Про родственников

Они появляются неожиданно и так же неожиданно исчезают. Так братья не поступают. Да еще и улыбаются как-то загадочно. Однажды после успешно прошедшего прогона спектакля «Терроризм» мы решили стать родственниками. Ну, то есть они как бы согласились принять меня в свою семью третьим братом. Это родство, надеюсь, не только результат совместной деятельности на ниве отечественного театра, но и еще что-то. Я про них, правда, знаю немного — вроде бы один филолог, другой философ. Доценты в университете в Екатеринбурге (в Ебурге, по их версии), которые вдруг занялись театром. Открыли свою компанию, назвали Театр им. Кристины Орбакайте.

При знакомстве — я делал первую в Москве читку их пьесы «Европа-Азия» — братья вручили, следуя провинциальным повадкам, так знакомым мне, кассеты с какими-то смешными передачами, которые они делали на местном ТВ. Кто их не делал! И я делал и так же, как они, при любом случае сразу вручал знакомым москвичам — мол, и мы не лыком шиты... Что еще я знаю про братьев Пресняковых? Слишком немного, про родственников полагается знать побольше. У них какие-то персидские корни, и за такую неславянскую внешность их в Москве останавливают на каждом углу. Про это написали все издания, и я теперь уже не уверен, правда ли это или часть легенды, сочиненной самими Пресняковыми. И вот теперь я тоже брат. «Давайте только не звать друг друга — «брат!» — а то будет как в одноименном фильме, где, помните, это... как его — с детским лицом... Данила Багров мочит всех подряд», — предложил я и получил порцию улыбки в ответ.

Кстати, эти странные мальчики с загадочными, почти зловещими улыбками, мальчики в кепочках — жертвы и убийцы одновременно. Тихие мальчики с бешеной внутренней температурой, мальчики, лишенные пышных монологов, НЕ «мальчики» Достоевского, рыдающие на могилке заморенного собрата, а другие мальчики — которые взрывают, уничтожают мир вокруг себя. Мальчики-шахиды, мальчики-собаки, мальчики, через чью душу проходит трещина расколовшегося навзничь мира, именно такие мальчики живут во всех или почти всех пресняковских пьесах. Они словно приняли эстафету от того юного розовского романтика из «В поисках радости», который рубил дедовской шашкой полированную мещанскую мебель. Только эти мальчики не столь наивны, как те герои шестидесятых, — они не в мебели видят опасность и направляют свое оружие не против столов и секретеров. Никогда не забуду, как Олег Табаков, игравший того самого рубаку-парня в знаменитом спектакле «Современника», показывал Пете Кислову, который репетировал роль главного героя в спектакле «Изображая жертву», как надо играть таких мальчиков. Временная дуга замкнулась.

Они никогда не говорят, нравится им или не нравится спектакль. Молчат и кивают. И опять улыбаются. Уклончиво отвечают на все вопросы, даже на вопрос: «Который час?» Их любят и при этом побаиваются актеры. Мне кажется, что они — актеры — понимают, что лучше всех своих персонажей сыграли бы сами братья. Вообще их пьесы ставить — какая-то сладостная мука. Эти тексты, как и их авторы, отказываются подчиняться шаблонным приемам и ходам, увиливают, притворяются, загадочно улыбаются — и в конце концов начинают диктовать свои правила, влиять на течение времени. Мы репетировали спектакль «Терроризм» поздно вечером, и вдруг все телефоны, которые актеры сложили на стол помрежа, завибрировали, заерзали, застонали, словно безумные. Это выглядело странно — все вместе, одновременно... Я осторожно взял свой. Голос Табакова: «У вас все в порядке?» Отвечаю: «Да, а что?» — «Беда. Террористы захватили «Норд-Ост»!» В голове промелькнуло: «Они, братцы-то, что — знали?» Они и впрямь часто угадывают события, как-то слишком пугающе точно рифмуют свои тексты и время, вызывая понятную зависть у коллег и упреки в конъюнктуре. А так близкая мне «братская» отдельность и резкое нежелание вписываться во всякого рода коллективные движения и образования, типа «новая, старая или еще какая-нибудь драма», объясняются просто: писательство для них — процесс тихий, интимный, требующий не пьянок у костра с пустопорожними разговорами, а тонкой настройки, чуткого слуха и впечатлений. После многомесячных путешествий братья садятся за новую пьесу и тогда обычно пропадают надолго, найти их совершенно невозможно, они отключаются полностью от того самого мира, частью которого являются, который так пронзительно глядит на нас глазами героев их пьес и... улыбается.

Я ставил «Изображая жертву» дважды — в России и в Америке, с американцами. Зрители на разных сторонах Земли смеялись в одних и тех же местах, в одних и тех же местах затихали, создавая ту самую знаменитую театральную тишину, когда слышно, как пролетает муха, даже если никаких мух нет и в помине... Они — братья — может быть, первые, кто пишет не про нас для них, а просто про нас. Их тексты не нуждаются в специальной транскрипции, им не требуются пояснительные сноски — они одинаково понятны зрителю в Лиссабоне, Нью-Йорке, Москве... В их пьесах нет ни на йоту привычной для нашей литературы торговли этой пресловутой «загадочной русской душой», которую все так уже устали разгадывать. Братья описывают мир, где стерты все границы между Европой и Азией, где измены, предательства и убийства не имеют национальной принадлежности так же, как и забегаловки «Макдоналдс» с их улыбчивыми менеджерами. Здесь героев редко называют по именам, а все больше по порядковому номеру — мужчина 1, мужчина 2, женщина 1, 2, 3... В этом мире полно отчаянья и почти нет никакой надежды. Да и на что надеяться? Один страх сковывает персонажей пресняковского мира, страх — «что это все не кончится никогда»... Впрочем, упреки в чернухе не принимаются. То, что пишут братья Пресняковы, — всегда гомерически смешно. В этом смысле они верны гоголевской традиции: главный герой в их пьесах — смех. Правда, одна пожилая критикесса в статье про «Терроризм» написала, что ей было не смешно, а страшно и что она хотела в авторов спектакля и в актеров на сцене побрызгать баллончиком с нервно-паралитическим газом. Но это ведь тоже в результате очень смешно — только представьте: злая такая старуха лезет на сцену МХТ с газовым баллончиком!

Несколько лет назад у меня дома делался ремонт, и я бродил по квартире, слепо натыкаясь на строительный мусор, на рабочих, белящих потолок, на сваленную мебель, и хохотал над текстом, который мне прислали братья. Маляры смотрели на меня, как на больного. Я ходил, хохотал и все время повторял: «Никогда... никогда... никогда...» Никогда эту пьесу не поставят на русской сцене. Параболы тем диалогов разных пар в постелях — от секса во всех физиологических подробностях, так непривычных для нашего уха, до молитвы и постижения Бога... Метания маленьких, заблудившихся в страшном мире людей между сакральным верхом и грязным низом написаны смешно и язвительно. Все сцены этой пьесы казались столь запредельно нахальными по смелости и откровенности, что в голове возникало только то самое слово «никогда»... И вот теперь мы собираемся с актерами, читаем эту пьесу, составляется план выпуска, план репетиций...

«Брат, никогда не говори никогда», — хитро улыбаясь, сказали мне мои братья и в очередной раз растворились в пространстве между их родным Ебургом и ставшим родным Лондоном, где теперь так же часто, как и в Москве, случаются премьеры их пьес.

Кирилл СЕРЕБРЕННИКОВ

ИЗОБРАЖАЯ ЖЕРТВУ (PLAYING THE VICTIM)

Квартира. Комната.

ВАЛЯ. У человечества много чудесных придумок — допустим... допустим, салат — морской салат с крабовыми палочками или торт из кукурузных палочек и растопленных ирисок... Если есть крабовые палочки без яиц, то станет плохо... точно так же, как от кукурузных палочек, если их съесть без растопленных ирисок. Но если соединить — совсем другое дело, хотя один мой друг посоветовал мне не есть крабовые палочки, потому что их делают в Прибалтике, а, по его словам, гансы спускают в палочки, потому что ненавидят русских...

ОДИН МОЙ ДРУГ. ...особенно латыши... они точно спускают и ещё мочатся на крабовые палочки, которые экспортируют в нашу страну... Мы их сильно обидели... сильно... Я по истории помню... мы их завоевали, а они хотели, чтобы их завоевали фашисты... не срослось... Представляешь, вот ты бы смог так обидеться на человека, чтобы ссать ему в еду, это что такое сделать надо, чтобы так достать, а?.. А у них ведь даже специальные работники есть на заводах, где эти палочки из сайры делают... Их поят пивом, а потом они ссут в жбаны с сайровым фаршем, а у кого есть желание, — тот ещё и спускает туда... А ещё они нам поставляют творожки в шоколадной глазури, интересно, что они с ними вытворяют?..

ВАЛЯ. Я не совсем верю тому, что слышу, даже тому, что вижу, я тоже не доверяю... но запах, — ведь от этого никуда не деться... запах у этих палочек точно такой, как у мочи... Я знаю, как пахнет моча, потому что никогда не смываю до конца в своём туалете... в смысле, в туалете, который у меня в доме, в доме моих родителей, где я живу...

Я живу с родителями в их доме и не смываю до конца в туалете. Так только, — чуть услышу журчание — и перестаю давить на смывалку... Поэтому в нашем туалете, в туалете дома, где я живу, в туалете дома моих родителей всегда пахнет мочой... То, что можно девать куда-то свою мочу и всё такое, что из тебя вылазит, девать из дома, где живёшь, куда-то в другое место, — это тоже неплохая придумка человечества... Мне нравится салат из крабовых палочек и яиц, я люблю торт из кукурузных палочек и ирисок, пользуюсь туалетом, — я с радостью принимаю все достижения человечества, — поэтому я человек, стопроцентный... хотя смываю не до конца...

ОТЕЦ. Есть такая рыба — лжелопатонос! А что у него лже — лопата или нос?

МАТЬ. Почему в туалете постоянно пахнет мочой? Я каждый день мою...

ВАЛЯ. У моего отца и матери разный уровень вхождения в культуру, но они об этом не догадываются, так же, как и не догадываются, почему в туалете постоянно пахнет мочой... Они каждый день спорят о чём-то, мама доказывает своё, папа своё... Потом они думают, зачем они живут вместе, как так получилось, потом мирятся и думают, почему они вечно недовольны друг другом... А я знаю — у них разный уровень вхождения в культуру... Хорошее словосочетание, я его услышал в зимнюю сессию, на консультации к какому-то экзамену, к какому — не помню, — я их все провалил... Разный уровень вхождения в культуру... Хорошее словосочетание... оно означает, что если ты, предположим, сифилитик, то не стоит жить со здоровым человеком, который каждый день будет обращать внимание на твою болезнь и упрекать тебя за то, что ты сифилитик и всех вокруг такими делаешь!

МАТЬ (к отцу). Ты идиот и всех вокруг такими делаешь!

ВАЛЯ. Я знаю, почему они не могут жить вместе и почему в туалете пахнет мочой...

МАТЬ. Вы почему?!.

ВАЛЯ. В смысле?

МАТЬ. Я вас с отцом сколько раз просила не выбрасывать бумагу в унитаз, когда подтираетесь, — есть же ведро! Труба забивается, вы всё, что смываете, на кухню течёт, я ваши тарелки мою той же водой, которая в унитазе! Ну, как так?! И ему, и тебе сколько раз говорить, — дом старый, трубы ржавые — нельзя смывать бумагу в туалете!

ВАЛЯ. Я бумагу не смываю...

МАТЬ. Не надо, я после тебя сколько раз смотрела, ты её ещё и не до конца смываешь!..

ВАЛЯ. Между нами огромная пропасть... все наши претензии, все наши интересы, всё, что нас связывает, — всё упирается в унитаз... кто-то нас всех заставил упираться в унитаз... кто-то нас всех подставил...

Аллея городской набережной. Небольшое летнее кафе. Платный туалет-будка. Рядом с будкой — сержант милиции, капитан, милиционер-прапорщица с видеокамерой, работник кафе — женщина, подросток в наручниках, молодой человек в бейсболке с персонажами из мультсериала «South Park».

КАПИТАН (к прапорщице). Так, Люда, включай!

ЛЮДА. Уже...

КАПИТАН. Так, значит, начинаем следственный эксперимент. Так, Должанский, где вы сидели?

ПОДРОСТОК В НАРУЧНИКАХ. Вот за этим столиком. (Показывает на самый ближний к нему столик летнего кафе.)

КАПИТАН. Так, потом что...

ДОЛЖАНСКИЙ. Потом она встала, сказала, что ей надо пописять... Подошла к этой. (Показывает на работника кафе — женщину.)

КАПИТАН. Так, она что, сразу, как вы пришли, пошла туда...

ДОЛЖАНСКИЙ. Нет...

КАПИТАН. Так, а что было до этого?

ДОЛЖАНСКИЙ. Мы разговаривали...

КАПИТАН. Так, о чём вы разговаривали?

ДОЛЖАНСКИЙ. Разговаривали... я её спрашивал...

КАПИТАН. О чём?

ДОЛЖАНСКИЙ. О дне рождения Игоря...

ПРАПОРЩИЦА. Он мямлит — ничего не слышно!

КАПИТАН. О чём, громче говори!

ДОЛЖАНСКИЙ. О дне рождения Игоря.

КАПИТАН. Так, дальше, что конкретно ты её спрашивал?

ДОЛЖАНСКИЙ. Я же уже говорил!

КАПИТАН. Так, значит, тут следственный эксперимент, — мы всё записываем, поэтому ещё раз, громко, на камеру! Или не понял?!

Сержант бьёт Должанского в живот, подросток падает, долго катается по земле, с каким-то надрывным призвуком, глотая воздух, — видимо, сержант своим ударом сбил ему дыхание. Прапорщица в ту же секунду, как сержант напомнил подростку о том, в какое бытие он заброшен, чтобы не нарушать чистоту следственного эксперимента, отвела камеру в сторону от Должанского и принялась снимать виды.

(К работнику кафе — женщине). Мороженое у вас есть?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Нет...

КАПИТАН. А пиво?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Пиво есть...

КАПИТАН. Свежее?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Холодное...

КАПИТАН. Давайте, почём кружка?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Восемнадцать...

КАПИТАН. Ого! Почему так дорого?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Так центр города, — что вы хотели, пока жарко, мы зарабатываем...

КАПИТАН. Ладно... (Лезет в карман, достаёт две бумажки по десять рублей). Ни у кого нет восьми рублей? А то мне десятку менять неохота...

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. У меня есть... (Передаёт капитану железные монетки.)

КАПИТАН. Отдай ей! (Показывает в сторону работника кафе — женщины.) Спасибо, а то десятку менять неохота...

Работник кафе — женщина идёт за пивом для капитана, подросток поднимается с земли, отряхивается. Прапорщица направляет на него камеру.

Так, значит, о чём ты спрашивал потерпевшую?..

ДОЛЖАНСКИЙ. Почему она осталась на ночь у Игоря... после дня рождения...

КАПИТАН. Так, дальше, что она ответила?..

ДОЛЖАНСКИЙ. Она сказала, что все остались, и она тоже не пошла домой, потому что было уже темно...

КАПИТАН. Так, дальше!

Работник кафе — женщина приносит пиво, протягивает кружку капитану.

Ага, спасибо, сейчас... (Делает сигналы прапорщице, та отводит камеру, капитан пьёт залпом, морщится.) Так, продолжай...

ДОЛЖАНСКИЙ. Я ей сказал, что звонил в этот вечер её подруге, она пришла домой и сказала, что у Игоря осталась только Аня... Аня сказала, что подруга перепутала, потом сказала, что хочет писять, подошла к этой (показывает в сторону работника кафе — женщины), попросила у неё ключ от туалета...

КАПИТАН. Так, за этим столом вы сидели? (Показывает на самый ближний к ним столик.)

ДОЛЖАНСКИЙ. Да...

КАПИТАН. Так, садимся...

Молодой человек в бейсболке усаживается за столик.

ДОЛЖАНСКИЙ. Нет, он неправильно сел, я на его месте сидел...

КАПИТАН. Так, пересаживаемся!

Молодой человек в бейсболке и подросток меняются местами.

Так, значит, она сказала, что хочет писять, и пошла?

ДОЛЖАНСКИЙ. Да...

КАПИТАН. Так, Валя, давай...

Молодой человек в бейсболке встаёт, идёт к работнику кафе — женщине.

(Работнику кафе — женщине). Вы здесь стояли?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Да, я дала ей ключ, она мне заплатила... Я попросила её сразу заплатить, до того как... потому что после я гребую, когда они уже выйдут, — мне ещё к продуктам прикасаться, продавать, поэтому я деньги «до» беру...

КАПИТАН. Так, дальше, Должанский.

ДОЛЖАНСКИЙ. Потом я встал, пошёл... нет, сначала посидел, я сначала подумал... подумал, что она мне врёт... причём так, что с Игорем это она знала, что я расстроюсь, я её просил к нему не ходить на день рождения, тем более ночевать там одной... Я разозлился и пошёл к туалету, постучался...

КАПИТАН. Так, вставай, иди...

Должанский подходит к туалету.

Сколько раз постучался?

ДОЛЖАНСКИЙ. Два раза, потом ещё два...

КАПИТАН. Так, стучим!

Должанский стучит в дверь кабинки.

Так!

ДОЛЖАНСКИЙ. Она спросила, сказала, что занято, я ей сказал, что это я, она открыла...

КАПИТАН (к работнику кафе — женщине). Так, откройте нам, пожалуйста...

Работник кафе — женщина открывает кабинку.

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Пожалуйста...

КАПИТАН. Так, дальше что?

ДОЛЖАНСКИЙ. Потом... Аня открыла, а эта заголосила, чтобы я заплатил, что вдвоём срать за одни деньги нельзя...

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Не так, я, в смысле, что сказала, что, если вдвоём, даже если родственник, платить надо за двоих, раз вдвоём там, я ему правила пользования напомнила...

КАПИТАН. Так!

ДОЛЖАНСКИЙ. Я заплатил, зашёл и закрылся...

КАПИТАН. Так, проходи, только не закрывайся, чтобы мы видели, так... Где она, что, — сидела?

ДОЛЖАНСКИЙ. Да, на унитазе...

КАПИТАН. Так, Валя, садись.

Молодой человек в бейсболке садится на унитаз, улыбается, смотрит в глаза подростку.

ДОЛЖАНСКИЙ. Я закрылся... потом достал нож и ударил её в шею...

КАПИТАН. Так, нож откуда достал?

ДОЛЖАНСКИЙ. Из кармана, из штанов...

КАПИТАН. Так, дайте ему... это (к сержанту), сними с него наручники и дай карандаш...

Сержант выполняет приказ капитана, отходит в сторону, чтобы не загораживать объектив видеокамеры, но не так далеко, чтобы успеть среагировать, если подросток начнёт вести себя неадекватно.

Так, показывай, как ударил.

ДОЛЖАНСКИЙ. Вот так... (Осторожно дотрагивается карандашом до шеи Вали.) Нет, вот так! (Более решительно тыкает карандашом Вале в кадык.) Да, вот так...

КАПИТАН. Так, дальше, потерпевшая как себя повела?

ДОЛЖАНСКИЙ. Как?..

КАПИТАН. Ну, что она сделала?

ДОЛЖАНСКИЙ. Пукнула... она... потом захрипела... потом... я не помню... я не запомнил...

КАПИТАН. Сколько раз ты её ударил ножом?

ДОЛЖАНСКИЙ. Один... этот вот в горло... я подумал, что хватит...

КАПИТАН. Так, дальше, подумал, что хватит, потом что начал делать?

ДОЛЖАНСКИЙ. Потом я подумал, что её надо куда-то деть, чтобы меня не схватили тут, чтобы её не нашли...

КАПИТАН. Так.

ДОЛЖАНСКИЙ. Я решил её расчленить...

КАПИТАН. Так.

ДОЛЖАНСКИЙ. Я стал резать по руке... ей по руке...

КАПИТАН. Так, показывай.

ДОЛЖАНСКИЙ. Ну, вот так... (Водит карандашом по руке Вали.) Только она лежала уже.

КАПИТАН. Как?

ДОЛЖАНСКИЙ. Головой вперёд, ноги, так — наискосок...

КАПИТАН. Валя, давай.

Валя ложится, как показал Должанский.

Так, и что?

ДОЛЖАНСКИЙ. Потом я дошёл до кости и понял, что у неё кости и мне их не перепилить...

КАПИТАН. Так, а зачем ты её вообще стал пилить? Куда бы ты куски дел? У тебя был пакет?

ДОЛЖАНСКИЙ. Был... небольшой... я бы, что не влезло, я бы смыл...

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Куда, дурачок! Тут бы всё забилось!

КАПИТАН. Так, тише, не мешайте! Так, ладно, дальше!

ДОЛЖАНСКИЙ. Ну, потом... я просто сразу не сориентировался, мне так не по себе стало... я подумал, что тогда надо отвинтить унитаз и её в туда запихать...

КАПИТАН. Куда в туда?

ДОЛЖАНСКИЙ. Ну, я не знаю, как там всё устроено, я думал, под унитазом ямина, куда всё говно смывается, я подумал, что там ямина, я её туда деть решил...

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Идиот, какая там ямина! Была бы ямина, мы бы и унитаз не ставили!

КАПИТАН. Так, помолчите! Я же вам говорил уже!

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Да как!..

КАПИТАН. Так, всё, я сказал! Не мешайте! Так, Должанский... так... на чём мы?..

ДОЛЖАНСКИЙ. Откручивать унитаз я решил...

КАПИТАН. А, да... и что, как, показывай!..

ДОЛЖАНСКИЙ. Так что показывать, ничего не откручивалось... я вот тут подёргал, и я просто решил уже, будь что будет, вышел и пошёл домой...

КАПИТАН. Так (к работнику кафе — женщине), а вы когда потерпевшую обнаружили?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Когда, когда она выползла, тогда и обнаружила!

КАПИТАН. А почему не сразу, вы же видели, что их двое заходило, а вышел один?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Ну, мало ли... я думала, этот сделал дело, а эта ещё сидит, раз заплатили, мало ли что, — вон, у меня муж по полтора часа иной раз выдавливает, — это у него, если первое он долго не ест, то...

КАПИТАН (перебивает работника кафе — женщину). Так, ладно! Ну, что, тогда всё. (К прапорщице.) Записала?

ПРАПОРЩИЦА. Да... всё?

КАПИТАН. Да, выключай! Так...

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Я свободна?

КАПИТАН. А, да, да... А почём у вас пиво, кружка?

РАБОТНИК КАФЕ — ЖЕНЩИНА. Восемнадцать рублей, — вы же уже платили!

КАПИТАН. Да, да... (К прапорщице.) У тебя есть двадцать шесть рублей?

ПРАПОРЩИЦА. Да, есть. (Роется в кармане.)

КАПИТАН. Может, по пиву?

ПРАПОРЩИЦА. Можно...

СЕРЖАНТ. Товарищ капитан, можно тоже по пиву?

КАПИТАН. А этого куда?

СЕРЖАНТ. Этого... так пусть рядом постоит...

КАПИТАН. Ну, да, щас, веди его в машину, и ждите нас там!

ВАЛЯ. А может, его пока в туалете закрыть? И по пиву, — пусть посидит, подумает... на месте преступления... в качестве воспитательной меры...

КАПИТАН (немного подумав): Ладно... только по-быстрому!

Радостный сержант закрывает Должанского в кабинке, прапорщица и капитан садятся за один столик, за другим располагаются Валя и сержант. Всем приносят пиво.

ВАЛЯ. Он на системе?

СЕРЖАНТ. Этот? Нет...

ВАЛЯ. Странно... такая логика, резать и не подумать, что у неё в руках кости, а они же и в ногах есть...

СЕРЖАНТ. Не, он не нарик...

ВАЛЯ. Странно...

СЕРЖАНТ. Да... растерялся... нет, членить он правильно придумал, — тогда вообще не найти, кто, что, — это в любом документальном фильме про криминал тебе объяснят, — только, конечно, расчленяют не в такой ситуации... Их видели вместе... растерялся он, ревность, состояние атфе... аффет... аффекта... состояние аффекта, да...

ВАЛЯ. Ревность?

СЕРЖАНТ. А что?

ВАЛЯ. Может, любопытство, раз распиливать стал?

СЕРЖАНТ. Нет, ревность...

ВАЛЯ. А что эта...

СЕРЖАНТ. Кто?

ВАЛЯ. Ну, его эта, кого он смыть хотел...

СЕРЖАНТ. Аня?

ВАЛЯ. Да, Аня, она что, переспала, что ли, с его другом?

СЕРЖАНТ. Ну, да, — он так предположил...

ВАЛЯ. Ха! Предположил... Если б я из-за всех своих предположений на людей с ножом кидался, это бы уже геноцид объявили...

СЕРЖАНТ. Ну, он парил, что давно его к ней ревновал, а тут они остались вдвоём, приревновал...

ВАЛЯ. Кого он приревновал?

СЕРЖАНТ. Его к ней.

ВАЛЯ. Так он с кем, — в смысле, кого любил-то?

СЕРЖАНТ. Его, конечно... Игоря! Не будет же он, кого любит, убивать, — что он, отморозок, что ли...

ВАЛЯ. Так он что, гомик?

СЕРЖАНТ. Ну, видимо, раз Игоря любит...

ВАЛЯ. А как его взяли?

СЕРЖАНТ. Так Аня же выжила, чё, он её ведь как, — так только, — она грохнулась-то больше от страха, а он решил, что отъехала, ну, крови там потеряла, рука, говорят, болталась на соплях, но выжила...

ВАЛЯ. Повезло тогда ему...

СЕРЖАНТ. Да! Игорь-то её навряд ли теперь такую захочет, там на шее шрам, на руке, наверное, тоже... Так что повезло...

Валя долго смотрит на сержанта, видимо, хочет возразить ему, объяснить, что он имел в виду, сказав, что Должанскому повезло, — но, немного поразмыслив, Валя просто улыбается сержанту, который залпом допивает своё пиво.

КАПИТАН. Так, всё, едем! (Сержанту.) Выводи этого! (Вале.) Валя, ты с нами?

ВАЛЯ. Нет, мне отсюда удобней... пойти...

КАПИТАН. Ну, давай тогда...

ВАЛЯ. До свидания, товарищ капитан! (Сержанту.) Пока, Севик!

СЕРЖАНТ. Пока!..

Квартира. Комната.

МАТЬ. Сходи за хлебом, сейчас отец с работы придёт, у нас хлеба нет.

ВАЛЯ. Какой брать?

МАТЬ. Возьми батон «Московский».

ВАЛЯ. А если не будет «Московского»?

МАТЬ. Возьми лаваш тогда.

ВАЛЯ. Лаваш? А не опасно?

МАТЬ. Что не опасно?

ВАЛЯ. Лаваш покупать не опасно?

МАТЬ. А что такого? Лаваш — тот же хлеб! Даже вкуснее!

ВАЛЯ. Даже вкуснее... но у нас же война с ними.

МАТЬ. С кем?

ВАЛЯ. Ну, с теми, кто лаваш делает.

МАТЬ. Ну, и что, эти же здесь живут.

ВАЛЯ. Кто?

МАТЬ. Ну, кто здесь лаваш печёт, из этих кто, — они же здесь живут.

ВАЛЯ. Ну, всё равно, они же одни из них.

МАТЬ. Ну, они ведь не все плохие.

ВАЛЯ. Не все, определённо не все, там даже большинство не плохие, но они все заодно, поэтому они, в принципе, не плохие, мы их поэтому и победить не можем.

МАТЬ. Так что теперь — лаваш не покупать, что ли?!

ВАЛЯ. Ну, не знаю, можно, конечно, рискнуть... Хотя, вот вдруг им сигнал тайный поступит травить лаваши. А лаваши, как ты говоришь, вкуснее нашего хлеба, даже вкусней «Московского», да?

МАТЬ. Да...

ВАЛЯ. Ну, вот, все и разберут... эти лаваши, а потом всё... раз приказали им...

МАТЬ. Но ведь сразу же поймут, кто это сделал!

ВАЛЯ. Конечно, поймут, потом сразу всё понимают... потом, а я вот ещё «до» могу понять и предупредить... потом-то нам уже ни к чему будет это понимание, когда мы уже поедим... их лаваши...

МАТЬ. Я, в принципе, думаю, мы сегодня и без хлеба обойдёмся, я лапши сварила... лапша тот же хлеб, а завтра я сама куплю...

ВАЛЯ. Как скажешь...

МАТЬ. Сама выберу и куплю...

ВАЛЯ. Я всегда умел придумывать какие-нибудь откаряки... с детства, я что не хотел — не делал... и не потому что мне лень... это не причина, вернее, причина, но есть что-то более глубокое, что заставляет лениться, я думаю, что страх... Мне иногда страшно выходить на улицу, страшно... за хлебом, или даже так — прогуляться... вот, а потом уже лень... вот если бы узнать, может, и у страха есть своя причина... Но мне то, что страшно, стало не страшно, потому что я могу от всего придумать откаряк! Даже в школе, в третьем классе, нас начали водить в бассейн, а я боялся воды, у меня мама чуть не утонула когда-то в молодости, ещё до того, как меня родила, видимо, мне это передалось, в смысле, её страх утонуть передался мне, но она, кстати, хорошо плавает и, после того как чуть не утонула, не перестала плавать... а я вот не могу переносить воду, глубокую, — реки, моря... никогда не захожу, даже если по колено... и по мосту ходить не люблю... А в школе... когда нас на физкультуре заставляли ходить в бассейн, я просто не брал с собой сменных плавок, и меня не пускали в бассейн, там по правилам нельзя в бассейне плавать в тех плавках, в которых ходишь... наверное, из-за гигиены, хотя можно ведь и так ходить, — в чистых плавках, и без бассейна, — но это, видимо, не бралось в расчёт, что кто-то может в течение дня ходить в чистых плавках... или ведь можно взять с собой сменные, но грязные плавки и подложить всем плавающим свинью, в виде «насморка»... В общем, я не брал, делал вид, что забыл... Меня ругали, но прогул не ставили, а я делал вид, что так хочу в бассейн, умолял впустить меня в тех, в которых я и так... Но меня не впускали и думали, что так наказывают... Вот, кстати, если о тебе думают, что ты и так наказан, то уже больше и не наказывают... да...

Бассейн. У самого края — сержант милиции, капитан, милиционер-прапорщица с видеокамерой, работник бассейна — женщина, везде чрезвычайно волосатый мужчина в плавках и наручниках, молодой человек в плавках и бейсболке с персонажами из мультсериала «South Park». Работник бассейна — женщина спорит с капитаном, волосатому мужчине в плавках холодно, молодой человек в плавках и бейсболке с персонажами из мультсериала «South Park» широко улыбается.

РАБОТНИК БАССЕЙНА — ЖЕНЩИНА. Нет, я сказала — нет, и всё! У него должны быть сменные плавки, иначе он в воду не зайдёт!

КАПИТАН. Ну, как так! (К молодому человеку в плавках и бейсболке с персонажами из мультсериала «South Park».) Валя, ну, ёб тыть! Ну, я же предупреждал, что в бассейне будем, ну!

ВАЛЯ. Я не знал, товарищ капитан, что сюда надо в сменных плавках ходить! Что такого-то?! (К работнику бассейна — женщине.) У меня чистые плавки, честное слово, я их сегодня одел!

РАБОТНИК БАССЕЙНА — ЖЕНЩИНА. Нет!

ВАЛЯ. Ну, правда, ну, я даже в них сегодня не писял, тьфу... не писал!

РАБОТНИК БАССЕЙНА — ЖЕНЩИНА. Ну и что!

ВАЛЯ. Ну, посмотрите, — ни одного пятнышка!

РАБОТНИК БАССЕЙНА — ЖЕНЩИНА. Так не в этом дело, там всё равно микробы!

ВАЛЯ. А что, на сменных нет микробов?

РАБОТНИК БАССЕЙНА — ЖЕНЩИНА. Нет! Они сменные! В них вы по улице не ходите!

ВАЛЯ. Но ведь они у меня чистые!

РАБОТНИК БАССЕЙНА — ЖЕНЩИНА. Какие они чистые, раз одели! Сколько там всего теперь! А мы бассейн хролируем! У нас всё соблюдается!

КАПИТАН. Так, ладно, всё!.. Так, будем тогда здесь, на берегу, то есть у бортика! Так, Люда, включай!

ПРАПОРЩИЦА. Уже...

КАПИТАН. Так... Начинаем следственный эксперимент по делу Тахирова...

ВОЛОСАТЫЙ МУЖЧИНА. Закирова...

КАПИТАН. Так, да, Закирова Тахира...

РАБОТНИК БАССЕЙНА — ЖЕНЩИНА. Всё, чтобы в воду не заходили!

КАПИТАН. Мы поняли!

РАБОТНИК БАССЕЙНА — ЖЕНЩИНА. Я прослежу, я увижу!

КАПИТАН. Мы вас поняли! Так...

Работник бассейна — женщина уходит, капитан про себя ругается ей вслед.

Так, Закиров, как вы попали в бассейн?

ЗАКИРОВ. По абанэмэнту...

КАПИТАН. Так, а потерпевшая?

ЗАКИРОВ. Она тут записана била...

КАПИТАН. Так, то есть вы знали, что в то время, на которое у вас был абонемент, она будет здесь?

ЗАКИРОВ. Да... знал...

КАПИТАН. Так, вошли, где была потерпевшая?..

ЗАКИРОВ. Вот здесь на второй дорожке, здесь...

КАПИТАН. Так, она вас заметила?

ЗАКИРОВ. Нэт, заметила чтоб — я не хотел...

КАПИТАН. Так, дальше, ваши действия.

ЗАКИРОВ. Я пиригнул в бассэйн.

КАПИТАН. Так, значит, давай, как будто прыгнул, только прямо здесь, в воду не заходи!

ЗАКИРОВ (подпрыгнув на месте.) Ну, вот так пириблизительно...

КАПИТАН. Да... цирк с конями... Ну, Валя, ну, ёб тыть! Ну, я же предупреждал, что в бассейне будем, ну! Ну, как щас, а мне уже дело закрывать надо, мне уже к завтрему отчитываться!

ВАЛЯ. Ну, товарищ капитан, ну, как же, я не знал, специально чистые одел плавки на себя... я ж не знал, что их с собой надо...

СЕРЖАНТ. Может, он залезет, чё она нам сделает!

КАПИТАН. Да, с говном связываться, она тут такой вой поднимет... ладно... Так, Тахи... Закиров, так, что потом, ты в воде...

ЗАКИРОВ. Я в водэ... смотру на неё... Она скалится... подруги тут её, она им киричит... это... я сразу нырынул, чтобы она меня не заметила...

КАПИТАН. Так, нырнул, давай присядь...

Закиров, глубоко вздохнув, как будто действительно ныряет надолго под воду, садится.

Так, и потом.

ЗАКИРОВ (выдыхая). Потом я к ней поплыл...

КАПИТАН. Так, какое расстояние вы проплыли?

ЗАКИРОВ. Ну, так, десять, пятнадцать... не больше семи метров...

КАПИТАН. Так, Валя, встань на десять метров от него... Так, Закиров, вот представьте, что вот он — это потерпевшая, плывите к ней, то есть к нему, и делайте то, что делали с потерпевшей.

ЗАКИРОВ. Харашо! (Ползёт гуськом к Вале, разгребая воздух руками.)

КАПИТАН. Ох, Валя, ёб твою мать, ну, мы ведь даже этому Тахиру и то плавки сменные нашли, но ты-то, ты ж из дома ведь шёл — не из тюрьмы, ну, мог бы ведь догадаться!

Валя отходит на положенные десять метров, виновато отводит взгляд в сторону от капитана. Закиров подплывает к Вале, сидит у его ног.

(К прапорщице.) Хороший бассейн, да, Люда?

ПРАПОРЩИЦА. Неплохой...

КАПИТАН. Ты ходишь в бассейн, как-то следишь за собой, за формой, я имею в виду?..

ПРАПОРЩИЦА. Да как... у нас стрельбы раз в месяц, а так, чтобы специально, не получается...

КАПИТАН. Нет, хороший бассейн, так, — раз, два, разика два в неделю можно поплавать...

ПРАПОРЩИЦА. Чё этот клоун-то, устал, что ли?

КАПИТАН. Ну, что, Закиров, сколько сидеть-то будем?! Давай, показывай!

ЗАКИРОВ. Я так нэ совсэм помню... так... как там я подплил... там, она бултыхала, ногами перебирала...

КАПИТАН. Так, ну, вспоминайте, вспоминайте...

ЗАКИРОВ. Ну, там я стал искать её ноги, потому что там другие ещё били ноги... там... у её лак зэлёный бил на ногах — пэдикур зэлёный, я нащёл... там так она (к Вале), поперебирай, слущай, мне легче вспоминать будет!

КАПИТАН. Давай, Валя, уже хоть что-то сегодня сделай, что ты скалишься, — давай, давай!

Валя начинает перебирать ногами, как будто пытается сделать фуэте.

ЗАКИРОВ. Патом я её схватил так и потянул к себе, как будто она нырнула... Она так... щас... (Гладит ноги Вали, хватаясь за свою голову, как будто вот-вот вспомнит подробности утопления.)

КАПИТАН. Ну, хватай, хватай его — притягивай, как будто ты под водой...

ЗАКИРОВ. Щас... так... (Обхватывает ноги Вали, Валя садится, Закиров ложится на кафель, крепко сжимая Валины ноги.) Она бултыхалась... так... бултыхалась, потом, когда перестала, — я её отпустил, и поплыл под водой к другому бортику, вылез и пощёл... Там она всплыла, ну, все думали, что она купается, а я пощёл...

ПРАПОРЩИЦА. Это он сколько под водой-то просидел?..

КАПИТАН. Минут шесть как минимум, это он сначала подплыл к ней метров десять, потом её держал, потом отплывал... Так, Закиров, вы всё точно показали?!

ЗАКИРОВ. Да... так всё и било... пирибилизительно... Я её любил, товарищ капитан, я её любил, а она нет, она меня не любил, только пиритворялся! Я ей всё сделал, а она с биратом моим жить стал... куда так, я пиросил её, пиросил, его пиросил, я ему говорил: ты бират мне, зачем так поступаешь... А он старший, у нас, если старший, то нельзя спорить, сначала так, да... то есть я только ей мог сказать... Я ей всё дарил, всё, всё, что мог, — «Омсу» надо — пожалуйста, я всем, что било, всем, что торгавал, всё у неё било, по одной, по две штуки, всегда говорил — пириходи, выбирай, «Омсу» надо — пожалуйста, шоколад, только импортный, «Карли Варли» — импортный-английский, самый шоколад, всё ей по три плитки давал, подруг её угощал...

КАПИТАН. Так, песни петь заканчиваем, Закиров, ладно? Сейчас помолчим... Так, сколько ж это... так... Закиров, ты как, без акваланга был?

ЗАКИРОВ. Я как... как пиришёл, так я был... без акваланга... только в пилавках...

ПРАПОРЩИЦА. Надо проверить, так-то не срастается, это он что, как рыба, как этот — ныряльщик за жемчугом, да и они столько не могут без воздуха...

КАПИТАН. Так, Закиров, сейчас я засеку время, дам вам отмашку, и вы не дышите, не дышите, пока не сможете не дышать, — нам надо проверить... Вы меня поняли?

ЗАКИРОВ. Да!

КАПИТАН (смотрит на часы). Так, поехали!

Проходит минута.

ЗАКИРОВ. Что, не дышать?

КАПИТАН. Так ты дышишь, что ли?!

ЗАКИРОВ. Я отмашку жду...

КАПИТАН. Ой, б... Так, ещё раз! (Смотрит на часы.) ...Давай, не дыши! (Машет Закирову рукой.)

ЗАКИРОВ. Всё понял, не дышу! (Набирает воздух, не дышит.)

Проходит минута.

Сколько не дышать?

КАПИТАН. Ой, ну что же это за день такой! Тахиров! Я махну рукой, и вы не дышите, сколько сможете! Сколько сил хватит, столько и не дышите! Понятно?!

ЗАКИРОВ. Нэт!

КАПИТАН. Что непонятно?!

ЗАКИРОВ. Я нэ Тахиров, я Закиров!

КАПИТАН. Послушай, Закиров, если ты быстро меня щас не поймёшь, мы тебе тогда рот с ноздрями заклеим и через полчаса отклеим, посмотрим, какой ты ныряльщик, мать твою!

ЗАКИРОВ. Объясните, что делать, я всё сделаю, я сам всё вам делаю, ничего не сопротивляюсь!

КАПИТАН. Рот зажми и не дыши, когда воздух кончится, скажешь!

ЗАКИРОВ. Всё, понял, зажимаю!

Капитан смотрит на часы, засекает время, проходит полминуты.

Всё, кончился воздух!

КАПИТАН. Б..дь, урыть его, что ли, тут в этом бассейне, даже минуты, сука, не продержался!

ПРАПОРЩИЦА. Может, это не он тогда её утопил?

КАПИТАН. А кто?!

ПРАПОРЩИЦА. Ну, а как он тогда её утопил, если сам минуту только не дышать может?

КАПИТАН. Что-то не то... Он, наверное, её по-другому как-то... а нам тут парит... Так, Закиров, вы всё нам точно показали?

ЗАКИРОВ. Всё точно... так не помню... что вспомнил, показал!..

КАПИТАН. Урод... Ну, хрен с ним, мы, в принципе, следственный эксперимент провели, на её ногах отпечатки его пальцев, правильно? В бассейне подруги потерпевшей его не видели, потому что он нырнул, правильно? Всё! Кое-что срастается, и ладно...

ПРАПОРЩИЦА. Ну, да, в принципе... он тем более, может, в таком состоянии был, что не обратил внимания, что не дышит, раз её убить хотел... Всё же от состояния зависит, в смысле, как что намерен делать... Если ему сейчас без надобности, вот он и дышит... Тем более сейчас он задумывается, а тогда — нет. Это, как подвиг, — люди совершают, сломя голову несутся, знаете, горящую машину из пожара вывозить, людей спасать... Вот был случай, — один мужчина из воды двух голых женщин вытащил, а сам плавать не умел, а в воду сиганул, вцепился в них — и вытащил, сам не помнил как... А полковник наш, Филиппов, — у нас с мужем на новоселье когда был, — выпил и весь вечер на гитаре играл! Причём так красиво, фламенку такую, испанскую. Наутро будим его, садимся завтракать, сыграйте, говорим, товарищ полковник, а он всех на хуй посылает, — говорит, сроду гитару в руки не брал.

КАПИТАН. Так, ладно, понятно... (О чём-то думает, оглядывается.) Бассейн хороший... Закиров, а почём ты абонемент сюда брал?

ЗАКИРОВ. Я нэ помню, я на одно посещение взял, если брать на много, то дешевле, со скидкой... Можно месячный абонэмэнт взять, тогда вообще задаром почти что... Я на день взял! Мне на много не надо... только утопить, и всё... я так рассчитал, что одного раза хватит...

КАПИТАН (прапорщице). Может, возьмём на месяц? Походим... Вдвоём веселей, один-то я не соберусь...

ПРАПОРЩИЦА. Так вы на семью возьмите...

КАПИТАН. Да ну, с семьёй я в ванне купаюсь... Пойдёшь, за компанию?

ПРАПОРЩИЦА. А чё, давайте... (Показывает на камеру.) Выключать?

КАПИТАН. А что, работала?

ПРАПОРЩИЦА. Да, вот сейчас выключаю...

КАПИТАН. Конец сотри... там про полковника... и про бассейн когда...

ПРАПОРЩИЦА (смеётся). Компромат, да?

КАПИТАН (смеётся, резко прекращает). Так, давай, раз уж здесь, пойдём узнаем, сколько стоит...

ПРАПОРЩИЦА. Идёмте.

КАПИТАН. Так, там у них к дирекции... в эту дверь? Эта, воняла которая, куда вышла?

ПРАПОРЩИЦА. Да вроде туда...

КАПИТАН. Так, Сева, ждите нас... мы скоро... Ой, Валя, Валя...

Капитан и прапорщица уходят, Валя садится на бортик, улыбается.

ВАЛЯ. Слушай, Закиров, как ты под водой не дышал?

ЗАКИРОВ. Твоё какое дело, ты кито?

ВАЛЯ. Нет, ну, мне интересно, как?

ЗАКИРОВ. Жёпой! (Отворачивается.)

ВАЛЯ. Я так и думал... Ты скрываешь это, да? Почему не показал на камеру, как жопой дышать надо... не хочешь, чтобы и мы так научились... это твоё секретное оружие, да?

Закиров начинает вполголоса петь очень красивую песню с нежной восточной мелодией.

(К Закирову). О, славно... А «Уч-Кудук» знаешь, это как раз по твоей теме будет... Уч-Кудук — три колодца...

Закиров продолжает напевать.

СЕРЖАНТ. Слушай, я хочу на заочку в этом году поступать...

ВАЛЯ. Куда?

СЕРЖАНТ. В университет.

ВАЛЯ. Давай, поступай.

СЕРЖАНТ. Ты ведь там учился?

ВАЛЯ. Недолго...

СЕРЖАНТ. Слушай, посоветуй, — я хочу на истфак...

ВАЛЯ. На фиг тебе истфак? Там знаешь какой бардак, сейчас ведь всю историю переписывают, все учебники!

СЕРЖАНТ. Зачем?

ВАЛЯ. Потому что новая общественно-экономическая ситуация!

СЕРЖАНТ. Чего, почему?

ВАЛЯ. Потому что раньше в учебниках истории было очень ясно написано, почему, вот, допустим, развязываются войны вот с такими Тахирами и кому это выгодно...

СЕРЖАНТ. А почему?

ВАЛЯ. А что, ты не помнишь? Ты-то ещё должен был застать старые учебники, я же застал... Все войны с Тахирами имеют под собой только экономические причины, и никакое отношение к национальности они не имеют. Нация лишь повод, чтобы забить голову, кому надо, кто пойдёт за чьи-то чужие бабки тушкой своей подставляться... Эх, Севик, сколько у тебя по истории было?

СЕРЖАНТ. Три...

ВАЛЯ. Ну, и на истфак собрался!

СЕРЖАНТ. А что, там ведь несложно, я просто в школе не учился, а тут уж буду! Чё там сложного, — революцию выучил, когда была, дату запомнил...

ВАЛЯ. Да... а тебе зачем, в принципе, поступать приспичило?

СЕРЖАНТ. Ну, как, без высшего образования сейчас никуда... что мне, всю жизнь, что ли, упырей всяких по подворотням «принимать»...

ВАЛЯ. Ну, а что, давай копнём вглубь, чтобы понять твой истинный мотив для поступления!

СЕРЖАНТ. Давай копнём, — а то мне надо как-то разобраться...

ВАЛЯ. Тебе ведь явно охота получить это образование так, без усилий, чтобы особо не затрахивало?

СЕРЖАНТ. Ну, да, в принципе...

ВАЛЯ. Так если так, поступай на журфак, учись на журналиста или на философа — там ни хрена делать не надо, я тебе точно говорю, получишь диплом...

СЕРЖАНТ. Да, ну и куда я с ним?

ВАЛЯ. А вот тут-то мы дотронулись до самой сути! На денежное место метишь, престижная работа, да?

СЕРЖАНТ. Ну, а что такого... да...

ВАЛЯ. Ничего такого, Севик, просто зачем так долго окольными путями брести к тому, что в полминуте от тебя!

СЕРЖАНТ. Как это?

ВАЛЯ. Смотри, всё твоё поступление, все эти муки, работы-заботы, — ведь всё ради больших денег, да?

СЕРЖАНТ. Ну, как бы там, если не брать в расчёт человеческое общение...

ВАЛЯ. Да ладно, чё ты устраиваешь, я с тобой как с нормальным разговариваю...

СЕРЖАНТ. Ну, ладно, ладно...

ВАЛЯ. Так вот он тут — твой верный джинн Тахиров, который исполнит все твои желания, если ты только освободишь его! Он — узник лампы, а ты, Сева, можешь стать Аладдином!

СЕРЖАНТ. Ты чё, как, нет...

Закиров прекращает петь, подходит ближе к Севе и Вале.

ВАЛЯ. А чё ты боишься, капитану скажем, убежал. Максимум, что тебе сделают, — уволят с работы...

СЕРЖАНТ. Не, Валя, кончай... как я...

ВАЛЯ. Да просто, очень просто, этот ведь сразу слиняет, его только и видели, всё! Он к себе на родину, тебе — вознаграждение, считай, как у Горького: «В университет он не поступил, но университетом для него стала сама жизнь...»

ЗАКИРОВ. Слюшай, что хочищ, всё сделаю, у нас машин есть, белий, «Лада», дэньги, сколько надо дам, всё частно, пока не пиришли, отпусти, брат, послушай друга, честное слово, что скажешь — всё сделаю, отблагадару...

СЕРЖАНТ. Да вы чё, как...

ВАЛЯ. Да как, как, — чё ты телишься, — смотри, какая-то минута — и его волосатая жопа засверкает отсюда со скоростью света, а ты на белой машине с кучей денег!

СЕРЖАНТ. Да как, мне такое устроят...

ВАЛЯ. Ой, с работы выгонят, как перед людьми неудобно будет, да? Позор какой...

СЕРЖАНТ. А ты, тебе же тоже что-то надо, отблагодарить...

ВАЛЯ. Да что я, я тебе помочь хочу, моя самая лучшая награда, если хоть один человек (смотрит на Закирова), нет, два, — целых два человека будут счастливы на этой земле... абсолютно счастливы...

Валя смотрит в глаза Севе, широко, по-отечески улыбается. Сева долго переваривает всё в своей голове, сомневается какое-то время, вдруг резко дёргается, лезет в карман, достаёт ключ от наручников, направляется к Закирову. Тахир счастлив, он подставляет две руки Севе в надежде, что сейчас его волосатые руки будут свободными, а через какое-то время всё его волосатое тело будет на свободе. Но Валя в последний момент резким движением выбивает ключи от наручников из рук Севы.

СЕРЖАНТ. Ты чё?!

ВАЛЯ. Я же пошутил, Севик, нам же за этого дружбана натянут по уши, да и если он сколется, ты чё, думаешь, он нас с тобой искать будет, чтобы отблагодарить? Он же ещё и стуканёт на нас...

ЗАКИРОВ. Нэт, частное слово, дорогой, брат, брат, сейчас не слушай его!..

СЕРЖАНТ. А зачем ты мне всё тогда это парил?

ВАЛЯ. Ну, так... чтобы ты понял, в чём суть морали...

СЕРЖАНТ. В чём?..

ВАЛЯ. Мораль, Севик, в способах удовлетворения потребностей... Когда чего-то очень хочешь, надо считаться с другими людьми, с обществом, с его нормами... надо поступать на истфак, работать, чтобы вознаграждение, которое воздаст тебе общество через много-много лет, было заслуженным... Тахиров этого не знал, и вот итог — он в наручниках! А ты теперь знаешь, предупреждён, а предупреждён, значит, защищён! Как легко оступиться, Сева, и я не хочу, чтобы это произошло с тобой...

СЕРЖАНТ (расстроившись и так и не опомнившись до конца). Да иди ты в жопу...

ЗАКИРОВ. Брат, Сева, ну, что, давай, ну...

К бассейну подходят капитан и прапорщица. Закиров начинает выть, поняв, что теперь уже точно никакого побега не состоится. Прапорщица поправляет свою форму, капитан проверяет ширинку.

КАПИТАН. Ну, что, — всё, а что этот воет, — что с ним?..

ВАЛЯ. Он раскаивается...

КАПИТАН. Да?

ВАЛЯ. Да, щас только всю душу нам излил, говорил, что слишком много о себе возомнил, вот и пошёл на убийство, — хотел проверить себя, — сможет или забоится...

КАПИТАН. Да...

ВАЛЯ. Да, а когда смог, то понял, что даже ради самой благой цели нельзя так-то поступать даже с самым никчёмным человеком с зелёным педикюром на ногах!

КАПИТАН. Как-то поздно, Тахиров, мысль эта в голову тебе пришла...

Закиров, скрипя зубами, бормочет что-то очень неприличное на родном наречии.

ВАЛЯ. Просит его подальше, в Сибирь, послать, чтобы духовно очиститься... целую истерику тут нам устроил, пока вас не было...

КАПИТАН. Ничего, Закиров, не ты первый, не ты последний... А насчёт Сибири, — это уж как суд решит, куда пошлют, там ты и очистишься, не обязательно, чтоб и в Сибири, — у нас таких мест много... Ладно, потопали...

Уходят.

Квартира. Комната. Семья обедает. Отец поворачивается к сыну, смотрит, как тот долго пытается зацепить какой-то кусок еды палочками. Сын роняет еду на пол, отец кривится.

ОТЕЦ. Ел бы ты как все люди, где ты эти палочки нашёл, зачем ты ими ешь?!

ВАЛЯ. Чтобы жизнь лёгкой не казалась...

ОТЕЦ. Нет, я понимаю, ещё ел бы, что ими есть положено!

ВАЛЯ. А что ими есть положено?

ОТЕЦ. Ну, как что? Рыбу сырую... катышки рисовые... что эти узкоглазые, — чем питаются...

ВАЛЯ. Палочками, папа, не только узкоглазые питаются, ими полмира питается... И есть ими можно всё, что хочешь, кроме супа... хотя при желании можно наловчиться и суп ими хлебать...

ОТЕЦ. Ты час целый, я замечал, мы с матерью поедим, а ты только через час из-за стола выходишь, это же с ума сойти можно! Возьми ложку, как человек!..

ВАЛЯ. Чувство сытости приходит знаешь когда?

ОТЕЦ. Когда?

ВАЛЯ. Через полчаса, как начал есть, — вот вы с мамой переедаете, потому что, пока едите, не чувствуете, что пора остановиться и не набивать дальше «торбу»... А тут помалу, помалу, и всё под контролем...

ОТЕЦ. Но это же всё не наше, — зачем приобщать себя к тому, что у тебя никогда не будет!

ВАЛЯ. Как же это, папа, не наше...

ОТЕЦ. В России, сынок, чтобы жить, надо вот! (Выставляет вверх ложку). Вот чем есть, загребать побольше и есть, а не клевать, как эти, палочками! Вот, смотри, мы к палке черпалку приделали, потому что с одной палкой у нас за столом делать нечего! Как ты палками своими закуску к себе притянешь и как закусишь, — никак! Это пусть они у себя, там, на Востоке...

ВАЛЯ. Так, папа, здесь, знаешь, после Чингисхана, все границы стёрты между Востоком и Западом!..

ОТЕЦ. Это у тебя, в твоём университете, стёрты, этому вас там учат, а у меня не стёрты! И у матери не стёрты!

ВАЛЯ. А в твоей деревне, откуда ты родом, там ведь фашисты были, да? Оккупация? Поэтому ты так за европейскую культуру радеешь? Кипит немецкая кровушка, взывает?

ОТЕЦ. Выйди, на хуй, из-за стола! Подонок! Воспитала!

МАТЬ. Я?! Это ты его таким воспитал! Вот, смотри на свой портрет!..

Сын подходит к отцу, смотрит на него в упор, тыкает палочками в шею.

ОТЕЦ. Ты чего?..

Сын смеётся.

ВАЛЯ. Ничего... просто тебя нет... ты убит...

ОТЕЦ. ...

ВАЛЯ. На самом деле я ем палочками, чтобы не мыть посуду. Пока я поем, всё уже вымоют... ни у кого терпения не хватает смотреть на грязную посуду, пока я спокойно жую... Палочками очень неудобно есть, даже когда наловчишься, — всё равно нет гарантии, что какой-нибудь кусок не соскочит с них... Мне палочки тоже искренне противны, и вообще, всё, что связано с Японией, с Китаем, вызывает у меня недоверие... Явно ведь, что у них что-то не то... в плане отношения с действительностью, а в Японии стопудово, особенно после атомного взрыва... Я слышал, у них очень сильна идея великой мести, великой мести Америке за атомную бомбардировку в сорок пятом... Они машины делают, компьютеры, — всё, чтобы отомстить... потом сделают кучу роботов и пошлют их на Америку, и каждый робот будет начинён ядерным мини-зарядом! Вся страна на это работает... без выходных и с шестидневным отпуском... А я ем палочками, чтобы не мыть посуду, и я не смешон... Я давно понял — чтобы чего-то избежать, надо что-то делать... что-то делать, и тогда чего-то избежишь... Если хочешь избежать чего-то неприятного, то и делать надо тоже что-нибудь такое, что тебе не нравится, но что поможет тебе избежать ещё более неприятного... Не совсем просто, особенно на слух... запутанно, но если не задумываться и даже не проговаривать... не проговариваться, — просто делать, делать и не задумываться... если делать и не задумываться, то всё получается...

Полупустой зал ресторана японской кухни. В центре зала — сержант милиции, капитан, милиционер-прапорщица с видеокамерой, работник ресторана — «поддатая» седая женщина в кимоно, мужчина в наручниках, молодой человек в бейсболке с персонажами из мультсериала «South Park».

КАПИТАН. И что, и живую рыбу готовите?

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Да...

КАПИТАН. И заказывают?

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Да...

КАПИТАН. И едят?..

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Да...

КАПИТАН. Зае.. зашибись... и что, и сколько стоит?..

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. По-разному, у нас же одних суси — пятнадцать разновидностей, одна порция от шестидесяти рублей...

КАПИТАН. Так, а, ну, да, нет... я глистов боюсь... от сырой рыбы глисты! А потом они живут в человеке! У меня в одном знакомом глист живёт, в животе, большой... Так он с ним так сдружился, кефир когда пьёт, говорит, покормлю моего червячка...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Глисты от свежей рыбы, если её не морозить...

КАПИТАН. Так у вас написано же, что в этой суси свежая...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Свежая... но мороженая...

ВАЛЯ. А в Японии, как выловят её из воды, так сразу и в ресторан!

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Вот когда в Москве-реке будет лосось плавать, тогда и опасайтесь глистов, а к нам рыба такая поступает, что в ней не то что глистов, в ней уже ничего нет, в смысле — всё стерильно...

КАПИТАН. Так, ладно, продолжим... А в кимоно вы, вы из Японии?

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Да нет, это управляющий придумал, сейчас повально этих ресторанов в Москве, — пока не травятся, все только и успевают зарабатывать на экзотике, до первого ЧП, так сказать... (Понижая голос.) Дело-то, если честно... опасное, там же учиться надо долго, чтобы эту всю хрень готовить уметь, там даже есть рыба, — не так её нарежешь, она яд выделяет...

КАПИТАН. Да ну?

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Самая дорогая, у нас она тоже в меню... Вася, повар наш, недавно готовил её, принял для храбрости, нарезал эту рыбину, зеленью обложил... подали, — всем персоналом стояли смотрели, чё будет...

КАПИТАН. И как?..

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Вроде обошлось, может, спасло, что у нас саке кончилось, и мы в тот день обычную водку, нашу, подавали, может, из-за этого обошлось... Ой, как все напряглись, ужас...

КАПИТАН. Да... Так, а что в кимоно-то, я спрашивал?..

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Так говорю же, управляющий наш говорит, на каждом углу в ресторанах теперь у нас самураи стоят, в таких, он имел в виду, как у нас в ресторанах, да... самураи, а ты, говорит, будешь пожилая японка с судьбой, чтобы не как у всех, догоняете? Чтоб цепляло!.. (Неожиданно кривит лицо, как будто хочет заплакать, суживает глаза, тянет нижнюю губу к кончику носа, поёт):

Чайный домик, словно бонбоньерка,

Утопал среди цветущих роз.

С палубы английской канонерки

В этот миг сошёл один матрос.

Он сошёл сюда, как подобает,

Увидать всех знатных моряков.

Запросил вина и чашку чая...

(Задумывается, не может вспомнить, продолжает):

Больше ничего он не сказал.

А в углу красивая японка

Напевала что-то про любовь.

Вспомнилась родимая сторонка,

Заиграла в нём морская кровь.

А наутро снова канонерка

По приказу выбросила флаг.

Отчего так плакала японка

И к чему так весел был моряк?

Десять лет, как в сказке, пролетело,

У японки вырастал малец,

Он по-детски выпучил глазёнки

И спросил: «А кто же мой отец?»

И в ответ красивая японка,

Нежно сыну руку теребя,

Отвечала милому ребёнку:

«Твой отец английский был моряк!

Так наливайте мне вина покрепче,

Сколько роз цветёт в моём саду.

От вина становится мне легче, —

Я его по-прежнему люблю!»

В зал проходит кто-то из дирекции ресторана.

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Я прошу прощения, но нам надо открываться через пятнадцать минут, я вас очень попрошу... если у вас получится, если не петь, не отвлекаться...

КАПИТАН. Да... ладно...

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Василина Рихардовна, я уже давно должен видеть вас никак не здесь...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Я даю показания, я свидетель...

КАПИТАН. Она нам ещё нужна...

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Василина Рихардовна, вы, когда закончите, подойдите ко мне... Пятнадцать минут, да?

КАПИТАН. Ну, как пойдёт, тут знаете... тоже вам!

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Так, хорошо... да, пожалуйста...

КАПИТАН. Вот именно, так. Люда, включила?

ПРАПОРЩИК. Уже...

Кто-то из дирекции ресторана уходит, на ходу продолжая полемику с самим собой по поводу невозможности задержки с открытием ресторана.

КАПИТАН. Так, значит, Верхушкин, ещё раз, вы пришли в ресторан... с какой целью?

ВЕРХУШКИН. Десять лет... юбилей выпуска...

КАПИТАН. Так, конкретно, какого выпуска? Из Звёздного городка или откуда, конкретно?!

ВЕРХУШКИН. Десять лет окончания школы, мы собрались здесь юби...

КАПИТАН. Так, кто мы?

ВЕРХУШКИН. Наш класс, бывший класс...

КАПИТАН. Так, потерпевший тоже из вашего класса?

ВЕРХУШКИН. Да... мы сидели с Конём за одной партой...

КАПИТАН. С конём?

ВЕРХУШКИН. Ну, это кличка его... Кинёв... Конь... мы дружили...

КАПИТАН. Так, ладно, вы дружили... (Капитан подмигивает японке с судьбой, женщина наклоняется к капитану.) Принеси мне... это... меню... давай, и сюда обратно...

Японка с судьбой рвёт за меню.

Так, сидели вместе... это в школе, а здесь вы где сели?

ВЕРХУШКИН. Тоже вместе...

КАПИТАН. Так, Валя, садись с ним вместе...

Капитан встаёт, уступает место Вале.

Будешь сегодня за коня.

Прапорщица и сержант ржут.

Так, сидели, о чём говорили... и сразу к тому, за что, во что, из чего и откуда вы стреляли в коня... тьфу, то есть в потерпевшего...

Японка с судьбой приносит меню, капитан пробегает его глазами, удивляется, не отключаясь при этом от дела.

ВЕРХУШКИН. Ну, чё, ну, он меня, когда выпили уже, при всех так начал поддевать, у меня автомойка своя, «Монтана», он стал говорить, чтобы я быстрее доедал, а то он щас поедет свою машину мыть, и чтобы именно я мыл, а у самого, чё, ну, он отсидел после школы, и чё, у него из-за этого всё и покатило, там просто связи и всё, с кем надо сошёлся, а где тут мне-то было?! Зато у меня всё чисто! Я и налоги плачу, и кому надо плачу, и ничего не нарушаю, а у этого, у потерпевшего вашего, вы проверьте, у него фирма! Да! Я же знаю, как они работают! На севера вахтовиков отправляют, по пятисотке берут за оформление на работу! Ага?! Видел я как-то, стоит дурачков человек сто, с рюкзаками, термосами, — ждут, когда придёт начальник группы и повезёт их на работу, на север, за большими деньгами! Жёны, дети прощаются с папками! Только через три часа допирают, что их наебали!..

КАПИТАН. А чем роллы отличаются от суси?

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Да та же херь, там только присыпочка из икры на роллах...

Валя смотрит на капитана, понимает, что ему сейчас совсем нет дела до того, о чём говорит Верхушкин.

ВАЛЯ. Так, давай, показывай, как всё было...

ВЕРХУШКИН. Ну, чё, он опять начал меня подначивать, с машиной там, у нас даже Ольга не выпендривается, а она, у неё салон, она подстрижки депутатам делает перед выборами, имидж там, то есть не только там причёски, но и там, даже до цвета галстука доходит, что советует, а Конь даже к ней стал цепляться, говорит, — а, говорит, — трусы ты им какие советуешь...

Капитан отрывается от чтения меню.

КАПИТАН. Так, то есть каким образом всё произошло?

ВЕРХУШКИН. Ну, я ему говорю, перестань ржать, а он ржёт, я ему говорю, перестань ржать, а он...

КАПИТАН. Ну, дальше, давай дальше!

ВЕРХУШКИН. Я ему говорю, пойдём выйдем...

КАПИТАН. Так...

ВЕРХУШКИН. Он говорит, пошли...

КАПИТАН. Так...

ВЕРХУШКИН. Мы встали...

КАПИТАН. Так, вставайте...

Верхушкин встаёт.

Так, потерпевший тоже встал?

ВЕРХУШКИН. Да...

КАПИТАН. Валя, вставай!

Валя встаёт.

Так, как вы пошли, кто за кем?

ВЕРХУШКИН. Ну, сначала он, потом я, он пошёл к стойке, к этой... (Кивает на японку с судьбой.)

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Да он до меня только дошёл, этот сразу же в него и выстрелил!..

КАПИТАН. Так, вы подождите, так, он пошёл... Валя, иди к ней...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Ой, так мне надо ж...

Японка с судьбой бежит к стойке. Валя направляется за ней, прапорщица снимает всё это, как-то странно подёргиваясь, как будто снимает динамичный видеоклип.

ВЕРХУШКИН. Он к ней подошёл, что-то сказал, я достал пистолет и ему в затылок... пульнул пару раз...

КАПИТАН. Пульнул! Пульнул... не присосками же, пулями, как дети, мать вашу! Блядь, напокупают себе всего, пидарасы! А нам ходи всё это разгребай! Ебонат! Откуда у тебя пистолет?! Откуда у вас вообще всё?! Вы откуда, на хуй, прилетели сюда?! Я сколько жил, никак не думал, что в такое ебанатство попаду! Вы откуда все прилетели, вы же, я не знаю, в тех же школах учились, у тех же учителей, у тебя же, блядь, родители — почти мои ровесники, на хуй! Как ты-то получился, из чего?! Вы все?! Этот, блядь, трусы забывает, в бассейн идёт, этот пидарас пуляет, блядь, в соседа по парте... вам чё надо-то в жизни, на хуй?! Вы, вообще, как её прожить хотите?! Этот ещё, на хуй! (Неожиданно разнервничавшийся капитан указывает на сержанта.) Вчера что вы сделали?!

СЕРЖАНТ. Ну, товарищ капитан...

КАПИТАН. Нет, ну как, я вас ни хуя не понимаю, хотя ведь я не старый, а я вас не понимаю, ну что, какие у вас шутки, на хуй?! Ну, как так, напоить рядового, как его...

СЕРЖАНТ. Заварова...

КАПИТАН. Напоить, нарядить в женское, под проститутку и бросить пьяного в «обезьянник»! Нет, ну как, я не понимаю, и ведь вы же, слушай, ведь не такие сопляки все, вам ведь под тридцать лет всем! У меня в ваши годы уже был ребёнок с женой!.. Где вы набрали-то женской одежды?! Колготки такие блядские...

СЕРЖАНТ. Я за мамиными съездил...

КАПИТАН. За мамиными... и не в ломы было?! Нет, ну, я ну, на крайний случай, ну, жене на первое апреля, в день юмора, вместо зубной пасты, горчицы в тюбик пхаю, ну, вот же, — нормальная шутка, ну, а у вас же что?! И, главное, по хую! И по хую, то, что по хую, — а ведь вы же, ваше же поколение, вы же и поезда водите, самолёты, адвокаты, на атомных станциях работаете?! И, главное, на хуя вы работать-то идёте?! Всё по хую, и идут на такие работы ответственные, а потом везде пиздец наступает в обществе!..

ПРАПОРЩИЦА. Успокойся, Стасик...

КАПИТАН. Да ладно... пульнул, бл-л-лядь!.. Пульнул... давай тащи эту рыбу вашу и саке, щас не попробую — уже никогда не соберусь...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. В смысле, ту?..

Капитан тычет в меню.

КАПИТАН. Вот эту!

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Так, сейчас...

Японка с судьбой убегает, все стоят и не знают, как реагировать на истерику капитана.

КАПИТАН. Идите в жопу куда-нибудь за соседний столик, чтоб я вас не видел...

Капитан садится, снимает фуражку, кладёт на стол, все остальные встают чуть поодаль, смотрят испуганно на капитана.

Так, пока я сижу и ем, показывай всё как было!.. Только быстро и без остановок на воспоминания о школьной жизни, кто чем занимается, вопрос если зададут тебе, тогда говори, а так — только по делу! Быстро, а то уебу на хуй!

ВЕРХУШКИН. Ну, он встал, пошёл к стойке...

Валя подбегает к столу капитана, за ним — испуганный Верхушкин. Принимаются изображать роковые шаги к стойке.

Пока он шёл, я достал пистолет, у меня есть разрешение, то есть это мой законный пистолет, вот, он подошёл к стойке, о чём-то буквально пару слов сказал этой тётке в кимоно, а потом я пуль... выстрельнул... выстрелил в него... два раза в затылок...

Верхушкин окончил свой рассказ, и все посмотрели на капитана. Капитан уставился куда-то в одну точку и, похоже, совсем не слушал, о чём ему рассказывал и показывал Верхушкин. Никто не решался прервать коннект капитана с макрокосмом, поэтому все стали молча ждать, когда он выйдет из забытья.

КАПИТАН. Сколько ж это, — четыре, восемь... болеть я начал с четырнадцати лет, — двадцать шесть лет! Двадцать шесть лет меня наёбывает эта сборная по футболу! Ну, раньше ещё ладно, — были успехи, пробивались в финалы, но сейчас, блядь, что ни чемпионат, то пиздец, четыре года ждёшь, и что?! Потому что такие же долбоёбы играют, вот как вы, — ничего не надо, причём, главное, притворяться умеют! Вот же как! Ведь раньше же, там, бунтовали, это была общественная позиция, что нам ни хуя не надо, и мы протестуем, а сейчас по-тихому, без протестов, кем надо притворяются, влезают куда хотят, на любую работу, и ни хуя не делают, играются!.. Вы играетесь в жизнь, а те, кто к этому серьёзно относится, те с ума сходят, страдают... В футбол, блядь, играть надо, нет, блядь, они визажистов с собой берут, стилистов, и всё в итоге проёбывают! Там же, блядь, надо думать, как гол забить, а он в дождь, блядь, свой промелированный лобок зачёсывает, чтобы он в дождь стоял! Парикмахер его расчёсывает в перерыв, он не тренера слушает, а причёску восстанавливает в перерыв!..

Японка с судьбой приносит и ставит на стол маленькую бутылочку с саке и тарелку с экзотической полусырой рыбой. Работники ресторана выходят из кухни, издали наблюдают за происходящим в зале.

Ой... ладно, наливай, мать...

Японка с судьбой наливает капитану саке, он пьёт, хочет заесть рыбой, но не понимает, как это сделать, потому что вместо вилки рядом с тарелкой лежат запакованные в аккуратный мешочек бамбуковые палочки. Во рту капитана горит, психуя, он рвёт пакетик, достаёт палочки и, как ему представляется на этот момент, ест палочками, протыкая рыбу насквозь одной палочкой и помогая донести до рта — другой.

Блядь, не еда, а мозгоёбство... И, главное, да, молча, всё молча и всё по своим понятиям, по детским, — «пульнул», «догнал»... поняли, — чтоб от них отъебались, надо притвориться... Глобальное наебательство, глобальное... на всех ступенях общества...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Так, а что вы хотите, — вон я вчера по двадцать шестому маршруту еду, на трамвае, у водителя спрашиваю — по Малышева, по улице, идёт трамвай? — а он мне, — а я ебу! Представляете, водитель и не знает, по каким улицам его трамвай ходит!..

Капитан перестаёт жевать, задумывается, наливает, пьёт.

КАПИТАН. Что он тебе сказал?..

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Кто?

КАПИТАН. Ну, этот, в кого пульнули?

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. А, так это, он, главное, на меня смотрит, я-то не видела, что у него за спиной, а он смотрит и говорит, «плева...», и этот в него выстрелил... «плева...» и упал...

КАПИТАН. Плева...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Вот такая загадка, и что он хотел сказать... плева...

КАПИТАН. Так какая загадка, понятно что, — плева — это он...

Тут капитан как-то необычно вскидывает голову наверх, синеет, из его рта течёт жёлтая пена, капитан падает головой на стол, прапорщица опускается на колени и снимает план снизу, ещё, видимо, не осознав, что произошло, а может, в ней сработал чисто профессиональный инстинкт и она просто сняла нижний план для будущего следственного эксперимента.

Квартира. Комната.

ОТЕЦ. Спишь?

МАТЬ. Нет...

ОТЕЦ. Обои не стоят, надо переклеивать...

МАТЬ. Возьми и переклей...

ОТЕЦ. Что ты сразу указываешь, если обои не стоят, надо переклеивать, зачем указывать, если даже слышно, как они отклеиваются, можно же решить, день наметить, когда их переклеивать...

МАТЬ. Я тебе говорила, эти обои на виниле, они никогда стоять не будут...

ОТЕЦ. Ты мне это говорила, когда я уже заклеил, ты всегда мне говоришь после, а до — ты мне никогда не говоришь, даже вчера, — я сначала выпил молоко, и ты мне только после сказала, что мне будет плохо, молоко скисшее...

МАТЬ. Так как! Почему ты сам-то не видишь, можно же догадаться, понюхать...

ОТЕЦ. Но ведь можно же подсказать, ведь если видишь, что человек это делает...

МАТЬ. Тебе что сейчас от меня надо?! У меня единственный отдых во сне! Я нормально только во сне живу! Дай мне пожить по-человечески! Дай мне поспать! У тебя взрослый тридцатилетний сын, попроси его помочь, и клейте свои обои!

ОТЕЦ. Ага, попроси! Да я чем перед ним унижаться, я лучше сам всё сделаю, ему же ничего не надо, я его год просить буду, и он меня ещё убедит, что я не прав и что лучше жить с отклеивающимися обоями... Ему ведь ничего неохота делать... Никогда не думал, что у нас такой ребёнок будет...

МАТЬ. А я знала, с таким отцом только такой и мог получиться.

ОТЕЦ. То есть заранее знала и не предупредила...

МАТЬ. Поговори с ним как отец...

ОТЕЦ. Да о чём ты говоришь, я с ним недавно поговорил, спросил, ты жениться думаешь, а он говорит: я уже перегорел... Я говорю, да как, ведь скоро же детей делать нечем будет, ты же уже дядя, а он говорит, мне самому плохо, вот я буду ещё кого-то рожать, чтобы и он мучился...

МАТЬ. Да как ему плохо, что он говорит, мы же ему всё дали, всё делаем, он же не знает даже, как еду готовить, как стирать, я ему всё делаю, и ему плохо!

ОТЕЦ. И главное, не пьёт, не курит...

МАТЬ. Да, я понимаю, если б он был, ну, как я не знаю, наркотики если бы принимал, мы бы поняли, что делать, как помочь, а тут как?..

ОТЕЦ. Не знаю, что с ним делать...

МАТЬ. А что ты с ним сделаешь, уже поздно что-то делать, надо смириться, ни о чём не просить и жить своей жизнью... Сами купим, бумажные, хорошие, я видела, обои продают, с тиснением, двойные... Бумажные не отклеятся, и стены дышать будут, а то этой клеёнкой заклеил стены, и они ещё и отваливаются...

ОТЕЦ. Да...

МАТЬ. Вчера пьём чай на кухне, он встаёт, подходит ко мне, шутит, мышцы напрягает, хвастается, какой сильный, говорит, ударь меня, мама, в живот, у меня пресс накачанный. Я подумала, ну, ударю, раз просит, раз, говорит, пресс накачанный, он сделал вид, что живот напряг, я ударила, несильно, так... а он упал, аж скорчился от боли, у него ж никакого пресса, живот мягкий, как у девчонки, лежит на полу, корчится, задыхается, а я сижу и думаю, зачем ударить-то просил, если пресса нет, зачем...

Полупустой зал ресторана японской кухни. В центре зала — сержант милиции, другой капитан, милиционер-npaпорщица с видеокамерой, работник ресторана — «поддатая» седая женщина в кимоно, мужчина в наручниках, кто-то из дирекции ресторана, повар, молодой человек в бейсболке с персонажами из мультсериала «South Park».

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, включаем камеру, начинаем работать... Садитесь за тот столик, за которым сидели... Работает камера?..

ПРАПОРЩИЦА. Уже...

ДРУГОЙ КАПИТАН (встаёт перед объективом, начитывает). Начинаем следственный эксперимент по делу о следственном эксперименте капитана Шнурова С. Д. по делу Верхушкина А. В., обвиняемого в убийстве Кинёва С. В. в ресторане японской кухни «Японская кухня»...

ВАЛЯ. Товарищ капитан!

ДРУГОЙ КАПИТАН. Да!

ВАЛЯ. А мне кого изображать — Кинёва или товарища капитана?

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так... А что, сейчас это важно?

ВАЛЯ. Ну да, если Кинёва, то мне надо сесть здесь, а если товарища капитана, то мне надо встать, а потом, когда убьют Кинёва, сесть и погибнуть уже за столом...

Другой капитан снимает фуражку, вытирает пот со лба; его подмышки тоже потеют, и на рубахе проступают два небольших пятна, которые всё разрастаются и разрастаются...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так... Кто погиб раньше?

ВСЕ. Кинёв!

ДРУГОЙ КАПИТАН. Значит, сначала сядь, то есть погибай по очереди, как всё и было...

ВАЛЯ. Но чтобы восстановить хронологию, то есть чтобы мы пришли к тому, при каких обстоятельствах погиб товарищ капитан, мы ведь должны и его учитывать в следственном эксперименте по делу Кинёва?

ДРУГОЙ КАПИТАН. Да... Его мы тоже должны иметь в виду...

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Давайте, я могу кем-то побыть.

ДРУГОЙ КАПИТАН. Вы никем не можете побыть, вы лучше молчите, до вас ещё дойдёт дело...

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Но так мы вечно здесь простоим, а нам ещё...

ДРУГОЙ КАПИТАН. А что вам ещё?! Я вас вообще сегодня закрою, вы человека убили, со своей вашей кухней!

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Во-первых, у нас есть договорённость с вашим начальством, а во-вторых, это ещё не выяснено, кухня его убила или он сам...

ДРУГОЙ КАПИТАН. А сейчас выясним, выясним! И, знаете, я вам скажу по секрету всему свету, начальств много, и с кем вы договорились, может, ещё передоговариваться придётся! Так... Я побуду пока тем капитаном, а ты, Валя, будь тем, кого застрелили.

ВАЛЯ. А кто будет вами?

ДРУГОЙ КАПИТАН. Мною, в смысле, как?

ВАЛЯ. Ну, в смысле, тем капитаном, который ведёт этот следственный эксперимент, раз вы будете капитаном, который вёл тот следственный эксперимент, то кто-то должен вести этот следственный эксперимент...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Во-первых, Валя, понятно, меня предупреждали о тебе, о твоём нездоровом юморе, а во-вторых, давай оставляй это своё иорничанье, оно сейчас никак не в тему...

ВАЛЯ. Да я и не думал, мне просто чтобы всё точно соблюсти...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Ну, вот, давай сейчас успокоимся, и так тяжело, два дела сразу нужно провести, ладно?.. Успокоимся, и каждый будет тем, кем я скажу! Я буду в двух ипостасях...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. То есть вы как бы будете два капитана, да?..

ДРУГОЙ КАПИТАН. Ну, как бы да, женщина... Так... С чего всё началось?

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. С песни...

ДРУГОЙ КАПИТАН. С какой песни конкретно, мне нужно, чтобы всё как тогда!..

Японка с судьбой неожиданно кривит лицо, как будто хочет заплакать, суживает глаза, тянет нижнюю губу к кончику носа, поёт.

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО.

Чайный домик, словно бонбоньерка,

Утопал среди цветущих роз.

С палубы английской канонерки

В этот миг сошёл один матрос.

Он сошёл сюда, как подобает,

Увидать всех знатных моряков.

Запросил вина и чашку чая...

(Задумывается, не может вспомнить, продолжает):

Больше ничего он не сказал.

А в углу красивая японка

Напевала что-то про любовь.

Вспомнилась родимая сторонка,

Заиграла в нём морская кровь.

А наутро снова канонерка

По приказу выбросила флаг.

Отчего так плакала японка

И к чему так весел был моряк?

Десять лет, как в сказке, пролетело,

У японки вырастал малец,

Он по-детски выпучил глазёнки

И спросил: «А кто же мой отец?»

Другой капитан скрипит челюстями, но не перебивает японку с судьбой, вытирает пот со лба, пятна на его рубашке из области подмышек начинают расползаться в район груди.

И в ответ красивая японка,

Нежно сыну руку теребя,

Отвечала милому ребёнку:

«Твой отец английский был моряк!

Так наливайте мне вина покрепче,

Сколько роз цветёт в моём саду.

От вина становится мне легче, —

Я его по-прежнему люблю!»

Японка с судьбой замолкает. Все молчат, ждут, что скажет другой капитан.

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, допели?..

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Допели...

ДРУГОЙ КАПИТАН. И что было потом?

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Потом пришёл Геннадий Ананьич... (Кивает на кого-то из дирекции ресторана.)

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Я пришёл, я сказал...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, откуда вы пришли?

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Пришёл с кухни, я сказал...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так вот сейчас идите на кухню, выходите оттуда, подходите сюда и говорите; я же сказал, мне всё нужно, как тогда было!

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Ну, неужели так формально всё?..

ДРУГОЙ КАПИТАН. Мы все ждём вас!

Кто-то из дирекции ресторана уходит на кухню, тут же возвращается.

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Я пришёл... и сказал, что нам пора открываться и что если есть возможность, то поторопитесь, пожалуйста...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Дальше...

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Дальше я ушёл... Мне уходить?

ДРУГОЙ КАПИТАН. Не надо! Стойте здесь, но как будто вы ушли... Так, а вы ушли и стали готовить рыбу?

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Я ушёл и стал писать бумаги, я не готовлю, готовят повара, разносят официанты, а я менеджер...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, давайте сейчас без прибауток, ладно?! Я задал вопрос — когда начали готовить отравленную рыбу?

Все долго молчат, боятся что-либо ответить суровому другому капитану, так как ответить — значит согласиться, что рыба действительно была отравлена и её специально подали капитану для отравления.

Я ещё раз спрашиваю — когда и кто начал готовить отравленную рыбу?!

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Готовить начали, когда поступил заказ, у нас всегда так, ничего заранее не готовится! Чтобы потом не разогревать! Тут не Макдоналдс! У нас сначала люди приходят, потом хотят есть и заказывают!.. Капитан ваш заказал, и Вася её начал готовить...

ПОВАР ВАСЯ. Я не готовил, то есть я готовил, но мне надо готовить, я всё готовлю, вот моя санитарная книжка, у меня первый разряд, у меня все всегда живы!.. Я даже дома готовлю, кабачки тушу с мясом и майонезом, у меня две дочери, им по-любому нужен отец, и они едят, и живы, у младшей гастрит, но это не от моей еды, — она значок проглотила в третьем классе, значок круглый, из сырных чипсов «Cheetos», круглый значок из серии «Lego Bioneacl», № 33... Она его вместе с чипсой проглотила, у нас справка есть...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, помолчи сейчас, Вася, ладно!.. Повар Вася... наготовил... Так, чтобы не запутаться, значит, рыба ещё не была готова, так? Спели песню, вы ушли писать... Что вы писали?

ВАЛЯ. Хокку...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Валя, помолчи, я же просил! Что вы писали?

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Ну, там, свои отчёты...

ДРУГОЙ КАПИТАН. И больше в зал не проходили?

КТО-ТО ИЗ ДИРЕКЦИИ РЕСТОРАНА. Нет... в зал нет...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, и как перешли к заказу?

ВЕРХУШКИН. С меня перешли...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, у вас что?

ВЕРХУШКИН. Я убил своего одноклассника, Кинёва Славку, я об этом начал рассказывать, на том ещё следственном эксперименте, сразу после песни... вернее, сразу, как этот поторопил, и мы начали проводить...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так...

ВЕРХУШКИН. ...проводить эксперимент. Я начал говорить и показывать про то, как я Коня...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так...

ВЕРХУШКИН. А! Я говорил, что Конь, это его кличка, — меня тот капитан спросил, — какого коня, а я стал объяснять, что это его кличка... Мы когда на уроках учитель новый приходил, он всегда журнал читал и пугал, говорил: «Сегодня домашнее задание рассказывает...»

Верхушкин принимает строгий вид, видимо, пародирует учительскую интонацию и повадки.

...все напрягались, а он так, биологичка особенно, долго так тянула, а потом: «Урок отвечает... Конёв!» И все ржали, и так его и стали называть Конём... Вот...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, сейчас вы зачем это всё нам рассказываете?

ВЕРХУШКИН. Нет, ну, как бы вы же попросили, чтобы всё точно...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, всё точно... но, пожалуйста, поконкретнее, ладно, если не хотите, чтобы я приговор исполнил раньше решения суда по вашему делу! Эта несмешная шутка, надеюсь, вам понятна?!

ВЕРХУШКИН. Понятна...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, вы убили, вы рассказывали, как вы его убили, давайте...

ВЕРХУШКИН. Рассказывать?

ДРУГОЙ КАПИТАН. Да!

ВЕРХУШКИН. Ну, я сказал, что Конь начал цеплять меня по поводу автомойки... и я это...

ВАЛЯ. По поводу ещё Ольги не забудь!

ВЕРХУШКИН. А, да! Там, у нас Ольга...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Что за Ольга, какая Ольга?

ВЕРХУШКИН. Одноклассница наша, сейчас она причёски депутатам делает, мы ещё когда совсем маленькие были, мы со Славкой...

ДРУГОЙ КАПИТАН. С каким Славкой?

ВЕРХУШКИН. Да это с тем же, кого я убил!

ДРУГОЙ КАПИТАН. Ну, и...

ВЕРХУШКИН. Да, мы с ним за Олькой бегали везде и защищали, мы представляли, играли так, что она прекрасная принцесса, которую хочет заточить в дерево злая колдунья. У нас в школьном дворе росло дерево, огромное, дуб, наверное, вот, а наша классная руководительница, Светлана Юрьевна, мы воображали, что она Гертруда, злая фея Гертруда, и она хочет Ольку заточить в этот дуб, и мы за Олькой бегали везде на прогулках, защищали от всех, в особенности от Светланы Юрьевны, то есть от Гертруды, по-нашему!.. Потом, а, и там даже подрались из-за неё, ну, это уже постарше когда были, вернее, даже я подрался, и уже так реально мне стали морду набивать, а Славка за меня вступился и так там этих отметелил, он меня вообще всегда выручал в таких ситуациях...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, я вас прошу, давайте конкретнее, как вы его убили, что вы тогда стали говорить или показывать, давайте по делу, в конце концов! Как вы его убили?!

ВЕРХУШКИН. Так, ну, Славка пошёл к стойке, давай иди...

Валя вскакивает, идёт к стойке. Японка с судьбой обгоняет его, встаёт за стойку.

Он к ней подошёл, что-то сказал, я достал пистолет...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Что, он просто пошёл к вам спиной, и вы его...

ВЕРХУШКИН. Да нет, — мы же поссорились до этого, он ко мне прицепился, и даже к Ольге...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Всё! Всё понятно, поссорились, он пошёл, и вы?..

ВЕРХУШКИН. Я же ему и сказал идти, я ему сказал, пойдём выйдем, разберёмся! Он когда только начал идти, я ему в затылок... пару раз... пульнул...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Показывайте, на каком расстоянии.

ВЕРХУШКИН. Ну, вот так как-то, на таком...

Верхушкин встаёт из-за стола, отходит на то же расстояние, как и в момент роковых выстрелов на юбилее выпуска. Другой капитан указывает на Валю.

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, он правильно стоит?

ВЕРХУШКИН. Да, мы же уже с ним прогоняли это в прошлый раз...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Конкретно!..

ВЕРХУШКИН. Да, Конь так стоял, а после выстрелов упал на стойку, а потом на пол скатился... только мы тогда до этого не дошли!

ДРУГОЙ КАПИТАН. А до чего вы дошли?

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Мы дошли до «плевы»!

ДРУГОЙ КАПИТАН. До какой плевы?

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. До моей, в смысле, что он мне этот, кого пристрелили, сказал «плева...», и его пристрелили, «плева», и погиб, и капитан ваш, тот который, он сказал, «плева» и тоже погиб...

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так, стоп, где до плевы находился капитан?

ВСЕ. За столом!

ДРУГОЙ КАПИТАН. Так... (Садится за стол.) И что он делал?

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Ел рыбу!

ВЕРХУШКИН. А ещё он кричал...

ДРУГОЙ КАПИТАН. На кого?

СЕРЖАНТ. Он, в принципе, был недоволен общественно-социальной ситуацией... выражал своё недовольство...

ДРУГОЙ КАПИТАН. То есть как, он правительство критиковал?

СЕРЖАНТ. Да нет, хотя, как бы там, современную адвокатуру, футбол...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Городскую транспортную систему...

ПРАПОРЩИЦА. Да просто человек завёлся, на взводе он про всё сказал...

ВАЛЯ. В основном про межпоколенческие проблемы... ел рыбу и полемизировал...

ПОВАР ВАСЯ. Я её приготовил как обычно, то есть, конечно, сорт необычный рыбы, её в Японии вылавливают раз в год, под определённый их праздник, и по определённому обряду и готовят, и едят, — это деликатес, и я вполне знаю, как её готовят, и у нас уже был подобный заказ, и всё закончилось вполне хорошо! Я вообще не знал, для кого мы готовим и чем всё это кончится, знал бы, минтай потушил с баклажанами, нипочём бы не отличили от этой хери!..

У капитана начинает подёргиваться правый глаз, он отворачивается к стене, не в силах даже закричать на повара, чтобы тот заткнулся. Вася снимает колпак, краснеет, плачет, подёргиваясь своим тучным животом. Вася знает, что его как минимум выгонят с работы, а может, даже и посадят, потому что надо, даже если ресторан откупится, всё равно надо, чтобы кто-то был наказан. Плачет и прапорщица, вспомнив невинные утехи с отравленным капитаном. Она знает, что с новым молодым капитаном ей навряд ли удастся заниматься таким же релаксом, — прапорщица уже совсем немолода, а капитан Шнуров был с фантазией, и ему нравились пожилые женщины в форме. Впрочем, в глубине души прапорщица надеется, что как минимум месяцев через шесть, когда коллеги притрутся друг к другу и когда другому капитану всё опостылеет, он, может быть, согласится и на такой вариант. Благодаря этому знанию прапорщица плачет не навзрыд, а так, по-матерински, украдкой. Слегка всхлипывает японка с судьбой, потому что она исполняет роль японки с судьбой и ей не помешает лишняя тренировка. He плачет, но сильно нервничает кто-то из дирекции ресторана. Он просчитывает, сколько ещё надо будет доплатить, чтобы заведение оставили в покое, и кого нанять на должность Васи, которым, скорее всего, придётся пожертвовать. Не плачут и абсолютно спокойны только Валя и сержант Сева. Они ждут, когда всё это закончится и можно будет пойти по своим делам, хотя ни у того, ни у другого особо никаких дел нет.

ВАЛЯ. Говорят, что всё японское, ну, такое, восточное, расслабляет...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. А оно и расслабляет, тут знаешь сколько народу за день расслабляется, по вечерам вообще сюда так просто не попасть! Только по записи, столик резервировать надо, да!.. И главное, все уже надрочились, палочками как ложками едят! Никто вилок не просит!..

Другой капитан морщится от слов японки с судьбой, кивает на её кимоно.

ДРУГОЙ КАПИТАН. Скоро я не удивлюсь, когда в этой простыне по улице ходить разрешат! Понастроили! А своё родное куда, на помойку?! Где блинные, чебуречные где?! Как, если я по-своему, по-национальному расслабиться хочу?! Навязывают нам чужие порядки! А потом удивляются, почему преступность растёт и дети на панели, с наркотиками! Вот если б разрешили, как раньше, провинился, вставай в круг — и плетями, и плетями!.. Все национальные традиции позабывали, культуры свои, а!.. Зато Япония на каждом углу...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. О, а чем тебе японцы помешали?! Расслабляться, что ли, помешали или что, я не поняла? Расслабляйся! У нас ведь всё равно по-своему выходит, так же, как с рыбой с ихней! И во всём так! Там-то это как они, как понимают расслабление, — как расслабление, а у нас опять же со своим смыслом, по-нашему расслабляться — это хоть ты в кимоно, хоть и жрёшь палками, а если кто тебя поддевает, — пулю в затылок или палкой в глаз! У нас свои понятия про расслабление, и никто нам ничего другого не навяжет, не внушит, можно не опасаться и всё разрешать! Любую культуру! Зря ты переживаешь!.. Национальная идея нипочём не пострадает!..

ДРУГОЙ КАПИТАН. А, плевать на всё, ладно, так... вроде всё, что надо, сделали...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Плевать, точно! Он, наверное, имел в виду, сказал, что плевать, раз «плева...» сказал... плевать, он, может, плевать на всё хотел!..

ДРУГОЙ КАПИТАН. Правильно, что сказал...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Только плюнуть-то и не успел... убили... расслабился товарищ школьный!..

Ресторан японской кухни. За столиком — мужчина с бородой пьёт сок, просматривает какие-то бумаги. К столику подходит другой мужчина.

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Привет!

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Здравствуй, дорогой!

Другой мужчина садится, подзывает официанта.

Сейчас, ладно, я дочитаю, закажи пока что-нибудь...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Да я ничего особо не хочу, а ты что-нибудь будешь?

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Что-нибудь сладкое...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. А пить?

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. А я уже...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. И всё?

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Да...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА (обращается к официанту). Будьте добры, сок, свежевыжатый, грейпфрут и апельсин, так... и десерт... что у вас, я читать не хочу, просто перечислите...

ОФИЦИАНТ. У нас десерт из японской, китайской, европейской кухни, вам какой?

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. А что из европейской кухни?

ОФИЦИАНТ. Маковый торт...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. И всё?

ОФИЦИАНТ. Всё.

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Тогда маковый торт, и всё... и посчитайте, пожалуйста, сразу...

ОФИЦИАНТ. Хорошо.

Официант уходит, мужчина с бородой складывает листочки в папку.

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Ну, что скажешь?

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ну, нормально... нормально, теперь можно снимать, только я тебя прошу, в той сцене, где отец плачет над трупом дочери, — это эстрада, понимаешь, ты написал эстрадный монолог...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Нет, почему...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Подожди, дорогой, дослушай... я ведь не сказал, что это плохо, да, ты написал эстрадный монолог, но он не плохой, — это хороший эстрадный монолог, пускай будет так, но его надо доработать... Пускай, вот, где он у тебя там сидит с этим трупом?..

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. На обочине автострады...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. То есть там что, лес, или они где?

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Ну, да, там лес, поле... Она же выбежала из леса, и этот её переехал...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ну, вот, смотри, отец, когда находит этот труп перееханный, произносит свой монолог, да, плачет, и сюда можно что-нибудь добавить, чтобы развить эту эстраду... Вот, кто её давит?..

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. В смысле, переезжает?

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ну да, кто он?

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Ну, это не важно, по сценарию, ты же видел, просто случайный водитель, взял да сшиб её, нам же важно, что она погибает... отец её нашёл, простил, всё уже должно быть хорошо, а она так нелепо погибает...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ну, это всё понятно... Я же про другое... О! А ты сделай, что и он... этот нелепый, случайный то есть, водитель, пускай он тоже... а пускай это будет ведущий популярного телешоу какого-нибудь, ну, типа «Колеса Фортуны», а?!

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Ведущий? А как он нам...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ну вот, смотри, это ведущий популярного телешоу, он переезжает эту девочку, и пока отец произносит свой монолог над трупом, пускай этот тоже что-нибудь скажет, пускай он скажет, что вот как попал, что ехал в сад, на дачу, что жена запилила, что ягода пошла, да! Надо собирать ягоду на даче, а тут, бац, и такое!.. (Смеётся, отпивает из стакана сок.)

К столику подходит официант, приносит заказ и счёт.

Или ещё можно, что они оба стонут, этот про дочь, этот про ягоды, и тут машины, мимо которые едут, останавливаются, милиция тут же приезжает, то есть разборки начинаются, да, а люди, которые мимо проезжали, узнали этого телеведущего, и автографы у него просят, то есть, смотри, как, — значит, отец убивается, телеведущий даёт показания ментам и одновременно раздаёт автографы поклонникам на автостраде! А, как?! Заиграла сцена?!

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Ну, я не знаю, надо посмотреть...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ты посмотри, посмотри, ладно?

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Ну ладно...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. И сделай, сделай, дорогой, это нужно, мне ведь как режиссёру, мне ведь виднее, понимаешь, ведь там, когда он один будет плакать, это же ни о чём, понимаешь, что мне снимать-то?.. Не на одном же трупе камеру держать, понимаешь...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Ну ладно...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ну вот и хорошо...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Слушай, у меня идея тут одна есть... я уже даже начал расписывать...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ну...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Это как бы фильм, но можно и на сериал растянуть... То есть как лучше...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ну, а о чём?..

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Там, о парне, или даже он не парень, ему уже около тридцати, то есть сразу проблема среднего возраста подключается...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ну...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Вот, в центре этот парень, и весь прикол в том, что у него необычная работа, — он изображает жертву! Представляешь! Устроился в милицию, то есть понятно, что работать нигде по-серьёзному не хочет, и поэтому выбрал для себя такую профессию, простую, но с таким странным смыслом, изображает жертву во время следственных экспериментов, то есть там, если замочат кого, уработают, то проводят следственный эксперимент, берут преступника, везут на место преступления и просят, чтобы он всё это показал, как он мочил, насиловал, всё это снимают на видеокамеру, там, чтобы как бы сопоставить его показания и реальность, ну, то есть чтобы точно определить, кто что сделал, потому что он же может быть невиноватым или что-то скрывать, а во время следственного эксперимента всё как бы встаёт на свои места...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Кстати, недавно здесь, даже чуть ли не за этим столиком, замочили кого-то...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Да?..

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ну, не важно... хорошо, значит, этот парень, он что?..

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. А этот парень во время таких экспериментов — он жертва, то есть изображает любую жертву... даже чаще он просто изображает труп...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Подожди, интересно, а что, разве есть такая профессия?..

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Да есть, не есть, какая разница, — если проводят следственные эксперименты, значит, такие люди точно есть...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Подожди, подожди, подожди... это нормально, это цепляет, но нужно ещё что-то, во-первых, чтобы вокруг него кто-то был...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Ну, у него, там, есть отец, мать, да и сами, понимаешь, ситуации ведь, то есть какое-нибудь дело, убийство, и тут он, его какие-то мысли, а с другой стороны, это всё не нудно, потому что показывается преступление... Его никто не понимает...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Нет-нет, это чухня, его все понимают, кого сейчас не понимают, — это время ушло, все всё отлично понимают! Нужна какая-то изюминка, понимаешь, то, что он долбоёб, умный, смешной, этим сейчас не удивишь, сейчас каждый второй такой. Ты посмотри — продюсеры наши, актёры, ну, все же такие же, тоже придумали себе профессии, никто ни хуя не умеет реально, они не захотят про таких себя фильмы снимать, нужна какая-то изюминка, то есть нужно романтизировать этого долбоёба...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Ну хорошо, а если он боится...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Чего?

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Боится реально стать жертвой, боится умереть, и поэтому... поэтому он решает... О! Как прививки, в лёгкой форме прививается то, чем не хочешь заболеть... Он поэтому такую работу себе выбрал... Он изображает потерпевших во время следственных экспериментов... да... изображает... прививается, в лёгкой форме... чтобы самому избежать...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Смерти!

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Гениально!

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Погоди-погоди, сейчас-сейчас... Так...

Мужчина с бородой берётся за голову, пытаясь нагнать себе какую-то мысль, другой мужчина кусает маковый торт.

Стоп! Точно! Всё нормально! Это будет фильм, полнометражный, двухчасовой, и сюда мы добавим вот что: молодой гинеколог, он работает, ему всё противно, неприятно, но он работает, работает... И вот под самый конец рабочего дня... А лето, жарко, очень жарко, горят торфяники, над городом смог, и под самый конец рабочего дня к нему привозят бомжичку, пьяную в зюзю бомжичку, она в полной отключке, — когда она спала, пьяные товарищи напихали ей во влагалище шишек! Еловых шишек! Представляешь, только всунуть-то они всунули, а высунуть не смогли — шишку же если всунешь, она уже не высунется, как лампочка в рот... И вот её, пьяную, грязную, кладут в кресло, и он, молодой, красивый, вынужден лезть и доставать эти шишки! И тут, когда он достаёт очередную шишку, она пердит! Представляешь, он резко убирает голову от её влагалища, чтобы не нюхать, и ударяется головой об раму открытого окна, стекло разбивается, всё ему на голову летит, он режется, представляешь, а?! Какая история! Мы её обязательно вставим...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Куда?

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. В твой сценарий. Вернее, в наш, ну, напишем, там, при моём участии...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Ну, а как эти истории стыкуются?..

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Это потом... на плёнке всё стыкуется, ты, главное, вставь и пиши, быстрее напишешь, быстрее запустимся, понял?

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Ну, а пропустят, не придерутся из-за такой сцены? Бомжичка... влагалище...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Не придерутся, я отстою! Это, понимаешь, я давно придумал эту историю! Я ждал момента!.. История ведь супер, а?! Режиссёр, понимаешь, режиссёр тоже должен что-то придумывать, не только снимать, понимаешь?! Иначе он — как бы режиссёр! Он трус иначе и не имеет ни на что права... Я давно её там услышал, потом придумал... нет, супер, обязательно надо вставить!..

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Ну ладно, как скажешь...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ну хорошо, дорогой, я побежал, у меня сегодня кастинг, я же ещё подвязался, через месяц сериал буду снимать исторический, о декабристах, — попса, конечно, там, гомосексуальную тему просили усилить... Так, жвачку попросили сделать, ну а что, платят хорошие деньги, почему бы и нет... Ты остаёшься?

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Да нет, я тоже пойду.

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ну, вот и хорошо, там, смотри, у него, короче, у этой жертвы должна быть любовь, он обязательно должен в кого-нибудь влюбиться! О! Даже будет лучше, если он влюбится в преступницу или в жертву! В настоящую жертву, которая пускай выживет!..

Другой мужчина кладёт деньги на столик, мужчина с бородой собирает бумаги в портфель.

А он обязательно должен погибнуть, в конце он погибает, да, иначе сценарий могут не пропустить, не поймут, если мы его в живых оставим... Представляешь, классный финал — опять идёт следственный эксперимент, только жертву уже изображает другой парень, другой встал на его место!..

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Приторно...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. Ты считаешь? А мне кажется, нормально, а главное, ведь это символ, что вместе с ним ничего не погибло, и кто-то другой теперь будет...

ДРУГОЙ МУЖЧИНА. Да я о пироге, главное, маковый...

МУЖЧИНА С БОРОДОЙ. А ты что хотел, это же только вывеска — ресторан — обычное шушляйское кафе с примесью восточной экзотики, а изображают из себя хрен знает что, за это и цены влупляют такие, да и, главное, выбора нет, все так устроились...

Мужчины уходят из ресторана.

Конец

ПОЛОВОЕ ПОКРЫТИЕ

Сцена первая

Комната. Пахнет краской и пылью. За столом в центре комнаты сидит юноша и пишет письмо; каждую фразу он зачитывает вслух, при этом лицо его мимикой отображает те события и переживания, о которых он пишет.

НИКОЛАЙ. Здравствуй, мама!.. Половые акты больше не приносят мне прежней радости. Пыхтю, как паровоз, а удовольствия никакого... Трагически погиб ваш любимый... (Зачёркивает только что написанное слово.) ваш сын... сын и мой брат Александр. Мы ждали на подземной станции метро. Я на минуту отвлёкся, а потом гляжу — нет его... Домой Саша с тех пор не приходил, значит, точно — кинулся под состав... Других вариантов быть не может... За два дня до этого случая Александр был не то чтобы грустен, но и не особо весел... всё вспоминал, как вы с папой отговорили его жениться на Веронике, потому что она «р» не выговаривала... У меня всё в порядке, сдал сессию, теперь отдыхаю... Я стал жить с Андреем, моим сокурсником, помнишь, с которым я приезжал прошлым летом к вам в деревню. Вы ещё постелили нам вместе, а папа долго не мог успокоиться... Мы сняли однокомнатную квартиру — вдвоём веселей. Сейчас делаем в ней ремонт, а как кончим, так обязательно пригласим вас в гости... Мама, пишите мне, как вы, как папа, а то вот вы же ведь уже очень старые, и мне это очень интересно... А пока всё — ваш сын Николай...

В комнату входит Андрей. В его руках пакеты с торчащими из них рулонами обоев. Через плечи у Андрея перекинута разделанная туша какого-то животного, напоминающая длинноногого жилистого верблюда с картин Сальвадора Дали. Пройдя к столу, Андрей с облегчением сваливает с себя тушу, кидает на пол пакеты.

АНДРЕЙ. Фу-ф-ф-ффф... Еле допёр...

НИКОЛАЙ. Ты весь в... в... в чём-то от этого... (Кивает на тушу.)

АНДРЕЙ. Ну а что делать? В пакет же она не влезет... Я оптом взял — всю тушу, нам на целый месяц хватит...

НИКОЛАЙ. Попросил бы разделать... по частям...

АНДРЕЙ. Да?! И как её нести по частям? А так удобнее... свежак, ты чувствуешь, как пахнет?

Николай заглядывает в пакеты, начинает их разбирать.

Это тебе не какой-нибудь GM продукт! Всё натуральное, своё... с рынка, — сам человек растил, сам резал — это, если хочешь, правильно, полезно питаться, надо только так...

НИКОЛАЙ. Что это?!

АНДРЕЙ. Что... обои, что...

Николай разворачивает один рулон — на листе необычный рисунок: расположенные то там, то здесь многочисленные человеческие разнополые и разновозрастные задницы.

...моющиеся!

НИКОЛАЙ. Я же тебя какие просил?!

АНДРЕЙ. Какие?

НИКОЛАЙ. Синие, светло-синие или светло-зелёные, простые... без рисунка... спокойные обои...

АНДРЕЙ. А эти что? Беспокойные?! Они тебя беспокоить будут? Я думал, наоборот... расслаблять... Слушай, давай... (Берёт нож, примеривается к туше.) Давай, кстати, вот это же место... самое вкусное... сейчас пожарим... с чем ты хочешь — с фасолью или как?..

НИКОЛАЙ. Да делай как хочешь, это ведь никого не интересует, что я хочу...

АНДРЕЙ. Всё, всё, всё, не надо... так, меняем тему... Так, обед, обед! Нас ждёт вкусный обед... щас ты оценишь, ах, аж пар идёт!.. (Отрезает немного мяса, нюхает, кидает на стол, замечает какую-то бумагу, вытаскивает её из-под туши.) Очередное письмо?..

НИКОЛАЙ (недовольно сопит, встаёт из за стола). Очередное... (Подходит к стене, обдирает старые обои.)

АНДРЕЙ (проглядывает письмо глазами). К маме... (Кидает заляпанное в кровь письмо обратно на стол, нарезает мясо мелкими ломтиками.) А я тоже хочу письмо написать... маме... только к такой, — к супермаме... к маме всего английского народа (режет мясо, всё больше заражаясь каким-то диким агрессивным настроением; кажется, что мясо живое и Андрей добивает его, нанося удары ножом), всего на-ро-да на-пи-сать... к ма-ме...

НИКОЛАЙ. А кто у них мама?

АНДРЕЙ. Как кто?.. Английская королева... Я бы ей так отписал. (Режет и читает воображаемое письмо вслух.) «Здравствуйте, королева... Моё имя вам ничего не скажет, а ваше говорит мне о многом... поэтому буду краток — работа у вас тяжёлая, ведь вы — мать всего английского народа... нужно расслабляться... Давайте так — бросайте всё, берите всю вашу семью, сына Чарльза и приезжайте к нам, отдохнёте и вообще... Ждём вас по адресу: город Екатеринбург, дом Ипатьева... P.S. Прихватите кухарку и личного доктора...» Ой, запах какой от свежачка, я просто дурею...

НИКОЛАЙ. Это не от мяса, это вон откуда пахнет. (Показывает на пол.). Как линолеум сковырнули, так и пошёл этот запах, я ещё вчера заметил...

АНДРЕЙ. Ой, бугров сколько в поле, ровнять надо пол... покрытие покупать... с ворсом, а к покрытию — пылесос моющий, столько растрат... надо хозяину сказать, чтоб цену за квартиру сбавил, раз мы её в божеский вид приводим...

НИКОЛАЙ. Приводим... зачем только что-то делать, если тут воняет... надо сначала... (Подходит к расковырянному линолеуму, пинает ногой в бугры.) О! Чувствуешь — отсюда несёт...

Николай начинает отрывать линолеум от пола, Андрей складывает нарезанные куски мяса в тарелку, подходит к Николаю.

АНДРЕЙ. Ну, что ты затеял-то, а? Сначала бы потолок, стены, потом уже пол... (Отщипывает сырое мясо, пробует на вкус, мычит от удовольствия.) Посмотри только, а? Ты — в магазине чтоб такое продавали — видел?..

НИКОЛАЙ. Да убери ты от меня это! Помоги лучше!.. Тут что-то есть...

Андрей отставляет тарелку на пол, помогает Николаю.

АНДРЕЙ. Гляди, тряпица какая-то, не вытаскивается — может, монеты золотые кто спрятал. (Тянет что-то из-под линолеума, линолеум рвётся, Андрей откидывается назад.)

НИКОЛАЙ. Так золото не пахнет — так только... так только... твоё мясо пахнет...

Андрей поднимается и вместе с Николаем вытягивает наконец «тряпицу» из-под линолеума. «Тряпица» оказывается частью одежды закатанного под линолеум трупа мужчины. Андрей молча тянется к тарелке с мясом, принюхивается к ней, затем к трупу. Николай начинает бледнеть. Его организм позволяет себе несколько характерных в такой ситуации спазмов. Еле сдерживая себя, Николай бежит к столу — со стола на него смотрит ещё более обезображенное кровавое тело разделанной туши; спазмы становятся более частыми. Николай в ужасе отскакивает от стола, мечется по комнате в поисках подходящего угла для всего того, что может с ним в данный момент произойти. В это же время раздаются звонки в дверь.

Откуда здесь мог взяться труп?!

АНДРЕЙ. Его убили и под линолеум закатали! Говорил тебе — сначала обои наклеим, потолок... зачем ты линолеум трогал?

НИКОЛАЙ. А что?! Он бы всё равно там лежал, даже с новыми обоями!..

АНДРЕЙ. Даже с новыми обоями! В дверь звонят!! Кто тебя просил туда лезть!

НИКОЛАЙ. В дверь звонят!!!

АНДРЕЙ. Я знаю! Иди открой!

НИКОЛАЙ. А его куда?!

АНДРЕЙ. Иди открывай, я сказал! Только медленно, я его пока на диван уложу!

НИКОЛАЙ. Зачем на диван?! Не надо на диван!..

АНДРЕЙ. Иди открывай, ты понял, открывай и заткнись! Скажем, что это брат зашёл — в гости... и лёг отдыхать!

Николай бежит открывать дверь. Андрей пристраивает труп на диване, всовывает ему в руки газету — так труп выглядит живее. В комнату входят Николай и мужчина с бородкой в чёрном берете и с маленьким чемоданчиком в руках.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Здравствуйте, други...

АНДРЕЙ. Здравствуйте, Игорь Игоревич! А мы вас... мы вас не ждали...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А я решил заглянуть, посмотреть, как устроились на новом месте... Может, что-то не работает, не открывается, не течёт... я хочу, чтобы вы не стеснялись... если что, говорите, квартира — это ведь вещь такая, сегодня я её сдаю — она одна, а как только жильцы вселяются — она уже другая... (Обращается к телу.) Здравствуйте!..

НИКОЛАЙ. Это брат... мой... Александр, — он в гости пришёл... и заболел... и прилёг... допустим...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А-а-а... (Читает стих.)

Пришёл, и заболел, и слёг

Под тенью шалаша на лыки.

И умер бедный раб у ног

Непобедимого владыки!..

У Игоря Игоревича на лице проступает холодный пот, он достаёт из кармана одноразовую салфетку, вытирается.

Поразительно, да?.. Поразительно, бывает, поэзия сходится с жизнью... Пришёл и заболел!.. Слушайте, как-то он... как-то он неважно выглядит...

АНДРЕЙ. А это он всегда так выглядит — неважно... Есть такой сорт людей — они всегда выглядят неважно!..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну, да, и, впрочем, не важно...

АНДРЕЙ. Да... Садитесь, Игорь Игоревич...

Все трое садятся, Игорь Игоревич тут же вскакивает.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Извините, я вспомнил, я должен выйти в туалет...

АНДРЕЙ. Пожалуйста, пожалуйста, ведь квартира ваша...

Игорь Игоревич улыбается и уходит.

НИКОЛАЙ (плачущим голосом). Я боюсь, мне страшно, мне страшно!

АНДРЕЙ. Перестань, перестань, я тебе сказал!

НИКОЛАЙ. Я теперь на этот диван не лягу и по полу ходить не буду по этому!

АНДРЕЙ. Его надо куда-то деть!

НИКОЛАЙ. Может, обратно, под линолеум?

Николай и Андрей подбегают к дивану, хватают труп, но в этот момент в комнату входят мужчина и женщина; Николай и Андрей бросают труп обратно на диван, растерянно смотрят на незнакомцев.

КТО-ТО С ЖЕНОЙ. Извините, мы без стука — так как стали стучать, а дверь открыта... (Протягивает руку.)

Николай и Андрей здороваются с незнакомцем. Сев на стул, Николай понимает, что незнакомец по-прежнему держит его руку в своей.

Аркадий...

Николай вежливо, но решительно выдёргивает свою руку из мягкой руки незнакомца.

А это супруга моя — Гиря... Мы ваши соседи, зашли, так сказать, наладить отношения и вообще... по делу.

НИКОЛАЙ. Да, пожалуйста... садитесь.

Аркадий и Гиря присаживаются; все долго и с напряжением смотрят друг на друга.

АРКАДИЙ. Гиря после аборта, поэтому не разговаривает — женский шок, так сказать... Вы не обращайте внимания...

Из туалета доносятся явно не связанные с туалетом стоны Игоря Игоревича.

Вы вдвоём?

АНДРЕЙ. Да...

АРКАДИЙ. А мы с Гирей всё тоже вдвоём да вдвоём. Мы, собственно, поэтому и зашли... Знаете, расписались, когда... ещё молодые были — не думали о разнообразностях половых отношений. А сейчас это всё и попёрло... даже припёрло — знаете, от монотонности...

Николай начинает тихо плакать.

Дочь нажили, но это так... обычно, традиционно, так сказать... десять минут после сытного ужина... восемь лет назад... утка тушёная с картошкой... пиво — полтора стакана... светлое... светлое пьётся легче... диван... несколько агрессивных толчков... небольшой дискомфорт от тяжести в животе после пива, — вот такая технология зачатия... А потом всё труднее и труднее заставлять себя преодолевать тяжесть в животе после пива... с каждым днём совместной жизни всё труднее и труднее... Я даже иногда думаю: а что тогда меня заставило сделать это усилие... долг?.. ответственность?.. или простое человеческое любопытство... да... Тогда даже не думал про это... Но сейчас всё по-другому... Сейчас наступило время анализа... анализа... Монотонность, мне кажется, это главная причина... Ведь если подумать — одна и та же рука наливает, гладит... расчёсывает... бьёт... Одна и та же рука... Может, поэтому, поэтому нет желания всем этим заниматься?

АНДРЕЙ. Чем?..

Аркадий брезгливо смотрит на супругу, морщится, медленно отвечает на вопрос Андрея.

АРКАДИЙ. Всем этим... А вы вот вместе давно?

АНДРЕЙ. Прилично!..

АРКАДИЙ. А мы с Гирей передачу посмотрели по Центральному телевидению. Так вот в Европе что придумали — когда монотонность, и чтобы семью не разрушать, можно меняться...

НИКОЛАЙ. Чем меняться?..

АРКАДИЙ. Сожителями... мужем, женой. Но только по ночам, а утром... утром обратно в семью... Свингеры, их, кажется, таких свингерами называют... всё прилично, всё по договорённости, и вроде как разнообразие вносится...

НИКОЛАЙ. А от нас вы чего хотите?

АРКАДИЙ. От вас?.. Какой у вас ассортимент на столе необычный, вы видеоартом занимаетесь?..

АНДРЕЙ. Нет, мы покушать собирались... это наша еда...

АРКАДИЙ. Ах, еда... просто так красиво разложено, красно... как специально, знаете, позирующая на камеру еда... Очень стильно...

НИКОЛАЙ. Ну, так что?

АРКАДИЙ. Что?

НИКОЛАЙ. От нас что вам надо?

АРКАДИЙ. Давайте меняться. Я вам — Гирю, а вы мне — вас (смотрит на Николая).

НИКОЛАЙ. Для чего?

АРКАДИЙ. Для сожительства.

АНДРЕЙ. Как это, зачем?

АРКАДИЙ. Да вы не волнуйтесь — это же не измена, только на ночь... а утром всё встанет на свои места... как в Европе... Свинг-свинг — и обратно, в семью...

Вдруг Гиря резко вскакивает, срывает со стола скатерть, накидывает её на себя, громко и с расстановкой произносит одно лишь слово: «Аддис-Абеба» — и убегает.

Извините... (Встаёт из-за стола.) Всё та же проблема, чисто женская... (Из подъезда доносится лай Гири.) Гиря, нельзя, фу! Ещё раз извините.

Аркадий выбегает из квартиры, Андрей и Николай бросаются к трупу.

АНДРЕЙ. Давай выкинем его в подъезд, на хрен! А то щас ещё кто-нибудь придёт, и все решат, что он — наш!

НИКОЛАЙ. Ты что, как...

АНДРЕЙ. Давай не мямли — бери его за ноги, бери, я сказал!

Николай выполняет приказание Андрея, берёт труп за ноги, Андрей — за руки. С большим трудом протащив неживое тело несколько метров, Андрей и Николай останавливаются, услышав голос вошедшего в комнату Игоря Игоревича.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А вот и я, други! А куда это вы его?

АНДРЕЙ. Кого?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Кого? Брата, кого?..

НИКОЛАЙ. Сашку?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну, кого вы несёте... Сашку?

НИКОЛАЙ. Сашку! Точно... Сашку, мы просто пошутить хотели, — знаете, такая старая студенческая шутка — человек засыпает в кровати, а просыпается в коридоре... на лестничной площадке...

АНДРЕЙ. Голый...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А что ж вы его не раздели?..

НИКОЛАЙ. Не успели...

АНДРЕЙ. И он проснуться может...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Так одетым это не смешно...

НИКОЛАЙ. Да?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Определённо...

АНДРЕЙ. Ну, тогда мы его обратно положим... Давай...

НИКОЛАЙ. Да...

Андрей и Николай кладут труп обратно на диван, присаживаются за стол к Игорю Игоревичу. Квартиранты молчат, смотрят на хозяина квартиры, ждут, что он начнёт разговор, но Игорь Игоревич нежно улыбается и держит долгую паузу. Наконец тишину прерывает Николай.

Игорь Игоревич, нам так неловко, но мы ограничены во времени!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Все мы в чём-нибудь ограничены. Вот я в пятом классе писал сочинение на тему «Лето с бабушкой». Я написал, как, отдыхая на море, я познакомился с одной бабушкой-нудисткой, как мы обнимались и катались, слившись в поцелуях, по пляжу, и песок забивался нам... (Обращает внимание на развороченный линолеум.) Вы, я гляжу, ремонт затеяли?

АНДРЕЙ. Затеяли...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Значит, я уже опоздал... я ведь вас хотел попросить не проводить ремонт, я поэтому и пришёл...

НИКОЛАЙ. Дак как же — это же вам лучше, когда мы съедем, у вас жилплощадь как новая будет...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Когда хочешь сделать как лучше, всегда только хуже получается. (Берёт с пола свой чемоданчик и ставит его на стол; чемоданчик раскрывается, оттуда вываливаются шприцы.)

АНДРЕЙ. Что это у вас, Игорь Игоревич, полный портфель шприцов?

НИКОЛАЙ. Вы больны?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Был болен, а теперь выздоровел. Только вот привычка к уколам осталась. Так... (Собирает шприцы, вытирает со лба проступивший пот.) Что-то совсем худо мне — кабачков с утра съел и вот — потею и потею... У вас жгутика не найдётся?

НИКОЛАЙ. Нет — вот у меня ремень тоненький, может, сойдёт за жгутик. (Сдёргивает с брюк ремень.)

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Спасибо, сейчас я схожу в туалет, а потом мы вернёмся к нашим баранам. (Уходит.)

АНДРЕЙ. Он знал! Он знал-знал-знал! Я тебе точно говорю, он всё знал, это его! Это — его труп!

НИКОЛАЙ. Нет, подожди, он если бы его знал, он бы его узнал, узнал бы и не спрашивал...

АНДРЕЙ. Ага! Узнать — это значит признать!..

НИКОЛАЙ. Что признать?

АНДРЕЙ. Признать труп и убрать... свидетелей...

Вдруг на квартиру накатывает волна странных шумов, кажется, что по подъезду бежит толпа футбольных болельщиков, кто-то выкрикивает речёвки, кто-то ругает «соперников» и подбадривает «своих», а кое-кого просто топчут, и он просит о помощи... Неожиданно в комнату вбегает полная пожилая рыжая женщина. Она улыбается, молчит, вдруг резко вопит: «Сюда, сюда — тут молодёжь!» Толпа, которая, казалось, уже проходила мимо этой квартиры, неожиданно повернула и бурным потоком втекла в комнату Андрея и Николая. Оказалось, что это не предпогромное шествие футбольных фанатов, а обыкновенная свадьба с традиционным набором персонажей. После появления первой волны в лице рыжей женщины в комнату влетают жених и невеста — в руках у них бутылки со спиртным и рога, предназначенные для обильных возлияний; следом за ними вносятся многочисленные гости с салатами в тарелках. Замыкает процессию кучерявый подросток с бумбоксом на плече. Магнитофон выдаёт на всю комнату мелодию заунывного трип-хопа, подросток закрывает глаза, ритмично гладит себя и дёргается, кайфуя, в большей степени не от свадьбы, а просто от состояния гармонии в душе.

ЖЕНИХ. О-о-э-э-ы-ы! Мы соседи, соседи ваши сверху.

МУЖИК В КОСТЮМЕ. Парни, понимаете, дочь женится — дочь! Это ж раз в жизни!

Гости разливают по рогам водку; свидетель тискается со свидетельницей — невеста подходит к дивану, спотыкается о свесившуюся с него ногу трупа, падает и начинает заигрывать с трупом — одевает на него фату; кто-то танцует, пожилые гости осматривают и оценивают жилплощадь — в общем, на квартиру нахлынуло нечто, что в фантазиях преследует каждого человека, когда он задумывается о настоящем отвязном празднике под названием свадьба.

МАТЬ НЕВЕСТЫ. Им штрафную! Штрафную! А-а-а-а-а!

Мать невесты пытается порвать на себе блузку. К Андрею и Николаю подбегают гости-мужчины, протягивают им наполненные водкой рога — по 2,5 литра на каждого. Андрей и Николай, так и не поняв, что происходит, начинают пить — делают несколько чисто символичных глотков, останавливаются, но гости-мужчины хватают их за руки и головы, заставляют допить до дна, приговаривая: «За здоровье молодых — до дна!» Осушив рога, Николай и Андрей освобождаются от сковывавшего их напряжения, смеются вместе со всеми, радуются. Сделав своё дело, гости-мужчины подхватывают невесту, труп и вместе с остальными гостями убегают. В комнату входит Игорь Игоревич. Он как будто прячется от кого-то, озирается, присаживается на пол.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. В туалете полно диких мангустов!.. Один мангуста заполз мне прямо в... (Оттягивает штаны, смотрит в глубь раскрывшейся дыры, начинает резко выхлапывать зверя из своей одежды.) Я готов, готов пойти на уступки, раз такое дело!.. Я готов сбавить цену, только не съезжайте, не съезжайте отсюда! В конце концов, мангусты помогут вам вывести змей, если они заведутся, мангусты их выведут!..

НИКОЛАЙ. Наверное, нам это всё снится...

АНДРЕЙ. Да ну... не думаю, мне всегда приятное снится... а кошмары... кошмары происходят со мной только наяву... я поэтому так долго сплю... набираюсь хороших эмоций...

Игорь Игоревич перестаёт кататься по полу. Поднимается, отряхивается, садится за стол.

НИКОЛАЙ. У вас всё в порядке, Игорь Игоревич?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А у вас?

АНДРЕЙ. У нас — супер! Мы только что выпили за здоровье молодых!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да... (Озирается.) Вот незадача... (Шепчет.) А в каком они углу?

НИКОЛАЙ. Что?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Где они сидят, молодые?.. Я их тоже поздравлю... я их чего-то не вижу, подскажите... где они?..

НИКОЛАЙ. Так они уже ушли!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Фуф-ф-ф-ф... А то я подумал, что опять... ослеп... у меня такое бывает... Р-р-раз! — и не вижу! Причём не так, чтобы всё не вижу, а только кого-то одного или часть ландшафта... Я даже собаку-поводыря завёл... Сербернара... смесь сербернара и колли, умнющая собака, только вот как раз её я видеть и перестал... (Озирается, зовёт.) Уилки! Уилки!..

НИКОЛАЙ. Здесь нет вашей собаки, Игорь Игоревич!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да... жаль... хорошая собака... преданная... а где... где, или я опять не вижу... брат ваш где?..

НИКОЛАЙ. Его...

АНДРЕЙ. Его увела свадьба... с собой... к себе...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. О-о-о... как нехорошо!

АНДРЕЙ. Да отчего же, Игорь Игоревич, дело молодое, пусть погуляет...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну да... погуляет, ведь он же болеет, я помню, он всё охал, прилёг, как же вы его отпустили?! Э-эх! Друзья называется, братья... где эта свадьба?!

НИКОЛАЙ. Да где-то здесь... в подъезде...

АНДРЕЙ. Наверху вроде бы, судя по шумам... у соседей...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Надо вернуть... (Встаёт.) Надо!..

АНДРЕЙ. Да пусть всё как идёт, так и идёт, Игорь Игоревич, — своим чередом пусть всё идёт...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Так уже не пошло! Уже не пошло своим чередом! Всё расковыряли здесь у меня! Кто вас просил?! Теперь не надо меня раздражать, пошли, вернём братика на место!

НИКОЛАЙ. На место?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Я что, я шепчу или говорю не по-нашему?! Вы меня почему не понимаете?!

АНДРЕЙ. Мы всё понимаем, Игорь Игоревич! Всё!..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну, тогда пошли!.. Тем более что на нём ваши пальчики...

НИКОЛАЙ. На ком?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. На братике... ваши отпечатки...

АНДРЕЙ. А что такого?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ничего... до поры до времени — ничего... но вот если он там попадёт в историю и начнут проверять...

НИКОЛАЙ. Ха! Да...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Тут, знаете, не посмотрят, что вы родственники... если что...

АНДРЕЙ. Если что?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Если что!

НИКОЛАЙ. Ну, а как мы туда попадём, это удобно?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Сейчас не тот момент, когда стоит задумываться об удобно-неудобно! Зайдём, присядем, главное, не тушеваться, сразу наливать, закусывать, никто и не спросит — свадьба! В нужный момент я делаю сигнал, встаём, подбираем братика и уходим...

НИКОЛАЙ. И уходим...

Все трое, шатаясь, поднимаются из-за стола.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Относитесь к другим людям так, как бы вы хотели, чтобы они относились к вам, не оставляй друга в беде, помогай родным, помни о близких, не надо мусорить — разве всего этого мало, чтобы не пойти и не вытащить его оттуда?!

НИКОЛАЙ. Этого даже много!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Вперёд, други! Свадьба — это ещё не конец, это только начало! Сигнал к отступлению — три громких воздушных поцелуя!

Игорь Игоревич целует воздух. Николай и Андрей запоминают кодовые сигналы; все трое уходят.

Сцена вторая

Комната, длинный стол, гости, в центре — жених и невеста, рядом с ними — труп с зажатым в руке стаканом, полным красного вина; все поют заунывную протяжную песню, которая когда-то была эстрадной и даже не народной, но, видимо, гулянка вступила в такую фазу, когда всем взгрустнулось и захотелось чего-то настоящего в виде лирического хорового воя.

СВАДЬБА.

А мне бы той н-о-о-очью

Оставили денег,

Увёз бы тебя на такси-и-и-и-и...

Пр-р-рости! Не увидел,

Пропали билеты-ы-ы-ы,

Завяли цветы-ы-ы-ы!

Засохли чаинки,

На алые гу-у-у-бы-ы-ы-ы,

Как листья, легли-и-и-и!

Тыды, ты-ды-ды,

Тыды, ты-ды-ды,

Ты-ды-ы-ы-ы!!!

В комнату входят Игорь Игоревич, Андрей и Николай. Они подвывают, приветливо мотают головами, делают дружеские ужимки молодым, присаживаются к столу. Вдруг кто-то за столом вскрикивает: «За родителей!» По свадьбе прокатывает звон фужеров и эхо голосов: «За родителей!..»

МАТЬ НЕВЕСТЫ. Закусывайте-закусывайте! Закусывайте! (Начинает плакать.)

Плачут и все пожилые гости, видимо, песня была про родителей и про разлуку с детьми. Игорь Игоревич встаёт, бьёт вилкой по стакану, требуя внимания.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Я попрошу! Попрошу внимания!

МАТЬ НЕВЕСТЫ. Так-так-так, слово... слово друзьям молодым...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Спасибо... мама... я что хочу сказать... Раз уж так всё получилось, главное, держаться, понимаете, не сдаваться! Никому, кроме друг друга, мы не нужны... Это простые банальные слова, но никто не хочет задуматься, никто... И когда кто-то из нас, в данном случае все понимают, кого я имею в виду (кивает в сторону жениха и невесты, все гости мило улыбаются, одобрительно мотают головами)... когда один друг... обретает другого друга... и они друг друга... Это всегда, это всегда, вопреки всему... ничтожному и простому вопреки! Но есть и в этом непонятная нам тайна! Когда, вот вы посмотрите на него и на неё! Казалось бы, что общего?! А нет, не могут, да?! Не можете друг без друга? Ну-ка! (Бежит к молодым, вытаскивает жениха из-за стола, садится на его место.) Не можешь, не можешь без него-то?! Ну-ка! (Обнимает невесту, жених «быкует», но его останавливают родители.)

ЖЕНИХ. Я не понял!

РОДИТЕЛИ. Тихо-тихо, он же показывает, объясняет, это тост!..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Не могут! Они не могут друг без друга! Вот за это, за это я и хочу выпить! За нашу всеобщую тоску по друг другу, за нашу немочь!

Свадьба понимает, что это тост, но также свадьба понимает, что это какой-то не такой тост, не простой, тяжёлый, поэтому все пьют как бы за своё, а выпив, начинают молчать и напрягаться.

ЖЕНИХ. Ты всё, уважаемый, сказал?!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А, да, садись, садись...

Игорь Игоревич проходит на своё место. Жених подсаживается к невесте, ругается, спрашивает её об этом госте — у молодых начинается разговор на повышенных тонах.

Там я вам телевизор принёс, в прихожей, от сокурсников, поздравляем!..

Игорь Игоревич шатается, падает на стул рядом с каким-то старичком.

СТАРИЧОК-ГОСТЬ. От каких сокурсников, она же не студентка!..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Так и я не студент, папа, но это не отменяет того, что все мы живём, а жизнь — это вечная школа, поэтому мы все, все — сокурсники!

СТАРИЧОК-ГОСТЬ. Твоя правда...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Моя...

ОТЕЦ НЕВЕСТЫ. Свидетели, ведите свадьбу!

Встаёт свидетельница, у неё насморк, и она никак не может справиться с обильно текущими соплями; нервничая, свидетельница то и дело подтягивает колготки; своему голосу она пытается придать бодрое и чуть легкомысленное звучание.

СВИДЕТЕЛЬНИЦА.

Хороша невеста и прекрасна,

Надо всем налить и выпить нам,

Чтобы не было у ней коросты

И не обращаться к докторам!

Все наливают и пьют. Встаёт свидетель.

СВИДЕТЕЛЬ.

А ещё домохозяйка у ней мать,

(обращаясь к жениху)

И когда ты станешь мужем ей,

Будешь ты её (пауза) в кровати спать,

Будешь удовлетворён ей-ей!

Все наливают и пьют.

СВИДЕТЕЛЬНИЦА (стучит по рюмке вилкой, требуя внимания). А сейчас внимание! Сейчас мы покажем вам сценку о первом свидании молодых... Сценарий написан мною по словам самих брачующихся, а в постановке заняты я и свидетель...

Гости шумят, но отец невесты успокаивает собравшихся, кивает в сторону свидетелей.

ОТЕЦ НЕВЕСТЫ. Слушаем! Слушаем!

СВИДЕТЕЛЬ. То есть всё это было в жизни... имеются реальные прототипы...

Свидетельница, оставив на минуту свой лирический шарм, тоже начинает кричать на свадьбу.

СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Итак, внимание! Вни-ма-ни-е! Успокаиваемся!

Свадьба наконец затихает. Свидетельница гасит свет, выходит перед столом, лирически закатывает глаза, качается — такое поведение она наблюдала в театре, когда главная героиня спектакля по роману Сомерсета Моэма «Театр» произносила монолог.

Был обычный осенний вечер, вот-вот должен был выпасть первый снег... В одиннадцать десять к нам в продуктовый магазин «Интенсивник» зашёл странный человек в длинном сером пальто... Не говоря ни слова, он прошёл в мой отдел... в отдел замороженных продуктов, подошёл к холодильнику с напитками и стал переставлять бутылки...

Из темноты, тоже в «образе», выходит свидетель — серьёзное лицо, длинный серый плащ, шляпа; тот из гостей, кто узнал свои вещи на свидетеле, позволил себе несколько громких ухмылок.

СВИДЕТЕЛЬ. Я работал мерчендайзером в компании «Кока-Кола», и в этот день я как раз получил задание от супервайзера проверить в этом магазине наш холодильник... как там расставлены бутылки, соблюдаются ли наши требования... Я сначала прошёлся по залу, пообрывал плакаты «Пепси»... заменил на свои, а потом, уже у холодильника, ко мне подошла она...

ОНА. Зачем вы перебираете бутылки? На всех полках температура одинаковая...

ОН. Я знаю...

ОНА. Знаете... и перебираете...

ОН. У вас «Фанта»...

ОНА. Что «Фанта»?..

ОН. У вас «Фанта» яблочная вместе с апельсиновой стоит...

ОНА. Ну и что, главное, что стоит...

ОН. Это не главное... Она стоит, да не там...

ОНА. Да?.. А вам до этого всего какое дело?

ОН. Это моя работа... Я мерчендайзер!

Свидетельница отвлекается от диалога, начинает кружиться перед столом.

ОНА. Я, ничего не говоря, прошла в подсобку и побрызгалась духами «Attitude» с феромонами...

На этом месте жених отвлекается от поедания куриной ножки и удивлённо хмыкает.

ЖЕНИХ. Ха!..

ОНА. Я вернулась в торговый зал... Он всё ещё стоял у холодильника и переставлял бутылки...

ОН. Я хотел уйти, но каким-то шестым чувством почувствовал, что она выйдет ко мне... опять выйдет ко мне, и я не обманулся...

ОНА. Помогите мне отгадать слово... в кроссворде...

ОН. В кроссворде?

ОНА. Да, у меня не угадывается одно слово... из шести букв — «Страстное желание, на грани безумия, ради которого готов на всё», последний мягкий знак...

ОН (поворачивается от Неё к воображаемому зрительному залу-столу). Я понял, что это «любовь», и подсказал...

ОНА (поворачивается от Него к залу-столу). Я знала, что это «похоть», но записала его вариант...

НЕВЕСТА (сквозь слёзы). Так всё и бы-ы-ы-ло...

ОН. Я пригласил её..

ОНА. Я согласилась...

ОН. Я подарил ей...

ОНА. Я взяла...

ОН. Я спросил её...

ОНА. Я ответила...

ОН. Я позвал её...

ОНА. Я пошла...

ОН И ОНА. И сегодня мы расписались!

Свидетельница включает свет, гости молчат, никто не ест и не пьёт — всем неловко. Свидетельница и свидетель кланяются. Вдруг кто-то за столом вскрикивает: «За родителей!» По свадьбе прокатывает звон фужеров и эхо голосов: «За родителей!..»

ЖЕНИХ. Ну, там вы, конечно, переврали... с бутылками... по поводу «Фанты», там, вообще без разницы, какая она — апельсиновая или яблочная, главное, чтобы она на средней полке стояла!

ЖЕНЩИНА-ГОСТЬЯ. Нет, ну, это авторское прочтение... привнесение, от автора, я считаю, так и должно быть в настоящем искусстве...

СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Да, это я позволила себе... Хотя, как бы весь спектакль выполнен в технике вербатим...

МУЖЧИНА-ГОСТЬ (вытирая вспотевшие ладошки о брюки). Смело!..

ЖЕНЩИНА-ГОСТЬ. Это как, как это?

СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Ну, это когда мы интервьюируем живых людей, то есть всё по их словам...

СВИДЕТЕЛЬ. Весь сценарий по-ихнему!..

ЖЕНЩИНА-ГОСТЬ. Надо же! И как, то есть вы их прямо так и спросили, как они познакомились или как — по этой технике как, — отдельно мужчину, отдельно женщину спрашивают, да?

СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Да как угодно, главное, выбрать тему, то есть мы к свадьбе их спросили о их первой встрече, а могли их, конечно, о чём угодно... их... Вам не понравилось или что, я не знаю, мы готовились, это вообще лучшее, что сегодня будет, это живое, понимаете, как в жизни, настоящее, как у них всё было, понимаете, они нам сами рассказали... Вот о бутылках мы их в меньшей степени спрашивали, поэтому жених недоволен...

ЖЕНИХ. Нет, просто я так, чтобы знали, что главное, это три уровня, да, минеральная, «Бонаква», причём с газом, без газа, сильногазированная, слабогазированная — это без разницы, главное, что это нижний уровень, потом «Фанта», тоже, значит, да, как я уже говорил, не имеет значения, да, яблочная, или апельсиновая, или лимонная, о которой вы, кстати, не упомянули, с лаймом только что выпущена, да, это всё второй уровень, и уже третий, это, собственно, сама «Кока-Кола», и тоже есть диетическая, без сахара, с нулём всего там, и обычная, но всё, всё, что промаркировано как «Кока-Кола», — это всё должно стоять на третьем уровне! Да!..

ЖЕНЩИНА. Как интересно... и вы это всё контролируете?..

ЖЕНИХ. Ну, а как?! Ведь всё путают, даже и она...

НЕВЕСТА. А что?!

ЖЕНИХ. Нет, ну, взяла тогда и составила, как чумичка, ещё туда и пепси засунула, я мог бы вас спокойно штрафануть...

НЕВЕСТА. Ну и штрафанул бы, и сидел бы щас пузыри пускал в своей кока-коле! Тоже мне, — холодильник! Мы в ваш холодильник чего только не совали, однажды даже к нам из соседнего здания прибежали, у них там банк спермы, и электричество вырубилось, так мы за деньги их спермы в пробирках двое суток в вашем кока-кольном холодильнике продержали, а ваши бутылки вместе с минтаем валялись!..

ЖЕНИХ. Заткнись, ладно, пока я тебе не устроил!

НЕВЕСТА. Я сама тебе тут могу устроить, понял!

В этот момент Игорь Игоревич встаёт и делает три воздушных поцелуя. Адресатами этого кодового сигнала должны были быть Андрей и Николай, но так получилось, что поцелуи Игоря Игоревича полетели к невесте. Она моментально отреагировала на позыв молодого человека и, чтобы позлить жениха, ответила Игорю Игоревичу такими же воздушными посылами. Жених, не долго думая, что и как, встал и ударил жену по губам наотмашь.

ЖЕНИХ. Это же уже невоожурённым глазом видно, что тут у вас!

НЕВЕСТА. Папа!

Обратившись к папе, невеста полетела на пол; папа невесты, не прекращая закусывать, как заправский бультерьер, прыгнул и вцепился зубами в кадык жениха. Гости со стороны жениха стали запинывать отца невесты, выручая своего. Какая-то женщина разбивает бутылку о голову друга жениха, и именно этот звук бьющейся посуды послужил сигналом для всей свадьбы вступить в схватку друг с другом. В одну секунду люди превратились в пинающих и ревущих зверей, давно мечтавших о расправе над всем человеческим, что в них есть. Какой-то старичок, отчаянно визжа, втыкает вилку в грудь трупа. Вилка остаётся в трупе, но за труп старичку мстит какой-то мужчина, втыкая в старую грудь ложку. Через несколько минут жестокой борьбы свадьба полностью самоуничтожается.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ (поднимается с пола, вытирает разбитую голову о скатерть). Други, ау! Вы живы, други?.. Хоть кто-то жив?.. Вокруг нас всё дохнет...

Лежащий ничком на столе Николай резким рывком поднимает своё тело, усаживается в позе лотоса, из-под стола выползает Андрей.

АНДРЕЙ. Все эти семейные посиделки никогда добром не заканчиваются...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ваша правда... Я помню матушки моей юбилей... сослуживцы, друзья... родственники, мужчина один спросил: «Салат с майонезом...» — «А что?» — «Мне с майонезом нельзя...» — «Ну, тогда салат без майонеза...» Так ему ответили... Поклевал он чуть-чуть «Оливье»... поклевал и задохнулся насмерть... у него, оказывается, редкая форма аллергии была... лимфатические узлы распухли, и всё... удушье... прямо на юбилее... от майонеза реакция такая...

НИКОЛАЙ. А почему ему не сказали, что салат с майонезом?..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Чисто из интереса... интересно всем стало, что это он такой придира, — все едят, не спрашивают, а он справки наводит о салатах... И потом, никто ведь не думал, что жизнь, она может так к человеку обернуться, таким боком, что когда съешь обычный майонез — задохнёшься!..

АНДРЕЙ. Да, это бывает... каждый человек уникален...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Это вы сейчас в точку!.. Ведь даже тут — свадьба! Казалось бы — родные люди! А у каждого свой микрокосм, и насколько эти микрокосмы оказались несовместимыми! Они за минуту уничтожили друг друга! Им нужен был только повод! Я вам сигнал подал, вставать, а этот что затеял! (Пинает пока бездыханное тело жениха.)

НИКОЛАЙ. Сашку, кстати, убили...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да?

АНДРЕЙ. Опять...

Все трое разглядывают сидящее тело с вилкой в груди.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Жаль... вот его, кстати, жаль! Их — никого! А вот его — жалко! У него даже у такого... лицо искреннее... а это, други, многого стоит...

НИКОЛАЙ. Ну, что? По домам?

АНДРЕЙ. А его как?

НИКОЛАЙ. Как, как? Тут оставим, эти очухаются, поймут, что натворили!..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. И что? Поймут! Ты думаешь, это как-то нам поможет? Их спросят, этот откуда? Оттуда, они скажут, из квартиры Игоря Игоревича! Меня искать будут, найдут, спросят, а кто там у вас живёт, кто там у вас кого убил — спросят?! Спросят! И я отвечу, други! Если меня начнут спрашивать, я отвечу! Даже несмотря на то, что вы мне друзья! Я всё выложу, что да как! Потому что тут уже вопросы иного характера подключаются, — ино-го! Они к нашей дружбе не имеют никакого отношения!..

АНДРЕЙ. А как, Игорь Игоревич, вы с тем гостем поступили, на юбилее мамы?..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. На юбилее?.. А-а-а... Мы его... заперли в ванной с ноутбуком и с банкой майонеза...

АНДРЕЙ. И что?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. На ноутбуке набрали: «Хочу всё знать!»

АНДРЕЙ. То есть как бы сымитировали самоубийство?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Скорее несчастный случай!

АНДРЕЙ. А у нас?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А у нас подстава! Кто в него воткнул?! Эти нипочём не сознаются, даже если оклемаются! Да и какой у них мотив?! Ведь будут искать мотив и выйдут на нас!

АНДРЕЙ. А у нас?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А у нас полно мотивов! Мы с трупом родственники, то есть вы — родственники! А я лицо материально заинтересованное, да и вообще, я больше о вас забочусь, а вы меня изводите своими вопросами-сомнениями!..

НИКОЛАЙ. Это естественно в такой ситуации... и мы тоже хотим... хотим помочь вам...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Вам, нам! Какая разница?! Он теперь наша общая проблема! И мы её должны как-то решить... сообща!

АНДРЕЙ (перебивает Игоря Игоревича). Давайте труп отвезём в аэропорт!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ И АНДРЕЙ. Зачем?!

АНДРЕЙ. Сымитируем несчастный случай! Как будто он решил лететь и случайно попал под самолёт!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. О!

НИКОЛАЙ. Как под самолёт?

АНДРЕЙ. А так... Когда самолёт будет набирать скорость перед взлётом, подкрадёмся мы и кинем бездыханное тело под шасси!

НИКОЛАЙ. А почему обязательно в аэропорт?..

АНДРЕЙ. Потому что шасси только в аэропортах!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ (отхлёбывая из бутылки). Нет-нет... Аэропорт — это правильная тема, сейчас, если что там случается, особо не докапываются, как и что, дело понятное, аэропорт!.. По-быстрому всё замнут, чтобы население не волновать... Аэропорт — это хорошо, едем!

НИКОЛАЙ. Но как?! Вы что?! Это далеко... я устал, и потом там... как?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Давай так! Сейчас никто не стонет, а просто молча и скромно делает нужную всем работу! В конце концов, все мы — виноваты, все! Поэтому, давай без стонов, взял и понёс!.. (Подходит к телу.)

НИКОЛАЙ. За что нам это всё?..

АНДРЕЙ. Наверное, ни за что... потому что так ещё страшнее и поучительнее, когда ни за что...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. За что, ни за что... Нельзя задаваться такими вопросами... Это самое худшее, даже страшнее вот этого (кивает на труп). Главное, ведь это как ко всему относиться... Мне кажется, степень саморазрушения зависит именно от этого... Ну ладно, простой физический труд поставит всё на свои места, и мы вернёмся к нормальной жизни!

Игорь Игоревич, Андрей и Николай берут тело и уходят.

Сцена третья

Скамейка перед входом в здание аэропорта. На скамейке сидит мужчина, одетый точь-в-точь как труп, да и внешне он очень похож на мертвеца — синий, спит так, как будто совсем устал от жизни, — без традиционного для спящих вдоха-выдоха и без тревоги-радости на лице, что означает полное отсутствие экшна во сне спящего. В руках этот пассажир крепко сжимает газету, за чтением которой его, видимо, и настиг Морфей. Мимо скамейки то и дело снуют многочисленные входящие-выходящие пассажиры с чемоданами. Неожиданно из однообразной толпы механически передвигающихся людей выступает необычная делегация — это Андрей, Игорь Игоревич и Николай. Вместо багажа они несут «братика». Подойдя к скамейке «непростые пассажиры» осторожно усаживают неживое тело рядом с уснувшим мужчиной.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Изрядно его накормили, прежде чем убить...

НИКОЛАЙ. Я больше не могу...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Тихо, тихо, тихо... Сейчас передохнём — и на полосу, на взлётную полосу, здесь же самолёты не летают, кто его здесь переедет — разве что аварийная посадка, но это можно знаете сколько прождать? Что ж нам тут, мавзолей устраивать?..

НИКОЛАЙ. Я больше не могу... без меня...

АНДРЕЙ. Нет, ну, как, — мы его не осилим одни...

НИКОЛАЙ. Попросите помочь кого-нибудь... попросите, а я здесь вас подожду...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Кого, кого мы попросим, — сейчас столько жестоких людей, никто не поможет! Никто не поможет... кинуть его под самолёт...

АНДРЕЙ. Никто не поможет ближнему своему...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Как часто вы слышите слово «добрый»?! Когда сейчас говорят о человеке... «добрый», а?.. Сейчас никто не говорит... «добрый»... говорят — «целеустремлённый», «решительный», «интеллигентный», «деловой», но никто не говорит — «добрый»!..

Всё это время сзади скамейки стоял маленький мальчик и ел мороженку «Макфлури» с кусочками экзотических фруктов. Никто и не заметил бы его, если б мальчик не осмелел и сам не заговорил со взрослыми дядями, размышляющими о доброте.

МАЛЬЧИК. Я могу помочь!

АНДРЕЙ, ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да?!

НИКОЛАЙ. Ну, вот, вам поможет мальчик, а я посижу здесь...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Подожди, подожди... мальчик, а ну-ка иди сюда!

Игорь Игоревич отодвигает труп к спящему пассажиру, усаживает мальчика на скамейку.

МАЛЬЧИК. Я могу вам помочь, только если вы ответите на мой вопрос...

АНДРЕЙ. Интересно... (дразнит мальчика)... «если ответите»! А ты знаешь, сколько весит этот дядя? Мы его тащили втроём! Три взрослых мужика еле допёрли его до этой скамейки! И ты собираешься помочь нам дотащить его до взлётной полосы?!

МАЛЬЧИК. Я помогу, несмотря ни на что, но только если ответите... хотя навряд ли вы сможете ответить!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Интересно, и что же ты хочешь у нас спросить?

НИКОЛАЙ. Да?

МАЛЬЧИК. В 1856 году известный русский пианист Антон Рубинштейн гастролировал по Европе. Любая страна, где играл Антон Рубинштейн, оказывала ему всевозможные почести и в буквальном смысле слова боготворила великого музыканта. Когда же тур окончился, Антон Рубинштейн поехал обратно в Россию. Но на самой таможне вдруг выясняется, что у пианиста нет паспорта, он потерял его, где — уже и сам не помнил, — ведь никто в европейских государствах давно не спрашивал у Антона Рубинштейна паспорт, все и так знали его в лицо, — настолько он был популярен. Но на Российской таможне у него всё-таки попросили предъявить документы. Со свойственной великому пианисту галантностью и всё же с небольшой капелькой снобизма Антон Рубинштейн сказал полицейскому на таможне, что он — Антон Рубинштейн, а паспорта у него нет. При этом музыкант изящно скривил губки в улыбке, точно такой же, которая озаряла его измученное партитурами лицо на многочисленных фотографиях в газетах. Наверное, Антон Рубинштейн сделал это, чтобы полицейский поскорее узнал великого музыканта и пропустил обратно на родину. Когда через месяц Антон Рубинштейн очнулся в тюремной камере, он не сразу вспомнил, что же с ним произошло в тот памятный вечер, в день возвращения его на родину. Оказывается, полицейский, досмотр которого должен был пройти пианист, не только не читал газеты, но ещё и неважно относился к фамилиям типа Рубинштейн. Хотя, в принципе, полицейский действовал согласно букве закона — он арестовал гражданина, пытавшегося без документов проникнуть на территорию России. И Антон Рубинштейн знал об этой жестокой правоте полицейского. С другой стороны, Антон Рубинштейн по-прежнему знал, что он — Антон Рубинштейн, поэтому он впал в депрессию... Тянулись долгие дни заточения. Великий пианист с мировым именем был вне себя от ярости, вот-вот должен был решиться вопрос об этапированнии никому не известного нелегала в кандалах в Сибирь. Но каким-то образом царская семья прознала, что прославленный русский пианист Антон Рубинштейн томится в каземате за попытку незаконного въезда на родину. Высочайшей милостью было написано письмо на имя Начальника Тюрьмы, где уже больше месяца сидел великий музыкант, с настоятельной просьбой немедленно отпустить гения. Начальник Тюрьмы был очень недоволен, прочитав эту депешу. С одной стороны, он понимал, что действует по закону, арестовав гражданина, пусть даже и Рубинштейна, но всё-таки без паспорта, с другой стороны, не подчиниться Царю Начальник Тюрьмы не мог. И Начальник Тюрьмы избрал третий, очень необычный ход. Он доверил судьбу уже очень ненавистного ему музыканта в руки своего пожилого Помощника. Начальник вызвал Рубинштейна и сказал: «Вот тут мне написали, что ты — великий пианист и тебя никак нельзя держать в моей тюрьме... но ведь паспорта-то у тебя нет, как я узнаю, что речь в письме идёт именно о тебе, и ты на самом деле пианист?!» Антон Рубинштейн гордо молчал. Он на личном опыте убедился, что будет себе же дороже вступать в полемику с таким жестоким принципиальным человеком. «Но я придумал, как узнать, что ты — пианист, — продолжал Начальник Тюрьмы, — сейчас тебя отведут в залу, где стоит фортепьяно, и ты сыграешь для моего Помощника, он в этих звуках разбирается и знает, что есть музыка. Так вот, если он доложит мне, что услышал, что ты пианист, я отпущу тебя, и ты станешь Антоном Рубинштейном, а если же нет, — идти тебе завтра в Сибирь в кандалах!» Помощник отвёл несчастного музыканта в залу, где стояло старое разваливающееся пианино. Антон Рубинштейн стоял перед инструментом и долго думал, потом что есть силы ударил по клавишам и не то чтобы заиграл, а просто окончательно надругался над и так уже измотанным неумелыми аккордами инструментом. Великий пианист не смог побороть свою злость и гордыню, Антон не захотел, как он про себя решил, унижаться перед жалкими людьми, поэтому из-под его пальцев раздавалась не музыка, а какая-то страшная безумная какофония. Пианист подпрыгивал и с силой ударял по клавишам; подпрыгивал и ударял, и так снова и снова, пока не прошёл час и он, подпрыгнув в очередной раз, упал, обессилев, на инструмент. Старый Помощник Начальника Тюрьмы подошёл к безумцу и осторожно, так, чтобы никоим образом не разволновать вконец издёрганного человека, погладил Антона по голове. Пожилой Помощник знал, что от его решения зависит судьба человека; пожилой Помощник знал музыку; пожилой Помощник знал, что только что звучала не музыка, а беспомощный хаотичный набор нот. Вот сколько всего знал пожилой Помощник, но знание это не добавляло счастья в его жизнь. Антон Рубинштейн поднялся и пошёл вместе с Помощником в комнату Начальника. Невозможно передать, что чувствовал он по пути в эту комнату. Вся жизнь, включая победоносный тур по Европе, пронеслась в эти мгновения перед внутренним взглядом заключённого... «Ну, что, — спросил строгий Начальник своего Помощника, — что услышал ты — музыку или страшную безумную какофонию?» — «Музыку...» — тихо ответил помощник... Во второй раз спросил Начальник своего пожилого Помощника: «Что услышал ты — беспомощный хаотичный набор нот или музыку?» — «Музыку», — чуть громче ответил Помощник. «В третий раз тебя спрашиваю — что услышал ты от него?!!» — «Музыку!» — уверенно и громко отвечал пожилой Помощник... В тот же день Антон Рубинштейн был признан Антоном Рубинштейном, выпущен и отправлен на лечение в Карловы Вары... Но почему пожилой Помощник признал его нервный срыв музыкой — из жалости или он знал, что перед ним великий пианист, который просто не захотел играть?! Вот на какой вопрос хочу получить я ответ...

АНДРЕЙ. А не пойти ли тебе на хуй, мальчик, мы сами дотащим!

Не говоря ни слова, дабы не унижать себя ещё больше перед взрослыми невежами, мальчик уходит. Игорь Игоревич встаёт со скамейки.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Так, надо пойти глянуть, как его безопаснее протащить на полосу... и рейс выбрать, под какой его пхать... Когда тут чё летает...

АНДРЕЙ. Да, надо выбрать маршрут, а то так с ним тыкаться будет тяжело...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Николай, Николай! (Дёргает Николая, который всё ещё находится под впечатлением рассказа мальчика.) Коля-а-а-а!

НИКОЛАЙ. А?!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Посиди здесь, покарауль его, мы сейчас!

НИКОЛАЙ. Хорошо...

Игорь Игоревич и Андрей уходят на разведку. На скамейке остаётся Николай, труп и похожий на труп пассажир. Николай вдруг очухивается, начинает встревоженно елозить, как будто что-то ищет. Вдруг его взгляд останавливается на газете заснувшего пассажира, которую тот держит в руках. Николай вырывает газету из рук спящего, достаёт из своего кармана ручку, начинает писать, произнося вслух текст своего вдруг нахлынувшего письма. Уснувший пассажир скатывается на скамейку, по инерции скатывается и прислонённый к нему труп. Труп падает перед скамейкой, спящий же вовремя тормозит своё падение, съёживается в полудреме, снова удобно устраивается, продолжает спать. Николай, не замечая этого, продолжает писать и бормотать.

Мама-мама... Сашка вернулся... вернулся... и если сложится... удачно... он снова уедет... наконец уедет...

К скамейке подходит женщина-афроамериканка в деловом костюме синего цвета в белую полосочку. Женщина явно нервничает, садится на скамейку, закрывает глаза, тихо плачет.

У меня всё нормально... нормально, насколько это может быть... нормально... не так, чтобы как вы с папой планировали, но нормально... плохо, но всё же получше... получше, чем у Сашки... для вас это, наверное, новость, но вот так сложилась жизнь, вы думали, что поставили на правильную лошадку — на Сашку...

Наконец Николай обращает внимание на всхлипывающую уже достаточно громко афроамериканку. Он долго смотрит на неё, не пишет и не бормочет.

АФРОАМЕРИКАНКА. Я вам мешаю?..

НИКОЛАЙ. Ха!.. (О чём-то задумывается, молчит, смотрит как бы сквозь женщину.) Не-е-ет...

АФРОАМЕРИКАНКА. Просто у меня сейчас... сейчас мой рейс... мне лететь... а я не могу... мне страшно... но если не полететь, я... я лишусь всего... это мой последний шанс... у меня работа, чтобы работать, я должна лететь... моя работа связана с перелётами, а как, если я не могу... может, если я выговорю свой страх, мне станет легче...

НИКОЛАЙ. Да-а-а-а-а-а...

АФРОАМЕРИКАНКА. Я выговорюсь, если я выговорюсь... прямо здесь, я вам не помешаю?

НИКОЛАЙ. Не-е-ет...

Афроамериканка начинает выговаривать свой страх, а Николай продолжает писать письмо, проговаривая его вслух. Их фразы накладываются друг на друга так, что в какой-то момент становится непонятно, кто пишет письмо, а кто проговаривает свой страх.

...вы поставили не на того сына... все эти шёпоты вечером в кровати о том, как растут ваши дети, и какой Коленька дурной, я никогда не думала, что наш сын будет такой, никогда-никогда... никогда не говори никогда, мама... был такой фильм, мама, из вашей молодости, такой фильм... у меня сейчас не жизнь, а кино, а у вас не кино, а жизнь, на детей лучше не ставить... мама... койка ведь не ипподром, даже в первый год замужества!.. Надо позволять себе шалости... буйности, чудить... до свадьбы надо позволять себе чудить, тогда после свадьбы будешь чувствовать себя хорошо, таким спокойным конезаводчиком, а не участником родео! Вы с папой ничего такого не позволяли себе до свадьбы, не позволяли — не позволяли, я же знаю... вот у вас после и началось... родео, и в итоге — страх!.. Да, мама, если до свадьбы вести жизнь лупана, после начинаются страхи, ведь жизнь с живым человеком, когда всё в диковинку, — это пещера ужаса! Ты боишься мужа — что выкинет он в эту ночь, какую грязную прихоть придётся удовлетворять... боишься, потому что раньше не занималась этим, и он боится, думает, какая грязная прихоть придёт мне на ум в эту ночь, боится, потому что раньше она к нему не приходила, а страх-то, мама, страх-то передаётся по наследству, да... Я всего боялся, с детства всего боялся из-за вас с папой, ваш страх передался мне, да-а-а-а... и не надо спорить... жестокие слова, но я не могу не сказать их тебе, потому что кому, как не матери, об этом говорить?! С детства ты приучила меня с детства говорить с тобой, но никак не с чужими, обо всём личном — только маме, о каникулах, о девочках, о желаниях — всё маме, если узнает чужой, что-то будет! А что?! Что будет, кому до нас было дело?! Что, кто считывает мой геном, генокод, что?! Что могло случиться, если б я рассказал другу, что поеду летом на море?! Нет, ты меня учила, зачем ему об этом говорить, ведь он узнает, что ты поедешь на море! Ну и что?! Как что? А он, может, не поедет на море, а ему хочется, ты поедешь, и он будет тебе завидовать и потом исподтишка сделает тебе пакость! Ненавижу! Ненавижу все эти мысли и советы! Ненавижу, ты научила меня верить, что в этом во всём есть смысл!..

АФРОАМЕРИКАНКА. Понимаете, мне важно самой понять, чего я боюсь... Когда самолёт взлетает, сразу наступает такое чувство, как... я не знаю, как-то и рёбра приподнимаются, и все внутренности начинают свободно... им слишком свободно... там, внутри тела... такое же в лифте происходит, когда он резко стартует, но в лифте-то это на секунды, а тут на часы... причём меня не тошнит, голова не болит... никакой боли вообще... только панический страх... небо за окном, и ты уже на небе, но вместе с телом... в этом, наверное, есть что-то ненормальное... если без тела... тогда не было бы такого страха, наверное, это тело сопротивляется, что его забрасывают в небо... у меня от одной мысли, что сейчас я окажусь там, холодеют руки... тут, на земле, тут ещё можно храбриться, забивать себе голову, что всё будет хорошо... но, когда ты уже там, и это чувство подкатывает... когда самолёт отрывается от земли... когда нет под ногами, ничего нет, ничего, кроме коврика на полу и под ним... пустота... когда там, то всё... там уже никто не поможет... помочь могут здесь, а там... там кто? А если надеяться только на себя, то как быть там?.. Хотя мне и здесь никто не помог, психиатр сказал, попробуйте сочинить юмористический стих о вашем страхе, относитесь к этому спокойно, вы не уникальны, и ваш страх не уникален... Ну и что?! Мне-то на данный момент всё равно — уникальна я или нет!!! Мне страшно, даже если я самая типичная в этот момент! Страшно! И стих... какой стих — я сочинила сто стихов, но все они получились не про страх, и мне стало ещё страшней, мне стало страшно перед сном, потому что я посмеялась, посмеялась, когда писала стих, и подумала, а что, если чувство, что ты в самолёте, который отрывается от земли, что, если это чувство будет с тобой и на земле, даже, допустим, перед сном, за обедом... что, если с посадкой оно не пройдёт. Я подумала, и мне стало ещё страшней, а он сказал, не думайте о таком, возьмите себя в руки, просто выговаривайтесь и не думайте... меня очень интересует механизм вот этого — «возьмите себя в руки»!.. Как это, как это можно взять себя в руки, так, чтобы успокоиться, а?! Мама мне всегда говорила, успокойся, возьми себя в руки, а как?! Как?! Кто мне расшифрует?! Ненавижу все эти советы! Что это значит?! Успокоиться — значит поверить, что в моих мыслях нет смысла! Во всём этом нет смысла!..

Где-то ещё на середине этой групповой терапии к скамейке сзади подошли Игорь Игоревич и Андрей. Они осторожно, так, чтобы не привлечь внимания афроамериканки, взяли спящего мужчину за плечи, резким рывком вытянули со скамейки и поволокли по разведанному маршруту на взлётную полосу. Всё это было проделано с такой необыкновенной спецназовской ловкостью, что никто на скамейке и не заметил исчезновения соседа. Когда же афроамериканка выговорилась, Николай осознал, что письмо вполне можно считать законченным, и поэтому замолчал. Они затихли в одну и ту же секунду, но никто из них не придал этому значения, так как афроамериканка думала, что Николай её слушает и полемизирует с ней, а Николай вообще не догадывался, что с ним кто-то разговаривает.

АФРОАМЕРИКАНКА. Спасибо...

НИКОЛАЙ. А?..

АФРОАМЕРИКАНКА. Спасибо вам за всё...

НИКОЛАЙ. А-а-а-а-а...

АФРОАМЕРИКАНКА. Я думаю, вы тоже в чём-то правы...

НИКОЛАЙ. Я тоже так думаю, иначе мне было бы совсем тяжело...

АФРОАМЕРИКАНКА. Я не знаю, может... может, всё это... все мои страхи, всё это из-за работы...

НИКОЛАЙ. Не думаю...

АФРОАМЕРИКАНКА. Может быть, я не должна заниматься этим...

НИКОЛАЙ. Но вы же работаете за деньги?

АФРОАМЕРИКАНКА. Да, конечно...

НИКОЛАЙ. Точно за деньги или за деньги и по убеждению?

АФРОАМЕРИКАНКА. Нет... только за деньги...

НИКОЛАЙ. Понимаете, я хочу, чтобы вы разобрались... ведь здесь можно ошибаться... Давайте разберёмся... давайте так... А не было у вас такой ситуации — к вам подходит ваш начальник и говорит: знаешь, этот месяц придётся поработать бесплатно, или, понимаешь, зарплату выплатят не вовремя, потерпи, а ты соглашаешься и работаешь... работаешь, несмотря ни на что... не бывало такого?

АФРОАМЕРИКАНКА. Нет...

НИКОЛАЙ. Точно?..

АФРОАМЕРИКАНКА. Да...

НИКОЛАЙ. И вы не получаете никакого удовольствия? Там, типа, что вот сделали и рады — такое чувство, знаете, как иногда говорят, я живу своей работой! Нет? Только деньги?

АФРОАМЕРИКАНКА. Никакого удовольствия, только деньги!

НИКОЛАЙ. Это вас и должно спасти...

АФРОАМЕРИКАНКА. Да?.. Правда?

НИКОЛАЙ. Конечно! Понимаете, одно дело — вера, убеждения, а другое — деньги, такой пустяк... За деньги, если вы и вправду что-то делаете за деньги... за деньги можно делать всё... даже работать палачом... это не страшно... и проблемы никакой не должно быть... Я не думаю, что всё это с вами из-за работы...

АФРОАМЕРИКАНКА. А я хотела... хотела послать эту работу!..

НИКОЛАЙ. Не стоит... все работы хороши, я вам больше скажу... вот я, у меня тоже были проблемы, и я тоже, как вы, решил, что это из-за работы, я бросил работать, и что?! Проблем стало ещё больше, потому что ещё больше стало времени, чтобы задумываться о них... Ни к чему хорошему это не привело, пришлось пойти учиться, чтобы вообще не думать!..

АФРОАМЕРИКАНКА. Вы добрый...

НИКОЛАЙ. Нет, вы ошибаетесь...

АФРОАМЕРИКАНКА. Нет, вы добрый, я же вижу...

НИКОЛАЙ. Вы ничего не путаете, может, вместо слова «добрый» вы хотели сказать решительный, деловой... целеустремлённый?..

АФРОАМЕРИКАНКА. Нет, я хотела сказать, что вы добрый... прежде всего вы добрый! Да, да, да, не спорьте...

НИКОЛАЙ. Добрый... Хорошо... Я добрый... добрый и целеустремлённый — у меня есть цель, я должен избавиться вот от него... (Пинает тело, валяющееся перед скамейкой.) У меня есть цель, и я к ней устремлён...

АФРОАМЕРИКАНКА. Но это не мешает вам быть добрым, да... я же вижу...

В этот момент к скамейке нагло-деловито подходит мужчина, которого можно описать одним словом — мачо. Ко всем смыслам, которое несёт в себе это короткое мерзкое слово, этот мужчина прибавил ещё одно — мачо, это тот, от кого резко пахнет сладким японским парфюмом, типа Исси Миаки.

МАЧО. Ты чё здесь делаешь, чучело?! У тебя уже регистрацию объявили!..

АФРОАМЕРИКАНКА. Не ори на меня, не ори на меня, ты понял, ты!

МАЧО. А это кто?!

АФРОАМЕРИКАНКА. Не твоё дело!

МАЧО. Я тебя спрашиваю, кто это?!

АФРОАМЕРИКАНКА. Отстань от него, он просто прохожий!

МАЧО. Прохожие проходят, а этот сидит и треплется с тобой! Ты кто, э?

Мачо пинает Николая по ботинку, Николай делает вид, что всё в порядке и никто ни о чём его не спрашивает, — типичная реакция на хамство никогда не дравшихся людей.

АФРОАМЕРИКАНКА. Отстань от него, понял, если б не он, я бы вообще уже свалила, понял, и летай тогда сам, понял!

МАЧО. Чего?!!

АФРОАМЕРИКАНКА. Того!!!

МАЧО. Так, ну-ка, парень...

АФРОАМЕРИКАНКА. Отстань от него, я сказала! Этот человек, этот человек объяснил мне всё, понял!! Я готова, понял! Я готова лететь, но, если ты не отстанешь от него, я выблюю всё прямо тут, на тебя, и глотай тогда сам, понял! Глотай и вези свои вонючие резиновые шарики-контейнеры!!!

МАЧО. Ты чё, ты чё орёшь...

Мачо нервно озирается, резко подмигивает Николаю, которого, кстати, по-прежнему абсолютно не волнует грубый тон работодателя афроамериканки.

АФРОАМЕРИКАНКА. Я тебя предупредила, ты меня знаешь, ещё хоть слово...

МАЧО. Да ты..

АФРОАМЕРИКАНКА. Одно слово, и всё!! Я всё брошу, ты понял!!!

Мачо, скрипя зубами, молчит, разводит руками, афроамериканка собирается уходить.

АФРОАМЕРИКАНКА. Ещё раз спасибо вам за всё!

НИКОЛАЙ. Да... пожалуйста...

АФРОАМЕРИКАНКА. Не знаю, как я себя сейчас буду чувствовать... там... в небе... но хотя бы первые полчаса... первые полчаса я буду думать о вас, и мне будет не так страшно... до свидания...

НИКОЛАЙ. Да... всего хорошего вам...

Афроамериканка нервно зыркает на мачо, уходит. Мачо медленно подходит к Николаю, наклоняется прямо к его лицу, начинает медленно, нараспев произносить слова, похожие на заклинания шамана, который кодирует своего собеседника нужной информацией.

МАЧО. Когда я служил на Кубе — я служил на Кубе, я был водителем машин, больших грузовых машин, которые развозили ракеты с атомными боеголовками, когда я служил на Кубе, я развозил ракеты с атомными боеголовками, а после отбоя я ездил к кубинским женщинам в посёлок, они отдавались нам за цветные тесёмочки, метр тесёмочек — час, два метра — два часа. Когда я после отбоя набирал тесёмочки и ехал к кубинским женщинам в посёлок, чтобы они мне отдались, я брал машину, на которой до отбоя развозил по Острову свободы атомные боеголовки, развозил, вихляя, чтобы со спутника не смогли вычислить местонахождение атомных боеголовок, которыми кишел Остров свободы. Когда же я ездил в посёлок, мне опять нужно было вихлять, потому что, даже несмотря на то, что дорога лежала по прямой, в кузове у меня было полно атомных боеголовок, и я ехал, вихляя, по прямой, через джунгли — я ехал по прямой, вихляя, через джунгли, к кубинским женщинам с тесёмочкой после отбоя и представлял, как они будут мне отдаваться, и об кузов тамтамами стучались боеголовки, потому что машины на ночь не разгружали, ведь вдруг ночью их бы пришлось поперемещать, вихляя, по Острову свободы, чтобы не засекли спутники. Я ехал и давил пальмы, образовывая новые просеки в кубинских джунглях, а на следующий день там вырастали новые пальмы, и мне снова приходилось продираться сквозь джунгли с моими тесёмочками и атомными боеголовками, и когда я приезжал в посёлок, я разряжал боеголовки на все пятнадцать метров моих тесёмочек, и кубинские дети просили у меня порулить грузовиком, пока я разряжался с их маммами...

НИКОЛАЙ (бормочет как заворожённый). Мма... мма... мми...

МАЧО. ...и я разрешал кубинским детям порулить моим грузовиком с атомными боеголовками, и пока кто-то чужой давил моим грузовиком пальмы, образовывая новые просеки в кубинских джунглях, я образовывал новые просеки в кубинских маммах, и одну из таких мамм я привёз с собой...

Неожиданно Николай выходит из ступора.

НИКОЛАЙ. А дети?..

МАЧО. Что дети?

НИКОЛАЙ. Ну, когда вы давали им порулить... вы им объясняли, что надо вихлять, иначе спутники засекут, ведь в конечном счёте, я слышал, Карибский кризис... спутники, американские спутники засекли атомные боеголовки на Острове свободы, это, наверное, потому, что вы забывали объяснять детям, что надо вихлять?..

МАЧО. Ты не видел нас... а мы... тебя... понял?!

НИКОЛАЙ. Да!

МАЧО. Да... я всё вижу... да...

Мачо медленно, не отводя глаз от Николая, поднимает свою голову и удаляется в здание аэропорта. И даже когда мачо совсем исчез, Николаю всё равно казалось, что глаза мачо остались здесь, напротив его, Николая, головы. Поэтому Николай начал вести себя так, чтобы глаза мачо не усмотрели в его поведении того, что могло бы вернуть всего мачо обратно к скамейке, — Николай начал притворяться, что ничего не видит вообще. В момент наибольшего притворства Николая сзади к скамейке подходят Игорь Игоревич и Андрей. Счастливые от того, что, наконец, избавились от мешавшего им тела, они вдруг остановились, перемигнулись и стали подкрадываться к Николаю, чтобы чисто по-дружески напугать странно съёжившегося приятеля. Подкравшись сзади к Николаю, Игорь Игоревич и Андрей одновременно хлопают по плечам приятеля, кричат.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ, АНДРЕЙ. Ха!

Николай никак не реагирует на это, по-прежнему притворяясь слепым; Игорь Игоревич и Андрей смеются, облокачиваются на спинку скамейки, одновременно замечают валяющееся перед ногами Николая тело, кричат точно так же, как и в первый раз, но уже с другой, абсолютно искренней интонацией животного испуга.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ, АНДРЕЙ. Ха!

Андрей закрывает глаза, стекает по спинке скамейки, Игорь Игоревич обходит скамейку, наклоняется к телу.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Коля-Коля, что ж ты нас не предупредил... мы же не того киданули...

НИКОЛАЙ. Предупредил — о чём предупредил?

АНДРЕЙ. Как о чём? Ты не видел, что ли, как мы его вытащили?

НИКОЛАЙ. Ничего не видел, я и сейчас плохо вижу... вот тебя совсем не вижу, Игоря Игоревича так... смутно...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да... история...

НИКОЛАЙ. А что, вы кого-то уже?..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Кого-то уже, только вот кого?! Этот-то — наш! Я точно знаю!

АНДРЕЙ. А почему же мы того выкинули?!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Потому что он сидел так же, как мы нашего оставили, — больше ведь никто так не сидел!

АНДРЕЙ. Никто... подожди, я запутался, ведь он был точно, как этот, и одежда, и лицо... синее... это точно наш?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ (щупает пульс у тела трупа). Не знаю, этот — точно труп, значит, наш... Короче, что щас-то делать?! Может, хотя, нет... так хрустнуло, тот теперь тоже... труп... давайте и этого туда подкинем, какая теперь разница, будет как будто вдвоём они пошли и попали под самолёт!..

АНДРЕЙ. Вдвоём!.. Я устал, это, в конце концов, стресс! Не каждый день, знаете ли, тела под самолёты подкидывать приходится!..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Давай отдохнём!

АНДРЕЙ. Давай...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Давай отдохнём... оба слюнявые, как из одной пробирки!.. Этот устал, тот устал... все устали... Мог бы ведь отвлечься... сидел трещал с кем-то... Кто хоть она?!

НИКОЛАЙ. Что?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Что!.. Что за женщина тут сидела?!

НИКОЛАЙ. А-а-а... Стюардесса...

Николай озирается, как будто боится, что его кто-то подслушивает. В этот момент газета, между строк которой он писал письмо, падает на тело. Николай продолжает шептать.

Боялась... боялась лететь... я её подбодрял...

АНДРЕЙ. Молодец, чужим людям всё готов сделать...

НИКОЛАЙ. Да!..

АНДРЕЙ. Щас потащишь — да! А я буду сидеть, с чёрными женщинами трепаться об их чёрной жизни!..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ладно... ладно, други... отдохните, нам понадобятся силы!

Труп начинает двигаться, поднимает голову, привстаёт.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Этот ещё тяжелее, чем тот, втроём потащим...

ТРУП. Неправда... я легче...

Игорь Игоревич, Андрей и прозревший Николай одновременно кричат.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ, АНДРЕЙ, НИКОЛАЙ. А-а-а!!!

Труп усаживается на скамейку, крик не стихает, труп ждёт, когда ребята успокоятся, молчит, хихикает себе под нос.

ТРУП. Ну, что, может, хватит?

АНДРЕЙ. Он жив-жив-жив! Он — жив! А-а-а-а!!!

ТРУП (протягивает Николаю газету). Ваше?

НИКОЛАЙ (перестаёт кричать). Да... спасибо...

ТРУП. Поаккуратнее надо... там всё-таки личное...

АНДРЕЙ. Может, это тот, а мы выкинули нашего?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Нет... нет... это наш...

Все вдруг окунаются в беззвучный ужас — каждый тихо пугается чего-то своего, личного, встретившись вот так с трупом.

ТРУП. Ваш-ваш... да, Игорёк?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да... папа...

НИКОЛАЙ. Как... папа, а как же...

АНДРЕЙ. М-да...

ТРУП. Доигрался?..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Папа, прости, папа, я не знал, что делать, как в таком случае поступают...

ТРУП. Конечно, проще всего мёртвого отца под линолеум закатать... Где ты хоть жил-то?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Я квартиру снял, а нашу этим сдал... ребятам...

ПАПА. Ребятам... а они в чём виноваты?!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Я думал, они тебя не найдут, зачем они ремонт начали делать?! Никто их не просил!!!

ПАПА. Ох, Игорёк...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Я думал... думал так всё устаканится... сам я не мог там жить, с тобой...

ПАПА. Что за время пришло? Вот в чём-то вы глотку рвёте, — самостоятельные! А как до дела настоящего дойдёт, всё — в кусты! Ничего сами не можете! Вот сейчас, ты хоть понял, что с тобой произошло, а?!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Что... мне стыдно, папа... ну, хочешь, пойдём, я тебя предам земле?!

ПАПА. Да дурак ты! Я сам о себе позабочусь! С тобой что, я спросил, с тобой и вот с ними?!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А что? Это друзья...

АНДРЕЙ. Спасибо — друг...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А что такое... я так поступил... я не мог иначе, у меня так всё — импульс, и всё, а потом сам не знаю, почему так сделал!

ПАПА. Игорь... Игорь... сейчас ведь не о том, Игорь! Ведь вы все отъехали, все, втроём! Как вы ещё не допёрли-то! Тут даже и то мне подсказывать приходится, что за поколение!..

АНДРЕЙ. Подождите, уважаемый, вы что?! Совсем уже, что ли?!

ПАПА. Я-то — совсем, две недели как совсем, а вы — вот-вот...

АНДРЕЙ. Ага, конечно, щас-с!

ПАПА. Я с вами спорить не буду... вы просто спокойно вспомните, что с вами сегодня происходило, а?! И почему вы меня, мертвеца, слышите и видите, почему, — не догадываетесь? Потому что сами...

АНДРЕЙ. Сами с усами, папа! Не надо тут весь этот экзальтированный оккультизм разводить! Игорь Игоревич, что, вообще, происходит?! Как вы всё нам объясните?! Мы кого под шасси выкидывали?! И что здесь делает ваш батенька?!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Он здесь... я не знаю, но ещё недавно он был... вернее, его уже не было... совсем недавно...

ПАПА. Мальчик к вам приходил?

АНДРЕЙ. Ну, допустим...

ПАПА. Вопрос задавал... надо было отвечать, когда такой мальчик спрашивал... сами виноваты...

АНДРЕЙ. Да кто он такой, — сфинкс, что ли?!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да, действительно!..

ПАПА. Ладно... мне с вами тут некогда, пока вы допрёте... я и так задержался...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Задержался?

ПАПА. Задержался, сынок... сначала ты меня замуровал... потом таскали меня, придурки, щас хоть всё, — я свободен, могу сам о себе позаботиться...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А как?

ПАПА. Как... пойду в самолёт... он же в небо летит... мне туда и надо, щас-то — через две недели — за мной никто сам не прилетит, поздно, придётся самому до неба добираться, и всё из-за тебя, сынок...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А мы?.. Нам как, в смысле, куда? Что делать-то...

ПАПА. Можете со мной...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А билеты?

ПАПА. Ты чё, ты не понял, придурок?! Всё — теперь можно без билетов, по особой льготе и в кино, и в солярий!

АНДРЕЙ. Здорово...

ПАПА. Здорово, только смысла теперь в этом нет... впрочем, это же было и в жизни... я когда рос, так женщин хотел, а когда вырос — они мне разонравились... казалось бы, всё готово — аппарат, возраст, социально приемлемый для половых актов, а уже не то, пропало желание... да, ну что, кто со мной?

АНДРЕЙ. Я остаюсь... мне никуда не нужно, я лучше тут... и вообще, всё гоны, — всё! Я никому не верю, вы чё, не-е-ет!..

НИКОЛАЙ. Я тоже...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Папа, ты там не говори, что я так тебя... под линолеум...

ПАПА. Да кому там какое дело, всё ведь от тебя зависит, тебе если стыдно — мучайся, а нет — живи... всё равно мучиться придётся, не от этого, так от другого, просто так легче... знать, что ты нигде ни при чём, но это непросто, очень непросто... Понимаешь, в принципе, пока мы живём, у нас есть право на всё... человек имеет право на всё... Просто многое зависит от того, как ты сам к этому относишься... ладно... Ты, я понял, с друзьями остаёшься?..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да, пожалуй...

ПАПА. Ну, гляди, я своё дело сделал, информацию довёл, а дальше сами...

Труп встаёт со скамейки, уходит. Андрей смеётся, глядя, как очень искренне Игорь Игоревич прощается с отцом. Николай ещё не понял, как вести себя в этой ситуации, поэтому просто улыбается.

НИКОЛАЙ. Подождите, я что-то не всосал — отец твой на что намекал щас, что мы как... трупы?

К скамейке подходит старичок, смотрит в упор на ребят, снимает шапку, что-то бормочет.

АНДРЕЙ. Да вы что, я же молодой!!! У меня кровь с молоком! У меня!..

Старичок не отвечает, как будто не слышит, вздыхает, надевает шапку, уходит.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да, в кино как-то это всё по-другому, как-то как событие, что ли... а тут, я даже ничего не почувствовал... не то что там боль или страх, а вообще ничего...

АНДРЕЙ. Подождите, бред какой-то, даже если так, когда мы успели-то? Что, нас кто-то убил? Или нас задавило? Как? Где? Никто ведь не помнит!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Вот именно... погибли и не заметили, потому что были увлечены... делом... знаете, такое выражение — сгорел на рабочем месте, такое обычно сослуживцы говорят, когда человек работает-работает, ничего не замечает... увлечённо так... несмотря ни на что... и дальше бы работал, если б добрые коллеги некролог не вывесили... на первом этаже... родного предприятия... на доске объявлений...

НИКОЛАЙ. Мы, наверное, на свадьбе умерли... я когда салат попробовал, мне сразу поплохело...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ага... только я салаты не ел... я вообще сегодня не ел...

АНДРЕЙ. Вы, Игорь Игоревич, молчали бы, уж вам-то с вашими привязанностями и удивляться, что вдруг отъехали!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ой, а вы что — лучше, что ли, ростомане сраные!

АНДРЕЙ. Да уж мы хотя бы не на системе!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ага...

НИКОЛАЙ. Ладно! Что щас вы будете диагнозы друг другу ставить?!

К скамейке подходят два милиционера. Один из милиционеров ест хот-дог. Игорь Игоревич, Андрей и Николай стихают, внимательно смотрят на людей в форме. Тот из милиционеров, кто ел хот-дог, оборачивается на сидящих друзей, долго смотрит им в глаза, неожиданно кривится, как будто увидел что-то отвратительное, выплёвывает откусанный хот-дог на землю, отворачивается, второй достаёт рацию.

2-й МИЛИЦИОНЕР. Гарвард, Гарвард, приём, Гарвард... Я — Кембридж, приём, Гарвард! Ситуация три пять перед входом в аэропорт, приём!.. Высылайте машину, приём... Трое, Гарвард, приём, трое, три товарища, приём... совсем никакие, нет, Гарвард, это ваши клиенты, мы таких не принимаем, нам за это не платят, ну всё — на западном фронте без перемен...

Второй милиционер подходит к первому, нежно вытирает кусочки еды с его скривлённых от омерзения губ.

Ну, что ты, Анатоль, совсем испачкался...

1-й МИЛИЦИОНЕР. Я не могу, Антон... не могу привыкнуть к этому ко всему...

2-й МИЛИЦИОНЕР (увлекает первого в здание аэропорта). Ну-ну-ну... пойдём, пойдём, я приведу тебя в порядок...

АНДРЕЙ. Так, нужно что-то делать, слышали, он вызвал машину, сейчас приедут и загребут нас...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Кинут в общую могилу, вместе с бомжами, никто и документов не проверит, сволочи!

НИКОЛАЙ. А у меня и нет документов... у меня только письмо... к маме...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ладно, други, ладно, надо найти выход... он должен быть... раз мы способны анализировать ситуацию, значит, вполне реально найти выход даже в нашем случае!..

АНДРЕЙ. Нет, ну, как так?!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Это не продуктивно! Ещё идеи?

НИКОЛАЙ. Слушайте, передвигаться же мы можем — давайте возьмём и уедем!..

АНДРЕЙ. Да, и везде нас будут принимать как трупов, не здесь, так где-нибудь ещё подберут и зароют...

НИКОЛАЙ. Тогда надо, я не знаю... спрятаться...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Куда ты спрячешься?! А за едой ходить, а девчонки — как жить-то теперь, если ты умер?! Никто ведь с тобой с трупом спать не будет, и на работу не возьмут!

АНДРЕЙ. И это мы ещё не вступали в контакт с потусторонними силами, нами ещё всерьёз не занялись!

НИКОЛАЙ. А ты думаешь, они есть?

АНДРЕЙ. Но мы же умерли... умерли и общаемся, значит, есть что-то такое... раз это всё с нами происходит... то, что мы раньше не знали, не чувствовали...

НИКОЛАЙ. Да?.. А я вот и сейчас ничего не чувствую... я имею в виду, нового ничего... я даже, когда меня девушка бросила, сразу так, после обиды, через день, ощутил, что вот она — новая жизнь, это, конечно, тоже ненадолго, но всё-таки было что-то новое в ощущении, а сейчас всё по-прежнему... всё как раньше...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Как раньше!..

АНДРЕЙ. Что?..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Смотрите, мы всё делаем, всё как раньше, правильно?.. значит, как и раньше, мы можем умереть, а раз так, значит, если мы, будучи мёртвыми, умрём, значит, следуя обратной логике, — оживём! Пока мы в сознании, надо срочно отъехать, чтобы вернуться обратно, к жизни!

АНДРЕЙ. Ну, не знаю... это уж слишком — два раза за один день... я могу не выдержать...

НИКОЛАЙ. И как это вы себе представляете?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Как? Ну, я не знаю, прыгнем под машину...

НИКОЛАЙ. Нет! Я против — под машину, это ж надо будет самому сделать этот роковой шаг... нет!.. Лучше как-нибудь, чтоб не страшно... чтобы за одну секунду, а машина, она ведь может не насмерть переехать...

АНДРЕЙ. Да и будем так кочевать на грани двух миров!..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Так, по-любому тогда надо валить отсюда, гоним домой, там решим, как убиться!

НИКОЛАЙ. Не знаю... а может, тоже на самолёт... в небо...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Я лично — пас, рановато как-то, я ещё недогулял...

АНДРЕЙ. И я многого ещё, так сказать, не попробовал... Банально, конечно, — избитая фраза, пошлая, но насколько верная... хотелось бы рискнуть...

НИКОЛАЙ. Ну, давайте... рискнём...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Не отчаивайтесь, други... В конце концов, у всех у нас высшее образование, что-нибудь придумаем!

Друзья встают со скамейки, уходят.

Сцена четвёртая

В центре комнаты, образуя круг, стоят Игорь Игоревич, Андрей и Николай. У каждого в руках нож.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Значит, я говорю: «Три-четыре, хоп» — и по кругу, то есть одновременно, на «хоп»... готовы?

НИКОЛАЙ. Стойте, стойте! Подождите!..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну что ещё-то, а?..

НИКОЛАЙ. На «три-четыре» или на «хоп»?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. На «хоп» тыкаем, а на «три-четыре» заносим руку, понятно?

НИКОЛАЙ. Да...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Готовы?

АНДРЕЙ, НИКОЛАЙ. Готовы, да...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Три-четыре...

Все трое заносят руки, готовятся ударить друг друга ножом.

НИКОЛАЙ. Стойте!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ой, ну!..

АНДРЕЙ. Ну что?! Что?! Что?!

НИКОЛАЙ. У меня нож... это, лезвие маленькое... короткое... и силы не так много... в руках... я вам живот, Игорь Игоревич, я не пропорю... боюсь, что не пропорю...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну, бей тогда в шею, в кадык...

НИКОЛАЙ. Это вы всё равно, я боюсь, мучиться будете...

АНДРЕЙ. О, а действительно, вдруг раны окажутся несмертельными... Лежать здесь, мучиться...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну, добьём друг друга, что вы как маленькие?!

НИКОЛАЙ. Ага, добьём, а если выживет только один? Кто добивать будет?! Я в себя тыкать не буду!.. Не-е-ет...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Нет, ну, стойте, кто выживет, он же оживёт, по нашему плану, ведь он оживёт, правильно? Оживёт и добьёт!

НИКОЛАЙ. Нет! Нет! Неправильно — кто выживет, он нас будет видеть как трупов, он если и добьёт нас, то это будет по той логике, по логике живых — измывательство над трупом, вот как это будет! Только здесь, сами мы можем убиться, чтобы ожить, да! Я в этом уверен!

АНДРЕЙ. Значит, надо, чтобы наверняка!.. Ножи тогда не годятся...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну, давайте по новой... заныли... что вы за люди... вроде мы одногодки, а как из разных измерений! Ткнул ножом, и всё, ой... ладно, с такими мыслями и вправду лучше не ножом... Только учтите — что-то в жизни надо будет вам поменять, когда оживём! Пока есть время, вы подумайте! Пора становиться твёрже, уверенней! А то, знаете, и оживать ни к чему!..

АНДРЕЙ. Как-то тогда надо придумать... что, если не нож?..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Может, из окна сиганём?

НИКОЛАЙ. Нет, это ведь опять же самому идти, прыгать, столько дум нахлынет, лучше чтоб кто-то... решили ведь, чтоб не сами, давайте держаться принципов...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Если бы все держались своих принципов, тогда бы и Джон Леннон был жив...

АНДРЕЙ. А может, задушимся?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да?

НИКОЛАЙ. Это неприятно... и вся комната в моче будет...

АНДРЕЙ. Потерпишь... А мочу... оживём — уборку сделаем, так и так порядок наводить... давайте — шарфы друг другу на шею и потянем, каждый за шарф другого...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну, я-то, допустим, любого из вас одолею, это не вопрос, а вот кто, допустим, достанется Николаю, кого он задушит?

НИКОЛАЙ. Я не уверен и предупреждаю об этом сразу, ножом было бы даже вернее...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Так, не годится! Думаем по новой! Что, что, что, думаем?

НИКОЛАЙ. Надо посмотреть, что здесь, в принципе, есть, чем мы можем убиться...

АНДРЕЙ. А что здесь? Что здесь есть, Игорь Игоревич?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да я не помню... мне знаете здесь как жилось... ночь ночевал и — по делам... здесь в основном папа хозяйничал...

АНДРЕЙ. Которого вы...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Который сам! Понятно! Сам! Я просто не захотел им заняться! Просто не захотел!

АНДРЕЙ. Да мы понимаем... что вы заводитесь...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Просто не захотел! Мы давно уже с ним договорились, как от него мама ушла, мы с ним договорились — каждый проживает свою жизнь! Вполне по-европейски, нормальная европейская семья! Каждый проживает свою жизнь! Мало ли что кто-то кого-то родил! Никто никому не мешает... не мешает жить и уж тем более умирать, понятно?!

АНДРЕЙ. Да какая теперь разница! Просто сами понимаете, подумать можно разное...

НИКОЛАЙ. Если б вы сразу нас в курс дела ввели...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ага, и стали бы вы тогда тут жить!..

НИКОЛАЙ. Нет...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну, вот... да и вообще, вы щас не о том, давайте оживём и тогда... так... а что, если газ!..

НИКОЛАЙ. Газ?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну конечно... Как я сразу не вспомнил... Газ... Здесь точно есть... Яичница по утрам, кофе перед сном... всё это точно было... так... (Выбегает в другую комнату, кричит.) Мы либо удушимся, либо взорвёмся... Щас комната заполнится газом, включим свет, или позвонит кто в дверь и — ба-бах! Так оживём, что во все выпуски новостей попадём!

НИКОЛАЙ. Давайте только дождёмся, чтобы само собой... сами не будем ничего включать, нажимать...

Игорь Игоревич возвращается.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А что — страшно?

НИКОЛАЙ. Нет... просто раз мы сами собой, не специально умерли... значит, и ожить нужно так же... случайно... (Садится за стол, достаёт ручку, газету, начинает что-то писать.)

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну, давай по-твоему... просто, сколько так прождём?.. Никто не знает, как это — долго? Травиться газом?

АНДРЕЙ. Я не знаю... как-то... нет опыта... не приобрёл...

Игорь Игоревич подходит сзади к Николаю, подсматривает за тем, что он пишет.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Последняя воля... или отсыл к мотивам самоубийства?..

Николай не обращает внимания, продолжает писать.

Интересно ожить и прочитать — почему это я самоубийством кончал? Или кто виноват, да? (Подглядывает, читает.) «Мама... Сашка... пока я мылся в ванной, Сашка отравился газом...» Может, не стоит родителей травмировать?

АНДРЕЙ. А они в курсе, хотя нет — в прошлый раз он меня в метро «убил»... несчастный случай, попал под состав...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. То есть как? А щас — кто этот, Сашка? Про кого он пишет?

АНДРЕЙ. Про меня...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да? А вы мне, помнится, анонсировали себя как Андрей — друзья-студенты Андрей и Николай, в поисках недорогой жилплощади... что вы имени своего стесняетесь?

АНДРЕЙ. Да нет, просто мы с ним играем...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Во что?

АНДРЕЙ. В друзей-студентов... а так мы братья...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да? А я гляжу, как похожи! Надо же, думаю, природа как людей одинаковых сводит... так иногда собака на хозяина как две капли воды похожа...

НИКОЛАЙ. А как пишется: «ми-азмы» или «ме-азмы»?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Через «и»!

АНДРЕЙ. Нет, через «е»!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да какая разница... Как слышится, так и пишется! Да... значит, вы как бы братья...

АНДРЕЙ. Почему как бы... самые настоящие... просто Николай... он немножко того, зациклен на идее, что нас не так воспитывали, меня любили больше, его меньше, меня всегда слушали, его игнорировали... в общем, всё в этом духе... Раньше это никому не мешало, он ныл, потом успокаивался, и никого это не интересовало... а потом он стал на людей уже бросаться, постоянная депрессия... мы сначала сами «полечились», но только хуже стало... я отвёл его к психологу, и нам посоветовали... ему посоветовали... писать письма посоветовали, где он как бы проговаривает конкретную причину своих неудач, свои обвинения, то есть кто в чём виноват и почему... то есть кто ему мешает жить...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. И что, он всё в таком духе и пишет?

АНДРЕЙ. Да... как я погибаю, пишет... всегда причём по-разному, я у него погибаю... он сообщает родителям — и успокаивается... они в курсе...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Интересно... то есть это как получается? Он пишет письма, и какой эффект?

АНДРЕЙ. Получается, что он избавляется от своих мертвецов... чтобы нормально жить... Всё, что вокруг нас происходит, — не имеет значения, пока мы не наделяем это каким-то смыслом... мы порой заставляем жить... жить в нашей голове то, что в конечном счёте нас и убьёт... любовь, предательство, ответственность — ничего нет, пока мы это не назовём, не оживим... просто надо вовремя... надо уметь вовремя расправляться с мёртвым телом...

НИКОЛАЙ (отрывается от письма). Мне ещё подсказали, что можно стих написать... написать стих, чтобы побороть страх... сегодня подсказали...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А что, вы думаете, поэзия и вправду может помочь?..

НИКОЛАЙ. Специалисты советуют...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. А в сексуальном плане у вас всё в порядке?

Этот вопрос Игорь Игоревич адресовал к Николаю, но тот снова с головой погрузился в своё письмо.

(К Андрею.) А в сексуальном плане у него всё в порядке?

АНДРЕЙ. Наверное...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Просто есть такое, как это сказать, чтобы не обидеть... ну, эффект поднятой ракетки — то есть это ты как бы поднял свою ракетку, а мяч никто не подаёт! У мужчин от этого всякое бывает... отдаётся в основном, кстати, на голову...

АНДРЕЙ. Да он спортом вообще не занимался... тут, наверное, другая причина...

НИКОЛАЙ (отрываясь от письма). Тихо...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Что такое?

НИКОЛАЙ. Тихо, подождите...

На лестнице раздаются шаги, кто-то медленно и устало или просто осторожно бредёт вверх по подъезду. Шаги стихают как раз напротив двери собравшихся взорваться друзей.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Наконец-то...

Молодые люди, не глядя друг на друга, берутся за руки, закрывают глаза. После долгой паузы раздаётся аккуратный стук в дверь. Все трое открывают глаза, молчат. Стук повторяется.

АНДРЕЙ. Ну, есть же звонок, в конце концов!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Кто там?

ГОЛОС ЗА ДВЕРЬЮ. Откройте, это я... Аркадий...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Какой Аркадий?..

АРКАДИЙ. Сосед... помните...

АНДРЕЙ. А-а-а, Аркадий... Аркадий, а что ж вы стучите, у нас звонок есть!

АРКАДИЙ. А я подумал — время позднее, вдруг спите, от звонка-то все проснутся, а от стука — только тот, кто ждёт!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну да, ну да... подождите, кто ждёт?!

АРКАДИЙ. А вот не вы... голос пониже у молодого человека, я подумал, вдруг он ждёт...

АНДРЕЙ. Вас здесь никто не ждёт! (Вполголоса.) Урод...

АРКАДИЙ. Да?.. Но ведь это тоже не вы...

Игорь Игоревич и Андрей оборачиваются на Николая.

НИКОЛАЙ. Что?!

АНДРЕЙ. Он что — к тебе?..

НИКОЛАЙ. Да вы чё?! Куда ко мне, зачем я щас ему!..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ (зажимает рукой рот Николая). Тихо! Тс-с-с-с... Аркадий, вы, наверное, к Николаю пришли, да?

АРКАДИЙ. Да... наверное... Хотя для меня имя не имеет значения...

АНДРЕЙ. Ну да, мы по супруге вашей поняли...

АРКАДИЙ. Супруга, кстати, со мной, так что всё по-честному... Откроете?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да, вы... вы только позвоните в дверь, Аркадий... А то Николай спит, его разбудить нужно... звонком...

АНДРЕЙ. Он только от звонка просыпается... Утром мы его так и будим, выбегаем за дверь и звоним...

АРКАДИЙ. Да?.. Хорошо...

Все замирают, ждут, надеются, что Аркадий наконец позвонит в дверь. Но почему-то снова раздаётся стук в дверь.

Ребята, а может, его не будить? Давайте, может, так...

АНДРЕЙ. Вы что, Аркадий, он же нам всё-таки друг, мы так не можем!..

АРКАДИЙ. Да... просто мне кажется, что в этом деле сюрприз может быть очень к месту!

Неожиданно Николай начинает кричать, ему пробуют зажать рот, но он выворачивается и продолжает кричать.

НИКОЛАЙ. Да ты чё, урод! Ты чё обо мне подумал, кто тебе повод давал так про меня думать! Я тебя урою! Ты понял?!

АРКАДИЙ. О, Николай проснулся... Откройте, ребята...

НИКОЛАЙ. Щас я тебе открою!

Игорь Игоревич хватает Николая, направляющегося к двери, Сашка-Андрей помогает ему успокоить брата.

Игорь Игоревич, вы его не знаете, это страшный человек, он со мною жить хочет!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Коля, тихо, успокойся, перетерпи! Оживём — вместе ему голову проломим...

АРКАДИЙ. Ребята... ре-бя-та, открой-те!..

АНДРЕЙ. А вы позвоните, мы хотим проверить — звонок работает?

АРКАДИЙ. Да?.. Сейчас... Только...

АНДРЕЙ. Ну, что — только?! Что?!

АРКАДИЙ. Может, мне уйти?.. Николай как-то не рад моему визиту...

АНДРЕЙ. Да вы что, он рад! Рад! Просто он огорчился, что вы в дверь не позвонили и ему пришлось просыпаться не так, как всегда...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Да, не от звонка... позвоните, Аркадий! Позвоните, и мы откроем!

АРКАДИЙ. А вы откройте, и я позвоню!

АНДРЕЙ. Почему вы всё делаете наоборот?! Что за манеры!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну правда, Аркадий, ну почему вы ломаетесь?

АРКАДИЙ. Просто... просто мне неприятно...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Что?!

АНДРЕЙ. Что вам неприятно?

АРКАДИЙ. Всё... мне всё неприятно, на чём настаивают... вот если бы Николай меня попросил...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ (вполголоса). Коля, Коля!..

НИКОЛАЙ. Не-е-е-ет!

АНДРЕЙ. Коля, давай, Коля, попроси его...

НИКОЛАЙ. Да, фу, да вы что?! Да пошёл он...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну, давай будем мучиться, ждать, а то бы прямо сейчас, а?! Ну, что тебе стоит?

АНДРЕЙ. Ну, Коля, ну?.. Может, удачно получится, и он тоже взорвётся, только мы-то оживём, а он отъедет!..

НИКОЛАЙ. Ладно...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Давай! (Громко.) Аркадий, вы слушаете?

АРКАДИЙ. Да... я... слушаю...

НИКОЛАЙ. Аркадий...

АРКАДИЙ. Да... Николай...

НИКОЛАЙ. Аркадий, я хочу, чтобы вы позвонили нам в дверь...

АРКАДИЙ. Да?..

НИКОЛАЙ. Да...

Возникает пауза, все ждут, что вот-вот Аркадий позвонит, и всё кончится.

АРКАДИЙ. А как... как ты этого хочешь, Николай?..

НИКОЛАЙ. Да, я щас!..

Игорь Игоревич дёргает за руку Николая, просит успокоиться.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Тихо-тихо...

НИКОЛАЙ. Он же издевается, я вообще не хочу так, от его рук, фу, пусть уж лучше кто-нибудь другой...

АНДРЕЙ. Кто к нам придёт, ты что?! Давай, давай скажи ему что-нибудь...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ты представь, представь, сейчас он взорвётся, давай... давай, кто, как не он, должен позвонить...

Николай успокаивается, молчит.

АРКАДИЙ. Ты молчишь... наверное, наверное, я приду потом...

НИКОЛАЙ. Нет! Нет, Аркадий, я хочу, я очень хочу, чтобы ты позвонил, позвонил и вошёл к нам... ко мне...

АРКАДИЙ. Коля?..

НИКОЛАЙ. Вошёл ко мне в комнату, и пускай ремонт, пускай всё так, что и ты занят, но ты женат и одинок, Аркадий, ты очень одинокий человек, я сразу это понял... я... я пожалею тебя, Аркадий, ведь простое, простое человеческое чувство, когда кто-то понимает, что до его мерзкой поганой жизни, до его стонов и нытья, до всего этого, от чего самого порой тошнит, до всего до этого кому-то есть дело, когда человек понимает это... он оживает... Я хочу, чтобы ты... чтобы мы... мы оба ожили... Аркадий... приди, Аркадий, приди к жизни!

Николай затихает. Все опять ожидают звонка, но почему-то никто не звонит.

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Аркадий? Аркадий вы ещё там?

АРКАДИЙ. Я... сейчас... я плачу... спасибо... спасибо вам, Николай, мне ещё никто так не открывал глаза...

АНДРЕЙ. Да-да... Давай звони...

АРКАДИЙ. Никто так не понимал меня, меня и всех нас...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ну, нажмёт он, а?..

АРКАДИЙ. Вы ведь мне... вы ведь мне прямо в точку попали... Я ради этих слов... я, наверное, всё ради этого делал, только не знал, что ради этого, а сейчас... сейчас понял...

Вдруг на лестничной площадке раздаётся лай.

Ой, вы никуда не уходите, я сейчас. Гиря, Гиря, вернись!!!

Аркадий убегает, Игорь Игоревич, Сашка-Андрей и Николай обречённо вздыхают.

АНДРЕЙ. Да что ж это, а?

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Ничего, ничего, ничего... главное, что, в принципе, мы уже травимся, так что...

НИКОЛАЙ. Погодите, а как он нас слышит?..

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Как? Ушами, как...

НИКОЛАЙ. Нет, ну, если мы мёртвые, — как он нас слышит, это ведь против правил...

АНДРЕЙ. Нет, ну...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Подожди, и вправду, как так?..

АНДРЕЙ. Нет, ну, может...

НИКОЛАЙ. Что? Скажешь, и он труп, и Гиря его, и все? Здесь что, все трупы?!

АНДРЕЙ. А, кстати, не исключено...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Нет-нет-нет, нельзя забываться, этак можно вообще, знаете, с такими мыслями... с такими мыслями люди геноцид устраивают, взрывы жилых домов... мы ещё с вами молодые — мы должны вовремя остановиться!

НИКОЛАЙ. Так, всё! Я открываю окна, надо выветрить газ, мы живы! Мы — живы!

Николай срывается к окну.

АНДРЕЙ. Так...

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ. Все! Все окна, Коля, все открывай!

В этот момент на лестнице раздаются шаги, к дверям кто-то подбегает.

АРКАДИЙ. Николай, Николай, я звоню тебе!

ИГОРЬ ИГОРЕВИЧ, НИКОЛАЙ, АНДРЕЙ. Нет! Не надо!!!

Раздаётся длинный звонок в дверь, комната и вместе с ней все её обитатели проваливаются в темноту. Звонок стихает, из темноты выходит афроамериканка-стюардесса.

АМЕРИКАНКА.

Изведав горечь укоризны,

Обид, ошибок, мелких драм,

Учитесь радоваться жизни,

Её обыденным дарам!

Рассвету...

МАЛЬЧИК-СФИНКС.

Взлёту журавлёнка,

ГИРЯ.

Речушке, моющей пески,

АРКАДИЙ.

Улыбке милого ребёнка,

МИЛИЦИОНЕРЫ.

Пожатью дружеской руки,

МАЧО.

Работе, сделанной как надо,

ТРУП.

Дороге, чтобы вдаль влекла,

ЖЕНИХ, НЕВЕСТА, ОТЕЦ НЕВЕСТЫ, МАТЬ НЕВЕСТЫ, ОТЕЦ ЖЕНИХА, СВИДЕТЕЛЬ, СВИДЕТЕЛЬНИЦА, ГОСТИ-МУЖЧИНЫ, ГОСТИ-ЖЕНЩИНЫ.

Летучей ласке снегопада,

Добру домашнего тепла.

АФРОАМЕРИКАНКА.

В ракете или же сквозь призмы,

Приблизясь к солнечным мирам,

Спешите радоваться жизни,

Её обыденным дарам!

Конец

ПЛЕННЫЕ ДУХИ

Сцена первая

Шахматово. Главное усадебное строение. Веранда. Дворовый парень, чисто одетый, отгоняет от блюдец с мёдом и вареньем вредных ос. У него длинные тонкие руки и длинные волосы — на солнце они переливаются, как мандариновая кожура. За столом сидит пожилая женщина в чёрном; перед ней в беспорядке, кое-где уголками запрокинувшись в блюдца с вареньем, лежат листы тонкой бумаги. На одном из них женщина что-то пишет, нервно — вслед за рукой, вычерчивающей на бумаге пульс её мысли и вдохновения, — подёргиваясь лицом и шеей. На веранду входит юноша — судя по всему, он только что после купанья: его вьющиеся тёмные волосы прибиты водой, торс — голый, на шее — полотенце, за собой он оставляет мокрые следы. Юноша садится за стол, наливает себе чаю, смотрит на дворового парня, разламывает булочку, макает её в мёд, ест. Женщина откидывается на спинку стула, долго сидит, глядя в упор на юношу за столом, но как бы не замечая его, потом радостно вскрикивает, пугая юношу — тот давится булочкой, кашляет. Дворовый парень растерянно смотрит на юношу, продолжая махать руками и не зная, как ему быть, но тут он попадает рукой по кувшину с молоком, кувшин падает, молоко заливает скатерть, блюдца, листы, исписанные женщиной... Юноша перестаёт кашлять, женщина участливо смотрит на него, не замечая ничего другого, парень отворачивается от стола, стоит, опустив голову.

ЖЕНЩИНА. Сашенька, ты уже здесь! А я тебя и не заметила!

ЮНОША. Мама... (Кашляет.) Ну как же вы, право... Так ведь вы меня... заикой сделаете...

ЖЕНЩИНА. Да что ты говоришь, Сашенька, разве мама тебе желает чего-нибудь такого... Мама тебе другого желает... она ведь уже написала тут, прямо как проснулась, сразу села писать, а Сеня мне с завтраком помог управиться, да, Сеня?.. (Женщина переводит взгляд на Сеню, потом на стол, снова на Сеню — и на залитые молоком листы.) Ты как... разве ведь... это мне... сколько... для Сашеньки... встала... записать, говорю... Паршивец!

ЮНОША. Мама, не кричите на Сеню... Сеня, ну-ка, повернитесь к нам, слышите, повернитесь!

Сеня поворачивается к столу. На его глазах слёзы, он вытирает их рукавами рубахи. Юноша дотягивается до залитых молоком листов, машет ими, стряхивая капли молока, подносит к лицу, пытается прочитать то, что на них написано...

ЮНОША. Всё отлично читается... Вот: «Сначала я смотрю на то, как по песку, смотрю откуда-то с дерева, кто-то скачет, издалека, словно точка в зареве, потом ближе, и я думаю — бык какой-то или олень, а потом пригляделась — лошадь, кобыла, всё несётся и несётся, ту-тум-ту-тум... ноги переставляет, ту-тум-ту-тум... А потом я гляжу, так это я и есть... тако... была....... Мама, видите... а вы что-то такое начали нервировать тут всех, вы же знаете, ко мне доктор должен приехать, я ночами не сплю и вообще, а вы нервируете...

ЖЕНЩИНА. Да я не нервирую, Сашенька... Я как раз описала тебе свой сон...

ЮНОША. Это ваш сон?

ЖЕНЩИНА. Ну да! Я решила, запишу-ка я всё, что во сне видела, и тебе дам прочесть...

ЮНОША. Зачем же мне читать, что вы во сне видите?..

ЖЕНЩИНА. Ну как зачем, ты ведь спать-то всё не ложишься, почему?

ЮНОША. Почему?

ЖЕНЩИНА. Да потому что снов боишься!.. Ты же сам мне говорил, что тебе страшно становится, когда ты сны видишь!

ЮНОША. Ах, ну да... Я отыскал в справочнике фельдшера, что это называется ойнерофобия...

ЖЕНЩИНА. Как это?

ЮНОША. Ну, боязнь снов... что ли... У меня, я думаю, как раз это и есть, но надо ещё доктора послушать, что он скажет...

ЖЕНЩИНА. Да что он тебе скажет?! Скажет: «Да-с, молодой человек, у вас боязнь снов, побольше, — скажет, — двигайтесь, гуляйте, чтобы уставать...» — и денег за свой сказ возьмёт, а я тебе так говорю, без денег, а ты меня не слушаешь!..

ЮНОША. Я вас, маменька, внимательно слушаю, да всё понять не могу, к чему вы ведёте...

ЖЕНЩИНА. Я к тому веду, что и без доктора тебе всё сделаю! Ведь я тебя с детства от всего сама лечила и теперь — вылечу...

ЮНОША. Так это мне, значит, совсем худо будет...

ЖЕНЩИНА. Наоборот тебе будет, а не худо!.. Вот ты прочитал, что я во сне видела? Прочитал?

ЮНОША. Прочитал...

ЖЕНЩИНА. И что, было тебе страшно?

ЮНОША. Да вроде нет...

ЖЕНЩИНА. А раз тебе читать не страшно было, так, значит, и спать будет не страшно!

ЮНОША. Да?

ЖЕНЩИНА. Да!

ЮНОША (снова подносит к глазам исписанный женщиной и залитый молоком лист бумаги, напряжённо и быстро прочитывает его про себя). Да... Но вот, знаешь, я не пойму что-то в этом месте... (Читает.) «...тако была...»...

ЖЕНЩИНА. Что «тако была»? Ну-ка, дай сюда... мне этот... я сама прочту...

ЮНОША. Да ведь я, в общем-то, умею читать!.. Я же вам говорю — «тако была» — что это значит, а?

ЖЕНЩИНА. Саша, дай мне листок!

ЮНОША. Нет, вы мне объясните сначала... Вы же мне сказали — «не страшно», а тут на самом-то деле... — «тако была»?! А что это... откуда взялось..? Вы сами, выходит, не понимаете и меня погубить хотите! Не буду я спать и вам не советую... (Рыдает.)

ЖЕНЩИНА (дотягивается до Саши и выхватывает у него лист, читает). «Сначала я смотрю... так, так, ага, по песку... олень... так... лошадь-кобыла... так... ту-тум-ту-тум... так, так... так это я и есть тако... была....... Гм, тако была... тако была... та кобыла... Та кобыла! Ну конечно же — «ту-тум-ту-тум... так это я и есть та кобыла!» Сашенька, я и есть та кобыла, понимаешь?! Сеня, ну скажи ему, на, прочти, вот здесь — «та кобыла»...

Сеня берёт у женщины лист, подходит поближе к Саше, громко читает.

СЕНЯ. «...такобыла»...

ЮНОША. Врёте вы всё, Сеня читать не умеет!

ЖЕНЩИНА. Как не умеет, ты же с ним разучивал... азбуку.

ЮНОША. Разучивал — ничего я с ним не разучивал!

ЖЕНЩИНА. А что же вы делали всё лето? Ты ведь мне говорил, что вы азбуку разучиваете...

ЮНОША. Ну что вы начинаете, мама, с расспросами с этими... Вы же мне ещё хуже делаете!

ЖЕНЩИНА. Ну ладно, ладно... Только там всё равно написано «та кобыла», понимаешь, я вдруг поняла, что я сама и скачу по песку, что я — кобыла...

ЮНОША. Как же вы могли это понять, если вы спали, а? Кобыла ведь сама не могла понять, что она кобыла, кобыла, как ни крути — животное, а что животное может понимать? Ни лошадь, ни пчела не знают и не понимают, что они лошадь и пчела... Значит, это кто-то другой понял!..

ЖЕНЩИНА. Погоди, Сашенька, погоди... Какой ещё другой, кто это? У нас ведь тут больше никого нет!

ЮНОША (меняясь в лице). Вот и я говорю, кто это? Пока спишь, кто-то другой живёт в тебе, и всё за тебя понимает, и всё решает, и если уж он решит, например, зажать тебе одну ноздрю, а потом — другую, то что же это будет, а? Мама! Решит вот он, пока ты сны смотришь, вовсе не просыпаться?! Сеня! Что же это будет, а?!

Юноша сильно расстраивается, краснеет, дёргается — со стороны кажется, что он кривляется.

ЖЕНЩИНА. Да что же это... Опять началось... Сеня! Ну что ты стоишь, успокой Сашеньку... Водой его спрысни!

Сеня подскакивает к столу, подставляет чашку под краник самовара, набирает воды, вновь подбегает к юноше и выпускает ему в лицо струю кипятка.

ЮНОША. А-а-а! Лицо прожёг, идиот!

ЖЕНЩИНА. Сашенька... Сеня, ты что наделал?

Юноша скулит, закрывает лицо руками. Сеня отходит подальше от стола.

Нет, как я посмотрю, надо этого пендюха обратно в деревню услать... Сашенька, ну что там у тебя, покажи... Больно?

ЮНОША. Да как же не больно, если кипятком... (Открывает лицо.)

ЖЕНЩИНА. Ну, ничего, ничего... Так, покраснело слегка, зато припадок сбили... А Сеню этого я сегодня же в деревню отправлю, пусть с мужиками траву косит!..

ЮНОША. Никуда его не надо отправлять!.. Мне ведь... впечатления нужны, я... ведь... поэт как-никак! Вон мои стихи уже в альманахе опубликовали, а вы даже выписать мне не можете альманах этот, я, может, и не увижу стихов-то своих, так, чтоб в альманахе... А вы отправить его хотите, ведь это вы ему сказали кипятком меня опрыскать, вот он и опрыскал!

ЖЕНЩИНА. Сашенька... Так ведь я же как лучше... А альманах тебе привезёт... ммм... друг твой по переписке, ты забыл, что ли, он же сегодня приезжает к нам знакомиться, он ведь тебя гением считает... Я ему всё писала: приезжайте да приезжайте — вот он и приедет сегодня, и альманах он обещал привезти, я его в основном из-за этого и позвала... а Сене я сказала водой в тебя сбрызнуть, а не кипятком, а он, дурак без башни, кипятка из самовара набрал, я ещё подумала, чего он кипяток набирает, не понимает, что ли, что он горячий... для чаю согретый... Мужики, они ведь, знаешь, чаем что называют — компот холодный! (Смеётся.)

Юноша также принимается хохотать. Сеня, насупившись, молчит.

Я недавно из города когда приехала, дай, думаю, пройдусь со станции пешком... Когда уже к деревне подходила, так пить захотелось, захожу в избу, там мужики... обедают! Я им говорю, дайте-ка, любезные, попить, а они мне — хотите, барышня, чаю, говорят! Я ещё удивилась, как так, у этих убогих — и тоже чай есть?! Хочу, говорю, а саму трясёт аж от злости! Приносят — и что ж ты думаешь?! Это обычный компот, холодный, вишнёвый! Они компот чаем называют!.. Я хоть успокоилась, а то думаю, как же так — если они тоже чай пьют, с заваркой! Где тогда граница между нами?!

ЮНОША (успокаиваясь). А что, Борис разве сегодня приедет?

ЖЕНЩИНА. Какой Борис?

ЮНОША. Николаевич!

ЖЕНЩИНА. Николаевич?

ЮНОША. Ну, вы же сами только что сказали — друг по переписке приедет... сказали ведь!

ЖЕНЩИНА. Ну, сказала, сказала... Но он, Сашенька, не Борис, он — Андрей. Ты разве забыл, мы в книжке его видели, а потом, когда он написал тебе, мы и в письме прочитали — «твой Андрей». Андрей он, а не Борис, Андрей... И приезжает он сегодня, в письме его месяц назад писано: «приезжаю 19-го». А сегодня как раз 19-е.

ЮНОША. Да, вроде 19-е... Только Андрей, мама, это его псевдоним, а зовут его Борис, понимаешь, Боря... Сегодня приезжает?

ЖЕНЩИНА. Сегодня...

ЮНОША. Интересно... посмотрим, что из себя представляет человек с таким нелепым именем... Я, если б ты меня так назвала, я бы вообще, наверное, удавился бы ещё в детстве... а он просто псевдоним себе придумал — Андрей...

ЖЕНЩИНА. Да что ты такое говоришь, Сашенька! Я никогда тебя и не думала так называть... Твоего папу звали Александром, вот, и он очень, знаешь, кичился своим именем... Когда нас представляли друг другу, он прямо так мне и говорит, свысока так, запрокинув голову — А-лек-сан-др — как будто он один только на всём свете Александр... как будто других Александров нету... И когда там на танцах или ещё где рядом со мною оказывался какой-нибудь другой Александр, так он прямо кипел весь, дрожал и, знаешь, свистел прямо... А потом уж, когда ты родился, а он в отъезде был, я думаю, ну я тебе угожу, Александр, — сына твоего Александром назову... А он тогда в Европу уехал, а как приехал, всё — поздно, другой Александр тут как тут... Так что ты у нас Александр Александрович!

ЮНОША. Это что же, мама, вы меня в отместку папе назвали?! А я-то всё думал, что в честь Пушкина... и как бы это символ... что и я поэтом, значит, сделаюсь, а тут вот как?! Что же я мучаюсь, лирика всё из себя изображаю... а так выходит — всё это в отместку папе! Я ведь уже сам — фобией своей стал, ко мне вон доктор должен приехать... Да надо мной вся Россия смеяться будет!

ЖЕНЩИНА. Сашенька, я тебе вот что скажу... (Задумывается.) Я тебя так назвала... понимаешь... так на свете все дела так-то и делаются — сначала всё как бы в отместку папе, а потом оказывается, что ты человеком стал, да... А смеяться над тобой только дураки будут, а умные будут тебя любить и уважать... Вот Андрей как писал, вспомни, что твои стихи всем в Москве понравились, когда он их декламировал, что тебя этот, как его, ну, в общем, главный у них...

ЮНОША. Брюсов, что ли?..

ЖЕНЩИНА. Да, Брюсов, он тебя первым поэтом назвал, а! Какой умный человек!

ЮНОША. Да, умный... Только, говорят, у него от этого ума тоже разные фобии развиваются...

ЖЕНЩИНА. Какие?

ЮНОША. Он зеркал боится... не может в зеркало смотреться — боится, что его туда другой утащит и на его место выйдет...

ЖЕНЩИНА. О, чушь какая! Там никого нет, в зеркале! Это как, он и причёску поправить не может?

ЮНОША. Говорят, не может... и очень от этого страдает... Все, все талантливые люди страдают!

ЖЕНЩИНА. А ты как хотел?! Ты же с детства ничего тяжелее стулы не поднимал! Так оно всегда — от одного убыло, к другому прибыло, и наоборот!

ЮНОША. То есть вы хотите сказать, что от меня что-то убыло, да?! Вы опять мне несчастье хотите напророчить, мало вам моих страданий!

ЖЕНЩИНА. Да что же это, Сашенька, ну, успокойся! Ну, кто тебе что хочет?

ЮНОША. Вы!

ЖЕНЩИНА. Я?

ЮНОША. Вы! Вы! Вы!

ЖЕНЩИНА. Да, я же кроме добра...

ЮНОША. Да, а Сеню отослать хотите! А мне впечатления нужны!

ЖЕНЩИНА. Так кто же против...

ЮНОША. Вы! Вы! Вы!

ЖЕНЩИНА. Так я же не просто так его отослать хочу — он же... (Понижает голос, так, чтобы Сеня не услышал её слов.) Я ночью видела... Сеня-то наш платье женское надевает и бродит вокруг усадьбы... и знаешь, так странно — он не по прямой ходит, а вихляет... и платье белое в темноте светится!

ЮНОША. Вихляет?

ЖЕНЩИНА. Да...

ЮНОША. А вы что ж, слежку за ним устраиваете?

ЖЕНЩИНА. Нет, я просто... я сначала думала, он у меня платье берёт, к шифанере кинулась — всё на месте... странно, да?.. Где он тогда платье берёт?.. Лучше бы его отослать...

ЮНОША. Лучше всего, чтобы каждый занимался своими делами!

ЖЕНЩИНА. Мне кажется, я как раз занимаюсь своими делами...

ЮНОША. Да! Сами говорите, чтобы я ничего не боялся и тут же меня Сеней пугаете! А вы ведь как раз для другого мне нужны!

ЖЕНЩИНА. Для чего?

ЮНОША. Вы, мама, нужны для порядка, для правдоподобия, а то ведь я так и забуду, кто я и где я... Шахматово, завтраки, булочки, вы... — без этого всего мне никак нельзя... а главное, вы не должны сбивать моего вдохновения, чтобы я мог зреть свою Прекрасную Даму! И вы не должны мне мешать!

ЖЕНЩИНА. Ты что же, Сашенька, стихи пишешь... не про меня?

ЮНОША. Да, мама, не про вас! Вы у нас за столом... а стихи у меня вон где... (Показывает вдаль.) В шорохах белого платья... в закоулках... в полутьме...

ЖЕНЩИНА. Я, Сашенька, думала, что твои стихи... всё же как-то ко мне больше подходят... У меня есть одно белое платье, я его купила на Якиманке, никогда бы не подумала, что там могут продавать такое чудо, и знаешь, за сколько я его купила? Ну, угадай, угадай, ни за что не поверишь!

Юноша при этих словах начинает выть.

Гулять тебе надо, Саша, гулять... Гулять и уставать...

ЮНОША. А если просто уставать... не гуляя...

ЖЕНЩИНА. Как?

ЮНОША. Ну, вот, например, лежать на диване и уставать!

ЖЕНЩИНА. Не знаю, чем таким можно заниматься на диване, чтобы уставать! Это уже будет не лечение, а надувательство!

ЮНОША. Ну а вы, мама, вы — не надувательство, что ли?

ЖЕНЩИНА. Нет, Сашенька, я не надувательство, ведь я всё ж таки дама, а? Мама — дама, сын — поэт... мне всё же кажется, ты лукавишь, не хочешь сознаваться о твоём истинном вдохновении...

ЮНОША. Не хочу!

ЖЕНЩИНА. Ну, видишь, как мы с тобой друг друга хорошо понимаем...

ЮНОША. Да, понимаем, а ведь в стихах всё непонятно должно быть, безо всякой конкретики...

ЖЕНЩИНА. Непонятно?.. А ты тогда напиши про мой сон!

ЮНОША. Про сон?

ЖЕНЩИНА. Ну да, про мой сон... что я записала для тебя — ты ведь сам сказал, что там всё непонятно, так почему бы тебе не написать? Тут ведь можно и без конкретики обойтись, тут, видишь, главное — кобыла...

ЮНОША. Ну, понимаете, я ведь не видел сам этот сон... кобылу эту... Как же я её опишу?..

ЖЕНЩИНА. Так я же тебе говорю, что я была той кобылой, ты с меня и пиши!

ЮНОША. Но сейчас-то, мама, вы не кобыла...

ЖЕНЩИНА. Дай матери возможность побыть твоим вдохновением!..

ЮНОША. Ой, мама, вы если уж не Прекрасной Дамой, так хотя бы кобылой хотите в мою поэзию влезть...

Тут на веранду вбегает мужчина и начинает как-то странно выхаживать прямо перед юношей и женщиной. Выхаживая, мужчина сильно вытягивает вперёд свою грушевидную голову и шею, а спину и таз что есть силы оттопыривает назад. При этом мужчина то и дело бьёт правой ногой — словно копытом — о деревянный пол веранды, раздувает ноздри, выкатывает глаза и по-звериному порыкивает. Мужчина одет в очень тесный, не по размеру, костюмчик в крупную клетку; в руках он держит большой и потёртый кожаный чемодан. Волос на его голове мало, и те, что есть, сильно взъерошены. Все присутствующие на веранде с удивлением — а кое-кто и с ужасом — поглядывают на мужчину.

ЖЕНЩИНА. Это что же такое?..

МУЖЧИНА (продолжая выхаживать). Ах, ну не сидите же — вставайте! Будемте вместе галопировать!

ЮНОША (испуганно). Вы конь?..

МУЖЧИНА. Сами вы кони! (Останавливается, опускает чемодан на пол, подходит к столу, усаживается напротив юноши.) Это же был кентавр, кент-а-а-авр — понимаете, он примчался сюда с надеждой найти понимание, а вы сидите и ничего не понимаете... (Наливает себе чаю, пьёт.)

СЕНЯ. Ну почему же, я понял...

Юноша и женщина оборачиваются к Сене, долго смотрят на него, молчат. Лицо Сени начинает покрываться ярко-красным румянцем, он нервничает, громко сопит, вертит головой из стороны в сторону, стараясь укрыть лицо за длинными мандариновыми волосами.

ЖЕНЩИНА (после долгой паузы). Кентавры, насколько я знаю, согласно современным научным изысканиям, давно уже вымерли, поэтому, собственно говоря, мы и хотели бы знать, что привело вас в наш дом?.. Мы тут сидим у себя, беседуем, а тут такое!

МУЖЧИНА. Ну, вот всегда так! Мне ведь и Валерий Яковлевич говорит: что ты всё о кентаврах пишешь, они же, говорит, повымирали давно, а может, говорит, их и не было никогда, а ты пишешь!

ЮНОША. И правда, кентавров, может, и не было никогда — обычно, кто были, те при раскопках обнаруживаются, а кентавров там нет...

МУЖЧИНА (обмакивая булочку в мёд и заглатывая её целиком). Да какая разница... были они... или... не были! Разве в этом дело!

ЖЕНЩИНА. А в чём же, позвольте...

МУЖЧИНА. Вот и Валерий Яковлевич к этому подводит всегда — в чём же, говорит, дело, раз не в этом? А я ему говорю — вы что же, говорю, думаете, что Руслан и Людмила были, что ли?

ЮНОША. Руслан и Людмила?..

МУЖЧИНА. Ну да! Их ведь тоже не было, а никто про них почему-то не интересуется... ну, в смысле экзистенции! Об кентаврах задумываются, а про Руслана и Людмилу — нет!

ЖЕНЩИНА. Это вы какую Людмилу имеете в виду?

Мужчина жуёт, далеко разводя друг от друга верхнюю и нижнюю челюсти и бросая в женщину и в юношу отчаянно-недоверчивые взгляды, — кажется, что в эти мгновения он пытается понять, в каком качестве его рассматривают люди, которых он принял за благородных хозяев усадьбы, — в качестве идиота или — хуже того...

СЕНЯ. Они, по всему видать, из Пушкина цитируют, из поэмы его — «Руслан и Людмила». Это та Людмила и есть.

ЖЕНЩИНА. Ах, из поэмы... ну да... Из поэмы?

ЮНОША. Да, да, что-то такое, я помнится... у... Пушкина...

МУЖЧИНА. Да... у Пушкина, у Пушкина... (Щурится, поочерёдно всматриваясь то в юношу, то в женщину.) Да что Пушкин... Пушкин хоть дал нам всем... очень много... в смысле, язык дал... на котором у нас все разговоры и разговариваются... а что мы без языка бы делали... давно бы уже глаза друг другу повыкалывали... Хотя, я слышал, учёные недавно обнаружили, что обезьяны, в принципе, тоже могут говорить, у них всё для этого имеется, там аппарат речевой, но они таятся, притворяются, что не умеют говорить, а? Хитрые какие! Молчат, и всё тут! Люди, дураки наивные, сразу бросились говорить, а обезьяны затаились... Не к добру это... Люди вот возьмут, да и всё выболтают, и сказать им будет уже нечего, а обезьяны ещё и не начинали говорить... Вот тогда посмотрим, за кем последнее слово будет!.. М-да... А вот взять того же Достоевского, я говорю: Валерий Яковлевич, а ведь вот у Достоевского, положим, писано про Раскольникова...

ЮНОША. Да, да, это точно, про Раскольникова — писано!

МУЖЧИНА. И, я говорю, что же вы думаете, Раскольников, что ли, был?

ЖЕНЩИНА. Как... то есть... Неужели?..

МУЖЧИНА. Не вопрос — не было... Не было! Так вот — никого не было! А чем же кентавры хуже?! Ни Печорина, ни Обломова — не было, даже Анны Карениной не было, но ведь никто же не упрекает Толстого, что, мол, как же вы, Лев... Лев... в общем, Лев, как же вы пишете про тех, которых и пальцем-то нельзя пощупать, что же это вы, ай-ай-ай! А мне, говорю, Валерий Яковлевич, и вы, и другие всё выговариваете, что, мол, как же так!

ЖЕНЩИНА. Ну, тут, видите ли, в чём дело... я так думаю... что, положим, Каренина или тот же... мм...

ЮНОША. Тарас Бульба!

ЖЕНЩИНА. Да, правильно, Тарас Бульба, — они же ведь все как бы люди, понимаете, и то, что про них написано, так похоже на людскую вообще жизнь... А кентавры — что же это такое, это ведь какие-то существа... с хвостами... И жизнь у них — ну что это за жизнь, траву они щиплют или там овёс жуют, это же ведь не по-человечески?.. Вот и кажется, что те были, а этих нет...

МУЖЧИНА. Да поймите же, что Анна Каренина... никогда не появлялась в мире людей и никакой человеческой жизни она не вела — как и кентавры... не появлялись... и траву не щипали... они все из головы взялись — да!.. из воображения — вот, понимаете... и что кентавр, что Анна — один хр... ну, то есть суть одна... Вот я, к примеру, про кентавров у Гомера прочитал... Я надеюсь, вы...

Мужчина, забрасывая брови на самую середину лба, таращится на своих собеседников, те, не понимая, чего он от них хочет, напряжённо молчат.

Надеюсь... Гомера вы... держали... в руках...

ЮНОША. А что, достойный писатель?..

МУЖЧИНА. Ну конечно! Он великан! Гигант! Он возвышается над эпохами и поёт свою великую песнь о жизни, хотя, в принципе, он ничего не видит, а мы стоим внизу, и до нас только обрывки долетают...

ЖЕНЩИНА. Странно, но до меня вообще ничего не долетает, хотя слух у меня музыкальный...

ЮНОША. А до меня долетает... Я постоянно что-нибудь такое слышу, голоса какие-то, всхлипы, или просто так: «тук-тук», «тук-тук»... будто стучит кто... А ещё шёпотом будто меня зовут... окликают — Александр... Александрович...

МУЖЧИНА. Это не Гомер, не его слог.

ЮНОША. Нет?

МУЖЧИНА. Нет.

СЕНЯ. Это я... Вы же сами просите, а потом забываете, а Гомера мы под кровать вам подкладываем.

МУЖЧИНА. То есть как?

СЕНЯ. Ножка там сломана, и кровать западает...

ЮНОША. А, ну точно, книга эта, как её, «Гомер. Одиссея», толстющая, в переводе и в переплёте, да, она у нас как подпорка, службу нам служит... Да, да, да, «Одиссея», ну как же, известный роман, и что, вы говорите, вам по душе?..

МУЖЧИНА. Да-а-а... по душе прямо...

ЖЕНЩИНА. Да что уж вы, будто сами чего-нибудь такого не отчебучивали... книгами, бывает, и помещения отапливают, когда в них холодно...

МУЖЧИНА. Книгами сердца нужно отапливать...

ЖЕНЩИНА. Ну, в фигуральном смысле — конечно же...

МУЖЧИНА. Да знаете что, бросьте вы эти ваши мещанские словечки... в задницу... Книги — это топливо для сердца, для души, и причём в прямом смысле, слышите, в прямом! Хорошей книгой, как, впрочем, и картиной какого-нибудь Пикассо или там постановкой... Станиславского, надо только правильно воспользоваться, понимаете, и тогда в душе можно такую химическую реакцию запустить, что её энергии хватит на то, чтобы исчезнуть здесь и появиться там...

ЖЕНЩИНА. Где это там?

МУЖЧИНА. Ну, я не знаю... Каждый, по всей видимости, окажется в своём месте... Я вот очутился там, где Гомер кентавров гонял! (Хохочет.) А вас, может, застукают с таинственной Незнакомкой... где-нибудь в Америке, на страусиной ферме... Вы знаете, в Америке разводят страусов, как у нас коз... (Хохочет ещё сильнее.)

ЖЕНЩИНА. Так... Положим, с Гомером мы разобрались, а вы...

МУЖЧИНА. Ну, я вам и говорю, что как только я у Гомера то место про кентавров прочитал... прочитал так, отрешившись от всего-всего, так сразу будто проснулся, и гляжу, что я не на Арбате, а в стаде...

ЮНОША. В каком стаде?

МУЖЧИНА. В стаде кентавров, и сам я кентавр... И как припустил, и всё стадо за мной... И так мы неслись и неслись, потом устали, легли, я заснул и во сне снова на Арбате очутился, гляжу — папа карандаши ломает, мама Шопена на фортепиано... а я вслух что-такое выкрикиваю... что-то поэтическое... А потом папа подскользил ко мне, он по дому всегда скользит — пол у нас гладкий, а папа математик, так он подскользил и говорит: «Борис, — говорит, — а Борис?» — «Что?» — говорю. «Слазь с печи!» — говорит, захохотал и ускользнул. А я думаю, с какой печи, ну где он здесь печь увидел, а? И как мне с неё слезть?.. А потом думаю, эге, думаю, мне уже с этой печи вовек не слезть...

ЮНОША. А, так вы... Борис!

ЖЕНЩИНА. Постойте, дайте я на вас... ну право же, в книге портрет, с глазами такой, да как же я сразу-то не признала, ведь полное сходство, а, — Андрей, ну точно Андрей!

МУЖЧИНА. Да, я он и есть, очень рад, позвольте выразить это в чувствах...

Мужчина встаёт, подходит к женщине, целует ей руку, затем подходит к юноше, тот поднимается, мужчина прижимает его к себе, обнимает, наконец подходит к Сене, целует его — Сеня смущённо отстраняется от мужчины, испуганно смотрит на юношу.

Так вот я так и живу теперь — то на Арбате или там на Невском, когда в Петербург приезжаю, — а то в стаде, среди кентавров, когда просыпаюсь от этой жизни... А сейчас вот к вам приехал, знакомиться... Так на меня Гомер повлиял... Это ведь знаете как: живёшь себе, живёшь, люди вокруг тебя какие-то ходят, говорят тебе что-то, а ты не знаешь, кто ты, что ты, и вдруг, глядь, и в тебя попало слово какого-нибудь эфиопа там или грека — долетело до тебя, пущенное через века и расстояния, и ты сам стал этим словом, и растёшь, как слово, и живёшь, как слово, которому нет ни начала, ни конца, а на людей, что рядом, и на жизнь их вонючую тебе просто насрать...

ЖЕНЩИНА. А мы вас ждали, всё думали, вот приедет Андрей, мы будем сидеть вместе, на веранде, пить чай и что-то ещё такое... в этом роде.

МУЖЧИНА. Да... А я думаю, дай-ка я вам покажу, как кентавры отплясывают... Ведь вот кто вам ещё такое покажет?..

ЖЕНЩИНА. Очень у вас натурально вышло, как наяву прямо...

МУЖЧИНА. Правда? А я уже и по Невскому так пробежался, галопом... Со мной и другие литераторы были... Нас ещё жандармы преследовали, знаете, баргамоты этакие... (Смеётся.)

ЖЕНЩИНА. А что же вы Сашеньку не взяли? Он ведь тоже литератор... и тоже... развеялся бы...

МУЖЧИНА. Так мы ещё развеемся, погодите! Меня ведь что прислали-то...

ЮНОША. Я так думаю, альманах мне передать... со стихами... моего сочинения.

МУЖЧИНА. Альманах?.. Ну да, хотя... там вообще-то в основном мои стихи... Он у меня в чемодане, на дне... как, знаете, у одного драматурга все герои в пьесе тоже — на дне... (Смеётся.)... пузыри пускают вместо слов... так у меня альманах ваш — там же... потом разберу...

ЖЕНЩИНА. Может, посмотрим сейчас, а то, бывает, в чемодане всё изомнётся, так что потом не разберёшь ничего — где стихи, а где мыло... а нам бы хотелось друзьям показать, приличным людям...

МУЖЧИНА. Да что вы, я ведь вам говорю, там в пол-альманаха мои стихи, а после них одно ваше, я, где мои стихи есть, не мну такие издания, потому что мятое как-то нехорошо выглядит.

ЮНОША (нервно). Да...

МУЖЧИНА. Так о чём же я... А, ну вот, Валерий Яковлевич мне и говорит, альманах-то, говорит, ты вручи при случае, пусть, мол, они там увидят, как мы их пропечатали в шрифте, так, что, говорит, ни от какого Фета не отличить, по такому же разряду, но, главное, говорит, ты посмотри, что за такая Прекрасная Дама у них там водится, потому как, говорит, у этих слов должен быть прототип, и он нам очень нужен!

ЮНОША. Какой ещё прототип? Что за подозрения... право? (Украдкой поглядывает на Сеню.)

МУЖЧИНА. Это не подозрения, это похвала... из уст мэтра! Валерий Яковлевич всегда видит, где правда чувства, а где так, шушляйство одно...

ЖЕНЩИНА. Значит, вы говорите, непременно должен быть прототип?

МУЖЧИНА. Да это не я говорю, это Валерий Яковлевич говорит: «Должен быть».

ЖЕНЩИНА. А зачем он вашему Валерию Яковлевичу нужен?

МУЖЧИНА. Да не ему он нужен, ну, то есть не ему одному — я ведь вам объясняю, он всем нам нужен, всем, чтобы... нас признали... и памятники чтобы нам по всей России, да не какие-нибудь там... как, знаете, бывает... а из чугуна и стали нержавеющей... и чтобы в каждом городе... А то вокруг ведь только и говорят, что, мол, нынешние-то поэты пишут как-то всё так, всё о том, чего нет... так что извините, мол, и не надейтесь... на признание заслуг... Ведь вот даже и вы сами мне сказали, что, мол, насчёт кентавров-то и всего такого... сомнения имеются... А мы возьмём да и предъявим — глядите, вот оно, есть... Тогда все уважать нас будут, скажут — да, это настоящие поэты, как Пушкин... Потому как и у них есть свой, так сказать, идеал... своя Наталья Николаевна...

ЮНОША. А чего вы им своих прототипов не предъявите?

МУЖЧИНА. Так я же вам говорю, в моих — не верит никто, а когда я их так изображаю, ну, самолично — все смеются только или пугаются... Ну, вы же сами видели... Так что без вашей Дамы нам никак не обойтись.

ЮНОША. Видите ли, как бы вам сказать... Вот у вас свои порывы, а у меня — свои, и Дама там, ну, если иметь её не в виду поэзии, а, скажем, как бы в обиходе, что ли, в окружении, в общем, это вовсе и не... дама... а... ну, в общем, нет тут никакой Дамы!

МУЖЧИНА. То есть как нет! Не может быть! Мы все питали надежды, Валерий Яковлевич, так он прямо решил — это, раскрутить вас по всей России... показать, что есть, мол, такой поэтище, и он всем ещё вам даст... Даму — ждите, мол, а вы говорите — нет, а ведь вам без Дамы нельзя, без Дамы вам Валерий Яковлевич никакой рекламы не сделает, а если уж он не окажет вам этаких услуг, то вам про себя лучше забыть, это ладно ещё я прозу могу писать, романы там, и то они у меня на стихи похожи, или уж в крайнем случае папа меня в математику пристроит, а вы тогда как будете?

ЖЕНЩИНА. Да есть эта самая ваша Дама, есть она — чего вы его слушаете! Сашенька смутился просто, ну поймите же сами — это ведь не кентавр, чтоб её всем показывать, — поэтому он и пошутил в том смысле, что её нет.

МУЖЧИНА. А, так, значит, вы пошутили?

ЮНОША. Пошутил?..

ЖЕНЩИНА. Ну конечно, пошутил.

МУЖЧИНА. Ах, ну я же вам говорю, что Валерия Яковлевича не проведёшь... Ну так где же она, не пора ли уже и представить её во всей... ну... или... пока не во всей... наготе?..

ЖЕНЩИНА. Видите ли, Андрюшенька... ой, а вас как в детстве маменька-папенька называли, уж не Андрюшенька ли? Я бы что-то немецкое бы придумала бы для вас, конечно, у меня ведь фантазия, ну там Рюшенька или просто — Рюша...

МУЖЧИНА. Да я, честно говоря, что-то не припомню... Вот разве папа, так он мне придумал название «Сироб»...

ЖЕНЩИНА. Это что же означает?

ЮНОША. Это, мама, Борис наоборот.

ЖЕНЩИНА. А...

МУЖЧИНА. Так как же насчёт Дамы?

ЖЕНЩИНА. Ах да... Она, в принципе, живёт не с нами...

МУЖЧИНА. Не с вами? Почему... это..?

ЖЕНЩИНА. Они с Сашенькой ещё не в тех отношениях, и у неё своё отчее семейство имеется.

МУЖЧИНА. Ага... вот оно что...

ЖЕНЩИНА. Но мы вам её предъявим, потому как это семейство проживает тут, поблизости, и вы увидите, что у нас есть Дама...

МУЖЧИНА. Очень хорошо! То есть Дама у вас есть, но она как бы сама по себе...

ЖЕНЩИНА. Нет, не сама по себе! Это наша Дама! И в Сашенькиных стихах это она и есть, просто их чувства не зашли ещё так далеко, чтобы ей здесь присутствовать. Но я вам скажу по секрету (наклоняется к мужчине, произносит вполголоса) — на днях зайдут, и вот тогда... (Многозначительно подмигивает мужчине.)

МУЖЧИНА. Ага... (Отвечает женщине тем же подмигиванием.) И когда же вы укажете мне на вашу Даму?..

ЖЕНЩИНА. Мы навестим их вечером, они нас как раз к чаю ждать будут, с кексом, а тут мы и придём... с вами... А пока что вам надо отдохнуть с дороги, чемодан распаковать... Сеня, возьми чемодан и неси его наверх!

Сеня резко срывается с места, хватает чемодан, несёт его в дом.

МУЖЧИНА. Какой он у вас ловкий... Сеня...

ЖЕНЩИНА. Да... а вы так прямо в дом входите... сами... и на второй этаж поднимайтесь, там ваша комната будет, с окном...

МУЖЧИНА. Ну что ж, очень рад знакомству и всем приятностям, которые меня ещё тут ожидают... А до вечера я, значит, могу располагать... временем?

ЖЕНЩИНА. Конечно, можете, мы вас позовём, когда уже будет пора, так что ни о чём таком не думайте, а просто сидите себе — у нас больше и заняться-то нечем.

Мужчина встаёт из-за стола, направляется внутрь дома.

Андрюшенька...

МУЖЧИНА. Да?

Женщина поднимается, подходит к мужчине.

ЖЕНЩИНА. Я всё о Даме... Тут вот вы сказали — должен быть идеал, в своём роде — Наталья Николаевна...

МУЖЧИНА. Да.

ЖЕНЩИНА. Видите ли, нашу Даму, скорее всего по недосмотру, назвали другим именем, так что она не Наталья Николаевна...

МУЖЧИНА. Нет?

ЖЕНЩИНА. Нет.

МУЖЧИНА. Ну что ж делать, главное, что она — дама, а дамских-то имён сколько — тыща, наверное?

ЖЕНЩИНА. Не меньше!

МУЖЧИНА. Ну вот ей и подобрали из них что-то такое...

ЖЕНЩИНА. Да, именно из них... Из тысячи — одно.

МУЖЧИНА. Хорошо хоть не из других выбрали, а из этих, а то бы вы тут с Сашкой-то вообще в лужу бы сели... (Хохочет.) А так, я думаю, Валерий Яковлевич скажет: «Ничего, сойдёт...»

ЖЕНЩИНА. Ну спасибо, Андрюшенька, я теперь совсем успокоилась... Да... и, Андрюшенька, а вот этот ваш, Валерий Яковлевич...

МУЖЧИНА. Брюсов?!

ЖЕНЩИНА. Ах, так он и есть Брюсов, это который зеркал боится?

МУЖЧИНА. И зеркал боится, и по мосту не ходит, а в Петербурге это очень хлопотная фобия — приходится в обход ходить, иногда по несколько километров!

ЖЕНЩИНА. А он что, и вправду может по всей России раскрутить, и так, чтобы памятники поставили?

МУЖЧИНА. Ещё как может, он же нас всех собрал, собрал, объединил и сказал, что делать, чтобы ничего не делать... в смысле — искать! Как аргонавты — за золотым руном! И с прискоком, и с прискоком, раз-з-з-два-три! Раз-з-з-два-три! Раз-з-з-два-три!

Мужчина скачет в дом; женщина возвращается к столу, усаживается на своё место.

ЮНОША. Вы, мама, теперь наверняка чувствуете себя счастливой?

ЖЕНЩИНА. Ну, пока ещё не вполне... А что такое, Сашенька, я что-то не разберу твоего настроения...

ЮНОША. Да при чём тут настроение, вы ведь только что меня лишили всего... можно сказать... словами своими, словно бритвой острой, кожу с меня содрали и развесили сушиться, как простыню полинялую, чтоб все смотрели — вот, мол, висит такое что-то... Как же мне только стерпеть-то всё это?..

ЖЕНЩИНА. Да ты что запричитал, Сашенька, что тебе почудилось — вот же ты сидишь весь в коже... и простыней-то полинялых у нас отродясь не бывало...

ЮНОША. Ну, мама, вы не притворяйтесь юродивой, будто я какой чудак... Вы понаплели тут сиропу этому про даму, а сами знаете, что никакой дамы у нас нет... и быть не может. Он теперь проснётся к вечеру, или ещё что с ним случится нехорошее — а вы ему что скажете?.. Я от этого от всего спрячусь... запрусь где-нибудь... и вы ко мне даже не подходите... А только знайте, что вы сегодня не дали мне стать поэтом!

ЖЕНЩИНА. Да я дала тебе, Сашенька, всё я тебе дала! Вот артист, а... Ну, ты послушай меня, послушай — тут, неподалёку, в Боблове, живёт один... один, ну, то есть не один — с дочерью живёт, ну, в общем, Дмитрий Иванович... Его ещё папенька мой, а твой дед знавал, по университету... Этот Дмитрий Иванович по части химии выдумал какую-то важную таблицу, и папенька рассказывал нам с маменькой, что эту таблицу так по его имени и назвали — Дмитрий Иванович, а потом у нас ты родился, и мы назвали тебя Сашенькой, а Дмитрий Иванович в тот же день сообщил, что у него дочь родилась, и её назвали Любовь Дмитриевна... И уже когда мы сюда стали ездить и жить здесь, папенька нам всё говорил, что рядом, в Боблове, живут Дмитрий Иванович с Любовью Дмитриевной...

ЮНОША. Я, мама, не понимаю вас, вы зачем всё это сейчас мне рассказываете, я, можно сказать, стараюсь уже забыть, кто я такой, чтоб мне не обидно было дальше жить, а вы мне про папеньку вашего откровенничаете...

ЖЕНЩИНА. Да не про папеньку вовсе! Я тебе про Дмитрия Ивановича и про дочь его говорю! Про химика!

ЮНОША. Меня, мама, этот род занятий ну никак не влечёт, так что можете не утешать меня...

ЖЕНЩИНА. Тебе, Сашенька, стыдно должно быть — ведь ты сам с этой дамой впросак попал...

ЮНОША. Так кто же знал, что её Валерий Яковлевич затребует?!

ЖЕНЩИНА. А раз он её затребовал, так ты ему её и подсунь!

ЮНОША. Да я бы подсунул! Что я — подсовывать не умею, но ведь нет её — нет...

ЖЕНЩИНА. Ну как же нет, я ведь говорю тебе — тут неподалёку химик живёт с дочерью... Дмитрий Иванович...

ЮНОША. Дмитрий Иванович?..

ЖЕНЩИНА. Да, и Любовь Дмитриевна...

ЮНОША. Любовь Дмитриевна?

ЖЕНЩИНА. Ну да! Её-то мы дамой и сделаем, на время — пока Андрей не уедет...

ЮНОША. Как же мы её сделаем?..

ЖЕНЩИНА. Ты вот что, сиди тут, ну, как бы на солнышке, Андрея карауль, а я побегу в Боблово... Я с Дмитрием Ивановичем обо всём сама сговорюсь... и с Любовью Дмитриевной... И будет у нас к вечеру твоя Прекрасная Дама!

ЮНОША. К вечеру?

ЖЕНЩИНА. Ну, пока я туда, потом обратно, а потом уж мы все туда — как раз вечер и будет, а что — вечером любая дама прекрасной может показаться, так что в самый раз! Ну, гляди тут, Сашенька, ненадолго я тебя оставляю одного... для тебя всё делаю!

ЮНОША. Мама, вы меня простите... Я вас здесь ждать буду, с места не сойду!

Сцена вторая

Боблово. Большой каменный дом. Комната, служащая кабинетом хозяину дома. В комнате — строгий, из тёмного дерева диван, узкий прямоугольный стол, стул с высокой спинкой и сидящими низко подлокотниками; на полу — мягкий, с вьющейся шерстью ковёр, на стене — огромных размеров таблица химических элементов. Хозяин дома — Дмитрий Иванович — сидит на стуле посреди комнаты. На коленях он держит небольшой параллелепипедообразный каркас из железных прутьев, вокруг него, по всему ковру, разбросаны разных размеров кожаные пластины. На свешивающихся со стула ногах Дмитрия Ивановича болтаются позолоченные восточные тапки с загнутыми кверху носками, тапки то и дело слетают с ног, тогда Дмитрий Иванович тянется какой-нибудь ногой вниз, нащупывает тапок и надевает его... На ковре, среди пластин, ползает девушка в длинном модном платье; она подбирает то одну, то другую пластину и протягивает её Дмитрию Ивановичу, тот примеривает кожаную заготовку к железному каркасу и всякий раз недовольно отбрасывает её.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Не то всё Прохор прислал, не ту кожу... там ведь другая стопка была, что он на днях содрал...

ДЕВУШКА. Не знаю, папенька, я ему говорю, меня Дмитрий Иванович за кожей прислали, за свежей, а он мне: на, говорит, тяни, и как бросит мне эту стопищу, я еле приняла...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Нет, не то... Ну ты же видишь — не то! (Опускает каркас на пол, поднимается со стула, подходит к столу, берёт с него журнал с глянцевой обложкой, подносит близко к глазам, изучает.) Тут вот и в журнале, в указании, ясно написано: «Для изготовления прогулочного чемодана возьмите несколько пластин содранной недавно кожи. Примечание: Кожа, содранная давно, не подойдёт для изготовления прогулочного чемодана!» Ясно же написано!

В комнату входит мужик деревенской наружности в сапогах и в белом халате. В одной руке он держит поднос, в другой — большую стеклянную колбу.

МУЖИК. Димитрий Иванович, я извиняюсь...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Чего тебе?..

МУЖИК. Тут к вам из Шахматова пожаловали...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Кто такие?

МУЖИК. Женского складу... Сказали, по делу.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. По какому ещё такому делу... что у них в Шахматове могут быть за дела?

МУЖИК. Не изволили поведать...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Уж не прослышали ли они в Шахматове, что я на досуге чемоданы... ваяю? Может, они там ехать куда собрались, бросились укладываться, а чемодана-то у них и нет, вот их кто-то и надоумил, обратитесь, мол, в Боблово, к Дмитрию Ивановичу, он по таким делам смыслит...

МУЖИК. Тут на всю округу других таких умельцев нету... Да и во всей Расее вряд ли сыщется!

Во время разговора Дмитрия Ивановича с мужиком девушка, всё так же сидя на ковре, перебирает и разглядывает кожаные пластины.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну, по России-то им где сыскать, Россия большая... а тут рядом... Сколько от нас до них будет?

МУЖИК. Так если пешком — часа три, а верхом — полдня.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Это на чём же верхом, на тебе, что ли? (Смеётся.) Как же, брат, такое может быть, что пешком быстрее, чем, положим, на кобыле?

МУЖИК. Вы, Димитрий Иванович, не беспокойтесь, я вам правду сообщаю, и вы ею смело можете попользоваться, если у вас какая нужда выйдет...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да какая у меня нужда может выйти? Удивляюсь я прямо твоим словам, ну какая?.. Это я так спросил, чтобы представление иметь...

МУЖИК. Ну вот вы тогда и представьте, что пешком можно через канаву пройтить, наискосок, а на кобыле в объезд придётся гнуть, потому как она канаву не перескочит...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. А, ну что ж, тогда конечно...

На пороге комнаты показывается женщина, в которой можно узнать мать Сашеньки.

ЖЕНЩИНА. Ах, мне так неловко, но там, в прихожей, темно, а я в любом тёмном месте сразу же засыпаю... вот и я попросила доложить о себе, а ответа всё нет и нет, и тут уж я, чтоб совсем не заснуть, решила войти... Дмитрий Иванович, я надеюсь, вы не станете меня избегать!..

МУЖИК. Это они и есть, из Шахматова.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну что вы, что вы... Вот мне как раз докладывают, что вы пожаловали к нам... А не подскажете ли, кстати, сколько у вас заняла дорога?

ЖЕНЩИНА. Да где-то часа полтора...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Часа полтора?.. Уж не прилетели ли вы к нам на воздушном шаре? (Смеётся.) Шутка. Мне, видите ли, информацию тут подбросили, что нас с вами разделяют три часа пешего хода или полдня верховой езды. (С укоризной смотрит на мужика, тот краснеет и сопит.) Так уж я не знаю, кому верить...

ЖЕНЩИНА. Ну, что кем-то сказано, об том я думать не могу, а вот свои слова я самолично удостоверила, пока к вам добиралась, правда, добиралась я к вам не пешком, и не верхом, и даже не на воздушном шаре, а вплавь, то есть на лодке... Там у нас есть мужик, Митька, на пруду он всегда занят, так он меня перевез, а дальше я сама...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ах, вплавь... Ну надо же... (Мужику.) Ты, брат, свободен...

Мужик уходит, бормоча себе под нос: «Вплавь... Придумают же, вплавь...»

А я бы вплавь ни за что не решился бы, потому как на водной глади меня оторопь берёт... Как подумаю, что там, в воде, рыбы сопят — задыхаются, так мне нехорошо делается... Ну как, скажите мне, в воде жить можно?! Ведь там дышать нечем! Что же это за жизнь, это мучение одно! У меня ведь у самого от таких мыслей дыхание перебивается... что, думаю, если и я сейчас не смогу вздохнуть... Ужас!

ЖЕНЩИНА. Ох, Дмитрий Иванович, вы думаете, наша жизнь лучше? Да где уж там! Всё ведь нам кажется, что мы дышим привольно, а может, для кого-то это и не воздух вовсе, а что-то вроде глины, и он думает, ну как вот они там живут! А мы-то не думаем — дурачки, одно слово...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Та-а-ак... Мне сказали, что вы, собственно, по делу...

ЖЕНЩИНА. По делу! Я по делу...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Хорошо... Я надеюсь, Любаня нам не помешает?

ЖЕНЩИНА. Любаня?..

ДЕВУШКА (всё так же сидя на ковре). Я если вам мешаю, я могу тогда по дому пойти прогуляться... Или вот за реакцией послежу! Это так увлекательно, что я и слышать-то ничего не буду! (Подбегает к столу, начинает возиться вокруг бурлящих пробирок.)

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Это точно, она, когда чем увлечена, ничего не слышит. (Резко вскрикивает, женщина пугается, девушка никак не реагирует.) Вот видите! Но если вы нам не доверяете...

ЖЕНЩИНА. Да нет же, я вам доверяю, тем более она нам совсем не помешает! Даже наоборот, без неё у нас и дела бы никакого не было!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну, тогда рассказывайте, что у вас за дело...

ЖЕНЩИНА. Видите ли...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Надеюсь, это не связано с моим невинным, так сказать, увлечением, потому как не имею досуга вовсе, и... так сказать.

ЖЕНЩИНА. С увлечением?.. Вы меня, Дмитрий Иванович, простите, но я не в курсе, что у вас за увлечение... Кто его знает, может, моё к вам дело и связано с вашим увлечением, да даже и наверняка, но ведь я и сказать-то толком сейчас ничего не могу, потому как не имею понятия об этом вашем предмете...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да как же не имеете! Вся Россия имеет, в газетах об этом только и пишут, а вам... через пруд переплыть... а вы не имеете! Любаня, ты слышишь, они не имеют! Мы вот с Любаней всё время этим моим забавам отдаём, это для нас работа, можно сказать, а вы не имеете!

ЖЕНЩИНА. Ох, не кипятитесь, Дмитрий Иванович, я ведь всё же если чего и не имею, то быстро заиметь могу... Вот было время, у меня мужа не было, так что — я его заимела, потом сына, потом ещё одного мужа, потом сервиз чайный — так-то! А ведь тоже мне говорили она ничего не имеет, а вот же — глядь, и имею!.. А про ваши забавы одно могу сказать, — если про них в газетах распространяются, так это известно, что такое!.. В газетах у нас про одни забавы только и пишут, и, знаете ли, по всей России только и говорят про такое всё, а про другое ничего не говорят... про полезное...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ (перебивает женщину.) Так что же вас привело к нам или — коль вы приплыли на лодке — прибило... (Смеётся.) Ежели вам чемодан не нужен, тогда что?..

ЖЕНЩИНА. Какой чемодан?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Кожаный. Мы с дочерью славные чемоданы делаем!

ЖЕНЩИНА. Мне не нужен чемодан.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. А что же вам нужно?

ЖЕНЩИНА. Мне дочь ваша нужна...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Это зачем же она вам нужна? Или вы тоже заимели желание чемоданы делать?

ЖЕНЩИНА. Да зачем мне чемоданы делать?! Мне если надо — я пойду и куплю!.. Просто у меня сын... у вас дочь... захотелось, знаете, предложение вам сделать... Одно...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. А что, можно разве два... предложения?..

ЖЕНЩИНА. Да можно и три, но у нас одно.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Хорошо, нас, в принципе, и одно устроит... Так вы говорите, ваш сын... чем изволит заниматься?

ЖЕНЩИНА. Мой сын — поэт!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Это что ж такое?

ЖЕНЩИНА. По части литературы... Стихи он пишет.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Зачем?

ЖЕНЩИНА. Чтоб читали!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Кто?

ЖЕНЩИНА. Все... Все чтоб читали...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Так все у нас читать не умеют.

ЖЕНЩИНА. Да что вы, Дмитрий Иванович, это вот всё чемоданы ваши... У нас ведь давно уже читать все обучены!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну, у нас и говорить все обучены — да не все умеют...

ЖЕНЩИНА. Как это?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ох, ну, положим, вот бывает нужно, очень нужно, чтобы человек что-то разумное сказал, потому как все ждут от него чего-то такого, надеются на него, а он как ляпнет какую-нибудь, понимаешь, лепёшку, и думаешь тогда — человек он или кто?..

ЖЕНЩИНА. Ваша правда, Дмитрий Иванович, бывает такое! Вот сегодня, утром, мне надо было как раз сказать что-то... ну прямо очень умное сказать... там у нас, знаете, дискуссия вышла...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Так что у вас за предложение?

ЖЕНЩИНА. Ах да... мы к вам с сыном приехать хотим.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Так вы разве уже не приехали?

ЖЕНЩИНА. Так сейчас я одна, без сына...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну...

ЖЕНЩИНА. А я хочу с сыном... вечером...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. А какая разница? Вы думаете, мы по вечерам другие? Точно такие же!

ЖЕНЩИНА. Да нет же, я приехала договориться, чтобы вечером вы нас ждали...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. А... ничего не понимаю... приезжали бы сразу... какая разница — ждали, не ждали...

ЖЕНЩИНА. Сразу неудобно, тем более что с сыном ещё и друг его приедет...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Тоже с матерью?

ЖЕНЩИНА. Нет, один...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Это хорошо... А зачем?

ЖЕНЩИНА. Что зачем?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Зачем мы вам? То есть вы к нам?

ЖЕНЩИНА. Мой сын к вашей дочери неравнодушен. Но я так думаю, в свете того, что мне стало известно о ваших увлечениях, — вы, наверное, будете против её знакомства с молодыми людьми...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да нет же, как раз напротив! Она тут сидит взаперти... Я её уже сколько прошу: дочь, ну сходи же ты куда-нибудь, развлекись, а она не хочет... Возится тут со мной, со старым, а я что, я-то своё уже нагулял, а где вот она про жизнь узнавать будет!.. так что давайте — я обеими руками за! Ведите кого угодно, хоть сына, хоть его друга, а хоть всех вместе... Ей ведь надо преодолеть...

ЖЕНЩИНА. Преодолеть... вы имеете в виду ваше увлечение?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да нет, при чём тут это?

ЖЕНЩИНА. Ну, как же, вы старый, а они молодые...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Вот в этом-то всё и дело, её, знаете, придурок один напугал... молодой... следил за ней, она полдня по городу блуждала, а за ней парень следил — приличный, хорошо одетый... а следил... Она так испугалась, что зачем вот так следить за девушкой...

ЖЕНЩИНА. Может, за ней жандарм следил, может, она в кружке состоит...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Состоит...

ЖЕНЩИНА. Ну, вот видите, эти кружки — там ведь они все на учёте у полиции...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да за что же?..

ЖЕНЩИНА. Как за что — за революцию! Они ведь там всех призывают к насилию...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да помилуйте! Это ж в каких кружках-то?

ЖЕНЩИНА. В революционных!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну а она-то в натурфилософском состояла!

ЖЕНЩИНА. А, вот как! А зачем же за ней тогда следили?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Вот и она подумала, зачем? Подумала и испугалась, и теперь никуда не ходит...

ЖЕНЩИНА. Да лучше бы не задумывалась — все эти фобии только тогда и возникают, когда задумываться начинаешь!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Верно, очень верно, я, когда думать начинаю, сразу спать ложусь, чтобы прошло! А она так-то не может!

ЖЕНЩИНА. И всё же, наверное, за ней жандарм следил, какая разница, что она в натурфилософском кружке состоит, философ в России больше, чем философ! А кружки, они все одинаковые... Вот мой Саша — тоже однажды походил, поприсутствовал в одном таком кружке... в поэтическом... Так там все только свои стихи читали, представляете, по цепочке, один за другим. Я-то думала, там только Сашу читать будут — ведь он один там из них настоящий поэт! Так нет, они и этого не оценили, что к ним в их кружок настоящий поэт ходит, и каждый, каждый сосунок вставал и декламировал свои стихи, мне Саша рассказывал...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. А что же, ваш Саша — хорош собою?

ЖЕНЩИНА. Да, очень... Он похож на меня, от отца он мало взял, характер у него от отца вспыльчивый, а так в основном...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну, что ж, приводите, приводите... вечером... Любаня, а что это аммиаком запахло? (К женщине.) Вы не чувствуете?

ЖЕНЩИНА. Селёдкой пахнет... такой, знаете, если её в уксусе замочить...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Любаня, чего там у тебя?

ЛЮБОНЬКА. Да я ещё пару спиртовок к плюмбуму подставила, чтобы реакцию убыстрить!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ты это брось, Любаня, затуши, затуши, я кому сказал! И иди к нам от греха подальше!

Любаня подбегает к женщине и отцу.

ЛЮБОНЬКА. Всё, всё, всё...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Прежде чем практикой баловаться, ты поначалу теорией овладей!

ЛЮБОНЬКА. Я овладела!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да? Ну-ка, пятая строка, третий период — какой элемент по моей таблице?

ЛЮБОНЬКА (сразу, не задумываясь). Плюмбум!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да... ты больше к моему столу не подходи!

ЖЕНЩИНА. Ну что ж, тогда мы часам к восьми?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да, пожалуйста, будем ждать...

ЖЕНЩИНА. Только у меня к вам просьба, вы уж будьте так любезны, изобразите, что мы с вами давно знакомы... А особенно ваша Любаня с моим Сашей!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ха! А зачем вам это надо? Мы что с вами, в ролевые игры играть будем? Зачем нам друг перед другом такое изображать?

ЖЕНЩИНА. Да вовсе и не друг перед другом, а перед другом моего сына! Он с нами придёт — я же вам говорила! Ну что же вы как не знаю что?!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Не знаю... Как же это, на обман пойти придётся...

ЖЕНЩИНА. Ну, это уже наглость! Ведь это, можно сказать, мы вам одолжение сделаем, если придём, дочь вашу, с которой у вас сплошные проблемы, отвлечём от пагубных мыслей, избавим от комплексов!.. Или вы так и хотите, чтобы она с вами всю свою молодость чемоданы клеила тут, чемоданы!..

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да нет же, нет, я ей только добра желаю! Да, Любаня?

ЛЮБОНЬКА. Да, только добра и желаете!

ЖЕНЩИНА. Ну вот, мы вам одолжение делаем, а вы не можете нам на уступку пойти!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да мы пойдём, пойдём, изобразим всё в лучшем виде, и долгую дружбу, и всё такое... А зачем вам это надобно?

ЖЕНЩИНА (в ярости). Ой!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Нет, ну мне чисто по-человечески интересно!

ЖЕНЩИНА. Ну как, ну, дело в том, что у моего Сашеньки... была девушка, вот, а сейчас они в ссоре — она его бросила... Так вот, чтобы она не думала, что он переживает, мы и прикинемся, что у него другая есть, а друг этот — он ведь и её друг, — он-то ей и скажет, что так, мол, и так, цыпочка, умойся, у Сашеньки другая есть, а ты — дура ты была набитая, что его бросила!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Лучше б я не спрашивал!.. Делайте что хотите, лишь бы это Любоньке пошло на пользу!

ЖЕНЩИНА. Да уж ей, мне кажется, уже ничего не повредит, в таком-то её положении диком...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Почему ж диком?..

ЖЕНЩИНА. Ну, не знаю, это ваши дела, семейные, они меня не особо интересуют... Просто так сидеть сиднем и клеить... мне лично это кажется дико... и что она так наклеить себе собирается, если ни с кем не общаться?! Другие разве клеят дома в её возрасте? Какой в этом интерес, так, дикость одна...

Вдруг комнату наполняет странный звук, похожий на шипение какой-то сковородки, которую поставили на огонь и забыли про неё.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ты что же, Любонька, ты спиртовки-то потушила?

ЛЮБОНЬКА. Ой, забыла...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ (срываясь с места). Живо все вон, на улицу!

Дмитрий Иванович убегает, вслед за ним — женщина и Любонька.

Сцена третья

Боблово. Веранда перед большим каменным домом. За столом сидят Дмитрий Иванович, Саша, Андрей, женщина — мать Саши. Люба держится на расстоянии от стола в дальнем углу веранды. Она периодически выглядывает оттуда на собравшихся и в этот момент очень напоминает волчонка, который зыркает из своей норки на злых охотников.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ещё раз прошу великодушно простить нас, господа, что не можем принять вас в доме — у нас ремонт... сегодня затеяли... потолок новый делаем... и пол...

ЖЕНЩИНА. Да, вот ерунда, на воздухе-то оно лучше!

АНДРЕЙ. Гораздо лучше! На воздухе ведь как можно выплясывать, хороводы водить! Господа, я вас попрошу, ну, хотя бы пару кружков?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. А позвольте полюбопытствовать, из чего сделан ваш костюм?

АНДРЕЙ (вытягивает вперёд ногу). А, пожалуйста, любопытствуйте!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ (трогает красные гетры, в которые одет Андрей, кстати, весь его костюм, не только гетры, сделан из облегающей эластичной ткани в чёрно-красный ромбик). Это что ж за волокно?

АНДРЕЙ. Синтетическое! Это я из Германии привёз!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. А что ваш костюм, в принципе, означает — Арлекина?

АНДРЕЙ. Ну, какая же я вам Арлекина?! Я — Красное Домино!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ (гладит ногу Андрея). Очень интересный материал... А что ж, у нас таких не делают?

АНДРЕЙ. Нет... не делают... из Германии приходится привозить...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Я бы мог, если б вы мне предоставили образец, вычислить формулу...

АНДРЕЙ. Ну, господа, ну, пожалуйста, ну, давайте, ну, уж если не хоровод, то уж тогда вальс — только все вместе! Ну, Дмитрий Иванович! (Вскакивает, хватает старика, начинает кружиться вместе с ним на веранде.) А вы нам музыку, музыку создайте, Саша!

САША. Да я не знаю... какую музыку... какую сейчас слушают?..

ЖЕНЩИНА. Ой, а я недавно слышала, перепели этот романс... Лермонтовский! Помните? (Напевает.) «Выхожу один я, та-та-та-та...» Помните? Только его сейчас убыстренно поют!

АНДРЕЙ (всё так же кружась). Давайте, давайте убыстренно!

ЖЕНЩИНА. Но я слов не знаю!

АНДРЕЙ. А вы так — на губах!

Женщина начинает напевать какую-то непонятную мелодию, Андрей и Дмитрий Иванович кружатся на веранде.

АНДРЕЙ. Саша! Саша! Давай к нам!

САША. Да вот ещё!..

АНДРЕЙ. Люба, давайте... все, давайте! (Подбегает к стоящему у края веранды мужику с подносом, который, видимо, прислуживал гостям, хватает его за руку, вовлекает в танец.)

ЖЕНЩИНА. Всё! У меня губы устали! (Замолкает.)

Андрей отпускает Дмитрия Ивановича, тот валится на пол, Андрей подбегает к столу, пьёт, мужик продолжает по инерции кружиться.

МУЖИК (кружась сам с собой, напевает). Пум-па-па, пум-па-па, пум-па-па, пум-па-па...

АНДРЕЙ. Вот, господа, вот, природа символа, природа всего символизма, вот — смотрите! (Указывает всем на пляшущего мужика.) Ведь в этом «пум-па-па», ведь сколько смыслов, а ритмика, а ударение — ведь всё не случайно! Смотрите, смотрите!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Хватит, хватит, Фёдор! Уже всё!

АНДРЕЙ. А чего вы его шпыняете, пусть себе танцует! Танцуй, Федя, ну-ка, в присядку!

Федя радуется такому подначиванию со стороны Андрея, видимо, он давно уже хотел потанцевать или же просто не в меру весел, а может, и то, и другое.

Свободный, раздольный танец — залог нашего национального и культурного развития, ведь как нация танцует, так она и живёт!

Федя пускается в психоделическую присядку, затем резко останавливается, делает какие-то непонятные па, как будто он участвовал в «Дягилевских сезонах» в Париже и сейчас об этом вспомнил.

Давай, Федя, давай! Нет, ну вы посмотрите — что ни па, то символ!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да что вы всё со своими символами, что вы имеете в виду? Я понимаю символ как нечто означающее, вот, допустим, в моей таблице, да? Купрум — это медь, у меня и значок есть соответствующий, то есть символ меди... Но какое отношение к символу может иметь вот этот Федька?!

АНДРЕЙ. Да самое прямое — ведь сколько у него в голове мыслей, сколько всего он хочет сказать нам... хочет, но напрямую не говорит, не может, он выражает это в символах, в данном случае — в танце!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да о чём вы говорите?! Он, сволочь, пробирки мои нюхает, вот и танцует! Я ему сколько раз говорил, не дыши над колбой, когда я реакцию провожу, нет, он всё равно — надышится и начинает выкаблучивать! Протанцевать может пять часов кряду и не устаёт! Я даже не думал о таких свойствах моего нового реактива!

АНДРЕЙ. Ну вот же, вот! Вы как химик-неорганист должны отлично меня понимать! И вы понимаете, но не признаёте! Он нюхает, говорите вы?! Да! Нюхает! Но это лишь стимулирует его творчество, он ещё сильнее хочет рассказать себя миру и передаёт это через символы!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да как так!!! Ну, смотрите же! (Подбегает к Федьке, силой останавливает его танец.)

ФЕДОР. Ба-рыня, ба-рыня, ба-рыня, барын-н-ня!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Фёдор! Фёдор!

ФЕДОР. Чего?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Фёдор, вот чего ты нам сказать хочешь?

ФЕДОР. Я?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну, вот, видишь ли, этот господин утверждает, что ты танцуешь, потому что хочешь нам всем о чём-то поведать, но не решаешься... Так вот, я тебе приказываю — если ты действительно хочешь сказать нам о чём-то, не бойся, говори!.. Или ты просто так танцевал?

ФЕДОР. Я?..

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ты, ты!

ФЕДОР. Я... я чего ж... а чего ж... и скажу... Степану вы, епиздошнику этому, отдали свои штаны с кожаными наколенниками, хорошие штаны, мне-то они шибче нужны были! А так всегда, вы, кто вас больше любит, вы тому — хуй! А Степан, он-то вас за глаза знаете кем называет — Карлой! Во как! И дочь ваша, когда в одморок от жары упала, он сказал, вот уж если она в следующий раз упадёт и никого рядом не будет, вот уж, сказал, я ей попользуюсь! Попробую барского рехинаду!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да... пошёл вон!

ФЕДОР. Конечно, правда матку жжёт! Правда — она никому не люба!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Вон! Вон, я сказал!

ФЕДОР (бормочет на ходу). Конечно... вон... хорошо ещё тута гости, а так бы не постеснялись и по морде бы ударили!.. Или как в тот раз, осерчали и пхнули мне... до сих пор копчик ноет... (Уходит.)

АНДРЕЙ. Чудесно! Вот видите, сколько у него на душе сидело, а протанцевал и выразил! Вот так-то можно и писать — не напрямую говорить, чтобы не пхнули, а намекать, а там каждый в силу своего воображения понимать должен...

САША. То есть, а вы что хотите сказать, что вот и такой вот Фёдор может запросто поэтом-символистом сделаться?

АНДРЕЙ. Ну, видишь ли, Саша, я же не знаю, как он пишет! Если он вообще писать умеет! Танцует он славно, его танец — это, безусловно...

Дмитрий Иванович вскакивает, выбегает с веранды, тут же возвращается с огромной клеёнчатой таблицей в руках.

...безусловно, имеет корни в подсознательном...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Где?! Покажите мне, любезный мой Домино, где здесь Фёдор?! Где?!

АНДРЕЙ. Ну, дорогой Дмитрий Иванович, зачем так-то, зачем так-то буквально?..

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Нет, вы мне ответьте!

АНДРЕЙ. Мир — это лес, полный символов! Эта таблица — это ваша полянка, вы тоже о чём-то таком думаете, сочиняете и записываете вот этими знаками, а у Фёдора... своё... у каждого что-то своё, свои символы, каждое слово не случайно — оно имеет множество значений, так же, как любой предмет не просто предмет — в нём тоже заключён какой-то смысл, какая-то идея, которую нужно расшифровать...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Хорошо, не хотите мне про Фёдора отвечать, тогда скажите... (Рыскает глазами по веранде.) Вот, вот стул, какая в нём идея?! Что в нём такого, что можно сказать, что это не просто стул, на который мы задницы сажаем, что?!

АНДРЕЙ. Как же, вы посмотрите на эту спинку, как она тянется...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Куда? (Хватает стул, приподнимает его над собой, тщательно рассматривает.)

АНДРЕЙ. К солнцу! Этот стул не хочет, чтобы на него задницы сажали, он тянется к солнцу... Так же как горбун, маленький горбун пытается дотянуться к свету своим горбом!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ (вдребезги разбивает стул об пол, все вздрагивают, но молчат). А бородатый?!! У меня вот борода — что я тогда означаю, зачем я её ращу, что здесь за смысл в моей бороде?!! В ней тоже есть что-то такое?!! К чему я тянусь?!!

Все смотрят на бороду Дмитрия Ивановича, которая своим кончиком упирается как раз ему в пах. Возникает пауза.

ЖЕНЩИНА. Ой, не знаю, мне это всё непонятно... Вот я, что хочу сказать, так об этом прямо и говорю, без всякого тайного смысла и намёков... Допустим, нужна мне мука, да? Хочу купить муки, так я так и говорю в бакалее — хочу муки!

АНДРЕЙ. А мне слышится другое! Вы говорите одно, а мне слышится другое, и то, что мне слышится, оно, может, и есть истинный смысл вашей фразы и вообще вас самих...

ЖЕНЩИНА. И что же вам слышится в моей фразе «хочу муки»?

АНДРЕЙ. Мне слышится — «хочу мýки», — вот что мне слышится!

ЖЕНЩИНА. Как так, зачем мне мýка?

АНДРЕЙ. Не знаю, наверное, зачем-то нужна, — мýка, она ведь может и удовольствие доставлять!

ЖЕНЩИНА. Да как так?! Как же это моя мука может вам мýкой послышаться?

АНДРЕЙ. Ха! А как же, любезная Любовь Дмитриевна, та самая Любовь Дмитриевна, которая весь вечер стоит в тёмном углу, — как она может в поэзии вашего сына быть Прекрасной Дамой?!

ЖЕНЩИНА. Поаккуратнее, пожалуйста, молодой человек!..

АНДРЕЙ. Нет, я же не в том смысле, что она не прекрасная... она, может быть, даже расчудесная, но только ведь её отсюда не видно — она стоит там в своём углу весь вечер, в очень тёмном... Любовь Дмитриевна, может, выйдете к нам, — побеседуем, мы ведь не кусаемся... только лаем: гав! гав!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Она к вам привыкает... привыкнет — выйдет, вы же для неё чужой... она к чужим долго привыкает...

АНДРЕЙ. А к вам она долго привыкала?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Как это — я же её отец!

АНДРЕЙ. Но ведь не сразу же она об этом узнала, когда родилась-то — ведь она не понимала, что вы её отец, избегала вас, боялась?..

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Дети ничего не боятся, потому что ничего не разумеют! Бояться человек потом начинает, с возрастом, когда узнаёт, что бояться надо...

АНДРЕЙ. То есть я, значит, напугал? Напугал человека... а всё ж таки странно — вы мне говорили, что они дружат и у них отношения, ведь даже при постороннем можно всё ж таки взять себя в руки, подойти хотя бы к человеку, который тебя воспел... не срастается как-то...

ЖЕНЩИНА. А давайте пойдёмте на пруд, а Дмитрий Иванович, давайте?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да мне что ж, можно и на пруд, только там-то лучше, чем здесь, что ли?

ЖЕНЩИНА. Да лучше, лучше, гораздо лучше... Там вам Андрей покажет, как кентавры галопируют...

АНДРЕЙ. А почему же обязательно на пруду? Я могу и здесь!

ЖЕНЩИНА. А... а там вы нам покажите, как кентавры воду пили!

АНДРЕЙ. Это идея... действительно, а как кентавры воду пили — стаканами или так, мордой наклонясь?.. Пойдёмте, пойдёмте, господа, я это обязательно должен решить про себя!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Что ж... Любонька...

ЖЕНЩИНА. А Любонька и Сашенька здесь останутся — им поговорить надо...

АНДРЕЙ. Господа, ну же, идёмте!..

ЖЕНЩИНА. Идёмте, идёмте, Дмитрий Иванович, что вы, в первый раз, что ли, их наедине оставляете?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. А... ну да, ну да...

ЖЕНЩИНА (к Саше, вполголоса). А тебе я советую, пока мы ходим к пруду, начать хоть какие-то отношения... к нашему приходу она должна соответствовать!

САША. Да, но...

ЖЕНЩИНА. Пойдёмте, господа! Так жарит, на пруду хоть подышим... говорят, вечером рыба дышать начинает — воздухом — из воды рот вынает и дышит...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ой, только давайте не об этом говорить, а то я дома останусь!..

Андрей, женщина и Дмитрий Иванович уходят, Саша и Любовь Дмитриевна остаются одни на веранде. Какое-то время каждый из них пребывает в своём углу — Саша за столом, Люба на внушительном расстоянии от стола. Вдруг Саша резко встаёт, идёт к Любе, она вскакивает, обходит стол, садится на стул, с которого только что Саша так неожиданно стартанул, а сам он оказывается на её месте.

САША. Почему вы меня решили избегать?

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Потому что я вас узнала!..

САША. ?!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Да! Да! Да! Это вы следили за мной 18 октября прошлого года!

САША. Так это были вы!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Вот как, то есть вам всё равно, за кем следить?! Вы даже меня не опознали!

САША. Простите меня, простите! На меня, бывает, находит такое... я, видите ли, под впечатлением был, мы как раз в тот вечер обсуждали Мировую красоту... я не знаю... я иду, хочу идти домой, вдруг вижу человека, женщину — я думаю — вот она меня не знает, я — её... возможно ли между нами что-то такое, что не даст повода, но в то же время заставит нас думать друг о друге, хотя мне достаточно самому мыслить о ней, как она идёт, куда, что она принадлежит только мне, что она моя, и она может направить меня... заставить творить... Она вдохновит меня, и не узнает... я не узнаю её, а она меня, и этого достаточно, чтобы между нами что-то состоялось... А главное, никто не узнает и не накажет меня, потому что я просто иду, и кому какое дело куда...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. А что, других не нашлось, за кем идти?

САША. Тогда вы мне подвернулись, а бывало, я и за другими ходил, когда накатывает, я не в силах противостоять... виски стреляют, пот градом... град потом... а тогда вы самое удобное были... И мне потом показалось, что именно за вами ходить лучше всего было... Вы так шли — виляли, вы как бы дразнили меня — смогу ли я поймать, то есть понять вас... расшифровать... Неужели это может стать барьером между нами, между тем, чтобы я свободно мог наблюдать вас...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Да нет... наблюдайте... теперь мне понятно... а тогда я не поняла и испугалась, а теперь я готова с вами общаться!

САША. Общаться?! Мне достаточно просто наблюдать... мне этого вполне достаточно...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Да что же вы, не робейте, я с вами могу пойти и на большее, раз уж вы к нам теперь ходите...

САША. Да это из-за Андрея...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Вот как?! А так бы вы сами-то не пришли?

САША. Навряд ли... сам я вообще редко куда хожу, только так, если вдруг! Как тогда...

Саша подходит к столу, Любовь Дмитриевна уже не убегает от него. Саша наливает себе чай.

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Но ведь тогда было ещё за кем пойти, было?

САША. Было...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. А вы пошли за мной.

САША. За вами...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Значит, из всех вы выбрали меня.

САША. Как-то так получилось, да...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Вы меня очень тогда испугали, я ведь нарочно блуждала, думала — вот ведь зачем он идёт за мной, я думала — вдруг он хочет узнать, где я живу, адрес мой, чтобы потом уже у дома караулить... Блудила, чтобы вас подальше от дома отвести... А что ж, если вам это так необходимо, и при этом у вас никаких дурных мыслей нету — так подошли бы и объяснились, я бы вам разрешила и не пугалась бы уже!

САША. Да как! Объясняться, вступать в отношения — тогда ведь это уже не то, не будет той таинственности, когда я думаю про вас одно, и никакая реальность не нарушит этих моих представлений!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Вот как?! И что же вы обо мне нафантазировали?

САША. Вы... вы из космоса, вы Вселенная, к вам нельзя прикасаться... вы свет...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. А к свету, что ж, нельзя и прикоснуться?

САША. Как?!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Ведь даже свечу можно потрогать — на пальцы поплевать и потрогать... пламя! И лампочку... и ко мне... можно... прикоснитесь — попробуйте... (Надвигается на Сашу.) Ну же! (Протягивает к нему руки.)

САША (отстраняясь). Нет, нельзя, к вам нельзя, я тогда... у меня тогда не получится писать, я же пишу, у меня стихи в альманахе, у меня сложился свой образ, он другой, он... его нельзя нарушать, он уже готов, а вдруг я прикоснусь, и всё будет по-другому? Вы окажетесь другой...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Так вы писали обо мне?

САША. Не только, тот образ... тогда вы мне показались ею, и я пошёл за вами, потом она мне не являлась, особенно тут, в Шахматове... мне приходилось разыгрывать с Сеней...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. С Сеней?..

САША. Ну да... он ходил, блуждал, как вы тогда... мне нужно было напомнить, нет, вспомнить тот образ, неземной... Надо же — я не знал, что вы вот так запросто живёте в Боблове... как обычная женщина... мне грустно...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Вот как?!

На веранду влетает мокрый Андрей, он трясёт головой, как собака, вытряхивает воду из ушей.

АНДРЕЙ. Прошу прощения, помешал... такой вот инцидент произошёл...

САША. Что с тобой?

АНДРЕЙ. Искупался... неожиданно! Хотел попробовать воды попить, как кентавры, с мостика наклонился, ещё прошу Дмитрия-то Ивановича: держите крепче, папенька, за ноги — свесился, а он не удержал... Плаваю-то я плохо, а и он спасать меня отказался... (К Любови Дмитриевне.) Папенька-то ваш воды боится, как ребёнок, ручками затряс и в камышах спрятался... Если б не ваша маменька... Только сейчас новая проблема — она-то в воду залезла, а вылезти никак не может, — стесняется, у неё платье какое-то тюлевое, как занавеска, промокло и просвечивает, вы бы, Саша, чисто по-семейному, отнесли бы ей чего накинуть, не всю же ночь ей в воде стоять...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Давайте я ей свой плед вынесу, он у меня широкий, он её всю покроет...

АНДРЕЙ. Это было бы здорово, Любовь Дмитриевна, это было бы так же фантастично, как и ваш голос, который я наконец услышал!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА (забегая в дом). Идите вытритесь, полотенце в прихожей!

АНДРЕЙ. И право, пойду оботрусь, солнышко-то уже не светит, так-то не обсохнуть... (Заходит в дом, кричит оттуда.) Как-то у меня от испуга бас проснулся, прямо во мне! Низкий такой бас, я когда тонуть стал, так заголосил! Ах-х-х-х-х-х! (Поёт.)

О, дайте, дайте мне свободу,

Я Р-р-р-усь избавлю от врага!

А! Каково! Как знать — я ещё, может, и этим начну заниматься!

САША. Русь избавлять?

АНДРЕЙ. Петь! Петь! Я начну петь! (Резко затихает.)

Из дома выходит Любовь Дмитриевна с огромным пледом в руках.

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Вот, Саша, бегите, а то как же она там одна, в воде...

САША. Да... (Берёт плед, сминает его, запихивает под мышку.) Только я пешком пойду — у меня от бега... у меня от бега. Да-с... (Уходит.)

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Андрей, вы нашли, чем обтереться?.. Андрей!..

Любовь Дмитриевна прислушивается, Андрей молчит.

Андрей, с вами всё в порядке?! Андрей!

Из дома неожиданно вылетает Андрей, такой же мокрый, как и заходил.

АНДРЕЙ. Страшно, страшно, страшно!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Что?! (В испуге отскакивает от двери в дом.)

АНДРЕЙ. Страшно... поневоле... Там темно... тихо... и вдруг так — шурх! Шурх! Под обоями... шуршит кто-то...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Под обоями?

АНДРЕЙ. Ну да... (Переходит на шёпот.) Под обоями... у вас никто не спрятан под обоями?.

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА (шепчет). А у нас в прихожей нет обоев...

АНДРЕЙ. Нет?

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Нет...

АНДРЕЙ. А я не в прихожей был...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. А где?

АНДРЕЙ. На втором этаже... в комнате с зелёными обоями...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА (во весь голос). Это моя комната! Что вы там делали?!

АНДРЕЙ. Обтереться искал чем...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Нашли?

АНДРЕЙ. Нет...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Я же вам сказала — в прихожей!

АНДРЕЙ. А что, пока мы на пруду были, вы с Сашей познакомились?

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Да...То есть как?! Мы уже давно знакомы!

АНДРЕЙ. Вы что, вы меня за кого считаете, думаете, человек весь в своём, весь в своих, так его можно запросто так развести... в вашей комнате портрета Саши нет!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Нет.

АНДРЕЙ. И в его вашего — тоже нет! Я проверял! Мне иногда, знаете, нравится расследования проводить, так, чтобы по законам логики всё приводить к верному решению... к какому-нибудь...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Да что ж такого, что портрета нет!

АНДРЕЙ. Как же! Как же! Где это вы видели, чтобы молодые люди и без любимого образа у себя перед коечкой! А ведь вы не просто его девушка! Он ведь вас за прототип решил выдать!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. За что?

АНДРЕЙ. Прекрасная Дама! С вас он должен был писать, а вы его даже не знаете! Я его больше знаю, чем вы!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Неправда! Неправда! Я Сашу знаю!

АНДРЕЙ. Вот как?! Тогда скажите мне — какой его самый любимый пиджак есть? И почему он один с маменькой живёт? А как у них в Шахматове принято, в котором часу обедать? А как Саша салат любит — с маслом или со сметаной?! А кто старуху процентщицу убил?!!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА (сквозь слёзы). Что вам от нас надо?

АНДРЕЙ. Правду! Я хочу знать правду! Кто она, Прекрасная Дама, — вы или не вы! Вот где вопрос! Я так думаю, что меня просто хотели надуть!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Это я! Я его прототип, он с меня стихи пишет, это точно, это правда... только он сам этого не знал, а сегодня узнал, что это я была...

АНДРЕЙ. Ложь! Докажите! Мне нужно точно знать! Вашему бреду я не верю, тем более что он бред!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. А вы показались мне весёлым, жизнерадостным человеком, который не может причинить зла...

АНДРЕЙ. Ой, только не надо меня в пепел обращать, жечь меня так-то... я ж не виноват, что и вы сообщницей его сделались...

К веранде подходят Саша с мамой.

А вот и они, вот сейчас мы и проверим, как он вас ценит, как Даму или как заговорщицу...

Андрей резко подбегает к Любови Дмитриевне, обнимает её и целует. Она с силой отпихивает его, всё это наблюдают Саша и его мама.

ЖЕНЩИНА. Да... зябко... а я как погляжу, Любонька, вы быстро с людьми сходитесь...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Да я... он сам... он пристал...

АНДРЕЙ. А тут у нас с Любовь Дмитриевной диспут возник, я вот утверждал, что она не прототип и Саше абсолютно наплевать, что с ней и кто с ней, раз она не та Дама...

САША. Но как же — ведь она та...

ЖЕНЩИНА. Да, она — та! Как вы смеете ещё сомневаться?!

АНДРЕЙ. Но так если она — та, а я её так облобызал, нагло, по-хамски, не спросясь... и ещё хочу... так меня в самую пору и на место поставить!.. На дуэль вызвать, а?! Раз я посмел оскорбить прототип! Да что там прототип — сам образ, если она, конечно, та, за которую вы мне её подсунули, а, маменька?!

ЖЕНЩИНА. Да как вы смеете!

АНДРЕЙ. Да! Как я смею! Накажите меня! Дуэль?! Или отступитесь?.. Если она не та, так что ж стреляться из-за незнакомки? Жизнью рисковать... а так, ну нет её, так что ж... можно и пчёл разводить... не всем же поэтами быть... а я доложу, что так и так, нету Прекрасной Дамы — фантазии всё... А таких фантазёров сейчас в России каждый второй, и все пишут о своих фантазиях, этим вы никого не убедите покупать и наизусть учить — людям нравится настоящее...

САША. Она настоящая!

АНДРЕЙ. Тогда дуэль?

САША. Мама?

ЖЕНЩИНА. Да, дуэль!

На веранду крадучись пробирается Дмитрий Иванович.

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Папа!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ (к Андрею). А, так вы живы... что ж... я рад...

АНДРЕЙ. Дмитрий Иванович, прошу вас быть моим секундантом!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да как же, ведь вы только что, ведь чуть не того... и опять хотите... прямо как чешется у вас, право слово!

АНДРЕЙ. Чешется, Дмитрий Иванович, очень чешется, соглашайтесь!

САША. А у меня кто ж? Мама?

ЖЕНЩИНА. А что — да! Я буду твоим секундантом!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Вы точно стреляться будете?

ЖЕНЩИНА. Не вопрос!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Тогда я могу предложить вам... там у меня чудесные дуэльные пистолеты, семейная реликвия... в футляре, новые... из них ещё никто не стрелялся...

АНДРЕЙ. Ну, вот мы и обновим... Где будем стреляться?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Только не на пруду! Я вас очень прошу — там у нас за домом, если чуть пройти, полянка...

АНДРЕЙ. Славно, только давайте прямо сейчас, а то все эти ночи перед дуэлью, знаете, все эти Печорины, Грушницкие, письма, давайте без этих соплей, прямо сейчас, а? Господа?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Как скажете, вы гости...

АНДРЕЙ. Саша, ты не против?..

САША. Да... без соплей... пока я не успел подумать, давайте, немедленно... (Вдруг опомнившись.) Мама, а как же?..

ЖЕНЩИНА. Ведите, ведите нас на эту полянку, мы вам всем докажем! А то что ж?! Так тогда каждый будет подозревать! Дуэль — пожалуйста!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Любонька, ты пока веди туда, помнишь, куда я реактивы выбрасываю отработанные, а я пока за пистолетами, — один секунд, господа, я вас догоню!

Все отправляются на поляну, Дмитрий Иванович забегает в дом за пистолетами.

Сцена четвёртая

Небольшая полянка с огромной кучей не то сена, не то превратившегося в сено мусора. Посреди полянки стоит Дмитрий Иванович с огромным подарочным футляром в руках, справа от него — Саша с матерью, слева — Андрей. Любовь Дмитриевна нервно вышагивает вокруг дуэлянтов.

ЖЕНЩИНА. Саша, вы когда начнёте расходиться, ты сразу стреляй ему в спину, сразу!

САША. Но ведь так нечестно!

ЖЕНЩИНА. Ну и что, кто об этом узнает... Любовь Дмитриевна и Дмитрий Иванович свои, они не выдадут...

САША. Да... не выдадут...

ЖЕНЩИНА. Зато живым останешься — это главное... (Плачет.) Ты ведь только подумай, ведь всё по-настоящему, а вдруг он-то не промахнётся и убьёт тебя...

САША. Да... вот уж не думал, что так-то... никак не думал... Дикость какая... может, мне поговорить с ним... я-то думал, худо-бедно, до старости как-то, а там уже... надо поговорить...

ЖЕНЩИНА. Нет, нет, нет — надо идти до конца, а то как же... Может, он сам сейчас на попятную повернёт... вон как сопит, как бык!.. Эх, как его бычит... тоже ведь, хоть и с причудами, а человек, значит, боится! Ты, главное, виду не показывай, ну, а если дойдёт дело, говорю тебе, как только он повернётся шаги мерить, — стреляй!

АНДРЕЙ (подходит к Дмитрию Ивановичу). Ну-с, голубчик, какой пистолет вы мне посоветуете? (Понижает голос.) Как мой секундант, чисто по-товарищески... Какой из них пристрелян, а?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Не знаю... я же говорил, я из них ещё не стрелялся...

АНДРЕЙ. Да? Вот этот вроде как ржавый, я тогда этот возьму...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да почему же ржавый — они оба новые...

АНДРЕЙ. Оба новые, а только этот уже ржавый!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да как же, давайте я тогда сбегаю за перекисью, протру его...

АНДРЕЙ. Не надо, мы его Саше дадим...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да как же, если он ржавый, он же может не выстрелить...

АНДРЕЙ. Ну и славно, вы разве хотите, чтобы кто-нибудь пострадал?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Я? Нет!

АНДРЕЙ. Ну вот видите!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да... славно, но если он не выстрелит, а вы выстрелите...

АНДРЕЙ. Что вы тут мне — если да кабы... Как на базаре! Что ни произошло, то должно было произойти! Очень верная китайская пословица! Я ей всегда следую и вам советую! Вы вот что мне лучше скажите, ведь стреляться надо с десяти шагов!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да? Не знаю...

АНДРЕЙ. Вот и славно, вы уж раз самый старший из нас, вы так авторитетно сейчас заявите, что, мол, стреляться надо либо с пяти шагов, либо с тридцати!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. А почему так-то?

АНДРЕЙ. Да, видите ли, я на один глаз близорук, а на другой дальнозорок, поэтому мне иначе никак! Я вот и сейчас знаете как вас наблюдаю с моим зрением — как банку стеклянную, мне ваше лицо банкой видится, в которую на ночь кто-то накладную бороду опустил, — вот так-то я страдаю, так что вы объявите, только с видом знатока!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну, что ж, господа! Пора! Выбирайте пистолеты!

Андрей тут же хватает давно присмотренный им пистолет. Саша подходит к Дмитрию Ивановичу, недовольно хмыкнув, берёт оставшийся пистолет.

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА (подбегает к Саше). Саша, я хочу сказать вам... хочу сказать, с того самого момента, когда вы мне всё рассказали... что, если я та, кого вы описали в своих стихах, или даже не та... мне всё равно хотелось бы с вами начать то, что возможно между двумя молодыми людьми, которые, как и мы, могли бы оказаться в подобной ситуации, когда всё против, но тем сильнее окажется...

САША. Да, пожалуй...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Не каждый день, Саша, не каждый день вам говорят, что... даже прикоснуться нельзя, потому что я образ... мне... вы мне сказали то, что никто мне до этого не говорил, хотя, конечно, я не разделяю многого и мне кажется, что вполне всё возможно, даже с образом, с идеей, которая как бы вся не из материи, но если я есть, то мне хотелось бы, чтобы побыстрее всё закончилось, и вы рассказали бы мне, а я дала бы вам повод убедиться, что я права...

САША. Да... побыстрее бы... (К Дмитрию Ивановичу.) Побыстрее бы!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Стреляться надо либо с пяти шагов, либо с тридцати! Вы как выбираете?

ЖЕНЩИНА. С тридцати!

САША. Маменька! Я и с пяти-то не знаю, как попасть, а с тридцати... да и пуля-то летает на столько?

ЖЕНЩИНА (вполголоса). Тебе-то что?! Тебе главное, чтобы он отвернулся и пошёл шаги считать, а пока он до тридцати досчитает, ты в него десять раз выстрелить успеешь! (Громко, всем.) С тридцати — мы настаиваем!

АНДРЕЙ. Я не против!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну и славно! Что ж, господа, тогда подходите ко мне, поворачивайтесь спинами друг к другу и расходитесь... А потом сходитесь, или сходитесь, а потом расходитесь... я, право, не знаю, то есть не совсем в курсе, как это всё положено... Любонька, ты ведь должна знать, у тебя же это в твоих романах написано...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Ну, как, в принципе, можно установить метку и от неё вести отсчёт, от неё надо будет расходиться...

АНДРЕЙ. Да что вы, право, комедию из этого устраиваете?! Какую метку?! Вот Дмитрий Иванович, чем не метка, от него разойдёмся, выстрелим! Что вы, право, плёвое же дело!

САША. Действительно, что на романы ориентироваться! Там тем более художественный вымысел!

АНДРЕЙ. Да!

САША. Чушь! Небыль!

АНДРЕЙ. Да!

САША. Давайте уже и покончим с этим... да?..

АНДРЕЙ. Да!

САША. Так, давайте, Андрей, подходите.

Андрей и Саша становятся рядом с Дмитрием Ивановичем спиной друг к другу, но почему-то не расходятся — дуэлянты замерли, задумались о чём-то своём.

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА (неожиданно вскрикивает). Папенька!

ВСЕ (выронив пистолеты). Что?!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Да нет, я так... только, может, отложить это всё, ведь глупо же?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да, господа, я совсем забыл, может, возможно как-то так, на словах объясниться — без убийства?.. То есть что-то там положено перед дуэлью... ещё раз спросить о чём-то таком... вот я и спрашиваю, да-с...

АНДРЕЙ. Так на словах мы уже объяснялись, пора уже скрепить слово делом...

САША. Я, право, вообще не знаю, в чём суть претензий... Поэтому и объясняться не имеет смысла...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Господа, ну, честное слово, такой прекрасный вечер, и ещё сколько таких прекрасных вечеров может быть у нас всех, у нас всех...

АНДРЕЙ. Я готов отложить... и даже совсем перестать, но только если Саша изволит сознаться, что хоть вечер и прекрасный, а вы всё ж таки Любовь Дмитриевна не Прекрасная Дама!

САША. А почему я должен делать так, как вы мне указываете?! И почему это то, что мы вам с маменькой сказали, не может быть правдой?!

АНДРЕЙ. А вы за маменьку-то не прячьтесь — вы за себя отвечайте!

ЖЕНЩИНА. Саша за себя отвечает, Саша за всё отвечает! А вы раз не верите, то сейчас и получите пулю в лоб!

АНДРЕЙ. Отлично! У меня такой большой лоб, мне все говорят, даже дома, говорят: Боря, у тебя такой большой лоб, что если в него даже и пуля попадёт, так ты и не почувствуешь! (Смеётся.)

ЖЕНЩИНА. Саша, стреляй ему тогда в лёгкое, вон он ржёт как мерин, а с дыркой в лёгких он недолго просопит!

САША. Я, мама, куда попаду, туда уж и попаду — если вообще попаду...

АНДРЕЙ. Очень вам желаю не промахнуться, потому как я мазать не намерен!

САША. Отлично!

АНДРЕЙ. Великолепно!

САША. Да-с... вот так!

Дуэлянты опять поворачиваются спинами друг к другу, но не расходятся.

АНДРЕЙ (выдержав паузу). А ведь всего одно слово, Александр, всего одно слово... «Не та»... И всё — пойдём наслаждаться вечером... и другими вечерами...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Я отлично пою, я могу вам спеть... попеть, господа, заварим чай, снова... я спою... папа может показать вам отличные опыты — там... «Чёрный палец», да, папа?..

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну а чего ж...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Там в пробирку наливаешь кислоту и подсыпаешь плюмбума какого-то, и из пробирки начинает подниматься, то есть лезть, такой чёрный палец...

АНДРЕЙ. Одно слово, Саша... «Не та»...

ЖЕНЩИНА. Саша, стой на своём!.. Та! Саша, та!

АНДРЕЙ. «Не... та»...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Чёрный палец, Саша, чёрный палец... вылазит из пробирки... чёрный палец...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. А что ж... это для меня не хлопотно... всего-то реактивов — двадцать пять грамм... а удовольствия на целый фунт!

АНДРЕЙ. «Не та»...

ЖЕНЩИНА. Та!

САША. Да что вам всем от меня надо! Та, не та! Какая вам всем забота, что вам всем надо?! Я пишу и пишу! Сказано вам, что Любовь Дмитриевна! Хотите знать большего, пожалуйста, сейчас я вам устрою пулю в лоб, и вы встретитесь и с Прекрасной Дамой, и с кентаврами вашими, вы всё узнаете, всё! Или я... Вот пристали... откуда мне самому-то знать... я сам, может, хочу разобраться... зря вы меня тронули... Вы с огнём играете!!! Меня нельзя трогать!!! Я теперь на всё готов!!!

АНДРЕЙ. Чудесно! Я тоже готов, тем более если всё узнать, я готов всё узнать!.. Лишь бы вы меня опять не обманули... (Ехидно улыбается.)

САША. Ну, хорошо же, вы сами напросились... начнём...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну что ж, господа, как я понял, словами вы не хотите решать ваш спор, что ж, тогда, пожалуйте, расходитесь на тридцать шагов, а потом, видимо, сходитесь... в общем, начинайте...

Любовь Дмитриевна закрывает лицо руками, мама Саши напряжённо смотрит на сына, Андрей начинает идти и считать шаги, Саша стоит на месте.

ЖЕНЩИНА (шепчет). Давай, ну же, давай!

Андрей отмерил уже семь шагов, а Саша всё так же стоит на месте.

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Саша, расходитесь, Саша... идите... надо идти... Саша...

Дмитрий Иванович стоит, зажмурившись, на своём месте в качестве метки. Андрей отмерил десять шагов. Саша медленно поворачивается, направляет пистолет в спину Андрея, трясётся от напряжения, целится, отворачивается от своей потенциальной мишени, закрывает глаза — его руку чисто механически отводит от мишени куда-то в сторону Любови Дмитриевны, но Саша этого не замечает, он нажимает на курок... выстрела не происходит. Саша ещё раз жмёт на курок — результат такой же.

САША. Господа, ну как же так, Дмитрий Иванович, где пули-то? Пистолет не стреляет, в нём нет пуль!

АНДРЕЙ. Да? (Наводит пистолет на Сашу, нажимает на курок — тишина.)

ЖЕНЩИНА (подбегает к Саше, выхватывает из его рук пистолет). Ну что же ты, надо сильнее нажимать! (Жмёт на курок, наведя дуло, сама того не замечая, на Дмитрия Ивановича, который, кстати, один из всех, не доверяя тому, что пуль в пистолете нет, пригибается, очевидно, полагая, что мало ли что... как в химии, во время опыта...)

САША. Дай я сам! (Вырывает у матери пистолет, смотрит в дуло, трясёт его, жмёт ещё раз на курок.) Нет пуль...

АНДРЕЙ. Что же нам теперь, кидаться, что ли, ими... или на шпагах... У вас есть шпаги, Дмитрий Иванович, или они тоже непригодны для убийства, какие-нибудь шпаги без кончиков, просто рукоятки?..

САША (с силой швыряет пистолет на землю). Почему так-то?! Почему всё так?! Сколько мне ещё страдать?!!

Все затихают.

Почему я не мог стать кем-то другим, почему обязательно этим... Этим, а не другим! Вот ведь мне даже иногда и снится, что я — не я, то есть не тот, кто сейчас, кем есть... кто есть, а я вагоны проверяю, железнодорожные... Хожу и смотрю под низ вагонов, стучу палкой железной... Если звук оттуда ровный, с дзиньканьем таким — значит, всё нормально, а если глухой, дзынкъ... такой, — я иду к начальнику состава, докладываю, и так-то до самого вечера... так устаю, и так рад, что прилечь можно... А сейчас-то вот лежу, и мне плохо, и за день много раз кажется, что плохо, а потом вроде как хорошо... Но нет какого-то чувства, которое, наверное, есть у всех, счастья какого-то, покоя... что вот я живу — и это хорошо, а мне кажется, что если я чувствую себя плохо, так и жизнь — это плохо... мне единственно, что пишу, так легче становится, — но если б мне дали шанс, что я писать не смогу, но почувствую вот тоже, что и все, и пути обходить, вагоны проверять, уставать и радоваться, — так я бы не думая согласился бы... и променял... так мне хочется другого, не этого всего... (Плачет.) Даже хотя бы мужиком этим быть, плясал который, прислуживать и жить полной жизнью, и не бояться заснуть, а, наоборот, хотеть, весь день хотеть... спать!..

АНДРЕЙ (подходит к Саше, обнимает его). Ну, зачем же из-за этого расстраиваться?.. Зачем... зачем... милый мой друг... (Обнимает Сашу.) Вы теперь мне друг... друг... друг... Вы же, что же, вам ведь так плохо, потому что вы думаете, что вы такой один и никто больше так не страдает... а ведь таких много, — я такой, Валерий Яковлевич... Мне тоже казалось, что кто-то на мне отыгрался и определил... в таком виде жить... А оно ведь, если подумать, так по-другому-то — никак, даже если вагонами заняться...

САША. Вы меня просто банально успокаиваете...

АНДРЕЙ. Да нет же, я, знаете, когда в первый раз понял, что живу, — в три года, — у меня такой приступ был, жар... Я в бреду... в бреду... и тут же включилось сознание... У многих в такие моменты папы-мамы перед глазами, игрушки, карусели, а у меня перед глазами стены расплывались и чудовища микстуру в рот подсовывали... Так-то и до сих пор, я вот то нормально всё вижу, а то вдруг всё плывёт... И вы знаете, не жалуюсь... перестал жаловаться... Потому что это помогает писать... а тот, кто не пишет, а болты, к примеру, прикручивает, так у него своё тоже что-нибудь есть такое, что мешает ему радоваться и наслаждаться... Это он на людях притворяется, что счастлив, а дома такие концерты устраивает и близким, и себе, у него, может, мысли, что лучше бы ему было не болтами заниматься, а писать, к примеру... и не уставать, может, ему хочется, он-то думает, что мы с вами не устаём... Вот даже и ты так думаешь, а на самом деле человек, который не устаёт, — устаёт ещё больше, потому что он начинает прислушиваться к себе, к своим чувствам... Вот ты! Ты развил в себе такую чувствительность и вдруг решил, что несчастен! Ну же! Всё хорошо! То, что тебе кажется твоим несчастьем, — это твоё счастье! Раз по-другому никак, значит, жизнь — она такая, вместе со всеми твоими ощущениями! Она такая! И по-другому никак нельзя! Радуйся! Я лично очень рад!

ЖЕНЩИНА. Вот он всегда так, господа, из-за ерунды вдруг начинает расстраиваться... Даже в детстве — начинает играть... любимая у него игрушка была, кукла без ног, он её Свидетель назвал... Играет и вдруг так распсихуется, — мы поначалу прятали от него игрушки, так он ещё больше расстраивался, тогда мы их к полу прибили... они на полу лежат, значит, никто их от тебя не спрятал, только поднять их с пола и поиграть никак не можно было!

САША. А как же дуэль?..

АНДРЕЙ. А что дуэль, забудь про дуэль, Саша, — вот ерунда-то! Самое главное уже состоялось! Ведь для того, чтобы что-то выстрелило, совсем не обязательно стрелять! Мне всё, что нужно было, я узнал!..

ЖЕНЩИНА. Что вы узнали?

АНДРЕЙ. Да успокойтесь вы, мама, совсем не то, о чём вы подумали! Ведь вот мы как прочитали с Валерием Яковлевичем ваши стихи, так он у меня сразу и спросил: наш он или не наш? Ведь ты нам, Саша, представлялся таким барчуком, у которого всё в порядке, и вдруг что-то осенило, а в нашем деле ведь как — важен поток, чтобы не единожды, а постоянно вас осеняло, а такое не с каждым случается... Ведь некоторые начинают понимать, куда всё это может привести, и бросают, бросают писать... Потому что страшно, очень страшно... Вот всё, о чём вы сейчас нам говорили, ведь такое не все выдерживают... отступаются, идут гайки крутить, хотя и там потом счастливыми себя не чувствуют... но всё же... А вы, я понял, готовы идти до конца, ведь вот как вы меня — убить хотели за эту вашу Даму!

САША. Так и вы меня...

АНДРЕЙ. Да я просто попугать, проверить, я бы не стрелял...

ЖЕНЩИНА. Ну, знаете, можно было и так определить, что у нас всё здесь серьёзно и по-настоящему...

АНДРЕЙ. Нет, по-другому нельзя... Ведь вот и Валерий Яковлевич всё думал, о чём ваш сын пишет... Ведь никакой Дамы быть не может, это понятно... но ведь что-то есть... Что-то есть... Да, но только так, для публики, — лучше чтобы был прототип, я думаю, мы его тут общими усилиями разыскали... А то ведь многим читателям спокойнее, когда у них сиденье есть, на которое сесть можно, сесть и читать, а если вы их заставите в воздухе висеть... это только человеку с таким же сознанием, как у вас, понравится, может, вот, типа, меня или Валерия Яковлевича... а публике нужно сиденье, почва под ногами... да...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Господа, ровным счётом ничего не понимаю, господа, что здесь происходит... Что? Что мы здесь делаем?

АНДРЕЙ. Волшебный сад, Дмитрий Иванович, вы привели нас в волшебный сад, чудесный вы наш проводник! Эта куча, этот запах, этот воздух...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Уже, между прочим, холодный!..

АНДРЕЙ. Это очистительный холод, Любовь Дмитриевна! Очистительный! Очистительный холод, чудесный сад... И у каждого в жизни есть такой сад, только не все могут к нему продраться...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Продраться?

АНДРЕЙ. Да, сквозь заросли, ведь у всех свои заросли, кто-то так на всю жизнь и застревает в каком-нибудь барбарисе...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Или в самородинном! У меня в этом году, господа, такая самородина! Запросто в ней запутаться можно! Мы столько с Любой всего из неё понаделали!

АНДРЕЙ. Это в этом-то климате у вас выросло?

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Да!

АНДРЕЙ. Не верю!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Правда!

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Папенька правду говорит!

ЖЕНЩИНА. Да вы его не слушайте, он никому не верит!

АНДРЕЙ. Но ведь климат-то не позволяет...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Так это если знать, чем удобрять!

АНДРЕЙ. А-а-а!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. А-а-а-а!

Пока шёл этот спор, Саша поднял с земли пистолет, обсмотрел его, приподнял над головой, нажал на курок — раздался выстрел, Саша присел от испуга, Андрей упал.

ВСЕ. А!

САША. Как же так!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Пистолет-то... там же барабан... там, видимо, один патрон всё-таки был... в барабане, пятый раз вы нажали...

ЖЕНЩИНА. Андрея убили...

САША. Да как же, — я же не в него, и я не знал...

Все склоняются над Андреем.

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. Как-то теперь надо будет всем объяснить...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ой, у меня и так столько проблем, никто не верит, что я первый таблицу сочинил, ещё один такой выискался — в Англии, а теперь уж точно скажут, такой-то человек не мог, эх, Саша...

Андрей неожиданно вскакивает.

АНДРЕЙ. Пух!

ВСЕ. А!

АНДРЕЙ. Испугались?! А я пошутил! Мне всегда это нравится — взять закрутить, а потом так — а! Мистификация, да? А иначе — скука, да! (Шатаясь идёт по поляне.) А иногда вот так иду по улице, с друзьями, с родителями, а потом так — а! (Падает на землю ничком.)

ВСЕ. Андрей... ну сколько можно... вас не задело... вы правда живы...

АНДРЕЙ. Да жив же, жив! Просто придумываю! (Кричит.) А! (Падает, вскакивает.) Давайте, давайте все вместе, господа, давайте! Как будто что-то случилось, и нас нет, а потом вдруг резко оживём! Ну, давайте...

ЖЕНЩИНА. Давайте, а то он не уймётся!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну, если только разик...

АНДРЕЙ. Только разик, господа, только разик...

Все, кроме Андрея, ложатся на траву.

Нет, господа, надо ничком, упасть... вставайте, заново давайте!..

Все встают, готовятся упасть.

АНДРЕЙ. Так, готовы... А!

ВСЕ. А!

Падают, какое-то время лежат.

АНДРЕЙ (вскакивая). Ха!

ВСЕ (недружно вскакивая). Ха! Ха! Ха...

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ (отряхиваясь). А что ж, забавно...

САША. Даже какая-то усталость появилась...

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА. И не холодно...

ЖЕНЩИНА. Какое холодно! Парит! Я вся в поту!

АНДРЕЙ. Давайте ещё, господа, а? Давайте, ну, ещё разик! Сейчас уже лучше должно получиться!

САША. Да, давайте!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Легко!

АНДРЕЙ. Так, готовы?

ВСЕ. А!

Дружно падают, как будто всех одновременно скосило какой-нибудь убийственной силой. К цепочке придуривающихся выходит Фёдор. Он очень удивлён, увидев ничком лежащих господ. Мужик разглядывает общую картину, замечает пистолеты, трогает ногой тело Дмитрия Ивановича.

ФЁДОР. Постреляли друг дружку... постреляли... совсем от безделья с ума посходили... массово... и постреляли... А что же, когда потолок-то белить... Димитрий Иванович?.. Эх, Димитрий Иванович... (Оглядывается, наклоняется над телом Дмитрия Ивановича, расстёгивает ему брюки.) Жаль, на этих-то заплат кожаных нет, но тоже ничего...

ВСЕ (резко вскочив). А!

У Дмитрия Ивановича сползают расстёгнутые штаны, Фёдор от испуга падает на землю.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Шустр, братец, шустр! (Надевает штаны.) Уже и раздеть меня вздумал...

ФЁДОР. Ой! Дмитрий Иванович, да кто ж знал, я ж думал, вы того, пострелялись все... дом-то ремонтируется, в дом не пройти, а на веранде что делать, я подумал, вы уже развлеклись так совсем...

АНДРЕЙ. А давайте с Фёдором, господа, — и так серией прямо! Несколько раз кряду!

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Ну-ка, Федька, давай к нам!

ФЁДОР. Да чего ж, я не умею!..

АНДРЕЙ (хватает Фёдора за руку.) Умеешь, братец, умеешь — все умеют! Надо только вспомнить! Ну-ка!

ВСЕ. А!

Падают, долго лежат. Резко вскакивают.

А!

АНДРЕЙ. И снова!..

ВСЕ. А!

Падают. Вскакивают.

А!

Снова падают.

А!

Долго лежат, почему-то не вскакивают. Каждый настолько хорошо чувствует другого, что понимает — ещё не время вскакивать, стоит ещё немного полежать, чтобы вскочить всем вместе...

Конец

ТЕРРОРИЗМ

Действие первое

Асфальтовая площадка перед входом в здание аэропорта. На площадке прямо на своих сумках и чемоданах расположились многочисленные пассажиры. По их унылым, сгорбившимся позам, а также по лицам, на которых застыла печать безмятежного отчаяния и глухой истерики, можно догадаться, что все они находятся здесь уже очень давно. За асфальтовой площадкой, прямо перед стеклянным фасадом здания аэропорта, растянулась цепь по-военному экипированных людей — видимо, как раз потому, что военные, выстроившись в режущую глаз линию, стоят, пассажиры не летят. Оцепление указывает на серьёзность происходящего. На площадке и в цепи военных никто не разговаривает; кругом очень тихо, не слышно даже характерного для этого места гула вылетающих и прилетающих самолётов. Депрессивное ощущение паралича, охватившего все звуки и движения жизни, усиливает едва различимый ноющий шорох открывающихся и закрывающихся дверей центрального входа; рядом с этими дверями на фотоэлементах стоит охранник из оцепления, — его сюда поставили, и он не может сдвинуться со своего поста, поэтому двери, чутко реагирующие на присутствие в зоне действия фотоэлементов человеческого тела, безостановочно ёрзают туда-сюда, и только если военного снимут из оцепления, двери успокоятся... На асфальтовой площадке появляется новый Пассажир. Не обращая ни на кого внимания, он чётко чеканит шаг, направляясь прямо на военного, застывшего у входа. Пассажиру, видимо, хорошо знаком этот путь, — он передвигается как бы интуитивно, глядя не вокруг, а в себя, и поэтому не замечает в окружающем ничего странного...

ЧЕЛОВЕК В ВОЕННОЙ ФОРМЕ. Аэропорт закрыт.

ПАССАЖИР. Позвольте?

ЧЕЛОВЕК В ВОЕННОЙ ФОРМЕ. Аэропорт закрыт.

ПАССАЖИР. Но у меня рейс, через двадцать минут я должен лететь.

ЧЕЛОВЕК В ВОЕННОЙ ФОРМЕ. Ваши документы.

ПАССАЖИР. Вот, пожалуйста, вот билет, вот паспорт... (Суетится, передаёт военному билет и паспорт, тот изучает их, передаёт обратно.)

ЧЕЛОВЕК В ВОЕННОЙ ФОРМЕ. Аэропорт закрыт.

ПАССАЖИР. А как я полечу?

Человек в военной форме молчит, сосредоточенно и сурово смотрит как бы сквозь Пассажира.

Послушайте, вы, наверное, устали уже всем объяснять, почему туда никого не пускают — но, видите ли, я не в курсе. Я купил билет неделю назад, и никто меня не предупредил, что вот так — раз — и всё может отмениться, потому что вдруг закрыли аэропорт. Потрудитесь, пожалуйста, мне ответить на мои вполне законные вопросы...

ЧЕЛОВЕК В ВОЕННОЙ ФОРМЕ. Аэропорт заминирован. Все рейсы отложены на неопределённое время. Закончится операция по разминированию — вы пройдёте в аэропорт.

ПАССАЖИР. В аэропорт я пройду, но это уже не будет иметь никакого смысла... Чёрт знает что происходит... Аэропорт заминирован... А когда вы его, мда... Зачем? (Бормочет что-то ещё, отходя в сторону от военного и присаживаясь на свой чемодан рядом с другими ожидающими. Обращается к соседу, восседающему на клетчатом чемодане.) Вы знаете, что происходит?

ПАССАЖИР 1 (смотрит на небо, щурится). Конечно... аэропорт заминирован...

ПАССАЖИР. Зачем... в смысле, что — кто-то должен был прилететь или улететь, кто-то очень, кого... на кого можно сделать покушение... политик, учёный?

ПАССАЖИР 1 (обращается к Пассажиру 2, который так, без багажа, сидит прямо на асфальте, и то, что он вообще пассажир, можно предположить только по тому, что он, как и остальные, ждёт, когда откроют аэропорт). Вы политик?

ПАССАЖИР 2. Нет.

ПАССАЖИР 1. Учёный?

ПАССАЖИР 2. Нет.

ПАССАЖИР 1. Странно, вы единственный здесь из всех, кто более-менее похож на политика или учёного...

ПАССАЖИР 2. Почему?

ПАССАЖИР 1. Потому что у вас нет багажа.

ПАССАЖИР 2. Ну и что?

ПАССАЖИР 1. Нет багажа, значит, ничего вас не беспокоит — вам его доставят, или он вам вообще не нужен, потому что вы настолько заняты политикой или учёностью, что ни о чём другом не думаете...

ПАССАЖИР 2. Не думаю, но я не политик и не учёный.

ПАССАЖИР 1. А вы достойны покушения?

ПАССАЖИР 2. Не знаю...

ПАССАЖИР 1. Ну, как, вот из-за вас могли бы заминировать аэропорт?

ПАССАЖИР 2 (нервно). А с чего вы взяли, что аэропорт заминирован?

ПАССАЖИР 1 (с иронией). Сам догадался.

ПАССАЖИР. Вообще-то, военные так сказали...

ПАССАЖИР 1 и ПАССАЖИР 2 (хором). Военные сказали?

ПАССАЖИР. Да, мне только что сказали...

ПАССАЖИР. А я от них ничего такого не слышал... Я просто знаю, что кто-то оставил багаж на взлётной полосе. Сейчас сапёры пытаются узнать, что там. Пока узнают — все рейсы отменили, аэропорт закрыли...

ПАССАЖИР. И всё из-за какого-то багажа?!

ПАССАЖИР 2. Конечно... из-за какого-то! Там может быть всё, что угодно. Все могут взлететь на воздух. И наивно предполагать, что аэропорт заминировали ради политика или учёного. Заминировали ради всех, ради всех, кто сейчас здесь сидит, потому что, когда гибнут невинные простые, ничем не выдающиеся люди, это ещё страшнее, чем если погиб бы какой-нибудь значительный человек. Если гибнут самые обыкновенные, и, знаете, так часто и помногу, гибнут не на войне, а прямо в домах, в самолётах или по пути на работу, то всё в государстве меняется само по себе, и политики со своей никчёмной политикой, и учёные с их учёностью отправляются к чёрту...

ПАССАЖИР. К чёрту?..

ПАССАЖИР 2. Да, к чёрту, потому что никто и ничто не может управлять миром, где так часто гибнут обыкновенные люди — часто и помногу...

ПАССАЖИР 1. Да, действительно, зачем охотиться за хорошо охраняемыми людьми, когда можно так запросто убить идею или смысл — ведь их никто не охраняет... Смысл и идея всей жизни — в людях, во всех нас, но нас-то никто не охраняет! Даже сейчас охраняют аэропорт, а не нас!

ПАССАЖИР 2. Всегда страдают невинные...

ПАССАЖИР 1. Да, невинные страдают всегда... (Произнося эти фразы, Пассажир 2 и Пассажир 1 картинно мотают головами.)

ПАССАЖИР 2. Хотя так или иначе все в чём-то виноваты...

ПАССАЖИР 1. Но это ещё не повод, чтобы подкладывать подо всех мины!

ПАССАЖИР. Подождите, а с чего вы взяли, что там, действительно, в этих сумках что-то такое, что взорвётся?

ПАССАЖИР 1. Сейчас это выясняют, мы ничего не утверждаем, мы просто рассуждаем, а они (показывает на военных, стоящих в оцеплении), они — выясняют...

ПАССАЖИР 2. Но в любом случае это уже взорвалось.

ПАССАЖИР 1. Да. Да. Взорвалось.

ПАССАЖИР. Как это? (Картинно оглядывается по сторонам.) А где же тогда дым, осколки, руины? Где?

ПАССАЖИР 1. Это всё внутри.

ПАССАЖИР. Внутри?

ПАССАЖИР 1. Да, внутри всех, кто здесь сейчас сидит и кто не пускает нас... (Показывает на военных.) Этих людей в оцеплении, их ведь от чего-то оторвали, от какой-то своей жизни... заставили волноваться, нервничать, хоть они и делают вид, что им не страшно, но холодок внутри, знаете, сквознячок такой липкий — нет-нет да и пробежит у них, я вижу... Всем здесь уже что-то сломали, вынудили думать совсем о другом... И вот что с этим делать?! А?!

ПАССАЖИР 2. А те, кто в данный момент там, на взлётной полосе, они вообще жизнью рискуют — сумки эти открывают — там три чемодана, и в каждом — в каждом может быть взрывчатка!

ПАССАЖИР 1. В каждом?

ПАССАЖИР 2. Не исключено! Ухнет так, что даже нас здесь может осколками засыпать!

ПАССАЖИР. Вы, видимо, давно тут сидите, у вас уже просто внутри накипело, и вы, наверное, друг друга понимаете с полуслова — так слаженно вы мне всё обрисовываете!

ПАССАЖИР 2 (как будто испугавшись). Слаженно?

ПАССАЖИР 1 (с издёвкой). Слаженно!

После этого все долго молчат.

ПАССАЖИР. Сколько времени?

ПАССАЖИР 1. А какое это сейчас имеет значение? Всё равно никто никуда не успеет. Вам куда нужно было успеть?

ПАССАЖИР. Какая разница? Мне просто нужно было успеть. Я хотел перелететь из этого места в другое... По работе, встретиться... Здесь меня проводили, жена собрала чемодан, проводила и будет ждать завтра, там меня будут ждать через три часа, но там я, видимо, не буду через три часа...

ПАССАЖИР 1. Не будете!

ПАССАЖИР 2. Нет, не будете!

ПАССАЖИР. То есть получается, я всюду опоздал! Как же быть?

ПАССАЖИР 1. Как быть?

ПАССАЖИР 2. Если всё взорвётся — мы ещё долго не улетим, пока всё починят...

ПАССАЖИР 1. Да мы тогда вообще не улетим!

ПАССАЖИР 2. Если разминируют, то всё равно не сразу полетим...

ПАССАЖИР 1. Да?

ПАССАЖИР 2. Часа два-три, пока перераспределят графики вылетов, всё ведь сдвинулось...

ПАССАЖИР. Лишь бы ничего не взорвалось — мне во что бы то ни стало нужно оказаться, нужно оказаться...

ПАССАЖИР 1. Окажетесь. Часов через шесть — самое раннее, если вот прямо сейчас разминируют...

ПАССАЖИР. Ужас, безумие — что за время наступило, нигде не чувствуешь себя защищённым, только дома теперь...

ПАССАЖИР 1. Дома?

ПАССАЖИР. Только дома теперь...

ПАССАЖИР 2. Дома?..

ПАССАЖИР 1. Держитесь!

ПАССАЖИР. В смысле?

ПАССАЖИР 1. Ну, кто знает, чем теперь всё обернётся! Вот вы знаете, чем обернулась конкуренция?

ПАССАЖИР. Конкуренция? На производстве?

ПАССАЖИР 1. Да хоть где! Когда кто-то хочет доказать другим, что он лучше, чем есть на самом деле, — невинная идея, не правда ли, а чем обернулась?

ПАССАЖИР. Да чем, чем она обернулась?!

ПАССАЖИР 2. Конкуренция обернулась проблемой выбора! Раз есть что-то другое, почему бы не выбрать это что-то другое? Выбрать — значит отказаться, ужас!

ПАССАЖИР 1. В принципе, да, верно, проблема выбора есть, — хотя, говорят, у «Пепси-Колы» и у «Кока-Колы» — один хозяин, и вся эта их конкуренция — просто хитрый трюк! Не купят одно — обязательно купят другое, а хозяину от всего прибыль, потому что всё — его! Всё!

ПАССАЖИР 2. Да-да, да-да... И поэтому проблема выбора — скорее всего, замороченная проблема, липовая! Всё уже решено. Даже сейчас.

ПАССАЖИР. Сейчас?

ПАССАЖИР 1. Конечно. Вот у меня всё закипает внутри, я еле себя сдерживаю, чтобы не кинуться на кого-нибудь, потому что я опаздываю, я не успеваю, и вообще, я мог погибнуть — хорошо эти сумки на взлётной полосе вовремя обнаружили! И у меня, на самом деле, совсем нет выбора! Я должен сидеть и ждать, когда всё это безумие закончится! Я должен участвовать в этом!

ПАССАЖИР. А у меня есть выбор!

ПАССАЖИР 2. Да?

ПАССАЖИР. Да. Я вернусь домой. А потом, когда здесь всё закончится, я приеду снова и полечу. А сейчас я вернусь домой, потому что ждать здесь я не хочу, меня это не касается, пусть здесь происходит всё, что угодно. Я пережду дома, мне поменяют билет, авиакомпания возместит издержки, и всё равно я попаду, куда хотел, с опозданием, но попаду, и это не имеет никакого значения — вовремя или нет, — потому что у меня уважительная причина, пусть включат телевизор и узнают, что у меня уважительная причина, — и я пережду дома.

ПАССАЖИР 2. Вы прямо сами себя лечите!

ПАССАЖИР 1. Думаете, поможет?

ПАССАЖИР (бормочет). Аэропорт заминирован, поеду домой. Буду через час — максимум. Всё... всё — еду!

ПАССАЖИР 1. Всё-таки поедете домой?

ПАССАЖИР. Да, здесь находиться нет никакого смысла, этот цирк надолго!

ПАССАЖИР 2. Надолго.

ПАССАЖИР. Прощайте.

ПАССАЖИР 1. Но вы же вернётесь?

ПАССАЖИР. Вернусь, конечно, сегодня всё равно полечу!

ПАССАЖИР 1. Ну, тогда до свидания!

ПАССАЖИР. До свидания?

ПАССАЖИР 1. Когда этот цирк закончится, начнётся другой, — наверняка, знаете, запихают всех в один самолёт, и он будет нас развозить со скоростью звука... кому куда надо...

ПАССАЖИР. Я не понимаю ни ваших шуток, ни вообще смысла всех этих слов — ну зачем нужно сейчас шутить!

ПАССАЖИР 2. А что — ждёт вас?

ПАССАЖИР. Кто?

ПАССАЖИР 2. Ну, куда вы сейчас едете? Там? Если не ждёт, может, останетесь?

ПАССАЖИР. Устрою сюрприз! (Собирается уходить.)

ПАССАЖИР 2. До свидания!

Пассажир уходит, Пассажир 1 и Пассажир 2 остаются сидеть и ждать.

Действие второе

Спальня в типовой квартире. В центре — большая кровать, чуть сбоку — шкаф с зеркалом; у кровати — тумбочки, светильники; на одной из тумбочек — телефон. В кровати мужчина и женщина.

ЖЕНЩИНА. Мне плохо... (Вот-вот заплачет.)

МУЖЧИНА. Ой, вот только этого не надо, не надо! Ну что такое, а? Что это — прилив чувств, тебя воспоминания какие-то мучают... Что заставляет тебя плакать, когда для этого нет никакого повода?

ЖЕНЩИНА. Не знаю, так плохо, мутно, как будто я — грязная пепельница.

МУЖЧИНА. Грязная пепельница...

ЖЕНЩИНА. Не знаю, вот это, действительно, когда долго воздерживаешься, кажется, что всё будет особенным именно с этим мужчиной или вообще с мужчиной, ждёшь, фантазируешь, а когда всё случается, уже через секунду вдруг такая пустота накатывает, а тут ещё, вообще, всё вместе...

МУЖЧИНА. Ты больная, что ли, ты вообще просто, — так нельзя!

ЖЕНЩИНА. Не знаю, но самое сложное — перетерпеть вот эти первые секунды, минуты. Дальше, когда опять захочется, легче будет... (вдруг кричит) и всё опять по новой! По новой!

МУЖЧИНА. Ты психопатка, как с тобой муж живёт?

ЖЕНЩИНА. По привычке!

МУЖЧИНА. По привычке... живёт по привычке, а у тебя эти истерики тоже по привычке, или ты специально для меня весь этот цирк с конями приготовила?..

ЖЕНЩИНА. Для тебя, для тебя... сейчас всё пройдёт... Ты как?

МУЖЧИНА. Я нормально, могу повторить...

ЖЕНЩИНА. Ужас, ну найди, найди какое-нибудь другое слово, ты убить меня хочешь!

МУЖЧИНА (картинно, со слегка плаксивой интонацией читает стихотворение).

Поздняя осень. Грачи улетели,

Лес обнажился, поля опустели,

Только не сжата полоска одна...

Грустную думу наводит она.

Кажется, шепчут колосья друг другу:

«Скучно стоять нам в суровую вьюгу...»

ЖЕНЩИНА. Перестань!

МУЖЧИНА. Не знаю, мне со школы помогает. Читаешь про себя или вслух — время летит, и ты думаешь про эти колосья, а совсем не о том, что тебя раздражает, совсем не о том... просто колосья... там дальше ещё интересней, там как бы эти колосья, они ждут крестьянина, который их не вспахал или не сжал, там, в общем, они ждут, зовут его, и тут им отвечает, что ли, голос свыше, он говорит им, прямо этим колосьям:

Не оттого он не жнёт и не сеет...

А оттого, что он сильно болеет!

Руки, что вывели полосы эти,

Высохли в щепку, повисли, как плети...

ЖЕНЩИНА (поворачивается вплотную к мужчине и вдруг ложится на него сверху — то, как порывисто и в то же время кокетливо она это делает, говорит о её резко изменившемся настроении). Хочешь, свяжи меня?!

МУЖЧИНА. Связать... а чем, я без ремня — мужниным ремнём?

ЖЕНЩИНА. Он тоже без ремня ходит... А свяжи меня колготками!

МУЖЧИНА. Колготками?

ЖЕНЩИНА. Да, возьми их в шкафу, а я как будто без сознания (скатывается с мужчины и ногами выпихивает его с кровати — мужчина падает на пол.), без сознания лежу тут, а ты, пока я без сознания, свяжешь меня, а я сразу же очнусь, но уже поздно, и ты будешь уже полностью владеть мной, а я бессильно подчинюсь тебе!

МУЖЧИНА (ползёт к шкафу). А колготки не порвутся?

ЖЕНЩИНА. Не порвутся. (Принимает позу отключившейся — в силу каких-то своих внутренних причин — женщины.) Давай, они там, в шкафу, в среднем ящике!

Голый мужчина встаёт перед шкафом, открывает дверцу — перед ним множество выдвижных ящиков с бельём; мужчина выдвигает один, другой, бегло осматривает ящики, не обнаружив ничего капронового, садится на пол, решая начать более тщательные поиски колготок снизу.

МУЖЧИНА (вытягивая из ящика носки). У твоего мужа длинные носки. (Читает вышитую на носках надпись.) «Carpenter», карпентер, длинные какие, может, ими тебя связать?

ЖЕНЩИНА. Они могут быть грязными, он всегда без разбора кидает их ко всему остальному.

МУЖЧИНА. Ко всему остальному... (Подносит носки к носу, вдыхает.) Грязные... (Ещё раз подносит.) Странный запах...

ЖЕНЩИНА. Ой, ну это невыносимо, давай быстрее! (Как бы отключается.)

МУЖЧИНА. У тебя беспорядок страшный...

ЖЕНЩИНА (выходя из «отключки», раздражённо). За своей женой следи, а для меня этот беспорядок — порядок!

МУЖЧИНА (достаёт из ящика трусики женщины, подносит их к носу). Странно, у тебя бельё пахнет, как носки мужа!

ЖЕНЩИНА (вспыхивает). Он что, их к моему белью кинул?!

МУЖЧИНА. Нет, они в другом ящике, но запах — тот же.

ЖЕНЩИНА. Ну-ка!

Мужчина кидает в кровать женщине её трусики и длинные носки «Carpenter». Женщина нюхает сначала трусики, потом носки мужа.

ЖЕНЩИНА. Странно... они точно не вместе лежали?

МУЖЧИНА. Да, точно, вот здесь всё твоё (показывает на один из средних ящиков), здесь его (показывает на другой, расположенный выше), а носки эти вообще здесь были (показывает на самый нижний ящик).

ЖЕНЩИНА. Не знаю, наверное, это от шкафа...

МУЖЧИНА. От шкафа?

ЖЕНЩИНА. Да, запах дерева...

МУЖЧИНА. Дерева...

ЖЕНЩИНА (кидает носки и трусики мужчине). Положи их обратно и давай уже перестань тут всё обнюхивать! В конце концов, займись делом!

МУЖЧИНА (переходит к другому отсеку шкафа, открывает его; перед ним забитое одеждой пространство; одежда навалена кучей, поднимающейся до самого верха шкафа). У тебя полный шкаф!

ЖЕНЩИНА. И что?

МУЖЧИНА (вытягивая из вороха одежды скрученные и измятые колготки, затем другие, и так — пять или шесть пар). Это плохо!

ЖЕНЩИНА. Почему?

МУЖЧИНА. Если муж вернётся, мне некуда будет спрятаться!

ЖЕНЩИНА. Он не вернётся!

МУЖЧИНА. Совсем?

ЖЕНЩИНА. Он вернётся завтра!

МУЖЧИНА. Всё-таки надо было встретиться, когда он уже точно был бы в воздухе или уже там, куда полетел, на месте, он бы тебе позвонил, что, мол, всё, долетел, и тут только мне и надо было прийти, а так как-то не по уму... я сидел на скамейке и ждал, когда он выйдет, уйдёт, исчезнет. (Подходит к кровати, забирается на неё; продолжая говорить, принимается вязать женщине руки.) У меня тоже были фантазии — как я ворвусь, начну с тобой заниматься любовью, и я вообще вне вот этого всего, как обычно, знаешь, чужой жене говорят: «А ты его целовала перед уходом? А вот он тебя обнимал вот только что?» — мне это неинтересно, потому что каждый из нас занимается тем, чем хочет, и у меня тоже спад и пустота сразу, как кончаю, и потом опять хочется, а потом хочется есть — это ужасно обычно как-то, даже то, что ты чужая жена, и то, что я тебя связываю... ноги связывать?

ЖЕНЩИНА (на мгновение как бы приходя в себя и тут же снова отключаясь). Да.

МУЖЧИНА (продолжая говорить и связывать). Мне совсем не хочется думать об этом, мне хочется представлять, что да — что-то непознанное и страшно интересное лежит передо мною, связанное, и сейчас я надругаюсь над ним, и ничего мне за это не будет, потому что, в принципе, всё по обоюдному согласию, хотя это вынесено за скобки (связав женщине ноги, мужчина ложится на неё; некоторое время не двигается, затем начинает половой акт), и я знаю, что я был бы гораздо счастливее, если бы у меня, действительно, была бы какая-то такая мания кого-нибудь связывать и получать от этого наслаждение, или нюхать втихаря чьё-нибудь бельё или носки, и так беззаветно отдаваться этому делу, что кончать только от одной мысли, что вот сейчас я понюхаю что-то интимное, чужое... Я был бы счастлив от этого, но мне всё это не нравится, я не могу ничем таким увлечься, и вообще я понял, что у меня каждая частица моего тела отделена от другой и живёт своей, непонятной всему остальному организму жизнью, — всё разное, а иногда вообще одна часть меня терроризирует другую, да... а вот сейчас моё сознание издевается над всем, что должно доставлять мне сексуальное удовольствие, то есть вот я трусь об тебя — и никакого удовольствия, потому что я как в скафандре, и то, что у меня стоит, и то, что я, наверное, через полторы минуты кончу, — это всё по памяти, но с каждым таким терактом моего сознания я подхожу к тому, что совсем всё забуду, и первое, что меня ждёт, — превращение в импотента, потом — дальше и дальше, и если мне вдруг не понравится запах чьего-нибудь белья, то мне конец... конец... конец... (Кончает.)

ЖЕНЩИНА. У меня онемело всё...

МУЖЧИНА. От колготок? Развязать?

ЖЕНЩИНА. От слов твоих, они, я не знаю, как кандалы...

МУЖЧИНА. Понятно...

ЖЕНЩИНА. Ты, оказывается, хуже, чем я. Мне просто было плохо, и я хотела испортить настроение тебе, передать свою заразу — а ты сам тот ещё сверчок, ты вообще безнадёжен... Развяжи меня.

МУЖЧИНА. Я что-то захотел есть.

ЖЕНЩИНА. Здорово, развяжи меня.

МУЖЧИНА. Я захотел есть, и я должен поесть, это стабильно, после второго раза мне вот лично уже не так плохо, потому что приходит аппетит какой-никакой и как-то вдруг смысл появляется, ну, что этим стоило заниматься... стоило... хотя бы затем, чтобы захотелось поесть, — это надо поддерживать, пока оно не пропало, ещё есть надежда...

ЖЕНЩИНА. Ужас!.. Чем больше времени я провожу с тобой, слушаю все эти твои слова, тем сильнее мне нравится мой муж, скоро я так вообще опять полюблю его...

МУЖЧИНА. Я спасаю ваш брак.

ЖЕНЩИНА. Развяжи меня.

МУЖЧИНА. Есть что поесть?

ЖЕНЩИНА. Кухня. Холодильник. Стеклянная чашка. Накрыта тарелкой. Салат.

МУЖЧИНА. Хлеб?

ЖЕНЩИНА. Белый, чёрный?

МУЖЧИНА. Чёрный?

ЖЕНЩИНА. Чёрного нет.

МУЖЧИНА. Белый?

ЖЕНЩИНА. Батон.

МУЖЧИНА. Батон?

ЖЕНЩИНА. Чёрствый. Мы не едим хлеб. Там позавчерашний батон, позавчера к нам приходили гости, развяжи меня.

МУЖЧИНА. Нет, не развяжу. Можно, я поем в кровати?

ЖЕНЩИНА. Нет, есть надо за столом, но, если ты меня не развяжешь, можешь есть в кровати, потому что никто тебе не помешает есть в кровати.

МУЖЧИНА (встаёт, уходит на кухню, кричит оттуда). Я прямо из чашки, хорошо?

ЖЕНЩИНА. Не развяжешь?

МУЖЧИНА. Нет, это будет поинтересней!.. (Появляется в спальне с чашкой, жуёт, хочет ещё что-то сказать, но его перебивает телефонный звонок. Раздаётся два звонка, связанная женщина дёргается, мужчина стоит и смотрит на телефон, включается автоответчик.)

АВТООТВЕТЧИК. Привет! Дома нас нет! Пожалуйста, после гудка оставьте ваше сообщение... (Раздаётся гудок, затем резкий сбой — автоответчик снова произносит записанную фразу, — после этого вновь звучит и срывается гудок, зависает долгое шипение...)

ЖЕНЩИНА. Ну вот, автоответчик приплыл! Выключи его, пожалуйста, невозможно это слушать!

Мужчина стоит, автоответчик шипит, вдруг всё само успокаивается и, кажется, затихает.

Спасибо!

МУЖЧИНА. Пожалуйста, только я к нему даже не прикоснулся!

ЖЕНЩИНА. Ну и ладно, главное, он замолчал! Что ты говорил?

МУЖЧИНА. А кто это звонил, как ты думаешь?

ЖЕНЩИНА. Да кто угодно, какая разница? Что, ты говорил, будет поинтересней?

МУЖЧИНА. Настоящее насилие. Я говорил, что настоящее насилие будет поинтересней, я тебя не развяжу! А это не мог быть он?

ЖЕНЩИНА. Он, она — какая разница. Меня нет!

МУЖЧИНА (устраивается на кровати, ест). Меня тем более!

ЖЕНЩИНА. Тебя тем более! Что ты будешь делать, когда доешь?

МУЖЧИНА. Посплю.

ЖЕНЩИНА. А я?

МУЖЧИНА. А ты как хочешь, но я тебя сейчас не развяжу. Я посплю, отдохну и опять займусь с тобой любовью!

ЖЕНЩИНА. Это как-то ты изощрённо всё придумал, как-то слишком!

МУЖЧИНА. Тебе не нравится?

ЖЕНЩИНА. Нет!

МУЖЧИНА. Отлично! Теперь всё будет по-настоящему. Без всяких там. Тебя это возбуждает?

ЖЕНЩИНА. Пока нет!

МУЖЧИНА. Тогда — жди! (Доев салат, мужчина кладёт пустую чашку на пол, ложится на подушку, укутывается одеялом.)

ЖЕНЩИНА. Ты чего это?

МУЖЧИНА (как бы сквозь сон). Может, через минуту, а может, через час я накинусь на тебя...

ЖЕНЩИНА. Ты что, правда решил лечь спать?

МУЖЧИНА. Попробую...

ЖЕНЩИНА (истерично). Развяжи меня, развяжи меня!

МУЖЧИНА. Хочешь, чтобы я вставил тебе в рот кляп?

ЖЕНЩИНА (испуганно). Нет.

МУЖЧИНА. Тогда не ори...

ЖЕНЩИНА. Хорошо...

МУЖЧИНА. Ну вот видишь — тебе это уже нравится...

ЖЕНЩИНА (шипит, как змея). Долго не спи — у меня руки затекут.

МУЖЧИНА. Кляп... кляп — какое странное слово, кляп...

ЖЕНЩИНА. Ты меня понял — у меня могут затечь руки?!

МУЖЧИНА (поворачиваясь на бок). У тебя кровать скрипит, как качели...

ЖЕНЩИНА. Качели?

МУЖЧИНА. Да, качели... У вас во дворе — качели, я, пока ждал, когда твой исчезнет, какой-то ребёнок всё качался и качался, а они так — кхыу, кхыу, — и кровать твоя так же скрипит... Всё время скрипит, пока я, пока мы...

ЖЕНЩИНА. Так видишь, мне это только с тобой и можно проверить, скрипит она или нет...

МУЖЧИНА. Только не жалуйся!

ЖЕНЩИНА. Я не жалуюсь!

МУЖЧИНА. Ты жертва, я насильник, — это нелепо, если ты мне начнёшь жаловаться.

ЖЕНЩИНА. Ты первый начал мне жаловаться! Это ещё нелепее — насильник жалуется жертве, что у неё кровать скрипит!

Мужчина вскакивает с кровати, подбегает к шкафу, хватает из ящика какое-то бельё, возвращается на кровать, скомкав бельё, засовывает его в рот женщине; женщина дёргается, пытается что-то промычать, мужчина ещё плотнее закупоривает ей рот.

МУЖЧИНА. Ты мне мешаешь, мешаешь... ты сбиваешь меня с нужного настроения...

Женщина беззвучно извивается.

Как раз когда ты устанешь, я проснусь — и нам будет хорошо. Тебе даже вдвойне, я тебя трахну и развяжу. Вот это будет кайф... (Накрывается с головой одеялом, женщина, подёргавшись ещё какое-то время, успокаивается. Вдруг мужчина резко откидывает одеяло, приподнимается.) Слышишь?! (Вспоминает, что женщина не может ответить.) А, да... Шипит что-то... Автоответчик, что ли... я ведь его не отключал... наверное, тот, кто позвонил, всё думает, какое сообщение нам оставить... ну, пусть думает... (Накрывается с головой одеялом.)

Действие третье

Небольшой офис: несколько столов и такого же цвета кресла, в которых компактно уместился соответствующий столам набор офисных работников. Пустует только одно место. К нему-то и подошёл опрятный мужчина в костюме с небольшой папкой в руках. Мужчина, видимо, старший, так как его рабочее место находится в соседнем отдельном кабинете. Оторвавшись наконец от своей папки, он удивляется, не обнаружив перед собой ожидаемый силуэт готового выслушать его очередное задание работника.

МУЖЧИНА (обращается к женщине за соседним столом). А-а-а...а... где... она?

ЖЕНЩИНА (не отрываясь от компьютера). Она у психолога...

МУЖЧИНА. А-а-а...а... (Кладёт папку на стол отсутствующего работника.) Пусть как вернётся... мне к концу дня нужно посчитать... вы ей передадите?

ЖЕНЩИНА. Да, конечно...

МУЖЧИНА. Хорошо... (О чём-то думает, ещё раз заглядывает в папку, закрывает её, оборачивается на женщину, с которой только что разговаривал, потом снова о чём-то думает, берёт со стола чистые листы бумаги, накрывает ими папку.) Хорошо...

ЖЕНЩИНА. Да, конечно...

МУЖЧИНА. Хорошо... (Уходит.)

Проходит некоторое время. К по-прежнему пустующему столу подходит всё тот же опрятный мужчина.

Не появлялась?

ЖЕНЩИНА. Нет...

МУЖЧИНА. Хорошо... (Уходит.)

Через некоторое время он снова возвращается.

ЖЕНЩИНА. Не появлялась...

МУЖЧИНА. Я понял... я к тому, что психолог сегодня не работает... Сегодня не его день, он же у нас по пятницам и средам...

ЖЕНЩИНА. Ну, я не знаю, вы там бывали? Там же, когда психолога нет, там просто приятная музыка звучит, экран, там можно просто так сидеть, она тогда там просто так сидит, психологически разгружается...

МУЖЧИНА. Будьте добры, я вас попрошу сходить за ней... сколько можно разгружаться...

ЖЕНЩИНА (встаёт, собираясь выполнить поручение). Ну, не знаю, комнату специально завели, чтобы разгружаться, кто как сам чувствует, когда пора... если это будет вызывать нарекания...

МУЖЧИНА. Пожалуйста...

ЖЕНЩИНА (на ходу). Сам директор говорил, что если чувствуете, то, пожалуйста, чтобы никто не игнорировал...

МУЖЧИНА. Для всего есть своё время, на работе оно должно быть хоть немного для работы... если вас не научили... (Женщина уже скрылась где-то за дверью, и мужчина, поняв, что его уже никто не слушает, замолкает.)

К разволнованному мужчине подходит ещё одна женщина — работница офиса.

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Подпишите... (Протягивает мужчине какой-то листок.)

МУЖЧИНА. Что это?

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Смета...

МУЖЧИНА. Я вижу, что смета! Какая смета, я спрашиваю, на что: на мясо, сахар?!

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. В каком смысле?.. (Начинает дрожать от раздражения.) Мы же... какое мясо-то, если у нас... мы же не продуктовый супермаркет...

МУЖЧИНА. Вот именно! Здесь вам не супермаркет! Почему я должен по глазам вашим нелепым угадывать, с чем вы мне бумажки свои подсовываете?!

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Это не мои бумажки, я, между прочим, работаю...

МУЖЧИНА. Ладно, вы ещё мне тут будете! (Берёт из рук женщины смету, быстро проглядывает её, отдаёт обратно.) Зайдёте потом ко мне, я так на бегу не могу...

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Дело в том, что мне нужно срочно — мне по ней сейчас ведомость оформлять...

Спор опрятного мужчины и второй женщины прерывается криком откуда-то из-за двери. Работа в офисе резко останавливается, все сидящие за своими столами приподнимают головы, ожидая разрешения своих догадок по поводу услышанного звука. В офис вбегает женщина, которую совсем недавно опрятный мужчина попросил сходить за коллегой.

ЖЕНЩИНА (всех разглядывает, как будто не понимает, где находится). ...

МУЖЧИНА. Что такое, это вы кричали?.. Вы?..

ЖЕНЩИНА. Я...

МУЖЧИНА. Что случилось? Вы нашли?..

ЖЕНЩИНА. Она...

МУЖЧИНА. Что она, вы её нашли, я спрашиваю?..

ЖЕНЩИНА. Она повесилась...

МУЖЧИНА. Что?

ЖЕНЩИНА. ...

МУЖЧИНА. Что, я не понял, что вы сказали?

ЖЕНЩИНА. Она повесилась...

МУЖЧИНА. Как это повесилась? Как это... где?

ЖЕНЩИНА. Там... в комнате... отдыха... висит...

МУЖЧИНА. Да как так, вы подождите...

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Ой... (Затряслась ещё больше.)

ЖЕНЩИНА. Там... висит...

Все в офисе как-то обмякли и вжались глубоко в себя.

МУЖЧИНА (оглядывая всех работников, как бы пересчитывает про себя, кого точно недостаёт). Так, все сидите... никуда... я сейчас сам... (Выбегает.)

Работники офиса подбегают к женщине, перебивая друг друга, спрашивают её о случившемся.

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. И что, а почему её... почему она себя, сама себя?!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Выпей воды, успокойся, возьми себя в руки!

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Ой, так как же, она одна, она там одна, да? Слушай, она одна там?..

ЖЕНЩИНА. Мне не по себе, ой, не по себе мне... Это же что ж, я же ведь еле себя пересилила, чтобы проверить, она уже всё была, давно, видимо, видимо, как ушла, она же давно ушла, я-то ему не говорила, что она давно ушла, он и так просто повод ищет, чтобы придраться, я думала, она отдыхает, мало ли что, поскольку... ведь, ой, как же, у меня же столько дел, ладно, мне нужно заполнить, я должна, где мой бланк?! Никто не видел мой бланк? (Орёт.) Где мой бланк?!

В этот момент входит мужчина.

МУЖЧИНА. Успокойте её! Я сказал, успокойте её!

Кто-то из сослуживцев, облепивших женщину, бьёт её по щеке. Она замолкает, но мужчина не унимается.

Пусть она замолчит! Кто-нибудь! Успокойте её! Сделайте что-нибудь! Пусть она замолчит!

Тот же, кто ударил женщину, робко, но с силой ударяет по щеке и мужчину.

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Что же нам теперь делать?..

МУЖЧИНА (садится за стол, принимает от какого-то заботливого сослуживца стакан с водой). Надо позвонить... вызвать... чтобы расследовали... быстро, надо!

Кто-то срывается к телефонному аппарату, звонит.

ЖЕНЩИНА. Надо, наверное, её снять...

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Да, только...

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Что?..

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Примета плохая...

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. А-а-а...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Какая?

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Если она голову опустит на кого, тот сам потом... того...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Что — того?

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Что! Верёвку на шею и того!

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Вот не знала, — такая примета?

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Ха! Счастливо, значит, живёте, раз таких примет не знаете...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Живу, как все живут, не жалуюсь, а про примету эту в первый раз слышу!

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Ну, вот я и говорю — хорошо живёте...

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Может, тогда её за голову чтобы кто-нибудь подержал?

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Ой, я не могу, я не могу!

МУЖЧИНА. Успокойтесь вы! Никого не надо трогать! Мы должны подождать! Нам ничего нельзя трогать! Сейчас приедут и сами всё... Вы вызвали?!

ТОТ, КТО ПОЗВОНИЛ И ВЫЗВАЛ. Да! Едут!

МУЖЧИНА. Хорошо...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Надо директору сообщить...

МУЖЧИНА. Куда? Он уехал...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Может, надо вернуть, отозвать...

МУЖЧИНА (смотрит на часы). Он уже в самолёте должен быть... отозвать! У него встреча, договор! Кто, кроме него-то, вы, что ли?! Отозвать! Вы понимаете, что говорите! Ему только наших проблем не хватало!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Но это же и его проблемы! Так и так, теперь всё равно надо будет административное расследование проводить!

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Тут и без нас сейчас проведут...

МУЖЧИНА. Какой ужас, какой ужас! Кошмар! На рабочем месте взять и такое выкинуть! У нас же репутация! Как так, о чём думать в этот момент?..

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Вы только про репутацию и думаете! А ведь человека нет! (Плачет.)

МУЖЧИНА. Успокойтесь, сейчас надо всем успокоиться! Так... надо подумать, сейчас же и вправду приедут, надо решить, что мы будем говорить...

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Зачем?..

МУЖЧИНА. Как зачем? А вы хотите потом полжизни провести в необоснованных обвинениях, просто так ведь люди не вешаются!..

ЖЕНЩИНА. А действительно, почему она повесилась?

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Ей муж изменял...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Да?!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Все отлично знали, что ей муж изменял. И что? Из-за этого не вешаются!..

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Я лично не знала!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Ну, с вами она, видимо, не делилась, а я знала, и она к этому легко относилась, просто и легко, мы сколько раз с ней это обсуждали!

МУЖЧИНА. Вот как!

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Так, да, это не было секретом, по крайней мере между нами...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Вот так запросто об этом говорить... Да...

МУЖЧИНА. Подождите, так тогда это всё объясняет... Надо... надо посмотреть на её столе, может, она оставила какую-нибудь записку... как обычно в таких ситуациях...

Все кидаются к столу повесившейся коллеги, роются в бумагах.

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Нет, ничего...

МУЖЧИНА (листает какой-то блокнот). Может, в органайзере... Бред какой-то...

ЖЕНЩИНА. Что, что там?..

МУЖЧИНА. Пустой, абсолютно пустой, только одна фраза, в середине...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Какая?

МУЖЧИНА (читает). «На ногах ногти растут быстрее, чем на руках»... Да...

Возникает пауза. Каждый думает о своём. Тишину прерывает сотрудник, который всё это время отсутствовал, он выходил за минеральной водой, и сейчас он сильно удивился тому, что увидел, вернувшись на работу.

СОТРУДНИК (ставит бутылку с водой на стол, улыбается). Что все такие мрачные? Кто-то повесился?

Все работники офиса отвлекаются от собственных размышлений, оборачиваются на ни о чём ещё не подозревающего сотрудника; выдержав паузу, хором кричат на него.

ЖЕНЩИНА. Ты что, ты совсем уже?! Башню снесло, да?! Надо же хоть чуть-чуть! Думать надо хоть чуть-чуть! (Стучит по своей голове.) Думать! У тебя всегда с этим проблемы, но ты никого не слушаешь, тебе на всех и на всё наплевать!

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Повесилась... Повесилась. Да, повесилась! Вот так! Да! А ты пришёл! Вот ты и пришёл! Только сначала надо голову (стучит по своей голове)... голову сначала надо просовывать, убеждаться, что всё в порядке, а потом входить и шутить!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Ты не вовремя, ты сейчас очень не вовремя вылез! Может, тебе кажется это всё смешным, только вот её (указывает на женщину)... сейчас мы её еле отпоили, когда она там всё увидела! И что ещё дальше будет!..

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Твои шутки всех уже достали! Ты почему?! Ты посмотри телевизор (указывает куда-то в сторону, где, по её мнению, мог бы находиться телевизор)... посмотри, поучись, как люди шутят, и, главное, когда и в какое время! Завели на работе комика!..

МУЖЧИНА (обрывает шипящих женщин в тот момент, когда они начинают жестикулировать, поэтому концовки своих фраз они дошёптывают практически беззвучно). Вы где были?

СОТРУДНИК. Я... за минералкой ходил...

МУЖЧИНА. А что, почему вы этим занимаетесь в рабочее время?

СОТРУДНИК. ...

МУЖЧИНА. И потом, у нас же установлен фильтр. Вам что, наша вода не нравится?

СОТРУДНИК. Нет...

МУЖЧИНА. Что?

СОТРУДНИК. Я пью «Эвиан»...

МУЖЧИНА. «Эвиан»?

СОТРУДНИК. Да...

МУЖЧИНА. Ну а что, у нас тогда зачем фильтр стоит, он что, не работает?

СОТРУДНИК. Работает, но мне нравится «Эвиан»...

МУЖЧИНА. А чем она лучше, и чем вообще минеральные воды могут отличаться?.. Вы что, различаете их по вкусу?

СОТРУДНИК. Да...

МУЖЧИНА. Интересно... И чем же ваш «Эвиан» отличается от нашей воды, которую мы все здесь пьём?

СОТРУДНИК. ...

МУЖЧИНА. Почему, если у меня есть какие-то привязанности, я стараюсь держать это в себе, глубоко в себе, я не ухожу никуда в рабочее время, не ищу способа, как решить свои собственные проблемы в то время, когда нужно заниматься совсем другим делом, почему ваши привязанности так давят на вас, что вы позволяете себе уходить, когда вам вздумается, чёрт-те куда?..

СОТРУДНИК (потрясывая нижней губой). Я буквально два шага... а не чёрт-те куда...

МУЖЧИНА. Что?

СОТРУДНИК. В двух шагах от нас... магазин... я там (совсем уже кривится, тихо плачет)... я туда зашёл...

Кривиться начинают и остальные. У всех, у кого более интенсивно, у кого — менее, глаза начинают моргать и течь слезами.

МУЖЧИНА. Нет, ну как, вы мне объясните — я не могу понять — для меня лично достаточно одного слова на этикетке: «минеральная». Для меня этого достаточно, всё, я сразу понимаю, что это вода чистая и полезная, и никакого другого смысла название этой воды мне не добавит, а тем более вкуса!

СОТРУДНИК (сквозь слёзы). Не орите на меня!

МУЖЧИНА. Что?

СОТРУДНИК. Не орите на меня! Если я не прав, я отвечу, но не надо на меня орать!

МУЖЧИНА. Да что такое-то, а? Кто на вас орёт?! И вообще, как вы со мной разговариваете?

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА (сквозь слёзы). На всех каждый день орёт! Неудивительно, что здесь человек повесился!

МУЖЧИНА. Что? Вы что говорите такое?

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. А то! Вы уже совсем за собой не следите, как вы с людьми общаетесь!

МУЖЧИНА. А как я с людьми общаюсь? Как?!

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. А так, что после этого не то что работать — жить не хочется!

МУЖЧИНА. Да что с вами со всеми такое-то, а? Как я с вами общаюсь?! Я что, незаслуженно, что ли, сделал сейчас замечание? (Обращается к третьей женщине.) Почему тогда вы никуда ни за какой минеральной водой не выходите?..

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Да при чём тут минеральная вода? Вам же совсем про другое говорят! Вы в принципе не можете с людьми общаться! Как вас на такую должность назначили, я ничего не понимаю!

МУЖЧИНА. Да! Вот как! Вы удивляетесь! А я удивляюсь... (Подбегает к столу этой женщины.) А я удивляюсь тому, сколько вам лет!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. В каком смысле?

МУЖЧИНА. А в таком, что как у взрослой женщины на рабочем месте могут быть эти финтифлюшки! У вас весь стол, всё ими заставлено! (Сгребает какие-то открыточки, расставленные на столе третьей женщины, трясёт ими у себя над головой.)

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Это не финтифлюшки!

МУЖЧИНА. Да, а что это?

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Аппликация!

МУЖЧИНА. Вот как! Ещё лучше! Этим когда же? Этим же, если вы не в курсе, в детстве обычно занимаются!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Да... поставьте, пожалуйста, на место!

МУЖЧИНА. Не бойтесь, я поставлю, только прежде, чем мне замечания делать, вы, пожалуйста, разберитесь, что с вами-то происходит!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Со мной всё в порядке!

МУЖЧИНА. Да, а это тогда что?

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Кто вам дал право шариться у меня на столе?

МУЖЧИНА. Я не шарюсь! В том-то и дело, что это всё на виду! Если б вы это спрятали, тогда ладно, а так, — ведь вы всех заставляете быть свидетелями, мы все смотрим на эти ваши чудачества и терпим!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Кого — меня? Вы меня терпите, значит, — замечательно!

МУЖЧИНА. Ну, почему вот у вас, разрешите... (Обращается к четвёртой женщине, тянется к фотографии, стоящей на её столе.)

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Да, пожалуйста... (Передаёт ему фото в рамке.)

МУЖЧИНА. Почему вот у человека — нормальное фото... (Вглядывается.) Мужа, без всякого...

ЧЕТВЕРТАЯ ЖЕНЩИНА. Это брат...

МУЖЧИНА. Что?

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Я не замужем, а это мой брат!

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. А мне говорили, что ты замужем... (Обращается к третьей женщине.) Вы же мне и говорили!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Так потому, что она мне сама и рассказывала, про мужа, про их медовый месяц, на островах...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. На каких островах! Я не замужем!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Но вы же сами рассказывали?

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. А о чём с вами ещё говорить? О чём?! Вы все каждый день только и трещите про ваши семьи нелепые, куда вы после работы с мужьями ходите! (Коверкает голос, пародирует сослуживцев.) «В городе никаких развлечений, везде одно и то же! Я приватный танец не заказывала, а они подходят к столику и раздеваются, нам с мужем так противно стало, нам с мужем неприятно, мы с мужем отдохнули, у нас с мужем, у нас с мужем! Он меня повезёт на выходных... Он обещал достать на выходных!»... Мерзость! Одна и та же мерзость каждый день! (Вытирается одноразовой салфеткой.)

ЖЕНЩИНА. Ты что, ты нам завидуешь?

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Ещё чего!

ЖЕНЩИНА. Ты нам завидуешь! Какой ужас! А главное, чему! (Берёт фото, разглядывает.) Конечно, брат! Вылитый же ведь! Как мы раньше думали...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Положи на место!

ЖЕНЩИНА. Успокойся!

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Положи на место, я сказала!

ЖЕНЩИНА. Ничего я ему не сделаю, успокойся!

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Ты что, не поняла, что ли? (Подскакивает к женщине, выхватывает из её рук фотографию.)

ЖЕНЩИНА. Да на, успокойся!

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Дрянь! (Убирает фото в свою сумочку.)

ЖЕНЩИНА. Мерзавка!

Дверь открывается, в офис входит пожилой мужчина в красном вельветовом костюме. На руках мужчина держит маленькую собачку какой-то очень мерзкой породы с выпученными глазами, которые, кажется, в несколько раз больше самой этой собачки.

ПОЖИЛОЙ МУЖЧИНА. Извините...

Все замолкают.

Извините... мы забыли поводок... В прошлый раз мы забыли наш поводок в нашем кабинете... Мы гуляли и поняли, что гуляем без поводка... Он, наверное, в моём кабинете, в комнате отдыха... она закрыта... а нам нужен поводок... И, кстати, почему комната закрыта, я же просил, чтобы, даже когда меня нет, каждый сотрудник мог отдохнуть, расслабиться...

МУЖЧИНА. Туда сейчас нельзя...

ПОЖИЛОЙ МУЖЧИНА. Почему... у нас там поводок...

МУЖЧИНА. Там повесилась наша сотрудница, туда сейчас нельзя...

ПОЖИЛОЙ МУЖЧИНА. Вот как... А... ну да — ну да... я тогда...

МУЖЧИНА. Постойте, подождите, сейчас уже должны приехать, вы можете подождать, если он вам необходим... Её снимут и отдадут вам ваш поводок...

ПОЖИЛОЙ МУЖЧИНА. Да... (Машет рукой, хочет уйти, останавливается, оборачивается.) Может быть, вам нужна моя помощь?

МУЖЧИНА. Да, пожалуй, нет, спасибо...

ПОЖИЛОЙ МУЖЧИНА. Смотрите, мне не тяжело...

МУЖЧИНА. Не знаю, может, кому-нибудь? (Оборачивается на сотрудников, все молчат, стараются отвести взгляд в сторону.)

ЖЕНЩИНА. Спасибо, не надо...

ПОЖИЛОЙ МУЖЧИНА. А?.. Да, ну ладно, ладно... До свидания... (Уходит.)

МУЖЧИНА. Всего доброго...

ВСЕ. До свидания...

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Сколько раз уже его просили не приходить на работу с собакой!

ЖЕНЩИНА. Он говорит, что она ему помогает, успокаивает пациентов...

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Да кого она успокаивает, страшилища! Наняли клоуна! Ходит, мозги нам компостирует! И вот итог! Кому он помог, в чём?!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Я лично всегда могу взять себя в руки... Да, без всяких, мне это вообще непонятно...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Вы можете, а кто-то не может...

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Потому что надо всё делать вовремя...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Что именно?

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. А то! Вы меня отлично понимаете...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Нет, я вас совсем не понимаю... Вы, пожалуйста, договаривайте, если что-то имеете в виду!

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Да ладно, всё вы отлично понимаете, что мне тут при всех вам объяснять, что замуж надо вовремя выходить, чтобы потом с людьми нормально общаться!

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Да, и чтобы потом на чужих поводках...

МУЖЧИНА. Послушайте, я просто поражаюсь!.. Почему?! Почему вы вдруг в какой-то момент становитесь все как будто неуправляемыми какими-то... То есть я не то хотел сказать, я, в смысле... вот у вас у всех вроде всё чудесно... каждый день вы приходите сюда, здороваетесь, улыбаетесь... мы вместе работаем... ведь работаем... как-то... вы всё друг про друга знаете, но почему-то вы не можете вовремя сказать, что вам мешает или раздражает, копите, копите в себе, а потом превращаетесь в бомбу, которая взрывается в самый неподходящий момент... вот я, неужели я на вас на всех ору, что вы мне сегодня высказали? А? Неужели же я заслужил? Что, это так невыносимо — потерпеть, если вам заслуженное замечание делают?

СОТРУДНИК. А если незаслуженное?..

МУЖЧИНА. Ну, как, ну, всё равно, можно как-то перетерпеть...

СОТРУДНИК. Да...

МУЖЧИНА. Ну, в конце концов, ну, вы скажите, но только не в хамской же форме... Просто вот этот негатив, я насколько понял, он копится, копится, он же должен как-то выходить...

ЖЕНЩИНА. Просто расслабляться надо чаще, общаться, делиться проблемами...

ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА. Надо как бы разгружаться, чтобы кто-то помогал...

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА.Чтобы помогал, выслушивал... Может, даже абсолютно посторонний, который никому не расскажет...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Но только не этот клоун...

ВСЕ. Не-е-е-е...

ЖЕНЩИНА. С собакой...

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. А я! Я однажды зашла к нему в кабинет, на диван села, дай, думаю, отдохну, а он подсел, говорит, нарисуйте человека...

ЖЕНЩИНА. Человека?

ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕНЩИНА. Да... Говорит — нарисуйте мне, пожалуйста, человека — я должен вас протестировать... Ну, я накалякала, так он мне такое выдал, я по его словам прямо чуть ли не манниачка какая! Оношник! (Все одобрительно подхихикивают, качают головами.)

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА (берёт со своего стола картинки). А это моего сына аппликации... Он любит вырезать, клеить... Я фотографии нарочно не ставлю себе на стол, у нас что сын, что муж — нефотогеничные, некрасиво выходят, или их фотографируют неправильно, а эти картинки — забавные, я на них когда смотрю — успокаиваюсь, как-то сразу мне легко становится, приятно... Бесёнок, бабушку доводит постоянно, никого не слушает, отца дразнит, только когда клеит — успокаивается... (Смотрит на картинки, плачет. Все расходятся по своим местам, продолжают работать.)

Действие четвёртое

Дворик. Скамейка. На скамейке — две пожилые женщины. Откуда-то издалека доносится скрип качелей. Кажется, что где-то в глубине дворика, невидимый, качается на ржавых качелях ржавый робот. Роботу нравится качаться, поэтому вряд ли он решит хоть когда-нибудь передохнуть или тем более оставить качели в покое — он будет качаться всегда. Скорее всего, женщинам, сидящим на скамейке, это известно, и они стараются сжиться с жалящими их сердца железными звуками, подражая им звуками и гудением своих собственных голосов.

1-я ЖЕНЩИНА. Ты тепло оделась?

2-я ЖЕНЩИНА. Да. (Задирает юбку, демонстрирует соседке розовые рейтузы.) Это у Лизы пузырь простывший, и она пододевает всегда точно такие же прямо на колготки. У неё как ветерок, даже лёгкий, — всё, сразу простывает пузырь. И моча потом с кровью. Она говорит, что как будто вилкой ей или ножом перочинным прорезают щёлочку для мочи. Вот она стоит над унитазом и ждёт, пока прорежут: пять минут, десять, двадцать, — а потом прямо с кровью течёт. Пока не пододевала, всё так и мучилась.

1-я ЖЕНЩИНА. Лучше поберечься.

2-я ЖЕНЩИНА. Лучше поберечься!

1-я ЖЕНЩИНА (оборачивается на звук качелей, кричит). Не устал?!

ДЕТСКИЙ ГОЛОС. Нет!

1-я ЖЕНЩИНА. Ну качайся, качайся. Пусть качается.

2-я ЖЕНЩИНА. Пусть качается.

1-я ЖЕНЩИНА. Родители приходят и запирают его в четырёх комнатах, он к окну подходит, смотрит на улицу, на качели эти, как собака, смотрит, которую не выгуливают. Я им говорю, пустите, говорю, ребёнка на улицу. А они меня как будто не слышат, то есть что я есть, что меня нет, я — это шум воды, когда посуда моется, — когда что нужно, меня замечают. Вот ты свидетельница...

2-я ЖЕНЩИНА. Да.

1-я ЖЕНЩИНА. Вот я никому зла не желаю...

2-я ЖЕНЩИНА. Да...

1-я ЖЕНЩИНА. Но им... Вот увидишь, на моих глазах! Вот вчера я говорю, — если я мешаю, если вам нужно, чтобы никто не мешал — пожалуйста — отправьте меня в дом престарелых. Мне что — я уже всё, что мне надо, увидела, им жить — им ребёнка воспитывать.

2-я ЖЕНЩИНА. Да перестань! В какой дом!

1-я ЖЕНЩИНА. В какой, в обычный! Я там хоть знать буду, что точно никому не нужна, а тут что? Родные люди, и такое обращение!..

2-я ЖЕНЩИНА. А дочь что?

1-я ЖЕНЩИНА. А что дочь. Ночь, день переспит — переговорит. Он ей всё, что ночью внушает, она то и делает, я иногда удивляюсь, моя это дочь или нет?

2-я ЖЕНЩИНА. Сама виновата!

1-я ЖЕНЩИНА. Сама виновата...

2-я ЖЕНЩИНА. Я ещё, пока он ходить только начал к твоей, сразу сказала — он тебе устроит! Всё к рукам приберёт! Опоздала ты, прозевала! А сейчас мучайся!

1-я ЖЕНЩИНА. Да... (Хнычет.)

2-я ЖЕНЩИНА. Как ты, куда ты глядела! Он же какой национальности?! У них же в крови, у этих людей, командовать, покорять, а ты устроила кровосмешение...

1-я ЖЕНЩИНА. Зато ребёнок красивый...

2-я ЖЕНЩИНА. Красивый! И что? Такой же вырастет, как отец! Выродок.

1-я ЖЕНЩИНА. Перестань!

2-я ЖЕНЩИНА. А что? Да! Если сейчас не вырвать его из-под отца влияния — всё, будет такой же!

1-я ЖЕНЩИНА. Зато у него работа хорошая, денежная!

2-я ЖЕНЩИНА. Сколько ты видишь из этих денег-то, много? Вот так! Где он у тебя танцует — в казино?..

1-я ЖЕНЩИНА. Там клуб, ресторан...

2-я ЖЕНЩИНА. Так вот эта работа у него, пока мода на этнос ещё держится. Набирают вот таких, как зять твой, просят их плясать, петь, и чтоб по их, по-национальному, по-народному. Там никто ничего ведь не понимает, что им поют-пляшут, потому что все на игле, на системе — им это в кайф, что перед ними кто-то кривляется и воет по-непонятному, они, у кого деньги, — они торчат от этого, от этноса, и деньги в таких вот, как твой зять, вкладывают. Эти-то, этносы, думают, и вправду кто-то понимает, что они там исполняют, а всем насрать на это — просто сделали это модным, потому что уже никому не интересно понимать нормальные песни и танцы — мозги уже в пузырях у всех, как виспа — да и скучно это, и не прёт уже никого от простого понятного человеческого языка, от нормальной культуры. Нарки, одни нарки кругом, у них и деньги — продюсеры эти, менеджеры сетевых маркетингов, супервайзеры — все на дозу работают, вот моя пенсия вся — это за мобильник заплатить и на еду, а они — на дозняк ещё должны пахать. Так что погоди, пройдёт на этносы мода — будет твой зять опять двор мести или металлолом воровать, что, в принципе, этим пастухам в рубашках с тесёмками и положено делать!

1-я ЖЕНЩИНА. Так как — если его с работы попрут, мне их всех содержать, что ли?

2-я ЖЕНЩИНА. А тебя никто не спросит. Будешь как миленькая в рабстве! Или вообще в ванне тебя утопят и квартиру себе отметут.

1-я ЖЕНЩИНА. Ой, да что ж это, а, как же я буду?

2-я ЖЕНЩИНА. На! (Достаёт из кармана пальто какой-то пузырёк и протягивает его 1-й женщине).

1-я ЖЕНЩИНА. Что это?

2-я ЖЕНЩИНА. Это война, понимаешь! Пора от превентивных мер переходить к наземным действиям! Тут кто первый решится — тот и победит! По одной ему таблетке в суп или в чай — и через полгода дочь, внук и любимая бабушка — счастливая семья! А от зятя — лишь хорошие воспоминания!

1-я ЖЕНЩИНА. Это что за колёса, это яд, что ли?

2-я ЖЕНЩИНА. Леденцы! Конечно, яд, не бойся — никак никто не обнаружит, уже проверено — на своём личном опыте! Только у тебя зять — бандит, а у меня муж — ещё хуже был!

1-я ЖЕНЩИНА. Так это ты ему...

2-я ЖЕНЩИНА. Помогла! Я ему помогла, а то бы он ещё лет двадцать собирался на встречу с вечностью!

1-я ЖЕНЩИНА. Такой хороший был...

2-я ЖЕНЩИНА. Хороший! Этот хороший мне всю жизнь испортил, я только год этот по-человечески жить стала! Свободная, с квартирой, дети все пристроены, и никто не мешает!

1-я ЖЕНЩИНА. По сколько, по одной?

2-я ЖЕНЩИНА. По одной.

1-я ЖЕНЩИНА. А если по две — в два раза быстрее?

2-я ЖЕНЩИНА. Если по две — говорю тебе сразу — я тебе передачи в тюрьму носить не буду. У него вместо крови понос течь будет — тебя сразу вычислят, так что лучше потерпи, пускай долго, зато потом никто не допрёт, что и как, — по одной! Поняла?

К скамейке подходит мужчина с чемоданами, садится чуть поодаль от женщин, ставит рядом чемоданы, смотрит в землю, напрягает лоб, что-то бормочет, — его глаза уже мокрые, и эта мокрота вот-вот начнёт стекать на щёки. Женщины прерывают разговор, незаметно косят на подсевшего к ним мужчину. 1-я женщина картинно кричит в сторону скрипящих качелей, всё так же кося на странного соседа.

1-я ЖЕНЩИНА. Не устал?!

ДЕТСКИЙ ГОЛОС. Нет!

1-я ЖЕНЩИНА. Ну качайся, качайся. Пусть качается.

2-я ЖЕНЩИНА. Пусть качается.

Мужчина, не сдерживаясь, плачет.

1-я ЖЕНЩИНА. Мужчина, ты что?

2-я ЖЕНЩИНА. Ой, ой, ой, мужчина, ну-ка! Ну-ка, возьми себя в руки!

1-я ЖЕНЩИНА. На платок, утрись! (Протягивает мужчине платок.)

МУЖЧИНА. Спасибо. (Вытирает слёзы.)

Женщины смотрят на мужчину в упор, ожидая, что вот-вот он поделится с ними своим горем.

Да... (Задумывается, смотрит вдаль, слёзы перестают течь, глаза высыхают.) Ну, а что у вас?

1-я ЖЕНЩИНА. У нас?

2-я ЖЕНЩИНА. Как?

МУЖЧИНА. Ну, что вы тут сидите, чего ждёте?

1-я ЖЕНЩИНА. Я внука выгуливаю!

2-я ЖЕНЩИНА. А мне что, я гуляю, что такого, у меня целый день впереди!

МУЖЧИНА. Ну-ну... (Встаёт, берёт чемоданы, уходит.)

1-я ЖЕНЩИНА. О! Ты смотри какой!

2-я ЖЕНЩИНА. Я что, отчёт должна давать, что я тут делаю?! Это я мужу буду отчёт давать, да и то он у меня не спросит!

1-я ЖЕНЩИНА. Я тут всегда сижу! Вон внук мой качается, что?

2-я ЖЕНЩИНА. Мне таких начальников, я сразу от таких избавилась, спасибо, свободна, теперь что хочу — то и делаю! Каждый теперь будет спрашивать и указывать мне — так мне отчёты писать теперь, что ли?

1-я ЖЕНЩИНА. Я его в соседний двор водила, гуляла — там качели лучше, а там ко мне подошли в погонах двое, спрашивают — это ваша машина зелёная?

2-я ЖЕНЩИНА. Умный какой, с чемоданами гуляет...

1-я ЖЕНЩИНА. Я им говорю, не моя, а что?

2-я ЖЕНЩИНА. Опоздал, видимо, и ноет, а мы помешали, я отсюда никуда не уйду!

1-я ЖЕНЩИНА. А они мои стали спрашивать инициалы и адрес, у машины, говорят, шины спущенные, и никто не знает, чья она, вы, спрашивают, знаете, видели, кто в неё садился или шины кто у неё спустил?

2-я ЖЕНЩИНА. Я уже ничего не жду, я дождалась, — он будет у меня спрашивать! Я ждала тридцать лет назад, а потом перестала, да!

1-я ЖЕНЩИНА. Я им говорю, не видела я, кто в неё садился и кто там у неё, в неё спускал, мне и дела нет до этого, вон у меня внук качается, и всё — и зачем мне где-то инициалы свои оставлять?!

2-я ЖЕНЩИНА. Я даже, это, детям своим взрослым — и то не отчитываюсь, где я сижу и куда хожу, что мне тут ещё будет кто-то... У них своя жизнь, у меня своя — так получилось, что их жизнь с меня началась, но я за это с них ничего не требую! И они знают, что с матери уже ничего не поиметь!

1-я ЖЕНЩИНА. Всё равно всё взяли, всё записали, и даже и индекс! Во как! Так я в тот двор не хожу теперь, от греха подальше! Здесь тоже качели есть! Неплохие качели! Давай колёса твои! (Скрип качелей резко стихает.)

2-я ЖЕНЩИНА. На! (Передаёт 1-й женщине пузырёк с таблетками.) Кто он вообще? Как его фамилия? С чемоданами! Сейчас всех, кто с чемоданами, проверять надо!

1-я ЖЕНЩИНА. Что это у тебя на лбу? (Смотрит в упор на лоб пожилой подруги. У той, как у замужней индианки, — прямо посередине лба, — подёргиваясь, горит ярко-красная точка — только это не знак замужества, а лазерный прицел.)

2-я ЖЕНЩИНА. Что?

1-я ЖЕНЩИНА. Пятно красное. Ну-ка... (Плюёт на палец, хочет стереть пятно — однако красная точка, словно солнечный зайчик, убегает от пальца и смещается чуть выше.) Платок нужен...

2-я ЖЕНЩИНА. Платок унёс! А, как! Развёл нас, как я не знаю кого! Да что ты! (Отстраняет ото лба руку своей подруги.)

1-я ЖЕНЩИНА. О, исчезло! Ой, опять появилось!

2-я ЖЕНЩИНА. Что это, ты скажешь?

1-я ЖЕНЩИНА. А, это, кажется, прицел, лазерный... Как будто тебя снайпер на мушку взял...

2-я ЖЕНЩИНА. Зачем?

1-я ЖЕНЩИНА. Расстрелять!

2-я ЖЕНЩИНА. Ой, да ты что! (Вскакивает, обегает скамейку, прячется за 1-ю женщину, выглядывает из-за неё.) Смотри, это внук твой навёл что-то на нас!

1-я ЖЕНЩИНА. А! Так это ему отец подарил! Прицел, это игрушка!

2-я ЖЕНЩИНА. Ага, уже началось, с игрушки всё и начинается! Пусть он её уберёт! (Снова прячется за 1-ю женщину.) Скажи ему!

1-я ЖЕНЩИНА (кричит внуку). Ты что творишь, а?! (Поворачивается к своей подруге.) Не бойся, оно не стреляет, оно просто прицеливается!

2-я ЖЕНЩИНА. Ага, прицеливается! Прицеливается, а потом стреляет! (Кричит непослушному ребёнку.) Убери, слышишь, убери от нас!

1-я ЖЕНЩИНА (внуку). Садись, качайся! Внучек, садись качайся!

2-я ЖЕНЩИНА. Не слушает!

1-я ЖЕНЩИНА. Ну, сейчас я ему наваляю! (Срывается к качелям с криком.) Я кому сказала, убери! Убери! Садись качайся! Домой сейчас пойдёшь!

2-я ЖЕНЩИНА (приподнимаясь). Вот кровь что творит! Одна кровь — и всё, уже ничего не поделаешь, воспитывай не воспитывай, им всем надо подсыпать, всем... (Кричит 1-й женщине.) Да как ты, разбей! Разбей её вообще, чтобы он в руки его не брал! (Бежит к качелям.)

Действие пятое

Казарма одного из военизированных подразделений. Раздевалка перед душевой комнатой. В раздевалку из душевой пробивается пар, обволакивающий многочисленные вещевые шкафчики и невысокие скамейки. На одной из скамеек перед раскрытой дверцей шкафа сидит мужчина атлетического сложения; выдавливая из продолговатого и объёмного тюбика на ладонь белый крем, он аккуратно смазывает им пальцы своих ног. Из соседнего шкафчика раздаётся нетерпеливый стук и треск, как будто там заперли кого-то и он пытается выломать дверь изнутри. В это время с шумом распахивается дверь душевой и в раздевалку вбегают ещё двое молодых мужчин с полотенцами на бёдрах. У одного в руках коробка со стиральным порошком; другой подбегает к своему шкафчику, роется в нём, достаёт лист белой бумаги. Вместе они подходят к шкафу, откуда доносится стук; мужчины смеются, подзадоривают друг друга. Один высыпает на лист порошок, другой подносит его к прорезям в шкафу и что есть силы дует. Из шкафчика доносится кашель; мужчины, довольные своей «шуткой», хохочут.

1-й МУЖЧИНА. Химическая атака!

2-й МУЖЧИНА (кричит в шкаф). Не дыши!

3-й МУЖЧИНА (вытирает руки от крема). Что вы его мучаете?

1-й. Он пельмень потому что!

2-й. Равиолли! (Оба ржут, снова подносят к шкафчику порошок, высыпанный на лист бумаги, дуют; в шкафчике кто-то сильно кашляет.)

3-й. Где были сегодня?

1-й. На пожаре! Дом подорвали один...

3-й. И чего там?

Кто-то, запертый в шкафу, начинает остервенело долбиться, перекрывая голоса разговаривающих.

Да откройте... вы его... задолбал уже!

2-й мужчина открывает шкафчик — оттуда, задыхаясь от кашля, вываливается тщедушного вида голый мужчина, внешне выглядящий гораздо старше тех, кто его запер. Он откашливается, подходит к своему шкафчику, открывает его и начинает одеваться, всё время бормоча...

4-й. Уроды...

2-й. Ты ещё спасибо нам скажешь, смотри, ты уже готов ко всему, даже к химической атаке! (Ржёт.)

3-й. Так чего там было?

1-й. Взрыв газа!

3-й. Бытовуха?

1-й. Нет, пока ещё не ясно, но наверняка не бытовуха. Там вообще разнесло весь этаж, а всё из одной квартиры рвануло — там по первым признакам эксперты уже накопали, что всё подстроено было, кто-то газ включил, все комфорки...

2-й в это время роется в своём шкафу, достаёт оттуда фотографию, показывает 3-му.

2-й. На, смотри, я пофоткал там, клёво, да? Клёво?

3-й. Это чьи руки?

1-й. Смотри, руки и ноги к кровати привязаны, а посередине — пустота! Вообще, да!

3-й. Вы маньяки! У вас уже на фотовыставку набралось таких, да?

2-й. Смотри, они потому что привязаны были, поэтому со спинкой кровати остались, а тело вылетело, его, вообще на улице нашли, ага! (Ржёт, суёт фото прямо в нос 3-му, тот отталкивает его, тогда 2-й подносит фотографию к глазам 1-го.)

1-й. Да убери ты! И так я, вобще, уже не сплю с этой работой!

4-й. Вас всех лечить надо!

2-й. Ты чего, а? (Передаёт фотографию 1-му, снимает с пояса полотенце, складывает его вдвое и скручивает, размахивает над головой, приближается к 4-му — с силой стегает его по ляжкам.)

4-й (истерично кричит). Отстань от меня!

2-й. Сейчас я отстану — я так отстану, что ты в нашу фотовыставку угодишь, я вот только ноги тебе оторву и положу их в твой шкаф, и мы их там сфотографируем и назовём всё это «Ноги в шкафчике». (Ржёт.)

1-й. Не, мы их прикрутим к шкафу, и он будет стоять на его ногах! (Оба ржут.)

4-й. Что вам от меня надо?! Почему вы всё время ко мне пристаёте?.. (Плачет.)

2-й. Потому что ты пельмень!

1-й. Равиолли!

2-й. Ты уши свои видел?

1-й. У тебя папа слон был? Мама в зоопарке слишком близко к клетке подошла, да? А потом ты родился!

2-й. Элефант!

3-й. Ладно, отстаньте от него! Пусть одевается и валит, он стонет так, я не могу уже!

2-й снова стегает 4-го полотенцем, тот прижимается к шкафу, молчит.

2-й. Ну-ка, постони! Постони!

4-й вдруг разворачивается ко 2-му и со всей силы, наотмашь, чуть подпрыгивая, бьёт того прямо по лицу — 2-й падает, некоторое время лежит неподвижно, соображая, что произошло, затем резко вскакивает, подбегает к 4-му, замахивается, бьёт, 4-й ловко уворачивается от удара и ещё раз сильно впечатывает кулаком в глаз своему обидчику, тот в ярости вскрикивает и прыжком сшибает 4-го на пол — там их тела свиваются в клубок, бешено перекатывающийся из одного угла раздевалки в другой. В это время в раздевалку входит пожилой полный мужчина; на нём — только брюки и майка, ноги — босые, китель и ботинки — в руках. Мужчина в недоумении останавливается, смотрит на дерущихся, затем переводит взгляд на 1-го и 3-го. Те вскакивают, бросаются к 4-му и 2-му, разнимают их; все вместе, 1-й, 2-й, 3-й и 4-й, вытягиваются по стойке смирно перед 5-м мужчиной. 5-й подходит к своему шкафу, ставит вниз ботинки, развешивает китель, снимает брюки, оборачивает вокруг бёдер полотенце, не глядя на четверых, продолжающих стоять навытяжку, командует им...

5-й. Вольно! (Поворачивается ко всем.) Что — не устали? Энергии много? Да? Рукам-то можно найти получше применение, а? Наши руки не для скуки! Это расслабляет! (Обращается ко 2-му.) Вот ты с ним дерёшься, а он завтра, может, не вытащит тебя из-под завала или из эпицентра, да... На задания же вместе ездите... (Кряхтя, усаживается на низкую скамейку.) Или вообще подтолкнёт тебя сзади (подмигивает 4-му), да? И всё — несчастный случай при исполнении, и всё из-за своей собственной глупости... Садитесь.

Все садятся. 5-й долго молчит, затем спрашивает, непонятно кого...

Фотографировал?

Все молчат.

Ну давай, показывай, я же видел, как щёлкал, показывай!

2-й поднимается, подходит к своему шкафчику, ищет фотографию, 1-й подбегает к своему шкафчику, достаёт фотографию, протягивает её 5-му — тот рассматривает фото, передаёт его 2-му...

5-й. Женщина...

1-й, 2-й, 3-й (хором). Женщина?

5-й. Маникюр на ногтях...

2-й. Маникюр? (Всматривается в фото, затем передаёт её 1-му.)

1-й. У вас глаз — алмаз... как вот красный лак от крови отличить можно?

5-й. Можно, насмотришься с моё — будешь отличать! (Обращается к 3-му.) А ваших куда сегодня возили?

3-й. В аэропорт...

5-й. Там чего?

3-й. Как обычно — чемоданы, взлётная полоса...

5-й. Рвануло?

3-й.. Нет — чемоданы пустые.

5-й. Пустые?

3-й. Да, оставил кто-то пустые чемоданы...

1-й. Специально?

2-й. Специально бы не пустые оставили...

1-й. Нет, ну, предупредить, может, хотели? Напугать!

3-й. Напугали! Там на три часа зависли, роботом всё ощупывали...

5-й. А у нас — ребята рассказали тебе?..

3-й. Да...

5-й. Вроде бытовуха, а вроде — хрен знает... Газ кто-то открыл, в квартире было двое, потом от искры, от звонка, всё взорвалось...

3-й. От звонка?

5-й. Да, от дверного, парень маленький, дурак, за ним бабка его гналась, с подругой — наказать его за что-то хотели, он бежал, дикий, и в звонки всех квартир по пути жал, сам-то он вверх пробегал, а люди из квартир выходили и тёток этих тормозили — чё, мол, звоните?..

3-й. Хитрый!

5-й. Да, хитрый, — в эту квартиру позвонил и улетел...

4-й. Боялся, наверное, они его отлупить, наверное, хотели...

5-й. Да, наказали... Сами-то живы остались, а ребёнок — пока неизвестно...

3-й. Уроды! Чё творят, непонятно!

5-й. Мы этих допрашиваем, говорим, — зачем парня напугали, что он так по подъезду сиганул, а одна говорит — мы часто так делали, но никогда ещё не взрывались, — представляете! А другая молчит теперь, это шок, наверное, молчит и пишет... имя какое-то мужское, и извинения всё просит, пишет и пишет... прости меня и имя, смотрит вокруг, бумажку эту показывает и мычит...

3-й. Да, после такого всякое может быть...

4-й. Ага, некоторые после такого звереют...

2-й. Чего?

5-й. Вот ты зачем это всё фотографируешь?

2-й. Зачем... не знаю, так, прикольно, а потом можно выставку сделать, что, мол, так поступать нельзя, то есть все посмотрят на эти ужасы и ужаснутся, и так, чтобы осторожней...

5-й. Херню ты говоришь!

2-й. Да?

5-й. Да! Посмотри, как красиво! (Берёт у 1-го фото.) А?! Не было бы красиво, ты бы не стал фотографировать! Вот так! Поглядит кто-то на эти картинки и не ужас в них увидит, а красоту! И пойдёт дальше это искусство в жизнь продвигать! И так уже все заразились — дело ведь не в том, кто, что, сколько от этого всего — от взрывов, от убийств, от терактов этих — погибает, здесь другое, ещё более страшное, — здесь цепная реакция начинается. Все, все этим заражаются! Гибнут невинные, и невинные заражаются, самые ярые противники становятся головорезами! И никто не хочет остановиться! Никто! Вот, это всё сопли, все эти мысли — они смешные, потому что слишком обычные!.. Но и твоя эта идея ущербная, фотографии эти, выставка, — это как пустые чемоданы на взлётной полосе. Да? Все будут исследовать, анализировать — и сейчас они не взорвутся, нет, — они взорвутся потом — и у каждого, в жизни каждого — по-своему! Да... Вот сейчас как удобно стало, это мой друг мне рассказал — он свою старую собаку вечером, поздно, с балкона сбросил, а утром, говорит, её дворники уберут, удобно, не возиться, ничего, скинул — и всё, старую собаку! Ужас, да? Вот, я вам это рассказываю как пример страшного дела, ну, что это ужасно... И вы, может, поймёте меня, друзьям расскажете, что вот есть у вас полковник, друг которого — садист, просто так-то и так со своей псиной поступил, те ещё своим друзьям расскажут, а кто-то возьмёт и смекнёт — ну, действительно, удобно же?! Сбросил, и всё. Ни усыплять, ни платить — только на балкон выйти и столкнуть! А если бы ему никто ничего такого не рассказывал, допёр бы он до этого, ну, так, чтобы сам, а? Или вот он подумает — кто-то ведь так поступает, почему бы и мне не решиться на это?..

4-й. То есть, по-вашему, надо вообще запретить говорить об этом, не разрешать показывать... По-вашему, получается, раз это произошло — всё уже, значит! Взрывы, убийства, насилие там — пускай! А нас тогда, нас, — лучше в клетке, да, тогда держать, чтобы мы об этом никому ни-ни!..

5-й. По-моему, если ты этим (показывает на 1-го и 2-го) отпор не дашь, они тебя уже отпидарасят скоро! Я как вас ни увижу в неформальной обстановке, они к тебе постоянно цепляются! А? Что? Вот — ты сначала свою проблему реши, а потом о других думай! По-моему, по-вашему! Ладно, отдыхайте!

Поднимается, уходит в душевую. 1-й, 2-й, 3-й, 4-й одеваются. Вдруг 5-й возвращается, подходит к остальным и совершенно неожиданно начинает петь...

Happy birthday to you!

Happy birthday to you!

Happy birthday, mister president!

Happy birthday to you!

Ну, а? Как я спел?

2-й. Как Мэрилин Монро!

5-й. Правильно! И никто, никто не поёт эту песню от души, от самого себя! Все — на юбилеях, на концертах, дома — все стараются спеть, как она тогда — президенту! А вы знаете, что этот президент и все тогда, в тот вечер, ждали её, а она опаздывала, и вообще, у неё же тогда измена была, ломало её, — это же, это же как — представляете, это человеку помочь надо, сначала помочь, а потом разобраться, этот же голос такой, и манеры эти — это же у типичных героинщиков только — вот это всё happy birthday! А это приняли как норму, и все хотят этому подражать! Представляете?! А? Что?.. Ну ладно, отдыхайте!.. (Уходит.)

Действие шестое

Салон самолёта. Полупустой отсек бизнес-класса. В одном из кресел сидит Пассажир. Рядом никого. Пассажир, не глядя, пристёгивает ремень безопасности, промахивается, снова пристёгивает, промахивается... попадает с пятого раза. К нему подходит Пассажир 1...

ПАССАЖИР 1. Пристегнулись?

ПАССАЖИР. Да...

ПАССАЖИР 1 (присаживается рядом на свободное место). А я сколько ни летаю, сам ни за что не могу пристегнуться, никак не пойму, что куда вставляется, кручу, верчу, пока кто-нибудь не поможет...

Пассажир молчит.

Не поможете?

ПАССАЖИР. Да, пожалуйста... (Наклоняется к соседу, пристёгивает его.)

ПАССАЖИР 1. Какие мягкие руки...

ПАССАЖИР. Что?

ПАССАЖИР 1. Как у младенца, пальчики пухленькие, не у всех мужчин такие...

ПАССАЖИР. Да?

ПАССАЖИР 1. Обычно это у стильных, у очень стильных мужчин такие, вы меня понимаете?

ПАССАЖИР. Нет...

ПАССАЖИР 1. Ладно, не берите в голову!

В проходе появляется Пассажир 2.

ПАССАЖИР 2. А-а-а, вот так встреча!

ПАССАЖИР 1. Вот так встреча!

ПАССАЖИР 2. Судьба, да?

ПАССАЖИР 1. Да, судьба! (Пассажир 1 и Пассажир 2 смеются.)

ПАССАЖИР 2 (к Пассажиру). Вы пристегнулись!

ПАССАЖИР 1. И я, и я пристегнулся!

ПАССАЖИР 2. Сам?!

ПАССАЖИР 1. Нет, мне помогли!

ПАССАЖИР 2. Без последствий? (Опять оба смеются, как могут смеяться давние товарищи над понятными только им шутками.) Так, ну что — я к окну, да? (Протискивается мимо сидящих, усаживается у иллюминатора.) У окна можно не пристёгиваться, всё равно не поможет... у окна, да и не только... (Смотрит в иллюминатор.) Так, правый двигатель не работает...

ПАССАЖИР. Как? Надо сообщить!.. (Наклоняется к иллюминатору, вертит головой, всматривается.)

ПАССАЖИР 2. Шутка! Я пошутил!

ПАССАЖИР. Это не смешно!

ПАССАЖИР 2. Не смешно?!

ПАССАЖИР 1 (к Пассажиру). На самом деле ему ещё страшнее, чем нам, — он просто не показывает виду, поэтому так нелепо шутит!

ПАССАЖИР. Да, очень нелепо!

ПАССАЖИР 2. Ну простите, простите меня, мне правда очень страшно, — посмотрите-посмотрите — всего лишь какая-то тонкая перегородка, а там — небо... От одной этой мысли у меня в голове всё переворачивается, и я болтаю, да, болтаю, чтобы отвлечься, чтобы совсем перестать думать... Иначе, если задуматься, можно с ума сойти! Легко!

ПАССАЖИР. Может, вам выпить?

ПАССАЖИР 2. Я, к сожалению, не пью!

ПАССАЖИР 1. А я выпью.

ПАССАЖИР. И я.

ПАССАЖИР 1. Нажимайте.

ПАССАЖИР. Что?

ПАССАЖИР 1. Кнопку вызова стюардессы.

ПАССАЖИР. Ах да!.. (Жмёт.) Странно, они и так ходить должны, спрашивать... странно...

ПАССАЖИР 2. Ну а то, что мы встретились, — не странно?

ПАССАЖИР. А?

ПАССАЖИР 1. Он имеет в виду, что вам странной показалась совсем нестранная вещь...

ПАССАЖИР 2. А ещё более странная — прошла вообще мимо вас!

ПАССАЖИР. Вы так говорите, как будто близнецы или вообще как будто вас не двое, а один...

ПАССАЖИР 1. Да?

ПАССАЖИР 2. Да?

ПАССАЖИР 1. А куда вы летите?

ПАССАЖИР 2. Я?

ПАССАЖИР 1. Да!

ПАССАЖИР. Где же стюардесса?

ПАССАЖИР 1. Так куда вы летите?

ПАССАЖИР 2. Я?

ПАССАЖИР 1. Да... Всё же почему так? Почему мы прилепились друг к другу?

ПАССАЖИР 2. Слушайте, а ведь двигатель и правда не работает!

Пассажир и Пассажир 1 прислоняются к иллюминатору.

ПАССАЖИР. Он горит!

ПАССАЖИР 2. Нас подбили!

ПАССАЖИР. Что вы говорите! Сейчас же не война, кто нас подбил?!

ПАССАЖИР 2. Ха! Какой вы самоуверенный! Сколько минут назад вы сели в самолёт?

ПАССАЖИР (смотрит на часы). Тридцать!

ПАССАЖИР 1. Тридцать?! Да знаете, что за это время могло произойти?

ПАССАЖИР 2. За это время мир мог перевернуться!

ПАССАЖИР 1. Да, и мы, раз уж так всё пошло, приземлимся совсем в другом мире!

ПАССАЖИР 2. Если вообще приземлимся!

ПАССАЖИР. Вы что?! Вы что?! Где стюардесса?! Куда мы летим?! Где приземлимся?! Мне нужно, мне нужно выйти, мне нужно вернуться!

ПАССАЖИР 1. Успокойтесь! Успокойтесь!

ПАССАЖИР 2. Куда вам выйти? Это слишком просто! Давайте, терпите!

ПАССАЖИР. Мне нужно, я... я...

ПАССАЖИР 1. Что я?! Ну?!

ПАССАЖИР. Я должен вернуться, выключить газ!

ПАССАЖИР 2. Газ?!

ПАССАЖИР 1. Вы что же, приехали домой, включили газ — и забыли его выключить?

ПАССАЖИР. Я приехал, приехал, а они — лежат, он спит, а она связана... кляп во рту! Я сначала подумал — что это её, как? И всё понял... Они развлекались, развлекались — а тут я! Она связана, он спит! Она меня видела, видела и поняла, почувствовала — я же все форточки стал закрывать, тихо, чтобы не разбудить, все форточки — и газ пустил, на всю, и из духовки, а она всё поняла, всё поняла и ничего не могла, ничего не могла поделать, мычала, мычала!..

ПАССАЖИР 1. Да...

ПАССАЖИР 2. А зачем вы нам это всё рассказали?

ПАССАЖИР 1. Вы что, подумали, это вам зачтётся, что ли?

ПАССАЖИР 2. Покаяние публичное тут устроили! Нам тоже, между прочим, плохо!

ПАССАЖИР 1. Ещё как!

ПАССАЖИР 2. Давайте вот сейчас мы начнём вспоминать, кому какие гадости делали, что вам от этого — легче станет?

ПАССАЖИР. Нет, но, может, легче станет вам?

ПАССАЖИР 1. Это ещё подлее, понимаешь, — вот сейчас же ничего уже не вернуть, да? Так вот это ещё подлее — каяться в том, что уже бесповоротно, чего уже не изменить. Что помешало тебе там, на земле, подумать об этом, а? Ведь сегодня там ты мог всё сделать по-другому, мог, но сделал так, как сделал, — и твоё сейчас, твоё настоящее — такое, каким ты сам его сделал!

ПАССАЖИР 2. Нет! Когда всё хорошо, когда всё спокойно, никто ни о чём не хочет думать!

ПАССАЖИР 1. А ведь с тобой полный бардак! С тобой полный бардак, понимаешь, и уже давно, давно!

ПАССАЖИР. Кто её заставлял, чего ей не хватало?! Мы хорошо жили, мы понимали друг друга, любили, чего ей не хватало?!

ПАССАЖИР 2. Дурак, ты думаешь о другом! Посмотри сначала на себя, что с тобой происходит — ведь с тобой каждый день что-нибудь происходит... Происходит ведь?! Как-то ты проводишь время, что-то делаешь — начинать надо с малого, вот с таких, как ты, понимаешь... Каждый ведь — день за днём — готовит себе то, что в конечном итоге и заслуживает...

ПАССАЖИР 1. Нас, наверное, кто сейчас здесь услышит, смеяться будет над нами — будет гореть в этом самолёте и смеяться, ведь это действительно — это так просто, такой замкнутый круг, когда мы сами, сами подкидываем себе то, что нас потом и убивает... Я вот думаю, что... получается что... что мы сами себя убиваем?.. Не сразу, конечно... как в замедленном кино...

ПАССАЖИР. Так, стоп! Что?! Что вы говорите?! Надо спасать, тушить! Почему?! Почему все сидят?! (Вскакивает, мечется по салону, немногочисленные пассажиры бизнес-класса продолжают невозмутимо сидеть в своих креслах.) Почему?!

ПАССАЖИР 1. Ну что вы мечетесь, вы же не икра, в конце концов, вы давно уже всё поняли... Какой смысл тушить этот самолёт, какой смысл спасать этот самолёт, если завтра загорятся другие.

ПАССАЖИР 2. Беги, беги, туши! Но что будет ждать тебя там, на земле, когда ты благополучно приземлишься, — на работе, дома — что будет тебя ждать? Страшно, страшно чувствовать себя незащищённым, но, впрочем, ты сам виноват...

ПАССАЖИР. Замолчите, замолчите!!! Я не хочу вас слушать! Вы глупые! Вы что говорите?! Я всё это читал, меня этому в школе учили, мне об этом мама говорила! Когда я маленьким был, маленьким, когда я маленьким был... (Падает, на пол, плачет. К нему подходит стюардесса.)

СТЮАРДЕССА. Пристегнитесь, пожалуйста.

ПАССАЖИР. А?

СТЮАРДЕССА. Пожалуйста, пристегнитесь, взлетаем. Что-нибудь желаете?

Пассажир садится в кресло, осматривается — кроме него и стюардессы, в салоне никого нет.

ПАССАЖИР. А?.. (Выглядывает в иллюминатор.) Мы ещё разве не летим?

СТЮАРДЕССА. Взлетаем, что-нибудь желаете?

ПАССАЖИР. Нет... спасибо...

СТЮАРДЕССА. С вами всё хорошо?

ПАССАЖИР. Да... спасибо... Спасибо!

Стюардесса уходит. Пассажир достаёт мобильный телефон, дрожащими руками набирает номер — раздаются гудки, включается автоответчик.

АВТООТВЕТЧИК. Привет! Дома нас нет! Пожалуйста, после гудка оставьте ваше сообщение... (Сбой, шипение.)... пожалуйста, после гудка оставьте ваше сообщение... (Звучит долгий гудок.)

Пассажир молчит, он ждёт, когда кончится гудок, и соображает, что сказать... Гудок не прекращается, а Пассажир всё никак не может собраться с мыслями, чтобы после гудка что-то сказать.

Конец

КОЕ-ЧТО О ТЕХНОЛОГИИ ПРОЖИВАНИЯ ЖИЗНИ

Ресторан французской кухни. Столик на двоих. Официант ставит на стол луковый суп.

1-й. Некоторые проживают очень дискомфортную жизнь... (Убирает лук с губ и подбородка.) Потому что им неловко... потому что они чувствуют себя неудачниками...

2-й. Мне кажется, все рано или поздно чувствуют себя неудачниками... (Убирает лук.)

1-й. Да в этом-то и дело! Все! Все проживают жизнь и думают, что есть какие-то рецепты её проживания! Есть какая-то схема, отклонение от которой значит, что ты — лох! (Убирает лук.) Но такой схемы нет!

2-й. Нет... (убирает лук).

1-й. Не проходит ни одного дня, чтобы кто-нибудь не обделался вне туалета, кому-то изменяют любимые, мы обжигаемся, теряем, болеем — мы живём в мире тотальных неудач! Но мы никогда это не признаем! Легче посмеяться над кем-то, чем признать, что ты один из них — такой же неудачник!

2-й. Белые стали отлично читать рэп, и мы смеёмся над чёрными! Но сами ещё в более худшей ситуации — ты посмотри — китайцы теперь лучшие легкоатлеты, корейцы пробиваются в финалы футбольных чемпионатов! А ведь это всё придумали мы! Белые люди научили их скакать по брусьям и пинать по мячу, и как они нас отблагодарили! (Убирает лук.)

1-й. Я с ужасом смотрю на людей, решивших вступить в брак! О какой счастливой жизни они могут рассуждать?!

2-й. Да, семейная жизнь... это уже неудача!

1-й. Полная! Это хуже, чем обделаться в общественном месте!

2-й (смеётся). Да!.. (Резко прекращает смеяться, убирает нитки лука с нижней губы.) Неудобный суп! Французы не умеют делать суп! Трут всё, перетирают... чтобы потом, кстати, легче всё выходило... Все губы в луке от этого жюльена... Ты знаешь, есть целые нации — неудачники! Да! Хотя сама эта идея, поделить людей на нации, — это уже... уже о многом говорит!

1-й. О многом! Мне кажется, удача совсем не входила в планы того, кто всех нас придумал и поделил на нации!

2-й. Ничего хорошего не жди, если ты принадлежишь к какой-нибудь нации... обязательно найдётся герой, который подставит всю твою нацию перед мировым сообществом, опозорит так, что потом лучше и не заикаться, из какой ты страны!

1-й. Да... лучше всего не строить иллюзий и не ждать, что всё должно быть гладко! Если не ждёшь удачу, то и неудача обойдёт тебя стороной! Чем меньше хорошего, тем меньше плохого! А если что и случается плохого — это ещё не повод ощущать дискомфорт!

2-й. Да!

1-й. Надо только понять, что это нормально, раз случилось! Не надо равняться на чужой опыт, никто не скажет тебе, как с ним всё происходило на самом деле... жизнь, я имею в виду, настоящую жизнь, тебе никто не расскажет, поэтому проживай и не комплексуй!

2-й. Правильно! Вчера лучше поели... в ливанском ресторане... этот — никакой, у французов плохая кухня, чего ещё ждать от нации неудачников!

1-й. Тише, тише, тише... здесь кругом французы!

2-й. У ливанцев хоть пахлава... пахлава вкусная у ливанцев... Хотя, казалось бы, вот уж кому не повезло, так это ливанцам! Страна бедная, спорт не развит, ископаемых минимум! А еда у них вкуснее, чем у французов! И кто из них больший неудачник?!

1-й. Да... не надо, не надо думать, накручивать на себя, если что-то не получилось или прокололся в чём-то...

2-й. Конечно, не надо, всё нормально, раз это произошло, значит, это твоя личная норма, — она ни плохая, ни хорошая, раз твоя... Я правильно понял твою мысль?

1-й. Вот взять даже этот ливанский ресторан, вчера...

2-й. Да...

1-й. Пахлава хорошая...

2-й. Да...

1-й. И шоколад горячий... реальный... вкусный... осадок, осадка много на дне было... Значит, они много сыпят какао-порошка в кружку! Правильно? Правильно!..

2-й. Да...

1-й. Я, главное, потом только внимание обратил, уже в номере, когда в гостиницу пришли, я чек посмотрел внимательно, — там эти ориенталисты включили нам в счёт сок свежевыжатый навынос... два... и шаурмы... с собой... два...

2-й. Как?!

1-й. Так...

2-й. Мы же съели два кебаба и два горячих шоколада с пахлавой! Внутри съели! Ничего навынос... мы же ничего навынос не брали!

1-й. Да...

2-й. Так, а мы же официанту на чай ещё 10 фунтов оставили...

1-й. Да я это отлично помню. Я хотел рассчитаться кредитной карточкой, хотел дать официанту кредитную карточку и подождать, когда он принесёт нам счёт, расписаться в нём и уйти к себе в номер, в свою гостиницу, хотел, спокойно уйти хотел! Но ты меня остановил, сказал, что нельзя представителям этой хитрой нации отдавать свою кредитную карточку — они её втихаря могут отсканировать...

2-й. Хватит...

1-й. Ты рассказал, что видел по телевизору программу о том, как в ресторанах официанты сканируют кредитные карточки, у них есть такой маленький приборчик, они делают оттиск твоей карточки...

2-й. Замолчи, я тебя прошу!

1-й. Ты всё это мне рассказывал, я тебя заслушался... не стал изучать счёт и... расплатился наличными... и дал ему ещё и на чай... десять фунтов... ты сказал, что всегда надо оставлять о себе хорошую память, пусть нас запомнят — в следующий раз обслужат получше!.. Вот...

2-й. Десять фунтов...

1-й. Десять фунтов... Ты сказал, что, исходя из твоего личного опыта, надо не жалеть чаевых, если хочешь ещё раз туда вернуться... сок дорогой — ассорти из свежих фруктов...

2-й. Сколько?!

1-й. 16 фунтов, мы переплатили 16 фунтов...

2-й. Плюс чаевые...

1-й. Плюс чаевые... то есть двадцать шесть, шестнадцать плюс десять, да, двадцать шесть, ровно...

2-й. Мудак!

1-й. Не называй меня мудаком!

2-й. Идиот!

1-й. Не называй меня идиотом, кем угодно, только не имеющим отношения к голове и сознанию, ты же знаешь, я не люблю это...

2-й. Пидарас!

1-й. Ладно, ладно... только не надо отрицать, что это ты меня отвлёк, если б я расплатился кредиткой... всё могло быть иначе, мы бы почувствовали себя неудачниками намного позже... я думаю, он снял бы наши деньги со счёта дня через три-четыре... да и то не всю сумму сразу, я слышал, что с чужой карточки всю сумму целиком не снимают, чтобы владелец не заблокировал счёт... там, кстати, в чеке был ещё такой пункт...

2-й. Какой?!

1-й. Там, типа, что, мол, обслуживание включено в счёт, 6 фунтов включили, то есть мы могли бы не давать на чай, в принципе...

2-й. Ох, всё! Пойдём туда!

1-й. Куда?

2-й. В этот ресторан, я этого ливанца запомнил, его чебуречную улыбку, я хочу ещё раз посмотреть на него!

1-й. Зачем?!

2-й. Затем, чтоб лохами нас не считали! Эта мысль теперь будет отравлять всю мою жизнь!

1-й. Какая?

2-й. Он будет чувствовать себя героем, а я неудачником... нет! Пойдём! Я закажу именно этот сок и шаурму, посмотрим, как он отреагирует...

1-й. Ты думаешь, он... ему что, станет стыдно?

2-й. Я просто хочу, чтобы он понял, что мы поняли! Мы поняли всё! И пусть теперь он будет мучиться, поняли ли мы его хитрожопость или нет, пусть он теперь сомневается, он нас обдурил или мы поняли! Пусть он мучается, а не мы! Понимаешь, заразим его сомнением!

1-й. Идём! Тем более, если верить твоей теории — они должны обслужить нас ещё лучше!

2-й. Я готов платить за еду, я готов отдавать чаевые — я даже готов быть неудачником, но мне надо понимать, что происходит и кто меня обманывает! Но вот так, ничего не говоря, я не позволю!

Приподнимаются, хотят встать. Как раз в этот момент к ним подходит средних лет жандарм. Он как будто окружает молодых людей, а может, это просто чисто профессиональная привычка — не подходить к человеку, а окружать его.

ЖАНДАРМ. Присядьте, пожалуйста!

1-й. Что?

ЖАНДАРМ. Присядем... я вас прошу... пока прошу...

1-й садится, 2-й всё-таки хочет уйти, поднимает первого.

2-й. Пойдём...

ЖАНДАРМ. Вы не поняли меня? Сесть! Я сказал сесть! Я могу найти сотни способов заставить вас выслушать меня! Но я пока просто прошу! Или что? Вы хотите, чтобы я показал вам пару своих фокусов, например, фокус с пакетиком? Я подбрасываю вам пакетик с героином, потом нахожу его, и мы разговариваем с вами долгими вечерами в участке! Подбросить? У меня ещё есть несколько фокусов, я ведь вообще попал в полицию после циркового училища, так что... алле оп? (Показывает на стулья, как дрессировщик в цирке указывает львам, куда им сесть.)

Молодые люди присаживаются.

Хорошо... хорошо... Видите ли, я очень люблю общаться с людьми, узнавать у них что-то новое, советоваться... Люди неохотно идут на контакт, поэтому нам, полицейским, приходится забирать их в участки, беседовать, но уже с позиции силы... нам всем нужен диалог, и кто-то должен его провоцировать — я так объясняю себе свою профессию... Хотя всегда, всегда есть шанс найти общий язык, не прибегая к букве закона, то есть так... по-хорошему, вы меня понимаете?..

1-й, 2-й. Да!

ЖАНДАРМ. Хорошо... очень хорошо... да... не подскажете, откуда дует?

1-й. Что дует?

ЖАНДАРМ. Ветер, ветер из кондиционера в какую сторону дует?

1-й. Оттуда, вот оттуда — туда... (Показывает.)

ЖАНДАРМ. Хорошо! (Поднимает руки, как на распятии, закрывает глаза, молчит, улыбается.) Хорошо, вот у нас и возник диалог... у меня подпотели подмышечки, рубашка нейлоновая, воздух не пропускает, — видите разводы, вот, запотела рубашечка, а вы мне подсказали про ветер — хорошо... надеюсь, вы подскажете мне и в остальном, о чём я вас попрошу, а попрошу (открывает глаза), вернее, спрошу я вас вот о чём! Не торопитесь?

1-й, 2-й. Нет!

ЖАНДАРМ. Хорошо... Мой подчинённый... обойдёмся без конкретных имён, скажем, Валери Жо, старший сержант конной полиции... он... (оборачивается, понижает голос) он в контакте с лошадью Агатой... И контакт этот перешёл от конкретно делового в межличностный, то есть, проще говоря, мой подчинённый, несмотря на чины и звания, стал жить с лошадью. Они никому не мешают, исправно исполняют свои обязанности, и я уж было подумал, что всё у них хорошо... Но! Однажды Валери Жо пришёл ко мне в конце рабочего дня и рассказал о своих мучениях. Дело в том, что этот юный красавец-полицейский разлюбил свою лошадь, но боится прекращать с ней отношения, так как опасается, что она отомстит ему, понимаете? Сейчас как раз в нашем городе должен состояться экономический саммит стран Большой восьмёрки. Антиглобалисты уже наготове, ещё день-два — и работы у нас поприбавится, — разгонять этих крикунов, поливать их дубинками и водой! Валери Жо боится, что Агата попросту сбросит его с себя прямо в руки разъярённых демонстрантов. Он всегда надеялся на неё... Но сейчас... И жить с ней он больше не в силах, знаете, наступает такой момент, в отношениях, я имею в виду, когда противно всё, всё в твоём партнёре раздражает тебя — и запах, и цвет, а уж что говорить о размере влагалища!

1-й, 2-й. Да!

ЖАНДАРМ. И вот это самое нелюбовное настроение захватило моего подчинённого в такой неподходящий с политической точки зрения момент!

2-й. Да...

ЖАНДАРМ. Я жду ваших советов...

1-й. ?

ЖАНДАРМ. Что мне ему ответить, ведь он спросил меня, как отца, — я многим своим подчинённым как отец, но в этой ситуации я почувствовал, что мне необходим совет со стороны, и желательно тех людей, которые сами попадали в подобные ситуации. Вы молоды, здоровы, сильны, вы проходили через это?

1-й. Я нет!

ЖАНДАРМ. Только не расстраивайте меня, молодые люди, не расстраивайте меня сегодня... вам же будет хуже, если я расстроюсь! Я приехал сюда из другой страны, час назад, трясся в этом поезде, ехал по огромному туннелю, надо мной был Ла-Манш, внутри меня — мысль, что этот Ла-Манш может затопить весь этот тоннель! Сейчас я вообще зол, — я бродил по Лондону в поисках родины, меня уже целый час мучает ностальгия, но в этом лжефранцузском ресторане нет ни круассанов, ни багетов... я не нашёл родину, и вы меня ещё хотите расстроить?!

2-й. Знаете, у нас не такой, ещё не такой большой жизненный опыт, чтобы раздавать советы, но... это же лошадь... неужели и лошади способны на месть?..

ЖАНДАРМ. Да, если уж и лошади способны на это, зачем тогда жить...

1-й. С лошадями?..

ЖАНДАРМ. Знаете, я никогда ни с кем не жил, так чтобы семья, нет! Даже с женщинами... хотя я часто представлял себе свою семейную жизнь, свою супругу ... как я подкладываю её под своих боссов, она обеспечивает мне карьерный рост, готовит свежевыжатый сок, жарит тосты, покупает шаурму навынос в арабских ресторанчиках... Но я не хотел терпеть неудачу! Я не хотел попасть в ситуацию, когда она вдруг сама, без моей указки, решит, под кого ей лечь! А потом ещё и расскажет. Знаете, женщины редко что утаивают от своих супругов. Они в основном и изменяют им, чтобы потом рассказать... Да, так что насчёт Валери Жо?

1-й. А, да...

2-й. Пока не пройдёт саммит, ему придётся жить с лошадью, мне кажется, да?

1-й. Да... или купить вибратор, он как совокупляется с ней — в стойле?

ЖАНДАРМ. Да, в стойле...

1-й. Там нет зеркал? В смысле, лошадь не сможет подсмотреть, кто сзади неё?

ЖАНДАРМ. Нет... но... она же почувствует...

1-й. Что?

ЖАНДАРМ. Как что? Неужели вы думаете, что у всех вокруг одинаковые члены? Тогда какой смысл в любви, верности, ведь всё это существует?!

2-й. Да, существует... наверное...

ЖАНДАРМ. Значит, и члены разные тогда! Ведь есть же люди, которые вгоняют в себя одно и то же, то есть любят друг друга, почему вы считаете, что и эта бедняжка Агата неспособна на чувства, да она в два счёта почувствует, что это не член её возлюбленного, а холодный фабричный силикон... или гель, я не особо в этом всём разбираюсь!..

2-й. Тогда надо продолжать ему жить с ней...

ЖАНДАРМ. Да... но тут ещё одна проблема, я даже не знаю, как это рассказать Валери Жо, расскажу, пожалуй, сначала вам. Дело в том, что на моё имя поступила записка от ветеринара центрального полицейского участка. Он пишет мне, что Агата до семнадцати лет жила с мерином Бомарше, у которого был обнаружен СПИД! А раз Валери Жо живёт с Агатой, он должен знать об этой её проблеме, ведь не исключено, что она могла подхватить болезнь от Бомарше, а значит, под угрозой здоровье и самого Валери Жо! Но если он узнает, что Агата может быть ещё и больна, он попросту бросит её, решив тем самым свою судьбу в сторону смерти в свете предстоящих акций антиглобалистов!

2-й. Это проблема!

ЖАНДАРМ. Да! И что же мне делать?! Как помочь человеку и лошадь не обидеть?

2-й. У вас много проблем!

ЖАНДАРМ. Да, поэтому в нашей стране так много заключённых! Если б вы знали, в курсе скольких проблем эти заключённые! Допрос за допросом, допрос за допросом, бедняжки... многие из них, конечно, абсолютно неспособны на сострадание, жалуются, что сидят ни за что!.. А нам просто нужно выслушать чьи-то советы...

1-й. А вы арестуйте Агату!

ЖАНДАРМ. За что?!

1-й. Как за что?! Она знала, что больна, наверняка знала, но не поставила Валери Жо в известность о своей болезни, а значит, специально заразила, а ведь это уголовная статья, так?

ЖАНДАРМ. Так... Но вы думаете, она знала?

2-й. А как же! Бомарше наверняка делился с ней своими проблемами...

ЖАНДАРМ. Да, но Бомарше мог с ней разговаривать, а Валери Жо? Какие у него были шансы понять Агату? Она, может, ему и намекала, да ведь он по её языку ни гу-гу!

2-й. Ну и что! Она могла воздержаться от контакта, но не стала...

ЖАНДАРМ. Постойте, да ведь Валери Жо, если мне не изменяет память, делал всё это в презервативе, значит, он здоров, за что же мне тогда её арестовывать?

В этот момент к столику подходит старичок в белом костюме. Он облокачивает свою дорогую тросточку о краешек стола, присаживается.

СТАРИЧОК. Извините... извините, молодые люди, что я прерываю вас, но вы будьте милосердны, ведь я старше вас, а значит, мой путь уже короче вашего! Могу я обратиться к вам с просьбой?

1-й, 2-й. Нет!

ЖАНДАРМ. Конечно!

СТАРИЧОК. Так вот. Я попал в жизнь, как и все мы, маленьким беззащитным существом, а когда состарился, понял — с возрастом ничего не изменилось! Та же беззащитность, неприспособленность и полное непонимание того, что происходит и, главное, что же, в конце концов, должно произойти! Но не беда, я не отчаиваюсь! Я решил: раз жизнь была не готова к моему появлению, я сам начну готовить в жизни всё так, как представляю правильным. В последнее время я понял — меня стали возбуждать странные вещи. В суть происходящего со мной я не вникаю, чтобы не сойти с ума, но к возбуждению своему я всегда отношусь внимательно и с интересом, а посему, раз я возбуждаюсь теперь только так, а не иначе, я и стал конструировать реальность, удобную для моего возбуждения. Вам пока всё понятно?

1-й, 2-й. Нет!

ЖАНДАРМ. Да!

СТАРИЧОК. Так вот! Благодаря экспорту демократических ценностей в страны третьего мира я скопил кой-какие сбережения, и жизнь так или иначе стала поддаваться моему осмыслению и активному участию в ней. Не как стороннего наблюдателя, а как деятельностного начала! Например, сейчас вот та женщина, официантка, за 10 фунтов через пять минут должна уронить с подноса ложечку и нагнуться за ней! В этот момент вот та милая парочка, видите — моряк и грубая кобылятина, которая сосёт «Коку» из трубочки, вот они в тот самый момент, как рухнет поднос, должны поцеловаться за 16 фунтов взасос, вот тот мужчина с собакой абсолютно бесплатно согласился в тот самый момент, как кобыляка и моряк начнут сосаться, пролить соусницу с коричневым манговым соусом к овсяной каше на своего каштанового кокера...

2-й. Хорошо, а что от нас надо?

ЖАНДАРМ. Да! Мы, вероятно, тоже что-нибудь должны будем сделать?

1-й. Что и от кого вам надо?!

СТАРИЧОК. Тихо-тихо-тихо... Давайте договоримся не кричать, ладно? Крик — это первый шаг к закрытости и непониманию, а этого нам не нужно, особенно сейчас! Так вот, просьба у меня к вам. (Обращается ко второму.) В тот самый момент, когда моряк и кобыляка всосутся друг в друга, соус начнёт скапывать с шерсти собаки, официантка нагнётся и от наклона её юбка поднимется до уровня, когда станет видна преджопная полосочка на её колготках, — в этот самый момент не положите ли вы под столом свою ладонь мне на брюки в области ширинки, именно ладонь... только сильно не давите, и в то же время это не должно пройти незаметно для меня, то есть как бы не сильно, но дайте понять, что давление есть! И всё это я прошу вас сделать для меня за 26 фунтов! Главное, не пропустите момент! Я вам подскажу, ориентируйтесь даже не на собаку и не на морячка, а на официантку и на её колготки, потому что это наиболее важный момент для меня! Именно когда уже отчётливо станет видна эта безумно привлекательная линия на колготках, вы и давите мне сюда! (Показывает.)

2-й. Можно я скажу?

СТАРИЧОК. Скажете? Что?! К чему слова, юноша, я прошу вас сделать, а не говорить, слова меня не возбуждают! Вы, я надеюсь, понимаете, что именно вам я доверил главное?.. Ведь это от вашего прикосновения будет зависеть, кончу я или нет. Все усилия этих людей и мои деньги могут вылететь в трубу, если вы не справитесь! Но я почему-то уверен, что вы справитесь. (Осматривает ладонь 2-го, тот прячет её под стол.)

ЖАНДАРМ. Что ж, мы справимся!

2-й. Что значит — мы справимся?! Ведь просят меня! А я не хочу!

СТАРИЧОК. Категорически?

2-й. Да!

К столику подходит моряк с кобылякой.

МОРЯК. Прошу прощения, но мы с Пенни очень торопимся, дело в том, что нас разыскивает Интерпол, а так как в свободной Европе повсюду камеры слежения, мы не можем находиться в одном месте более пятнадцати минут, поэтому, если мы вам действительно нужны, вам следует поторопиться!

ЖАНДАРМ. Поаккуратней, молодой человек, — если это шутка, то вам повезло, но если нет, я, как представитель закона, могу вас и арестовать! Пожалуйста, объяснитесь!

СТАРИЧОК. Да!

МОРЯК. Что ж, тогда мы присядем за ваш столик!

ЖАНДАРМ. Конечно!

Официант, которого, кстати, никто ни о чём не просил, подтаскивает к собравшимся ещё один столик и два стула.

КОБЫЛЯКА (сквозь слёзы). Это всё из-за меня, господа!

МОРЯК. Не надо, Пенни! Мы разделим эту ответственность пополам!

КОБЫЛЯКА. Нет, Тоби! Началось всё из-за меня, мне и рассказывать! Посмотрите на меня, благородные мужчины, и скажите, только абсолютно не думая о том, обидите ли вы меня, — скажите честно, сколько мне лет, на ваш взгляд?

ЖАНДАРМ. 17!

СТАРИЧОК. 25!

1-й. Честно говоря, мне всё равно...

КОБЫЛЯКА. Никто из вас не угадал! Мне 12 лет! Но выгляжу я, как типичная совершеннолетняя англичанка, — этакой кобылякой!

ЖАНДАРМ, СТАРИЧОК. Да нет, ну что вы!..

КОБЫЛЯКА. Я вела переписку по Интернету с солдатами американской армии, воевавшими в Ираке. Случай направил моё письмо на e-mail настоящего красавца, молодого пехотинца Тоби Штудибеккера! И конечно же, чтобы иметь шанс на ответ по электронной почте, я указала, что мне уже исполнилось 19 лет. Тоби, как я потом узнала, как раз в этот момент проходил психологическую реабилитацию — его учили не видеть у простых граждан автоматы за пазухой и не бояться сыпать в чай сахарный песок.

МОРЯК. Странная фобия, скажете вы, ха! Но во время войны я провёл долгие часы, окапываясь в песчаных барханах, а однажды прямо из песка на меня вылез мальчик-моджахед. Он попросил у меня сигареты «Sobranie-light» и смазку «Ты и я» для анального секса! Хорошо, что в тот день я успел получить всё это в стандартном наборе морского пехотинца, а иначе он растерзал бы меня в клочья. Простите, что я перебил Пенни, но врач рекомендовал мне не зажиматься и смело рассказывать о моих фобиях окружающим!

КОБЫЛЯКА. Что ж, продолжим. Списавшись с Тоби, я не додумалась только до одного — я не стёрла мои письма из компьютера! И вот, когда мы договорились встретиться с Тоби в аэропорту Хитроу, дабы вместе полететь в Париж для лучшего узнавания друг друга, мои родители — сэр Генри О'Тулл, преподаватель физкультуры Ипсвичской начальной школы, и моя матушка, леди Уши Карапетян, наладчица холодильного оборудования супермаркета «Marks and Spenser», — прочитали в моём компьютере письма интимного содержания и обратились в полицию с заявлением, что морской пехотинец американской армии отвёз их двенадцатилетнюю дочь в Париж, дабы сношаться с ней под сводами Монмартра до потери пульса!

СТАРИЧОК. Эх!..

МОРЯК. Не буду оспаривать тот факт, что, действительно, бедная женщина цитировала моё письмо от 4 июля 2004 года. Но писал-то я всё это не двенадцатилетней девочке, а уже сложившейся женщине, тем более что на фотографии и в жизни Пенни таковой и является!

КОБЫЛЯКА. Но всё-таки фактически мне 12 лет! Биологически я могу сношаться, но по закону мои родители имеют все шансы упечь молодого Штудибеккера в тюрьму! Поэтому-то мы и попросили вас поторопиться, так как наше время на исходе!

МОРЯК. И раз уж вы представитель закона, что ж — я передаю нашу судьбу, судьбу молодых тел, ищущих незаконных сексуальных отношений, в ваши руки! И хотя нас ищет полиция четырёх стран — мне будет абсолютно всё равно, представителю которой из них мы сдадимся!

ЖАНДАРМ. Нет, нет, нет, я вас не арестую! Вы не виноваты, тем более что я на пенсии!

1-й, 2-й. Как?!

ЖАНДАРМ. Так! Уже пятый год как я не у дел, поэтому мы можем продолжить, вернее, закончить с вашим делом. (Обращается к старику.)

СТАРИЧОК. Да, но этот молодой человек отказывается сделать то, что от него требуется!

МОРЯК, КОБЫЛЯКА. Как?!

2-й. Так!

МОРЯК. Ну, так попросите ещё кого-нибудь, раз у этого молодого человека начисто отсутствует чувство сострадания!

КОБЫЛЯКА. Поразительно, что такой молодой человек не хочет сделать что-то за деньги!

К столику подходит мужчина во фраке и в бежевой бабочке.

МУЖЧИНА ВО ФРАКЕ. Извините, я случайно услышал, что здесь кто-то отказывается от денег... разрешите присесть?

СТАРИЧОК, ЖАНДАРМ, МОРЯК, КОБЫЛЯКА. Конечно-конечно!..

Официант, не дожидаясь ничьих просьб, подтаскивает ещё один стул.

МУЖЧИНА ВО ФРАКЕ (к официанту). Можно вас попросить суп-крем... грибной... тёплый... пожалуйста... Дело в том, что вы меня не знаете, наверняка не знаете, потому что я иностранец для вас, так же как вы иностранцы для меня, между тем я президент своей страны! И в своей стране я очень популярен, и меня, скорее всего, выберут... опять выберут... но вот в какую беду я попал! Я стал думать... и вот что пришло мне в голову, окончательно пришло в тот самый момент, когда я должен был поехать на встречу с вашей королевой! Я понял, что меня нет! Да... нет... (Официант приносит суп, ставит перед мужчиной во фраке.) Спасибо... Профессия, моя профессия стёрла меня из жизни... Где я? Просыпаюсь и уже работаю... засыпаю с мыслью о том, как вывести страну из кризиса, хотя какое мне дело до этого кризиса, тем более что его придумали... как-то заседание у нас шло, а я встал, пока премьер доклад делал, я встал, подошёл к стене, там у нас гобелен висит старинный... я в него харкнул, чтобы почувствовать, что я ещё есть... Так подбежали, сразу всё затёрли, все мои следы... все... Я так понимаю, что все, все профессии — это зло, профессии и деньги. Что это?! Кто придумал?! Когда?! Уходить куда-то, возвращаться вечером, и за то, что тебя нет, за то, что ты отсутствуешь в реальности, получать бумажки разрисованные... Это ведь выдумка какого-то мирового зла...

СТАРИЧОК. Профессии?..

ПРЕЗИДЕНТ. Да, и деньги... что-то стоит за всем этим или кто-то... Оно исключило нас из нормальной жизни, — почему мы не на природе, не дома, не растим детей, не любим жён, почему мы отсутствуем?! Но я докопаюсь, это я точно решил, вот выберут меня ещё раз, я отменю, тут же отменю деньги и профессии... и тогда зло покажется, оно проявится, чтобы защитить свой главный инструментарий, и тут-то мы и поймём, что есть зло... я недавно указ придумал, что кто из рядовых граждан почувствует зло, чтобы сразу писал... чтобы тут же осведомлял...

ЖАНДАРМ. Вот как?! И что?

ПРЕЗИДЕНТ. Пишут! Сотнями пишут... в основном пенсионеры... пишут, кто квартиру сдаёт и налоги не платит, про подозрительные нации пишут, где они, по каким адресам скапливаются... но это всё не то... мы, конечно, пенсионерам премии выписываем, я приказал всем «писателям» премии выдавать, вдруг за всей этой рутиной хоть один про Мировое Зло донесёт... ради этого одного письма стоит пострадать... невинным, а?

МОРЯК. А как же королева?

ПРЕЗИДЕНТ. Да... королева... я и её хочу оживить, она ведь вся растворилась в своих ритуалах, в своём этикете... я хочу встряхнуть её — опоздать!.. минут на пятнадцать... я её напрягу, и она себя человеком почувствует, женщиной прежде всего... А хотите, поедемте со мной! Точно! Вот уж она не ожидает такого поворота событий! Помогите мне вернуть вашу королеву к нормальной жизни!..

МОРЯК. Да, стоит ею заняться, хоть она и не моя, но мне её тоже жалко! Ведь как она попалась на деньги, на эти, как вы говорите, бумажки, ведь она за эти бумажки даже экскурсии по своему дому-дворцу устраивает, а ведь при людях-то это ей, бедняжке, не помыться голой, не сходить как следует в туалет, чтоб не пахло, раз по дому чужие ходят...

КОБЫЛЯКА. Поедемте, поедемте к королеве, Тоби, попросим её вступиться за нас перед мировым сообществом, или её сына, он широких взглядов человек, я читала об этом в Интернете!

ЖАНДАРМ. Что ж, я тоже не против помочь вам, тем более что я, быть может, спрошу её, конечно, когда вы её сделаете просто человеком, женщиной, я спрошу её о своём подчинённом и его лошади...

СТАРИЧОК. А я поброжу по дворцу, может, открою что-нибудь новое в себе, тут мне всё равно уже сегодня ничего не обломится...

К столику подходит мужчина с кокером. Официант приносит ему стул, кокеру — миску с собачьей едой.

МУЖЧИНА С КОКЕРОМ. Простите, я невольно услышал, что все вы собрались ехать к королеве?

ВСЕ. Да!

МУЖЧИНА С КОКЕРОМ. Не возьмёте ли вы меня с собой, потому что жизнь моя закончена и последнее, что я хочу увидеть, — это помпезную роскошь и дикой красоты гобелены!

СТАРИЧОК. Что случилось с вами, милый друг, и почему вы считаете, что жизнь ваша закончена?

МУЖЧИНА С КОКЕРОМ. Я — правнук самого крупного в мире парфюмерного магната. Моей косметикой пользуются, начиная с Голливуда и заканчивая порностудиями в Гонконге. Всю свою жизнь я не работал, а проживал состояние моего прадедушки. Но так получилось, что всему этому пришёл конец, так как долгое время, свободное от праздного безделья, я и мой кокер Макс насиловали людей. При помощи хитроумных уловок и связей в мире богемы я приводил к Максу очередную жертву, и он угрозами, а иногда и силой принуждал меня помогать ему, так как сам он мало что может. В полиции учли этот фактор, и меня, конечно же, отпустили, но я решил наказать себя сам. Сегодня я зарежусь, и сделать это я хотел бы в самом роскошном месте на земле, каковым, по моему мнению, и является дворец нашей королевы!

ПРЕЗИДЕНТ. Что ж, поедемте!

СТАРИЧОК. Да, только, конечно, место вы для суицида выбрали наипошлейшее, ну да уж со вкусами не спорят, едем!

Зал Букингема — люстра в виде китайского дракона, ковры, кальяны, типично английская массивная уличная урна для мусора — вот и всё убранство. На всю эту «роскошь» таращатся два молодых человека. В зал входит женщина, молодая, красивая, в роскошном старинном платье.

ЖЕНЩИНА. Ну вот, опять эти сумасшедшие туристы! Какого хрена вы тут делаете! Вы что, не понимаете, что здесь есть залы, куда вам входить запрещается, здесь ведь я живу, ёб вашу мать, королева!

1-й. Королева?!

2-й. Как это?

КОРОЛЕВА. Так это!

1-й. Мы видели вас на фото...

2-й. По телевизору...

1-й. Вы же совсем другая... там...

КОРОЛЕВА. Ага! А все терминаторы выглядят, как Арнольд Шварценеггер! Не верьте этим картинкам, верьте живым людям! Я королева, и королева это я!

1-й. Да... Как-то странно, никак не ожидали вас такой встретить...

КОРОЛЕВА. Сейчас, погодите, дорогие мои, я ведь пописять шла, вы говорите, а я пописяю — тут у меня туалет за углом, вы говорите, я услышу... (Заходит за угол, но её слышно, как слышно и то, как она писает, и каждый раз, через минимальные паузы, струя её издаёт абсолютно разные звуки.)

2-й. Просто... всё равно, как так возможно, что в жизни вы такая, а там... на экране...

КОРОЛЕВА. Да, да, да... старушка, милая, чопорная... А я вот такая — молодая, красивая... и волосы перекисью не осветляю! Да, но послушайте, кто бы меня такой полюбил?! Только не этот народ... моя-то семья с её многовековой историей отлично изучила, кого могут полюбить наши подданные... им нужна, знаете, такая матушка, — слегка медлительная, как и все они, с морщинками, как и все они, в предклимаксическом состоянии, как и все они... это актриса, хорошая актриса с Вест-енда, работает за меня на экране... на фотосессиях... (Перестаёт писать, выходит к молодым людям, красиво улыбается.)

1-й. Вы извините, что мы здесь так, но мы не сами сюда пришли, мы с президентом!

КОРОЛЕВА. А, вот как! Ну, вот что, дорогие мои, ваш президент опоздал на 15 минут! Он думает, я ему кто? Я, ёб вашу мать, королева!

2-й. Да, но он не виноват, он просто слишком серьёзно задумался, поэтому опоздал...

КОРОЛЕВА. О чём он задумался, что опоздал к женщине, которая не любит, когда к ней опаздывают?!

1-й. Он задумался о Мировом Зле, о том, что вот, профессии и деньги, — это проявления этого зла, и их надо отменить...

КОРОЛЕВА. Хорошая идея, у вас хороший президент... я бы ему посоветовала ещё отменить и родину!

1-й. Как её можно отменить?

КОРОЛЕВА. А так! Отменить, да! Раз уж ему позволят отменить деньги и профессии, пусть он идёт до конца, — пускай отменит и родину! Ведь это такое же проявление зла — считать какой-то клочок земли родиной. Я, к сожалению, лишь номинально правлю этой страной, поэтому, конечно, глубокоуважаемый заебательский парламент не позволит мне отменить мою родину, а вы рискните, вы народ рисковый, вы же, я помню, Бога отменяли, а тут что, всего-ничего — родина.

2-й. Мы ему, конечно, передадим... от вас...

КОРОЛЕВА. Передайте, передайте, пускай. Ведь смотрите, дорогие мои, какое огромное количество людей умирает за родину, — но ведь нет ничего ценнее человеческой жизни! А сколько людей верит в родину, — но ведь верить надо в Бога! Конечно же, родина — это зло! Не будь этой глупой придумки, не нужно было бы делить территорию и воевать. Заморочил кто-то нас всех, да? Все люди братья, и родина у всех одна — пустота, в которой все мы должны как-то существовать... Вот даже к вам я вдруг почувствовала какую-то братскую любовь сейчас, я даже могу вас поцеловать как братьев. (Подходит и очень нежно целует парней.)

1-й. Жаль...

КОРОЛЕВА. Жаль?

1-й. Жаль, что как братьев вы нас...

КОРОЛЕВА. Почему же жаль?

1-й. Потому что между братьями и сестрой есть некоторое препятствие в отношениях...

КОРОЛЕВА. Какое?

1-й. Между братьями и сестрой не может быть секса...

КОРОЛЕВА. Секс, дорогой мой, может быть всегда, поэтому я и не занимаюсь сексом никогда! Зачем заниматься тем, чем можно заняться всегда, в любое время, — это скучно! Заниматься надо тем, чем заниматься потом будет уже невозможно! Это как наш сейчас разговор, вот уже минут через пять-десять он станет невозможным как для вас, так и для меня... ведь я королева... и вы существуете для меня только сейчас и никогда раньше, и никогда потом... (Нервно озирается.) Так, стоп! Ага! Какой дорогой вы шли сюда, по каким коридорам?..

2-й. По каким? (Поворачивается к первому.) По каким?

1-й. По коридорам, мимо комнат, я уже не помню...

КОРОЛЕВА. Просто это тупик! Я и вы в тупике... Мы заблудились!

1-й. Как?

2-й. Вы же местная, вы же должны знать, куда идти, чтобы отсюда выйти!

КОРОЛЕВА. Дорогие мои, любой дворец — это ловушка. Знаете, большинство людей мечтает очутиться во дворце, многие копят на это, недоедают, проверяют счёт в ресторане, надевают очки и проверяют, лишь бы не переплатить из тех денег, которые откладывают на счастливую жизнь во дворце... а это всего лишь ловушка... Но мы с вами влипли, потому что мы попали в ловушку в ловушке, и куда теперь идти, я не знаю!

1-й. Вы со всем вашим многовековым опытом царствования не знаете, куда идти?!

КОРОЛЕВА. Не знаю! Мне эти комнаты совсем незнакомы! Мы заблудились!

2-й. Но вы же ссали, сказали, что здесь за углом туалет, значит, знали, что это за место, знали, где находитесь, раз ссали!

КОРОЛЕВА. Дорогой мой, я королева, неужели я буду ссать на пол при посторонних?! Я уж воспользуюсь своим королевским этикетом и привру, что за углом туалет! Я уже не раз так делала, когда идти далеко не хотелось...

2-й. Да...

КОРОЛЕВА. Да!

1-й. Ну и что теперь, может, попробуем куда-нибудь пойти, в конце концов, можно пойти сюда или туда — куда-нибудь да придём!

КОРОЛЕВА. Не стоит, дорогой мой, идти туда, куда не знаешь, мало ли куда мы можем зайти... хотя я точно знаю, куда ведёт эта дверь, бабушка моя рассказывала мне про эту дверь, и как она однажды воспользовалась ею, когда сама заблудилась. Надо же, история и правда делает круг, всё повторяется...

1-й. Ну и что она вам рассказывала, что там, за этой дверью?

КОРОЛЕВА. За этой дверью живёт сфинкс!

2-й. Да? Тогда не пойдём туда!

КОРОЛЕВА. Нет, пойдём, раз знаем, что там, надо идти, тем более сфинкс знает всё, он подскажет нам, куда идти, чтобы выйти... и каждый из нас отправится наконец по своим делам — вы на улицу, я на встречу с вашим президентом! Только вот что!

1-й, 2-й. Что?!

КОРОЛЕВА. Вы как — умные?

1-й, 2-й (не задумываясь). Да!

КОРОЛЕВА. Это хорошо! Потому что сфинкс начнёт задавать нам вопросы, ответим — он выполнит наше любое желание, не ответим — он нас убьёт!

1-й. Ха! (Поворачивается ко второму.) Так, где мы?

2-й. Не знаю! Я не знаю, что происходит!

1-й. Давай вспомним, давай вспомним, с чего всё началось, если вспомнить тот момент, когда стало плохо, ту секундочку, с которой пошло всё не так, тогда можно будет всё переиграть!..

2-й. Мы сидели в ресторане, во французском ресторане, потом вспомнили, как нас развели... мы собирались отомстить официанту из ливанского ресторана, решили пойти отомстить и попали в этот ад!

1-й. Никому никогда не надо мстить!

2-й. Да! Может быть, в этой мысли спасение?

1-й. Да, я серьёзно думаю (поднимает голову к потолку, как будто обращается к кому-то, кто всё видит и слышит и кто живёт там, на потолке.), что не надо, никому не надо мстить, надо прощать!

2-й. Я всем всё прощаю!

1-й. И я! Я тоже всем! Сто процентов!!!

Оба смотрят наверх, ожидая чего-то.

КОРОЛЕВА. Вы закончили? Мстители? Идёмте! Месть — великое дело, не стоит от неё отказываться, и даже если вы попали в ад, пока у вас есть способность размышлять, можно как-то и здесь устроиться, не поступаясь при этом своими принципами... (Останавливается.) И вот ещё что — не называйте то, о чём не имеете представления, или называйте это какими-нибудь весёлыми добрыми словами, я, например, мой собственный ад называю весёлым словом «жизнь»! Я открываю дверь, вперёд!..

Пустая комната. В центре — мужчина восточной наружности в чёрных брюках, белой рубашке и в чёрной бабочке, в руках мужчины поднос с чайником и тремя чашечками. В комнату входят королева и двое парней.

МУЖЧИНА. Я долго мог бы рассказывать, кто я и что от вас требуется, раз уж вы зашли сюда, но, судя по вашим глазам, вы и так знаете, куда попали.

КОРОЛЕВА. Да, знаем!

1-й. Что мы знаем?! Это кто?! Сфинкс?!

2-й. Постойте, королева, это не сфинкс, это официант из ливанского ресторана! Ему нельзя верить!

КОРОЛЕВА. Что ж, и вправду, наступили тяжёлые времена... а я всё не верила! Мне часто об этом говорят, когда я прошу деньги на содержание всей моей большой королевской семьи. Теперь даже сфинксы подрабатывают официантами! Давай, дорогой, задавай нам свои вопросы.

ОФИЦИАНТ. Вас трое, поэтому вопросов будет три!

1-й. Вот как! И тут хитрожопим!

2-й. Почему я должен играть по его правилам?!

КОРОЛЕВА. Потому что он — это он, а ты — это ты! Так получилось! Зачем мучить себя этими жалкими мыслями?! Природа и так постаралась! У нас болят зубы, животы, женщины рожают, мужчины становятся импотентами — зачем к этим мучениям добавлять ещё и эти попытки жалкого самокопания! Давай, сфинкс, задавай нам свои вопросы, только, раз уж их будет три, мы хотим попросить тебя разрешить нам совещаться!

СФИНКС. Хорошо, совещайтесь! Но если вы не ответите хоть на один вопрос, я убью вас всех троих! Согласны?

КОРОЛЕВА. Да!

1-й. По хую!

2-й. А мне нет, и я ни с чем не согласен, но отвечать мы будем втроём!

СФИНКС. Отлично! Вот мой первый вопрос: с кем воевать?

Парни молчат, у королевы начинается приступ паранойи.

КОРОЛЕВА. Блядь, я так и знала, — вопрос с политической подковыркой! Мне нельзя в политику ввязываться, я обещала парламенту, вернее, мои предки обещали! Вдруг это провокация? Под угрозой моя обеспеченная старость! Я буду молчать! Не подведите меня, мальчики!

1-й. Отлично! Нам-то по хую! Неправильно ответим, он всех убьёт! Хотите — молчите!

КОРОЛЕВА. У! У! У!

2-й. Так, а позвольте узнать, мы по времени ограничены?

СФИНКС. Нет! Хоть вечность тут стойте и думайте!

2-й. Отлично! Так! Думаем, думаем, думаем!

КОРОЛЕВА. У! У! У!

1-й. Так, воевать надо с теми, с кем обычно воюют! С кем сейчас воюют?

2-й. Все заявляют, что воюют с террористами! Это мейнстрим любой современной политики! Сейчас с ними все воюют, поэтому не ошибёмся, если ответим — с террористами!

КОРОЛЕВА. У! У! У!

1-й. Правильно!

2-й. Как-то слишком просто... отвечаем?

КОРОЛЕВА. У! У! У!

1-й. Она, видимо, согласна!

КОРОЛЕВА. У! У! У!

2-й. Да, определённо, она нас поддерживает!

КОРОЛЕВА (орёт). Да ни хуя я вас не поддерживаю! (Вполголоса.) Вы посмотрите на него. (Указывает на сфинкса.) Абсолютно ориенталистская внешность! А все террористы как раз с такой внешностью, если вы ответите, с террористами — вы ведь так решили ответить? Он может обидеться! Вот что я хотела сказать вам, а теперь замолкаю!

1-й. Замолкай... замолкай... только что же нам отвечать в таком случае?! С кем воевать... с кем террористы воюют? Может, тогда воевать надо с теми, с кем воюют террористы?

2-й. Если всё дело в том, что мы должны угодить сфинксу, отвечать надо именно так!

КОРОЛЕВА. У! У! У!

1-й. Что опять такое, что она за-у-у-кала?

2-й. Не знаю?! Слушайте, королева, говорите уже как есть, а? Не надо тут так мычать, никто вас здесь не услышит!

КОРОЛЕВА. Да! Меня везде слышат! Недавно ко мне прилетал гость, на вертолёте, все мои деревья, сучонок проклятый, лопастями от вертолёта своего сраного посёк! Газоны вытоптал! Как специально весь мой парк изгадил любимый... Но он помогает моему народу поддерживать сливочный образ жизни, поэтому я ему не могла это всё в лицо сказать... про себя выругалась, а назавтра об этой моей ругне про себя все газеты трезвонили! Так что я вот даже сейчас про себя думаю, что неправильно вы решили! Что скажет мировое сообщество, если я соглашусь с вашим ответом, даже про себя?! И вообще, мы народ миролюбивый, у нас есть Эдинбургский фестиваль, поэтому мы уже давно ни с кем не воюем!

1-й. А при чём тут Эдинбургский фестиваль?

КОРОЛЕВА. Эдинбургский фестиваль — залог нашей мирной жизни! Все агрессивные, фанатично настроенные и вообще психически нестабильные представители нашего общества, все, кто хоть что-то мог бы изменить в нашей социальной системе, все едут туда! Мы никаких средств не жалеем и каждый год создаём все условия — спектакли, парады, дискуссии, экстези-вечеринки и даже пьяные дебоши — всё спонсируем! Пускай веселятся, творят... там... в строго отведённом месте, под нашим пристальным присмотром... Особо рьяные, кто больше всех выёбывается, так и остаются там навсегда — с проломленной головой под каким-нибудь живописным мостом! Остальные успокаиваются, выплёскивают свою энергию и, если повезёт, почти невредимыми возвращаются обратно в офисы, к своей прежней работе! Скажу вам по секрету, если хотите от кого-нибудь избавиться, смело посылайте на Эдинбургский фестиваль! Я даже сына своего туда однажды отправила, но он, пострелёнок такой, выкарабкался!.. Так меня заебал... Я шла однажды мимо спаленки его, дай, думаю, зайду, одеяльце поправлю, чисто по-матерински подсуетиться вздумала... Иду, а у него свет в комнатке горит, и шепоток такой мерзкий оттуда доносится, — по телефону треплется с кем-то, — я под дверь — слушаю, вдруг он на престол метит не по расписанию, вне очереди, — я должна быть в курсе, слушаю, он с подружкой своей перешёптывается, говорит, если есть переселение душ, хочу, говорит, стать твоим тампоном в следующей жизни! Фу! Ффффу! Так мне мерзко стало после слов этих, решила, — всё, не могу допустить, чтобы после меня тампон стал символом нашей нации! Отправила на Эдинбургский фестиваль, сказала, посмотри, чем наша культура живёт! И он вернулся, представляете, весёлый такой вернулся, сейчас каждую ночь пляшет без устали и почти ничего не ест! Так на него Эдинбург повлиял! Я его спросила, ты хоть, сынок, спектакль какой посмотрел? Посмотрел, говорит, маменька, «Чайку» Питера Штайна! А почему, сынок, именно этот спектакль, что, спрашиваю, повлияло на твой выбор? А он говорит, там тётка играла, та же самая, что и в Гарри Поттере, — прикольный, говорит, фильм, гораздо лучше, чем «Чайка», и роль у неё там ярче, серьёзнее... Я хоть чуть-чуть успокоилась, раз он так в искусстве разбирается, раз способен анализировать, — значит, ещё не всё потеряно у нашей нации, и мне есть кому трон передать!

1-й. Отлично, только что мы сфинксу ответим?

КОРОЛЕВА. Надо ответить, что воевать надо с теми, кто против Эдинбургского фестиваля!

2-й. Да?

КОРОЛЕВА. Да! Смотрите, это ответ без всякой расистской и политической окраски, мы никого не обидим, и в то же время смысл у этого ответа очень широкий! Ведь противниками этого фестиваля могут быть кто угодно! И воевать можно с кем угодно, даже самому с собой, если вдруг станешь противником Эдинбургского фестиваля, а значит, и самого себя!

1-й. Очень странно, абсолютно глупо, но логика железная!

2-й. Мне всё равно, что мы ответим, главное, что за этим последует!

КОРОЛЕВА. Что ж, сфинкс, вот наш ответ — воевать надо с противниками Эдинбургского фестиваля!

Возникает пауза. 1-й жмурится, ожидая самого худшего от этого ответа. Второй старается не смотреть в глаза сфинкса, видимо, стесняясь такого глупого ответа. И только королева по-королевски гордо смотрит прямо в глаза сфинкса, готовая с честью принять даже незамедлительное наказание, в том случае если ответ был неправильным.

СФИНКС. Что ж... понятно... вот вам второй вопрос...

1-й. А что, мы ответили правильно?

2-й. Ну, раз он задаёт второй вопрос, значит, мы живы...

КОРОЛЕВА. Наверняка он сначала выслушает все наши ответы, а потом примет решение!

СФИНКС. Вы слушаете или будете мне мешать задавать вам второй вопрос?!

КОРОЛЕВА. Прости, прости, прости, мы слушаем!

СФИНКС. Кто победит?

КОРОЛЕВА. Ха!

1-й. Вот так... кто победит?..

2-й. А может, всё-таки имеется в виду политика, тогда, конечно, террористы проиграют...

КОРОЛЕВА. Да с чего вдруг?! Даже проиграв, они уже добились своего! Отпидарасили весь наш благоустроенный мир! Сколько денег теперь приходится тратить на повышенные меры безопасности в аэропортах, на вокзалах... блядь, даже «Маму Мию» на Вест-енде не посмотреть теперь, пока всю не обшмонают!!! И в чём тогда смысл победы?! Давайте отвечать то, за что мы можем ответить! Я могу ответить за футбол, и мой вариант — «Манчестер Юнайтед»!

2-й. А мой — «Челси»!

1-й. Поддерживаю!

КОРОЛЕВА. Что ж, двое против одного, ваша взяла, наш ответ — «Челси»!

1-й, 2-й (хором). Стой!

СФИНКС. Ответ принят! Вот мой третий вопрос, финальный — сколько шаурмы и свежевыжатых соков надо продать, чтобы заработать 26 фунтов при условии, что десять фунтов у вас уже есть?

1-й. Это что сейчас было, это как мы должны понимать, как издевательство над нами, что ли?

2-й. С одной стороны, это можно трактовать именно так, что этот... сфинкс, из уважения к которому мы не ответили на первый вопрос — что воевать надо с террористами, теперь просто издевается над нами; с другой стороны, может быть, как раз из-за того, что мы проявили к нему уважение, он пытается помочь нам и задаёт вопрос, на который мы точно знаем ответ!

КОРОЛЕВА. Вы знаете ответ на этот вопрос?

1-й. Конечно, знаем! Два сока и две шаурмы, а десять фунтов у него уже есть, потому что это чаевые! Вот и получится 26!

КОРОЛЕВА. Поразительно! Это самый сложный вопрос, который я когда-либо вообще слышала! Я бы на него никогда не ответила!

1-й. Опыт, дорогая королева! Опыт...

2-й. Мы прожили эту ситуацию, поэтому знаем, как нужно ответить!

КОРОЛЕВА. Да?

1-й. Да! От начала и до конца, поэтому мы сейчас здесь!

КОРОЛЕВА. Круг замкнулся, значит... итак, что же нам скажет сфинкс?

СФИНКС. Сфинкс скажет, что вы можете идти!

1-й. Вот как?!

2-й. Это что же, значит, мы ответили на все вопросы правильно?

1-й. Ну, насчёт третьего я и не сомневался, но вот те предыдущие...

КОРОЛЕВА. Неужели мы угадали?

СФИНКС. Не знаю! Я же просил ответить, а не угадать! Я сам не знаю, что правда, а что нет, иначе бы я вас вообще ни о чём не спрашивал. Вы ответили! Понимаете, вы уже что-то изменили, значит, можете выйти. Ответ — это действие. Вы его совершили, значит, можете идти!

1-й. Супер!

2-й. Да... но куда идти-то, нам нужно знать...

КОРОЛЕВА. Нам полагается желание за ответы! Раз мы ответили, ты должен выполнить три наших желания! Я правила помню!

СФИНКС. Ах да... правила... Но желание я выполню одно, потому что вы совещались и отвечали втроём на три вопроса!

КОРОЛЕВА. Отличненько! У нас как раз одно желание на троих!

СФИНКС. Вот как?! Но я ведь могу выполнить любое желание, даже самое безумное, даже самое нереальное! И что, вы хотите сказать, что у вас оно одно на троих?!

1-й, 2-й, КОРОЛЕВА. Да!

СФИНКС. Ужас! В первый раз со мной такое! Говорите!

КОРОЛЕВА. Мы хотим выйти...

1-й. Стоп! Стойте, королева! Надо сформулировать по-другому, точнее, — он всё понимает буквально или просто издевается над нами, понимая всё буквально... сфинкс может обмануть, если мы неправильно сформулируем наше желание!..

2-й. Да, он издевается, это точно... надо подумать... давайте закажем, что пусть нас найдут, а?! Найдут, значит, мы встретим того, кто откуда-то пришёл, а значит, знает, где выход!

1-й. Точно!

КОРОЛЕВА. Да?

1-й. Да, да, да!

КОРОЛЕВА. Можно даже добавить — найдут и подскажут выход!

1-й. Да, вот наше желание — пусть нас найдут и подскажут выход!

СФИНКС. Ладно... ладно... тогда, как только я войду в эту дверь, вас найдут и подскажут выход... вы уверены, что это ваше желание?

1-й, 2-й, КОРОЛЕВА. Да!

СФИНКС. Что ж... раз ответили на мои вопросы... я выполню ваше желание... всё по правилам... раз так должно быть, пусть будет... почему бы и нет...

1-й. Смотрите, соображает... думает, как бы опять поиздеваться над нами...

2-й. Ну уж нет, сейчас-то мы постарались... придётся всё точно выполнять, и мы наконец выберемся отсюда...

СФИНКС. Да, страннейшая у вас компания... пока! (Выходит в дверь и тут же возвращается с небольшим бумажным пакетом в руках.) Вот... это на всякий случай... вам от меня в качестве бонуса... только откройте, когда меня уже не будет... да, и вот ещё что, так, напоследок... вы должны знать, что жизнь — это возможность, и то, как вы её реализовываете, — вне категории «удача» — «неудача», «хорошая» — «плохая»... Возможность... понимаете... нет рецептов, нет технологии... Действуйте, и всё... даже я не знаю, как надо... просто есть какие-то правила, я их выполняю, а как я их выполняю, это не мне судить, этим другой занимается, я на себя чужих функций не беру и вам не советую... я просто действую, и всё... увидимся!

Сфинкс исчезает за дверью, из другой двери в комнату к королеве и двум парням выходят старичок, жандарм, моряк, кобыляка и мужчина с кокером.

СТАРИЧОК. Наконец-то мы вас нашли!

ЖАНДАРМ. Не дворец, а лабиринт, целый час бродим!

Как будто что-то сообразив, королева и двое парней кидаются к двери, в которую только что вышел сфинкс, но за дверью оказывается кирпичная стена.

СТАРИЧОК. О! Да тут тупик, что ж, мне кажется, выход очевиден! Надо вешаться — мы никогда не выберемся отсюда!

1-й. Опять наебал!

2-й. Желание исполнено — нас нашли и подсказали выход — вешаться!..

КОРОЛЕВА. Одни туристы! Не дворец, а проходной двор! Так... (Открывает оставленный сфинксом пакет.) Может, здесь какая-нибудь подсказка... Ха! Два сока и две шаурмы...

1-й. Гуманно... какое-то время мы не будем есть друг друга...

МУЖЧИНА С КОКЕРОМ. Я вас умоляю, когда мы оголодаем до такой степени, что решимся на преступление, прошу вас, съешьте меня в первую очередь, не мою собаку, а меня!

КОБЫЛЯКА. Заткнитесь, пожалуйста, вы только рады такому обстоятельству — все знают, зачем вы здесь! Хотите решить свои проблемы за счёт других — не выйдет! Я вас и пальцем не трону!

КОРОЛЕВА. О! А я вас знаю, вы что-то натворили, и вас показывали по телевизору, я видела — вы сосались вот с этим моряком в аэропорту Хитроу! Запись только была некачественная...

МОРЯК. Камеры слежения, что вы хотите!

КОРОЛЕВА. А мне всё равно понравилось, я даже бы хотела покупать в аэропорту такие записи, и не только в аэропорту — в банках, в метро — везде, где эти камеры установлены... Я так завидую полицейским, которые следят за нами... ведь это так интересно, смотреть, что там днями происходит в обычном мире...

ЖАНДАРМ. О! Там что только не происходит!

КОРОЛЕВА. Вот я и подумала — если смотреть, смотреть на всю эту обычную жизнь со стороны, может, мы увидим... все увидим что-то важное в этом повседневном потоке, что-то, что поможет нам всем...

Все на секунду задумались, выказывая королеве уважение, ведь она произнесла как бы мудрость.

СТАРИЧОК. Ни хуя мы там не увидим... они же на высоте установлены, то есть смотрят на жизнь как бы сверху, а мне кажется, правильнее было бы снизу... смотреть на всё снизу продуктивнее...

КОРОЛЕВА. Это не проблема, переустановим камеры... под предлогом, что боремся с терроризмом... в общем, придумаем что-нибудь и посмотрим на жизнь с разных углов...

2-й. А мне было бы скучно смотреть ещё за кем-то, кроме себя... никакой информации это для меня не несёт... я знаю, что я проживу своё, а все остальные — своё... кто-то хуже, кто-то лучше, но, слава богу, теперь я понял, что никогда не узнаю, кого я хуже, а кого лучше... не узнаю, потому что этого никто не знает... Да, в моей жизни существуют короли, королевы, кокеры и старики, но я — в центре, хоть даже и есть какая-то там королева, я — в центре моей жизни!!! Что существует в вашей жизни — я не узнаю, никогда не узнаю, а значит — не буду мучиться! Вот только бы теперь выйти отсюда, чтобы насладиться и этим знанием, и жизнью, которая теперь будет в тысячу раз легче от этого знания!

К пленникам дворца выходит президент.

ПРЕЗИДЕНТ. О! На ловца и зверь бежит, а я беспокоился, что так и не встречусь с вами, а вы вот где... Здравствуйте, королева!

КОРОЛЕВА. Здравствуйте!

ЖАНДАРМ. Так вы — королева?!

МУЖЧИНА С КОКЕРОМ, СТАРИЧОК, КОБЫЛЯКА, МОРЯК, ЖАНДАРМ. Королева?!

КОРОЛЕВА. Конечно, королева!

1-й. Мы тоже её не сразу узнали...

2-й. А вы узнали...

ПРЕЗИДЕНТ. Конечно, узнал... у меня такая профессия, я всё про всех знаю... хотя иногда грустно становится... тяготит... знание... руки опускаются, когда видишь, как вокруг все верят в то, в чём нет никакого смысла... м-да... ну что, идём?

СТАРИЧОК. Как — вы и это знаете?

ПРЕЗИДЕНТ. Что?

ЖАНДАРМ. Вы знаете, где выход? Ведь мы — в тупике!

ПРЕЗИДЕНТ. Для меня нет тупиков... для меня жизнь — это лабиринт... и я точно знаю, Ариадны — нет... поэтому надеяться нужно только на себя... даже если тебя поманит за собой белый кролик, ты всегда должен позаботиться о том, как вернуться назад... я прикрепил фалды своего фрака у самого входа... они тянутся, по ним мы выйдем туда, откуда пришли, и каждый из нас отправится наконец по своим делам — вы на улицу, я на встречу с королевой!

КОРОЛЕВА. Мне страшно! Меня предупреждали, чтобы я была с вами поосторожней...

ПРЕЗИДЕНТ. Иногда то, что кажется страшным, — наше единственное спасение! Не верьте никому, кроме себя! Вы пойдёте со мной и сами убедитесь, что я знаю дорогу к спасению, но в следующий раз надейтесь только на себя, — кто знает, что ждёт нас в том месте, откуда мы пришли, и сколько ещё раз нам придётся отчаиваться и спасаться... на то оно и несчастье, чтобы точно знать, в чём счастье... Это наша народная мудрость, что она означает, я не знаю, просто мне нравится повторять эту фразу в тот момент, когда от меня ждут чего-то важного!

Президент делает жест королеве, предлагая тронуться в путь. Королева идёт, остальные вслед за ней.

КОРОЛЕВА. Надо же, а я в такие моменты говорю просто — у, у, у! И все соглашаются, потому что я — королева!

СТАРИЧОК. А я просто начинаю сопеть...

МОРЯК И КОБЫЛЯКА. А мы целуемся и делаем вид, что счастливы и влюблены, а с влюблённых никто ничего не спросит!

ЖАНДАРМ. Послушайте, послушайте, вот мой рецепт — я в самый ответственный момент, когда от меня все ждут принятия важного решения, я надеваю на себя наручники и делаю вид, что потерял ключи... (Защёлкивает на своей руке наручники.) Ой, а где ключи, я забыл ключи в участке, какой ужас...

МУЖЧИНА С КОКЕРОМ. Да, вытеснение глобальной проблемы более мелкой, я поступал так же... в самые ответственные моменты я всем говорил, что моя собака рожает и я должен ей помочь...

1-й. А от меня уже давно никто ничего не ждёт...

2-й. Да и от меня...

1-й. Мы много сил потратили на такой имидж... ни родители, ни женщины, с которыми мы живём, никто на нас не надеется, все знают — неудачники...

Все говорили, перебивая друг друга, и, наверное, никто никого так и не услышал. Когда кричащая толпа скрывается в лабиринте дворца, из той двери, куда вышел сфинкс и чудесным образом возникла кирпичная стена, именно из этой двери появляется официант ливанского ресторана. В его руках маленький поднос со счётом.

ОФИЦИАНТ. А я в такие моменты задаю вопросы, ответы на которые не знает никто. Все теряются... и платят за то, что и не заказывали... лучше всего это делать по субботам и воскресеньям, когда все идут за покупками, а потом в ресторан, посидеть... отдохнуть... усталые... я приношу им счёт, и они смотрят только на самую нижнюю строчку, где указана общая сумма... но попадаются и такие, кто обязательно достанет очки и начнёт изучать принесённый мною счёт... да, они действительно ставят меня в тупик, когда замечают, что я приписал им то, что они не заказывали... мне очень неловко, я очень тяжело переживаю эти моменты, мне кажется, что у остальных официантов проходят такие номера, а я один неудачник — попадаюсь на слишком дотошных клиентов... я извиняюсь... делаю вид, что ошибся... и я вижу, как внутренне они смеются надо мной... но не смейтесь, вы проживаете очень скучную жизнь, потому что сто раз изучите её, прежде чем прожить, и вы никогда не попадёте во дворец, и с вами не случится ничего интересного... так я себя успокаиваю, глядя на тех, кто заставляет чувствовать меня неудачником... иногда помогает!

Официант уходит.

Конец

Иллюстрации

Братья Пресняковы.

Братья Пресняковы и Рамин Грэй, режиссёр спектакля «Терроризм», театр Royal Court, Лондон.

В. Пресняков у афиши спектакля «Терроризм». Театральный комплекс ROW, Нью-Йорк.

Братья Пресняковы в театре ROW, Нью-Йорк, во время премьеры спектакля «Терроризм».

Афиша спектакля «Терроризм» в постановке братьев Пресняковых, театр Szigligeti, Венгрия.

Сцена из спектакля «Терроризм» в постановке братьев Пресняковых, театр Szigligeti, Венгрия.

Сцена из спектакля «Терроризм» в постановке братьев Пресняковых, театр Szigligeti, Венгрия.

Сцена из спектакля «Терроризм» в постановке братьев Пресняковых, театр Szigligeti, Венгрия.

Афиша спектакля «Терроризм», Мадрид.

Творческая группа спектакля «Терроризм», Teatro De La Abadia, Мадрид. Рядом с братьями Пресняковыми режиссёр спектакля Карлос Аладро.

Братья Пресняковы и Карлос Аладро, режиссёр спектакля «Терроризм», Teatro De La Abadia, Мадрид.

Братья Пресняковы у афиши спектакля «Терроризм», Teatro De La Abadia, Мадрид.

Братья Пресняковы и Йон Томбре (в центре), режиссёр спектакля «Терроризм», Trondelag Theatre, Трондхейм, Норвегия.

В. Пресняков и Йон Томбре, режиссёр спектакля «Терроризм», Trondelag Theatre, Трондхейм, Норвегия.

Royal Court Theatre, Лондон. Афиша спектакля «Изображая жертву» («Playing the victim»).

Национальный театр Португалии во время премьеры спектакля «Изображая жертву».

Братья Пресняковы и Жорже Силва Мело, режиссёр спектакля «Изображая жертву», Национальный театр Португалии, Лиссабон.

В. Пресняков в театре Travers, во время премьеры пьесы «Изображая жертву» («Playing the victim») на Эдинбургском театральном фестивале 2003.

В верхнем ряду: исполнитель ролей Капитана милиции и Отца Вали в спектакле «Изображая жертву» в МХТ им. А. П. Чехова Виталий Хаев, а также исполнитель роли Сержанта Севы Сергей Медведев. Братья Пресняковы.

В. Пресняков.

О. Пресняков.

В. Пресняков в Синтре, Португалия.

О. Пресняков, театр Travers, Эдинбург.

Братья Пресняковы, Joe Allan restaurant, New York City.

Братья Пресняковы. Самая западная точка европейского континента, Португалия.

Content

Про родственников

ИЗОБРАЖАЯ ЖЕРТВУ (PLAYING THE VICTIM)

ПОЛОВОЕ ПОКРЫТИЕ

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвёртая

ПЛЕННЫЕ ДУХИ

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвёртая

ТЕРРОРИЗМ

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвёртое

Действие пятое

Действие шестое

КОЕ-ЧТО О ТЕХНОЛОГИИ ПРОЖИВАНИЯ ЖИЗНИ

Иллюстрации