Беда

I

Заключительное слово на закрытии пленума обкома комсомола произнес Иван Егоров. Хотя он был еще совсем молод и только в прошлом году окончил Якутский пединститут, однако производил впечатление широко образованного человека, к тому же на редкость красноречивого оратора. И все-таки одно место в его заключительном слове не всем понравилось.

— Секретари райкомов комсомола весьма охотно приезжают в Якутск, а вот уезжают отсюда к месту работы крайне неохотно. — Секретарь обкома был мал ростом, очень подвижен, и потому его круглая голова вроде бы перекатывалась за высокой трибуной. — Разумеется, Токко и Мухтуя, Абый или Аллаиха не столицы. Понятно, что гостить у милых друзей приятнее, чем работать. Но…

— И в Токко могут быть милые друзья! — раздался с места звонкий девичий голос.

Зал тотчас пришел в движение, послышался смех. Это выкрикнула Даша Сенькина, секретарь Токкинского райкома, маленькая, худенькая девушка. Ленский секретарь Николай Тогойкин, которого тоже задели слова Егорова, хотя и сидел в президиуме, но не удержался и приветственно помахал Даше рукой. У него в Мухтуе остался близкий, очень даже близкий друг, а посему три дня, проведенные в Якутске, казались ему чуть ли не тремя годами. Не терпелось вернуться к Лизе.

— Товарищ Сенькина, если у тебя в Токко имеется дружок, это очень хорошо! Но почему же ты просишься в другой район? — улыбнулся Егоров и вдруг принял суровый вид. — Ладно. Шутки в сторону… В эти знаменательные дни, товарищи, когда наши доблестные войска, после Сталинградской битвы, наступают на широком фронте, каждый из нас должен прежде всего стремиться к своей работе… Мне очень хотелось бы, чтобы завтра к этому времени ни одного секретаря райкома не осталось в Якутске. Счастливого пути, товарищи!

В этот вечер Николай Тогойкин допоздна просидел в театре (ох и длинные же у них постановки!), а вернувшись из театра, проговорил с другом весь остаток ночи. Утром он отправился на аэродром, так и не сомкнув глаз.

У входа в зал ожидания он встретил Дашу Сенькину.

— Здравствуй, Тогойкин! Всю ночь напролет летали самолеты восточных, западных и северных направлений. И только южное закрыто. Мы должны были улететь еще вчера вечером…

— Кто это «мы»?

— Все, кому надо было лететь в южном направлении! — почему-то рассерженно ответила Даша. — В том числе и я с Катей Соловьевой.

— Меня, должно быть, ждали! — Тогойкин толкнул дверь своим маленьким чемоданчиком и отворил ее. — Пожалуйста, товарищ Сенькина!

И без того тесный зал ожидания оказался битком набит. Люди лежали и сидели прямо на полу, вдоль стен, а кое-кто, опершись на соседа, дремал стоя. Поминутно кто-то входил, кто-то выходил…

Легко ступая на носках и перешагивая через ноги лежащих, Даша быстро очутилась в противоположном от входа углу. Как только она остановилась, какая-то женщина приподняла голову с рюкзака. Это была Катя Соловьева, секретарь Олекминского райкома.

Девушки о чем-то пошептались, после чего Катя медленно, как и положено полным людям, поднялась и села. Словно стряхивая снежинки, она прошлась ладонью по своему пышному воротнику из рыжей лисы и глухим голосом подчеркнуто вежливо произнесла:

— Уважаемый Николай Иванович, просим вас сюда!

— Спасибо, уважаемая Екатерина Васильевна, — в тон ей сказал Тогойкин, — я здесь постою, благодарствую. — Он приподнял чемоданчик и шутливо приветствовал ее: — Здравствуйте!

— Товарищ, пожалуйста, ногу… — Катя тронула рукой колено огромного старика, спавшего около них. Тот послушно подобрал ноги в большущих валенках, и сразу же освободилось местечко, где вполне мог поместиться человек. — Коля, иди садись.

Осторожно вышагивая, словно перебираясь по кочкам через воду, Тогойкин подошел к девушкам, поставил свой чемоданчик, но не сел, а, так же осторожно вышагивая, отправился регистрироваться. Вскоре он вернулся, опустился на пол возле подруг, и они тихо заговорили.

Вдруг в репродукторе, что был прикреплен высоко на стене, что-то захрипело, зашипело, — казалось, кто-то громко прочищает горло. Люди настораживались, тотчас устанавливалась тишина. Энергичный женский голос объявил:

— Якутск — Хандыга — Охотск…

Суетливая радость охватывала тех, кто улетал в этом направлении. Люди доставали билеты, хватали свой багаж и устремлялись к выходу. Стихший было ненадолго шум многолюдья снова завладевал залом ожидания.

А через некоторое время, когда за разговорами и спорами люди начали забываться, радио опять прокашлялось и тот же энергичный женский голос возвестил:

— Якутск — Сангары — Вилюйск — Нюрба…

И спустя какое-то время снова:

— Якутск — Сангары — Верхоянск…

Многие уже покинули зал. Стало гораздо просторнее. Однако ненадолго. Вскоре ввалилась целая орава новых пассажиров. Наши друзья еще сидели. Самолетов в южном направлении не было.

Перевалило за полдень.

— Погодите, девушки, пойду-ка я разузнаю, что к чему. — Тогойкин снял свое потертое кожаное пальто, положил его на чемодан и похлопал ладонью. — Пожалуйста, садитесь вот сюда, мой чемодан кого угодно выдержит…

— Постарайся, Коля! — Круглолицая Катя Соловьева с надеждой посмотрела на него. — Хорошо бы в один самолет…

— Вместе, вместе! — заспешила Даша Сенькина. — Попробуй позвонить Егорову, пусть он поможет. Только не вздумай улететь один…

— Не вздумаю.

— Как бы не так, без очереди захотели! — всполошилась старушка, тихо и неприметно лежавшая за спиной громадного старика. — Мы уже здесь три ночи маемся… А вы помоложе наших детей будете…

— Не шуми, Марья! — прогудел сквозь сон старик.

Девушки тихо засмеялись. Тогойкин ушел.

Высокий и стройный, он ловко пробирался среди людей и неизвестно чему улыбался.

Вот и справочное. Тогойкин склонился к окошку.

— Скажите, пожалуйста, когда улетает самолет в Москву? — спросил он.

Девушка с копной буйных рыжих кудрей, не поднимая головы от каких-то бумаг, раздраженно ответила:

— Не знаю, ничего не знаю!

— Большое спасибо! — вежливо произнес Тогойкин.

— За что же?

Девушка вскинула голову и недоуменно уставилась на Тогойкина своими светло-карими глазками. Даже ее курносый носик, зажатый толстыми щечками, тоже казался удивленным.

— За ваше приятное и такое любезное сообщение.

Тут они оба рассмеялись и весьма оживленно заговорили.

И выяснилось, что знала девушка очень много. Оказывается, южное направление закрыто уже третий день. Но так как кассы только и знают, что продавать билеты, то люди набиваются в это тесное помещение и понапрасну испытывают всяческие неудобства. Оказывается, все самолеты, что летят с юга, находятся сейчас в Киренске, Красноярске и в Новосибирске. А здесь к отлету в южном направлении готов всего лишь один самолет.

Потом посмотрели списки пассажиров, улетающих в южном направлении, и уже стали было прикидывать, на какой самолет могут попасть Тогойкин и его спутницы, как вдруг позади него послышался раздраженный голос:

— Товарищ, кончайте!.. Вы здесь не один!

Тогойкин оглянулся. Он и в самом деле оказался не один, за ним уже выстроилась довольно большая очередь.

— Ой, простите, пожалуйста! — Тогойкин отшатнулся было в сторону, но сунул руку в окошечко и указал на телефон: — Разрешите поговорить… Как вас зовут?

— Роза…

Девушка сняла трубку и протянула ее в окошко, а сама начала разговаривать с другими пассажирами.

Тогойкин позвонил Егорову, сказал ему, что говорит от имени трех секретарей, и попросил помочь. А тот, хотя и очень пожалел, что его люди застряли и еще не приступили к своим обязанностям, однако пошутил: «Небеса меня не послушаются. Но все-таки попробую».

От нечего делать Тогойкин поднялся на второй этаж, к начальнику аэродрома.

За столом сидел пожилой усталый человек и, судя по карандашу в руке, собирался что-то записать, но ему все время мешали поминутно входящие просители, да к тому же еще беспрерывно звонил телефон. Тогойкин постоял в сторонке, потом подошел к дивану и сел. Когда отошел очередной проситель, Тогойкин заговорил, но опять зазвонил телефон. Поговорив по телефону и положив трубку, начальник обернулся к Тогойкину:

— Очередь, уважаемый товарищ, очередь!

Начальник с трудом сдерживал раздражение, этого нельзя было не понять по его тону. У Тогойкина шевельнулась досада, и он уже захотел даже вступить с ним в пререкания, но тот протянул ладонь: не надо, мол, не надо.

— Женщины с грудными детьми, дряхлые старики, больные… Ну, положим, больных нет…

Вошедший с какой-то, видимо срочной, бумагой работник аэродрома прервал их разговор. И тут опять зазвонил телефон. Когда начальник, не глядя, протянул руку к трубке, Тогойкин тихо вышел.

— Агеев слушает… А, здравствуйте, товарищ Егоров! — донеслось до Тогойкина. Он хотел войти обратно, даже взялся уже за ручку двери и постоял в нерешительности, но вдруг махнул рукой и сбежал вниз.

Катя и Даша сидя дремали, склонив головы друг к другу. Тогойкин устроился возле них.

Долго молчавшее радио начало прочищать горло и наконец громко и внятно провозгласило:

— Тогойкин и Коловоротов, просьба подойти к справочному бюро!.. Повторяю…

Тогойкин вскочил и бросился к справочному.

Даша Сенькина крикнула ему вдогонку:

— Не вздумай один!

— Не вздумаю!

Сияя белозубой улыбкой, Роза выглядывала из окошка.

— Товарищ Тогойкин, вы своим спутницам… — Она взяла со стола длинную узкую бумажку и заглянула в нее, — своим спутницам Соловьевой и Сенькиной скажите, что вы трое и товарищ Коловоротов полетите вне очереди. Но… — Девушка высунулась еще больше из окошка и, склоняя свое круглое лицо набок, полушепотом добавила: — На третьем самолете есть одно местечко…

— Спасибо, мы уж вместе…

— Вот и я, Коловоротов!

Тогойкин обернулся и увидел позади себя старого человека, утиравшего вспотевшее широкое лицо.

— Товарищ Тогойкин! Значит, вместе летим. Я Коловоротов, работаю в «Холбосе» экспедитором… Она ведь сказала — Коловоротов?

— Сказала. А еще сказала, что на третьем самолете есть одно место…

— Э, нет, я полечу с вами. Когда еще там этот ихний третий…

Тогойкин вместе с новым спутником вернулся к своим.

Старуха, выглядывая из-за своего старика, разговаривала с девушками. Услыхав, что молодежь собирается лететь, она заволновалась:

— Иван! Иван! Люди сейчас улетают! Вставай скорее!

— Не сейчас… Мы после вас… — сказал Тогойкин, но старуха сердито отмахнулась от него, будто он ей перечил.

— Наш сын Петя — военный летчик. Так почему же это мы должны после других лететь?

— Не шуми, Марья…

— Как это не шуми? Сейчас к начальнику пойду… Дай-ка, старый, мне билеты!.. Ах, да, они же у меня…

Негодуя на тупость старика, старуха решительно зашагала к начальнику. Вскоре она вернулась, держа в руках трепетавшие билеты.

— Иван! Иван! Оказывается, мы, Матвеевы, записаны в первую очередь! Так что вы, ребятки, не больно шибко радуйтесь. Вас отправят после того, как полетит тутошный, наш самолет…

— Да ведь и я вам говорил о том же самом, а вы…

— Где же ты говорил! — Старуха вдруг молодо и задорно расхохоталась. — «Мы сию же минуту улетаем!» — вот как ты говорил, сынок… Ты, видать, такой же горячий, как и мой Петя.

— Парень-то правильно говорил. А ты не поняла, да еще накинулась на него.

— А раз ты так хорошо понял, зачем гонял меня к начальнику?..

А пока что наши друзья не знали, как коротать время. Оказывается, ничего не делать — весьма утомительное занятие!

Уже в полночь, порядком намаявшись, Тогойкин сел на свой чемоданчик и заснул, уткнувшись головой в колени.

И вдруг он очутился на берегу Лены в знойный летний день. Он стоит в майке-безрукавке и бережно поддерживает под локоть Лизу. Необозрима ширь реки. Лениво и грузно выкатываются на берег волны, облизывая песок, и так же лениво, свернувшись валиками, скатываются обратно в реку. При каждом накате волны шуршит прибрежная галька. Великая река будто отдувается от жары и тихо колышется. Где-то посреди реки темнеют острова, поросшие кудрявыми ивами, а по краям островов вроде бы подтаивают голые пески и растворяются в воде. Над рекой, взмахивая бесшумными крыльями, носятся белоснежные чайки. Они жалобно вскрикивают, потом разом, подняв оба крыла, мягко касаются глади воды.

Под Мухтуей скопилось много грузовых пароходов. Некоторые уже выкинули трапы и принимают грузы. Все комсомольцы Ленского района должны за лето отработать по десять дней на погрузке. Таково решение районной конференции. Поэтому большинство работающих сегодня на погрузке — комсомольцы и молодежь. Взад и вперед бегают грузчики с козами за спинами, напоминающими седла, — это чтобы удобнее было таскать груз. Большие, сильные парни все нацепили на себя козы, а те, что послабее, и девушки по двое тащат носилки. Проходя мимо Тогойкина и Лизы, ребята громко их приветствуют, а кто повеселее да поозорнее, в шутку отдают им честь.

На прибрежном песке лежит огромный красновато-бурый камень. С давних времен местные жители называют его «Камнем Лазарева». На том камне сидит сейчас в длинном брезентовом плаще и коротких резиновых сапогах рослый якут. Закинув ногу на ногу, он курит. Это уполномоченный «Холбоса» Филипп Прокопьевич Лазарев. Вот так же сидел он здесь, когда Николай Тогойкин был мальчишкой лет десяти. Теперь сам Тогойкин стал уже секретарем райкомола и, никого не боясь, никого не стесняясь, держит за руку высокую стройную Лизу.

А Филипп Лазарев ничуть не изменился с тех пор, как и тот бурый камень, на котором он сидит. Он просто присел немного отдохнуть. Вот сейчас он сморщит свой крупный нос, вскочит и помчится куда-нибудь. Если взбежит на крутой яр, значит, понадобилось ему на склад. Там, может, нечаянно выпустили из рук ящик с фарфоровой посудой. А если побежит к реке, значит, хочет проверить, не нарушен ли какой-нибудь из ста пунктов договора «Холбоса» с управлением пароходства.

Впечатление такое, будто Филипп Лазарев всю жизнь только и делает, что спорит, ругается и судится. Грузчики, работники пароходства, да и многие жители самой Мухтуи называют его Чертов мужик. И тем не менее все его любят. С человеком, с которым Лазарев утром весьма бурно выяснял отношения, настолько бурно, что чуть ли не лез в драку, вечером он мирно разгуливает под руку. И вообще он ходит с таким вызывающе независимым видом, будто все людские нужды и заботы его решительно не касаются, будто он и знать о них не желает. Но тем не менее все идут к нему за советом, ни одно дело без него не обходится.

По просьбе комсомольцев самые ответственные репетиции в клубе проводились под его руководством. А роли кулаков, бандитов, хитрых купцов никому так не удавались, как Филиппу Лазареву. В давние времена, когда только рождался якутский театр, Филипп Лазарев, ученик средней школы, был одним из первых артистов. А еще раньше, в старину, он, говорят, мальчишкой верхом на быке распевал протяжные старинные якутские песни. Да и сейчас, сидя на буром камне, он что-то напевает себе под нос. Такой вот он человек, этот Филипп Прокопьевич Лазарев, Чертов мужик, прекрасный работник, отличный друг!

Лазарев кончил курить, постукал трубку об камень, на котором сидел, и обернулся к Николаю и Лизе:

— Здравствуйте, товарищи Тогойкины!

— Здравствуй, Филипп Прокопьевич! — сказал Тогойкин, словно не замечая, что он их обоих назвал одной фамилией.

— Почему же это вы гуляете?

— А почему же не погулять в такой прекрасный день? Мы уже отработали, товарищ Лазарев, свои десять дней.

— Беда нам грозит, с грузами не справимся… Дожди надвигаются! — Голос Лазарева смягчился: — Товарищ Тогойкин, скликай-ка сегодня своих комсомольцев и помоги грузиться…

У Тогойкина были сегодня совсем иные намерения. Он хотел с Лизой перебраться на лодке вон на тот остров и наконец признаться ей в любви. Нет, сегодня ему было решительно не до грузов. Потому он и хотел все обернуть в шутку. Тем временем на берегу появились две девушки с пустыми носилками. Насмешливо поглядывая на Лизу, они о чем-то зашептались.

— Ты совершенно прав, товарищ Лазарев! — выпалила вдруг Лиза, выдернула руку из руки Николая и умчалась в сторону складов.

Растерянный Тогойкин постоял минуту, махнул рукой и отправился вслед за ней.

И вот он уже несет на спине большущий ящик и удивляется невероятной легкости своей ноши. Он осторожно спускается по обрывистому берегу, вдруг ящик соскальзывает у него со спины и с каким-то тоненьким звоном, крутясь и подпрыгивая, катится вниз. Лазарев оказался тут как тут, он вскочил со своего камня и ловко принял прямо на грудь ящик, летевший как мяч…

Николай Тогойкин вскрикнул и проснулся…

II

Все ожидавшие самолетов уже облачились в свои шубы, подобрали вещи, все суетились, двигались, хлопотали. Катя и Даша тоже были весьма оживленны, но продолжали сидеть.

А тот громадный старик только с виду был вялым и медлительным, а на деле оказался весьма расторопным и ловким человеком. Он стоял одетый, подхватив обеими руками три чемодана и зажав под мышкой туго набитый мешок. Его шустрая старуха положила на чемоданы, что держал старик, как на полки, рукавицы, шапку, шубу, шаль и одевалась в великой спешке, беспрестанно приговаривая:

— Скорей, скорей! Иван, скорей!..

— Не торопись, Марья, — медленно прогудел старик.

Прощаясь с Катей и Дашей, старуха расцеловала их и сказала:

— До свидания, деточки.

Оказывается, пока Тогойкин видел сны, девушки уже успели подружиться со старухой.

Коловоротов все еще спал, вытянув ноги в оленьих унтах.

По радио энергичный женский голос сообщал:

— …Якутск — Олекминск — Киренск — Красноярск — Новосибирск.

Народ еще более оживился, за окнами гудели моторы так, что в здании дребезжали стекла.

Прилетел самолет с побережья Ледовитого океана. Помещение заполнили люди, казавшиеся на редкость неуклюжими в своих оленьих и собачьих дохах, в беличьих и пыжиковых шапках. Они бесшумно ступали, обутые в длинные унты из оленьих лап. Слишком они тепло оделись, видно не зная, что в Якутске уже началась весна.

Но тут прибыл самолет с южного направления. На приезжих были легкие пальто, шляпы и кепочки, каблучки отстукивали звонкую дробь. Эти были слишком легко одеты, не зная, видно, какая она, якутская весна.

— Товарищ Тогойкин, здорово! — раздался громкий голос среди всеобщего гомона.

Обернувшись, Тогойкин увидел наклонившегося к нему Филиппа Лазарева. Бывает же такое! Только что он видел этого человека во сне — и вот тот стоит перед ним в длинной оленьей дохе и рысьей шапке, сдвинутой набекрень.

Николай молча разглядывал его, потом спросил:

— Откуда вы?

— Прилетел из Аллаихи… Два раза чуть не погиб. Попал в пургу. Суровый край! Погоди-ка, это, кажется, унты нашего Коловоротова? — Лазарев быстро протянул к нему руку, но тут же отдернул ее. — Не стоит будить, пусть поспит… Многовато он разъезжает для своего возраста… Да ничего не поделаешь, война…

Тут снова громко заговорило радио:

— Товарищи Тогойкин, Сенькина, Соловьева и Коловоротов, выходите на взлетное поле!..

Наши друзья встревожились от неожиданности, недоуменно поглядывая друг на друга.

— Повторяю: товарищи Тогойкин…

Обычно перед приглашением на взлетное поле пассажиров по нескольку раз предупреждали и просили приготовиться. А тут сразу предложили выходить. Но не пускаться же в объяснения. Николай разбудил Коловоротова, и все заторопились к выходу.

Лазарев с Коловоротовым успели лишь перекинуться несколькими словами.

Прихватив немудреные пожитки, они вышли из помещения и погрузились в темноту якутской ночи. До рассвета было еще далеко.

Тогойкин первым оказался в самолете и, шагая по загромоздившим проход, обшитым рогожей тюкам, устроился на переднем месте.

Гул мотора заглушил голоса пассажиров. Самолет взмыл вверх. Позади, вспыхивая огненными зернами, посеянными широкими полосами, остались огни уснувшего Якутска. Плавно пролетев над западной грядой гор, самолет прорезал сумрачное, облачное небо.

Николай обернулся и взглянул на своих.

Обе девушки накрылись одним пуховым платком и, прислонясь друг к дружке, видимо, уже дремали. Коловоротов полулежал чуть в сторонке от них и собирался курить. Остальных пассажиров Тогойкин не знал, — их было всего несколько человек, все в военной форме.

Тогойкин поднял воротник пальто, потуже сжал рукой концы воротника и решил поспать. Сон и в самом деле быстро одолел его.

Проснулся он оттого, что кто-то храпел возле самого уха. К его плечу привалился здоровенный смуглый мужчина. Такой захрапит — кого хочешь разбудит.

Тогойкин взглянул на часы. Оказывается, они в воздухе уже более часа. На востоке едва обозначился рассвет. Они летят над клочьями рваных облаков, похожих на льдины во время весеннего ледохода. И будто нет под ними земли, не видно ни лесов, ни полей, ни долин.

Николай продрог, у него затекли ноги. Он осторожно отодвинул соседа, встал и немного прошелся. Катя Соловьева спала, обняв свою маленькую подругу. Та уютно устроилась у нее на груди. Катины пышные светло-русые волосы рассыпались по плечам. Пуховый платок сполз и валялся у их ног.

Тогойкин постоял, посмотрел на подруг, поднял платок и осторожно накинул его на голову Кати. Кто-то потянул его за рукав. Он обернулся. Его звал к себе капитан. Несмотря на свой маленький рост и чрезвычайную худобу, он был обладателем весьма увесистого носа. Приветливо улыбнувшись, как старому знакомому, капитан похлопал ладонью по свободному месту, приглашая Тогойкина сесть рядом.

— Вы возвращаетесь с пленума комсомола, да? — спросил капитан, приблизив лицо к самому уху Тогойкина, когда тот уселся. — А кто эти девушки?

Еще двое военных тоже пересели поближе к ним, и завязался общий разговор.

Капитан Иванов работал в политотделе, он был парторгом управления авиатрассы.

Узнав, что Тогойкин и обе девушки — комсомольские вожаки трех разных районов, он кивнул в сторону подруг и вполголоса спросил:

— И эта маленькая? Первый секретарь в Токко? Двадцать четыре года? А большая? Секретарь Олекминского? Ну, она — ладно… Маленькая даже старше, выходит, большой!

— Дело, видно, не в росте, — улыбнулся Тогойкин. — И вы как будто не из крупных!

Все засмеялись.

— Верно, верно! — сказал Иванов, продолжая смеяться. — Если бы людей назначали по весу и по росту, то мы бы с капитаном Фокиным оказались на самых низких должностях. — Иванов указал подбородком в сторону человека, который сидел, сложив руки на груди, и, мерно покачиваясь, разглядывал верхнюю обшивку самолета. Однако человек этот почувствовал, что о нем идет речь, легко вскочил с места и сел по другую сторону Тогойкина. Кто-то повторил остроту Иванова, и Фокин, подняв кверху свое мясистое лицо, расхохотался.

Начальник снабжения авиатрассы Эдуард Леонтьевич Фокин оказался очень веселым и компанейским человеком.

Шел общий разговор обо всем и ни о чем.

— В такой большой самолет берут так мало людей. А в авиапорту полно народу, — заметил Тогойкин.

— Э-эх, милый, ведь это же не пассажирский самолет! — Капитан Фокин широко развел руками и отрицательно покачал головой. — Это самолет не для перевозки пассажиров. Видишь, сколько груза.

— Так ведь заодно бы можно…

— И заодно нельзя, — усмехнулся в ответ Иванов. — Это только вас, секретарей, чтобы вы скорее взялись за дело, чтобы… — не договорил Иванов и почему-то припал к окошку. А когда Тогойкин поднялся, чтобы пойти на свое место, Иванов порывисто обернулся и схватил его за рукав. — Погодите, погодите, товарищ…

Тогойкин остался. Он смотрел на своих спутников и не понимал, почему они все умолкли, к чему прислушиваются, почему так, тревожно переглядываются. Он тоже прислушался, но, кроме гула мотора, ничего не услышал.

Вдруг из кабины выскочил летчик. Высокий, стройный, с орденом Красной Звезды. Он потряс за плечо того человека, который уснул, привалившись к Тогойкину, и увел его к себе.

Иванов легонько толкнул молоденького паренька и, сказав: «Губин, Вася, иди», кивком головы указал ему в сторону кабины.

Паренек с едва пробившимся пушком на верхней губе вскочил и, по-журавлиному перешагивая своими длинными ногами через тюки, скрылся в кабине.

Тогойкин поднялся, решив пройти к своему месту, а по пути разбудить девушек. Он уже протянул к ним руку, но Иванов сильным рывком за рукав остановил его и отрицательно замотал головой. Тут Николая вдруг так качнуло, что он невольно попятился и уселся на пол. Он попытался вскочить, но упал на колени. Поднимаясь и падая, он все-таки добрался до своего места, навалился грудью на сиденье и наконец сел нормально.

Самолет, казалось, то глубоко вздыхал, то вдруг захлебывался и стремительно снижался. Мотор задыхался, что-то трещало, будто машина продиралась сквозь сухой кустарник.

Тогойкин хотел обернуться и посмотреть на своих попутчиков, но в это время за окошком черными тенями замелькала таежная чаща. Только было он подумал, что они прилетели в Олекминск, как самолет внезапно вздрогнул всем своим телом, качнулся вправо, качнулся влево, снова вправо и снова влево, потом выправился, свободно вздохнул, взвился вверх, пробил черную тучу и вынырнул на неоглядный простор света и воздуха. И опять почему-то ринулся вниз, потом взмыл вверх и стал вдруг бросаться из стороны в сторону, словно желая стряхнуть с себя какую-то тяжесть. Затем последовало несколько мощных рывков, самолет резко задрал кверху нос и начал проваливаться в тьму плотной черной тучи.

Послышался пронзительный женский крик.

Обе девушки, обняв друг друга, тщетно пытались подняться на ноги. Снова черными тенями замелькали верхушки деревьев. Раздался оглушительный треск…

Больше Тогойкин ничего не помнил…

III

«Ти-и-ин! Ти-и-ин!» Откуда эти долгие, протяжные, тонкие звуки? Нет, это не в ушах звенит, а где-то в глубине мозга. Но вот уже звенит не так протяжно и не так тонко, а часто и резко, напоминая скорее не звон, а тиканье часов: «Тик-тик-тик!» И вдруг все прекратилось. Тогойкин очнулся.

Оказалось, что он лежит лицом вниз на чем-то мягком и зыбком. Отпихиваясь от чего-то локтями, раскидывая что-то руками, он повернулся на спину и сел. Держась неизвестно за что, он встал на ноги и огляделся. Передняя часть самолета исчезла, будто ее напрочь отпилили. Кажется, смотришь из глубины пещеры в жутко зияющую впереди дыру. Все кругом завалено неизвестно откуда взявшейся паклей. Вот, значит, что было в тюках, обшитых рогожей. Видно, самолет крепко ударился брюхом, потому что окна, некоторые целиком, а другие до половины, зарылись в снег.

Тогойкин устремился к свету и чуть было не наткнулся на торчащую из какого-то хлама руку. Одной рукой он схватил эту руку, будто она была протянута ему для приветствия, а другой начал отгребать в сторону паклю.

Освобожденный от навалившегося на него груза, Коловоротов довольно легко поднялся на ноги, но, сделав шаг к скамье, чуть было не упал. Тогойкин подхватил его, довел до скамьи и усадил. Тут он увидел Дашу Сенькину. Она, верно, только очнулась. Глядя куда-то мимо Тогойкина, Даша ощупывала вздыбившуюся возле нее паклю и порывисто звала: «Катюша! Катя, Катюша!»

И Катя в самом деле поднялась на зов подруги, и девушки бросились друг к другу в объятия.

Тогойкин выскочил наружу, его шатало. Он шагнул к ближнему дереву и крепко обхватил его. Николая трясло, дрожь пробирала его от пальцев ног до головы. И что-то душило… Он все плотнее прижимался к дереву, стараясь как можно глубже дышать. Неизвестно, сколько времени он простоял так. Но дрожь постепенно прекратилась и спазмы перестали душить. С величайшей осторожностью, словно боясь взлететь, Тогойкин стал разжимать руки, потом обеими ладонями резко оттолкнулся от дерева. Правда, он споткнулся и упал, ударившись спиной о другое дерево. Но дышать ему стало легче. Николай встал, широко расставив ноги.

О, как прекрасно!.. Как хорошо стоять ногами на земле, вдыхать запах чистого снега, глотать холодный воздух…

Круша при падении деревья, самолет врезался в лиственничный лес. Встревоженные поползни со щебетом лазали вверх-вниз по деревьям. Вон поблизости небольшая поляна.

Тогойкин направился туда по нехоженому снегу, решив, что нужно как можно скорее разжечь костер. Шагах в ста он увидел искореженную переднюю часть самолета.

— Коля! Коля… — Тогойкин быстро обернулся. Это Катя Соловьева зовет его обратно. — Иди скорее!..

Тогойкин вернулся.

— Ты почему же это уходишь? — с негодованием встретила его Даша Сенькина. А сама, видно, даже не замечала, что слезы у нее ручьем льются. И еще она непрестанно проводила гребенкой по волосам, и этого тоже не замечая.

Тогойкин почему-то почувствовал себя виноватым.

— Да вот… хотел было костер разжечь…

— Какой еще костер?.. Разве ты не видишь, какая стряслась беда?

Тихо подошла Катя, взяла из рук Даши гребенку и положила ее к себе в карман. А та, очевидно не заметив этого, продолжала уже рукой гладить по волосам.

В углу что-то зашевелилось. Обе девушки одновременно бросились туда, и, когда откинули паклю, под ней оказался капитан Фокин. Лежа на спине, он взмахнул рукой с растопыренными пальцами и пронзительно вскрикнул. Девушки отпрянули. Капитан застонал, потом явственно произнес:

— Умираю!.. Скорую помощь!..

Тут подскочил Тогойкин, поднял на руки стонущего капитана, уложил его на скамью и, отойдя, заглянул в лицо Коловоротову, молча сидевшему с низко опущенной головой.

— А-а! — вдруг удивился встрепенувшийся Коловоротов и, обхватив Тогойкина за поясницу, крепко прижался к нему лицом. — Ты здесь, оказывается? Надо собрать людей… А где летчики?..

— Они там… — Тогойкин разжал руки старика и выскочил наружу, крикнув на ходу: — Девушки, за мной!..

Тогойкин вертелся возле кабины и дергал дверь, но она не поддавалась. Не зная, что предпринять, он топтался в нерешительности. Тут как раз подбежали Катя и Даша. И вдруг они все услышали, будто кто-то скребется там, внутри кабины. Девушки вскрикнули и прижались к двери. Тогойкин тоже приник к помятой и искореженной двери, стараясь в щелку разглядеть, что там происходит.

С той стороны прижался к двери Вася Губин. Он стоял на коленях, пытаясь, наверно, выбить ее плечом. А за ним лежал человек. На лицо его был накинут красный платок.

— Отойдите! — крикнул Тогойкин девушкам.

Обеими руками он взялся за ручку, уперся ногой в стенку и с силой дернул. Дверь соскочила. Губин пронзительно вскрикнул и плюхнулся ничком в снег. Тогойкин заскочил в кабину и в ужасе застыл перед человеком, лицо которого было наполовину прикрыто содранной с его головы кожей. Вот тебе и красный платок… Медленно, пятясь задом, Николай вылез из кабины.

Губин стоял, перекосившись на один бок, словно держал в руке невероятную тяжесть.

— Бортрадист Попов, — шепнул, не выпрямляясь, Губин, хотя Тогойкин и не спросил его про лежащего человека.

— Вынесем!

— Давай!..

Губин нелепо вскинул вверх голову, выпрямился и первым влез в кабину.

Подхватив под мышки человека, голова которого представляла собой кровавое месиво, Тогойкин осторожно стал пятиться к выходу. Губин обвил одной рукой обе ноги раненого и, как показалось Николаю, с беспечным видом начал, почему-то боком, выбираться наружу. Это возмутило Тогойкина, и он заорал:

— Ты чего, бери обеими руками!

— Да одна…

Вот те на! Из рукава бессильно опущенной руки Губина медленно стекала кровь, а он, Тогойкин, еще разозлился на беднягу.

Как только они вынесли Попова и положили его на снег, он застонал.

С криком: «Погоди!» — Тогойкин опередил Губина и опять заскочил в кабину. Он наклонился, чтобы поднять безжизненно распластавшегося человека. Тот лежал, словно брошенный на землю куль муки, хотя никаких признаков ранения Тогойкин на нем не обнаружил. Подоспевший Вася ловко сунул здоровую руку под колени лежавшему. С трудом, покачиваясь, они вышли из кабины, уложили человека около Попова и постояли, чтобы передохнуть. Тут только Тогойкин увидел, что это тот смуглый военный, который уснул в самолете, привалившись к нему.

— Бортмеханик Калмыков, — пробормотал Вася, словно опять угадав его мысли. — Как же… Как же летчики-то… Черняков и Тиховаров… — проговорил Губин дрожащим голосом, переминаясь с ноги на ногу. — Погибли!.. — выкрикнул он и прикрыл ладонью глаза.

— Перевяжите его, не видите, что ли! — отчеканивая каждое слово, отдал Тогойкин распоряжение девушкам, а сам снова полез в кабину.

Груда изломанного металла… Вон торчит сапог с цигейковым голенищем на толстой войлочной подошве.

Тогойкин хватал куски металла и отбрасывал их в сторону. Кто-то дернул его за плечо, он обернулся и увидел Губина.

— Девушки очень боятся! — сказал Вася.

— Так пусть уходят! И ты иди, дай им перевязать руку! — сердито отмахнулся Тогойкин и набросился на обломки.

— Пойдем к живым! — тихо сказал Губин. — Эти в помощи не нуждаются…

— Замолчи!.. Ты не врач!

Губин молча принялся помогать Тогойкину.

С большим трудом они извлекли из-под обломков обоих летчиков и уложили их на снег…

Лежат рядом два мертвых летчика. С боевыми орденами на груди. Еще сегодня они смеялись и радовались жизни. Круглолицый Петр Черняков с большими синими-пресиними глазами, неутомимый весельчак и балагур. Немногословный, медлительный Константин Тиховаров. Молодой богатырь с непокорной копной темных волос. С каким живым интересом, с каким умным любопытством он присматривался к окружавшим его людям…

Лежат рядом на ослепительно-белой снежной перине два человека. Два разных характера. Две одинаковые судьбы. Николай Тогойкин и Василий Губин стоят над ними, склонив головы.

Губин осторожно положил свою здоровую руку на плечо Тогойкину и сказал:

— Они пусть так и лежат… Пойдем спасать живых…

— Пойдем! — тихо отозвался Тогойкин.

Обе девушки давно уже хлопотали возле Попова и Калмыкова. Парни в нерешительности остановились возле них, не зная, как унести товарищей.

— Давайте уложим на шубу и понесем! — послышался позади спокойный голос.

Это с трудом тащился к ним Коловоротов, хватаясь и подтягиваясь за кусты и деревья и волоча ушибленную ногу.

— И правда! — Тогойкин живо снял с себя кожаное пальто и расстелил его на снегу. — Давай!

Попова подняли и уложили на пальто и — где волоком, где на руках — потащили в самолет.

Когда принесли Калмыкова, Тогойкин категорическим тоном распорядился:

— Вы, девушки, смотрите тут за людьми! А ты, Губин, дай перевязать им руку!..

Николай сам перенес по очереди пилотов, взвалив их на плечо, уложил около самолета и остановился, чтобы перевести дух.

Из самолета глухо слышался разговор, гораздо явственнее слышался стон. Но Тогойкину вдруг почудился стон откуда-то со стороны.

— Иди сюда скорее! — услышал он взволнованный голос Даши.

Николай обернулся. Но Даша исчезла. Видимо, она высунулась из самолета, чтобы позвать его, и тотчас скрылась.

Тогойкин торопливо залез в самолет.

— Что такое?

— Руками оттягивает…

— Кто что оттягивает?

Фокин стонет, широко раскрыв рот. Калмыков тяжело дышит, ходуном ходит на нем чье-то пальто, которым накрыли его девушки. А лица у тех, кто был на ногах, встревоженны и явно испуганны. Все взгляды устремлены на Попова. И тут Тогойкин увидел, как Попов скользнул ладонями по лицу снизу вверх, стараясь сдвинуть с глаз содранную с головы кожу.

Кто-то вскрикнул. Губин схватил Попова за руку.

— С-стой… — взмолился Попов, продолжая стонать. — Глаза… Я ведь знаю все… Помоги лучше…

— Нельзя.

— Отпусти ему руку!

— Нет, не отпускай! — раздались крики.

— Умираю я! Доктора, доктора мне! — надрывно закричал Фокин.

— Я в сознании… Понимаешь? Отпусти руку… Мою руку отпусти! — молил Попов.

Тогойкин тихо подошел к Губину, осторожно тронул его за локоть и замотал головой, давая понять, чтобы тот отпустил. Как только Губин отошел от Попова, тот опять начал отпихивать ладонью нависшую на глаза кожу. Он освободил один глаз. Но только он отпустил руку, как кожа снова наползла на глаз.

— Поняли, что я прошу… покрепче перевяжите! Я сам опять подниму.

Попов снова заработал ладонями.

Мысль о стоне, который доносился откуда-то со стороны, не давала покоя Тогойкину. Тихонько, крадучись, он вылез наружу и начал прислушиваться.

Он слышит, как разговаривают в самолете. А это вот Фокин стонет и жалобно вскрикивает. Стона со стороны не слыхать. Тогойкин отошел подальше, постоял, прислушался. Так, останавливаясь и прислушиваясь, он отходил все дальше, продвигаясь по нетронутому снегу. Разговор в самолете становился все глуше и наконец замер. Затем, когда он уже решил вернуться, из самолета послышался крик Губина:

— Тогойкин! Коля!

— А-а!

Вдруг с высокой лиственницы, стоявшей в стороне, с шумом взлетел ворон. Николай вздрогнул и постоял, глядя ему вслед.

Ох этот пернатый вор! Кровный враг Николая с самого детства! Старые охотники, опутанные суевериями, боялись этих птиц, предоставляя им свободно клевать и уничтожать свою добычу.

А Николай, бывало, сбивал их влет, только перья разлетались. Наверное, вороны как-то давали об этом знать друг другу. Они продолжали вредить промыслу других охотников, опасливо облетая петли или плашки Тогойкиных. Потом воронов начали стрелять и другие парни, но Николай тогда уехал учиться в Якутск.

А вот этого сейчас так ловко можно было бы взять на мушку. Ведь он явно что-то хитрит. Слишком уж часто и мелко машет крыльями, с резким свистом разрезает воздух, будто очень торопится, а сам то и дело поворачивает на лету голову и воровато оглядывается. Грудь выпятил, нарочно растопырил свои маховые перья, чтобы со свистом прочесывался воздух. Все это как раз и говорит о том, что ворон не намерен далеко улетать. Так и есть!.. Тяжело и неохотно перелетел через небольшую полянку и, словно обронив какую-то ношу, на лету ухватился за сук большой лиственницы с высохшей вершиной и сел спиной к Тогойкину, а сам украдкой поглядывает на него. Разбойник!

— Тогойкин! Никола-ай! — к голосу Губина присоединился еще и девичий голос.

— Сейча-ас!..

Ворон дернул головой, собираясь улететь, но застыл в ожидании.

Вдруг Тогойкин услышал стон. Он доносился откуда-то сверху. Явственный человеческий стон. Быстро вскинув голову, Николай оторопело попятился назад и уселся в снег. Так и сидел он, закинув голову, и глядел вверх. Там, на сцеплении ветвей подломившихся, но не упавших деревьев, висел человек.

С криком: «Товарищ, погоди!» — Тогойкин вскочил, обхватил одно из деревьев и принялся дергать его. Но все был тщетно, дерево не поддавалось.

То ли услышав, то ли почувствовав, что внизу человек, тот стал надсадно и размеренно стонать. При каждом стоне мелко дрожали его свесившиеся руки и ноги.

Видимо, когда-то одну из здешних лиственниц буря вывернула с корнем, и она, падая, зацепилась ветвями за крону соседки, да так и осталась, прильнув к ней. На нее-то и угодил человек, когда его выбросило из самолета. Он перевесился через ствол и, конечно, упал бы на землю, если бы его в этот момент не придавило другое дерево, сломанное рухнувшим самолетом.

О-о, какие немыслимые сложности может принести с собой беда!

— Милый, потерпи еще малость! — крикнул Тогойкин и кинулся было к своим, но, вздрогнув, взглянул на небо. Именно в этот момент бесшумно, крадучись, пролетел над ним проклятый ворон. — Тьфу, гад! — закричал Николай.

Ворон испуганно взмыл ввысь, исчез в низких облаках и оттуда хрипло прокаркал: «Стой, стой!» В ответ ему робко забулькал горлом другой ворон.

Тогойкин не разобрал, где скрывается второй разбойник, спотыкаясь и падая, он побежал к своим.

— Где это ты все время пропадаешь? Сейчас же разведи костер! — воинственно встретила его Даша Сенькина, но, взглянув в лицо Тогойкина, совсем другим тоном спросила: — Что случилось?

— На дереве человек. Его там зажало…

— Ты рехнулся! Какой человек? Где зажало? Ты чего мелешь?

— Почему вы говорите по-якутски? О чем это вы советуетесь? Говорите по-русски! — встрепенулся Фокин, перестав стонать.

— Погодите, товарищ капитан! — Попов строго покосился на Фокина своим страшным глазом. Кожа теперь не наползала ему на глаз, девушки оттянули ее на лоб и перевязали чьим-то кашне. — Погодите!..

Тогойкин шепотом рассказал Губину о случившемся, и тот с криком: «Человек на дереве!» — выскочил из самолета.

— Человек!.. — Попов приподнялся на локтях, чтобы присесть, но со стоном упал на спину. — Человек… Иванов… Это Иванов! Он жив! Идите скорее, товарищи, спасите его!..

— Топор бы…

— Где его взять! — отозвался Попов. — Возьмите веревки! Идите скорее!.. Иванов жив!..

Еще не представляя себе, что он будет делать с веревками, Тогойкин начал озабоченно рыться в наваленных повсюду вещах. Он не помнил, сам ли он их нашел или кто-то сунул ему их в руки, но он выпрыгнул наружу, волоча за собой две веревки.

Катя и Даша вышли вслед за ним. Коловоротов поднялся и тоже направился к выходу.

— Все-то не уходите, зачем все!.. — заволновался капитан Фокин.

Но тут раздался раздраженный голос Попова:

— Да что вы в самом деле, товарищ капитан!

Коловоротов вдруг повернул обратно, будто что-то вспомнил.

— Не можешь идти, да, нога болит?

— Не в том дело… — прерывающимся от одышки голосом ответил Попову Коловоротов. — Лежите-то вы на пакле.

— Ну и что? — Капитан перестал стонать и уставился на Коловоротова злым взглядом. — Ну и что из того, что на пакле?

— Если уронить искру…

— Знаем… Я знаю. Ты не беспокойся. Я буду следить.

— За кем это ты будешь следить, Попов? — взъелся Фокин. — За кем, спрашиваю?!

Коловоротов не стал слушать и с трудом заковылял к выходу.

* * *

Тогойкин бежал и раздумывал. А ведь, оказывается, то дерево, что сверху, нельзя трогать. Оно может рухнуть и придавить человека. Хорошо, что у него тогда не хватило сил сдвинуть его. Да, но ведь Губин убежал вперед, ведь ему это может удаться. Николай почувствовал, что у него волосы на голове зашевелились от ужаса, и он во всю глотку заорал:

— Губи-ин! Ва-ся! Не трогай!

Не замечая, что потерял веревку, он пустился бегом, немного обогнав Катю и Дашу.

А человек наверху то тяжко стонал, то вдруг замолкал. Губин стоял поодаль от деревьев, задрав голову, и молящим голосом просил:

— Иван Васильевич… милый… Потерпи… Мы сейчас…

Пинками ноги Тогойкин отломал сук, привязал его к концу веревки и, отойдя на несколько шагов, замахнулся. Привязанный сук стремительно взметнулся вверх, но пролетел чуть ниже ствола.

Тут подбежали девушки.

— С ума вы спятили, он же разобьется! — закричала Даша.

— А там останется, так здравствовать будет? — огрызнулся Тогойкин и, сняв пальто, бросил его на снег.

— Ну, не ругайтесь… Ну, пожалуйста, не ругайтесь! — взмолилась Катя. Она говорила так трогательно, так жалобно, что, будь это в иной обстановке, все бы наверняка рассмеялись.

Тогойкин утоптал ногами снег, нашел надежную опору и, размахнувшись, снова с силой швырнул веревку. Сук взлетел на сей раз гораздо выше, зацепился за ветвь, и веревка осталась качаться наверху. Тогойкин отломил мерзлую ветку, зацепил ею болтающийся на веревке сук и подтянул. Тогда другой конец поднялся слишком высоко. Веревка была коротка.

— Постойте!..

Все обернулись. Это запыхавшийся Коловоротов ковылял к ним на помощь, подняв кверху руку с веревкой. Он нашел ее по пути.

Вася побежал навстречу Коловоротову, выхватил у него из рук веревку и бегом бросился назад. Тут же стянули с дерева первую веревку, связали ее со второй и снова закинули. Теперь все было в порядке. Нужно было тянуть за оба конца. Дерево начало немного поддаваться. Человек наверху застонал громче.

— Погодите-ка, — спокойно сказал Коловоротов. Все головы повернулись к нему. — Сделайте на концах веревки широкие петли и загрузите их чем-нибудь потяжелее. Может быть, оттуда притащим…

— Чего, кого притащим… — начала Катя Соловьева, но Тогойкин толчком локтя остановил ее и сразу же принялся вывязывать петли.

Кто сколько мог, натащили веток и палок и начали засовывать их в петли. Потом стали тянуть за оба конца веревки, и вот зазор между стволами несколько расширился.

Человек на дереве застонал еще громче. И люди на земле еще больше заволновались.

— Погодите-ка… — снова сказал Коловоротов. Он поднял руки, встал прямо под деревьями и позвал Тогойкина. — Вот гляди. Когда он начнет падать, его надо толкнуть вот так, на лету, в сторону… Вот так, вот так… — Он несколько раз толкнул ладонями воздух.

Тогойкин стал на место Коловоротова, а тот, припадая на больную ногу, отошел и взялся за веревку.

— Ну, давайте, тихонько… А ты будь настороже!

Скрипело мерзлое дерево. Люди тяжело дышали. Зазор между стволами становился все шире. И вот человека отпустило, он скользнул вниз головой, но зацепился голенищем за торчащий сук и задержался на миг.

— Берегись! — крикнул Коловоротов.

И тут человек сорвался. Тогойкин успел на лету толкнуть его. Взметнув снежную пыль, он тяжело плюхнулся в глубокий сугроб.

Оба парня и обе девушки с криком бросились туда, налетев друг на друга. Все разом закопошились, разгребая снег.

— Погодите-ка… — послышался голос Коловоротова, но на него никто не обратил внимания. Молодые люди подняли Иванова на руки и, не зная, что делать дальше, топтались на месте. — Погодите, говорю. Уложите его сюда, а потом… — Коловоротов говорил, расстилая на снегу пальто, брошенное Тогойкиным.

Бережно уложив Иванова на пальто, все молча окружили его.

— Скончался, — чуть слышно пробормотала Катя. — Скончался!.. И он!.. — вскрикнула она, упала на колени, рванулась было к лежавшему, но уткнулась лицом в снег и замерла.

— Разве он мог остаться в живых! — зло покосилась на Тогойкина Даша. — С такой высоты упал!

— Тише вы! Он жив! — спокойно проговорил Коловоротов.

— А? Что? — засуетилась Катя. — Что, что вы говорите!..

Мертвенно-бледное лицо Иванова начало розоветь.

— Иван Васильевич! — Вася Губин хотел броситься на грудь лежавшему, но Коловоротов остановил его рукой.

— Милый!

— Дорогой мой!

Обе девушки хотели склониться над ним, но Коловоротов и их мягко отстранил.

— Давайте лучше понесем его. Только очень, очень осторожно.

Малорослого, худенького и на удивление большеносого капитана, парторга управления авиатрассы Ивана Васильевича Иванова подняли на кожаном пальто Тогойкина и понесли к самолету.

IV

Полежав некоторое время молча, капитан Фокин весьма мирным тоном спросил:

— И что же это он тебе показывал?

— Кто? — Попов почему-то смешался. — А! Ведь мы лежим на пакле.

— Ну?

— Паклю подстелили, мы с вами лежим на пакле.

— Ну? — Голос капитана стал строже. — Что же из того?.. Что же из того, спрашиваю я?

— Ничего… Но можно ведь спичку случайно уронить.

— Понял! Горящую спичку уронить на паклю. Я понял. И ты обещал следить за этим. Но ведь мы с тобой тут вдвоем.

— Втроем, товарищ капитан!..

Калмыков, почти никогда не вынимавший изо рта трубки, сейчас в таком состоянии, что о табаке и спичках говорить не приходится. Так что он не в счет. Значит, сержант Попов должен следить за ним, начальником снабжения, капитаном Фокиным. О том, что опасно курить, лежа на пакле, понимает, значит, только он, сержант Попов! А капитан Фокин… Однако хорошо было бы разок затянуться!..

И вдруг ему невыносимо захотелось курить. В горле и в груди появилось ощущение легкого зуда и жжения. Так всегда бывает у курильщика, когда нет табака или когда нельзя курить. Какого черта напомнил о спичках этот старый колхозник в меховых галошах шерстью наружу!

Чтобы не думать о куреве и отвлечься от возникшего чувства обиды, Фокин застонал. Он стонал протяжно и настойчиво. А в голову лезли невеселые мысли.

Едва ли Иванов остался в живых… Почему они не идут? А не уйдут ли они, бросив их здесь?.. Нет, нельзя так плохо думать о людях. Нельзя! — упрекнул он вроде бы кого-то, кто внушал ему эти дурные мысли. Но этот кто-то оказался весьма хитроумным и изворотливым субъектом. Но ведь он, капитан Фокин, не говорит, что они нарочно сговорились и покинули самолет. Просто могли же они разойтись в разные стороны в поисках людей, в поисках дороги… Могли замерзнуть, могли, наконец, заблудиться… Нет, Эдуард Леонтьевич, нет, не надо выкручиваться. Это нехорошо, нехорошо! Нельзя так думать о своих товарищах… А вот закурить было бы неплохо. И чего ради этот тип напомнил о спичках!.. Что это? Вроде бы каркнул ворон… Наверно, зарится на покойников, от жадности слюни глотает. А разве ворон зимует в такой пустынной тайге?.. Тьфу ты, надо же было напомнить о табаке!..

Фокин осторожно посмотрел в сторону своих. За Поповым видна широкая колышущаяся грудь Калмыкова. Кашне, которым крепко перевязали голову Попову, пропиталось кровью и стало черно-бурым. Следы крови и на лице подернулись светлым налетом. Левый глаз широко раскрыт, поражающий ясностью взгляд настороженно устремлен вверх.

Попов почувствовал, что капитан смотрит на него, и смущенно заморгал:

— Товарищ капитан, вы слышали ворона?

— Кого? Ворона? Нет! — Фокин сам удивился своей беспричинной лжи. Помолчав какое-то время, он тихо спросил: — А с чего это он закаркал?

— С чего? Людей боится.

— Неужели от страха? А не от радости ли?

— Со страху, со страху, товарищ капитан! Людей-то много бродит, спасая товарища, он этому рад не будет. Когда он, подлец, радуется, так булькает, точно пустая бутылка, брошенная в воду!..

И опять некоторое время они лежали молча, В промежутках между стенаниями капитан думал. Два мертвеца лежат под открытым небом, один человек умирает здесь, рядом. Парторг Иванов тоже погиб. Конечно, он погиб! Повис, говорят, на каком-то дереве. А они вот лежат тут, искалеченные. И будто от всего этого ворон, витающий в небесах, испугался и закричал со страху! И чего ему бояться таких вот, как они? Что они могут с ним сделать? Впрочем, те вроде бедовые ребята! Неужели в самом деле у них такие храбрые сердца? Может, просто от тупости, они не понимают степень беды?

И почему-то в воображении капитана возникла высоченная горная вершина, покрытая льдом и снегом. Где он мог видеть эту гору? По складкам горы широкой полосой сползает снежный пласт. И вдруг из-за горы выскакивает на пружинистом кавалерийском коне всадник в косматой бараньей папахе. Из каменных глыб, раскиданных по пути, копыта коня высекают искры. Но вот всадник натягивает поводья и резко осаживает его. Задрав кверху голову, конь сжимается для нового прыжка. Всадник — кавказец. Кавказ… Фу-ты! Да это же нарисовано на коробке папирос «Казбек»!..

И снова возник приятный и мучительный зуд в горле. О, хоть бы разок затянуться и постепенно, с присвистом, медленно-медленно выпускать струйку дыма!.. А почему бы не взглянуть на этого самого всадника!

Украдкой, краешком глаза поглядывая на Попова, Фокин с трудом извлек левой рукой папиросы, лежавшие в правом кармане, и положил их позади себя. Попов, видимо, ничего не заметил. Подождав немного, Фокин покашлял. Попов и на это не обратил внимания. Тогда капитан достал коробку и стал внимательно разглядывать всадника, потом осторожно открыл крышку, понюхал папиросы и положил коробку себе на грудь. Осторожно порывшись в кармане, он вытащил спички, положил их на папиросы и прикрыл сверху ладонью. А в груди у него запершило, в горле защекотало, и голова стала тихо кружиться.

Коробок спичек, словно наэлектризованный, щекочет ладонь. И даже прошла дрожь по руке, начало млеть и замирать сердце, пересохло в горле, и капитан начал часто-часто глотать слюну. Лежа вот так, он неожиданно для самого себя нажал кончиком среднего пальца, и вдруг спичечная коробочка, легко щелкнув, раскрылась. В тот же миг Попов резким движением руки смахнул с груди капитана и папиросы и спички. Фокин от неожиданности вскрикнул, но тут же замер. Он лежал некоторое время молча и размышлял. Возмутиться и накричать на Попова или обратить все в шутку? Кричать надо было сразу, а шутить — вовсе нет у капитана такого желания. И потому он спокойно, вроде бы просто удивляясь, спросил:

— Как прикажете вас понимать, товарищ сержант?

— Поймите, товарищ капитан, что играть с огнем нельзя… Наши идут! Иванова спасли!

Спасли! Хорошо, конечно, если спасли… Пока Фокин, отвлеченный этими раздумьями, молча лежал, Попов повторил еще увереннее:

— Спасли, товарищ капитан!

Нет, это не просто надежда на хороший исход. Нет, он верит, он говорит таким твердым голосом, таким уверенным тоном, будто рапортует командиру о только что виденном собственными глазами. А ведь за ложный рапорт отвечают головой, Попов это знает. Фокин лежит и молча ждет. Теперь и он слышит голоса. Люди переговариваются. Они явно что-то несут, но очень медленно, осторожно, он слышит сухой треск. Наверно, задевают на ходу мерзлые сучья.

— Правда, несут, — пробормотал себе под нос Фокин.

Уже слышно тяжелое дыхание людей, остановившихся у самолета.

— Пойдите и приготовьте все, — произнес решительный голос Тогойкина.

Когда девушки вбежали и завозились возле Калмыкова, Попов помахал рукой, показывая свободное местечко за Фокиным:

— Туда, туда! Ему будет тяжело рядом с Калмыковым.

— Почему здесь? — забеспокоился Фокин. — Здесь не надо…

Тут появился Тогойкин и распорядился уложить Иванова между Фокиным и Поповым.

— Сюда!.. — показал он и зашагал к выходу.

В голосе Николая появились властные интонации, как у человека, абсолютно уверенного в том, что его распоряжения не могут не выполняться. И держался Тогойкин так, будто он здесь старший. Девушки послушно подскочили, осторожно передвинули Фокина и захлопотали, готовя место для Иванова.

Все это не нравилось капитану, пожалуй, даже раздражало его. Однако говорить об этом он не счел возможным. Тогойкин как-никак единственный уцелевший мужчина. И, судя по всему, он действительно человек смелый и расторопный… Попав в такой переплет, не будешь, пожалуй, выбирать себе место по вкусу! И не станешь говорить, с кем тебе хотелось бы лежать рядом, а с кем нет. Только бы не оказался Иванов уж слишком изуродованным, а то просто страшно…

— Ну как там, готово? — неторопливо спросил Тогойкин, просунув голову в пролом.

— Готово! Готово!

Оттуда, снаружи, послышался тихий стон.

— Тихонько, ты как-то это небрежно делаешь! Осторожнее, миленький! — Катя и Даша, одна по-якутски, другая по-русски, молили Тогойкина, который нес Иванова, крепко прижав его к груди.

Когда он положил капитана на приготовленное место, обе девушки опустились на колени и начали осторожно вытаскивать из-под раненого кожаное пальто.

Если сложить возраст Кати и Даши, то едва ли получатся годы, прожитые Ивановым. Когда еще их не было на свете, Иванов уже вступил в партию. А сейчас они походили на любящих матерей, готовых на любые муки за спасение сына. Они низко склонились над ним и, вытянув губы, что-то шептали. Со стороны слышалось бессмысленное: «Чу-чу, чу-чу, чу-чу!..» Но сколько в этих непонятных звуках было нежности.

Эти две девушки, русская и якутка, еще не перевалившие за комсомольский возраст, превратились в матерей-печальниц, тех самых, что всегда в трудные моменты нашей жизни оказываются возле нас, умея согреть своим теплым дыханием, поддержать своими нежными руками.

— Когда его несли, он два раза открывал глаза… — начал было шепотом рассказывать Вася Губин только что вошедшему, а вернее сказать — вползшему, Коловоротову. Но девушки замахали на него руками и не дали договорить. Все затихли — и те, кто лежал, и те, кто стоя наблюдал за Катей и Дашей.

Вдруг Иванов широко раскрыл глаза. Он не мигая смотрел куда-то в пространство. Девушки встрепенулись и еще ниже склонились над ним. Теперь в их облике, в их внимательных лицах появилось что-то новое. Не просто жалость и сострадание, но и надежда.

Веки Иванова дрогнули. И глаза уже смотрели осмысленно. Было ясно, что он видит. Он перевел взгляд с Кати на Дашу. Еще раз. Потом улыбнулся. И тут уж никто не мог выдержать — заулыбались все.

Как часто в обыденной жизни мы можем битый час болтать с кем-нибудь, а расстаемся, так и не поняв друг друга. А вот в таких исключительных обстоятельствах человек становится необыкновенно проницателен, он без слов, по выражению глаз, по выражению лица, способен понять другого человека.

Девушки о чем-то пошептались и поднялись. Стоявшие мужчины тихо придвинулись поближе к Иванову. И только бедняга Калмыков лежал в беспамятстве, ни о чем не ведая.

Иванов задвигал губами, пытаясь что-то сказать. Он поглядел на каждого из присутствующих и, чтобы успокоить их, опять улыбнулся.

— Иван Васильевич!

— Тш-ш! — зашикали все разом на Васю Губина. А Иванов кивнул ему, дав понять, что услышал свое имя.

Тут уже все заговорили, задвигались, забыв, что только сию минуту унимали Губина. «Иван Васильевич!», «Товарищ Иванов!», «Товарищ капитан!»

Иванов слегка двинул головой и вопрошающе посмотрел на стоящих перед ним людей. Он сосредоточенно морщил лоб, словно хотел вспомнить о чем-то очень важном, а может быть, хотел о чем-то спросить.

Катя опять склонилась над Ивановым и, произнося какие-то ласковые слова, вытерла ему платком кровь в уголках губ. Интересно, слышала ли она сама, какие именно слова нашептывала раненому? Кто знает…

Даша Сенькина, ни к кому лично не обращаясь, громко сказала:

— Надо разжечь костер, надо согреть воды!

— Есть разжечь! Есть согреть воды! — Тогойкин наклонился и подобрал на ходу спички и пачку папирос. — Кто это все порассыпал?

— Это так пошутил сержант Попов, — отозвался Фокин.

— Ну, идешь ли ты, наконец?

— Иду, Даша! — Тогойкин положил папиросы и спички на скамью и твердым голосом сказал, указывая ладонью: — У кого есть папиросы и спички — все сюда, сюда положите. Я потом приму! — И с видом человека, привыкшего, чтобы его слушались, вышел из самолета.

— Командует… — каким-то жалобным голосом проговорил Фокин. Он был не в силах оторвать взгляд от коробки папирос. — Все как он скажет…

— Даша, иди-ка сюда, вот тут… тут… — Попов похлопал себя по карманам на груди.

Сенькина подошла, вытащила из карманов Попова папиросы, спички и в нерешительности остановилась, не зная, куда их положить. Попов рукой показал ей. Порывшись в карманах, Коловоротов тоже вытащил папиросы и спички и, тяжело вздохнув, положил их на капитанский «Казбек». Даша наконец поняла, что к чему, и небрежным жестом бросила папиросы Попова туда же. Вася Губин вытащил мятую пачку «Севера» и тоже кинул туда.

— А спички?

— Нет! — Губин отрицательно помотал головой и похлопал себя по карманам. — Нет, товарищ Попов. А у них? — указал он глазами на Калмыкова и Иванова.

Из леса послышался сухой треск ломаемых сучьев.

— Не медведь ли? — спросил Фокин, и невозможно было понять, шутит он или спрашивает серьезно.

— Тогойкин сучья для костра собирает, — сказал Попов.

Насторожившиеся было девушки сразу успокоились. Коловоротов с Губиным вышли из самолета.

Фокин глядел на кучку папирос и спичек, и почему-то ему перестало хотеться курить.

Может, потому, что теперь ни у кого не было папирос? Наверно. Ходячие, конечно, могли бы сказать: «А мы будем курить на воздухе». А они — нет. Дисциплина! Поглядите на этого старика колхозника! На этого парня якута! На этих девчонок! Раньше считалось, что строгий порядок только в армии… Не-ет! Все до единого выложили. Не желают иметь преимущества перед лежачими… Вот умирающий Калмыков всегда был исключительно выдержанным солдатом. Он был немногословен, этот степенный человек, и по службе строго исполнительный. А Попов, тот и выпить был не прочь и от иных радостей не всегда отказывался… А на Губина поглядите! Ведь еще мальчишка, можно сказать, а вот не раздумывая бросается со своей больной рукой туда, куда все! А парень-якут, видать, шустрый малый. Вон как он здорово сокрушает и ломает ветви! Конечно, тупицу и мямлю не будут выбирать секретарем райкомола. Да и девчата, надо сказать, тоже в своем роде крепкий народ. Почему же он, капитан Фокин, оказался слабее других? Может, он просто тяжелее других ранен?

Эта мысль так испугала Фокина, что он как-то весь съежился, и ему нестерпимо стало жалко себя, и опять захотелось курить, и неожиданно для самого себя он крикнул:

— Девушки!

Девушки испуганно обернулись. Капитан молчал. Девушки ждали. А капитан молчал потому, что не знал, что сказать и как сказать. Может, просто приказать подать папиросы, а может…

— Товарищи девушки! Пожалуйста, товарищи девушки, — капитан кивнул на папиросы, — вынесите все это и… киньте куда-нибудь подальше в снег.

— Что вы! — сразу вмешался Попов. — Зачем выкидывать? Отдайте Тогойкину!

«Пожалел», — с удовлетворением подумал Фокин и, желая показать твердость своего характера, уже приказал:

— Выкинуть! Выкинуть, я говорю!

Девушки о чем-то пошептались. Сенькина встала, с брезгливым видом сгребла папиросы и спички и вынесла из самолета. Навстречу ей шел Тогойкин, таща большущую суковатую дубину на плече и не меньшую — волоком.

— Ты куда это? — Тогойкин приостановился.

— Фокин сказал, чтобы я все это выкинула. А Попов говорит — надо сдать тебе.

— Не выкидывай, дружок!

В это время из-за самолета появился Губин. За ним ковылял Коловоротов.

— Папиросы положи под это дерево, — продолжал Тогойкин, — а спички сдашь мне… Туда отнес, да? — спросил он уже у подошедшего Губина и подбородком указал на кучу дров, сложенную посреди небольшой поляны.

— Готово!

— Хорошо!.. Вот что еще. Все, что уцелело, что может пригодиться, тащите сюда, все в одно место. Продукты, посуду, в общем все… Вася, ты побереги свою руку. А вы, Семен Ильич, — ногу. Вы сейчас только сгоряча не замечаете. — И, таща на плече и волоком свой груз, Тогойкин пошел по направлению к полянке, оставляя на снегу след от коряги.

Сенькина спрятала папиросы под деревом и остановилась, складывая на ладони коробки спичек, точно кубики.

— Верно Николай распорядился! — сказал подошедший Коловоротов, который, оказывается, слышал весь разговор. — Совершенно верно!.. Ну, давай, Вася, зайдем.

— Зайдем-то зайдем, конечно… — Губин поглядел на папиросы и вздохнул. — Ну, пошли.

Даша так и осталась стоять со спичками на ладони. И вдруг, увидев на снегу небольшой сучок, оторвавшийся, наверно, от коряги, которую волочил Николай, она несказанно обрадовалась, подняла его, сунула под мышку и пошла по следам Тогойкина.

Посреди небольшой поляны Николай раскидал ногами сугроб. Образовалась небольшая круглая плешина, вроде проруби. Ломая сухие сучья и ветки, Тогойкин укладывал их в кучу на очищенное место. Неподалеку на снегу стоял бак с бензином, а рядом банка из-под каких-то консервов. Каким чудом уцелел бак о бензином? Никто этого не знал.

Довольно долго Николай трудился, не замечая Даши. Но вот он остановился с поднятой в руке палкой:

— А ты зачем тут?

— Чтобы сдать тебе вот это…

Тогойкин улыбнулся, смахнул пот со лба, сунул спички в карман и молча принялся за работу. Он переламывал ногой ветки и бросал их в кучу. Потом схватил консервную банку и плеснул из нее. Даше в нос ударил резкий запах бензина. Тогойкин отбросил в сторону пустую банку, вытащил из кармана коробок спичек, постоял немного, огляделся по сторонам. И вдруг, ни с того ни с сего, сунул в рот указательный палец, выдернул его, поднял кверху и постоял так некоторое время. Даша мысленно осудила его, но промолчала.

— Даша, ты бы пошла в самолет…

— А что?

— Ветер в твою сторону…

— Ну и что?

— Тогда иди сюда! — уже сердито бросил Тогойкин.

— Потише ты! — огрызнулась Даша, не двигаясь с места.

Тогойкин неожиданно схватил девушку за руку, с силой оттащил ее от кучи хвороста да еще загородил спиной. Даша настолько была поражена всеми его действиями, что даже не успела рассердиться. А Тогойкин зажег спичку и бросил ее в хворост. Вспыхнуло огромное пламя, отбрасывая огненные языки намного дальше того места, где недавно стояла Даша.

Тут-то Даша поняла, почему Николай гнал ее оттуда, и ей захотелось мирно поговорить с ним.

— А как ты узнал, что ветер именно в ту сторону?

— Пальцем, пальцем! — бросил Тогойкин и принялся набивать снег в бензиновый бак. — Это охотничья привычка. Палец мерзнет с той стороны, откуда дует ветер… А ну! — подхлестнул он самого себя, подтащил набитый снегом бак и поставил его поустойчивее на огонь. — Ну, а ты, все стоишь?

— Ведь бензин… его отмыть надо. — И Даша зашагала по направлению к самолету.

Тогойкин уже смягчившимся голосом сказал ей вслед:

— Я сам вымою… А ты иди туда, поможешь Кате.

Коловоротов дал Кате перевязать свое сильно опухшее колено, а Вася Губин сломанное предплечье. После этого они принялись искать и собирать все, что может пригодиться для их новой и такой необычной жизни.

— Самолет гудит! — вдруг забеспокоился стонавший до этого капитан Фокин. — Товарищи, слышите, самолет гудит!..

Все настороженно притихли. Вася остановился как вкопанный, держа какой-то непонятный предмет в здоровой руке.

— Нет… — сказал Попов. — Самолета нет. А вот Николай Тогойкин разжег костер, это я слышу, это правда.

И все стало по-прежнему. Губин зашагал со своей ношей туда, куда направлялся. Коловоротов завозился, отбирая в наваленном хламе то, что может пригодиться. Фокин опять застонал.

Появилась Даша. Проходя к Кате, сидящей около Иванова, она тихо сказала:

— Костер уже горит.

Иванов увидел Дашу, и по выражению его лица девушки поняли, что он мучительно силится что-то сказать.

Даша склонилась над ним и внятно произнесла:

— Иван Васильевич, мы разожгли костер…

Иванов недоуменно взглянул на нее.

— И поставили греть воду!

Было видно, что Иванов понял и обрадовался услышанному. Он улыбнулся и шевельнул головой, вроде бы кивнул.

V

Все, конечно, понимали, что раз самолет не прилетел в Олекминск, значит, по всей трассе ведутся переговоры и принимаются меры, что объявлен розыск. Поэтому естественно, что все прислушивались и каждый про себя надеялся услышать гул летящего самолета. Временами кому-нибудь казалось, что он уже слышит этот спасительный гул. Однако никто не позволял себе говорить об этом вслух. Первым осмелился сказать об этом громко капитан Фокин. И с того момента каждый считал своим долгом заявить, что слышит звук летящего самолета. Это тревожило всех, настораживало, люди все время к чему-то прислушивались.

Шум горящего костра, шум ветра, расчесывающего мерзлые ветви деревьев, а порой и собственное воображение, подхлестнутое настойчивым желанием, — все воспринималось как вожделенный звук летящего самолета. То и дело кто-нибудь говорил: «Не самолет ли?» И тогда остальные замирали, напряженно прислушиваясь. Затем кто-нибудь печально произносил: «Нет… Это что-то другое». И тогда все вздыхали, стараясь сделать вид, что ничего не произошло.

— Вода вскипела! — влетел Тогойкин. — Дарья Дмитриевна, Екатерина Васильевна! Ваше поручение выполнено! Разрешите принести!

Тогойкина встретили с шумной радостью, словно он совершил какой-то выдающийся поступок. Все оживились, задвигались. Словом, сообщение о пылающем костре и о горячей воде явно подняло дух у людей.

— Неси скорее! Надо помыть раненых!

— Нет! Не надо мыться! — оборвал Дашу Фокин. — К чему это мытье! Сейчас прилетят самолеты.

— Самолеты! — удивился Попов. И, немного помолчав, добавил: — Если даже они и найдут нас, сесть им будет тут нелегко… Так что, я думаю, надо поскорее попить чайку.

— Чайку, чайку! — оживился Коловоротов. — Нам, северным людям, прежде всего необходим чаек… Вася! А тот чай…

Вася Губин тут же протянул Тогойкину плитку чая.

Подкидывая на ладони плитку, Тогойкин вышел. Вскоре он притащил полнехонький бак дымящегося крепкого чая, поставил посередке и тоном победителя провозгласил:

— Чай готов! Сначала пусть напьются лежачие. А мы с тобой, Вася, пойдем…

— Поддерживайте огонь! Постарайтесь там насчет дыма! — крикнул им вдогонку Попов.

Тогойкин побежал, подбросил сучьев в костер и вернулся помочь Губину разобрать сложенное в кучу у самолета имущество.

— Вот сухари! Много сухарей! Занести внутрь?

— Не надо! — сказал Тогойкин, и Вася Губин выпустил куль с сухарями, который он держал в здоровой руке. — Не надо! Еще неизвестно, сколько нам здесь придется пробыть… Будем выдавать понемногу и только больным.

— А тут сахар, — Губин постучал кулаком по маленькому фанерному ящичку. — А вот это соль. А вот это что? Погоди-ка, ведь это…

Тогойкин сосредоточенно разбирал вещи. Хотя он и слышал, что говорил Губин, но слова долетали до него будто сквозь стену. Потому что прислушивался он к другому. А вдруг, пусть хоть с самого края неба, послышится вибрирующий звук летящего самолета? А может быть, где-нибудь, пусть не совсем близко, пролегает тракт, и он услышит гул проходящей машины или скрип саней, стук копыт, или донесутся голоса проезжающих путников…

— Из двух плиток чая одну я уже тебе дал, а вторая вот… Продукты — все!.. Все, уважаемый товарищ… — Вася глубоко вздохнул и тоном человека, впавшего в отчаяние, резко выговорил: — Эх-ма, дружище! Здесь никого нет. Давай мы с тобой договоримся…

— Что? — Тогойкин быстро обернулся и вперил злой взгляд в него. — О чем ты говоришь? О чем мы должны с тобой договориться?

Губин, смущенно улыбаясь, посмотрел на него, потом опустил глаза и, отгребая в сторону снег носком, сказал в замешательстве:

— Да ведь… Греха-то тут никакого… Я бы разок как следует… Пока никто не видит…

— Ты это о чем? Я спрашиваю, о чем ты говоришь, комсомолец Губин! — решительно подступил к нему Тогойкин.

— Тогда сожги все это к чертям! — неожиданно злобно вспылил Губин. — «Комсомолец»! А ты кто, артист, что ли? — Он здоровым кулаком резко ткнул в сторону большой толстой лиственницы. Под ней Даша положила все папиросы. — Тебе легко, ты не куришь!

— Э-э, ну, так я не понял… — теперь уже смутился Тогойкин.

Молча и сосредоточенно они продолжали разбирать манатки, то нагибаясь, то выпрямляясь.

Ракетница с пятью патронами, три перочинных ножа, один из которых его же, Тогойкина, примус. К чему он?..

— Нам сейчас нужнее всего пила и топор, — сказал себе под нос Тогойкин.

Но Вася оставил его слова без внимания.

Тогойкину было явно не по себе. Конечно, он человек некурящий и потому не знает, что значит хотеть курить, да еще так хотеть, что свет становится не мил. По его разумению, человек может так мечтать о пище. Вот голодный человек. А вот она, пища, рядом. О чем же еще он может думать? Естественно, о пище. Ведь не кто иной, а именно он, Вася, держал в руках сухари и предлагал занести их в самолет и поесть, запивая чаем.

Так размышлял Тогойкин, стараясь оправдать свое подозрение. Но это его не успокоило.

А на «комсомолец Губин» Вася, видно, особенно обиделся!

До чего же нехорошо вышло! Честного человека Тогойкин заподозрил в таких неблаговидных намерениях, а попросту говоря — в непорядочности. И еще старается как-то вывернуться. Вот это уж в самом деле непорядочно! И за какие окаянные грехи их угораздило провалиться именно в этой безвестной и бесконечной дремучей тайге? И живности-то никакой тут не видно, кроме черного ворона да этих лесных чечеток…

— Зато у нас много бинтов и йод тоже есть… Вася!..

— Что? — Губин посмотрел на Тогойкина и спросил второй раз: — Ну что?

Уставившись друг на друга, они некоторое время молчали. Наверно, Губина начала донимать боль в сломанной руке. У него мелко дрожали губы, вздрагивали и хмурились брови. Потом брови опять начинали расходиться и губы разглаживались. Очевидно, боль накатывала приступами, схватит, сожмет, потом отпустит. Так вот речная волна выкатывается на берег, выплескивается на песок, потом свертывается и уползает обратно в реку. При этом всякий раз песок темнеет, тяжелеет, потом опять светлеет, и становится легче. Но тут-то его непременно окатит новая волна…

Тогойкин досадует на себя и раскаивается, ему жаль парня. Он кинул взгляд в сторону папирос и тихонько, почти шепотом, сказал:

— Вася, ведь если тебе очень хочется…

Губин словно только и ждал этого, он буквально кинулся к папиросам.

— Да? Можно? — И вдруг махнул рукой и отскочил назад. — Нет, не надо! Прошло!.. Не надо. Так, значит, тут йод… Словом, аптечка…

— Ну ладно, Вася, зайдем, поглядим, как они там…

Когда парни вошли в самолет, там шло чаепитие. Оказывается, нашлось три железных кружки. Коловоротов остудил в одной кружке чай и медленно капал его в рот Калмыкову. А тот, бедняга, лежа без памяти, вроде бы глотал, облизывал губы. Из второй кружки самостоятельно пил капитан Фокин. Даша копошилась возле радиста Попова, а Катя, держа кружку, пыталась напоить Иванова.

Завидев Тогойкина и Губина, Катя обернулась к ним и прошептала:

— Не пьет, подержит во рту и выплевывает… Может, горячий очень!

Фокин напился чаю и то ли уронил, то ли бросил кружку через плечо.

— Я кончил! — гордо заявил он. — Хлеба нет ведь?

Иванов пробормотал что-то непонятное. Катя наклонилась к нему и сказала:

— Пусть остынет, да? А то горячо!..

Иванов понял и кивнул. Моментально подскочил Тогойкин, схватил лежавшую на полу кружку, пулей вылетел из самолета и тут же вернулся, успев зачерпнуть в нее снега. Чай разбавили снегом и поднесли Иванову. Иванов сделал большой глоток и закрыл глаза. Полежав так немного, он повернул голову набок и выпустил изо рта воду, окрашенную кровью. Тогойкин снова поднес ему кружку с водой. И снова повторилось то же. Теперь за снегом сбегал Губин. Каждый хотел ему чем-нибудь помочь. Все понимали, что Иванов не просто полощет рот, он старается что-то выплюнуть. И это что-то не только мешает ему говорить, но и дышать. Поэтому один держал ему голову, второй подносил воду, третий что-то советовал, четвертый просто протягивал к нему руки. И вдруг он тяжело закашлялся, судорога прошла по всему его телу, лицо начало синеть.

— Ой-ой-ой! — испуганно и жалобно закричала Катя.

— Что мы все стоим? Что мы все стоим? — бессмысленно повторяла Даша.

Тогойкин, не сознавая, что делает, как-то странно обнял Иванова и, повернув его на бок, сунул ему в рот два пальца. Все замерли и отвернулись. Иванов с силой выдохнул воздух и тяжело задышал.

Люди отпрянули было назад, но сразу придвинулись и склонились над ним. Тогойкин бережно повернул раненого и уложил его на спину. Полежав немного с закрытыми глазами, Иванов приоткрыл веки, осторожно подвигал головой, оглядел всех окружавших его и едва слышно проговорил:

— А летчики?

Не смея сообщить горестную правду, люди молча топтались на месте.

— Черняков? Тиховаров?.. — Иванов внимательно поглядел на каждого, помолчал, потом, с трудом переводя дыхание, тихо заговорил: — Понял… Понял, товарищи!.. Мужчины, подойдите…

Оба парня тотчас же склонились над ним.

— Где они?

— Тут… у самолета.

— Раскопайте снег. Поищите во что завернуть… Погодите, постойте, — задержал он парней, которые хотели тут же бежать. — Что осталось? Продукты… Медикаменты…

С каждой минутой голос Иванова набирал силу. Слова произносились более четко, более внятно, более громко.

Парни рассказали ему о запасах.

— Мало, мало всего, — проговорил Иванов. — Надо как можно экономнее… А бочонок с маслом не нашли?

— Нет… Масла не видели.

— Это же было мое масло! — забеспокоился Фокин.

— Неважно, чье оно было… Важно, что его нет, Эдуард Леонтьевич.

— Я ведь, кажется, был капитаном! — сказал Фокин расстроенным и рассерженным тоном. — Есть оно, наверно! Куда оно могло деваться?

— Нету, говорят, товарищ капитан… Да! Йод, марлю и все такое прочее надо сдать им, — Иванов взглядом указал в сторону девушек. — Костер чтобы горел постоянно, заготовьте дров… Эх, топора нет! Вася, у тебя рука? Это плохо!.. Из мужчин будто уцелел только ты, товарищ Тогойкин… так ведь твоя фамилия?.. А вот их надо, — голос Иванова дрогнул и перешел в шепот, — надо найти что-нибудь, завернуть…

— Ладно! — У Тогойкина стало тесно в груди, в горле застрял комок, но он справился с собой, нарочно покашлял и еще раз сказал: — Ладно!..

— Ну, пока всё, идите. Другие распоряжения будут даны позже.

Оба парня не видели, как улыбнулся Иванов, произнося слово «распоряжения».

Вскоре снег под их ногами захрустел где-то там, за самолетом. Потом все стихло. А через какое-то время послышался треск сухих веток.

— Руку зашибет, — сказала Даша и, выглянув наружу, громко крикнула: — Губин, ты с рукой поосторожнее!.. Ой! — испуганно вскрикнула она вдруг.

— Что там? — спросила Катя.

— Они, наверно, слишком близко от самолета положили их… — Иванов сразу догадался, что испугало Дашу.

— Прямо у самого самолета, — прошептала Даша, прильнув к подруге.

Слышался шорох и треск ломаемых сучьев. Видно, ребята тащили волоком по земле погибших летчиков, задевая при этом за кусты и деревья. На какое-то время все стихло, потом запылал огромный костер, и даже в самолете слышалось шипение тающего вокруг него снега.

— Молодцы! Молодцы парни! — Иванов свободно вздохнул и довольно энергично откашлялся. — А он как?

— Мало, очень мало проглотил, — ответила Катя. Она стояла на коленях перед Калмыковым и старалась напоить его с ложки.

* * *

С этой поры Иванов стал для всех другом и наставником. Едва ли кто-нибудь из всех этих людей, попавших в страшную беду, помнил о его чинах и званиях. Просто перед ними был смелый, честный, благородный человек, любое поручение которого выполнялось не только беспрекословно, но и с великой готовностью.

Бывают такие люди, которых природа не наделила ни физической силой, ни красотой, но те, кому приходится соприкасаться с ними, забывают об их внешности, потому что их внутреннее обаяние, их душевная красота и сила духа делают их прекрасными.

Таким человеком оказался Иван Васильевич Иванов.

* * *

Катя Соловьева, Даша Сенькина, Николай Тогойкин и Вася Губин, у которого была сломана «только» рука, Семен Коловоротов, у которого страшно распухло «только» колено, в меру своего умения и своих возможностей оказывали помощь тяжелораненым.

Капитан Фокин стонал и молил:

— Сначала меня, меня!..

Когда же его осторожно пошевелили, чтобы раздеть, он угрожающе вытянул обе руки вперед и поднял крик:

— Больно! Не подходите! Не желаю… Совсем не подходите!

Как только Фокин умолкал, люди снова склонялись над ним. Но крик тотчас возобновлялся, и все снова отшатывались от него.

Наблюдая все это, Иван Васильевич тихо сказал:

— Эдуард Леонтьевич, ты бы потерпел немного…

— Капитан Иванов! — Фокин злобно обернулся к нему, видно не успев подобрать слова, которые бы наиболее полно выразили всю степень его негодования. Он лежал, прикусив нижнюю губу и вытаращив по-детски голубые глаза. — Капитан Иванов! Тебе хорошо советовать… Испытай-ка такое сам…

— Идите! Идите ко мне, товарищи!..

Тогойкин и девушки быстро повернулись к Иванову.

Но стоило Тогойкину, может быть, слишком торопливо расстегнуть пуговицы и распахнуть полы шинели Иванова, как он движением руки остановил его. Несмотря на то что он лежал, крепко зажмурив глаза и не двигаясь, явно подготовив себя стерпеть все, окружавшим его людям вдруг показалось, что он как-то и в чем-то неуловимо изменился, что он постепенно отдаляется от них.

Фокин, молча наблюдавший за происходящим, не без удовлетворения подумал: «Ну что, и тебе боязно, да? Небось, когда до самого…»

Капитан Фокин не успел сформулировать свою мысль, как Иванов вздрогнул, глубоко втянул в себя воздух и широко раскрыл глаза. Если минуту назад людям казалось, что он отдаляется от них, то сейчас, словно совершив прыжок, он вернулся назад, к своим. Его бледное, бескровное лицо посветлело, и он спокойным голосом сказал:

— Ну что же, друзья, почему вы стоите? Пусть девушки работают… секретари комсомола…

— И я ведь секретарь, — тихо вставил Тогойкин.

— Мы с тобой мужчины! Руки у нас грубые. Для этого нужны нежные пальцы, легкие…

Иванов постарался расслабиться, чтобы его тело стало более податливым.

Катя и Даша раздели его до пояса. Огромный, расплывшийся синяк на правой стороне груди. Ощупали грудь. Сломаны ребра, три ребра, даже четыре. Он так худ, что можно считать ребра не ощупывая. Бок опал, словно провалившийся погребок старой покинутой юрты. На левой стороне тревожно трепещет сердце.

Девушки молча переглянулись. Тогойкин и Губин в растерянности топтались на месте. Капитан Фокин боязливо зажмурился.

— Что будем делать? — спросил Иванов, поняв смятение товарищей. — Что же будем делать, друзья? Мы с вами не врачи. Как сумеем, так и сделаем… Давайте обмоем, помажем йодом и крепко забинтуем. Но марлю надо беречь…

Тогойкин встал на колени, просунул обе ладони под костлявые лопатки Иванова и приподнял его. Обмыли, смазали йодом, оторвали корочку какой-то папки, обернули ее ватой и марлей и, приложив к провалившемуся боку, крепко забинтовали.

Иванов облегченно вздохнул, обильный пот выступил у него на лбу. Он обвел всех своими светло-синими глазами и сказал:

— Спасибо, товарищи! Я чувствую огромное облегчение… — Тут Вася Губин начал было расстегивать ремень у него на брюках, но Иванов остановил его: — Погоди, друг!.. Больше ничего не надо. Там все цело. Вон, погляди. — Он поднял и согнул сначала одну ногу, потом вторую. — Спасибо. Будем помогать другим.

Когда девушки повернулись в сторону притихшего Фокина, им показалось, что он в забытьи. Тогойкин тихо потянул их за руки и головой показал на Попова. На кашне, которым была обмотана голова бортрадиста, уже образовалась твердая корочка с каким-то сероватым налетом.

Как всякий человек, настороженно ожидающий помощи, Попов почувствовал, что подойдут к нему, и сразу зашевелился. Он все пытался приподнять свою обмотанную голову, но обе девушки не позволили ему. Страшно вращая одним глазом из-под заскорузлой повязки, Попов заговорил. Вернее сказать, он начал произносить короткие фразы, давая одновременно и объяснения и распоряжения.

— Здесь только кожа, — Попов приложил к голове ладонь. — Кость цела. Это оставить. Вот тут… разрезать. — Он согнул левую ногу и носком сапога коснулся голени правой. — Здесь посмотреть…

Осторожно потрогав голень Попова, Тогойкин выпрямился и растерянно посмотрел на девушек.

— Сломана! — глухо и твердо сказал Попов. — Разрежьте сапог!..

Катя Соловьева протянула Тогойкину маленькие ножнички, а сама попятилась назад.

С большим трудом просунув кончики пальцев в маленькие колечки ножниц, Тогойкин весьма неуклюже и с величайшим усилием принялся раскраивать голенище. Съезжая то вправо, то влево, он часто останавливался. Ножницы медленно продвигались все дальше и дальше.

Наконец сапог был снят. Острые концы переломанных костей прорвали кожу голени и торчали наружу.

Теперь настал черед действовать девушкам. Их движения становились все более ловкими, все более уверенными. Но надо отдать справедливость и самому Попову: этот человек с твердым и решительным характером оказался еще и необыкновенно терпеливым.

— Ну, все! — тихо проговорил Попов, когда девушки забинтовали ему ногу. — Хорошо. Спасибо…

— Молодец, товарищ Попов! — приветливо сказал Иван Васильевич. — И вы молодцы, товарищи! — Несмотря на то что нестерпимая боль донимала его и заставляла страдальчески морщиться, он еще пошутил: — А ведь не любили в санитарный кружок ходить.

— Я ведь никогда… — начала было Даша, но почему-то не договорила. Так что осталось неизвестным, то ли она никогда не возражала против санитарного кружка, то ли никогда об этом не говорила.

— Не любила, не любила! — решил подразнить ее Тогойкин.

— И давно тебе это известно?

— А я… — начала Катя.

— А ты, с твоей силой, любила французскую борьбу, — перебил ее Вася Губин и громко засмеялся.

Рослая, могучая, невозмутимая Катя, словно не понимая, о ком идет речь, обвела окружающих добрым взглядом и, ничего не выясняя, сделала движение в сторону Фокина. Но Тогойкин, взяв девушку за локоть, потянул ее к Калмыкову.

«Интересно, почему это он отводит их от меня?» — подумал Фокин. Но внезапно вспыхнувшее чувство обиды тотчас угасло. Ведь они хотели начать с него, да он сам не дался! Нет. Не следует настраивать себя на такой лад…

Ведь, в сущности, как было дело? Он отогнал от себя всех и лежал, будто ни в чьей помощи не нуждается. Зато сам он в это время наблюдал, что делают с другими.

Когда Иванова стали раздевать и тот оробел, у него, у Фокина, промелькнула такая злорадная мыслишка: мол, думал, голубчик, что ты один герой. Ан нет… Но когда он увидел провалившийся иссиня-черный бок, выдержка Иванова поистине поразила его. Мало того, что он с величайшим мужеством переносил боль, — он еще руководил в это время здоровыми, стараясь подбодрить и успокоить их.

Ведь Фокин давно знает Ивана Васильевича Иванова. Он не раз слушал его речи. И, хотя выступал тот всегда ясно и убедительно, Фокин со смешком думал: «Это всякий может…» Но откуда все-таки у такого маленького, невзрачного на вид человека столько мужества, железной выдержки, хладнокровия и терпения?

А Попов!.. По нему, конечно, сразу видно, что он человек сильный и здоровый! «Здесь только кожа, кость цела!» Ведь именно так он сказал о своей страшной ране. Да, такой человек, пока у него целы кости, будет считать себя готовым к борьбе!.. А что же это он, Фокин, хуже других, что ли? И курить ему хочется больше, чем другим, и боль у него острее, чем у других… Не такой он разве, как все, советский человек?

Фокин мучился, досадуя на свою слабость, но ему очень не хотелось, чтобы об этом догадались другие.

Калмыкову распахнули полы шинели, расстегнули гимнастерку, обнажили покрытую буйной растительностью, могучую грудь. Но Калмыков ничего этого не знал. Это было еще страшнее. Лучше бы он кричал, бился, ругался, чем так вот лежал, ничего не чувствуя, ни на что не реагируя. Скрывая собственное чувство страха и стараясь хоть чем-то помочь Калмыкову, друзья топтались возле него, только мешая друг другу. Вдруг Калмыков с огромным усилием, медленно приподнял свою могучую руку, и его широченная, с толстыми, узловатыми пальцами ладонь упала на грудь. Глаза были закрыты, он тяжело и глубоко дышал, высоко вздымалась грудь. Порой его дыхание становилось ровнее, и он начинал быстро-быстро, но беззвучно шевелить губами. Никто не понимал, что с ним. Ни ссадин на теле, ни ран видно не было. Лицо и руки сильно отекли.

— Не мучайте его, — взволнованно прошептал Иванов. — Расстегните ремень на брюках, чтобы не давил, и до утра…

Ремень распустили и тихо, на цыпочках, отошли от него.

— А я ведь, кажется, тоже человек! Такой же советский человек, как все, — неожиданно громко провозгласил Фокин. — Или я все время так и буду лежать без помощи? — перешел он на жалобный, обиженный тон.

— Так вы же сами… — попыталась Даша что-то растолковать ему, но Иванов замахал на нее рукой:

— Срочно окажите помощь товарищу капитану!

— Мы же к вам и идем, товарищ Фокин! — нашелся Тогойкин.

Девушки принялись раздевать Фокина. Он морщился, жмурился, кусал губы, тяжко стонал.

На левой лопатке они увидели продолговатую опухоль. Судя по всему, там была трещина. Других ран не обнаружили. Фокин был этим обстоятельством смущен и обескуражен, даже обижен.

Всепонимающий и всевидящий Иванов, видимо, тотчас догадался о его состоянии и, хотя ранение Фокина никто не счел пустячным, все-таки тихо сказал:

— Внешний вид раны ни о чем не говорит… Все могут определить только врачи…

— Теперь послушай, — Даша вплотную подошла к Тогойкину. Она нахмурилась и не сразу заговорила. Но, очевидно решившись, Даша задрала голову, уж очень она была мала ростом, и строго спросила его по-якутски: — Ты ходил до ветру?

Тогойкин, у которого Даша обычно вызывала невольную улыбку из-за своего росточка, нарочно всегда стоял перед ней навытяжку, однако сейчас от неожиданности он даже сгорбился:

— Да ты что?

— А то, что ты слышишь! О лежачих ты подумал?

— А что я должен…

— Найди сейчас же какую-нибудь посудину! Понял?

Фокин поднял голову и гневно уставился на них:

— Я прошу вас, товарищи, говорить по-русски…

Катя знала, о чем идет разговор у Даши с Николаем, и потому даже замахала руками на Фокина:

— Ну, товарищ капитан, ну, а если ей неудобно при всех об этом говорить… Для вас же она просит.

— Понять-то я понял, да не так-то это просто, — задумчиво проговорил Тогойкин и, не обращая внимания на Фокина, вышел.

Его ждал Вася Губин.

— Что там у вас?

— Оказывается, мы с тобой кое о чем забыли…

Вася успокоил Николая, сказав, что имеет понятие о таких вещах, что ему приходилось лежать в госпитале и он покажет, как приспособить для этого дела консервную банку.

Так прошел первый день.

I

Наступила темная-темная ночь. В таких случаях говорят — ни зги не видать. Решено было дежурить по двое — парень у костра, девушка возле раненых. Но фактически никто не спал.

У Коловоротова разболелось колено. Стоило ему вздремнуть, прислонясь к стенке, как он просыпался от боли. Эдуард Леонтьевич Фокин храпел на все лады, но тоже часто просыпался и начинал стонать. Иногда он пугал всех неожиданно громким возгласом: «Самолет! Слышите, самолет!» Бедняга Калмыков дышал натужно, с тяжелым хрипом. Попов часто и горько вздыхал. Вася Губин все старался найти удобное положение для своей сломанной руки, но ему это явно не удавалось. Поэтому он часто вставал и выходил наружу.

Тогойкину и Губину пришлось среди ночи заняться заготовкой топлива. Чтобы никого не беспокоить, они нарочно отошли подальше, пересекли по глубокому снегу поляну, наломали сучьев и в несколько приемов волоком перетащили их к костру. Вася Губин с подвешенной у груди рукой все время ходил за Тогойкиным, стараясь ему помочь.

Посидев у костра, парни вернулись к своим. Обе девушки стояли у выхода, переминаясь с ноги на ногу. И, хотя они обрадовались Николаю и Васе, Даша, по своему обыкновению, встретила их недовольным ворчанием:

— Вы где это пропадали?

— Мы не пропадали, мы с костром возились.

— А почему так долго?

— Потому что топливо кончилось…

Парни хотели было войти в самолет, но Даша остановила их:

— Постойте немного здесь.

Тут обе девушки выпрыгнули и побежали за самолет, не отрывая глаз от двух снежных могил.

— Боятся, — шепнул Вася.

— Как видно, да, — тоже шепотом ответил Николай. — Не подавай виду, что мы догадываемся. Завтра перенесу подальше…

Парни почему-то отвернулись друг от друга и глубоко вздохнули.

Девушки вернулись, и они все вместе вошли в самолет. А Фокин уже поднял тревогу: «Летит! Слышите, летит!» Когда ему сказали, что никто ничего не слышит, он сначала утих, потом разворчался, почему все здоровые уходят одновременно. Но ни девушки, ни парни не стали пускаться с ним в объяснения.

Тогойкин недолго пробыл в самолете. Надо было возвращаться к костру. Подбросив в огонь сучьев и веток, он сидел, обняв колени, и, видно, вздремнул. Ему почудилось, что где-то неподалеку завел песню пьяный мужик. Хриплый, противный голос то замирал, то снова врывался в тишину. Потом протяжно, один за другим, пьяную песню подхватило множество хриплых голосов. Но вот, словно споткнувшись, оборвалась эта несносная песня, а потом снова возникла, уже громче и еще протяжнее. Да это была и не песня, а скорее плач, причитания. Тоска и обида слышались в этих хриплых голосах, уныние и унижение…

Тогойкин очнулся. Прислушался. Где-то в глуши тайги медленно, тягуче выли волки. Увидели огонь, учуяли запах человека…

Тогойкин сидел и слушал. И в самом деле — вой хищников напоминал хриплое, неслаженное пение пьянчуг, похожее на жалобы и причитания. Все это действовало угнетающе, подавляло и настораживало, но в то же время и пугало.

Тогойкин слушал. Удаляется это проклятое пение. Очевидно, волки, убегая, порой останавливались. И тогда один из них снова начинал завывать. Остальные подхватывали.

Все звери, без исключения, больше всего на свете боятся огня. Поэтому Николай подбросил в костер побольше хвороста. Он никому не станет рассказывать о том, что здесь бродят волки. Если судить по звездам, то полночь уже наступила. Эти твари будут теперь наведываться сюда каждую ночь и так же вот будут плакаться на свою судьбу. А посему нужно, чтобы именно он, Тогойкин, в такие минуты дежурил у костра.

II

Бывает так, что случайного знакомого вы слушаете внимательнее и с бо́льшим интересом, нежели старого друга, которого привыкли понимать с полуслова и уже не ждете от него никаких откровений. Равно как и он от вас. Но стоит вашему новому знакомому уехать, как вы напрочь забываете о нем. Равно как и он о вас. А разлуку с другом вы ощущаете с каждым днем, неделей, месяцем все острее. Вам не хватает щедрости его души, а ведь раньше вы это принимали как должное. Вам важно поделиться с ним своими треволнениями, вам нужно, наконец, именно это самое понимание с полуслова…

Два молодых человека — Николай Тогойкин и Вася Губин, которых свел этот исключительный случай, уже сейчас походили на старых друзей. Может быть, потому, что в беде люди быстрее познают друг друга, быстрее сближаются.

Вася подошел к костру и сел рядышком с Николаем. Надо было вскипятить воду. По ним никак нельзя было сказать, что они ошеломлены или хотя бы взволнованы происшедшим. Что, впрочем, было бы не удивительно для людей, очутившихся в таком бедственном положении. И если бы их сейчас кто-нибудь случайно увидел, то принял бы за охотников, подогревающих себе чай. Ни словом они не обмолвились о случившемся, будто забыли об этом. То один, то другой брал обгоревшую палку, лежащую между ними, и шуровал костер или подбрасывал хворост. Изредка перекидываясь словечком, они больше молчали.

— Как рука? — спросил Николай.

— Рука? Маленько получше, утихла боль.

На востоке мрак постепенно стал рассеиваться. Сначала там едва заметно обозначилось размытое серое пятно. Оно медленно, но неудержимо ширилось и светилось, потом, вроде бы исподволь, стыдливо зарумянилось, и рдеющие отсветы, раздвигая темень небес, превратились вскоре в багряное пламя, полыхающее, словно в кузнечном горне. И вдруг оттуда взметнулись вверх острые слепящие стрелы. Быстро и бесшумно они сдернули все еще висевший над головами двух парней серый шелковый полог ночи. Тайга, только что окружавшая их сплошной угрюмой черной стеной, внезапно обнаружила глубину своих таинственных чащоб, а каждое дерево стало выше и ближе. Однообразная снежная пелена ожила и заиграла вспышками бесчисленных ярких искорок.

— Солнце взошло! — одновременно произнесли оба парня по-русски и по-якутски и еще ближе придвинулись друг к другу.

Неожиданно с веселым щебетом прошумела над ними стая воробьев. Вдруг вся стая резко свернула в сторону, шумно засвистев крохотными крылышками. Сначала птицы, наверно, испугались людей, но потом уже явно из озорства врассыпную взвились прямо к небу, засверкали в солнечных лучах, словно серебряные опилки, и растворились в ярком утреннем свете.

— Ой, что это? Ух, кто такие? — И оба парня в притворном испуге вскочили на ноги.

— Бедовые какие!

— Страшные птицы!

И, глядя друг на друга, Тогойкин и Губин рассмеялись.

III

Бортрадист Александр Попов лежал без сна и думал свою думу.

У медлительного и немногословного человека мысли тревожно и быстро сменяли одна другую.

Самолет сбился с курса. Самолет потерял управление и стал похож на невыезженного коня. Закусив удила и вырвав поводья, он выкидывает на скаку замысловатые курбеты, чтобы сбросить седока. Он бьется, бросается из стороны в сторону, тычется мордой в землю, встает на дыбы.

Второй пилот Черняков, молодой человек с ярким румянцем и рыжими волосами, крепко, словно навеки, вцепился руками в штурвал.

Когда Попов собрался уже радировать о неполадках, первый пилот Тиховаров запретил ему, отрицательно замотав головой, и сменил Чернякова. Как только штурвал оказался в его руках, самолет сразу же вроде бы успокоился, и какое-то время полет продолжался нормально. Тиховаров вскинул свое смуглое лицо и, блеснув тремя передними золотыми зубами, улыбнулся второму пилоту. Но тут самолет словно поперхнулся. Задыхаясь и всхрапывая, он начал снижаться, резко опустив отяжелевший хвост. Тиховаров кивнул Попову — радируй, мол, — а сам не мигая уставился вперед злым взглядом своих широко открытых голубых глаз, при этом изо всей силы стискивая в руках штурвал.

Но Попов не успел. Под ними уже взъерошился дремучий лес. Тиховарова передернуло. Оба летчика переглянулись. Впереди белым пятном мелькнула среди сплошной тайги маленькая полянка, и летчики молча одновременно кивнули, что значило: «Туда!» Тиховаров энергично замотал головой, приказывая всем покинуть кабину. Но никто не двинулся с места.

Глаза командира загорелись гневом, даже поза его выражала возмущение, но повторить приказ он не успел. Раздался оглушительный треск… Одно лишь слово — «Прощай!» — отчетливо запомнил Попов. Но услышал ли он это слово или это был его внутренний голос, он не знает. Так же, как он не знает, сколько времени пролежал без сознания…

Зоркие и точные приборы, указывающие направление, высоту и скорость полета, прославленного во всем мире «дугласа» оказались неисправными, они уснули… Попов мысленно сплюнул. Обычно послушные рукам человека, железные поводья отказали и перестали повиноваться… Попов про себя крепко выругался.

И вот лежат теперь разбитые, изуродованные люди вместе с разбитым, изуродованным металлом… До каких пор они будут так лежать? Кто из них останется в живых, кто и в каких муках умрет?.. Кто знает… Сможет ли он, Александр Попов, когда-нибудь выйти отсюда, поглядеть на тайгу и горы, на небо и землю? Хоть бы бортмеханик Степан Калмыков, ладно бы — раненый, но лежал в сознании. Он бы непременно что-нибудь да посоветовал. В сознании… Может, как раз и настала мучительная пора пожалеть, что ты в сознании? Может, лучше бы сразу провалиться в черную, бездонную пропасть?..

И неожиданно перед ним появился так на него похожий, круглолицый, курносый Петрушка. Вот его ведет за ручку мать. Старенькие штанишки из сарпинки в крапинку сползли. Мать нагибается, чтобы подтянуть их, и ее коротко подстриженные светлые волосы падают ей на глаза.

— Сынок мой!.. Ирочка! — прошептал Попов, задыхаясь от охватившего его волнения.

А ведь прежде он никогда не думал о них с таким умилением. Может быть, даже реже, чем нужно, вспоминал о том, что где-то в подмосковном городке Кунцево живет его Ирина с их четырехлетним Петькой…

Перехватило дыхание, сердце забилось, защекотало в носу, и по лицу Попова, извиваясь, побежала тепленькая струйка, добежала до верхней губы и остановилась. Попов прикрыл ее ладонью. Ладонь стала мокрой, во рту появился вкус соли.

«Вот напасть-то, еще увидят, — подумал он, устыдившись минутной слабости. — Хорошо, что парни у костра…» А какая же из двух девушек подошла к нему? Как ласково и мягко утерла ладонью лицо…

С величайшей осторожностью Попов приоткрыл глаз. Даша. Какое милое лицо у этой молоденькой якутки.

От смущения он хотел скинуть Дашину руку, но вместо этого схватил ее и прижал к щеке.

Девушка оторопела, шевельнула вздрогнувшей от неожиданности рукой, но не отняла ее.

До чего же у нее теплая и маленькая ладошка! И пахнет йодом. Какие тоненькие и слабые пальцы… Откуда же взяться силе в такой вот ручонке? А жизнь взрослых мужчин зависит от этих маленьких рук.

— Товарищ Попов, товарищ Попов… Успокойся, дружок, успокойся, не плачь, прошу тебя, — еле слышно шептала Даша.

Не смысл сказанных слов, совсем нет, а материнская проникновенность, с какой были эти слова произнесены, взволновала Попова. Передвинув маленькую ладошку и прижав ее к губам, Попов беззвучно заплакал, содрогаясь всем телом.

— Успокойся, дружочек, успокойся, милый, — шептала Даша и бережно утирала ему слезы свободной рукой.

Озорной мальчишка пастух, потом грозный партизан гражданской войны, теперь закаленный солдат второй мировой войны, громко хохотавший при неожиданной радости, а в гневе нередко во всю глотку ругавшийся, добродушный и простой в повседневной жизни, — словом, святой и грешный чудо — русский человек Александр Попов лежал и плакал. А Даша — то ли как любящая дочь, то ли как любимая старая мать — нашептывала ему слова утешения.

Если у Попова и были какие грешки, — наверно же он когда-нибудь доводил до слез своим непослушанием мать, а теперь грубостями вызывал досаду друзей — то сейчас он смыл их своими слезами. Он, сержант Попов, чувствовал себя, как верующий после причастия, он успокоился, обрел душевные силы.

— Ну! — сказал он наконец и улыбнулся, отчего загрубелая, как кора старой лиственницы, кожа на его лице покрылась сеткой морщин. — Ну, детка, теперь иди. Спасибо. Да-а, а где же парни? Надо бы повозиться с рацией.

— Товарищ сержант, добился женской жалости, а? — усмехнулся Фокин.

Но его язвительный вопрос остался без ответа.

— Дашенька, друг ты мой! — Катя подошла к подруге и обняла ее, потом быстро опустилась на колени и поцеловала Попова в щеку.

IV

Тогойкин и Губин все подбрасывали хворост в костер, чтобы скорее растаял снег в баке. Надо было вскипятить воду и напоить людей чаем. Ночь они провели молча, редко когда перебрасывались словцом, а с рассветом заметно повеселели и стали разговорчивее. У Васи, наверно, и рука меньше болела, потому что он даже песню затянул. И Николай с явным удовольствием начал ему подпевать:

Я хату покинул,

Пошел воевать,

Чтоб землю в Гренаде

Крестьянам отдать,

Прощайте, родные,

Прощайте, семья!

Гренада, Гренада,

Гренада моя!..

Песня кончилась, и закипела вода. Тогойкин вскочил на ноги, подкинул в костер веток, выхватил из огня бурливший бак и, высоко подняв его, быстро засеменил к своим.

— Пошли, Вася!

В облаке пара парни появились в самолете.

— Вода вскипела!

— Чай готов!

Обе девушки, капитан Иванов и бортрадист Попов были явно чем-то по-хорошему возбуждены.

Парни сначала подумали, что люди обрадовались их приходу. Они поставили бак и огляделись. Капитан Фокин внимательно разглядывал свои ногти и даже не повернулся в их сторону. Не спавший всю ночь Коловоротов наконец уснул, привалившись спиной к стенке и беспомощно опустив голову на грудь. Калмыков прерывисто стонал.

— Что такое? Что случилось? — спросили парни.

— Ничего не случилось! Решительно ничего! — сказала Катя, засияв довольной улыбкой.

И в самом деле — что особенного могло у них случиться? Новостям неоткуда было взяться. Ведь они не выходили всю ночь из самолета. И все-таки они были чем-то обрадованы.

— Вот, готово! — сказал Тогойкин, показывая на бак.

Часть кипятка отлили в большую консервную банку, остудили и умыли всех лежачих. Калмыкова решили раздеть и обтереть всего. Однако и на этот раз девушки не обнаружили на его теле ни ран, ни ссадин, ни даже царапин. Но все тело представляло собой сплошной вздувшийся синяк. В сознание он не приходил, только тяжело и прерывисто дышал, а порой стонал.

Перед чаепитием Тогойкин положил каждому по нескольку сухариков и по куску сахара.

Катя размочила в чае сухари, сделала из них жидкую кашицу и опустилась на колени, чтобы покормить Калмыкова. Она ловко всовывала ему в рот кончик ложки, и он, подержав какое-то время кашицу во рту, все-таки проглатывал ее.

— Ну, ребята, когда поедим и попьем чайку, возьмемся за рацию, может, заставим ее заговорить, — сказал Попов.

Все оживились, и лежачие и ходячие. «А удастся?» — с надеждой думал каждый, поглядывая один на другого.

Только капитан Фокин поморщился, услышав предложение Попова, и с этакой иронической усмешечкой заговорил:

— Заставишь, значит! Что же ты ее в полете не заставлял? А сейчас, значит, заставишь!

— Она работала.

— Работала! А почему же нет самолетов? Почему, я тебя спрашиваю? — Фокин явно издевался над Поповым, нарочно растягивая слова. — Я же у тебя спрашиваю, товарищ сержант!

— Видимо, мы очень далеко отклонились от трассы, ищут, наверное…

— Ах, отклонились? Значит, ищут, мой милый? — продолжал он издевательски вкрадчивым тоном, но, не дождавшись ответа, не на шутку разозлился и заорал: — Я ведь тебя спрашиваю, сержант Попов!

Коловоротов вздрогнул и проснулся. Он медленно выпрямился и стал озираться по сторонам.

— А почему бы и не попытаться, товарищ капитан?

— Попытайся, непременно попытайся! — вставил Тогойкин, помогавший Кате переложить Калмыкова. — Все надо пробовать! Все!

— Молодой человек! Может быть, ты и в самом деле герой из героев среди якутов, — захихикал Фокин, поглядывая на Иванова, словно приглашая и его посмеяться. Потом он смущенно отвел глаза от Иванова и уже безразличным тоном добавил: — Этого я, конечно, не знаю… Но я просил бы тебя не вмешиваться в разговоры военных людей. Мы как-нибудь сами разберемся…

— Хоть я никакой и не герой… А вот на правах члена коллектива… — Тогойкин вдруг смешался и, не договорив, снова склонился над Калмыковым.

Но теперь за него вступилась Катя Соловьева. Спокойные люди тоже иногда не выдерживают. С покрасневшим от гнева лицом она некоторое время молча смотрела на Фокина.

— По-моему… — Катя на миг остановилась, словно обо что-то споткнулась. — Мне кажется, мы все тут одинаковые, все мы просто советские люди!

— Совершенно верно! — поддержала подругу быстрая на язык Даша Сенькина. — Нехорошо как-то, не время сейчас делиться на сословия.

— Правильно! — сказал Вася Губин, осторожно покачивая свою больную руку, словно нянча младенца.

— Так-то оно разумнее будет, — пробормотал Коловоротов, сидевший на полу и тихо поглаживающий обеими руками распухшее колено. — Другое дело, когда доедем каждый до своей работы…

— А мы, военные, всегда остаемся военными! — Фокин опять посмотрел на Иванова, надеясь, что уж с этим-то доводом тот, наверно, согласится. — По-моему, так.

Все невольно ждали, что скажет Иванов.

— По-моему, тоже… — Иванов откашлялся. Он охрип от долгого молчания. — Да, военный — это не только профессия, но и обязанность.

— Вот-вот! — охотно отозвался Фокин, решив, что наконец-то с ним согласились, и, тяжело вздохнув, добавил: — Самая трудная обязанность…

— Военнообязанный, — медленно произнес Иванов. — Профессия и обязанность, — повторил он. — Но ведь самая высокая, самая священная обязанность для всех нас — это… это — быть человеком, советским человеком…

— Политика! — засмеялся Фокин.

— Да, политика, товарищ Фокин! Трудная обязанность, говорите вы. А разве у педагога, у врача легкие обязанности?

— Не учителя побеждают врагов, а военные.

— Военные, которых воспитали учителя. И они, кстати, воюют. Вы слишком часто, капитан Фокин, напоминаете всем, что вы военный. Можно подумать, что вы, став военным, оказали кому-то этим фактом большую любезность или принесли себя в жертву. А сейчас тысячи людей в военной форме погибают, не думая о своих заслугах, без громких слов, без пышных фраз.

— Опять политика! — Фокин страдальчески вздохнул и отвернулся.

— Постарайтесь, товарищи! Авось удастся, — сказал Попов Тогойкину и Губину.

Весь этот день Тогойкин, Губин и едва державшийся на ногах старик Коловоротов провели под открытым небом, пытаясь наладить рацию. Стажер бортмеханика Вася Губин то и дело вбегал в самолет, садился на корточки перед Поповым и что-то показывал ему, о чем-то расспрашивал. Пока Вася консультировался с Поповым, Тогойкин заготовлял топливо для ненасытного костра, — ведь надо было поддерживать огонь круглые сутки.

Оторвавшись от костра, он вместе с Коловоротовым вывинчивал и завинчивал какие-то винтики по указанию Васи. Кончики перочинных ножичков загнулись, притупились, соскальзывали, раня пальцы. К вечеру не осталось у Николая ни одного не перевязанного пальца на левой руке.

— Ежели ты, парень, останешься без руки, мы все пропадем, — сказал Коловоротов, желая отстранить Тогойкина от этого дела.

Он даже пожаловался Попову. А потом понял, что без Тогойкина не обойтись. У самого-то Коловоротова пальцы неподатливые, не могут удержать мелкие винтики, да и глаза туманятся… Недаром, знать, на его плечи падал снег шестидесяти пяти зим…

Так они мучились целый день, и ничего у них не вышло. Когда спустились вечерние сумерки, решили прекратить работу.

Фокин все время лежал, отвернувшись к стене. Но, узнав, что с рацией ничего не получилось, сразу оживился:

— Вот не послушались меня и развлекались ненужным делом.

— А какое дело, по-вашему, нужное? Что нам следовало делать? — обернулся к нему Тогойкин.

— Полегче, герой!.. — усмехнулся Фокин.

Так прошел второй день.

I

Третье утро парни снова встретили у костра.

— Начинает светать! — сказал Тогойкин по-якутски.

— Светает! — по-детски обрадовался Вася Губин, словно только этого и ждал. — Коля, светает!

Голодные, замерзшие, усталые, всю ночь просидевшие у костра, Николай и Вася были удивлены и обрадованы обычным, казалось бы, явлением, как свет зари, как приближающийся восход. Они одновременно вскочили на ноги и начали подбрасывать в костер хворост, хотя он и без того горел хорошо.

— Сейчас ворон прилетит. А немного погодя и те самые воробышки, — объявил Тогойкин.

— Каждый день так будет? — недоверчиво посмотрел на него Вася.

— Каждый день, дружище! — закивал головой Тогойкин и, отчеканивая каждое слово, повторил: — Каждый день, уважаемый товарищ Василий Губин!.. И всегда в одно и то же время! И всегда с одной и той же стороны! Ворон — с запада, птички — с востока!

— Кто знает, ведь тайга простирается так далеко, да и птицы… — сбивчиво начал Вася и вдруг в изумлении умолк, ткнув пальцем на запад: — Смотри!

Оттуда, с запада, над лесом, где небо было все еще сумеречно, замелькали неясные очертания летящего ворона. Почуяв, что его уже заметили, ворон решил показать себя честной и благородной птицей, которой незачем прятаться и таиться. Шумно прочесал он воздух жесткими перьями растопыренных крыльев и мирно забулькал горлом. Но все-таки облетел парней стороной.

— Вот так всегда летят птицы! — с видом знатока сказал Тогойкин и сел, чтобы обстоятельно рассказать другу о повадках пернатых. — Садись-ка, Вася, сюда… Видишь ли, эти птицы всегда…

Вдруг, словно ветерок, нежно зашелестели тоненькие крылышки, с еле уловимым щебетом над парнями замелькала густая и нестройная стая воробьев.

— Ух ты!.. Это кто же такие? — притворяясь, будто очень испугался, Тогойкин замахал над головой руками и съежился.

— Воробьи! Наши воробушки!..

Окутанная морозным туманом природа, густо закуржавевшие деревья и кусты, покрытая толстым снегом мерзлая земля — только на первый взгляд все это кажется неизменным, навсегда заснувшим. Но тот, кто любит жизнь и умеет наблюдать зимний лес, умеет чутко прислушиваться к тому, что вокруг происходит, тот заметит, что каждый день все меняется. И ворон был сегодня не так нагл, как вчера, не носился с карканьем над ними, а осторожно и бесшумно облетел поляну с другой стороны. И воробьи сегодня не шарахнулись от страха в сторону, а, наоборот, будто нарочно, просто из озорства, по-дружески развернулись и пронеслись низко над поляной, мимо парней. Похоже было, что именно они сняли кончиками своих крохотных и быстрых крыльев серый шелковый полог ночи.

Природа проснулась. К восточному краю неба прилепилась едва заметная, тоненькая розоватая полоска. Она начала быстро удлиняться и расширяться.

Парни еще посидели немного, тихо переговариваясь, и побежали к своим.

— Доброе утро, товарищи! — радостно выкрикнули они, заскочив в самолет. И тут же остановились, переминаясь с ноги на ногу. Им, вошедшим с улицы, показалось здесь слишком темно и душно.

— Тише, вы… — зашикала на них Даша, расчесывая свои косы у окошечка. Она раздраженно обернулась к парням, но, увидев их довольные лица, сразу смягчилась: — Ну, доброе утро…

— Потише, пожалуйста, — сказала Катя. Она хлопотала, склонившись над Калмыковым, и, не поднимая головы, тихо ответила: — Доброе утро, ребята…

— Доброе утро! Доброе утро! Доброе утро! — послышались сонные и, пожалуй, недовольные голоса Иванова, Коловоротова и Попова.

Казалось, вместе с парнями в мрак их пещеры ворвались и свежесть раннего утра и неугомонная молодость.

Вначале люди вроде бы и не обрадовались такому внезапному пробуждению, но тут же сердца их потеплели.

— Здравствуйте, орлы! — раздалось громкое приветствие Ивана Васильевича.

— Здравствуйте, ребятки, — приветливо, но озабоченно проговорил Коловоротов. Он хотел подняться и для этого обеими руками мял свое онемевшее колено.

— Добрый день, молодцы! — прогудел Попов.

Фокин лежал отвернувшись и вместо приветствия ехидно спросил:

— Что же доброго, позвольте узнать, вы принесли с собой?

Ему никто не ответил. Фокин повернулся и, злобно поглядывая на ребят, повторил:

— Ну, где ваше добро?

Тогойкин разлил по кружкам остатки кипяченой воды и, прежде чем выйти из самолета с опустевшим баком, подчеркнуто вежливо сказал:

— Доброе солнце взошло, Эдуард Леонтьевич.

— Веселые воробушки прилетели! — бросил Вася Губин и торопливо последовал за другом.

Долго продолжалось молчание. Коловоротов, с трудом передвигаясь, вышел наружу, но вскоре, сильно хромая, вернулся. Девушки пришли с улицы умытые и оживленные. И сразу занялись утренним туалетом своих подопечных.

У Фокина не выходил из ума давешний неудачный разговор. Он понимал всю нелепость своей придирки к столь естественному, обычному приветствию. Но такова уже несчастная особенность болезненно самолюбивых людей. Допустив какую-нибудь бестактность, они настаивают на ней, вместо того чтобы сгладить наступившую из-за этого неловкость. Интеллигентные люди стараются в таких случаях промолчать или перевести разговор на другую тему, чтобы помочь человеку выбраться из нелепого положения, в которое он сам себя поставил. Но увы, такого рода человек не всегда хочет воспользоваться предложенной ему помощью. И, все это сознавая и даже внутренне порицая себя, он будет утверждать, что его не понимают и более того — завидуют ему, а потому и преследуют.

Фокин был именно такой человек. Когда к нему подошла Даша с кружкой воды в руке, он сделал вид, будто только что вспомнил давешний разговор:

— Добрый день, кажется, они сказали… Но что, собственно, доброго принес нам этот день?

— Давайте умываться, — спокойно сказала Даша, явно не желая вступать с Фокиным в спор.

— Или самолет прилетел?

— Не надо, оставьте это, Эдуард Леонтьевич, давайте умываться.

— Нет, я хочу узнать, что именно доброго принесло нам это утро. Ну, скажем, вам лично что-нибудь принесло это утро?

— Конечно, принесло. Ну, хотя бы самих этих ребят. — В голосе Даши появились сердитые нотки. — Вы будете умываться?

— Буду, буду… Я еще не забыл, что по утрам умываются… Но почему я должен радоваться их приходу?

— Меня вот обрадовал их приход!

— Но я ведь не молоденькая девушка и даже не женщина, я…

— Давайте умываться, — нетерпеливо повторила Даша.

— Когда вы доживете до моих лет…

— Если я даже в два раза старше вас буду, — не дала ему договорить Даша, — я всегда буду радоваться каждому новому дню.

— Молодец, Дашенька! — воскликнул Иванов.

Даша хотела было отойти от Фокина, но восклицание Иванова будто остановило ее.

— Нам сказали, что взошло солнце, — поучительно и серьезно заговорил Коловоротов. — Светлое солнце. Я и сам его видел.

— Да-а?.. — с нескрываемой иронией протянул Фокин. — Точно взошло, да? И к тому же светлое, а не темное? Вот это новость! А ты случаем не ошибся? Выйди еще раз, посмотри хорошенько.

— И воробьи пролетели, сказали нам. — Голос Попова звучал поистине грозно. — Чем это не новость?

— Сержант! — Но тут Фокин увидел, что Даша отходит от него, и сразу забыл о Попове. — А вы разве не будете меня умывать?

Даша умыла его, но, боясь, что она сейчас отойдет, Фокин торопливо заговорил:

— Дарья, вы надеетесь прожить вдвое дольше меня? А я, признаться, думал, что никому из нас не прибавиться ни годочка.

— Почему? — удивилась Даша.

— Даша, иди сюда! — скомандовала Катя. — Хватит, надо прекратить этот разговор. — И с глубокой печалью в голосе она сказала Фокину: — Нехороший вы человек, Эдуард Леонтьевич.

— Я не очень нуждаюсь в вашей оценке! Да и не вам меня судить.

— Я присоединяюсь к мнению товарищей, — сказал Иван Васильевич, стараясь быть как можно спокойнее.

— Я тоже…

— Сержант!

— Нехороший вы человек, вас прямо тянет ко всему недоброму, и мысли у вас недобрые… — Даша даже начала заикаться от волнения. — Вы нехороший человек, и предчувствия у вас нехорошие!

— А я и не стараюсь казаться вам хорошим… Нет у меня такого желания.

С усилием держа на весу бак, клубящийся белым горячим паром, вошел Тогойкин, ловко поставил свою ношу, вытер рукавом пот со лба, сорвал сползшую на затылок шапку и начал ею обмахиваться.

— Иван Васильевич! — сказал он. — После чая мне надо бы сходить посмотреть местность.

— Да? А надолго? Может, с Васей вместе пойдете, чтоб веселее было?

— Васе уходить нельзя. На него костер остается, да и здесь он чем-нибудь поможет. Я часа на два всего…

II

Николай Тогойкин пробирался между молоденькими лиственницами, покрытыми снегом, и вдруг остановился как вкопанный. Следы, человеческие следы, люди тут утоптали снег… Вот тоже обрадовался! Ведь он стоит на том самом месте, где они спасали Иванова. Вон они, эти деревья. Ой, до чего высоко он висел! Как только он жив остался!

И Тогойкину показалось, будто он явственно видит, как вылетел Иванов из разбившегося самолета. У него даже в ушах зашумело и на какой-то миг закружилась голова. Он покачнулся и уперся рукой в кучу валежника. На него посыпалась снежная кухта. Тогойкин поднял голову и увидел висевшую на дереве веревку. Э-э, да это та самая веревка, которой они оттягивали дерево, спасая Иванова!.. Николай принялся очищать от снега валежник и развязывать узел. Почему-то ему очень захотелось немедленно отвязать эту забытую веревку, которая им так тогда помогла, и показать ее всем. Оказалось, это совсем не просто, уж очень крепко затянулся узел.

И еще ему захотелось увидеть сейчас, немедленно Иванова, чтобы удостовериться, что он действительно жив, что он слышит, видит, говорит… И еще Николай испытывал необыкновенную потребность сказать Даше и Кате, этим чудесным девушкам, самые ласковые на свете слова, да и вообще всем, всем своим новым товарищам ему нужно было сейчас сказать что-то теплое, доброе, бодрящее.

Он уже повернул было обратно, но тут же остановился в нерешительности. А что же он все-таки им скажет? Он прибежит и скажет: «Приветствую вас, товарищи! Все мы будем спасены!» Нет, этого делать нельзя. Даже невиннейшее «с добрым утром» было встречено недовольством Фокина. А если тихо войти и спросить у Иванова: «В какую сторону мне идти?» Нет, это тоже не годится. Что может подсказать лежачий человек? Ну, а если зайти с таким видом, будто еще никуда не уходил, и спокойно спросить: «Катя и Даша или хотя бы вы, мужчины, Вася и Семен Ильич, не пойдете ли со мной?» Нет, это просто глупо. Ведь он сам отказался от провожатых. Да и действительно, у всех, кто двигается, полно забот. И вообще, людям покажется, что он боится идти один…

Вот если бы он не размышляя вернулся, могло бы все получиться как нельзя лучше. А теперь, когда он столько времени потратил, взвешивая все «за» и «против», нагромоздилось столько препятствий, что стало ясно — возвращаться не надо, нельзя…

Он побрел по снежной целине, взяв направление в ту сторону, откуда летел их самолет. Прошел немного, обернулся назад. Сквозь деревья виднелся дым костра. Временами он редел, потом снова становился гуще и устремлялся вверх. Очевидно, Вася подбрасывал хворост. Почему-то захотелось увидеть не только дым, но и самый костер. Он свернул в сторону просвета, мелькавшего между лиственницами, и вышел на северный край поляны. Попытался взобраться на сугроб, наметенный ветром у опушки леса, но провалился по самые подмышки. Это не остановило его. Зачерпнув в валенки снегу, он хотя и с трудом, но все-таки взобрался на сугроб. Вершина была настолько отшлифованной, что напоминала дно перевернутой фарфоровой тарелки, даже следа от валенка не оставалось на ней.

Как он и предполагал, фигура Васи Губина маячила около костра. Тогойкину захотелось крикнуть, и он вдохнул полную грудь холодного воздуха, но раздумал и с шумом, медленно выдохнул. Если издали послышится крик, усиленный и отраженный эхом, люди в самолете разволнуются, сначала обрадуются, потом огорчатся.

Тогойкин все стоял и смотрел. Один раз Вася повернулся в его сторону, он помахал ему шапкой, но тот не видел. Постояв еще немного, он сбежал вниз, нарвал сухой травы с кочек, отряхнул ее от снега и снова взобрался на сугроб. Потом сел, снял валенки, вытряхнул из них снег, перемотал портянки и обулся. А сорванную с кочек траву свернул жгутом и сунул за голенища.

Вдруг он увидел, что Вася стоит с поднятой в руке палкой и пристально смотрит на него. Вытянулся во весь свой немалый рост и смотрит. Его поза, весь его облик выражали крайнее изумление.

Тогойкин вскочил на ноги и помахал ему шапкой, Вася еще больше вытянулся, подскочил несколько раз и, помахав в ответ рукавицей, занялся своим делом. Тогойкин побежал по гребню сугроба, затем прыгнул в сторону и перемахнул через рыхлый снег, чтобы опять не провалиться.

Оказывается, за поляной протекала, а теперь, естественно, замерзла извилистая, узенькая речушка, сплошь заросшая ерником и редкими тоненькими березками. Обильные осенние снега, задерживаясь на высоких травах береговых кочек и на зыбких зарослях мышиного горошка, смерзлись здесь, не дойдя до земли. Тепло непромерзшей почвы сохранилось под таким настилом. Образовавшийся там иней застыл ниточками сверкающего бисера. Сплетаясь между собой, они создавали причудливый узор, в котором глаз различал и стройные башенки и легкие своды.

Хорошо тут ходить на лыжах. Пешего человека такой снег не держит, проваливается под ногами целыми пластами, набиваясь в обувь.

Тогойкин хотел было пойти вдоль речушки, но тут же провалился. Да, хорошо бы, конечно, иметь лыжи! Но и думать не следует о том, чего нет и быть не может.

То и дело выкарабкиваясь из сугробов, он вышел на середину речки и стал отряхиваться. Чуть ли не из-под его ног выпорхнуло несколько куропаток. Тогойкин завертелся на месте и привычным жестом потянулся за ружьем, которого у него не было. Если бы не черные клювики да еще несколько черных перышек на хвосте, можно было бы подумать, что это не куропатки, а комья снега взметнулись вверх.

Своими короткими мохнатыми ножками, будто обутыми в меховые унты, птицы истоптали снег между кустиками ерника и вокруг стволов березок. Ух и большие же следы у этих птиц, пожалуй, больше, чем у глухарей.

В некоторых местах они протоптали глубокие стежки-дорожки. Неплохо было бы поставить на них петли. Тогойкин на ходу пошарил у себя в карманах, но ничего подходящего для этой цели не нашел.

И тем не менее настроение у него после этого сразу улучшилось. «Суп из меня мисками, мозг из меня ложками», — зашептал он на ходу шуточную песенку про хвастливую куропатку, слышанную им еще в детстве. Несколько раз ему встретились следы колонка и белок тоже. Вон как шустро они перебегали через речушку.

В зарослях ивняка, на краю противоположного берега, минувшей ночью жировали два зайца. У одного из них следы маленькие, ножки навыворот, — таких зайчишек насмешливо называют хозяевами ерника.

Когда Тогойкин вышел на высокий взгорок, где росли редкие могучие лиственницы, он сразу увидел, что здесь недавно пробежал громадный горностай, тащивший волоком мышь. Вон какие широкие прыжки у этого самца!

А вот лиса. Словно бусы, нанизанные на нитку, такие четкие, ровные, легкие следы оставила эта распрекрасная щеголиха в своем драгоценном меховом наряде. Тогойкин ткнул в след указательным пальцем. Донышко лисьего следа не замерзло, не превратилось в ледышку, — значит, лиса пробежала прошлой ночью.

Дальше его путь лежал по таежному лесу. Тут должно быть в изобилии оленьего мха, брусники и черной смородины. Тогойкин разгреб ногами снег. И в самом деле много мерзлой брусники. Собрал горстку и поел.

Вскоре он пересек лес и остановился у самого края котловины.

Склоны этой котловины были прорезаны то здесь, то там распадками и оврагами, уходящими куда-то в глубь тайги и не похожими один на другой. Вон ту широкую балку на юго-востоке заполнила густая-густая толпа приземистых сосенок, напоминающих коренастеньких колхозных молодух, спешащих на полевые работы. Прямо перед глазами с востока к котловине примыкал лог, поросший красноватым тальником. На севере виднелась лощина, отмеченная посредине чередой лиственниц, узкая полоска которых изгибалась, словно грива у норовистого рысака. А на юго-западе сквозь туманную дымку и густые заросли ивняка проступали кочковатые берега крутого оврага.

Если человек побывал когда-нибудь в этих местах, он наверняка не преминул окрестить и самую котловину и каждую из примыкающих к ней падей, одну назвав Еловой, другую Каменной, третью Лисичкиной или как-нибудь еще в этом роде.

Открывающиеся отсюда склоны радовали глаз разнообразием растительности. На обрывистых взгорках, мысом нависших над долиной, гордо возвышались могучие лиственницы, под ними полосами ярусов расположились осины и березы, потом заросли тальника и боярышника, а еще ниже ивняк и кудрявый багульник перемежались стайками нежных березок, словно удивившихся чему-то и замерзших на бегу.

На дне ложбины глаз угадывал скрытые под снежным покровом озера и водоемы, обрамленные бахромой кустов.

Да, видно, здесь давно, а может, и никогда не ступала нога человека. Иначе остались бы хоть какие-нибудь следы. Безлюдный край, чутко прислушивающийся и настороженно застывший в ожидании, — придет человек и увидит, как красиво вокруг. Даже сейчас красиво, а как должно быть здесь летом! И вся эта красота пропадает впустую. Некому ею любоваться.

Время, наверно, уже приближалось к полудню. Тогойкин прикинул в уме пройденное расстояние, и получилось не больно-то много — километров пять, от силы шесть. В час по полтора километра! Ну и темпы! Эх, были бы лыжи!..

Тогойкин снова хотел отбросить эту несбыточную, а потому и никчемную мечту, но не так-то легко было от нее отвязаться.

Он проголодался, устал. Надо возвращаться, хотя и стыдно будет объявить людям, что за целый день он прошел всего пять километров. И все-таки надо идти!

Тогойкин уже не надеялся увидеть здесь следы людей, услышать голос человека, скрип полозьев, топот копыт. Нет, на это он не надеялся. Но тем не менее он решил пройти еще немного вперед и вернуться к своим с другой стороны.

По верху ложбины снег не такой глубокий, всего до половины голенища. Зато под крутыми склонами и на опушках леса наметены большие сугробы. Самая грива, постоянно обдуваемая ветром, покрывается прочным настом, но заветренная сторона обычно так и остается сыпучей, она вся состоит из снежных кристалликов.

Такие вещи Тогойкин знал, конечно, с самого детства.

Потом, когда стал старше, он не то что забыл об этом, но просто не вспоминал. А теперь, попав в затруднительное положение, пришлось вспомнить все эти подробности. Нет, говорят, худа без добра. Но в чем же добрая сторона этой беды, этого худа, в которое они попали? От такого худа добра ждать не приходится.

Сухарей хватит на несколько дней. Если экономить, то можно растянуть дней на пять, ну, максимум на шесть. А дальше что? Даже подумать страшно! И ведь все только об этом думают, хотя никто вслух и не говорит. Сегодня утром Иван Васильевич и Коловоротов съели по одному сухарику и сделали вид, что очень сытно поели и больше не могут.

Только вот один Эдуард Леонтьевич считает, что он тяжелее всех ранен и страдает больше других. Да, разные бывают люди… Ладно, пусть его…

Был бы хоть топор или ружье… Да, ружье. Можно было бы поохотиться. И с топором не пропадешь! Можно отколоть от лиственницы прочную и гибкую мелкослойную сторону и сделать лыжи, ну хоть подобие.

Эх, были бы лыжи!..

Если целый день, с утра до вечера, идти и идти все в одном направлении, — на лыжах, конечно, — то неужели не набредешь на следы человека, на тропки, по которым бродили табуны лошадей или домашние олени?

Неужели до бесконечности простирается этот ослепительно-белый покров снега? Правда, обычно говорят так: юг — значит, до верховьев великой Лены, север — до тундры Ледовитого океана. На тысячи километров простирается бескрайняя тайга. И все-таки, если целый день, не останавливаясь, идти на лыжах, неужели никуда не придешь? К востоку, например, разве не дойдешь до берегов Лены? К западу — разве не выйдешь к реке Вилюй?

Да где же они, эти лыжи?.. О, лыжи, лыжи! До чего они бывают необходимы!

Ну, а если выйти на проезжую дорогу и лечь, просто лечь поперек дороги, неужели кто-нибудь когда-нибудь не подойдет?

А вдруг наткнутся на тебя, да поздно, когда ты уже совершенно обессилел, замерз, не можешь даже языком ворочать? Подбегут, поднимут, начнут отогревать, теребить, спрашивать, а ты…

Тогойкин вздрогнул, будто его окатили холодной водой, и остановился. Или увезут в больницу, промучаются несколько дней, приводя в сознание, и окажется — опоздали, поздно… Ушел, чтобы спасать людей, а спасся сам… Нет, уж лучше совсем не приходить в сознание…

Но почему ему в голову лезут только дурные мысли? Кого он этим пугает или кого успокаивает? Тогойкин так рассердился, что даже заворчал:

— Ты это брось, ты мне дурное в голову не вбивай. Ты мне лучше подскажи какой-нибудь хороший ход, а не можешь — так убирайся вон! Прочь!..

Ему вдруг стало не по себе оттого, что он один. Захотелось поскорее вернуться. Несколько раз он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Оказывается, солнце уже направилось к западу. Сейчас, пожалуй, часа два или немного больше. В это время в Якутске слушают последние известия. Как-то сейчас дела на фронте?.. Все люди борются и воюют за счастье, за жизнь. А он здесь, у себя, в родной тайге, не может ни в чем разобраться, даже в собственных мыслях. Что же это такое, уж не начинает ли он бредить? Право, стыдно! Наверное, их ищут, ищут… И конечно, не найдут. И прекратят поиски. Пути спасения обязательно должны найти они сами, только они! А что значит они? Кто это они? Он… Он должен найти! Он один остался невредим, он — якут, мужчина! Он отвечает.

Часа через четыре начнет смеркаться. Надо торопиться. Надо поскорее добраться до своих. Надо посоветоваться сначала с одним Иваном Васильевичем. Тихонько, чтобы никто не слышал, он спросит Иванова: не пойти ли ему на поиски людей?

Тогойкин оглянулся назад: а не вернуться ли по своим же следам? Нет. Может, перейти в тот длинный узкий лес, что темнеет впереди? Нет.

Так вот, решая, куда идти, он увидел за ложбинкой вереницу кудрявых верхушек ив, убегающих в глубь леса.

Это же начинается их овраг! Тогойкин обрадовался и так заторопился к кудрявым ивам, будто именно там он мог найти свое счастье.

Чем быстрее шагал он, тем, казалось, дальше убегали от него ивы, и их покрытые инеем кудрявые макушки все задорнее вздрагивали на ходу.

«Они и впрямь убегут, надо поскорее их догнать и шагать с ними в ногу!» — весело подумал Тогойкин, и почему-то сразу прибавилось силы, и ноги стали удивительно легкими, и снег менее глубоким и более податливым.

Он порядком разгорячился, даже вспотел, и вскоре пришел к ивам. Они росли по обе стороны крутого оврага, по дну которого, очевидно, бежал ручей. Деревья склонились друг к другу, кроны их сомкнулись, образовав сводчатую галерею. Где-то далеко она упиралась в лесной массив. И там узкое русло ручья переходило в широкую падь, заросшую тальником.

Тогойкин сбежал вниз и легко зашагал вдоль ручья, замерзшего под сенью галереи. Весь зимний снег лежал на сомкнутых вверху кронах ивняка, и внутри, в галерее, было тихо, спокойно и сумеречно. Здесь его валенки проваливались, оставляя темные следы на покрытой инеем почве.

Через какое-то время Тогойкин оглянулся. Белым пятном на значительном расстоянии виднелось отверстие, в которое он вошел. А впереди становилось все темнее. Не может такого быть, чтобы он не выбрался наружу! И Николай пустился бежать. Он пробежал совсем немного, как вдруг где-то поблизости захлопали легкие крылья, послышался свист встревоженных рябчиков и в неясном, сумеречном полусвете замелькали птицы. Тогойкин замахал руками и завертелся волчком, пытаясь поймать хоть одну. Он бросился за ними. Но стоило ему забежать за поворот, как вдруг его ослепил свет. Вот куда вылетела, трепеща крыльями, вся стая. Он посмотрел ей вслед, и тут над ним промелькнул еще один запоздавший рябчик. Тогойкин подскочил, взмахнув руками, но чуть-чуть промахнулся. Не поймал птицу. Немного пригнувшись, он выскочил из сумеречной галереи и, зажмурившись, остановился, пораженный небывалой красотой.

Здесь выстроилась целая группа громадных елей. Их вечнозеленые ветви, посеребренные инеем, мерно покачивались, и с них время от времени, шурша, сползали снежные пласты. Как бы провожая уходящую через темный лесной массив тальниковую падь, степенно собрались тут эти громадные ели. А их многочисленное потомство, маленькие елочки, одетые в белые песцовые шубки, забежали было вперед, но в нерешительности остановились чуть поодаль. Только по острым верхушкам и опущенным под тяжестью снега гибким ветвям можно было узнать, что это елочки.

Казалось, что из галереи повеяло теплом.

Косые лучи заходящего солнца разукрасили белые одежды природы вспышками многоцветных сияний. Пушистый иней переливался на деревьях, на кустах, на кочках мириадами острых искорок и сверкающих звездочек, а солнечные блики, перебегая среди ветвей, создавали причудливый световой узор, то и дело выхватывая из тени слепящие сосульки и радужные снежные подвески. До чего удивительна эта красота, созданная нежными и искусными пальцами природы! Вот откуда, наверно, сверкающие великолепием дворцы, так бесподобно воспетые в якутском олонхо и в сказках!

А если, вглядываясь в даль, медленно поворачиваться, то в этой необъятной шири природы ты найдешь великое множество искусно изваянных фигур, скульптурные изображения, силуэты людей, животных, зверей, птиц. Среди елочек, окруженных зарослями низенького тальника и многолистных трав, ты увидишь их в самых неожиданных позах — белоснежных песцов, юрких горностаев и чутких зайцев. Одни, крепко сжавшись, припали к земле, другие настороженно сидят, к чему-то прислушиваясь, третьи вытянулись в прыжке. А вон стоит на задних лапах белая медведица с двумя медвежатами, она что-то протягивает своим малышам. А вон там, в самой гуще молодой поросли, по краям широкой пади, собралось великое множество птиц: куропатки, тетерки, крикливые журавли, жеманные лебеди, вихлястые чайки — все собрались там.

А пониже, на опушках с гривастыми кочками, молоденькими березками, ерниками и тонкими тальниками, среди трав и кустиков сверкают серебряной чешуей и снуют вверх и вниз линьки, сиги и нельмы! Силуэты далеких сугробов создают такое впечатление, будто там, на равнине, скачут, прыгают, мчатся кони, олени, косули! Несется на лихих тройках пышный свадебный поезд, скользят на лыжах ребятишки, и величаво застыли у дороги старики в белых дохах, глядящие на них.

На фоне беззвучного прибоя этого ослепительно белоснежного моря, где не сразу отличишь волны сугробов от леса, землю от неба, особенно явственно, особенно выразительно темнеют четкие тени ветвей и листьев, трав и деревьев. И все это прикрыто тончайшим, легким кружевом и тихо колышется, сверкая и ярко сияя, вспыхивая и угасая в косых лучах вечернего солнца.

О, как здесь вольготно, как красиво, как много простора!

Плохо одно — что видит все это один он, Тогойкин. Вот бы нарезать по небольшому кусочку, ну хотя бы по одному гектару, земли и перевезти эти драгоценные лоскуты в города и раскинуть их на главных площадях!

Или привезти сюда художников кисти, слова и звука, чтобы они поведали людям о земной красе в своих картинах и стихах, в песнях и рассказах. И распространить бы по всем институтам, школам, детсадам городов и деревень те чудесные картины, сердечные книги, замечательные мелодии, чтобы воспитать в людях смолоду чувство прекрасного! Чтобы возбудить в их сердцах и умах любовь к родной природе, научить их испытывать радость от великого счастья жить!

Тогда бы, пожалуй, и в отчетах и в речах не было бы жалоб на суровую природу. А то ведь непременно услышишь или прочтешь: «Несмотря на суровый якутский климат…»

И вообще, почему это мы из четырех времен года приветствуем только одно благодатное лето, а все остальное время клянем, непременно называя зиму жестокой?

Когда жизнь полна лишений, зима — проклятие. Это правда. Но вот кончится война, — а что мы идем к победе, ясно даже нашим врагам, — совершенно иное станет отношение к жизни, к нашей снежной зиме, к ее величавой красе.

Тогойкин думал так или примерно так, оглядывая снежные дали. И вдруг будто кто-то сказал ему: «Довольно!» — и задернул занавес. Все покрылось туманным маревом, погасли бесчисленные искрящиеся звездочки, сливавшие воедино небо и землю, исчезли затейливые кружева на ветвях — все потонуло в однообразной белизне и растворилось в ней…

«Фу-ты! Пришел, называется, пораньше!» — досадуя на самого себя, подумал Тогойкин, но продолжал стоять, надеясь, что все снова оживет и засверкает.

Если бы ярко сиявшее солнце не укрылось туманным маревом, то он, пожалуй, так и стоял бы неизвестно сколько, потеряв ощущение времени. Хоть и недолго, а все-таки он побывал в царстве сказки, в царстве красоты.

Ощущая себя одновременно и сыном, и творцом, и хозяином всего этого несказанного богатства, он зашагал между устремленными к небесам стройными елями. И когда в густых ветвях этих могучих деревьев с разных сторон переливисто засвистели рябчики, он не останавливаясь высоко поднял руку и сказал:

— Сидите, плутишки!..

Он шел по западному краю оврага, заросшего багульником, кустарником, иван-чаем и прочей жесткой растительностью, как щеки небритого пожилого мужчины зарастают щетиной. Он шел по узкой полосе чистого целика между лесом и кочкарником, порой проваливаясь в сугробах, а порой легко и свободно шагая по затвердевшему насту.

Подул сильный ветер. Сгустились облака.

«Положить бы записку за пазуху, — вдруг мелькнула у Тогойкина мысль. — Какую записку? Зачем? Кому? О чем?»

Он шел довольно долго, будто забывшись и не раздумывая, куда и зачем идет. И вдруг остановился, словно его кто-то окликнул.

В стороне от него по опушке леса была прочерчена длинная извилистая линия. Что за след? Он резко свернул туда, подавшись вперед и все ускоряя шаг, и по мере того как он приближался, тонкая линия на снегу все расширялась и принимала иные очертания. Сначала это была сплошная линия на снегу, вроде лыжного следа. Затем она стала прерываться и тянулась уже пунктиром. Пешие люди? Табун с вожаком? Спотыкаясь о кочки, Тогойкин подбежал к следу и стал внимательно разглядывать его. Кто же это? Вот тут эти самые, непонятно кто, глубоко увязая в снегу и бороздя его грудью, протащились вперед. Косули? Они!

Дойдя до твердого наста, Тогойкин потерял след. Нет, это не косули! Острые края копыт косуль непременно оставили бы тут царапины. И кроме того, когда косуля спокойна, она всегда обходит наст, так как боится поранить ногу об острую корку снега. Тогойкин потрогал следы руками. Слегка подмерзли, но не заледенели. Значит, они здесь были прошлой ночью! Он вскочил на сугроб, но за сугробом следа не было. Видимо, косули, если это были все-таки они, прошли вдоль опушки леса. Наведаться бы сюда завтра, хотя сегодня ночью, наверно, будет снегопад. Может быть, даже метель. Что же делать?

Теряясь в догадках, он пошел, внимательно глядя под ноги, по гребню затвердевшего наста. Что тут был не человек и не лошадь — это ясно. А не олень ли? Но кто же выгоняет оленей в такую дальнюю таежную глухомань? Тогойкин поднял какой-то комочек, трепетавший на снегу, и тут же брезгливо отбросил его в сторону. Это оказалась шерсть, длинная и мягкая. Подхваченная ветерком, она плавно улетела. Однако, бросив находку, он тотчас пожалел об этом. Но вон еще клок такой же серой шерсти, примерзший темной остью к твердой поверхности сугроба. Тогойкин вздрогнул. Это волчья шерсть! Да, здесь они останавливались. Валялись на затвердевшем снегу. Грызлись. Играли, точа свои когти. Царапали плотный наст.

Напуганный своим открытием, Тогойкин заторопился. Судя по следам когтей, волков тут было много; серые разбойники шли по направлению к широкой ложбине. Каждую ночь они, голодные и злые, бродят по лесу, порой останавливаясь, чтобы повыть. Так они жалуются на свою горькую хищническую жизнь…

Тогойкин брел по следам волков, но в обратном направлении. Они, оказывается, шли гуськом, глубоко бороздя грудью и животом целину мягкого снега. Вожаку, конечно, было труднее всего, остальные как-никак двигались по проторенному пути. И человеку тоже полегче идти по такой вот тропке.

Наступал вечер, стало быстро смеркаться. На западе появился неясный отсвет потухающий зари. Хоть была бы сегодня лунная ночь. Свет колеблется и переливается только понизу, там, где отсвечивает снежный покров. Ветер немного утих, но зато, медленно кружась в воздухе, начали падать хлопья снега.

Хищники прошли минувшей ночью. Тогойкин не слыхал, чтобы волки нападали на человека. Все зверье боится огня! Наверно, эти негодяи, бродя вверх и вниз вдоль ложбины, воют, чуя вблизи человека и опасаясь его огня.

Хоть и знает Тогойкин, что волки боятся огня, хоть и не слышал он, чтобы они нападали на человека, а все-таки он оробел, стал озираться по сторонам, оглядываться назад. Захотелось поскорее добраться до своих. Он ускорил шаг. Потом отломил засохшую, тонкую лиственницу, сломал ее ногой пополам, ту часть, что полегче, выбросил, а со второй пошел дальше по волчьей тропе. Так он обрел оружие и посох, защиту и опору.

Вот тут волки останавливались и постояли, повернулись все в одну сторону, поперек собственных следов. Один отстал, походил вокруг покосившегося соснового пенька и, словно чего-то испугавшись, широкими прыжками вернулся к стае.

«Волчий след особенно заметен в прыжках», — говаривал ему отец, старый охотник. И в самом деле так. Этот след отличался какими-то резкими, рваными очертаниями. Зверь кидался, широко растопырив когти и разрывая ими снег. Следы напоминали его неровные страшные зубы…

Сделав еще несколько шагов, Тогойкин остановился. А почему хищник свернул к этому пню? И почему опрометью бросился от него назад? Да откуда здесь, по-видимому на замерзшем болоте, — уж слишком ровное и чистое место, — взялось дерево? Одно-единственное дерево. Кто же мог его так ровненько спилить?..

Ох как неохотно Тогойкин снова подошел к пню и толкнул его ногой! Пень вывернулся, а человек отпрянул назад. Бочонок!.. Да, перед ним лежал маленький дубовый бочонок с тонкими железными обручами. Тогойкин растерянно затоптался на месте, затем, словно боясь упустить находку, быстро схватил бочонок в объятия, выскочил на тропку и, поставив его торчком, стал внимательно оглядывать.

Бочонок масла, о котором так горевал Фокин! Какая удача.

Николай был настолько обрадован, что у него бешено заколотилось сердце. Даже пот прошиб его. Крепко обхватив бочонок, он, спотыкаясь, устремился быстрыми шагами вперед.

На ходу он почувствовал слабый запах бензина и рассмеялся.

— Несчастный зверь! Вот чего он так испугался, вот почему бросился бежать! — сказал Тогойкин вслух.

Палка, которую он считал и опорой и оружием, теперь мешала ему. Сначала он сунул ее под мышку, потом воткнул в снег. Круглый и гладкий, тяжелый бочонок он сначала прижал к груди, затем нес его под мышками, меняя руки, закидывал на плечо, ставил на голову, а когда шел по насту, катил перед собой. Он шел быстро, переходя на бег, проваливаясь и падая; он так радовался этому бочонку, что не чувствовал ни усталости, ни времени, ни расстояния. Одна мысль завладела им — поскорей добраться до своих. Он чувствовал себя сильным и легким, радость несла его вперед. Со стороны могло показаться, что он просто играет бочонком или жонглирует, перекидывая его с руки на руку, на плечо, на голову…

«А не положить ли записку за пазуху?..» Но что за записка все время вертится у него в голове?

Сумерки сгущались все больше. Ветер начал усиливаться. Густо валил рыхлый, мокрый снег. Грудь, колени и рукавицы покрылись корочкой льда. Тогойкин часто вытирал пот с лица, часто стряхивал с себя снег. А сам все шел и шел. Он чувствовал легкое головокружение, теплое жжение в желудке, а временами, кажется, засыпал на ходу всего на какие-то доли секунды. Ох как хотелось согнуть колени и присесть! Но если уж он присядет, то непременно захочется лечь. А стоит хоть на минуту прилечь, подняться он уже не сможет.

Может быть, оставить бочонок под каким-нибудь деревом или кустиком и прийти за ним утром? Один раз он даже поставил его под приметной лиственницей, но, сделав несколько шагов, вернулся за ним. А вдруг он забудет это дерево, а вдруг так случится, что он не сможет завтра прийти, а вдруг вернутся голодные волки. Нет, ни за что!

Когда наступила ночная тьма, бочонок, будто нарочно, все время норовил выскользнуть из рук. А уж коли выскальзывал, проваливался в сугробы, а иногда закатывался за какую-нибудь кочку или под кустик, словно желал во что бы то ни стало спрятаться от него. Тогойкин, конечно, в душе посмеивался над собой, понимая, что не может тут быть злого умысла. Но все-таки очень боялся потерять свою находку. И когда останавливался, чтобы смочить пересохшее горло горстью снега, то крепко прижимал к себе бочонок свободной рукой.

Николай не заметил, как пересек узкую полосу леса и вышел на край своей полянки. Провалившись в рыхлый снег, наметенный ветром на опушке леса, он упал на четвереньки и, даже не пытаясь подняться, начал перекатывать бочонок по снегу и, подтягиваясь за ним, выполз на вершину сугроба. Увидев отсюда сквозь густо падавший снег огонь костра, Николай решил передохнуть и уселся на бочонок.

Всякий человек знает, что в темноте огонь костра кажется и ярче и ближе и выше, нежели на самом деле. Пламя далеко отбрасывало темноту, обнажая чистую белизну снега и смутно освещая стену леса. Вася, став неправдоподобно высоким при свете костра, возился у огня, но все время оглядывался по сторонам и настороженно к чему-то прислушивался.

— Вася! Губин! — крикнул Тогойкин.

Но это был не крик, а шепот. Вася не мог его услышать. Тогда он напрягся и изо всех сил крикнул еще раз и не узнал собственного голоса. Будто кто-то другой глухо и слабо звал Васю издалека. Это не на шутку испугало Николая, он хотел вскочить на ноги, но вдруг пошатнулся, а бочонок, сорвавшись, ударил его по ноге и, подскакивая, покатился по склону сугроба. Издавая какое-то бессмысленное мычание, Тогойкин хотел перехватить бочонок, но, промахнувшись, забарахтался в снегу, скатываясь кубарем с сугроба. Он поднялся и забегал из стороны в сторону, спотыкаясь об кочки. Наконец он остановился, чтобы собраться с мыслями, и тут-то увидел свой бочонок, наполовину зарывшийся в снег. Он выхватил его обеими руками и закинул на плечо.

Держа путь прямо на весело пылавший костер, Тогойкин пошел через поляну. А пламя взлетало кверху, металось, билось, временами покачивалось из стороны в сторону, то приближалось к нему, дыша в лицо светом и теплом, то постепенно удалялось, уменьшалось, становилось туманнее и бледнее. Как же это костер может переходить с места на место?! Не начинает ли он бредить? Да, несомненно, мысли путаются у него в голове. Это от радости, от костра, оттого, что близко свои… Нет, нет, нельзя, чтобы мысли путались, надо скорее выбираться на свет и… И тогда можно повалиться и не вставать. Положить бы записку за пазуху!.. Опять! Опять эта записка… Какая еще записка? И тут ясно и четко развернулась в его сознании та самая мысль, которая сегодня целый день неотступно преследовала его. Записка. В ней должно быть рассказано о катастрофе! Надо подробно описать местность и объяснить, что погибают девять человек. Положить эту записку за пазуху и идти, идти, выбраться на проезжую дорогу и повалиться поперек нее.

Вот, оказывается, о какой записке мучительно думал он целый день!

Костер значительно приблизился. Вася все еще хлопотал у огня. Тогойкин хотел крикнуть, но воздержался. Чтобы крикнуть, он должен остановиться, а как только остановится — упадет, а упадет — уже не встанет…

Вдруг рассыпчатый снег под ним покачнулся, словно зыбкая болотная трясина. Он чуть было не выпустил бочонок, который прижимал к груди, как ребенка. И тут он опомнился, пришел в себя.

Он обязательно должен выйти на дорогу! Нельзя падать, не добравшись до костра или до дороги. До какой дороги? Нет здесь никакой дороги! Только до костра, только до костра! Как в плохих рассказах, в которых черт знает что происходит, а кончается благополучно. А в жизни-то, видно, все посложнее!..

И вдруг его взяла досада, и он даже начал вслух возмущаться и сердиться на самого себя:

— Хорошо бы лыжи! А не хочешь ли, скажем, машину или вездеход, а еще лучше аэросани! Как бы здорово было на аэросанях вырваться на дорогу и так это театрально повалиться… Подумай о таких же, как ты, парнях, которые идут в разведку. Да что парни, девушки, девочки… Герой!

Тогойкин несколько раз тряхнул бочонком, и шаги его стали тверже.

Вася ушел в самолет. На безмолвном белом просторе трепетал и метался маленький огонек, величиной с тетерку…

И тут из бездонного чрева мрачной тьмы вышла огромная фигура человека, с трудом обхватившего что-то большое и круглое. Человек осторожно поставил свою ношу на землю и, пристально глядя на пламя, выпрямился, пошатываясь. Обледеневший снег на его одежде начал таять. При колеблющихся отсветах пламени, сквозь быстрое мелькание густо падающего снега, казалось, что человек с головы до ног одет в чеканное серебро и оно переливается и играет огненными бликами.

Тогойкин не обратил никакого внимания на то, что кто-то неподалеку вскрикнул, что заскрипели на снегу чьи-то шаги.

— Коль-ка-а! — громко, в самое ухо, прокричал Вася и навалился на Тогойкина.

Тогойкин вздрогнул и очнулся, уже сидя на снегу.

— А это что?

— Масло… — сказал Николай, поднимаясь, и, отстранив Васю, наклонившегося к бочонку, сам схватил его обеими руками и устремился к самолету. Вася, поддерживая его под руку, пошел вместе с ним.

Закатив бочонок в самолет, парни вместе зашли туда, и Тогойкин медленно опустился на пол.

— Это — масло, — еле слышно проговорил он. — Волки… Лыжи бы… Записку…

— Мое масло? — удивился Фокин.

— Он бредит. Уложите его, — послышался голос Иванова.

«Нет… Я сейчас выйду к костру», — хотел сказать Тогойкин, но только беззвучно пошевелил губами и медленно начал валиться на бок.

Он не слышал, как девушки кинулись к нему и принялись стягивать с него одежду, покрывшуюся коркой льда.

Так прошел третий день.

I

Зимний тракт, проложенный по льду широкой реки. Поднимая густые клубы пыли, мчатся навстречу друг другу груженые машины. Тогойкин выскочил из тайги и побежал вниз по склону высокой горы. На бегу он стал вдруг совсем легким, невесомым, оторвался от земли и полетел. От быстроты полета в ушах гудело, щеки пощипывал мороз, щекотало глаза.

Он долетит раньше, чем встретятся машины, и с криком о помощи встанет посреди дороги. Но, пролетая над дорогой, он не сумел остановиться, и дорога промелькнула под ним тоненькой седой черточкой. Тем временем мчавшиеся навстречу друг другу машины встретились, волочившиеся за каждой из них шлейфы клубящейся пыли слились воедино, и машины через мгновение уже неслись в разные стороны. И хотя Тогойкин долетел уже до вершины горы, что возвышалась на противоположном берегу, он это отчетливо видел через ставший совсем прозрачным затылок. В великой досаде он несколько раз перекувыркнулся в воздухе и громко прокричал:

— Стойте! Стойте, говорю я вам, подлецы вы окаянные!

От собственного крика он проснулся.

Окошечко посветлело. Обе девушки испуганно глядели на него. Рядом кто-то спал, плотно прижавшись к нему спиной. Тогойкин догадался, что напугал людей своим криком, и затаился. Немного погодя послышался тихий говорок Иванова:

— Накройте его потеплее…

Тогойкин сомкнул веки и потому не узнал, кто из девушек тихо укрыл его чем-то мягким. Краешком глаза он стал наблюдать за людьми, испытывая к ним чувство необыкновенной нежности. Обе девушки сидели возле Калмыкова и о чем-то шептались. Иванов внимательно разглядывал свою ладонь. Попов в глубоком раздумье сверлил пространство единственным глазом. Фокин громко храпел, и это походило на фырканье лошади, пустившейся вплавь. Изредка слышался слабый стон Калмыкова.

Значит, он спал, значит, все это было во сне. И тянущиеся к небу высокие ели над глубоким каньоном речки. И волчьи следы. И бочонок масла. И машины, мчавшиеся по замерзшей реке… Да, но откуда же взялась пыль, шлейфы пыли на льду? Фу-ты, черт, да и видел-то это он все сверху, он же летел…

— Коля, ты проснулся, что ли? — тихо спросил Попов.

— Тише! — тотчас послышался голос Иванова.

Вася спал, крепко прижавшись к нему спиной. «Значит, костер давно уже потух», — подумал Тогойкин и, быстро откинув в сторону все, чем он был укрыт, сел. Торопливо одеваясь, он почувствовал, что одежда его сухая и теплая. Все ясно — он крепко спал и все это видел во сне!..

— Да, да! — с опозданием откликнулся он на вопрос Попова и выскочил из самолета.

Выпало много снега. Все вокруг притихло. Казалось, не снег, а толстый слой ваты, укрывший землю и облепивший деревья, поглотил все звуки. А костер горел, выбрасывая веселые языки пламени.

Схватив несколько тонких сучьев, лежавших на снегу, Николай покидал их в костер, поднял бак, валявшийся тут же на боку, плотно набил его снегом и поставил на огонь. А сам отправился в лес. Послышался негромкий треск. Так ломается тонкая ветвь. Тогойкин не обратил на это внимания и пошел дальше. Но вот из густых зарослей молодых лиственниц уже явственно донесся треск ломающихся веток и шуршание дерева, которое тащат волоком. Тогойкин удивленно остановился, но тотчас бросился вперед и, сбивая на ходу снег с ветвей, вышел навстречу Коловоротову. Тот волочил по земле тоненькую, сухую лиственницу, а второй рукой крепко опирался на посох. С великим трудом, низко согнувшись, передвигался этот человек.

— Семен Ильич!

— О-о! — Коловоротов от неожиданности выпустил деревцо и едва удержался на ногах. — Ты почему это встал?

Он начал топтаться на месте, пытаясь поднять свою ношу, но подскочивший Тогойкин не позволил ему.

— Семен Ильич! Ты, пожалуйста, иди себе потихоньку. Ты ведь ногу разбередишь. Я сам донесу.

— Не-ет! Столько пройти и вернуться с пустыми руками…

Тогойкин вывернул два тоненьких, высохших деревца и воткнул перед ним в снег:

— Неси эти. Я сейчас.

Коловоротов помолчал, потом неохотно выдернул из снега оба деревца и, опираясь на них, двинулся дальше.

«Ушел», — с удовлетворением подумал Тогойкин и стал бродить по глубокому снегу, собирая ветви и сучья и бросая их в кучу. Оглянувшись, он увидел, что Коловоротов стоит поодаль, опершись на деревца, и наблюдает за ним.

— Коля, ты вчера много прошел?

— Мало, мало… А что? Снег очень уж глубокий…

У Тогойкина забилось сердце. Не переставая работать, он ждал, что Коловоротов что-нибудь скажет про масло. А тот решил, что парень настолько увлекся делом, что не желает разговаривать, и потому заковылял дальше.

Поглядывая на широкую спину старика, с трудом выволакивающего свою больную ногу из снега, Тогойкин продолжал трудиться.

Значит, все это ему приснилось? А как добрался он до своих? Если бы он в самом деле принес масло, то кто-нибудь непременно обмолвился бы об этом. Ах, как все ужасно! Пока еще есть силы, пока все живы, надо искать людей. Хорошо бы лыжи… Написать записку… Опять записку!

И вдруг ему нестерпимо захотелось тотчас же очутиться у своего костра, около друзей. Он поспешно схватил довольно большую охапку хвороста и устремился к поляне. Тут из глубины леса послышался громкий голос Васи Губина:

— О, Семен Ильич! А где же Коля?

Тогойкин на ходу прислушался. Коловоротов буркнул в ответ что-то невнятное и односложное, — наверно, боялся остановиться, чтобы не сбиться с заданного ритма движения.

— А где же он нашел масло? — снова раздался голос Васи.

Руки Тогойкина вдруг разжались, хворост рассыпался, и он уселся прямо на снег. Сделав несколько рывков он попытался встать, но не смог и, схватив горсть снега, сунул его в рот.

Вдруг в чаще леса дрогнула высокая молодая лиственница, сбросив с себя толстый пласт снега, который угодил на Васю, выскочившего из-за дерева.

Пытаясь подняться ему навстречу, Тогойкин встал на колени, но подбежал Вася, поддержал друга здоровой рукой, усадил его на ствол упавшего дерева, обнял и сам сел рядом.

— Иван Васильевич говорит, что в масло можно подмешивать даже олений мох.

— В какое масло?

— Как в какое? В то, что ты вчера принес!

— Правда? — ослабшим голосом спросил Николай, чтобы еще раз убедиться в том, что масло он действительно принес.

— Правда? Правда, он так сказал! И я тоже так думаю.

Оказывается, правда! Как хорошо, как ему важно было, чтобы об этом говорил Вася. Тогойкин опустил голову на плечо товарища. Посидели немного, Вася тихо спросил:

— А где ты его нашел?

— На обратном пути, — тихо прошептал Тогойкин, не поднимая головы. — На обратном пути…

— Ладно, после расскажешь, а сейчас отдохни.

— Глянул в сторону и…

— Потом, потом расскажешь, всем сразу.

Тогойкин поднял голову и огляделся. Вон где, оказывается, бедный старик Коловоротов взбороздил снег, идя за топливом. Как же он, Тогойкин, не заметил этого, когда шел сюда? До чего же прекрасна вон та тонкослойная лиственница! Был бы топор, отколоть бы от нее брусок и сделать хоть грубые, но все-таки лыжи!

У Тогойкина забилось сердце, легко закружилась голова. Он опять зачерпнул снега и сунул его в рот.

— А сегодня наши воробьи этак весело расселись вокруг меня! Так хотелось привести им чего-нибудь, угостить…

— Ты всю ночь сидел у костра?

— Всю, а как же!.. Потом, правда, вышел Семен Ильич, бедняга.

— А я завалился… Ты ночью ничего не слыхал?

— Н-нет…

— Совсем? Вася промолчал.

— Ну, вроде пьяные поют?

— Откуда здесь пьяные? А ты, значит, слыхал? Значит, они каждую ночь так поют? Почему же ты не говорил?

— Чтоб не пугать.

— Меня? Волками? — Вася презрительно усмехнулся. — Волк ведь молодец на овец!

— А здесь на оленей!

— По правде говоря, и я не собирался тебе об этом рассказывать. Давай никому не говорить, ладно? А то девушкам да нашим лежачим, пожалуй, будет неприятно.

— Ага, верно! — Николай оперся на плечо друга, тот сунул ему под мышку руку и помог подняться… — Спасибо, брат.

— Пожалуйста… — Вася подумал, что Николай благодарит его за то, что он помог ему встать. Ему и в голову не пришло, что тот благодарит его за пренебрежение к волкам. — А ведь меня послал за тобой Иван Васильевич. Так что пойдем.

— Идем!

Тогойкин подхватил хворост, Вася вывернул из-под снега большой сук и, сунув его под мышку, зашагал вперед.

Коловоротов только-только приволок к костру два тощеньких деревца.

II

За утренним чаем Тогойкин рассказал о своем вчерашнем походе. Не упомянул он только о волках. Он был хороший рассказчик, потому, слушая его, люди на какое-то время забыли о своей беде. Им казалось, что они вместе с Николаем бредут по бесконечной снежной целине, разглядывая следы зверей и зимних птиц, вместе с ним пересекают леса и поляны. То бойко и легко идут они по гулкому, затвердевшему насту, то проваливаются в рыхлый снег, то оглядывают с высокого яра широкую ложбину, то спешат к веренице кудрявых ив, то поднимаются, стараясь выбраться из глубокого ущелья.

Вместе с ним стояли они, завороженные неописуемой красотой зимней природы, одевшей все вокруг в белоснежные меха и тончайшие кружева, сверкавшие в лучах вечернего солнца. Вместе с ним они вздрагивали при неожиданном взлете куропаток, старались схватить руками хоть одного из проворных рябчиков, улыбались, видя, как, сверкая своей белизной, прыжками убегал горностай, тащивший мышь.

— А масло… масло ты как нашел? — спросил наконец Иван Васильевич, когда рассказчик сделал короткую паузу, чтобы перевести дух.

— Что?.. А-а… На обратном пути. Вдруг как-то глянул в сторону, а там вроде чьи-то следы на снегу. Нет… Никаких следов… Вижу — лежит что-то такое круглое! — сказал Тогойкин, будто сам удивился только что увиденному. — Лежит на снегу, вздувшись пузырем. Подбежал, пнул ногой. Оказывается, бочонок! Вот и все.

— Мое маслице! — вставил тут Фокин, на что никто не обратил внимания. Это, видимо, задело его, и он еще настойчивее повторил: — Я говорю, что масло-то мое!

— Ваше, ваше! Ни у кого больше масла не было с собой!

В тоне Иванова Фокин услышал не то насмешку, не то иронию.

— «Ваше»!.. Тогда некоторые были не прочь посмеяться надо мной. Вы, наверно, помните, капитан?

— Помню, как же.

— Я думаю, кое-кто и сейчас бы не прочь. — Фокин протянул назад руку и не глядя бросил через себя на пол пустую кружку.

— Нет, товарищ Фокин, сейчас не до смеха. А вот поговорить о всесилии «мое» и «ваше» — в самый раз.

— Теперь нам ничего не страшно, — медленно произнес Коловоротов, ни к кому определенно не обращаясь. — Теперь с нами ничего не случится. Мы будем варить что угодно и есть с этим маслом.

— Листья брусники, например, черной смородины, — начала Катя, вопросительно глядя на подругу.

— Сосновую заболонь! — быстро добавила Даша.

— Все можно, — тихо проговорил Тогойкин, поглощенный раздумьями о лыжах. — Все можно найти здесь, товарищи! Ведь тайга необыкновенно богата и необъятна. Можно найти множество всякого… Например… — И в его памяти встали виденные им вчера дрожащие на ветру стебли кислицы, листья дикого хрена, стебли разных растений с засохшими коробочками семян и зерен. Он хотел рассказать о них, но почему-то воздержался. А друзья ждали, что он им скажет, и с надеждой смотрели на него, кто сидя, кто лежа. — Например, — повторил он и недовольно нахмурился. — Например… Вот иметь бы лыжи! — вдруг выпалил он.

— А что, мы эти лыжи будет варить и есть? — вдруг оживился Фокин. — Может быть, ты нам все-таки разъяснишь, какое имеют отношение лыжи к пище, наш юный герой тайги?

Все замолчали. Даже Иванов, решив, что рассказчик явно запутался, глубоко вздохнул и отвел глаза в сторону.

— А ведь без лыж всего этого не найдешь, — грубовато вмешался Вася, желая выручить товарища.

— И то правда! — обрадовался Коловоротов. — Бродить по глубоким сугробам не легко!

— «Иметь бы лыжи»! — передразнил Тогойкина Фокин. — А еще бы вездеход! А еще бы лучше иметь запас продуктов до той поры, пока поспеют ягоды. Да еще бы санаторий с профессорами, а?

Тогойкин позвал глазами Васю и тихо вышел из самолета. Сердито косясь на Фокина, Вася энергичными шагами последовал за ним.

— «Иметь бы лыжи»! — опять недовольно заворчал Фокин. — Может быть, его отец или дед, какой-нибудь знаменитый якутский шаман, спустит ему с неба серебряные лыжи. Встанет наш герой на эти серебряные лыжи и скажет нам: «Прощайте, друзья мои!»

— Якуты не бросают друзей в беде, товарищ… товарищ… — Коловоротов от волнения забыл, как зовут Фокина, и начал заикаться.

А Фокин, все больше возбуждаясь и распаляясь, продолжал бубнить:

— Прощайте, дорогие, спите здесь вечным сном. А я буду писать в газетах пламенные статьи в вашу светлую память.

— Перестаньте! — сурово прикрикнула на Фокина Катя и вмиг оказалась возле него. — Перестаньте, прошу вас!

— Нехороший вы человек, товарищ Фокин! — сказала Даша неожиданно спокойным тоном, тогда как обычно раздражалась и по менее значительному поводу. — Очень вы нехороший человек! Тот, кто так думает о таком прекрасном парне, о коммунисте, не может быть хорошим человеком.

— Не нужны мне твои оценки! Давай их своим якутским комсомольцам.

— Что значит якутские комсомольцы? Чем, интересно, они отличаются от комсомольцев всего Советского Союза, товарищ Фокин?

— «Нехороший человек»! — не унимался Фокин.

— Человек, который так думает о других, не может быть хорошим человеком. Мне стыдно за вас, товарищ Фокин… Я бы попросил…

— А я бы попросил вас, капитан, — перебил Иванова Фокин, — я бы попросил вас, всех вас, оставить меня в покое. Дали бы мне умереть спокойно… Почему это вы все ополчились против меня? — Он вытянул в сторону Даши Сенькиной свою полную белую руку и начал пронзительно выкрикивать: — Тебя-то он наверняка не оставит. Он спасет тебя и женится на тебе. А мы?..

Судорожно всхлипывая и вздыхая от душивших его спазм, Фокин вдруг разрыдался.

Иванов помахал рукой, давая знак, чтобы все молчали.

Даша, которая готова была обжечь Фокина самыми едкими и обидными словами, вдруг почувствовала к нему острую жалость. В смятении она вскочила, не зная, что предпринять. А Катя выхватила из аптечки валерьянку, дрожащей рукой накапала на дно кружки сколько-то капель и устремилась к Фокину.

III

Тогойкин шел по полянке к костру. Вася негромко позвал его, но тот не оглянулся, хотя зоркие глаза Васи, конечно, отметили, как на ходу слегка дрогнули плечи Николая. Значит, слышал, но не захотел остановиться. Наверно, спешит, чтобы оживить огонь в костре. Решив вторично не окликать Тогойкина, Вася остался стоять около самолета.

Тогойкин дошел до костра, выдернул несколько палок из кучки заготовленного топлива, бросил их в огонь и направился в глубь леса.

Вася не спеша подошел к костру, так же не спеша разложил и поправил беспорядочно набросанные в огонь палки и сучья, подбросил еще, постоял, глядя на проворные языки пламени, и, кинув взгляд в ту сторону, куда ушел Николай, подумал: «И чего это он пошел, когда и так много заготовлено? Даже не останавливается, когда зовешь его».

Потом он решил было вернуться, но тут же раздумал. Неохота слушать бесконечные придирки Фокина. Хуже всякой тещи…

Губин усмехнулся, махнул здоровой рукой и присел на вязанку хвороста.

— Поуютнее захотел устроиться, — проговорил он вслух. — В глубоком тылу — живи себе, как хочешь… — Вася умолк, испытывая неловкость. Выходит так, будто он упрекает всех, кто остался в тылу. Нет, он вовсе не обо всех так думает, а о таких вот, как этот Фокин. Ведь буквально любое, даже самое прямое и честное слово он норовит понять превратно! Непременно усмотрит в нем что-нибудь плохое. А вот Иван Васильевич Иванов — тот настоящий коммунист, настоящий человек! Или Коля, Даша, Катя — настоящие комсомольские вожаки. А старик Коловоротов! Какие все они честные и упорные в своих стремлениях люди!

Ну, а этот начальничек, ведающий обеспечением и снабжением всей трассы… Оказывается, когда он летит в центр, у него масло в бочонках и дорогие ковры. А с чем он, интересно, возвращается домой? Находясь в служебной командировке, товарищ начальник, видно, и себя не забывает. Хорошо, конечно, что его два ковра пригодились. А уж масло-то — и говорить нечего. Да, и впрямь нет худа без добра!.. Нет, так рассуждать нельзя! Он не для этого вез ковры и масло. Это просто случайность! Если вот так рассуждать, то, пожалуй, докатишься до того, что начнешь оправдывать всякие, весьма неблаговидные поступки и действия.

Губин встал, поправил и без того хорошо горевший костер, подтолкнул объятые пламенем сучья, затем снова сел, и почему-то ему вспомнилось недавнее собрание в Якутском авиапорту.

Это было очень длинное собрание, затянувшееся до позднего вечера. Председатель уже встал, чтобы объявить собрание закрытым, и тут медленно поднялся этот самый Фокин. С разных мест раздались голоса: «Хватит!.. Надо заключать!» А Фокин с подчеркнутым спокойствием, медленно оправил и пригладил гимнастерку, подтянул ремень и растопыренной пятерней провел кверху по взлохмаченным рыжим кудрям. Потом откашлялся и так это утомленно произнес: «Товарищи!..» А дальше все больше возбуждаясь и распаляясь, он говорил долго и горячо. Говорил он в общем правильные вещи, против которых никто не мог бы возразить, но слушать его было необыкновенно трудно. Ничего в его выступлении не было нового, чему можно было бы удивиться или над чем захотелось бы задуматься, во что хотелось бы поверить или отвергнуть. Это было одно из тех гладких выступлений, в которых не за что зацепиться, выступление без пользы, но и без ущерба.

Губин помнит, что им тогда овладело чувство какой-то безотчетной робости. Почему? Фокин говорил, делая короткие паузы и уважительно придыхая, а порой пришепетывая, называл фамилии, имена и отчества и с тщательной подробностью перечислял какие-то незначительные ошибки, упущения и промахи носителей этих фамилий, имен и отчеств. Он не только не отрицал, но даже подчеркивал незначительность этих недостатков, но упоминал о них, ибо считал, что коммунисты должны быть во всем безупречны, вплоть до самых ничтожных мелочей. Все это было почему-то неприятно слушать. И наверно, не только Васе Рубину. А вдруг он после коротенькой паузы, жмурясь и переходя на благоговейный шепот, торжественно произнесет еще чью-нибудь фамилию, да еще имя и отчество, скажем: «А вот, комсомолец Губин Василий Григорьевич!»

Из глубины леса донесся глухой стук палки о дерево. Вася насторожился. Сначала звук раздался в одном месте, затем, перепрыгивая с дерева на дерево, палка била все громче и громче, пока не натолкнулась на что-то и не сломалась с треском.

Это был не тот звук, который слышится, когда ломают сухое дерево, чтобы принести его на плече к костру. Такой звук бывает иногда громче, иногда глуше, и интервалы были бы то длинные, то короткие. А это был звук методический. Так бьют деревом по дереву, стол на одном месте, размеренно и настойчиво.

Вася поднялся и пошел в ту сторону.

По мере того как он углублялся в лес, удары становились все ближе и отчетливей. И вот он увидел Тогойкина. Тот сосредоточенно и увлеченно колотил палкой по большому дереву. Вася удивился, когда увидел, что по обе стороны лиственницы вбиты одна против другой торчком короткие палки. Что это значит? Не забивает ли он ступеньки, чтобы подняться на дерево и оглядеть местность? Или он хочет надрать коры с этой лиственницы? Зачем? А может, он хочет отколоть брусок побольше и смастерить скамейку у костра?

Вася сам удивился, что мысли его были одна несуразнее другой, и, как бы отбрасывая их одну за другой, он зашагал быстрее.

Лиственница с грациозно изогнутым стволом стояла несколько поодаль от других. Она немного напоминала замороженную рыбу, воткнутую вниз головой в глубокий снег. Казалось, Тогойкин сейчас бился над тем, чтобы отделить от нее жирную красновато-желтую тёшу. Снег вокруг лиственницы был утоптан, и все было усеяно корой.

По стволу дерева тянулись вверх две неровные линии надрезов. Вдоль этих линий Николай и забивал короткие палки-клинья.

Увлекшись работой, он не заметил подходившего к нему Васю. Пальто и шапку он сбросил на снег, весь он взмок, и над ним стояло облако пара, словно над кипящим котлом.

— Что ты делаешь?

— А-а! — испуганно обернулся Тогойкин и постоял некоторое время, как бы не сразу узнавая друга. Потом улыбнулся, показав ровный ряд широких зубов. — Пришел, значит, да? Я хочу вот попытаться отколоть это. Хотя бы вот такой длины и вот такой ширины. — Быстрыми движениями рук он показал длину и ширину откола, о котором мечтал. — Всего лишь такая штуковина… Тогда бы мы, Васенька!.. Тогда бы мы… А ну-ка, помоги! Принеси скорее вот таких остроконечных ребристых палок. Сделаем клинья. Хорошо как, что ты пришел! Принеси скорее.

Он указал в сторону огромной лиственницы, разбитой и поверженной молнией, которая лежала в отдалении, краснея разорванной в клочья древесиной, а сам быстро принялся с жаром колотить по дереву.

Вася побежал к лиственнице. Тут ясно виднелись свежие следы Тогойкина, явно уже несколько раз приходившего сюда.

Лыжи!.. Мысленно упрекая себя за то, что он так поздно догадался о волнениях и заботах друга, Вася обошел вокруг поверженного лесного великана и стал вытаскивать из-под снега остроконечные обломки.

Лыжи, лыжи! Только имея лыжи, они смогут вырваться отсюда, убежать от смерти, которая с каждым часом все туже сжимает свои холодные объятия. Они спасут людей и спасутся сами, если будут лыжи. И вот уже Вася тоже был охвачен этой мечтой. Он все вытаскивал и складывал в одно место подходящие для клиньев обломки.

Раскидывая ногами снег и шумно дыша, прибежал Тогойкин.

— Ну как? — резко спросил он, в нетерпении подпрыгивая на одном месте. — Ну как? А-а? — Он одним махом сгреб палки, собранные Васей, и побежал обратно, крикнув на ходу: — Начинает поддаваться, давай еще!

Когда Вася подобрал еще несколько палок и, зажав их под мышкой, пришел к Николаю, тот встретил его широкой улыбкой и, смахивая рукавом пот со лба, прерывисто сказал:

— Начинает откалываться, товарищ Василий! Как только отколется, одна лыжа будет готова. А если у нас будет пара, мы… — Он не договорил и сильными, четкими ударами стал снова забивать клинья. — Откалывается, Губин!

— Дай-ка мне, а ты отдохни.

— Э, не надо! — торопливо ответил Тогойкин, не прекращая работы. — У тебя рука! Скоро уже.

Коротко звякнув, откололась от дерева тонкая и острая, как копье, дранка и, легко взлетев в воздух, упала на снег. Мигом подлетевший Тогойкин схватил ее и стал осматривать, поворачивая в руках, точно живую и горячую.

— Слишком тонка, — опечаленно проговорил он, воткнул дранку торчком в снег, снова подошел к лиственнице и стал внимательно оглядывать ее со всех сторон. — Погоди-ка, можно еще разок!

И он опять застучал по стволу, вбивая клинья.

На этот раз от дерева тяжело отвалилась толстая плаха, а клин далеко отлетел в сторону.

— Эх, чуть бы потоньше да подлиннее! — Тогойкин глубоко вздохнул и, положив руку на плечо друга, бодро добавил: — Не будем отчаиваться, брат! Пойдем!

— Не годна для лыжи, а для костра сгодится. — И Вася сунул под мышку плаху, а Тогойкин взвалил на плечо все палки и хворост.

Когда они подошли к костру, Семен Ильич спросил:

— Почему вы так долго пропадали? Я уже собирался кричать, звать вас. С капитаном прямо беда, то плачет, то смеется.

— Плачет ли, смеется ли — все одно! Ничего от этого не изменится.

Тогойкин бросил свою ношу на землю. Вася тоже, Николай поднял плаху и положил ее перед Коловоротовым.

— Посмотрите, Семен Ильич. Вася, принеси-ка бак. Вася забежал в самолет, быстро схватил бак и повернулся уже, чтобы выйти, как к нему неожиданно обратился Фокин:

— Вы еще здесь?

— Здесь, товарищ капитан! — Вася остановился, раздосадованный тем, что не успел уйти.

— А почему же не ушли?

— Некогда, товарищ капитан!

— Что именно некогда? Уйти было некогда или поговорить со мною?

— И на то и на другое нет времени, товарищ капитан!

— Вася! — укоризненно произнес Иванов.

— Виноват, Иван Васильевич! — сказал Вася и вышел.

Некоторое время Фокин лежал молча и шумно сопел, затем откашлялся и начал:

— Да-а! Дисциплинка никуда, товарищ капитан!

— А по-моему, хорошая, даже очень хорошая дисциплина, Эдуард Леонтьевич.

— Вы разве не слышали, как нагрубил мне этот парень?!

— Просто на грубый вопрос он ответил несколько неучтиво.

— Значит, по-вашему так… Я не знал, что люди, носящие форму, чувствуют себя военными, пока не попадут в беду. Эти молодчики рассчитывают на то, что конец здесь у всех один. Но если я останусь в живых, то расскажу где следует, какая тут была дисциплина!

— Пожалуйста, товарищ Фокин.

— Я — капитан! Мы, кажется, оба были капитанами!

— Пожалуйста, товарищ капитан!

Фокин резко отвернулся и прикрыл рукой глаза.

Пили чай в тягостном молчании. Все думали о жестоком испытании, выпавшем на их долю, все понимали, что им грозит голодная смерть. Все вспоминали своих близких. Все знали, что их ищут, хотя силы и время людей нужны фронту. Но никто не говорил об этом ни слова. Говорить вслух о том, что так волновало и мучило всех, казалось неловко, неуместно, даже кощунственно.

Коловоротов, обеими руками подтягивая больную ногу, медленно согнул ее, с большим трудом поднялся и в тишине, царившей долгое время, задумчиво проговорил:

— Собирается ненастье…

Всех это явно заинтересовало. Люди с удивлением повернулись к старику, но никто ничего не сказал. Попов только откашлялся и заморгал открытым глазом. Иван Васильевич, лежавший с плотно сжатыми губами то ли от боли, то ли от тяжелых раздумий, а скорее всего от того и от другого, широко раскрыл глаза, словно услыхал какую-то волнующую новость, и молча вопросительно посмотрел на старика.

Коловоротов постоял в ожидании расспросов, но, поскольку их не последовало, заковылял к выходу.

Напившись чаю и бросив, как всегда, пустую кружку на пол, Фокин медленно повернулся лицом к людям и насмешливым тоном спросил:

— Чего-чего будет, товарищ Коловоротов?

— Снег выпадет, Эдуард Леонтьевич, снег… — Коловоротов не останавливаясь двигался к выходу.

— Да-а? Волнующее сообщение! В такую глухую зиму — и вдруг снег! А не гроза ли, дружище?

— Неужели в такой прекрасный, ярко сияющий день да вдруг опять снег? — искренне удивился Иван Васильевич. — А какие к тому приметы, Семен Ильич?

Человек старый и скромный, Коловоротов вроде бы чего-то застеснялся. Опершись одной рукой о стенку, а другой поглаживая колено, он тихо произнес:

— Ноют у меня кости, Иван Васильевич.

— Во-во! Ха-ха-ха! — притворно весело расхохотался Фокин. — У него, оказывается, разболелась нога! Опять ошеломляющая новость, товарищи! Подумать только, у него нога разболелась, у меня — спина, у капитана Иванова — бока, у сержанта Попова — голова…

— У меня голова не болит.

— Не мешайте разговаривать, товарищ сержант! Я… Мы… — потеряв ход мыслей, Фокин стал запинаться. — Я… Да… Если судить по тому, у кого из нас что болит, то здесь беспрерывно должен валить снег. И не просто снег, а метели, пурга…

— Я не о больной ноге, — едва сдерживая обиду, проговорил Коловоротов. — Кости ноют! Старый ревматизм! Не болят, а ноют! — И, заторопившись, он вышел наружу.

— А у меня вот рука заныла! — быстро протараторил, направляясь к выходу, Вася Губин.

Давая понять, что больше не желает разговаривать, Фокин глубоко вздохнул и некоторое время лежал молча.

— Боль бывает сильная, бывает и слабая, — словно бы размышляя вслух, снова заговорил Фокин. — Я-то это хорошо знаю. Например, у меня боль не прекращается ни днем, ни ночью.

— Если будет снегопад, нужно позаботиться о топливе! — перебил размышления Фокина Иван Васильевич. — Во время снегопада нас могут не увидеть.

— Совершенно правильно! — подхватил Тогойкин и, словно обрадовавшись чему-то, решительными шагами вышел из самолета.

Вообще-то ему не следовало уходить. Ему нужно было посоветоваться с Ивановым относительно лыж. Но как поговорить с Ивановым, чтобы не слышал Фокин, когда он лежит рядом! Да и Иванов, пожалуй, не одобрил бы секретов. По правде говоря, Тогойкин и не смог бы толком объяснить, почему ему хотелось скрыть это от Фокина. Неужели тот, по своему обыкновению, начнет язвить и ехидничать? Впрочем, пусть себе ехидничает! Запретить-то он не может.

Но с другой стороны — зачем злить этого болезненно раздражительного человека? Ведь, может, и не удастся сделать лыжи. Однако Ивану Васильевичу надо сказать. Как-то неудобно работать без его ведома. Он, конечно, обрадуется, что они не сдаются, а сопротивляются и борются. И конечно, его одобрение было бы поддержкой, придало бы силы. А может быть, лучше прямо и решительно объявить, всем, что они, мол, сделают лыжи. И что на этих лыжах Тогойкин дойдет до людей. И все будут спасены!

Так вот размышляя, Тогойкин подошел к костру. Оба его приятеля водили пальцами по той самой плахе, что они тогда с Васей принесли, и о чем-то тихо переговаривались.

Коловоротов повернул к Николаю заросшее седой щетиной лицо. За эти дни он заметно постарел.

— Ну как?

— Что как?

— Иван Васильевич?

— Так он же ничего не знает! А если и узнает, что он может сказать?

— Пусть ничего не говорит, а знать должен. Нехорошо получается!

Оказалось, что Вася и Семен Ильич советовались, как сделать эту самую плаху тоньше. Конечно, лыжа из нее не получится, но попробовать чрезвычайно полезно.

Посовещавшись втроем, они решили, что надо будет осторожно подкладывать плаху с внутренней стороны к костру и слегка обугленные слои снимать перочинным ножичком.

Это будет делать Семен Ильич, попутно наблюдая за костром. А парни пойдут искать более подходящую прямослойную лиственницу.

Николай и Вася решительно двинулись к лесу. Кто знает, может же случиться, что плаха отколется настолько удачно, что не придется ее особенно и строгать.

Старик остался у костра и глядел вслед парням. Когда они исчезли из виду, он задумчиво вздохнул и принялся за работу. Взвесил плаху на руках, придвинул ее внутренней стороной к костру и стал внимательно наблюдать.

Сначала плаха обильно покрылась влагой, даже вся залоснилась. С тихим шипением на ней стали выскакивать пузырьки, появилась пена, и в воздухе заметались тонкие струйки пара. Затем плаха начала постепенно сохнуть и бледнеть. Потом пожелтела, подрумянилась, точно хорошо испеченная булочка, но вдруг внезапно почернела и над ней взвился синий дымок.

Тут Семен Ильич отдернул ее подальше от огня и положил на здоровое колено. Та сторона дерева, что обуглилась, была очень горячей, а другая, внешняя, совсем холодной. Коловоротов соскоблил перочинным ножичком черный нагар. Слой древесины под ним до того высох, что стал совсем хрупким. Он с треском разлетался во все стороны и легко снимался. Потом появился более влажный слой и тонкий, как лучина. Под ним оказалась совсем гладкая, промерзшая поверхность.

Семен Ильич не знал, долго ли он работал. Солнце значительно передвинулось на запад. Наверно, прошло больше часа.

Это был труд кропотливый и тяжелый.

На Семена Ильича напала тоска по дому. Он не стал второй раз обжигать плаху, а положил ее на колено и тихо поглаживал ладонью.

Не случись всего этого, он завтра-послезавтра к вечеру вернулся бы домой. Его возвращение раньше всех заметила бы, конечно, Марта Андреевна. «Дека-дедушка! Дека-дедушка!» — звонко прощебетала бы она, подбежав к нему и обнимая ногу. Скоро ее рождение. Через… А сколько дней они здесь? Семен Ильич начал загибать пальцы. «Деточка моя!.. Марта Андреевна — это моя маленькая внучка», — громко пояснил он неизвестно кому. Ей через восемь дней исполнится четыре годика… Отец ее — Андрюша Петров — переводчик. Дочь его родилась в марте, и потому он назвал ее Мартой. Хоть и переводчик, но не перевел название месяца. А перевел бы, так звалась бы его внученька Жеребенком…

Больше двадцати лет назад он, Коловоротов, прибыл сюда вместе с красным отрядом Нестора Каландарашвили и осел тут. Полюбил и этот край и его народ. А его старуха, Катерина Иокимовна, дочь местного крестьянина. Их и не отличишь от якутов. Как ловко и умело она бранит его по-якутски! Зять — настоящий якут, но русский знает не хуже самого Коловоротова, а старуха и дочь говорят по-якутски не хуже его. Андрей — парень серьезный! Русские книжки переводит на якутский язык, вот даже один детский рассказ Льва Толстого перевел.

Хороший они народ — якуты. Прекрасные люди. Только уж больно горячо спорят. Страсть как спорить любят. И Марта Андреевна такой вот спорщицей и упрямицей растет. «Это дедушка ее избаловал», — говорят. «Без дедушки она послушная девочка, а при нем совсем никудышная!..» — так тоже говорят. Эх, Марта Андреевна, может, она и правда лучше стала без дедушки, зато он без нее и впрямь никудышным стал. «Марта Андреевна, дорогая моя девочка-якуточка! — забормотал старик. — Увидеть бы тебя и крепко-крепко обнять!»

Когда Семен Ильич опомнился, лицо его было залито слезами и сидел он, крепко прижимая к груди обрубок дерева. Он огляделся, положил плаху около себя, утер слезы и, не вставая, подбросил хворосту и палок в уже затухающий костер.

Спустя некоторое время из леса послышались голоса. Старик оживился и подался навстречу идущим. Парни притащили много топлива.

— Ну что, Семен Ильич?

— Ну как, Семен Ильич?

— Да не очень чтобы… Вот она. Однако пора, ребята, воду кипятить…

Тогойкин быстро сбегал в самолет за баком и, набивая в него снег, проговорил:

— Какое счастье, товарищи, что мы можем хоть несколько часов не видеть Фокина. А каково тем, кто должен постоянно находиться рядом с ним? «Вы все еще здесь?» — спросил он меня. Я сделал вид, что не слышал, и убежал. Только бедному Калмыкову все равно, лежит себе, ничего не чувствуя, ничего не слыша. — Николай подтащил к костру плотно набитый снегом бак, поставил его на огонь и поднял плаху. — Ну, давай, Вася! Теперь мы с тобой попробуем.

Парни сели на корточки и дружно принялись за работу. Они вдвигали плаху в огонь и, быстро выдернув ее, с обоих концов скребли и скоблили перочинными ножами. Работали они с жаром и увлечением. И одновременно рассказывали старику, что им удалось сделать в лесу.

А Семен Ильич поправлял огонь в костре, наблюдал за их работой и слушал.

С большими мучениями, с огромным трудом они откололи несколько таких вот плах. А по виду совсем не скажешь, что они измучены. Они скорее походили на людей, вернувшихся с веселой прогулки! Эх, милая молодость!

Одни плахи откалывались гораздо короче даже вот этой, другие оказывались слишком тонкими. И только одна была в самый раз, но, к сожалению, треснула посередке. Завтра они встанут пораньше и опять начнут работать. Не может того быть, чтобы во всей тайге не нашлось такого дерева, из которого вышли бы пусть и не очень красивые, но вполне пригодные лыжи! Ведь откололась же одна совершенно подходящая дощечка. Эх, если бы она не треснула! Уж слишком неосторожно забивали они клинья. Это была их ошибка. А на ошибках, как известно, учатся. В день даже по одной доске, и то дня через три у них будут лыжи! А уж если будут лыжи!..

Радостный вид парней, их твердая уверенность в том, что они своего добьются, развеселили и Семена Ильича. Общаясь с такими вот людьми, только бессовестный человек может унывать.

Вдруг Коловоротов увидел, что у Тогойкина рука в крови. Парни тотчас заметили испуганный взгляд старика.

— Промахнулся, когда забивал клин, и расцарапал руку, — сказал Тогойкин и несколько раз разжал и сжал пальцы. — Пустяк, Семен Ильич!

— Пустяк, пустяк! — тут же подтвердил и Вася Губин.

— Сейчас же пусть девушки перевяжут.

— Девушки? — переспросил Тогойкин в нерешительности. — Был, скажут, у нас один целый человек, да и тот поранился. Пустяк, Семен Ильич! — И Тогойкин смыл снегом кровь с руки, поиграл пальцами у огня, чтобы рука высохла, засыпал рану золой, потом золу сдул. — Теперь все.

Он посмотрел на Коловоротова. Тот ответил ему задумчивым взглядом.

Тогойкин понял этот взгляд по-своему и пустился в объяснения о пользе золы для ран:

— Зола исключительно чиста! Она продезинфицирована огнем…

— Антисептическое средство, отец! — подхватил Губин.

Старик вспомнил, что такие же вот ученые слова часто говорит его дочь. А ведь она в аптеке работает. Может, так называются лекарства, заживляющие раны.

— Наверное, так оно и есть, — ласково сказал он. — Огонь, милые мои, что хочешь очистит.

Вскипела и забурлила вода в баке. За это время парни так обработали плаху, что она стала почти совсем тонкой.

— А не довольно ли? — сказал старик.

Тогойкин упер плаху одним концом в землю и легко отодрал от нее кору. От дерева отделилось облачко пара, настолько горячего, что Тогойкин даже отвернулся.

— Смотри-ка, Семен Ильич! Каким рубанком так обработаешь? Словно лаком покрыта!

С чувством истинного удовлетворения каждый погладил плаху. Древесина под корой была совершенно гладенькая и скользкая. Такая сама побежит по снегу.

— Надо только подсушить ее, — сказал Тогойкин, подвинув дощечку поближе к огню. — Она станет прочная, как кость.

— Давай, давай!

Когда дерево начало потрескивать, старик вскрикнул:

— Вытаскивай скорее!

Тогойкин отдернул руку.

— Ничего не вышло. — Николай сокрушенно посмотрел на друзей.

— Не вышло, — разочарованным тоном подтвердил Вася.

Вся гладкая поверхность плахи покрылась густой сеткой трещин, словно веки старого толстого человека. В разных местах выступили зеленоватые пятна.

— Значит, не надо было сушить, — проговорил Коловоротов.

— Вот! — отозвался Вася. — Не надо было. А все остальное очень хорошо! Опыт удался! Как по-вашему, Семен Ильич?

— Да, как по-вашему? — Тогойкин отставил бак с водой, который он собрался отнести.

«Парни шутят», — подумал старик, но, видя, что они с надеждой и уважением в глазах ждут его ответа, смутился. Он всегда был тяжеловат на слова. Особенно на собраниях. Когда он получал премию и должен был выступить, у него получалось не очень складно. Но ведь парни ждали. Старик откашлялся и глухо проговорил:

— Да, пожалуй, будет лучше, коли с этой стороны, где кора, не сушить…

— Конечно, конечно! — заговорили оба парня одновременно, будто услышали нечто весьма неожиданное.

— И кроме того… И кроме того… Кору надо сдирать под самый конец, когда лыжи в основном будут готовы.

— Вот это точно!

Старик сказал только то, что и Николай и Вася сами прекрасно знали. И все-таки их очень обрадовали его слова.

Вася Губин подхватил дощечки и двинулся к самолету. Высоко подняв бак, полный кипящей воды, Тогойкин устремился вслед за ним. Старик выдернул из костра дымящуюся палку и, опираясь на нее, заковылял за парнями.

IV

— Лыжи! Товарищи, мы лыжи делаем! — выпалил Вася Губин, не успев войти в самолет.

— Что? Лыжи? Какие лыжи?

— Коля! Иди покажи! — крикнул Вася. Тогойкин поставил бак и осторожно вытянул зажатую под мышкой дощечку.

Он подошел к Фокину и протянул ему неровно обгоревшую с внутренней стороны плаху, которая ничем не напоминала лыжу, разве что только небольшим изгибом.

Фокин равнодушно взглянул не на плаху, а на самого Тогойкина и молча отвернулся, стараясь всем своим видом показать, что ему давным-давно надоели все эти глупости.

Иван Васильевич провел ладонью по гладкой стороне дощечки, постучал по ней пальцами, почему-то даже поднес ее к своему длинному носу и, словно удостоверившись в несомненной ценности вещи, приветливо заулыбался.

— Очень хорошо! Молодцы, ребята! Настоящие молодцы! Спасибо! — И особо к Коловоротову, неизвестно когда успевшему войти и стоявшему позади парней: — Очень хорошо, Семен Ильич! Прекрасный материал!

— Исключительный! — подхватил Коловоротов, весьма обрадованный тем, что похвалили местную лиственницу. Он слегка отстранил Тогойкина и протиснулся вперед. — Вот это, Иван Васильевич… лиственница местная… Хотя береза и лучше тем, что не трескается, но зато она совсем не выносит сырости. А вот эта самая лиственница…

Коловоротов осторожно присел возле Иванова, продолжая расхваливать лиственницу.

Чтобы скрыть свою радость, Даша Сенькина заворчала:

— Фу! Разве бывают такие лыжи?

— А какие же они бывают? — чуточку передразнивая ее, ответил вопросом на вопрос Тогойкин и отвел в сторону брусок, когда Сенькина протянула к нему руку.

Катя Соловьева, не переставая наматывать ватку на маленькую палочку, погладила взглядом дерево и глухим, задумчивым голосом протяжно произнесла:

— Хорошо, по-моему, хорошо.

— Дайте-ка, — раздался снизу низкий, густой бас. Это вытянул обе руки с толстыми, сильными, узловатыми пальцами Попов.

— Покажи ему, он должен лучше понимать это дело! — громко сказал Иванов.

А тем временем разговор Иванова с Коловоротовым о якутской лиственнице уже успел зайти достаточно далеко.

— Лиственница — это чрезвычайно интересное дерево, — говорил Семен Ильич, который подробнейше и довольно-таки утомительно, как это часто бывает, когда развязывается язык у немногословных и медлительных людей, перечислял достоинства лиственниц. — Я много лет работал в районах. Там на самых давнишних могилах кресты…

— Да и вообще деревянные постройки, — подсказал Иванов. — Разные старинные дома и жилища…

— Да, да! — Семен Ильич запнулся и почувствовал облегчение, когда его выручил собеседник. Если над людьми висит угроза гибели, нельзя говорить о смерти и могилах. — Да! Например, в Мегино-Кангаласском районе есть церковь, построенная двести лет назад. Видели бы вы эти бревна, — их никакой топор или пила не возьмет. Просто камень или кость! Вот как окрепли от времени.

— Замечательно!

— Мелкослойная, обращенная к северу, сторона лиственницы бывает особенно прочна. Якуты делают из нее очень хорошие лыжи и самострелы. Они и гибкие и прочные, как сталь.

— Эта не будет прочной, — прогудел Попов, вращая своим глазом, выглядывавшим из-под толстого слоя несуразно обмотанной вокруг головы и лба, бурой от крови повязки.

— Не будет! Напрасно мы сушили ее с этой вот стороны, — сказал Вася, думая, что Попов имеет в виду трещины, и наклонился над ним.

— Нет, не оттого. Огонь проник и вовнутрь.

Попов положил дощечку рядом с собой и слегка нажал на нее пальцами. Раздался треск. Не тот резкий треск, с каким ломается или раскалывается прочное дерево, а какой-то глухой, хлипкий звук, будто сломалась старая, трухлявая деревянная коробка.

Попов ахнул и быстро отдернул руку. Воцарилась напряженная тишина. Даже тихо стонавший Калмыков будто тоже услышал что-то и умолк. Казалось, люди в одно мгновение лишились чего-то такого, с чем были связаны все их надежды, все их светлые мечты.

Попов, только что говоривший о непрочности дерева, теперь считал себя во всем виноватым и нисколько не удивился бы и не обиделся, если бы товарищи бросились на него с кулаками.

— Сломал? — тихо спросил Иванов у Коловоротова.

— Сломалась, — шепотом ответил Коловоротов и громко повторил: — Сломалась! Не надо было наружной стороной класть в огонь.

— Не оттого! — Попов шумно вздохнул и, пытаясь сесть, резко дернулся, но сесть не смог. — Не оттого, — устало повторил он.

Тогойкин, будто очнувшись от сна, одним движением длинных рук сгреб обломки дерева и, высунувшись наружу, выкинул их.

— Коля! — позвал Иванов.

Тогойкин обернулся. Иванов лежал, глядя на него. Коловоротов сидел рядом и в смятении часто-часто кивал головой. Катя что-то беспокойно шептала Даше, а та, низко склонив голову, тихо утирала ладонью слезы.

— Товарищ Тогойкин! — Голос Иванова приобрел повелительную интонацию.

Тогойкин поднял оставшуюся щепку и несмело подошел к Иванову.

— Сломалась? — Иванов качнул головой в сторону Попова.

— Да! — резко ответил Тогойкин.

— Я только слегка, — смиренно пробормотал Попов.

— Не совсем сломалась…

— Совсем! — резко перебил Васю Николай. — Вот, совсем, вдребезги.

Щепка переходила из рук в руки. Всем хотелось знать, что произошло.

Жар пламени проник глубже обугленного слоя и превратил всю древесину в хрупкую желтую труху, и белая заболонь под корой растрескалась, как старый лак.

— Надо иначе, огонь не годится. Завтра… — начал было Тогойкин.

— Ха-ха-ха! Ха-ха, ха-ха! — ошеломил всех истерический хохот Фокина. А все-то думали, что он спит крепким сном. — Ха-ха-ха!.. Ну и чудо-лыжи! Ха-ха-ха!..

Все повернулись к Иванову. Люди надеялись, что он прекратит этот неуместный смех.

— Товарищ Фокин! Товарищ капитан! — гневно окликнул его Иванов, но тот продолжал хохотать и громко выкрикивать какие-то бессвязные слова. Иванов все с большим недоумением глядел на него и наконец, не на шутку встревоженный, обернулся к девушкам и глухим голосом приказал: — Воды ему!

Кружку с водой, которую Фокину тотчас подала Катя, тот торопливо выдернул из ее рук, жадно припал к ней губами и, уже пустую, толкнул по полу. Затем он немного отдышался и, сверля Тогойкина свирепым взглядом, зло процедил сквозь зубы:

— Славный герой! Выходи в полночь и выпроси у своего деда серебряные лыжи!..

— У какого деда? — в недоумении спросил Тогойкин, подумав, не бредит ли Фокин.

— А у великого якутского шамана!

— Мой дед был охотником.

— Да-а? А ты второго попроси! Ведь у каждого человека два деда.

— Другого не знаю. Умер еще до моего…

— Вот-вот! У того, который умер «до»!

Иванов помахал рукой в сторону Тогойкина: не обращай, мол, внимания.

— Завтра плаху дадите мне! — Попов вытянул вперед руку со скрюченными пальцами и несколько раз подергал плечами, порываясь сесть. — Я ее… Я разгрызу ее зубами, я выскребу ее ногтями! Неужто можно быть мужчиной только тогда, когда есть топоры и пилы? — Заметив, что Фокин собирается что-то сказать, Попов стукнул пяткой здоровой ноги так, что дрогнул весь их «дом», и громовым голосом выкрикнул одно только слово: — Молчи!

Этот непреклонный богатырь в минуту яростного напряжения, казалось, превратился в глыбу железных мышц. И люди сразу покорились ему. В самом деле, разве можно опускать руки из-за такой безделицы! Ну и что из того, что разлетелась какая-то сырая дощечка!

— Молодчина ты, товарищ Попов! — воскликнул Иван Васильевич. — Мы своего добьемся! Неплохо бы сейчас чайку. А?.

— Пойду подогрею. — Тогойкин подхватил бак и вышел.

Вася вышел вслед за ним. Коловоротов, не докончив свой рассказ о лиственнице, поднялся. Никто ничего не говорил. И только Калмыков продолжал слабо стонать.

Да, Иван Васильевич Иванов, человек военный, всю свою жизнь проживший в городе, действительно не знал, какое дерево на что годится. Если бы парни собрались сделать лыжи из березы или из осины, он все равно бы обрадовался. И не только потому, что он понимал — лыжи могут спасти их. А еще потому, что у людей не должны опускаться руки, не должно угаснуть желание бороться за жизнь, за спасение!

Днем и ночью пылает пламя большого костра. Оно не должно погаснуть. А еще важнее, чтобы у людей не погасла надежда. И в ответе за это он, да-да, именно он, парторг Иванов!

Разве прежде кто-нибудь мог сказать, что Эдуард Леонтьевич Фокин нехороший человек? А если бы кто и сказал так, он, Иванов, первым стал бы доказывать обратное. Да, Фокин любил несколько усложнять даже самые простые вещи. С преувеличенной горячностью он ораторствовал по самому пустяковому поводу. Во всех случаях он доводил до принципиальной высоты заранее нанизанные им на ниточку чьи-нибудь незначительные промахи. Кто-то, например, нескладно пошутил или недостаточно четко выразился. Кто-то надел шапку не по форме, кто-то слишком громко стучал каблуками, где-то втроем курили одну папиросу, передавая друг другу по очереди окурок. Вроде бы безобидные случаи, нечего бы и выносить их на собрание. Но Фокин называл это товарищеской помощью.

Выступал он обычно последним и свою длинную речь обязательно завершал громогласной здравицей в честь армии. И за эту здравицу, и за то, что он кончил, наконец, говорить, присутствующие всегда награждали его дружными аплодисментами…

Иванов посмотрел на Фокина. Тот лежал, закрыв глаза, — видно, уже задремал. Иванов продолжал размышлять.

Бывая в дальних командировках по делам службы, Фокин всегда что-то увозил и что-то привозил. Повезет несколько килограммов масла, привезет несколько метров материи. Но все почему-то смотрели на это как на безобидную причуду, не стоящую внимания.

Иванов припоминает, как и в этот раз он смеялся, когда быстро и неожиданно в отлетающий самолет втолкнули бочонок масла и два ковра.

— Что это? — спросил он, ткнув пальцем в бочонок.

— Да, так, немного масла, — прошептал Фокин, застенчиво улыбнувшись. — Масла немного, — повторил он. — В Новосибирске у меня престарелая мать, русская красавица, знаете ли, нынче ей исполнится восемьдесят один год.

Он часто вспоминал свою мать, но каждый раз возраст ее почему-то увеличивался, только одно оставалось неизменным: упомянув мать, он всегда насмешливо называл ее русской красавицей.

— А что это такое? — спросил тем временем летчик Черняков, проходивший мимо, и, в самом деле удивившись, пнул ногой лежащий на полу ковер, свернутый рулоном. — Что это? Выкиньте к черту или расстелите. Холодно будет.

Он сказал это Тогойкину, сидевшему поблизости от него, но тот спрятал лицо в поднятый воротник пальто и, видимо, ничего не слышал.

— Если надо, можно и расстелить, — криво улыбнулся тогда Фокин, пожимая плечами и почему-то глядя на Тогойкина.

И вдруг Иванову стало жаль Фокина. Бедняга явно стыдился своей маленькой слабости. Но зачем ему все это? До чего же он был смущен, право, жалко было на него смотреть. И сейчас вот жалко его. Лежит какой-то беспомощный. Иванову даже захотелось сказать ему что-нибудь ласковое, захотелось успокоить его.

А тот, видно, что-то почувствовал и медленно обернулся к Иванову. Их взгляды встретились. Фокин сначала застенчиво улыбнулся, затем лицо его выразило и удивление и вопрос, потом его голубые глаза сощурились, взгляд стал сердитым, жиденькие рыжие бровки нахмурились. Далее нельзя было молчать.

— Товарищ капитан!

— Слушаю.

— Как вы себя чувствуете?

— Как я могу себя чувствовать?

— Да-а… Четвертый день на исходе… Какие, интересно, дела на войне? Когда же откроется, наконец, второй фронт?

— Союзнички появятся, когда надо будет делить шкуру зверя! — уверенно подхватил Александр Попов. — Вот он, ихний самолет… — Попов невнятно выругался.

— Сержант! — грозно одернул Попова Фокин и с улыбкой обернулся к Иванову: — Да, до Белоруссии еще далеко…

— Почему именно до Белоруссии?

— Ваши ведь там?

— Да, там, но… — Иванов осекся. Он лежал напряженный и молчаливый. Им обоим стало неловко, и разговор на этом прервался.

«Да, до Белоруссии еще далеко…» Мать, жена и двенадцатилетняя дочь остались в Западной Белоруссии. С первого дня войны Иванов ничего о них не знает. Он измучен мыслями о них, но никому не жалуется, ни с кем об этом не говорит, и если поглядеть на него со стороны, то скажешь, что человек этот не обременен заботами и потому всегда бодр и даже весел. И никто не знал, как плачет этот сильный человек бессонными ночами. Дорогие ему лица возникали тогда в его памяти, иногда все вместе, иногда каждое в отдельности, и он разговаривал с ними, успокаивал их. И ему казалось, что его ласковый шепот придает им душевные силы, вселяет в них надежду на спасение.

А вот сейчас, попав в катастрофу, Иванов, жалея своих родных, старался не думать о них. Даже в мыслях надо держать их подальше от себя, чтобы оборонить от этой беды. «Мама, мамочка, деточка моя Рита, дружочек мой Света… Вы сейчас ко мне не приближайтесь, я скоро выздоровею, и тогда мы опять будем все вместе и сердцем, и мыслью…»

И тут на́ тебе: «До Белоруссии еще далеко…» Сам каждый вечер надоедает всем своими рассказами о том, как нежно любит мать, как тоскует по ней, какая у нее теплая и уютная квартира в Новосибирске и какой он, Фокин, заботливый сын — уж раз-то в неделю, но непременно видится с ней. Можно подумать, что Иванов когда-нибудь жаловался ему на горькую долю своих близких и ждал от него сочувствия. Похоже, он считает, что Иванов ждет только освобождения Белоруссии, потому что именно там его семья…

Так вот, молча, досадовал Иванов. И все-таки с Фокиным надо было обязательно поговорить. У человека дурной характер. Это, естественно, чувствуют все, кроме него самого. А дурной характер как хроническая болезнь, незаметно подтачивающая организм. И в результате больше всего страдает от своего характера он сам. Столько людей окружает Фокина, а он мучается от одиночества, не зная толком, чего хочет.

Иванов откашлялся и, чтобы узнать, расположен ли его сосед к разговору, сказал:

— Что же это ребята не идут?

— Не иначе как лыжи свои мастерят! — тотчас отозвался Фокин.

— Хорошо, если так.

— Кому хорошо?

— Всем нам.

— Можно подумать, что эти самые лыжи наши поломанные руки и ноги заменят! Вы не обижайтесь, товарищ капитан, но я поражаюсь вашей наивности. Вы чрезмерно доверяете этому парню.

— А почему вы ему не доверяете?

— А потому, наверно, что он якут? — с недоброй улыбкой заявил Коловоротов. — Четверть века живу я с ними. И ничего плохого не видел.

— Коловоротов, ты человек штатский, но поскольку возраст у тебя почтенный… — Фокин замялся.

Старик подождал, надеясь, что Фокин добавит еще что-нибудь, и недоуменно спросил:

— При чем тут мой возраст?

— Это дает тебе право вмешиваться в чужой разговор.

— Штатский… Чужой разговор… Когда-то и я был военным.

— Когда?

— В гражданскую войну.

— А где?

— И здесь, а до этого…

— Ах, здесь! Просто смешно!

— А ты не смейся! Не смейся ты! Я тебе не советую смеяться. — Старик начал тяжело приподыматься. — И здесь погибали люди за советскую власть.

— Кто, например? Какие исторические личности?

— Например, Нестор Александрович Каландарашвили! Например, товарищ Лебедев-Полянский. Якутский парень Миша Слепцов, например.

— Право же смешно.

— Что? — старик угрожающе поднял кулак.

Но Иванов уже примиряюще протянул ладони:

— Семен Ильич!

Тут к Коловоротову подскочили девушки и стали успокаивать его.

Держась за больное колено, старик весь устремился к лежавшему Фокину. Тяжело дыша, он громко выкрикивал:

— Как ты смеешь издеваться над героями, погибшими за наш народ! Ты еще тогда ходил без штанов! Не трогай моего сердца, слышишь! Они все здесь у меня в сердце… Твое счастье, что ты лежишь… А то бы я тебе…

— А я бы не посчитался с тем, что он лежит, — пробасил Попов.

Сердито глянув на него, Иванов тихо заговорил:

— Успокойся, Семен Ильич, товарищ Фокин уже понял, что нехорошо сказал. Понял свою ошибку.

— Понял, понял! Прошу прощения, только не бейте! — всполошился Фокин, но в голосе его слышалась издевка. — Опять разом накинулись на меня.

Старик, покачиваясь, добрался до выхода, но тут же попятился назад. Вошел Тогойкин, держа на вытянутых руках пышущий горячим паром бак.

V

Пили чай в напряженном молчании, похрустывая сухарями, которые по горсточке каждому выдал Тогойкин. И только девушки то вставали, то садились и все время о чем-то шептались. Люди так привыкли к их шепоту, что и не замечали его, словно тиканье часов.

В эти дни Тогойкин и Губин настолько сблизились, что стоило одному о чем-нибудь подумать, как в тот же миг об этом заговаривал другой, будто угадывая его мысли. Поэтому не удивительно, что оба они, войдя, сразу же поняли, что в их отсутствие здесь произошло что-то неприятное.

Причиной этого, очевидно, был Фокин. Недаром он лежит отвернувшись и шумно сопит. А Семен Ильич, обычно спокойный и даже вроде бы хладнокровный, сейчас чем-то сильно взволнован. Сидит, сурово насупившись, и глядит в одну точку. Иванов, весьма сдержанно относившийся к внезапным вспышкам гнева Фокина, тоже явно чем-то озабочен. У девушек вид испуганный. Попов шумно и глубоко вздыхает, как бык после ожесточенной схватки, и угрюмо молчит. Только Калмыков, как всегда, тихо стонет.

Тогойкина начало угнетать это напряженное молчание. Неужели они потеряли надежду на спасение? Неужели они поддались нытью Фокина? Тогда и правда плохо, хуже некуда. Это страшнее любой случайной ссоры! Нет, едва ли Иван Васильевич так легко сдался.

— А, масло! — воскликнул Тогойкин и сам удивился неожиданности своего возгласа. Ведь он тоже сидел угрюмо и молча, а тут вскочил и принялся вертеть бочонок.

Кто-то воскликнул: «Ах, да!» Кто-то произнес: «И правда!» А Вася Губин с восторгом выкрикнул: «Давай, давай!» И даже Фокин удивленно повертел головой, как бы говоря: «О чем это они?»

На одной стороне бочонка было очень четко и красиво выведено химическим карандашом: «Верх», хотя и без того было видно, где верх. Набив бочонок маслом, кто-то аккуратно приладил сверху белый кружок, вырезанный из новой фанеры.

Тогойкин сначала схватил крышку пальцами, пытаясь отодрать ее, затем несколько раз ударил кулаком, чтобы проломить.

— Как открыть? — Тогойкин остановился в нерешительности.

— Подскажите, товарищ капитан, — сказал Иванов, подождав некоторое время.

Фокин, щурясь, молча глядел на бочонок, словно вспоминал, как он открывается.

— Обруч снять с него, — послышался протяжный голос Коловоротова.

Тогойкин крепко зажал бочонок между ногами и сорвал обруч. Потом отогнул клепки, снял фанерку и, орудуя перочинным ножичком, стал раздавать людям по кусочку масла.

— Спасибо, Коля! — охотно взял свою порцию Иванов.

— Дорсобо! — поблагодарил на ломаном якутском языке Коловоротов.

— Ну, давай, давай, чего там! — Это, конечно, была Даша.

— Спасибо, брат! — пробубнил Попов.

— Благодарю вас! — Катя осветилась широкой улыбкой.

Фокин взял свой кусочек осторожно, оглядел его, будто сомневаясь в том, что это масло.

— Привет! — крикнул Вася, еще не успев получить свою долю.

Фокин с досадой думал о том, что все тут радуются, приветствуют друг друга, а о нем, чье масло едят с таким восторгом, чуть совсем не забыли. И бочонок-то открыли сами, не подождав, когда он им скажет. Все благодарят Тогойкина. Никто даже не подумал, с каким трудом он, Фокин, доставал это масло. И дали-то ему чуть ли не последнему, только перед этим шалым парнем, который вместо благодарности кричит: «Привет!»

— Коля! Подойди-ка, — тихо попросил Попов, когда кончили пить чай. Но поскольку Тогойкин не вскочил тотчас же, голос Попова приобрел повелительный тон: — Тебе я говорю, товарищ Тогойкин!

Тогойкин поднялся, а Сенькина уже успела недовольно проворчать:

— Не слышишь, что ли, тебя зовут!

Когда Тогойкин подошел к Попову, тот похлопал ладонью по полу, приглашая его сесть.

— Ты это… — Он подергал повязку на голове. — Ты сдери это… и натяни кожу…

— Что ты? Как же я… — Тогойкин испуганно отодвинулся.

И непонятно было, почему Попов звал Тогойкина к себе, словно хотел с ним посекретничать, а сам высказал свою просьбу во всеуслышание, да еще так категорически: «Сдери это… натяни кожу». Как все это у него просто получается! Жутко!

— Я выдержу, непременно выдержу! — Попов ухватил Тогойкина за руку и все крепче сжимал ее своей могучей ладонью. Пальцами другой руки он слегка постучал себя по темени.

— Щекочет, словно сотни проклятых мух бегают, да еще больно тянет. Будь мужчиной, не бойся!

Тогойкин вопросительно посмотрел на Катю Соловьеву: мол, как быть? Катя растерянно пожала плечами и метнула косой взгляд на Иванова. Тогойкин взглянул на Дашу Сенькину. Та плотно закрыла глаза и так энергично замотала головой, что у нее даже растрепались волосы. Конечно же это означало: «Не берись!»

Попов следил за всем происходящим своим открытым глазом.

— Они же девчата, — твердо произнес он. — А ты мужчина! Иван Васильевич одобряет. И товарищ Фокин.

— Нет, вранье! — поторопился вставить Фокин. — Я — нет. Инфекция попадет.

— Инспекция!.. Какая же тут инспекция? Голова-то моя!

Попов то ли неправильно расслышал, то ли не знал, что такое инфекция, или нарочно исказил слово, чтобы разрядить обстановку. Никто разбираться в этом не стал.

«Когда же ты говорил со мной?» — размышлял Иванов. Он приподнял голову, но, увидев просящий взгляд Попова и в то же время такую решительность, промолчал. Мельком взглянул он в сторону Тогойкина и невольно кивнул ему головой в знак одобрения.

Тогойкин встал на колени и рывком отодрал верхний слой толстой повязки. Люди, как по команде, вздрогнули. Даша с болью и тревогой крикнула:

— Я говорю, отмочи теплой водой, слышишь!

Когда Вася поднес Тогойкину остатки чая и он уже нацелился сунуть в бак руку, Даша отстранила его руку. Катя успела вымыть и вытереть кружку, налила в нее теплой воды и протянула Тогойкину вместе с куском ваты. Девушки тоже склонились над Поповым. Все трое действовали слаженно. Катя прикладывала к повязке мокрую вату, Тогойкин осторожно, слой за слоем, отдирал повязку. Даша выстригала прилипшие к ней волосы. Николай размотал во всю длину липнувшую к рукам повязку, вроде бы демонстрируя ее людям, хотя по всему было видно, что делал он это механически. Но тут же обе девушки возмущенно прикрикнули на него.

— Отдай, друг! — сказал Иванов каким-то странно взволнованным голосом.

Тогойкин разжал руки.

Быстро мелькнув, куда-то исчезла длинная ткань с кружевными каемками и почему-то оставшимися совершенно чистенькими голубенькими бретельками. А Тогойкин, точно заколдованный, вперил взгляд в своего подопечного и сидел, не зная, что делать.

— Н-ну, н-ну! — откуда-то из глубины донесся до него гулкий голос Попова.

— Ты что, оглох? — наскочила на него Даша.

— Коля, возьми себя в руки! — послышался спокойный голос Ивана Васильевича.

Тогойкин громко вздохнул и только теперь заметил, что Коловоротов поддерживает обеими ладонями голову Попова и ждет, когда он, Тогойкин, начнет действовать.

Собрав все свое мужество, Тогойкин просунул оба больших пальца под содранную с головы и съехавшую на лоб кожу. Остальными пальцами он расправлял ее, натягивая кверху. Попов, крепко схватившись за полы овчинного полушубка, которым он был укрыт, и прижав его к груди, дрожа всем телом, коротко и громко приказывал:

— Еще!.. Сильней!.. Крепче!.. Во-от! Вот молодец! Девушки, теперь пришейте!

— Ой! Нет! — Девушки испуганно попятились назад.

— Не надо, не надо! Довольно! Будет! — послышалось с разных сторон.

— Ну, тогда завяжите, только крепко-накрепко.

Тогойкин и девушки сделали Попову повязку.

Это был для Попова поистине радостный вечер. Он сам умылся, сам вытерся и лежал умиротворенный.

Так прошел четвертый день.

I

Вася Губин пошел к костру. Николай Тогойкин тоже думал выйти, но остался сидеть, прислонившись спиной к стенке. Руки у него свесились, голова склонилась набок, и сам он начал потихоньку сползать, пока спина не оказалась на полу.

Прямо перед глазами ярко пылает костер на снегу. А по другую сторону узенькой заснеженной долины бешено мчит свои воды горная речка. Над берегом цепью возвышаются скалистые горы. И на их вершинах величаво шумит летний зеленый лес… «Погоди-ка, а зачем же тогда лыжи?» — с удивлением подумал Николай.

Лыжи нужны! Это он помнит даже во сне. Потому что он вообще все помнит… Они потерпели катастрофу и сидят в хвосте разорванного надвое самолета. Искалеченные люди… И здоровые есть. Даша Сенькина, Катя Соловьева… Вася Губин вышел к костру. Он, Николай Тогойкин, должен с завтрашнего утра приняться за лыжи…

Сон и явь боролись в его сознании. И он метался между муками действительности и ложным счастьем сна.

«Милый, перебеги узенькую полоску студеного снега и ступи на цветущую зелень, иди на волю!» — ласково манит его певучий голос сна.

«Оставайся тут, мастери лыжи, спасай людей!» — грозно повелевает ему суровая правда жизни.

Сон умоляет, упрашивает, потому что он лжив.

Явь требует, диктует, потому что она правдива.

Тогойкин знает, что трудности жизни лучше ложного счастья сна, но почему бы не испытать беззаботность хотя бы во сне? И ему захотелось побежать к бешено мчащейся речке, к величаво шумящему зеленому лесу. И вдруг с громким криком: «Нет!» — он проснулся.

Тогойкин остался весьма доволен тем, что не поддался обманчивой прелести сна, что даже во сне не забыл о своих обязанностях. Подумать только, с какой коварной нежностью звала она к себе, эта ложь! Ложь! — она всегда так завлекательна.

Хорошо, что он и вправду не закричал. Незаметно, чтобы он кого-нибудь потревожил своим криком.

Едва освещая тусклым светом крохотный кружок, мерцает огонек жирника. Девушки тихо сидят, прижавшись друг к другу.

«Они, оказывается, сделали и жирник! Когда же они, бедолаги, успевают вздремнуть?» — с жалостью подумал о них Николай.

Тихо, неслышно подобрал он свои вытянутые ноги. Девушки обернулись, посмотрели на него, о чем-то пошептались. Тогойкин тотчас замер.

В темном углу храпел Фокин. Семен Ильич набирал воздух ртом и шумно, прерывисто выдыхал его.

Еле слышно стонал Калмыков. Щупленький Иван Васильевич и богатырского сложения Александр Попов — оба спали тихо, их дыхания не было слышно.

Возможно, потому, что в сумрачной мгле раздавался громкий храп Фокина, Тогойкин начал думать о нем.

Раньше он, видимо, слишком упрощенно представляй себе военных людей. Именно так он думал — военные люди. Вот идут, например, солдаты. И кажутся они все одинаковыми, как надетые на них шинели. И звания, и одежда — все одинаково. Так же вот и офицеры, и генералы, и даже маршалы… Военные люди… Но ведь каждый-то из них человек. Личность. А это значит, что этих людей очень разных по своему душевному складу, по своему характеру, по своим знаниям, армия объединила во имя одного дела. Например, Иванов и Фокин. Даже сравнивать их неловко. Оба коммунисты, оба кадровые военные. Вроде бы одна школа. За Ивановым пойдешь не оглядываясь, знаешь, что к свету выведет. А от Фокина хочется бежать, тоже не оглядываясь.

Пламя жирника судорожно замигало и начало гаснуть. Катя тотчас протянула к угасающему огоньку другой, заранее приготовленный жирник. Значительно шире раздвинув тьму, загорелся новый, более яркий и сильный свет.

Даша оторвала бахрому от своего шерстяного платка и заправила ее в потухший жирник.

Потом обе девушки встали и подошли к Калмыкову. Катя смочила ему водой губы, Даша тихо погладила волосы на висках. Постояв немного, девушки вернулись на место, сели и опять склонились друг к дружке.

Вот вам и обыкновенные девушки. А какими оказались отважными, какими благородными людьми. Ведь Зоя Космодемьянская и Лиза Чайкина тоже были обыкновенными девушками. И наверно, до последней минуты своей жизни не считали себя сверхчеловеками.

Так вот размышляя о Кате и Даше, о Зое и Лизе, Николай не заметил, как мысли его перекинулись к его Лизе. Нет, он не просто подумал о ней, — казалось, он услышал ее голос, увидел ее застенчивую улыбку.

Николай был оглушен и растерян, у него перехватило дух. В иных многоречивых книжках какой-нибудь юноша до того умно и обстоятельно рассуждает о своей любимой, до того ловко умеет выразить сложность своих чувств, что просто диву даешься. А в жизни вот только вспомнил ее — и на́ тебе, перехватило дыхание!

В эти тяжелые дни Николай старался не думать о своей Лизе. Но она сама явилась ему, сама нашла его…

«Инструктор Ленского райкомпарта Елизавета Сергеевна Антонова!» — подчеркнуто холодно и официально пошептал он.

Но это не помогло. Что-то сжало горло, защекотало в носу. Николай рассердился на самого себя, энергично повернулся на другой бок и откашлялся.

Тогойкин почувствовал, что он уже не заснет. Он будет лежать и тихо думать. Ведь он о чем-то думал, пока не появилась она и не взбаламутила все его мысли. О чем же он думал? И так ведь хорошо ему думалось! Ах да, о военных… А почему о них? Как почему? Иванов и Фокин, вот про кого он думал!

Наконец-то Николай выбрался на дорожку своих размышлений. И в самом деле, до чего они разные!

Принадлежи они к разным классам, объяснить все было бы проще простого. Нет. И тут было бы все не так просто. Не надо упрощать. Каждый знает, сколько замечательных революционеров, отдавших свою жизнь за народ, вышло из богатых семейств. А такие люди, как Энгельс или Герцен? А декабристы? Или, например, генерал Игнатьев? Или Алексей Толстой? Ведь он граф.

А как понять такую историю?

Сын знаменитого богача, улусного головы, коммунист и красный боец, умирал от смертельной раны в бою с белобандитами. К нему подбежал озверелый солдат, батрак его отца, пнул умирающего ногой и заорал! «Выродок, ты опозорил достославное имя своего родителя!» — «Несчастный! — собрав последние силы, сказал красный воин. — Темный раб! Когда-нибудь ты поймешь подлость своего поступка. Ты ударил человека, умирающего за тебя. Ты еще раскаешься…»

Много лет спустя бывший батрак, бывший белобандит, а потом старик колхозник горько плакал, рассказывая об этом.

Так в чем же суть? Суть в том, что мы, коммунисты, а вернее сказать — все советские люди, боремся не только за себя, мы боремся за братство всех людей на земле, мы хотим, чтобы все люди под солнцем жили в мире и согласии. А эта чудовищная война?.. Сейчас мы гоним врага с нашей земли. Но ведь конечная наша цель — победить фашизм. И мы его победим, потому что правда и справедливость на нашей стороне. Поэтому к нам тянутся все светлые умы, все чистые сердца человечества…

Погоди-ка, но как же все-таки ты разберешься со своими капитанами? Если первый наш, то чей же второй? Где-то, в чем-то ты напутал.

Нет, не напутал. Одного Тогойкин назвал настоящим коммунистом. Человеком с большой буквы, А второй? Второго так не назовешь, хотя и он наш. Да, в семье не без урода.

Фокин, словно обидевшись, захрапел еще громче.

Подумать только, ведь сказал ему, Тогойкину: «Выпроси у своего дедушки-шамана серебряные лыжи». Серебряные! Оказывается, он знает, что у якутов были шаманы!

Тогойкин мысленно усмехнулся и поднял голову. Девушки стояли по обе стороны светильника и о чем-то шептались. Светильник отражался на стене белым кружком величиной с тарелку. Серебряная тарелка! Серебряные лыжи!

Тогойкин сел. Девушки удивленно обернулись к нему. Он вскочил на ноги.

— Потише, пожалуйста. — Помимо опасения, что он разбудит спящих, в голосе Даши слышались и нотки насмешки.

— Рано, Коля, отдохни, — ласково прошептала Катя, точно заботливая мать своему сынишке.

Николай всплеснул руками:

— Серебряные лыжи…

— Э, да забудь ты про это, друг, — довольно громко сказал Иванов.

Оказывается, он не спал. Тогойкин подсел к нему.

— Тише! — сердито зашипела на него Даша. — Говорят тебе, тише!

— Человек понервничал. Надо забыть об этом, товарищ секретарь.

— Он прав!

— Кто?

— Серебряные лыжи…

— Что-о? — Иванов, видимо, решил, что Тогойкин бредит, и молча наблюдал за ним.

— Иван Васильевич… — Тогойкин почти лег рядом с Ивановым и торопливым шепотом начал объяснять: — Лыжи я… я хочу сделать лыжи из крыла самолета.

— Из чего?

— Из крыла! Больше вот так лежать нельзя.

— А что же дерево? Не поддается? — Приподняв голову, Иванов посмотрел на Попова, снова откинулся и полежал молча. — Коля! Ты сейчас поспи, отдохни, а утром посоветуемся.

Как бы давая знать, что разговор окончен, он отвернулся и в доказательство того, что ему хочется спать, засопел.

Тем временем подошедшая Даша стала дергать Тогойкина за плечо.

— Чего тебе?

— Тише! — раздраженно зашептала Даша. — Уйди отсюда! Дай людям спать, да и сам поспи!

— Спи, пожалуйста! — Тотчас спохватившись, что нагрубил, Тогойкин, желая загладить вину, как можно мягче зашептал: — Правда, вам же тоже надо немножко поспать, хотя бы по очереди…

— Я тебе сказала — уходи отсюда! Дай спать больному человеку!

Иванов хотя и не понимал якутского языка, однако сразу догадался, что они не поладили, и решил выручить парня.

— Даша, мы мешаем? — спросил он.

Даша смутилась. Оказывается, это она помешала двум мирно разговаривавшим людям.

— Извините, Иван Васильевич, — торопливо бросила она Иванову и повернулась к Николаю: — А тебе я сказала — уходи!

— Ухожу, ухожу.

— Из крыла самолета? — задумчиво проговорил Иванов после некоторого молчания. — Не знаю… Из дерева, из железа, из чего угодно, но лыжи необходимы, — Он приподнял голову и опять посмотрел на Попова. — Утром надо будет посоветоваться. С Поповым, с Семеном Ильичом. Ты бы, Николай, отдохнул. Всего-то немногим больше часа прошло, как мы улеглись.

«Сейчас Даша опять подойдет и будет гнать», — подумал Тогойкин. «Прошло немногим больше часа…» И это говорит человек, который лежит уже пятый день и неизвестно, встанет ли когда-нибудь. «Немногим больше часа…» Будто у него точные часы. «Отдохни»… А он?..

Тогойкин уже начал было волноваться, но в это время Даша, не обращая внимания на мольбы Кати: «Ну зачем ты его?» — подошла и гневно зашипела ему прямо в ухо:

— Уйдешь ты отсюда или нет?

— Ухожу! — Тогойкин вскочил и быстро устремился наружу, радуясь, что его прогнали прежде, чем он успел окончательно разволноваться.

Шел густой снег. Хотя в укромных уголках было спокойно, но по вершинам деревьев гудел ветер. На открытых местах, наверно, метет метель. Сквозь быстро мелькающий снег рвется вверх, пылая в смутной пелене, костер. Васи не видать.

Тогойкин направился к костру. Тропинка, протоптанная ими от самолета, уже исчезла. Удивляясь отсутствию друга, он быстрее зашагал к огню, спотыкаясь и ощупывая подошвами торную тропинку.

Когда он вплотную подошел к костру, Вася неожиданно вскочил, раскидывая в стороны снег. Он прижимал здоровой рукой к груди большой лист бумаги, затрепетавший, словно выпорхнувшая из-под ног птица.

— Что с тобой, дружище?

— Я подумал, не волк ли.

— А я тоже испугался, когда ты так неожиданно вскочил. Тебя совсем не видно было.

— Газета! — Вася подошел вплотную и почему-то шепотом сказал: — Понимаешь, старая, я таскал ее вот в этом кармане. И забыл.

Сидя у огня и закрыв собою газету от снега, он, оказывается, читал. Снег толстым слоем залепил его склоненную над газетой спину, поэтому его и не было видно. В другое время все это могло показаться смешным.

— Газета, говоришь?.. Газета! Ну-ну! — почему-то резко заговорил Тогойкин, смахивая снег с кучки дров. — Иди сюда.

Они уселись рядом и с большой осторожностью развернули газету «Социалистическая Якутия». Один из обычных номеров начала марта.

Забыв в это время обо всем — о ветре и снегопаде, о темной ночи и о трудном своем положении, они уткнулись в газету. До чего, оказывается, бывают дороги всякие мелочи, на которые в обычное время даже не обращаешь внимания!.. Казалось, на парней с полос газеты повеяло теплом и светом. Конечно же они читали эту газету, но все равно каждая заметка воспринималась ими как откровение.

Населенные пункты, освобожденные от врагов. Ведь это не просто дома и улицы. Они — живые, эти истерзанные дома. Их вырвали из зубов остервенелого зверя.

Приветственные телеграммы руководителей разных государств мира по поводу 25-летнего юбилея Красной Армии, в том числе — короля Англии и президента Рузвельта.

Огромна сумма денег, внесенных трудящимися на строительство танковой колонны «Советская Якутия».

Судя по короткой корреспонденции, длинно озаглавленной «Правильно перестроить работу комсомола в военное время», два комсомольца, работающие на одном предприятии в Якутске, не выполнили план… Почему они не выполнили план? Что за странные парни!

На строительство Качикатской дороги город послал семьдесят комсомольцев…

— Иди поспи, — тихо сказал Вася.

— Ты иди. — Тогойкин аккуратно сложил газету и сунул ее Васе за пазуху. — Ты поспи, Вася.

— Н-нет!

— А я уже выспался.

— Когда же? Еще далеко до полночи, еще не появились таежные певцы.

— Вася, пойди, правда, поспи. Я и за огнем послежу и от таежных певцов постерегу.

— Ты говорил с Иваном Васильевичем?

— Да! Лыжи будем делать из крыла самолета.

— Ну! — Легко возбуждающийся Вася тут же вскочил на ноги. — В-во! Из крыла! Совершенно правильно! Пойдем скорее!

— Только потише там, не беспокой людей.

— Ага!

Вася мгновенно исчез в пелене снегопада. Еще некоторое время был слышен топот его бегущих ног. Потом все стихло.

Тогойкин подложил в костер толстых сучьев и прямо по сугробам и снежной целине направился к оторванной кабине. Молодые лиственницы, густо покрытые снегом, казалось, образовали сплошную стену. Стоило ему сделать шаг, как он натыкался на дерево и его обсыпало снегом. Со всех сторон сыпался снег. И куда ни поглядишь — всюду бездонно глубокая тьма.

Вдруг он наткнулся грудью на что-то твердое и длинное. На него с шумом наползла снежная глыба. Он отодвинулся, чтобы обойти препятствие, и тут понял, что перед ним крыло самолета. Тогойкин ухватился голыми пальцами за металл и отдернул руку. С макушки до самых пяток его пронизал ледяной холод. По всему телу пробежала дрожь. Там, внутри, лежат Черняков и Тиховаров. Их снова перенесли в кабину, потому что девушки боялись.

В этой кромешной тьме он должен был прийти сюда, хрустя снегом, и, скрежеща по холодному металлу, прочерчивать и резать ножом крыло самолета. И этот резкий скрежет уже сейчас неприятно отдавался у него в мозгу. Он достал перочинный нож и зачем-то обошел вокруг кабины, проваливаясь в снег и спотыкаясь.

Оглядевшись по сторонам, он увидел снова появившегося у костра Васю. Человек у пылающего в темноте костра всегда кажется огромным, и кажется, что он ближе, чем на самом деле.

Потеряв из виду друга, Вася повертелся из стороны в сторону, затем закинул голову и пронзительно свистнул. Тогойкин при желании мог бы тоже свистнуть, да еще более пронзительно, но не решился. Он снял шапку, загородился ею от ветра и зажег спичку. Вася, словно испугавшись, юркнул в темноту.

Тогойкин сразу овладел собой и успокоился. Он вскочил на крыло самолета, смел снег и лег ничком на холодный металл. Сильно нажимая на конец ножа, он прочертил борозду, медленно сползая вниз. Ощупав пальцами борозду, он убедился, что след получился довольно глубокий. Тут послышался треск мерзлых веток. Это к нему пробирался Вася. Тогойкин улыбнулся и, снова взобравшись на крыло, прошелся еще раз ножом по той же борозде.

— Где ты?

— Здесь!

— Ага! Ох, черт!

Шорохи и треск ветвей все приближались, и все-таки Вася возник из непроглядной тьмы неожиданно.

— Ну как?

Тогойкин зажег спичку и, защищая пламя ладонями, показал на прямую борозду, проведенную им на крыле.

— Ого! — Вася тотчас достал свой нож, зажал его зубами так, что ножик затрещал, и выдернул здоровой рукой лезвие.

А ведь Тогойкин даже не подумал, как сложно его однорукому товарищу дается самое незатейливое дело. Не желая показаться сентиментальным, он слегка прикоснулся к плечу друга: мол, давай начинать. Парни одновременно вскочили на крыло, покачнув его при этом, и улеглись рядом. Тогойкин обнял Васю за шею, а второй рукой приставил кончик его ножа к готовой борозде. Сам же, отступая на ширину ладони, повел новую борозду.

Там, в оторванном хвосте самолета, провалившемся в снег, лежат тяжело раненные люди. Около слабо мерцающего жирника, прижавшись друг к другу головами, сидят две усталые девушки. Изредка они о чем-то тихо шепчутся, встают и, неслышно передвигаясь, склоняются то к одному раненому, то к другому, исчезают в темноте и вновь выходят на свет. А здесь, в кабине разбитого самолета, спят, погруженные в вечный покой, два боевых летчика. Они ничего не слышат, ничего не видят. Но шуметь здесь тоже нельзя… Конечно, лучше было бы работать днем, выспавшись и отдохнув. Но сердце не дает покоя.

Работали долго. Работали молча. Слышно было только их тяжелое дыхание. А где-то в глубине тайги, расчесывая мерзлые вершины лиственниц, гудел ветер.

Но вот Тогойкин потянул Васю за плечо и указал в сторону костра. Пламя начинало садиться и выхватывало красным отсветом лишь крохотное пятнышко на снегу. Вася молча кивнул, и Николай быстро растворился в темноте.

Вася продолжал работать один. А когда ожило трепетное пламя, он повернулся в ту сторону.

Там полыхал большой костер. Он далеко отодвинул от себя ночную тьму, а сам вроде бы поближе придвинулся к Васе. Вскочивший на ноги Тогойкин, казалось, выпрыгнул из огня. Обходя костер, он подбрасывал в него топливо, потом остановился, видимо любуясь буйной пляской огня.

Вдруг в глубине леса глухо раздался короткий и словно удивленный возглас: «Воу!» И тотчас этот возглас был подхвачен с разных сторон на разные лады — заунывно и почти страдальчески, со всхлипами и перехватами. Это завели свою пьяную песню серые ночные разбойники.

Значит, настала полночь!

Продолжая работу, Вася прислушивался к протяжному и жуткому вою волков. Тогойкин, казалось, замер у костра. Потом он выхватил из огня горящую палку и двинулся к лесу. Вскоре он скрылся из виду, но огонь, трепетавший на конце палки, покачиваясь, тихо плыл вперед. Но вот огонь быстро закружился на месте и, словно алая веревка, взметнулся кверху, описал дугу, осветив на миг деревья, и исчез. Волки сразу умолкли.

Испугались, дураки, горящей палки!

Вскоре вернулся Тогойкин. Парни улыбнулись друг другу, и, хотя глаза их этого увидеть не могли, они просто знали, что улыбаются, чувствовали.

И опять молча они продолжали работать, медленно передвигаясь по крылу самолета.

Сколько времени они работали? Кто знает! Но еще два раза они ходили подбрасывать сучья в костер.

А потом, когда Вася локтем толкнул Тогойкина, тот, обернувшись, отчетливо различил ряд ровных зубов и широко открытые глаза своего друга.

Словно вереница белых лебедей, появились на восточном крае неба легкие и широкие взмахи рассвета.

Снегопад прекратился.

— Пойдем! — сказал Вася хриплым от долгого молчания голосом и несколько раз кашлянул. — Пойдем!

— А может, еще?

— Воробьи!

— Ах, да! Ну, тогда давай!

Они направились к костру. Ноги окоченели, да и сами они здорово продрогли.

Устало ковыляя, парни добрались до края поляны. Тут Тогойкин будто немного приободрился. Он приседал, на ходу сгибался из стороны в сторону, прошелся гусиным шагом, чтобы размять и разогреть закоченевшие колени, бока и поясницу. Вася шутки ради повторял все его движения. Тогойкин побежал. Вася пустился вслед. Пробежав немного, Тогойкин оглянулся, Вася легко бежал, высоко вскидывая колени. Теперь Тогойкин передвигался широкими и быстрыми прыжками. Потом он опять обернулся. Вася прыгал легко и так быстро, что чуть было не налетел на Тогойкина — тот едва успел отскочить в сторону.

— Беги первым!

— Давай! — Вася пролетел вперед, мягко подпрыгивая.

Тогойкин с трудом поспевал за ним и прибежал к к костру, вспотев и запыхавшись. Если бы костер был вдвое дальше, Вася далеко опередил бы его. А ведь обычно Тогойкин и в беге и в прыжках легко опережал большинство своих сверстников.

— Ты, оказывается, хороший бегун! — сказал Николай, сдерживая одышку.

— По школе занимал второе место. Ванька Козлов, вот кто здорово бегал! Ох эта несчастная рука! — Вася погладил больную руку и обиженным тоном добавил: — Ведь когда размахиваешь обеими руками, бежишь быстрее…

«Он считает, что плохо бежал!» — с одобрением подумал о Васе Тогойкин и принялся раскапывать из-под снега остатки дров.

— Вася, тащи бак.

— Ага!

— Только потише там.

— Угу! — Словно обрадовавшись, что нашелся предлог еще разок пробежаться, Вася пустился что было духу, широко выкидывая свои длинные ноги.

Дрова кончались. Их хватит только на то, чтобы вскипятить воду и поддержать огонь во время чаепития. Надо сразу же после чая сходить за топливом. Может, сходить сейчас? А вдруг пролетят воробьи? Лучше после чая.

В это время послышался крик бегущего Васи:

— Коля! Радость!

Тогойкин чуть не упал. Неужели появился какой-нибудь охотник? Или получили телеграмму? Но он тут же с досадой отмахнулся от своих догадок. Да он, видно, совсем отупел, коли такое в голову приходит.

Когда Вася подбежал, вздымая вокруг себя снег, и поставил на землю пустой бак, Тогойкин спросил:

— Что там?

— Все проснулись.

— Ну?

— Читают газету!

— Ах, вот оно что…

Тогойкин понял, что там и в самом деле должны радоваться. И ему захотелось побежать туда и вместе почитать газету. Хотя это было очень заманчиво, Николаю пришлось все-таки отказаться от своего желания. Он набил бак чистым снегом и поставил его на огонь. Вася сунул ему в руку сухарик.

— Зачем? — удивился Тогойкин, разглядывая сухарик.

— Раскроши его.

— Зачем? — повторил он.

— А гостям нашим.

— Ах, да!

Раскрошив в ладонях сухарик, Тогойкин с досадой подумал о себе. На редкость неудачно начался день. О чем бы Вася ни заговорил, Николай во всем усматривал что-то нехорошее. Даже этот несчастный сухарик навлек его черт знает на какие противные подозрения. Не хватало только, чтобы он подпал под влияние Фокина.

— Почему же их нет?

— Прилетят! — уверенно ответил Тогойкин и высыпал в ладонь своему другу раскрошенный сухарь, а несколько кусочков покрупнее зажал в кулаке.

Парни одновременно вскинули головы. Пролетавший над ними ворон испуганно взмыл вверх и, то теряясь в облачном небе, то вновь появляясь, посвистывая крыльями, свернул в сторону и, видимо, где-то поодаль опустился на дерево. Послышалось резкое карканье: «Тронь! Тронь!»

— Варнак! Разбойник! — весело обругали парни ворона на двух языках и рассмеялись.

— Дрова, Вася, кончаются.

Неожиданно, будто внезапный порыв ветра сорвал сухие еловые шишки, на снег шумно высыпала стая воробьев. Один чуть-чуть отстал и сел отдельно, в сторонке. Посидел, потом покатился комочком и защебетал. Двигаясь прямо к парням, стоявшим у костра, он наткнулся на одного из своих собратьев и, пятясь назад, сердито защебетал, затем перескочил через него и опять пустился бежать, подпрыгивая, как клубок шерсти. Наткнулся на другого, вытянул шейку, сделал несколько прыжков назад и опять перескочил через него. Остановился он совсем близко от парней и, стоя на своих тоненьких ножках, стал опасливо оглядываться, зыркая по сторонам своими кругленькими глазками. Он все время щебетал, видимо рассказывая о чем-то очень важном.

Парни тихо наблюдали за ним.

— Улетят, — прошептал Тогойкин.

Вася крадучись отошел в сторону и рассыпал по снегу сухарную пыль. Воробьи шумно взлетели, но тотчас приземлились. Как только Вася отошел, шерстяные комочки сразу запрыгали и принялись оживленно клевать, возиться и хлопотать.

Когда Вася подошел к Николаю, его взору представилось следующее: человек и воробей стояли друг против друга и вели весьма оживленный разговор.

— Ты иди к своим друзьям, — говорит Тогойкин.

— Чей, че-ей? — отвечала птичка и укладывала и охорашивала свои перышки, словно приводила себя в порядок.

— Ты же, друг, проголодаешься!

— Чивы-чивы-чив! — возражал воробей и с умным видом потряхивал головкой.

Николай бросил ему кусочек сухарика величиной с бусинку. Испугавшись резкого движения руки, воробей метнулся кверху, но тотчас вернулся, схватил клювом крошку, полетел, мелькая крылышками, бросил добычу своим друзьям, вернулся и снова сел перед человеком:

— Че-чело-век!

Тогойкин бросил второй шарик. Воробей схватил его и опять унес к своим. Так он сделал несколько рейсов. Вокруг пищи, добытой своим храбрым товарищем, воробьи собирались по двое и по трое и клевали шарики, катая их по снегу.

— Все!

Николай бросил последний кусочек подальше, на этот раз воробей не унес крошку, а стал клевать сам, отскакивая от нее и вновь подскакивая.

Это была, пожалуй, самая невзрачная из всех птичек, но очень ловкая и смелая. Казалось, что не только мяса, но и косточек-то нет у этого воробушка. Перекатывается по снегу клочок живого пуха — и все. А в кургузом хвостике и в трепещущих крылышках явно недоставало перьев, они просвечивали. Но до чего же он был весел, боек и радостен, этот воробей! Наверно, он считал себя в этом подсолнечном мире самым нужным, самым необходимым существом… Или же он вылупился позже своих братьев и сестер, не успел еще возмужать и окрепнуть к зиме, тяжелее других перенес снега и морозы и потому так жалок его вид… А может быть, он самый старый в стае, обременен заботами, но с годами любовь к жизни не покинула его. А может быть, это был доблестный герой, отчаянный смельчак, уцелевший в смертельной схватке, сумевший вырваться из кривых когтей свирепых хищных птиц или зверей… Кто это может знать! Но как бы там ни было, он, видно, сполна получал от жизни свою долю радости. Потому он так веселится, потому он так ликует. И это хорошо! Очень хорошо!

— Молодец, Трифон Трифоныч!

— Кто?

— Да вот этот герой! Воробей! — кивнул Вася на пичугу и рассмеялся.

С этих пор парни величали этого отчаянного воробья Трифоном Трифонычем.

II

— Доброе утро, товарищи!

— Добрый день! Доброе утро!

Парней встретили радостно.

— Орлы! Соколы! — задорно пробасил Александр Попов и задвигался на месте. — Итак, фашисты кинулись назад! Хвосты горят! Давайте скорее чай, и примемся за лыжи!

Этот человек стал неузнаваемым за одну ночь. От радости, что у него теперь открыты оба глаза, что он вновь приобщился к жизни, услышав пусть ранее знакомые ему газетные новости, он, казалось, вот-вот вскочит на ноги.

Подозвав к себе Тогойкина, Иван Васильевич доверительно спросил:

— Ну как?

— Двигается, Иван Васильевич.

Вася Губин по-военному лихо щелкнул каблуками.

— Дела хороши, товарищ капитан, — добавил Тогойкин. — Товарищи капитаны! — поправился он.

Иванов слегка кивнул головой и опустил глаза: мол, сейчас не шумите. Так поняли его Николай и Вася.

Эдуарду Леонтьевичу этот разговор был почему-то не по душе, но он смолчал. Ведь Тогойкин своим обращением «товарищи капитаны» вроде бы отрапортовал и ему. Капитан Иванов, видимо, одобрительно принял это сообщение. Так зачем же отставать капитану Фокину? Все радуются. Пусть радуются, он не станет спорить.

Давно устаревшие для читателя газетные сообщения подняли у людей настроение, как бы соединили их с народом и приобщили к общему великому делу. Окрепла уверенность в том, что на своей родной советской земле они не погибнут.

С хрустом разгрызая жалкие порции сухариков, шумно прихлебывая подслащенную воду, все старались казаться беспечными.

— А как же, товарищ, те птички? — спросил вдруг Фокин, обращаясь к Тогойкину несвойственным ему мирным тоном.

— Ах, да, ведь верно! Как ваши воробушки? — подхватили остальные, видимо приятно удивленные резкой переменой в настроении Фокина.

Когда Николай, чуть смущенный, несколько замешкался с ответом, Даша Сенькина не удержалась:

— Мы ведь у вас о птичках спрашиваем!

— Птички… они, как всегда, пролетели… — начал, запинаясь, Тогойкин.

— Уже давно! — охотно поддержал друга Вася. — Они прилетают с рассветом. Сейчас они даже задерживаются возле нас. Один воробушек какой-то особенный, забавный. Меньше и слабее всех, но поразительно смелый! Прыг-прыг, — прямо к нам, совсем вплотную. И все о чем-то спрашивает, что-то весело рассказывает. Но кто знает, что он говорит…

— Хоть бы им немножко сухариков намолоть и насыпать, — начисто ошарашил всех Фокин.

— Как бы у нас костер не потух! — вскочил на ноги Тогойкин.

— Воробьи, между прочим, и масло очень любят… — сообщил Семен Ильич и закряхтел, собираясь подняться.

Он с трудом встал на ноги, доковылял до выхода и вышел. Парни уже хлопотали у костра.

Тропинку, по которой они ходили, опять замело снегом. Но они и не держались прежней тропинки, а добирались до костра напрямик, по глубокому снегу. Старик, вспомнив, что забыл посох, остановился было, но снова двинулся к костру — стало жалко десятка метров, пройденных с таким трудом.

Тем временем Коля и Вася уже успели оживить костер и, вздымая снег, помчались к лесу. Старик приостановился и, без надежды быть услышанным, негромко спросил:

— Ребята, вы куда?

К его удивлению, парни сразу обернулись.

— Куда, говорю, побежали?

— Дрова кончились! — выкрикнул Вася и помчался дальше.

— Семен Ильич, — попросил Тогойкин, — вы лучше вернитесь и приходите, когда мы протопчем дорожку. Вам сейчас не пройти. — А сам, нарочно забавно выкидывая ноги, пустился широкими прыжками к своему другу, уже ожидавшему его на опушке леса.

Старик остался стоять.

Милые ребята, какие они еще молодые, веселые и дружные! И до чего же у них чуткий слух! О, как чудесна молодость, когда о ней думаешь в старости!

Семен Ильич оглянулся, как бы решив и в самом деле вернуться, но вдруг, резко склонившись вперед, упрямо потащился к костру.

Без посоха было много труднее идти. Если упадешь в глубокий снег, едва ли выкарабкаешься без чужой помощи. Стоило ему только подумать об этом, как силы тотчас покинули его, заныла больная нога, стала тяжелой и повисла как мокрая тряпка. Старика затрясло, он стоял на одном месте и дрожал, не зная, как быть, — попробовать добраться до костра или попытаться вернуться. Но тут его окончательно покинули силы. О, проклятая старость!..

Подобрав полы пальто, Семен Ильич начал медленно опускаться. Он сел на снег и, бережно, обеими руками, высвободив больную ногу, уложил ее на здоровую. Но оказалось, что сидеть так неудобно. Сильно заныла поясница, начало тянуть назад плечи. Старик осторожно поднял ногу и передвинул ее, чтобы здоровой разгрести снег. Но и этого он не смог сделать. Снег набился в унты, да и сам он при каждом движении все глубже погружался в сугроб. Нога стала ныть пуще прежнего. Он попытался встать, но не сумел. Делать было нечего, он откинулся назад и лег. Когда за воротник пальто попал снег и ожег тело холодом, старик, словно из упрямства, вдавился в сугроб еще глубже.

Наверно, он никогда в жизни не ложился навзничь на снег. Садиться или даже лежать ничком, ползти по снегу ему, конечно, приходилось. А вот лежать на спине — нет.

Если внимательно прислушаться, оказывается, снег тихо шумит, как море или лес в хорошую погоду, шуршит, точно сухое сено. И так приятно пахнет чистый снег, будто только что разрезанная спелая дыня. Оказывается, снег только сверху такой однообразно белый, как сливки, а поглубже он отсвечивает зеленоватым, изумрудным цветом. Будто где-то в глубине горит огонек.

Тайга вдали то приоткрывает тоненькую белую шелковую накидку, и тогда она темнеет, то снова набрасывает ее на себя, и тогда окутывается туманной пеленой.

И небо, сплошь затянутое белесым маревом облаков, находится в постоянном движении. Когда облака сгущаются, небо сурово хмурится. Тогда на снег натягивается серый покров. А разредятся облака, небо светлеет и вроде бы улыбается. Тогда исчезает серый покров, и повсюду тихо мерцают светлые искорки. Сквозь облака выглянет вдруг фарфоровое солнышко, гладенькое без лучей.

Старик глубоко вздохнул, закрыл глаза и довольно быстро забылся сном…

— Семен Ильич! Семен Ильич!

— А-а-а? — испуганно вскрикнул старик.

— Вы почему это лежите? Вставайте!

У Николая и Васи, склонившихся над Коловоротовым, был растерянный вид. Старик глубоко вздохнул, утер глаза рукавицей и улыбнулся. Ему не хотелось вставать, ему было тепло и мягко, вообще на редкость покойно. Он подосадовал, что парни не пришли позднее. Такие хорошие сны ему снились. Гражданская война. И он — молодой, и друзья его. И не разбуди его эти ребята, к нему бы успели подъехать его боевые товарищи. Эх! Не дали поглядеть на них, взяли да разбудили!

— Семен Ильич!

Парни легко подняли его и поставили на ноги. Немного пригнувшись, Тогойкин обвил руками старика свою шею, выпрямился и понес его. Старик огляделся и понял, что они удаляются от костра.

— К огню! К огню! — заволновался он. — К огню, говорю!

— Семен Ильич, вам надо полежать, отдохнуть. — Голос Губина слышался откуда-то спереди.

— Спусти меня! — Старик заерзал на спине Тогойкина. — Спустите меня, говорю!

Парни повернули назад. У костра они остановились, усадили Коловоротова, а сами убежали. Э-э, да они, оказывается, побросали дрова на полпути и побежали к нему, миляги! Вон сколько опять тащат! Парни подошли. Часть дров Тогойкин подкинул в огонь, а остальное разложил рядком около костра, поднял старика, словно малого ребенка, и усадил на них. Затем снял с него унты, вытряхнул снег и тотчас снова обул его.

Вот это паренек так паренек! Старичок-то вместе с одеждой килограммов этак на семьдесят тянет. А он нес его на себе и так это свободно! Коловоротов с любовью глядел на Тогойкина. Даже догадался снег из обужки вытряхнуть. Вот это парень!

— Семен Ильич, давайте я вас отнесу в самолет, — глухо сказал Тогойкин, склонясь над ним. — Наверно, нога сильнее стала болеть.

— Нет, погоди… Не болезнь это, а, видно, старость. Да, кроме того, эта нога у меня всегда была невезучей. — И, тихо поглаживая и разминая вытянутую ногу, старик, сначала смущаясь, потом все более возбуждаясь, начал рассказывать: — Это, ребята, несчастная нога! Всю жизнь все беды случались только с нею. И под топор попадала, и под пилу угодила. Ежели на гвоздь наступлю, непременно этой ногой. Конь сбросил — ее, проклятую, вывихнул. Все она!.. А теперь здесь… Боль не такая уж нестерпимая! Нет, мои молодые друзья, тут больше от старости, нежели от ушиба. В скалистых горах под Читой пулемет атамана Семенова крепко подцепил мне бедро. Это было побольнее, чем сейчас. Но тогда я был молод. Залег под стланик, а когда стемнело, пополз с горы вниз. И дополз. А после около Якутска, в деревне Кильдямцы, белобандитская пуля насквозь прошла голень. И все эту ногу. Но опять же молодость — допрыгал до тальников, залег там и вел огонь по врагу. Потом уже потерял сознание, да меня там санитары нашли. Опять, значит, остался в живых.

— Коля! Коля! — взволнованно заговорил Вася. — Ты ничего не слышишь?

Парни сдернули с головы шапки и стали прислушиваться.

— Самолет!.. Самолет летит…

— Ракетницу!..

Оба завертелись волчком и помчались к своим.

Старик, не помня себя, вскочил на ноги. Сердце лихорадочно стучало, в ушах стоял серебряный звон.

С востока, у горизонта, где небо было яснее и светлее, донесся было жужжащий звук, словно шмель пролетел, но его заглушил скрип снега под ногами бежавших парней. Первым прибежал Вася, который сгоряча чуть не наскочил на костер. За ним примчался Тогойкин.

И снова послышалось жужжание. Постепенно звук стал приближаться, усиливаться, и вот уже был слышен гул. Рокоча и гудя, самолет, казалось, был уже совсем близко, как вдруг все звуки сразу стали глуше.

— Свернул! — в ужасе вскрикнул Вася.

— Полетел вдоль большой низины! — всполошился Тогойкин и, подняв кверху ракетницу, напоминавшую старинный большой аляповатый револьвер системы «Смит-Вессон», выстрелил три раза подряд. В серое небо, сплошь затянутое белесыми облаками, взметнулись три стремительных огня, они с треском взорвались и, осветив яркими вспышками вершины ближайших лиственниц, так же быстро погасли.

— Хватит, Коля! — Вася потянул друга за рукав, когда тот в четвертый раз поднял руку. — Хватит, не надо зря тратить!

Звук пролетевшего самолета, постепенно ослабевая, совсем замер. А люди, надеясь, что самолет снова повернет в их сторону, зажужжит и зарокочет над ними, напряженно прислушиваясь, застыли на месте.

Но никакие звуки до них больше не долетали.

Наступила такая тишина, словно и небо и землю завалило ватой.

— Не увидел, — глухо проговорил Тогойкин.

— Даже не показался, — прошептал Вася Губин, словно его больше всего обидело, что самолет кружил где-то поблизости, а не дал на себя поглядеть. — Ну что же, пойдемте к своим.

Коловоротов прошептал одними губами:

— Не увидимся мы с тобой, Марта!

— К своим? А как же лыжи? — Душу Тогойкина раздирали невыразимо противоречивые волнения. Ему и хотелось идти к своим и страшно было увидеть их сокрушенный вид. И надо идти, чтобы успокоить людей, но, с другой стороны, нельзя терять время, необходимо как можно скорее сделать лыжи. — Семен Ильич, вы… — Только сейчас заметив, что старик опять лежит на снегу, он схватил его поперек туловища и поднял.

С безжизненно повисшими руками и ногами, старик был тяжел, как куль сырого песка. Тогойкин с большим трудом дотащил его до самолета, внес внутрь, усадил и оглядел товарищей.

Их вопрошающие взгляды были устремлены на вошедших. Казалось, все они сейчас вскочат и начнут расспрашивать. Но никто не шевельнулся. Никто ничего не спросил. Только глаза… Как много говорят глаза человека! Вот, оказывается, почему в минуты самого светлого счастья или самой черной печали, когда не хватает слов, чтобы выразить свои чувства, люди по глазам понимают друг друга.

— Пролетел мимо, нас не заметил, — равнодушно проговорил Тогойкин, как бы не придавая этому событию значения.

— Знаем, — спокойно сказала Катя Соловьева, осторожно приглаживая волосы, будто ей надо было поправить прическу. — Знаем! А других новостей нет?

— А где же материал для лыж? — пробасил Попов. Казалось, он вовсе и не слышал ничего о самолете. — Мы с Семеном Ильичом построгали бы.

— Да, мы бы построгали! — У Семена Ильича вид был оторопелый. — Идите принесите.

— Товарищи! — Голос Ивана Васильевича прозвучал особенно звонко. Все обернулись к нему. — Товарищи! — повторил он и немного помолчал для большей убедительности. — Дела наши совсем неплохи. Пролетел самолет «По-2». Это значит, что мы не так далеко от населенного пункта.

Много, очень много может значить слово, если оно сказано кстати, в нужный момент.

— Не так далеко! — неожиданно завопил Эдуард Леонтьевич Фокин, падая навзничь и закрыв лицо руками. — Выпросите у своего якутского шамана серебряные лыжи! Сгиньте, улетайте на своих воробьях, которых вы кормите крадеными сухарями!

Только тогда, когда Фокин повалился на спину, люди заметили, что он сидел. Оказывается, может…

Парни вышли.

— Опять началась обедня! — медленно проговорил Попов и отвернулся.

— Дайте ему воды! — распорядился Иван Васильевич.

III

Серьезнее всех, не считая Калмыкова, пострадал Иван Васильевич. Маленький, худощавый, с тонкими, хрупкими пальцами, он, казалось бы, должен был вызывать в людях жалость. Но все сразу почувствовали, что в жалости этот человек не нуждается. Напротив, все нуждались в его участии, в его умном внимании, в не покидающей его бодрости духа, в его всегда кстати сказанном слове. Да, сила его была не в мускулах. Окружающие даже не всегда отдавали себе отчет в том, что не они сами, а он натолкнул их на такие-то мысли, дал понять то-то и то-то. Например, никто ведь не обратил внимания на то, что пролетел над ними «По-2». И вовсе не оттого, что люди не умели различать самолеты по звуку. Как часто не замечаешь даже, молод или стар был человек, прошедший мимо тебя, мужчина или женщина.

Ведь «По-2» маленький самолет. Допустим, он проделал расстояние от взлетного поля до них и обратно. Значит, они действительно находятся недалеко от населенного пункта. А если так, то они могут быть спасены. Как же было людям не радоваться.

Только Фокин, отхлебнув воды, снова закрыл лицо руками и заплакал, фыркая и задыхаясь. Потом вдруг затих. То ли уснул, то ли устал. Он уже вызывал у людей не гнев, а жалость, как человек слабый духом. И теперь его истерики никого не пугали, не наводили ни на кого уныния, даже не омрачали настроения.

Все светлые надежды воплотились в Иване Васильевиче. Раз он не сказал: «Мы побеждены», — значит, надо продолжать борьбу. При перетягивании палки большей частью побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто упорнее. Здесь же идет борьба между жизнью и смертью. Кто перетянет? Поглядите на Ивана Васильевича, послушайте его речи — и вы поймете, что у вас хватит и упорства, и выносливости, и отваги. Не может не хватить!

Таким его видели попавшие в беду люди.

А что думал, что чувствовал сам Иван Васильевич?

Утешить себя, пожалуй, труднее, чем других. Надо во всем разобраться…

Несомненно, их ищут. Несомненно и то, что кроме специально выделенных для этой цели самолетов такое задание дано всем летчикам, летающим во всех направлениях от Якутска. Оповещены, конечно, о случившейся катастрофе и охотники. И тот пролетевший здесь самолет, куда бы он ни держал путь, какое бы задание ни выполнял, тоже искал их. Но самолет их не обнаружил, а маршрут его, конечно, отмечен. И потому ждать второго бессмысленно. На охотника надеяться нельзя — тайга слишком велика. Значит, надо рассчитывать только на самих себя. И все-таки большое ему спасибо, этому самолету, что пролетел сегодня! Ведь он мог появиться гораздо позже, когда у всех иссякли бы силы.

Нужны лыжи! Надо как можно скорее сделать лыжи, оставив все прочие дела! Колю Тогойкина на два дня, нет, на четыре дня придется отпустить. Пусть он два дня идет и идет к востоку… На третий день — повернет назад… Тяжел будет обратный путь! Возвращаться ни с чем, усталым, голодным… А надо ли ему возвращаться? Только для того, чтобы со всеми вместе… А если ему идти и идти, пока не встретит человека, пока не рухнет на снег?.. У людей должна быть надежда на спасение!

Коля вернется, денек отдохнет, отоспится, съест остатки провизии и опять уйдет, но уже в другом направлении. Опять уйдет…

Костер по ночам жечь будет некому. А дрова, чтобы вскипятить воду, как-нибудь соберут Вася, Семен Ильич и девушки.

Иванов оторвался от своих мыслей. Солнышко светило вовсю. Он не заметил, когда небо успело проясниться, и не знал, сколько сейчас времени. Приподнял голову и огляделся. Девушки сидели около Калмыкова. Попов вращал огромными глазищами, потом зашевелил отросшими усами и бородой — о бритье-то и думать забыли — и чему-то улыбнулся. Фокин лежал тихо, к нему спиной.

Иванов закрыл глаза и довольно долго ни о чем не думал. Какой-то шорох, чье-то дыхание заставили его открыть глаза. Катя Соловьева, вытянув свою исхудавшую шею, глядела на него.

— Девочки, — спросил хриплым голосом Иванов, — сколько сейчас времени?

— Наверно, около четырех, — ответила подошедшая Даша. — Как вы хорошо спали, Иван Васильевич! Поздравляю вас! Выздоравливаете!

— Спасибо, Даша! Только… — начал он было, но воздержался, не сказал, что вовсе не спал. — Да, спасибо, Дашенька.

— А ребята еще не принесли доски! — громко посетовал Попов. И, немного помолчав, с досадой добавил: — Небо-то именно теперь согнало с себя все тучи!

— Да… — Но, видя, что Катя хотела что-то сказать, Иванов сразу осекся. — Что Катя?

— Нет, ничего, Иван Васильевич, я так…

По выражению ее глаз, полных грусти и разочарования, Иванов, конечно, догадался, что она думала о самолете. И Попов тоже. Поэтому он с особым ударением произнес «именно теперь», и Даша поэтому приутихла и опустила свое побледневшее личико. Да все они, и Иванов в том числе, думали об одном: «Почему небо не было таким чистым, когда пролетел самолет?» Заговорить об этом вслух никто не решался, поэтому разговора не получалось. Иванов, делая вид, что хочет спать, закрыл глаза и склонил голову набок. Девушки ушли на свое место. Попов уставился в потолок.

Самое страшное, что кончаются продукты. У Иванова загудело в ушах, он вздрогнул, будто ему обдали спину холодной водой. Кончатся продукты — тогда пропало все… Куда же девался Семен Ильич? Хоть бы поговорили с ним о якутской лиственнице. Уж очень он ее расхваливал. Она, по его словам, даже крепче дуба. А приятно, что он любит край, в котором живет! Интересно, а нет ли в его родном Забайкалье дерева краше якутской лиственницы?..

Сколько ни старался Иван Васильевич отвлечься, ужасная мысль не оставляла его.

Смерть. Наверно, страшнее всего умирать от голода. А может быть, когда человека оставляют силы, затухает память и мозг перестает работать, он уже не ощущает мучений и страданий? Говорили, что замерзающему человеку мерещится жарко натопленная печь. Голодному, наверно, мерещится стол, уставленный всякими яствами… И вдруг в памяти всплыли слова известной песни: «Если смерти, то мгновенной, если раны…» Да, уж лучше мгновенная.

Но что это с ним? Это уж никуда не годится. До последней минуты, пока ты в сознании, ты обязан бороться за жизнь. Кажется, Лев Толстой говорил: «Не умру, пока думаю, а когда умру, перестану думать!» А в песне той, что вдруг прицепилась к нему, есть и другие слова. Как это? И он начал тихонько напевать. Сначала без слов. Но тут же включились, словно только этого и ждали, девушки. А потом и Попов.

А всего сильней желаю

Я тебе, товарищ мой:

Чтоб со скорою победой

Возвратился ты домой!

И все как будто удивились, что песня кончилась, хотя и знали, что пропели лишь один куплет.

Только Фокин, отмечая про себя всю неуместность пения, недовольно закашлял.

А Иванова вроде бы подзадорило его недовольство, и он начал, поглядывая на повеселевших Катю и Дашу:

По долинам и по взгорьям…

Девушки и Попов дружно подхватили:

Шла дивизия вперед,

Чтобы с бою взять Приморье…

Песню оборвали шумно влетевшие Николай и Вася. С возгласом удивления девушки вскочили на ноги. Иванов, оглянувшись, чуть было не вскрикнул. Тогойкин стоймя держал в руках лыжи. От ярких лучей солнца, проникших в открытый вход, лыжи блестели и сияли, точно и впрямь были сделаны из серебра. Парни, обсыпанные снегом, сияли, пожалуй, не меньше.

Фокин, конечно, заметил, что люди чему-то восторженно удивляются, но, заранее считая, что причина, вызвавшая переполох, непременно ничтожна, повернулся с плотно сжатыми губами и с недобро прищуренными глазами. И вдруг он вздрогнул, часто-часто заморгал и раскрыл от удивления рот.

Тогойкин наклонился в сторону Иванова и Фокина:

— Лыжи готовы, товарищи капитаны! — Николай сделал широкий шаг, стал по стойке «смирно» и протянул вперед заостренные, как копья, лыжи.

Фокин втянул голову в плечи и сделал оборонительный жест руками:

— Н-нет! Не н-надо мне!

Иванов взял одну лыжу и внимательно стал ее разглядывать. Подошли девушки и выдернули у Тогойкина вторую.

— Хороша-а!

— Какая прелесть!

Вошел, тяжело отдуваясь, Коловоротов, с грохотом выронил свой посох и, с трудом переводя дыхание, проговорил:

— Немного пошире бы…

— Поздравляю! Молодцы, ребята! Спасибо!

— На здоровье! — выпалил Тогойкин, тотчас поняв, что выразился весьма нескладно. Но радость помогла ему подавить в себе чувство смущения.

— Спасибо, товарищ Губин!

— Служим… — Вася вытянулся по-военному. — Служу…

— Спасибо, Семен Ильич!

— Это мне-то? Ну да ладно! Пожалуйста!

— Отправлюсь-ка я сегодня вечером, Иван Васильевич.

— Куда?

— А как же… Людей искать.

— Да?.. Ну да… Но погоди, погоди.

— Давай сюда! — Александр Попов поднял свои могучие руки.

Ему сразу протянули обе лыжи.

— Семен Ильич! — Ухватившись за полы шубы, Иванов потянул к себе Коловоротова. — Вы как думаете, Семен Ильич?

— Не знаю, Иван Васильевич, насколько они прочны. Легкие — это правда, скользить будут даже очень хорошо. Надо подумать, посоветоваться, Иван Васильевич.

— А если бы они были лиственничные?

— Тогда совсем другое дело! Здешняя лиственница — дерево особое. Погодите-ка… — Не договорив, он подошел к парням.

Иванов посмотрел вслед русскому старику, так полюбившемуся ему своей привязанностью ко всему якутскому.

Попов долго и внимательно осматривал лыжи. Все молчали. Слышалось только покашливание, кто-то нетерпеливо передвигал ногами, кто-то потягивал носом.

— На этих не пойдешь! — твердо сказал наконец Попов и тяжело вздохнул. — На этих не пустим! — Он толкнул лыжи по полу. — Дюралюминий — товар непрочный! День и ночь зря провозились.

— Полдня.

— Молчи! — прервал Васю Попов. — Потратили время и силы только для того, чтобы ошарашить Фокина серебряными лыжами!

— Сержант!

— Да, товарищ капитан! Они нашли серебряные лыжи, над которыми вы так издевались. И теперь довольны, что изумили все-таки вас. Идите, ребята, расколите лиственницу!

— У нас один нож сломался. Я сломал.

— При чем тут нож! Неужели нельзя найти кусок железа с острыми краями? Не может того быть, чтобы не нашли возле сломанного самолета.

Парни вскинули головы. Вот те раз! Они-то мучились, забивая клинья из обломков сучьев!

— Вскипятите чай! — сказал Попов повелительным тоном. — Хорошенько выспитесь. Костра нам ночью не надо! С самого утра начнете работать. Отколете брусок — сразу несите сюда. Как вы думаете, капитан Иванов?

— Правильно!

— Капитан Фокин? Фокин промолчал.

— Самое надежное дерево — лиственница, — начал Коловоротов, подсаживаясь к Иванову.

— Лиственница — это, конечно, дерево что надо! Верно, Семен Ильич! — Иванов добродушно улыбнулся. — Самое прочное и красивое дерево.

— Ну, то же и береза…

— Здешние леса и долины, воды и цветы…

— Все, все для меня дорого, Иван Васильевич!

— И народ…

— О, еще бы! — Старик задумчиво вздохнул. — Прожил я тут четверть века. Люблю якутов, а могу и поругать их, когда следует. На их земле, за них, можно сказать, я честно проливал кровь. О, прекрасный это народ! Особенно дети… маленькие девочки…

— Да? А почему же особенно девочки?

— У меня ведь есть внучка, маленькая якуточка Марта Андреевна. Ходит в детский садик. В это время я обычно забираю ее-домой. — Старик смущенно утер глаза и стал оглядываться.

— Ах, вот оно что! — Иванов схватил руку старика и пожал ее. — Ну, Семен Ильич, ну, дорогой старый партизан…

Чтобы не показать свое волнение, старик завозился, поднялся и, опираясь на палку, заспешил к выходу.

Ребята взяли лыжи, прихватили бак для воды и последовали за ним.

Тогойкин набил бак снегом, поставил его на костер и встал на лыжи. Легкие, быстрые, что надо. Он подошел к самолету, отогнул ковер и крикнул:

— Даша! Товарищ Сенькина!

— Ну, что тебе?

— Иди сюда на минутку.

— А сам не можешь войти?

— Я ведь на лыжах! Выйди, пожалуйста.

Даша вышла, удивленная нахальством Тогойкина, и вызывающе подняла голову:

— Ну, выкладывай!

— Ты выслушай меня внимательно и не злись заранее!

— Ну что, Николай? Холодно, у меня уши мерзнут.

— Погоди… Послушай… В старину, в голодный год, мой дед с бабушкой косили в дальней тайге и остались живы только благодаря тому, что поймали с десяток глухарей.

— Ну и что?

— А дед ловил их петлями, скрученными из… из волос бабушки.

— Ого!

— Ведь у вас с Катей косы…

От боевого вида Даши и следа не осталось. Она стояла растерянная и взволнованная, трогая рукой туго заплетенную косу?

— Что ты!.. Разве получится? А сколько?

— Не много… Ну, волосков, может с сотню…

Девушки пошептались и сразу же обе стали расплетать свои длинные косы. Быстро перебирая гибкими пальцами, они распустили и распушили волосы, разделили их на прядки. Сначала в руках у Даши мелькнули ножницы, потом у Кати. И вот они уже стояли снова гладенькие и причесанные.

Даша высунулась из самолета, молча положила на ладонь Тогойкина свернутые колечками две пряди — черную и золотистую — и так же молча ушла.

Тогойкин, проходя мимо костра, сказал:

— Меня к чаю не ждите. Вася, ты, пожалуй, сходи в то местечко… — И зашагал по самой середине полянки прямо к северу.

Цвет лыж сливался со снегом, и глядящим Николаю вслед Коловоротову и Губину казалось, что он не идет, а плывет.

— Бак вскипел! А как понесем?

— Девушек позову! — Вася не побежал, как обычно, а печально побрел к самолету.

Вернулся он с Катей. И вот они вместе, часто останавливаясь, осторожно понесли клубящийся паром бак.

Подавленные отсутствием Тогойкина, в унылой тишине пили чай.

— Ведь голодный ушел. Когда теперь вернется? — ни к кому не обращаясь, пробормотал Коловоротов.

— А он вернется? — спросил Фокин.

Люди молча переглянулись.

Рассердившись, Фокин громче повторил вопрос:

— Я говорю о нашем молодом якутском герое. Вернется ли он?

И опять никто не отозвался. А Коловоротов, с негодованием глядя на Фокина, только пошевелил реденькими и жесткими усами.

Это слишком позднее для полдневного, но раннее для вечернего чаепитие люди, видимо, посчитали ужином, потому что Попов сказал Губину:

— Ты спи, костра не надо!

— Ладно. — Вася тихо вышел.

Он хотел зайти в кабину самолета и поискать там острый обломок железа. Потянув рукой дверцу кабины и убедившись, что она закрыта крепко, он даже обрадовался — был повод не заходить. Вася вскочил на крыло. Сделав первую пару лыж, Тогойкин прочертил ножом глубокую борозду для второй пары. Когда Вася стал проводить по ней кончиком ножа, рука у него сильно дрожала. Работа не ладилась. Плохо ему было без Николая. Он часто останавливался, вздыхал, прислушивался.

Пойти, что ли, позвать Коловоротова? Но как только он там появится, его уже не отпустят. Да и сам он не захочет уйти от них.

Уже смеркается, а Коли все нет. А вдруг у него сломалась лыжа? Надо, пожалуй, костер хорошенько разжечь. Это верно, но потом темнота покажется еще гуще и непроглядней. Трудно будет оторваться от огня.

Искалеченная рука отекла, стала тяжелой. На ходу еще ничего, а как остановишься, начинает гудеть и ныть. Вася сердится на самого себя. Чего он, в сущности, боится? Трус!.. Для мужчины, для бойца нет более оскорбительного слова. Ну и пусть!.. Нет, не пусть! Разве остановился бы он перед закрытой дверью кабины, если бы не струсил? Чего он испугался? Кого? Ясно, кого! Там лежат Черняков и Тиховаров. Вот они — настоящие герои. Боевые командиры. Вася Губин очень уважал их. А погибли, так он боится даже зайти к ним. Так нельзя… Нельзя! Вася соскочил с крыла, схватился за ручку, но опять раздумал. Завтра, когда будет светло, он непременно сюда придет. Презирая себя, Губин снова взобрался на крыло.

Нет, Василий Губин, ты никого не обманешь! Ты трус!

Он принялся было работать, но вдруг вздрогнул и замер. Ему послышалось, что где-то хрустнула ветка. Может, показалось? Как быстро темнеет. А Тогойкина все нет. Наверно, заблудился. Надо разжечь костер поярче.

Вася вышел на поляну, пошел быстрее, потом побежал со всех ног. Костер его чуть не потух. Он сдвинул в кучу тлевшие головешки и стал дуть на них. Затрепетали языки пламени, точно грива годовалого стригуна. Вася подложил еще сучьев. Посидел немного у костра и поплелся к своим.

Подойдя к самолету, он вдруг свернул в сторону и устремился к своему рабочему месту. Пришел, вскочил на крыло и только собрался прорезать борозду, как крыло под ним вздрогнуло. Вася замер. Нет, видимо, он сам его пошевелил. Экая слабонервная истеричка!.. И вдруг в кабине явственно кашлянул человек, оттуда послышалась возня.

Когда Вася опомнился, он стоял в стороне от кабины, увязнув по пояс в глубоком снегу.

— Вася!

— Семен Ильич!

Вася рванулся по направлению к кабине, но остановился. Старик Коловоротов! До чего же спокойный у него голос! И дверца кабины открыта настежь. Надо успокоиться, нельзя показывать свое волнение.

— Зайди сюда, Вася!

Вася поглубже надвинул шапку; отдышался и пошел.

— Вон сколько здесь всякого металла, а мы мучились… — Семен Ильич сидел в углу и звякал железками. — Пойдем! Завтра придем засветло! А сейчас я за тобой.

— Пойдем, Семен Ильич.

Вася взял старика под руку, проводил его до самолета и вернулся к костру. Подложил сучьев, постоял.

Нет, с Тогойкиным что-то случилось…

Вася сорвался с места, добежал до кабины и вскочил на крыло. И чего он так боялся! Вот ведь когда не трусишь, и нож хорошо режет, и работа идет на лад!

Трудился он довольно долго, вырезал большую заготовку и начал прочерчивать и прорезать борозду для новой. Тут послышались шаги. Вася сполз с крыла и побежал навстречу шагам.

Парни столкнулись друг с другом.

— Ты пришел, Коля?

— Пришел.

Вместе подошли к крылу, и Вася вручил другу вырезанную полоску.

— Молодец! Я могу завтра идти.

— Куда? Ах, да… — Вася чуть было не сказал: «Не ходи, без тебя здесь плохо…» — Да, хорошо… Почему ты так долго?

— А я сперва ставил петли на куропаток. А потом…

— Петли? Из чего?

— Из волос девчат.

— Что-о?.. Ах, понимаю! — В душе у Васи шевельнулась обида. Говорит: «Из волос девчат»… Зачем так шутить, товарищ секретарь!.. А впрочем, почему и не пошутить, пусть даже и не очень кстати.

Вася усмехнулся, пожал своими костлявыми плечами еще не возмужавшего человека и спросил:

— А где же куропатки?

— Погоди, друг! На охоте не так все скоро… А потом собирал ягоды.

— Ягоды?

— Да, и еще рвал листья хрена, собирал олений мох. Я уже все отдал.

— Пойдем!

На этот раз парни не поняли друг друга. То, что Вася заторопился к своим, Тогойкин расценил так, что ему не терпится посмотреть добычу. А на самом деле Вася заторопился, почувствовав, что разговор не получается. Да и как он мог получиться, когда Николай явно подтрунивал над ним. И петли он, видите ли, ставил из девичьих волос, и ягоды из-под снега выкапывал… Решил посмеяться над тем, что Вася не знает местных условий. Смеяться, конечно, лучше, чем унывать, но и огорчать друг друга тоже не следует.

Увидев, что Коловоротов возится у костра, Тогойкин свернул к нему, а Вася вошел в самолет.

Лыжи уже здесь, стоят у входа. У людей оживленный вид. Оба капитана и Попов лежат с кружками на груди, что-то достают оттуда и кладут в рот. Девушки склонились над Калмыковым и кормят его.

— Вася, это тебе! — Даша подошла к нему и насыпала полную горсть дробно застучавших мерзлых ягод.

Лесные ягоды! Вася был поражен. Он взял одну в рот и зажмурился от удовольствия. Какая сладкая и холодная!

Значит, Николай сказал правду. А как петли, хрен? Спросить у девушек насчет петель он из деликатности не решился. Съел ягоды и пошел к костру.

— А вдруг и попадет что-нибудь! — говорил Коловоротов, помешивая палочкой какое-то шипящее и булькающее на огне варево. — Калмыкова бы напоили супом…

— Поглядим! — Тогойкин ломал ногой палки и откладывал их в сторону. — Я делаю лопаточки для каши, — сказал он, обернувшись к подошедшему Васе. — А ягоды попробовал? Под снегом и сейчас много всякой пищи! Ягоды, хрен, олений мох, где-то, наверно, еще есть шиповник, красная смородина, боярышник…

— По берегам речек и озер, под глыбами обвальных льдов наверняка лежит мерзлая мелкая рыбешка… Да и в твои петли, может, еще попадет что-нибудь.

— Может!

— Коля! Ты, оказывается, правда… — смущенно протянул Вася.

— Не люблю врать, дорогой мой друг! Уселся я, значит, на кочку, чтобы петли сделать. Дашины черные волосы до того выделяются на снегу, просто даже отливают синим. А Катины почти сливаются со снегом. Смешал я их вместе. Насучил с десяток петель и расставил вот так, вот так…

Когда он рассказывал, показывая жестами, как и что он делал, выходило все очень просто и ясно, Вася глядел на друга с любовью и восторгом.

— Каша готова, пойдем, ребятки!

Фокин отказался от каши:

— Нет, спасибо! Не для моего это желудка. Вместо этого дайте мне немножко, совсем немножко сухариков.

Медленно оглядев негодующих в душе людей, Иванов глухо сказал:

— Дайте… Ему и Калмыкову. — И по обыкновению звонким голосом добавил: — Ну, живее за кашу!

У каши из листьев хрена, сдобренной маслом, оказался весьма аппетитный запах, хотя и несколько горьковатый вкус.

— Теперь вы, ребята, поспите, — сказал Иванов. — Поберегите силы для всех нас. Ваше здоровье — отныне казенное богатство. Вы, как говорится, казенные клячи! Поймите это!

— Не попытаться ли мне все-таки завтра пойти? — завел свое Тогойкин.

— Дай-ка сюда! — Попов протянул руку к лыжам. Тогойкин схватил одну лыжу и подал ему. — Нет, другую! — Попов взял вторую лыжу, протер ее ладонью, поднес поближе к глазам, поцарапал ногтем, постучал указательным пальцем и тихо проговорил: — Так и есть. Мне сразу не понравилось, что в этом месте прилип снег.

Тогойкин взял лыжу и разглядел между двумя отверстиями для ремня извилистую, тонкую, как нитка, трещину.

— Новую сделаем.

— Да! Но только деревянную!

— Самая надежная будет из лиственницы, — послышался из темного угла спокойный голос Коловоротова.

Так прошел пятый день.

I

Тогойкин долго лежал без сна.

Вася заснул сразу, но спал беспокойно, часто ворочался, стонал, перекладывал с места на место больную руку. Видимо, боль в руке не отпускала его даже во сне. Фокин громко храпел. Коловоротов набирал полную грудь воздуха и с шумом выпускал его. Иванов и Попов лежали тихо, так что нельзя было понять, спят они или нет. Девушки сидели, прислонившись друг к другу. Порой они заменяли угасающий жирник новым и снова прижимались друг к другу. Бедняжки, когда же они спят? Может быть, они успевают немного соснуть днем, по очереди, конечно, а может быть, довольствуются тем, что так вот сидя дремлют!

А лыжи все-таки действительно очень непрочные. Ведь как он осторожно шел. Там, где попадались кочки, да и в лесу тоже Тогойкин нес их в руках. Да, на таких далеко не уйдешь…

Нехорошо получилось, что он не выказал радости, узнав об идее Попова использовать обломки железа как клинья. Догадайся они об этом раньше, теперь бы, пожалуй, у них были лыжи. За это дело надо взяться с самого утра. Они, — нет, он очень уж медлителен… Наверное, еще о чем-нибудь забыли.

Он лежал вот так, раздумывая, и вдруг к нему тихо обратился Иванов:

— Спи, спи, Коля.

Девушки приподнялись и поглядели по сторонам.

— Там, говорят, много железа для клиньев. Серебряные лыжи, видно, не подойдут.

— Да, не подойдут, Иван Васильевич.

— Тс-с! — девушки повернулись к Николаю.

— А сейчас давай спать, — прошептал Иванов. — Будем слушаться наших хозяек… У Тиховарова был складной нож…

— Ну да!.. — вырвалось у Тогойкина, и он даже сел. — Как это было бы здорово!

Вдруг около него очутилась Даша и с негодованием зашептала:

— Не спишь, так дай хоть людям спокойно поспать!

— Ладно!

Тогойкин лег. Даша отошла. Воцарилась глубокая тишина.

Иванов, притворившись спящим, мерно посапывал, но вдруг чихнул. Попов подавил короткий смешок, а Тогойкин, чтобы не рассмеяться, уткнулся лицом в бок Васе и… заснул.

Проспал он недолго. Но проснулся со свежей головой, ощущая во всем теле бодрость.

Девушки, видно, уснули. Тогойкин осторожно поднялся, взял лыжи и тихо вышел. Только он встал на лыжи, как позади послышался встревоженный шепот Даши:

— Николай! Никуда не ходи! У тебя лыжа сломана.

— Знаю, — ответил он не оборачиваясь, чтоб не показать свое удивление.

— Ну, берегись!

— Не каркай!

Торопливо делая скользящие шаги, он устремился во мрак. Каким бы хорошим врачом была Даша! А чем она плоха на комсомольской работе? Да на любой работе такие люди хороши. Какой она по сути своей прекрасный человек! Только некоторые молодые люди почему-то стесняются быть учтивыми, приветливыми. «Ну, берегись!» Надо же так сказать! А ведь сказала она это, жалеючи его всем сердцем: сломается-де лыжа — замучаешься… А он тоже хорош! Сразу ощетинился: «Не каркай!» Будто отсох бы у него язык, скажи он: «Дашенька, не бойся, милая, я скоро вернусь».

Дойдя до края снежной равнины, Николай снял лыжи, а когда миновал неширокую полосу кустарника, снова заскользил по узенькому, словно лесная тропинка, чистому ложу замерзшего ручья. Но скоро он опять снял лыжи, воткнул их торчком в снег и, пробираясь между тоненькими березками и тальником, вышел к высоким кочкам, сплошь заросшим журавлиным горошком. Свежие следы куропаток испещрили здесь снег вдоль и поперек.

Тогойкин хотел снять иней с первой петли, но раздумал, решив сначала осмотреть все остальные петли. Пусто. Точно, пусто!.. Видимо, и вернется он с пустыми руками… Вторая, третья, четвертая петли так и стоят, как он их насторожил. Пятую куропатка втоптала в снег, а сама ушла на своих коротких мохнатых ножках. А вон их сколько обошло стороной, прямо-таки тракт протоптали.

Тогойкин волновался все больше, боясь и впрямь вернуться без добычи. То и дело спотыкаясь, он брел по глубокому снегу. Десятой петли на месте не оказалось, ее сволокло под густые заросли длинной осоки. Он выдернул ее вместе с комком примерзшего снега… Ба, да это вовсе и не снег, а куропатка!.. Николай схватил ее обеими руками, сунул за пазуху и протолкал поглубже к рукаву, словно боясь, что она вырвется. Довольный, он похлопал ладонью по вздувшейся одежде и только после этого немного успокоился.

Под одиннадцатой, последней петлей прошел громадный горностай-самец.

Пока он приглядывался к его следам, из рощицы, что на берегу ручья, взвилось ввысь с десяток куропаток. Тогойкин завертелся, засуетился, перенес туда с прежнего места четыре петли и насторожил их на тропках, проложенных только что улетевшими птицами. С других петель стряхнул иней, поправил и обновил насторожку.

На востоке, где пурпуром полыхала заря, блеснули остроконечные светлые лучи.

Спотыкаясь об мерзлые кочки и чуть не падая, Тогойкин нашел лыжи, встал на них, закрепил и двинулся в обратный путь. Вдыхая полной грудью холодный утренний воздух, он громко запел.

Певцом он был никудышным. И сейчас, конечно, переврал мелодию да и слова известной в этих краях песни о лыжах тоже. Но очень уж вольно, сильно и молодо несутся звуки песни по зубчатым вершинам таежных лесов, подхватываются эхом и возвращаются украшенными дальними и ближними отзвуками. Укутавшись пушистым снежным покровом, задумчиво слушает песню дремучая тайга.

Тогойкин пел, забыв обо всем на свете, и опомнился, когда его правая нога зацепилась за что-то. И тут он в ужасе увидел, что конец лыжи повернулся в сторону. Сгоряча он вытащил ногу из крепления, чтобы рукой поправить, поставить на место отогнувшийся конец. Чуда не произошло, у него в руках оказались две половинки.

Еще хорошо, что это случилось на обратном пути, что он успел пройти довольно большое расстояние. Сунув целую лыжу под мышку, он побрел по глубокому снегу. Каким же утомительным и медленным оказалось это пешее хождение!

Долго он добирался до своего табора.

Костер почти совсем затух. Только кое-где проглядывали красные угольки. Тогойкин веточкой сгреб их вместе и начал раздувать. Взвилось живое пламя, как ухо встревоженного жеребенка. Подложив в огонь сучьев, он пошел к самолету.

Обе девушки явно ему обрадовались, хотя и выразили это по-разному. Якутка, насупившись, отвернулась, а русская глядела на него во все глаза и застенчиво улыбалась.

— Лыжа-то сломалась? — печально спросил Попов.

— Сломалась…

— Жалко потерянного дня.

— На, выпей чаю! — сказала Даша, протягивая ему кружку и несколько сухариков. Опустив глаза, она с досадой, тихо добавила: — И чем только ты сыт бываешь! Шляешься неизвестно где…

Давно, много лет назад, когда он поздно возвращался домой, усталый и изнуренный после рыбалки или из леса, где с ребятами гонялся за бурундуками, мама ему говорила точно так же. Чувствуя себя виноватым, Тогойкин пил воду из кружки и громко хрустел сухарями.

— Итак, твои лыжные забавы на этом прекратились, — сказал Фокин глухим голосом, не то спрашивая, не то сообщая о своем открытии. Он глядел на Николая с явным злорадством.

— Ага, прекратились…

— Эй! — неожиданно воскликнул Иванов, дотоле лежавший словно в глубоком сне. — Вот опять мы все нападаем на единственно полноценного человека! Ну, сломалась лыжа. Значит, была непрочной! Спасибо, что недалеко это случилось! Надо сделать новые, прочные. Коля! Семен Ильич с Васей ушли туда.

— Хорошо, Иван Васильевич! — Тогойкин вытащил из-за пазухи белоснежную куропатку, бережно положил ее на пол и вышел, слыша за собой изумленные возгласы.

Когда Тогойкин уже подходил к кабине самолета, растворилась настежь дверца и оттуда выпрыгнул Вася.

— Коля! Вот радость-то!.. Бритва нашлась! Я хочу своим показать.

Осторожно взяв у Васи из руки опасную бритву и сложив ее, Тогойкин сказал:

— Я куропатку принес.

— Да что ты! Где она? — Вася попробовал прощупать ее под одеждой Николая.

— Там…

— Хочу поглядеть! — И Вася убежал.

Тогойкин залез в кабину. Семен Ильич, держа под мышкой полевую сумку, силился подняться, но ему это не удавалось.

— Пришел, Коля?

— Пришел! Принес куропатку. Одну…

— Да ну? Смотри-ка ты! А мы тут собрали разное железо. И нашли вот сумку. В ней оказалась бритва.

— Я взял ее у Васи.

— Правильно сделал, уж очень бурный этот парень!

Коловоротов вынул из сумки толстую тетрадь в клеенчатом переплете, раскрыл ее и подал Николаю. Страницы были покрыты ровными рядами четко написанных красным и синим карандашами строчек.

— «Дневник», — прочел Тогойкин и зажмурился словно от яркого света.

— Давай обратно!

Николай поспешно закрыл тетрадь и протянул ее Семену Ильичу.

Коловоротов сунул тетрадь в сумку и вытащил оттуда книжку в желтом переплете.

— «Максим Горький. Рассказы», — прочел Тогойкин и выхватил у Коловоротова книжку. — Когда я уйду, вам Катя будет читать. Она замечательно читает…

Он протянул книгу старику, и из нее выпала фотография.

Красивая молодая женщина с открытым взглядом ясных глаз и гладко зачесанными волосами, собранными в узел на затылке, держит на коленях девочку. Рядом, положив ей на плечо руку, стоит мальчик. Наверно, уже школьник. Личико у него удлиненное, в точности как у Тиховарова. Он очень напряжен, — видимо, силится не рассмеяться. «Любимый папа, живем мы хорошо, ты за нас не беспокойся. Апрель, 1941 год. Смоленск» — было написано на обороте стремительным, энергичным почерком.

— Ну как, друзья? — влетел к ним Вася.

— Тише! — прошептал Семен Ильич и указал на карточку.

Вася опустился на колени и, не сводя глаз с фотографии, заговорил:

— Однажды он показал мне. Помню, еще сказал тогда: «Надюша, наверно, уже бегает…» И еще сказал, что и мне надо заводить семью… И похлопал меня по плечу. А потом… А теперь… — Вася умолк. Слезы сдавили ему горло.

Все разом повернулись в сторону погибших и помолчали, опустив головы.

Сначала Тогойкин не обратил внимания, а просто скользнул взглядом по обломку фанеры, что торчал среди беспорядочно наваленной груды металла, кусков картона, линолеума. Затем взглянул еще раз. Откуда же взялась тут фанера? Будь дощечка побольше, можно бы на ней резать хрен… Ставить жирник… Сделать лоточек для воробьев… Сидеть на ней у костра…

— Сегодня у нас удачный день, ребятки! — как всегда, спокойно заговорил старый партизан. — Бритва, куропатка, железные клинья… Вставайте, давайте работать!

Вася и Коля сразу почувствовали себя свободнее, словно только и ждали этих спокойно сказанных слов. Появилась необходимость двигаться, говорить, действовать. Тогойкин встал на четвереньки, сунул руку под груду железа и вытащил обломок фанеры. Большими пальцами он согнул, затем сразу отпустил фанеру, и она с глуховатым звуком тотчас распрямилась.

— Фанера, — небрежно бросил Вася.

— Давай-ка сюда! — Семен Ильич взял ее из рук Тогойкина, посмотрел, сгладил железкой задоринки, срезал торчащие занозы по краям излома. Снова досмотрел, повертел, погладил и даже понюхал.

Прочная и упругая, даже очень! А какая она, интересно, сплошная или кусками?

Лежа на полу, Тогойкин отогнул линолеум. Под ним оказался широкий лист фанеры. Николай лежал какое-то время, внимательно разглядывая ее, потом резко повернулся.

— Вот бы лыжи-то…

— Так она ж прямая!

— Погоди! Это ничего! Надо очистить кабину! — часто останавливаясь из-за одышки, сказал Коловоротов. Зоркий взгляд старика, конечно, приметил, как оба парня скосили глаза в сторону погибших, и потому он поторопился объяснить: — Да я ведь только про железо и всякое прочее… — Он повертел обломок фанеры, который держал в руках. — Коля, ты это покажи Попову и капитану. Поднимите меня.

Тогойкин помог старику подняться и, взяв фанеру, ушел. Старик и Вася открыли настежь дверцу и стали выкидывать наружу всякую всячину.

Вернулся Тогойкин.

— Одобряют и радуются, — коротко сообщил он. — Семен Ильич, они просят вас.

— Меня? Так мне идти, что ли?

— Идите, Семен Ильич. Вот ваша палка. Вася, проводи и сразу же возвращайся.

Войдя в самолет, Коловоротов обернулся, чтобы что-то сказать Васе, но того уже и след простыл.

Девушки подошли к старику и, поддерживая его с обеих сторон, подвели к Иванову, помогли сесть. Когда старик немного отдышался, Иванов протянул ему фанерку и тихо спросил:

— Вы как думаете насчет этого, Семен Ильич?

— Думаю, подойдет.

— И делать-то гораздо проще и легче. Не правда ли? — ехидно спросил Фокин, презрительно глядя на старика.

Семен Ильич пошевелил усами, словно готовясь разразиться ругательствами, но промолчал. С тех пор как они повздорили, он не только не говорил с Фокиным, но и в его сторону не смотрел.

— Эдуард Леонтьевич вас спрашивает, — осторожно сказал Иванов.

— На такой вопрос я бы… — не удержался Попов.

— Сержант!..

— И что легче и что проще — это только на пользу, — начал старик, обращаясь к Иванову. — И главное, я думаю, что получится прочная вещь.

— Эти верхогляды хотят гоняться за воробьями. А ты, старый человек… Эх, делайте что хотите! — Голос Фокина дрогнул и смолк.

— Эдуард Леонтьевич, а что, по-вашему, нужно нам делать?

Фокин не ответил, даже не шевельнулся.

— Ох, не было бы… — Попов с досадой щелкнул языком.

— Успокойся, Попов!

— Есть, товарищ капитан.

— А лиственница все-таки лучше, Семен Ильич? — мягко спросил Иванов.

— Конечно, лучше! — не без раздражения ответил старик. — Если ее хорошенько выстрогать да как следует помазать конским салом, сливками, медвежьим жиром, просушить над камельком этак с полмесяца… Тогда, конечно, лучше!..

— Носки у лыж обычно загнуты.

— Знаю! — Старик повернулся к Попову. — Очень даже хорошо знаю! Невелико это дело — загнуть!

— Тогда пусть постараются. Постарайтесь и вы, Семен Ильич!

Старик вышел; недовольно отдуваясь. И тут его окликнули:

— Семен Ильич! Мы здесь, у костра! Семен Ильич, вы отдыхайте!

«Еще чего!» — с досадой подумал старик и пошел к парням.

Они побежали ему навстречу. Первым подбежал Тогойкин. Он быстро повернулся к старику спиной, присел на корточки и похлопал себя по плечам. Старик как-то машинально обхватил Тогойкина за шею. Николай выпрямился, Вася легонько подтолкнул старика сзади, и он легко взлетел кверху. Так и не успев ни заворчать на них, ни поблагодарить, он оказался у костра.

Парни тотчас положили перед ним длинный, узкий, вроде столешницы, лист фанеры, который уже начали было расчерчивать ножом.

Старик схватился за голову. Парни оробели от неожиданности.

— Дайте вон тот, — тяжело выдохнул Коловоротов, протягивая руку ко второму листу. Ему подали. Он прижал фанеру к груди и от удовольствия подергал плечами. — Эта хороша! А у той слои поперечные! На эту положьте ту. Дайте бритву! — Осторожно передвигая верхний лист, он измерил его пальцами сначала вдоль, потом поперек, придавил оба листа здоровым коленом и прошелся бритвой из конца в конец. — Отрежь вот так! — громко скомандовал он Тогойкину.

Внезапно у этого немногословного и тихого человека голос зазвучал повелительно, глаза загорелись.

Осторожно передвигаясь по фанере, Тогойкин резал ее по намеченной стариком линии, как вдруг раздалось повелительное: «Хватит!» Николай вздрогнул, пересел на снег и снял верхний лист. Старик подтянул к себе нижний, прищурился, вроде бы прицеливаясь, и одобрительно кивнул. Он сделал отметку прорезями на обоих ребрах и перевернул фанеру на другую сторону. Снова положил второй лист сверху, подвигал его и наконец придавил обеими руками.

— Вот здесь, не сдвигая!

Тогойкин тотчас припал на колени и начал резать.

— Хватит!

Старик подтянул к себе фанеру, подул, погладил ее, придавил ее к земле и скомандовал:

— Все вместе!

Оба парня подскочили и тоже придавили ее — Николай двумя руками, Вася одной.

Колышутся спины трех мужчин, они тяжело дышат, старик негромко покрикивает: «Тихо подымай кверху! Придави здесь! Берегись!»

Фанера заскрипела. Послышался резкий треск. Всё. Старик сложил вместе две тонкие полоски, сравнивая их, провел по острым краям рукавицей и уже совсем иным, более мягким голосом протянул:

— Ну, ребятки, разожгите костер пожарче, воды нагрейте побольше. Дай-ка сюда бритву.

С видом опытного мастера он строгал, заостряя концы лыж.

Парни разожгли костер на совесть, вынесли бак, плотно набили его снегом и поставили на огонь.

— Коля, смотри-ка. — Старик широко развел руки. — Принеси-ка мне три вот таких прямых кола.

— Ладно! — Тогойкин побежал было к лесу, но остановился. — А разве не потребуются два длинных и четыре коротких, Семен Ильич?

— Нет! — замахал рукой старик. — Это когда лыжи сушатся дома, тогда для пары нужно целых двенадцать палок. А тут и трех хватит.

— А я ничего не понимаю, — нерешительно проговорил Вася. — Неужели из этого получатся лыжи?..

— Пойдем, я тебе объясню.

— Правда, ты иди с ним, Вася.

Тогойкин выдернул из-под остатков хвороста веревку, намотал ее на локоть и свернул кольцом. Старик работал и прислушивался к разговору уходящих в лес парней.

— Концы мы сначала размягчим теплой водой, — слышался голос Тогойкина.

— Да-а? — удивился Вася.

— Затем мы их осторожно начнем загибать, а потом заморозим.

— Ну-у!

— А вот почему только три кола, этого и я не понимаю. Я бы на двенадцати палках… Ну, он, наверно, лучше знает.

— Знает, конечно, — согласился Вася, — уж он-то знает!

Голоса становились все глуше. Семен Ильич просидел довольно долго и уже сделал конец одной лыжи и принялся за вторую, когда подошла Катя и сказала:

— Мы с Дашей должны сварить куропатку.

Старик прекратил работу, поглядел на девушку и полным нежности голосом заговорил:

— Это правильно, дочка! Именно вы, девушки, должны сварить суп и накормить всех нас. Как только освободится посудина, мы скажем. А пока иди туда. Или посиди тут маленько.

Катя села рядом с Коловоротовым.

— А как здесь хорошо-то! Я еще никогда-никогда не сидела у зимнего костра, Семен Ильич. Вы, наверно… — Так и не договорив, она уронила голову себе на грудь и задремала. Старик поднял Катину рукавичку и натянул ей на руку, а она даже не шевельнулась. Вот до чего, бедняжка, уморилась.

Боясь, что Катя может упасть в костер, Коловоротов, осторожно передвигаясь, загородил ее собою.

Весело пляшет живое пламя костра. Пляшет и кланяется, пляшет и кланяется, похлопывает себя по бедрам, подскакивает и приседает. С треском вылетают из огня горящие угольки, а падая, чернеют с тихим шипением. В небо, кружась, улетает густой рой искорок.

В такой тишине хорошо слушать дыхание тайги. То будто прошуршат над тобой быстрые крылья большой стаи птиц, то скрипнет что-то, ну совсем как полозья мчащихся легких саней, то вдруг зашипит, что твое брошенное в воду раскаленное железо. А временами где-то гулко ухнет — будто что-то взломали под снегом или под водой, или лопается мерзлая земля, а может, просто рушится старое дерево…

Старик строгает, строгает, заостряет кончик лыжи.

Вернулись парни. Тогойкин — с большой вязанкой сучьев, а Вася — с тремя кольями под мышкой. Несмотря на то что старик предупреждающе помахал им рукой, чтоб не шумели, и парни подошли совсем тихо, Катя испуганно встрепенулась и поднялась.

— Катя, иди, милая, — ласково, по-домашнему проговорил старик. — Мы скажем, когда освободится посуда, тогда придете варить куропатку.

— Мы сами сварим!

— Нет, это сделают Катя с Дашей! — решительно перебил Васю старик. — А ты давай скорее колья!

— Как славно здесь у костра, — тихо сказала Катя ребятам. — Я даже немножко вздремнула и так хорошо отдохнула… Надо бы и Даше…

— Вот варить будете, и Даша придет. Вы-то уж повкуснее нас сварите. — Николай подмигнул Васе: мол, как бы не так!

— Конечно! — Катя сделала вид, что восприняла слова Николая в самом прямом смысле, и с видом человека хорошо отдохнувшего и беззаботного ушла, плавно помахивая руками.

Уцепившись за плечи парней, Семен Ильич встал на ноги. Они нагребли кучу снега, построили барьер, тщательно утрамбовали его, воткнули все три кола, причем средний чуть отступя от ряда, и стали заливать водой из бака.

— Набейте бак да поживей вскипятите!

Николай и Вася взяли старика под руки, привели и усадили у костра, а сами принялись набивать бак снегом.

Семен Ильич все приглядывался, все прицеливался к выстроганным им концам лыж, поглаживал их, подтачивал, а сам тихо говорил:

— Эх, молодежь, молодежь! Много книг вы читаете, часто на собраниях сидите. А иной раз проходите мимо самых теплых и радостных мелочей, из которых и состоит жизнь. Оторванные от своих домов, от родных и близких, да еще попавшие в такую беду, мы, конечно, мечтаем о пище, приготовленной по-домашнему. А ведь она только тогда по-настоящему вкусна и полезна, если ее приготовит женщина. Всю жизнь мне по душе только то, что сварит моя старушка. А уже после нее — дочь. У нее, конечно, не совсем как у матери получается, но все же. А я еще мечтал отведать супчику, что сварит мне моя Марта Андреевна… Много раз в жизни мне приходилось говорить: «Вот теперь-то все. Пропал я». Ан нет — выкарабкивался! Может, и на этот раз…

— А кто это Марта?

— Марта Андреевна! Это, Васенька, моя внучка, через несколько дней ей исполнится четыре годика…

— А-а!

— А мы, оказывается, режем слишком узкую! — Тогойкин поднял дощечку.

— Слишком, говоришь? — подавленный тоской по любимой внучке, старик будто даже обрадовался возможности отвлечься. — Что она узка — это совсем даже неплохо! Ведь снаружи-то продольный слой, друзья!.. Иначе она у вас очень скоро бы треснула!

— Целых только две осталось. Остальные — все вдребезги!

— Да!.. Но уж коли начали, как-нибудь пару лыж смастерим! Конечно, потрудись мы подольше, и получилось бы побольше… Я на своем веку с якутскими стариками много лыж да санных полозьев позагибал!.. А языку ихнему так по-настоящему и не научился. Или он такой трудный, или я такой неспособный! Но мы хорошо понимали друг друга. Ведь слово от сердца всегда понятно. Ну ладно, помогите же встать.

Старый добрался до кольев, потрогал их и твердым голосом распорядился:

— Подайте лыжи!.. Принесите воду!..

Клубящийся белым паром бак и звонко постукивающие дощечки сразу же оказались рядом с ним.

— Ле-ей! — крикнул старик, выдернув одну дощечку и направив ее острым концом к колену Тогойкина. Тогойкин начал лить кипяток из бака. Старик подставлял конец лыжи то с одной стороны, то с другой, то подталкивал чуть дальше, то слегка подтягивал к себе. — Стой!

Он помял дымящийся конец, тут же ловко переплел его между тремя кольями и придавил вниз. Схватил вторую лыжу.

— Ле-ей! — громко приказал он и проделал с ней все, что и с первой. — Хватит! — И снова так же ловко переплел конец между тремя кольями и придавил вплотную к первой. Сдавливая обеими ладонями поясницу, он с трудом распрямился и стал прежним слабым стариком. — Захватите бак и ту дощечку, — устало сказал он. — Пойдемте.

Парни отвели старика, а сами пошли за топливом.

Девушки, оживленно перешептываясь, разделывали куропатку, мыли ее, крошили листья хрена, толкли сухари.

Коловоротов с ходу начал рассказывать, как они делали лыжи.

Иванов с Поповым дивились и радовались. А Фокин не принимал участия в разговоре, но все-таки слушал.

Николай и Вася не спеша собирали сучья, хворост, наперебой хвалили старика и корили самих себя. Много они сегодня дали промашек. Во-первых, не обратили внимания, что у фанеры слои поперечные. Во-вторых, начали вырезать очень узкую лыжу, — значит, заведомо непрочную. Да еще заслужили упрек старика из-за Кати, тоже умники нашлись — «сами сварим». Недаром в народе говорят: «Посади старика в суму и следуй его уму».

Как много супу наварили девушки из одной куропатки! И какой он получился вкусный, какой душистый! Оно всегда вкусно, когда дружно.

В кружке остудили бульон и напоили Калмыкова. Казалось, и он обрадовался и даже будто улыбнулся…

Так прошел шестой день.

I

Тогойкин проснулся, когда было уже совсем светло. Девушки погасили жирник. Над стоящим возле него баком уже не вился пар. Значит, все напились чаю. Попов и Иванов одновременно приветствовали Николая, один глухим басом, другой четким, звонким тенорком:

— Добрый день! Доброе утро!

— Здравствуйте!

Девушки дружно засмеялись.

— Проснулся, наконец, Коля!

— И здоров же ты спать, старина!

— Да, видно, я крепко поспал!

Немного смущенный, Николай вышел наружу. Взошло солнце, прекраснее и ярче, чем всегда. Посреди поляны весело плясало пламя костра. Семен Ильич с Васей над чем-то колдовали. Видны их поднимающиеся и опускающиеся плечи.

Николай шел к ним с намерением выразить свое недовольство. Нехорошо ведь, что сами ушли, а его не разбудили.

Вася вскочил, приложил здоровую руку к сердцу, отставил ногу и отвесил низкий поклон.

— Дорообо, догор!.. Кайтак олор-дун… — Приветствие это Вася, конечно, позаимствовал у Коловоротова, а поклон — из какой-нибудь кинокартины. — Трифон Трифоныч просил привет тебе передать. Ворон не показывался.

Старик почистил закуржавевшие усы и бороду и утер губы.

— Ну, Коля, лыжи, видно, удались!

Тут уж было не до попреков. Оказывается, они успели не только снять лыжи, но и оснастить их креплениями.

Николай взял одну лыжу. На загнутом кверху конце было аккуратно пробито круглое отверстие. Внимательно приглядевшись, он понял, что дырочка прожжена раскаленным гвоздем.

— Ну как? — Вася похлопал рукой по лыже. — Что скажешь? Хороши? Мне кажется, что очень.

— Очень! А зачем дырочки, Семен Ильич?

— На концах, да? Может, кое-где придется вести их на поводке… Это не помешает. На якутских лыжах всегда так делают.

Николай вспомнил, что не раз видел на лыжах такие отверстия, в том числе и на собственных, да вот никогда не задумывался, для чего они.

Он не знал, как выразить старику свою глубокую благодарность, не умел подобрать подходящие слова, а потому смущенно пробормотал:

— Пойду-ка я…

— А поел? Если поел, можешь пробы ради сходить и осмотреть свои снасти. Ты лыжи не жалей, ходи напропалую! Если ломкие, пусть лучше поблизости сломаются…

II

Где-то вдали пронзительно вскрикнул ворон. Легкими, скользящими шагами Николай приближался к тому месту, где поставил петли. Именно оттуда взлетел другой ворон и, мелькая между деревьями черной тенью, издавал глухие булькающие звуки.

Тогойкин зашагал быстрее.

Так и есть! На снегу кровь. Они живьем расклевали и растерзали куропатку, попавшуюся в петлю. О изверги! Издали узнали, что идет человек, потому один и сел на дерево, сторожил. Хитрые хищники!

Печально поглядел Николай на белоснежные клочья растерзанной птицы. Затем махнул рукой и пошел дальше, но вернулся, вытащил остатки мяса из петли. Можно вымыть, сварить в кружке бульон и напоить Калмыкова.

Из оставшихся трех петель, настороженных в новом месте, у опушки леса, он взял одну куропатку. Она залезла под густую гриву сухой травы, заваленную снегом, и вороны то ли ее не заметили, то ли решили угоститься ею потом, кто их, лиходеев, знает! Объедки он отнес назад и положил на снег. Из двух петель сплел одну, потолще, привязал к палке, прислонил ее к тальникам и насторожил над остатками растерзанной куропатки.

Под высокими стеблями с красными головками и сыпучими семенами он раскапывал снег и срывал мерзлые листья хрена. Напихал полную пазуху и в полдень вернулся. Друзья ждали его.

— Ну, посмотрим твои лыжи, снимай! — Старик долго рассматривал сначала одну лыжу, потом вторую и наконец удовлетворенно улыбнулся. — Хорошо отполировались, вон какие гладенькие. Пойдем покажем нашим и дичиной порадуем.

Фокин замахал руками, когда ему протянули лыжи.

— Нет, нет! Я не хочу выдавать себя за специалиста, по чести говорю, что ничего в лыжах не понимаю…

Тогойкин просил, чтобы ему разрешили утром идти. Но ему не разрешили. Опасно. Пусть будет кончена вторая пара.

— Вынеси их наружу! — сказал Семен Ильич. — А то отогреются и разогнутся.

В этот вечер была готова вторая пара лыж. На одну лыжу не хватало, правда, подходящего материала, и они сделали ее из фанеры с поперечными наружными слоями. Когда же начали ее гнуть, она дала трещину. Старик взвыл от досады, отбросил дощечки в сторону и хмуро промолвил:

— А другой нет…

— А другой и не надо! — тотчас вставил Тогойкин, словно обрадовался этому обстоятельству.

— И я так думаю! — сразу оживился старик. — Ну, ребятки… — Увидев идущую к ним Дашу, он остановился. — Э, вот кстати, хозяйка идет.

— Бежим, Вася! — Тогойкин всполошился, разыграв беспокойство. — Сегодня, оказывается, эта сердитая девушка будет варить суп…

Парни со смехом бросились бежать. Старик остался сидеть, поглядывая то на убегающих парней, то на приближающуюся девушку.

III

К концу оживленного ужина у них произошел довольно занятный разговор.

По обыкновению бросив через голову свою пустую кружку, из которой только что ел суп, Фокин сказал:

— А интересно все-таки узнать, от какой болезни они пропадают?

Люди молча переглянулись. Потом Катя спросила:

— О чем это вы, товарищ Фокин?

— Я говорю о птицах, которых где-то находит наш якутский герой.

— А я не нахожу. Я их сшибаю палками на лету.

— Да? Ну, это уже другое дело! Тогда мне еще.

Молодежь тайком засмеялась. Коловоротов сердито пошевелил усами, но промолчал.

— Товарищ Фокин, вы напрасно боитесь бактерий, — заметил Попов. — Вы говорили, что и в моей голове заведется гнильция, а вот не завелась, и лучше стала, нежели прежде.

— «Гнильция»! Даже слова такого нет. Я говорил — инфекция. Да… Спасибо! — Фокин отвлекся, потому что Катя подала ему кружку с супом.

— Давайте лучше еще разок почитаем газету! — предложил Иванов.

— Есть ведь книга Максима Горького, — сказал Семен Ильич.

— Э! Где же она, Коля? — всполошился Вася Губин.

— Ты же держал ее.

— Найдите! Сейчас же найдите! Куда вы ее девали? — возмутился Попов.

Девушки стояли ошеломленные, не веря своим ушам. А Фокин, не разобрав, правду ли говорят или шутят, насмешливо воскликнул:

— Оказывается, в этой тайге и библиотека имеется!

— В кабине она осталась… — Семен Ильич начал осторожно ложиться на спину. — Пойди, Вася, принеси.

— Нет… Я — нет…

— Коля!

— Да! Я тоже… — Если бы Тогойкин сказал «мне лень», никто бы, конечно, не поверил, а сказать «я боюсь» ему было стыдно. — Вася, пойдем вместе!

— Эх, молодежь, молодежь! — Старик закряхтел, завозился.

— Семен Ильич! Пусть они сами! — вспыхнула Даша, но Иванов остановил ее, замахал рукой.

Парни выскочили из самолета.

Даша буквально выхватила книгу у вошедшего Васи и передала ее Кате. И книга переходила так из рук в руки.

Попов приложил ее к щеке и тут же, не раскрывая, передал Иванову. Иванов быстро полистал и передал Фокину, который нетерпеливо протягивал руку. Этот начал медленно перелистывать страницы и совсем не торопился передать книгу следующему. Вася не выдержал, выхватил ее из рук Фокина и протянул было старику, но тут же раздумал и вручил ее Кате:

— Читай, Катя!

— Катя, а ну!

— Что читать?

— Что хочешь!

Катя раскрыла книгу, заглянула в нее, но тут же захлопнула и начала, сперва смущаясь, потом все уверенней:

— «Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный».

Катя не только не заглядывала больше в книгу, она даже глаза закрыла.

Но люди этого не замечали. Они слушали.

— «Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы:

— Пусть сильнее грянет буря!..»

Катя кончила. Смущенно улыбаясь, она смотрела на притихших друзей и мяла в руках книгу.

Первым нарушил молчание Фокин. Он глубоко вздохнул и совсем тихо и не очень уверенно произнес:

— А все-таки черной молнии не бывает… Никто даже не посмотрел в его сторону.

Так прошел седьмой день.

I

Тесно прижавшись друг к другу и хорошо согревшись, Николай и Вася могли бы спать еще сколько угодно. Неизвестно, кто из них проснулся первым и разбудил другого, но, когда они вышли, было еще темно и очень холодно.

После того как они проделали нечто вроде зарядки, сонливая вялость прошла, и парни принялись разводить костер.

Над туманными очертаниями тайги наметилась едва заметная, белесая полоска. Постепенно она начала расширяться и светлеть, потом заалела, и над ней тотчас возникла другая, нежная и тоненькая. И так одна над другой вспыхивали полосы света. И это напоминало широкие ступени гигантской лестницы, поднимающейся от самого моря, гудящего и кипящего у подножия какого-нибудь прекрасного и шумного города, расположенного на склоне горы.

Трудно представить себе рассвет с чужих слов. Надо самому его увидеть, дивиться и радоваться. Надо стараться не пропустить ни одного раннего утра. Ведь каждый раз по-новому светает и по-новому восходит солнце!

— Ворон что-то не летит, — протянул Вася, не отрывая глаз от радужных ступеней.

— Ну и пусть! А воробьи прилетят, непременно прилетят! — Тогойкин поднял обломок фанеры, чуть отбежал, положил его на снег, размял сухарик и насыпал крошки на дощечку. — Для милых гостей стол готов!

Радужные ступени разом вздрогнули, заколебались и слились воедино. Вся восточная сторона неба занялась пылающими волнами утреннего зарева. И вдруг по снегу рассыпалась густая стая воробьев, — казалось, само зарево разбрызгало по земле птичек.

С щебетом и гомоном они раскатились было в разные стороны, но тут же собрались вместе и снова рассыпались. И вот, разом защебетав, мягко тренькнув крылышками, одни бегом, другие лётом, они оказались на дощечке и закипели на ней. Только Трифон Трифоныч, важно нахохлившись, остался на месте. Сам величиной со щепотку сухих перышек, он весь затрясся и задрожал — то ли чистя клювиком между коготками, то ли почесывая коготком своим за ухом. Когда туалет был закончен, он, то и дело останавливаясь и пятясь задом, поскакал к нашим друзьям. Приблизившись, воробушек быстро защебетал, что-то рассказывая, поплясал на своих тоненьких ножках, встал передом, потом повернулся бочком. Ободранный хвостик его стал будто чуть прямее, и маховые перышки крыльев казались не такими общипанными. Молодец этот, видно, начисто отмыл лучами сегодняшнего утра все свои застарелые болячки.

Воробей бойко щебетал, казалось сообщая своим собратьям: «Близко, близко! Люди близко!»

Тогойкин бросил ему сухарик с крупную дробину, мельче не смог размолоть. Воробей сунул в снег клювик, выхватил оттуда сухарик, подлетел к своим и бросил его сверху. Послышался легкий стук об дощечку. Птицы испуганно разлетелись в стороны. Ребята перемигнулись и заулыбались. Трифон Трифоныч быстро нашел отскочивший далеко от доски сухарик, опустился на дощечку и принялся деловито дробить его клювиком.

— Ребята! — закричал Семен Ильич, выглянув из самолета.

Парни побежали на зов.

II

Ничего не говоря, вроде бы крадучись, Семен Ильич тихонько подошел к лыже и с треском вырвал ее из правилок. Посмотрел, прищурил глаз, постучал пальцем и громко сказал:

— Еще лучше тех! Вот бы ей пару…

Притихшие в ожидании парни повели старика к костру и усадили там. А сами набили снегом бак и поставили кипятить чай.

Старик порылся в карманах, достал большой железный гвоздь, обмотал шляпку носовым платком, а острый конец сунул в огонь. Время от времени он насыпал на платок снег и прихлопывал ладонью. Потом вытаскивал гвоздь из огня и раскаленный конец прикладывал к самому кончику лыжи. Над ней извивалась тоненькая струйка дыма, и слышалось легкое шипение. Эту процедуру он проделал несколько раз, пока на лыже не появилось круглое отверстие.

— Завтра утром, сыночек, придется тебе отправиться в путь. — Старик глубоко вздохнул. — Сегодня хорошенько отдохни… Пару бы для этой… Пойду еще разок хорошенько посмотрю. Ты, Коля, попробуй эту лыжу.

Парни прекрасно знали, что старик больше не найдет фанеры, но из уважения к нему ничего не сказали.

А Тогойкин, чтобы опробовать новую лыжу, пошел осматривать петли.

Видно, как только он вчера ушел, вороны прилетали сюда и осторожно разведывали местность, сначала с воздуха, затем один из них сел на снег, одолеваемый жадностью, подскочил к остаткам куропатки и начал клевать. Но не тут-то было — запутался одной ногой в петле. Он несколько раз взлетал и падал, потом, проваливаясь в снег, поволок за собой палку, к которой была привязана петля.

«Теперь-то, наверное, недалеко ушел ты, разбойник!» — подумал Тогойкин и пошел по следу. Цепляя палкой за тальники и кочки, вор пятился назад, тем самым высвобождая ее из петли.

И хитрый же, прохвост!

Выбирая более чистые и ровные места, хищник, прошел около километра и наконец затянул палку под лежавшее поперек пути дерево. И настала для него черная минута. Тут прилетел на шумок второй ворон, и они начали долбить палку своими мощными клювами с двух концов. Долго они бились, оставили вокруг много перьев, плотно утоптали снег и улетели сегодня утром, все-таки сломав палку.

Ночные разбойники!..

Тогойкин вернулся к петлям.

Вчера, когда тут бился ворон, когда поднялся великий переполох сверху и снизу, куропатки, видно, улетели.

Николай решил вернуться по тем местам, где он был в прошлый раз.

Он пошел прямо на север вдоль русла того же ручейка. И удивился, как быстро русло сузилось и стало глубже. В скором времени Николай оказался на том месте, где его остановил крутой яр, по обеим сторонам которого шумела вековая тайга. Когда он снимал лыжи, где-то в густых еловых лапах засвистели рябчики, но он их не видел. Да разве они сами покажутся!

Зажав лыжи под мышкой, он побежал вдоль по речке и вошел в разукрашенный сверкающим инеем длинный туннель. Его образовали бросившиеся с разных берегов друг к другу в объятия кроны ив и березок. Николай устремился вперед, подняв кверху лыжные палки, и приготовился действовать, если внезапно послышится хлопанье крыльев взлетающих птиц. Звук его шагов отдавался эхом в густом ельнике, оставшемся позади.

Постепенно начало темнеть. Потом стало темно до жути. Но еще несколько шагов — и вдалеке показалось неясное круглое пятно, постепенно оно стало светлеть. И вдруг он вырвался из мрака, его ослепило, и он остановился, зажмурившись. Все еще щурясь от яркого света, Николай вскарабкался на крутой яр, стал на лыжи и пошел. О, как медленно, оказывается, он шел в прошлый раз!

Чего же он удивляется? Ведь он тогда только мечтал о лыжах, а сейчас скользит себе легко, быстро, с приятным шуршанием! Но вдруг лыжи сломаются и он окажется далеко от своих?.. Все равно, пусть через силу, но он будет идти, идти, ползком перебираться по глубокому снегу и… Нет, лучше об этом не думать, а то вон даже мурашки по спине пробежали.

Николай вылетел на снежный заструг, скинул с ног лыжи и внимательно их осмотрел. Ничего с ними не случилось. Наоборот, будто стали еще прочнее. А какие гладенькие, как здорово отполировались! Он оглянулся назад и увидел, что тальники, густо заселившие устье речки с крутым яром, отдалились. Казалось, они медленно, не спеша, зашагали, потряхивая косматыми кудрявыми головами, к самой гуще высоких, стройных елей. Обрадованный этим наблюдением, Тогойкин тотчас встал на лыжи и пошел напрямик к тому самому мысу, на который он взбирался в прошлый раз.

Дойдя до мыса, Николай остановился и осмотрелся. Оказалось, что он все хорошо помнит. Вон те молодые приземистые сосенки с густыми, раскидистыми ветвями, что столпились по берегам привольно разлившегося распадка. В тот раз они напомнили ему молоденьких девушек, гурьбой спешащих на сенокос. А вон на противоположном берегу изгибается зигзагами узенькая речка. Берега ее густо поросли тальником. Молоденькие лиственницы, выросшие негустым рядом вдоль распадка, уходящего прямо на север, он в тот раз уподобил гриве молодого рысистого коня. Но как же это он тогда не заметил огромного камышового озера? Оно разлилось по обе стороны низины, до самых опушек девственных лесов. Посреди озера остров, сплошь заросший камышами и рогозом. Завтра ему придется подняться вверх во-он по тому распадку, вдоль которого растут сосенки. Погоди-ка, чьи это следы пролегли там, посреди низины?

Тогойкин оттолкнулся и съехал вниз.

Ого, да это, оказывается, следы тех серых хищников! Шныряя взад и вперед, они протоптали здесь целый тракт.

Тогойкин пошел по следу. Заметив на снегу капли крови, он вздрогнул, приостановился, но не стал задерживаться и двинулся дальше. Рассказывают, что волки не могут равнодушно смотреть на свежую кровь. В неудержимой жадности они стервенеют и не щадят окровавленных по какой-либо причине ни брата, ни сестру.

Тонкая ярко-красная нить на снегу временами обрывалась. Неужели люди просто небылицы рассказывали? Тогойкин уже хотел было повернуть назад, но увидел след крупного волка. Вот он оборвался. Нет, просто свернул в сторону от тропки. Здесь зверь постоял, положив на снег вытянутую морду, помахал хвостом. Тогда раненый волк — он был еще молодой — укрылся в тени и обошел старика по нетронутому снегу. Так они и шли, один часто сворачивал с пути и поджидал второго, а тот обходил его, стараясь спрятаться.

Судя по рассказам, такие сцены всегда кончаются расправой старого над малым. И будто бы вначале стая проявляет какое-то подобие сочувствия обреченному, но стоит только отцу повалить детеныша, как все волки накидываются на жертву. Слабый гибнет, сильный побеждает — таков волчий закон. Недаром говорят про богачей, что они живут по волчьим законам. Да чего они ужасны, эти хищники!

Тогойкин повернул назад.

Как бы хорошо было насторожить здесь самострел с отточенной стрелой! Или поставить этакую округлую петлю из гибкой проволоки. А можно еще насыпать в пустую птичью кость яд, завернуть кость в сырое мясо и подкинуть этим гадам. Но лучше всего — перестрелять их с самолета из карабина! Уж волков-то человек должен беспощадно истреблять.

Оказывается, как много хрена и щавеля растет в старицах и котловинах этой ложбины. Так и манят к себе красновато-желтые головки, острые, копьевидные белые макушки. Попробуй только прикоснуться к ним — и сразу посыплются на снег семечки.

Тогойкин быстро поснимал с ног лыжи, разрыл снег и стал срывать листья дикого хрена, щавеля, полевой лук. Он собирал и складывал все в кучки. Минувшая осень была теплая и дождливая, но неожиданно выпал ранний обильный снег, потому-то все эти растения не успели завять и пожелтеть. Раскапывай снег и срывай себе у самого корня мерзлые листья, покрытые прозрачным лаком тонкого слоя льда.

Вскоре он разделся. Плотно набил своей добычей пиджак и свитер, разорвал носовой платок на узкие тесемки, завязал ими получившиеся узлы, связал рукава свитера с рукавами пиджака, перекинул кладь через плечо и, встав на лыжи, зашагал дальше.

Тогойкин взобрался на пригорок и пошел вдоль увала, поросшего редким лесом. Острые загнутые концы его лыж мелькали перед ним, как чуткие уши верхового коня. Вот он набрел на след лисы. Плутовка этой ночью пробежала здесь рысцой и направилась к большой низине ловить мышей. Интересно, какая это была лиса? Настоящие охотники безошибочно узнают породу по следу.

Когда-то во время школьных зимних каникул он ходил с отцом на охоту. Тогда он научился узнавать по следам, давно ли проходил зверь. А вот породу лисы узнать по следам он не может. Честно говоря, он с трудом отличает след лисы от собачьего. Лиса легко и четко ступает своими быстрыми ногами. Между ровненькими следами, словно нанизанными на нитку бусинками, она не оставляет на снегу, как другие звери, царапин от когтей. Он хорошо помнит, как отец ткнул в донышко следа лисы пальцем и как бы невзначай проронил: «Вчера ночью, огневка красная!..» И ведь правда, дней через десяток он добыл огненно-рыжую лису.

О каких породах лисиц говорили старые охотники? Самая ценная — черная, как уголь, с тремя солнцами на груди. Если ее положить на снег, то сам снег приобретает синеватый оттенок. Черная лиса, у которой кончики ости играют светлыми искорками; сиводушка с серебристой остью; обыкновенная сиводушка; серебристо-черная сиводушка; простая красная, а кончик хвоста белый; самая дешевая — рыжая, с голыми пазухами.

А внутри мастей или пород идет деление на сорта. Сейчас, пожалуй, еще тоньше и точнее разбираются в этих премудростях на заготовительных пунктах.

Пока Николай размышлял о лисицах, он чуть не пропустил следы глухарей. Выпятив важно грудки, они прошли тут шеренгой, все разом остановились и принялись раскапывать снег. Вот разбросаны остатки разрытых ими ягод. Крупная темно-красная брусника горных угодий выкатилась на снег и застыла тугими шариками. Тогойкин снял свою ношу, освободился от лыж и принялся собирать ягоды. Глухари никогда не раскапывают впустую, они точно знают, где притаилась самая крупная ягода. Если начнешь поиски рядышком с тем местом, где рылись глухари, никогда не ошибешься. Николай наполнил оба кармана морожеными ягодами. И еще напихал за пазуху оленьего мха.

Начало вечереть, и он заторопился домой.

Белки, горностаи, зайцы — так и мелькали перед ним следы разного зверья. Был бы топор, можно было бы понаделать пасти!.. Тогойкин усмехнулся. Подумаешь, топор! Помечтал бы лучше о ружье, уважаемый Николай Иванович! Неплохо бы иметь еще и палатку с железной печуркой да провизии дней на десять! А еще бы лучше — машину «газик». Если ты настоящий мужчина и коммунист, не мечтай, а действуй, чтобы спасти людей!

Топор ему подавай!..

Но думы думами, а какая-то досада точила и точила его… Что-то он сделал или не сделал, в чем-то ошибся, — словом, почему-то он недоволен собой. Почему? Потому что возвращается пустой? Но ведь не всегда охотника сопровождает удача. Нет, не то. Потому что завтра уходит от своих? Нет, он должен идти! Из-за волков? Э, нет! На то они и звери, хищники!

Но не пора ли сворачивать? Нет, рановато…

Пройдя еще минут десять, Тогойкин наткнулся на ту самую лиственницу, возле которой они с Васей так долго мучились, пытаясь отколоть от нее плаху для лыж. Чутье в тайге особенно обостряется, подумать только, как точно он вышел!

Сквозь заснеженные деревья он увидел Катю Соловьеву, величественно уплывавшую домой, держа перед собой клубящийся паром бак. Он хотел крикнуть ей, чтоб оставила бак, но побоялся, что она вздрогнет и плеснет на себя кипяток. Вон и Семен Ильич с Васей, взявшись за руки, уныло плетутся за Катей.

Стоя вот так и наблюдая за ними, Тогойкин вдруг понял, что именно тревожило его все это время: вор ворон унес петлю, свитую из девичьих кос. Вот какая досада точила его! Не надо никому говорить об этом. И, когда друзья его скрылись в самолете, он тихо подошел к костру. Бедняги, как трудно им было натаскать столько дров! Один без ноги, другой без руки… Он снял со спины ношу и подбросил в костер сучьев.

Когда Николай вошел, все уставились на него в ожидании — не вытащит ли он из-за пазухи куропатку.

— Сегодня не повезло, товарищи!.. Впрочем, вот. — Он вытащил из кармана пальто полную горсть мерзлых ягод.

Люди даже не успели опечалиться неудачной охотой, потому что обрадовались, увидев бруснику. Подошли девушки, развернули голубую косынку в цветочках, куда он и высыпал все ягоды.

— Почти килограмм! — с восторгом сказала Даша.

— Откуда? У меня же совсем маленькие карманы.

— Калмыкову морс, — Катя Соловьева оглядела всех усталыми красивыми глазами и почти умоляющим тоном добавила: — Много, много, Коленька.

— Из половины ягод сварим ему морс! — решительным тоном заявила Даша, будто кто-то собирался ей возразить.

В этот вечер из трав, листьев и оленьего мха девушки сварили густую кашу для всех, а Калмыкову приготовили кружку морсу. Тогойкин с Васей натаскали из леса топлива.

— Дров же много! — уговаривал их Семен Ильич. — Мы с Васей сами помаленьку… Да и ты скоро вернешься…

III

Собрались ужинать.

— Эту пищу я… Мой желудок… Может быть, найдется для меня сухарик с маслом… — со стоном проговорил Фокин.

— Дайте, скорее дайте товарищу капитану сухарик, — тотчас подхватил Иванов, словно только и ждал просьбы Фокина. — Ну, друзья, давайте ужинать! — сказал он уже совсем другим тоном после того, как Фокин получил просимое. — За ужином и посоветуемся о Коле. Семен Ильич, что вы по этому поводу думаете?

— Я, что ли? — переспросил тихо старик. — Я думаю… По-моему… А на сколько дней он?

— Пока не встретит человека!

— Нет, товарищ Попов, лучше сразу обусловить количество дней, — сказал Иванов.

То, что Тогойкин должен идти и что об этом надо посоветоваться, понимали все. Более того — все только и думали о том, что он уйдет неведомо куда, а они тут останутся без него. Люди страдали от одной мысли об этом, а тут надо говорит обо всем вслух. Трудно. Очень трудно. Человек всегда старается оттянуть, отложить неприятный разговор. Почему именно сейчас? А нельзя ли сразу после ужина лечь спать, а утром…

Нет, Иванов привык все начинать с самого трудного. Прежде всего надо покончить с разговором о сборах.

— Что возьмешь, Коля?

— Не знаю… Ничего ведь нет…

— Лыжи!.. — Вася Губин сразу понял несерьезность своего предложения и смущенно опустил глаза.

Попов недовольно откашлялся. Девушки переглянулись. Фокин презрительно отвернулся.

— Верно! — сказал Иванов, точно ему напомнили что-то очень важное, о чем он сам забыл. — Это совершенно правильно. Лыжи нужны и сухари!

— Не надо! — воскликнул Тогойкин. — Я совершенно здоров, и со мной ничего не случится! В тайге много ягод, листьев разных…

Вася тем временем откуда-то достал скудный запас сухарей.

— Ты ведь не на прогулку, — прогудел Попов.

— Ради всех нас. Если тебя постигнет неудача… — печально начал Семен Ильич.

Но Иванов, не желая, чтобы этот разговор углублялся, поспешно вставил:

— Возьми!

— Нет!

— Тогда не пойдешь!

Тогойкин опешил. Такое ему не могло прийти в голову. Он с раздражением схватил горстку сухарей, сунул их в карман пальто и обиженно проворчал:

— Большевики когда-то с осьмушкой хлеба победили интервенцию четырнадцати держав… В разведку наши ребята тоже без сухарей идут… А я в своей родной тайге…

Неожиданно подскочила Даша, выдернула у него пальто, насыпала в карманы сухарей, достала иголку с ниткой, крепко зашила карманы и кинула пальто Николаю.

— Большевики!.. Ты только один здесь большевик! — презрительно сказала она.

Чувствуя всю бессмысленность сопротивления, Тогойкин мирно пробормотал:

— Слишком много, Даша. Очень уж большие карманы.

— Большие! Для ягод были малы, а для сухарей выросли! Что за человек? Как только Лиза такого терпит! Молчи лучше, слышишь, что тебе говорят?

— Потише, Даша, что ты, — прошептала Катя.

Даша отошла к Кате, но продолжала метать на Тогойкина негодующие взгляды.

Николай растерянно усмехнулся. Сказать что-нибудь он не решался, а засмеяться — тем более.

После этой вспышки все немного успокоились и повели довольно бессвязный разговор, в результате которого было все-таки решено: Тогойкин два дня идет прямо на восток. Если он за это время не встретит человека и не наткнется на дорогу, то должен вернуться. Берет с собой — целый перочинный нож, кружку, набитую маслом, кусок сахару и немного соли, ну, и сухари, что уже зашиты в карманах.

Как только закончился этот трудный разговор, все оживились. Кто-то попросил Катю почитать что-нибудь, но Иванов решительно сказал:

— Надо спать!

Тогойкин лег с тайным намерением встать утром пораньше и незаметно уйти. Он боялся прощания.

У этого парня было одно хорошее свойство. Если ему предстояло рано встать, он засыпал Тотчас, как ложился. А ведь многие в таких случаях не могут заснуть от одного сознания, что не сумеют выспаться.

Николай Тогойкин прижался спиной к спине Васи Губина, закрыл лицо свитером, приятно пахнувшим травами и снегом, и крепко заснул.

Так прошел восьмой день.

I

Он пробудился, когда чуть забрезжил рассвет. Еще горели жирники. Неслышно, точно тени, передвигались девушки. Коловоротова и Губина уже не было. Тогойкин быстро вскочил, но оказалось, что он без валенок, а на ноги у него намотаны какие-то тряпки.

— Доброе утро, Коля! — приветствовал его Иванов.

— Как спалось? — прогудел Попов.

— Доброе утро! Спалось хорошо! — Тогойкин сидел, явно сконфуженный, и оглядывался по сторонам: «Видно, до того хорошо спалось, — думал он, — что даже не заметил, как с меня стянули валенки».

— Коля, ты наденешь вот это, — Катя протянула ему унты Коловоротова.

Тогойкин твердо решил наотрез отказаться от унтов и потребовать свои собственные валенки. Он упрямо глядел на Катю. А та держала в одной руке унты, в другой меховые чулки и тихо упрашивала:

— Возьми, Коля, пожалуйста, возьми. Они такие мягкие и легкие такие.

Тогойкин кинул взгляд в сторону Даши и увидел, что та в полной боевой готовности. Если он вздумает отказаться от унтов, Даша такой шум поднимет, что не обрадуешься.

Мягкие уговоры Кати и готовность к нападению Даши, видно, доконали его, и он сердито схватил унты, продолжая считать все это сущим вздором. Ладно, он сейчас выйдет и строго скажет старику: «Дайте мне мои валенки и берите свои унты». Он, Николай Тогойкин, не такой человек, чтобы разувать безногого старика.

Когда он вышел, над ярко пылавшим пламенем костра поднимался пар от кипящего бака. Старик и Вася хлопотали тут же, над чем-то склонившись. По звездам, густо усыпавшим небо, похоже, не было и пяти часов утра. Погода обещала быть ясной.

— Доброе утро, брат! Мы с Семеном Ильичом…

— Здравствуйте! — кивнул головой Тогойкин, приглядываясь к старику, сидящему в его валенках.

— Встал, Коля?

— Встал, — довольно неприветливо буркнул Тогойкин.

Распустив веревку, на которой они таскали дрова, старик сучил новую длинную бечевку.

— Очень уж хорош лен, Коля, на наше счастье.

— Да, наверно. — Чтобы не вступать в разговор, Тогойкин отошел в сторонку и стал умываться снегом. Сразу заявить: «Снимите валенки!» — получится слишком грубо. Они ему велики, вон как загнулись кверху носки! Вот и будут болтаться на нем и натрут больную ногу.

К Николаю подошел Вася и, набирая здоровой рукой снег, стал тоже умываться.

— Что он делает? — Тогойкин указал глазами на старика.

— Для тебя, — шепотом ответил Вася. — Чтобы ты мог везти за собой запасную лыжу.

— Зачем?

— На всякий случай, говорит. Вчера бился целый день, все искал фанеру для второй.

— Бак отнесите, будет вам шептаться!

«Все искал фанеру…» Тогойкина охватило волнение. А эти унты действительно, оказывается, очень мягкие и очень легкие. Вот почему в детстве нетрудно было ходить в школу за пять-шесть верст… Старый ни за что не возьмет их обратно. Рассердиться может, даже обидеться. Что же делать?

Тем временем Семен Ильич привязал бечевку к носку лыжи.

— Коля, смотри. Вот так перекинешь ее через плечо. А насчет унтов ты даже не заикайся!..

II

В таких случаях человек много думает и мало говорит. Разговор не клеился, тоскливо тянулось чаепитие. Все держались так, будто ничего не произошло. О чем-нибудь заговаривая, каждый старался обойти стороной главную тему, занимавшую всех, — уход Тогойкина и их житье без него.

Вася вначале просто молчал, а потом стал не в меру словоохотлив, стараясь развеселить людей шутками, но получалось у него все как-то неудачно и некстати.

— Ты, Коля, на обратном пути приведи на веревочке одного сохатого! Будем на нем возить дрова для костра. — Вася оглядел всех вопросительным взглядом: как, мол, сострил?

— А медведя не надо?

— Если даст слово не кусаться! — захохотал Вася, но, видя, что никто даже не улыбнулся, тотчас осекся.

Нет, явно разговор не получался.

— Девушки! — неожиданно загудел Александр Попов, словно вспомнил что-то весьма важное. Все обернулись к нему. — Вы не забыли сварить морс?

— Сейчас сварим, — смущенно пробормотала Даша, отводя глаза.

До чего не вязалось с ней это смущенное бормотание!

Опять наступило молчание.

— Без тебя мы с Семеном Ильичом займемся строительством. Вернешься и увидишь дом с амбаром, детский сад, каток.

Вася поднял руку над больным коленом старика, но Катя с необычайной ловкостью перехватила его руку и, как мать, унимающая подростка сына, зашептала:

— Не надо, Вася, ты лучше помолчи.

— Ладно. Говори сама…

— Слово — серебро, а молчание — золото, Васенька.

— А не слишком ли много у нас золота, Дашенька?

— Товарищ Тогойкин! — начал Иванов, откашливаясь. Все затихли в ожидании того, что он скажет. — Разговор о твоем походе и о подготовке к нему можно считать оконченным.

— Я ухожу! — Словно обрадовавшись, Николай вскочил на ноги.

— Совсем не надо было это затевать, — вдруг убежденно сказал Фокин, будто нашел простой и надежный выход из создавшегося положения.

Все настороженно притихли.

— А что, по-вашему, Эдуард Леонтьевич, надо делать? — спросил Иванов.

Ответа не последовало.

— Ну, сядем, друзья, — проговорил Коловоротов, хотя все, кроме Тогойкина, и без того сидели или лежали. — Сядь и ты, Коля! Ну, а теперь встанем!..

Кто мог, поднялся.

Тогойкин подошел к Иванову, тот притянул его к себе, обнял за шею и поцеловал.

— Удачного пути тебе, Коля.

— Спасибо, Иван Васильевич! — Он хватал чьи-то руки, торопливо пожимал их и, чтоб не выдать своего волнения, громко сказал: — До свидания, товарищи! — И, сразу отвернувшись, выскочил наружу.

Николай уже стоял на лыжах, перекинул веревку через плечо от запасной лыжи и закрепил ее, когда к нему подскочил Вася. Друзья обнялись.

— Эй, не рыдайте, герои! — раздался насмешливый голос Даши.

Парни разжали объятия.

III

Сначала мрак впереди был зловеще густ. Таежный лес стоял перед ним неприступной стеной, будто решил преградить ему путь. Мелькнувшую было мысль — не подождать ли полного рассвета — Тогойкин отбросил и устремился прямо на стену мрака.

Но постепенно деревья стали перед ним расступаться, в глазах становилось светлее.

Он вышел на широкую травянистую ложбину и через нее направился к распадку, по краям которого узкой полоской росли реденькие сосенки, а заканчивался распадок полукруглым ожерельем молоденьких березок.

За березками просматривалась чистая и гладкая терраска. Там из-под снега выдавались округлые снежные бугры муравейников, напоминавшие небольшие копны сена.

Тогойкин поднялся вверх по распадку и пересек перегородившие ему путь густые заросли молодого леса. Тут начался обширный кочкарник, там и сям мелькали гладенькие блюдца замерзших озерков, окаймленных высокой жесткой травой со свесившимися густыми кистями колосьев. Раз уж начался кочкарник, появились и следы мышей, ласок и горностаев.

Крупный самец горностай только что уволок добытую мышь. При упоре он прочеркивал своей добычей поверхность снега, при прыжке подтягивал мышь кверху, и след от нее исчезал. Горностай весьма осторожный зверек. В свое жилище он может проникнуть с разных сторон. Если, вернувшись с охоты, горностай заметит, что у главного входа насторожен черкан, капкан или силок, он обходит опасность и забирается домой через боковой вход. Если же орудие его смерти человек насторожил в то время, когда зверек находился внутри, он его разряжает, стоя поодаль, коготками протянутой лапки. Он по нескольку раз подкрадывается к выходу и вновь отступает, пока не удостоверится, что никакая опасность его не подстерегает.

Но опытный охотник тоже не дремлет. Прежде всего он определяет, в норке ли зверек или ушел на охоту. Если внутри, охотник может насторожить черкан, сделать перед ним козырек из сена, осторожно засыпать его снегом, чтобы затемнить пространство перед черканом, — тогда горностай подумает, что до выхода на свободу еще далеко. А можно еще перед черканом сделать другой, ложный вязок рамы и прикрепить к нему спусковую поперечную планку. И горностай разрядит орудие, когда уже окажется под самым прижимом черкана. Обычно еще подбрасывают перед орудием или через порожек рамы какую-нибудь соблазнительную для горностая приманку — кусочек обгорелой кожи, сушеную мягкую рыбку, дохлую мышь. Старые охотники знают много всяких уловок. Отец Николая был большим мастером охотничьего промысла. Он умер, когда Николаю пошел десятый год. С тех пор они вдвоем с матерью. Но скоро их будет трое, с Лизой…

Тогойкин шел, вот так размышляя, и вдруг над ним затрепетали легонькие крылышки, послышалось веселое щебетанье. Он вскинул голову и чуть не упал, чуть не потерял равновесия. Над ним зарябила густая стая воробьев. Одна птичка неожиданно полетела в сторону. И тут вся стая вильнула вдруг в сторону, снова прошумела над головой Николая, но уже в обратном направлении, и рассыпалась горохом под кустиками. Николай замер. Один воробей отделился от стаи и быстрыми прыжками направился к нему. Иногда он останавливался и оглядывался. Оказавшись совсем близко от Тогойкина, воробушек остановился, потер клювик о снег, оправил перышки, отряхнулся и серьезно посмотрел на свою грудку. Кончив прихорашиваться, он поднял головку и, стоя на своих тонюсеньких ножках, с величайшим достоинством поведал Тогойкину:

— Че-век близко!.. Близко, близко!

— А где, Трифон Трифоныч, где человек? — спросил Николай, даже не подозревая, что лицо его озарилось радостной улыбкой.

— Снег чист, чист-чист!

— Чист, Трифон Трифоныч, чист!

— Прочен наст, наст прочен!

— Это для тебя он прочен, мой друг! Ты же совсем легонький…

Тогойкин осторожно ощупал карманы пальто — распарывать их ему сейчас не хотелось. Он передвинул поудобнее кружку, прикрепленную за ручку к поясу, сколупнул перочинным ножиком маслица и кинул воробью. Трифоныч распустил веером полуобщипанные крылышки и жалкий остаток хвоста, но тотчас собрал их, подбежал, осторожно выхватил из снега кусочек масла, вспорхнул, подлетел к своим, выронил свою ношу прямо над товарищами, прилетел обратно и снова опустился на землю.

— Чу-чуть! Вот-вот!..

Трифон Трифоныч подбирал кусочки масла, которые подбрасывал ему Тогойкин, и относил товарищам.

— Чу — тут че-век, че-век!..

Воробьи, с шумом и боем склевав принесенную им самым боевым и храбрым из воробьев добычу, разбежались было врассыпную, но тут же собрались в кучу и без всякой видимой причины сразу «шур» — и улетели. Трифон Трифоныч принялся торопливо клевать последний кусочек масла и, чирикнув что-то вроде «будь!», полетел за своими.

Тогойкин сдернул с головы шапку и помахал ему вдогонку.

— Привет моим!..

Желая наверстать время, упущенное за недолгую остановку, Николай быстро зашагал дальше.

Там, далеко, где, постоянно сужаясь, исчезает распадок, выглянули из туманного марева первые лучи восходящего солнца и запылали огромным пожарищем. Словно бы решив добраться до того места раньше, чем успеет подняться огненный шар, Тогойкин заторопился, заскользил, зашуршал лыжами.

Скоро он наткнулся на зимовье горностая. То был старый и матерый горностай. Главный вход он вырыл под травянистой кочкой, скрытой под густым кустом тальника. Свою добычу он уже затащил в нору.

«Моему отцу ты бы достался легко», — подумал Николай, разглядывая настоящие и ложные входы в зимовье, там и сям вырытые хозяином-горностаем. Но тут на снег сразу хлынул яркий свет. Тогойкин выпрямился. Исчезла туманная даль, и конец распадка показался ему не таким уж далеким. Солнце ликующе протянуло к Николаю свои яркие лучи, пронизав густую чащу березняка, проникнув сквозь склонившиеся, но все еще огромные лиственницы на подмытых склонах распадка, сквозь заросли тальника и березок, удивленно простиравших к небу свои заснеженные ветви.

Тогойкину захотелось поиграть, что ли, с солнцем, поэтому, наверно, он подался вправо, и солнечный свет обхватил его левое плечо. Он тут же свернул влево, ну точь-в-точь как это делают ребятишки, увертываясь и не давая поймать себя, когда играют в догонялочки. Солнечный свет всколыхнулся и схватил его за правое плечо. Тогойкин озорно засмеялся и, наклонившись, устремился вперед по расстеленному перед ним на снегу светлому пути…

Да, ему только показалось, что распадок кончается не так уж далеко. Это свет восходящего солнца сократил расстояние. Он долго шагал, пока не добрался до непролазной чащи из красного тальника, белых березок, синеватых осин, зеленого можжевельника, густых кустов красной смородины с ярко рдевшими на них кистями мерзлых ягод.

А солнце давно уже передвинулось вправо и, вцепившись в зеленые кудри крупных сосен, медленно подтягивалось кверху. Тогойкин снял лыжи. Он проваливался в глубокий снег, запутывался в ветвях, но добрался до кустов красной смородины. Он срывал и ел ягоды, пока не замерз язык и не засаднило в горле. Потом опять встал на лыжи и тронулся дальше по правому краю глубокого оврага.

По мере продвижения вперед и вверх характер растительности менялся. Сначала Николай проходил через сравнительно узкие полосы леса, которые перемежались небольшими полянами. Затем он пересек широкие полосы осинника. Листва на осине трепетала, словно подвески на сережках языкастых молодух. Потом густой лес, сплошь покрытый снегом, начал расступаться и закончился как бы каймой крупных сосен.

На противоположной стороне поляны, густо заросшей голубикой, начался могучий ельник, перемежавшийся редким лиственничником. Чем выше становилась местность, тем выше и крупнее были ели. Но вот ельник начал убывать, уступая место лиственницам. Из сплошного лиственничного леса еще выныривали порой отдельные острия еловых вершин.

Издали таежный лес кажется непреодолимой преградой на пути человека. Но в самой глубине любого безлюдного леса непременно найдутся покрытые снегом тропки, протоптанные в летнее время зверьем и птицами. Они прямо просятся под лыжи. Идешь по такой тропке — и кажется, будто тайгу специально расчесали на прямой пробор.

Какая-то птичка беспрестанно щебечет: «Отдай честь!» — и шумно перелетает с дерева на дерево, роняя с ветвей щепотки снега. Изредка вспархивают из-под сугроба ночевавшие там тетерева. Спрятавшись в густых ветвях ельника, свистит звонкой трелью рябчик. Порою остро посвистывают, расчесывая воздух, крылья черного ворона да слышится короткий вскрик его: «Вот он!»

Тогойкин все шел и шел.

Он прошел через обширную заросль молодого лиственничного леса и остановился в изумлении.

На выступе нагорья стояли старые лиственницы, зло и высокомерно отстранившись друг от друга. Засохшие и увядшие, с обломанными буйными осенними ветрами кронами, они походили на одиноких заносчивых стариков, никогда не воспитывавших детей и не водившихся с родственниками. Молоденькие деревца боязливо замерли в отдалении от них, образовав довольно густые заросли. Старики давным-давно перестали разговаривать друг с другом, давно уже опостылели друг другу, они хмуро остановились, встретившись случайно на дороге, и теперь каждый делал вид, что не замечает соседа.

Старое, искривленное дерево может оживить и украсить лишь молодой лес. Разве не походит оно на бабушку, простершую свои руки, чтобы обнять обступивших ее внучат?

С чувством почтительного страха прошел Тогойкин мимо древних лиственниц и спустился в густую чащу молодого леса.

Словно обрадовавшись его приходу, и справа и слева приветливо замелькали сосенки, елочки, березки, осины, тополя, можжевельник, ольха, тальники и множество других деревьев и кустарников, которые мы, обыкновенные люди, и не знаем, как назвать.

Тогойкин уподобил их молодежи, выбежавшей в просторные коридоры во время перерыва большого собрания. Сейчас польется и загремит веселая музыка. И, стряхивая с себя снег, березки и осинки закружатся в плавном вальсе. Лиственницы и ели поплывут вокруг них, важничая своим высоким ростом. Николай почувствовал себя участником этого праздника.

Все крылатые и все четвероногие любят лес, тянутся к нему, живут в нем. Ягоды, грибы, цветы — все растет в лесу. А ведь люди ошибаются, связывая это только с летней порой. А зимой? Зимой, в представлении многих, природа цепенеет, засыпает, умирает. Неверно это! Тепло жизни не застывает и зимой. Зима готовит приход цветущей весны, урожайного лета. Птицам и зверям, деревьям и травам лес нужнее всего зимой. Зимний лес — надежное укрытие, сильная защита, теплое, уютное жилище.

Как много здесь заячьих тропок, следов всевозможных птиц и зверушек! Тут они разрывали снег и жировали, там они зарывались в снег и ночевали в тепле. И до чего же много разных птах в зимнем лесу! Вокруг Тогойкина запорхали, зашмыгали со щебетанием и верещанием какие-то короткохвостые любопытные птички с пестрыми головками. Красногрудые снегири — жуланы, лесные воробьи с красными головками, ловкие и юркие пестренькие поползни, рыжие сойки — ронжи. В зимних лесах гомонят все наши многочисленные пичуги, за исключением разве болотных. А нам кажется, что они исчезают. И происходит это потому, что редко кто из нас бывает в зимнем лесу…

Есть тут какие-то весело посвистывающие, вроде бы посмеивающиеся, птички, а наиболее шаловливые из них с таким озорством попискивают и пофыркивают, что едва ли кто удержится от смеха. Есть и такие, которые быстро-быстро щебечут, чему-то изумляются, словно девочки, неожиданно встретившие свою подружку, по которой сильно соскучились. Особенно милы синички гаички и поползни. О, какой прекрасный, живой нрав у этих трудолюбивых птах! На редкость гармонично сочетаются у них труд и веселье. Дивятся ли они только что увиденному красивому наряду, радуются ли, поняв наконец истинный смысл мудрого совета старших, упиваются ли доброй дружбой. Быстро, взбираются они вверх по дереву, на мгновение останавливаются, словно вспомнив что-то важное, тотчас поворачивают назад — и вот они внизу… Бойкие и забавные, веселые и говорливые! «Давай-давай! Поди-поди! Чу-уть, чу-уть, стой, стой!»

— Не шумите… вы! — протянул Тогойкин хриплым от долгого молчания голосом. Потом продышался, откашлялся и громко повторил: — Не шумите-ка, друзья!

Сразу стало тихо-тихо. И только шуршала запасная лыжа на поводке, задевая кустики и будылья. И еще слышался шорох сухого листа, колеблемого движением воздуха, а может, его тащила мышь.

Оказывается, тишина вовсе не так хороша. Плохо, когда совсем тихо. Кто это говорил: «В смерти самое страшное — мертвая тишина»? И Тогойкин первый раз подумал, что он один…

На него сразу напала апатия, все вдруг стало ему безразлично, захотелось спать. Он шел, уже ни на что не обращая внимания. С вершины дерева, стоявшего сбоку от него, сорвался комочек снега величиной с кусок сахара, и тогда нижний толстый сук, словно испугавшись, дрогнул и уронил большой намет снега.

Мерзлый сук, что ли? Тогойкин свернул к дереву и пощупал кончик сука, который сразу рассыпался в его пальцах. Он помял крошки между ладонями и понюхал. Запах перебродившей хвои защекотал ноздри, чуть не закружилась голова. Ветка, перемерзшая до того, что при прикосновении крошится в крупу, издает острый аромат.

Тогойкин шел. Далеко впереди со свистом взбежала вверх по дереву белка, немного не добралась до самой вершины и села, навострив ушки, но тут же плотно прижалась к суку и прикрылась своим пушистым хвостом. Оказывается, густой черный хвост более приметен, нежели ее маленькая дымчатая спинка. Но, видно не вытерпев в такой неудобной позе, белка опять села, навострив ушки, прикрыла лапками мордочку, и у нее затрясся затылок. Нельзя было понять — то ли она плачет, то ли смеется. Но вдруг она вся сжалась в комочек и, мелькнув черточкой в воздухе, перепрыгнула на другое дерево.

Тогойкин сразу успокоился. Он был не один. Нарочито энергичнее, чем обычно, кивая головой, гибко сгибая и разгибая спину, он быстро и плавно шел вперед.

Сквозь деревья он увидел что-то темное. Будто чуть вытянулся и опустился обгорелый пень. Странно. Но, пройдя еще немного, он понял, что это матерый черный глухарь. Раскрыв красный рот и удивленно приподняв выцветшие за зиму брови, глухарь помаргивал круглыми глазами и глядел на человека без страха, скорее с любопытством. Николай осторожно скользнул правой ногой немного в сторону, нашел надежную опору и кинул палку. Она ударилась об дерево и отлетела в сторону. Глухарь мотнул головой и шумно взлетел. Тревожно лопоча что-то вроде: «Что с тобой? Что такое?» — с разных мест взлетали другие глухари.

Тогойкин со смехом поднял свою лыжную палку и пошел дальше широким скользящим шагом.

С этого момента тайга оживилась. То ли прежние птички тихо следовали за ним, то ли новые встречали его, но так или иначе вокруг было множество каких-то крохотных серых пичужек. «Чу-чу! Чуть не съел!» — кричала бойкая, вертлявая птичка. «Мимо-мимо!» — отвечала другая, степенная и медлительная. А рыжие кукши — ронжи, мелькая между деревьями парящим полетом, иронически судачили: «Два-да-а! Страх, велик страх!»

Тогойкин сдерживался, чтобы громко не засмеяться, и продолжал свой путь.

— Пока все ничего, — прошептал он, не слишком вдумываясь в смысл сказанного.

Он пересек лес и вышел к длинной продолговатой поляне, отороченной неширокой полосой березняка. Николай остановился и стал пристально вглядываться. Его заинтересовало, почему не видна противоположная сторона поляны.

Да ведь это же гора! Гора!..

Выросшая из-под земли голая гора заняла всю противоположную сторону узкой поляны и слилась с серым маревом неба. Узенькую полоску березнячка у подошвы горы он принял за опушку леса.

Сначала Николай думал обойти гору понизу. Потом, по мере приближения, начал сомневаться. Со всех сторон гора заросла густым молодым лесом. Но должна же здесь быть хоть одна стежка, по которой может пройти человек на лыжах? Вроде бы бессознательно, Тогойкин изыскивал разные предлоги, чтобы не идти в обход. Конечно, подъем на такую крутую гору весьма утомителен да и времени много отнимет. Гораздо легче и проще обойти гору и посмотреть, что там за нею… Но он и заранее может сказать, что там такой же таежный лес. Никто никогда не считал, что следует делать то, что проще и легче!.. Надо взобраться на гору, осмотреть все вокруг. Может, где-нибудь далеко-далеко тянется проезжая дорога, а может, покажется вдруг струйка дыма, А вдруг он увидит табуны лошадей: пасутся себе лошадки, разрывают копытцами снег в поисках корма…

От этих мыслей у него даже заколотилось сердце. Но это было хорошее волнение, оно придало ему силы. Твердо решив подняться на гору, он устремился вперед, мимоходом спугнув с березок каких-то звонкоголосых птичек.

Три года назад, когда он учился в партийной школе, молоденькая девушка, преподаватель физкультуры, говоря по чести — прехорошенькая, Елена Павловна, неустанно повторяла: «Елочкой», «елочкой»!» — и подолгу мучила своих учеников, заставляя их подниматься на все близлежащие горы. Все это, как ребята тогда думали, было совершенно ненужным занятием. Человек на лыжах, естественно, всегда пойдет по полю, зачем ему карабкаться на гору. И, кроме того, их все-таки не спортсменами собираются выпускать и не охотниками, а партийными работниками! А Елена Павловна знай свое: «Елочкой», «елочкой»!» Студенты между собой называли ее самое Елочкой: «Елочка идет!», «Елочка ушла!»

По-всякому меняя положение лыж, то наступая носками внутрь, то ступая веером, то лесенкой, Тогойкин «елочкой» поднимался все выше и выше. Лыжа, которую он тащил за собой на поводке, тянула плечо. Попадались голые места — тут ветер сдул снег, а кое-где ветер уплотнил заносы почти до плотности льда. Тогда приходилось снимать лыжи. Потом опять начинался мягкий и глубокий снег, Николай снова вставал на лыжи и «елочкой» продолжал подъем.

Мелькнувшая вначале мысль: «Не пойти ли понизу, в обход?» — казалась теперь абсурдной, и Николай отогнал ее и даже рассердился, будто это не ему пришло в голову, а кому-то другому.

Иногда он останавливался, чтобы передохнуть, оглядывался назад и снова упрямо продолжал карабкаться. Сначала исчезли из виду березки под горой. Затем начала постепенно сужаться и та самая узкая, продолговатая поляна, которую он пересек, а лес, что возвышался позади поляны, почти вплотную подошел к подножию горы.

Долго и медленно продолжалось восхождение.

И вот он стоит, утомленный и счастливый, на самой вершине.

Под ним тайга.

Далеко-далеко видно отсюда. Вон пригорки и возвышенности, торчат вершины гор. И все они разные. Одни усеченные, плоские, другие с узкими конусообразными макушками. И склоны у них разные, у одних — крутые, у других — пологие. Некоторые горы стоят, выставив свой приветливый, даже женственный лик, с кокетливо накинутыми на плечи шалями. Другие отрастили на голове реденькие островки багульника и шикши и сурово насупились, как хмурые люди, надвинувшие на самые брови потрепанные суконные фуражки.

Неоглядно обширная милая матушка тайга вырастила и вскормила бесконечное разнообразие деревьев. Вон как величаво стоят они, образуя необозримый лесной массив, уходящий до линии слияния земли и неба. Отсюда видно, как широко и привольно дышит тайга.

Оказывается, море и тайга похожи, как родные сестры. И величавым видом своим, и могучей силой, и неисчислимым богатством, и нравом. Как грозны и неумолимы они, когда разбушуются и разволнуются! И как великодушны и нежны, когда утихнут и успокоятся! Сила и мощь! Нежность и благородство!

Как хорошо, как прекрасно и привольно должно быть здесь летом!

Будь Тогойкин сам по себе, он бы и теперь, пожалуй, остался тут на целый день, даже на сутки. Но это невозможно. Нельзя!.. Как только он вспомнил, почему он здесь, то сразу заторопился и повернулся лицом в ту сторону, откуда пришел. Широкая таежная ложбина с многочисленными распадками. Лес, лес, лес без конца и края. Тайга. А он-то надеялся увидеть не только широкую ложбину, но и извивающийся дымок их костра. До боли в глазах вглядывался он в даль. Но что он мог увидеть в этом бескрайнем царстве леса?

Вон там, на востоке, куда он держит путь, виднеется другая, такая же высокая гора. Точно лысая голова, отороченная по вискам косматыми волосами, она поблескивает чистым, свежим снегом. Склоны ее густо поросли соснами. Тогойкин вытянул вперед правую руку с поднятым кверху большим пальцем и стал вроде бы прицеливаться, попеременно щуря то правый глаз, то левый. Приблизительно прикинув, он определил, что расстояние до той горы около двадцати километров.

«Туда!» — решил Тогойкин.

А пока что он сел, поцарапал ногтями шов на кармане пальто — Дашина работа, — завернул поудобнее полу и попробовал перекусить нитки зубами. «Ну, дружище, заимеешь ты супругу, которая крепко шьет!» — мысленно обратился он к тому незнакомому, но, наверно, отличному парню из Токко, близкому другу Даши. Кончиком перочинного ножа Николай перерезал нитки на кармане, похрустел сухарями, ножиком отколол кусочек заледеневшего снега и положил его в рот.

Ветер смел с вершины горы снег, оставив на ней лишь тонкую ледяную корочку. Наверно, осенью выпал здесь мокрый снег и примерз; за зиму, конечно, не раз выпадал снег, но ветер все сметал и сметал его. Вот и остался гладкий наст, хрупкий и тонкий, как скорлупа. Сохранились путаные — туда-сюда — легкие и нежные следы птичьей стаи, побывавшей здесь еще на мокром снегу. И следы ворон.

«Оказывается, на этом месте останавливаются все путники дальних дорог!» — шутливо подумал Тогойкин.

Удивительно было, что к горе, на которую он с таким трудом взобрался, он стал приглядываться лишь после того, как осмотрел десятки километров вокруг. Здесь всегда веет ветерок, и потому воздух необыкновенно чист. Сюда, бывает, залетает легонький сухой лист и с тихим шелестом катится по твердому насту. К мускусному запаху чистого снега примешивается тонкий бодрящий аромат лиственниц. Есть, есть аромат зелени в зимнем лесу! Это подтвердит каждый, кто побывал в тайге в середине марта…

Можно сколько угодно грызть сухари со снегом. А ощущение голода не пропадает, даже обостряется. Но все равно здесь удивительно хорошо и вольготно. Кажется, сидел и сидел бы вот так, любуясь таежным неоглядным простором. Но нельзя. Надо идти!

Тогойкин подсчитал пройденное им расстояние: наверно, около тридцати километров. А до той вон горы километров двадцать. К закату солнца он дойдет до нее. За перевалом той горы ему откроются спасительные луга, покажутся обжитые людьми долины и поля.

Тогойкин осторожно встал, похлопал по правому карману — сухарей в нем осталась ровно половина — и с видом плотно поевшего человека оправил на себе пальто. Он всячески старался подавить в себе обострившееся чувство голода.

Восхождение на гору заняло у него много времени и, казалось, должно было отнять много сил, но он чувствовал себя сильнее, и увереннее, будто красота увиденных просторов прибавила ему силы. Если бы он прошел понизу, то не увидел бы вон той сияющей лысой горы, а значит, и не стремился бы так энергично вперед, как сейчас. С жалостью подумал он о своих друзьях: они не увидят никогда всего этого великолепия, этого богатства природы…

Ни страх одиночества, ни чувство гордости собой — вот, мол, я какой, ради спасения людей пустился в такое неслыханно опасное путешествие, — нет, не эти чувства владели Тогойкиным. Он был истинно благодарен людям за их доверие к нему.

Николай поднял лыжи и осмотрел их. Они стали еще лучше, отполировались. Он внимательно вглядывался в даль, стараясь запомнить все горы и низины, высокие мысы и ложбины, белые пятна лесных полян или замерзших озер, которые ему предстояло пройти, прежде чем он доберется до вздыбившейся лысой горы. Надо будет идти по южному краю вон той продолговатой лощины, держа направление прямо на ту высохшую лиственницу, что торчит, вроде радиоантенны, на голом высоком мысу… Потом он спустится с мыса и пройдет через полосу густого леса, за которым неясно белеет большое круглое пространство вроде озера…

Ого, кто же это разодрал острыми когтями ледяную кромку здесь, на самой вершине горы?

Тогойкин с опаской приблизился к самому краю. О, тут побывал орел! Улетая на юг, он здесь останавливался и, громоздясь, точно копна сена, высматривал добычу. И вдруг сгреб своими могучими когтями первый мокрый снег вместе с еще незамерзшей землей, оттолкнулся, ударив о землю широко расправленными крыльями, оставляя на снегу полосы от маховых перьев, и взмыл к небесам, гордый и грозный царь всех пернатых!..

Когда Тогойкин стоял вот так, склонившись над крутизной, лыжа, что была привязана на поводке, сорвалась и шмыгнула вниз. Тогойкин успел сесть. Сильно дернув веревкой за плечо, лыжа подскочила, мелькнув в воздухе, как крупная речная рыба, взыграла в сторону и чуть не заскочила обратно на гору. Она может, пожалуй, так вот сорваться во время спуска, — тогда запутаются ноги и, чего доброго, он сам покатится кубарем.

Тогойкин вскочил, притянул лыжу к себе, снял с плеча веревку, а лыжу сильно толкнул вниз. Словно робея и слегка вихляя, лыжа медленно заскользила, потом пошла быстрее, быстрее и ринулась вниз, взмахнув веревкой. Домчавшись стрелой до середины горы, она высоко подскочила и тотчас исчезла. И уже гораздо позже, когда Тогойкин решил, что лыжа где-то застряла в пути, она вдруг мелькнула над кустом тальника у самой подошвы горы. И тут же, только чуть дальше того места, взлетела стайка куропаток. На лету птицы стабунились. Мелькая и исчезая среди кустов и деревьев, они летели, то взмывая вверх, то снижаясь, как на качелях.

Все это немало удивило Тогойкина. Куропатки обычно взлетают врассыпную и слетаются только перед посадкой. Вот тебе на́, это же ведь косули! Их белая шерсть вокруг копчика похожа на расправленные крылья летящей куропатки. В кромешной тьме осенней ночи они бегут гуськом за этим белым пятнышком на копчике передней косули. Косуля — едва ли не самый быстроногий зверь. Говорят, даже волк не пытается гнаться за косулей, а остается стоять, пожирая ее жадными глазами.

Тогойкин закрепил лыжи. Сейчас он соединит носки и, тормозя упрямо вдавленными внутренними краями лыж, осторожно покатится вниз. Этот способ спуска Елена Павловна, Елочка, называла «плугом». А вдруг сломаются лыжи?.. Тогойкин вздрогнул, будто его обдали холодной водой. Но тут же с досадой отогнал чувство робости. Нечего трусить! Тут никто не пожалеет… Скользя вниз, он развел пятки, сближая носки лыж «плугом».

Когда в глазах начинало рябить, потому что холодный воздух нестерпимо дул в лицо, он сдвигал носки лыж и замедлял скорость.

Так, сопутствуемый снежной пылью, окрыленный резким ветром, подскакивая на снежных ухабах, мчался он под гору. То он подгибал колени и приседал, то выпрямлялся, весь подавшись вперед, то склонялся, перекидывая тяжесть тела сначала в одну сторону, потом в другую, рулил и направлял движение всем своим корпусом…

IV

Тогойкин скатился с горы, с треском ломая редкие чертовы посохи с зонтичными головками, стоявшие на пути, прошаркал по мерзлым верхушкам талинок, торчавших из-под снега, и, сводя концы лыж, замедлил ход. Лыжа, которую он пустил вперед, катилась вниз, временами взлетая. С разгону она сбила снежную шапку с куста и теперь лежала перевернутая. Это она здесь насмерть перепутала стадо косуль, жировавших среди кустов, и они бросились наутек, огромными плавными прыжками, словно улетали, мерно взмахивая крыльями. Косули тоже взяли направление на восток.

Торопливо привязывая запасную лыжу, Тогойкин оглянулся назад. Снеговая туча уже окутала вершину горы, с которой он только что скатился, и взлохматилась над ней, словно буйные серые кудри. Вьюжная белая сумятица без конца и края, от которой кружится голова и начинают болеть глаза.

Николай осмотрелся. Все что он видел сверху, исчезло. Ни густого, дремучего леса, видневшегося вдали, ни высокой горы, ни долины, уходящей куда-то в туманное марево. Перед ним — небольшое круглое озерко, окруженное плотным кольцом молодых деревьев. Кажется, что человек может идти только вокруг этого белого пятна, словно жеребенок в загоне.

Но он же знает, он собственными глазами видел, что было дальше, за этим кольцом деревьев. И Тогойкин смело пошел на стену лесной чащи.

Легко касаясь снега концами острых копытец, широкими прыжками промчались косули по этой же узкой полоске, что тянулась между высокой болотной травой и зарослями багульника.

Миновав одну лесную заросль и войдя в следующую, косули перешли на рысь, срывая на ходу побеги тальниковых прутьев, веточки березок и белотала. Потом они разбрелись и, глубоко погружая мордочки в снег, потряхивая головками, стали выдергивать прошлогоднюю траву.

Он шел на восток.

Все меньше обращал он теперь внимания на быстроногих и быстрокрылых, на больших и малых обитателей богатой тайги. И только когда натыкался на аккуратно нанизанные следы осторожной лисицы или когда видел рваные следы когтей остервенелого волка, он оглядывался и вправо и влево. Иногда улыбался, заметив плотно утоптанную заячью тропинку или со свистом взбегающую на дерево проворную белку. Но уже не останавливался у норы колонка или горностая.

Он нисколько не сомневался, что идет прямо на восток, не сворачивая и не уклоняясь. Он, дитя привольной тайги, безошибочно держит взятое направление, угадывая его сердцем. Упорно, настойчиво шел он по белоснежному морю, определяя направление по тому, куда склонились вершины осоки на берегу замерзшей речки, с какой стороны гуще ветви на деревьях.

Казалось, все, что подвластно его взору, с благожелательством встречает его и с благословением отправляет дальше.

Он нисколько не удивился, что вышел именно туда, куда наметил, — на край южной оконечности продолговатой долины. Ведь это была та самая долина, которую он видел с горы! Разве был бы он настоящим мужчиной, если бы проскочил мимо?

Лес по ту сторону должен быть не широкий. Дальше, за ним, должен выступать высокий мыс с крутым подъемом и с одиноким сухим деревом. Как только он пройдет под тем высоким мысом, через неширокую таежную низменность, перед ним развернется озеро или большая долина, — словом, то, что смутно белело вдали, когда он стоял на горе. А дальше уже рукой подать до той самой лысой горы…

Пройдя под высоким мысом, Тогойкин заскользил по середине довольно широкой низменной логовины, сплошь заросшей ерником.

Из кустов врассыпную вылетела стая куропаток, словно взметнулись хлопья снега. Птицы полетели, трепеща крылышками, и сели неподалеку. В этом кустарнике, видно, поселилось с десяток горностаев. Поселок горностаев!

Тогойкин перебрел логовину и вышел на опушку.

Лес тянулся по обеим сторонам логовины. А издали он казался одним сплошным массивом. Ведь и высохшее дерево на высоком мысу торчало как тонкий тальниковый прутик и было похоже на антенну.

«Хорошо бы бинокль!»

Тогойкин шел и смеялся над собой. А что ты еще хочешь? Говори уж по порядку! Как ты смотришь, например, на винчестер с тридцатью заводскими патронами? Может, тебе поставить тут палатку с железной печуркой? Оленей бы неплохо на две нарты. Хлеба с краковской колбасой. Жирной конины.

Как только он подумал о еде, у него засосало под ложечкой, начала кружиться голова, даже в глазах потемнело… Он остановился, несколько раз сильно встряхнул головой, вдохнул поглубже воздух, набрал в горсть снега, сунул в рот и, с хрустом разжевав его, проглотил.

Сразу стало легче, и он пошел дальше, испытывая чувство жалости, но не к себе, а вроде бы к другому, слабому человеку, «опасному спутнику»! Надо избегать мысли о еде.

Николай шел между деревьями, покрытыми снежным убором. Впереди замелькала чистая долина.

На высокий мыс он вышел шагах в ста от одинокого дерева. Так получилось потому, что голова его была занята ненужными, пустыми мыслями о еде. Если каждые два километра пути отклоняться даже на сотню шагов в сторону, то будет совсем плохо…

Хватая горстями и глотая снег, Тогойкин внимательно разглядывал засохшее дерево. Стоило ему оказаться на возвышенности, он начинал искать глазами признаки пусть хотя бы давно оставленного жилья. На старых деревьях с раздвоенной верхушкой можно обнаружить древнюю шаманскую жертвенную стрелу — кочай. Это бы значило, что здесь когда-то была окраина какого-нибудь селения. Поблизости от такого места непременно показались бы какие-нибудь приметы деятельности нынешнего колхоза…

Он свободно, легко и быстро скользил на лыжах по укрытым снегом кочкам. А летом здесь такое зыбкое болото, что запросто увязнет даже паук. Среди густых зарослей тростника, камыша и осоки виднелись многочисленные блюдечки замерзших озер. Большинство из них соединяли узенькие протоки.

По мере его продвижения горизонт отодвигался все дальше и дальше.

Ему захотелось развлечься, и он вспомнил строки из олонхо: «Птица журавль не нашла ее краев, красавец белоснежный стерх не увидал ее берегов», — но почему-то мысли ушли от героического эпоса и воображение его притащило сюда, в дальнюю глухомань, мощные машины, которые должны будут спустить воду из всех озер и осушить все болота. Останутся только реки. А потом люди разожгут здесь жаркие огни и сожгут все гнилые травы минувших годов. Тогда очистится, оздоровится земля и раскинутся на ней зеленые луга, тучные пашни, прекрасно возделанные огороды. Эта забытая земля могла бы прокормить половину населения всей Якутии…

А сколько такой земли, скрытой от людских глаз в безвестной дали влажных равнин, таежных полян, речных долин, на опушках девственных лесов!

Пусть кончится война, пусть вернутся с победой люди, пусть подрастут и получат образование дети. Все еще будет!

Тогойкин совсем забыл, что идет один-одинешенек по бескрайней, безлюдной тайге, забыл, что голоден, что устал, что скоро иссякнут силы. Он видел себя на зеленом бархате луга, в окружении друзей…

Справа и слева этой великой равнины сверкают и улыбаются стеклами окон двухэтажные каменные дома, поблескивают ровные широкие улицы главного колхозного поселка. На одной из скамеек зеленого парка, прочерченного песчаными дорожками и украшенного пестрыми от цветов клумбами, на той скамейке, что ближе к фонтану, сидит его престарелая мать и разговаривает с матерями его друзей. Там и дети его играют с детьми его друзей. Там и его подруга Лиза трудится вместе со своими подругами, такими же красивыми и приветливыми женщинами, как она сама.

Нигде во всем мире нет войн. Стальные мечи, проливавшие кровь, перекованы на плуги. Во всем мире царствуют армии счастливых бойцов-созидателей. Командуют этими победоносными армиями выдающиеся люди, ученые, высокоталантливые организаторы труда. Они исправляют ошибки и расточительность природы, осушая болота, орошая пустыни, согревая слишком холодные края, остужая чрезмерно жаркие… Выводят новые сорта хлебов, диковинные виды растений, разводят невиданно продуктивные породы животных.

Весь мир стал Родиной для всего человечества. Забыли люди про вражду и ненависть. Не стало оглушенных горем отцов и матерей, не стало детей-сирот. Старых дедушек и бабушек, спокойно отошедших на вечный покой, с глубоким уважением провожают в последний путь совсем пожилые дети и взрослые внуки…

Давно закрыты суды и тюрьмы, ибо забыты на земле убийства и грабежи. Нет зла и неправды. За ошибку или заблуждение, за проступок или нечаянную провинность самая строгая мера взыскания — общественный укор: «Ты ошибаешься, друг!..»

Каждый приносит пользу обществу в меру своих сил и умения и сам пользуется благами общества в меру потребностей своего сердца и разума.

Коммунизм победил во всем мире…

Когда Николай опомнился и огляделся, он уже подходил к опушке леса, казавшегося издали сплошной зубчатой стеной. Теперь он различал отдельные деревья.

Видимо, он шел очень долго. Но не устал, а, наоборот, чувствовал прилив сил и бодрости. Наверно, так бывает, когда стремишься к прекрасному, а мечты рисуют тебе это прекрасное осуществленным.

Между зарослями ивняка на опушке леса протянулся чей-то след. Не лошади ли? Он подошел ближе с судорожно бьющимся сердцем.

Нет… Будто по снегу проволокли тонкое бревно. Что же это? На некотором расстоянии он заметил другой такой же след, что тянулся параллельно первому. Дойдя до него, он увидел и дальше такой же след. Так с равными интервалами тянулось в одном направлении с десяток таких следов. Вдруг равномерные нити прервались широкими прыжками. Снег с низеньких зарослей ивняка был стряхнут и далеко раскидан. Тогойкин остановился и со злобою сплюнул. Опять волки!.. Они подползли к жирующим косулям и внезапно кинулись к ним. Косули умчались своими порхающими, легкими прыжками к середине болота. Волки остановились, даже не попытавшись погнаться за ними, и потрусили обратно в лес.

Радуясь за косуль и мысленно издеваясь над волками, Тогойкин стал пробираться между безупречно стройными и высокими лиственницами, будто специально выращенными для того, чтобы все люди строили из них высокие и крепкие дома, хозяйственные постройки, плотины и мосты, делали из них красивую и прочную мебель, создавали нежные, тонкие и прекрасные произведения искусства. Такие могучие, отборные лиственницы растут только на водораздельных хребтах и нагорьях великих рек.

Именно здесь — центр царства промысловых зверей, зимних птиц, лесной дичи. Великое множество тропинок проложено здешними обитателями вдоль и поперек. А сколько лесных ягод, сколько съедобных растений!

Вон валяются поклеванные и просто помятые ягоды, выкопанные из-под снега маленькими зверюшками и горной дичью. С ветвей деревьев свешиваются свернувшиеся сушеные грибы — зимние запасы белочек. То ли отгоняя кого-то от своих богатств, то ли просто резвясь, шумно взбегают и прыгают на деревьях белки.

Тогойкин вышел на место отчаянной, смертной гонки лисицы за зайцем. Одним прыжком лиса проскакивала такое расстояние, какое заяц — в два. Но заяц был на редкость ловок, он часто увертывался, проскакивал лежачее дерево, прятался за другим, а лиса проносилась мимо, потом летела в обратную сторону. Всякий раз при этом беглец получал на миг передышку. Прыгая вдоль и поперек, носясь взад и вперед, они еще долго гонялись друг за другом. Тогойкин шел. Несколько раз ему попадались в снегу клочья рыжей шерсти. И он злорадно посмеивался.

Но догнала она все-таки бедного зайца и растерзала!.. Уже издали было видно, как она настигла его на редколесье. Позавтракала лежа, не торопясь, а остатки утащила в зубах, капая на ходу кровью. Тогойкин слышал, что лиса обычно недалеко утаскивает остатки своей добычи, и потому последовал за ней. И в самом деле — она остановилась неподалеку, сунула то, что осталось от бедняги зайца, поглубже в сугроб, среди груд валежника, и аккуратно пригладила снег хвостом. Тогойкин выдернул из-под снега две задние ножки. Это был серенький зайчонок последнего помета, слабый обитатель ерниковых зарослей…

Тогойкин сначала бросил находку, но тут же поднял и сунул ножки за пояс.

«Прибежишь завтракать, а там пусто!» — посмеялся он про себя над лисицей. Такая матерая, а ведь с каким трудом нагнала беднягу, такого маленького и слабенького! Значит, те, что посильнее, все-таки убегают от нее. Если бы ей удавалось словить всех зайцев, за которыми она гоняется, то их не стало бы на белом свете. Да и лисы бы тоже перевелись, ослабев и ожирев от чрезмерно легко добываемой пищи.

Тогойкин подбирал ягоды, выкинутые глухарями из-под снега и кидал их в рот. Вначале мерзлая ягода стучит о зубы, как камешек, потом оттаивает, во рту делается прохладно и сладко. Да, в тайге человек и зимой не погибнет с голоду…

«Ты, брат, говоришь о человеке, у которого есть ружье? Э, нет, дружище! Я говорю просто о выносливом человеке! Утащил запасы у лисицы? Что ж, можно и у лисицы. Я говорю о человеке умелом».

Все признаки сомнения, малейшую робость, попытки иронизировать над самим собой надо подавлять с самого начала. Стоит только подкравшимся слабостям взять верх — и человек погибнет… Все помыслы, все силы надо направить на розыск людей, на спасение тех, кто остался в тайге. А он еще чего-то рассуждает. Спорит с самим собой. Слабого, трусливого не спасет и ружье, оно своей железной тяжестью придавит его. А настоящий мужественный человек голыми руками преодолеет все трудности и невзгоды.

«Вот как, дружище…»

«Эй, вы, герои, не рыдайте!» — сказала Даша Сенькина, мужественный человек, хрупкая девушка! А ведь они и на самом деле были недалеки от слез. Молодчина Даша!.. «И как это такого полюбила Лиза?» Это тоже она сказала. Ну и Даша! И наверно, тот, из Токко, которого полюбила она, хороший парень! Не полюбит нехорошего Дарья Дмитриевна Сенькина!.. Она настоящий человек, настоящий мужчина!.. Что-то у него не то получается: девушка — и вдруг мужчина. Погодите, погодите, он помнит чьи-то слова: «В настоящее время во всей Украине есть только один настоящий мужчина — Леся Украинка».

Тогойкин вышел к плавно изгибающейся долине с крутыми, обрывистыми склонами, густо поросшими белоталом, ивняком и березками. С намерением быть ей попутчиком, поскольку долина тоже шла пока на восток, Тогойкин двинулся по краю обрыва.

Вдруг над густой ивой посреди долины мелькнул продолговатый силуэт коршуна. Да это, оказывается, голова сохатого! Двигает своими ветвистыми рогами, прядает подвижными большими ушами и, словно о чем-то шепча, быстро шевелит толстыми и несуразными губами.

Лось — удивленно, а человек — любуясь им, стояли и глядели друг на друга. Лось поглядел-поглядел и тихо двинулся с места. И тогда показались стоявшие за ним лосиха и лосенок. Они испуганно ринулись в заросли тальника и исчезли. Огромный рогатый лось сначала вроде бы неохотно, медленно отходил в сторону. Но, постепенно все убыстряя шаг, постукивая ветвистыми рогами по мерзлым веткам, поднимая снежную пыль, размашисто выбрасывая длинные ноги, помчался и он. Вскоре на отдаленной вершине на какой-то миг показались три бурые тени и исчезли.

«Вот бы ружье!» — опять подумал Николай и тут же рассмеялся. Если бы и было ружье, то все равно он так бы и стоял, очарованный красотой таежного великана…

В эту долину не проникал ветер, и травы к приходу зимы не успели пожелтеть и увянуть. Потому и птицы и звери находят здесь приют и питание. Все тут вдоль и поперек изборождено следами разных, больших и малых ног. На толстых ветвях крупных старых ив сидят куропатки, похожие на большие комья снега. Если не заметишь их круглых, как черные бусины, глаз, спокойно пройдешь мимо. В тальниках слышен шум крыльев и свист разлетающихся рябчиков. На разные лады щебечут птицы, потревоженные появлением человека.

«Товарищ Тогойкин и сопровождающие его лица!» Ух ты, брат, как громко сказано! Но ведь правда все крылатые его сопровождают.

О трудностях и неприятностях человек рассказывает лучше и охотнее, чем о радостях. Да и люди, пожалуй, с бо́льшим интересом слушают, если ты пожалуешься им: «Страдал я и мучился неимоверно, буквально валился с ног». И едва ли поверят, если скажешь: «Плавал я по беспредельному снежному морю, вдоволь налюбовался на зимнюю красоту родной тайги, не так уж и трудно было, почти все время радовался чему-то, — словом, настроение было отличное!»

Настоящие мучения выпали на долю тех, кто остался там… День и ночь без сна и покоя две измученные девушки стараются облегчить страдания искалеченным людям.

Обычно молодые парни с излишней легкостью подшучивают над девушками: на что, мол, они способны? Нет, милые, лучше помалкивайте. Есть такой Николай Тогойкин, тоже бойкий парень, а порой и грубоватый, он вам может рассказать, как преклоняется он перед двумя самыми обыкновенными и самыми удивительными девушками — Катей и Дашей, как жалеет их, восхищаясь их терпением и мужеством. Это для них идет он по снегу на лыжах, раздвигая скованную морозом тайгу…

Николай подошел к взгорку, на который взбежали лоси. О, как легко, грациозно, свободно, упругой, пружинистой рысью, едва касаясь земли, умчались они! Вот бы сесть верхом на такого красавца… Почему шутка Васи Губина: «Приведи лося за рога» — показалась такой неуместной? Ведь когда-нибудь всеми богатствами тайги будут распоряжаться разумные руки человека.

V

Таежный лес внезапно расступился, и перед Тогойкиным раскинулось большое круглое озеро. За ним неширокая полоска молоденького лиственничного леса, а там — вон она, вершина лысой горы…

Тогойкин громко, с облегчением вздохнул. Говоря между нами и не хвастая, у тебя довольно точное чувство направления! Сколько отсюда до горы? Километра три. Ну, четыре… Ну, пусть будет четыре с половиной, с мелочами не стоит считаться!

Пойти быстрее, что ли? Или поберечь силы и маленько отдохнуть? Пообедать надо, товарищ Тогойкин! Но уже начинает смеркаться. Торопиться надо. На твое счастье, небо прояснилось, будет светлая, лунная ночь!..

Он быстро скинул с ног лыжи и осмотрел их. На одной треснул наружный слой у самого кончика, на изгибе. Там протянулась тоненькая белая черточка — это в трещину набился снег. И со второй нелады, кое-где с наружной стороны потрескалась кромка.

Что делать? Но ужас не успел завладеть Николаем, он вспомнил про запасную лыжу.

Он добрел по глубокому снегу до сухого поваленного дерева и разжег костер. Подогрев кружку, выбил из нее масло и поставил кружку, уже набитую снегом, поближе к огню. Потом занялся заячьими ножками. Подержал их над огнем, содрал шкурку.

Тем временем пламя разгоревшегося костра с шумом рвалось и металось, разбрызгивая снопы искр. Тогойкин хотел выдернуть из огня кружку, но опрокинул ее. Взметнулось облако горячего пара. Он выкатил сучком пустую кружку, снова набил ее снегом, подгреб к краю костра горячих углей и принялся варить ужин.

Скоро, обжигая губы, он поедал заячьи ножки, запивая их бульоном.

«Как хорошо, что не забыли даже соль положить!» — с благодарностью подумал он о своих друзьях.

И вдруг ветви деревьев зашевелились, закачались, и толстый слой снега, лежавший на них, превратился в пышную зелень. Тогойкин вздрогнул и, вскрикнув, очнулся. Он задремал с заячьей косточкой в зубах. В ужасе вскочил он на ноги.

Нет, этого нельзя, это смерть!.. Надо идти, скорее идти! Схватив кружку, словно отбирая ее у кого-то, он залпом выпил остатки уже успевшего остыть бульона и растер лицо снегом. Быстро прицепив к поясу кружку, он встал на лыжи, прикрепил их и широкими шагами устремился к озеру.

То, что он считал мысом, оказалось островом, густо поросшим лесом. Остров перерезала посередине чистенькая тропка. Он пошел по ней. Чем дальше он шел, тем удивительнее казался ему остров. Здесь уживались самые разные деревья — лиственница, ель, сосна, кедр, тополь, осина… Между деревьями ютились кусты красной и черной смородины, шиповник. В высоких зарослях вили гнезда птицы. Гнездование птиц в таком укромном месте, окруженном со всех сторон водой, в летнее время, конечно, вполне естественно. Но кто же насадил здесь деревья?

Он остановился на самой высокой точке острова, решив осмотреть все озеро.

Пламя его костра целиком охватило поваленное дерево и ярко осветило опушку леса. Нигде по берегам озера не было следов пребывания человека. Никаких охотничьих примет, ни остова шалаша, нигде не торчал забитый рукою кол.

Вдруг он увидел, что у двух лиственниц, склонившихся друг к другу над водою, а сегодня над замерзшей гладью озера, сломаны и опалены огнем вершины. Тогойкин сначала было обрадовался, а потом застыл в недоумении. Пламя костра не могло подняться так высоко. А молния расщепила бы деревья до самого основания. От пала деревья подгорели бы снизу. Откуда же мог прилететь огонь, подпалить только эти две вершины и погаснуть?

Мучительно размышляя об этом, он спускался с острова…

За озером начинался подъем с широкими террасами, похожими на огромные ступени.

«Откуда мог появится огонь, который спустился сверху на два дерева?» — назойливо вертелась в голове все та же мысль. А какое ему до всего этого дело? Ему других забот хватает! Гораздо интереснее думать о товарищах, оставшихся там. Что они сейчас делают? Еще хочется угадать, каким будет первый человек, которого он встретит завтра утром, ну, пусть днем или вечером.

Неожиданно и ярко вспыхнула в его голове догадка в тот именно момент, когда он, казалось, забыл об огне. Скрещенные сухие вершины терлись, терлись одна о другую и в сухую ветреную летнюю погоду задымили и загорелись. Обгоревшие, они обломились и упали в воду. Обезглавленные лиственницы горели какое-то время, как свечи, и погасли. Так иногда и случаются без всякого участия человека лесные пожары, превращающие красоту и богатство леса в золу и прах…

Николай шел, твердо уверенный в правильности и несомненной пользе своей догадки, и был радостно удивлен, когда понял, что добрался до вершины горы. Собственно, это даже не гора, а пирамидальный холм на хребте водораздела.

Оказалось, что необъятная тайга-матушка отсюда стремительно катится вниз и кончается далеко-далеко. А за кромкой леса, насколько хватает глаз, раскинуты белые просторы полей или сенокосных угодий, перемежающихся островками лесов.

На конце длинного мыса, далеко вдавшегося в большое озеро, темнеет неубранная копна сена, или охотничий скрад, или большой куст тальника. До боли в глазах вглядывался Николай, но так и не смог определить, что это такое.

Вот досадно, что нет бинокля!.. А зачем вообще думать о вещах, которых нет. Но сворачивать туда и уточнять, что там такое, не время. И, будто обидевшись на кого-то, он оторвал взгляд от черной точки. Вдруг он встрепенулся и насторожился. Под тем самым местом, где он стоял, словно бы вынырнула бойкая речушка и, поворачиваясь то вправо, то влево, вроде бы играючи, стремительно сбежала по самой середине долины, как бы решив пренебречь зимним глубоким снегом. Николай так обрадовался этой речке, что ему казалось, будто он видит подо льдом, как струится она своим прозрачным светлым потоком, мелькая камешками, перекатывающимися на чистом дне, и сверкая какими-то резвыми рыбками.

Почувствовались неуловимые признаки обжитых мест, почуялось теплое дыхание человека… Он не сумел бы объяснить словами, какие именно приметы заставили его в это поверить. Он мог бы только сказать, что угадал это сердцем! А кто такое поймет? Разве что тот, кто тебя горячо любит. Была бы тут Лиза…

«Бинокль!.. Лиза!» — мысленно упрекнул он себя. Но ему было не до упреков, слишком его переполняла радость…

— Посмотрим, куда ты меня приведешь! — громко выкрикнул Николай, и, не спуская глаз с каменистой речки, счастливый и решительный, он стремительно понесся вниз под гору.

Выкатилась ясная, полная луна, разливая вокруг белесый свет.

VI

Уныло начался первый вечер без Тогойкина.

Собрались ужинать. Девушки дали Фокину сухарь с маслом, напоили Калмыкова теплым морсом, а все остальные молча поели какого-то подобия каши из листьев. Каждый думал о Тогойкине. Как-то он там один, в тайге? Однако никто и словом о нем не обмолвился.

Иван Васильевич Иванов понимал состояние людей, потому что и сам ни о чем другом не мог думать.

До сих пор они держались благодаря тому, что с ними был Николай Тогойкин. И не только в том дело, что он заготовлял топливо для костра, приносил кипяток и раздобывал какие-то съедобные травы и ягоды. Ясно и понятно, как это важно. Но само присутствие этого здорового и общительного человека не давало людям сникнуть, потерять надежду на спасение.

А теперь люди будут все острее ощущать свое сиротство в этой укутанной снегом необъятной тайге. Так будет два первых дня. Потом, на третий день и на четвертый, начнется ожидание, не менее тревожное в своей неопределенности.

Если Коля вернется, не встретив людей, и будет еще в силах двигаться, он подкрепится остатками пищи, проспит ночь и снова уйдет, но уже в другом направлении. Опять волнения, опять ожидания. Надо беречь силы. Больше всего — душевные.

Как помочь людям? Ведь нельзя же допустить, чтобы хоть кто-нибудь оказался побежденным в борьбе с сомнениями. Будь он искусным рассказчиком, хорошим певцом… Ерунда! Никакой самый распрекрасный певец или рассказчик не в силах развлечь людей, заставить их забыть о чудовищной беде, которую им уготовил случай. И нарочитое веселье может только усилить печаль и вогнать в еще большее уныние. Конечно, все сейчас только и думают о Тогойкине. А начни разговор о нем — не обойдется без жалости по его адресу: идет, мол, один-одинешенек по дремучему лесу… Это недопустимо. Он — светлая надежда. Единственная. А надежда не может быть жалкой.

Но чем же все-таки помочь людям?

А почему, собственно, он выделяет себя? Чем он лучше других? Нет, он себя не выделяет. Но именно он должен что-то придумать, чтобы разрядить обстановку. Он — партийный работник и обязан уметь ладить с людьми, он не может позволить им падать духом, он не смеет участвовать в этом унылом угасании надежды.

Пока человек в состоянии выразить другому свои мысли и чувства, пока он способен понимать мысль другого — они жив, он силен. Пусть каждый расскажет свою жизнь. Кому начинать? Ему? Нет, люди подумают, что он старается развлечь их. Пусть начнет самый старший — Семен Ильич Коловоротов. Нет, его, пожалуй, лучше оставить про запас, на завтра. Кроме того, может и не захотеть.

— Вася!..

— А?

— Ты где родился?

— В Калининской области…

— Я так и думал.

— А вы разве бывали там, Иван Васильевич?

— И-и, милый, наверно, в Советском Союзе нет такого края, где я не побывал!

— А как вы угадали?

— Каждый человек несет в себе, пусть даже в малой степени, особенности своего родного края. Это выражается в говоре, внешнем облике, в манере держаться. Например, увидев Семена Ильича, я сразу подумал, что он сибиряк. А Попов — настоящий москвич.

— Да, я действительно москвич.

— У тебя, Вася, наверно, много братьев и сестер?

— Было много! Как это вы так здорово, Иван Васильевич!

— А как угадали, что я сибиряк?

Все оживились.

— Я ведь родился в большом селе Лебедином, недалеко от городка Максатиха, — с готовностью начал Вася. — У нас там много лесопильных заводов. У меня три брата и три сестры. Да… Было три брата… Я самый младший. Родители мои ведь крестьяне, колхозники.

— Ну, раз крестьяне, значит, у них имеется младший сын. Ха-ха!.. Ну и рассказчик!

— Эдуард Леонтьевич!.. Не надо мешать!

— Да, крестьяне! Сколько я себя помню, Кеша и Ваня всегда жили отдельно. Кеша тоже был колхозником, а Ваня рабочим на лесозаводе… Дома жил только Тимоша, тракторист. Старшие сестры Лиза, Лида и Мотя… нет, Маша…

— Ха-ха-ха-ха! Позабыл, как звали сестру!

— Я не позабыл, ее и так и этак звали. А вообще-то я и правда ее почти не знаю. Она только раз приезжала на свадьбу Лизы и Лиды, когда я учился в четвертом классе.

— А сколько всего было свадеб у Лизы и Лиды?

— Эдуард Леонтьевич, прошу вас, перестаньте!

— Спасибо за совет, товарищ воспитатель!

— Пожалуйста!

— Эдуард Леонтьевич, я на вас не обижаюсь… Лиза и Лида вышли замуж одновременно и вместе сыграли свадьбу и исчезли из дома, словно перелетные птички. Лиза улетела вместе со студентом-якутом Сеней Саввиным в Ленинград. Он зоотехник и приезжал в здешний колхоз на практику. А Лиза была фельдшером. Лида уехала с солдатом-киргизом Аалы Таштемировым… Ну и богатая же была свадьба! Половина деревни пировала на ней… Три брата, три зятя, две невестки — все радовались и веселились.

— Ну, а ты?

— Я сначала тоже радовался, Иван Васильевич. Аалы Таштемиров пел по-киргизски, а Сеня Саввин по-якутски. Муж Моти, учитель из Кировской области, пел по-русски. Кеша — на гитаре, я — на балалайке, Ваня — на баяне. Очень было весело! Даже отец с матерью плясали. Вот было смеху! И долго потом соседи вспоминали: «Вот была свадьба у Губиных, — всем свадьбам свадьба!»

Ну вот, значит, сначала все шло очень хорошо. Три мои сестры пели песни — они красиво поют, — и вдруг прямо с песни в слезы. Я немножко удивился. Если плачешь, так не выходи замуж, никто тебя насильно не выдает. А если сама выходишь, тогда не плачь. Так я тогда рассудил. Да, пожалуй, и сейчас так думаю. А как увидел, что и мама утирает слезы, я и сам не на шутку расстроился. Они выходят замуж, а плачет моя мама! Что же это такое? И мне захотелось наброситься с кулаками на моих плачущих сестер, выгнать из дому трех смеющихся братьев, и двух пляшущих снох, и распевшихся трех братьев, а заодно и всех гостей и остаться с одной мамой, и утереть ей слезы, и успокоить ее.

— И-и, бедненький мальчик! — жалостно протянула Катя.

— Молодец, — глухо пробасил Попов и громко вздохнул.

Иванов и Коловоротов улыбались. Видимо, они тоже пожалели тогдашнего маленького Васю, а Фокин лежал тихо, не подавая голоса.

— Тогда я еще не знал, что у женщин смех и слезы легко уживаются.

— А теперь ты уже это знаешь?

— Знаю, Дашенька. Давно ведь это было, очень давно… Я, к счастью, никого тогда не поколотил, а убежал в сарай и зарылся там в прошлогоднее сено.

И вдруг слышу — мама меня зовет, суетится, ищет. Убежал-то я из дома, когда светало. А сейчас уже солнышко начинало закатываться. Вот мама и загоревала. Братья и соседи — все меня искали. Тут я и выскочил из сарая. Отец разгладил буденновские усы и сказал: «Выпори его, сорванца, хорошенько!» — а сам, видно, тоже сильно обрадовался, что я нашелся. Дом наш опустел, все в нем было вверх дном, в избе насорено. Не зная, как загладить свою вину, я решил помочь матери с уборкой. Схватил веник и давай подметать. Со двора вбежала мама, выхватила у меня из рук веник, а самого оттрепала за чуб. «Сестры-то ведь уехали, дурачок!» — сказала она.

По старинному русскому обычаю подметать в доме нельзя в тот день, когда родные уезжают в дальнюю дорогу. Отец, старый буденновец, хотя и посмеивался над всякими суевериями, но матери не перечил, она у нас царствовала в доме.

Так мы и жили. Родители старились, а я подрастал. На Октябрьские праздники, на Майские, под Новый год от сестер приходили поздравительные телеграммы. Из Киргизии, Кировской области, Якутии. Я окончил десять классов и только начал работать в колхозе, как началась война. Все три брата ушли в один день. Через месяц пришло извещение о гибели Кеши. Вскорости одно за другим пришли письма от сестер — их мужья тоже ушли на войну. Через полгода ушел я. И вот сижу здесь…

— А родители?

— Откуда мне знать, Семен Ильич! Давно писем не было. Отец очень болел… Мама, наверно, жива. Конечно, она жива! — У Васи перехватило горло, но он откашлялся и шепотом добавил: — Жива она, жива!

— И с нетерпением ждет, должно быть, возвращения своего младшего сына! — Старик Коловоротов оперся на плечо Васи и начал осторожно ложиться на свое место.

— Живы они! — прогудел Александр Попов, думая о водителях Васи и о своих.

Фокин хотел было что-то сказать, но промолчал. С видом человека, понимающего всю бессмысленность этого разговора, он громко вздохнул и отвернулся.

Девушки занялись жирниками. Раскрытая книга Горького лежала возле них. Иван Васильевич подумал, не попросить ли Катю почитать вслух, но решил, что лучше это сделать завтра.

— Давайте спать, товарищи. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Иван Васильевич…

Полежав некоторое время, Иванов мерно засопел, сделав вид, что засыпает.

Но он еще долго не мог уснуть, — болело искалеченное тело, ныли переломанные кости, не давали покоя тревожные мысли.

Так прошел девятый день.

I

Речка и человек шли вместе. Точно летящая бабочка, она устремлялась то вправо, то влево, обегала островки лесов, высокие холмы и взгорки, и снова появлялась, и снова убегала, стараясь опередить человека. А человек частенько переходил речку по льду, срезая излучины и мысы.

При лунном свете снег вспыхивал, играл дрожащими бликами впереди, но стоило приблизиться к этому месту, как свет угасал и вспыхивал чуть дальше. Резко изогнувшись, речка обежала холм, превратив его в остров, и вернулась в старое русло.

Речка и человек шли рядом в полном согласии друг с другом.

Только один раз, идя вдоль берега, человек вдруг остановился и неожиданно свернул в сторону леса. Добежав до опушки, он затоптался на месте, шумно вдыхая воздух и стараясь сдержать волнение. Человек увидел: несколько дней назад здесь прошли олени. Матерый бык, тащивший за собой привязанную к рогам дубину, шел впереди.

Тогойкин боялся ошибки. Ошибешься — тогда несдобровать. Ведь принял же он следы волка за следы лошадей, оленей за следы человека. А сейчас, увидев подлинные следы оленей, он сделал вид, что сомневается.

— Волк! Опять, поди, волк! — торопливо зашептал он и пошел по следу оленя, волочившего дубину.

Так он шел, пока не наткнулся на упавшее дерево, через которое перешагнул олень. Смахнув снег со ствола, не снимая лыж, он уселся верхом на дерево.

— Надо успокоиться! Успокоиться надо, дружище! — уже громко произнес Николай. — А не дикие ли это олени? — Тогойкин, злясь на самого себя, сплюнул. — Говорю, надо успокоиться!.. Кто же мог, по-твоему, привязать дубину к дикому оленю и отпустить его: гуляй, мол! Верно? А если верно, то… Оленей было пять…

Он вскочил на ноги, но зацепился лыжей за сук, и в тот же миг раздался резкий треск. Тогойкин со стоном снял лыжу. Она сломалась чуть пониже сгиба и оскалилась, как волчья пасть острыми крупными зубами. Бессмысленно глядя на сломанную лыжу, он стоял растерянный, почти теряя сознание, с глухим шумом в ушах. И тут с громким возгласом радости он схватил обеими руками запасную лыжу и начал дрожащими пальцами отвязывать поводок.

Он еще повертел в руках сломанную лыжу, не зная, бросить ли ее здесь или взять с собой, затем осторожно воткнул ее торчком в снег.

Николай пересек неширокий лиственничный лес. Речка, словно обрадовавшись, что нашелся исчезнувший попутчик, радостно подбежала сбоку и покатилась впереди него.

И снова речка и человек, то отставая, то опережая друг друга, продолжали свой путь.

От лунного света казалось, что снег мерно и свободно вздыхает.

Судя по положению Полярной звезды, уже близится полночь. Речка стала спокойнее и шире.

Как здесь хорошо, наверно, летом купаться ребятишкам. Вода чистая-чистая и теплый песок. Неужели веки вечные дремлют в безлюдье такие красивые леса, просторные долины, светлые реки?

Пересекая уже в который раз речку, Николай от неожиданной радости чуть было не свалился с ног. Вдоль высокого берега к югу проехали легкие саночки, впряженные в пару оленей. Видимо, вчера поутру.

Тогойкин хотел уже пойти по санному следу, но речка, словно бы подзадоривая его: «Иди, иди за мной!» — весело бежала впереди, делая озорные развороты.

Тогойкин заставил себя пересечь след саней и, оттолкнувшись, съехал вниз, под горку.

Темнеющий на мысу далеко впереди лес постепенно удлинялся и вытягивался к середине долины, словно бы намереваясь преградить ему путь. А речка спешила, чтоб ускользнуть от него и побежать дальше.

Принимая невольное участие в этом веселом соревновании, Николай заторопился.

Но вот лесок смущенно остановился, и речушка бойко обогнула его. Свет луны заколебался и заполыхал на конце мыса. Когда Николай поднимался на пригорок, яркое сияние луны замигало на снегу и исчезло. Затем уже в долине, уже по ту сторону горки, засветились новые сполохи дрожащих сияний.

С высоты он различил под самым взгорком столбы ветхого остова давно покинутой юрты и съехал вниз.

Приближаясь к столбам, он чуть было не влетел в обвалившийся погреб, но сумел ловко свернуть.

— Могло бы плохо кончиться. Надо успокоиться! Успокоиться надо!

А речка уже успела обогнуть высокий мыс и, маня его за собой, весело мчалась к широкой долине.

«Погоди, я сейчас…» — не то подумал, не то проговорил Тогойкин, оглядываясь вокруг.

На полуразрушенном земляном чувале рдела обожженная докрасна глина, словно все еще пылали горящие угли. За юртой на толстой нижней ветви давно высохшей лиственницы белел медвежий череп. Под ним висело несколько ерниковых веников. Вертикально поставленные бревнышки стен юртенки и хлева, пристроенного к ней, по-видимому, разобрали и увезли куда-то. Торчит всего несколько штук.

В старину здесь жил, наверно, бедный охотник. Вступив в колхоз, он выстроил себе новый дом, а остатки старого жилья перевез и распилил на дрова. Может, и сарайчик выстроил или какие-нибудь клети для живности. Во всяком случае, это значит, что где-то километрах в десяти отсюда живут люди… Но куда идти, в каком направлении?

«Иди, иди, дружок, не стой!» — звала речка.

«Иду, иду!..»

Череп убитого медведя вешали на дерево в знак почтения к нему, хозяину леса. А зачем веники? Этого Тогойкин не знал. Он как раз входил в долину, когда напал на следы лыж! Таежные лыжи, обтянутые кожей с ног сохатого. След уверенно тянулся в лес, к северу. Лыжник прошел тут сегодня вечером. Свободно и спокойно, широкими скользящими шагами шел, видимо, молодой человек и наверняка прекрасный охотник!.. Пойти, что ли, за ним?

Николай обернулся, поглядел на речку, будто прощался с ней.

«Иди, иди за мной, мой друг!» — снова манила она его, продолжая свой бойкий путь через долину.

Он остановился в раздумье. Что делать? Уже миновала полночь. Скоро спрячется луна, станет темно. А человек, тот, что прошел на лыжах, наверно, часов через пять-шесть остановился. Что же делать, Иван Васильевич? Э, да он этого не знает!.. Вот Семена Ильича бы спросить…

Обычно охотник выходит в тайгу рано утром, а домой возвращается поздно вечером. А вдруг этот из тех, кто промышляет далеко и живет в тайге? Ведь как горячо агитировал он сам, Тогойкин, за то, чтобы охотники забирались в самые глубокие дебри тайги и как можно реже бывали дома… Лыжник вышел в путь недавно, он еще совсем не чувствует усталости, делает резкие, широко скользящие шаги.

Погнаться за ним?

Нет, если он двинулся в путь недавно, то надо идти в обратном направлении! А вдруг доберешься до пустой охотничьей хижины, а он, может, ушел домой, чтоб вернуться через неделю? Пока ты будешь сидеть и ждать его, что станет с людьми? От одной мысли об оставшихся друзьях его бросило в жар.

Нельзя топтаться на месте. Но нельзя и отклоняться от лыжни. Надо идти! Куда, в какую сторону?.. Надо идти за ним, остановился же он где-нибудь. А вдруг он подремал немного у костра и двинулся дальше? Пойти навстречу?

«Иди, иди, дружок!» — будто снова позвала его речка. Она бежала к высокому и длинному бугру, протянувшемуся вдоль долины.

«Туда!» — блеснула мысль, неожиданная и для самого Тогойкина. Он решительно пересек лыжный след и устремился за речкой.

Судя по кольцевым зарослям береговой осоки, долина изобиловала озерами и глубокими омутами. Скоро начали попадаться следы конских табунов. Там и сям среди островков белотала и ивняка на укромных полянках возвышались стога сена.

«Напрасно я не пошел по следу», — думал он, а сам все шел и шел вперед. А вдруг где-нибудь залает собака, заскрипят сани? Что бы ни было, нельзя останавливаться, иначе он обязательно побежит обратно к лыжному следу и будет так же бесцельно топтаться на месте. Добраться до того сверкающего бугра! Если он оттуда ничего не увидит, то вернется… И тогда — по следу… Нет, против следа… Или по следу?..

Речка уткнулась в бугор и потекла вдоль подножия. Он быстро поднялся на вершину. Робкий свет луны, осветивший бугор, разбился на несколько отдельных переливающихся и дрожащих сияний. Они угасали одно за другим и заблистали вдали в разных местах, трепетно заиграли по излучинам речки, обогнувшей бугор, над снежными островками тальников и ивняка. Ничего примечательного не обнаружил Тогойкин на широко раскинувшейся тихой долине и собрался было спуститься, чтобы вернуться к лыжне, но вдруг остановился.

Оказалось, что, долго глядя вдаль, он не заметил, что прямо под ним четко вырисовывалась проезжая дорога.

Неужели померещилось? Он снял рукавицы, сунул их под мышку и растер руками лицо.

Да, внизу протянулась дорога, даже отсюда видны зазубрины от копыт.

Тогойкин оттолкнулся, съехал вниз и тяжело шлепнулся задом о твердо накатанную дорогу. Он снял лыжи и, положив их поперек колен, стал тихо гладить, словно бы убаюкивая. Наотмашь вытер набежавшую на губу солоноватую струйку. Чувствуя выступившие на глазах слезы, но не желая в этом признаваться даже самому себе, он тихо прошептал: «Это пот!» — и, сунув лыжи под мышку, вскочил на ноги.

В какую сторону пойти?.. В любую! Дорога все равно приведет к людям. Он устремился было на север, но тут же повернул обратно и остановился в нерешительности.

Тут прошли, тяжело ступая, лошадь и вол. Они везли два воза — на обочинах дороги остались бороздки от соломинок.

Тогойкин долго шел по дороге, держа лыжи под мышкой. «Остановиться бы и поесть, поберечь силы», — подумывал он временами, но все более убыстрял шаг и наконец пустился бежать. Ноги, привыкшие к лыжам, вначале скользили и были странно легки. «Как это говорят? Не чуя под собою ног!» — подумал он и усмехнулся.

Луна скрылась, снег потемнел, но он ощущал дорогу подошвами. Поднялся на взгорок, сбежал с него, пересек какое-то довольно большое озеро, пробежал между кустиками тальников, выросших на кочках.

Надо беречь силы, надо идти медленнее…

Вот еще, будет он рассиживаться! Можно идти не спеша и грызть что-нибудь на ходу. А то и не успеешь понять, как покинули тебя силы, свалишься на дороге и не поднимешься.

Тогойкин перешел на шаг. Но вдруг его пошатнуло, словно кто-то столкнул его с дороги. Начали заплетаться ноги, он спотыкался, поднялась тошнота, закружилась голова. Он снова побежал, и сразу же мышцы напряглись, ноги снова почувствовали плотно утоптанный снег. Продолжая бежать, он вытащил из кармана сухарь и, царапая губы, сунул его в рот. Разгрыз, и сразу запершило в горле. Не останавливаясь он схватил горсть снега и тоже запихал в рот.

Стало гораздо легче. Надо бежать, только бежать. «Никогда сразу не останавливайтесь после утомительного бега…» Кто это говорил? Или он где-то прочел? Э, да это же говорила Елочка… В то время казалось, что все ее наставления едва ли пригодятся когда-нибудь.

В стороне от дороги раздался страшный храп. Тогойкин испуганно обернулся. Гордо подняв голову, неподалеку стоял величественный гнедой жеребец. Кивком откинув в сторону густую, длинную гриву и челку, он грозно смотрел на человека. Вокруг него спокойно и беспечно, разгребая копытами снег, паслись его белые и серые подруги, почти сливаясь с окружающим снегом.

«Загнать за изгородь, поймать одну из них и поехать верхом».

Жеребец, словно бы угадав недобрые мысли незваного гостя, грозно всхрапнул, вытянул челноком голову, обежал вокруг табуна и увел своих подопечных в сторону.

Тогойкин понял, что помыслы его были весьма наивны. Он пересек островок белотала и увидел в овраге старого упряжного коня. Осторожно опустив лыжи на землю, он смахнул большой пучок сена, висевший на кусте ивы, и, протягивая его в сторону коня, тихо стал к нему приближаться. Старый серый мерин продолжал спокойно подбирать валявшиеся на дороге клочья сена. Николай попытался схватить его за челку, но конь внезапно развернулся, чтобы лягнуть его. Тогойкин хотел отскочить назад, но повалился на спину, и это спасло его. Когда он вскочил на ноги, конь широкой рысцой мчался вверх по крутому склону оврага.

«Надо было обхватить шею и уцепиться за храп», — с досадой подумал Николай и, подняв лыжи, побежал вдогонку за конем. Среди зарослей белотала тянулась узенькая тропинка, проторенная лошадьми. Конь рысью поднялся по той тропинке. Как только Тогойкин взобрался наверх, прямо перед ним взвился фонтан искр из трубы какого-то жилья. Почудилось даже, будто лицо обдало теплом, и он невольно замигал и отвернулся. Забыв про коня, он побежал к жилью.

Тракт прошел дальше понизу. От него отделилась другая дорога, по которой возили сено, — она сворачивала к лесу. Жилье, по-видимому, находилось где-то в самом лесу.

Чем дальше углублялся Тогойкин в лес, тем реже он видел вяло взлетающие из трубы искры. Они терялись где-то за деревьями. Значит, жилье за лесом. Николай пробежал лес. С края неширокой поляны тусклыми пятнами на него смотрели обледеневшие окна рубленого дома.

Откуда-то из-за дома появился старый пес. Лениво, явно для видимости, он потявкал, обнюхал Тогойкина и, смиренно подойдя к двери, начал царапать ее.

Тогойкин быстро прислонил лыжи к стене и, распахнув дверь, влетел в дом.

Спиной к топившейся печи стоял небольшого роста, худощавый старик.

От тепла, от яркого света, от радости Тогойкин растерянно топтался на месте. Наконец, стянув с головы шапку, он с трудом выдавил:

— Здравствуйте…

— Здравствуй, — удивленно оглядывая его, ответил старик. — Откуда ты, парень?

— Из тайги… С разбившегося самолета…

— О-о!.. Прокопий, вставай живее! Не слышишь, что ли?

Испуганно вскрикнула женщина, что-то забормотали спящие дети.

Огонь в печи пылал слишком сильным пламенем, старик то исчезал в этой огненной пурге, то снова появлялся. Тогойкин протянул руку и подался вперед, чтобы выдернуть старика из бушующего пламени, но тут же спохватился. Старик стоял спокойно, это ему самому невесть что почудилось.

— Как война? — выпалил он одним духом.

— Хорошо, очень хорошо! Наши громят и гонят врага, Вязьму вот освободили.

Тогойкин удивился, что эти слова произнес не старик, а кто-то другой. Вся внутренность дома колыхалась и колебалась волнами тепла, горячим дыханием обжигало лицо, теснило дыхание.

Он хотел спросить: «Какие еще города освобождены?» — но не смог. Он хватал ртом горячий воздух и чувствовал, что его то ли несут куда-то, то ли ведут.

— Надо уложить его, пусть отдохнет…

— Погодите! — воскликнул Тогойкин, очнувшись и медленно отстраняя от себя людей. — Скорее в райком, в колхоз! Что ближе?

— Верно, — заговорил звонким голосом старик. — Скорее приведи Басыкыя. Привези сюда правление. А ну, живей!

Молодой человек сдернул с вешалки старое ватное пальто и, выскакивая во двор, задел висевшее на гвозде другое. Приглядевшись, Тогойкин узнал свое кожаное пальто. Сам он, оказалось, стоял босой, в одной сорочке.

— Сынок, а далеко ли остались твои люди? — спросил старик, сидя у печи.

Тогойкин побоялся приблизиться к бушующему огню. Не чувствуя пола, будто подошвы у него были из пуха, он осторожно подошел к правым нарам, сел поудобнее и шепотом сказал:

— Отсюда, наверно, километров сорок — пятьдесят…

— О, далеко это, мой друг! А все живы?

— Не все… Оба летчика погибли… Я потом расскажу, когда придут…

— Ладно, сынок. Акулина, ты поторопись с чаем!

— Начинает закипать.

Тогойкин повернулся к молоденькой белолицей женщине, хлопотавшей с щипцами в руках около самовара. Она смущенно отвернулась, но, видимо решив, что это может обидеть гостя, повернулась к нему и нарочито сердитым голосом прикрикнула на детей:

— Идите сейчас же спать!

Возле деда копошились мальчишки, один лет шести, второй лет четырех. Старший суетился, стараясь натянуть на ноги младшему торбаса. А тот нетерпеливо дрыгал ногами.

— Ты что это брыкаешься! — добродушно заворчала на него мать.

Старик выдернул малыша из рук старшего и обул его.

Мальчишки подбежали к двери и налегли на нее в четыре руки. Кряхтя и горбатясь от напряжения, они все же отвалили тяжелую дверь, выскочили наружу и начали толкать ее с обратной стороны, чтобы затворить. Тут из-за печки вылез старый пес и, чуть не придавленный закрывшейся дверью, тоже выскользнул во двор.

От самовара кверху потянулись две струйки пара.

— Сынок, а сам-то родом откуда и звать тебя как?

Старик, по-видимому, собирался обстоятельно побеседовать. Он закинул ногу на ногу, извлек берестяную табакерку и пощелкал по ней пальцами.

— Я из Ленского района, зовут меня Николай Тогойкин. А вы сами кто?

— Мы Титовы…

Старик ловко вскочил с места, широко растворил дверь, в которую вошли сперва старый пес, затем два запыхавшихся мальчугана. Они тотчас, смешно растопырив пальчики, стали греть у огня ладошки. Старик вернулся на свое место, раскрыл табакерку, потянул носом, резко закивал головой и громко чихнул. Мальчишки из шалости подпрыгнули кверху. Тут не только сами дети, но и мать, и дед, и гость — все разом засмеялись.

— Сам я Иван Дмитриевич Титов. Это мое законное имя. А по-старинному называли просто Охочий Иван. А который вышел, это Прокопий Титов, мой младший сын, табунщик и охотник нашего колхоза «Рост». Он, конечно, прекрасный табунщик, но охотник, говоря по правде, слабоватый. А это Акулина, моя младшая сноха, специалист по молодому рогатому скоту и мать моих внучат. Этот — Миша, а вот тот, большенький, — Вася, нынче осенью собирается в школу. Братишка их, Владимир, там, за занавеской, на нарах разлегся и спит себе… Э, нет, друг! — внезапно, без всякого перехода, словно продолжая какой-то давний спор, заявил старик. — Нынешние охотники не любят отходить далеко. А какой же ценный зверь забежит к ним на задворки дома? Ценная дичь, она по самым глухим местам бродит, за дальними таежными хребтами…

II

Откуда-то издалека донесся плач.

— Ребенок проснулся, — произнес голос молодого Титова.

— Слышу! — весело отозвался голос Акулины. — Чаю сам наливай.

Тогойкин очнулся. Он лежал, укрытый теплым заячьим одеялом. Хозяева сидели вокруг стола и чаевничали.

Николай откинул одеяло.

— Как раз и ты проснулся! — приветствовал его старик. — Сперва попей горяченького чаю, потом ложись и как следует выспись.

— Нельзя! — Тогойкин вскочил и ощутил босыми ногами холод пола. — Что это? — Унты его сушились над печкой. Он подбежал, схватил их и начал поспешно обуваться. — Уложили. Укрыли… Вот и заснул…

— И спал-то совсем мало! — послышался из-за занавески голос Акулины, и тут она забормотала что-то невыразимо нежное и ласковое, обращенное уже к сынишке.

— Басыкый мигом примчит сюда само правление. Отсюда всего-то верст десять, не более.

Нежность молодой женщины к младенцу настраивала Тогойкина на домашний лад, и он начал было в душе поддаваться совету старика, но тут же рассердился. Будто в насмешку укрыли теплым одеялом! Да и сам-то он хорош, чуть добрался до тепла, тут же завалился дрыхнуть!

— Нет, я сам поеду! — крикнул Николай и выскочил во двор. Он думал, что уже день, а оказалось — только начинало светать. Значит, он и в самом деле спал недолго. Старый конь, который давеча чуть было не зашиб его, был уже запряжен в сани и с хрустом жевал сено.

Заскочив за дом, он загреб ладонями чистого снега и принялся растирать лицо. Ласковая мать, кормящая за занавеской маленького Володю, мальчишки, распивающие по ночам наравне со старшими чай, громко чихающий маленький старик и «прекрасный табунщик, но слабоватый охотник» — все они были необыкновенно симпатичны и желали ему только добра, укрыв одеялом…

Когда кончик одного уха больно ущипнул мороз, Николай побежал в дом. Он чувствовал себя посвежевшим и даже отдохнувшим.

Люди были удивлены его радостным видом и вопросительно глядели на него. Вытянув рукав, он утер лицо, быстро сел за стол и пододвинул к себе чашку.

— Так… Едем, значит, в поселок?

— Сынок, а если Прокопий один…

— Нет, нет, я сам должен!

— Вы с Басыкыем, видно, не поладили, повстречавшись на дороге? — усмехнулся Прокопий. — Хорошо еще, что ты не гонялся за ним. Он никого, кроме отца и меня, не признает.

— Так он же этого не знал!.. Наверно, хотел дать ногам отдых, — сказал старик, давая понять Николаю, что сочувствует ему. — Пожалуй, вместо Басыкыя легче было поймать Барылана.

— Тот молоденький жеребчик, — вставил Прокопий и вынес из-за печки унты.

Старого коня зовут Басыкый. А тот, что так напугал его своим храпом, — Барылан. И этот дикарь будто мягче и спокойнее старой, заезженной клячи…

— Сынок, так, значит, ты твердо решил ехать?

— Да, конечно, немедленно!

— Ну что же… А по правилу тебе сейчас надо бы поспать… — Старик подошел к печи, сел и с видом обиженного человека наклонил голову.

Акулина вышла из-за занавески и протянула мужу заячьи чулки.

— Возьми, друг, надень, а то ноги отморозишь.

— Не отморожу, тут недалеко. А в случае чего пробегусь маленько. Лучше бы этому товарищу…

— Нет, и я пробегусь.

— Надо бы выспаться, сил набраться, — тихо повторил старик.

— Что ты завел свое — выспаться, сил набраться! — вспылил Прокопий.

— Я ведь хочу, как лучше… — Старик приоткрыл табакерку, заглянул в нее и положил поближе к печке, подогреть. — А что, сынок, за местность, где твои люди остались?

— Ну, отец, вопросам, видно, конца не будет!.. Что ж, товарищ, поедем? — И Прокопий схватился за стеганое пальто, в котором давеча выходил из дому.

— Давай!.. — Тогойкин тоже стал быстро одеваться.

— Надел бы ты доху, — сказала Акулина.

— И то правда! Лучшей одежды не бывает!

Старик продолжал сидеть спиной к огню, низко опустив голову.

Тогойкин почувствовал себя неловко. Он не ответил на вопрос старого человека, и, наверно, тот от обиды сидит так понуро.

— Местность, в которой мы находимся…

— Нет, ребята, вы уж поезжайте, — вставила Акулина. — А ты, друг, скорей одевайся! А то словно в самый Якутск собрался.

— Это глухое таежное место, — снова начал Николай, — за широкой-широкой травянистой низиной. Туда спускается много падей и ручьев…

Старик не поднял головы, не выказал любопытства. Тогойкин остановился, не зная, продолжать или нет. Но зато все, кроме старика, проявили большой интерес к его рассказу. Оба паренька, вцепившись ручонками в рубаху деда, не сводили с Тогойкина глаз. Ласково глядела на него своими светло-карими глазами Акулина. Прокопий остановился, забыв продеть руку в рукав дохи.

— К юго-западу от того места тянется долина, она почти упирается в большое озеро, посреди него — остров, сплошь заросший осокой и ситником.

— Погоди, друг, пусть он расскажет дедушке, — просительным шепотом обратилась Акулина к мужу, вдевшему руку во второй рукав дохи.

Тогойкин, собиравшийся на этом кончить, стал рассказывать дальше:

— С равнины прямо к востоку идут рядом три пади.

Старик вдруг встрепенулся:

— Ну-ну!

— Если смотреть на север, там узенькая падь, разрезанная пополам, словно грива жеребенка, тоненькой полоской лиственничного молодняка.

— Если откуда смотреть? — строго спросил старик.

— Отец… — укоризненно проговорил Прокопий.

— Потише! — выдохнул старик, унимая сына.

— Если взобраться на высокий мыс…

— А там, где начинается ваша падь, толпятся крупные ели?

— Да-а… — протянул Тогойкин и попятился от, удивления. — Стоят ели…

— А ты вышел, значит, по средней речке?

— Нет, я по западной…

— Так, ты, значит, перешел озеро, потом пошел по ложбине, там вначале растут березки, а по обеим сторонам сосенки.

— Верно…

— А на том большом озере точно остров?

— Точно.

— Прежде с восточной стороны в него врезалась коса, сплошь заросшая осокой и ситником. Значит, вода оторвала ее и превратила в остров. Озера в тайге что ни год меняются… Смотря откуда пришла вода, с какой стороны ветры… Так вот, значит, вы находитесь на самых верховьях равнины Раздольной. Отсюда будет самое малое девяносто верст… А ты — пятьдесят, говоришь… Когда ты вышел?

— На рассвете.

— Ох ты, брат, дорогой мой! — Старик удивленно уставился на Николая. — Тебе бы следовало родиться от Никуша, от отца нашей Акулины. Только он, бывало, хаживал вот так же. Что вы, друзья! — Старик оглядел избу, словно в нее набилось много народу. — Что вы, оставьте эту затею! Сейчас нет у нас людей, которые могли бы найти туда дорогу. Все, кто мог, на войне…

— Да ведь я сам могу…

— Что ты, сынок! Ведь ты же был налегке и свободно пробирался сквозь лесную чащу, сквозь любые заросли. Олени с нартами по таким местам не пройдут. Прокопий!.. Снимай доху, в правление поеду я. Собери скорее здешних оленей и пригони их в поселок.

Старик сразу превратился в повелителя, распоряжения которого должны исполняться беспрекословно, Прокопий оставил снисходительный и несколько насмешливый тон взрослого сына и послушно снял с себя доху.

— Там, по западному краю долины, где стоит остов какой-то жалкой юртенки, прошли пять оленей, — рассказывал шепотом Тогойкин Прокопию, а обувавшийся в это время старик услышал и спросил:

— И след привязанной дубины есть?

— Есть, есть…

— Это Ачахаан — лучший бык колхозного стада. А ну! — Старик встал, держался он так, будто старался что-то вспомнить, и хотя двигался тихо и медленно, но скоро оказался одетым. — Так ты, сынок, обязательно хочешь ехать?

— Да, да, сейчас же!

— Ну ладно… — Старик одним движением сгреб медвежью шкуру, заячье одеяло и подушку и отдал все это Прокопию, а сам тихо прошел за матерчатую занавеску, где разлегся его младший внучонок Владимир. Тогойкин вышел во двор. За ним следом вышли гуськом все обитатели дома в сопровождении старого пса. Владимир еще ходить не умел, и пришлось ему остаться одному.

Расстелив медвежью шкуру на сене в санях, старик сказал:

— Ну, сынок, ты ложись сюда.

— Э, не надо! — Тогойкин смутился и даже слегка обиделся на старика: не больной же он, в самом деле. — Давай поедем, а то ребята замерзнут!

— Дедушка, не уезжай!

— Что ты, нельзя! Люди в беду попали, надо выручать. Идите-ка домой. Я вечером приеду.

Доехав до середины узкой поляны, Тогойкин обернулся. Уверенно скользя на лыжах, Прокопий входил в лес. Конечно, старик был несправедлив, когда говорил, что его младший сын слабоватый охотник. Во всяком случае, лыжник он прекрасный! Два маленьких Титова взобрались на ограду. Миша нахлобучил, наверно отцовскую, пыжиковую шапку, и она съехала набок, закрыв ему глаз. Но он этого не замечал и, задрав голову, вполне обходился одним глазом. А старший, уцепившись одной рукой за кол, а второй зажав ухо, стоял склонив голову набок. Издали казалось, что он говорит по телефону.

— Как бы не простудились ребята.

— Небось взобрались на городьбу? — сказал старик не поворачиваясь. — Простудиться-то не простудятся, а померзнуть померзнут. Я нарочно не гляжу на них. А то они хуже расстроятся, Вася, старшенький-то, сильно хотел поехать с нами, но проситься не стал. А я будто вовсе и не понимал. Нельзя баловать! Я нарочно не оглядываюсь. Ну как, не слезли еще?

— Нет!

— Слезут, когда мы скроемся из виду. — Старик пошевелил вожжами. Басыкый недовольно зафыркал, мотнул головой и прибавил ходу.

Они миновали редколесье и въехали в чащу. Исчез из виду сначала дом, а потом и поляна. Только долго еще был виден жиденький дымок, тонкая струйка дрожала над деревьями.

Когда они выехали на проезжую дорогу, старик остановил коня и слез с саней.

— Однако надо подчистить копыта. А то он и будет все бедрами играть, точно баба. — Старик поднял заднюю ногу коня, вытащил из-за пояса нож и начал скалывать намерзший бугром на копыте снег.

«А вдруг он промахнется!» — с тревогой подумал Тогойкин, не отрывая взгляда от руки старика. И тут со стороны дома послышались детские голоса. Не прекращая работы, старик пробормотал:

— Этот плут бежит за нами!

Тогойкин подумал было о Васе, но в это время примчался старый пес и уселся посреди дороги, перед конем.

— Вот и всё! — Старик быстро спрятал нож, погладил коню морду, поправил ему челку, провел ладонью кстати и по своему лицу, ловко уселся в сани и зычно крикнул: — А ну давай, Басыкый!..

III

Басыкый явно был доволен. Все больше ускоряя ход, он пошел крупной рысью, взмахивая своим длинным и жидким хвостом.

Они ехали по накатанной дороге. На отдаленных, подернутых туманным маревом пригорках попадались заброшенные юрты, на опушках тальниковых зарослей паслись табуны лошадей, кое-где возвышались засыпанные снегом стога сена.

— Сынок, ты бы маленько прилег.

— Нет. Лучше ты сам полежи.

— Да что ты, бог с тобой, я ведь ямщик!

— Эта дорога сама доведет.

— Довести-то доведет, да поближе к поселку от нее в разные стороны другие дороги пойдут… А отец-то с матерью есть у тебя?

— Мать есть.

— А жена? Детишки?

— Жены нет.

— Ну, скоро будет?

— Наверно.

Старик сел боком и глядел на Тогойкина. Сначала Николаю это не понравилось, он чувствовал себя от этого неловко, но старик был так симпатичен, что на него невозможно было обижаться. Узковатые зоркие глаза его смотрели на Николая с откровенным любопытством, и хотя его тонкие губы были плотно сжаты, сухое, костлявое лицо, испещренное поперечными морщинами, улыбалось просветленно и дружелюбно.

— Ты парень симпатичный! И девушка тебя полюбила, наверно, хорошая…

Он сказал это так просто и искренне — ни иронии, ни тени желания угодить. Что на это скажешь, как ответишь? Тогойкин молчал и поглядывал на старика.

— Почему же ты ничего не говоришь?

— А что я могу сказать, когда ты меня хвалишь?

— Но!.. Лучше будет, коли охаю?

— Откуда же лучше!.. Вот одна девушка сказала мне: «Кто же полюбит такого противного!»

— Э, да она, наверно, какая-нибудь несерьезная…

— А вот наоборот! Очень даже серьезная и очень хорошая!

— Ну, тогда, значит, пошутила! Или, как это вы говорите, сказала в порядке критики. Вы же сами всех учите: критика, мол, помогает, критика улучшает, критика растит.

— Разве мы так говорим?

— Да вроде того. Плохо, когда восхваляют дурное! А вот хорошее не грех и похвалить. Все время порочить тоже не следует, так-то и хорошее может захиреть.

— Это верно.

— Послушаешь на праздничных собраниях — так сначала все хорошо: и всех победили, и всех опередили, и выполнили да перевыполнили, — можно бы, кажется, и радоваться. А на деле посмотришь — там плохо, здесь плохо, там промах дали, тут не смогли. В результате получаются кругом одни провалы, нигде вроде ничего не удалось. А бывает так, что тот, кто толком не работает, зато громко горло дерет, кажется сильнее скромного труженика. Был у нас здесь Павлов, в прошлом красный партизан, организатор нашего колхоза. И вот начал его травить на каждом собрании Егор Джергеев. Ты его увидишь, он из тех, кто языком из воды кирпич слепит, из песка веревку совьет. Нет теперь Павлова… Пропал хороший человек… Единственный сын его ушел на войну. Жена Павлова чуть не задаром продала дом тому же Егору Джергееву, а сама прошлой осенью умерла. Если Семен с войны вернется, не будет у него ни матери, ни дома.

— Когда он вернется, тот человек вернет ему его дом за те же деньги.

— Джергеев-то? Держи карман шире! Говорят, он уж продал его какому-то городскому человеку, приезжавшему сюда поохотиться на зайцев, а тот перевез дом к себе и поставил за городом. Дом-то летний был, вот тебе и дача. А Джергеев недавно разобрал дома еще трех сирот. Когда дни станут длиннее, наверно, и эти увезут в город. Вон гляди, — указал старик на сваленные неподалеку от дороги бревна, — это и есть один из домов Джергеева. А сам он секретарь нашего сельсовета. Оратор — хоть куда, послушал бы ты, пламя изо рта вырывается, да и только. Если он не уехал куда-нибудь жаловаться, ты его увидишь… Вот так и получилось, что красного партизана, организатора нашего колхоза нет с нами. Был человек, и нет его… А ну, Басыкый, что ты на это скажешь?

В словах старика вроде бы и не было ничего такого особенно обидного, но Николай почему-то был смущен.

— Ну, и что же ответил тебе Басыкый? — спросил он, чтобы прервать наступившее молчание.

— О чем ты?.. А-а! Не у него же спрашивать! И у тебя, сынок, не спрашиваю. Это, видно, штука такая, что не станешь о ней с хорошим человеком говорить. Беречь надо хороших людей…

— Иван Дмитриевич! А я вот думаю, что ты и есть самый прекрасный и благородный человек! Ты хорошо прожил свою жизнь!

— Что же в ней особо хорошего-то? Не воровал, не обманывал. Трудился, сколько мог. Честно жил, чисто, без стыда и грязи в сердце. Да какая могла быть грязь? В той самой «жалкой юртенке», так ты про нее сказал давеча, соединились мы, полунищие парень и девушка. В ней же и разошлись в разные стороны, прожив вместе сорок два года.

— Разошлись? — удивился Тогойкин.

— Разошлись!.. Она осталась на холмике за той самой юртенкой, а я с сыновьями выстроил лет пять назад этот вот дом. Так что я оставил там старушку мою…

Откуда ему было знать, что старая юрта была родным очагом старика?.. Ах, как нескладно вышло! Конечно, старику обидно, потому он так часто повторяет «жалкая юртенка». И потом опять ерунду сморозил, не понял, что он о смерти своей старухи говорил, и позволил себе удивиться: «Разошлись?» В разговорах со старшими надо быть осторожнее…

— А ты, друг, не подумай, что я обиделся. Юртенка наша не была, конечно, таким уж прекрасным жилищем, чтоб обижаться за нее. Только привык я к ней, сроднился…

— Еще бы!

— Я охотился. Видел, наверно, на лиственницах за той юртенкой череп медведя и засохшие тушки лисиц?

— Видел… — Тогойкин только сейчас понял, что завернутые в ерниковые прутья лисьи тушки он принял за старые веники.

— Я был охотником. В наших краях меня превосходил только Никуш, отец нашей Акулины. О-о, это был особенный человек, замечательный мужчина! Бывало, в ясный весенний день, заберется на вершину Соколиной горы и кричит мне: «Твоя Настасья везет сено!» Или же: «Твоя Настасья со старшим идет по воду!» А расстояние больше десяти верст!..

— Да, это здорово… А я как увидел с вершины того хребта, что прямо из-под меня убегает речка, знаешь как обрадовался!

— Гляди-ка, и ты, значит, стоял над самой речкой?

— Да… Я все старался рассмотреть, что там, на мысу, — то ли копна сена, то ли скрадок, то ли еще что, — и глядел поверх этой веселой речки.

— Так ты, значит, шел как раз по нашим следам… А та речка называется речка Бабочка. Если бы ты знал местность, то не шел бы по ней, а шел бы напрямик, среза́л бы всякие излучины и повороты.

— Да я так и шел, я держал направление точно на пригорок, где стоит юрта.

— Нет, парень, ты и впрямь должен был бы родиться от Никуша!… Скрадок, скрадок, мой друг! Я там охочусь, наверное, уж лет пятьдесят. А вот Никуш с той вершины запросто перечислял, сколько и какой птицы сидит на том самом озере.

— Зорок был!

— На удивление!.. И не только глазами, всем он был хорош. И характером, и силой, и ловкостью! Отменный человек был! А вы, нынешняя молодежь, разве что образованием берете… Ты не обидишься?

— Нет, за что же!

— Он умер, не исполнив только одного своего желания. В тридцати верстах от того места стоит одинокая крутая гора. Так она и называется Крутая. И Никуш, бывало, часто уговаривал меня: «Заберемся на вершину той горы, наглядимся вокруг на просторы родной тайги и скатимся с нее вниз на лыжах». Но я на это не соглашался.

— А почему ему было самому не попробовать?

— Может, ему не хотелось оставлять друга внизу. Может, думал, что сломается лыжа, случится несчастье. Это же жуткое место, друг! К тому же там на середине горы имеется большая вымоина. Влетишь в нее и вылетишь со страшной силой. Какие же железные суставы выдержат такое!..

— А я… — Тогойкин поперхнулся, словно кто-то толкнул его в грудь, и умолк.

Какое-то время они молча посматривали друг на друга. Затем старик с улыбкой жалости, тихо сказал:

— Нет, сынок!.. Известно одно — что той вершины касаются лишь лапы орла. Уж там, где мог бы побывать человек, Никуш бы не сробел… — Словно давая понять, что разговор об этом надо кончать, старик повернулся и тронул кнутом коня.

Ну, а что, если сказать: «А я ведь там был»? Обрадовался бы старик или огорчился? Скорее всего, он остался бы недоволен. Ведь что же получается, что какой-то парень так это, с ходу, проделал то, о чем всегда мечтал, но на что не отважился его лучший друг, замечательный охотник, с которым он всю жизнь делил трудности, совершал неисчислимые подвиги и память о котором он так глубоко чтил. О молодежи он говорит, что они «только образованием берут». А почему бы не допустить такое, что молодежь превосходит своих отцов и образованием и на лыжах может лучше ходить? Но едва ли он поймет, что образование даже и в этом может помочь. И зачем ему, Николаю, соревноваться с его Никушем? Он уже, можно сказать, жизнь прожил и все равно глубоко убежден: раз не смог Никуш, не сможет никто!

— Значит, вы с Никушем были неразлучные друзья?

Старик молча склонил голову набок и долго смотрел куда-то в сторону.

— Да, дружили! — громко выдохнул он вдруг. — Всю жизнь мы были вместе, вместе охотились. Но разве я мог равнять себя с ним? Наша дальняя охотничья избенка была там… семь-восемь верст выше того места, где с вами стряслась беда. А ближняя — над озером Островное, верст десять от горы Крутой…

— Я, кажется, прошел по тому озеру. Там, на острове, самые разные породы деревьев!

— Да, великое множество разных пород… Так было… Там еще гнездилось множество разных птиц.

— Доброе озеро!

— Доброе, говоришь? В доброе время оно вроде бы и бывало добрым…

Ожидая, что старик еще что-нибудь скажет, Тогойкин молчал. Но молчал и старик. Он упрямо сжал челюсти, недовольно нахмурился и глядел куда-то в сторону.

Начнешь расспрашивать — еще рассердится. Но в то же время показать, что тебе интересно, стоит.

— Я ничего такого не заметил, — довольно робко проговорил Николай.

— Что может заметить случайный путник?

— А тот, что не раз там бывал, видел что-нибудь?

— Кто знает… Может, и видел… Ты человек не здешний, и неизвестно, попадешь ли когда сюда… Так что, пожалуй, расскажу. Именно это озеро и сгубило беднягу Никуша, и я едва ноги унес.

— А разве Никуш утонул?

— Э, нет!.. Однажды осенью мы, как обычно, пошли туда охотиться на сохатых. В то время Никуш немного прихварывал. Когда под вечер мы дошли до него, до озера, Никуш поплыл на плоту к тому острову и закинул там сеть. А я ушел в лес, поставить петли, только чтоб к ужину мелочь какую-нибудь раздобыть. Когда охотишься на серьезного зверя, нельзя отвлекаться на всякие мелочи вроде уток или рыбы. Это только зря время отнимает и силы.

— Это понятно!

— Конечно, понятно… Так вот, ночь Никуш плохо спал, его бросало то в жар, то в холод. Рано утром, по росе, он пошел, значит, на озеро, а я в лес.

Из лесу вернулся я с одним рябчиком, а он сидел и сушился, потому что чуть было не утонул. Рассказал, что в сеть запуталась и сильно билась крупная гагара. Когда он высвободил ее из сети, она как-то вырвалась у него из рук. Он хотел схватить ее и перевернул плот. Выбросило его в воду. Он кое-как ухватился за край плота, а тот крутился, подпрыгивал, словно необъезженная лошадь. С большим трудом пристал к берегу, а гагара исчезла, будто сквозь землю провалилась или в небесной дали скрылась.

— Так она, наверное, нырнула и лежала где-нибудь, высунув из воды кончик клюва…

— Так, конечно, тоже бывает… с хорошими птицами… Но если упустить гагару, ворона или журавля, то они порой уносят с собою душу человека. Это недобрые птицы. Так говорили в старину. А то была какая-то совсем иная гагара.

— Как это иная?.

— Слушай дальше… Никуша сильно лихорадило, и он сразу изменился с лица. Позавтракали мы невесело и отправились на охоту. Около полудня с верховьев пади Узкой подняли огромного быка сохатого. Когда сохатый начал бить копытами, наш самый лучший пес Моойтурук, увертываясь от его ударов, напоролся на острый конец лесины. Насквозь она прошила его, и заползал, бедняга, на груди. Сохатого мы так и упустили. Несчастный Моойтурук жалостно глядел на нас и скулил, скулил. Ну, Никуш выстрелом избавил его от мучений, а сам отвернулся и утер рукавом набежавшие слезы.

Молча горюя, мы еще побродили до захода солнца. Конечно, впустую… Никуш угасал на глазах, не осталось и следа от былой его живости, просто двигалась по земле бескровная его тень. И я тоже. И собаки. Как только не стало Моойтурука, псы наши хвосты поджали и все время путались под ногами. Ведь охота всегда идет следом за настроением. Когда человеку хорошо, когда он увлечен охотой, тогда ему сопутствует удача. Если утро начнется с неполадок, то знай — весь остальной день удачи не будет…

К вечеру, когда начало смеркаться, мы с трудом добрались до нашей хижины. Только мы вошли, Никуш тотчас и повалился. Я быстренько сварил рябчика, хотел накормить его супом. Ни одной ложки не съел. Только начнет забываться сном — и тут же просыпается с криком: «Гагара ушла!»

А я все время поддерживал огонь в чувале, все успокаивал, уговаривал его.

Так и провели мы ночь без сна, а когда начало светать, собрались домой. В надежде, что скоро сюда вернемся, я вышел и развесил сушить нашу сеть.

«Гагары не видел?» — спросил бедный Никуш. «Нет!» — ответил я. Другой птицы было много, а она так и не показывалась. Правда, и туман стоял прегустой.

Шел он с трудом, опираясь на меня, потом я тащил его на спине. Промучились мы целый день и к закату добрались до Соколиной горы. Глянул он в сторону озера и, задыхаясь, сказал: «Увидел я родное свое озеро, теперь и умирать не обидно…»

Вскипятил я для него чай, укутал его всей одеждой, какая была у нас, а сам налегке побежал к людям. Хорошо, что хоть быстро нашлась оседланная лошадь, и я к утру привез его домой. Дома ему будто полегчало, даже повеселел. Я сходил за шаманом, по дороге рассказал ему все, как было. Сам больной не должен рассказывать, а то злой дух услышит и спрячется…

Шаман камлал и, как я полагал, говорил: «Гагара унесла душу Никуша и утопила ее в мертвой воде». Всю ночь напролет плясал и бил он в бубен. Будто бы разыскал он душу Никуша и вернул ее обратно в его тело. А Никуш так и не поправился. «Ты никогда больше не вздумай охотиться вблизи того озера, сам видишь, как оно меня заживо съело», — сказал он мне, умирая… И все жалел, что не взобрался на вершину Крутой, не оглядел с нее просторы тайги и не скатился с нее на лыжах…

Старик шумно вздохнул и, посидев некоторое время с опущенной головой, снова тихо заговорил:

— Но я все же на следующую осень был там. Дошел до озера и тут же вернулся. Почему, говоришь, вернулся? Потому что увидел, что несдобровать мне… Было это темной и ветреной ночью, в пору осеннего междулуния. Заглянул я с высокого яра на озеро… А она, как только я глянул, обернулась пылающим пламенем, собрала под себя в один пучок вершины нескольких деревьев, что росли на берегу, и поджидала меня. Вся надулась, вся распушилась… Как кто? А кто же еще может быть, сынок, конечно, та самая гагара!.. Шею вытянула, перья распушила и взмахивает крылами, встряхивается, роняя огненные перья. Казалось, пылает добрая половина острова. Весь затрясся я в ужасе, волосы дыбом встали… Мог ли я долго стоять там? Тихо попятился назад. Долго пятился, а потом бросился наутек. И вот с тех пор — раз и навсегда — конец моей охоте… Хорошо, что хоть все обошлось. И только однажды, через год это было, старший мой Тимофей, проказник лет десяти, гонялся за подраненным турпаном и перевернул свою лодчонку. Выплыл, однако. Ведь вода-то своя, родного озера…

— А сейчас-то жив Тимофей?

— Так мы к нему и едем. Вернулся с войны на одной ноге. Теперь председательствует в колхозе. Женат, дочку имеет… Погоди-ка, будто люди близко?

Из-за толстых ив слышались голоса и стук пешни.

Старик остановил коня, вожжи передал Тогойкину и на удивление легко соскочил с саней.

— Нет, пожалуйста, поедем скорее, не отвлекаясь другими делами!

— Погоди!.. — Старик махнул рукой и пошел по глубокому снегу.

Тогойкина взяла досада. До чего спокойный этот старик, ведь знает же, что в глухой тайге погибают люди!.. Фу-ты, еще и собака его за ним потащилась…

Тогойкин подергал вожжами. Оказалось, что конь никого, кроме хозяина, не признает. Уперся ногами и стоит на месте. Надо бегом, наверно, теперь и не так уж далеко…

Он отвел коня в сторону, привязал его к придорожному кусту ивы, подкинул из саней сена, а сам вернулся на дорогу. Старик тем временем добрался до бугра и громко крикнул:

— Эй, ребята!.. Бросай все!

Стук пешни сразу же прекратился.

— А что случилось? — отозвался кто-то.

— Сейчас же уберите снасти! С того самого самолета, что потерялся, человек пришел. Самолет разбился на низине Раздольной, люди там бедствуют. Соберите мужчин, и все живо к Тимофею!

Послышались возгласы, раздались звонкие звуки обледенелых рыболовных снастей.

Когда старик побрел обратно, Тогойкин подбежал к коню, торопливо отвязал его и стал заворачивать на дорогу.

— А ты, друг, уже успел дать коню подкормиться? Вот это настоящий мужчина!..

Тогойкин смутился, но не отважился рассказать старику о своем намерении.

За полосой леса Николай увидел многочисленные столбы дыма. Он встал на колени. Сердце громко застучало, в груди разлилось тепло, лоб покрылся испариной. Он сдвинул шапку на затылок, распахнул пальто и весь подался вперед, к домам, к поселку. Басыкый тоже заторопился, но все равно казалось, что он двигается слишком медленно.

— Сынок, ты лучше сиди, и теперь еще довольно далеко. Вон как обрадовался, того гляди улетишь…

Оказалось, что старик сидит боком и наблюдает за ним.

Николай сел. Он ощущал какую-то удивительную легкость во всем теле, и, когда сани раскатывались на поворотах, он и в самом деле боялся вылететь.

Он не знал, сумеет ли толком рассказать о своих товарищах. Как это странно! Надо отвлечься, успокоиться…

Вот Басыкый, вытянув голову, помчался крупной рысью. Крупная рысь, широкая рысь, частая рысь, рысь с прискочкой, и еще есть какие-то рыси… Да, силен якутский язык определять масти и повадки лошадей, описывать их бег и ход!.. А какой милый старик! Несмотря на годы, ум у него ясен и чуток. Как светло и тепло он улыбается! До чего же метко прозвали его Иваном Охочим! Вот уж кто в молодости, наверно, был охоч до всего хорошего! А тот прекрасный охотник Никуш, который во всем превосходил его!.. А если бы он не упустил тогда гагару? Может, и сейчас бы еще делил с другом все радости и горести, О несчастная, темная жизнь!..

Как только Тогойкин об этом подумал, сразу же этот милый суеверный старик стал необыкновенно близок ему. Исчезла разница в летах, в работе, в образовании. И Николай уже был уверен, что старик не может выказать недовольство из-за того, что дети поняли не понятое родителями, что молодежь осилила и преодолела то, что было не под силу старшему поколению. Он обратился к старому Титову:

— А твой друг, останься он жив, наверно, взобрался бы на Крутую?

— Никуш, что ли? Не знаю, — уклончиво ответил старик.

— А поднявшись, спустился бы с нее на лыжах.

— Э, нет, ему уже было за сорок.

— А как ты думаешь, огорчился бы он, если бы узнал, что кто-то другой взобрался? И съехал?..

— Да что ты! Конечно бы обрадовался, коли все благополучно обошлось бы.

— Ну, раз так, не стану таиться, я был на Крутой и спустился с нее! — сказал Тогойкин и тут же пожалел об этом.

Старик был обескуражен. Он уставился на Николая, и его костлявое лицо выражало и изумление, и растерянность, и сомнение — все сразу. Но, видно желая все-таки выяснить, было ли это на самом деле или парень просто по легкомыслию пошутил над ним, старик, сощурив свои зоркие глазки, спросил:

— А зачем тебе понадобилось карабкаться на Крутую?

— Думал, не увижу ли какой-нибудь дымок или дорожку.

— Да!.. А как же спуск?

— Оттолкнулся…

— О!.. Слава богу, что благополучно… А ну, Басыкый!

Старик отвернулся, поторопил коня и сидел молча, склонив голову на грудь. Наверно, перед его мысленным взором проходили низины и пади, болота и топи, которые он избороздил со своим отважным другом, наверно, он видел и страшную гору Крутую и озеро Островное, наславшее такую беду.

А что, если сказать ему о той гагаре, что якобы загубила Никуша и так напугала его самого? Неужели он не поверит и не поймет, что гагара была обыкновенной птицей, а пламя на острове никак с ней не было связано — горели деревья? Ведь все так просто. Но пускаться в объяснения и убеждать старика, что и он и его друг заблуждались? Он не поймет и еще обидится. А если и поймет, что от этого изменится? Нет, так рассуждать нельзя. Если ты знаешь, что человек заблуждается, и не пытаешься раскрыть ему правду, ты унижаешь его этим. Как часто мы втолковываем друг другу всем известные истины, не уставая говорим о борьбе с проклятыми пережитками прошлого. Но когда дело доходит до этой самой борьбы, пускаемся в рассуждения: старого, мол, поздно перевоспитывать, а молодые и сами не верят ни в какие чудеса.

Нет, надо, надо сказать старику правду.

— Знать бы мне, что сам Никуш не решался, то конечно бы и я не отважился. Я так спешил к людям, что просто не успел как следует обдумать свой поступок… Ты вот даже и не поверил!

— Я? А почему бы мне и не поверить?

Не поверил!.. Раз и навсегда решил — то, чего не смог Никуш, не сможет никто. Его друг — лучший из старых якутских охотников, а Николай Тогойкин наиобыкновеннейший из сегодняшних якутских парней. Ведь Тогойкин не соревнуется с Никушем. Пусть он хоть это поймет! И вообще нынешние молодые люди не соперники старшему поколению, а продолжатели проторенных им путей!

— Ну что же ты, Николай, замолчал? Теперь мы и правда скоро приедем, только пересечем этот вот лесок.

— А что же говорить-то? Я попробовал рассказать, что и как было, а ты не поверил…

— Э, нет, друг, я тебе верю! Я просто никак не пойму… В шести верстах южнее Крутой есть еще другая гора, Покатая. Так. Ее мы с Никушем проходили, порой и вовсе не замечая. Но ведь ты вышел, говоришь, на озеро Островное. А в этом направлении другой горы нет, только Крутая… Я, конечно, верю тебе, да только маленько сомневаюсь. Ты ведь и ошибиться мог, местность-то ты не знаешь.

Интересно у него получается. Он и верит и сомневается. А Николай всегда думал: поверить — значит перестать сомневаться. Может, он не понял, может, он не в ладах с родным языком? Как же, должно быть, он плавает в русском языке. Есть же счастливцы, которые знают по десять языков. Хоть бы двумя-то нашими овладеть — якутским и русским…

— Как ты говоришь — и веришь мне и сомневаешься?

— Точно!

— Тогда вот что еще. Уж тут ты, наверно, не только засомневаешься, а просто не поверишь. На острове Островном стоят две лиственницы с обгоревшими вершинами.

— Откуда же прилетел туда огонь?

— Ниоткуда. Деревья долго терлись сухими вершинами, был ветер, вот они и загорелись. Ты тогда и видел этот огонь. Осень-то, наверно, была засушливая и ветреная.

— Так и было… — прошептал старик и долго молча глядел куда-то вдаль. — Так и было… А что же, они так и стоят без макушек?

— Так и стоят…

— На западном краю острова?

— Да, склонились друг к другу и стоят…

Вдоль дорожки, входившей сбоку в тракт, промчался на неоседланном молоденьком сером коне мальчишка и, промелькнув где-то впереди среди деревьев, скрылся.

Они молча пересекли небольшой лесок и стали подъезжать к поселку.

Тогойкин решил, что забежит в правление колхоза и сразу начнет просить, нет, требовать помощи.

— Увидеть бы своими глазами… — задумчиво проговорил старик.

— Что увидеть? — переспросил Николай, уже нерасположенный продолжать разговор.

— Да ту самую гору, то озеро. У нас теперь нет людей, которые могли бы пробраться в Раздольную. Те, кто мог, все ушли на войну.

Басыкый неожиданно свернул к изгороди небольшого домика и остановился как вкопанный. Запыхавшийся серый конек, только что обогнавший их в пути, стоял здесь и нетерпеливо бил копытом.

— Тимофей, может, еще не уходил.

Часто перебирая ногами, старик пробежал дворик и зашел в дом.

Тогойкин остался сидеть в санях. Потом он вдруг вскочил и тоже побежал. Серый конь, испуганно всхрапнув, рванулся так, что затрещала изгородь. Когда Николай подбежал к дому, навстречу ему распахнулась дверь и оттуда выскочил давешний мальчишка лет десяти и побежал куда-то. Николай ворвался в дом. Человек, стоявший возле правых нар, поздоровался с ним, вытянув вперед обе руки, и как-то неловко, тяжело сел. Тогойкин медленно опустился рядом на нары, снял шапку и положил ее возле себя.

Широко раскрыв светло-карие глаза, на него внимательно глядел горбоносый мужчина лет сорока с жесткими рыжеватыми усами. Старик подхватил прибежавшую девочку и сел у огня, посадив ребенка себе на колени.

— Ну, Николай, — сказал он, — Тимофей уже знает. Договаривайтесь сами.

Тогойкин откашлялся и, досадуя на самого себя за излишнее волнение, медленно начал охрипшим голосом:

— Далеко, в тайге, в долине… Как она называется, дед Иван?

— Раздольная! — сказал старик и понюхал затылок внучки. — Отсюда все сто верст, поймите вы это…

— Товарищ! — попросил Тогойкин. — Побежим скорее в правление!

У председателя дрогнули в улыбке рыжеватые усы.

— Пока я добегу… Не нужно тут никакого правления и речей не надо… Надо скорее спасать людей!.. Но почему никто не идет? — сурово произнес Тимофей Титов, дернувшись в сторону двери.

И только тут Тогойкин заметил, что у хозяина нет ноги, что рядом с ним стоят два костыля, прислоненные к нарам. Тогойкин, собиравшийся говорить с председателем требовательно и резко, сразу осекся. Вечно он так. К другим требователен, а сам ничего толком не смог рассказать председателю, даже место, где остались его товарищи, не запомнил. Пришлось спрашивать у старика. А ко всему еще предложил бежать безногому человеку. Ведь старик же говорил ему, что старший сын вернулся с фронта без ноги.

— Летчики оба… — голос Тогойкина дрогнул. — Из девяти живых четверо тяжело пострадали. Особенно бортмеханик Калмыков, не знаю, жив ли он. А летчики оба…

— Понял… Пятнадцать нарт, наверно, хватит. Тридцать оленей. Заводных оленей двадцать. Значит, пятьдесят… Если выехать в полночь…

— Что ты, друг! — Тогойкин, не помня себя, вскочил. — Ведь там же люди погибают! Неужели не понятно?

— Ты, Николай, угомонись! — Услыхав спокойный голос старика, Тогойкин сник и медленно опустился на место. — Успокойся, друг! Олени-то ведь бродят в лесах. Это тебе не лошади, что стоят на привязи. Да подготовиться еще надо.

— А тебе выспаться следует, отдохнуть, — сказал Тимофей.

— Но ведь я сюда не отдыхать пришел!

— Не поспишь — не сможешь вести людей.

— Смогу!

— Пустое, друзья! — тихо протянул старик. — Человек на лыжах сквозь чащобы прибыл. По его пути не пройдут олени.

— А тогда кто же поведет?

— Вот был бы большой Семен…

— Э! — Тимофей нетерпеливо махнул рукой. — Он ведь на войне. Из тех, кто здесь?

— Никто, — уверенно отрезал старик.

— А Прокопий?

— Э-э! Да он же дальше, чем за десять верст, и не ходил.

— Вот, значит, где главная помеха! — Тимофей насупился. — А если кое-где прорубать лес?

— Опять пустое говоришь! — властным голосом перебил старик сына.

У Тогойкина на миг затуманилось создание. Потом лихорадочно закрутились мысли. Как быть? Махнуть на хорошем коне в районный центр? Позвонить в город? Или как можно скорее идти самому обратно к своим, чтобы сообщить, что он дошел до людей, что все будут спасены?

А старик спустил с колен внучку и, склонив голову, тихо заговорил:

— Путь лежит через Березовую и Веничную пади. Там выходишь прямо к Лиственному мысу, затем надо проехать под горой Крутой, потом впадину Ноху и Старой дохи и спуститься вниз по пади Травянистой. Как пересечешь равнину Раздольную, так сразу и найдешь их.

Николай и Тимофей, ничего не понимая, не спускали со старика глаз.

— Отец! — с неожиданной нежностью в голосе произнес Тимофей.

— Что тебе?

— А не попробовать ли тебе самому поехать с ними?

— Попробовать, говоришь?

— Ты выдержишь такой путь?

— Однако я бы и теперь еще… — не договорил старик и подмигнул сыну.

Тот посмотрел на Николая, и оба улыбнулись.

Рослая женщина болезненного вида внесла старый медный самовар, поставила на стол мерзлую чехонь и холодную отварную зайчатину.

— Уж чем богаты! — проговорил Тимофей, очевидно успокаивая жену, смущенную скудостью стола, на котором не было хлеба. Отхлебывая крепкий, терпкий чай, судя по вкусу — из сердцевины березы, Тимофей с недоумением пробормотал: — А малец-то, видно, так и не позвал людей. Или в правлении собрались, что ли? — Он встал и начал натягивать на себя старую солдатскую шинель.

— А где правление? Я сбегаю… — предложил Тогойкин и вскочил.

За дверью словно только этого и ждали. В дом ввалилось сразу с десяток мужчин. Длинный и худой пожилой человек в короткой пыжиковой дошке, перетянутой красным сафьяновым ремнем, в косматой круглой шапке из длинношерстной росомашьей шкуры подошел к Тогойкину и, сутулясь, поздоровался, крепко сжимая руку. Важно откашлявшись, он представился:

— Секретарь Мотыльковского сельского Совета Егор Сергеевич Джергеев. — И сразу затараторил: — Председатель сельсовета товарищ Матвеев и секретарь колхозной партийной организации товарищ Трофимов вчера отбыли в район с отчетом: все, мол, возможности разыскать вас исчерпаны. Здесь пока работаем мы вдвоем с товарищем Тимофеем Ивановичем Титовым. Я поздравляю вас от имени Мотыльковского сельского Совета, колхозной партийной организации, правления колхоза «Рост» и от себя лично!..

Тогойкин хотел поблагодарить его, но, видя, что люди посматривают на своего секретаря насмешливо, воздержался.

Тимофей, распахнув шинель и опираясь на стол рукой, начал тихо говорить:

— Так вот, товарищи… С того самого пропавшего самолета пришел человек. Самолет упал в ста километрах отсюда, в безлюдной тайге…

— Я ведь все время старался всех убедить, что они где-то очень далеко отсюда! И никто не слушал. — Джергеев покашлял, и что-то затрещало и забрякало у него во рту. — Сколько времени пропало впустую, какой ущерб нанесен народному хозяйству! За это целый ряд определенных товарищей должен быть привлечен к ответственности! И это в то время, когда идет Великая Отечественная война, когда…

— Постой-ка!.. — прервал Джергеева председатель. — Оба летчика погибли, из оставшихся девяти человек четверо тяжело ранены. Люди без еды, без одежды, ничего, кроме снега, вокруг. — Тон Титова становился тверже, появились даже командирские нотки. — Незачем тратить время на ораторскую трескотню, надо срочно спасать людей. Немедленно собрать и согнать всех оленей колхоза. Готовить нарты к дальней дороге.

— Значит, люди сами не смогут, не в состоянии выбраться. Значит, надо отсюда ехать за ними, тогда, значит… — промямлил пожилой черноусый мужчина, сверля Тогойкина своими круглыми черными глазами. — Где же это место и как оно называется?

— Очень широкая травянистая низина со многими падями и ручейками… — торопливо начал рассказывать Тогойкин, но опять забыл название местности и посмотрел в замешательстве на старика.

— Они там, в верховьях пади Еловой, что идет от низины Раздольной, на краю узкой полянки Ерники. В тех местах давно не бывал человек!.. Может, ты, Кирсан, и слышал про те края… — Старик Иван говорил так, будто сейчас видел и местность эту и людей, попавших в беду.

— Откуда мне знать! Никогда я там не был и слыхом не слышал. — Кирсан почесал затылок. — Наверно, товарищ из райкома знает.

— О ком это ты, Кирсан?

— А, да вот о нем я, — Кирсан показал на Тогойкина. — Или ты приезжий?

— Да я с того самолета! — почти прокричал Тогойкин, стараясь перекрыть поднявшийся дружный смех.

— Вот оно что. А я, значит… — И Кирсан, застеснявшись, осекся.

— Товарищи! Смех и шутки надо кончать! К такому делу следует отнестись со всей серьезностью. — Егор Джергеев только теперь снял с головы шапку, сунул ее под мышку, взъерошил свои и без того косматые седеющие волосы, откашлялся, и опять что-то затрещало у него во рту. — Уважаемые дорогие товарищи!..

— Сейчас не до громких слов! — перебил Джергеева низенький и плотный молодой человек. — Прежде всего надо спасти людей! Завтра я свободен. Я еду!

— Неизвестно, вернетесь ли вы и послезавтра, Лука Лукич…

— А у меня послезавтра всего два урока! Я отпрошусь, Тимофей Иванович, — словом, договорюсь с директором.

— С разрешения учителя Луки Лукича Никитина я бы все-таки хотел продолжить… — опять начал Джергеев.

— Разрешаю, — угрюмо буркнул учитель.

— Так вот, дорогие… Э-э… Прежде всего мы должны поставить в известность районные организации. Конечно, всем совершенно ясно, что мы не можем держать в секрете столь важное дело и брать его на свою ответственность. А вдруг мы не сможем туда пробраться? А вдруг с людьми, которые чуть живы, случится что-нибудь в пути? Мы все знаем, что наш советский человек ценится дороже золота! Не ты ли, Тимофей Иванович, будешь отвечать, если что не так?..

— Буду! — отрезал председатель и схватился за костыли. — Ты за себя можешь не тревожиться, отвечу я! Райцентр отсюда пятьдесят километров. Зря только потеряем два дня.

— Да при чем тут километры? Что случилось с этим человеком? Райцентр переговорит с городом, вызовет оттуда врачей… Ты, Тимофей Иванович, прямо как малый ребенок рассуждаешь.

— Потеряем дня два, а то и три, и все равно мы же поедем… Олени у нас есть, человек, который знает местность, тоже есть.

— Кто же это? Ты, что ли?

— Иван Дмитриевич Титов.

— Кто, кто? Титов, говоришь? Прокопий, что ли? — Джергеев оглядел всех своими бегающими глазками. — Кто?

— А меня ты еще помнишь, Егор? — насмешливо и с явной издевкой спросил старик Иван.

— Ты?

— Я!

— Нет, товарищи, это не только наивно, это, простите меня, просто глупо, это не укладывается ни в какие рамки! — Возмущенный Джергеев сел на стул и закинул ногу на ногу. — Послать старика, давно выжившего из ума!.. Кстати сказать, это вообще не наш район, наш, если идти на запад, кончается через тридцать километров. А дальше уже вся площадь числится за другим районом. Несчастье случилось на их территории, это их площадь.

— Хватит! — Тимофей стукнул ладонью по столу. — От нас они находятся в ста километрах, а от них в пятистах. Советская земля едина. Территория, площадь… А защищать от фашистов тоже надо только свою территорию? Нам, якутам, значит, и вовсе не надо было на войну идти?.. Кончили разговаривать! Лука Лукич, ты едешь?

— Еду! — Никитин вскочил, но тотчас сел.

— Семен Тугутов!

— Ага-а! — Незаметно сидевший позади всех человек словно бы с трудом поднял голову. — Я здесь…

— Ты поедешь?

Тугутов медленно поднялся.

— Если я… Ну, тогда… — Тугутов вдруг повернулся и вышел из дому, бесшумно закрыв за собой дверь.

— Он-то, конечно, поедет! — засмеялся Тимофей, заметив замешательство Тогойкина. — Он всегда мало говорит, да много делает. А вы, Кирсан Данилов, и Иван Дмитриевич Титов, повнимательнее осмотрите нарты, приведите, что нужно, в порядок.

Кому-то было поручено собрать оленей, находящихся на хребте Чыбыыда, кому-то — привести оленей, пасущихся в лесах Хотой. А за оленями, что пасутся у речки Бабочки, ушел, как выяснилось, Прокопий Титов.

Люди стали расходиться.

— А я в район! — выпалил Джергеев, про которого все забыли. — До каких это пор ты будешь тут командовать по собственному произволу?

— Правильно! — удивительно охотно согласился Тимофей. — Ты скачи в район, Егор Сергеевич! А мы с товарищем Тогойкиным напишем подробную докладную.

— Ты подожди действовать, пока я не привезу указаний. Не разбрасывайся людьми и живым транспортом колхоза!

— Нет, так не пойдет.

— Решил выслужиться? Смотри, сломаешь последнюю ногу в погоне за славой!

— Что-о?

— Ведь ты даже на войне не добыл славы.

Глаза Тимофея загорелись недобрым огнем, мускулы на щеках напряглись, голова несколько раз дернулась, и он процедил сквозь зубы только одно слово:

— Ду-ур-ра-ак!

— Вы слышали, товарищи? Я это так не оставлю! Меня оскорбили!

— А разве не ты его оскорбил! — внезапно заорал возмущенный Тогойкин и, шагнув к Джергееву, остановился. — Разве не ты его первым оскорбил за то, что он проявил заботу о погибающих людях?

— Раз так, то я… — Джергеев встряхнул кудрями и одновременно косматой шапкой, которую он держал в протянутой вперед руке, словно бы защищаясь от кого-то, и широкими, журавлиными шагами вышел из избы.

— Постой, а письмо! — крикнул ему вдогонку Тимофей. — Э, да ладно, пусть уходит… — сказал он, обернувшись к Тогойкину. — Все-таки даст знать. А то у нас телефон позавчера онемел. Ну ладно, я — в больницу. Узнаю, сама ли поедет наша старушка или пошлет молодого фельдшера. А на обратном пути зайду в правление. Ты пока отдохни.

Тогойкин бросился к пальто.

— Нет, и я пойду!

— Куда?

— Как куда? Съезжу с тобой в больницу, а потом к своим!

— Ты так решил? Пожалуй, ты прав… Майя!

Пока Тимофей шептался о чем-то с женой, Тогойкин вышел и остановился около Басыкыя, с хрустом жевавшего душистое зеленое сено. Скоро, опираясь на костыли, широкими прыжками подошел Тимофей Титов.

Когда они приехали в больницу, стоявшую на отшибе от поселка, их просили немного подождать в коридоре, пока не освободится врач. Но вот из какой-то палаты вышла худенькая старая женщина с коротко стриженными седыми волосами. У нее были такие резкие и сильные движения, что казалось, вот-вот слетит пенсне с носа.

— Здравствуйте!

Она уже обо всем знала и решила ехать сама. Она хотела после обхода больных пойти в правление и повидаться с человеком, прибывшим с разбившегося самолета. Надо же знать, в каком состоянии люди, чтобы взять с собой все необходимое. Узнав, что Тогойкин и есть тот человек, она сорвала с носа пенсне, закинула голову, потому что была мала ростом, и, выкатив свои синие близорукие глаза, с интересом разглядывала Николая. Всю свою суровость и грубоватые жесты, казалось, сорвала она вместе с пенсне.

— Как, вы оттуда? — спросила она, слегка постукивая своим пенсне по груди Тогойкина.

— На лыжах приехал.

— На лыжах? А по-моему, на лыжах не ездят, а ходят. Ну ладно! Садитесь, Тимофей Иванович.

— Нет, я постою.

Она подергала Титова за рукав шинели и заставила его сесть на скамейку, а сама, то складывая руки на груди, то закладывая их за спину, ходила вокруг Тогойкина и расспрашивала его об оставшихся в тайге.

— Вот ка-а-кой вы па-а-рень! «На лыжах приехал»! — Старуха молодо и весело засмеялась и покачала головой. Затем быстро обернулась к Титову: — Тимофей Иванович, на перевязку!

Но он не пошел, пообещав непременно прийти вечером.

— Ладно… — Она кинула пенсне на нос и, сразу став строгой и суровой, быстро зашагала по коридору.

Титов и Тогойкин поехали в правление.

— Анна Алексеевна чудеснейший человек! — сказал председатель. — К нам она приехала минувшей осенью. Представь, тоже воевала. Потом болела. И вот теперь в нашей больнице хозяйничает. Замечательный хирург. Я принес в себе от фашистов довольно много железа. Три осколка она вытащила, еще штук шесть осталось. Но они меня не тревожат. А вот нога раздурилась. Открылась рана. Анна Алексеевна говорит — надо еще подкоротить. Не знаю, сколько раз еще придется ее укорачивать, чтобы она наконец перестала меня мучить. Если б зажил этот проклятый обрубок, я бы сделал протез, научился бы ходить с палочкой и сразу стал бы просто хромым человеком… Днем вот забываюсь в этой сумятице, а ночью… — Титов так и не договорил, что ночью, подумав, видимо, что все это неинтересно его спутнику, раз он все время молчит.

А Тогойкин молчал потому, что был слишком взволнован и не знал, как выразить свое сочувствие, свою симпатию этому прекрасному, мужественному человеку. Подумать только — у него нет времени даже на то, чтоб перевязать открывшуюся рану. И про такого человека негодяй Джергеев посмел сказать, что он даже на войне не добыл славы! Но, может быть, Джергеев сам добыл там славу? Нет, конечно, тогда бы он не стал оскорблять безногого солдата. Это просто изворотливый тип, привыкший краснобайствовать и жить за чужой счет.

— Стой! — натянув вожжи, громко закричал Тимофей. — Огонньор!.. Огонньор!.. — Но семенивший по боковой дорожке сухонький старичок даже не обернулся. — Эх, не услышал! И видеть стал плохо, и на уши слабоват. Разве только поймать его.

Тогойкин выскочил из саней и нагнал старика.

— Ой-ох! — Старик, резко оборачиваясь, зацепил одной ногой за другую и упал бы, если б Тогойкин не подхватил его. — А ну-ка, парень, не видел ты сына Охочего Ивана? — спросил старик неожиданно звонким голосом.

— Спроси, что там у него? — крикнул с саней Тимофей.

— Тимофея-председателя, говорю, не видел? По телефону звонили из района. В бегах за ним совсем запарился. Когда надо, ни одного пучеглазого нет рядом.

— Тимофей вон там! — Тогойкин схватил старика и где на руках, где волоком дотащил до саней.

Оказалось, что линию уже починили работники райсвязи. Но то ли они не известили правление, то ли дали знать, да кто-то забыл сказать об этом председателю.

Сменяя друг друга, крутили ручку телефона, до хрипоты кричали в трубку и наконец связались все-таки с секретарем райкома. Титов коротко рассказал, что от товарищей, потерпевших аварию, пришел Тогойкин, кроме того, сообщил о тех мерах, которые предпринял колхоз для скорейшего спасения людей.

— Сегодня утром, — сказал он, уже кончая разговор, — в райцентр поехал Джергеев. Зачем?.. Да чтобы поскорее сообщить вам новость… Так мы же не знали, что линия уже восстановлена… Да, выходит, напрасно поехал… Тогойкин здесь… Нет, видно, он не склонен отдыхать… Не сказал бы, чтоб очень изнурен… Ну, передаю трубку…

Маркин, которого Тогойкин знал больше понаслышке, приветствовал его прерывающимся от волнения голосом. Он расспросил Николая о состоянии оставшихся в тайге людей, поинтересовался и его самочувствием.

— Ты отдохни.

— Спасибо, товарищ Маркин!

— А мы сейчас переговорим с городом, маленько посовещаемся и помчимся к вам в колхоз. До свидания!

— До свидания!

Титов и Тогойкин собрались ехать. Николай завезет председателя домой, а сам поедет к Ивану Дмитриевичу.

— А почему, Тимофей Иванович, ты не сказал, что Джергеев поехал жаловаться? — спросил Тогойкин, садясь в сани.

— Да не станет он теперь жаловаться! Если бы они не одобрили наши действия, тогда бы он жаловался…

— А как же ты терпишь такого человека?

— А что он мне! Когда-то в молодости он был недолгое время председателем сельсовета. С тех пор и считает, что нет в наших краях равного ему. Нас он ни во что не ставит: дураки, мол, — и все, сами лезут, сами за все берутся, когда можно спихнуть на других. Зато оратор — хоть куда. Ты ведь слышал, как он шпарил про войну…

— А сам-то он был на войне?

— Э, нет… Говорят, у него туберкулез.

— А чем это он все время трещит во рту?

— Это он недавно ездил в город и вставил себе челюсть. Когда рассердится, выталкивает ее языком и стучит об остатки своих зубов. Думает, наверно, что вид у него от этого более грозный.

Остановив Басыкыя у ворот, Тогойкин стал прощаться.

— Да ну, зайдем. Возьмешь немножко продуктов. Отсюда ведь не скоро тронутся обозы. До их приезда накормишь своих товарищей.

У Тогойкина перехватило дыхание. Он широко развел руки, чтобы обнять Титова, затем протянул руку вперед, собираясь горячо поблагодарить его, но не сделав ни того, ни другого, отскочил к узенькой калитке и распахнул ее настежь.

— Пожалуйста, Тимофей Иванович!

Как только они вошли, хозяйка дома Майя выдернула из-под стола старый рюкзак и вытащила из него сначала мешочек, туго набитый мукой, потом с десяток кусков мяса, два кружка мороженого молока, несколько кусочков масла.

— Выскочила я на улицу, оставила ребенка у кирсановских, а Фекла Никитина уже шла в школу. Я тут такой крик подняла! — Майя захохотала… — «Да ты так до смерти человека напугаешь!» — сказала Фекла и, конечно, вернулась домой. Самого Луки Лукича не было. И муку, и масло — все послала Фекла. Она еще хотела дать мяса, но мяса и молока и у нас достаточно!..

— Ну вот и все! — проговорил Тимофей, с трудом сдерживая радость и подскакивая вплотную к столу.

Супруги обменялись взглядами и оба посмотрели на Тогойкина.

А Николай, с удовольствием наблюдая за ними, так и стоял у двери.

Как удивительно может измениться человек! Да еще так быстро! Ведь когда он сюда пришел, Майя показалась ему женщиной медлительной, не очень приветливой, болезненной. А сейчас лицо ее светилось улыбкой, голос звучал ласково и нежно, и выглядела она молодой женщиной с гибкими и мягкими движениями.

— Николай! — обратился к нему Тимофей, словно к давнему другу. — Все это ты возьмешь с собой. Накормишь людей горячим супом и кашей с маслом.

— Соль! — вместо «спасибо» громко выкрикнул Тогойкин и, отскочив от двери, наткнулся на стол. — Соли у нас нет. А масла… масла целый бочонок!..

Титовы глядели на него с явным недоумением.

Сбивчиво рассказывая, откуда у них так много масла, Тогойкин сначала сунул в рюкзак мешочек с мукой, аккуратно уложил примерно половину мяса, а все остальное отодвинул.

— Молоко возьми, друг.

— Нет!

Тимофей вырвал у него рюкзак и сложил в него все мясо.

— Говорю тебе, что суп полезнее всего, суп их спасет! Ну что ты за человек!.. Майя, соли!

Не обращая внимания на возражения Николая, Майя поставила на стол одновременно и чай и суп. Тогойкин, держа на коленях шапку и обжигая рот, похлебал немного супу, поднялся, торопливо пожал хозяевам руки, схватил рюкзак и выскочил из дому.

В молодом лесочке еще около поселка ему навстречу попался старик Титов. Пришлось остановиться.

— Ну что, едешь, сынок?

— Еду! — ответил Тогойкин, раздосадованный тем, что пришлось задержаться.

— Сани хороши! Только парочку пришлось маленько подтянуть.

— Ладно, — сказал Тогойкин, не совсем еще понимая, о каких санях рассказывает ему старик, и тронул коня.

— Погоди-ка, Николай… — По склоненной набок голове, по взгляду, выражавшему просьбу, по взволнованному голосу было понятно, что старик решился на важный для него и откровенный разговор. Тогойкину стало как-то не по себе. Он молчал, не сводя глаз со старика. — Николай, сыночек, ты скажи мне все, как оно было, по правде… Мы ведь на оленях все равно там проедем под самой Крутой…

Он стоял и ждал, готовый обидеться, если Николай сболтнул в расчете на то, что старик никогда не сможет проверить его, или искренне, всем сердцем, обрадоваться, если все рассказанное было правдой. Взгляд старого Титова выражал одновременно и суровое требование и горячую просьбу: если ты солгал, лучше сознайся и избавь старика от горькой обиды, а себя от черного позора.

— Правда! — просто сказал Тогойкин. — Все правда. Зачем бы я стал тебе врать…

— Так, сынок, пусть будет так… А ну, Басыкый!..

Въезжая в лес, Николай оглянулся. Старик все еще стоял посреди дороги, глядя ему вслед.

IV

Когда Басыкый возвращался домой, можно было забыть про вожжи, он и так не сбавлял хода, шел равномерной путевой рысью. А Тогойкин обдумывал и вспоминал весь свой сегодняшний день. Честно говоря, не за что ему было себя хвалить, зато было много такого, что заслуживало порицания. Нелепо он себя вел. Не умеет он разговаривать с людьми!

Когда он буквально падал в сонном бреду, добрые люди уложили его и дали возможность чуточку соснуть. Но вместо того чтобы поблагодарить их, он разозлился, не пытаясь скрыть свою обиду. Хотя именно этот короткий отдых и дал ему облегчение. А как он вел себя, когда старик начал расспрашивать, где стряслась беда? Подумать страшно, что было бы, если бы старик не расспрашивал. Он добрался бы до правления и бормотал бы: «Мы находимся на краю широкой низины». Но сколько таких широких низин в тайге! Хоть ты перечисли все ручьи и речушки, рощи и озера вокруг той самой низины, не нашли бы ее люди, сроду там не бывавшие.

Нет, лучше об этом не думать. Дрожь начинает пробирать.

Чтобы отвлечься, он стал оглядывать долину. Кругом лежал чистый, искрящийся снег. Солнце играло по обеим сторонам дороги световыми вспышками, и казалось, что они перемигиваются. В выбоинах и впадинах свет мерк, а на холмиках снова вспыхивал. Белые лошади из табунов, жирующих между косматыми ивами, почти сливались со снегом. Правда, если приглядеться, их отличал слегка желтоватый оттенок. В стороне среди темных ив замелькала стая белых куропаток. Тогойкин немного успокоился и, устроившись поудобнее, тронул вожжи. Басыкый согласно кивнул головой и помчался резвее.

Вместо того чтобы злиться на старика, едва удостаивая его ответом, Николаю бы самому следовало его по-настоящему расспросить. Ведь Тимофею обо всем рассказал старик, а остальным Тимофей. А сам он сидел разинув рот и слушал.

Старая женщина-врач, которая ему с первого взгляда не понравилась, оказалась прекрасным человеком. А вот если бы навстречу ему вышла молоденькая да накрашенная, он бы, наверно, пришел в восторг, даже не успев и словом с ней перемолвиться.

Ну уж, тут он явно перебрал. Перегибать палку тоже ни к чему, как бы там ни полезна была самокритика! Однако, увидав человека, не следует спешить с оценкой его характера, товарищ Тогойкин, секретарь райкомола!..

А разговор с Маркиным! Разве нельзя было заключить из его слов, что он ценит Джергеева ничуть не меньше Титова? Даже сравнивать проходимца Джергеева с Титовым оскорбительно для последнего. Но ему ли мимоходом давать характеристики? Для этого есть здешний райком, местные организации. Нет, так может думать не коммунист, а просто обыватель, который озабочен только собственным благополучием.

И все-таки влезать в их дела с Джергеевым он не должен. Вовсе он не знает, как относится к нему Маркин. Ничего нельзя было заключить из его разговора с Тимофеем по телефону. Но то, что он, Тогойкин, был с Тимофеем по меньшей мере неучтив, это, к сожалению, заключить весьма легко. Не успел переступить порог и потребовал сейчас же бежать в правление, полагая, что все немедленно уладится, как только он поднимет крик и шум вроде Джергеева.

Но и этого мало. Когда все уладилось как нельзя лучше, он не попросил для своих товарищей каких-нибудь продуктов, ему напомнил об этом Тимофей. Он обо всем на свете забыл, он хотел только поскорее вернуться к своим. Конечно же он несказанно благодарен и председателю и его жене, а рюкзак с едой вроде бы взял у них из любезности, не поблагодарив толком. Отчего это он так странно себя ведет, ведь не безумный же он человек, а, кажется, вполне нормальный?

И все это оттого, что он привык замечать в других недостатки и утратил способность видеть чужие достоинства. Хорош комсомольский вожак, — привык наставлять, указывать, поправлять, а говорить людям спасибо за их доброту и внимание разучился! Как он покажется теперь им на глаза?

И вдруг над холмом, возле которого были раскиданы бревна очередного дома Джергеева, заколыхались ветвистые рога оленей, запряженных в нарты.

Играя раскидистыми рогами, дыша клубами пара, мелькая темными голяшками, олени быстро мчались навстречу Тогойкину, прямо с ходу свернули в сторону и остановились на снежной целине. Откуда-то из середины стада выскочил Прокопий, высоко держа в руке тонкую палку — хорей:

— Ты зачем вернулся?

— Отсюда пойду в тайгу.

— А где отец?

— Решили, что он поведет людей.

— Он?

— Да. Те края знает только он.

— Ох ты!..

Олени сжались и присели, чтобы сделать прыжок вперед, но Прокопий что-то пронзительно крикнул, выдернул из саней лыжи и сунул их Тогойкину.

— Пойдешь на этих. Ружье, продукты и все остальное возьмешь у моей Акулины. Гей! — Прокопий едва закинул ногу на нарты, как олени резко рванулись вперед и потонули в облаке снежной пыли.

С этого момента мрачное настроение покинуло Тогойкина.

— «Ружье, продукты и все остальное…» — с удовольствием повторил он вслух.

До чего чист и бескорыстен этот прекрасный парень! Тогойкин соскочил с саней и, не отпуская вожжи, взбежал на пригорок.

Удивительно хорошие здесь люди! Из всех, с кем он сегодня встретился, попался только один неважненький человечишко. Некогда им всем счеты с ним сводить, поэтому он и процветает. Ну ничего, кончится война, и не посмеют людишки вроде Джергеева посты занимать. Спроси его, почем он купил дома и за сколько продал, — ведь затрясется от страха этот негодяй, это ничтожество…

А все-таки, пожалуй, излишне строго он судил себя. Такой ли уж он тупица и никудышный парень? Пришел из леса очень усталый. Чертовски были напряжены нервы. Поэтому и обиделся на Титовых, что уложили его спать, хотелось как можно скорее попасть в правление. А то, что он толком ничего рассказать не мог, так ведь в конечном-то счете от него же узнали, где люди и в каком они состоянии. Важно, что меры приняты и люди будут спасены.

Да и то, что врачиха ему не сразу понравилась, тоже в общем пустяки, — кому он этим навредил? Едва ли этого прекрасного человека, эту замечательную женщину, сколько-нибудь интересовало, что подумал о ней Тогойкин! Правда, он еще не сумел выразить своей благодарности Тимофею и его жене. Но ведь и не нужна им его благодарность! Будут спасены люди, и это для всех Титовых, для всего колхоза будет большой радостью… А вот то, что он выхватил рюкзак и со всех ног бросился бежать во двор, — это, наверно, было просто смешно!

Егор Джергеев ворвется к секретарю райкома, развевая свои косматые кудри и побрякивая вставными зубами, чтобы пожаловаться на Титова. Но тут же, почуяв, что тот одобряет действия председателя, притихнет, поставит на место свои вставные зубы и, придыхая и присвистывая, обстоятельно и доверительно начнет рассказывать. И получится так, что главное сделано им, Джергеевым. Потом он опять закатит пламенную речь, приедет вместе с районными работниками в колхоз и, устрашающе брякая вставными зубами, будет кричать и суетиться, возмущаясь медлительностью председателя и его помощников. И самое противное, что на первый взгляд может показаться, будто этот негодяй делает больше, чем Тимофей Титов, настоящий коммунист, солдат и скромный человек.

Николай подъезжал к узкой поляне, что неподалеку от дома Титовых, когда впереди раздался лай собаки, а вскоре послышались и детские голоса. Ему навстречу бежали малыши и старый пес. Пес, делая вид, что окончательно выдохся, первым вскочил в сани. За ним прыгнули запыхавшиеся мальчишки. С шумом и веселыми возгласами они въехали во двор, и тут как раз подоспела Акулина. Она привезла на быке лед и принялась развязывать веревки, которыми были накрест перетянуты большущие льдины.

— Погоди, я помогу! — Тогойкин подскочил и, перекидывая под навес льдины, рассказал, что дед Иван едет в тайгу, а что он прямо сейчас уходит отсюда к своим, что дорогой он встретил Прокопия, что тот дал ему свои лыжи и сказал: «Ружье, продукты и все остальное возьмешь у моей Акулины!»

Николай засмеялся.

— Ну что же, и бери, — просто сказала Акулина и поглядела на Николая, недоумевая, чего это он смеется.

А потом все гуськом зашли в дом. Акулина первым делом сняла чайник с весело топившейся печки.

— Не надо, я не стану задерживаться.

— Отдохни немного.

— Я сегодня целый день отдыхал! И в санях, и в гостях…

— Будто бы! — произнесла Акулина как-то не по-взрослому и смущенно покосилась на него. — Все ружья его висят вон за печкой.

Ружья висели на крюке вниз стволами. На двенадцатикалиберном «зауэре» Тогойкин даже не остановился. Вспомнив о трех лосях, встретившихся ему в глубоком овраге, он схватил карабин, но тут же повесил его обратно и снял одноствольный дробовичок, тридцать второго калибра со скользящим затвором. Это будет лучше во всех отношениях: и носить легко, и отвечать недорого.

— Ну, Николай, пей чай, — позвала Акулина и, накинув платок, вышла из дома.

Тогойкин подошел с ружьем к столу.

— Идите, друзья, будем чай пить! — Николай поманил мальчиков, мрачно стоявших у печи.

— Не! — резко ответил Миша и отрицательно качнул головой.

Старший Вася просто отвернулся от гостя. А пес вопросительно поглядел на одного мальчугана, потом на второго и зевнул, широко разевая пасть. Тогойкин подошел к печи с чашкой чая в руках.

— Чем вы недовольны, друзья?

— Дедушку-у оставил!.. — дрожащими губами выдавил меньшой.

Не зная, как успокоить ребят, Николай решил молча подождать Акулину. К счастью, тут проснулся Владимир. Сталкивая ножонками одеяльце, он стал потягиваться. Тогойкин быстро поставил на стол недопитую чашку, взял ребенка на руки и, усевшись с ним у огня, тихо заговорил:

— Слушай, товарищ Владимир, что сказал мне твой дедушка: «Я уезжаю в тайгу спасать больных людей. А ты, Николай, поезжай к моим внукам и расскажи им об этом». Какой он милый, оказывается, ваш старый дедушка! Мне бы такого деда!

Малыш на руках Николая чему-то радовался, гулил и хватал его за подбородок. И старшие братья вдруг сразу подобрели и прижались к Николаю с обеих сторон, задрав кверху мордочки. Шутка ли сказать — человек приехал к ним с поручением от любимого деда!

— А когда он вернется? — спросил Миша.

— Послезавтра.

— А отец когда? — спросил Вася.

— Вместе с дедом.

— А дядя тоже?

— У дяди нет ноги! Ходить по лесу он не может, — прервал братишку Вася.

Со двора вошла Акулина, держа под мышкой мешок, и положила его на нары у двери.

— Это возьмешь с собой… Пострел мой уже проснулся? — Она подошла к пылающей печи, погрела у огня руки и взяла ребенка.

Тогойкин поднялся, раскрыл мешок и, заглянув в него, так и застыл, взволнованный и смущенный.

— У нас больше нет… А что же ты не пьешь чай?..

Два раза пыталась Акулина заговорить о продуктах и оба раза переводила разговор на другое. Она тоже была смущена тем, что посылает так мало.

— Я ведь в поселке взял знаешь сколько…

— Будто…

Наступило неловкое молчание. Николай отхлебывал остывший чай. Акулина прошла с ребенком за занавеску.

Напрасно он ей сказал, что Прокопий велел… И все по глупости. А теперь, если он ничего не возьмет, она обидится. Как быть?

Тогойкин выскочил во двор, выхватил из саней рюкзак, принес его и развязал.

— Смотрите, сколько я им несу!

Все встали вокруг, заглядывая в рюкзак.

— Правда, — прошептала Акулина, прижимая ребенка.

— А это моего дяди, — сказал кто-то из мальчиков, дергая рюкзак за лямку.

Тогойкин вытащил из мешка два кружка мороженого молока и трех карасей.

— Молоко и рыбу я, конечно, возьму. Теплое молоко отлично поддержит моих друзей… И горячая уха… Нам бы еще, Акулина Николаевна, коробок спичек, две-три заварки чаю и какой-нибудь ножичек… Да, и хоть бы одну газету…

Акулина уложила ребенка. И вдруг, неожиданно повеселев, стала на редкость ловкой и проворной, словно летний горностай. Она что-то быстро заворачивала, складывала, завязывала. Порывшись в небольшом ящичке, она принесла потертый кожаный патронташ, набитый патронами, и несколько номеров газеты «Кыым».

— У нас только якутские газеты. Ведь не все там понимают…

— А мы переведем! — Тогойкин сунул сложенные газеты в карман рюкзака и, быстро одевшись, опоясался патронташем.

— Муки возьми. Мы охотники, нам муку дают.

— Хватит. Да я и не смогу так много донести. — Николай подхватил рюкзак, закинул ружье за плечо и вышел из дома.

У самых дверей стояли прислоненные к стене его старые лыжи. Николай посмотрел на них, взял в руки, смахнул иней. У одной лыжи по самой середине отклеился наружный слой, на изгибе была глубокая трещина, а обе кромки обломались в нескольких местах. А вторая хоть и была поновее — ведь на ней он прошел не весь путь, — тоже заершилась и пошла трещинами по краям.

Он молча разглядывал и ощупывал лыжи, испытывая при этом чувство жалости и тоски, как при расставании с близким человеком. Тут появились в дверях мальчики и Акулина.

— Мой говорил: «Одна лыжа кое-как довела его до нас», — сказала молодая женщина, чтобы утешить парня, сразу почувствовав, что ему обидно бросать лыжи. Оно и понятно. Добрую они ему сослужили службу.

Тогойкин вздохнул, осторожно прислонил лыжи к стене, подошел к саням и взял лыжи Прокопия.

— Ну, большое спасибо вам…

— Погоди! Сынок, Вася, проводи дядю до старой юрты.

— И я, и я!..

Миша навалился животом на край саней и, перекатившись в них, первым уселся. А старый пес оглянулся и пустился во всю прыть по дороге вперед. Тогойкин положил лыжи обратно в сани и, держа одной рукой вожжи, протянул вторую Акулине.

— Ну, прощайте, и еще раз спасибо…

— Счастливого тебе пути, милый… — Акулина держала его руку в своих теплых ладонях и глядела ему в лицо заботливым, материнским взглядом. Именно материнским, оберегающим от всех бед.

Тогойкин, стараясь скрыть волнение, тихо отодвинулся и развернул коня.

— И вам всего хорошего…

Доехав до края долины, он хотел оглянуться, но, боясь разволноваться еще больше, не оборачиваясь въехал в лес.

За лесом по обе стороны дороги паслись лошади. Когда сани Тогойкина проезжали мимо табуна, Барылан изумленно поднял голову, резко откинул густую гриву и совсем по-весеннему вольготно и раскатисто заржал. Басыкый только фыркнул в ответ и промчался мимо.

От тракта бежала узенькая дорожка к старой юрте. Там она резко сворачивала к югу и упиралась в лес. Доехав до юрты, Тогойкин соскочил с саней, развернул коня, обнял обоих мальчишек и торопливо проговорил:

— Ну, друзья, живо домой, к маме!..

У мальчишек и так уже подозрительно поблескивали глазки, поэтому нельзя было разводить нежности. Это бы их окончательно расстроило.

Тогойкин оглянулся только после того, как старательно приладил лыжи. Сани уже выехали на большую дорогу. Мальчишки пустили своего Басыкыя рысью. Старый пес промчался мимо него вдогонку за своими хозяевами.

Николай осмотрел патронташ. Слева направо были заложены в ряд шесть патронов с самодельными пулями, потом шли патроны с дробовыми зарядами. На поясе у самой пряжки висел короткий нож. Видно, этот «неважный охотник», как называл Прокопия его отец, все так продумал, чтобы можно было в любой миг выдернуть нужный патрон или же нож, — словом, что понадобится.

А между прочим, этот «неважный охотник» в числе немногих не взят в армию. Забронировали, конечно, лучших. Схитрил старик, а сам небось гордится сыном…

Зарядив ружье патроном с пулей, Тогойкин заскользил по широкой поляне к таежному морю, смутно темневшему в затянутой туманной дымкой дали.

V

Поднявшись на вершину хребта, он оглянулся назад. Вон там вьется, наверно, сейчас дымок над домом молодой матери трех милых мальчишек. А там, за горизонтом, колхоз «Рост». А это, легко извиваясь, бежит веселая речка Бабочка. А вон там вроде даже видно узенькую дорожку, что ведет к старой юрте.

До чего же хороши лыжи у Прокопия! Они и легкие и прочные, идешь на них по глубокому снегу, а они, точно живые, слушаются тебя. А как стремительно они скользят под гору, как мягко и прочно опираешься на них при подъемах, как плавно и привольно бегут они на просторе…

Тогойкин шел по своему следу. Ветры, бродившие по необъятной тайге, кое-где занесли и засыпали его снегом. Но ненадолго обрывался след, дальше он снова появлялся. И это было даже более увлекательно. Идешь по следу — и вдруг он обрывается, прошел немного по снежной целине, а он опять перед глазами, манит тебя за собой, как та веселая речка Бабочка.

На одном конце следа — колхоз «Рост», а на другом — его товарищи. И он уже не сиротина, одиноко бредущий по суровой, промерзшей тайге, а счастливец, ведь он идет от одной родни к другой.

Расскажи ему — ведь он, пожалуй, и не поверил бы, что кто-то совершил такой поход, а если бы и поверил, то решил бы, что сделал это человек исключительной выдержки. Но про себя-то Николай Тогойкин ничего такого сказать не может. И храбростью он не отличается, да и лыжник он весьма посредственный.

И все-таки это был нелегкий поход. Ведь могли и лыжи сломаться, и просто можно было повалиться на снег от усталости и уже не подняться… Конечно, он мог бы остаться со всеми, его никто не принуждал идти, он сам вызвался. Но тогда… Тогда погибли бы все. И он в том числе. А тут была надежда. И никто, кроме него, не мог пойти, именно поэтому он и пошел…

Что же тут особенного? Шел-то он по своей, по родной тайге. И пусть она дремучая и пусть она бескрайняя, но шел он к людям за помощью, а в случае неудачи он бы по собственной лыжне вернулся обратно.

Так что же, значит, все просто?

Нет, трудно. Очень трудно.

А каково парням, таким же, как он, Николай Тогойкин, ходить в разведку? А партизанам? По лесам и болотам, а того хуже, если по полю пробирается солдат, и не к своим людям, а к нелюдям, к фашистским позициям, или в тыл врага…

Вот теперь, когда он вернется домой, он снова будет проситься на фронт…

Перед ним внезапно раскинулась белая ширь большого озера. Николай остановился. Оказалось, что он стоит на хребте горы, поросшей редкими высокими деревьями.

— Ага, оно самое… — произнес он вслух, удивляясь, что так быстро дошел до озера.

На острове, у самого краешка, склонились друг к другу две лиственницы. На их обломанных вершинах белели надетые набекрень снежные шапки, а из-под них виднелись черные, обгоревшие виски. Казалось, эти два дерева нарочно отошли в сторонку, чтобы пошептаться. Тогойкин оттолкнулся и покатил вниз, под гору, прямо на озеро.

Ступив на остров, он свернул к обезглавленным лиственницам и постучал палкой сначала по одному, потом по другому стволу. С деревьев слетели снежные шапки, обнажив их обломанные, обуглившиеся вершины. Он вздрогнул, заметив на нижних сучьях тихо покачивающиеся лоскутья старой сети. Словно белые черви, шевелились иссохшие трубочки берестяных поплавков. Тогойкин с чувством брезгливой робости поспешил уйти.

Когда-то темной осенней ночью Иван Титов, утомленный дорогой, глянул сверху на озеро и увидел на этих вот деревьях ту самую гагару — злого духа, погубившего его друга Никуша. И вот этот дух уже поджидал самого Ивана, обернувшись в буйно полыхающий огонь. Он клевал острым клювом, шумно размахивал крылами, вздувался и встряхивался над их оставленной в прошлом году сетью, рассыпал вокруг огненные перья!.. О, как, наверно, это было ужасно!

Перейдя через озеро, Николай вдруг увидел на снегу свою синюю эмалированную кружку. Мало того, что он потерял такую необходимую в дороге вещь, он даже и не хватился ее.

Подняв кружку, он устремился туда, где курился огонь, который он вчера разжег под упавшим сухим деревом. Как человек, пришедший на обжитое место, он быстро снял лыжи и рюкзак, раздул огонь и набил снегом кружку.

Готовый костер, чистая вода, обилие пищи!

Николай осмотрел лыжи. Лосиная кожа будто умылась и очистилась, стала еще более гладкой и скользкой, остовые шерстинки сверкали искорками. Умелые руки безвестного мастера придали лыжам изящную форму и гибкость. Надежная прочность сочеталась в них с отзывчивым характером и неуемной стремительностью. Он с благоговением подержал на ладонях лыжи, потом бережно прислонил их к дереву и подбавил в кружку свежего снега.

По обе стороны дерева, горевшего целые сутки, растаял снег. На проступившем зеленом ковре брусничника были рассыпаны крупные темно-красные ягоды. Николай принялся подбирать их. Две пригорошни он ссыпал в карманы рюкзака, и тут закипела вода.

Остужая перегревшуюся кромку кружки комком снега, он прихлебывал чай, с хрустом откусывая мерзлое мясо.

Ни с чем не сравнима прелесть тонкого аромата свежести оттаявшего снега, смешанного с горьковатым запахом дыма. Вытягиваются и приседают острые языки пламени. Опоясав в два ряда дерево, они ведут веселый хоровод. Иней на березках от близости огня подтаивает и переливается разными красками.

Человек, завороженный этой красотой, может, кажется, сидеть так до бесконечности.

Тогойкин внезапно вскочил на ноги и заторопился в путь.

Острые языки пламени склонились в его сторону, будто просились взять их с собой. Дым костра вытянулся столбом и долго глядел сверху, выискивая между деревьями своего повелителя.

Неизвестно, сколько времени он шел, сколько равнин, впадин, перелесков, таежных промоин он миновал, но вдруг откуда-то вынырнули и застыли перед ним две серые лошади. Присмотревшись, он понял, что это не лошади, а лоси. Широко расставив свои длинные, тонкие ноги, высоко задрав гордую, с ветвистыми рогами голову, впереди стоял красавец самец и не спускал с него изумленно выпученных глаз. Лосиха с тревожным стоном завертелась на месте. Тогойкин сорвал с плеча ружье. И в тот же миг между лосями появился, словно из-под земли вырос, их остроухий детеныш. Тогойкин опустил ружье. А лосенок с детской беззаботностью, широко раскидывая тонкие ноги, пробежал дальше. Его бедная мать так и топталась на месте и, уже ничего не видя вокруг, провожала его взглядом. Как только лосенок скрылся в густых зарослях тальника, мать гулко выдохнула воздух из самой глубины своей груди и пустилась бежать…

Только когда Тогойкин повесил ружье себе на плечо и насмешливо крикнул: «Ну, что же ты!» — огромный лось быстрой тенью нырнул в глубокий овраг, перед которым он стоял, и тотчас же вынырнул на его другой стороне в густом вихре взвитого им снега и пара от собственного дыхания. Замелькали раскидистые рога и торчащая щетина высокого загривка.

Довольный тем, что не нажал на податливый спусковой крючок, Тогойкин пошел дальше.

Вскоре Николай оказался посреди огромного массива крупных лиственниц, в том самом месте, где он вчера подобрал заячьи лапки, спрятанные лисой про запас. Лиса приходила сегодня на рассвете, раскапывала снег, посидела в разных местах, стараясь вспомнить место, куда она закопала свой завтрак, но ушла ни с чем. И, то ли преследуя ее, то ли случайно, по ее следу пробежала кровожадная рысь.

Когда лучи солнца, склонившегося уже к западу, осветили и опоясали стволы лиственниц, Тогойкин подошел к широкому болоту, где волки вчера пытались подползти к косулям. В его мечтах на этом самом месте в будущем должен был вырасти прекрасный город, окруженный садами. А косули и сегодня проскакали по болоту, видимо спасаясь от волков.

Много времени прошло, пока он добрался до большого лесного массива. Из самой гущи его взметнулись кверху острые верхушки высоких елей, выросших островком. Под каждой елью вырисовывался оголенный кружок земли. Это оттого, что весь зимний снег осел на ветвях. Попади лыжами на такую плешину — непременно сломаешь. А вчера он их даже не заметил, но, к счастью, благополучно обошел.

Начиная с ельника, тайга постепенно, едва заметно сползала вниз, а затем где-то на горизонте довольно решительно взбиралась вверх.

Какое множество больших и малых лесов, перелесков, низин, покрытых кустарником, широких и узких болот, кочкарников прошел он вчера! И вроде бы не так уж много разгуливает тут разных птиц и зверей. Попадались мелкие следы, похожие на легкие и быстрые строки письма веселого молодого человека. Были и такие, что широко раскидывали свои ноги, оставляя на большом расстоянии один след от другого. Некоторые шагали вразвалочку на коротких и толстеньких ножках, словно вдавливали в снег березовые листья. А другие перед взлетом оставляли на снегу следы расправленных крыльев.

За ночь, казалось, все звери, начиная от крошечной бурой землеройки до громадного сохатого, а птицы — от маленькой снежной чечетки до черного глухаря, все сошлись с дальних уголков бескрайней тайги, чтобы поглазеть на следы его лыж. Правда, одни, увидев эти следы, в великом страхе давали стрекача, зато других неодолимое любопытство заставляло долго идти рядом с лыжней.

Тогойкин пересек узкую низину, заросшую кустарником, поднялся вверх, к сосновому бору, прошел его и, уже спускаясь к глубокому оврагу, заметил в сторонке одинокую старую сосну, склонившуюся над обрывом. Под ней возвышался большой бугор закуржавевшего инея. Николай подошел, слегка ударил палкой по бугру, и бугор рассыпался. Под ним оказался туго закатанный сверток из сухой осоки вперемежку со мхом, плотно втиснутый под наклонную сосну. Из конца свертка тихо вился теплый парок, издавая тяжелый запах неопрятного жилья. Когда Тогойкин разглядел на песке перед комом сена следы широкой босой человеческой подошвы, он сразу отпрянул.

Медвежья берлога…

Держа ружье наготове, чтобы успеть выстрелить, если медведь, выбив пробку своей берлоги, выскочит и погонится за ним, Николай свернул на свой след и двинулся дальше. Говорят, что косолапый просыпается весьма неохотно, а проснувшись, бывает вначале вял и неуклюж. Но чем черт не шутит…

Через какое-то время он перестал думать о медведе.

Лес был настороженно тих, словно прислушивался к чему-то. Изредка попадались на глаза красногрудые клесты, ковыряющие своими кривыми клювами шишки, чтобы извлечь оттуда семена. Или прыгали по краю какой-нибудь поляны серенькие воробышки, дергая и встряхивая будылья сухих длинных трав. Кое-где на вершинах сухих лиственниц сидели совы, пугливо вертя круглыми головами. Временами из зарослей ерниковых кустов взлетали врассыпную стаи белых куропаток. Из-под ног выскакивал вдруг белоснежный заяц, но тотчас улепетывал легкими прыжками.

А куда же девались все звери и птицы, те, что за одну только ночь оставили на снегу столько следов? Неужели все они незаметно ходят рядом или, слившись со снегом, лежат где-то поблизости, следя за ним зоркими глазками, чутко прислушиваясь, навострив ушки?

Узкая низина еще не успела показаться, а впереди уже вытянулась одинокая сухая лиственница, стоящая на высоком холме. Он вышел прямо к дереву и улыбнулся, вспомнив, как вчера был раздосадован тем, что не рассчитал и оказался чуть в сторонке от него. За холмом тянулась узкая полоса леса. Пройдя примерно до середины, он зашагал по своей вчерашней лыжне, и в скором времени перед ним сверкнула яркой белизной гора Крутая.

Последние лучи заходящего солнца осветили подножие горы. След его вчерашнего спуска был четко прочерчен сверху вниз, прерываясь на глубокой впадине посреди горы. Как стремительно проскользнул он по дну впадины и взлетел на ее край…

Когда смотришь снизу, понимаешь, что гора и в самом деле до жути крутая.

А что, если и сейчас «елочкой» взобраться на нее и сигануть вниз с другой стороны? Ведь с той стороны она менее крутая. Нет, это уже будет смахивать на похвальбу перед стариком Титовым. Да и много времени уйдет впустую.

Тогойкин обошел гору. Тем временем солнце закатилось за деревья. Начало смеркаться. Огромный лес за горой сурово нахмурился, помрачнел, словно решив никого не впускать в себя. Тот, кто прежде не бывал в этом лесу, мог бы, пожалуй, сробеть. А Николай так и шел по своей лыжне, все более углубляясь в потемневшую чащу. Временами в молочных сумерках лыжня терялась. Тогда Тогойкину приходилось ориентироваться по черневшим ветвям и сучьям, с которых он вчера стряхивал снег.

Казалось, что с наступлением темноты лес оживился. Бесшумно облетая лесные закоулки, филины то приближались совсем близко, то отлетали, издавая странный громкий крик: «У-у-гу!» Потом дико хохотали. Это они выгоняли из чащи на поляны зайцев и накидывались на них. С посвистыванием, шумно перебегали вверх-вниз, вверх-вниз по деревьям шустрые белки. Потрескивая сучками и шурша сухими былинками, убегали зайцы. Задевая мерзлые веточки деревьев и стебельки сухих трав, сопя и пофыркивая, затевали то ли дружественную возню, то ли смертельную драку какие-то невидимые маленькие зверьки. Где-то далеко, переходя с места на место, жутко выла волчья стая.

Так прошел десятый день.

I

Временами Тогойкин забывал, что один пробирается по зимней ночной тайге.

Самые разные мысли теснились у него в голове, вспоминались самые разные случаи из собственной жизни и жизни друзей, самые разные истории, где-то вычитанные или услышанные, всплывали в памяти.

На высоком берегу реки, на окраине поселка, жили две семьи Ивановых. Жили совсем рядом, бок о бок. Старики когда-то в молодости воевали в одном красном партизанском отряде. Один из них был очень крупным мужчиной, другой, наоборот, весьма мал и тщедушен. Одного прозвали Большой Иванов, второго — Малый Иванов. Неизвестно, с каких времен и по какой причине началась между ними вражда. Большой пугал своего соседа недюжинной силой, но при этом боялся острого на язык Малого. Правда, подолгу они не ругались, так, порычат друг на друга и расходятся.

И у того и у другого было по взрослому сыну. Парни дружили с самого детства.

Однажды ранним осенним утром, когда сыновья, по обыкновению, вместе ушли на работу, старики остались ругаться у забора, разделявшего их дворы. В короткой привычной схватке Большой Иванов грозился избить соседа до полусмерти, а Малый Иванов обещал засудить Большого. Затем они сошли вниз, к реке, заготовлять лед. Хотя им обоим было отлично известно, что легче рубить и вытаскивать льдины вдвоем, они, как непримиримые враги, стали работать врозь.

И случилось так, что Малый поскользнулся и упал в воду. Большой прибежал на помощь, но тоже поскользнулся и сам угодил в прорубь. И все же ему удалось выкинуть Малого на лед. Теперь уже Малый начал тащить из воды Большого, но силенок у него не хватало, он то и дело соскальзывал в воду, а Большой выталкивал его обратно на лед. Когда они оба, выбившись из сил, подняли крик, из поселка прибежали люди и спасли их. Стариков положили в больницу. Большой умер. Малый выжил. Каждое утро он подходил к их общему забору, где они всегда ругались, и горько плакал по соседу.

Как часто ссора начинается с какого-нибудь ничтожного повода, а потом, разжигаясь словесными перепалками и упрямым стремлением переговорить «противника», перерастает во вражду. А если бы при этих ерундовых недоразумениях люди попытались мирно объясниться, то дело бы не доходило до вражды, — ведь обе стороны поняли бы, что на ерунду не стоило тратить нервы и время.

Сейчас, конечно, смешно звучит слово  в р а ж д а  в применении к двум незадачливым старикам. Война не только притупила такие страсти, а просто стерла их. Николай и в толк не возьмет, чего он вдруг вспомнил Большого и Малого Ивановых. Просто, наверно, чтобы думать о чем-нибудь постороннем. Это отвлекает от усталости. Ведь как ни подбадривай себя, как ни уговаривай, что ничего нет особенного в твоем путешествии, а все-таки трудно… Спать хочется.

Деревья и кусты в ночной темноте, кажется, сдвигаются плотнее. Следов лыж не видать, но их чувствуешь подошвами. И Николай знает, что идет по своей лыжне.

Широко раздвинув в стороны перистые облака, выглянула, нет, выкатилась большая, круглая луна. И лиственницы сразу будто раздвинулись. Стволы деревьев осветились с одной стороны, и от этого казалось, что они покачиваются, накинув на плечи легкие белые шарфы. А тени на снегу перемещаются, будто играют в прятки.

Николай опасался, что скоро кончится царство лунного света и тайга снова погрузится во мрак. Но свет все ширился, а тьма отодвигалась все дальше и дальше.

На небе густо замерцали звезды. Над созвездием Плеяд засветилась яркая звезда. Значит, миновала полночь.

Движения Тогойкина стали еще более гибкими и эластичными. Порой ему чудилось, что он несется на легкой быстроходной лодке по мелкой ряби стремительных волн.

Но вот свет луны начал постепенно гаснуть. Разлилась непроглядная тьма, словно на весь мир натянули черный занавес. Мороз все больше ожесточался.

В зимнем таежном лесу после полуночи еще сильнее сгущается мрак и холод становится злее. Но сколько бы они ни старались, тьма и мороз, не одолеть им утренней зари, не прогнать лучей восходящего солнца.

Тогойкин даже не очень приглядывался к местности, по которой шел. Он твердо был уверен, что не заблудится. Казалось, он видел далеко впереди огонь их костра, и языки пламени манили его к себе.

Поднимаясь в ночной мгле на какое-то высокое нагорье, он вспомнил, что вчера видел здесь громадные и угрюмые старые лиственницы.

Но сегодня деревья выглядели приветливыми и добродушными. Упавшие лиственницы простерли кверху руки, прощаясь с оставшимися стоять деревьями и благословляя их. А те, что стояли, склонились над рухнувшими друзьями, сочувствуя им и скорбя. Молоденькая лесная поросль была готова сбежать вниз, в объятия стариков, чтобы утешить и унять их тревогу.

II

На востоке у самого горизонта появилась узенькая белесая пленка. Тоненькая и застенчивая, она и вдаль и вширь отбросила от себя свет на землю. Постепенно начал светлеть снег. Стали видны черные снизу густые переплетения ветвей, на которых покоились пышные комья снега.

Не приберечь ли силы, не пойти ли немного медленнее?.. Нет! Если замедлишь ход — остановишься, если остановишься — сядешь, а если сядешь…

Надо идти, упорно, настойчиво продвигаться вперед… Десять километров… Пусть даже двадцать! Дойти до своих, сохранив силы хотя бы для того, чтобы сказать им: «Мы спасены!» И снять с себя рюкзак и лечь… Нет, нельзя, надо сначала вскипятить чай и за чаепитием обо всем подробно рассказать, а уж потом завалиться спать…

И то ли он задремал на ходу, то ли в этот момент просто ни о чем не думал и потому так испугался, когда перед ним, вскинув огромную массу снега, выпорхнуло что-то очень большое, черное и, встряхиваясь на лету, поднялось кверху. Не отдавая себе отчета, он схватился за ружье. Ночевавший под снегом черный глухарь подлетел к ближайшему дереву и, усевшись на сук, стал оглядываться по сторонам. Николай выстрелил. Глухарь вздрогнул, пригнул голову, но тут же вытянул шею, удивленно разглядывая медленно упавшую на землю ветку.

«Мимо!» — с досадой промелькнуло в голове Тогойкина. Выдернув из ружья стреляную гильзу, он быстро вложил заряженный дробью патрон и выстрелил второй раз. Глухарь взмахнул крыльями, словно бы собираясь взлететь, и рухнул на землю.

Тогойкин подбежал, поднял птицу, положил ее себе на колено и широко развернул твердый, жесткий хвост. На каждом пере было по одной белой круглой отметине.

Немного кружилась голова, ощущалась дрожь в коленях, а в ушах тихо шелестело, будто легко терлись друг об друга крупинки снега.

«Калмыкову суп», — подумал он и, торопливо затолкав глухаря в рюкзак, вытащил утонувшую в снегу гильзу, извлек вторую из ружья, и ту и другую положил в патронташ дульцами вниз, снова зарядил ружье и двинулся в путь.

Прошел он не так много, и вдруг ослепительной яркости свет ударил ему в глаза. Всколыхнулась в глубоком вздохе земля. Вздрогнули и взъерошились деревья.

Пронизывая острыми лучами легкие облака на небе и разжигая ослепительно яркие костры на снегу, под многоярусной гигантской аркой всходило солнце.

Тогойкин спускался с высокого таежного хребта. Перед ним, насколько хватало глаз, расстилались необъятные просторы тайги. Лиственничные леса, сосновые боры, березовые рощи. Среди лесов и чащ белели широкие и узкие долины. Замерзшие горные реки, казалось, бежали, встряхивая, словно гривами, молодыми березками, окаймлявшими их берега. А выступы и впадины, холмы и овраги, подернутые голубоватыми тенями, засверкали, заиграли, задрожали пурпурными бликами, загорелись и заполыхали алыми вспышками, зарябили и заструились, точно разлившиеся реки. Купаясь в потоках света, сучья лиственниц, купы ив, ветви берез отогрелись и стали более гибкими. По-весеннему зашумела, зашелестела, запела ожившая тайга.

Тогойкин остановился, завороженный красотой света и звука. А когда двинулся дальше, по обе стороны от него засверкали бриллиантами чистой воды, зазвенели хрустальным звоном кристаллики инея на ветвях деревьев.

Земля и небо, все живое проснулось в одно время.

С громким шумом начали взлетать черные глухари и пестрые тетерки. Взметнувшимися комьями снега уносились стаи белых куропаток. Слышался свист рябчика, притаившегося в густых ветвях. С бойкой болтовней проносились рыжехвостые ронжи, хватаясь за сучья упавшего дерева, ероша свои сизые перья, вертя черными головками. Пестроголовые чечетки старательно заглядывали туда-сюда, суетились, бегали по дереву вверх и вниз, обшаривая и обыскивая его, словно потеряли что-то. Пестрый дятел прицепился к сухому дереву, воткнул в него свой крепкий клюв и, вибрируя им, издал дробный звук, разлившийся по всей шири тайги. Черный дятел — желна — с ярко-красным колпаком на макушке летел, оглашая лес то горестным рыданием, то заливистым смехом.

Как много, оказывается, в тайге крохотных, всего-то с наперсток величиной, но таких сказочно выносливых, преодолевающих ураганные ветры и лютые морозы птичек-богатырей! Такие на вид серенькие, невзрачные, они обладают великим многообразием голосов и характеров. Есть среди них и весьма бдительные советчики, всё поучающие: «Стой-постой, съест, съест!..» Есть и очень любознательные, те всё пищат: «Погляжу, посмотрю, погляжу, посмотрю…» А то вдруг нетерпеливо зачирикает какая-нибудь из них: «Этот свой, свой, свой!..» Есть еще всем известная птичка зорянка, ее якуты называют лиственничным жаворонком. Сидит она на вершине самой высокой лиственницы, не отличишь ее от мелкой шишечки, а на заре затянет неотразимо нежную песню — откуда что берется! За жестокую зиму ее горлышко, подобное серебряному колокольчику, нисколько не осипло, а, наоборот, стало еще чище и звонче. Кажется, именно на ее прекрасную песню откликнулось солнышко и протянуло ей свои лучи.

Кричать и шуметь летом может всяк имеющий горло. А попробуй-ка попой на таком лютом морозе!

С восхода солнца Николай все время шел в сопровождении самых разнообразных птиц. То ли за ним следовали одни и те же стаи, то ли его встречали новые?

Четвероногие бродят больше всего ночью, а пернатые резвятся днем. Тайга никогда не затихает, жизнь в ней никогда не прерывается.

Как только взошло солнце, крылатых стало больше, а четвероногих меньше. Изредка выглядывает из-под снега черномордая, рыжая голова колонка и в смертельном испуге ныряет обратно. Между соломинками сухой, припорошенной снегом травы пробегает серая мышь. С шумом и свистом прыгает по деревьям белка.

Пройдя такой долгий путь, Николай перестал интересоваться породами деревьев, не задумывался над тем, какие лощины и поляны он миновал. Он шел и шел, изредка поднимая голову, когда над ним пронзительно кричал ворон, или опускал взгляд, если из-под ног выскакивал заяц или вылетал глухарь.

Упорно, не останавливаясь, подавшись вперед, он продолжал свой путь.

Иногда ему казалось, что он видит мать, поминутно поглядывающую на дверь. Она тихо утирает ладонью слезы. А Лиза вообще будто все время где-то рядом. Она не плачет, она ободряет его своей милой улыбкой.

III

Николай заглянул сверху в глубокое ущелье, сплошь забитое беспорядочно наваленными деревьями, словно весеннее половодье натолкало их сюда, и с трудом узнал «свою» падь.

Минувшей ночью здесь обильно выпал снег, пушистый, как заячий мех. Ведь бывает же, что сбоку смотрит солнышко, а проплывающая тучка вдруг прольется ливнем. Так же и со снегом: завалит какой-нибудь небольшой участок земли — и все. Рыхлый снег соскальзывает с деревьев на землю большими комьями. И оголенные мерзлые сучья кивают им тихо вослед.

Заметив, что и сам весь обсыпан снегом, Николай снял шапку и ударил ею об дерево. Сверху упал на него огромный пласт. Он распахнул пальто и встряхнулся; обжигая тело, через ворот скатился вниз по спине комок снега.

Холодный воздух и снег, растаявший под одеждой, взбодрили его, и он тронулся было с места, но тут на кустик тальника прямо перед ним сел воробей. Встряхнувшись и топорща перышки, он расправил жиденький хвостик, сверкнул бусинками глаз и прощебетал:

— Тут че-век!..

— А-а, Трифон Трифоныч! — воскликнул Тогойкин. — И правда, тут, тут я, мой дружок!.. — Вытащив из кармана сухарь, Николай раскусил его, потер в ладонях и кинул крошки подальше на снег.

Как посыплются тут с деревьев воробушки, раскатываясь по снегу шерстяными шариками…

«Скорее напоить Калмыкова горячим бульоном!» — подумал Тогойкин и зашагал быстрее.

Ему почему-то казалось, что раз знакомые воробьи держатся так близко от людей, значит, и с людьми все благополучно.

Николай не помнит, долго ли он шел до низа длинного распадка и когда успел перейти широкую травянистую низину. Не подойдя еще к краю полянки, где находились его товарищи, он остановился и стал вглядываться сквозь покрытые изморозью ветви. Сначала он не мог найти «свой дом». У него так затуманилось сознание, что временами снег казался ему затянутым синим покрывалом. Несколько раз глубоко вздохнув и чуть успокоившись, он наконец различил слегка голубеющий бок самолета, припорошенный недавно выпавшим снегом. Тут до его слуха донеслось предостерегающее горловое бульканье ворона. Тогойкин стал внимательно разглядывать противоположную опушку леса. Притаясь в ветвях лиственницы, сидел ворон, вытянув шею в направлении носа самолета, то есть того места, где лежали покойные летчики.

Николай тихо стал снимать с плеча ружье, и в это время над ним бесшумно пролетел второй ворон, с болтавшейся на одной ноге петлей. Оказавшись над человеком, ворон испуганно метнулся было в сторону, но человек вмиг поймал его на мушку и выстрелил. Ворон, шумно хлопая уцелевшим крылом, плюхнулся посреди полянки и тотчас запрыгал в сторону. Тогойкин сбросил рюкзак, сорвал с ног лыжи и, подбежав, прикончил его ударом ноги.

Тут Николай увидел бегущих к нему девушек. Он быстренько отвязал от ноги ворона петлю, и сунув ее в карман, побежал им навстречу.

От волнения, от растерянности они молча топтались друг против друга.

— Калмыков? — резко выдохнул он наконец.

— Жив, еще жив… — прошептала Катя, не сводя с Николая неподвижного взгляда. — А ты?

— Хорошо, я хорошо! — проговорил он скороговоркой и помчался за рюкзаком и лыжами, а сзади послышался сердитый окрик Даши:

— А ты бы сначала показался людям!

Тогойкин повернулся и побежал к самолету.

— Здравствуйте! — громко сказал он, вбежав в самолет с ружьем в руке, но, взглянув в сторону тяжело дышавшего Калмыкова, уже потише добавил: — Погодите, я сейчас… — Он выскочил наружу и побежал мимо что-то кричавших ему девушек.

Возвращаясь к самолету с рюкзаком и лыжами, он с удивлением заметил, что все время не выпускал из рук ружье. Сейчас он оставил и ружье и лыжи и вошел в самолет только с рюкзаком.

— Дошел я до колхоза… — сказал он и вытянул за хвост взлохмаченного глухаря. — А может, сначала сварить его?

— А может, ты сначала расскажешь! — раздался негодующий голос Даши. Она стояла, склонившись над спавшим Губиным, и тормошила его: — Вставай, Вася, вставай, Тогойкин пришел.

Вася проворно уселся, молча поглядел на Тогойкина и, пробормотав что-то невнятное, снова завалился.

Даша кинулась к нему, чтобы растолкать его, но схватилась за рукав Николая:

— Ну, давай, рассказывай!

— Дошел, значит, до колхоза… — тиская в руках глухаря, неуверенно заговорил Тогойкин. — Шел и шел все на восток. Целый день… Около полуночи пришел, значит, к одному дому. Старик там живет… нет, целая семья! Старик отвез меня в колхоз, в поселок. На старом коне повез, зовут его Басыкый…

— Ну, а дальше?

— Что дальше, Семен Ильич?

— Ну, приехали в поселок, а потом?

— Они уже знали, что мы приехали, — им сообщил мальчик.

— Какой мальчик? — поинтересовался Иванов.

— Да там один… Наверно, школьник…

— Короче говоря, сюда-то приедут? — с явным раздражением спросил Александр Попов.

— Пошли собирать оленей. А в райком… — Вспомнив, что в райком отправился Егор Джергеев, Тогойкин осекся. — Как только они соберут оленей, сразу же выйдут к нам… Погодите, я лучше сварю вот это. — Держа в одной руке бак, а в другой глухаря, Тогойкин устремился наружу.

— Он совсем с ума спятил! — злобно прошипел Фокин. — Никого он не встретил. Вот сожрет свою птицу и исчезнет…

— Перестаньте! — строго сказал Иванов и страдальчески сморщился. — Как вам не надоест, Эдуард Леонтьевич?

— Не Эдуард Леонтьевич, а капитан, товарищ капитан!

— Ну, пусть капитан, — голос Иванова смягчился. — Самое нужное он уже сказал. Нашел людей и еще глухаря притащил.

Фокин отвернулся и, посапывая, заворчал что-то себе под нос.

IV

Тогойкин вытащил из-под снега остатки топлива, раздул костер и, поставив на огонь бак, набитый снегом, принялся щипать глухаря, пуская по ветру черные перья. Глухаря он разделал быстро, бросил его в бак, а сам присел на корточки у костра и, заслонив рукою лицо от огня, стал размышлять.

Встреча его с друзьями получилась какая-то странная. Сухо они его встретили, даже вроде и не обрадовались. Неужели они сердятся? Может быть, они считают, что он долго пропадал? Это он сам виноват, потому что говорить не умеет. Получилось так, будто дом старика где-то совсем близко и дойти до него ничего не стоило… А что же, он должен был говорить, как ему было трудно? Зачем же хвастать перед этими измученными людьми?.. И все-таки они встретили его холодно…

Николай улыбнулся, увидев идущих к нему девушек. Он сейчас все, все расскажет им и у них обо всем спросит.

— Как звать-то, говоришь, коня, на котором ты ехал в поселок? — спросила Даша.

— Коня? Басыкый! — с готовностью ответил Тогойкин. — А жеребчик Барылан…

— Басыкый, Барылан… — серьезным тоном повторила Даша, как бы стараясь запомнить клички лошадей. — А телят как?

Тогойкину этот вопрос не понравился, и, помолчав, он нехотя ответил:

— Не знаю… Не интересовался, товарищ Сенькина!

— Старый конь — Басыкый, молодой жеребец — Барылан… Выходит, жеребята — барыланчики… А люди, видно, там без имен? Хотя бы председатель колхоза или секретарь парторганизации!.. У колхоза нет, что ли, названия? Какой это колхоз? Где он? Когда за нами приедут? Сколько народу приедет? — Не обращая внимания на то, что Катя дергала ее за руку, Даша спрашивала все требовательнее.

«Почему она так? Смеется надо мной, что ли? Как это люди без имен? — недоумевая, размышлял про себя Тогойкин. — Например, старик Иван Титов, охотник Прокопий, председатель Тимофей Иванович, Акулина Николаевна, дети…»

Когда костер разгорелся слишком буйно и он потянулся пошуровать немного огонь, то с удивлением заметил, что девушки, тихо покачиваясь, поднялись на воздух и стали бесшумно отдаляться от него. Он собрал все силы, чтобы встать. А когда опомнился, девушки осторожно поддерживали его под руки и стояли они уже возле самолета. Он резко вскинул голову.

— Зайди отдохни, Коля, — мягко начала его упрашивать Катя.

— А Калмыкову глухаря…

— Ты один умеешь управляться с костром, ты один можешь сварить глухаря! — вспылила вдруг Даша. — А мы с твоим глухарем не справимся?

«Почему она все время сердится? Просто они обе пропадают от усталости. Но Катя терпеливее», — подумал он и, энергичными движениями освобождаясь от рук девушек, вошел в самолет.

Он не помнил, что, войдя в самолет, забормотал что-то невнятное и, медленно опустившись на пол, вытянулся и заснул…

Проснулся он оттого, что кто-то сильно дергал его за руку.

Вначале ему показалось, что в самолете суетилось много народу. Он сел. Нет, тут были только свои. Над баком клубился густой пар, в носу приятно щекотал бодрящий запах зеленой лиственницы.

Тогойкин, пошатываясь, вышел и начал тереть лицо снегом. Вася хлопнул его по спине:

— Ох и мировой же ты парень!

Вчера Вася пошел по его следам и принес куропатку, правда здорово исклеванную вороном. Но все равно они сварили суп с травами и листьями. Сегодня же вообще не ели. Масло боялись трогать… У Семена Ильича разболелась нога, и он всю ночь не спал. Минувшей ночью волки подходили совсем близко, к краю поляны. А вороны — ох и умны же эти сволочи! — с тех пор как Тогойкин ушел, совсем обнаглели и не отходят «от того места». Вася обрадовался, узнав, что Тогойкин одного прикончил. Фокин это время меньше цеплялся, подавал голос, когда хотел есть, пить или сходить до ветру. Все остальное время он лежал, отвернувшись к стенке.

— А впрочем, ну его! — Вася махнул здоровой рукой, будто отгонял муху. — А тебе далеко пришлось идти?

— Там сказали — километров восемьдесят.

— Ого!.. Когда же они приедут?

— Когда?.. Этой ночью или завтра утром.

— А вы так и не зайдете! — Даша высунулась из самолета, отодвинув ковер, заменявший дверь, и тотчас исчезла.

Парни вошли в самолет.

Оказалось, что запах цветущей лиственницы исходил от глухариного супа.

Девушки не только сварили глухаря, но еще испекли из муки какое-то очень вкусное блюдо, нечто среднее между оладьями и лепешками.

Уму непостижимо, на чем они стряпали!

За обедом Тогойкин уже более обстоятельно рассказал о своем путешествии.

Иван Васильевич осторожно расспрашивал его, как далеко до колхоза, сколько человек, на скольких оленях и примерно когда могут прибыть. В особенно интересных местах рассказа Попов издавал какие-то нечленораздельные звуки, явно сдерживая себя от крепкого словца. Коловоротов временами взволнованно шептал: «Марта Андреевна!» — и утирал непрошеные слезы, но под конец успокоился и заулыбался. Девушки то одна, то другая задавали вопросы. Вася уже был в курсе событий и потому помогал Тогойкину — подсказывал, вставляя слова. Фокин лежал и ел, отвернувшись к стенке.

Девушки кормили Калмыкова. Тогойкин заметил, что они вдруг радостно переглянулись, и подошел к ним. Калмыков лежал с закрытыми глазами, но губы у него шевелились. Он улыбался.

Но вот брови Калмыкова дрогнули, нахмурились, губы плотно сжались, нос заострился, — казалось, по лицу прошли синие тени.

Стало ясно, что не поможет ему горячий суп из глухаря. И молоко не поможет…

Тогойкин тихо вышел из самолета.

Он шел на лыжах через полянку. Он хотел осмотреть петли. Лыжи буквально несли его, будто и они застоялись и теперь им требовалось стремительное движение. Постепенно он начал успокаиваться.

Из кустов ерника, куда он перенес часть своих петель, выпорхнуло целое скопище куропаток, десятка два.

Вчера Вася под петлями разгреб снег, и теперь они стояли на полметра от земли. Но в такую петлю мог угодить разве что журавль. Нет, не рассердился Николай на своего друга, а с еще большей нежностью подумал о нем. Он снял все петли, сел на кочку, не спеша расплел их и собрал волосы в пучок. И вдруг глаза его увлажнились, кусты ерника затуманились и закачались в туманной пелене.

Не пучок холодных волос гладил он, а мягкие, нежные и теплые косы Даши и Кати, этих удивительных девушек… Но сможет ли он когда-нибудь рассказать о своем отношении к ним, о том, что он сейчас плачет, гладя их волосы, так рассказать, чтобы парни, его друзья, не смеялись бы над ним, не посчитали бы его сентиментальным?

Он бережно опустил за пазуху русовато-черный пучок волос.

V

Николай только начал ломать ветви, когда к нему подошли обе девушки и Вася. Немного погодя между деревьями показался старик Коловоротов.

Молодые, как и положено молодым, беспричинно смеялись, без видимого повода перебегали с места на место, но при этом споро работали.

Окрыленный надеждой на свидание с внучкой, Коловоротов, казалось, забыл, о своей больной ноге и вовсю старался собирать хворост. Он поглядывал на своих молодых друзей и думал, думал…

Конечно, все они прекрасные люди и, несомненно, много радости приносят в родительский дом. Правда, взрослые дети нередко и огорчают родителей. Зато внуки… Внуки делают своих бабушек и дедушек поистине счастливыми.

Ведь как получается — человек всю жизнь к чему-то стремится. Но бывает так, что, несмотря на все усилия, его постигает неудача, и тогда человека утешает надежда, что дети справятся с теми трудностями, которые не сумел преодолеть он сам. Однако не стоит отчаиваться, если неудача подстерегла и детей. Есть внуки, на них вся надежда, они непременно добьются всего, чего не сумели добиться их отцы и деды.

Имейте внуков! Если вы доживете до внуков, в вашей любви к ним, в вашей тоске по ним удлинится ваша жизнь. А так как старый Коловоротов хочет, чтобы вы были счастливы, он желает вам — и тебе, Николай, и тебе, Вася, и вам, Катя и Даша, — дожить до внуков… Он бы с удовольствием крикнул во все горло: «Имейте внуков!» — да боится, что не поймете вы его по молодости лет…

Девушки часто по очереди бегали к своим. Нельзя было их оставлять подолгу без присмотра.

Так в радостной беготне и смехе, при молчаливом участии Коловоротова, они натаскали к костру большую кучу топлива.

— Постойте! — крикнул Тогойкин, скинув с плеча вязанку рогатых сучьев. Он вытащил из-за пазухи пучок волос и подбежал к девушкам, которые снова двинулись было к лесу. — Возьмите, девочки… Спасибо вам… Идите в самолет, а я еще разок схожу в лес, ладно? — Стараясь унять волнение и держаться как можно беззаботнее и свободнее, Николай ушел прочь от костра.

Девушки, оторопев от неожиданности, держались за пучок своих волос одна правой рукой, другая левой и, постояв немного, пошли рядом по узенькой тропиночке к своим.

Трое мужчин сидели у костра и были весьма расположены к мирному разговору. Но из самолета послышались истошные вопли Фокина. Сначала все трое решили не встревать в очередной скандал, но потом пожалели товарищей и нехотя пошли в самолет.

— Вот, явился! — во всю глотку заорал Фокин, протягивая руки к вошедшему Тогойкину. — Вот он, ваш герой!

— Успокойтесь, Эдуард Леонтьевич, пожалуйста, успокойтесь… — Катя пыталась поднести к его губам кружку воды.

Тогойкин в полной растерянности остановился у дверей:

— Они обещали… Они приедут…

— Обещали! Приедут!.. Обещанного три года ждут. А мы и трех дней не проживем. Тебе-то что, встанешь на лыжи и дашь драпу!

— Вот каркает, что твой ворон! — сплюнул Попов.

— Молчать! — заорал Фокин. — Молчать, говорю! Ни до какого колхоза он не дошел, никого он не видел! Все он врет…

— Эдуард Леонтьевич! — усмехнулся Иванов. — Вы прямо как ребенок. Ну что значит никого не видел? А откуда продукты, лыжи, ружье?

— А разве все это можно раздобыть только в колхозе? — Поняв, что явно запутался, Фокин в замешательстве умолк. Затем начал наступать еще более решительно: — Ну, допустим, он с кем-то и виделся. Пусть так! А почему прибежал один?

— Обрадовать нас хотел, — сказала Катя.

— Ах, обрадовать нас? А я, должен признаться, не так уж рад ему. Ты-то обрадовалась.

— Я обрадовалась.

— Ты и должна радоваться! Но ведь я не старая дева. Обещали! Верить их обещаниям, их слову…

— Слово советских людей…

— Ах, советских людей! — прошамкал Фокин, передразнивая старика Коловоротова. — Слово колхозников!

— Да, колхозников!

— Ты еще скажи — слово якутов!

— Ну, якутов!

— Жил вместе, скажи.

— И живу!

— Героически сражался в Якутии в гражданскую войну…

— Сражался! — Старик дернулся в сторону Фокина. — Замолчи! Я тебе говорю, замолчи! И тогда погибали люди в десять раз лучше тебя!

— Семен Ильич, успокойся, не обращай ты на него внимания.

Коловоротов умолк.

Молчал и Фокин, обидевшись на Иванова. «Не обращай на него внимания…» Подумать только, как он вознес старика и как унизил его, Фокина! Но он не станет выражать обиду вслух, это еще больше унизит его.

Наконец, ни к кому не обращаясь, Фокин тихо заговорил:

— Более серьезный человек организовал бы все. Сам бы привел сюда людей. Мало ли что может им помешать… А то и просто могут в тайге заблудиться. Почему он один примчался? Я хочу выяснить только это. Мне говорят — чтобы нас обрадовать. Но почему мы должны радоваться тому, что он пришел один? Что изменилось в нашей судьбе? Я решительно не могу этого понять…

Тогойкину показалось, что и товарищи стали поглядывать на него с недоумением. И его самого вдруг охватила тревога. В упреках Фокина была логика. Он не смог бы теперь толком объяснить, зачем он так спешил сюда. Лучше бы он задержался на несколько часов. А то примчался, даже не повидавшись с людьми, которые должны были прибыть в колхоз из районного центра, не узнал, сколько человек поедет, на скольких оленях… Что же это получается? Ушел отсюда, чтобы поскорее добраться до людей. Бежал оттуда, чтобы поскорее прийти сюда… А вдруг старый Иван Титов заболеет или не вспомнит места, где бывал в молодости, лет тридцать тому назад?.. «Таежное озеро меняется каждый год», — сказал ему старик. А разве сама тайга не могла измениться за тридцать лет? А вдруг они не разыщут оленей? Или Егору Джергееву удастся убедить райком, что мы находимся не на их территории, а на территории другого района, а те для перестраховки дадут знать республиканским организациям?.. И, пока они там будут извещать друг друга, выяснять, разъяснять, пройдет еще пять-шесть дней…

— А для чего, собственно, он пошел? — настойчиво спрашивал Фокин.

Товарищи посматривали на Николая, требуя ясного ответа, который заставил бы Фокина замолчать, Тогойкина сковало от напряжения. Он молчал.

— Выйдем! — Вася Губин подошел к нему и подергал за рукав. — Выйдем, Коля, к костру. Это панихидное нытье едва ли сегодня кончится…

— Молчать! — истерически заорал Фокин. — Дурак ты…

— Выходите, — тихо, но повелительно заговорил Попов. — Все ходячие выходите на свежий воздух, на широкий простор! Эх, если бы я мог ходить, я бы не стал слушать этого…

— Сержант!..

— И правда, успокойтесь, Эдуард Леонтьевич.

— Я, кажется, был капитаном, товарищ капитан!

— Товарищ Фокин! — голос Иванова стал тверже и строже. — Вы много говорили, и мы вас слушали. Хватит! Клочок тучи способен заслонить солнце, ложка дегтя портит бочку меда. Но нельзя же, чтобы радость стольких людей так старательно омрачалась вашей жалкой болтовней…

— Что, что вы сказали?

— Я сказал, что нам надоела ваша болтовня. Мы радуемся, верим, мы благодарны Тогойкину.

Люди зашевелились, будто сразу избавились от сковывавшего их кошмара.

— Допустим, что я клочок тучи и ложка дегтя, а вы все и солнце и мед… Так я вас понял, товарищ капитан? — И, словно желая еще раз выслушать разъяснения Иванова, Фокин приставил руку к уху и полежал так некоторое время. — И я ведь не хочу умирать… Прошу хоть на сей раз мне поверить, капитан Иванов… И тем не менее не знаю кому и за что я должен быть благодарен… Ах, да-а, прошу прощения! Спасибо, Тогойкин! Я благодарю тебя за полкружки хорошего, действительно очень хорошего супа…

Калмыков беспрерывно стонал. Это значило, что он спит. Стонал он только во сне. А когда не спал, у него мелко дрожали веки и он прерывисто дышал. По этому признаку его и кормили.

Все, кто мог ходить, вышли из самолета и захлопотали у костра.

— Тяжелый человек! — Вася Губин подбородком указал в сторону самолета. — Ведь он и меня чуть было не захомутал. Спасибо Иванову…

— Да ладно, поговорим о чем-нибудь другом, — замахала руками Даша. — Ага, а это что? — Она выдернула из кармана рюкзака свернутые номера газеты «Кыым». — Ты и правда, Николай, очумел, забыл про газеты.

— Дашенька, читай! Что на фронте? Читай, милая…

Когда волнуется уравновешенный человек, его голос звучит как-то особенно тихо и спокойно. И это останавливает людей от суеты и громких выкриков. Все сразу притихли, и только Даша шелестела газетами, подбирая их по номерам.

— Читать я буду потом, всем сразу, в самолете. А на фронте… Вот газета от четвертого, мы ее уже не видели, на аэродроме были… Третьего наши войска взяли Ржев и Льгов… Шестого — Гжатск… Двенадцатого — Вязьму…

Катя забрала у подруги газеты и молча направилась к самолету.

Называя освобожденные города, она раздала газеты.

— К сожалению, я еще не превратился тут в якута. Опять насмехаетесь! — Фокин отбросил в сторону газету.

Катя смутилась. Она не сообразила, что товарищи не умеют читать по-якутски. Ведь и она тоже не умеет, это ей просто показалось, что она прочла об освобожденных городах. Даша прочла. В это время Александр Попов с неожиданной радостью загудел, словно возвещал исключительно важную новость:

— «Кы-ым»!.. Написано: «Кы-ым», товарищи!

— Да-а… — согласился с ним Иванов, с необычайным вниманием и интересом глядевший на развернутую газету. — Вот Даша и прочтет нам…

Катя вышла. У костра уже ссорились Даша и Николай.

— Я, видно, поступил неправильно, — говорил огорченный и озадаченный Тогойкин. — На рассвете мне придется снова пойти…

— Вы только послушайте его! — возмутилась Даша, бросая негодующие взгляды на Тогойкина, словно услышала от него что-то по меньшей мере неприличное. — Вы поняли, что он сказал? Он сказал, что зря спешил к нам.

— Как зря? Почему?

— А вот спросите у него!

Какое-то время все молча смотрели на Николая.

— Как я догадываюсь, — медленно начал Коловоротов, — ты, Даша, напрямки судишь. А тут обмозговать надо. Видно, тот бездельник, — старик потыкал указательным пальцем в сторону самолета, — спутал все в голове нашего Николая… Людям надо верить, Коля! Они обязательно приедут! А пришел ты, Коля, чтобы успокоить нас и накормить!

Слова старика прозвучали настолько уверенно, что и девушки и Вася начали хвалить своего друга.

Если бы он знал, как плохо им было без него! Как мучила и угнетала их неизвестность! Как обрадовались они, что он вернулся! Как важно, что он пришел раньше всех, презирая трудности и опасность похода… А уж как он устал, как изнурен, это они видят. Но вот то, что он из-за пустой болтовни одного слабого духом человека чуть не потерял веру в людей, — это плохо, очень даже плохо!..

— Если этой ночью не приедут…

— Приедут, обязательно приедут! — воскликнули все разом, не давая Николаю договорить.

— Приедут! — Катя вытянула из костра палку, которой шуровала угли, ткнула горящий конец в снег и неожиданно далее для себя самой на удивление уверенно запела:

Широка страна моя родная…

Все, словно только и ждали этого, дружно и громко подхватили:

Много в ней лесов, полей и рек…

В самолет, где тихо и молча лежали люди, донеслась песня. Попов вытянул вперед руку с газетой и громко провозгласил:

— Вот это здорово! Поют…

— Ну, так как же насчет тучи и дегтя? — завел снова Фокин, но Иванов шепотом взмолился:

— Не надо, не надо, Эдуард Леонтьевич… Не слышите разве, что они поют?

— Что? Ах, поют!.. Чего же им не петь, когда их расхваливают на все лады! — Фокин отвернулся к стене и тяжело вздохнул. — Только вот долго ли они пропоют…

А там, у костра, пели все новые и новые песни. Иван Васильевич не улавливал слов. А Попов, узнавая мелодию, подпевал своим низким голосом:

Свадьбу новую справляет,

Сам веселый и хмельной…

Затем:

…Где золото роют в горах…

И еще:

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна,

Идет война народная,

Священная война…

— «Белая армия, черный баран…» — начал он новую песню, но тут же залился смехом.

— «Баран»!.. Сам ты баран! — брюзгливо заворчал Фокин.

— С детства пою эту песню, но так толком и не знаю, что такое барон… Кто они такие, эти самые бароны?

Пока Иванов разъяснял ему, кто такие бароны, ребята принесли клубящийся паром ужин.

Несмотря на то что у собравшихся здесь людей теперь появилась надежда на спасение, никто из них не разглагольствовал на эту тему, все вели себя скорее сдержанно, нежели весело, никто не говорил громче обычного, никто беспричинно не смеялся. Этого не было. Но блеск их глаз, но выражение их лиц — все говорило о переполнявшей их радости.

А Фокин? Этот, бедняга, лежал и бубнил, что колхозники не приедут, что он возмущен страшной наивностью тех, кто в это верит. Но люди уже не обращали внимания на его слова, просто молча ухаживали за ним, подавали ему еду. Так и провели они этот вечер…

После ужина Николай и Вася вышли к костру. А остальные слушали Дашу. Она переводила им газету «Кыым».

Так прошел одиннадцатый день.

I

— Идут! — Вася толкнул локтем задремавшего Тогойкина. — Волки идут…

Тогойкин прислушался. Гудело пламя пылающего костра, со щелканьем отлетали красные угольки, тихо шелестел подтаявший снег. Других звуков вроде бы не было. Тогда Тогойкин отошел в сторонку и высвободил из-под шапки ухо. По другую сторону широкой низины на вершинах таежного леса шумел ветер.

— Идут… Идут, дружище! — шептал Вася, не отходя от костра. — Неужели не слышишь, как похрустывает у них под ногами снег?

Тогойкину стало смешно. У волков нет копыт, как же это снег похрустывает у них под ногами?.. Но, кажется, и в самом деле однообразный шум временами будто прокалывался острым похрустыванием снега.

— Люди! Это люди! — всполошился вдруг Вася.

— Тише…

Перхание усталых оленей, постукивание копытец, шуршание нарт становилось все явственнее.

— Где ракетница? — спросил Николай прерывающимся голосом.

— Там.

— Принеси скорее! Ничего пока не говори, — может, это еще не они…

Когда Вася вернулся с ракетницей, Тогойкин стоял уже на лыжах:

— Скажешь им только после моего выстрела. Постарайся говорить как можно спокойнее.

Он ушел в лес и сразу исчез из виду. Только слышалось шарканье лыж по снегу.

Вася с трудом сдерживал себя, чтобы не помчаться к своим, и в нетерпении ходил вокруг костра.

Над узкой полосой леса один за другим взмыли два длинных огненных хвоста. Ракеты вспыхнули, ярко освещая снежные кроны лиственниц, а затем глухо грохнули два выстрела.

И Вася, который только что не мог устоять на месте, вдруг почувствовал, что он абсолютно спокоен. Словно еще не веря в то, что произошло, и вроде бы нехотя он направился к самолету, а войдя, как-то буднично сказал:

— Едут…

— Кто? — неожиданно громко заорал Попов.

Девушки, сидевшие укрывшись одним платком, откинули его в сторону и вскочили. Фокин быстро присел на своем ложе, но тут же медленно лег обратно. Коловоротов, трясясь всем телом, пытался подняться на ноги.

— Едут… Коля пошел встречать. Я сейчас… — И Вася выскочил из самолета.

Оглушенные сообщением Васи, все притихли. Девушки вышли было наружу, но тут же вернулись и начали что-то прибирать и поправлять. С трудом передвигая ноги, Коловоротов подошел к выходу, оттянул ковер, высунул голову и крикнул:

— Едут!

Но вот и все услышали, что обоз, состоящий из множества саней, подъехал и остановился. В наступившей тишине коротко и сдержанно переговаривались люди да глухо постукивали рога оленей.

Держась за Тогойкина, несшего в руке чемодан, вошел подросток в оленьей дохе и в заиндевевшей меховой шапке.

— Здравствуйте, товарищи!

Люди тихо ответили на приветствие. Раздевшись с помощью Тогойкина и нацепив на нос пенсне, подросток вдруг превратился в седую худенькую женщину.

— Меня зовут Анна Алексеевна. Я врач, — строго сказала она. — А вы, молодой человек, покажите товарищам, где палатки ставить.

Тогойкин тотчас вышел из самолета, и Анна Алексеевна замешкалась, не зная, что сказать молча глядевшим на нее людям. Стараясь сдержать волнение, она наконец тихо проговорила:

— И все это вы выдержали… целых одиннадцать дней…

— Конечно, выдержали! — весьма охотно отозвался Фокин. — Мы и не то можем выдержать, Анна Алексеевна! Нас закалила суровая армейская жизнь! К счастью, девушки наши не пострадали. Им бы, конечно, пришлось туговато…

— Какой герой этот ваш товарищ Тогойкин!

— Какой же это героизм? Молод и не пострадал. А вот мы, пострадавшие, выдержали потому, что такими нас воспитали. И в этом тоже нет никакого героизма.

Попов усмехнулся и стал откашливаться.

Фокин хотел, по обыкновению, прикрикнуть на него, но, кинув в его сторону злобный взгляд, смолчал и с улыбкой повернулся к врачу:

— Настоящий героизм — это то, что вы добрались до нас, Анна Алексеевна! В вашем возрасте!.. Сквозь тайгу!.. На каких-то оленях!..

— Я привыкла ко всяким переездам, — сухо ответила Анна Алексеевна.

— Человек, не закаленный в армейских условиях, женщина преклонных лет.

— Не знаю, закалилась или нет, но в армейских условиях, как вы изволили выразиться, и я была…

— Да-а?

Разговор на этом прервался.

«И в армии по-разному служат, — думала Анна Алексеевна. — Одни в огне сражений… Другие за всю жизнь выстрела не слышат. Но именно они-то больше всего и говорят о своей армейской закалке…»

Анна Алексеевна встряхнула головой, словно отмахиваясь от своих дум, и повернулась к Кате и Даше.

— Ну, девушки, пойдемте готовить палатку для приема.

«Не предполагал я, что и она могла быть в армии, и потому не совсем то сказал, — раздумывал Фокин. — Когда же она была в армии? Неужели в эту войну? Лет-то ей немало, могла и в гражданскую… Так то детские забавы… А Иванов словно онемел, — видно, не понравился ему мой разговор с врачом…»

— Сержант Попов! — резко сказал Фокин. — Почему ты вмешиваешься в разговор командира? Не знаешь устава?

— Я ведь ни слова не сказал, товарищ капитан.

— Слов ты не говорил, но смеялся!

— А по-моему, никакого разговора-то и не было, — усмехнулся Иванов.

Подойдя к Тогойкину и взяв его за руку, старый Титов зашептал ему:

— Так вот, сынок, выходит, что все правда!

— Что, Иван Дмитриевич?

— Как что? Ты и вправду спустился с Крутой… — Он помолчал, потом спросил: — Ну как, все было хорошо в пути?

— Все! Видел медвежью берлогу.

— Да что ты? — Старик разволновался и опять перешел на шепот: — Это где же, сынок? По какую сторону озера?

— Это ближе сюда… От голого холма, ну, того, на котором одинокая лиственница, километра четыре будет.

— Так близко? — Старик поймал Тогойкина за рукав, притянул его к себе и зашептал ему на ухо: — Эх, были бы у нас пули!..

— Есть у меня немного пуль.

— Каких? Откуда? Где они, сынок?

— Так ведь Прокопий дал мне ружье и патронташ.

— Да ну?.. Ах, да, ты же к Акулине заезжал, она и дала. Смотри-ка, вот какой ты запасливый, сынок!..

— Товарищ Тогойкин! — крикнула Даша, высунувшись из палатки. — Где ты? Иди сюда…

II

Свободных людей не было. Немногословный, большеносый, могучего сложения, Семен Тугутов, задумчиво поглядывая вокруг своими светлыми глазами, ушел с Прокопием Титовым в тайгу, охранять пасущихся оленей. Уже стояли две палатки с жарко натопленными железными печками. Вася Губин с Коловоротовым собирали вещи. У пылающего костра, на котором варилась в котлах пища, остался один Кирсан. Он останавливал каждого проходящего мимо человека и задавал вопросы, искательно приближая к нему свое широкое лицо, обрамленное черной бородой и бакенбардами.

— Дед Иван! — крикнул Кирсан проходившему старику Титову. — Как ты назвал эту поляну? Плоская? Или еще каким чертом?

Старый якут, воспитанный на древних поверьях, не привык произносить вслух название местности. Не положено это, раз ты сейчас тут, на этой местности, находишься. Дух местности может обидеться. А Кирсан не только произнес название, а еще и черта помянул. Поэтому старик Иван сделал вид, что не слышал вопроса, и быстро прошел дальше.

Когда на опушке поляны появились Коловоротов и Вася Губин, Кирсан к ним тоже пристал с расспросами. Он старательно выговаривал русские слова, но те, ничего не поняв, отошли от него. Как ни старался Кирсан говорить по-русски, ни один русский его не мог понять. Поглядывая по сторонам, чтобы поймать еще кого-нибудь, — уж очень хотелось побеседовать, — он ходил вокруг костра и поправлял огонь, наблюдая за варевом.

Учитель Никитин и Тогойкин переносили на носилках лежачих больных из самолета в первую палатку. Там их Анна Алексеевна осматривала и делала перевязки, после чего Тогойкин с Никитиным переносили больных во вторую палатку для подготовки в путь.

С той минуты, как старик Иван услыхал про медвежью берлогу да еще узнал, что есть ружье и пули имеются, он буквально потерял покой. Ему необходимо было поговорить с Тогойкиным наедине, и он стал ловить подходящий для этого момент. То нагоняя, то поджидая его, он тихонько упрашивал о чем-то Николая. Наконец Тогойкин дал старику слово показать ему берлогу.

План, который созрел в голове старика, был весьма прост. Он строго накажет Прокопию: «Как доедете до Длинного увала, напои людей чаем, покорми оленей, а мы с Николаем тем временем быстренько съездим в одно местечко». Они возьмут лыжи, ружье, топор и на первой нарте поедут к берлоге. Затем — либо подождут у Длинного увала остальных, если приедут раньше, либо догонят, если опоздают…

Когда выносили из палатки Калмыкова, Анна Алексеевна зажмурилась, покачала головой и вздохнула. Девушки, глядя на врача, поняли, что он безнадежен.

Анна Алексеевна наложила шину на сломанную ногу Попова и похвалила его друзей за то, что они натянули ему сорванную с головы кожу.

— Я страшно испугался, подумал, что ослеп, а это кожа с головы глаза закрывала, — рассказывал Попов. — Когда Коля сдвинул кожу, оказалось, что я лежу, вытаращив глаза!

Осматривая Ивана Васильевича, Анна Алексеевна тихо спросила:

— Очень больно?

— Сначала очень болело…

— А сейчас?

— Сейчас ничего…

— Не может быть, и сейчас больно…

— Было гораздо хуже.

После перевязки они еще немного поговорили. В их коротком разговоре не было ни пышных фраз, ни громких слов. Старый врач не убеждал пациента в спасительности медицины, настоящий воин не говорил о воинском долге и героизме.

Тогойкин и Никитин перенесли Иванова во вторую палатку и пошли в самолет за Фокиным. Видя, что они долго не возвращаются, Катя решила узнать, в чем дело.

— Фокин не хочет, — вернувшись, сказала она смущенно, — он просит, чтобы вы сами, Анна Алексеевна, пришли к нему… Пожалуйста…

Помолчав некоторое время, Анна Алексеевна тихо спросила:

— Это ведь тот товарищ, который говорил о закалке? Ну что же, возьмите лампы, пойдемте.

Усталый, старый человек, она уперлась ладонями в колени и, тяжело поднявшись, направилась к выходу. Фокин встретил врача с ликованием:

— Вот смотрите, учитесь, герои! Ведь я же вам говорил, что человек самой гуманной в мире профессии и верная дочь великого русского народа Анна Алексеевна обязательно придет сюда!

— Как и остальным, вам следовало бы перейти туда, товарищ.

Не спуская с врача глаз, — невинно-голубые, они так не вязались с его обликом, — Фокин просительно и несколько капризно заговорил:

— Ведь я один остался, Анна Алексеевна… Пожалуйста, я прошу вас осмотреть меня здесь.

— Но ведь там, в специальной палатке, светло, тепло и чисто.

— Я человек неприхотливый. Мне и здесь хорошо.

— Но там лучше.

— Я боялся получить лишнюю травму.

— Какая еще травма?

— Да разве они санитары! Хватают людей и кидают на носилки, словно это не люди, а чурки. Я видел!

— Товарищ, это неправда!

— Они уже успели наговорить вам обо мне?

— Вы очень дурно думаете о людях… Ну, девушки, разденьте товарища…

По окончании осмотра Анна Алексеевна сказала Фокину:

— Я считаю, что вам следовало бы ходить. У вас ушиб правой лопатки, возможно, есть трещина, но перелома нет.

— Если бы я мог ходить, я бы с огромной радостью…

III

Как только Прокопий Титов и Семен Тугутов пригнали оленей, люди поели и начали собираться в дорогу. Все делалось четко и быстро. Какие-либо сомнения выражал разве что один Фокин. Сначала он поднял ненужный шум, чтобы не забыли в спешке погибших летчиков. Узнав о том, что летчиков первыми уложили на нарты, он будто успокоился, но вдруг стал упрашивать, чтобы его везли подальше от них. Получив обещание исполнить его просьбу, он помолчал немного, но забеспокоился о своем бочонке с маслом и двух коврах. Услыхав, что бочонок с маслом уже погружен, что в один ковер завернуты летчики, а второй подстелен ему самому, он вроде бы окончательно успокоился. И все-таки, когда его вынесли на носилках и уложили на нарты, он снова учинил скандал. Выяснилось, что назначенный каюром на его нарты Семен Тугутов не знает русского языка.

— Как же я поеду по зимней тайге с глухонемым человеком? — выкрикивал он, давясь слезами. — Ведь он не поймет, даже если я буду умирать!

А Семен не только не умел говорить по-русски, но даже и родным якутским языком пользовался весьма скупо. Словом, было решено, что с Фокиным поедет Лука Лукич, а Семен повезет Иванова. Когда и этот конфликт был улажен, весь обоз тронулся в путь.

Пламя оставленного костра трепетало и размахивало огненными крыльями, освещая затерянную в тайге снежную поляну, снова ставшую безлюдной.

Под покровом густого пара от собственного дыхания, отдохнувшие олени бежали дружно и легко. Рога, рога, рога… Издали могло показаться, что передвигается таежный лесок.

Старик Иван с Тогойкиным ехали на первых нартах. Их везли два лучших быка. Поднявшись вместе со всеми до вершины таежного хребта, они вырвались вперед и постепенно стали отдаляться от остальных.

Старик оказался совсем несловоохотливым спутником. Но несмотря на это, ехать с ним было все-таки интересно. Пролетит ли над ними маленькая пичужка, протянется ли сбоку ниточка следов одинокого горностая, просвистит ли с дерева любопытная остроухая белочка, выпорхнет ли из куста с шумом и треском глухарь — он все приметит, все услышит, проявит ко всему живой интерес. А если они подъезжали к какому-либо пригорку или просто маленькому подъему, старик по-юношески соскакивал с саней, легко бежал за нартами, а потом ловко садился обратно.

Тогойкин старался следовать его примеру. Оказывается так вот, соскакивать с саней, потом пробежаться и снова сесть, очень полезно, лучше, чем сидеть сиднем в санях. Это и для тебя хороший отдых, а уж об оленях и говорить не приходится.

Старик изредка бормотал какие-то отрывочные слова и слегка трогал крупы оленей легонькой палкой — хореем. Животные, повинуясь ему, то замедляли, то ускоряли свой легкий бег.

Через определенные промежутки времени он вдруг останавливал оленей и давал им короткую передышку. Казалось, он насквозь видит такие места, где стоит оленю копнуть снег, как из-под него появятся обильные куртины свежего ягеля.

Пока олени кормятся, старик раскуривает трубку и тут уж охотно заводит разговор. Теперь он называет места, те, что они недавно проехали и куда скоро приедут. Не названным остается место настоящей стоянки.

Оказывается, все здесь было исхожено им вместе с Никушем. Вот на том мысу они с одного дерева свалили трех черных глухарей. А вон с верховьев того распадка однажды подняли двух сохатых, и только по его, Ивана, оплошности достался им один тощий бык, а жирная яловая лосиха ушла. И даже на это добрый Никуш не сказал ни одного обидного слова, не попрекнул его.

— Самое дурное дело — это ворчливый компаньон! — Иван высоко поднял руку с дымящейся трубкой. — Если едете на охоту с обоюдного согласия, то должны действовать как один человек. И обдумывать все вместе и вместе решение принимать. Если решение ваше верное и все у вас удачно — будьте счастливы и радуйтесь вместе, а если ошибетесь и потерпите неудачу — не упрекайте друг друга, терпите вместе. Наверно, и в вашей работе так?

— А как же иначе! Какое же удовольствие работать с человеком, который вечно ворчит и вечно недоволен своим товарищем?

— Все должно быть общее, как удача, так и промахи… Ну, пора трогаться.

Долго ехали молча и настороженно, пока стремительно не скатились с довольно крутого мыса. Остановились в лесу.

— Мыс, который мы проехали, называется Старый мыс, — сказал Иван, раскуривая трубку. — Старых лиственниц, видел, наверно, осталось мало, а молодых еще нет. Очень скупа та сторона. И дичь там всегда настороже, пуглива. Ни разу нам не удалось как следует поохотиться на Старом мысу. Раз только мимоходом случилось мне кое-какую мелочь с собою прихватить, вроде белок и горностаев, да и то самую малость… Ну ладно, давай двигаться дальше!..

Опять ехали долго. Ехали молча. Настороженно и чутко сидели рядышком, словно рассматривали какую-нибудь замечательную картину или слушали прекрасную музыку…

Проезжая под горой Крутой, Тогойкин с улыбкой смотрел на лыжный след, прочертивший гору сверху вниз.

— Тут и правда круто… — начал было Николай, но старик прервал его, толкнув локтем.

Опять ехали долго. И опять молча.

«Как-то там Калмыков?» — с тревогой подумал Тогойкин и пожалел, что рассказал старику о берлоге.

Пусть даже и сказал, но зачем было соглашаться ехать, оставив своих где-то позади.

Олени остановились.

— Длинный Увал приближается, — глухо сказал старик. Он закурил и поперхнулся табаком. — Надо постараться проехать мимо как можно тише.

— Почему?

— Тебе, Николай, может, и смешно покажется, однако иные старые места, коль назовешь, находясь на них же, не дай бог что может случиться. Вот однажды шли мы по берегу озера Островного, и Никуш случайно назвал его. Я до сих пор забыть этого не могу… — Старик скорбно умолк.

Тогойкину стало жалко его.

— Отец! А ведь гагара-то, она вовсе…

— Э, да помолчи, сынок, оставь ее!.. — Старик подбежал к оленям и вывел их на дорогу.

Когда они крупной рысью катились вниз, под горку, где росло одинокое дерево, старик, невнятно бормоча что-то, коснулся хореем одного и другого оленя, и они тотчас свернули с дороги, проходившей под горкой, и вылетели на лыжный след.

Лыжня порой надолго исчезала. Ее засыпал снег, падавший с деревьев, или заметал шальной ветер. Но олени не сбивались, они шли точно по лыжне. И все-таки, продвигаясь по глубокому снегу, животные устали. Вытянув вперед головы, они тяжело дышали раскрытыми ртами.

Тогойкин вытащил из кармана веревку, привязал один конец к нартам и сказал:

— Иван Дмитриевич, я встану на лыжи.

— Не надо, задержимся…

— Стой!

— А что такое? — недовольно буркнул старик и остановил оленей.

С лыжами в руках Тогойкин соскочил с нарт и свободный конец веревки привязал к поясу.

— А ну!

Оленям стало легче, и они побежали быстрее, а позади, привязанный к нартам, покатил на лыжах Николай.

— Стой!.. Вот, под сосной…

Остановив оленей и не говоря ни слова, старик прихватил топор, сунул его под мышку и направился к берлоге. Тогойкин взял ружье и пошел за ним.

Старик нагнулся над закуржавелым снегом и пучком сена, заткнутым в отверстие берлоги, огляделся по сторонам и шепнул:

— Милый, он еще молоденький… Ты постой тут… — А сам отошел в сторону, срубил два небольших дерева и стал счищать с них ветви.

«Хочет оставить метки», — подумал Тогойкин и, держа наготове ружье, с опаской поглядывал на берлогу.

Старик приволок две жерди и длинный кол. Концы жердей он сунул в сено, залез на берлогу и принялся ногой разрывать снег. Из-под снега выступил бугорок куржака, похожий на опрокинутую эмалированную миску. Когда старик легким ударом топора разбил его, над дырой заклубился теплый парок. Старик осторожно сунул в дыру конец кола и поставил его наклонно, так, чтобы он держался. Потом подошел к Тогойкину, взял у него ружье и, встав против берлоги, глухо проговорил:

— Иди-ка, Николай, пошуруй там палкой, поглубже просунь ее…

Тогойкин сунул кол глубже и только начал помешивать им, как внутри зашевелилось что-то мягкое и будто негромко хрюкнуло. Тогда он еще нажал на кол и сильно крутанул им. Тут раздался жуткий рев и началась такая возня, что зашевелилась, казалось, сама берлога и задрожали вблизи молодые лиственницы…

Тогойкин в ужасе выдернул кол. Из дыры высунулась мохнатая лапа с мощными кривыми когтями, и последовал удар такой силы, что с края дыры отлетел кусок земли. Затем с глухим звуком: «Х-хук!» — влетел в берлогу закуржавелый пучок сена, закрывавший вход, и оттуда повалил густой пар. Следом устремились туда и жерди, но тотчас застряли.

Тогойкин только сейчас осознал, что стал участником опасной схватки человека со зверем, но было уже поздно раздумывать и отговаривать старого охотника. Николай схватил топор и, подняв его над головой, наклонился над входом в берлогу. И вдруг раздался выстрел. В клубящемся из берлоги пару показалась и исчезла косматая голова. Старик перезарядил дымящееся ружье и прислушался.

В глубине берлоги слышалось приглушенное постукивание и прерывистое дыхание. Вскоре все затихло. Поболтав в берлоге жердью, старик передал Тогойкину ружье, а сам направился к оленям.

Тогойкин стоял с ружьем наготове и не сводил глаз с берлоги. Была мертвая тишина. Все слабее клубился из берлоги теплый пар, ударяло в нос тяжелым запахом сырости и гнили.

Старик вернулся с длинной веревкой. Он отрубил от кола короткий кусок, вытянул из берлоги жердь и отбросил ее в сторону, а сам с палкой, волоча за собой веревку, стал вползать в берлогу.

— Отец!.. — робко позвал его Тогойкин, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

Но старик, даже не оглянувшись, исчез в берлоге. И сразу же послышалась возня. Конец веревки, оставленный им на снегу, вздрагивал и извивался. А потом, тяжело отдуваясь, старик выполз задом и, поплевав на ладони, схватился за веревку:

— Ну, сынок, давай тянуть.

Медленно подаваясь назад, они вытянули медведя наружу.

Старик присел и не спеша раскурил трубку.

Пуля угодила медведю в самую середину лба. Из раны стекала струя густой крови. В пасти у медведя, заложенная за клыки торчала палка с привязанной к ней веревкой. За нее-то они и вытянули зверя.

Каким же умелым человеком оказался этот старик! А он, Николай Тогойкин, даже не заметил, когда высунулся медведь, только выстрел услышал.

— Ну вот, удачно мы с тобой, сынок, поохотились! — серьезно сказал старый Иван. — Ты сто́ящий человек, мужественный, хороший друг!

— Я-то при чем? — удивился Тогойкин.

— Как это при чем? Ты и в окошке смело шуровал. И топор схватил быстро и ловко! Трусливый компаньон хуже всего… — старик постучал трубкой по жерди, выколачивая пепел.

Нет, он не насмехался над Николаем. Вид у него был довольный и серьезный.

— Ну, сынок, надо будет нам его раздеть и освежевать.

— Нет!.. Мы опоздаем, надо скорее ехать.

— Ты взял бы его доху, это твоя доля.

— Не надо мне никакой доли… Поедем скорее!

— Погоди-ка, что же делать-то? А если бы мы с тобой так договорились? — Старик смущенно заулыбался, выдвигая нижнюю челюсть, и встал на ноги. — Если, например, ты бы подался к своим, а я бы остался здесь?..

— Зачем?

— Да вот устроил бы как следует нашу добычу, а там бы прямиком пошел домой… Попутно заглянул бы в то местечко, где в старину стояла наша охотничья хижина. И еще бы своими глазами поглядел на те две лиственницы, что на озере Островном… Может, и правда были мы темными людьми, и в этом была вся наша погибель. Дожив до сего дня, я бы хоть теперь понял, как и отчего все это тогда получилось. Что ты на это скажешь, Николай?

А почему бы и в самом деле не сделать так, как предлагает старик? Пусть хоть к концу жизни он освободится от сетей суеверия, угнетавших его честное и храброе сердце. Пусть, наконец, он почувствует себя настоящим хозяином своей судьбы. Но что же получается? Сначала он, Николай, вместе со стариком отрывается от людей, затем он оставляет старого человека одного в зимней тайге.

— Ну как, сынок?

— Нет, это неудобно. Ты, может быть… — Николай осекся. Он хотел сказать: «Ты, может быть, не сможешь один одолеть этот путь». — Ты, может быть, сделаешь это потом. Как же ты на полдороге бросишь людей, не доведешь их до колхоза?

— И-и, а Прокопий-то на что? Тут я совсем не нужен!

— Нет, Иван Дмитриевич. Будет гораздо лучше, если ты сам, лично, доставишь всех нас. Ведь непременно спросят: «А где же ваш старый проводник, которого мы послали спасать вас?»

— Кто спросит?

— Ну, хотя бы из райкома или райсовета. Что же мы тогда с Тимофеем Ивановичем ответим.

— Вы, конечно, люди партии, — задумчиво проговорил старик. — Вам могут сказать: «Найдите скорей того старика и — шабаш!» — Старик что-то еще шептал, опустив голову, но вдруг выпрямился и уже не так грустно добавил: — Ну, тогда не надо. Зачем же ставить своих ребят в неудобное положение…

— А вы с Прокопием потом специально приедете сюда.

— Ладно, верно! — согласился старик. — Мы повезем его, однако, с собой? — Но, тут же почувствовав, что Тогойкин не одобряет его плана, тихо добавил: — Или будет нехорошо везти его с людьми? Ну, тогда выпустим из него тепло. Укажу Прокопию место, а сам непременно побываю потом на озере. Нужно мне…

«Выпуск тепла» состоял в том, что медведю вскрыли брюшину, а затем завалили его ветвями и хворостом.

На обратном пути Тогойкин опять встал на лыжи и привязал себя веревкой к нартам. Они быстро доехали до Длинного увала и отпустили оленей пастись. А когда запылал костер и с ближайших деревьев закапали прозрачные капельки растаявшего снега, к ним подъехали остальные.

— Ну как, отец? — Прокопий соскочил с нарт.

— Тише! Есть… — шепнул отец, выразительно подмигнув.

— Мы слишком часто останавливаемся! — послышалось с задних нарт недовольное брюзжание Фокина. — Эдак мы никогда не доедем…

— Что он говорит? — поинтересовался Иван.

— Он говорит, что слишком часто останавливаемся.

Старик зашептал на ухо Тогойкину:

— Это у вас главный, да? Тогда, сынок, ты потихоньку поговорил бы с ним. Может, он отпустит меня…

— Нет, что ты, друг! Мы же с тобой решили.

— Ну ладно, пусть будет так… Давайте котелки!

Скоро над огнем уже висело множество котелков со снегом.

— Пять минут плетемся, по часу стоим, — слышался негодующий голос Фокина.

— Тише едешь — дальше будешь, Эдуард Леонтьевич! — весело откликнулся Лука Лукич и с такой радостной улыбкой подбежал к Фокину, словно услыхал от него какую-то добрую новость.

Тогойкин пошел к Иванову и стал ему тихо рассказывать о том, как неправдоподобно легко, просто и быстро старик победил медведя. А у соседней нарты, где лежал и слабо стонал Калмыков, суетились Анна Алексеевна и обе девушки.

IV

В колхоз «Рост» приехали к закату солнца. Заметив около здания клуба много народу, Тогойкин с опаской подумал: «Неужели они будут митинговать?» — и, соскочив с нарт, побежал к Тимофею Титову, стоявшему, опираясь на костыли, впереди толпы. Но его перехватил по пути откуда-то выскочивший Егор Джергеев и, заключив в свои объятия, кому-то крикнул:

— Роман Васильевич, вот он, славный сын нашего народа, товарищ Тогойкин!

Раздосадованный Тогойкин тщетно пытался высвободиться из цепких объятий. Из толпы послышался хриплый, простуженный голос:

— Джергеев, ты потише, пожалуйста! — Подошел секретарь райкома Маркин с заиндевевшими, жесткими усами.

— Ну, знакомьтесь, партия и комсомол… — Джергеев отпустил Тогойкина и нехотя отошел в сторону.

Узнав, что никакого митинга не будет, Тогойкин успокоился и, пока нарты гуськом въезжали во двор, коротко поговорил с Маркиным и Титовым.

Вчера, как только проводили людей на оленях в тайгу, прибыли товарищи из районного центра. Сразу же все пришло в движение, закипела работа. На большом озере под поселком расчистили площадку для самолета. Клуб тщательно вымыли, протерли стены, — там будет и гостиница и палаты для пострадавших. И кровати, и белье, и посуда — все есть, все достали. И даже людей выделили. Это, пожалуй, было труднее всего, никто не сидел сложа руки в ожидании такого чрезвычайного происшествия.

Лежачих с большой осторожностью переносили на носилках. Фокин застонал и заохал. Со всех сторон раздались встревоженные женские голоса: «Ой, милые, потише вы его, поосторожней!» Люди широко расступились перед носилками, на которых проплывал Фокин в открытые настежь двери клуба.

Вместе с районными работниками приехали молодой прихрамывающий хирург и медсестра. Анна Алексеевна подозвала сестру из своей больницы, она тоже была здесь вместе с фельдшером, — и расспросила, как там было без нее. Узнав, что ее хотят отослать домой отдохнуть, Анна Алексеевна не на шутку рассердилась и, отправив в больницу фельдшера, сама осталась с сестрой в клубе, ставшем сейчас самым ответственным отделением местной больницы.

После того как больные поступили под надзор медиков, Даша и Катя сразу оказались не у дел и почувствовали себя неловко и скованно. Им даже не захотелось идти в отведенную для них комнатушку. Но вскоре из райцентра сообщили, что из города вылетел самолет. И вот все, кто помоложе, пешком, а старик Коловоротов с безногим председателем, на санях, цепочкой потянулись к озеру встречать самолет. Навстречу им попался негодующий Егор Джергеев.

— П-панимаис, хоть бы в такие ответственные моменты они старались держаться, как подобает. П-панимаис! — Джергеев угрожающе ворочал глазами и почему-то одно слово произносил по-русски.

— Что случилось? — спросил Маркин в недоумении.

— П-панимаис! Люди дороже золота!.. — Голос Джергеева сорвался, и он решительными шагами направился к клубу.

Так никто и не узнал, чем был возмущен Егор Джергеев. И о нем тут же забыли.

Войдя во двор клуба, Джергеев довольно долго прохаживался между нартами, прикидывал на вес бочонок с маслом, развертывал на снегу и тщательно разглядывал ковры. Затем, еще за дверью сняв с головы свою мохнатую росомашью шапку, он проскользнул в здание клуба, закивал двум сестрам и с придыханием проговорил:

— Я прошу вас, извините меня, пожалуйста, дорогие и уважаемые товарищи… — Он заискивающе улыбался, оскалив неправдоподобно ровные и белые зубы.

Те молча уставились на него, не скрывая своего удивления. Тогда он обратился к сестре из местной больницы.

— Послушай, милая Настя, — вкрадчиво заговорил он, — во дворе я нашел маленький бочонок, в нем немного маслица. И еще там есть два весьма простеньких коврика. Ты не знаешь, случайно, чье это добро?

— Не знаю, — растерянно ответила Настя и повернулась к русской сестре, которая вопросительно поглядывала на них. — Он говорит, какие-то ковры и масло осталось на дворе…

— Мое, мое! Почему там оставили? — всполошился на своей койке Фокин, услышав этот разговор в открытую дверь.

Джергеев мгновенно разделся и, накинув на себя висевший у двери халат, проскользнул в палату, откуда Фокин взмахом руки звал его к себе.

Джергеев подсел к Фокину и, склонившись над ним, с ходу что-то оживленно зашептал ему. Следом вкатилась толстенькая Настя и попросила Джергеева выйти из палаты. Но больной и его посетитель горячо стали упрашивать сестру, чтобы она дала им возможность поговорить.

— Мы, кажется, никому не мешаем, сестричка, — просил один по-русски.

— Милая деточка Настенька, разреши хоть чуточку нам поговорить, — просил другой по-якутски.

Иванов не обращал на них никакого внимания, он с упоением читал газеты. Попов укрылся с головой одеялом и, по-видимому, крепко спал. Оба врача, целиком ушедшие в заботы об умирающем Калмыкове, не замечали присутствия постороннего человека. Можно было подумать, что встретились давно не видевшиеся друзья. Медсестра Настя посмотрела на них и, решив, что они и в самом деле никому не мешают, вышла. А Фокин с Джергеевым все шептались и шептались. Но вот они закивали головами и пожали друг другу руки.

— Что и говорить, дешево я тебе уступаю, — сказал Фокин довольно громким шепотом.

— Нету, нету! — произнес Джергеев тоже шепотом и вскочил на ноги. — Страсна дорога…

К ним подошла Анна Алексеевна, быстрым движением руки сорвала пенсне и сердито спросила:

— Что еще за торговля здесь открылась?

— Нету, Энна Эликсибна, так просто, эта моя табарыс… Испини, пазалыста! — Приседая, Джергеев задом пятился к двери.

Вскоре, волоча за собой санки со свернутыми коврами и бочонком, он шел вдоль улицы, удовлетворенно кивая головой в лохматой шапке…

Маленький самолет покружил над озером и, держа направление на широкую аллею из воткнутых в снег елок, с прерывистым гулом снизился, побежал по расчищенной от снега дорожке, вздрогнул и остановился. Из самолета выскочил молоденький летчик. Толпа хлынула к нему.

Сразу стало известно, что летчик прилетел проверить, как подготовлена площадка для посадки большого самолета, который прибудет сюда завтра утром. Он торопился, так как должен был вылететь обратно, пока не погасла заря.

— Сверху все вроде нормально, — сказал летчик, вертясь в толпе людей. — Сейчас пройдем, поглядим всю площадку. Могу взять в обратный рейс одного человека. Решайте, кого, и доставьте скорее сюда… Да! Письма есть!.. — Он выдернул из внутреннего кармана два письма. — Тогойкину Николаю Дмитриевичу. А вот это — Семену Ильичу Ко-ло…

— Мы здесь! — воскликнул Тогойкин и ринулся вперед, бесцеремонно раздвигая людей. Николай выхватил из рук летчика оба письма, крикнул: — Спасибо, товарищ! — и побежал к Коловоротову, который сидел в санях и взмахивал руками, безуспешно пытаясь подняться.

Старик схватил протянутое ему письмо, но тут же вернул его Николаю.

— Прочитай скорее! Нет очков…

— «Дорогой Семен Ильич, — начал читать Тогойкин размашистые строки, написанные карандашом. — Твои родные и все мы, работники «Холбоса», живем хорошо. Марту Андреевну видел вчера в саду. С приветом Филипп Лазарев».

— Марта Андреевна! — нежно прошептал старик дрожащим голосом.

А Тогойкин развернул вторую записку.

— «Милый Коля! — читал он почему-то вслух. — Я только что узнала о вашем спасении. Товарищ Лазарев спешит в аэропорт. От радости не знаю, о чем тебе писать. Все, все хорошо. Привет. Лиза».

Опираясь на костыли, подошел Тимофей Титов и тяжело сел в сани.

— Надо скорее решить, кто полетит.

«Натерпелась горя из-за меня, захотела быть ко мне поближе и приехала в Якутск, — раздумывал в глубоком волнении Тогойкин. Не в силах говорить, он ехал молча. — Хорошо бы улететь сегодня, на этом самолете… Вдруг бы сказали: «Пусть летит Николай Тогойкин!»

Рядом сидел и тоже молча Семен Ильич.

«Какой чудесный человек Филипп Прокопьевич! Марту Андреевну повидал вчера в детском саду. Он, конечно, догадывается, что я мучаюсь и тоскую по ней… Деточка моя, сейчас уже, наверно, ложится спать. Вдруг бы она утром проснулась, а дедушка уже дома. Как бы она всполошилась от радости, деточка моя…» Старик откашлялся и, отвернувшись, украдкой смахнул слезу.

— Ну, так, кто же полетит сегодня? — спросил Титов.

— Не знаю! — отозвался Коловоротов, вздрогнув от неожиданности. — Мы не знаем, — может быть, Иванов…

Подъезжая к поселку, Тогойкин обернулся назад. Народ с озера начал расходиться. Озеро в вечерних сумерках казалось гораздо больше, черными точечками передвигались там люди. Это Маркин с летчиком и еще кто-то осматривают посадочную площадку. Вася Губин и Даша с Катей тоже, наверно, там. И Тогойкину следовало быть там. А он вот почему-то возвращается в поселок. Нет, если бы даже предложили ему лететь, он отказался бы. Он должен уехать отсюда последним!

— А почему не видать деда Ивана? — неожиданно спросил Тогойкин, словно обрадовавшись, что так кстати вспомнился ему старый Титов, отсутствия которого он странным образом не замечал до сих пор.

— Какой дед Иван? Мой отец, что ли? Да он давным-давно ускакал к внучатам! Скучает старик без них. Сказал мне, что скоро поедет в тайгу. А я и не спросил, зачем ему тайга. Когда я был ребенком, он часто уходил в тайгу, да с тех пор не ходит.

«Вот тебе на́! — с грустью думал Тогойкин. — Я позабыл о нем, и сын даже не спросил, почему старика потянуло в тайгу. А в сердце старого охотника проснулась давняя молодая любовь к тайге, к ее величию».

Сани въехали во двор клуба.

V

Узнав, что сейчас может улететь в Якутск один человек, Фокин быстро скинул с себя одеяло.

— Я полечу, товарищи, я!

— Калмыкова надо отправить, — сказал Тогойкин.

— Верно, Калмыкова! — поддержал Николая Попов.

Все вопросительно поглядели на врачей.

Анна Алексеевна покачала головой и тихо сказала:

— Нельзя, не долетит…

— Пусть летит Иван Васильевич, — сказал Коловоротов. — Он страдает больше всех нас.

— Ты, старик, и ты, герой, не вмешивайтесь в это дело! — Голос Фокина стал строгим. — Это решим мы, военные и врачи. Прошу отправить меня.

— Я не страдаю больше других, Семен Ильич! — улыбнулся Иванов. — Вам бы следовало лететь, вы старше всех нас.

— Я?.. Да я… — Коловоротов замялся и вдруг выпалил: — Я — нет!.. У меня не болит. Пусть тогда Попов.

— Не поеду! — решительно прогремел Попов.

— Все отказываются, — напомнил о себе Фокин. — Почему нельзя мне? Или я не человек? Почему нельзя мне?

— Товарищ, у вас пустяковая травма.

— Как это пустяковая? — Фокин злобно сверкнул глазами на молодого врача, снимавшего с рук резиновые перчатки. — Вы что же, без рентгена насквозь все видите, гражданин врач? И там все гуртом нападали на меня. И здесь успели, видно, наговорить черт знает что… — Фокин истерически выкрикивал слова, дергался и глотал слезы. — Насильно держат меня… Большой самолет не сможет здесь приземлиться! А если и сядет, то навсегда… Я или сегодня уеду, или не уеду совсем. Летите сами! Пусть я здесь погибну, вы будете отвечать!..

Было ясно, если он останется, то и сам окончательно потеряет человеческое достоинство и другим вымотает душу. Все угнетенно молчали. А Фокин продолжал бесноваться.

— Пусть летит, — сказал наконец Иванов и выразительно поглядел на своих, мол, пожалуйста, не возражайте. — Собирайтесь, Эдуард Леонтьевич!..

— Пусть он. Пусть летит, — сказало одновременно несколько голосов.

Врачи согласились с этим ради спокойствия остальных.

Убедившись в том, что спор выигран, Фокин сделал вид, что вовсе не рвется улететь именно сегодня. А когда начали собирать его в дорогу, он вдруг разволновался и дрожащим голосом сказал сестре:

— Слушай, Настенька… Денег он мне не принес. Я ни за что не поеду, если этот мошенник не принесет мне денег!

Выяснив, в чем дело, Тогойкин с Титовым помчались на санях к Джергееву. Тот уже укладывался спать. И уговорами и угрозами им удалось привести его в клуб.

Джергеев вошел, оскалив в улыбке свои неестественно ровные и белые зубы, и вручил Фокину толстую пачку денег:

— Вот, позалыста! Исчастливой тебя пути…

Фокин пересчитал деньги и завопил:

— Не хватает! Давай все или…

— Хыбатыт, дорогой, жадный нэлзэ.

Тем временем с озера прибежал человек. Надо было торопиться. Фокина уложили на носилки и понесли.

— Большой мошенник ты, оказывается, вот ты кто… — злобно зашипел Фокин, проплывая на носилках мимо Джергеева.

Джергеев громко забрякал во рту протезами, подбежал к носилкам и, глядя на Фокина сверху, заверещал:

— Аскарбыы нэлзэ человека!..

И никто не стал узнавать, что не поделили эти два ловкача, словно по нюху ухитрившиеся найти друг друга.

Первый, громко чертыхаясь, покатил в санях к озеру. А второй, победоносно откашливаясь и побрякивая зубами, заспешил к дому.

Когда втаскивали Фокина в самолет, он сдержал стон и, сморщив лицо, собираясь не то заплакать, не то засмеяться, уныло сказал:

— Вы-то завтра на большом самолете полетите, со всеми удобствами. А как я доберусь, еще неизвестно…

Возвращаясь с озера, Вася Губин с девушками подсели к Тимофею Титову и бойкой рысью поехали в поселок.

— Не вызывает во мне доверия этот ваш Егор Джергеев, — шагая рядом с Маркиным, говорил Тогойкин. — Мне кажется, что этот человек прикрывает свою гнилую сущность набором громких, трескучих фраз.

Они шли не спеша и разговаривали. И, уже подходя к воротам клуба, Маркин сказал:

— Ты, молодец, сразу почуял, что это за тип. Но и мы не лыком шиты, тоже кое-чего видим…

Пока Тогойкин с товарищами ездили на озеро, у Калмыкова началась агония и его перенесли в смежную комнату. Все медики ушли туда. Остальные собрались возле Иванова и Попова. Маркин и Титов тоже были здесь.

Там умирал человек. Умирал солдат…

Слышался тонкий звон каких-то легких инструментов, доносился шепот врачей, ухо едва улавливало их мягкие шаги.

Нельзя было громко разговаривать, но неловко было и молчать. И потому люди тихо переговаривались. Впрочем, все они, пережившие вместе эти трудные дни, понимали друг друга и без слов. Стоило Александру Попову подумать: «Хорошо, что нет Фокина», как Иван Васильевич Иванов, взглянув на него, подумал о том же.

В полночь вышла к ним Анна Алексеевна и, глядя куда-то в пространство, поверх голов, сказала тихим, но твердым голосом:

— Товарищ Калмыков скончался…

Все, кто мог держаться на ногах, встали и склонили головы.

И в это время где-то в задних комнатах клуба вдруг громко заговорило радио. Сначала людям захотелось поскорее пойти и выключить репродуктор, так некстати заговоривший в этот момент. Но, услышав знакомый и такой необходимый каждому голос диктора, люди даже не заметили, как поднялись их головы, как посветлели их лица.

Жизнь, как всегда, одерживала верх над смертью.

Так прошел двенадцатый день.

От автора

В 1943 году у нас в Якутске рассказывали об одном пареньке, который уцелел при аварии упавшего в тайге самолета, с большими трудностями добрался на самодельных лыжах до населенных мест и с помощью колхозников спас оставшихся в живых товарищей по злосчастному рейсу.

Много лет спустя случай свел меня с этим человеком, ставшим уже к тому времени известным в наших краях советским работником. Он оказался моим соседом по больничной палате. От рассказа о своем давнем многокилометровом походе через зимнюю тайгу он упорно уклонялся, вовсе не считая его каким-нибудь подвигом. И все же в тоскливые вечерние часы я осторожно выспрашивал его, шаг за шагом восстанавливая все обстоятельства того происшествия.

Сквозь заснеженную таежную чащу пробирается одинокий человек. Его неуклюжие лыжи могут сломаться в любой момент, да и сам он, голодный и до крайности изнуренный, того гляди повалится на снег, чтобы уже больше не подняться…

Принято считать, что в подобных случаях наша суровая якутская зима и наша беспредельная тайга непримиримо враждебны человеку. Но в моем понимании зима вовсе не сопряжена с жестокими муками для человека и со смертью природы. Зима — это пора подготовки к ликующей весне и благодатному лету, к тому же пора, отмеченная своей неповторимой красотой и гордым величием.

В отношениях человека с природой нет и не может быть каких-то особых тягостных периодов. Природа вся целиком, во все времена года неизменно мила сердцу того, кто родился и живет в ее окружении.

Горячая сыновняя любовь к родной природе, к родному краю способствует здоровому нравственному развитию человека, вселяет в него бодрость, побуждает его к творчеству.

В этой повести, основанной на фактическом материале, я, разумеется, кое-что домыслил и представил себе по-своему, но в основном старался не отступать от правды реальных событий. Больше всего мне хотелось выразить свое преклонение перед человеческим мужеством и свою любовь к родной якутской природе. Насколько мне удалось эту задачу выполнить, пусть судит читатель.

Content

Беда

I

II

III

IV

V

I

II

III

IV

I

II

I

II

III

IV

V

I

II

III

I

I

II

III

I

II

III

I

II

III

IV

V

VI

I

II

III

IV

V

I

II

III

IV

V

I

II

III

IV

V

От автора