. В этом году они не могли встречаться, но это только потому, что так сложились обстоятельства. У нее был ее стремительно развивающийся бизнес, у него — несколько сложных процессов и проблема с дедом, которую он долго пытался решить другим образом, но вот теперь приходится отправить его в пансионат.

Но что, если она с кем‑то встречается?

Внутри у Мэтта пробежал неприятный холодок, но он тут же взял себя в руки. Он не имеет права ревновать. Они оба согласились, что не могут рассчитывать на моногамность друг друга, если разлучаются на долгое время. Весь прошлый год они не виделись, но это были обстоятельства, а не его выбор. Они решили быть честными друг с другом и прямо говорить, если встречаются с кем‑то еще. Но она не говорила ему ничего подобного: ни лично, ни по телефону, ни эсэмэской, имейлом или обычным письмом — вообще никак. Фактически она не писала ему с конца марта. Раньше он часто получал от нее письма, пусть даже ничего не значащие: просто селфи или смешные мемы, но потом она исчезла.

Мэтт нахмурился, вспомнив, что друзья беспокоились за нее и подозревали, что у нее какие‑то проблемы. Со здоровьем? На работе? В семье?

Или, что еще хуже, Джули была права, и эти проблемы связаны с ним, с тем, что у них было?

Его телефон пискнул, сообщая о полученной эсэмэске.

«Привет. Я пока не готова. Дашь мне еще немного времени?»

«Конечно. Нет проблем. Я в городе до Рождества, если ничего не случится».

Мэтт задумался. С дедом они договорились встретиться только завтра. Чем бы ему заняться сегодня?

Может быть, поехать и просто проведать Дилан‑Энн? Проверить, остался ли у них шанс возобновить их отношения…

И самому посмотреть, счастлива она или нет.

Мейсон Джеймс поставил чашку эспрессо перед студентом, сидящим за угловым столиком в кафе гольф‑клуба «Локвуд‑Эстейт». Парень был так погружен в вычисления, что даже не заметил этого. Мейсон мельком заглянул в его тетрадь и тут же увидел ошибку. Он хотел было указать на нее, но осекся и вернулся за стойку.

Три года назад это было его работой — улаживать проблемы, находить выходы из кризисных ситуаций, иногда даже решать вопросы жизни и смерти. Эта работа принесла ему кучу денег, а еще гипертонию и язву желудка. Еще она разрушила его брак и поставила под удар его отношения с сыновьями.

Поэтому Мейсон вышел из бизнеса и купил себе небольшую, но очень стильную кофейню. Он водил своих мальчиков на тренировки по хоккею и бейсболу, играл с ними в компьютерные игры, помогал им делать домашние задания.

Он подавал кофе, маффины и пирожные и часто говорил себе, какая прекрасная вещь скука.

Мейсон услышал, как студент за его спиной чертыхнулся. Он обернулся. Парень в отчаянии таращился в свою тетрадь, запустив руки в волосы. «Еще немного, и он начнет их выдирать», — подумал Мейсон. Разве с него убудет, если он поможет мальчишке с задачкой?

Мейсон вернулся к студенту, еще раз заглянул ему в тетрадь и постучал пальцем по графику:

— Проверь вот тут.

Студент с сомнением посмотрел на него.

— При всем моем уважении, я учусь в докторантуре в MIT[2].

Мейсон пожал плечами. Он мог бы рассказать этому парню, что он тоже защитил докторскую в MIT. Но он просто еще раз постучал пальцем по графику и стал ждать, пока парень сообразит. Наконец тот нахмурился, потом ахнул и просиял.

— О… Да, вы правы! Спасибо большое!

Мейсон улыбнулся, коротко кивнул и пошел обратно за стойку. В это время зазвенел колокольчик на двери, возвещающий, что пришел очередной посетитель.

Ему не нужно было оглядываться, чтобы узнать, кто вошел. Его сердце опередило его глаза и бешено заколотилось. Опершись плечом о ближайшую стену, он смотрел, как женщина его мечты вплывает в его кофейню в сопровождении молодой брюнетки со стопкой журналов свадебной моды. Это Джули, одна из дочерей Калли Броган, припомнил он.

Мейсон провел рукой по лицу. Последнее, чего он ожидал от жизни, когда открывал эту кофейню, — что он западет на очаровательную клиентку. Да, она была старше его, но кому какое дело? Он мог бы встречаться с молодой женщиной, да и встречался с несколькими, но никто из них не производил на него такого впечатления, как Калли Броган. Это невозможно было объяснить или преодолеть.

А видит бог, он пытался.

Калли подняла голову, и их взгляды встретились. Между ними протянулась электрическая дуга, как было всегда, когда они оказывались в одном помещении.

Несмотря на то что он был на другом конце кофейни, он видел, что она чувствует то же самое, — он заметил, как затвердели ее соски под тонким шелком платья. Ее тянуло к нему так же, как его к ней, хотя она и отрицала это.

Почему она не подпускает его к себе?

Ах да, потому, что она еще не готова и все еще любит покойного мужа.

Мейсон посмотрел в потолок и потряс головой. Его считали одним из самых блестящих умов его поколения, но он так и не смог изобрести способ затащить эту женщину в постель.

Это все, чего он хотел: фантастический секс с очаровательной женщиной. Он не искал вечной любви — как ученый, он не верил во все вечное. Но он верил в базовую потребность человека — в секс. Мейсон пошел к ней — не мог не пойти, — но женщина остановила его едва заметным движением головы.

Мейсон вернулся за стойку, но украдкой следил за Калли. Почему он не пещерный человек? Он перебросил бы ее через плечо, унес, усадил бы на свой «дукати» (в его фантазиях это всегда была весна или лето) и умчал… в ближайшее место, где им не помешают.

Его преследовала эта фантазия: он увозит ее на мотоцикле, посадив впереди себя, обнимая ее сзади за талию, за грудь, целуя ее в затылок…

— Простите, сэр! Я снова застрял. Не могли бы вы помочь мне?

Мейсон обреченно вздохнул.

Поскольку секс на мотоцикле или даже теплая погода в ближайшее время ему не грозили, можно было заняться и математикой.

Глава 2

Мэтт вошел в шоу‑рум «Броган и Уинстон» на Чарльз‑стрит и огляделся. Неоштукатуренная стена красного кирпича, диван в зеленую и белую полоску, белые стулья, оранжевые подушки. На стенах висели картины в стиле поп‑арта, в вазе на стеклянном столике стоял букет свежих цветов. Мэтту все нравилось. Теперь понятно, почему у «Броган и Уинстон» такая хорошая репутация и почему они забукированы на несколько месяцев вперед.

Ди‑Эй была финансовым директором фирмы, поэтому результаты ее работы были не так наглядны, но Мэтт знал, насколько важна ее работа для успеха компании. Он сам не смог добиться того, чего добился, без своей помощницы Греты, которая занималась счетами, документами и персоналом. Ди‑Эй была незаменима для компании, потому ее имя и входило в название.

Мэтт услышал, как кто‑то спускается по кованой винтовой лестнице, и обернулся. Он увидел сначала высокие сапоги на шнуровке, потом острые коленки. Мэтт узнал эти ноги. Он целовал нежную плоть под этими коленками, кусал длинные пальчики. Ди‑Эй неспешно спускалась по лестнице, постепенно открываясь взгляду Мэтта: черные колготки, короткая юбка, белая рубашка, длинная шея. Наконец, впервые за много месяцев, он увидел ее лицо. И, как это всегда бывало, заново поразился ее красоте.

Густые блестящие волосы, напоминавшие ему цветом и мягкостью мех соболя, были стянуты в свободный узел на макушке, только несколько свободных прядок падали на лицо. Очки в темной оправе подчеркивали глаза цвета темного меда. Нежные губы влажно блестели. Она была красивой, шикарной, деловой, эффектной, сексуальной и элегантной одновременно.

До нее было всего два шага. Сейчас он подойдет к ней, запустит пальцы в ее волосы, вопьется поцелуем в нежные губы…

— Мэтт?

Она удивилась его появлению — и только. Она не обрадовалась, не кинулась к нему на шею. Боже, неужели он даже улыбки не заслужил? Что, черт возьми, произошло между прошлым Рождеством и нынешним?

Мэтт пристально посмотрел ей в глаза и увидел, что его не ждали. Не только сегодня. Его не ждали вообще. Мэтт не любил недоговоренностей. Когда он простился с Ди‑Эй в Великобритании, все было в порядке. Да, прошло много месяцев, но между ними ничего не изменилось. Если, конечно, у нее за это время не появился другой мужчина. А если другой мужчина появился — при этой мысли у него кровь в жилах застыла, — тогда почему она просто ему этого не сказала? Он имеет право знать.

— У тебя кто‑то есть, Дилан‑Энн?

Она не сразу поняла смысл его слов, а когда поняла, то удивленно распахнула глаза и затрясла головой. Значит, другого мужчины нет.

— Тогда в чем дело?

Ди‑Эй посмотрела на него, холодно улыбнулась молодой ассистентке, которая таращилась на них из угла, и кивнула в сторону лестницы.

— Не могли бы мы обсудить это наедине?

Сунув руки в карманы, Мэтт последовал за ней вверх по лестнице, потом по короткому коридору в ее кабинет. Посреди аскетичной комнаты стоял огромный стол, и Ди‑Эй сразу направилась к нему. Мэтт напрягся — она хотела поставить между ними физический барьер, но он этого не допустит. Он догнал ее одним шагом, схватил за запястье и резко притянул к себе. Ди‑Эй потеряла равновесие во всех смыслах: она слегка стукнулась лбом о его подбородок, ее груди коснулись его груди, она выглядела растерянной.

— Значит, нет другого мужчины?

— Нет.

Слава богу.

Мэтт перевел взгляд на ее губы, но потом заставил себя снова посмотреть ей в глаза. Она сразу поняла, чего он хочет… и да, она тоже этого хотела. Их всегда тянуло друг к другу. Год назад он поцеловал бы ее и был бы уверен, что она ответит на поцелуй, но долгие месяцы отдалили их друг от друга. И теперь он стоял рядом с ней, крепко держал ее за руку и ждал ее первого движения, всей душой надеясь, что сейчас она приподнимется на цыпочки и поцелует его…

Время замерло. Ди‑Эй не двигалась, он смотрел ей в глаза, чувствовал ее дыхание… Потом она запрокинула голову, потянулась к его губам… Время снова пошло, и мир снова обрел смысл.

Мэтт впился в ее губы, схватил ее за бедра и крепко прижал к себе. Его плоти сразу стало тесно в брюках, а мыслям — в голове. Страсть, секс, тепло, рай…

В одно биение сердца Дилан‑Энн отдала ему свои губы, еще через секунду она обвила руками его шею… У Мэтта камень с души упал: она все та же, она хочет его так же сильно, слава богу!

Мэтт посасывал ее язык, вспоминая его вкус, — он скучал по ее поцелуям, по тому, как она постанывает во время них. Когда Ди‑Эй запустила пальцы в его волосы, чтобы удержать его и продлить поцелуй, Мэтт почувствовал, что в этот момент времени она целиком и полностью, без остатка принадлежит ему.

Он с трудом удержался, чтобы не сорвать с нее одежду. Все‑таки заниматься с ней любовью на офисном диване было ниже их достоинства. Но он мог целовать ее, позволить ей заполнить пустоту его души. Ему больше ничего не было нужно — только чувствовать ее рядом. Нежная, сладкая, сексуальная — когда она поддавалась его рукам, Мэтт чувствовал, что ему принадлежит весь мир. Ему хотелось смаковать ее, целовать в местах более интимных, чем губы. Он расстегнул пуговицы ее шелковой рубашки, нетерпеливо оттянул кружево бюстгальтера и выпустил на волю ее груди, полные и упругие. Он склонился к ним, провел языком по затвердевшему соску, чувствуя, как она вздрагивает от этих прикосновений.

Ему нравилось, что он так на нее воздействует: может в одну секунду перенести ее из грусти в блаженство, заставить ее извиваться всем телом, стонать и мурлыкать, как кошечка, шептать его имя, умоляя о большем.

Он запустил руку под юбку, добрался до мягкой плоти над резинкой чулка. Он хотел, чтобы эти ноги обнимали его бедра, хотел чувствовать эти соски у себя во рту, быть внутри ее всеми возможными способами. Его рука скользнула между ее бедер, он пытался разорвать тонкую ткань ее белья, чтобы уничтожить последнюю преграду… Но его пальцы схватили воздух, а Ди‑Эй… ушла.

Мэтт непонимающе смотрел на пустое пространство между ними. Минуту назад она была в его объятиях, и вот теперь стоит на другом конце комнаты, губы еще влажные от его поцелуев, а глаза — пьяные от желания. Она хотела его, не было сомнений, так почему же она была теперь в трех метрах от него? Мэтт сделал шаг к ней, но Ди‑Эй выставила руку вперед:

— Это мой офис, Эдвардс. Я не собираюсь раздеваться прямо здесь.

Тогда у него только один вопрос: как скоро они могут отсюда уйти? Он так давно не видел ее ослепительной наготы.

— Я вообще не собираюсь раздеваться перед тобой.

Мэтт не мог понять, к кому она обращается. Не к нему же. А больше здесь никого не было. Они только что целовались так, что чуть не проглотили друг друга. Они долгие годы занимались сексом. И вдруг она отталкивает его.

Что здесь происходит?

Что он упустил?

Ди‑Эй показала на диван:

— Садись, давай поговорим.

Мэтт сел.

— Кофе?

Мэтт кивнул.

Он молча смотрел, как Ди‑Эй сует капсулы в кофеварку, наполняет кружку, добавляет молоко.

Она подошла, поставила кружку на журнальный столик перед ним, затем села за стол, закинув ногу на ногу. Мэтт видел, что ее колени дрожали.

Она нервничает. Это становилось интересным.

— Что ты делаешь в Бостоне, Мэтт? Ты надолго?

— У меня есть кое‑какие личные дела здесь, мне нужна пара недель, чтобы их уладить. В частности, мне предстоит поместить своего любимого деда в дом престарелых.

Мэтт любил ее выразительные глаза цвета горького шоколада — в них отражалась каждая ее мысль. Сейчас они были полны сочувствия.

— Он болен? Мэтт кивнул.

— Альцгеймер.

— Мне так жаль, Мэтт. — Ди‑Эй помолчала. — А другие личные дела?

Он не был готов сказать ей.

Он вообще не хотел говорить с ней. Он хотел чувствовать ее. Хотел гладить нежную кожу на внутренней поверхности ее бедер, покусывать ее упругие соски, ощущать дрожь ее возбуждения. В ее объятиях он надеялся забыть все тяготы прошедшего года.

Дилан‑Энн была его убежищем, женщиной его мечты, идеальной любовницей, потому что не требовала больше, чем он был готов дать. Но теперь она уже не хотела дарить и получать наслаждение. Она бросила его. Это было так же очевидно, как если бы она сделала у себя на лбу татуировку: «Отвали!»

— Карты на стол, Мэтт?

Он чувствовал, что на руках у него нет ни одного козыря, но все‑таки кивнул.

— То, что ты вернулся в Бостон, даже на короткое время, мне не нравится.

Конечно, он не рассчитывал такое услышать. Реальность так жестоко вторглась в его чувственные фантазии, что у него голова пошла кругом. И он был очень разочарован. Он все еще надеялся забыть о своих проблемах в ее постели.

— У меня здесь есть своя жизнь, и в этой жизни нет места для мужчины, который настроен время от времени наведываться в мою постель. — Ди‑Эй помолчала. — Но, возможно, мы могли бы съездить куда‑нибудь на Новый год, посмотреть, есть ли еще химия между нами.

Мэтт не мог понять, серьезно она говорит или нет, и это разозлило его. Было что‑то странное в ее голосе, что‑то, чего он никак не мог уловить. Несмотря на циничные слова, голос ее звучал растерянно и даже как будто виновато.

— Что ты скрываешь от меня, Ди‑Эй?

Она вскинула бровь.

— Я не понимаю, о чем ты?

Наигранное возмущение в ее голосе окончательно убедило Мэтта, что она лжет.

— Брось, Ди‑Эй!

В ее глазах вспыхнуло раздражение, она устало покачала головой.

— Сразу видно юриста. У тебя профессиональная деформация. Просто в моей жизни нет места тебе, Мэтт. Я много работаю и потому бережно охраняю свое личное пространство. Кроме того, я ненавижу Рождество и предпочитаю ни с кем не встречаться в это время года.

Ненавидит Рождество? Интересно — почему? Что за этим стоит? Мэтту внезапно стало очень любопытно. За семь лет он не задал ей ни одного вопроса о ее прошлом, но сейчас ему необходимо было выяснить, что происходит.

— Мы можем время от времени ездить куда‑нибудь на уик‑энд. Но в остальном я твердо для себя решила, что предпочитаю быть одна. Мы можем встречаться пару раз в год, но на большее я не готова.

Мэтт откинулся на спинку дивана, положил ногу на ногу и в упор посмотрел на Ди‑Эй. Она так старалась убедить его, что спокойна, холодна и ничего к нему не чувствует, но, оказывается, она совсем не умела лгать. Этого он тоже не знал о ней. Она вовсе не была ни холодной, ни спокойной. Она была в ужасе. И боялась она именно его приезда в Бостон. Почему?

Почему Ди‑Эй так легко согласилась уехать с ним куда‑то на пару дней, но мысль, что он останется в Бостоне на некоторое время пугает ее до смерти?

И кстати, почему его это так волнует?

Почему он не может просто попрощаться и уйти?

Он может выйти за дверь, спуститься по лестнице, зайти в первый попавшийся бар, выпить пару коктейлей, поболтать с кем‑нибудь, и он наверняка уйдет оттуда не один. Но он не хотел секса со случайной женщиной.

Была только одна женщина, которую он хотел… Мэтт встал, подошел к ней и провел пальцем по ее губам. Ее глаза затуманились от желания, губы под его пальцами горели, соски напряглись и проступили сквозь тонкую ткань ее рубашки. Она никогда не могла скрыть свое возбуждение. Он видел, насколько она его хочет, чувствовал ее трепет… и вернулся на диван.

— Знаешь, что я собираюсь сделать, Дилан‑Энн? Я собираюсь поселиться через дорогу от тебя, так что мы часто будем сталкиваться. У нас есть общие друзья, и наши пути будут пересекаться. А если не будут, уверяю тебя, я их пересеку. Я соскучился по тебе, я хочу заняться с тобой сексом, и чем скорее, тем лучше. Да, мы почти не виделись в этом году, это так. Но я не считаю, что это ставит точку в наших отношениях. На это я не согласен.

— Мэтт…

— Я еще не закончил. Мы всегда были честны друг с другом, а сейчас ты почему‑то лжешь мне. Хотя, думаю, часть того, что ты сказала, — правда. Ты действительно хочешь, чтобы я ушел, и ты ненавидишь Рождество. Но это не вся правда.

— Ты тоже сказал мне не всю правду о том, почему вернулся в Бостон, — парировала Ди‑Эй.

С этим не поспоришь.

— Клянусь, это никак не связано с тобой. Но эта твоя игра в недотрогу связана со мной. Я уверен, сам не знаю почему, что тут все дело во мне, в нас.

Он понял по ее глазам, что попал в точку. Что же, черт возьми, происходит? И почему она не хочет сказать ему правду?

— Ди‑Эй, просто объясни мне, в чем дело.

Она вскочила и отвернулась к окну, но Мэтт видел, как затряслись ее плечи. Неужели она плачет? Он подошел и встал у нее за спиной, не обнимая и вообще не прикасаясь к ней. Пусть знает, что он рядом, но не собирается на нее давить.

— Ты можешь сказать мне все, Дилан‑Энн.

Она долго молчала, потом обернулась, и Мэтт понял, что сумел сломать эту стену.

— Помнишь, мы занимались любовью на прошлое Рождество? Я забеременела.

Его будто под дых ударили. Ди‑Эй что‑то говорила, но он не понимал смысл ее слов. И никак не мог вдохнуть воздуха.

— Но в феврале у меня был выкидыш.

Мэтт долго молчал, пытаясь осознать услышанное. Ему казалось, что он смог взять себя в руки. Но когда он открыл рот, то заревел, как раненое животное:

— Почему ты ничего мне не сказала? Почему не сказала, как только узнала?

Ди‑Эй побелела и стала пятиться от него мелкими шагами, пока не уперлась в подоконник.

— Я старалась…

— Я имел право знать! — орал Мэтт, не в силах контролировать свой голос. — Как ты посмела скрыть это от меня? Ты обманула меня, Джемма! Я доверял, а ты меня обманула!

Джемма? Он назвал ее Джеммой?

В его помутившемся разуме события восемнадцатилетней давности слились с нынешними, и он не понимал, к какой женщине обращается. Ему нужно было срочно уйти отсюда и обдумать то, что она сказала.

Мэтт быстро вышел из офиса и увидел, что Джули и Дарби несутся к нему по коридору, словно разъяренные амазонки. Две изящные девушки припечатали его к стене.

— Что ты натворил?! — хрипела Джули.

— Ты обидел ее?! — шипела Дарби.

Да за кого они его принимают?

— Ничего я ей не сделал. Просто поспорили, — устало ответил Мэтт.

Ему не хватало воздуха.

— Если ты обидел ее, Эдвардс, клянусь, мы тебя уничтожим!

Они протиснулись мимо него в офис и захлопнули дверь.

Мэтт прислонился к стене и потер грудь, пытаясь успокоить боль в сердце. Он не знал, верить ли ему Дилан‑Энн или не верить. Уже второй раз женщина говорит ему, что потеряла его ребенка. Первый случай закончился письмом, которое он получил в начале этого года. Девушка по имени Эмили писала ему, что он является ее биологическим отцом, и спрашивала, могут ли они встретиться.

Он не хотел семью, не собирался становиться отцом, но это письмо причинило ему ужасную боль, так и не стихшую за год.

Глава 3

Ди‑Эй была ошеломлена реакцией Мэтта. Она часто воображала себе этот разговор, но и представить не могла, что Мэтт — спокойный, рассудительный Мэтт — настолько выйдет из себя.

Ди‑Эй опустилась на диван и сжала голову руками. Она несколько раз писала ему в марте, но он не отвечал, и со временем Ди‑Эй решила, что нет смысла сообщать ему о случившемся. Это произошло так внезапно, он был далеко, да и вообще, зачем ему было знать? Разве это что‑то для него значило? Ничего. Ноль.

Во всяком случае, она думала, Мэтт будет рад, что ребенка больше нет, как отчасти с облегчением отнеслась к этому и она.

Да, часть ее испытала облегчение, когда она потеряла ребенка. Другая ее часть испытывала чувство вины за это облегчение.

По крайней мере, не придется сообщать матери, что она собирается рожать ребенка без отца и какой‑либо поддержки. Что касается ее собственного отца, она его не видела с самого детства, так что тут и сообщать некому.

Ее родители и были истинной причиной, по которой она никогда не хотела иметь детей. Ди‑Эй приводила в ужас мысль, что ее ребенок может быть настолько же несчастен рядом с ней, насколько была она сама.

Ее отец ушел из семьи — на Рождество! — к другой женщине. Девочка осталась со стервозной матерью и с самого детства поставила себе четкую цель: ей надо заработать достаточно денег, чтобы не зависеть от матери. И вообще никогда в жизни больше ни от кого не зависеть!

Дверь распахнулась, в офис вихрем влетели Джули и Дарби и повисли у нее на шее.

— Ты в порядке?!

— Что он сделал?!

— Мы слышали крики!

— Да… Ничего… — не успевала отвечать Ди‑Эй. — Перестаньте, Мэтт никогда не сделал бы мне ничего плохого.

Джули изогнула бровь, к ней вернулось привычное ехидство.

— Мы слышали, как он орал на тебя. Признавайся, что произошло!

Ди‑Эй колебалась. Ее подруги до сих пор ничего не знали. Но, похоже, сегодня день признаний. Она молчала целый год, но раз уж она открыла все Мэтту, то и ее подруги имеют право знать.

Ди‑Эй усадила близняшек на диван, а сама направилась к столу, стоявшему напротив. На полпути развернулась и пошла к кофемашине. Черт, ей нужен кофеин, лучше внутривенно. А лучше стакан виски. Полный и безо льда.

— Что случилось, Ди‑Эй? — жалобным голоском протянула Дарби.

— А ну колись! — рявкнула Джули.

Ди‑Эй пристроилась на краешке стола, пытаясь унять предательскую дрожь в коленках. Мэтт тут был ни при чем. В детстве каждый раз, когда она пыталась поговорить с матерью, та высмеивала или унижала ее. Поэтому Ди‑Эй так и не научилась внятно высказывать свои мысли и чувства.

Она до сих пор не понимала, что такого она сказала, что обычно спокойный Мэтт разорался и пулей вылетел отсюда.

Опыт подсказывал ей, что разговор с близняшками тоже пройдет не очень гладко. Ди‑Эй с тоской посмотрела на свой компьютер. Вот почему она так любит таблицы и числа — с ними все просто, и они не ждут от нее слов.

— Ди‑Эй, мы беспокоимся о тебе, — сказала Дарби. — Мы же видим, что ты сама не своя уже много месяцев.

— Если немедленно все не расскажешь, в окно выкину, — заверила Джули.

Несмотря на резкие слова, в голосе Джули было столько беспокойства, что Ди‑Эй почувствовала себя предательницей. А поскольку она и так уже была на пределе, то сразу расплакалась.

Дарби кинулась к ней.

— Ну, пожалуйста, скажи нам! Это все твоя мать? Или Мэтт? Что он сделал?

— Никто мне ничего не сделал.

Ди‑Эй утерла слезы и через плечо Дарби посмотрела на Джули, надеясь перенять у нее толику силы.

— Когда мы с Мэттом встречались на прошлое Рождество, я забеременела. А на седьмой неделе, в феврале, у меня был выкидыш. Я ничего не говорила Мэтту. Я никому не говорила.

Джули ахнула, но Ди‑Эй больше беспокоила Дарби. Та побледнела, руки ее дрожали. Как Ди‑Эй и предполагала, для нее это был удар.

— Я не говорила вам, потому что знала, как это расстроит Дарби. Я чувствовала себя немного виноватой, потому что вот я беременна, а меня это не радует, а ты так отчаянно хочешь ребенка… И еще я все‑таки чувствую себя немного виноватой из‑за того, что его потеряла. Извините.

В глазах Дарби стояли слезы.

— Мне очень жаль. И еще мне жаль, что ты так мало нам доверяешь. Но неужели ты думаешь, что я настолько эгоистична и в такой важный момент стала бы думать о себе? Почему не позволила нам поддержать тебя?

— Черт побери, Ди‑Эй, — взвилась Джули. — Мы уже несколько месяцев гадаем, что тебя гложет! Такого себе понавоображали! Прямо извелись обе! И все наши о тебе беспокоились — Калли, Леви, Локвуды. Когда же ты, наконец, поймешь, что мы тебе не чужие?

Ди‑Эй знала, что может довериться им. Они никогда, ни разу ее не подводили. Но это не значит, что такого не может произойти в будущем.

В восемь лет центром мира для нее был отец. Но он ушел. Мать не простила его, а заодно и свою маленькую дочь. Так что на самом деле Ди‑Эй в один день потеряла обоих родителей.

Ей легче было думать, что близкие люди могут отказать ей в поддержке, чем убедиться в этом на практике.

Дарби ладонью вытерла слезы с глаз Ди‑Эй, потом со своих.

— Мне так больно, что ты чувствуешь себя одинокой рядом с нами. Мы хотим, чтобы ты доверяла нам, делилась с нами, как поступают нормальные друзья. Если ты не можешь этого сделать, тогда живи как знаешь. Мы слишком тебя любим, чтобы спокойно принимать то, как ты от нас отгораживаешься. И, честно говоря, мы заслуживаем большего!

Следующим вечером Мэтт шел по дороге к дому Леви Брогана. Как и большинство зданий в этом роскошном пригороде, дом был выстроен в георгианском стиле — с портиком и колоннами. Плющ увивал все три этажа и перекидывался на угловую пристройку, где над гаражом находилась гостевая квартира.

Мэтт положил руку на кованую створку ворот и осмотрелся. Ему нравился этот пригород: много воздуха, большие деревья и тихие улицы. Он жил в Гааге и привык к суете города, но здешний покой был ему по душе.

Это был мир Ди‑Эй.

В течение многих лет они встречались на нейтральной территории. Они подсознательно бежали от своей повседневности в другие города, словно для того, чтобы уверить себя, что их встречи не имеют отношения к реальной жизни.

Но здесь, в Бостоне, все по‑другому.

Он уже не сможет сесть на самолет и улететь от нее.

Здесь вся его жизнь сходилась в одной точке: его забота о деде, встреча с дочерью, которую он очень ждал… и Ди‑Эй.

Он хотел ее. Он не мог представить себе, что когда‑нибудь это желание исчезнет. Но здесь, в Бостоне, думая о ней, он ловил себя на странных мыслях.

Где находится дом, в котором она выросла?

Лазала ли она по деревьям в детстве?

Вообще, какой она была — девочкой в оборочках или сорванцом, послушной или озорной?

Мэтт провел кончиками пальцев по лбу, чтобы прогнать ненужные мысли.

Он не любил сложностей. Он избегал риска. За последние восемнадцать лет он заставил себя поверить, что брак и дети не для него. Его родители были безбашенной богемой, а дедушка и бабушка — суровыми пуританами. В результате никто из них не смог дать ему ощущение дома и тепла. И он не видел смысла повторять этот дисфункциональный цикл.

Восемнадцать лет ему удавалось отстраняться, быть сам по себе… Но родной город воскрешал его юношеские мечты о семье и детях.

Глупо. Он уже не наивный юноша.

Мэтт сунул руки в карманы брюк и немного покачался на каблуках, все еще не решаясь войти в ворота. Он понимал, что между ним и Ди‑Эй никогда больше не сможет быть никаких отношений. Но он хотел извиниться перед ней. Она поделилась с ним тяжелым переживанием, ей это далось нелегко, он видел слезы в ее глазах, а он даже не выслушал ее. Вышел из себя, впал в истерику, разорался.

Да, нечем гордиться.

Движимый чувством стыда, Мэтт отворил ворота, прошел по дорожке к резной деревянной двери и постучал.

— Войдите! — раздался женский голос Мэтт прошел на звук голоса в большую гостиную, диваны и кресла в ней были задрапированы тканями всех цветов и фактур. Это было странно, но это работало. Гостиная выглядела роскошной и уютной одновременно, и у Мэтта сразу возникло почти незнакомое ему ощущение дома.

Джули и Дарби с несчастным видом сидели на оранжевом диване: плечи опущены, губы сжаты, глаза красные. В руках у них были бокалы, на полу стояла полупустая бутылка вина. Мэтт оглянулся, ища Ди‑Эй. Где она?

— Что произошло? Где Ди‑Эй?

Дарби обменялась с Джули долгим взглядом.

— Мэтт. Отлично.

Так много ехидства всего в двух словах.

— С ней все в порядке?

— С Ди‑Эй всегда все в порядке, Мэтт, разве ты не знал этого? — с горечью сказала Дарби, но за ее сарказмом Мэтт услышал боль и беспокойство.

— Она у себя, Мэтт, — снизошла, наконец, Джули. — Ей очень тяжко. Так что если ты повыяснять отношения, то давай не сегодня.

У Мэтта с души упал камень — один из огромной груды камней, не дававший ему дышать со вчерашнего дня.

— Все еще злишься на нее?

Нет, теперь он злился только на себя.

Мэтт пожал плечами. У него не было привычки обсуждать с кем‑либо свою личную жизнь, но эти девушки были лучшими подругами Ди‑Эй, и вряд ли кто‑то знал ее лучше.

— Я звоню ей со вчерашнего дня. Звоню, пишу, шлю эсэмэски и имейлы. Она не отвечает.

Дарби разочарованно покачала головой.

— Добро пожаловать в наш клуб!

Кажется, он зашел в неподходящий момент. Может быть, лучше вернуться позже, когда все они будут более склонны к общению?

— Что случилось? — спросил он своим самым мягким адвокатским голосом.

— Я… Она… Ди‑Эй… — Дарби заморгала, стараясь удержать слезы. — Вчера мы поставили ей ультиматум. Это было свинство с нашей стороны.

— Я хочу выйти на воздух, — пробормотала Джули, оттягивая ворот белоснежного свитера.

Мэтту тоже отчаянно захотелось оказаться где‑нибудь в другом месте, где нет плачущих женщин, лучших подруг и шквала эмоций.

— Может быть, мне лучше уйти?

— Это за что же тебе такое счастье? Ты же к Ди‑Эй пришел, вот и иди к ней. Выходишь в эту дверь, у кухни лестница наверх. Скажи ей, что мы все еще собираемся пойти с ней завтра вечером на каток. Это первый пункт плана «Проникнемся духом!».

— Духом чего?

В глазах Джули мелькнула теплая искорка.

— Духом Рождества. У нас целый список разных милых вещей, которые мы делаем вместе перед Рождеством. Это традиция, заложенная моим отцом. Мы ее продолжаем. Но Ди‑Эй постоянно отлынивает.

— Правда? Я думал, она всегда проводит Рождество с вами, — смущенно ответил Мэтт.

Джули открыла было рот, запнулась, посмотрела на Дарби, та еле заметно дернула плечом. Они общались на каком‑то своем тайном языке.

— Мы с ней дружим четверть века, но она даже нам ничего не рассказывает. Может быть, тебе удастся это изменить.

Не слишком ли большие надежды они на него возлагают?

— Мы с Ди‑Эй никогда не пытались что‑либо изменить друг в друге. Это не в нашем стиле и не в наших привычках, — сказал Мэтт.

Близняшки уставились на него таким взглядом, что его пот прошиб. Он снова попытался объяснить им:

— Серьезно, и пытаться не стоит.

Две пары глаз сверлили его взглядом.

Мэтт подбирал слова, которые убедили бы их в том, что им с Ди‑Эй лучше держаться подальше друг от друга.

«Это не сложно, Эдвардс. Ты же адвокат! Скажи им, что тебе нравится Ди‑Эй, ты уважаешь ее, но у тебя нет намерения вступать в отношения с ней или кем‑либо еще».

Он открыл рот, но слова не шли. Отлично. Впервые за его блестящую адвокатскую карьеру у него нет слов.

Бостон полон сюрпризов.

* * *

Мейсон делал вид, что не замечает взглядов, которые метала на него Калли, пока он пытался объяснить парню по имени Эрик полустабильные эллиптические кривые. Судя по тяжелым вздохам Эрика, у Мейсона не очень получалось. Парень не мог оторвать глаз от татуировки, покрывавшей почти все левое предплечье объяснявшего. Скорее всего, он никак не мог совместить в своей голове байкерский прикид Мейсона и его монолог об аффинативных координатах. Его проблемы. Даже во времена, когда он был финансовым аналитиком, Мейсон редко заботился о том, какое впечатление производит на окружающих, тем более на туповатого студента. Оставив парня потеть над уравнением, Мейсон переключился на кое‑что более приятное. И сложное.

Калли Броган. Она видела, как он подошел к студенту, и внимательно наблюдала за ними.

— Что вы там делали с Эриком?

Мейсон с трудом удержался, чтобы не потрогать ее светлые волосы — они выглядели такими мягкими. Он представил себе, как зарывается в них лицом во время безумной поездки на мотоцикле… Но, судя по невинному любопытству в глазах Калли, ее такие фантазии не мучили.

— Я немного помог ему с математикой.

— Я знаю Эрика с детства, он всегда был самым умным в классе и в колледже. — Калли нахмурилась. — Вообще‑то, он и в MIT один из лучших. Как ты мог ему помочь?

— Я не сразу стал официантом, Калли, — хмыкнул Мейсон.

— А кем ты был до этого?

— Разве ты меня еще не погуглила?

— Я предпочитаю получать информацию непосредственно из рук в руки.

Он бы предпочел передать информацию изо рта в рот.

— Приходи на свидание, может быть, расскажу. Калли прищурила глаза, и Мейсон кожей почувствовал прикосновение этого синего бархата. Он представил ее обнаженной на пляже: золотистое тело на золотистом песке, синие глаза, синее море, синее небо. Интересно, она когда‑нибудь загорала голышом? Или это пока стоит в списке ее заветных желаний? Он бы с удовольствием составил ей компанию. Но только после того, как впечатает ее тело в песок и доведет ее до двух или трех самых ярких оргазмов в ее жизни.

Калли собиралась спросить его еще о чем‑то, но Мейсон ее опередил:

— Скажи, а у тебя есть список заветных желаний? Там, случайно, нет секса с официантом? Секса по телефону?

Калли покраснела, не то от гнева, не то от смущения.

— Не твое дело.

Он уже собрался еще раз позвать ее на свидание, когда Калли дотронулась до ее руки.

— Это было больно?

Чертовски, но вряд ли ему стоит в этом признаваться. Так что он только небрежно дернул плечом.

Калли наклонилась над его рукой, чтобы получше разглядеть сложный полинезийский орнамент. Она медленно водила кончиком пальца по синеватым линиям, и от этого прикосновения по его телу прошла судорога.

— Какая интересная татуировка. У тебя есть еще?

Он усмехнулся.

— Не помню. Хочешь, вместе поищем?

Калли издала короткий смешок, который был немного похож на стон. Мейсону этот звук понравился.

Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и спросила:

— Что ты делаешь в пятницу вечером? Около семи?

Мейсон даже не пытался скрыть удивление.

— Ничего. Если хочешь пригласить меня в кино, потом на ужин, а потом в кровать, то я согласен.

Калли закатила глаза, и рот Мейсона дрогнул в улыбке. Как же ему нравилось дразнить ее!

— Я не имела в виду свидание, но…

Он затаил дыхание.

— У нас традиция: в первую пятницу декабря мы ходим на каток. Почему бы тебе и твоим мальчикам не присоединиться? Ты умеешь кататься на коньках?

Теперь он закатил глаза, но только потому, что как‑то неприлично в его возрасте проявлять энтузиазм по поводу катка.

— Конечно, я умею кататься на коньках! Но на всякий случай можно я буду за тебя держаться?

Калли нахмурилась.

— Ладно, но ты мне расскажешь, откуда ты знаешь математику.

— Ладно, но ты дашь мне поцелуй авансом.

— Ладно, но только в щеку.

— Ладно, но с языком.

— Знаешь, что я подумала: ты не настолько хорош, а я не настолько любопытна.

Мейсон наклонился к ней и посмотрел ей прямо в глаза.

— Знаешь, что я тебе скажу? Я хорош. А ты любопытна.

Калли была так близко, что он мог почувствовать запах кофе в ее дыхании и увидеть смятение в ее глазах. А он не спешил. Сперва он с удовольствием рассмотрел вблизи ее полные губы. Потом снова заглянул ей в глаза и, не поборов искушения, прикоснулся губами к ее щеке.

— Увидимся в пятницу.

— Ты — самый ужасный, грубый и невыносимый человек на земле.

Мейсон ухмыльнулся и пошел к стойке, зная, что Калли смотрит на его ягодицы, обтянутые кожаными штанами.

День определенно удался!

Глава 4

Мэтт постучал в дверь Ди‑Эй и, не дождавшись ответа, повернул ручку. К его удивлению, дверь была не заперта. Мэтт вошел и огляделся в сумраке комнаты.

Ее комната напоминала выставочный образец. Обстановка была дорогой и изысканной. Диван с грудой разномастных подушек. На низком кофейном столике стояла широкая низкая ваза, в которой плавали живые цветы. Рабочий стол в углу комнаты был в образцовом порядке. На полке над столом безупречно ровными стопками лежали журналы и файлы. Ничего лишнего, ничего личного. На самом деле, невозможно было себе представить, что кто‑то живет в этом глянцевом выставочном зале.

Это было так непохоже на живой и уютный беспорядок их гостиничных номеров. Одежда, до воскресенья валявшаяся там, где ее сбросили в пятницу, полотенца вперемешку с коробками от пиццы. Ди‑Эй говорила ему, что дома она была совсем другим человеком. Теперь он в этом убедился.

Мэтт заметил эркер с огромными окнами и развернутым к ним диваном. Он подошел к окну. В сгущавшихся сумерках был виден замерзший пруд в окружении зеленых елей. «Красивый вид», — подумал Мэтт, потом опустил глаза и увидел Ди‑Эй. Она лежала на диване, глаза ее были закрыты, по ровному дыханию Мэтт понял, что она спала. Он заметил, что ее лицо было бледнее обычного, а щеки — мокрыми от слез. Мэтт сел на пол перед диваном, уперся локтями в колени и стал смотреть на Ди‑Эй. По‑настоящему смотреть.

Она была так же красива, как обычно. Волосы были немного длиннее, чем на прошлое Рождество. Кажется, скулы выступали острее. Верхние пуговицы белой рубашки расстегнуты, и ему видна кружевная кайма бюстгальтера. Очень сексуально…

Мэтт заставил себя вернуться к ее лицу. Даже во сне она выглядела грустной.

Будто почувствовав, что на нее смотрят, Ди‑Эй открыла глаза. Пока Мэтт любовался шоколадным цветом ее глаз, она протянула руку и погладила его по щеке.

— Мэтт…

Он не удержался, наклонился к ней и поцеловал ее в щеку. Почувствовав на губах соленый вкус, он стал сцеловывать с ее лица слезы.

— Мэтт…

Это было мольбой и благословением, призывом и надеждой.

Мэтт поцеловал ее в губы. Они нуждались в этом. Не в разговорах или сочувствии, но в наслаждении, которое могли подарить друг другу.

Секс был их способом обрести равновесие, их гаванью, их тайным языком, их способом общения.

Ди‑Эй соскользнула к нему на пол. Он положил руки ей на плечи и немного отстранил, чтобы заглянуть ей в лицо. Остатки сна рассеялись, ее взгляд был полон желания.

— Поцелуй меня, Мэтт.

Это были слова, которые он ждал. Мэтт сдался. Он впился в ее губы, его язык переплелся с ее, он целовал ее так, будто хотел насытить голод, копившийся в нем целый год.

Ди‑Эй застонала, низко и громко.

— Ну же, Мэтт, я хочу, войди в меня!

Ладони Мэтта накрыли ее груди и нежно сжали их сквозь шелк бюстгальтера. Он отодвинул нежное кружево и обхватил губами розовый сосок. Ногти Ди‑Эй впились в его плечи.

Мэтт поднялся, взял ее за талию, поставил на ноги и крепко прижал к себе, давая почувствовать свою эрекцию.

Ди‑Эй стянула с него пиджак и теперь сражалась с рубашкой.

— Раздевайся, — шептала она, задыхаясь, — я хочу чувствовать твою кожу!

Она уже стянула с него рубашку и теперь целовала его грудь, шею, одновременно расстегивая ремень. И вот он уже стоял перед ней совершенно обнаженный. Ди‑Эй, едва дыша, смотрела на его прекрасное тело, потом обвила его руками и уткнулась лбом в его грудь.

Мэтт провел ладонью по красным кружевным трусикам, потом проник пальцами под них. Она была совсем мокрая.

— Ты хочешь меня, — удовлетворенно сказал он.

— Я так скучала по этому! Я так скучала по тебе! Ди‑Эй задвигала бедрами, ловя его пальцы.

— Войди в меня, Мэтт. Заполни меня! У меня так пусто внутри!

Мэтт быстро нашел свой пиджак, нащупал пакетик во внутреннем кармане, разорвал и отдал Ди‑Эй. Она с наслаждением расправила презерватив на его набухшем члене. Он обхватил ее бедра и приподнял так, что она смогла обнять его ногами, но не удержался, и они оба, не расплетаясь, упали на кушетку. Она тут же перевернулась и села на него сверху. Он хотел медленно входить в нее, но Ди‑Эй не могла больше ждать, она опустилась на его острие так быстро и глубоко, как смогла.

Она застонала, качнула бедрами один раз, второй, и Мэтт почувствовал нежные судороги, сотрясающие ее изнутри.

Он видел, как ее взгляд застыл, она замерла, потом со стоном упала ему на грудь. Мэтт сделал бедрами движение вверх, чтобы не потерять ее. В одну короткую, ослепительную секунду все обрело смысл, и ничего не было невозможным…

Сердце замедлило ход, сознание вернулось. Он слушал рваное дыхание Ди‑Эй, вдыхал опьяняющий аромат мыла и секса, исходивший от нее. Он погладил ее по влажной спине, наслаждаясь ощущением нежной горячей кожи.

Ди‑Эй нежно обняла его и трогательно уткнулась носом ему в шею.

Ему хотелось что‑нибудь сказать ей, но ему опять не хватало слов.

Какими словами сказать, что это был лучший секс в его жизни?

Что он чувствовал их слияние, как никогда прежде?

Что он не может себе представить секса с кем‑то другим?

Мэтт поднялся, догадываясь, что она смотрит на него, не понимая, почему он так быстро покинул ее.

Не глядя на нее (он не мог себе этого позволить), он схватил свою одежду и скрылся в ванной комнате. Закрыв за собой дверь, он с облегчением вздохнул и посмотрел на себя в зеркало.

В его глазах была паника.

Это больше не был приятный секс или секс без обязательств. Это был секс, которым он хотел бы заниматься всю жизнь.

Мэтт застонал. У него и так столько проблем!

Нет.

Они занимались сексом. Всего‑навсего. Они и прежде делали это много раз. Ничего не изменилось.

Ничего. Не. Изменилось.

* * *

Все изменилось.

О чем только она думала?

Ди‑Эй быстро натягивала одежду, не сводя глаз с двери ванной.

Она была в полусне, когда увидела Мэтта, и ей очень хотелось оправдаться перед самой собой этим сонным состоянием, но не получалось. Она сама умоляла его о сексе.

Конечно, сказались месяцы воздержания. Но причина не в этом.

Она кинулась ему на шею потому, что надеялась: если она займется с ним любовью, если у них будет секс, то это волшебным образом вернет их в те времена, когда все между ними было легко и просто.

Год назад на Рождество все было именно так. Они встретились, занялись любовью, попрощались и разъехались.

Но теперь он переехал в Бостон, переехал в ее жизнь, он жил в том же доме. И как назло, это произошло именно в декабре — в самое ненавистное ей время года.

Ди‑Эй подошла к окну. За окном сгущались сумерки, и на многих домах уже горели рождественские гирлянды. Леви тоже собирался в эту субботу заняться украшением Локвуд‑Хаус, она слышала, как они с Найджелом и Джули это обсуждали.

И каждый огонек, каждый еловый венок на двери напоминал ей, как отец уходил вниз по улице, а она стояла на разукрашенном крыльце и, рыдая, кричала, чтобы он вернулся.

Ей скоро тридцать. Пора бы уж забыть об этом. В конце концов, Рождество не виновато, что ее отец оказался подонком. Но когда зажигались рождественские огни, а на лужайках появлялись снеговики, она себе места не находила.

Добавьте к этому сексуального адвоката, который заставлял каждую клеточку ее тела петь, и жизнь превратится в кошмар.

Ди‑Эй услышала, как дверь в ванную открылась, и обернулась. Мэтт тоже успел одеться, хотя был еще босиком.

Он отлично смотрелся в ее квартире, как‑то очень органично вписался в ее тщательно подобранный интерьер. Ди‑Эй невольно задалась вопросом: как выглядела его квартира? Совпадают ли их вкусы? Выбирают ли они похожие вещи, мебель, декор?

Почему она вообще об этом думает?

Мэтт ведь был этаким… Фигаро‑тут‑Фигаро‑там. И ей это нравилось в нем. Она осознавала, что он непостоянен по своей природе, что он только гость в ее жизни, поэтому для нее не будет ударом, когда уйдет.

Потому что все всегда уходят. Кроме Броганов. И Локвудов.

Тем не менее она всю жизнь готовила себя к тому, что в один ужасный день и они могут ее покинуть. И к чему это привело? Она всех обидела и поссорилась с лучшими подругами.

— О чем задумалась?

Ди‑Эй ответила на его вопрос вопросом:

— Что ты здесь делаешь? Почему ты не позвонил и не предупредил, что придешь?

— Я пытался. Раз тридцать.

Ди‑Эй вспомнила, что еще вчера выключила свой телефон, не будучи в силах ни с кем общаться. Надо бы его включить.

— После того как ты ушел, мы с близняшками немного поссорились… по вопросам бизнеса, и мне не хотелось ни с кем говорить.

Мэтт пристально посмотрел на нее.

— Я их только что видел. Это из‑за вопросов бизнеса у них распухшие носы и красные глаза?

Ди‑Эй помолчала, потом откинула волосы с лица.

— Ты мне не ответил. Зачем ты пришел, Мэтт? Она не думала, что он пришел только ради секса, потому что в тот момент он выглядел таким же ошеломленным, как и она.

Но теперь Мэтт уклонился от ответа.

— Я никогда не думал, что у тебя так.

— Что ты имеешь в виду?

— Что у тебя квартира в таком минималистичном стиле. Выглядит шикарно. Но больше всего меня впечатляет порядок. Я почему‑то думал, что у тебя дома все вверх дном.

— Я понимаю, о чем ты. Но то были каникулы. А на каникулах я отдыхаю. На каникулах не надо все время быть правильной.

— А зачем тебе быть правильной?

За всю жизнь Ди‑Эй так и не нашла ответа на этот вопрос. Она принесла бутылку вина и два бокала и забралась в угол дивана, поджав босые ноги.

— Я думаю, нам надо поговорить о том, что случилось.

Мэтт устроился в другом углу.

— Я готов выслушать все, что ты хочешь мне сказать, Ди‑Эй.

Они смотрели на рождественские огни, мерцавшие в парке и на пруду. Ди‑Эй говорила просто и спокойно, перечисляя только факты.

Сначала ее начало тошнить, но она подумала, что чем‑то отравилась. Потом обнаружила, что у нее задержка. Оказалось, что она беременна. Конечно, это был шок.

— Почему ты не позвонила мне, Ди‑Эй? Почему не позволила поддержать тебя?

— Я думала об этом. Я понимала, что должна сказать тебе, но не понимала, что именно. Мы встречались время от времени, секс был восхитительный, но ведь больше нас ничего не связывало. И тут вдруг ребенок, о котором ни я, ни ты даже и не думали. А потом у меня был выкидыш. Вот и все.

— Ты могла мне сказать. Ты могла мне довериться.

Но она не умела доверяться. Она никому не рассказывала о своем прошлом, о детстве. Что толку ныть? Ее детство давно закончилось. Отец ушел и никогда больше не появлялся, он ни разу не вспомнил о ней, она это как‑то пережила. Ди‑Эй осталась с матерью.

После ухода мужа Фенелла стала обозленной, разочарованной в жизни женщиной, видевшей в дочери напоминание о ее главном жизненном провале. Но никто, кроме Ди‑Эй, не видел ее такой. На людях она неизменно была ласковой и заботливой. Но стоило им вернуться домой, как Фенелла начинала пилить дочь за каждый шаг, упрекая ее, что она не такая красивая, талантливая и безупречная, какой должна быть дочь Фенеллы Карью.

Ди‑Эй подняла глаза и встретилась взглядом с Мэттом. Их все еще тянуло друг к другу. Прошлое отступило, слезы высохли, ссора с близняшками забылась. Был только Мэтт и те ощущения, которые он у нее вызывал. Физический контакт был для нее намного проще, чем эмоциональный. Она потянулась к нему…

Но Мэтт удержал ее.

— Не думаю, что сейчас время для поцелуев. Мы оба знаем, что этим не кончится, и мы опять займемся сексом.

— Да уж, — согласилась Ди‑Эй. — Почему мы не можем удержаться друг от друга?

— Возможно, потому, что мы используем секс, чтобы избежать вот таких разговоров.

Ди‑Эй открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что он прав.

Они почти никогда не разговаривали всерьез.

Они сразу ложились в постель и наслаждались друг другом. Их совместные дни были наполнены смехом, текилой, душистыми простынями, радостью…

Всего этого не вернуть.

Больше она не сможет прислать Мэтту ссылку на роскошную гостиницу в Вермонте или таинственный замок в Шотландии с предложением встретиться там. Она больше никогда не будет ждать его в холле отеля или в зале аэропорта, чтобы броситься к нему на шею, как только он появится. Они больше никогда не будут нежиться в джакузи — она прижимается спиной к его груди, он обнимает ее ногами. События последних одиннадцати месяцев изменили их отношения. И теперь, несмотря на недавний сумасшедший секс, они уже не смогут быть любовниками. И несмотря на этот разговор, они еще не могут быть друзьями. И непонятно, кем же они теперь были друг другу.

Ди‑Эй не любила неопределенности. Все в ее жизни было тщательно продумано, рассортировано, разложено по папкам или аккуратным стопкам. На работе она была дисциплинированной и аккуратной, даже занудной, как часто упрекали ее Дарби и Джули. Но баланс всегда сходился до последнего цента, налоговые декларации подавались в срок, кредиты выплачивались вовремя. Два раза в неделю она ходила на фитнес, раз в полгода — к стоматологу. Как и в офисе, в ее квартире был безупречный порядок. Ее машина регулярно проходила техосмотр.

Она умела контролировать вещи, но люди сбивали ее с толку.

Мэтт, Броганы — все они хотели ее доверия.

Они не понимали, что она просто не умеет доверяться. Ей было легче сбежать.

Так было.

Но за последний год все изменилось. Она сама изменилась. И вот теперь канун Рождества, Мэтт сидит рядом с ней на диване, и она чувствует непривычную, не физическую близость с ним.

И не знает, что с этим делать.

Ди‑Эй повернула голову, чтобы посмотреть на Мэтта. Ей по‑прежнему хотелось поцеловать его. Но она не могла.

Это был реальный мир, а не сказка, которая скоро кончится, прекрасный принц не закроет за собой дверь гостиничного номера, оставив ее в привычном и уютном одиночестве. Мэтт был здесь, в Бостоне, а значит, за этим поцелуем последуют ужины, завтраки и многое другое, и вскоре ей придется перестроить всю свою жизнь под него, чтобы сделать его счастливым, идти на все, что угодно, лишь бы он продолжал любить ее. Ей придется раздавить собственные потребности и чувства в надежде удержать его.

Уж лучше оставаться одной, независимо от того, что она думает и чувствует. Она понимала, что из‑за родителей у нее искаженное представление о любви, но она ничего не могла с этим поделать. Она просто избегала отношений… И то, что она чуть не разрушила дружбу, длившуюся четверть века, это только подтверждает.

— О чем вздыхаешь? — спросил Мэтт, глядя на нее.

Ди‑Эй пожала плечами и сказала первое, что пришло в голову.

— О близняшках. Думаю, как с ними помириться.

— Они просили передать, что приглашение на каток все еще в силе.

Ди‑Эй закатила глаза.

— Это ужасно! Они знают, что я едва стою на коньках.

На самом деле это была ее очередная маленькая уловка, чтоб не принимать участия в рождественских забавах Броганов.

— Я тоже туда собираюсь, — сказал Мэтт, улыбаясь.

Она хотела улыбнуться в ответ, но сдержалась.

— Может быть, лучше, если мы будем держаться друг от друга подальше, Мэтт?

Мэтт долго смотрел на нее. У Ди‑Эй было ощущение, что он пытается разобраться в ней, разложить ее на части, чтобы изучить и понять. Когда он снова заговорил, его тон был мягким, но настойчивым.

— Лучше давай попробуем найти новую форму общения и начнем прямо завтра. Я научу тебя кататься на коньках. И мы попробуем стать теми, кем никогда не были, — попробуем стать друзьями.

Глава 5

Мэтт давно ушел, а Ди‑Эй все сидела в темноте, глядя на рождественские огни за окном.

После долгих лет горячего и страстного секса и веселья Мэтт решил попробовать стать друзьями… Как он себе это представлял? Что она сможет забыть, как воспламеняется ее тело от одного его взгляда, от одного прикосновения? Как она может быть его другом, если в его присутствии только и думает, что о поцелуях и обнаженных телах. После всего, что между ними было, как она могла сдерживать свои желания, отказаться от тех ощущений, которые испытывала с ним?

Все это так, но ведь Мэтт приехал не на одну ночь и не на уик‑энд. Он будет здесь и на следующее утро, и на следующий день, и на следующую неделю. Он больше не был частью ее мечты — он стал частью ее повседневной жизни, и она не знала, как быть с этим.

Мэтт предложил свое решение: попробовать стать друзьями.

Но прежде чем она заведет новую дружбу, ей надо восстановить старую.

Ди‑Эй включила телефон и отправила близняшкам сообщения:

«Мы можем поговорить? Жду через пятнадцать минут на кухне».

Обе ответили утвердительно, но Ди‑Эй внезапно запаниковала. Она уговаривала себя, что ей нечего бояться. Если даже они на нее сердились, они никогда не ругали и не унижали ее. Она не видела от них ничего, кроме любви. Ди‑Эй могла им довериться. Она могла это сделать. Она должна была это сделать.

Она схватила телефон и набрала номер Калли.

— Да, детка?

Мать троих детей, Калли всегда отвечала так по телефону, кто бы ни звонил. Ди‑Эй почувствовала, что расслабляется и успокаивается.

— Привет, Калли!

— У тебя что‑то случилось? — спросила Калли обеспокоенно. Несмотря на то что всем ее детям было под тридцать, материнский инстинкт Калли не отключался ни на минуту.

— Нет, ничего особенного, но мне нужно поговорить с тобой. И с близняшками тоже.

— По шкале от одного до десяти?

Прямо как в детстве! Все дети округи бегали к Калли за советом, поэтому она разработала систему для фильтрации подростковых проблем. От одного до трех — через три месяца все это не будет иметь значения. От четырех до семи — важно. От восьми до десяти — вопрос всей жизни.

Ди‑Эй вздохнула.

— Двенадцать.

— Буду через пять минут! — отчеканила Калли, не задав ни одного вопроса.

Ди‑Эй спустилась в кухню и застала там обеих близняшек. Не сказав ни слова, Джули достала три бокала, а Дарби выбрала бутылку французского вина.

— Ваша мама едет сюда, — тихо сказала им Ди‑Эй. Никто не ответил. Джули просто достала еще один бокал, а Дарби налила вина. Они так и молчали, пока не распахнулась задняя дверь и в кухню не влетела Калли, на ходу стягивая кашемировое пальто и перчатки. Она сразу рухнула на стул и протянула руку за бокалом.

— Что происходит и что я пропустила?

Глядя на Калли, Ди‑Эй недоумевала, как эта женщина могла называть себя старой и толстой. Да, она не была тростинкой и в свои сорок восемь не выглядела на тридцать, но все же она была одной из самых привлекательных женщин, каких только видела Ди‑Эй.

Ее собственная мать была общепризнанной красавицей, безупречно стильной и ухоженной, но Калли очаровывала другим — теплотой, харизмой и природным обаянием.

Неудивительно, что, по слухам, с ней флиртует сам Кофейный Мачо.

Три пары глаз нетерпеливо уставились на Ди‑Эй. Она глубоко вздохнула.

— Я скрыла от вас одно очень важное событие в моей жизни.

Так. Еще один вдох.

— В начале года я забеременела от Мэтта. У меня был выкидыш.

Калли охнула.

— Детка, мне так жаль.

— Я прошу прощения, что не сказала вам об этом. Я должна была.

Еще один вдох.

— Я вчера говорила, что не хотела ранить Дарби…

Дарби порывалась что‑то сказать, но Ди‑Эй жестом попросила ее помолчать.

— Но я понимаю, что с моей стороны это только отговорка. Просто мне легче держать какие‑то вещи при себе, тогда я могу их не замечать. Я не умею… рассказывать о себе. И дружить, наверное, тоже не умею…

Тут все трое попытались что‑то сказать, но Ди‑Эй опять подняла руку.

— Не умею, но буду очень стараться. Отчасти ради вас…

Джули вскинула бровь:

— Только отчасти?

— А также потому, что мы с Мэттом решили попробовать стать друзьями.

— Друзьями с Мэттом? — удивилась Дарби.

— Это было взаимное решение, — сказала Ди‑Эй, с вызовом глядя на них. — После того, что произошло в прошлом году, наши отношения не могли быть прежними. Но мы подумали, что они могут быть… новыми.

— Невозможно дружить с бывшим любовником! Но идея кажется любопытной, — рассмеялась Джули, потом серьезно добавила: — Мы поговорим о нем позже (кстати, он нереально сексуальный, даже сексуальнее, чем я думала), но сначала я должна сказать вам одну вещь. Ди‑Эй, ты самая независимая женщина, которую мы знаем, и это о чем‑то говорит, потому что мы и сами очень независимые. Мы знаем, как ты нам предана. Ты горы ради нас свернешь, даже если мы тебя об этом и не просили. Ты умеешь отдавать, но пришло время научиться и получать тоже. Мы знаем, что тебе трудно делиться своими переживаниями, но ты не должна отгораживаться от нас, особенно когда тебе тяжело. Мы знаем, что ты считаешь, что должна справляться со всем сама и в одиночку, но давай покончим с этим, прямо здесь и сейчас. По поводу вчерашнего ультиматума — забудь. Мы просто злились на тебя и хотели привлечь твое внимание. Мы никогда‑никогда тебя не бросим, надеемся, ты это знаешь.

Глаза Калли сузились.

— Вы что, поставили ей какой‑то ультиматум? Вы грозились бросить ее?!

Джули и Дарби заерзали на своих стульях.

— Дарби ведь объяснила: мы злились на нее, — сказала Джули.

Глаза Калли оставались холодными.

— Проблема близких отношений в том, что тот, кто знает тебя лучше всего, лучше всего знает и твои уязвимые места. Очень гадко с вашей стороны было использовать это против Ди‑Эй. Я очень разочарована!

Ди‑Эй мечтала провалиться сквозь землю. Когда она затевала этот разговор, то меньше всего хотела столкнуть Калли с дочерьми. Вот что выходит, когда она пытается поговорить с кем‑то по душам.

— Мама, Ди‑Эй знает, что мы пытались… — запротестовала Дарби.

— Довести ее до истерики? — не унималась Калли. — У нее отец ушел в канун Рождества! И Фенелла всегда угрожала сделать то же самое!

Дарби вскочила со стула и кинулась Ди‑Эй на шею.

— Прости, милая, я не подумала!

Ди‑Эй душили слезы, но она погладила Дарби по руке, другой обняла Джули.

— Все хорошо, девочки. Вы были правы. Я должна была вам довериться.

— Ты могла им довериться, — поправила ее Калли. — Хорошо, что ты это понимаешь.

Ди‑Эй кивнула. Она знала, как ей повезло, что в ее жизни были такие удивительные женщины, всегда готовые встать на ее сторону. Но у нее по‑прежнему не было слов, чтобы выразить это.

— Я люблю вас, — выговорила она дрожащим голосом. — Люблю вас всех. Но, может быть, вы не будете заставлять меня принимать участие во всей этой рождественской ерунде?

— Будем! — хором сказали Калли, Джули и Дарби. Ну и ладно. Оно того стоило.

Джули снова наполнила бокалы, и они чокнулись.

— Могу я сказать правду? — спросила Дарби.

— А ты что, можешь сказать неправду? — привычно съязвила Джули.

Но Дарби продолжала, обращаясь к Ди‑Эй:

— Стала бы я завидовать, узнав, что ты беременна? Да, конечно. Было бы мне больно? Да, возможно. И я думаю, это нормально. Это всего лишь мои эмоции, с этим я разберусь. Я знаю, что когда‑нибудь у вас обеих будут дети. И я рада быть рядом с вами, рядом с ними. Я хотела бы принимать участие в их жизни. Пожалуйста, позвольте мне это. Не вычеркивайте меня.

Ди‑Эй одной рукой утирала слезы Дарби, другой — свои.

Дверь открылась, вошел Леви. Он остановился, посмотрел на четырех плачущих женщин, взял со стола пачку салфеток. Он вырос среди женщин, среди их слез. Поэтому он молча брал их за подбородок и вытирал слезы. Потом выкинул мокрые салфетки и сказал:

— Вино, рыдания, объятия. Что случилось?

Мэтт сталкивался с отпетыми преступниками и продажными юристами, с сумасшедшими судьями и жестокими полицейскими, но никому из них не удавалось вывести его из равновесия. Во‑первых, он знал, что закон на его стороне. Во‑вторых, он знал, как его обойти.

Но сейчас, стоя на пороге дома Броганов, он колебался.

Он получил сообщение с приглашением на обед от Дилан‑Энн и вот теперь застыл с поднятой рукой, не решаясь постучать.

У Мэтта не было привычки к семейным обедам. В его семье они всегда были унылыми: мало еды, много выпивки и постоянные ссоры. У его родителей вечно не было работы, денег, времени на готовку. У дедушки с бабушкой стол ломился от еды, но никто ни с кем не разговаривал.

Можно сказать, что даже его дочери, которую он еще не видел, в этом смысле повезло больше, чем ему. Из ее писем он понял, что приемная семья Эмили была очень дружной. У нее были двое младших братьев, тоже усыновленных, несколько собак, успешный папа, который обожал ее, и мама, посвятившая себя семье. Мэтт не уставал благодарить судьбу, что она росла в нормальном доме, в семье, которая ее любит.

Он жил в бедной семье. Потом жил в богатой и стабильной семье. Но и там и там его едва терпели и большей частью игнорировали.

Но сейчас ему предстояло встретиться с нормальной семьей, а он не вполне представлял себе, что это такое.

И к тому же ему придется скрывать свое отношение к Ди‑Эй. Да, он сам предложил ей быть друзьями, но… Разве он мог быть ей другом, если при взгляде на нее ему сразу хотелось сорвать с нее одежду? После стольких лет ошеломительного секса как он мог видеть в ней только друга?

— Мэтт!

Мэтт очнулся и увидел, что входная дверь открыта, а Ди‑Эй стоит на пороге, ожидая, когда он войдет. Сейчас ее кожа не была такой бледной, а глаза — такими грустными, как в их последнюю встречу.

Он всегда любил ее глаза. Именно они произвели на него впечатление, когда Мэтт впервые увидел Ди‑Эй семь лет назад. Их глаза встретились, и его молодое и глупое сердце чуть не выскочило у него из груди.

Так же, как сейчас.

На ней были джинсы и простая белая футболка — обычная одежда для семейного обеда. Но выглядела она в ней так же шикарно, как голливудская звезда на красной дорожке. Джинсы плотно облегали ее бедра… О черт!

Они друзья, и только друзья!

Ди‑Эй протянула ему руку. Мэтт пожал ее. Вполне обычный дружеский жест, если не замечать искры, пробежавшей между их руками. Она нерешительно улыбнулась.

— Привет!

Неимоверным усилием воли он заставил себя поцеловать ее всего лишь в щеку.

— Привет! Как ты?

— Намного лучше, спасибо, — ответила Ди‑Эй.

— Ты поговорила с подружками?

— Да. Все отлично. Мы помирились. Но они все‑таки заставляют меня праздновать Рождество.

— Ты когда‑нибудь расскажешь мне, почему ты его ненавидишь?

— Только после того, как ты расскажешь мне, почему приехал в Бостон.

Она посмотрела на него умоляющим взглядом. Но Мэтт догадывался, что ею движет отчасти любопытство, отчасти желание восстановить равновесие. Вероятно, она думала: после того как она открылась ему, его признание сохранит баланс сил. Но он не мог.

Он дал обещание Эмили и, кроме того, не мог сейчас позволить себе еще более близкую связь с Дилан‑Энн. Через несколько недель он уедет, и кто знает, может быть, в новом году они вернутся к их редким горячим встречам и безболезненным прощаниям.

Горячий секс, веселые уик‑энды — так выглядело их прошлое.

Мэтт нахмурился. В его голове пронеслась горькая мысль, что, может статься, ему нужно нечто большее.

— Эдвардс.

Мэтт обнаружил, что все еще стоит на крыльце, а в дверном проеме к Ди‑Эй присоединился Леви Броган. Он стоял за спиной Ди‑Эй, скрестив руки на груди, и довольно агрессивно смотрел на Мэтта.

— Заходи.

На его голос в холл вышли трое Локвудов, но Леви остановил их:

— Я сам с ним поговорю.

Ди‑Эй осторожно втиснулась между ними.

— Леви, не дури! Это не имеет никакого отношения к тебе.

Она что, защищала его? Мэтта это тронуло, но он не отводил взгляда от Леви.

— Отойди, Дилан‑Энн.

— Это безумие! Перестаньте!

Мэтт взял ее за талию, легко поднял и отставил в сторону. Игнорируя Леви и Локвудов, Мэтт положил руки ей на плечи и заглянул в глаза. Когда в последний раз кто‑то беспокоился о нем? Он не мог вспомнить.

— Не бойся. Если что, я с ним справлюсь.

— Но я не хочу, чтобы ты с ним справлялся. Что за бред! Я вообще не хочу, чтобы вы дрались!

— Мы большие мальчики, Дилан‑Энн. Но, надеюсь, до этого не дойдет.

Кажется, ее это нисколько не успокоило.

— Обещаю, что не буду бить первым.

— Какие же вы мужчины смешные!

— Я знаю.

Мэтт поцеловал ее в нос и вернулся к Леви. Он сунул руки в карманы и стал ждать, что ему скажут.

— Когда я вернулся домой, тут все рыдали, — процедил Леви.

Поскольку Леви не задал вопроса, Мэтт не потрудился ему ответить — обычный адвокатский прием. Но прошла минута, Леви молчал, а Мэтту надоело ждать.

— Если собираешься драться, то, может, начнем? Мэтт заметил, что соперника это позабавило, но он старается это скрыть. Леви скрестил руки на груди, под тканью рубашки вздулись круглые бицепсы. Да, парень был намного больше Мэтта, зато Мэтт был быстрее. Во всяком случае, он на это надеялся.

— Лучше скажи, что собираешься делать?

— Я не знаю, о чем ты, Броган.

— Мне не нравится, как ты ведешь себя с Ди‑Эй.

— Наши отношения с Ди‑Эй не имеют никакого отношения ни к тебе, ни к твоей семье.

Леви жестко посмотрел на него.

— Пару лет мы не имели ничего против. Она ходила на свидания, там было несколько симпатичных парней.

Перед глазами Мэтта появилась красная пелена, когда он подумал, что Ди‑Эй встречалась с другими мужчинами. За семь лет он ни разу не спрашивал себя, спит ли она с кем‑то еще. Тогда почему сейчас это его так поразило?

— Но сейчас мне кажется, и всем нам кажется, что ты играешь с ней, держишь ее на коротком поводке.

— У нас с Дилан‑Энн полное взаимопонимание…

— Чистый секс и никаких обязательств?

Это было взаимное, взрослое решение, а Мэтту нечего было стыдиться. Хотя сейчас это почему‑то прозвучало глупо.

Мэтт вздохнул.

— Я люблю и уважаю Ди‑Эй. Она это знает. Я не хочу причинить ей боль и сделаю все возможное, чтобы этого не произошло. Это все, что я могу вам обещать.

После недолгого колебания Леви кивнул и протянул ему руку.

— Леви Броган, Большой Брат, который тут следит за всеми.

Это была одна из причин, почему Мэтт избегал близких отношений, — большие братья, которые за всем следят.

Леви сжал руку Мэтта своей мощной пятерней, почти расплющив ее, и энергично потряс.

— Пойдем, выпьем пива перед обедом.

Мэтт пропустил Леви вперед, и только за его спиной потряс ладонью, все еще болевшей после железной хватки Большого Брата. Но приятно было думать, что есть хороший парень, который заботится о Ди‑Эй.

Он вошел в дом, стараясь прогнать шальную мысль, что хорошим парнем, который заботится о Ди‑Эй, должен бы быть он сам.

Глава 6

Мейсон Джеймс шел со своими сыновьями на Лягушачий пруд — самый популярный каток Бостона.

Он водил Эммета и Тига на этот каток с тех пор, как они начали ходить. Мейсон хорошо знал своих парней и видел, что, несмотря на напускное «взрослое» равнодушие, им нравится рождественская иллюминация и праздничная атмосфера, царившая на катке. Мейсон разглядывал их раскрасневшиеся лица. Время идет так быстро. Через год‑два его дом опустеет. Не будет разбросанной обуви на полу, спортивных снарядов по всему дому, беспорядка в спальнях, разоренного холодильника.

Он останется один.

Он будет скучать по своим мальчикам, конечно, будет, они так долго прожили втроем. Но его пугало не предстоящее одиночество. Его пугала скука. И хотя ему нравилась его кофейня, это не то, чем он хотел бы заниматься всю оставшуюся жизнь.

Но чем — он до сих пор не мог понять.

Ему доставило неожиданное удовольствие помочь парнишке с математикой. Он и забыл, какими красивыми могут быть числа. Впервые за долгое время он ощутил, что скучает по своей прежней жизни, скучает по удовлетворению, которое приносят решения сложных задач. Ему не нужны были стрессы, но не может же он до старости варить кофе.

Работа финансовым аналитиком и пара патентов позволили ему обзавестись несколькими домами, несколькими машинами и солидным банковским счетом. Он был здоров, богат, еще довольно молод — он мог делать все, что угодно. Он хотел приключений. И много секса.

Может быть, поэтому его так тянуло к Калли. Она бросила ему вызов, которого он никогда прежде не получал. Овладеть ею было так же трудно, как теорией струн.

Мейсон вздохнул. Сыновья тут же повернулись к нему и уставились на него пытливыми глазами.

— Проблемы, па? — спросил Эммет.

— Никаких!

Не станет же он жаловаться своим сыновьям, что у него проблемы с женщиной. У них и так сейчас такой возраст, что они ни о чем, кроме девушек, думать не могут.

Он поискал глазами пышную блондинку. Неужели Калли забыла о своем приглашении? А может быть, все‑таки испугалась притяжения между ними и решила не приходить? Почему?

Он хотел ее, она хотела его. Что здесь сложного?

— Не понимаю, что делать на льду без клюшки и шайбы, — пробурчал помешанный на хоккее Тиг.

— Девчонок клеить! — ответил Эммет и помахал хорошенькой девушке на пару лет старше, чем он.

Девушка кивнула в ответ. Мейсон вздохнул. Надо бы опять прочитать им лекцию на тему «Всегда носи в кармане презерватив». Хотя странно было рекламировать им защищенный секс, когда у самого нет вообще никакого.

— Мейсон?

Горячая волна прокатилась по всему его телу и сконцентрировалась в паху. Чувствуя себя таким же зеленым юнцом, как его сыновья, Мейсон медленно повернулся. Калли подъехала к бортику. Блестящие глаза, светлые волосы, раскрасневшиеся щеки, пушистая шапочка, узкие джинсы на длинных ногах. На коньках она стояла как заправская фигуристка.

— Привет, — бросил он с наигранной небрежностью.

Он услышал, как Эммет фыркнул, и догадался, что парень закатил глаза. Мейсон ткнул его локтем в бок.

— Знакомься, это мои монстры: Тиг и Эммет. Парни, это миссис Броган.

Тиг пробубнил что‑то невнятное, но Эммет быстро снял перчатку, протянул руку и улыбнулся.

— Миссис Броган! Приятно познакомиться!

Любой другой отец гордился бы такими манерами сына, но Мейсон знал, что его сын прирожденный сердцеед и может очаровать любую женщину — от новорожденной до пенсионерки. Это была его суперсила.

Калли пожала Эммету руку.

— Очень приятно. Вы катаетесь на коньках?

— Да. Я их с малолетства сюда вожу.

— Ага, — подтвердил Эммет. — И уже тогда не мог за нами угнаться…

Калли рассмеялась. Мейсону захотелось прижать ее к себе и проверить, такие ли у нее холодные губы, как кажется.

Мейсон достал из кармана несколько купюр и отдал их мальчикам.

— Идите купите нам билеты. Встретимся на входе.

— Хочешь нас спровадить? Боишься, что мы опозорим тебя перед красивой леди? — подмигнул Эммет.

— Ты и так меня каждый день позоришь, — ответил Мейсон, зная, что сыновья не воспримут его слова всерьез. Он прилагал много усилий, чтобы они все время чувствовали, как он любит их и гордится ими. — Но вообще да, пойди найди кого‑нибудь другого, чтобы позлить.

Тиг закатил глаза, и Эммет снова рассмеялся. Быстро попрощавшись с Калли, они растворились в толпе.

Мейсон повернулся к Калли. Она держалась за бортик, и он накрыл ее руку своей.

— Я скоро приду. Ты будешь здесь?

— Хочешь, чтобы я тебя дождалась?

— Еще как, — ответил Мейсон.

— Разве ты не хочешь покататься со своими детьми?

— Даже если бы хотел, вряд ли им это понравится. К тому же они не шутили — мне действительно за ними не угнаться.

Мейсон снял перчатку и погладил щеку Калли, наслаждаясь ее прохладной свежестью. Он не мог устоять — ему нужен был поцелуй, только один. Он потянулся к ней, но Калли оттолкнулась и поехала вдоль бортика.

— Не боишься, что твои мальчики увидят?

— Как‑нибудь переживут.

Калли наморщила аристократический носик.

— Не люблю шокировать общественность.

— Тогда секс на моем мотоцикле прямо на обочине можно исключить из планов.

Калли холодно улыбнулась, но Мейсон уловил в ее глазах нечто вроде… Желания? Интереса? Любопытства?

— Что ты хочешь от меня, Мейсон?

Это был хороший вопрос, и он решил честно на него ответить:

— Секса. Радости. Общения. И снова секса.

— Я не ищу отношений, Мейсон. Мне это не нужно. Калли оттолкнулась от бортика и поехала спиной, все еще глядя на него.

Среди огней и смеха она казалась ему рождественским ангелом, спустившимся на землю ради него одного.

— Жду тебя на льду, Мейсон. Держу пари, тебе и за мной не угнаться!

— Посмотрим!

Калли сделала пируэт и завертелась. Она вращалась так быстро, что даже у Мейсона голова закружилась. А она даже не запыхалась.

— Даю тебе десять минут! Потом я найду кого‑нибудь еще, с кем можно покататься на коньках и флиртовать! — крикнула ему Калли.

Но он не мог сдвинуться с места — так залюбовался ею: смеющимися глазами, широкой улыбкой, ее движениями, в которых чувствовалась радость жизни.

Эта женщина завораживала его, он хотел быть с нею.

Но он уже попробовал в этой жизни и отношения, и моногамию, и брак. И не испытывал ни малейшего желания вступать на этот путь снова.

Калли развернулась и постучала пальцем по часам.

— Восемь минут. У тебя нет времени.

Мейсон поспешил ко входу. Он ни за что не хотел упустить самую очаровательную женщину на катке.

* * *

Ди‑Эй вышла на лед Лягушачьего пруда и почувствовала, что ее ноги разъезжаются. Она ухватилась за бортик, подняла голову и огляделась.

Найджел и Джули катались взявшись за руки, а Дарби ехала перед ними, щеголяя сложными фигурами. Леви и братья Локвуды — Бен и Эл — носились наперегонки. А где же Калли? Ди‑Эй увидела ее на другом конце катка, она разговаривала с каким‑то мужчиной, стоявшим по ту сторону ограждения. Ди‑Эй пригляделась. Это Кофейный Мачо? Молодец, Калли, так держать!

Ди‑Эй попыталась подъехать поближе: ей было очень любопытно, что там у них происходит, но ее ноги упорно ехали в противоположную сторону. Она снова повисла на бортике, растерянно озираясь. На деревьях сияли гирлянды разноцветных огней, призывно светилось кафе. Она натянула шапочку поглубже, спрятала нос в шарф и стала осторожно, держась за борт, двигаться в ту сторону. Она сбежала с работы, бросив недоделанный отчет. Вовсе не потому, что хотела покататься, а потому, что знала, что Мэтт будет здесь.

Она тосковала по нему до дрожи в коленях. Запах рождественского глинтвейна, витавший в воздухе, напомнил ей пряный одеколон Мэтта, и она живо представила себе его широкую грудь, его руки…

Она будто вызвала его заклинанием — Мэтт подлетел к ней по льду, чуть не врезался в нее, мастерски затормозил в последний момент и сразу легонько чмокнул ее в губы. Но Ди‑Эй вцепилась в лацканы его пальто, чтобы как можно дольше продлить этот поцелуй, пахнувший кофе и грехом…

Ноги у нее опять разъехались, и она упала, повалив Мэтта за собой. Она со всего размаху стукнулась спиной об лед. Из ее груди будто бы разом весь воздух выкачали.

— Ди‑Эй? Милая? Ты в порядке?

Она открыла рот, но не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни сказать хоть слово.

— Тебе больно? — Мэтт склонился над ней, стоя на коленях. — Попробуй сесть и сделать несколько глубоких вздохов.

Да, легко ему говорить!

Он обнял ее за талию и помог сесть.

— Давай, дыши, Дилан‑Энн. Вдох‑выдох, вдох‑выдох…

Ди‑Эй почувствовала, как воздух ворвался в ее легкие. Она протянула руку, и Мэтт помог ей подняться.

— Ты сразила меня наповал. На этот раз буквально, — сказал он, крепко обнимая ее за талию.

Ди‑Эй расслабилась, зная, что он не даст ей упасть.

— Можешь проводить меня к выходу? Оказывается, конькобежный спорт — не для меня.

Мэтт прислонился спиной к бортику и притянул ее к себе, крепко удерживая ее ноги коленями. Он был так близко, их дыхание смешалось с холодным вечерним воздухом, ей хотелось его поцеловать, но она помнила, что их предыдущий поцелуй привел к падению.

И вообще она не должна его целовать. Разве они не решили стать друзьями?

Она сникла. Мэтт понимающе посмотрел на нее и грустно улыбнулся.

— Тяжко, да?

Ди‑Эй подняла брови.

— Ты о чем?

— Нас тянет друг к другу. Я смотрю на твои губы и вспоминаю их вкус. Я смотрю на твои руки и вспоминаю, как они умеют ласкать…

Ди‑Эй почувствовала, как огненный шар желания прокатился по ее позвоночнику. Она посмотрела на профиль Мэтта, с легкой улыбкой глядевшего на каток. Это было так несправедливо — он контролирует свои эмоции, свое лицо, а сам может завести ее, сказав лишь пару слов.

Она этого так не оставит! Ди‑Эй решила отыграться.

Она соблазнительно улыбнулась.

— А я все время вспоминаю Сент‑Бартс. Как я приковала тебя наручниками к кровати…

Дыхание Мэтта участилось.

— …и ублажала тебя ртом, пока ты не запросил пощады.

Мэтт помотал головой с видом мученика и чертыхнулся сквозь зубы. Ди‑Эй довольно засмеялась. Один — один. Она тоже может завести его всего лишь парой слов.

— Мы в первый раз встречаемся как друзья и уже десять минут говорим о сексе! — пожаловался он.

— Ты первый начал, ты поцеловал меня, — возразила Ди‑Эй.

— Ты начала раньше, ты выглядела такой сексуальной и смущенной.

Он посмотрел на огни, на каток, на беззаботных людей на льду.

— Что мы будем делать, Дилан‑Энн? Я не могу не думать об этом. После всего, что между нами было, после Сент‑Бартса быть друзьями — это самая идиотская идея, которая только приходила мне в голову. Скажи, что ты хочешь меня так же, как я хочу тебя.

— Мэтт… — Она умолкла.

— Это означает «да»? Это означает «нет»? Что это, черт возьми, означает?

— Я не знаю, — прошептала Ди‑Эй, подняв глаза. — Но мы ведь даже не попытались стать друзьями!

Мэтт вздохнул.

— Я знаю. Но еще я знаю, что как только мы останемся одни, то сразу начнем срывать друг с друга одежду.

Это была правда.

Он посмотрел ей в глаза, и все исчезло: дети, гоняющиеся друг за другом на коньках, парочки, катающиеся взявшись за руки, толстый Санта и его эльфы, кружащиеся в центре катка.

— Я хочу тебя, Ди‑Эй. Только тебя.

— Черт возьми, Мэтт!

Ди‑Эй быстро отвернулась. Она хотела вырваться из его рук, но боялась упасть. Она должна сохранять ясную голову хоть минуту.

— И куда это заведет нас? Снова в постель?

Мэтт кивнул.

— Я не могу относиться к тебе как к другу. Я здесь. Мы можем считать, что просто встретились на уик‑энд, но очень долгий. После Рождества я уеду, мы поцелуем друг друга на прощание, и все вернется на круги своя.

Должна ли она согласиться на это? Должна ли она перемешать реальную жизнь с фантазиями и пустить в нее Мэтта? Или сходить с ума от тоски и желания, все время зная, что он рядом, но не имея права дотронуться до него.

Но ведь это не будет просто длинный уик‑энд. Он вторгся в ее реальную жизнь, в ее город, в ее дом. Это опасно. Они же не смогут три недели непрерывно заниматься сексом, они будут разговаривать, общаться, бывать на людях. А он умный, забавный, обаятельный, он нравился ей, он слишком нравился ей. Она захочет большего, чем просто секс. И когда Мэтт уедет, это разобьет ей сердце.

Ее бросил отец, она помнила, как это больно, когда тебя бросают. А ее мать дала ей почувствовать, как это тяжело — любить кого‑то, кто не любит тебя. Ди‑Эй не хотела пережить это снова.

Она должна сказать «нет», но знала, что не сможет этого сделать. Она будет спать с Мэттом, заведет с ним роман и обречет себя на все то, чего так тщательно избегала всю жизнь. Она просто не может иначе.

— К тебе или ко мне? — спросила Ди‑Эй нетерпеливо.

Мэтт усмехнулся.

— Я хочу тебя, Дилан‑Энн, но несколько часов нас не убьют. Я обещал научить тебя кататься на коньках. Ты их еще за пояс заткнешь.

Ди‑Эй проследила его взгляд и увидела, что к ним едет все семейство Броган в полном составе. Джули и Дарби подлетели к ней первыми.

— Говорят, ты упала? Ты в порядке?

— Да. Я же говорила, что не умею даже стоять на коньках.

— Давайте тогда пойдем в кафе и посидим все вместе? — предложила Дарби без энтузиазма.

Ди‑Эй знала, что все Броганы обожали коньки, и, если бы не она, то они катались бы тут до ночи.

— Нет, давайте еще покатаемся, — сказала она. — Мэтт обещал меня научить.

Дарби подняла брови.

— Ты уверена?

Ди‑Эй кивнула:

— Абсолютно. Встретимся через час.

Все Броганы радостно закивали и укатились.

Ди‑Эй поймала взгляд Мэтта. Он никогда прежде так на нее не смотрел. В его взгляде смешивались гордость, нежность и желание. Ди‑Эй закусила губу. Он не может, не должен так на нее смотреть. Они будут просто заниматься сексом. Она не настроена на большее.

Ди‑Эй расправила плечи, постаралась обрести равновесие и улыбнулась.

— Ну, давай!

Удерживая ее одной рукой, другой он взял ее за подбородок.

— Давай, но сначала небольшой аванс.

Ди‑Эй показалось, что по ее коже пробежал электрический разряд. Он гладил ее по лицу холодными пальцами. Ди‑Эй ждала, что он ее поцелует, но он прижался холодной щекой к ее щеке и слегка потерся об нее. Ди‑Эй нашла его рот, их губы соприкоснулись, даря друг другу тепло, нежность, удовольствие. Они целовались, еле сохраняя равновесие, а вокруг них в свете разноцветных огней кружились пары.

Может быть, декабрь и Рождество — это не так плохо, как она всегда думала.

Глава 7

Ди‑Эй открыла дверь своей комнаты и вошла. Шторы были раздвинуты, и она сразу заметила белые огни рождественских гирлянд, украсивших двухсотлетнее здание Локвуд‑Хаус.

Ди‑Эй сняла пальто, повесила его и подошла к окну.

— Локвуд‑Хаус выглядит потрясающе.

Мэтт встал позади нее, левой рукой обнял ее за талию, а правую руку положил ей на грудь. Это движение было таким знакомым, таким нежным. Мэтт положил подбородок ей на макушку.

— Тут не любят цветные фонарики?

— Дед и прадед Найджела всегда украшали Локвуд‑Хаус только белыми гирляндами, и эта традиция распространилась на весь пригород.

— Мне кажется, это приятное место, — пробормотал Мэтт.

— Да, правда. — Ди‑Эй слегка наклонила голову, открывая шею его поцелуям.

Она нащупала выключатель, и комнату залил теплый золотистый свет.

Ди‑Эй вдруг с удивлением осознала, что это не отель. Это ее дом. Ее книги на полках, ее картина над каминной полкой, ее стеклянная чаша на журнальном столике.

Это не нейтральная территория, это ее дом. И Мэтт был здесь, и он собирался заняться с ней любовью.

Он был на ее территории, в ее доме, в ее крепости. И если он уйдет — когда он уйдет! — воспоминания о нем останутся здесь, ее постель будет напоминать о нем, зеркала сохранят отражение его наготы. Она не знала, хочет ли этого, но остановиться уже не могла.

Ну может быть, и могла. Если она попросит, Мэтт, конечно, уйдет, но она не хотела просить.

Мэтт потянул ее свитер вверх и снял его через голову. Ди‑Эй почувствовала, как ослабла застежка бюстгальтера. Загорелые ладони накрыли ее бледные груди, сжимали и ласкали их. Ди‑Эй почувствовала, как Мэтт отступил от нее, и услышала шуршание его одежды. Она повернулась и провела рукой по его широкой обнаженной груди, покрытой золотистыми волосками. Дорожка более темных и жестких волос убегала под ремень. Она провела по ней пальцем, желая проследить ее путь до конца, но Мэтт хрипло приказал:

— В спальню!

Ди‑Эй зацепила пальчиком ремень его джинсов и повела Мэтта вверх по угловой лестнице, гадая, понравится ли ему ее спальня, оформленная Джули в сливочных и мятных тонах.

Но Мэтт смотрел только на нее, ласкал взглядом ее грудь, лицо… Он быстро сбросил джинсы, лег на кровать и закинул руки за голову.

— Люблю смотреть, как ты раздеваешься.

Желание в его глазах заставило ее чувствовать себя звездой стриптиза. Правда, на ней остались только джинсы, но Ди‑Эй стала снимать их очень медленно, пока не встала перед ним голая.

Она села на постель и медленно провела рукой по его бедру, поражаясь, какой нежной может быть кожа мужчины. Откинув волосы назад, она наклонилась и обхватила губами его ствол, пройдясь по всей его длине быстрыми движениями горячего язычка, которые, она знала, ему очень нравились. Она почувствовала, как его ствол вздрогнул у нее во рту, наливаясь силой и твердостью. Мэтт крепче прижал ее голову к своим бедрам, желая, чтобы она полностью взяла его в рот. Она стала быстро крутить языком вокруг головки, крепко сжимая пальцами основание его члена. Потом выпрямилась и оседлала его.

Мэтт приподнялся и втянул в рот ее сосок, сперва один, потом другой.

— Я хочу тебя, — прошептал Мэтт, откидываясь назад.

Он нащупал на прикроватном столике золотистый пакетик, разорвал его зубами и достал презерватив.

Ди‑Эй хотела бы заняться любовью без презерватива. Она хотела почувствовать его безо всякой преграды, но понимала, что не может попросить Мэтта об этом. Однажды она уже сделала это и подвела их обоих. Ди‑Эй хотела, чтобы он доверял ей, но не могла на это рассчитывать. Мэтт притянул ее к себе, готовясь войти. Ди‑Эй почувствовала своим лоном головку его члена и нетерпеливо задвигала бедрами — она была готова, и он знал это. Но Мэтт снова приподнялся, взял ее лицо обеими руками и заглянул в глаза.

— Что?

Она не могла сказать ему. Она не могла теперь ждать от него доверия. Она улыбнулась и потерлась щекой о его ладонь.

— Ничего. Мне очень хорошо с тобой.

— Скажи мне, Дилан‑Энн.

Она понимала, что он не отступит, пока не добьется правды.

— Я так хотела бы, чтобы ты снова смог доверять мне. Чтобы ты доверял мне настолько, чтобы мы могли заниматься этим безо всего. Я хочу чувствовать тебя. — Она увидела вспышку паники в его глазах и покачала головой. — Я понимаю, что ты не согласишься. Я не прошу тебя об этом. Я просто подумала, что это было бы хорошо.

Мэтт ничего не сказал, но она почувствовала, как его рука скользнула между ними. Прежде чем Ди‑Эй поняла, что он снял презерватив, он уже был внутри ее, весь принадлежал ей, плоть к плоти, безо всяких преград. Она была потрясена. Слезы побежали по ее щекам, она уткнулась лицом в его шею. Если позволить себе размечтаться, то один этот поступок уже давал ей повод думать, что он любит ее. Хоть немножко. От этой мысли ее тело и душа взорвались одновременно.

Мейсон отбросил одеяло, сел на кровати и посмотрел на огромный экран телевизора, висевшего на противоположной стене. Посмотрел на стопку книг на его тумбочке. Он не хотел смотреть телевизор, он не хотел читать. Он хотел Калли…

Он хотел, чтобы она была здесь, в его роскошной, оформленной дизайнером в шоколадных тонах, спальне, на его огромной кровати.

Он думал, что устал на катке, но вот теперь он сидит на кровати — ни усталости, ни сна, одно только неудовлетворенное желание.

Мейсон взял телефон и пролистал список контактов. Кейт, наверное, не спит, он может позвонить ей, тихонько выскользнуть из дома и быть у нее через двадцать минут. Была уже ночь, его сыновья спали крепко — пушкой не разбудишь.

Мейсон смотрел на экран телефона и понимал, что никуда не поедет. Он не хотел Кейт. Он не хотел никого, кроме Калли.

Мейсон прокрутил контакты вверх. Он не может видеть ее, пробовать ее на вкус, касаться ее, но он может услышать ее голос. Мейсон взглянул на мигавшие цифры в углу экрана. Полночь. Она наверняка спит, и вообще — вряд ли обрадуется ночному звонку. А если не спит? Если она тоже думает о нем, тоже чувствует себя одинокой, тоже томится неудовлетворенным желанием?

Кто не рискует, тот не пьет шампанское.

Мейсон перевел дух и нажал зеленую иконку на своем телефоне.

Гудок… Второй… Третий… Четвертый… Пятый… Черт… Мейсон готов был нажать на отбой, когда гудки оборвались и он услышал тихое:

— Алло?

От неожиданности он не знал, что сказать.

— Мейсон, если ты собираешься только дышать в трубку, я пошла спать.

Мейсон усмехнулся.

— Извини, я не ожидал, что ты ответишь…

— Почему бы мне не ответить?

— Ты могла спать. Или разозлиться на поздний звонок.

Мейсон откинулся на кровать, вытянул ноги и закрыл глаза, представляя, что ее голос скользит по его телу.

— Я редко засыпаю раньше половины первого.

Хорошо, что ты позвонил мне.

Мейсон улыбнулся.

— Ты думала обо мне, Калли?

— Думала. Я просматривала свой список заветных желаний и подумала, не поможешь ли ты мне исполнить один пункт.

Сердце Мейсона заколотилось, а рот пересох.

— Я помню, мы обсуждали только два: секс с официантом и секс по телефону. Я буду рад помочь с любым из них.

Калли молчала. Мейсон представил, как краска заливает ее нежную кожу. Пауза затянулась, и Мейсон уже был готов сдаться и обернуть все в шутку, но тут в трубке раздался голос Калли:

— Если я не решусь на секс по телефону, как я решусь на настоящий?

Мейсон закрыл глаза и перевел дух.

— Тогда этим и займемся.

Он услышал прерывистый вздох.

— Только расскажи мне, как это делается? Мы будем говорить всякие сексуальные вещи?

— Просто расслабься. Я все сделаю сам. — Мейсон начал с простого: — Что на тебе надето?

— Э‑э… — Калли колебалась. — Черный прозрачный пеньюар…

Мейсон издал тихий и низкий смешок. На ней наверняка было что‑то более удобное.

— Я думаю, что на тебе трикотажная пижама. Длинная майка и шорты. Может быть, только майка. Волосы у тебя распущены. Макияж ты смыла, у тебя совсем чистая кожа. А глаза у тебя голубые, как незабудки.

— О‑о… — раздался в трубке ее первый стон, тихий и короткий.

Мейсон почувствовал себя так, будто выиграл в лотерею миллион долларов. Он еще заставит ее постонать.

— И не рассказывай мне сказок про прозрачные пеньюары. Что бы на тебе ни было надето, я это сразу сорву.

— Сорвешь?

Мейсон положил руку на свой напрягшийся член, представляя, что это ее рука.

— Представь, что я лежу рядом с тобой. Ты хотела бы этого?

— Да. Очень, — ответила Калли и, к удивлению Мейсона, добавила: — Я представляю, как ты целуешь меня. Наши языки соприкасаются.

Мейсон сунул руку в свои пижамные брюки.

— Я целую твою шею, Калли, ямку над ключицей. У тебя такая нежная кожа.

Калли судорожно вздохнула. Если бы он мог ее видеть! У него было большое искушение попросить ее переключиться на скайп, но он боялся спугнуть ее.

— Я обнимаю тебя за талию и крепко прижимаю к себе так, чтобы ты почувствовала, какой он твердый. Ты ласкаешь себя сейчас?

— Нет.

Мейсон закусил губу, чтобы не рассмеяться.

— Если ты не согласишься потрогать себя, то как я доведу тебя до оргазма?

— Боже, Мейс…

Мейсон остановился и вцепился в простыни. Он не хотел кончить раньше ее. Это ночь Калли. Все его ночи — ночи Калли.

— Мейс?

— Да?

— Ты молчишь, я подумала, что ты ушел… А ты ласкаешь себя, Мейсон? Ты хочешь, чтобы это была моя рука?

Она даже и представить не могла насколько.

Ди‑Эй плавала в полудреме, ее веки то приоткрывались, то смыкались снова. Она пошевелилась, и тут же большая теплая рука обняла ее. Мэтт раскинулся поперек ее кровати, голова лежала на ее подушке. Они были голыми. Ди‑Эй сквозь дрему подумала, как хорошо просыпаться рядом с ним. Это казалось очень естественным. Волосы на его груди щекотали ее спину. Под ее щекой вздувался мощный бицепс. Его нога была закинута на ее бедро. Почему‑то это казалось более правильным, чем просыпаться в одиночестве. Мэтт захватил ее кровать, захватил ее, но она чувствовала себя защищенной, спокойной, любимой.

Прошлой ночью было так хорошо, лучше, чем когда‑либо, лучше, чем она могла себе представить. Они были на катке, и ей все‑таки удалось проехать пару кругов, не падая через каждые пять метров. Потом они с Броганами и Локвудами собрались в кафе при катке, чтобы согреться, Мэтт развеселил их рассказами, как он учился стоять на коньках. Леви расспрашивал его о работе, и Мэтт рассказал несколько интересных случаев. Ди‑Эй, следившая за его карьерой, сразу поняла, что он решил не говорить о своих главных победах или о громких процессах, в которых участвовал. Наверное, потому, что все они были связаны с человеческими трагедиями. Ди‑Эй знала, что только очень сильный человек мог делать то, что делал Мэтт. Он жил в мире политических беженцев и этнических преступлений. Он постоянно сталкивался с темной стороной человеческой натуры. Ди‑Эй понимала, что ему не хочется вспоминать об этом в частной жизни, возможно, поэтому он так страшился близкого общения.

Ди‑Эй вздохнула. Почему она думает об этом? Через несколько недель он оставит ее и Бостон, и неизвестно, когда они увидятся в следующий раз. Она никогда не расспрашивала о его жизни, потому что не могла позволить себе привязаться к нему, создать эмоциональную связь, которая заставила бы ее скучать по нему.

У них не было эмоциональных связей.

У них было взаимное уважение и секс. Горячий, сумасшедший, дикий секс.

Хотя…

Вчера вечером у них не было секса.

Это была любовь. Но и секс при этом был потрясающим. Именно таким сексом она хотела бы заниматься всю оставшуюся жизнь.

Ди‑Эй раздраженно встряхнула головой. Это была одна ночь — одна ночь! — и она уже мечтает о совместной жизни? Она совсем с ума сошла?

У них с Мэттом не было будущего, кроме редких встреч в случайных местах. Они жили на разных континентах и в разных часовых поясах. У каждого была карьера, отнимавшая много времени и энергии.

Но впереди у них три недели до Рождества.

Глава 8

— Доброе утро, — пробормотал Мэтт. Он еще не открыл глаза, но уже нежно гладил ее по бедру. — Сколько мы проспали? Где мой кофе? Который час?

Ди‑Эй подняла его запястье, посмотрела на циферблат дорогих часов и нахмурилась.

— Твои часы стоят.

Мэтт открыл один глаз.

— Это самый крутой бренд в мире, они не могут встать.

— Но на них десять.

Мэтт поднял руку, посмотрел на часы и кивнул.

— Это потому, что сейчас десять. Утра.

Мэтт обнял ее и крепко прижал к себе, поглаживая грудь. Ее тело сразу откликнулось, но было уже очень поздно.

— Мэтью! Я должна быть на работе два часа назад!

— Ну, во‑первых, сегодня суббота, а во‑вторых, вчера вечером близняшки дали тебе выходной. — Его глаза все еще были закрыты, но на губах была довольная улыбка. — Они явно подозревали, что сегодня мы… задержимся. И не ошиблись.

Это был предел мечтаний — просто поваляться утром в кровати с Мэттом (ну разве что с Мэттом и чашкой кофе), но у нее были счета, которые нужно оплатить, приказы, которые нужно подписать, контракты, которые нужно обсудить. И если быть честной, ей хотелось взять тайм‑аут и на некоторое время отстраниться от того нового чувства нежности и доверия, которое возникло у нее после вчерашней необыкновенной ночи.

Ей нужен был кофе. И пара лишних извилин.

Ди‑Эй выскользнула из его объятий и села. Ее взгляд упал на рубашку Мэтта, валявшуюся на полу, и она с удовольствием надела ее. Потом отыскала свой телефон. У нее было несколько сообщений от близняшек.

Наверное, возникли проблемы в магазине, и они просили ее прийти, она была нужна им. Но она ошибалась.

Дарби написала: «Уже девять тридцать. Кажется, у тебя была бурная ночь» и поставила несколько больших пальцев.

«В магазине все в порядке. Не вздумай выходить на работу», — написала Джули.

Черт!

Ди‑Эй оглянулась на Мэтта, который уже проснулся и теперь смотрел на нее, подперев голову рукой. Ди‑Эй почувствовала, как в ее животе завертелся теплый комок. Какой же он сексуальный…

— Мне запретили появляться на работе.

Мэтт улыбнулся.

— Не будь я таким самовлюбленным, я бы обиделся на твой разочарованный тон.

Он перебирал волосы, темной волной падавшие ей на спину. Еще один нежный жест, к которому Ди‑Эй была не готова, поэтому она встала, подошла к окну и отдернула шторы. Приоткрыв створку, она прижалась лбом к холодному стеклу. Она чувствовала себя так, как будто в мозгу у нее открылись сотни вкладок, но ни одна не хотела загружаться.

— О чем задумалась?

Она не могла ответить ему — прошлая ночь ошеломила ее, ей нужно было время и личное пространство, чтобы прийти в себя. Это все было так странно и незнакомо, и она никак не могла с этим совладать.

Мэтт встал с кровати и с наслаждением потянулся, ослепив ее своей прекрасной наготой. Ну как можно быть таким великолепным? У него было сухощавое мускулистое тело атлета и лицо фотомодели. Она залюбовалась его длинными ногами, его упругими ягодицами… Но Мэтт скрылся в ванной.

Ди‑Эй прижалась лбом к холодному стеклу.

Телефон загудел — пришло сообщение от Калли. «Проникнемся духом Рождества! Следующий шаг: в пятницу мы идем покупать елку, а потом печем рождественские пряники у меня дома. Пригласи Мэтта».

Мэтт вышел из ванной, нашел на полу боксеры, натянул их, пригладил волосы руками и спросил:

— Как насчет кофе?

— Конечно.

Она спустилась за ним по лестнице и, прислонившись к стене, смотрела, как он, в одних боксерах и еще взъерошенный со сна, хозяйничает в ее кухонном уголке. И опять она поразилась тому, как органично Мэтт вписывается в ее пространство. Она готова была смотреть на это вечно…

— Калли зовет тебя в пятницу покупать елку и печь пряники.

Мэтт снял с полки две чашки.

— Ты говоришь об этом так, будто она нас к дантисту пригласила.

— Почти. Во‑первых, шопинг с близняшками и Калли может затянуться на несколько часов. Для меня это пытка. И я не умею печь пряники.

— Значит, будешь пить вино и смотреть, как это делают другие, — сказал Мэтт, протягивая ей чашку кофе. — Скажи, почему ты так ненавидишь Рождество, Дилан‑Энн?

— Потому что сейчас это просто коммерческий трюк, рассчитанный на то, чтобы вытянуть у нас как можно больше денег, — выдала она свою любимую отмазку.

— Звучит цинично.

— Зато правдиво. И я знаю, что ты думаешь так же. В прошлом году ты в самый канун Рождества умчался в Гаагу.

— У моего клиента были проблемы. Мне нравится Рождество, Дилан‑Энн, мне просто редко приходилось его праздновать. — Мэтт отхлебнул кофе. — Когда я был маленьким, у моих родителей не было денег ни на елку, ни на рождественские подарки. Их и на еду‑то не хватало. — Он увидел ее озадаченный взгляд и объяснил: — Дед с бабкой были настоящими толстосумами, но у отца были проблемы с алкоголем, так что они его знать не хотели. Когда он вылетел из колледжа в третий раз, они выгнали его из дома без копейки денег.

Ди‑Эй понимала, что он не ждал от нее сочувствия, так что просто стояла и слушала.

— Дед с бабкой забрали меня к себе. Денег у них была куча, но они были нерелигиозны и Рождество не отмечали. Затем я отправился в колледж, там на Рождество устраивали бурные вечеринки. Так что я никогда не покупал елку и не пек пряников. Но, думаю, мне понравится.

— Мой папа любил Рождество. Он водил меня на каток и в парк любоваться на большую елку. Мы с ним лепили снеговиков, развешивали гирлянды, — с нежностью вспомнила она то, что не вспоминала много лет.

— И что случилось?

— Он ушел. За неделю до Рождества.

Ди‑Эй никогда никому не рассказывала о своем отце и теперь чувствовала себя так, будто сняла повязку с открытой раны.

Мэтт не стал говорить никаких общепринятых банальностей, только спросил:

— Вы с ним общаетесь?

У Ди‑Эй запершило в горле.

— Нет. Он вычеркнул меня из своей жизни.

Мэтт повертел в руках кофейную чашку и сказал:

— Была б моя воля, людям требовалось бы специальное разрешение, чтобы завести ребенка. И получить его было бы нелегко.

— Я бы подала заявку.

Эти слова были неожиданностью для нее самой, не говоря уже о Мэтте. Она закусила губу и закрыла глаза, не понимая, что с ней. Неужели это она — катается на коньках, собирается покупать елку, наслаждается эмоциональной близостью, хочет ребенка? А ведь она действительно хочет ребенка, она это сейчас поняла.

— Э‑э… Я даже не знаю, что сказать… — неуверенно произнес Мэтт.

— Ничего не говори, — оборвала его Ди‑Эй, ошеломленная своим открытием. — Кажется, я хочу ребенка. Когда‑нибудь потом, но хочу. Я хочу, чтобы меня кто‑то любил, чтобы был кто‑то, кто не оставит меня.

Мэтт молчал. Она встала и похлопала его по плечу.

— Не обращай на меня внимания. Это все Рождество. У меня сезонное обострение, я же предупреждала. Оно пройдет, и я опять стану прежней.

Но она не верила собственным словам.

А хуже всего то, что Мэтт, кажется, в это тоже не верил.

Несколько дней спустя Ди‑Эй и Дарби валялись на огромном диване в гостиной Броганов. Ди‑Эй пила вино, а Дарби рассказывала новости:

— Ты слышала про конкурс проектов новой художественной галереи? Городской совет отберет десять лучших концепций. Мы собираемся подать заявку — Найджел, Джули и я. Правда, это безнадежно, потому что Джад Хантли тоже собирается участвовать.

— Кто?

— Джад Хантли. Один из лучших архитекторов в мире, настоящая звезда. Говорят, он тоже готовит проект.

Ди‑Эй похлопала ее по колену.

— Ты замечательный архитектор, Дарби.

Дарби надулась.

— Но не такой, как Хантли. Просто несправедливо, когда одному человеку достаются и талант, и ум, и красота!

Ди‑Эй вскинула бровь.

— Красота?

Дарби вскочила, отыскала среди подушек свой телефон, и ее пальцы заплясали по экрану.

— Вот, — протянула она телефон Дарби.

На экране была фотография темноглазого человека лет тридцати. Он действительно был очень красив.

— С ума сойти, до чего хорош! Просто секс‑бомба! — прокомментировала Ди‑Эй.

— А какой талантливый! Погоди, я найду фото, где он без рубашки!

Дарби выхватила телефон.

— Эй, откуда у тебя его фото без рубашки?

Дарби отвела глаза.

— Ну, я гуглила его проекты, а поиск случайно выдал среди прочего его фотографию, где он загорает на Кипре.

— Случайно? — скептически уточнила Ди‑Эй.

— У него роман с оперной певицей, они там вместе отдыхали, — продолжала Дарби. — Он очень шикарный! Но, говорят, ужасно высокомерный, этакий альфа‑самец. Кстати, о шикарных мужчинах, как там твой? — спросила она будто бы между прочим.

— Мэтт? — задумчиво переспросила Ди‑Эй.

— Ты так говоришь, будто у тебя их дюжина. Он пойдет с нами покупать елку?

— Ждет не дождется. Правда! И я тоже. — Ди‑Эй прищурилась. — Ты напустила на нас какие‑то особые рождественские чары?

— Может быть, — довольно улыбнулась Дарби. — Так что у вас с Мэттом? Вы все ночи проводите вместе.

Ди‑Эй перегнулась через Дарби, взяла бутылку, плеснула себе вина и сделала глоток.

— Его приезд будто бы разбудил меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы вместе, мы все время вместе, это так ново для меня. Как будто мне дали пару очков, и я начала яснее видеть мир вокруг.

— Правда? — спросила Дарби недоверчиво.

— С тех пор как он здесь, мне пришлось пересмотреть и мою жизнь, и мои отношения с людьми. — Ди‑Эй покачала головой. — Я вдруг поняла, что мне надоело скользить по поверхности.

— Ты… У тебя к нему чувства? — спросила Дар‑би, серьезно и внимательно глядя на подругу.

— У меня всегда были чувства к нему, иначе бы я не смогла встречаться с ним столько лет. Если ты имеешь в виду… — Ди‑Эй замялась, не решаясь произнести свои мысли вслух. — Мой разум говорит, что мне не нужны отношения. Я знаю, насколько они опасны. И он их тоже не хочет.

— Но у вас отношения, Ди‑Эй, — мягко возразила Дарби. — Вы так долго встречаетесь. Может быть, это не самые прочные отношения в мире, но это все равно отношения.

Ди‑Эй хотела бы верить в это, но вряд ли в это верит Мэтт. Он постоянно говорил о своем возвращении в Гаагу — словно использовал любой повод напомнить ей, чтобы она не рассчитывала на большее, чем эти затяжные каникулы.

Она посмотрела на бутылку, где на донышке осталось немного вина, и вздохнула:

— Надо допить. Думаю, что возьму эту ответственность на себя.

Глава 9

Мэтт решительно захлопнул крышку ноутбука. Из‑за неотложного дела он почти два дня не выходил из своей квартирки над гаражом Локвуд‑Хаус, и теперь ему срочно нужен был глоток свежего воздуха. И Ди‑Эй. Они не виделись уже сорок восемь часов, и он скучал по ней.

Это было странно.

Мэтт вышел из дома и направился в центр города.

В течение многих лет они виделись только урывками, он с удовольствием ждал этих встреч, но у него никогда не возникало такого неотступного желания увидеть ее лицо. Это желание не имело никакого отношения к сексу. Ему просто хотелось побыть рядом с ней.

После Рождества он должен вернуться в Европу, и их отношения с Ди‑Эй неизбежно ограничатся редкими встречами, как это и было до сих пор. Год назад ему это казалось нормальным и достаточным. Но теперь все было по‑другому.

Он хотел быть с Ди‑Эй. Он хотел познакомить ее со своей дочерью. Но как ему совместить карьеру, Эмили и Ди‑Эй?

Он потерял ребенка, о котором даже и не знал, скоро потеряет своего любимого деда и встретится с дочерью, про которую никогда ничего не слышал, — и все это за один год. Ему показалось, что он слышит, как тикают часы.

Он припарковался в квартале от «Броган и Уинстон» и вышел из машины под снег.

Собирается ли он вообще заводить семью и детей, точнее — еще детей? Он никогда об этом всерьез не думал. Он не представлял себе, что значит быть мужем и отцом — семья его родителей не дала ему такого примера. Он собирался стать хорошим отцом для Эмили — насколько это возможно и с учетом того, что ей уже восемнадцать и у нее уже есть любимый и любящий отец. Но надо ли ему заводить семью и детей?

Предположим, он решит, что надо, — но где он возьмет на это время? Его работа вязала его по рукам и ногам, он еле вырвался к Ди‑Эй на прошлое Рождество. И знал, что следующий год будет таким же насыщенным.

Как бы ни мечтал пустить Ди‑Эй в свою жизнь, он понимал, что ей просто не найдется там места. Она жила в Бостоне, он — в Гааге. Она не могла переехать, и он тоже не мог. Проблема была неразрешима.

— Ты так и будешь стоять там или все‑таки зайдешь?

Мэтт поднял голову и увидел Дарби, стоящую на пороге шоу‑рума.

— Привет! — отозвался он. — Куда тебя носило в такую ужасную погоду?

— Была на презентации. Знаешь, у нас будут строить новую художественную галерею. Я подала заявку на конкурс.

— Здорово, — искренне поддержал ее Мэтт, открывая дверь и пропуская Дарби вперед.

— Но у меня нет шансов. Представляешь, там был сам Джад Хантли. В городском совете его просто облизывают — так хотят его заполучить.

— Я как‑то встречался с ним на коктейле в американском посольстве в Амстердаме. Там было ужасно скучно, мы сбежали и пошли по клубам в Лейдсеплейне.

— Квартал красных фонарей? — поддразнила его Дарби.

Мэтт ухмыльнулся.

— Почти. Дилан‑Энн здесь?

— Была, когда я уходила. Придешь к нам в пятницу печь пряники? Только мы будем не у мамы дома, а в кофейне. Мама говорит, дома мы все не поместимся.

Они поднялись по винтовой лестнице.

— Этой мой кабинет, — сказала Дарби. — Иди вытащи Ди‑Эй прогуляться. Или лучше пригласи на обед. Нет, лучше отвези ее по магазинам. Она знает, что я хочу на Рождество, я ей список отправила.

Мэтт рассмеялся, кивнул и направился в офис Ди‑Эй.

Погруженная в бумаги, Ди‑Эй не сразу его заметила. Потом подняла голову и просияла:

— Привет! Какой приятный сюрприз! Она вышла из‑за стола ему навстречу.

— Я решил пригласить тебя на ланч. А Дарби хочет, чтобы я повез тебя по магазинам покупать рождественские подарки.

— Хорошо.

Мэтт озабоченно нахмурился, подошел к ней и пощупал ее лоб.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Речь идет о рождественском шопинге. А там будут Санта, эльфы, рождественские гимны, счастливые люди и прочая коммерциализация.

Ди‑Эй со смехом оттолкнула его руку.

— Я поменяла свое отношение к Рождеству. В этом году оно просто волшебное.

— Боже, ты больна. Скорее раздевайся и ложись, я должен тебя осмотреть.

— Глупый!

Она зацепила пояс его брюк указательными пальцами, притянула к себе и подставила губы для поцелуя.

Вкус ее губ был как воспоминание о счастье. Тонкие пальцы гладили его по лицу, по шее, перебирали его волосы. Он хотел ее, хотел навсегда.

Навсегда.

Эта мысль потрясла Мэтта, он оторвался от ее рта и прижал ее голову к груди, не в силах посмотреть ей в глаза. Сердце бешено колотилось. Он убеждал себя, что это была всего лишь реакция на поцелуй, подогретая двухдневной разлукой. Но ведь раньше он не видел ее месяцами, но такие мысли не приходили ему в голову.

Ди‑Эй высвободилась из его объятий.

— Все в порядке?

Нет, не в порядке. Он думал о своей жизни, и она казалась ему бледной и искаженной копией того, о чем он мечтал в детстве. И лишь когда он смотрел на Ди‑Эй, картина становилась четкой и яркой.

Но, не считая той мимолетной фразы о ребенке, она ни разу не сказала ему, что хочет быть с ним ближе.

— Конечно, почему бы и нет?

Мэтт подошел к окну и положил ладони на холодное стекло.

Когда Ди‑Эй превратилась из женщины, с которой он хотел проводить время, в женщину, с которой он хочет провести жизнь?

Это Бостон так действует? Рождество? Опухоль мозга?

Ди‑Эй присела на подлокотник кресла и закинула ногу на ногу.

— Вообще‑то, я собиралась позвонить тебе. Ты можешь спокойно отказаться, если хочешь, но моя мама пригласила нас сегодня в семь на ужин. Она хочет познакомиться со знаменитым адвокатом, с которым я встречаюсь.

Мэтт улыбнулся.

— Хорошо. Но я вовсе не знаменитость.

— В любом случае Фенелла хочет с тобой встретиться. Я бы предпочла, чтобы мне мозг ложкой вычерпали, но я не имею права голоса. А ты имеешь. Пожалуйста, Мэтт, скажи «нет». Я не хочу отдавать тебя на съедение Фенелле Карью.

Мэтт был поражен.

— Карью — твоя мать? Бывший генеральный прокурор штата Массачусетс?

Ди‑Эй кивнула:

— Именно. Вот такой я везунчик.

— Судя по твоему тону, юрист из нее лучше, чем мать.

— Угадал. Больше всего в жизни я боюсь, что из меня может выйти такая же мать, какой была она, — холодная и зацикленная на себе.

Мэтт просто смотрел на нее и молчал, только слегка кивнул, предлагая ей продолжить.

— Почему я тебе все это рассказываю? — беспомощно всплеснула руками Ди‑Эй. — Знаешь, ты похож на наркотик — один твой взгляд, и я выкладываю тебе все. Это и досадно, и непривычно.

Мэтт почувствовал гордость и смущение, что эта женщина, которая так ненавидит говорить о себе, вдруг раскрылась перед ним.

— Когда я была маленькой, я любила нарядные платья, красивые туфли, всякие бантики, пайетки, все розовое и блестящее. На каждый день рождения и на каждое Рождество я выпрашивала платье принцессы, тиару, бижутерию. Но мама одевала меня исключительно в джинсы, футболки и кроссовки. Потом она услышала, как кто‑то сказал, что я выгляжу по‑пацански, и обвинила меня в том, что я неженственна. На следующий день я нарядилась в платье, но она сказала, что я выгляжу уродски и заставила меня переодеться. — Ди‑Эй скрестила руки на груди, будто пытаясь защититься. — Вся моя жизнь была постоянной попыткой соответствовать взаимоисключающим требованиям.

— Милая…

Не зная, что еще сказать, Мэтт постарался вложить в одно это слово все сочувствие и тепло, которые испытывал к ней сейчас. Он потянулся, чтобы взять ее за руку, но она уклонилась и отвела глаза.

Ее откровения навели его на печальные мысли. Мэтт задумался: а какой из него вышел бы отец? Такой же равнодушный и безответственный, как его собственный? Или помешанный на контроле тиран, как его дед? Тогда лучше остаться вообще без детей.

Но он хотел утешить Ди‑Эй.

— Ты не такая. Ты не она. Мне даже кажется, что ты — ее полная противоположность.

— Боюсь, что нет, — возразила Ди‑Эй. — У нас, увы, много общего. Я тоже перфекционистка, мне все кажется недостаточно хорошим, я все тщательно продумываю. И у меня тоже никогда не отключаются мозги.

— А еще ты честная. Ты рассказала мне о беременности, рассказала о выкидыше, ты была искренней и открытой. Ты, может быть, не любишь открывать душу, но, когда ты это делаешь, ты абсолютно честна. Мне кажется, ты совершенно не похожа на свою мать.

Ди‑Эй собиралась возразить, но он жестом остановил ее и продолжил:

— Я думаю, что тебе не надо смотреть на Фенеллу как на поведенческую модель, а тем более сравнивать себя с нею. Может быть, тебе следует обратить внимание на твою настоящую мать и подумать о том, чему она тебя научила.

Ди‑Эй недоуменно посмотрела на него. Мэтт улыбнулся уголком рта.

— Милая, я полагаю, что Калли была тебе матерью в большей степени, чем Фенелла. Ты столько раз рассказывала мне, что именно она смазывала тебе царапины, обнимала и утешала, вдохновляла тебя. Может быть, тебе и кажется, что ты чужая в семье Броган, но ты единственная, кто так думает. Калли заботится о тебе гораздо больше, чем о близняшках и Леви, не говоря уже о Локвудах. Она каждый день осведомляется о тебе и каждый день говорит, что любит тебя. Она твоя мама, Ди‑Эй, по собственному выбору. Но это иногда значит больше, чем кровное родство.

Мэтт осекся.

Он был ее любовником, а не психологом, сексуальным партнером, а не тренером личностного роста. Ди‑Эй прекрасно прожила на свете почти тридцать лет без его заботы и участия. Это не в его стиле. Это не в их стиле.

Ему показалось, что он стоит на зыбучем песке и мир вокруг него качается из стороны в сторону. Ему лучше прямо сейчас заказать билет на самолет, полететь в Европу и вернуться к реальности. Его дед должен был переехать в пансионат где‑то между Рождеством и Новым годом. Он может улететь прямо сейчас и вернуться после Рождества и тогда же встретиться с Эмили, если она, конечно, захочет его видеть. А сейчас ему надо улететь и восстановить дистанцию между собой и Ди‑Эй, а также между собой и этими слащавыми речами, ему, черт возьми, была нужна дистанция!

Не то чтобы он был неискренен — он верил в каждое сказанное им слово, — но он не хочет, чтобы она смотрела на него сияющими глазами, как на гуру или спасителя.

Ди‑Эй приподнялась на цыпочки и нежно его поцеловала. В этом поцелуе было доверие и благодарность, и он совсем не понравился Мэтту. Ему нравились поцелуи горячие и страстные, иногда — грубые и жесткие, но ему не нужны были поцелуи, которые возлагали на него ответственность за чужую жизнь.

Ди‑Эй отошла от него, села на диван, достала свой телефон и набрала сообщение. Через несколько секунд его мобильный пискнул.

— Это адрес моей мамы на тот случай, если один из нас опоздает. Она ждет нас к семи. И не говори потом, что я тебя не предупреждала.

Его телефон зазвонил.

Мэтт всей душой надеялся, что это звонит его секретарша или кто‑то из коллег, чтобы срочно вызвать его обратно в Европу, в Арктику, в любую точку земного шара.

Он посмотрел на экран и увидел имя Эмили.

Кажется, этот год решил его доконать. Он кинул быстрый взгляд на Ди‑Эй. Стоит ли рассказать ей о дочери? Прежний Мэтт, мимолетный любовник, никогда бы этого не сделал. Но бостонский Мэтт хотел этого. Ему отчаянно хотелось опереться на нее, попросить ее совета, взять ее на первую встречу с дочерью. Он был человеком, в котором все искали опору, человеком, который всем помогал. Но сегодня он сам искал опору в Ди‑Эй.

Нет, это его и только его дело.

Мэтт выпрямился, повернулся спиной к Ди‑Эй и ответил на звонок дочери.

— Эмили? Привет, рад тебя слышать!

— Привет. Я всю ночь думала. Я готова с вами встретиться. Если хотите, то прямо сейчас.

Мэтт посмотрел на Ди‑Эй, которая что‑то листала в своем телефоне, но он знал, что она вслушивается в каждое его слово. Он помнил, что только что пригласил ее на обед. Но если он откажется встретиться с Эмили сейчас, кто знает, когда она снова решится на встречу.

— Да, хорошо, я сейчас приеду. Где ты?

— Я пришлю вам адрес закусочной. Только приезжайте прямо сейчас. Я боюсь, что струшу и сбегу.

Холодная рука сжала его сердце.

— Пожалуйста, Эмили, не надо. Я очень хочу тебя увидеть. — Мэтт посмотрел на часы. — Я уже еду. Буду через десять минут. Ок?

Мэтт повернулся к Дилан‑Энн. Она не скрывала своего удивления. Он понимал, что Ди‑Эй ждет, что он объяснит ей, кто такая Эмили и почему он должен бежать к ней прямо сейчас, но у него не было времени на объяснения. У него было только десять минут, чтобы успеть к своей дочери.

Мэтт боролся с искушением все рассказать ей. Он хотел поделиться с ней своим страхом и волнением. Но он запретил себе это делать.

Эмили и Ди‑Эй были двумя отдельными частями его жизни. Эмили была связана с ним кровью и прошлым. Ди‑Эй была его отдушиной, способом забыть о настоящем. Эти две части его жизни не нужно было смешивать.

В конце концов, он не обещал Ди‑Эй ничего, кроме хорошего секса.

Он двинулся к дверям, но Ди‑Эй схватила его за руку:

— Что случилось, Мэтт? Кто такая Эмили?

Он отдернул руку.

— У меня нет времени объяснять. Отложи свою ревность на потом.

Он запретил себе замечать боль в ее глазах.

— Кто это?

— Это никак не связано с нашими отношениями. Мне нужно идти.

Глаза у нее поблекли, а лицо застыло.

— А у нас есть отношения, Мэтт?

О господи, только не сейчас!

— Да, конечно, и важной их частью является то, что мы не предъявляем друг другу никаких требований. И мне действительно нужно идти.

Ди‑Эй отступила на шаг.

— Пожалуйста, я тебя не держу. Счастливо, Мэтт.

Это было прощание.

Но его ждала Эмили.

— Увидимся на ужине, Дилан‑Энн.

Глава 10

Дверь захлопнулась.

Ди‑Эй смотрела на нее, зажав рот рукой.

Что произошло? Всего минуту назад она была центром его мира, и вдруг он закрылся, будто она была ему совсем чужой. Минуту назад ей казалось, что у них одно сердце, одна душа на двоих. Но потом раздался этот странный телефонный звонок, и все исчезло.

Кто такая Эмили?

Ди‑Эй понимала, что у него есть жизнь помимо нее, но неужели это такое уж преступление — спросить, что там у него происходит в этой жизни? Это что, так ужасно?

Она вспомнила, что Мэтт почти никогда не говорил о своем детстве и тем более о своих чувствах.

Ди‑Эй открыла ему свой главный секрет, обнажила перед ним душу, рассказала ему о своем отце, о его уходе, о том, как это повлияло на ее отношение к мужчинам. Она рассказала ему о выкидыше и о тех запутанных чувствах, которые из‑за этого испытывала, она рассказала ему о Фенелле.

Мэтт теперь знал о ней все. Она не знала о нем ничего.

Ди‑Эй услышал, как отворяется дверь, и ее сердце замерло — она подумала, что Мэтт вернулся. Он вернулся, чтобы извиниться!

Но это была Дарби.

— Все в порядке? — спросила она. — Я увидела в окно Мэтта, он мчался как на пожар.

Ди‑Эй бессильно опустилась на диван и помотала головой.

— Понятия не имею.

Дарби нахмурилась, закрыла за собой дверь и села рядом с ней.

— Что случилось? Я разговаривала с ним полчаса назад, все было в порядке.

— Я рассказывала ему про Фенеллу — она пригласила нас на ужин сегодня вечером, — как с ней было тяжело…

— Ты рассказала ему про маму? — перебила ее потрясенная Дарби. — Это прорыв! Так ты и до отца доберешься.

Ди‑Эй опустила глаза, и Дарби ахнула.

— Ты что, и про отца ему рассказала? Боже, Ди‑Эй, ты даже нам никогда о нем не рассказывала!

— Прости, Дарби.

Дарби отмахнулась.

— Да ладно, я не в обиде. Важно, что ты в принципе на это решилась. Молодец, Мэтт! — выпалила она, потом снова посмотрела на поникшую Ди‑Эй и нахмурилась. — Или нет, не молодец. Скажи мне, что случилось, милая.

— Ему позвонила какая‑то женщина. Он называл ее Эмили.

— Черт возьми! — выдохнула Дарби.

— Я спросила, кто это, а он мне чуть голову не оторвал. Он ясно дал понять, что я не имею права расспрашивать его, что у нас не такие отношения.

— Вот мерзкий крысеныш, подлый…

Ди‑Эй прервала возмущенную тираду Дарби:

— Он прав. Если вдуматься, мы не более чем знакомые. Наши отношения были основаны на сексе. Мы же почти никогда не разговаривали.

— Но, насколько я понимаю, теперь все изменилось?

— Да. Для меня да. Но для него, кажется, нет.

Ди‑Эй опасалась, что этот разговор зашел слишком далеко. Но почему бы и нет? Дарби была ее лучшей подругой, кому же доверять, как не ей.

— Знаешь, мне кажется, он единственный, кого я могу… — Ди‑Эй умолкла.

— Можешь что? — тихо спросила Дарби.

Ди‑Эй колебалась. Как только она скажет это вслух, это станет реальностью. Живой, неотвратимой реальностью, которую уже нельзя будет игнорировать…

Обе подпрыгнули, когда дверь распахнулась и в офис влетела Джули. Она встала посреди комнаты, с любопытством переводя взгляд с одной на другую.

— Что новенького?

Дарби взвилась:

— Ну почему ты всегда приходишь не вовремя?! Ди‑Эй почти призналась мне, что влюблена в Мэтта.

— Я совсем не… Я не думаю…

Но на самом деле это была правда. Ди‑Эй закрыла глаза, вздохнула и призналась:

— Да, я влюблена в Мэтта, и это ужасно. Мы поссорились, он не стал со мной разговаривать. И сегодня мы идем к моей матери на ужин.

— О господи! Откажись, Ди‑Эй. У тебя и без Фенеллы проблем хватает.

Ди‑Эй собиралась так и сделать, но потом передумала. Она пойдет туда. Наденет шикарное платье, туфли на высоченных шпильках, сделает эффектную прическу — пусть Мэтт поймет, что теряет!

Ди‑Эй склонила голову набок и пристально посмотрела на своих подруг.

— Мне нужна ваша помощь.

Они разом кивнули.

— Чем тебе помочь? — азартно спросила Джули. — Фургон, лопата, веревка?

— Это не шутки, Джули! — перебила сестру возмущенная Дарби. — Что мы можем для тебя сделать, Ди‑Эй?

Ди‑Эй была тронута. Хорошо, что есть друзья, которые готовы прийти тебе на помощь.

— Вы должны пойти со мной по магазинам.

Ди‑Эй стояла в белой‑белой, обставленной белой мебелью гостиной своей матери. Джим, правая рука Фенеллы на протяжении последних пятнадцати лет, как всегда, предложил Ди‑Эй бокал красного вина. Ди‑Эй, как всегда, отказалась. Она знала, какую кучу денег Фенелла выложила за белый жаккард, которым были обиты стены. И белый ковер под ногами был таким же дорогим. Красное вино, белая мебель и взвинченные нервы — опасная комбинация.

— Я же просила тебя пригласить Мэтта, — раздраженно сказала Фенелла вместо приветствия.

— И я рада тебя видеть, мама. Мне жаль, но он не смог прийти.

— Он объяснил свой отказ?

Ди‑Эй не разговаривала с ним после его ухода. Гордость не позволила ей позвонить Мэтту. Адрес он знал, захочет — придет. Она до последней секунды надеялась, что он зайдет за ней, но он так и не появился. Ди‑Эй ничего не оставалось, как отправиться к Фенелле одной. Наверное, даже представителей налоговой службы Фенелла встретила бы радушнее.

Ди‑Эй огляделась. Ни елки, ни украшений, ни малейшего намека на Рождество. Забавно, но раньше она никогда не обращала внимания, что ее матери тоже совершенно чужд дух Рождества.

Раздался дверной звонок, и Фенелла пошла встречать гостя.

В дверях стоял Мэтт и поверх белокурой головы хозяйки смотрел Ди‑Эй прямо в глаза. Потом он скользнул взглядом по ее фигуре, обтянутой черным шелковым платьем, улыбнулся, увидев на ее ногах изысканные красные туфли на высоких шпильках. Его горячий взгляд был похож на ласку.

Ди‑Эй удовлетворенно улыбнулась. Покупка этого наряда пробила огромную брешь в ее бюджете, но, судя по реакции Мэтта, оно того стоило. Если уж он надумал оставить ее, она не собирается облегчать ему задачу.

Ди‑Эй была немного удивлена, увидев его. Да, он сказал, что они встретятся здесь, но она подумала, что Мэтт использует ссору как предлог, чтобы не приходить. Но потом она вспомнила, что этот человек по роду своей деятельности не боялся конфликтов. Он привык иметь дело с государственными преступниками, так что наверняка справится и с ее матерью.

Мэтт держал в руках бутылку неприлично дорогого шампанского, которую передал Фенелле, прежде чем снять кашемировое пальто. Его темно‑серый костюм был безупречен, рубашка — ослепительна, галстук — сама изысканность. Каждая деталь его облика вопила, что он влиятельный юрист и успешный человек.

Но когда он вошел в гостиную, Ди‑Эй увидела, что он расстроен. Что бы там ни случилось на встрече с загадочной Эмили, Мэтту это далось нелегко. Ди‑Эй проклинала свое глупое сердце за то, что оно откликнулось на его боль. С чего бы ей сочувствовать ему, если их не связывает ничего, кроме секса?

Мэтт пожал руку Джиму и принял от него бокал красного вина. Ди‑Эй усмехнулась. Несмотря на трудный день, он не нервничал и не беспокоился о белой мебели Фенеллы. Мэтт сделал глоток и на секунду закрыл глаза, прежде чем повернуться к хозяйке дома.

Ди‑Эй вздернула подбородок и прищурила глаза. Он может игнорировать то, что произошло между ними днем, но она не собирается этого делать. Она уже не та, что год назад.

Но что толку?

У них никогда не было ничего, кроме редких уик‑эндов, проведенных вместе. Они были сладкими, как шоколадный мусс. Но шоколадным муссом невозможно насытиться. После того что произошло между ними в последние дни, невозможно будет удовлетвориться эпизодическим сексом в гостиницах. Она хотела большего, и боль от невозможности это получить убила бы то немногое, что их связывало. Это всего лишь вопрос времени. Зачем оттягивать неизбежное? Почему бы просто не позволить ему уйти? Они не общались почти год, прежде чем Мэтт приехал в Бостон, и ничего — выжили. Они могли просто притвориться, что эти недели — затянувшийся уик‑энд, и потом разойтись без боли и слез.

Ну, может быть, с болью и слезами, но их все равно будет меньше, чем если бы эта связь продлилась дольше, пока он не встретит, наконец, женщину, без которой не сможет жить.

Ей нужно уйти первой, пока ее не бросили. Она сама должна его бросить.

— Дилан‑Энн.

Услышав голос Мэтта, она независимо вскинула подбородок и выпрямила спину.

— Мэтт?

Он наклонился, поцеловал ее в щеку, и Ди‑Эй ужасно захотелось обнять его и уткнуться лицом ему в грудь.

Все кончено, все должно быть кончено.

Риск был слишком велик, а выигрыш — уик‑энд в отеле — слишком мал.

— Ты злишься на меня?

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, понизив голос.

— Я не мог отправить тебя на войну, не прикрыв тебе тылы.

Как же она ненавидела его за то, что он такой милый, так заботится о ней и так быстро понял все про Фенеллу. Стоило Ди‑Эй решить, что она готова его оттолкнуть, как он заставил ее страстно желать, чтобы он остался.

— Я могу справиться с собственной матерью.

— Но зачем тебе это делать в одиночку?

«Потому что ты скоро уезжаешь! Потому что я всю жизнь все делала в одиночку!»

Ди‑Эй не успела ответить, потому что к ним подплыла Фенелла. Эта женщина не могла прожить ни минуты, не являясь центром всеобщего внимания.

— Я так рада, что вы пришли, Мэтью, хоть вы и опоздали. Пойдемте в столовую. Я не хочу, чтобы моя говядина «Веллингтон»[3] остыла.

Ее говядина «Веллингтон»? Фенелла в жизни ничего сложнее яичницы не готовила.

Она взяла Мэтта под руку и, даже не взглянув на дочь, повела его в столовую.

Все, как всегда. Дом, милый дом.

Мэтт смотрел на Ди‑Эй поверх изысканно сервированного стола, пытаясь встретиться с ней глазами. В новом, экстравагантном платье она казалась ему чудесным рождественским подарком, который не терпелось развернуть.

Он сделал глоток вина. Неужели этот проклятый день никогда не закончится? У него и раньше бывали трудные дни — у него вообще была нелегкая работа, — но сегодняшний день затмил все.

Он отлично понимал, как он ранил Ди‑Эй, уйдя от нее без объяснений. Но тяжелее всего то, что теперь его голова спорила с его сердцем — о его карьере, об Эмили, о Дилан‑Энн, обо всей его жизни.

Эмили была именно такой, как он себе представлял: умная, веселая, уверенная в себе. Он пытался сохранить ясную голову, но Эмили его совершенно покорила. Она сразу ему понравилась, а что еще удивительнее — ему понравилось, что она появилась в его жизни. Ему нравилось, что есть кто‑то, кто является его частью, кто связан с ним навечно.

Может быть, он наконец стряхнул с себя оковы прошлого. Может быть, он наконец действовал, как взрослый человек, каким давно себя считал. Возможно, на него подействовало появление Эмили, или Ди‑Джей, или Бостон, или все вместе, но сейчас он чувствовал себя более свободным, способным непредвзято смотреть на мир.

Единственное, с чем согласились его сердце и голова, — раньше вел себя как дурак. Да к тому же и нечестный.

Разве Ди‑Эй была виновата в том, что он испугался, обнаружив, что она стала ему ближе, чем просто сексуальная партнерша? Разве она была виновата в том, что он одновременно боялся и желал этих новых отношений? Честно говоря, он хотел большего, но не знал, чего именно.

Он решил начать с того, что расскажет Ди‑Эй про Эмили и про то, что он вернулся в Бостон из‑за нее.

Мэтт тяжело вздохнул. Таким растерянным он не чувствовал себя с самого детства, когда не мог найти себе места ни в беспутном мире своих родителей, ни в пуританском мире своего деда. Это чувство было главным кошмаром его детства, вероятно, именно из‑за него и еще из‑за Джеммы во взрослой жизни он так и не отважился кого‑нибудь полюбить. До того, как появилась Дилан‑Энн.

Он знал, как любовь может ранить. Во всяком случае, с ним было именно так. Ему было больно, когда его родители забывали о нем ради своих примитивных удовольствий и покупали выпивку или наркотики вместо еды и теплого пальто ему на зиму. Ему было больно, когда дед с бабкой взяли его в свой роскошный дом и попытались превратить энергичного, любознательного подростка в предмет викторианской мебели. Он так отчаянно жаждал любви, но и они, и родители поставили его в самый дальний угол их жизни и запретили высовываться. Он был никому не нужен. Вот почему, когда он встретил Джемму, то отдал ей всего себя без остатка. В семнадцать лет он мечтал, что они поженятся, создадут семью и будут любить друг друга до конца своих дней.

В тот день, когда она прислала ему записку, что у нее был выкидыш и она расстается с ним, он запер свое сердце на сто замков. С того дня с женщинами его связывал только секс.

И теперь он не знал, что делать с той бурей чувств, которую подняла в нем Ди‑Эй. Она пробудила в нем — взрослом искушенном мужчине — юношеские мечты. А то, что сейчас она была невозможно красива, только усложняло его жизнь.

Он мог бы предаваться такому самоанализу до самой смерти, но надо было принимать какое‑то решение и следовать ему. Он хотел бы рассказать Ди‑Эй о своих противоречивых чувствах и узнать — может быть, она их разделяет? Он хотел бы поделиться с ней радостью, что видел свою дочь.

Но сначала ему пришлось прийти на этот проклятый ужин.

Он поднял глаза. Фенелла предложила ему, а затем Джиму свою говядину «Веллингтон». Ди‑Эй, вероятно, еды не полагалось. Мэтт нахмурился. Тщательно подкрашенная, причесанная, моложавая, продуманно одетая Фенелла, кажется, все еще пыталась конкурировать с красотой дочери. То, что борьба была безнадежной, злило ее еще больше.

Что бы она ни говорила дочери, тон ее был снисходительным, даже пренебрежительным. Что бы ни говорила Ди‑Эй, Фенелла ее сразу перебивала.

У Мэтта было огромное искушение поставить ее на место, но он догадывался, что Ди‑Эй это не понравится, поэтому старался держать язык за зубами. В результате его язык был буквально весь искусан.

Но он надеялся, что этот ужин все‑таки даст ему возможность поговорить с Ди‑Эй, и этот момент наконец настал. Он терпеливо отвечал на обычные расспросы о его самых громких процессах и с облегчением вздохнул, когда Фенелла встала и попросила Джима помочь ей подать десерт.

Как только они вышли из комнаты, он поймал взгляд Ди‑Эй.

— Как тебе ужин? — спросила она бесцветным голосом.

— Так же ужасен, как ты и предупреждала, — ответил он. — Нам нужно поговорить.

Ди‑Эй повертела в пальцах серебряную десертную ложку.

— Ладно. Думаю, нам пора расставить точки над i. Хорошо. Он справится. Во‑первых, он извинится и расскажет ей про Эмили и почему он так быстро сбежал сегодня. После того как он все это ей объяснит, он скажет, что у него есть чувства к ней. Чувства, которые были для него новыми и, как он надеялся, взаимными. Они проведут Рождество вместе и разработают план, который позволит им видеться чаще, договорятся общаться каждый день. Они что‑нибудь придумают.

У каждой проблемы есть решение.

Но, на самом деле, он не был в этом уверен. Он чувствовал, как у него земля уходит из‑под ног. Ни один военный преступник, ни один самый суровый судья не мог довести его до такого состояния. С ними он как‑то справлялся.

Мэтт посмотрел в глаза Дилан‑Энн и почувствовал, как паника отступает. Успокоившись, он стал гадать, что сейчас чувствует она. Ди‑Эй выглядела расстроенной, но собранной, испуганной, но готовой к обороне. Мэтт так хотел уверить ее, что все будет хорошо, что он все для этого сделает, он собрался сказать ей об этом… Но тут дверь открылась, и в комнату вошли Фенелла и Джим с маленькими горшочками в руках.

Она улыбнулась дочери и гостю, но улыбка показалась Мэтту плотоядной. Фенелла подала десерт дочери, затем обошла стол и наклонилась над плечом Мэтта, чтобы поставить блюдо на стол перед ним. Она легла на его плечо грудью, а губы оказались так близко у его уха, что он слышал ее дыхание. Мэтт пристально посмотрел на Ди‑Эй, надеясь, что она не заметила поползновений матери.

Она, слава богу, была занята десертом. Она не заметила и того, как мать слегка потрепала Мэтта по затылку. Мэтт жестко посмотрел на Фенеллу, но та лишь ответила ему улыбкой, которая ей самой казалась сексуальной. Фенелла вернулась на свое место и обменялась с Джимом взглядом, который, как показалось Мэтту, не предвещал ничего хорошего.

— Я уверена, что ты забыла об этом, Дилан‑Энн, потому что ты редко помнишь о вещах, которые для меня важны, но я возглавляю «Общество бостонских женщин».

Ди‑Эй настороженно взглянула на мать. Она беззвучно положила ложечку на тарелку и сложила кончики пальцев.

Фенелла выразительно посмотрела на Мэтта, но он никогда не слышал о таком обществе.

— Извините, я должен быть впечатлен?

Фенелла развернулась к нему с очень серьезным видом.

— Мы являемся исключительно влиятельной группой женщин‑единомышленниц: интеллектуалок, профессионалов, которые собираются для обсуждения интересующих их тем.

«Звучит жутковато», — подумал Мэтт.

— Мы — аналитический центр, дискуссионная группа, но раз в год мы устраиваем благотворительное мероприятие. Это наш Рождественский бал. Это чрезвычайно элитное мероприятие, на которое собираются все столпы бостонского общества. Кроме того, в этом году на балу я собираюсь официально объявить о своем намерении баллотироваться в сенат.

— Поздравляю, — пробормотал Мэтт. А что еще он мог сказать? И почему он чувствовал, что сейчас взорвется бомба?

— Мы рассылаем только двести приглашений и очень разборчивы в выборе гостей. Разумеется, все мечтают их получить. Будут присутствовать влиятельные люди.

Она уже это говорила. Господи, скорей бы это все кончилось, ему не терпелось поговорить с Ди‑Эй. Это его сейчас интересовало, а не светская болтовня о каком‑то бале.

— Каждый год у нас есть основной докладчик, и в этом году это будете вы!

Что?

Мэтт вздрогнул и уставился на Фенеллу.

— Я? Почему?

— Вы умный, успешный и интересный. Вы молоды и красивы. У вас весьма впечатляющие успехи в области международного права. Все помнят вашего замечательного дедушку, он легенда юриспруденции. Людям будет интересно вас послушать. А вы сможете завести там важные связи.

Вообще‑то он работает не в Бостоне, он работает в Гааге. Зачем ему в Гааге бостонские связи? Он посмотрел на Ди‑Эй:

— Ты пойдешь?

— Нет, — бесконечно терпеливо ответила она. — Я не настолько важная персона, как ты. Меня не приглашают.

— Дорогая, я просто не хочу, чтобы ты чувствовала себя не в своей тарелке, — сказала Фенелла с покровительственной улыбкой.

Мэтт стиснул зубы.

— У Ди‑Эй магистерская степень, думаю, эта тарелка ей вполне подходит, — процедил он.

В разговор вступил Джим:

— Это поднимет ваш авторитет. Там будет много знаменитостей. Ваша фамилия очень известна, вы — один из самых ярких юристов в своем поколении. Мы стараемся окружить Фенеллу самыми успешными и влиятельными людьми. То, что вы поддерживаете ее, может произвести хорошее впечатление на инвесторов, которые слегка обеспокоены ее консервативными взглядами.

— Разве я поддерживаю ее?

Джим проигнорировал вопрос Мэтта.

— Мы, конечно, не ожидаем, что вы будете кричать об этом на площади. К тому же открытые политические заявления на этом мероприятии не приветствуются. Люди предпочитают что‑то более оптимистичное и вдохновляющее. Но члены комитета убеждены, что вы — отличный выбор. Люди будут знать, что Фенелла связана с вами. Это повысит кредит доверия.

Они что, действительно рассчитывают, что он пойдет на задних лапках прыгать через обручи, которые они держат? Размечтались.

— Скажите, а мое приглашение предполагает, что я могу взять с собой Ди‑Эй в качестве моей дамы?

Фенелла поджала губы.

— Боюсь, что нет. За главным столом все места уже заняты. И все приглашения разосланы несколько месяцев назад.

Мэтт сложил свою салфетку и положил ее на стол.

— Мне это не интересно.

Он кинул взгляд на Ди‑Эй — на ней лица не было. Неужели ей пришлось жить среди этих людей? Он провел с ними всего два часа, но его терпение уже иссякло.

Фенелла улыбнулась.

— Мэтью, Дилан‑Энн вряд ли будет уютно на нашем балу, среди людей, которые намного более успешны, чем она.

Мэтт был ошеломлен таким отсутствием материнских чувств и какой бы то ни было деликатности. Мэтт почувствовал, что теряет самообладание. Такое с ним редко происходило, но все его сотрудники знали, что, когда это случается, лучше держаться от него подальше. Глубоко вздохнув, он сосчитал до десяти, затем до двадцати, но ему так и не удалось унять свою ярость.

А почему он должен сдерживаться? Он собирается защитить свою женщину, это первичный мужской инстинкт. Но прежде чем он успел открыть рот, Ди‑Эй встала, с шумом отодвинув стул, оперлась на стол руками и с вызовом посмотрела на мать.

— Подавись своим пригласительным, Фенелла! Я скорее в ад отправлюсь, чем на твой бал, слушать, как ты меня унижаешь. Я не намерена больше это терпеть. Никогда!

Фенелла разрумянилась, как упырь, только что напившийся свежей крови.

— Зачем такие драмы, дорогая? Такой был приятный вечер, а ты его испортила.

— Ты испортила много лет моей жизни, так что переживешь. На этот «приятный» вечер ты меня позвала только потому, что хотела заполучить Мэтта. Ты терпишь меня только потому, что мой любовник — успешный, уважаемый адвокат.

Фенелла и Джим обменялись долгим взглядом, и Мэтт на минуту подумал, что сейчас она станет разубеждать дочь, говорить, что любит ее. Но не такова была Фенелла Карью.

Она пожала плечами и откинулась на спинку стула.

— Ну извини. Я прежде всего думаю о своей карьере — профессиональной и политической.

— Нет, мама, ты прежде всего думаешь о себе. И так было всегда.

— Прекрати этот спектакль, Дилан‑Энн.

— Посмотри на меня, мама. Я — партнер в стремительно развивающейся фирме. Я хорошо зарабатываю, меня уважают мои сотрудники…

— Близняшки Броган? — расхохоталась Фенелла. — Я тебя умоляю! Калли Броган, может, и имела какое‑то влияние, но с тех пор, как ее муж скончался, она уже не так социально активна и совершенно бесполезна. У Найджела Локвуда громкая фамилия, но сам он абсолютный ноль. Что мне эти люди?

Мэтт решил, что с него хватит и им пора уходить.

Но Дилан‑Энн еще не закончила. Она усмехнулась и с презрением посмотрела на мать.

— Знаешь, я благодарна тебе, Фенелла.

Фенелла недоуменно нахмурилась.

— За что?

— За это. Теперь меня не будет мучить чувство вины за то, что я ухожу.

— Ну, знаешь, с меня хватит!

Ди‑Эй кивнула:

— И с меня! Хватит с меня тебя, твоего нарциссизма, хватит с меня унижений. Я не нужна тебе, мама. Теперь и ты мне не нужна. Так что я пошла. Надеюсь больше никогда тебя не увидеть.

Фенелла застыла с открытым ртом. У Мэтта возникло ощущение, что впервые в жизни кому‑то удалось ее удивить.

— Давайте не будем принимать поспешных решений, — подал голос Джим, но осекся под холодным взглядом Ди‑Эй.

— Это слишком долго копилось, Джим. Я должна была сделать это много лет назад. Прощай, мама! И не рассчитывай, что я буду за тебя голосовать.

Ди‑Эй взяла со стола бутылку и спокойно направилась к дверям, щедро поливая красным вином все, что попадалось ей на пути.

Мэтт любовался ею и яркими пятнами, расплывавшимися на пушистом белом ковре, на белой обивке мебели, на белых стенах. Может быть, это была мелкая месть, но забавная и эффектная.

Ему с самого начала показалось, что этой комнате не хватает цвета.

Глава 11

Когда Ди‑Эй выскочила из дома Фенеллы, она знала, что никогда больше сюда не вернется. Никогда больше ей не придется волноваться, что она говорит не то, что надо, выслушивать унизительные остроты, терпеть язвительные комментарии. Она больше никогда не будет корить себя, что она недостаточно хорошая дочь для своей матери. Ее мать не любит ее, наконец‑то она это усвоила и не собирается больше лезть из кожи вон, стараясь заслужить хоть тень одобрения.

С этим покончено.

Она услышала шаги Мэтта за спиной, но не стала оглядываться. Перед самым Локвуд‑Хаус он нагнал ее и удержал за локоть. Ди‑Эй повернулась к нему. В морозном воздухе их дыхания сливались в белесые облачка. Она смотрела на любимое лицо, освещенное мерцающим светом рождественских гирлянд, и понимала, что с ним покончено тоже.

Ей нужно было посмотреть в лицо реальности, и впервые Ди‑Эй чувствовала себя достаточно сильной, чтобы это сделать. Ее отец предал ее, мать ее не любила, а для Мэтта она была лишь способом приятно провести время. Она не винила его за это. Они оба использовали друг друга. Они брали друг от друга то, что им было нужно, и возвращались в свои жизни.

Проблема в том, что теперь она хотела большего.

Глубоко внутри себя она всегда хотела чувствовать, что она центр чьей‑то вселенной, что она на первом месте для кого‑то. Мэтт не мог дать ей этого, и Ди‑Эй знала, что она уже не может удовольствоваться меньшим.

Она обвела глазами разукрашенные дома, мерцающие гирлянды, ледяные фигуры среди деревьев. Было Рождество, праздник, про который говорят, что в это время все становится возможным. С ней так и было, хотя вряд ли говорившие имели в виду это. В Рождество ее бросил отец, в Рождество она забеременела, рассталась с матерью, и вот теперь прощается с Мэттом.

Ди‑Эй смотрела на большой, богато украшенный венок, который Дарби повесила на двери.

— Мэтт… — Ди‑Эй сунула руки в карманы пальто. Зимняя улица — не лучшее место для общения, но это даже хорошо, не будет искушения вступать в долгие дискуссии. — Послушай…

Но Мэтт осторожно приложил холодные пальцы к ее губам, и она умолкла. В любом случае она все равно еще не придумала, что ему сказать. Она никогда не умела облекать свои чувства в слова.

— Я хочу объяснить про Эмили.

— Мэтт, это уже не важно.

— Это важно. Я должен перед тобой извиниться, но сначала я хочу объяснить. Эмили — моя дочь.

— Что?

Ди‑Эй застыла с открытым ртом.

— Мне было семнадцать, когда я влюбился в ее мать. Джемма сказала мне, что у нее выкидыш, потом уехала, и я не знал, что у нас родилась дочь. Джемма отдала ее на усыновление. Я ничего не знал о ней до последнего времени. Эмили написала мне в начале этого года, и мы стали общаться. Вот та причина моего приезда в Бостон, которую я не мог тебе открыть. Я приехал в Бостон, чтобы познакомиться с Эмили. Но она испугалась и попросила дать ей время. Сегодня она наконец решилась на встречу. Она позвонила мне и предложила приехать немедленно, потому что не была уверена, что не передумает. Я не мог не пойти.

Ди‑Эй понадобилось время, чтобы понять смысл того, что он сказал. Потом в ней разом поднялись раскаяние, сочувствие и гнев.

— Ты поехал к дочери и не сказал мне об этом? Вместо этого ты намекнул, что у меня есть повод для ревности?

Мэтт нервно провел рукой по волосам. Он выглядел смущенным.

— Слушай, у тебя есть право сердиться, я знаю, что тебе хочется меня убить. Но прежде чем ты это сделаешь, мне нужно сказать тебе, что я…

Ди‑Эй подняла руку. Она должна была разобраться, и прямо сейчас.

— Подожди секунду, Мэтт!

Ди‑Эй обхватила плечи руками и приплясывала на месте. Ей было очень холодно в шелковом платье и короткой шубке. Но этот холод был пустяком по сравнению с ледяными иглами, пронизывающими ее сердце. Это было страшнее декабрьского мороза.

— Я хочу выяснить это прямо сейчас. Ты приехал в Бостон, нашел меня, настоял на встрече, стал допытываться, что у меня случилось. Я рассказала тебе, что была беременна от тебя, рассказала про выкидыш. Я рассказала тебе про отца. Я рассказала тебе про свои сложные отношения с матерью. Я рассказала тебе всю свою жизнь, я открыла тебе душу, чего я никогда в жизни ни с кем не делала, а ты не мог даже признаться, что у тебя есть дочь?!

О боже, он действительно видел в ней только сексуальную партнершу! Он не считал ее даже своим другом. Ди‑Эй покачала головой. Она не чувствовала себя настолько несчастной, с той минуты, как смотрела в спину уходящему отцу. Нет, что‑то не получается у нее с Рождеством.

— Дилан‑Энн!

— Не смей! — закричала Ди‑Эй. — Не смей говорить мне всякие банальности вроде того, что ты просишь прощения!

— Но я прошу прощения! И мне очень жаль, — убеждал ее Мэтт. — Прошу тебя. Давай зайдем в дом, сварим кофе, спокойно поговорим. Ди‑Эй, мы можем все исправить, я могу все исправить, просто выслушай меня.

Мэтт протянул руку, но Ди‑Эй отшатнулась от него. Она не хотела его извинений и тем более не хотела его жалости. Собрав последние силы, она заставила себя сделать шаг назад, потом еще один. Отбросив с лица волосы, она вытерла слезы, которые даже не пыталась сдерживать.

— Давай, я скажу это, Мэтт. Между нами все кончено. Мы ошиблись, когда попытались пустить друг друга в свою жизнь. Невозможно смешивать мечты и реальность. То, что между нами было, не выживет в реальном мире. Все это слишком сложно, поэтому давай… все упростим.

Мэтт подумал, что не понял ее.

— Что?!

— Наверное, нам пора попробовать что‑то другое, кого‑то другого. Я для тебя развлечение. Но я хочу быть для кого‑то центром вселенной. Ты не можешь мне этого дать.

Мэтт нахмурился и раздраженно сказал:

— Ты решаешь за меня?

Ди‑Эй подняла голову.

— Мэтт, ты даже не смог рассказать мне о своем прошлом, не рассказал мне о дочери. И не надо говорить, что ты не нашел подходящего момента. Когда я сказала тебе о выкидыше, это был отличный момент сказать мне, что у тебя уже было в жизни что‑то подобное. Если ты не смог рассказать мне это после всего, через что я прошла, как я могу надеяться, что ты когда‑нибудь доверишься мне, что будешь относиться ко мне, как я того хочу? — Ди‑Эй схватилась за голову. — Мне все говорят, что у меня проблемы с доверием, но посмотри на себя! Я хоть попыталась!

Ди‑Эй еще раз посмотрела ему в глаза, но не смогла понять их выражение. Да это и не важно, пора разрубить этот узел. Несмотря на то что она не могла представить себе мир, в котором нет Мэтта, ей пора это сделать.

— Прощай, Мэтт. Надеюсь, ты пожалеешь меня и не будешь вторгаться в мое пространство, пока ты в Бостоне. Счастливого Рождества!

— Ты не веришь в Рождество!

— Смешно, но почти поверила.

Ди‑Эй побежала к дому, надеясь добраться до своей комнаты прежде, чем разрыдается.

— Ди‑Эй, — позвал ее Мэтт.

Никто никогда не произносил ее имя с такой болью и нежностью. Ей так хотелось вернуться к нему, согреться в его объятиях, выплакаться…

Ди‑Эй заскочила в дом, захлопнула за собой дверь и разрыдалась.

Мейсон услышал пронзительную трель дверного звонка и удивился, кто мог прийти к нему в пол‑одиннадцатого вечера.

Он надеялся, что кто‑то из его сыновей откроет. Это наверняка пришли их друзья, потому что только подросткам придет в голову шататься по улице в морозную ночь.

Но дверной звонок разрывался, а никто не шел. Мейсон раздраженно распахнул дверь и замер.

— Калли?

Он даже несколько раз моргнул, но это определенно была Калли — замерзшая и возбужденная.

— Что ты здесь делаешь? — растерянно спросил Мейсон.

— Твои мальчики дома? — выпалила она.

— Наверху.

— Тогда я пошла.

Мейсон поймал ее за руку. Его мальчишки не интересовались его гостями, а Калли совсем замерзла.

— Мы можем проскользнуть тихо, они не заметят.

— Если… когда я приду к тебе на свидание, Мей‑сон Джеймс, я хочу сделать это открыто. Я слишком стара, чтобы прятаться.

Это звучало многообещающе, но не объясняло ее прихода.

— Ты можешь накинуть пальто и выйти на минутку? — спросила Калли.

Было жутко холодно, но Мейсон сунул ноги в ботинки, схватил пальто и шарф и вышел на мороз.

— Что случилось, Калли?

Она сунула замерзшие руки под его пальто и положила ему на грудь. Потом встала на цыпочки и осторожно поцеловала его. Губы были холодные, но поцелуй — самый горячий в его жизни. Не отрывая губ от его рта, она прошептала:

— Я собралась позвонить тебе, но поняла, что не хочу разговаривать, я хочу целоваться. Я не хочу секса по телефону, я хочу просто секса. Что ты об этом думаешь? — спросила она, вцепившись в лацканы его пальто, чтобы не упасть.

«Я думаю только об этом».

— Тогда поцелуй меня, — ответил он, стараясь успокоить дыхание. Кажется, ему это никогда не удастся. Он отдался в ее власть и закрыл глаза, только слегка приобнял ее, когда она стала нежно посасывать его нижнюю губу. Ему хотелось накинуться на нее, прижать к себе, целовать ее, но он понимал, как нелегко ей было решиться, и не хотел ее спугнуть. Но через минуту этой сладкой пытки он не выдержал.

— Пусти меня внутрь, Калли, я хочу чувствовать твой вкус.

Ее рот открылся, ее язык выскользнул навстречу его. Мейсон застонал, запустил обе руки ей под одежду и крепко прижал ее к себе, давая почувствовать его возбуждение. Он собирался сделать это медленно, но потерял контроль над собой, он целовал ее жадно, их языки сталкивались и боролись.

Калли хотела его так же, как он ее.

От этой мысли у него кровь закипела, а ласки стали почти грубыми. Он так хотел ее, он хотел ее немедленно, в своей кровати, стоявшей прямо за этой стеной. Он оторвался от ее рта, наклонился к ее уху и, слегка покусывая мочку, прошептал:

— Пойдем ко мне, Калли. Я не выдержу, если ты меня оттолкнешь.

— Мейсон!

Он отклонился, чтобы посмотреть ей в глаза. Она была согласна, он видел это в ее взгляде, слышал в голосе, которым она произнесла его имя.

— Скажи «да», Калли, пожалуйста. Я умоляю тебя. Калли нежно улыбнулась ему, открыла рот, чтобы ответить…

Раздался звонок.

Мейсон еле удержался, чтобы не выругаться, когда Калли стала рыться в карманах в поисках телефона. Она ткнула в экран дрожащим пальцем. Мейсон решил не сдаваться и провел большим пальцем по ее губам. Он хотел чувствовать ее губы в каждом уголке его тела, и он почти добился этого.

— Да, да. Буду через десять минут.

Мейсон не знал, кто ей позвонил и что сказал. Он знал только, что этот звонок убил чудо, происходившее между ними. Чудеса кончились, момент был упущен. Кажется, весь мир восстал против него, не подпуская его к женщине, которую он так страстно желал.

— Прости, мне нужно бежать.

Мейсон смотрел, как она идет к своему спортивному автомобилю, и сердце его с каждым ударом билось все тяжелее.

— Калли!

— Да?

Она повернулась, и Мейсон увидел, что она очень нервничает. Наверное, думает, что он будет упрекать ее, обвинять, что она его дразнит. Ее лоб наморщился, а губы задрожали. Она посмотрела на него, потом на свою машину и снова на него.

— Мне нужно уйти. У девочек что‑то случилось.

С этим он не мог конкурировать. Калли бросит все ради своих детей. Как бы Мейсон ни был разочарован, он уважал это.

— Решись на что‑нибудь, Калли! Я не прошу у тебя многого. Одну ночь, или две, или сколько ты сама захочешь. Я брежу тобой. Я все время представляю, что ты голая лежишь в моей постели, в моих объятиях.

— Ты давишь на меня, Мейсон.

Ну, кто‑то должен был.

Но он хотел, чтобы она сама приняла решение, поэтому только улыбнулся и сказал:

— Я отправил письмо Санте. Все, что я хочу на Рождество, — это ты. Поэтому, когда он позвонит тебе, не отказывайся.

Благодарная улыбка озарила лицо Калли.

— Увидимся завтра у тебя.

На мгновение Мейсон подумал, что она имеет в виду свидание, но потом вспомнил, что ее семья приходит завтра к нему в кофейню печь пряники.

Калли помахала ему рукой, села в машину и уехала. Но он еще долго стоял на крыльце, прежде чем вернуться в тепло своего дома.

* * *

Ди‑Эй лежала на диване. Ее голова покоилась на коленях Дарби, а ноги — на коленях Джули. Калли сидела перед ней в кресле и гладила ее дрожащую руку. Ди‑Эй не могла вспомнить, когда в последний раз столько плакала.

— Кажется, у меня обезвоживание, — выговорила она между всхлипами.

— У тебя не может быть обезвоживания, Ди‑Эй, ты уже бутылку вина выпила, — успокаивающе похлопала ее по ноге Джули.

— Тогда, наверное, я пьяная? — предположила Ди‑Эй.

— Скорее всего, — сочувственно ответила Калли. Она наклонилась к Ди‑Эй и вытерла ее слезы.

Всю дорогу от дома Мейсона телефон у Калли разрывался: ей звонила то Джули, то Дарби и требовали, чтобы она поторопилась. И вот теперь все они сидели вокруг Ди‑Эй. Так и должно быть, когда просишь своих друзей, свою семью о помощи. Никто не задает вопросов, никто не уточняет подробности — все всё бросают и бегут к тебе.

Ди‑Эй посмотрела на Джули, которая, наверное, примчалась прямо из кровати Ноя. На ней была только клетчатая рубашка и угги. Калли? Калли выглядела так же прелестно, как обычно, но на подбородке у нее было раздражение, какое бывает, когда целуешься с небритым мужчиной. Ди‑Эй вспомнила, как утренняя щетина Мэтта щекотала ее шею, ее щеки, и снова завыла. Она больше никогда этого не почувствует. Она никогда больше не будет спать в его объятиях, скользить руками по его бедрам.

Боже, что она наделала?

— Это нормально, милая, поплачь, — обняла ее Калли. — Ты же не только порвала с Мэттом, ты и с Фенеллой порвала, и ребенка недавно потеряла — это все нелегко.

— Плевать я хотела на эту стерву, и я не была готова завести ребенка, но Мээээт… — заливалась слезами Ди‑Эй.

— Не выдумывай, Дилан‑Энн, — мягко возразила Калли. — Ты всегда надеялась, что у вас с матерью наладятся отношения. И я уверена, что в глубине души ты всегда хотела ребенка. И о Мэтте ты плачешь потому, что он единственный человек, с которым ты могла бы создать семью. Все это связано, дорогая!

— Я просто хочу его, — возразила Ди‑Эй между всхлипами.

Если она будет почаще это повторять, то, может быть, и сама поверит.

— Ты действительно думаешь, что стала бы встречаться с ним все эти годы, если бы речь шла только о сексе? Это бы кончилось уже давно!

— Я не уверена, мама, ты же его видела, он конфетка, — протянула Джули. — Я бы и ради чистого секса с ним осталась.

Калли проигнорировала замечание дочери.

— У тебя все будет хорошо, Дилан‑Энн, с Мэттом или без него — у тебя все будет хорошо.

Ди‑Эй смотрела на Калли, отчаянно желая поверить ей.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что, когда Рэй умер, я тоже плакала. Мы с ним прожили вместе много лет, после его смерти я не могла понять, что я делаю на этой земле и как мне быть дальше. — Она слышала, как ее дочери вздохнули, и подняла руку, прося ее не прерывать. — Я просто перетекала изо дня в день.

— Я знаю, что моя боль не сравнится с твоей, Калли. Вы прожили с Рэем тридцать лет. Но мне все равно больно оттого, что я потеряла Мэтта.

— Да, любовь ранит. Но пойми, если ты можешь так глубоко чувствовать боль, то и любовь ты можешь чувствовать так же глубоко. Это как инь и ян, детка.

— Я хочу, чтобы Мэтт любил меня, — наконец призналась Ди‑Эй. — А он меня не любит.

Калли взяла руки Ди‑Эй в свои.

— Детка, это не значит, что он единственный человек, которого ты сможешь полюбить. Конечно, это так романтично — думать, что для каждого из нас предназначен кто‑то, с кем тебе суждено прожить жизнь. Но иногда отношения не складываются, люди умирают, сердца разбиваются. Это часть жизни. Но я прошу тебя, Ди‑Эй, не сдавайся. Не позволяй этой боли остановить тебя. Будь открыта любви, и рано или поздно она придет к тебе.

Ди‑Эй не могла себе представить, что ее будет обнимать, целовать, ласкать кто‑то, кроме Мэтта. Головой она понимала, что слова Калли имеют смысл, но все внутри ее восставало при этой мысли.

Но она знала, что Калли желает ей добра, поэтому попыталась улыбнуться.

— Может быть, к следующему Рождеству я опять буду готова ходить на свидания.

— Это слишком долго. За это время мне Джули уже внуков нарожает.

— Можно я сначала замуж выйду? — спросила Джули. — И почему ты не достаешь этим моего брата?

— Я денно и нощно молюсь, чтобы Бог послал ему девушку, на которой он захочет жениться. С тех пор как Танна разорвала помолвку…

— А точнее, бросила его прямо у алтаря, — поправила ее Джули.

Калли отмахнулась.

— В любом случае ваш брат с тех пор сторонится женщин.

— Что касается тебя, Дарби Броган, у меня предчувствие, что ты все‑таки получишь то, что тебе нужно.

Ди‑Эй почувствовала, что Дарби улыбнулась.

— Я надеюсь, что это будет ребенок.

— Ты получишь то, что тебе больше всего нужно, Дарби Бринн Броган, — повторила Калли, прежде чем похлопать ее по колену и встать. Затем она наклонилась и поцеловала Ди‑Эй в лоб. — Я люблю тебя, детка. Я могла бы разорвать глотку Фенелле за то, что она причинила тебе боль, и еще я хотела бы накостылять твоему отцу. Но с тобой все будет хорошо, Ди‑Эй.

— А с Мэттом ты ничего не хочешь сделать? — удивилась Дарби.

Калли кинула быстрый взгляд на Ди‑Эй.

— Нет, не хочу. Я думаю, этот парень еще удивит нас. А я пошла спать.

Девушки проводили ее взглядом.

Джули склонила голову набок.

— А что это такое у нее на подбородке? Как вы думаете, это Кофейный Мачо?

Глава 12

Ди‑Эй была права. И его это страшно бесило.

Он явился в ее жизнь и потребовал, чтобы она ему все рассказала. Он сделал это, потому что привык задавать вопросы и получать ответы.

Он не понимал, что отнесся к Ди‑Эй как к клиенту. Несмотря на то что он был привязан к ней, он все равно предпочитал держать дистанцию — получать информацию, но не подпускать к себе. Он старался контролировать ситуацию, но оставаться вне ее. Он вел себя с ней как… Боже, он вел себя с ней так, как его родители — с ним самим.

Эта мысль потрясла Мэтта. Он искренне считал, что он был лучше.

Он сидел напротив Эмили и пытался вникнуть в то, что она говорит. Ее планы на Новый год, ее соседка по комнате, ее лучшая подруга. Мэтт слушал, но мыслями все время возвращался к вчерашнему вечеру. Он не спал всю ночь, и теперь у него болела голова, першило в горле, а мысли разбегались в разные стороны.

Он думал, что он сильнее.

— Поэтому я подумываю бросить колледж и поехать в коммуну в Перу.

Мэтт понял, что Эмили решила проверить, действительно ли он ее слушает. Ну, это была слишком наивная ловушка: он мог одновременно слушать трех человек и при этом читать книгу.

— Через мой труп, — сказал Мэтт, делая знак официанту принести еще кофе.

— Так ты все‑таки слушал! — рассмеялась Эмили. — А я была уверена, что ты думаешь о чем‑то своем. И ужасно злилась. Должна признаться, что поскольку я только что появилась в твоей жизни, то претендую, чтобы ты считал меня центром вселенной.

Мэтт искренне пытался раскаяться, что не уделяет ей должного внимания, но он уже и так чувствовал себя настолько отвратительным, что дальше некуда.

— Извини, так много всего в голове.

— Например?

Мэтт собирался поменять тему, как делал всегда, когда хотел избежать ответа на вопрос. Но Эмили, как и Ди‑Эй, не была случайным человеком. Эмили была его дочерью. И если он собирается впустить ее в свою жизнь, то пора начинать.

— Я встречался кое с кем. Время от времени, но на протяжении многих лет. И теперь она хочет порвать со мной.

— Если ты так расстроен из‑за этого, то, вероятно, у тебя более глубокие чувства к ней, чем тебе кажется. А у нее есть чувства к тебе?

— Думаю, да.

— Тогда в чем проблема?

«Проблема в том, что я боюсь».

Он знал, что значит жить с кем‑то, кто тебя не любит, быть частью жизни человека, который тебя не ценит. Любовь — не панацея, не гарантия счастливой жизни. Но разве у отношений могут быть гарантии?

Может быть, и лучше, что он не поставил свое сердце и все свои надежды на одну карту — Ди‑Эй. По крайней мере, он сохранил свою гордость. Но гордость не согреет ни твою душу, ни твою постель в зимнюю ночь.

— Это не имеет значения. Пусть живет своей жизнью. У меня есть ты.

— Дочь, которую ты видишь время от времени? Это, по‑твоему, семья? Неудивительно, что твоя подруга тебя бросила.

Эмили наклонилась к нему через стол, пристально посмотрела на него и сморщила носик:

— Ты вообще хочешь семью, Мэтт?

— У меня есть ты.

— Я тебя спросила не об этом.

Конечно, он хотел семью. Он хотел, чтобы кто‑то встречал его, когда он приходит домой, чтобы он мог взять на руки ребенка, чтобы жена будила его поцелуем, и еще много‑много поцелуев по ночам. Но это все лишь красивые мечты… У него было две семьи, и обе были ужасны. Он был уверен, что он с его графиком тоже будет ужасным семьянином.

— Я много работаю, Эмили. У меня сложная жизнь.

— Так упрости ее! Ты же сам решаешь, сколько тебе работать? Нет закона, который обязывал бы тебя работать сутками?

«Юношеский максимализм», — с улыбкой подумал Мэтт, а вслух сказал:

— Не все так просто, Эмили.

— Все просто. Это ты все усложняешь. Знаешь, почему ты хочешь считать меня своей семьей?

— Потому что это на самом деле так?

— Не совсем. Я знаю, что тебя это может обидеть, и заранее прошу меня простить, но у меня уже есть отец. Он катает меня на мотоцикле, посылает мне несмешные шутки и однажды провел за рулем восемь часов, чтобы увидеть мое выступление на конкурсе бальных танцев. Не сердись, но, если у меня что‑то случится, я обращусь за помощью к нему. И когда я буду выходить замуж, он поведет меня к алтарю. Я очень надеюсь, что мы с тобой подружимся, но мой отец — он.

Мэтт понимал, что она права, но очень больно быть отвергнутым второй раз за сутки.

— Но ты хочешь всего этого, я по глазам вижу. Тебе нужна дочь, которую ты будешь водить в танцевальный класс, сын, которого ты сможешь взять на футбол, жена, которая тебя любит. Ты хочешь семью.

Мэтт молчал.

— Я не знаю, что там у тебя за женщина, но тебе не кажется, что вы должны попробовать?

— У нас у обоих есть проблемы…

Это звучало неубедительно, но больше ему нечего было сказать.

— Вы, старики, такие смешные! У всех есть проблемы. Забей!

Его восемнадцатилетняя дочь учит его жить. Она была наивной, нахальной, отважной, и он безумно гордился ею.

— Твои родители отлично воспитали тебя, Эмили.

Она усмехнулась.

— Я знаю.

Мэтт посмотрел на часы.

— Хочешь с ней познакомиться?

— С женщиной, которую ты чуть не упустил? Конечно!

— Только там придется печь пряники.

— Моя мама — королева пряников. Я тебе таких пряничков напеку — пальчики оближешь. А заодно прослежу, чтобы ты не смылся в последнюю секунду.

У него умная дочь. И дерзкая. Совсем как он в ее возрасте.

Ди‑Эй изо всех сил старалась проникнуться духом Рождества, правда, старалась.

Мейсон переставил столики в кофейне в один длинный ряд. Леви, Эл и Бен замешивали тесто под контролем Калли. Мейсон и Найджел — раскатывали. Джули вырезала формочками пряники, а Дар‑би выкладывала их на противни, которые Калли ставила в печь. Поскольку Ди‑Эй приехала поздно, ей было поручено смешивать глазурь разных цветов и раскладывать в кондитерские мешочки, чтобы потом все разрисовали готовые пряники.

Близняшки с их острым чувством цвета считали нужным контролировать каждый ее шаг. Они десять минут колдовали над красной глазурью, прежде чем оттенок удовлетворил их обеих. Ди‑Эй безропотно следовала всем их указаниям, ей было плевать на оттенок глазури. Красный останется красным, а ее сердце останется разбитым.

Ди‑Эй подняла голову и заметила, с какой теплотой Найджел смотрит на Джули, какие нежные взгляды она бросает в ответ. Не в силах этого вынести, Ди‑Эй повернулась к Калли только для того, чтобы увидеть страсть и смущение на лице разговаривавшего с ней Мейсона.

Ди‑Эй завидовала счастью Джули, завидовала браку Калли и Рэя.

Калли была права, когда сказала, что Ди‑Эй требует от отношений больше, чем сама готова в них вложить. Ди‑Эй всю жизнь прожила в одиночестве, ей казалось, так безопаснее, и что она сможет удовольствоваться мимолетными отношениями. Но когда Мэтт приехал в Бостон, все изменилось. Он наполнил ее мир смехом, радостью, теплом и по‑настоящему прекрасным сексом.

Но Мэтт не считал, что может доверять ей, что может на нее положиться. Она хотела, чтобы он видел в ней друга, близкого человека, любимую женщину. Его молчание красноречивее любых действий свидетельствовало, что она всегда была для него просто сексуальной партнершей.

Ди‑Эй взяла зеленый пищевой краситель и, осторожно наклонив пузырек, капнула на белую глазурь. Сперва капля казалась черной, но потом, растворяясь в глазури, превратилась в блестящий зеленый глаз Мэтта.

Будто в замедленной съемке Ди‑Эй увидела, как ее рука сметает стеклянную чашу с глазурью со стола, как та летит вниз и разбивается о пол.

Она посмотрела на лужу на полу и разрыдалась. Это было слишком. Рождество, ее отец, ее мать, Мэтт, разбитая чаша…

Она ненавидит Рождество!

Ди‑Эй почувствовала, как чьи‑то теплые руки обнимают ее, кто‑то вынимает ложку из ее пальцев, ее лицо уткнулось в крепкую мужскую шею.

— Не плачь, Ди‑Эй! — прошептал Мэтт ей на ухо.

Это он? От облегчения она расплакалась еще сильнее.

— Какой кошмар. Я тут все перепачкала. Мне надо прибраться.

— Мейсон уберет.

Ди‑Эй обвила руками шею Мэтта. Он что‑то говорил Калли, но она не могла понять ни слова. Она так устала…

— Пойдем, Ди‑Эй.

Мэтт повел ее к дверям, крепко держа за талию. У входной двери он снял ее пальто с крючка, надел на нее один рукав, потом другой, застегнул все пуговицы, потом завязал пояс. Сквозь слезы Ди‑Эй разглядывала его сосредоточенное лицо. Он взял ее за руку, вывел на улицу, повел к своей машине, помог сесть. Захлопнул дверь, включил печку, откинулся на сиденье и, наконец, посмотрел ей в глаза. Он смотрел на нее и молчал.

— Куда мы едем? — спросила Ди‑Эй.

— Никуда. Ты еще должна напечь пряников и кое с кем познакомиться.

Она не хотела никаких пряников и никаких знакомств.

— Если ты не заметил, я сейчас не в лучшей форме.

— Это все из‑за меня. Прости, Ди‑Эй.

— Я хотела бы сказать, что все в порядке, но это не так. Напрасно ты приехал. Мы можем сейчас поцеловаться, сделать вид, что помирились, но это не уничтожит ту дистанцию, которую ты между нами установил.

— Я не хочу больше никакой дистанции. Я хочу быть с тобой.

Боже, если это шутка, то она убьет его. Если он сейчас удержит ее, а потом все пойдет по‑прежнему, у нее уже не хватит сил уйти.

Мэтт взял ее холодную руку и поцеловал в ладонь. Его губы дрогнули в улыбке.

— Ты сладкая. В прямом смысле слова.

— Мэтью.

Это прозвучало как мольба. Она просила его объясниться или уйти.

Мэтт откинулся на спинку сиденья, прижал ее ладонь к губам и зажмурился. Когда он снова открыл глаза, Ди‑Эй все по ним поняла.

— Я хочу большего, Дилан‑Энн. Я хочу все.

Ди‑Эй смотрела на него, желая и боясь услышать продолжение. И еще она боялась, что все это ей только снится.

— Пожалуйста, не говори того, от чего потом откажешься, — прошептала Ди‑Эй. — Пожалуйста, не удерживай меня, если собираешься снова уйти.

Он гладил ее по лицу, по шее, по губам.

— Я не уйду, Дилан‑Энн. Обещаю тебе.

Она хотела поверить ему, но чувствовала себя так, будто идет по тонкой жердочке над страшной пропастью и эта жердочка вот‑вот сломается.

— Я хочу быть с тобой, Дилан‑Энн, потому что ты единственный человек, с которым моя жизнь обретает смысл. Сейчас Рождество, и, хотя ты его не любишь, это время чудес. Ты мое чудо, знай это. Я хочу жениться на тебе, завести с тобой детей, спать с тобой, ссориться с тобой, любить тебя всю оставшуюся жизнь. Мне нужна только ты. — Мэтт помолчал, перед тем как продолжить: — Будь моим подарком на Рождество.

Затем Мэтт произнес слова, которые она ждала больше всего:

— Я люблю тебя, Дилан‑Энн. Ты для меня центр вселенной.

Все страхи, терзавшие ее на протяжении многих лет, отступили. Слезы заструились по ее лицу, но она их не замечала. Мэтт хорошо знал ее, поэтому просто ждал, когда она наплачется.

— Ты уверен? — спросила Ди‑Эй сквозь слезы. Мэтт улыбнулся.

— Что я люблю тебя? Да. Что я никогда тебя не покину? Да. Что ты моя единственная? Да.

— Я не знаю, что сказать, — прошептала она с улыбкой.

— Тогда позволь говорить мне. Мы поженимся, и чем раньше, тем лучше. Я пока не понял, как мы будем жить на два континента, но я уверен — мы что‑нибудь придумаем. И мы будем проводить много времени вместе, это не обсуждается. Мы больше не будем разлучаться на многие месяцы, мы найдем решение. Может быть, будем жить часть времени тут, часть времени в Гааге. Но мне не важно, где мы будем жить, главное, что мы будем вместе.

Ди‑Эй почувствовала, что ее слезы высохли. Она хотела ответить ему, но Мэтт ее опередил:

— Я не знаю, насколько хорошим мужем и отцом я буду, у меня нет достойных примеров для подражания, но я буду стараться, клянусь тебе. Я никогда не буду обманывать тебя, и ты всегда будешь центром моей вселенной, я обещаю.

Но этого Ди‑Эй не могла от него требовать. У него была дочь, и она должна быть для него на первом месте. Это был первый шаг к тому, чтобы стать хорошим отцом.

— У тебя есть Эмили, Мэтт. Я понимаю, что она должна быть для тебя важнее всего.

— У Эмили уже есть отец, Ди‑Эй, и семья, которую она обожает. И это очень хорошо, я рад этому. Но я хочу свою семью, нашу семью. Я хочу стать лучше, ответственнее, и, уж конечно, я хочу, чтобы мы были лучшими родителями, чем наши. Ты хочешь пройти все это вместе со мной? — спросил он голосом полным надежды.

Ди‑Эй медленно кивнула, пристально глядя на него.

— Я тоже хочу ребенка, Мэтт, может быть, двух. Но до этого я хочу, чтобы мы научились жить вместе. Я хочу быть твоим светом, когда у тебя в глазах потемнеет от всяких международных преступлений, твоим убежищем, когда вокруг тебя все будет рушиться. Это будет сложно, потому что жизнь — тяжелая штука, но если мы будем крепко держаться друг за друга и наших детей, то у нас все получится, мы справимся с чем угодно.

Мэтт прислонился лбом к ее лбу, она чувствовала его дыхание на губах.

— Я люблю тебя, Дилан‑Энн.

Это были самые прекрасные слова, которые она слышала в жизни.

— Я люблю тебя, Мэтт!

— Ты хочешь выйти за меня замуж?

— Больше всего на свете, — прошептала Ди‑Эй. Губы Мэтта наконец встретились с ее губами.

— Знаешь, я, кажется, передумала насчет Рождества. Замечательный праздник!

Мэтт рассмеялся. Смех у него был низкий и очень сексуальный. Ди‑Эй почувствовала себя самой счастливой женщиной на свете оттого, что будет слышать этот смех всю свою жизнь. Она отстранилась и посмотрела на Мэтта. Она хотела рассказать ему, что он сделал ее очень счастливой, но внезапно почувствовала, что у нее нет слов.

Мэтт понимающе улыбнулся. — Я знаю. Голова кругом, да?

Ди‑Эй кивнула:

— Я чувствую себя потрясающе, фантастически! Мне тесно в своей коже, в этом автомобиле. Я чувствую себя так, будто весь мир могу обнять. И теперь никогда ничего не будет прежним.

Мэтт поцеловал ее и поразился новому ощущению теплоты, уюта, надежды. Он целовал ее медленно, мягко, его губы говорили Ди‑Эй, что она любима, что она больше никогда не будет одна. Что он всегда, всегда будет рядом с ней.

Это было настоящее рождественское чудо!

Его язык скользнул между ее приоткрытыми губами. Его поцелуй теперь был совсем другим — требовательным и властным. Ди‑Эй не имела ничего против, потому что это было его право. Она принадлежала ему полностью и навсегда.

Ди‑Эй не знала, сколько времени прошло, но, когда в окно машины постучали, его рука была под ее бюстгальтером, а брюки расстегнуты. Слава богу, стекла были тонированные.

Мэтт недовольно нахмурился, а Ди‑Эй, критически оценив беспорядок в их одежде, совсем чуть‑чуть опустила стекло.

За окном стояли три женщины и улыбались во все девяносто шесть зубов.

— Ну что?

Ди‑Эй бросила взгляд на Мэтта, который откинулся на спинку сиденья и развел руками.

— Что «что»? — спросила Ди‑Эй невинным голосом.

— Клянусь, я убью тебя, — пообещала Джули. — Вы снова вместе?

Ди‑Эй кивнула:

— Да. В некотором роде.

Дарби нахмурилась и приготовилась кинуться на защиту подруги. Она наклонилась к окну и в упор уставилась на Мэтта.

— Клянусь, Эдвардс, если ты думаешь, что тебе удастся сбежать, я распилю тебя циркулярной пилой. Причем тупой.

Мэтт поднял бровь и улыбнулся Ди‑Эй.

— Хочешь быть подружкой невесты, Дарби?

— Если ты думаешь, что я позволю тебе и дальше быть залетной пташкой в ее жизни, то… — продолжала Дарби, но вдруг застыла с открытым ртом. — Что ты сказал? Вы женитесь? Когда? Серьезно? Мама, Джули, они помолвлены! Вы когда‑нибудь выйдете из этой проклятой машины?!

Ди‑Эй засмеялась, взглянула на штаны Мэтта, увидела, что он успел привести себя в порядок, и сказала:

— Наверное, нам нужно вернуться. Они не оставят нас в покое. Пока мы все не расскажем.

Мэтт погладил ее по щеке.

— Я знал, что они входят в комплект, так что я не против. К тому же я хочу познакомить тебя с Эмили, а она в кофейне.

Ди‑Эй чуть не подпрыгнула на сиденье.

— Твоя дочь там, и ты оставил ее одну?

Мэтт пожал плечами.

— Она большая девочка, а я был нужен тебе.

Мэтт открыл дверь, в машину залетело несколько снежинок. Но прежде чем выйти, он еще раз посмотрел на Ди‑Эй теплым взглядом.

— Я очень люблю тебя, Дилан‑Энн. Никогда не сомневайся в этом, ладно?

Эпилог

Мейсон вошел в зал и взял со стола бокал шампанского. Он опоздал, потому что хотел провести сочельник с Эмметом и Тигом.

Дело шло к полуночи, но вечеринка была в самом разгаре, и гостей было намного больше, чем он ожидал. Он едва лавировал между дамами в вечерних платьях и их кавалерами в смокингах.

Мейсон провел рукой по атласному лацкану, стряхивая несуществующую пылинку. Когда он в последний раз надевал смокинг? Три года назад? Пять? Да какая разница! Главное, что он был здесь, на первой новогодней вечеринке, которую Калли устроила после смерти мужа.

Мейсон потягивал шампанское, хотя мечтал о виски. Он не был с Калли наедине с того самого разговора на крыльце его дома десять дней назад. Он скучал по ней. Он хотел ее. Им будет так хорошо вместе. Но она должна решиться.

Мейсон огляделся, и его внимание привлекли семейные фотографии на стене. Он изо всех сил старался их не замечать, но ничего не получалось, так что он сдался. На всех фотографиях был красивый темноволосый мужчина. Рэй Броган. Леви был точная его копия, только рыжий. У Дарби был его нос и подбородок, а у Джули — его глаза. В его глазах сверкал ум и искорки юмора.

Мейсон, который никогда не страдал заниженной самооценкой, вдруг почувствовал себя настоящим официантом. Как он может конкурировать с Рэем Броганом? Хотя Мейсон достаточно богат, он все ж таки не миллиардер, в отличие от него. Еще он не был так красив, так успешен, так уважаем. Какого черта он вообще здесь делает?

Мейсон уже повернулся к дверям, когда на его плечо легла женская рука, и его окутал тонкий аромат духов. Даже не оборачиваясь, он знал, что это не Калли, потому что его сердце продолжало биться ровно. Он медленно повернулся и увидел Дарби, стоявшую рядом с ним и тоже глядевшую на фотографию отца.

— Он бы вам понравился.

Мейсон опасался, что так и было бы.

— И вы понравились бы ему, — добавила Дар‑би. — Ему бы понравилось, что вы не обращаете внимания на мамины фокусы. Он тоже не обращал.

Мейсон не знал, кидаться ему на защиту Калли или нет, поэтому решил сменить тему:

— Сколько у вас гостей!

Дарби усмехнулась.

— Да, мама ужасно разозлилась, узнав, как Фенелла обидела Ди‑Эй, и решила преподать ей урок. Она знает многих людей из числа приглашенных на рождественский бал Фенеллы и пригласила их всех к себе. Фенелла сегодня недосчитается минимум половины знаменитостей, на которых рассчитывала.

Мейсон не мог сдержать улыбку. Его женщина не давала в обиду своих друзей. Он посмотрел на Ди‑Эй и Мэтта, которые стояли на танцполе, делая вид, что танцуют, но на самом деле просто покачивались в такт музыке, неотрывно глядя друг другу в глаза с любовью и желанием.

Дарби снова тронула плечо Мейсона.

— Вы так же смотрите на маму.

Что он мог на это сказать? Он снова попытался сменить тему, раз это уже сработало.

— Они придумали, как им жить на два континента?

Дарби улыбнулась.

— Нет еще, но обязательно придумают. Они слишком любят друг друга, чтобы жить порознь. Так вы влюблены в мою мать?

Мейсон удивленно опустил свой бокал.

— Э‑э…

— Влюблены, не так ли? — не отступала Дарби. Разумеется, нет! Он хотел ее, желал, вожделел, но не более. Он открыл было рот, чтобы объясниться, но как сказать такое взрослой дочери о ее матери?

— Прошу прощения за грубость, но позвольте нам с вашей матушкой самим с этим разобраться.

— Вы правы, — признала Дарби.

Она посмотрела на фотографию отца. Когда она снова повернулась к Мейсону, он заметил печаль в глубине ее серебристых глаз.

— Я его очень любила. Он был лучшим человеком в моей жизни, и он обожал маму. А она обожала его.

Так, с него хватит. Пора уходить. Но Дарби удержала его за руку.

— И мне очень больно в этом признаваться, но я никогда не видела, чтобы она смотрела на него так, как смотрит на вас.

Вау! Мейсон с нетерпением ждал, что она скажет дальше, но гордость не позволяла ему поторопить ее.

— Может быть, когда они были молодыми, все было иначе, но вы с ней — это нечто особенное. Один взгляд — и пожар. Мне даже бывает неловко на вас смотреть.

Наверное, в такие моменты она читала его мысли.

— Вы что‑то такое с ней делаете, Мейсон. Но в то же время вы ее пугаете. И она пытается сопротивляться. Но мы все просим вас не отступать, потому что чувствуем — вы заставили нашу маму снова наслаждаться жизнью. За это мы всегда будем вам благодарны.

Он чувствовал, что должен объясниться.

— Дарби, послушай, все не так. Не надо думать, что я — рыцарь в сияющих доспехах. Это неправда.

Дарби рассмеялась.

— Мейсон, моя мама — сильная женщина, мы все такие. Последнее, что нам нужно, — это рыцарь в сверкающих доспехах. Принцессы из рода Броганов всегда сами убивают своих драконов.

И Дарби растаяла в сверкающей толпе.

Мейсон отошел от стены с роковыми фотографиями и поискал глазами Калли.

Словно по его команде, толпа расступилась, и он увидел ее. На ней было сногсшибательное зеленое платье и туфли на высоких каблуках, светлые волосы были слегка взбиты, а синие глаза сияли. Она разговаривала с мужчиной лет шестидесяти, который, судя по его масленому взгляду, тоже мечтал затащить ее в постель.

Ну уж нет. Единственным человек, с которым она ляжет в постель, будет Мейсон, и пора заставить ее это усвоить.

Он пошел через зал, ожидая, когда она его заметит. Ее плечи вздрогнули, спина выгнулась, она повернула голову, синие глаза посмотрели прямо на него. Он гадал, может ли он подойти, хочет ли она афишировать их знакомство? Калли удивила его, поманив рукой. Когда он подошел к ней, оказалось, что, благодаря каблукам, она сравнялась с ним ростом, так что ее глаза были напротив его глаз, а губы — напротив его губ. Она положила руку ему на плечо и легко поцеловала.

Это было выше его сил. Он схватил ее тонкую руку, лежавшую на его сердце.

— Что ты делаешь? — прошептал он.

Она ответила ему взглядом полным желания. Его плоть сразу же откликнулась на этот призыв.

— Маленькое шоу, — ответила Калли, снова прикоснувшись губами к его губам.

Мейсон знал, что все смотрят на них, даже музыканты пару раз сфальшивили.

Мейсон прищурился. Кто эта восхитительная женщина и куда она дела застенчивую Калли Броган?

Она обняла его за шею.

— Я целую тебя, чтобы показать всем, что ты пришел ко мне. И я собираюсь сказать тебе, что я хочу в подарок на Рождество.

Он не мог отвести взгляд от ее лица.

— Что же ты хочешь на Рождество, Калли?

— В моем списке заветных желаний было два пункта, с которыми ты собирался мне помочь, — сказала Калли, слегка розовея.

Он вспомнил их разговор. Одним из пунктов был секс по телефону, другим…

— Секс с официантом? Со мной?

Калли слегка кивнула, и у него замерло сердце.

— Одна ночь любви без ожиданий и обязательств. Можешь выполнить мое желание, Мейсон?

Это было единственное, что он просил у Санты, единственный пункт в его списке заветных желаний. Но с поправкой — он очень сомневался, что одной ночи им будет достаточно.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Графство на юго‑западе Англии.

2

Массачусетский технологический институт, одно из самых престижных технических учебных заведений США и мира.

3

Говядина «Веллингтон» (англ. Beef Wellington) — праздничное блюдо из говяжьей вырезки: мясо, запеченное в слоеном тесте. Вырезка обычно запекается целым большим куском.

Content

Джосс Вуд
Наша лучшая зима

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Примечания