Рори Пауэр

Дикие

Посвящается моей маме, и мне, и всем нашим версиям, которые не верили, что у нас получится.

Все, что разное,

странное,

чудное,

пестрое.

Джерард Мэнли Хопкинс[1], «Пестрая красота»

Глава 1

Гетти

Движение. Далеко внизу, в заснеженном лесу. В зарослях среди деревьев. С крыши видно, как изгибаются ветви кустарника, пока что-то направляется в сторону океана.

Судя по размеру, это койот – крупный, мне по плечо. С зубищами, которые ложатся в ладонь, как ножи. Я знаю, потому что однажды нашла один такой в заборе. Я забрала его и спрятала у себя под кроватью.

Последний рывок через кусты – и лес снова замирает. На другом краю плоской кровли Байетт опускает ружье на ограждение. Дорога свободна.

Я свое ружье на всякий случай держу наготове, прижав левый глаз к прицелу. Правый незрячий – ослеп после приступа. Веки слиплись, и под ними что-то растет.

Это происходит с каждой из нас. Мы больны чем-то странным и не знаем почему. Из нас рвутся инородные объекты, мы теряем части тел и отращиваем новые, кожа сходит с нас лоскутами, а потом все вдруг прекращается, как будто болезнь затаилась до лучших времен.

Через прицел я вижу мир, выбеленный полуденным солнцем. Вижу леса, растянувшиеся до самого края острова, и океан за ними. Вижу ощетинившиеся сосны, макушки которых возвышаются над домом. Местами – там, где дубы или березы сбросили листья, – виднеются темные залысины, но бо´льшая часть лесного полога плотно соткана из затвердевших от мороза иголок. Через них пробивается только антенна – толку от нее чуть, потому что сигнала больше нет.

Со стороны дороги раздается крик, и из-за деревьев появляется лодочная смена. Пересечь весь остров и добраться до пирса, куда раньше причаливали паромы, а теперь флот доставляет продовольствие и одежду, способны единицы. Остальные сидят за забором и молятся об их возвращении.

Самая высокая фигура – мисс Уэлч – останавливается у ворот и возится с замком. Наконец ворота распахиваются, и лодочницы, румяные с мороза, вваливаются внутрь. Все трое невредимы и сгибаются под тяжестью банок, мясных консервов и коробок с рафинадом. Уэлч поворачивается, чтобы запереть ворота. Из учителей она была самой молодой, от силы лет на пять старше самых взрослых из нас. Раньше она жила в нашем крыле и смотрела сквозь пальцы на тех, кто возвращался в комнату после отбоя. Теперь она пересчитывает нас каждое утро, чтобы удостовериться, что за ночь никто не умер.

Она машет рукой, отпуская нас, и Байетт машет в ответ. Я отвечаю за ворота. Байетт – за дорогу. Иногда мы меняемся, правда ненадолго, потому что мой глаз не очень хорошо видит вдаль. Но даже так стрелок из меня лучше, чем из доброй половины тех, кто мог бы занять мое место.

Последняя из лодочниц поднимается на крыльцо, и наша смена заканчивается. Разрядить ружья. Сложить патроны в коробку для следующей смены. Сунуть один в карман – на всякий случай.

От плоской кровли скат крыши плавно уходит вниз, с третьего этажа на второй. Мы спускаемся к открытому окну и запрыгиваем внутрь. В юбках и гольфах, которые мы носили раньше, было тяжелее, и какой-то внутренний голос до сих пор напоминает нам не разводить колени слишком широко. Это было давно. Теперь, в рваных джинсах, беспокоиться не о чем.

Байетт забирается в дом следом за мной, оставляя на вытертом подоконнике очередной отпечаток, и перебрасывает через плечо волосы. Прямые, как у меня, светлого каштанового оттенка. Чистые. У нас может не быть хлеба, но шампунь есть всегда.

– Что ты видела? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

– Ничего.

Завтрак был скудный, и меня потряхивает от голода. Я знаю, что Байетт чувствует то же самое, поэтому мы торопливо спускаемся на первый этаж, в просторный вестибюль с высокими потолками. Покосившиеся, покрытые царапинами столы. Камин. Диваны с высокими жесткими спинками – набивка пошла на растопку. И мы – все, кто остался, шумные и живые.

Когда все началось, нас было сто учениц и двадцать учителей. Вместе мы занимали оба крыла, пристроенные к старому зданию. Теперь нам хватает одного.

Лодочницы вваливаются в вестибюль через парадные двери, сбрасывают мешки на пол, и начинается битва за еду. В основном нам присылают консервы, иногда вяленое мясо. Свежих продуктов почти не бывает, а если что-то и перепадает, этого никогда не хватает на всех, и чаще всего обед состоит из мизерных пайков, которые Уэлч держит в запертой на ключ кладовой и распределяет между нами. Но сегодня поставочный день, лодочная смена вернулась с припасами, и Уэлч с директрисой отступают в сторону, позволяя каждой из нас сразиться за свой обед.

Нам с Байетт сражаться нет нужды. Риз стоит у самой двери и оттаскивает для нас в сторону один из мешков. Будь это кто-то другой, остальные бы возмутились, но у Риз вместо левой руки лапа с острыми чешуйчатыми когтями, и никто не осмеливается возразить.

Она заболела одной из последних. Я думала, что болезнь ее пощадила, что она в безопасности, – а потом началось. Кожа покрылась серебристыми чешуйками, проступившими как будто бы изнутри. То же случилось с другой девочкой из нашего класса. Чешуя начала расползаться по всему телу, охлаждая кровь; однажды утром Риз не проснулась, и тогда мы решили, что ей уже не помочь, отнесли ее наверх и стали ждать, когда она умрет. Но Риз не умерла. Несколько дней она пролежала в лазарете, точно труп, а потом вдруг вернулась как ни в чем не бывало, и ее левая рука, хоть и превратилась в когтистую лапу, все еще принадлежала ей.

Риз вспарывает мешок и пропускает нас с Байетт вперед. Желудок сводит спазмами, во рту скапливается слюна. Что угодно, я согласна на что угодно. Но нам не повезло с мешком. Мыло. Спички. Упаковка шариковых ручек. Коробка патронов. И вдруг внизу, на самом дне, я вижу апельсин – настоящий апельсин с одним-единственным темным пятнышком на кожуре.

Мы бросаемся вперед. Серебряная рука Риз хватает меня за воротник, и я чувствую, как перекатываются под чешуей волны жара, но отталкиваю ее и коленом придавливаю к полу. Потом наваливаюсь на Байетт и зажимаю ей шею локтем. Кто-то из них пинает меня – я не знаю, кто именно. Чей-то кулак бьет меня по затылку, и я кубарем отлетаю к лестнице и с треском прикладываюсь носом о ступеньку. Меня ослепляет вспышка боли. Сквозь боль пробиваются оживленные крики девочек, окруживших нас кольцом.

Кто-то наматывает мои волосы на кулак и дергает изо всех сил. Я изворачиваюсь, впиваюсь зубами в кожу с проступившими на ней венами, и противница взвизгивает. Моя хватка слабеет. Ее – тоже. Мы отползаем друг от друга.

Я трясу головой, избавляясь от залившей глаз крови. Риз лежит посреди лестницы, сжимая в руке апельсин. Она победила.

Глава 2

Мы называем ее «токс», и первые несколько месяцев ее даже пытались вписать в учебный план. История эпидемий вирусных заболеваний западной цивилизации. Корень токс- в насыщенных латинизмами языках. Нормативы фармацевтической деятельности в штате Мэн. Учеба продолжалась, учителя с пятнами крови на одежде рассказывали у доски о предстоящих контрольных так, будто через неделю мы встретимся с ними в том же составе. Это не конец света, говорили они, ваша задача – учиться.

Завтрак в столовой. Математика, английский, французский. Обед, стрельба по мишеням. Физкультура, первая помощь, мисс Уэлч перевязывает раны, директриса делает уколы. Сбор на ужин и отбой до утра, когда станет ясно, кого мы лишились на этот раз. Нет, я не знаю, что с вами, говорит мисс Уэлч. Да, вы поправитесь. Да, скоро вы вернетесь домой.

Долго это не продлилось. Одного за другим токс начала забирать учителей, один за другим срывались уроки. Правила рассыпались, растворялись, оставляя от распорядка голые кости. Но мы продолжаем считать дни и каждое утро высматриваем в небе камеры и прожекторы. На материке о нас помнят, говорит Уэлч. Они пытаются помочь нам с тех пор, как директриса связалась с береговой базой Кэмп-Нэш. Они ищут лекарство. К самой первой из поставок прилагалось уведомление с подписью на фирменном бланке ВМФ.

ОТ: министра военно-морского флота, командира Министерства обороны, сил реагирования на химические и биологические инциденты (СРХБИ), коменданта Кэмп-Нэша, центров по контролю за заболеваниями (ЦКЗ)

КОМУ: Ракстерской школе для девочек, остров Ракстер

ТЕМА: Карантинные меры, рекомендованные ЦКЗ

С настоящего момента в силу вступает карантин, подразумевающий полную изоляцию. В целях безопасности и сохранения условий возникновения инфекции учащимся и персоналу запрещается покидать территорию школы. Выход за пределы территории, осуществленный лицами, не являющимися уполномоченными представителями команды по доставке снабжения (см. ниже), расценивается как нарушение карантина.

Вопрос о прекращении телефонного обслуживания и доступа к интернету ожидает решения; коммуникация должна осуществляться посредством официальных каналов радиосвязи. С настоящего момента информация о ситуации на острове считается засекреченной.

Снабжение осуществляется посредством поставок у западного причала. Дата и время поставки определяются маяком Кэмп-Нэша.

Лечебно-диагностические процедуры находятся в разработке. Центры по контролю за заболеваниями и местные исследовательские лаборатории работают над поиском лекарства. Ожидайте поставку.

Ждать и жить. Мы думали, это будет нетрудно – сидеть за забором, защищающим нас от леса и животных, которые становились всё агрессивнее, – но девочки заражались одна за другой. Приступы сминали их тела так, что они больше не могли дышать, оставляли незаживающие раны, а иногда вызывали горячку, в которой они оборачивались против самих себя. Это происходит и сейчас. С одной только разницей – теперь мы знаем: единственное, что нам остается, – думать о своих.

Риз и Байетт – они мои, а я их. Это за них я молюсь, когда прохожу мимо доски объявлений и касаюсь пальцами пожелтевшего, закрученного на краях уведомления флота, которое до сих пор висит на своем месте. Это наш талисман, напоминание об обещании. Лекарство уже в пути, нужно только подождать.

Риз вонзает серебристый коготь в апельсин и начинает снимать кожуру, и я заставляю себя отвернуться. За свежую еду мы должны сражаться. Она говорит, что только так можно уладить вопрос по справедливости. Никаких подачек из жалости. Она бы не взяла этот апельсин, если бы не считала, что заслужила его.

Стайки девочек, окружив нас водоворотом оживленного смеха, копаются в ворохе вываленной на пол одежды. Флот продолжает присылать одежду, ориентируясь на общее число учащихся. Маленькие рубашки и крошечные туфельки – у нас не осталось никого, кому они были бы впору.

И куртки. Куртки они присылают с завидной регулярностью, с тех пор как траву покрыл первый иней. Токс ударила весной, и летом того года нам хватало форменных юбок и рубашек, но зима, как обычно бывает в штате Мэн, выдалась холодной и долгой. Днем мы жгли костры, а на ночь включали присланные флотом генераторы, пока их не уничтожила снежная буря.

– У тебя кровь, – говорит Байетт. Риз отрывает лоскут ткани от подола рубашки и кидает его мне в лицо. Я прижимаю ткань. В носу что-то хлюпает.

На полуэтаже над вестибюлем раздается шум. Мы дружно поднимаем головы. Это Мона – она на год старше меня, у нее рыжие волосы и широкое лицо с острым подбородком, – прямиком из лазарета, расположенного на третьем этаже. Ее положили туда давным-давно, после прошлогоднего приступа, и мы уже не надеялись увидеть ее снова. Я помню, как в тот день у нее лопалась кожа и исходило паром лицо, как ее несли в лазарет, прикрыв простыней, словно покойницу.

Теперь ее щеки покрывает сетка шрамов, а в волосах видны зачатки сияющего ореола. Совсем как у Риз: под влиянием токс ее пшеничная коса начала светиться, и я настолько привыкла к тому, что это особенность Риз, что мягкий свет, исходящий от волос Моны, вызывает у меня оторопь.

– Привет, – говорит она, слегка пошатываясь, и ее подруги подбегают к ней, размахивая руками и рассыпаясь улыбками, но при этом держатся на почтительном расстоянии. Мы не боимся заразиться – мы все давно заражены в той или иной форме. Мы боимся, что она сломается снова. Что скоро это случится с кем-то из нас. Мы боимся – нам остается только надеяться, что очередной приступ не станет последним.

– Мона, – наперебой щебечут ее подруги, – слава богу, ты поправилась.

Но продолжить разговор они не спешат и вскоре под разными предлогами растворяются в последних лучах солнца, а Мона остается сидеть на диване одна, уставившись на свои коленки. Ей больше нет места среди них. Они привыкли жить без нее.

Я оглядываюсь на Риз и Байетт, пиная скол на одной из ступеней. Сомневаюсь, что когда-нибудь смогу жить без них.

Байетт поднимается на ноги, и ее лоб рассекает неожиданная маленькая складка.

– Подождите здесь, – говорит она и идет к Моне.

С минуту они разговаривают; Байетт наклоняется к уху Моны, и ее сияющие волосы омывают кожу Байетт рыжиной. Потом Байетт выпрямляется, и Мона прижимает большой палец к внутренней стороне ее предплечья. Обе выглядят удивленными. Совсем чуть-чуть, но я все равно замечаю.

– Добрый день, Гетти.

Я поворачиваюсь. Директриса. Черты лица заострились сильнее прежнего. Седые волосы затянуты в тугой пучок, рубашка застегнута до самого подбородка. Вокруг губ пятно – бледно-розовые следы крови, которая сочится у нее изо рта. На них с Уэлч токс действует иначе. Она не убила их, как убила остальных учителей; она не изменила их тела, как меняет наши. Вместо этого она покрыла их языки мокнущими язвами и поселила в конечностях дрожь, которая не ослабевает ни на секунду.

– Добрый день, – отвечаю я. Директриса многое пустила на самотек, но ее манер это не коснулось.

Она кивает в сторону, туда, где Байетт продолжает разговаривать с Моной.

– Как она?

– Мона?

– Байетт.

У Байетт приступов не было с конца лета, а значит, до нового осталось недолго. Они происходят посезонно, каждый следующий хуже предыдущего – до тех пор, пока организм не сдается. Но я даже представить не могу, как что-то может быть хуже ее прошлого приступа. Внешне она почти не изменилась – только горло постоянно болит и позвонки проступают сквозь кожу, – но я помню, как это было. Как ее кровь пропитала старый матрас насквозь и начала просачиваться на пол. Помню, какой потерянной она выглядела, когда на ее позвоночнике разошлась кожа.

– Все хорошо, – говорю я. – Но скоро будет приступ.

– Сочувствую. – Нахмурившись, директриса снова пристально оглядывает Мону и Байетт. – Я не знала, что вы дружите с Моной.

С каких пор ей есть до этого дело?

– Просто иногда общаемся.

Она смотрит на меня так, словно забыла о моем присутствии.

– Замечательно, – говорит она и исчезает в коридоре, ведущем к ее кабинету.

До токс мы видели ее каждый день, но теперь она или проводит время наверху, в лазарете, или запирается у себя в кабинете, приклеившись к радио, по которому ведет переговоры с флотом и ЦКЗ.

Мобильной связи на острове никогда не было – согласно рекламным буклетам, в воспитательных целях, – а городской телефон отключили в первый же день карантина. Ради секретности. Ради контроля над информацией. Но по крайней мере мы могли общаться с родными по радиосвязи и слышали, как плачут наши родители. Потом прекратилось и это. Флот сказал, что произошла утечка информации и пришлось принять меры.

Директриса не пыталась нас утешать. К тому времени в этом уже не было никакого толка.

Я слышу, как захлопывается дверь в ее кабинет и поворачивается замок. К нам возвращается Байетт.

– Что это было? – спрашиваю я. – С Моной?

– Ничего, – говорит она и рывком поднимает Риз на ноги. – Пошли.

Школа занимает большой участок земли на восточной оконечности острова. С трех сторон ее окружает вода, с четвертой ограничивает забор. А за забором начинается лес – те же сосны и ели, что и на территории школы, только толстые, с густо переплетенными ветвями и молодыми стволами, обвитыми вокруг старых. По нашу сторону забора все так же растут аккуратные небольшие деревца; изменились только мы.

Риз приводит нас на край острова, где отполированные ветром скалы жмутся друг к другу, как щитки черепашьего панциря. Мы сидим на камнях, Байетт – в серединке, и промозглый ветер треплет ее длинные распущенные волосы, закрывая лицо. День стоит прохладный, небо ясное, но не голубое, вдали сплошная пустота. За пределами острова темный океан глотает песчаный берег, закручиваясь в волны. На горизонте ни кораблей, ни земли – ни единого намека на внешний мир, в котором все идет своим чередом.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Байетт. Два дня назад шов на моем незрячем глазу разошелся. Привет из прошлого, напоминание о том, как мы не понимали, что с нами происходит.

Во время первого моего приступа правый глаз ослеп, а веки срослись, и я думала, что на этом все закончится, пока что-то не начало расти под кожей. Байетт предположила, что это третье веко. Было не больно, но глаз зверски чесался, и я чувствовала, как под сросшимися веками что-то шевелится. Поэтому я попыталась их разделить.

Это было глупое решение. Достаточно взглянуть на шрам, чтобы в этом убедиться. Я мало что помню, но Байетт говорит, что я уронила ружье во время ружейной смены, впилась ногтями в лицо, словно одержимая, и начала раздирать себе веки.

Шрам почти зажил, но время от времени он расходится, и по щеке бежит розовая, водянистая от гноя кровь. Во время дежурства я слишком занята, чтобы на него отвлекаться, но сейчас чувствую под кожей пульс. Возможно, рана воспалилась. Хотя это последнее, о чем нам стоит волноваться.

– Сможешь зашить? – Я стараюсь не выдавать своей тревоги, но Байетт все равно замечает.

– Что, настолько плохо?

– Нет, просто…

– Ты ее хоть промыла?

Риз довольно фыркает.

– А я говорила не оставлять ее открытой.

– Иди сюда, – произносит Байетт. – Я посмотрю.

Я разворачиваюсь и задираю подбородок, а она садится на колени лицом ко мне. Пробегает пальцами вдоль раны, задевая веко. В ответ на прикосновение под кожей что-то дергается.

– Выглядит неприятно, – говорит она и вынимает из кармана иголку с ниткой. Она всегда носит их с собой с тех пор, как шрам зарубцевался в первый раз. Ей почти семнадцать, из нас она самая старшая, и в такие минуты это чувствуется. – Не шевелись.

Игла входит в кожу. Прохладный ветер смягчает боль. Я пытаюсь подмигнуть ей, заставить ее улыбнуться, но она качает головой и хмурится.

– Я сказала, не шевелись, Гетти.

Мы с Байетт сидим друг напротив друга, и она смотрит на меня точно так же, как я на нее, и я в безопасности – в безопасности, потому что она рядом. А потом она втыкает иголку слишком глубоко, и я отшатываюсь, съеживаясь всем телом. Боль ослепляет; она везде. Зрячий глаз застилает пелена слез. Я чувствую, как кровь затекает в ухо.

– О боже, Гетти, ты как?

– Это же просто швы, – говорит Риз.

Она с закрытыми глазами лежит на спине. Ее рубашка задралась, и я вижу бледную полоску кожи, ослепительно яркую даже за туманом слез. Ей никогда не холодно, даже в дни вроде сегодняшнего, когда изо рта вырываются облачка пара.

– Ага, – говорю я. В отличие от моего глаза, серебряная рука не доставляет Риз неудобств, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не огрызнуться. У нас и без того достаточно поводов для ссор. – Давай дальше.

Байетт начинает что-то говорить, но тут со стороны сада доносится крик. Мы оборачиваемся – может, у кого-то начался первый приступ. В Ракстере учатся с шестого класса и до выпуска – по крайней мере учились, так что младшим из нас сейчас по тринадцать лет. Им было одиннадцать, когда все началось, и теперь болезнь наконец добралась и до них.

Но нет, это всего лишь Дара, наша ровесница с перепончатыми пальцами. Она стоит там, где начинаются скалы.

– Стрельба! – кричит она нам. – Мисс Уэлч говорит, пора тренироваться.

– Идем. – Байетт завязывает узелок, поднимается на ноги и протягивает мне руку. – Закончим после ужина.

Уроки стрельбы были у нас и до токс – традиция со времен основания школы, – но тогда они проходили по-другому. Старшеклассницы – и еще Риз, лучше которой на острове не стрелял никто, потому что остров был ее домом, – ходили с мистером Харкером в лес и палили по банкам из-под газировки, которые он выстраивал в ряд на земле. У остальных были уроки по технике безопасности, которые чаще всего отменялись, потому что мистер Харкер вечно опаздывал.

А потом токс забрала мистера Харкера. Забрала стрелковую руку Риз – она больше не может ухватить пальцами спусковой крючок. Стрельба перестала быть развлечением и превратилась в учебную дисциплину, потому что теперь нам нужно уметь убивать. Раз в несколько дней на закате мы по очереди стреляем до тех пор, пока каждая из нас не попадет в центр мишени.

Уэлч говорит, мы должны быть готовы. Готовы защищать себя и друг друга. В первую зиму через забор пробралась лиса – видимо, пролезла между прутьев. Позже девочка из ружейной смены сказала, что та напомнила ей собаку, которая осталась у нее дома. Вот почему она не смогла выстрелить. Вот почему лиса добралась до террасы перед школой. Вот почему она загнала в угол самую младшую из нас и разодрала ей горло.

Мы тренируемся в конюшне на краю острова: ее большие раздвижные двери открываются с обеих сторон, и случайные пули летят в океан. Раньше в ней стояло четыре лошади, но вскоре после прихода токс мы начали замечать, что она проникает в них, как проникла в нас: она выталкивала их кости наружу, прокалывая кожу, растягивала им мышцы, пока они не начинали кричать. Мы вывели их к воде и застрелили. Теперь в денниках пусто, и мы толпимся в них в ожидании своей очереди. Нужно выстрелить в мишень, и, пока не попадешь в яблочко, уйти тебе не позволят.

Почти все огнестрельное оружие мисс Уэлч держит под замком в кладовой вместе с патронами (флот начал присылать их, когда узнал о животных), так что на всех у нас один дробовик и коробка патронов, которые лежат на столе из тонкого листа фанеры, водруженного на деревянные козлы. Конечно, это не ружья, из которых мы стреляем во время ружейной смены, но Уэлч всегда говорит, что, мол, какая разница, и у Риз каждый раз напрягаются желваки.

Я подтягиваюсь на руках, усаживаясь на двери денника, и чувствую, как она раскачивается, когда Байетт запрыгивает ко мне. Риз стоит между нами, прислонившись к двери спиной. Из-за руки ей запретили стрелять, но она все равно приходит сюда каждый раз и молча сверлит мишень глазами.

Сперва все стреляли в алфавитном порядке, но за время токс мы потеряли не только конечности, глаза и пальцы, но и фамилии. Теперь мы стреляем по старшинству. Самые старшие проходят быстро – большинство из них может попасть в цель с нескольких попыток. Джулия и Карсон справляются за два выстрела, потом Лэндри стреляет бесконечно долго, так что я сбиваюсь со счета, а после наступает наш черед. У Байетт уходит три патрона. Достойно, но ее не просто так ставят в ружейную смену со мной. Если не попадет она, попаду я.

Она передает мне дробовик, и я дышу на руки, чтобы вернуть им чувствительность, а потом занимаю ее место, поднимаю дробовик к плечу и прицеливаюсь. Вдохнуть, сосредоточиться, выдохнуть, надавить. Грохот отдается в ушах. Все просто. Это единственное, в чем я лучше Байетт.

– Молодец, Гетти, – говорит Уэлч.

– Молоде-е-ец, Гетти, – протягивает кто-то в толпе и хихикает. Я закатываю левый глаз, кладу дробовик на импровизированный стол и возвращаюсь к деннику, где ждут Риз и Байетт.

Обычно следующей идет Кэт, но тут поднимается легкая возня, раздается ойканье, и кто-то выталкивает на середину конюшни Мону. Она спотыкается, с трудом удерживаясь на ногах, выпрямляется и шарит глазами по нашим лицам в поисках сочувствия. Она его не найдет – жалость мы теперь бережем для себя.

– Можно я пропущу? – спрашивает она, поворачиваясь к Уэлч. Лицо Моны неподвижно, но ее тело выдает напряжение. У нее почти получилось, ей почти удалось отвертеться. Но остальные этого не допустят. Как и Уэлч.

– Боюсь, что нет. – Уэлч качает головой. – Давай.

Мона говорит что-то еще, но так тихо, что ее никто не слышит, и идет к столу. Дробовик уже заряжен. Ей нужно просто прицелиться и выстрелить. Она поднимает дробовик и пристраивает его на сгиб локтя так, будто баюкает куклу.

– Когда будешь готова. – Это Уэлч.

Мона поднимает дробовик и робко кладет палец на спусковой крючок. Мы затаили дыхание. У нее трясутся руки. Каким-то чудом она продолжает направлять дробовик в сторону мишени, но напряжение дает о себе знать.

– Я не могу, – всхлипывает она. – Я не… не могу.

Она опускает дробовик и смотрит в мою сторону.

И тут на шее у нее раскрываются три глубоких разреза, напоминающих жабры. Крови нет. Но с каждым вздохом они пульсируют, и под кожей у нее что-то извивается.

Мона не кричит. Она вообще не издает ни звука. Она просто падает на спину, хватая ртом воздух. Она продолжает глядеть на меня, ее дыхание замедляется. Не в силах отвернуться, я смотрю, как Уэлч подлетает к Моне и падает рядом с ней на колени, нащупывая пульс.

– Отведите ее в спальню, – велит она.

В спальню, а не в лазарет, потому что в лазарет отправляют тех, у кого дела совсем плохи. У Моны бывали приступы и похуже. Да и у остальных тоже.

Из толпы выходят девушки из лодочной смены; у каждой на поясе нож – только им разрешено носить оружие. Такими вещами всегда занимаются они; вот и теперь девушки берут Мону под руки, рывком поднимают ее и ведут к школе.

Поднимается гул, и мы идем было за ними, но Уэлч громко прочищает горло.

– Дамы, – протягивает она так же, как раньше во время вечерней поверки. – Разве я вас отпускала? – Все молчат, и Уэлч поднимает дробовик и передает его первой в очереди девочке. – Мы начнем заново. С самого начала.

Никто не удивлен. Мы давно потеряли способность удивляться. Мы снова выстраиваемся, ждем своей очереди и стреляем, чувствуя, как из дробовика в ладони переходит тепло – тепло Моны.

На ужине все разбредаются кто куда. Обычно мы по крайней мере сидим в одной комнате, но сегодня, получив у Уэлч еду, расходимся: кто в вестибюль, кто на кухню, где в старой дровяной печи догорают последние шторы. В такие дни, когда у кого-то случается очередной приступ, мы рассыпаемся на группы и гадаем, кто станет следующей.

Я сижу у лестницы, подпирая спиной балюстраду. Мы с Байетт и Риз сегодня получили еду последними, когда ничего толкового уже не осталось – только две краюшки батона, склизкие от плесени. Когда я вернулась с ними из кладовой, у Байетт сделался такой вид, будто она вот-вот расплачется, – мы с ней не обедали, потому что апельсин достался Риз в честном поединке, – но, к счастью, Карсон из лодочной смены отдала мне банку просроченного супа. Мы ждем, пока до нас дойдет консервный нож; тем временем Риз пытается вздремнуть на полу, а Байетт, задрав голову, смотрит на дверь, за которой скрывается лестница в лазарет на третьем этаже.

Когда здание только построили, там располагались комнаты прислуги. Узкий коридор, по три комнаты с каждой стороны, наверху плоская кровля, внизу вестибюль с высокими потолками и окнами в два ряда. Попасть наверх можно только по лестнице со второго этажа, запертой за низкой покосившейся дверью.

Я не люблю смотреть на эту дверь, не люблю думать о тех, кто там лежит. Мне не нравится, что там нет места для всех. И еще мне не нравится, что все двери в лазарете запираются снаружи. Что при желании палаты можно превратить в камеры.

Поэтому я смотрю на стеклянные стены столовой в дальнем конце вестибюля. Длинные пустые столы разобрали на растопку, столовое серебро выбросили в океан, чтобы мы не растащили ножи. Раньше это была моя любимая комната. Не в первый день, когда я не нашла себе свободного места, а потом, когда входила утром внутрь и видела, что Байетт заняла мне место. В наш первый год у нее была отдельная комната, и она любила встать пораньше и погулять по территории. Когда я спускалась в столовую, у нее уже была припасена для меня пара тостов. До Ракстера я ела их с маслом, но Байетт научила меня, что с джемом куда вкуснее.

Кэт ловит мой взгляд и машет мне консервным ножом. Я отлепляюсь от балюстрады и пробираюсь к ней мимо четверки девочек, которые разлеглись на полу квадратом, положив головы друг другу на животы, и пытаются друг друга рассмешить.

– Видела, как ты продавила Карсон, – говорит Кэт, когда я подхожу ближе. У нее черные волосы, прямые и тонкие, и темные пытливые глаза. Токс ее не пощадила. Несколько недель она провела в лазарете со связанными руками, потому что иначе раздирала пузырящуюся кожу в клочья. Теперь ее тело покрыто шрамами и белыми отметинами, и каждые несколько месяцев к ним прибавляются кровоточащие волдыри.

Я отвожу взгляд от свежего шрама на ее шее и улыбаюсь.

– Это было нетрудно.

Она передает мне консервный нож, и я прячу его под рубашку на поясе, чтобы никто не стащил его, пока я возвращаюсь к лестнице.

– У вас все нормально? Не мерзнете?

Из теплого на ней только съемная флисовая подкладка с куртки ее подруги Линдси. Когда мы в последний раз делили одежду, им с Линдси не повезло. Ну а одеяло тут можно уберечь, только если ни на секунду не сводить с него глаз.

– Все хорошо, – говорит Кэт. – Спасибо, что спросила. Проверьте, не вспучилась ли крышка у вашей банки. Не хватало нам еще ботулизма.

– Обязательно.

В этом вся Кэт, добрая по-своему. Она наша ровесница, а ее мама служит во флоте, как мой отец. Ракстер и Кэмп-Нэш – единственные населенные пункты на многие мили вокруг, и за долгие годы совместного существования они переплелись так тесно, что в Ракстере выделяют стипендии для детей служащих ВМФ. Только поэтому я здесь. Только поэтому здесь Кэт. В конце каждой четверти мы вместе садились на автобус до аэропорта: она возвращалась на базу в Сан-Диего, а я – в Норфолке. Она никогда не занимала мне место, но, когда я робко пристраивалась рядом, она улыбалась и позволяла мне дремать на своем плече.

Я сижу себе рядом с Байетт, когда у парадной двери поднимается шум. Там собралась компания Лэндри. Всех нас можно разделить на одиннадцать-двенадцать групп – одни побольше, другие поменьше, – и самая большая из них сосредоточена вокруг Лэндри; она на два года старше меня и происходит из древней бостонской семьи, древнее даже семьи Байетт. Она всегда нас недолюбливала – по крайней мере с тех пор, как однажды пожаловалась, что на острове нет парней, а Риз посмотрела на нее отрешенно и сказала: «Зато девчонок завались».

От ее слов в груди у меня что-то подскочило, и это ощущение порой возвращается ко мне по ночам, когда от косы Риз на потолке образуется сияющая рябь. Тяга. Желание.

Но она слишком далеко. Она всегда была слишком далеко.

Кто-то вскрикивает, и девочки, толкаясь, образуют тесное кольцо вокруг распростертого на полу тела. Я подаюсь вперед, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Блестящие каштановые волосы, тонкие угловатые черты лица.

– По-моему, это Эмми, – говорю я. – Первый приступ.

Эмми была в шестом классе, когда началась токс и ее одноклассницы одна за другой окунулись в период пубертата, надрываясь от крика и взрываясь фейерверками во время первых своих приступов. И вот наконец настала ее очередь.

Она скулит и повизгивает, пока ее тело дергается и сжимается от спазмов. Интересно, чем токс одарит ее – и одарит ли? Жабрами, как у Моны, волдырями, как у Кэт, может, костями, как у Байетт, или рукой, как у Риз? Порой токс не дает ничего – только отнимает, оставляя лишь иссушенную, угасающую оболочку.

Наконец Эмми затихает, и толпа вокруг нее начинает рассасываться. Для первого приступа она выглядит неплохо. У нее дрожат ноги, когда она поднимается с пола, и даже издалека видно, что вены на ее шее вздулись и потемнели, как синяки.

Раздаются аплодисменты. Эмми отряхивает с джинсов пыль. Джулия из лодочной смены отрывает кусок от черствой булки и кидает его Эмми. Кто-нибудь оставит вечером подарок у нее под подушкой – пару заколок или страницу одного из журналов, которые до сих пор кочуют из рук в руки.

Лэндри обнимает Эмми, и та расплывается в улыбке, гордясь тем, что показала себя молодцом. Думаю, настоящая боль дойдет до нее позже, когда адреналин схлынет, а Лэндри не будет рядом. Настоящая боль и осознание перемены.

– Мне до сих пор обидно, – говорю я. – Мне никто ничего не дарил.

Байетт смеется, быстро вскрывает банку с супом и протягивает мне крышку.

– Дарю.

Я слизываю овощной осадок, игнорируя кислый привкус. Байетт отхлебывает из банки. Выпив треть, она передаст ее мне. Риз всегда последняя. По-другому ее не заставишь поесть.

– Как думаешь, когда вывесят новый состав лодочной смены? – громко спрашивает Байетт. Она обращается ко мне, но делает это ради Риз – Риз, которая надеялась попасть в лодочную смену почти с самого начала.

Мать уехала от нее до того, как я попала в Ракстер, но я знала ее отца, мистера Харкера. Он был смотрителем, техником и разнорабочим в одном лице и жил в доме на краю острова за территорией школы. Жил до токс и карантина, а потом флот переселил его в школу. Больше он с нами не живет. Он ушел в лес, когда токс начала к нему подбираться, и с тех пор Риз пытается отправиться на его поиски.

Единственный способ это сделать – попасть в лодочную смену. Только так можно выйти за ограду. Обычно тройка лодочниц не меняется, пока одна из них не умрет, но несколько дней назад Тейлор сказала, что это будет ее последняя вылазка, что она больше не пойдет в лес. Она одна из самых старших и всегда помогала другим: успокаивала, подбадривала, накладывала швы. Мы не понимаем, что заставило ее отказаться.

Ходят слухи, что это как-то связано с ее девушкой, Мэри, которая одичала этим летом. В один день Мэри была с нами, а потом вдруг пропала: в ее теле осталась лишь токс, а свет в глазах потух. Тейлор была с ней в тот момент. Ей пришлось повалить Мэри на пол и пустить пулю ей в голову. Все считают, что именно по этой причине Тейлор покидает лодочную смену, но, когда Линдси спросила ее об этом вчера, Тейлор отвесила ей пощечину, и с тех пор эту тему больше не поднимали.

Строить догадки мы, конечно, не прекратили. Тейлор говорит, что она в порядке, что все нормально, но уйти из лодочной смены – это не нормально. Особенно для нее. Скоро Уэлч и директрисе придется назвать третье имя – имя той, кто займет освободившееся место.

– Может, завтра? – говорю я. – Я могу спросить.

Риз открывает глаза и садится. Ее серебряные пальцы подрагивают.

– Не надо. Только Уэлч разозлишь.

– Ладно, – говорю я. – Но ты зря беспокоишься. Место, считай, твое.

– Посмотрим, – отвечает Риз.

Не самый любезный наш обмен репликами, но он определенно претендует на место в тройке лидеров.

Вечером Байетт заканчивает зашивать мне глаз. Я не могу уснуть. Я лежу на спине, уставившись на дно койки Риз, где Байетт вырезала свои инициалы. БУ. БУ. БУ. Она делает это везде. На койке, на партах во всех классных комнатах, на деревьях в роще у воды. Она помечает Ракстер своим клеймом, и, думаю, если бы она попросила, я бы позволила ей пометить и себя.

Тишина тянется бесконечно, пока ближе к полуночи ее не разрывают два выстрела. Я напрягаюсь и жду, но в следующую секунду кто-то из ружейной смены кричит: «Все спокойно!»

Над нами посапывает Риз. Мы с Байетт делим нижнюю койку, прижимаясь друг к другу так, что я слышу, как она скрипит зубами во сне. Отопление недавно отключили, и мы спим едва ли не в обнимку, напялив на себя куртки и прочую одежду. Я могу сунуть руку в карман и потрогать гладкую оболочку патрона.

Мы научились этому вскоре после того, как Уэлч впервые назначила дежурных в ружейную смену. Тогда девочки увидели что-то с крыши. Они так и не поняли, что именно: одна утверждала, что это было существо с мутным светящимся контуром, которое двигалось медленно и спокойно, как человек, а другая возражала, что для человека оно слишком велико. Однако оно сильно их напугало, а потому они собрали всю ружейную смену в маленькой комнатушке на втором этаже и научили нас вскрывать патроны. Как вытерпеть спазм в желудке и как проглотить порох – наш смертельный яд – на случай, если у нас вдруг возникнет необходимость умереть.

Иногда по ночам я думаю о том, что же они видели, и в такие минуты приятная тяжесть патрона успокаивает: то, что они увидели и чего так испугались, мне не грозит. Но сегодня я могу думать только о Моне – о том, как она сжимает дробовик, а на лице ее написано желание приставить его к виску.

До Ракстера я никогда не держала в руках оружия. Иногда папа приносил домой табельный пистолет, но он всегда прятал его в сейф; Байетт и вовсе никогда не видела даже ружья.

– Я из Бостона, – сказала она, когда мы с Риз расхохотались. – Мы, в отличие от вас, оружие дома не держим.

Я запомнила это, потому что она почти никогда не рассказывала о доме. Бостон никогда не проскальзывал в разговоре, как проскальзывал у меня Норфолк. Не думаю, что она хоть немного скучала. В Ракстере нет мобильной связи, и для звонка домой нужно было в определенные часы использовать стационарный телефон в кабинете директрисы. Я никогда не видела ее в кабинете директрисы. Ни разу.

Я перекатываюсь на бок и смотрю на Байетт. Она уже успела задремать. Будь я из такой семьи, как у нее, – голубая кровь, деньги, – я бы скучала по дому. Этим мы с ней и отличаемся. Байетт никогда не хотелось того, чего у нее нет.

– Хватит глазеть, – бурчит она и тычет меня пальцем под ребра.

– Прости.

– Извращенка. – Она сцепляется со мной мизинцами и снова засыпает.

Должно быть, после этого я тоже заснула, потому что сперва вокруг меня ничего нет, а потом я моргаю, скрипит половица, и я понимаю, что Байетт рядом нет. Она стоит на пороге, прикрывая за собой дверь.

Нам не разрешается покидать комнаты ночью, нельзя выйти даже в уборную в конце коридора. Темнота снаружи слишком густая, а установленный Уэлч комендантский час строг. Я приподнимаюсь на локте, но, будучи в тени, остаюсь незамеченной. Она подходит к кровати, замирает ненадолго, а потом забирается по лестнице к Риз.

Кто-то из них вздыхает, и я слышу, как они ворочаются, устраиваясь поудобнее, а потом пшеничная коса Риз свешивается с койки, мягко покачиваясь надо мной. Волоски парят, как перышки, усеивая потолок бледными пятнами света.

– Гетти спит? – спрашивает она. Не знаю почему, но я замедляю дыхание, чтобы они не поняли, что я слушаю.

– Да.

– Что случилось?

– Ничего.

– Ты выходила.

– Да.

Обида кольцами сворачивается в животе. Почему она не взяла меня с собой? И почему рассказывает об этом Риз? Что такого есть в Риз, чего нет во мне?

Кто-то из них ворочается – наверное, Байетт плотнее прижимается к Риз. Байетт любит спать поближе. По утрам мне приходится отцеплять ее пальцы от карманов моих джинсов.

– Куда ты ходила? – шепчет Риз.

– Прогуляться.

Но я знаю, как звучит ложь. Она бы не стала рисковать ради того, чтобы размять ноги. Мы достаточно гуляем по утрам. Нет, в ее голосе какая-то тайна, и обычно такими тайнами она делится со мной. Что изменилось?

Риз молчит, и Байетт продолжает:

– На обратном пути меня поймала Уэлч.

– Херово.

– Все нормально. Я была внизу, в вестибюле.

– И что ты ей сказала?

– Что у меня разболелась голова и я пошла за грелкой.

Серебряная рука Риз свешивается и втягивает косу назад. Я могу представить приглушенный блеск ее глаз, жесткий контур подбородка. А может, она смягчается в темноте. Может, раскрывает душу, когда думает, что ее никто не видит.

Я встретила ее в свой первый день в Ракстере. Мне было тринадцать, но только формально – без груди, бедер и белозубой улыбки. С Байетт мы познакомились еще на пароме, идущем с материка, и сразу поняли, что нужны друг другу. Она знала, кто она и кем должна быть я, и заполняла пустоты внутри меня, которые я не могла заполнить сама. С Риз было иначе.

Она сидела на лестнице в вестибюле; форма была ей велика, и гольфы сбились в складки на щиколотках. Возможно, ее побаивались уже тогда, а может, дело было в чем-то другом – может, то, что она была дочерью смотрителя, значило для остальных больше, чем для меня, – но наши будущие одноклассницы сгрудились у камина в явном стремлении держаться от нее как можно дальше.

По пути к остальным мы с Байетт прошли мимо нее, и взгляд, который она на меня бросила, – заранее горящий от злости – я не забуду никогда.

После этого эпизода долгое время мы почти не общались. Мы ходили на одни и те же уроки и кивали друг другу в знак приветствия, сталкиваясь в коридоре по пути в душ. А потом нам с Байетт понадобился третий человек для проекта по французскому, а Риз была лучшей в классе, обойдя Байетт несколько контрольных назад, и мы выбрали ее.

Этого оказалось достаточно. Риз стала садиться с нами в столовой и держалась рядом на собраниях, и, даже если я помнила тот ее взгляд, если замечала, как сосет у меня под ложечкой всякий раз, когда она произносит мое имя, это было неважно. Это и сейчас не имеет значения. Койка прямо над моей, ее мягкий голос в темноте, обращенный к кому-то другому, – вот и все, на что я могу надеяться.

– Как думаешь, – произносит она после долгой паузы, – дальше будет хуже?

Я почти слышу, как Байетт пожимает плечами.

– Наверное.

– Наверное?

– Я не знаю. Конечно, для кого-то будет хуже. Но не для всех. – Секунду она молчит, а потом я снова слышу ее голос, такой тихий, что приходится напрягать слух: – Слушай, если ты знаешь что-то…

Я слышу, как шаркают ботинки Риз, когда она переворачивается в постели.

– Иди вниз, – говорит она. – Мне с тобой тесно.

Иногда я думаю: какой она была до разлуки с матерью? Может, более открытой? Но я не могу представить Риз открытой.

Я шуршу одеялом, когда Байетт забирается в постель, и поворачиваюсь к ней спиной, продолжая делать вид, что сплю. По-моему, она смотрит на меня секунду, а потом ныряет под одеяло и засыпает. Когда на горизонте начинает светлеть, я наконец следую ее примеру.

Глава 3

Рассвет наступает быстро и приносит с собой мороз. Окна покрыты свежим слоем инея. В тростнике – целые снопы льда. Мы с Байетт выбираемся из постели, стараясь не разбудить Риз, и идем гулять.

Первое время Байетт гуляла одна, медленно нарезая круги по территории школы. О ней шептались: она скучает по дому, ей одиноко. Ее жалели и в то же время над ней посмеивались. Но я знала, что прогулки придавали ей сияние, делали той, к кому хочется быть ближе. К концу второго месяца моего пребывания на острове я ходила за ней хвостом и надеялась, что часть ее сияния налипнет и на меня.

В вестибюле пусто, если не считать дежурной у парадных дверей. Здание школы выстроено буквой «П»: от концов старого дома отходят два новых крыла. На втором этаже расположены спальни и хозяйственные помещения, на первом – классные комнаты и вестибюль, а еще кабинет директрисы – она, наверное, сидит внутри и подсчитывает запасы, сверяя цифры.

Проходя мимо доски объявлений, я протягиваю руку и постукиваю пальцем по шапке уведомления флота. Это место считается самым счастливым – это видно по тому, как вытерлись чернила от сотен прикосновений сотни рук. Я улыбаюсь, представляя нас с Байетт в каком-нибудь солнечном городе, где нет токс.

– Привет, – говорит Байетт дежурной. Ей тринадцать; среди тех, кто остался, она одна из младших. – Все нормально?

– Порядок. – Она дергает дверь, не дожидаясь просьбы. Люди всегда относятся так к Байетт, как бы она ни относилась к ним.

Дверь, слишком тяжелая для нее, приоткрывается едва ли на дюйм. В дверную смену заступают рано: на случай, если что-то пойдет не так, есть ружейная смена, а вот обязанность следить за дверями приучает младших к ответственности. Я выступаю вперед и накрываю ее ладони своими. Тяну, чувствуя, как поддается слой ржавчины, который с каждым месяцем утолщается. Эта зима станет второй после начала токс и моей третьей зимой в Ракстере. Сколько их еще будет?

– Спасибо. – Я подталкиваю ее плечом, чтобы она не поняла, что я не помню ее имени. – Увидимся.

На крыльце я жду, пока Байетт застегнет куртку. Трава давно засохла, поверх инея протоптана дорожка следов. Возможно, какие-то из этих следов оставила ночью Байетт.

– Вот и зима, – говорю я.

Она не отвечает. Она возится с верхней пуговицей, спрятанной под подбородком. Мы ступаем на выложенную плиткой дорожку, ведущую к воротам.

Я закидываю удочку снова, понадеявшись, что не копаю слишком глубоко. Ну почему она не может сама рассказать, куда ходила?

– Хорошо спалось?

– Ага.

– Я ворочалась?

– Не больше обычного.

Я даю ей последний шанс признаться и жду, но она молчит.

– Потому что я проснулась среди ночи, и тебя в постели не было.

Байетт сворачивает с тропы налево. Это наш обычный маршрут.

– Вот как?

– Да.

Сперва мне кажется, что она не станет ничего объяснять – она не всегда со мной полностью откровенна, хотя я рассказываю ей всё, – но она останавливается и поворачивается ко мне.

– Ты разговаривала во сне.

Это едва ли не последнее, что я ожидала услышать, и у меня падает челюсть.

– Я разговаривала во сне?

– Ага. – На ее лице мелькает выражение обиды, почти неуловимое, словно она не хочет, чтобы я его заметила. – Не знаю, что тебе снилось, но ты сказала… кое-что.

Ничего я не говорила. Я знаю, что не говорила, но не понимаю этого и поэтому молчу.

– И что я сказала?

Она кривится и мотает головой.

– Не хочу повторять. Давай не будем об этом.

Секунду я чувствую ровно то, чего она добивается. Тревогу, острое чувство вины, мешающее мне продолжить расспрашивать. Но ведь это неправда. Я не спала, и я ее видела.

– Ты уверена? – спрашиваю я.

Самое смелое проявление несогласия, которое я могу себе позволить. Надави я чуть сильнее, и она огрызнется. Я сто раз видела, как это бывает: с учителями, когда кто-то из нас забывал сделать домашнее задание, с выездными экскурсиями, когда Уэлч ловила ее за подделкой подписи моей мамы. Байетт – отменная лгунья. Но обычно она лжет ради меня.

– Ага, – говорит она и очень естественно поеживается. – Ничего страшного, забудь. Я просто перебралась наверх, к Риз.

По крайней мере в этом она не солгала. Но что за секреты можно хранить в Ракстере? Наши тела испытывают одни и те же ужасы, одну и ту же боль, одни и те же желания.

– Прости, – говорю я. Мне остается только подыграть. – Что бы я ни сказала, ты ведь знаешь, что ты моя лучшая подруга.

Байетт мгновенно оживляется и, обняв меня за плечи, притягивает к себе. Мы шагаем дальше, нога в ногу.

– Да, – говорит она. – Знаю.

Над нами возвышается здание школы, и через потрескавшиеся стекла до нас долетают голоса девочек, начинающих просыпаться. Иногда они спорят над одеждой и постельными принадлежностями, и порой эти споры перерастают в настоящий скандал, но чаще всего они говорят об одном и том же. Одни и те же журналы передаются из рук в руки, одни и те же тесты проходятся снова и снова, одни и те же воспоминания пересказываются до тех пор, пока не становятся общими. Родителей здесь делят поровну, историями о первых поцелуях обмениваются как подарками.

Мне нечего добавить в общую копилку: об отце воспоминаний у меня почти нет, а о маме, сидящей в одиночестве в нашем доме на базе, думать слишком больно. Мне нравились парни, и мне нравились девушки, но ни по кому из них я не скучаю, никого из них мне не хочется выдернуть из слайдов со старой жизнью и принести в школу.

Иногда, если закрыть глаза, я забываю, что, собственно, изменилось. Забываю о смятении, порохе и голоде. Остаются только скука и апатия, пустившая корни.

Мы приближаемся к забору, оставив школу за спиной; впереди начинается вечнозеленый хвойный лес. Лесной массив прорезает дорога, которая с каждым годом становится все у́же и незаметнее. В нескольких футах за забором – то, из-за чего, по всей видимости, стреляли ночью: туша оленя, умершего несколько часов назад; его мясо заражено и не годится в пищу. Во рту уже копошатся черви, на мехе иголками застыла кровь.

Изменились не только олени. Об этом все знают, но не говорят. Иногда, если выйти из школы в нужный момент, можно почувствовать, как подрагивает земля – совсем как мой дом на базе, когда над ним слишком низко пролетает реактивный самолет. Когда токс только начиналась, мы листали учебники по геологии, разглядывали списки флоры и фауны и гадали, что такое может быть в лесу. Потом ударили холода, и книги пришлось сжечь, а гадать стало уже не так весело.

– Пойдем, – говорит Байетт.

Не глядя на крышу, где две девочки целятся из ружей поверх наших голов, мы ведем пальцами по прутьям и доходим до того места, где забор заканчивается у самой воды, где скалы наслаиваются и собираются гребнями, а долетающая до нас соленая вода скапливается между ними и не замерзает до глубокой зимы. Нас окружают серые складки, изумрудно-зеленые водоросли и черный океан, тяжело вздымающийся вдали.

Я забираюсь на вытянутую скалу и, опираясь на нее ладонями, заглядываю в самую большую из луж. Рыбы в ней нет – из-за токс она практически перестала подплывать к острову, – но зато есть что-то другое. Что-то маленькое, не больше моего кулака, и яркое, тревожно-голубое. Краб.

– Байетт, – зову я, и она, подтянувшись, прижимается к скале рядом со мной. – Смотри.

Они появились на острове за несколько лет до меня. Примета времени, как выразилась учительница биологии, когда повела нас смотреть на них осенью, в мой второй год в Ракстере (мы тогда проходили глобальное потепление). Прежде их никогда не видели севернее Кейп-Кода, но мир меняется, а за ним меняется вода. Мы называем их ракстерскими голубыми, потому что они не похожи на своих собратьев.

С помощью мистера Харкера мы поймали несколько штук для урока и по очереди брались за скальпель. В воздухе стоял густой запах соли, и, когда мы вскрыли панцири, как створки раковины, две девочки чуть не упали в обморок. Смотрите, сказала учительница. У них есть и жабры, и легкие, поэтому они могут дышать и в воде, и на земле. Смотрите, как меняется тело, чтобы приспособиться к новым условиям.

Мы наблюдаем за крабом, пока он неторопливо топчется по дну приливного бассейна, а потом Байетт наклоняется вперед, чуть не сталкивая меня в воду.

– Осторожно, – говорю я, но она не слушает. Она вытягивает руку и касается пальцами поверхности воды. Что-то тонкое и длинное ныряет под выступ скалы.

– Я хочу посмотреть еще раз, – говорит она мне. Ее рука описывает круги, и завихрения воды подталкивают к ней краба.

– Не надо. Это ужасно. И вытащи руку, а не то обморозишь.

Но она меня не слушает. Быстро, как цапля, которые раньше жили на острове, она окунает руку до самого локтя и вытаскивает краба, двумя пальцами удерживая его за клешню. Краб пытается ее цапнуть, но она прижимает его к земле.

Удерживая краба, она нашаривает один из камней, рассыпанных вокруг бассейна. Перехватывает его поудобнее и опускает на краба. Тот корчится, судорожно дергая конечностями.

– Господи, Байетт!

Она изучает расколотый панцирь. У самых кончиков клешней голубой хитин на глазах начинает темнеть, словно кто-то окунул его в черные чернила. Именно это зрелище нагнало на многих ужас на уроке биологии, стало причиной тошноты и головокружения.

– Зачем ты так? – спрашиваю я, отводя взгляд от краба. Если бы мы успели позавтракать, меня бы, наверное, стошнило.

– Затем, – говорит она. Берет краба, который продолжает слабо подергиваться, и бросает его назад в воду. – Только так можно убедиться, что это ракстерский голубой.

– Ты не могла просто сорвать цветок?

Ирисы тоже чернеют, умирая. С ними это происходило еще до токс, а теперь происходит и с нами. Когда токс забирает нас, наши пальцы чернеют до самых костяшек.

– Это другое.

Она поднимается на ноги, оставив меня у бассейна, и уверенно идет к обрыву. Ее ботинки блестят от брызг воды. Когда-то она сказала мне, что это ее любимое место на острове, что ей нравится, как меняются его границы. Земля резко ныряет вниз, ускользает, а Байетт стоит на краю с закрытыми глазами, запрокинув голову.

– Помнишь, – спрашиваю я вдруг, и зимний ветер скрадывает слова, – помнишь, как было раньше?

Она оглядывается на меня. Интересно, вспоминает ли она то же, что и я. Как мы, стоя на крыльце, смотрели на старших, собравшихся на берегу в белых выпускных платьях; как сплетали пальцы во время торжественных собраний и сжимали их изо всех сил, с трудом подавляя смех. Как стояли в залитой закатным солнцем столовой с высокими деревянными окнами и нестройным хором выводили гимн, перед тем как сесть за стол.

– Да, – говорит Байетт. – Конечно.

– Ты скучаешь?

Секунду мне кажется, что она не ответит, но тут на ее губах появляется улыбка.

– А это имеет значение?

– Наверное, нет. – Облака над нами слегка расходятся, пропуская на землю немного тепла. – Пошли в дом.

Мы встречаем Риз на пороге кухни – она ждет, пока две девочки, притащившие ведро дождевой воды, закончат мыть волосы в раковине. Раз в несколько дней наступает наша с Байетт очередь; мои короткие волосы достаточно помассировать у корней, а вот Риз всегда занимает всю раковину и плещется так, что брызги воды разлетаются от ее копны во все стороны, как прекрасные звезды, на которые больно смотреть.

– Они когда-нибудь закончат? – рычит Риз, когда мы подходим. Она крепко сжимает косу в серебряной руке, и я вижу, как напряженно девочки поглядывают на дверь, словно подумывают сбежать.

– Прости, – говорит одна. – Мы почти закончили.

– А побыстрее никак?

Они переглядываются, выжимают волосы и поспешно ретируются. На висках у одной поблескивает не до конца смытый шампунь.

– Спасибо, – говорит Риз, словно у них был выбор.

Мы с Байетт стоим на пороге, пока Риз расплетает косу и окунает волосы в ведро с водой. Минуты тянутся одна за другой. Когда она заканчивает, рукава у нее мокрые насквозь; с волос продолжает капать, когда мы находим в вестибюле свободный диван и, устроившись, принимаемся ждать. Если состав лодочной группы сменился, Уэлч объявит об этом, как только младшие закончат завтракать.

Я упираюсь спиной в подлокотник и закидываю ноги на колени Байетт. По другую сторону от нее Риз, наклонившись вперед и низко опустив голову, заплетает влажные волосы в косу.

Она не нервничает, но что-то внутри у нее туго скручено в спираль. Эта спираль есть всегда, но порой она подступает ближе к поверхности, и сегодня – один из таких дней. Когда Риз начинает отдирать от дивана обивку, мы ничего ей не говорим.

Ничего в жизни я не хотела так, как Риз хотела попасть в лодочную смену. Я до сих пор вижу, как она стоит у ворот в день, когда мистер Харкер ушел; вижу, как она просовывает руки через прутья в попытке до него дотянуться. До сих пор слышу, как она вопит, когда Тейлор оттаскивает ее от забора. Разумеется, она хочет выйти, покинуть территорию школы, узнать, что лежит за поворотом. Хочет выяснить, осталось ли от него хоть что-нибудь.

Мы не знали, как помочь ей выбраться в лес, не нарушив карантина, не говоря уж о том, что в одиночку это было бы слишком опасно. Но мы с Байетт делали что могли. Как-то раз мы взяли ее на крышу – подумали, что сможем разглядеть среди деревьев ее дом. Она только разозлилась.

– Знаете что? В жопу такие развлечения, – сказала она, когда мы вернулись, и не разговаривала с нами еще два дня.

Дверь кабинета директрисы открывается, и в коридор выходит Уэлч с листком бумаги в руке. Риз встает.

– Дамы, – говорит Уэлч, – прошу ознакомиться со скорректированным расписанием. Некоторые из вас будут заняты в новые смены. – Она меняет старый листок на новый, прикалывая бумагу рядом с уведомлением над камином. – Лодочную смену я попрошу заглянуть ко мне в свободное время. Я буду в южной кладовой.

Я жду, что Риз бросится проверять, как только Уэлч уйдет, но она замедляется, приближаясь к камину, а последние шаги, кажется, и вовсе проделывает на ватных ногах. Разговоры не смолкают, но к спискам никто не подходит, и тогда я понимаю, что все смотрят на Риз.

Риз подходит ближе. Я напряженно жду слабой улыбки, означающей, что она получила то, что хотела.

Риз не улыбается.

Она стремительно разворачивается, в несколько шагов преодолевает расстояние до дивана, и ее серебряная рука смыкается на моей лодыжке. Господи, какая она холодная. Один рывок – и я лечу на пол.

– Риз, – говорю я потрясенно и пытаюсь сесть, но она оказывается быстрее меня. Усевшись на меня сверху, она коленями прижимает мне руки к полу, а ладонью давит на подбородок, обнажая шею.

Я пытаюсь сказать что-нибудь, лягаюсь и извиваюсь под ней – мне ведь только нужно сделать вдох, всего один вдох, – но она надавливает еще сильнее и опускает мне на грудь серебряный кулак.

– Что случилось? – доносится до меня панический голос Байетт. – Риз, не надо! Что случилось? Что такое?

На секунду Риз отворачивается от меня, и мне удается высвободить руку. Я дергаю ее за косу. Она вскрикивает, и слепую половину моего лица обжигают когти. Она сдавливает мне трахею предплечьем. Нажимает сильнее.

Я пытаюсь оттолкнуть ее, но она сильная – будто это не Риз, а кто-то другой. Байетт у нее за спиной надрывается от крика. В глазу темнеет, но с последним рваным вдохом мне удается выдавить ее имя.

Отпрянув от меня, Риз отползает и поднимается на ноги.

– О боже, – говорит Байетт, белая как мел.

Я не могу шевельнуться; в груди зияет болезненная пустота. Мы дрались и раньше, но только за еду. Все наши конфликты ограничиваются едой. Это наш запретный рубеж.

Риз моргает, прокашливается.

– Да всё с ней нормально, – угрюмо говорит она. – Ничего же не случилось.

После такого ей остается только уйти, потому что Байетт опускается рядом со мной на колени и помогает мне подняться.

Я едва ли смотрю на списки. Я хочу только подняться наверх и отдохнуть. Но, проходя мимо доски объявлений, я прищуриваюсь, пробегаю взглядом новые пары ружейной смены и новое расписание дежурств и наконец нахожу свое имя. Вот оно. Вот в чем дело. Я новая лодочница.

Я невольно улыбаюсь, и за спиной у меня поднимается шепот, так что я заставляю себя подавить эмоции, иначе Риз узнает и возненавидит меня еще сильнее.

Байетт кладет руку мне на плечо.

– Тебе нужно ее найти. Поговори с ней.

– Не думаю, что это хорошая мысль.

– Я понимаю, что это неправильно – то, что она сделала. – Байетт отводит от моего лица спутанные локоны. – Но она…

– Мне надо встретиться с Уэлч.

Я не могу сдержать воодушевления. Я не хотела этого – я знаю, что заняла чужое место, – но я горжусь собой. Я хороший стрелок. Я выносливая. Я знаю, почему оказалась в этом списке.

– Ладно. – Байетт отстраняется, складывает руки на груди, и я понимаю, что она хочет сказать что-то еще. Но она только смотрит на меня напоследок, а потом разворачивается и идет к лестнице.

Девочки вокруг меня ждут. Они наблюдают за мной с новым вниманием – ведь я теперь из лодочной смены. Они ждут моего примера, ждут, когда я скажу им, что делать, и на такую ответственность я не рассчитывала. Но я должна помнить, что, хотя многие правила остались в прошлом, мы придумали новые, более строгие и бескомпромиссные, чем прежде. Никто не выходит за забор – это наше первое и главное правило, и теперь я одна из тех, кому позволено его нарушить.

Я улыбаюсь стоящей рядом девочке – надеюсь, это выглядит достаточно зрело и ответственно – и быстро покидаю вестибюль, спиной чувствуя на себе взгляды. Уэлч велела найти ее, так что я иду по южному коридору к кладовой, где она проводит инвентаризацию.

– Гетти! Молодец, что пришла, – говорит она. Вид у нее ужасно усталый, и на секунду меня охватывает чувство благодарности. Токс не мучит ее так, как мучит нас, но по крайней мере между приступами мы можем жить спокойно. – Заходи, поможешь мне.

Она роняет мне на руки стопку одеял и вполголоса их пересчитывает. Уткнувшись в одеяла лбом, я делаю медленный вдох. Мне кажется, что шов на глазу разошелся.

– Думаю, мы пойдем завтра или послезавтра, – говорит Уэлч и забирает у меня одеяла. – Вчерашняя передача была скромной, так что, если повезет, нам пришлют больше.

Лучшее, на что мы можем надеяться, – это еще немного еды и, возможно, пара одеял. Первое время, примерно с месяц, флот был щедрее. Раствор для контактных линз, чтобы Каре не приходилось носить очки. Инсулин для Оливии, противозачаточные для Уэлч и ее гормонов. Но потом это прекратилось, и даже директриса не смогла ничего сделать. Кара осталась без линз, Уэлч – без таблеток, а мы – без Оливии.

– Где мы встречаемся? – спрашиваю я. – И что мне взять с собой? Мне…

– Я за тобой зайду. – Уэлч окидывает меня оценивающим взглядом. – Хорошенько выспись. И постарайся впредь избегать сцен вроде той, что вы устроили в вестибюле.

– Скажите это Риз, – бурчу я.

– О, прошу прощения, – раздается у меня за спиной. Я поворачиваюсь и вижу на пороге Тейлор, которая переминается с ноги на ногу. Хотя я прекрасно знаю, что от места в лодочной смене она отказалась сама, на мгновение мне кажется, что она здесь, чтобы устроить мне скандал. Но ее интересую не я, а Уэлч.

– Не хотела вам мешать, – продолжает она. – Уэлч, я подойду попозже?

Они обмениваются взглядами – такими быстрыми, что я не успеваю ничего понять.

– Конечно, – бросает Уэлч.

Тейлор скрывается в коридоре. Я смотрю ей вслед, пытаясь понять, что с ней сделала токс. Никто, даже ее одноклассницы, точно не знает, как она изменилась после обострений. Видимо, ее мутации скрыты под одеждой.

– И помни, Гетти, – говорит Уэлч, заканчивая подсчитывать одеяла. Я поспешно поворачиваюсь к ней. – Отдыхай, пей побольше воды и избегай конфликтов. Ну, иди.

Я выхожу в коридор как раз вовремя, чтобы увидеть, как Тейлор ныряет в кухню. Уэлч не скажет, чего мне ожидать за забором, а вот Тейлор может.

Я иду за ней, бочком проскальзываю в дверь и вижу, как она опускается на колени у старого холодильника и просовывает руку за заднюю стенку.

– Э-э, – говорю я, и она подпрыгивает от неожиданности, а свободная рука дергается к поясу, где раньше висел нож.

– Господи, Гетти. Ты бы хоть пошумела!

– Извини. – Я делаю крошечный шажок вперед. – Что это там у тебя?

Тейлор бросает напряженный взгляд мне за плечо, а потом слабо улыбается. Тревога покидает ее. Она садится на пятки и достает из-за холодильника упаковку крекеров.

– Будешь?

Прятать еду строго запрещено. Несколько девочек попытались, когда все началось, и поплатились за это – и наказали их не учителя. Лодочная смена вывела их на улицу, чтобы обсудить их поведение, а потом оставила во дворе зализывать раны. Но Тейлор – Тейлор заслужила поблажку. Я не могу представить, чтобы кто-то вздумал ее наказывать.

– Конечно. – Я усаживаюсь рядом на выложенный черно-белой плиткой пол. Она передает мне крекер. Я чувствую, как она наблюдает за мной, пока я откусываю. – Спасибо.

– Я припрятала их еще летом. Думала, что кто-нибудь из вас их найдет.

– Никто не будет там искать, – говорю я. – Там же всё в паутине. И всяких мышах.

Тейлор фыркает.

– Когда ты в последний раз видела в школе мышь? – Она в два укуса расправляется с крекером и смахивает крошки с губ. – Ну? Спрашивай, что хотела.

– Что?

– Твое имя появилось в списке лодочниц, и сейчас ты совершенно случайно сидишь здесь и разговариваешь со мной? Ну-ну.

Я беру второй крекер, но во рту у меня пересохло, и я просто сжимаю его во влажной ладони.

– Ну, мне хотелось бы знать, к чему готовиться. В смысле… мы что, всего лишь забираем передачу и возвращаемся? Не может быть, чтобы это было так просто.

Тейлор смеется, и это тот смех, который нельзя не поддержать, потому что иначе он может перейти в рыдания.

– Они используют маяк в Кэмп-Нэше, чтобы сообщить о своем прибытии. Азбукой Морзе или вроде того. Я не знаю. Но, когда они подают сигнал, Уэлч приходит нас будить. Она предпочитает выходить пораньше, чтобы вернуться до захода солнца. Хорошо бы они просто доставляли припасы к школе – не пришлось бы никуда тащиться.

Такая возможность даже не приходила мне в голову.

– Почему они этого не делают?

Тейлор откусывает кусочек крекера.

– «Повышенный риск заражения», – поясняет она невнятно. – Хотя я думаю, что они просто не могут подойти ближе из-за скал. Тоже мне флот. Уж они должны бы разбираться в том, как рулить катером.

Мне странно слышать, как священнодействие описывается с таким будничным сарказмом. Хотя, если подумать, она знакома с процедурой гораздо лучше меня.

– Остров… – Я запинаюсь, подыскивая нужное слово. – Он настолько большой, как кажется?

– Большой?

Я думаю о территории школы, о том, как выросли сосны и как они совсем не похожи на лес, который я вижу с крыши. В лесу лютует токс. Там нет девочек, которыми можно кормиться, поэтому она пробралась во все остальное. Там она цветет пышным цветом и распространяется с какой-то неукротимой, разрушительной, привольной радостью.

– Да, – говорю я. – Наверное.

Тейлор подается вперед.

– Помнишь, как все началось? Тот первый день?

Это было ранней весной, в солнечный день полтора года назад. Когда это случилось, я была в рощице черных сосен, среди переплетения стволов и ветвей; Риз и Байетт смотрели, как я балансирую на низкой ветке, пытаясь пройти по ней как можно дальше. Я упала – ничего удивительного, мы все тогда были покрыты ссадинами и царапинами: кто-то слишком быстро завернул за угол, кто-то слишком коротко подвернул ткань во время шитья, кто-то из любопытства вдавливал в кожу острые предметы. Удивительно было то, что случилось потом.

Я встала, не переставая смеяться, и тут из моего правого глаза потекла кровь. Сперва медленно, потом все быстрее, пачкая щеку и заливаясь в рот. Она была горячая, почти раскаленная, и я заплакала, потому что ничего не видела.

Байетт выругалась и схватила меня за локоть. Риз взялась за второй, и они вместе потащили меня к школе. Я крепко зажмурилась. Я слышала голоса других девочек, слышала, как они болтают и смеются, а потом замолкают, когда мы проходим мимо. Байетт крепко прижалась ко мне. Только благодаря ей я держалась на ногах.

В вестибюле Байетт усадила меня на лестницу, а Риз кинулась за медсестрой. Я не знаю, сколько мы просидели; Байетт держала мою руку в своих, а я, положив голову ей на плечо, заливала ее рубашку кровью. Когда Риз вернулась, с ней была Уэлч, и они прижимали марлю к моему правому глазу, пока кровь не остановилась. А когда она остановилась, они увидели, что кожа век начала срастаться.

Медсестра умерла. Еще три девочки заболели. С этого все и началось.

На следующее утро на острове был объявлен карантин. В небе кружили вертолеты военного образца. Врачи в защитных костюмах наводнили школу, проводя бесконечные тесты в попытке найти ответы, а болезнь тем временем проникала в нас, забирала одну за другой.

– Да, – говорю я и прочищаю горло. – Помню.

– Снаружи всё в точности как тогда, – объясняет Тейлор. – Здесь, в школе, все спокойно, но в лесу всё как в первые дни. Так, будто мы абсолютно ничего не знаем.

Возможно, мне она расскажет правду. Возможно, попав в лодочную смену, я наконец заслужила ее.

– Поэтому ты ушла?

Неправильный вопрос. В одну секунду Тейлор меняется в лице. Холодный взгляд, сжатые в нитку губы. Она поднимается с пола.

– Оставляю крекеры тебе. Спрячь назад, когда наешься.

Риз не приходит на ужин. Она вернулась к отбою – это нам удалось выудить из Уэлч, – но мы не видим ее ни на кухне, когда я забираю наши пайки, ни когда Лорен и Эли дерутся из-за упаковки резинок для волос и Джулии приходится их разнимать. Теперь это и моя работа, напоминаю я себе. Я лодочница. Я пример.

Когда мы возвращаемся в спальню, ее постель пуста, но мне кажется, что в дальнем конце коридора я мельком вижу серебряный блеск. Я заставляю себя отвернуться.

– Это мне надо злиться, – говорю я Байетт, когда мы укладываемся спать. – Это она меня чуть не задушила, а не я ее.

– Ты отняла то, что должно принадлежать ей, – говорит Байетт. – По крайней мере, она так считает.

Затаив дыхание, я поднимаю подбородок, чтобы сдержать подступившие к глазу слезы. Не может же она в самом деле считать, что я сделала это в пику ей? Но, в конце концов, Риз постоянно защищается от какой-то невидимой угрозы.

– Я об этом не просила.

– Не думаю, что ее это заботит.

Мы начинаем ерзать, устраиваясь на ночь: я спиной к стенке, Байетт на спине, заняв бо´льшую часть кровати. Мы спали так с начала токс: сперва – ради тепла, потом – просто потому, что привыкли.

– Ты могла бы отказаться, – замечает она, когда мы обе наконец перестаем возиться.

– Может, и отказалась бы, – огрызаюсь я, – если б она попросила. – Но злость быстро проходит. Я вздыхаю и закрываю глаз. – С ней все так непонятно.

Байетт тихонько фыркает.

– Хорошо, что у вас есть я.

– Ты даже не представляешь. – У меня бывают хорошие дни. А иногда я держусь из последних сил. Пустота на горизонте, сосущий голод – и как мы собираемся выжить, если не можем ужиться даже друг с другом? – Мы справимся. Скажи, что мы справимся.

– Лекарство уже в пути, – говорит Байетт. – Мы справимся. Обещаю.

Глава 4

Тейлор оказалась права. Уэлч будит меня рано утром, когда на улице еще темно. Мне требуется пара секунд, чтобы разлепить глаз от сна и понять, кто это.

– Что случилось?

Она снова меня трясет.

– Спускайся вниз, и поскорее. Мы выходим.

За ней закрывается дверь. Риз продолжает спать наверху, но Байетт переворачивается на живот и привстает на локтях.

– Уходишь? – Голос у нее хриплый и сонный.

– Да.

– Давай, будь осторожна.

Это приказ, и я слегка улыбаюсь на случай, если она видит.

– Постараюсь.

Уэлч уже ждет меня у кладовой в компании Карсон и Джулии. Карсон лишилась трех ногтей на руке после того, как во время последнего приступа царапала дверь лазарета, а на темной коже Джулии нет живого места из-за синяков, которые увеличиваются с каждым днем. Никто не знает, как они появляются, но они никогда не проходят.

Джулия и Карсон не первые лодочницы. Тейлор, место которой заняла я, была последней из оригинального состава команды. Ее выбрали вместе с Эмили и Кристин, близняшками из школы где-то под Вашингтоном, которые приехали к нам по обмену. Они должны были остаться на один семестр. Но семестр они выбрали неудачный. Где-то через три месяца после начала токс они вернулись из леса, не помня собственных имен. Токс забрала их личности, заставила забыть все, кроме одного: как держать нож. Она заставила их заколоть друг друга во время ужина и, истекая кровью, смотреть друг на друга до конца.

Карсон улыбается мне, когда я подхожу ближе. Она надела вторую куртку, тяжелую, с фланелевой подкладкой, а волосы спрятала под капюшон. Джулия копается рядом в шкафу, вытаскивая вещи для себя и, видимо, для меня.

– Держи. – Она сует мне ворох одежды, садится и скидывает ботинки, чтобы надеть еще одну пару носков. – Одевайся.

Темно-синее, почти черное пальто с большими латунными застежками на груди, напоминающими чемоданные защелки. Оно мне почти впору, а высокий воротник защитит шею от ветра. Красная шапка-ушанка – я не уверена, что она налезет, и смотрю на Уэлч. На ней красный шарф. На Карсон тоже. А у Джулии, которая теперь стоит и нетерпеливо хмурится, поверх куртки надет красный жилет.

– Красный видно издалека, – объясняет Уэлч. Она возится с рацией на поясе, по которой можно связаться с директрисой. – Чтобы в случае чего мы могли друг друга найти.

Джулия фыркает.

– И чтобы нас могли найти все остальные. Одевайся, Гетти. Пора идти.

Казалось бы, этого следовало ожидать, но я все равно удивляюсь, когда Уэлч вкладывает мне в ладонь длинный охотничий нож и показывает, как закрепить его в петлях на джинсах, как это делают Карсон и Джулия. Пока мне полагается только нож, но у Джулии, как и у самой Уэлч, с собой пистолет. Не ружье, из которых мы стреляем на крыше, а удобный маленький пистолет, с которым она явно умеет обращаться.

– Все готовы? – спрашивает Уэлч и кивает мне. – Ты идешь за Джулией. Не отставай.

Через парадные двери мы выходим на тропу. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на школу и вспомнить, и мне как будто снова тринадцать, и я выбираюсь из фургона и иду по дорожке, а Байетт – на полшага позади меня. Большие двери, крыльцо и ощущение, что здесь меня ждет что-то особенное.

У забора мы останавливаемся и ждем, пока Уэлч откроет ворота. Забор из кованого железа, с частыми прутьями, между которыми не пролезть, даже если втянуть живот, и стоит он с самого основания школы, то есть добрых несколько веков. Его установили, чтобы отделить ухоженную территорию школы от дикого леса, оградиться от животных, которые могли бы пробраться к мусорным бакам. И, наверное, чтобы удерживать внутри, на территории школы, нас. Как будто на этом острове есть куда пойти.

Но с приходом токс деревья начали наступление: новые ростки лезли из-под земли и тянулись через забор, словно пытались добраться до нас. В основном это сосны – старые, вокруг которых промерзшая земля усыпана сухими иголками, и молодые, чешуйчатые и шишковатые, искаженные до неузнаваемости. Они растут вплотную к прутьям, а их ветви, тяжелые от кроваво-красных ягод, нависают над забором и почти касаются земли с нашей стороны. Ягоды никто не ест. Когда они лопаются, их черная мякоть сочится какой-то жижей.

Только в одном месте деревья отступают от забора – с северной стороны, над обрывом высотой в двадцать футов. Вдоль остального периметра мы вырубили деревья и укрепили забор подручными материалами, какие только смогли найти.

Лес опасен сам по себе – могу поклясться, он хочет нас поглотить, – но еще опаснее животные. Койоты крупнее волков. Лисы, которые теперь сбиваются в агрессивные стаи. Иногда они слишком быстры для ружейной смены, поэтому мы утыкали забор осколками стекла и зазубренными крышками от суповых банок, а дыры закрыли пробковыми досками из классных комнат.

У забора дежурных нет. Слишком близко к лесу, слишком велик соблазн для животных, да и смысла в этом особо нет. Ворота легко открываются и запираются, когда ты выходишь. Единственный путь на территорию школы охраняет железный ключ, который висит на поясе Уэлч.

Ворота приоткрываются, и мы по очереди протискиваемся в узкую щель. Уэлч закрывает их у нас за спиной со щелчком, очень хлипким. Такое чувство, что для того, чтобы сломать замок, достаточно о нем подумать. Неужели это вся наша защита?

– Готовы? – спрашивает Уэлч и, не дожидаясь подтверждения, трогается в путь.

Дорога грунтовая, с обочины наползают корни и сорняки, рытвины засыпаны камнями – работа отца Риз, мистера Харкера. Полтора года я смотрела на эту дорогу с крыши, но совсем забыла, каково это – ощущать ее под ногами, промерзшую насквозь и хрустящую, как сахарная вата. Дыхание вырывается изо рта облачками пара, в носу свербит. Еще неделю назад стояла осень, но сегодня нет никаких сомнений, что наступила зима.

Сосны над нашими головами упираются в небо. Они выше, чем должны быть, с мощными стволами и сплетением ветвей, которые закрывают и без того тусклое солнце, делая освещение рассеянным и вязким. Меня не отпускает ощущение заброшенности, словно мы первые, кто побывал на этой дороге за последнюю сотню лет. Ни следов шин, ни каких-либо намеков на то, что когда-то это место выглядело иначе.

Нас не должно здесь быть. Это место нам больше не принадлежит.

Прежде я даже не осознавала, сколько шума мы производим в школе, но после нескольких минут, проведенных на дороге, ко мне приходит понимание. Тут так тихо, что слышно, как растут и движутся деревья, и слышно, как растут и движутся те, кто в них живет. Олени, которые до токс были совсем мелкие, а теперь могли бы кормить нас неделями, если бы только не гнили заживо. Койоты, а еще я слышала волков, хотя никогда не видела. Есть и другие, те, кто никогда не показывается нам на глаза. Токс ударила не только по нам. Она ударила по всему острову.

Мох стелется по земле толстым ковром, из которого тянутся ползучие побеги. Несмотря на мороз, нам то и дело встречаются островки пышно цветущих ирисов. Они покрыты инеем; сердцевина сжалась в тугой бутон, окруженный обвисшей юбочкой сочных темно-синих лепестков. Они цветут на острове круглый год, и раньше почти в каждом кабинете у нас стояло по вазе с цветами. Лепестки ракстерских ирисов чернеют, когда их срывают. Как ракстерские голубые крабы. Как мы.

До карантина все было по-другому. Разумеется, нам читали лекции о том, как правильно хранить еду, чтобы до нее не добрались животные, но они были почти ручные, да и в самом лесу было иначе – он принадлежал нам. Сосны росли частыми рядами, но из-за бедности почвы стволы были такие тонкие, что, встав в правильном месте, можно было увидеть противоположный конец острова. Океан напоминал о себе постоянным привкусом соли в воздухе. Здесь, посреди этой чащобы, он долетает до нас лишь изредка.

Все началось именно с леса. По крайней мере, так думаю я. Еще до того, как болезнь коснулась нас, она начала просачиваться в землю. Деревья стали выше, новые побеги проклевывались со скоростью, нарушающей все законы природы. Но нас это не насторожило; мы не замечали перемен, пока однажды, выглянув из окна, я не поняла, что больше не узнаю Ракстер. В то утро за завтраком две девочки, словно озверев, вцепились друг другу в волосы, а к обеду токс нанесла первый удар.

Часть дороги, по которой мы идем, прямая как стрела и испещрена следами девочек, которые на протяжении полутора лет ходили за припасами в составе лодочной смены. По обе стороны от дороги нет ничего. От узких тропинок, разбегавшихся в разные стороны, не осталось и следа. Никаких признаков жизни. Я встречаю только длинные куски коры, сорванной со стволов когтями или зубами.

Я ждала чего-то иного. Я видела, как деревья надвигаются на школу, видела, как сгущается темнота между стволов. Я знаю, на что способна токс. И все же я думала, что лес сохранил частицу моей старой жизни. Я думала, что хоть какая-то часть нас могла уцелеть.

– Не отставай, – говорит Уэлч, и я понимаю, что замедлила шаг, а остальные ждут меня в нескольких ярдах. – Надо идти.

Интересно, что осталось от дома Риз. Он должен быть где-то правее дороги, среди зарослей камыша. Я так и не запомнила путь: нас всегда вела Риз. Она пригласила нас далеко не сразу, и, даже когда это случилось, меня не покидало ощущение, что мы с Байетт лишние. Риз с отцом смеялись и болтали, Байетт без энтузиазма ковырялась в тарелке, а я улыбалась и не знала, куда себя деть.

Сзади раздается треск, а за ним – высокий короткий звук, напоминающий блеяние, и у меня вырывается проклятие. Уэлч бросается к ближайшему дереву, волоча меня за собой, и падает на землю среди корней. На другой стороне дороги Карсон и Джулия вжимаются в землю у кустарника, наклонив друг к другу головы.

– Что…

– Тс-с! – шипит Уэлч. – Не двигайся.

На крыше было по-другому, там были только ветви и ружейный прицел. Но теперь я чувствую, как дрожит почва под ногами. Слышу тяжелые, взрывающие землю шаги. У меня пересыхает во рту, по телу расползается страх, и я прикусываю губу, чтобы не проронить ни звука.

Я прижимаюсь к земле рядом с Уэлч в окружении ползучих корней, когда вдруг замечаю движение. Сперва я вижу огромный силуэт, а потом оно выходит из-за деревьев. Его мех колышется как трава. Он слишком велик для койота и слишком темный для рыси. Черный медведь.

Я знаю, что полагается делать, если он нас заметит. С гризли все по-другому, но при встрече с черным медведем надо шуметь, показать ему, кто главнее. Бежать ни в коем случае нельзя. Нужно дать ему отпор. Этому научил нас мистер Харкер после того, как увидел одного из них, роющегося в мусоре у его дома. Они быстрее, чем кажутся, говорил он, и различают яркие цвета.

Я срываю с себя красную шапку и заталкиваю ее под пальто, чувствуя, как леденеет кожа головы. Слышу, как бешено стучит мое сердце, и стараюсь дышать как можно тише.

Уэлч рядом со мной улыбается – едва заметно, словно не может сдержаться. Мы остаемся в своем укрытии бесконечно долго. Дожидаемся, пока шаги удалятся, ветви перестанут колыхаться, а звуки стихнут, и только тогда она поднимается на ноги и тянет за собой меня.

– Ушел, – говорит она. – Можешь надеть шапку.

Она зовет Карсон и Джулию. Они выходят из-за ветвей с таким видом, словно не испугались только что до полусмерти, словно сталкиваются с подобным каждый день.

– Понравилось? – спрашивает Джулия.

Мне кажется, она не шутит.

В длину остров всего миль пять или около того и имеет форму пули, направленной на запад, но мы движемся медленно, и на дорогу до противоположного края уходит много времени. Я понимаю, что мы уже близко, по тому, как изгибаются деревья, норовя отодвинуться подальше от берега, словно боятся его. Где-то впереди за деревьями скрыто здание информационно-туристического центра. Его построили еще до школы и использовали как штаб местной рыболовецкой компании, пока не выловили всех лобстеров, после чего здание переоборудовали. До токс центр пустовал весь год, кроме лета, и даже летом единственной живой душой в нем был мистер Харкер, который сидел за стойкой и слушал трансляцию матча «Сокс», пока мимо ходили паромы с туристами, направляющимися в другие города и на другие острова.

Лес редеет, и нам открывается болотистый, покрытый солью берег. Впереди, где-то в полумиле от нас, начинается неспокойный серый океан; на горизонте, как обычно, пусто.

– Хм, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю себя одернуть.

Уэлч бросает на меня хмурый взгляд.

– Что?

– Я думала, что они будут нас ждать.

Мне никто не отвечает, так что я проглатываю разочарование, и мы гуськом – я между Карсон и Джулией, Уэлч впереди – выходим из-под деревьев на открытое пространство. В лицо тут же хлещет ветер, такой сильный, что едва не сбивает меня с ног. Я заталкиваю шапку в карман пальто и придвигаюсь поближе к Джулии в надежде, что она хоть немного меня прикроет.

Здесь дорога едва заметна, с обеих сторон нас окружают камыш и вязкие лужи грязи. Справа виднеются остатки дощатого настила, ведущего от причала к туристическому центру через солончак и деревья, – раньше он пестрел информационными табличками. Я хочу спросить, что с ними стало. Но заранее знаю, каким будет ответ: токс.

Не сходя с тропы, мы медленно направляемся в сторону причала, у начала которого трепыхается рваная красная лента. Первое время говорили, что тут построят стену – настоящую стену из металла и прозрачного пластика, но дальше ленты дело не пошло. Ленты и таблички: «Область обрабатывается. Пожалуйста, подождите».

Здесь мы останавливаемся, и Уэлч, сбросив сумку на землю, начинает в ней рыться. Она достает бинокль и смотрит на горизонт.

– Что теперь? – спрашиваю я, постукивая ногой об ногу, чтобы хоть немного согреться.

– Обычно, – поясняет Карсон, – приходится немного подождать. Но иногда…

И тут я слышу птичий щебет. Я резко оборачиваюсь, всматриваясь в деревья, но глаз никак не может приспособиться к резкой смене картины.

– Что это было?

Птицы замолчали, когда мы начали болеть, затихли, словно их никогда не было. Мы видели, как они покидают остров – цапли, чайки и скворцы улетали на юг навсегда. Я так давно не слышала птиц, что успела забыть, как они звучат.

– Ага, хорошо, – говорит Уэлч. – Значит, скоро будут.

Я продолжаю недоумевать, почему они не реагируют на птицу, когда с воды раздается гудок. Я подпрыгиваю, сердце ускоряется, дыхание обжигает легкие.

– Что это за звук?

Сегодня довольно ясно, и где-то за серыми облаками светит солнце. Оттуда, где мы стоим, видно берег – смазанное пятно за волнами. А между нами – ни лодки, ни корабля.

– Подожди.

– Но я ничего не вижу.

Снова гудок, и вид у всех становится такой, будто так и должно быть, а потом из серого марева, словно пробираясь через густой туман, плавно выступает корабль.

Это буксирное судно с тупым носом и выцветшим корпусом. Оно слишком большое, чтобы подойти к берегу с нашей стороны острова, а вот причал, выдающийся далеко в океан, – другое дело. Когда судно подходит ближе, я узнаю идентификатор – белый номер и желто-синие полоски на трубе. Несколько раз я видела такие в Норфолке. Серия ВМФ, из Кэмп-Нэша на побережье.

Когда буксир разворачивается, волна от него доходит до берега, и, прищурившись, я могу разглядеть на плоской палубе двух людей, слишком больших из-за ярких защитных костюмов. Мотор ревет все громче, пока Карсон не затыкает уши. Я уже могу различить на корме огромный оранжевый кран – он вытягивается, удлиняется, а потом поднимает с палубы грузовой поддон и переносит его через борт на край причала.

Манипулятор разжимается, и поддон падает на деревянный настил. Доски причала под нами вибрируют. Я делаю шаг вперед, но Джулия, выставив руку, меня останавливает.

– Сначала они должны дать сигнал.

Крюк свободен, и кран втягивается назад, а те двое стоят на палубе и смотрят на нас, и я жду, что один из них махнет рукой или даст сигнал как-то еще, как вдруг раздается очередной гудок – так близко и громко, что мы просто стоим, оглушенные, и ждем, когда шум стихнет.

Постепенно гудок затухает, и я, вспомнив о необходимости дышать, жадно хватаю воздух.

– Теперь можно, – говорит Джулия.

Вода плещется вокруг свай все сильнее, пока буксир удаляется, набирая скорость. Две чайки шумно садятся на ограждение причала. Они наблюдают за нами, за припасами, которые оставил корабль. Они здесь, чтобы попытаться урвать хоть что-нибудь. Вероятно, летели за буксиром с материка.

Вблизи мне видно, что в передаче полно вещей, куда больше, чем обычно приносят в школу. Поддон нагружен заколоченными деревянными ящиками, поверх которых лежат пять или шесть мешков вроде тех, с какими возвращается лодочная смена.

– Что это такое? Вот это все? – спрашиваю я. Я хорошо знаю, как торчат у Байетт ребра. Ей нужна эта еда. Нам всем нужна эта еда.

– То, что останется между нами, – говорит Уэлч. – Вот что это такое.

– Не переживай, – говорит Карсон, и я с огромным усилием отвожу взгляд от ящиков. – Конечно, такое трудно осознать сразу.

– И это всё еда? Этим можно питаться неделю.

– И даже дольше, – сухо говорит Джулия.

Они наблюдают за мной, ждут чего-то, вот только я не знаю чего.

– Ее всегда так много?

Может быть, это впервые, и они потрясены не меньше меня – но Уэлч хладнокровно кивает.

– Не понимаю: куда она девается? Почему не доходит до школы?

Уэлч выходит вперед и встает между мной и ящиками. Джулия и Карсон придвигаются к ней, и на их лицах я вижу мрачную решимость, из которой выбивается только тревожная складка на лбу Карсон.

– Слушай меня очень внимательно, – говорит Уэлч. – Я не просто так выбрала тебя. Мы защищаем тех, кто остался в школе. Даже если это тяжело. Даже если это выглядит не так, как ты ожидала.

Я мотаю головой, отступаю назад. Это неправильно. Я не понимаю, что происходит.

– О чем вы говорите?

– Часть еды испорчена, – говорит Уэлч. – Они присылают много, но в пищу годится едва ли половина. Там внутри всякий мусор. Просрочка, пестициды.

– Пестициды? – Я не верю своим ушам, но Джулия и Карсон кивают с таким же мрачным выражением. – Мы умираем от голода из-за пестицидов?

– Вашим организмам и без того нанесен огромный ущерб. Я не уверена, что вы можете позволить себе рисковать еще и с едой.

– Поэтому мы просто не едим ничего?

– Да. – Уэлч произносит это ровным голосом, и ее внимательные холодные глаза смотрят прямо на меня. – Я же сказала, Гетти: я выбрала тебя, потому что думала, что ты справишься. Признаю, порой я ошибаюсь в людях. Если я ошиблась в твоем случае, мы можем решить эту проблему прямо сейчас. – Она слегка меняет позу и кладет руку на рукоять револьвера, заткнутого за пояс джинсов.

Я легко могу себе это представить: один выстрел промеж глаз, и мое тело под пристальным взглядом Уэлч скрывается под водой. Объяснить исчезновение одной из лодочниц не составит труда.

– Но я терпеть не могу ошибаться, – продолжает Уэлч. – И не думаю, что ошиблась в тебе. Я думаю, что ты справишься, Гетти. Я права?

Я отвечаю не сразу.

Мы дрались за каждый кусок пищи, и все это время ее было гораздо больше. Почему Уэлч решила, что она вправе скрывать от нас правду?

И все-таки на кону моя жизнь. Уэлч убьет меня не поморщившись и будет спать так же крепко, как раньше. Спустя полтора года жизни с токс мы все научились делать то, что должны. И, раз уж на то пошло, я не могу притворяться, что мне неважно, что выбрали меня. Меня, а не Риз.

– Ну так что, Гетти?

В чем бы ни заключалась проблема – а я не сомневаюсь в том, что она есть, – сейчас я сделать ничего не могу. Я расправляю плечи и смотрю Уэлч в глаза. Я не умею лгать, как Байетт, но могу попытаться.

– Да, – говорю я. – Вы правы.

Уэлч сжимает мне плечо, и на ее лице появляется широкая искренняя улыбка.

– Я знала, что мы сделали правильный выбор.

– Молодчина, – говорит Джулия, а Карсон бросается вперед и чмокает меня в щеку обветренными губами. От неожиданности я отшатываюсь: Карсон ледяная на ощупь, а ее губы холоднее зимнего воздуха.

– Как хорошо, что ты с нами, – говорит она. Они улыбаются с облегчением, как будто уже готовы были возвращаться домой без меня.

Не сомневаюсь, так оно и есть.

Уэлч обнимает меня за плечи.

– Разумеется, мы не рассказываем об этом девочкам, – говорит она, подталкивая меня к ящикам, – но директрису мы тоже стараемся не тревожить такими вещами.

– Не тревожить? – Я не могу сдержать удивления. Все это очень странно, но самое странное то, что Уэлч и директриса могут что-то друг от друга скрывать.

– У нее и без того много забот. Зачем грузить ее такими подробностями? – Уэлч улыбается. – Проще решить этот вопрос самим. Ты ведь знаешь, как она любит всё контролировать.

– Конечно, – говорю я, потому что это звучит как безопасный ответ, а она выразилась предельно ясно: она готова на все, лишь бы сохранить секрет.

– Отлично. – Она отходит от меня. – Приступим. Тебе нужно это осмыслить, так что предлагаю тебе сперва просто понаблюдать. Постепенно ты втянешься.

Карсон начинает передавать мешки Джулии; та развязывает тесемки и вываливает на землю содержимое.

Овощи, фрукты, даже пачка бекона – все упаковано, словно прямиком из супермаркета. Но когда я вглядываюсь повнимательнее, то вижу, что некоторые ящики уже открывали, некоторые пакеты вскрыты и заклеены скотчем с гербом Кэмп-Нэша: компас, глобус и лента с мелким текстом, который невозможно разобрать.

Уэлч поднимает пакет моркови, подносит его к носу, и в животе у меня бурчит.

– Не пойдет, – говорит она и кидает его в океан. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы нырнуть за ним следом.

За морковью отправляются бекон, пакет винограда и бушель [2] болгарского перца. Два мешка стремительно пустеют, а на волнах вокруг причала покачивается все больше еды.

– Вот вы где, – бормочет Уэлч. Она добралась до третьего мешка – в нем лежат бутылки воды со знакомыми этикетками. Только эту воду мы и пьем; у школы есть колодец, но после прихода токс флот запретил им пользоваться – мол, вода может быть заражена.

Карсон начинает пересчитывать бутылки с водой. Джулия, устроившись рядом, сортирует в две горки спички и мыло. Из ее мешка выглядывают бутылки шампуня – бледного, перламутрового, никому не нужного шампуня.

На сортировку уходит довольно много времени, но вот наконец опустошают мешки и упаковывают все, что хотят сохранить; еда, оставшаяся в оригинальной упаковке, крекеры, вяленое мясо и даже пакет бейглов, твердых, как камень.

После этого Джулия с помощью ножа вскрывает первый ящик. Ветер подхватывает бумажную стружку, и она разлетается по поверхности воды, как пепел.

Ящиков четыре штуки. В одном – аптечки, пакеты для биологически опасных материалов, маски, которые обычно носят врачи; примерно половину мы выбрасываем, остальное забираем с собой. Второй ящик до краев заполнен патронами, а в третьем лежат два пистолета, аккуратно упакованных в поролон. Уэлч забирает оружие и прячет в сумку, а коробки с патронами раздает нам.

Наконец мы открываем последний ящик. Он почти полностью набит бумагой и соломой, но в самом центре лежит плитка шоколада – настоящего, темного, качественного шоколада. Сгрудившись вокруг Уэлч, мы наблюдаем, как она вынимает шоколад из ящика.

– Это… – начинаю я, но замолкаю, потому что Уэлч разрывает фольгу, и я чувствую запах – я забыла, какой он, забыла, как его сладость виноградной лозой вплетается в воздух, и, не успев сообразить, что делаю, я протягиваю руку.

Карсон смеется.

– Погоди, тебе тоже достанется.

– Его уже присылали раньше? – спрашиваю я, и Джулия кивает. Я знаю, что должна злиться. Но меня хватает только на зависть.

Уэлч отламывает от плитки первые два квадратика, и это лучший звук на свете – густой, настоящий, почти физически ощутимый.

– Каждый раз присылают.

– Не каждый, – поправляет Уэлч. Вторые два квадратика отправляются Джулии. – Но довольно часто.

Наконец очередь доходит до меня; шоколад уже начал таять в руке, и я сую его в рот так поспешно, что могу подавиться, но какая разница, честное слово, какая разница, когда это так вкусно.

Когда с шоколадом покончено – на это уходит какое-то время, потому что я продолжаю облизывать пальцы, чтобы ничего не упустить, – мы взваливаем мешки на плечи и возвращаемся на дорогу. Поддон пуст. Ящики Уэлч тоже сбросила в воду; когда я спросила ее зачем, она ответила, что, если что-то оставить, в следующий раз пришлют меньше. Мы не оставляем на причале ничего, хотя забрали от силы треть.

Я понимаю, что назад мы идем той же дорогой, но чем дальше мы отходим от причала, тем сильнее она отличается от того, что я видела раньше. Может, дело в освещении, которое теперь приобрело желтоватый оттенок, а может, в чем-то еще. Чайки поднялись в небо и кружат у нас над головами, разрезая воздух пронзительными криками. Я натягиваю шапку пониже, когда Уэлч останавливается так внезапно, что Карсон врезается в нее.

– Простите, – говорит она, но Уэлч не слушает.

– Что такое? – спрашивает Джулия.

Уэлч разворачивается к нам, в уголках ее рта появляется складка.

– Что-то приближается, – говорит она. Чайки затихли, и нас окружает хрупкая тишина. – Разделимся на пары. На дорогу не выходите. Встречаемся у ворот. Гетти, ты идешь со мной.

Джулия и Карсон обмениваются взглядами и ныряют в заросли, и вскоре красные пятна исчезают из поля зрения.

Уэлч уводит нас прочь от дороги. Мы идем быстрым шагом, петляя между сосен, и их кора цепляется за одежду. Я оглядываюсь через плечо – сумрак сгущается, и с каждым звуком мне мерещится, что совсем рядом крадется какое-то животное. Мы продолжаем углубляться в лес, и мешок начинает выскальзывать из потных ладоней.

– Уэлч, – говорю я, но она не отвечает, а только хватает меня за пальто, не глядя, и тащит за собой.

В кустах слева от нас раздается треск. Уэлч замирает. Она стоит, выставив руку поперек моей груди. Сосны смыкаются вокруг нас неровным кольцом, разрезая горизонт на осколки. Лес неподвижен. Может, нам послышалось, думаю я, может, всё уже позади. Но тут звук раздается снова, и на этот раз я замечаю движение. Остекленевшие желтые глаза мелькают за деревьями и тут же исчезают.

– Что это? – шепотом спрашиваю я. Сердце колотится в груди, а легкие напрягаются, безуспешно пытаясь справиться с удушающей паникой.

– Не знаю. – Она нашаривает на поясе револьвер и накрывает его рукой, не касаясь спускового крючка. – Я не ви…

Она осекается, когда за спиной у нас слышится мягкий рокот. Короткий рык, хруст ветки. Я оборачиваюсь.

Рысь. Серый мех, длинное коренастое тело. Заостренные уши прижаты к голове, зубы поблескивают в оскале. Она находится ярдах в десяти от нас и медленно, крадучись приближается, похрустывая инеем.

Раньше рыси были мелкие и пугливые. Достаточно было одного выстрела, чтобы их прогнать. Эта рысь другая. Я вижу, как играют под шкурой мышцы на ее мощных плечах на уровне моего пояса.

– Зайди за меня, – шепчет Уэлч. – Медленно.

Я едва дышу и не свожу глаз с рыси, но сдвигаюсь за спину Уэлч, носком ощупывая перед собой землю. Кошка снова рычит, прижимаясь грудью к земле. Она уже близко, и теперь я вижу у нее на спине темные пятна – засохшую кровь и струпья в местах, где с нее лезла шкура. Внутренняя сторона передних лап покрыта язвами, белый мех на шее запачкан желчью.

Шаг вперед, еще один, хвост мечется из стороны в сторону, Уэлч отталкивает меня назад, и моя нога цепляется за корень. Я спотыкаюсь, и у меня вырывается проклятие. Кошка шипит и бросается вперед с резким скрипучим воплем.

Уэлч стреляет в воздух, так что у меня звенит в ушах, и рысь, рявкнув, отпрыгивает назад и начинает обходить нас по кругу, помахивая хвостом.

– По моему сигналу, – говорит Уэлч, – беги к школе. Я постараюсь догнать.

Мы поворачиваемся и поворачиваемся, револьвер прыгает в руке Уэлч, и я больше не знаю, с какой стороны мы пришли, куда мне бежать. Но это не имеет значения. Сердце стучит в ушах: «Беги, беги, беги».

– Готова? – спрашивает Уэлч.

Рысь продолжает ворчать, скалясь на револьвер, направленный ей между глаз.

Я не готова. Но выбора у меня нет. Спусковой крючок уходит назад, и кошка вопит, когда пуля задевает ей бок. Уэлч толкает меня в сторону.

– Пошла! – кричит она. – Пошла!

Ее голос приглушен звоном в ушах, но мое тело его слышит. Я закидываю мешок на плечо и бросаюсь бежать. Ботинки стучат по земле, и я хватаю ртом ледяной воздух и изо всех сил напрягаю мышцы. За спиной раздается еще один выстрел. Я не оглядываюсь.

Сосны проносятся мимо, пока я петляю между стволов. Страх затуманивает взгляд, и все вокруг выглядит иначе, кричит об опасности и боли. Откуда-то сбоку выныривает тропа. Я бегу по ней, и волоски на руках встают дыбом. Здесь я как на ладони и слишком уязвима, но, кажется, это одна из троп мистера Харкера в южной части острова. По крайней мере, я бегу в правильном направлении.

Легкие горят, ногу начинает сводить судорогой, мешок больно бьется о бедро. Впереди я вижу скопление елей, ветви которых опускаются до самой земли. Если я залезу внутрь, то смогу спрятаться на случай, если меня кто-то преследует, и дождаться Уэлч.

Я продираюсь через колючие ветки и оказываюсь в маленьком укрытии, где воздух зеленый и пряный, а весь мир изрезан сеткой иголок. Лес снаружи неподвижен и тих. Ничего красного – Уэлч рядом нет.

Я вытаскиваю из мешка шапку и вывешиваю ее на одной из ветвей, чтобы Уэлч заметила ее, если будет проходить мимо.

Если она не придет через несколько минут, говорю я себе, я пойду дальше. Но от мысли вылезти из укрытия у меня мучительно скручивает живот. До токс я никогда не бывала в лесу одна. Со мной всегда были или одноклассницы, если это был урок биологии, или Риз с Байетт, с которыми мы ходили на ужин к мистеру Харкеру. И тогда все было иначе. Деревья росли не так плотно. Воздуха было больше.

Я приседаю у корней одной из елей и сгребаю в кучу сухие иголки, чтобы не сидеть на промерзшей земле. И тут я нащупываю что-то твердое и пустое.

Не обращая внимания на хлынувших во все стороны блестящих черных жуков, я раскапываю листья. В носу свербит от терпкого, гнилостного запаха, пока я расчищаю пространство, и вот наконец на поверхности показывается охладительный контейнер из ярко-голубого пластика с откидной ручкой, который словно кто-то забыл после пикника.

Я озираюсь по сторонам, прежде чем подцепить защелку грязными ногтями. Скорее всего, это одна из коробок со снастями мистера Харкера, но лучше проверить.

Я ожидаю увидеть заплесневелую наживку, крючки и леску, но ничего похожего внутри нет. Снаружи контейнер покрыт грязью, но внутри он чист, словно кто-то тщательно его вытер. На дне в прозрачном пластиковом пакете, запечатанном красной лентой, лежит пузырек крови с пометкой «РАКС009 (потенц.)». Почерк кажется мне смутно знакомым.

– Гетти! – доносится сквозь ветви встревоженный голос Уэлч.

Я захлопываю контейнер и снова присыпаю его листьями. Что бы это ни было, вряд ли оно предназначено для моих глаз.

– Ты тут? – снова зовет Уэлч, и я поднимаюсь на ноги и закидываю мешок на плечо.

– Я здесь, – говорю я, снимаю с ветки шапку и выглядываю из своего укрытия.

Она шумно, не таясь, пробирается через лес. Кровь на щеке, прореха на куртке, волосы выбились из косы. В один миг она оказывается передо мной и, схватив меня за плечи, энергично встряхивает.

– Какого черта, Гетти? – говорит она, и на секунду она перестает быть мисс Уэлч, которая отчитывала меня за прогулки после отбоя. Она просто еще одна измученная жертва токс, встревоженная и усталая. – Я же сказала тебе бежать!

– Простите, – говорю я. – Я просто… я беспокоилась за вас. – Честно признаться, я боялась остаться одна, но этого я ей не скажу. – А что с рысью?

– Мертва, – бросает она. – Гетти, я отдала приказ. В следующий раз ты сделаешь то, что тебе велено, понятно?

Я поспешно киваю:

– Понятно.

Она оглядывает лес у меня за спиной, задержав взгляд на елях, и я сдвигаюсь чуть в сторону. Мне хочется спросить, знает ли она про контейнер, знает ли, что такое РАКС009, но я помню ее взгляд – там, у причала. Помню, что мы знаем вещи, о которых не должны говорить. Может, это еще одна проверка? Может, хранить этот секрет – тоже часть моей работы?

Уэлч хмурится.

– Все хорошо?

Лучше перестраховаться.

– Ага, – говорю я и натягиваю на лицо улыбку. – Давайте вернемся домой.

Мы возвращаемся к дороге, быстро двигаясь в сторону школы. Мимо начала тропы, мимо небольшой полянки, по которой, как маленькие надгробные камни, разбросана щебенка. Я усиленно жмурюсь, чувствуя слепоту в правом глазу.

Пот быстро остывает в осеннем воздухе, и, когда мы наконец добираемся до ворот – солнце к тому времени уже клонится к закату, – меня трясет от холода. Я совсем забыла этот вид – белый конек крыши над деревьями. На плоской площадке виднеются два темных силуэта – ружейная смена. Интересно, как с крыши выгляжу я.

У ворот лежит труп койота, вокруг окровавленной морды которого роятся мухи. Джулия и Карсон сидят, прислонившись к забору, и, завидев нас, поднимаются на ноги, обходя тушу.

– Не забудь, – шепчет Уэлч мне на ухо. – Улыбайся пошире. Наша задача – показать остальным, что все хорошо.

Легкие продолжают гореть после бега, а руки тяжелы от количества еды, которое мы выбросили в океан, но я выпрямляю спину и изо всех сил стараюсь это скрыть. Теперь это и мои секреты тоже. Меня выбрали, потому что посчитали, что я справлюсь, – значит, я справлюсь.

Уэлч отпирает ворота, и мы, гуськом протиснувшись, входим в школу через парадные двери. Я скидываю мешок, демонстративно игнорируя галдящих девочек, которые пытаются заглянуть внутрь. У подножия лестницы ждет Байетт. Она стоит, склонив голову набок, и молчит.

– Где Риз? – спрашиваю я, подходя к ней.

– Не видела ее с утра. – Байетт протягивает ко мне руки. Мне хочется упасть в ее объятия, позволить ей себя поддержать, но никто не должен видеть моей слабости. – Все нормально?

– Я устала.

За спиной раздаются размеренные шаги, и, повернувшись, я вижу директрису; она смотрит на меня с почти материнским участием.

– Все хорошо? – спрашивает она.

Я киваю, несмотря на растущую тяжесть в груди.

– Я в порядке. Мне просто нужно все обдумать.

– Почему бы тебе не подняться наверх? – Директриса кладет руку мне на плечо, и ее пальцы подрагивают, словно токс внутри нее живет своей жизнью. – Тебе не помешает отдохнуть.

– Это точно, – говорит Байетт. – Идем.

– А еда?.. – Я мечтаю об отдыхе, но мне полагается подождать, пока девочки разделят добычу, а потом отнести оставшееся в кладовую. Это моя обязанность.

Уэлч подходит к нам и отводит меня в сторону.

– Мы все сделаем, – говорит она. – Иди поспи.

У меня нет сил, чтобы спорить.

– Хорошо.

Я тянусь к ножу на поясе, но Уэлч качает головой.

– Ты его заслужила, – говорит она. Нож, как у Джулии и Карсон. По всей видимости, теперь я официально имею на него право.

Я позволяю Байетт отвести себя наверх и через пару шагов закрываю глаз. Я слышу, как за спиной у нас девочки дерутся за еду, и думаю об океане у причала, обо всем, что мы выбросили в воду. О шоколаде, который я съела без мысли о тех, кто ждет в школе.

Вот наконец наша комната. Я ложусь на свою половину кровати. Байетт садится на край матраса, и я сворачиваюсь вокруг нее.

– Может, принести воды? – спрашивает она.

– Все нормально, правда.

– Что случилось, Гетти?

И я хочу ответить – о, как же я хочу, – потому что Байетт всегда знает, что сказать, но я сглатываю ком в горле и сворачиваюсь плотнее. «Все хорошо», – звучит в голове голос Уэлч.

– Ничего.

На секунду она замирает, а потом прислоняется ко мне, и бугорки ее второго позвоночника вдавливаются мне в ногу.

Ее лицо освещено последними лучами солнца. Точеный нос и длинная шея – такие знакомые, что я могла бы нарисовать их во сне; густые каштановые волосы до плеч. Раньше мои волосы были такой же длины, пока она не обрезала их по моей просьбе в первую весну на острове. Мы тогда устроились вдвоем на крыльце, и Байетт молча и методично работала ножницами, ровняя кончики волос с линией подбородка. Она делает это и теперь, каждые несколько месяцев, и концы секутся и стираются о тупое лезвие ножа, который она одалживает у кого-то из лодочниц.

Я слегка пихаю ее, и она смотрит на меня.

– Как ты? – спрашиваю я. Иногда я забываю это делать. Забываю, что она такая же, как мы. Но она только благодарно улыбается.

– Спи. Я посижу рядом.

Я делала то, что делала, и видела то, что видела, но Байетт рядом, и потому я без малейших усилий проваливаюсь в сон.

Приблизительно 11–13 кг.

Глава 5

Наутро Риз не выходит к завтраку. Я не встречала ее почти два дня, с тех пор как получила место в лодочной смене, но Байетт говорит, что замечала ее на улице и видела, как она устроилась на ночь в бывшей учительской.

Мы сидим у камина, разделив диван с Кэт и Линдси. Они поступили в Ракстер вместе с нами, но я почти не общалась с ними вне учебного времени. С приходом токс мы начали сближаться, обмениваться едой и одеялами. Все теперь нуждаются в помощи больше, чем раньше.

Обычно за едой на нас троих хожу я, но меня до сих пор мутит, когда я думаю о еде, которую мы вчера сбросили в воду. Поэтому вместо меня сегодня пошла Байетт, и ей удалось отвоевать пачку сухариков. Она загребает себе горсть и протягивает пакетик мне.

– Тебе надо поесть.

– Попозже.

Я не могу есть. Я знаю, что мы выбросили еду не просто так, но от этого наблюдать за тем, как Байетт считает каждый сухарик, не легче.

– Гетти, можно тебя на минуту?

Это Уэлч. Я выворачиваю шею в ее сторону. Ее губы сжаты в тонкую нитку, но у меня возникает ощущение, что она волнуется – совсем как до токс, когда ловила нас после отбоя.

– Конечно.

Я встаю и иду к ней.

– Я оставлю тебе еды! – кричит Байетт. – Нравится тебе это или нет.

Не оборачиваясь, я машу ей рукой.

– Спасибо, мам!

Уэлч ведет меня в сторону коридора. Вблизи я замечаю, что ее лоб прорезали морщины, а глаза блестят, как будто ее лихорадит.

– Что случилось?

– Байетт права. Тебе нужно поесть.

– Я не голодна.

Не могу есть. Я сыта по горло.

Уэлч тяжело вздыхает.

– Гетти. – Она предельно серьезна. – Тебе нужно стараться лучше.

– Что?

Я и без того на пределе от одного только факта, что спустилась в вестибюль.

– Я уже говорила: твоя задача – показать всем, что все идет по плану. А ты вместо этого сидишь с таким видом, будто тебя сейчас стошнит.

– Я пытаюсь! – Я не могу скрыть раздражения.

– Значит, плохо пытаешься. – Она бросает взгляд мне за спину, туда, где сидит Байетт. – Обычно вы ходите втроем. Где Риз?

– Это к делу не относится.

Уэлч фыркает.

– К делу относится всё. После истерики, которую она закатила, когда тебя взяли в лодочную смену, вы двое в центре внимания. – Она подается ближе. – Девочки наблюдают за вами, Гетти. Я не знаю, почему вы сцепились, но я хочу, чтобы ты положила этому конец. Помиритесь. Делай что хочешь, Гетти, но верни всё как было. В норму.

– Это же Риз. Для Риз такое поведение и есть норма.

– Это не просьба, – резко говорит Уэлч. Ее челюсть сжата, глаза сверкают.

– Я поняла. – Я примирительно поднимаю руки. – Ладно, я с ней поговорю.

– Не рассказывай ей ничего, что ей не следует знать.

Я и в обычной ситуации почти ничего ей не рассказываю.

– Не буду.

Уэлч улыбается – если это можно назвать улыбкой – и кладет руку мне на плечо.

– Спасибо. Хорошо бы сделать это сегодня.

Она успевает отойти на несколько шагов, когда я не выдерживаю.

– Вас это не напрягает? Всем врать?

Секунду она медлит с ответом, потом поворачивается. Я вижу по ее лицу, как ей хочется поступить правильно, сказать все как есть, без скидки на возраст.

– Напрягает. – Она пожимает плечами. – И что?

Неужели это ничего не значит? – хочется выкрикнуть мне. Неужели это не имеет значения?

– Ничего.

Она кивает.

– Сегодня, Гетти.

Когда я возвращаюсь к Байетт, я понимаю, что она за нами наблюдала. Ее ногти обкусаны, а на лбу залегла складка.

– Мне нужно поговорить с Риз, – сообщаю я. – Найди нас через пять минут на случай, если она снова попытается меня убить.

– Она просто слегка тебя придушила, – говорит Байетт, но кивает и, когда я прохожу мимо, цепляется пальцами за петли на моих джинсах. – Поосторожнее, ладно?

Я улыбаюсь. Я всегда осторожна с Риз, несмотря на то что она со мной не церемонится.

– Само собой.

Когда отец Риз был здесь, с ней было проще. Едва на острове объявили карантин, мистера Харкера перевели на территорию школы и поселили в учительском крыле, и мы все делали вид, что это вовсе не самое странное из происходящего – что в одном здании с нами живет мужчина.

Он пробыл в школе примерно месяц. В то время мы запоминали такие вещи, но это было так давно, что почти стерлось из памяти. Остались только обрывочные воспоминания. Вот Риз с отцом завтракают в столовой, еще до того как мы пустили на дрова мебель. Вот Риз с отцом монтируют генератор во дворе. Вот они стоят на крыльце и рассматривают созвездия, и Риз смеется так, как никогда не смеялась со мной и Байетт.

Помню я и другое. Как он начал меняться – сперва медленно, из симптомов только беспокойные руки, желание рвать и царапать. Это была токс, хотя в тот момент мы еще не дали ей названия. Мы знали только, что недавно с мистером Харкером было безопасно, а теперь – нет. Недавно он был самим собой, а теперь его тошнит комковатой, как земля, черной слизью и он смотрит на нас пустыми глазами.

Риз игнорировала эти перемены, делала вид, что все идет своим чередом, поскандалила с Байетт – а на следующий день мистер Харкер пропал. Он оставил записку в куртке Риз, пока та спала, написал, что должен уйти. Что так будет безопаснее для всех.

Я помню, как она, проснувшись, побежала к забору; как разодрала ладони в клочья, царапая прутья, пытаясь вылезти на ту сторону. Но Тейлор держала ее, а мы с Байетт смотрели, как Риз рассыпается на куски. Когда она пришла в себя, какая-то часть ее так и не вернулась.

Я никогда не испытывала ничего подобного. У меня были долгие прощания в аэропорту и охота за новостями – но мой отец всегда возвращался.

Я нахожу Риз в роще черных сосен у воды, на том же месте, где нас впервые застала токс. Она сидит, дрожа и кутаясь в тонкую куртку, на той же низкой ветви того же дерева, и единственное, что отличает этот день от того, – это блеск ее серебряной руки.

Я медленно приближаюсь спереди, чтобы она меня заметила, – так надежнее. За два дня, что мы не виделись, круги у нее под глазами стали темнее. Она выглядит голодной. И замерзшей. Но она никогда не нуждалась в нас. Это мы нуждались в ней.

– Привет, – начинаю я.

Она не смотрит на меня, и я прикусываю губу, чтобы не ляпнуть что-нибудь лишнее. Помни, что сказала Уэлч, говорю я себе. Помни, что это важно.

– Насчет лодочной смены. – Я прислоняюсь к стволу дерева на почтительном расстоянии от нее. – Я не знала, что выберут меня. Я думала, это будешь ты.

– Я тоже, – скрипит она, как будто это ей чуть не раздавили горло. Мне хочется кричать, хочется вырвать из нее извинение. Но тут она поднимает голову и хмуро смотрит на меня. – Как ты?

Уже что-то. Возможно, лучшее, на что я могу рассчитывать.

– Нормально. Правда нормально.

– Точно? – Она выдавливает из себя улыбку. – Потому что выглядишь ты отвратно. Как… Ну, как Бет из «Маленьких женщин».

– О нет, – говорю я безучастно. – Ты думаешь, я заболела?

– В Ракстере? – Она вскидывает брови, и на ее лице отпечатывается притворное удивление. – Нет, никогда.

Мы замолкаем – думаю, в одинаковом потрясении от того, что сумели худо-бедно пошутить. Нам срочно нужна Байетт, пока мы всё не испортили.

Я выворачиваю шею, всматриваясь в деревья, а когда снова поворачиваюсь, Риз болтает ногами. Можно подумать, что она смущена. Но Риз невозможно смутить. Даже когда она призналась мне в своей ориентации, это воспринималось как выпад. «Лесбиянка», – сказала она, и в воздухе тогда повисло непроизнесенное «И что ты мне сделаешь?».

– Ты вчера ходила в лес с лодочной сменой, – говорит она. И ждет.

– Да.

– И как там?

– По-другому. – Трудно выдавить из себя даже слово.

– В смысле?

– Ну… – Помни о Уэлч, помни о своих обязанностях. Все хорошо. – Деревьев стало больше, – говорю я как дура.

– Слушай, Гетти, я должна знать. Должна. Ты его видела? Моего папу? Мой дом? Хоть что-нибудь?

Я качаю головой.

– Прости, Риз. – Она отворачивается, но я успеваю заметить, как она смаргивает слезы. Я неловко прокашливаюсь, мечтая провалиться сквозь землю. – Где, интересно, Байетт? Она собиралась нас найти.

Риз не отвечает, и я направляюсь к школе, но не успеваю пройти и нескольких ярдов, как ко мне, задыхаясь от бега, подскакивает Кэт. Я стараюсь не смотреть на кровоточащие волдыри, рассыпанные у нее вдоль линии роста волос.

– Гетти, – выдыхает она. – Тебе надо в школу.

Меня сковывает ужас. Я с трудом сглатываю.

– Зачем?

– Твоя подруга. У нее приступ.

Сперва я ничего не чувствую – только покалывание в пальцах и тупую боль за сросшимися веками. А потом накатывает тошнота, и у меня подкашиваются колени.

– Нет, не может быть, я только что ее видела.

– Мне очень жаль, – говорит Кэт. – Я прибежала, как только это случилось.

Это невозможно. Я была с Байетт каких-то десять минут назад, и с ней все было хорошо. Она должна быть в порядке.

Я оборачиваюсь в поисках Риз, но она спрыгнула с ветки, вышла следом за мной из рощи и теперь стоит у меня за спиной, сжав губы в нитку. Без единого слова мы бросаемся к школе, ускоряясь и ускоряясь, пока я не влетаю в вестибюль.

В это время дня тут почти пусто, не считая группки девочек у камина. Байетт нет. Надо было спросить Кэт, где она, надо было, надо было.

– Успокойся, – негромко говорит Риз, и я нашариваю ее руку и сжимаю изо всех сил.

Я была с ней всегда – во время приступа, который оставил Байетт без голоса почти на неделю, во время приступа, который прорезал ей кожу на спине и подарил второй позвоночник. Я должна быть с ней и сейчас.

Воздух оглашается животным воем. Ледяной страх обрушивается на меня, и я отлепляюсь от Риз. Звук доносится из дальней части школы, из южного крыла, ведущего в кухню.

Я проталкиваюсь мимо девочек у камина и мчусь по коридору, а мимо проносятся классные комнаты и кабинеты. Пусто: Байетт нет, Байетт нет, Байетт нет. Но вот наконец и она – лежит на полу кухни, раскинув руки, и ее темные волосы закрывают лицо.

Пожалуйста, только не это.

Я падаю на колени рядом с ней. Она открывает рот, как рыба, и две струйки крови, которые текут у нее из носа, пачкают ей зубы. По-моему, она плачет, но сказать наверняка сложно. В одной руке зажата пачка крекеров, другая царапает горло.

– Что случилось? – Слова льются потоком, путаясь и опережая друг друга. – Где болит? Что такое?

Она произносит что-то одними губами, и это что-то похоже на мое имя, а потом у нее закатываются глаза. Она вздрагивает, напрягая мышцы, и ее тело изгибается вслед за проходящей по нему волной.

Кажется, я кричу, но я себя не слышу. Кто-то кладет руки мне на плечи и пытается оттащить меня назад. Я отбиваюсь и пытаюсь проверить пульс у нее на шее.

– Привет, – говорю я, когда она открывает налитые кровью глаза. – Это я. Все хорошо.

– Я послала за Уэлч, – говорит Риз. Ее голос звучит спокойно и взвешенно, но я знаю Риз и знаю, что это означает: она в панике. Она обходит нас и встает с другой стороны от тела Байетт, только смотрит она не на Байетт. Она смотрит на меня. – Потерпите, ладно?

В прошлый раз крови было много. Она расплывалась под Байетт, собиралась в щелях между половицами. В этот раз кровь течет только из носа, пачкая рот и стекая на пол. Я закатываю ей рукава и ищу следы ран.

– Мне нужна твоя помощь, – говорю я, склоняясь над ней. Видеть ее такой мучительно больно. – Расскажи мне, что с тобой.

Она поднимает дрожащую руку и хватается пальцами за воротник моей рубашки. Я наклоняюсь так низко, что ее слюна пачкает мне щеку.

– Гетти, – говорит она. – Гетти, пожалуйста.

За всю свою жизнь ничего хуже я не слышала. Ее голос скрежещет, как металл по металлу, как хор миллиона человек, это разом и крик, и шепот, и все, что между ними, и я испытываю боль – физическую боль, пронизывающую меня до костей. Еще немного, и они треснут, как будто сделаны из стекла.

Я сворачиваюсь в клубок и зажимаю уши ладонями. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем мое тело перестает вибрировать и я снова могу думать.

– Черт, – выдыхает Риз слабо – похоже, ей тоже досталось. – Что это было?

Не утруждаясь ответом, я снова подползаю к Байетт, которая часто дышит – еще немного, и у нее начнется гипервентиляция, – и пытается сесть. Она напугана. За полтора года токс я ни разу не видела ее напуганной.

– Все хорошо, – говорю я и протягиваю ей руку. Но она мотает головой и прижимает ладонь к моей щеке, словно спрашивая: «Как ты?»

Из коридора доносятся голоса; они приближаются – это Уэлч и кто-то еще, наверное Джулия и Карсон. Это работа для лодочной смены: привести все в порядок, убрать следы. Только на этот раз речь идет о Байетт, и я не позволю им ее у меня забрать.

– Со мной все нормально, – говорю я, когда Байетт дергает меня за мочку уха, привлекая внимание. – Уэлч идет. Она за тобой присмотрит.

Байетт делает вдох и собирается что-то сказать, но Риз мгновенно оказывается рядом и крепко зажимает ей рот ладонью.

– Не разговаривай, – говорит она. – Будет больно.

Уэлч врывается в кухню в сопровождении Джулии и Карсон. Они смотрят на Байетт, и рука Джулии зависает над ножом на поясе, но Уэлч поворачивается ко мне:

– Она может ходить?

Я знаю, что сказала бы Байетт – что она здесь и может говорить за себя сама, – но я больше никогда не хочу испытывать то, что случилось, когда она открыла рот.

– Думаю, да.

Уэлч кивает Карсон и Джулии.

– Поднимайте ее.

Слегка пошатываясь, я встаю.

– Я помогу.

– Исключено. – Уэлч качает головой.

– Это работа лодочной смены. Я лодочная смена!

– Не в этот раз.

Джулия и Карсон подходят ближе, их ботинки скрипят на плиточном полу. Избегая моего взгляда, они приседают по обе стороны от Байетт, хватают ее под руки и помогают встать.

Она не сопротивляется. Думаю, понимает, что это бессмысленно. Она просто смотрит на меня, пока ее уводят, и в последний момент, проходя мимо, вкладывает мне что-то в ладонь.

Пачка крекеров, перетертых в крошку. Видимо, она нашла тайник Тейлор.

Я прижимаю крекеры к груди, стараясь не расплакаться. Она хотела, чтобы я поела, сказала, что мне нельзя морить себя голодом.

– Тебе придется вернуть это на место, – говорит Уэлч, и я резко поворачиваюсь к ней. Она что, шутит?

– Прошу прощения?

Она кивает на крекеры.

– Еда есть еда.

Я не нахожусь с ответом, но мне не нужно этого делать.

– Нет, спасибо, – встревает Риз. – Думаю, мы оставим их себе.

Она смотрит на меня, и сердцу становится тесно в груди. Вот, значит, каково это – когда за тебя заступается Риз.

Уэлч переводит взгляд с меня на нее, а потом пожимает плечами. Никто, кроме нас, не увидит этой слабости, и порой она продолжает нам потакать, когда может себе это позволить.

Она уже почти скрылась в коридоре, когда я не выдерживаю и кидаю ей вслед:

– Байетт поправится? – Мой голос скрипит, и в другой ситуации меня бы это смутило, но сейчас это последнее, что меня волнует. – Она ведь скоро вернется?

Уэлч останавливается, но не оборачивается. Секунду я смотрю на контур ее плеч, который вырисовывается в темноте, а потом она уходит. Я стою на кухне с затуманенным зрением. И, хотя я до сих пор чувствую, как руки Риз сжимают мне шею, сейчас мне нужна только она.

– Думаю, с ней ничего серьезного, – говорю я вслух, словно после этого мои слова обретут вес.

– Так и есть, – кивает Риз.

Она смотрит на меня с верхней койки. Я лежу внизу на спине, сложив на груди руки. Я думала, что она продолжит избегать меня, как избегала с момента моего назначения в лодочную смену, но она поднялась со мной наверх, словно ничего такого не было. Я пыталась заснуть – мы обе пытались, – но посреди ночи я не выдержала и тяжело вздохнула, и Риз свесилась со своей койки, чтобы посмотреть на меня.

– Она поправится.

Но мы обе прекрасно знаем, что в лазарет отправляют только в самых тяжелых случаях. И те, кто туда попадает, как правило, не возвращаются.

Я плотнее кутаюсь в куртку.

– Мне страшно.

– Знаю.

– Кроме нее у меня никого нет.

Повисает тишина, и до меня доходит, что я только что сказала. В присутствии Риз.

– Прости.

– Ничего.

Наверное, теперь мне полагается сказать, что я ничего такого не имела в виду. Но, по правде говоря, я никогда не считала Риз своей. Такая, как она, не могла принадлежать кому-то вроде меня – и вообще кому угодно.

– Нет, правда, – говорит Риз. – Байетт поправится.

– Ты не можешь этого обещать.

Она хмурится, а потом переворачивается на спину и исчезает из виду.

– Я и не обещаю.

– Ладно, – говорю я и слышу, как она ворочается, устраиваясь поудобнее.

– Помнишь, как мы ездили на экскурсию в музей? – медленно произносит она. – В Портленд.

Раньше, в первые дни токс, мы постоянно так делали с Байетт: валялись в постели и обменивались воспоминаниями, а Риз молча лежала наверху – не участвовала, но слушала. Теперь я точно знаю, что слушала.

– О да, – говорю я. – Конечно, помню.

– Я до этого никогда не бывала в Портленде.

У меня вырывается смешок.

– Ты нигде не бывала.

– Мы обедали на фудкорте и пили газировку из автоматов. Смешивали разные вкусы в одном стакане.

– Классная вышла экскурсия.

– Больше всего мне понравилось, как тебя стошнило в планетарии.

Байетт сказала бы почти то же самое. Риз старается, но у нее не совсем получается, потому что никто не Байетт, кроме самой Байетт, и даже девочка из портлендских воспоминаний не она. Есть в ней что-то, чего никто не может коснуться: ни я, ни Риз. Никто. Оно принадлежит только ей, и я даже не знаю толком, что это, – знаю лишь, что оно есть и оно исчезает вместе с ней.

Глава 6

Я не хочу, чтобы утро наступало, но оно приходит. Резкие, яркие лучи солнца пробиваются из-за облаков. Я зарываюсь лицом в подушку, страшась увидеть пустоту там, где должна быть Байетт.

Верхняя койка скрипит, и я слышу, как Риз шепотом меня зовет. Я перекатываюсь и открываю левый глаз; правый болезненно пульсирует, как всегда после пробуждения. Она смотрит на меня, свесившись с кровати. Коса растрепалась, и тонкие золотые прядки лезут ей в глаза. Небольшой закругленный нос, низкие скулы, румянец на щеках.

– Эй, – говорит она, и у меня пересыхает во рту. Заметила, что я глазею? – Ты в курсе, что ты храпишь?

Я проглатываю что-то, смутно напоминающее разочарование.

– Я не храплю.

– Нет, храпишь. Присвистываешь. – Она склоняет голову набок. – Как птичка. Или чайник.

Я чувствую, как у меня пылают щеки, и крепко зажмуриваюсь.

– Очень мило. Люблю, когда на меня наезжают с утра пораньше.

Она смеется. Я открываю глаз и вижу: ее волосы полны блеска, голова откинута назад так, что обнаженное горло купается в лучах солнца. Сегодня она в хорошем настроении. Я не понимаю почему. Разве она не помнит, что случилось с Байетт? Ей что, все равно?

Может, ей все равно, а мне нет. И я не забуду об этом, пока не буду уверена, что Байетт ничего не угрожает.

– Куда ты? – спрашивает Риз, когда я встаю с постели.

– В лазарет. – Я наклоняюсь и зашнуровываю ботинки. Мы не разуваемся на ночь, чтобы не замерзнуть, но я всегда ослабляю шнуровку. – Навестить Байетт. Ты идешь?

– Нет. – Риз укладывает подбородок на край койки. – Директриса все равно не пустит тебя наверх.

Может, и так, но теперь я одна из лодочниц, и подтверждение висит у меня на поясе. Если для кого и сделают исключение, то это буду я.

– Она моя лучшая подруга. Я должна попытаться.

Секунду Риз молчит, а когда я поднимаю голову, она смотрит на меня с выражением, которое я не могу расшифровать. Не злость, нет – я знаю, как она злится, – но что-то более мягкое.

– Ну не знаю, Гетти, – говорит она. – Ты уверена, что это дружба?

Я задавала себе этот вопрос. Я люблю Байетт больше всего на свете, больше себя, больше жизни, которая была у меня до Ракстера. Но я прекрасно знаю, как теплеет у меня на сердце, когда я смотрю на нее. Я знаю, как горит этот огонь: ровно, мягко, без всполохов пламени.

– Да, – говорю я. – Она мне сестра, Риз, она – часть меня.

Риз хмурится и садится, свесив ноги с кровати.

– Я понимаю, что это не мое дело, но…

– Но тебе очень хочется прокомментировать.

– Потому что это относится и ко мне, – говорит она, и я вздрагиваю от резкости ее голоса, от того, как кривятся ее губы. – Мне нравится Байетт, но со мной себя так вести не надо.

– Ты не хочешь быть моей подругой?

Риз вздыхает, как будто я ляпнула какую-то глупость, как будто я чего-то не улавливаю.

– Нет, – говорит она просто. – Не хочу.

Я не могу делать вид, что ее слова меня не задевают.

– Ага, – начинаю я, но на этом мое вдохновение заканчивается, и остается только пустота да легкое удивление – потому что как ни досадно, но я почти не удивлена. – Ладно, – заканчиваю я и направляюсь к двери. Я слышу, как Риз произносит мое имя, но не останавливаюсь, а молча дергаю дверь и выхожу в коридор.

Какая, собственно, разница? Мне нужно думать о Байетт, и потом, на Риз я уже давно поставила крест. Она слишком закрытая, напоминаю я себе, слишком холодная. Она со мной только потому, что больше у нее никого нет.

Коридор приводит меня на полуэтаж над вестибюлем; снизу долетают негромкие сонные голоса. Кто-то из девочек после завтрака вернется в постель. Иногда нам просто нечего больше делать.

Но напротив меня – выход на лестницу, ведущую к лазарету, и там, наверху, лежит Байетт. Я размышляю, получится ли вскрыть замок ножом, когда дверь резко распахивается и по узким ветхим ступеням спускается директриса.

Я кидаюсь к ней.

– Извините!

Директриса поднимает глаза от папки, которую держит в руках. При виде меня она закрывает за собой дверь.

– С Байетт все хорошо? Как она?

– Мне кажется, этот разговор можно было начать иначе, – говорит директриса. На ней неизменные строгие брюки и рубашка; единственное послабление, которое она себе позволяет, – это прочные трекинговые ботинки. Из кармана брюк торчит окровавленный платок, который она использует, когда на языке лопаются язвы. – Например, так: «Доброе утро».

Я останавливаюсь и делаю глубокий вдох, подавляя желание проскочить мимо нее к двери.

– Доброе утро, директриса.

Она живо улыбается.

– Доброе утро, Гетти. Как у вас дела?

Настоящая пытка.

– Нормально, – цежу я сквозь зубы, и она вопросительно приподнимает бровь. – Извините. У меня все хорошо.

– Отрадно слышать. – Она опускает взгляд на свои бумаги, но, убедившись, что я не собираюсь уходить, прочищает горло. – Я могу вам чем-то помочь?

– Там, наверху, Байетт, – говорю я, как будто она не знает. – Можно мне ее навестить?

– Боюсь, что нет, мисс Гапин.

– Я даже в палату заходить не буду, – упрашиваю я. – Я могу поговорить с ней через дверь.

Мне не обязательно ее видеть, достаточно просто знать, что она в порядке, что она все еще моя Байетт.

Но директриса качает головой и улыбается типично взрослой улыбкой, которая означает, что тебе сочувствуют по причине, которой ты в силу возраста еще не понимаешь.

– Думаю, вам стоит спуститься и позавтракать.

Это несправедливо, это и мой дом тоже. У меня должно быть право свободного перемещения.

– Всего на минуту.

– Вы знаете правила. – Она запирает дверь на лестницу ключом из связки, которую всегда держит на поясе. Я сжимаю кулаки, подавляя желание схватить ключи. Какая разница? Мы все больны; от того, что я навещу Байетт, ни мне, ни ей хуже не станет. – Сочувствую. Вы, наверное, очень скучаете по подруге.

Подруга. Сестра, сказала я Риз. Надо было назвать ее моим спасательным кругом.

– Да, – говорю я. – Скучаю.

Я понимаю, что директриса не изменит решения, и собираюсь развернуться и уйти, чтобы придумать другой план, когда она вдруг прижимает ладонь к моему лбу, как делала мама, чтобы проверить температуру. От неожиданности я отшатываюсь. Она издает звук недовольства и прикладывает руку снова.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает она. – Вы до сих пор какая-то холодная.

Проходит минута, прежде чем я понимаю, что она говорит о моем возвращении из леса. Это было позавчера, но кажется, что прошла целая вечность.

– Все хорошо, – говорю я и слегка отступаю, не зная, как реагировать. Директриса редко проявляет участие так открыто.

До токс все было иначе. Я помню нашу первую встречу. Как я нервничала, как боялась самостоятельно ехать сюда из Норфолка. Мне было тринадцать, я была совсем одна и скучала по маме, и директриса, увидев, как во время экскурсии по школе у меня наворачиваются слезы, сказала, что дверь ее кабинета всегда открыта, если мне нужно будет с кем-то поговорить или просто отдохнуть от других девочек.

– Что ж, – начинает директриса, снимая с воротника моей куртки пылинку, – я рада, что вам полегчало. Уверена, скоро то же можно будет сказать о вашей подруге, мисс Уинзор. Ей повезло иметь подругу, которая так хочет ее разыскать.

Меня словно окатывает ледяной водой.

– Разыскать?

Как будто она пропала, как будто ее нет – и мне совершенно точно не послышалось.

На секунду ее лицо превращается в маску, а потом она натянуто улыбается.

– Развлекать, – поправляет она меня. – А теперь – почему бы вам не спуститься на завтрак? Вы, должно быть, проголодались.

Я отворачиваюсь не сразу и успеваю заметить, как она стискивает свою папку побелевшими пальцами – этого мне достаточно. Я отхожу, одариваю директрису лучшей из своих улыбок и спускаюсь в вестибюль. Внизу стайки девочек сосредоточенно жуют плесневеющий хлеб и отламывают кусочки от каменных крекеров.

Оно возвращается с новой силой. Все, что произошло, все, что я видела, все секреты, которые я храню. Им приходится экономить и голодать за завтраком, а я держала в руках пищу, которая им так нужна.

Я не могу. Не сейчас.

Я пробираюсь мимо них к двустворчатым парадным дверям и выскальзываю на улицу. Куртка слишком тонкая, чтобы защитить от холода, но здесь лучше, чем в вестибюле. Здесь, по крайней мере, никто не напоминает мне о том, что я сделала.

Остаток дня я провожу у воды, на гладких, выбеленных прибоем камнях. Я пересчитываю пальцы, постепенно переставая их чувствовать, пока бледное солнце рассыпается по немеющей коже. Когда я возвращаюсь в комнату, Риз уже лежит на верхней койке. Спит или, может, делает вид. Эта дистанция между нами уже входит в привычку. По крайней мере, на этот раз она меня не избегает. По крайней мере, она здесь.

Я не знаю, вернется ли к нам Байетт. И это неведение невыносимо.

Я дожидаюсь, когда луна поднимется высоко. Матрас стонет, когда я выбираюсь из постели, и, затаив дыхание, я жду, чтобы убедиться, что Риз не проснулась. Тишина. Я пробираюсь к двери, Риз не шевелится, и ее волосы пылают в темноте, когда я выскальзываю в коридор.

В коридоре пусто; из спален доносятся приглушенные обрывки разговоров. Младшие о чем-то шепчутся, смеются и шушукаются – и не слышат, как я на цыпочках прохожу мимо и осторожно окидываю взглядом полуэтаж.

Дверь в лазарет, как обычно, заперта. Без ключа на лестницу не попасть. А значит, мой путь в лазарет ведет через крышу. Она поднимается от второго этажа к площадке наверху, а над каждым окном есть еще одно, слуховое. Если я выберусь на крышу, то смогу обогнуть здание со стороны двора и пролезть через одно из таких окон, не попавшись ни ружейной смене, ни директрисе.

Я считаю до десяти. Стараюсь идти медленно и плавно, чтобы половицы не скрипели.

До Ракстера я совершенно не боялась темноты. По правде говоря, я толком не знала, что это, потому что жила на базе, под постоянным присмотром прожекторов. Здесь темнота ощущается иначе. Здесь она почти живая.

Я поплотнее запахиваю куртку. Пересекаю полуэтаж и сворачиваю в северное крыло. В коридоре ни души. Я иду мимо бесконечной череды пустых кабинетов, в которых не осталось ни одного документа – всю бумагу давно сожгли. Голые рамы кроватей в комнатах учителей. Стулья разломаны на дрова. В конце коридора – комната ружейной смены; на двери до сих пор висит табличка «Приемная комиссия». Открытое окно, сквозь которое внутрь врывается холодный воздух. Мне сюда.

Перелезть через подоконник не составляет труда – в ружейной смене я делала это каждый день. Странно делать это без наступающей мне на пятки Байетт, но вскоре я сижу на скате крыши, придерживаясь за плоскую черепицу, мокрую от тающего под ладонями инея. На кровле виднеются силуэты двух девочек с ружьями наготове. Они смотрят прямо перед собой, в лес, и негромко разговаривают. Хорошо. Если не шуметь, меня не заметят.

Я ползу вперед к ближайшему слуховому окну. Через него видно одну из палат лазарета – кровать с голым матрасом в темном углу, дверь в коридор закрыта. Байетт нет, но и директрисы тоже. Я упираюсь плечом в оконную раму и начинаю толкать ее вверх.

За полтора года без ухода древесина деформировалась, и мне приходится делать паузу каждые несколько секунд, чтобы не услышала ружейная смена. Ботинки скользят по разбитой черепице, а ночь глотает землю внизу, но я туда не смотрю. Один, два, три толчка, и окно поддается, приподнимаясь на фут.

Внутрь я не спешу. Я жду, присев на подоконнике, и смотрю, как под дверью зажигается и гаснет полоска света от свечи директрисы. Слышу шаги на лестнице: она спускается на второй этаж. А потом наступает тишина.

Я ныряю в комнату головой вперед и выпрямляюсь. На третьем этаже шесть палат, по три с каждой стороны. Я нахожусь в ближайшей к лестнице. Нужно проверить еще пять, пока меня не поймали.

Я пересекаю комнату, дергаю дверь. Она не заперта. У этих дверей снаружи установлены засовы – пережиток первых дней существования школы, о котором вспомнили, когда мы начали заболевать, но, поскольку сейчас здесь никого нет, директриса не считает нужным запирать дверь. Я тяну ее на себя обеими руками.

В узком коридоре я снова останавливаюсь и прислушиваюсь. В здании никогда не бывает абсолютной тишины – оно слишком старо для этого, не говоря уж о том, как все изменилось после токс, – но ни директрисы, ни Уэлч я не слышу. Байетт я не слышу тоже, но говорю себе, что она, наверное, спит.

Я пробую дверь напротив. Она тоже не заперта, и внутри никого нет.

Ничего. Впереди еще четыре палаты. Четыре комнаты, куда ее могли поместить.

Но в третьей комнате пусто, и в четвертой тоже пусто, и к тому моменту, когда я подхожу к пятой, у меня сбивается дыхание. Сердце стучит в висках – ее здесь нет, нет, нет.

Шестая дверь. Распахивается без труда. Пустая кровать, наполовину съехавший и покрытый пятнами матрас в лунном свете. А на исцарапанном выщербленном полу лежат иголка с ниткой. Ее иголка с ниткой. Те, что она всегда носила в кармане, чтобы зашивать мне глаз.

Ее нет.

По телу разливается ужас, но я запрещаю себе впадать в панику. Что-то случилось, но я знаю, что она справилась, как справлялась всегда. Она где-то в другом месте, и она жива. Нужно проверить комнаты на втором этаже и каждый кабинет, а еще большую кладовую на всякий…

Звук на лестнице. Кто-то поднимается.

На секунду я застываю на месте, потом хватаю иголку с ниткой и бегу назад, к первой комнате. Открытое окно ждет меня, впуская внутрь холодный воздух. Времени нет, я не смогу вылезти бесшумно, а свет свечи все ближе, ближе – здесь. Она останавливается перед дверью.

Не двигаться. Не дышать. Если директриса войдет, если она меня поймает, я не знаю, что она сделает.

И вдруг я слышу звук, которого не слышала полтора года, с тех пор как ушел мистер Харкер. Потрескивание, помехи и шипение – а потом голос. Мужской голос. Вены словно наполняются ледяной водой, а по спине начинают бегать мурашки.

– Ракстер, на связь, прием.

Писк, помехи прерываются.

– Ракстер на связи, прием.

Я вздрагиваю от неожиданности и едва не прикладываюсь головой об оконную раму. Это не директриса, это Уэлч. Но Уэлч редко поднимается в лазарет – я сомневаюсь, что она вообще хоть раз здесь бывала.

– Доложите обстановку, – говорит мужчина, – прием.

Должно быть, это кто-то с базы на побережье – кто-то из флота или ЦКЗ. Только они во всем мире знают, что здесь творится. Даже наши родители не знают всей правды. Думаю, им сказали, что у нас эпидемия гриппа. Интересно, понимают ли они, что это ложь.

– Все хорошо, – говорит Уэлч. – Замена получена? Прием.

Пауза, а потом:

– Подтверждаю получение. Прием.

Получение? Замена чего? Ничто не покидает остров, даже наши тела. Когда кто-то из нас умирает, мы сжигаем тело на заднем дворе, подальше от школы и забора. Целый участок земли превращен в пепелище, где стоит невыносимая вонь, а под пирамидами из камней захоронены кости.

– Еще кое-что, – произносит Уэлч так, словно до конца не уверена, что ей стоит это говорить. – Нам нужно сделать возврат. Прием.

Первая мысль – речь идет о припасах. Но с припасами мы уже разобрались. Значит, она имеет в виду что-то другое.

Повисает долгая пауза. Уэлч начинает мерить шагами коридор, и я слежу за ее движением по полоске света под дверью. Она сюда не зайдет, говорю я себе. Я в безопасности, я в безопасности, я в безопасности. Наконец рация трещит и оживает.

– Завтра, в это же время, – говорит мужчина. – Доставьте ее к дому Харкеров. Прием.

Ее. Не тело, а ее, то есть Байетт. И, судя по всему, она все еще человек. Сердце наполняется облегчением. Но если она не здесь, то где Уэлч собирается держать ее до завтра? И для чего?

Уэлч останавливается.

– Подтверждаю. Прием.

– Конец связи.

Повисает тишина. Еще секунда – и свет под дверью тускнеет, а шаги Уэлч начинают удаляться. Я ослабляю упор на окне и закрываю его. Встаю на четвереньки и медленно, дюйм за дюймом, ползу по крыше. Ружейная смена все так же не сводит глаз с деревьев и не видит, как я повисаю на краю и, качнувшись, запрыгиваю в окно на втором этаже.

Я крадусь по коридору, пересекаю полуэтаж. Проверяю положение луны, делаю мысленную отметку – завтра, в это же время, сказал он – и возвращаюсь в свою комнату, к родной кровати. К Риз, которая сидит в постели и ждет меня, потому что, разумеется, знает, что я выходила.

– Что-то случилось, – говорю я. – Ее нет в лазарете.

Риз хмурится, и я вижу, как в ней нарастает недоверие.

– Что ты имеешь в виду?

– И еще мужчина, по рации. – Я запинаюсь и забываю дышать, спеша вывалить на нее всю информацию разом.

– Помедленнее. Начни с самого начала.

Я рассказываю ей про все: про пустые палаты, про иголку с ниткой. Про Уэлч, рацию и мужской голос на другом конце, про то, что они хотят отправить Байетт к дому Харкеров.

– Я не знаю, где Уэлч ее держит, – заканчиваю я, облокотившись на прикроватную лестницу. Кажется, меня начинает трясти. – Она ведь должна где-то держать ее до завтра.

Классные комнаты на первом этаже отпадают – слишком рискованно, а из хозяйственных построек у нас осталась только конюшня. Был еще сарай для инструментов, но мы разобрали его на дрова.

– Что думаешь? – спрашиваю я, глядя на Риз.

Сперва она молчит, и в сиянии ее волос я вижу ее широко распахнутые глаза. И тут она судорожно вздыхает.

– Мой дом, – говорит она. На ее лице странная борьба, словно она старается не рассмеяться – или не расплакаться. – Он точно говорил про мой дом?

Разумеется, это то, что она услышала в первую очередь. В общем-то, я могу ее понять.

– Точно, – говорю я. – Я серьезно, Риз, мы должны найти Байетт. Она где-то рядом.

– Я в этом не сомневаюсь, – говорит Риз. Она произносит эти слова быстро и непринужденно, с нарочито бесстрастным лицом, а это означает одно: она что-то недоговаривает.

– Но?.. – спрашиваю я. – Байетт где-то рядом, но – что?

Этого следовало ожидать, но слова Риз все равно застают меня врасплох:

– Живая или мертвая?

Жаркая волна злости, яркой и разрушительной, захлестывает меня, потому что с самого лазарета я гнала от себя эту мысль. Неужели обязательно было говорить это вслух?

– Что это за вопрос такой?

– Важный. Ты же не дура, Гетти. Ты прекрасно знаешь, что обычно бывает с такими, как мы.

– Сейчас происходит что-то другое. – Я делаю глубокий вдох и сжимаю кулаки. Гони, гони эту мысль. Она жива, жива, жива. – Обычно никто не пропадает. Это должно что-то означать.

– Угу. Думаю, это означает, что она уже мертва.

Я отталкиваюсь от лестницы, подавляя нарастающую панику. Риз ошибается, с Байетт все хорошо.

– Тогда почему мы ее не сожгли? Она жива. Я должна ее найти. Должна!

– И что потом? Мы не можем ей помочь.

Конечно, она права. Но это не имеет значения.

– Мы будем рядом, – говорю я. – Это единственное, что нам остается. И я не собираюсь сдаваться. Может, я и не знаю, где она сейчас, но я знаю, где она будет завтра ночью. И я пойду за ней.

– Нет. – Риз говорит тихо и резко, подавшись вперед. – Ты сама знаешь, что нельзя. Это нарушение карантина.

– И что? Я из лодочной смены. Лодочной смене разрешено выходить за забор.

Она закатывает глаза.

– Насколько я знаю, это касается походов за припасами, а не тайных вылазок на поиски подруги.

Я отмахиваюсь от ее слов. Нет ничего важнее карантина, говорили нам, но выбор между карантином и Байетт для меня даже не стоит.

– И даже если ты пойдешь, – продолжает Риз, – как ты планируешь вернуться в школу? – Она тянет себя за косу серебряными пальцами, и секущиеся кончики топорщатся во все стороны. – Ворота на замке, и…

– Я перелезу через забор, – с жаром перебиваю я. – Что-нибудь придумаю. Тут я спокойна.

– А я – нет, – говорит она и смотрит на меня; я вижу ее открытое, неуверенное лицо – и вздрагиваю, снова ощутив ту тягу, которую пыталась заглушить со дня нашего знакомства.

– Пошли со мной, – говорю я. – Пойдем вместе.

Мои слова творят чудеса. Только что она была со мной, и наши головы едва ли не соприкасались, а в следующий миг ее поза меняется на до боли знакомую. Руки скрещены на груди, челюсть стиснута, глаза ничего не выражают.

– Нет, – говорит она. – Делай что хочешь, но я с тобой не пойду.

Впервые я не хочу оставлять все как есть. На этот раз дело слишком важное.

– Почему?

Она раздраженно вздыхает.

– Гетти…

У меня заканчивается терпение. Я вцепляюсь в край койки так сильно, что всаживаю занозу глубоко в ладонь.

– Да что с тобой такое? Байетт – наша подруга! Неужели тебе не хочется ей помочь?

– Мои желания здесь ни при чем, – произносит она, но меня уже не остановить, и я говорю громче, чем следует, злее, чем сама от себя ожидаю.

– Потому что тебе все равно, – продолжаю я желчно. – Я знаю, что это делает тебя лучше меня, но я не могу поставить крест на всем мире, как делаешь ты.

– Это мне-то все равно? Да ты… – И она замолкает, осекшись, словно я сделала ей больно. На секунду все чувства проступают у нее на лице. Отчаянное желание, обреченность, ощущение предательства, боль от необходимости смотреть, как любимый остров крадет у нее людей, которые ей дороги, хотя она тщательно это скрывает.

– Ох, – вырывается у меня. Осипший вдруг голос застревает в горле. Все, что я говорила себе каждый день с момента нашего знакомства, было неправдой. Я говорила, что она холодная, а она, возможно, горела все это время. – Прости. Черт, Риз, прости меня.

Она лишилась обоих родителей, и вот к чему это привело. Вот что осталось в ее душе. Разгром. Я должна была понять. Должна была увидеть, что она любит не меньше моего. Только моя любовь придает мне сил, а ее – пригвождает к земле.

– Я бы хотела, – говорит она, не глядя на меня. – Я бы хотела быть как ты. Но я не могу пойти искать Байетт, если не смогла пойти искать его. Я думала, что лодочная смена – единственный способ попасть за забор, но ты – ты готова выкорчевать этот забор голыми руками. – Она судорожно вздыхает и тихо заканчивает: – Почему я не смогла сделать того же ради отца?

Впервые за все время я, кажется, знаю, что на это ответить. То, что говорили мне, когда я была маленькая и отца отправляли на операции.

– Ты его дочь, – говорю я. – Это не ты должна его защищать.

Она не отвечает, но слушает.

– А Байетт – наша подруга, – продолжаю я, наблюдая за Риз, и что-то в ее лице меняется. Я ее убедила. – И мы должны ее защищать, как она защищала бы нас. – Я собираюсь с духом и заканчиваю: – Как я защищала бы тебя.

На ее лице мелькает удивление, при виде которого меня обжигает стыд. Неужели это было настолько неочевидно?

Но тут она протягивает руку, и, когда ее ладонь касается моей, у меня перехватывает дыхание.

– Да, – говорит она. – Ладно.

Это все, что я могу сделать сегодня, и адреналин покидает меня так стремительно, что я едва не падаю на колени. Я улыбаюсь, отпускаю ее руку и ныряю под одеяло.

Я лежу на спине, по привычке оставив рядом место для Байетт. Я слышу, как Риз снимает куртку, чтобы накрыться ею. В спальне слишком тихо, и, несмотря на понимание, которого мы только что достигли, больше всего на свете мне хочется провалиться сквозь землю, чтобы нам не пришлось слушать, как мы обе усиленно притворяемся спящими.

– Слушай, – вдруг подает голос Риз. – Это ведь был не мой отец? По рации?

– Э-э… – Я не знаю, какими словами смягчить ее разочарование.

– Забудь, просто так спросила, – обрывает она меня смущенно, и я представляю, как она мотает головой. – Я просто… Я думала, что, если кто-то из родителей и вернется, это будет он.

Шорох, скрип деревянных реек – она устраивается поудобнее. Разговор окончен. Удивительно, что она вообще его начала.

Впрочем, сейчас, когда Байетт нет рядом, она другая. Возможно, я тоже изменилась. Я сжимаю кулаки, пытаясь собраться с мужеством. Я задавалась этим вопросом с момента нашей встречи, но если Риз не хочет говорить, то ничто ее не заставит.

– Тебе не обязательно отвечать… – начинаю я. У меня слегка дрожит голос. – Но, Риз, куда уехала твоя мама?

Я не вижу ее, а вместо этого наблюдаю за пятнами света, которые ее коса отбрасывает на потолок, и пальцем обвожу их мягкий размытый контур.

– Все сложно, – наконец говорит она. – Ну или мне просто хочется, чтобы все было сложно.

– Я не понимаю.

– Когда я узнавала в последний раз, она еще не покинула штат. Может, живет где-то в Портленде, не знаю.

– Что? – До Портленда от силы двести миль. Я всегда считала, что она уехала далеко или даже что Риз не знает, где она.

– Да, – говорит Риз. В ее голосе не слышно грусти, или злости, или вообще хоть каких-нибудь чувств. – Она не хотела оставлять Мэн. Она только меня хотела оставить.

Я не знаю, как на это реагировать. Но она разговаривает со мной. А значит, ей не все равно.

– Сочувствую, – говорю я. – Знаешь, ты могла бы рассказать мне об этом и раньше.

– Некоторые вещи принадлежат только тебе, – говорит она устало и сонно. – И живешь ты с ними одна.

Еще одно подтверждение того, насколько мы с ней разные. Риз никого не подпускает близко, а я всю жизнь мечтала быть частью другого человека. Приехав в Ракстер, я как будто наконец нашла свое место. Я как будто не знала, кто я, пока Байетт не объяснила.

И я знаю, что сказала бы Риз. Она сказала бы, что это нездоровое поведение, что это неправильно. Но разве у нас нет проблем посерьезнее? В конце концов, вокруг нас рушится мир.

Нет, Риз – это не Байетт, но она мне нравится. Мне нравится, как она умеет говорить без слов. Нравится даже, что я не всегда нравлюсь ей.

Глава 7

Байетт

Я стараюсь моргнуть но

Медленно густо как мой язык он горячий и сухой ломтик чего-то мир крадется мне под веки и я я я…

Просыпаюсь.

В голове разливается жар. Свет режет глаза, но я понимаю, что лежу в постели в какой-то комнате. У меня ничего не болит, но я чувствую каждую клеточку своего тела.

Комната большая. Она предназначена для чего-то другого. Облупленный линолеум на полу. Занавески вокруг моей кровати опущены наполовину, и я вижу покосившуюся доску объявлений на стене и три другие кровати, все пустые. Я тяну руку, чтобы коснуться занавески, откинуть ее, но

Я не могу пошевелиться. На запястьях ремни, а из руки торчит игла капельницы.

Где-то открывается дверь тяжелые, приглушенные шаги защитный костюм, бледно-голубой, я вижу его из-за занавески. Костюм отдергивает занавеску, встряхивает рукой, чтобы отцепить налипшую ткань, и говорит

Как ты?

Он говорит, что он парень.

Его зовут Дитрих.

Шутка. Он сам не знает, зачем это сказал.

Его зовут Тедди, и ему девятнадцать. Он всего лишь матрос, и это его первый день. Он пробыл в Кэмп-Нэше от силы неделю, а потом его направили сюда, и он до сих пор не знает зачем, потому что все его обязанности – таскать туда-сюда оборудование и глазеть в окно. К сожалению, он не понимает почти ничего из того, что говорят врачи из ЦКЗ, и лечение какое-то странное, и это его очень беспокоит.

Я вглядываюсь в него, пытаясь вспомнить, как выглядят парни. Я вижу только его глаза – остальная часть лица скрыта хирургической маской, а тело облачено в защитный костюм. Волосы у него каштановые, как у меня, кожа золотистая, но тусклая, как будто ей не хватает солнца.

Тедди задает мне вопросы. Тедди спрашивает, какой сегодня день. Он спрашивает, когда я родилась, как моя фамилия, сколько стоит молоко. Я не отвечаю я хочу, но слова не выстраиваются в предложения.

Шалтай-Болтай сидел на стене, говорит он. Шалтай-Болтай Шалтай-Болтай Ну же, ты должна это знать

Шалтай-Болтай свалился во сне, говорю я, и тут не могу о боже я забыла я забыла как это больно

как удар молнии как желчь подкатывает к горлу как дрожь в костях я трясусь и кричу и если не остановлюсь то рассыплюсь на части в глазах мокро живот тяжело вздымается

Тихо, говорит Тедди, пожалуйста не говори больше ничего ты нам обоим делаешь больно

Все хорошо, говорит он. Прижимает к моим губам чашку и струйкой вливает воду, пока я глотаю. Уходя, он запирает за собой дверь.

Я одна, в сознании, в своем теле. В комнате никого, только жужжит вентилятор где-то за занавеской. Рывок, еще один – но ремни на запястьях не поддаются.

Всю свою жизнь я была сплошной проблемой. И сейчас нахожусь на складе проблем. Сперва Ракстер, а потом эта комната – я шла сюда всю свою жизнь. Я была слишком одаренная, и мне было слишком скучно, и чего-то во мне недоставало, а может, наоборот, было в избытке.

Идею подала мать, а отец молча кивнул и ушел в другую комнату. Все лето они молчали, а потом просто посадили меня в машину и отвезли в Ракстер. Там никто ничего не знает, говорила я себе. Никто не знает, чем ты занимаешься, когда тебе скучно. Чем ты занимаешься просто потому, что можешь.

Тедди возвращается утром и говорит, что врачи работают над моим случаем. Ты только молчи, говорит он, и я не против молчать. Боль слишком свежа. Он раскладывает передо мной стопку бланков, расстегивает ремни на запястьях, отодвигает капельницу и помогает мне записать ответы.

Байетт

Байетт Уинзор

16 почти 17

14 января

Аллергии нет

Элизабет и Кристофер Уинзор

Бикон-Хилл

Улица?

Вест-Сидар

Дом?

6

Ты занервничала, говорит Тедди. Не нервничай.

Я с трудом вспомнила, пишу я.

Но ведь вспомнила.

Я просыпаюсь раньше чем должна капельница еще полная туман не могу сфокусироваться я закрываю глаза и снова оказываюсь в лесу в ту ночь ночь когда я сюда попала

Холодно сыро ирисы хрустят под ногами Уэлч крепко держит меня под руку так будет лучше говорит она это ради твоих подруг как будто я сделала выбор но я ничего не делала я ничего не решала она вытащила меня из лазарета мы спустились по лестнице дежурных нет Гетти где-то спит Гетти одна

Я нужна ей сказала я а Уэлч ответила нет сказала что она хочет чтобы я шла за ней

Через ворота в лес в кустах какие-то животные глаза как факелы теплое дыхание Уэлч у самого уха и вдруг люди ждут

Они забрали меня хотя я сопротивлялась я пыталась убежать укол в бедро туман в голове и Уэлч склоняется надо мной

Мне очень жаль говорит она и хуже всего то хуже всего то что она кажется не врет

Я замечаю что-то голубое в комнате – зрение вернулось в норму, мир обрел четкие контуры. Я едва успеваю оглядеться и проверить капельницу (пустая), как занавеска с шорохом отходит в сторону, а потом кто-то заходит за нее и встает у изножья кровати. Это женщина в костюме как у Тедди. В руках у нее узорчатая больничная сорочка.

– Здравствуй, – говорит она. Судя по тону, она улыбается. – Тебе пора переодеться.

Она отстегивает все мои ремни и помогает мне встать. От слабости у меня трясутся ноги, так что она раздевает меня; ее неповоротливые пальцы медленно расстегивают пуговицы рубашки и расшнуровывают ботинки. Секунду я дрожу в лифчике и трусах, а она во все глаза смотрит на меня, на мою спину, где сквозь кожу проступает второй позвоночник, а потом меня накрывает сорочка. У меня нет сил даже поднять руки и просунуть их в рукава. Ей приходится сделать это за меня.

Костюм на ней плотный, как у Тедди. Резиновый и жесткий. Видимо, потому, что они боятся меня – моей болезни. Но у ее костюма нет воротника, и я вижу, как пульсирует на шее жилка. Я могу считать ее пульс – раз, два, – и от этого становится немного легче.

– Все в порядке? – спрашивает женщина, застегивая ремни обратно. – Тебе удобно?

Я открываю рот, но она кладет мне на губы палец в перчатке.

– Давай пока ограничимся жестами. Тедди говорит, что у вас были небольшие проблемы с речью.

Она отдергивает занавеску чуть сильнее, и я вижу раковину, встроенную в столешницу у стены. Это не похоже на больницу. Есть в этом что-то тоскливое и обыденное. Как кухня в задней части храма или комната отдыха в офисном здании.

Женщина наливает воду в пластиковый стакан и держит его у моих губ, пока я не делаю глоток.

– Мы достанем тебе письменные принадлежности, – говорит она. – А пока отдыхай. Тебе столько пришлось пережить.

Я допиваю воду. Она выбрасывает стаканчик в мусорную корзину у изножья кровати и подходит ближе.

– Доктор Паретта, – говорит она, склонившись надо мной с правой стороны. – Могу я называть тебя Байетт? Или ты предпочтешь что-то другое? Может, прозвище?

Я мотаю головой.

– Значит, Байетт. Хорошо. Сейчас немного пощиплет.

Я не вижу, что она делает. Обзор загораживает ее складчатый костюм. Но когда она отходит, я вижу у нее в руках пузырек с кровью. Она подносит его к лампе. Прищуривается, словно понимает, что происходит внутри, а потом поднимает с пола у кровати небольшой холодильный контейнер и укладывает пузырек рядом с еще одним. На нем написано «РАКС» и что-то еще, но она закрывает контейнер, прежде чем я успеваю прочесть остальное.

– И последнее, пока я не забыла. А потом я тебя оставлю, и ты сможешь поспать.

Она берет мою руку, сжимает мне пальцы в кулак и наклоняет кисть так, чтобы я чувствовала каркас кровати. На нем круглая выпуклая кнопка.

– Это кнопка вызова. На случай, если боль станет слишком сильной или тебе что-то понадобится. Чувствуешь ее?

Я киваю. Она смотрит на меня, а потом выпрямляется. Выжидает еще пару секунд.

– Ты помнишь, как меня зовут?

Я разжимаю губы.

– Паретта.

Я хотела сказать это вслух, сказать хоть что-нибудь, снова услышать свой голос. Я не думала, что будет настолько больно. От одного слова не бывает настолько больно. Но мне больно – так, будто кто-то пытается вытащить мне позвоночник через горло.

– Что ж, – говорит Паретта. Она слегка задыхается, как после бега. – Больше мы этого делать не будем.

Глава 8

Я выныриваю из небытия. Я лежу на спине, а мир вокруг движется, пока четыре человека в защитных костюмах закатывают мою кровать в темную комнату. Я проверяю ремни на запястьях, но руки зафиксированы прочно, и нейлон натирает кожу.

– Доброе утро, – говорит мне один из них. С трудом, но я узнаю ее – узнаю по глазам и вьющимся русым волосам, собранным в хвост. Паретта.

Высокие потолки и ни одного окна. Это операционная – с привкусом какой-то импровизации. Стол в центре помещения застелен бумагой и залит холодным жестким светом. Мою кровать-каталку устанавливают рядом, начинают отстегивать ремни. Я могла бы сопротивляться, но дверь, через которую мы вошли, уже заперта, и, по правде сказать, я не понимаю, чего ради мне, собственно, это делать.

Не успеваю я насладиться свободой, как меня крепко берут за руки и за ноги и переносят с каталки на стол, а потом мне вытягивают руки и снова застегивают ремни. Я морщусь: из-за выступающих позвонков второго хребта лежать на столе слишком жестко. Один из врачей надевает мне на левую руку манжету тонометра, и я чувствую, как она затягивается, а второй фиксирует у меня под носом кислородную трубку. Затем наступает черед датчиков, которые закрепляют на лбу и груди, и я вижу, как на экранах вспыхивают кусочки меня и начинает записываться биение моего сердца.

– Не волнуйся, – говорит кто-то. Это Паретта, она наклоняется надо мной и отводит от моего лица прядь волос. – Ты здесь, чтобы помочь нам понять, что происходит и как это исправить.

Остальные три врача медленно отходят, исчезая из поля зрения. Остаемся только мы с Пареттой.

– Мы работали с твоими подругами, – продолжает она. – И думаем, что мы очень близки к реальному прогрессу. Но мне нужна твоя помощь. Ты поможешь мне, Байетт?

Мои подруги? Я здесь не первая? Я открываю рот, чтобы спросить, но Паретта кладет сверху ладонь.

– Помнишь? – говорит она. – Ни звука. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как все закончится.

Она отводит руку, берется за стоящий рядом столик и подкатывает его ближе. Серебряное на серебряном. Букет скальпелей, завернутых в пластик. Я начинаю биться: вид ножей пробуждает внутри животный страх. Что-то сжимается у меня в животе. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не заорать.

Но она тянется не к скальпелям. Ее интересует нечто маленькое и безобидное на вид, лежащее рядом с бутылкой воды. Круглая желтая таблетка в прозрачном футляре.

– Вот и все, – говорит она, вытряхивая таблетку в ладонь. – И нечего так переживать.

Я успеваю увидеть, что на пустом футляре написано «РАКС009», а потом Паретта берет меня за челюсть и силой открывает мне рот. Таблетка падает на язык и медленно начинает таять, оставляя горечь.

009. Девятая версия таблетки? Или девятая девушка, привязанная к этому столу.

Я глотаю таблетку и давлюсь, когда горечь доходит до задней стенки глотки. Паретта внимательно наблюдает за мной, затем берет бутылку – такую же, как те, что присылают в Ракстер. Она откручивает крышку и, приподняв мне голову, вливает мне в горло немного воды. На языке после таблетки остался комок порошка, и мне требуется несколько глотков, чтобы его смыть.

Я ожидала, что что-то случится сразу – что второй позвоночник расплавится, а голос вернется в норму. Но проходит минута, другая, третья. Паретта куда-то уходит, и, изогнув шею, я вижу, что она присоединяется к остальным врачам, которые подпирают стену. Они ждут. И я тоже жду.

Время идет, и сознание начинает от меня ускользать. Я очень устала. Все тело болит, второй позвоночник слишком хрупок для такого давления. Может, все не так уж плохо, если мне наконец дадут отдохнуть.

И тут оно происходит. Вспышка. Мне знакомо это чувство.

Оно бывает за секунду до приступа. Его сложно описать, сложно дать ему определение, но ради одной этой секунды я почти готова смириться с токс. Боль и утрата – справедливая цена за то, что испытываешь в этот момент. За силу, за могущество, за готовность обнажить зубы.

Я жду, когда ощущение схлынет, как бывало раньше; жду, когда оно превратится в ослепляющую боль. Но оно только усиливается, охватывая все тело и разрывая меня изнутри, и я чувствую, как руки сами собой сжимаются в кулаки, и ногти глубоко вонзаются в ладони. Кардиомонитор сходит с ума, комнату заполняют писк и сигналы тревоги.

– Что происходит?

– Снимите показания!

Врачи кидаются собирать данные; их силуэты мелькают вокруг меня. Я зажмуриваюсь. Это мое тело. Оно будет делать то, что я хочу.

Успокойся, думаю я. Держи это в себе.

Но мне не хочется держать его в себе. Я слышу, как оно низко рычит, требуя выпустить его на волю. Мы с тобой всегда были вместе, говорит оно, а эти люди пытаются нас разлучить.

Моя спина выгибается, я распахиваю глаза. Я бьюсь на столе, мечусь из стороны в сторону, пытаясь разорвать ремни. Паретта стоит у меня в ногах и зовет по имени, но это она поступила так со мной. Я начинаю кричать.

Из носа бежит кровь, спину пронзает мучительная боль. Паретта зажимает уши и пятится, и тогда я кричу снова, бросаясь на ремни. Могущество ревет в моем теле – дар, который вручила мне токс. Один из ремней лопается.

Я срываю второй ремень и спрыгиваю со стола, но остальные врачи уже рядом. Они хватают меня за руки и оттаскивают назад, а я лягаюсь и расцарапываю ногтями их защитные костюмы.

– Байетт! – кричит Паретта. – Байетт, тебе нужно успокоиться.

И я вдруг ощущаю желание – не сбежать, нет, не избавиться от ремней. Я хочу сделать ей больно.

Я успеваю сделать один шаг, прежде чем они втыкают мне в шею шприц и мир погружается в темноту.

Глава 9

Гетти

Я просыпаюсь с головной болью. В висках стучит, за сросшимися веками колет. Я хватаюсь за край кровати и жду приступа. С самого первого случая все они начинались с такой же боли, за которой следовало нечто еще более мучительное. В последний раз горло у меня забилось мокрой паутиной, такой плотной, что я не могла вдохнуть, и кровавой, словно ее вырвали у меня из желудка.

Головная боль вроде этой может означать, что приближается новый приступ. Или, как сказала бы Байетт, что у меня просто болит голова.

Наверху скрипит койка Риз, и я вспоминаю подробности прошлой ночи. Голос Уэлч, разговор по рации. Иголку с ниткой, надежно спрятанные в моем кармане. Байетт где-то в доме. И если я не найду ее сегодня днем, я найду ее ночью. Перелезу через забор между полуночью и рассветом. Вместе с Риз мы проследим за Уэлч до дома Харкеров и найдем Байетт. И она будет жива.

– Лежать и молчать, конечно, здорово, – раздается сверху голос Риз, – но завтракать-то мы когда пойдем?

В дни, когда поставок нет, обеды проходят спокойно, почти дисциплинированно. Все хорошее быстро разбирают в первый день после вылазки. Остается то, что никто не захотел. Большинство девочек ждут в вестибюле, но от каждой маленькой группы отделяется по одному делегату, и мы отправляемся в южный коридор, на кухню, где Уэлч выдает нам еду и бутылки с водой, которые мы разделим с остальными.

Получать еду всегда было моей обязанностью. Байетт говорила, что мне сочувствуют больше всего, а значит, я смогу выбирать куски получше. Риз побаивались, и в дни поставок это было нам на руку, но сегодняшняя игра называется жалостью, и я в ней – козырная карта.

Я оставляю Риз в вестибюле и иду за Кэт в южное крыло. На углу, где коридор поворачивает влево, расположен кабинет директрисы – одно из немногих мест, куда нам до сих пор запрещено входить. Я была там всего дважды: в свой первый день в Ракстере и в следующем семестре, когда меня отчитали за болтовню во время собрания.

Может, здесь они держат Байетт, думаю я. Я кладу руку на задвижку, не успевая сообразить, что делаю это средь бела дня в присутствии Кэт.

Я отстраняюсь от двери и поспешно догоняю ее. Она улыбается, не спрашивая, как я себя чувствую и какого черта творю, и я благодарна ей за это. После символического завтрака я обойду здание с другой стороны и загляну в окна кабинета директрисы. И продолжу поиски, если не найду там того, что ищу.

Вместе с Кэт мы поворачиваем за угол и заходим в кухню с ее стеклянной крышей и черно-белым кафелем. Когда я была здесь в последний раз, Байетт лежала на полу и рассыпалась на части. Когда я была здесь в последний раз, мой мир рухнул.

Хватит, говорю я себе. Я делаю все, что в моих силах. Скоро я ее верну.

Несколько человек уже стоят в кухне и ждут Уэлч с ключами от кладовой, где хранится еда. Я страшусь того момента, когда придется посмотреть ей в глаза, но ведь она не может знать, что я подслушала ее ночью.

– Привет, – говорит Эмми. Ее макушка едва доходит мне до плеча, у нее гладкие, еще по-детски тонкие волосы. После недавнего приступа она бегала по потолку в восторге от того, что стала как все, хотя и выкашляла из себя несколько лишних зубов, но сегодня она ведет себя подчеркнуто серьезно. Еще бы: она здесь по поручению Лэндри и, наверное, чуть не лопается от гордости представлять девушку с вершины того, что осталось от ракстерской иерархии.

– Я просто хотела сказать, надеюсь, что ты в порядке. После того что случилось с Байетт.

– Спасибо, – произношу я в надежде, что это всё, но она продолжает:

– Мы молимся о ее выздоровлении. – Эмми в точности копирует изысканность формулировки и осторожную дипломатичность Лэндри.

– Уверена, она вам признательна, – говорю я, закатывая глаз. Головная боль не унимается, только притупилась до постоянной назойливой пульсации. Я к ней привыкла, но это не значит, что я предпочла бы тишине Эмми, которая играет в Лэндри.

Раздаются шаги, и наше внимание обращается на дверь. Наконец в кухню спешно входит Уэлч, на ходу снимая с пояса связку ключей. Где она была? С Байетт? Она выглядит в точности как вчера; по ней не скажешь, что она что-то скрывает. Но после того, что произошло на причале, я поняла, что внешность обманчива.

– Простите, – говорит она, когда мы окружаем ее. В уголке ее рта желтоватая, пахнущая чем-то кислым корочка. Наверное, от одной из язв, которыми их с директрисой наградила токс. – Были небольшие проблемы. Ну что, кто первый?

Раньше еду получали по старшинству, как в других школах, как было до токс. А потом мы сообразили, что старшие всегда будут старшими. Никто из нас не мог покинуть школу. Теперь мы каждый день меняемся по годам, и сегодня первыми идут младшие, вот почему Лэндри отправила за едой Эмми. Она безошибочно выбирает, кого прислать, поэтому всегда ест первой. Мы с Кэт – ближе к середине, за нами Джулия и несколько девушек, одноклассниц Карсон.

Когда очередь доходит до меня, я ныряю под притолоку в кладовую и отхожу в сторону, пропуская внутрь Кэт. Сегодня она выглядит неплохо, кожа почти зажила. Первый год мы думали, что это признак улучшения. Вот только волдыри продолжали возвращаться, с каждым разом всё больше и глубже, пока сквозь них не начала проступать кость.

Кладовая располагается в пристройке к кухне. После каждой вылазки лодочная смена относит сюда все, что не разобрали сразу, распаковывает и выгружает в мусорные ведра на хранение. Каждый день Уэлч вытаскивает одно из них на середину узкой комнатки и позволяет нам в нем порыться. Все, что мы берем, она пересчитывает и записывает.

Кэт смахивает с куртки налипшую паутину и вздыхает, глядя на рассыпанные по полу кубики рафинада – видимо, часть забрала с собой Эмми.

– Муравьи наползут.

– Бывало и хуже.

Я нависаю над ведром и докапываюсь до дна, где некоторые пытаются спрятать что-нибудь на будущее. Пачка вяленого мяса – это то, что нам нужно, но я медлю. Я видела, как лодочная смена выбросила еду, которой хватило бы на всех. Я не имею права ничего брать. Я не заслужила.

Но я здесь не только ради себя. Я здесь ради Риз. И нам обеим нужно поесть, если мы хотим добраться ночью до дома Харкеров.

– Я возьму вяленое мясо и ту штуку из медовой горчицы, которую никто не ест.

Кэт берет упаковку тостов и пачку риса. Улучив момент, она сует в карман маленькую коробочку с изюмом.

– У Линдси день рождения, – тихо поясняет она. – Не говори Уэлч, пожалуйста.

Я оглядываюсь на Уэлч, которая поигрывает ключами, подпирая плечом дверной проем. Кажется, она ничего не слышала.

Выходя из кладовки, я демонстрирую Уэлч свою добычу, с трудом сдерживая дрожь в руках. Как она может стоять с таким видом, будто ничего не случилось? Будто она не держит взаперти мою лучшую подругу? Я натягиваю улыбку и стараюсь не думать о том, что происходит с Байетт, пока я стою в кухне на полу, все еще заляпанном ее кровью.

– Хорошо, – рассеянно говорит Уэлч. – Можешь идти.

Я прикусываю губу, сдерживая рвущиеся с языка вопросы, быстро выхожу из кухни и возвращаюсь в вестибюль, где с удивлением вижу Риз в компании Карсон. Риз сидит, уставившись на свои ботинки, а Карсон беспомощно смотрит на нее с хорошо знакомым мне видом человека, запуганного ее бесстрастным молчанием.

– Привет, – говорю я, подходя ближе. – Карсон! Какой приятный сюрприз.

– «Сюрприз» – очень хорошее слово, – ворчит Риз.

Я бросаю на нее сердитый взгляд – несправедливо язвить над Карсон, которая этого даже не понимает, – и она пожимает плечами.

– Доброе утро, – раздается у меня за спиной голос Джулии.

– Еще одна. Класс, – говорит Риз, но на этот раз немного мягче, и почти виновато косится на меня.

Я сажусь рядом, стараясь не выдать удивления, а Джулия устраивается напротив. Как правило, мы предпочитаем держаться своим кругом, но, раз уж я теперь лодочница, значит ли это, что Джулия и Карсон входят в мой круг? Или они пришли убедиться, что я не выдала Риз никаких секретов?

Мы завтракаем в неловкой тишине. Мне нечего сказать; Риз, понятное дело, тоже, и каждая минута оттягивает поиски Байетт.

Карсон выпрямляется, открывает рот, чтобы завести беседу, и Риз испепеляет ее взглядом.

– Так, на всякий случай: нам не обязательно постоянно разговаривать.

– Извини, – говорю я и с осуждением смотрю на Риз. Ей хватает приличия принять слегка виноватый вид. – Мы просто устали.

– Ничего страшного, – произносит Джулия. Кажется, она только рада отдохнуть от разговоров. Из-под ее рубашки виднеется свежий синяк, и она выглядит измученной, словно, увеличиваясь в размерах, он высасывает из нее жизнь. Она сплевывает на пол кровь, не потрудившись вытереть за собой.

Свою долю мяса я доесть не могу. От одного запаха меня мутит, а если сосредоточиться на этом, если задуматься об этом, то через дымку тупой боли в слепом глазу начинает ощущаться покалывание. Риз ничего не говорит, просто забирает у меня мясо и прячет в карман на будущее.

В таком освещении она очень похожа на отца, каким он был раньше: тот же волевой подбородок, те же глаза, омытые золотистым сиянием.

Интересно, о чем она думает, когда смотрит на меня. Точно не о моих родителях – в отличие от многих, у меня на стене никогда не было их фотографий.

Я редко о них вспоминаю. Я знаю, что должна делать это чаще. Первые пару месяцев после начала токс я думала о них постоянно. Я стояла в очереди на радиосвязь ради короткого, вымученного обмена репликами. Но потом связь оборвалась, а ситуация обострилась, и это перестало иметь значение. Потому что, если я когда-нибудь снова увижу родителей, они захотят услышать, что я скучала, что разлука с ними была худшим, что я когда-либо испытывала. И тогда мне придется лгать – если я вообще смогу открыть рот.

В глубине души я действительно верила, что все будет так легко. Запертая дверь где-нибудь в задней части школы, а за ней – Байетт.

В глубине души я была ужасной дурой.

После завтрака Риз вышла со мной на улицу и стояла на стреме, пока я заглядывала в кабинет директрисы через окно. Ничего – только массивный старый стол и пирамида картонных коробок в углу.

– Байетт нет, – докладываю я Риз в который раз после сотни кабинетов, классных комнат, чуланов и уборных. Все нараспашку, словно ждут меня, словно хотят что-то доказать. Наконец я не выдерживаю – я не могу больше игнорировать пульсацию в висках и не чувствую ничего, кроме вины за то, что подвела Байетт.

И тогда Риз берет меня за руку, как прошлой ночью, и ведет на улицу. Воздух бодрит, быстро разгоняя кровь и унимая головную боль.

– У нас еще есть сегодняшняя ночь, – говорит она негромко. – Еще не все потеряно.

Мы бесцельно идем по северной стороне школы к краю мыса. По левую руку, на территории, утес сходит на нет, а впереди виднеются тетербольный столб и ржавые качели; то и другое покосилось, а сухая трава вокруг покрыта инеем. От холода колет легкие, и я перестаю чувствовать нос, но вовсе не против. Здесь я могу дышать. Здесь я чувствую, что живу.

Вокруг простор, не ограниченный лесом, и я думаю об этом, когда говорю «нам нужно оружие» так внезапно, что Риз спотыкается.

– Зачем?

Мое тело все еще помнит дрожь и страх, которые овладели мной, когда в тот первый день в лесу я бежала, спасая свою жизнь.

– Поверь мне, нам нужно оружие.

– Ладно. – Риз хмурится. – Но я сомневаюсь, что у нас получится незаметно от Уэлч стащить из кладовой ружье.

Мимо проходит стайка девочек – может, думают помыть голову или украсть пару одеял, а может, просто хотят сменить обстановку и поскучать в новом месте; мы киваем им в знак приветствия и напряженно улыбаемся. Две из них на год младше нас, еще две – Сара и Лорен, наши одноклассницы. Лорен мне нравится, а вот Сара во время моей третьей недели в Ракстере стащила у меня последнюю чистую юбку, и меня наказали за нарушение дресс-кода. И я терпеть не могу, как она хвалится своими мутациями. Одно сердце, двойной пульс – ну просто фантастика. Она думает, это знак того, что она будет жить дольше нас. По мне, это знак того, что она в глубокой жопе.

– Привет, Гетти, – говорит Лорен, сбавляя шаг. – Ты не знаешь, сегодня есть стрельба?

Будь это так, Уэлч предупредила бы нас за завтраком, и мне хочется об этом напомнить, но ведь я теперь лодочница. Я та, к кому они идут с вопросами.

– Нет, – говорю я. – Приятного дня!

– «Приятного дня»? – вполголоса повторяет Риз, и я слышу в ее тоне с трудом сдерживаемую улыбку.

Лорен выглядит слегка разочарованной, но только пожимает плечами.

– Спасибо. Увидимся, Гетти.

– Только посмотри на себя, – говорит Риз, когда они уходят. – Прямо как политик. Или кассир в торговом центре.

Так она подразнивала меня, когда Байетт была рядом: те же слова, то же насмешливое выражение. Но на этот раз получается как-то мягче. По крайней мере, это звучит не обидно.

Я собираюсь предложить ей вернуться в школу и последить за кладовкой на случай, если Уэлч в какой-то момент оставит ее без присмотра, когда Риз дергает меня за рукав. Она кивает мне за плечо, на пустую темную конюшню.

– Стрельба, – говорит она. – Вот где можно взять оружие.

– Как?

Но она уже идет к конюшне, оставляя на белой от инея траве цепочку следов.

Сейчас в конюшне никого нет. Пустые денники, летающая в воздухе пыль и распахнутые навстречу океану двери, через которые внутрь врываются порывы холодного воздуха. Я иду за Риз к дальней части конюшни, где за тюками сена, изображающими цель, стоит запертый сундук, предназначенный для седел и стремян. Теперь Уэлч хранит в нем дробовик, из которого мы стреляем на занятии.

– Минутку, – говорит Риз, опускаясь на корточки перед сундуком. На нем всего один навесной кодовый замок, судя по виду, насквозь ржавый, так что сломать его должно быть нетрудно. Уэлч заметит, если мы его собьем, но, когда я собираюсь сказать, что наша цель оправдывает любые средства, Риз начинает поворачивать колесики с цифрами. 17-03-03. Ее день рождения.

Раздается щелчок, и она с довольной улыбкой поднимает на меня глаза.

– Комбинацию устанавливал папа, – поясняет она. – Я так и думала, что Уэлч не станет ее менять. – Риз откидывает крышку, берет дробовик, лежащий на груде старой амуниции, и роется в сундуке в поисках патронов. – Что теперь?

– Нужно где-то его спрятать, – говорю я, все еще не веря нашей удаче, когда она прячет в карман пару завалявшихся патронов, которые из-за мороза липнут к коже. – Где-нибудь у забора, чтобы проще было захватить его по пути наружу.

Слева от ворот есть небольшая еловая рощица, куда некоторые из старшеклассниц в дни посещений раньше водили парней с материка. От мысли пойти туда с Риз я заливаюсь краской, но там и впрямь можно без опаски спрятать дробовик.

– Хорошо, – говорит Риз и протягивает мне оружие. Я неуверенно принимаю его, и она, развернувшись, сбрасывает с себя куртку. На ее месте я бы уже тряслась от холода, а у нее появляется всего несколько мурашек на руках. – Сунь его за ремень, и я пронесу его на спине.

Это должно сработать, но я не могу сдержать нервного смешка. Она оглядывается на меня через плечо.

– Что? У тебя есть идея получше?

Может, дело в ее готовности помочь мне – рискнуть жизнью ради Байетт, потому что я ее об этом попросила, – а может, в контуре ее подбородка и манящем сиянии волос, но она сделала мне подарок, и я хочу дать ей что-то взамен.

– Слушай, – говорю я. – Хочешь поучиться стрелять?

Я жду, что она огрызнется, но она с настороженной вежливостью говорит:

– Я умею стрелять.

– Я имею в виду, с другой руки. – Наступает пауза, и на ее лице появляется что-то вроде сомнения, но все-таки не отказ, так что я пробую снова: – Я стреляю с правой. Я могла бы тебя научить.

– Ладно, – говорит она. Она нервничает, но настроена решительно. Как и я.

Я возвращаю ей дробовик, веду ее в начало конюшни и указываю на присыпанный опилками пятачок земли. Риз занимает место, набрасывает на плечи куртку, а я встаю рядом с ней.

– Покажи мне, как ты обычно стоишь.

Она мигом ощетинивается. Неделю назад я бы сказала: это потому, что она ненавидит, когда ей указывают, что делать. Так и есть, но еще мне кажется, что она ненавидит проявлять перед кем-то слабость.

– Просто покажи, – мягко повторяю я.

Она неохотно упирает приклад в левое плечо и берется за стол правой рукой. Она пытается положить серебряный коготь на спусковой крючок, но ее пальцы слишком тонкие и не могут его ухватить.

– Видишь?

– Вижу, но это ничего. Теперь встань по-другому: выстави левую ногу вперед и разверни бедра.

Нас учат стрелять из позиции, в которой свободное плечо развернуто к цели, а плечо под прикладом отведено к спине. Уэлч называет ее угловой стойкой. Она говорит, это для того, чтобы попасть в цель с первого выстрела на случай, если нам перестанут присылать патроны и придется экономить.

Риз выставляет ногу, перебрасывает дробовик на правое плечо, придерживая ствол серебряной рукой, и подносит другую руку к спусковой скобе. Плечи она держит правильно, но по тому, как ровно расположены бедра, видно, что ей мой вариант не по душе.

– Придется сделать, как я говорю. Ну же, давай.

– Я так цели не вижу.

Я смеюсь.

– Если уж я вижу с одним глазом, то ты и подавно сможешь.

Она возится с дробовиком, пристраивая его поудобнее, но в такой позиции у нее ничего не выйдет. Я встаю у нее за спиной и подношу руку к ее бедру.

– Можно?

Она поворачивает голову, обнажая нежную кожу на шее, и у меня перехватывает дыхание. Секунду назад ничего не было, мы с ней просто были вдвоем так же, как бывали вдвоем сотню раз. Но это другое. Байетт нет, и между нами никого.

– Да, – говорит она тихо. – Можно.

Я кладу одну руку ей на бедро, а другую – на талию. Через куртку я ощущаю ее тепло, живое тело совсем рядом, и если бы не чувствовала этого, то не поверила бы, но она дрожит. Риз, суровая, сдержанная, стальная Риз трясется от моего прикосновения.

– Вот так, – говорю я, разворачивая ее параллельно себе. Ее тело изучает форму моего, и я тяжело сглатываю. – Нет, плечи не уводи.

Она снова поднимает дробовик, и мы вместе укладываем его как надо; я продолжаю удерживать ее бедра в правильном положении, наклонив к ней голову. Когда она закрывает один глаз, чтобы прицелиться, я смотрю на ее темные ресницы.

– Молодец, – говорю я нетвердо. – Идеально.

Мы стоим неподвижно – ее тело повторяет контуры моего, – и она расслабляется. Совсем чуть-чуть, постепенно, но теперь я грудью ощущаю ее горячую спину. Мое сердце колотится как одержимое, пульс стучит в висках. Я никогда еще не была к ней так близко, никогда не видела шрам на крыле ее носа и участок кожи, где волосы заведены за ухо. Это место выглядит таким мягким, тоненьким, как бумага, и я, сама того не сознавая, протягиваю руку и касаюсь подушечкой пальца венки, которая проступает на коже едва заметной голубой нитью.

Она резко поворачивает голову. Я отдергиваю руку. Открыв рот, я чувствую, как во мне нарастает паника. Не могу поверить, что все испортила. Слишком осмелела, подошла слишком близко, когда мы только начали узнавать, как нам стать друзьями.

– Извини, – бормочу я. Я готова на все, лишь бы вернуться на безопасную почву. – Зря я это сделала.

Она молча смотрит на меня, и я чувствую ее частое и прерывистое дыхание. Изо рта у нее вырываются облачка пара, серебряная рука с дробовиком висит плетью.

– Что это было? – наконец спрашивает она.

Три года я прожила с этим чувством, не зная его имени. Но сейчас Риз стоит передо мной с сияющими волосами и пылающим сердцем, и я понимаю, что знала это имя прошлой ночью, в нашей комнате, когда смотрела в темноте на ее прекрасное и странное лицо. Я знала его в день нашего знакомства, когда она взглянула на меня так, словно не понимала, что я такое. Это имя было со мной все три года.

– Ничего, – твердо говорю я. Ничего, совершенно ничего. Я еще могу закрыть эту дверь. У меня большой опыт. – Не бери в голову.

– Нет, Гетти, тебе придется объяснить. – Она кладет дробовик на импровизированный стол, не сводя с меня глаз. – Придется, потому что я, кажется, схожу с ума.

– О чем ты? – Я надеюсь, что мой голос звучит достаточно беззаботно. Я это умею – умею притворяться, умею вывернуться из любой ситуации.

Но ее не так просто провести.

– О том, что ты ведешь себя по-другому, – говорит она, и я могу поклясться, что она покраснела, но она упрямо сжимает челюсть в так хорошо знакомой мне отчаянной решимости. – О том, что ты смотришь на меня так, словно наконец-то обратила внимание на мое существование.

Словно я наконец-то… Боже, да ведь она ничего не поняла. Он и правда не понимает.

– Это не…

– Так вот, – продолжает она, не обращая внимания на мой лепет, – я хочу, чтобы ты объяснила мне, что это было. – Шаг вперед, и холодное сияние ее косы касается моей кожи. – Я хочу знать, правильно ли я понимаю происходящее.

У меня перехватывает дыхание. Она ведь не всерьез? Я не привыкла к такому, не привыкла к тому, как распускается в сердце тугой бутон. Я слишком давно перестала на что-либо надеяться.

– А что, по-твоему, происходит?

– Вот это. – Она протягивает руку и переплетает пальцы с моими. Все это время она смотрит на меня и говорит так уверенно, так решительно, но я чувствую, что она дрожит, совсем как я. Совсем как если бы хотела этого так же долго, как хотела я.

А может, так оно и есть? Всякий раз, когда она ставила меня на место, когда выстраивала между нами стену… она делала это, потому что хотела меня и думала, что я никогда не захочу ее. Если что и дается Риз хорошо, так это самооборона.

Но теперь я вижу правду и понимаю, что мы делали ради друг друга, на какие уступки шли, какие обиды проглатывали. Как бы больно нам ни было рядом, ни одна из нас не могла отпустить другую.

– Да, – говорю я. – Да, правильно.

Мы не двигаемся, и я слышу только, как мое сердце отсчитывает секунды. Но вот Риз судорожно вздыхает, и мы обе смеемся и валимся друг на друга, соприкасаясь головами, потому что от облегчения нас не держат ноги.

– Ну ладно, – говорит она, и ее серебряные пальцы осторожно очерчивают линию моего подбородка. Она едва касается меня, но я чувствую ее прикосновение и загораюсь от него, как бумага от спички. Смех стихает, и изгиб ее тела повторяет мой. Когда она целует меня, с ее губ не сходит улыбка.

И с моих тоже.

Глава 10

Вечер. Мы снова в комнате. Покинув конюшню, мы спрятали дробовик среди елей у забора и присыпали его ворохом прелых листьев. Риз рядом, как обычно, и между нами ничего не изменилось – ничего, кроме взгляда в ее глазах и жара в моих венах.

Она валяется на моей койке и наблюдает за тем, как я меряю комнату шагами. С каждым дюймом солнца, уходящего за горизонт, внутри меня все туже сжимаются кольца ужаса. Все ближе минута, когда ворота откроются и Уэлч уведет Байетт в лес.

В коридоре девочки шумно поднимаются по лестнице и расходятся по комнатам. Скоро отбой. Мы просидели в роще до самого вечера, молча глядя, как удлиняются тени от стальных прутьев забора. Я не голодна – одна мысль о еде, подстегнутая чувством вины, вызывает у меня тошноту, – но в этот самый момент у Риз бурчит в животе так громко, что слышно с противоположного конца спальни.

Я останавливаюсь и смотрю, как Риз садится в постели, достает из кармана остатки вяленого мяса и запихивает почти всё в рот.

У нас должно быть больше еды, думаю я, чуть не вздрагивая. И было бы, если б я не помогла тогда Уэлч.

Заметив мой взгляд, Риз с трудом сглатывает и протягивает на ладони остатки, которых едва хватит на один укус.

– Прости. Ты тоже хотела?

У меня вырывается сиплый смешок. Как же это глупо. Уэлч отняла у меня лучшую подругу, а я продолжаю хранить ее секрет.

– Я должна тебе кое-что рассказать.

И я описываю все как есть, не подбирая слов. Мешки, полные еды, странные упаковки и то, как буднично Уэлч положила руку на револьвер и спросила, не совершила ли она ошибку. Я говорю, и у Риз все больше отвисает челюсть. Ее темные, широко раскрытые глаза недоверчиво смотрят на меня снизу вверх.

– Ты не шутишь, – говорит она, когда я заканчиваю.

Я киваю. Я не стала рассказывать ей про шоколад, но я действительно не вижу в этом смысла. И отчасти мне хочется сохранить это воспоминание для себя.

– Да, – говорю я. – Мы просто выбросили всё в воду.

Она ничего не говорит, только пялится в окно, сжав кулаки, и у меня начинает сосать под ложечкой. Я не могла все испортить. Не сейчас, когда между нами все только начинается.

– Ты злишься?

Она фыркает.

– Конечно злюсь.

– Я имею в виду, на меня.

Она переводит взгляд на меня и осторожно продевает пальцы в петлю на моих джинсах. Как я могла не замечать этого тепла в ее глазах, предназначенного мне одной?

– Как я понимаю, у тебя не было выбора.

Конечно, это не оправдание, но мне становится легче.

Я слышу, как Джулия идет по коридору, останавливаясь перед каждой комнатой для проверки. Мы с Риз обмениваемся взглядами и к тому моменту, когда Джулия заглядывает к нам, уже лежим вместе на нижней койке. Там, где нам положено находиться. Две послушные девочки.

– Трое, – говорит Джулия, а потом деликатно прокашливается. – Простите. Двое.

Она уходит, а я принимаюсь разглядывать пол, и мой мир сужается до полосок темноты между половицами. Через несколько часов Уэлч отправится в дом Харкеров, а мы пойдем за ней, пойдем через лес, нарушая карантин, сражаясь за свою жизнь – и жизнь Байетт.

Я смогу – ради нее. Я обязана.

Холодные чешуйчатые пальцы Риз смыкаются на моем запястье. Вокруг нас сгущается темнота, и, когда я поворачиваюсь к ней, сияние ее волос играет на нашей коже, а коса отбрасывает на потолок причудливые тени.

– Тебе нужно отдохнуть, – говорит она так мягко, что я едва ее узнаю. – Тебе понадобятся силы.

– Не могу. – За окном поднимается луна, и я могу думать лишь о том, в каком положении она была прошлой ночью, когда я отметила время. Я гоню прочь грызущую меня тревогу. – Что, если мы ее упустим?

– Я покараулю. – Матрас прогибается, когда она садится, а потом набрасывает мне на плечи свою куртку. – Спи.

Если я засну, мне по крайней мере не придется беспокоиться о том, что мы задумали. Я позволяю ей уложить себя в постель и вытягиваюсь на своей половине, оставив место для нее. Кровати в Ракстере узкие, рассчитанные на одного, но я делила кровать с Байетт с первого дня токс. Мне не привыкать.

А возможно, мне так казалось. Риз ложится рядом, и ее плечо упирается мне в грудь. Ничего подобного я прежде не испытывала. Это не Байетт, чье тело для меня почти как мое собственное. Я чувствую каждую клеточку тела, которой касаюсь Риз, слышу каждый ее вдох так, словно в мире не существует других звуков.

– Все нормально? – спрашивает она.

– Ага.

Я устраиваюсь, прячу лицо у нее на шее. Закрываю глаза в надежде, что мне приснится Риз и сегодняшний день в конюшне.

Вместо этого меня ждет Байетт, и я беру ее за руку и веду в лес. Вокруг темно, но почему-то это совсем не мешает мне, когда я зашиваю ее в саван.

Глава 11

Байетт

Я солгала, когда мне было десять.

Это было после летних каникул. Моей лучшей подругой тогда была девочка по имени Трейси, всегда одетая с иголочки, и, когда Трейси вернулась с каникул, она рассказала мне, что подружилась в лагере с новой девочкой.

Я не ездила в лагерь. Я ни с кем не подружилась.

И тогда я рассказала Трейси кое-что другое. Я сказала ей, что познакомилась с девочкой по имени Эрин, которая каждое лето ездит верхом и купается. Она ходит в другую школу, сказала я, и живет на моей улице, в нескольких домах от моего.

Я сочинила несколько писем и сказала Трейси, что они от Эрин. Еще у меня была совместная фотография с кузиной, которую я терпеть не могу, и я показала ее Трейси и сказала, что это Эрин. А потом, какое-то время спустя, я сказала ей, что Эрин нет дома, а ее мать сказала, что она больна. А на следующий день я оделась в черное и сказала Трейси, что Эрин умерла.

Трейси плакала. Она плакала перед матерью и перед учительницей, которая отвела меня к куратору и спросила, что случилось. И я рассказала ей ту же историю. Потому что мне нравилось – нравится – видеть, на что я способна.

Я несколько раз жмурюсь и вижу маму в окне палаты – окно и маму, которая стоит в голубом, как небо, костюме.

– Я думала, мы это уже обсуждали, – говорит она.

Обсуждали и даже закрыли эту тему, но оно сидит глубоко внутри, у самого сердца, и я не могу избавиться от этого чувства. Окно захлопывается и исчезает, а мама начинает расти.

– Мы очень тобой разочарованы, – говорит она, упираясь головой в потолок. – Разочарованы разочарованы разочарованы.

Обычно все происходило случайно. Я лгала, когда не собиралась лгать. Пользовалась уловками, которыми не собиралась пользоваться. Я открывала рот и произносила что-нибудь странное, новое, чужое – как будто внутри меня сидел другой человек.

Простите меня, говорила я родителям, когда вскрывалась очередная моя ложь. Я не хотела ничего дурного. И иногда это была правда.

А иногда – нет. Бездонная черная злоба, с которой я ничего не могла поделать, росла внутри меня, пока не заняла все свободное пространство.

Поезжай в Ракстер, сказала мать. Начни заново.

И я попыталась. Но у каждого из нас есть то, что нам удается лучше всего.

Я не скучаю по возможности говорить. Думала, что буду, но оказалось, что так даже проще. Одно написанное слово, и они выстраивают в голове целую версию меня, которая звучит так, как мне нужно, и значит то, что мне нужно. Половина работы сделана за меня.

Когда Паретта возвращается, я вижу очертания ее фигуры через занавеску. Вижу, как она останавливается на пороге, как мнется в нерешительности. Словно вспоминает о том, что я сделала. Но затем она отдергивает занавеску, и передо мной все тот же, хотя и залатанный, голубой костюм и та же маска с бледными разводами. Интересно, есть ли у них запасные или другим врачам тоже пришлось зашивать оставленные мной прорехи?

– Доброе утро, – говорит она.

Мои руки перевязаны ремнями. Я не могу дотянуться до маркерной доски, которую Паретта кладет на кровать, поэтому мне остается разве что показать ей большие пальцы, а этого я делать не намерена.

– Ты знаешь, что такое резонансная частота?

Я вскидываю брови. Какой странный способ начать разговор.

– Это частота, на которой колеблется объект, – поясняет Паретта. Ей явно неловко, как будто она не привыкла выражаться такими простыми словами. – Если резонансная частота совпадает, объект может разрушиться. Как стекло, если пропеть нужную ноту.

Я сжимаю кулаки и жду, когда она наконец даст мне доску. Не понимаю, зачем она все это рассказывает.

– Резонансная частота есть почти у любого объекта. – Она пристально смотрит на меня. – Даже у кости, Байетт.

Я тяжело сглатываю. Я помню боль, которая разрывала меня на части. Меня, Паретту и всех, кто слышал мой крик.

– Нет ничего, – говорит Паретта мягко, – что могло бы совпасть с этой частотой настолько, чтобы причинить боль. Ничего, кроме тебя и твоего голоса. – Она протягивает руку и кладет палец в перчатке мне на горло. – Что же оно с тобой делает, милая?

Я не знаю, хочу я сказать. Вам виднее.

Но она отступает, глядя на меня с тоской, и я слышу, как она прочищает горло.

– Я хочу кое-что тебе показать, – говорит она и ждет ответа, которого я не могу дать. – Но, думаю, ты не обидишься, если я попрошу тебя пообещать, что нового концерта не будет.

Я киваю, потому что у меня нет выбора, и она отстегивает ремни на запястьях. До меня долетает острый запах ее пота. Я вижу сухую кожу на ее лбу вдоль линии волос и родинку в уголке глаза.

Я слишком слаба, чтобы стоять самостоятельно, и Паретта помогает мне пересесть в кресло-каталку. Я дрожу под несколькими одеялами, мои колени покрыты синяками, ногти на пальцах ног обломаны. В Ракстере наши тела вовсе не казались странными, но здесь я натягиваю больничную рубашку пониже и сажусь попрямее, чтобы скрыть второй позвоночник.

Она кладет рядом со мной доску, вкладывает мне в руку маркер и толкает кресло к двери палаты. Я стараюсь запоминать все, каждую деталь, каждый поворот. Небольшую приемную, которую мы проходим насквозь, бледные квадраты на стенах, где раньше что-то висело, и коридор, по которому меня везет Паретта, с вытертым ковром и затхлым воздухом. Но все это быстро ускользает из памяти, и я не я не я не настолько здесь, как я думала.

Кажется, меня сейчас стошнит. Я наклоняюсь, прижимаю руки ко лбу и чувствую, как костюм Паретты касается моего плеча, а больше не чувствую ничего. Я зажмуриваюсь и стараюсь раствориться.

Когда я открываю глаза, я нахожусь в другом месте. Сперва я не понимаю, что вижу, а потом моргаю, и пол отделяется от потолка, а мир обретает четкость. Горы коробок, тележки со складными стульями – все покрыто плотным брезентом. На полу тот же обшарпанный линолеум, что и везде, а в стены встроены две глубокие ниши. В них ничего нет, но освещены они так, будто раньше в них что-то стояло.

Я тянусь к доске и поднимаю ее перед Пареттой, чтобы привлечь ее внимание, прежде чем начать писать.

Что это где мы

– Какая-то часть используется как склад, – говорит Паретта. Это не ответ на мой вопрос, но, думаю, на большее можно не рассчитывать. Она катит мое кресло по узкому проходу между двумя стеллажами, завешанными прозрачной пластиковой пленкой, такой плотной, что она кажется мутной. Другая часть комнаты напоминает лабораторию. Два стола с неизвестными мне приборами. На одном я успеваю заметить разбитый панцирь ракстерского голубого краба, но мы разворачиваемся, и Паретта везет меня к еще одной нише в стене, которую я не заметила с порога.

В ней насыпан слой земли больше фута в высоту, а из земли – прямо в комнате, внутри здания – растут четыре ракстерских ириса.

В глазах щиплет, и я в недоумении смаргиваю слезы. Я скучаю. Скучаю по Гетти и Риз, но больше всего мне не хватает рассвета за деревьями. Скучаю по северной стороне утеса и волнам внизу, скучаю по ветру, который крадет дыхание так, будто оно никогда тебе не принадлежало.

Не сознавая, что делаю, я протягиваю руку, чтобы коснуться одного из цветов, и Паретта хватает меня за запястье.

– Это, – говорит она, – не слишком мудрое решение.

Откуда они у вас, пишу я.

Паретта разворачивает мое кресло, и я оказываюсь к ней лицом. Я жалею, что она это сделала. Я уже скучаю по ирисам, по знакомому цвету индиго, по обвисшим атласным лепесткам.

– Мы изучаем их, – говорит Паретта, приседая передо мной на корточки. – Ирисы и голубых крабов. Это то, что мы называем ракстерским феноменом.

Феномен. Не болезнь, не инфекция. Это слово зажигает у меня в сердце огонь – слово, которое я так долго искала, – но меня смущает то, как она его произносит. Само понятие звучит привычно, почти обыденно.

– Вам в школе рассказывали про ракстерских голубых крабов? – спрашивает она. – Про то, что делает их особенными?

Я киваю.

Вы про легкие

– И жабры, – кивает Паретта. – Удивительно, правда? Они могут жить и в воде, и на суше. И еще удивительнее, что вы, девочки, тоже стали частью этого феномена.

Частью этого феномена. То, как наши тела меняются и трансформируются. То, как пальцы темнеют перед смертью до самых костяшек. Раньше я изучала в темноте свои руки, пока Гетти спала рядом, и пыталась силой воли заставить их изменить цвет.

– Только представь, как мы могли бы это использовать. – В ее голосе слышна пылкая убежденность. – Представь, скольким людям мы могли бы помочь.

Я думаю о телах, которые мы сожгли, о боли, которую пережили.

Не похоже, чтобы сейчас это кому-то помогало

– Верно. – Она кладет руку в перчатке мне на колено. – Ты абсолютно права. Чтобы помогать людям, мы должны научиться лечить болезнь, контролировать ее. А для этого нам нужно понять, что ее вызывает.

Ну удачи

Она качает головой, и, кажется, я различаю сквозь маску тень улыбки.

– Понимаю, – говорит она. – Я изучала этот феномен несколько лет, Байетт. Сперва крабов и ирисы, а теперь и вас. И я ни на шаг не приблизилась к разгадке.

Несколько лет, значит. Она поднимается на ноги и катит меня к столу, где лежит краб. Должно быть, она имеет в виду, что была здесь до того, как токс нашла нас. На уроках биологии нам говорили, что ракстерских голубых крабов стоило бы изучать; мне никогда не приходило в голову, что кто-то действительно это делает.

Она останавливает кресло перед столом, продолжая что-то говорить, но я ее не слышу. На столе разложен ракстерский голубой краб: панцирь отделен от конечностей и аккуратно вскрыт, внутренности блестят. Я жду, что меня снова замутит, но вместо этого чувствую соленый воздух того дня на скалах с Гетти, когда краб почернел у меня в руках. Когда он разбился, он был еще жив.

Интересно, буду ли я.

– У меня для тебя сюрприз, – говорит Тедди.

Часы подсказывают мне время, но не день. Тот же защитный голубой костюм, та же маска. Пожалуй, мне нравятся его глаза. Они похожи на мои.

Он отстегивает левый ремень, потом правый. В руках у меня доска, пальцы сводит судорогой.

Приятный?

– А бывают другие? Мы идем гулять.

Серьезно

– Серьезно.

На улицу

– Да. Доктор Паретта считает, что тебе не помешает немного румянца. – Тедди отдергивает занавеску. В палате разгром, кровати сдвинуты в угол. – Она предложила нам с тобой прогуляться. Улица – это уже моя идея. Закрой глаза, это все-таки сюрприз.

Тедди, оживленный, счастливый от возможности быть полезным и невидимый для врачей, всецело сосредоточенных на мне и моих медицинских показателях. Нарушает правила, потому что никто не удосужился объяснить, в чем они заключаются.

Я начинаю вставать, но он кладет руку мне на плечо.

– Я помогу.

Он поднимает мне ноги. Разворачивает их так, что они свисают с постели. Руки у него холодные даже через костюм, и волоски у меня на ногах электризуются и встают дыбом.

Моя куртка лежит в шкафу у стены. Тедди помогает мне натянуть ее и застегивает пряжки, а потом опускается на корточки и шнурует мне ботинки.

– Ну вот, – говорит он, закончив. – Мы готовы. Помочь тебе подняться?

Я мотаю головой и встаю. Кажется, я набираюсь сил. Даже если это не так, помощь мне не нужна.

Я прихватываю с собой доску и прячу в карман маркер. Тедди берет меня за руку. Он выводит меня из палаты, мы идем по коридору, трижды сворачиваем. Я запоминаю эти повороты, рисую в голове схему здания. Когда он велит открыть глаза, мы стоим перед узкой выщербленной дверью. Она закрыта неплотно, и в щель у самого пола я вижу траву, которая только начинает увядать.

– Ну, иди, – говорит он и помогает мне открыть дверь.

Ветер толкает меня, раздувая подол больничной рубашки. Он такой холодный, что я тут же начинаю неметь, но я вовсе не против.

– Дыши глубже. Спокойно, не спеши.

Я киваю, стараясь не заглатывать этот сладко-пряный воздух. Вместе мы делаем шаг вперед, и дверь со скрипом закрывается за спиной.

Забор с колючей проволокой. Деревья прижимаются к нему, их ветки протискиваются внутрь. Между мной и забором вздувшаяся земля, сплошные гребни и маленькие холмики, расколотые в местах, где грунт промерз больше всего. Желтеющая хрупкая трава.

– Пойдем, – говорит Тедди. – Давай погуляем.

По голым ногам бегают мурашки, от пота я промерзаю до костей, но мы не останавливаемся. Чем ближе я подхожу, тем отчетливее вижу забор. Тедди придерживает меня за талию. И вот наконец там, где лес подбирается к забору вплотную, я продеваю пальцы в решетку.

Кэмп-Нэш. Вариантов нет. Если сощуриться, можно сделать его похожим на Ракстер, на дом.

Тедди что-то говорит. Мир слишком громкий. Я прислоняю маркерную доску к забору.

Не слышу, пишу я.

Он пробует снова – черт, говорит он, холодина какая, – но я притворяюсь, что не слышу, и качаю головой. Протягиваю руку, слегка оттягиваю маску у него на лице. Я хочу, чтобы он ее снял.

– Нет.

Можем вернуться внутрь

Если хочешь

– Зачем ты так? Тут ведь здорово, разве нет?

Я научилась этому еще в детстве. Молчи. Молчи, и получишь желаемое.

– Ты ведь знаешь, что мне нельзя. – Он выжидает. Затем, кажется, вздыхает и отходит на несколько шагов. – Ладно, но ты стой здесь.

Потому что ему девятнадцать, потому что он не думает. Потому что я практиковала эту улыбку достаточно, чтобы знать, на что она способна.

Тедди заводит руки за голову, где завязывается маска, и возится с узлом, пока она не падает. Вот и он. Полные губы. Четко очерченный подбородок. Тедди.

– Байетт.

Я машу ему рукой, и он широко улыбается. Я поднимаю доску, пристраиваю ее на бедре и пишу.

Можно мне подойти поздороваться

– Нет, – торопливо говорит он и предостерегающе вытягивает вперед руку. – Ты обещала.

Вообще-то нет. Я выгляжу ровно так, как надо: капля застенчивости, капля любопытства.

– Слушай, – говорит он. – Я знаю, что тебе, наверное, скучно в палате. Я постараюсь заходить почаще, но…

Я поднимаю руку, и он осекается.

Это не то же самое, пишу я. А когда его глаза слегка расширяются, добавляю:

Это не заразно

У него вырывается нервный смешок.

– Правда?

Конечно нет. Но я всегда получаю то, чего хочу.

Мальчикам вход воспрещен

Он размышляет, покусывая губу и хмуро глядя на меня, а потом я вижу, как его плечи опускаются, словно при выдохе. Понимает он это или нет, но он только что сдался.

Я делаю шаг. И еще. Он молчит. Наблюдает за мной, и, когда я вижу, как его пальцы напрягаются, – через костюм они выглядят ужасно нелепо, но я ему этого не скажу, – я понимаю, что он мой.

Его губы гладкие и темные. Я вижу на подбородке порез от бритвы и каплю запекшейся крови, которую он, должно быть, забыл смыть. Я сокращаю расстояние между нами, приближаю к нему лицо. Прядь моих волос выбивается из-за уха на ветру и прилипает к его нижней губе. Я вижу, как трепещут его веки, когда он закрывает глаза.

Это просто. Раз плюнуть. Я стираю последний дюйм между нами, приподнимаю голову, касаюсь пальцами его подбородка и направляю его рот к моему.

Он целует так, словно боится меня. Он действительно боится, но, пожалуй, меня это не смущает.

Он отстраняется – совсем немного – и запускает пальцы в мои волосы, а другой рукой касается моего бедра. Я чувствую, что он хочет задать вопрос. Это видно в каждом его взгляде, в каждом едва ощутимом касании.

Я прикладываю доску к его груди, и он смеется, пока я пытаюсь писать вверх ногами, чтобы он мог прочесть, не отпуская меня.

Давай

Спрашивай

– Что спрашивать?

Я выразительно смотрю на него и закатываю глаза, а он глупо улыбается.

– Мне просто интересно, что именно оно с вами делает.

Я беру его руку, лежащую у меня на бедре, и завожу за спину, где под курткой четко проступает второй ряд позвонков. Он распахивает глаза, ощупывая изгибающийся гребень.

– Черт, – говорит он, и я приглушенно смеюсь. – И такое у всех?

Я мотаю головой.

Некоторые просто умирают

– Я имею в виду…

Я знаю

Я пишу список. Жабры Моны. Глаз Гетти. Даже пытаюсь набросать руку Риз, а ведь есть еще сотня других случаев, о которых я не вспомнила. Мне дико смотреть на этот список. Видеть, как токс вылепливает нас по образу окружающих нас животных, как она пытается трансформировать наши тела, выжать из них больше, чем они готовы дать. Она словно пытается улучшить нас, а мы не можем принять эти изменения.

– Жуть какая, – говорит он, когда я заканчиваю писать. Его глаза широко распахнуты, а лицо такое печальное, что я не могу сдержать смех.

Ну, в первое время тяжело

– А потом?

А потом… Гетти и Риз, кто-то нуждается во мне. Что-то дикое в каждой из нас – то, что я ощущала в себе всегда. Только на этот раз оно реально. Оно в моем теле, а не только в голове.

Не очень

– Они найдут лекарство. – Он касается моей щеки, и пластик перчатки цепляется за кожу. – Что бы это ни было, они это исправят.

Движение в лесу, с дерева срывается птица. Он дергается, оглядываясь. Я не вижу ничего – только каплю крови, срывающуюся с его кожи на ветру.

Давай вернемся

Я снова в своей палате. Занавески закрыты, куртка и ботинки на своих местах. Руки свободны, доска чистая.

– Доктор Паретта будет с минуты на минуту, – говорит он, подмигивает, а потом надевает и завязывает маску. – Если она спросит, тебе ужасно понравилось наматывать круги по палате.

Когда она приходит, на ней все тот же голубой костюм, в руках – стопка бумаг и блокнот с карандашом, а еще штатив и видеокамера. Ее темные волосы блестят, вокруг глаз залегли глубокие морщины. Интересно, совпадают ли они с теми, что под маской, вокруг рта.

– Как ты себя чувствуешь, Байетт?

Я пожимаю плечами.

Нормально

– Мы снизили дозировку диазепама. Надеюсь, болей не было?

Мотаю головой. Киваю на доску.

– Наш вчерашний разговор был нам очень полезен. Я бы хотела задать тебе еще несколько вопросов, если позволишь. – Она кладет камеру на постель и начинает устанавливать штатив. – Я понимаю, что для тебя это будет немного непривычно. Обычно в подобных случаях я веду записи. Но, поскольку ты будешь пользоваться доской, так будет проще. – Закончив со штативом, она устанавливает на него камеру.

Что мне делать

– Я буду задавать вопросы, а тебе нужно будет записывать ответы и показывать доску в объектив. Ничего сложного.

Экран камеры сходит с ума, мигает красная лампочка. Паретта садится на постель у меня в ногах и кладет блокнот на колени.

– Прежде чем перейти непосредственно к заболеванию… Я заметила в твоей карточке некоторые пробелы. Ты можешь рассказать мне о своем менструальном цикле? Насколько он регулярный после введения карантина? Стресс и изменения в питании могут серьезно повлиять на эти вещи.

После токс у всех все прекратилось

Паретта подается вперед.

– Это очень, очень ценные сведения, Байетт. А что насчет тех, кто не достиг половой зрелости к началу карантина?

По-моему у них и не начиналось

– Но у них проявляются симптомы заболевания, верно?

Да

– А ваши учителя? – У Паретты горят глаза, голос дрожит от воодушевления. – У них проявляются те же симптомы, что и у вас?

Наверняка я утверждать не могу. Но что-то подсказывает мне, что ни Уэлч, ни директриса не прячут под одеждой второй позвоночник вроде моего. Они больны, я знаю это. Я видела язвы у них на коже, видела стеклянный блеск в глазах и отсутствующий взгляд, когда их настигала лихорадка. Но это было не так, как у нас.

Не у тех кто остался

– А остались директриса… и кто еще?

Мисс Уэлч

И они ближе всех к нормальному состоянию, так ведь? Это они должны быть здесь, а я должна быть в своей комнате, с Гетти, которая обнимает меня так крепко, что трудно дышать.

Я обвожу жестом комнату и подпускаю в улыбку немного горечи.

Вам нужно исследовать их для поисков лекарства

Паретта читает написанное, и ее лоб рассекает морщинка.

– Мы действительно хотим найти лекарство, Байетт, – говорит она после короткой паузы. – Но у нас так много вопросов и так мало ответов. Ты должна понять.

Не понимаю

Она продолжает, словно я ничего не писала:

– Согласно моим данным, биологический пол только одного человека на острове соответствует мужскому. Это некий Дэниел Харкер.

Отец Риз. Я киваю. Не понимаю, чего еще она от меня хочет. Если она хочет узнать больше про мистера Харкера, надо было выбрать Риз.

– Как отреагировал он? Так же, как вы, девочки?

Поначалу так оно и было. Раздражительный, как некоторые из нас. Агрессивный, как некоторые из нас. Но большинство смогли взять себя в руки, а он с трудом сохранял рассудок, когда ушел.

Нет

Это все, что я могу сказать наверняка.

– Любопытно. – Паретта возится с блокнотом, и я вижу, как она что-то быстро записывает. Бо´льшую часть разобрать не удается, но я вижу слово «эстроген», а над ним – «адренальный»; это слово я, кажется, слышала на втором году обучения, на одной из лекций по биологии, посвященных половому созреванию. Может, это как-то связано с тем, что учителя умерли, а не стали носителями токс, как мы.

– Это может прозвучать странно, – начинает Паретта, отрываясь от своих записей, на которых задержала взгляд чуть дольше, чем нужно, – но ваша директриса… она перешагнула определенный возрастной рубеж?

Как будто нельзя просто сказать «менопауза». В мой первый год директриса отменила по крайней мере два собрания из-за своих приливов.

Да

– И верно ли я полагаю, – продолжает Паретта, – что никто из вас не применял заместительную гормональную терапию?

Насколько я знаю да

Но тут я вспоминаю лекцию, которую прочла нам Уэлч, когда обнаружила презерватив в посылке, полученной Линдси из дома. Подготовьтесь, сказала она, помните об альтернативных вариантах, и если кому-то из вас подходит внутриматочная спираль, это не значит, что другим она тоже…

Стойте

А таблетка

Я не успеваю закончить писать, а она уже начинает пролистывать стопку бумаг.

– Шарлотта Уэлч, двадцать шесть лет. Ага, вижу. Рецептурная контрацепция для гормональной терапии. – Она поднимает на меня глаза и криво усмехается. – Полагаю, доступ к этому препарату был ограничен, что, разумеется, могло сказаться на ситуации.

Чего вы улыбаетесь? – хочу спросить я. Ограничение, которое вас так развеселило, – это ваша вина.

– Ладно, – говорит она и закрывает документ. – С этим нам еще предстоит разобраться. А теперь к делу. Я здесь, чтобы узнать об эпидемии как можно больше. Чем больше я знаю, тем проще нам будет понять, как с ней справиться.

Вы знаете что это

У меня сотня вопросов, но этот – самый важный.

– Мы не уверены, – говорит Паретта. – Исследования не принесли особых результатов. Мы никогда не встречали ничего подобного. У вас у всех такие разные симптомы.

«У вас у всех», – говорит она. Так, словно это не стоит упоминания. Я сохраняю невозмутимое выражение. Пусть думает, что я не заметила. А еще лучше – пусть думает, что мне все равно.

– Мы знаем, что болезнь не передается воздушно-капельным путем, – продолжает она, – и что ею нельзя заразиться при контакте с загрязненными поверхностями, которые участвовали в предотвращении распространения инфекции. Но нам нужна твоя помощь, чтобы узнать больше. Итак, Байетт, давай поговорим о том, что было до того, как все началось.

До того, как все началось. До того, как я попала сюда, до того, как изменился Ракстер, до того, как я вообще нашла его на карте.

В моей руке Бостон, он утекает сквозь пальцы. Кирпич, и камень, и россыпь улиц, которые сами себя кусают за хвост. Я иду и иду, и теряюсь, и всегда возвращаюсь.

А в другой руке у меня Ракстер. На горизонте пусто, парома нет, материк далеко. Только вода и береговая линия, каждый день новая. Все таково, каким хочет быть. Все это принадлежит мне.

Куда бы я ни отправилась, я всегда буду похоронена там.

– Может быть, ты помнишь что-то необычное, какие-то предпосылки? Что угодно.

Я пожимаю плечами.

Да вроде нет

Хотя… кое-что мне рассказала Гетти.

Какие-то девочки сцепились за завтраком в день когда все началось

– В каком смысле сцепились? Поругались?

Нет таскали друг друга за волосы

Но сама я не видела

– Хорошо. И кто заболел первым?

Первыми были старшие потом учителя

Вашего возраста

Паретта фыркает.

– Я не стану спрашивать, сколько мне, по-твоему, лет.

Я начинаю писать, и она смеется, прижимая ладонь к глазам.

Как будто вчера родились

– Очень мило с твоей стороны.

Для большинства учителей конец настал быстро. Медсестра была древней – думаю, она умерла еще до того, как до нее добралась токс; еще несколько человек ушли в лес и не вернулись. Как говорилось в оставленной ими записке, они сделали это, чтобы на них не пришлось тратить пищу. Но остальные, женщины возраста моей матери, в волосах у которых только начала пробиваться седина, угасли как от лихорадки. Просто умерли, и у них даже пальцы не почернели, как у нас.

– И сколько, говоришь, вас осталось?

Стопка бумаг пугает размерами. Столько имен, столько девочек, которых давно нет в живых. В какой-то момент я перестала считать и стянула границы своего мира до нас троих.

Человек 60 точно не скажу

– А твои подруги? Гетти и Риз? Как они себя чувствуют?

Я ей не говорила. Я бы никогда не рассказала. Я чувствую, как утекает тепло, как сжимается моя челюсть и сужаются глаза.

Откуда вы про них знаете

Она машет рукой.

– Мы знаем про всех.

И снова оно. Сказано небрежно, как будто это ерунда, но таблетка, которую она мне дала, называлась «РАКС009». Если я 009, станет ли одна из них 010?

Нет. Они мои, и я их не отдам.

У них все хорошо

У нас всех

Я знаю, что Паретта ждет подробностей. Не дождется.

Вы задали свои вопросы моя очередь

Паретта беспокойно ерзает на кровати. Она выглядит как один из психотерапевтов, которых мама начала приглашать ко мне, когда поняла, что я не собираюсь открываться.

– Конечно.

Почему я

Я пристально наблюдаю за ее реакцией и, когда она улыбается мне, подмечаю скрытую за улыбкой грусть.

– Скажу честно, Байетт, – говорит Паретта. – Никаких причин нет.

Наверное, она ожидает, что ее слова меня заденут. Но сильнее всего я чувствую облегчение. Я не особенная. У меня нет иммунитета. Бороться с токс у меня получается не лучше других, и это хорошо, потому что я не хочу бороться.

Оказалась в нужном месте в нужное время?

– Именно. – Она поднимается на ноги. – Что-то вроде того.

Для меня это началось с Моны. Она вышла из лазарета, и я не могла поверить глазам. Не могла поверить, что она все еще жива. Я спросила ее, как она себя чувствует и что произошло, но ответа толком не добилась.

Я собиралась уходить, когда она положила мне руку на сгиб локтя и надломленным голосом сказала:

– Они ее уничтожат.

Когда я отвернулась, то увидела, как директриса разговаривает с Гетти. И смотрит на меня.

Той ночью, после ружейной смены, после приступа Моны, я выбралась из койки, которую делю с Гетти. Когда я вернулась, я сказала Риз, что ходила на первый этаж; Риз, по своему обыкновению, не стала расспрашивать – именно это мне и было нужно, потому что я сказала неправду.

На самом деле я ходила в спальню Моны. Ее подруги съехали в другую комнату, оставив ее, так что теперь она одна в конце коридора. Дверь была не заперта. Я вошла. Луна почти не давала света, но я разглядела Мону, лежащую на нижней койке.

– Эй, – прошептала я. – Ты еще жива?

Она не ответила, так что я подошла и начала трясти ее, пока ее глаза не распахнулись. Она выглядела кошмарно, и жабры у нее на шее медленно шевелили рваными кровавыми складками.

– Уходи, – сказала она.

Вместо этого я присела рядом. Я не собиралась уходить, пока не получу то, чего хотела.

– Что ты имела в виду? Утром, в вестибюле.

Она привстала в постели – медленно, словно это ужасно трудно, – пока ее глаза не оказались наравне с моими; ее рыжие волосы мерцали так тускло, что я этого почти не заметила. Она глубоко вздохнула и к концу вдоха, кажется, забыла о моем присутствии. Но потом подняла руку и провела дрожащим пальцем по гребешкам жабр.

– Ты бы это оставила, – сказала она. – Если б могла. Да?

Я не могла притворяться, что не понимаю, о чем она. Гетти плакала, когда потеряла глаз; пару раз я замечала даже, как Риз смотрит на свою чешуйчатую руку – так, словно предпочла бы ее отрезать. А я – я никогда не возражала. Истекала кровью и кричала, но такова плата за крепкий сон.

– Нет, – солгала я. – А ты?

Она выглядела такой усталой. Мне почти было ее жаль.

– Иди спать, Байетт.

Но я не могла найти в себе силы вернуться в комнату и поэтому спустилась в вестибюль и долго гуляла по щелям между половицами. Я думала о Моне, думала о себе. Конечно, я бы это оставила.

Потому что мне кажется, что я искала его всю жизнь – безумие в теле, которое уравновесило бы безумие в голове.

Там меня и нашла Уэлч. Я сказала ей, что у меня болит голова, и она пощупала мне лоб, отвела в лазарет, взяла образец крови – для верности, сказала она, на всякий случай, – и отправила назад в спальню. А когда я вернулась, я залезла наверх к Риз, которой мне не пришлось бы лгать.

Если бы я не говорила с Моной. Если бы не вышла в ту ночь из комнаты. У меня был миллион вероятностей не попасть сюда, но ни одна из них не кажется правдоподобной. Я всегда шла сюда. Это уже случилось давным-давно.

Глава 12

– И как ты себя чувствовала?

Я пожимаю плечами.

– Может быть, ты испытывала какой-то стресс? Что-то, на что отреагировала особенно остро? Ты ведь через многое прошла.

Эту женщину я раньше не видела. Она вошла после Паретты. Не представилась, просто подкатила к моей кровати инвалидное кресло и уселась так, словно эта комната принадлежит ей.

– Тебя что-то тревожит? – спрашивает она.

Она одета так, как обычно одевается Паретта, в тот же защитный костюм и хирургическую маску. Только ее маска сделана из прозрачного пластика. Видимо, для того чтобы мне проще было ей довериться, но маска только искажает нижнюю половину ее лица.

– Байетт? – Она подается вперед.

Я отворачиваюсь и нависаю над своей доской.

Мне не тревожно, хочу написать я. Мне просто скучно.

Но ограничиваюсь простым

Нет

– Нет?

Не тревожит

Она кивает и выпрямляется. Я не поднимаю глаз от натянутого на ноги одеяла.

– Ты знаешь, как меня зовут? – спрашивает она.

Нет

– А хотела бы узнать?

Я киваю на доску.

– Почему?

Я продолжаю молча смотреть на нее, и она кивает, словно это что-то значит.

– А чем я занимаюсь? – продолжает она. – Ты хочешь знать, чем я занимаюсь?

Вы психиатр

– Как ты поняла?

Я закатываю глаза.

– Ты уже общалась с психиатрами?

А вы как думаете

– Давай попробуем по-другому, – говорит она. Я ее знаю. Не конкретно ее, но я встречалась с ними тысячу раз. Так они смотрят, когда я отказываюсь раскрывать перед ними душу.

Она поднимает свой планшет и показывает мне лежащую под ним тонкую книгу в переплете. Темно-синяя, с золотым тиснением. Она мне знакома. Ракстерский школьный альбом. Последний, который мы сделали до токс, альбом того единственного года, который я отучилась полностью.

Я торопливо хватаюсь за доску.

Откуда он у вас

Она не отвечает. Открывает его, медленно пролистывает.

– Это был твой первый год в Ракстере, верно? Год до начала токс?

Я пожимаю плечами.

– Тебя почти нет на фотографиях.

Не люблю фоткаться

– О, смотри, вот ты. – Она протягивает альбом, и я беру его и кладу на колени.

На фото я, Гетти и Риз сидим на диване в вестибюле. Гетти смотрит на меня и что-то рассказывает, а Риз примостилась на подлокотнике у меня за спиной и заплетает мне волосы. Она улыбается – едва заметно, но все-таки, – а у меня закрыты глаза, голова откинута назад. Я смеюсь. Это очень похоже на сегодняшний Ракстер, только диван еще не выпотрошен, а на заднем фоне на подоконнике стоит ваза с ракстерскими ирисами.

– Кто они? Твои подруги.

Я наклоняюсь ближе к странице. Глаза у Гетти теплые и широко распахнуты от радости. Я почти забыла, как она выглядела с двумя глазами.

– Это ведь Гетти? Гетти Гапин? А это, выходит, Риз Харкер.

Я захлопываю альбом, когда психиатр наклоняется ближе, и прячу его под свою доску. Еще одна из команды Паретты, задает про моих подруг вопросы, для которых у нее нет причин. Я не позволю Гетти или Риз стать следующей, кто окажется в этой постели.

Зачем вам это знать

Она склоняет голову набок, выпрямляясь, и складывает руки на коленях.

– Ты хочешь их защитить. Понимаю. Но ты зря беспокоишься, Байетт. Им ничего не грозит. Мисс Уэлч и ваша директриса за ними приглядывают.

Что-то внутри меня щелкает зубами. Я вскакиваю с постели. Слишком быстро – голова тут же идет кругом. Психиатр наблюдает, положив одну руку на тревожную кнопку у края моей кровати. Кнопку на случай экстренных ситуаций.

– Байетт, – говорит она. – Прошу тебя, сядь.

Мир рассеивается. Размывается, искажается, неизменной остается только пульсация венки на ее шее. Раз – я нависаю над ней. Два – она жмет на тревожную кнопку, и включается сигнализация. Три – мои колени упираются ей в ребра, ее рука крепко зажата в моих, костюм порван. Четыре – мои ногти впиваются ей в кожу.

– Байетт! – кричит кто-то. – Что ты делаешь?

Чьи-то руки хватают меня в охапку и дергают назад. Меня кидают на пол, и я ударяюсь головой. Психиатр прижимает к груди руку, по которой струится кровь. На запястье у нее две глубокие кривые отметины. Во рту у меня влажно и липко.

Я расплываюсь в улыбке. Мир вокруг такой яркий и новый! А потом оно уходит, и я снова остаюсь одна. Чья-то ладонь зажимает мне рот. Укол в плечо, темнота.

Пощечина приводит меня в чувство. Я судорожно вдыхаю.

– Выносим ее. Пошли.

Надо мной мигает лампа. Я в своей постели, руки снова стянуты ремнями. Зрение постепенно обретает четкость, размытые фигуры превращаются в людей, и первое нависающее надо мной оскаленное лицо принадлежит Паретте.

– Теперь ноги.

Кто-то наваливается на меня и связывает вместе ноги. Я дергаюсь; что-то внутри отчаянно рвется на волю, пока ремни затягиваются все туже. Ремень на бедрах, еще один – на лодыжках. На запястьях. И – впервые – на плечах, и эти ремни идут куда-то ко лбу и подбородку.

Я извиваюсь, пытаясь опуститься пониже, чтобы немного ослабить ремень на бедрах, и Паретта жестко придавливает меня в кровати.

На шее ремня пока нет, и я мотаю головой из стороны в сторону. Я закричу, я сделаю это, и нам всем будет больно, но пусть лучше всем, чем только мне.

– Не давай ей говорить! – кричит Паретта. Кто-то, стоящий сзади, зажимает мою голову обеими руками; это Тедди, это лицо Тедди, и он поглаживает мне волосы.

– Все хорошо, – повторяет он снова и снова. – Расслабься. Я рядом.

Кажется, с ним все в порядке, но я знаю, куда смотреть, и вижу, что оно приближается. Горящие щеки. То, как на его лице на секунду мелькает паника.

Все начинается, когда по его телу проходит волна. Эта волна прокатывается через него, и на лбу у него проступает пот. А потом его охватывает дрожь, которую невозможно унять, и он нависает надо мной со стекающей по подбородку слюной. Он срывает с себя маску, выплевывает что-то, и это что-то падает мне на грудь. Белый осколок. Кость.

– Тедди. О боже. – В одну секунду Паретта оказывается рядом с ним и помогает ему подняться, но его ноги поочередно подкашиваются. – Тедди, ты меня слышишь? Тедди!

Обо мне все забыли, меня оставили на кровати, не затянув до конца ремни, так что я изворачиваюсь и вижу, что он лежит на полу. Глаза у него закатились. Тело сотрясает мелкая дрожь.

Его укладывают на каталку и увозят прочь. Я остаюсь одна.

Глава 13

Гетти

Риз зовет меня по имени, слегка трясет, и я просыпаюсь. Кожа влажная, пот пропитал рубашку на спине; в горле саднит, как будто я долго сдерживала крик.

– Пора, – шепчет она.

В школе тихо – ни звука из других спален, – а луна стоит так высоко, что в окно ее не видно. Наверное, уже за полночь. В это время года до рассвета еще несколько часов, но трава белая от инея и блестит. В лесу должно быть достаточно светло, чтобы обойтись без фонарика.

Мы выбираемся из постели и медленно, чтобы не шуметь, продвигаемся к выходу. У двери я останавливаюсь. Сейчас я знаю, что Байетт жива. Если я пойду в лес, то возьмусь за эту мысль обеими руками и буду гнуть ее, испытывая на прочность.

– Готова? – спрашивает Риз у меня за спиной.

Байетт жива. Она жива и нуждается во мне так же, как я всегда нуждалась в ней.

– Готова.

Мы выходим из комнаты и крадемся по коридору; Риз натянула капюшон, чтобы приглушить свет волос, и идет так близко, что я чувствую, как костяшки ее пальцев задевают мои. Все спят, а если не спят, то не подают виду, так что мы спокойно минуем спальни и выходим на полуэтаж.

На верхней площадке лестницы мы приседаем, и я пытаюсь разглядеть дежурную у парадного входа. Интересно, поможет ли она Уэлч отвести Байетт в дом Харкеров, или Уэлч сделает всё сама.

Хотя вестибюль залит серебристым светом, проникающим через многочисленные окна, я никого не вижу. Возможно, проблема в слепом глазу, и я подталкиваю локтем Риз.

– Где она?

– Не знаю, – говорит Риз. Я оглядываюсь и вижу, что она хмурится. – Кто-то должен дежурить у двери.

– Наверное, она изменила расписание. – Мы обе знаем почему, даже если не говорим этого вслух: Уэлч не хочет, чтобы кто-то видел, что она собирается сделать. Ей так удобнее, это факт, но и мне тоже, и я не готова упускать это преимущество. – Давай выйдем на улицу.

Я выпрямляюсь и медленно преодолеваю несколько ступеней; мой глаз с трудом различает в темноте их края. Шаг за шагом, бок о бок с Риз, мы спускаемся на первый этаж. Все еще никого: ни дежурных, ни Уэлч. Может, мы пришли слишком рано? Или слишком поздно?

Риз открывает двустворчатые двери, и я выскальзываю за ней наружу, чувствуя, как под куртку пробирается холодный зимний воздух. На крыльце я медлю. Я подозреваю, что ружейную смену освободили от дежурства, как и девочку, которая должна была сторожить двери, но осторожность не помешает.

После захода солнца ружейная смена всегда зажигает фонарь. Поправив капюшон, Риз ныряет в темноту и вглядывается в очертания крыши.

– Никого, – говорит она; дыхание вырывается изо рта облачками пара. – Путь свободен.

Все происходит в тайне. Я боюсь даже думать о том, что это означает для Байетт.

По мощеной дорожке мы идем к еловой роще у забора. Риз ждет, пока я онемевшими пальцами раскапываю дробовик; твердая земля забивается под ногти. Он там, где мы его оставили, и мне бы радоваться, но я ничего этого не хотела. Ни дробовика в руках, ни жизни лучшей подруги на моих плечах.

Секунду я медлю, вспоминая о бумаге на доске объявлений в вестибюле. Соблюдайте карантин, написали они. Следуйте правилам, и мы вам поможем.

Нож за поясом и дробовик в руках. Полтора года пустого неба, нехватки лекарств, горящих за школой тел. Нам придется помочь себе самим.

Я открываю ворота, стараясь делать это как можно осторожнее, чтобы не порезаться об осколки, которые мы привязали к прутьям. Со стороны школы ворота может открыть кто угодно, но они захлопнутся за нами, едва мы окажемся снаружи, а отпереть их можно только ключом Уэлч.

– Ты уверена насчет северной стороны? – спрашивает Риз.

Это она про мой план вернуться домой. Не столько план, сколько единственный способ, но я почти уверена, что мы сможем залезть по забору с северной стороны, где он упирается в обрыв.

– Это лучшее, что я могу предложить, – говорю я. Мы должны справиться. У нас нет выбора.

Мы углубляемся в лес, и теперь нас ведет Риз. Деревья обступают нас со всех сторон, земля укрыта зеленым ковром иголок, от которых исходит влажный гнилостный аромат. Хотя остров изменился, хотя из нас двоих это я бывала в лесу с тех пор, как он стал чужим и жестоким, она все равно знает его лучше меня. Мы все – ракстерские, но не так, как Риз.

Иногда она рассказывала нам об острове. О потайных уголках, которые она находила, о пляжах, куда можно попасть только во время отлива, о тропах, ведущих через заросли бересклета. Она рассказывала нам, как отец будил ее среди ночи и они шли к скалистому берегу, чтобы посмотреть, как волны лижут камень, а люминесцентные водоросли обволакивают его прохладным белым свечением, напоминающим свет, исходящий от волос Риз. В первые дни осеннего семестра она, загорелая и веснушчатая, сутками смотрела в окно, как загнанный в клетку зверь.

К сожалению, мне лес представляется другим. Везде, куда ни глянь, таится угроза. От любого шума воображение рисует, как за нами крадется какое-то животное. Я пристраиваю дробовик на плече и напоминаю себе, что у меня только два выстрела.

Мы отходим от школы все дальше, и я уже не вижу за спиной забора. Через кроны пробивается слабый лунный свет. Мне хочется попросить Риз снять капюшон, чтобы ее волосы освещали тропу под ногами, но рисковать нельзя – нас может увидеть Уэлч или тот, с кем она собирается встретиться. Так что я иду вплотную к Риз, уповая лишь на то, что ее два глаза видят в темноте лучше моего.

Где-то в отдалении хрустит ветка, и мы останавливаемся, прячемся за сосной и выжидаем. Возможно, это Уэлч. Или что-то другое, что-то похуже. Сердце колотится, нервы напряжены до предела. Что бы это ни было, в темноте мы в большей безопасности, чем была я в тот день с лодочной сменой. Я должна в это верить.

– Эй, – шепчет Риз. Пригнувшись, она выглядывает из-за ствола. – Кажется, все хорошо.

Что здесь вообще может быть хорошего?

– Точно?

– Да. – Она выпрямляется и манит меня за собой. – Это просто олени.

Я выглядываю из-за ее плеча и вижу, что к нам неторопливо приближается пара оленей. Это самцы, и издалека они выглядят как обычные олени, но я знаю, что, если подойти ближе, можно увидеть, как на их коже вздувается кружево вен. И знаю, что, если их зарезать, их мясо будет дергаться, как живое.

В ружейной смене мы стреляли в них, как в других животных, как во всё, что подходило слишком близко к забору. На всякий случай, говорила нам Уэлч. Это всего лишь олени, но по какой-то причине Уэлч видела в них угрозу.

– Пошли, – шепчет Риз. – По-моему, они безобидные.

Я мотаю головой.

– Пусть сперва пройдут.

– Ладно, – говорит она слишком громко, и они резко поворачивают головы, вглядываясь в темноту белесыми глазами. Я перестаю дышать. Может, они слепые.

Увы. Один из оленей нерешительно делает шаг в нашу сторону, и, когда он открывает рот, я ахаю. Резцы – длинные, влажно поблескивающие, острые, как у койота.

– Дробовик, – говорит Риз. Она старается держаться спокойно, но хлопает меня по руке и выталкивает перед собой. Олень склоняет голову набок. – Вот черт, Гетти, стреляй.

– Кто-нибудь может услышать.

Она пятится.

– Оружие – твоя идея.

Это в точности как на крыше, говорю я себе. Я делала это много раз. Дробовик уютно упирается в плечо. Я прищуриваюсь, глядя в прицел. Даже в темноте попасть должно быть не трудно, но олень продолжает двигаться, а у меня всего два патрона.

– Риз, – говорю я. – Надо было больше патронов захватить.

– Что?

Я стреляю. Отдача толкает меня назад, но я попадаю в цель, и пуля входит глубоко в олений бок. Он вскрикивает, и его задние ноги подкашиваются, а второй олень, вздыбив шерсть, отскакивает на несколько ярдов за деревья.

Олень слабо бьется, повизгивая; из раны сочится кровь, собираясь в лужу на заиндевевшей земле. Я делаю шаг к его распростертому телу, и он поднимает голову. Я могу поклясться, что он смотрит прямо на меня.

– Что думаешь? – спрашивает Риз. – Избавить его от страданий?

– Нет, – говорю я. Я не могу позволить себе жалость. Если я почувствую жалость, придется чувствовать все остальное.

Мы продолжаем путь сквозь темноту. Оглянувшись, я вижу, что второй олень вернулся на освещенную луной поляну и теперь стоит над собратом, опустив голову. На моих глазах он отрывает от раненого оленя кусок мяса и отходит с набитой пастью, заливая кровью белый мех на шее.

Почему-то я не удивлена. Я чувствую лишь слабый укол узнавания. На Ракстере все мы – как этот олень. Мы делаем всё, чтобы выжить.

Я кладу дробовик на плечо и нагоняю Риз. До ее дома уже недалеко.

Впервые Риз пригласила нас в гости весной моего первого года в Ракстере. Мы провели весенние каникулы втроем – Байетт не захотела возвращаться домой, а раз так, то и я тоже, – а когда началась учеба, с Риз стало как-то проще. Она все еще не улыбалась и была неразговорчивой и закрытой, но стала разрешать мне влезать перед ней в очередь в столовой. На английском она одолжила мне свой экземпляр «Алой буквы», когда увидела, что я потеряла свой, и сказала, что уже прочла ее, хотя я знала, что это не так.

Как-то вечером она пришла на ужин без формы. В будни нам полагалось носить юбки и воротнички с утра и до захода солнца, но она явилась в джинсах и старой заношенной толстовке и сказала:

– Сегодня будем ужинать у меня.

Мы вышли за ней из двустворчатых дверей и подошли к забору, где стояло два велосипеда. У меня велосипеда никогда не было, и я никогда не училась ездить, так что я ждала, стараясь скрыть волнение, пока Байетт садилась на свой. Я помню, как гадала, оставят ли они меня в школе. Строго говоря, Риз меня не приглашала. Она не называла имен.

– Ну, чего ты? – сказала Байетт. – Садись на руль.

– Так только в кино делают, – сказала я, но перекинула ногу через колесо и устроилась на руле лицом к дороге.

Дни уже стали длиннее, дорога была ярко освещена, и лучи солнца, отражаясь от поверхности океана, слепили глаза. В кино я бы зажмурилась и откинула голову назад. Вместо этого я попросила Байетт сбавить скорость.

Дом Риз стоял на границе леса у самого берега, старый, приземистый, словно выросший из камыша. Когда мы подъехали ближе, я разглядела за домом выступающий над водой причал и две весельные лодки, покачивающиеся на канатах. А на крыльце стоял и махал рукой мистер Харкер – высокий, широкоплечий, с аккуратно подстриженными, как у моего папы, волосами.

– Наконец-то, – сказал он, спустился с крыльца и помог мне слезть с велосипеда. Помню, я тогда занервничала, оказавшись так близко от него. Мы видели его раньше в окно кабинета, видели, как он косит газон на другом конце лужайки и чистит водосточные трубы, но совсем другое дело, когда его мозолистая рука лежит у меня на плече. Я и забыла, что мужчин можно бояться.

Но замешательство длилось всего секунду. Мы вошли в дом – одна длинная комната, все как на ладони. Внутри вкусно пахло едой – вкуснее, чем в нашей столовой, а на стене висели фотографии Риз. Риз учится плавать. Риз залезла на дерево и улыбается вниз, в камеру. Я весь вечер не могла отвести от нее глаз. Головоломка, которую она для меня представляла, как будто наконец сложилась в доме ее отца с разномастной мебелью и распахнутой дверью во двор.

– Простите, что по-простому, – сказал он нам, когда Риз понесла тарелки на кухню. – У нас редко бывают гости.

– У вас чудесный дом, – сказала я совершенно искренне. Я редко скучала по дому, но в тот вечер – еще как.

После ужина мы с Байетт ждали на дороге, пока Риз прощалась с отцом. Она потянулась к нему, что-то говоря, и мистер Харкер рассмеялся и положил ладонь ей на лоб.

Байетт отвернулась, а я нет. Я видела, как Риз улыбается и закатывает глаза. «Пока впору», – донесся до меня его голос.

Мой отец – из рейса в рейс, изо дня в день где-то далеко. Мы с ним никогда не были так близки.

Небо окрасилось в розовый, начали появляться бледные звезды. По дороге домой мы молчали.

Я до сих пор в подробностях помню тот день и ее дом. Бледно-зеленая дощатая обшивка, белая отделка, только что установленные окна. На крыше новая черепица – немногим раньше в тот год был ураган.

Дорогу к северной части острова мы пересекли уже давно, и я чувствую, что мы приближаемся к берегу. Земля под ногами влажная и податливая, в воздухе стоит легкий привкус соли. Я поправляю дробовик на плече, разминаю пальцы, возвращая им подвижность, и мы идем дальше.

Когда деревья начинают редеть, становится светлее, все вокруг серебрит лунное сияние. Никаких признаков Уэлч. Мы выходим из-за последних сосен, тонких и искривленных, и нам открывается широкий берег, заросший камышом. На воде за камышами что-то виднеется.

– Это…

– Пирс, – заканчивает Риз. – Да.

Ни одной лодки на пирсе, никого на горизонте. Судя по всему, мы здесь одни. В противном случае мы бы непременно что-то услышали или увидели свет. В конце концов, Уэлч прятаться не от кого, как и тому, с кем она встречается.

Идти вдоль деревьев проще, чем продираться через заросли, и мы шагаем по границе леса, цепляя камыш одеждой. Я продолжаю думать про тот первый день и дом, каким я его запомнила, и не понимаю, почему Риз вдруг остановилась, да так, что я в нее врезалась. Мы ведь еще не дошли.

Но тут я поднимаю глаза. Мы дошли. Лунный свет отражается от воды, волны разбиваются в водяную пыль – она оседает на моей коже легкой холодной моросью, от которой перехватывает дыхание. А в камыше виднеется дом – точнее, то, что от него осталось.

Крыльцо покосилось на одну сторону. Половицы растрескались, в полу зияет дыра, по стенам расползается лишайник. Обшивка поросла мхом и плющом. А в самом сердце дома из расколотой крыши растет береза. Широкий ствол и мощные раскидистые ветви, которые тянутся в небо.

Я бросаю взгляд на Риз. Открытое просветлевшее лицо, полное мягкости, которую я, кажется, видела в ней в первые дни нашего знакомства.

– Как красиво, – отваживаюсь я. И говорю искренне. – Никогда не видела такой огромной березы.

С приходом токс все начало расти быстрее. Расти и умирать, и за полтора года без присмотра от дома Харкеров остались одни развалины. Я бы хотела удивиться. Хотела бы, но меня уже давно ничего не удивляет.

Риз не отвечает. Подозреваю, что с тех пор, как мы увидели дом, она ни разу не моргнула. Я зажимаю дробовик под мышкой и подталкиваю ее локтем.

– Как думаешь, они там? – шепчу я. – Я не вижу света. – Не говоря уж о том, что в стенах столько дыр, что через них видно противоположную часть леса.

Она продолжает молчать. Только смотрит на то, что осталось от ее дома. Может быть, не стоило приводить ее сюда, думаю я, может быть, для нее это слишком тяжело. И тут она срывается с места и бежит к крыльцу.

– Подожди, – зову я шепотом, но она не слушает. Я бегу за ней, перехватывая поудобнее дробовик. У меня остался один патрон и еще нож на худой конец. У меня нет права на ошибку.

Дом обглодан термитами. Их дорожки источили дверную раму так сильно, что дверь бы рухнула, не подпирай ее одна из нижних ветвей березы. Риз уже внутри, и я ныряю за ней, чувствуя, как дверной косяк под моей рукой рассыпается в труху.

Надо мной ветвится береза, и через ее пышную крону внутрь пробиваются пучки серебряного света. От крыши почти ничего не осталось – наверное, постарались весенние шторма. Ветви березы напоминают стропильные балки, а корни пробиваются через половицы, и мне приходит на ум собор в Нейплсе, куда мы с папой ездили во время его отпуска. Внутри него у меня создавалось ощущение, что я парю.

Вдруг до нас долетает голос, а на полу и остатках стен начинает плясать луч фонарика. Уэлч.

Страх прошибает меня, как пот, дробовик норовит выскользнуть из онемевших рук, и я хватаю Риз за плечо и волоку за собой в глубь дома. Мы спотыкаемся и топчем несколько ракстерских ирисов, пробивающихся из-под пола. Впереди виднеется тонкая полоска берега, чуть правее – причал. Уэлч с кем-то встречается, и этот кто-то может явиться с любой стороны. Нас в любую секунду могут поймать, поставить на колени и пристрелить.

Соберись, думаю я. Мы уже здесь. Отступать некуда.

– За мной, – шепчу я Риз. У самой границы леса виднеется группа сосен, в которых можно укрыться.

Мы успеваем в последний момент. Я пригибаюсь, чувствуя, как горят от напряжения мышцы. Я кладу дробовик на колени и выглядываю из-за стволов деревьев на дом. Луч фонарика становится ярче и скачет по камышам, просвечивая их насквозь. Я прищуриваюсь, по слепому глазу разливается тупая боль. Кажется, я могу различить человека, но он движется медленно, согнувшись в три погибели. Уэлч?

– Подними повыше, – доносится голос Уэлч. Я подпрыгиваю. Она звучит так близко. Но с кем она разговаривает? С Байетт?

Мне кажется, что проходит целая вечность, но вот Уэлч выходит из-за деревьев на освещенный луной берег. Она идет согнувшись, и она не одна. Лицо ее спутницы скрыто в тени, но, когда она выпрямляется, я узнаю Тейлор. Тейлор, которая ушла из лодочной смены, и теперь я, кажется, понимаю почему.

А между ними… А между ними мешок для трупов.

Я зажимаю рот рукой, заглушая всхлип. Нет. Нет-нет-нет. Так не должно быть. Мы справимся, сказала она. Она обещала.

Может, это не она, мелькает у меня дикая мысль. Или, может, они оглушили ее, и она жива и ждет, когда я ее спасу. Я не сдамся, пока не буду знать точно.

– Втроем было бы легче, – говорит Тейлор, когда они опускают мешок среди камыша. Мешок не шевелится. Тот, кто внутри, не шевелится, и я запрещаю себе думать о том, что это может значить.

– Неужели? И кого ты предлагаешь? От Карсон одни проблемы, а Гетти уж точно не вариант.

Но прежде чем я успеваю задуматься, что это значит, Тейлор говорит:

– Как она справляется?

Я застываю. Сейчас все решится. Если Уэлч известно, что я за ней слежу, все кончено: моя жизнь здесь и то, что зарождается у нас с Риз, о чем я боюсь говорить вслух.

Уэлч пожимает плечами.

– Более-менее, – говорит она, и я облегченно выдыхаю, прикрыв рот ладонью. – Но не для этого.

– А Джулия?

– Лучше не надо. – В эту секунду она звучит очень, очень молодо. – По-моему, она меня недолюбливает.

Тейлор фыркает.

– Если тебе не нравится Карсон, ты не нравишься Джулии.

– Мне тебя не хватало. Здесь, в лесу, – говорит Уэлч. Она выключает фонарик и прячет его в карман куртки. Потом замолкает, чтобы сплюнуть скопившуюся во рту кровь. – Без тебя уже не то.

– Так я могу принести больше пользы, – говорит Тейлор. Мне хочется ее встряхнуть. Что она несет, какая польза? – После того что случилось с Мэри… Она заслуживала лучшего, понимаешь? Они все заслуживают лучшего.

Мэри, девушка Тейлор, которая озверела и потеряла рассудок. Тейлор пришлось пристрелить ее своими руками, и, поговаривают, это ее сломало. Но теперь я знаю, что это не так. Это просто сделало ее хуже.

Уэлч отступает от мешка и секунду просто стоит, уперев руки в бока, и смотрит на него сверху вниз. Поверхность океана рябит от лунного света, отбрасывая на ее лицо тень, и я не могу разглядеть ее выражения, но она сутулится, словно признавая поражение.

– Я была уверена, что на этот раз у нас получилось, – наконец произносит она. – Понимаешь? Она выглядела почти здоровой.

– М-да, – говорит Тейлор, – внешность обманчива.

Я знала. Конечно, знала, ведь мешок лежит на траве неподвижно, но одно дело – знать самой, а другое – услышать подтверждение от кого-то другого. Сосны смыкают кольцо вокруг меня, а Тейлор подшучивает, как будто это пустяк, как будто она не уничтожила только что своими словами мир. Риз обеими руками крепко прижимает меня к себе. Если бы не это, я бы рассыпалась.

– Ладно, – говорит Уэлч. – Давай заканчивать.

Они поднимают тело, и Риз сдавливает мне ладонь, пока они заносят его в дом. По внутренней стороне руки распространяются боль и судорога, и я пытаюсь отнять ее, пока не понимаю, что это я сама ухватилась за нее так, что чешуйчатые пальцы Риз впились в кожу.

– Идем, – уговаривает Риз на ухо. – Она жива, ясно? Это же Байетт. Она выкарабкается.

Я киваю, но ведь в мешке кто-то лежит, и я не знаю, на сколько меня хватит, сколько еще я смогу поддерживать в сердце огонек надежды.

Дом поглощает Уэлч и Тейлор, и на секунду я теряю их из виду, а потом в провале стены мелькает лицо Уэлч, и от белой коры березы отскакивает луч фонарика.

– Давай ее положим, – говорит Уэлч, – у меня скоро руки отвалятся.

Я прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть. Ее. Это правда.

– Где они? – спрашивает Тейлор. Должно быть, она о том, кто был на другом конце рации.

– Они ее заберут, – говорит Уэлч. – Мы можем оставить ее прямо здесь.

– А как же…

Раздается свистящий звук, и дом окрашивается красным. Сквозь провалы в стене я вижу, что Уэлч держит в руке кроваво-красную сигнальную шашку, которая плюется искрами.

– Это отпугнет животных, – говорит она. Я сдвигаюсь в сторону, чтобы рассмотреть получше, пока она закрепляет шашку в ветвях березы.

До нас доносится голос Тейлор:

– Мы закончили?

Повисает пауза, и я прищуриваюсь, всматриваясь в темноту. Уэлч стоит лицом к березе, глядя в одну точку на стволе. Она молчит чуть дольше, чем должна, а потом поворачивается – видимо, к Тейлор.

– Мы закончили. Возвращаемся.

– Подожди, – шепчет Риз, как будто чувствует, что еще пара секунд, и я побегу в дом, чтобы вскрыть мешок. – Еще немного.

Тяжело ступая, Уэлч выходит из дома в сопровождении Тейлор. Тейлор выглядит так, будто ее вот-вот стошнит, и я невольно чувствую укол жалости. Может, она об этом не просила. Но ведь и я тоже.

Они удаляются по тропе, и я слежу за светом их фонарика через деревья. Луч уменьшается и бледнеет, пока наконец не пропадает из виду. Я встаю, и под ногами хрустят ветки. Я не жду Риз – просто подхватываю дробовик и бегу через камыши. Я не знаю, сколько времени у нас до прибытия флота. Я не упущу свой шанс.

Я вбегаю в дом, окрашенный алым. Черный пластиковый мешок с телом лежит у корней березы. Я останавливаюсь как вкопанная, и дробовик падает на пол.

Вот и все. Конец – а может, начало.

Я осторожно обхожу мешок и опускаюсь перед ним на колени. Вспоминаю, как в последний раз видела Байетт, как склонялась над ней, совсем как сейчас. Как она смотрела на меня, и в ее глазах читалась просьба о помощи.

Пожалуйста, думаю я и тянусь к молнии.

Пластик расходится. Молния цепляется за материал, у меня трясутся руки, и вот – вот она передо мной: землистая бледная кожа, чернильные пальцы и кудрявые рыжие волосы.

Мона.

У меня вырывается всхлип. Задыхаясь, я закрываю лицо руками. Это не она. Не она не она не она.

– Гетти?

Риз подходит и кладет руку мне на спину. Я закрываю глаз. Меня трясет от облегчения; если я встану, думаю, ноги меня не удержат.

– Это Мона, – говорю я. Конечно, мне ее жаль, но я не могу – не хочу – сдержать улыбки.

– Черт, – говорит Риз. – Тогда где Байетт?

Она садится рядом со мной и начинает застегивать мешок. Но я не смотрю, как скрывается под пластиком отекшее лицо Моны. Я смотрю на другое. Место на стволе березы, которое привлекло внимание Уэлч.

Я встаю и перешагиваю через тело Моны. От ствола отделяются завитки коры, а свет от сигнальной шашки отбрасывает причудливые длинные тени, но мне удается разглядеть нацарапанные нетвердой рукой буквы. БУ. Байетт Уинзор.

– Она была здесь, – говорю я. И это лучшее чувство на свете, упоительное, сладостное облегчение. – Смотри, она была здесь, и она была жива.

Я жду, когда Риз скажет мне, что я ошибаюсь, и напомнит, как бывает обычно, но она этого не делает. Она просто опускает подбородок мне на плечо, и наши щеки соприкасаются. Кора березы гладкая, и мои пальцы оставляют на ней кровавые полосы: серебряная рука Риз проткнула кожу насквозь.

– Как думаешь, она скучает по нам? – говорю я. Я мечтаю о том дне, когда Байетт скажет, что хотела вернуться домой так же, как я хотела ее найти.

Пауза, а потом Риз отстраняется и отступает в тень. Я поворачиваюсь к ней. «Конечно, она скучает» – все, что ей нужно сказать. Но она только смотрит на меня и молчит.

Я вскидываю брови.

– Что?

В свете ракеты я вижу, как изгибаются в улыбке ее губы.

– Тебе ведь на самом деле не нужен ответ.

– Нет, подожди. – Может, я давлю на нее. Но я не могу вынести, как она смотрит на меня – так, словно знает то, чего не знаю я. – Скажи.

– Просто… думаю, мы с тобой знаем разных Байетт, – говорит Риз и засовывает руки в карманы. – Потому что я сомневаюсь, чтобы она хоть когда-нибудь по кому-то скучала.

– Мы ее лучшие подруги, Риз. – Я смаргиваю неожиданные слезы и чувствую, как они застывают на ресницах. Она ошибается. Ради чего все это, если Байетт не хочет к нам возвращаться? – Ее лучшие подруги. Неужели ты думаешь, что это для нее ничего не значит?

– Ну… – В ее голосе появляется какая-то резкость. Предупреждение. – Давай не будем притворяться. Сперва вас было двое, а уже потом появилась я, и это нормально. Потому что с людьми всегда сложно и так бывает. Но давай не будем притворяться.

Внутри меня загустевает стыд, потому что она права, и я с отвращением понимаю, что горжусь этим – горжусь тем, что стала для Байетт гораздо ближе, чем она. Но я никогда ей этого не скажу.

– Довольно эгоистично с твоей стороны, – говорю я, – дуться из-за этого, пока Байетт пропадает бог знает где и проходит через бог знает что.

– Я не дуюсь. – Она дергает плечами. – Просто это правда. Вот и все.

Мне не стоило брать ее с собой. Я должна была догадаться, что она не поймет.

– Тогда почему ты здесь? – огрызаюсь я. Остатки стен сдвигаются вокруг нас, береза угрожающе нависает над головой, инициалы Байетт поблескивают от крови. – Зачем ты вообще пошла?

Риз молчит, но я все равно слышу. Все в ней – тоска в глазах, напряженно сжатые губы – кричит:

– Из-за тебя, Гетти.

Это уж слишком. Я даже не могу сказать, что не просила об этом, потому что это неправда: я просила, я уговаривала. Я делаю это ради Байетт, а Риз делает это ради меня.

Вот дерьмо.

– Мне нужно проветриться, – говорю я.

Нетвердым шагом я выхожу из дома в маленький двор. Под ногами хрустят стебельки ракстерских ирисов, и я вспоминаю о расставленных по школе вазах с цветами, лепестки которых, осыпаясь, чернели, и о букете сухоцветов, пристроившемся на каминной полке Харкеров среди фотографий. В первый наш визит Риз рассказала, что это свадебный букет ее родителей. Даже когда мать ушла и они убрали все фотографии, букет остался.

Неужели для нее это было настолько очевидно? Что сначала были мы с Байетт, а уже потом она? Как бы отчаянно я ни желала стать ближе к Риз, это не меняло того, что каждое утро за завтраком меня ждала Байетт. Байетт подстригала мне волосы, Байетт показала, с какой стороны мне лучше делать пробор. Байетт вставила в мое тело кости.

Я опускаюсь на крыльцо, складываю онемевшие ладони у рта и пытаюсь согреть их дыханием. Байетт – вот все, что сейчас имеет значение. Только она. Скоро люди на том конце рации приедут за Моной. Там, куда они ее заберут, будет и Байетт. И я найду способ туда попасть.

Я ставлю на Кэмп-Нэш, где расквартированы флот и ЦКЗ. От мысли, что Байетт находится за пределами Ракстера, внутри что-то сжимается. Я не знаю, какая она вне острова. Максимум, что я могу припомнить, – тот день на пароме, когда я впервые ее увидела: позади нее океан, на горизонте – Ракстер, и ее волосы развеваются на ветру. Будет ли она по-прежнему моей Байетт, когда мы встретимся на материке?

Из дома доносится какой-то звук. Я вскакиваю на ноги, хватаю дробовик. Кто-то разговаривает, и это не Риз.

Я несусь в дом. Никого, кроме нас.

– Ты это слышала? – спрашивает Риз, и я киваю.

– Может, Уэлч возвращается? Или кто-то из Кэмп-Нэша?

– Голос был другой, – говорит она. – Знакомый. Я не знаю.

– Смотри. – Я указываю через провал в стене на деревья. Кто-то движется в нашу сторону. Это мужчина.

Глава 14

Я вскидываю дробовик. Лица не разглядеть – слишком темно, но в его телосложении есть что-то знакомое, и я медлю с выстрелом.

– Эй! – окликаю я.

Он не отвечает, но уже почти добрался до дома. Я рисую его в голове, пока он поднимается на крыльцо. Его силуэт за окном, искаженный толстым стеклом. Звук его голоса, приглушенный гудением газонокосилки. Наконец он ступает на порог, и уцелевшие половицы поскрипывают под его ногами. Он поднимает голову; его рубашка разорвана, а на щеке порез, но я его знаю. Даже в темноте я узнала бы его без труда.

– Папа? – выдыхает Риз.

Это мистер Харкер.

А потом его лицо освещает красный свет сигнальной шашки, и я понимаю, что это не он.

– О боже. – Голос у меня странный, приглушенный и далекий. – Риз, Риз, мне так жаль.

Потому что от него остались лишь лицо и тело. Кожа белая и стянутая, изо рта лезут корни. Ветки торчат в ушах, из-под ногтей, обвивают руки. Немигающие глаза все еще принадлежат ему, и он смотрит на нас расширенными зрачками.

Больше года в лесу, в окружении токс. Чего мы ожидали?

– Нет, – говорит Риз. Я хватаю ее за руку и оттаскиваю назад. Она едва стоит на ногах и, споткнувшись, падает на колени. – Нет, нет, папочка.

Но это не он.

– Надо уходить, – говорю я. – Идем, Риз, скорее.

Он смотрит на меня, наклоняет голову и, открыв рот, с присвистом делает долгий вдох. Черные раскрошенные зубы, зеленое гнездо в глубине глотки. В воздухе стоит едкий привкус, отдающий плесенью и чем-то кислым.

Я поднимаю дробовик и прицеливаюсь, но Риз отталкивает меня и, задрав голову, смотрит со свирепым огнем в глазах. Мистер Харкер за ее спиной приближается, шаг за шагом, и из его рта показываются плети какого-то растения.

– Не смей, – говорит она сиплым срывающимся голосом.

– Пожалуйста, Риз, надо бежать.

Слишком поздно. Извиваясь, лоза ползет по ногам Риз, скользит вдоль позвоночника; еще одна захлестывает руку и дергает. Риз вскрикивает, и я слышу треск. Ее правое плечо выворачивается, и рука повисает безвольной плетью.

Я кидаюсь к ней, срывая с пояса нож. Резкими взмахами я рублю цепляющиеся к ней лозы. Мистер Харкер визжит и отшатывается назад, дергая ее за собой.

– Гетти! – кричит Риз.

Дробовик. Но, когда я стреляю ему прямо в сердце, ничего не происходит. Он только ревет и тянет Риз сильнее, а потом одна из плетей обвивает ей горло и начинает сдавливать.

Я могу сбежать. Могу спастись и вернуться за забор, в безопасность. У меня остался только нож. Что сделает нож мистеру Харкеру?

Но об этом не может быть речи. Я бросаюсь на него – подныриваю под самую толстую плеть, которая проходится шипами мне по спине, – и оказываюсь рядом с ним. Я врезаюсь в него, и мы вместе летим на землю. В рот набивается грязь, кожа обдирается о березовую кору, нож вылетает у меня из руки, и я шарю по отсыревшим доскам, пытаясь его найти.

Плеть обвивает мою лодыжку и дергает, опрокидывая на спину. Мои пальцы задевают нож, но он слишком далеко, не достать, а мистер Харкер оттаскивает меня все дальше.

– Риз, – зову я. – Возьми нож!

Но я не вижу ее, не вижу ничего, кроме нависающего надо мной мистера Харкера, и его руки, губчатые от покрывающей их гнили, смыкаются на моем горле. Я бьюсь на полу, пытаясь сбросить его с себя, но давление только усиливается. Змеящиеся ветки опутывают талию, прижимая меня к полу. Одна из них ползет по шее, и у меня вырывается крик, когда она обвивается вокруг моего подбородка, заставляя открыть рот.

Лоза отдает горечью, и я давлюсь и царапаю вздувшееся лицо мистера Харкера. Кожа сходит с него клочьями, забивается под ногти мягкой мясистой массой.

– Эй! – кричит Риз. На секунду давление ослабевает, а затем серебряная рука Риз сверкает над нами, всаживая нож глубоко в плечо, и она наваливается на отца и толкает его на пол.

– Скорее, – говорю я. – Держи его.

Но Риз просто смотрит на него с открытым ртом. На нее можно не рассчитывать – она уже сделала все, что могла.

Я наваливаюсь на мистера Харкера, зажимаю ему ребра коленями и придавливаю к полу. Он ревет, напрягая мышцы, и смотрит прямо на меня – я в этом уверена. Это наш с ним бой, один на один.

Я вскрикиваю, когда он бросается вперед. Ветки хлещут мне по лицу, шипы глубоко рассекают руку. Я крепко хватаюсь за нож, выдергиваю его из плеча мистера Харкера и вонзаю ему в грудь, рассекая плоть, и рана вскипает и пенится. Желчь пузырится у меня на губах, стекает по подбородку, пока я работаю ножом, проворачивая его в ране.

– Не надо! – доносится сзади вопль Риз.

Но я должна. Это уже не он. Я наваливаюсь на него, упираясь ладонью ему в локоть, и всаживаю нож глубже, а потом надавливаю на рукоять, уводя лезвие вверх. Где-то внутри должно быть сердце. Его не может не быть.

Черная кровь струится у меня между пальцев; лезвие тупее, чем я думала, но мне удалось сделать разрез, и он слабеет. Корни поменьше ломаются и отваливаются. Наконец я выдергиваю нож, отбрасываю его в сторону и запускаю руку в его изорванную плоть.

Он гниет изнутри. Ткани поросли плесенью, запах такой кислый и едкий, что у меня слезится глаз. Что-то пробегает по рукаву моей куртки один раз, потом второй, третий, и в красном свете сигнальной ракеты я вижу поблескивающие спинки сотен жуков, бегущих прочь из открытой раны.

Я подавляю вопль, и, прежде чем успеваю пошевелиться, лоза взбирается мне по спине и обвивается вокруг шеи. Она сдавливает мне горло, все туже и туже, оставляя в коже занозы, и по телу волнами расползается боль. Но он ослаб и быстро теряет кровь. Я хватаюсь за лозу и разрываю ее надвое. Снова наваливаюсь на него, и его рот открывается шире, а кожа на щеках расходится.

Я снова погружаю руку ему в грудь глубже и глубже, пока не натыкаюсь на кость. Но тут на него падает свет, и я понимаю, что это не кость – это ветви, веретенообразные ребра, изогнутые и вспученные. Я цепляюсь за них пальцами, упираюсь коленом ему в подбородок и тяну.

Раздается треск. Под ребрами я вижу то, что искала: живое сердце, блестящее от крови, сердце из земли и сосновых иголок, а внутри него – что-то еще, что-то большее, что-то живое. Не раздумывая, я хватаю его обеими руками, и оно с влажным треском выходит из грудной клетки.

Глаза мистера Харкера закрываются. Его тело обмякает. Я выпускаю сердце из трясущихся рук и падаю на бок, чтобы не захлебнуться рвотой.

Затем сажусь, ощущая, как по подбородку стекает слюна. Я жду чувства вины, жду сосущей пустоты в желудке. В конце концов, мне оно знакомо. После лодочной смены, после Байетт я начинаю думать, что создана для него.

Но мистер Харкер мертв, а я жива, и вина никак не приходит. Я сделала то, что должна была. Я спасла нас.

Я неуверенно поднимаюсь на ноги; непослушными руками подбираю нож и прячу его за пояс. У нас получилось. Если это худшее, что мог натравить на нас лес, возможно, у нас есть шанс.

Я оборачиваюсь к Риз; ее правая рука висит под углом, при виде которого меня начинает мутить.

– Как ты? – спрашиваю я. – Надо что-то сделать с твоей рукой.

Она смотрит мимо меня на останки отца.

– Ты убила его, – говорит она. Ее глаза пусты, бледное лицо искажено. – Ты его убила.

У нее шок. Только и всего. Она придет в чувство и поймет, что другого пути не было.

– Я спасала нас, – говорю я как можно мягче. – Мне очень жаль, но…

– Он умер. – Голос безжизненный, принадлежащий кому угодно, но не Риз.

– Иначе он убил бы нас. – Она не отвечает, и тогда я подхожу ближе и отвожу косу от ее поврежденного плеча. Кажется, это просто вывих, но когда она пытается отстраниться, то белеет, как полотно, и шипит от боли. – Давай посмотрим на твое плечо, – продолжаю я мягко.

– Со мной все нормально, – говорит она, приваливаясь ко мне. Я вижу, как она закрывает глаза, чувствую ее дрожь. – Он вернулся, – шепчет она. – Я думала, что потеряла его, а он вернулся.

– Это был не он.

– Он меня узнал. – Риз открывает глаза, и, когда смотрит на меня, в них читается обвинение. – Ты отняла его у меня.

– Он бы нас убил, – говорю я. Во мне нарастает раздражение. Я должна была нас спасти. Почему она не хочет понять?

– Пусть лучше я, чем он, – вскидывается она. – Лучше мы, чем мой папа.

Такой я ее не знаю. Как бы сильно она ни злилась, она всегда была сдержана, всегда сохраняла цельность. Но девушка, которая стоит сейчас передо мной, разбита, изорвана, истерзана.

– Чушь, – говорю я. – Хочешь сказать, надо было позволить тебе умереть? Надо было пожертвовать собой? Риз, это был не твой отец.

Она отталкивает меня; ее вывихнутая рука болтается вдоль тела.

– Нет, это был он. Он был здесь, с нами.

– Нет, не был. – Меня покидают последние капли терпения. – Слушай, не сваливай на меня это дерьмо только потому, что злишься на себя.

– За что? – Она вдруг останавливается, и я понимаю, что она ждет, когда я совершу ошибку, скажу то, чего не должна говорить. Да пожалуйста.

– Ты злишься на себя за то, что помогла мне его убить. – Она оглушена этим ударом, но я не останавливаюсь. – Не я одна держала этот нож.

Секунду ничего не происходит, а потом она улыбается.

– Чтоб ты сдохла, Гетти.

У меня падает челюсть. Риз причиняла мне боль и раньше, но до этого момента никогда не делала это намеренно.

– Если это твоя благодарность за то, что я спасла тебе жизнь, – говорю я, – надо было оставить тебя ему.

Она смеется жутким мертвым смехом, и я жду, когда приступ пройдет, но смех не прекращается. Она наклоняется, упираясь серебряной рукой в колено, и смех рвется из нее, как сердце из груди мистера Харкера.

– Риз, – говорю я, потому что должна остановить ее, пока не стало хуже, но прежде, чем я успеваю сказать что-то еще, раздается рев мотора. Он приближается, и приближается быстро. Мы замираем, смех Риз обрывается. Наверное, это те, с кем должна была встретиться Уэлч.

Я прокрадываюсь к задней двери и выглядываю наружу. К причалу, заглушая мотор, подплывает катер, а в нем виднеется силуэт человека, раздутый защитным костюмом, как у врачей, которые прибыли в школу в первую неделю токс, измерили нам температуру, взяли у нас кровь, а потом улетели на своих вертолетах и больше не вернулись.

– Черт! – Я бегу назад к Риз, хватаю дробовик и зажимаю его под мышкой. – Надо уходить.

В провал в стене я вижу гору пластика: человек в костюме выбирается из катера. Если мы сейчас не уйдем, нас заметят, все узнают, что мы нарушили карантин, и тогда – всё, конец.

Риз качает головой и пятится от меня.

– Нет, – произносит она. Упрямая, как всегда, – хоть что-то осталось в ней от прежней Риз. – Я его не брошу.

– Кто-то идет, – говорю я; она ведет себя ужасно неразумно, а я говорю слишком громко, но не могу сдержаться. – Нам надо уходить.

– Я не могу. – Она смотрит на отца, распростертого на полу с развороченной грудью, на его еще влажное сердце. – Он все, что у меня есть. Я не могу просто…

Я не выдерживаю – хватаю ее за пояс и волоку к двери. Сперва она сопротивляется, царапая мне руку чешуйчатыми когтями. Это больно, но нам надо уходить. Как она не понимает? Нам надо уходить!

Я тащу ее мимо березы, мимо инициалов Байетт, а потом Риз наконец встает на обе ноги, и мы выбегаем из дома в лес. Через сосны, густеющие на глазах, все дальше и дальше, в самую глушь. Я слышу за спиной шум, но не могу оглянуться – мы должны бежать, и поэтому мы бежим, и дробовик бьет мне по ребрам. Мы продираемся через кусты – громко, не скрываясь. Ветви цепляются за волосы и дергают за одежду, и, когда мы вернемся домой, вид у нас будет жуткий, но мы обязательно вернемся. Мы должны.

Наконец мы выскакиваем на дорогу, и при виде ее широкого полотна меня охватывает знакомое чувство облегчения. Еще темно, и мы довольно далеко от школы, так что нас никто не увидит, и я останавливаюсь и оглядываю лес за спиной. Никакого воскового блеска защитного костюма. Никаких звуков кроме тех, что издаем мы.

– Кажется, оторвались, – говорю я. Риз не отвечает; она опускается на колени, хватаясь за поврежденное плечо, и изо всех сил кусает губы – удивительно, что не прокусила их до крови. – Ты ведь сказала, что все нормально.

– Так и есть, – цедит она. Дышит она медленно и тяжело, ее лицо пепельно-белое в свете луны.

Я не делаю попытки ей помочь. Боль от ее слов еще свежа, а главная опасность позади – этого пока достаточно.

– Поднимайся, надо вернуться в школу.

Войти через ворота мы не можем, так что направляемся к северной оконечности острова, где на краю обрыва забор заканчивается мощными кирпичными колоннами. Нам придется вскарабкаться по ним и перелезть на территорию школы.

Я знаю, где мы находимся, а Риз не в состоянии нас куда-то вести, так что я пристраиваю дробовик на плечо, наклоняюсь и поднимаю ее на ноги. Я бы понесла ее, но, даже если б могла, вряд ли она бы мне позволила.

– Пошли, – говорю я. Она опирается на меня, и мы идем по дороге.

Когда мы добираемся до забора, на небе уже брезжит заря. Я не могу заставить себя посмотреть на крышу. Если ружейная смена на посту, пусть они застрелят нас сейчас, и дело с концом. Но никто не стреляет, и мы идем к краю острова вдоль границы леса, подступающего к забору и тянущего ветви через прутья.

В лицо хлещут брызги морской воды. С одной стороны высятся сосны, с другой – забор, а впереди ничего нет. Только выглаженный ветром гранит и двадцатифутовый обрыв. Я быстро оглядываю школу. В окнах темно, фонарь на крыше не горит. Нас никто не ищет. И на горизонте тоже никого: океан пуст и бесконечен, и волны одна за другой разбиваются о скалы.

Забор заканчивается на краю утеса гигантской буквой «Т», выложенной из толстого кирпича так близко к краю, что обойти ее невозможно. Ни нам, ни животным. Впрочем, на извести виднеются следы когтей и зубов. Похоже, кто-то все-таки пытался.

Я осторожно подвожу Риз к забору и помогаю ей опереться на кирпичную колонну. Она бледна, и ее стеклянные глаза подернуты пеленой.

– Эй. – Я легонько ее трясу. Провожу ладонью по ее щеке – кожа слишком холодная, слишком бледная. Возможно, у нее шок. Я помню звук, который издало ее плечо, помню, как она вскрикнула. Ей нужна помощь, и получше, чем могу организовать я. – Вернись, – зову я. – Риз, это я.

Она моргает – медленно, словно ничего тяжелее ей в жизни не приходилось делать.

– Я так устала, – хрипит она.

– Знаю. Последний рывок, ладно?

Тут железные прутья и кирпичи сходятся под нужным углом, а здесь кирпич достаточно выщерблен, чтобы найти опору и подняться наверх. Я помогаю Риз встать и разворачиваю ее лицом к забору.

– Видишь? – говорю я, указывая на участок колонны, примерно на высоте коленей, где кто-то выгрыз часть кирпича. – Забирайся, я подстрахую.

Ее правая рука – безвольная, бесполезная – висит вдоль туловища, но я не знаю никого сильнее Риз. И, несмотря ни на что, она упирается вывихнутым плечом в забор, ставит ногу в выбоину и со сдавленным стоном подтягивается. Чешуйчатая левая рука крошит известь, и я со странной гордостью наблюдаю, как она перебрасывает себя через забор.

Она оставила в извести зарубки, облегчив мне подъем. Вскоре я спрыгиваю с верхушки колонны и со стоном приземляюсь на порядком полысевший газон. Мы на территории школы. Мы дома.

Всхлипывая, Риз поднимается на ноги. Даже сияние ее волос потускнело, как если бы она таяла на глазах.

– Возвращайся в комнату, – шепчу я. – Я отнесу дробовик в конюшню и тоже приду.

Она кивает и, кажется, собирается что-то сказать – возможно, извиниться за свои слова, – но потом разворачивается и, натянув капюшон, исчезает в рассветном мареве.

Пробраться в конюшню оказалось настолько просто, что я всю дорогу оглядывалась, ожидая, что Уэлч выйдет из тени и приставит револьвер к моему лбу. Но если вернуться в спальню было легко, то Риз… С Риз-то и начались трудности.

Когда я вхожу в комнату, она сидит на моей койке, держась за раненое плечо, и секунду я просто смотрю на нее, на то, как свет играет на ее коже. Это ее жизнь развалилась на части, не моя. Но мне придется собирать нас заново.

– Эй, – говорю я. – Ты как, нормально?

Она фыркает и качает головой.

– «Нормально»?

– Прости, глупый вопрос. – По крайней мере она со мной разговаривает. Я прохожу дальше и закрываю за собой дверь. – Давай сделаем что-нибудь с твоим плечом.

Она не отвечает, и тогда я обхожу ее и тянусь к своей подушке. На ней до сих пор есть наволочка, хотя почти все наволочки мы перешили в подобие покрывал. Я вытаскиваю подушку и разрываю наволочку вдоль бокового шва.

– Не думаю, что оно совсем выскочило из сустава, – говорю я, хотя мы обе знаем, что злится она не из-за плеча. – Я сделаю перевязь, чтобы снизить нагрузку.

Я помогаю Риз согнуть руку у груди и оборачиваю вокруг наволочку. Я склоняюсь над ней, чтобы завязать узел, и замираю, когда она нервно вздыхает и утыкается лбом мне в грудь.

– Что с ним случилось? – шепчет она.

– Я не знаю, – говорю я. – Он провел в лесу много времени. – Я хочу сказать, что он не такой, как мы. Токс поглотила его целиком – так она не поступала ни с одной из нас.

Я украдкой провожу большим пальцем по ее затылку, а потом падаю рядом на кровать.

– Может, завтра получится сделать тебе нормальную перевязь. Или достать обезболивающее.

Она не отвечает – я не уверена даже, что она дышит. Я не позволю ей раствориться в себе. Я не позволю токс победить.

Я протягиваю руку и слегка сжимаю ей колено. Просто чтобы утешить, напомнить, что я рядом. Но она резко отодвигается.

– Риз?

– Не надо, – говорит она, и я вздрагиваю, когда она вскакивает на ноги и проводит по лицу серебряной рукой. – Не делай так.

– Прости. Надо было спросить.

– Нет, вообще, – говорит Риз, и, когда она поворачивается и смотрит на меня, я вижу маску спокойствия, прикрывающую смятение. – Остановись, Гетти.

– Ладно, – говорю я, примиряюще поднимая руки. Нам нужно успокоиться, и тогда мы придумаем, как все исправить. – Все хорошо.

– Нет, не хорошо, – рявкает Риз. – Ни хрена тут хорошего нет. – Она произносит эти слова безжизненно, как будто почти сдалась, и меня накрывает паника, потому что я не могу потерять еще и ее. – Я не знаю, как нам быть дальше, после того что ты сделала.

Нет, я не могу ее потерять, но я не могу бесконечно придумывать новые оправдания. И у меня не так много терпения, чтобы бесконечно оправдываться за то, что я спасла нам жизнь.

– Другого пути не было, – говорю я. Сжимаю кулаки так, что ногти глубоко впиваются в кожу. – Вопрос стоял просто: или он нас, или мы его, и я приняла единственно возможное решение.

– И что теперь, – ее голос сочится ядом, – мне нельзя злиться из-за того, что мой отец умер? Что токс изувечила его до такой степени, что тебе пришлось его убить?

Я вскакиваю на ноги и – не знаю почему, от злости или из чистого отчаяния, – завожусь так, что меня трясет.

– Нет, – говорю я, – тебе нельзя злиться из-за того, что я спасла тебе жизнь.

Риз прищуривается. Я готовлюсь к тому, что последует за моими словами. Я никогда не встречала человека, который любил бы драться, как она, и не знаю никого, кто мог бы ее превзойти. Но она молчит. Наконец Риз медленно вздыхает, и ее плечи расслабляются.

– Думаешь, я этого хочу? – спрашивает она. Она охрипла, и я с трудом разбираю слова; на нас обеих резко наваливается чудовищная усталость. – Мы не выбираем, что именно причиняет нам боль.

Кровь шумит у меня в ушах, ужас медленно сдавливает кольцами грудь. Пожалуйста, пожалуйста, не делай того, о чем я думаю.

– Риз, – начинаю я, но она мотает головой.

– Я понимаю, что ты сделала. Я думаю, что ты поступила правильно. Но я все равно зла. – Она пожимает здоровым плечом. – Что тут еще сказать?

На секунду я снова оказываюсь там, в темноте, и моя жизнь снова в моих руках. Другого пути не было. Я должна была убить или погибнуть сама. И с ощущением, будто я вырываю собственное сердце, как вырвала сердце мистера Харкера, я говорю:

– Наверное, ничего.

Она кивает. Внутри все сжимается, когда я вижу, как она стирает со щеки слезу.

– Да, вот именно.

За последние несколько дней она раскрылась мне. Теперь я вижу, как она закрывается снова. Снова отгораживается стеной, снова избегает смотреть мне в глаза. Все это разом возвращается, когда она говорит:

– Можешь остаться здесь. Я займу одну из свободных спален.

Она ждет, что я стану спорить. И, будь она Байетт, я бы знала, что сказать. Я бы нашла в ее броне слабую точку. Но в броне Риз слабых точек нет.

– Хорошо. – Я горжусь тем, что у меня не сорвался голос. Но я не могу позволить ей уйти, пока не удостоверюсь, что она понимает. – Мне жаль, что так вышло. Я хочу, чтобы ты это знала.

Единственным источником света служат ее волосы, и ее лицо выглядит странно и незнакомо, как в тот день, когда я увидела ее впервые. Ее больше нет. Она здесь, но ее больше нет.

– Да, я знаю. – И за ней закрывается дверь.

Глава 15

Байетт

Они отдергивают занавеску и вкатывают его

Его каталка напротив моей на нем тоже ремни и я знаю кто это знаю только меня здесь больше нет

Туман в голове я лежу на воде я на море и не чувствую ничего чувствую только как они колют меня и берут кровь

Тедди вот про кого я забыла

Мальчикам вход воспрещен сказала я ему поцеловала его разрушила его жизнь а я ведь даже не пыталась

Когда же ты научишься говорит мне мама

Она снова у окна снова смотрит на меня и на ней костюм как на врачах когда она появляется и пропадает

Есть вещи поважнее твоих хотелок говорит она

Как ты себя чувствуешь

Мы с Гетти на крыше у нее повязка на глазу и мы делаем вид что ее нет и я говорю как ты себя чувствуешь и она говорит

Уже поменьше болит

И я радуюсь а потом она смотрит на меня и мне сложновато привыкнуть к ее новому лицу но она привыкла а значит мне тоже придется и она говорит

У тебя вроде все отлично Байетт

Она говорит отлично как будто имеет в виду что-то еще но я не понимаю и просто пожимаю плечами и

Ну да

Вот что я говорю

Свет глаза слезятся они всегда слезятся они слишком чувствительные я никогда не могла расширить зрачки у окулиста и кто-то нависает надо мной я моргаю контуры становятся четче

Паретта

Мотаю головой пытаюсь увернуться но она говорит что-то я не понимаю что

Тест они хотят провести тест

Моя рука движется

Я пытаюсь положить ее на место вернись я не хочу но нет прокол трубка и яркие желтые руки

Я открываю рот и кричу но звука нет только движение воздуха и что это в моей капельнице прозрачное втекает в меня

Я не могу сопротивляться

Потянуть напрячь растянуть и Тедди где же Тедди во мне что-то во мне что-то прохладное и сладкое

Его здесь нет

И меня тоже

Мягкий прилив

Волны

Берег на Ракстере у школы до токс

Я одна но не совсем я чувствую что сзади бегают и смеются и болтают другие и ничего страшного что я одна потому что стоит мне обернуться и они будут здесь

Но я не оборачиваюсь

В воде краб неподвижный и яркий и я наклоняюсь так что колени касаются воды не джинсы а юбка в клетку такая мягкая как будто я никогда не переставала ее носить

Краб смотрит на меня

Я смотрю на краба

Он заплывает мне прямо в руки и он сухой

Я сплю меня тут нет и я это знаю но я держу краба и разглядываю его блестящий панцирь в котором отражаются кусочки меня

сотни маленьких меня

и все говорят с возвращением а потом

Краб дергается и его клешни медленно чернеют

Сперва клешни а потом весь панцирь тело черное лапы черные мои ладони черные предплечья черные

Я пытаюсь выбросить его но не могу а вода вокруг черная и берег черный и если я отпущу его то исчезну

Если я потеряю его то исчезну

Я знаю это точно, как всегда бывает во сне

все черное все все и ох

Я просыпаюсь

Сперва вокруг тихо. В голове наконец проясняется, и я вижу, что в палате никого нет. Никто не идет. Может, они получили то, что хотели, а может, поняли, что никогда не получат.

– Привет.

Я приподнимаю голову и вижу Тедди, полулежащего в кровати. Он побледнел и осунулся, но улыбается. На нем медицинский костюм – такой белый, что больно смотреть.

– Они пробовали другое лекарство, – говорит он. – Вирус, который мог бы убить то, что в тебе сидит, но твое тело его отторгло.

Я снова смотрю в потолок, когда он продолжает:

– То, что в нас сидит. Я хотел сказать, то, что в нас сидит.

Помолчав немного, он встает, подходит к моей кровати и отстегивает ремни. Они мне больше не нужны. Мы оба это знаем.

– Нормально? – спрашивает он.

Я киваю. Открываю рот и похлопываю по горлу.

– Погоди-ка. – Он достает из шкафа маркерную доску, устраивается в постели рядом со мной, вкладывает мне в руку маркер, и мы задаем вопросы, на которые у нас скоро не будет времени.

Как твоя фамилия

– Что?

Мою ты знаешь

– Мартин.

Знаешь что говорят про мужчин у которых вместо фамилии еще одно имя

– Нет.

И я не знаю

Примерно через час симптомы возвращаются. Его прошибает пот, он начинает дрожать. Глаза ничего не выражают; под ними залегли глубокие тени.

Что болит?

Он стонет. Перекатывается, встает на четвереньки и блюет на пол рядом с кроватью. Черная комковатая жижа. Я кладу руку ему на плечо.

– Все нормально.

Но это неправда и никогда уже не будет правдой – и я протягиваю руку и дрожащими пальцами нажимаю на тревожную кнопку.

– Бесполезно, – говорит он. – Никто не придет.

Я не спрашиваю, откуда он знает.

Ему становится хуже. Он обмякает, словно разом лишившись костей, – прямо как Гэби с первого года, который она так и не пережила.

Я встаю на колени и помогаю ему занять мое место на подушках. Когда я кладу ладонь ему на лоб, он отстраняется.

Я не думала что это случится с тобой

Он закрывает глаза и откидывает назад голову. Кожа на его горле чистая, молодая и мягкая на ощупь, когда я касаюсь пальцем его ключиц.

– Понятно, – говорит он и надолго замолкает.

Я пишу, пока он спит. Снова и снова, через всю доску.

Прости меня прости меня прости меня прости меня прости меня

Когда он просыпается, я показываю доску ему и, взяв его за руку, прикладываю его ладонь к своему сердцу. Тук-тук – и он наконец смягчается, закрывает глаза и прислоняется ко мне.

На что я рассчитывала, чего хотела – все это больше не имеет значения. Мы здесь и останемся здесь до конца своих жизней.

Второй приступ завязывает его в узел, и, когда все заканчивается, от прикосновения к нему меня бьет током. Он плачет. Мне тоже хочется плакать, но я знаю, что мой плач перейдет в рваный смех.

В окнах палаты мелькают лица. Иногда это Паретта, иногда – медсестра, чье лицо кажется знакомым даже под маской. Они наблюдают. Ждут, когда все закончится.

– Расскажи мне что-нибудь, – говорит Тедди, выплевывая со словами желчь.

Что

– Что угодно.

Я вспоминаю день, когда встретила его. Вопросы, которые он задавал. Я вывожу на доске цену молока. Он пытается смеяться.

– Что-нибудь другое, – говорит он.

К началу третьего приступа я изорвала подол больничной рубашки на полосы, чтобы вытирать желчь с уголков его рта.

Кто-то смотрит на нас в окно. Тедди лежит, и я рядом с ним, и у меня сводит судорогой руку, пока я пишу ему анекдот, который услышала от отца. Сначала я замечаю его палец. Указательный палец. Он слегка дергается – так слабо, что не разглядеть, если не проводишь почти полтора года на крыше, высматривая именно это движение. Как я.

Я отползаю подальше и против собственной воли съеживаюсь на дальнем краю кровати, стараясь не шуметь. Я помню, как это бывает. Я помню, что оно заставляет тебя делать, когда твое тело ему больше не нужно.

Он распахивает глаза, стеклянные, яркие. Красивые. Секунду передо мной просто Тедди. Просто юноша. Пока он не открывает рот.

– Здравствуй, – говорит он. Пустой голос. Он меня не узнает.

Он пытается подняться, пытается подползти ко мне, и, если у него получится, он, сам того не желая, сделает мне больно. Боюсь, я позволю ему это сделать.

Он находит полоски ткани от моей рубашки.

Они длинные, и он связывает их вместе, делая еще длиннее. Он улыбается. Губы разомкнуты, и за зубами что-то движется. Оно хрупкое и прячется в тени – а потом наконец выползает изо рта и обвивается вокруг его губы. Лоза вроде тех, что пытаются проникнуть за забор, к школе. Тех, что тянутся от дерева к дереву, соединяя их между собой.

Его руки вяжут веревку так, словно больше ему не принадлежат. Все новые лозы лезут из него, ветвятся, закручиваясь в черный клубок, изо рта и ушей сочится кровь. Лозы ползут ко мне, как будто ищут новый дом. Но я ничего не делаю. Просто сижу, поджав под себя ноги. Просто смотрю, как работает токс.

Он встает на колени. Завязывает на веревке петлю.

Его глаза открыты. Его хватка не ослабевает ни на секунду. Он тянет уверенно, до самого конца.

Глава 16

Белая дверь сливается с белой стеной. Я с трудом могу отделить одно от другого.

Пятно – кажется, на полу? – чуть в стороне от моей ноги. Я смотрю, как расширяются и сжимаются его края.

Раздается какой-то звук. Я не могу его распознать.

Вот что я чувствую с закрытыми глазами.

Порез на левой лодыжке, длиной примерно с большой палец руки. Гематома чуть ниже правой коленной чашечки. На голенях ничего, только напряжение внутри.

На бедрах три отпечатка на коже там, где был ремень. Натертая кожа на ребрах. Следы от капельницы на руке.

Запястья чисты, потому что они начали использовать более мягкие фиксаторы. Синяки на горле. Красный рубец на щеке, оставленный ветками в ракстерском лесу.

С открытыми глазами было бы больше.

Они приходят за телом. «Тело», – говорю я вместо «этого».

Три человека, лица скрыты масками. Они поднимают тело. Укладывают его в мешок.

– Это она с ним так? – спрашивает один.

– Да нет, – говорит другой. – Ты бы видел. Парень сам такое сотворил. Не уверен, что он был в себе, если понимаешь, о чем я.

Вот что делает с тобой токс, когда ты ей не нужен. Как близняшки, Эмили и Кристин. Как подружка Тейлор, Мэри. Ты же смотрел, хочу я сказать. Ты должен был видеть.

– А она почему до сих пор?..

– Доктор Паретта говорит, дело в гормонах. Мол, они помогают ей справляться.

Они выносят тело. Я остаюсь. Я сижу, и ступни у меня испачканы красным. Я ни на что не смотрю. Нет, нет, я ни на что не смотрю. Я больше ни на что не буду смотреть.

Я жду, что меня переведут в другую палату, что они снова поставят мне капельницу и затянут ремни. Но никто не приходит и никто не возражает, когда я двигаю пустую кровать-каталку поближе к своей.

Когда я сплю, он рядом.

Когда я просыпаюсь, он тоже рядом.

Когда наступает мой черед, Паретта приходит одна. Я поворачиваюсь на бок и, свернувшись в клубок, закрываю глаза, но она заставляет меня выпрямиться и сесть. Рядом с кроватью стоит кислородный баллон с трубкой и ярко-желтой маской.

– Мне ужасно жаль, – говорит Паретта.

Мне нечего ей сказать. Я просто смотрю перед собой, пока она не вкладывает мне в руки доску.

Она присаживается на край постели. Тедди больше нет, а она защищена костюмом от головы до кончиков пальцев, только вокруг глаз открытый участок кожи. Когда она протягивает руку, я не сопротивляюсь. Я позволяю ей отвести от моего лица прядь волос, вытереть засохшую слюну в уголке рта.

– Я тебе кое-что принесла, – говорит она. Из кармана защитного костюма она достает ракстерский ирис. Он немного помятый, с расщепленным стебельком, но лепестки всё такие же синие. Он пока еще жив. – Кажется, тебе они нравятся, вот я и подумала…

Она протягивает его мне, и я беру его в обе ладони. Складочки цвета индиго и едва заметные вкрапления желтого в середине. Гетти собирала их летом и вплетала мне в волосы.

– Послушай, – говорит Паретта. – Мы больше не можем здесь оставаться. Вся эта ситуация с Тедди, да и в школе кое-что случилось, и наше исследование решено было свернуть. Мне очень жаль, но я не могу тебе помочь.

Кажется, она ждет от меня прощения. Вместо этого я закрываю глаза и подношу ирис к носу. Сладкий и самую чуточку соленый запах Ракстера.

– Ну ладно, – слышу я, и колесики кислородного баллона поскрипывают, когда она подкатывает его ближе. – Тебе нужно просто дышать, ясно? Просто дышать, и всё.

Я не открываю глаз, и она надевает на меня кислородную маску и крепко завязывает ленты. Она не застегивает ремни, а ее прикосновение мягкое, почти нежное. Она знает, что во мне не осталось сил на борьбу.

Раздается шипение: клапан открывается. Я смотрю на Паретту, чтобы убедиться, что она смотрит на меня, и делаю глубокий вдох.

Это как если выпить воды впервые за долгое время, когда холод разливается по венам. Только это не холод, а шипучий жар, который усиливается с каждой секундой.

Могло быть и хуже.

Паретта встает, и я думаю, что она уходит, когда она вдруг останавливается у изножья кровати.

– Скажи мне одну вещь, – говорит она. – Если можешь. Я все пытаюсь сообразить, как заболел Тедди.

Мне удается пожать плечами.

– Потому что заразился только он, – продолжает она. – И я никак не пойму, что он делал по-другому.

О. Зато я понимаю.

Тедди снимает маску, Тедди запускает руку мне в волосы, Тедди исчезает, и внутри него поселяется что-то другое. Я беру доску и пишу:

Я его поцеловала это могло повлиять?

Секунду Паретта смотрит на доску, не моргая. А потом смеется – только звук, который у нее выходит, не похож на смех.

– Удачи, – говорит она и быстро отворачивается, чтобы я не видела ее лица. Дверь закрывается со щелчком.

По системе оповещения женский голос говорит, что пора начинать процедуру эвакуации. Я слышу, как люди ходят, разговаривают – спокойные, сосредоточенные. Никакой паники. Никакой спешки. Они знали, что так будет.

Ноги сводит короткой судорогой, и что-то во мне вибрирует, как струна. Как двигатель самолета перед взлетом, как тот самый момент до приступа, только гораздо, гораздо сильнее. Мое тело дрожит, мое тело расходится по швам, и я закрываю глаза, но это не помогает. Я все равно вижу. Я все еще здесь.

На лбу проступает испарина; это слишком, я не приспособлена для такого, я чувствую, как что-то движется внутри меня, под ребрами, у самого сердца, выдавливая из меня воздух

Я не

Только не как в прошлый раз не искры и неподвижность разрыв разлом

конец я не должна была отпускать

Кончики пальцев чернеют ракстерский голубой ирис все исчезает пока из моей груди не как столб света крик

Я ничто

Я

Меня нет.

И вот тогда приходит боль.

Я сажусь в постели, роняя ирис на пол, и подношу к свету пальцы. Черные, как будто я окунула их в чернила. Черные до самых костяшек.

Вот что бывает со всем, что есть на Ракстере, когда остров проникает внутрь. Вот что бывает, когда оно умирает.

Я стягиваю с лица кислородную маску. Она сделала свое дело.

Я выбираюсь из постели и, опираясь рукой на стенку, медленно продвигаюсь к двери. Ноги меня держат, но я чувствую в них слабость. Надолго меня не хватит. Я перевожу дух рядом с кроватью у самой двери и выглядываю через окошко в коридор. На меня смотрит мое отражение. Под глазами сине-желтые тени. Даже через рубашку видно, как торчат ребра; волосы спутанные, жесткие от засохшего пота.

И тут я вижу его в отражении. На предплечье. Выпуклость в теле, крошечная волна на коже. Я чувствую пульс на запястье. Я умираю, и темнота внутри меня пытается сбежать. Я прижимаю палец к горящей коже и чувствую, как что-то отдергивается. Может, щупальце. А может, что-то еще.

Не трогай его, говорит часть меня, оставь себе. Но, если уж я умираю, я хочу умереть собой.

Под кроватью у двери я нахожу скальпель. Прочерчиваю тонкую линию по внутренней стороне предплечья. Лезвие охлаждает раскаленную кожу, и вдоль пореза выступают бусины крови.

Еще раз, по той же линии, уже глубже и медленнее. Теперь кровь густая и темная. Она скапливается вокруг раны, пока не проливается, пачкая локоть. Снова и снова, пока запястье не начинает покалывать, и тогда я понимаю, что добралась до чего-то важного. Боль сжимает тиски, и у меня вырывается крик, но мне больно всегда, и я знаю, что делать.

Отложить скальпель, развести края скользкими пальцами. Под кожей мелькает белая кость, и мир плывет, яркий и размытый. Я ввожу в рану большой и указательный пальцы, проглатываю всхлип и развожу края еще шире.

Я не понимаю, что смотрю на него, пока он не начинает шевелиться. Блестящий, толстый, как мышца. Он слегка подергивается и излучает жар. Червь.

Я пытаюсь подцепить его пальцами, но он слишком скользкий, и я пробую снова и снова, жалея, что под рукой нет пинцета. Червь начинает корчиться. Он знает, что я делаю. Наконец мне удается ухватить его и вытащить наружу.

Я как будто выдергиваю рыболовный крючок. Во мне остается дыра, и кровь брызжет по новой. Но это уже неважно. Он у меня в руках. Он мертв, а может, умирает и совсем не шевелится, так что я могу рассмотреть его получше. Он тускнеет, меняя цвет на молочно-белый. Тело сегментированное и покрыто бороздками. Он длинный, примерно от кончика среднего пальца до запястья. Паразит. Он жил внутри меня, а я даже не знала о его существовании.

Это насилие, но одновременно и дар. Он объяснил все, что я чувствовала в Ракстере, в Бостоне и каждый день между ними. Он позволил мне примирить тело с разумом. За одно это я могла бы сказать ему спасибо.

Я снова смотрю в окно на свое отражение, чтобы проверить, не изменилась ли я. Нет. Я все та же та же хотя, возможно возможно, чего-то не хватает

Это уже не имеет значения. Я рву рубашку, перевязываю руку на ткани расползается пятно и поднимаюсь на ноги. Когда это случится, я не хочу быть там, куда меня поместили против воли.

Моя одежда лежит в шкафчике за кроватью, в запечатанном мешке для опасных отходов. Я разрываю мешок зубами и достаю куртку, рубашку, джинсы и изношенные ботинки, упакованные в отдельный пакет.

Я крепко прижимаю их к себе, вдыхая холодный соленый запах. Одного этого достаточно, чтобы я снова почувствовала себя собой.

К тому времени, как я заканчиваю переодеваться, ноги дрожат. Я подбираю упавший ирис, прижимаю его к груди и ковыляю к двери, которую открываю плечом. У входа в палату стоит кресло-каталка. Я делаю несколько шагов до него и падаю на сиденье.

Замок не автоматический – нужно отодвинуть задвижку и надавить на ручку. Мне приходится повозиться, и меня мутит, потому что я страшно устала и в желудке пусто, но у меня получается. Вперед по коридору. Туда туда, куда кто-то катил меня, когда мы выходили наружу.

Что-то капает мне на верхнюю губу. Медленно, как сироп, и на вкус почти как кровь, только кислое. Я вытираю его, не приглядываясь.

Я не чувствую правую ногу, в глазах темнеет. Осталось недолго.

Все так, как я запомнила.

Через приемную в ней пусто и все в беспорядке но так знакомо думай думай, Байетт, ты ведь знаешь

теперь повернуть повернуть за угол и еще и потом выщербленная дверь

Наружу

В зиму сладкую холодную и она только меня

Я иду столько, сколько могу

Держась поближе к стене, я скручиваюсь в клубок, прислонившись спиной к фундаменту, заворачиваюсь поплотнее в куртку прижимаю ирис к груди

Я чувствую, как оно приближается, как волна, как восход солнца, как поезд, как пуля, как

как дом или

ведь так будет лучше разве нет

Солнце поднимается за деревьями

Пробивается через ветви бледными косыми лучами

Я сделала что могла я пыталась пыталась изо всех сил

Вдох выдох

До последнего держу глаза открытыми я хочу видеть хочу смотреть хочу

хочу чтобы листья опали

океан свернулся у моих ног

остров прибило ко мне течением

Ракстер не забудь Ракстер

Это будет как морское стекло я наклонюсь и посмотрю в покрытую рябью поверхность и увижу себя внутри ппппп и тогда точно пойму где я

Я буду держать его в ладонях пока он не засохнет пока края не истреплются пока он не утратит свою красоту

(Рев что-то ревет прилив приближается)

Я сохраню его

Глава 17

Гетти

– Пора. Просыпайся.

Я сажусь в постели так резко, что бьюсь головой о верхнюю койку. Всю ночь я пролежала без сна, а когда наконец сумела задремать, мне приснился кошмар про мистера Харкера, который превращается в Риз.

– Я серьезно. – Джулия стоит на пороге, подпирая плечом косяк. Я заглядываю ей за спину, ожидая увидеть Уэлч – обычно нас будит она, – но Джулия пришла одна. – У нас не так много времени.

– А где Уэлч? – спрашиваю я, стараясь скрыть тревогу.

– Занята. Вставай.

Я облегченно вздыхаю. Обычная лодочная смена. Если бы Уэлч как-то выяснила, что я нарушила карантин и ходила за ней в лес, я бы уже об этом знала.

Я потираю слепой глаз, снимая корочку, жду, пока второй глаз сфокусируется, и выхожу за Джулией в коридор, погруженный в предрассветный полумрак. Где-то за спиной в одной из пустующих комнат спит Риз.

Я смотрю перед собой, игнорируя укол в сердце. Она выразилась предельно ясно.

Мы выходим на полуэтаж. Внизу, у двери, стоит Карсон. На ней пальто – она всегда мерзнет, – и, заметив нас, она машет рукой. Но на верхней площадке лестницы Джулия отводит меня в сторону.

– Уэлч и директриса были в вестибюле, когда я пошла за тобой. И они были страшно злы. – Она склоняется над перилами, вглядываясь в вестибюль. – Я бы не хотела попасть под горячую руку.

У них может быть тысяча причин, говорю я себе. Нехватка продовольствия, изменения в расписании, сломанные генераторы. Но, когда директриса размашисто выходит из коридора, ведущего в ее кабинет, а Уэлч выскакивает за ней, становится ясно, что дело не в этом. Они слишком встревожены, а значит, проблема серьезная и касается главного. Они знают, что кто-то нарушил карантин. Может, они не знают, что это были мы, но они точно знают, что это произошло.

Уэлч догоняет директрису, и они останавливаются, обсуждая что-то вполголоса. Даже издалека видно, как у директрисы трясутся руки. Я вижу, как у Уэлч краснеет шея.

– Пахнет жареным, – говорит Джулия.

– Наверное, директриса узнала, что мы утаивали от нее шоколад, – произношу я с натянутой улыбкой и прохожу мимо нее. – Ты вроде говорила, что мы спешим.

К тому времени, как мы спускаемся, директриса уже уходит. Уэлч взъерошена после сна, ее французская коса растрепана, и во все стороны выбиваются прядки, а в уголке рта виднеется свежая кровь. Обычно она выглядит так же безупречно, как директриса, но сегодня даже не озаботилась стереть розовую кайму вокруг губ.

– Пошли, – говорит она.

Джулия прочищает горло.

– Нам с Гетти нужно собраться.

– Так собирайтесь живее, – рявкает она, даже не глядя на нас. Я должна испытывать облегчение от того, что она не знает о моем участии, но у меня только сильнее сводит зубы от беспокойства.

Джулия хватает меня за рукав и подталкивает в направлении кладовой, где хранятся куртки и припасы. Она открывает дверь, проверяет магазин, пересчитывает патроны, а я тем временем вожусь с застежками на пальто. Я натягиваю на лоб красную шапку, когда Джулия залазит под стопку одеял и вытаскивает пистолет, копию своего.

– Держи. – Она протягивает пистолет мне, выжидающе подняв брови.

– Нет, в прошлый раз пистолета мне не давали.

– Я знаю. Никому не давали.

Я настороженно разглядываю пистолет. Это какая-то уловка?

– Это Уэлч сказала…

– Слушай, – перебивает меня Джулия. – Ты ведь уже была в лодочной смене, так?

– Да, но у нас не было пистолетов.

– Я видела тебя в конюшне, – торопливо говорит она. – Ты хорошо стреляешь. А мне сегодня нужен хороший стрелок.

– Для чего? – нажимаю я. Где-то на границе поля зрения я вижу лицо мистера Харкера.

– Ты ее видела? – Должно быть, она про Уэлч. – Она на пределе. А может, уже свихнулась.

Я с трудом сглатываю и опускаю взгляд. Подавляю порыв все объяснить. Джулия права. Уэлч на грани. А если она узнает, что это я нарушила карантин? Что она сделает тогда?

Я беру пистолет, ощущая ладонью жесткую рукоять.

– Спрячь его под пальто, – говорит Джулия. – Не хочу, чтобы она про него знала.

В любой другой день ее фраза прозвучала бы странно, потому что это не нормально – мы ничего не скрываем от Уэлч и не пытаемся от нее защищаться. Но сегодня все иначе: я видела, как она оставила в лесу тело Моны, и меня уже ничто не может удивить.

Мы возвращаемся. Карсон переминается с ноги на ногу, а Уэлч меряет шагами вестибюль. Джулия машет Карсон, и та с облегченной улыбкой спешит к нам.

– Все нормально? – спрашивает Джулия.

– Она ничего не сказала, – кивает Карсон на Уэлч. – Ходит и молчит.

Она не знает, твержу я про себя. Она не знает, что это была ты. Тебе нечего бояться. И все же я благодарна, когда Джулия занимает место рядом с Уэлч и оставляет меня в паре с Карсон.

Мы проходим мимо доски объявлений, касаемся уведомления на удачу и выходим на улицу. Уэлч и Джулия проходят через ворота первыми, за ними иду я, а Карсон замыкает, и, когда мы углубляемся в лес, Джулия оглядывается на меня. Пистолет теплый от контакта с кожей. С каждым шагом я чувствую, как он впивается мне в ногу.

К причалу мы добираемся до полудня. Всю дорогу я смотрела под ноги, опасаясь, что вид деревьев вернет меня к мистеру Харкеру и его сердцу, бьющемуся в моих руках. К счастью, теперь над нами расстилается бесконечное серое небо. Оградительная лента трепещет на колючем ветру, волны хлюпают по доскам причала. Карсон спрятала волосы под воротник, чтобы они не лезли в глаза. Я снимаю шапку, чтобы не сдуло, и убираю ее в мешок.

– Лучше бы им поторопиться, – говорит Джулия. Вчерашняя усталость вернулась и теперь вытягивает из ее голоса жизнь, а мучительный кашель раздирает ее изнутри. – Холодно.

– Давайте подождем под деревьями, хоть от ветра укроемся. – У Карсон стучат зубы. Я вспоминаю, как она коснулась губами моей щеки в нашу первую вылазку. Интересно, какая у нее кровь – теплая, как у меня, или токс отняла у нее и это тепло?

Джулия мотает головой.

– Здесь безопаснее. На открытом пространстве мы быстрее увидим, как что-то приближается.

С тех пор как мы пришли, Уэлч ни разу не шевельнулась. Она вглядывается в горизонт, в пустоту, где иногда виден материк. Сегодня слишком пасмурно, чтобы что-то рассмотреть, но она все равно пытается.

За всю дорогу она не проронила ни слова. Сперва я была этому рада, но теперь это вызывает у меня тревогу. Я хочу наблюдать за ней, попытаться прочесть ее мысли, но мне нельзя смотреть на нее слишком долго. Я боюсь, что вина будет написана у меня на лице. Поэтому я отхожу подальше, к Карсон, и прижимаюсь к ней.

– Так теплее, – говорю я, когда она смотрит на меня с недоумением.

Уэлч снова начинает мерить шагами берег. Взад и вперед, взад и вперед. В прошлый раз у нее был револьвер. Сейчас я его не вижу, но если оружие прячу я, то может прятать и она. Джулия отходит от причала на пару шагов, поближе ко мне и Карсон.

Раздается пронзительный крик чайки. Я поднимаю голову, быстро втягиваю воздух. Птица кружит над нами – черный силуэт на фоне неба, – и скоро к ней присоединяются еще две. Совсем как в прошлый раз, когда они прилетели незадолго до буксира. Они знают, что он уже близко.

Проходит еще пара минут, и мы слышим гудок, приглушенный и гулкий. Уэлч останавливается и разворачивается лицом к горизонту. В ее глазах затравленное выражение, которого я никогда еще не видела.

– Готовьтесь, девочки, – говорит она.

Еще один гудок, и из тумана выплывает буксир. Чайки перекрикивают друг друга. Я хочу зажать уши руками, но Джулия кивает мне, и я подхожу ближе к причалу, а Карсон плетется за мной.

Все в точности как в прошлый раз. Буксир медленно разворачивается, демонстрируя знакомую маркировку. На палубе никого нет, и чем ближе буксир, тем сильнее бросается в глаза пустота. Ни сложенных одна на другую коробок. Ни поддонов с консервами. Один-единственный ящик с яркими надписями по бокам.

Я смотрю на Джулию. Она напряженно покусывает щеку.

– Так бывает?

Она качает головой и что-то произносит, но мотор буксира ревет так громко, что я не могу разобрать ни слова; впрочем, ее мрачно искривленные губы говорят сами за себя.

Кран со скрежетом начинает вытягиваться. Он подцепляет ящик – единственный ящик – и переносит его на причал. В прошлый раз груз сбросили на настил, но на этот раз манипулятор разжимается, лишь когда ящик касается досок. Дребезжа цепью, кран втягивается, и раздается последний гудок, от которого у меня еще долго звенит в ушах.

Мы наблюдаем за тем, как буксир, поднимая огромную волну, удаляется от берега. В прошлый раз мы с трудом дождались разрешения приблизиться. Сейчас никто не хочет делать первый шаг.

Я смотрю из-за плеча Джулии на Уэлч. Стиснув зубы, она мотает головой, и по ее щеке стекает слеза, оставляя блестящий замерзающий след. Я никогда не видела ее такой: ни когда началась токс, ни даже в мой первый семестр, когда одна девочка сломала руку и кость вылезла наружу, разорвав кожу.

– Ну? – Она поворачивается к нам, и я невольно отступаю при виде ее красных глаз. – Чего вы ждете?

Джулия улыбается.

– Только после вас.

Повисает пауза. В воздухе так тихо, что я слышу испуганное дыхание Карсон, а потом Уэлч проносится мимо нас, оттолкнув с дороги Джулию. Мы выходим на причал следом за ней. Доски стонут под ногами, ветер крепчает.

Мы идем в ряд позади Уэлч, и я смотрю на океан за краем причала. Сегодня он неспокойный, болезненно-зеленый, покрытый пеной. Я придвигаюсь ближе к Карсон – посередине безопаснее.

Ящик меньше тех, что присылали в прошлый раз, и он не из дерева, как раньше, а из другого материала. Думаю, это пластик. Гладкий, серый, со скругленными краями и двумя парами защелок, удерживающих крышку. На крышке незнакомый мне символ. Ярко-оранжевый, слегка смазанный, как будто нанесен из баллончика по трафарету. Он похож на символ, каким помечают биологически опасные вещества – пересекающиеся условные круги, но не совсем.

– Стоп, – говорит Уэлч, поднимая руку. – Ждите здесь.

Я только рада держаться от ящика подальше. Он слишком синтетический, слишком искусственный. Ему не место на Ракстере, и я почти не хочу знать, что внутри. Но Джулия уже шагает вперед вместе с Уэлч.

– Я помогу, – говорит она и оглядывается на меня через плечо. Я касаюсь пояса джинсов, где спрятан пистолет, и киваю. Мало мне было переживать из-за Уэлч, теперь еще и это.

На краю причала доски почернели от воды и времени и облеплены зеленой паутиной ряски. Мы с Карсон отходим, и я, скрывая тревогу, расстегиваю нижнюю застежку пальто, чтобы легче было выхватить пистолет.

– Понесем назад ящик целиком? – спрашивает Джулия. Ветер доносит до меня ее тонкий и нервный голос.

– Нет. – Уэлч приседает рядом с ящиком и кладет руку на крышку, словно проверяя, не шевелится ли что-то внутри. – Откроем здесь.

Джулия остается стоять, и мы все смотрим, как плечи Уэлч тяжело поднимаются, как напрягаются вены на ее руках, пока она с усилием расстегивает последние защелки.

На ободке крышки мигает зеленая лампочка. Крышка отскакивает на пару дюймов, как на пружинке. Уэлч осторожно поднимает ее, отвернув лицо в сторону.

Я не вижу, что внутри. Вижу только, что складка на лбу Джулии становится глубже, а Уэлч, сгорбившись, закрывает лицо руками.

– Что там? – спрашивает Карсон.

Никто не отвечает, и я подхожу ближе. Внутри ящика – наполнитель из черного поролона. А в гнезде в самом центре уютно устроился маленький хромированный контейнер размером с кулак. Он похож на миниатюрную копию кислородного баллона, какие можно увидеть в больнице, только вентиль опечатан ярко-красной лентой, проштампованной все тем же символом с крышки.

Внутри меня что-то съеживается, и я тяжело сглатываю слюну, когда во рту резко пересыхает.

– Не понимаю. – Карсон заглядывает в ящик из-за моего плеча; щеки у нее такие бледные, что я начинаю за нее беспокоиться. – Что это?

Джулия не сводит глаз с Уэлч.

– Может, лекарство?

– Сомневаюсь, – говорю я. Будь это лекарство, разве они бы нам не сказали? Разве не приплыли бы сами?

– А как же еда? – спрашивает Карсон уже громче. – Где…

Джулия перебивает ее:

– Еды нет, не видишь?

Уэлч трясется всем телом, и до меня доносится придушенный всхлип, вырвавшийся из ее груди и изорванный холодным ветром.

– Запасы почти кончились. – Карсон выступает у меня из-за спины. – Что нам делать?

И прежде чем я успеваю ее остановить, она берет Уэлч за плечо.

Уэлч вскакивает и резко поворачивается, отбрасывая руку Карсон. Она пятится от нас так быстро, что я опасаюсь, как бы она не свалилась в воду.

– Не надо, – говорит она.

– Простите. – У Карсон дрожит подбородок. – Я не хотела…

– Вы понимаете? – Уэлч смотрит на нас с Джулией, и, когда ветер сдувает с ее лица прядь волос, я вижу, что по ее подбородку стекает кровь от прокушенной губы.

Джулия непринужденно улыбается.

– Конечно.

Я знаю этот тон и без труда распознаю блеф. Она пытается не допустить паники, но держит руку в кармане, рядом с пистолетом.

– Нет, не понимаете. Это… – Голос Уэлч надламывается, становится низким и хриплым. – Это конец. Конец еде, конец нам, конец всему. Они больше не вернутся.

– Не говорите глупостей, они вернутся. – Джулия подходит ближе к Уэлч, протягивая ей руку. Она говорит материнским тоном, терпеливо и сдержанно, потому что кто-то должен сохранять спокойствие, а мы все – дети, которым пришлось повзрослеть полтора года назад.

– Только не после того, что случилось вчера, – говорит Уэлч. – Кто-то нарушил карантин.

За шумом в ушах я почти не слышу воя ветра. Вот и всё. Она знает, она знает, и сейчас ее револьвер окажется у моего виска.

Думаю, я бы сделала это снова. Только чтобы убедиться, что Байетт жива.

– Кто? – спрашивает Джулия. Удивленно распахнув глаза, она замирает на полпути к Уэлч. Я затаиваю дыхание. – Кто это сделал?

– Я не знаю, – говорит Уэлч, и мои вены заполняются облегчением. – Но это неважно. – Ветер сдувает слезы с ее мокрого лица, а к подбородку прилипла длинная ниточка слюны. – Позиция Кэмп-Нэша всегда была четкой. Степень риска слишком высока. Один промах – и все закончится.

Один промах. Мы с Риз, мы – причина, по которой на причале пусто. Из-за нас нет ни еды, ни лекарств – ничего. Мои щеки пылают от стыда, и я прячу подбородок под воротник.

– Они не могут просто пропасть, – говорит Джулия.

Уэлч качает головой.

– Этот контейнер… Это конец. Его содержимое предназначено для того, чтобы нас убить.

Нет. Нет, она ошибается. Они бы не стали так поступать. Они сказали, что помогут. Они обещали.

– Откуда вы знаете? – спрашивает Джулия. Карсон начинает оседать на меня, и я, отогнав нарастающую панику, нащупываю ее локоть и ободряюще сжимаю.

Уэлч кивает на ящик:

– Символ.

Я бросаю на контейнер быстрый взгляд. Мне страшно смотреть на него слишком долго.

– Вы можете ошибаться. – Джулия старается сдерживаться, но не способна скрыть вызова в голосе.

– Нет, я не ошибаюсь. – Уэлч вытирает струящиеся по щекам слезы. – Они попытались, понятно? Сделали что могли, а теперь решили поставить точку. Как бы я ни старалась, я не могу вас защитить.

Защитить нас от чего? От токс? От того, что в ящике? Я смотрю на Джулию, но она пребывает в такой же растерянности, и на лице у нее проступает тот же ужас, который нарастает во мне. Самим нам с этим не справиться. Но единственная, кто мог бы нам помочь, это Уэлч.

Она смеется нервно, с надрывом.

– Что ж, на моих руках уже есть кровь. Они хотели проводить эксперименты с едой, а я не позволяла. Они хотели проводить испытания на вас, а я не позволяла и поплатилась за это. Я поплатилась; я совершала ошибки и отправляла вас на смерть.

Еда… Так вот почему мы выбрасывали половину в воду?

– Подождите, – говорю я. В моей голове роятся вопросы, но я не успеваю задать ни одного: ее лихорадочный взгляд обращается на меня.

– Гетти, – говорит она. – Не доверяй им, поняла? Помни об этом. ЦКЗ, флот…

– Погодите! – перебиваю я, и мне нетрудно сделать вид, что все в порядке, потому что я не понимаю, что именно не так. – Мой папа тоже во флоте. Там служат хорошие люди. – Неважно, верю я в это или нет, неважно, что мистер Харкер показал мне, во что может превратиться хороший человек и что отец может сделать с дочерью. – Они нам помогут. Еще не все потеряно.

– Твой папа? – Она вздыхает. В этом вздохе звучит жалость, но еще больше – нетерпение. – Гетти, милая, твой папа думает, что ты умерла.

– Что?

Она лжет. Я подавлю приступ дурноты. Она сказала не доверять флоту, а сама вчера тащила по лесу тело Моны. Это ей нельзя доверять.

– Я вам не верю.

– Все вы, – говорит Уэлч. – Ваши семьи, ваши соседи. Вы не понимаете. Для них все кончилось давным-давно.

Я тебе не верю, повторяю я про себя. Не верю. Но это не помогает. Потому что ее слова многое объясняют.

Боже мой! Никто не беспокоился о нас, никто нас не ждал. Мы больше не могли общаться с родителями – в целях безопасности, говорили нам, но это была ложь. Еще одна ложь, в которую мы все поверили.

– Погодите, – говорит Джулия. – Вам придется все объяснить.

Но Уэлч уже смотрит на Карсон, и ее лицо смягчается.

– Карсон, – зовет она. Ветер доносит до нас ее шепот; она протягивает руку. – Подойди на минутку, мне нужна твоя помощь.

Я хватаю Карсон за рукав, но она осторожно ступает по мокрым доскам и берет руку Уэлч. Сердце у меня проваливается в желудок, когда Уэлч достает из кармана куртки нож, который жадно сверкает на свету.

Джулия кричит, но поздно. Уэлч крепко сжимает запястье Карсон, прильнув к ней.

– Все хорошо, Карсон, – говорит она. – Пусть для меня все закончится так, как хочу я. Тебе нужно просто надавить.

Я смотрю на Джулию. Она кивает. Я вытаскиваю из-за пояса пистолет. Мы не можем потерять Уэлч. Она знает, куда забрали Байетт; если она умрет, ответы умрут вместе с ней. И, несмотря на всю ее ложь, на все, что она могла сделать, мы понимаем, что без нее школе конец. Она нужна нам. Она нужна мне.

– Ты поможешь мне, – продолжает Уэлч. Она вкладывает нож в ладонь Карсон, и клинок блестит на зимнем солнце, как лед. – Это просто. Это совсем не трудно.

– Не делай этого, – говорит Джулия, в одну секунду выхватывая пистолет. Она целится в Карсон, и ее рука совсем не дрожит. Уэлч знала, что делала, когда попросила Карсон. Из всех нас ею проще всего управлять, она согласится скорее, чем мы с Джулией. Она способна сделать это по просьбе Уэлч, а мы не можем этого допустить.

– Ты сможешь, – говорит Уэлч, улыбаясь шире. – Ты сильная, Карсон. Я знаю, что ты справишься.

Я не вижу лица Карсон, но по тому, как распрямляются ее плечи, понимаю, что никто раньше не говорил ей таких слов. Я поднимаю пистолет и направляю его в шею Карсон. Я стою близко, и я не промахнусь.

– Отпустите ее, – говорит Джулия, и дрожь в ее голосе превращает приказ в мольбу. – Вернитесь с нами в школу. Мы что-нибудь придумаем.

Карсон смотрит на свою руку, крепко сжимающую нож, и я вижу, как белеют костяшки ее пальцев.

– Молодец. – Уэлч закрывает глаза и прижимает лоб ко лбу Карсон. – Ты единственная, кто может мне помочь.

– Брось нож, Карсон, – говорю я. – Или я выстрелю. Ты знаешь, что выстрелю. Она нужна в школе, без нее мы не справимся.

Никто не двигается. Только ветер и морские брызги, и солнце проглядывает из-за облаков. Я с усилием зажмуриваюсь и заново фокусируюсь на цели.

– Простите, – наконец говорит Карсон. – Я не могу, простите.

Я опускаю пистолет и выдыхаю. Луч солнца отражается от поверхности воды и, когда Джулия отворачивается, прикрывая глаза, я вижу, как это происходит. Руки Уэлч накрывают ладони Карсон, не давая выпустить нож. Она поднимает подбородок и улыбается, глядя в небо. В последний раз напрягая мышцы, она притягивает Карсон к себе, и нож глубоко входит ей под ребра.

Глава 18

Она медленно оседает. Сперва на колени, а потом, когда Карсон отпускает ее и пятится, на доски причала.

– Это не я, – бормочет Карсон. – Клянусь, это не я.

От шока я не могу пошевелиться. По доскам к краям причала растекается темная вязкая кровь. Скоро она расцветет в воде. Я представляю, как она расплывается по поверхности, как масло, блестящая, скользкая и красная, красная, красная.

Джулия обходит ящик, в котором сверкает контейнер, и, наклонившись, щупает пальцами шею Уэлч.

– Ничего.

Она мертва, и она забрала с собой свои секреты. Я не могу понять, какие чувства испытываю. Я благодарна, что она уже не сможет причинить мне вред. Я зла, потому что никогда не узнаю того, что знала она, потому что мои шансы найти Байетт утекают сквозь пальцы. А на самом дне, за всеми этими чувствами – привычная, как умение дышать, разъедающая сердце вина.

Я засовываю пистолет за ремень, наклоняюсь, уперев ладони в колени. Уэлч говорила о наших семьях правду. У нее не было причин лгать. А значит, моя мама на материке не считает дни до моего возвращения.

– Скажем остальным? – спрашиваю я. Выходит хрипло, как будто я несколько часов кричала, надсаживая горло. – Про наши семьи?

Когда я выпрямляюсь, Джулия качает головой.

– Я не готова, – говорит она. – Я бы и сама не хотела знать.

Как и я. Но рассуждать дальше нам некогда. Время уходит, и мы должны вернуться до темноты – тем более теперь, когда с нами нет Уэлч.

Я бросаю быстрый взгляд на ее тело. Ее пальцы не почернели – доказательство того, что их с директрисой болезнь отличается от нашей.

– Что будем делать с ней? Понесем в школу?

Джулия смотрит мимо меня на лес. В воздухе висит тяжелый медный привкус крови.

– Нет, – говорит она. – Тело нас замедлит. Привлечет ненужное внимание.

Вариантов у нас нет. Карсон начинает плакать, так что я обнимаю ее за плечи и отвожу в сторону. Мы с Джулией справимся вдвоем.

Она берется за ноги, я за руки. Тело Уэлч еще теплое, конечности пока не задеревенели, и, когда я убираю с ее лица прядь волос, на меня смотрят открытые глаза. Я хочу закрыть их, как это делают в кино, но, когда тянусь к ней, ее ресницы, жесткие от мороза, касаются моих пальцев, и я в отвращении отдергиваю руку. Она напоминает мне мистера Харкера. Мягкое, абсолютно расслабленное тело.

– Давай побыстрее, – говорит Джулия. Она сидит на корточках у коленей Уэлч. – Забери у нее ключи, и покончим с этим.

В этом нет ничего страшного, говорю я себе. Мы просто делаем то, что должны.

Связка ключей подцеплена к ремню, и я снимаю ее трясущимися руками. Вот ключ от ворот – длинный железный прут. Вот ключ от конюшни, хотя мы никогда ее не запираем. А это ключ от ее старой классной комнаты. Все еще в связке, как будто она надеялась, что прежние дни вернутся.

Хватит. Я цепляю ключи себе на пояс и снова наклоняюсь, положив руки с обеих сторон от кровавой дыры в груди Уэлч.

– На счет «три».

Одним рывком мы сдвигаем ее к краю, и Джулия плюхается на доски, сжимая кулаки. Ей нужно собираться с духом, но я не могу ждать, потому что чем дольше я тяну, тем громче рыдает Карсон, и сделать это нужно сейчас. Я упираюсь плечом в плечо Уэлч и толкаю ее бедро. Ее тело медленно и тяжело ползет по доскам, а потом ногами вперед переваливается через край причала.

Всплеск. В лицо летят брызги, под кожу пробирается холод. Я вытираю лицо.

– Спасибо, – тихо говорит Джулия.

Уэлч покачивается на волнах. Ее волосы полощет вода, а из раны сочится кровь.

Я впускаю в себя боль и с ней самую малость жестокого удовлетворения – а потом выпрямляюсь и отворачиваюсь. Рано или поздно что-то придет из леса за телом. Я бы не хотела этого видеть.

Остается решить, что делать с контейнером. Мы собираемся вокруг него, решительно отвернувшись от воды.

– Что это? – спрашиваю я.

– Мне все равно, – говорит Джулия. – Меня интересует только, что с этим делать. Я предлагаю выбросить, не рассказывать никому. Будет только хуже. Посмотрите, что оно сделало с Уэлч.

Карсон вздрагивает. Я жду, что она сломается, осядет на землю, но она расправляет плечи.

– Мы возьмем ящик с собой.

От удивления у Джулии отвисает челюсть. Я никогда еще не видела, чтобы они расходились во мнениях.

– Зачем? – рявкает Джулия. – Зачем тащить его в школу?

– Мы отдадим его директрисе, – пожимает плечами Карсон. – Она решит, что с ним делать.

– Мы уже решили, что с ним делать, – настаивает Джулия. Я киваю, но они даже не смотрят на меня. – Его содержимое предназначено для того, чтобы нас убить. Зачем нести его в школу?

– Мы всегда можем избавиться от него позже, – продолжает Карсон. – Без Уэлч у нас осталась только директриса. Я не понимаю, зачем что-то от нее скрывать.

Джулия тянется к ее руке.

– Я понимаю, что ты разбита, но…

– А если Уэлч ошиблась? Что тогда? – Я впервые слышу, чтобы Карсон говорила так громко. Ее глаза блестят, а нижняя губа дрожит, но она продолжает стоять на своем. – Что, если это лекарство? Директриса должна знать. – Она смахивает слезу. – Я так устала, Джулия. Мы храним столько секретов и принимаем решения, которые не должны принимать, и сейчас я не могу этого делать. Это я держала нож. Я, а не ты. Пусть с ящиком разбирается директриса.

Джулия выглядит совершенно убитой.

– Прости, – говорит она хрипло. – Конечно. Мы отнесем его в школу. Гетти, ты не…

– Пусть будет как говорит Карсон. – Я устала, а если Карсон снова начнет плакать, я тоже могу разрыдаться.

Я отхожу в сторону, чтобы они могли побыть вдвоем, но краем глаза успеваю увидеть, как Карсон оседает на руках Джулии.

Ящик слишком тяжел, чтобы нести его в одиночку, и мы молчим, но никто не торопится вынимать контейнер.

– Мы возьмем ящик, – наконец говорит Джулия Карсон. – А ты иди вперед.

Я приседаю рядом с ящиком, закрываю крышку и провожу рукой по ее гладкой поверхности. Она прохладная, с крошечными бороздками, которые не видно со стороны; сбоку приделана ручка. С другой стороны за такую же ручку берется Джулия. Вместе мы поднимаем ящик, и Джулия морщится, когда он бьет ее по бедру.

– Если директриса спросит, – говорит она, когда мы трогаемся с места, – Уэлч сама это сделала. Карсон стояла у тебя за спиной.

– Само собой.

Джинсы промокли насквозь и липнут к телу, боль в глазу усиливается. Из-за сверкающей поверхности океана мне приходится напрягать зрение. Я хочу одного: вернуться домой. Спрятаться в укромном уголке, подальше от воспоминаний об Уэлч и мистере Харкере. И чтобы Риз сказала, что все будет хорошо.

Мы едва успеваем войти под деревья, а я уже чувствую, как дрожит земля, и замечаю вдали движение в ветвях. Джулия ускоряется, и я стараюсь не отставать. Не оглядываться. Но дорога сворачивает, и я вижу его через плечо. Что-то огромное, черное, как сама пустота, пробирается между деревьями в противоположном направлении. Это медведь, привлеченный запахом крови и телом, покачивающимся на воде.

Я слишком измотана, чтобы бояться. Сил у меня осталось ровно на то, чтобы передвигать ноги. Не оглядывайся, Гетти. Думай о чем-нибудь другом. Но на ум приходит только вчерашняя ночь и то, как под моими пальцами с мистера Харкера клочьями сходила кожа. А еще – Мона в мешке. И еще, и еще, и еще.

Поступки, которые я совершала, тела, к которым прикасалась. Все это будет зря, если я не найду Байетт. Уэлч не может дать мне ответов, но я найду их сама.

Мы удаляемся от причала. С приходом токс с моих ладоней не сходят мозоли, и теперь я благодарна за это, потому что с каждым шагом ящик становится все тяжелее. Стоило все-таки сунуть контейнер в мешок, а ящик оставить на причале.

– Почти на месте, – произносит Джулия, когда дорога плавно изгибается в последний раз. Я не свожу взгляда с верхушек деревьев, высматривая крышу. – Народ соберется в вестибюле, – продолжает она. – Карсон войдет в школу одна. Пусть найдет директрису и приведет ее к воротам; тогда и решим, что делать.

Еда. Я гнала эту мысль всю дорогу, но без толку, и теперь прикусываю губу, сдерживая слезы. Пожалуйста, пусть жизнь Байетт стоит всех наших жизней.

– Думаешь, будет настолько плохо?

– Думаю, будет неприятно.

– Да уж, – говорю я. Надеюсь, это звучит так, как будто я с ней соглашаюсь. Потом я окликаю Карсон, стараясь не обращать внимания на сосущий ужас в животе.

Она оборачивается, споткнувшись о выбоину на дороге.

– Что такое?

– Ты пойдешь внутрь первой.

– Просто найди директрису, – поясняет Джулия. – Приведи ее к нам.

– Я…

– Тебе не нужно ничего объяснять, – мягко говорю я. – Можешь просто сказать ей, что мы ее ждем. Этого должно быть достаточно.

Она кивает и снова отворачивается, и мы продолжаем идти. Из-за деревьев выплывает ограждение крыши. При виде его в груди словно развязывается узел, и я медленно выдыхаю. Чем быстрее мы доберемся до школы, тем быстрее я избавлюсь от ящика и вернусь к опасностям, с которыми хорошо знакома.

Мы поворачиваем и идем к воротам. Карсон машет ружейной смене на крыше. Я могу представить, что они чувствуют – страх, который рождается в них, когда они пересчитывают нас, сперва один раз, затем второй.

Без Уэлч многое изменится. Порядок, который мы установили, уже дышит на ладан. Без Уэлч он совсем развалится.

Мы ставим ящик на землю, я снимаю с пояса связку ключей и нахожу среди них железный. Холодный металл липнет к коже. Я вставляю его в замочную скважину, поворачиваю, и замок со щелчком открывается.

Карсон придерживает для нас ворота. Мы с Джулией заносим ящик и снова ставим его по другую сторону забора. Джулия со стоном потягивается, и под ее задравшейся рубашкой я вижу свежие синяки. Я морщусь – выглядят они еще хуже обычного – и разминаю затекшие пальцы, прежде чем потянуть ворота на себя.

– Я просто попрошу ее выйти сюда, хорошо? – Карсон нервно обрывает заусенец. Я протягиваю руку и слегка касаюсь ее запястья – такого холодного, что я с трудом подавляю желание отпрянуть.

– Просто скажи ей, что это важно. И постарайся сделать вид, что все идет по плану, ладно? Ради девчонок. Все хорошо, – говорю я скорее для себя, чем для нее.

Она кивает и делает глубокий вдох.

– Все хорошо.

– Через пять минут вся школа будет знать, что произошло, – бормочет Джулия, когда Карсон отходит.

– Мы можем по крайней мере обойтись без паники.

– До поры до времени. – Прищурившись, Джулия смотрит на девочек на крыше и загораживает собой ящик. – Паники все равно не избежать.

Проходит всего пара минут, но мне кажется, что ожидание тянется вечно, и с каждым порывом ветра по моему телу проходит новая волна дрожи. Наконец парадные двери распахиваются, и, подняв голову, я вижу, что к нам спешит директриса.

Неизменный низкий пучок растрепался, и она почти бежит – такого я не видела за все годы, проведенные в Ракстере. Ее горчичные брюки испачканы в пыли, как будто она возилась в кладовой, а рубашка почти выбилась. Карсон едва поспевает за ней.

– Что случилось? – спрашивает директриса. – Где мисс Уэлч?

Я бросаю ободряющий взгляд на Карсон.

– На причале произошло нечто непредвиденное.

– Непредвиденное? – Она переводит взгляд с меня на Джулию. – Говорите яснее.

– Нам прислали что-то странное, – говорит Джулия. – Уэлч восприняла это очень тяжело.

Карсон морщится, а я прогоняю воспоминание о теплом теле у меня на руках. Но директриса принимает новости, не дрогнув мускулом.

– Вы хотите сказать, она… – начинает она и замолкает.

– Она покончила с собой. – У меня дрожит голос. – Истекла кровью у нас на глазах. Мы ничего не успели сделать. Нам пришлось ее оставить.

– Разумеется, – говорит директриса тускло. – Разумеется, ее пришлось оставить. – Ее слегка качает, но она быстро выпрямляется и твердо встает на ноги. – Спасибо, что сообщили, девочки. Идите внутрь и распределите еду.

– Вообще-то… – Джулия пожимает плечами. Директриса смотрит на наши пустые руки, на висящие за спиной пустые мешки.

– Вы оставили еду с Уэлч? – спрашивает она. – Так вернитесь за ней. До заката еще есть время.

– Нет. – Я прочищаю горло. Я должна это произнести. Это единственное, что я могу взять на себя. – Нам ничего не прислали.

Секунду директриса смотрит на меня искаженным от удивления лицом.

– Что?

Джулия отступает в сторону и показывает ей ящик.

– Они прислали только это. Это то, что… расстроило Уэлч.

Директриса подходит ближе и приседает на корточки рядом с ящиком. Я вижу, что она узнает символ на крышке. Рот распахивается, а лоб рассекает глубокая складка.

Мы ждем, когда она откроет ящик, но она этого не делает. Джулия откашливается.

– Она сказала, что оно предназначено для…

– Я знаю, что это. – Я жду, когда директриса объяснит, но она быстро встает и отряхивает брюки. – Идите внутрь.

Джулия смотрит на меня в замешательстве.

– А что делать с…

– Я сказала, идите внутрь. – Директриса отгораживается от нас ледяным спокойствием. – Пришлите ко мне Тейлор. Никому ни слова. И, Гетти, передай-ка мне ключи.

– Хорошо. – Я плюхаю ключи в ее раскрытую ладонь и отхожу. Джулия идет за мной. По пути я хватаю за рукав Карсон. Втроем мы быстро пересекаем двор и по очереди проходим через двустворчатые двери.

Мы забыли. По крайней мере, я попыталась забыть. Про девочек, которые нас ждут. Они держатся группами, рассредоточившись по вестибюлю, и, когда дверь за нами закрывается, гомон и болтовня стихают. Я помню это чувство. Предвкушение, пронизывающий до костей голод. И страх. Тревога, что настанет день, когда еды не хватит.

Сегодня этот день настал.

Я смотрю на Джулию. Не взваливай эту ношу на меня. Я не могу.

– Еда на кухне, – говорит она. – Придется обойтись тем, что есть.

Никто не двигается. Мне кажется, они не поверили. Джулия не то чтобы славится чувством юмора, и мы все многое пережили, но я вижу, как они начинают нервно улыбаться. Одна из младших девочек в углу хихикает, прежде чем ее одергивают подруги.

– Ну? – резко говорит Джулия. – Я вам кто, официантка?

Поднимается суматоха, и от каждой компании отделяется девочка, которая направляется в кухню, чтобы, как обычно, получить еду на всех. Вот только на сей раз получать еду не у кого, и меня никто не ждет.

Я вытаскиваю из-за ремня пистолет и отдаю его Джулии, а сама поднимаюсь по лестнице и возвращаюсь в комнату. Растягиваюсь на своей койке. И стараюсь не думать о теле Уэлч, когда закрываю глаз.

Глава 19

Обед подошел к концу, приближается вечер. Кажется, что с момента нашей с Риз вылазки в лес прошли годы. Но на самом деле прошел всего один день. Один день, а все уже разваливается.

Была бы здесь Байетт, размышляю я, она бы придумала, как все исправить. Она знала бы, что нужно предпринять. Но Байетт далеко. И со смертью Уэлч ответы от меня ускользают.

Стоит глухая ночь, но скоро начнет светать. Я думала, может, Риз вернется, когда решит, что я заснула, но нет. В коридорах тихо, только иногда слышится вскрик, всхлип, плач – звуки ночных кошмаров, к которым мы давно привыкли.

А потом ветер доносит слабый, едва уловимый хриплый стон. Он идет урывками – глубокий звук, который я чувствую всем телом. Я никогда не слышала ничего подобного. Ни машина, ни человек на такое не способны. Это звук леса.

Я встаю, подхожу к окну. Территория освещена голубоватым лунным сиянием, но из моего окна видны только двор и северное крыло. Похоже, звук слышала я одна. В школе стоит тишина. Наверное, зверь в лесу. А может, и вовсе показалось.

Но мне не показалось. Минуту спустя звук раздается снова – на этот раз четче, протяжнее, с гулким эхом.

Сейчас-то его точно должны были услышать, так что я выхожу в коридор. Мне требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте, и сначала кажется, что я одна. Но тут я вижу Риз в конце коридора – ее волосы рисуют на стенах странные тени.

– Ох, – только и произношу я. Я не видела ее с тех пор, как мы перестали общаться. Судя по всему, у нее все в порядке. Я не удивлена.

Риз не отвечает. Она стоит, склонив голову набок, и, когда я открываю рот, чтобы сказать что-то еще, поднимает руку. Она сняла повязку, но, судя по бледности ее кожи, ей все еще больно.

И тут он раздается в третий раз. На этот раз звук такой громкий, что слышно, как он переходит в низкое ворчание, прежде чем затихнуть. Какое бы животное его ни издавало, оно где-то рядом.

– Может, разбудить директрису? – спрашиваю я.

Она избегает моего взгляда, но ее голос звучит вполне обычно:

– Не знаю.

Мы не видели директрису с обеда, с тех пор как вернулись с Джулией и Карсон из леса. Должно быть, решает, как поступить с контейнером и как жить дальше без Уэлч.

Из крайней комнаты выглядывает Кэт, за ее спиной маячит Линдси.

– Привет, вы тоже это слышали?

– Да, – говорю я.

– Что это было? – Она потирает глаза. – Ружейная смена молчит?

Я иду дальше в направлении вестибюля.

– Пока да.

– Думаю, это какое-то животное, – говорит Риз, а потом осекается и кивает на полуэтаж над вестибюлем. – Давайте посмотрим.

Кэт и Риз идут первыми, мы с Линдси – за ними. Я чувствую, что Линдси поглядывает на меня – должно быть, догадывается, что что-то неладно, раз Риз спала в другом конце коридора, – но, к счастью, ничего не говорит. Не думаю, что я сейчас выдержала бы допрос.

Мы пересекаем полуэтаж и спускаемся по лестнице. У двери дежурит Эли.

– Привет, – говорит она, завидев нас. На ее лице написано облегчение. – Что это был за звук?

– Мы проверим, – говорит Риз. – Звук идет снаружи, с той стороны. – Она указывает на южный коридор, где расположен угловой кабинет директрисы. – Хочешь пойти с нами?

– Нет, – торопливо говорит Эли. – Я лучше поднимусь на крышу и спрошу у девочек, все ли в порядке.

Она убегает по лестнице, и мы остаемся в вестибюле одни.

Мы подходим к выходу, и Кэт с Линдси пропускают Риз вперед, полагаясь на нее с тем опасливым восхищением, с которым к ней относятся все. Но она не может открыть дверь – у нее ранено плечо.

– Я открою, – говорю я. Обеими руками я хватаюсь за одну из створок и тяну. Я смотрю на Риз в надежде хоть на что-нибудь. Хотя бы улыбка. Хотя бы взгляд. Но она выходит, не глядя в мою сторону. Кэт и Линдси идут за ней, и я, убедившись, что дверь не захлопнется, выхожу следом.

Сгрудившись на крыльце, мы застегиваем куртки, чувствуя, как холод лезет под кожу. Воздух тяжелый, густой, как перед грозой, сладкий и пряный, и я вдыхаю его и смотрю на ясное небо, усыпанное звездами. Секунду мы стоим неподвижно, и кто-то из нас четверых тихо вздыхает. А потом тишина распадается: вибрирующее ворчание раздается снова. Оно идет со стороны забора.

Щурясь в темноту, я ступаю на дорожку, и остальные следуют за мной. Мы уже должны его видеть. Судя по звуку, животное большое. Вряд ли его можно не заметить, даже за деревьями.

Мощеная дорожка разрезает надвое широкий ровный газон, покрытый инеем. Чуть дальше виднеется забор, а над деревьями, высоко в небе, – первые признаки зари. Но у ворот что-то движется, какое-то темное пятно, которое сливается с окружением. Я жмурюсь, отвожу взгляд и смотрю на пятно снова, и тут Кэт ахает, а Линдси говорит: «Твою мать», – и контуры вдруг обретают резкость.

Черный блестящий мех. Он огромный, высотой с меня в холке, с массивными плечами и низко опущенной головой. Медведь. Тот, которого я видела в свой первый день в лесу, тот, которого слышала, когда мы оставили тело Уэлч у причала. Только теперь он во дворе школы.

Он снова ворчит, и мы замираем, сбившись в кучу и задыхаясь от колючего зимнего воздуха.

– Какого черта делает ружейная смена? – шепчет Кэт. – Как он вообще проник за забор?

– Смотрите. – Линдси указывает куда-то в темноту. – Вот как.

В груди разливается ужас, но я уже знаю, как он попал внутрь. И действительно: позади медведя покачиваются распахнутые настежь створки ворот.

Мне следовало быть внимательнее, мне надо было проверить, но я вернулась из леса и просто закрыла за собой створку. Уэлч, контейнер, призраки прошлой ночи – это не оправдание. Как я могла подвергнуть нас всех такой опасности? Как я могла быть такой идиоткой?

Это сделала я. Я привела смерть. Простите, простите меня.

Не поднимая носа от земли, медведь ковыляет в сторону школы. Время от времени он громко всхрапывает и кусает воздух, и мы слышим глухое щелканье его зубов. Я вижу, как подрагивают кончики его ушей, вижу на позвоночнике голое мясо там, где с него облазит шкура.

С крыши доносится крик, а за ним выстрел. Просвистев у нас над головами, пуля врезается в камень, которым вымощена дорожка, и медведь вскидывается на задние лапы. От испуга я взвизгиваю. Кто-то зажимает мне рот рукой, но уже поздно.

Медведь поднимает голову и смотрит прямо на меня. У меня вырывается придушенный вопль. Половина его морды обнажена до кости.

Шумите, учил нас мистер Харкер. Дайте ему отпор. Но это токс, а к токс старые правила едва ли применимы.

– Выстрел его не спугнул, – говорит Риз. – Но они еще могут его ранить.

Линдси трясет. Мое тело, прижатое к остальным, напоминает оголенный провод. Напряжение столь велико, что меня, кажется, можно сломать пополам, а сердце стучит как сумасшедшее.

– Дайте им еще один шанс, – шепчу я.

Второй выстрел, и медведь ревет. Думаю, они попали, но он продолжает идти на нас.

– Отступаем спиной вперед, – говорит Риз ровно и негромко. – Медленно, на счет «три».

Я беру Кэт за руку, и Риз начинает считать. Мы держимся друг за друга, и я чувствую, как кто-то из нас дрожит, когда медведь фыркает и переминается с лапы на лапу. До школы рукой подать, но, если мы побежим, по крайней мере одну из нас он догонит.

Мы делаем первый шаг, и я перестаю чувствовать его горячее зловонное дыхание. Он наблюдает за нами, и я стараюсь не моргать, не прерывать зрительного контакта, но слепой глаз болит, вокруг темно, а я так устала.

– И еще, – говорит Риз. Вместе мы делаем еще один шаг. Дрожащие тела, сжатые кулаки.

Секунду ничего не происходит, и я чувствую, как у меня расслабляются плечи. И тут он рычит, и его рев, идущий словно из самой земли, пробирает меня до костей.

– Ага, – говорит Риз. – А вот теперь бежим.

Кэт срывается с места первой, оттолкнув нас в сторону. Я падаю на четвереньки, обдирая ладони о замерзшую землю. Темнота вокруг сгущается, и когда я поднимаю голову, то вижу совсем рядом его блестящую кость и влажную открытую пасть. Меня окутывает спокойствие. У меня есть только нож, от которого сейчас никакого проку, но я могу выиграть время для остальных. Это я впустила его внутрь. Дальше он пройдет только через мой труп.

Но Риз хватает меня под локоть серебряной рукой и рывком ставит на ноги. В ее глазах дикое выражение, щеки горят.

– Шевелись.

Ветер хлещет в лицо, в ушах шумит кровь, и я слышу его – слышу, как он ломится за нами, как сотрясается земля от его шагов. Грохот выстрела – мимо, слишком темно, и мне нельзя оглядываться. Кэт ждет на крыльце, Линдси бежит прямо передо мной. Я обгоняю ее. Каждый вдох дается все тяжелее, легкие сжимаются от холода.

– Скорее! – кричит Кэт. Риз добегает до двери и ныряет внутрь. Кэт протягивает ко мне руки, и я, полностью утратив контроль над собственным телом, врезаюсь в нее, и она заталкивает меня в вестибюль.

– Давай, Линдси, – зовет она. Линдси только что была прямо за мной, я могу в этом поклясться, но тут я слышу вскрик, переходящий в хриплый надломленный визг. Страшный лязгающий звук пронзает до мурашек. Я не сомневаюсь, что буду помнить его всю жизнь.

Кэт наваливается на парадную дверь, и Риз возится с замком, поворачивая защелку. Грохот металла перекрывается влажным рычанием и треском костей. Линдси вскрикивает в последний раз и замолкает.

– Как ты? – спрашиваю я Кэт. – Нормально?

На ней нет лица, а глаза стеклянно блестят, но она кивает. Сильная, стойкая – настоящая дочь офицера флота.

– Пока да.

Мы ждем – хвала небесам, на первом этаже вестибюля нет окон – и молимся, чтобы медведь не попытался проломить дверь. Замок надежный, но против такого зверя он долго не продержится.

– Пошли, – говорит Риз, – пока еще можем. Надо предупредить директрису.

Эли скатывается по лестнице, следом за ней – две девочки из ружейной смены.

– Черт, – говорит она. – Где Линдси?

– Где Линдси? – Кэт проносится мимо Эли и вцепляется в куртку стоящей рядом дежурной. Это Лорен – девочка, которая заняла мое место в ружейной смене. – Где Линдси? Где были вы?!

– Прости, – бормочет Лорен, и вторая дежурная, Клэр, загораживает ее от Кэт.

– Она не виновата. – Клэр тяжело сглатывает, и даже в тусклом свете видно, как горят ее щеки. – Мы с ней дежурили посменно, и была моя очередь. Я заснула.

Кэт выпускает куртку Лорен.

– Ты заснула?

Клэр упорно избегает ее взгляда.

– Это была случайность.

– Скажи это Линдси, – рычит Кэт.

Из северного коридора выплывает горящая свеча, и в вестибюль, не поднимая головы, быстро выходит директриса. Я не представляю, где в северном коридоре можно спрятать контейнер, но она все-таки знает школу лучше меня.

– Эй, – окликает ее Риз, и она подпрыгивает, испуганно уставившись на нас широко распахнутыми глазами.

– Девочки? Что происходит?

Риз объясняет. Странный звук, медведь на территории школы. Она не упоминает Линдси и то, что ружейная смена заснула на посту. Это уже не имеет значения.

Директриса открывает и закрывает рот – на языке виднеется свежая язва – и наконец прокашливается.

– Как он попал на территорию школы?

Это я, снова я своими руками разрушаю школу. Риз злится, и я знаю, что она думает об этом – о том, чтобы рассказать директрисе о моем участии. Я не стану ничего отрицать – я этого заслуживаю. Но она качает головой.

– Мы не знаем.

– Понятно, – говорит директриса скорее себе, чем нам. – Понятно, понятно.

Она смотрит на меня, на Риз, а потом скрывается в своем кабинете.

– Вот срань, – говорит Риз. – И что теперь?

Глава 20

Мы будим остальных. Здание школы долго не продержится: рано или поздно медведь найдет путь внутрь. Слишком много дверей, да еще окна в столовой, высокие, до потолка, но мы по крайней мере можем ненадолго побыть в безопасности.

Мы с Кэт поднимаемся наверх и проходим по коридору, стучась во все двери подряд и расталкивая младших. Мы будим Джулию и Карсон, и они без лишних вопросов начинают собирать остальных в группы и направлять их на первый этаж. Зажигаются свечи, и девочки, сонные и хмурые, спускаются в вестибюль.

Уэлч больше нет, и кто-то должен взять на себя руководство. Не Риз, а кто-то, кого не боятся младшие. Кто-то вроде Тейлор.

Я не уверена, какая из спален принадлежит ей, но знаю, что несколько ее одноклассниц ночуют в конце коридора, отделенные от остальных парой пустых комнат. В одной раньше жили Эмили и Кристин, в другой – Мэри. Я прохожу мимо, стараясь не обращать внимания на нарастающий в вестибюле гвалт.

И вот наконец, за несколько дверей до комнаты Моны, я слышу шорох и вижу свет в щель у порога. Я стучу, отступаю на шаг, и дверь рывком распахивает взъерошенная Тейлор, на ходу натягивая футболку. По ее груди вьется узловатая мышца толщиной с большой палец, которая рассекает все тело и уходит под джинсы. Она бледно-голубая, извилистая и пульсирует, как живая.

– Насмотрелась? – рявкает Тейлор.

Я быстро отворачиваюсь. Это что, какая-то вена?

– Прости, я не хотела…

– Что случилось?

Я прочищаю горло.

– Ну… ты нужна нам в вестибюле.

Я рассказываю ей про забор и медведя, и она бледнеет на глазах.

– Где директриса?

– Она пошла к себе в кабинет, но я…

Она оттесняет меня широким плечом и устремляется в вестибюль. Я семеню за ней, чувствуя, как меня отпускает напряжение. Если с нами Тейлор, мы справимся. Она знает, что делать.

Мы спускаемся по лестнице, обгоняя замешкавшихся девочек, которые спешат присоединиться к остальным. Я ловлю взгляд Риз – при виде проталкивающейся через толпу Тейлор по ее лицу проносится облегчение. Но наша радость преждевременна. Вслед за директрисой Тейлор игнорирует собравшихся и устремляется к ее кабинету.

Ко мне подходит Кэт.

– Ничего, справимся сами.

Первым делом мы решаем укрепить парадные двери. Клэр и Эли отправляются с группой девочек в классные комнаты за уцелевшими столами и стульями – всем, из чего можно построить баррикаду. Джулия и Карсон идут в кухню за инструментами, которыми можно открутить привинченные к полу обеденные столы. Даже Лэндри берется помочь и в сопровождении нескольких младших девочек поднимается в спальни, чтобы оторвать от кроватей лестницы.

А я… Я будто приросла к полу посреди вестибюля. Полтора года мы были в условной, но все-таки безопасности. У нас были забор и регулярные поставки. Уэлч и директриса объединяли нас. Полтора года – а я разрушила все за одну неделю.

Сара и Лорен подтаскивают к дверям диваны. Я вижу неподалеку Кэт, которая без Линдси выглядит совершенно потерянной; в столовой Джулия сражается с винтами у ножек длинных столов. Я иду в сторону столовой, но не успеваю сделать и нескольких шагов, как в глубине коридора распахивается дверь, и из кабинета в сопровождении Тейлор вылетает директриса.

Она выглядит лучше, чем тогда у ворот. Одежда приглажена – складки ровные и свежие, как будто у нее в кабинете спрятан утюг; седые волосы уложены в строгий пучок.

– Все встаем, – говорит она и дважды хлопает в ладоши. – Встаем!

Повисает пауза. Такой мы ее видеть не привыкли: обычно она спокойна и держится слегка отчужденно, предпочитая общаться с нами через Уэлч. Но теперь это невозможно.

– Ну? Поживее! – рявкает она, и мы поднимаемся на ноги. Она проносится мимо нас и взбегает на середину лестницы, чтобы нам лучше было ее видно. – Хорошо. Я попрошу вас выстроиться в шеренги, по году обучения и фамилии.

Нам требуется целая минута, потому что мы давно уже не выстраивались в семь рядов. Раньше в каждом ряду было по четырнадцать-пятнадцать человек, а теперь многих из них как будто никогда не существовало, и учиться мы раньше начинали в одиннадцать, а теперь самой младшей из нас тринадцать. Столько девочек стали призраками, и ряды сейчас короткие и рваные – вот почему мы перестали это делать. Слишком больно.

Я Гапин, поэтому я первая. За мной Дара Кендрик, Кэт Ляо, Лорен Портер, Сара Росс, а в самом конце Риз. Не удержавшись, я бросаю взгляд на пустое место, где должна стоять Байетт.

– Спасибо, – говорит директриса, когда мы заканчиваем толкаться. – Как вы, очевидно, уже знаете, – я слышу, как усиливается в ее голосе надлом, – рано утром на территорию школы проникло дикое животное. С этого момента и до особого распоряжения здание школы покидать запрещено.

Я зажмуриваюсь. Мне придется привыкнуть к нему – к чувству вины, которое корчится у меня внутри. Мне кажется, оно поселилось там навсегда.

– Чтобы поработать над нашей готовностью к чрезвычайной ситуации, – продолжает она, – сегодня мы проведем занятие по технике безопасности. За мной, пожалуйста.

Какой-то бред. Мы все это понимаем. Но мы идем за ней в северный коридор, мимо классных комнат и кабинетов, сворачиваем за угол и заходим в музыкальную комнату. Это просторный зал с высокими потолками и без окон, с колоннами вдоль одной из стен. Мы снова выстраиваемся в несколько рядов на голом полу.

Раньше здесь стояли пюпитры и фортепиано. Некоторые привезли из дома скрипки. Но все это в прошлом. Остался только учительский стол, привинченный к полу посреди комнаты. Я чувствую, как вздрагивает рядом Кэт. В комнате холодно, потому что здесь никогда не бывает солнца.

Когда мы все оказываемся внутри, директриса дважды нас пересчитывает. Я жду объяснений, но она стоит перед нами, беззвучно шевеля губами, и, не знай я ее получше, я бы сказала, что она дрожит. Тут она кивает Тейлор, и та выступает из своего ряда.

Душа у меня уходит в пятки. Я должна была догадаться. Должна была понять, что это случится. Это ведь она несла тело Моны к дому Харкеров. Я думала, она с нами, но нет. Она с ними.

– Бери ее, – говорит директриса.

Тейлор устремляется к нашему ряду. Это я, я, я – они знают, что это я нарушила карантин. Видимо, директриса как-то это выяснила. Но Тейлор проносится мимо, глядя на кого-то другого.

– Стой, – говорю я, и это все, что я успеваю сказать, потому что Тейлор наматывает косу Риз на кулак и валит ее на пол. Риз вскрикивает, но Тейлор прижимает ее к полу, заламывая руки за спину и дергая за травмированное плечо. Риз визжит что-то, отдаленно напоминающее мое имя.

Кто-то кричит, и я отталкиваю Кэт и протискиваюсь через возбужденную толпу. Тейлор бьет Риз по затылку. Я вижу, как та обмякает, как закрываются у нее глаза, а на затылке выступает кровь. Не успеваю я моргнуть, как Тейлор взваливает Риз на плечо и направляется к двери. Какого черта здесь происходит? Куда она ее несет?

– Эй! – кричу я и бросаюсь за ними. Я почти добегаю до Тейлор, когда кто-то хватает меня за воротник и швыряет на пол. Надо мной возвышается директриса, и ее контуры размываются, пока я пытаюсь сфокусировать взгляд.

А потом они вместе выходят из комнаты, и директриса закрывает за ними дверь. Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги и дергаю ручку, но слышу только, как тяжело поворачивается ключ в замке.

– Риз! – надрываюсь я. – Риз!

Но звук их шагов быстро удаляется и скоро исчезает совсем. Зачем они ее забрали? Что они с ней сделают?

Ко мне подходит Джулия; на ее лице написана тревога.

– Что происходит?

– Я не знаю, не знаю, черт, я…

Внезапно раздается шипение, и у нас над головами с фырканьем запускается поливная противопожарная установка.

Нас окутывает легкая, но вязкая дымка. Я прищуриваюсь, чувствуя, как тяжелеют от влаги волосы. Вещество слишком плотное для воды, запах слишком яркий, слишком химический.

Что это?

Я знаю что. Это то, что было в контейнере. Карсон, Джулия и я – мы сами принесли его в школу. Мы подписали себе смертный приговор, сложили головы на плаху и вручили директрисе топор.

Девочки вокруг меня прикрывают головы куртками; дымка тем временем сгущается до тумана, в комнате нарастает шум. Кто-то начинает кашлять, видимость ухудшается, становится труднее думать. Капли оседают на ресницах, рассеивая свет, и я тру лицо руками. Они липкие, болезненно бледные, вместо кожи как будто перчатки из вязкого тумана. Грудь набита ватой, и чем глубже я дышу, тем меньше воздуха получаю.

Нам нужно выбираться отсюда. Нужно выбираться отсюда срочно.

Дверь в кабинете музыки новая, установленная несколько лет назад, с большим стеклом, армированным металлической сеткой. Я знаю, что директриса ее заперла, но все равно проверяю ручку. Бросаюсь на дверь всем телом – без толку.

– Стой, – говорит Джулия. – У меня есть нож.

Я пропускаю ее вперед; она приседает рядом с дверью, вытаскивает из-за пояса нож и начинает возиться с замочной скважиной.

Воздух наэлектризован паникой. Она не только внутри – она везде, и она подстегивает нас, усугубляя хаос. За криками я почти не слышу собственных мыслей, за туманом почти не вижу комнаты. Я прикрываю рот курткой и дышу через ткань. Какое-то время это помогает. В голове проясняется, и мысли приходят в порядок, но дыма слишком много, разбрызгиватели продолжают работать, и отраве некуда деться – только в нас.

И тогда они начинают падать. Быстро, за считаные секунды, изломанные, с распахнутыми пустыми глазами.

– О боже, – говорит Кэт и тоже оседает на пол.

– Джулия, – зову я. – Скорее.

Сара склоняется над Кэт и трясет ее за плечи. В другом конце комнаты кто-то маленький и тощий, как щепка, лежит на руках у Лэндри. Кто-то рыдает, кто-то кричит, и если мы задержимся здесь еще немного, то в живых никого не останется.

– Ничего не выйдет, – говорю я. Дыхание вырывается слабыми прерывистыми толчками. – Может, попробовать разбить стекло?

Джулия встает, пошатываясь.

– Чем?

Она права. В комнате нет ничего, ни одного пюпитра, а сетка изувечит руку тому, кто попробует разбить стекло. В голове туман, контуры расплываются. У меня мало времени. Нужно что-то решать.

Я снимаю куртку и оборачиваю ее вокруг левой руки, крепко сжимая ткань в кулаке. Я знаю, что будет больно, но яд уже обжигает легкие. Сейчас или никогда.

Я с силой бью по стеклу один раз, второй, третий.

Оно поддается. Секунду я не чувствую ничего, только холодный порыв свежего воздуха, а потом боль ослепляет меня, взрываясь в руке, кидая меня на колени. Я подползаю к двери, просовываю невредимую руку в дыру и нащупываю замок. Металл проворачивается в липкой ладони, и я думаю, что меня сейчас стошнит.

Я наваливаюсь на ручку. Мир накреняется. Дверь распахивается, и я вижу над головой размытую серую плоскость. Я не чувствую руки. Я закрываю глаз и оседаю на пол.

– Эй! Эй, ну же, очнись.

С неимоверным усилием открываю глаз. Надо мной склоняется Джулия.

– Получилось? – каркаю я.

– Все хорошо, – говорит она. – Воздух очищается. Подними руку. Мне кажется, ее надо держать повыше, кровь так и хлещет.

Она приподнимает мне локоть и снимает куртку с изрезанной руки. Ощущение такое, будто с меня сдирают кожу, но это всего лишь боль, а к боли мне не привыкать.

Комната снова обретает резкость, и я начинаю видеть. Девочки распростерлись на полу там, где стояли. Мы с Джулией у двери, остальные лежат по всей комнате. Кто-то приходит в себя и начинает шевелиться, но глаза у всех затянуты одинаковой мутной пленкой.

– Все наружу, – говорю я. – Надо выйти из этой комнаты.

Разбрызгиватели постепенно останавливаются, и Джулия помогает мне прижать руку к груди и подняться на ноги. Выложенный плиткой пол усыпан стеклом и заляпан кровью. Я смотрю, как выжившие тащат мимо меня в коридор тела, и медленно иду за ними.

Как она могла так поступить? После всех этих месяцев, после всего, что мы пережили, – как она могла поставить на нас крест?

Глава 21

Шестнадцать трупов. Мы подсчитываем потери в коридоре, подальше от остатков газа, и Джулия перевязывает мне руку полосками ткани, оторванными от куртки одной из погибших. В основном это малыши – из младших классов осталась только Эмми, – но умерла также моя одноклассница Дара и еще три девочки годом старше. Мы выкладываем их тела в ряд и закрываем им глаза.

Воцаряется тишина, которую нарушают только приглушенные рыдания. Нас осталось человек сорок, и мы чувствуем себя такими ничтожными. Я вижу, как Эмми сидит у тел своих одноклассниц, осторожно причесывая им волосы пальцами, и у меня перехватывает дыхание.

– Это директриса, – хрипит Кэт. – Это она сделала. Нельзя спускать ей такое с рук. Она убила наших подруг. Пыталась убить нас всех.

– А что мы можем сделать? – спрашивает Лорен, и я оглядываюсь на нее. Она стоит у тела своей подруги Сары. – Она сбежала.

– Я могу ее найти, – говорю я, игнорируя пульсирующую боль в ладони. Я должна. Найду ее – найду Риз. Риз на меня рассчитывает.

– А потом что? – Лорен сипло смеется. – Убьем ее?

– Да, – говорит Кэт. – Именно это мы и сделаем.

Ее слова встречает одобрительный гул, сперва тихий, но постепенно нарастающий. Лорен качает головой.

– Там снаружи медведь, ворота открыты. Школе конец, и нам тоже. Может, стоит лучше подумать об этом?

Кэт начинает на нее орать, и комната взрывается звуками. Я смотрю на Джулию, до сих пор не проронившую ни слова. Она обнимает за плечи Карсон, которая прячет лицо у нее на шее. Ее подруга с ней. Моих подруг у меня отняли.

– Джулия, – негромко окликаю я ее. – А ты что думаешь?

Джулия смотрит на Кэт и Лорен, а потом поворачивается ко мне.

– Найди Риз, – говорит она. – Ее надо выручать, и поскорее.

Я благодарно улыбаюсь, пожимаю ей руку здоровой рукой и медленно, шаг за шагом, продвигаюсь по коридору. Убедившись, что никто не обращает на меня внимания, я разворачиваюсь и бегу в сторону вестибюля. В голове еще висят остатки тумана, левая рука пульсирует в такт сердцу, кровь пропитала повязку, и я знаю, что моя кисть уже никогда не будет гнуться как прежде.

В окна бьет яркий солнечный свет, и, если стоять тихо, можно услышать, как медведь принюхивается у самой двери. Должно быть, он уже закончил с Линдси. И теперь идет за остальными.

В школе не так много мест, где директриса может удерживать Риз. Одно из них – ее кабинет, но уже из вестибюля видно, что дверь распахнута, так что я не трачу на него время. Я бегу на второй этаж, чувствуя, как с каждым шагом ко мне возвращаются силы. Директриса пыталась убить меня, и у нее не вышло. Я не позволю ей отнять у меня Риз.

Вот дверь на лестницу, ведущую в лазарет. Она приоткрыта и слегка покачивается на петлях, как будто через нее только что кто-то прошел. Но на третьем этаже царит тишина. Возможно, Тейлор и директриса подкарауливают меня, чтобы схватить и запереть, как Риз. Но выбирать не приходится. Никакого плана у меня нет. У меня не осталось ничего. Я поднимаюсь по лестнице, придерживаясь за стену; боль в руке становится невыносимой.

В лазарете темно: закрытые двери не пропускают в коридор солнечный свет. Когда я была здесь в последний раз, я искала Байетт, и тогда мне казалось, что ответы совсем рядом, но никак не даются в руки. Теперь ответы у меня есть: я знаю, что ее увезли с острова, и знаю, что в этом была замешана Уэлч, – и это лишает меня желания сражаться. Мне больше не нужна правда. Я просто хочу жить.

В узком коридоре спрятаться негде. Кажется, я одна. Я перехожу от двери к двери, прислушиваясь. Вот передо мной последняя дверь и комната, где я нашла иголку с ниткой, принадлежавшие Байетт. Дверь заперта, и изнутри до меня вдруг долетает приглушенный звук, напоминающий скрип матрасных пружин.

Риз.

Спокойно, говорю я себе. Она может быть не одна. Я ложусь на пол, прижимаясь левой щекой к доскам. В щель высотой в пару дюймов видно ножки кровати, рядом стоит что-то вроде табурета. Ни директрисы, ни Тейлор.

Я берусь за засовы, начиная с верхнего. Они уходят глубоко в стену, и с одной здоровой рукой мне приходится прикладывать все силы, чтобы их сдвинуть. Я успеваю разобраться с первым, когда слышу – тихо, едва различимо:

– Гетти?

Я прижимаюсь лбом к двери. Это она. Это и правда она.

– Привет. Как ты?

Пауза. И затем:

– Вроде нормально.

– Что они с тобой сделали? Чего они хотели?

– Они… – говорит она и замолкает, как будто борется с приливом дурноты. – Они хотели узнать, как уплыть с острова.

Должно быть, последствия удара по голове до сих пор не прошли, и говорит она странно, как будто ее здесь нет. Я наваливаюсь на следующий засов – он еле сдвигается.

– Подожди немного, – говорю я. – Я тебя вытащу.

Я слышу, как она набирает воздух и, кажется, хочет что-то сказать, но тут кто-то – и это не Риз – произносит мое имя где-то у меня за спиной.

Тейлор.

Я медленно поворачиваю голову. В полумраке ее силуэт размыт, но это определенно она. И она смотрит на меня.

– Отойди, – говорит она. – Отойди от двери.

– Тейлор?

Она делает пару шагов в мою сторону, и я вижу ее лицо, вижу упрямо сжатую челюсть и нож на поясе. Я разворачиваюсь к ней так, чтобы она заметила повязку у меня на руке. Если она не увидит во мне угрозы, возможно, мы сумеем договориться.

– Я просто хотела с ней поболтать, – лгу я. – Хотела убедиться, что с ней все хорошо.

– Я тебе не верю. – Ровный, жесткий голос. – Я сказала, отойди от двери.

– С ней все хорошо? Ты хотя бы это можешь сказать?

– Отойди. Сейчас же.

Раньше Тейлор была одной из нас. В глубине души у нее наверняка остались какие-то чувства. Если я надавлю, возможно, она раскроется, возможно, у меня появится шанс.

– Что вы с ней сделали? Зачем она вам? Скажи мне, и я уйду. Мы можем сделать вид, что меня никогда здесь не было.

Тейлор качает головой.

– Ты ведь понимаешь, что я не могу тебя отпустить, Гетти.

Я натянуто улыбаюсь.

– Конечно, можешь. Ты можешь делать все, что захочешь.

– Могу. – Она делает еще один шаг. – Мы с директрисой сваливаем с этого проклятого острова. Если кто и знает, как это сделать, так это твоя подруга.

Я вспоминаю, что она говорила той ночью у дома Харкеров. Как она сказала, что ушла из лодочной смены, потому что мы заслуживали лучшего. Какая же чушь! Вот для чего все это было на самом деле, вот для чего она вырубила Риз и бросила нас умирать. Чтобы сбежать с острова.

– Ты правда думаешь, что вам позволят просто уйти? Флот и ЦКЗ?

Не настолько же она наивна. Я была наивной, и вот к чему это привело.

Она пожимает плечами.

– Это не имеет значения, мы здесь не останемся.

– А как же остальные?

– Мне уже блевать хочется от этого вопроса, – рычит Тейлор. – А как же я, а? Как же я?

С этим не поспоришь – я не могу отделаться от чувства вины, которое во мне поселилось.

– Послушай, ты ведь не можешь просто меня убить, – говорю я. Тейлор фыркает, но я улыбаюсь так, как улыбнулась бы Байетт. – Ты хочешь уплыть с острова. Так пошли со мной, и мы вместе придумаем, как это сделать.

Еще один шаг.

– Ты лжешь.

– Я не лгу! Не лгу, клянусь.

Но Тейлор уже не слушает меня и тянется к ножу.

– Убери его, Тейлор, тебе не обязательно это делать, – говорю я, но остатки лести меня уже покидают. Мои руки дрожат, когда я выставляю их вперед в попытке отгородиться от нее.

– Нет, Гетти. Обязательно.

Надо бежать, но она блокирует путь, и отступать некуда. Тейлор бросается ко мне.

Глава 22

Быстро, так быстро, что она превращается в смазанное пятно. Я вижу, как она тянется ко мне, вижу ее белую ладонь и белый нож и не могу отличить одно от другого, так что просто хватаюсь за то, что ближе, и отталкиваю в сторону то, что дальше, а потом изо всех сил наступаю ей на ногу.

Тейлор бьет меня локтем в нос, и я отлетаю к стене. Изувеченная рука взрывается болью по новой, в глаз лезут волосы, кровь наполняет рот и заливает щеки и уши.

Она выбрасывает вперед руку с ножом, и я дергаю ее, плашмя прижимая к себе лезвие, чтобы она не могла им воспользоваться. Она пытается вдавить его в меня, вскрыть мне грудную клетку, и я – это случается почти что само собой – я проворачиваю его, надавливаю, и оно легко входит в нее. Так, словно она этого ждала.

– О боже, – говорю я. – Боже.

Она выпускает нож. Падает. Нож падает тоже. Из нее течет кровь, и я не знаю, как ее остановить.

– Гетти…

Я не уверена, что ее вообще возможно остановить. У Тейлор дрожат веки. Она дергается, издавая хлюпающие звуки, одной рукой хватаясь за воздух, а другую прижимая к ребрам. Тейлор становится Уэлч, а Уэлч становится мистером Харкером, и всё повторяется снова и снова.

За спиной у меня раздается голос:

– Гетти, Гетти.

Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Еще немного, и кровь доползет до моих ботинок. Может, если я буду стоять здесь долго, она просочится через швы и носки и коснется кожи. Оставит пятно, которое мне уже никогда не отмыть.

– Открой дверь, – говорит Риз.

Риз.

Ботинки хлюпают, когда я поднимаю ногу и переступаю через Тейлор. Риз снова произносит мое имя, твердо и спокойно, заглушая бульканье и клекот крови, толчками выходящей изо рта Тейлор.

Отодвинуть оставшиеся засовы мне удается не сразу, и у меня болит плечо, но я поднимаю щеколду и распахиваю дверь.

Койка не застелена, на матрасе виднеются подтеки крови. На табуретке лежат рация и коротковолновый радиоприемник, а рядом с ними поблескивает на солнце нож. Его лезвие запачкано кровью, и я с трудом заставляю себя посмотреть на Риз, потому что кто знает, что они могли с ней сделать. Но вот она, стоит рядом с дверью – с сияющими лунным светом волосами, вывихнутым плечом и свежим синяком на щеке.

– Ну, ну, – говорит она и касается серебряной рукой моей щеки, прижимая большой палец к уголку рта. – Все хорошо.

– Я не хотела… – начинаю я и больше не могу выдавить из себя ни слова.

– Тебе пришлось, – говорит она. Предполагается, что от этих слов мне должно полегчать, но к горлу подкатывает тошнота. – А теперь нам надо уходить.

– И что ты предлагаешь?

Нам некуда идти.

– Не все сразу, хорошо? Сперва нужно спуститься вниз, а уж потом решим, что делать дальше.

– Ладно, – говорю я. А затем, потому что она продолжает выжидающе смотреть на меня, пробую еще раз, увереннее: – Ладно.

Когда мы выходим из комнаты, она разрешает мне зажмуриться, чтобы не видеть тело Тейлор, и доводит до лестницы.

– Что они с тобой сделали? – спрашиваю я. Перед глазами у меня до сих пор стоит нож.

– Ничего, – говорит она почти спокойно, но ее голос дрожит. На меня накатывает дурнота.

– Что они сделали после того, как ничего не сделали?

Риз не отвечает. Но, когда я открываю глаз, я вижу, что через дыры в ее ботинках сочится кровь. И каждый шаг она делает осторожно, как будто бережет одну ногу и старается этого не показывать. Как будто они что-то делали с ее ступнями.

Я стараюсь об этом не думать. Если я позволю себе задуматься, меня разорвет.

У лестницы мы останавливаемся, прислушиваясь к шуму внизу. Девочки в вестибюле закончили ругаться и баррикадируют двери. Директриса попыталась положить всему конец, но они не позволят ей этого сделать. И, хотя вслух мы этого не говорим, я знаю, о чем мы обе думаем. Где она сейчас? Может, девочки ее нашли? Или она поймает нас и снова запрет Риз? Я ее не интересую, но Риз знает остров так, словно она сама – Ракстер в человеческом обличии. Директриса не отпустит ее без боя.

Где-то внизу, в вестибюле, раздается треск, и кто-то вопит. До нас долетает панический гвалт. Еще один страшный удар. Звук тяжелый, как будто что-то огромное врезается в двери. Вдруг сквозь шум прорывается тот самый вибрирующий стон.

Медведь ломится внутрь. Под влиянием токс он не остановится, пока не получит то, за чем пришел.

– Идем, – говорит Риз. Мы сбегаем вниз, и я стараюсь не думать о том, что оставляю за собой дорожку из крови Тейлор. Сердце стучит в ушах, когда мы выскакиваем на полуэтаж. Внизу, в вестибюле, девочки бьются в истерике, Джулия выкрикивает приказы. Кто-то плачет, икая и по-рыбьи захватывая воздух ртом.

Мы спускаемся в вестибюль и окунаемся в хаос. Парадные двери сотрясаются под медвежьим натиском. Две девочки идут следом за нами со второго этажа, таща в четыре руки канцелярский шкаф. Несколько человек скорчилось у диванов, передвинутых к дверям.

– Гетти, – окликает меня Джулия, заметив нас. Она наблюдает за возведением баррикады. – Ты ее нашла.

Мы присоединяемся к ней, торопливо пропуская вперед девочек с канцелярским шкафом.

– Что тут творится? – спрашивает Риз. – Раньше он так не делал.

Джулия кивает.

– Должно быть, учуял запах. Кровь Гетти в кабинете музыки.

Моя повязка пропиталась кровью, но это ничто по сравнению с морем крови наверху.

– Черт! – произносит Риз. – Смотрите.

Проследив за ее взглядом, я вижу, что парадные двери покоробились. Новенький индустриальный замок с каждым ударом поддается все сильнее. Грохоча в такт сердцебиению, двери сотрясаются, упираясь в защелку.

– Назад, – говорит Джулия. И, когда двери в очередной раз дрожат на петлях, кричит снова: – Всем назад!

Замок вылетает, и двери распахиваются. Внутрь врываются холодный солнечный свет и поток воздуха. Костяные челюсти щелкают. Диван и стол разлетаются в стороны, как от взрыва, и двери срываются с петель, накрывая собой несколько человек. Крики, я слышу крики, а потом вижу исполинский силуэт, и от его рычания сотрясается небо.

– Южное крыло! – надсаживает горло Джулия. – Бегите в южное крыло!

Те, кто еще на ногах, срываются с места. Не в силах сдвинуться ни на дюйм, я вижу, как медведь высматривает Эмми, которая на четвереньках выползает из-под обломков, оставляя за собой кровавый след.

Это то немногое, что я могу сделать.

– Гетти, – зовет Риз. – Не надо.

Но я уже отталкиваю в сторону Кэт и перепрыгиваю через обломки одного из диванов.

– Эмми! – кричу я.

Медведь поднимает голову и находит меня своими гниющими глазами. Эмми подползает ко мне, задевая локтем мою голень. Я обхватываю ее здоровой рукой и рывком поднимаю на ноги.

– Беги, – говорю я. – Беги, а я за тобой.

– Скорее! – слышу я Риз. Я медленно отступаю, закрывая собой убегающую Эмми, но тут медведь щелкает челюстями, и во мне вспыхивает первобытный инстинкт. Я разворачиваюсь и несусь к южному крылу; адреналин очищает разум и окутывает меня прохладой, и я чувствую, что я – уже не я, а что-то большее. Риз ждет меня у входа в коридор. Они оставили двери открытыми.

– Давай, давай, – говорит она, и, прежде чем забежать в коридор, я бросаю последний взгляд за плечо. Медведь с интересом обнюхивает тело девочки, из глаза которой торчит деревянный обломок.

Риз заталкивает меня дальше по коридору, в толпу, и Джулия с Кэт захлопывают двустворчатые двери, отсекая южное крыло от остального здания. Девочки уже рассыпались по классным комнатам и административным помещениям и тащат в коридор столы, чтобы построить новую баррикаду.

Сколько еще мы продержимся? Сколько у нас времени, прежде чем падут и эти двери? Что будет тогда?

Двери коридора почти не заглушают сопение медведя и его зовущие стоны. Эмми скорчилась у стены, трогая разбитую губу и защипывая края раны на распоротой ладони. Вокруг нее раненые, голодные, одинокие и умирающие девочки. Это моя вина. Это я навлекла на нас весь этот кошмар.

– Выход есть? – спрашиваю я. – Директрисе ты не рассказала, но скажи мне, Риз. Отсюда можно сбежать?

Она долго смотрит на меня, а потом вздыхает.

– Думаю, да.

Она что, шутит? Я оттаскиваю ее подальше от остальных.

– Так какого хрена ты не воспользовалась им раньше?

– Сначала я думала, что выбраться за забор невозможно, – говорит она, отводя взгляд. – А потом у меня это получилось, но… остров – вся моя жизнь.

Я тяжело сглатываю и прогоняю из головы выплывающее из темноты лицо мистера Харкера, его пустые глаза и почерневшие зубы.

– А теперь что же?

Она пожимает плечами.

– Теперь ты меня попросила.

Глава 23

Никто не замечает, как мы отделяемся от толпы и, завернув за угол, направляемся к кухне. На кухне есть дверь – пожарный выход, которым никто не пользуется на случай, если пожарная сигнализация еще работает, но теперь беспокоиться об этом смысла нет.

Мы проходим мимо углового кабинета директрисы, и я останавливаюсь как вкопанная. Прежде дверь была нараспашку, но теперь кто-то прикрыл ее, оставив небольшую щель. В щель я вижу ящик с едой, а потом кто-то проходит мимо, закрывая мне обзор. Это директриса, больше некому. И она запасает еду – еду, которая понадобится нам, если мы хотим уплыть с острова.

Дверь не заперта, но, когда я пытаюсь ее открыть, она ударяется во что-то изнутри и останавливается.

– Прошу прощения, – доносится из кабинета негодующий голос. Это действительно она. – Вам сюда нельзя.

Еще немного, и я рассмеюсь ей в лицо. Как будто это имеет значение.

Я толкаю дверь снова, и она медленно приоткрывается. Я моргаю, привыкая к яркому свету солнца, который льется в высокие окна кабинета. Напротив меня вырисовывается силуэт директрисы – сгорбленной, с растрепанной прической.

Она стоит над упаковкой из нескольких бутылок с водой, а рядом, у древнего рабочего стола, возвышается пирамида ящиков, которые я узнаю: в них еда и полезные вещи, украденные из кладовой – украденные у нас. Поверх ящиков навалены пакеты с медицинскими инструментами, которые раньше присылал флот: дорожные аптечки, пачки бумаги, записи из лазарета и охлаждающие контейнеры вроде того, что я нашла в лесу.

Как давно она все это запасала? Как давно начала думать только о себе?

Я загораживаю собой Риз, потому что не намерена больше ее отпускать, но она оттесняет меня в сторону, и мне хватает одного взгляда на директрису, чтобы понять почему. Налитые кровью глаза, трясущиеся пальцы. С надломленным смехом она теребит край рубашки.

– Девочки! Я вынуждена попросить вас уйти, – говорит она, и я слышу, как дрожит ее голос. Она боится. Боится нас.

– Что это? – спрашиваю я. – Что вы делаете со всеми этими ящиками? Они наши.

Она вытирает ладони о брюки и вычищает из-под ногтей крупицы засохшей крови так, словно изо рта у нее не лезет блестящий розоватый гной.

– Ничего, просто составляю опись.

Гнев захлестывает меня, накрывает с головой.

– Ничего? – повторяю я. – Как в кабинете музыки?

Риз тянется ко мне, но я отталкиваю ее руку и подлетаю к директрисе. Та шарахается назад и врезается в стену, и мне приходится призвать на помощь все свои силы, чтобы остановиться и не наброситься на нее.

– Вы нас заперли! – кричу я. – Вы пытались нас убить!

– Нет! – У нее бегают глаза. – Нет, это не так! Я хотела вам помочь. – Она слабо улыбается. – Все, что я делаю, я делаю ради вас.

У меня за спиной раздается смешок Риз.

– Не лгите. Если бы вы хотели нам помочь, вы бы начали делать это еще давно.

– Я не понимаю…

– Да бросьте. – Я отступаю на шаг, пропуская вперед Риз, чье лицо светится холодным предвкушением. – Между нами, девочками. Можете не стесняться.

Директриса молчит, и Риз кивает.

– Тогда я скажу, что я думаю. А думаю я, что вы все это время собирались сбежать. Что вы с самого начала продумали план отступления. На случай, если нас не вылечат, верно? Но они бросили вас, и поэтому вам понадобилась я.

– Все было не так.

– Так объясните нам, как все было.

– Мы еще несколько лет назад поняли, что что-то происходит, – запинаясь, начинает директриса. – Зимы становились теплее, а ирисы цвели круглый год, и они попросили – я имею в виду Кэмп-Нэш, флот и ЦКЗ – они попросили разрешения провести на острове пару-тройку тестов. Но ничего похожего на токс мы не ожидали. Клянусь, мы не думали – я не думала, – что такое может случиться.

Это ложь, и мы обе это понимаем. Она знала. Знала, что что-то не так, еще до начала токс. И ничего не предприняла.

– Хотите сказать, вы не думали, что сами окажетесь в опасности, – говорит Риз. – Но мы – нами можно было рискнуть, так? Отец всегда говорил, что вы ставите неправильные цели, что вам нельзя доверять, и теперь я понимаю почему.

Смерть за смертью, ложь за ложью. С меня довольно. Довольно этих противоборств, довольно тайн, которые выплескиваются из нас потоками крови. Я хватаю Риз за рукав и тяну, пока она не оборачивается.

– Пойдем, – говорю я. В первую секунду я не уверена, что она меня услышала, но потом что-то меняется в ее лице: черты смягчаются, словно ее мысли возвращаются откуда-то из другого места. – Пусть сама разбирается с тем, что натворила.

Риз мотает головой.

– Она могла нас спасти. Она могла вышвырнуть этот сраный газ в океан.

Я знаю. Я тоже могла.

Я делаю глубокий вдох, игнорируя тошноту.

– Но сейчас мы можем спасти себя сами. Пожалуйста, Риз, пойдем.

Она косится на директрису – та дрожит, наблюдая за мной беспомощно распахнутыми глазами.

– Если она хоть пальцем шевельнет, клянусь, я…

– Она не будет, – перебиваю я. – Так ведь?

– Конечно, – говорит директриса, судорожно кивая.

Риз вздыхает, и напряжение немного отпускает ее. Она расслабляет плечи и наклоняет голову.

– Поищи еду, – говорит она мягко. – А я возьму воду.

– Спасибо, – говорю я. – Мы быстро, обещаю.

Директриса жмется к стене, растопырив пустые ладони, так что я отворачиваюсь – пусть за ней следит Риз, если захочет. У книжного шкафа во всю стену стоит холщовый рюкзак, уже наполовину заполненный коробками с патронами, поверх которых лежит пистолет. Я беру пистолет, проверяю предохранитель и передаю его Риз. Может, у нее и повреждено плечо, но я никогда раньше не стреляла из пистолета, и у нее получится лучше. Возможно, она даже вспомнит, чему я ее учила.

Она прячет пистолет за пояс джинсов и приседает на корточки у бутылок с водой. Пластиковая упаковка вскрыта, и несколько бутылок вывалились на пол.

– Ты возьми вон то, – она кивает на коробку рядом со мной, полную упаковок вяленого мяса и крекеров. – А я захвачу несколько сигнальных шашек. И аптечку.

Я под завязку набиваю рюкзак едой. Странно: на дне коробки лежит стопка бумаг, словно директриса упаковала в дорогу школьные записи. Я достаю их и пролистываю, а Риз заглядывает мне через плечо, но шрифт слишком мелкий, а глаз болит, так что я просто заталкиваю их поглубже в рюкзак. Посмотрю позже.

Риз возвращается к воде, но через пару секунд зовет меня, и я, сощурившись, смотрю на нее. Она держит в руке бутылку с открытой крышкой.

– Что?

– Ее уже открывали. Кольцо сорвано.

Я припоминаю, как директриса стояла над бутылками, когда мы вошли. В руках у нее что-то было. Я поворачиваюсь к ней, стараясь поймать ее взгляд, но она смотрит прямо перед собой.

– Только одна?

Риз берет другую бутылку из упаковки и скручивает крышку.

– Эта тоже.

Я подползаю к ней, и мы вместе проверяем остальные бутылки. Каждая, все до единой, открываются легко, и на каждой сорвано кольцо.

– Черт, – говорю я, но Риз уже на ногах и надвигается на директрису.

– Что вы с ними сделали? – тихо спрашивает она.

Пол под моими коленями влажный, и вода пропитывает джинсы. Директриса что-то сделала с бутылками, но что?

Я подношу одну из бутылок к свету. Сперва я ничего не вижу, но потом… Осадок на дне, россыпь крупиц черного пороха.

Риз замолкает, когда я проношусь мимо нее. Директриса пытается увернуться, но я цепляю ее пальцами за карман на брюках и подтягиваю к себе. Я права – я знаю, что я права, и хотела бы, чтобы это было для меня неожиданностью, но все это мне уже знакомо. Все повторяется снова.

– Гетти, – говорит Риз, – что такое?

Директриса пытается вывернуться, но я вдавливаю плечо ей в грудь, прижимая ее к стене.

– Проверь патроны, – говорю я. – Сама увидишь.

– Я не хотела никому зла, – молит директриса. – Я только хотела помочь.

– О, – говорит Риз у меня за спиной. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что она нашла. Часть патронов вскрыта, как учили нас старшие девочки из ружейной смены. Я не знаю, кто и как впервые обнаружил, что щепотка пороха может сделать с телом, зараженным токс. Никто не рассказывал, а я не спрашивала. Но я знаю, что умирать от такого будешь медленно – как будто погружаясь в сон, с той только разницей, что этот сон наполняет тебя болью.

– Вы насыпали в воду порох, так? – говорю я. Мое лицо так близко, что слюна брызжет ей на щеку.

Прежде чем я успеваю увернуться, она берет мое лицо в ладони и смотрит на меня сверху вниз, и чем ласковее становится ее взгляд, тем сильнее сжимаются ее руки.

– Послушай меня, – говорит она. – Так будет лучше для вас.

– Отпустите ее, – говорит Риз, но директриса словно не слышит.

– Они уже в пути, Гетти. Истребители с авианосца. – Она понижает голос, почти шепчет. – Ты знаешь, на что они способны.

Еще бы. Дело не в том, о чем говорили на базе. А в том, о чем не говорили. И это молчание было красноречивее любых слов.

Я отбрасываю ее руки и отступаю назад.

– Почему сейчас? У них было полтора года. Что изменилось?

– Внутри исследовательской группы кто-то заразился, – говорит она. – А кто-то из вас, девочек, нарушил карантин.

Я призываю на помощь все силы, чтобы не упасть, потому что вина обрушивается на меня и тянет на дно, но мне нельзя этого показывать. Нельзя, чтобы директриса узнала, что это были мы.

– Слишком слабые перспективы, слишком велик риск, – продолжает она. – Они не могут вылечить токс. Если бы у них была возможность проводить больше экспериментов…

– Экспериментов? – Ее слова задевают в памяти какую-то струнку, но я никак не могу ухватить мысль; закрываю глаз и проматываю события последних дней, пока не добираюсь до нужного воспоминания. Уэлч на причале, перед смертью. Они хотели проводить испытания на вас, сказала она, но я им не позволяла.

– Уэлч была на нашей стороне, – говорю я. – Верно?

Директриса хмурится.

– Я не знаю, из кого состоит «ваша» сторона, Гетти, но мисс Уэлч была категорически против того, чтобы подвергать эксперименту всё тело, если это могло привести к излишним страданиям. – Она нервно улыбается. – Лично я считаю, что она ошибалась. Теперь это очевидно вдвойне.

– Она покончила с собой. – Меня трясет, и Риз, подступив ближе, кладет руку мне на спину. – Она сделала это из-за ваших планов.

– Давайте не будем забывать, – говорит директриса, и по ее лицу пробегает тень раздражения, – что она была взрослой женщиной, способной на критическое мышление. Она сделала выбор. Я не собираюсь брать на себя ответственность за ее поступки.

Она права, Уэлч сделала выбор – она выбирала нас каждый раз, когда выбрасывала в океан зараженные продукты, каждый раз, когда заставляла нас лгать директрисе.

А я ошибалась. Все это время я ошибалась на ее счет.

Я не могу больше здесь находиться. С каждым своим промахом я копала нам яму. Этому острову будет лучше без меня, даже когда прилетят самолеты.

– Гетти, – говорит Риз у меня за спиной. Из коридора все громче доносятся голоса: девочки таскают из соседних кабинетов столы и скамьи, все, чем можно загородить двери.

Я возвращаюсь к директрисе.

– Когда прилетят самолеты?

– До темноты.

Вот и все. Один день. Все, что осталось у Ракстера, пока эскадрилья истребителей не сотрет его с лица земли. Я слышу в голове голос отца, и он говорит мне бежать, бежать как можно дальше и как можно быстрее. Так я и поступлю, но сперва мне нужно понять кое-что еще.

– Зачем возиться с водой, если нам все рано конец?

Директриса тихонько кашляет.

– Так было бы гуманнее.

– Гуманнее? – Еще немного, и я рассмеюсь ей в лицо. Поверить не могу. – Где была ваша гуманность, когда вы распылили газ?

– Это должно было сработать, – говорит директриса. – Думаю, концентрация оказалась недостаточной. С твоей подругой сработало.

На секунду комната исчезает. Я снова стою на пароме в свой первый день в Ракстере и смотрю, как Байетт смотрит на меня. Ее улыбка выглядит как то, чего я ждала всю свою жизнь; она улыбается так, будто я особенная.

– Нет, – говорю я. – Нет, не понимаю. О чем вы?

– Твоя подруга – мисс Уинзор.

У меня перехватывает дыхание. Риз тихонько матерится.

Но директриса не останавливается.

– Насколько мне известно, она успела внести значительный вклад в исследования.

– Успела? – повторяю я, хотя знаю, знаю, что последует за этими словами.

– Она умерла. – Директриса пожимает плечами. – ЦКЗ применили газ еще вчера.

Пустота внутри, как будто целый кусок меня выдрали с корнем. Она не могла умереть. Глаз щиплет от слез, меня начинает трясти.

– Я вам не верю, – говорю я. – Не верю.

– Это ничего не меняет.

Не сознавая, что делаю, я вцепляюсь директрисе в лицо ногтями. Она вскрикивает, и по ее коже струится кровь, пока я полосую ей шею. Риз обхватывает меня поперек живота, оттаскивает назад, и я бешено лягаюсь, пытаясь до нее дотянуться.

– Она лжет, – говорю я. – Она не знает Байетт, она не понимает.

– Я знаю, – говорит Риз мне на ухо. – Ты права, но у нас нет времени. Ты сама сказала, забыла? Надо уходить.

– Да. – Я тяжело сглатываю, заставляя себя успокоиться. – Только еще кое-что. Вылей воду. Оставь одну бутылку.

– Нет! – вырывается у директрисы. – Нет, нет, подождите.

Риз отпускает меня, и я за шею прижимаю директрису к стене.

– Все кончено, – говорю я. Риз опустошает бутылки. Пол становится темным и скользким, и директриса начинает плакать.

Байетт не умерла. Я в это не верю. Директриса лгала раньше и может лгать сейчас. Я найду Байетт, как и обещала, и тогда расскажу ей, что сделала это ради нее.

Я отпускаю директрису, отвожу здоровую руку назад, и Риз передает мне последнюю бутылку. Ради Байетт, ради мистера Харкера, ради нас.

– Мы должны были это выпить? – спрашиваю я и подношу бутылку к губам.

Она кивает.

– Так будет лучше. Зачем вам вся эта боль? Клянусь, вы даже не поймете, что случилось.

– Да. – Я смотрю на воду и облизываю губы. Когда я поднимаю взгляд на директрису, она тепло смотрит на меня и кладет руку мне на плечо.

– Больно не будет, – мягко говорит она.

Я наклоняюсь к ней.

– Докажите.

Она ахает, и я заталкиваю ей в рот горлышко бутылки, наваливаясь на нее всем весом и удерживая челюсть, не позволяя стиснуть зубы.

Сдавленный крик, всхлип, и она начинает биться, пытаясь вырваться. Вода льется по моей руке, обливая ей рубашку. Она старается не глотать, но скоро ей придется это сделать. Я чувствую ладонью ее мокрые губы, но только надавливаю сильнее, прижимаясь лбом к ее лбу. Она сделала это с нами. Теперь наша очередь.

У нее текут сопли, она начинает давиться, ее тело сотрясают спазмы. Я смотрю на ее горло и жду, жду, жду, пока наконец она со стоном не начинает глотать.

Я стою рядом с ней, нога к ноге, до тех пор, пока она не оседает так, что я больше не могу ее удержать. Я отхожу, и она падает на пол, на четвереньки, хватая воздух ртом. Она такая маленькая… Я вижу ее иссушенные запястья, желтушную бледную кожу. Я сминаю бутылку и бросаю рядом с ней.

– Оставь ее, – говорит Риз, – пошли. Там становится жарко.

Я оглядываюсь, не понимая, о чем она, и она кивает в сторону коридора. Двери в вестибюль сотрясаются. Если не выдержали парадные двери, у этих нет ни единого шанса. Я слышу, как Джулия кричит на остальных, поторапливая с баррикадой. Вот только это их не спасет.

– Да, – говорю я.

Я забрасываю за спину рюкзак, слегка пошатываясь от тяжести, и мы выходим из кабинета. Мы не оглядываемся до самой кухни – только тогда я проверяю, не идет ли кто за нами.

Пустой коридор и крики. Нужно спешить.

Риз подбегает к пожарному выходу; потрескавшийся знак не горит. Я догоняю ее, и она, приоткрыв дверь на пару дюймов, выглядывает наружу.

– Вроде бы чисто.

У меня вырывается смешок.

– Как будто у нас есть выбор.

Она протягивает мне серебряную руку, и я берусь за нее.

– Держись рядом со мной, – говорит она, – а я буду держаться рядом с тобой.

Я закрываю глаз. Позади Ракстер, а впереди – кто знает?

Глава 24

Дверь выплевывает нас на южную часть территории. Утро вступило в свои права, и через облака пробивается солнце. Лужайка перед нами пуста – между нами и океаном всего несколько прибрежных сосен. Справа от нас забор, отделенный сотней ярдов припыленной инеем травы, и ворота.

– Если придется разделиться, – говорит Риз, – ищи мой дом. Встретимся там.

– И что потом?

– Отцовская лодка, – поясняет она. – Она должна быть где-то у берега.

Изнутри раздается треск – возможно, одна из дверей рухнула, – и я слышу, как школа взрывается криками. Я сдавливаю руку Риз. Самолеты уже близко, мысленно оправдываюсь я, и мне самой от себя противно.

– На счет три, – говорит Риз, – бежим к воротам.

Я киваю, и мы вместе шепчем:

– Раз. Два. Три.

Мы срываемся с места и несемся так быстро, что я мигом сбиваюсь с дыхания и, хватая воздух ртом, сосредоточиваю все силы в ногах. Первые снежные хлопья покалывают щеки. Лямки рюкзака слишком длинные, так что он болтается у меня за спиной, и я спотыкаюсь, но Риз не дает мне упасть.

– Еще немного! – кричит она.

Забор уже близко, но я не могу остановиться. Я устала, я так устала, и ноги не слушаются, а сами несут меня вперед. Но вот наконец и ворота.

Мы останавливаемся. По руке разливается тупая боль, а Риз оставляет на снегу кровавые следы, но во рту горький вкус адреналина, а мороз помогает прийти в чувство. Я жива. Я здесь, и я жива.

Я укорачиваю лямки, пока Риз вытаскивает из-за пояса пистолет. Ворота открыты, и она, прикусив губу, чтобы не вскрикнуть от боли, вскидывает пистолет, поменяв позу так, как я ее учила, и целится в тень, укутывающую деревья за воротами.

– На всякий случай, – говорит она.

Я едва не смеюсь.

На этот раз мы идем к ее дому другой дорогой. Мы держимся подальше от чащи, стараясь не сходить с извилистых звериных троп, которые рассекают лес: лучше уж знакомая опасность, чем незнакомая.

В лесу удивительно тихо, даже для Ракстера. Снег идет гуще, чем обычно в это время года. Мы высматриваем следы, но всякий раз, когда находим, они ведут в направлении школы. Если мы и в безопасности, то только за счет тех, кто остался там.

Наконец впереди показываются развалины дома Харкеров. Я смаргиваю снежинки с ресниц и ускоряю шаг, окрыленная возможностью перевести дух.

Риз – она идет первой – рассеянно вытирает ноги на пороге дома, и у меня сжимается сердце. А потом она судорожно вздыхает и всхлипывает. Ну конечно, я совсем забыла. Мистер Харкер. Тело.

Я кладу здоровую руку ей на плечо и встаю рядом, готовясь сказать что-нибудь утешительное. Но мои слова ничего не изменят, потому что вокруг того, что осталось от мистера Харкера, сгрудились три серых лисы, которые остервенело вгрызаются в труп, истекая черной слюной.

– Пошли прочь! – кричит она, поднимает пистолет и стреляет не целясь. – Прочь!

Одна лиса кидается в пролом в стене и исчезает в камышах, но оставшиеся две поднимают головы и смотрят на нас. Риз все равно. Нетвердым шагом она приближается к телу, отбрасывая в сторону мою руку, когда я пытаюсь ее остановить. Она падает на четвереньки у ног отца – один ботинок у него расшнурован, из второго выглядывает полосатый носок.

Лисы равнодушно смотрят на нее, словно принимают за свою, но, когда я подхожу ближе, они с высоким визгом бросаются врассыпную и исчезают в проломе.

– Риз? – зову я.

Она садится на колени, и я, опережая ее, стираю с ее щеки слезу.

– Ты не против убраться отсюда подальше? – спрашивает она.

Мы идем на запад вдоль береговой линии; идти по берегу было бы проще, но Риз держится деревьев, не выходя на открытое пространство.

В этом месте край суши переменчивый, почти что пористый. Чуть дальше он перетекает в массив зазубренных скал, по другую сторону которых переходит в топь. Когда мы вышли за ворота, я спросила Риз, куда мы идем, но она только покачала головой и потянула меня за собой. Неделю назад я бы назвала это упрямством, но на самом деле Риз смущена, потому что я спросила, куда мы идем, а она и сама толком не знает.

Перед нами скалы. Риз хмурится, поглядывая на берег, и на несколько шагов отступает от деревьев.

– Почти пришли, – говорит она, и я киваю. Главное – не давить на нее. Она найдет то, что ищет.

Мы продолжаем путь. Мышцы напряжены, рюкзак с каждым шагом становится все тяжелее. Вокруг тихо, как будто все на острове попряталось от того, что случилось в школе. Когда медведь покончит с тем, что осталось от нас, он переключится на других животных. Мы должны покинуть остров, пока здесь не началась резня.

Внезапно Риз останавливается и указывает куда-то вперед.

– Вон там.

Между двух высоких каменных глыб протоптана тропа, и я могу различить полосу берега, которая покрыта водорослями, выброшенными волнами. А на песке лежит облепленная морскими желудями и поросшая мхом белая лодка.

Мы спускаемся по тропе к берегу, притормаживая на скользких от воды камнях. Риз протягивает руку и помогает мне сохранить равновесие.

Тропа обрывается, не доходя до воды, и нам приходится прыгать. Ботинки вязнут в песке, оставляя быстро исчезающие следы. На горизонте виднеются черные очертания материка.

– Садись. – Риз указывает на один из камней. – Надо перевязать тебе руку.

Я сажусь и передаю ей рюкзак, в который сунула аптечку. Повязка, которую сделала мне Джулия, едва прикрывает половину раны на ладони, и, когда Риз открывает аптечку, у меня вырывается вздох облегчения: внутри лежит белоснежный эластичный бинт.

Она берет мою руку в свои, вращая плечом, чтобы расслабить мышцы. Снег – легкий, но липкий – падает мне за воротник и щекочет шею, и я натягиваю капюшон, пока она разматывает мою импровизированную повязку.

– Ну ты даешь, – говорит она, осторожно ощупывая ладонь. – Ты ее хотя бы чувствуешь?

– Местами.

Она расправляет бинт и заново перевязывает мне руку, не касаясь тех мест, где кровь уже начинает пропитывать белое полотно.

– А шевелить можешь?

Я дергаю большим пальцем, и Риз, улыбаясь, отпускает мою руку.

– Хорошо, – говорит она. – Еще поживем.

Она встает и убирает аптечку в рюкзак. Я смотрю ей за спину, на бледные очертания материка.

– Он кажется таким далеким.

– Миль тридцать до берега. – Сощурившись, она вглядывается в горизонт. – А что потом, как доберемся?

– Нам нужно в Кэмп-Нэш, – говорю я твердо. – Байетт должна быть там, и я ее не оставлю, даже если она и правда умерла.

– Гетти…

– Нет, я не могу ее бросить. Ты не понимаешь.

Риз отворачивается.

– Вообще-то понимаю.

Ну конечно. Ее отец. Я подавляю приступ тошноты.

– Прости, я не хотела… – Я задираю голову и смотрю, как падает снег. – Не думай, что я забыла. Или что я считаю, что все нормально. Я знаю, что ты злишься, и знаю, что эта злость уляжется нескоро, и я тебя понимаю.

– Я злюсь, – медленно говорит Риз. – Но почти этого не чувствую. Я знаю, что эта злость еще вернется, но мне тоже есть о чем жалеть. – Она косится на меня, на мое горло, и я вспоминаю ощущение от сжимающей его серебряной руки. Это было неделю назад, но кажется, будто прошли годы. – Сейчас есть вещи поважнее.

У меня вырывается смех облегчения на грани с плачем, и Риз наклоняется, касаясь меня плечом.

– И одна из таких вещей – лекарство, – продолжает она. – Никто его не ищет. Теперь мы это знаем.

– Может, мы найдем что-нибудь в Кэмп-Нэше, – говорю я. А потом вспоминаю Уэлч на причале и то, что она сказала о моих родителях. И то, что я сказала об отце. – А возможно, кто-нибудь нам поможет.

Риз хмурится.

– Кто, например?

– Мой папа. – Интересно, в Норфолке ли он до сих пор. Возможно, его перевели куда-то еще. Как они с мамой живут теперь, думая, что я мертва? – Он из флота. Не из Кэмп-Нэша, но он может что-то знать, и, боюсь, это все, на что мы можем сейчас надеяться.

Риз молчит, и я отворачиваюсь. Я знаю, что она думает о своем отце, и жду, пока она соберется с силами.

– Хорошо, – наконец говорит она. – Сначала Байетт, потом лекарство.

Я застегиваю рюкзак, а Риз быстро переворачивает лодку и подтаскивает к воде. Я вижу заржавевший подвесной мотор, который чудом держится на корме.

– Он работает? – спрашиваю я. – Или придется грести? Тридцать миль – это не шутки.

– Должен работать, – говорит Риз. – И отец всегда держал в ящике запас топлива.

Я наблюдаю за ней, пока она проверяет весла и на всякий случай укладывает их поперек сидений. Мощная волна подбрасывает лодку, и я отскакиваю назад. Я дочь морского офицера – там, откуда я родом, ходят на судах покрупнее. Устойчивых и широких, без смоляных заплат на корме.

Риз смеется; ветер треплет ее косу, и у меня сжимается сердце. Над нами собираются облака, и утреннее солнце касается воды. Скалы стонут под порывами ветра, и я никогда не отпущу Ракстер, как бы далеко ни оказалась. И он никогда не отпустит меня.

– Залезай. – Риз протягивает мне рюкзак. – Я нас вытолкну.

Я забираюсь в лодку и усаживаюсь лицом к берегу, крепко держась за планширь. Риз толкает лодку, пока не заходит в воду по колено, и я чувствую, как у меня бунтует желудок, когда лодку начинает болтать из стороны в сторону.

– Осторожно, – говорит она. – Я запрыгиваю.

Она делает последний шаг, отталкиваясь посильнее, и наваливается на планширь. Лодка накреняется, и Риз перебирается через борт. Меня обдает брызгами, и я отшатываюсь.

– Готово, – говорит она, падая на скамью напротив. – Все нормально?

– Ты вылила в лодку половину океана.

Она закатывает глаза.

– А кроме этого?

– Нормально.

Волны уже толкают нас назад к берегу, и Риз, поправив рычаг мотора, дергает трос. Ничего не происходит, но она пробует снова и снова; наконец мотор с ревом оживает, выплевывая фонтан брызг, и мы трогаемся с места.

– Ну вот, – говорит Риз, и за шумом двигателя я с трудом могу ее расслышать. – Поплыли.

Берег удаляется. Риз не оглядывается.

Глава 25

Мы идем вдоль северного побережья. Риз не запускает мотор на полную мощность, чтобы сэкономить топливо, и мы движемся медленно, а мимо скользит берег, и снег кружит мягкими вихрями. Деревья выстроились в ряд, как спички, а когда солнце поднимается выше, берег сменяется болотом. Примерно в полумиле до этого мы проходим мимо выступающего над водой причала.

Здесь двигаться становится сложнее, песчаные отмели выныривают в самых неожиданных местах. Я прищуриваюсь, высматривая на берегу туристический центр. Сразу за ним дно резко уходит вниз, а потом начинается открытый океан.

Вскоре я уже могу его разглядеть. Здание ютится на северной окраине острова, отрезанное от топи густым перелеском. Внешне оно напоминает жилой дом с кровельной плиткой, крыльцом с видом на океан и приземистой пристройкой с дальнего края, появившейся лет десять назад, когда совет по туризму решил осовременить здание. Сейчас оно выглядит почти бесформенным, как будто накрыто брезентом.

Я выпрямляюсь. Потираю глаз, жмурюсь и снова смотрю. На крыше торчит антенна, но остальная часть здания действительно скрыта под брезентом, и его края трепыхаются на ветру.

– Стой, – говорю я, и Риз, щелкнув выключателем, заглушает мотор.

– Что такое? Там никого не должно быть.

Брезент не укрывает центр целиком, но с такого расстояния деталей не разглядеть. Я видела, как подобным образом здания защищают на время дезинфекции. Но зачем это делать здесь?

И тогда все встает на места. В ту ночь от дома Харкеров отплыла лодка, но она направилась не в Кэмп-Нэш. Она поплыла сюда.

– Мы думали, что они на материке, – говорю я. – Флот, ЦКЗ. Но они все это время были на Ракстере. – Я поворачиваюсь к Риз. – Вот с кем разговаривала Уэлч. У них здесь пост. Сама подумай. Они не могли привезти зараженный материал на материк.

– И вместо этого направили подразделение сюда. – Риз хмурится. – Звучит логично. Но ведь они могли заразиться сами.

– Они пошли на риск. – Променяли собственную безопасность на доступ к материалам. Доступ к нам. – Когда они готовы испытать лекарство, они просят живую испытуемую. И получают ее. – Я подаюсь вперед, и лодка накреняется. – Байетт там. Я уверена.

Риз обводит лодку вокруг мыса и направляет ее к причалу. Тросов для швартовки давно нет, и веревки у нас тоже нет, так что мы заплываем на отмель, закапываясь носом в ил.

Она пропускает меня вперед и придерживает лодку, пока я выбираюсь на берег. Вода мутная, и я не вижу дна, но здесь должно быть неглубоко. Я перебрасываю ноги за борт, и лодка накреняется, когда я переношу вес тела через край. А потом я, оттолкнувшись от лодки, прыгаю в камыши, и на моих ногах смыкается ледяная вода.

Вода доходит всего до середины голени, но сегодня холодно, гораздо холоднее, чем когда-либо. Я дрожу и напоминаю себе, что бежать на берег рано: нужно придержать лодку, чтобы Риз могла вылезти.

Она забрасывает рюкзак на здоровое плечо и соскальзывает в воду легко, как будто делала это тысячу раз – не сомневаюсь, что так оно и есть. Она заходит за корму и толкает лодку, а я тяну за нос. Вместе мы вытаскиваем ее на берег, на пару футов выше уровня воды.

Путь до туристического центра лежит в основном через топь, в которой почти негде спрятаться до самых деревьев, скрывающих центр. Мы идем пригнувшись, в стороне от деревянного настила, окруженные москитами и болотной вонью, исходящей от припорошенной снегом земли. Так безопаснее, но меня бросает в жар, кожа зудит, а над губой проступает пот. Может, самолеты не прилетят, и никого не эвакуировали, и они еще там.

На границе зрения что-то постоянно движется. Я то и дело слышу щелчок предохранителя. Когда у меня под ногой ломается камыш, я дергаюсь и падаю на колени. Они идут. Конец, это конец.

– Эй.

Я лишь надеюсь, что все случится быстро, что они просто пустят мне пулю в лоб. Я не буду сопротивляться, я это заслужила, только, пожалуйста, не заставляйте меня ждать.

– Гетти, господи, ты вся пылаешь.

И тут я чувствую на лбу чью-то ладонь и с силой зажмуриваюсь. Риз, это Риз, и я, уронив подбородок на грудь, позволяю ей усадить себя на влажную и мягкую землю.

– Надо передохнуть, – говорит она, копаясь в рюкзаке в поисках аптечки. – Тебе нужен отдых.

– Я в порядке.

Риз бросает аптечку на землю; из нее в грязь выскальзывает пузырек с аспирином.

– Этого мало, – говорит она со злостью. – Она же совершенно бесполезна.

Когда она помогает мне встать, мы оставляем аптечку на земле.

Наконец топь позади, а мы пересекаем подлесок, выходим с другой стороны и видим маячащий впереди туристический центр, накрытый хлопающим на ветру брезентом.

Прямо перед нами – вымощенная камнем дорожка, которая ныряет под тент. Я знаю, что мне стоит придумать хоть какое-то подобие плана, какой-то способ пробраться внутрь, но рука болит, я страшно устала, и все, что я могу придумать, – это приподнять тент и шагнуть под него. Риз у меня за спиной ругается и ныряет следом. Тяжелый брезент опускается за ней, оставляя нас в удушающей темноте.

Секунду мы стоим и прислушиваемся, не бежит ли кто, но вокруг тихо, и, если самолеты действительно в пути, исследователей, видимо, уже эвакуировали. Перед нами двустворчатая дверь центра. Я протягиваю руку, слегка нажимаю на ручку, и дверь с легким скрипом открывается.

– Просто войдем? – спрашиваю я.

Риз пожимает плечами.

– А что, ты предлагаешь сперва постучать?

Приемная выглядит в точности как в мой первый день на Ракстере. Пожелтевшие и выгоревшие на солнце стены выкрашены абстрактными геометрическими фигурами зеленого и синего цвета. Мы подходим к регистрационной стойке, за которой можно уместить до трех-четырех человек. Стул всего один, а столешница завалена старыми брошюрами с описанием достопримечательностей острова.

– Здесь так тихо, – говорит Риз. – И так тепло. Как думаешь, здесь кто-то есть?

Я вспоминаю директрису, которой пообещали спасение, а потом бросили.

– Нет, всех эвакуировали.

Я наваливаюсь на стойку и копаюсь среди брошюр. Ничего важного, ничего, что помогло бы найти Байетт.

– Куда ее могли поместить? – спрашиваю я, поворачиваясь к Риз. – Для этого нужна довольно большая комната.

– В дальней части здания, где пристройка, есть конференц-зал.

Она ведет меня по первому этажу. Следуя за указателями, мы проходим по центральному коридору и, обогнув комнату с табличкой «Молельная», оказываемся во второй приемной, маленькой и обветшалой по сравнению с основной.

Линолеум испачкан кровью. Это первое, что я вижу. Целые лужи крови ведут мимо лестницы, которая выходит к антенной вышке. Мы с Риз обмениваемся взглядами. Крови много, больше, чем можно потерять без угрозы для жизни.

– Направо или налево? – спрашивает Риз.

Мы идем налево, следуя по указателям к конференц-залу. Мы видим на стене ряд окон, а за ними – больничные койки, занавески и дыры в линолеуме. Вдоль дальней стены выстроились ряд шкафчиков, раковина и мини-бар для приемов, которые здесь никогда не проводились, а над шкафчиками под слоем бумажек виднеются плакаты, рекламирующие ракстерские красоты.

– Как думаешь, куда они ушли? – спрашивает Риз. – Ну, врачи.

– Может, вернулись на материковую базу. Это место далеко от школы; неудивительно, что мы не видели, как их забрали.

Дверь открыта, и кровавый след исчезает за ней. Я осторожно вхожу в палату первой. Четыре кровати, три не заправлены. Постель напротив меня смята, покрывало валяется на полу, рядом лежит стойка для капельницы. Пол заляпан красным.

Риз поднимает планшет, привязанный к изножью кровати, и пролистывает страницы.

– Это ее, видишь? «Байетт Уинзор».

Она была здесь. Но я опоздала. Снова.

Я поворачиваюсь и осматриваю комнату в поисках других зацепок, когда замечаю кровать слева от двери. Простыни насквозь мокрые и покрыты темно-красными пятнами, в центре валяется скальпель, мягко поблескивающий в свете мигающей лампочки. А рядом…

– Риз, – зову я, и она оборачивается. – Смотри.

– Это еще что за хрень?

Мы склоняемся над кроватью. Оно не шевелится, но Ракстер приучил меня не доверять зрению. Некоторые вещи остаются опасными и после смерти.

– Это…

– Червь, – заканчивает Риз.

Он покрыт запекшейся кровью, но под коркой виднеется бледная прозрачная кожа. Почему-то червь кажется мне знакомым. Я могу поклясться, что никогда такого не видела, но что-то внутри меня сжимается, словно откликается.

Червь и скальпель – теперь я могу сложить одно с другим. Байетт стоит со скальпелем в руке и режет себя, пока не находит то, что искала.

– Оно сидело внутри нее, – говорю я и продолжаю, потому что мы обе об этом думаем: – У нас внутри такие же. Это токс.

Паразиты, которые живут в наших телах. Используют тех, кто может их принять, избавляются от тех, кто не может. Защищают себя любой ценой. Внутри меня, внутри животных… внутри Ракстера. Они делают нас дикими.

Я больше не могу на него смотреть и сгибаюсь в сухих рвотных позывах.

– Все в порядке, – говорит Риз, поглаживая меня по спине.

– Я не хочу, чтобы он во мне сидел. – У меня наворачиваются слезы, и я дышу слишком часто. Нужно успокоиться, нужно успокоиться. – Пожалуйста, вытащи его.

– Нельзя.

Я выпрямляюсь и сбрасываю ее руку.

– Ты разве не хочешь от него избавиться?

– Мы не знаем, что будет, если попытаемся это сделать. Может, истечем кровью и умрем. – Риз убирает мне волосы за уши и неуверенно улыбается. Она изо всех сил старается меня поддержать. – Что-нибудь придумаем, – говорит она. – И все исправим.

– Не понимаю, как мы могли этого не знать?

– Видимо, они растут. Изначально он был крошечный, микроскопический.

– Но… – И я не знаю, что сказать, как будто весь мир, кроме меня, перешел на новый язык. – А как же тесты? Анализы крови, медосмотры. И почему сейчас? Почему мы?

– Я не знаю, – говорит Риз. Она возвращается к планшету у койки Байетт и начинает листать страницы. Хотела бы я быть такой, как она, – уметь отпустить то, что нельзя исправить.

Я подхожу, заглядываю ей через плечо. Тут и там выхватываю знакомые слова: «эстроген», «адаптация» и, снова и снова, – «неудача», – но бо´льшая часть страниц представляет собой таблицы и числа. Есть ли среди них ответы?

Снова таблицы, абзацы, написанные неразборчивым почерком, и Риз быстро пролистывает их, почти не глядя, пока не останавливается на одной странице.

– Что это?

Она загибает уголок листа, сбрасывает наш рюкзак на матрас и начинает копаться в нем в поисках записей, которые мы забрали из школы.

– Риз?

– По-моему, я такое уже видела, – говорит она, раскладывая на кровати листы бумаги. Полностью идентичные графики с расшифровкой, напечатанной так мелко, что без лупы не рассмотреть. – Это изменения климата, – объясняет Риз, указывая на ось, где прописаны годы. На одной из копий год начала токс небрежно выделен желтым маркером. – Средняя температура на Ракстере. Смотри, это давно началось.

Одна копия из школы, а другая – отсюда, из этой импровизированной больницы, с планшета у кровати Байетт. Климат меняется, температура повышается. Когда-то я читала про живые организмы, замерзшие в арктических льдах, доисторических древних существ, которые пробуждаются, когда лед тает. В штате Мэн, на Ракстере, некий паразит медленно пробирался в самые слабые организмы – ирисы, крабов, – пока не набрался сил, чтобы пойти дальше. В нас.

Глава 26

Риз продолжает разглядывать графики, а я беру планшет с кровати и просматриваю остальные документы. Наблюдения о пациентке БУ. Внизу каждой страницы – одна и та же подпись. Я не могу разобрать буквы, но под подписью имеется расшифровка.

– Лечащий врач: Одри Паретта, – читаю я. – Это врач Байетт.

Директриса говорила, что ее отравили газом. Если так, это была Паретта – это она приняла решение убить мою лучшую подругу. Будь она здесь, я бы голыми руками выцарапала ей глаза.

– Ее эвакуировали, – мягко говорит Риз. – Тут уже ничего не поделаешь.

Я киваю, прогоняя из головы мысли о Паретте, и продолжаю листать документы. Тесты, тесты, и все – безрезультатно. Токс слишком живуча, а мы слишком слабы. Байетт – «РАКС009». Значит, было еще восемь, и я вспоминаю Мону в мешке.

Что сказала той ночью Уэлч? Они думали, что у них получилось. Должно быть, они вернули Мону в школу, чтобы посмотреть, выживет ли она, подействует ли лекарство, которое они синтезировали. Но лекарство не подействовало, она умерла и, могу поспорить, лежит где-то в этом здании, с распахнутыми пустыми глазами и окоченелым телом, вскрытым в попытке найти ответы. Мона тоже через это прошла.

Я даю Риз еще минуту на осмотр комнаты и жду, пока она соберет бумаги с кровати и спрячет их в рюкзак. Когда она заканчивает, мы направляемся к двери. Здесь нас больше ничего не держит; еще немного, и мы услышим самолеты. Пора найти Байетт.

Вслед за кровавой дорожкой мы выходим из палаты, пересекаем коридор и возвращаемся в приемную. След ведет мимо лестницы по сужающемуся коридору с крутыми поворотами. Тут след бледнеет, но не пропадает, а на стенах появляются кровавые отпечатки ладоней, как будто кто-то опирался на них, чтобы не упасть.

Когда мы сворачиваем в третий раз, в воздухе начинает пахнуть улицей – чистотой и свежестью. Я ускоряюсь, Риз держится рядом. Перед нами – слегка приоткрытая выщербленная дверь, а за ней – трава и солнечный день.

Я распахиваю дверь и вываливаюсь в небольшой пестрый двор. Двор окружен забором из сетки, за которым, ощетинившись листьями, стоят деревья. Должно быть, мы где-то у задней части здания, прилегающей к лесу. Небо над нами ярко-голубое, без намека на облака.

Я замечаю ее не сразу. Маленькое изломанное тело привалено к стене центра в дальней части двора; куртка плотно запахнута вокруг того, что от нее осталось.

– Байетт?

Я бегу через двор и падаю на колени рядом с ее телом. Она выглядит страшно, но я не могу отвернуться. Снег припорошил ее темные волосы. Повязка на руке пропиталась кровью, кожа до того бледная, что почти прозрачная, а почерневшие пальцы сжимают ракстерский ирис. Она холодная, ее тело такое холодное.

– Байетт, Байетт, очнись, это я, Гетти.

Ответа нет. Я ищу пульс у нее на шее, но руки дрожат, а она смотрит прямо на меня своими ясными теплыми глазами – в точности такими, какими я их запомнила. Вот только теперь за ними ничего нет. Ни жизни, ни секретов. Я поглаживаю ее по волосам, и время вдруг схлопывается. Год назад, месяц назад, день нашей первой встречи – все разом. Байетт таскает для меня еду с кухни. Байетт звонит вместо меня моим родителям, когда я завалила тест, Байетт занимает мне место на вечерней мессе, Байетт, Байетт, Байетт держит меня за руку, защищая от ночных кошмаров, идет справа от меня и придерживает за локоть, пока я привыкаю обходиться одним глазом. Моя подруга, моя сестра – часть меня.

– Ее отравили газом, – говорит Риз, выдергивая меня в реальность. – Думаю, она сознавала, что с ней происходит.

Байетт пришла сюда, понимая, что умирает. Сюда, подальше от палаты, в которую ее поместили.

Меня сотрясают рыдания, и я прячу лицо на шее Байетт, отдаваясь этой дрожи. Директриса говорила, а я не верила. Байетт слишком велика, слишком материальна, чтобы исчезнуть. Как они могли такое с ней сотворить? Как Паретта могла увидеть ее и не понять, какая она?

– Что думаешь делать? – спрашивает Риз, когда я затихаю. – Мы ведь не сможем ее взять.

– Что?

– Мы не можем здесь оставаться. Школа, наверное, уже уничтожена, а самолеты скоро будут здесь.

– Я ее не брошу, – говорю я, поправляя на Байетт куртку.

– Но…

– Я сказала, что не брошу ее.

Я не вижу выхода, потому что ни я, ни Риз не собираемся отступать. Я замечаю, как она стискивает зубы. Оставаться здесь опасно, и я это понимаю, но после всего, что я сделала, чтобы найти Байетт, я не могу ее бросить.

Риз вздыхает и, кажется, собирается что-то сказать, но тут я слышу кашель, легкий, едва различимый вдох, и подпрыгиваю. Я медленно поворачиваюсь. Я почти боюсь на нее смотреть.

Она жива. Ее грудная клетка слабо вздымается, и она, хлопая глазами, открывает рот.

– О боже. – Я поддерживаю ее, положив руку на затылок. – Байетт, ты меня слышишь?

Наконец она опускает подбородок и смотрит на меня, и я чувствую, как с моего лица сползает улыбка. Что-то неправильно.

– Байетт?

– Что такое? – спрашивает Риз.

– Я не знаю. – Я беру руку Байетт и прижимаю ее к своей щеке. – Это я, Гетти.

Ничего. Никакого узнавания. Лицо принадлежит Байетт, но самой Байетт нет.

– Не понимаю, – говорит Риз. – Они ее отравили. Почему она еще жива?

Я смотрю на ее безвольно висящую тощую руку, на повязку и выглядывающие из-под нее края раны.

– Она жива, потому что она его вытащила.

– Что?

– Газ должен был убить токс, но она вытащила своего червя. В ней больше нечего убивать. – Глаза Байетт смотрят куда-то в пустоту над моим плечом. – И, похоже, с ним ушла и она сама – ее личность, все, что делало ее Байетт.

Риз приседает рядом у ног Байетт, и ее голова медленно поворачивается к ней. В первую секунду мне кажется, что я вижу какую-то искру, но она пропадает прежде, чем я могу убедиться, что мне не привиделось.

– Давай посмотрим, может ли она двигаться, – говорит Риз. – Ты слишком слабая, а в одиночку я ее до лодки не дотащу.

Ты ранена, подразумевает она, но никогда этого не скажет. Даже теперь, после всего, что было.

Я встаю с одной стороны, а Риз – с другой, и вместе мы поднимаем Байетт на ноги, когда откуда-то издали доносится низкий, постепенно нарастающий рокот. Самолеты. У меня пересыхает во рту, а волоски на загривке встают дыбом.

– Черт, надо поторапливаться.

Байетт шагает неуверенно, как будто только учится передвигать конечностями, но мы медленно идем назад к центру.

Мы заходим внутрь и начинаем путь по бесконечным коридорам. Силы покидают меня, и каждый шаг дается все тяжелее, пока наконец мы не выходим в главную приемную, где сквозь заколоченные окна пробивается полуденное солнце. Мы останавливаемся и прислоняем Байетт к стойке, чтобы немного перевести дух. Я чувствую, что Риз наблюдает за мной. Она ждет, когда я это скажу – когда соглашусь оставить Байетт, вот только ждать ей придется долго.

– Пошли, – говорю я. – Сейчас или никогда.

Мы идем по болоту. На берегу виднеется наша лодка, и она так далеко, что я теряю остатки сил, но Риз произносит мое имя – всего один раз. Жестко и настойчиво. Она верит, что я смогу, и я должна.

Раздается свист, и на нас обрушивается поток ледяного воздуха. «Ложись», – только и успеваю сказать я, как над нами пролетают три истребителя. Шум стоит такой, что я не могу думать, не могу ничего – только терпеть. Они летят слишком низко. У нас совсем не осталось времени.

Самолеты уходят на второй круг, и я здоровой рукой поднимаю Байетт.

– Идем.

Вот наконец и причал, и мы, оскальзываясь, спускаемся к воде, волоча за собой Байетт. Мы осторожно укладываем ее между скамейками; глаза у нее закрыты, но она дышит. Она жива.

– Забирайся, – говорит Риз. – Я нас вытолкну.

Лодку раскачивают волны, когда Риз запрыгивает внутрь; мотор оживает, и лодка трогается с места. Мы быстро разворачиваемся и несемся прочь, едва касаясь воды, и остров удаляется, пока не пропадает в облаке водной пыли. Мы уплываем, и в какой-то момент я перестаю слышать самолеты.

Снег прекращается, и становится теплее; океан слепит глаз, корпус лодки сверкает от брызг. Проходят минуты, потом часы, а я все смотрю на горизонт, пытаясь разглядеть приземистые строения Кэмп-Нэша. Но материк размывается и, сколько бы Риз ни сражалась с волнами, не становится ближе ни на дюйм.

До берега остаются многие мили, когда она с разочарованным стоном заглушает мотор. Я вздрагиваю и потираю слепой глаз.

– Что ты делаешь?

– Течение сносит нас в сторону от залива. Так мы до берега не доберемся.

– И поэтому мы остановились?

– Надо подождать, пока течение сменится. – Она отбрасывает с лица волосы и поднимается на ноги, из-за чего лодка накреняется набок. – Иначе впустую будем расходовать топливо, а оно не бесконечно.

Риз перешагивает через лежащее на дне лодки тело Байетт и садится рядом со мной на носу. Байетт выглядит так странно: обмякшие черты лица, закрытые глаза. В ней всегда была какая-то искра, даже когда она спала. Теперь этой искры больше нет – или она изменилась.

– Какой он? – вдруг спрашивает Риз. – Твой папа.

– Я не знаю, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю себя остановить. На самом деле так и есть, но я знаю, что это не тот ответ, которого она ждет. – Он возвращается с операции и снова уезжает.

Риз слегка склоняет голову набок.

– Ты его любишь?

– Конечно. Просто я его не знаю.

Я вижу, что ей это непонятно, и хочу объяснить, рассказать ей, что он не живет в моем сердце так, как жил в ее сердце мистер Харкер, но не успеваю. Тело вдруг скручивает судорогой, грудную клетку выворачивает в сторону, а горло наполняется слюной.

– Гетти?

Горячка на болоте у инфоцентра. Горячка, которую Байетт выжгла из моей памяти. Я должна была распознать симптомы. Она проходит через все тело и поселяется под ребрами, и внутри появляется что-то тяжелое. Я кашляю, свешиваюсь за борт, и меня рвет желчью. Я чувствую в горле что-то чужеродное, но не могу его вытолкнуть.

– Помоги, – кое-как выдавливаю я, и Риз рывком разворачивает меня к себе. – Мне надо… – Еще одна судорога, и по подбородку струится кровь. – Вытащи его.

Она непонимающе смотрит на меня, а потом до нее доходит.

– Хорошо.

Я сажусь на скамейку, перекинув через нее ногу, и Риз садится напротив. Я упираюсь ладонью ей в бедро, а ее серебряные пальцы обхватывают меня за основание шеи.

– Скажи, если нужно будет остановиться, – говорит она.

Я мотаю головой.

– Его надо вытащить.

Я открываю рот, и Риз просовывает два пальца мне в горло так глубоко, как только может дотянуться.

Я не могу дышать. В груди нарастает кашель, но я не могу кашлять, не могу глотать, и мое тело сотрясает волна, пытаясь вытолкнуть пальцы Риз. Глаз наполняется слезами, и мир расплывается, смазывается, но что-то движется внутри меня, что-то застряло на полпути.

Я стучу Риз по руке, и она вытаскивает пальцы, за которыми тянется нитка слюны. Вдох, второй, третий, и меня наконец тошнит. Боль пронизывает тело, как будто из меня лезут внутренности. На дно лодки шлепается что-то мясистое и пульсирующее.

Я вытираю рот рукавом. Предмет покрыт кровью, но выглядит знакомо, как будто я уже видела такую форму раньше. В учебнике, в теле, в лесу с мистером Харкером.

– Это сердце, – говорит Риз. – Это человеческое сердце.

Это сердце маленькое и сморщенное, а мое собственное продолжает биться у меня в груди. У меня кружится голова. Я отворачиваюсь и почти падаю на Риз. Она обнимает меня за пояс.

– У кого-то в школе вроде было такое, – говорит она.

– У Сары. Двойное сердцебиение.

Но чтобы два сердца? И, если ее тело приняло второе сердце, почему мое его отторгло?

Я думаю про нас с Байетт и день на берегу перед тем, как меня взяли в лодочную смену. Тот последний момент перед тем, как все пошло прахом. Краб, которого мы нашли, ракстерский голубой с легкими и жабрами, совсем как на уроке биологии. Легкие и жабры. Чтобы выжить в любых условиях.

Токс в ракстерском голубом крабе, во всем, во мне.

– Оно пытается мне помочь, – говорю я. – Оно пытается сделать меня лучше, но я не могу приспособиться.

Риз убирает мне волосы и дует на основание шеи, чтобы охладить кожу.

– Успокойся, все хорошо.

Я кашляю – на языке держится терпкий металлический привкус крови, – и Риз притягивает меня к груди. Лодка покачивается на волнах, воздух пряный от соли. Я закрываю глаз, отгораживаясь от слепящего блеска воды и мертвенно-бледной кожи Байетт.

– Все нормально. Мне просто нужно отдохнуть.

Мы лежим в лодке втроем, и нас окружает тишина. Так уже бывало прежде. В мой первый год в Ракстере, на выходных. Байетт посадила затяжку на последней паре колготок, и мистер Харкер отвез нас на материк, чтобы купить новые. Мы должны были встретиться с ним в парке, но он опаздывал, так что мы растянулись в пятнистой тени под низкими ветвями могучего дуба. На свету его листья просвечивали, а воздух был сладкий и свежий. Байетт лежала посередине, а мы с Риз – по бокам от нее, и в тот день мы впервые не пытались нарушить тишину. В тот день мы впервые были самими собой.

– Ты поправишься, – шепчет Риз, пока я все глубже погружаюсь в дремоту. – Ты спасла меня. А теперь я спасу тебя.

Я не знаю, куда мы плывем. Я не знаю, что будет дальше. Но сердце Риз стучит совсем рядом, и я помню – помню, как нас было трое и когда-нибудь мы снова будем втроем.

Благодарности

Мне очень повезло работать над «Дикими» вместе с потрясающими людьми. Спасибо каждому из вас – вы поняли, что я хочу сказать, и помогли подобрать нужные слова. Я всегда буду вам благодарна.

Кристе Марино – спасибо тебе за упорство, с которым мы вытаскивали девочек из моей головы, и за помощь в поисках правильного места на страницах для каждой из них. Твои идеи открыли мне многое и помогли этой книге вырасти в таких направлениях, о которых я даже не подозревала. О лучшем редакторе я не могла и мечтать.

Спасибо моим агентам, которыми я безгранично восхищаюсь. Дейзи Паренте за то, что терпеливо отвечала на мои панические письма, за твой энтузиазм и добрые советы, за то, что увидела в «Диких» что-то ценное. Ким Уизерспун за мудрость и рассудительность (и ответы на другие, не менее панические письма). Джессике Милео за поддержку и бесценные отзывы. Наконец, спасибо за помощь книжным магазинам Lutyens& Rubinstein, InkWell и Casarotto.

Я благодарна издательству Delacorte Press за бесконечную щедрость и невероятные усилия, вложенные в «Диких». Барбара Маркус, Джудит Хот и Беверли Хоровиц – спасибо, что верили в этот роман. Я очень горжусь тем, что вошла в семью Delacorte и Random House.

Спасибо Бетти Лью и Реджине Флэт за потрясающее оформление книги и Айкуту Айдогду за обложку, жуткую и прекрасную. Лучшей обложки для своей книги я не могу и представить. Да и вообще вся команда Delacorte – лучшая на свете. Моника Джин, Мэри Маккью, Аиша Клауд, а также ребята из Underlined – Кейт Китинг, Кайла Рэйзи, Элизабет Уорд, Джулс Келли, Келли Макголи и Джанин Перес, – мою благодарность вам не выразить словами.

«Дикие» никогда бы не появились на свет без группы поддержки из Университета Восточной Англии. Спасибо вам за веру в меня и самый важный из ранних отзывов – просьбу о продолжении. Джин Макнил и Трецца Аццопарди помогали мне советами, пока я работала над текстом. Я также благодарна Тэймуру Сумро за то, что он понимал меня с полуслова, за развернутые отзывы, а самое главное – за дружбу. Спасибо Авани Шах за то, что составляла мне компанию за завтраками, разделяла мое (единственно верное) мнение о хлебе и версию за версией перечитывала «Диких». Мне очень повезло, что в моей жизни есть такой человек.

Выражаю огромную благодарность своей маме. Спасибо тебе за рассказы о Дарвине, за каждый просмотренный со мной фильм, за то, что встречала меня на вокзале, а главное – за фотографии моей собаки, которые высылала по моей просьбе. Спасибо, что была рядом. Я тоже всегда буду рядом.

Моим подругам из сети: Кристин, Клэр и Эмили. Вы знаете, как тяжело мне это писать, но я ужасно вас всех люблю, люблю ваше живое воображение и острый ум. Я очень рада, что вы у меня есть.

Спасибо тем, кто помог мне проработать острые и потенциально болезненные темы; ошибки, которые могут встретиться в этой книге, – исключительно моя вина. Семье Ярборо, которая провела мне экскурсию по Харкерс-Айленд, послужившему источником вдохновения для Ракстера. Кафе «Сама’с» в Миддлбери и «Син» в Провиденс за то, что были свидетелями моих мучений с «Дикими». Моим учителям за вашу поддержку и уделенное мне время. Моим друзьям за то, что терпели меня, когда я совала вам под нос фотографии паразитов, и родным за то, что неизменно поддерживали меня, даже когда я снова и снова меняла концепцию.

И, наконец, спасибо Рори-младшей, которая решила остаться. Без тебя не было бы этой книги.

Примечания

1

Хопкинс, Джерард Мэнли (1844–1889) – английский поэт и католический священник. – Примеч. ред.

Content

Рори Пауэр
Дикие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Благодарности

Примечания