Плоткин Григорий Давыдович

Поездка в Израиль. Путевые заметки

Авторизованный перевод с украинского Е. Весенина

Редактор Б. В. Крымов

Технический редактор И. Д. Розентуллер Корректор Н. А. Дунаев

Неожиданное предложение

— Не хотите ли поехать в Израиль? — спросили меня в профсоюзной организации. — Туда едут несколько туристов, может быть, и вы присоединитесь к ним.

В Израиль? А что я знаю об этой стране?

Конечно, я слышал о «святой земле» — колыбели нескольких религий, о фанатичных богомольцах, которые ходили за тридевять земель, чтобы поклониться «гробу господню». Уже в зрелом возрасте я познакомился с удивительными библейскими легендами, узнал о войнах древней Иудеи, об измене Иосифа Флавия, о мудрости и сказочных кладах царя Соломона.

Мне навсегда запомнилась история еврейского народа, летопись его страданий. В первом столетии нашей эры этот народ был выселен римскими завоевателями из Палестины и рассеялся по разным странам мира.

Вспомнил я и события последних лет. Когда в 1947 году в Организации Объединенных Наций встал вопрос об отмене английского колониального мандата на Палестину, какая возня поднялась среди дипломатов империалистических стран! Одни требовали создания «унитарного» государства в Палестине, другие категорически настаивали на образовании раздельных государств арабов и евреев. Но при этом меньше всего учитывались интересы живущих там народов. Соединенные Штаты добивались отдельного еврейского государства: они рассудили, что так будет легче прибрать к рукам богатства Ближнего Востока. По той же причине Англия решительно возражала против такого решения вопроса. Своя позиция была у сионистских главарей, со своими требованиями выступили арабские феодалы, но в основе лежали все те же империалистические устремления. Лишь Советский Союз последовательно и настойчиво боролся за осуществление чаяний народов Палестины.

Так появилось государство Израиль. С самого начала власть в нем захватила коалиция буржуазных партий во главе с лидерами правой («социалистической») партии МАПАЙ. «День рождения» нового государства ознаменовался войной — войска Израиля совершили агрессию против соседних стран. Следя за ходом военных действий, мы понимали, какова истинная подоплека этого конфликта: Соединенные Штаты Америки поддерживали Израиль как плацдарм для своего дальнейшего проникновения на Восток, а Англия натравливала на Израиль своего вассала — Трансиорданию с тем, чтобы присоединить к ней ту часть территории, которая, по решению ООН, должна была отойти к независимому арабскому государству в Палестине.

Припомнилось мне и участие Израиля в англо-французской агрессии, направленной против Египта, и рекламная шумиха, поднятая сионистскими пропагандистами вокруг «рая для еврейского народа на земле обетованной».

…И вот вместе со своими будущими спутниками я ожидаю во Внуковском аэропорту посадки в мощный «ТУ-104», который доставит нас до Праги; оттуда на чешском самолете мы доберемся до Парижа, а затем воздушный лайнер авиакомпании «Эр Франс» перенесет нас в Тель-Авив.

Мы, туристы, попали во Внуково как раз в тот момент, когда Москва провожала своих дорогих гостей — партийно-правительственную делегацию Чехословакии. Перед зданием аэропорта собралось несколько сотен москвичей, выстроился отряд почетного караула. Около него, поблескивая медью своих инструментов, замер в ожидании военный оркестр.

Никита Сергеевич Хрущев, руководители Советского правительства и КПСС тепло прощаются с Антонином Новотным, Вилемом Широким и их спутниками.

Гости поднимаются по трапу в самолет. Радостные возгласы, пожелания счастливого пути, гром оркестра — все это сливается с грохотом реактивного гиганта и звучит, как песня, как бодрый марш дружбы и братства.

Самолет набирает высоту. Мы внимательно следим за ним, пока он не превращается в маленькую блестящую точку.

— Эх, если бы все государства были между собой в таких отношениях! — задумчиво говорит Абрам Копман, рабочий киевской фабрики фотобумаги, который тоже едет с нами в Израиль.

Один из туристов вспоминает о бомбе, брошенной израильскими фашистами в помещение советского посольства в Тель-Авиве. Не лучше ли было нам поехать по дорогам Чехословакии или Китая? Но туристу интересно повидать все, познакомиться с жизнью разных стран, сравнить, сделать свои выводы…

Нас приглашают в самолет.

Мы летим на высоте десяти километров со скоростью 900 километров в час. Прага появляется перед нами через 2 часа 30 минут.

Два часа с половиной полета, час ожидания на пражском аэродроме. Но этот час был полон разнообразнейших впечатлений.

В зале ожидания собралось много народа. Узнав, что мы из Советского Союза, чешские друзья крепко пожимают нам руки, дружески расспрашивают о цели нашего полета. За соседним столиком трое американских бизнесменов, нагрузившись шестнадцатиградусным пильзенским пивом и развалившись в креслах в довольно-таки свободных позах, не совсем отвечающих международному этикету, ведут деловой разговор, перебивают друг друга и что-то возбужденно выкрикивают неестественно хриплыми голосами.

Чуть поодаль углубилась в чтение какой-то книжки пожилая негритянка в прямоугольных очках в тоненькой золотой оправе. Время от времени она вздрагивает, тревожно глядит на часы и снова склоняется над книгой. Захмелев-шим американцам хочется ее задеть, поглумиться. Они бросают на нее иронические взгляды, но оскорбить не решаются: здесь не Америка!

Сквозь стекло видно, как работники аэропорта на автоматических тележках доставляют к грузовым самолетам ящики с промышленными товарами. На ящиках — цветные ярлыки: «Москва», «София», «Пекин», «Тирана»… Молодая Чехословацкая Республика ведет успешную внешнюю торговлю.

После мощного «ТУ-104» чешский самолет показался нам совсем маленьким, я бы сказал, «семейным» воздушным корабликом. Мы и в самом деле почувствовали себя тут, как дома. Этому содействовало исключительно товарищеское отношение к нам пилота, штурмана, радиста. Каюсь, мне особенно запомнилась бортпроводница Мария Седлачкова — ко всем одинаково внимательная, приветливая белокурая красавица, которая угощала нас по дороге вкусными блюдами, кофе, пивом. Лететь было весело, шутки не утихали до самого Парижа.

Но вот и он, овеянный легендами, веселый красавец Париж, город бессмертных коммунаров 1871 года, город пламенных бойцов Сопротивления и ненасытных дельцов из пресловутых двухсот семейств — столица страны, которая дала человечеству Бальзака и Пастера, Мопассана и Стендаля, Гюго и Золя, Пикассо и Жолио-Кюри…

Вечер в Париже

Наш самолет касается земли и быстро и подруливает к входу в аэровокзал. Загудев последний раз во всю мочь, мотор внезапно замолкает. Через несколько минут мы стоим в большой застекленной галерее, где за множеством перегородок сидят представители различных авиационных фирм. Таможенные и пограничные формальности задерживают нас недолго, но каждая секунда кажется в таких случаях часом.

Прибытие советских людей привлекает внимание. К нам подходят, знакомятся, обмениваются сувенирами.

— Москва — карош! — восторженно говорит мне бразильский спортсмен Бонифас Массенко. Путая французские, английские и немецкие слова, он рассказывает, какое незабываемое впечатление произвела на него в прошлом году столица Советского Союза. Я сообщаю ему, что мой хороший знакомый украинский поэт тоже носит фамилию Масенко, которая, правда, пишется с одним «с». Рыжеволосый Бонифас рад этому. Он идет за нами к площади, провожает до автобуса и долго машет вслед своим оранжевым платком.

Половину мест в автобусе уже занимают какие-то пассажиры.

— Пардон! — вежливо говорю я одному из них, стараясь произнести это слово с настоящим французским прононсом.

— Плиз! — отвечает мне он по-английски, придвигаясь к окну и освобождая место рядом с собой.

Автобус трогается.

— Вы из Англии? — спрашиваю своего соседа.

— Да, из Кембриджа.

— И там же живете?

— Нет, я вместе со обоими коллегами был в Англии на конференции физиков, а постоянно живу в Киеве!..

— Что-о?.. Здоровеньки булы!

Автобус вздрагивает от дружного хохота. Поистине, «своя своих не познаша»! Мы с «иностранцем» переходим на родной украинский язык и уже безо всякого «прононса» с удовольствием говорим о том, что в наше время советских людей можно встретить повсюду.

На площади Инвалидов мы прощаемся: делегация ученых едет дальше, в отведенную ей гостиницу, а нам предстоит зайти в главную контору «Эр Франс», чтобы выяснить, куда нас пошлют ночевать.

В конторе, у окошка администратора, большая очередь. Присоединяемся к ней, ждем, тихо разговариваем.

Ко мне подходит мужчина средних лет в светлом «стильном» костюме — опущенные плечи, узенькие брючки, остроносые ботинки. Наманикюренными пальцами, на которых сверкают золотые перстни, он поглаживает свою смолянисто-черную бородку. Старательно выговаривает слова:

— Услышал ваш язык и захотелось поговорить… Я тоже из России. Убежал оттуда в 1932 году, когда состоялось мое бармицве… Вы знаете, что это такое?

— Тринадцатилетие, вступление в юность.

Мой ответ его поражает:

— Не думал, что вы знаете! Разве ваши евреи отмечают бармицве? Им разрешают справлять религиозные обряды?

Объясняю ему, что отправление религиозных культов — дело совести каждого гражданина и по Советской Конституции никто не может запретить человеку верить или не верить в бога.

— Что вы говорите! У вас и теперь есть синагоги?

— Есть. Хотя я их не посещаю, но мне известно, что в Москве, в Киеве, в Одессе да и в других городах…

Он широко раскрывает глаза:

— Странное дело! Наши газеты давали совсем другую информацию…

— Простите, — спохватывается он, — я не отрекомендовался. Моя фамилия Медалье… Доктор Медалье.

Я присматриваюсь к этому модно одетомучеловеку. Действительно, внешне он похож на врача или на юриста.

— Вы терапевт?

— Нет, я доктор богословия, главный раввин в английском городе Лидсе. Мой отец был когда-то главным раввином в Москве.

— Он тоже был Медалье?

— Вас удивляет моя французская фамилия? Мой предок был французским евреем. Он прибыл в Москву вместе с войсками Наполеона…

— Значит, по сравнению с Наполеоном, вы бежали из Москвы с опозданием на сто двадцать лет?

Это приводит его в некоторое замешательство. Утратив свой апломб, он говорит несколько неуверенно:

— Вы не боитесь со мной разговаривать?

— Разве это опасно для жизни?

Почувствовав свой промах, доктор богословия разводит руками:

— Конечно, я не кусаюсь… Но слыхал, будто советским людям запрещено разговаривать с иностранцами.

— Железный занавес? Устаревшая песенка, которую теперь даже госдепартамент не поет!

Мой собеседник окончательно расстроен. Видно, ему очень хотелось бы подбросить пару антисоветских шпилек, но даже и он понял, что, эти шпильки тупы и крошатся под руками при первой же попытке пустить их в «дело». Ему ничего не остается, как вежливо попрощаться и пожелать нам счастливого полета.

Прощается он довольно сложно: сняв с головы рисовую панамку, проделывает ею в воздухе какие-то хитроумные выкрутасы.

Это была первая в моей жизни беседа с духовным лицом, если не считать бесед со старым пожарным Одесского драматического театра, который в свободное от службы время изучал «божественные науки» и потом, сдав экстерном экзамены, добился сана приходского попа.

В детстве вместе со своими товарищами по пионерскому отряду я распевал известную песню:

«Долой, долой монахов,

Раввинов и попов!..»

Мне приходилось в детстве встречать и раввинов. Они были одеты в черное, ходили важно, с чувством собственного достоинства и очень напоминали известные иллюстрации Альтмана к произведениям Шолом-Алейхема. Затем я увидел таких же в некоторых патриархальных кварталах Иерусалима. В Тель-Авиве, Хайфе и в других израильских городах духовные особы своей внешностью больше походили на «стильного» доктора Медалье.

Пока я был занят беседой со своим новым знакомым, подошла наша очередь. Из администраторского окошечка на меня взглянуло нежное создание, медно-пурпурные волосы которого были сбиты в прическу «мальчик без мамы».

— Советские туристы? — удивилось создание. — Разве они прилетают сегодня?

Объясняем, что мы уже прилетели и что фирма «Эр Франс» об этом была своевременно извещена.

Розыски нашей телеграммы продолжаются пятнадцать или двадцать минут. Наконец ее нашли.

— Действительно, прилетели! — неохотно соглашается с нами «мальчик без мамы». — Чего же вы еще хотите?

— Завтра мы полетим на вашем самолете в Тель-Авив. Но это будет только утром, а сейчас семь часов вечера…

На лице администратора видна напряженная работа мысли.

— Гостиница? — наконец догадывается она. — Так бы сразу сказали.

Начинается обзванивание гостиниц, с которыми фирма имеет договорные отношения.

— Нигде нет свободных номеров, — с очаровательной улыбкой говорит администратор. — Немного подождите, я позвоню еще…

Подождите! Легко это сказать, но нелегко с этим согласиться, когда времени в обрез, а где-то поблизости шумит вечерний Монмартр, сверкает витринами бульвар Капуцинов, гомонят Елисейские поля, под триумфальной аркой которых горит вечный огонь на могиле Неизвестного солдата! Быть в Париже и не увидеть его — разве можно придумать более тяжкую кару для туриста?

Но не будем нервничать: гостиница «Де Лувр» сообщила, что может нас принять. Итак, скорее к такси!

Предупредительные служащие «Эр Франс» буквально выхватывают из наших рук чемоданы: «Не нужно вам обременять себя — мы сами!»

Хотя до стоянки такси не более ста метров, они грузят нашу кладь на электрическую тележку и торжественно вывозят на площадь.

…Быстро мчится наш «Рено» по парижским улицам, которые кажутся давно знакомыми: мы почти безошибочно узнаем ту или иную площадь или магистраль, подробно описанные в знакомых с детства литературных произведениях. Вот она — Place de la Concorde, площадь Согласия, на которой охотно бы женился Владимир Маяковский, как он уверял, если бы был Вандомской колонной. А вот и Вандомская колонна и похожая на телевизионную вышку ажурная Эйфелева башня.

Вечерний Париж освещен скупо. И хотя синеватая полутьма скрывает от чужого глаза многое, все же мы увидели ряд облупившихся, давно не ремонтированных домов, множество следов небрежного и легкомысленного хозяйствования. Французская столица показалась нам похожей на женщину, одетую в некогда роскошное, но уже изношенное и потрепанное, платье.

За окном автомобиля промелькнул какой-то мрачный темно-серый дом.

— Наверное, парламент, — высказал предположение кто-то из товарищей.

Мне тоже показалось, что я прочитал надпись «Национальное собрание». Мои спутники попросили меня выяснить у шофера, не ошибаемся ли мы. Я приготовился с надлежащим прононсом произнести соответствующую фразу, но шофер (седые виски, галстук «бабочкой») опередил меня, сказав на чистом русском языке:

— Да, да, это Национальное собрание… Говорильня, которая погубила республику!

Оказалось, что он родом из Курска, отец его до Первой мировой войны учительствовал в Варшаве, потом перевез семью в Париж. Зовут его Александр Николаевич…

Гостиница, честно говоря, была нам ни к чему: всю ночь мы бродили по парижским улицам, прислушиваясь к лихорадочному ритму удивительного города.

…В узеньком переулке стоит, загораживая дорогу, красивый легковой «Студебеккер». Приятные для глаз обтекаемые формы, блестящие подфарники, выпуклое ветровое стекло, хромоникелевая куколка над радиатором, — все в нем хорошо, кроме одного: он не заводится.

Элегантно одетый водитель, должно быть, владелец машины, понапрасну раздраженно открывает капот, всовывая свою голову в черную пасть металлического зверя: зажигание не действует, стартер «не берет», пущенная в ход заводная ручка тоже не помогает. Единственное, что остается, — попробовать завести машину «с хода».

Его спутник, сбив на затылок свою серую фетровую шляпу, забегает сзади и, упершись плечом в багажник, силится сдвинуть автомобиль с места. Не получается.

Водитель растерянно озирается и, увидев нас, кричит с надеждой:

— Господа, умоляю вас, помогите!

Беспомощность незадачливых автомобилистов вызывает сочувствие. Мы со всех сторон окружаем машину:

— Раз-два, взяли!

«Студебеккер» чуть подвигается вперед, мотор сначала как-то недовольно чихает и спустя мгновение начинает ритмично тарахтеть.

Поговорив с приятелем на английском языке, в котором был очень заметен американский акцент, водитель вытаскивает бумажник.

— Вот, возьмите…

— Денег не надо! — удивленно протестуем мы.

— Но ведь это доллары!

— Ну и бог с ними, с долларами!

Автомобилисты заметно растерялись. Один из них удивленно заявляет:

— Впервые вижу парижан, которым не нужны деньги!

— А мы не парижане! Я — киевлянин, а это — москвичи, ленинградцы, минчане.

— Что? Вы из Советского Союза?.. Тогда все ясно!

Возможно, ему ясно далеко не все, но мы прощаемся и, смеясь, продолжаем свою прогулку.

Мы летим в Тель-Авив

На аэродроме Орли гремели репродукторы, объявляя прибытие очередного самолета, кого-то вызывая на посадку, кого-то извещая о времени его вылета. Сотрудницы разных авиационных фирм, в красивых мундирчиках и шляпках всех цветов спектра, озабоченно порхали неподалеку от нас, выполняя чьи-то, должно быть, чрезвычайно важные, поручения, ничего вокруг не замечая.

Среди этой деловой суеты мое внимание привлек худощавый и довольно непоседливый пассажир лет шестидесяти пяти. Он был любезным и болтливым: без особой нужды заводил разговоры, суетился и вообще напоминал человека, который только что осушил добрый бокал веселого французского вина.

Черный костюм старика был украшен серебристыми застежками «молния», на переброшенном через плечо коричневом ремешке болтался миниатюрный радиоприемник, величиной с обыкновенный театральный бинокль. Заметив мой заинтересованный взгляд, говорун ловко открыл футляр своего «Эмерсона» и нажал какую-то кнопку. К общему гаму аэровокзала присоединились хрипение и кваканье саксофона.

«Наверное, это коммивояжер, рекламирующий приемники американской фирмы!» — осенила меня мысль. Позже выяснилось, что я ошибся.

— Сейчас поведут на посадку, а я забыл бросить письмо в ящик! — вдруг вскочил старичок и, размахивая конвертом, добавил: — У меня в Днепропетровске, как бы вам объяснить… — он многозначительно подмигнул, — мы не заключали духовного брака, и она оставила меня… Поехала к матери в гости, а теперь ни за что не хочет возвращаться в Тель-Авив. Я уж ей и посылки отправляю и деньги — ничего не помогает. Ох, эти женщины!

Я рассказал, что недавно был в Днепропетровске. Старик удивленно посмотрел на меня беспокойными бегающими глазами:

— Вы оттуда? Ой, готеню, живой еврей из России! Как вам удалось оттуда выехать? Разве евреев они пускают за границу?

Я расхохотался и указал ему на своих товарищей по туристской поездке в Израиль.

На минуту старик, казалось, утратил способность говорить. Забыв о своем неотправленном письме, он начал ощупывать нас руками, желая убедиться, что все это не сон. Наконец, он изрек:

— Быть этого не может! И вы туда вернетесь?

— Конечно!

Любезный старик в тот же миг превратился в разъяренного шакала:

— Вы там не представляете себе преимуществ свободного мира! — воскликнул он. — Цивилизация только здесь, в странах, которые не допускают к власти коммунистов! Ведь вы всего боитесь. Разве вы можете назвать мне свои имена?

Смеясь над этой нелепицей, мы сообщаем, как нас зовут, вкратце рассказываем о характере своих занятий.

В ответ наш собеседник торжественно вручил каждому свою визитную карточку. На ней было напечатано:

Рабби И. X. РАКОВСКИЙ

Духовный судья и проповедник

Большой городской синагоги в Тель-Авиве

Израиль

Алленби-стрит

Вот как! Перед нами было, так сказать, удешевленное израильское издание доктора Медалье.

Дальнейший разговор продолжался уже в самолете. Рабби, не утихая ни на минуту, выкладывал:

— Мы знаем о вас все… даже больше, чем вы сами о себе знаете! Нам известно, что вы голодаете, ходите голые и босые.

Вместе с нами в самолете были коммерсанты из Америки, врачи из Англии, юристы из Франции. Отчаянные крики рабби Раковского заставили их вмешаться в этот несколько необычный диспут:

— Да разве этот господин похож на голодающего? — смеясь, опросила Рахиль Биншток, зубной врач из Лондона, указав на советского туриста Бориса Циперштейна, жизнерадостного киевлянина, мужчину «выше средней упитанности». — Да и все они выглядят — слава богу!

Пожилой нью-йоркский гравер Шая Шейнкман также выразил свое удивление:

— Голыми их тоже никак назвать нельзя! У нас такие костюмы имеют далеко не все зажиточные люди!

— Их, наверное, специально приодела! — злобно возразил рабби.

В стране, которая создает искусственных спутников Земли, уверенные в своем завтрашнем дне, мы и представить себе не могли, что есть на свете люди, которые всерьез думают, будто советский человек сорок один год подряд голодает и не имеет возможности хорошо одеться. Но, видимо, эта «проблема» за границей довольно актуальна, так как не только рабби Раковский, но и некоторые израильские газеты в первые дни нашего пребывания в этой стране особо подчеркивали: «Все туристы хорошо одеты, прекрасно выглядят и держатся очень приветливо». Очевидно, отравленные пропагандистской пищей собственного приготовления, они были этим удивлены. Сами газетчики! Что уже говорить о читателях в Тель-Авиве и Хайфе, Иерусалиме и Назарете, которых буржуазная пресса систематически пичкала клеветой на Советский Союз!

Некоторые из них останавливали нас на улице и взволнованно говорили, что самый факт нашего приезда открыл им глаза, помог осознать свою ошибку:

— Вот какие вы! А нам о вас выдумывали черт знает что!

Нас очень радовало их прозренье. Это были простые и искренние люди, введенные в заблуждение «деятелями», похожими на знакомого нам «духовного судью и проповедника».

Почетное звание духовного судьи как будто бы обязывает к полной объективности при оценке событий и поступков. Однако рабби Раковский не считался с этим. Все его рассуждения были продиктованы одним — лютой ненавистью к Советскому Союзу.

Узнав о моей профессии, рабби перешел на литературные темы:

— Вы, наверное, знаете, что сейчас делает этот негодяй Эренбург?..

Я возмутился такой бранью в адрес известного писателя, которого любит и уважает советский народ.

— А у нас его ненавидят, — прошипел Раковский, — Эренбург не поддерживает государство Израиль, выступает против сионистского движения…

Я не выдержал:

— Если бы вы и ваши единомышленники нежно любили Илью Эренбурга, это было бы для него смертельной обидой!

Не обратив внимания на мою реплику, рабби продолжал кричать, буквально захлебываясь от ажиотажа:

— И вообще, какой Эренбург еврей, если он пишет по-русски!

— А Гейне! А Фейхтвангер?

Раковский наморщил лоб, силясь припомнить:

— Фейхтвангер, говорите? Кто это такой?

Дальше можно было не спорить. Эрудиция «духовного судьи» оказалась довольно ограниченной. Когда впоследствии, в Москве, я рассказал товарищам из «Литературной газеты» содержание этой беседы, они удивленно пожимали плечами:

Невероятно! Ведь этот Раковский, если он занимает такой пост, очевидно, получил определенное образование. Не знать Фейхтвангера, который посвятил столько своих произведений истории еврейского народа?!.

Невероятно, но факт! Быть может, этот факт нетипичен и не стоило бы его приводить? Оставляю это на суд читателей. Но сам я глубоко убежден, что рассказанный эпизод убедительно показывает типичное для националистических мракобесов пренебрежение к истории своего народа, к прогрессивной литературе, которая реалистически отражает его жизнь. Антисоветская ложь их интересует больше, чем Фейхтвангер, чье творчество реакционеры никак не могут взять себе на вооружение: оно противоречит их интересам, интересам пигмеев.

…Жизнь в самолете идет по своему размеренному графику. Привычно лавируя между креслами» нарядные стюардессы разносят обед. Мастер спорта по шахматам, начальник цеха Киевского пенициллинового завода Марк Усачий, которому «посчастливилось» сидеть в самолете рядом с Раковским, шутя говорит:

— Мне требуется дополнительное питание — на вредность соседства!

Веселый смех покрывает его слова: мы сочувствуем своему товарищу, но ничего не поделаешь, терпи!

Рабби демонстративно отказывается от принесенного обеда и просит подать ему «кошер», то есть пищу, дозволенную благочестивому еврею. Признаюсь, это требование меня удивило: кухня в самолете махонькая, еду тут готовят из консервированных продуктов и концентратов. Если каждый пассажир будет капризничать…

Но не успел я еще до конца об этом подумать, как тоненькая черноглазая стюардесса, порхнув в буфетную кабину, принесла Раковскому обернутый в целофан, запломбированный металлический судок с религиозными эмблемами: какая-то американская фирма делает бизнес, поставляя авиационным компаниям патентованный «кошер» для летающих раввинов.

Желая поразить нас, простаков, своим неслыханным богатством и исключительным жизненным размахом, Раковский сорвал упаковку и хвастливо заявил:

— Что вы себе можете в жизни позволить? Ничего! А я — все, что угодно. Вот, например, целофан — ценная вещь! А я его сейчас выброшу в мусорный ящик.

Могу засвидетельствовать: он действительно выбросил целофан. Вот как они живут!..

Обиженный тем, что мы не оценили его «широкой натуры», рабби после «кошера» грустно задумался. Вдруг он стал просить нас вернуть ему его визитные карточки. По-видимому, для представителей «свободного мира» оставлять их в руках иностранцев — дело опасное!

Но хватит смеяться над бедным рабби. Самолет идет на посадку. Из прямоугольного окошка видны аккуратные, удивительно однообразные сооружения, напоминающие карточные домики: Тель-Авив.

Ну что ж, посмотрим, что представляет собой «свободный мир для евреев», так горячо разрекламированный «духовным коммивояжером»!

Дом на улице Дизенгоф

Мы прилетели в Израиль в тот день, когда в соседнем Ливане уже высадились американские войска, а британские военные самолеты, пользуясь израильским «воздушным коридором», начали переброску десантных частей в Иорданию, намереваясь задушить народно-освободительное движение в Ираке. Империалистических хищников охватила серьезная тревога: из агрессивного «Багдадского пакта» выпал… Багдад!

В израильской армии были отменены отпуска, она стала готовиться к выступлению по приказу своих заокеанских хозяев.

Приземлившись на аэродроме Лидда, мы еще ничего не знали об этом. Не знали и того, что наш мирный визит был воспринят населением как хорошая примета — ведь напряженность на Ближнем и Среднем Востоке все увеличивалась.

В аэропорту авиационные чиновники сразу же повели нас в небольшое помещение, переполненное корреспондентами израильских газет. Были тут и представители туристской фирмы «Пелтурс», которая взялась обслуживать нас на израильской территории.

Когда погасли лампы фоторепортеров, мы увидели высокого солидного мужчину с лысеющим лбом, нависшими черными бровями и томным взглядом стареющей кокетки. С чувством собственного достоинства он вышел на середину и, назвав себя председателем «Общества дружбы с Советским Союзом», произнес патетическую приветственную речь, приглашая нас ознакомиться с достижениями в жизни государства Израиль.

Умелые модуляции голоса, по-актерски точные жесты волосатых рук и вся фигура этого самоуверенного человека обнаруживали в нем профессионального политического оратора.

«Так, должно быть, выглядели меньшевики!» — подумал я. Позже оказалось, что интуиция меня не подвела: перед нами был Разин, активный член израильской «рабочей» партии МАПАМ, которая, демагогически используя марксистские фразы, на деле ведет ожесточенную борьбу против коммунистов и всех других прогрессивных элементов страны. На своем последнем съезде «мапамовцы» почти неделю вели дискуссию о том, как надо писать: «марксизм-ленинизм» или «марксизм и ленинизм». Желая подчеркнуть, что эти два понятия будто бы отличаются друг от друга, съезд постановил… убрать дефис.

Вскоре мы узнали и о том, что «Общество дружбы с Советским Союзом», возглавляемое Разиным, фактически не существует, а этой вывеской «мапамовцы» пользуются, надеясь привлечь на свою сторону симпатии Народных масс, для которых СССР является символом мира и справедливости.

Но в Израиле имеется общество, стремящееся к подлинной дружбе с Советским Союзом. Оно в сложных условиях ведет систематическую и последовательную работу, добиваясь всемерного укрепления дружественных связей с нашей страной. Называется оно «Движение дружбы с СССР», возглавляет его беспартийный юрист Мойсей Эдельберг. «Движение дружбы с СССР» создало свои отделения в Тель-Авиве и в Хайфе.

К сожалению, представителей «Движения дружбы с СССР» местные власти не допустили в помещение аэровокзала.

После речи Разина и последовавшей за ней таможенной процедуры мы направились к выходу. Открыв массивные тяжелые двери, я увидел многолюдную толпу, которая заполнила широкую, освещенную прожекторами площадь. С цветами в руках простые люди Тель-Авива терпеливо ждали нашего появления. Послышались дружные аплодисменты и громкие приветственные возгласы.

— Не сюда, не сюда! — встревоженно зашипел чиновник аэропорта, не очень вежливо дернул меня за рукав и закрыл двери перед моим носом. Очевидно, эта встреча полицейской программой не была предусмотрена.

Нас повели служебным ходом с противоположной стороны в темный закоулок, куда подали и автобус.

Через полчаса мы оказались в фешенебельной гостинице «Рамат-Авив»; в номере каждого из нас ждали фрукты, букеты живых цветов и приветственные карточки «Пелтурса». Таким образом этикет встречи был соблюден, но втихомолку: так спокойнее!

Велика привлекательная сила слова «советский»! Никогда не забуду волнующей сцены на греческой табачной фабрике «Папастратос», которую за год до этого я посетил вместе с группой своих товарищей.

Афинские власти пустили слух, будто мы — шведские коммерсанты. Но кто-то на фабрике «Папастратос» догадался, что мы — советские граждане. Мгновенно эта весть, подобно электрическому току, распространилась в огромном цехе, и, сметая на своем пути заслон из переодетых полицейских, которые «секретно», но очень назойливо сопровождали нас всюду, рабочие и работницы неудержимым потоком хлынули к нам, обнимали, желали здоровья и счастья.

Пыл этой овации припомнился мне в первый вечер нашего пребывания в Тель-Авиве. После ужина в местном ресторане, когда музыканты, желая доставить нам приятное, три или четыре раза исполнили песенку «Темная ночь», мы попали в большой, переполненный людьми вестибюль гостиницы «Рамат-Авив». Эти люди просидели тут несколько часов, чтобы поговорить с нами, расспросить, не знаем ли мы кого-нибудь из их родственников и знакомых в Советском Союзе, выразить горячую симпатию к нашей стране.

Эти встречи повторялись каждый вечер, за-тятивались далеко за полночь и оставляли в душе радостное и трепетное чувство, пробуждаемое у нас свиданием с настоящим другом.

От всего сердца гости вручали нам скромные памятные подарки: открытки с израильскими пейзажами, носовой платочек, карманный ножик…

Многие посетители приглашали нас к себе в гости, но, естественно, туристу, находящемуся целый день на колесах, невозможно было воспользоваться всеми приглашениями. Поэтому, не желая никого обидеть, мы в свободную минуту отправились на улицу Дезенгоф, 28 — в Дом дружбы. Здесь обосновался клуб общества «Движение дружбы с СССР». Правда, всех желающих это помещение вместить не могло, клубу пришлось ограничиться приглашением лишь своего актива, но и этот актив оказался весьма многочисленным.

Мы входим в прижатый низким потолком зал, стены которого украшены плакатами, призывающими к дружбе с СССР, освещающими достижения народного хозяйства нашей страны.

Гостеприимные хозяева рассказывают нам о своей общественной деятельности. Несмотря на преследование властей, они постоянно сообщают людям правду о СССР, разоблачают клеветнические выдумки буржуазной пропаганды. В Доме дружбы часто демонстрируются советские кинофильмы. Есть тут солидная библиотека, составленная из книг советских писателей. Я видел на полках произведения Шолохова и Корнейчука, Николаевой и Гончара, Рыбака и Эренбурга… От библиотекарши я узнал, что израильские Трудящиеся относятся к Эренбургу совсем не так, как рабби Раковский! В библиотеке хранятся комплекты советских журналов, подшивки наших центральных газет.

Дом дружбы существует на средства членов общества. Этого скромного бюджета едва хватает на арендную плату за помещения и на приобретение литературы. Вся «массовая», как говорят у нас в стране, работа — результат энтузиазма активистов.

Нас попросили рассказать о своей жизни. Слова об отсутствии безработицы в СССР, о свободном развитии творческих способностей, об интернациональном единстве и благополучии трудящихся нашей страны встречались радостными аплодисментами слушателей. На глазах многих видны были слезы.

— Нельзя без волнения слушать вас, — сказал нам председатель общества Моисей Эдельберг, — ваши слова заставляют нас задуматься над своей судьбой…

Несмотря на сорокаградусную июльскую жару, которая особенно чувствовалась в этом тесном помещении, публика все прибывала и прибывала.

После выступлений нас пригласили в библиотеку, где были расставлены столы с прохладительными напитками и даже тортами. Это особенно тронуло нас, ибо накануне мы узнали о нужде в сахаре и жирах. В Израиле действует карточная система: на месяц можно получить… один килограмм сахара, четыреста граммов масла, шестьсот граммов маргарина, сто тридцать пять граммов мяса…

За день до встречи в Доме дружбы мы побывали в Ашкелоне. Утомленная жарой, наша туристка С. Г. Фрай постучала в двери какого-то дома и попросила воды. Хозяйка дома приветливо встретила гостью, пригласила отдохнуть и с горечью сказала:

— Хотелось бы угостить вас чаем с вареньем, но у нас, к сожалению, нет сахара. Он очень дорог на базаре, а полученного по карточкам хватает только на несколько дней.

В Доме дружбы я познакомился с молодым инженером-механиком, который родился и рос в одной из наших прибалтийских республик.

Несколько лет назад он вместе с другими членами семьи переехал в Израиль по просьбе дальних родственников. Ныне неудачник настойчиво добивается возвращения в СССР.

— Я себя здесь не чувствую человеком, — утверждает он, — человеческих прав у меня нет никаких. Четыре раза устраивался на работу, и четыре раза меня прогоняли за «вольнодумство». Теперь я опять безработный… Вот какой тут «свободный мир»!

Ему было тяжело говорить об этом, и он неожиданно сменил тему разговора:

— Когда мне назвали фамилии прибывших туристов, я вспомнил ваши стихи, помещенные в «Правде»…

— Какие стихи? — поинтересовались наши соседи за столом.

Вместо ответа инженер подошел к книжному шкафу, достал газетную подшивку и, найдя нужный номер, взволнованно прочитал вслух:

Я — коммунист.

Мне имя это,

как алый стяг бойцу,

дано.

Всем, человечеством воспето,

в грядущем

прозвучит оно.

Признаюсь, для меня, автора, эти стихи прозвучали по-новому вдали от Родины, в Израиле:

Мечтою

в завтра

устремленный,

я славлю

солнце и весну.

Ведя состав тысячетонный,

в степях штурмуя целину,

шагая по таежным чащам

и лед круша в полярной мгле. —

всем сердцем,

горячо стучащим,

я жажду

мира на земле.

Я путь избрал

к свободе, к свету.

он крут порой

и каменист,

но я

пройду

дорогу эту:

я — коммунист![1]

— Я от души завидую вам! — сказал он, закончив чтение.

…В этот день мы услышали от наших друзей немало интересного об их настойчивой борьбе за мир и справедливость в условиях жестокой израильской действительности.

Белое и черное

Лет двенадцать назад в Киеве гостила народная писательница Чехословакии Мария Пуйманова. Собирая материалы для романа «Жизнь против смерти», писательница изучала все, что касалось недавних боев против гитлеровских захватчиков. Я сопровождал ее в этой поездке.

Проехав улицу Шолом-Алейхема и Куреневку, наша машина очутилась за северной окраиной города, на широком украинском шляху, обожженном горячими ветрами войны.

У гигантских котлованов, протянувшихся вдоль дороги, мы остановились. На крутых склонах, покрытых рыжевато-зеленым лишайником, кое-где можно было увидеть полуистлевшие тряпки, пожелтевшие от дождей человеческие кости, обломки какой-то посуды.

Это был знаменитый Бабий Яр, место, куда фашистские оккупанты согнали еврейское население Киева для чудовищного массового уничтожения.

Пуйманова долго молча бродила по этим извилистым тропинкам, с болью и гневом смотря на следы кровавого преступления современных каннибалов.

— Звери, какие звери! — тихо сказала она пересохшими от волнения губами. — Вот что такое расовая теория в действии!

Позже я прочитал Пуймановой стихи Павло Тычины — «Еврейскому народу», написанные поэтом в дни Отечественной войны. Писательница одобрительно покачивала головой в такт чтению, а последнюю строфу попросила повторить:

Народ еврейский! Нет, не утешать

тебя хочу. Горжусь твоею славой!

И в час, когда детей твоих опять

разит топор палаческий кровавый,

хочу я силу, силу воспевать —

твой дух бессмертный, вечный, величавый[2].

— Да, не утешать, а бороться! — сказала Пуйманова в глубоком раздумье. — Человечество должно сделать все для того, чтобы расовая теория никогда больше не возродилась!

Я вспомнил эти слова известной чешской писательницы-гуманистки летом 1958 года, путешествуя по городам и селам Израиля, где меня застигла печальная весть о ее смерти…

* * *

Я не назову имени этой женщины, дабы это не навлекло на нее гнева израильских властей. Она и без того хлебнула тут немало горя. Пусть в моих заметках она зовется просто матерью.

Разыскивая своего сына, который в дни второй мировой войны убежал из варшавского гетто, она попала в Израиль. Не зная точного адреса, она всех расспрашивала о нем — о своем единственном, самом дорогом на свете.

Как-то, проходя по улице Тель-Авива, мать увидела молодого мужчину, который, раскинув руки, неподвижно лежал на асфальте. Кровь запеклась на его губах.

— Что с ним? Он жив? — встревоженно спросила она полицейского, спокойно стоявшего неподалеку.

Полицейский не удостоил ее ответом.

— Что с ним? — закричала она снова, схватив полицейского за рукав.

— Эпилептик! — неохотно пробормотал полицейский, брезгливо отстраняя ее руку и отступая в сторону.

Больной человек не был ее сыном, но рядом с ним не было другой матери, и она считала своим долгом помочь ему:

— Нужно немедленно отправить его в больницу!..

— Почему вы волнуетесь? — сказала ей проходившая мимо дамочка. — Разве не видите — это же черный еврей!

Мать с ужасом взглянула на нее. Не ослышалась ли она? Откуда ей было знать, что здесь, в еврейском государстве, население разделяется на чистых и нечистых, на «подлинных евреев» и людей второго сорта — выходцев из азиатских стран и Северной Африки.

Она зарыдала: сказалось напряжение последних месяцев.

— Не плачь, мать, ты тут еще многое увидишь! — сказал ей прохожий в замусоленной спецовке, предварительно оглянувшись — не слышит ли полицейский?

Да, матери предстояло еще узнать о многом. Она не читала опубликованных в Израиле «научных» трудов, посвященных борьбе за чистоту еврейской расы. Ей казалось невероятным, что среди еврейского народа, который так пострадал от гитлеризма и его пресловутой расовой теории, могут найтись выродки, стремящиеся возродить эту теорию в новом виде.

После продолжительных розысков мать нашла, наконец, своего сына в одной из полуразвалившихся лачуг, которых немало разбросано вокруг этого богатого и равнодушного к человеческим страданиям города.

Но недолгой была ее радость. На четвертый день сын умер у нее на руках. Замученный безработицей и туберкулезом, он не имел денег на лечение в тех показательных больницах, которые демонстрируются приезжим туристам. Вступить в члены так называемой «больничной кассы» он тоже не мог: не из чего было платить ежемесячные взносы, которые дают право лечиться «бесплатно».

Но и умереть здесь, оказывается, разрешено только «чистому» еврею! Мать рассказывает:

— Мне повезло: я получила возможность нормально похоронить своего сына. А у моей соседки дело обстояло хуже: в эти дни у нее также умер ребенок, но муниципальные власти категорически запретили ей хоронить сына на городском кладбище. Они напомнили ей, что он появился на свет от «смешанного брака»…

Это значит, что место ему не там, где надлежит быть покойнику, а в дикой, сожженной солнцем степи, на свалке, — дабы не оскорблять религиозных чувств кучки сионистских лавочников.

Я гляжу в переполненные болью глаза этой еще не старой женщины и особенно остро чувствую справедливость слов Марии Пуймановой, сказанных ею после посещения Бабьего Яра:

— Вот что такое расовая теория в действии!

Ах, рабби Раковский! Пишите своей любовнице в Днепропетровск, как хорошо у вас в Израиле, ругайте до бесчувствия советскую власть, глотайте американский «кошер» в целофановой упаковке, но помните, что никогда не скрыть от людей правды!

Во время нашего пребывания в Израиле нам стало известно, что в эти дни в кнессете — израильском парламенте — горячо обсуждался вопрос: кого можно считать настоящим евреем? Поводом явилась инструкция, подписанная министром внутренних дел Бар Иегудой и одобренная израильским правительством.

Заинтересованные в увеличении еврейского населения страны (точнее — в увеличении своей армии), израильские правители постановили, наперекор требованиям клерикалов, что в удостоверениях личности в графе «национальность» следует писать «еврей», если владелец удостоверения считает себя евреем и не исповедует другой религии. Детей также надо регистрировать как евреев, если родители официально заявляют об этом.

— Такая инструкция поддерживает смешанные браки и может погубить еврейский народ! — заявил министр культов Шапиро.

— Если это не будет отменено, мы пойдем в отставку! — вторил министру его заместитель Зера Варгафтик.

Возмущение закоренелых националистов разделяли и министр почт Бург, и заместитель министра просвещения Унна. Все они демонстративно вышли из состава правительства.

Один из старейших духовников Юдах-Лейб Маймон, протестуя против инструкции, потребовал, чтобы вопрос о национальности жителей Израиля решался специальным постановлением высшего совета раввинов. К предложению религиозных партий присоединился и Менахем Бегин, лидер фашиствующей партии «Херут».

Бен-Гурион, неоднократно подтверждавший, что и он придерживается подобных взглядов, на этот раз не смог их поддержать, напуганный резким сокращением иммиграции евреев из разных стран в Израиль. Несмотря на потерю значительного количества голосов в кнессете, он принял отставку протестующих министров, взяв на себя исполнение их обязанностей.

Так Бен-Гурион стал не только премьером, не только военным министром, но и министром почт, министром культов, министром просвещения… Кроме того, он является одним из руководителей Всемирного еврейского агентства, а сын его — начальник полиции Тель-Авива. Такая концентрация власти в руках одного человека, на наш взгляд, не случайна. Она свидетельствует о большом напряжении внутри страны, о значительных противоречиях в правительственной коалиции, в которую входят три сионистско-«социалистические» партии — МАПАЙ, МАПАМ и «Ахдут Гаавода», правобуржуазные «прогрессисты» и блок религиозных партий. Кстати, как анекдотично звучит утверждение Бен-Гуриона, называющего это правительство «рабочим» и «демократическим»!

— Мы живем в Израиле уже значительное время, но нас тут считают людьми второго сорта! — заявляли ораторы на съезде врачей, состоявшемся в Тель-Авиве за несколько недель до нашего приезда. — Нам каждый раз подчеркивают, что мы не можем пользоваться такими же правами, как и «сабра»!

«Сабра» — на языке иврит означает «кактус». Это растение можно встретить на всех израильских дорогах. Сионисты символически сравнивают коренное население с этим растением — ведь плоды кактуса сладкие, но у него много колючек. «Истинные евреи», или «сабра», пользуются в Израиле наибольшими привилегиями. На втором месте — так называемые «чистые евреи», принадлежащие к испанскому типу. Евреи Восточной Европы здесь объявлены «неполноценным биологическим видом»: им свойственны разные заболевания, «например, диабет». И «расой рабов», «недоразвитыми» называют здесь людей, к которым прикреплен ярлык «черные евреи»: им поручают только самую тяжелую работу и за самую низкую плату.

Мы наглядно убедились, что «демократия по расовым признакам» — явление вполне естественное для правительства, которое наладило военно-политическое сотрудничество с Западной Германией и получает вооружение от НАТО. Очевидно, кроме обычного оружия, сюда импортируется и оружие идейное.

— Наши правители хотят, чтобы жертвы заключили союз с убийцами, — справедливо заметила в разговоре с советскими туристами жительница города Хайфа.

В самом деле, откроем один из номеров израильского журнала «Гаолам Газе» за август 1958 года. Нельзя пройти мимо такого свидетельства:

«Нынешний суд в Германии (над подполковником СС Крумей, убийцей жителей Лидице, евреев Вены и Будапешта, освобожденным из американской тюрьмы по рекомендации Кастнера) попросил Израиль послать свидетелей против убийцы. Правительство промолчало об этом, ни один свидетель не поехал. Правительство Израиля поступило так, опасаясь, что снова всплывает на поверхность вопрос о Кастнере и его сотрудничестве с нацизмом…»

И ребенку ясно, что израильское правительство совсем не случайно скрыло от народа эту просьбу суда. Кстати, несколько слов о Кастнере, имя которого упоминается в этой статье.

Год или два назад в нашей прессе, в частности в журнале «Новое время», рассказывалось о том, как в дни второй мировой войны доктор Кастнер, будучи руководителем «Комитета спасения еврейского населения в Венгрии» и представителем Всемирного еврейского агентства, вступил в секретные связи с гестапо и добился разрешения вывезти из Венгрии тысячу евреев — его друзей и родственников, зажиточных людей. Платой за это было согласие на уничтожение полумиллиона евреев-бедняков, которые были им оставлены в Венгрии.

Позже, во время Нюрнбергского процесса над военными преступниками, Кастнер выступил в защиту штандартенфюрера войск СС Курта Бахара, руки которого были обагрены кровью невинных людей, и помог ему избежать справедливой кары.

Все это стало известно из писем семидесятидвухлетнего хозяина иерусалимской гостиницы М. Гринвальда, которые он распространил среди членов близкой ему религиозной партии «Гамизрахи». Гринвальд сам переехал сюда из Венгрии и хорошо знал о махинациях Кастнера, который занял в Израиле ответственные правительственные посты.

Письма эти получили широкую огласку и вызвали возмущение народных масс Израиля. Поскольку в этом деле были замешаны имена известных сионистских лидеров, израильские правители решили замять дело, организовав судебный процесс против… Гринвальда, обвинив его в клевете на «честного доктора».

Однако этот расчет не оправдался: в ходе процесса Гринвальд привел неопровержимые доказательства предательства Кастнера. Одновременно раскрылись другие страшные преступления сионистов. Им оставалось только одно: любой ценой замести следы. Так и сделали: Кастнер неожиданно был убит рукой «неизвестного преступника». Убийцу полиция «не нашла».

— Она его и не искала! — рассказывали мне в Тель-Авиве. — Зачем ей искать своего агента?!

Так вот, оказывается, каковы корни расовой теории, взятой на вооружение сионистами!

Арабское гетто

Перед моим отъездом в Израиль мне случайно попал в руки английский журнал «World news» № 10 за 1958 год. Здесь была помещена рецензия на книгу профессора Хаймана Леви «Евреи и национальный вопрос». Автор рецензии Палм Датт, сравнивая Леви с небезызвестным Дюрингом, убедительно доказывает, что его работа является карикатурой на марксизм, попыткой рассматривать еврейское рабочее и социальное движение изолированно от общего движения других народов. Признавая, что Израиль возник как сателлит США, Леви одновременно восхваляет политику правительства Бен-Гуриона. Стремясь оправдать вытеснение девятисот тысяч палестинских арабов, он заявляет, что поддержка коммунистами арабского национально-освободительного движения объясняется якобы не условиями борьбы с империализмом, а… советской государственной политикой!

Профессор Леви либо не знает фактов, либо нарочно пытается запутать своих читателей. Человек, познакомившийся с жизнью арабов в Израиле, воспринимает его писания как кощунство. Я видел жалкие глинобитные лачужки арабских поселков, разговаривал с их жителями, и передо мной вставали страшные картины дискриминации арабского меньшинства.

Советские туристы на одной из улиц Назарета

Арабам запрещено выходить за пределы своего местожительства без специального разрешения полиции. Путем всевозможных хитроумных придирок, крючкотворства и беззакония власти лишают арабов земли, добиваются «евреизации» Галилеи (северная часть Израиля, в основном заселенная арабами).

В Назарете, древнем городе, связанном с легендами о Христе, о справедливости и любви к ближнему, мне довелось услышать горестные рассказы о жестокости алчных сионистских коммерсантов.

…У подножия высокого холма стоят рундуки и глинобитные сарайчики. Здесь можно купить разную хозяйственную утварь, арабские сладости, очищенные плоды кактуса, детские игрушки, седла и хомуты. Несмотря на сорокаградусную жару, продавцы в белых бурнусах и длинных халатах сидят, скрестив ноги, на мостовой возле своих лавок и время от времени что-то выкрикивают. Эти выкрики напоминают нехитрые рекламные песенки, которые они исполняют больше для собственного развлечения, чем для успеха торговли: покупателей на базаре мало.

Загородив выход с базара, остановился большой голубой автобус. Из него выходят американские туристы: молодой человек с желтым постным лицом, одетый в длинную черную одежду (должно быть, духовное лицо), несколько заокеанских модниц в коротких брючках. Они расходятся по базару, рассматривают экзотические товары, долго и нудно, со знанием дела, торгуются, кое-что покупают.

Ведя на поводу верблюдов, проходят мимо бедуины — арабские кочевники. Двое феллахов, оседлых арабских крестьян, тихо и важно беседуют с бородатым стариком, продающим сельскохозяйственный инвентарь. Они не собираются покупать — денег нет, но поговорить о ценах, о последних новостях им безусловно интересно.

Я останавливаюсь около смуглого человека средних лет, в котором солнце, кажется, высушило все соки, оставив немного влаги только в его черных печальных глазах. Знакомимся. Это Исхан, резчик по дереву. Разложив на коврике чудесные миниатюрные изделия из ливанского кедра — верблюдиков, тигрят, грифов, он молча ждет своего покупателя. Около Исхана, развлекаясь отцовскими игрушками, примостился мальчик в широкополой соломенной шляпе, которая все время сползает ему на глаза.

Узнав, что я из Советского Союза, Исхан преображается: он вскакивает, крепко пожимает мне руку, дружески заглядывает в глаза.

— Эти верблюдики вас кормят? — спрашиваю я.

Он отрицательно качает головой.

— Заработки у меня такие же маленькие, как эти игрушки. Но ничего не поделаешь — семья велика! А вообще я потомственный крестьянин, всю жизнь сидел на земле…

— У вас есть своя земля?

— Было немного, пока не прогнали…

— Как это — прогнали?

— Очень просто: отняли землю и сказали — иди, куда хочешь!

Он рассказал, что израильские власти установили недавно новое правило: всех, кто не успел зарегистрировать своих угодий, лишают прав на землю; она поступает в так называемый национальный земельный фонд. А так как ни во времена английского владычества, ни в «независимом» государстве Израиль никто не обязывал крестьян регистрировать их земли, множество участков (в основном принадлежавших испокон веков арабам) было конфисковано.

Недавно израильская компания «Керен Каймет» заявила притязания на земли арабов — жителей села Кохаб. Невзирая на протесты местного населения, компания передала эти участки в аренду евреям. Тракторы новых арендаторов вспахивали землю, уже засеянную арабскими феллахами.

Когда феллахи попытались оказать сопротивление этому самоуправству, полиция набросилась на них. Двое крестьян было тяжело ранено, тридцать семь арестовано.

Слушая этот рассказ, я обратил внимание на выражение лица маленького Ахмеда: в черных глазах мальчика горели гневные искры.

— Когда вырастешь, кем хочешь быть? — спросил я его.

— Свободным человеком! — решительно ответил мальчик.

Пусть эта мечта осуществится! Мне хотелось еще поговорить со своими новыми знакомыми, но шофер стал настойчиво нажимать на клаксон: нужно ехать дальше, неудобно задерживать своих товарищей по путешествию.

Мы покидаем Назарет. Соломон Абрамович Гурвиц, низенький седеющий мужчина, гид, приставленный к нам «Пелтурсом», садится в автобус рядом с шофером и, взяв в руки микрофон, начинает горячо доказывать, что его вполне удовлетворяет маргарин, который, по его мнению, значительно вкуснее и полезнее сливочного масла.

— Тем более, что масла вы по карточкам не получаете! — замечает кто-то из туристов.

Гурвиц на минуту умолкает, но вскоре переключает внимание на древние руины, которых много на окраине Назарета.

— Почти две тысячи лет назад римский прислужник царь Ирод поставил здесь кругом стражу, закрыв все выходы из города: началось знаменитое избиение младенцев. Ирод боялся, что кто-то из них, когда подрастет, возглавит свой народ и сбросит кровавого царя с престола…

— А правда ли, — спрашиваем у Гурвица, — что десять лет назад современные ироды повторили этот «подвиг»?

— Не знаю, что вы имеете в виду… В Назарете такого не было!

— Это было в Рамле. Израильские полицейские закрыли все выходы из мечети, где было полно арабских женщин и детей, и взорвали ее.

Гид морщится:

— Хочу быть свободным человеком! — заявил маленький араб Ахмед

— То было военное время… Давайте говорить о чем-нибудь более веселом. Теперь все общественные организации Израиля, в том числе и политические партии, выступают против военного режима в арабских поселениях!

— И МАПАЙ тоже?

МАПАЙ — правительственная партия, насаждающая в стране махровый шовинизм. Гурвиц делает вид, что не слыхал вопроса. Приходится повторить.

— МАПАЙ, конечно, в этой кампании не принимает участия! — неохотно отвечает он.

— А «Херут»?

Этот вопрос остается без ответа.

Наш автобус выезжает на широкое асфальтированное шоссе. Таких шоссе здесь много: в свое время, колонизируя Палестину, англичане уделили большое внимание строительству дорог. За последние годы израильское правительство из стратегических соображений израсходовало на это дело тоже немало средств. Железных дорог в Израиле немного. Основной вид транспорта — это автобусы, легковые и грузовые автомобили.

В автобусе душно, хочется немного прохлады. Я опускаю стекло, но тут же вынужден снова поднять его: ворвавшийся из окна воздух буквально обжигает нас.

Некоторое время едем молча, и в моей памяти встают рассказы местных жителей.

…Первое мая. Со своими знаменами и мирными лозунгами выходят на улицу израильские трудящиеся и евреи, и арабы. Вдруг полиция, заявив, что коммунисты якобы нарушили график (каждой политической партии были выделены для демонстрации определенные часы), начинает разгонять людей, идущих в колонне израильской компартии. Возмущенные демонстранты оказывают сопротивление обнаглевшим полицейским. Подтянув резервы, представители властей арестовали несколько сот участников демонстрации. В соответствии с испытанным принципом «разделяй и властвуй» полицейские обратили свой основной удар на арабов.

Затем состоялся суд. Он, как рассказывают очевидцы, был скорый, но не правый. Свыше шестидесяти человек, среди которых находились и седые старики, и двенадцатилетние дети, были брошены в тюрьму на сроки от шести месяцев до четырех лет.

Однако посеять среди трудящихся национальный раздор израильским властям не удалось: еврейские женщины, делясь последним добром, организовали сбор средств для оказания помощи женам арестованных арабов.

К слову, не всегда израильские служители правосудия проявляют оперативность в рассмотрении судебных дел. Готовясь к агрессии против Египта, власти прибегли к гнусной провокации: хорошо зная, что жителям одного из арабских сел ничего не известно о введении чрезвычайного положения, части пограничной полиции открыли огонь против мирных жителей, вышедших на улицу после «комендантского часа». В результате было убито сорок девять арабов.

Волна возмущения прокатилась по всей стране. Под нажимом народных масс были преданы суду виновники массового убийства. Но до сих пор израильский суд никакого решения не вынес…

Арабское меньшинство, как метко выразилась одна израильская газета, «может быть мостом мира между Израилем и арабскими странами — или же китайской стеной». Израильские власти, очевидно, заинтересованы в последнем.

…В поселке Петах-Тиква высится многоэтажный дом — Бейлинсон-госпиталь. На языке иврит «Петах-Тиква» значит «Ворота надежды». Однако надежду на лечение в этом хорошо оборудованном медицинском учреждении могут лелеять лишь те, кто вносит значительную часть своего заработка в «больничную кассу».

Врач Р., которая работала в нескольких израильских больницах, рассказывает:

— За каждые сутки пребывания в лечебнице из вашего кармана берут от семнадцати до двадцати двух фунтов. Как-то в больницу, в которой я работала, привезли старика с пробитым черепом. На протяжении нескольких часов администрация запрещала оказывать ему помощь, пока члены семьи потерпевшего не внесли за лечение ста фунтов.

Председатель больничной кассы Ицхак Ка-невр с гордостью рассказывает:

— В Бейлинсон-госпитале семьсот коек. Мы лечим всех без различия рас и национальностей!

— А можно ли, — спрашиваю его, — познакомиться с каким-нибудь арабом, который находится сейчас на лечении?

Каневр смущенно откашливается:

— Собственно, к больным я не имею непосредственного отношения… Это может вам сказать доктор Шоткай.

Невысокий Шоткай готов стать еще ниже. С его широкого лица исчезает любезно-дипломатическая улыбка. Без надобности сняв и сразу надев снова очки, он растерянно отвечает:

— Сейчас среди больных случайно нет ни одного араба.

— Это на семьсот мест?

— Так, знаете, случилось…

— Но вы же сами только что говорили, что среди арабского населения заболеваемость большая, чем среди еврейского… Это понятно, — ведь арабы пребывают в худших бытовых условиях. Но где же эти больные?

Ответа я так и не получил.

Необходимость «крутых мер» против арабского населения израильские реакционеры мотивируют опасностью, которую якобы несут Израилю распространенные среди арабов революционные настроения, идеи освободительного движения.

На одном из пленумов Центрального комитета Коммунистической партии Израиля генеральный секретарь ЦК Самуил Микунис дал на это четкий и исчерпывающий ответ:

«Опасностью для Израиля является не арабское национально-освободительное движение, цель которого освободить Арабский Восток от империалистического господства, а проимпериалисгическая политика правительства Бен-Гуриона!»

Хорошо сказано!

Два Израиля

— Никогда не может быть свободным народ, который угнетает другие народы.

Так сказал Маркс.

Мой собеседник вопросительно смотрит на меня. Я молча киваю, продолжая слушать его рассуждения.

— С тех пор, как бес меня попутал и я из Чехословакии переехал сюда, я часто вспоминаю эти слова. В Праге я был кинооператором, творческим человеком… А здесь моя профессия никому не нужна: художественной кинематографии в Израиле нет, создавать ее нерентабельно. Местным бизнесменам выгоднее ввозить сюда дешевые голливудские фильмы — дешевые и в прямом, и в переносном смысле! Долгое время я ходил безработным, пока, наконец, не стал заштатным фоторепортером в журнале. Понятно, там много не заработаешь. А у меня семья, дети, надо подумать о будущем…

Мы сидим с ним на парусиновых раскладных стульях в саду при гостинице «Рамат-Авив» около бассейна. В темной воде плавают влажные желтоватые звезды. Уже двенадцать часов ночи, но жара не спадает.

Мимо нас проходит рыжеватый высокий молодой человек, который утром, знакомясь со мной, назвал себя инструктором спорта. Заслышав его шаги, мой гость сразу замолкает и многозначительно указывает глазами на «спортсмена». Что делает в гостинице этот «спортсмен», появляющийся перед нами из самых неожиданных уголков сада, в любое время дня и ночи, для меня так и осталось тайной.

Убедившись, что мы снова одни, кинооператор продолжает:

— Мне рассказывали, что у вас ежегодно выпускают несколько десятков новых художественных кинофильмов… Правда ли, что каждый ваш фильм имеет не менее пятисот копий? Фантастика! Это просто сказка! Вог где можно поработать!

Перебивая самого себя, он вдруг опрашивает:

— Слыхали? Сегодня у американского посольства была большая демонстрация…

Да, мне уже рассказали об этом. К дому, где находится дипломатическая миссия Соединенных Штатов, пришли израильские трудящиеся с требованием: «Янки, вон из Ливана!». Вдруг на улице появилась группа «херутовцев», которым было дано задание — забросать демонстрантов камнями. За это им была обещана плата, как за «сверхурочные рабочие часы».

Это один из многих случаев, свидетельствующих о том, что израильские империалисты, стремясь удержать власть в своих руках, не ограни-читаются разжиганием национальной розни между евреями и арабами — они пытаются любой ценой разбить единство рабочего класса Израиля.

Провокация херутовцев провалилась. Окровавленные демонстранты не отступили, повторяя свое требование. Их привели сюда совесть народа, беспокойство о судьбе мира.

Херутовцам пришлось с позором удрать.

Руководимый коммунистической партией, еврейский рабочий класс активно борется против расовой дискриминации, за интернациональное единство трудящихся.

Выступая в израильском кнессете, главный редактор коммунистической газеты «Кол Га-ам», член политбюро ЦК Коммунистической партии Израиля Моше Сне заявил:

«Есть два пути: с империалистическими государствами против арабских народов или с арабскими народами против империализма. Первый путь ведет Израиль к исключительно серьезной опасности, другой путь сулит упрочение положения Израиля в Азии и на Арабском Востоке».

Разоблачая прислужничество «рабочего» правительства Бен-Гуриона перед империалистическими государствами, коммунистическая партия неоднократно требовала его отставки. Это не могло не встревожить израильских правителей. Они несколько раз ставили вопрос о запрете компартии, но добиться этого им не удалось. Объявляя коммунистов «предателями еврейского народа», правительственные чиновники потребовали отдать под суд евреев Самуила Микуниса, Моше Сне, араба Теффика Туби и других руководителей компартии. Однако эти попытки провалились.

На заседании кабинета министров Израиля реакционнейший министр иностранных дел Голда Меир заявила, что «коммунистам надо создать невыносимые условия». Такие «условия» созданы. Здесь пачками увольняют с работы не только коммунистов, но и беопартийных, если они читают коммунистические газеты.

Авантюристическая политика израильских верховодов приводит к дальнейшему обнищанию рабочего класса и трудового крестьянства в этой полной противоречий стране. Неуклонно растут налоги, растут цены, увеличивается безработица.

С момента создания государства Израиль индекс дороговизны поднялся в три раза, израильский фунт обесценился почти в семь раз.

Государственный бюджет на 1958—59 годы предусматривает дальнейшее увеличение косвенных налогов — они теперь составят 52,2 процента всех поступлений от обложения населения налогами. Доля капиталистических «обществ» и «компаний» в подоходном налоге снижается с 27 до 18 процентов, а доля наемных рабочих повышается с 38,5 до 46 процентов. Это весьма показательно для деятельности «рабочего» правительства!

В дни нашего пребывания в Израиле была отменена государственная дотация на фрукты и некоторые овощи. В результате цены сразу подскочили на 200–400 процентов.

Израильская газета «Ал Гамишмар» вынуждена была признать:

"Волна дороговизны, захлестнувшая за последнее время страну, больно ударила по рабочему классу, который при нищенской заработной плате и без того еле сводит концы с концами».

В ресторане «Рамат-Авив» за одну только бутылку содовой воды с меня взяли полфунта. Я с грустью подумал о судьбе сотни тысяч израильских семейств, месячный бюджет которых, по официальной статистике, составляет сорок — сорок пять фунтов. На эти деньги даже содовой водой напоить всех членов семьи — дело совсем не простое.

Неудивительно, что из населения, насчитывающего около двух миллионов человек, на протяжении 1956–1957 годов свыше трехсот восемнадцати тысяч вынуждены были обратиться за так называемой «социальной помощью» из-за бедности. А сколько обездоленных людей с протянутой рукой нам пришлось видеть на улицах Тель-Авива, Иерусалима, Хайфы!

По данным израильского статистического бюро, из шестисот девяноста трех тысяч пятисот человек трудоспособного населения сорок восемь тысяч пятьсот — полностью безработных и сто десять тысяч восемьсот — частично безработных. Это значит, что вместе с членами семей число жертв безработицы составляет четверть населения страны.

Не слишком ли много свободных от работы людей в этом «свободном мире»?

Израильская пресса не в состоянии была скрыть от общественности, что в Беершебе, Кирьят-Гате. Ашкелоне и некоторых других городах страны происходили массовые демонстрации безработных.

«Безработные требовали хлеба и работы», — тревожно писала «Джерузалем пост».

«Демонстранты избили одного из чиновников Всемирного еврейского агентства», — сообщал «Гаарец».

Но газеты стыдливо умолчали, что секретари биржи труда вызывали полицию для усмирения безработных, что в Ашкелоне и Беершебе были аресты…

Вместе со своими товарищами я побывал в этих поселках. Рабочие ашкелонского завода бетонных труб «Ювал-Гат» очень тепло и сердечно приветствовали нас. Бывший механик, ныне служащий заводской конторы, семидесятилетний Вольф Шехтман подходил к каждому из нас:

— Дайте мне на память какой-нибудь сувенир! Что-нибудь ваше, советское…

Украсив свою грудь, наверное, десятком наших значков, он, провожая нас, громко повторял:

— Слава Советскому Союзу! Слава Советскому Союзу!

Большая группа рабочих, которая вместе с ним подошла к нашему автобусу, горячо вторила ему. Уезжая, мы еще долго слышали дружный хор голосов, провозглашавших славу нашей Родине.

Через несколько дней мы гуляли по узеньким улочкам довольно большого поселка Беершебы, где сосредоточены строительные организации, осваивающие пустыню Негев. Трудолюбивым еврейским рабочим приходится прилагать здесь немало усилий для осуществления ирригации сожженного жестоким солнцем грунта.

Показывая нам чисто выбеленные одноэтажные домики, наш гид, известный уже читателям Соломон Абрамович Гурвиц, нарисовал идиллическую картину жизни рабочих в этом краю. И потому я удивился, заметив непонятную торопливость гида, звавшего нас к автобусу:

— Прошу не расходиться! Сейчас поедем! Надо спешить!

В чем причина такой спешки? А в том, что к нам подошли рабочие местных рудников. Вид их был очень непрезентабельный: лохмотья вместо одежды, мешковина на плечах, бледные и пожелтевшие лица…

Соломон Абрамович засуетился, попросил нас быстрее занять свои места. Но тут случилось нечто неожиданное: один из рабочих, слышавший рассказ Гурвица, вдруг крикнул:

— Не верьте вашему гиду! Все это неправда! Мы здесь мучаемся, голодаем!

Соломон Гурвиц, вскочив с места, побежал к аккуратному домику, на котором красовалась вывеска врача.

«Не телефон ли ему нужен?» — подумал я.

Не знаю, собирался ли наш гид звонить, но мы его остановили:

— Соломон Абрамович, куда вы? Разве мы больше не торопимся?

Со злостью он повернулся и сел в автобус. Мы поехали, слыша за собой возбужденный гомон. Мне захотелось описать это событие. В моем блокноте появилось стихотворение «Не верьте гиду!» Вот оно:

Расписывая

прелести Бершебы,

нам объяснял

официальный гид,

сколь благостно

израильское небо,

под коим всяк

одет,

обут

и сыт.

Живем-де,

как за пазухой у бога:

едим бананы,

фаршируем фиш,[3]

есть кабаре,

кино

и синагога…

Дай Эйфеля сюда, —

второй Париж!

…Шел мимо человек,

рабочий с виду.

Остановился,

хмурый и худой.

— Товарищи!

Брехня!

Не верьте гиду! —

Кто здесь не жил,

тот незнаком с бедой!

Набросились на парня торгаши:

— Как смеешь ты?!..

— Проваливай, бродяга! —

А он

с усмешкой злой:

— Все эти блага

лишь на рекламе

ихней

хороши.

Что мне терять!

Тружусь и ночь и день я,

а все одно —

не прокормлю семью.

Собачья будка —

все мои владенья,

я дохну

в этом проклятом раю!

И, грудь прикрыв

краями мешковины,

побрел угрюмо вдаль…

А гид

опять

повел рассказ

про эти палестины,

израильскую

славя

благодать.

Под бременем «второй подписи»

Концертный зал тель-авивской филармонии был переполнен зрителями. На просцениуме разместился освещенный прожекторами израильский симфонический оркестр, основанный в 1936 году известным музыкантом Брониславом Губерманом.

— У вас всегда собирается столько публики? — спросил я своего соседа, пухлого, седеющего брюнета, на верхней губе которого странно подпрыгивали узенькие «испанские» усики.

Он засмеялся:

— Нет! Сегодня у нас гастролеры. А в обычные дни не заполняется и половины зала!

— Почему же?

— Билеты стоят слишком дорого. Оркестрантам, чтобы как-то просуществовать, приходится выступать с концертами почти через день. Публика знает их репертуар уже наизусть…

— Хорошую музыку можно слушать и по нескольку раз!

Толстяк выразительно дважды щелкнул средним и большим пальцами правой руки:

— А деньги? Такую роскошь не каждый может себе позволить!

В зале погасили свет. У пульта появился худощавый пожилой мужчина в белом смокинге — главный дирижер нью-йоркской «Метрополитен-опера» Димитрий Митропулос. Грек по происхождению, выдающийся музыкальный талант, он не нашел себе применения на родине и был вынужден еще в 1930 году, покинув Афины, скитаться по разным странам мира. Некоторое время он был «модным» в Соединенных Штатах, но за последние годы джазовая музыка всячески теснит его.

Израильская публика тепло встретила Митропулоса и прибывших с ним вокалистов, актеров «Метрополитен-опера» Хильду Цадек, Ричарда Тукера, Чезаре Барделли, Лавренце Давидзона.

В этот вечер они в концертной интерпретации исполняли «Тоску» Пуччини. После Митропулоса наибольший успех выпал на долю Хильды Цадек. Ее сильное драматическое сопрано и незаурядное актерское мастерство заставили австрийских музыкальных критиков после гастролей этой певицы в Вене писать, что она «не просто пела партию Флории, не просто играла ее роль, а в самом деле была ею».

Интерес к талантливой актрисе усиливался еще и тем, что она — бывшая жительница Иерусалима, воспитательница, а затем медицинская сестра в детском отделении иерусалимской больницы, стала певицей лишь после того, как десять лет назад покинула Израиль.

Через несколько дней после концерта мы встретились с Хильдой Цадек в вестибюле хайфского «Сион-отеля».

— Мы, советские туристы, с удовольствием слушали ваше выступление в Тель-Авиве. Вы доставили нам большое наслаждение!

— Ваша похвала меня особенно радует. В вашей стране ценят и понимают музыку. Правда, мне никогда не приходилось бывать в Советском Союзе, но я слышала о нем буквально чудеса. Если представится возможность, обязательно приеду.

— Будем очень рады.

У нас завязывается интересная беседа об интернационализме подлинного искусства, которое помогает народам лучше понять друг друга, об искусственных спутниках Земли, запущенных Советским Союзом, о Гилельсе, Давыдовой, Гмыре, Ван Клиберне… С большим восхищением Цадек говорит о музыке Дмитрия Шостаковича.

— Не ожидали, — говорим мы Хильде Цадек, — увидеть вас в Хайфе. Разве ваших концертов в Тель-Авиве больше не будет?

Она отрицательно качает головой:

— В городской филармонии около двух тысяч мест. Вторично заполнить такой зал публикой почти невозможно!

Припоминаю этот просторный, хорошо оборудованный концертный зал. В антракте после первого действия «Тоски» я спросил своего соседа:

— Скажите, почему в программе написано не «Зал филармонии», а «Фредерик Р. Манн Аудиториум»?

— Это одно и то же, — объяснил толстяк. — Концертный зал носит имя Фредерика Манна потому, что этот американский миллионер пожертвовал крупную сумму на его строительство. Он оплатил процентов двадцать всех расходов.

— А остальное?

— Остальное муниципалитет собрал с населения в виде налогов.

— И все же залу присвоили имя мецената?

Усики соседа вновь начали нервно подпрыгивать.

— Если бы только это! Когда торжественно открывали филармонию, Фредерик Манн пожелал, чтобы первым здесь исполнили гимн Соединенных Штатов Америки, а потом уже израильский государственный гимн. Руководители филармонии возразили. Назревал крупный скандал. Но Бен-Гурион как глава израильского правительства приказал исполнить волю Фредерика Манна. Первым был исполнен американский гимн.

Рассказ толстяка меня глубоко поразил: казалось невероятным, что израильские правители могут согласиться с таким демонстративным проявлением неуважения к государственному достоинству своей страны.

Когда-то мне рассказали историю о пассажире такси, который не рассчитал своих материальных возможностей: на счетчике выросла сумма, значительно превышавшая наличность его кошелька. Не зная, как выйти из неприятного положения, пассажир заявил: «Едем, шофер, дальше, авось, потом рассчитаемся!»

Эта поучительная история невольно припоминается, когда знакомишься с экономикой государства Израиль. Не имея возможности рассчитаться по прежним займам, правительство Израиля влезает в новые долги, не задумываясь над тем, что оплатить их оно не сможет на протяжении многих десятилетий. Авантюризм такой политики вполне очевиден. Удивляешься только тому, как израильские деятели могут кричать о независимости государства, каждый шаг которого связан с иностранным капиталом.

Было бы неверным отрицать рост израильской экономики за минувшее десятилетие. В стране построено большое количество жилищ и общественных зданий, появились новые предприятия и учебные заведения. Но все это сделано за чужой счет, на средства от пожертвований и на иностранные займы.

На многих домах помещены мемориальные доски и таблички, где написано имя высокого благодетеля, не пожалевшего денег на их строительство.

«Эту читальню подарили Тереза и Исидор Когей», «Эта аудитория построена на средства г. Рувима Менаше Мейера», — читаем мы на стенах технологического института в Хайфе. В некоторых аудиториях этого учебного заведения по две таблички: указывается, кто дал деньги на строительство и кто купил мебель. Актовый зал, между прочим, носит имя… Черчилля! Оказывается, английские богачи, пожертвовав средства на строительство, пожелали присвоить залу имя бывшего премьера Великобритании.

Такая же картина и в Иерусалимском университете: на стене актового зала вычеканено имя американского миллионера Джорена Вайца, в одной из самых больших аудиторий увековечили его коллегу — Генри Монтера.

Мы проходим по широким коридорам израильской «альма матер», слушая пояснения профессора Керзона.

— Вы спрашиваете, на какие средства существует наш университет? Правительство не имеет возможности полностью нас содержать, поэтому мы имеем два бюджета: один составляется из государственных ассигнований, а другой — из пожертвований наших друзей.

— Помещение у вас большое. Сколько студентов обучается в университете?

— Более четырех тысяч! — с гордостью отвечает Керзон.

А много ли среди них арабов?

Профессор смущенно разводит руками. Этот вопрос ему совсем не по душе.

— Как вам сказать, — наконец, говорит он, — у меня нет с собой точных данных, но у нас обучаются и арабские студенты.

Что-то подобное мы слышали и в «Бейлинсон-Госпитале»!

Рядом с Керзоном идет высокий, неопределенного возраста мужчина, который почему-то напоминает складной нож: в его суховатой «англизированной» внешности нет ничего лишнего, разве что модные очки со стеклами без оправы. Это — преподаватель университета доктор Гольдин. Он прежде не вмешивался в разговор и, чуть наклонив голову вперед, внимательно слушал профессора. Теперь он решил прийти на помощь Керзону:

— Мы принимаем в университет всех, независимо от национальности… Основное требование — наличие необходимых знаний…

— Только знаний?

«Складной нож» становится, торжественно прямым:

— Ну, разумеется, вступающий должен иметь не только знания, но и средства для платы за право учения!

— Много нужно денег?

— Двести пятьдесят израильских фунтов в год.

Сумма солидная, но нас теперь этим не удивишь; мы уже слыхали, что даже в средних школах Израиля плата за учение довольно высока.

Кто-то из присутствующих туристов интересуется, есть ли в университете студенты, получающие государственные стипендии. Этого вопроса гиды долго не могут понять. Наконец, после продолжительных объяснений, Гольдин утверждающе кивает:

— A-а! Конечно, у нас есть стипендии! Самых одаренных, но бедных студентов мы освобождаем от платы за право учения.

— И какую сумму они получают в месяц?

— Получают?! — лицо Гольдина удлиняется от удивления. — Раз их освободили от платы — это и есть стипендия!

— Много у вас таких «стипендиатов»?

— Душ двести.

— На четыре тысячи студентов?

Да, на просвещение израильское правительство тратит деньги неохотно. Это и неудивительно: бюджет страны на 40–50 процентов составляется из займов и субсидий, полученных от заокеанских магнатов. Более того, так называемый «план развития Израиля» до 1960 года предусматривает, что три четверти капиталовложений в народное хозяйство страны будет производиться за счет средств, полученных из-за границы. «Добрые дядюшки» отнюдь не бескорыстны: за свои подачки считают себя вправе диктовать собственную волю в вопросах, связанных с характером учебы в построенных ими зданиях, с нормами поведения людей, пользующихся их щедротами. Ультиматум Фредерика Р. Манна в этом смысле весьма показателен.

Израильское правительство не имеет права самостоятельно распоряжаться средствами, которые входят в «бюджет развития» страны: на каждом чеке, кроме подписи израильского министра финансов, должна стоять подпись руководителя миссии «Американской экономической помощи».

Эта вторая подпись чувствуется тут во всем, находит свое отражение не только в характере хозяйства, но и в духовной жизни, вкусах, моде. За две недели пребывания в Израиле мне ни разу не пришлось слышать еврейские народные песни, зато ежедневно американские джазы оглушали меня дикими рок-н-роллами.

Американское «утверждаю» я видел и в том, как молодые девушки, одетые в военную форму, под командой офицеров маршировали по раскаленному асфальту Тель-Авива: в Израиле всеобщей воинской повинности подлежат и женщины. Быть пушечным мясом, погибнуть во время очередной военной авантюры — это одно из немногих прав, которые имеет в этой стране женщина. Если умрет муж, вдова не имеет права на наследство. Она обязательно должна выйти замуж за брата своего покойного мужа. Если этот брат не хочет жениться на ней, она не имеет права без его согласия выйти замуж за другого… Если брат умершего еще подросток, жена должна ждать его совершеннолетия, чтобы как-то решить свою судьбу. Право расторжения брака имеет здесь только муж — жене и в этом отказано. Кстати, в любом судебном процессе женщина не имеет права выступать как свидетель — ее показания недействительны. Недавно израильские клерикалы выступили даже с требованием запретить женщинам купаться в общих бассейнах, чтобы они… «не оскверняли воду»!

— Живем, как в пороховом погребе! — сказал мне один из рабочих завода бетонных труб

Как-то у тельавивского магазина готовой одежды я встретил группу девушек-солдат. Печальными глазами они жадно разглядывали витрину, на которой была выставлена элегантная женская одежда.

— Эта одежда вам больше к лицу, девушки! — сказал я, указывая на витрину.

Моя шутка немного развеселила девушек.

— К сожалению, это от нас не зависит! — ответила одна из них…

— Мы живем, как в пороховом погребе! — сказал мне пожилой рабочий завода «Ювал-Гат», — каждую минуту можно ожидать взрыва.

Он с тревогой посмотрел на небо. Чуть позже в этом небе появились стаи военных самолетов, направлявшихся к Иордании, граница которой проходит через центр Иерусалима.

Самолеты шли низко, и каждому были видны английские опознавательные знаки на крыльях.

Израиль побил рекорд по размеру ассигнований на военные расходы: они составляют 50 процентов государственного бюджета.

Бывший начальник генерального штаба израильской армии, активный член партии МАПАЙ Моше Дайян, призывая к готовности «воевать против арабов в третий, четвертый, седьмой и восьмой раз», цинично заявил: «Мы чересчур хорошо живем, нужно идти на снижение жизненного уровня населения, чтобы укреплять вооруженные силы страны». Всенародное возмущение этим выступлением заставило израильское правительство освободить от поста чрезмерно откровенного генерала и послать его… учиться в Иерусалимский университет!

Подсчитано, что за девять лет в Иерусалиме на военные расходы ушло свыше миллиарда долларов в иностранной валюте. В результате неудержимо растет внешняя задолженность Израиля, которая в 1957 году составляла пятьсот тридцать два миллиона долларов. Если учесть, что с 1949 года по 1957 год все доходы государства не превышали четырехсот девяноста двух миллионов долларов, нетрудно представить себе, в каком исключительно сложном материальном положении оно находится.

Тяжелой промышленности в Израиле почти нет. В угоду заокеанским промышленникам в стране не производят средств производства. Из Соединенных Штатов Америки и частично из других стран сюда привозят детали разных станков, аппаратуры, автомобилей. В Израиле их лишь собирают.

Эта политика привела к тому, что ввоз превышает вывоз на триста миллионов долларов ежегодно. Дефицит в области внешней торговли все увеличивается. Уродливое развитие израильской экономики объясняется также тем, что страна не может вести внешнюю торговлю с кем ей хотелось бы: своими товарами она должна хотя бы частично оплачивать долги по займам, а потому вынуждена торговать на условиях, продиктованных кредитором.

Подпав под бремя «второй подписи», стараясь не смотреть на «счетчик», который показывает неудержимое увеличение долгов, руководители израильского правительства гонят свой государственный автомобиль дальше: авось, когда-нибудь рассчитаемся!

Что же это: «политика закрытых глаз»? Легкомыслие? Мне кажется, что наиболее точным определением будет — преступление! Нежелание думать о приближении катастрофы никогда не может спасти от нее, если она неизбежна.

О «сионистском социализме» и американском молочном порошке

Территория Израиля небольшая — всего 20.700 квадратных километров, то есть на 9.300 квадратных километров меньше Житомирской области на Украине. На карте Израиль немного напоминает топор каменного века, острием опущенный вниз. На северо-западе его омывают волны Средиземного морд. Часть восточной границы на расстоянии приблизительно пятидесяти километров — берег Мертвого моря. На севере страна граничит с Ливаном, на северо-востоке — с Сирийским районом ОАР, на востоке — с Иорданией, на юго-западе — с египетской частью ОАР.

Почти половину территории Израиля занимает пустыня Негев. Для ее освоения большую часть приезжих иммигрантов правительство направляет именно сюда, независимо от их профессии и квалификации. У вновь прибывших выбор невелик: если вам не нравится пустыня, поселяйтесь в Иудийских горах, в скалах так называемого «Иерусалимского коридора», где восемьдесят процентов территории занимают скалы и голые камни. Разумеется, обрабатывать такую «почву» машинами невозможно. Никакой растительности даже поблизости не видно. Хотя на побережье Средиземного моря немало свободных плодородных участков, правительство все же строго придерживается своего принципа расселения будущих земледельцев: это вызвано стратегическими соображениями.

В средней и северной части Израиля картина совсем иная, природа тут милостивее. И хотя ее дары приходится добывать ценой напряженного и настойчивого труда (в некоторых районах — насыпать новый грунт, возводить сложные ирригационные сооружения и т. п.), здесь можно встретить цветущие апельсиновые и банановые рощи, зеленые леса, в которых могучие дубы чередуются со стройными халебскими соснами и раскидистыми терпентиновыми деревьями, можно увидеть поля, тщательно обработанные и засеянные пшеницей.

Всему миру знакомы сочные и сладкие яффские апельсины. Под цитрусовые плантации здесь отведена большая часть обработанной земли. Однако на базарах и в магазинах Израиля апельсинов немного, и стоят они не дешево: большая часть собранных плодов идет за границу. В израильском экспорте апельсины составляют 40 процентов.

Израильское правительство поддерживает только крупных плантаторов. В одном селе я встретился с седым садоводом, чем-то похожим на Жюля Верна. Пригласив меня в свой дом и угостив стаканом холодного апельсинового сока, он печально сказал:

— Больно смотреть, как у нас вырождаются старые плантации. У природы свои жестокие законы. Через тридцать пять — сорок лет после посадки апельсиновые деревья перестают плодоносить. Следовательно, надо все время сажать новые. А приезжие дельцы к этому относятся равнодушно: пока плантация начнет давать прибыли, пройдет шесть — семь лет, в течение которых надо добросовестно ухаживать за деревьями, делать прививки, следить за поливом, постоянно вкладывать капитал. А им, видите ли, не терпится: подавай прибыли немедленно, и чтоб расходов было как можно меньше! Вот как!

— Я много слыхал про кибуцы… кажется, так называются ваши сельскохозяйственные объединения? — спросил я своего нового знакомого.

— Так.

— Вы член кибуца?

Старик покраснел и не совсем вежливо буркнул:

— Нет, не член! И не собираюсь.

— Почему? Разве там плохо?

Садовод усмехнулся:

— Поглядите… Может, вам понравится.

Его ответ меня заинтриговал.

— Наш гид сказал, что там полный коммунизм…

— Ну, если это коммунизм, — раздраженно перебил меня старик, — то я… Нет, я вам ничего не скажу. Вам, конечно, покажут один или два образцовых кибуца и нарисуют такую идиллию, хоть куда! Но… послушайте-ка перед дорогой маленький анекдот. Один молодой человек после смерти попал в рай. Ему было там очень скучно: все прилизано, развлечений никаких. Однажды, блуждая по райскому саду, он увидел дверь с надписью «Ад». Заглянул в щелочку, а там — веселье, девушки танцуют, вино льется рекой. Написал бедняга прошение богу, чтобы его перевели в ад. Лишь только послал прошение, как сразу очутился на раскаленной сковородке, вокруг него черти с рогами и всякое такое. «Где я?» — спросил он. Ему говорят: «В аду». «Но я же видел совсем другой ад — с вином, музыкой, с девушками». «Эх, дурень же ты! — отвечает ему старый черт. — Это был показательный ад для туристов!»

Рассказчик сочно хохочет и с мальчишеским задором подмигивает:

— Вот как бывает! Показательный ад специально для туристов!

Автобус трогается. Мы едем в кибуц «Яад Мордехай». Ему присвоено имя Мордехая Ахилевича — руководителя восстания в варшавском гетто во время гитлеровской оккупации Польши. В этой артели живут и работают в основном польские евреи. В центре села, на высоком холме, стоит скульптурный памятник Мордехаю, борцу против фашизма.

В густой зелени, под тенью пальм притаились небольшие домики. У одного из них замечаю трактор какой-то неизвестной марки. Он такой миниатюрный, что даже вблизи кажется детской игрушкой.

Крестьяне встречают нас очень сердечно, приглашают в правление кибуца — низенькую хату с глиняным полом, где в уголке стоит столик на курьих ножках, а вдоль стен — деревянные скамьи. Угощая нас фруктами, радушные хозяева рассказывают о своей жизни.

— Работы в кибуце много. Чтобы прочно стать на ноги, нам нужно осуществить большую программу, а рабочих рук не хватает…

— Почему же вы не примите новых членов? Секретарь правления задумывается, потом не совсем уверенно отвечает:

— Это сложный вопрос… Не каждого привлекает кибуц. Кое-кто считает, что ему невыгодно: вступая, нужно отдать в кибуц все имущество, деньги, носильные вещи…

— Но если кто-нибудь захочет навсегда уйти из кибуца, все это ему возвращают?

— Нет. Это остается в общественном пользовании. За свою работу член кибуца получает только необходимую одежду и питание.

— А денежное вознаграждение?

— На карманные расходы ему выдается ежегодно десять фунтов.

— Гм!.. На такие деньги, кажется, не очень разгуляешься! А если кому-нибудь захочется купить себе, допустим, рубаху?

— А к чему ему вторая рубаха? Если та, что он носил, загрязнится, он сдает ее в прачечную нашего кибуца и сразу получает другую, уже выстиранную…

Мы переглянулись: как этот ответ напоминает наивное утверждение твеновского Тома Кенти о том, что его сестрам не нужно второе платье, ибо у них только одно тело!

Заметив, какое впечатление произвели его слова, секретарь спешит развить свою мысль:

В кибуце «Яад Мордехай» крестьяне были взволнованы событиями в районе Ближнего и Среднего Востока

— У нас тут полное равенство: все носят одежду одинакового сорта, все выполняют физическую работу, независимо от своей прошлой профессии…

— Как это понимать?

— Очень просто: бывший врач у нас работает поваром, инженер стал неплохим конюхом. Вы удивлены?

— Видите ли, у нас, в Советском Союзе, несколько иная тенденция: все стремятся к повышению своей квалификации; вчерашние конюхи становятся инженерами, агрономами, врачами… На их место приходят другие товарищи, которые потом, если возраст и здоровье им позволяют, тоже идут учиться.

Присутствующие при этой беседе крестьяне восхищенно кивают друг другу:

— Да… Это совсем другое, дело!

— А если, — спрашиваем хозяев, — у вас кто-нибудь из членов кибуца захочет стать инженером?

— Зачем? — замечает один из крестьян, до сих пор с мрачным видом слушавший наш разговор. — Чтобы потом вернуться и снова стать конюхом? Работу по специальности найти не так просто…

Секретарь правления спешит на выручку:

— Если нам нужен какой-нибудь специалист — агроном или механик, мы посылаем кого-нибудь из членов кибуца учиться, а если нет нужды…

Поблагодарив хозяев за теплый прием, мы выходим на свежий воздух, Собственно, свежим его можно назвать лишь условно: раскаленный и неподвижный, он буквально обжигает, заставляя искать какой-нибудь тенистый уголок.

У автобуса меня останавливает повар с высшим медицинским образованием и, как видно, с солидным врачебным стажем. Это пожилой человек, на лице которого крайняя нужда и многолетние лишения оставили свои размашистые подписи. Из-под соломенной шляпы выбиваются седые волосы. За стеклами «чеховского» пенсне — умные, полные лихорадочного блеска глаза.

— Мы, интеллигенты, — говорит он, — должны показать пример того, как надо работать…

— Показать пример? Кому?

— Несознательной части нашего народа. Если мы этого не сделаем, то кто же? Ведь надо, чтобы все поняли…

Голос его звучит искренне, но настойчивость, с которой он доказывает свою правоту, заставляет меня подумать, что этот человек повторяет чьи-то слова, пытаясь убедить себя самого. Видно, сионистам не легко привлечь на свою сторону людей, которые серьезно задумываются над судьбой народа, над будущим маленького государства, созданного на американские деньги. Вот они и убеждают людей: сегодня вы страдаете, но во имя благородной цели! Немало честных людей поверили в эту красивую сказку, не замечая того, что стали жертвами политических бизнесменов. Израильский вариант народничества? Нет, пожалуй, значительно хуже!

…В одном из старейших сельскохозяйственных объединений Израиля — в кибуце «Афи-ким», расположенном чуть южнее Тивериадского озера, в долине «священной», но узенькой и неглубокой реки Иордан, нас прежде всего повели в душевую. Это был довольно просторный деревянный шалаш, разделенный высокой перегородкой на две части: мужскую и женскую.

С наслаждением смываем с тела дорожную пыль и на какое-то мгновение чувствуем себя посвежевшими. Но едва выходим из душевой под палящее солнце, как снова мечтаем о холодной воде.

Душевая, очевидно, считается тут одним из самых больших достижений.

— Все члены кибуца, возвращаясь с поля, обязательно принимают душ! — гордо говорит нам секретарь правления, невысокий худощавый человек с беспокойными глазами — такими подвижными, что, глядя на них, невольно устаешь.

— Видите, у нас тут не избы, а коттеджи! — продолжает он высоким, почти женским голосом, — каждой семье мы даем полторы комнаты…

— Как это полторы?

— Очень просто: комнату и нишу с отдельным окном.

— А если большая семья?

— Это не имеет значения. Равенство у нас во всем! Дети в кибуцах живут и воспитываются отдельно.

Спрашиваем, всем ли членам кибуца предоставлена такая жилплощадь.

— Нет. На полторы комнаты могут претендовать только старые члены кибуца, которые здесь работают не меньше семи-восьми лет. Молодежь и новые члены объединения живут в общежитии, вон там, — он показывает в сторону длинного деревянного барака, издалека напоминающего растянутый товарный вагон.

Очевидно, придерживаясь полученных инструкций, наш новый знакомый буквально не дает нам возможности раскрыть рта, опережая все наши вопросы хорошо вызубренными ответами:

— У каждого один комплект одежды. Загрязнится — сдает в прачечную, получает другую. Карманных денег даем на год двенадцать фунтов. Думаете, не хватит? Хватит. Вы хотите спросить, что делает член кибуца, если ему захочется купить какую-нибудь книжку? Зачем покупать? Если ему нужна будет книга, которой нет в кибуце, мы на правлении можем вынести соответствующее решение и приобрести эту книжку для общего пользования. Питание? Все получают одинаковую норму.

— То есть, независимо от качества работы? И лентяи тоже? — пробуем мы вставить слово, но он опять включается на полную скорость:

— Лентяи? У нас нет лентяев! Если ты вступил в кибуц, ты должен быть идейным, сознательным человеком. К каждому кибуцу прикреплен какой-нибудь министр. Он является полноправным членом объединения, и если у него есть свободное время, работает в поле. Передают ли министры все свое имущество в кибуц? Да, передают, мы ни для кого не делаем исключений. Министерскую заработную плату тоже. На какие деньги тогда они живут? Мы их кормим, даем продукты, содержим автомобиль, шофера…

— И даете карманные деньги?

— Нет, из средств кибуца мы ему оплачиваем все расходы, необходимые для представительства и на выполнение служебных обязанностей. Командировочные? Да, на гостиницу, ресторан мы тоже отпускаем свои средства. Вас это удивляет? В этом нет ничего удивительного!

Напрасно болтун так горячо убеждает: нас это совсем не удивляет. Подобная комедия необходима израильским министрам для довольно примитивной «игры в демократию»: без этого им было бы трудно втирать очки легковерным чудакам, вроде врача из кибуца «Яад Мордехай»!

Мы попадаем во двор какой-то кустарной мастерской. Слышен рокот мотора, визг пилы.

— Это наш фанерный завод, — торопливо объясняет секретарь правления. — Работают ли тут члены кибуца? Нет, здесь работают наемные рабочие. Думаете, в кибуце не хватает рабочей силы? Нет, просто нам так выгоднее…

— Следовательно, вы эксплуатируете наемную рабочую силу?

Но секретарь неуязвим:

— Так ведь они получают заработную плату! Кого не удовлетворяет такая работа, может идти в другое место. У нас в кибуце полное равенство.

— Погодите, — не выдерживаю я. — Даже школьникам известно, что на частном предприятии каждый рабочий в процессе труда вырабатывает прибавочную стоимость, которую присваивает себе капиталист. Прибавочную стоимость, которую вырабатывают ваши наемные рабочие, присваивает себе ваш кибуц коллективно. Для рабочего тут нет никакой разницы: что один хозяин, что коллектив фабрикантов, ему все равно!..

На какую-то долю секунды глаза секретаря перестают бегать:

— Как вы сказали? Они вырабатывают прибавочную стоимость? — удивленно пожимает он узенькими плечами. — Они вырабатывают фанеру! Фанеру и больше ничего!..

После такого «аргумента» дальнейший спор кажется нам излишним.

На другой день после этой встречи наш гид — суетливый и всегда озабоченный Соломон Абрамович Гурвиц — торжественно сообщил, что мы посетим кибуц «Аэлет Хаша-хар» («Заря»), созданный еще раньше, чем «Афиким».

— Там вы, наконец, услышите еврейские народные песни! — пообещал он. — Молодежь кибуца готовит к вашему приезду специальный концерт.

Вечером мы прибываем в «Аэлет Хашахар».

— У вас все сельские кооперативы так оборудованы? — спрашиваю пожилую женщину по дороге в столовую.

— Конечно, в новых кибуцах ничего подобного нет. Наш кибуц старейший, так сказать, показательный… Но, надо надеяться, пройдут годы, и там…

Я киваю и вспоминаю анекдот про «показательный ад».

После ужина мы выходим на улицу. Однако вместо обещанных Соломоном Абрамовичем еврейских песен начинается обыкновенный вечер танцев.

— Снова рок-н-ролл!

— Если вам не хочется танцевать, мы покажем вам на свежем воздухе американский кинофильм об интимной жизни Генриха Восьмого, — предупредительно говорит член правления кибуца Зееф Шеффер, — или, хотите, немного побеседуем, я постараюсь ответить на все интересующие вас вопросы.

Мы принимаем это предложение. Соломон Абрамович шепотом сообщает, что Шеффер до последнего времени был депутатом израильского парламента и переехал сюда почти пятьдесят лет назад из России.

Подтянутый и суховатый, Зееф Шеффер похож на старого офицера, надевшего штатский костюм.

— Я очень рад приветствовать вас на земле наших отцов! — церемонно заявляет он, усаживаясь в глубокое соломенное кресло.

На вопросы Шеффер отвечает спокойно, размеренным голосом, терпеливо выслушивая возражения.

— Скажите, господин Шеффер, каким образом ваш кибуц реализует свою продукцию?

— Охотно отвечаю. Все кибуцы, а также индивидуальные фермерские хозяйства — мошавы сдают свою продукцию специальной организации, которая называется «Тнува».

— А что вы получаете за свою продукцию?

— Даю объяснение. За свою продукцию мы получаем определенную сумму денег, которая идет на расширение нашего сельскохозяйственного производства, или же получаем необходимые нам товары.

В отличие от маленького секретаря кибуца «Афиким», который горячился, спешил и вообще напоминал зубрилу-школьника, Шеффер во время беседы больше был похож на уверенного в своих знаниях, снисходительного, но педантичного учителя:

— Повторяю. Вы спрашиваете, сдаем ли мы цельное молоко, которое дают нам наши коровы? Сдаем все до последней капли. Получив от нас молоко, «Тнува» передает его консервной промышленности. Я внес абсолютную ясность или не совсем?

— Какую приблизительно сумму «Тнува» оплачивает вашему кибуцу за молоко?

— Кажется, я вас правильно понял. Отвечаю. За наше молоко мы получаем от «Тнувы» не деньги, а молочный порошок…

— Молочный порошок? — переспрашиваем мы.

— Да, мои уважаемые гости, американский молочный порошок высшего качества. Это совсем неплохая штука. Строя в своем кибуце коммунизм, мы не можем не думать о внешней торговле страны.

— Извините, господин Шеффер… Вы строите коммунизм?

— Вас интересует, какие у меня основания для такого утверждения? Пожалуйста, объясню.

В кибуце полностью ликвидирована частная собственность, даже на одежду. Мы представляем собой свободное объединение, работаем на себя, эксплуататора в кибуце нет!

— А кому, скажите, принадлежат в кибуцах средства производства? Члены объединения купили их на свои деньги?

Самообладание Шеффера заметно истощается. Стараясь быть спокойным, он говорит:

— Попробую дать исчерпывающий ответ. Средства производства в кибуцах приобретены на те деньги, которые мы получили в кредит от наших американских или английских друзей…

— То есть, от ростовщиков? Интересно, на каких условиях?

— Условия бывают разные: от 25 до 30 процентов. Но какое это имеет значение?

— Очень большое, — возражаю я, — вы только что сказали, что в кибуце нет эксплуататора. Это неверно. Он существует: это американский и английский ростовщический капитал. Даже по официальным данным, каждый член кибуца ежедневно вынужден работать три-четыре часа на оплату процентов с этого капитала!

— Я тоже когда-то изучал политическую экономию, — раздраженно говорит Шеффер, — но суть не в этом. Кстати, некоторые кибуцы получают деньги из бюджета развития государства…

— Основной источник которого — также американский! И распределяется этот бюджет под строгим американским контролем. Судя по вашим словам, американские и английские капиталисты добровольно дают деньги на строительство коммунизма в Израиле! Не кажется ли вам это, мягко выражаясь, парадоксальным?

Шеффер встает с кресла и, тяжело дыша, опирается рукой о стену. Его военной выправки как не бывало, снисходительный учительский апломб тоже испарился. В его глазах появляется неприязненный блеск: кажется, сейчас он, как боксер, немного отдохнув у каната ринга, снова бросится на своего противника. Но старая парламентская выучка берет свое:

— Вряд ли мы с вами переубедим друг друга, — примирительно говорит он усталым голосом, — останемся каждый при своей точке зрения. Вы лучше скажите мне — когда евреям, живущим в Советском Союзе, будет разрешено ехать в Израиль?

— У нас это никому не запрещено.

— Почему же они не едут?

— Разрешите, господин Шеффер, ответить вопросом на вопрос: много ли за последние годы переехало к вам евреев из Америки?

Взгляд Шеффера угасает:

— Понимаю, — кивает он, — ваши тоже не хотят ехать!

Мы расходимся, продолжая обсуждать между собой затронутые во время беседы вопросы.

— Больше всего меня развеселил молочный порошок! — говорит минский инженер Яков Шапиро и, развернув туристскую карту Израиля, читает напечатанную на обороте рекламу, тут же переводя с английского: «Израиль — земля молока, меда и электроэнергии напряжением 220 вольт…»

— Как это у них хватает совести выдавать за какое-то достижение подобную карикатуру на коммунизм, — говорит мой спутник Абрам Копман. — Мне вспоминаются старые басни буржуазных писак о том, что коммунизм якобы приведет к полной нивелировке общества, все будут одинаково одеты, спать будут под одним одеялом, будут иметь коммунальных жен. Этими выдумками они хотели напугать простых людей.

— Возможно, и кибуцы были выдуманы для того, чтобы скомпрометировать, охаять идею построения коммунистического общества, — соглашается москвич Лев Григорьевич Слуцкий. — Поглядев на такой «коммунизм», не каждый захочет его строить! Но даже если предположить, что в кибуцах существует не режим аракчеевских военных поселений, а настоящие коммунистические взаимоотношения, какое это может иметь влияние на жизнь страны? Ведь кибуцы охватывают всего три с половиной процента населения, а остальные живут по откровенно капиталистическим законам.

26 мая 1959 года в газете «Труд» было помещено одно из многочисленных писем, приходящих на имя Климента Ефремовича Ворошилова от людей, которые, поверив сионистским сказкам, переехали в Израиль и теперь мечтают вернуться на родину.

Вот что они пишут в этом письме, под которым стоит 107 подписей:

«Сионистская пропаганда не устает рекламировать кибуцы, спекулируя на стремлении трудящихся к социализму, к социальной справедливости. На самом деле кибуцы — специфическая и самая жестокая форма эксплуатации трудящихся евреев, введенная крупной еврейской буржуазией. Кибуцы создаются и финансируются за счет монополий. Все доходы кибуцов идут в их карманы…»

Так выглядит «сионистский социализм» вблизи.

Музы не молчат

Польский писатель Ярослав Ивашкевич в своем рассказе «Квартет Мендельсона» тепло рисует образ старого еврея-виолончелиста, которого после второй мировой войны судьба забросила в Сант-Яго — столицу далекого Чили. На протяжении своей долгой жизни Натан Фриденссон (так зовут героя рассказа) мыкался по свету, многое потерял и многое понял.

Осуждая поведение «модного» скрипача Кона, тоже еврея по национальности, старый Натан говорит автору:

— Эх, не верьте вы ему, он здесь сыграет, он и там сыграет…

— Что это значит — «там сыграет»?

— Что значит? Ну, там… у сионистов. Он и там сыграет… Ему бы только показать свой знаменитый взмах смычка. Вы видели, как он это делает?

Так устами старого музыканта в этом рассказе осуждается теорийка «чистого», внеклассового искусства: ныне уже каждому ясно, что подлинный деятель культуры должен четко определить свое место по ту или иную сторону баррикад, должен помнить неумирающие слова Маяковского: «И тот, кто сегодня поет не с нами, — тот против нас!»

Мне приходилось встречаться с некоторыми передовыми литераторами Израиля. Условия их работы исключительно сложные, а подчас и просто опасные. Достаточно сказать, что двух выдающихся арабских поэтов, членов Коммунистической партии Израиля — Хана Обухана и Теффика Зияди — израильские власти недавно бросили в тюрьму, выдвинув против них поспешно сфабрикованные обвинения, подобные тем, какие послужили «основанием» для осуждения Манолиса Глезоса.

В Израиле существует союз писателей, насчитывающий около трехсот шестидесяти членов. Разумеется, за короткое время своей туристской поездки я не мог составить полного представления о деятельности этой организации. Но очень симптоматичным показался мне тот факт, что его правление отказало в приеме в члены союза крупнейшему израильскому поэту Александру Пэну.

Талантливый переводчик стихов Маяковского на язык иврит, Пэн и в своем оригинальном творчестве старается развивать и продолжать славные традиции великого советского поэта. Пройдя сложный литературный путь от несколько абстрактных стихов, которые хоть и разоблачали капиталистическую действительность, однако не всегда указывали на главных виновников мытарств и бед трудящихся, Пэн приблизительно с конца двадцатых годов осознает суть классовых противоречий, четко определяет свое «место в рабочем строю». Его поэма «Против», рисующая жизнь простого рабочего, который становится на путь борьбы против эксплуататоров, выдержала несколько изданий и пользуется большой популярностью в Израиле.

В дни синайской авантюры, в связи с преступным убийством сорока девяти арабов, Александр Пэн первый во весь голос выразил протест против произвола израильских властей. Широкие круги израильских читателей знают и любят такие поэмы Пэна, как «Иерусалим-куртизанка», «Первое мая» («Лирическая биография праздника»), «Испания в огне» и особенно «Агарь», произведение, воспевающее дружбу еврейского и арабского народов.

Пятидесятидвухлетний поэт является активным членом Коммунистической партии Израиля, неутомимым борцом за мир во всем мире. Вокруг Пэна сплотилась целая группа молодых писателей и литераторов среднего поколения, которые искренне стремятся своим творчеством помочь народу в его борьбе за прогресс и свободу. Пламенным словом они разоблачают предательскую политику израильского правительства.

Израильская реакция не прощает литераторам отклонений от официальных установок властей. Ее нападкам подвергся даже такой далекий от прогрессивного направления писатель, как Мати Мегет, за то, что в одном из своих произведений он высказался против оккупации Газы израильской армией.

Выдающийся израильский прозаик, беспартийный писатель Ханох Бартов написал полный подлинного пафоса борьбы за справедливость роман-трилогию, в котором остро критикует современное израильское общество. Первая часть этой трилогии — «Отчет души» и особенно вторая ее часть — «Шесть крыльев у каждого» ярко рисуют разжигаемые властями противоречия между «сабра» и новыми иммигрантами. В этих книгах автору удалось показать привлекательный и цельный образ израильского рабочего-коммуниста.

Событиям древней истории посвящен роман Моше Шамира «Король плоти и крови». Однако писатель остро ощущает современность и потому сумел правильно осмыслить исторические факты и верно их отобразить. Осуждая самовластие потомков Маккавеев, Шамир своей книгой вызывает в читателе немало мыслей о том, как схожи с прошлым современные взаимоотношения в капиталистическом мире.

Очень прискорбно, что в прошлом году писатель отступил от своих взглядов и, в угоду существующей в Израиле конъюнктуре, выступил с антимарксистскими утверждениями.

Широко известны израильскому читателю писатели-коммунисты Роза Буль, Хая Кадмон и другие. На страницах коммунистической газеты «Кол Гаам» («Голос народа») часто можно увидеть произведения молодых литераторов — Рут Левиной, А. Нофа, А. Бени, которые реалистически изображают жизнь рабочего класса и трудового крестьянства страны.

Обнаруживая значительное знакомство с советской литературой, израильские литераторы расспрашивали меня о последних новостях, о новых произведениях.

— Мы убедились, — сказал мне редактор литературного приложения к газете «Кол Гаам», известный критик Михаэль Харзгор, — что наши прогрессивные писатели, черпая вдохновение в упорной борьбе своего народа за мир и счастье, сами непрестанно творчески растут, радуют читателя книгами, которые оставляют заметный след в его сердце. И наоборот, некоторые когда-то известные литераторы, связавшись с буржуазной реакцией, все больше увязают в националистическом болоте, приходя к творческому бесплодию и деградации.

Очень типична в этом смысле судьба талантливого поэта Урия Цви Гринберга, который после своего сближения с профашистской партией «Херут» стал мракобесом, выступил с произведениями, свидетельствующими о его духовном банкротстве, о его оскудении как художника.

Некоторые писатели, то ли опасаясь преследований, то ли не сумев разобраться в окружающей их современной обстановке, уходят в своем творчестве в далекое прошлое, отрываясь от животрепещущих проблем нашего времени. Это в значительной степени касается Лейба Агнона, старейшего израильского прозаика, произведения которого ныне стали глубоко архаичны, полны удивительных религиозных предрассудков. Не случайно читатели отвернулись от Агнона, ибо, как заявил один из них, «он пишет о мире, которого нет, а потому и книги его не волнуют».

Немало противоречивого и путаного в творчестве писателя С. Изгара (Смилянского), депутата израильского парламента от правосоциалистической партии МАПАЙ. Этот литератор, во время войны против английских колонизаторов заслуживший немалую популярность, теперь утратил многих своих читателей.

Нечеткость мировоззрения очень вредит творческому развитию поэта Абрама Шленского, который находится под идейным влиянием «рабочей» партии МАПАМ. Однако, искренне стремясь разобраться в явлениях современного ему общества, поэт, хотя и не всегда последовательно, в своих произведениях пропагандирует прогрессивные взгляды. Безусловной заслугой Шленского является его стремление познакомить израильского читателя с выдающимися произведениями русской классической и советской литературы: он мастерски перевел на язык иврит «Евгения Онегина» Пушкина, «Тихий Дон» Шолохова и другие книги.

Вопиющие факты социальной несправедливости в израильском обществе не могут оставить безразличным настоящего художника. Они заставляют серьезно задуматься даже тех писателей, которые, будучи честными людьми, поверили лживой сионистской пропаганде и на какое-то время очутились в антинародном лагере.

Поэта Натана Алтермана общественность не без оснований считала личным другом и «придворным бардом» Бен-Гуриона. Близость к партии МАПАЙ пагубно отразилась на многих его произведениях, что заметно, в частности, по книге «Город голубей». Но после первомайской демонстрации, которая была разогнана полицейскими отрядами, после незаконных арестов и издевательств со стороны представителей «демократической власти» Алтерман заявил, что не может дальше молчать, и выступил со стихами «Бунт в Назарете», в которых страстно разоблачает лицемерную политику израильского правительства. За несколько месяцев эти стихи были изданы дважды и получили одобрение широких кругов читателей.

Значительная часть еврейских писателей Израиля пишет на языке иврит. Этот библейский язык, по мнению израильского правительства, должен объединить пришельцев из семидесяти четырех стран, до иммиграции говоривших и писавших на языке тех народов, среди которых они жили. Поскольку, как пишет сионистский пропагандист А. Галин в своей книге «Израиль — государство евреев», древнееврейский язык, насчитывающий десять тысяч слов, не может передавать многих современных понятий, он был дополнен словами из других семитских языков, в результате чего и возник иврит, словарный фонд которого составляет теперь шестьдесят тысяч слов.

Искусственно возродив полузабытый мертвый язык библии, израильские правители насаждают его в административном порядке: обучение в начальной, средней и высшей школе проводится исключительно на иврите так же, как и вся деловая переписка, официальные выступления.

В карманном календаре на 1957–1959 годы, изданном обществом «Ам Умедина», сказано:

«Знание языка иврит, особенно для интеллигента, работника умственного труда и человека свободной профессии, — необходимое условие устройства на работу…»

Врач Л. Радзивиловская, которая полтора года прожила в Израиле, рассказывает, что, несмотря на то, что она хорошо знает современный еврейский язык — идиш, распространенный в странах Средней и Восточной Европы, ни одно медицинское израильское учреждение не принимало ее на службу ввиду незнания ею иврита.

Язык идиш власти Израиля объявили вульгарным; они третируют людей, разговаривающих на нем. Из общего числа ежедневных израильских газет на языке идиш издается… только одна, и к тому же небольшим тиражом.

Интересную книгу израильского писателя Пейсаха Бинецкого, написанную языком идиш, ни одно издательство в Израиле не захотело печатать, и автор был вынужден издать свое произведение… в Варшаве!

Этот факт, безусловно, разителен, но что уж говорить о Бинецком, когда в Израиле не издают произведений гениального еврейского классика — Шолом-Алейхема, мотивируя тем, что и он писал на языке идиш!

Правда, с Шолом-Алейхемом у сионистов свои «личные» счеты: они яростно ненавидят его, ибо он показывал классовую борьбу среди еврейского народа, ярко рисовал нищенскую жизнь еврейских трудящихся, эксплуатируемых кучкой жадных еврейских богатеев.

Израильским писателям нелегко пробиться к своему читателю: книги их выходят, как правило, незначительными тиражами, и, чтобы окупить типографские расходы, издатели вынуждены продавать их по довольно высоким ценам. Могут ли эти книги конкурировать с дешевыми американскими «комиксами», которые в огромном количестве ввозятся ловкими бизнесменами из-за океана?

Недавно в Тель-Авиве состоялось собрание представителей израильских издательских фирм, где был объявлен протест против американского демпинга в области литературы и книжной торговли. Этот протест горячо поддержали союзы писателей и журналистов, но правительство, которому выгодно всеми способами поощрять импорт иностранного капитала, никаких мер не приняло: пусть это отрицательно скажется на развитии своей культуры, пусть гангстерская писанина развращает израильскую молодежь, — властей интересуют лишь доллары! Чем больше будет в продаже дешевых американских книжек об убийствах и насилии, тем лучше: меньше будут читать произведения израильских писателей, многие из которых слишком уж скрупулезно анализируют все особенности жизни в «благословенной» стране!

Обращение к языку библии является только одним из пунктов программы, которую осуществляет израильское правительство с целью возродить в стране дух древних патриархальных традиций: вы, мол, вернулись на землю своих далеких предков и должны владеть языком, на котором они говорили несколько тысячелетий назад, должны доказать истинность своего еврейского происхождения.

Такие националистические настроения заставляют кое-кого в Израиле менять свое имя, чтобы придать ему более «библейское» звучание. Некоторые фамилии «переводятся» на иврит.

Сотрудник строительной организаций Яков Львов объяснил мне, что именно из этих соображений его теперь зовут Яков Левав. Преподавателю технологического института в Хайфе Краснянскому пришла в голову мысль носить теперь фамилию Карни. Так с израильской точки зрения лучше. Доктор Каневский переименовал себя в «доктора Каневр». Министр иностранных дел Израиля Голда Меирсон отбросила окончание своей фамилии, став Голдой Меир.

В конторе одного завода мне встретился инженер Блюмкис. В беседе со мной он вполне серьезно заявил:

— Мой сын настаивает на том, чтобы я изменил свою фамилию на более еврейскую…

Оказывается, Блюмкис здесь тоже не годится!

Свою работу «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» Маркс начинает высказыванием Гегеля о том, что все исторические события повторяются дважды, и добавляет: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса. Настоящим фарсом выглядит свистопляска со сменой имен и фамилий в Израиле, если вспомнить аналогичное «течение» в гитлеровской Германии, с той только разницей, что там «настоящие арийцы» принимали все меры к тому, чтобы их имена никак не были похожи на еврейские. С какой сатирической силой высмеял это Лион Фейхтвангер в «Семье Оппенгейм», рассказывая, как некий господин Боссауэр сменил фамилию на Боссуар: «Скажите, господин Боссуар, где тут ближайший писсауэр?»

В связи с такой «переименовальной» кампанией в Израиле вполне понятным было мое удивление, когда в селе Нагалал я вдруг услышал имя Гаврик. Оказалось, что так назвала своего сына крестьянка Дина Цур в честь героя известного романа советского писателя Валентина Катаева «Белеет парус одинокий».

Значительная часть простых людей Израиля с большим увлечением читает произведения советской литературы, искренне любит советский народ. Это они посадили в пограничной полосе, на склонах Иудейских гор, лес имени Советской Армии, в центре которого установлен монумент, увенчанный красной звездой, под которой перекрестились серп и молот — эмблема СССР. Это они на многочисленных митингах поднимают свой голос за мир в районе Ближнего и Среднего Востока, за дружбу с Советским Союзом и другими странами социалистического лагеря.

Это они не хотят, чтобы на их государстве стояла унижающая и компрометирующая марка «Made in USA» — «Сделано в США».

Могила Руставели

Наш приезд, очевидно, сбил с толку склонных к сенсации корреспондентов израильских буржуазных газет. Большая симпатия местного населения к советским людям лишила их возможности продолжать обычные для этой братии нападки на СССР. Освещая как будто благожелательно каждый наш шаг, кое-кто из них вместе с тем, подобно анекдотическому скорпиону, которому «характер не позволяет» не укусить, время от времени делал глубокомудрые намеки на какие-то, лишь им понятные, обстоятельства, заправляя ложкой дегтя каждую бочку своего разведенного репортажного сахарина.

На второй или третий день после нашего приезда газета «Давар» написала в своей передовой статье:

— Мы не знаем, что именно посылает СССР в Сирию или Ирак, но пусть мир видит и слышит, что в Израиль были посланы… туристы.

Появляясь в самых неожиданных пунктах нашего маршрута, ловя нас буквально «на ходу», корреспонденты прежде всего спрашивали:

— Не собираетесь ли вы переехать в Израиль?

Услышав отрицательный ответ, они не отставали, стараясь заполнить свой блокнот подробностями из нашей семейной жизни, быта, привычек. Поскольку подобные «атаки» не давали нужных им результатов, они дополняли свой репортаж некоторым, мягко выражаясь, «художественным домыслом».

Вот характерная беседа корреспондента газеты «Давар» с нашей туристкой Софьей Григорьевной Фрай:

— Вы профессор Московского института иностранных языков?.

— Нет, я не профессор, а старший преподаватель.

— Это не имеет значения! Сколько вы зарабатываете?

— Как у кандидата экономических наук у меня всегда была ставка — три тысячи двести рублей в месяц. Однако сейчас состояние здоровья не позволяет мне работать в полную силу, и я отказалась от половины своих лекций. Поэтому я получаю полставки, то есть тысячу шестьсот рублей…

На следующий день в газете появляется сообщение, что советский профессор получает в месяц… тысячу двести рублей!

Встретив снова этого корреспондента, выражаем ему свое удивление:

— Зачем вам надо было обманывать читателей? Почему вы сократили заработную плату Софьи Григорьевны на четыреста рублей?

— Я передавал информацию ночью по телефону… Хотелось, чтоб она попала в очередной номер. А в редакции недослышали, телефон был испорчен…

— А если бы читатели узнали, сколько зарабатывает Софья Григорьевна, на день позже, но без такой путаницы, разве не было бы лучше? Кстати, Софья Григорьевна вам при всех сказала, что она не профессор!

— Какое это имеет значение? — почти искренне удивляется корреспондент.

— Если это не имеет значения, зачем вы пишете именно так, а не иначе?

Несколько корреспондентов советовали нам посетить могилу вождя сионистского движения Теодора Герцля:

— В Иерусалиме вы увидите гору Сион. Почему же вам не повидать место, где похоронен тот, кто призвал евреев вернуться к Сиону?

— Нет, на могиле Герцля мы не будем. В туристской программе фирмы «Пелтурс» это не запланировано.

Никто из нас не имел ни малейшего желания в какой-либо форме проявлять внимание к памяти человека, который, прислуживаясь перед реакционными правительствами разных государств — от кайзера Вильгельма II и царских министров Плеве и Витте до турецкого султана Абд-эль-Хамида II, посвятил свою жизнь разжиганию националистических настроений и вражды между еврейскими трудящимися и рабочими других стран. Всем, кажется, известно враждебное отношение сионистов к Советскому Союзу, к интернациональному единству трудящихся.

Не знаю, обращались ли корреспонденты к фирме «Пелтурс» с ходатайством внести коррективы в маршрут, но неожиданно наш гид тоже стал горячо агитировать за посещение могилы Герцля.

— Не успеем, Соломон Абрамович, — не вступая в дискуссию, возражали мы, — программа и так очень велика!

— Программу можно чуть сократить! — с готовностью доказывал он.

Однако ему не удалось нас переубедить. И хотя мы в тот день поехали в противоположную сторону, в одной из израильских газет появилось сообщение о том, что советские туристы якобы «почтили память Теодора Герцля, посетив место, где покоится его прах»!

Недаром когда-то Маяковский писал:

Слушайте, читатели,

когда прочтете,

что с Черчиллем

Маяковский

дружбу вертит

или,

что женился я

на кулиджевской тёте,

то, покорнейше прошу,

не верьте!

Что ж, буржуазным журналистам не впервые выдавать желаемое за действительность! Они привыкли писать все, что им захочется, но и читатели, должно быть, привыкли не верить их лжи. В этом я недавно убедился.

Мне стало известно, что после моих очерков в «Литературной газете» и в «Вечерней Москве», в которых я стремился с максимальной объективностью рассказать правду о жизни израильского народа, вся израильская пресса (за исключением коммунистической газеты «Кол Гаам») выступила с грязной бранью по моему адресу, с выдумками и клеветой, которые не заслуживают никакой полемики. Мне было интересно, как отнеслись к этому газетному «наступлению» простые люди Израиля, поверили ли они хоть немного своим борзописцам.

Неожиданно у себя в Киеве получаю несколько писем. На конвертах — марки и штемпеля государства Израиль. Понимаю, что цензурные соображения не дали возможности авторам этих писем подробно рассказать все, что им хотелось бы, но каждый, невзирая на позицию израильских газет (а точнее — именно в связи с этим), спешит выразить мне свою симпатию и солидарность.

Пожилой рабочий Ш. заканчивает свое письмо словами:

«К большому сожалению, во время вашего пребывания в Израиле мне не удалось лично пожать вашу руку. Хочу сделать это письменно. Всей душой мы здесь с вами и вашими товарищами…»

Врач Н. пишет:

«Последнее время мы здесь часто вспоминаем вас и ваших коллег. Желаем вам всем здоровья и успехов…»

На открытке, присланной беспартийным писателем А., была нарисована эмблема мира: две руки, сплетенные в братском пожатии на фоне земного шара, над которым летит белый голубь с зеленой веткой в клюве. На обороте надпись:

«Желаю вам всего самого лучшего!»

Эти и другие письма убедили меня в том, что трудовое население Израиля придерживается несколько иной точки зрения, чем официальные круги этой страны и их проституированная пресса.

Однако вернусь к рассказу о нашем путешествии. В Тель-Авиве один из моих новых знакомых, узнав, что я литератор, заметил:

— Вы собираетесь побывать в Иерусалиме? А знаете ли вы, что там похоронен Шота Руставели?

Признаюсь, я об этом услыхал впервые. С детства восхищаясь гением автора бессмертной поэмы «Витязь в тигровой шкуре», я, к сожалению, совсем немного знал о его личной судьбе: в существующей литературе содержатся лишь скупые биографические данные о нем.

Подтвердив, что могила Руставели действительно находится в Иерусалимском монастыре св. Креста, один из сотрудников советского посольства в Израиле посоветовал:

— Когда будете в Иерусалиме, обязательно свяжитесь с постоянным представителем Академии наук СССР. Он изучил этот вопрос и, безусловно, посодействует вам во всем.

В составе нашей туристской группы — научные работники, инженеры, рабочие, журналисты. Мое сообщение о возможности посетить могилу вдохновенного грузинского поэта-гуманиста и выразить свое искреннее уважение к его светлой памяти глубоко взволновало всех.

Мы попросили гида показать нам место, где похоронен великий Шота.

К нашему удивлению, Соломон Абрамович ответил уклончиво:

— Если успеем… У нас еще большая программа!

— Но ведь, когда шла речь о могиле Герцля, вы сами сказали, что программу можно чуть сократить!

— Конечно, это так… Но я лично без ведома руководителей фирмы…

— Мы настаиваем на этом категорически! — единодушно поддержали все товарищи.

Мне припомнилось мое прошлогоднее пребывание в Стамбуле. Турецкий гид был откровеннее: на просьбу посетить знаменитую Голубую мечеть он ответил, что изменение маршрута необходимо согласовать с полицией.

В Иерусалиме, после осмотра исторических памятных мест, посещения древних кварталов и улицы, огороженной колючей проволокой, за которой в нескольких метрах были видны пограничные будки иорданских легионеров, наш гид смущенно сказал:

— Побывать на могиле Руставели нам не удастся. Монастырь св. Креста сейчас закрыт. Ключ у игумена, а где его искать — неизвестно!

— Вы звонили в представительство советской Академии наук?

— Звонил, но, к сожалению, не дозвонился… Никто не снимает трубки.

Товарищи поручают мне лично взяться за это дело. Подхожу к телефону, набираю нужный номер.

— Слушаю! — приветливо отвечает мне представитель Академии наук Павловский, — наконец-то вы позвонили, дорогие земляки! Я знал, что вы приедете, и с утра ни на минуту не отходил от телефона.

Вот как! Несколько позже жители Иерусалима объяснили нам, что монастырь св. Креста стоит в зоне, имеющей особое стратегическое значение. Поэтому израильские власти стараются провозить туристов мимо, как говорят, «галопом».

Не прошло и десяти минут, как на место нашей стоянки прибыл товарищ Павловский и, к превеликому неудовольствию нашего гида, привез с собой отца Софоклюса, греческого монаха, настоятеля монастыря св. Креста. Оказывается, найти ключ было не так трудно, как уверял Соломон Абрамович!

И вот мы уже на одной из окраин этого древнего города. Издалека видны зеленые купола монастыря на фоне седых Иудейских гор, овеянных легендами о славе народа, населявшего эту землю на заре нашей эры и мужественно боровшегося против римских поработителей. Вдали, на склонах гор, темнеет так называемый «Яар Акдошим» — «Лес мук», насчитывающий шесть миллионов деревьев, по числу жертв, погибших от гитлеровских варваров. Вблизи него — «Яар Адава» — лес имени Советской Армии, освободившей народы от фашистского рабства.

Скрип массивных ворот кажется нам особенно резким в этой волнующей тишине. Мы входим в подворье монастыря, построенного на том месте, где, по древним легендам, росло удивительное дерево, имевшее три ствола: от одного корня разрослись сосна, кипарис и ливанский кедр. Именно из этого дерева был сделан крест, на котором распяли Иисуса Христа!

Отец Софоклюс рассказывает, что с конца двенадцатого столетия по пятнадцатое монастырь св. Креста был грузинским, а с шестнадцатого перешел к греческой православной церкви. По существующей легенде, Шота Руставели, добровольно отказавшись от своего придворного поста в Грузии, постригся в монахи и босой отправился в Иерусалим, в «святые места».

Поселившись в монастыре св. Креста, великий поэт с помощью своих друзей-монахов украсил стены этого храма чудесными фресками, изображающими родные кавказские пейзажи и некоторые сюжеты из грузинской истории.

С искренним трепетом рассматриваем мы эти фрески, когда-то реставрированные и вновь потемневшие и облупившиеся, воссоздавая в своем представлении образы далекого прошлого.

Поэту, после его смерти, были оказаны монахами особые почести: его прах похоронили у подножия правой колонны, одной из тех, что поддерживают свод храма.

В торжественном молчании мы возлагаем цветы на твою могилу, бессмертный Шота, и приносим тебе живой привет от народов великой страны, которая воплощает в жизнь самые смелые и самые благородные надежды своих лучших сынов, в том числе и твою заветную мечту о равенстве, братстве, свободе… Почти восемь столетий назад ты с неповторимой силой заклеймил зло и несправедливость, воспел мужество, верность, любовь. Не думал ты, что через восемь столетий над твоим прахом с грозным воем будут пролетать британские эскадрильи, что потомки твоего героя — славного араба Автандила будут страдать от гнета и бесправия вблизи «святых мест».

…Много дум навеяло посещение монастыря св. Креста. Некоторые из них мне захотелось передать в стихах:

МОГИЛА РУСТАВЕЛИ

Смело бросив гордый вызов

горю,

кривде

и бесправью,

верным совести и правде

оставаясь до конца,

он пришел, изранив ноги,

мудрый путник из Рустави,

и принес горенье сердца

под одежкой чернеца.

В старом Иерусалиме

с неба мрачного, немого

покосился тусклый месяц,

словно сбитый набекрень, —

ночь не знала,

что явился

в монастырь Креста святого

автор «Вепхис ткаосани»[4],

возвещая

яркий день.

Нёс он мир сюда и радость

дальней, трудною дорогой,

к нежной ветке Палестины

устремляя светлый взор, —

и блеснули солнца блики

в этой тьме угрюмо-строгой,

и на фресках засверкало

серебро Кавказских гор…

Плыли годы

и столетья

над могилою поэта,

довелось ему услышать

гром орудий,

посвист пуль.

Он не ждал,

что Автандила

сгубят здесь в арабском гетто

и что птиц направит хищных

в Иорданию

Джон Буль.

О, Шота!

Из тьмы былого

ты на нас глядишь с любовью;

словом страстным, как и прежде,

ты врагов разишь в упор —

ты узнал их, ненавистных,

ты давно

средневековью

убежденно,

беспощадно

смертный вынес приговор.

Иисус Христос и херутовцы

У подножия живописной горы Кармель лежит укрытый синеватой дымкой приморский город Хайфа. Он немного напоминает наши курортные города: большинство строений — «легкого» типа, с плоскими крышами, на окнах — желтоватые жалюзи. Попадаются тут и многоэтажные дома, но их меньше. Несколько зеленых улиц уступами спускаются в порт, где на рейде можно увидеть американские, французские и английские корабли. Они привозят сюда оружие и другие военные грузы по заказу израильских властей.

Недалеко от порта строительная организация «Солель-Боне» сооружает металлообрабатывающее промышленное предприятие. «Солель-Боне» принадлежит Гистадруту — реформистскому профсоюзному объединению, в руках которого сосредоточено почти 60 процентов хозяйственных организаций, мастерских и других производственных учреждений Израиля. В отличие от профсоюзов в других странах Гистадрут создан не рабочими для защиты своих классовых интересов, а интеллигенцией для рабочих. «Нашей задачей было создать израильский рабочий класс», — хвастливо рассказывали мне гистадрутовцы.

Я так и не понял, каким образом может Гистадрут осуществлять защиту прав рабочего, если он сам является работодателем, хозяином средств производства. Естественна мысль: не для того ли, чтобы затушевать классовые противоречия в стране, существует эта организация?

Из израильской газеты «Габокер» я узнал, что «профсоюзная» организация «Солель-Боне» подписала договор на проведение совместных строительных работ с французскими капиталистическими фирмами «Траво сутеррен», «Энтреприз Шаяьо» и другими. По этому поводу газета с удовлетворением писала: «Вскоре откроется путь к участию «Солель-Боне» в работах, осуществляемых французскими компаниями для Северо-Атлантического союза… Французские компании примут участие в осуществлении проектов развития Израиля, в которые они должны вложить значительные суммы, а также будут участвовать в работах в тех странах, где компания «Солель-Боне» ведет строительство и установила связи, например, в Турции и на Кипре…»

Работать вместе с французами для НАТО — вот, оказывается, чего добиваются гистадрутовские «защитники прав рабочего класса»!

…Немного усталые, возвращаемся из порта в «Сион-отель». Портье вручает нам только что полученное письмо. От кого оно?

Хранитель местного археолого-художественного музея Александр Маркович Головчинер приглашает нас осмотреть редкие экспонаты, собранные им на протяжении нескольких десятилетий. Решаем обязательно воспользоваться этим приглашением и на другой день в девять утра мы уже стучимся в дверь маленького особняка, в котором размещается хайфский музей.

Город Хайфа с горы Кармель. В этот порт американские и французские корабли доставляют оружие и прочие военные грузы, заказанные израильскими властями

Нам открывает скромно одетый высокий мужчина с немного печальными умными глазами.

— А мы вас уже ждем! — приветливо говорит он.

Это и есть Головчинер, человек, который всю свою жизнь посвятил коллекционированию редких произведений искусства, ценных памятников древней культуры. Родился он в России и лет пятьдесят назад, окончив Строгановское училище прикладного искусства, выехал за границу. После долгих скитаний, в двадцатые годы, прибыл в Палестину. Поверив идее создания справедливого еврейского государства, он надеялся найти здесь душевный покой, получить возможность заняться любимым искусством. Однако много горьких разочарований пришлось изведать ему на «земле обетованной».

Мы проходим за Головчинером по небольшим комнаткам музея, внимательно слушаем его объяснения.

— Эти осколки представляют собой первое в мире стекло. Изобрели его финикияне в шестом или пятом столетии до нашей эры. Случилось это так…

— Вот перед вами — чудо искусства, голова Нерона… Обратите внимание на его выражение! Этот клад принадлежал графу Строганову, который умер в Риме в 1916 году. Строганов вынужден был переехать в Италию потому, что накликал на себя царскую немилость за вольнодумство… А это голова Весты. Она тоже стояла в римском дворце графа. В 1946 году я купил ее у вдовы мажордома, которая даже не понимала, что это такое!

Юношеский энтузиазм, фанатическая преданность своему делу светятся в глазах этого строгого и сдержанного, на первый взгляд, человека. Большинство экспонатов музея приобретено на его скромные сбережения. Чувствуется, что за обломок какой-нибудь капители или за глиняную игрушку, которые могут дать хотя бы некоторое представление о духовной и материальной культуре древних времен, он готов терпеть любые лишения.

Уже прощаясь, заходим в его кабинет. Трудно, конечно, назвать кабинетом крохотное помещение метра в три-четыре, где почти впритык друг к другу, как в мебельном магазине, стоят письменный стол, кресло, шкаф, тумбочка с телефоном и… белая статуя исключительно тонкой художественной отделки.

— Это моя гордость, — объясняет Александр Маркович, — «Иисус Христос перед расправой» — кафрский мрамор, статуя работы великого русского скульптора Марка Антокольского… Подлинник! Настоящий клад, привезенный мною из Европы.

Мы долго восхищаемся этим чудесным шедевром, в котором не чувствуется ни малейшего налета «божественности», характерной для иконописного искусства. Иисус изображен Антокольским живым человеком, полным воли, решимости и уверенности в своей правоте. Руки его связаны, но дух не сломлен: он стоит спокойный, не боясь смерти.

— Почему же эта статуя здесь, а не в зале с другими экспонатами?

Видимо, Головчинер опасался этого вопроса. Глаза его теряют свой блеск и сам он будто темнеет, на лице появляется горькая страдальческая улыбка.

— Это долгая история, — неохотно говорит он, — в двух словах не расскажешь!

Мы не настаиваем: зачем заставлять человека вспоминать то, что ему неприятно! Но вечером, встретившись с членами хайфского отделения общества «Движение дружбы с СССР», мы делимся впечатлениями от посещения музея и узнаем об удивительных событиях, связанных с пребыванием статуи Антокольского в местном музее.

Эта статуя стала объектом яростных нападок со стороны клерикалов и херутовцев:

— Вы превращаете музей в православную церковь! — возмущенно кричали они Головчинеру, — немедленно уберите Иисуса из музея!

Не согласившись с такой дикой точкой зрения, Головчинер отказался выполнить требование мракобесов. Скандал приобрел небывалый резонанс. Под нажимом клерикалов Бен-Гурион во главе большой свиты вынужден был собственной персоной прибыть в музей, чтобы на месте решить судьбу Иисуса Христа.

Пораженный блестящим произведением искусства, глава израильского правительства не осмелился отдать приказ об изъятии его из музея. Но и поддержать Головчинера у него тоже не хватило духу: так и не высказав своего мнения по этому поводу, руководящие деятели покинули музей.

Это многозначительное молчание херутовцы восприняли, как сигнал к еще большим нападкам и травле хранителя музея. Они заявили, что расправятся с ним своим судом, а ненавистную им статую разобьют на мелкие осколки. Вот почему Головчинер упрятал ее в своем миниатюрном кабинете, между шкафом и телефоном!

Но если Иисус теперь находится в относительной безопасности, сам Александр Маркович вынужден ходить по городу, все время оглядываясь: каждую минуту могут бросить ему в голову камень. Херутовцы объявили хранителя музея «гоем», то есть иноверцем, и повели против него беспощадную изнурительную войну. Не спасло Головчинера и то, что он, последовав распространенной в Израиле моде, перевел свою фамилию на иврит и теперь именуется Рош (слово «рош» соответствует русскому «главарь»). Оскорбительная ругань, ночные телефонные угрозы, мелкие уличные провокации — все было пущено в ход, чтобы сломить дух и волю благородного любителя искусства, заставить его отступить.

— Но Головчинер не такой человек, его не испугаешь! — уверенно закончила свой рассказ Эстер В., участница съезда демократических женщин Израиля.

Я вынимаю карманный календарь-справочник издательства «Ам Умедина» и, открыв его на странице пятьдесят первой, цитирую:

Директор хайфского музея вынужден прятать статую Иисуса Христа в своем миниатюрном кабинетике…

«Израиль — единственная страна, где евреи составляют 80 процентов населения и живут свободной, самостоятельной жизнью, построенной на основе политической и государственной суверенности».

Все присутствующие смеются: в самом деле, жизнь еврея Головчинера в государстве Израиль никак нельзя назвать «свободной и самостоятельной»! То же самое можно сказать и о некоторых евреях, которые давно умерли: не сладко приходится тут и Антокольскому, и Шолом-Алейхему!

— Если бы такие факты имели место в какой-нибудь другой стране, — усмехаясь, говорит Эстер, — общественность, очевидно, сочла бы это грубым проявлением антисемитизма. Кстати, об антисемитизме. Я сохраняю вырезку из еврейской газеты «Кемпфер», которая издается в Нью-Йорке. Очень интересная вырезка, вот послушайте!

Достав из своей сумочки записную книжку, она вынимает из нее аккуратно сложенный кусок газеты и читает:

«…Если бы у меня была не только воля, но и власть, я бы подобрал группу сильных молодых людей — умных, скромных, преданных нашим идеям и горящих желанием помочь возвращению евреев, и послал бы их в те страны, где евреи погрязли в грешном самоудовлетворении. Задача этих молодых людей состояла бы в том, чтобы замаскироваться под неевреев и, действуя методами грубого антисемитизма, преследовать этих евреев антисемитскими лозунгами. Я могу поручиться, что результаты, с точки зрения значительного притока иммигрантов в Израиль из этих стран, были бы в десять тысяч раз больше, чем результаты, которых добились тысячи эмиссаров чтением бесплодных проповедей».

— Кто это пишет?

— Скажу сразу, а то вы никогда не догадаетесь! Автор этой статьи — глава израильского правительства Бен-Гурион. Вот кому нужен антисемитизм! Я бы напечатал эту статью во всех странах, чтобы все знали, кому антисемитизм политически выгоден!

Мы вспоминаем, с каким гневным протестом против антисемитизма выступали передовые деятели культуры разных стран — Лев Толстой, Эмиль Золя, Максим Горький. Должно быть, их страстные статьи не по вкусу господам бен-гурионам!

Снова заходит речь об отношении израильских официальных кругов к Шолом-Алейхему. Я рассказываю о недавно изданном у нас на украинском языке сборнике его произведений. В предисловии к этой книге выдающийся украинский писатель Александр Корнейчук с большой сердечной теплотой пишет о еврейском трудовом народе. Такие же мысли и чувства лежат в основе известного стихотворения Максима Рыльского «Еврейскому народу», написанного поэтом в дни Отечественной войны. Читаю эти стихи в авторском переводе на русский язык:

Народу, что векам дал гениев великих,

Народу, что несет из тьмы глухих времен

Высокий честный дух среди наветов диких, —

Глубокий мой поклон.

Нас хлеб один вскормил, одни вспоили воды,

Делили братски мы и радость и печаль,

И за страну свою, за цвет ее свободы

Нам жизнь отдать не жаль.

Наступят снова дни, ясны и тиховейны —

Борьба кровавая победы близит час, —

И будут нам сиять великий Маркс и Гейне.

И вам — пророк Тарас.

Пусть буря зла, как зверь, — мы с бурею поспорим,

В огне, в дыму боев отважно мы идем

С усмешкой мудрою, как старый Мойхер Сфорим,

Как Шварцман ваш, — с мечом!

Чем мы тесней идем, тем этот миг скорее

В сияньи радужном сквозь тьму и кровь придет…

Не умирать, а жить, украинцы, евреи!

Да здравствует народ!

Люди, окружившие меня, глубоко взволнованы. После моего чтения они какое-то мгновенье молчат, а потом начинают горячо пожимать мне руки и, еле сдерживая слезы, благодарят.

Я обещаю передать их благодарность Максиму Рыльскому.

— И Рыльскому, и Корнейчуку, и всему украинскому народу! — восхищенно говорит Эстер.

— Что-то таких стихов я не встречал у современных американских или французских поэтов! — замечает арабский юрист Накара и рассказывает об антисемитизме в США. С возмущением он приводит вопиющие факты дискриминации евреев в этой стране. Некоторые факты уже были частично освещены в печати.

Между прочим, в передовой статье газеты «Кол Гаам» за 9 мая 1958 года было отмечено:

«Новая волна антисемитизма катится теперь по главным капиталистическим странам Запада по обе стороны Атлантического океана. За последнюю неделю участились антисемитские террористические акты в ряде городов США. Известно, что чертополох антисемитизма порождается экономическим кризисом и массовой безработицей в США. Магнаты крупного капитала вводят в действие фашистские организации, чтобы направить недовольство и озлобление масс в русло расистской ненависти вообще и антисемитизма в частности. Это же самое заметно и во Франции, после провала колониальной войны в Алжире. В Западной Германии антисемитизм неотделим от возрождения немецкого милитаризма под руководством генералов гитлеровской клики и от овладения нацистами экономическим и политическим аппаратом государства».

Всего этого не замечают или, точнее, не желают замечать современные сионистские лидеры. Во время нашего пребывания в Израиле стало известно, что, выступая в Женеве на всемирном сионистском конгрессе, руководитель сионистской партии Гольдман заявил: «Антисемитизм в настоящее время уже не является важной проблемой, сейчас речь идет о необходимости укрепить государство Израиль и установить контакт с евреями Восточной Европы…»

Что ж, это не удивительно. Когда-то еврейский бандит, организатор партии «Херут» Жаботинский «не замечал» антисемитизма украинского бандита Петлюры. Как известно, они были близкими личными друзьями.

…Мы сидим на небольшом балкончике, с которого открывается панорама вечерней Хайфы. Увлеченные разговором, мы не заметили, что в комнате, где проходила официальная часть нашей встречи, гости начинают расходиться по домам: оказывается, уже поздно — час ночи.

Пожилой инженер Г., смущенно улыбаясь, просит прослушать написанное им по-русски стихотворение. Конечно, мы охотно соглашаемся. Автор вынимает из кармана блокнот и с неподдельным волнением читает свое произведение, в котором звучат искренняя любовь к Советскому Союзу, восхищение им, гордость за его людей, прокладывающих путь к будущему.

Наши новые друзья, несмотря на поздний час, решают проводить нас до гостиницы. Так мы и идем веселой толпой по опустевшим улицам города. Один из гостеприимных хозяев, Исаак Брегман, останавливает нас около какой-то уже темной витрины:

— Сюда вы должны обязательно зайти хоть на минутку!

— А что тут такое?

— Магазин советской книги. Сейчас мы его откроем!

Брегман — создатель этого книжного магазина. Ключи от магазина у него в кармане. Мгновение — и штора поднята, включен электрический свет, и мы с удовольствием рассматриваем хорошо знакомые нам книги. С большими трудностями приходится Брегману их доставать, но ни штрафы, ни притеснения цензуры, ни угрозы херутовцев не могут приостановить его деятельность. Израильские читатели от души благодарны ему за это. Читателей тут всегда много: произведения советской литературы расходятся очень быстро.

У одного из присутствующих я замечаю в руках книгу в красном переплете. Открываю ее:

— Для завершения нашего разговора об антисемитизме хочется вспомнить эти слова:

«Не евреи враги трудящихся. Враги рабочих — капиталисты всех стран. Среди евреев есть рабочие, труженики, — их большинство. Они наши братья по угнетению капиталом, наши товарищи по борьбе за социализм. Среди евреев есть кулаки, эксплуататоры, капиталисты; как и среди русских, как и среди всех наций. Капиталисты стараются посеять и разжечь вражду между рабочими разной веры, разной нации, разной расы. Народ нерабочий держится силой и властью капитала. Богатые евреи, как и богатые русские, как и богачи всех стран, в союзе друг с другом, давят, гнетут, грабят, разъединяют рабочих.

Позор проклятому царизму, мучившему и преследовавшему евреев. Позор тем, кто сеет вражду к евреям, кто сеет ненависть к другим нациям…»[5]

— Ленин! — в один голос говорят мои слушатели, радостно аплодируя ясным и точным словам великого человека.

Утраченные иллюзии

Перед очередной поездкой мы условились собраться в холле «Сион-отеля» в два часа дня. Устав после прогулки по раскаленным улицам города, я пришел сюда несколько раньше.

Сидя в глубоком, обитом зеленым плюшем кресле, просматриваю туристскую карту Израиля. Неожиданно появляется дамочка в пестром ситцевом платье и садится в соседнее кресло. Определить ее возраст почти невозможно: несмотря на заметные косметические ухищрения, остроносое лицо этой женщины с «гусиными лапками» у круглых серых глаз, очевидно, могла бы уже украшать седина, но волосы, щедро напоенные какой-то патентованной краской, имеют неестественный черно-синий оттенок. Полиграфисты такой колер называют «воронье крыло».

— Она, должно быть, позавчера постарела! — подумал я, вспомнив шутку одного из моих друзей. Однако, если судить по поведению моей соседки, она была о себе другого мнения. Высоко заложив ногу на ногу и с притворной стыдливостью оттянув оборки своей юбки вниз, почти до колен, кокетка единым духом выпалила:

— Ах, вы советский турист!.. Можно с вами поговорить? Когда я вижу земляка, сердце у меня…

— Вы хотите сказать, — нарушая дипломатический этикет, перебиваю ее, — что вас зовут Роза Фишер, что вы тоже из Советского Союза, еще в юные годы вы стали сионисткой и мечтали выехать в Палестину, когда-то жили в Киеве, а потом, оставив своего мужа, фамилия которого Демченко и который теперь преподает в Москве, прибыли сюда, в Хайфу, и прекрасно устроились, работаете в статистическом бюро?

Она ошеломлена:

— Ой, откуда вы это знаете?

— Все это я уже слышал от вас вчера вечером. Вы меня не узнали: я был в другом костюме и без темных очков. Как только вы начали про «земляка» и про «сердце», я сразу вас припомнил.

— Вы знаете, это так приятно! — она предупредительно смотрит мне в глаза и, говоря, делает головой какие-то еле заметные движения, будто хочет ввинтиться мне в лицо, — просто хотелось поделиться… Мы, приезжие, тут, действительно, попадаем в родной дом… уровень жизни здесь очень высок…

— Вы так настойчиво уже второй день рассказываете об этом мне и моим товарищам, что невольно закрадывается сомнение — отвечают ли ваши слова действительности?

— Переезжайте сюда, сами увидите!

— Вот к чему вы клоните! Примитивно! Еще вчера мы с товарищами смеялись над вами, догадываясь, в чем дело. Передайте тем, кто вас послал, что мы уже успели повидать, как здесь живут люди, и разберемся во всем без помощи таких агитаторов!

Один из богатых тель-авивских кварталов

Должно быть, вид у меня в эту минуту был не очень любезный. Роза Фишер вскочила со своего кресла и сделала последнюю попытку «ввинтиться»:

— Боже мой, какой вы строгий!

И исчезла. Буквально на глазах, словно сквозь землю провалилась: наверное, ее спасла толпа прибывших откуда-то мужчин и женщин, которые в эту минуту заполнили холл.

Розу Фишер мы запомнили надолго. Имя ее стало для нас нарицательным. Как-то на улице за нами увязался высоченный, словно надутый помпой, оболтус в коротких штанишках, который, назвав себя безработным Беном, в течение нескольких часов не отходил от нас ни на шаг: «Я вам покажу Хайфу! Ох, мы тут хорошо живем! Куда вы хотите пойти? Я вас провожу!» Вспомнив, что на протяжении дня мы видели этого «безработного» то в образе сторожа, на предприятии «Солель-Боне», то шофера такси и, наконец, уличного фланёра, кто-то из товарищей спросил его:

— Слушай, Бен, ты, часом, не брат Розы Фишер?..

В Тель-Авиве мы встретили ее «молочную сестру». В гостиницу пришла седая, благообразная женщина и, пугливо озираясь (нас никто не видит?), заявила, что она американская коммунистка.

— Я хочу передать вам скромные подарки от ваших заокеанских братьев! — таинственно шепнула неожиданная гостья и, положив на кресло три пакета, торопливо ретировалась.

Удивленные ее поведением, мы берем в руки подарки, завернутые в издающуюся в Америке коммунистическую газету «Фрайгайт». В каждом пакете находим пестрый «стиляжный» галстук и листовки на древнееврейском языке, агитирующие нас поселиться в Израиле, этом «настоящем раю для евреев».

— Роза Фишер действует! — шутим мы, аккуратно опуская полученные «подарки» в урну для мусора.

Еще до приезда в Израиль нам приходилось слышать об удивительной активности, с какой сионистская пропаганда действует в разных странах мира, всеми способами рекламируя израильский «земной рай», с тем, чтобы поймать доверчивых простофиль и перетянуть их на постоянное жительство в эту страну. Но никому из нас не приходило в голову, что сионисты, вопреки действительности, которую мы увидели своими глазами, начнут бесстыдно черное называть белым, ужасающее — прекрасным, наивно надеясь убедить нас. Или они чересчур положились на бесталанного Соломона Абрамовича, которому было поручено демонстрировать нам только «показательный ад»? В защиту нашего гида должен засвидетельствовать, что он старательно выполнял полученные им инструкции, однако сама жизнь вносила, как это случилось в Беершебе и в других местах, серьезные коррективы в его объяснения.

А это — тоже Тель-Авив. Тут тоже живут люди. Сто тысяч прибывших в Израиль не имеют и таких жилищ

Приезжаем в окруженный песчаными барханами маобара «Асбест Бат-Ям». Маобара — это временный поселок для иммигрантов. Здесь живет четыреста пятьдесят семейств, около тысячи семисот человек. Большинство из них «временно» находятся в маобара свыше восьми лет, то есть почти столько, сколько существует государство Израиль. У душных асбестовых бараков в придорожной пыли бегают босоногие детишки. Они окружают меня, исподлобья внимательно рассматривают, словно перед ними какое-то непонятное существо.

— Имерикен! — злобно говорит старший из мальчиков и показывает мне кулак. Его соратники, заложив пальцы в рот, готовятся свистеть.

Поспешно объясняю, что я не американец, а советский гражданин. Сначала мальчики слушают меня с откровенным недоверием, но, увидев у меня значок с эмблемой московского фестиваля, начинают приветливо улыбаться: лёд растапливается окончательно.

— Рус! Рус! Москва! — наперебой весело кричат они и зовут своих родителей на улицу. Собирается большая толпа. Все это — выходцы из Польши.

— Как себя чувствуете? — спрашиваю их.

— Бардзо кепсько!

Соломон Абрамович нервничает. Он надеялся, что мы издалека осмотрим этот поселок и не будем вступать в разговоры с его жителями. Кстати, нервничать нашему гиду приходится и в других лагерях переселенцев. Всюду на вопрос, «как живется», слышны ответы на языке той страны, откуда прибыли иммигранты: «зер шлехт», «вери бед», «тре маль», «очень плохо»…

Седая женщина с болью рассказывает:

— Мои две дочери закончили в Варшаве высшую школу. А здесь нигде не смогли получить работу. Пришлось им стать прислугами… Мучимся мы тут неизвестно за какую вину. Передайте всем, кто собирается сюда ехать, чтобы даже и не думали об этом!

Какой-то сгорбленный старичок берет меня под руку и отводит в сторону:

— Наш маобара считается показательным, сюда всегда возят иностранцев. Обязательно посетите другие лагери, там еще хуже! Только я вам ничего не сказал!

Он прикладывает к губам узловатый указательный палец и быстро исчезает в толпе.

На следующий день я имел возможность убедиться в справедливости его слов. Несмотря на бдительность вездесущего Соломона Абрамовича, мне удалось побывать в нескольких пунктах расселения иммигрантов. Я видел удушливые жестяные «црифы» — бараки (народ называет их душегубками), лишенные воды, света, керосина; наблюдал нужду, грязь и все другие прелести нищенского быта, на которые обречена значительная часть населения этой страны. Я встречался с опухшими от голода пришельцами из Йемена, Ирака, Венгрии, Румынии. Что больше всего поражало — это их ощущение бесперспективности, духовная пришибленность, а во многих случаях — отчаяние., Они рассказали, что давно потеряли надежду найти какую-либо работу: человек, работающий хоть раз в неделю, считается здесь счастливцем!

Если вам минуло сорок лет, о работе в Израиле забудьте: вас никто не возьмет, вы стары! Принимая к себе на службу, хозяйчики грубо ощупывают мускулы претендента, чуть не заглядывают в рот, словно осматривают лошадей. Все здесь решают деньги. Если у вас их нет — вы не человек.

В селе Нагалал я разговаривал с забитым человеком, который униженно и льстиво улыбался после каждого слова, сказанного его хозяином, хорошо откормленным, самоуверенным фермером. Наедине со мной бедняга признался:

— Семь лет назад я был директором технического училища на Украине. Поехал в Израиль разыскивать свою старенькую мать. Нашел. Она совсем ослабла, ее нужно лечить, обеспечить ей хоть скромное питание… А я целый год не мог найти себе работы ни в Тель-Авиве, ни в Хайфе. Пришлось отправиться сюда, в Нагалал. Устроился батраком. Так и перебиваемся.

Он испуганно оглянулся и, боясь, что нас могут услышать, громко добавил:

— Но хозяин у меня добрый, внимательный. Каждую субботу он меня угощает рыбой…

Мне было больно смотреть на этого молодого старика, утратившего в таких условиях остатки человеческого достоинства.

Особенные издевательства и моральные унижения приходится испытывать людям, прибывающим в Израиль из Советского Союза.

— Вы ищете работу по специальности? — говорят им здесь. — У нас специалистов и без вас хватает. Нам нужны чернорабочие!

Многим довелось встретиться и с таким проявлением «гостеприимства»:

— Зачем вы приехали сюда, если у вас нет денег? И, вообще, вы нас не интересуете, нас интересуют ваши дети, вы — уже испорченный материал!

На Алленби-стрит, центральной улице Тель-Авива, я встретил преподавательницу-филолога М. Симоновскую, которая много лет посвятила педагогической деятельности. На широком ремне через плечо эта уже пожилая женщина носит ящик с надписью «Мороженое». Ей повезло: эту работу она нашла довольно скоро. А ее муж, опытный юрист, после продолжительных мытарств с большими трудностями устроился… шофером такси.

Аналогичное можно рассказать и о судьбе профессора-хирурга П., вынужденного служить приказчиком в бакалейной лавке.

Портной Бинем Моисеевич Меерсон в дни Отечественной войны находился в рядах Советской Армии.

— В армии ко мне относились с уважением, считали человеком, — рассказывает он. — А что я такое здесь? Песчинка. Только собственными глазами увидев Израиль, я понял, что такое капиталистическая система. Лучше бы ее никогда не знать! Шесть месяцев я в этой стране, из них пять с половиной хлопочу о том, чтоб вернуться домой.

Наконец-то привезли воду!». Один из «показательных» лагерей переселенцев

В разных районах страны среди переселенцев возникают стихийные демонстрации протеста против нечеловеческих условий существования, в которые поставило их израильское правительство. Несколько лет назад в том же Тель-Авиве против дискриминации выступили иммигранты из Ирака. В прошлом году жители маобара, который помещается в Иерусалимском коридоре, вышли на улицы, высоко неся бутылки с грязной водой. Такую воду они вынуждены пить и употреблять в хозяйстве.

Эти люди требовали от правительства чистой воды и переселения из лачуг в нормальные жилища.

В Тель-Авиве мы побывали в гостях у архитектора Баннета. Он познакомил нас со своим проектом застройки одного из районов города. Этот проект Баннет разрабатывает по заказу израильского министерства труда. Представитель министерства господин Левит, аскетичный на вид брюнет в защитного цвета френче, высоких гетрах и ярко-рыжих ботинках, то и дело поправляя широкие роговые очки, давал нам необходимые объяснения:

— Вас интересует, как мы будем заселять эти дома, по какому принципу? Очень просто, по существующему в стране порядку. Претендент должен внести три тысячи фунтов за право участия в лотерее. Лотерея устанавливает очередность заселения.

— Итак, счастливец, который вытащит выигрышный билет, может праздновать новоселье?

— Не торопитесь! Он сначала должен внести еще плату за ключ.

— В каком размере?

— Девять-десять тысяч фунтов…

— Скажите, господин Левит, кроме этой платы…

Левит, понимая вопрос, кивает:

— Он еще должен ежегодно платить за квартиру налог в размере ста пятнадцати фунтов.

— А где же рядовой рабочий может взять такие деньги, если средняя заработная плата не превышает двухсот фунтов в месяц?

— На помощь желающим приходит «Сохнут», Всемирное еврейское агентство. Оно вносит эти суммы, а владелец квартиры на протяжении тридцати трех лет оплачивает агентству свой долг. Понятно, с процентами..

— Которые все больше возрастают?

Левит недовольно разводит руками:

— Что поделаешь, если вас не удовлетворяют такие условия, не поселяйтесь!

Мы побывали в этих домах, похожих друг на друга, как близнецы: коробки в духе американского модерна. Их немало выросло в Тель-Авиве, который был основан всего пятьдесят лет на зад как продолжение Яффы. Однако, если даже абстрагироваться от кабальных условий заселения, количество жилищ никак не может удовлетворить подлинной потребности: двадцать тысяч семейств свыше семи лет, как это вынужден был признать израильский министр Эшкол, проживают «в ужасных лачугах», а сто тысяч новоприбывших вообще не имеют жилья.

Многим переселенцам приходится жить в таких лачугах

Почти одна треть израильского населения — до шестисот тысяч человек — обречена на полуголодное существование. Такое положение приводит ко многим человеческим трагедиям: с фантастической быстротой за последнее время в стране возросло число самоубийств. Мне рассказали о стареньком враче Фуксе, который, не выдержав материальной нужды, принял стрихнин; о талантливом архитекторе варшавянке Муш-кат, выбросившейся из окна четвертого этажа; о зубном враче Вайсере, который отравился в иерусалимском кафе, оставив письмо о том, что потерял надежду получить работу и, не имея возможности прокормить свою семью, не видит для себя другого выхода…

Немало обманутых сионистской пропагандой людей, столкнувшись с израильской действительностью, начинают сознавать свою роковую ошибку, в результате которой они переехали сюда. Утратив последние остатки прошлых иллюзий, эти люди, вопреки рекламным утверждениям сионистов, не желают признавать Израиль своей родиной. В уже цитированном мною рассказе Ярослава Ивашкевича старик Натан Фриденссон говорит:

«…Я думал, что Израиль станет родиной для меня, Морица и моей жены. Мне не нужна была родина в Тарнове, мне не нужна была родина в Сант-Яго, потому что у меня была своя родина. Вы понимаете? Еврейское государство… еврейская армия, еврейская печать, еврейская система образования. Такого даже сама Элиза Ожешко не могла придумать. Ну и что получилось? Что? Неужели для того у нас родина, чтобы плевать на араба? Для того у нас родина, чтобы продать ее американцу? Для того у нас родина, чтобы… вы слыхали, что они вместе с Аденауэром придумали? Заплатить им? За газовые камеры, за пепел сожженных, за золотые зубы, за все заплатить. Вы слыхали что-нибудь подобное? Слыхали? Я знаю, как это называется. Тридцать сребреников… Деньги за кровь, виданное ли дело? Какие деньги брать? У кого? У тех, кто убивал, кто бросал детей в печи…»

Людей, изведавших все прелести израильского «рая», не могут привлечь западногерманские репарации за понесенные еврейским народом потери во второй мировой войне или американские подачки на бедность. Многие иммигранты прилагают все усилия, чтобы навеки покинуть эту страну. Однако выехать отсюда не так просто: сначала нужно вернуть все суммы, полученные в долг от сионистских «благодетелей», а мужчинам, кроме того, получить согласие военных властей. Опутанные долгами, жертвы местных ростовщиков продают свои последние вещи, лишь бы только вырваться на волю.

На берегу Иордана я встретил двух немолодых людей, должно быть, выходцев из Украины, которые тихо и печально пели «Реве та стогне Днiпр широкий…» Сколько невыразимой человеческой муки, сколько безграничной боли звучало в их голосах!

«Просим спасти нас и вырвать из этого фашистского государства», — пишет в своем письме на имя Советского правительства парикмахер Самуил Шапиро.

Возле входа в посольство Польши в Тель-Авиве собираются желающие вернуться на родину

— Моя жена, русская по национальности, унижена тут вдвойне: как представительница «нечистой расы» и как человек, рожденный в СССР, — со слезами на глазах рассказывает безработный Шлема Певзнер, 1922 года рождения; — я умоляю помочь, если не мне, то хотя бы моей жене с детьми!

Я выслушал много подобных заявлений, видел людей, доведенных до последней степени отчаяния. Эти люди огромными толпами собираются в приемные дни у консульского отдела советского посольства, чтобы узнать, не прибыло ли еще разрешение на их возвращение домой.

Такие же толпы можно увидеть и при входе в польскую, венгерскую и румынскую дипломатические миссии. Как правило, херутовцы подсылают сюда своих агитаторов, обещающих каждому желающему выехать золотые горы, если он останется, а в противном случае угрожающих расправой.

С одним херутовцем у меня была, так сказать, личная беседа. Собственно, говорил только он, и, если быть совсем точным, не говорил, а кричал, бесновался, размахивал кулаками.

Случилось это так. За несколько часов до отлета я с друзьями гулял по улицам Тель-Авива. Заметив, что у польского посольства толпа с возмущением прогоняет враждебного агитатора и дело чуть не доходит до драки, я поднял свой «ФЭД», желая сфотографировать эту сцену. Неожиданно прозвучал восьмиэтажный «мат», произнесенный на сравнительно чистом русском языке.

— Фотографируешь наш позор? — кричал мне разъяренный херутовец. — Да я тебе сейчас голову оторву, я разобью твой фотоаппарат, ты отсюда живым не уедешь!

В это время подошла корреспондентка «Огонька» Галина Шергова. Херутовец в не менее изысканных выражениях посулил ей ту же перспективу, что и мне. Но толпа, оттолкнув его, дала нам возможность продолжать свою прогулку.

«Брат» Розы Фишер еще долго что-то кричал нам вслед, одновременно угрожая людям, которые его окружили.

История опровергает

Ни в одной стране, — твердят со страниц газет и журналов сионистские пропагандисты, — ни в одной стране, кроме Израиля, евреи не могут найти спасения от своих бедствий!

О том, какое «спасение» нашли еврейские трудящиеся в государстве Израиль, я довольно подробно осветил в предыдущих главах своих заметок. О «страданиях» и «бедствиях» таких евреев-миллиардеров, как Ротшильд, Моргентау, Лимен, говорить просто смешно.

А в вопрос о положении еврейского трудового народа в других странах мне хочется внести некоторую ясность. Сама жизнь ярко свидетельствует о том, что страной, где впервые в мире была полностью разрешена национальная проблема, где, объединенные нерушимой ленинской дружбой, уже почти полвека свободно развиваются многие народы и национальности, в том числе и евреи, явился Союз Советских Социалистических Республик. Этого не замечают только слепые чудаки — обыватели или же люди, ослепленные классовой ненавистью к нашей Родине.

Если же с элементарной объективностью рассматривать исторические факты, то сразу становится очевидной безосновательность сионистских выдумок по этому поводу. В подтверждение своей мысли мне хочется привести отрывки из статьи В. Пахмана «Еврейская автономная», помещенной в газете «Советская Россия» 6 августа 1958 года.

Вот они:

«На востоке нашей Родины по берегам Биры, Биджана и Амура, в предгорьях Хингана, раскинулась Еврейская автономная область. По территории она больше, чем такие европейские государства, как Бельгия или Голландия. Огромные богатства таятся в ее недрах: крупнейшее в нашей стране Хинганское месторождение олова и Союзненское — замечательных графитов. Здесь есть золото и магнезиты, уголь и железняки. А земли в области лучшие на Дальнем Востоке: на них колосятся пшеница и рис, плодоносят яблони и сливы, вызревают арбузы и дыни. Благодатные, привольные, просторные места!

В 1928 году Президиум ЦИК СССР издал постановление о закреплении этих земель Приамурья для нужд поселяющихся здесь трудящихся еврейской национальности. Этот акт Советского правительства был беспрецедентным в истории: ведь на протяжении тысячелетий евреев подвергали постоянным гонениям.

И только страна Советов, где национальный вопрос был решен на основе марксизма-ленинизма, предоставила трудящимся евреям землю. Вот почему сюда сразу же потянулись эшелоны евреев-переселенцев.

…Ремесленники, портные, парикмахеры, продавцы, люди, которые в прошлом не работали на земле, потому что ее у них не было, приезжали в Биробиджан, получали землю, становились колхозниками, обживали этот край.

А уже через шесть лет Еврейский национальный Биробиджанский район был преобразован в автономную область.

За нее, за эту землю, вместе со всеми советскими людьми в годы Великой Отечественной войны шли в бой с врагом жители области. В местном краеведческом музее есть портреты воинов Советской Армии — представителей Еврейской автономной области, удостоенных звания Героя Советского Союза. Один из них, Иосиф Бумагин, повторил в бою за Бреслау подвиг Александра Матросова. Другой, Давид Кудрявицкий, мужественно погиб при форсировании Днепра. Их имена чтят в народе.

Еврейская автономная область — главная сельскохозяйственная база Хабаровского края. Здесь сосредоточены пятьдесят три процента всех его посевных площадей, тридцать девять процентов общественного поголовья крупного рогатого скота.

В области пятьдесят один колхоз, но, пожалуй, самый старый из них — «33-я годовщина Октября». Колхозное село называется Валдгейм. По-еврейски это значит «лесной дом». Давно уже выкорчеван вокруг лес, давно на месте одинокого домика вырос большой поселок с клубом, отстроились фермы, конюшни, а название по-старинке сохранилось, напоминая о былом.

Мы беседовали в правлении с председателем колхоза Борисом Бенционовичем Гальпериным (он здесь уже двадцать четыре года, приехал прямо из Москвы после окончания сельскохозяйственного вуза) и с секретарем партийной организации Михаилом Абрамовичем Кулем. Оба гордятся богатым хозяйством колхоза. Им есть чем гордиться! За артелью закреплено шесть тысяч гектаров земли — только осваивай. Доход колхоза в прошлом году — около трех миллионов рублей.

Но самое главное богатство колхоза — это люди, трудолюбивые, настойчивые.

В прошлом году в артели было необычное собрание. Чествовали колхозника Ехиэля Иосифовича Рака. Говорили хорошие слова о его делах, о том, что вот уже двадцать пять лет он работает в колхозе и двадцать из них — бессменно бригадиром тракторной бригады. Девять детей вырастил бригадир, причем трое сыновей — трактористы в бригаде отца.

…Бывает, вечерами собираются вместе старики колхоза. Приходит колхозный пчеловод Зельман Гершович Вольфсон, который первым приехал в Валдгейм в 1928 году.

Приходит и колхозный садовод Лейб Элевич Резник, который живет в Валдгейме с 1931 года и всю свою жизнь посвятил разведению садов в этих местах. Он многократный участник ВСХВ. Дома у него книги по садоводству, а на стене рядом с семейными фотографиями — портреты Мичурина и Дарвина.

Старики вспоминают, прошлое, обсуждают дела сегодняшние. То и дело слышится в таких случаях обычное: «А помнишь?»

— А помнишь, как в первый год даже картошки на семена не было? В Хабаровск за ней ездили…

Позднее появились в этом крае семьи Бензарей, Готсданеров, Каплунов, Двинских, Нахембергов, но и они прочно вошли в единую колхозную семью.

И сейчас едут сюда переселенцы. Только в колхоз «33-я годовщина Октября» прибыло недавно пять семей.

— И еще ждем шестьдесят семей, — говорит председатель. — Пусть приезжают, всех разместим.

А размещать есть где, хотя народу в колхозе немало…»

Прочитав этот отрывок, я невольно подумал: да, это тебе не кибуц! За пользование трактором Ехиэль Рак и его сыновья не должны значительную часть своего рабочего дня тратить на отработку процентов какому-нибудь американскому ростовщику — средства производства здесь принадлежат народу.

И молоко не приходится обменивать на молочный порошок, и одежда у людей не казенная, а своя, да и никто, очевидно, не спрашивает: зачем тебе вторая рубаха, — если артель имеет прибыли три миллиона, значит, «карманные» расходы каждого колхозника намного превышают десять израильских фунтов!

Рассказывая о жизни рабочего класса в Еврейской автономной области, тов. Пахман пишет:

«…Биробиджанский завод автотракторных прицепов. В словах директора завода Льва Моисеевича Слуцкого и секретаря партбюро Михаила Ефимовича Закса звучит та же законная гордость за свой край, за свой завод и его людей, о которой говорили колхозные руководители.

— В прошлом году мы отмечали тех, кто проработал на заводе двадцать и более лет, — говорит тов. Слуцкий. — Их было тридцать человек: кузнец Крученецкий, станочник Цинкер, слесарь Савельев, мастер кузнечного цеха Рутман и другие. Половина из них не захотела уходить на пенсию. Сейчас продолжают работать в цехах.

В жаре большого цеха работает Самуил Семенович Крученецкий. Высокий, крепкий, подтянутый — одно слово — кузнец! А дети?

— Они тоже пойдут на завод, вот школу закончат, — говорит он.

Его друга — Михаила Абрамовича Рутмана — знают на заводе как рационализатора. За время своей работы он внес тридцать рационализаторских предложений. Их экономический эффект — сто тысяч рублей.

Жестянщик Мордко Давидович Заславский тоже работает на предприятии двадцать лет. Трех дочерей воспитал, двум дал высшее образование. Они вернулись после окончания вуза в родное Приамурье. Старшая — учительница в школе, средняя — воспитательница в детдоме. А самая младшая — Долера еще учится в седьмом классе.

…В области сложились кадры местной интеллигенции. Большим уважением и авторитетом пользуется секретарь Биробиджанского горкома партии Иосиф Львович Бокор. Хорошо знает свой край давно живущий в Биробиджане редактор областной газеты Наум Абрамович Корчминский. Писатель Борис Израилевич Миллер известен далеко за пределами области. Одна из его книг сейчас переведена с еврейского языка на русский и издается в Москве.

Мы беседовали с Миллером в редакции местной газеты «Биробиджанер штерн». Газета выходит на еврейском языке, а он — один из самых активных ее авторов. Миллер объездил всю область, знает многих колхозников в самых отдаленных селах по Амуру, их жизнь, радости и заботы.

— Я сросся с этим краем, — говорил Борис Израилевич, — не знаю, где мог бы жить еще.

В Биробиджанской городской библиотеке имени Шолом-Алейхема — большой фонд литературы на еврейском языке. Здесь часто обсуждается творчество литераторов. Не так давно состоялись вечера поэта Самуила Галкина и местного поэта-песенника Исака Бронфмана Такие вечера проходят очень активно: читатели критикуют авторов, артисты читают стихи, поют еврейские народные песни…»

Едва ли к этому следует что-либо прибавить. В свое время Владимир Маяковский, описывая в стихотворении «Еврей» трудности, какие пришлось преодолевать первым жителям Биробиджана, говорил, что там, куда пришли поселенцы, было

…Геройство — каждый дым,

и каждый кирпич,

и любая труба,

и всякая капля воды.

А нынче

течет ручьевая лазурь;

и пота рабочего

крупный град

сегодня

уже

перелился в лозу,

и сочной гроздью

повис виноград.

Люди работы

выглядят ровно:

взгляни

на еврея,

землей полированного.

Здесь

делом растут

коммуны слова:

узнай —

хоть раз из семи,

который

из этих двух —

из славян,

который из них —

семит.

Славяне, семиты и все другие народы нашей страны «выглядят ровно», пользуются одинаковыми правами, в единой дружной семье социалистических наций настойчиво работают во имя радостного Завтра.

В Киеве, во Львове, в городах и селах Донбасса я встречал людей, которым удалось вернуться из Израиля в СССР. Все они уже обеспечены жильем, имеют постоянную работу по специальности.

— Иногда мне кажется, что я сплю и вижу прекрасный сон, — сказал мне растроганно рабочий-строитель Арон Подольский, — даже не верится, что я снова на своей родной земле, у меня и моей семьи теперь есть дом, есть родина!..

Трудящиеся евреи нашей страны, проживая в разных республиках Советского Союза, органически сроднились с национальной культурой тех народов, среди которых они выросли, принимают активное участие в их производственной, научной, литературно-художественной жизни. Этим свободным и полноправным советским гражданам кажутся странными выдумки сионистов, поддержанные и шотландским профессором Хайманом Леви, которые утверждают, будто ассимиляция еврейского населения в СССР является не закономерным и органичным процессом, а «принудительным».

Этим господам из вполне понятных соображений хотелось бы, как это видно и из декларативной статьи Бен-Гуриона в газете «Кемпфер», сохранить обособленность евреев от всех других народов.

Когда-то, отмечая пробуждение «геройского самосознания» среди еврейского пролетариата, Владимир Ильич Ленин подчеркивал, что «именно реакционные силы… ополчаются против ассимиляции еврейства и стараются закрепить его обособленность»[6]. Великий вождь призывал поддерживать все то, что содействует устранению еврейской обособленности.

Разумеется, сионисты, будучи такими же врагами еврейского народа, как и антисемиты-расисты, придерживаются совсем другого взгляда!

…Находясь в Израиле, мы посетили Реховот — одно из предместий Тель-Авива, где размещен научно-исследовательский институт имени X. Вейцмана. Это, по сути, центр научной мысли в Израиле. Здесь проводятся исследования в области органической химии, оптики, биофизики, изотопов, математики, экспериментальной биологии, электроники и микроанализа.

Нам рассказали, что в прошлом году институт осуществил ряд интересных работ по атомной физике и открыл дешевый способ производства «тяжелой воды». Но в то же время нас удивило сообщение, что из сорока двух членов Комитета руководителей института — двадцать восемь иностранцев. Возглавляет этот Комитет не израильский ученый, а американский деятель — Дью Стоун из штата Массачусетс.

В США и в Великобритании созданы специальные «Комитеты содействия институту имени Вейцмана». В составе первого — пятьдесят пять американцев, во втором — тридцать один англичанин. Узнав об этом, одна из наших туристок правильно заметила:

— Не понимаю — это израильский институт, работающий на Америку, или американский институт, обслуживающий Израиль?

От прямого ответа на этот вопрос уклонился и профессор Мейер Вейсгал, директор-распорядитель института. Принимая нас, он заявил в своей приветственной речи, будто среди евреев не может быть противоречий, все они — братья, независимо от классовых признаков и происхождения.

Этот откровенный сионистский призыв к обособленности евреев на основе «своеобразия» их исторического развития напомнил нам многие аналогичные утверждения наших идейных противников, в частности авторов пресловутой теории «безбуржуазности украинской нации».

Мои товарищи категорически возражали против тезиса профессора Вейсгала.

Обдумывая услышанное нами, я написал в стихотворной форме письмо на имя господина Вейсгала. Этим письмом мне хочется завершить свои заметки.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПРОФЕССОРУ М. ВЕЙСГАЛУ. ДИРЕКТОРУ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ИНСТИТУТА ИМЕНИ ВЕЙЦМАНА В РЕХОВОТЕ

Взирая

на собравшихся

любовно,

вы с кафедры

доказывали им,

что все евреи —

братья, безусловно,

любой, мол, спор меж ними

разрешим:

«Пускай опять

перегрызутся гои[7].

пусть бьются…

наше дело — сторона.

Евреи мы.

Оставьте нас в покое.

Евреи мы,

и цель у нас одна!..»

И я еврей, профессор!

Но, по чести,

скажу вам прямо:

нам не по пути, —

с народами другими

жажду

вместе

я к счастью

и к содружеству

прийти!

В Израиле,

и нищем и богатом,

встречал я многих,

мыслящих, как я,

и каждого из них

считаю братом:

все, кто за мир, за труд, —

мои друзья.

Встречал и тех,

кто рьяно (не задаром!)

оплетает

путы

всяческих неправд,

кто нынче

с Бонном пьет на брудершафт,

с вояками,

что славны Бабьим Яром.

Трезвонят о прогрессе

эти «братья»,

но свой народ

делами

тянут вспять,

приветливо

для тех

открыв объятья,

кто Робсона

хотел бы линчевать.

— Ах! Не убий! —

болтают, лицемеря,

зовут «своих»

в единую семью,

мечтая крепко руку сжать

Бандере,

мечтая крепко глотку сжать

мою.

Такой бы рад

душителем ворваться

в мой светлый дом —

в страну,

где я живу…

Пусть он еврей,—

я этакого «братца»

и семиюродным

не назову!

Меня взрастила,

как родного сына,

не пожалев

ни ласки, ни тепла,

в суровый час

на битву повела

родная

золотая

Украина.

Мне больше жизни

край советский дорог,

я сын его —

другого званья нет!

И кто мне брат,

и кто мне лютый ворог,

запомнил я,

профессор,

с малых лет!

Сдано в набор 24.VIII.59 г. Подписано к печати 1.Х.59 г. Формат 70Х92/32, 5^1/2Физ. лист. 6, 44 бум. лист., 6,38 авт. лист.

БФ 13278. Тир. 75000. Зак. 965 Цена 1 руб. 90 коп.

Набрано в типографии издательства «Литературной газеты»

Отпечатано в типографии имени Воровского

Примечания

1

Здесь и далее стихи Г. Плоткина даны в переводах В. Корчагина. (Прим. ред.).

2

Перевод В. Корчагина.

3

Фиш — рыба (евр.).

4

«Витязь в тигровой шкуре».

5

В. И. Ленин. Сочинения, т. 29, стр. 227–228.

6

В. И. Ленин. Сочинения, т. 7, стр. 84.

7

Гои — иноверцы (евр.)

Content

Плоткин Григорий Давыдович Поездка в Израиль. Путевые заметки

Неожиданное предложение

Вечер в Париже

Мы летим в Тель-Авив

Дом на улице Дизенгоф

Белое и черное

Арабское гетто

Два Израиля

Под бременем «второй подписи»

О «сионистском социализме» и американском молочном порошке

Музы не молчат

Могила Руставели

Иисус Христос и херутовцы

Утраченные иллюзии

История опровергает

Примечания