I

Первый

Договорились встретиться в Макдаке на Пушкинской. Это он предложил. Денег на ресторан не было, и вообще.

Он пришел первый, заказал бигмак, колу. Сел у окна. На улице накрапывал дождь. Незнакомые, озабоченные люди сновали туда-сюда. У него была жена, любовница и тот неприятный период в жизни, когда всем про всех известно.

Она сильно опаздывала. Три раза звонила, много говорила. Он уже начал жалеть, что спустя пятнадцать лет согласился встретиться. Зачем возвращаться к старым историям?

— Надежда! Ты?

— Я, Николай Алексеевич.

— Боже мой, боже мой, кто бы мог подумать... — подобные, описанные еще Буниным, встречи пугали его.

Она снова позвонила, сказала, что уже недалеко. Стоит в пробке. «Надеюсь, ты дождешься». Он положил трубку и подумал: «Черт бы её побрал!». Сама его разыскала, сама предложила встретиться. А теперь он сорок минут ждет, как будто без того мало проблем.

Голос у нее был все тот же. «А вдруг она бабища страшная?». Но тут же вспомнил фото на фейсбуке. Не бабища и не страшная. Даже красивая. Но все равно — на фига ему это? А ей?

Он шумно отпил колу. Вспомнил утреннюю сцену дома. Жена в дверях с опухшими глазами. По утрам у неё всегда были узкие глаза. Раньше он ласково звал её «мой япошка». На руках сын. Немой укор. Нет, не немой:

— Опять поздно придешь?

Он не ответил, завязывая шнурки.

— Как смеешь ты вот так ходить с лицом порядочного человека? — спросила она тихо. Сын испуганно смотрел сонными глазками.

Он откусил бигмак, посмотрел на своё отражение в стекле. Лысина со лба, растрепанные кучерявые волосы, грустные глаза, грустный рот. Он не был похож на подлеца, который привез жену в чужой город, чтоб здесь увлечься другой. С непростительной разницей в возрасте. Теперь ему не хватало ни сил, ни денег.

— Привет! — Она стояла над ним. Короткая стрижка, внимательные глаза.

Он улыбнулся. Она беззастенчиво, как ребенок, рассматривала его. Он смутился. Положил недоеденный бигмак на поднос.

— Ну, вот я, — сказал он.

— Ну, вот ты, — весело ответила она.

Села.

— Будешь что-нибудь?

— Я бы кофе выпила.

Он принес ей капучино и маленькое шоколадное пирожное на блюдце. Сел.

— Три сахара. Нормально?

— Да, вполне сладко. Спасибо.

Отпила. Посмотрела на него с улыбкой.

Изменилась. Стала лучше. Красавица.

— Ну, как жизнь? — спросил он.

— У меня?

— Да.

— Нормально. А у тебя?

— Терпимо.

— Ты женат? Встречаешься?

— И то и другое.

— Даже так? — она весело подняла бровь.

— А ты?

— Была замужем. Сейчас живу с мужчиной.

— А есть разница? — пошутил он.

Посмотрела серьезно. Он доел бигмак. Зашуршал, комкая бумагу. Она взяла чашку, поднесла к губам. У нее были ухоженные руки с продолговатыми блестящими ногтями. Он подумал о жилистых, красноватых от воды руках жены. Детские, с заусеницами, всегда перепачканные краской пальцы любовницы.

— Чем ты занимаешься? — спросил он.

— Бизнес-проекты. Руковожу отделом. А ты?

— Художник. Рисую комиксы.

Она улыбнулась.

— У тебя прическа как у Красти из Симпсонов.

— Я и есть долбаный Красти, — он грустно усмехнулся.

Она поддела вилкой кусочек пирожного, положила в рот. Облизала губы.

Поймав его взгляд, смущенно сказала:

— Вкусно.

— Насколько я помню, — сказал он, — я был твоим первым мужчиной.

Она кивнула. Опять улыбнулась:

— Почему был? Ты и сейчас...

Все получилось случайно. Она жила неподалеку от общежития. Он часто у них бывал — приветливая, интеллигентная семья, всегда можно было рассчитывать на ужин. Девчонка была ничего. Просто ничего. Ловил на себе её взгляды. Влюбилась.

Однажды зашел — дома одна. К экзаменам готовится, родители на даче. Сбегал за вином.

Утром проснулся первый. Головная боль от вчерашней бормотухи. Она спала рядом. Крепко. Рот по-детски приоткрыт, и на подушку тянется тонкая, прозрачная ниточка слюны. Он стал одеваться. Она села на кровати. Он, чувствуя себя вором, которого застиг хозяин, натягивал брюки.

— Уходишь? — спросила она.

— Да.

Он не смотрел в глаза.

Потом, встречаясь в университете, улыбался как ни в чем не бывало. Она вымученно улыбалась в ответ. Экзамен завалила. Ходить к ним в гости он перестал.

Потом она стала с кем-то встречаться, он тоже. Со временем забылось, вытеснялось из памяти. А теперь, когда перед ним сидела сильная, независимая женщина, зачем-то вспомнилось.

У него зазвонил телефон.

— Ты с женой поговорил? Я так больше не могу! — в трубке всхлипнули. Что-то громко брякнуло. Разговор оборвался.

Она смотрела на него своими спокойными серыми глазами:

— Тебе пора?

— Да, наверное.

— Ну, хорошо. Была рада увидеть.

Вытерла салфеткой губы:

— Тебе куда? Я в сторону ВДНХ. Могу подбросить.

Они ехали в одной машине. Ей позвонили. Видимо, её мужчина. Она говорила с ним смешливо и ласково. Он смотрел на её узкие кисти, уверенно лежавшие на руле, на сильную шею, гордо посаженную голову.

— Куда поворачивать? — спросила она.

— Вот здесь, на остановке.

Она мягко затормозила. Прощаясь, он потянулся к ней. Она торопливо и как будто брезгливо чмокнула его в щеку. На него дохнуло мускусно-цветочным ароматом и чем-то давно забытым. Он вышел из машины, закинул на плечо сумку. Вспомнил что-то, торопливо открыл молнию. Достал журнал с голубой обложкой. Протянул:

— Это тебе. Свежий номер. Шестнадцать полос — мои.

Она взяла журнал в руки:

— А у меня для тебя ничего нет, — улыбнулась будто виновато.

— Даша, — сказал он.

— Что? — она подняла свои спокойные серые глаза.

— Хорошо выглядишь.

Она молчала. Он аккуратно захлопнул дверь машины.

— Слав, — позвала она.

Он обернулся, наклонился к отрытому окну.

— Еще раз хлопни, — сказала она. — Не закрылось.

Мигнув фарами, машина уехала. Он шёл по улице, переступая длинные тени фонарей, жадно и часто затягиваясь. Остановился. Домой не хотелось. Никуда не хотелось. Он долго чиркал зажигалкой, прикуривая новую сигарету.

Художники

I

— Ты когда-нибудь кончаешь? — Глеб затянулся, глядя в потолок. Положил руку под голову. Она молча водила ладонью по его груди.

— И с мужем нет?

Она улыбнулась, помотала головой.

— Ясно.

Глеб встал. Прошелся по мансарде, щелкнул чайником. Еще раз затянулся и, прищурившись, уставился на незаконченную картину на мольберте. Там была изображена обнаженная женщина. Та самая женщина, которая сейчас наблюдала за ним из постели. Глеб стряхнул пепел на пол:

— Кофе будешь?

Она закивала.

— Тогда вари.

Она послушно встала, накинула его рубашку, пошла к плите.

Глеб присел за мольберт как был, голый. Всмотрелся в набросок. Расставив ноги, сделал несколько мазков.

* * *

В курилке было серо от дыма. Глеб, держа сигарету в руке, говорил приятелю:

— Спокойная, без претензий. Тело красивое. И что замужем — хорошо. Мне сейчас серьезного не надо. Что прошу — все делает. Ласковая. Но за три месяца ни разу!

— А ты спроси, — полненький приятель усмехнулся, — может, её не устраивает что-нибудь?

— Да брось!.. Знаешь, даже Антонину вспомнил. Сколько крови попила. И не любила. Но как в постели орала!

— Пол-этажа в общаге будила!

Они засмеялись.

— Как она? Общаетесь?

— Сто лет не видел. Говорят, замуж вышла, детей нарожала.

Они помолчали.

Глеб затоптал окурок:

— У тебя-то как?

— Ленка химию прошла. Вроде лучше.

— Всё то же, что зимой?

— Ага.

— Ну, держитесь. Увидимся.

Глеб запахнул пиджак и, шагая через две ступеньки, пошел по лестнице.

* * *

Глеб открыл дверь в мастерскую. Она мыла пол. Стоял знойный день. Окна были распахнуты. Блузка, юбка аккуратно лежали на кресле. Она обернулась, тыльной стороной руки поправила волосы. Глеб поискал сухое место на полу, поставил папку с эскизами. Она наклонилась над ведром и отжала тряпку.

— Слишком современное белье, — сказал он. — В атласном лифчике ты была бы лучшей девушкой Советского Союза.

Она улыбнулась.

— Зачем? — он показал на тряпку в её руках.

— Пыльно.

— Ты отпросилась?

— Последнюю пару отменили, муж на футболе.

— И ты пришла ко мне, чтоб вымыть пол?

— Ты кашляешь от пыли.

Он подошел к ней вплотную, обнял. Притянул к груди её голову. Мокрая тряпка шмякнулась на пол.

* * *

Глеб курил и, прищурившись, смотрел в потолок. Она, стоя у плиты, держала кофеварку за длинную ручку.

— Наташа.

Она обернулась. К влажному лицу прилипли пряди волос.

— Наташа... у нас что-то не то.

Она молчала.

— Ты как будто не до конца моя.

Убежавший кофе с шипением заливал плиту.

* * *

— Хорошая работа.

Пожилой человек в просторном пиджаке стоял перед холстом с изображением обнаженной женщины. Женщина сидела на стуле лицом к художнику, вцепившись руками в сидение и слегка расставив ноги.

— Теплая, живая. Вот здесь очень хорошо тени легли.

Человек в костюме, почти касаясь холста, провел пальцами по внутренней поверхности бедер:

— Дотронуться хочется.

Опустил руку. Помолчал, любуясь.

— Напряжение какое. Кажется, дотронешься — и она взорвется. Отзывчивое тело. Ведь отзывчивое?

Человек с хитрой улыбкой посмотрел на Глеба. Глеб пожал плечами.

— Глеб. Я был очень дружен с вашим отцом. И вас очень ценю. Вы — способный человек. Молодой, горячий. Это ваше дело. Но, знаете, в одной из аудиторий, где вы ведете, на парте нацарапан стишок: «Глеб Сергеевич Опалов с каждой третьей переспалов».

— Андрей Сергеич, это ошибочная статистика. Автор шёл на поводу у рифмы.

Человек в костюме посерьезнел:

— Я понимаю, это не школа. Люди взрослые. Вы не намного их старше. Но я прошу вас быть благоразумнее.

Глеб кивнул. Человек в костюме отошел подальше от мольберта и снова посмотрел на картину.

— А работа очень живая... Не останавливайтесь. Хорошую волну поймали.

* * *

Наташин муж всё узнал. Устроил скандал. Она сразу прибежала к нему. Глеб посадил её за стол, успокоил, посоветовал еще раз спокойно объясниться с мужем. Мол, бабская дурь. Художник. Ловкий. Рисовал. Предложил вина. Завлек. Каюсь. Больше не повторится.

Она смотрела на него удивленно, потом встала, подошла к окну. Глеб говорил, приводил аргументы, смешные, остроумные способы все склеить и вернуть. Наташа развернулась, пошла к раковине. Намочила тряпку. Он смотрел, как её рука быстро и тщательно протирает подоконник.

Она закончила. Спросила:

— Пойду?

Глеб пожал плечами:

— Иди.

В коридоре догнал и обнял. Наташа остановилась и, к его удивлению, разрешила себя поцеловать. Ответила на поцелуй. Он стоял, не зная, что делать дальше. Она улыбнулась.

— У меня к тебе одна просьба.

— Какая?

— Протирай пыль хотя бы раз в неделю.

Аккуратно, чтоб не хлопнуть, закрыла за собой дверь.

II

Андрей Сергеевич долго переходил от одной картины к другой. Подолгу стоял. Присматривался. Глеб не выдержал.

— Ну, что?

Андрей Сергеевич покачал головой.

— Глеб, не то. Что-то ушло из работ. Всё распадается... Та, первая, — он сделал в воздухе жест, как бы обводя воображаемые бедра, — та была хороша. А эти..

Он подошел к одной из картин.

— Тени выглядят как огромные родимые пятна. Это тело отталкивает.

Он отошел, присмотрелся:

— Это Алька, что ли, с первого курса?

Глеб кивнул.

— Глеб-Глеб. Вы путаете творчество и жизнь.

Андрей Сергеевич посмотрел на часы.

— Так, мне на совещание надо. Работайте, думайте, пытайтесь... Время еще есть, — он хлопнул его по плечу, улыбнулся. — Все приложится.

В дверях Андрей Сергеевич окликнул Глеба:

— Та натурщица на стуле? Из наших, местных?

Глеб помотал головой.

— Не дадите телефон?

Глеб усмехнулся. Нацарапал на листке цифры:

— Но у нее телефон две недели не отвечает.

Андрей Сергеевич взял в руки бумажку:

— Возможно, он не отвечает только вам.

Глеб взглянул на него резко, и захлопнув папку, вышел из кабинета.

* * *

Глеб и его приятель сидели в столовой друг напротив друга. Откусывая хлеб, приятель быстро и с аппетитом ел суп. Глеб, не притрагиваясь, смотрел в окно.

Приятель перестал есть, взглянул не него:

— Что за траур? Ты про Сергеича всё?

Глеб не ответил.

— Да брось ты! А судьи кто? Ты когда в последний раз у него приличную работу видел, а? Он всё больше о методиках вещает и по конференциям разъезжает.

— Без него вижу, что плохо.

— Не самоедствуй. Лучше расскажи: девицу-то свою до оргазма довел? — приятель вытер улыбающиеся губы салфеткой.

— Нет. Мы расстались.

— Из-за этого?

— Из-за того, что я мудак.

Приятель отпил компот.

— Не, ну ты что-то совсем расстроен.

Глеб встал, придвинул к приятелю нетронутую порцию:

— Будешь? Я не хочу.

Приятель посмотрел на котлету. Улыбнулся смущенно.

— Бери-бери.

Приятель с аппетитом пододвинул к себе тарелку:

— Ленка в больнице. Я оголодал слегка.

Глеб нахмурился:

— Опять рецидив?

— Не, — приятель принялся за котлету. — На сохранении. Беременная.

Глеб присвистнул.

— А разве сразу после химии можно?

— Врач сказал — если Бог дал, значит, можно.

* * *

Глеб вошел в мастерскую, не разуваясь упал на кровать. Пол был такой грязный, что оставались следы. Он почему-то вспомнил, что сегодня среда. Её муж часто был в это время на футболе, и она забегала. Торопливо сметала пыль, что-то готовила. Иногда позировала. Он пользовался ею, как и множеством других женщин: ел, то, что она готовила, ходил по чистому полу, который она мыла. Рисовал её тело. Он не просил их об этом. Поэтому и благодарности не испытывал.

Он встал, распахнул окна. С улицы дохнуло зноем. Он поднял прислоненную к стене картину. Наташа. Нежная и замершая. Вытащил из шкафа ветошь. Замотал в нее картину. Взглянул на часы.

* * *

Глеб хорошо помнил её адрес, хотя был тут только однажды. Большая сталинская арка, площадка с покосившимся турником, палисадник с одиноким кустом. Он стоял и курил, понимая, как глупо выглядит его появление.

Молодая женщина с коляской прошла мимо, с любопытством посмотрев на него. Проехал, прозвенев звонком, мальчик на велосипеде. Две долговязые подружки прошли, хихикая, с любопытством посмотрев на замотанную в простыню картину.

Наконец он заметил её. Она шла не одна. Поспешно бросив окурок, Глеб зашел в арку.

Они о чем-то говорили. Наташа улыбалась своей спокойной улыбкой. Её муж, высокий, спортивный человек, рассказывая что-то смешное, открыл дверь подъезда. Пропустив её вперед, шлёпнул сзади. Она переливисто рассмеялась. Глеб почувствовал, как сжалось горло. Быстро пошел к остановке. Картина осталась стоять в арке.

* * *

— Как же так, Глеб? Где потеряли? Это была великолепная вещь! — Андрей Сергеевич возбужденно ходил по комнате. Глеб курил, глядя в окно. Андрей Сергеевич остановился рядом:

— А я вот в последний момент решился. Сколько можно заниматься административными вопросами? Я ведь тоже художник.

* * *

В девушке с обнаженной спиной, которую Андрей Сергеевич представил на конкурсе, Глеб сразу узнал Наташу. Картина имела ряд недостатков. Но странно — к ней тоже хотелось прикоснуться.

— Удивительная женщина, — смущенно говорил Андрей Сергеевич Глебу, — будто свет изнутри идет.

После вернисажа, когда они пили в служебной коньяк, он, раскрасневшийся и пьяный, шепнул Глебу:

— Я хоть и старик, но никогда донжуанству вашему не завидовал. На кой мне свиристели эти... А тут в первый раз затосковал. Такая женщина!

— Какая? — Глеб поднял пьяный, затуманенный взгляд.

Андрей Сергеевич с улыбкой наклонился к нему, шепнул что-то на ухо. Глеб нехорошо усмехнулся. Потом мотнул головой и налил себе еще.

Шок

Рейс задержали. Было два часа ночи по местному времени, когда они приехали в отель. Он сразу заснул, даже во сне сохраняя недовольное выражение лица. Марина стояла перед зеркалом, держа в руке открытую пудреницу и пытаясь рассмотреть свой затылок. Перед отъездом она подстриглась. Слишком коротко. Она переложила зеркальце из одной руки в другую. В зеркальце был виден затылок с тонкими, беспомощно торчащими волосами, жилистая шея и уши. Одно оттопырено. Школьный кошмар вернулся через четверть века и накрыл её прямо здесь, в отеле Майорки, куда она приехала с чужим мужем.

Она положила пудреницу и вышла на балкон. Море шелестело галькой. Голубая пустота бассейна светилась изнутри. Желтый матрас, перегнувшись пополам, вздрагивал на ветру, как оса в предсмертной агонии.

* * *

Завтрак подходил к концу. Отель был полон. Официанты носились со страдальчески вежливыми лицами, не успевая убирать столы. Перед ним стояла тарелка, щедро наполненная помидорами, омлетом и зажаренными ломтиками окорока. Марина ковыряла йогурт. Мимо прошла толстая, фиолетовая индуска, похожая на богиню Кали. На её руках вертел головой светлокожий курчавый ребенок. Марина жадно посмотрела на крошечную ножку.

— Смотри какой, — сказала она ему. — Совсем на индуса не похож.

— В этом отеле слишком много детей, — сказал он. — Надеюсь, нам попались соседи без детей. И так паршиво сплю.

— Вон тот высокий англичанин, — сказала Марина, — их отец. Надо же — полюбили друг друга, поженились.

Жуя, он без интереса посмотрел в их сторону.

— Отважный мужик, — проглотил, ковырнул вилкой в тарелке. — Помидоры как в Москве. Недозрелые.

* * *

— Пожалуйста, открой зонт!

— Тебе что, жарко?

— Нет, но на меня светит солнце.

— Ну и что?

— Загар мне ни к чему.

Марина встала, открыла зонт, повернувшись к нему спиной. Он скользнул по ней взглядом. Она заметила.

— Что?

— Ничего.

— Что ты так смотришь?

— Ничего.

— Я подстриглась.

— Да?

— Что? Плохо?

Полулежа на шезлонге он смотрел в айпад.

— Нормально.

— Но ведь раньше было лучше?

— Отрастет.

— То есть тебе тоже кажется, что раньше было лучше?

Он утомленно потёр переносицу.

— И сейчас нормально.

— Нет!

Марина встала.

— Что? — он оторвал глаза от экрана.

— Пойду поплаваю.

— Там медузы.

— Плевать!

— Будь осторожна.

— Это смешно.

— Что?

— Что значит это «будь осторожна»?

— Постарайся не задевать медуз.

— Задевать медуз?!

Марина нервно расхохоталась.

— Перестань, — сказал он.

Ничего не ответив, она начала спускаться по лестнице к морю. Он смотрел ей вслед. Порыв ветра растрепал её короткие волосы, обнажив оттопыренное ухо.

* * *

Море было слишком холодным для июня. Марина зашла в воду по колено. Остановилась. Эта поездка должна была все решить. И как специально — эта нелепая стрижка! Она в который раз вспоминала визит к парикмахеру: пришла, села в кресло. Улыбчивый незнакомый мастер вымыл ей голову, надел черную накидку с маленьким белым цветком, взмахнул ножницами.. Она с ненавистью дотронулась до коротких волос. С поднятыми, как перед расстрелом, руками зашла в воду.

* * *

Её долго не было. Он встал, размялся. Подошел к бару и попросил пива. Молодая барменша, наливая пиво, улыбнулась. Он устало улыбнулся в ответ. Обычная европейская вежливость. Старший по бару, рослый испанец с блестящими, зачесанными назад волосами, проходя, на секунду замер за спиной барменши. Та быстро, без улыбки, оглянулась. Бармен подошел к кассе и выбил чек. На его руке блестело обручальное кольцо.

— Старший спит с барменшей, — подумал он.

Марина все не возвращалась. С бокалом в руке он подошел к обрыву. Вода в заливе была так прозрачна, что было видно дно с островками водорослей. Из-за ветра купальщиков было немного. Он долго искал её глазами.

Пять лет назад, когда они начали встречаться, он умел находить её в любой толпе, чувствовать на любом расстоянии. Еще не дойдя до подъезда, он уже знал — дома она или еще не вернулась. Теперь он смотрел на несколько тел, плавающих в прозрачной, как стекло, воде, и пытался вспомнить цвет её купальника.

* * *

Наконец он её увидел. Далеко за буйками. Она быстро плыла кролем. Никто не умел так женственно плавать кролем. Вот она проплыла мимо колеблющегося на волнах желтого шара, на секунду замерла. Снова поплыла. Вздрогнула и замерла. Поплыла. Вздрогнула. Он поставил пиво на столик и быстро стал спускаться к пляжу.

* * *

Стоя по грудь в воде, он подхватил её на руки. Марина бессильно улыбнулась, обвила его шею.

— Что с тобой? — спросил он.

Она задрала локоть. На коже неровными пятнами были рассыпаны коричневые точки.

Когда он был на середине лестницы, её голова упала на его плечо.

* * *

Старший бармен торопливо звонил по телефону. Девица из бара принесла две половинки лимона. Сказала, что надо промыть ранки лимонным соком. Дул порывистый ветер. Марина лежала в тени зонтика. Капли воды сбегали на землю. Он стоял на коленях перед шезлонгом и гладил её по мокрым волосам.

* * *

Машина скорой помощи, покачиваясь на поворотах, неслась по шоссе. Голубоватая капля раствора появлялась, замирала и исчезала в прозрачной трубке, ведущей к её руке. Разговорчивый медбрат бубнил что-то на плохом английском.

Он вспомнил, что его айпад остался на пляже. Медбрат что-то твердил про одну женщину из двадцати тысяч. Что анафилактический шок — очень редкая реакция на укус медузы. Один случай на двадцать тысяч. И это случилось именно с ней.

— Your wife is a very special woman[1], — твердил медбрат.

— Do you know my wife?[2]

Ему хотелось, чтоб медбрат заткнулся.

Медбрат на секунду задумался:

— Girlfriend?[3]

Он кивнул, подумав, как невинно это звучало на чужом языке.

— You have a very special girlfriend[4], — сказал медбрат и стал смотреть на дорогу.

* * *

Когда они подъезжали к больнице, Марина пришла в себя. Он запомнил её по-детски испуганное лицо, когда её повезли куда-то по длинному коридору, а его попросили остаться. Он вспомнил, что такое уже было однажды. Когда она делала аборт. Он отвез её в лучшую клинику. Все прошло отлично.

Его жена тогда тоже была беременна.

Вошел доктор — добродушный упитанный испанец. Сел за стол. Спросил по-английски, что случилось.

— I don't know[5], — ответил он и почему-то посмотрел на свои ладони.

* * *

Никогда он не был так внимателен к ней. Никогда она не была так счастлива, как те четыре дня в госпитале Плайя де Муро.

* * *

На ней была белая майка и шорты. Сестра катила её в инвалидном кресле. Марина могла идти сама, но таковы были правила госпиталя. Он встречал её у дверей. Осунувшийся, в руках — цветы. Светило яркое солнце. Марина вдруг подумала, что так встречают жену с новорожденным. Но в руках её был только маленький пакет с купальником. Когда они сели в машину, она заплакала.

* * *

Той ночью, когда он уснул, Марина долго стояла перед зеркалом. Потом вышла на балкон. В лунном свете залив был похож на маленькое, тихое озеро. Она подняла руки и с улыбкой провела по волосам.

* * *

Обратный рейс задержали. Он сидел в аэропорту Сан-Хуан, выпивая третий кофе и не зная, что делать дальше.

Четыре дня из семи ему пришлось провести в приемной больницы. Он очень волновался за нее. Он не отдохнул. То, что он не загорел, было даже кстати. Не придется объяснять жене, откуда в Германии такое солнце. Женщина, с которой он семь лет изменял жене, имела очень редкую реакцию на укус медузы. Но у жены, с которой он прожил двадцать лет, была очень необычная реакция на измену. Ему попадались очень редкие женщины.

Марина помахала ему рукой из-за стеклянной стенки дьютифри, показывая на какую-то коробочку. Он улыбнулся ей, как измученный родитель надоевшему ребенку. Кивнул. Она просияла.

Он вдруг почувствовал, что очень устал. Что если было бы можно, он бы неделю, месяц или год просидел в этом кресле с видом на взлетную полосу.

Самолеты разбегались и взмывали в небо.

Христос воскресе

— Плавать пришли? С утра бы плавали! Пасха, сижу тут из-за вас троих — проворчала бабка-гардеробщица, протягивая Ларисе номерок.

— Почему же из-за троих?! — вступила в разговор женщина с плоской грудью и выпирающими зубами. — Нас гораздо больше!

* * *

Мужчина на соседней дорожке плавал с размахом. Громко фыркал. Колотил волосатыми руками по воде. Вот он проплыл мимо Ларисы, обдав её обильными брызгами.

— Бугай, — подумала Лариса, с ненавистью посмотрев на его спину.

В другой раз, когда они плыли навстречу друг другу ей показалось, что он подмигивает.

* * *

Лариса долго стояла под душем, закрыв глаза. В соседней кабине мылись две подруги-пенсионерки, по очереди заходя под струю воды.

— Михална, спину потри.

Купальщица с круглым розовым животом, из-под которого, опровергая законы анатомии, выглядывали тощие, синеватые ноги, терла спину другой — низенькой и грудастой.

— Яйца-то покрасила? — говорила она, работая мочалкой.

— Красить-то кому? — гоготнула низенькая. Пузатая смущенно заулыбалась.

Лариса посмотрела на свой гладкий живот со шрамом от аппендицита, на увядшую грудь. Здесь, в душевой, ей казалось, что разница между молодым и старым телом совсем невелика. Высокие-низкие, полные-худые, молодые-старые. Мокрые, мыльные, с прилипшими волосами. Одинаковые.

— Куличи не стала печь — купила, — сказала низенькая. — Не получаются.

— Освятила?

— С утра еще. Вечером сын приедет. С внуками.

Лариса быстро высушила короткие волосы, вышла в холл. Звякнул телефон. Она так поспешно полезла в сумку, что сломала ноготь. Аптечная служба сообщала о падении цен на лекарства. Лариса с досадой посмотрела на ноготь.

Полгода никто не звонил. Мужчины, родственники, подруги. Даже начальник, которому раньше все время что-то было нужно. Все будто договорились забыть о ней.

Лариса села в кресло. Вопреки дурному настроению, после плавания и душа по телу разливалось приятное тепло. Мимо прошли пенсионерки. В одежде они казались старухами.

— Отдыхаете? — к ней склонилось лицо, в котором она не сразу признала «бугая» с дорожки.

— Да, — сухо ответила она.

— Вы на машине?

— Нет, — сдержанно ответила она, — я тут недалеко.

— А я тут на машине.

* * *

Мужчина уверенно рулил, поглядывая на Ларису. Он был немолод, но той крепкой мужской породы, которая привлекательна до старости. На руке поблескивали массивные часы.

— Ну, что? Домой вас везти?

— Да.

— Планы на вечер есть?

— Какие?

— Вот и я спрашиваю — какие? Яйца-куличи?

Лариса засмеялась, вспомнив теток в душе.

— Хорошо. Едем домой... ко мне.

Лариса смутилась.

— Боитесь, что ли? — мужчина весело поглядел на неё. — Ну, хотите — я паспорт покажу?

Лариса опять смутилась:

— Что вы, зачем...

* * *

На мебели лежал толстый слой пыли. Оранжевые шторы резко выделялись на фоне серой комнаты. Лариса подумала бы, что в квартире никто не живет, если бы не толстый и как будто тоже пыльный кот, который выбежал им навстречу.

* * *

Он проворно расставил на столике коньяк, колбасу, вымыл виноград. Налил.

— Вообще-то еще пост, — сказала Лариса.

— А вы поститесь, что ли?

— Да нет... просто помню.

— Капельку, за знакомство.

Бутылка коньяка в его руке казалась игрушечной. Лариса выпила, сморщилась. Растерянно улыбнулась. Взяла кусочек колбасы с блюдца. Он сразу разлил еще и тут же выпил. Сел вполоборота к Ларисе, протянув руку за её спиной. Она нервно повела плечами.

— Замерзла, что ли?

Окинул её нахальным взглядом. Придвинулся.

Она отклонилась.

— Вы что?

— Давай на ты.

Она снова отодвинулась. Он усмехнулся. Положил руку на её острое колено. Лариса вдруг подумала об удобном ношенном бюстгальтере, который она надела утром.

— Слушай, хватит. Ты ж... не на чай с куличами шла.

Она встала:

— Я пойду!

Он схватил её за запястье, сильно дернул. Лариса плюхнулась назад на диван. Он обхватил её плечи как будто ласково, но крепко. Зашептал на ухо:

— Ну, что ты. Что ты...

Притянул к себе. Коротко чмокнул в губы. Она хотела вывернуться, но не смогла и уткнулась носом в расстегнутый ворот его рубашки, почувствовав резкий запах одеколона. Его рука легла на Ларисино плечо и потянула вниз. Пуговицы скользнули по лицу, царапнув лоб.

* * *

Он закурил, глядя, как она мечется по комнате, собирая разбросанные вещи. Как, стыдливо ссутулясь, одевается, оскорбленная собственной наготой.

* * *

В коридоре, прежде чем открыть дверь, мужчина порылся в куртке, протянул деньги.

— На такси. И... пригодится.

Она подняла бесцветные от унижения глаза.

— Не переживай — я чистый. Каждый месяц проверяюсь.

Помолчал. Потом, не зная что еще сказать, добавил:

— С праздником.

Она стояла прямая и страшная в своем старомодном пальто. Выбежал кот. С урчанием стал тереться о её ноги. Мужчина лязгнул замком.

* * *

Поздно вечером, уходя из квартиры, он заметил под вешалкой пакет. Раскрыл. Купальник, влажное полотенце со старомодным цветастым рисунком, растрепанная мочалка. Отдельно лежало розово-голубое пасхальное яйцо, аккуратно завернутое в бумагу.

Он на секунду замер над жалкими этими вещами, почувствовав страх. Торопливо вышел из квартиры, подошел к мусоропроводу. Ржавый ящик не хотел открываться до конца, он затолкал пакет в щель и с силой прихлопнул. Жалобно хрустнула яичная скорлупа. Пакет с тихим шелестом полетел вниз.

Мужчина выругался и вызвал лифт.

Шпроты

Я тогда сам себе сказал: ты этого не сделаешь! А сделаешь — гореть тебе в аду! У тебя их семьдесят восемь было. Ты их считал даже. Как мудак.

Помнишь? Весна, «Аквариум» играет, пылинки кружатся в лучах солнца. Бреешься перед зеркалом, рожей своей любуешься — и вдруг сбился! Семьдесят восьмая или семьдесят девятая? Она уже в дверь звонит, а ты все стоишь и никак не можешь вспомнить. Потом уже, когда ночью на балконе курил, решил — семьдесят восьмая. Фору дал. Любви. Мудак.

А Таня. Она же совсем другая. Тоненькая вся, смешная. Зубы немного мельче, чем надо. Хохочет, доверяет. С ней потом только две дороги — либо в мужья, либо в подлецы. Ты ж знал.

Зимой думал — влюбился. Даже снилась. Она тогда перевод делала. Песня на сербском. «Рингишпиль». Смешно так пела: «Деревянные лошадки тихо кружатся, спешат»... Шапка меховая. Глаз не видно. Только кончик носа и смеющийся рот. Ты тогда в Андорру с очередной своей на Новый год уехал. Скучал страшно. Как-то смс ей написал «без тебя деревянные лошадки грустно стоят»... Потом закружился как-то, забыл. Потом апрель.

Шли после занятий по Тверскому бульвару. У нее еще сапоги смешные — голенища широкие, а ноги тонкие. Рассказывает что-то. Киваешь. А сам, как пес, ловишь носом и брюхом весенний воздух. Она после зимы бледная, профиль грустный. Хочется взять его в ладонь.

На улице почти тепло. Говоришь ей: торопишься? Она радуется, головой качает: нет. Ты: посидим? Сел на скамейку. На колени показываешь в шутку. Она смеется, села рядом, смотрит. Вот черт! Так смотрит — что хоть сердце из груди доставай. Но ты собрался, сосредоточился. Начал. Ты ж умеешь, когда соберешься. Говоришь-говоришь, и знаешь, какие у тебя глаза сейчас. Семьдесят восемь раз знаешь, если с форой. Потом еще стихи, ты ж умеешь. «Невинно, с той же простотой, с какой зовут на чашку чаю, мне все изменят — вплоть до той, которой я еще не знаю»...

Она смеется, серьёзнеет, жалеет. Так честно всё у нее, что вдруг самому себя жалко. И ты руки её целуешь холодные.

— Таня, тебе холодно? — Смеется, кивает.

— Таня, хочешь я на колени перед тобой встану?

Пугается, тянет за воротник пальто: вы что? Да что с вами?!

— Таня, да ты замерзла совсем. Я тут... недалеко. Чаю...

Дома. Прямо в коридоре целовать её начал. Она сжалась вся, но, чувствую, подалась... На руки её подхватил, несу, на ухо шепчу. Господи, что шепчу!

Лицо сосредоточенное. Улыбаться перестала. Без одежды некрасивая. Спереди некрасивая. Рот приоткрыт, зубки мелковаты. И сзади. Тоже некрасивая. Волосы тонкие, примялись на затылке. Шея под ними белая, жалкая...

Ну, и все. Потом барин уже. Накинул халат, открыл холодильник. Ей: есть хочешь? Она и кивает «да», и машет «нет». Растерялась. Не понимает ничего. В холодильнике шаром покати. Небрежно так банку шпрот открыл и прямо на стол поставил. Можно было хоть на тарелочку выложить, но лень. И хлеб здесь же порезал. Полбуханки, всё кругом в крошках. Она вышла, села к столу. Дал неопрятный кусок с тремя рыбками тощими. Она подержала, положила на стол — и в коридор. Спешит, собирается, ноги сует в сапоги свои смешные.

— Куда ты?

Она только рукой машет:

— Домой.

Не стал удерживать. Хотел уже, чтоб ушла. В коридор вышел, наклонился поцеловать. Не хочет, отворачивается. Дверь ей открыл. Подумал — надо б проводить. Но переодеваться неохота. Она лифт вызвала, секунду постояла, быстро глянула и по ступенькам побежала.

Я, громко:

— Таня, вернись!

Не вернулась.

Дверь закрыл, пошел на кухню, съел её бутерброд. Чаю выпил и спать завалился. Даже не позвонил.

* * *

Спустя три года встретились случайно. В супермаркете. Поправилась немного, но только лучше стала. Думал — и говорить не станет. Она ж тогда из института ушла. Нет, улыбнулась, остановилась. У меня период не лучший. С бодуна, в пакете — лук, картошка и банка шпрот сверху. Как специально. Она глазами скользнула и сказала:

— У вас ничего не изменилось.

А я киваю радостно, улыбаюсь, как дурак, одними губами — коронку как раз менял. К ней высокий брюнет подошел.

— Танюша, ну что ж ты тащишь! — взял пакеты из её рук. На меня посмотрел, улыбнулся с недоумением. Зубы отличные.

Таня вежливо:

— Ну, до свидания, Андрей Алексеич.

Даже отчество помнит. И они пошли. Я вслед посмотрел. Гореть в аду какая красивая! Семьдесят девятая. Точно помню.

На улицу вышел — дождь. Мелкий, холодный. Снова их увидел — в машину садятся. Он дверь ей открывает. Счастливый. Она меня заметила, замерла, не сразу села. Я закурил, поставил пакет. Телефон вытащил. Набрал сообщение. «Без тебя деревянные лошадки грустно стоят».

И тут вспомнил, что в телефоне нет адресата.

Ответ

С утра я забежал к отцу. Он сидел на кухне, по-барски развалившись в кресле. Завтракал.

— В этом халате ты на Мусоргского похож, — сказал я.

Анюта, его гражданская жена, нарезая колбасу, засмеялась. Ей было тридцать пять, отцу — пятьдесят девять. Он ушел от матери семь лет назад и скрывал, что живет не один. Просто, мол, ученый, профессор. С годами стал со странностями, много работает. Мать верила.

— Ну, что? — спросил отец, ласково поглядывая на Анюту, которая разливала чай. — Как дела, сын?

— Хорошо.

— Марина не болеет?

— Нет.

Анюта поставила перед отцом большую тарелку с глазуньей. Предложила и мне. Я отказался. Она подвинула варенье, быстро глянув из-под челки карим маслянистым глазом.

— Наследников-то не ждете? — отец вытер с губы густой желток.

— Пока нет.

— Смотрите, — отец игриво глянул на Анюту, которая суетилась у раковины. — Обскачем вас.

Я натянуто улыбнулся. В кармане зазвонил мобильный. Мать. Я вышел в коридор.

— Сереженька, ты не знаешь — с папой всё хорошо? ...Я вчера смс ему отправила, с 23 февраля поздравление, ты же знаешь, для него это святое... а он не ответил. А звонить боюсь — он сердится, когда не вовремя...

Когда я вернулся на кухню, Анюта сидела на коленке у отца. Полы его халата распахнулись, виднелись тонкие, мохнатые ноги.

— Мать звонила. Ты на смс не ответил.

— Нют, где телефон-то мой? Принеси. И очки.

Анюта сбегала в комнату. Нацепив очки, отец важно потыкал в телефон.

— А... вот... здоровья, долгих лет... — он поднял глаза. — Что ответить-то? Напишу: «Спасибо. И тебя. И тебе».

Он стал подслеповато тыкать в кнопки.

— Пап, ты что? Женщин 23-го февраля не поздравляют.

— А что написать-то? — отец с тоской посмотрел на остывающий чай.

— Ну, напиши «Спасибо». Нет, как-то сухо. Напиши — «Спасибо, рад что ты помнишь меня».

Отец поморщился:

— Анютк, набери-ка, не вижу ни хрена, — отец отдал ей телефон. Задумался.

— Спасибо за поздравления. Точка. Приятно, что помнишь. Точка.

— Погоди, дай старое сотру, — Анюта торопливо жала на кнопки. Отец пододвинул к себе большую чашку. Шумно, с наслаждением отпил.

* * *

На следующий день я обедал у матери.

Она сидела напротив. Прямая как всегда, с волосами, затянутыми в аккуратный пучок. Я смотрел в её гладкое, желтоватое лицо, в бледно-голубые глаза и удивлялся, как выцветает с годами человек.

Она спрашивала про работу, про жену, слушала невнимательно, всё подкладывая то салат, то курицу. Наконец, ответив на все вопросы, я замолчал.

— Все-таки, наш отец — удивительный, — сказала мать. — Представляешь, сутки не отвечал. Думал, что написать. И, чудак-человек, такой ответ, Сережа, прислал... «Приятно, что помнишь»... и через много-много пробелов «тебя».

Она порозовела.

— Ну ты представляешь? Как мальчишка! Сказать не может. Помнишь... тебя... Разве могу я про него забыть?

Я насыпал сахару в чай и громко перемешал.

— Я уже клала, — растерянно сказала мать. — Полторы ложки.

— Ничего.

Матери было интересно всё: как он живет, чисто ли в квартире, не похудел ли. Я отвечал, придумывая подробности на ходу, и утешаясь тем, что она будто не слышит моих ответов, уставившись в окно выцветшим, мечтательным взглядом.

* * *

— Сережа, ты восьмого-то заедешь? — спросила мать, глядя, как я обуваюсь.

— Не знаю, мам. Может, в командировке буду.

— Тогда подожди.

Она пошла в комнату. Вернулась с двумя цветными свертками. Протянула один.

— Это Марине.

— А это кому? — я смотрел на второй сверток в её руке.

— А это ей, — ответила мать и виновато улыбнулась.

Черешня

Тем летом Женя с мужем поехали в Крым. Сняли большую, скучную квартиру. Штормило. Ярко-алые маки на тонких стеблях гнулись от порывов ветра.

Они знали друг друга еще со школы. И вдруг, на последнем курсе университета, случайно сошлись, почти сразу поженились, и в той же необъяснимой спешке стали родителями недоношенного, ни на кого не похожего мальчика.

— Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка, — шутила по-свойски свекровь, купая в ванночке Никиту. Ребенок был жалок. Женя не любила его. Он принес только мучения и боль, навечно привязав её к этим грубоватым, совершенно чужим людям. Свекровь крутила и поворачивала тельце Никиты, с медицинской беззастенчивостью промывая и прочищая все его крошечное человеческое естество. Женя следила за её большими, ловкими руками, так похожими на руки мужа, и замечала, как помолодела свекровь с тех пор как появился внук. Она будто бы напиталась её, Жениными соками: готовила, ходила, говорила, мыла по сто раз в день пол с хлоркой. В доме пахло как в больнице. Женя целыми днями лежала лицом к стене, поднимаясь только чтобы покормить ребенка. Ребенок присасывался жадно и больно, и все тянул и тянул ее своим маленьким синеватым ротиком. Ей хотелось отбросить его, как огромную пиявку.

Муж и мать были похожи — светловолосые, с ярким пятнистым румянцем и крупными руками и ногами. Эти люди крепко стояли на земле. Посоветовавшись, они решили назвать ребенка Никитой. Женя не стала вмешиваться.

Ей всё казалось, что именно они, эти незатейливые, цепко и правильно держащие свою жизнь люди, виноваты во всем. Чужая порода, которая в ней так и не смогла прижиться и дать правильные ростки, терзая сначала токсикозом, потом ранними мучительными родами.

Она никогда не говорила об этом мужу, но это будто висело в воздухе, когда они обедали, загорали, плавали на лодке, когда с какой-то страстной ненавистью занимались любовью.

— Почему у тебя такое скорбное лицо? — спрашивал муж. Он уже загорел кирпично-красным загаром, который бывает у белокожих людей, с удовольствием, шумно отплевываясь, плавал, с аппетитом ел.

— Ну, что опять? — смотрел он на нее с заботливым раздражением.

— У тебя лак облупился, некрасиво, поправь!

— Дурацкая майка, тебе не идет!

— Не убирай волосы за уши!

И она, как злой ребенок, ходила только в этой дурацкой майке, прилизывала волосы как можно отвратительнее и отталкивала его большие руки.

В конце концов они так рассорились, что она взяла билет и уехала раньше. Он вяло пытался её остановить.

* * *

В вагоне с ней ехали трое: породистый мужчина за пятьдесят, худая женщина с серым лицом, на котором заранее было написано осуждение, и ее сын, вялый долговязый подросток.

Мужчина оказался военным в отставке. Он вежливо поздоровался со всеми, но говорил только с ней. У него был властный, бархатистый голос, синие глаза и седые до белизны волосы. Мать и сын смотрели на него с подобострастным испугом.

Женя легла и открыла книгу, а он смотрел на ее ноги с облупившимся лаком. Она поджала ногу под себя. Он улыбнулся.

— А хотите вина? Коллекционного? — сказал мужчина, обращаясь будто бы ко всем, но глядя только на Женю. — «Князь Голицын». Был у друга в горах. Угостил. Изумительное вино, такого нигде не купите.

Женщина с серым лицом торопливо отказалась и за себя, и за сына, засобиралась, и они вышли из вагона.

Мужчина достал из сумки пластиковую бутыль с напитком янтарного цвета. Поставил на стол. Вагон качнулся, он ловко поймал бутыль. У него были крупные, загорелые кисти со светлым пушком. Женя отложила книгу, села.

— Сейчас, — мужчина разлил вино в два стаканчика. Протянул Жене:

— Попробуй. Такого ты не пила.

Женя сделала глоток. Вино было ароматным, густым и приторно сладким. Он смотрел на нее не отрываясь. Она улыбнулась.

Хмелея, Женя становилась легче, свободнее.

Открылась дверь купе, мать и сын вошли, сразу полезли наверх и замерли, вжавшись в полки. Женя, не зная куда деть глаза, открыла книгу. Книга была куплена свекровью в церковной лавке и напутственно вручена перед поездкой.

— Что читаешь? — спросил он. Женя не любила, когда незнакомые говорили «ты», но сейчас это было приятно.

— Крестьянкин, — она повернула к нему зеленоватую с крестиком обложку книги, чувствуя всю фальшивую театральность подобного чтения здесь и сейчас.

Он весело присвистнул, прищурившись, заглянул ей в глаза.

— А ты и правда веришь? — улыбаясь, спросил он, и она почувствовала, как он легонько наступил под столом на ее ногу.

— Ну, так, — растерянно улыбнулась она. — Безусловно, существует какая-то высшая сила... — она растерянно замолчала.

— Не, не веришь, — он улыбнулся. — Глаза у тебя зеленые, вот и не веришь никому! На мысе Фиолент была? Скала святого явления, все дела. Наша часть там стояла. Тоже явление, — он подмигнул. — Свято-георгиевский монастырь там.

— Да, заезжали.

— Тебя в мужской монастырь пустили?!

— Мы с паломниками были.

— А... Кошки у них худющие, а настоятель — о! — он показал рукой огромный живот.

Она засмеялась.

— А какой там Яшмовый пляж! Была?

— Нет.

— Я счастливый — на Фиоленте все детство провел.

Он улыбнулся светло и весело. Посмотрел в окно. Помолчал. Потом спросил серьезно:

— Что у тебя стряслось?

— Ничего.

— От хорошей жизни по монастырям не ездят.

Еще раз пристально взглянул на нее.

— Почему одна едешь?

— Домой захотела...

— А дома кто?

— Ой, мне черешни надо купить! — вспомнила вдруг Женя, увидев на платформе старуху с ведром, прикрытым марлей.

— Купим! — широко улыбнулся военный, поблескивая зубами. — Я тебе такую выберу! Я ж местный!

В Мелитополе, когда вышли за черешней, она покачнулась, и он обнял её за талию. Она чувствовала сквозь тонкую майку его теплую ладонь. Не убирая руки, он долго и с удовольствием торговался. Купили ведро темной, спелой ягоды. Бабка всё не хотела продавать само ведро.

— Ти що ж, мать... жадібна як єврей, — весело говорил он на бабкином языке, блестя зубами, — вiдро поганешко дуваєш? Так я тобi на три новi дам!

Уговорил. Сдачу брать не стал. Старуха на радостях что-то запричитала, приложив жилистую руку к груди.

С голубым ведром, полным ягоды, вернулись в вагон. Тетка и её сын уже спали. Стоял полумрак. Робко заглянула проводница, спросила растягивая на местный манер:

— Чай будете?

— Да какой чай, жарища — весело сказал он. — Ти, красуня, менi скажи — купе вiльне э?

Проводница с презрительностью соперницы глянула на Женю, покачала головой. Дверь закрылась.

— Еще? — мужчина показал на бутыль.

— Нет.

Мужчина улыбнулся и посмотрел ей в глаза. Она ответила ему смущенной улыбкой. Во рту у нее пересохло от приторного вина и волнения. Она поправила подушку.

— Спать хочешь? — спросил он.

— Да.

— Что с тобой делать — ложись. Я тоже тогда лягу.

Он снял туфли, лег. Его большому телу было тесно на узкой полке. Она тоже легла, прямо в шортах, прикрывшись простыней. Его глаза блестели в темноте. Он протянул руку под откидным столиком, дотронулся до нее:

— Сколько тебе лет?

— Двадцать пять.

— Замужем?

— Да.

— Иди сюда.

Она молчала. Он убрал руку.

— Ты умная, — сказал он, — умная и красивая.

Замолчал. Уставился в потолок. Она смотрела на него. Он был, кажется, старше её отца.

— Вы тоже красивый, — сказала она.

Он усмехнулся, быстро взглянул.

— Дедом стал. В прошлом месяце. Еду внука смотреть.

— Богатырь, наверное, — сказала она.

— Да какой богатырь, еле выходили!

Он перестал улыбаться. Она села и, обхватив колени, смотрела на него. Он растерянно поднял глаза.

— Ну что ты смотришь?

— Ничего.

— Старый?

— Нет.

— А какой?

Она не ответила. Он шумно вздохнул и неловко зашевелился на узкой полке. Пробегающие полосы света падали на его крупные руки. Расстегнул ремень на брюках, взвизгнула молния. Женя отпрянула, вжавшись в стену.

— Не бойся, спят все, — сказал он. — Дай мне ножки. Просто ножки дай, и все.

— Они грязные, — сказала она.

— Глупая.

Она не шевелилась. Он сел, наклонился, взял в руки женину маленькую ступню, притянул к себе, прижал к теплому животу с мягкой порослью. Женя замерла. Он откинулся назад, упершись головой в верхнюю полку. За окном проносились фонари, темные полосы мелькали на его лице. Женя смотрела и не могла оторваться. Поезд дрожал и раскачивался. На верхней полке спали тетка и её сын. А может и не спали, а лежали, боясь выдать своё присутствие. От стыда Женя улыбнулась. Он прикрыл глаза. Поезд вздрогнул вместе с ним, сбавляя ход. Наконец, со скрежетом остановился.

В дверь купе постучали. Женя поджала под себя ноги, он улыбнулся её испугу, натянул брюки, раздраженно дернул дверь. Проводница испуганно зыркнула сначала на Женю, потом на полковника:

— Купе есть свободное.

* * *

Полковник сошел рано утром. Уже с сумкой долго смотрел, как она спит. Она не спала, слышала его взгляд, но лежала и боялась шелохнуться.

На перроне он весело отмахнулся от заспанных таксистов, высматривая кого-то вдалеке.

* * *

— Дрянь, а не черешня, — сказала свекровь, сидя над голубым ведром. — За сколько ж брала такую?

— Не помню, — сказала Женя. — Недорого.

— А ведро зачем купила?

— Чтоб везти удобнее.

— А толку... Переспелая. И дня не пролежит. Сверху хорошая, а внизу уже вся поползла.

— Так сейчас съедим! — Женя подошла к ведру, зачерпнула пригоршню, положила ягоду в рот.

— Куда ты грязную-то?!

— А я грязную хочу! Она вкуснее!

Свекровь внимательно посмотрела на Женю.

— Ты не переживай, вернется. Побесится и вернется. Я его знаю — завтра уже приедет.

— А я не переживаю, — сказала Женя, сунула в рот еще ягоду. — Какая ж она плохая?! Она ж как мед сладкая!

Свекровь еще раз внимательно посмотрела на Женю.

— Ты, часом, не беременная?

Женя усмехнулась, покачала головой. В дверях оглянулась. Свекровь вдруг сжалась под этим взглядом, чего никогда раньше не случалось, и, склонившись над ведром, торопливо и неловко принялась перебирать ягоду.

Папье-маше

Он съел последний ролл и долго пытался собрать палочками оранжевые комочки слипшихся икринок. Официант принес и поставил на стол чайник из темного чугуна. Две темно-зеленые пиалы.

Она сказала:

— Не люблю пить из темной посуды. Цвета не видно. И вкуса будто не чувствуешь.

Тронула чайник. Отдернула руку.

— Горячий.

Посмотрела на свои ногти. Один смазан — утром красила, спешила.

За окном падал мелкий снег.

— Надо же, скоро Новый год, — сказала она.

— Да, — сказал он, наливая чай.

Она взяла щипчики и бросила в пиалу два коричневых кусочка сахара. Перемешала. Он посмотрел на часы:

— Тебе в институт к трем?

— Да. Но могу и задержаться, — она улыбнулась.

— Маш, — сказал он.

— Что?

— Маш, мы больше не будем встречаться.

Улыбка медленно гасла.

Он встал. Положил деньги на стол.

— Попроси счет, мне надо идти.

Намотал на шею ярко-алый шарф. Потом, что-то вспомнив, полез в карман.

— Чуть не забыл. Это тебе.

Он держал в руке носатого снеговика из папье-маше в шарфе и вязаной шапке:

— Помнишь, тебе понравился?

Она взяла его в руки. Кукольное лицо смотрело весело.

— Да. Смешной, — сказала она.

Он улыбнулся с облегчением. Наклонился, поцеловал её в щеку.

— Побегу. Спишемся.

— Да.

Она видела в окно, как он вышел, пошел своим стремительным шагом к машине. Невысокий, немолодой человек в алом шарфе. Человек, которого она любила.

Официант принес счет. Она долго не могла сообразить, сколько положить. Сунула все, что он оставил. Схватила сумку и, накинув пальто, пошла к выходу, чувствуя как подступают слёзы.

В дверях её догнал официант:

— Вы забыли.

Протянул снеговика.

Когда она пришла на кафедру, празднование уже началось. Виктор, преподаватель зарубежки, увидев её, засуетился: принес стул, помог снять пальто.

Яков Аронович, полный обаятельный профессор, шутливо погрозил Маше пальцем:

— Машенька, запомните — молодые специалисты не должны опаздывать на внеклассные мероприятия!

Маша тоскливо улыбнулась, села.

— Налейте девушке! — ей протянули стаканчик с шампанским.

— Ну что, кто тост говорит? Пусть теперь женщины скажут. Маш?

Маша замотала головой.

— Давайте я скажу! — Лариса, веселая полная женщина с глубоким декольте подняла руку. — В сети поймала. Уникальный образец народного творчества. Звучит так. — Она подняла указательный палец, вспоминая:

— Красивыми мы были и остались, И дело не в изгибе наших тел, Пусть плачут те, кому мы не достались, Пусть сдохнут те, кто нас не захотел! По-моему, шедевр!

— Однако, опасный тост, — Виктор Иванович засмеялся, глянул на Машу.

* * *

Лариса поднесла зажигалку к машиной сигарете:

— Я те говорила. Женатый мужик. Теперь сиди все праздники одна.

— Мы расстались.

Лариса удивленно приоткрыла рот:

— Че сказал?

— Да ничего. Вот, — Маша полезла в сумочку. — Подарил.

Лариса стряхнула пепел в пластмассовое ведро, прищурившись уставилась на снеговика.

— Машк, тебе в страховой работать надо. У тебя талант находить катастрофические варианты... Заметь — нормальных ты сразу отметаешь.

— Например?

— Например, Виктор. Свободен. Москвич.

— У него тексты бездарные.

Лариса затушила окурок об стену. Наклонилась к Маше, взяла за рукав:

— Анекдот одесский знаешь? «Бася, вы выдаете вашу Сонечку за Гришу? Он же хромает! — Тю, я вас-таки умоляю! Он хромает только когда ходит!» — Лариса хрипло засмеялась. — Присмотрись! Нормальный парень. Ну, без интеллигентского надлома. Зато руки на месте. Он мне счетчик менял. Раз-два — и готово!

Маша покрутила в руках снеговика:

— А с этим что делать?

* * *

Когда они вернулись, мужской спор был в разгаре.

— Ну вот что Маяковский в этой Брик нашёл? Некрасивая ведь совсем женщина! И характер ужасный.

— Femme fatale.

— Я вас умоляю, — Виктор оглянулся на вошедших. — Вот Маша — это я понимаю. И фам, и фаталь.

— Витя, Маша безусловно прекрасна, — сказал Яков Аронович. — А вот вы рассуждаете как обыватель.

— А вы её письма к Маяковскому читали? Натуральная Эллочка-людоедочка! Нет, не понимаю.

— Витя, — сказал Яков Аронович, прищурив усталые глаза. — И хорошо, что не понимаете. И не надо вам. Он посмотрел на женщин:

— Да Бог с ними, с этими Бриками. Давайте за наших женщин выпьем!

Маша пила шампанское, мартини, водку. Опять шампанское. Чувствовала, что развозит. Зато в голове отпускало. Виктор не отходил ни на шаг. Подливал, подкладывал, подавал.

* * *

Досидели допоздна.

Лариса, уже в шубе и пушистой меховой шапке, всё поглядывала на Машу и Виктора. Уходя с Яковом Ароновичем (они уже лет семь уходили только вместе), бодро подмигнула Маше.

Виктор и Маша вышли последними, побрели к метро. Было очевидно, что он пойдет провожать. Она хотела сразу отказаться, но после выпитого подташнивало. Она молчала. Он спросил:

— Тебе на зеленую?

Она кивнула.

— А станция какая?

— Красногвардейская.

— У-у, далеко. Сейчас в метро убийство.

Она опять кивнула.

— Может, машину поймаю?

Она равнодушно пожала плечами.

В салоне было накурено. За окном поползли деревья в праздничной иллюминации, пешеходы, дома. Виктор по-хозяйски положил руку на сидение за её спиной. У него был гладко выбритый подбородок с волевой ямкой. Машина резко повернула, Машу качнуло. Он с улыбкой приобнял её. Она почувствовала сладковатый запах парфюма, увидела совсем близко эту ямку с темными щетинками, улыбающиеся губы и почувствовала, что сейчас её вырвет. Замахала руками. Машина остановилась.

На воздухе сразу стало лучше. Места были знакомые — две или три остановки до дома. Виктор отпустил такси:

— Ну что, пойдем?

— Витя.

— Да.

— Иди домой.

— Я тебя не отпущу в таком состоянии, — со злостью человека, теряющего надежду, сказал он.

— Всё нормально. Иди.

— Я провожу.

— Не надо.

Он улыбнулся нехорошей улыбкой:

— Я провожу.

— Меня ждут, — пискнула Маша.

— Никто тебя не ждет! — он крепко и бесцеремонно взял её под локоть.

Она вырвалась. Виктор поймал её, прижал к себе и попытался поцеловать. Маша с силой оттолкнула его. Шапка съехала набок.

Из-за угла, переломившись пополам, показался знакомый сорок седьмой автобус. Маша посмотрела на Виктора, но не нашла что сказать, и с неизвестно откуда взявшейся бодростью побежала к остановке.

* * *

Автобус был почти пуст: старушка, прижимавшая к себе клетчатую сумку, группа подростков на задней площадке. Они толкали друг друга локтями, сплевывали на пол. Один, в черной обтягивающей шапке, с ехидным любопытством посмотрел на Машу.

Она села, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном поползла знакомая, столько раз нехоженая в детстве улица. В ноги дуло теплым воздухом. Хотелось спать. Она прикрыла глаза. Замелькали картинки, обрывки фраз.

— Баба, глянь какая ёлка огромная!

— Машенька, пальцем не показывай, сколько говорить!

— А куда же его девать?

... — Машка ты моя...

— Глубокоуважаемый вагоноуважатый...

— Маша, я должен тебе сказать... У меня семья.

— Какая семья?

— Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна...

* * *

— Девушка, проснитесь! — водитель тряс её за плечо. — Конечная!

Маша с трудом разлепила веки. Мужчина с добрым, усатым лицом стоял над ней. Она пошарила руками — сумки не было.

— У меня сумку украли, — сказала она заплетающимся после сна языком и почему-то улыбнулась. Водитель заглянул под сидение.

— А что в сумке было?

— Деньги, телефон, ключи от квартиры... снеговик.

— Какой снеговик?!

— Из папье-маше.

— Понаклюкаются с непривычки, — мужик беззлобно ругнулся. — А потом и получается... папье-машье. Шапку тоже украли?

— Не, шапки не было.

Он по-отечески строго посмотрел на её легкое пальто, на осенние ботинки, вздохнул:

— Сейчас бумаги диспетчеру сдам и в милицию пойдем. Оформлять.

Снег падал густыми, нежными хлопьями.

— Нам туда, — водитель показал на здание с зелеными буквами “ДЕПО”. Буквы светились в темноте кривовато, но надежно.

Малибу

Когда она вернулась, он уже лежал в постели. Он слышал, как долго и неловко ворочался ключ в замке, как, взвизгнув молнией, тяжело упали один за другим, сапоги. В ванной полилась вода.

Стараясь не шуметь, она вошла в комнату. Пробралась на своё место у стены, обдав его запахом алкоголя и духов. Женских... и мужских.

— Могла бы принять душ, — подумал он.

Он всегда сам выбирал ей духи. Она едва умела отличать оттенки запахов. Она вообще не была чуткой. И умной тоже не была. Он лежал и думал, что так влекло к ней его и других. Умных, тонких, различающих оттенки и запахи мужчин. И не находил ответа.

Её нога дернулась под одеялом. Она всегда засыпала мгновенно, проваливаясь в небытие как усталый, надравшийся мужчина.

— Обаяние животного, — думал он. — Сильного, лишенного рефлексии животного.

С легким стоном она пошевелилась во сне, прикоснувшись к нему. И тут же он с досадой почувствовал в себе ответное шевеление. Вот уже десять лет его тело с постоянством часового механизма отзывалось на эту женщину. Он придвинулся, положил руку на изгиб её спины. Провел ниже.

— Отстань! — хриплым ото сна голосом сказала она и отодвинулась к стене.

Он сел на кровати. В темноте нащупал ногами тапки.

* * *

На кухне щелкнул чайником. Подошел к окну. Оттепель сменилась заморозками. Редкий снег косо падал и исчезал на черной земле. В кухню, стуча когтями, вбежала такса. Виляя хвостом, понюхала пустую миску.

В чате светилось несколько редких зеленых кружков. Глеб, коллега. Меланхоличный и равнодушный человек. Настя, секретарша. Черненькая, юркая. В офисе ходили слухи, что она давно влюблена в него. Он отхлебнул чай, подумал. Написал Насте.

— Не спится? Смайл. — И мне. — Смайл. — Пойдем, погуляем? — В такую погоду? Смайл-смайл. — А ты где живешь? Хитрый смайл. — Зачем тебе? — В гости приеду, мне паршиво. — Ты серьезно?

Переписал на бумажку адрес. Надел джинсы. Не обнаружив в комоде чистых носков, сунул ноги в ботинки прямо так.

* * *

У Насти была маленькая, очень чистая квартира. В кухонном окне виднелась новая, аккуратная церковь с желтой, будто слегка подмятой позолотой на куполах. Стол был накрыт. Салатник. Две тарелки с голубыми, в цвет штор, салфетками.

— Ну ты даешь, — присвистнул он. — Ночь же.

— У нас в семье гость в любое время — это святое.

Он сел. Положил в рот салат, не чувствуя вкуса.

— Нравится?

— Очень. Твой рецепт?

— Мамин... Вот обычно огурец кладут, а надо яблоко, кислое...

Он смотрел, как шевелятся её тонкие, блестящие губы. Притянул за руку. Она подалась с улыбкой, не переставая говорить.

— А майонез надо класть не жирный...

* * *

Настино маленькое тело двигалось порывисто, но неласково. Всюду, куда бы ни ткнулся губами, он чувствовал приторный, удушающий запах.

— Как сладко ты пахнешь...

Она прервала стон. Ответила с неожиданной, не затуманенной страстью интонацией:

— Это кокосовое масло. Мне специально из Непала привезли. Нравится?

— Очень. Ты богиня Баунти.

Она засмеялась и потянула его за шею.

* * *

Он долго стоял в душе, пытаясь смыть с себя этот запах.

* * *

— Черный-зеленый?

— Черный, покрепче.

Настя в коротком шелковом халатике празднично сияя, вертелась у стола. Ему вдруг очень захотелось домой.

— Сахара сколько?

— Не надо сахара!

Она сидела напротив и смотрела, как он пьет. Чай был некрепкий, с каким-то раздражающим ароматом.

— Вадим.

— А.

— Почему у тебя детей нет?

Он молчал.

— Хочешь, я тебе рожу? Мальчика.

Он посмотрел на неё. Она улыбалась ему, как улыбаются люди, предлагающие мелкую и ничего не стоящую услугу... продавцы, официанты, парикмахеры.

— Почему мальчика?

— Ну, все мужчины хотят мальчиков.

— Я не хочу.

* * *

В дверях, следуя чувству мимолетного долга, неловко, с резиновым звуком поцеловал её.

* * *

Сев в машину, он сразу забыл про Настю. Он думал о них. О том, что если бы у них были дети, маленький мальчик или девочка, всё было бы по-другому. Но она не могла иметь детей.

* * *

Подъезжая к дому, он увидел свет в окне и почувствовал злую радость. Сколько раз он сидел вот так, не зная, где она и с кем.

Сейчас он войдет и скажет правду. Простую правду о том, что ему тридцать восемь лет, он не дурак и не урод... что есть женщины, готовые жить с ним, рожать ему мальчиков, делать салаты по сложному рецепту. Да, возможно эти женщины не очень умны. Но и она не умна. И не может ничего. Не может рожать детей, не может даже не пить и не изменять...

Он громко и зло повернул ключ в замке.

* * *

Она курила на подоконнике, притянув голые коленки к груди. Он остановился, ожидая вопросов. Снег быстро таял на куртке, оставляя тёмные пятна.

— Холодина там?

— Да. Похолодало.

— Странная погода.

Он повесил куртку на вешалку. Разулся. Она молчала.

— Почему ты не спишь? — спросил он.

— Проснулась, а тебя нет.

Он промолчал.

— Будешь чай? Я только заварила.

Он с наслаждением отпил горький чай. Она подошла сзади. Обняла, уткнувшись в макушку. Он сидел и смотрел на её маленькие белые ступни на сером кафеле.

— Я думала, ты ушел.

— Куда?

— От меня.

Он усмехнулся:

— Разве я могу?

Она обняла крепче. Быстро и страстно начала целовать в макушку, в уши, куда попало. Он подхватил её, усадил на колени. Она уткнулась лицом в его плечо, несколько раз глубоко вздохнула:

— Ну и мерзость этот Малибу!

— Что?

— Ликёр. Всюду теперь мерещится этот отвратительный запах кокоса.

Он взял её лицо в ладони, внимательно посмотрел в глаза:

— Сколько ты его выпила, милая?

Горы Пенсильвании

Миловидная женщина лет тридцати сидела на краю дивана, сложив на коленях руки с аккуратным маникюром.

— Можете рассказать что-нибудь о себе? — спросил мужчина с камерой.

Женщина кивнула с улыбкой.

— Начали, — сказал режиссер оператору.

— Привет, — сказала женщина и улыбнулась. Меня зовут Харви. Я родилась в Пенсильвании. Там очень красиво летом. И зимой тоже. У гор вершины не острые, а круглые. И облака как сахарная вата. А ночью звёзды огромные... Мой отец все созвездия знал. Он мне даже телескоп на день рождения купил. Но в него ничего не было видно. Дефект линз. Наверное, поэтому была такая скидка... Моя мать в молодости была очень красивая. Бабушка говорит, я похожа на нее.

Улыбнулась в камеру.

— Моим первым партнером был Макс. Наш сосед. Над ним смеялись — он носил ортопедические ботинки. Зато учительница по истории говорила, что он похож на греческого бога... этого...

Наморщила лоб.

— Забыла.

— Что это за херня? — спросил оператор.

Режиссер пожал плечами.

— Сиськи покажи, — сказал он женщине.

Женщина, смущенно улыбнувшись, стянула майку через голову. На ней был бюстгальтер с маленькими фиолетовыми цветочками.

В кадр вошел мужчина, снял джинсы и, аккуратно сложив, повесил на спинку стула.

Голос Америки

Он позвонил. Спустя шестнадцать лет у него был все тот же голос. Теперь с легким акцентом. В ней ничего не отозвалось. Да и тогда не очень отзывалось.

Поговорили о семье. О работе. О «здесь» и «там» — он давно жил в Америке. Она сидела на диване и, прижав к уху трубку, рассматривала свои голые ноги.

— Я часто думаю — почему у нас ничего не получилось тогда, — сказала она в трубку. — Думаю, всё дело в кровати. Это дурацкая кровать с провисшей сеткой. И холодильник. Помнишь, как он трясся?

— Он трясся сильнее, чем я, — он усмехнулся.

— Если бы не та кровать — все могло бы получиться, — сказала она. Помолчала. — Грустная история.

— Мало ли на свете грустных историй, — сказал он.

— В одной жизни не так много, — сказала она. — Ты был красивый. Ты и сейчас красивый, я видела фотографии.

— Ты тоже.

— Нет. Я нет.

Она откинулась на спинку дивана.

— А помнишь, как ты психанул и уплыл в шторм? Я стояла на берегу, смотрела на огромные волны и была уверена, что ты утонул. Знаешь, о чем я тогда думала?

— О чем?

— Я думала: «Чертов придурок! Что я теперь скажу его родителям?». А потом увидела тебя. Ты шел с другого конца пляжа, качаясь от усталости.

— Когда я подошел, ты мне сказала одно слово.

— Да. Я сказала «ненавижу».

Они снова замолчали.

— А с кем в итоге у тебя получилось?

— Что?

— Ну, это...

— Парень из бывшей тусовки... художник, что ли. Мы друг друга толком не знали. Так, виделись.

* * *

Он случайно зашел. Неделя как из армии. Худой, глаза лучистые. Она сидела напротив и смотрела, как он пьет чай. Как жадно кусает бутерброд с колбасой. Голодный.

У него были холодные, слегка липкие ладони. Он очень быстро все сделал. Было странно, что все так просто.

* * *

— А у меня не получалось.

— Ты слишком меня любил.

— Нет.

— Да.

Он ничего не сказал.

— Знаешь, та кровать с панцирной сеткой и ржавыми шариками на грядушке, в которой мы не смогли... она со мной пожизненно. Отсюда и грусть.

— Ты как всегда преувеличиваешь.

* * *

Утром, когда он уходил, она подумала, что даже не знает фамилии своего первого мужчины. Он уже шел по длинному гулкому коридору. Она крикнула вслед: «Как твоя фамилия?» Он удивленно обернулся: «Зачем тебе?» Помолчав, сказал: Шевченко.

* * *

В трубке долго молчали. Потом он спросил:

— И что было дальше?

— Ничего, — сказала она. — Мы больше не виделись. Через полгода я вышла замуж.

— И как? Ты счастлива?

— Не знаю. Мне иногда кажется, что если бы тогда, в Крыму, мы сняли другой домик, все сейчас было бы не так.

— Ты сама выбрала этот домик.

— Я знаю. И это был плохой выбор.

В трубке послышался чей-то голос, говорящий на английском.

— Прости, совещание, — сказал он.

— Пока. Рада была услышать.

— И я. Не грусти.

— Не буду. И ты не грусти.

— Я не грущу.

* * *

Она встала, бросила телефонную трубку на диван и пошла на кухню. Щелкнула чайником. Подошла к окну и долго смотрела как колышутся на земле тени от голых деревьев.

Телефон зазвонил снова. Она быстро вернулась в комнату. Взяла трубку.

Там молчали.Потом раздался его голос:

— Я задумался и снова набрал тебя. Прости.

— Прощаю, — она улыбнулась.

И мужчина в строгом костюме, стоя у окна офиса, улыбнулся в ответ.

Электричество

Хер его знает, зачем Виталик сказал это. Покачнулся, уцепившись за дверной косяк, обернулся своей глупой рожей. Всегда удивлялся, что в нем девушки находят. Лицо слюнтяя, губы бантиком. Борода даже не растет. Короче, он обернулся и говорит:

— Никогда не поздно принять ванну с феном.

И поперся. Я слышал, как на лестнице он охнул, падая. Меня тоже шатало. Я долго пытался закрыть дверь. Старый замок, высунув свой долбаный ржавый язык, не давал двери закрыться. Мне надело, и я, притянув дверь, закрыл её на цепочку. Как будто кто-то из моей квартиры подглядывал за происходящим на лестнице.

Вернулся в комнату. На экране компьютера по-прежнему красовалась её фотография. Я щелкнул, но фотография не закрывалась. Компьютер завис. Я подошел к загаженному столу. Водка кончилась. Остался томатный сок. Я налил стакан. Глядя на экран, выпил. Утер кровавые губы.

Чертов Виталик. Он как пиявка. Почувствует, где самое больное — и присосется. Мать терпеть его не могла. «Он тебя когда-нибудь угробит» — говорила она.

Как-то в детстве Виталик придумал бегать по крышам электричек. Бегал почему-то я, а он внизу сторожил. И как меня тогда не шарахнуло. Я потом видел одного парня, которого шарахнуло. Полголовы не было. Вместо черепа какой-то пластик. И руки не было по самое плечо. Страшная вещь — электричество. Когда меня снимали с вагона, мать внизу белая стояла. Виталик у нас месяц не появлялся.

Потом, когда у матери инсульт случился, именно Виталик помогал загружать её в машину. Мать не могла говорить, но, мне казалось, косилась на него с ненавистью. Матери уже нет. А Виталик — вот он, есть.

Ну, короче, выпили мы и стали лазить в Одноклассниках. Точнее, Виталик лазил. Он любит — сядет как царь, щелкает фотки и говорит:

— Этой бы я вдул. Это нет. Этой бы вдул..

Как будто все они согласны.

В этот раз у него было паршивое настроение. Он пил водку с соком, щелкал мышкой и бубнил:

— Жаба. Жаба. Фу, жаба. Фу-у.

Вдруг замолчал. Потом говорит:

— А этой бы вдул! Зазырь!

Оборачиваюсь — а там она! Блин, я не знаю по какой теории вероятности он на неё попал! Я её месяц в сети искал — и бесполезно. Короче — там она.

А Виталик сидит и так противно возит курсором по её лицу:

— Бля, посмотри. Вот это рот! И морда умная. Я тупых не люблю. А эта красивая, и морда умная.

— У нее отец профессор, — сказал я.

— Чо? — Виталик развернулся на кресле и уставился на меня. — Ты чо, ей вдул?

— Да пошел ты!

— Не дала? — он загоготал.

— Иди на хер, — сказал я.

— Ну-ка, ну-ка, ща еще фотки позырим, — сказал он. — Вау! Она еще и на флейте играет! Менуэт!

Обернулся:

— Чо, детка, сыграла она на твоей флейте менуэт, а?

Ну, тут на меня нашло. Я подскочил и ударил его в плечо. Колесико с хрустом отвалилось от кресла. Стул перекосило. Я уперся в спинку и опрокинул Виталика на пол. Он гулко стукнулся затылком о паркет.

— Вообще придурок?!

— Иди домой на хер!

— Да уж пойду, — он тяжело встал. — А ты лузер.

Подошел к столу, слил в стакан последнюю водку. Выпил. Постоял, глядя в окно. Видно было, что уходить ему неохота.

— Ты её любишь, чо ль?

— Иди ты!

— На фиг она тебе? Профессорская дочка.

— Я сейчас тебе вломлю!

Он почесал затылок.

— Чо делать будешь?

— К экзамену готовиться.

Он заржал.

— Ну-ну.

Постоял.

— Ладно. Пойду. Все равно водка кончилась.

* * *

Не знаю, можно ли любить человека, которого знаешь один день. Мать говорила, что это не любовь. Влюбленность. Не знаю. Какой-то сраный один день. Даже не неделя. Взять его и выкинуть. И вдруг понимаешь, что тогда не останется ничего. Вот бывает такое — что как будто всё предыдущее было ради этого дня. И если их выкинуть — то не остается ничего.

Виталик тогда завис у какой-то бабы на квартире. У нее муж уехал в командировку. И у них наступил медовый месяц. Не звонил даже. Видно, затянуло. Вообще, Виталик трепло. Мне иногда кажется, у него все эти романы, чтоб только потом попиздеть. Что он даже из кровати раньше выскакивает, так ему не терпится побежать скорее и все растрепать. Но тут он пропал.

Я шатался по Москве. У кинотеатра на Арбате кто-то тронул меня за плечо.

— В кино хотите? Бесплатно. Билет пропадает.

Там какой-то сраный кинофестиваль был. На крутые фильмы билеты фиг достаешь. А это, видно, лажа какая-то. Бразильская. На улице было жарко.

— Хер с ним, — думаю. — Посижу в прохладе.

В зале людей мало было. Фильм сначала ничего такой, как мужика без головы нашли и не могут опознать. А голову какой-то другой хрен нашел и в холодильнике у себя держит. И там мать этого, который пропал, все время готовит к обеду гаспачо. Суп такой. Каждые пятнадцать минут они жрут гаспачо. Мне тоже жрать захотелось. Пойду, думаю, домой. Пельмени сварю. И я стал пробираться к выходу. А там она. Коленки подобрала, чтоб я прошел. И — хруст! На туфли её наступил. Она, когда фильм смотрела — туфли сняла. Короче, каблук отвалился. И она так улыбнулась и говорит:

— Вы искалечили мои туфли.

На «вы».

Я говорю:

— Извините. Я починю.

А она:

— Я хочу фильм досмотреть.

Я говорю:

— Как хотите.

И сел рядом. Не знаю, откуда такая наглость у меня взялась.

Потом она в Шоколаднице сидела, а я бегал с её туфлёй по этому долбаному Арбату и искал мастерскую. Чертово место — негде туфли починить. Зашел в киоск, купил клей и сам каблук приклеил. Вернулся с туфлей. Она смеется.

— Ты как принц из Золушки.

На «ты» уже. Классная. Простая, хоть и отец профессор. Не то что наши, все на сложных щщах. Провожать её пошел. Она прямо в подъезде меня поцеловала. Сама. Я даже растерялся. Стою как дурак. Она смеется. Потом говорит:

— Мои на даче. Зайдешь?

— Ладно, — говорю. Сам офигеваю.

Зашел. Разуваюсь и радуюсь, что с утра новые кроссовки надел. Старые внутри такие, что сквозь землю провалиться. Вот, думаю, хоть раз пруха.

Квартира огромная. Куча книг. Портреты какие-то по стенам.

— Это твой отец? — говорю. Она ржет.

— Это Хем.

— Негр что ли?

Ржет.

* * *

В общем, она сама начала. Я даже сообразить ничего не успел. Меня от вина на голодный желудок быстро развезло. Смотрю — брюки расстегнула. Руки её помню. Пальцы заостренные с красными ногтями. Я красивее рук не видел. Вот правда. Не знаю, что в них такого, но у меня от одних рук бы встало. Но она вообще вся красивая. Глаза подняла и смотрит.

И вот тут, блин, не знаю что на меня нашло. Как будто долбаный Виталькин голос заговорил в голове. «Чувак. Это решающий момент. Либо ты сейчас делаешь так, чтоб у нее снесло крышу, либо ты эту девочку больше не увидишь. Запомни — самые тонкие, самые фифочки — самые сучки. Это по Фрейду. У них в башке такое! Их стихами не проймешь. Их подчинить надо. Вот у меня одна библиотекарша была...» В общем, мне очень надо было её подчинить. Сразу. Это был вопрос жизни и смерти. Я поставил стакан, крепко так взял её за плечи и на ухо ей шепчу:

— Хочешь меня, сука?

Она вначале не расслышала, переспросила:

— Что?

Ну, я уже землю потерял. Повторил. Даже не повторил. Круче загнул.

И вдруг она встала и весело так сказала:

— Пошел вон!

Я даже сначала не понял.

— Чо? — говорю.

А она все так же, с улыбкой:

— Пошел вон, быдло.

Я что-то лепетать начал, а она:

— Я сейчас охрану вызову...

У меня и другие романы были не длинные. Но этот был самый короткий.

* * *

Я выпил еще томатного сока. Глядя на её фотографию, расстегнул ремень. Она смотрела на меня, улыбалась и как будто говорила: пошел вон, быдло. Нет. Она говорила: я хочу тебя, прекрасное быдло!

Виталик забыл закрыть свою чертову страницу. Я сел и открыл его переписку. Этот долбаный мудак писал девушкам тонкие и романтичные письма, слал открытки с котиками и даже стихи! Что-то ударило мне в голову. Я сел, и пальцы сами забегали по клавишам. Я не стеснялся в выражениях. Я, точнее Виталик, имел этих чертовых шлюх без стеснения, во всех позах, они хрипели и захлебывались в сперме. Я ждал, что кто-то ответит. Переспросит: «Что?!». Мне хотелось поговорить. Но никто не отвечал. Девки лыбились с фотографий в обрамлении веселеньких рамочек и сраных цветочков. Казалось, я оскорблял могилы.

Майка прилипла к телу. Я в последний раз щелкнул enter и пошел в ванную, чтоб освежиться.

* * *

От горячей воды знобило. Я закрыл глаза и нырнул. Загадочно гудела канализация, слышались стеклянные, далекие шумы. Как будто из других миров. В детстве я любил слушать эти звуки. Панельное чрево дома шевелило кишками, пищало голосами — лилипутскими и басовыми, вздрагивало эхом.

Как-то наш сосед по даче катал меня на моторной лодке. Мне было лет тринадцать. Теплый ветер дул в лицо. Помню, тогда я загадал, что хотел бы лет через пять мчаться вот так же в лодке рядом с любимой женщиной. Лодка проржавела. Женщины были недостаточно любимые. Я вынырнул. Спустил воду. Голова была налита чугуном. Длинные мокрые патлы болтались по плечам. Вода уходила, и спина стала замерзать. Я дотянулся до полки, взял фен и стал сушить волосы.

Закрыв глаза, я мчался по реке. Синие стрекозы проносились мимо, шурша сухими крыльями. Круглые листья кувшинок покачивались в затонах. Рядом со мной была она. Я её не видел, но точно знал, что она рядом. Её маленькая рука с красными ногтями дотронулась до моего члена. Я вздрогнул и уронил фен.

* * *

Две первокурсницы топтались у металлического стола.

— Блин, сколько ему лет-то?

— Лет восемнадцать.

— Такой красивый.

— Его током убило.

— Электрик, что ли?

— Не. Фен в ванную уронил.

— Самоубийца? Вот придурок.

— Ты б такому дала?

— Мертвому?

— Дура, что ли? Живому.

— А чо — он красивый.

— Слушай, а я слышала, что когда током мужика убивает, у него несколько часов потом стоит.

— Да лан.

— Серьезно.

Вторая осторожно приподняла простыню в середине. Присвистнула.

— Во дурак!

— Ага.

— Жил бы и радовался.

— Ага...

...

— Хочешь потрогать?

— Ты дура?!!

— А чо такого? Мы же врачи.

— Перчатки надень.

— Да зачем.

* * *

Я не мог видеть, но отвечаю — маленькая рука с красными ногтями потрогала мой член!

На самом деле я много стихов знаю. Мне мама читала в детстве, у меня память отличная. Вот этот, например: «Недаром на каменных плитах, где милый ботинок ступал, «хорошая девочка Лида» в отчаяньи он написал». Там можно любое имя подставить. Её, например. И тогда бы она меня не выставила. А рассмеялась бы своим звонким смехом. И мы были бы счастливы, офигенно счастливы. А Хэмингуэй — великий американский писатель, а не негр. Как будто я не знаю. Эрнест зовут... А как её звали? Черт, совсем не могу вспомнить, как её звали. Лучше, чтоб из двух слогов. Потому что Лида из двух слогов. А Виталик тупой мудак.

Последний этаж

Мужчина в кожаном пиджаке долго ходил по квартире, подозрительно заглядывая во все углы. Казалось, искал кого-то. Наконец, ощупав газовые трубы на кухне, мужчина уставился в окно, сохраняя все то же непроницаемое выражение лица.

— Вид отличный, — сказала Женя, чиркнув зажигалкой. — Весь горизонт. В праздник сразу пять разных салютов смотреть можно.

— Я равнодушен к салютам, — мужчина качнулся на каблуках, недовольно втянул носом воздух.

— А лес? — Женя посмотрела на пестрые макушки осенних деревьев, которые, как море, волновались на ветру. Макс говорил: «море леса».

— Какой же это лес? Это скорее парк.. Хотя деревья — это хорошо, — мужчина еще раз недовольно вдохнул дым от Жениной сигареты. — Тем более, что район у вас экологически неблагоприятный.

Женя подошла к плите, поставила чайник.

— Пять триста, — сказал мужчина.

— Нет, — Женя качнула головой. — В этой квартире прошло моё детство.

— Ваше детство еще не прошло, — пошутил мужчина. — Девушка, это всё ценно только для вас. Квартира требует капитального ремонта.

— Зато дом кирпичный.

— У вас последний этаж.

— И что?

— Крыша, — мужчина поднял палец. — Она течет.

— Как хотите.

— Вы не уступите?

— Нет.

— Пять четыреста.

— Я писала в объявлении — пять шестьсот.

— Девушка, это рынок.

— Как хотите.

— Господи! — мужчина быстрым шагом прошелся по кухне. — Да у вас плесень все стены съела, откуда такая гордость? Тут всё засрано — за год не отчистишь! Что за сумасшедшая старуха тут жила?!

Женя подошла к мужчине. Они были почти одного роста. Приблизила губы к его уху. Мужчина, растерянно улыбнувшись, потянулся к ней.

— Катитесь отсюда, — тихо сказала Женя.

— Что?

— Пошел вон, козел, — повторила Женя с той же улыбкой.

Чайник кипел, заливая плиту.

* * *

Набросив халат, Женя бежала по коридору больницы. Навстречу шел врач.

— Что с Максом?! — почти выкрикнула она.

— В палате уже... Ночью было ухудшение, возили в интенсивку... Хотел с вами поговорить...

— Да, помню, — Женя полезла в сумку. — Вот, за прошлую неделю.

— Я не о деньгах, — сказал врач.

Оглянулся на дверь палаты. Взял её за локоть.

— Видите ли... дорогостоящее лечение, которое вы готовы оплачивать... не уверен, что в этом есть смысл.

Женя с машинальным отвращением смотрела, как двигается крупный кадык на его шее:

— Для меня смысл есть. Простите, мне надо идти.

* * *

— Привет, Макс, — она улыбнулась, заходя в палату.

Он тяжело раскрыл глаза. Улыбнулся в ответ.

— Привет, Девочка.

— Прости, я опоздала.

— Ничего, я сам опоздал.

Он неловко подмигнул. Она подошла. Села на край постели. Он виновато растянул рот в буратиньей улыбке. На бескровном лице светились глаза. Она провела рукой по его лысой голове.

— Тебе идет. Почему раньше так не носил?

— Боялся, что ты не выдержишь такой красоты.

— Я все выдержу, — сказала она.

— Ты крутая телка, — сказал он. — Что хочешь на Новый год? Ну, кроме секса, разумеется.

— Вот дурак! — она хлюпнула носом.

Он долго и жадно рассматривал её:

— Похудела. А чего ты на работу не пошла?

— Щас пойду. Проспала.

— Хм, — он понимающе сощурился. — Романы крутишь?

— Разумеется. Задолбалась тебя ждать.

Он беззвучно хохотнул.

— Диски принесла?

— Черт! — она хлопнула себя по лбу. — Завтра принесу.

— Ладно.

— Что-нибудь еще надо?

— Не-а.

— Может, апельсины там... бананы?

— Я похож на африканского слона?

— Ты? Нет.

— А кто похож? Он похож?

— Ты о чем?

— Да, шучу. Лан, иди. Мне на процедуры скоро.

Она встала.

— Стой, — сказал он.

— Чего?

— Задницу покажь.

На соседней кровати лежал тощий человек с желтым лицом, уставившись в пространство перед собой.

— Пусть и Димка посмотрит, не жадничай. Это он с виду как пацан — ему восемнадцать уже.

— Прекрати кривляться, — она взяла со стула сумку. — Завтра раньше приду. Ты только на телефон отвечай, я чуть с ума не сошла.

— Не волнуйся, тут все медсестры страшные.

Она потянулась к его губам. Он подставил щеку.

Она хотела сказать что-то еще, но промолчала. Пошла к выходу.

— Эй, Девочка...

— Что?

— Я говорил, что у тебя отличная задница?

* * *

— Дом какого года?

— Пятьдесят седьмого.

Дама в кремовом пальто присвистнула.

— Тогда по-другому строили, — сказала Женя.

— Это да.

Дама понимающе вздохнула. Прошлась по комнате:

— Хорошая библиотека. Ваша?

— Бабушкина. Она была востоковед.

— Как интересно, — сказала дама.

Ласково посмотрела на Женю:

— И сколько вы уступаете?

— Нисколько, — сказала Женя. — Понимаете, мне нужно, чтобы денег хватило как можно дольше. Понимаете?

— Понимаю, — сказала дама. — Но уступите хотя бы пятьдесят. Ради приличия.

— Не могу.

— У вас последний этаж.

— Это главное достоинство этой квартиры, — сказала Женя.

* * *

Макс, одетый в голубую пижаму, сидел в кабинете завотделением. Тот нервно ходил по комнате, потом остановился и долго смотрел на серую полоску асфальта, заставленную мокрыми автомобилями.

— То есть вы предлагаете мне соврать?

— Вовсе нет.

— Но вы нуждаетесь в лечении.

— Вы хотите сказать, что последнюю стадию рака можно вылечить?

Врач промолчал.

— Вы можете дать гарантии, что это можно сделать? — снова спросил Макс.

— Иногда случаются чудеса.

— Как часто?

— Один раз на десять тысяч случаев.

Макс присвистнул:

— А что, если мой случай идет под номером девять тысяч девятьсот девяносто девять? Девчонка станет бомжом? Плевал я на ваше чудо!

— Вы верите в Бога?

Макс закурил. Врач хотел что-то сказать, но промолчал. Сел напротив.

— Я не прошу вас врать, — Макс закашлялся. — Я прошу вас быть предельно честным. Я ведь не выздоровею. Это просто вопрос времени. Неделя или полгода. Так?

— Видимо, так.

— Всё всё равно кончится. Так?

— Видимо, так.

— Ну, вот.

— Я пытался говорить с ней. Ничего слышать не хочет. Она очень вас любит.

— Придумайте что-нибудь. Найдите нужные слова.

— Вы слишком многого от меня хотите.

— Я помогу вам, — Макс, покачнувшись, встал во весь рост и уставился на доктора горящими глазами. — Это просьба умирающего, слышите?

— А вам не кажется, что это жестоко?

— Что?

— Что это жестоко по отношению и к ней... и к вашей любви. Разве вам самим не хотелось бы?..

Они встретились глазами. Подбородок Макса дрогнул.

— Не городи чепухи, док. Девчонке всего двадцать один, и я хочу, чтобы у неё был дом.

* * *

— Привет, Макс, — она стояла в дверях с двумя сумками. — Я принесла тебе диски, целую кучу дисков.

— Умница. Поставь у кровати и беги на работу.

— Прогоняешь меня?

— Да. У меня важная встреча.

— Ты шутишь?

— Нет.

Женя удивленно молчала.

— Уйди, прошу тебя. Ко мне должна прийти одна женщина — я бы не хотел, чтобы вы встречались.

Женя растерянно топталась у кровати.

— Иди-иди, — Макс не смотрел в глаза.

Женя потянулась с поцелуем. Он подставил щеку.

* * *

Завотделением решительно отодвинул конверт с деньгами. Сунув руки в карманы, поднялся из-за стола.

— Видите ли, Женя. Деньги больше не нужны. Лечение Максима оплачено на полгода вперед.

— Кем??

— Его женой.

— Какой женой?!

— Бывшей. Гражданской женой.

— Вы смеетесь?

— Нет.

— У него есть жена?!

— Как оказалось. Довольно состоятельная женщина. Простите, мне очень неловко говорить это.

— Почему неловко? Он что, любит её?

Врач молчал.

— Это она должна сейчас прийти?

— Вероятно.

— То есть, что... он обманывал меня?

Врач пожал плечами.

Когда она уходила, он сунул ей конверт:

— Вы забыли.

Женя улыбнулась, как пьяная:

— Оставьте себе. Я тоже состоятельная женщина.

* * *

Дождь лил как из ведра. Войдя в вагон метро Женя заметила, что так и не закрыла зонтик.

* * *

Макс сидел в подушках и пустым взглядом смотрел в книгу. Женя села на стул рядом с его кроватью.

— Привет.

— Привет, Девочка.

— Как ты?

— Всё отлично. Иду на поправку.

— Выглядишь паршиво. Как жена?

— Отлично.

— Ты засранец, Макс.

— Не злись. Пожалей её — она старше тебя на двенадцать лет.

— Говнюк! Если бы не твоя болезнь, я бы съездила тебе по роже.

Он улыбнулся:

— Тебе придется подождать, когда я поправлюсь.

Оба уставились в окно.

— Как там море деревьев?

— Волнуется.

— Можно попросить тебя об одной вещи?

— Ну.

— Когда меня выпишут — позовешь меня в гости? Хочу еще раз посидеть с тобой на кухне.

Женя бессильно улыбнулась, встала:

— Я подумаю.

— До завтра, — сказал Макс.

— Завтра не приду. У меня свидание. Надо устраивать свою жизнь, раз так.

— Отличная мысль, девочка.

— А может, мне остаться и познакомиться с твоей женой?

— Давай не будем торопиться, — Макс прищурил один глаз.

* * *

— Что вы делаете, вы царапаете паркет! — дама в бежевом пальто суетилась, покрикивала на грузчиков, пытаясь избежать даже самых ничтожных потерь. Овальный стол на гнутых ножках раскорячился в дверном проеме, не желая покидать дом. Грузчики крутили его так и сяк, но не могли решить простой геометрической задачи.

Женя лежала на кровати, закинув руки за голову и смотрела в окно. День был тихий. Желтые макушки деревьев, залитые солнцем, стояли неподвижно.

Дама в пальто закурила, присев рядом. Кивнула в сторону окна:

— Хороший вид.

— Просто отличный.

— Вам не жаль? Если что — заходите в гости.

— Спасибо, мне нисколько не жаль.

Дама помолчала. Потом осторожно спросила:

— Как дела в больнице?

— Эти двое держат меня за полную дуру, — сказала Женя, и счастливая улыбка озарила вдруг её лицо.

День победы

Ольгин день рождения пришелся на четверг. Праздновали в субботу, девятого. По телевизору крутили праздничную программу. После черно-белого фильма на экране появился актер в кремовом пиджаке и низко, многозначительно продекламировал:

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные, злые дожди...

Евгений, занятый раскладыванием на скатерти ножей и вилок, замер и посмотрел на экран.

— Водку из морозилки достал? — крикнул женский голос из кухни. — Лопнет!

— Щас-щас, — Евгений смотрел в телевизор. — Оль, пойди сюда на секунду.

— Что? — в комнату вошла светловолосая женщина с усталым лицом.

— Послушай, — Евгений с улыбкой ткнул пальцем в сторону экрана.

Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?

Но, горе поняв своим бабьим чутьем.

Ты помнишь, старуха сказала:

Родимые,

Покуда идите, мы вас подождем... — читал диктор.

— Помнишь, ты тогда... — Евгений заулыбался, как победитель. — Ну, как Серега читал...

«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.

«Мы вас подождем!» — говорили леса.

Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется... — неслось из телевизора.

Она стремительно подошла, щелкнула кнопкой. Экран погас.

— Ты чего?!

— Ничего не готово, гости скоро придут. А ты телек смотришь!

Вышла. Громко и зло брякнула на кухне салатником.

* * *

Сергей учился на историческом. Высокий, нескладный. Детское лицо, низкий голос. Женщинам нравился. Ольгу смешно называл — Алёшка. Летом она поехала с ним на практику. Поселились в отдельном фанерном домике. Как муж и жена.

Лето неслось беззаботно: утром пели птицы, вечерами трещали цикады. Пошла малина. Щурясь от солнца, Ольга развешивала на веревке между деревьями Сережины, такие же долговязые как и он сам, носки, брюки и думала: любовь ли это? Вопрос оставался без ответа. Да и зачем нужен был ответ? Им было хорошо вместе.

Женя учился на геологическом. Он был старше остальных, побывал в армии. Ребята шутили — если хотите понять разницу между геологом и археологом, поставьте рядом Женю и Сережу. Ольгу раздражала эта шутка. Раздражал и сам Женя — крепкий, широкоплечий, всегда небритый. Рядом с ним Сергей выглядел карикатурно.

Раскопки начали геологи. Позже, когда они наткнулись на военные захоронения, к ним подключились археологи.

Ольга часами могла смотреть, как под осторожными руками в перчатках из земли появлялась ржавая каска, глиняный черепок с выцветшим орнаментом или безглазый череп с истлевшей плотью и маленьким отверстием от пули.

Стоя на коленях, согнув своё долговязое тело и вглядываясь в землю, Сергей забывал обо всем. Однажды, Ольга с книжкой как раз сидела неподалеку, Сергей откопал маленькую ржавую петлю. Осторожно очистил от земли. Обнажился ржавый полукруг. Сергей остановился. Растерянно встал.

Ольга подняла голову. Он сказал задумчиво:

— Мина, что ли?

Она помнит, как Евгений крикнул:

— Оля, ложись!

С быстротой сильного животного подскочил к ним, глянул быстро, оттолкнул Сергея, налегая на него спиной и будто пытаясь прикрыть собой.

Мина оказалась старая и безвредная.

Ей было странно потом вспоминать, как он крикнул: «Оля!». Он никогда не называл её по имени. Она даже не была уверена, что он знает её имя.

С этого дня, наверное, и начались их быстрые, почти бессловесные отношения.

Всюду она чувствовала его взгляд: чистила ли посуду речным песком, стирала ли, сидела ли с книжкой на берегу, свесив ноги. Вечером, когда они с Сергеем шли с общего костра в свой домик, его взгляд жег между лопаток, растягивая лицо глупой улыбкой, заставляя смеяться громче и сильнее раскачивать бедрами. Она ненавидела себя за это кокетство.

— Только посмотри, — говорил Сергей, держа маленький, коричневый от ржавчины треугольник с ушком. — Какая-то женщина пятьсот лет назад вешала это на шею. Чтобы быть красивой.

Он с улыбкой прикладывал находку к Ольгиной груди. Ольга томно закатывала глаза, складывала губы бантиком:

— И как я тебе?

— С этой подвеской ты сногсшибательна! — Сергей, обхватив за талию, тянул её к себе. Она шутливо уклонялась от поцелуев.

* * *

К Жене она пришла сама. Днем. В его выцветшую брезентовую палатку. Почти все были на раскопках. Он лежал простуженный. Оля и еще одна полная девушка дежурили на кухне. Готовили окрошку. Девушка сняла с огня котелок с картошкой, слила. Протянула Оле:

— Женьке сноси. Пусть подышит, пока горячая. Народное средство.

Ольга несла котелок, от волнения то и дело задевая его коленкой.

Женя усмехнулся, склонился над котелком, вдохнул. Поднял вопросительно мокрое лицо.

— Надо голову прикрыть, — сказала Оля. — Полотенце есть?

Он снял с веревки полотенце, накинул на голову. Ольга прикоснулась ладонью к его лбу.

— Температура у тебя?

— Не знаю, — его глаза смеялись.

— Сейчас, я так не пойму.

Она приблизила к нему лицо и коснулась губами горячего, влажного лба. Потом, сама не знает как, склонившись, поцеловала в губы. Он сначала будто окаменел. Потом гибко, одним движением оказался над ней.

— Подожди-подожди! Что-то жжет!

— Ты к котелку прижалась! — он засмеялся, выставил котелок на улицу, задернул молнию...

Девушка, не дождавшись Ольгу, пошла за ней. Увидела у входа в палатку опрокинувшийся котелок. Осторожно собрала с травы рассыпавшуюся картошку.

* * *

Теперь Женя всегда приходил с раскопок чуть раньше остальных. Ольга ждала его недалеко от лагеря. Когда они возвращались к ужину, на её коленях и бедрах долго оставались отпечатки сосновых иголок.

Все знали, и все молчали. Один Сергей будто ни о чем не догадывался. Как всегда возвращался с раскопок с букетами гвоздики и ромашек. По вечерам, тихо мурлыкая под нос, подолгу рассматривал свои находки, писал в блокноте. Казалось, он был счастлив.

* * *

В субботу планировался прощальный костер. Потом сборы и отъезд.

Погода выдалась паршивая. Собравшиеся полукругом сидели у костра. Разлили. Безрадостно выпили.

Кто-то спросил:

— А Серега где?

Все посмотрели на Олю. Она пошла в домик. Он в одних шортах лежал на кровати. Читал. Поднял глаза.

— Ты что не приходишь?

— А я тебе нужен?

— Ты всем нужен!

Он улыбнулся:

— Сейчас приду.

К костру вышел как был, без брюк, накинув на свою долговязую фигуру допотопный брезентовый плащ с острым капюшоном.

— Франциск Ассизский, — сказал кто-то.

— Военный плащ, от деда достался, — подобрав длинные полы в мелких пятнах мазута, Сергей сел рядом с Ольгой. — Он еще в болотах под Смоленском в нем лежал.

— Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины, Как шли бесконечные, злые дожди, — продекламировал тот же голос.

— Как кринки несли нам усталые женщины, Прижав, как детей, от дождя их к груди, — подхватил Сергей. — Как слезы они вытирали украдкою. Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси!

Все ждали, что он остановится. Но Сергей наизусть все читал и читал это бесконечное стихотворение, лишь иногда пропуская слова. Моросил дождь. У него запотели очки. Из-под брезентового плаща торчали длинные голые ноги с узловатыми коленками. Все молчали, не решаясь его остановить. Ольга засмеялась фальшиво, дернула его за локоть:

— Сережа!

Он приобнял её за плечи, раскачиваясь и не переставая декламировать:

— Ты помнишь, Алешка: изба под Борисовом, Та-та-та плачущий девичий крик...

Евгений сидел, опустив глаза и ворочая палкой красные угли костра.

Когда Сергей дочитал, воцарилась тишина. Было слышно, как капли дождя падают в костер и шипят.

— Ребята, нальем Сереге! — сказал наконец кто-то.

Все оживились, стали искать стакан. Пластиковые закончились, налили в железную кружку, передали Сергею. Он залпом выпил. Потом снял очки и, близоруко прищурившись, обвел взглядом присутствующих. Ребята не смотрели ему в глаза.

Той ночью Ольга всё рассказала Сергею. Говорила почти весело. Он гладил её по волосам и улыбался своей беспомощной улыбкой. Она сама не знает, как заплакала.

* * *

Ольга и Женя пригласили Сергея на свадьбу. Он позвонил накануне и долго извинялся веселым, дрожащим голосом. Шутил. Будто и не изменилось ничего. Только теперь звал её не Алёшкой, а только Ольгой. И ей казалось, что она постарела, хотя прошёл всего год.

Спустя пять лет до них дошли слухи, что Сергей погиб. В Карелии. Какая-то нелепая история: байдарка перевернулась на водном пороге.

* * *

Горлышки бутылок были подвязаны георгиевскими ленточками. Ольга, несмотря на комплименты гостей, чувствовала себя усталой и старой. Женя, грузный и раскрасневшийся от выпитого, шумно смеялся, кокетничал с присутствующими дамами, дважды чуть не опрокинул вазу с цветами.

Поздно вечером, когда гости разошлись, они вдвоем сидели за разоренным столом. Она — подперев подбородок и уставившись в телевизор. Женя с аппетитом ел оливье. Потянулся к графину с остатками водки. Ольга посмотрела на него. Он виновато улыбнулся:

— Оль, капельку. К салату.

Выпил. Шумно крякнул. Ольга переключала каналы. Мелькали лица, обрывки военных баталий, взвизгивали эстрадные певцы.

— А все-таки, — Женя подцепил на вилку тонкий кусочек колбасы, — Серега это стихотворение лучше читал. Честнее. А этот, — он махнул рукой в сторону телевизора, — так...

Прожевав, задумчиво посмотрел на Ольгу:

— Оль, ты не жалеешь, что меня выбрала?

Она встала, еще раз щелкнула пультом. На потухшем экране телевизора засветилась маленькая белая точка. Они оба уставились на эту точку, будто от нее зависело что-то очень важное. Точка светилась в темноте. Потом погасла.

II

Молоко

Тянулась ночь. Жидковатая ночь тринадцатого августа, когда вот-вот начнет светать. На кухне горел ночник — стеклянный полумесяц, до половины наполненный дохлыми мошками. В банке с вареньем ворочалась оса.

В коридоре, в плаще, накинутом на голое тело, стояла Саша, сжимая в руке ракетку для бадминтона.

Прибавив свет в прихожей, она выставила вперед ракетку и двинулась в комнату...

Комната была пуста, едва подрагивали от сквозняка шторы. Саша провела по ним ракеткой, подошла к книжному шкафу. Отклонившись назад, будто оттуда может вылететь стая птиц, провела ракеткой между шкафом и стеной. На улице завопила сигнализация, Саша вздрогнула, попятилась и села на диван. Еще раз оглядев комнату, она стянула с головы шапку и положила ее рядом. Провела ладонью по лицу, поправила прилипшую челку, и прикрыв глаза, едва слышно забормотала...

— ...ибо твое есть Имя, и сила, и слава во веки веков. Аминь, — она неловко перекрестилась и щелкнула выключателем. Комната погрузилась в предутренний мрак.

* * *

В институтской столовой стоял бодрый гул — звенели стаканы, звякали ложки. Теплая духота пахла борщом и хлебным мякишем.

Саша и ее однокурсница Вера, полноватая краснощекая девица, сидели у окна, подравнивая вилками рассыпчатую гречку на тарелках.

— И тут сквозь сон я слышу звуки скребыхающие... то ли лапки, то ли крылья. Каким-то звериным чутьем понимаю, что это не птица... Зажигаю свет. И здоровая такая летучая мышь летит прямо через комнату и, как бабочка, садится на стену...

— Мышь летучая?! Ну, ты даешь! — выпучила глаза Верка.

— Я-то что. Она сама забралась.

Саша раздавила вилкой рыхлую серую котлету.

— Понимаешь, дело не в мыши, — сказала она. — Когда я в темноте в пустой комнате сидела на диване — внутри меня было нечто страшнее этой мыши... Я, понимаешь, ощутила присутствие внутри себя пространства, мне самой неведомого... Ну, как сказать... Живешь в доме десять лет. И вот идешь однажды по этому дому, который вдоль и поперек знаешь, и вдруг натыкаешься на абсолютно незнакомую дверь, ведущую в абсолютно незнакомое помещение. И мало того, что дверь. Так тебе еще кажется, что за дверью этой лежит кто-то и стонет... Есть кто-то... Понимаешь?

Верка мотнула головой:

— Не-а...

— Наверное, это и есть душа. Ну, про которую верующие говорят... То понятно все, ровно. А то — будто воронка какая-то в бесконечность... И воронка эта прямо в тебе...

Верка заскучала, отпила компот. Потом спросила:

— А куда мышь-то делась?

— А фиг ее знает. Я все обыскала — нет ее. Улетела, наверное.

Саша положила в рот половину котлеты, поморщилась и отодвинула от себя тарелку:

— Ладно, пойдем, а то уже пара началась...

Вера с жадной торопливостью собрала на вилку остатки котлеты и залпом выпила компот.

* * *

Евгений Евгеньевич — сорокалетний, еще красивый мужчина, занес скальпель над распятым тельцем лабораторной мыши.

— Вот так вот аккуратно, без суеты делаем надрез, — начал было он, но остановился, услышав шум падающих колб и инструментов, которые сгребла руками Саша, медленно сползая под стол.

— Зачем на биофак-то идут?! — с отеческим испугом бормотал Евгений Евгеньевич, подхватывая потерявшую сознание и с тем же испугом ощущая молодую округлость под бесформенным свитером.

— Дверь мне откроет кто-нибудь?!

* * *

Саша стояла, склонившись над унитазом институтской уборной. Верка, стоя рядом, пыталась пригладить назад ее волосы, но они снова падали на влажное лицо.

— Все, кажется, — Саша распрямилась, подошла к крану, умылась. Верка подала ей аккуратно сложенный платок.

— И сколько уже, как думаешь? — спросила Верка.

— Недели три.

— Ты ему сказала?

— Кому? — Саша внимательно посмотрела на Верку.

— Ну, отцу. Саш, а кто отец-то?

Лицо Верки выражало благоговение перед Сашкиным спокойствием.

— Ладно, я домой, наверное, пойду. Сегодня знания в меня не идут, — сказала Саша.

— Саш!

— А?

— Скажи ему.

— Вер, это абсолютно случайный человек... Ну, может, и скажу. Хотя не знаю, зачем...

— Как зачем?! Он же отец!

— Слушай, что за глупости! Какой на фиг отец?! Сашка взяла с подоконника сумку, набросила на плечо.

— Все, пойду. Адье!

* * *

Дома Саша приняла душ, выпила крепкого чая с сахаром. Достала из сумки телефон, подержала в руках. Потом легла на диван, положив телефон на табуретку рядом, и куда-то провалилась...

Сквозь сон Саша услышала телефонный звонок. Она приоткрыла глаза, пошарила рукой. Что-то мягкое с отвратительным писком взмыло из-под ее ладони к потолку и закружилось по комнате.

Саша вскочила, но споткнулась о табуретку. Сделала шаг, снова споткнулась. Глаза никак не привыкали к темноте. Тогда она залезла с ногами на диван и оттуда дотянулась до выключателя.

Комната осветилась. На потолке и стенах никого не было. Но весь пол был уставлен одинаковыми табуретками, на каждой из которых лежал и вибрировал телефон. Саша почувствовала, как к горлу подкатила тошнота. Она зажала рот руками и проснулась, сквозь майку чувствуя на груди теплую и липкую рвоту.

* * *

— Тебе к бабке сходить надо, — сказала Верка, оттирая пригоревшую плиту на Сашкиной кухне.

— К какой бабке?

— У мамы есть знакомая. Порчу снимает. И сглаз. Знаешь как одной нашей знакомой помогла?!

— Угу. Сниму сглаз — наведу порчу, — мрачно пошутила Саша.

— Ты себя видела? — Верка обернула к ней серьезное краснощекое лицо.

— А что такое?

— Да в гроб краше кладут! — сказала Верка. — Ты ничего не теряешь — денег она не берет. Пряники только. И конфеты. Я маму попрошу, чтоб договорилась.

Саша, равнодушно махнув, отпила чай и уставилась в окно.

— Саш.

— Ну.

— А с этим что? — Верка осторожно показала на Сашин живот.

— Решу.

— Ты аборт будешь делать?! — Верка выкатила телячьи глаза.

— Вер, хватит! И так тошно.

* * *

Бабка в простом ситцевом халате долго водила над Сашей рукой, растопырив изуродованные артритом пальцы, потом сказала:

— Нет на тебе никакой порчи. И сглаза нет. Нервная только очень. Чиво нервничаешь-то?

Саша молчала. Бабка вздохнула:

— Я седни тоже вся извелась. Внук на права пошел сдавать — а не учил ничего. Ну, правил этих, из книжечки. Сама видела — даже не открыл. Как сдаст теперь? — она махнула рукой и, нахохлившись как курица, ушла в себя.

— А с летучей мышью что делать? — спросила вдруг Саша.

— С мышью-то? — очнулась бабка. — А ничего не делай. Молока ей дай. У тебя ж молока много теперь? Вот и дай, — сказала она, не глядя на Сашу.

Саша встала.

— Была тут у нас одна, — опять заговорила бабка, обращаясь к пустоте перед собой, — ребеночка ждала. Ляжет на один бок перед телевизором — и апельсины ест. Весь день. Лежит и ест. Я ей говорю — что ж ты, Тамарка, все лежишь? Ты б встала, походила б, дела поделала. Нее, не слушала...

«Верка — чертово трепло», — равнодушно подумала Саша.

— Мальчик у нее родился, значить... маленький, синенький, и глазки так на одну сторону и скатилися, — бабка изобразила лицом и узловатыми пальцами, как скатились глазки. Потом по-деревенски утерла рот и дунула на ладонь.

— Спасибо вам, — Верка торопливо сунула в сложенные под животом бабкины руки пакет с пряниками и шоколадку и торопливо спустилась с крыльца. Прямо за калиткой Сашу снова начало тошнить, она склонилась над бурьяном и краем глаза увидела коренастого рыжего паренька. Паренек брезгливо покосился на Сашу, вошел в калитку и прямо со двора гаркнул в сторону крыльца:

— Ба!!! Ну, ты представляешь?! Сдал!

* * *

Ночь двадцатого августа дрожала от любого звука, словно серый холодец.

Саша, завернувшись в плед, с книгой в руках лежала на диване. Окно, несмотря на холод, было распахнуто. Штора колыхалась, то показывая, то скрывая блюдце с молоком на подоконнике.

На носу был зачет по основам философии. Саша смотрела на мелкие буквы, но ничего не видела, потому что глазами ее сейчас были уши.

«Мы похожи на ягнят, которые резвятся на лугу, в то время как мясник выбирает глазами того или другого, ибо мы среди своих счастливых дней не ведаем, какое злополучие готовит нам рок — болезнь, преследование, обеднение, увечье, слепоту, сумасшествие...» — в десятый раз перечитала Саша...

Трепеща крыльями, что-то проползло по подоконнику. Саша, оцепенев, уставилась в книгу. Пространство комнаты будто бы напряглось. В часах пружинисто тикала секундная стрелка. А потом Саша услышала звук, от которого в животе у нее пробежала судорога — кто-то лакал молоко! Торопливо и жадно, тихо позвякивая блюдцем.

* * *

— Ну что? — распахнув глаза, Вера застыла от любопытства. Перед ней стоял поднос с компотом и тушеной капустой.

— Ничего.

— Сказала?

— Сказала.

— И что он?

— Сказал, что если нужна помощь — он готов.

— Готов с ребенком помочь?

— Нет. С тем, чтоб его не было.

— Вот скотина! — сказала Вера, сняла тарелку с подноса и с аппетитом принялась за капусту.

* * *

— Ну что — анализы хорошие, — сказала Саше медсестра, перекладывая листки, — могу на пятницу записать. Она подняла на Сашу прозрачные глаза. От тонких бровей, от маленького рта в вишневой помаде, от острого ногтя, прижимающего листок с анализами — от всего веяло стерильной и безадресной бабьей жестокостью.

— Нет, — сказала Саша, — на пятницу не надо.

— А чего тянуть? — подняла медсестра ниточку брови, — это ж такое... дело. Лучше побыстрее.

— В пятницу Христа распяли, — сказала Саша.

— При чем тут это?

Саша промолчала.

— Я все равно в пятницу не могу. Я... в театр иду.

— В театр?! — медсестра подняла сразу две щипанные брови, наморщив лоб, и сразу стала старше.

— Да. Еще месяц назад билеты купила.

— И что за спектакль? — поинтересовалась зачем-то медсестра.

— «Бесы».

— Так, понятно, — медсестра дернула плечами, будто по ней пробежал озноб, — тогда записываю вас на понедельник.

* * *

Вечером Саша поставила на подоконник блюдце с молоком, но никто не появился...

Под утро она, наконец, задремала. И тут за окнами принялись орать кошки. Они рыдали, как хор новорожденных, — басили, подвывали, орали до хрипоты и все тянули к Саньке свои белые, младенческие ручки. Майка на Саше взмокла, она плакала во сне, но проснуться не могла.

— Ишь, надрываются, — сам себе сказал мужик в трусах, удовлетворенно куривший на балконе, — скоты похотливые...

* * *

На кафедре было холодно. В дальнем углу второй час корпел над статьей аспирант-заочник. В аквариуме у окна жались друг к другу красноглазые лабораторные мыши. Евгений Евгеньевич пил чай из термоса, просматривая какие-то записи. Рядом на салфетке лежали бутерброды с колбасой и сыром.

Саша, с легким отвращением глядя на желтые треугольники сыра, нетерпеливо ерзала на стуле. Научный руководитель опаздывал.

— Чаю с бутербродом хотите? — Евгений Евгеньевич, ласково улыбаясь, показал на термос.

— Нет, спасибо, — Саша поежилась и сунула руки в карманы куртки. Нащупала что-то, вытащила пакетик с каменно твердой заплесневевшей просфорой. Вспомнила, как еще весной сунула ей этот пакетик пожилая соседка с просьбой помянуть рабу божью какую-то. Видимо, родственницу. Саша сунула просфору в карман, а потом куртка так и провисела все лето в шкафу.

Она разломила просфору пополам. Внутри она была белая и совсем не испорченная. Саша подошла к аквариуму с мышами и бросила туда обе половинки. Мыши оживленно забегали.

— Саша, милая, что за ритуалы? — Евгений Евгеньевич с непонимающей улыбкой наблюдал за ней. Мыши бодро суетились.

— Не выбрасывать же.

— А вы знаете, кем по старославянским поверьям становится обычная мышь, съевшая что-нибудь освященное? Свечу, к примеру... Или вот... просфору?

— И кем же? — улыбнулась Саша.

— Летучей мышью!

— Кем? — Саша изменилась в лице.

— Да-да, именно так они и думали. К подобному заключению их подтолкнул тот факт, что мыши часто селились именно в часовнях и церквях. Никак по-другому объяснить факт существования таких странных животных они не могли.

— Но это же неправда?

Евгений Евгеньевич озабоченно посмотрел на Сашу:

— Вы меня пугаете... Честно скажу — я не понимаю, что вы с вашей чувствительностью и склонностью к мистицизму делаете на биофаке.

* * *

— Сумку вот сюда ставьте, — полная медсестра с добродушным лицом показала Саше на стул у двери. Зеленые тени на веках идеально гармонировали с зеленой хирургической шапочкой.

— Телефон выключать? — спросила Саша, уставившись в серый кафельный пол и внутренне ужаснувшись от мысли, что медсестра специально подобрала тени в тон шапочке.

— Вам много звонить будут?

— Вряд ли.

— Оставьте, не надо... Раздевайтесь вон там, на кушетке...

— Тааак... не волнуйтесь... сейчас укольчик сделаем... — медсестра умело нащупала пальцем вену на Сашиной руке...

Саша лежала и смотрела на ровные ряды круглых лампочек в потолке, на складки ткани с выцветшим пятнышком чужой, много раз прокипяченной и простерилизованной крови, прикрывающей ее разведенные в стороны колени. Ее затошнило, и она прикрыла глаза...

В комнате не было никого, кроме маленькой летучей мыши, которая ровными кругами летала под потолком. Саша, медленно двигая зрачками, следила за ней, ощущая при этом необыкновенное спокойствие, почти радость. Мышь летала кругами, спускаясь все ниже, и, наконец, присела совсем рядом, по ту сторону простыни, прикрывающей колени. Саша заволновалась. В сумке на стуле громко зазвонил мобильный. Саша хотела пошевелиться, но тело совсем не слушалось.

В следующую секунду невыносимая боль пронзила ее живот, словно кипятком окатила тело снизу вверх, забираясь под ребра, и, оглушенная собственным криком, Саша полетела над белой пустыней с красным пятнышком солнца, широко распластав огромные черные крылья...

* * *

Чья-то рука била Сашу по щекам. Она с трудом открыла глаза и увидела рябое с зеленым лицо медсестры и рядом Веркино — с телячьими полными ужаса глазами.

— Как вы себя чувствуете? — спросила медсестра.

— Херово.

— Ага, все нормально, очнулась, — сказала медсестра и ушла.

— Сашка, это ужас! Тебе кто-то обзвонился! Я еле выдержала, чтоб трубку не взять! А вдруг он это? Сказать, что передумал? — затараторила Верка.

Саша сильно побледнела:

— Кто?

— Да не знаю, номер не определился... Саш, ты как?

Та ничего не отвечала, и Верка, подвывая, снова побежала за медсестрой...

* * *

Саша вернулась домой только через три дня. Сопровождала ее преданная Верка. В одной руке у Верки была сумка с вещами, в другой — пакет с картошкой, маслом, помидорами и колбасой.

Стояло бабье лето, в квартире пахло теплой пылью. Над мусорным ведром кружились дрозофилы.

Саша, бледная и потухшая, присела на табуретку у стола. Она машинально следила, как Верка деловито рассовывает продукты, выливает прокисший суп, чистит картошку. Закончив с делами на кухне, Верка по-хозяйски направилась в комнату, погудела пылесосом, отдернула шторы на окне...

Услышав вскрик, Саша вошла в комнату. Верка стояла у окна и пальцем показывала на подоконник. Там, у блюдца с высохшим молоком, лежала, распластав крылья, маленькая летучая мышь. Все окна были плотно закрыты...

— От жажды умерла, — сказала Саша, подошла к окну и снизу вверх провела пальцем по крошечному тельцу. Шерстка безжизненно взъерошилась...

— Щас, — Верка сбегала на кухню, и, вернувшись с веником и совком, решительно подошла к подоконнику.

— Нет, не надо, — сказала Саша. — Давай ее похороним.

— Похороним? — удивилась Верка.

— Да.

— А ты брать ее не боишься?

— Я теперь ничего не боюсь, — усмехнулась Саша.

* * *

Потом они пили на кухне чай, за окном лил дождь. Верка вспоминала смешные случаи из школьной жизни, Саша устало улыбалась.

И все было почти как раньше.

Бабье лето

Тот день Андрей Петрович помнил отлично. Было пятое сентября, вторник. Марина, его единственная внучка, пошла во второй класс.

В полдвенадцатого он пошел забирать её из школы. Жена Маша, стоя в фартуке в коридоре (она всегда провожала его) сказала:

— Андрей, плащ не надевай, там тепло. Бабье лето началось.

Андрей Петрович повесил плащ назад, но почувствовал раздражение.

Маша, крупная блондинка, в которой было что-то кошачье, была моложе Андрея Петровича на тринадцать лет. Хозяйство она вела отлично, женщиной была тихой и ласковой, и жила за Андреем Петровичем беззаботно, как ребенок. Когда ему исполнилось шестьдесят три и здоровье начало пошаливать, Маша все чаще стала опекать его по каким-то ничтожным мелочам. Андрея Петровича это злило.

— В магазин заедете? — спросила Маша.

— Нужно?

— У нас хлеб к обеду плохой, сметаны нет. И мыло всё кончилось еще вчера. Руки вымыть нечем.

— Куплю, — кратко сказал Андрей Петрович и вышел.

Выйдя из подъезда, Андрей Петрович сперва повернул налево, к стоянке. Но день в самом деле был отменный — теплый, солнечный. «Что я все на машине? — подумал он, — так пройдемся, пешком. Мне и врач советовал».

* * *

Школьный двор, еще вчера пустой и мокрый, ожил и галдел детскими голосами на все лады. Небрежно валялись у порога портфели, на них — куртки и кофты, нужные еще утром и сброшенные теперь, когда лето вернулось.

Андрей Петрович позвонил в класс, попросил Марину Савельеву и встал за стеклянную дверь в ожидании.

Ему был виден длинный коридор с полом, выложенным черно-белыми квадратами, и начало лестницы. В маленьком коридорчике было душно, Андрей Петрович достал платок и вытер лицо. Тут, у дверей, толклись только родители первоклассников, остальные ждали на улице.

Андрей Петрович в жизни бы не признался, но он не мог отказать себе в одном удовольствии — увидеть, как Мариночка, беленькая, вечно растрепанная девочка, задумчиво спускается с лестницы, потом бредет по коридору до раздевалки. Потом рассеянно поднимает взгляд, видит за стеклянной дверью Андрея Петровича — и лицо её озаряется. Поначалу, когда она пошла в школу впервые, это вышло случайно, потом она будто стала подыгрывать деду. Пошел уже второй год, а им все не надоедало.

Взяв в раздевалке вещи, Мариночка садилась на школьный диван и неловко переобувалась. И Андрей Петрович не мог насмотреться. Поворот головы, глаза светлые, но слегка раскосые, неловкая грация крупного детеныша — она была так похожа на бывшую жену Ольгу, бабку, с которой они разошлись давным-давно и которая пять лет назад умерла. В ней было всё то, что Андрей Петрович так любил в Ольге, но только будто очищенное от острой и ядовитой чешуи, от того нестерпимо желчного характера, который мучил саму Ольгу и отравлял жизнь остальным.

— Мы на машине? — спросила Марина, когда они вышли из школы.

— Нет, решил пешком пройтись.

— Ура! Дед, как я тебя люблю, — Маринка двумя руками наклонила голову деда к себе и чмокнула.

— Ну, что было интересного в школе? — спросил Андрей Петрович, чувствуя, как на лице проступает испарина и от тяжести ноет плечо. — Ну и портфели у вас! Как вы их таскаете-то?

— Так это нам сегодня книжки выдали новые. По английскому. Они тяжелючие — ужас, — заулыбалась Марина, — давай я помогу.

— Выдумала тоже, — расплылся Андрей Петрович.

Длинный синий троллейбус остановился как раз на пешеходном переходе, и они обошли его слева. У киоска остановились — Марина попросила шоколадку. Из окошечка высунулась загорелая до черноты рука и протянула шоколадку.

Пришли во двор.

— Дед, погуляю чуть-чуть?

— Погуляй.

Андрею Петровичу было нехорошо, он присел на скамейку. Окна в их квартире были открыты — Маша проветривала.

— Черт, мы ж в магазин зайти забыли! — вспомнил Андрей Петрович, не чувствуя в себе сил подняться со скамейки.

— Ой, а что, надо было? — оживилась Марина.

— Сметану к борщу, хлеб... А, и мыло еще. Мыло кончилось.

— Дедушка, а давай я сама! Я ж сама могу! — Маринка запрыгала вокруг, заглядывая ему в лицо веселыми глазами.

Андрей Петрович засомневался. Он так над Мариной трясся, что даже в музыкальную школу, которая была в соседнем дворе, её не отпускал. Да и время такое. Магазин был рядом. Вход было бы видно прямо со скамейки, если бы не строительные леса и горы перерытой земли. Леса воздвигли еще весной, проводя капитальный ремонт. С трубами возились второй год. «Черт бы их побрал с их работами», — зло подумал Андрей Петрович.

— Дед! Да у нас давным-давно все сами ходят! Ну, давай деньги.

— Ладно. Только смотри — ни с кем не разговаривай. Туда-обратно. Договорились?

— Ладно-ладно, — зарадовалась Маринка.

Андрей Петрович протянул Марине деньги, еще раз напомнил, что купить.

Приплясывая от радости, что ей доверили такое дело, Марина быстро пошла к магазину. Вот она аккуратно, посмотрев в обе стороны, перешла дорогу, вот пошла по протоптанной вдоль траншеи тропинке. Почувствовав дедов взгляд, обернулась и махнула рукой.

На качелях с нудным скрипом качался малыш, изъеденный диатезом. В одной руке он держал конфету. Женщина, пузатая, словно никого еще не родила, катала коляску с младенцем. Из подъезда вышел сосед и почтительно кивнул Андрею Петровичу.

Прошло пять минут. Андрей Петрович заволновался, стал чаще поглядывать туда, где скрылась маринина светлая куртка. Потом не выдержал, встал и, оставив портфель на скамейке, пошел в сторону магазина. Сердце болезненно тянуло. Только перешел дорогу — и вот радость! Мариночка! Вся перегнулась из-за неудобного длинного пакета, сияет глазами.

— Дед, вот!

Открыла пакет, показала — сметана, хлеб, газировка.

— Вот молодец! А я уже разволновался. Так — а мыло забыла?

— Тьфу ты! — хлопнула себя по лбу Маринка. — Газировку купила, а мыло забыла. Сейчас, я быстро сбегаю.

Вот тут бы Андрею Петровичу её остановить, сказать — хватит, не надо уже, пойдем домой. Но вместо этого он подумал — а как без мыла? Сейчас придем, обедать, руки надо вымыть. Непорядок.

— Ну, давай, только быстро, а то ты что-то медленно, — он забрал у нее пакет. Маринка вприпрыжку снова понеслась в магазин. Андрей Петрович дошел до скамейки, сел, полез в карман за газетой и услышал звук падающих строительных лесов...

* * *

Андрей Петрович лежал на диване, устремив в потолок безжизненный взгляд. Щеки его провалились, лицо покрывала густая, совершенно белая щетина. Заворачивая углы персидского ковра, Маша мыла пол.

— И сколько ты будешь лежать? — двигая шваброй и глядя куда-то мимо, спросила она. — Разве можно так жить?

— А зачем мне жить?

Глаза у Маши заблестели, и она вышла из комнаты.

* * *

Дождь лил так, будто прорвало небо. Андрей Петрович курил, сидя на кухне.

— На вот, ты любишь, — Маша пододвинула ему тарелку с кусками арбуза, — сладкий... мёд.

Андрей Петрович посмотрел на кроваво-красные треугольники с черными крапинками косточек и раздраженно отодвинул тарелку.

— Не люблю я больше... ничего.

Маша присела к столу и с состраданием посмотрела на него. Андрей Петрович заметил этот взгляд, опустил голову и затянулся так, что выступили слезы.

— Что ж ты куришь так, — сокрушенно сказала Маша.

Андрей Петрович отмахнулся.

— Володьке звонила?

— Звонила.

— Как они?

— Ну, а как?

— Он теперь меня знать не хочет?

— Да Бог с тобой, что ты говоришь, — сказала Маша отводя глаза.

— Суд когда?

— Андрюша... суда не будет.

— Как не будет?! — Андрей Петрович встал, опираясь на палку. Он мог ходить теперь только с палкой. — Это что же, твари эти безнаказанными останутся?!

— Андрей, ну что ты говоришь, — сказала Маша спокойно. — Больно всё, свежо. Да и смысла нет... Володя вчера сходил, все заявления забрал. Они... второго ждут.

Рука у Андрея Петровича затряслась, и он снова закашлялся.

— Тряпка... — проговорил он сквозь кашель, пошел в комнату.

* * *

Весной Маша повезла Андрея Петровича в санаторий на Минводы. Они ездили туда каждый год.

От лечения толку не было. Андрей Петрович худел, был зол, раздражителен и к пользе процедур совершенно равнодушен.

Однажды, увидев, как горничная везет по коридору тележку с аккуратно сложенными полотенцами и кусками мыла, Андрей Петрович устроил ей такой разнос, что у той выступили слезы.

Они вернулись назад через две недели, а не через три как собирались. На вокзале их встречал Володя, сын Андрея Петровича, отец Маринки.

Не глядя в глаза, они пожали друг другу руки и пошли по перрону.

— Как вы живете? — спросил Андрей Петрович, глядя впереди себя.

— Нормально живем.

Володя катил тележку с чемоданами. Андрей Петрович шел следом, опираясь на палку. Потом вдруг остановился. Володя неохотно замедлил шаг.

— Что ж ты, сын, в глаза мне не смотришь?

Володя поднял тяжелый взгляд. Глаза их встретились, и Андрей Петрович низко опустил голову.

У входа в вокзал к Андрею Петровичу, облаченному в добротный светло-серый костюм, подбежала стайка грязных, чернявых детей. За ними шла, неся на руках еще одного, мать-цыганка.

— Дя-а-аденька, — дергали за углы пиджака дети протягивая грязные ладошки, — да-а-айте. На еду-у-у да-а-йте.

Володя полез за кошельком. Маша испуганно посмотрела на Андрея Петровича. Он вдруг побелел, распрямился и, навалившись всем телом на палку, гаркнул так, что воздух зазвенел:

— Прочь пошли, проклятое отродье!!

Цыганка испуганно собрала детей. Володя догнал её, стал совать ей деньги, но она отталкивала его руку, с ужасом оглядываясь на Андрея Петровича.

Домой ехали молча. Сын выгрузил чемоданы, помог поднять до квартиры и собрался уходить.

— Володя, — позвал Андрей Петрович.

— Да, отец.

— Нет мне прощения.

— Не надо.

— Убийца я! И вы все мне в глаза не смотрите, потому что это знаете! Только Машка смотреть не боится! Потому что чужая она!

Володя вместе с Машей завели Андрея Петровича в квартиру. Он зло сопротивлялся, потом вырвался, споткнулся о ковер и неловко упал на бок...

— Ненавижу, — твердил он, задыхаясь от ярости и кашля, — каждую эту тварь черножопую, каждого отпрыска их! В говне живут, в грязи, и ведь живы-здоровы. Смерти я им желаю. Всем. И тем, что с лесов упали и живы остались, и другим... Всех проклинаю, всех. Чтоб им в таком же аду гореть, в каком я горю... — бессильно заплакал он, — Мариночка моя...

Маша присела рядом, хватала его за руки, которые скребли по полу, выдирая из ковра ворс. Володя застыл с серым лицом.

— Андрюша, милый... Не виноват ты. Это несчастный случай был. Господи, горе какое, — Маша подняла лицо к Володе, ища поддержки, — горе какое...

Володя развернулся и вышел из квартиры.

* * *

Андрей Петрович сидел во дворе, уставившись в газету. Каждый день Маша выставляла его из дома на час, чтоб подышал. А сама в это время звонила приятельницам, ища совета и помощи. Андрей сдавал на глазах.

Погода была паршивая, детей во дворе не было, не считая маленького замызганного мальчика, который лазил на горке туда-сюда.

Мальчик слез с горки, подошел к скамейке, где сидел Андрей Петрович и, отставив ногу, с любопытством на него уставился. Андрей Петрович, почувствовав, поднял глаза, скользнул недобрым взглядом по ребенку и снова уткнулся в газету.

— Дедушка, ты чей? — спросил мальчик.

Андрей Петрович повел бровью, не отрываясь от газеты.

— Ты чей, дедушка? — повторил мальчик.

— А ну геть отсюда, цыганенок! — сказал Андрей Петрович мрачно, но беззлобно.

Мальчик сделал круг по двору и снова остановился у скамейки.

— Ну, чей?

— Ничей, — мрачно ответил Андрей Петрович.

— Поиграешься со мной?

— Нет.

— Почему нет?

— Со своим дедом играйся.

— У меня деда нету... У меня мама только.

Андрей Петрович поднял взгляд. С чумазого детского лица смотрели доверчивые, серьезные глаза. Мальчику было лет пять, не больше.

— Ты чего тут ходишь? Домой иди! — сказал Андрей Петрович, складывая газету, и взял палку.

— Мама сказала — тут её ждать.

— А сама где? Мать где твоя?

— Ушла убирать. Ремонт. Убирать много надо, — со знанием дела сказал мальчик.

— А тебя что ж тут бросила?

— Там своя девочка. Я в прошлый раз был — они матери сказали, чтоб больше меня не приводить.

Андрей Петрович уставился в землю и долго так сидел. Мальчик тоже замолчал и присел с другого края скамейки.

Начал накрапывать дождь.

Андрей Петрович поднялся, свернул газету.

— Ты куда? — спросил мальчик.

— Домой.

— А, понятно — без обиды сказал мальчик.

Андрей Петрович достал зонт.

— Вот, — дал он зонт малышу, — возьми.

— А ты?

— Я дома не промокну.

— А... А тебя как зовут?

— Меня? — Андрей Петрович задумался, — меня Дед зовут.

— Дед? — недоверчиво заулыбался мальчик.

— Ну все, пошел, — заспешил Андрей Петрович, посмотрев на свои окна.

Зонт был большой, тяжелый. Удерживая его двумя руками, мальчик помахал Андрею Петровичу. Тот, заходя в подъезд, махнул в ответ.

* * *

Из окна кухни был виден пустой двор, мокрая лавка и качели. Между ними, будто сам по себе, бродил зонт. Мальчика под ним не было видно. Только носы синих ботинок то показывались, то исчезали.

Андрей Петрович курил, поглядывая в окно. Знакомая боль шевелилась в нем. Но она как будто обкаталась и стала гладкой. Будто исчезла её ядовитая, острая чешуя, которая полосовала по сердцу так, что темнело в глазах.

Женщина-таджичка в рубашке и брюках, заляпанных краской, быстро пересекла улицу, подошла к зонту, активно жестикулируя и, похоже, ругаясь. Мальчик, подняв к ней лицо, что-то объяснял, показывая пальцем в сторону подъезда. Наконец женщина взяла зонт, ухватила малыша за руку, и они зашагали куда-то.

Андрей Петрович едва заметно улыбнулся и потушил сигарету.

* * *

Вскоре у Андрея Петровича обнаружили рак легких. Известие он принял спокойно, почти радостно. И когда женщина-врач показала ему все листки с анализами и всё объяснила, достал и как обычно поставил на стол чай в жестяной банке.

— Андрей Петрович, зачем же, тут ведь такое, — смущенно сказала женщина-врач.

— Что ж вам, милая, чаю теперь не пить? — улыбнулся Андрей Петрович.

От лечения он отказался.

* * *

Осень выдалась сухая и теплая. Андрей Петрович вначале сам выходил с палочкой во двор. Потом его вывозила в инвалидном кресле Маша. Она все хотела быть рядом, но ему лучше было одному. Сидел, щурясь от солнца. Смерти он совсем не боялся. В этом худом как скелет улыбчивом старичке с лучистыми глазами невозможно было признать прежнего, дородного и высокомерного полковника в отставке.

Стояло бабье лето, в воздухе летали тонкие переливающиеся паутинки. Малыш с ярким диатезом на щеках скрипел качелями. Толстая женщина гуляла с двумя девочками-погодками.

Солнце пригревало так ласково, что Андрей Петрович прикрыл от удовольствия глаза. Теперь, когда все заканчивалось, ему было так просто и легко, как никогда раньше не было. Сложенные на коленях руки приятно онемели, и он начал по-стариковски клевать носом. Уже сквозь дрему Андрей Петрович услышал за спиной веселый голосок:

— Угадай! Кто?

Он улыбнулся, чувствуя на своем лице маленькие и ласковые ладошки.

— Дед, ну ты что?! Уснул, что ли? Вот нельзя тебя оставить! — голосок звонко рассмеялся. — Смотри, я аж два купила: оранжевое и зеленое. Чтоб про запас. Ну, вставай, пойдем домой. Мне еще уроки делать...

Красивая жизнь Лерыча

— Мама, смотри — бомж! — говорит девочка лет пяти с маленьким ротиком, будто зажатым между двумя круглыми щеками.

Показывает на сутулого человека с седой щетиной, сидящего у входа в вагон электрички.

— Не показывай пальцем! — мама нервно одергивает пухлую ручку, испуганно смотрит на человека, потом снова устремляет взгляд в электронную книгу.

Электричка трогается, девочка пододвигается к окну, подносит ладошку к круглой щеке.

— Не трогай лицо, у тебя руки грязные, — снова одергивает ее мама.

— Почему? — девочка удивленно смотрит на розовые ладошки.

— Потому что вокзал — самое грязное место! — говорит мама, косясь на человека у двери, который жадно пьет что-то из бутыли, — а электричка тем более!

— Ты же мне говорила, что самое грязное — железные деньги, — говорит девочка.

— Значит, сначала деньги, потом вокзал.

Девочка опускает ручки и задумчиво смотрит в окно.

За окном проносится серая стена с выпуклым рельефом, электричка замедляет ход и останавливается. Стена разрисована граффити, в основном бессмысленными и неумелыми. Но на одном панельном квадрате — выразительное и печальное лицо человека лет пятидесяти с морщинами на лбу и щеках и усталыми еврейскими глазами. Из-за пазухи его куртки выглядывает неземное глазастое и ушастое существо с маленьким розовым носом. Девочка удивленно открывает ротик и тычет пальцем в стекло:

— Мам, кто это?

Мама поднимает лицо от книги, отвлеченно смотрит:

— Не знаю, человек какой-то.

— Бомж?

— Господи, да что за слово, где ты его взяла?!

Мама опять косится на бородатого человека у двери. Электричка трогается. Три человека в оранжевых жилетах, стоя у стены, сосредоточенно отливают на серебристую надпись «КИНО». Один из них оборачивается к электричке и улыбается. У него черное от загара лицо и золотые зубы.

Мама хватает щекастую девочку и отодвигает от окна.

— На, почитай лучше, — мама достает из сумки детскую книжку.

— Я не хочу читать, я хочу смотреть жизнь, — говорит девочка, пытаясь снова придвинуться к окну.

Лерыч

Щекастая девочка даже не догадывается, что попала в самую точку.

Человек, нарисованный на стене, — бомж Лерыч. А белое существо с ангельской мордой — его собака Фенька. Запечатлел их приятель Гоша. Нашел сумку с красками, которую бросили художники-недоучки, убегая от милиции, и увековечил Лерыча с собакой.

Подходящих цветов в сумке почти не было, поэтому у Лерыча лицо кирпичного оттенка, а джинсовую куртку пришлось сделать ядовито-зеленой. И собака получилась голубоватая, а не рыжая. Но в целом очень похоже вышло. Прямо как живые.

Гоша закончил когда-то художественную школу. Педагоги говорили — мальчишка чертовски талантлив. Теперь это был уже не мальчишка, а долговязый то ли мужчина, то ли старик с желтым лицом. Печень.

Впрочем, художественный взгляд и чувствительность души он сохранил: часами мог ловить голубя, только чтоб распутать ему лапки, связанные злыми мальчишками. И когда это удавалось, и голубь испуганно взмывал из его худых рук в небо — желтое лицо Гоши просветлялось.

Гоша ходил по вагонам с табличкой: «Помогите инвалиду, нужны деньги на операцию». Деньги на лечение и в самом деле были нужны. Но сколько и на какое лечение — Гоша давно уже не помнил.

Однажды утром он так и остался сидеть на полу среди шелухи и окурков, прислонившись спиной к стене и вытянув вперед длинные худые ноги в разных носках. Вокруг него в первых лучах солнца бродили и ворковали его любимые голуби.

Фенька

Феньку нашли под деревом, недалеко от станции. Нашел ее Лерыч. Щенок был совсем крошечный, но сразу видно — благородных кровей. Как он там оказался — сказать трудно. Никогда и никто по доброй воле не бросил бы такую кроху.

Едва Лерыч наклонился, увидел эти круглые глаза и приветливо-беспомощное шевеление хвостика размером с мизинец — как полюбил сразу и навсегда.

Вначале он назвал ее Му-Му. Не для смеха, а чтоб ее имя было проще выговорить Толику, мальчику немому и умственно отсталому. Но Толик все складывал губы, пускал пузыри и говорил не Му-Му, а скорее Пфе-Пфе. Так щенок стал Пфенькой, а потом уж просто Фенькой.

Фенька оказалась существом чувствительным и благородным. У Лерыча давно уже не было ни квартиры, ни дачи с креслом-качалкой, ни жены — кандидата наук. А вот Фенька была. Как будто маленький уголок, деталь из той, давно утраченной, жизни случайно вылез в этой — новой и безрадостной.

Сам Лерыч был человеком непростым. Во-первых, наполовину еврей. Во-вторых, с высшим образованием.

Он, к примеру, читал «Москва-Петушки» Ерофеева, и не просто читал, а помнил наизусть цитаты. Ему казалось чрезвычайно забавным сесть на Курском вокзале рядом с кем-нибудь понимающим, да и процитировать ему на память что-нибудь. Но люди попадались неподходящие, текст не узнавали и смущенно отсаживались подальше от странного человека.

Машка

Сын Толик появился у Лерыча пять лет назад. Родила его Машка, девка с загадкой в лице, но совершенно пропащая. Лерыч не знал точно — был ли это его сын или чей еще, но Машка сказала ему так:

— Тебе рожать буду.

Так Лерыч стал отцом Толика.

Машка была низенькая, вся коротенькая и широкая. Хороши в ней были только грудь да лютый бабский характер. Когда Толик был совсем маленький, и, присев где-нибудь в тени, Машка доставала из-под растянутой майки грудь — правильно округлую, белую, с крошечным розовым соском, — Лерыч смотрел и не мог насмотреться. И понять тоже не мог: как и зачем явлена такая красота тут, между испитым лицом и грязной юбкой, зажатая в короткопалой, грязноватой машкиной руке, красота, которую небрежно мяли, кладя в рот глупого Толика. И зачем, собственно, это чудо явлено в самой Машке, пьющей и пропащей. Весь ужас облезлых стен, тряпья на полу и лиц, превратившихся тоже в какое-то человеческое тряпье, будто освящался белым, прекрасным овалом этой груди. Это был атрибут красивой жизни номер один в жизни Лерыча.

Впрочем, Машка была не так глупа, чтобы «чудо» это не видеть и за собой не знать. Часто, напившись и «распоясавшись», подходила к кому-нибудь из «интересных» мужиков и, задрав грязную рубашонку, демонстрировала единственную свою красоту. Лерыч сильно ревновал, но грех этот ей прощал.

Машка прожила не то чтобы вместе, но рядом с Лерычем четыре года, а в одно утро просто исчезла вместе с небольшой денежной суммой, которую Лерыч хранил у себя в потайном кармане. Такое бывало с ней и раньше. Загуляла. Но когда она не появилась и на третий день, Лерыч пошел искать. Исходил все участки и пути, похудел и осунулся. Машки нигде не было.

Ходили слухи, будто какой-то проезжий художник взял ее к себе, сраженный белоснежной красотой с маленьким алым соском. Лерыч и сам хотел бы в это верить. Но знал, что никакие художники Машку не забирали, а забили ее где-то до смерти за вспыльчивый характер и бабскую злобу. Сколько раз она и ему в приступе пьяной ненависти ко всей этой паскудной жизни раздирала лицо в кровь. Даже маленькому Толику, который и мухи никогда не обидел, доставалось. За то, что получился некрасивым и глупым.

— Вот ведь, какая амбициозная баба, а в бомжи пошла, — с горькой иронией говорил про нее Гоша и сплевывал...

Толик быстро от матери отвык. Лерыч тосковал, но виду не подавал. И по атрибуту красивой жизни номер один, и по самой Машке — злой и давно к нему равнодушной.

* * *

Лето пронеслось легко и почти весело. Погода стояла жаркая, ночевать можно было где хочешь. Толик подрос, окреп, и в лице его появились черты, отдаленно напоминающие Лерыча в молодости. Фенька тоже подросла, освоилась. У нее был особый собачий дар: повиливая рыжим хвостиком, она умела так посмотреть в глаза, что пирожки, мороженое и все, что пьют и едят на станции, сыпалось на нее, как из рога изобилия.

Одна предприимчивая старуха все выпрашивала у Лерыча Феньку, хорошие деньги предлагала, но Лерыч только отмахивался.

— Дурак ты, — говорила бабка, — живешь как говно и все выебываесси. У меня б она в квартире жила. А так подохнет — и ничего не получишь. А то и сам раньше нее подохнешь.

Портрет

Стоял теплый августовский вечер. Лерыч, Толик и Фенька сидели на насыпи. Гоша рисовал тот самый портрет, Лерыч курил, Толик возился с Фенькой.

— Шикарный ты мужик, — говорил Гоша, легко набрасывая на стене силуэт. — Если баба у тебя, то с такой роскошной грудью, что и среди приличных-то не сыщешь, — Гоша оборачивался к Лерычу и подмигивал. — Если собака — так тоже... чистопородная и умная каких поискать. Все у тебя не абы как.

— А сын смотри какой, — Лерыч, присвистнув, махнул рукой Толику, чтоб подошел.

Толик подошел с вечной своей улыбкой, Фенька прибежала следом.

— Толик, дай руку.

Толик протянул руку. Лерыч взял ее, разгладил, расправил грязные пальцы на своей ладони. Поглядел на Гошу.

— Ну, смотри. Микеланджело и не снилась такая.

Гоша обернулся и зачарованно смотрел на крупную и будто умную в своем совершенстве руку с чуткими заостренными пальцами...

Лерыч заулыбался, взял Феньку, поднес к бородатому лицу, а та, вся дрожа от восторга и обожания, быстро-быстро лизала его щеки маленьким алым языком...

Чумка

Осенью Фенька заболела. Ела плохо, ее то и дело рвало. Лерыч лечил ее по-своему — старался раздобыть мясо, все подсовывал лучший кусок. Но она скоро совсем перестала есть, но была все так же ласкова.

— У нее, наверное, это... чумка, — со знанием дела сказал старик со станции. — Ее к ветеринару надо. Но там только за деньги. Да и не пустят тебя...

Ветеринарка

Холодный, ветреный день. Стеклянные двери ветеринарной клиники. Охранник оттесняет Лерыча с Фенькой за пазухой от входа.

— Ну, вы меня не пускайте. Вы собаку-то посмотрите, я ж не себя лечить пришел, собаку, — Лерыч тянет вперед Феньку, — я могу и тут постоять.

Охранник молчит, глядя мимо.

— У меня и деньги есть! — бормочет Лерыч, вытаскивая из кармана мятые сотни, — может, укол нужен или что.

— Да на тебе самом вся таблица Менделеева, — отвечает охранник, глядя на невысокого Лерыча сверху вниз, — собаку-то такую где взял? Украл?

— Нашел, она уже давно у меня...

Лерыч стоит, глядя снизу вверх на охранника. Лицо его спокойно и серьезно.

— Слушай, я тебя понимаю. Падаль я человеческая. И воняет от меня, да. Но мне собака эта... она мне как ребенок... как никто...

Охранник молча стоит в дверях, расставив ноги.

Лерыч подходит к охраннику ближе, достает из-за пазухи дрожащую Феньку, протягивает ему.

* * *

Ветеринар с лицом хорошего человека вышел к Лерычу, держа Феньку в одной ладони.

— Поздно пришли. Последняя стадия энтерита. Можем только умертвить, чтоб не мучилась.

— Как умертвить? Она же живая... Вон, хвостиком виляет, — Лерыч забрал собаку из рук ветеринара, бережно положил за пазуху.

— Сколько с меня?

— Да перестаньте! — беззлобно махнул рукой врач с лицом хорошего человека, — какие деньги... Идите.

Карамелька

Лерыч и Толик сидели на железнодорожной насыпи. На коленях у Лерыча на свернутой меховой куртке лежала Фенька. Лерыч пил пиво и, зло сощурив глаза, смотрел вдаль на чахлую полоску деревьев. Толик гладил Феньку и глупо улыбался. Потом достал из кармана и стал совать Феньке под нос шершавую от налипшего мусора карамельку. Фенька нюхала карамельку, смотрела на Толика страдальческими глазами и еле-еле, будто извиняясь за себя, водила тощим хвостиком.

...Фенька сдохла рано утром. Было туманно и зябко. Так же, как в тот день, когда Лерыч нашел ее. С криком раненых птиц проносились редкие электрички.

Лерыч не хотел ее хоронить, а так и держал за пазухой и все гладил, гладил.

— Старик, не сходи с ума, — сказал Гоша, — это всего лишь собака, не человек. А ты убиваешься прямо как Ретт Батлер по погибшей дочери.

Точнее, у него была такая мысль. А сказал он так:

— Она скоро вонять начнет. Выбрось уже, — и, тоскливо сплюнув в сторону, сел рядом и закурил.

Ночью, когда Лерыч уснул, приятели вытащили Феньку у него из-за пазухи. Закапывать им было лень, и они просто отнесли ее подальше и бросили у насыпи. Утром Лерыч исходил все вокруг, но Феньку не нашел. Сидел на станции и беззвучно плакал, расплескивая пиво из пластикового стакана, который кто-то сердобольно сунул ему в руку.

Атрибут красивой жизни номер три

Случилось в жизни Лерыча и третье явление оттуда, из хорошей жизни. Похоронив, а точнее, потеряв Феньку, взял он дурную привычку ходить вдоль железнодорожных путей между Карачарово и Чухлинкой. Идет и все высматривает по привычке рыжую шерстку между бурых шпал.

И вот однажды почудилось ему рыжее за рельсой. Точь-в-точь Фенька! Лерыч прибавил шагу, подошел. Ярко-рыжий, нездешней красоты и сорта бумажник. Раскрытый и пустой. Лерыч взял его в руки — бумажник был мягким, теплым от солнца, пах дорогой кожей и недосягаемой жизнью.

Правило вокзальной жизни гласило — никогда не оставляй себе чужие вещи! Лерыч знал это правило, как знал и то, что расстаться с бумажником не сможет. Он сунул его за пазуху, туда, где раньше носил Феньку, и на минуту показалось ему, что снова теплая, живая тяжесть греет ему грудь.

Милиция

В тот же день всех взяли, перетрясли, бумажник быстро нашли.

— Что за фамилия, еврей что ли? — спрашивал рыжий милиционер с мелкими чертами лица, быстро заполняя какой-то бланк.

— Наполовину, по отцу, — улыбался Лерыч.

— Так... ясно. И чей же это? — рыжий милиционер ехидно указывал глазами на бумажник, и на его носу блестели капельки пота.

— Теперь мой, — отвечал Лерыч, огладив рукою бороду.

— А взял где?

— Нашел.

— Где нашел?

— На путях между станций.

Милиционер подался было вперед, потом брезгливо вернулся на свое место.

— Что ж ты там, на путях, делал?

— Гулял.

— Ах вот оно что, — удовлетворенно покраснел милиционер и что-то записал, — гулял значит. Значит... променад тут у тебя.

— Вроде того, — улыбнулся Лерыч.

— А как же так вышло, что случился у тебя променад именно в тот день, как тут человека убили? А? — милиционер зло смотрел в упор.

— Так обычное же дело — кого-то убивают, а у кого-то променад.

— Аа... стало быть обычное. Ну ладно, поговорим с тобой... Иди.

Лерыч встал со стула, привычным движением поддернув брюки, которые болтались на худом теле, и пошел к двери...

Говорят, его даже пытали. Но точно никто не знал. Больше его не видели.

Толик

Толика подобрала предприимчивая старуха. Та самая, что выпрашивала Феньку. Ходила с ним по вагонам, просила денег для внука. Толик грустно мычал и пускал слюни. Улыбаться он перестал с тех пор, как Лерыч ушел со смешным рыжим человеком в милицейской форме, оставив ему бутыль газировки и велев сидеть смирно и к путям близко не подходить. Так он и сидел до вечера, обмочившись прямо под себя, пока не заинтересовалась им эта старуха.

— Звать тебя как? — спросила она.

Толик промычал свое имя.

— Ясно, — сказала старуха. — Ну, немтырь, собирайся, со мной пойдешь...

Вечерами, когда натаскавшись за день по вагонам, Толик сидел прямо на полу в своем «собачьем» углу, его посещало вдруг вдохновение и хотелось рассказать про свою прошлую жизнь, про мать с белой грудью, про то, какая смешная была маленькая Фенька, как сидели они с Лерычем и Фенькой на насыпи летними вечерами и смотрели, как быстрые зеленые поезда проносились сквозь красный шар заходящего солнца.

Он начинал мычать и размахивать руками. Бабка, которая занималась в это время подсчетами выручки, поднимала голову и злобно смотрела в сторону Толика. Ей казалось, что так он выражает свою злость и недовольство жизнью.

— На, — говорила она, — кинув в его сторону горсть мелочи и мятых десяток, — хватит уже пяздить-то! Спать ложись! Ишь, немтырь — а тоже свое не упустит!

Взяв стакан и наполнив его до краев бордовой бормотухой, протягивала Тольке.

Послесловие

В тот год, когда исчез Лерыч, случился небывалый звездопад.

Смотритель голубой станционной будки говорил, что звезды сыпали, как искры во время сварки. И будто сыпали они ровнехонько между станциями Чухлинка и Карачарово, прямо на железнодорожные пути. Но это ему, видно, спьяну померещилось.

Он смеху ради, поскольку не верил во всю эту чепуху с желаниями, попросил, чтоб зима была не очень снежная — у него на дачном доме крыша прогнила. И зима случилась такая бесснежная, что весной он локти себе кусал, что не попросил чего поважнее. К примеру, Настасью, его сменщицу. В жены или еще как...

Примечания

1

Ваша жена — редкая женщина.

2

Вы знакомы с моей женой?

3

Ваша девушка?

4

У вас очень редкая девушка.

5

Я не знаю

Content

I

Первый

Художники

I

II

Шок

Христос воскресе

Шпроты

Ответ

Черешня

Папье-маше

Малибу

Горы Пенсильвании

Голос Америки

Электричество

Последний этаж

День победы

II

Молоко

Бабье лето

Красивая жизнь Лерыча

Примечания