Анна О’Брайен

Королева в тени

Посвящается, как всегда, Джорджу, со всей моей любовью и благодарностью за его неунывающую терпимость ко всем моим средневековым выдумкам. Его понимание образа жизни своенравной Джоанны из Кента зачастую было даже более сбалансированным, чем мое.

Так что Прекрасная Дева Кента также должна быть благодарна ему за это.

Переведено по изданию:

O’Brien A. The Shadow Queen: A Novel / Anne O’Brien. – London: HQ, 2017. – 560 p.

Перевод с английского Игоря Толока

© Anne O’Brien, 2017

© DepositPhotos.com / ginasanders, Fotolit2, обложка, 2019

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2019

Середньовічна Англія.

Шлюб юної Джоанни та Вільяма Монтеґю мав би очистити заплямоване прізвище її шляхетного роду. Аж є одна перепона – Джоанна… уже встигла вийти заміж. Її обранцем став звичайний лицар Томас Голланд. Потай від матері і короля вони повінчалися і присягнули одне одному на вічне кохання. Але хіба це щось означає для тих, хто звик жити за холоднокровним розрахунком? Тепер Джоанна – дружина знатного Вільяма Монтеґю, графиня Солсбері, наближена до королеви, і повинна віддати все на благо держави. Але нікому не під силу відібрати в неї кохання…

Данный роман является художественным произведением, и все встречающиеся в нем имена, персонажи и события представляют собой плод воображения автора. Поэтому любое сходство с реальными происшествиями, местами или людьми, живыми или умершими, – чистое совпадение.

Пролог

Я оценивающе смотрела на свое отражение. Взгляд моих глаз в зеркале казался смелым и уверенным.

Это зеркало я получила в подарок на свой день рождения от Филиппы, королевы Филиппы, моей кузины по линии мужа, супруги моего царственного кузена, короля Эдуарда Третьего. Хотя я уже и не припомню, чтобы мне что-то дарили по такому поводу с тех пор, как я перестала быть маленькой девочкой. Я еще подумала, что ничего не получала от матери, которая выбросила из своей и без того отягощенной памяти всякие пустяки вроде дня рождения детей. Что же касается моего отца, то ему отрубили голову: именно такая казнь назначается за государственную измену. Однако королева Филиппа помнила о моем дне рождения и отметила его таким подарком, который я очень ценила.

– Не смотрись в него слишком часто, Джоанна, – посоветовала мне Филиппа в своей доброжелательной манере, заметив, что я уже трижды заглядывала в его гладкую серебристую поверхность во время чтения наших ежедневных молитв. – Иначе это уведет твои изящные ножки не по тому пути, к тщеславию и своенравности, а эти качества совсем не красят молодую женщину.

Вещица была очень красива: стекло в оправе из слоновой кости, а на тыльной стороне выгравированы изображения рыцаря и его дамы. Она водружала ему на шею гирлянду цветов, которая символизировала их любовь. Зеркальце было сделано так, чтобы его можно было подвесить на изящную маленькую защелку у меня на поясе.

Сейчас, оставшись одна, я не торопясь подняла его, развернула к свету и принялась изучать в нем смотревшее на меня лицо.

Светлые волосы, совсем как у Пресвятой Девы на картинке в моем часослове, расчесаны, подколоты и уложены под чепец тоже похожим образом, так что их почти не видно, но я-то знаю, как восхищаются девушки, которые за ними ухаживают. Бледная кожа без единого пятнышка или уродливой веснушки. Прямой нос. Брови, чуть более темные, чем волосы, благодаря небольшим женским уловкам красиво выгибаются дугой. Темные, как агат, глаза, в обрамлении ресниц, которым дружно завидуют все мои кузины. Грациозная шея. Это все, что я могла рассмотреть в небольшом зеркальце, но и этого достаточно. Увиденное мне понравилось.

Я – Джоанна Кентская. Прекрасная Джоанна. Мужчины поют хвалу моей красоте повсюду, где обсуждают привлекательность женщин.

– В том числе в тавернах, можно не сомневаться. – Язык принцессы Изабеллы, моей кузины, славился язвительностью. – Я бы таким не очень-то гордилась.

– Но тогда, моя дражайшая кузина, ты должна оставить свои притязания, учитывая степень моей красоты. Хотя, – продолжила я, добавив в голос снисходительные нотки, – молотый корень лилии, растертый на яичных желтках, – волшебное средство, которое помогло бы твоей коже избавиться от изъянов.

В ответ Изабелла бросила на меня сердитый взгляд, хотя на самом деле она тоже была достаточно красивой девушкой.

Остерегайся высокомерия, предупредила бы меня королева Филиппа, если бы слышала наш разговор. Ее красота заключалась не в привлекательном лице или фигуре, а в ее любящем сердце, но тогда я была еще слишком юной, чтобы понять, что прелесть плоти может быть менее ценной, чем красота души. Да и как я могла не быть тщеславной, если Господь благословил меня таким лицом и формами?

Что уготовила для меня судьба?

Все, что пожелаю, разумеется. Разве я вдобавок ко всему не королевской крови? Я слегка наклонила подбородок, любуясь тем, как лучик света скользит по изящной дуге моих бровей, смягчая линию скул идеальной формы. Нужно попрактиковаться, как выглядеть по-настоящему надменной и властной. Тогда я была уверена, что это будет очень важным навыком.

Глава первая

Поздняя осень, 1340. Виндзорский замок

Слуга, открывший дверь в заполненную людьми залу, почтительно, но с достоинством коротко поклонился всем сразу. Мы, юные обитатели замка благородных кровей, уже привыкли к таким вторжениям и, занятые своими развлечениями, обычно просто не замечали его. Там у нас была музыка, были книги и настольные игры. Были домашние животные, которых можно было гладить и тискать. Мальчики толпились вокруг большого боевого лука со спущенной тетивой, нуждающегося в починке. Мы же с моей сестрой и кузинами занимались тем, что задрапировывали миниатюрную фигурку принцессы Изабеллы в вышитую ткань зловещего кроваво-красного цвета, которую обнаружили в одном из сундуков короля с костюмами для переодевания на праздник Богоявления.

Слуга громко прокашлялся, но это не помогло.

Мы игнорировали обращение старшего человека, который не был авторитетом ни для одного из нас. Потому что все мы, как нам внушали с детства, были самых благороднейших кровей на всей земле.

Здесь в моей компании (впрочем, точнее будет сказать, что это я была в их компании, потому что тут у нас ранг был важнее возраста) находились принцессы Изабелла и Джоанна, царственные дочери короля Эдуарда Третьего и королевы Филиппы. Напряженно склонив голову и полностью сосредоточившись на непослушной пряжке, застегивал ремни амуниции Уильям Монтегю, наследник графа Солсбери, в данный момент находящегося в тюрьме во Франции, где он попал в плен в ходе Французских войн. Наследник трона Эдуард Вудсток, энергичный темноволосый парень, сейчас довольно ловко устанавливал на лук новую тетиву; в данный момент он должен был заниматься с учителем фехтования, оттачивая свое военное мастерство, но сбежал, чтобы поболтать о сражениях и лошадях с Уильямом Монтегю и моим братом Джоном, уже графом Кентом, несмотря на свой юный возраст. Был здесь и Лайонел, еще один принц из большой и регулярно пополняющейся семьи короля и королевы; ему пока что было всего два годика, и он, находясь под постоянным присмотром своей няньки, сейчас ковылял на шатких детских ножках за своим блистательным старшим братом.

Слуга, не смутившись отсутствием реакции с нашей стороны, – хотя от королевы Филиппы нам определенно досталось бы за это, поскольку в ее своде правил того, как должны воспитываться дети из королевской семьи, не было оправдания дурным манерам, – обвел всех нас взглядом, который остановился на мне. Я сидела на полу и подавала моей старшей сестре Маргарет булавки вместе с советами, как наилучшим образом подогнать корсет из дамаска под плоскую грудь Изабеллы.

Слуга склонился ко мне, и я подняла голову.

– У меня сообщение для вас, госпожа Джоанна. Приехала ваша мать, графиня Кент. Она желает видеть вас. Если вы соблаговолите явиться в ее комнату. – Заметив, что я не двинулась с места, а лишь подала Маргарет очередную булавку, он добавил: – Прямо сейчас, госпожа, а не тогда, когда вам будет угодно. Так будет лучше.

Значит, моя мать снова в Виндзоре, причем, очевидно, в скверном расположении духа, судя по тому, что слуга назвал ее полным титулом, а не просто леди Маргарита, как обычно. Моя мать много путешествовала, так что виделись мы с ней мало. Но почему она вызывает именно меня из трех своих отпрысков? Нет, дело тут не в политике – на это она не стала бы тратить время. Нравом моей матери правили разочарование и перенесенные унижения в связи с отсутствием мужа, почившего такой ужасной кончиной.

Поэтому я встала и сунула плошку с булавками Маргарет в руки. Изабелла, подгоняемая любопытством, тут же бросила свое занятие и, волоча за собой шлейф бархатистой ткани, пошла за мной к двери. Но, поскольку я не замедлила свой шаг, она дернула меня за рукав.

– Как думаешь, чего она хочет? – Изабелла, которая была на четыре года младше меня, считалась не по годам развитой девочкой. – Ты что, в чем-то согрешила? Если это так, я об этом ничего не знаю. – Глаза ее жадно заблестели в ожидании какой-то тайны. – Расскажи мне!

Но я не собиралась пересказывать Изабелле какие-то застарелые сплетни.

– Скоро узнаю, – рассеянно ответила я.

Я быстро оглядела свой сюрко[1], одернула его и поправила рукава платья под ним. Сегодня утром я одевалась довольно небрежно, да и потом еще сидела на полу, отчего мои юбки были смяты. Моя мать придавала большое значение внешнему виду и в этих вопросах была нетерпима. А если я в чем-то провинилась, было бы лучше не злить ее еще и по этому поводу.

– Погоди-ка. – Восприняв мой отрывистый ответ как нормальную реакцию в данных обстоятельствах, Изабелла, протянув руку, поправила мой чепец, подоткнула под него волосы так, что их вообще не стало видно, после чего, в качестве последнего штриха, убрала с моего лифа шерсть серого котенка. – Уже получше, хотя краснеть тебе не идет.

– Да, но тебе эта кроваво-красная ткань идет еще меньше, кузина. – Она вдруг замерла и уставилась на меня, задумчиво поджав губы. – Что?

– А ты ходила к мессе сегодня утром?

– Нет. – Она и без меня отлично знала это.

– Тогда тебе может пригодиться вот это.

Отбросив в сторону дорогой дамаск, так что ткань упала на пол бесформенной кучей, Изабелла отцепила от корсажа своего платья маленький сосуд-реликварий, украшенный драгоценными камнями; эта вещица была слишком дорогой, чтобы ее могла носить такая юная девушка, но Изабелла настояла на своем, ибо могла себе это позволить. Это был ее личный реликварий, его подарил ей при рождении отец, потакавший ее капризам и не видевший ничего плохого в своенравности дочери. Внутри него хранились слезы самой Пресвятой Девы Марии – мы все это хорошо знали, потому что принцесса часто напоминала об этом, чтобы произвести впечатление.

Лицо Изабеллы сияло от задуманного.

– Думаю, ты должна надеть его.

– Это большая честь для меня.

И это было правдой. Изабелла никогда не расставалась со своими вещами по доброй воле. А здесь она прицепила реликварий на мой корсаж, где он впечатляюще блестел золотом при каждом моем движении.

– Но зачем мне понадобится символ такого могущества? – спросила я.

– Он убережет тебя от греха.

– Но я не совершала ничего такого.

– Да, но твоя благородная мать может подумать иначе.

И верно, может. Я поцеловала Изабеллу в щеку.

– Но относись к этой вещи очень бережно, – предупредила она меня. – Я заберу ее, как только ваша беседа закончится.

– Быстрее, госпожа, прошу вас, – позвал меня слуга, который, тяжело дыша, все еще ждал меня возле двери.

Тем не менее, следуя за слугой в апартаменты моей матери, расположенные довольно далеко, я по пути искала возможности потянуть время. Мне не понравилось то, в какой категорической манере она вызвала меня, после того как мы с ней не виделись, если я не ошибаюсь, несколько месяцев. Она не стала бы с такой настойчивостью требовать к себе моего брата; с другой стороны, она всегда считала, что сыновья намного важнее дочерей.

Я остановилась у окна и прижалась щекой к холодному стеклу – элементу роскоши, на который король потратил целое состояние для борьбы со сквозняками. Судя по тому, что моя вуаль сейчас все-таки слегка колыхалась, мера эта оказалась не слишком успешной.

– Госпожа!

– Уже иду!

Войдя в ее комнату, я заученно присела в изящном реверансе; но, если я рассчитывала за счет этого с порога произвести на нее хорошее впечатление, мне это не удалось.

– Джоанна. Ну наконец-то.

Моя мать. Маргарита, леди Уэйк, леди Баденох, вдовствующая графиня Кентская.

Высокая и худощавая, моя мать строго придерживалась принятого ею образа вдовы. Закрытое платье было роскошным, но выдержанным в угрюмых скорбных тонах – серый, черный и темно-фиолетовый, цвет ягод осенней ежевики. Вуаль ее была украшена дорогой вышивкой, но ни единый локон не выбивался из-под строгого плата монахини, который она продолжала носить вопреки требованиям моды. Кожа вытянутого лица была шероховатой, и на нем не угадывалось ни малейшего намека на то, что она получает от жизни хоть какое-то удовольствие. Напротив, его выражение крайней серьезности с крепко сжатыми губами выглядело пугающим, особенно в сочетании с тяжелым мускусным запахом ее духов и сухим шелестом атласных юбок. Ей было чуть больше сорока, но выглядела она значительно старше своих лет.

– Я ожидала увидеть тебя еще полчаса назад.

Разумеется, это было преувеличением. Моя мать даже не прикоснулась ко мне. Королева, взявшая меня к себе на воспитание, когда мне было всего два года, и с тех пор растившая меня, обязательно обняла бы меня после такой долгой разлуки. Королева Филиппа непременно улыбнулась бы мне.

– Я пришла так скоро, как только смогла, мадам. Я занималась чтением вместе с принцессами. – Эта ложь сорвалась с моего языка легко. Я уже и раньше лгала. – Наш учитель хотел, чтобы мы узнали про житие святой Урсулы, праведной покровительницы всех юных девственниц, коими являемся мы все. Двадцать первого октября мы будем отмечать ее праздник при дворе постановкой спектакля в масках. Нас похвалили за наше чтение.

Жизнь моей матери была не из легких. Кто-то мог даже сказать, что ее жизнь была полна лишений. Возможно, она заслуживала моей жалости; когда мужа женщины казнят за измену, да еще при таких позорных обстоятельствах, а она в это время, будучи на последних неделях беременности, находится под арестом за грехи своего супруга, то тут вряд ли можно говорить о благословении Господнем. А потом еще наваливаются последствия, связанные с тем, что ее мужа объявляют предателем, и у нее отбирают все земли, титулы и привилегии. Моя мать долго жила под подозрением, потому что и в самом деле лично приложила свою руку к некоторым изменническим письмам.

Но все это было в прошлом. Хотя королевское помилование сняло с нее часть вины, оно не избавило мою мать от оставшейся в душе горечи, и с тех пор она посвятила свою жизнь восстановлению своей семьи. Цель, достойная похвалы, однако порой я испытывала по этому поводу лишь обиду.

Как сейчас, например.

– Это хорошо. Насчет святой Урсулы я одобряю, – сказала она, продолжая сидеть в своем кресле с высокой спинкой у окна, где свет падал на ее неприглядный головной убор. – Надеюсь, королева и твои гувернантки могут гордиться тобой. Ты прилежна на всех своих уроках?

– Да, мадам.

– Соблюдаешь ли ты порядок с ежедневными молитвами? Посещаешь ли мессу?

– Да, мадам.

Она встала, приблизилась и обошла меня кругом, после чего остановилась передо мной и подняла мой подбородок одним пальцем. Я не была уверена, что она мне поверила, но напрасно: ее реакция оказалась одобрительной.

– Тогда в тебе есть все, чего я хотела бы для своей дочери.

Я с облегчением скромно потупила взгляд.

– Надеюсь, что так, мадам.

– Красивая девушка, хорошо воспитанная, без греха.

– Я исповедуюсь, мадам.

Чувствуя на себе приятную тяжесть могущественной реликвии Изабеллы, я молилась, чтобы мать не заметила, как мои щеки при этом виновато покраснели. И она таки не заметила, о чем свидетельствовала едва заметная улыбка на ее губах, которой она меня удостоила. Но затем эта улыбка исчезла.

– Я верю, что ты ведешь себя благопристойно и приличествующим образом, находясь при дворе в обществе молодых рыцарей короля. И я не хотела бы, чтобы до меня дошли слухи, что твое поведение считают кокетливым, Джоанна.

– Мои манеры образцовы, мадам. Королева Филиппа даже ставит меня в пример своим дочерям, – бесцветным голосом сообщила я.

– Да, я тоже это слышала. – Графиня вернулась к своему креслу, уселась на укрывавшую его шелковую накидку и посмотрела мне прямо в глаза. Она шумно втянула воздух, и ноздри ее напряженно сузились, как случалось, когда она бывала недовольна. – Значит, я могу быть спокойна, зная, что за тобой хорошо присматривают. – Она продолжала рассматривать меня, постукивая подушечками пальцев правой руки по переплету часослова, который положила себе на колени. – Что ж, думаю, время настало.

Я продолжала молчать под ее взглядом, и моя мать, перестав стучать по книге, положила обе ладони на подлокотники кресла, вырезанные в виде свирепых зверей с оскаленными пастями.

– Тебе пора замуж, – после непродолжительной паузы объявила она. – Твоей руки добиваются представители самых уважаемых и знатных семей.

Вот так оно и свалилось на меня, без предупреждения, без торжественных фанфар, то известие, которого я так боялась, хотя всегда знала, что для заключения семейных союзов дочери представляют огромную ценность. С самого начала предполагалось, что мы с Маргарет должны удачно выйти замуж, однако этого момента я ждала с ужасом. И вот он наступил. Я бесшумно сглотнула, не поднимая глаз выше кромки юбок матери, и графиня восприняла мое молчание как смиренное согласие.

– Я вижу, это не стало для тебя сюрпризом.

Нет, на самом деле я была удивлена, хотя, очевидно, мне удалось достаточно хорошо скрыть свои чувства. Учитывая мой юный возраст, я думала, что время еще не пришло, что эти планы будут отложены, по крайней мере, на год, а то и два. И что это будет долгая помолвка, а не сразу свадьба. Мою сестру Маргарет, которая была старше меня на год, обручили с одним важным аристократом из Гаскони, Аманье д’Альбре, но они с ним еще даже не виделись. И пока что какими-то разговорами об их свадьбе в обозримом будущем даже не пахло.

Не замечая того, как глухо и тревожно стучит мое сердце рядом со слезами Девы Марии, моя мать продолжала:

– Ты должна была знать о планах насчет тебя. Король хочет вознаградить своего ближайшего друга графа Солсбери, который, как ни печально, по-прежнему находится в заключении во Франции и, вероятно, будет оставаться там, пока за него не заплатят выкуп. И лучшим способом для короля выказать графу Солсбери царственную благодарность за его службу короне на родине и за рубежом будет отдать его сыну руку своей кузины, носящей титул принцессы рода Плантагенетов.

Выходит, я должна выйти за Уилла Монтегю, того парнишку, который сосредоточенно возился с ремнями рыцарской амуниции. Я не смогла придумать, что тут можно сказать.

– Ты что, недовольна? – спросила вдовствующая графиня после затянувшейся паузы, и в голосе ее послышались резкие нотки.

Что еще я могла сказать, чтобы не вызвать вспышки гнева?

– Нет, мадам. Я довольна.

Это был единственный возможный вариант ответа.

– Это будет особенный альянс. Король с королевой полностью поддерживают его. Что же касается мальчика Солсбери, ты его хорошо знаешь. Так что в нашем выборе для тебя не может быть ничего такого, что тебе не понравится.

– Конечно, мадам. – Я решила, что нужно что-то сказать, дабы скрыть свое раздражение. – Уильям мне вполне нравится.

Она кивнула.

– Ты уже достаточно выросла. Ты вступишь с ним в брак, но, разумеется, будешь жить, как и жила до этого, пока вы с ним оба не станете взрослыми настолько, чтобы взять на себя ответственность за плотскую сторону супружеской жизни.

Сохраняя на лице безучастное выражение, я перевела взгляд с кромки платья матери на кончики ее туфель, богато отделанных золотом.

– В отсутствие графа мы с тобой сегодня после обеда встретимся с графиней Солсбери, чтобы подписать брачный контракт. – Наконец она улыбнулась, а не просто слегка скривила губы, изображая улыбку. – Твой отец, Джоанна, одобрил бы этот шаг. Я провела эти переговоры в точности так, как этого пожелал бы он. – Она строго взглянула на меня, и ее удовлетворенно расслабившиеся было пальцы вновь напряженно сжались. – Тебе по-прежнему нечего мне сказать?

Нет, абсолютно нечего, что приличествовало бы ситуации. Что было бы безобидным и не поколебало бы землю у нее под ногами. Да и под моими тоже. Мысли мои путались, натыкались одна на другую, мозг лихорадочно пытался найти какие-то подходящие слова, но тщетно.

– Благодарю вас, мадам.

Моя мать вздохнула и снизошла до того, чтобы продолжить объяснения.

– Уильям станет тебе стоящим мужем, – заявила она. – А союз с графом Солсбери будет крайне выгодным для нашей семьи. Он окончательно восстановит нашу разрушенную репутацию.

А я и не знала, что она была разрушена настолько, что нуждалась в восстановлении. Разве королева не любила меня так же, как своих собственных дочерей? Однако измена способна отбрасывать длинные тени, а моя мать, к несчастью, сыграла в ней немаловажную роль. Здесь действительно многое нужно было исправлять. Да, вероятно, мать заслуживала и моей жалости, и моей уступчивости.

– Да, мадам.

– А ты станешь хорошей женой.

– Да, мадам.

– Скажи своей прислуге, чтобы тебя одели для королевской аудиенции соответствующим образом. Когда придет время, я зайду за тобой.

– Да, мадам.

– А теперь можешь идти. Возможно, к нашей следующей встрече тебе все-таки удастся подобрать для меня какие-то слова благодарности и восторга в связи с твоим замужеством.

– Да, мадам. Я постараюсь.

Наконец я выбралась в коридор, чувствуя, как внутри меня поднимается тошнота. Моя мать надеялась, что я стану орудием, которое поможет снять немилость с нашей семьи и залечить раны прошлого.

Однако ее ждало разочарование.

Я была уверена, что меня ждет другая судьба, хотя многие посоветовали бы мне сразу выбросить это из головы.

Выйдя за дверь, я прислонилась спиной к холодной стене, чтобы немного прийти в себя и дать улечься охватившей меня панике. Но спокойно постоять мне не дали, потому что в дальнем конце залы в тени колонн я заметила три фигуры, будто специально выстроившиеся по росту на убывание: Уильям Монтегю из Солсбери, наследник короля Эдуард и мой брат Джон, которые последовали за мной, чтобы выяснить причину моего срочного вызова к матери. Они явно ожидали меня там, потому что сразу двинулись в мою сторону, как только я вышла. Оторвавшись от стены, я тоже пошла им навстречу с невинным, как мне хотелось думать, выражением на лице, на ходу соображая, что можно им говорить, а что нельзя.

– Что она хотела? – без всяких церемоний сразу спросил Джон.

– Ничего такого, о чем следовало бы слышать твоим маленьким ушкам, братишка, – ответила я ему, но взгляд мой в это время был прикован к потомку рода Солсбери.

Знал ли Уильям, о чем шел наш разговор? Сообщили ли ему уже, что мы с ним вскоре будем соединены священными узами брака? Очень может быть. Он не проронил ни слова, но Уильям как раз вполне способен держать свои намерения при себе. Я следила за ним сквозь полуопущенные ресницы. Вот он, человек, который, согласно планам наших родителей и короля с королевой, должен стать моим будущим мужем. Поскольку я не давала обещаний держать все в тайне, возможно, сейчас наступил подходящий момент, чтобы прокомментировать тот факт, что мы с ним волею не зависящих от нас сил и обстоятельств обречены провести свою жизнь вместе.

Все бы хорошо, вот только горло мое сковал страх, так что я буквально не могла выдавить из себя ни слова.

Зато смог Уильям, который отодвинул Джона в сторону и спросил:

– Ты сказала своей матери правду?

Я напряженно прищурила глаза.

– Тебе нет необходимости лгать мне, – продолжал он. – Я все знаю. У меня везде свои люди. Что на тебя нашло, Джоанна? Где твое благоразумие?

Этот осуждающий тон вернул мне голос.

– Ты что, подслушивал под дверью, Уилл?

– Да.

– Под какой дверью? – Эдуард, не понимавший, что происходит между нами, мгновенно заинтересовался, и глаза его подозрительно забегали от меня к Уильяму и обратно. Джон, напротив, потерял всякий интерес и, взобравшись на скамью у окна, уселся там, обняв колени, в позе скорчившейся горгульи.

Уильям слегка подтолкнул Эдуарда локтем, игнорируя его вопрос.

– Ты должна сказать, – настойчиво продолжал он. – Ты должна сказать ей.

– Я знаю.

– Если ты не скажешь, это сделаю я.

Разумеется, я должна сказать правду. Но только тогда, когда я сама это решу, а не по подсказке моего суженого. На миг я представила себе, как он стоит между нашими матерями и твердым голосом рассказывает им о том, что я натворила. А также живо вообразила, как на мою голову одновременно обрушивается гнев двух взбешенных дам.

Я быстро шагнула вперед и взяла Уильяма за руку:

– Ты не посмеешь!

Но Уильям, нисколько не испугавшись, сбросил мою руку.

– Не посмею? Конечно посмею. Если я этого не сделаю, каким дураком я буду выглядеть, когда все выяснится? А выяснится это обязательно.

Уильям при желании умел казаться грозным и устрашающим, несмотря на то что мы с ним были почти одного роста.

– Тсс! – зашипела я на него, потому что он фактически перешел на крик, подхваченный эхом в высоком вестибюле.

– Расскажи им сама, Джоанна, или это сделаю я.

– Рассказать им что? – На этот раз Эдуард не собирался отстать так просто.

– Помолчи, Нед! Ты еще слишком маленький, чтобы знать такие вещи, – сказала я.

– Это только потому, что вы мне ничего не рассказываете, – возразил он. Непробиваемая логика. Он перестал переминаться с ноги на ногу и, тут же превратившись в принца королевской крови, гордо заявил со всей надменностью потомка династии Плантагенетов: – Вы обязаны рассказать мне. Я настаиваю.

– Если Джоанна во всем признается, – объяснил Уильям, – тогда все может быть улажено и рассказывать будет не о чем.

– Хорошо, я расскажу своей матери, – согласилась я, наступая на горло чувству собственного достоинства, и еще раз так крепко сжала его руку, что он даже поморщился. – А ты откуда узнал?

– От пажа. Этот перепуганный недотепа налетел на меня, торопясь паковать доспехи своего господина, когда мы были в Генте. Я подвез его, а он оказался не в меру разговорчивым. Все болтал и болтал. Пока рот его не захлопнулся, как волчий капкан.

На меня накатила волна паники. Ну конечно. Ведь Уильям был тогда с нами в Генте.

– А этот паж еще кому-нибудь об этом говорил?

– Откуда мне знать?

Оставалось только молиться, чтобы не говорил. Я отпустила руку Уилла.

– Ты должен пообещать мне, что никому не скажешь.

Это не произвело на него должного впечатления, и он просто ушел, бросив напоследок:

– Ничего я тебе обещать не стану! – И оставил Эдуарда, который смотрел на меня с видом высокомерного непонимания.

– Ты не должна позволять Уиллу говорить с тобой таким тоном.

– Я знаю.

– Ты ведь королевской крови. Ты моя кузина.

Но мысли мои были уже далеко.

– Мой кузен – король, а не ты.

Брови Неда поползли на лоб. Ответ его был короток:

– Это практически все равно. Ты член моей семьи. И ты должна сразу сказать мне, если Уилл относится к тебе без должного уважения, которого ты заслуживаешь.

– О, я так и сделаю.

А потом его спесь разом слетела и остался лишь юноша с неоспоримым титулом, который только-только набирает свою силу.

– Я буду добр к тебе, Джанет.

– Я знаю это.

Я похлопала его по плечу. Возможно, он будет единственным, кто сохранит доброе отношение ко мне, когда все откроется.

Я пошла с ним обратно в Расписную палату. Мой брат Джон убежал вперед догонять Уильяма, который казался ему более подходящей компанией, а Эдуард, быстро забыв свое раздражение, принялся на ходу учиться махать новой саблей – отцовским подарком, с которым он не расставался. Когда мы пришли, я с облегчением заметила, что Уильяма здесь нет, как и моей сестры. Зато была Изабелла; должно быть, она о чем-то догадалась по выражению моего лица, потому что быстро обняла меня и, поглаживая пальцами драгоценный амулет, приказала своему брату уйти. Что он с важным видом и сделал, угрюмо кивнув ей.

– Ну что, сработало? Почувствовала ли ты в себе благодать Пресвятой Девы?

Я покачала головой.

– Я ничего такого не заметила. Может, я еще немного подержу ее у себя? – предложила я. – До ужина. Если ты позволишь.

Я подумала, что до конца дня мне еще понадобится помощь Пресвятой Девы Марии. Чтобы не отвечать на разные другие вопросы, я быстро удалилась в сопровождении своих служанок. Им придется хорошенько поработать надо мной, чтобы моя мать осталась довольна моим внешним видом. И они ни за что не отцепятся, прихорашивая меня и наводя всевозможный лоск, пока я не буду сиять во всей своей красе, как новый боевой конь Неда.

Кто все мы? Кто эта растревоженная королевская семья? И кто такая я, чтобы растить меня под крылом опеки королевы, дабы потом моя мать использовала меня для восстановления нашей утраченной репутации и обеспечения нам безопасности на будущее?

Насчет моей королевской крови вопросов не возникало. Мой покойный дед Эдмунд, граф Кент, был сыном короля Эдуарда Первого от его второй жены, что делало его сводным братом злополучного короля Эдуарда Второго и дядей действующего короля Эдуарда Третьего. Так что с моим происхождением все было безупречно. Недавно я напомнила Неду, что была первой кузиной нашего нынешнего короля.

Моя мать, леди Уэйк, была менее знатного происхождения. Она была молодой вдовой, когда мой отец попросил ее руки, но его царственный брат отнесся к этому браку с неодобрением. Моя мать происходила из хорошего рода, однако тогда ее семья не обладала ни богатством, ни политическим влиянием; это была не та женщина, которую король Эдуард Второй выбрал бы для своего брата. Тем не менее мои родители поженились по любви и, будучи в конце концов вновь приняты при королевском дворе, за годы супружества произвели на свет четверых детей, одним из которых была я. Ну почему бы им просто не наслаждаться жизнью при дворе под покровительством монарха?

– А почему наш род запятнан? – спросила я как-то, когда моя мать сокрушалась по поводу королевской немилости, обрушившейся на нее и ее детей.

– Твой отец вел себя неблагоразумно, – ответила мать. – А я позволила втянуть себя в его планы, которые поставили нас на колени.

Мои родители оказались вовлечены в события, в результате которых Эдуард Второй был свергнут, власть перешла в руки графа Мортимера и королевы Изабеллы, которые уже вдвоем посадили на трон Эдуарда Третьего, ставшего марионеткой Мортимера. Мой отец, узнав, что его брат, король Эдуард, находится в заключении далеко на западе, в замке Корф, оказался втянут в заговор, целью которого было спасти его и восстановить на престоле. Дабы выполнить свою миссию, он и написал те злосчастные письма, которые в итоге попали в руки Мортимеру, а тот воспользовался случаем, чтобы навсегда избавиться от моего отца.

Отца бросили в тюрьму и, как участника заговора с целью свержения законного и полноправного короля Эдуарда Третьего, приговорили к смертной казни за измену. Новый молодой король дал согласие на казнь своего дяди, что мне в юности казалось немыслимой жестокостью, но позднее я поняла его. Ведь если бы мой отец спас старого короля, это не только грозило бы последствиями графу Мортимеру и королеве Изабелле, но и отобрало бы корону у новоиспеченного молодого короля Эдуарда. Поэтому мой отец, особа королевских кровей, был казнен под стенами Винчестерского замка еще до того, как я узнала его.

Вот так оборвалась жизнь моего отца и начались многолетние гонения на мою мать. Тень измены упала на нас всех, поскольку к некоторым заговорщическим письмам приложила руку и она. У нас отобрали титулы, конфисковали земли, драгоценности и имущество нашей матери, оставив нашу семью в плачевном состоянии. Даже когда граф Мортимер и королева Изабелла были свергнуты молодым королем Эдуардом в результате дерзкого государственного переворота, мы с нашими поместьями все равно оказались среди тех, кто оставался в немилости у мстительного монарха.

Моя мать и старший брат, который в этот день навел особый лоск, подали прошение о помиловании и восстановлении в правах. Теперь, когда мой кузен Эдуард вырвался из железной хватки Мортимера, он смягчился и был склонен к великодушию. Измена матери была забыта, моя семья была прощена, нам вернули титулы и земли, но с оговоркой, что на мать возлагается опека над несколькими нашими имениями до тех пор, пока мой брат не достигнет совершеннолетия. Все остальное оставалось в цепких руках короля Эдуарда. Дети были отданы на воспитание вместе с другими отпрысками королевской крови ко двору, в Вудсток, под благосклонное покровительство королевы Филиппы, а нашими воспитателями стали граф и графиня Солсбери.

Мучился ли молодой король угрызениями совести из-за того, что позволил казнить своего дядю? Думаю, да. Он пытался как-то исправить ситуацию, но это не могло залечить душевные раны моей матери. Она была постоянно озлоблена, переживала по поводу отказа короля полностью вернуть ей наши владения в графстве Кент и всю свою жизнь проводила в разъездах, стараясь защитить то, что ей все-таки оставили. Она постоянно недосыпала, строго надзирая за работой своих управляющих. Это была тяжелая обязанность.

Во мне же не было никакой озлобленности. Видимо, я была еще слишком юной и наивной для этого чувства. Но только не для моих амбиций. В моих жилах текла королевская кровь. И я никогда не дам королю Эдуарду повода пожалеть, что он в свое время признал, что я достойна быть его кузиной.

Какими виделись мне ближайшие годы, когда ко мне придет настоящая зрелость? Картина была смутной, окутанной туманом неопределенности. Я знала только, что останусь сама собой. Джоанной Кентской. Принцессой Джоанной. Восхитительной и с прекрасной репутацией.

Мое сознание было настроено только на это.

В два часа пополудни мы встретились в красиво расписанной и задрапированной гобеленами зале для аудиенций, чтобы официально заключить соглашение о моем браке с Уильямом Монтегю, наследным графом Солсбери. Одетая по требованию матери, как для королевской аудиенции – в сюрко из дорогого атласного дамаска, перехваченный поясом с отделкой из драгоценных камней, – я вошла в комнату. Идя рядом с матерью, я на ходу оценивающе оглядывала присутствующих, которые ждали нас там, застыв в разных позах. Моя мать выдержала короткую паузу, чтобы произвести впечатление своим величественным появлением, после чего снисходительно улыбнулась и подтолкнула меня вперед. Всем своим видом она показывала, что твердо намерена держать ситуацию в своих руках и добиться необходимого ей союза с графом Солсбери, который был старинным и самым преданным другом короля Эдуарда, причем дружба их началась задолго до того, как последний обрел корону. Солсбери стоял рядом с королем, когда они брали под стражу Роджера Мортимера, и королевская благодарность за такую преданность не знала границ.

Те, кто находился в зале, не удивили ни одну из нас. Мой дядя Томас Уэйк пришел, чтобы поддержать сестру и добавить ей внушительности в отсутствие моего отца. Была там графиня Солсбери, Кэтрин де Грандисон, представлявшая Солсбери в отсутствие мужа. Был, конечно, и Уилл, напряженно стоявший рядом со своей бабушкой, старенькой леди Элизабет Монтегю, которая при нашем появлении осталась сидеть скорее из гордости, чем из-за преклонного возраста. Присутствовал также наш семейный священник, который должен был взять на себя все формальности религиозного характера. Я с ужасом всматривалась в его благодушное улыбающееся лицо. Он даже не догадывался о том катаклизме, который вот-вот свалится на его голову, – и не только его.

Мне стало немного легче, оттого что здесь еще не было короля Эдуарда. Как и королевы Филиппы, что было бы еще хуже. Во мне, возможно, сильно развита такая черта, как упрямая непокорность, но непосредственно столкнуться с недовольством королевской четы – этому явно не позавидовал бы никто.

Я присела в реверансе перед графиней, как делала это каждый божий день, потому что она была наставницей и для меня, и для всех детей при королевском дворе. Я также сделала реверанс леди Элизабет и в ответ удостоилась едва заметного кивка из-под складок ее вуали. Бросив быстрый взгляд на Уилла, я сразу отвела глаза в сторону. На мне по-прежнему был реликварий Изабеллы; жаль только, что мне не хватало веры в действенность слез Святой Девы, которая не уберегла меня от этого брачного союза. Уилл, разодетый так же изысканно, как и я, и выглядевший очень официально в облегающей тунике до колен и куполообразной бобровой шляпе с пером, внимательно изучал собственные пальцы, сомкнутые в замок. Он умышленно даже не смотрел в мою сторону.

– Сегодня мы встретились здесь, – объявил сэр Томас, сразу беря руководство в свои руки, что так типично для настоящих Уэйков, – чтобы формально договориться о браке моей племянницы Джоанны Кентской и Уильяма Солсбери. В присутствии этих красивых молодых людей.

Я снова присела в реверансе и еще раз взглянула на Уилла, мысленно приказывая ему посмотреть на меня. Он молча поклонился, но смотреть отказался. Мы оба знали, что от нас ожидается. А тем временем по зале прокатился тихий довольный ропот и слуги, которые разливали вино в серебряные резные кубки тонкой работы, замерли в ожидании команды, когда можно будет обносить ими всех присутствующих.

– Наш повелитель король Эдуард дал свое благословение на этот брак, – заметила графиня Кэтрин, которая сейчас пересела к камину. – Как и мой супруг, in absentia[2]. Жаль только, что с нами сейчас нет графа, но чтобы начать готовиться к свадьбе, нет необходимости дожидаться его освобождения. Мы очень хотим для нашего сына этого брака.

Затем последовало обсуждение предстоящего брака. Говорили о размере моего приданого. О юридических тонкостях. О том, когда будет объявлено о предстоящем бракосочетании и когда лучше всего провести торжественную церемонию. О том, где мы будем жить, когда будет решено, что нам с ним уже пора жить вместе как мужчине с женщиной. Целая куча всяких непростых и скучных вопросов, которые необходимо решать, когда женятся отпрыски двух знатных династий. Поскольку Рождество и Новый год были уже не за горами, наш священник высказался, что лучше всего будет устроить торжество после праздников, но до начала Великого поста, предполагающего необходимость воздержания.

Я не принимала в этом никакого участия, потому что все, что от меня требовалось, это стоять с видом смиренного достоинства. Поэтому, несмотря на то что мысли мои кружились и путались, я не позволяла ни одной из них отражаться на своем лице под пристальными взглядами, которые чувствовала на себе; даже под взглядом моего будущего жениха, который наконец-то удосужился посмотреть на меня.

Тем временем дискуссия подходила к концу.

– Эти молодые люди хорошо знают друг друга. И этот счастливый союз, в который они вступают, будет чрезвычайно выгоден и для них самих, и для наших семей.

Мой дядя Томас снова убеждал нас в том, что мы и так знали. Ну что ж, дело сделано, и я почувствовала, что все с улыбками повернулись в нашу сторону.

– По крайней мере, они будут знать недостатки и провинности друг друга еще до того, как начнут супружескую жизнь, – заметила леди Элизабет. – Им можно только позавидовать. Чего нельзя сказать о моем собственном браке.

– У моего сына нет никаких недостатков и провинностей, – не согласилась со своей свекровью графиня Кэтрин. – Уильям, без сомнения, быстро укротит и острый язычок Джоанны, и ее непредсказуемый характер.

Я заметила, что Уилл, стоявший справа от меня, бросил в мою сторону взгляд, пронзительный, как у орла, что было так нетипично для столь спокойного и сдержанного юноши. Я ответила ему тем же.

– Мы устроим великолепное торжество. Возможно, к этому времени графа уже освободят, и тогда у нас будет двойной праздник. Разумеется, эту свадьбу посетят Эдуард и Филиппа, – сказала моя мать. На ее обычно едкую манеру изъясняться накладывало свой отпечаток радостное воодушевление в связи с предстоящим событием, которое совсем не соответствовало ее довольно мрачному внешнему виду.

Я увидела, что Уилл уже приоткрыл губы, а его лоб напряженно нахмурился.

Я тоже нахмурилась в ответ, хотя и понимала, что должна подчиниться его безмолвному приказу. Молчать дальше было уже нельзя.

– Нет никаких препятствий, которые могли бы помешать этому браку, так что специальное разрешение не требуется, – тихо и с удовлетворением произнес наш священник, отец Освальд, вписывая основные важные моменты в соглашение о нашей помолвке. В аристократических кругах имелось крайне мало обрученных пар, которые за долгие годы существования их династий не были бы связаны между собой запретными родственными узами. И в таких случаях общепринятой практикой было специальное разрешение Папы на брак между родственниками – в виде исключения.

– И это очень удачно, – поморщившись, заметил мой дядя Уэйк. – Потому что нынешний обитатель папского дворца в Авиньоне славится своей велеречивостью и дороговизной услуг.

Я затаила дыхание.

Уильям нахмурился еще больше.

Прежде чем заговорить, я судорожно сглотнула.

– Есть одно препятствие, мешающее этой свадьбе.

Мое заявление, сделанное твердым и четким голосом, произвело под сводами залы тот же эффект, что и подожженная стрела, которая, взмыв над крепостной стеной осажденного замка и опустившись на соломенную крышу сарая, вызывает мгновенно вспыхнувший пожар. Это заявление, резко менявшее буквально все, неминуемо влекло на мою голову заслуженное возмездие и всеобщий гнев.

Я видела, что Уилл покраснел до корней своих рыжевато-каштановых волос. Что ж, он сам этого хотел, ему не на что жаловаться. Я сделала то, что обещала.

– Препятствие? – За все время дискуссии мой дядя Уэйк впервые неодобрительно взглянул на меня, причем с довольно глупым видом. В голосе его появились резкие нотки: – Что еще за вздор, да еще так несвоевременно? Разумеется, никаких препятствий не существует. Мы очень тщательно отследили родословные наших семейств. Между ними нет никаких родственных связей, и по части кровного родства между вами никаких проблем не имеется. – Он взглянул на графиню Кэтрин, и озабоченное выражение на его лице сменилось успокаивающей улыбкой. – Ничто не мешает заключению этого брака, и графине это хорошо известно.

– О чем ты думаешь, Джоанна? Такое проявление легкомыслия сейчас абсолютно не к месту. – Моя мать постаралась, чтобы голос ее прозвучал непринужденно, но ей это не удалось.

– Этот брак крайне желателен для обеих сторон, – продолжал сэр Томас, сразу пресекая на корню все возражения и вопросы, которые могли возникнуть. Он-то думал, что я подала голос, потому что Уилл мне не нравится. Или он мне нравится не настолько, чтобы выходить за него. Как же он меня плохо знал, если мог подумать, что я стану руководствоваться такими тривиальными вещами, как то, что мне кто-то нравится или не нравится. Точнее сказать, он не знал меня вообще.

Взяв кубок с вином и осушив его одним глотком, мой дядя сказал:

– Какое еще будущее может быть лучше для тебя, чем то, которое мы тебе предлагаем? – Он еще раз повторил все свои доводы, как будто с первого раза я их не услышала. – Вы с ним знаете друг друга с детства. Вы будете продолжать жить при королевском дворе, пока не повзрослеете настолько, чтобы завести свой дом. И получите деньги, необходимые, чтобы это осуществить. Что тут может не нравиться? Я уверен, что король пожалует вам замок, где бы вы могли обосноваться. Не может быть никаких препятствий к этому.

Графиня Кэтрин бросила взгляд в сторону своего сына:

– Вы что, поссорились? В этом вся проблема? Но любые ссоры вскоре забудутся. – А потом она посмотрела на меня с таким же видом, с каким смотрела, когда я была шаловливым ребенком, не слушавшимся ее. – Я знаю, что у тебя доброе сердце, Джоанна. У тебя не будет размолвок с моим сыном.

Да, все это было бы справедливо, если бы я по-прежнему была маленькой девочкой, чьими привязанностями могли руководить взрослые.

Но я была уже не ребенок.

– Нет, сэр Томас, миледи и мадам, моя мама. Дело не в этом. – Я еще раз сделала всем реверанс. – Уильям мне вполне нравится. Думаю, что я ему тоже нравлюсь. Между нами нет никаких разногласий.

Я должна была сделать это. Если не я, то это точно сделает Уильям. Он уже начал переминаться с ноги на ногу, как будто выбирая более устойчивое положение, прежде чем бросить свое обвинение.

Когда я заговорила, голос мой звучал спокойно, но уверенность в нем была наигранной.

– Я не могу выйти замуж за Уилла. Потому что я замужем. У меня уже есть муж.

Если я когда-то и мечтала произвести оглушительное впечатление на заполненную людьми залу, то сейчас мне это удалось в полной мере. Повисла мертвая тишина, которую нарушил единственный звук: священник, все еще продолжавший до этого момента писать, уронил свое перо, мягко упавшее на разрисованные птицами и цветами каменные плиты пола. Я следила за тем, как меняется выражение лиц присутствующих. Моя мать казалась сначала изумленной, а затем готовой к обвинениям. Неверие моего дяди быстро сменилось яростью. Леди Элизабет и ее невестка были просто сбиты с толку. На лице священника читалась встревоженная озадаченность. Слуги, уши которых в таких случаях всегда навострены в ожидании чего-то интересного, так и застыли на месте со своими серебряными подносами. А вот у Уилла – Уильяма! – произведенный мной фурор вызвал лишь злобную радость.

– Вы должны знать, – добавила я, – что я замужем уже больше шести месяцев. С апреля этого года.

– Ты не понимаешь, что говоришь.

Моя мать сделала большой шаг в мою сторону, чтобы схватить меня за руку. И это было далеко не нежное прикосновение.

– Но я все понимаю, мадам. И у меня есть свидетели моего обручения.

– И кто же твой муж, о котором нам до сих пор ничего не известно? – поинтересовался мой дядя Уэйк, грозно хмуря брови.

Разумеется, я должна была им сказать.

– Мой муж – Томас Холланд. Сэр Томас Холланд. Рыцарь из окружения короля. Вы все его хорошо знаете.

В этот момент меня саму уже трясло от злости на него. Потому что человек, бывший моим мужем уже шесть месяцев, преднамеренно бросил меня одну перед лицом этой ужасной ситуации.

Глава вторая

Со стороны моей матери и дяди на меня хлынула горячая лавина вопросов, суждений и опровержений, и я старалась на все это отвечать. Тем временем у графини Кэтрин хватило ума выдворить из залы слуг, предварительно забрав у них вино.

– Что на тебя нашло, чтобы делать такие возмутительные заявления?

– Это не просто заявления. Это правда.

– И ты столько молчала? Все эти несколько месяцев?

– Мы подумали, что будет благоразумно никому ничего не говорить, пока сэр Томас не вернется с войны.

– Это все нагромождение сплошной лжи, Джоанна. У тебя что, нет никакого понятия о таких вещах, как нравственность?

На это я решила не отвечать.

– Полагаю, это был просто обмен глупыми романтическими обещаниями и несколько опрометчивых поцелуев.

Нет, это было нечто большее. Намного большее. Но я подумала, что будет неразумно сейчас настаивать на этом. Графиня Кэтрин растерянно переводила взгляд с меня на своего сына и обратно. Леди Элизабет в ужасе прикрыла рот своими старушечьими руками с узловатыми пальцами. Уилл глупо и самодовольно ухмылялся.

– Такой разговор нас ни к чему не приведет, – наконец раздраженным голосом громко заявила моя мать, поднимая руки вверх. – Поговорите с ней, отец Освальд. Нам необходимо знать всю правду.

Священник поманил меня за собой, и мы отошли в дальний конец комнаты, где нас могли слышать только хищные ловчие птицы и охотничьи псы с гобеленов, чьи пытливые взгляды, страшные когти и оскаленные пасти казались мне в этой ситуации очень символичными. Слегка нагнув голову, священник принялся строго выговаривать мне, хотя глаза его оставались добрыми. Я знала его давно, как и всех остальных из ближайшего окружения моей матери, и могла бы даже рассчитывать на сочувствие с его стороны, если бы он не отчитывал меня в данный момент по поводу совершенного греха. В руках он держал пергамент и поднятое с пола перо, как будто собирался записывать все совершенные мною глупости, которые могли бы сделать мое заявление недействительным.

– Дочь моя, ты действительно обязана рассказать мне всю правду, как на исповеди. Приступай, здесь нас никто не услышит. Я уверен, что ты ошибаешься. Что такого сказал тебе тот молодой человек, после чего ты решила, что вы с ним обручены?

Ответить на этот вопрос было проще простого.

– Он попросил меня стать его женой. И я согласилась.

– Но о вашем бракосочетании не было официально объявлено, и священник не давал вам своего благословения. Так как могло случиться, что теперь ты считаешь себя его женой?

Лично мне было хорошо понятно, как это могло произойти.

– Мы дали друг другу клятвы. Мы с ним обвенчаны, потому что оба выказали желание вступить в этот брак. Свои клятвы мы произнесли вслух, и тому есть свидетели. Томас сказал, что теперь все будет законно, и я уверена, что так оно и есть.

Священник взглянул на меня, встревоженно нахмурившись, и спросил, понизив голос:

– Может быть, тебя принудили к этому, дорогая? Если это так, ты должна сказать мне. Тебя не станут винить, если все произошло помимо твоей воли, под давлением амбициозного молодого человека и вопреки твоим убеждениям. – С сочувственным видом он коснулся кончиками пальцев моей щеки. – Что, так и было?

Я задумалась насчет нашей свадьбы. Там не было и тени какого-то принуждения. Я стала его невестой по собственному желанию.

– Нет, отче. Никакого принуждения не было. И ему не нужно было меня заставлять.

– А что ты сказала тому молодому человеку?

Я вернулась в своих воспоминаниях на полгода назад и повторила со всей точностью, на какую была способна, все то, что сказала Томасу и что он сказал мне.

– Ах!.. – только и смог произнести отец Освальд.

– Ведь тут все по закону, правда, отче? – нетерпеливо спросила его я, когда он, растерянный, задумался и еще больше нахмурился.

В ответ он смущенно покраснел.

– Вполне может быть. Но… – Священник, ненадолго замешкавшись, добавил уже более бодрым тоном: – Но, конечно, для настоящей законности нужно учитывать еще один вопрос. Вопрос консумации, доведения обряда до конца и реального вступления в супружеские отношения. Без этого, дитя мое, не может быть никакой свадьбы, независимо от того, какие клятвы были произнесены.

Глядя в его глаза, я не заметила в них какого-то смущения.

– Наше обручение было доведено до конца.

– Ты в этом уверена? Ты еще слишком юная для замужества. – Щеки его залились стыдливым румянцем. – Ты просто еще не можешь вполне представить себе, что это такое…

– Нет, отче. Я уверена. Я хорошо знаю, что требуется для консумации, и это намного больше, чем беглый поцелуй. И я уже нахожусь в брачном возрасте.

Отец Освальд заволновался и принялся так неистово теребить свое перо, что оно вскоре пришло в негодность. Он им так ничего и не записал.

– Даже если это так, твоей матери это очень не понравится. По многим причинам. – Он украдкой взглянул через плечо туда, где моя мать с дядей вели тяжелый разговор со смущенной графиней Солсбери; Уилл стоял рядом со скучающим видом. – И где он сейчас, тот самый молодой человек?

– Воюет где-то в Европе. Насколько я знаю.

Священника немного попустило, и он уже не выглядел таким напуганным.

– И все шесть месяцев ты ничего о нем не слышала?

– Ничего, отче.

– Тогда вполне может статься, что…

Я не собиралась гадать, о чем он подумал. Шесть месяцев молчания от человека, участвующего в военных действиях, могло означать все, что угодно. Я гнала от себя эти невеселые мысли, хотя в последнее время они посещали меня все чаще и чаще.

– Сэр Томас заверил меня, что наши с ним клятвы соединили нас. – Это было все, что я могла сказать. – Он заверил меня, что теперь я его жена.

– Боюсь, что я должен с ним согласиться. – Священник горестно вздохнул и, взяв меня за руку, повел обратно к мрачной компании, которая тем временем уже допивала свое вино.

– Ну и?.. – Моя мать первой повернулась нам навстречу, всем своим видом ожидая – и даже требуя – опровержения моих слов.

– Она говорит правду, миледи, – произнес отец Освальд со всей ответственностью полномочного представителя церкви Святой Богородицы. – Они с тем молодым рыцарем действительно женаты. Не тем способом, который порадовал бы нашего Отца Небесного, однако это законный союз. Полагаю, что именно таковым его признает любой суд.

– Я не верю этому.

– Тем не менее это так, миледи. – Священник был горд блеснуть собственной эрудицией, с важным видом вставив для убедительности фразу на латыни: – Это обручение per verba de praesenti[3]. – Он нервничал, но был настойчив, уверенный в своих знаниях церковных законов. – Молодые люди заявили о своих намерениях. В настоящем времени, как видно из определения, и перед свидетелями. Мне жаль, но это законный союз. – Он повернулся ко мне: – Кто ваши свидетели, госпожа Джоанна? Вы нам так и не сказали.

– Бог с ними, со свидетелями. А как насчет консумации? – Мой дядя Уэйк никогда не отличался особой щепетильностью.

– По собственным словам вашей племянницы, консумация имела место.

– Но ее можно аннулировать.

– Нет, милорд, нельзя. – Отец Освальд был непреклонен и наслаждался моментом, когда он мог продемонстрировать компетентность. – Обряд обручения был завершен. Они совершили его по доброй воле и без принуждения. Просто аннулировать его уже нельзя, даже несмотря на юный возраст леди. К сожалению, консумация делает клятву обязывающей вдвойне. Если бы этого между ними не произошло, тогда можно было бы говорить об аннулировании. А так, милорд, по словам присутствующей здесь леди…

Наступила тишина, показавшаяся еще более оглушительной, чем после моего первого скандального заявления.

Мое запястье из мягкой ладони священника мгновенно перекочевало в руку моей буквально кипевшей от ярости матери, которая вцепилась в него мертвой хваткой.

– Я исправлю эту ситуацию, – заявила она, обводя комнату устрашающим взглядом. – Наши договоренности относительно союза с Солсбери никоим образом не отменяются. Я предлагаю не обсуждать этот вопрос ни с кем, пока все не уладится, так или иначе. – Глаза ее, вспыхнув зловещим огоньком, остановились на Уилле, которого заметно распирало желание рассказать об этом всем и вся. – Было бы разумно не допустить, чтобы эта новость дошла до посторонних ушей. А теперь, госпожа Джоанна…

Вывели меня из комнаты гораздо менее деликатно, чем привели.

Перед тем как за нами закрылась дверь, я оглянулась через плечо и заметила, что выражение озлобленности и скуки слетело с лица Уилла. Теперь на нем появилось даже что-то вроде сочувствия. Но мне от этого было не легче. Мне предстояло испытать на себе гнев моей матери, хотя я с самого начала знала, что так оно и будет. В этот миг я пожалела, что не призналась ей сразу, как только это случилось. Я тогда решила иначе, потому что мне виделось, что я сделаю все сама, по своей инициативе, подобрав удобный момент, более ответственно, когда рядом со мной будет мой муж, который защитит меня и сгладит всякие неприятные нюансы. А если и не рядом со мной, то где-то не так далеко, в одной стране, по крайней мере. Теперь же я была совсем одна, пока Томас Холланд орудовал мечом и копьем против язычников в Литве на стороне тевтонских рыцарей, даже понятия не имея о последствиях нашего добровольного союза для меня здесь, в Англии. Томас был явно не из тех, кто писал или читал письма.

Поэтому мне предстояло принять на себя весь гнев и ярость своей взбешенной матери в одиночестве.

Я неправильно оценила ситуацию, мне не следовало позволять бросать себя в таком уязвимом положении, нужно было настоять на оглашении нашего поступка сразу, а не ждать, пока пройдет какое-то время. Все эти размышления, посетившие меня, пока я шла, стараясь идти в ногу с матерью, отбивавшей плоскими подошвами своих туфель стаккато по каменным плитам коридора, заставили меня внутренне поклясться, что я больше никогда в жизни не буду действовать вопреки своим правилам. Я никогда больше не позволю заставить меня отказаться от защиты своих интересов.

Было ли это решением эгоистичной молодой девушки? Конечно. Я понимала это и совершенно не терзалась угрызениями совести по поводу своей клятвы. От матери я усвоила, что, если женщина хочет сама распоряжаться судьбой, нужно поддерживать в форме свой ум и свои чувства. Моя мать, впутанная в заговор человеком, которого она любила, была брошена одна, чтобы выживать в этой жизни без него. Но я поступлю мудрее. Всегда надежнее полагаться на себя саму, чем на обещания мужчины, каким бы привлекательным он ни был.

Однако в настоящее время все, что я чувствовала, был только страх. Я могла казаться храброй, даже неукротимой, но что получится в итоге? Этого предвидеть я не могла. Сможет ли моя мать заставить меня сделать все так, как того хотелось ей? Я очень боялась, что сможет.

Я думала только о том, как мне сопротивляться, как упираться, как отказываться.

Пресвятая Дева! Дай мне мудрости и сил следовать своим собственным путем.

– Где он? Где этот немыслимый негодяй, принудивший тебя к этой омерзительной связи? Этот мерзавец, который вовлек тебя в светский скандал, потрясший основы нашего рода?

Мой дядя, который пошел за нами, хоть его никто и не приглашал, обрушил на меня свой гнев, неистовый, как летняя гроза, как только за нами закрылась дверь. Складывалось впечатление, будто мы с ним можем сейчас каким-то волшебным образом призвать сюда к ответу Томаса Холланда. Он источал невероятную злобу, которая, казалось, усиливалась, отражаясь от стен комнаты, так что я чувствовала ее привкус на своих губах.

Пальцы его угрожающе сжимались в кулаки, взлохмаченные волосы в беспорядке падали на грозно нахмуренный лоб.

– Где он? Клянусь, он еще познает гнев короля, который лишит его рыцарского звания, как только он ступит на землю Англии! Это поступок, недостойный рыцаря! Увлечь юную девушку на супружеское ложе без согласия родителей, опекунов или священника! Он еще ответит за это! – Дядя обернулся в мою сторону, пугающе нависнув надо мной. Ему уже не удавалось контролировать свою речь. – Подозреваю, что он придумал этот фокус с супружеским ложем, чтобы придать видимость законности этой комедии. – Губы его скривились в горькой ухмылке. – Или же ваша консумация свелась к торопливым неуклюжим ласкам где-то за колонной или грязной гардиной, как будто ты какая-то кухарка и лучшего не достойна. А может быть, это и вовсе было изнасилование…

– Том… – предостерегающе одернула его моя мать.

Но он не обратил на это внимания.

– Холланд ответит за это, – повторил он. – Я затравлю его…

Я стояла между матерью и дядей, чувствуя на себе всю тяжесть их совместного отвращения. Что ж, сейчас на сострадание рассчитывать не приходилось. Впрочем, я и не ждала его от них. Мой выбор в тот день, мой собственный выбор, потому что Томас не подбивал меня ни на что такое, чего я не хотела бы сама всем своим сердцем, балансировал на шаткой грани между пристойностью и скандальной непристойностью. Я всегда знала, какие ожидания связываются со мной, и всегда отметала это в сторону. Сознательно. С искренней радостью и удовольствием.

Но в этих четырех стенах радости не было и следа. Не видела я радости и в своем будущем, ближайшем или отдаленном. Ну что ж, я сделала это. И пути назад уже нет.

И я ровным голосом возразила, упирая на единственный факт в этом сложном хитросплетении обстоятельств, в котором была абсолютно уверена:

– Томас Холланд не соблазнял меня, сэр.

Это не так уж и трудно, решила я, чувствуя прилив храбрости. Спина моя выпрямилась, как валлийская стрела, подбородок гордо поднялся, руки свободно опустились по бокам. Я была из династии Плантагенетов, в моих жилах текла королевская кровь, и моему дяде меня не запугать. Под его гневом я не стану растекаться дрожащей лужицей раскаяния и сожалений. Королева Филиппа приложила немало сил, чтобы привить мне свою мягкость хотя бы частично, но безуспешно. Это было против моей натуры. И сейчас я призвала на помощь весь свой бунтарский дух, несмотря на то что поклялась себе держать свой непростой нрав на коротком поводке.

– Этого не может быть, он должен был это сделать. – Мой дядя отмел мое спокойное суждение, резко рубанув рукой воздух. – Это должно было произойти против твоей воли, потому что, видит Бог, иначе это полностью идет вразрез со всеми моральными устоями твоего воспитания.

– Это было совсем не против моей воли. Я сама этого хотела. Мы оба хотели.

– Тебя растили не для того, чтобы ты стала шлюхой, Джоанна.

Губы его брезгливо скривились, и на моих щеках от унижения проступил густой румянец.

– Я не шлюха.

– Ты обручилась с человеком без роду без племени, да к тому же еще не получив на то разрешения. Как можно быть такой опрометчивой и легкомысленной?

От этих слов все мои благие намерения держаться скоропостижно скончались. Мгновенная вспышка ярости за то унижение, когда он назвал меня шлюхой, подтолкнула меня к немедленной и неуместной мести.

– Я не первая в нашей семье, кто выходит замуж без разрешения, сэр.

Моя мать застыла как изваяние, а дядя пришел в бешенство. Видимо, это был день особых пауз с красноречивым взрывоопасным молчанием. Чувствуя за собой справедливость, я не стала дожидаться их реакции и продолжила атаку, обратившись сначала к матери:

– Вы сами, мадам, вышли замуж за моего отца, не получив на то разрешения его брата, короля. И королю, насколько я слышала, это очень не понравилось. А вы, сэр, – перевела я взгляд на своего дядю, – женились на Бланш Ланкастерской без разрешения ее отца. В свете этих малопристойных поступков не вам упрекать меня в том, что я сделала то же самое, что и вы сами.

Вероятно, это было не самое мудрое из моих решений – дразнить двух разъяренных львов в их логове. Но ведь все это было правдой. Оба этих брачных союза были заключены далеко не так, как следовало бы. И оба подвергались осуждению из-за того, что роду Уэйков не хватало для их заключения знатности происхождения.

Но в моих доводах было слабое место, и дядя тут же использовал его.

– Не нам тебя судить? Муж твоей матери был сыном короля. А моя жена была дочерью графа. Мы-то сделали хороший и правильный выбор. И обручились очень удачно. А человек, с которым связала себя ты, даже не стоит нашего рассмотрения. Так что твои аргументы не выдерживают критики, Джоанна.

– Зато меня, по крайней мере, нельзя упрекнуть в завышенных высокомерных амбициях, сэр. Я вышла за Томаса Холланда благодаря его личным качествам. Говорят, что вы и моя мать, вступая в брак, думали только о достижении превосходства. Меня же хотя бы нельзя винить в самовозвеличивании.

На миг мне показалось, что он сейчас ударит меня, но я не отступила. И тут, подняв брошенную мною перчатку и приняв вызов, на поле боя выступила моя мать.

– Оставь нас, Том.

– Не раньше, чем мы вобьем в голову твоей дочери хоть немного здравого смысла.

– Если и вбивать в нее здравый смысл, то не тебе. А теперь иди и предоставь это мне.

Обиженный, он удалился грубо и неучтиво. Как только дверь за ним с грохотом захлопнулась, атака на меня возобновилась. Каждое свое гневное слово мать произносила очень громко и отчетливо.

– Ты что, до сих пор не понимаешь, что натворила? Не сознаешь, насколько возмутительно и бездумно себя повела? Ты ведь знаешь, какими честолюбивыми амбициями руководствуются молодые люди простой крови и без знатного происхождения. Они готовы на все, готовы рисковать, чтобы отыскать для себя подобающую нишу, чтобы обрести земли и власть, а ты так чудесно сыграла на руку этому человеку. Я знаю, кто он такой. Младший сын в семье, без права на наследство, без каких-либо заслуг, какой-то малозначительный рыцарь из какого-то отдаленного поместья на севере, если я ничего не путаю. Один из множества придворных рыцарей, которым самим нужно пробиваться в жизни: красивое лицо и солдатское искусство, но никаких перспектив, кроме тех, что он может завоевать на поле брани. Его отец прославился беспрецедентной изменой в бою, за что был убит своими же бывшими друзьями. А ты, со своей королевской кровью в жилах, добровольно связываешь себя с такой недостойной семьей и тратишь себя на человека без имени и без состояния.

Она умолкла, чтобы перевести дыхание. Но прежде чем она продолжила, я успела вставить слово в свою защиту.

– Но ведь и мой отец был казнен как предатель, – возразила я.

Не стоило этого говорить. Несмотря на то, что это было правдой, правда эта оказалась не ко времени. И если мой дядя все-таки сдержался, то моя мать застала меня врасплох сильной пощечиной, от которой я даже пошатнулась. Прежде она никогда не била меня. Секла словами – да, но никогда физически. Я читала ярость в углубившихся складках ее лица, но даже не подняла руку, чтобы схватиться за покрасневшую от удара щеку. Я просто стояла и пристально смотрела ей прямо в глаза.

– Твой отец был оправдан, – сказала она таким тоном, как будто казни и вовсе не было. – Печать измены была стерта с его имени и репутации рукой самого короля Эдуарда.

– Но в заговор были вовлечены и вы тоже, мадам. – След ее ладони продолжал гореть на моем лице, и поэтому я не собиралась щадить ее, даже если это было неразумно. – Вас тоже реабилитировали и восстановили в правах?

– Твое вызывающее поведение неприемлемо.

Я стояла, напрягшись всем телом, пока моя мать наконец не вспомнила о своем достоинстве и не сбавила тон.

– Ты прекрасно знаешь, что я была прощена, – сплетя пальцы рук перед собой, сказала она. – Да и ты тоже, иначе тебе не вернули бы статус члена королевской семьи при дворе. – Возможно, она и обуздала уже свою ярость, но со мной еще не закончила. – Неужели ты так легковерна? Вот уж никогда бы не подумала, что моя дочь упадет в объятия какого-то безродного проходимца, будто спелая слива на ладонь. Он видел в тебе лишь неосмотрительную девчонку с королевскими связями, которая проложит ему путь к завидной должности при дворе, откроет двери к высшему покровительству, богатству и продвижению по службе. Как можно быть настолько безгранично глупой?

– Томас хотел меня не ради покровительства и преференций.

– Да неужели? – Губы ее скривились в презрительной ухмылке. – Тогда этот человек единственный в своем роде в нашем королевстве!

Признаться, мне это тоже приходило в голову, но все же я верила, что Томас Холланд видел во мне не только путь к королевским милостям. Любовь – мощная связующая сила.

– Джоанна! – Моя мать, отказавшись от обвинений, обратилась к тактике фальшивой мягкости. – Скажи мне, что он обольстил тебя сладострастными речами. Если это так, ваш брак все еще можно аннулировать, пока об этом никто не узнал.

Я не могла себе представить Томаса, источающего сладкие речи. Он был солдатом, а не трубадуром: если он и знал какие-то песни, то только те, которые распевались в военном лагере вокруг костра после победы в сражении. Или те, которые пели проститутки в походном борделе, чтобы выудить для себя лишнюю монетку из солдатского кошелька.

– Никто меня не понуждал, – ответила я, – если вы имеете в виду соблазнение к непристойностям против моего желания. Я дала ему свое полное добровольное согласие. Я хотела выйти за него. Я его люблю. А он любит меня.

Несмотря на мои слова, мать не давала утихнуть нашей битве и не ослабляла свой напор.

– Но ты ведь знала, что это не будет принято. И он это знал. Как ему удалось уговорить тебя на такие ухищрения? Будь он благородным человеком, настоящим рыцарем, ему бы даже в голову не пришло обручиться с тобой втайне от всех.

– Мы знали, что вы этого не одобрите, поэтому у нас не было другого выбора.

– Вы знали, и это правда! Я хотела, чтобы ты вышла за Монтегю, и этого же хотел наш король. Наше будущее было бы надежным и безопасным, а наше имущество было бы защищено от чужих посягательств. Твои дети носили бы титул графов Солсбери. Я не могла поверить такой удаче, когда семейство Монтегю обратило свои взоры в твою сторону.

Я слегка нахмурилась:

– Но кто бы стал посягать на наше наследство? Король вернул нам все земли моего отца. А владения Джона, как графа Кента, тоже не вызывают никаких вопросов.

Может быть, нам нельзя считать себя в достаточной безопасности и теперь, когда предательство Мортимера было так безжалостно пресечено? Ведь для того чтобы подорвать его власть, король открыто простил участие моего отца в заговоре. Но это было уже очень давно, и я не могла по-настоящему понять, почему моя мать до сих пор чувствует себя в опасности.

– Мне не отдали право управления всеми нашими поместьями. Постоянно действующее наказание, вечное напоминание о том, что я должна следить за каждым своим шагом. – О, так она, оказывается, была обижена не только на меня. – Кто знает, что еще может отобрать у нас король, если ему что-то не понравится? Как нам угадать свое будущее? – Она брезгливо отвернулась от меня, как от преданной анафеме. – Что нам теперь делать? Принять все и смириться? Отец Освальд сетовал, что ваш брак был законным, если вы при этом обменялись клятвами в присутствии свидетелей. Как нам обойти такой прискорбный и ужасный исход? К тому же ты подтвердила, что имела место консумация…

При этой мысли лицо ее вдруг напряглось и она резко обернулась ко мне.

– Вот оно что! – воскликнула мать. – Он принудил тебя к этому еще раньше, до свадьбы? Так это было? Ты теперь носишь его незаконнорожденное дитя, поэтому была вынуждена выйти за него? – Глаза ее скользнули на мой плоский живот пониже пояса, в надежде разглядеть там наглядные свидетельства моего грехопадения. – Нет, конечно нет, ты не могла. И когда же случился весь этот фарс? В мае? Поскольку его нет в Англии как раз с этого времени, как мне известно, это вполне правдоподобно. – Я чувствовала, что вся горю, тогда как на лице моей матери читалась ожившая надежда, хоть и тщетная. – И все же, если он заставил тебя, это стало бы основанием для аннулирования брака.

В голосе ее звучало ожидание, не знающее пощады. Моя мать была готова открыто обсуждать со всеми факт моего изнасилования, если бы это помогло порвать мою возмутительную связь с Томасом Холландом.

– Он не принуждал меня. И я обручилась с ним не ради спасения своей репутации. Я не стану заявлять об изнасиловании как о поводе для аннулирования моего брака.

Не в силах остановиться, мать принялась шагать по комнате из стороны в сторону, а ее обвинения тем временем обратились в другое русло.

– Неужели за тобой так плохо присматривала твоя наставница? Не могу поверить, чтобы королева могла позволить своим воспитанницам такие вольности. Мы пошлем за Холландом. Мы заставим его взять назад свои слова в этом позорном спектакле. Мы должны узнать всю правду.

– Вы не можете послать за ним, – сказала я, в душе жалея об этом, ибо этого не могла сделать и я.

Моя мать вновь остановилась напротив меня.

– Почему бы и нет? Где он? Мы в войне не участвуем. У нас сейчас перемирие. Где же этот отважный рыцарь, который запятнал твою репутацию, а потом бросил тебя, чтобы ты в одиночку расхлебывала последствия ваших совместных ошибок?

Я сказала ей все, что знала. А знала я совсем немного.

– Думаю, он отправился в Пруссию. Было какое-то воззвание от Папы и тевтонских рыцарей…

Она перебила меня:

– Насчет Крестового похода? Так он рыцарь, последовавший по призыву Креста? В этом рискованном решении мысли его были далеки от Бога. Потому что он погряз во грехе. – Но здесь глаза моей матери вспыхнули новой догадкой. – А когда ты получала от него последние вести?

– Он уехал после нашего венчания, весной.

– А сейчас октябрь. И ты больше ничего о нем не слышала?

– Нет. – Я читала ход ее мыслей, как будто они купались в лучах яркого солнечного света, а не прятались в мрачной тени сознания моей потери. Я ведь и сама в последнее время снова и снова задумывалась о такой возможности.

Между тем она продолжила, постукивая кончиками пальцев по своему поясу:

– Шесть месяцев – и никаких вестей. Ты думаешь, он погиб? Это бы решило проблему, и нам больше не о чем было бы беспокоиться. – Она сердито посмотрела на меня, потому что я на это ничего не ответила. Да и как я могла? Мое сердце ныло от боли: мой любимый мог умереть; возможно, его тело уже сейчас разлагается где-то на далеком и пустынном поле битвы, превращаясь в голый скелет, а я об этом ничего не знаю.

– Да. Так и есть, – сказала моя мать, и в голосе ее зазвенела твердая уверенность. – Он мертв. И я не признаю легальность брака по данному слову, что бы там ни говорил наш священник. А это выход из ситуации, выход для нас всех. – Она опять взяла меня за руку, на этот раз уже нежнее. – Ты забудешь этого человека. Ты забудешь и этот день, и день, когда вы с ним обменялись своими легкомысленными обещаниями. Все детали вашей свадьбы с Уильямом Монтегю мы уладим между собой с графиней Солсбери, после чего вы обвенчаетесь.

Я выслушала ее распоряжения, но подчиняться не собиралась.

– Я не выйду за Уильяма Монтегю, – твердо сказала я.

– Ты пойдешь с ним к алтарю и дашь свое согласие.

– Этого не будет. Я не могу. Я дала священную клятву верности другому.

– Ты сделаешь так, как приказываю тебе я, твоя мать.

Как только она отпустила меня, я крепко прижала ладонь к реликварию Изабеллы у себя на груди.

– Перед лицом Господа я являюсь женой сэра Томаса Холланда. Я не могу и не хочу выходить замуж за Уильяма Монтегю.

Я сказала, что дала священную клятву верности другому. Я люблю Томаса Холланда, заявила я. Но правда ли, что мое сердце по-прежнему принадлежало какому-то бедному рыцарю на далеких полях сражений где-то в Пруссии? В те дни моя любовь казалась мне очень далекой от меня, такой далекой, что это угнетало мое сознание. Неужели я настолько поверхностная и легковесная, что могла засомневаться в своей любви, как только ее власти был брошен первый же вызов?

Я не считала себя поверхностной. Я была готова поклясться Пресвятой Деве, что мое сердце было отдано любимому честно и надолго.

Но это был еще не конец. Собственно, я на это и не рассчитывала; скорее, теперь все сводилось к тому, кто окажется более крепким и стойким – я или объединенные силы семейств Уэйков и Монтегю. К тому же самым убедительным аргументом из всего остального было то, что этот новый брак был благословлен самим королем. В этой войне на измор мне, как настоящему рыцарю, приходилось держать круговую оборону, чтобы выдержать осаду, направленную на мои волю и чувства.

Или нет. Это все-таки была не осада, а скорее безжалостная непрекращающаяся военная кампания. Дело было не в том, чтобы подавить мои собственные убеждения насчет моего замужнего статуса. Мои мать и дядя вместе с графиней Солсбери действовали просто напролом, грубо попирая все положения закона и личные возражения. Я должна была выйти за Уильяма Монтегю, как только удастся официально объявить о нашем бракосочетании. Тогда нас с ним приведут к алтарю, где мы предстанем перед священником, не осведомленным насчет истинного положения дел и достаточно покладистым, чтобы, не задавая лишних вопросов, засвидетельствовать наши клятвы перед лицом Господа.

Но у меня были свидетели, хотя сейчас они находились в Крестовом походе вместе с Томасом, и кто-то мог бы сказать, что такие свидетельства невразумительны и ничего не стоят. С другой стороны, у меня был наш семейный священник, который уже объявил мой брак законным, хотя и совершенным без благословения. Но сможет ли это обстоятельство послужить мне на руку? Когда представители наших семей встретились еще раз и я снова повторила свои возражения, которые повторяла так часто, что заучила их наизусть, моя мать лишь пренебрежительно щелкнула пальцами:

– У тебя нет никаких свидетелей, Джоанна. Тот акт не имеет законной силы. Священник ошибся.

Больше я таких попыток не предпринимала. Интересно, что такого сделала моя мать, если сейчас чувствует себя настолько уверенно? Подкупила священника? Предупредила держать язык за зубами под угрозой увольнения? Пока триумвират в лице моей матери, дяди и графини Солсбери, которые объединились в общей решимости связать нас с Уильямом брачными узами, вновь погрузился в обсуждение деталей свадьбы, я решила попытать счастья с Уильямом и отвела его в сторонку, на что имела право как будущая невеста.

– А ты сам хочешь, чтобы я стала твоей женой, Уилл?

Если он откажется, у меня появилась бы надежда.

– Почему бы и нет? Не вижу причин для отказа. – Он взглянул на меня осторожно, но доброжелательно. – Мне известен твой крутой нрав, но я знаю, как его укротить. К тому же ты очень красивая.

– У меня нет больших денег на приданое.

Я собиралась перепробовать все доводы, даже ущербные.

– Ты королевской крови. Моя мать надеется, что сам король даст за тобой хорошее приданое.

– Король сейчас ограничен в средствах. Его военная кампания во Франции идет неважно, он надолго застрял на осаде городов, которые и не собираются сдаваться. Сомневаюсь, чтобы в такой ситуации он мог потратиться на мое приданое.

Уильям смотрел на меня в глуповатом замешательстве, а брови его удивленно полезли на лоб. Он не верил мне. Потому что, в отличие от меня, он не прислушивался к дворцовым сплетням.

– Я не смогу полюбить тебя, – наконец заявила я.

Мне он, в общем-то, нравился. Со своими спокойными манерами он мог бы стать для кого-то замечательным супругом, преданным и весьма достойным.

Уильям ухмыльнулся, и его хмурое лицо внезапно просветлело.

– Моя мать говорит, что тебе нужно повзрослеть, чтобы полюбить меня. Как и мне, чтобы полюбить тебя. Я могу петь тебе песни о любви и преданности.

– Ты, Уилл, вообще петь не способен, если, конечно, не считать пением те каркающие звуки, которые ты издаешь. И ты меня не любишь.

– Не люблю, но я буду для тебя благородным рыцарем. Не как твой Холланд, который женился на тебе, затащил в постель, а потом сбежал из страны.

Фраза была явно не его. Интересно, у кого он ее перенял? Судя по вежливым оборотам, у своей матери. Не от лорда же Уэйка, который по этому вопросу высказывался всегда очень грубо.

– Томас вернется.

– А моя мать говорит, что его уже нет в живых.

Я почувствовала, как начинаю закипать.

– Как и моя. Это называется выдавать желаемое за действительное – с их стороны. Да и с твоей тоже. Но если ты не какое-то бессловесное создание без права голоса, то поддержишь меня и сам откажешься от моей руки.

– Я не бессловесное создание, и нечего срывать на мне свою досаду, Джоанна. Я к таким вещам невосприимчив.

Уже раздраженная сверх всякой меры, я в последний раз бросила наудачу кости своей судьбы.

– Ты слушай меня, Уилл, а не свою мать. – Для убедительности я дернула его за отороченный мехом рукав. – Если мой брак с Томасом законный, как утверждает наш священник, тогда наш с тобой брак признают незаконным. Все наследники, которых я тебе рожу, будут незаконнорожденными. Ни один наш с тобой сын после твоей смерти не станет графом Солсбери, и вообще разразится грандиозный скандал. Что ты на это скажешь?

Ухмылка его увяла, он густо покраснел, став похожим на яблоки, из которых делают сидр, но ответил довольно бойко:

– Моя мать говорит, что мы с тобой не будем жить как муж с женой в ближайшие несколько лет. А за это время все проблемы с законностью нашей свадьбы улягутся сами собой. Не будет никакого скандала, и ты не должна говорить ничего такого, что могло хотя бы намекнуть на его возникновение. Если сделаешь это, они тебя накажут, сама знаешь. – Брови его смешно выгнулись, сомкнувшись над переносицей. – Вероятно, они накажут и меня тоже – за то, что я не остановил тебя и не пресек распространение ложных слухов. Мне бы этого очень не хотелось.

Он был хорошо вышколен. И в этом таилась своя угроза. Когда он неловко похлопал меня по руке, как будто мне от этого должно было стать легче, я почувствовала неприятную беспомощность, подрывавшую мою решимость стоять до конца. Уилл будет просто слушаться свою семью, тупо следуя ее требованиям и планам. С этой стороны для меня не было надежды на спасение.

Я избавилась от его похлопываний и ушла к окну, откуда можно было смотреть на восток. Я думала о том, чтобы послать Томасу письмо, заплатив курьеру за доставку. Но как разыскать его среди тевтонских рыцарей на просторах далекой Пруссии? Даже если это мне удастся, бросит ли он свое оружие, чтобы сразу опрометью ринуться назад в Англию? Хотелось бы думать, что бросит. Во всяком случае, я молилась за это. Мне были необходимы его помощь и поддержка, и время мое было уже на исходе.

За последующие несколько недель я виделась со своей матерью чаще, чем за все те годы, прошедшие с тех пор, как королева Филиппа, проникнувшись сочувствием к ситуации, в которую попала наша семья, взяла нас под свое крыло, так что моя мать с удовольствием бросала меня на время своих длительных поездок. Теперь, когда было необходимо довести процесс моего бракосочетания до завершения, ее лекции были долгими и подробными. И я выслушивала ее инструкции насчет того, что от меня требовалось, стоя неподвижно под пощипывавшими меня пальцами портних, в задачу которых входило пошить из дорогой ткани, подаренной королевой, подвенечное платье, достойное будущей графини Солсбери.

А я тем временем внимала матери с ее резкими родительскими нотациями, суть которых сводилась к тому, что я должна забыть определенные факты из своего прошлого и в дальнейшем делать вид, будто этого никогда не было. Я выслушивала подробные описания моей будущей жизни, жизни после этого замужества – вроде как жена, но не жена. Жить мы будем раздельно; я должна буду получить образование и обрести при дворе светский глянец, а Уилл тем временем продолжит оттачивать свое искусство владения оружием, чтобы пойти по стопам своего доблестного отца. Вероятно, в ознаменование нашей свадьбы король пожалует ему денег и зéмли для нашего будущего родового имения.

Я должна строго придерживаться версии, что, безусловно, являюсь девственницей. И не должна давать кому бы то ни было ни малейшего повода в этом усомниться.

В общем, никаких сложностей не предвиделось.

– Мы не будем суетиться и поднимать шум по поводу этой небольшой проблемы с Томасом Холландом, – закончила мать свою лекцию, как будто портних в комнате и не было. – Чем меньше об этом говорить, тем лучше. Никто не станет на публике копаться в твоем грязном белье. А когда твое бракосочетание с наследником Монтегю пройдет под эгидой церкви Пресвятой Богородицы, да еще и в присутствии самого архиепископа Кентерберийского, если нам удастся его заполучить, вот тогда мы сможем вздохнуть с облегчением. До Эдуарда и Филиппы не должно дойти даже намека на какой-то скандал. Если они не будут ничего знать, им не о чем будет беспокоиться. Это просто благословение Господне, что они оба в данный момент пребывают во Фландрии. – Вследствие перемирия с Францией Филиппа с Эдуардом до сих пор находились в Генте. – Война с Францией неожиданным образом сыграла нам на руку.

Я вставляла свои возражения при каждом удобном случае, как только удавалось прервать этот поток слов.

– Я не выйду за Уильяма. Потому что я уже и так жена Томаса Холланда, перед законом и Господом.

Моя мать больше не била меня, несмотря на все мои провокации, которых было немало, хотя я вроде бы просто спокойно стояла, выслушивая ее наставления и соглашаясь, что парадное платье с его резными пуговицами и богатой вышивкой по краю подола было восхитительным. Она просто игнорировала все мои слова как недостойные ее внимания, а вместо этого перекрывала мою сдержанную немногословность своей холодной уверенностью. Я выйду замуж, как велит мне моя семья, и должна буду выполнить свой долг повиновения, как и положено любой воспитанной дочери.

А что же думали остальные, с кем я проводила свое время в общей зале Виндзорского замка? Принцессы Изабелла и Джоанна, мой собственный брат Джон, Нед, Уилл и малыш Лайонел – все восприняли известие о моей свадьбе с Уиллом как естественное проявление желания короля вознаградить графа. Уилл же, по-видимому, под страшными угрозами, которые и представить себе трудно, поклялся хранить нашу тайну, поскольку молчал, как устрица, выловленная из Темзы.

– Хотя лично я никогда бы не вышла замуж по указке моего отца, если бы человек этот мне не нравился, – заявила Изабелла. – Но тебе-то Уильям, конечно, нравится.

– Никуда бы ты не делась и вышла бы в точности за того, на кого указал бы твой отец, – возразила я, теряя терпение. Однако Уильям действительно мне нравился. И в этом была одна из проблем. Не хотелось причинять ему боль и накликать неприятности на его голову. Он не должен нести наказание за мои грехи.

– Ну уж нет. Я бы точно не вышла за мужчину, если бы не испытывала к нему сильного чувства. – Да уж, Изабеллу так просто не запугать.

– Тогда желаю тебе удачи. Подозреваю, что в таком случае ты к тридцати годам пострижешься в монахини и все твои планы пойдут прахом.

– Ничего подобного не случится. Я твердо намерена найти себе возлюбленного, который в восхищении падет к моим ногам.

– Тогда позволь дать тебе совет: никому не одалживай свою реликвию. Она будет нужна тебе самой, причем постоянно.

О, похоже, я перегнула палку.

– Вот тебе я ее больше никогда не дам! – Впрочем, она быстро отошла после такого резкого ответа и смягчилась, но я была не настолько простодушна, чтобы поверить, будто прощена. – Твоя проблема в том, Джоанна, что ты не способна на большое чувство ни к кому, кроме себя самой.

С этими словами она стремительно удалилась, прежде чем я успела придумать достойное возражение в ответ.

Несмотря на эту небольшую стычку, все сошлись на том, что после нашей свадьбы, которая должна состояться после Нового года, мы отлично повеселимся. За исключением Неда, который заскочил к нам ненадолго после своих конных атак на столб с мишенью для удара копьем, весь разгоряченный, со слипшимися от пота волосами и все еще в рыцарской амуниции, не слишком подходившей ему по размеру.

– Леди Маргарита заставляет тебя выходить замуж против твоей воли, Джанет?

Оказалось, что из них всех он единственный уловил во мне тревогу и беспокойство, которые я считала надежно спрятанными. Это удивило меня, потому что обычно Нед не замечал ничего, что не касалось его собственного положения при дворе и значимости, а также будущих тщеславных амбиций на полях сражений. А еще он один из моего окружения по-прежнему обращался ко мне по имени, которым в детстве меня звала няня. Я не возражала против такой фамильярности со стороны принца и наследника трона; на миг мне даже захотелось рассказать ему всю правду, но я тут же решительно отвергла эту идею. Он ничем не смог бы помочь мне в моей ситуации и, вероятно, просто забыл бы об этом через пять минут тренировок на дворе для рыцарских поединков. Честно ответив, я бы злоупотребила его добротой, а мне этого не хотелось.

– С чего ты взял? – Мне все еще было интересно, как он догадался.

– Ты какая-то притихшая, не похожая на себя прежнюю.

Выходит, мне нужно не забывать бездумно болтать без умолку, чтобы не навлечь на себя подозрение.

– Не в этом дело, – солгала я. – Никто меня не принуждает.

Он мне не поверил.

– Я понимаю, что ты должна выйти замуж. Все девушки должны.

– Да.

– Ты должна смириться с этим. Почему же тебя это заботит? Да и Уилл – это не какой-то там отвратительный престарелый рыцарь с засаленными пальцами.

Я брезгливо поморщилась, потому что знала немало таких, кто подпадал под это описание.

– Конечно.

– Можешь выйти за меня. Если не хочешь выходить за Уилла. – Несколько мгновений он следил за моей реакцией, которая оказалась не слишком лестной для него. – Нет, конечно, ты не можешь. Мой отец ищет мне принцессу в Европе, с деньгами, связями и из влиятельной семьи. Там есть из кого выбрать.

Это заявление вызвало у меня смех.

– И кто же из них был на этой неделе?

– Ну, это была дочь короля Франции Филиппа. Но сейчас, думаю, мой отец передумал. Так что это будет Маргарита, дочь герцога Лотарингии и Брабанта Жана. – Он рассматривал меня в некоторой задумчивости. – Ты, Джанет, видимо, красивее их обеих, – хоть я, конечно, не видел ни ту, ни другую, – но, как ни печально, не выдерживаешь никакого сравнения с ними с точки зрения женитьбы на тебе.

Возможно, это была и правда, но слышать такое было неприятно.

– Я все-таки принцесса, – заметила я.

– Верно, – согласился Нед. – Принцесса без денег и влияния, над которой довлеют ошибки ее отца. А мне нужен союз с могущественным родом, у которого есть армия, стоящая у него за спиной, и сундуки, полные золота.

– Поскольку мой брат-граф младше меня, он вряд ли смог бы примчаться на помощь, чтобы спасти меня или тебя в момент опасности, – согласилась я. – И я очень сомневаюсь, чтобы его состояние соответствовало твоим ожиданиям.

Нед задумался над этим, расчесывая пальцами все еще влажные волосы, которые теперь торчали во все стороны.

– А я бы смог, – загадочно произнес он.

– Что смог? – не поняла я.

– Прискакать, чтобы спасти тебя, понятное дело.

– Ну конечно, смог бы. – У меня вдруг стало очень тепло на сердце, и я обняла его, а он позволил мне это. Он питал ко мне нежные чувства, как и я к нему.

– Только мы все равно не можем пожениться. – Я поцеловала его во влажный лоб. – Мы связаны слишком близким кровным родством. У нас с тобой был общий прадедушка.

– Я знаю это. С другой стороны, у меня есть родственные связи почти со всеми. Мы могли бы получить от Папы специальное разрешение на брак. В этом нет ничего невозможного.

– Ты очень добр. – Это было правдой. От такой его заботливости у меня даже екнуло сердце. – Но твоему отцу с матерью это не понравится. Как не понравится это и Уильяму.

– Насчет Уильяма не беспокойся. Я подарю ему одного из своих турнирных коней. Он понравится ему не меньше, чем невеста.

Это было очень похоже на правду. На этом наша дискуссия, которая становилась несколько фривольной, подошла к концу.

– Я потанцую на твоей свадьбе, Джанет.

А вот я не потанцую. У меня не было ни малейшего желания танцевать по такому поводу.

Приближался день, на который было назначено мое бракосочетание с наследником Солсбери. Об этом было объявлено официально, и вокруг этого события не витало даже намеков на какие-то слухи. Никто не высказался о каких бы то ни было препятствиях, мешавших заключению этого брака, благословленного Господом и поддержанного могучей конгрегацией, и тем не менее я испытывала неописуемый страх. Смогу ли я, стоя у алтаря, заявить перед лицом короля с королевой, архиепископа и всего королевского двора, что я не могу выйти замуж, потому что несвободна?

А похоже, что должна была. Это был вопрос верности и чести, вопрос преданности мужчине, которому я обещала свое сердце и свою жизнь. И если гордости моей суждено пострадать от неминуемого взрыва всеобщего недовольства, что ж, так тому и быть. Всем должно стать очевидно, что я замужем за сэром Томасом Холландом.

Я ничего не придумывала, когда сказала, что впервые наши пути с Томасом Холландом пересеклись в Генте, где я сопровождала Филиппу, которая не хотела разлучаться со своим царственным супругом дольше, чем это было необходимо, даже несмотря на тревожную патовую ситуацию в отношениях между Францией и Англией. Эдуард планировал провести один из своих знаменитых турниров в Брюсселе, с раздачей богатых подарков и переговорами под бряцанье оружия в рыцарских поединках. Поскольку, как все мы знали, Эдуард собирался претендовать на французскую корону по линии родства своей матери, он нуждался в любой возможной поддержке и поэтому рассчитывал подписать договоры с Брабантом и Фландрией. Ему нужны были союзники, перед тем как до короля Франции долетят восторженные крики о том, что французский трон по праву рождения на самом деле должен принадлежать королю Англии.

Филиппа, будучи беременной и от этого вялой, отнеслась к поездке в Брюссель без всякого энтузиазма и отказывалась от обещанных там празднеств. Зато мы с Изабеллой были в полном восторге, в отличие от Эдуарда, который не любил, чтобы его церемонии украшали красивые женщины. Подбирая нам сопровождающего, он просто огляделся по сторонам и подозвал первого попавшегося из придворных рыцарей.

– Сэр Томас будет сопровождать вас и позаботится о вашей безопасности, – сообщил он нам, а потом обратился уже к Холланду: – Не спускайте с них глаз. Это очень ценные особы. – Затем добавил, строго посмотрев на нас: – А вы делайте все, что скажет сэр Томас.

Сэр Томас поклонился. Казалось, что все это ему не нравилось.

У него были властные черты лица и копна темных волос, слегка тронутых сединой в том месте, где они чуть закручивались на затылке. Он был молод, крепкого телосложения. С таким привлекательным провожатым я предпочла бы ехать верхом рядом, несмотря на мой высокий статус, который, по идее, должен был бы подтолкнуть Эдуарда приказать мне воспользоваться дорожной каретой королевы, – если бы у него было время об этом подумать. Непривычная к эскортам, я была заинтригована. К тому же было необычно встретить мужчину, которого не трогала моя знаменитая красота.

– Вам необязательно охранять нас, как сторожевому псу, – сказала я, чтобы завести разговор.

– Обязательно. Так приказал мой король. Миледи. – Он смотрел прямо перед собой, позволяя любоваться мне его красивым профилем с прямым носом и волевым подбородком.

– Тогда вы могли бы улыбнуться. Чтобы показать, что выполнение приказа короля доставляет вам определенное удовольствие.

– Мог бы, миледи, – ответил он, не меняя выражения лица.

– А где бы вы сейчас предпочли находиться? – не отставала я. Он вызывал во мне все больший интерес.

– Вон там, – жестом показал он назад, – с моими лошадьми и военным снаряжением.

– У вас что, нет оруженосца?

– Есть.

– Тогда он за всем этим и присмотрит. Вы будете сражаться на этом турнире?

– Конечно.

– И вам это нравится? – Разговорить его было непростой задачей, но мне показалось, что в интонации его появились мягкие нотки, – если бы сам ответ не был таким резким.

– Мне необходимы деньги, миледи.

Ну разумеется. В качестве придворного рыцаря он зарабатывает мало.

– А вы хороший турнирный боец? – поинтересовалась я.

– Да.

Его уверенность была такой же впечатляющей, как и мужественные черты лица.

– Если хотите, я дам вам надеть свою ленту, – предложила я. – Чтобы она принесла вам удачу.

Он впервые слегка повернул ко мне голову.

– Ваш кузен-король не одобрит этого.

– Но почему? – Теперь я была уверена, что беседа эта точно не понравилась бы Филиппе. И это вызвало у меня улыбку. Мне крайне редко выдавалась возможность поговорить с молодым рыцарем на темы, которые можно было бы счесть неприличными.

– Я простой рыцарь без особых заслуг. А вы королевской крови.

– Это верно, – согласилась я. – Но вы ведь доблестный рыцарь?

– Да.

– Тогда на этом турнире вы могли бы стать моим доблестным рыцарем. – Я разошлась и стала несдержанной. Пренебрегая скромностью, которую диктовало мое воспитание, заявила: – Вы будете моим сэром Галахадом[4].

Он повернулся и взглянул мне в глаза.

– Для меня было бы честью сражаться за вас. – Я вдруг подумала, что сейчас он в первый раз посмотрел прямо на меня. – Но станете ли вы следить за тем, как я дерусь? Там будет много других, более достойных вашего внимания. Какие-нибудь лорды из Брабанта в позолоченных доспехах, я полагаю.

Это был намек на то, что я обидела его своим сравнением с сэром Галахадом.

– Ну ладно, если там будет какой-то позолоченный лорд, я послежу за ним, но обещаю, что буду наблюдать и за вами тоже. – Я бодро ринулась исправлять его серьезное недовольство. – Держу пари, что какой-нибудь фламандский рыцарь побьет вас в первом же круге.

Нахмуренные брови сэра Томаса Холланда расправились.

– Что вы готовы на это поставить?

– Вот это. – Быстро сняв перчатку, я помахала перед ним рукой, чтобы на солнце засиял темно-красный рубин в кольце на моем пальце.

– Вы не можете поставить это против моего боевого искусства. – Какой же он был бескомпромиссный.

– Почему?

– Потому что это стоит больше, чем все имущество Холландов, вместе взятое.

– Мне его подарили, так что я могу поставить его на что захочу, – улыбнулась ему я. – Вы так уверены, что победите.

Сэр Томас медленно улыбнулся мне в ответ.

– Я всегда побеждаю.

– Она досаждает вам? – К нам сзади быстро подскакал Эдуард и поехал рядом.

Сэр Томас тут же надел на лицо маску сурового королевского конвойного.

– Нет, милорд.

– Тогда поторапливайтесь. Мы не можем плестись весь день в седле.

На этом наш разговор прервался, потому что к нам теперь присоединилась Изабелла. Но эта вроде бы тривиальная беседа запала мне в душу и осталась со мной. Я флиртовала с мужчиной. Я вела себя непринужденно и артистично. И все это мне очень понравилось. Как понравилось это и сэру Томасу Холланду, решила я про себя.

* * *

Сэр Томас Холланд победил во всех своих поединках, выступив против лордов из Брабанта и Фландрии, как в позолоченных доспехах, так и без таковых. А также против английских соперников, впечатлив меня своим искусством владения оружием, будь то меч или копье. Отсутствие у него денег и титула как-то забывалось, когда он, сбив противника на землю, затем поразительно элегантным и великодушным жестом предлагал тому руку, чтобы помочь подняться на ноги.

В конце я сохранила свое кольцо.

Но удивительным образом потеряла свое сердце.

Я не понимала, как это могло произойти, потому что еще никогда не испытывала такого чувства, от которого перехватывало дыхание, а кровь начинала громко пульсировать в горле и на запястьях. Где-то в промежутке между тем, как он поцеловал мне руку, когда я прикалывала свой шарф к его рукаву, и тем, как он встал на колено перед королем Эдуардом, чтобы принять от того в награду кошелек монет, мне вдруг невыносимо захотелось, чтобы он снова смотрел на меня, и как можно чаще. На небе висели темные низкие тучи, но мне казалось, что он весь сияет. Мне было стыдно признаться, что на турнире я следила только за ним, не обращая внимания на всех остальных рыцарей. Я не могла этого понять, но ощущение было такое, будто какая-то невидимая рука опутывает нас тончайшими нитями, притягивая друг к другу. Может быть, это была какая-то злобная рука, поскольку мы с ним были слишком не равны по своему положению? Мне было все равно.

Я была безутешна, когда выяснилось, что обратно в Гент нас будет сопровождать не он: эта задача была поручена какому-то престарелому рыцарю, который всю дорогу был молчалив.

Я чувствовала необходимость вновь встретиться со своим недавним провожатым, что было не так уж трудно в королевской резиденции в Генте, где порядки были не такие строгие, а рыцари и дамы – в том числе и кузины короля – могли общаться более свободно, чем в Виндзоре. Рано или поздно в Большом зале появлялись все.

– Вы уже разбогатели, сэр Томас?

– Нет. Не разбогател.

Он был не более обходителен, чем по дороге в Брюссель, но, по крайней мере, смотрел на меня, и от этого взгляда у меня немного чаще стучало сердце.

– Но зато вы заслужили восхищение короля, – заметила я.

– Однако тогда я думал о том, чтобы восхитить совсем не короля.

Он вдруг нахмурился, как будто тут же пожалел о сказанном.

Я непростительно опустила подбородок.

– Так кого же вы хотели там поразить? Вероятно, какую-нибудь фламандскую даму?

– Нет. Эта дама из Англии.

– Кто же это тогда может быть?

– Полагаю, вы это прекрасно понимаете. – Взгляд его стал пронзительнее, а ответ оказался более прямым, чем я ожидала. Я уже задумалась, что на это сказать, когда он продолжил: – Но вы слишком далеки, миледи, мне до вас не дотянуться.

Да, действительно.

– А я думаю, что это не так, – все-таки возразила я.

– Королева скажет вам совсем другое.

И это правда.

– В книгах, которые я читаю, – сказала я, – говорится, что ничто не должно стоять на пути у настоящей любви. Знаете, я увлеченная читательница и очень люблю романы о приключениях и любовных похождениях рыцарей короля Артура.

– Ваши книги, возможно, объяснят вам, что на самом деле вы пока не понимаете значения слова «любовь».

– О чем вы думаете, сэр Томас?

Его пальцы сомкнулись на поясе.

– Я думаю, что вы самая красивая из всех девушек, которых я когда-либо встречал в своей жизни. А еще я думаю, что моим самым заветным желанием было бы жениться на такой, как вы.

К этому моменту мягкое тепло, растекавшееся в моей крови, превратилось уже в настоящий жар.

– Но вам не осуществить своего заветного желания, не попросив моей руки. Может, таким образом вы попросили меня выйти за вас, сэр Томас?

– Нет, я не мог бы. Не смею.

Шокированная собственной безрассудной смелостью, я вдруг положила ладонь на его руку.

– Прошу вас, сделайте это, сэр Томас.

В его взгляде, смягчившемся и еще более притягательном, бушевали необузданные эмоции.

– Надеюсь, что, если бы я сделал это, у вас хватило бы здравого смысла отказать мне, – ради нас обоих.

С этими словами он поклонился и ушел, оставив меня одну, но неожиданно воодушевленную этим разговором.

Мы были захвачены этой страстью, которая не желала нас отпускать, и поэтому сэр Томас все-таки попросил меня стать его женой – в ураганной манере и в духе всех доблестных рыцарей. А у меня не хватило ума ему отказать.

– Да, – ответила я. Но я всегда была практична и сразу добавила: – Когда?

– Теперь же.

– А мы не можем немного подождать? – Да, я была покорена им, но все же это казалось безумно скоропалительным шагом.

– Если мы подождем, вы будете для меня потеряны. И выйдете за какого-нибудь фламандского лорда еще до конца месяца. – Между бровей его пролегла едва заметная напряженная морщинка. – Мне жаль, что вы такая юная.

Я протянула руку и разгладила эту морщинку пальцем.

– Время само позаботится об устранении этого недостатка. Любите ли вы меня, Томас Холланд?

– Больше, чем вы могли бы себе представить. Но взаимна ли моя любовь?

– Да.

Эти слова и определили исход дела.

В Вестминстере мои мысли были больше заняты своим законным супругом и его окружением, чем пошивом новых нарядов. Где сейчас Томас Холланд? Требуют ли военные походы обязательного его присутствия и полной концентрации или же позволят ему отлучиться домой, чтобы вовремя спасти меня от алтаря? В голове моей крутились всевозможные предположения, что он, вероятнее всего, нашел себе еще одну войну, где можно было бы заработать славу и состояние. Он ведь просто не знал, что наш с ним брак, который так тщательно скрывался нами, вот-вот будет разрушен.

Задумав провести кое-какие исследования, я отлучилась со своих занятий по игре на лютне и пению под предлогом того, что моя мать вызывает меня по каким-то вопросам, связанным с грядущей свадьбой, а сама тем временем направилась в библиотеку моего кузена-короля. Когда я вошла в тишину этой комнаты, заполненной книгами в кожаных переплетах с золотым тиснением и пропитанную запахом старых чернил, там никого не было. Но привели меня сюда не книги. Я искала старинные манускрипты на отдельных листах, многие из которых были подарены королю. Среди них были карты и схемы далеких стран, старинные и новые, а также трактаты более личного характера, непереплетенные и очень ценные. Эдуард не стал бы возражать против моих действий. Он мог бы удивиться, что я интересуюсь тем, что находится за морями, но не запретил бы мне этого.

Обнаружив в низком сундуке папку с листами пергамента, я раскрыла кожаную обложку и стала один за другим вынимать их, раскладывая на специальном столе, который использовался для таких больших по размеру документов. Я уже успела попутешествовать, несмотря на мой юный возраст. Родившись в Аранделе, который я совсем не помню, после смерти своего отца я в основном жила в Лондоне. Поэтому я знала окрестности Темзы и все дворцы по ее берегам. Я жила в Тауэре, в Вестминстере и в Хейверинг-атте-Бауэр, любимой резиденции Филиппы. Чуть дальше располагались Кенсингтон, Вудсток и, конечно же, Виндзор, где мы обосновались сейчас. Еще я ездила во Фландрию вместе с королевской свитой, когда Филиппа решила последовать за королем во время его переговорной кампании. Я хорошо знала Гент. Но дальше начинались неведомые края.

Карта Англии ценности для меня не представляла. Нарисованный красками экземпляр карты мира – Mappa mundi[5] – с Иерусалимом в самом центре заинтриговал меня тем, что там я обнаружила Англию где-то с самого краю; однако это никак не помогло мне в поисках того, где может находиться Пруссия. А если я и найду ее, чем это может помочь мне? Сообразив это, я расстроилась. Могут пройти долгие годы, прежде чем Томас вернется на родину со своим оружием, лошадьми и сундуками денег.

С досады я хлопнула ладонью по бесценному документу, подняв облачко пыли.

Я прекрасно понимала, почему Томас предпочитал искать применение своим талантам по театрам боевых действий. Пренебрежительное отношение моей матери к семейству Холландов вызывало не просто настороженность. Для достижения положения в обществе Томас мог рассчитывать исключительно на свою репутацию, которую он заслужил благодаря своим личным качествам. Позволив себе крайне недолго наслаждаться счастьем нашего супружества, Томас поклялся мне в вечной любви, собрал свою военную амуницию и вместе с пажом и оруженосцем присоединился к королю, с которым в конечном счете поучаствовал в битве при Слейсе – сражении, где Эдуард отметился блестящей победой, а также тем, что был ранен французским копьем в бедро, из-за чего целых две недели не вставал с постели. А буквально через несколько дней после этого Томас вместе с королем принял участие в осаде города Турне, которая, правда, мало что дала, за исключением дорогостоящего перемирия между Англией и Францией.

Эдуард недавно вернулся домой после своей французской кампании, кипя от злости из-за отсутствия денег в казне и неприятного открытия, что во время его похода лондонский Тауэр не был защищен должным образом. Но Томаса с ним не было, потому что тот посчитал необходимым направиться в Пруссию. Так что знание того, где находится Пруссия, мне бы ничего не дало. Настроение у меня еще больше ухудшилось. Прекратив свои поиски, я начала укладывать карты в прежнем порядке. Искать Томаса было все равно что ловить ветер в поле.

– А я-то думал, что буду здесь один.

Голос был тихий, но я все равно так вздрогнула от неожиданности, что уронила из рук схему пути из Лондона в Иерусалим, снабженную маленькими картинками городов, через которые он пролегал.

Прищелкнув языком, король подобрал пергамент с пола, разгладил его на столе и окинул взглядом.

– Я и не знал, Джоанна, что ты интересуешься путешествиями. Или же, возможно, паломничеством в Святые места. – В глазах его сверкнула озорная искорка. – Но для начала я посоветовал бы тебе посетить Кентербери[6], чтобы проверить, придется ли тебе по душе жизнь пилигрима.

Мой кузен, двадцати восьми лет от роду, огрубевший и повидавший крови на войне, невероятно уверенный в себе и довольно влиятельный европейский правитель, сейчас смеялся надо мной. Было очевидно, что жизнь пилигрима с утомительными дорогами и ночевками в грязных гостиницах на общих кроватях и матрасах со вшами мне совершенно не подходит.

– Нет, милорд. – Я почувствовала необходимость вести себя официально. Может, он мне и кузен, но все-таки король, это его библиотека, а я вошла в нее без спросу. – Они такие красивые, их интересно рассматривать. Прошу прощения, если я не должна была заглядывать в них. Я знаю, насколько эти карты ценные.

Он перевел взгляд с карты на меня.

– Я знаю, что красивые вещи приносят утешение. Если бы я не был королем, я бы все равно собирал книги. – Он улыбнулся, суровые складки на его лице разгладились, и оно снова стало приятным. – Не думал, что ты можешь быть несчастлива в преддверии своей свадьбы. – Я напряглась. Неужели он все знает? Или же у него просто предчувствие относительно имеющихся сложностей? – Этот мальчик Солсбери такой благонравный и с хорошей поддержкой.

Нет, ничего он не знает. Я медленно перевела дыхание.

– Да, – согласилась я. – Господь благословил Уильяма и красивым лицом, и добрым нравом.

– Держу пари, он будет тебе хорошим мужем. Я не вижу в нем недостатков.

– Их просто нет, сэр.

Я подумала, что могла бы сказать ему, что, возможно, обращусь к нему с просьбой рассудить мое дело. Может быть, он сжалится и спасет меня? Но Эдуард продолжил говорить, приняв мои слова, как знак покорности:

– Женитьба может стать жизненно важным шагом, особенно если в ней присутствует любовь или сильная привязанность. Я скучаю по Филиппе. – Он с грустью улыбнулся. – Она успеет вернуться из Гента до вашей свадьбы. И будет присутствовать там, чтобы пожелать тебе всего хорошего.

Он принялся просматривать документы, как только что это делала я, и выбрал один, на котором была изображена полоска моря, отделявшая Англию от Фландрии и Франции. В этом я увидела свой шанс.

– Не могли бы вы, милорд, показать мне, где находится Пруссия?

– Джоанна, что-то мы с тобой общаемся сегодня слишком уж официально. Вот она. – Он повернул карту, чтобы мне было лучше видно то место на востоке, куда указывал его палец. – А зачем тебе это знать? – К счастью, он не стал дожидаться моего ответа, а сразу добавил: – Там сейчас в Крестовом походе сражается много английских рыцарей. Тевтонские рыцари намерены освободить эту территорию от язычества и обратить местных славян в христианство. Достойная цель. Я знаю, что и Томас Холланд отправился туда после осады Турне. Я слышал, что он успел отличиться там. – Король снова улыбнулся, немного задумчиво и даже с тоской. – Помню, как посвящал его в рыцари несколько лет тому назад, сразу после шотландской кампании. Он был очень молод, но уже тогда производил сильное впечатление.

Это имя, возникшее в нашем разговоре так внезапно и нежданно, изгнало из моей головы все мысли – я растерялась и не знала, что ответить. Но потом увидела в этом еще один шанс для себя и нервно облизала разом пересохшие губы.

– И что, он сражается там отважно? – спросила я со всей беззаботностью, на какую была способна в тот момент. Я почувствовала, что мне нужно с кем-то поговорить о нем, вновь услышать его имя без всяких злобных поношений.

– О да. Он был ранен, но ничто не остановит Томаса, разве что копье пронзит его сердце. – Эдуард инстинктивно потер рукой бедро, где до сих пор чувствовалась рана от вражеского копья. – Мне докладывали, что он продолжает сражаться даже с перебинтованной головой.

Пока он отвечал, я затаила дыхание, а теперь медленно и с облегчением выдохнула.

– Значит, он не погиб?

– Нет, он жив – более чем. А еще на войне он завел себе важных друзей. – Внезапно Эдуард бросил на меня проницательный взгляд. – Я не знал, что ты интересуешься также и военными действиями.

– Это не совсем так. Только когда речь идет о победе английского оружия. И чтобы узнать, что наши рыцари сражаются храбро.

Мне повезло, что мысли Эдуарда были где-то далеко и он не стал углубляться. Внимание его привлекла одна схема с изображением северных территорий Фландрии и Франции; голос его вдруг стал печальным, словно от мрачных предчувствий.

– Моя миссия здесь не закончена. – Он ткнул пальцем в карту. – Я подписал перемирие с королем Франции, потому что у меня не было средств на продолжение осады Турне. А это была неплохая осада, скажу я тебе. Но я снял ее, пока мои деньги еще полностью не закончились. – Он болезненно скривился. – Ну какому королю нравится проигрывать? Этот мир сгладил для меня горечь поражения. Но я буду воевать снова. Мои притязания на трон Франции по линии моей матери должны заслуживать уважения. И однажды мы с помощью моих молодых отважных рыцарей одержим там великую победу. – Взгляд его, по-прежнему устремленный на карту, смягчился. – Мой сын Эдуард будет более выдающимся воителем, чем мог бы стать я. Он навеки прославит Англию, а о мощи и бесстрашии нашего войска будут слагать легенды.

Несмотря на озабоченность собственными проблемами, нарисованная им картина захватила меня.

– Знаешь, у меня возникла одна мысль. Иди и взгляни на это. – Взяв меня за рукав, Эдуард подвел меня к одной полке и снял оттуда какую-то книгу. Полистав, он открыл ее на странице с картинкой, которая была мне хорошо знакома, поскольку именно такие романы наполняли мою юную душу романтическими чувствами: там был изображен король Артур, который восседал за огромным круглым столом вместе со своими лучшими рыцарями.

– Я задумал основать рыцарский орден, – пояснил мне Эдуард, – призвав туда самых храбрых воинов со времен короля Артура. Людей, которые будут сражаться за правое дело, справедливость и просвещенность во имя Англии и Господа. Я буду отбирать туда самых лучших, самых благородных, как в свое время это сделал Артур. И для любого рыцаря станет величайшей честью быть приглашенным в такую достойнейшую компанию.

Забыв о том, что я стою рядом, он полностью погрузился в свою мечту; глаза его горели восторженным блеском, когда он перелистывал страницы, на которых были изображены сэр Ланселот, сэр Галахад, сэр Гавэйн, а также сам предводитель всех этих славных героев.

– Мне видится, что на их одеждах будет знак, который станут узнавать по всей Европе. В числе первых будет мой старший сын. Будет там Уильям Солсбери и мои ближайшие друзья, которые сражались вместе со мной плечом к плечу. Появятся среди них и другие молодые люди, такие как Томас Холланд. Мы будем проверять уровень их мастерства на турнирах, где они продемонстрируют свое искусство всему миру. Возможно, мы пригласим туда также некоторых прославленных рыцарей из Европы…

Меня сначала поразило, что Эдуард собирался включить в эту группу избранных также и Томаса. С другой стороны, почему бы и нет? В моих глазах он обладал мужеством, отвагой и всем остальным, что должно быть у настоящего рыцаря. Я мысленно видела его с сияющим знаком рыцарского ордена на груди, каким бы он ни был, в роскошном плаще, если Эдуард, конечно, решит, что они будут одеты именно так. Я хорошо знала склонность короля к некоторой театральности в отношении одежды. Это славное зрелище буквально захватило меня, хотя король об этом не догадывался.

– Они дадут мне клятву сражаться против зла, суровую и обязывающую клятву перед Господом и святым Георгием. Потому что именно он будет лучшим выбором для нашей эмблемы, разве нет? Мои рыцари поклянутся сражаться доблестно и не отступать. Это станет моим великим достижением! Рыцари короля Артура столько лет живут в песнях и легендах, которые слагает про них народ. А мои проживут еще дольше. У меня даже будет свой собственный Круглый стол…

Я кивала, поддерживая его воодушевление, и мысли мои были далеко, вместе с моим Томасом, которому должна была достаться эта слава.

– Я уже придумал, какой у нас будет отличительный знак. Подвязка со словами Honi Soit Qui Mal y Pense. «Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает». Что ты думаешь на этот счет?

Я снова закивала.

– Они будут жить согласно своей клятве, поддерживая законы Господа нашего и мои законы под страхом разжалования. В этой стране больше не будет постыдных прегрешений. Мое правление запомнится на все времена честностью короля и его верных рыцарей. Главенство закона будет священным. Вот такая у меня мечта.

Слова Эдуарда угодили точно в цель.

Клятва. Обязательная для исполнения торжественная клятва прожить безупречную жизнь во имя чести и священного долга.

– В этой стране у меня не будет греховности, вероломства и унижений. Я не позволю делать из Законов Божьих пародию. Будет считаться, что любой рыцарь, бесчестивший Господа, оскорбляет лично меня; за это он будет лишен рыцарского звания и выслан за пределы королевства.

Я мысленно содрогнулась.

– Что же касается достойных… Как думаешь, кузина? В какие цвета мне их одеть? Ты понимаешь в этом, у тебя есть вкус.

Подбирая ответ, я мысленно развенчивала мечту Эдуарда.

– В голубой, – сказала я. – Голубой, как платье у Пресвятой Девы.

– Я знал, что выбор твой будет удачен.

– Я совсем не уверена, что могу каким-то образом влиять на ваше решение, Эдуард. – От страха ответ мой получился довольно едким. – Вы ведь все для себя уже решили. Как всегда.

Он рассмеялся сначала, но быстро посерьезнел, и лицо его помрачнело.

– Я думал, что хоть ты, по крайней мере, скажешь мне правду. Я окружен врагами, Джоанна, они живут со мной под одной крышей, едят мой хлеб, но при этом желают мне зла. Архиепископ Кентерберийский, да сгноит Господь его изменническую душу, уже доказал, что он мне не друг.

Я сделала вид, что не понимаю, о чем он, хотя весь двор все понял уже давно. Гнев Эдуарда вызвало то, что архиепископ Стратфорд обвинил королеву Филиппу, самую благодетельную из всех женщин, в супружеской измене, поскольку ребенок, которого она носит сейчас, должен был быть зачат, когда Эдуард находился на осаде Турне.

– Все это слухи и грязные сплетни! Откуда придворным болтунам знать, когда и где мы с Филиппой встретились, чтобы зачать это дитя? И как они могут считать месяцы и недели ее беременности? – возмущенно сказал Эдуард тихим голосом, и от этого его злость казалась еще более заметной. – Они, с этой своей грубой ядовитой ложью, настоящие демоны в благообразном обличье. Я не позволю, чтобы эти злые обвинения в неблагопристойном поведении подорвали ее репутацию. Ты молодец, что переняла ее манеру держать себя, Джоанна. В твоем браке с молодым Монтегю все должно быть чисто, без сучка без задоринки. Я не допущу чего-то постыдного или каких-то нарушений приличий. Заведите себе как можно скорее наследника и налаживайте свою супружескую жизнь.

С шумом захлопнув книгу и подняв при этом еще одно облачко пыли, Эдуард поставил ее обратно на полку, а потом подозрительно покосился на меня; вся установившаяся было между нами доверительная непринужденность после разговора о скандалах и адюльтере разом развеялась.

– Кстати, а разве ты сейчас не должна разучивать соответствующие тексты, или учиться вышивать, или чем там еще занимаются молодые невесты перед свадьбой?

Нет, ему о своем затруднительном положении я рассказать не могла. Эдуард меня не спасет. На самом деле, сам того не понимая, он объяснил мне это предельно ясно, и вся моя невеселая перспектива засияла передо мной, как золоченое изображение короля Артура, которое Эдуард только что снова спрятал на полку.

Глава третья

Начало февраля, 1341. Часовня Святого Георгия, Виндзор

Епископ оглядел собравшихся перед лицом Господа, среди которых преобладали представители английской королевской семьи, и призвал всех к тишине простым движением поднятого вверх пальца. Эдуард с Филиппой стояли в толпе среди других. Вернувшаяся из Фландрии королева почтила мою свадьбу своим присутствием, прежде чем удалиться в небольшой особняк в Кингс Лэнгли на семь месяцев, отгородившись до рождения ребенка от всего остального мира в добровольном заточении.

Все взгляды устремились на меня. И на Уильяма Монтегю.

В церкви повисла выжидательная тишина. Высший священник пристально смотрел на меня. Это был епископ Лондонский, а не архиепископ Кентерберийский, как надеялась моя мать. Последний на сегодняшний день был здесь persona non grata, нежеланным гостем в присутствии короля.

Уилл с негнущейся от напряжения шеей повернулся ко мне, нервно скривив губы, что должно было изображать улыбку, а затем вновь вернулся в прежнее положение, с тревогой в глазах глядя на епископа.

Я была ни жива ни мертва. Ни малейшего намека на улыбку. Ни даже тревоги. Внутри у меня не было ничего, кроме зловещей уверенности в неотвратимости происходящего.

В голове после долгих недель непрерывных атак моей матери действительно царила пустота. Я кожей ощущала холод подаренного Филиппой роскошного, расшитого золотом платья из шелка и узорчатого дамаска, достойного принцессы в день ее обручения. Легкие мои леденели с каждым вдохом воздуха, пропитанного запахом ладана. Единственное тепло исходило от державшей мои пальцы руки Уильяма, влажной от нервного напряжения. Искоса поглядывая на него, я видела испарину на его лбу, хотя на дворе стояла промозглая февральская сырость. Я догадывалась, что это объяснялось совсем не тем, что ему сейчас жарко в собольих мехах, которыми были оторочены его воротник, рукава и подол камзола, в коем он чем-то напоминал обезьяну, – непродуманный дорогой подарок королевскому отпрыску от какого-то иностранного посла.

Я стояла перед алтарем, пригвожденная к месту взглядами конгрегации и выгравированных на стенах святых и мучеников. Волосы мои, не покрытые вуалью или чепцом, были распущены в знак непорочной чистоты и чудесными золотыми волнами рассыпались по плечам, бросая своим блеском вызов даже золоченому распятию, перед которым нам предстояло давать свои клятвы.

Полная напряжения свадебная церемония, таившая в себе дурные предзнаменования, давила на меня; она невыносимо отличалась от моего первого обручения – очень сокровенного, личного, окутанного тайной. Всего этого решительно не хватало любому торжественному венчанию. Здесь мы попали в ловушку официального ритуала, где на одеяниях епископа было больше драгоценных камней, чем на свадебном наряде невесты. Слева от меня блистали Эдуард и Филиппа, которым недоставало разве что корон, чтобы подчеркнуть их царственное величие; обоим не было и тридцати, они были такими молодыми и полными надежд. Нед красовался рядом с Изабеллой, напоказ выставлявшей свой реликварий, который, впрочем, выглядел не богаче, чем ливрейное ожерелье Солсбери, которое подарил мне Уильям. Сейчас оно лежало у меня на ключицах, и при каждом моем нервном от переживаний вдохе камни весело переливались на свету.

Я вдруг почему-то вспомнила, что Томас Холланд мне вообще ничего не дарил.

Мою мать буквально распирало от гордости после такого успеха ее политики. Лорд Уэйк бросал на меня угрожающие взгляды, когда я смотрела в его сторону, чуть не доводя меня этим до истерики. Когда мы с Томасом обменивались клятвами, нас тоже окружала компания хищников, хотя последние как раз игнорировали нас.

Графиню Кэтрин поддерживала леди Элизабет, надевшая на себя множество старинных ювелирных украшений. Граф по-прежнему отсутствовал, все еще пребывая в плену в качестве принудительного «гостя» французского короля.

Наконец епископ повернулся к Уиллу. Казалось, вся конгрегация буквально затаила дыхание, чтобы слышать каждое слово наших клятв.

– Уильям Монтегю, vis accípere Joan, hic præsentem in tuam legítimam uóorem juxta ritum sanctaæ matris Ecclesiæ?[7]

Я слышала, как Уилл судорожно сглотнул, но ответил он с готовностью и без колебаний:

– Volo[8].

Он бы не посмел поступить иначе.

Пространство вокруг меня разрасталось, я чувствовала себя очень одинокой и ничтожной. Ну вот, настало время и мне заявить о своих намерениях.

– Joan, vis accípere William, hic præsentem in tuum legítimum marítum juxta ritum sanctaæ matris Ecclesiæ?[9]

Я позволила себе искоса взглянуть на напряженное и строгое лицо своей матери и увидела там страх. Потому что я предупреждала ее о своем желании отказаться от этого брака с того самого дня, когда она мертвой хваткой вцепилась в предложение Солсбери.

Я подняла глаза на епископа, который ободряюще кивал мне. Голос мой был четким и спокойным. Никаких сомнений. Никакой дрожи или заиканий. Я ведь уже приняла для себя решение. И не отступлю от него.

– Volo.

Я на миг закрыла глаза и затаила дыхание, ожидая, что меня прямо на месте поразит молния, потому что Бог, конечно, осудит мою новую клятву и сочтет меня виновной. Или что меня вслух осудит кто-то сознательный из присутствующих.

Но ничего не случилось. Никаких вспышек ослепительного света, никаких клеймящих позором голосов.

Позади меня с облегчением вздохнула моя мать – я почти слышала это. Рука Уилла конвульсивно сомкнулась вокруг моей ладони, и я немного поморщилась, когда мы с ним обменялись неловким свадебным поцелуем.

– Я до последнего не был уверен, что ты пойдешь на это, – шепнул он, прижимаясь ко мне щекой.

Церемония тем временем продолжалась. Разыгрывавшийся спектакль, подошедший к торжественному волнительному завершению, закончился хоралом во славу Господа. Я подозревала, что большинство сейчас уже мечтало о кубке подогретого вина со специями перед напыщенным весельем свадебного пира. Я была женой Уильяма Монтегю. И однажды стану графиней Солсбери. Мы с Уильямом станем важными фигурами при блестящем дворе Эдуарда, а наши дети на века унаследуют все то, что принадлежит роду Солсбери.

Почему я нарушила все признанные мною принципы чести и верности данной Томасу клятвы, в последний момент отказавшись от всех своих красивых заявлений о том, что я никогда не выйду за Уильяма Монтегю, поскольку этот брак не будет иметь законной силы? Многие сочтут меня слабой, подверженной внешним влияниям, с готовностью подчиняющейся людям с более твердой волей и характером, чем у меня; или заподозрят в мирском честолюбии шириной с Темзу. Я догадываюсь, что такое необъяснимое и внезапное изменение в моем сердце может вызвать у них презрение.

Руководило ли мною стремление стать со временем графиней Солсбери? Конечно, перспектива быть графиней Солсбери выглядела более привлекательно, чем оказаться женой простого придворного рыцаря и жить с ним на его мизерное жалованье. Наверное, именно давление моей семьи, слишком сильное, чтобы я могла его выдержать, привело к тому, что моя решительная мать все-таки притащила меня к алтарю под угрозой того, что насильно отдаст меня в монастырь, если я буду продолжать упираться. А может быть, я просто потеряла надежду и выбрала для себя самый простой путь?

Так почему же я так легко отказалась от своего намерения, о котором так часто заявляла? Потому что в последние дни уходящего года мой долг стал мне ясен так же четко, как бриллиантовый блеск моего нового ожерелья. Я отдала свою руку Уиллу по своей собственной воле. И приняла эту новую клятву уже не из-за угроз.

Пусть мир осудит меня, что, без сомнения, так и будет, пусть летописцы запишут все это в хрониках своими ядовитыми чернилами, когда выяснят, что я сделала. В лучшем случае меня посчитают пешкой в сложной политической интриге наших семей. А в худшем – амбициозной соискательницей власти, бросившей одного мужа ради другого, более выгодного, и действовавшей при этом с холодным расчетом и жестокой невозмутимостью.

От этой последней мысли я зябко поежилась.

Но так тому и быть. Свои тайные мысли я могу оставить при себе. Кому интересно урезонивать меня? Что сделано, то сделано, причем моими собственными руками.

Пусть все остальные думают что хотят. Гордо подняв голову, я заметила слабую улыбку облегчения на лице Уилла. Но позднее, когда мы с ним пригубили вина из одной свадебной чаши под одобрительный ропот блестящей аристократической толпы, в голове у меня вертелась только одна мысль.

Мне придется ответить за последствия своего поступка, когда Томас вернется в Англию.

И я должна быть сильной, чтобы выдержать это.

Возможно, теперь я и была женой Уильяма Монтегю в глазах Господа, людей и короля Англии. Возможно, в знак своей милости король Эдуард позволил моему отсутствующему свекру заочно подарить нам с Уиллом земли и имущество. Возможно, мы получили уже столько денег, что теперь я могла всю жизнь тратить их на свои наряды и прочую блестящую мишуру. Возможно, в нашей собственности теперь был особняк и поместье лордов в Молде, Новый Уэльс, а также нам наконец было возвращено еще одно наше поместье в Маршвуде, графство Девоншир, где мы, если захотим, можем основать свой семейный очаг, когда пожелаем; все это находилось довольно далеко от королевского двора, и мне это нравилось.

Все это, возможно, было и так, но в то время в жизни моей мало что поменялось.

Мы с ним не пользовались нашей новой недвижимостью; я там даже не была. Моя жизнь, как и жизнь Уилла, по-прежнему была связана со странствующим королевским двором, куда бы он ни отправлялся и где бы ни пускал свои временные корни. Я продолжала образование, Уилл по-прежнему размахивал оружием, готовясь в рыцари. Я не могла себе представить, как буду жить одна в своем поместье, вдали от центра светской жизни при дворе и всех придворных интриг. И не могла представить, как можно жить там, где не с кем нормально поговорить, кроме Уилла, графини Кэтрин и леди Элизабет.

Однако мне также трудно было представить себе, как бы я жила в изоляции с Томасом Холландом в его имении где-то под Апхолландом на дальних и унылых задворках графства Ланкашир.

Тем не менее внешне мы с Уиллом успешно поддерживали впечатление супружеской пары. Нам было что сказать друг другу, когда мы встречались. За столом. На светских раутах. На приемах посольств. На охоте. Мы были графом и графиней Солсбери в ожидании своих титулов. Уилл считал своим долгом встречаться со мной каждый день.

Иногда, когда никто не видел, он целовал меня в щеку.

Но чаще ограничивался тем, что склонялся к моей руке.

Я приветствовала его и делала реверанс.

Мое ливрейное ожерелье – ведь я теперь тоже стала принадлежать к роду Солсбери – помещалось в сундук с драгоценностями графини Кэтрин на хранение, пока мы с Уиллом танцевали, двигаясь почти синхронно. Мы с ним танцевали вместе с тех пор, как научились ходить. Поскольку мы знали друг друга целую вечность, нам было легко в компании друг друга. Видя нас вместе, моя мать считала, что может расслабиться и даже улыбнуться мне. Как и графиня Кэтрин. И королева Филиппа.

Уилл был мне другом. Несмотря на наши клятвы и торжественные слова священника, мы жили так же, как жили всегда, потому что все еще считалось, что мы слишком молоды, чтобы делить супружеское ложе. На самом деле Уилл, который был моим ровесником, казалось, был даже доволен, что нужно с этим подождать. Я молилась, чтобы он и впредь оставался таким. Я была переполнена ожиданиями. Я не могла ни с кем поговорить об этом, хотя и пыталась.

– А что ты будешь делать, когда вернется Томас? – спросила я как-то Уилла.

– Я что-то сомневаюсь, чтобы он вернулся сейчас. Сколько времени его уже нет?

– Год.

– Моя мать говорит, что его нет в живых.

Я огорченно поджала губы.

– Ты скучаешь по нему, да? – Голос его звучал озабоченно.

Могла ли я ответить на этот вопрос положительно? То, что я испытывала, было странным чувством. Как я могла тосковать по жизни, которой никогда не знала? Иногда мне казалось, что Томас исчезает в какой-то зияющей пустоте. К моему стыду, вспомнить черты его лица становилось для меня все более сложной задачей.

– Ты моя жена, Джоанна. – Это было окончательное заявление собственника.

– Я сознаю это.

– А Томас Холланд наверняка погиб.

Таким образом, Уилл вбил себе в голову, что Томас уже никогда не вернется, чтобы внести сумятицу в установившийся порядок вещей. Он больше не думал о том, что я обещала другому мужчине, и не беспокоился, что Томас познал меня интимно. Для него вся ситуация была полностью идеально улажена под святым покровительством епископа Лондонского. Так что Уилл не испытывал страха перед будущим.

В отличие от меня.

Конец лета, 1341. Королевская резиденция в Хейверинг-атте-Бауэр

Первым знаком того, что этот день принесет с собой нечто необычное, были неожиданно подскочившие к нам охотничьи собаки, которые тут же принялись обследовать все и толкаться без всякого почтения к членам королевской семьи. Вторым было то, как засветилось апатичное лицо королевы Филиппы, когда она подняла голову, оторвавшись от своей вышивки. Этих намеков было достаточно, чтобы мы сразу поняли, кто приехал. Мы все, кроме самых маленьких детей, тут же вскочили на ноги, но вынуждены были вернуться к своим занятиям по мановению царственной руки.

Наслаждаясь теплыми деньками угасающего лета, мы группками сидели под деревьями вместе с королевой Филиппой, внимательно присматривавшей за своими младшими детьми, Джоном и малышом Эдмундом с его густой, пушистой шевелюрой, который и не догадывался, что стал причиной раздора между королем, королевой и архиепископом Кентерберийским. Их няньки были рядом наготове. С нами были Нед, а также Уилл, который съездил к графине Кэтрин по каким-то вопросам, связанным с усадьбами, и сейчас пришел попрощаться со мной, перед тем как вместе с Недом возвратиться в королевское поместье в Кеннингтоне, где сейчас обосновался принц. У нас была довольно шумная компания, которая стала еще более шумной, когда прибыл король со сворой гончих, а также обычной свитой из сопровождающих его рыцарей, сквайров[10] и егерей.

Без всяких церемоний Эдуард поцеловал Филиппу в щеку, потрепал Изабеллу по голове, слегка хлопнул по плечу своего наследника, иронично похвалив его новый красивый плащ, подбитый атласом и державшийся на двух несоразмерно больших золотых пуговицах, после чего склонился над двухмесячным младенцем в колыбели. Покончив со всеми этими маленькими формальностями, он окинул нас всех взглядом и с шуточным поклоном объявил:

– Посмотрите, кого я вам привез. Встречайте.

Эдуард поманил кого-то рукой.

– Встречайте человека, только что вернувшегося из славного похода, богатого на славные подвиги и доблестные сражения. Мы все с удовольствием послушаем его рассказы о праведных войнах в далеких краях.

У меня не было никакого предчувствия. Ничто не всколыхнуло моих эмоций, а внутренний голос не шепнул слов предупреждения. Пальцы мои замерли на струнах лютни, на которой я играла, а сама я повернулась туда, куда указывал король, с готовой улыбкой на лице для нового гостя, которому было что рассказать. Собственно, так же отреагировали мы все.

Однако в следующее мгновение пальцы мои судорожно прижались к жалобно застонавшим струнам. Я с трудом вдохнула воздух. Томас Холланд не погиб. Томас Холланд не был тяжело ранен. Томас Холланд больше не был захвачен религиозной горячкой Крестового похода.

Томас Холланд стоял среди нас. Шести футов ростом, в сапогах из мягкой кожи и котарди[11] до бедер. Улыбающийся и с хорошими манерами.

Каким образом моя кровь могла вдруг стать такой холодной, когда вокруг палило летнее солнце? Похолодело и лицо, на котором, похоже, застыла уместная случаю приветственная улыбка, тогда как горло сжала неведомая сила, не желавшая отпускать. Я чувствовала, как Уилл бросил на меня быстрый испуганный взгляд, хотя и не смотрела в его сторону. Это был тот самый момент, который все месяцы нашего с ним супружества держал нас в состоянии напряжения и смутного трепета. Я ждала его, я строила для себя планы относительно него, но все же, когда он наконец наступил, я не знала, что мне делать. Впервые на моей памяти я растерялась настолько, что не могла сообразить, что мне следует говорить или делать. До сих пор все воспоминания о тех чувствах, которые подтолкнули меня на обручение с этим рыцарем, тщательно удалялись из моей памяти. Меня захлестнула не любовь. И не физическое желание, пребывавшее в дремотном состоянии все время его отсутствия. Это был страх. Я ощущала лишь полное оцепенение от ужаса. Во время этой нашей встречи мне необходимо было быть крайне осторожной в словах, особенно на людях. Я не была к этому готова и лишь плотно сжала губы. Томас Холланд тем временем галантно поклонился и обратился с приветствиями к королеве. И тут меня осенила одна мысль, вполне очевидная, казалось бы.

А знает ли Томас? В курсе ли он тех событий, которые произошли здесь с тех пор, как он покинул Англию? Разумеется, нет. С чего бы кто-то стал рассказывать ему обо мне? Перипетии личной жизни принцессы Джоанны никоим образом не касались рыцаря, у которого не было ни репутации, ни богатства, чтобы стать сколь-нибудь заметной фигурой при дворе. Эдуард был рад видеть его, потому что тот представлял собой источник новых рассказов о войне и славных походах, а также потому, что чувствовал в нем большой военный потенциал, но Томас все же не относился к рыцарям из ближайшего окружения короля. Никто бы просто не посчитал нужным посвящать его в мои личные обстоятельства.

Нет, конечно же, он ничего не знал.

Казалось, что все находится в каком-то подвешенном состоянии, словно целебные травы, плавающие в настойке на красном вине, однако это было просто игрой моего воображения. На самом деле, наоборот, все приходило в свое нормальное состояние, как будто все мои органы чувств вдруг вернулись к жизни: изображение перед глазами стало предельно четким, запах роз пьянил своим мускусным ароматом, уши оглушал шум, поднятый охотничьими псами и детьми. Уилл растерянно переминался с ноги на ногу рядом со мной, смущенный тем, что человек, в смерти которого он себя так долго убеждал, внезапно оказался жив. Эдуард приказал егерям собрать собак и увести их на псарню. Филиппа поспешила отослать младших детей с няньками. Дети постарше вернулись к своим занятиям, за исключением Изабеллы, возбужденно морщившей нос от любопытства, которое подогревалось ее разыгравшимися фантазиями. Я прижала свою лютню к груди, как младенца.

А что же Томас?

У Томаса хватило светской деликатности не выделять меня среди остальных ни взглядом, ни жестом, когда он скользил глазами по тем, кто ждал своей очереди поздороваться с ним. Он приветствовал всех нас тем же учтивым поклоном, который не удивил меня, потому что не всю же свою жизнь он проводил на поле битвы. Нет, присущая ему грация меня не удивила. Как и то, что он остался жив. Я по-другому никогда и не думала. Однако его физическая внешность так шокировала меня, что у меня участилось дыхание, выдавая мои чувства.

Король подвел его к своей семейной группе и с сочувствием положил ладонь ему на руку.

– Мы наслышаны о ваших подвигах, Томас. А теперь видим последствия того, что вы побывали в самой гуще боя. Как это произошло?

– Все это пустяки, сэр.

– Вам свойственна скромность, но все же расскажите нам. Здесь находится мой сын, который с радостью хотел бы сражаться с вами бок о бок.

Призванный таким образом Нед, который, нужно сказать, действительно рьяно восторгался всеми рыцарями, заработавшими себе репутацию доблестного воина в бою, взял из рук Филиппы кубок вина, украшенный драгоценными камнями, и протянул его Томасу. Томас принял его, приподнял в коротком тосте и пустился в рассказы о своих приключениях на войне. И о битве, в которой он, к моему ужасу, был ранен.

Ход битвы, звон мечей, отвага его товарищей по оружию, победный исход; король, принц, Уилл и даже мой брат Джон ловили каждое его слово. И тут Томас с застенчивой улыбкой закончил свое повествование:

– Я поклялся носить этот знак благословения Господа нашего, уберегшего меня, пока не выполню свой долг перед Ним и Его делом. А также долг перед вами, мой король, на полях сражений в Европе. Господь сохранил мне жизнь. Я посвящаю свой меч Ему. И вам тоже. А этот знак моего ранения люди будут видеть и узнавать от одного края христианского мира до другого.

Это была смелая речь, произнесенная с той энергией и чувством, которые, как я вспомнила, делали его одним из первых кандидатов в члены нового рыцарского ордена короля. Я не могла оторвать глаз от него и от его лица, на котором отныне он носил белую шелковую повязку, прикрывавшую поврежденный глаз. Вот он, мой рыцарь, который принес мне столько бед, высокий, стройный, окропленный в бою кровью врагов; темно-русые волосы все так же вьются на затылке, лицо красиво, как и прежде, а оставшийся целым глаз радостно блестит из-за оказанного ему у нас теплого приема, тогда как второй он потерял где-то на войне в далеких краях.

Когда я наблюдала за ним, стоящим посреди группы тех, с кем вместе я росла, Томас Холланд выглядел взрослым мужчиной среди мальчиков. Рыцарем среди сквайров. Я опять изучала его, прислушиваясь к своей реакции на человека, за которого я вышла вопреки всем доводам здравого смысла. Фигура его, когда он присел у ног Филиппы, была окутана каким-то мистическим ореолом, а белая повязка не портила его в моих глазах, не делала безобразным. Наоборот, в том, что он, будучи столь серьезно ранен, продолжал источать силу и страсть настоящего рыцаря, присутствовало особое очарование. И очень интригующим выглядело то, что, подчеркивая этот шарм, он выбрал повязку из белого шелка, а не обычную кожаную. В этом был Томас Холланд, которого я еще не знала.

И, вероятно, никогда уже не узнаю.

– Так вы ничего не видите? – спросил его Нед, присевший рядом; он явно был потрясен возможной перспективой такого увечья для солдата.

– Тем глазом, который Господь счел нужным мне оставить, я вижу достаточно хорошо, милорд. А вот тот неверный, который нанес мне этот злосчастный удар, уже не дышит воздухом Господним.

– Но, наверное, теперь вы не сможете сражаться, – нахмурился Нед. – С одним-то глазом.

На лице Томаса появилась улыбка, тронувшая мое сердце.

– Король Богемии, прославившийся своей отвагой на всю Европу, потерял зрение полностью. Тем не менее он твердо намерен сражаться опять, направляемый своими рыцарями на поле боя. И почему бы ему не делать это, если он по-прежнему может крепко держаться в седле и орудовать мечом? Мое же положение не такое уж отчаянное. Так что я наверняка буду сражаться снова.

С благоговейным трепетом Нед протянул руку и коснулся белой повязки:

– Я буду таким же смелым, как вы.

– Как пожелаете, милорд.

Уилл, стоявший рядом со мной, все это время молчал, как и я.

Это продолжалось, пока Эдуард не увел Томаса; первое возбуждение от этой встречи ушло, оставив за собой пустоту легкого разочарования. Я просто осела на пол, продолжая прижимать к себе свою лютню и чувствуя, что во рту у меня пересохло, как на дне высохшего за лето ручья. Томас перед своим уходом бросил в мою сторону еще один беглый взгляд, в котором сквозил вопрос или, возможно, даже предупреждение, что он отыщет меня, когда наступит подходящий момент.

Но прежде я сама разыщу его.

– Ты будешь играть на этом? – спросила Изабелла, которая уже добрых полчаса находилась вне центра всеобщего внимания. – Если нет, дай-ка ее мне.

– Возьми! – Я протянула инструмент ей, поскольку меня больше не тянуло наигрывать сладкие мелодии, но в этот момент кто-то схватил меня за запястье. За мной стоял Уилл, который успел подняться на ноги.

– Что ты собираешься делать? – спросил он sotto voce[12].

– Найду какой-нибудь способ переговорить с Томасом Холландом. Без свидетелей, разумеется.

Как он вообще мог такое спрашивать? Мы втроем не могли просто не общаться, надеясь, что проблема растает сама собой в теплом летнем воздухе. И чего Уилл, собственно, ждал от меня?

– Я запрещаю тебе это.

Моя мгновенная вспышка гнева нашла отражение в голосе:

– Ты не имеешь права мне что-то запрещать!

– Я имею на то полное право. Ты моя жена.

Я впилась в него взглядом, и он в конце концов отпустил меня, густо покраснев.

Но я была тронута, что он переживает, и мне стало его немного жалко – он-то был не виноват.

– Я должна увидеть его, Уилл. И должна найти какой-то способ, чтобы встретиться с ним наедине.

– Он действительно должен обо всем узнать, но мне просто очень интересно, что ты ему скажешь. И что он тебе ответит.

Мне это тоже было очень интересно.

– Я обязательно расскажу тебе, – пообещала я. – Все до последнего слова.

– И не позволяй ему целовать себя.

– Сомневаюсь, что ему захочется целовать меня, когда он все узнает. Подозреваю, что он сочтет мое поведение недостаточно объяснимым, чтобы это разом погасило его страсть!

Позволив Уиллу помочь мне подняться на ноги, я учтиво сделала реверанс в сторону королевы и начала понемногу двигаться в том направлении, куда только что ушли король и его доблестный рыцарь.

– На самом деле, – сказал Уилл, догоняя меня, – я иду с тобой.

Я ускорила шаг.

Томас, мой храбрый, прискорбно долго отсутствовавший, но героически раненный муж встретился со мной в маленькой тихой часовне, построенной в честь Пресвятой Девы, укромным уединением которой часто пользовалась королева. Томас пришел туда, вызванный посланным мною слугой, потому что я не могла придумать другого способа, как нам с ним обойтись без свидетелей в это время дня, когда все общие комнаты дворца были полны слуг и тех, кто пришел с прошением к королеве, славящейся своим милосердием. Я уже ждала его, заканчивая возле украшенного драгоценными камнями алтаря свою последнюю молчаливую молитву, адресованную образу Богородицы с мягкой улыбкой на ее устах, когда вошел Томас, по пути дав монету пажу, который его привел.

Я слышала за спиной звук его твердых шагов. На этот раз я подготовилась к его появлению.

– Джоанна. – Когда я обернулась к нему лицом, он еще долго стоял, восторженно глядя на меня, а потом протянул мне руку. – Как я мог забыть, что моя супруга столь прекрасна?

Его лицо, бронзовое от загара и немного обветренное во время похода, безусловно, светилось восхищением, и это должно было бы радовать меня. Так оно и было, как бы льстиво ни звучали его слова. Но когда первая реакция прошла, я поняла, что мне сейчас будет очень тяжело, – впрочем, как я и предполагала.

– Томас…

Я положила ладонь на его протянутую руку и подставила щеку для поцелуя.

– Разве я не могу претендовать на ваши губы? Когда я уезжал, вы были мне женой. Даже несмотря на то, что Дева Мария не освятила наш союз своим благословением.

– Вас долго не было, – сказала я, пока не решив, чего мне хочется больше – броситься в его объятия или отступить за скамью для молитв, которой пользовалась королева Филиппа. Мои чувства смешались. Я помнила этого мужчину, который, благодаря своему немалому росту, доминировал в ограниченном пространстве небольшой часовни и от которого веяло уверенной силой закаленного в боях солдата. Однако с тех пор слишком много воды утекло, чтобы мы просто могли вернуться к тому месту, на котором расстались.

– Год, – сказал он. – Возможно, чуть больше.

Лицо его вдруг застыло, став напряженно-встревоженным, как будто он увидел приближающийся отряд всадников, но еще не знал, враги это или союзники.

– И это долгий срок для жены, ждущей весточки от мужа.

Удивленный моей резкостью, он смотрел на меня с непониманием.

– Но ведь вы знали, где я нахожусь. Вы знали о моих планах. Неужели вы уже разлюбили меня?

– Нет! – Я испуганно прижала пальцы к своим губам. Сейчас было не время для моих эмоций. – Это не так.

– Тогда что же? Вы чувствуете себя женой, которой пренебрегают? Здесь нет никого, кто мог бы распускать о нас сплетни. А взирающие на нас святые не осудят меня, если я вас поцелую. – Он притянул меня поближе и уже нагнулся, чтобы осуществить свой замысел. Но замер, поскольку услышал за колонной слева от меня какое-то шарканье по каменным плитам пола. Оглянувшись через плечо, Томас отложил свой поцелуй. – Уилл! – Затем он вновь взглянул на меня. – Я не знал, что мы здесь не одни. Но почему мы не одни? – По его лицу была заметна напряженная работа мысли. – Вы сами назначали место этой встречи. Так зачем же вы привели с собой Уилла?

Потому что Уилл настоял на этом со всем напором, свойственным роду Солсбери.

– Да, все это устроила я. Потому что есть одна сложность, – сказала я, хмуро взглянув на Уилла, который в ответ бросил на меня не менее хмурый взгляд.

– Что случилось? – спросил Томас, уловив эту смену интонаций. Затем он обернулся к Уиллу: – А вам обязательно быть здесь? Возможно, в мое отсутствие вы взяли на себя роль матроны по отношению к ней? Уверяю вас, что в моей компании этой леди ничего не грозит.

Уилл перевел хмурый взгляд с меня на Томаса.

– Вы не должны целовать ее.

– А что в этом такого? Почему бы и нет? Для рыцаря вполне приемлемо поцеловать леди в щеку.

– Но не в губы!

– Я этого еще не сделал. Она мне этого не позволила. – Атмосфера накалялась, раздражение нарастало. – Принцесса Джоанна в состоянии постоять за себя и не нуждается в том, чтобы за ней присматривали. По крайней мере, так было, когда я уезжал. А теперь уходите, Уилл.

Вначале он хотел было улыбнуться. Но теперь, почувствовав, что произошло что-то по-настоящему ужасное, Томас крепче сжал меня в своих руках.

– Вы не имеете права, – заявил Уилл.

– Я-то право имею. А вам какое дело до этого?

Томас отпустил меня и решительно отодвинул в сторону, быстро теряя благоразумие. Уилл же, собрав в кулак все мужество, вышел из тени и остановился подле нас – такой вот получился нечестивый триумвират.

– Я знаю, вы сейчас скажете, что Джоанна вам жена, – с вызовом бросил Уилл.

Томас вопросительно взглянул мне в глаза.

– А что, если и так?

– Это все ложь. Грязная ложь!

Если Томас и был удивлен агрессией Уилла, он предпочел не отвечать на нее в том же духе.

– Вы ничего не знаете о том, что имеет место между этой леди и мною. – Он довольно деликатно хлопнул Уилла по плечу. – На вашем месте я бы воздержался от слов, которые могли бы нанести урон ее репутации. Было бы неправильно становиться рыцарем, марая доброе имя дамы королевской крови.

– Я буду говорить все, что посчитаю нужным. И я готов кричать об этой правде во все горло, даже если все остальные будут помалкивать.

– Довольно! Вы и так уже достаточно тут наговорили! – Томас сделал шаг в его сторону.

В мгновение ока я оказалась между ними, словно косточка между двумя ощетинившимися псами, скалившими друг на друга страшные клыки. И молилась, чтобы клыки эти сейчас не впились уже в меня.

– Джоанна? – Глаз Томаса подозрительно прищурился. – Как много он знает? Вы были с ним слишком откровенны?

– То, что вы обвиняете меня в несдержанности, не зная, что здесь произошло в ваше отсутствие, не делает вам чести.

– Так расскажите мне. Потому что я блуждаю в тумане неведения и догадок.

Отвечать ему взялся Уилл, голос которого звенел от обиды и негодования:

– Мы все впечатлены стойкостью вашего духа. Мы с увлечением слушали ваши рассказы о военных подвигах и смелых поступках, сэр Томас. Но мне все равно, насколько вы отважны. Мне все равно, насколько значительной фигурой вы хотите выглядеть с этим белым шелком, который вы носите, как знамя. Мне все равно, сколько влиятельных друзей вы завели себе на войне. Она не ваша, чтобы вам ее целовать. Потому что Джоанна – моя жена.

– Ваша жена? – рассмеялся Томас, не веря ему. – Что за бред?

– Но это правда, – подтвердила я. – Я действительно жена Уилла.

– Что? – хриплым шепотом переспросил он.

И я принялась объяснять ему, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и безмятежно, как ясные голубые небеса цвета одежд Девы Марии; это вдруг напомнило мне, что король намеревался облачить рыцарей своего нового ордена в плащи такого же цвета.

– Все это правда, Томас. Я жена Уилла. Нас обручил сам епископ Лондонский в присутствии всего королевского двора в часовне Виндзорского дворца. В итоге все очень довольны. Моя мать и дядя в восторге, оттого что этот брак принес им целое состояние. Король с королевой также поддержали это, отдав графу Солсбери в невестки принцессу королевской крови в качестве поощрения за его лояльность. Мы с этим ничего поделать не можем. Я дала Уиллу свою клятву. Я его жена.

Томас воспринял эту сильно сокращенную версию того, что произошло здесь в его отсутствие, не проронив ни слова; руки его беспомощно повисли, а неподвижный взгляд устремился на алтарь, как будто он надеялся получить подтверждение моих слов от высших сил. Я видела, как он глубоко вдохнул и как пряжка его пояса тускло блеснула в полумраке церкви. А затем последовала вспышка праведного гнева.

– Святое распятие! Этого не может быть! Что я слышу? Неужели теперь у меня проблемы не только со зрением, но еще и со слухом?

– Вполне может быть, сэр Томас, – поторопился Уилл еще раз разбередить его рану. – Мой брак с Джоанной освящен и освидетельствован высочайшим присутствием. А были ли свидетели той пародии на вашу свадьбу? Я вообще сомневаюсь в их существовании. Думаю, что в вашем с ней предполагаемом союзе не было ничего законного. И ваше возвращение никак не может повлиять на мой легальный брак с этой женщиной. – Уилл насмешливо злорадствовал по поводу такого своего достижения. Не самый тактичный ответ с его стороны.

Томас сурово взглянул на него, и пальцы его правой руки угрожающе стиснули рукоятку висевшего на поясе меча. Но затем он обернулся ко мне:

– Почему я об этом ничего не знал?

– А как я могла вам сообщить? Я не знала, где вас искать.

Я не стала признаваться, как думала о том, чтобы послать ему письмо с гонцом. И пропустила этот факт, потому что дело было безнадежным.

– Как вы могли такое допустить?

Я ожидала от него этого вопроса, но не собиралась просить его попытаться тривиально понять меня, если он решил взвалить всю вину на мои плечи. Но оправданий мне искать не пришлось.

– У нее не было другого выбора, – вставил Уилл. – Таково было желание моей семьи, Джоанны и самого короля.

– Ха! Ну конечно, могущество клики Солсбери! Как бы я мог этому помешать, даже если бы знал о мошенничестве, которое вершилось за моей спиной! – Томас вновь навис надо мной, так что мне волей-неволей нужно было смотреть на него снизу вверх. Что я и сделала. – А король знает? Про нашу свадьбу? Подозреваю, что нет, потому что он ничего мне не сказал, радушно приняв меня с распростертыми объятиями и обещаниями дружбы. Догадываюсь, что он пребывает в таком же неведении, в каком был и я пару минут тому назад.

Нет, он ничего не знает. Какой была бы цена, если бы на мою голову навлекли королевскую немилость? Да и на его тоже. Но вслух я этого не произнесла. Здесь не было места жалости. Вместо этого я еще раз привела ему голые факты:

– Моя мать, мой дядя Уэйк и графиня Солсбери просто заставили всех наших домочадцев поклясться молчать. Но на самом деле обо всем знал только наш священник, так что выполнить это было несложно. – Поколебавшись, я добавила, стараясь сохранить на лице невозмутимое выражение: – Все они надеялись, что вы просто никогда не вернетесь.

– Ваша мать надеялась, что меня нет в живых?

Я промолчала в ответ, и это было красноречивее слов. Томас отпустил рукоять своего меча и взял паузу, чтобы привести в порядок свои мысли и чувства, а мы с Уиллом обменялись взглядами, в которых было больше злости, чем отчаяния.

– Но ваш брак с Монтегю недействителен, Джоанна. – Томас наконец выиграл битву с собственным негодованием и обидой. – С точки зрения закона.

– Нет, все не так, – возразил Уилл, продолжая бросать ему вызов за вызовом. – Это как раз ваше обручение совершенно незаконно.

Томас сжал кулаки, и я, испугавшись, что он все-таки может пустить их в ход, снова встала между ними, в беспомощном отчаянии схватив Уилла за рукав.

– Нет, Уилл, оно законно. И ты это сам прекрасно знаешь. Даже наш священник сразу сказал, что это брак per verba de praesenti и что он вполне легален, даже если это кому-то очень не нравится. И ты не можешь делать вид, что это не так. Все мы просто притворяемся, Уилл.

– Значит, я должен быть благодарен, услышав, что вы признаете это, – сказал Томас. – Так что же мы будем теперь делать, госпожа Джоанна? Вы все-таки Холланд или Монтегю? Будем жить втроем, как соколы в клетке? Будем хранить все в тайне? Или же мы с вами во весь голос объявим о нашей свадьбе и бросим вызов всем, у кого могут возникнуть вопросы?

– Только в том случае, если вы включите в свой маленький план, что мы с вами улетим за море, – заметила я. Во мне просыпалась моя язвительность. Я не собиралась этого говорить, но захлестнувшие меня эмоции сводили на нет все мои усилия сохранять спокойствие. А Томас Холланд оставаться спокойным даже не старался.

– А мне видится более светлое будущее, и я не откажусь от своих честолюбивых притязаний. Послушайте меня, Джоанна. Я не отпущу вас. И я от вас не откажусь. Невзирая даже на короля или графа Солсбери. Вы моя на основании того, что мы с вами обменялись клятвами верности в присутствии свидетелей. И этого уже ничто не изменит.

– Я буду это отрицать, – заявил Уилл.

– Ничего вы отрицать не можете. Это объявление открытой войны. – В голове у него мелькнула еще одна мысль, и он нахмурил брови. – Кстати, а ваш брак был консумирован? – спросил Томас.

Уилл густо покраснел, а я промолчала. Это вызвало у Томаса взрыв недоброго хохота.

– Нет, – признался Уилл. – Но она все равно моя.

– Это мы еще посмотрим! Клянусь Всевышним!

Томас широким шагом покинул часовню. Оставшись одни, мы с Уиллом посмотрели друг на друга.

– Он воспринял это не очень хорошо, – заметил Уилл.

– Верно. А ты ожидал чего-то другого? Ты бросил ему перчатку, и Томас принял твой вызов.

– Мне жаль, что ты дала ему слово, Джоанна. Мне жаль, что ты попала в такое тяжелое положение. Зачем, скажи на милость, ты вообще это делала? Ведь для меня очевидно, что ты не испытываешь к этому человеку каких-то глубоких чувств. Если бы это было иначе, ты не дала бы согласия на брак со мной в самый последний момент. Или же ты просто легкомысленна сверх всякой меры.

Это обвинение ранило меня. Сожалела ли я сама, что сделала это? Здесь, в тишине этой маленькой часовни, я не могла бы дать ответ на этот вопрос. Когда же я никак не отреагировала на его нападки относительно моих мотивов и моего характера, Уилл ушел вслед за Томасом, оставив меня наедине с Девой Марией. Я испытывала ужасное разочарование, и от этого чувства было не уйти. В отчаянии я преклонила колени перед статуей, вероятно надеясь найти утешение в этом. Внезапно сквозь маленькое оконце внутрь пробился луч света и, коснувшись чепца на моей голове, осветил плавающие в неподвижном теплом воздухе пылинки. Я вдруг чихнула.

Вот оно. Я вновь мысленно вернулась в тот день, когда давала Томасу свое обещание. Пережив это снова, я перестала печалиться. Я зажглась восторгом, прекрасным чувством бунтарского протеста и сомнениями, которые переполняли меня в тот день. Это был чудесный момент, яркий и красочный, а присутствующие здесь звуки и запахи пробудили во мне весь набор испытанных ощущений. Я села на пятки, крепко сцепила пальцы рук у себя на коленях и позволила этим воспоминаниям захлестнуть меня с головой.

Весна, 1340. Гент

Томас Холланд ждал меня за углом контрфорса внешней стены, где имелась дверь, ведущая в сарай, в котором держали ловчих птиц для королевской охоты.

– Мы здесь одни? – спросила я его.

Похоже, что да, как и требовалось для осуществления наших намерений. Его паж и сквайр были не в счет, а королевского сокольничего отослали отсюда, пообещав в награду эля и горсть мелких монет.

Томас кивнул и предложил мне руку.

– Время у нас есть, – сказал он.

У его ног лежали его пожитки – связка разного оружия, завернутого в испачканную, всю в пятнах дерюгу, набор боевых мечей и видавший виды дорожный сундук, побывавший с ним в многочисленных походах. Я отметила это для себя, подумав еще, что где-то должен дожидаться и его конь. Все это подсказывало дальнейший ход сегодняшних событий, но я не могла позволить, чтобы мысль о скором расставании испортила то, что мы собирались сделать. То, что сейчас мы с ним будем делать вместе.

За угол контрфорса стены налетел порыв ветра, взъерошив его волосы и осыпав мой плащ и вуаль сухими листьями, собиравшимися в таких укромных уголках вроде этого. Позднее я думала, что это могло быть знамением, но тогда мое воображение было слишком занято, чтобы обращать внимание на знаки судьбы. Все чувства были напряжены до предела. Я быстро оглянулась через плечо: скоро меня хватятся и пошлют слугу выяснять, куда я пропала. Надзор за всеми нами здесь был менее строгий, но у всего есть свой предел; в Генте у меня, возможно, было намного больше свободы, чем в Виндзоре, но принцесса крови все равно не могла разгуливать где попало и без сопровождения.

Или отдавать кому-то свои руки и губы где заблагорассудится.

Томас Холланд взял мою руку, прижал пальцы к своим губам, а потом притянул меня к себе и поцеловал в щеку.

– Вы опоздали. Я был в нерешительности и уже собирался уходить, – сознался он.

Начало не было обнадеживающим, но он открыл дверь и завел меня в пыльную теплоту сарая; сильно пахло соломой, перьями и птичьим пометом, но запах был не такой уж неприятный. На своих насестах сидели королевские пернатые хищники. Вдруг раздался резкий крик одного из ястребов-тетеревятников, недовольного нашим вторжением.

Я чихнула.

– Вы думали, я не приду? – спросила я, оправившись после этого.

– Я не был уверен. Подумал, что вы, может быть, еще слишком юны, чтобы разобраться в своих собственных желаниях.

– А откладывание на потом прерогатива только юности? – Я часто слышала эту фразу из уст королевы Филиппы, когда дети расстраивали ее планы. – Я достаточно взрослая, чтобы иметь свою голову на плечах.

Он решительно повернулся и отпустил мою руку, как будто давал мне возможность убежать, если я захочу.

– Тогда скажите это еще раз, Джоанна. Вы хотите этого?

Я ответила без малейшего промедления:

– Да, Томас. Я хочу этого.

Видимо, на лице моем были заметны следы нерешительности, тогда как он ожидал видеть там исключительно восторг. Он сдвинул брови.

– Я в этом не уверен.

– И напрасно. Если бы мой ответ был «нет», я бы просто пряталась, пока не увидела, как вы выезжаете за ворота на свою войну.

Но как я могла быть уверена? На чашах весов с одной стороны было мое желание, а с другой – последствия, мысль о которых все время била по моей решимости, стараясь изорвать ее в клочья. То, что мы сделаем здесь сегодня, нельзя будет скрывать вечно. Когда вновь зазвучал голос Томаса, внезапно ставший хрипловатым, это были не галантные заверения в любви, что было бы мне больше по душе, а напоминания о тонкостях действующего закона, что на тот момент было, конечно, более важно и уместно.

– Нам ничего не мешает, Джоанна. И нет никаких препятствий к тому, что мы сделаем.

– Но и разрешения на это у нас тоже нет.

– Нам не нужны никакие разрешения. Для совершения такого шага необходимо только наше собственное желание.

– Они бы остановили нас, если бы узнали.

– Поэтому они ничего и не знают. И не узнают. Пока что не узнают. Не раньше, чем я заработаю себе имя, которое нельзя будет просто так сбрасывать со счетов.

Я не считала его наивным, но мне показалось, что он думает сейчас лишь о ближайшем сражении, упуская стратегическое вúдение всей кампании. Томас оглянулся на своих пажа и сквайра. Они тоже вошли в сарай для ловчих птиц и теперь, теснясь в этом небольшом помещении, стояли так близко от нас, что едва ли не наступали на подол моего платья.

– Вы двое сейчас станете свидетелями того, что мы скажем. И вы никому об этом не скажете, пока я не дам вам на то свое разрешение.

– Да, сэр Томас, – четко проговорил сквайр, тогда как паж, пребывавший в состоянии благоговейного страха, просто лихорадочно закивал в ответ.

– Поклянитесь своей честью, – потребовал Томас.

– Клянусь честью, – ответил сквайр. Паж судорожно сглотнул.

Затем он повернулся ко мне.

– Жаль, что вы не могли привести с собой одну из своих женщин. Из нее свидетельница была бы лучше, потому что ей вряд ли суждено погибнуть в бою.

Паж стал бледным как полотно.

– Я могла бы, конечно. Но только в том случае, если вы не будете возражать, когда сплетни об этом облетят все башни замка в течение ближайшего получаса.

Порой мужчины, иногда даже те, которыми все восхищаются, бывают удивительно непрактичными. Я надеялась, что слуги Томаса не склонны к распространению сплетен или же так боятся своего господина, что в любом случае будут держать язык за зубами. У пажа, например, от испуга сама собой отвисла челюсть.

Томас протянул руку:

– Тогда да будет так.

– Да будет так, – повторила я.

Я положила руку на его ладонь, коснувшись пальцами его запястья; он сжал ее и заговорил:

– Таково мое желание. Сегодня я стану вашим мужем. Если вы хотите меня себе в мужья.

Когда я повторяла его слова, птицы вдруг заволновались, а хрупкий с виду кречет принялся энергично прихорашиваться, чистя свои перья.

– Таково мое желание. Сегодня я стану вашей женой. Если вы хотите меня себе в жены.

– Я обещаю вам свою любовь, свою верность и защиту моего тела, пока смерть не заберет меня.

– Я обещаю вам свою любовь, свою верность и выполнение своего долга вашей жены, пока смерть не заберет меня.

– Я становлюсь вашим мужем по своей собственной воле.

– Я становлюсь вашей женой без принуждения. Я хочу этого сама.

Высказывая свои намерения, мы стояли и смотрели друг другу в глаза. Не такой я представляла себе свою свадьбу. Не было ни церемонии, ни пышных одежд, ни торжественного празднования. Мой наряд не походил на платье невесты, а Томас был одет по-дорожному, в шерсть и кожу. Ни аромата ладана, ни пения хора, ни мерцающего пламени свечей. Это было не королевское бракосочетание, а просто обмен заявлениями между мужчиной и женщиной. Если хищные птицы и слышали наши клятвы, они были к ним равнодушны.

Было душно, и я снова чихнула. Не самое романтическое проявление чувств.

– Итак, дело сделано. – Отпустив мою руку, Томас кивком дал знак пажу и сквайру выйти, после чего мы с ним остались одни. – Теперь все законно и скреплено словом. Осталась консумация.

Времени на колебания уже не было.

– Где? – спросила я.

Томас плечом распахнул внутреннюю дверь, которая вела на половину сокольничего, где из обстановки были табурет, сундук, деревянный гвоздь в стене, чтобы повесить плащ, и жесткая койка.

– Это было лучшее, что удалось найти.

Он учтиво поклонился с элегантностью опытного придворного, а затем закрыл дверь у меня за спиной.

Вот так жесткая койка сокольничего с несвежей постелью и какими-то перьями, попадавшимися на ней, стала свидетельницей скоротечного физического соития принцессы Плантагенет и простого малозначительного рыцаря родом откуда-то из глубинки Ланкашира. Я напряженно вслушивалась в каждый шорох, не идет ли кто сюда, и позднее призналась себе, что не испытывала ни малейшего удовольствия, хотя надеялась познать все прелести всепоглощающей любовной страсти. На самом деле все было очень быстро, неудобно и как-то недостойно. До острой боли дело не дошло, хотя я подозревала, что Томас вел себя со мной осторожно и сдерживал себя, обладая опытом в таких делах, у меня отсутствовавшим. Окружающая обстановка не располагала к длительным поцелуям, а обстоятельства исключали какие-то особые проявления пылких чувств. Кровать сокольничего в большей степени познакомила меня с блохами и клещами, чем с кульминацией физического наслаждения человека. Как бы там ни было, но девственность моя была деликатно завоевана мужчиной, который утверждал, что любит меня.

И это сделало меня его женой.

Мы поправили свою одежду, что заняло совсем немного времени, потому что в этой самой короткой из всех любовных прелюдий почти ничего снято не было.

– Когда я увижу вас снова? – спросила я.

– Когда я разбогатею и определю свою судьбу.

– А когда вы скажете об этом королю?

– Когда он будет в настроении выслушать меня. Я надеялся сделать это немедленно. – Томас, внимательно осматривавший меня – все ли в порядке с моим нарядом – и помогавший мне закрепить мою вуаль, напряженно нахмурил брови. – К сожалению, в данный момент он не сможет уделить мне время, так что я не буду рисковать, чтобы не вызвать у него вспышку гнева.

Я не спорила с ним. Эдуард сейчас действительно был не в самом лучшем расположении духа, чтобы говорить о чем-то еще, помимо войны с этой проклятой Францией и проблем с деньгами.

Решив, что разобраться с вуалью у меня получится лучше, Томас предоставил это мне и, застегнув пряжку на поясе, нагнулся, чтобы взять свой меч, стоявший у стены.

– Эдуарда восхищает отвага и способность принимать самостоятельные решения. – Он слегка пожал плечами. – Если я проявлю себя и заработаю репутацию человека храброго и находчивого в сложных ситуациях, думаю, он не станет медлить с тем, чтобы поддержать наш брак. А теперь я должен идти.

По пути к выходу он поцеловал меня. Такова была суровая правда. Он был солдатом, у которого не было другого способа заработать на жизнь или заслужить репутацию, кроме умения воевать. Я заранее знала, как все будет, но, видимо, не думала, что он, дав на прощание только один совет, покинет меня так стремительно, еще до того, как я накину свой плащ.

– Вы не должны ни с кем говорить об этом, Джоанна. Это мой долг – рассказать об этом королю, не ваш. Он может быть вашим кузеном, но я не допущу, чтобы его возможный гнев пал на вас. – А затем неожиданно угрюмо добавил: – Я боготворю землю, по которой ступала ваша нога, маленькая принцесса.

Как бы в подтверждение этого он встал на одно колено, поднял край моей юбки и прижал его к своим губам.

– Вы же догадываетесь, что о нас скажут, не правда ли? Они скажут, что я женился на вас, потому что вы кузина короля. Что я позорю этим звание рыцаря. – Он поднял ко мне свое лицо, которое оказалось на удивление серьезным и даже хмурым, а между бровей пролегла глубокая скорбная складка.

– Я понимаю это. Но я знаю правду, – заверила я его.

– Вы нужны мне ради вас самой, и только. Никогда не забывайте этого.

Пока я немного приходила в себя после столь неожиданного всплеска изысканной обходительности, Томас поднялся с колена, поклонился, прижав к груди сжатый кулак, и после этого удалился.

Что мне оставалось?

Я поднялась на башню, чтобы увидеть, как он уезжает, дабы присоединиться к войску короля, – с погруженными на коня доспехами, оружием и походным сундуком, в сопровождении пажа, сквайра и небольшого эскорта у них за спиной. У меня теперь был муж. Я была замужем за Томасом Холландом. Я стала леди Холланд. Он отправится на войну, а я вернусь в Англию вместе со свитой королевы.

Я подумала, что можно было бы поплакать по поводу такого скорого расставания, – в конце концов, день этот был переполнен эмоциями. Но плакать я не стала, потому что горя не чувствовала. Возможно, это было недовольство, тоска, мгновенная, словно отблеск солнца на полированном металле шлема Томаса, вспышка паники, однако все это быстро прошло. Весь королевский двор, при котором я продолжала жить, будет пребывать в неведении относительно происшедшего – до наступления лучших времен. Учитывая все обстоятельства, я надеялась, что не забеременела. Но если я ошиблась, то последствия этого обрушатся на мою голову раньше, чем я думала.

А мне не хотелось вызывать на себя гнев Эдуарда.

* * *

Лучик солнца, пробившийся в часовню королевы Филиппы в Хейверинг-атте-Бауэр, на миг ослепил меня своим радужным блеском, вернув к действительности. Решив, что будет лучше, чтобы меня здесь никто случайно не застал, – хотя мне легко было бы выдумать причину моего появления тут, не вызывающую подозрений и вопросов, – я встала, разгладила свои юбки – птичьих перьев на них не было – и направилась к двери. Там я задержалась и оглянулась на неподвижный, полный спокойствия лик Пресвятой Девы; в голове моей вновь крутились прежние вопросы, волнуя меня и подрывая уверенность в себе.

Зачем я бросила вызов своей матери и королю, обручившись с безродным придворным рыцарем и отказавшись при этом от блестящей партии, которую для меня планировали? Меня об этом никто не спрашивал, за исключением Уилла, задавшего этот вопрос в порыве досады и не ожидавшего объяснений. Почему я совершила этот поступок, такой предосудительный, противоречащий моему воспитанию, и выбрала для себя путь, который должен был шокировать королевский двор, вызвав всплеск грязных сплетен и злобных пересудов? Я вышла за человека, у которого за душой не было ничего, кроме умелого меча и красивой внешности, человека без денег, без имени, без влияния. Почему склонилась к тому, чтобы отвергнуть будущие блага, предуготовленные мне, будь я женой какого-нибудь крупного магната или европейского принца? Почему совершила этот глупый шаг, не поддающийся разумному объяснению?

Я медленно вернулась, вновь преклонила колени перед Девой Марией и принялась перебирать варианты, как делала это уже много раз, отбрасывая большинство из них как несостоятельные.

Томас, не обладая навыками трубадура, умеющего пробудить в женщине страсть к любовнику, почти не ухаживал за мной. Искусство куртуазной любви не коснулось его. Он ухаживал, как солдат, прямолинейно и без прикрас. «Назовите мне имя рыцаря, который с радостью не преклонил бы перед вами колени». Это была самая красочная и театральная фраза из всех, сорвавшихся с губ Томаса. Он был лишен полета цветистых фантазий или романтических жестов, но это не имело значения. Мне они были не нужны.

Я знала, что моя мать будет против этого союза. Может быть, истинной причиной моего поступка было как раз желание разрушить ее мечты путем такого вот незрелого вызова? Думаю, что это было не так, хотя версия эта казалась по-своему привлекательной. Не отрицаю, что испытывала возбужденный трепет, когда думала, что выступаю против матери, расстраивая ее планы относительно моего будущего, которые она так тщательно вынашивала.

Любила ли я Томаса Холланда? Подтолкнула ли меня к этому опрометчивому шагу любовь, когда мой разум затмила юношеская одержимость? Достаточно ли я знала о любви, чтобы отдать себя в его руки, когда все вокруг буквально кричало против нас и против него, соблазнившего юную девицу королевской крови? Но меня не соблазняли. Меня не принуждали к этому против моей воли. Я не была упирающейся невестой. Во всем этом я могла винить только себя, и никого другого. Женщины при королевском дворе быстро становятся взрослыми. Я хорошо понимала, что делаю.

Я внимательно смотрела на Пресвятую Деву в ее звездном венце; вырезанное в камне лицо отвечало мне загадочной улыбкой, полной сострадания, как будто я могла найти в ней свой ответ. И я действительно нашла его, хотя на самом деле он давно теплился в моем сердце.

Я любила его. Томас Холланд попросил мое сердце, и я с радостью отдала его ему. Когда же он покинул меня, моему сердцу стало больно и оно беспомощно затрепетало в груди, словно ночная бабочка, рвущаяся к свету и бьющаяся в закрытые ставни.

Это, безусловно, была любовь к человеку, выхватившему меня из ограниченного мирка королевских отпрысков, обращавшемуся ко мне как к женщине, которая может и сама взять на хранение отданное ей сердце рыцаря, даже если он сам никогда бы не смог использовать столь поэтические обороты. Его лицо, его прекрасная фигура пробудили во мне желание. Я с восторгом следила за его искусством, аплодировала его честолюбивым амбициям. Он должен был стать великим рыцарем, знаменитым, как сэр Галахад. Он будет прославлен, он будет увешан наградами, а я буду его женой. Он был мужчиной, бывалым и уверенным в себе, тогда как меня окружали юноши, неопытные и лишенные мужского лоска. Он разжег пламя моих чувств, охватившее меня целиком.

Но этот идеальный плод все же имел червоточину, порожденную подозрением, основанным на моем собственном опыте и предупреждениях моей матери. Может быть, Томаса все-таки привлекало во мне мое королевское происхождение как путь к осуществлению своих амбициозных планов? Если даже Монтегю считали меня завидной невестой, то для Томаса Холланда я должна была быть ценной вдвойне.

Мысль эта была не такой уж бессмысленной. Человек с циничным складом ума или просто по-житейски практичный мог бы сказать, что Томас Холланд, позарившись на богатство, поймал неопытную принцессу, как форель в ручье на лету ловит бабочку поденку. Граф и графиня Солсбери буквально рвались к тому, чтобы заполучить меня для их сына; может быть, и Томас Холланд, демонстрировавший такое же горячее желание связать свою судьбу со мной, тоже руководствовался своекорыстными интересами? Могло ведь быть и так, что за простыми словами, которые он произнес тогда среди королевских соколов, скрывался продуманный план человека, искавшего путь к величию на этой земле через выгодный брак со знатной невестой, который открывал ему многие двери или мог бы их открыть, если бы я досталась ему с благословения нашего короля. Могло быть и так, что Томас Холланд был бы готов жениться на мне, даже если бы я была самой некрасивой принцессой во всей Европе, а не Джоанной Прекрасной. Возможно, я попала в ловушку вопреки своим светлым устремлениям. Если так, то мне следовало избавиться от Томаса, отвергнув его ради Уилла. И позволить своей любви увянуть и умереть, задушив ее горькими обвинениями.

Но я не считала себя пойманной в западню. В своем затруднительном положении я была виновата не меньше, чем Томас.

– Может быть, Томас Холланд просто хитрый мошенник? – спросила я у Девы Марии.

Несмотря на то что ответа не последовало, сама я так не думала. Он казался мне очень порядочным и честным. О чем я действительно думала, покидая Святую Деву в тишине часовни, так это о том, в какую немилость мы с ним попадем перед королем и королевой, когда до них докатится известие о таком скандале.

Путь к мирскому величию через меня оказывался очень сомнительным.

Глава четвертая

И что же теперь? Для тех, кто знал всю правду, вопрос ближайшего будущего был предметом серьезных раздумий.

После того как в маленькой часовне королевы Филиппы схлестнулись противоположные интересы, я не удивилась, что Томас не делал попыток публично объявить меня своей женой. А что ему еще оставалось? Громогласно заявить об этом под барабанный бой, а потом притащить во дворец своего пажа и сквайра, чтобы они под присягой поведали королю о том, что случилось в мае? Могу себе представить эту сцену: опозоренный рыцарь, его покинутая жена и ее невиновный муж втроем стоят перед лицом разгневанного короля, который выставлен дураком, будучи привлеченным в свидетели бракосочетания, не имеющего законной силы.

Поэтому Томас держал рот строго на замке, а поскольку тревожные ветры не волновали спокойной глади дворцовой жизни вот уже несколько месяцев, прошедших с момента возвращения рыцаря, мы все вроде бы вздохнули с облегчением. Мои остававшиеся настороже мать и дядя в итоге пришли к выводу, что Томасу следует просто постепенно раствориться где-то на заднем плане, а вместе с ним позволить раствориться также и небольшому недоразумению с его претензиями на мою руку. Граф Солсбери, вернувшийся в конце концов из плена под честное слово больше никогда не воевать против Франции, ликовал по поводу как своего освобождения, так и того факта, что получил в невестки принцессу из рода Плантагенетов. Мы с Уиллом продолжали вести жизнь, предусмотренную устоявшимися при дворе традициями, тогда как король, счастливый в своем неведении, не видел причин, почему бы ему не продолжать привлекать Томаса к своей царственной груди, поощряя его воспоминания о битвах и ратных подвигах.

Мы все играли отведенные нам роли в состоянии нервного приятия сложившейся ситуации. Никаких сплетен или слухов не было. Ни единого слова, даже шепотом, про ту странную свадьбу в каморке королевского сокольничего в Генте. Прошло уже много месяцев, и в конце концов стало казаться, что ничего этого и не было.

Что же касается нас троих, то Томас оставался молчаливым и отчужденным, я следовала его совету, а Уилл с похвальной беззаботностью, образно говоря, просто спрятал это дело под сукно, решив для себя, что Томас для него опасности больше не представляет.

А как же я? Я наблюдала за Томасом и Уиллом со стороны, став настоящим экспертом по части скрывания своих истинных чувств. К этому времени мне уже трудно было решить, кем они были для меня. Вся эта ситуация была похожа на какой-то сон, в котором я чувствовала приближение черных туч неминуемой бури. Я была уверена только в одном: долго вся эта безмятежность продолжаться не может. В конце концов эти черные тучи обернутся грозой, и тогда всех нас накроет ливнем позора и скандала.

– Я впечатлена, Джоанна. – Моя мать становилась очень обходительной по отношению ко мне, как и графиня Кэтрин. – После свадьбы с Монтегю ты очень повзрослела. Я хвалю тебя.

– Да, мадам.

Мы с ней шли бок о бок позади королевы, по обыкновению направляясь к ранней мессе.

– Все это только к лучшему.

– Конечно, мадам.

Она подозрительно прищурилась, как будто не совсем верила в искренность моей безропотной покорности, а затем добавила:

– Я признаю это неохотно, но у меня есть основания восхищаться и Холландом тоже. – Она слегка кивнула в ту сторону, где Томас стоял в группе рыцарей позади короля, ожидавшего прихода королевы. – У него хватило здравого смысла сообразить, что, если он заговорит, это навредит в первую очередь ему самому.

Ну и мне, разумеется. Для моей репутации такой исход не обещал ничего хорошего.

Но о таких вещах мы с ней не говорили.

Тем временем Томас вернул себе свое положение одного из придворных рыцарей, а поддержка и одобрение короля придали ему дополнительную уверенность в себе. Однако он ничего не забыл. И он, в отличие от моей матери, говорить со мной о таких вещах не стеснялся.

– Я отвоюю вас обратно, – коротко бросил он мне, когда мы вышли после мессы, замолив свои грехи еще на один день, и придворные короля и королевы смешались перед церковью.

Мне не запрещалось разговаривать с ним, чтобы не привлекать этим к себе ненужного внимания. И мы с ним стали весьма искусны по части того, чтобы использовать для наших бесед малейшую представившуюся возможность.

– Каким образом вы можете отвоевать меня? – Я дала ему понести свой молитвенник под предлогом того, что мне нужно поправить заедающую застежку на поясе. – Как мы вообще можем развязать этот узел с законами о браке? Он затянулся уже так сильно, что теперь нам его не распутать.

– На поле боя я никогда не отступал. Не отступлю и теперь, потому что правда на моей стороне.

– Но здесь вам не поле боя, – возразила я. – А положение наше скорее похоже на разгром, полное поражение. Которое потерпели мы все.

– Это не разгром. И не поражение. Я знаю, что делать.

Мне хотелось спросить, что бы это могло быть, но тут я заметила, как в нашу сторону торопливо движется моя мать. Томас, возможно, не утратил своей храбрости, но я быстро покорялась своей судьбе, не видя никаких ухищрений, с помощью которых мне можно было бы уклониться от одного брака, чтобы законно остаться в другом. В эти последние мгновения нашей уединенности я обернулась к нему; он внимательно смотрел на меня, глаза наши встретились, и я уже не могла оторвать от него взгляда. На самом деле я этого и не хотела. Эти несколько коротких секунд произвели на меня шокирующий эффект, заполнив страстным желанием все уголки моего сердца, опустевшего с отъездом Томаса. Мне пришлось призвать всю свою силу воли, чтобы не протянуть к нему руку, не коснуться его или хотя бы слегка не тронуть его за рукав. Это было бы безответственно с моей стороны и пагубно для мифа, в который мы все старались верить. Ох, Томас! Растревоженная такой своей реакцией, я выхватила у него свой молитвенник и отошла в сторону, оставляя свои страхи и желания при себе. До следующего раза…

Ситуация эта напоминала ноющий больной зуб, доставляющий не уходящее ни на минуту раздражение. Постоянное беспокойство, которое, в отличие от зубной боли, нельзя было унять целительной настойкой мака.

* * *

– Я никогда не оставлю надежды на наше с вами будущее, Джоанна. – Стоя рядом благодаря нашей с ним очередной уловке, мы с ним смотрели на процессию элегантных танцоров в новом танцевальном зале королевы, как будто все наше внимание было полностью поглощено этим зрелищем.

– Думаю, что про себя я так не скажу. – Какой смысл быть с ним нечестной? Искоса взглянув на него, я заметила, что он нахмурился. – Разве что вы приготовились похитить меня. – В минуты настоящего отчаяния я становилась дерзко легкомысленной.

Томас же сохранял практический взгляд на вещи.

– А что это дало бы нам?

– Это дало бы нам все, если вы хотите видеть меня своей женой.

Я что, сказала это серьезно? Тайное бегство с возлюбленным было явно не для меня. Я была просто крайне раздражена своей неспособностью найти выход из неумолимо разрастающейся чащи нашей дилеммы.

– Я, конечно, мог бы вас похитить. – Томас все-таки был ужасно прямолинеен. – Но я не могу обречь себя на то, чтобы скрываться по всей Европе, перебиваясь случайными заработками, пока вы будете жить в палаточном лагере возле поля для турниров, жалуясь мне на еду, холод и пятна на вашем лучшем шелковом – причем единственном шелковом – платье.

Он уже хорошо изучил меня и наверняка знал, что мне такое не понравилось бы.

– Звучит не слишком-то лестно для меня.

– И не должно. Я знаю, что нужно, чтобы вы были счастливы. И жизнь в шатре турнирного бойца сюда не входит.

– А вас не мотивируют свои собственные амбиции?

– Конечно, мотивируют. И я это понимаю. Я буду сражаться за короля Эдуарда, за Англию. И если я убегу вместе с вами, это поставит крест на моих планах.

– Выходит, ваши амбиции для вас важнее, чем я.

– На данный момент, Джоанна, этот вопрос как раз является предметом дебатов в моей голове. Раньше я не замечал за вами такой склонности к спорам и дискуссиям.

– А раньше мне и не приходилось оказываться в ситуации, когда у меня имеется сразу два мужа одновременно!

Со скоростью сокола, падающего с небес на ничего не подозревающую певчую птичку, между нами проскочила вспышка злости, которую, к счастью, прервали звуки труб, крумхорнов[13] и барабанов, заигравших веселую мелодию для группы энергичных и старательных танцоров.

– Возвращаясь в Англию, я не ожидал найти свою жену, уютно примостившуюся в постели с семейством Монтегю.

– Не со всем семейством, смею заметить, а только с одним его представителем. А я уже не ожидала, что вы вернетесь вообще! Насколько мне известно, у вас была своя девка в каждом лагере, отсюда и до самой Святой земли!

– А почему бы, собственно, и нет? Если я не могу полагаться на верность моей жены, оставшейся в Англии. Он хорошо ублажал вас в постели? Лучше, чем я?

– Да уж не хуже тех следующих за лагерем проституток, которые помогали вам расслабиться в конце долгого тяжелого дня!

– Я всегда подозревал в вас сильную склонность к ветрености.

– Никогда в жизни я не была ветреной! К тому же вам прекрасно известно, что я не делила супружеское ложе с Уиллом.

Мы быстро прекратили эту горячую перепалку, потому что трубы с барабанами уже умолкли и присутствующие начали оборачиваться в нашу сторону.

Целовались ли мы? Нет, не целовались.

Заключал ли он меня в свои пылкие объятья? Ни разу.

Где была моя страсть и яркие эмоции, бросившие меня тогда на грудь Томаса?

В зимней спячке.

Пока это мне не надоело. И Томасу тоже.

* * *

– Если мы не можем бежать, – сказал он мне, когда одним холодным декабрьским утром мы ждали, пока соберется вся группа желающих поехать на охоту, – то нам следует сделать это легально.

Я задумалась над этим, пока одна из моих женщин подтыкала мои юбки между ногой и седлом, а как только она закончила и отошла в сторону, быстро спросила:

– Судебный процесс? Вы это имеете в виду?

– А почему бы и нет?

Но я-то знала, почему нет.

– В английские суды обращаться нет смысла. Все они делают то, что им говорит Эдуард. Справедливого решения здесь не добиться.

– Это верно. – Продолжая стоять на месте и теребить свои перчатки, Томас подал знак своему пажу подтянуть подпругу, поскольку уже появился Эдуард, после чего вскочил в седло и подъехал вплотную ко мне. – Есть, конечно, и другой способ взять осадой этот замок.

Я строго взглянула на него:

– Я не позволю причинять вред Уиллу!

– Я и не собирался всадить ему кинжал в сердце! Господь с вами, Джоанна! Как я мог пойти на такое? Против него лично я ничего не имею. Я все еще обдумываю законные пути решения.

Признаться, мне в голову приходил только один путь.

– И что бы это могло быть? Уж не думаете ли вы отправиться в Авиньон и пасть к ногам Его Святейшества Папы, взывая к правосудию?

– Именно так.

Я ошеломленно смотрела на него. Комментарий мой оказался очень циничным.

– Вы что, получили семейное наследство?

– У нас нет никакого наследства. И свой путь в этом мире я прокладываю себе исключительно сам.

– Тогда кто замолвит за вас слово? Кто одолжит вам денег? У меня таких денег нет.

– От вас я бы их и не взял. – Голос его смягчился, и он уже потянулся было, чтобы коснуться моего запястья, но вовремя одумался, натянув вместо этого поводья.

– Но эта затея будет стоить целого состояния!

– Которого у меня нет. И не будет, пока я не сделаю себе имя.

– И как вы собираетесь этого добиться?

Однако я могла и не задавать этот вопрос, потому что ответ был мне известен заранее. Для людей вроде Томаса был только один путь – сражаться на континенте. И предстать во всей красе на поле боя, где можно было бы взять в плен влиятельного и богатого противника, а затем потребовать выкуп за его освобождение. Сердце у меня оборвалось.

– И сколько времени, по вашим расчетам, уйдет на осуществление такого плана? Сколько нам с вами будет лет, когда вы захватите достаточное количество состоятельных пленников и в ваших сундуках окажется нужное количество золота? Спрашиваю просто потому, что мне хотелось бы еще при жизни застать этот знаменательный момент. – В голове у меня мелькнула одна мысль, причем неприятная. – Я бы хотела быть вытащенной из этой трясины, которую мы здесь устроили, до того, как Уилла сочтут вполне взрослым для выполнения физических обязанностей моего супруга и он наградит меня целым выводком отпрысков Монтегю, которые свяжут меня с ним уже навсегда.

Видимо, Томасу в голову пришло то же самое.

– Год или два. Максимум три.

– Всего-то?

– Это будет зависеть от текущих кампаний. Между Англией и Францией будет новая война. А если и не будет, то будут другие, куда с радостью позовут опытных наемников. – Выражение его лица с белой шелковой повязкой было суровым, когда мы ехали рядом, сопровождая короля. – Вы не верите в меня?

Я хотела ответить ему, но тут заметила Уилла, который быстро приближался к нам на резвом чалом скакуне, и поэтому сочла необходимым отъехать в сторону. Конечно, будет какая-нибудь война, на которой у него будут шансы. Но там же у Томаса будут шансы и погибнуть. Я бесконечно верила в его отвагу, но разве отсутствие глаза не было существенным недостатком в таком опасном деле, хоть сам он и утверждал обратное? Я не думала, что теперь он когда-нибудь будет таким, каким я видела его тогда на турнире, даже несмотря на то, что существовал слепой король, который рвался в бой, привязав поводья своего боевого коня к кому-то из своих сопровождающих рыцарей. Эта жизнь была не для того, кто стремился к богатству и высокой репутации.

– Да, я очень верю в вас, – бросила я напоследок. – Но только не приводите мне опять в пример короля Богемии!

Внутри у меня все сковало ужасом при мысли о том, что вся эта сложная проблема, вся запутанная ситуация может быть разом решена в случае смерти Томаса от пронзившего его грудь копья или стрелы, попавшей в горло. Никто не знал, что ждет нас впереди. И это могло произойти еще до того, как я познаю счастье настоящего супружества.

Подскакавший Уилл придержал своего коня рядом с моим; его мысли определенно были не о супружеском счастье.

– О чем это вы с ним говорили?

Выходит, его подозрения еще не испарились окончательно.

– О том, что сэру Томасу нужно зарабатывать себе на жизнь в сражениях.

– Значит, он скоро уедет.

– Думаю, да. Как только найдет войну, подходящую для его целей.

– Вот и хорошо.

– Почему? Он тебе не нравится?

Я следила за ним из-под полуопущенных ресниц: интересно, что он на это скажет?

– Нравится, – признался Уилл и, похоже, сам этому удивился. – Мой отец говорит, что такого человека лучше иметь на своей стороне.

– И при этом ты бы с радостью отправил его на смерть.

– Но это решило бы все наши проблемы!

Как ни ужасно, но я боялась, что он был прав.

Развивая свою мысль, Уилл хмуро сдвинул брови.

– И тогда у меня не было бы необходимости убеждаться в твоей верности мне постоянно, каждую минуту, когда я не рядом с тобой.

– Вы оскорбляете меня, милорд, – ответила я ему с фальшивой сладкой улыбкой. – Я хорошо знаю, в чем заключается мой долг верности.

– И в чем же, интересно?

В ответ я пришпорила свою кобылу, оставив его в плену тревожных размышлений на эту тему.

Наше с Томасом обрывочное общение внезапно подошло к концу, потому что теперь весь королевский двор гудел в суматохе приготовлений к войне. Надежды Томаса, видимо, сбывались, потому что Эдуард начал срочно собирать армию, готовясь отправиться с ней в Бретань. Походка сэра Томаса вновь стала пружинистой и бодрой, но я к этому не имела никакого отношения.

– Итак, вы отбываете в Бретань.

– Так скоро, как только смогу. Писем от меня не ждите. Писатель из меня никакой.

– А как я узнаю, что с вами все хорошо? – спросила я, а потом добавила: – И что вы вообще живы?

– Вы и не узнаете. Пока я не вернусь – победителем или в гробу.

Он поцеловал меня; поцелуй этот был таким же поспешным и коротким, как и в день нашей свадьбы. Я горько вздохнула. Мазь из лилии, рекомендуемая знатоками, занимающимися вопросом восстановления растрескавшихся губ, что случается от чрезмерного количества пылких поцелуев, оставалась у меня без применения. Потому что моим губам, видимо, было суждено страдать лишь от холодных зимних ветров.

Томас не вернулся ко мне из Бретани ни в венце победителя, ни в гробу. Он не вернулся вообще, поскольку с заключением перемирия отправился в Байонну вместе с сэром Джоном Хардсхаллом. За этим последовала Гранада вместе с графом Дерби, где затевался крестовый поход против мавров. Прошло больше года, прежде чем я смогла увидеть его снова. А к этому времени все мои надежды уже иссякли.

Январь, 1344. Виндзорский замок

Финальный турнир дня был уже в разгаре; нам демонстрировали всю квинтэссенцию рыцарского искусства, битву скорее à plaisir, чем à outrance[14], и рыцари короля Эдуарда, выступавшие здесь, были среди лучших.

Война была приостановлена. Эдуард, оказавшись дома, собрал в Виндзоре всю молодежь, умевшую обращаться с оружием, а также всех графов, рыцарей и баронов, каких только удалось пригласить. Это был второй из его больших зимних турниров. На нем также присутствовала королева Филиппа со стайкой королевских отпрысков.

Томас тоже был уже на родине. Он не погиб. Но и не разбогател. Выражение его лица было унылым.

– Я не сколотил состояния, – сообщил он мне мимоходом.

Вот так-то.

А сейчас мы с восхищением наблюдали за происходящим и видели, как Эдуард с экстравагантной непринужденностью выбивал из седла своих противников. Видели, как Томас со своей белой шелковой повязкой, поблескивавшей в прозрачном морозном воздухе, наносил сильные удары и, несмотря на свой физический недостаток, в конце концов выиграл приз. Видели, как граф Солсбери, знаменитый отец Уилла, исполненный былого величия и в прекрасном настроении, вернулся к обычной своей жизни, устремившись на своего соперника, графа Маршалла. Топот копыт, громкие крики болельщиков и разочарованные стоны тех, кто проиграл свою ставку, поставив не на того рыцаря. Мы наблюдали за всем этим, и день действительно складывался славный и запоминающийся. А затем вдруг наступила странная тишина, предвестница беды, и внимание всей толпы переключилось на место инцидента.

Граф Солсбери был выбит из седла.

Он лежал на земле, а его ускакавшего коня уже бросились ловить пажи.

Граф в своих доспехах напоминал какого-то жука в панцире; лицо его по-прежнему было скрыто под опущенным забралом шлема.

Конечно, он сейчас поднимется. Встанет на ноги, вновь вскочит на коня и поедет обратно, выслушивая слова сочувствия по поводу этой неудачи от друзей и дам из королевской ложи.

Но граф продолжал лежать на земле неподвижно.

А затем его сквайр, стоявший рядом на коленях и силившийся снять его шлем, отчаянными жестами попросил помощи. Он размахивал руками, и лицо его становилось все более встревоженным.

Эдуард первым подскочил к упавшему, оттолкнув сквайра в сторону; сразу за ним последовал Уилл, выскочивший из рядов команды Монтегю, где он выполнял обязанности оруженосца. Графиня Кэтрин подле меня странно застыла на месте, высоко подняв подбородок.

– С ним ничего не случится. Ему и раньше приходилось падать с лошади.

Но руки ее на коленях были крепко сжаты в кулаки, а у меня в груди зашевелился холодный страх, когда я увидела, как король поднял голову и растерянно провел ладонями по своим щекам.

Граф так и не поднялся.

Он находился в тяжелом состоянии, без сознания и не мог говорить, даже когда его отнесли в помещение. Над ним колдовал один из докторов короля, который постоянно хмурился, а позже, в тот же день, шестеркой лошадей из королевской конюшни была запряжена карета, чтобы отвезти его в их фамильную резиденцию в Бишеме, в новое поместье графа, которое он так любил. Такое решение было принято, потому что графиня Солсбери посчитала, что в данной ситуации так будет правильно.

Мы с Уиллом угрюмой кавалькадой поехали вместе с ними.

На лице короля, наблюдавшего за нашим отъездом, читались скорбь и страх.

Мы находились у кровати графа, когда тридцатого января он скончался в Бишеме-Мэнор, так и не приходя в сознание. Мы были рядом с ним, когда его натужное дыхание вдруг запнулось, а потом затихло навсегда. Священник перекрестил его лоб. Мы склонили головы в скорбной молитве; его оплакивали все домочадцы. Как трагично, что графа, вернувшегося наконец домой, к семье, к своим привилегиям, сохранившего репутацию бесстрашного воина и советника короля, нашла такая нелепая смерть во время рыцарского турнира.

– Второго такого, как он, уже не будет никогда. Великий человек и благородный воин. – Гордость не позволяла графине плакать, глаза ее были сухими, но застывшими от горя. – Король потерял своего преданнейшего друга. Такого не заменить. Он был первым и величайшим из Монтегю, графов Солсбери.

Я слышала, как Уилл судорожно втянул воздух, после чего резко развернулся на каблуках и вышел. Почувствовав его обиду как за смерть отца, так и за слова матери, что Уиллу никогда не стать вровень с ним, я протянула было к нему руку, чтобы остановить его.

– Пусть идет, – холодно сказала графиня, измучавшаяся за время ожидания скорой смерти супруга. – Мой сын достаточно взрослый, чтобы принять на свои плечи всю ответственность и свои обязанности. Он должен почувствовать себя на месте отца, как бы неправдоподобно это ни казалось.

Брат Уилла и четыре его сестры стояли рядом в нерешительности.

Я не думала, что могла бы простить ее. Я видела приближение смерти, но Уилл такого не ожидал. Как не ожидал он от матери и немедленных упреков относительно того, что он всегда будет жить в тени своего отца. Я сделала реверанс графине.

– Думаю, что ему не следует оставаться сейчас одному, миледи. Нет никакой необходимости, чтобы он брал на себя впечатляющую роль своего отца прямо сейчас. Это может подождать до завтра.

И прежде чем она успела что-то возразить, я ушла, чтобы найти его. Впрочем, это было несложно, потому что я знала, куда он пойдет. Уилл был не тот человек, который станет искать уединения в часовне, чтобы помолиться. Вместо этого он оказался на конюшне, где трепал по мощной шее любимого коня своего отца, приговаривая какие-то нежные слова, которых я не расслышала.

– Уилл…

Поколебавшись немного, он перестал гладить блестящую шкуру на крепкой шее животного.

– Не хочу об этом говорить.

Не став с ним спорить, я просто подошла и тронула его за плечо. Он быстро сбросил мою руку, но я все равно нежно погладила его по затылку. Затем я приникла к его спине, и он в конце концов обернулся и позволил себя обнять: за все годы после нашей свадьбы это были первые наши объятия, порожденные чувством близости и сострадания. Он не плакал, но тело его было напряжено от переполнявших его чувств, которые мне трудно было распознать. Когда же он все-таки немного расслабился, я погладила его по голове.

– Мне очень жаль, Уилл.

Рыцари и раньше погибали или получали серьезные увечья во время рыцарских турниров à plaisir, но это было слабым утешением для Уилла, боготворившего своего отца, который действительно был великим воином. Повергнутый в шок, он притих и был молчалив.

– Такая смерть намного лучше очень многих других, – попыталась как-то успокоить его я. Лучше публичной казни, например. Лучше, чем когда голову отделяет от тела какой-нибудь некомпетентный мерзавец. – Он сохранил свое достоинство до самого конца.

– Он был хорошим отцом.

– Да, любящим и заботливым.

Вдруг Уилл поднял голову, как будто его неожиданно осенила совершенно новая мысль.

– Теперь я граф.

– Конечно.

– Я не ожидал такого.

– Ну что ты. Конечно ожидал.

– Я не это хотел сказать… Думал об этом, разумеется, но не так скоро.

– Ты будешь замечательным графом. Таким же, каким был твой отец.

– Но я не буду близким другом короля.

– Не будешь. Потому что вас слишком разделяет ваш возраст. Но ты будешь одним из самых преданных советников короля и его солдат.

– Ты очень веришь в меня. Во всяком случае, больше, чем моя мать.

– Я знаю тебя всю жизнь.

– Но ведь она тоже.

Мы немного посмеялись над его глупым замечанием.

– Ты хоть сознаешь это, Джоанна? Сегодня мы с тобой оба стали взрослыми, встретив свою судьбу, – сказал Уилл, попутно забирая свой меховой воротник от зубов громадного дружелюбного коня, обиженного нашим невниманием. Я вопросительно взглянула на Уилла. – Потому что теперь ты графиня Солсбери.

Вот так-то. Граф с графиней стояли на конюшне, а в них тыкался своим влажным носом огромный любопытный зверюга. Я стерла со щек Уилла остатки слез.

– А ты не плакала, – сказал он, но без осуждения, а как бы просто констатируя факт.

– Он же не мой отец. Я уверена, что по своему отцу я в свое время плакала, хотя и не знала его. – Сама я этого уже точно не помнила.

Уилл крепко сжал мою руку:

– Я не могу быть таким же, как мой отец.

– Конечно. Ты – это ты. Но ты тоже можешь стать таким же известным. И почему бы тогда королю не взять тебя себе в друзья? Дружба необязательно должна зависеть от возраста.

– Так что же мне сделать, чтобы стать другом короля?

– Поговори с ним. – Я вспомнила, как беседовала с Эдуардом о картах и короле Артуре.

– Поговорить?.. – Я заметила, что на лице его мгновенно появилось выражение паники. – О чем я могу с ним говорить?

– Ну, о войне… о картах… о часах…

– О часах?

Паника Уилла усилилась.

– Да, наверное, не стоит об этом, хотя Эдуард любит такие темы. Находит их интригующими. Поезжай с ним на охоту. С соколами. Это ты можешь сделать. Король всегда будет тепло относиться к тебе благодаря твоему отцу, и это тебе пригодится. Но тебе нужно самому зарабатывать доброе отношение.

Это казалось мне вполне разумным. Все, что нужно было Уиллу, – это постараться в течение нескольких лет.

– Тебе легко рассуждать. Ты его кузина.

– Поверь мне, Уилл, тебе это будет сделать намного проще. Ты мужчина, а не просто какая-то девчонка. К тому же теперь ты граф Солсбери.

Уилл часто заморгал, как будто до него наконец дошел смысл моих слов.

– Благодарю вас за вашу поддержку, миледи. Ух ты! Граф и графиня Солсбери… – Он снова усмехнулся, но быстро осекся. – А раз так, нам предстоит многое сделать. Мой отец четко это прояснил. Давай пойдем к моей матери и расскажем все, что ей необходимо знать относительно похорон моего отца.

Мы с ним были графом и графиней Солсбери.

Уильяму было шестнадцать. Как и мне.

* * *

Мы торжественно похоронили графа со всеми почестями в монастыре в Бишеме, который он сам основал и где, по его завещанию, хотел найти свой вечный покой. После этого мы с Уиллом вернулись ко двору, оставив скорбящую вдовствующую графиню, которой нужно было время, чтобы смириться с тем, что теперь я сместила ее в иерархии семейства Солсбери, заняв ее положение если не по авторитету, то, по крайней мере, по титулу.

Изменения при королевском дворе, произошедшие после тех трагических январских событий, были заметны сразу, и мы быстро уловили их суть во всей их полноте.

Королева, носившая еще одного ребенка, была скорбно молчалива, сознавая, какой тяжестью была для короля потеря человека, которого он считал своим ближайшим другом. Что касается самого Эдуарда, то он страдал оттого, что теперь рядом с ним не было графа Солсбери, который мог дать ему совет или вовремя польстить, с которым можно было бы пошутить и посмеяться. Нед, тоже неестественно печальный, был слишком молод, чтобы занять место графа, – да он и не пытался этого сделать. Король гулял, беседовал, ел, но повсюду его окружала пустота, которую некем было заполнить. Но что еще хуже, он, казалось, потерял интерес к планам учредить рыцарский орден, после того как ушел из жизни самый прославленный из его рыцарей, человек, бывший рядом с ним в ту памятную ночь, когда он вернул себе свой трон, отобрав его в Ноттингемском замке у графа Мортимера.

Было трудно поверить, что как раз накануне этого злополучного турнира Эдуард, стоя между графом Солсбери и графом Дерби, поклялся на святой Библии возродить традиции Круглого стола в духе короля Артура и построить грандиозное круглое здание, в котором должны были разместиться триста рыцарей, приглашенных им для того, чтобы присоединиться к ордену. Теперь же это строение, которое он закладывал с такой радостью и надеждой, стояло незаконченным, зарастая паутиной.

Все вокруг было окутано гнетущей печалью.

– Поговори с ним, – подбивала я Уилла, которого, несмотря на его новый графский титул, все еще охватывала паника при мысли о короле. – Старайся быть не слишком оживленным и расскажи ему про твои новые гобелены для особняка в Бишеме. Это будет несложно.

– Пойдем со мной…

– Разве это поможет тебе? Иди и почувствуй себя мужчиной среди мужчин.

Я не могла все время поддерживать его. Поэтому, пожелав Уиллу удачи, я отправилась проследить за нашим переездом в апартаменты дворца, предназначавшиеся для графа и графини. Все действительно оказалось несложно. По мере того как зимний холод постепенно отступал в преддверии весны, настроение короля улучшалось, и вскоре его двор снова засиял прежним блеском. К моменту начала воздержаний Великого поста он уже напоминал то, каким я знала его в лучшие времена, а Уилл буквально расцвел, почувствовав уверенность в себе, какой прежде не было.

– Какая счастливая случайность, Джоанна.

Сэр Томас Холланд, до сих пор хмурый после январской трагедии, учтиво поклонился мне.

– Сэр Томас. – Я сдержанно присела в реверансе, чувствуя приближение неловкой перепалки. – Я тоже рада видеть вас.

При таком официальном общении на нас вообще никто уже не обращал внимания. Дело сделано, все решено, прошлое осталось в прошлом со всеми его сомнениями и дебатами. Моя мать, покинув двор, уехала по делам одного из своих собственных поместий в Касл-Донингтоне в глубоком убеждении, что эта трагическая смерть еще крепче привязала меня к моему браку с Уиллом.

– Графиня Солсбери. – Томас поклонился еще раз. – Что ж, похвально, миледи.

Я уставилась на него, и мне очень не понравился злобный блеск его здорового глаза, когда он продолжил:

– Полагаю, это обстоятельство имело решающее значение в перемене ваших взглядов на наше супружество, к моему сожалению. Теперь мне, видимо, не стоит рассчитывать на восстановление вашей лояльности по отношению ко мне. Это путь в совсем другой мир. – Я вопросительно подняла брови, и Томас пояснил: – Зачем вам отказываться от всего этого… – Он вздернул подбородок, указав на дорогое платье, меха, ливрейное ожерелье и корону, положенную мне как супруге графа. – Ради роли жены какого-то придворного рыцаря?

Я готовилась на встречу с высокопоставленным заморским сановником, который приехал заключать альянс с королем Эдуардом. И по этому случаю была разодета со всей роскошью в духе Монтегю – на мне были шикарное платье с рисунком из красных и белых ромбов и мехá горностая, в которые я была укутана с головы до ног.

Я продолжала смотреть на Томаса, не обращая внимания на непринужденную привлекательность его собственного наряда с изображением красивого серебряного льва, стоящего на задних лапах, которым была украшена туника, и чувствовала, как начинаю закипать от злости. Неужели он считал мою преданность ему настолько бессмысленно эфемерной, что Уилл мог приковать меня к себе этим неожиданно свалившимся на нас благородным титулом? Ясное дело, думал он именно так. Но жизнь в обстановке, когда Уилл продолжал горевать по отцу, а мне приходилось постоянно противостоять вдовствующей графине, разочаровала меня. Поэтому сейчас, обидевшись на клеветнические обвинения Томаса относительно моей прямоты и честности, я была не в настроении ни опровергать его догадки, ни оправдываться.

Я погладила ладонью великолепный мех, наслаждаясь его нежным прикосновением.

– И действительно – зачем? – сказала я. – Да, сэр Томас, я всегда мечтала ходить в горностае и носить графскую корону с золотыми листьями земляники. В конце концов я все-таки решила согласиться на этот брак с Солсбери. Возможно, я даже полюблю Уилла и еще буду радоваться, рожая ему наследников.

– Конечно, вы вполне можете достичь этого.

Томас сжал зубы, а моя напряженная спина стала прямой и жесткой, как алебарда.

– Быть просто принцессой абсолютно не идет ни в какое сравнение с тем, чтобы стать графиней через брак, – добавила я. – Именно этого я всегда хотела. Я удивлена, что вы до сих пор не смирились с этим. У нас с вами, сэр Томас, нет никакого будущего.

– С этим я соглашусь. Благополучием и высоким положением пренебрегать непозволительно. – Он был так же зол, как и я. – Боже правый, разумеется, это лучше, чем все, что мог бы предложить я! Просто я никогда не мог подумать, что вы можете быть такой капризной и даже развязной в том, как выказываете свои предпочтения. Скорость, с какой вы меняете коней на переправе, буквально пугает. Мне следует поучиться этому у вас.

– Но на самом деле вы меня совершенно не знаете.

– Но уже начинаю узнавать. – Он галантно склонил голову. – Вы, безусловно, приняли для себя самое благоразумное из всех возможных решений.

Теперь я уже разозлилась не на шутку. Да как он посмел называть меня капризной в своих предпочтениях! А что до моей развязности…

Я забыла о царственной сдержанности, к которой обязывала меня корона графини с золотыми листиками земляники.

– Это я капризная? Когда я выходила за вас, это произвело на меня сильнейшее впечатление. Я думала, что наши сердца теперь связаны друг с другом небесами. Но так и не заметила, чтобы ваше сердце было увлечено чем-то еще, кроме доброго здравия ваших лошадей к началу следующего турнира.

Я была не в настроении смягчать выражения, потому что хорошо представляла себе, в каком направлении двигались рассуждения моего признанного возлюбленного. Как дерзко и самонадеянно с его стороны было считать, что меня соблазнил неожиданный статус графини. Как это унизительно! И как тревожно то, что мне и самой в голову приходили те же самые мысли. Жить в качестве графини Солсбери будет намного более удобно и приятно, чем в роли леди Холланд.

Ответ Томаса был язвительным.

– А что в этом такого? Разумеется, я забочусь о благополучии моих лошадей. А чего вы, собственно, ожидали от меня? Признаний в пылкой любви к вам на каждом шагу, при первой возможности?

– Конечно нет!

– От физического состояния моих коней зависит моя жизнь.

– Ха! В них и заключаются ваши приоритеты.

– Послушайте меня, Джоанна. – Внезапно он вцепился в мои дорогие горностаевые меха и безжалостно сжал их в кулаке. – Я считаю своим долгом не обращаться и не прикасаться к вам, пока наш с вами брак не будет признан официально. Может, я и не граф, но я знаю, что такое честь. В настоящий момент я как будто… – с поэтическими метафорами у Томаса всегда наблюдались проблемы, – заключен в темницу, где все черно и расплывчато и откуда нет выхода. И пока я не заработаю достаточно денег, вам суждено оставаться в оковах графини Солсбери. Вам это может даже понравиться.

Это напоминало попытку следовать за кошкой, бегущей по лабиринту.

– Мне показалось, что вы только что сами согласились, что сохранить свои меха было бы наилучшим вариантом для меня… для нас обоих.

– Я не соглашался, а утверждал, что, по-моему, такое могло прийти вам в голову.

– Вы ни малейшего понятия не имеете, что у меня в голове.

– Ну, тогда насколько я знаю. – Воздух между нами звенел от напряжения. – Мне нужна еще одна война.

– Что ж, это, по крайней мере, избавило бы меня от одного из моих мужей. Что определенно лучше, чем иметь двух сразу. Тем более что полных супружеских отношений у меня нет ни с одним!

Он вдруг задумался и не ответил, как я на то рассчитывала, а просто убрал от меня руки и взялся за свой пояс, на котором висел меч. Я разгладила свой смятый горностай.

– Мне нужна какая-то работа, Джоанна.

Злость моя, к сожалению, обернулась насмешкой.

– Но что вы умеете делать? Кроме умения драться?

Мы с ним попались в западню, в липкую паутину, которую сплели собственными руками. Возможно, для меня было бы лучше, если бы я согласилась на жизнь с Уиллом, которая, признаться, была довольно приятной, но лишенной той искры радостного возбуждения, какая утром подняла меня с постели в предвкушении того, что сегодня я снова увижу Томаса, пусть даже всего на несколько коротких минут. В жизни с Уиллом, даже если я буду злиться на него, все равно не будет того яркого конфликта, обостряющего и оголяющего все чувства. Скрещивая мечи с Томасом, я чувствовала пьянящее головокружение от непредсказуемости происходящего между нами. А стычки с Уиллом скорее были похожи на то, что без толку молотишь кулаками в мягкую подушку.

И я знала, что предпочла бы.

– Неужели нет ничего другого, в чем вы могли бы найти себе применение?

– Я рыцарь. Солдат. Человек, который сражается.

– Я не имела в виду, что вы вдруг станете обрабатывать землю, как крестьянин.

Он нахмурился, и взгляд его устремился куда-то вдаль, как будто этими словами я заронила зерно новой идеи в его голове.

– О чем вы думаете?

– Вас это не касается.

– Мне не нравится ваш ответ.

– От меня вы не получите объяснений. – Затем он пожал плечами. – Скажем так: участие в военных походах дает человеку много разных стрел в его колчан.

Эта его образность ничего не проясняла.

– Я никогда не видела, чтобы вы пользовались луком.

– О, я прекрасный стрелок. Думаю, я уже знаю, в чем проявлю себя.

– До следующей войны.

– Разумеется. – Внезапно он пронзительно взглянул мне прямо в глаза. После чего без предупреждения затолкал меня в угол – какое-никакое, но все же укрытие – и, предварительно оглянувшись через плечо, с чувством поцеловал меня в губы. – Не люблю действовать скрытно. Мне это не по душе, но сколько уже времени прошло с тех пор, как я делал это в последний раз? – Он поцеловал меня еще раз, и мне вдруг стало очень жарко под узорным дамаском моего платья. – Так какова цена чести, Джоанна? Я только что грубо нарушил все принципы рыцарского поведения, о которых вам заявлял.

Я хотела ответить ему, что действительно прошло слишком много времени, что я совершенно не против, как бы постыдно это ни выглядело, но не успела, потому что он уже удалялся от меня своим широким шагом, оставив меня в полном недоумении. Что он задумал? У меня появилось стойкое ощущение, что мне это не понравится.

А вот поцелуй его мне понравился, даже очень. Он вдруг пробудил чувства, которые я уже стала забывать.

Итак, о чем же я думала?

Обо всем, в чем винил меня Томас, потому что смерть графа полностью разрушила порядок моей жизни, смешав ее фрагменты и составив из них совершенно иные картины и формы, словно в детской настольной мозаике. Сейчас я была графиней Солсбери, перед которой открывалось прекрасное будущее в виде богатства, обширных земельных владений, завидного положения при дворе в самом ближайшем окружении короля и королевы. И это не то, чем можно было бы пренебречь, если я в перспективе видела себя влиятельной особой.

С другой стороны, меня и так всегда считали своей в семье короля и королевы. Так что в этом смысле я от замужества с Солсбери ничего не выигрывала, мне это было ни к чему. Потому что не давало ничего такого, чего у меня, как дочери графа Кента, и так не было. Кроме разве что постоянства, которое обещал титул Уилла.

Но почему я должна ставить положение графини выше брака с человеком, которого я любила достаточно крепко, чтобы выйти за него, несмотря на такое мощное сопротивление?

Впрочем, одно важное преимущество все же было. Я тихонько вздохнула.

– Я графиня Солсбери, – вслух произнесла я. – А это значит, что я неуязвима для любых скандалов.

В этом был свой смысл. Прими мужа, который дан тебе судьбой, посоветовала я сама себе. И, как говорится, по одежке протягивай ножки. В противном случае рискуешь нарваться на крах и неописуемые беды.

Все это, конечно, хорошо.

Но почему я так разозлилась на Томаса? Потому что титул, дорогие наряды и корона графини действительно привязали меня к браку с Уиллом еще крепче. Бегство от него стало немыслимым. И когда мои первоначальные планы расстроились, а желания поменяли свою направленность, я сорвала свое раздражение на моем отважном рыцаре. Теперь я уже раскаивалась в своих эгоистичных нападках на него, а после этого поцелуя была вынуждена признать, что Томас до сих пор имеет власть надо мной и способен заставить меня потерять голову и забыть обо всем на свете. А также захотеть того, чего я хотеть не должна.

И все-таки, что же он задумал?

Вспоминая, как холодно он отозвался о своих планах, я подозревала, что могу счесть их абсолютно неприемлемыми.

– Джоанна. Джоанна!

Я зевнула и продолжила читать. Я была одна и наслаждалась своим уединением, погрузившись, что мне удавалось редко, в приятное чтение о романтических приключениях несравненного сэра Галахада в его поисках Священного Грааля. В этот момент из комнаты Уилла, находившейся по соседству, стали раздаваться звуки, которые ни с чем не спутаешь: грохот сброшенных на пол сапог, а также стук открываемых и захлопываемых крышек тяжелых сундуков. Увы, моему умиротворению осталось жить недолго.

Уилл посчитал необходимым вернуться в Бишем; это был довольно короткий визит, длившийся, если не ошибаюсь, не больше недели, после чего он снова приехал ко мне сюда, в Вестминстер. Я решила, что дам ему пять минут на то, чтобы дверь между нашими комнатами распахнулась.

Так и есть. Даже пяти минут не потребовалось. Он сменил свой дорожный наряд на кожаный костюм для охоты. Я подумала, что вид у него какой-то вороватый, когда он широким шагом прошел через всю комнату и, взяв меня за руку, поцеловал в щеку.

– Так вот ты где, Джоанна.

– Как идут дела в Бишеме? – поинтересовалась я.

– Тяжко. Моя мать считает, что мне следует оставаться там, чтобы вникнуть в дела поместий, хотя я и не буду полностью распоряжаться ими, пока мне не исполнится двадцать один год. Моя мать думает, что я должен уже привыкать. И бабушка ее поддерживает.

Я следила за ним, пока он нетвердой походкой бродил туда-сюда между табуретом и окном. Мысли его находились в смятении.

– А сам ты что думаешь по этому поводу, Уилл?

– Я не уверен. – Затем он криво усмехнулся. – Когда моя мать отдает мне распоряжение поговорить с управляющим, с советом моего отца или даже просто с поваром, которому нужно сказать, что моя бабушка может есть, а что не может, у меня такое чувство, будто на лодыжках висят кандалы.

– Я понимаю, о чем ты думаешь. – Поднявшись, я взяла его под руку. – Ты бы намного охотнее взял свой меч и отправился вместе с королем в очередной военный поход. – Я уже хорошо изучила Уилла. Я знала, как он будет реагировать и как заставить его сказать мне самое худшее. – Пойдем со мной, прогуляемся. Король до сих пор все еще разговаривает с Филиппой.

Выйдя из наших апартаментов, мы медленно направились в сторону королевских покоев.

– Так поступил бы мой отец. – Уилл на секунду болезненно скривился. – Поэтому и я должен. Но все это не так просто…

– Конечно просто. – Не то чтобы я очень хотела, чтобы Уилл поскорее уехал во Францию поучаствовать там в какой-нибудь битве; однако пришло время избавиться от узды, в которой его держала мать. – Кто управлял вашими поместьями, когда отца там не было? Когда он был в плену во Франции? Я уверена, что графиня этого не делала. Это моя мать могла совать свой нос куда попало, в любую дырку у себя в поместьях, но далеко не всякая жена или вдова стремится надзирать за каждой малозначительной мелочью в хозяйстве, от порядка в спальне до погреба.

– Это делал наш управляющий, – сказал Уилл. – И совет моего отца, состоящий из рыцарей и духовников. Они принимали решения по всем возникающим вопросам. У моей матери не было к этому ни интереса, ни должного усердия, ни даже амбиций. Нет, она, конечно, присматривала за тем, как везде идут дела, а если и нет, то это определенно делала моя бабушка. Несмотря на обманчивую внешность, моя бабушка – до неприятности проницательная пожилая дама, даже притом, что отказывается есть жареное мясо.

– Так почему это не может продолжаться подобным образом и дальше?

– Наш управляющий уже стар. Думаю, его назначала на эту должность еще моя бабушка. Зрение начинает подводить его.

– Тогда назначьте другого.

Уилл вдруг резко повернулся ко мне, и я взглянула на него. В голове у него явно продолжала крутиться одна навязчивая мысль, и это тревожило меня. А когда он растерянно и часто заморгал, я догадалась, в чем там дело.

– О нет, – сразу сказала я.

– Но ты могла бы это сделать.

Конечно, я могла бы. У меня есть способности. Есть усердие. Есть образование, а если чего-то недостает, то я могу научиться этому, причем довольно быстро. Однако, как и у вдовствующей графини, у меня не было интереса и стремления стать главной в собственных поместьях. Я могла бы регулярно просматривать бухгалтерские книги под руководством управляющего, но не имела ни малейшего желания проводить каждый день, вникая в разные детали относительно собственности семейства Солсбери. Я видела себя при дворе, в водовороте дворцовых подводных течений, интриг и политических сплетен, а не занимающейся тем, чтобы ежедневно заказывать трапезу для всей семьи, а потом следить за тем, что нам подали.

– Нет, – уже более решительно заявила я. – Найми себе управляющего. Деньги у тебя есть.

– Ничего у меня нет. Вообще ничего, пока я не достигну совершеннолетия.

– Тогда обратись к королю. Он отнесется к этому с пониманием. И не позволит тебе прозябать в нищете.

Однако на этот раз Уилл оказал более серьезное сопротивление, чем я ожидала.

– Я не могу нанять кого попало. Мне нужен человек умелый и преданный, опытный в обращении с людьми и деньгами. – Я видела, что чем больше он говорил, тем больше убеждал себя в том, что выбранный им вариант – лучший. Сам заниматься поместьями Уилл не желал, а когда вспомнил о плачевном состоянии своих финансов, взоры его тут же обратились ко мне. – Но почему ты не можешь взять это на себя, пока я буду воевать?

Таким вот образом мы пришли к нашей с ним первой серьезной размолвке. Я не собиралась связываться с чернилами, книгами учета и мерными рейками[15], чтобы не стать такой же отталкивающей, как вдовствующая графиня.

– Если ты думаешь, что твоя мать с бабушкой позволят мне распоряжаться в Бишеме вразрез с их желаниями, ты просто безнадежно глуп!

– Они обязательно позволят, если я им это прикажу.

Иногда Уилл мог быть поразительно наивным. Вот и сейчас, не желая оставлять все, как оно есть, и считая, что я являюсь идеальным ключом к решению всех его проблем, мой супруг настаивал на своем, не замечая, насколько он эгоистичен, и не собираясь признать это.

– Я предпочитаю танцевать, а не заниматься бухгалтерией.

К этому времени мы уже дошли до Большого зала.

– А ты не можешь делать и то, и другое? Если бы ты только…

– Если я возьмусь за это, то буду соглядатаем вашего стареющего управляющего до конца своих дней. Найми другого. Человека молодого, амбициозного и благоразумного.

– Но у тебя же полно свободного времени. Тогда как я должен ехать на охоту.

– Охота? Вот это достойное занятие! Ты будешь развлекаться, пока я стану сбивать в кровь пальцы, разбираясь с мерными рейками и бесконечными списками доходов от ренты!

Уилл казался обиженным.

– Ты же сама сказала, что мне нужно больше времени проводить с королем.

– Но не за счет того, чтобы уклоняться от управления поместьями. Этим пренебрегать нельзя.

– Ну пожалуйста, Джоанна… – продолжал подлизываться Уилл, пользуясь своей улыбкой, обладавшей особым очарованием.

– Нет.

– Милорд…

Мы дружно обернулись. Перед нами стоял сэр Томас Холланд, также одетый для охоты, с соколом на затянутой в кожаную перчатку руке, со сворой собак у его ног и парой возбужденных пажей за спиной.

Уилл, все еще находясь под впечатлением от моего отказа, учтиво приветствовал его кивком. Я же не пошевелилась, продолжая просто стоять на месте.

Томас выглядел очень торжественно и несколько официально.

– Милорд. Я бы хотел коротко переговорить с вами до появления короля.

Я переводила свой взгляд с одного на другого, а Томас тем временем как-то небрежно кивнул в мою сторону, как будто намекая этим, что я должна отойти и предоставить им возможность для мужского разговора. Уилл, казалось, был удивлен этим не меньше моего. Я же надела на лицо приличествующую ситуации маску безучастности, но никуда отходить, конечно, и не подумала.

– У меня есть к вам предложение, милорд.

– Предложение? Какого рода?

Я все еще не догадывалась, какую еще разрушительную молнию задумал метнуть Томас в наш с Уиллом союз.

– Мне кажется, что мое предложение сулит нам взаимную выгоду.

После этих слов Уиллу удалось принять настороженный вид. Может быть, он уже и убедил себя, что Томас отказался от претензий на меня, но, чтобы его подспудная подозрительность умерла окончательно, требовалось еще очень много времени.

– Взаимную выгоду?

– Да, я так думаю. Теперь, когда вы стали графом Солсбери. Мы с вами оба думаем о военной службе, но пока таких предложений нет.

– Что ж, это правда. Я надеюсь, что король в скором времени увидит необходимость в новой французской кампании…

Внезапно они на моих глазах превратились в братьев по оружию, обсуждающих военные действия. Оставив их за этим занятием, я отошла туда, где появилась разодетая в шикарное платье из зеленого атласа Изабелла, готовившаяся ехать на охоту со своим отцом. Не успела я отойти и на двадцать шагов от них, как мой слух уловил, что их оживленные обсуждения достоинств одного меча или шлема перед другими вариантами подошли к концу.

– …Мои услуги, – донеслось до меня окончание фразы Томаса. – Насколько я понимаю, вы в них нуждаетесь.

Я не верила собственным ушам. Игнорируя Изабеллу, я тут же повернула назад и успела услышать, как Уилл признался:

– Да, это так. Я как раз только что обсуждал этот вопрос с Джоанной…

– Я мог бы помочь в решении вашей проблемы.

Я заметила, как лицо Уилла посветлело.

– Насколько я понимаю, сэр Томас, вы предлагаете мне воспользоваться вашим богатым жизненным опытом?

– Да. Я убежден, что вы оцените его в полной мере и это будет выгодно для нас обоих.

Уилл выглядел так, как будто с его плеч свалилась тяжелая ноша. В считаные секунды я уже стояла рядом с ним.

– Насколько мне известно, вы не обладаете особыми талантами в этой области, сэр Томас, – строго заявила я.

Томас признал это, но тут же с готовностью возразил, причем ответ его адресовался исключительно Уиллу.

– Уверяю вас, милорд, если я могу организовать военные действия и повести людей в бой, то, безусловно, смогу контролировать управление поместьями Солсбери. И смогу найти общий язык с вашим советом. Мне необходимо зарабатывать. А вам нужен управляющий. Для меня было бы большой честью служить лично вам и вашей семье.

Это была чистой воды декларация, и, хотя вроде бы все говорилось правильно, я вдруг почувствовала холод от подступившего страха, несмотря на то что я успела восхититься той нахальной дерзостью, с которой Томас хватался за представившийся шанс. Любой, кто сейчас посмотрел бы на сэра Томаса, никогда бы не усомнился, что с его стороны это совершенно искреннее предложение; а я и не знала, что он такой мастер прикидываться.

А может быть, он и не притворяется? Ничто не могло убедить меня, что это будет правильный шаг. Уилл, похоже, тоже думал о том же, глядя на меня с таким выражением, будто это я пригласила Томаса сделать это предложение. Вздохнув, я лишь слегка пожала плечами. У меня не было желания жить в доме, где я буду поддерживать видимость приличествующего нашей ситуации сосуществования. Но сначала я хотела выслушать, что на это скажет Уилл.

– Как уже правильно заметила моя жена, у вас нет опыта управления хозяйством.

Губы Томаса скривились в улыбке.

– Участие в военных походах дает человеку много разных стрел в его колчан.

Я вспомнила, когда я слышала от него это выражение. Так вот что он тогда планировал! Я бросила на Томаса взгляд, не дававший возможности усомниться в моем неодобрении.

– Это может сработать. – Избегая смотреть мне в глаза, Уилл тер большим пальцем подбородок; я уже знала, что он делает так, когда принимаемое решение связано с риском. Нет, это определенно не сработает. Я уже набрала в легкие воздуха, чтобы предложить Уиллу взять время на обдумывание и рассмотреть другие – любые другие – альтернативы, когда на плечо Уилла легла чья-то тяжелая рука и в нашу беседу вмешался четвертый участник.

– Прекрасный выбор, я бы сказал.

Все мы были так увлечены своими переговорами, что никто не слышал, как к нам подошел король. Эдуард выглядел бодрым и веселым.

– Я поддержу вас, молодой человек. А с вами, Томас, немного поделюсь опытом, пока вы, благодаря своим амбициозным устремлениям, сами не станете землевладельцем и пока в вашем распоряжении не будет достаточно сундуков с заработанными на турнирах деньгами. Вам ведь нужно оставить своим наследникам нечто большее, чем потрепанные в боях рыцарские доспехи и бряцающая связка боевого оружия.

Пресвятая Дева! Эдуард сам не ведал, что он сейчас делает.

– Но, сир, мы еще не рассмотрели кандидатуры других управляющих, – попробовала возразить я.

– К чему утруждать себя этим, когда все можно решить одним рукопожатием, после чего мы отлично встряхнемся во время доброй скачки на охоте с нашими гончими. Если все упирается в деньги, то я, Уилл, могу оказать вам материальную поддержку, пока вы сами не сможете распоряжаться своими средствами. Ну же! – Он снова похлопал Уилла по плечу. – Обо всем договорено, и теперь у вас есть ваш новый управляющий!

Просияв, король двинулся дальше, сопровождаемый пестрой гурьбой своих охотничьих псов, оставив позади Томаса с Уиллом, которые тут же пожали друг другу руки, очень довольные этой сделкой.

Как уже сказал король, теперь у нас был наш новый управляющий.

Уилл явно испытывал облегчение.

– Мы еще должны обязательно поговорить об этом, сэр Томас. Ты идешь, Джоанна?

А зачем мне было оставаться? Послушать, как эти двое мужчин будут обсуждать обустройство дома, где нам предстояло жить втроем? Я бы, пожалуй, осталась, если бы могла допустить, что они прислушаются хотя бы к одному моему слову. Уилл вообще рассматривал это предложение как манну небесную, потому что за эту службу он не должен был платить Томасу слишком много. Что же касается мотивов Томаса, то я пока не могла их разгадать. Как и мотивы короля, который невольно благословил всю эту процедуру принятия решения.

С большим трудом контролируя себя, я натянуто улыбнулась и со смиренным видом оставила их обсуждать условия сделки.

Я не собиралась допускать, чтобы эта наша странная ménage à trois[16] проистекала не контролируемым мною образом, – моя гордость не могла принять такую возмутительную ситуацию. То, что никто из них не озвучил ни одного возражения против такого нового устройства нашей жизни, было абсолютно неприемлемо. Если бы кто-то посторонний узнал всю правду о нашей неразберихе с браками, нас бы просто смешали с грязью. Поэтому я была готова драться не на жизнь, а на смерть, чтобы помешать этому.

И что же такого ты теперь сделаешь?

Этот мой вопрос к самой себе оставался без ответа, поскольку соглашение одобрил сам Эдуард, а Уилл видел во всем этом лишь возможность переложить свои тяжкие обязанности на чужие, гораздо более широкие и крепкие плечи. Я не видела способа, каким можно было бы нанести хоть малейший урон этой новой схеме. Одно мне было понятно: я не перенесу, если мы втроем будем жить под одной крышей, да еще вдобавок с матерью и бабушкой Уилла.

Конечно, ничего этого не случится. Разумеется, в последний момент, где-нибудь между загонами очередного зверя, Уилл все-таки вспомнит, что Томас имеет притязания на меня как на свою законную жену. И это, ясное дело, станет для него сильнейшим аргументом, чтобы все-таки отказать Томасу.

Я очень злилась на Томаса, который заставил меня все утро так переживать. О чем он вообще думает? В нашем общем доме не могло происходить ничего аморального, хотя я не думала, что Томас стремился именно к этому. В первую очередь он был человеком строгих принципов. Человеком, который свято чтит долг и преданность. А значит, за этим таилась какая-то необычная хитрость.

– Что-то случилось? – спросила у меня Изабелла, собиравшаяся поехать вслед за своим отцом.

– Абсолютно ничего. Я бы не советовала тебе ехать на охоту в этом твоем платье – распугаешь всех гончих.

Изабелла неодобрительно покосилась на меня:

– Я сделаю так, как посчитаю нужным. А вот ты выглядишь так, будто хочешь убедить своего мужа в чем-то таком, что ему может не понравиться.

– Уилл всегда поступает в полном соответствии с моими пожеланиями, – заявила я в ответ, хотя была в этом далеко не уверена.

Охота закончилась. Уилл, весь перемазанный в грязи, вернулся довольный и с улыбкой на губах.

– Уилл, я должна поговорить с тобой.

Однако мой податливый муж отмел все мои пожелания еще до того, как я успела озвучить их.

– Джоанна, у нас есть новый управляющий. Разве это не решает все наши проблемы? Сэр Томас – прекрасная кандидатура. Я смогу продолжить жить при дворе, а тебе не придется перегружать свои прекрасные глазки, вчитываясь в скучные бухгалтерские книги. – Он уселся на скамью и жестом приказал одному из своих пажей стащить с него сапоги.

У меня просто не нашлось слов.

Уилл, почувствовав мое недовольство, предусмотрительно отослал пажа.

– В чем дело, Джоанна?

– Я просто в восторге услышать от тебя, что наша проблема решена!

– Нет, ты совсем не в восторге.

– Конечно, не в восторге. Как ты мог поступить так… так нелепо?

– Это показалось мне в высшей степени разумным. И король со мной согласился.

– Королю ничего не известно об имеющихся у нас сложностях. Ох, Уилл! Какой же ты непонятливый! А что, если слухи о моем первом замужестве докатятся до придворных сплетников? А тут на тебе, получите: все действующие лица этих событий счастливо живут под одной крышей втроем.

– Но таких разговоров не будет, Джоанна. И к тому же никакой законной связи между тобой и сэром Томасом никогда не было. – От такой непробиваемой беззаботности я стиснула зубы. – Ты замужем за мной. И потом, кто сейчас станет вспоминать об этом, когда прошло уже столько лет?

– Скандалы всегда разгораются именно тогда, когда их меньше всего ожидают. А при дворе это всем очень понравится. Мы станем предметом всеобщих насмешек. Ты, по крайней мере, точно. Сам ты об этом не задумывался? О своей роли обманутого мужа? Могу себе это представить: у нас за спиной станут шептаться, что Томас добился должности нашего управляющего шантажом, угрожая рассказать о своей свадьбе со мной всем и вся. Ты этого хочешь?

– Этого не случится. – Поскольку я не предложила налить ему чашу эля, Уилл сделал это сам. – Холланд уже отказался от попыток заполучить тебя в жены. Все это дела давно минувших дней – было, да водой унесло.

– Так вы с ним действительно обсуждали это?

– Нет. Нам и не нужно было.

– Какая завидная честность между мужчинами! Поверить не могу!

У меня появилось сильное желание вырвать чашу из его руки.

Тон Уилла стал снисходительным.

– Это будет чисто деловой договор. И тебе нет нужды переживать по поводу своей репутации, Джоанна. Я не удивлюсь, если он в течение ближайшего года найдет себе другую невесту.

– Вы и это успели с ним обсудить?

– А что, если и так?

Ну что тут скажешь? Не могла же я в самом деле заявить, что не верю в смирение Томаса, внушающее Уиллу такой оптимизм. Но и возразить тоже не могла. Уилл так решил, и дело уже сделано. Все, что мне оставалось, – это просто сказать:

– Ну ладно, только если моя репутация от этого не пострадает. Ибо я ни в коем случае не желаю оказаться причастной к семейству, замешанному в греховном скандале.

– Вздор. Конечно, ничего такого не произойдет. – Уилл поцеловал меня в щеку, и в глазах его блеснул лукавый огонек. – В Бишеме твоими компаньонками станут моя мать и бабушка. Так что ничего постыдного или неподобающего в этом быть не может. – Огонек стал теплее, а в голосе появились озорные нотки: – Кроме всего прочего, я думаю, что уже пора…

– Что пора?

Несмотря на свою взъерошенность и перепачканный на охоте костюм, Уилл обнял меня одной рукой за талию.

– Я думаю, дорогая моя Джоанна, что пора нам с тобой консумировать наш брак.

Сердце мое глухо забилось в груди. Да, время пришло. Давно пришло. Но я не хотела даже думать об этом.

– Но не в таком же виде, когда ты весь в грязи, – только и сказала я.

– Ну, это легко поправить. – Он хотел поцеловать меня в губы, но я отвернулась, и поцелуй пришелся в щеку.

– И не тогда, когда мы продолжаем находиться в трауре, Уилл, – добавила я, хватаясь за любой повод. – Это было бы просто неприлично.

– Да, думаю, ты права. – Он выглядел так, будто уже совсем забыл о своем горе.

Я успокаивающе похлопала его по руке:

– Потом, после.

Естественно, это было не последнее мое слово в обсуждении темы о новом управляющем. Теперь я обратилась непосредственно к тому, о ком шла речь.

– Как вы могли додуматься до такого возмутительного поступка? – заявила я, не желая попусту сотрясать воздух и сразу переходя к делу.

Я загнала Томаса в угол. Иногда Уилл представлял слишком уязвимую мишень. Король не знал, что задумал его рыцарь, но сам-то Томас понимал, на что он идет. Он прекрасно знал, что имелось в виду, и тщательно все спланировал, как будто это была какая-то военная операция. Ему нужна была работа. И ему было известно, что нам требуется управляющий. Я же по собственному опыту знала, насколько безумно убедительным он может быть.

– На удивление легко и просто.

– И вы думали, что это… это ваше полное поражение понравится мне?

– Я не вижу в этом своего поражения. И, честно говоря, Джоанна, я уже больше не уверен насчет того, что вам понравится, а что не понравится.

– Если до посторонних дойдет хотя бы намек на нашу с вами свадьбу, все семейство Солсбери станет предметом всеобщего посмешища.

– Но кто станет об этом говорить? Ваша семья – определенно нет. У матери Уилла и его самого рот на замке. Граф умер. Ваш священник, к несчастью – или к счастью, – отправился на небеса в виде надлежащей награды за свою честность. Наши свидетели под страхом кары небесной поклялись молчать, пока я лично не разрешу им что-то рассказывать.

– И все же я боюсь, что кто-то проболтается.

– Кто? Соколы из того сарая в Генте? Они уже давно умерли.

– Я смотрю, у вас на все есть свой ответ.

– Ну, не на все. У меня, например, до сих пор нет ответа на вопрос, как мне заполучить вас обратно. Есть какие-то идеи?

– Нет.

– Признайтесь, а вы сами хотите вернуться? Я в этом даже не уверен.

– Как и я тоже. Я больше не уверена, что вы по-прежнему любите меня. Или что я люблю вас.

– Какая же вы глупая, Джоанна.

– Я нахожусь в осаде, Томас, – сказала я, и он удивленно поднял брови. – Вы ведь не можете рассчитывать, что нам будет легко жить в такой близости друг от друга. Так зачем вы все это делаете?

– Не считая того, что мне нужно как-то зарабатывать на жизнь? Все очень просто. Так у меня будет возможность видеть свою жену. Я смогу разговаривать с ней, служить ей, даже не касаясь ее. Даже если при этом я не смогу уложить ее к себе в постель.

Его откровенность тронула меня, как будто моей кожи нежно коснулось птичье перышко. С этого момента наша жизнь становилась сложнее.

Глава пятая

Томас Холланд взялся за руководство хозяйством поместья Солсбери очень рьяно, вцепившись в это дело, как изголодавшаяся крыса в засохшие обрезки сыра. Бывший пожилой управляющий ушел на покой, и Томас разом взвалил все дела и проблемы мрачного, разрушающегося и продуваемого сквозняками особняка в Бишеме на свои намного более крепкие плечи.

Я была поражена той точностью, с которой он выполнял каждую свою обязанность. В том, что рыцарь стал главным распорядителем в конторе управляющего огромным хозяйством крупного магната, не было ничего унижающего его достоинство. Напротив, эту должность можно было считать для сэра Томаса Холланда шагом вперед. И Томас оказался совершенно прав: если он мог повести людей за собой в сражение, то смог найти и общий язык с прислугой всех уровней, от самого низкого до самого высокого, завоевав ее уважение, где нужно рявкая своим командным голосом, а где используя меткое словцо – что-нибудь из солдатского жаргона. Если он чего-то не знал, он спрашивал. С членами совета Уилла он общался с достоинством, к матери Уилла обращался с холодной благопристойностью, которая ей очень нравилась, в то время как его бабушке он всегда старался угодить, бессовестно, но очаровательно. В разговорах с Уиллом он был почтителен, но твердо отстаивал свое мнение. В общем, все они здесь практически плясали под его дудку.

В этом человеке открывались неведомые глубины, целый ряд талантов, о которых я за время нашего с ним недолгого знакомства даже не догадывалась. Вероятно, он и сам о них ничего не знал до этого, но его постоянное совершенствование в новом для себя деле вызывало мое восхищение и при этом еще больше усиливало мое замешательство.

А как же его чувства ко мне? Нужно сказать, что вел он себя в отношении меня просто образцово. Как и я по отношению к нему. В таком положении ничего, что могло бы оскорбить Уилла, между нами не было.

Впрочем, поначалу вдовствующая графиня Кэтрин была более чем подозрительна на этот счет.

– Я этого не одобряю. Это ваших рук дело, Джоанна?

– Вот уж точно нет, – легкомысленно ответила я, как будто все это вообще не имело для меня значения. – Я никогда не считала сэра Томаса подходящей кандидатурой для этих задач. Ваш сын сам принял его предложение. И король тоже счел это удачной идеей. И если вам угодно принять меня за женщину, которая желает дискредитировать благородство своего происхождения, допуская какого-либо рода крайности под собственной крышей, то вы меня просто плохо знаете.

Так мы и жили, донельзя прилично, точно монашки в женском монастыре. Будущее представлялось мне в тумане. Я знала, что вечно такое состояние спокойствия продолжаться не может. Это определенно напоминало мне затишье перед бурей, которое я как-то наблюдала много лет тому назад, когда после зловещей полной тишины налетел разрушительный шквал и хлынули потоки воды, каких и представить себе трудно.

Иногда я чувствовала на себе взгляд Томаса, который сверлил мне спину между лопаток. Однажды он слегка прикоснулся ко мне, передавая за столом салфетку, чтобы я вытерла пальцы, и между нами словно проскочил электрический разряд. Но это мгновенно прекратилось, потому что я уронила салфетку. Он поднял ее с пола, аккуратно сложил и вернул на место, положив возле моего ножа.

Никакого скрытого смысла. Все совершенно случайно.

К концу первого месяца такого существования, когда я начала скучать по удобствам и роскоши, которые мой кузен Эдуард привносил в обновляемый им Виндзорский замок, Уилл по простоте своей душевной начал предлагать нашему управляющему кандидатуры подходящих, по его мнению, невест. А Томас, как мне показалось, начал прислушиваться к этим предложениям. Я и сама тоже прислушивалась к ним, леденея от досады.

С другой точки зрения, не это ли самый лучший выход для всех нас?

В эти дни я узнала себя с худшей своей стороны. Я не могла заполучить Томаса Холланда, но и не желала своими руками отдавать его какой-то другой женщине. Ревность с ее зелеными глазами была прежде мне незнакома; в своей привилегированной жизни мне раньше не доводилось хотеть чего-то, принадлежащего кому-то еще. И сейчас я испытывала весь дискомфорт этого чувства и сопровождающую его мучительную ярость.

Тем временем король с большим энтузиазмом, заразившим также его рыцарей и высшее военное руководство, планировал новую кампанию во Франции.

Когда речь непосредственно зашла о том, что Томас, воспользовавшись этой новой возможностью, может вновь уйти на войну и никогда не вернуться оттуда, я стала беспокойной, меня подмывало успеть больше сказать и больше сделать. Моя честь подсказывала мне, что я должна молчать. Долг говорил, что мне следует держаться от него как можно дальше во всем, что не касалось ежедневных потребностей нашего большого дома и хозяйства. Трудно сказать, было ли это романтическое томление или просто неуправляемое желание, но только это чувство погнало меня искать его под мрачные своды большого погреба, где он с одним из своих помощников пересчитывал бочки с вином и полутуши засоленного мяса. Единственным моим оправданием было…

Нет, не было у меня никаких оправданий, кроме разве что необходимости хоть как-то приобщиться к сфере обязанностей, которые он сам на себя возложил.

– Миледи? – сказал он, отрываясь от списка, который держал в руке.

– Сэр Томас.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – Особого энтузиазма в его голосе я не заметила.

– Думаю, да.

– Тогда я к вашим услугам, миледи, – сказал он, а затем добавил, обращаясь к своему подчиненному: – Возьми это и передай нашему повару. Он скажет тебе, где мы с тобой ошиблись в наших подсчетах. А заодно попроси его объяснить недостачу шести больших бочонков доброго бордоского вина. – Когда слуга удалился, он продолжил: – А теперь с вами, миледи. Не могу придумать, зачем вам понадобилось отправляться в собственный винный погреб в это время дня.

Голос его звучал недоброжелательно. Он явно подозревал, что я играю с огнем. И был недалек от истины.

– Может, присядете? – предложила я.

– Куда? – спросил он, не двигаясь с места.

– На этот бочонок, например.

– Зачем? С моей стороны было бы невежливо сидеть, когда вы стоите.

– Просто сядьте!

– Как прикажете, миледи.

Как все прозаично! Слегка согнувшись, он присел на краешек бочонка с соленой рыбой, тогда как я осталась стоять перед ним.

– Так чего же вы хотите, Джоанна?

Он больше не был моим управляющим – сейчас он снова был моим любовником.

– Я могу больше никогда вас не увидеть.

Он не переспросил меня, что я имела в виду. Вероятно, он все понял. А может быть, просто верил в то, что я буду вести себя осмотрительно. И все же, когда мои пальцы очень осторожно коснулись его щеки, а затем двинулись дальше, к завязанным концам его белой шелковой повязки, он поднял руку и остановил меня.

– Не нужно!

– Но я сама хочу. Не думала я, что вы станете стесняться своих боевых шрамов.

– Я и не стесняюсь. Но какой мужчина станет добровольно показывать их женщине, которую он любит?

Сказано это было жестким тоном, который отозвался болью в моем сердце.

– Я отвечу вам, – сказала я смягчившимся от сочувствия голосом. – Мужчина, который гордится тем, как эти шрамы были получены. Мужчина, проявивший доблесть в бою. А вы подходите под оба эти определения.

– Тогда делайте что хотите.

Он опустил руку, и я развязала шелк на его голове.

Господи Иисусе!

Рана его была ужасна. Веко теперь не открывалось, а страшный глубокий шрам проходил от линии волос до середины скулы. Думаю, войди вражеский клинок чуть глубже, и он бы погиб. Я очень нежно прикоснулась к обезображенной плоти; через столько времени она была уже не такой красной и зловещей, но я могла себе живо представить, как это выглядело вначале. Он был храбрым мужчиной, умеющим терпеть боль, как и очень многие из наших рыцарей.

Я могла понять, почему Томас прятал свой шрам от меня: он портил его внешность и это ущемляло его самолюбие, которое в нем все-таки присутствовало. Но как типично для него было привлечь внимание к своему дефекту таким галантным образом. Во время всех этих манипуляций Томас оставался неподвижен, как высеченная из мрамора статуя. Но когда я без предупреждения наклонилась и прижалась губами к уродливому рубцу, я услышала, как он глубоко и продолжительно вздохнул, как будто выдохнул наружу страх, не дававший ему говорить.

– Вы не презираете меня, – прошептал он. – И не находите мой шрам омерзительным.

– Нет.

Я рассеянно разглаживала пальцами белую повязку, которую продолжала держать в руках, и раздумывала над его, а также над своим будущим, не в силах угадать ни того, ни другого.

– Вы ведь когда-нибудь снимете это? – спросила я, чувствуя, как где-то под моим сердцем как будто разверзся глубокий колодец печали.

– Да, в один прекрасный день. Когда я буду полностью удовлетворен тем, как я сражался во имя Господа, святого Георгия и Англии. Вот тогда я и сниму это. – Помедлив мгновение, он поднял голову и взглянул на меня снизу вверх. – Это правда не вызывает у вас отвращения? – еще раз спросил он.

– Нет. А вы думали, что будет вызывать?

– Как я могу знать, что на уме у женщины? К тому же женщины королевской крови, которая, как известно, обладает способностью внушать людям мысль о ее непомерной гордыне. Тогда как я – простой солдат. – Впервые с тех пор как Томас, возвратившись в Англию, застал меня замужем, я услышала в его голосе нотки сожаления; его рука нашла мои пальцы и легонько сжала их. – Я ведь до сих пор поверить не могу, что вы сами тогда захотели взять мою фамилию.

– Ту нашу попытку нельзя признать удачной, мы не извлекли из нее пользы, – заметила я. – И я не хочу причинять боль Уиллу. Он мой друг, мы всегда были с ним друзьями, и он не хочет наносить вред никому из нас.

Он долго смотрел на меня, как будто мысленно взвешивал слова, которые собирался произнести.

– Запомните вот что. Если я погибну в бою и у нас с вами никогда не будет возможности быть вместе как мужу с женой, помните, что я всегда любил только вас, вас одну.

Он погладил мою щеку тыльной стороной ладони, а я повернула голову и прижалась к ней губами. Это была очень нежная ласка, которая пробудила во мне воспоминания о захлестнувшей меня когда-то девичьей любви. Я снова прижала его руку к своей щеке, наслаждаясь моментом неожиданной близости, от которой захватывало дух.

Но длилось это недолго. Голос его внезапно стал резким и зазвенел, как сталь меча, который он теперь не носил:

– Зачем вы это сделали, Джоанна? Зачем позволили втянуть себя в этот свой брак? Почему было просто не сказать королю, что вы по закону не можете предпринять такой шаг? Что вы уже моя жена? Вы выходили за меня по доброй воле, но тем не менее в течение ближайшего года уже состоялась ваша свадьба с Уильямом Монтегю. Но почему? Вы самая своевольная из всех женщин, которых я знаю, и при этом вы позволили запугать себя настолько, чтобы отречься от меня. Как вы могли так поступить, как могли своим решением создать столько сложностей и неудобств? Весь этот хаос – ваших рук дело.

В погребе вдруг повеяло ледяной зимней стужей. Как могло случиться, что раньше он не признавался в том, что поступок мой причинил ему душевные страдания, а не просто досадное беспокойство, будто легкий ветерок, поднимающий рябь на поверхности воды? Обиженная и рассерженная столь резким переходом от нежности к обвинениям, я отпрянула от него, все же догадываясь, что поведение мое в его понимании было связано не с чем иным, как с чисто женским непостоянством. Зачем мне было подвергать риску свою душу, давая вторую клятву, когда я уже была связана первой? Это должно было казаться необъяснимым. Но сейчас я чувствовала себя разбитой и уставшей от упреков в том, что я поверхностная, вероломная, что слишком руководствуюсь корыстными интересами или юношеской экстравагантностью, чтобы бросить вызов своей матери и самостоятельно выбрать свой путь в жизни. Пунцовая краска залила мое лицо; я поняла, что, вероятно, приняла ошибочное решение, когда не объявила о невозможности выйти замуж за Уилла, стоя с ним перед алтарем, хотя делала я это вполне осознанно.

Если Томас уходит на войну, он должен это знать.

– Я сделала это, потому что…

Я так долго хранила все это в тайне. Что даст мое малодушное признание? Поэтому я решила его упростить.

– Если бы я призналась в том, что мы с вами сделали, – сказала я, – я могла бы запятнать ваше имя дурной славой, и это пугало меня. Я действовала из самых лучших побуждений.

Объяснение получилось действительно очень упрощенное, однако не такое уж неправдивое.

– Помоги нам Господь от таких лучших побуждений.

Но ведь не помог.

– Вас заставила сделать это ваша мать? И графиня Солсбери?

– Да.

В этом признаться было проще всего.

– И вы согласились хранить молчание.

– Да.

– Но Эдуард все равно когда-нибудь узнал бы об этом. – Томас с выражением бессилия и безысходности на лице продолжал: – Если бы я вернулся и заявил о своих правах на вас, об этом все равно узнал бы каждый. И когда я сделаю это, так оно, без сомнения, и будет. – Он резко выдохнул, как будто уже принял неприятное решение, и руки его сжались в кулаки. – Как говорится, лучше миновать участок плохой дороги как можно скорее.

– Примите мои искренние извинения, – сухо сказала я. – За то, что сделала только хуже.

Его рассеченная бровь по-прежнему выглядела зловеще.

– Полагаю, вы были еще слишком юны, чтобы оставлять вас одну в момент, когда нужно принимать такие важные решения.

Я снова напряглась.

– Я была вполне в состоянии принять их.

– Да, видимо, вы правы. Но мое долгое отсутствие так или иначе все усложняло, не правда ли?

Это было лучшее оправдание из всех, на какие я могла надеяться, и поэтому, когда Томас взял меня за руки, погладил мои пальцы, а затем поцеловал одну за другой мои ладони, я не противилась. Я подумала, что должна вновь закрыть повязкой самый страшный из виденных мною шрамов, после чего прикоснулась к нему губами.

– Вы очень великодушны, – пробормотал он.

А потом Томас взял мое лицо в свои ладони и поцеловал меня в губы. Здесь, под сводами погреба особняка в Бишеме, это должен был быть первый и последний раз, когда мы касались друг друга так интимно, – в знак признания того, что было между нами и, честно говоря, от безнадежности нашего положения. Первый и последний раз, когда кто-то имел бы право обвинить нас в неподобающем поведении.

– Да храни вас Господь, Томас.

– А я буду молиться, чтобы Он берег вас, миледи.

Складывалось впечатление, что, когда я вновь надела на него снятую повязку, вызвавшую такой всплеск эмоций, это вернуло нас на прежний уровень отношений между хозяйкой дома и ее управляющим. С камнем на сердце я развернулась и, чувствуя себя совершенно несчастной, возвратилась к себе, оставив его выполнять свои обязанности. Правильность моего выбора оставалась под вопросом, а неадекватность принятого решения лежала на поверхности. К тому же всю правду я ему так и не сказала.

– Где ты была?

Уилл встретил меня в зале, успев заметить, что я иду со стороны кухонь.

– Сэр Томас составляет списки продуктов в погребе. – Мне казалось, что лицо мое горит от чувства вины, но, видимо, это было не так, потому что Уилл никак на это не отреагировал. – Сэр Томас считает, что скоро начнется новая кампания. И он отправится на войну, я в этом уверена.

– Что, правда? Тогда я тоже поеду с ним.

Таким образом, с войны теперь могли не вернуться уже оба моих мужа.

Меня могло бы удивить, что должность управляющего в поместье могущественного графа Солсбери потеряла для сэра Томаса Холланда всю свою важность, как только началась подготовка к военной кампании, к которой можно было примкнуть. Но не удивило. Как не удивило и то, что на Уилла произвело сильное впечатление уважительное отношение их управляющего к его жене и матери. И когда король начал приготовления к своей экспедиции, которая должна была отплыть от английских берегов в июле 1346 года и высадиться в Нормандии для новой войны с французами, отважные рыцари со всей Англии, а также из дома Солсбери отправились вместе с ним.

Так началось странное время, время ожидания, которое мы так часто переживали в последние годы. Королева страдала от ранних симптомов очередной беременности, но видела в этом физический знак того, что ее король предан ей. Все праздники, охота, пышные пиршества при дворе были отменены. Не время было веселиться, пока шла война и победа в ней еще не была достигнута.

О возможности поражения мы даже не говорили.

Наконец долгожданные гонцы принесли радостные известия, и мы вздохнули с облегчением, узнав, что наши воины благополучно добрались до полуострова Котантен, где король неподалеку от места высадки посвятил в рыцари своего сына Неда, а также моего супруга Уилла. Это было потрясающее начало кампании, и графиня Кэтрин утирала слезы гордости. Я ждала каких-то новостей о Томасе и своем брате Джоне, который на поле битвы должен был официально получить свой титул графа Кента, но о них ничего слышно не было. Впрочем, отсутствие новостей в такой ситуации – уже хорошая новость. Мой брат был слишком молод, но он обязан был пройти боевое крещение, а здесь, в окружении стольких друзей, для этого открывалась прекрасная возможность.

Армия приготовилась к длительной военной кампании, а мы приготовились к такому же длительному ожиданию; Филиппа, сама настроенная оптимистично, подбадривала и нас, чтобы мы не утрачивали присутствия духа. Ей было что терять – там у нее находились муж и сын, оба горячо любимые. Мы следовали ее примеру со всей решимостью. Филиппа жаловалась на то, что она полнеет, что у нее отекают лодыжки, и высказывала мне пожелания, чтобы я избежала всего этого, когда мы с Уиллом начнем жить полноценной супружеской жизнью.

– Когда он вернется с войны, наступит подходящий момент, чтобы ваш брак стал полноценным, – сказала она мне как-то, когда ее приступы тошноты немного ослабли. – Ваш возраст уже позволяет это, и даже с запасом. Я была намного моложе вас, когда мы с Эдуардом стали супругами по-настоящему. Я уговорю короля назначить вам более существенное содержание, чтобы вы могли основать ваше просторное родовое гнездо. Дети – очень дорогое удовольствие, уж мне ли этого не знать.

Я поблагодарила ее за доброту, присев в реверансе.

– Уильям будет тебе исключительным мужем, – заметила Филиппа, к счастью не зная, что в этот момент я мысленно молюсь, чтобы избежать для себя того будущего, каким оно виделось ей.

– Лучшего я и представить себе не могу, – подхватила оказавшаяся рядом со мной вдовствующая графиня, которая недавно также вернулась ко двору.

– Я тоже, мадам, – согласилась я. – Давайте теперь вместе надеяться, что вскоре мы услышим про успехи нашего Уильяма в бою, – поспешно добавила я, пока она не включила свое красноречие на тему, какие дополнительные таланты понадобятся мне, чтобы стать для ее сына столь же исключительной женой.

Новости поступали к нам буквально по капле. Сначала была изнурительная осада города Кан, затем состоялась битва возле местечка под названием Креси, закончившаяся великой победой, где «английские рыцари и лучники истребили весь цвет французской армии», как об этом возвестили гонцы в своих напыщенных сообщениях. А еще были потери, очень много смертей как со стороны французов, так и со стороны англичан. В той битве встретил свою благородную кончину слепой король Богемии, сраженный в самой гуще боя на своем боевом коне, который был привязан к седлу одного из рыцарей его свиты.

Неужели дефект зрения приведет и Томаса к такому же трагическому концу?

Лучше было об этом не думать. Я пыталась отвлечься от невеселых мыслей, занимая разговорами королеву и стараясь избегать общения с матерью и вдовствующей графиней. Между тем король, обложив осадой французский гарнизон в Кале, призвал к себе Филиппу, чтобы она встретила с ним Рождество в его лагере у деревушки Вильнёв-ле-Арди. Я подумывала о том, чтобы отправиться туда с ней, но потом решила остаться в Англии, чтобы присмотреть за новым управляющим, заменившим на этом посту Томаса. Я быстро училась, привыкая выполнять обязанности новой графини Солсбери.

– Это станет бременем, от которого тебе не отделаться до конца твоих дней, – заметила моя мать; в голосе ее чувствовалось удовлетворение, которое мне не понравилось.

– Это бремя я сброшу со своих плеч, как только Уилл и наш управляющий вернутся домой, – заявила я.

– И тем не менее. Ты осталась в Англии, чтобы взять на себя его обязанности!

– Это было мое решение. – У меня не было желания проводить Рождество в Вильнёв-ле-Арди в компании Томаса и Уилла одновременно – это было бы слишком утомительно.

Моя мать, видимо, мечтала, чтобы Томас погиб славной смертью воина на поле брани. Но этого не произошло. До нас долетали слухи, что он прекрасно проявил себя при осаде Кана, что подтвердил свои лидерские качества командира в битве при Креси и что прошел через все сражения, не получив ни царапины. Можно было не сомневаться, что он как-нибудь поведает нам об этом за ужином в Бишеме, а Уилл с восхищением будет дополнять его, рассказывая уже свои собственные истории о доблести и ратных подвигах.

Вскоре мы узнали, что они уже в пути и возвращаются домой.

Заключенная в успокаивающие объятия большого облегчения, я радовалась тому, что теперь по ночам у изголовья моей кровати меня уже не караулили кошмары. Я спала спокойно, мысленно настраиваясь и готовясь вновь осваивать искусство жизни с ними обоими под одной крышей.

Октябрь, 1347. Лондон

Шум возник сперва неясным рокотом, словно далекие раскаты грома или грохот приближающего каравана тяжело груженных повозок. Но вскоре в нем уже можно было различить оживленные возгласы и радостные крики приветствий. А также бессвязные вопли, подогретые щедрыми возлияниями эля.

Англия ликовала, встречая своего короля, вернувшегося с войны с победой. Я пребывала в окружении семьи Солсбери, когда все мы ждали возвращения нашего героя, молодого графа. Он сражался доблестно. Он был посвящен в рыцари и зарекомендовал себя славным воином – под стать своему блистательному отцу. Все находились в состоянии радостного возбуждения еще и потому, что теперь новоиспеченную чету Монтегю ожидало блестящее будущее. Ожидалось, что благодаря молодому графу и его жене королевской крови их древний род возродится и вернет себе ведущие позиции при дворе. Так что теперь пришло время этой самой жене королевской крови порадовать всех сыном, наследником на будущее.

Окружающие начали выразительно поглядывать в мою сторону. Соображения королевы Филиппы насчет того, что пора мне наконец начать выполнять свои обязанности жены, разделяли и остальные, в особенности моя мать, которая в этот час осчастливила нас своим присутствием.

Что со мной будет, к чему я приду, скажем, через год? Здравый смысл подсказывал, что буду я графиней Солсбери с младенцем на руках. И что, учитывая сложившийся порядок вещей, у меня уже не будет пути, по которому я могла бы вернуться к Томасу. Я должна была благодарить Пресвятую Деву, что Уилл в итоге оказался таким же ответственным и нежным, каким он был в детстве. Немногие из жен могли бы похвастаться таким супругом.

Я стала размышлять, что произойдет в ближайшем будущем.

Может быть, мы вернемся в Бишем и будем, старея понемногу, жить своей жизнью, тогда как Томас снова будет у нас управляющим? Или, может быть, Томас снова женится и приведет в наш дом молодую жену? Подобную перспективу нельзя было считать такой уж тягостной, даже если оба мужчины при первой же возможности вновь отправятся воевать во славу Англии при условии, что мир с Францией будет нарушен. Уилл, конечно, станет настаивать на том, чтобы мы с ним стали супругами не только душой, но и телом, и я, откровенно говоря, не смогу ему в этом отказать. Так что мое будущее сомнений не вызывало: мне предстояло растить детей, которые должны были унаследовать огромное состояние рода Солсбери.

Разочарование тугим комком подкатило к горлу, и я судорожно сглотнула. Я буду жить с любящим мужем, но при этом без проблеска любви, которую я на короткий миг успела познать с Томасом. Уильям, несмотря на все свои положительные качества, никогда не мог заставить меня потерять голову. Что, строго говоря, графине Солсбери вроде как и не пристало. Так что я должна была просто принять то, что было подано мне буквально на золотом блюде, и тихо радоваться своей счастливой судьбе.

Но насколько же сложнее стало мне, когда Томас вновь возник у меня под самым носом. Было намного проще, когда он находился на войне, хоть я и переживала тогда за его жизнь. Или по поводу его смерти. Вероятно, после битвы при Креси он заработал уже достаточно денег на выкупах пленных, чтобы купить себе собственное имение. И когда настроение у меня было хуже некуда, я надеялась, что так оно и будет.

Но теперь, в преддверии этого триумфального возвращения, все эти мысли нужно было отбросить в сторону.

Процессия приближалась, и мы ожидали ее, стоя перед Вестминстерским дворцом, представлявшим собой прекрасный и величественный задний план для нашей живописной группы. Наконец король и его рыцари подъехали к нам. Зрелище было впечатляющее: сияние полированных доспехов, боевые кони с блестящей начищенной шкурой, великолепие знамен и стягов, яркие камзолы королевских герольдов. Когда же все это раззолоченное великолепие было вдруг озарено лучами выглянувшего осеннего солнца, никто уже не мог остаться равнодушным к такому антуражу славного триумфа. Толпы народа восторженно приветствовали своего монарха, разбившего французов в пух и прах. А королева стояла среди нас со слезами на глазах, держа на руках своего нового ребенка, крошку Маргарет, словно мощный символ преемственности и долголетия королевской династии.

Встречавшие короля люди принялись кричать еще громче, когда стало понятно, что в процессии участвуют также плененные французские феодалы. Раздавались даже голоса, требующие их смерти, но это было исключено. Наши «гости поневоле» были мрачными, но ни о каком плохом обращении с ними речь не шла: им предстояло находиться в плену в очень комфортных условиях до тех пор, пока их любящие родственники не заплатят за них богатый выкуп. Им были сохранены их доспехи и оружие, а штандарты, которые тоже были с ними, развевались на ветру; они знали, что к ним будут относиться с уважением, как к достойным противникам. А в ответ на грубости из толпы некоторые из них даже умудрялись шутить.

Уилл счастливо заулыбался, отыскав меня глазами, когда я, как того требовал официальный этикет, вместе со всеми присела в глубоком реверансе перед спешившимся королем и его ближайшим окружением. Мой муж был чрезвычайно горд своим личным достижением, когда его посвятили в рыцари в блестящей компании принца Эдуарда вскоре после высадки английской армии у мыса Ла-Хог.

Чуть позади в процессии ехал сэр Томас Холланд, целый и невредимый, со своей серебристо-голубой геральдической эмблемой на груди и все такой же чарующе привлекательный. Он смотрел прямо перед собой, и на лице его витало странное выражение: как будто он обдумывал какой-то важный шаг и эта необходимость принять трудное решение лишала его всякого желания улыбаться. Но потом я подумала, что ошиблась, потому что, спрыгнув со своего коня с присущей ему изящной легкостью, которая так запомнилась мне, и пройдя в Большой зал, он был так же возбужден, как и все остальные рыцари, которые с чашей вина в руке обменивались первыми словами приветствия с их надолго покинутыми женами.

Я тайком следила за ним. На нем была все та же белая шелковая повязка, уже хорошо узнаваемая его врагами на поле битвы. Я никогда не видела его в полном боевом облачении, но могла представить себе, как он с мечом в руке, подгоняемый азартом битвы, лихо и отважно скачет на выстроившегося перед ним неприятеля. И все же меня удивило, что он до сих пор не снял свой шелк. Может быть, Томас считал, что по его завышенным стандартам он сражался недостаточно храбро, чтобы иметь право наконец снять его? Я вспомнила его шрамы, полученные в честном бою. Вспомнила испытанную нами сокрушительную нежность того эпизода в погребе, пропитанном запахами соленого мяса и рыбы. Вспомнила мучительное всепоглощающее желание, сжавшее тогда мне сердце. И то, как я его отвергла. Теперь мне придется сделать это еще раз.

Когда он наконец взглянул в мою сторону, я просто кивнула ему, как хозяйка дома кивает нанятому ею управляющему.

А сэр Томас без тени улыбки на лице поклонился мне, как кланяются жене своего работодателя.

Сердце тревожно забилось в груди, и я почувствовала, как глухо пульсирует в жилах кровь.

Но тут ко мне подошел Уилл, который сперва поцеловал мне руку, а потом повернулся поздороваться с матерью, предоставив мне возможность оценить, как на моего мужа повлияла война. Этот опыт явно закалил его. Гордясь своими военными достижениями, он даже стал казаться выше ростом. Это был уже не тот юный граф, который ехал из дому воевать, чтобы заслужить звание рыцаря. Передо мной был зрелый, уверенный в себе мужчина, и сейчас он, высвободившись из объятий графини Кэтрин, взял меня под руку и отвел в сторону.

– Я вернулся, моя дорогая Джоанна, чтобы вновь заявить свои права на собственную жену.

С этими словами он пылко поцеловал меня в обе щеки.

– Я так и думала. Мои молитвы были услышаны, – сказала я, сумев забрать у него свои руки, хотя Уилл не хотел их отпускать.

– Так, значит, ты молилась обо мне?

– Как всякая хорошая жена, я молилась о своем муже – это мой долг.

Я улыбнулась ему, странным образом радуясь возвращению этого теплого отношения к нему, которое не требовало от меня никаких усилий.

– И ты станешь моей женой по-настоящему, – с горячностью прошептал он мне на ухо, выводя меня из состояния тупой невозмутимости, – как только я выберусь из этих доспехов.

Уилл вернулся с определенной целью – заявить претензии на нечто большее, чем просто доброе отношение.

Но продолжение этого разговора откладывалось, потому что на специальный помост бодро вскочил король в своем королевском облачении и обратился к возбужденной толпе, высоко подняв руки и требуя тишины:

– У нас сегодня много поводов для праздника.

Лицо его просияло; он протянул руку в сторону Филиппы, по-прежнему прижимавшей к груди младенца, приглашая ее присоединиться к нему на этом возвышении в столь торжественный момент.

– Множество английских рыцарей рисковали своей жизнью, проливая кровь за Англию, – заявил он, обводя взглядом собравшихся. – Многие из них сражались из последних сил, пока от изнеможения не падали на колени. И сегодня мы с вами должны горячо поблагодарить их за это. Но больше всех мне хотелось бы похвалить за проявленную доблесть моего славного сына.

Он жестом подозвал Неда, и тот, выйдя вперед, встал перед отцом без тени смущения или смирения. Глаза юноши сияли, в позе угадывалось заносчивое королевское величие – я его никогда таким не видела.

– Для меня было высокой честью и большим удовольствием посвятить его в рыцари в знак наших свершений за морем. Меня переполняла гордость, что мой сын должен будет оказаться в самой гуще сражения при Креси, своей доблестью обеспечивая нам победу. Как и многие другие, присутствующие здесь. – Король развернулся в сторону группы семейства Монтегю и продолжил: – Среди которых не последним был Уильям Монтегю, сын моего большого друга, безвременно почившего, к великому нашему сожалению. Но если бы он был жив, то сегодня тоже гордился бы отвагой и мужеством своего сына. – Эдуард бросил взгляд на Уилла, который густо покраснел до самой макушки.

– Здесь также находится и Томас Холланд, в очередной раз доказавший, чего он стóит. Этого человека мне не забыть никогда, и образ его, олицетворяющий славу Англии, будет вставать перед моими глазами всякий раз, когда наши отважные рыцари будут поднимать чашу славного английского эля, празднуя наши очередные победы.

Среди рыцарей, очевидно знавших, что имелось в виду, прокатилась волна одобрительного ропота. Лицо Эдуарда раскраснелось от возбуждения.

– Дело было под Руаном. Мост на нашем пути был уничтожен, так что нам было не добраться до французов. Это препятствие ломало все наши планы. И что же тогда сделал Томас? – Сойдя с помоста, король обнял Томаса за плечо. – А сделал он то, что мечтал бы сделать каждый. Подойдя к краю разрушенного моста, он громовым голосом прокричал, обращаясь к французской армии: «Святой Георгий за короля Эдуарда!» Он кричал это снова и снова, и мощный голос его звенел от страсти. Это был потрясающий момент, который вдохновил нас всех. А в бою он так же мужественно вел людей за собой своим мечом. Примите же, Томас, мою искреннюю благодарность за это.

Томас поклонился. Было заметно, что он очень напряжен и скован. А еще в его позе угадывалось ожидание – я не могла в этом ошибиться. Или могла? Может быть, ему было трудно принять такие восхваления от короля? Я взглянула на Уилла, но на лице его были лишь одобрение и восхищение подвигами Томаса.

Тем временем покрасневший от смущения Томас взял слово, чтобы высказать Эдуарду признательность за его похвалу.

– Война влияет на нас странным образом, сир. А то, что я сказал, было чистой правдой. И это, по крайней мере, внесло смятение в умы французов, подорвав их боевой дух.

– И мы благодарны вам за это.

Король вернулся на свой помост.

– Перед тем как мы перейдем к столу – а все здесь присутствующие приглашены на пир, – нам нужно уладить еще одно дело. – Король, пребывавший в отличном настроении, жестом подозвал к себе двух французских аристократов. – Здесь перед вами двое высокопоставленных вельмож, которые храбро сражались против нас и достойны уважения, несмотря на то что сейчас они пленники. Я хочу представить вас своему двору, господа. Граф Э, коннетабль[17] Франции. А это лорд Танкарвиль, великий камергер Франции. Это весьма влиятельные особы, которых будет очень не хватать их семьям и королю Франции. Их вынудили сдаться во время осады города Кан. Я ничего не путаю?

– Нет, все верно, милорд король.

– И сдались вы сэру Томасу Холланду?

С этими словами король бросил озорной взгляд в сторону Томаса, стоявшего по левую руку от него.

– Да, милорд. – Голос французского коннетабля звучал глухо, но с благодарностью. – Все потому, что мы знаем его и его репутацию. Мы и раньше сражались против сэра Томаса и восхищены его прямотой и честностью. При этом мы понимали, что с ним мы можем рассчитывать не на быструю смерть, а на учтивое обращение.

– В моих руках вы тоже можете рассчитывать на уважительное обращение, – ответил Эдуард. – Сэр Томас, я бы хотел приобрести у вас право на выкуп за этих славных рыцарей. Вы согласны?

В зале раздались приглушенные одобрительные реплики и смех. Все глаза устремились на Томаса. Уж не этого ли он и ожидал от короля?

– Все зависит от суммы, милорд. Она должна сполна покрывать мои усилия и хлопоты. Моим пленникам их семьи пришлют немалый выкуп. И даже сам король Франции, возможно, будет готов расщедриться за них.

Король весело рассмеялся:

– О, Томас, я обещаю, что вы будете довольны. Я и сам хотел приблизить вас к себе, пожаловав титул лорда в награду за вашу службу на благо короля. Я не могу позволить, чтобы такой человек, как вы, прозябал на оставленном ему отцом в наследство клочке земли где-то на окраине Лестершира или даже еще севернее. Вы будете рыцарем, отмеченным за ваши заслуги. – Он не глядя протянул руку в сторону своего пажа, который вложил в нее заранее подготовленный документ, как будто король не сомневался в положительном исходе этого разговора. – Вот мое обязательство относительно суммы, которую я заплачу вам за право получения выкупа за этих французских лордов.

Томас взял бумагу и внимательно прочитал ее.

– Вы согласны?

Томас без колебаний вновь свернул листок и спрятал его под тунику у себя на груди.

– О да, милорд. Это более чем щедрое предложение. И большая честь для меня. – Затем он обратился к французам со странной кривой усмешкой на лице: – Милорды, теперь вопрос вашего выкупа находится в руках нашего короля. При дворе вам будут оказаны королевские почести, пока за вас не заплатят. Мое согласие вам больше не требуется. Я уже получил свою награду за вас, и сполна.

– Эти господа стоили того. – Король протянул Томасу чашу вина. – Что вы станете делать с такими деньгами? Вероятно, купите землю. Построите себе замок. Мне известно, что от своей семьи вы унаследовали лишь горстку убогих имений.

– Милорд, я не стану ни покупать земли, ни строить свой замок.

– Что же тогда? Предпримете паломничество в Иерусалим?

На лице Эдуарда появилось удивленное выражение, а до меня внезапно начало доходить, что сейчас произойдет.

И по мере этого каждая жилка в моем теле натягивалась в напряжении. Сколько же пообещал ему Эдуард? Понятно, что достаточно для того, чтобы Томас ни секунды не колебался. И если денег хватает, то я точно знала, что он с ними сделает. Если денег хватает, тогда… Но каковы будут последствия? Для меня? Для Уилла и Томаса? Перед нами словно открылась темная бездна, готовая поглотить нас; один неверный шаг, и мы могли провалиться туда. Мой дядя sotto voce обсуждал экстравагантную расточительность короля с группой рыцарей. Вдовствующая графиня была по-прежнему поглощена чувством гордости за своего сына. Король с королевой не догадывались ни о планах Томаса, ни о том, какой чудовищный обман имел место при королевском дворе. От страха у меня по спине побежала струйка холодного пота.

Мое внимание вновь переключилось на Томаса, и я услышала, как он твердым голосом сказал:

– Эти деньги, сир, пойдут на осуществление моей особой цели.

Ну конечно, он не станет объявлять об этом сейчас. Не станет посвящать в свои намерения всех придворных. Край темной пропасти пагубной волной подползал уже к кончикам моих туфель. В тот момент я молилась, чтобы обещанная ему сумма оказалась недостаточной, чтобы он не мог с ее помощью получить то, чего желал. Но по его лицу я все поняла. Денег на задуманное хватало.

Что же делает наш король, пусть даже неумышленно? Сначала подбивает Томаса стать нашим управляющим, а теперь еще и вот это!

– У меня есть цель, о которой я непрерывно думаю вот уже семь лет, но которой я до сих пор был не в состоянии добиться. А теперь смогу. Потому что теперь у меня появились для этого средства. – Похлопав себя ладонью по груди там, где лежал королевский документ, он поднял руки и снял свою белую шелковую повязку – совсем как это сделала я несколько месяцев тому назад. – Теперь я больше не буду носить это. Потому что выполнил свою клятву, проявив мужество во Франции ради Господа нашего, ради Англии и короля.

Неужели это все, что он собирался сказать? Край черной бездны скандала немного отодвинулся от меня, я задышала свободнее, но ненамного. Для того чтобы снять с себя повязку, не требовалось получить из рук короля целое состояние.

Томас спрятал белый шелк туда же, куда положил письменное обязательство Эдуарда.

– Надеюсь, вы не отрекаетесь от своего меча? – с улыбкой спросил король, зная, что Томас никогда бы этого не сделал.

– Нет, милорд. Но я отказываюсь от роли управляющего в поместье Солсбери.

Дыхание мое вновь стало учащенным.

– Как пожелаете. – Король выглядел слегка удивленным таким решением. Уилл рядом со мной напрягся, а я замерла совершенно неподвижно и просто ждала, что будет дальше. – Конечно, теперь вам нет нужды зарабатывать себе на жизнь в доме другого человека. Разве что это будет мой собственной дом.

В толпе тихонько захихикали.

– Вы правы, милорд. Вы очень щедро заплатили мне, но не по этой причине я больше не собираюсь работать на графа Солсбери. – Он почтительно поклонился. – Думаю, граф сам не захочет нанимать меня ни на какую должность.

Уилл выглядел испуганным, но я продолжала сдерживать себя, и мое лицо оставалось непроницаемым. Король же проявил любопытство:

– Объясните нам ваши слова.

Томас обвел толпу спокойным взглядом, так что даже я была поражена его уверенностью перед такой высокопоставленной аудиторией.

– Милорды и миледи! Я намерен потребовать вернуть мне мою законную жену.

На лице короля и многих других, за исключением моей матери и вдовствующей графини, появилось выражение замешательства. Уилл застыл на месте, затаив дыхание, как будто его укусила оса.

– Вашу жену? А мы и не знали, что вы женаты. Или же вы пока только обручены с ней? Несомненно, это была секретная договоренность с какой-то дамой! – Эдуард явно был заинтригован.

– Нет, сир, у меня есть жена. И сейчас я назову вам ее имя. Мы с ней поженились еще семь лет тому назад, но у меня не было денег, чтобы доказать это. Теперь они у меня есть. И я желаю восстановить справедливость.

– Но зачем вам нужно это доказывать? И кто эта леди? – Эдуард окончательно был сбит с толку. – Возможно, имеются какие-то проблемы с ее семьей?

– Нет, родословная у нее безупречная.

Томас без предупреждения протянул свою руку ладонью вверх в мою сторону. Его взгляд, устремленный прямо на меня, не оставлял сомнений насчет того, кого он имеет в виду.

– Моей женой является вот эта леди. В течение уже семи лет.

Весь двор уставился на Томаса, как на безумца. Видимо, у многих мелькнула догадка, что полученная в бою рана лишила его не только глаза, но и рассудка, и теперь он уже не понимает, что говорит.

– Нет-нет. Этого не может быть. – В поисках поддержки король взглянул на Филиппу, но напрасно: глаза королевы в этот момент были обращены ко мне, а на лице ее застыла маска ужаса.

Томас по-прежнему пристально смотрел на меня.

– Джоанна!

Это прозвучало как приказ.

А чего хотела я в этот судьбоносный для меня момент? Я хотела не оказаться в центре грязного скандала. Хотела сохранить расположение короля с королевой. И не хотела причинять боль Уиллу, который смотрел на меня так, будто я прятала за спиной кинжал, чтобы пустить ему кровь. Не хотела, чтобы при дворе поднялся шквал критики и осуждений в мой адрес, чтобы на меня показывали пальцем, обсуждая мою нравственность и моральные устои.

Я почти уже отступила назад. Окруженная ореолом конфликтности, я едва снова не отреклась от него.

Но Томас Холланд смотрел на меня с заботой и очень уверенно. А еще в его взгляде я увидела понимание. Ему и в голову не приходило, что я могу отказаться выйти к нему.

– Миледи, – позвал он, продолжая держать поднятой протянутую мне руку.

Так чего же все-таки я хотела для себя? Мои желания сейчас глухо стучали в моем сердце. Я хотела его. Я хотела быть с Томасом Холландом, сознавая, что никакие аргументы на свете не могут заставить меня передумать. Сейчас я хотела его так же сильно, как семь лет назад, когда я стояла рядом с ним в платье с прилипшими птичьими перьями.

– Джоанна! – Это был Уилл. Голос его стал хриплым от обиды и негодования. – Неужели ты можешь так поступить с нами? Со мной?

Я обернулась через плечо, и губы мои скривились в слабой улыбке. А поскольку в данный момент я уже не могла остановиться, эта улыбка должна была стать моим извинением перед ним, когда я положила ладонь на руку Томаса и встала рядом с ним. Я буду Джоанной Кентской. И я буду сама принимать решения, насколько смогу. Я пойду своей дорогой, которую указала мне судьба.

Томас не произнес ни слова – да ему и не надо было ничего говорить. Я видела торжество победы на его лице, когда его крепкая рука бывалого солдата сжала мои пальцы и он вывел меня на небольшое свободное пространство перед королем.

– Леди Джоанна действительно моя жена, и она сама подтвердит вам это. Мы с Джоанной обменялись клятвами верности per verba de praesenti. – Латинское выражение удивительно легко сорвалось с его языка. – При нашем обмене клятвами присутствовали двое свидетелей, которые до сих пор живы и тоже могут подтвердить это. После этого имела место физическая консумация, завершившая обряд. Наш с ней брак так же законен, как и ваш собственный, милорд. А вот свадьба Джоанны с графом Солсбери была противозаконной: она никогда не была легальной и никогда таковой не станет. И теперь у меня есть достаточно денег, чтобы доказать это в высоком суде.

Лицо короля Эдуарда горело, а складки возле носа и вокруг рта как будто вдруг стали глубже – особенно когда Томас сравнил нашу свадьбу с его собственной.

– А вы что на это скажете? – Вопрос этот был задан мне очень тихо, но тем не менее в нем таилась великая опасность.

Наши с Томасом взгляды встретились. Ну же, сделай это. Скажи им. Давай же заявим о том, что по праву было нашим. Мы и так зашли очень далеко, и теперь не время отступать. Все это я понимала, но меня все равно трясло от того, что мы сейчас делали.

– Я подтверждаю его слова, милорд.

Король строго взглянул на меня:

– Так это правда, кузина?

– Да, милорд.

Он резко повернулся к моей матери, стоявшей белой, как чистый лист пергамента.

– Вы знали об этом?

Станет ли она все отрицать, решив переложить всю вину за сделанное полностью и безоговорочно на меня?

– Да, милорд. Я об этом знала.

– И промолчали. И ничего не сказали об этом мне! Вы заставили меня поверить в то, что свадьба с Уильямом Монтегю была честной! – Голос короля в конце фразы превратился в грозное рычание.

– Да, это так, сир. – Меня даже по-своему восхитило самообладание моей матери, хотя я заметила, как она судорожно сглотнула, перед тем как солгать. – Мой священник убедил меня, что тот брак не был настоящим. Что Джоанна по молодости была просто введена в заблуждение. Что ее принудили к этому помимо ее воли. А в том случае, если рыцарь силой заставил ее сделать это, – она метнула мстительный взгляд в сторону Томаса, – такую свадьбу правомерно будет просто игнорировать.

– Где сейчас ваш священник?

– Он умер, милорд.

– И вы решили просто ничего мне об этом не говорить!

Эдуард снова повернулся ко мне. В гневе он был ужасен. Рука Томаса спокойно и твердо сжимала мои пальцы, я чувствовала его полную поддержку, но я в ней не нуждалась. Я всегда знала, что такое может случиться. Вот оно и случилось. А теперь нам с Томасом предстояло отстоять свое право быть вместе.

– А вы, мадам, позволили выдать вас замуж дважды!

– Сир, мне просто не оставили выбора. Моя мать и мой дядя были очень настойчивы. Мне было запрещено с кем-либо говорить о моем браке с сэром Томасом. Это шло вразрез с моими желаниями, но я не смела ослушаться мать и дядю.

Как чисто звучал мой голос! С какой уверенностью! И как при этом трепетало мое сердце.

Короля это нисколько не убедило, и он обратил свой гнев на Томаса:

– Вы поставили меня в дурацкое положение, Холланд. Из самых лучших побуждений я отдал руку моей кузины сыну своего самого преданного друга. Вы не дали мне повода усомниться в том, что этого делать нельзя. И с этой ложью вы были рядом со мной все эти семь лет!

Но это был еще не конец.

– Вы беспринципны. Аморальны. Виновны в грубом изнасиловании и соблазнении невинной девушки. Вы строили из себя благородного рыцаря. Но вы негодяй, сэр. Вы покрыли позором меня и моих близких!

Я даже не думала, что все может обернуться настолько плохо, однако Томас оставался поразительно спокойным. Потому что, как и в случае с занятием должности нашего управляющего, он планировал этот шаг очень давно, еще с тех пор, как только в руки к нему попали те два высокопоставленных француза. Обращаясь к королю, он говорил, как всегда, открыто и прямо.

– Милорд, у меня и в мыслях не было позорить вас. Я сам узнал о сложившейся ситуации, только вернувшись из Крестового похода. У Джоанны не было возможности сообщить мне о случившемся, и здесь я уже застал ее отданной замуж за другого.

Это не произвело на Эдуарда должного впечатления. Впрочем, я от него этого и не ждала.

– Вы женились на ней тайком! И этим нарушили мое право выбирать для нее мужа!

– Нет, милорд. – Томас говорил очень уверенно и убедительно, но при этом крепко держал меня за руку, как будто опасался, что я могу упорхнуть из этого зала. – У меня никогда не было таких намерений. И когда я женился на Джоанне, у нее не было других предложений руки и сердца.

Но Эдуард не внимал никаким обоснованным и разумным доводам. Он был настроен отрицать и обвинять.

– Вы женились на моей кузине без разрешения. А в отсутствие ее отца вы были обязаны получить это разрешение от меня. Вам следовало прийти с этим ко мне, но вы тем не менее намеренно проигнорировали меня, увидев в этом браке шанс устроить свое будущее и удовлетворить свои тщеславные амбиции. С помощью легковерной девушки, которая была покорена вашими дерзкими чарами и лживыми словами о великой любви, произнесенными человеком, презревшим свое рыцарское предназначение.

Что ж, именно так все и должны были подумать. Я почувствовала, как Томас тяжело вздохнул, потому что возникла реальная опасность того, что репутация его будет запятнана обвинением в корыстных намерениях. Будто он хотел меня исключительно ради моего королевского происхождения.

– Я почувствовал, что люблю ее, – тихо сказал Томас. – Я любил ее тогда и люблю до сих пор.

Такой вот простой и незамысловатый ответ.

– Боже правый, так вы еще и напыщенно похваляетесь этой вашей так называемой любовью!

– Я говорю вам чистую правду. Я сознавал, что вы не отдадите мне ее, сир. Простой рыцарь не подходит в мужья принцессе королевской крови. Но вы должны простить нас, потому что к этому поступку нас подтолкнула любовь, а вы по себе знаете ее силу и могущество. – Он изящно поклонился в сторону королевы. – А что до пренебрежения вами, то этого во мне никогда не было. Я по-прежнему по-настоящему преданный вам рыцарь. Я всю свою жизнь сражался за вас и готов продолжать это впредь. Но Джоанна останется со мной как моя законная жена.

– А как же вы? Вам что, нечего сказать относительно вашего предосудительного поведения? – Эдуард буквально сверлил меня своим взглядом. – Теперь я припоминаю, что вы когда-то интересовались тем, где находится Пруссия. Святое распятие! Вы ведь тогда уже были замужем за ним. Однако ничего мне об этом не сказали. Что вы можете сказать в свое оправдание теперь?

Я посмотрела сначала на Томаса, а потом перевела взгляд на Эдуарда.

– Я сама взяла его в мужья. Никакого принуждения к этому не было. Все было сделано по доброй воле, потому что мы с ним оба хотели этого. А не говорили мы об этом потому, что понимали – его за это будут осуждать.

Теперь направление мыслей короля изменилось, что было заметно по его лицу. Я все ждала, когда же наконец речь зайдет о жизни в доме Солсбери, и поэтому внутренне напряглась.

– Но вы позволили себе стать объектом грязных домыслов и обвинений в аморальности. Вы согласились на то, чтобы Холланд стал вашим управляющим. И после этого жили с двумя мужчинами под одной крышей!

Впервые за все время король в своих упреках коснулся Уилла, и это подстегнуло меня к резкому отпору.

– Мое поведение в рамках этих браков было безупречным, милорд. Я не бросила и тени позора ни на сэра Томаса, ни на графа, ни на вас и ваш двор. Королева с детских лет привила мне понимание того, к чему меня обязывает мое имя, и я буду придерживаться этих принципов до конца своих дней. И я не вернусь к сэру Томасу в качестве его жены, пока меня официально не освободят от моих обязательств по отношению к графу Солсбери. Я никогда не хотела и не хочу причинять вред графу. Пока никто ничего не знал, не было и тех, кто от этого пострадал. Мы все трое вели себя подобающим образом. С нашей стороны не было предательств, измен, не было повода для скандала, за который нас могли бы поднять на смех. Теперь же, когда все раскрылось, необходимо уладить ситуацию правильно.

Я была готова защищать свою честь до конца.

– Уладить правильно… Уладить правильно? И как же вы намерены это сделать?

Томас ответил так просто и уверенно, как будто все можно было разрешить одним взмахом его меча:

– Я подам это дело на рассмотрение суда.

Эдуард широко улыбнулся, обнажив белые зубы.

– Интересно, и какой же английский суд, находящийся под моей юрисдикцией, подтвердит законность вашей тайной женитьбы на моей кузине?

– В Англии таких нет. Но я знаю один суд, который примет это дело к рассмотрению. И вы, милорд, теперь дали мне деньги на то, чтобы я смог достичь своей цели, за что я вам буду вовек благодарен. Поэтому я обращусь к Его Святейшеству Папе в Авиньон.

Эдуард сжал опущенные руки в кулаки, а все собравшиеся замерли, захваченные разворачивающимся на их глазах нешуточным конфликтом, когда изначальное празднование победы внезапно обернулось столкновением двух сильных характеров, в котором через полчаса борьбы король, похоже, отступал. И тогда Эдуард перешел к угрозам:

– Я могу и отказаться платить вам за выкуп!

Томас прижал руку к груди в том месте, где был спрятан документ от Эдуарда.

– Вы можете, милорд. Но я сомневаюсь, чтобы вы поступили настолько несправедливо. У меня на руках ваше письменное обязательство. Я знаю, что слово короля – закон в этой стране, которой я служил и отдавал все свои силы. За подтверждение репутации Англии как могущественной державы я даже пожертвовал собственным глазом. – Голос его немного смягчился, хотя сила, с которой он сжимал мои уже болевшие пальцы, не ослабла. – Я видел ваше сострадание по отношению к поверженным вами врагам. И я знаю, что вы не нарушите своего обещания, данного другу, который ради вас в бою рисковал своей жизнью.

– Я в этом не уверен, Холланд!

– А я уверен, милорд.

Все торжество разом закончилось, когда Эдуард, взяв за руку Филиппу, увел ее вместе с начавшим плакать младенцем из зала, не проронив больше ни слова. Да и что оставалось праздновать, когда королю был брошен такой возмутительный вызов? Я была предназначена как невеста в награду за давнюю и крепкую дружбу. А вместо этого втянула всех в скандал с весьма предсказуемыми инсинуациями вокруг него. И что бы я ни говорила, ничего изменить было уже невозможно. Для Эдуарда это выглядело так, будто он открыл упаковку, ожидая увидеть подарок, о котором давно мечтал, но нашел там лишь какой-то непотребный мусор.

Тогда как я получила то, что и ожидала. Долго еще королевский двор будет шептаться, распространяя сплетни, и от этого, боюсь, сильно пострадает моя репутация. Но особенно тяжело для меня было видеть осуждение на лице Филиппы.

Глава шестая

После того как король и его придворные удалились, в центре Большого зала осталась держащаяся особняком кучка людей. С одной стороны – все Монтегю, моя мать, дядя Уэйк и даже мой младший брат Кент, объединенные своим замалчиванием скандала и сплотившиеся для поддержки друг друга перед лицом королевской немилости. С другой стороны – сэр Томас Холланд, отдельно стоящий в одиночестве, но уверенный в справедливости своего дела.

А что же я? Я находилась между ними, хотя Томас по-прежнему крепко держал меня за руку.

Меня внезапно осенило, что судьба моя сейчас тоже зависла в промежуточном состоянии. О своих предпочтениях я заявила перед лицом короля, отойдя от Уилла и отдав руку Томасу. Мне было уже девятнадцать, более чем достаточно, чтобы перестать быть пустым местом или просто пешкой в сражении двух мужчин за обладание моей персоной.

Прилив сил во мне удивлял меня саму. Вроде бы ничего не поменялось, я была такой же, как и вчера, но Томас подтолкнул меня к публичному сопротивлению, и я сделала это без колебаний.

Уилл смотрел на меня, как будто не веря своим глазам: как можно было выбрать простого рыцаря вместо графа? Но я-то знала ответ на этот вопрос. Когда-то, казалось бы очень давно, я, воспользовавшись предоставленной мне в Генте свободой, отдала Томасу свою руку и, как тогда была убеждена моя девичья натура, свое сердце. С тех пор ничего не изменилось и я действительно хотела жить с Томасом.

Теперь я должна была удостовериться, что мои пожелания тоже будут приниматься во внимание. Задача эта была не из легких, поскольку мне противостояли все, за исключением Томаса. Я гордо вздернула подбородок. У меня хватит сил, чтобы выдержать грядущую бурю, и в итоге я провозглашу свою победу, если в этой битве нужно будет победить. Я была настроена весьма решительно.

Однако всего этого нужно было достичь, не теряя достоинства. Больше не должно быть никаких скандалов вроде того, что мы только что устроили. Я не скомпрометирую себя бегством и жизнью с Томасом вопреки требованиям и нормам общества. В глазах окружающих я все еще была графиней Солсбери и буду ею оставаться, пока Папа лично не позволит мне переступить запретную черту, чтобы уйти к Томасу. Мне была известна цена официальной легальности. И цена признания. Если мы с Томасом хотим когда-либо вернуть себе благожелательное отношение короля, сделать это можно было исключительно через тщательное продуманное и совершенно законное собственное поведение.

Томас ожидал, что я скажу.

– А сейчас я должна вернуться к Уильяму Монтегю, милорд, – официальным тоном произнесла я.

– Я знаю, что именно так вы и должны поступить, миледи.

Наши с ним мысли двигались в одном направлении.

– До тех пор, пока мы не докажем свою правоту так, чтобы не оставалось никаких сомнений, – добавила я. – И тогда я приду к вам.

Он взял мою руку и поцеловал ее в основание ладони, как когда-то в бишемском погребе. Потом он осторожно сложил мои пальцы, словно запечатывая этим свой поцелуй и наши с ним намерения.

– Я должен снова покинуть вас, – сказал он.

– Я приму это. Но в сердце буду помнить, что это не навсегда.

Таким образом, предоставив мне свободу, он вышел из зала. Я смотрела ему вслед. На миг мне показалось, что мой мир рушится и что я, возможно, больше никогда его не увижу. Но я сердито прогнала эту мысль и, преодолев расстояние, отделявшее меня от общей группы Монтегю, встала рядом с Уиллом.

– Я по-прежнему твоя жена, пока не будет доказано обратное, – объявила я ему.

Я надеялась на его понимание, что, конечно, было глупо с моей стороны, учитывая сложившиеся обстоятельства.

– Ты изменяла мне с ним? В нашем собственном доме? – требовательным тоном спросил он.

Безосновательные обвинения короля глубоко запали ему в душу – настолько глубоко, что мне пришлось схватить его за рукав и утащить подальше от остальных, на помост, где совсем недавно стоял такой радостный Эдуард и где у нас была хоть какая-то видимость возможности поговорить один на один.

– Какой же ты дурак! – резко ответила я.

– Но как я могу тебе доверять?

– Уилл, ты с самого начала знал, что наша с тобой свадьба не имеет законной силы. Я сама тебе это объяснила в свое время. Так какой смысл теперь прикидываться, что ничего этого не было?

– Я не ожидал, что ты будешь с ним заодно, когда он появился в нашем доме.

– Так, может быть, это я сделала его управляющим в Бишеме? Ты сам привел его в наш дом. Причем я просила тебя не делать этого.

– Могла бы еще и предупредить, что он по-прежнему сохнет по тебе.

– Могла бы, если бы сама знала об этом. И что бы ты тогда сделал, интересно?

– Прогнал бы его, – прорычал Уилл.

– Тсс! – Я видела, что представители наших семей изо всех сил стараются не пропустить ни единого слова. – Помнится, я предупредила тебя о возможности скандала. И что, ты послушал меня? Ты просто взял и отмахнулся от этого. Так что твоей вины в этом больше, чем моей, и к тому же не смей на меня орать. Это выглядит неподобающе для нас обоих. Я не собираюсь перетряхивать на публике наше грязное белье. И вообще, это оскорбительно, когда ты обвиняешь меня в каких-то аморальных действиях с сэром Томасом в нашем доме, хотя прекрасно знаешь, что я бы никогда не поступила так вероломно по отношению к тебе.

Лицо Уилла залилось краской, но он остался стоять неподвижно. Гордость его была сильно задета.

– Я приказываю тебе, Джоанна. Ты не будешь разговаривать с Холландом. Ты не будешь находиться в его обществе…

– Ну разумеется, я не буду с ним разговаривать. Вряд ли он услышит меня, будучи в Авиньоне!

Терпение мое постепенно подходило к концу.

– Не смей насмехаться надо мной, Джоанна!

Это были последние слова, которые я услышала от него в тот день.

Тем временем всякий раз, когда мы встречались с матерью Уилла, будь то за обедом, за ужином или просто за шитьем, когда меня призывали в ее комнату, чтобы побыть с ней, эта леди высоких принципов и нетерпимая к чужим ошибкам постоянно доставала меня своими язвительными замечаниями. Мол, это я сама поощряла Томаса Холланда. Это я послала его в Авиньон с этим дурацким поручением, которое только еще глубже затянет нас в болото сплетен. Мало того, так я еще и подбила Холланда искать властной поддержки в нашем доме – для нее было очевидно, что это моих рук дело. Я видела, как Уилл смотрел в мою сторону, но не решался снова вступиться за меня, а вдовствующая графиня тем временем уверяла, что если ее семья станет еще бóльшим посмешищем при дворе, то это исключительно моя вина. Мои моральные принципы и супружеская верность полностью скомпрометированы. В моих жилах, может быть, и течет королевская кровь, но я напрочь лишена благопристойности, присущей принцессам. Однако, с другой стороны, почему это должно кого-то удивлять? Мой отец был изменником, пусть даже оправданным, но все-таки изменником, и на мне до сих пор лежит пятно предательства.

На протяжении всей этой тирады я сохраняла безукоризненно хорошие манеры. Отвечая обидой на обиду, никогда не победить. И даже ее выпады в сторону моей семьи и моих моральных устоев не вызвали ожидаемой ею реакции. Усвоив однажды, что в битвах побеждает жесткий контроль над собой, я теперь иногда и сама поражалась собственному самообладанию.

– Вы позорите свое прославленное имя.

Не отвечая, я сделала еще серию идеально точных стежков на поясе, который расшивала.

– Вам что, нечего сказать?

– Я подумаю над этим, миледи. – Улыбка у меня получилась тоже идеальной.

В итоге вдовствующая графиня оставила свои потуги заклеймить позором мою бедную голову, поскольку я так и не доставила ей удовольствия какими-нибудь легкомысленными ответами, за которые она могла бы ухватиться.

Уилл же просто старался не попадаться ей на глаза, и это было мудро с его стороны.

А что же король? Впервые в жизни я на себе почувствовала всю тяжесть бремени королевской немилости. Король был чрезвычайно недоволен. Он сам способствовал нашей с графом свадьбе, а теперь два самых многообещающих его молодых рыцаря вдруг сделали его предметом насмешек, и весь двор посмеивался над этой прискорбной ситуацией. А факт выкупа Эдуардом прав на французского коннетабля и великого камергера неожиданным образом стали тем deus ex machina[18], который дал Томасу возможность немедленно отправиться в Авиньон, чтобы разрушить брак, который король лично благословил. Да, он мог отказаться платить, мог отозвать свое предложение, но все мы хорошо знали короля. Из-за такого поступка он мог показаться скупым, строптивым и бесчестным. А это злило его еще больше, грозя хитросплетением новых сложностей. Но разве он не оказал нам с Уиллом честь своим присутствием на свадебной церемонии? Разве не обеспечил нас доходом, позволяющим молодой счастливой паре жить в роскоши? Теперь я не раз ловила тяжелый хмурый взгляд Эдуарда, брошенный в мою сторону.

– Чего стóит ваша королевская кровь, кузина? – вопрошал он. – Вас воспитывали, чтобы ваше поведение было предсказуемым. Я чувствую, что вам стыдно.

Если под злобными стрелами графини Кэтрин я терпеливо молчала, то с Эдуардом делать этого не собиралась. Несмотря на то, что он мой король, я горделиво подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза.

– Я не чувствую никакого стыда, потому что мне нечего стыдиться. Во всем этом деле именно со мной обошлись дурно.

– И все же я до сих пор не могу поверить, что никто не счел нужным рассказать об этом мне, – сердито проворчал он в очередной раз.

Королева Филиппа сожалела о происшедшем, но в ее упреках в мой адрес звучали непривычные стальные нотки, перекликавшиеся, к сожалению, с интонациями ее мужа.

– Как вы могли так поступить, Джоанна? Как вы могли повести себя столь легкомысленно и вопреки всем принципам вашего воспитания у меня? Я чувствую себя пристыженной, что вы так мало усвоили из того, чему вас учили.

Столько позора! В тот момент я также очень сожалела о случившемся. В глазах королевы стояли слезы, и мне было крайне неприятно быть их причиной, потому что ее любовь ко мне была всеохватывающей и не знала границ. Но я отбросила мысли о позоре в сторону, поскольку не чувствовала себя виновной.

– Я полюбила его, – сказала я, повторяя простой довод Томаса. Сколько раз мне еще нужно будет заявить об этом публично? И уж королева Филиппа должна была меня понять. – И до сих пор люблю. – Ей была известна власть этого чувства. Она влюбилась в Эдуарда с первого взгляда еще совсем юной девушкой, встретив его при дворе своего отца, а потом горько рыдала при его отъезде, считая, что больше уже никогда не увидит его. Это была очень красивая история. Конечно, она должна была понять меня.

Но я напрасно рассчитывала на понимание королевы.

– Люди нашего положения иногда обязаны отодвинуть любовь на второй план.

Я уже открыла рот, чтобы ответить ей. Сама-то она свою любовь никуда не отодвигала, и ее родители поддержали ее союз с наследником трона и будущим королем Англии, тогда как моим выбором в этом плане я похвастаться не могла. В свете чего я предусмотрительно решила сдержаться.

– Простите меня, мадам, если разочаровала вас.

– В сложившейся ситуации я даже не вижу для вас какого-то счастливого исхода. Как все это может быть улажено? При данных обстоятельствах удовлетворительного брака у вас ни с одним из них просто не может быть. Вы всегда были своевольной девочкой, – раздраженно закончила она.

С этим, конечно, не поспоришь.

Тут я встретилась глазами с Изабеллой, которой уже исполнилось полных пятнадцать.

– Да, должно быть, ты таки влюбилась, раз повела себя так иррационально. Потому что иррациональности за тобой никогда не замечалось, Джоанна. – Она опустила свою лютню, на которой играла бессвязно, хотя и очень искусно, и, сцепив пальцы в замок, принялась рассуждать. – Лично я не возьму в толк, как ты могла сделать такой выбор, хотя он действительно очень привлекательный, а его шелковая повязка на глазу выглядит ужасно романтично. Вот только когда он снял ее, под ней открылся страшный шрам. – Она скорчила смешную гримасу. – Не думаю, чтобы сэр Томас хотя бы догадывался о существовании такого понятия, как романтическая любовь. Он тебе стихов не читал?

– Нет.

На данный момент поэзия не имела большого значения ни для Томаса, ни для меня, но да, действительно, вкусы его очень отличались от вкусов героев рыцарских баллад. Он больше разбирался в том, как успешно вести осаду городов. С другой стороны, склад ума Уильяма также не отличался литературной направленностью.

– Хотя Уилл тоже не читал, – призналась я.

– Уилла ты, по крайней мере, можешь этому научить. Он намного более податливый и с хорошими манерами.

– Вот и выходила бы за него!

Потеряв терпение, я опустилась рядом с ней на пол в обрамлении своих шелковых юбок.

– О нет, – совершенно серьезно ответила Изабелла. – Уильям не горячит мне кровь. А от того, за кого выйду я, меня должно буквально бросать в жар. – Взгляд ее скользнул в сторону королевы, которая неодобрительно прищелкнула языком. – Я никогда не выберу того, кто вам не понравится, маман. Или изо всех сил буду стараться этого не сделать. – Она начала дергать за струны лютни, вызывая резкие негармоничные звуки, пока я не остановила ее, положив ладонь ей на пальцы. Вздохнув, она продолжила: – Джоанна, быть графиней Солсбери намного лучше. Я бы никогда не вышла за сэра Томаса, да еще среди клеток с соколами. Вся эта пыль, насекомые… – Накануне ей удалось вытащить из меня совершенно неромантические подробности моей первой свадьбы. – Никогда бы не подумала, что ты способна на такое. Наверное, ты сделала это потому, что знала – твоей матери это точно не понравится.

Суждения Изабеллы оказались обескураживающе меткими.

– Я поступила так, потому что хотела этого, – возразила я, решив ничего не приукрашивать.

– А теперь все мы должны пожинать последствия этого, – заметила королева. – Король недоволен. Он уехал на охоту.

Когда на душе у короля бушевала буря, он всегда отправлялся на охоту.

Вот так наша тайна была выпущена на свободу, и спрятать ее обратно не было уже никакой возможности. Как правильно сказала королева, теперь всем нам предстояло жить, пожиная последствия, к чему я, собственно, уже приступила: за мною тенью ходил эскорт из двух здоровенных соглядатаев из числа прислуги в доме Монтегю, которые, выполняя распоряжения моего мужа графа Солсбери, не отходили от меня ни на шаг и выпускали меня из виду только тогда, когда я уединялась в своей спальне или в дамской комнате.

– Мы здесь для вашей безопасности, миледи, – сообщили они мне, когда я выказала неудовольствие их навязчивым присутствием.

– А мне что-то угрожает?

– Не сейчас, миледи. И мы этого не допустим.

Может быть, Уилл ожидает, что я сбегу с Томасом? Или стану потакать внебрачным связям? Грациозно пожав плечами и одарив своих провожатых чарующей улыбкой, я смирилась с ними, как и с тем, что буду терпеть этот неприятный надзор, пока в один прекрасный день не смогу выбросить все семейство Монтегю из своих мыслей и своей жизни вообще.

Я должна была держаться за веру в это. Потому что в противном случае я могла бы погрузиться в отчаяние от перспективы вечно влачить существование в обстановке этой странной неопределенности, чего мне очень не хотелось.

Я никогда не любила ощущение беспомощности. Мысль о возможной неудаче Томаса терзала меня с утра до ночи и подталкивала, какими бы ограниченными ни были мои возможности, к любым шагам, чтобы помочь ему быть в папском суде впечатляющим и убедительным. У него не было понимания того, как работают все эти сложные законы, что неудивительно, поскольку такими знаниями обладают только специально подготовленные церковники. Не было у него ни юридической подготовки, ни умения говорить, чтобы красиво подать наше дело в недружелюбной обстановке. Если Томас, приехав в Авиньон, будет запинаться, путаться в своих доводах и не проявит необходимые в таких вопросах хитрость и находчивость, это может похоронить все его далеко идущие планы.

– Вы знаете каких-нибудь адвокатов? – спросила я у него перед его отъездом в Авиньон, будучи уверенной, что таковых у него не имеется. Действительно, ну когда Томас мог пересекаться с каким-нибудь выдающимся знатоком права?

– Нет.

Времени на разговоры у нас было мало. А то, которое имелось, было полностью посвящено делу.

– Вот человек, который вам необходим, – сказала я ему, протягивая обрывок пергамента, на котором я написала нужное имя. Магистр Роберт Сиглсторн из Беверли, хитроумный адвокат с очень высокопоставленной клиентурой, к которому в том числе обращалась и королева Филиппа, когда ей нужно было проконсультироваться по делам своего наследства или благотворительного фонда. Магистр Сиглсторн обладал недюжинными познаниями и прекрасной репутацией.

– Он будет представлять наше дело в суде.

– Сколько он возьмет за это? – Несмотря на свалившееся на него из рук короля богатство, Томас рассуждал практично.

– Меньше, чем вы могли бы подумать, и к тому же он имеет здесь свой интерес – хочет получить опыт выступления в папском суде. Вы не сможете сам выступить перед Его Святейшеством Папой, но Сиглсторн вхож к монархам и хотел бы расширить сферу своего влияния.

– Тогда он именно тот, кто мне необходим. На этом прощайте, Джоанна. – Мы с ним шли на некотором расстоянии друг от друга. – Ждите меня на Новый год. Нельзя терять времени. Мне нужен наследник, и мы не можем ждать этого вечно.

Я слегка нахмурилась, несмотря на то что для себя решила провожать Томаса мягкими и ободряющими словами.

– Я понимаю, что время уходит, Томас, но мне еще нет и двадцати. И я вполне способна родить ребенка.

– Вы-то – да, но уже в следующем году меня могут убить в сражении. Или же я могу пасть от руки разбойников по дороге в Авиньон.

Я восхищалась прямотой его мышления. Что ж, при данных обстоятельствах я могу смириться с таким прощанием, совсем не похожим на расставание двух любящих сердец.

– Да хранит вас Господь, Томас. Я буду молиться за вас и успехи магистра Сиглсторна.

Одним шагом он преодолел разделяющее нас расстояние и, взяв меня за плечи, суровым взглядом осадил двух моих сторожевых псов, внимательно следивших за нами.

– Один последний вопрос, Джоанна. – Взгляд его, который, казалось, проникал мне в душу, был твердым, как гранит. – Ваша свадьба с графом Солсбери… она была консумирована? Если да, то это может склонить Его Святейшество к тому, чтобы оставить ваш брак с Монтегю в силе, невзирая ни на какие мои требования.

Я умудрилась пожать плечами под удивительно крепкой хваткой Холланда:

– Нет. Ничего не было.

– Иначе вы бы мне сказали, не правда ли?

– А разве вам самим об этом неизвестно? Разве управляющий любым поместьем благородных хозяев доподлинно не знает, кто с кем спит в его владениях?

– Верно. Просто я хотел услышать это от вас. Наше дело будет легче уладить, если ваш брак с графом Солсбери касается только смены фамилии.

– В таком случае вы смело можете заверить Его Святейшество, что в рамках моего союза с графом я девственна.

– Вам следует придерживаться этого и в дальнейшем.

– Должна ли я отгонять Уилла с кинжалом в руке? – на всякий случай спросила я, представив себе эту маловероятную картину.

– В этом не будет нужды. Уилл не позволит и волосу упасть с вашей головы, и вы это прекрасно знаете, – хмуро ухмыльнулся Томас.

И, по-видимому, был абсолютно прав.

– Еще один вопрос, Томас, – остановила я его, когда он уже собрался уходить.

– Что на этот раз?

Я схватила его за руку:

– Вы должны учитывать, что отношения между Его Святейшеством и Эдуардом не самые лучшие.

Эта информация действительно привлекла его внимание, и он насторожился.

– Неужели? Откуда вам известно?

– Это не секрет. Когда король нервничает, голос его слышен на другом краю ристалища для турниров. Или в дальнем углу залы для аудиенций.

– Как полезно иметь при дворе жену, которая слышит сквозь закрытые двери.

– Даже если она лишена вашего общества благодаря довольно грубой уловке, – с неприязнью заметила я, имея в виду двух моих постоянных провожатых. – Но послушайте вот что. Эдуард неодобрительно относится к целому ряду иностранцев, которых Его Святейшество поставил во главе самых доходных церковных приходов здесь, в Англии. Эдуард пожаловался папе Клементу, что его ставленники плохо выполняют свои непосредственные обязанности, и в данный момент думает над тем, как не допустить новых назначений без его королевского разрешения. Может так случиться, что Его Святейшество будет стремиться к использованию любой возможности, чтобы взять верх над нашим королем, – особенно если учесть, что наш блистательный папа Клемент все-таки француз. В таком случае в Авиньоне к вам могут отнестись более чем сочувственно. Клемент может поддержать ваши доводы просто для того, чтобы хоть как-то утереть нос нашему королю.

Выслушав мои соображения, Томас бросил на меня восторженный взгляд:

– Я и не знал, насколько умная у меня жена!

– Конечно, не знали. Вы недостаточно долго жили с ней, чтобы сделать для себя такое открытие. Но все это действительно может вам помочь. – Бросив еще один короткий взгляд через плечо, я незаметно передала ему драгоценный камень – рубин огранки кабошон в тяжелой золотой оправе, изготовленный каким-то умельцем. Мне хотелось, чтобы Томас закрепил его себе на шляпу. Один мой охранник был слишком увлечен, уплетая стащенный на кухне пирожок с начинкой, чтобы заметить мои действия, а второй просто куда-то исчез. – Продайте это, если понадобится.

– Солсбери этого не одобрит.

– Солсбери ничего не узнает. Хотя, должна признаться, это действительно принадлежит ему. – Внезапно я почувствовала себя опустошенной, беспомощно барахтающейся в нейтральных водах, если мне пришлось пойти на то, чтобы украсть эту вещь у Уилла и таким образом способствовать своему освобождению. – Но в этом деле мы не можем вести себя слишком робко и тактично. Не забывайте меня, Томас.

– Как я смог бы забыть вас, если вы стоили мне выкупа за коннетабля Франции?

Это заставило меня тут же поинтересоваться:

– Кстати, а сколько Эдуард заплатил вам за ваших пленников?

– Мне были обещаны восемьдесят тысяч флоринов. Кое-что я уже получил, а получу ли остальное, зависит только от воли Господа и настроения нашего короля.

Это была действительно громадная сумма.

– Надеюсь, я того стою.

Томас решил, что у него есть возможность еще раз поцеловать меня; поцелуй был очень короткий, но мое сердце все равно успело радостно затрепетать.

– Вы стоите каждого серебряного четырехпенсовика из этих денег. – Он недовольно скривился в сторону моего стражника, который, расправившись наконец со своим пирожком, сделал предупредительный шаг в мою сторону. – Семь лет после нашей свадьбы мы с вами жили, как две кометы, которые никогда не сближаются друг с другом на небесной сфере. И я намерен добиться, чтобы наши пути наконец пересеклись в одном месте и в одно и то же время и чтобы мы с вами задышали одним воздухом. Прощайте, Джоанна, прощайте еще раз.

Это прощание показалось мне ошеломительно романтическим, и я обязательно опять обняла бы Томаса, если бы мои соглядатаи это позволили.

Таким образом, Томас убыл в Авиньон вместе со своей петицией и своим адвокатом буквально через неделю после того, как вернулся на родину, чтобы отпраздновать победу в битве при Креси. Я оставалась в неведении относительно этих далеких юридических разбирательств и даже не знала, как к этому относиться: то ли смириться, то ли тешить себя надеждой. Уильям же только самодовольно ухмылялся, надеясь, что Папа окажется несговорчивым, а Томас, покрыв себя позором в ходе неудачи, вообще больше не вернется обратно никогда.

А сама-то я верила в успех Томаса?

Но как он мог не преуспеть, как могло быть иначе? Разве справедливость была не на нашей стороне? Я считала, что мои дни в качестве графини Солсбери действительно были сочтены.

Я читала Уилла так же легко, как раскрытую книгу, например свой детский псалтырь. Даже обретя боевой опыт на войне во Франции, в остальном он не изменился – все его мысли, прозрачные и не слишком веселые, отражались на его лице. Я подозревала, что его мать серьезно принялась за него, потому что теперь на лице Уилла под бронзовым военным загаром проступал какой-то чахоточный румянец из-за смятения и нарушения душевного равновесия. Эти наблюдения я сделала, когда со своими женщинами убирала в сундуки летнюю одежду и ткани, перекладывая их травами, чтобы придать им аромат свежести и уберечь от моли. В голове также витали мысли о том, что из Вестминстерского дворца я вскоре перееду в небольшое имение где-то на севере, поскольку на что-то большее Томас, как младший сын в семье, претендовать не мог.

– Джоанна.

– Уильям.

Зайдя к нам на женскую половину, он нервно прокашлялся и заложил руки за спину.

– Мне необходимо поговорить с тобой.

– Вот она я. – Я держала в руках отрез расшитого шелка, который уже сложила, но еще не завернула. – Ты можешь поговорить со мной в любой момент, когда только пожелаешь.

Уилл стоял в нерешительности и хмурился.

– Так ты хотел бы поговорить со мной наедине?

– Да.

Я махнула рукой женщинам, чтобы они оставили нас, после чего с дружелюбным выражением на лице уселась на кровать среди разложенных там шелков и атласа. Я видела мысль, которую графиня вбила ему в голову, как будто это было вышито у него на лбу красными нитками, такими же яркими, какими я расшивала корсет, который только что укладывала в сундук между слоями простого холста.

И все же…

Я внимательно наблюдала за тем, как он пересекает комнату с очень важным видом. Возможно, сейчас я все-таки уже не так хорошо читала его поведение, как думала раньше, потому что за последнее время он очень повзрослел и раздался в плечах. Конечно, Уилл и должен был измениться, проведя несколько месяцев в английской армии. Он сражался, был посвящен в рыцари, познал радость мужского боевого братства, праздновал победы. А потом вернулся к своей жене. Где тут же и столкнулся с проблемами, едва успев взять ее за руку и шепнуть на ухо о том, чем собирался заняться с ней немедленно. Еще до того как я села, я отметила для себя, что, во-первых, в походке его появилась какая-то уверенность, не имеющая ничего общего с высокомерным доминированием его матери, а во-вторых, теперь наши глаза с ним находились уже не на одном уровне. Уильям Монтегю вырос и раздался вширь. Я подумала, что, пожалуй, было неразумно с моей стороны так поспешно отсылать из комнаты своих женщин: может быть, его пунцовый румянец связан не со смущением, а с острым желанием утолить свою физическую похоть. В голове вдруг скорбным набатом прозвенело предупреждение Томаса. Если я не смогу справиться с Уиллом Монтегю через столько лет, сколько мы знакомы, значит, я переоценила свои способности.

Как только дверь за последней женщиной закрылась, Уилл без промедления подошел и остановился передо мной, своей желанной женой, на расстоянии вытянутой руки. Я сохраняла видимую невозмутимость, хотя все мои чувства напряглись до предела.

– Я желаю консумировать наш брак. – Уилл впился в меня глазами. – Если факт консумации делает его законным, я хочу сделать это.

– Что, прямо сейчас? – Я напустила на лицо выражение искреннего девичьего изумления. – Как пожелаете, милорд. Может быть, вы дадите мне возможность убрать эти отрезы чрезвычайно дорогого шелка, чтобы они нам не мешали? – Пока суть да дело, я этой дорогой тканью поощряла собственную тягу к экстравагантности, поскольку делать это мне позволяло наше королевское содержание, пожалованное нам как графу и графине Солсбери.

– Я не имел в виду прямо сию минуту…

– Нет, конечно же нет. Потому что за минуту я даже чулки снять не успею. Хотя я могу начать прямо сейчас же, если пожелаете. – Я уселась на кровати поудобнее, после чего, отклонившись назад и перенеся вес на поставленные за спиной руки, стала ждать.

– Ты моя жена. И я сделаю тебя своей женой по-настоящему, а не только по фамилии.

– А почему тебе раньше это в голову не приходило? – вполне искренне поинтересовалась я. – Я уверена, что ты уже полностью сформировавшийся мужчина.

Уж это я знала наверняка. Поскольку он не раз уже кувыркался на сеновале с девушками из бишемской прислуги, я вообще удивлялась, что в результате этих развлечений никто из них еще не родил.

Уилл снова прокашлялся. Он нисколько не был смущен, как бы показывая мне, что у него есть гордость, а значит, я должна была действовать осторожно. Это был уже не тот юноша, с которым я росла, а мужчина, способный удивить меня. Снова выпрямившись, я аккуратно сложила руки и застыла в неподвижности.

– Я решил сделать это сейчас, – процедил он сквозь зубы. – Это будет хороший шаг.

– Ты имеешь в виду, что хорошо бы поскорее с этим покончить? – тихо усмехнулась я, чтобы немного разрядить напряженную атмосферу.

– В этом нет ничего смешного!

Но зато для меня это было весьма нехорошим шагом, как и предупреждал Томас в своем последнем наставлении. Если Уилл, используя свою мужскую силу, все же затащит меня в постель – или даже в мою, игнорируя разложенные на ней дорогие шелка, – это, без сомнения, позволит ему крепче удерживать меня. Это будет уже не просто свадьба де-факто, не просто вопрос двух подписей под брачным документом. Кстати, этим документом я в принципе давала разрешение на гораздо большее, чем это, а если и не давала, то кто этому поверит или вообще начнет об этом задумываться? Очень многие женщины не получают удовольствия на брачном ложе и вообще не дают разрешения на интимную близость, только что это меняет?

– Ты моя жена, – упрямо повторил он.

В глазах его читалась твердая решимость. А еще в них было горячее желание, и это беспокоило еще больше. Но, несмотря на мгновенно охвативший меня страх, дыхание мое оставалось ровным.

– В глазах церкви я была твоей женой семь лет. И отсутствие консумации прежде не волновало тебя.

– Ну а теперь волнует. Прошло уже столько времени. Тогда мы были совсем юными. А сейчас уже нет.

Я внимательно изучала ногти на своих пальцах.

– Снимай чулки.

Я подняла на него глаза. Я действительно думала, что он не решится. И, возможно, могла ошибаться.

– Нет, – сказала я. – Я передумала.

– Ты не можешь отказать мне.

– Могу. И не подчинюсь тебе.

– Ты не можешь не подчиниться мне. Ты моя жена!

Мое замечание по этому поводу было умиротворительным и хорошо взвешенным.

– Однако мое положение твоей жены в данный момент находится под юрисдикцией Его Святейшества Папы, и я не буду забегать вперед, пока он не принял своего решения.

Я следила за Уиллом, готовая предвосхитить любую его попытку накинуться на меня, потому что потом мне было бы трудно его остановить, – он был слишком силен для меня.

– Может так случиться, что Папа решит, что я тебе вовсе не жена. И к чему мы тогда придем, если к тому времени окажется, что я ношу твоего ребенка? Так что нет, Уилл. Я не дам тебе на это своего согласия.

– Ты и не должна давать мне никакого согласия. Все, что от тебя требуется, это покориться. – Раздраженный Уилл шагнул ко мне, оказавшись совсем близко, так что край его короткой туники уже касался моих юбок. – Так не может больше продолжаться, Джоанна. Я хочу свою жену. Я хочу сына и наследника. Графскому титулу наследник необходим. И если ты будешь носить под сердцем наследника Солсбери, Его Настырное Святейшество уже не сможет осудить меня.

Движением более быстрым, чем я могла ожидать, он одной рукой схватил меня за запястье и поднял на ноги. Хватка его была крепкой, я чувствовала на лице жар его дыхания. Я толкнула его в грудь, не желая показывать охватившую меня панику.

– Так ты применишь силу? Стыдись, Уилл! Только представь себе, сколько сплетен добавится среди придворных, если я заявлю, что ты меня изнасиловал.

– В любом случае я не буду выглядеть еще более по-идиотски, чем теперь, когда мы с Холландом сцепились из-за тебя, как два кота над мертвой мышью.

Я попыталась вырвать у него свою руку, но он держал меня крепко, а потом еще и наклонился, чтобы аккуратно поцеловать меня в губы; это подтолкнуло меня к решительным действиям.

– Будешь, еще как будешь, если заработаешь удар ножом в плечо в качестве жеста учтивости от мыши, которая определенно очень даже живая!

Двигаться я могла так же быстро, как и он, но при этом действеннее. Подхватив с кровати небольшой кривой нож, я вытянула его в руке. Нож этот, который я использовала для своих ногтей, был не очень острым, но это было единственное, что оказалось у меня под рукой. Впрочем, и его хватило бы, чтобы нанести рану. Уилл рванулся, чтобы забрать его, но я увернулась. Ситуация зависла в шатком равновесии.

– Ты не сделаешь этого! – Уилл был шокирован не меньше меня.

– А ты проверь меня. И если все-таки рискнешь, то король, который сейчас на ристалище, услышит мои крики.

– Король только похвалит меня за то, что я беру принадлежащее мне по праву!

– Ты уверен в этом? – Я еще крепче сжала свой нож.

Мы стояли и смотрели друг другу в глаза.

Конечно, я бы этого не сделала. Уилл был намного сильнее меня, а месяцы, проведенные в военном лагере, закалили его, развили его реакцию. Да и не собиралась я причинять ему вред физически. Как и он не собирался насиловать меня.

По крайней мере, я надеялась, что не собирался.

– Никогда не думал, что с тобой будет так тяжело, Джоанна.

Пыл его угас, в глазах появилась печаль.

– Я тоже. Но времена были тяжелые, и сама я этой свадьбы никогда не хотела. – Я уронила нож на кровать и положила ладонь ему на руку, тогда как он отпустил мое запястье. – Для кого-то ты станешь самым добрым из всех мужей.

– Но я же твой добрый муж! Или стал бы им, если бы ты мне позволила.

Я с виноватым видом поцеловала его в щеку.

Теперь нам оставалось только ждать, хотя надеялись мы на совершенно противоположные исходы.

А еще я очень надеялась, что все разрешится уже скоро. Долго Уилл таким покорным оставаться не сможет.

Но долго нам ждать и не пришлось. Еще до конца года и до того, как наш король надел свои праздничные наряды, украшенные перьями, чтобы отметить рождение младенца Христа, в достопочтенном семействе Солсбери произошел взрыв страстей.

– Вот что наделал этот Холланд! – Уилл пылал праведным гневом, сжимая в руках только что полученный документ. Казалось, он был готов растерзать его на куски. – Как будто теперь я уже у него на побегушках!

Письмо это было доставлено очень важным с виду курьером в камзоле папской свиты с изображением сверкающих ключей святого Петра и сразу же попало в руки Уиллу, так что я не успела перехватить его. Уилл тут же срочно исчез, чтобы пообщаться со своей матерью, оставив меня теряться в догадках. А пока суть да дело, я, угостив гонца чашей эля, выяснила у него, что представляет он кардинала Адемара Робера.

– А кто он такой? – поинтересовалась я.

Курьер вытер губы рукавом камзола, богато расшитого золотом.

– Самоуверенный и горячий церковник, который все подгонял меня, требуя, чтобы я доставил письмо чуть ли еще не до того, как я уехал. Этот кардинал, согласно декрету Его Святейшества, будет заниматься изучением состояния вашего брака, леди.

– А встречались ли вы с сэром Томасом Холландом? – спросила я, потому что он показался мне на удивление хорошо осведомленным относительно того, что происходит.

– О да. Он столь же горяч, как и мой господин. И он имеет влияние на него!

Таким образом, события развивались стремительно. Так что через несколько часов в тот же день я с чувством некоторого удовлетворения откликнулась на приглашение Уилла прийти к нему в комнату на встречу с ним и графиней Кэтрин. Там Уилл бросил письмо передо мной на крышку дорожного сундука.

– Я только что расписался в получении этого чрезвычайно оскорбительного документа!

Если Уилл злился, это означало, что магистр Сиглсторн действительно достиг прогресса и, предположительно, добился какого-то решения в мою пользу. Потому что все это сильно напоминало семейный военный совет, на котором присутствовала даже моя мать, которая вернулась сюда, чтобы на Рождество немного подлатать прохудившиеся отношения с королем, дабы они оставались, как и прежде, добрыми.

Я ощутила в себе трепет возбуждения. И сделала глубокий реверанс.

– Мне прочитать его? – с достоинством спросила я Уилла. – Или вы сами мне объясните?

– О да, я объясню. Деньги Холланда натравили Его Святейшество на наш брак так, что тот накинулся на него, как изголодавшийся пес на кость. Он благосклонно распорядился, чтобы этим вопросом занимался кардинал Адемар Робер. И этот самый вышеуказанный кардинал уполномочен Его Святейшеством Папой призвать нас явиться на его суд.

– Так кого он вызвал? – уточнила я.

– Меня! И тебя тоже. А также твою мать и мою. – Он широким жестом обвел присутствующих. – Боже правый! В этом письме сказано, чтобы мы вчетвером прибыли в Авиньон незамедлительно. Мы должны вернуться вместе с его курьером как можно скорее. Чтобы дать показания перед лицом его трибунала!

Лицо Уилла было мертвенно-бледным от такого высокомерия, тогда как мое сердце радостно трепетало. Если мы должны ехать в Авиньон, значит, Папа хочет услышать меня в качестве свидетельницы. Я мысленно поблагодарила магистра Сиглсторна за его шелковую велеречивость, глубокие познания и эрудицию.

– Следует ли мне идти готовиться в дорогу, милорд?

– А я что, сказал, что собираюсь пересекать море, а потом еще ехать через всю Францию для разрешения дела, в котором и так уже все решено?

– Я не собираюсь подчиняться этому, – добавила моя мать. – Мне нечего добавить к этим дебатам.

– Ты никуда не поедешь, сын мой. – Вдовствующая графиня была непреклонна в своей категоричности. – Равно как и я.

– Но я бы хотела… – начала я, чувствуя, как сердце мое сжимается от внезапного страха. Мы не имели права ослушаться требования такого могущественного лица. Но если это произойдет, это надежно закроет мне рот.

– Нет. – Отказ Уилла не вызывал никаких сомнений. – Холланд не имеет права что-то требовать. Я не поеду в Авиньон. И ты не поедешь в Авиньон. Вообще никто в Авиньон не поедет. Я не отдам тебя, Джоанна, и это мое последнее слово. Пусть этот кардинал принимает какие хочет решения, но только без моей помощи. И без твоей тоже. И я очень сомневаюсь, чтобы он смог вынести какой-то вердикт без нашего содействия.

Лицо его было озарено вызовом и открытым неповиновением.

Мог ли он так поступить? Думаю, что мог. И тем не менее я не могла с этим просто кротко смириться. Должен же быть какой-то выход. Если заслушивается дело о правомерности брака, мнение невесты играет ключевую роль. Кардинал Робер должен был узнать правду.

Я подняла голову и поймала взбешенный взгляд Уилла.

– Я требую предоставить мне возможность высказать свое мнение. И кардинал этого требует. У тебя нет власти, чтобы остановить меня.

– Есть. Ты никуда не поедешь, – заявил он.

– Может, тогда мне нанять адвоката, который будет представлять там мои интересы?

– Нет. Ты хочешь таким образом привлечь к себе внимание? – язвительно спросил Уилл.

– Да, именно, если это единственный способ, каким я могу повлиять на исход дела.

– Этого не случится. Ты останешься здесь, под моим надзором.

– А я уж сама позабочусь, чтобы Джоанна не смогла связаться с Его Святейшеством, – вмешалась в разговор вдовствующая графиня, голос которой звучал с леденящей кровь уверенностью.

Но Уилл тут уже вступился в защиту своего достоинства.

– Мадам, чтобы разобраться с собственной женитьбой и собственной женой, мне не требуется помощь. Ни от одной из вас. – Его гневный взгляд захватил и мою мать. – Я отошлю курьера обратно в Авиньон. Он сам сможет сказать кардиналу и Холланду, что мы не будем с ними встречаться.

Я никогда в жизни не видела Уилла таким величественным, как в тот момент, когда он с важным видом выходил из комнаты, чтобы лично сообщить свое решение гонцу. Сама же я, спешно сделав реверанс оставшимся членам «военного совета», тут же последовала за ним, но чуть помедленнее. Над моим будущим вновь нависли мрачные тучи.

Открытое неповиновение папским требованиям, продемонстрированное кланом Солсбери, разумеется, не осталось без последствий. После второго визита к нам курьера с еще более впечатляющим документом многочисленные и очень внушительные красные восковые печати наконец возымели действие: вдовствующая графиня, продолжая протестовать, но взяв на себя роль мученицы ради интересов своего сына, в последние дни сырого и туманного ноября все же отправилась на корабле в Авиньон, чтобы при поддержке короля Эдуарда, снабдившего ее документом с не менее красивыми печатями, убедить кардинальский трибунал отклонить петицию Холланда. А если вдруг по каким-то причинам это окажется невозможным, то, по крайней мере, попросить, чтобы рассмотрение этого дела было передано в более сговорчивый английский суд.

Где, естественно, Эдуард одним только своим раздраженным взглядом на судей мог добиться нужного графине окончательного решения.

Я совершенно не расстроилась из-за отсутствия среди нас вдовствующей графини, которая в последнее время то впадала в глубокую меланхолию, то вдруг начинала гневно клеймить меня позором за мои грехи.

В то же время, еще в декабре, король, скрежеща зубами, все же отдал Уиллу деньги, которые он унаследовал от отца, поскольку было понятно, что защищать свои интересы в суде на расстоянии – дело весьма дорогостоящее. Полагаю, это было сделано из чувства вины. Ведь король, сам того не желая, профинансировал петицию Томаса. А судебные тяжбы требовали больших расходов. Уиллу нужно было заплатить заоблачные суммы, чтобы самым убедительным образом представить аргументы, которые в его защиту подготовили адвокаты. Поэтому, получив наследство, Уилл нанял для этих целей блистательного магистра Джона Холланда, с гордостью похваляясь, что эта новая звезда в среде юристов уже прославилась успехами в решении как раз таких деликатных споров.

А как же все это отразилось на мне? Я со своей стороны использовала любую возможность для переубеждения и сопротивления.

– Ты уверен, что можешь позволить себе такую сделку, Уилл?

– Теперь, когда король увидел мои нужды, могу.

– Ты не выиграешь.

– Выиграю!

Когда мы вернулись в его комнату после ужина, я налила ему чашу эля.

– Подумай сам, Уилл. Если ты избавишься от меня, то сможешь взять себе жену, которая будет послушной и покорной. В аристократических семьях есть множество дочерей, которые сочтут великой честью стать графиней Солсбери. – Я поцеловала его в голову и сунула в руки чашу с элем. – Если ты будешь достаточно настойчив, король согласится на то, чтобы мы расстались. У тебя появится новая жена, а вслед за этим – сын и наследник, и все это может произойти уже до конца года. С такой жизнью ты будешь намного более счастлив.

Он отстранился от меня:

– Поступить так означало бы признать свое поражение. Ты меня не переубедишь. – Он залпом осушил чашу. – Смирись с этим. Ты останешься моей женой до своей смерти. Или до моей.

В этот момент я, как ни прискорбно, вдруг вспомнила о своем ноже, которым грозила ему.

Тем временем вернулась вдовствующая графиня – уставшая от поездки, но с решительно поджатыми губами и огнем в глазах. В основные моменты обсуждения ее поездки меня не посвятили. Я могла только догадываться, что она не преуспела в том, чтобы убедить Его Святейшество или кардинала бросить это дело и оставить брак ее сына в покое. Судя по тому, что со стороны Солсбери никаких действий в этом направлении предпринято не было, кардинал Робер, видимо, не позволил английским судам взять это дело на рассмотрение в свои руки. И вдовствующая графиня снова оставила все на магистра Холланда, потому что иных реальных альтернатив у нее просто не было.

А что же я? Адвокату Уилла нельзя было доверить изложение моих взглядов на проблему. Насколько я понимала, магистра Холланда нужно было рассматривать как своего врага. Такое положение дел меня не устраивало.

– Я требую своего собственного адвоката, – заявила я Уиллу на следующий день после возвращения вдовствующей графини, когда мы за столом разговелись после поста.

– Можем мы хоть один день начать не со споров? – хмуро заметил он с полным ртом, который был забит хлебом и мясом. – Нанять адвоката непросто, да и недешево. – Он долго жевал, а потом бросил на меня подозрительный взгляд поверх стоявшего между нами большого блюда с горой какой-то жареной дичи. – А зачем нам два адвоката?

Отвечала я медленно, тщательно подбирая слова; если у меня и был аппетит, Уилл перебил мне его своей очевидной неуступчивостью.

– Затем, чтобы я была уверена, что мое собственное мнение по этому поводу будет доведено до Его Святейшества без искажений. Если ты не позволишь мне присутствовать там лично, ты должен разрешить мне назначить человека, который сделал бы это по моему поручению. Не то чтобы я не доверяю тебе, Уилл. Я просто не верю, что твой адвокат будет в суде поддерживать меня так же рьяно, как тебя. – Я говорила спокойно, сдерживая себя. – Поэтому мне просто нужен адвокат, которого я найму сама.

– Я подумаю над этим.

– Тогда думай быстрее, Уилл. Если ты не сделаешь этого, я пойду к королеве и попрошу ее разрешения пригласить для этих целей одного из ее юристов. Адвокат у меня будет все равно, так или иначе. И в этом вопросе ты не можешь диктовать мне, что делать.

К моей угрозе обратиться к королеве Уилл отнесся серьезно и в тот же день, хмуро глядя на меня, заявил:

– Я назначил человека, который будет представлять тебя в суде. Это магистр Николас Хит.

Получилось что-то уж больно быстро. Я заподозрила неладное.

– Никогда о таком не слышала. А он человек знающий?

– Не хуже других.

– А как он узнает, что должен будет сказать от моего имени?

– Я пришлю его, чтобы он поговорил с тобой.

Я восприняла это известие с определенным удовлетворением. Возможно, он передаст от меня письмо Томасу, о котором я ничего не слышала с тех пор, как он покинул Англию. Это была очень нервирующая неизвестность, но то, что у адвоката будет возможность выступить от моего имени, было воспринято мною с радостью. И поэтому я ожидала беседы с магистром Николасом Хитом в приподнятом настроении.

Но вместо этого дождалась графиню Кэтрин, которая нашла меня в покоях королевы. И тот факт, что при этом она улыбалась, сразу вызвал у меня в груди ощущение беспокойства.

– Прошу извинить меня, миледи. – Это было адресовано Изабелле, с которой мы сплетничали. Затем она обратилась ко мне: – Вы мне нужны, дорогая.

Бросив на Изабеллу короткий взгляд, я последовала за графиней в мою комнату, дверь которой была уже открыта, а внутри кипела непонятная активность. Войдя, я растерянно остановилась посреди всей этой суматохи.

– Что происходит?

– Я приказала вашим женщинам собирать ваши вещи, Джоанна.

– Зачем?

Глупо, конечно, но во мне вдруг проснулась надежда, радостное ожидание. Неужели мы в конце концов все-таки едем в Авиньон? Перед глазами промелькнули волнительные картины: строгий кардинал, папская свита, важные судьи, которые приглашают меня встать рядом с Томасом и дать свои показания. И Томас – высокий, впечатляющий, закаленный в боях – спокойно и с достоинством излагает суть своего дела. И мы выигрываем процесс…

К реальности меня вернула следующая ее фраза:

– Мы едем в Бишем.

– Бишем… – растерянно повторила я, прижав ладони к своим юбкам, чтобы от беспомощности не сжать их в кулаки. Мне показалось, что в воздухе запахло крысой, причем подохшей уже очень давно. Они все спланировали. И это будет не какой-то короткий визит, о чем говорило количество сундуков, которые паковали мои женщины. – А на сколько мы едем?

– Надолго.

– Я не знала, что вы намерены покинуть двор.

– Я решила, что визит в Бишем подействует успокаивающе на нас обеих.

– Но я-то не имею желания ехать в Бишем.

В этот момент позади меня в дверях появилась высокая фигура Уилла.

– Учитывая ваше открытое неповиновение моему сыну, ваши преференции значения не имеют, – заявила графиня Кэтрин.

И тут меня осенило. Открывшаяся мне истина засияла ясно и отчетливо, как новенький золотой на ладони.

– Вы не поступите так со мной.

– Мы считаем, что так будет лучше.

Вспыхнув от такого отношения ко мне, я резко обернулась к нему:

– Что же ты, Уилл? Проходи, ты ведь тоже принимаешь в этом участие? Не думала я, что ты настолько труслив, чтобы прятаться за юбками своей матери.

Уилл сделал шаг вперед. Я видела, что он чувствует себя неловко. В отличие от него вдовствующая графиня, разгоряченная происходящим, выглядела довольно решительно.

– Я не дам на это своего согласия, – сказала я.

– Оно нам и не понадобится, – ответил Уилл.

– Я обращусь к королю.

– Он тебя не услышит. – Сейчас Уилл был столь же решителен, как и его мать. – Для тебя, Джоанна, было бы лучше просто тихо смириться. Тогда бы и я был посговорчивее.

Воображение снова начало рисовать разные варианты. А если я откажусь «тихо смириться», меня что, поволокут силой, заставив горько пожалеть о своем упрямстве? Или приставят ко мне вооруженных солдат, чтобы заставить подчиниться? Я не думала, что до этого дойдет, но чувство собственного достоинства не позволяло мне рисковать такой возможностью.

Во мне кипела неистовая злость, когда я, молча подчинившись, надела подбитый мехом плащ с бархатным капюшоном, уже приготовленный для меня. Мне не оставляли выбора относительно того, где я буду жить, однако в один прекрасный день такой выбор у меня появится, и тогда, клянусь, я заставлю Уилла Монтегю заплатить за это. Впервые в жизни у меня не нашлось ни единого доброго слова в адрес Уильяма. Господи, как я вообще могла подумать, что кто-то позволит мне высказать свои возражения касательно состояния моего брака через своего личного адвоката?

Я была крайне наивна и получила суровый урок.

– Я поеду в Бишем, – заявила я.

Но когда Уилл улыбнулся и протянул мне руку, решив, что я смирилась с его решением, я повернулась к нему спиной. Я даже не пыталась сохранить видимость хороших манер. Потому что абсолютно неприемлемо, когда женщину королевской крови практически силой увозят в Бишем, чтобы изолировать ее и заткнуть ей рот во всех вопросах, которые могут касаться ее замужества.

Я была готова побиться об заклад на свое ливрейное ожерелье, что магистр Николас Хит никогда не появится на пороге моей комнаты.

Я никогда не могла предположить, как низко готовы были пасть Уилл и вдовствующая графиня ради того, чтобы заставить меня молчать. Меня держали в заключении, в полной изоляции против моей воли. Это не была темница с большим замком на двери, но я не могла свободно перемещаться за пределами графских земель в Бишеме. В первый раз за всю свою безусловно эгоистичную жизнь я смогла понять извечную горечь моей матери. Ведь она тоже была в заточении в замке Арундел, хотя я этого и не помню, потому что тогда мне было всего два года. Моя мать, после того как мужа ее казнили, а за ее собственную голову была назначена своя цена, боялась не просто за свое будущее – она боялась за свою жизнь. Неудивительно, что это наложило отпечаток на ее характер: она подозрительно относилась буквально к каждому и постоянно стремилась закрепить свое положение при дворе. Это объясняло ее решимость не допустить, чтобы что-то этому помешало. А я этого раньше не понимала.

Теперь же я видела это ясно, как в тщательно протертом зеркале, хотя опасность угрожала не моей жизни, а только моей свободе. Когда я, в сущности, оказалась пленницей, это открыло мне глаза на амбиции окружающих меня людей и на мою собственную слабость. У меня не было возможности связаться с Томасом, магистром Сиглсторном или даже магистром Николасом Хитом, чтобы получить беспристрастный юридический совет. Моя попытка найти адвоката, который представлял бы мои интересы, была пресечена, поскольку ко мне не допускали никаких посетителей. И если магистр Николас Хит все-таки существовал, если он даже выступил от моего имени в Авиньоне, сделал он это без моего ведома. Ему не было позволено войти через большую дверь особняка в Бишеме. Кроме того, успех дела Томаса, скорее всего, основывался на моем участии в процессе, однако ему, учитывая обстоятельства, вряд ли удастся получить справедливый, непредвзятый вердикт, а это значит, что все его денежные вложения были сделаны впустую.

Конечно, я пыталась послать письмо Томасу, чтобы объяснить ситуацию. И еще одно своей матери, которой, разумеется, тоже не могло понравиться, что ее дочь находится в заточении. Но они были перехвачены и возвращены без комментариев, а молодого сердобольного пажа, которого я подкупила для этих целей, немедленно заменили другим, более опытным и искушенным. Когда же вдовствующая графиня Кэтрин вернулась ко двору, оставив меня на попечение бдительной бабушки Уилла леди Элизабет, охрана моя была удвоена.

Я ничего не знала о том, что происходит в мире.

– Я желаю поговорить с графом Солсбери, – заявила я нашему управляющему, суровому типу, заменившему Томаса.

– Граф в данный момент занят при дворе. Могу ли я чем-то услужить вашей милости?

О, у меня было все хорошо, мне позволили сохранить достоинство, ко мне относились со всей почтительностью, как к настоящей графине Солсбери. Любой посетитель, если бы его допустили в этот дом, не увидел бы здесь ничего предосудительного. Подозреваю, что были распущены слухи, будто я испытываю недомогание и мне необходимо время, чтобы отдохнуть в спокойном уединении. Возможно, даже намекали, что не за горами появление наследника. И никто сюда не ехал. А я сидела в заточении в своей комнате и злилась, фактически являясь пленницей собственного мужа.

Если бы ярость была способна рушить каменные стены, Бишем уже давно превратился бы в груду развалин.

– Поиграй со мной в шахматы, Джоанна, – пригласила меня леди Элизабет.

– Не хочу.

– Лучше уж выплеснуть свою злость на мои шахматные фигуры, чем позволить ей есть тебя изнутри. – В ее глазах, превратившихся в узенькие щелки, блеснул хитрый огонек. – А я расскажу тебе про мои молодые годы, когда я, Элизабет де Монтфорт, имела столько же возможностей повлиять на свою судьбу в плане замужества, как и цыпленок, который в курятнике нос к носу столкнулся с голодной лисой.

Умело расположив свои фигуры на доске, она затем несколькими быстрыми и умными ходами начала грозить моему королю. Но мысли мои были очень далеки от игры.

– Никогда больше не буду играть с вами, мадам!

– Подозреваю, что у тебя есть свои, совсем другие игры, дорогая моя Джоанна.

Да, не имея возможности на ком-либо сорваться, я была в бешенстве, но заставлять страдать от этого бабушку Уилла не стоило. Все же злость лучше, чем отчаяние.

В те дни я часто играла в шахматы, порой наслаждаясь острым умом леди Элизабет и получая удовольствие, когда время от времени сбивала ее фигуры. Мы с ней даже смеялись. Но время давило тяжким грузом. Где-то далеко решалась моя судьба, а я была совершенно беспомощна, и это ощущение мне ужасно не нравилось. Что сейчас делает Томас? Похоже, ничего такого, что могло бы меня спасти.

И да, в сердце мое уже вцепилось своими когтями отчаяние.

Глава седьмая

Дверь часовни, где я стояла на коленях, тщетно пытаясь получить божественное утешение и одновременно уединиться от общества леди Элизабет, вдруг рывком распахнулась. Я даже не пошевелилась, решив, что это моя аристократическая надзирательница с ее безошибочным чутьем явилась полюбопытствовать, куда это я пропала и не делаю ли я чего-то такого, что может ей не понравиться.

– Магистр Джон Вайс, миледи.

Безликий слуга, один из тех, кого приставил ко мне Уилл, удалился, оставив меня наедине с мужчиной, одетым в богатый наряд церковника.

– Миледи, – поклонился он.

– Сэр. – Я насторожилась и встала с колен.

– Я был удостоен чести быть допущенным к вам, мадам.

Мне показалось, что глаза его сверкнули, хотя такой высокопоставленный священник не должен был бы опускаться до столь неподобающих вещей, как злобные взгляды. Магистр Джон Вайс, властный настоятель Солсберийского собора, был очень спокоен, разговаривал негромко и излучал авторитет, приличествующий духовному лицу; сейчас на нем были все его церковные регалии, и золотые гроздья винограда с листьями на его ризе торжественно сияли в полумраке часовни.

– Так вам разрешили остаться в моем обществе один на один со мной, сэр? Вы первый посетитель, какого я имею удовольствие видеть за много месяцев, которым я уже потеряла счет. – Я заметила хмурое выражение на его лице и добавила: – Должно быть, вы знакомы с моей ситуацией.

– Это действительно так. Но, как видите, меня к вам все-таки пустили. Такой высокопоставленный представитель церкви, как я, имеет право остаться с вами наедине. Я сказал, что вы выказали желание покаяться в своих грехах.

Ну как я после этого могла не заподозрить его в чем-то?

– Для этих целей у нас есть местный священник.

Вполне приемлемая беседа, но здесь все было не таким, каким казалось с первого взгляда. Я должна быть осторожна. Настоятель собора в Солсбери мог быть человеком Уилла, которого подослали шпионить за мной и который потом доложит о моем поведении.

Несмотря на мой прохладный ответ, магистр Вайс продолжал, и его парадное облачение играло мириадами цветов под лучами солнечного света, падавшего на него через одно из окон.

– Я проинформировал вашего управляющего, что, насколько я понимаю, грехи ваши имеют природу, которая представляет опасность для вашей бессмертной души. Чтобы обсудить их и в итоге отпустить, требуется священник определенного уровня. Я также сообщил вашему управляющему, что граф уполномочил меня навести порядок в вашей душе с Божьей помощью. А с такими полномочиями вопрос о том, чтобы отказать мне в посещении вас, уже не стоял. Да и как могло быть иначе, миледи? – Он провел ладонью по своей блестящей ризе. – Я подумал, что тут будет уместно продемонстрировать кое-что из церковного великолепия. Перед разодетым подобным образом представителем Солсберийского собора ваш почтенный управляющий просто не мог устоять.

Конечно не мог. Так в чем же тут все-таки хитрость? Я приободрилась, чувства мои зашевелились и пустились в пляс, чего за ними не наблюдалось уже много недель. Затем я бросила быстрый взгляд в сторону двери, которая была плотно затворена.

– Это правда, сэр. Мне действительно необходимо исповедоваться.

В голосе его зазвучали еще более уважительные нотки, как будто обращался он к самой Пресвятой Деве Марии:

– И я обязательно выслушаю вас. Однако всему свое время, потому что я здесь совсем по другому поводу, миледи. Но даже в таких обстоятельствах было бы правильнее, если бы вы сейчас преклонили колени, как будто вы хотите избавиться от бремени своих грехов передо мной и Господом нашим.

Все это выглядело вполне разумным, хотя, даже встав на колени, я думала о том, что должна тщательно следить за своими словами. Я склонилась над своими сомкнутыми в замок ладонями, в которых было зажато распятие моих четок, и магистр Вайс осенил мою голову крестным знамением.

– Итак, миледи, теперь перейдем к делам нашим насущным.

– Насколько я поняла, вы пришли не от графа, чтобы прочитать мне очередную лекцию насчет моего неповиновения. – Во мне вдруг снова вспыхнула искра надежды.

– Вы правы. Я пришел, чтобы в дальнейшем представлять ваши интересы, миледи.

Я пораженно уставилась на него широко раскрытыми глазами:

– Но с какой целью?

– С целью свершения правосудия. В Авиньоне. Его Святейшество настаивает, чтобы у вас было новое доверенное лицо.

– Из ваших слов мне становится ясно, что одно такое лицо у меня уже было – назначенное графом.

– И да, и нет, миледи, это как посмотреть. Имя его Мартин.

Я непонимающе нахмурилась. Разве это не должен был быть магистр Хит?

– Я не знаю человека по имени Мартин.

– Так я и думал. Я с самого начала был готов биться об заклад, что вам вообще ничего не сказали.

– Меня держат здесь взаперти строже, чем монашку в монастыре. Правильно ли я поняла, что вы могли бы исправить мое положение?

Именно это магистр Вайс и делал уже сейчас, тогда как у меня каждый новый поворот дела, которое должно было восстановить меня в роли жены Томаса, вызывал все больше гнева и возмущения. Но голос магистра Вайса был настолько пропитан терпением и невозмутимостью, что мои эмоции в конце концов улеглись и я уже спокойнее стала слушать то, как развивались события, о которых я ничего не знала.

– Когда сэр Томас услышал, что вас удерживают здесь против вашей воли и под бдительной охраной, он понял, что действовать нужно срочно, и подал вторую петицию. Сэр Томас просил Его Святейшество устранить такое препятствие к свершению правосудия, как отсутствие у вас адвоката, который мог бы выступать от вашего имени. И Его Святейшество так и поступил. Он направил апостольское послание архиепископу Кентерберийскому с требованием, чтобы вам было позволено назначить своего собственного адвоката, который действовал бы от вашего имени и отвечал бы за это исключительно перед вами.

– А что случилось с магистром Николасом Хитом? И кто такой этот магистр Мартин?

– О, это долгая история.

– Так расскажите мне. – Я отказалась от своего первоначального плана вести с ним разговор очень осмотрительно. Было уже понятно, что этот человек – мой союзник. – Видит Бог, я не тороплюсь и лучшего занятия у меня сейчас все равно нет.

К этому моменту я уже предостаточно настоялась на коленях. Поэтому я встала и поманила его за собой к двум табуретам у стены, где мы и сели лицом друг к другу. И здесь он поведал мне следующее. Томас, представ перед Высоким трибуналом кардинала Робера, был очень близок к успеху, когда магистр Сиглсторн очень подробно и четко изложил все доказательства. Там также выступили два свидетеля, рассказавшие, что они видели и слышали. Магистры Джон Холланд и Николас Хит начали придираться к показаниям и усомнились в надежности свидетельств тогдашних пажа и сквайра сэра Томаса; но те оба сейчас выросли, возмужали, стали достаточно уважаемыми людьми, так что им не удалось выяснить ничего такого, что могло бы бросить тень на правдивость их слов.

– Так в чем же тогда проблема?

– Проблема, если вам угодно называть это проблемой, состоит в решимости графа Солсбери победить в этом процессе, а также в его тайном сговоре с нашим королем. Магистр Джон Холланд получил приказ, согласно которому он отстранялся от всех последующих действий в этом суде, в то время как магистр Николас Хит был арестован королем Эдуардом за неуважительное отношение к короне, – продолжал священник. – Хитроумный гамбит с целью остановить процесс, пока все не зашло слишком далеко. Подозреваю, что неуважение к короне было сфабриковано, – очередная уловка, чтобы удалить со сцены вашего адвоката и таким образом вообще остановить рассмотрение дела. Как вы знаете, король желает, чтобы ваш брак оставался в его нынешнем состоянии.

Далее Уиллом были назначены два новых адвоката: магистр Джеймс Сент-Агата для него и магистр Дэвид Мартин для меня.

– Которого я не знаю, – еще раз уточнила я.

– Конечно, не знаете, моя дорогая миледи. Это было просто частью плана по затягиванию дела – магистр Мартин, представ перед трибуналом, сообщил кардиналу Роберу, что не имеет права давать показания от вашего имени. Что же касается магистра Джеймса Сент-Агата, то он заявил, что вообще ничего не знает о рассматриваемом деле. – Мой информированный священник пожал плечами, увитыми золотой виноградной лозой. – Вы спросите, как такое может быть? Ему с самого начала и не требовалось ничего знать.

Выходит, там имела место масса юридических ухищрений, о которых я ничего не знала. Подлое коварство, до которого были готовы опуститься Уилл и мой царственный кузен Эдуард, поразило меня, хотя, вероятно, уже не должно было бы. Уилл собирался удержать меня в этом браке, чего бы это ему ни стоило. А что может быть лучше для затягивания, чем назначить адвоката, который скрывается или заявляет о своей неосведомленности? Меня могла удивлять бесчестность таких действий Уилла, но, с другой стороны, я ведь была для него очень ценной женой.

– Так что же происходит теперь? – спросила я, стараясь раньше времени не впадать в отчаяние. – Должна ли я попытаться передать свои инструкции магистру Мартину? Хотя, признаться, я не вижу в этом никакого толку, если, как вы говорите, он получает деньги от графа и выполняет его распоряжения.

– Я с вами полностью согласен. – Магистр Вайс взглянул мне в глаза и, взяв меня за руку, заключил мои пальцы между своих ладоней. – Вашим доверенным лицом теперь буду я. За этим я и приехал.

Вот оно что. Это было предложение, которое я должна была обдумать. Его авторитет, высокий церковный статус, умение говорить логично и убедительно не вызывали никаких сомнений. Но была все же одна проблема, о чем меня и уведомил мой цинично настроенный мозг.

– Но тогда получается, что не я вас выбираю, сэр, а вы меня. – Кто сказал, что этот церковник окажется честнее всех остальных? – Откуда мне знать, что я могу вам доверять больше, чем тому же Хиту или Мартину?

– Меня назначили, чтобы поддержать вас, миледи. – В этом утверждении отчетливо слышались нотки самодовольства. – И назначил меня лично архиепископ Кентерберийский по прямому указанию Его Святейшества Папы.

Сознавать это было приятно.

– Но скажете ли вы всю правду?

– Скажу, миледи. Ибо меня назначили принять вашу сторону в этой печальной ситуации.

– И я должна довериться вам?

– Безусловно.

Мы смотрели в глаза один другому, оценивая друг друга. С другой стороны, а какой у меня был выбор? Никакого. Как не было и времени на дальнейшее промедление.

– Тогда я вам все расскажу, магистр Вайс.

И я рассказала. Все подробности, которые пересказывала уже много раз. Закончив, я снова посмотрела ему в глаза, и совсем было умершая надежда вновь воскресла в моей душе.

– Вы сможете помочь мне?

– Проясните для меня еще один факт, миледи. Вас заставили вступить в этот брак с графом Солсбери?

Заставили против моей воли? У принуждения есть много разных масок. В конечном счете меня не тащили к алтарю силком, не угрожали какой-то невыносимой адской карой. Но я определенно не была свободной и не могла отказать Уиллу.

– Сама я не искала замужества с графом Солсбери, – сказала я. – Я не хотела этой свадьбы. Клятву верности я произносила не по собственной воле, но под нажимом чувствовала, что должна сделать это.

– Если это так, то я могу вам помочь, – коротко кивнул магистр Вайс. – Я представлю ваш протест кардиналу честно и беспристрастно. – Он поцеловал мои пальцы. – И не давайте тревоге и отчаянию завладеть вами, если у вас долго не будет вестей от меня. Дело это, боюсь, небыстрое, но, надеюсь, в итоге все будет так, как вы того хотите.

– А если вы потерпите неудачу?

Он поджал губы:

– Ну, тогда вы останетесь графиней Солсбери. Неплохая альтернатива, как сказали бы очень многие.

Нет, тут он не прав; по крайней мере, это просто не то, чего я хотела бы для себя. Я насторожилась и подняла руку, потому что услышала приближающиеся шаги – мягкие, немного запинающиеся и мгновенно узнаваемые.

К моменту, когда леди Элизабет вошла в часовню, в очередной раз найдя меня со свойственной ей прозорливостью, я уже стояла на коленях перед алтарем, а настоятель Солсберийского собора осенял своим благословением только что исповедовавшуюся грешницу.

– Сэр, согласитесь ли вы передать от меня послание сэру Томасу? – шепнула я ему в конце.

– Конечно.

– Тогда скажите ему вот что. – Я на секунду задумалась. – Передайте такие слова от Джоанны Кентской: Я давала вам свою клятву по доброй воле. И сделала бы это снова. Сохраните меня в своем сердце и в своих мыслях, как храню вас я. Я непрестанно молюсь за ваш успех.

Он улыбнулся и еще раз перекрестил меня.

– Я займусь этим сразу же, как только приеду в Авиньон, миледи. – А затем добавил, когда леди Элизабет скрылась в передней части часовни: – А могу я спросить вас, как вы допустили, чтобы попасть в ситуацию, которую иначе как двоебрачием не назовешь?

Я удивленно подняла брови.

– Разумеется, сэр, спросить вы можете. Только я не хочу вам этого говорить.

Выражение его лица стало более строгим и даже предостерегающим.

– Конечно, это ваша прерогатива, миледи, но я советовал бы вам разобраться в своей душе и покаяться перед Господом. Ибо решение сие не было мудрым.

Мудрым? Нет, мудрой я точно не была. Но все равно не собиралась объяснять отсутствие мудрости в своих поступках ни этому церковнику, ни кому-либо еще.

Апрель, 1341. Виндзорский замок

В апреле с неожиданным визитом в Бишеме появилась вдовствующая графиня; ее нетерпеливая поза, а также отсутствие ее вещей в Большом зале, куда она позвала меня, указывали на то, что задерживаться здесь она не собирается. Я умышленно заставила ее подождать, совсем чуть-чуть, прежде чем войти под гулкие своды зала, надев на лицо то, что должно было изображать приветственную улыбку, предназначенную скрыть мои худшие подозрения. Что она задумала?

– Добро пожаловать, миледи. – Я присела в глубоком реверансе. – Присоединится ли к нам также и мой муж?

– Нет. – Улыбка у нее была не менее фальшивая, чем моя. – Мой сын сейчас в Виндзоре. Пакуйте свои сундуки, Джоанна. Я уезжаю туда незамедлительно.

Я так и сделала, без дальнейших церемоний и не задавая лишних вопросов относительно причин своего освобождения, столь внезапного. Я не была уверена, что она в последний момент не передумает, если я стану медлить со сборами, да к тому же я сама очень хотела в Виндзор. Не знаю почему, но мне просто ужасно не терпелось поскорее выбраться из Бишема. Хотелось снова поговорить с королевой, даже несмотря на то, что сейчас она относилась ко мне совсем иначе. Я истосковалась по острому язычку Изабеллы, которая все еще была не замужем и не хотела ничего менять в этом плане, пока не встретит жениха, которого выберет сама. Мне было необходимо поговорить с Уиллом. А также выяснить, как продвинулись дела у магистра Вайса.

Мои сундуки были уложены в течение часа, после чего мы отправились в довольно молчаливое путешествие, поскольку моя гордость не позволяла мне тратить силы на пустые разговоры. Моя спутница провела всю поездку, не отрывая глаз от часослова. В Виндзоре нас уже ждали: выскочившие слуги помогли мне выйти из экипажа и проводили в приготовленные для нас комнаты.

– Мы что, теперь будем обходиться без моих охранников? – спросила я, вспомнив угрюмую парочку, сопровождавшую меня на каждом шагу, когда я в последний раз жила при дворе.

– В них больше нет необходимости. Я сама буду составлять вам компанию.

Я резко обернулась к ней.

– Зачем я здесь? – требовательным тоном спросила я.

После моих слов на ее лице впервые с момента выезда из Бишема промелькнуло слабое подобие улыбки.

– Вашего мужа будут чествовать.

– Вот как? А могу я узнать, которого из них?

Не стоило этого говорить, но терпение мое было на пределе, точно старый, вконец изношенный пояс. Впрочем, графиня оставалась неуязвимой.

– Графа, разумеется. Король с королевой посчитали уместным, чтобы вы стали свидетельницей признания заслуг моего сына перед короной.

– Выходит, моя свобода – это временная поблажка?

Улыбка ее оказалась недолговечной.

– Да, пока Его Святейшество не примет обоснованность наших доводов.

– А пока я могу встречаться с кем хочу? Беспрепятственно?

– Разумеется. Но, конечно, при соответствующем сопровождении, в качестве которого буду выступать либо я сама, либо одна из моих женщин.

Ну а как иначе. Ведь ни одна из моих женщин со мной из Бишема не приехала.

Впрочем, могло быть и хуже. Ко мне могли приставить вооруженных стражников, которые постоянно таскались бы за мной. Придется обходиться уловками, имеющимися в моем распоряжении. Я даже не спросила, как будут награждать моего мужа, да меня это и не особо интересовало. Моей дружбе с Уиллом была нанесена глубокая и болезненная рана, когда он решил держать меня под замком.

И все же на помощь мне неожиданно пришли его нескромность и желание покрасоваться. В общем, я была безмерно довольна, что вновь оказалась в Виндзоре.

То, что разворачивалось вокруг меня, было обычной королевской методой – воодушевить Англию, охваченную мраком неопределенности вследствие эпидемии чумы и тупиковой ситуации в отношениях с ненавистной Францией, одновременно прославляя Господа, святого Георгия и английского короля. План этот был мне хорошо знаком. Король намеревался создать орден из рыцарей, которые будут достойны тех, кто собирался вокруг знаменитого круглого стола короля Артура, и которые торжественно поклянутся ему в своей преданности и приверженности его благородным целям. В памяти моей всплыл наш с ним давний разговор в библиотеке, состоявшийся до всей этой сумятицы с моими замужествами, когда он видел одним из этих молодых и достойных рыцарей Томаса Холланда. План этот, от которого он тогда отказался из-за скорби в связи со смертью первого графа Солсбери, теперь мог быть воплощен в жизнь.

Моя изначальная радость, связанная с возвращением ко двору, омрачалась глубоким сожалением, что Томас уже потерял такую возможность; но все же я была здесь, что было намного лучше, чем оставаться в Бишеме. Хотя здесь я волей-неволей должна была разделять восторг Уилла, который действительно становился одним из первых членов нового ордена, – в память о дружбе короля с его отцом и в знак признания безусловной собственной преданности Уилла. Был назначен день, когда должно было состояться торжественное принятие клятв, а также пресыщенная показной роскошью и великолепием церемония посвящения, организованная в неподражаемом стиле короля Эдуарда.

К часовне Святого Георгия я шла в сопровождении вдовствующей графини и моей матери. Мы стояли там, переполненные благоговейным трепетом и гордостью, и наблюдали за тем, как процессия направляется к входу в церковь. За королем и принцем Эдуардом шли двадцать шесть избранных; они были одеты в небесно-голубые цвета одежд Пресвятой Девы, плащи с серебряной отделкой, а на подвязке у каждого золотом были вышиты слова, которые они поклянутся сделать девизом всей своей жизни. Honi Soit Qui Mal y Pense. «Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает». Тот мой памятный разговор с Эдуардом принес впечатляющие плоды.

Я смотрела на Уилла и чувствовала, что не в состоянии придерживаться своей враждебности к нему. Новоиспеченный рыцарь королевского ордена Подвязки, он выступал медленно и величественно, как и подобает графу и близкому другу короля. В мою сторону он даже не взглянул. Мысли его сейчас были заняты более возвышенными вещами – высокой честью, оказанной ему наряду с представителями других великих кланов Англии.

Но, по мере того как серебристо-голубая процессия с кивающими плюмажами на шлемах проходила мимо, моя обида и негодование возвращались с новой силой. Здесь должен был бы находиться и Томас…

И вдруг у меня перехватило дыхание.

В последней группе рыцарей действительно шагал Томас, и легкий ветерок развевал его волосы, казавшиеся особенно темными на серебристом фоне. Шрамы не портили его, и он со своей впечатляющей крепкой фигурой выглядел величаво; голова его была гордо поднята, так что любой мог видеть следы боевых ранений на суровом лице, сохранявшем выражение праведной торжественности. Он вернулся из Авиньона, чтобы занять по праву принадлежащее ему место среди других прославленных рыцарей.

Мы с ним оба сделали вид, что не заметили друг друга, однако вдовствующая графиня схватила за руку мою мать, и они вдвоем придвинулись поближе ко мне, как будто опасались, что я могу опозорить их, начав звать на помощь. Он поравнялся со мной – я продолжала стоять неподвижно. Как бы мне ни хотелось заговорить с ним, это было невозможно, и у меня – как и у него – хватало чувства собственного достоинства, чтобы сдержать себя. Видел ли он меня? По большому счету это было неважно. Я поймала себя на том, что улыбаюсь солнцу, сиявшему во всем своем великолепии, потому что Эдуард простил Томаса в достаточной мере, для того чтобы ввести его в число избранных. Король для себя решил, что он в большей степени восхищается талантами Томаса, чем осуждает его выбор в личной жизни.

Сейчас я могла только стоять и любоваться этим зрелищем. Я не стану привлекать к себе внимания и вернусь в свою комнату без протестов и возражений, хотя внутри у меня все ожило и радостно трепетало. Но я не всегда буду такой покорной. Томас был в Англии, и я должна обязательно поговорить с ним. И если такой возможности мне не представится, я должна буду создать ее. Поэтому мой ум сразу же взялся за работу.

А потом началось торжественное чествование побед английского оружия – подачка, брошенная простому люду, пребывавшему в угнетенном и запуганном состоянии из-за чумы, которая вновь принялась косить свой пагубный урожай на земле Англии. Этот праздник должен был быть даже более зрелищным, чем строгая процессия рыцарей к церкви, чтобы наш народ, веселясь за едой и выпивкой, забыл на время о своих несчастьях. Вокруг витали разговоры о неповиновении, о гордости, о славе Англии. Это пробудило и мое стремление к сопротивлению. У меня не было ни малейшего желания полдня сидеть рядом с вдовствующей графиней и наблюдать за тем, как рыцари состязаются в конных поединках и единоборствах на мечах. Мне надоело, что меня ущемляли в правах и охраняли. Мне нужно было восстановить свою свободу в полной мере, нужно было поговорить с Томасом, причем не просто поздороваться издалека из-за матерчатых стен павильона для дам, откуда мы наблюдали за тем, как рыцари дубасили друг друга своими копьями и мечами.

Пересев на другую сторону от вдовствующей графини под предлогом того, что так мне будет лучше видно сражающихся, я помахала Изабелле, которая сидела рядом со своей матерью и откровенно скучала. На голове у нее красовался венок из цветов, показывающий, что она будет на этом турнире Королевой любви и красоты, которая вручит победителю его награды.

Она помахала мне в ответ.

Я скорчила гримасу, кивнув в сторону дам в вуалях из окружения королевы.

Тоскливое выражение тут же слетело с ее лица; с заговорщическим видом поджав губы, Изабелла подхватила юбки и, протолкавшись мимо придворных дам, вскоре оказалась рядом со мной. Здесь она схватила меня за руку и, приготовившись тянуть меня в сторону королевы, очень громко, едва не переходя на крик, заявила:

– Посмотрите, маман, кто здесь у нас! Вернулась из своей деревни наконец и, как видно, полностью выздоровела. Пойдем, сядешь с нами, дорогая кузина.

Филиппа радостно улыбнулась: прежняя недоброжелательность была забыта и сердце ее оттаяло. При виде такого явного одобрения королевы вдовствующая графиня заметно расстроилась, а выражение ее лица можно было бы сравнить со скисшим молоком, и все же она была готова побороться за меня с Изабеллой.

– Но, миледи, у моей невестки уже есть место рядом со мной.

– А теперь она присоединится к нам, – непринужденно заявила ей Изабелла. – И принцессы крови вдвоем будут чествовать победителей. Что может быть лучше? – И она воззрилась на графиню взглядом, невинным, как у новорожденного ягненка.

– Конечно, ты должна сесть с нами, – сказала королева, протягивая мне руку.

Все шло именно так, как я и задумала.

Таким образом, я поменяла место, откуда буду наблюдать за инаугурационным турниром королевского ордена Подвязки. И теперь, когда рыцари Подвязки выезжали на площадку, где должна была состояться групповая схватка, я чувствовала, как во мне неумолимо нарастает возбуждение, как будто я вновь стала юной девочкой, предвкушающей захватывающее действо. Это было возвращением к старым традициям, потому что групповые схватки в последнее время вышли из моды, уступив место более формальным пешим единоборствам и конным поединкам на копьях. Но это было прекрасной возможностью для всех новоиспеченных членов нового ордена продемонстрировать свое умение в бою, который велся пусть и притупленным оружием, зато с огромным энтузиазмом.

Я тут же вцепилась в представившийся мне шанс обеими руками.

– Поменяйся со мной плащами, – быстро сказала я Изабелле, уже взявшись рукой за ее украшенную вышивкой бархатную мантию, которую она накинула на себя от апрельского холода.

– Зачем?

– Затем, что мне так нужно.

– А что не так с тем, что сейчас на тебе?

– А ты подумай, Изабелла!

Провидение распорядилось так, что на ней были котарди и плащ из дорогого голубого с серебром дамаска, богато окантованный серым беличьим мехом, тогда как я была красноречиво облачена – против своего желания, нужно заметить, – в геральдические цвета рода Монтегю, красный и белый, явно не добавлявшие мне привлекательности. Как удачно, что судьба улыбалась мне хотя бы теперь, когда мне вообще мало кто улыбался. Я подтолкнула Изабеллу локтем, потому что мимо нас как раз проезжал Томас, весь в голубом и с сияющим серебряным львом на щите. Льва мне взять было неоткуда, но цветовая гамма соответствовала просто прекрасно. Я снова потянула ее за плащ.

– Да кто я такая, чтобы становиться на пути у истинной любви? – вздохнула Изабелла, всегда соображавшая очень быстро. Она бодро сбросила мантию со своих плеч, и мы с ней поменялись нарядами.

В нашу сторону тут же обратились восхищенные взгляды, поскольку голубой и серебристый цвета очень шли к моим волосам и глазам; и хотя красный с белым приглушали собой живость лица Изабеллы, это обстоятельство я игнорировала. Кто-то был настроен скептически, кто-то был шокирован, но всем сразу становилось ясно, что я имела в виду, стоило только взглянуть на расположенную перед нами площадку, где должна была состояться групповая схватка. Двум могучим рыцарям, претендовавшим на мою руку, предстояло драться друг против друга. Уилл выступал на стороне короля, а сурово настроенный Томас – на стороне его противников под предводительством Неда.

Эта абсурдная несообразность едва не вызвала у меня смех. Уж не я ли буду их призом в этом бою?

Когда всем присутствующим стало очевидно, что я сделала и какое глубокое неудовольствие мой поступок вызвал у вдовствующей графини Кэтрин, которая сидела среди других придворных дам слишком далеко, чтобы мне помешать, в галерее поднялся ропот, становившийся все громче, словно порыв ветра пронесся над полем спелых хлебов. Поэтому я решила на этом не останавливаться и, взглянув на Изабеллу, сказала:

– Послушай, ты будешь очень разочарована, если я вдруг заменю тебя в качестве Королевы любви и красоты?

Изабелла ответила без колебаний:

– Но при условии: если я откажусь, ты заберешь с моей головы эту ужасную гирлянду. Я вижу, к чему ты клонишь.

Тут же сняв венок со своей головы, она водрузила его на мою, потом немного поправила его и соответствующим образом мою вуаль. Эта операция, разумеется, привлекла к нам еще больше внимания. Таким образом, победитель этой битвы должен был получить награду из моих рук.

– Никогда не думала, что этот бесконечный турнир может доставить мне такое развлечение. Так кого мы будем подбадривать? Монтегю или Холланда?

– А что, у тебя есть какие-то сомнения?

– Вполне могут быть. Кто знает, что творится в моей голове. – Настроенная на иронический лад, Изабелла вдруг прищурилась и бросила на меня проницательный взгляд. – Зачем ты сделала это, Джоанна? Зачем дала согласие Уиллу, хотя знала, что не должна была этого делать? Только из амбиций, чтобы загладить безрассудный каприз, заставивший тебя – что, кстати, было очень глупо, с моей точки зрения, – отдать предпочтение Томасу?

Давнишний вопрос, на который я уже много раз отказывалась отвечать; не собиралась я ничего объяснять Изабелле и теперь. У меня не было ни малейшего желания становиться объектом жалости, пострадавшей, принесшей свою первую любовь в жертву высокой корыстной цели. Не буду я строить из себя мученицу в роскошных нарядах. Никогда не видела себя в такой роли, а в своем выборе руководствовалась просто категоричной уверенностью в своей правоте.

Я отрицательно замотала головой, но внимание мое было уже приковано к рыцарям, которые занимали свои места. Взгляд мой быстро отыскал среди могучих и величественных воинов серебряного льва Холланда на голубом фоне. Неожиданно для меня и непонятно, по какой причине, я вдруг поняла, что не могу больше молчать; время будто обратилось вспять, вернув меня к тому моменту, когда я стояла в королевской библиотеке и принимала свое решение – то ли на счастье, то ли на беду.

– Поэтому я и сделала это.

– Почему – поэтому?

Подняв руку, я показала на Томаса, высокого и стройного; его доспехи были потрепаны в боях, но его право на место среди королевских рыцарей, признававших его одним из них и равным им по доблести и отваге, не вызывало никаких вопросов.

– Посмотри на него, Изабелла. Сэр Томас Холланд, рыцарь ордена Подвязки.

– Я в курсе. Я вижу его.

– Сейчас ты видишь его уже удостоенным высочайшей чести. Но ты не знаешь, что в то время, когда я выходила за Уилла, твой отец был готов буквально испепелить того, кто стал причиной скандала при его дворе. – Я понизила голос до шепота. – К королеве Филиппе были вопросы относительно рождения Эдмунда. И Эдуард был в бешенстве, что возможность неверности твоей матери стала предметом всеобщего обсуждения.

– Моей матери? – Изабелла нахмурила брови. – Какая нелепость! А я об этом ничего не знала.

– Конечно не знала. Ты тогда была слишком мала, чтобы прислушиваться к тому, что говорят взрослые, и чувствовать атмосферу при дворе. Сейчас все это не имеет никакого значения. Все проблемы между Эдуардом и Филиппой давно улажены, а юный Эдмунд так же похож на отца, как и вы все, его дети.

Во мне росло раздражение. Я чувствовала, что отвлекаюсь, что руки мои судорожно сжимаются от чрезмерного желания донести до нее то, о чем я никогда и никому не говорила.

– Как бы Томас мог прожить, если бы потерял репутацию настоящего благородного рыцаря? Эдуард больше никогда не взял бы его к себе – по крайней мере, я так думала. Если бы король посчитал, что Томас отнял у него право отдать мою руку тому, кого он выберет сам, то есть Уиллу, Холланд лишился бы в Англии его покровительства. Ему была бы уготована судьба профессионального бойца, дерущегося за деньги, который переезжает от одного турнира к другому на всем пространстве от Пруссии до Испании. Могла ли я желать ему такой жизни?

– Нет. Думаю, что нет.

– И я так думаю. Потому что это положило бы конец его мечте сражаться за Эдуарда и за Англию.

Все это было сказано простыми и понятными словами в том виде, в котором это стало понятно мне самой – со всей ясностью, будто было написано черным по белому, – в первые дни после моего разговора с Эдуардом, когда я была обречена отказаться от Томаса ради его же блага.

Эдуард считал Томаса обходительным и благородным рыцарем.

Эдуард собирался пригласить его вступить в его новый блистательный рыцарский орден.

Эдуард не выносил скандалы, постыдное поведение в супружеских отношениях и урон, который они могли нанести. А я, принцесса Джоанна, должна была быть чистой, незапятнанной позором или дурной славой, как и вся его семья.

Все это, вместе взятое, привело меня к выводу, хотя и ошибочному, что, если объявить о законности моего тайного бракосочетания с Томасом и при этом отказаться от свадьбы, с помощью которой Эдуард планировал поднять статус графа Солсбери, это навсегда разрушит жизнь и амбиции Томаса Холланда. В том, что Томас женился на мне без разрешения, без королевского одобрения и без церковного благословения, Эдуард наверняка увидел бы чудовищный произвол немыслимых масштабов.

«Любой рыцарь, бесчестивший Господа, оскорбляет лично меня; за это он будет лишен рыцарского звания и выслан за пределы королевства».

Именно такое будущее ожидало Томаса. Его положение было очень шатким, и поэтому я, исходя из странного понятия о чести, приняла предложение Уилла, хотя и была достаточно сообразительна, чтобы понимать – для Томаса восхищение моей персоной и страстное желание мечом и копьем добыть себе имя и почет находились на одном уровне. Как я могла лишить его блистательной славы, ожидавшей его по возвращении в Англию? Я боялась, что Томас мне этого никогда не простит, какой бы сильной ни была его любовь ко мне, о которой он говорил.

Но, если рассуждать здраво, я в конечном счете ничего не могла сделать, чтобы отказаться от брака с Монтегю, которого так не хотела. Бежать от королевского двора? Искать прибежища на какой-то зеленой опушке, как какая-нибудь героиня куртуазного романа? Плыть через море и потом скакать на коне по незнакомым и, вероятно, негостеприимным землям, чтобы присоединиться к Томасу в Пруссии? Некоторая отвага во мне имелась, но не в таком количестве, чтобы решиться на столь рискованное предприятие. Могу себе представить ужас на лице Томаса, если бы он увидел меня въезжающей в палаточный лагерь участников Крестового похода, – беглая жена в дорожной пыли, явившаяся за помощью.

– Как эгоистично с моей стороны было бы погубить мечту Томаса! От меня он заслуживал большего. Поэтому я отреклась от нашего с ним брака. Я дала новую клятву перед алтарем и вышла за Уилла Монтегю.

Если я думала, что Изабелла согласится с моими доводами, то я ошибалась.

– Вот уж никогда бы не подумала о тебе так, Джоанна. Ставить чьи-то амбиции выше собственных совершенно не в твоем характере. – А когда я промолчала в ответ на это нелестное замечание, она добавила: – Но в результате ведь получилось не очень-то хорошо, верно?

– Верно. Это была катастрофа. Правда все равно должна была когда-то открыться, так что в итоге все обернулось позором и бесчестьем. Слава Богу, что, несмотря на происшедшее, Эдуард все-таки сделал Томаса рыцарем ордена Подвязки. Приходится признать, что мне все это виделось неправильно. Все эти… эти потрясения… были впустую.

Почувствовав глубину моего разочарования, Изабелла взяла меня за руку.

– Ты была тогда еще слишком юной.

– И это единственное, что меня оправдывает.

– Но это достаточно хорошее оправдание. Я бы не смогла быть такой самоотверженной. – Она со вздохом взглянула на ристалище перед нами, где очень символично для нашей сложной жизненной ситуации должны были схлестнуться в бою Уилл и Томас. – Мой тебе совет: забудь обо всем, поскольку теперь уже ничего не изменить. Все, что мы с тобой можем сделать сейчас, – это насладиться искусством наших доблестных рыцарей. Но кто победит? И не прольется ли кровь на поле боя?

– Думаю, дело ограничится несколькими проломленными головами.

Бесстрастные суждения Изабеллы возымели желаемый эффект. Я действительно была слишком молода, и все это уже в прошлом. А будущее как раз и должно было раскрыться перед нами прямо сейчас. Поэтому мы устроились поудобнее в приятном волнующем ожидании и приготовились следить за происходящим.

Начиналась групповая схватка между двумя отрядами поровну разделенных рыцарей. Для большинства зрителей, уже изрядно подогретых элем, было неважно, какая из сторон победит, поскольку и те, и другие в конечном счете были отважными рыцарями короля Эдуарда, не так ли? Ликующая толпа подбадривала в равной степени и короля, и принца, по мере того как участники начали выбывать из боя из-за усталости и полученных болезненных ударов. Индивидуальные схватки становились все более бессвязными. Было уже понятно, что победит отряд короля, который и получит главный приз из моих рук. Внимание мое перескакивало с красно-белых доспехов на серебристо-голубые: оба моих избранника оставались в бою, оба были умелыми воинами, оба здорово бились. Не переживая за их безопасность – им грозила лишь, возможно, пара синяков или царапин, – я испытала удовольствие от этого зрелища и приятное возбуждение от напряженной атмосферы сражения.

Но потом они перестали носиться по арене.

Пресвятая Дева! Цвета доспехов, за которыми следил мой взгляд, сейчас схлестнулись в личной схватке один на один, причем оба не выказывали никаких признаков усталости, а наносимые ими удары становились только все более быстрыми и яростными. Все мое приятное возбуждение в мгновение ока превратилось в леденящий ужас. Изабелла вдруг мертвой хваткой вцепилась мне в руку, словно коршун в свою добычу, и только тогда я поняла, что порывалась вскочить на ноги. Она, как и я, пристально следила за их поединком.

Воздух оглашал пугающий грохот металла. Оба рыцаря атаковали друг друга с неумолимой решимостью, и меч одного неизменно наталкивался на меч другого.

– Пресвятая Дева! – На этот раз я уже простонала это вслух.

– Им что, не сказали, что это бои à plaisance, а не à outrance? – растерянно пробормотала Изабелла.

Видимо, не сказали. Либо же оба рыцаря в пылу схватки предпочли об этом забыть. Я понятия не имела, кто из них первым начал эту безумную рубку, но было понятно, что ни один, ни другой от этого не собирались отказываться. Уилл и Томас дрались с такой силой и отвагой, как будто перед ними действительно был смертельный враг.

– Ты должна будешь отдать свой венок кому-то из них.

– Надеюсь, они оба выживут после такого, чтобы мы могли сделать свой выбор, – выдавила я из себя, сама удивившись спокойствию, с каким это было произнесено.

Потому что на самом деле внутри меня нарастал страх и понимание, что добром это не кончится и кто-то из них серьезно пострадает. Мне ли не знать причины той ярости, которую они вкладывали в свои удары? Они сражались за меня, за право получить мою руку и мою любовь. Обоими руководили ущемленная гордость и высокомерный собственнический инстинкт. А также чисто мужская неприязнь из-за того, что один перешел дорогу другому. По обоюдному согласию между ними был брошен молчаливый вызов, и никто, похоже, не собирался уступать. Я поймала себя на том, что действительно вскочила на ноги, вцепившись в золоченые перила павильона для дам и позабыв о чувстве собственного достоинства, потому что бой этот становился настоящим. И это тревожило не меня одну, поскольку Изабелла, тоже теперь стоявшая рядом, спешно сняла с груди свой реликварий и сунула его мне в ладонь.

– Тебе сейчас нужно бы помолиться, Джоанна. Только убедись, что молишься за того, за кого следует.

– Но как мне сделать свой выбор? Я не хочу, чтобы кто-то из них пострадал, а его смерть в итоге оказалась на моей совести. Господи, какие же дураки эти мужчины!

– Может, это и глупо, но нельзя не восхищаться храбрым мужчиной, который орудует своим мечом с такой ловкостью.

– Я в затруднении.

Это было нелепо, но мой страх за них был очень глубоким. Я не хотела, чтобы кто-то из них погиб. Более того, если кто-то из них сегодня будет ранен, вина за это также падет на мою голову. Как я смогу потом жить, зная, что стала причиной смерти кого-то из этих мужчин, пусть и непреднамеренно? От ужаса меня прошиб холодный пот. Превозмогая свой страх, я ругала обоих за переполнявшую их мужскую заносчивость.

Но когда Изабелла в конце концов усадила меня на место, я стала молиться и за Томаса, и за Уилла. Вокруг себя я чувствовала сгущающуюся атмосферу недоброго предчувствия и заметила, что сидевшая справа от меня королева тоже напряженно шевелит губами в молчаливой молитве. Даже ободряющие крики как-то незаметно сменились озабоченным ропотом. Королевский праздник не должен был стать местом гибели одного из новоиспеченных рыцарей ордена Подвязки. Здесь должно было демонстрироваться боевое искусство, а не проливаться чья-то кровь.

– Пресвятая Дева Мария, приди ко мне на помощь, – молилась я. – И помоги им.

Когда же удар Томаса сбил Уилла на колени, меня охватила паника и я похолодела.

Но не Дева Мария пришла мне на помощь, а король, который, заметив инцидент, способный испортить ему праздник, решительным шагом направился к сражающимся. Подойдя поближе, он отбил их сцепившиеся мечи своим мечом; тут же к нему на помощь присоединился и принц, потому что Томас и Уилл по-прежнему не хотели отступать. Нам не были слышны довольно резкие слова, которыми они обменивались, но в результате все улеглось. Все закончилось благополучно, к большому удовольствию короля, который направился в нашу сторону. Его доблестные рыцари молча следовали за ним. Если Эдуард и удивился, увидев в качестве Королевы любви и красоты уже меня, то виду не подал.

– Оба этих рыцаря достойны победы, не правда ли? – заявил Эдуард. – Они заставили встрепенуться сердце каждого из зрителей, так что, полагаю, они в полной мере воплотили в жизнь мои пожелания, хотя я и не планировал у себя на турнире схваток до смертельного исхода.

Пока он говорил, у меня появилось время немного прийти в себя и хотя бы облизать пересохшие губы, хотя чувство обиды на них из-за перенесенного мною страха полностью не ушло.

– Вероятно, они оба достойны этого, милорд. – Мне удалось выдавить из себя любезную улыбку, отдававшую ледяным холодом.

В ответ он усмехнулся:

– Да уж, вероятно. Что-то я не припомню таких ожесточенных схваток на дружеских турнирах. Так что чем раньше вы трое уладите свои противоречия, тем лучше.

Томас снял шлем и, искоса взглянув на Уилла, вытер кровь с царапины на подбородке. Он до сих пор не мог отдышаться.

– Милорд, если мне положена какая-то награда за мою победу, у меня есть только одна просьба.

Эдуард, излучавший во все стороны свое царственное величие, был в настроении позабавиться этим неожиданным оборотом.

– И что же это за просьба?

– Речь идет о праве переговорить с моей женой.

– Нет, сир! – На лице Уилла был написан ужас. – Я не даю на это своего согласия. Это непристойно.

– Причем без посторонних ушей, – невозмутимым тоном продолжал Томас.

Я подумала о том, чтобы отказаться, потому что щеки мои залило краской от стыда из-за этих препирательств вокруг меня, да еще и таких публичных, хотя оба они претендовали на мои чувства. Один требовал моей любви и верности, другой – выполнения общественного долга.

– Я не пойду на это, сир, – не унимался Уилл.

– Но я ведь победитель и должен получить свою награду, – обратился Томас к королю. – Разве мы сражались не за расположение дамы? В качестве знака такого расположения я хочу получить ее внимание. И всего-то на полчаса.

Тут пришло мое время вмешаться в эту перепалку:

– А я с радостью окажу ему это внимание, сир, перед тем как меня вновь против моей воли увезут обратно в Бишем, чтобы опять держать в строгой изоляции. – Мое чувство долга по отношению к Уиллу было нивелировано его диктаторским обращением со мной, и поэтому я без колебаний вслух пожаловалась королю о своем заточении, позаботившись, чтобы голос мой при этом звучал четко и спокойно, без запредельных эмоций, взбудораживших мою кровь, когда Томас подвергался нападкам. – В Авиньон от моего имени переданы мои свидетельствования. И я имею полное законное право поговорить об этом с сэром Томасом.

– Эдуард. – С украшенного флагами парапета к королю склонилась Филиппа. – Будь великодушен. Он ведь один из твоих самых любимых рыцарей.

Я заметила, как через ряды придворных дам проталкивается моя мать. Уилл сжал опущенные руки в кулаки. Томас молчал, сохраняя непреклонное выражение лица, а король переводил взгляд с одного на другого, как бы разрываясь между раздражением и изумлением, смешанным с любопытством. И пока в разговор не успела вмешаться моя мать, слово вновь взяла я.

– Ну пожалуйста, мой дорогой кузен, – сказала я, заливаясь тревожным румянцем, как будто действительно опасалась, что через минуту меня увезут отсюда. – Я буду до конца своих дней благодарна вам, если вы соблаговолите разрешить мне поговорить с сэром Томасом.

– Очень необычная ситуация. – Эдуард вопросительно взглянул на Филиппу.

– Он достоин признания за свою отвагу, – ответила она.

– Признания большего, чем эта гирлянда? – Король жестом показал на венок победителя, который я судорожно сжимала в своих ладонях в ущерб его нежным листьям.

Все затаили дыхание, пока король, намеренно выдержав театральную паузу, наконец произнес:

– Вы славно сражались сегодня, сэр Томас, а перед настоящей доблестью на поле боя я никогда не мог устоять. Вот ваша леди. Она ваша на полчаса по песочным часам. Этого времени недостаточно, чтобы слишком скомпрометировать ее. Воспользуйтесь моим шатром. Но будьте благоразумны, поскольку теперь вы уже являетесь рыцарем моего ордена. И носите на себе Подвязку. Не забывайте об этом девизе.

– Сир, я всегда был благородным рыцарем.

Уилл, пылая от злости, удалился с мечом в руке и плетущимся позади него сквайром, а я позволила сэру Томасу взять себя за руку и отвести в экстравагантный шатер Эдуарда в компании пажа, назначенного королем сопровождать нас.

– Ты будешь присутствовать там в качестве свидетеля.

Но свидетеля чего именно? Что мы могли сказать теперь друг другу?

Едва мы успели войти в жаркую тень шатра, шелковый полог которого на входе был немного приоткрыт, давая хоть какой-то приток воздуха, как Томас сразу же заявил пажу:

– Отвернись! И заткни уши. И чтоб ни звука от тебя!

– Да, милорд.

С трудом дождавшись выполнения юным парнишкой этих команд, я сразу сбросила с себя серебристо-голубой плащ, вдруг ставший на моих плечах тяжелым и жарким.

– Я думала, вы собираетесь убить его.

Мне до сих пор было трудно простить ему перенесенный мною страх.

– А я думал, что он собирается убить меня! – Томас сбросил свой шлем и латные рукавицы на пол, после чего коснулся руками моего лица и посмотрел на меня взглядом, в котором особой страстной любви не угадывалось. – Поверить не могу, сколько же проблем вы доставляете мне, Джоанна.

Для себя я решила, что это типичная реакция мужчины, находящегося под давлением.

– Я не хотела доставлять никому хлопот. И не моя вина, что женились мы тайно. И что теперь у всех возникают вопросы по этому поводу.

– Согласен, видимо, это я во всем виноват. – Он изучающе рассматривал меня. – Этот венок выглядит странно.

– Вообще-то, он был на Изабелле. Но единственной возможностью поговорить с вами стала попытка взять на себя роль Королевы красоты и любви. Я не свободна делать то, что хочу. Думаю, вы это знаете.

Я бросила свой венок с помятыми цветами на пол, поверх рукавиц Томаса, заметив на них пятна крови. Печальное сочетание символов для двух влюбленных, подумала я.

– Да, я в курсе. Они хорошо с вами обращаются?

– Если не считать запертой двери с ключом, вставленным в замок снаружи, можно сказать, что я сама себе госпожа.

Он наконец-то улыбнулся, хотя и мрачно:

– Очень приятно видеть вас. И слышать ваш голос.

– Не на такой прием от вас я рассчитывала.

Я была язвительной. Такой меня сделал мой страх, но сейчас это начало во мне исчезать. Мы долго стояли, не касаясь друг друга, связанные только взглядом, который красноречиво говорил все, что мы должны были передать на словах. Интересно, был ли еще у кого-нибудь такой же несуразный брак? Я быстро взглянула через плечо на пажа, но тот внимательно наблюдал за живописной сценой снаружи шатра.

– Есть ли хоть какая-то надежда? – наконец спросила я.

– Отказ Солсбери сотрудничать с судом – мощное оружие, оставляющее вмятину на любых доспехах, – с досадой сказал Томас. – Наша главная надежда состоит в том, что Его Святейшество в конце концов потеряет терпение, бесконечно занимаясь нашими проблемами, и примет решение, ни с кем больше не советуясь. Я познакомился с вашим новым адвокатом, магистром Вайсом. Он кажется человеком достойным и приятным. Неужели им позволительно запирать женщину королевской крови?

– Да. Но Вайс не просто приятный. Он очень эрудированный и настойчивый, он идеально подходит для наших задач. Например, наш управляющий не посмел отказать ему, когда тот настоял на необходимости выслушать мою исповедь. Подозреваю, что он специально вырядился в золоченую сутану епископа, чтобы произвести неотразимое впечатление. – И тут я задала вопрос, который все время тревожил меня: – А вы уже решили, что мы будем делать, если нам все-таки откажут?

– Нет. А вы, Джоанна, уже готовы сдаться, хотя еще звенит сталь и бой не окончен?

– Нет. Но жизнь в одиночестве подрывает мой дух.

– Тогда я мог бы действовать хорошо проверенным способом – просто похитить вас, перекинув через луку моего седла. Вы бы пошли на такое? Я могу предложить вам очень мало в плане жизненных удобств, но я бы любил вас и предоставил бы вам свободу выбирать свой путь самостоятельно.

Это вызвало у меня улыбку и большие сомнения. Неужели бы он это сделал? У нас с ним не было опыта семейной жизни. Я сразу задумалась о том, был ли он серьезен, когда говорил о похищении меня из семьи, а также о том, отказалась бы я от комфортной жизни и гарантированного наследства Солсбери ради случайных заработков профессионального бойца на рыцарских турнирах. Но ненадолго.

– Да. Я бы уехала с вами, – ответила я, а потом добавила: – Я испытала большое облегчение, что вы не убили его.

– А ведь это бы сняло нашу главную головную боль.

– Но тут же создало бы новую. Вас бы заставили ответить за смерть Уилла. А пока король Эдуард решал бы, казнить вас или выслать из страны, вы были бы просто закованы в цепи и брошены в тюрьму.

Между нами снова повисло молчание, что было странно, поскольку нам нужно было сказать друг другу очень многое. Мы по-прежнему стояли на некотором расстоянии, хотя мне все время хотелось протянуть руку и коснуться его.

– Наше время истекает, – заметила я, буквально физически чувствуя, как убегают наши последние минуты.

– Тогда давайте рассуждать практически. Эдуард настроен уже не так враждебно, как прежде. Гордость его восстановлена. Он мог бы пожаловать мне какой-нибудь замок в Европе, где бы вы безраздельно правили, пока я буду драться. Это лучший вариант, на какой я мог бы надеяться.

– Если только при этом у меня будет свой ключ от дверей, – сказала я. Но затем мне в голову пришла одна мысль. – У вас остались какие-то деньги?

– Не о чем говорить. Я продал буквально все, за исключением сапог у меня на ногах.

– Но я вижу, что на вас по-прежнему ваши доспехи.

– Ну, такого от меня не дождутся. Я никогда не продам их, потому что они понадобятся нам, чтобы как-то зарабатывать на жизнь. А вóйны для этого всегда найдутся.

Я с трудом сдержала тяжелый вздох. Что бы ни ждало меня в будущем, нам с Томасом все равно предстояло находиться в разных местах.

– Полагаю, после окончания турнира вы уедете?

– Я вернусь в Авиньон. Простите, у меня даже нет подарка, чтобы оставить вам на память.

Верно, у меня не было от него ничего такого, что я могла бы в память о нем сжимать рукой в темные предрассветные часы, когда сон покидал меня. Услышав шаги короля, который, приближаясь, намеренно производил как можно больше шума, я все же попросила Томаса о том, о чем клялась себе никогда не просить:

– Томас, только дайте мне слово, что никогда не забудете меня.

Он наклонился и поднял с пола свой меч; решив, что он собирается уйти, я подняла его шлем и рукавицы, стараясь скрыть свое разочарование тем, что он не пообещал мне этого, – наверное, не мог такого обещать.

– Оставьте это, – сказал он. – И идите сюда.

Я встала перед ним, а он поднял между нами рукоять своего меча.

– Я клянусь на Святом кресте. Клянусь телом Господа нашего. Клянусь своей репутацией, что не допущу, чтобы с нами случилось такое несчастье. Да, я никогда не забуду вас. Потому что ни один мужчина, познакомившийся с вами, уже не сможет забыть вас.

Руки его крепко сжимали рукоять в форме креста, и я положила свои ладони поверх них.

– Клянусь Святым крестом, что буду оставаться вам настоящей женой. Несмотря ни на что. Клянусь, что не уступлю требованиям Уильяма Солсбери.

Он понимал, что я имею в виду, и лицо его оставалось суровым. Но его действия и слова зажгли радость в моем сердце.

– Мы дали друг другу клятву. И теперь обменяемся поцелуем, к целомудренности которого не сможет придраться даже король.

Так мы и сделали, прикоснувшись губами к щеке друг друга, легко и бесстрастно.

– Мы останемся верны один другому, – добавила я.

Это был поцелуй не любовников, а людей, посвятивших свою жизнь тому, чтобы быть вместе. Мы не были парой безгрешных святых, но торжественность этого момента в глубоких тенях королевского шатра была несомненной.

– Adieu[19], мой благородный рыцарь.

– Да храни вас Господь.

Король появился в тот момент, когда Томас спрятал свой меч в ножны и наклонился, чтобы поднять шлем и латные рукавицы, после чего протянул мне мой злосчастный венок.

Эдуард положил руку на плечо своего пажа:

– Они вели себя благоразумно?

– Они только разговаривали, сир.

– И все?

– А еще они дали друг другу клятву, милорд.

– Хорошо. Это хорошо, – скептически улыбнулся король. – Я бы пожелал вам удачи, Томас, но мне это как-то не к лицу. Поэтому я просто пожелаю, чтобы все это наконец закончилось, уладившись наилучшим образом.

– Как рыцарь ордена Подвязки, я приложу к этому все свои силы. А теперь, если вы позволите, я хотел бы сказать ей еще кое-что на прощание.

Эдуард отошел к выходу, и Томас наклонился вплотную ко мне:

– Магистр Вайс передал мне ваше послание, дорогая моя жена. И я хотел бы ответить вам теми же словами: я давал вам свою клятву сознательно и по доброй воле. И готов сделать это же хоть завтра. Храните меня в своем сердце и в своих мыслях, как берегу вас там я.

Он еще раз поклонился мне и королю, после чего мы расстались. Томас отправился в Авиньон, а я под шквалом обличительных выпадов и оскорблений вернулась в Бишем.

Кто мог предвидеть, что ждет нас впереди? Тот год был омрачен скорбью и печалью. Мое расставание с Томасом было не единственным камнем, который мне предстояло носить на сердце, потому что тогда на первое место вышла смерть, затмевая собой все остальное. Турнир ордена Подвязки, как славное и универсальное средство спасения от бед, стал лишь короткой передышкой для нас, поскольку ничто не могло остановить распространение чумы, уносившей жизни молодых и старых, богатых и бедных. В тот год от чумы умерла моя мать, а вскоре за ней последовал и мой дядя Уэйк. Двое самых близких мне по кровному родству людей, к которым я не испытывала ни малейшей привязанности.

Их уход мало повлиял на мое существование, хотя я начала понимать, что испытываю нечто вроде сострадания к матери из-за ее взгляда на жизнь, горькой, как алоэ. Женщина под угрозой опасности может сделать что угодно. С годами я стала с бóльшим пониманием относиться к ее одержимой, мятущейся натуре. Ее решение выдать меня за Уилла при данных обстоятельствах было вполне объяснимым. Умирая, она верила, что попытки Томаса Холланда вернуть меня потерпели провал. И даже когда она была уже на смертном одре, примирения между нами не состоялось.

Однако для меня это был не единственный повод задуматься о тленности человеческой жизни. Моя сестра Маргарет также заразилась страшной болезнью. Когда мы с ней подросли, мы уже мало времени проводили вместе, но ее отсутствие было подобно синяку на теле: о нем забываешь, но стоит прикоснуться – и больно. Из четырех детей графа Кента, в чьих жилах текла королевская кровь нашего отца, в живых остались только мы с Джоном. И эта мрачная мысль угнетала.

А затем настал черед вдовствующей графини Кэтрин, которая угасла спокойной безболезненной смертью, возможно, от разочарования, что в роду Солсбери так и не появился наследник. Еще одна потеря, почти не затрагивавшая моих чувств, пока я не вспоминала, сколько доброты проявляла она ко мне, когда я была еще совсем маленькой. Но, став взрослой, я разочаровала ее, и она относилась ко мне уже без должного уважения.

Медленно проползли летние месяцы, и наступившая осень уже резко перепрыгнула в зиму с ее морозами и пронизывающими ветрами, а новостей из Авиньона все не было и не было, даже от знающего свое дело магистра Вайса, моего доверенного. Мое спасение могло быть связано со звоном мечей, быстрыми скакунами и бегством за море, но я не могла себе этого представить. Меня вовсе не привлекала жизнь, когда обо мне дурно думают, показывают пальцами и осыпают насмешками. Мы соблюдали строгий траур, и дни мои тянулись в печали и унынии. Уилл всячески старался не приближаться ко мне, чтобы не подвергаться моим едким упрекам. Компанию мне составляла лишь леди Элизабет, почти не выходившая из своих покоев, да и с ней мы встречались только во время мессы. Она больше не хотела играть со мной в шахматы, и я чувствовала, что пожилая дама считает меня плохим обществом для себя.

Томас, разумеется, мне не писал.

«Ну что вам стоит хотя бы как-то намекнуть мне, что вы все еще живы?» – не раз задавалась я мучившим меня вопросом в тишине своей спальни.

Ноябрь, 1349. Поместье Бишем

– А ну, потише здесь!

Я никогда не повышала голос в этом доме. Потому что в этом никогда не было необходимости. Сейчас же я стояла на верхней площадке лестницы и сверху взирала на потасовку, шум которой привел меня из моей комнаты в холл; звук собственного голоса до сих пор звенел у меня в ушах.

Моя команда произвела должный эффект – благодаря скорее удивлению, чем чувству покорности, суматоха улеглась, все остановились и дружно посмотрели на меня. Позади себя я почувствовала чье-то присутствие, и в следующее мгновение из тени выплыла хрупкая старческая фигурка, облаченная в черную вуаль и тяжелый теплый плащ: в ноябре в Бишеме было холодно. Леди Элизабет.

– Кто это там? – спросила она с гневным любопытством.

– И действительно, кто?

Я быстро оглядела небольшую толпу, собравшуюся в нашем холле, и встревоженно напряглась.

– Может быть, кто-нибудь все-таки объяснит мне, что означает весь этот балаган? – властным, но вполне нейтральным тоном спросила я. – В доме графа Солсбери подобное недопустимо.

Я не сводила своего взгляда с нашего управляющего, понимая, что именно его мне нужно напугать и заставить подчиниться, иначе эта острая стычка может закончиться кровопролитием. Холл был заполнен стражниками нашей домашней охраны с обнаженными уже мечами, и на светлых каменных плитах полах чернели грязные следы их сапог. Сердце мое стучало в груди так часто и громко, что мне казалось, будто сейчас это слышат все. Но я величественно, как и подобает настоящей графине Солсбери, спустилась вниз по лестнице, не подавая виду и умело скрывая свое внутреннее смятение.

На третьей ступеньке снизу я остановилась, чтобы оставить за собой преимущество высоты обзора.

Ко мне подошел управляющий и с мрачным выражением на лице сказал:

– Его нельзя пускать сюда, миледи. Милорд граф оставил мне на этот счет жесткие инструкции…

– И все же я буду допущен, – перебил управляющего чей-то резкий голос. – Я уже допущен в дом.

Мне оставалось только взглянуть на говорившего. Все в его стиле – никаких предсказуемых банальностей вроде письма или речистого курьера. Он стоял передо мной сам, во плоти, и крепкая рука его лежала на рукояти меча, готовая выхватить его в любой момент для защиты или нападения. Сэр Томас Холланд собственной персоной, одетый в простую одежду, продуваемую ветром, перепачканный в дорожной грязи и без геральдических знаков своего происхождения, – это и объясняло, что в моем холле он не был сразу узнан.

Теперь к группе стражников добавилась еще и толпа слуг.

– Миледи. – Управляющий был явно встревожен. – Если вы позволите, наши рыцари выпроводят его за пределы поместья.

– Нет, она этого вам не позволит. – Томас оставался на месте, но меч его был уже наполовину выдвинут из ножен. Тут взгляд его упал на мою черную вуаль, и он прищурился, стараясь угадать, что это может означать. – Кто умер?

Самообладания у меня оказалось меньше, чем я рассчитывала.

– Я могла бы предоставить вам подробный список. Но для начала, сэр Томас, сообщу, что в конце апреля умерла графиня Кэтрин.

Эта новость мгновенно остановила его. Вновь спрятав свой меч обратно в ножны, он низко поклонился мне, а потом леди Элизабет, все еще стоявшей наверху лестницы.

– Простите меня. Я этого не знал. – Голос его был таким же резким, как и мой. – Вы должны рассказать мне и об остальных – но позже. Однако в первую очередь, миледи, вам следует знать, что наши обстоятельства изменились.

Он пристально смотрел мне в глаза, как будто старался заставить меня понять, что осталось недосказанным.

– А теперь опустите руки, – приказала я. – Опустите вы все. И дайте ему пройти. Я не потерплю здесь неповиновения, как не потерпит его и ваш господин, граф Солсбери.

Их господин. Не мой. Больше уже не мой. Я прочла это по лицу Томаса, по тому напряжению, с каким его рука сжимала рукоять меча.

Когда они повиновались, хоть и неохотно, поскольку слово Уилла было законом в этом доме, Томас снял с плеча кожаную суму и двинулся в мою сторону. К моменту, когда он дошел до меня, в руке его была целая пачка каких-то документов.

– Его Святейшество принял решение, – торжественно объявил Томас, потрясая листами пергамента, чтобы привлечь к ним мое внимание. – Его Преосвященству архиепископу Кентерберийскому была отправлена папская булла, подлежащая немедленному исполнению.

– И каков же результат? – Я замерла, не двигаясь с места, и несколько мгновений боялась пошевелиться.

Томас продолжил вещать в той же манере, в какой он бросал вызов французской армии через реку у местечка Креси. Вещал так, чтобы ни у кого из присутствующих не осталось и тени сомнений. Мне, возможно, и хотелось бы какой-то приватности для такого момента, но после трех лет судебных тяжб Томас был твердо намерен со всей ясностью донести до всех и каждого причину своего появления здесь, в Бишеме.

– Ваш брак с графом Солсбери, миледи, по сути своей является просто союзом де-факто, а потому объявляется недействительным. Вы никогда не были его женой. И вы больше не его жена. Настоящей свадьбы никогда не было. Его Святейшество приказывает, чтобы ваш брак со мной был отпразднован официально и немедленно, в присутствии священника и как можно более публично, in facie ecclesiae[20]. Таким образом, все будет расставлено по местам.

Он сделал паузу, а затем добавил:

– Мы сделали это. Наконец-то мы добились справедливости. – Взгляд его остановился на управляющем. – Любой здесь, кто захочет оспорить это, может лично прочитать документы.

Я медленно прошла последние ступеньки лестницы, пока не очутилась на одном уровне с Томасом и всеми нашими домочадцами.

– А теперь займитесь своими делами, – спокойно сказала я, хотя сердце мое трепетало так, что готово было выскочить из груди.

– Но, миледи… – Управляющий от досады разве что только не заламывал себе руки.

– Вы что, не слышали? Я больше не графиня Солсбери, но вы выполните этот мой приказ – мой последний приказ под этой крышей.

Домочадцы разошлись, осталась только леди Элизабет, которая молча смотрела на нас с Томасом, стоявших посреди холла друг перед другом на небольшом расстоянии.

– Как вы сделали это?

– От меня тут мало что зависело. – Впервые его голос опустился до нормальной тональности. – Все дело в том, что у них закончилось терпение. В ситуацию вмешался Его Святейшество, который назначил Бернара д’Альби, кардинала-епископа Порто, решить данный вопрос, просто разрубив этот запутанный узел. А кардинал-епископ тоже очень скоро потерял терпение, и поэтому он, слава Господу нашему, закрыл это дело весьма нехитрым способом – просто назвал дату, когда объявит свой окончательный вердикт. За это время он не услышал ни новых показаний свидетелей, ни новых оправданий адвокатов графа Солсбери. И никаких апелляций уже не будет. Подозреваю, что Его Святейшество тоже был рад покончить с этим делом, тянувшимся более двух лет.

Более двух лет. Мне был двадцать один год. Я была женой Томаса уже девять лет, а женой Уилла – лишь немногим менее. Теперь все разрешилось. Но мне все равно было трудно осознать, что моя свобода больше никем не ограничена.

Томас, несмотря на важность этих документов, небрежно затолкал их обратно в свой заплечный кожаный мешок и бросил его на пол. Ну вот. Теперь между нами не было никаких препятствий. Не было замков и ключей. Не было кого-то третьего, кто мог бы вмешаться и воспрепятствовать нам. Слышала ли нас леди Элизабет, я не знала, но мне было все равно. Томас принес мне свободу, и я принимала ее.

Томас раскрыл свои объятия.

Рядом не было – и теперь уже никогда не будет – королевского пажа, который мог своим присутствием испортить нам этот момент. И тем не менее между нами имела место странная нерешительность.

– Я пришел, чтобы вернуть принадлежащее мне по праву.

– И я принимаю это.

Чуть замешкавшись, я сделала шаг вперед. Его сильные руки крепко сомкнулись вокруг меня. Он поцеловал меня в губы. Затем рука его скользнула вниз, и он взял меня за пальцы.

– Покажите мне свою комнату.

Я послушно повернулась, но потом в голове моей вдруг всплыло все то, чему меня учили в прошлом и на что я надеялась для себя в будущем.

– Нет.

– Почему нет?

– Мы с вами не будем делать ничего такого, что могло бы быть истолковано как нечестная уловка или незаконные действия.

– У нас имеются все подтверждения нашей правоты. – Он ткнул носком сапога в кожаную сумку, лежащую на полу. – Чего же еще мы хотим? Чего хотите вы? На то, чтобы достичь этого, у нас ушла целая вечность и целое состояние. Так зачем теперь придираться к формальностям?

– Я согласна со всем, что вы только что сказали. Но поступим мы вот как. – Не отпуская его ладонь, я переплела его пальцы со своими. – Мы отправимся в Виндзор, где к Рождеству соберется весь королевский двор. Мы обручимся в церкви в присутствии архиепископа, у которого будет на руках папская булла, чтобы свидетелями этого стали все придворные. Мы объявим о решении Папы под королевские фанфары. И потом, когда все будет сделано открыто и честно, вы возьмете меня как свою настоящую жену.

– Боже милостивый, Джоанна!

Его голос опять взвился.

– Мы с вами ждали так долго. И теперь мы свяжем все концы аккуратно и полностью в соответствии с законом. И сделаем это если не ради самих себя, то ради наших будущих законнорожденных детей.

– Есть ли у меня какой-то выбор?

– Нет, выбора у вас нет. На этот раз мы все сделаем правильно и в подобающей манере.

Ноздри его напряженно дрогнули, но я поняла, что взяла верх.

– Тогда, мадам, сделайте все необходимое, чтобы побыстрее покинуть это место. Мы не должны терять время попусту.

Я в последний раз обвела взглядом свою спальню в Бишеме, чувствуя сожаление, оттого что приходится покидать роскошь и комфорт этого дома, ставшего мне своеобразной тюрьмой на много месяцев. Все мои личные вещи были убраны, и теперь здесь все выглядело так, будто меня тут и не было.

– Что вы будете делать? – спросила леди Элизабет, стоявшая за моей спиной.

– Уеду с сэром Томасом. – Взгляд мой был устремлен на деревянную скамеечку, на которой я много часов провела в бесконечных молитвах, стоя на коленях.

– Вы должны помириться с моим внуком.

Я повернулась к ней лицом. То, что она увидела в моих глазах, заставило ее сделать шаг назад.

– Почему это я должна с ним мириться?

– Он не бил вас.

– Он запер меня у себя. И отказал в правосудии.

Старческое прикосновение было совсем легким, как будто хрупкая пташка села мне на руку.

– Помиритесь с ним, Джоанна. Кто знает, что ждет нас впереди?

– Насколько я могу заглянуть в свое будущее, вашего внука там нет.

Хватка ее усилилась – как будто птичка сжала свои когти.

– Может так случиться, что однажды вам потребуется союзник. Вы ведь не знаете, с чем вам еще придется столкнуться в жизни. Вполне может быть, что в один прекрасный день вам понадобятся доброе отношение Уильяма и его преданность.

Эти слова задели какую-то струну где-то глубоко внутри меня, и вся моя раздраженная язвительность ушла. Все могло быть. Было бы глупо демонстративно отворачиваться, отказываясь восстановить сожженные мосты, какой бы трудной ни была эта задача. Да, будущего я предвидеть не могла, но зато могла согласиться с мудрым советом. Наклонившись, я поцеловала ее в дряхлую щеку.

– Я благодарна вам, леди Элизабет. Как бы там ни было, но вы хотя бы научили меня такой прекрасной игре, как шахматы.

Бабушка Уилла мягко улыбнулась.

– Храни вас Господь, Джоанна, – сказала она. – Я знаю, что вы будете следовать прямым курсом к тому, что видится вам счастьем. Но все же не забывайте ваших друзей из прошлого.

Мы с Томасом еще раз поженились под осуждающими и, без сомнения, хмурыми взглядами публики в святая святых Виндзорского замка – часовне Святого Георгия, не особенно переживая по поводу наших нарядов и отсутствия должной торжественности. Я надела на себя первое попавшееся под руку шелковое платье, а на Томасе было его знавшее лучшие времена котарди до колен; по крайней мере, хотя бы его рукава, короткие спереди и изящно удлинявшиеся сзади, можно было считать более или менее модными. Единственной моей отличительной чертой как невесты было то, что волосы мои под вуалью были не заплетены, а распущены. На церемонии мне не подарили ливрейного ожерелья, да и вообще ничего не подарили, потому что праздновать никто ничего не собирался. По настоянию Папы обряд проводили – ни больше ни меньше – епископы Лондона и Норвича, а также папский нунций епископ Комаккьо. Теперь уже никто не мог усомниться в законности восстановления моего союза с моим истинным мужем. А событие это стало возможным благодаря настойчивости, золоту короля Эдуарда и раздражению Папы, вызванному всеми мужчинами и женщинами, участвовавшими в этой неразберихе.

– Несмотря на все низкое коварство, это не смогло остановить нас, – тихо заметил Томас, когда я вновь подала ему руку. – Кто мог подумать, что благородное семейство Монтегю способно на такие мошеннические уловки?

– Вы хотите сказать, кто мог подумать, что они способны на такие злобные козни? – Мне до сих пор было трудно простить Уиллу его роль в создании тупиковой ситуации, длившейся больше двух лет.

На глазах всего двора мы дали друг другу традиционные клятвы верности. Здесь не было охотничьих соколов, но зато нас почтила своим царственным присутствием Филиппа, простившая меня и настроенная на слезливо-сентиментальный лад при виде новоиспеченной невесты. Изабелла поздравила нас озорным тоном, но, по-моему, с какой-то завистью. Мой брат Джон никак не продемонстрировал своих братских чувств, как будто его это совершенно не касалось. Нед, который был на удивление мрачным, когда он передавал нам свои пожелания, вдруг довольно загадочно заявил, что я, возможно, и не получу в жизни того счастья, на какое надеялась. Король поздравил нас на ходу в довольно раздраженной манере, поскольку мыслями находился уже где-то между Херефордом и Кале; тем не менее он все-таки сумел выказать нам свое одобрение, несмотря на терзавшее его нетерпение, связанное с крутившимся в его голове важнейшим военным проектом, осуществление которого задерживалось по такой тривиальной причине, как чья-то свадьба. Тем более что это была свадьба женщины, которая, как Эдуард во всеуслышание заявлял, просто не способна решиться на что-то определенное. Кале вот-вот должен был подвергнуться атаке французов. Пока мы с Томасом обменивались клятвами и концентрировали свое внимание на соблюдении официальных формальностей, Эдуард обдумывал способы и средства того, как организовать свою высадку во Франции с достаточным количеством лучников и кавалерии, чтобы сразу не поднять по тревоге всю армию французов. В итоге вся церемония проходила под знаком этих размышлений, поскольку Эдуард периодически подгонял трио епископов поторапливаться с процедурой.

Я подозревала, что, если бы король вдруг захотел уйти еще до конца церемонии, Томас последовал бы за ним. И поэтому держала своего господина за руку очень крепко.

Все это время я чувствовала тень матери у своего плеча, но, когда дело было сделано, с легким сердцем прогнала от себя все ее тревоги и сомнения. Ведь я сейчас держала за руку не какого-то бедного рыцаря, человека без земли и без будущего. Моим мужем был рыцарь ордена Подвязки, чье имя еще будет золотом вписано в историю. Я была убеждена в этом.

Глядя на епископа Лондонского, осенявшего последним благословением нашу проблемную пару с выражением общего недовольства происходящим на лице, я словно слышала голос своей матери, нашептывавший ему: «И все же, как ни говори, это жалкий брак: принцесса крови и человек, у которого за душой нет ничего, кроме его военного снаряжения и годового содержания от короля».

Была ли я удовлетворена?

Я чувствовала мощную и даже нарастающую энергетику стоявшего рядом со мной Томаса, который выглядел очень внушительно и уверенно. Я повернулась к нему, и взгляды наши встретились. Да, я приняла правильное решение – правильное для себя. Потому что у нас с ним было главное – любовь, понимание и надежда на счастливое будущее вместе.

Томас улыбнулся, и морщинки вокруг его рта и глаз углубились. В этой улыбке триумфа, улыбке чисто мужского удовлетворения достигнутым результатом я прочла сильные чувства, заставлявшие его сражаться за меня, несмотря ни на что и вопреки всем невообразимым трудностям. Я поймала себя на том, что невольно улыбаюсь ему в ответ. Да, я была удовлетворена. Удовлетворена так, как еще никогда в своей жизни.

Я знала, что разговор предстоит тяжелый, но уклоняться не могла. Это было бы трусливым поступком, а трусости за мной никогда не замечалось. К тому же я помнила совет, который мне дала леди Элизабет.

– Я пришла попрощаться.

Найти Уилла было несложно. Где еще он мог находиться, когда ему было над чем подумать? Конечно, на королевских конюшнях, и я не думала, что он станет от меня прятаться. Как-то незаметно он из спокойного юноши превратился в безусловно храброго мужчину. Я не видела его с тех пор, как он похоронил свою мать рядом со старым графом на кладбище в маленьком Бишемском монастыре. Тогда мы мало что могли сказать друг другу по столь печальному поводу. Поэтому все свелось к нескольким словам сочувствия.

Он просто стоял и смотрел на меня, держа в руках начищенную уздечку. В позе его угадывалась злость, но также и смирение, отчего черты дружелюбного лица были слегка искажены. Работа эта больше подходила для одного из его сквайров, однако сейчас он полировал металлические пряжки с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь.

– Твоя бабушка сказала мне, что я должна с тобой помириться.

– И что ты ей ответила?

Это и не должно было быть легко. Я понимала, что это удар по его гордости. Ему предстояло принять жалость к себе, а не просто беззлобные подшучивания своих приятелей-рыцарей по поводу того, что он не смог удержать жену. Не каждый день случалось такое, чтобы граф Солсбери терял свою весьма ценную супругу в открытом судебном разбирательстве. Моя антипатия к нему из-за того, что он посмел манипулировать моим будущим, что он лгал мне, что держал меня в своем доме, как в настоящей тюрьме, постепенно ушла, как уходит вода после весеннего половодья. Когда-то он мне нравился. Но теперь я уже больше не отвечала перед ним и поэтому, возможно, вновь буду относиться к нему хорошо.

– Прощай, Джоанна. – Выражение его лица оставалось закрытым для меня.

– И это все, что ты можешь сказать мне?

Я не подходила близко, сохраняя дистанцию. Было ясно, что в данной ситуации он относится ко мне холодно. И я не могла винить Уилла, поскольку предпочла его простому рыцарю. Но это обстоятельство не обескураживало меня, потому что я знала, что так будет лучше для него.

– Мне жаль, что твоя мать умерла.

Он скептически посмотрел мне в глаза:

– Особой любви между вами не было.

– В детстве я росла под ее покровительством, и она приложила руку к тому, какой я стала, когда превратилась во взрослую женщину.

– Думаю, она бы отрицала это. – Он пожал плечами. – После смерти отца мать уже никогда по-настоящему не оправилась. Она была нежно предана ему и не видела в нем ни единого недостатка.

– Не видела настолько, что отказывала тебе в возможности стать таким же великим человеком, – ответила я более резко, чем мне того хотелось. – Она гордилась тобой, но не желала замечать твою мужскую отвагу.

– Ха!

Я вопросительно подняла бровь.

– Я не привык слышать такие льстивые похвалы от женщины, которая была моей женой.

– Теперь, когда я стала свободной, я могу тебе и польстить. – В конце концов я улыбнулась ему. – Ты должен жениться еще раз, Уилл. И как можно скорее. Чтобы успеть насладиться прелестями супружеской жизни.

В глазах его сверкнул живой блеск.

– Что ж, спасибо за совет! Должен сказать тебе, что на примете у меня уже есть подходящая невеста.

Он до сих пор не потерял способности удивлять меня.

– Что, так скоро? Я сейчас, вероятно, должна бы расстроиться. – Мне было легко изобразить на своем лице мину разочарования.

Но он мне не поверил ни на секунду.

– Она никогда не будет мне такой женой, какой была ты, Джоанна. Точнее, какой ты не была. Ты должна знать ее. Это Элизабет. Дочь лорда Мохуна из Данстера.

В высшей степени подходящая пара для него. Я действительно знала ее.

– Ты сам ее выбрал?

Уздечка была отставлена в сторону.

– Да. И ее семья тоже очень этого хочет.

– А как же иначе, конечно, хочет. Кто же не захочет выйти за графа Солсбери?

– Есть одна такая.

Я рассмеялась и взяла его за руки, которые теперь были уже свободны.

– Вы отлично поладите. И у вас все будет намного лучше, чем было бы у нас с тобой.

– Думаю, моя жизнь будет поспокойнее. – Он провел пальцами по моему подбородку, оставив мазки политуры, запах которой щекотал мне нос, а потом стер их рукавом. Было приятно вернуться к таким проявлениям дружеской близости.

– Я всегда буду тебе другом, Уилл.

– Надеюсь, что я тоже буду тебе другом, когда моя пострадавшая гордость немного успокоится. Я сожалею о некоторых из последних лет.

Я поцеловала его в щеку:

– Кое-какие из них нам лучше просто забыть.

Имелось еще одно дело, которое мне нужно было выполнить. Дело, результат которого, как я думала, мог быть весьма важен для меня в будущем. Сама не знаю, почему это так занимало мои мысли, затмевая собой все остальное, но это навязчивое желание напоминало зуд от укусов вши, прятавшейся в складке одежды. В общем, нужно было с ним покончить.

– Я хочу у вас кое-что попросить.

Наша публичная свадьба была спешно закончена, и, пока Эдуард не склонил Томаса покинуть меня и присоединиться к новой военной экспедиции по спасению Кале от посягательств французов, я решила выступить со своей просьбой. Томас уже был поглощен деталями предстоящей кампании, о которой ему сейчас рассказывали Нед и мой брат Джон.

– Мне от вас кое-что нужно, – повторила я, потянув Томаса за рукав.

– Нельзя отказывать молодой невесте в день свадьбы, – мимоходом заметила Изабелла. – Тем более если это уже второй такой день. Или даже третий…

Я шутливо оттолкнула ее в сторону. Вопрос был важный, и его нужно было обсудить с Томасом один на один, без посторонних ушей. И подняла я его здесь, потому что не знала, каким может быть следующий шаг Томаса под воздействием убеждений его соратников по ордену Подвязки.

– Если это в моих силах, то я, безусловно, выполню, – сказал Томас, неохотно отходя со мной в сторону. – Но если речь идет о драгоценностях или красивых платьях, то с этим вам придется подождать. Чтобы наконец заполучить вас, мне пришлось буквально разориться.

– Делать такие признания молодой невесте! – Поддавшись неожиданному порыву, я коснулась пальцами его щеки: наконец-то я могла себе это свободно позволить под насмешливыми, но все же снисходительными взглядами всего двора. – Документы с решениями кардинала находятся у вас? – спросила я.

– Да.

– Все?

– За исключением папской буллы, которая хранится где-то у архиепископа Кентерберийского. – Переключившись с мыслей о необходимости побыстрее собрать лучников и пехотинцев на тему нашего разговора, он напряженно сморщил лоб. – Вы что, опасаетесь, что у кого-то остались вопросы касательно нашего брака?

– Нет. Вовсе нет.

Но тело мое помимо моей воли вдруг зябко передернуло от охватившей меня неясной тревоги, напоминавшей первые неожиданные капли дождя в знойный день, – предвестницы приближающейся летней грозы.

– Я сохраню их в безопасности, если это вас беспокоит.

Это действительно беспокоило меня, хоть я и пыталась скрыть.

– Не хотели бы вы отдать их на хранение мне?

– Хотел бы. И с радостью это сделаю.

– А не могли бы вы сделать это прямо сейчас?

– Что, сию минуту? – Брови его удивленно полезли вверх. – Ну, если так нужно…

Выскользнув из залы для аудиенций, где собрались все присутствовавшие на нашей свадьбе, мы направились в комнату Томаса, расположенную в этом же крыле дворца. Здесь было довольно тесно, и ему пришлось немало покопаться в разбросанном военном снаряжении и одежде, прежде чем он вытащил на свет божий небольшой дорожный сундук довольно грубой работы, абсолютно не подходящий для столь важных бумаг. Там они и лежали, грубо смятые, словно не представляли никакой ценности. Будь это оружием, он просто почистил бы его и завернул в ткань до следующего использования.

Вздохнув, я забрала у него сундук.

– Лучше я сама позабочусь о них.

– Почему?

– А почему бы и нет? – Подумав немного, я добавила после небольшой паузы: – Просто сдается мне, что однажды они будут для меня важнее, чем для вас.

– Не могу себе представить, как такое может быть. Если у нас с вами все законно, наши дети смогут вступить в права наследства.

– Я и сама точно не знаю, откуда у меня такое желание. Просто чувствую, что мне нужно держать их у себя. А теперь пойдемте со мной.

– Куда?

– В апартаменты более удобные, чем эта кроличья клетка.

В последующие дни я аккуратно разгладила наши документы, разложила их по порядку и заказала для них хороший сундук, запирающийся на ключ. Я хранила их в своей комнате, а когда отправлялась в поездку, они путешествовали вместе со мной. Зачем такие предосторожности? Мне казалось, что мог наступить момент, когда мне снова придется доказывать, какой из моих браков был законным, а какой – нет. И доказательства всегда должны были находиться у меня под рукой.

Несмотря на все предпринятые мною меры по соблюдению законности, я четко сознавала, что моей репутации нанесен ущерб. Я слышала шепоток в толпе, когда мы с Томасом давали свои клятвы перед нашими представительными епископами. Невесты королевской крови не должны позволять себе быть замешанными в каких-то предосудительных делах, которые вызывают сомнения, законно это было или незаконно, однако в тот день, когда мы консумировали наш брак самым что ни на есть должным образом, я была очень далека от этих мыслей. Мы и так уже прождали этого достаточно долго. Причем это была не койка королевского сокольничего и не тощий походный матрас Томаса, а огромная шикарная кровать Монтегю, которую в свое время привезли в Виндзор то ли Уилл, то ли вдовствующая графиня. С резными столбами по углам, с внушительными свисающими с балдахина кистями и вышитыми геральдическими символами могучего клана Монтегю, она выглядела впечатляюще. Я спала на ней, когда приезжала ко двору. Вот и сейчас решила использовать ее по назначению.

– Это кажется мне странным и неподобающим, – заметил Томас; он все еще был полностью одет и, подняв голову, рассматривал символику Монтегю на пологе балдахина.

– Я спала на ней, и больше ею никто не пользовался.

– Долго же это тянулось!

– Могу я предложить вам снять ваши сапоги?

Наконец-то мы с ним остались одни – два легально женатых человека с прощеными грехами прошлого, – запершись в комнате, где у нас была кровать и уединение частной жизни, которой мы были лишены много лет.

– Я думал о вас, – сказал Томас, послушно садясь, чтобы снять сапоги. – Я думал о вас среди мерзости полей битвы. На бесконечно скучных заседаниях суда в Авиньоне. Думал, когда служил у вас управляющим.

– Выходит, вы думали обо мне все время? – слегка усмехнулась я, чтобы скрыть свою удивительную нервозность. Когда я в своей тонкой нижней сорочке присела на край кровати, мне вдруг не к месту вспомнилось, как неудобно было на койке сокольничего.

– Нет, – признался он с какой-то застенчивой улыбкой, которой я у него раньше никогда не видела. – Иногда я был озабочен и поглощен тревожными мыслями. Вы были для меня маяком, сиявшим в темноте, драгоценным призом, который я случайно выиграл для себя тогда, когда у меня за душой не было ничего, кроме честного имени, моего меча и коня. – Он подвинулся ближе ко мне. – Меня следовало бы выпороть розгами за то, каким образом я взял вас в жены, но как можно было устоять перед убийственной красотой прекрасной юной девушки, какой вы были тогда? И вы отлично знали, что неотразимы. – Он нежно провел по моей щеке своими грубыми затвердевшими пальцами, больше привыкшими держать меч и уздечку. – А вы обо мне думали хоть иногда?

– Да, – сразу же, без задержки призналась я. – Я думала о вас, когда сидела взаперти в Бишеме и когда хотела, чтобы меня спасли. А то, что вас нет рядом, приводило меня в ярость.

Он внимательно посмотрел на меня:

– Готов поклясться, что в вас романтики так же мало, как и во мне. Как душа такой красивой женщины может быть настолько лишена сентиментальности?

– Понятия не имею. Но я совершенно не бесчувственная.

– Ха! – Взгляд его стал задумчивым.

– Разве я не встала рядом с вами, когда вы бросили вызов Эдуарду? Разве ради этого я не отказалась о всего, что у меня было?

Широким жестом я обвела нашу нынешнюю обстановку; комната, куда меня поместили после нашего приезда, когда весь замок был буквально забит важными гостями, была намного лучше сарая с соколами или скромного жилища Томаса, но все равно не шла ни в какое сравнение с роскошью моих покоев графини Солсбери в Бишеме. Кровать тут была впечатляющая, да, но света, пробивавшегося сюда сквозь высокие окна, было мало, а драпировка на стенах никогда не знала руки настоящего мастера своего дела. К тому же кто знает, где нам с ним придется проводить наши последующие ночи?

А потом мои руки попали в плен – как и мои губы. Когда Томас снял через голову мою сорочку, меня начало трясти от тревожных опасений.

– Вы так же девственны, как были тогда, когда мы расстались.

– Разумеется. – Дыхание мое было судорожным и неровным. – А у вас и вправду была шлюха в каждом лагере?

– Ну, не в каждом. А Уилл никогда не пытался затащить вас в постель?

Его губы запечатлели поцелуй на моем плече. Дышать стало еще труднее, но это было так приятно!

– Без особого энтузиазма. И без успеха.

– Свой успех я вам гарантирую.

– Я в этом даже не сомневаюсь.

Так оно и случилось. Была ли я разочарована после целой вечности ожиданий? Нисколько. Все мои тревожные воспоминания о неудобствах, преследовавших нас в сарае с клетками соколов в Генте, канули в Лету, как они того и заслуживали.

Глава восьмая

Январь, 1350. Особняк Йоксхолл, Стаффордшир

От неожиданности я буквально оторопела. Но ненадолго.

– Да храни меня Пресвятая Дева!

Да, такого изменения в условиях своей жизни я действительно не ожидала. Объяснялось это не наивностью, а просто отсутствием соответствующего опыта. Но для меня это было настолько сильным потрясением, настоящим шоком, что я резко остановила лошадь, окидывая непонимающим взглядом открывшуюся мне картину. Изабелле я сказала, что не боюсь жить на иждивении рыцаря в глуши на далеком севере страны. Оказалось, что, выросшая в роскоши и удобствах при дворе короля Эдуарда, я не знала и половины того, что представляет собой Стаффордшир.

Беспросветная бедность. Нищета. Разруха.

– Мы рады приветствовать вас, леди Холланд. Добро пожаловать!

Я по привычке все еще продолжала удивляться, когда ко мне обращались иначе, чем графиня Солсбери.

– Я тоже рада приехать сюда.

С растерянной улыбкой на лице я осматривалась вокруг, а потом тепло улыбнулась нашему молодому управляющему, потому что должна была это сделать. Нужно сказать, что все это мне абсолютно не нравилось, но все же я, шагнув на порог, остановилась, чтобы с внутренней дрожью оглянуться на двор, хозяйственные постройки, конюшни. Затем я прошла дальше в дом, где меня уже ждали все домочадцы.

– Вы обладаете прекрасной способностью притворяться, Джоанна. – Взяв меня за руку, Томас провел меня в помещение, которое, вероятно, было главным залом. Размером оно было не больше, чем комната для личных аудиенций королевы Филиппы. – Я всегда восхищался этим вашим качеством.

– Я оттачивала это умение много лет, – ответила я, продолжая улыбаться, – но определенно не для данных обстоятельств. Вы действительно хотите жить здесь? И хотите, чтобы здесь жила я?

Мы находились в забытом богом поместье Йоксхолл в графстве Стаффордшир. Я очень сомневалась, что смогла бы отыскать этот самый Йоксхолл хоть на какой-то карте из коллекции Эдуарда. Маленькое, изолированное от всего мира, оно было еще более обветшалым, чем наше же имение Броутон в Бакингемшире, которое мы, не останавливаясь, проехали по дороге сюда. Земли эти принадлежали матери Томаса, Мод, которую я никогда не знала. После своей смерти она оставила это Томасу – все, что было нажито за целую жизнь.

– Нет. Я не хочу здесь оставаться.

Однако он как ни в чем не бывало улыбался своим домочадцам, а потом принял чашу вина и мужественно осушил ее содержимое. Я тоже осторожно пригубила для приличия, постаравшись оставить как можно больше.

– По крайней мере, у нас хотя бы есть где жить, – без особого энтузиазма добавил он, когда, поздоровавшись с дружинниками, кухаркой и домашней прислугой, мы с ним остались одни.

Вот, оказывается, какой должна была стать моя жизнь; об этом вслух не говорилось, но, похоже, в воздухе витали ожидания, что у этой молодой невесты из королевской семьи в сундуках должны водиться деньжата, которые могли бы поправить местные дела. Путешествуя на север, мы повсюду встречали свидетельства отчаяния и разрухи: чума частично выкосила тех, кто работал в поместьях, а остальное доделала хроническая нехватка средств на ведение хозяйства. Томас дослужился до звания баннерета[21], но для поддержания статуса ему определенно не хватало двух сотен фунтов годового дохода. А те два имения, которые я уже осмотрела, никогда не будут приносить двести фунтов в год.

Да и у меня не было средств, чтобы восполнить недостачу.

– У меня складывается настойчивое впечатление, – сказала я, ставя чашу с ее содержимым на пол возле очага, – что вы уже жалеете, что наша свадьба помешала вам присоединиться к Эдуарду в его походе на Кале.

– С чего вы взяли?

– Догадалась. Легко.

Томас решил никуда не ехать.

Я сделала круг по залу. Осматривать, честно говоря, особо было нечего. Там висел гобелен, но дырок и пятен сырой плесени на нем было больше, чем собственно узора. На выстроившихся вдоль стен столах и скамьях виднелись следы, оставленные древоточцем. О состоянии спален мне даже думать не хотелось.

Томас внимательно следил за мной.

– Мы сделаем из этого то, что сможем, – сказала я, – а потом Эдуард простит вас и выдвинет, сделав большим человеком, каким вы и заслуживаете быть.

– Надеюсь, это произойдет еще при моей жизни.

Он взял меня за руку и провел по остальной части нашего нового жилища, где мне предстояло столкнуться с суровой реальностью. В этой ситуации я могла гарантировать только то, что буду отдавать все свои силы и что все наши люди будут накормлены. Денег, имевшихся в нашем распоряжении, было обескураживающе мало, и, войдя в комнату, которая должна была стать моею, я уже видела, как подрезаю и перешиваю свои платья. Перестроить эти два маленьких имения возможности не было. Кроме всего прочего, Томасу было неинтересно планировать что-то, если это не касалось вылазок кавалерии, осад или сложных военных кампаний. Как ни тяжело было это сознавать, но я понимала: Томас все равно откликнется на зов долга и уйдет воевать на стороне Эдуарда – это было вопросом лишь нескольких недель. В задумчивости я провела ладонью по пологу балдахина мягкого синего цвета и по постельному покрывалу, которое когда-то было ему в тон, но сейчас выцвело и стало грязновато-серым.

Я скорчила гримасу:

– Здесь сыро.

– Я прикажу развести огонь.

Сомневаюсь, чтобы тут кто-то топил с тех пор, как умерла леди Мод. Кстати, не на этой ли кровати это произошло?

– Что-то не так?

– Нет, все в порядке. – На ум пришла унылая максима: раз уж постелил постель, укладывайся в нее, ничего не поделаешь.

Но когда Томас поймал момент, чтобы прижать меня к себе и поцеловать в губы, я была более чем покорна. Что ж, если у человека нет выбора, покорность и смирение – замечательный выход.

Через два месяца, когда март уже украсил кончики веток на живых изгородях зелеными точками распускающихся почек, Томас покинул Йоксхолл, отправившись в городок Сэндвич, где Эдуард собирал свой флот, чтобы разобраться с кастильскими военными кораблями, пиратствовавшими в Проливе. Я же решила остаться в Йоксхолле.

– Вы уверены в этом?

– Абсолютно.

В то время я носила нашего первого ребенка. Томас не терял времени зря, поспешив обеспечить себя отпрыском, который бы унаследовал его имя и имущество. Я надеялась, что наше дитя это оценит.

– Главное – постарайтесь вернуться сами, – добавила я. – Если же при этом удастся еще и добыть что-то существенное для своего наследника, я буду просто в восторге.

Таким образом, пока Томас принимал участие в битве при Винчелси, где кастильский флот был разбит, я ждала рождения ребенка, отказываясь отправляться в добровольное заточение до самого церковного ритуала очищения родильницы, – впрочем, таков был жребий большинства женщин из королевской семьи. Мне рассказывали, что многие жены наблюдали за сражением с прибрежных скал, но меня это не интересовало. Мне предстояло свое собственное сражение в комнате, пропитанной запахом сырости и плесени, который, наверное, уже никогда не вывести. И на простынях, сплошь зашитых и залатанных.

Мы назвали его Томасом. Томасом-младшим.

Томас, вернувшийся с битвы с возбужденным блеском в глазах после прекрасно проведенной схватки, буквально просиял, увидев своего первого сына и наследника.

– Он будет славным рыцарем. Вы только посмотрите на его руки. Я должен буду купить ему доспехи и коня.

– Только не теперь. Сомневаюсь, чтобы мы могли себе это позволить сейчас.

Томас умолк, задумчиво гладя пальцем детскую головку в аккуратно повязанном белом чепчике, из-под которого выбивались кудри такого же насыщенного цвета, как у Томаса. Лицо моего мужа болезненно скривилось.

– Молитесь Богу о крепком здоровье этого сына. Боюсь, я не могу позволить себе заводить еще детей, пока не началась война, в которой я мог бы принять участие.

У меня было много времени, чтобы обдумать это. И были свои планы. Чего-чего, а возможностей для размышлений на промозглых задворках Стаффордшира у меня было более чем достаточно.

– А что, из тех денег, которые Эдуард должен был выплатить в качестве выкупа, действительно ничего не осталось? – спросила я.

– Заплатив мне первый раз, Эдуард умудрился больше ничего не выплачивать, – признался Томас, что не удивило меня. – Просить меня вернуть ему те деньги он не мог, не запятнав свою честь. В конце концов он просто заявил, что больше платить мне не в состоянии. Войны опустошили казну, сказал он, истощили его финансовые ресурсы. – Томас оторвал взгляд от малыша, размахивавшего руками, и посмотрел на меня. – Я знаю, о чем вы думаете.

– Тогда я скажу это вслух. Не настолько уж его ресурсы истощились, если он продолжает отстраивать свои новые проекты в Виндзоре и в каждом из принадлежащих ему замков. А сколько он еще тратит на то, чтобы подновить одно и переделать другое? Эдуард просто не одобряет того, как вы потратили уже полученные от него деньги. В этом и кроется главная и настоящая причина его отказа.

– Может быть. – Томас протянул младенца няне, которая унесла его с собой, оставив нас одних. – А что касается денег, то их вообще не осталось.

Конечно. Я так и знала. Тот суд разорил его. Разорил нас.

– Выходит, вы больше не удостоите меня тем, чтобы спать со мной?

– А вы что думаете по этому поводу?

– Еще не знаю. По возвращении вы проявили больше интереса к своему сыну, чем ко мне.

– Тогда давайте поправим это. Вы выглядите на удивление цветущей женщиной, хотя и лишены привычных удобств жизни, о которой говорили мне.

После рождения ребенка я прошла церковный обряд и очистилась, поставив свечи в часовне Девы Марии при церкви Святого Петра в благодарность за то, что выжила при родах. Томас действительно был очень внимателен ко мне в постели и весьма энергичен, доставив этим большое удовольствие. В кои-то веки я не обращала внимания на то, что простыни на моей кровати по-прежнему сырые.

– Хорошо быть дома, – запыхавшись, пробормотал он, когда все закончилось.

Реакция моя была практической и подобающей хорошей жене, так что я быстро заставила его попыхтеть еще раз.

Как и следовало ожидать, очень скоро я забеременела вновь, а поскольку перспектив увеличения наших доходов на нужды растущей семьи в ближайшем будущем не ожидалось, я решила, что пора потребовать поддержки своих родственников и возвращения кое-каких долгов.

– Мы возвращаемся ко двору, – объявила я, не став дожидаться, пока мне придется дотачивать мой сюрко для растущего живота.

Томас не возражал, но и не удивился.

– Я все думал, насколько вам еще хватит терпения выдерживать здесь.

– Мое терпение подошло к концу. К тому же у нас есть прекрасный повод показаться там сейчас.

Изабелла наконец-то выходила замуж за Бернара, старшего сына гасконского лорда Албрета. Было договорено, что в ноябре за ней придет корабль, чтобы отвезти ее за море на встречу с ее будущим мужем. Событие это должно было сопровождаться большими торжествами с подношением множества подарков. Эдуард просто сиял от перспективы заполучить себе жениха из такой хорошей семьи. Что думала по этому поводу сама Изабелла, я даже не догадывалась.

Одевалась я очень продуманно и, можно сказать, даже искусно, но так, чтобы, не ущемляя свою гордость, спровоцировать соответствующие комментарии по меньшей мере одного круга влиятельных особ. Я знала, на кого могу положиться в вопросах высокой моды: уж она-то точно обратит внимание на наряды гостей, поскольку речь шла о праздновании ее свадебного путешествия в Гасконь, которое я и собиралась почтить своим присутствием. Томас ничего не заметил; а если и заметил, то у него хватило ума воздержаться от каких-то замечаний. Но первой во дворце меня обняла Филиппа, которая, справившись сначала о моем здоровье и здоровье моего ребенка, оглядела меня с недовольным выражением на лице.

– Постой-ка, я видела это платье по меньшей мере дюжину раз, если не больше.

– И увидите еще дюжину.

Я разгладила ладонями юбки моего котарди насыщенного зеленого цвета, который никогда мне не шел. Правда, заплатки на протертых местах шли мне еще меньше.

Королева осмотрела меня более пристально, остановив свое внимание на этот раз на моих руках и корсаже.

– А где твои драгоценности?

Я небрежно пожала плечами и слегка скривилась:

– У меня их нет.

Слава богу, в этот момент Томаса поблизости не было. Он смог бы проговориться о содержимом моего сундука для ювелирных изделий.

– Это почему же?

– Потому что я больше не графиня Солсбери.

Тут к нам присоединилась молодая невеста, Изабелла.

– Но это в любом случае не означает, что ты должна надевать на мою свадьбу платье, которое больше подошло бы кухонной судомойке. А мех вообще выглядит как пожеванный. – Преувеличение, конечно, но она, сморщив губы, подняла болезненный вопрос.

– Это, должно быть, мой сын. У него прорезаются зубки, – ответила я, вовсе не смутившись оборотом, какой принимал этот разговор между ними. – Я приехала, чтобы пожелать тебе самого наилучшего. У нас просто нет денег на разные безделушки. Да они мне и не нужны. – Лгала я очень складно, без запинки.

– Поверить не могу, что тебя довели до того, чтобы продавать свои драгоценности. – Филиппа явно была раздражена тем, что я докатилась до таких крайних мер.

– Я могла все это иметь.

– Это совершенно неподобающе, что ты вынуждена жить в таких лишениях. – Сама Изабелла была одета в платье из дамаска, отороченное мехом, а на корсаже ее красовалась новая прекрасная брошь. Вероятно, подарок жениха.

– Мне некого винить, кроме самой себя. Томасу нужна война, – сказала я, что было не таким уж нелогичным замечанием, как могло показаться.

– Вероятнее всего, он ее вскоре получит, – ответила Филиппа, тем самым подтвердив мои худшие предположения, – но для начала мы должны кое-что обсудить с королем…

Филиппа была слегка рассерженной, я – притворно застенчивой, а Изабелла – возбужденно-оживленной. Эдуарда мы нашли в кругу его рыцарей, который он покинул очень неохотно и с подозрительным выражением на лице, когда Филиппа отвела его в сторону и объяснила причину своего визита.

– По мне, так она выглядит совершенно прилично, – заметил Эдуард, опытным взглядом окидывая мою фигуру и умышленно игнорируя следы времени и износа на моем наряде.

– Да как ты можешь такое говорить? Принцесса Джоанна не должна выглядеть как бедная родственница, которую мы знать не хотим. Это не делает тебе чести, Эдуард.

– Это не вопрос чести. Просто у меня нет денег на то, чтобы поддерживать каждого рыцаря, который женится, не считаясь с моим мнением.

– Конечно нет, – добавила я в разговор свою толику беспомощности. – Сэр Томас все понимает. И никогда бы этого у вас не попросил!

– Он – нет! Зато вы попросили бы.

– Я, милорд? Это ниже моего достоинства. И нахожусь я здесь исключительно по велению вашей жены и дочери.

Эдуард пристально посмотрел на меня. Но я продолжала разыгрывать притворное смирение и застенчивость.

– Думаю, Эдуард, тебе следует быть великодушным, и сейчас для этого представляется весьма благоприятный случай, – мягким тоном умиротворяюще заметила Филиппа.

– Иначе все мы сейчас можем встать перед вами на колени, – предупредила Изабелла, попутно бросив на меня невинный взгляд.

Реакция Эдуарда была молниеносной.

– Нет! Не делайте этого! Сразу же поползут сплетни о причинах такого демарша.

– Папа, вы можете сэкономить деньги на одном из ваших строительных проектов или на наведении всей этой позолоты, от которой, кстати, мама совершенно не в восторге. Мы вполне можем обойтись и меньшей роскошью.

– А еще мы с пониманием относимся к тому, что вы полностью не выплатили сэру Томасу деньги, обещанные за выкуп французских лордов, дорогой кузен. – Я невинно улыбнулась Эдуарду. – Многие могли бы посчитать вас скупым, но мы знаем, что вас просто отягощают другие важные расходы. К тому же вы были рассержены, как и любой гордый человек при данных обстоятельствах…

– Джоанна не может продолжать ходить в старых платьях, Эдуард! – добавила Филиппа, еще больше усугубляя его чувство вины, после чего я решила вбить последний гвоздь в крышку гроба сопротивления короля.

– Я ношу второго ребенка, милорд. – Я скромно потупила взгляд. – И мои дети нуждаются в наследстве, достойном их королевской крови. А имение в Йоксхолле в его нынешнем состоянии годится в качестве наследства разве что какому-то мужику.

Эдуард в дискуссии был явно не чета трем решительно настроенным женщинам. Признавая это, он поднял руку, чтобы остановить нас:

– Я подумаю о каком-нибудь подарке в честь свадьбы моей дочери. И на этом поставим точку.

Я обрадовалась.

Но длилась моя радость недолго.

В порыве своенравия, обескуражившего как англичан, так и гасконцев, Изабелла неожиданно взяла бразды правления собственной приближающейся свадьбой в свои руки и в последний момент отказала такому завидному жениху, каковым был Бернар. У пристани уже дожидался специальный корабль с поднятыми флагами, готовый отвезти принцессу в Гасконь, когда Изабелла неожиданно заперлась в своей комнате. Она заявила, что не покинет ее. Что не выйдет за благородного Бернара. Как бы ни бранился ее отец, она этого не сделает. Что, если все-таки на то будет воля короля, ее могут отправить на борт корабля, лишь связав по рукам и ногам. И за море она отправится только по такому принуждению.

Изабелла впала в немилость, как и любая строптивая дочь. А я уже мысленно попрощалась с надеждой получить богатый подарок в честь события, которому не суждено было состояться.

– Но почему? – спросила я у нее. Я была не только разочарована, но и шокирована таким решением.

– Потому что я этого не хочу.

– Это не причина.

– Однако для тебя это стало достаточной причиной, чтобы стать леди Холланд вместо графини Солсбери. Лично я не могла бы жить в Йоксхолле, где на всю округу всего два человека благородного происхождения, а платья в твоем гардеробе превращаются в тряпки. Но и с лордом Бернаром я тоже жить не смогу. Я его совершенно не знаю. И не стану выходить за человека, который не будит во мне никаких чувств.

Такие вот дела. Изабелла, оставшаяся в итоге не замужем, со всей самоуверенностью балованного ребенка задалась целью вернуть себе расположение своего отца, в то время как мы с Томасом вернулись в Йоксхолл, который после великолепия и ярких красок Виндзора показался нам еще более серым и угрюмым.

– По крайней мере, я попыталась что-то сделать.

– Я знал, что вы попробуете. Но после того как Изабелла нанесла такой удар всем планам Эдуарда, он явно был не настроен на проявление царской щедрости. Эта девица, очевидно, сама себе закон. Что ж, это характерная черта всех Плантагенетов. – Но через секунду он стал очень серьезным. – Джоанна, вы больше не должны просить короля ни о чем. Пощадите мою гордость и позвольте мне обеспечить свою собственную жену без королевских подачек.

– Но я заслуживаю подачки от короля, – возразила я.

Хотя потом все же дала ему слово, что больше этого делать не буду.

– Когда мне для этого потребуется помощь, – строго предупредил меня Томас, как будто я была его сквайром, которым он мог командовать, – я сам преклоню колено перед королем.

Однако это не понадобилось. Вдогонку нам был отправлен документ, который был доставлен в Йоксхолл к Новому году. Согласно ему, королевской милостью до конца моей жизни нам с Томасом жаловалась королевская рента в размере ста марок[22] ежегодно. Этого было достаточно, чтобы преодолеть наши самые насущные трудности и купить коня и доспехи для нашего сына. И для всех последующих сыновей. А также позволило отправить мое зеленое платье по назначению: перешитое и украшенное новой отделкой, оно стало отличным подарком для одной из моих женщин.

26 декабря, 1352. Имение Йоксхолл, Стаффордшир

Гонец был отправлен на кухню, где ему предстояло угостить повара, двух кухарок и всех, кто в тот момент там очутился, порцией привезенных им новостей. А они, в свою очередь, тоже должны были попотчевать его остатками нашего рождественского пиршества. Никто на его время больше не претендовал, поскольку здесь был только один человек, которого интересовало содержание краткого доклада, – я сама. В этом была своя проблема: я не знала, как к этому отнесутся наши домочадцы. И сознание мое находилось в странном оцепенении.

– Я взял на себя смелость отправить послание в Кале, миледи, – сообщил мне тогда гонец.

Эдуард назначил Томаса капитаном королевского замка в Кале. Для Томаса это означало много поездок, а для нас с ним – много разлуки, однако это было символичным знаком признания короля, а против этого я никогда бы не стала возражать. Так что отправленное через курьера послание было жизненно важным для него.

Я ушла в детскую, где учился ходить Том, которому было уже больше года. Несмотря на то, что малыш пока еще только ковылял по-детски, делал он это с невероятной скоростью. С порога меня встретил его радостный смех. Копна его темных волос была точной копией отцовских не только по цвету, но и по своей взъерошенности. Здесь же находился и Джон, наш неугомонный малыш, хотя он был еще грудным младенцем; его укачивала в колыбели местная девушка, которую я наняла специально для этой цели. В комнате с пылающим огнем в очаге и новыми занавесками для борьбы со сквозняками было уютно. Благодаря королевской ренте условия нашей жизни заметно изменились.

Но по важности все это не шло ни в какое сравнение с тем известием, которое нам только что принесли. Потому что это полностью меняло будущее нашего маленького Тома. Он этого пока не знал и еще не скоро осознает, какой отпечаток это событие оставит в его судьбе, но когда-нибудь, в один прекрасный день, наш мальчик начнет пожинать чудесный урожай, родившийся из посеянных сегодня семян. Перед этим дитя, плодом нашей любви, наследником жалких имений бедного рыцаря, откроются новые горизонты. В один прекрасный день…

Я высоко подняла его в воздух, поцеловала, погладила по голове и вернула няне. Джона, который в этот момент блаженно спал, я тревожить не стала.

В длинных руках и ногах моих сыновей, в их густых волосах, росших во все стороны, я узнавала их отца. Было ли в них хоть что-то от меня? Чего бы я им пожелала? Я пожелала бы им гордости кровью, которая течет в их жилах, и честолюбивых целей оставить свой след в этом мире. Может быть, неистовости при раздражении? Наверное, нет. Но уже сейчас, когда няня отчитывала Тома, я замечала в поведении сына возмущение, если ему перечили.

Я ждала возвращения Томаса.

– Мой брат умер. – Это были мои первые слова при виде вошедшего в зал Томаса. Никаких приветствий. Никаких замечаний по поводу его потрепанного после долгой дороги вида. Голову мне сверлила лишь одна мысль. – Джон мертв.

– Трудно в это поверить. Я выехал сразу же, как только узнал об этом. – Сняв перчатки, шляпу и плащ, Томас передал все это своему сквайру. – Я никогда не встречал воина, который в бою был словно завороженный. Так было с твоим братом. Я видел, как он попадал под град ударов, которых не выдержал бы и гораздо более крепкий мужчина, а он выбирался из этой переделки даже без синяков и ссадин…

– Смерть не должна находить человека в бою! – резко перебила его я в порыве злости, вызванной такой казавшейся мне несправедливостью. – Он умер от лихорадки, от которой слег в постель в своем поместье в Уокинге. И уже больше никогда не встал с нее. Он сгорел за два дня. Ему было двадцать два – не тот возраст, чтобы умирать.

Я вдруг закрыла лицо руками и заплакала, изумив этим не только Томаса, но себя саму.

Возможно, чьи-то слезы или смех далеко не всегда находили отклик в душе Томаса, но сейчас его реакция была мгновенной. Он тут же заключил меня в свои объятия, а я, поначалу сопротивлявшаяся, но потом расслабившаяся, уже по-настоящему разрыдалась у него на груди, не обращая внимания на дорожную пыль, грязь и пропитавший его одежду запах пота, лошадиного и человеческого.

– Я никогда прежде не видел, чтобы ты плакала, – сказал он, когда поток моих слез немного пошел на убыль.

– Прежде это мне и не нужно было. – Судорожно сглотнув, я вспомнила смерть матери и сестры. По ним я не проронила и слезинки.

– Мне очень жаль, Джоанна.

– Он был всем, что у меня оставалось.

Положив подбородок мне на макушку, Томас грубовато гладил меня по плечу, как разволновавшуюся кобылку, пока я пыталась совладать со своими чувствами. Решив, что я уже достаточно взяла себя в руки, Томас поднял подбородок и вытер мне щеки своим рукавом.

– Какая вспышка эмоций! Я и не знал, что вы были так близки.

– Мы и не были близки в последние годы. Хотя раньше – да, были. – Продолжая обнимать меня за плечи, Томас, безжалостно сминая мой сюрко, усадил меня на пол к очагу, где языки пламени лизали сырые поленья, дававшие много дыма. – Он родился, когда мы были пленниками графа Мортимера в замке Арундел и жизнь наша вообще висела на волоске. Сама я этого не помню, потому что тогда мне было два года, но об этом мне рассказывала моя мать, и это было важно для меня. А теперь все они умерли. Мой дядя. Моя мать…

– Ну, нельзя сказать, чтобы ты так уж тосковала по своей матери.

– Да. – Я слегка ткнула его локтем в ребра, быстро приходя в себя. А потом, немного подумав, добавила: – Вдова Джона будет убита горем.

– Наверное, она снова выйдет замуж. Насколько я помню, она еще очень молодая. И у нее нет детей, которые привязывали бы ее к этой семье. А Джон не оставил наследника…

Он вдруг запнулся и посмотрел на меня. А я посмотрела на него. Между нами повисло красноречивое молчание, и, хотя после известия о смерти Джона мы не узнали ничего нового, осознание значения для нас случившегося пришло только сейчас – словно ноты давно знакомой мелодии наконец встали на свои места.

– Я с уважением отношусь к твоему горю, Джоанна. Но ты ведь понимаешь, что это означает для нас. Для тебя.

– Да.

– Конечно, а как иначе.

Я покачала головой:

– Я пока не буду думать об этом. И не буду об этом говорить. Я буду носить траур по Джону с достоинством и всем уважением к его памяти.

– Однако однажды мы все же должны будем к этому вернуться.

В этом мнения наши совпадали, и поэтому мы больше не стали ничего обсуждать, в полной мере отдавшись скорби по безвременно ушедшему и отправившись на похороны Джона в церковь ордена францисканцев в Винчестер, где он был погребен рядом со своим отцом, первым графом Кентским. Я помнила, что мать хотела перевезти останки моего отца из мест, где он был так позорно казнен, в Вестминстер, но этому плану было не суждено осуществиться, так что теперь и Джону предстояло покоиться в этой земле. Это было очень торжественное и печальное событие с небольшим количеством приглашенных, где молодая жена Джона Изабель Юлих с заплаканным лицом объявила о своем намерении уйти в монастырь до конца своих дней, чтобы потом, когда настанет час, ее похоронили рядом с любимым мужем. Она выводила меня из себя: постричься в монахини и добровольно запереть себя в монастыре, хотя ты моложе меня!

– В жизни не видела более плаксивой женщины, – заметила я Томасу, когда мы с ним наконец ушли от ее стенаний. – Она могла бы стать приближенной королевы, как ее племянница, но у нее и близко нет необходимой для этого твердости характера.

– Мне остается только благодарить судьбу, что ты у меня не из этой породы. А ты будешь так же плакать, когда я умру?

– Дождемся соответствующего случая, вот тогда я тебе и скажу.

В ответ он мрачно улыбнулся:

– Постараюсь оттягивать этот момент как можно дольше.

Когда мы уезжали, я еще раз высказала свои соболезнования молодой вдове:

– Да хранит вас Господь, Изабель.

– На все Его воля. – В своем траурном наряде она уже сейчас выглядела как монашка. – Я посвящу свою жизнь Ему, – сказала она, а потом добавила с неожиданным оттенком неправедной горечи: – А вы, Джоанна, порадуйтесь выпавшей вам удаче. Жаль, что у меня это не получилось.

Я решила, что дело тут не в том, что ей не понравилась лично я, а в том, что ей недоставало в жизни удачи. Они с Джоном были женаты четыре года – вполне достаточно, чтобы подумать о будущем. Однако они этого так и не сделали.

– Я совсем не чувствую радости в своем сердце.

Это было все, что я могла ей сказать. Потому что смерть Джона прервала четко прослеживавшуюся до этого линию наследования титула графа Кентского. Из всех детей моего отца в живых осталась я одна, а у Джона и его жены детей не было. Поэтому я должна была унаследовать земли Кентов. А также должна была унаследовать и дворянский титул. По этому поводу никаких вопросов быть не могло.

Я была баронессой Уэйк из Лидделла. И была графиней Кентской, suo jure[23].

Мы с Томасом вернулись в наше имение в Броутоне.

– Как ты себя чувствуешь в качестве графини Кентской? – спросил он меня. – Каково это вообще – знать, что ты являешься одним из самых состоятельных землевладельцев во всей Англии?

– Немного иначе по сравнению с тем, что я чувствую, когда вижу состояние нашего жилища здесь, в Броутоне. – На меня произвело тягостное впечатление состояние здешних полов – как будто по ним прошагала своими грязными сапогами целая армия. – Я обратила внимание, что Изабель по-прежнему настаивает, чтобы к ней обращались как к графине Кентской, и подозревала, что она вцепилась в этот титул, как клещ в немытую голову. – Я отправила детей в детскую, а потом жестом остановила Томаса, который уже намеревался исчезнуть, отправившись на конюшни. – Но для тебя, конечно, это будет иметь огромное значение.

У Томаса неожиданно появилась перспектива стать важным лендлордом по линии наследства своей жены.

– Мы сейчас так богаты, что я о таком и мечтать не смел, – заметил он, пока наши пожитки выгружались с повозок и разносились по соответствующим комнатам. Томас критическим взглядом следил, как выносили наши походные кровати, повидавшие на своем веку немало путешествий. – Не могла бы ты сообщить, сколько тебе принадлежит теперь поместий и имений? Помимо участков, отводимых рыцарям и другим вассалам за службу у Кентов?

Я уже успела поговорить об этом с адвокатом Джона, просветившим меня на этот счет, так что теперь точно знала, чего стóю на сегодняшний день.

– В общей сложности сорок три поместья, – ответила я. – Разбросанных по всей Англии.

– И сколько же денег это будет приносить ежегодно?

– Более трех тысяч фунтов. И это притом, что треть земель Джона отойдет Изабель в качестве вдовьей части его наследства.

– Ничего себе. – Томас шумно выдохнул через нос. – Выходит, теперь для пропитания семьи мне не нужно будет продавать свой меч или захватывать французских аристократов в плен ради выкупа. А тебе не придется обращаться к королю за благотворительными подачками.

– Да, ничего этого не потребуется. Ты, Томас, стал великим лордом, имеющим право заседать в парламенте. А после тебя это право перейдет к Тому. Так что теперь ты будешь графом Кентским.

– Хммм! – неопределенно промычал Томас, следуя за нашими кроватями в холл. Затем он обернулся ко мне и, скептически подняв брови, произнес: – Ни на секунду не сомневаюсь, что король откажется передавать мне этот титул.

– Да, поначалу откажется, – согласилась я. – Но только до тех пор, пока не решит, что ты уже и так достаточно наказан. Однако наследство в любом случае наше.

В голове Томаса мелькнула новая мысль, и он нахмурился.

– Я не собирался связывать себя управлением недвижимостью.

– Тебе и не придется этим заниматься, неблагодарный ты человек. У Джона есть совет из рыцарей и чиновников, который взял на себя надзор и управление всем имуществом. Вступив в наследство, мы используем и его. Многие имения сданы в аренду. Ты можешь снова отправляться воевать, если захочешь. Я вот что подумала: не увидит ли король в твоем новом статусе повод к тому, чтобы доверить тебе более ответственный пост, чем капитан Кале? Очень даже может быть.

– Не будем особо обольщаться на этот счет. Король может посчитать, что должности капитана Кале с меня вполне достаточно. А пока предлагаю пойти и поднять чашу эля за ваш новый титул, миледи. У нас был долгий и тяжелый день.

Мы и не обольщались. Однако, как и ожидалось, несмотря на то что король действительно не посчитал нужным передать Томасу титул графа, жизнь наша решительным образом изменилась, особенно после того, как мы со всеми нашими домочадцами переехали в Касл Донингтон в Лестершире, замок с видом на реку Трент в центре моих владений, с роскошными зданиями, лесами и лугами, не говоря уже об окружающих рыбных прудах и парках. Все сложности существования в Йоксхолле и Броутоне вскоре были забыты. Все земли, за которые моя мать так отчаянно боролась и старалась вернуть, теперь стали моими. Я купила себе новые наряды. Никаких больше протертых рукавов или выщипанного меха – ни действительно обветшавших от времени, ни приведенных мною в негодное состояние ради уловки.

Да, я действительно скорбела по умершему брату, но и одновременно наслаждалась своей выгодой. Теперь мы могли спокойно дожидаться того момента, когда Томас станет графом, как он того заслуживал. Я не собиралась допустить, чтобы Эдуард бесконечно откладывал это дело в долгий ящик.

Я застала Томаса за тем, что он тайком паковал вещи для новой кампании, как будто ему удалось бы скрыть это от меня до того дня, когда он выедет через ворота замка вслед за своим военным снаряжением. Точнее, не так: кампании как таковой не было, а просто наступило напряженное затишье, когда обе стороны искали хороший повод к тому, чтобы заключить между Англией и Францией долговременный мир. А в отсутствие войны у Эдуарда были на моего мужа другие планы. Планы, в которые меня не посвящали. И, несмотря на невинное выражение, на лице Томаса, не привыкшего притворяться, четко просматривались признаки угрызений совести.

– И куда на этот раз?

– В Бретань.

Томас продолжал укладывать в сундук какие-то свитки и документы. Выходит, эта его миссия имела какой-то юридический подтекст. Чтобы разобраться, что происходит, нужно было подождать.

– Ну, это недалеко, по крайней мере, – заметила я, усаживаясь в его кресло с таким же невинным выражением на лице, как и у него. – Твоя поездка может получиться короткой.

– Да. Короткой. Хотя, с другой стороны, может, и нет. – Он избегал смотреть мне в глаза. Все, как обычно, ничего нового.

Встав, я взяла Томаса под руку, чтобы привлечь его внимание.

– Мы с тобой всю жизнь провели, не зная, сможем ли мы еще когда-нибудь увидеть друг друга. Почему я решила, что что-то в этом плане должно поменяться? – В моем голосе было больше покорности, чем раздражения.

Лицо Томаса со страшным шрамом расплылось в живой улыбке.

– Король посылает меня в Бретань для осуществления управления на месте в качестве королевского капитан-лейтенанта. Он назначил меня опекуном юного наследника герцогства, пока тот не достигнет совершеннолетия. Моя резиденция будет находиться в шато у города Ванн.

– Сколько лет мальчику?

– Четырнадцать или где-то около этого.

– Значит, тебя не будет, пока юноша не станет взрослым.

Томас по-прежнему старался не смотреть мне в глаза.

– Вопрос этот очень деликатный. Бретань разрывает гражданская война. Претензии мальчика на власть жестко оспариваются, поскольку король Франции поддерживает Шарля де Блуа, который отстаивает право на герцогство по линии своей жены, кузины нашего парнишки. Все очень запутано еще и потому, что юный герцог Жан является подопечным короля Эдуарда. И меня посылают туда для установления баланса власти.

– Мне почему-то кажется, что это назначение заранее обречено на провал.

– Но я не потерплю неудачу, дорогая моя женушка.

В нем говорила гордость. Ему было приятно, что король признает его таланты. Но присутствовало и понимание того, что он уезжает из Англии надолго, а значит, наша разлука тоже будет долгой. Его выезды в Кале совершались периодически и по мере необходимости, но тут все было по-другому, поскольку ситуация отягощалась ожиданиями, которые связывал с ним король.

Я наконец решилась. И, улыбнувшись Томасу, произнесла:

– Тебе следовало бы сказать мне это раньше.

– А что, есть какая-то разница?

– Возможно.

– Так ты не возражаешь?

Я взяла один из свитков, прочитала его и, вновь свернув, аккуратно положила обратно в сундук. Я видела, что Томас расслабился, как будто уже выиграл сражение.

– Нет. Но мне хотелось бы иметь немного больше времени на то, чтобы обустроить свой собственный дом.

Застыв с очередным документом в руках, он поднял голову, и бровь над его здоровым глазом вопросительно выгнулась.

– Я обожаю путешествовать, – с легкомысленной беззаботностью продолжала я, – и хочу пожить немного в Ванне. Раньше я в Ванне никогда не бывала.

Он забрал у меня два документа, которые я с рассеянным видом успела взять в руки.

– Ты поедешь со мной?

– Да.

– Но я буду там занят, и ты должна это понимать. Ты часто будешь оставаться одна, потому что я должен буду много разъезжать.

– Да. Но, несмотря на твою занятость, я все равно буду видеть тебя намного больше, чем если бы я находилась в Касл Донингтоне или Виндзоре.

Томас остановил меня уже в дверях, как будто в голову ему внезапно пришла одна мысль – небольшая проблема.

– А как же наши дети?

– Разумеется, Том и Джон поедут с нами. Думаю, Ванн – прекрасное место, чтобы растить там наших детей.

– Тогда я полностью оставлю все это на тебя.

– Ты всегда так делал. К тому же я должна сообщить тебе еще кое-что. Я снова беременна.

После такого разговора, простого и вразумительного, Томас больше не предпринимал попыток отговаривать меня. Он был доволен, да, но моим ли обществом или вниманием короля, сказать было трудно. Это была задача, с которой он мог справиться хорошо, я же настраивалась разъезжать по мере надобности между Ванном, королевскими дворцами в Лондоне и нашими имениями – совсем как Филиппа в ее молодые годы. Беременность не была ей помехой, не станет она помехой и для меня. И пока Томас будет делать себе имя в Европе, я присмотрю за нашими поместьями.

И при этом буду оставаться рядом с ним.

Но сначала мне нужно было нанести один визит. Хоть я и давала слово этого не делать, но была вынуждена нарушить свое обещание; впрочем, Томас в этом смысле был нисколько не мудрее меня.

– Милорд.

Я присела в глубоком реверансе перед королем, который, весь перепачканный в строительной пыли, давал распоряжения по обустройству новой залы для аудиенций и одновременно обсуждал со своим поваром меню для большого пира в связи с празднованием Пасхи. Дело было в его лондонском дворце Элтам, который он в муках перестраивал, стараясь превратить в место, достойное его самого и его отпрысков рода Плантагенетов.

– Джоанна. – Он поднял меня и поцеловал в щеку. – Как видите, я сейчас занят. Надеюсь, речь не идет о каком-то новом скандале.

– Конечно нет, милорд. – Я приняла чашу вина от проходившего мимо пажа, которого король подозвал кивком, и улыбнулась Филиппе, сидевшей – от греха подальше – в проеме окна. Жаль было мешать им в такой интимный момент фактического уединения, которых у них и без того было мало. Но для меня это было необходимостью. – Я здесь для того, чтобы поправить то, что было неправильно.

– И все-таки это звучит как очередной скандал. – Отпустив пажа, строителя и повара, Эдуард сделал большой глоток доброго рейнского вина. – Я вижу, что вы по максимуму воспользовались своим резко улучшившимся финансовым положением. Интересно, во что обошлась вам эта тонкая вышивка? Возможно, вы хотите произвести на меня впечатление?

– Ах, Эдуард, в отношении меня вам чудятся скандалы буквально за каждым углом. А делать этого не стоит, потому что теперь я – образцовая жена с отличной репутацией. – Я слегка приподняла свою чашу в символическом тосте, как будто уже праздновала свой успех. – Поэтому, зная вашу доброту и щедрость, а также чувство справедливости, я хотела бы обратиться к вам с одной просьбой. – Я обворожительно улыбнулась ему из-за края своей чаши. – Когда вы намерены пожаловать Томасу титул графа Кентского?

Вопрос этот не был таким уж неожиданным. Но Эдуард все равно нахмурил брови.

– Когда я решу, что он это заслужил.

– Вы сделали его капитаном Кале. А теперь еще опекуном наследного правителя Бретани и королевским капитаном. Почему бы не дать ему сейчас и этот дворянский титул? Если он станет графом Кентским, это придаст ему авторитета и значимости при действиях от вашего имени.

– Титул есть у вас, Джоанна. И этого достаточно.

– Нет, милорд, этого явно недостаточно. Томас достоин этого титула, как никто другой. Мой старший сын унаследует его после моей смерти, но почему бы и моему мужу не воспользоваться всеми преимуществами, которые дает это звание, прямо сейчас. Вы определенно несправедливы к нему, Эдуард.

– Я всего лишь осмотрителен.

Эдуард уже развернулся, чтобы последовать за своим поваром. Он ускользал из моих рук. И я немного повысила голос, чтобы мои слова догнали его уже у дверей:

– Я не оставлю этот вопрос в покое, Эдуард.

– Я и не думал, что вы когда-то можете отступить.

Дверь за ним захлопнулась.

– Порой мужчины могут быть невыносимо упрямыми, – заметила я Филиппе.

– Порой нужно попытаться переубедить их, – ответила она, – вместо того чтобы действовать в лоб.

– Почему?

– Я выяснила, что с ним это работает лучше. Ты подавляешь его авторитет, и твой кузен сопротивляется.

– Я ничего не подавляю!

– Неужели?

Я почувствовала, как щеки мои заливает румянец.

– Переубеждать намного приятнее, чем принуждать, – посоветовала мне Филиппа. – Действуй, как бабочка, а не как пчела с ее жалом.

Я была не в настроении выслушивать это дальше. Я не бабочка. И я не могла признаться Томасу, что обращалась к королю с просьбой и получила отказ.

Ближайшие месяцы и годы превратились в последовательность ходов и контрходов, где-то более успешных, где-то менее, которые поддерживались растущей репутацией Томаса, в результате чего Эдуард видел смысл в том, чтобы продвигать его и давать новые должности. Мы наслаждались гостеприимством шато под Ванном, когда Томас получил пост королевского капитана и опекуна юного наследника-герцога, лишившегося своего отца. Через два года мы ненадолго посетили Нормандские острова в проливе Ла-Манш. Томас тогда был смотрителем, получившим миссию выгнать французов из замка Корне с помощью своего брата Отто. Вернувшись обратно в Нормандию, мы переехали в замок Кроси.

Вскоре нам вновь пришлось переезжать. Томас был удостоен чести стать английским губернатором на полуострове Котантен, где мы обосновались в Сен-Савер-ле-Виконт; осенью следующего года на наше попечение был передан еще и город Барфлер. Когда же Томас получил пост капитан-лейтенанта короля в Нормандии и Франции, это стало для него величайшей честью, хотя, должна признаться, в итоге разъезжать ему пришлось дальше и дольше.

Теперь у нас была уже большая семья: в 1356 году, пока мы были в Ванне, у нас родилась дочь Джоанна, а через три года к ней добавилась Мод. Мы жили в обстановке, нравившейся мне больше, чем Томасу, который просто не обращал внимания на качество постельного белья или гобеленов, украшавших наше жилище. Экзотические специи в сочетании с ухищрениями наших поваров, вносившие разнообразие и изысканность в подаваемые нам блюда, мало интересовали Томаса, пока в доме было в достатке жареного мяса, чтобы произвести впечатление на наших гостей. Жизнь в Йоксхолле казалась давно забытым прошлым.

Судьбы наших детей были очень важны для нас. Поэтому мы с мужем уже обсуждали, как в далеком будущем наша Джоанна сможет обручиться с Жаном де Монтфором, юным герцогом Бретани, который под опекой Томаса превратился в восхитительного молодого человека.

А что же я? Моя жизнь протекала рядом с Томасом и там, где Томас был в этот момент необходим, однако в сфере его деятельности роли для меня не находилось.

– Неужели нет ничего такого, что я могла бы тут делать? – спросила я, когда мне надоело бессмысленно теребить пальцы во время бесконечных переговоров с лордами Бретани и Нормандии.

– Сомневаюсь, чтобы они придавали мнению женщины хоть какое-то значение. Пост этот отведен мне, и королевское назначение никак тебя не предусматривает, как бы тебе этого ни хотелось.

Такой ответ мне не понравился. Но это вовсе не означало, что я не буду посещать заседания совета, когда у меня появится настроение произвести впечатление на местных дворян. Они должны знать, с кем имеют дело. Одетая в шелка и дорогой дамаск, во всем блеске своих фамильных драгоценностей, которые я не продавала ни при каких обстоятельствах, я разыгрывала свою роль, и теперь каждый здесь знал, что я графиня Кентская и принцесса из королевской династии Плантагенетов. А Томас – мой муж и господин, с которым необходимо соответствующим образом считаться.

В основном я была довольна ходом вещей. За исключением случая, когда, отправившись в Лондон по одной ужасно гнетущей и трагической семейной причине, я вдруг поймала себя на том, что не могу упустить еще одну возможность напомнить Эдуарду о существующей проблеме.

– Когда же вы наконец позволите Томасу стать графом Кентским? – мимоходом спросила я короля не самым почтительным образом. На душе у меня было тяжело, и я была не в настроении особо любезничать.

– Когда сочту это нужным.

Моя первоначальная злость на него со временем притупилась, однако сейчас я дала ей волю, поскольку в сердце моем зудела боль.

– Не вижу причин, почему бы вам этого не сделать, Эдуард. Его преданность вам исключительна, и вам следовало бы его наградить. Почему бы не проявить по отношению к нему свое великодушие?

Но это не тронуло короля.

– Не просите меня об этом больше, Джоанна. В эти печальные времена я сочувствую вам, но это не заставит меня изменить мое мнение.

Эдуард удалился по каким-то своим важным делам, которые меня уже совершенно не интересовали, поскольку он небрежно коснулся очень болезненного для меня личного вопроса; однако Филиппа обняла меня, и я позволила ей это, хотя стояла перед ней несгибаемая, как мешок с зерном, и с сухими глазами. Я приехала в Англию сопровождать маленький гроб. Наш третий сын, названный Эдмундом в честь моего отца, умер, успев пожить на этом свете совсем немного. И я вернулась в Англию, чтобы организовать его похороны.

– Ты всегда будешь чувствовать эту потерю, но пройдет время, и тебе станет легче.

Филиппа была само сострадание; она и сама испытала в жизни много потерь, а несколько ее детей тоже умерли в раннем возрасте. Я не могла размышлять об этом, не могла отвечать на соболезнования королевы, и это тревожило меня. Если я могла плакать по своему брату, почему я не могу заплакать по своему маленькому сыну? Как будто горе застряло у меня в груди куском льда, отказываясь от всех утешений. Я отдала дань последнего уважения своему малютке в строгом и торжественном ритуале, заплатив за мессу по этой маленькой невинной душе, с которой я так толком и не познакомилась.

После похорон я с облегчением вернулась к Томасу, который встретил меня словами участия в своей отрывистой манере, разительно отличавшейся от материнской мягкости Филиппы.

– Ты выглядишь измученной до предела. Надеюсь, все прошло хорошо?

Когда он встал со своего кресла, я долго растерянно смотрела на него и только потом сообразила, что он, видимо, только что пришел с какой-то аудиенции: одет он был очень официально, а его паж в серебристо-голубом облачении до сих пор держал в руках флаг, правда уже свернутый. Томас хорошо научился тому, как стать заметной фигурой и как произвести впечатление на этих иностранных аристократов. Он казался очень уверенным в себе и очень уравновешенным, и в каждом его спокойном движении сквозило, что он представляет собой доверенное лицо короля Эдуарда.

– Да. Я измождена, – признала я. Но внезапно, когда муж улыбнулся мне, я поняла, что он разделяет мое горе, а его скорбь так же глубока, как моя, хотя об этом мы даже словом не обмолвились. Во мне проснулось одно-единственное желание, и я сказала: – Отнеси меня в постель.

– Сомневаюсь, чтобы у тебя сейчас было на уме поспать.

Это была сильная одержимость, ради которой стоило возвращаться домой, чтобы загладить некоторые острые края.

– Полагаю, при встрече с королем ты не упустила возможности задать ему вопрос насчет титула?

– Да, я видела его. И, возможно, действительно упомянула об этом в беседе.

– И он сказал тебе «нет».

– Совершенно недвусмысленно.

– Оставь это, Джоанна. Твое вмешательство не приведет ни к чему хорошему.

– Мое вмешательство будет напоминать ему, что сейчас нет графа Кентского, а ты для этого – очевидный выбор. И для нашего Тома было бы просто прекрасно увидеть отца графом, зная, что однажды этот титул перейдет к нему.

Мы договорились больше не обсуждать эту тему. Его пальцы, все еще грубые и мозолистые, хотя в последнее время он больше времени проводил на переговорах, чем в сражениях, утонули в моих волосах.

– А знаешь, почему я влюбился в тебя? – сказал Томас, и это тут же заинтересовало меня, поскольку подобные признания были для него совершенно нехарактерны. – Помимо того, что ты очаровательная, своенравная и неотразимая, у тебя есть еще и эти волосы, способные любого мужчину довести до греха. – Пальцы его слегка сжались, привлекая меня ближе к нему. – Ты когда-нибудь сожалела об этом? – спросил он.

– Я сожалела множество раз, – ответила я, стараясь скрыть, как мне это нравится. – Но о чем конкретно?

– Ты могла бы быть графиней Солсбери, могла бы купаться в роскоши. А вместо этого ты переезжаешь из одного продуваемого сквозняками замка в другой. В свое время ты могла бы сделать другой выбор.

– И при этом жить с Уиллом? Думаю, это для меня не выбор.

– Он до сих пор восхищается тобой. Достаточно вспомнить серебряный кубок, который он прислал тебе на прошлое Богоявление.

– Он восхищается мною теперь, когда я перестала быть его женой. А серебряные кубки мне присылают все. Сколько их за последние годы я получила от одного только Неда? Да и его брат Джон пошел по его стопам.

– Да, этого хватит, чтобы раздать всем лордам Нормандии, когда они придут попить моего вина и поворчать насчет высокого налогообложения. Особенно им нравятся кубки, украшенные эмалью.

Я немного посмеялась, глядя на него; моя меланхолия потихоньку ушла, оставив после себя лишь слабую головную боль.

– А если бы я сказала тебе, что хочу остаться замужем за Уиллом, ты бы согласился с этим? Оставил бы разбирательство нашего дела в Авиньоне?

Томас напряженно сжал губы и задумался.

– Оглядываясь назад, могу честно сказать, что не знаю. Все-таки ты стоила мне безумных денег и титанических усилий.

– Выходит, ты недостаточно любил меня, чтобы продолжать сражаться за свою любовь, если бы я высказала свое нежелание?

– Вот оно что! Ну, этого, коварная, ты никогда не узнаешь. Ты сейчас удовлетворена тем, что у нас есть?

Я подумала, что да, вполне. Чего еще мне было желать? У меня был титул, принадлежащий мне по праву. Был муж, которого сразу же замечали, когда он входил в комнату для аудиенций. Было четверо здоровых деток, один из которых был прямым наследником Томаса. Мы были еще молоды, и Господь благословил нас крепким здоровьем. Мне было приятно слышать, как меня называют Прекрасной Девой из Кента, когда я присоединялась к Томасу во время серьезных дискуссий, даже если моя роль в том, чтобы повлиять на их исход, сводилась к свойственным жене замечаниям – хотя и весьма категоричным – за чашей вина или признаниям на супружеском ложе. Возраст существенно не повлиял на мою красоту. Чего же еще мне было нужно?

Мы уютно лежали рядом в приятном молчании, и я дала волю своим мыслям, когда вдруг с некоторой печалью вспомнила леди Элизабет Монтегю, которая в конце пути потеряла тягу к жизни. Как там она однажды сказала мне? Подозреваю, что у тебя есть свои, совсем другие игры, в которые ты играешь. Леди Элизабет была прозорлива, у нее был острый глаз, но я все-таки не назвала бы это играми. Так чего бы я хотела больше всего на свете, если бы могла заполучить что угодно? Что могло бы украсить картину моей жизни в будущем?

В голове мелькнуло одно слово. Обольстительное слово. Вероятно, опасное для женщины.

Власть.

Я дала этому слову улечься в моем сознании, смакуя его со всех сторон. Власть – очень хорошо, но власть какого именно толка? Я была хозяйкой в своем доме. Я контролировала поместья Кентов. Это была власть, которой большинство людей не достигнет никогда в жизни.

Ты бы хотела держать руку на пульсе дел при дворе. Тебе бы понравилось заниматься политическими интригами.

Я подумала, что да, пожалуй. Филиппа была королевой Англии, но при этом не рвалась к власти, ограничиваясь ролью супруги монарха. Будь я на ее месте, я бы пошла дальше. Я бы стояла на одном уровне с королем Эдуардом, нравится это ему или не нравится.

Улыбнувшись, я повернулась к Томасу и уткнулась лицом ему в шею.

– Что?

– Я вдруг подумала, что сказал бы Эдуард, если бы Филиппа заявила, что хочет заниматься политическими вопросами наравне с ним.

– Полагаю, он сделал бы ей еще одного ребенка, чтобы она была при деле и не вмешивалась в дела, которые ее не касаются.

– Думаю, ты прав.

– И я вообще не вижу Филиппу в этой роли.

– Я тоже.

Вот и со мной будет точно так же. Томас никогда не будет искать для себя дальнейшей политической карьеры. Так что я должна просто оставить его в покое. У меня были мой королевский статус, признание, моя семья, муж, заработавший не имеющую себе равных репутацию, которая в конце концов обязательно будет признана Эдуардом.

– Да. Я удовлетворена.

Однако я не собиралась отказываться от своих планов. Томас будет графом Кентским. Оставался только один вопрос: каким образом я этого добьюсь?

Глава девятая

Начало января, 1361. Дворец в Вудстоке

И вот наступил ужасный день. Я долго ждала его, ждала все годы нашего супружества. Да и какая жена не ждала бы такого, если ее муж столько времени участвовал в опасных походах и принимал участие в таком количестве сражений? Но, привыкнув и прикипев к новому укладу жизни, я не думала, что он будет таким. Видимо, я стала уверенной – слишком уверенной – в стабильности своего будущего и в том, что до конца своих дней проживу с мужчиной, с которым обвенчалась двадцать лет назад, и с детьми, которых он мне подарил. Благодаря этой безмятежности, которая до сих пор удивляла меня саму, приход этого дня, заставшего меня в Вудстоке, где королевский двор собрался вместе для празднования Рождества, оказался суровым, жестоким и безжалостным. Война с Францией была закончена, мы были одеты в нарядные костюмы, полы во дворце были устланы зеленым бархатом, чтобы создать атмосферу летних лужаек, а в головах крутились мысли о менестрелях, рождественских пантомимах и праздничных торжествах.

Но отчаяние было уже рядом. Рядом было непоправимое.

Я прочла это по лицу человека, который стоял в тени в дальнем конце ярко освещенной и украшенной зелеными гирляндами залы. Уж не знаю, как и почему, но его молчаливый взгляд стал для меня красноречивее любых слов. Он мог мне ничего не объяснять. Не дожидаясь, когда он подойдет ко мне, я сама направилась к нему, слыша, как тихо шуршат мои юбки и постепенно затихают звуки свирелей и тамбуринов, больше не имевшие для меня никакого значения.

– Где? – спросила я его.

Он не стал переспрашивать, что я имела в виду.

– В Нормандии, миледи. В Руане.

У меня было ощущение, будто я стою в ледяной воде, которая потихоньку, дюйм за дюймом поднимается все выше, пока я окончательно не погружусь в нее с головой. Усилием воли я заставила себя задать следующий вопрос:

– Каким образом?

Теперь я узнала этого человека. Он был одним из людей Томаса.

– Тяжкая болезнь, миледи.

Губы мои пересохли, к горлу подкатил тугой ком, мешавший мне говорить.

– Он страдал?

– Нет, миледи. Все произошло очень быстро. Горячка. Потовая лихорадка. Я точно не знаю, как называется этот недуг. Он поразил его за три дня до нового года.

Что делал Томас в те дни? Мне пришлось фантазировать, поскольку ничего другого не оставалось. Я старалась представить себе официальное убранство комнат для аудиенций в Руане, где в конце текущего года Томас должен был выполнить одну деликатную миссию, касающуюся положений Договора в Бретиньи[24]. Я представляла, как он председательствует на этих дискуссиях, как пытается добиться согласия сторон после долгих лет войны и многократных нарушений перемирия между Англией и Францией. Наверняка он был прямым и откровенным, поскольку всегда презрительно относился к увиливаниям и цветистым речам. Его сила была в определенности и стремлении решать вопросы быстро и твердо. Но при необходимости он мог обратиться к сильным выражениям – из опыта, приобретенного на службе королевским капитаном. Я была уверена, что представители обеих сторон внимательно прислушивались к его словам – точно так же, как он выслушивал их.

Кто бы мог подумать, что человек, который когда-то в бессильной ярости криком бросал вызов французской армии через реку, завоюет в итоге такой авторитет и заслуженное уважение со стороны как французов, так и англичан? На его боевые шрамы смотрели с благоговейным трепетом. А его опыт приводил людей в восхищение.

Но война закончилась, и я поддалась ложному чувству безмятежной гордости. Опасайтесь такой обманчивости. Установившийся мир никому не гарантирует безопасности и долгих лет жизни. Томас, который в конце концов был удостоен титула графа Кентского, дабы усилить его значимость за столом переговоров, овладел таким дипломатическим искусством, как умение говорить спокойно и выдержанно, а также проявлял способность взвешивать все положительные и отрицательные стороны рассматриваемого вопроса, причем все это в присутствии самых эрудированных адвокатов из Авиньона. Он научился умению убеждать. Эдуард заметил его раскрывшиеся таланты и наградил наиболее преданного из всех его рыцарей подобающим образом. В итоге мне для этого не пришлось вновь клянчить или даже деликатно напоминать и Томас получил свое признание в виде титула графа Кентского. Наверное, я оценила это даже в большей степени, чем мой муж, но, когда на церемонии посвящения Томас встал перед королем на одно колено, он излучал неподражаемое чувство достоинства уверенного в себе человека.

Никогда не забуду тот момент, когда после этого Томас поцеловал меня, а я одарила короля улыбкой искренней благодарности. Теперь же меня охватила полная опустошенность и я закрывала глаза, стараясь воссоздать в сознании образ мужа. Но не могла.

– Где он сейчас? – спросила я принесшего печальную весть гонца, который неловко переступал с ноги на ногу во время моего долгого молчания. – Вы привезли его домой?

– Нет, миледи. Его похоронили в Руане.

– Похоронили?

– Было решено, что так будет лучше всего, миледи.

– Но почему?

Кто взял на себя смелость отдать такое распоряжение? Теперь я никогда не увижу его лица. Я не могла смириться с тем, что он уже покоится в могиле, а я не только не присутствовала на похоронах, но даже не знала об этом.

– Я здесь ни при чем, миледи. Милорд граф был похоронен в соборе со всеми подобающими почестями. Ни о каком неуважении и речи быть не могло.

– О неуважении?!

Гонец испуганно сделал шаг назад, и я поняла, что выплеснула на него свой гнев, который уже ничего не мог поправить. А может быть, его смутил мой внешний вид. Подумав об этом, я сбросила карнавальную маску, которая до сих пор была у меня на лице, оборвав при этом ее золоченые завязки. Только сейчас я осознала, как нелепо должна была выглядеть, принимая столь ужасную весть в своей серебристой маске умиротворенного ангела. Я также не замечала, что за наигранной чопорностью в голосе моем сквозила пустота. Что мог подумать обо мне этот гонец? Впрочем, мне было все равно. Мозг мой, похоже, был занят всякими тривиальными мыслями, сквозь которые не мог пробиться ужас страшного известия. Томасу никогда не нравились эти придворные игрища. Он всегда предпочитал реальные битвы. Возможно, он смог бы больше полюбить жизнь при дворе, когда достигнул бы преклонного возраста. Но теперь уже никогда не полюбит.

В новом 1361 году ему бы исполнилось сорок шесть.

Я попыталась вспомнить, когда видела его в последний раз, перед тем как везти детей обратно в Англию. Предполагалось, что он вскоре поедет вслед за нами, – как только высохнут подписи сторон под мирным договором в Бретиньи. Я оставила его, чтобы он довершил начатое им большое дело.

Поцеловала ли я его тогда? Подтвердили ли мы нашу любовь нежными объятиями? Я была уверена, что так оно и было, но ощущения этого не осталось. Возможно, мы с ним расстались, просто обменявшись короткими словами прощания, как бывает у людей, которые долго находятся в отношениях: моя голова была занята организацией далекого путешествия четверых маленьких детей, а Томаса вызывал к себе какой-то не в меру требовательный барон.

Ах, если бы я знала… Но в реальной жизни все случается по-другому, смерть приходит внезапно и жестоко, без предупреждения.

Сделав глубокий вдох, я бросила маску, и ее, упавшую у моих ног, тут же подхватил кто-то из маленьких детей – возможно, из моих собственных. Я этого даже не заметила, потому что все мои мысли были заняты Томасом. И все же меня поразило, что в этот момент у меня не было чувства надвигающихся потерь. Да и откуда ему было взяться, когда вокруг шумела детвора, такая же возбужденная, как и занятые флиртом придворные в праздничных карнавальных масках. Но к нам приближалась королева. Что она увидела на моем лице, теперь оставшемся без маски? Что такого заметила она в положении моих поникших плеч, если это заставило ее тут же подойти ко мне?

В голове моей вдруг четко всплыла одна мысль, как будто это было записано там золотыми буквами: я обязана кое-что срочно сделать. В годы нашего супружества мы много времени проводили в разлуке. Но не будем разлучены после его смерти. Я должна была сделать это до того, как подошедшая королева своей суетой и чрезмерными эмоциями высвободит мое осознание понесенной утраты. Сейчас не время для неконтролируемых вспышек чувств.

У меня перехватило дыхание, и я совершенно неуместно усмехнулась. Я никогда еще не была дальше от слез, чем в тот момент, который, казалось бы, был крахом всей моей жизни, что четко можно было прочитать на лице гонца. Я ждала, что Томас вернется домой. Я очень хотела увидеть его снова. Но не таким образом.

К гонцу я обратилась строгим командным тоном:

– Я хочу, чтобы вы сегодня же вечером отправились обратно в Руан. Я хочу, чтобы тело моего мужа забрали оттуда, где оно сейчас покоится, каким бы замечательным ни было это место. Я желаю, чтобы тело его вернули в Англию со всеми полагающимися почестями и уважением. Он будет похоронен здесь, в Англии. Перед вашим отъездом я дам вам столько денег, сколько понадобится, а потом встречу вас, когда вы привезете тело графа на родину.

Он часто заморгал. Думаю, ему очень хотелось рассказать мне обо всех трудностях.

– Такова моя воля. И воля моя превыше всего.

– Да, миледи.

Он явно не ожидал от меня такого. Странно, мне почему-то было приятно сделать что-то настолько вопиющее. Я должна была похоронить прах Томаса там, где этого хотел бы он сам. И это точно было не в Руане.

– Я обеспечу вам конвой. Я хочу, чтобы все было сделано с достоинством и приличествующим образом, с соблюдением военного антуража и как подобает графу Кентскому. Денег на это не жалейте.

До чего же недолго суждено было ему насладиться высоким дворянским титулом! Я должна позаботиться, чтобы это было в полной мере признано хотя бы после его смерти.

– Да, миледи. Я прослежу, чтобы все было сделано правильно. – Гонец почтительно поклонился и развернулся, чтобы идти, но вдруг остановился и достал из кожаного мешочка у себя на поясе что-то небольшое, полностью умещающееся в его ладони, так что мне ничего не было видно. – Мне было поручено передать это вам, миледи. Это было найдено среди вещей графа. Мы подумали, что вы захотели бы иметь это у себя, а не хоронить вместе с ним.

Он быстро вложил предмет в мою ладонь, вновь поклонился и ушел выполнять мои распоряжения.

А что же я?

Разжав пальцы, я увидела выцветшую от времени и долгого использования шелковую ленту, подвязку, которую Томас носил в знак преданности делу Англии и ее королю. Я была шокирована тем, что мне вернули настолько личную вещь. Снова сжав ее в кулаке, я попробовала уловить какое-то ощущение его, какой-то тонкий след, но ничего не почувствовала.

В этот момент, когда мой контроль над собственными мыслями и действиями уже пошел на убыль, ко мне подошла Филиппа и мягко положила руку мне на плечо; она, конечно, уже все знала.

– Пойдем со мной. Такое горе требует уединения.

Но я не чувствовала горя. Камень, застрявший у меня в груди, не давал мне горевать.

Я окинула взглядом праздничный двор, эту демонстрацию триумфа победы после успешной кульминации долгих войн с Францией. Томас этого уже никогда не увидит. Эдуард блистал в плаще из черного атласа, на котором золотыми и серебряными нитками была вышита прекрасная жимолость, вьющаяся вокруг опоры, как символ его любви и преданности женщине, которая сейчас степенно стояла рядом со мной. Как же я завидовала ей! Мне уже никогда так не виться.

Ты в любом случае никогда так не делала!

Но могла бы, по крайней мере.

Филиппа коснулась моей руки; на лице ее были написаны любовь и сострадание, и я только теперь поняла, что до сих пор не сказала ей ни слова. Просто не могла. Да и что такого можно было бы сказать, чтобы оно залечило рану, оставившую зияющую дыру в том месте, где у меня когда-то было сердце?

Уединение?

Да, мне требовалось уединение, но от скорби я была далека. Я скорее была готова браниться и проклинать свою судьбу за то, что она отобрала у меня мужа. К тому же у меня по-прежнему не укладывалось в голове, что его больше нет.

Неожиданно для себя я вдруг заметила, что королева выглядит какой-то напряженной, почти встревоженной. Пальцы ее рассеянно теребили бусины четок, как будто ее душевное равновесие нарушала какая-то другая, еще более серьезная проблема. Но я прогнала из головы эти мысли. Сейчас я не могла думать о ней. Может быть, позже, когда я вновь возьму себя в руки и овладею собственными чувствами, но только не теперь.

Я встретила тело мужа в Дувре и уже вместе с гробом отправилась до Стамфорда. Только во время этого долгого и очень холодного путешествия в последние дни января я окончательно осознала, что сопровождаю земные останки Томаса, укрытые покрывалом с геральдическим гербом на нем, потому что Томас сам бы этого хотел. Серебряный лев гордо красовался на голубом фоне, усыпанном значками лилий. Эмблемы графа Кентского были слишком новы для него, чтобы иметь право провожать его в последний путь.

И в очередной раз мысли мои невольно убегали от тяготы этой потери. Я все время старалась сосредоточиться на том, что мне нужно было организовать. Церемония отпевания будет отложена до тех пор, пока все сделают так, как этого хочу я.

Но почему Стамфорд?

А где еще? Никаких привязанностей к какому-то другому месту Томас не испытывал. Церковь, которую так любила вся семья Холландов, да и сам Томас, никогда не отличалась особой красотой и великолепием. Его похоронили в небольшой часовне, примыкавшей к храму францисканцев, где прах его обрел вечный покой под простой могильной плитой, не соответствовавшей его жизни, полной опасностей и приключений. Я лично следила за тем, как все было устроено, и решила – независимо от того, понравилось бы ему или нет, – что позже здесь будет построена роскошная часовня, дабы украсить и защитить его могилу. Он достоин более богатого мемориала, чем эта простая надгробная плита. И его запомнят все, кто остановится, чтобы прочесть надпись на могиле.

При этом я не проронила ни единой слезы. Пробираемая холодом, я думала о том, какой бесчувственной и равнодушной я должна была показаться со стороны тому, кто вздумал бы обратить на это свое внимание. О смерти своего брата Джона я плакала навзрыд, промочив слезами тунику Томаса; тем не менее сам Томас лег в могилу, так и не дождавшись рыданий собственной жены.

Потом. Я буду плакать потом, когда до меня окончательно дойдет, что мой мир потерял свой краеугольный камень. Я стояла с суровым лицом, положив руки на плечи двум своим сыновьям, таким же молчаливым, как и я, напуганным этой пропитанной запахом ладана торжественностью и угрюмым видом короля Эдуарда. Потому что король по поводу кончины графа Кентского в кои-то веки отправился на север страны и сейчас стоял подле меня под каменными сводами грубого здания северной церкви, где по ногам у нас гуляли ледяные сквозняки. Его дорогой наряд добавлял царственного блеска этой строгой поминальной церемонии. Я могла только гадать, почему он приехал.

– Благодарю вас, Эдуард, – сказала я. – Мой господин граф счел бы это большой честью для себя.

Сама я не считала это чрезмерной наградой со стороны короля. Томас носил титул графа меньше трех месяцев. Чувствуя мое неодобрение, холодное, как каменные плиты, на которых мы стояли, Эдуард неловко переминался с ноги на ногу.

– Для меня он всегда останется Холландом, летящим верхом на поле сражения при Креси, – сказал он возбужденным от эмоций голосом, когда священники начали расходиться. – Его сияющий серебряный лев всегда был в самой гуще битвы. Он был одним из самых доблестных моих рыцарей. Хотя, конечно, у нас с ним были свои разногласия.

– У вас ушло много времени на то, чтобы преодолеть их. – В мои намерения не входило прощать это Эдуарду.

– Я очень сожалею, что он умер. Но все мы смертны.

Наступило неловкое молчание, которое я не собиралась прерывать.

– Он был вам хорошим мужем, Джоанна.

– Никогда не думала, что когда-нибудь услышу от вас такое признание! – О, я и не думала забывать былую нетерпимость Эдуарда.

– Я не хочу, чтобы мы с вами из-за этого были не в ладах. Думаю, что и Томас тоже не желал бы этого.

– Вы должны были пожаловать ему титул графа задолго до этого.

– Вас это заботило намного больше, чем его самого.

– Но это должно было послужить знаком королевского одобрения. А в свете яростной дискуссии вокруг того, чтобы сохранить ваши земли в Нормандии, это могло быть просто неоценимо.

– Ладно, но я ведь все-таки сделал это, разве не так? – возразил Эдуард сердитым тоном. Впрочем, он меня не переубедил.

Прежде чем покинуть Стамфорд, я оставила деньги, чтобы нанять трех священников, которые бы непрерывно молились за упокой бессмертной души Томаса. Ему понадобится такое заступничество. Меч был ему теперь ни к чему, но я позабочусь о том, чтобы на надгробной плите было выгравировано изображение и его славного оружия, и его доспехов. Чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений – здесь покоится знатный рыцарь.

Я не могла поверить, что он опять покинул меня.

Хотя на этот раз у меня не было никакой возможности остановить его, ибо он действовал не по своей воле.

Последнее, что я сделала, это положила в гроб Томасу его шелковую ленту, и теперь она, аккуратно сложенная, лежала у него на груди, в том месте, где когда-то билось его сердце. Похоже, это был самый лучший жест с моей стороны из всех возможных. Я всегда понимала его преданность долгу, хотя в итоге эта преданность и забрала его у меня.

Весна, 1361

– Однажды, Джоанна, вы снова выйдете замуж, – заметил мой кузен-король, когда мы с ним вместе ехали из Стамфорда на юг.

– Я не думаю об этом, – ответила ему я.

Мне казалось, что он специально был навязчиво сочувствующим, чтобы отвлечь меня от моей утраты, и поощрял смотреть вперед, дабы уже сейчас я стала задумываться о своей будущей жизни и жизни моих детей.

– К тому же это будет хорошим политическим ходом, – с циничной беспечностью добавил он, – как для меня, так и для вас.

В этом заявлении, безусловно, был свой резон.

И если великопостная еда не соблазняла меня, то этот неоспоримый факт подбросил мне пищу для размышлений: пищи этой было даже слишком много, причем не самой приятной на вкус. Все это напоминало быстрое пресыщение соленой рыбой, которую, один раз отведав, дальше есть уже невозможно.

Вернувшись в Вудсток, где я на тот момент жила и где оставила на попечение королевы двух своих дочерей, я внимательно и со всех сторон рассмотрела сложившуюся ситуацию, как будто это была картинка из часослова Филиппы, нарисованная во всех подробностях яркими, сочными красками. И вот что мне увиделось.

В настоящее время я представляла собой самую ценную из всех вдов, сияющую, как до ослепительного блеска отполированный клинок дамасской стали.

Разумеется, Эдуард знал мне цену, как и многие другие, руководимые своими тщеславными амбициями. Я была вдовой, влиятельной и, безусловно, богатой вдовой, владевшей дворянским титулом по праву. А бежавшая в моих жилах кровь Плантагенетов представляла особую ценность для какого-нибудь честолюбивого лорда. Мне было тридцать два, я уже много раз доказала свою способность рожать и все еще находилась в детородном возрасте. К моим словам прислушивался мой кузен-король. Время от времени, по крайней мере. И определенно прислушивалась его жена, королева. У меня было четверо здоровых детей: двое многообещающих сыновей, продолжающих род Холландов, и две дочери, которые могли быть отданы замуж за представителей лучших аристократических семей Англии и Европы.

Таким образом, я представляла собой влиятельную женщину, предмет вожделения, словно большой драгоценный камень без изъяна в дорогой оправе из чистого золота.

Я исследовала себя в зеркале. Нежный оттенок кожи цвета слоновой кости с годами ушел, но в остальном мое лицо мало в чем изменилось. Можно сказать, что возраст даже придал моим чертам большей выразительности и силы. Моих же волос, аккуратно уложенных под траурной вуалью, время вообще не коснулось. Я была все той же Прекрасной Девой Кента, как и в молодости.

Я отложила зеркало в сторону.

Все это должно было меня немало тешить, однако сквозь защитный панцирь моего ежедневного бытия уже пробивали себе дорогу ростки неопределенности нашего будущего. Мой жизненный путь сделал резкий поворот в неожиданном направлении. Я была вдовой всего-то три месяца, однако мне было известно, что есть уже целый ряд мужчин, приближенных к королю или добивающихся этого, которые, будучи вдовцами или холостяками, искали моего расположения.

Я была не настолько наивна, чтобы не предвидеть этого.

Таким образом, дальше последуют предложения руки и сердца. Еще на похоронах Томаса я заметила задумчивый взгляд Эдуарда. «К чему долго ждать?» – рассуждал он. Я догадалась, что король думал об этом, когда он сопровождал меня по дороге обратно в Вудсток. Вот идеальная во всех отношениях жена, – если, конечно, не обращать внимания на ореол ее прежних скандалов и ее своенравный характер, скрывающийся за красивым экстерьером, – которая могла бы связать какого-нибудь влиятельного человека с английским троном родственными узами. Так кто же станет этим счастливчиком?

Эдуард был очень внимателен ко мне в той поездке, крайне деликатно относясь к печали, в которой я пребывала; я была полностью прощена и снова стала для него «дорогой кузиной». Разумеется, мне был понятен ход его мыслей, и всякий раз, когда пути наши с ним пересекались, я чувствовала, что он оценивает меня в качестве потенциальной невесты. Может быть, невесты для заморского жениха. Он, наверное, видел в этом сразу несколько преимуществ: возможность избавиться от моего смущающего присутствия и одновременно заключить сильный политический союз. Моему новому мужу, кем бы он ни оказался, не придется долго ждать от короля присвоения себе моего графского титула – в этом я была совершенно уверена. Не придется выдерживать с решением этого вопроса паузу в добрых восемь лет, как это произошло с Томасом. Мой титул – наряду с моим богатством – был просто еще одной дорогой побрякушкой, которой можно было бы помахать перед носом какого-нибудь могущественного иностранного аристократа.

Не оставалось никаких сомнений насчет того, что я должна буду повторно выйти замуж.

Ах, но будет ли позволено мне самой сделать выбор или же в действительности я никак не смогу повлиять на то, какого супруга для меня выберет Эдуард?

В общем, говоря фигурально, на моей тарелке появилось еще больше пищи для размышлений.

Эдуард наверняка захочет разобраться с этим вопросом сам, но для себя я решила, что буду решительно бороться против его королевской воли, если его вариант окажется для меня неприемлемым. Кстати, я могу побороться и за то, чтобы вообще больше не выходить замуж. Разве моя мать не оставалась вдовой много лет после смерти моего отца? Хотя я не знала, добивался ли кто-то ее руки за эти годы и отказывала ли она кому-нибудь.

Но хотела ли я оставаться до конца своих дней в изоляции, одинокой незамужней женщиной, femme sole, монашкой, не видящей в жизни ничего, кроме стен своей кельи и запертых дверей? С меня было вполне достаточно такого опыта в Бишеме, пусть длилось это не так уж и долго. Наличие могущественного супруга имело целый ряд преимуществ для женщины, не потерявшей интереса к миру за пределами ее собственного дома. У меня были амбиции. Они были у меня всегда, будут и в дальнейшем. Но сейчас в своем унынии я была измучена горем, которое не могла выразить, которое составляло мою единственную компанию, не покидая меня не только с рассвета и до заката, но и в долгие ночные часы. Тем не менее, находясь при дворе, я скрывала свою печаль, ибо сделать это было легче за привычным рутинным циклом: посещение королевы, ежедневные походы к мессе, участие – с приличествующей маской на лице – в разных аудиенциях, где требовалось мое присутствие и где не удавалось под каким-нибудь поводом отвертеться. Я выполняла это с упорной решимостью, отказываясь от жалости и сочувствия и пряча свою меланхолию до тех пор, пока за мной не закрывалась дверь моей комнаты и все мои женщины не были отпущены. Но даже тогда, будучи в состоянии полного эмоционального опустошения, слезы все равно не приходили ко мне.

Поэтому я усаживалась и начинала прясть нить своей дальнейшей судьбы, словно паук, плетущий свою паутину. Однако пока не было связности, получался лишь ворох разрозненных обрывков, потому что я не видела своего будущего. Мои мечты и надежды, когда-то четко выстроенные, сейчас оставались бесформенной массой.

Придя к королеве в окружении ее придворных прислужниц после мессы, когда исполненные надежд подданные приходят к ней со своими просьбами о милости, я еще раз исподтишка изучила в зеркале свое лицо. Возможно, в этот момент уязвимости щеки мои стали более впалыми, чем обычно, глаза были не такими блестящими, губы – строго поджатыми, но отражение все равно показывало не снедавшее меня изнутри несчастье, а лишь скуку, вызванную очередной просьбой заключить выгодную сделку по покупке собольего меха из далеких восточных стран. Мне же от жизни требовалось чего-то большего.

– Скоро все пройдет, и вы снова будете выглядеть по-прежнему, мадам Джоанна.

Ко мне подошла одна из прислужниц королевы, дерзкая молодая девица; в тоне ее не было того сочувствия, которое предполагали ее сладкие слова, хотя она и оставалась неизменно учтивой. У меня не было времени на нее.

– Надеюсь, так оно и будет.

– Горе немилосердно к женщинам. Оно высасывает их красоту, миледи.

– Я тоже слышала нечто подобное. К счастью, красоты у меня хватит с запасом, чтобы противостоять такому процессу иссушения.

– А вот мне говорят, что у меня и иссушать нечего. – Это заставило меня насторожиться. Она вела себя очень уверенно, глядя своими темными глазами прямо мне в лицо с каким-то вызовом. – С годами женщине становится труднее сохранить свою внешность. И тогда ее намерения легко могут быть неправильно истолкованы и подвержены грубым нападкам. А это, думаю, тоже способно оставить глубокие следы на женской коже. Разве что женщина эта достаточно сильна, чтобы отвергать всю критику ее поведения.

Я пристально смотрела на нее. Что означают загадочные суждения этой девицы? Уж не упрекает ли она меня таким образом? Однако я была не в настроении препираться и, спрятав свое зеркальце в рукав, не ответила ей. Потому что чувствовала себя слишком уставшей.

– Я вспомню ваши слова, когда возраст коснется меня. Как любезно с вашей стороны было поделиться со мной своим опытом, мадам.

Она сделала реверанс:

– Я не хотела задеть вас, миледи, и говорила, исходя из своего знания жизни. Хотя теперь думаю, что в этом не было необходимости, поскольку в подобных вопросах вы знаете жизнь намного лучше моего.

Она удалилась, а я задумалась над ее ответом. Она была моложе меня, и да, красавицей ее не назовешь. Однако в ней присутствовало какое-то странное обаяние: темные волосы, темные глаза, самоуверенная улыбка и еще более самоуверенные советы, – если это можно считать советами. Уж не зависть ли коснулась меня своей неблагодарной рукой? Зависть к той ошеломляющей уверенности, с какой она подошла ко мне в не самой уважительной манере. Меня оставили одну – я сама того хотела. Но я понимала, что веду себя резче, чем следовало бы. У меня были друзья, пусть немного, но особа эта явно не относилась к тем, с кем бы я стала откровенничать. Потому что она могла бы не остановиться перед тем, чтобы потом использовать мои откровения в каких-то своих целях.

Но тут, как и много раз в прошлом, на помощь мне пришла Филиппа.

– Джоанна, ты почувствуешь себя намного лучше, когда вновь засияет солнце и мы будем праздновать Пасху.

Немного скучающая Филиппа потихоньку ворчала на расходившихся просителей, получивших обещания королевской милости и согласие купить еще соболей. Несмотря на ее добрые намерения подбодрить меня, сама я сомневалась, что когда-либо буду чувствовать себя лучше.

– Все горе минует, – продолжала она, идя рядом со мной. – Эдуард опять устроит празднества своего ордена Подвязки, и мы опять будем восхищаться отточенным мастерством его доблестных рыцарей, которые тем не менее опять позволят ему победить, потому что знают – они должны так поступить. А мы будем подбадривать их, как делали это всегда… – Она вдруг умолкла, и слабая улыбка предвкушения праздника исчезла с ее лица. – Не нужно мне было это говорить.

Я попыталась улыбнуться.

– Я не ожидаю, что ты больше не будешь вспоминать Томаса, – сказала она. – Да, он сам должен был бы участвовать в этом турнире в своем облачении рыцаря Подвязки. И да, у него, безусловно, хватило бы ума позволить Эдуарду нанести победный удар. Но на его место придут другие. И лет через десять о нем уже никто не вспомнит.

Меня удивила ее суровая интонация.

– Мне очень жаль. – Потянувшись ко мне, она коснулась моей руки.

– Мне тоже. Просто я не хочу об этом говорить.

– Но ты должна, – возразила Филиппа. – Все, что я сейчас вижу перед собой, – это строгий контроль. Над твоим лицом, над голосом, даже над позой. Тебе позволительно поплакать о нем, Джоанна.

Да, Филиппа с ее добрым, мягким сердцем на моем месте поплакала бы, но я убрала руку и отвернулась, чтобы не видеть заинтересованные лица ее любопытствующих, скорых на сплетни женщин, но еще более скорых на то, чтобы порадоваться чужому несчастью. Благодаря яркой картине, нарисованной мне заботливой Филиппой, смерть Томаса вдруг стала в моем сердце даже большей реальностью, чем это было, когда я стояла у могилы и, глядя, как в нее опускают тело моего мужа, клялась себе сделать здесь надгробье, достойное его. Томас никогда больше не будет сражаться на турнире рыцарей ордена Подвязки.

Пробормотав какие-то извинения, я вышла из комнаты. Я никогда не буду лить слезы на людях, равно как никогда не допущу, чтобы меня черной тучей окутывала скорбная печаль. Я буду прятать свое горе за подходящей маской. Я не буду избегать компании, но буду гнать от себя озлобленность и обиду. Мои проблемы с браком делали меня легкой мишенью для злобных стрел придворных дам, но я буду отражать их метким словом, пусть и не всегда приятным. Я не была обременена излишней жалостью к себе, и все шло неплохо, я отлично справлялась, пока уже в конце дня Филиппа в своих покоях сначала не протянула мне гребень, а потом вдруг заключила меня в объятия. Я еще подумала, что она делает это в большей степени для себя, чем чтобы утешить меня. Все же признаюсь: рассуждала я эгоистично, все мои мысли были направлены внутрь себя.

– Что будет со мной теперь? – тихо спросила я, уткнувшись в ее плечо и чувствуя, как страх неизвестности усиливает свою хватку.

– У тебя есть твои дети.

Сама Филиппа не знала ничего лучше, чем проводить время, заботясь о срочных нуждах своих детей, даже если дети эти давным-давно стали взрослыми. Для меня же этого было мало, чтобы занимать полностью мои мысли; кроме того, мои сыновья и дочери были в том возрасте, когда им вполне хватало забот их нянь и гувернеров.

– И к тому же ты так красива. – Отпустив меня, она наконец вручила мне гребень, чтобы я могла начать расчесывать ее волосы, высвобождая их от металлических зажимов, украшенных тонкой искусной резьбой. – Иногда я думаю…

Я ждала. Взгляд ее устремился куда-то очень далеко, и я решила переспросить:

– Так о чем вы думаете? – Лоб Филиппы был озабоченно нахмурен, и морщинки ее не разглаживались, когда я очень осторожно водила гребнем по ее волосам. – Вам больно?

Два года назад она, отправившись с Эдуардом на охоту, упала с лошади и выбила себе плечо, которое плохо заживало, иногда причиняя ей серьезный дискомфорт.

Филиппа покачала головой:

– Нет. Только сердце щемит. Ты уж прости стареющей женщине ее причуды.

Я не поверила ей.

– И все-таки, о чем вы думаете, моя дорогая госпожа? – повторила я свой вопрос.

Она остановила мою руку, как будто больше не могла выносить этих прикосновений, но потом позволила продолжать и сказала, попытавшись печально улыбнуться:

– Жить проще, если ты уродлива, как я. Непривлекательная внешне женщина редко становится предметом зависти или злобных сплетен. Тебе должна быть известна эта истина. Я слышу, что говорят мои женщины, и ты, должно быть, тоже это слышишь.

Это было явно не то, что так болезненно задело ее, но я все равно позволила ей перевести разговор в то русло, какое ей хотелось. Ее простое лицо затуманила глубокая печаль. Филиппу нельзя было назвать миловидной и даже просто привлекательной, но сила воли этой женщины была пугающей, а красота души вызывала восхищение.

– Но вы вовсе не…

Она снова подняла руку, остановив мой гребень, которым я нежно водила по редеющим волосам.

– Я не красавица. И не нужно мне возражать, Джоанна. Но я знаю, что Эдуард любит меня. – Она слегка нахмурилась, глядя в зеркало, как совсем недавно это делала я. – Он всегда любил меня. Любил ради меня самой. – Она подняла на меня глаза, словно искала у меня подтверждения.

Что я и сделала от чистого сердца. Потому что передо мной была женщина, которую я по-настоящему любила. Единственная такая женщина.

– Конечно, Эдуард любит вас. Неужели вы в этом сомневаетесь? Он видит вашу красоту, красоту внутреннюю и внешнюю. Что толку, если, обладая привлекательным личиком, женщина лишена красоты духовной? А Эдуард все видит и любит вас за это. За все годы своего правления он не любил никого, кроме вас. – Я слабо улыбнулась. – А Томас любил меня. Моя душа не так прекрасна, как ваша, и никогда такой не будет. Я слишком эгоистична. Но Томас все же находил во мне что-то, достойное любви.

– Он упорно сражался за то, чтобы вернуть тебя. – Филиппа подняла голову, позволяя мне продолжить расчесывать ее волосы. – Но его жизнь словно была заключена в отдельный сундук от тебя. Ты могла бы сказать, любил ли тебя Томас больше, чем военную службу?

Этот вопрос удивил меня, и ответить на него я не смогла.

– Я знаю только одно: он говорил, что любит меня. – Ничего лучше я придумать не смогла. – И после окончания кампании он возвращался ко мне. В конечном счете.

– А ты любила его? – спросила Филиппа.

Я снова удивилась.

– Да.

– Ты любила его больше, чем любила выбирать свой собственный путь в жизни?

Я почувствовала, как расправляются мои нахмуренные брови. На этот вопрос я не смела ответить даже себе. В нем скрывалось больше правды про меня, чем мне того хотелось, хотя я никогда не отрицала своей преданности Томасу.

– Я не спрашиваю о том, что было у вас с ним, – пояснила Филиппа, видимо заметив, как сжались мои челюсти. – Просто я немного болезненно отношусь к тому, как быстро летят годы. А ты еще будешь счастлива. Я знаю.

– Я тоже надеюсь на это. – Встревоженная этим сопутствующим допросом, я продолжала расчесывать ей волосы длинными плавными движениями, пока она не отобрала у меня гребень.

– Сегодня вечером у тебя тяжелая рука.

– В соответствии с тяжестью на моем сердце, – извиняющимся тоном невесело попробовала пошутить я. Филиппа больше меня нуждалась в том, чтобы ее подбодрили. – Думаю, у Эдуарда есть какие-то планы на меня.

– Если и так, то мне он об этом не говорил. Сомневаюсь, чтобы он выдал тебя за кого-то, кто тебе не понравится. На примере нашей дочери Изабеллы он уже понял, насколько это рискованно. Нам больше не нужны скандалы на почве брака. Но кое-что я тебе все-таки скажу, если ты согласна выслушать меня. – Пальцы Филиппы цепко обхватили мое запястье, так что у меня не оставалось выбора, кроме как слушать ее совет; выражение ее лица вдруг стало серьезным, как будто она отчитывала одного из своих детей. – Ты должна освежить свою королевскую кровь. Должна поправить свою репутацию. Ох, Джоанна, дорогая моя девочка! Ты должна понимать, что твоей репутации был нанесен серьезный ущерб, несмотря на то что решение Его Святейшества вроде бы все загладило. И это можно сделать. Даже нужно. Твой будущий муж не должен думать, что ему подсунули подпорченный товар.

Она шлепнула меня по руке – большего королева по отношению ко мне никогда себе не позволяла.

– Ты так и не поняла, почему Эдуард отправился в Стамфорд, чтобы быть рядом с тобой, когда будут хоронить Томаса? – Она подождала, но я молчала, удивленно глядя на нее. – О, у этого жеста была своя цель. Показать всему миру, что он поддерживает и тебя саму, и тот брак, которого ты в конце концов добилась. Это должно было закрыть все вопросы относительно твоего опрометчивого шага, когда ты пошла против воли короля. Пресечь злобные языки, отравляющие жизнь. А таких было немало. Они и сейчас есть. Боюсь, что всегда найдется кто-то, кто упрекнет тебя тем, что ты согласилась выйти за Томаса Холланда.

Я вспомнила лукавые комментарии той дерзкой прислужницы королевы. Похоже, Эдуард не слишком преуспел, пресекая распространение сплетен при своем дворе.

– Но я любила его, – просто сказала я.

– Я знаю. И это заслуживало сожаления. Но теперь все в прошлом, а тебе нужно смотреть в будущее. Любой крупный магнат, – продолжала сминать меня своими советами Филиппа, – который оценит твою ценность как супруги, будет знать, что ты полностью восстановила расположение короля и что он осеняет тебя своим покровительством не меньше, чем Его Святейшество. А это исключительно важно.

– Он мне ничего такого не говорил, – растерянно сказала я.

– Он и не должен был ничего говорить, разве нет? А все, что могла сделать ты, это постоянно обращаться к нему по поводу того, что он не делает Томаса графом Кентским, после того как титул по праву перешел к тебе.

Я почувствовала, как лицо мое заливается краской, что само по себе уже было признанием ее правоты.

– Сейчас ты должна приложить все усилия, чтобы упрочить королевскую поддержку, которую предлагает тебе твой кузен-король. Пообещай мне, что сделаешь это.

– Обещаю. – Что еще я могла сказать ей в знак признания великодушия Эдуарда? – Я буду идеальной вдовой. И потом, когда придет час, стану кому-то идеальной женой.

– А Эдуард, моя дорогая, найдет тебе такого мужа, который не будет тебе неприятен.

– Обещаю, что с радостью приму его выбор.

Как легко было это сказать. Как легко обещать.

Мы расстались, хорошо поняв друг друга, хотя я считала, что Филиппа настроена уж слишком оптимистично. Я же думала, что через какой-то год буду жить где-то в отдаленном месте с мужчиной, которого буду выносить с трудом. Потом я задумалась – к своему стыду, на не очень продолжительное время, – что же все-таки так тревожило ее. Отчего ее сердце болело так, что она даже не смогла сказать мне об этом?

Глава десятая

Весна, 1361. Касл Донингтон

Я занималась препирательствами со своим управляющим в основном потому, что после проведенной мною ревизии в кладовых оказалось, что запасы провианта там существенно истощились за зиму, хотя мы с моими домочадцами проводили в Касл Донингтоне очень мало времени. Эта ситуация мне очень не нравилась, как и мой нерадивый управляющий.

– Как могло получиться, что здесь так мало эля? И почему, насколько я вижу, в подвале всего один копченый окорок? По моим подсчетам, их тут должно быть с полдюжины.

– Я разберусь с этим, миледи.

– И я тоже с этим разберусь! А потом приглашу вас проводить меня в нижний погреб, где, надеюсь, не выяснится, что…

Воспоминания нахлынули резко, как удар меча: Томас стоит в погребе в Бишеме, где я подкараулила его, и снимает с изуродованного глаза шелковую повязку в знак нашей любви. Мне вдруг стало так больно, что я отвернулась от управляющего и отошла к двери, чтобы сделать несколько глубоких вдохов, как будто это могло разогнать внезапное видение. Здесь меня и застал мой дворецкий.

– К вам посетители, миледи. Большой эскорт. Но флаги пока рассмотреть не удается.

С облегчением ухватившись за возможность отвлечься от этого неожиданного приступа болезненной грусти и бросив на прощание затяжной выразительный взгляд на управляющего, чтобы он не испытывал иллюзий насчет моей забывчивости, я поднялась на стену замка и устремила взгляд на восток, где сквозь тяжелые тучи пыталось пробиться солнце. Я никого не ждала. Более того, я и одета была соответственно. «И не имею ни малейшего желания выряжаться», – с раздражением подумала я. Моя меланхолия никуда не ушла. Я испытывала большое желание держать ворота замка запертыми, но совет Филиппы не оставлял меня, словно заноза под кожей. Намеренно отваживать гостей – это не то, что ожидается от благородной и щедрой графини. Мне следовало бы не забывать быть более великодушной и к своему управляющему тоже.

Раздумывая, стоит ли мне переодевать платье, я с досадой стукнула кулаком по камню парапета.

И тут из-за туч показалось солнце.

Мои глаза были ослеплены блеском золотой вышивки и нарочито роскошной золотой ткани на вымпелах и флаге. А также камзолом королевского герольда, который ехал рядом с человеком, возглавлявшим кортеж. Что же касается его самого, то лучи солнца весело играли на чеканных заклепках его бригандины[25] и на эфесе меча. Я могла представить себе драгоценные камни его ливрейного ожерелья, а также те, которыми был украшен его кожаный пояс. Облачение невероятной цены, носимое без страха перед разбойниками.

– Это принц, миледи.

– Я вижу.

Солнце окончательно вышло из-за туч, и приближающуюся процессию стало видно еще лучше.

На миг у меня перехватило дыхание. А потом я сделала глубокий выдох. Это просто игра света, которая тут же исчезнет, если взглянуть на нее через закопченное стекло. И все же я почувствовала, как на лбу у меня выступила испарина. Нет, он, наверное, приехал не столько ко мне, сколько посмотреть на своих крестных сыновей и оценить, насколько они продвинулись в освоении военных премудростей. Нед был крестным отцом и Тому, и Джону – этим, скорее всего, и объяснялось его внимание.

Яркий блеск металла заставил меня прикрыть глаза ладонью.

А что до закопченного стекла, подумала я, то это была отличная идея.

– Должен ли я открыть ворота, миледи?

– Разумеется. Можно было и не спрашивать. – Потерявшись в этом блистательном моменте, я забыла, что от меня ждут распоряжений. – Иначе принц разобьет свой лагерь под нашими стенами и станет допытываться, почему мы до сих пор этого не сделали, угрожая осадой в случае нашего неповиновения.

Но я все же не стала переодевать платье и чепец, хотя и выглядела так, словно какая-то кухарка. В данном случае мне не нужно было стараться произвести впечатление.

Ко времени, когда я спустилась, наш королевский гость уже заехал во внутренний двор, вблизи еще больше сияя великолепием своего облачения; на груди ярко поблескивала его личная эмблема из нашитых серебристых перьев страуса, которую он, по слухам, взял себе в честь отважного слепого короля Богемии, погибшего в бою. Спешившись, он протянул шляпу и перчатки пажу, провел рукой по голове, пригладив свои спутанные волосы, и только потом направился ко мне. Я же специально остановилась на предпоследней ступеньке каменной лестницы, чтобы глаза наши находились на одном уровне. Учтиво поклонившись, он протянул мне руку и, когда я вложила в нее свою ладонь, поцеловал мне пальцы.

– Миледи.

– Милорд.

– Надеюсь, у вас все хорошо.

– Как видите. Позвольте спросить: это визит вежливости или же вы преследуете какую-то иную цель?

– Это визит долга, поскольку вы моя кузина. К тому же, миледи, я просто проезжал мимо.

На этом с меня было достаточно.

– Что-то мы ведем себя слишком уж официально. И обескураживающе вежливо. Так чего же вы хотели?

Он ухмыльнулся:

– Ну, это мы скоро исправим. Не могла бы ты, Джоанна, предложить чашу эля уставшему путнику?

– И всем остальным тоже. – Я кивнула своему управляющему, который с виноватым видом стоял позади меня. В конце концов, быть гостеприимной и доброжелательной по отношению к принцу было не так уж сложно для меня. Я вдруг обнаружила, что в последнее время мне не хватало возможности с кем-то поговорить. Поэтому я была согласна даже на его колкие замечания.

Ухмылка Неда трансформировалась в лукавую улыбку.

– Должно быть, тебе здесь действительно скучно. Ты почти рада видеть меня.

– Нед, мне всегда было приятно твое общество. И ты об этом прекрасно знаешь.

Конечно, он об этом знал. Доверие Неда было для меня яркой кометой на темном небе.

Осторожно и как бы между делом я высвободила свою руку. Нед был неизменной величиной в моей жизни – другом, надоедливым компаньоном, – хотя в последние годы из-за постоянных поездок в Бретань я виделась с ним мало. А сейчас он, видный рыцарь, королевский сын, будущий король, имя которого было известно всей Европе, купался в лучах славы и был обласкан судьбой, тогда как я, вдова в черных траурных одеждах, выглядела на фоне блеска его золота и драгоценных камней унылой зимней вороной. С некоторым удивлением я отметила, что волосы его все так же были аккуратно подстрижены на затылке, чего Томасу никогда достичь не удавалось. Впрочем, это его никогда особо и не заботило.

Оставаясь неулыбчивой до тех пор, пока великолепие Неда немного не поблекло в моих глазах, я решила, что, видимо, действительно очень одинока, раз это произвело на меня такое сильное впечатление. Я была уже не в том возрасте, чтобы восхищаться героической внешностью парнишки, которого знала с колыбели. Для меня это был всего лишь Нед. А мое тревожное состояние, которое я ощущала, было вызвано игрой света, шутовским фокусом моего сознания, порождением моей изоляции и беспокойства.

– Джоанна, а ты не собираешься пригласить меня в дом? Или так и будешь держать на своем холодном дворе?

Я уставилась на него. Он смотрел на меня насмешливо.

– Прости.

– Тебе явно не хватает компании.

– Я и сама, честно говоря, так думаю. Мои разговоры с Томом и Джоном обычно получаются короткими и увещевательными. – Только теперь я медленно улыбнулась, чувствуя, как полегчало на душе, а внутри меня разливается приятное тепло. – Они будут рады видеть тебя и станут докучать, чтобы ты поиграл с ними в какую-нибудь веселую игру с оружием. Но с Джоном будь осторожен – он у нас хитрый малый. Однако сначала ты должен угодить их матери и попотчевать ее новостями о том, что происходит при дворе.

Поднявшись ко мне на ступеньку, он нахмурился, глядя на меня уже сверху вниз.

– Так почему ты стала затворницей, запершись здесь? По моему глубокому убеждению, ты просто создана для придворной жизни. А тут ты выглядишь как домохозяйка, которая только тем и занимается, что пересчитывает бочонки с элем.

– И обнаруживает их недостачу. Наряду с окороками.

По крайней мере, он хотя бы ни слова не сказал по поводу моих траурных черных одежд, из-за которых, как я знала, кожа моя выглядела еще более бледной. Он потянул меня за рукав, невзрачный и даже казавшийся испачканным в пыли, и я провела его через холл в одну из небольших комнаток, где было удобно поговорить и где пробивавшиеся в окно лучи солнца дополнялись теплом от огня в небольшом очаге.

– А помимо этого, – добавила я, – я следую совету твоей матери. Я стала другой женщиной.

– Неужели? Я слышу обиду в твоем голосе или мне показалось?

– Конечно показалось.

Я налила ему эля. Он принял от меня чашу, уселся в кресло, развалился в нем и принялся пить.

– Зачем ты здесь? – спросила я, выбрав для себя низкую, обитую тканью скамью и дистанцируясь таким образом от его великолепия. – Что такого происходит в мире, о чем мне следовало бы знать?

– Ничего выдающегося на данный момент.

– И никаких войн, учитывая твой особый интерес к ним?

– Война сейчас крайне маловероятна. Поэтому я должен заниматься налогами и поддерживать поборников законности на местах. В мирное время судам требуется больше усилий, чтобы привлечь нарушителей к ответу. Мой отец согласен с таким подходом, поэтому в дальнейшем так и будет, за исключением серьезных преступлений, которые надлежит рассматривать выездным сессиям королевского суда. А в будущем году отец хочет взять меня с собой на заседание парламента.

Тон его постепенно стал сухим и резким, и меня вдруг осенила догадка, как будто кто-то зажег свечу в темной комнате: я поняла, что за темные тучи сгущаются над его головой. Мир не устраивал Неда. Вопросы правосудия и налогов нельзя было сравнивать с его любимым занятием – орудовать мечом на поле брани. А переговоры с враждебно настроенным парламентом, все больше прибиравшим к рукам нити управления казной, были более убийственными для его боевого духа, чем противостояние всей французской армии.

– Мы по-прежнему остаемся добрыми хозяевами для короля Франции Жана, пребывающего в нашем плену, – добавил Нед. – И размер выкупа за него остается предметом острых дебатов. И это все, что я могу тебе рассказать.

Нед выглядел угрюмым, и я не знала, как дальше вести беседу.

– Что ж, Нед, мне приятно поговорить хоть о чем-то, помимо проблем моего домашнего хозяйства. Я бы предпочла обмениваться мнениями с королем Франции, чем искать нестыковки в своих учетных книгах. Может быть, мы поменяемся ролями? К тому же ты мне так и не сказал, зачем ты здесь. Только не нужно притворяться, что ты просто ехал мимо, – я точно знаю, что это не так, куда бы ты ни направлялся.

– Изабелла сказала мне, что у тебя… меланхолия – по-моему, именно это слово она употребила. А я ответил ей, что ты, наверное, просто обиделась.

– Изабелла зашорена. – Мне не хотелось, чтобы меня считали меланхоличной. – Твоя капризная сестра не видит ничего, кроме своего напыщенного француза. Которому я, кстати сказать, на ее месте не доверяла бы. Он хочет жениться на ней по расчету.

Лорд Ангерран де Куси, прибывший в Англию год назад в качестве французского пленного, стал для Изабеллы буквально светом в окошке. Как, похоже, и она для него. Они были тенью друг друга; Изабелла пела ему песни о любви и страсти, а лорд Ангерран подпевал ей своим исключительно чистым голосом.

– И может достичь своего. У моего отца быстро заканчиваются кандидатуры, которые Изабелла соглашается хотя бы обсуждать. После того последнего конфуза он теперь действует осторожно. Французский поклонник Изабеллы не тот человек, которого выбрал бы для нее король, но, с другой стороны, Изабелла уже и сама не юная невеста.

– Возможно, он вернется во Францию вместе с королем Жаном и тем самым решит все ваши проблемы. – После этих слов в комнате на некоторое время повисла тишина. – Твой отец также планировал и меня снова выдать замуж. – Это вырвалось у меня как-то само собой, и я не успела остановиться.

Нед поднял свою чашу в угрюмом тосте:

– Ха. Так вот почему ты укрываешься здесь. Верно. Но только, конечно, не сейчас. Томас лег в свою могилу совсем недавно.

– В свою вторую могилу. – Я задумчиво пригубила свой эль. Пришло время мне съездить в Стамфорд и посмотреть, как далеко продвинулись каменщики в выполнении моего дорогостоящего заказа. Не является ли этот факт наглядной демонстрацией того, насколько я добродетельная жена? Или вдова.

– А ты сама хочешь опять замуж?

Подняв на него глаза, я увидела, что он снова хмурит брови. Разговор получался какой-то странно обрывочный, и я не могла уловить, куда он нас ведет. Очень необычно для Неда, который всегда старался напрямую переходить к сути. И все же я попыталась ответить честно:

– Я бы не отказалась вести хозяйство какого-нибудь аристократа. Поскольку обнаружила у себя талант к этому. Я бы предпочла в мужья человека, интересующегося политикой и имеющего вес в обществе. Между тем я обещала твоей матери, что займусь восстановлением своего имиджа. Я выужу свою репутацию со дна матримониального пруда, в котором она когда-то утонула, и отмою от грязи, чтобы все последующие мои действия выглядели приличествующими и добропорядочными.

– Придется перекопать немало грязи. – Нед откинулся назад, вытянулся и закинул ногу на ногу, так что кожа его сапог на щиколотках мягко скрипнула. Как будто он полностью расслабился. Однако я чувствовала, что это не так. «Есть какое-то напряжение в его позе, – подумала я, – а его прищуренные глаза смотрят на меня оценивающе».

– Ради бога, Джанет, ты умудрилась сделать свою жизнь полной волнений и опасностей. Летописцам сейчас не на ком оттачивать свои перья, и они с увлечением напишут о тебе. Просто пока ждут, задаваясь вопросом, на ком из бедолаг-мужчин ты остановишь свой выбор на этот раз.

Это было намного обиднее, чем мягкая критика Филиппы.

– Что ж, тогда пусть себе ждут. Вполне может случиться, что я больше вообще не выйду замуж, отдав предпочтение возможности самой править на своих землях. Мне на ум не приходит ни один холостой лорд, кому не было бы либо за восемьдесят – в результате чего он не годится для брака, – либо меньше десяти, и тогда его больше интересуют охотничьи собаки и какой-нибудь собственный кумир на рыцарских турнирах. Может, я и пропустила какого-нибудь претендента промежуточного возраста, но я не знаю никого, кто мог бы являться мне во сне в образе идеального рыцаря моего сердца.

– А Томас? Был ли он твоим идеальным рыцарем?

– Томас слишком часто при первом же удобном случае уходил на войну, чтобы быть для меня идеальным рыцарем, и слишком часто отсутствовал. Однако он был ближе к идеалу, чем большинство других. – Напряжение, начавшее, казалось, нарастать в этой комнате, забылось, и я задала ему пришедший мне в голову вопрос, который интересовал меня уже много лет: – А почему ты до сих пор не женат?

Нед зевнул. Пожалуй, слишком наигранно, из чего я сделала вывод, что такое прощупывание ситуации насторожило его.

– Не хочу планировать такие вещи. Я слишком занят, чтобы заводить себе жену.

– Когда это твоя занятость мешала тебе получать то, что ты хочешь? – Я тоже нахмурилась. – Однажды ты станешь королем. Тебе необходим наследник. Твой отец будет настаивать на этом. Неужели это желание не является для тебя приоритетным? Да покажи мне хоть одного мужчину, который бы не хотел иметь сына, своего будущего наследника? Мадам Уиллсфорд может помочь тебе унять твой мужской зуд, но очень важно иметь в этом плане что-то постоянное и официальное, пока ты не стал еще слишком стар. А твой внебрачный сын ничего не дает королевству.

У Неда уже был сын одиннадцати лет от роду – плод его получившей широкую огласку связи с мадам Эдит Уиллсфорд, дамой, которая вела хозяйство в королевском дворце в Кларендоне. Пока я вела затяжную борьбу за свою супружескую жизнь с Томасом, Нед был занят этим.

– Слишком стар? – Не ответив по сути, он ухватился за второстепенный момент и удивленно округлил глаза. – Да ты старше меня!

– И у меня есть два сына, которые унаследуют этот замок. – Я жестом обвела роскошную обстановку комнаты, которую могла себе позволить благодаря доходам графини Кентской, но в это время дверь мягко и медленно отворилась и к нам нетвердой детской походкой вошла Мод. При виде Неда малышка просияла.

– Где твоя няня? – спросила я, протягивая ей руку.

– Я убежала. – Подойдя ко мне, она прижалась к моей ноге, и я поправила ей волосы, выбившиеся из-под чепчика.

– И кто же это у нас? – спросил Нед.

– Это Мод. Ее назвали в честь матери Томаса.

Нужно сказать, что мои сыновья интересовали его больше, чем мои дочери.

Умело сделав красивый реверанс, малышка тут же исчезла, потому что из коридора послышались взволнованные голоса прислуги.

– Томас справедливо гордился ими. Как однажды буду гордиться своими детьми и я. – Нед потянулся за графином и подлил себе эля. – У моего отца есть еще четверо сыновей, которые вполне способны дать ему наследника для английского трона. Так что мне ни к чему торопиться со свадьбой.

Я задумалась над тем, какое давление оказывает проблема наследования на все могущественные аристократические кланы, и впервые попробовала поставить себя на место моего кузена Эдуарда. Во времена господства Мортимера вопрос о том, чтобы корону унаследовал именно Эдуард, решался легко. Сейчас он создал прочную собственную семью и сильную страну. Я была уверена, что сам король был настроен менее оптимистично по поводу неженатого статуса своего сына Неда, который в этот момент потягивал эль, лениво развалившись в моем кресле. Один незаконнорожденный одиннадцатилетний внук не представлял для короля Англии никакой ценности. Более того, я не сомневалась, что Эдуард просто обязан иметь планы насчет старшего сына. Так почему же они не осуществлялись? Насколько мне виделось, заниматься этим нужно было уже срочно.

Я решила высказать свои опасения касательно того, что спешить с этим некуда.

– Но ты же его наследник, его любимый сын-первенец, который должен принять от него корону и скипетр, – сказала я. – Каждый раз, отправляясь на войну, ты подвергаешь свою жизнь опасности. Так почему бы тебе не заключить брак? Когда тебе был всего лишь один год, тебя уже хотели помолвить с дочерью французского короля. И я не понимаю, как тебе было позволено дожить до тридцати лет в холостяках, без жены под боком и полдюжины сыновей в твоей детской комнате в Кеннингтоне.

– Ты отстала от жизни, – заметил Нед. – В девятилетнем возрасте меня пообещали Маргарите Брабантской.

– Я знаю.

– А по последним моим данным, серьезно обсуждалась кандидатура дочери короля Португалии.

– Тогда хватайся за такой случай, пока ее не увел кто-то другой.

Он горделиво пожал плечами:

– Если я сделаю предложение, мне никто не откажет.

– Ты встречался с ней?

– Да.

– И что, она красива?

– Не так красива, как ты.

– Ты льстишь мне, Нед! Все эти слова – пустая лесть. Если она молода, обладает обширными связями и, надо надеяться, способна рожать детей, то будет тебе идеальной женой. Вместе с ней вы будете счастливы. Да и отец твой вздохнет с облегчением.

До нас донесся высокий, пронзительный крик Мод; судя по всему, она успела убежать во внутренний двор. Нед, который поднялся, чтобы выглянуть в окно, вдруг рассмеялся, увидев что-то во дворе, и это подтолкнуло меня присоединиться к нему. Мод сидела на бортике бассейна, украшенном мозаичным орнаментом, и тянулась к плавающему в воде блестящему карпу, создавая опасность и для себя, и для рыбы.

– Джон! – крикнула я своему младшему сыну, очень кстати оказавшемуся во дворе. Он уже собирался скрыться в конюшнях, но, услышав меня, остановился и поднял голову.

– Отведи Мод обратно в детскую.

Даже с такого расстояния мне было видно, как он недовольно нахмурился, но все же поймал Мод за руку и повел обратно в дом, несмотря на ее громкие возмущенные протесты.

– Не пойду!

Последний ее крик затих вдалеке.

– Может быть, я подожду, пока подрастет твоя дочь.

– Обе мои девочки еще слишком юные, и вопрос об их замужестве не встанет еще много лет. К тому же у меня на них свои планы.

Нед, прислонившись к стене, смотрел, как я через всю комнату возвращаюсь на свою скамью. Судя по напряжению, читавшемуся на лице принца, его мучила какая-то мысль, грызла его изнутри, но я, видя это, ответила ему вполне беззаботно:

– Бракосочетание моих дочерей не будет запятнано даже намеком на какие-то скандалы или недоразумения. Оно будет белее снега.

Нед, нахмурив брови, пересек комнату и снова сел в кресло, сцепив пальцы на затылке.

– Ну и что теперь? – спросила я и, стараясь заполнить короткую паузу, потянулась за графином, чтобы подлить ему эля, надеясь, что он ждет от меня этого.

Но Нед опустил руки и подался вперед, а моя рука так и застыла в воздухе, не успев дотянуться до графина.

– Выходи за меня, Джоанна.

Не знаю, когда именно улыбка пропала с моих губ. Но сейчас я точно не улыбалась, а моя протянутая рука безвольно упала на колени. Это напоминало шутку странствующего озорника. Шутовскую выходку. Я всматривалась в его лицо, но не находила в нем смешливых морщинок или признаков желания повеселиться за мой счет. Губы его были упрямо сжаты, взгляд впился в мои глаза, а я чувствовала, что мысли в моей голове застыли в подвешенном состоянии, словно угри в блюде заливной рыбы.

– Прости?.. – Это был вопрос.

– Выходи за меня, Джоанна, – повторил он.

Я едва заметно покачала головой, как будто не могла поверить своим ушам.

– Что ж, это уже само по себе чудо – графиня Джоанна, пребывая в замешательстве, не может вымолвить ни слова. – Теперь на его лице читалось властное выражение. – Выходи за меня, Джоанна. Будь моей женой, и мы с тобой дадим моему отцу достойных наследников – ради будущего Англии. Выходи за меня. Прямо сегодня. Завтра.

Я поднялась на ноги. В комнате словно потянуло холодным зимним ветром, который мигом выдул из нее все напряжение и недосказанности, сделав воздух чистым и звенящим, как в сильный мороз. Так он за этим приехал сюда? Или же это было продиктовано экспромтом, мгновенно принятым решением? Как бы там ни было, но это скорее походило на королевский приказ, чем на обращение к желанной возлюбленной, коей я для него никогда не была. Как и он для меня – возлюбленным.

Я поймала себя на том, что сижу, уставившись на него.

– Не может быть, чтобы ты серьезно думал об этом.

– Конечно думал. И конечно серьезно. Неужели ты считаешь, что я предложил бы тебе такое, не обдумав все хорошенько?

– Это крайне плохой ход, с точки зрения политики.

– Ничего из того, что я делаю, не может быть крайне плохим.

Если раньше он просто хмурился, то сейчас уже смотрел на меня сердито.

– Это невозможно.

Разумеется, я не могла выйти за него. Тому существовало множество причин, как было множество причин и тому, почему это стало бы самым неразумным браком за последнее столетие. Мысли о многочисленных препятствиях сплошным потоком пролетали в моей голове, и я была согласна с каждой из них, а Нед тем временем протянул мне руку ладонью вверх. Комната была залита золотистым солнечным светом, и уже это, казалось, должно было разогнать все мои темные мысли, однако речь шла о предложении, которое мне ни в коем случае не стоило принимать.

– Выходи за меня, Джанет, и мы с тобой будем препираться и спорить до конца своих дней.

Конечно, он и сам понимал, что это невозможно. Что я не соглашусь. Я не могла согласиться, хотя и чувствовала искушение дать сейчас ему свою руку, как будто меня подталкивала к этому какая-то невидимая сила. Много лет назад в Вестминстере, в тот бурный день, когда все только что вернулись с войны, я прилюдно вложила свою ладонь в руку Томаса, тем самым провозгласив всему свету о своем истинном отношении к нему.

Но сейчас я спрятала руки за спину.

А рука Неда так и повисла в воздухе в поистине королевском командном жесте.

– Силы небесные, Джоанна! Так ты выйдешь за меня? Станешь моей женой? И нельзя ли ответить мне сейчас же, а не через неделю? Ты станешь принцессой Уэльской, а со временем – и королевой Англии. Только не говори мне, что не видишь в этом никаких особых преимуществ.

Я знала толк в преимуществах, как и то, что король, мой кузен, никогда не даст согласия на этот брак.

– Нам обоим нужно супружество. – Слова Неда были для меня как внезапный заряд безжалостного града. – Никто из нас не пылает особой любовью к другому. Мы знакомы очень давно, хорошо знаем все недостатки и промахи друг друга, равно как и наши достоинства. Я надеюсь, что со временем смогу примириться с твоим своенравием. Иди и прикажи своим женщинам паковать вещи.

– Зачем это?

Меня как будто подхватывало стремительным потоком. Очень уж стремительным. Даже слишком стремительным.

– Чтобы отправиться в Виндзор вместе со мной, зачем же еще? Тебя ждут на празднике ордена Подвязки на Пасху. Скажем моему отцу, что достигли согласия, и поженимся так скоро, как только сможем.

Ко мне наконец вернулся мой голос.

– Нед, все это выходит за пределы здравого смысла! Можешь себе представить, что скажет король, если ты появишься верхом у его дверей, а у тебя за спиной в седле буду я, в качестве твоей будущей невесты?

– Ты никогда не стала бы ездить ни у кого за спиной. А настояла бы на своей отдельной лошади, украшенной алой уздечкой с колокольчиками. Но он все равно когда-то должен узнать об этом. – Протянутую мне руку он уже опустил, однако уверенность в его голосе никуда не исчезла. – Я ни за что не заподозрил бы тебя в трусости. Ты преодолевала и намного более серьезные препятствия, чем приступы гнева моего отца, которые никогда не длятся долго.

Трусость.

Кровь моя потихоньку взыграла. Нед все спланировал заранее. Это решало бы многие его проблемы. Зачем долго добиваться расположения иностранной принцессы, если под боком есть принцесса королевской крови, за которой ухаживать не нужно? Говоришь, что слишком занят налогами и усмирением непокорных судов, чтобы найти время на ухаживания за невестой? А для меня, значит, выкроил немножко времени в расписании своих постоянных разъездов для короткого визита, чтобы поскорее вернуться обратно в Виндзор и вновь надеть свое облачение рыцаря Подвязки. Нед командовал мною. И рассчитывал, что я подчинюсь. В своей самоуверенности он не мог смириться с существованием массы основательных причин, по которым я никогда не соглашусь на этот союз.

Я внимательно изучала его лицо. В глаза бросалась демонстративная уверенность в себе. И невероятное высокомерие.

– Ну и?.. – В нетерпеливом ожидании он вновь протянул мне руку. – Кузина, не может быть, чтобы тебе было так тяжело принять решение.

– Я уже решила.

– Вот и хорошо. Мы уезжаем немедленно. А твой багаж может последовать за нами.

– Я все решила, Нед. – Голос мой был хрупок, как стекло, и вдвое острее его осколков. – И мой ответ – нет. Я не выйду за тебя.

– Ты просто не понимаешь всех преимуществ этого брака.

– Я не вижу для себя ни одного. А вижу лишь бесконечную череду последствий, вероятно, пагубных для нас обоих. И я уже не передумаю. Я не выйду за тебя замуж.

– Тогда говорить больше не о чем.

Он коротко поклонился. На том молниеносный визит блистательного Неда подошел к своему быстрому и, безусловно, неучтивому завершению.

«Придется перекопать немало грязи», – сказал тогда Нед.

Требовался поток божественного света, чтобы отмыть мою душу до состояния невиновности. Я, как и все остальные, понимала, какая у меня сложилась репутация. Нед не мог сообщить мне ничего такого, о чем бы я не знала: за мной тянулся шлейф дурной славы – мало правды и много лжи. Правды было достаточно, чтобы меня узнавали, но при этом, благодаря множеству лживых домыслов и слухов, считали распутной.

От такой несправедливости я вся закипала, глядя, как он уезжает в таком же кислом настроении, как и у меня. Я отказала ему, а он оставил меня, скрывшись в облаке пыли и надменного недовольства.

– Учитывая те обстоятельства, при которых я впала в немилость в прошлый раз, я не могу понять, как ты можешь вести себя столь неразумно, предлагая мне свою руку.

На помощь мне пришла моя гордость, и, когда он вскочил в седло и приказал своему эскорту ехать вперед, я была столь же высокомерна, как и он.

– А почему бы и нет? Меня, признаться, удивило, что ты отказала мне, хотя я, невзирая на все эти обстоятельства, посчитал тебя подходящей кандидатурой в жены. – Даже с таким хмурым видом выглядел он просто великолепно. – Если кто-то и может обратить твое запятнанное прошлое в блестящее славное будущее, то только я.

Злость моя вспыхнула, точно предупреждающий об опасности маяк.

– Полагаю, мне следовало бы поблагодарить тебя за то, что снизошел до моего уровня. Твое проклятое самомнение, Нед, просто не знает никаких границ.

– Тебе необходимо мое проклятое самомнение, если ты хочешь вновь ступить на освещенный божественным сиянием путь респектабельности.

Мне удалось взять себя в руки и промолчать, чтобы не продолжать этот обмен едкими колкостями.

Я стояла на стене замка одна, в компании только своего «запятнанного прошлого», и смотрела на удаляющийся мерцающий блеск золота и стали вдалеке, напоминавший блуждающие огоньки на болоте. Я была далеко не святая, но, клянусь Девой Марией, меня нельзя было обвинить в грехах, которые мне припишут праведные и лицемерные летописцы. Мой первый брак действительно стал предметом судебного разбирательства, однако меня нельзя было упрекнуть в распущенности или беспринципности. Я не была шлюхой, однако мир жесток, и молва свидетельствовала против меня. Даже Филиппа сочла необходимым предупредить меня и посоветовать исправиться, пересмотреть свое поведение и в дальнейшем жить благочестивой жизнью.

Но разве я не заработала себе искупление долгими годами жизни в качестве добродетельной жены Томаса? Очевидно, нет. А из многочисленных причин, по которым я не выйду замуж за принца Уэльского, я могла бы соткать гобелен.

Я пошла по ступенькам вниз, возвращаясь к моей повседневной жизни в Касл Донингтоне. Мне не хотелось думать о Неде. Не хотелось думать о моей репутации или отсутствии таковой. Вместо этого я разыскала своего управляющего, к его большому неудовольствию, хотя мысли мои были далеки от вопросов ревизии в наших погребах.

В чем же меня упрекали? О чем за моей спиной шептались по углам придворные, прячась за показным уважением и фальшивыми улыбками? Даже после многих лет моего благопристойного замужества за Томасом ходили непонятные слухи о моей распущенности и неискренности. О неконтролируемой похоти. С наступлением сумерек меня обуяла злость, грязные обвинения кружили в моей голове, словно летучие мыши, вылетавшие с башен замка к ночи. Это были привычные картинки, которые я часто переносила в свою вышивку на покрывала для алтаря или широкий пояс. Или знакомые мелодии, которые я даже могла напеть. По-прежнему утверждалось, что мой брак с Томасом представлял собой аморальный союз без должного законного оформления, а также был следствием моей похоти и стремления затянуть зрелого мужчину к себе в постель. При этом я была столь своенравна, что не смогла дождаться официального одобрения священника.

Но это было еще не самое худшее. Уж не отказался ли Уилл от своих претензий на меня из-за того, что заподозрил в порочном прелюбодеянии с Томасом в ту пору, когда тот был управляющим в нашем доме? Придворные дамы сплетничали, что, когда Томас был управляющим Уилла, я делила постель с обоими. Поэтому я виновна в страшном вероломстве по отношению к моему законному мужу, графу Солсбери, которому не оставалось ничего другого, как отвергнуть меня, вернув в руки моего любовника.

Итак, я была распутной, похотливой, аморальной. Скандальной. Предметом сплетен бойких на язык придворных дам.

За это меня и порицали, тогда как на самом деле я не спала ни с кем.

Как обидно и несправедливо, что в мою сторону тыкали пальцем столько людей! И все из-за того, что в юном возрасте я – не в добрый час – сделала свой выбор в пользу Томаса Холланда и вышла за него по доброй воле и в здравом уме. Было ли это распутством? Клянусь, что ничего подобного! Это была самая красивая любовь, какую я могла себе вообразить. Тем не менее теперь я была испачкана грязью различных инсинуаций, тогда как репутация Уилла оставалась чистой, как небо в погожий июньский день. Томаса в конце концов все же стали превозносить как выдающегося и благородного рыцаря. А весь удар клеветы и обвинений в недостойном поведении при королевском дворе приняла на себя я.

Неужели совсем никто не испытывал ко мне сострадания за то, что меня держали в заточении, чтобы сохранить мой брак с Солсбери? Неужели никто не согласился, что решение Его Святейшества было справедливым? Повторно мы венчались с Томасом уже совершенно открыто и при полном одобрении всего двора, и даже Эдуард удостоил нас своей змеиной улыбки по этому поводу. Тем не менее в записях летописцев я была представлена в роли типичной дочери Евы, искусившей злосчастным яблоком бедного Адама. И грязью греха была запятнана именно я.

Однако, несмотря на все это, Нед попросил меня стать его женой. Действуя в стиле настоящего принца, он буквально требовал, чтобы я покорилась, хотя перед этим грубо прошелся насчет того, что я слабо подхожу на роль невесты будущего короля.

Но когда такое было, чтобы английский принц женился на женщине с неоднозначной историей ее матримониальных отношений, за которой тянется репутация сладострастной распутницы? Когда будущий король женился без учета того, что его невеста, с детских лет воспитывавшаяся невинной овечкой специально для супружества с принцем, своим статусом, рангом и связями повышала его собственный престиж? И когда это английские принцы не бросали свой взор за море, в сторону представительниц самых высокородных семейств Европы?

Никогда такого не было.

Я была не той невестой, непорочной и девственной, брак с которой укрепил бы позиции будущего короля. Никто и никогда не согласился бы на эту свадьбу. Любая девушка благородных кровей была бы для него лучшей партией с политической точки зрения, чем Прекрасная Дева Кента. Брак со мной рассматривался бы как утраченная политическая возможность. Необдуманный шаг. Провальный проект. Нед должен будет поискать в другом месте, что он обязательно и сделает, когда немного отойдет после моего отказа. Когда после недолгих размышлений обнаружит еще одну, более серьезную и более мрачную пропасть, открывавшуюся за браком со мной.

Мои дети от Холланда были законнорожденными. У меня были тому все доказательства. Но, учитывая все сказанное мною, я не могла не задаваться вопросом, как воспримет Англия тот факт, что каждый будущий сын, родившийся у нас с принцем, станет законным наследником престола? Как сможет любой гражданин поверить в мою образцовую нравственность? В мою чистоту? Если кто-то и упоминал про сына Неда, рожденного вне брака, говорилось это в шутливом тоне, с пониманием и терпимостью, как об издержках скоротечной юношеской амор, которую можно простить. Мальчик вырос и возмужал. Это ли не лучшее доказательство, что у Англии никогда не будет проблем с потенциальным наследником престола?

А вот о моих прегрешениях, проступках слабой женщины, раструбят со всех стен Виндзорского замка. А если всплывет хоть малейший намек на легальность моего брака с Уильямом Монтегю, тогда все наши с Недом дети будут объявлены бастардами, недостойными править страной. Один Папа официально прервал мои супружеские отношения с Уиллом, однако преемник его тройной папской короны, тиары, вполне может восстановить их, если ему такое придет в голову. А поскольку меня решительно обвиняют как особу, склонную к аморальным поступкам, то моих детей могут объявить незаконными отпрысками моего мужа.

Сомневаюсь, чтобы такие мысли приходили Неду в голову. Он привык получать то, что хотел. И так было всегда.

Более того, напоследок я уловила еще одну мимолетную мысль. Мы с Недом, как представители династии Плантагенетов, находимся в слишком близком кровном родстве, чтобы архиепископ Кентерберийский благословил наш брак.

Но на это всегда можно получить специальное разрешение от Папы…

Окончательно и глубоко похоронив эту идею, я передернула плечами от холода, поскольку солнце спряталось за облаками, а потом и вовсе скрылось за горизонтом, как несколько минут назад скрылся из виду Нед. Учитывая свое порочное прошлое, я до сих пор не могла взять в толк, зачем блестящий принц Уэльский хотел осчастливить меня священными узами брака с ним. У нас были все основания не вступать в такой союз, и было бы крайне неблагоразумно опровергать доводы рассудка.

На миг я спрятала лицо в ладони.

Я все-таки прогнала его.

Я поставила свою подпись на еще одном документе. Мои дни были полностью заняты. Я не могла пожаловаться, что время тянется для меня тяжело и медленно, потому что запросы моих управляющего и дворецкого в Касл Донингтоне были многочисленны и разнообразны, учитывая разброс моих имений от границы с Шотландией на севере до Саффолка на востоке и плодородных, покрытых сочной растительностью земель на западе. Я впервые в жизни поняла, какой тяжелый труд в свое время взвалила на свои плечи моя мать, но одновременно осознала, что если тяга к управлению хитросплетениями большого хозяйства буквально кипела в ее крови, то в моих жилах она сочилась лишь тонкой струйкой.

Управляющий положил передо мной еще один список рентных выплат, как погашенных, так и оставшихся долгом. Глаза мои наткнулись на ничем не привлекательные строчки, где были указаны водяная мельница, сукновальня и свинцовый рудник, причем все это в одном имении, в Эшфорде, где, насколько я могла припомнить, мне никогда не доводилось бывать.

Мой управляющий удалился, забрав часть документов с собой. Хорошо бы ему забирать их у меня всегда. Чувствуя упадок сил, я продолжала сидеть, бессмысленно глядя в никуда, пока через окно в эту комнату на башне не проскользнул лучик солнца; он тут же заиграл веселым блеском на золоте моих колец и драгоценных камнях украшений, и это сияние разогнало всю тоску унылого утра.

Взгляд мой сфокусировался. А перо незаметно выпало из пальцев.

В этот завораживающий момент, несмотря на всю мою прошлую уверенность, ко мне протянул свои руки и поманил за собой соблазн совсем другого будущего, такого же сияющего, как мои кольца; будущего, где меня ждали власть, влиятельность и высочайший авторитет. Но разве не это предлагал мне Нед? А я оттолкнула его. Оттолкнула будущее с Недом. Я положила руки на стол перед собой и развела их в стороны, как будто этим жестом пыталась разгладить свои исключительно разумные доводы в пользу того, чтобы отказать ему. Но кто будет Неду лучшей женой, чем я? Лучи солнца согревали меня, как горностаевая мантия, и я живо представила себе это будущее. Принцесса Уэльская, а со временем – королева Англии. Я действительно буду носить меха горностая, а мою голову будет венчать королевская корона. Я больше не стану обременять себя заботами о каких-то мельницах, рудниках и разваливающихся от времени домах. Мне обещалась великая власть, ниспосланная свыше, которая сама шла ко мне в руки. И все это было реально.

Я потерла ладони друг о друга – они слегка дрожали.

Однако я отвергла его. Нед ехал обратно, и мой отказ до сих пор звенел у него в ушах. Подойдя к окну и попав в сияние яркого солнца, я подняла зеркальце, висевшее у меня на поясе. Я была бы очень красивой королевой, самой красивой из всех, кого когда-либо видела Англия. Как я могла столь безрассудно отбросить то, что предлагал мне Нед?

Во мне нарастала новая уверенность. То, что было сделано, безусловно, необходимо исправить. И я сделаю это.

На следующий день я приказала своим женщинам готовиться к отъезду. А еще через день, который все равно нужен на подготовку даже для решительно настроенной женщины, я уже была на пути в Виндзор.

Весна, 1361. Виндзорский замок

Выйдя из паланкина, которым мне пришлось воспользоваться, чтобы ветер не растрепал мою прическу на подходе ко дворцу, я встряхнула юбки, подняла голову и, расправив свою черную вуаль, стала подниматься по каменным ступеням в один из больших залов в новом, недавно построенном Эдуардом здании, где было объявлено о моем прибытии. Во главе обычного собрания придворных сидел король, а рядом с ним Филиппа. Я присела в реверансе, внимательно следя за реакцией присутствующих на мое появление. Но гости продолжали кружиться в привычном водовороте общения, переходя от одной группы к другой; они оживленно переговаривались, смеялись и пили вино, которое разносили пажи. Не было заметно никаких последствий визита Неда ко мне, да и откуда им было взяться? Полученный от меня отказ – это последнее, о чем ему захотелось бы распространяться. Я была принята радушно, обогрета улыбкой Эдуарда. Он поинтересовался моим здоровьем и здоровьем моих детей, после чего пригласил выпить вместе с ними.

О моем отказе принцу крови никто ничего не знал.

Я могла и подождать. Моя военная операция была хорошо спланирована – не хуже какой-нибудь осады непокорного города.

Нед не показывался на глаза, пока не пришло время вечернего богослужения, этого торжественного завершения очередного дня, которое проходило в атмосфере умиротворения, окутывавшего всех, будто мягким плащом. Появившись, он встал на колени рядом с отцом, чтобы принять благословение священника. Я скромно стояла на коленях подле Изабеллы, оттеняя своим унылым видом великолепие ее украшенного мехами наряда. Если Нед и заметил меня, то виду не подал.

Однако я знала, что он меня увидел. Мое траурное облачение было чернее ночи, но соболя были выше всяких похвал, как и богатая вышивка, украшавшая окантовку платья и рукавов; волосы были уложены в форме королевской короны.

О, он все видел. Об этом я могла судить по тому, как горделиво он поднял свой подбородок.

После окончания службы мы с ним должны были неминуемо пересечься – я так и хотела. Когда же это произошло, Нед был со мной в высшей степени холоден.

– Не знал, что ты приехала.

– Не было никаких причин, почему бы мне этого не сделать.

– Действительно, не было, – согласился он.

– Ты сам мне это советовал, говорил, что меня здесь ждут.

Он посмотрел на меня как на незнакомку, которая ему к тому же не нравилась.

– После моего отъезда ты, кажется, собиралась поглубже вникнуть в махинации своего управляющего.

Я обаятельно улыбнулась ему:

– Я передумала, Нед. Это право любой разумной женщины. Как видишь, сегодня я вела себя не как хорошая жена.

Холодный взгляд превратился во взгляд хмурый: казалось, он прикидывает стоимость моего наряда и великолепных драгоценностей, украшавших мою шею и грудь.

– Нет. Ты настоящая Плантагенет. А красота твоя затмевает солнце. – Лоб его нахмурился еще больше. – Поэтому ты будешь в восторге, узнав, что к нам поступил запрос с просьбой жениться на тебе.

Я едва заметно подняла брови:

– Тогда поведай мне. Я сгораю от любопытства.

– Сэр Бернард Брокас видит тебя славным дополнением в свою семью. И король может благосклонно отнестись к этому предложению.

– Сэр Бернард Брокас? – Я не смогла скрыть своего изумления.

– Очень достойный рыцарь. Очень храбрый воин.

И очень занудливый – мне это было известно доподлинно. А своими бесконечными воспоминаниями о собственных подвигах на поле битвы при Пуатье он способен был навести сон даже на стойкого ко всему архангела Гавриила.

– Он отлично подошел бы тебе, если не подхожу я, – добавил Нед.

Я придвинулась немного ближе к нему, чтобы его коснулся аромат моих духов, которыми была сбрызнута моя вуаль.

– Он может подойти мне просто отлично. Поговорю об этом с моим кузеном-королем немедленно.

Нед, явно раздраженный, уходил от меня через толпу широким шагом.

Я не была раздосадована, несмотря на то что поймала на себе обеспокоенный взгляд Филиппы. Я не собиралась говорить с королем о своем замужестве. По крайней мере, пока не завлеку в свои сети того, кто мне нужен.

Все дни, как я и ожидала, проходили в занятиях, которые двор Эдуарда больше всего любил в мирное время. Я избегала Неда. А он избегал меня. Я умеренно флиртовала с сэром Бернардом Брокасом – насколько можно флиртовать, когда ты одета в траурную вуаль и не имеешь особого желания это делать, – а он, казалось, был без ума от моего общества и уделял мне море внимания. Почему бы и не уделять, если я сама была настроена возбуждать его интерес. Я не восхищалась им так, как он восхищался мною или самим собой, но он показал себя неплохой компанией, поскольку имел наготове массу рассказов о своих военных похождениях, за которыми можно было скоротать время.

Правда, иногда я все же зевала от невыносимой скуки.

Сэр Бернард весьма благоприятно и своевременно влился в мои планы.

Что же касается Неда…

Нед, может, и избегал меня, но я не теряла его из виду.

Я поторопилась отказать ему, слишком поспешно ухватившись за имеющиеся препятствия без должного рассмотрения преимуществ, которые могли бы появиться. Я очень хорошо знала Неда и понимала, что по его гордости был нанесен сокрушительный удар. Просто так, без понуждения он ко мне не подойдет. Или подойдет? Возможно, он из гордости откажется смириться с моим отказом и продолжит бороться за мое согласие? Нед был вполне способен на отвлекающий маневр: он мог неожиданно направить своего боевого коня скакнуть вправо или влево с целью перехитрить противника и в итоге добиться победы.

Впервые меня одолевали сомнения, но я не собиралась отдавать исход на волю случая. На что я, несмотря на всю спешку с отъездом, потратила день подготовки в Касл Донингтоне? Честно говоря, я практически ничего не знала о лекарствах от боли и разных недугов, поражавших мой дом, и в этих вопросах полагалась на моих женщин и лекаря. Но что я знала хорошо, так это целый ряд способов, как женщине стать более красивой.

Намазав свои волосы густой смесью белого вина и меда, чтобы придать им золотистый блеск, я занялась приготовлением средства для отбеливания кожи из размолотого корня лилии и половины гусиного яйца, которое нужно было наносить в виде маски на ночь. Сок горькой полыни защитил мои губы от пагубного воздействия солнца и ветра, а смесь из фенхеля и любистка лекарственного сделала мои зубы белыми и освежила дыхание.

Я была довольна результатами проделанной работы.

Предметом моей атаки стал Эдуард Вудсток.

– Вы следите за мной, – укоризненно заметила я, похлопав ладонью по его руке.

– Конечно, слежу, – ответил он, отступая назад. – Вы были бы разочарованы, если бы это было не так. Знаю я ваши женские хитрости. Полагаю, вы ждете, чтобы я сказал вам, что сегодня вы выглядите просто великолепно, однако сам я не понимаю, к чему это. Женщина не может отказывать принцу крови безнаказанно.

Выходит, Нед ничего не скрыл от него, за исключением того, что был очень расстроен. Что ж, посмотрим.

– А вот эта отказала, – ответила я с самым радостным выражением лица из всех, которые допускал мой траур.

Мы примкнули к небольшой группе придворных, выбравшихся на свежий воздух, под бледные лучи солнца, чтобы пострелять из лука в мишени, специально уставленные для них на тренировочном дворе. Эдуард присоединился к нам с Изабеллой, которую сопровождал ее вездесущий французский поклонник. Под беззаботный смех развернулось увлеченное соперничество между кавалерами и дамами, которые разбились на пары, чтобы помериться силами в искусстве стрельбы.

– Ты будешь моей партнершей. – Голос Неда прозвучал подчеркнуто официально.

Я с улыбкой покачала головой:

– Меня уже пригласил сэр Бернард. Он чрезвычайно внимателен ко мне.

С этими словами я показала в сторону моего обожателя, уже ожидавшего меня.

– Я извинюсь за тебя. – С мрачным видом Нед уже выбрал мне лук, примерив его по моему росту, но потом нахмурился и выбрал другой. Он не допускал отказа. – Сэр Бернард не сможет по достоинству оценить твой потрясающий внешний вид. И все твои усилия будут потрачены напрасно.

– Твой царственный всемогущий отец смотрит на тебя сердито, – примирительно заметила я, беря у него из рук свой лук. – И на меня тоже. Что красноречиво объясняет, почему я с сожалением отвергла твое любезное предложение соединить наши руки в браке. Король никогда бы не допустил этого.

– Отвергла с сожалением? Да ты отказала мне наотрез, не раздумывая ни секунды! И нет, он не смотрит на нас сердито, потому что ничего не знает о том, что было между нами в Донингтоне. Это все твое воображение. Он просто мучается животом, после того как переел вчера вечером. – Нед протянул мне стрелу и поднял свой лук. – Ты по-прежнему моя дорогая кузина, и в плане духа честного соперничества мы с тобой стоим друг друга.

Я с мягким достоинством подчинилась, попутно отметив воинственный блеск в его глазах. Что ж, это должно было сыграть мне на руку.

– Ты не считаешь сэра Бернарда хорошей партией для меня? – без дальнейших преамбул напрямую спросила я.

Нед растерянно поднял брови. Вставив стрелу в паз, он натянул тетиву и выстрелил. Стрела угодила в самый центр мишени. Как и должно было произойти.

– Нет.

– Нет? – Я последовала его примеру, однако мне не хватило ловкости и глазомера. Стрела попала за черту внешнего кольца.

– Это был плохой выстрел.

– В следующий раз у меня получится лучше. – Я искоса взглянула влево, где за нами наблюдала одинокая фигура. – Думаю, сэр Бернард настроен насчет меня со всей серьезностью.

– Я точно знаю это.

– Что, правда?

– Он подходил ко мне, – процедил Нед чуть ли не сквозь зубы, и это необычайно порадовало меня. – Он ищет себе жену и целится высоко. Он также попросил посодействовать заключению союза между ним и тобой.

– И что ты ему ответил?

– Сказал, что похлопочу перед королем.

– И действительно похлопочешь?

– Нет, разумеется, ничего я делать не стану. Неужели тебе самой хотелось бы стать хозяйкой его никудышных поместий в Беркшире и Гэмпшире?

– Все может быть. Он человек амбициозный и достаточно богатый.

– А еще он хороший солдат. Он довольно успешно сражался бок о бок со мной в битве при Пуатье. Однако это не делает его подходящей партией для тебя.

Еще одна стрела принца с изящной легкостью угодила точно в цель. Свою вторую стрелу я выбирала очень тщательно. Потом столь же тщательно натянула тетиву и прицелилась. На этот раз я попала в центр мишени, рядом со стрелами Неда.

– Намного лучше! Ты тренировалась. – Нед по-прежнему хмурился. – Только не говори мне, что ставишь кандидатуру сэра Бернарда Брокаса себе в мужья выше моей.

– А почему нет? Король поддержит такое решение.

– Я этого не разрешу.

– Ты, дорогой мой кузен, не имеешь права что-то разрешать или запрещать мне.

– Он тебе безразличен.

– Ну и что из того?

Мы стояли лицом друг к другу: его высокомерие схлестнулось в горячей схватке с моим своенравием. Нед пристально смотрел мне в глаза, механически выдергивая оперение из своей очередной стрелы, пока она уже стала непригодной для стрельбы.

– Джоанна, может быть, твое сердце принадлежит какому-то другому мужчине?

– Если у меня и было сердце, то сейчас оно покоится в могиле в Стамфорде.

– Хорошо, если так.

Он бросил испорченную стрелу на землю, а я отшатнулась от него, смущенная тем, что он невольно разбередил мое прошлое горе; в результате я плохо прицелилась и вообще не попала в мишень.

– Ты какая-то несконцентрированная! – крикнула мне Изабелла, которая стояла неподалеку со своим Ангерраном и больше была занята разговорами, чем собственно стрельбой.

– На меня плохо влияет твой брат, – ответила я ей с лучезарной улыбкой, впрочем, полностью фальшивой.

Нед раздраженно оперся на свой лук:

– Наша кузина, как всегда, способна довести кого угодно! – Затем он принялся искать мою далеко улетевшую стрелу, скрывшуюся в траве. Я находилась рядом с ним и делала вид, что судьба этой стрелы крайне важна для меня, хотя на самом деле мне это было глубоко безразлично. Пришло время сделать свой ход.

– Так ты сообщишь сэру Бернарду, что я не против? – спросила я Неда.

Резко развернувшись, он швырнул свой несчастный лук об землю, а потом жестом отогнал пажа, бросившегося его поднимать.

– Клянусь Богом, я не сделаю этого!

– Так что, я должна оставаться незамужней дамой?

– Нет, этого не будет. – Резким, как нырок зимородка в пруд за рыбкой, движением он обнял меня рукой за талию. – Ты выйдешь за меня.

Ох. Ну наконец-то.

– Почему? – Вопрос этот был задан сладким голосом, пока я выдерживала на себе его страстный взгляд.

– Потому что я хочу жениться на тебе. Выходит, я ошибался и ты все-таки тоже хочешь меня, иначе зачем тебе было устраивать этот чарующий спектакль со своим внешним видом и нарядами? Не знаю только, почему ты отказала мне в первый раз. Как не могу понять и того, зачем ты заманиваешь в свои сети беднягу сэра Бернарда, хотя как раз на этот счет у меня есть подозрение. – На губах его появилась кривая ухмылка. – Ты выйдешь за меня. Теперь-то ты согласна?

Наступила долгая пауза. Я заставила его помучиться.

– Ради всего святого, Джанет!

Ладно, зачем еще ждать?

– Я согласна, – сказала я.

– Ну вот, решено. Ты будешь моей женой.

Процесс ухаживания, таким образом, получился очень коротким, короче просто некуда; тем временем состязание постепенно подошло к концу, и мы с ним остались единственной парой перед мишенями. Готовясь выпустить свою последнюю стрелу, я оглянулась на него через плечо и задала вопрос, которого нам с ним никак не удалось бы избежать:

– А как ты уладишь все со своим отцом? У него на тебя другие планы.

– И ни один из этих планов пока не осуществился за все тридцать лет моей жизни. А сейчас я достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решения.

– Все это очень правильно, Нед. Но он не хочет меня в невестки.

– Захочет. Ты сможешь перетянуть его на нашу сторону.

– Даже пытаться не буду. Он и так смотрит на меня с большим подозрением. И кто бы стал его за это винить? – Я опустила так и не выпущенную стрелу и положила ее вместе с моим луком на траву рядом с луком Неда, поскольку соревнования в стрельбе уже закончились. Разве я не вышла победительницей? Оставался последний, решающий и очень важный шаг, в результате которого под моей ногой в этом болоте может и не оказаться надежной опоры. – Все мое печально известное прошлое свидетельствует о моей неспособности склонить короля хоть к чему-нибудь. Я догадываюсь, что случится дальше. Тебя срочным образом зашлют от греха подальше в Гасконь, где внезапно откуда ни возьмись появится иностранная невеста, тогда как меня выдадут замуж за сэра Бернарда или же еще за какого-то лорда с севера, который никогда не будет приезжать ко двору и станет держать меня затворницей где-то на дальних окраинах страны. А королю останется только ликовать, довольно потирая руки.

– Что ж, это он может. – Задумавшись, Нед рассеянно оборвал выбившийся кончик золотой нити, портивший идеальный вид отворота его перчатки для стрельбы из лука, а потом бросил на меня странный взгляд, пробудивший во мне легкую, как прикосновение перышка, тревогу, хотя прозвучавший затем вопрос выглядел вполне безобидным: – Так что же вы тогда предлагаете, мадам Джоанна?

Я глубоко вздохнула; мое сознание, словно защитной сеткой пасечника, накрыли воспоминания прошлого. Я ведь уже столько раз обдумывала это, разве не так? Никогда в жизни я больше не пойду по этому порочному пути, сулившему, как уже показало время, огромное количество всевозможных юридических сложностей. Конечно, Нед мог последовать освященной веками традиции – просто прийти к отцу и попросить для нас его королевского благословения. Разве Эдуард недостаточно любит своего сына, чтобы в конечном счете уступить ему? Поскольку ошибки прошлого повторять было нельзя, я сразу отбросила этот вариант как неприемлемый. Наступила пауза. Я просто стояла и молчала, но тут Нед решительно повернулся ко мне лицом.

Я слегка склонила голову набок и вопросительно посмотрела на него, ожидая, наверное, какого-то восторженного признания.

– Я знаю выход, – сказал он. – Как и ты. Главное – чтобы у тебя хватило отваги взойти на борт этого корабля, отправляющегося по хорошо знакомому тебе маршруту.

Я ошеломленно уставилась на него. Он смотрел мне прямо в глаза.

– Ты имеешь в виду то же, что и я?

– Да.

– Но нет! Я не могу.

– Почему нет? – Он взял меня за руки, а когда я попробовала отстраниться, сжал их, точно тисками, как будто силой пытался заставить меня принять решение. Реальность его предложения гулко пульсировала в моей голове, но внутри как будто застрял ледяной шар.

– Вспомни о том, что случилось в прошлый раз.

Нед покачал головой:

– В прошлый раз все было по-другому, не так, как сейчас. Вряд ли ты выйдешь за сэра Бернарда на следующей неделе, тем самым невероятно усложнив всю ситуацию. А если мы поступим подобным образом, то просто поставим короля перед свершившимся фактом – fait accompli. Все проще простого.

– Нет в этом ничего простого! Я не могу этого сделать!

– Ради бога, Джоанна! Ну что может сделать мой отец, кроме как смириться с тем, что уже состоялось? Сама подумай.

Вот я и подумала. Да, это был опять не мой выбор, однако он приводил к желанному результату. Для Неда было очень типично принимать ответственные решения, мало задумываясь о грядущих последствиях.

– Может быть, ты все-таки удостоишь меня своим ответом? – резко спросил он, быстро выходя из терпения. – У тебя было более чем достаточно времени, чтобы принять решение насчет нашей свадьбы, равно как и подумать о неотвратимости этого твоего «второго пришествия», так сказать. Так ты согласна?

Я подняла глаза и увидела, что он смотрит на меня, улыбаясь, – если можно было назвать улыбкой выражение властного требования на его лице.

– Ты выйдешь за меня, Джоанна?

Могла ли я пойти на это? Могла ли взойти с Недом на борт того пресловутого корабля и тем самым вновь вызвать бурю осуждения? Таким образом мы бы обвели вокруг пальца упирающегося короля, однако, по правде говоря, я не могла согласиться с тем, что это лучший выход из нашего положения.

– Да, – поспешно сказала я, не давая себе времени опомниться и передумать. – Я сделаю это. Но только не в сарае для охотничьих соколов.

– С чего это нам жениться в этом сарае? Кстати, а что с ним, собственно, не так? Не знал, что ты не любишь соколов.

– Не люблю. – В памяти всплыли яркие воспоминания юности. – От пыли в их клетках я всегда начинаю чихать.

В следующее мгновение, подчиняясь какому-то порыву, как будто результат его действий должен был подтвердить правильность сделанного им судьбоносного решения, Нед поднял мой лук и оставшуюся стрелу и с небрежным изяществом выстрелил, в очередной раз попав точно в центр мишени.

– Тогда так мы и поступим.

– Я бы хотела, чтобы ты за мной поухаживал. – Я сама удивилась тоскливым интонациям в моем голосе и смутилась из-за этого. Когда решения мои были твердыми и сомнений не вызывали, я не нуждалась ни в каких ухаживаниях.

– На это нет времени. – Он взял меня за руку. – Делай то, что я тебе скажу, и все будет хорошо.

Выполнять чьи-то команды было для меня делом непривычным. Как и соглашаться выполнять их без обсуждений.

Мы с ним немного посидели на лавочке в plaisance[26]; в лучах света плясали пылинки, а из окон комнат, что были у нас за спиной, доносился обычный шум повседневной жизни замка. Я сняла перчатки, и мои руки, кожа которых была размягчена с помощью прокипяченного в воде оленьего жира, тут же оказались в больших ладонях Неда. Он взял их без моего разрешения.

– Я знал, что в конце концов ты согласишься.

– Ты не мог этого знать. Потому что перед этим получил решительный отказ.

Я забыла о непомерных масштабах его самоуверенности. И о том, каким удивительно хитрым может быть его взгляд.

– Ну как ты могла упустить свой шанс стать королевой Англии? Это была бы не ты, не та Джанет, которую я знаю и которой восхищаюсь. – Он поднес мою руку к губам, не обращая внимания на грязь после стрельбы из лука, а потом вторую и только после этого отпустил их. – Я всегда был к тебе неравнодушен. Ты должна была знать это.

– Ничего я не знала. Что-то не припомню, чтобы мы с тобой когда-то обменивались комплиментами.

– И сейчас у нас есть возможность исправить это упущение. – Он поцеловал меня в щеку, отчего сердце мое затрепетало, правда, совсем чуть-чуть. – Я нравлюсь тебе?

Ну, это было приемлемо. Во всяком случае, в рамках осуществимого для меня.

– Да, ты мне нравишься. Ты всегда мне нравился, когда не хвастался своей геройской доблестью.

– Я никогда не хвастался.

– Хвастался. Когда тебе было всего восемь лет, у тебя уже был свой шатер с полным комплектом боевых доспехов, а также запасной шлем и меч. И больше всего на свете тебе хотелось, чтобы твои сестры восхищались твоим искусством. Помню, как я сидела на продуваемой всеми ветрами тренировочной площадке и смотрела, как ты колошматишь моего брата, который был далеко не таким ловким и умелым, как ты. Тогда ты проводил в грязи гораздо меньше времени.

– Значит, я тебе все-таки нравлюсь.

– Да.

– А возможно, ты даже любишь меня.

Моя улыбка – а это было все, чем я могла ему ответить, – была загадочна и таинственна; в голове же мелькнула мысль о жизненных уроках, которые я уже прошла на сегодняшний день. Я освоила несколько хитростей, с помощью которых женщина могла заставить мужчину оказаться у ее ног. Я научилась тщательному планированию. Осознала размах своих амбиций. Узнала ли я больше о любви? Думаю, нет. Мне было даже стыдно, что такое непредсказуемое чувство никак не повлияло на мое решение стать женой принца Уэльского; с другой стороны, я сильно сомневалась, что оно играло хоть какую-то роль и в планах Неда тоже.

– Похоже, вы тут близко общались с моим братом. – Это, конечно, была Изабелла, которая пришла выяснить причину нашего отсутствия.

– Да так, не особенно. – Не собираясь ей ничего рассказывать, я вела себя сдержанно, хотя и понимала, что уклоняться от расспросов тоже было нельзя.

– Расскажи мне, как ты усиливаешь цвет своих волос.

– Для таких темных волос, как у тебя, понадобится зеленая ящерица, лишенная головы и хвоста и сваренная в масле. – Ее брезгливую гримасу я проигнорировала. В любом случае это было лучше ее дальнейших выяснений насчет того, что мы так долго обсуждали с Недом. – Намажь волосы этим варевом. Мои женщины клянутся, что это очень действенное средство, чтобы сделать волосы более густыми и блестящими. Если, как я уже сказала, их цвет темнее моего.

Она кивнула, хотя, похоже, мне не удалось убедить ее.

– Если это сможет подтолкнуть Ангеррана к тому, чтобы он пошел к моему отцу и поговорил насчет нашей женитьбы, я готова на любые эксперименты. А ты что думаешь по этому поводу?

– Думаю, что ваша женитьба не имеет для меня никакого значения.

Кажется, вот тут она мне поверила.

Мне почему-то не хотелось заранее думать о реакции королевы, когда она узнает о том, что собрались сделать мы с Недом.

Глава одиннадцатая

Весна, 1361. Кеннингтонский дворец

Меня не оставляло ощущение дежавю, но, с другой стороны, я ведь этого ожидала. Хотите знать, где мы с ним обручились? Не среди клеток с соколами, а в часовне в Кеннингтоне, любимом поместье Неда, которое он построил на треугольном участке земли, подаренном королем своему любимому сыну. Эдуард не одобрял такого использования своего подарка. Приехали мы туда по отдельности под каким-то предлогом, который я теперь и не вспомню, да и неважно это было, потому что нам не перед кем было отчитываться за свои действия. Ни священника, ни ладана, никакого драматизма, никаких уведомлений о предстоящем бракосочетании – просто зеркальное повторение моего первого брачного союза; с той только разницей, что с двух свидетелей, сквайров Неда, не была взята клятва держать язык за зубами. Потому что Нед намеревался известить отца об этом событии без промедления.

Я даже не пыталась его переубедить, понимая, что неминуемо проиграю. Нед был не тем человеком, который, начав травить на охоте зайца, вдруг свернет в сторону. Чем раньше король узнает, тем скорее мы столкнемся с взрывом его гнева и сможем противостоять ему. К тому же что мог сделать Эдуард, если мы уже поженились? Король по собственному горькому опыту знал, что это не тот статус, который можно быстро переиграть. Если мы обменялись клятвами и консумировали свой брак, то на Его Святейшество полагаться уже не приходилось, какими бы неправильными ни были действия обрученной пары. Мы же с Недом женились с соблюдением формальностей – просто разряженные священники и празднования ждали нас позднее. Вместе с немилостью короля.

Я стояла рядом с Недом в практически пустой часовне в Кеннингтоне. Казалось правильным и уместным, что Нед дал простую солдатскую клятву, per verba de praesenti; я уже слышала это раньше, хотя атмосфера тогда была совсем другой. Богатая обстановка дышала на нас благословением золоченой роскоши. Я не чихала. Мурашки не бегали у меня по спине. Не было дурных предчувствий трудностей, последующих за этим в будущем. В прошлый раз это обернулось громадными бедами, но что могло помешать нам сейчас? Действительно, что? Мы поднимем бурю, однако она лишь наполнит свежим ветром наши паруса.

Нед выглядел так уверенно, будто вообще ожидал не бури, а всего лишь легкого бриза, который хоть и поднимет небольшие волны, но волнение это быстро уляжется. Клятва его была прямой и решительной и больше подошла бы для военного командира, чем для человека, который женится.

– И в этот день я беру тебя в жены, Джоанна.

– И в этот день я беру тебя в мужья, Эдуард, – повторила я.

– Теперь ты мне жена.

– Теперь ты мне муж.

Наступила пауза.

– Мы должны еще что-то сказать? – спросил Нед. – Думаю, этого достаточно, чтобы соблюсти законные формальности.

Я почему-то чувствовала странную пустоту, как будто такое судьбоносное событие, полностью менявшее мою жизнь, должно было ознаменоваться раскатами грома или вспышкой молнии.

– Ты мог бы добавить немного эмоций, что-нибудь от души, – предложила я.

Он ухмыльнулся и просиял – знакомое выражение лица.

– Если хочешь эмоций, то я скажу так. Я всегда восхищался тобой. И подтвердил свое восхищение этой церемонией. Поэтому я женился на тебе сегодня, моя дорогая Джанет. Надеюсь, что мы с тобой оба полюбим друг друга.

Ни одна невеста, полагаю, не могла бы желать большего.

– Ты был моим другом, а в детстве – компаньоном по играм. Я ценю твое решение и принимаю то, что с этого дня являюсь твоей женой.

Нед внимательно смотрел на меня. Вероятно, он тоже надеялся на что-то большее от меня, но мне всегда было трудно понять, что кроется за выражением его лица.

Он поцеловал меня в губы.

– Итак, я дал свою клятву.

– Как и я свою.

Все, дело сделано. Я больше не была графиней Кентской. По принципу per verba de praesenti я стала принцессой Уэльской.

Я чувствовала себя так, будто стояла на краю пропасти столь глубокой, что дна не видно, и все же испытывала радость и удовлетворение. Мы избежали обсуждения наших чувств. Это было просто практическое решение, разумное при данных обстоятельствах.

Мы консумировали наш брак, заключенный per verba de praesentie, как того требовал закон, чтобы не оставлять королю юридических зацепок, за которые он мог бы ухватиться. Это было обстоятельство, которое невозможно предугадать: я никогда не могла представить себе, что буду делить брачное ложе с мальчиком, с которым росла с детских лет, с которым соперничала в играх, спорила, ходила на занятия, танцевала. Мы давно уже не были детьми, и то, что мы разделись, было вопросом практической пользы, не подогреваемой физической страстью. Не было ни флирта, ни перехлестывающего через край желания, которые могли бы представить наш поступок в каком-то поэтическо-романтическом ореоле. И все же занятие это было не лишено приятности. Мы оба были опытны, оба знали толк в том, как доставлять и получать удовольствие в процессе любви. По крайней мере, Нед основательно всколыхнул все мои чувства, как, похоже, и я его.

Когда все было закончено, он лежал на боку и смотрел на меня, положив руку мне на бедро. Я тоже смотрела ему в глаза.

– Как думаешь, ты уже носишь под сердцем моего наследника? – спросил он.

– Что, так сразу? – Я вдруг поняла, что мы готовы рассмеяться, а это благословение способно прогнать любое смущение.

– Мой сын Роджер был зачат невероятно быстро.

– Я восхищена мадам Уиллсфорд, – заметила я. – Между прочим, где она сейчас?

Он уловил сухость моего тона.

– Эдит счастливо устроилась в своем доме в Кларендоне и получает годовое содержание на воспитание сына. Она не должна тебя беспокоить.

– Она меня и не беспокоит…

– Что же касается наследника, – перебил меня Нед, прижав свои пальцы к моим губам, – мы, моя очаровательная женушка, попробуем снова. Насколько мне известно, брак per verba de praesenti не предполагает никаких ограничений относительно количества консумаций.

Я погрузилась в ласки и поцелуи, которые в результате действительно могли дать Англии нового наследника. Однако, целуя Неда, что давалось мне очень легко, я все же думала, что разочарована. Непонятно только, какое я имела на это право. Я не должна была ждать ничего от союза, представлявшего для нас обоих, как мне казалось, жест чистого прагматизма. Это было время, когда я оставила наконец все свои наивные мечты о великой любви и романтике, которые на самом деле никогда меня слишком не трогали. А для зрелой женщины это было в достаточной степени приемлемо.

Вот что я действительно получала от нашего с Недом физического союза, так это ощущение большой благодарности. И у меня просто не оставалось времени на то, чтобы даже думать о Томасе. Энтузиазм Неда сметал все на своем пути, преодолевая любое мое нежелание за счет напора и стремительности. Я подозревала, что все это выполнялось с той же уверенной компетентностью, с какой велась военная кампания против французского противника при Пуатье.

Я наблюдала за ним, когда он спал: лицо уткнулось в подушку, густые волосы рассыпались по плечам. Он казался мне очень милым. Я пыталась угадать свое будущее, учитывая, что мой королевский статус теперь многократно укрепился. Но при этом не имела четкого представления, что это означало для меня и Неда, двух индивидуумов, отныне прикованных друг к другу новыми узами.

Покончив с нашей брачной процедурой, мы вернулись в Виндзор, чтобы предстать перед королем и королевой; вот только к тому времени Эдуард с Филиппой вместе со всеми приближенными и домочадцами переехали в свою резиденцию в Хейверинг-атте-Бауэр, представлявшую собой скорее охотничий дом, чем дворец, так что мы отправились за ними туда. Наши лошади ехали рядом, и Нед дал волю своей фантазии насчет того, что случится дальше.

– Я могу увезти отца на охоту. И подам ему ошеломляющую новость, когда он будет в хорошем расположении духа после азарта преследования и добычи зверя.

Я искоса взглянула на него:

– Ты признаешься, что хочешь дать задний ход?

Он тоже посмотрел на меня, и брови его слегка задергались от такого пренебрежительного отношения к придуманному им плану.

– Разумеется, нет. – Помолчав, Нед добавил: – А что сделала бы ты? Я знаю, что ты в любом случае выскажешь свое мнение. Так зачем ломать уже устоявшуюся привычку?

– Просто возьми и скажи ему. Мы с тобой совершили поступок. И нечего драпировать его церемонностью, золоченым убранством или даже кровью и внутренностями зверя. Ему это не понравится, но ничего не поделаешь.

– То есть подать как удар копьем. – Он сделал выпад, словно в руке его действительно было грозное оружие.

– Это уж как тебе хочется. Потом мы с тобой отступим и дождемся взрыва праведного гнева, от которого в доме будет сносить крышу.

Потянувшись ко мне через разделявшее нас пространство, он взял мою руку в перчатке и привлек к себе, так что теперь наши лошади должны были идти вплотную друг к другу.

– Я ожидаю, что ты будешь женой, способной взять руководство в свои руки.

Похоже, его не слишком тревожила такая перспектива. Хотя, наверное, я просто забыла, насколько хорошо он меня знает.

– Я попытаюсь.

Он рассмеялся; настроение его явно улучшилось.

– Какие-то еще соображения? Передумала?

– Нет. Больше никаких.

Передумала? Какие-то раскаяния? Никаких. Я приняла свое решение в Касл Донингтоне в тот день, когда все доводы в пользу того, почему я не должна выходить за него, померкли как несерьезные перед все затмевающей причиной, почему я должна это сделать. Моим мужем – по моему собственному выбору – должен был стать человек, которого ждали великая власть и могущество, человек выдающийся, знаменитый на всю Европу. Человек, пользующийся отличной репутацией и всеобщим одобрением, который решительным образом поправит и мою собственную репутацию, как только мы с ним обменяемся клятвами вечной верности.

Я была далеко не единственной претенденткой на этот благословенный союз. Но ведь из меня получилась совершенно исключительная принцесса Уэльская, разве не так? Разве не стану я со временем самой впечатляющей и одаренной королевой Англии? Я обладала всеми талантами и исключительными качествами, чтобы стать достойной супругой Неда. Я буду рожать ему детей. Я усилю свою красоту, чтобы впечатлить тех, на кого необходимо произвести впечатление. Я использую мое знание мужчин и нюансов королевского двора, чтобы сделать его правление сильным и успешным. Я, безусловно, буду лучше, чем королева Маргарита Брабантская или любая из дочерей короля Франции династии Валуа. Смогу ли я противостоять посрамлению тех, кто станет кидать в меня грязью из-за моих якобы сомнительных моральных устоев? Смогу. Я делала это всю мою сознательную жизнь. Дрогну ли я под оскорблениями короля? Не дрогну, нет. Я была Плантагенет, а Нед поднимет мой имидж до уровня наивысшей респектабельности.

Что же касается законности, то мы сможем преодолеть юридические препоны нашему браку без каких-либо сложностей. Все папы с готовностью идут на то, чтобы их убедили выдать специальное разрешение, если это сулит им достаточно тяжелый кошелек золота, – даже притом, что по части запрета на подобные родственные браки ситуация наша была вдвое хуже предыдущей. Если нам с Томасом удалось выиграть судебный процесс против такой могущественной семьи, как Монтегю, то чего можно достигнуть, имея за спиной всю английскую дипломатию и всю казну Англии? Мы ведь и так уже поженились, теперь только нужно было оформить юридические санкции на то, что уже сделано, причем без каких-то осложнений в виде спорного второго брака, как это было в прошлый раз.

Нет, как раз здесь не было места для сожалений.

Лучше быть королевой Англии, чем женой слюнявого лорда, которому хочется заполучить себе в постель супругу королевской крови. Я буду принцессой и королевой; темные покровы прежних прегрешений будут ловко сняты с моего образа, и моя репутация восстановится. Сняв с себя траурный наряд, я займу при дворе место по правую руку от Неда, и все опасения моей юности, которые до сих пор тревожили меня по ночам, когда я лежала в кровати без сна, будут решительно уничтожены властной рукой принца Уэльского. Нет, ни у кого не должно возникнуть никаких вопросов относительно моего права или моих талантов, нацеленных на то, чтобы взять на себя эту новую роль.

Нед по-прежнему держал меня за руку, не обращая внимания на физиономии нашей глупо ухмылявшейся свиты. Через тонкую кожу перчатки я ощущала его тепло. Я готова была поклясться, что в его груди под котарди из дорогого дамаска с золотым узором тоже не было сожалений, несмотря на пот и дорожную пыль.

Любовь.

Мы никогда не говорили о ней, тщательно обходя эту тему, словно утки, которые осторожно бредут по краю замерзшего пруда, стараясь не потерять равновесия. Восхищение – да. Привязанность – тоже да. Но любила ли я его? Этого я не знала. Влечение и любовь. Привязанность и любовь. Существуют ли они вообще по отдельности?

Томаса я любила.

Я думала об этих двух мужчинах, за которыми была замужем: Томас и Нед. Оба солдаты, оба люди действия, далекие от книг и музыки. Оба лучше себя чувствуют в бою или на переговорах с противником. Очень похожие, но в то же время разные. Ну конечно, они были разные. У Неда придворный лоск намертво въелся в каждый дюйм его королевской кожи. С детских лет ему прививали напористость и невероятную уверенность в себе. Нед никогда не сомневался в своем положении в обществе, в своем будущем, в том направлении, которое выбрала для него судьба. Он всегда был осыпан золотом и в высшей степени невозмутим, тогда как Томас был вынужден зарабатывать себе репутацию, сам выстраивал уверенность в себе и своих силах, пока они не превратились в настоящий бастион против окружающего мира. Неду же никакие бастионы были не нужны, поскольку он был коронован этой высокомерной самоуверенностью буквально в день своего появления на свет.

В своем супружестве я не должна была забывать об этом примечательном факте. Нед был завоевателем, командиром, человеком, не терпящим возражений. Я действительно должна буду перекроить свой характер, чтобы соответствовать своей новой роли.

– Мы скажем королю вместе, – объявил Нед, когда из-за деревьев уже показались разновысокие башни и неровные очертания крыш Хейверинга. – Скажем, что нас связывает любовь. Разве это не правда?

Его вопрос поразил меня. Ход наших с ним мыслей был очень близок. Понимая, что он ждет от меня какого-то ответа, я ответила – как смогла.

– А что, правда? – в свою очередь спросила я.

– Я люблю тебя, как любую другую женщину. И даже больше, чем большинство из них.

– Но не так сильно, как любил планировать военные кампании во Франции.

Он громко рассмеялся, вспугнув пару голубей в ветках у нас над головой, и те с шумом сорвались с места, заставив мою кобылу шарахнуться в сторону.

– Ты слишком многого просишь от меня. А это все равно что просить тебя, например, поставить любовь превыше твоих амбиций.

– Твоя правда.

Но я все же нахмурилась, хотя и попыталась это скрыть. Неужели мы с ним оба настолько своекорыстны и эгоистичны? Нет, между нами не было любви, если под любовью иметь в виду всеохватывающую страсть, воспетую трубадурами, любовь, ради которой не жаль потерять все остальное. Я просто приму то, что получила. Многие успешные браки строились на гораздо более зыбких фундаментах, чем то, что было у нас. Любовь? Нет, я так не думала, и даже была рада этому. Потому что любовь делает женщину слишком уязвимой.

– Вы сделали… что?

Несмотря на то что интонация короля напоминала тихое рычание – настолько тихое, что оно едва коснулось ушей присутствующих придворных, – вопрос этот буквально всколыхнул весь Большой Зал. Нед принял решение, что мы объявим о нашей свадьбе публично. Так мы и сделали, опираясь на непоколебимую веру Неда в себя и в то, что все, что он делал, должно быть приемлемо.

Я была настроена менее оптимистично. И последующие события доказали, что у меня были на то все основания.

Король сделал паузу, будто ждал, что мы выступим с опровержением. Что-то объясним. Откажемся от своих слов. Однако ничего такого мы не сделали.

– Джоанна – моя жена, – твердо повторил Нед.

Перчатки и шляпа короля полетели на пол, и его паж молнией метнулся поднимать их и сдувать невидимую пыль с бархата, что показалось мне каким-то мелочным и неуместным, учитывая разворачивающуюся перед нами драму столкновения сильных характеров.

– И теперь вы явились сюда просить моего благословения?

Челюсти короля были крепко сжаты, на скулах играли желваки, а в глазах горел пугающий огонь. Я ожидала от него вспышку злости, бурю гнева, вроде той, какую при схожих обстоятельствах он обрушил на Томаса, – но только не такую холодную ярость, предвестницу приближающейся грозы. Все это было в большей степени адресовано Неду, чем мне, однако можно было не сомневаться, что вскоре его пылающий взор обратится и в мою сторону. И его можно было понять. Все его тщательно обдуманные планы относительно новых альянсов с Европой были уничтожены под самый корешок, виртуозно и полностью.

– Я что-то не вижу раскаяния в глазах. У вас обоих.

В атмосфере громадного зала сейчас витали совершенно разные, несопоставимые эмоции. Ледяное недовольство короля. Трепетная и даже боязливая взволнованность Филиппы. Изабеллу откровенно переполняло любопытство, и лицо ее раскраснелось от возбуждения. Остальные пребывали в промежуточном состоянии – от шока до радостной заинтригованности.

Мой кузен-король обратился к своему красноречию, также пропитанному ледяными нотками:

– Какая польза в этом союзе для вас, для Англии? Мы растили моего наследника, чтобы он через свой брак добился большой политической выгоды, укрепил верховенство королевской власти. Мы должны были взять невесту для него в одной из лучших монарших династий в Европе. – Глаза Эдуарда казались такими же дикими и беспощадными, как и у его любимого сокола, которого он поспешно передал своему сокольничему. – Что ты можешь сказать в свое оправдание?

– Только то, что я очень хотел взять Джоанну в жены, и она согласилась.

– С каких это пор принцы женятся по собственному желанию? Они женятся, чтобы укреплять величие династии. Ты поступил скверно. Или прикажешь теперь восхвалять отсутствие добродетелей у выбранной тобой невесты?

Мы все ждали, станет ли он говорить о моих недостатках.

Когда же этого не произошло, я почувствовала, что зрители разочарованы. Однако вместо этого Эдуард просто заявил:

– Этот брак будет аннулирован.

– Не будет, – ответил Нед, настолько же невозмутимый, насколько взбешенным казался его отец. – Наш брак заключен per verba de praesenti и консумирован. Тому имеются свидетели. Все законно.

– Это мы уже знаем по своему горькому опыту.

Гневный взгляд Эдуарда переметнулся на меня. Нед, взяв мою руку, притянул меня поближе к себе, как бы защищая, как будто теперь мы с ним действительно были уже неотделимы друг от друга.

– Кузина, неужели вы решились повторить свои ошибки двадцатилетней давности? Только на этот раз уже с наследником английской короны? Чем вы настолько обворожили его, что он не смог устоять перед вами? Тогда вы были слишком юной, а значит, глупой и неопытной, что и послужило вам оправданием. Теперь же вы прекрасно понимали, что делаете. Клянусь, Джоанна, вся ваша семья слишком долго была для меня настоящей занозой.

Ровно дыша и игнорируя его привычные оскорбления, я оставалась спокойной. Только старалась не смотреть в лицо Филиппе.

– Я не привораживала его, милорд. И не использовала никаких темных сил.

– А я готов поклясться, что в голове моего сына и близко не было подобных мыслей, пока вы так своевременно не овдовели.

Нед пришел мне на помощь:

– Отец, вы позорите меня. И позорите мою жену.

– Позорю? А ты считаешь, что твое поведение – это поведение человека чести? Ни один из наследников престола не женился на английской дворянке со времен… бог весть с каких времен. Мы вступаем в кровное родство только с представительницами лучших европейских фамилий. Твоя мать – лучший тому пример, и…

– Джоанна тоже королевской крови, но нашей, английской, – прервал его Нед. – Джоанна – ваша первая кузина, дочь родного брата вашего отца.

– Его кровь запятнана изменой!

– Вы сами сняли с него обвинение в предательстве. А она виновата в этом предательстве не больше, чем, допустим, я. Она росла при вашем собственном дворе и воспитывалась под покровительством моей матери.

Очень важный момент, который Эдуард предпочел бы обойти.

– Это незаконный брак. Он недействителен. Вас связывает близкое кровное родство, меньше четвертого колена. Господи, да к тому же вы еще и кумовья, поскольку ты приходишься крестным отцом ее сыновей! А это, насколько я слышал, может быть наказано отлучением от церкви. – Эдуард снова разгорячился. – Так вы этого хотите? Чтобы о наследнике английского престола в Европе говорили в связи с тем, что его отлучили от церкви?

– Тогда нам просто понадобится специальное разрешение, сир.

– И вы рассчитываете, что я получу его для вас? Поеду к Папе побираться с шапкой в руке, чтобы получить разрешение на брак, уже заключенный в обстановке омерзительной секретности, брак моего сына с женщиной, которая уже привлекала к себе внимание церковников своими предыдущими неудачными бракосочетаниями? И за который, если Папа заупрямится, вас обоих могут отлучить от церкви. И как это скажется на признании законности сына, которого вы родите? Может быть, она уже носит твоего ребенка? Ради всего святого, Нед! Ты просишь у меня слишком многого. Я не хочу этого. Я не…

Прервала короля Филиппа, которая положила ему на руку свою ладонь. Сейчас она впервые вступила в обсуждение. И вообще впервые сдвинулась с места. До этого она просто стояла, невозмутимо спокойная, как статуя Святой Девы Марии.

– Ты должен это сделать, Эдуард.

Казалось, он хотел сбросить ее руку, но не сделал этого. Я видела, каких усилий ему это стоило.

– И почему я должен это сделать?

– Потому что, если ты откажешься, скандал будет больше, чем если согласишься. А это последнее, чего тебе хотелось бы. Нам не нужны больше никакие новые скандалы при дворе.

Она сказала «новые скандалы»? В ее тоне мне послышалась какая-то резкость, необычная суровость, которую она себе вдруг позволила, как будто между ней и королем появились разногласия. Причем это был не вопрос о рождении Эдмунда – с этим все давно было решено. Это было что-то новое, и, наверное, поэтому совет Филиппы, адресованный мужу, прозвучал мрачно и решительно.

– Нет, я не хочу скандала. – Голос его вновь превратился в грозное низкое рычание, а сдвинутые на переносице брови вытянулись в одну сплошную линию. – Но я не позволю загонять себя в угол, точно вепря в ловушку, где его уже ждут разъяренные охотничьи псы!

Эдуард широким шагом вышел из зала; его собаки и егеря последовали за ним.

– Но вы хотя бы подумаете над этим? – Нед, злой не меньше своего отца, тоже пошел за ним.

– Я не передумаю.

– Я тоже.

Итак, тупик.

* * *

Конфликт оставался в тлеющем состоянии, никто из двух царственных мужчин не хотел уступать; зерно раздора проросло уже в полной мере, и придворные, обитавшие в перенаселенных коридорах небольшой королевской резиденции в Хейверинге, были хорошо осведомлены о ходе событий. Я ловила на себе самые разные взгляды. Некоторые из них были осуждающими. Другие – злорадными. Третьи – просто оценивающими. Вокруг бродили сплетни, а моя репутация в очередной раз втаптывалась в грязь раскинувшегося за стенами дома леса.

– Я просто восхищаюсь тобой, сестра, – сказала мне Изабелла, и это был единственный ее комментарий. – Хотелось надеяться, что и я посмела бы устроить такое.

Она оставалась моей подругой. Причем не спрашивала меня, люблю я ее брата или же это было для меня просто возможностью удовлетворить свои политические амбиции.

Между тем король и наследник престола оставались на ножах: они были подчеркнуто корректны и вежливы друг с другом, но и только. Филиппу одолевало беспокойство из-за сложившейся ситуации, но была и еще какая-то забота, которая оставляла след в виде напряженных морщин на ее лбу. Впервые в моей жизни королева не хотела со мной разговаривать, и это было больно. Дело не двигалось с места, и вопрос о нашем браке повис в состоянии странной неопределенности.

Возвратившись в Вестминстер – и то только потому, что на этом настоял король, – я не получила долгожданной передышки, потому что мой новый дворянский титул, к сожалению, стал предметом горячих обсуждений на улицах столицы. Я уже устала делать вид, что ничего не слышу, да и не смогла притвориться, когда ехала рядом с Филиппой верхом из Вестминстера в Тауэр. Противный гнусавый голос из толпы, всегда собиравшейся на улицах, когда проезжал королевский кортеж, выкрикнул слева от меня:

– А вот едет Шлюха Кентская! Как поживаете в этот чудесный денек, миледи?

Я позволила своему взгляду скользнуть по скопищу людей, пока он не остановился на хитрой физиономии мужчины, который крикнул эту гадость. Хотя, может быть, то был и не он. Это не имело значения. Если уж мне приходится сталкиваться лицом к лицу с такой мерзостью, я готова была сделать это со всем апломбом, свойственным Плантагенетам.

– Тогда уж Прекрасная Шлюха Кентская, если вам будет угодно, – ответила я с обаятельной улыбкой.

Это вызвало взрыв грубого хохота и всеобщего веселья.

– Леди, а принцу нравится, что вы согреваете ему постель так же, как и многие другие постели, как говорят в народе?

– Пока что он не жаловался.

Наступила короткая пауза, во время которой Филиппа со всем своим царственным достоинством сдержалась от того, чтобы схватить меня за руку.

– А он оценил ваши старания, миледи?

– Принц оценивает это очень высоко. И если бы он вдруг в ваших словах, сэр, услышал отсутствие уважения, то ваша голова уже болталась бы на кончике его копья!

Все веселье разом улеглось. Филиппа только прищелкнула языком, а я приободрилась. Мне не заткнуть им рты, но простой люд и наши домочадцы усвоили, что следует быть более осмотрительными и опасаться моего острого языка. А еще мне понравилось, что смех в мой адрес, прозвучавший в конце, был уже одобрительным.

Таким образом, мы с Недом погрузились в обычную рутину, вынужденные заниматься повседневными делами королевского двора. У нас были отдельные комнаты, да и днем мы проводили время порознь.

– Я снова чувствую себя мальчишкой, за каждым шагом которого следят слуги, а потом докладывают все моему отцу. – Нед был раздражен. – Мы спокойно можем вернуться в Кеннингтон к нашему семейному счастью.

– За исключением того, что теперь мы все равно будем находиться в мрачной атмосфере королевской немилости.

– Я должен верить, что отец смягчится, когда устанет рычать на меня. А мы с тобой тем временем будем выхватывать какие-то случайные поцелуи где-то за шторами.

– Выходит, я все-таки добьюсь от тебя настоящего ухаживания.

– Давай быстренько! – Он вырвал свой поцелуй, и раздражение вроде бы ушло.

Но ненадолго.

Нам не разрешалось сидеть рядом за столом, и меня попросили садиться среди женщин Филиппы; я не видела в этом никаких проблем, за исключением того, что все обращали внимание на подчеркнутое неодобрение Эдуарда. О чем Нед говорил со своим отцом, когда они уезжали на охоту, я не знала. А посреди всего этого семейного разлада была Филиппа, несчастная и не находившая себе места.

– Иди посиди со мной.

Отослав своих женщин в дальний конец комнаты на верхнем этаже, где мы проводили холодные дни Великого поста, она жестом позвала меня к себе. Поэтому я взяла книгу, которую внимательно рассматривала в тот момент, и опустилась на подушку возле камина у ее ног, испытывая облегчение, оттого что она немного оттаяла и захотела поговорить со мной. Мне показалось, что она хочет сделать это с глазу на глаз.

– Мне очень жаль, миледи, что вы в плохом настроении. Хотите, я вам почитаю?

– Нет, не хочу. А что, это так заметно? Впрочем, ничего удивительного, принимая во внимание нынешнее положение вещей. – Она раздраженно теребила алтарное покрывало у себя на коленях, которое вышивала, но работа у нее явно не клеилась. – Эдуард занимается приготовлениями к празднику. Мы все должны быть одеты птицами – фазанами, я полагаю. А я совершенно не в настроении для веселья.

Вблизи было видно, что волос у нее под вуалью с золотой лентой стало значительно меньше, а кожа лица казалась чуть ли не серой; я подумала, что выглядит она практически изможденной. Хорошо, по крайней мере, что у нее также не было настроения сразу привлекать меня к этому празднику.

– Я всегда называла тебя дочерью. А теперь это становится вполне законным. Или почти законным. Ох, Джоанна! Ну почему тебе обязательно нужно все устраивать таким образом? Неужели ты с первого раза не усвоила, что путь этот ведет только к сердечным страданиям и распрям? – Своими дрожащими пальцами она развернула мое лицо к свету. – Думаю, мой сын всегда испытывал к тебе слабость. Да и какой бы юноша не восхищался столь прекрасной девушкой, которая росла с ним с самого детства? Но любишь ли ты его?

И пока я была вынуждена приводить себя в эмоциональное состояние, которое, с одной стороны, удовлетворило бы ее, а с другой – сохраняло хотя бы видимость искренности, Филиппа продолжала:

– По слухам, которые распространяют мои глупые прислужницы, вы с ним больше чем друзья детства и вас останавливали от пылких признаний в любви лишь близкое кровное родство и благородное достоинство. Однако сейчас вы решили улучить момент, чтобы воспользоваться удобным случаем и узаконить свою любовь. Это правда?

– Нет.

– Я никогда так и не думала.

И я рассказала ей правду, потому что соврать ей было невозможно.

– Я никогда не видела в Неде своего возлюбленного. Мы были слишком юными, к тому же он младше меня. Все его мысли были заняты военным снаряжением и сражениями. А мои… – Моя правда немного притихла.

– А ты видела только Томаса Холланда. Ты была развитой не по годам, а он уже был рыцарем, и достаточно галантным. Конечно, тебя тянуло к нему. Как мог конкурировать с ним десятилетний мальчик, пусть даже ему в будущем была обещана королевская корона? Его королевская кровь не была для тебя чем-то притягательным. Тогда, по крайней мере. – Взгляд ее был омрачен душевной болью. – Для тебя всегда существовал только Томас.

– И это дорого мне стоило, – печально признала я.

– Да, дорого.

Я снова подняла на нее глаза и, пока она еще не успела взять под контроль выражение своего лица, заметила в нем что-то помимо усталости, что-то неприятное. И тогда я задала ей вопрос, который всегда волновал меня:

– Но вы тогда ничего не сказали. И ничего не сделали, чтобы пресечь мое отчаянное безрассудство, – таким все это видится мне теперь. Возможно, вам следовало бы остановить меня?

– Да, следовало бы. Но мы находились в Генте, и, оглядываясь в прошлое, думаю, что я просто была слишком сосредоточена на рождении моего сына Джона. К тому же я неважно себя чувствовала. Если вдуматься, мне кажется, что рассуждала я примерно так: это все ее экстравагантность, свойственная юности, которая со временем умрет сама собой, а если начать давить на девочку, это приведет к открытому неповиновению. Я всегда видела это в тебе, Джоанна. Возможно, мне следовало бы внимательнее приглядывать за тобой, однако я никогда не думала, что ты зайдешь так далеко и решишься на столь экстремальный шаг. – Глядя мне в глаза, Филиппа взяла меня за руку. – Ты уже сказала Неду, что не любишь его? Не говори ему этого. Это разобьет ему сердце. Ведь ты всегда была его Джанет.

Я покачала головой. В ней сейчас говорила заботливая мать. Я же считала, что сердце у Неда было достаточно крепким, чтобы выдержать и не такое.

– А что касается твоего сердца, мадам Джоанна… Есть ли у тебя в груди что-то, что могло бы разбиться?

– Я не причиню Неду боль, – сказала я, когда между нами повисла тишина, нарушаемая только приглушенным щебетанием женщин в дальнем конце комнаты. – Он все знает. Знает, что я любила Томаса. И он готов ждать, пока наша с ним взаимная привязанность не станет настоящей любовью. Он считает, что в его силах добиться, чтобы однажды я действительно полюбила его, – вероятно, так оно и есть. Нед обладает такой уверенностью в себе, какой я еще не встречала ни у одного из мужчин.

– Мужчины обладают способностью воображать себе такие вещи, которые абсолютно не соответствуют действительности.

Уж это я и сама знала. Уилл всегда верил, что я останусь с ним, когда немного одумаюсь. Я едва не сказала ей об этом, чтобы поднять настроение, но тут заметила в глазах Филиппы слезы. Меня пронзило острое чувство вины – иногда такое обязано происходить. Эта женщина столько мне дала! Нет, ей явно было нехорошо, и даже очень нехорошо: я уже раньше заметила, как напряженно она держится. По-видимому, она страдала некоторое время, а ее недомогание просто маскировалось с помощью официальности ее нарядов; годы все-таки давали о себе знать, а я не понимала этого. Я думала о ней меньше, чем должна была бы, даже когда видела ее физические муки.

– Я буду ему хорошей женой, – заверила я Филиппу, чтобы вернуть улыбку на ее лицо. – Я буду в точности такой, как вы хотели.

Но теперь выяснилось, что она не хочет говорить о своем сыне. Взгляд ее скользнул в сторону женщин, стоявших у окна. Переполняемая жалостью к ней, я взяла ее дрожащие руки в свои.

– Я знаю, что ваше плечо причиняет вам боль. Хотите, я позову кого-то из ваших прислужниц? – В глазах ее мелькнула тень паники, и это удивило меня. – Выходит, это еще не все, не так ли?

– Нет, не все. Можно я расскажу тебе? Больше мне некому довериться. – Предвидя мое согласие, она понизила голос и выплеснула всю боль, все свое отчаяние, которые скрывала от всех так долго. – Эдуард считает, что мне не больно, если он действует осторожно. Я сама, обманывая себя, привела его к этой уверенности, потому что знаю, что не могу больше доставить ему удовольствие. Мои суставы словно в огне. Как я могу дать ему физическое удовлетворение, если каждое мое движение оборачивается для меня мучениями? Но страдания моего сознания сильнее, чем агония тела.

Я смотрела ей в глаза и прочла в них то, что она мне не сказала. Потому что это было выше ее сил.

– У него есть любовница?

Я едва слышно выдохнула это, сама не веря своим словам. Неужели это случилось с ними, этот тяжкий, неописуемый грех? Прочный брак Эдуарда и Филиппы, много лет основывавшийся на любви и преданности, закончился тем, что король взял себе любовницу под самым носом жены, а она даже способствует этому? За все годы, сколько я знала Эдуарда, ни разу не возникало даже намека на скандал по поводу того, что он изменяет своей любимой супруге. Так вот чего так боялась Филиппа!

– Да, – вздохнула она. – Он завел себе любовницу.

– Кто же это? – Мы перешли уже на заговорщический шепот, а головы наши едва не соприкасались, как будто мы внимательно рассматривали в книге, по-прежнему лежавшей на моих коленях, картинку с изображением сэра Галахада, отправляющегося верхом в одно из своих безнадежных рыцарских странствий. Я все еще была настроена отрицать наличие червоточины внутри прекрасного яблока их красивого брака. – Кто-то из придворных? Мы ее знаем?

Она рассмеялась, и в ее всегда таком мелодичном голосе послышались хриплые нотки.

– Она из моего ближайшего окружения – не больше и не меньше. И все с моего разрешения. И даже при моем содействии. – Филиппа показала в сторону стоящих вдалеке женщин. – Вон та темноволосая девушка. Если хочешь ее рассмотреть, не пялься на нее открыто. Я не хочу привлекать к этому больше внимания, чем необходимо.

Очень осторожно, как будто вдруг вспомнив, что в комнате есть еще кто-то, я посмотрела на непринужденно болтающую группку и встретилась глазами с девушкой, у которой были темные волосы и четко обозначенные брови: не красавица, но обращает на себя внимание. И еще она была очень молода. Разумеется, я ее знала.

Мадам Алиса Перрерс.

Девица низкого происхождения, которую королева ввела в свое окружение, отметив ее умственные способности, и которая уже пересекала мне дорогу со своими абсурдно прямолинейными соображениями по поводу моей личной ситуации. Забыв о предупреждении Филиппы, я пристально наблюдала за ней, при этом стараясь скрыть свою тревогу, потому что видела в манерах этой женщины не осмотрительность, а скорее уверенность. А она, будто читая мои мысли, даже не пыталась отвести глаза в сторону, хотя потом все же вернулась к своим занятиям. В ее взгляде я не заметила вызова и поэтому поверила Филиппе. Мадам Перрерс была уверена в своей роли королевской фаворитки.

– Я просто молча уступила, – без раскаяния в голосе объясняла мне Филиппа, не чувствуя, что по щекам ее бегут слезы. – Можно сказать, я сама устроила все это. Лучше уж женщина, которую я знаю, и служанка, чем придворная дама, которая станет нагло ухмыляться и вести себя со мной снисходительно. А эта… она мое творение, не только короля. Она будет слушаться и меня. Она будет осторожна и не станет злорадствовать по поводу своей победы надо мной.

Но мои мысли сейчас были направлены на Эдуарда.

– Куда же подевалась его преданность? И это после того, как вы подарили ему ваших детей и отдали всю свою любовь? Я презираю его за это.

– Ты не должна. Так будет лучше. Он ведь все еще полон сил, тогда как я клонюсь к закату.

– О нет, дорогая моя миледи… – Глубина ее печали разрывала мне сердце.

– Это правда. Я вижу свою смерть. И уже даже представляю свою могилу.

Я схватила ее за руки в тщетной попытке хоть немного оттянуть на себя ее боль.

– Я бы так не смогла. Не смогла бы держать его любовницу в качестве одной из своих женщин. И при этом все знать. Мириться с этим…

Да, я такого точно не смогла бы. Это просто не укладывалось в моей голове. Признаю, я закрывала глаза на то, что было у Томаса на войне, но за те годы, что мы жили с ним вместе, у него, насколько мне было известно, других любовниц не было. Как не было их и у Уилла. А вот Нед, будет ли он делить постель с другой женщиной, если устанет от меня? Мадам Уиллсфорд была женщиной его прошлого, обреченной там и оставаться. О нет! Я уж постараюсь, чтобы у него никогда не было других любовниц, кроме меня.

– Я и не думаю, что ты смогла бы. – Филиппа уже взяла себя в руки, как, должно быть, делала это уже много раз до этого. – А вот я смогла. Я должна была. Сейчас для нас такое положение уже не имеет былого значения, и ты не должна вмешиваться в это. – Ее спокойный взгляд стал таким же непреклонным, как и у ее первенца. – Ты будешь молчать и не станешь ничего предпринимать. На самом деле я не должна была тебе всего этого рассказывать, но иногда усталость слишком давит своей тяжестью на плечи. – Она коснулась моей щеки, и я отметила, что слезы на ее щеках уже высохли. – Я обязательно поговорю с королем о твоем браке, – заверила она меня; плечи ее вновь расправились, а подбородок горделиво поднялся. – Но ничего обещать не могу.

* * *

Той весной и летом весь двор погрузился в невероятное уныние, какого я не видела никогда, даже после смерти графа Солсбери. Эдуарда охватило душевное смятение, глубокое и мрачное. Но еще в феврале, до того как мы с Недом обменялись своими клятвами, небеса, казалось, предупреждали нас о несчастьях, свалившихся на наши головы теперь. В ночном небе пролетали яркие огни. Солнце заслонила густая тень, так что в полдень вдруг стало темно, как глубокой ночью. Молодые побеги пшеницы завяли, завязь фруктов опадала с веток. Некоторые утверждали, что им являются видения: армии солдат, одетых в белое и черное, выступают из двух замков в облаках, чтобы начать между собой войну. Все эти знаки и знамения летописцы трактовали как предвестников катастроф.

Но, по крайней мере, мысли людей хоть на некоторое время отвлеклись от меня.

А затем мы почувствовали прикосновение холодной руки смерти, не разбиравшей ни возраста, ни статуса. Немало придворных скоропостижно умерли. Когда в апреле в очередной раз собрались рыцари королевского ордена Подвязки, в их рядах обнаружилось пять свободных мест. Одно из них, конечно, принадлежало Томасу, а остальные – ближайшим товарищам Эдуарда по оружию: графу Нортгемптону, сэру Джону Бичему, молодому графу Марчу… В марте нас потряс еще один, самый болезненный удар, когда из жизни ушел граф Ланкастер – ближайший друг короля Эдуарда. Зловонное дыхание смерти чувствовалось повсюду. И пока она собирала свою страшную жатву под похоронный звон, Эдуард все глубже и глубже впадал в отчаяние, из которого уже не мог выбраться, а проблему с нашим повисшим браком заслоняли собой новые потери и связанная с ними опустошенность. Он не желал говорить о будущем. А когда в начале мая наконец расцвела настоящая весна и появилась надежда на облегчение и что-то светлое, пришла чума. Которая сильнее всего ударила по детям.

– Мое правление губительно, оно несет смерть и разрушение. Это кара Господня.

В прошлом Эдуард, чтобы поднять дух англичан, проводил турниры рыцарей Подвязки. Сейчас же никаких турниров не устраивалось. Некоторую передышку Эдуард получал на охоте. Филиппа полностью погрузилась в свою боль и тревоги за закрытыми дверьми своих покоев. Алиса Перрерс продолжала оставаться хорошей прислужницей, спокойной и уважительной, при этом, вероятно, давая тоскующему монарху все утешение, на какое она была способна. Я поклялась, что отомщу ей за причиненную Филиппе боль, как только моя собственная ситуация исправится и все встанет на свои места. Мадам Перрерс не будет тут больше властвовать.

– О чем вы говорите, когда уезжаете вместе на охоту? – спросила я у Неда.

Ответ Неда был короток:

– Мы мало говорим. Как только я перехожу к интересующей нас теме, он просто умолкает. Его новый ястреб-тетеревятник и то более разговорчив. Нам необходимо официальное подтверждение от Папы, Джоанна. Ну кто мог подумать, что мой отец окажется таким упрямым? – Голос Неда звенел от злости. – Все должно быть улажено, и мой сын должен родиться во всем блеске абсолютной законности.

– Это если бы я носила твоего сына.

– Это если бы у тебя был шанс забеременеть и носить моего сына! Я устал от этого ожидания. – В его взгляде, обращенном на меня, читалось приглашение.

Я не сопротивлялась, когда он отвел меня в свою комнату и начал снимать с меня одежду.

– Давай, по крайней мере, воспользуемся моментом, чтобы получить немного удовольствия, несмотря на мрачные предчувствия новых смертей.

Так мы и сделали. В своей нетерпеливой неугомонности Нед разошелся не на шутку; в итоге я запыхалась, а он остался полностью удовлетворен и даже пресыщен. Нед обладал способностью заставить меня забыть мои нынешние беды и прошлые потери. Похоже, что у меня получалось сделать то же самое и для него. Мы долго сетовали на несговорчивость короля, и вот теперь к нам вернулся смех, пусть и ненадолго.

Глава двенадцатая

Я пошла к королю, не думая, что смогу сломить его упорство. Но просто никто и не пытался это сделать, а мне было прекрасно известно, что вся проблема упирается именно в мою репутацию. Я не боялась сунуться ко льву в его логово и ничего не сказала Неду, который мог бы остановить меня. Эдуард сидел совершенно несчастный среди огромного количества костюмов и масок, приготовленных для праздника.

– Уходите, Джоанна. – Эти слова были произнесены, как только он услышал мои шаги и, повернувшись, понял, кто это. – У меня нет на это времени. Вам известно, что я думаю по этому поводу. И ничто из того, что вы мне скажете, не сможет заставить меня изменить свое мнение.

– Я, конечно, уйду, если вы меня гоните. И если подготовка маскарада при вашем дворе занимает ваши мысли больше, чем счастье собственного сына. Я допускаю такую возможность, поскольку знаю, как важен для вас турнир рыцарей ордена Подвязки. И понимаю, насколько жизненно необходимо, чтобы подданные короля могли увидеть своего правителя в костюме сарацина, украшенном мистическими символами, не поддающимися расшифровке.

Я слегка пнула носком туфли коробку с реквизитом, и мои юбки, подняв облачко пыли, сбили при этом пачку клеенчатых фазаньих крыльев, которые с шелестом шлепнулись на пол. Мне казалось несерьезным обсуждать мое будущее в окружении бутафорских перьев и блесток, но уж так тому и быть.

– Довольно, Джоанна. Никакого маскарада при дворе не будет. Не теперь. И уже никогда. – Опершись локтями о колени, он хмуро смотрел на меня из-под бровей, которые, казалось, были нахмурены уже целую неделю.

Я удержалась от того, чтобы поинтересоваться у него, зачем он прячется среди всей этой роскошной мишуры, если не собирается использовать ее по назначению.

– Я пришла сюда как ваша кузина, – вместо этого сказала я.

– Или как невестка, которую я не хочу признавать.

– Я хочу, чтобы вы передумали.

– Передумал? – Щеки его густо покраснели. – А вы хоть слышали, что говорит народ на улицах?

– Слышала.

– Вы стали жертвой собственной глупости! И теперь вас зовут – в лучшем случае – Девственницей Кентской, хотя намек тут прозрачен. А в худшем – Шлюхой Кентской! О господи! – Дыхание с шипением прорывалось сквозь его стиснутые зубы; казалось, он находит какое-то извращенное удовольствие, произнося эти слова. – Они смеются над вами за кружкой эля в кабаках. И треплют ваше имя, будто вы какая-то проститутка из соседней таверны. Этого ли я хочу для принцессы Уэльской? Я далеко не единственный в этом королевстве, кто считает, что вы не подходите на роль супруги будущего короля. Которая родит будущего наследника.

Я с трудом сдерживалась:

– Я никогда не нарушала супружеской верности.

– Вы двубрачная, распутная женщина, виновная в прелюбодеянии. – Взгляд его упал на плотно облегающие рукава моего платья, и он гневно прищурился. – И еще экстравагантная. Если не ошибаюсь, это у вас бриллианты на пуговицах. Интересно, сколько они стоили?

Я приняла его вызов и решила ответить:

– Двести фунтов. Они прекрасны, не правда ли? А сказать вам, сколько стоит вот это кольцо? Эти две замечательные броши обошлись вашему сыну в сто тридцать фунтов. Возможно, вы хотели бы узнать стоимость и этого платья тоже? Ну, держу пари, намного меньше, чем соболя Филиппы.

– Это возмутительно! В вашей крови присутствует что-то порочное, пагубное. Я уверен, что это у вас не от вашего отца. – В своем раздражении Эдуард раз за разом протаскивал между пальцев длинное петушиное перо, и банальность этого повторяющегося действия подтолкнула меня к тому, чтобы немного отпустить поводья своего крутого нрава. Немало удивив и даже ошеломив его, я выхватила перо у него из рук, разломала его и отбросила в сторону, после чего впервые позволила себе окрасить свой голос бушевавшими во мне эмоциями, потому что в атмосфере ядовитой озлобленности это уже не могло навредить.

– Послушайте меня, Эдуард. Этот брак совершенно законен. И мы оба знаем это. Если вы откажетесь признать его, если не поможете решить все правовые вопросы с Его Святейшеством, это приведет к разрыву между вами и вашим сыном, разрыву, который никогда уже не поправить. Он боготворит вас. Вы его герой, которым он восхищался еще мальчишкой и которым восхищается по сей день. И если вы пойдете по пути раздоров с сыном, урон от этого будет серьезнее, чем от эпидемии чумы.

Эдуард выхватил еще одно перо. Он дважды протянул его сквозь пальцы, как будто подбивая меня выхватить и его. Поэтому я не стала этого делать.

– Вам принадлежит идея обменяться клятвами верности в такой рискованной манере?

– Нет. Я вообще не причастна к этому.

Какое-то мгновение он казался сбитым с толку.

– Значит, это все Нед.

– Да. – Я могла бы упасть перед ним на колени, но в голосе моем все равно не было мягкости. – Вы знаете своего сына. Если он принял решение, то уже не свернет. Будет лучше, если вы сами сделаете наш брак полностью легальным, иначе скандал поднимется гораздо больше, чем сейчас. Так что это и в ваших интересах тоже.

– А в ваших – еще больше, чем в моих. Потому вы уже видите себя королевой Англии.

– Да, вижу. – Я впервые в жизни сказала об этом вслух. И теперь эти слова стали жить своей отдельной жизнью. – А еще я вижу своих детей легитимными наследниками вашей короны.

– Он никогда не должен был делать этого. – Эдуард отбросил в сторону изрядно помятое перо.

– Можете ответить мне на один вопрос? Только честно.

Он что-то неопределенно проворчал – я решила, что утвердительно.

– Вы женились бы на Филиппе, если бы вам это запретила ваша мать? Вы ведь взяли ее в жены, потому что любили ее. И вам тоже требовалось на это специальное разрешение от Папы, потому что Филиппа приходится вам кузиной? Я знаю, что это так. И не вам судить меня за действия, которые всего лишь являются точной копией ваших собственных. То, в какой манере был заключен наш брак, возможно, предосудительно, но кровь моя так же хороша, как и ваша. И не хуже крови Неда, о чем вам прекрасно известно. Да, может быть, я и не женщина европейского статуса, но я принцесса Англии. И этого вы оспорить никак не сможете, как бы усердно ни старались.

Это заставило его надолго замолчать. Постояв немного, я сделала шаг назад.

– Я оставляю вас, чтобы вы сами подумали над будущим. И нет, это не Нед послал меня к вам. Я пришла сюда, чтобы изложить вам свою обоснованную аргументацию. И даже если вы отвергнете ее, теперь вы в любом случае знаете правду.

Эдуард поднял на меня глаза.

– Вы беременны? – довольно грубо спросил он, что было очень необычно для него.

– Нет. – Я направилась к выходу, обходя нагромождение этих глупых праздничных декораций, и уже у самых дверей обернулась. – Пока что нет.

– Слава Господу хоть за это.

– Если вы встанете у нас на пути, я и пальцем не пошевелю, чтобы восстановить ваши разорванные отношения с сыном.

Я тут же пожалела о своей угрозе. Не то чтобы я считала себя победительницей в этом споре, но кто он такой, этот Эдуард, чтобы упрекать меня в аморальности, когда постель его оккупировала эта шлюха Алиса, да еще и под присмотром его жены, верной ему? Я очень корила себя за эту внезапную вспышку злости. Это никоим образом не продвинуло нас вперед; к тому же не хотелось еще более усложнять и без того нелегкую жизнь королевы. Поэтому я поставила перед собой новую задачу, которая, правда, требовала от меня новых умений и навыков. Я продемонстрирую ему, что могу быть достойной невесткой, внушительной поддержкой для Англии и принца Уэльского. И тогда у него не останется никаких сомнений, что я могу быть очень ценной супругой для его сына.

Преодолев искушение оставить его в этих горестных раздумьях, я взяла табурет, села напротив него и стала ждать, аккуратно положив руки на колени. Я постепенно пришла к выводу, что открытая конфронтация с упрямым мужчиной далеко не всегда ведет к победе. Кое-кто мог бы заметить, что жизнь должна была научить меня этому намного раньше.

– Вы выглядите озабоченным, – сказала я. – Я бы хотела послушать вас.

– Я не доверяю вам.

– Что значит не доверяете? Я хорошо помню времена, когда мы могли беседовать, не отравляя атмосферу между нами ядом недоброжелательства.

Я старалась не показывать, как больно укололо меня недоверие Эдуарда. Я всегда была лояльна к королю. Да, возможно, я легкомысленно относилась к своему высокому статусу, была своенравна, однако я никогда преднамеренно не затевала никаких скандалов вокруг короны. Разве я не прилагала все свои усилия, чтобы все сделать правильно? Вот возвращение к Томасу было правильным. Да, эта женитьба с Недом действительно напоминала бурную реку, которую я должна была пересечь, но не сейчас. Эдуард должен был принять, что я представляю нечто большее, чем просто мишень для сплетен и источник разных бед. Я могла бы давать дельные советы, если бы Эдуард переступил через свое презрение ко мне, однако он по-прежнему был охвачен каким-то внутренним смятением, которое упиралось и не хотело успокаиваться.

Я продолжала терпеливо ждать. Наконец он заговорил, и мысль его начала сочиться сначала тоненькой струйкой, как будто в мощной плотине появилась крохотная трещина.

– Знаете, Джоанна, я ведь уже на пороге пятидесятого года своей жизни. Большую часть этого времени я провел, сражаясь с врагами в Англии, Шотландии и против Франции, и сейчас у нас мир, за что мы очень благодарны Господу нашему. Власть моя прочна. Моя страна защищена от неприятелей. У меня есть образцовая жена и достаточное количество сыновей, чтобы род наш не угас. Но что теперь? Как еще прославить свое правление? – Эдуард в задумчивости нахмурил лоб; казалось, он стоял в лабиринте и не видел выхода – только живые изгороди со всех сторон, перекрывавшие ему путь, высокие и сплошные. – Нас одолевают смерть и болезни, предвестниками которых были грозные знамения с небес, и против этого у меня нет средств защиты. Моя жена страдает, и я молю Деву Марию, чтобы та хотя бы дала ей передышку в ее мучениях. Друг моей юности мертв. Мой наследник запутался, сбился с пути…

Он хмуро взглянул на меня.

– Ваш сын запутался со мной, – подсказала я.

– Да. Эта свадьба не должна была состояться, я этого не хочу. Она ничего не принесет Англии. Только скандал и сплетни, французы уже злорадно смеются над нами. А источник недовольства и неприязни – это вы.

Я почувствовала, как челюсти мои злобно сжимаются, но не изменила своим хорошим манерам.

– Я искореню все слухи. И никакого скандала не будет. Когда я буду носить сына вашего наследника, могущество Англии будет бесспорно и в безопасности. Но только если это будет полностью законный ребенок, чье рождение освящено церковью. – Несмотря на достаточно деловой подход, я намеренно добавила в свои интонации немного интимных обольстительных ноток. Я долго и упорно размышляла над тем, как достучаться до Эдуарда сквозь его мрачные мысли. – Чем бы вы хотели запомниться в летописях, Эдуард?

Сдвинутые брови его расправились, и он подозрительно посмотрел на меня.

– Вы принесли мир на эту землю. Вы добились того, что Англия вызывает страх и уважение. Это уже сделало вас великим королем, о котором будут складывать легенды. Вы не будете гнаться за величием в дальнейшем?

– Но как мне гнаться за величием? У меня не лежит к этому сердце, совсем не лежит. – Передо мной был выдохшийся человек, истощенный потерями и изоляцией. – Ряды моих доблестных рыцарей Подвязки косит смерть. А я связывал с ними столько надежд. И нет больше войн, где я мог бы сражаться.

Я и не догадывалась, как глубоко его затянуло уныние.

– Сказать вам, что бы я сделала на вашем месте? – спросила я.

– Как вы можете примерить на себя что, что творится в голове у короля?

– Нет, этого я, конечно, не могу. Но я думала над этим, мой дорогой кузен. Почему бы вам не возродить ваш орден Подвязки? Пополнить поредевшие ряды теми, кто мог бы встать на место ушедших доблестных мужей, достойно заменив их, и тем самым продолжить славные традиции, которые они заложили.

– Кого же я могу выбрать? Это должны быть люди высоких качеств, которые могли бы встать в один ряд со мной самим.

Я почувствовала, что сердце мое успокаивается, и советы мои стали более заискивающими.

– А вы возьмите своих сыновей. Они уже в том возрасте, чтобы быть принятыми среди рыцарей.

– Однако это должно пройти в торжественной обстановке, а у меня нет настроения что-то праздновать.

– Тогда просто назначьте новых рыцарей в память о тех, кто до этого служил вам верой и правдой. – Наконец-то он начал прислушиваться ко мне. – Но есть и немало женщин, которые также исправно служат вам, пусть и не на поле брани. Почему бы не сделать какую-нибудь родовитую даму вашей «леди Подвязки»?

– Моя жена и так уже носит звание леди Подвязки, – проворчал Эдуард. – Напрашиваетесь на повышение, Джоанна?

Тон его стал циничным. Отчаяние вроде бы отступило, но он все равно не был расположен следовать моим советам. Тогда я, улыбнувшись, сменила направление:

– О, только если вы сами того захотите, Эдуард. Почему бы вам не обратить свои мысли на что-то такое, что заставит говорить о вас все будущие поколения, когда войны и сражения будут забыты, а Англия пышно расцветет в мире и благоденствии?

– Что же это? Уж не предлагаете ли вы мне стать купцом и заниматься торговыми сделками? – насмешливо ответил мне Эдуард.

О, я знала, что могло вписать имя этого несчастного короля в историю золотыми буквами.

– Строительство, – сказала я. – Почему бы вам не начать тратить ваше время и ваши средства на строительство во имя будущего? Так вас гарантированно запомнят. Увидев плоды ваших трудов, люди в полной мере оценят вашу мудрую дальновидность.

Когда-то я отчитывала Эдуарда за подобные вопиющие траты, которые он совершал, вместо того чтобы прислушаться к моим советам. Теперь же мне предстояло использовать любые подручные средства, чтобы изгнать из него демона меланхолии. Я заметила слабый блеск, мелькнувший в унылых глазах Эдуарда, и мысленно поблагодарила за это Деву Марию. Но до победы было еще далеко.

– Мне что, нужны новые замки?

– А почему бы и нет? Или же можно обновить уже имеющиеся. Предоставьте королеве и вашей семье жилище, достойное их. Можно, например, задрапировать стены золотой парчой.

Но золотая парча, обстановка и мебель его не заинтересовали.

– Неплохим политическим шагом было бы построить пару замков на побережье, чтобы у французов и мысли не было пялиться на мои земли. – Я заметила, как лицо его немного просветлело.

– Вы могли бы дать новому замку название в честь королевы. Это бы ей очень понравилось.

Меня так и подмывало добавить: «Бросьте свою любовницу. Это вашей королеве понравилось бы еще больше». Но я промолчала. Не теперь. Пока что рано об этом.

– И где же мне взять средства на такой проект, мадам Джоанна?

– То, что вы не тратили на войну, вы потратите на мир. Разве вы не получили деньги в качестве выкупа за короля Франции? Насколько я понимаю, полная сумма была уже полностью согласована и вряд ли вы уже потратили все это на перья и маски.

Я следила за эмоциями короля по его лицу. Кажется, мои слова зажгли его. Я видела, что он встрепенулся; его ожившее сознание уже заглядывало в будущее, а не продолжало тонуть в трясине убожества.

– А если в мирное время налоги станут ниже, – согласился он, – то мой парламент будет приветствовать меня уважительными возгласами, пусть и с кислыми физиономиями.

– Прекрасный проект для мирного времени, Эдуард. – Я как бы ненароком коснулась его руки, как могло бы случиться в старые добрые времена, и он при этом не дернулся. Я слегка перевела дыхание, надеясь, что зашла не слишком далеко и не переборщила с расхваливанием этой конкретной идеи. Тут не помешало бы небольшое отступление с толкованием примет и знаков от умной женщины. – Есть очень много такого, что вы могли бы сделать, Эдуард. А небесные знамения вовсе не обязательно должны быть признаком наказания Англии; наоборот, они могут указывать на поддержку Всевышнего в тяжкие времена испытаний. Кто еще мог послать горящую звезду через все небеса, как не Господь, подающий нам знак, что благословляет эту страну? Одна из армий в видениях прорицателей вся одета в белое. Вы припоминаете? Это, конечно, ваша собственная армия. И вы покорите противника в его черных одеждах. Вероятно, это означает, что мы победим темные силы, воплощением которых есть чума.

Эдуард встал и, протянув руку, поднял на ноги и меня.

– Вы проницательная женщина, Джоанна.

Я думала, что он скажет «хитрая». Не хотелось бы, чтобы меня считали коварной, хотя многие видели меня именно такой. Моя улыбка и мягкий ненавязчивый совет доказали, насколько полезной я могу быть, направив мысли короля в другое русло, пробудив в нем желание смотреть в будущее и использовать власть, которой его благословил Господь. Он как будто возродился, и мне приятно было видеть это.

– Будь вы мужчиной, я хотел бы иметь вас рядом в качестве моего советника.

– Будь я мужчиной, мы не попали бы в столь затруднительное положение с этим браком, милорд.

Но за комплимент я отблагодарила его реверансом.

Уже в дверях я решилась еще на один прощальный жест, который показался мне уместным.

– Эдуард, народ Англии хотел бы видеть вас. Вы его герой. Не запирайтесь в заточении, когда вы можете вселить в ваших подданных новые силы и надежду. Разве не вы покорили Францию? Не вы дали им восхитительного наследника? Ваш народ любит вас, но он любит и принца Уэльского. Не позволяйте вашим подданным чувствовать себя покинутыми из-за вашего отсутствия.

Он как будто стал выше ростом; былое великолепие и величие возвращались к нему буквально на глазах.

– Я последую вашему совету, мадам Джоанна. – Эдуард вдруг нахмурился. – Почему же никто не догадался посоветовать мне это раньше?

– Наверное, потому, что не посмели, потому что боялись попасть к вам в немилость в случае, если вам это не понравится. Обо мне же вы, Эдуард, и так невысокого мнения. И из-за моего совета хуже мне уже все равно не будет.

Эдуард наконец-то рассмеялся; смех этот получился хрипловатым, как будто застоялся из-за того, что в последнее время им редко пользовались.

Открыв дверь, я задержалась на пороге и оглянулась на короля, который стоял среди разбросанных петушиных перьев.

– Королеве сегодня нездоровится. Она хотела бы видеть вас, – сказала я, а потом добавила, потому что не могла сдержаться и не испытывала к нему жалости: – Но еще больше вы, Эдуард, подняли бы ей настроение, если бы отослали Алису Перрерс в самый дальний из всех своих замков.

Лицо его вытянулось от изумления, и я резко захлопнула дверь. Что на меня нашло, чтобы говорить ему такие вещи? И все же я не сожалела об этом. Сказать это все равно нужно было, и я была готова рискнуть, несмотря на возможные последствия.

Таким образом, я не сдержала слова, данного Филиппе. Просто не смогла. У меня не было ни сил, ни желания пройти мимо этой мучительной ситуации, которая доставляла ей столько страданий и боли; в особенности после того, как увидела королевскую любовницу, которая шла мне навстречу по верхней галерее и явно направлялась в покои короля по своим распутным делам. После своей недавней гнетущей беседы с Эдуардом я была настроена скорее воинственно, чем снисходительно.

* * *

– Мадам Перрерс.

Я вполне преднамеренно шагнула к ней, перекрыв дорогу и заставив ее остановиться.

– Миледи, – отозвалась она.

Учтивый реверанс, смиренно потупленный взгляд – просто образец женской скромности. Однако теперь, когда я знала всю правду, мне было очевидно, что все это очень поверхностно. Поэтому я не стала подбирать для нее мягких выражений.

– Ваше положение здесь доставляет страдания королеве.

– Зато приносит утешение королю. Мы с королевой прекрасно понимаем друг друга, миледи.

– Вы ставите себя на один уровень с королевой Англии?

– Нет, это не так. Но лучше быть любовницей короля, которая служит королеве со всем смирением и покорностью, а не той, которая станет болтать языком о победе над ее мужем. Я знаю свое место. Мое благоразумие общеизвестно, миледи. – Она медленно подняла на меня глаза. – В отличие от вашего, если позволите заметить.

Ответила она не хуже, чем я сама, будь я на ее месте. В темных глазах этой молодой женщины горел открытый вызов. Может быть, именно это тревожило меня в ней? То, что у Алисы Перрерс хватило смелости выбрать свой путь в жизни, хотя она и осознавала, что ее неминуемо будут осуждать и поносить за это? Сердце мое учащенно забилось от мысли, что мы в своих действиях не так уж отличаемся друг от друга, попирая условности и выходя за рамки куртуазного поведения.

Мой ответ в такой ситуации мог быть только один.

– Один шаг, мадам Перрерс, всего один неверный шаг вашей прелестной, но амбициозной ножки, который вызовет слезы королевы, – и вы немедленно вылетите отсюда.

На лице мадам Перрерс расцвела улыбка, отчего весьма заурядные ее черты вдруг стали вполне милыми и очаровательными.

– Несмотря на то что король прислушивается к вашим словам, миледи, я сомневаюсь, что у вас получится достичь этого. Эдуард слушает меня, и только меня. Насколько я понимаю, вам не удалось добиться, чтобы он изменил свое отношение к вашему несчастливому браку с принцем.

Ее безошибочность действовала мне на нервы.

– Вы нарушаете всякие приличия.

– Я вынуждена это делать. Как и вы, миледи. Ведь нас обеих власть радует ради самой власти, разве не так? – Должно быть, она прочла на моем лице реакцию на такой ответ простой прислужницы. И слова ее были такими же четкими, как и ее выгнутые, прекрасно очерченные брови. – Полагаю, вы станете это отрицать, однако между нами есть много общего. Королевские любовницы не единственные женщины при дворе, кто разжигает пожар сплетен.

– Не вижу никакого сходства. Вы ведете себя просто дерзко.

– Простите, миледи, сейчас я тороплюсь, так что позвольте мне пройти. Я нужна королю. – В отличие от вас. Намек ее был ясен, как белый день. Она обошла меня, и я подумала, что она добавит что-то еще. Но она промолчала, продолжая идти в сторону покоев короля. У двери женщина остановилась и оглянулась на меня через плечо.

– Я понимаю, что вы используете все средства, чтобы добиться моего увольнения, миледи. Сейчас из этого ничего не выйдет, но однажды у вас все получится, потому что любая власть имеет свой конец, не правда ли? В один прекрасный день я потеряю защиту, которую дает мне вожделение Эдуарда, или же в дело вмешается смерть, обрывающая последнюю нить. Но до тех пор положение мое неприкосновенно. – Она снова улыбнулась. – И даже, может быть, вы найдете в этом какую-то выгоду для себя, если готовы переступить через свои предубеждения относительно женщин низкого происхождения.

Дверь мягко закрылась у нее за спиной. Линия фронта была прочерчена.

Что она, собственно, имела в виду? Я подумала, что она могла бы иметь неосторожность предложить мне замолвить за меня слово перед Эдуардом после любовных утех в его постели и таким образом добиться для меня его поддержки. Она этого не сделала, и это было мудро. Каким бы достойным противником она ни оказалась, я все равно выиграю эту нашу баталию. Однажды мадам Алису Перрерс выгонят отсюда. Я не хотела признавать сходства между нами, но тем не менее, как бы меня это ни раздражало, должна была согласиться, что, по правде говоря, мне даже понравилась яростная пикировка с этой, безусловно, умной женщиной.

Утро мы провели, осматривая место для нового сооружения, замка в Куинсборо на острове Шеппи; по приглашению Эдуарда я сопровождала его среди прочих зрителей, с одобрением относящихся к его новому начинанию – продукту моей подсказки. Стоял ясный день, а свежий ветер с запада был достаточно прохладным, чтобы взбодрить и поднять настроение тому, кто в этом нуждался. Филиппа казалась более довольной, чем в последнее время, несмотря на присутствие здесь Алисы. Изабелла и де Куси были одеты легко и нарядно, тогда как мне было жарко в моих полностью закрытых одеждах, которые могли намекать на скрываемый под ними живот. Нед держал меня под руку, как я и проинструктировала его.

– Зачем? – Он перестал разглядывать каменную кладку, которая вскоре должна была превратиться в две огромные башни по бокам ворот, ведущих к переходу, который должен был действовать, как барбакан[27] – ловушка для тех, кто будет атаковать стены крепости. Когда Нед перевел взгляд на меня, я поняла, куда он смотрит: оценив роскошь тяжелого бархата, мой принц остановил свое внимание на объемном котарди и плаще, которые я решила надеть. – Может быть, ты уже носишь моего наследника?

Я тепло улыбнулась его сообразительности.

– Нет. Но об этом никто не догадается, если ты будешь подчеркнуто заботиться о моем здоровье.

Брови его слегка приподнялись, но затем глаза согрела застенчивая улыбка, которая никак не подходила будущему королю Англии, зато идеально подходила для меня.

– Какая же ты все-таки двуличная натура, Джанет.

– Для дела будет лучше, если все подумают, что ты в восторге от меня.

– Я всегда от тебя в восторге.

Он ласково похлопал меня по руке, спросил, не желаю ли я присесть, а затем ушел, чтобы принести мне чашу эля. Стоявшая неподалеку королева внимательно смотрела на строительную площадку перед нами, где Эдуард был занят чертежами и строителями.

– Ты никогда не прекращаешь удивлять меня, Джоанна. Будь я женщиной подозрительной, я бы решила, что ты задумала какую-то уловку. Но если это на самом деле беременность, то она будет самой затяжной в мире, готова поспорить.

Филиппа наблюдала за сценой перед ней, но голова ее была занята нездоровыми мыслями о рельефном изображении, которое украсит ее могилу. Я просто улыбнулась, как будто хранила этот секрет глубоко в сердце, а сама настроилась расслабиться, время от времени прихлебывая эль. Филиппа могла сомневаться в моей беременности, но я знала, что из благородства она никогда не предаст меня.

По залам и коридорам королевского дворца гулял ветер перемен, настоящая буря, пролетающая и возвращающаяся снова. Послушался ли король моего совета? Теперь уже можно было с уверенностью сказать, что да. Места, оказавшиеся свободными во время собрания рыцарей ордена Подвязки, были заполнены теми, в чьих жилах текла самая чистая королевская кровь. Их заняли сыновья короля Лайонел, Джон и Эдмунд, облаченные в голубые одежды. Но король хотел обставить это событие как дань памяти ушедшим. Для оформления не жалели алой и черной ткани, так что схватки турнира, сами по себе праздничные, выглядели еще и очень уважительно: оставшиеся в живых рыцари в красном соревновались в мастерстве с теми, кто скорбел об умерших и поэтому был одет в черное. Им были вручены эмблемы и броши ордена Подвязки, щедро раздавались меха. Эдуард не вздыхал и не оплакивал погибших, а, наоборот, говорил о них с большим воодушевлением. Толпы народа, собравшиеся поглазеть на это представление, были рады видеть короля, а когда щедрой рукой монарха стали раздавать бесплатный эль и еду, началось всеобщее веселье под громкие одобрительные крики.

Да, он послушался моего совета. В последующие дни Эдуард появлялся где только мог, проводя много времени в этом новом городе и замке на острове Шеппи, который он назвал в честь королевы. Он встретился со своим парламентом, члены которого были довольны этим. Он много разъезжал, используя придворные мероприятия, чтобы напомнить Англии, кто их король. Свадьба дочери короля Марии с Жаном де Монфором, претендовавшим на трон герцога Бретани, которого мы с Томасом рассматривали как возможную пару для нашей собственной дочери Джоанны, должна была поднять дух в народе, находившийся в упадке после стольких смертей. Эдуард уже почти с улыбкой встречал Изабеллу и ее французского возлюбленного.

Он улыбался даже мне.

Король ничего не мог поделать с продолжавшей свирепствовать чумой, но я уже сделала все, что могла. Эдуард пока не возвращался к вопросу о моем затруднительном положении, и я проявляла в связи с этим просто чудеса терпения. Теперь же король, отослав жестом строителей, присоединился к нам и решительно встал прямо напротив Неда, который как раз разворачивал один из чертежей с подробным планом нового строения Эдуарда.

– Ты просто не оставил мне выбора.

– Я не высказывал своего мнения относительно этого строительства. Но могу, если пожелаете, – ответил немного сбитый с толку Нед чуть более прохладным и чуть более официальным тоном, чем обычно. – Но решение, конечно, принимать вам, сир. Похоже, это прекрасное место для замка, который будет защищать наши берега, и я просто восхищен этим проектом с закругленными крепостными стенами без башен…

– Я сейчас не о замке, – перебил его Эдуард. – А про эту… эту ситуацию между вами двоими. Я проконсультировался со своими юристами и архиепископом. – Лицо его было хмурым и суровым, без какого-то намека на отцовскую мягкость. – Мне сказали, что есть способ распутать этот сложный матримониальный узел, не поднимая много шума и не привлекая к этому лишнего внимания. Мы подадим петицию Иннокентию VI с просьбой выдать вам разрешение на брак.

Что вы должны были сделать уже много недель тому назад, если бы снизошли до того, чтобы послушаться умного совета.

Я лучезарно улыбнулась Эдуарду.

– Благодарю вас, милорд, – произнесла я, искоса взглянув на Неда, который продолжал сохранять стоическое выражение лица, когда его отец протянул ему документ, до этого спрятанный у него на груди.

– Мы должны вести себя по-умному. Предлагаем такую версию. Ваш брак, пусть и неразумный, был заключен не вопреки законам церкви и без пренебрежения к недовольству Его Святейшества по поводу союзов между людьми, состоящими в опасно близком родстве, а с твердым намерением впоследствии получить необходимое одобрение. – Неодобрение самого Эдуарда при этом было более чем очевидным. – Двое молодых людей, будучи не в состоянии ждать, подгоняемые страстью, сделали это сгоряча, поддавшись порыву момента. Полагаясь на снисхождение Папы к вашей молодости и глупости – хотя обоих вас уже никак не назовешь незрелыми подростками, – мы просим снять с вас угрозу отлучения от Святой церкви и выдать вам в виде исключения официальное разрешение на это, чтобы вы могли провести публичный процесс обручения и венчания. Это должно положить конец всем вашим ухищрениям. – Он переводил взгляд с Неда на меня и обратно, ожидая какой-то реакции. – Мы пошлем королевского герольда…

Я слегка подтолкнула Неда локтем.

– В этом нет необходимости, – сказал он. – Мы уже все устроили, сир.

Эдуард вопросительно склонил голову набок.

– Мы не могли дольше ждать. И поэтому мой сквайр Николас Бонд был послан в Авиньон, чтобы получить лицензию на нашу женитьбу.

На горизонте начали сгущаться тучи, готовые заслонить собой солнце.

– Но, милорд, – быстро вставила я, – мы действительно не могли больше ждать.

– Выходит, вы предупредили мое решение.

– Я снабдил прошение всеми легальными аргументами, – сказал Нед, – как наследник трона.

– Не сомневаюсь, ты так и сделал. А еще отгрузил за это столько золота, что один из моих кораблей, наверное, едва не затонул по дороге туда, – проворчал Эдуард, покосившись на мой наряд. – Но так тому и быть. Что сделано, то сделано. Если моя кузина действительно носит дитя, то чем раньше узаконить это, тем лучше. Я все-таки пошлю своих адвокатов вслед за твоим сквайром, поскольку сомневаюсь, что его слова будет там достаточно. Дело очень сложное. Фактически вы брат и сестра, связанные между собой родством в третьем колене через вашего прадеда Эдуарда Первого. Но есть также и другая связь, поскольку ты приходишься крестным отцом двум сыновьям Холланда.

Мы как будто находились на аудиенции у короля, где Эдуард информировал нас о вещах, прекрасно нам известных и без его юридических выкладок и объяснений. Ну хорошо, Эдуард поддержит наше прошение, хотя сердце его не лежало к этому. Но найдет ли Папа основания отпустить нам этот грех или же я вновь повисну в промежуточном положении между браком призрачным и браком действительным?

– Это не то положение, в котором должна находиться женщина, если она собирается вынашивать ребенка. – Он окинул меня взглядом, не менее подозрительным, чем взгляд Филиппы. Эдуард был далеко не глуп. – Вы, мадам, вместе с моим сыном перехитрили меня. Я рекомендую вам воздержание, пока мы все не уладим и не распутаем все узлы. Вы сами должны видеть в этом резон. Рождения моего внука не должна коснуться даже тень чего-то незаконного или предосудительного. Я верю, что вы будете моему сыну хорошей женой, верной женой.

Он схватил один из рулонов с чертежами его нового замка и пошел прочь, однако, сделав всего несколько шагов, остановился и опять обернулся к нам.

– Нам не нужны больше никакие слухи, помимо уже существующих. – На скулах Эдуарда появился едва заметный румянец, словно он стыдился факта своего собственного прелюбодеяния. – Я много думал над этим. Есть один момент, в котором мы все должны быть абсолютно уверены. Ваш брак с Холландом завершился в связи с его кончиной – это вопросов не вызывает. Но при этом имеется еще ваш аннулированный брак с графом Солсбери, который жив и здравствует. Я хочу, чтобы не было никаких домыслов насчет того, что вы по-прежнему замужем за Солсбери. Когда вы будете носить наследника английского трона, это должен быть на сто процентов законнорожденный ребенок. Совершенно необходимо, чтобы все было сделано в строгом соответствии с законом.

Я присела в глубоком реверансе. Это действительно было очень важно.

– Мы оба сознаем, скольким мы обязаны вашей терпимости, – сказала я, скромно потупив взгляд, как и положено хорошей жене. – Ребенка не будет, пока мы не обвенчаемся торжественно и на глазах у всего белого света.

Лицо Эдуарда исказилось в гримасе, губы скривились. Я часто видела у него такое выражение, когда Нед сталкивался с какими-то непреодолимыми трудностями.

– Хорошо, Нед, что на ней женился ты, а не я.

Эдуард и Нед пожали друг другу руки, честно делая вид, что мир между ними полностью восстановлен. Эдуард поцеловал меня в щеку. До сих пор не уверенная, что он когда-нибудь сможет простить меня, я почувствовала большое облегчение, что, по крайней мере, теперь наш безрассудный поступок все-таки получит королевское и папское благословение.

– Итак? – Эдуард отвел меня немного в сторону от общей группы, и по его лицу я поняла, что он что-то задумал.

– Что вы имеете в виду, милорд? – Становилось понятным, что поддержка его будет небескорыстной. Эдуард явно собирался извлечь выгоду из того, что позволил мне расслабиться.

– Вы могли бы и отблагодарить меня за это, дорогая кузина.

– И каким же образом мне это сделать?

– Дайте мне взаймы, – поспешно ответил он. – Эта затея невероятно истощает мои финансы. – Он махнул рукой в сторону строительной площадки, где кишели каменщики и подсобные рабочие. – Выкуп за французского короля поступает очень медленно, хотя сам он уже давно отправлен домой с моими наилучшими пожеланиями. Это была ваша идея, и она не сработала. – Эдуард был расположен поплакаться мне. – Вы богатая женщина. А мои адвокаты могут добраться в Авиньон очень быстро, если я дам им такой приказ.

Восхищаясь его прагматизмом – признание и срочное личное вмешательство в обмен на ссуду, – я увидела свою выгоду в том, чтобы король находился у меня в долгу за мою финансовую поддержку. Кто знает, когда это может пригодиться мне? Такой деловой подход был мне по душе.

– Вот что мы сделаем, мой дорогой кузен. Я одолжу вам кое-что из своих драгоценностей. Вы сможете продать их или взять ссуду под их залог. Будет ли этого достаточно, чтобы продемонстрировать вам всю глубину моей благодарности?

– Это зависит от количества ваших украшений и их стоимости.

– О, уж я позабочусь, чтобы это стало поистине королевским подарком – от принцессы Уэльской королю Англии. – Я наклонилась к нему чуть ближе. – Однако если я замечу, что они украшают грудь мадам Перрерс, я раструблю об этом на всю страну. И потребую немедленного их возвращения – с привлечением правосудия, если потребуется.

– Зачем мне это делать? Даю вам слово, что ничего подобного не произойдет.

И снова на скулах его вспыхнул румянец, который так шел к блеску в его глазах. Поверила ли я ему? Я думала, что он вполне может подарить их мадам Перрерс, но теперь уже нет. Эдуард был человеком, который держит свое обещание. Так что в конечном счете мы договорились.

– Полагаюсь на ваше слово, – сказала я.

Эдуард, пребывавший в прекрасном настроении в связи с тем, что ему удалось преодолеть мучившие его осложнения, повел всю группу поближе к месту грандиозных строительных работ, а я вдруг почувствовала, что кто-то хочет остановить меня, коснувшись моей руки.

– Вас можно поздравить, миледи.

– Вы все еще здесь, мадам Перрерс?

– Как видите, миледи.

– Я думала, что вы могли бы найти себе какой-то повод, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте.

– Нет, миледи. Я получила сюда личное приглашение от королевы.

Заинтригованная этой женщиной, я внимательно изучала ее, несмотря на мое враждебное отношение к ней.

– И что король в вас нашел?

Я думала, что она ответит мне беспечно. Но вместо этого лицо ее стало печальным.

– Король терпит меня – и даже любит, – потому что я делаю то, что не готов делать никто из его окружения.

– И что же это? – Мне стало любопытно.

– Я говорю ему правду. – Легкая улыбка коснулась ее губ, расцветив собой бледную кожу. – Как, вероятно, и вы, миледи. – Она обвела взглядом мои закрытые одежды, что сегодня делали уже многие. – За исключением, видимо, только этого случая, когда вам может быть полезно кое-что скрыть.

Она была слишком проницательна.

– Не становитесь у меня на пути, мадам Перрерс.

– Конечно. Ваши поступки не имеют ко мне никакого отношения. Я желаю вам добра. – Она аккуратно обошла меня, как делала это уже там, в галерее дворца; ее умные глаза блестели, как у ручной обезьянки. – Вы, миледи, могли бы задать себе вопрос, почему король все-таки передумал? И что в большей степени заставило его сделать это – ваш голос или мой?

Умная женщина. Неужели она и впрямь замолвила за меня словечко своим мягким голосом? Я не верила этому, потому что не была ей другом. Правда, возможно, она надеялась, что когда-нибудь я им стану.

Да нет. Она была умнее этого.

– Неужели ваш голос оказался убедительнее моего? – сказала я. – Готова поспорить на это сапфировое ожерелье, что это не так.

– Я не стану спорить на эти драгоценные камни, миледи. Их стоимость слишком высока, чтобы я рисковала их потерять. Однажды, когда Эдуарда не станет, мое пребывание здесь закончится. И я должна заранее думать об этом дне, точно так же, как вы заглядываете в свое будущее. Потому что однажды ваше могущество тоже подойдет к концу. Но нет, я не убеждала Эдуарда. Вам должно понравиться, что это был его собственный выбор.

И, отойдя от меня, она встала рядом с королем, с интересом глядя на то, как он показывает туда, где будут возведены могучие стены.

– Презираю эту женщину. – У моего плеча стояла Изабелла, и взгляд ее сочился злостью.

Я уже хотела согласиться с ней, сказать, что я ее тоже не выношу. Но, с другой стороны, меня восхищало, что мадам Перрерс понимала нестабильность своей ситуации и ее скоротечность, что по сути было слабостью, которую я изо всех сил старалась использовать. Мне даже стало как-то неуютно: ведь так же ясно она должна была видеть и мою ситуацию.

Делегация королевских адвокатов, вооруженных документами, золотом и набором убедительных аргументов, давно отбыла в путь, но и они, и сквайр Неда из Авиньона вернутся еще не скоро. Ситуация эта была мне слишком хорошо знакома. И в сознании моем начал зреть план.

– Ну сколько можно? – простонал Нед по поводу неторопливого развития событий, которое он был не в силах изменить.

– Ты должен терпеливо ждать.

– Нет у меня уже никакого терпения.

– Мы могли бы предвосхитить решение.

– И что сделать?

Я вкратце изложила ему свои мысли, и он внимательно выслушал меня.

– Ты предлагаешь нам уже сейчас найти епископа, который согласится на это, и тем самым еще раз рискнуть навлечь на себя гнев моего отца?

– Но ты же принц Уэльский или нет?

– Но это ведь все-таки не сражение. Хотя… – Задумавшись, он невидящим взглядом долго смотрел на просторы Темзы, а потом перевел его на меня. – Теперь я подумал, что это таки, безусловно, сражение. И если мы уже зашли так далеко, то должны идти до конца.

* * *

В один из спокойных теплых дней ранней осени, как нельзя лучше подходящий для путешествий, мы с Недом приехали во дворец Ламберт, а оттуда направились к не особо довольному нашим визитом архиепископу Кентерберийскому Ислипу, самому видному из всех духовников, с кем Неду удалось договориться за столь короткое время. По прибытии мы объяснили, чего бы нам хотелось. Его Преосвященство принял нас неохотно и был с нами холодно красноречив, несмотря на то что Нед начал хмуриться все больше и больше сразу после того, как поцеловал епископский перстень и отдал ему дань своего уважения.

– У нас нет разрешения на ваш брак, милорд, – подвел итог архиепископ. – И Его Святейшество ни о чем нас не уведомлял. Поэтому было бы неразумно пойти по пути, который вы задумали.

– Но мы все равно готовы сделать это. Мы не просто все обдумали. Мы с этой леди твердо хотим предпринять этот шаг в ожидании папского вердикта.

Хотя я оставила Неда, чтобы ему легче было воспользоваться своим авторитетом, а сама теперь коротала время перед аналоем архиепископа, листая его молитвенник, мне с трудом удавалось сосредоточиться на ярких картинках и словах Святого Писания. Мне очень хотелось, чтобы Нед сохранял спокойствие, хотя я уже понимала, что дело проиграно. Он продолжал сидеть, как ему и было предложено, однако сейчас его постепенно нарастающее напряжение чувствовалось даже на расстоянии.

– Мы не можем предвосхищать ход событий, милорд. Это было бы просто наложением еще одного тяжкого греха поверх уже имеющегося. – Я почувствовала, что взгляд священника упал на меня. – Вам пока что не разрешается жениться на этой даме. Зачем же предпринимать такой шаг, если выход – это всего лишь вопрос времени?

– Потому что я так желаю. – Голос Неда становился все жестче с каждой минутой. – Мы можем немного предвосхитить события, Ваше Преосвященство, потому что такова моя воля.

– Но я не уполномочен, милорд…

Оставив в покое молитвенник, я подошла, встала рядом с Недом и, положив руку ему на плечо, крепко сжала его. Я улыбнулась архиепископу, однако вопрос мой был адресован Неду, потому что я хорошо знала, как взять в свои руки ход этого диспута, становившегося все более горячим.

– Не думаешь ли ты, – сказала я Неду, – что нам следует обратиться к епископу Лондонскому, если Его Преосвященство архиепископа Кентерберийского так мучают угрызения совести? Не так уж и важно, где именно наследник английского трона свяжет себя узами священного брака, в Кентербери или в Лондоне.

Ни секунды не колеблясь, Нед решительно встал:

– Прекрасно! Тем более что помолвка наша все равно состоится.

Упоминание о Лондоне как о возможности обойти церковный протокол, оказалось более чем убедительным доводом. В тот же вечер, как только осенний день начал погружаться в тени, мы с Недом дали свои супружеские клятвы перед лицом архиепископа, внезапно ставшего очень отзывчивым. Несмотря на предварительный отказ, он дал нам свое благословение с некоей видимостью одобрения на лице.

Нед улыбнулся мне:

– Я должен был надеть тебе на палец кольцо в ознаменование этого события. Но забыл принести его с собой. Поэтому возьми вот это.

Он снял с руки свой перстень и надел мне на палец; перстень был очень большой для меня и болтался на моем пальце свободно, но я зажала его в кулак. Он был украшен одиноким аметистом, игравшим на свету загадочным блеском. Итак, первый шаг к истинной законности был сделан. Теперь нам нужны были официальная церемония, одобрение короля и пышная свадьба в Виндзоре.

– Я хочу, чтобы все это состоялось как можно скорее, – заявил Нед, когда мы уже готовились уходить.

– Но я действительно не могу пока объявить о предстоящем бракосочетании, – занервничал священник. – Это нельзя делать, пока это не огласит Папа. Мне не следовало позволять вам обручаться с такой срочностью. Вам нужно планировать церемонию не раньше чем, наверное, на начало следующего месяца. К этому времени Его Святейшество уже должен принять свое решение…

Нед задумался над его словами и посмотрел на меня – я кивнула. Месяц – это вполне приемлемо. У моих женщин будет достаточно времени, чтобы успеть пошить для меня новое платье, в котором я стану принцессой Уэльской. На прощание последовали еще благословения.

Удовлетворенные и с большими планами, мы вернулись в Кеннингтон, но лишь для того, чтобы уже на следующий день последовать за пажом, облаченным в ливрею Кентерберийского собора. Все наше благостное настроение разом слетело, когда нас провели к архиепископу, которого мы нашли в состоянии большой обеспокоенности; я и сама нервничала, но скрывала это гораздо успешнее, чем он. Неужели нам в конце концов отказали? Неужели все, что мы делали с Недом, рассыпалось в самый последний момент из-за того, что, вопреки моим надеждам, Папа увидел в этой ситуации возможность для себя оказать враждебное политическое давление на короля Англии?

– Так мы получили наше разрешение? – с самого порога требовательным тоном спросил Нед, не дожидаясь формальных приветствий. Сегодня он уже не преклонял колено и не целовал епископский перстень.

– Нет, милорд. Все оказалось не так просто.

Меня охватил страх, до этого только зревший во мне. Все мои тщеславные устремления, все властолюбивые запросы Неда будут растоптаны под каблуком папской туфли.

– Я получил от Папы документ, милорд. – Голос Его Преосвященства был суров, отчего лихорадочная пульсация в моем горле только усилилась. – Необходимо, чтобы вы ознакомились с его содержанием и обдумали это.

– Зачем? Что еще я должен обдумывать? Я знаю, чего хочу.

– Там есть определенные условия, милорд…

Мы еще не успели сесть, а Нед уже нетерпеливо махнул ему рукой, чтобы тот начинал.

– Так растолкуйте нам, любезный, чтобы мы могли уладить это дело.

Архиепископ, подгоняемый принцем и вынужденный торопиться, несмотря на важность этой бумаги и наличие на ней папских печатей, положил руки ладонями вниз по обе стороны от послания.

– Я не считаю, что указанные здесь условия невыполнимы, милорд. Его Святейшество согласен благословить ваш дальнейший совместный жизненный путь. Он обратил свое внимание на вашу предыдущую ситуацию, миледи, которая касалась вас и двух ваших мужей. – Он принялся внимательно читать. – Ваш брак с графом Солсбери объявлен потерявшим законную силу согласно папской булле от 1349 года. Его Святейшество признает, что это утверждение абсолютно законно.

– Относительно этого и не было никаких вопросов, Ваше Преосвященство, – заметила я.

Мне ли этого не знать. Кто, как не я, все эти годы хранила подтверждающие этот факт документы у себя под замком?

Он окинул взглядом нас обоих.

– Мы имеем дело со случаем тайных бракосочетаний, которые характеризовали ваш статус замужней женщины. Первый такой ваш брак, миледи, завершен в связи со смертью сэра Томаса Холланда, графа Кентского. Второй – тот, что был заключен этой весной между вами, милорд, и присутствующей здесь леди, – более проблематичен. Такая свадьба без священного благословения подлежит наказанию в виде отлучения от церкви.

– Но Его Святейшество не станет рассматривать вопрос о том, чтобы отлучить меня, – возразил Нед. Сказано это было без страха, но я содрогнулась от прозвучавшей в его голосе угрозы.

– Да, милорд, не станет. Его Святейшество рассудил, что и этот брак следует считать недействительным. С вашей стороны это было просто прискорбным помрачением рассудка, но оно не должно стать помехой любым действиям, которые вы предпримете в дальнейшем. Таким образом, вы оба объявляетесь на данный момент, соответственно, неженатым и незамужней. А следовательно, вы вольны вновь пожениться с благословения Святой церкви. – Он немного прокашлялся. – Однако я должен попросить вас вот о чем. От вас требуется, чтобы вы оба поклялись и дали мне слово никогда больше не вступать в тайные браки. От любого такого брака, если он вдруг будет иметь место, вы должны будете отречься в моем присутствии.

Брови Неда полезли на лоб. Его королевское достоинство было задето, и я даже подумала, что он может отказаться.

– Так вы обещаете мне это?

– Да, – ответила я. – Мы даем вам свое слово. – Успокаивающим жестом я накрыла ладонью руку Неда. – Мы оба.

Пообещать это было легко, особенно когда архиепископ освятил нас своим личным золотым распятием, которое снял с шеи и дал сначала Неду, а затем мне. Всего несколько слов потребовалось для того, чтобы исправить ошибки прошлого и встать на праведный путь. Мы поцеловали золото, инкрустированное драгоценными камнями, и все стало хорошо, наш грех был искуплен. Возможно, слова клятвы из Неда нужно было тащить клещами, но я знала истинную цену этой уступки. Итак, мы пообещали, что никаких тайных бракосочетаний больше не будет. Да и зачем они нам теперь? Мы получили все, что хотели.

– Вот и хорошо. Вот и хорошо. – Архиепископ взял свое распятие и повесил его на место, где оно радостно засияло камнями, как бы напоминая нам о том, что мы только что сделали. – Теперь вы оба избежали наказания в виде отлучения от церкви.

– И это все?

– Не совсем, милорд. Не согласитесь ли вы теперь, в знак раскаяния за столь легкомысленный поступок…

Я почувствовала, что Нед снова напрягся, и еще крепче сжала его руку.

– …построить и обставить две часовни во славу Господа нашего?

Мне показалось, что Нед был настроен отказать, но я взяла его за руку так, что пальцы наши переплелись.

– Мы клянемся вам в этом, – сказала я. – Мы обустроим две часовни.

– Мы клянемся, – повторил за мной Нед.

– Тогда на том и порешим. Не осталось никаких препятствий к тому, чтобы вы женились на этой леди – публично, легально и в подобающей такому случаю манере.

– И как скоро можно это сделать?

– Мы должны еще огласить официальное извещение о вашем предстоящем бракосочетании, милорд.

– Тогда делайте это прямо сейчас.

Когда мы уже уходили, я остановилась.

– Я хочу получить копии папских инструкций, – сообщила я священнику, испытывавшему большое облегчение. – Это можно устроить?

– Разумеется, миледи. Я вышлю их вам незамедлительно.

Я собирала целую коллекцию таких бумаг. И не думала с ними расставаться.

* * *

В десятый день октября, менее чем через год после смерти Томаса, я добилась полного воплощения в жизнь своих честолюбивых амбиций, которые одолевали меня с детства. Когда я мечтала о том, чтобы обелить свое имя, запятнанное предательством отца, я и представить себе не могла, что это может произойти подобным образом. Теперь мой статус был публично подтвержден, а мое, мягко говоря, небезупречное прошлое – отмыто добела. Став законной женой Неда и принцессой Уэльской в часовне Виндзорского дворца на глазах всего мира, я была надежно защищена от любой критики и унижений.

В своих хрониках летописцы записали – наряду с довольно двусмысленными комментариями относительно моего прозвища «Девственница из Кента», на которое теперь все осмотрительно предпочитали закрыть глаза, – что этот брак сильно удивил очень многих.

Это неправда. Он мало кого удивил, потому что к моменту, когда мы с Недом стояли рядом у алтаря в часовне Святого Георгия в Виндзоре перед представительством высшего духовенства в лице архиепископа Кентерберийского и епископов Солсберийского, Линкольнширского и Вустерского, а также аббата Вестминстерского, это было предметом придворных сплетен и пересудов в течение стольких месяцев, что пересчитывать их не хватит пальцев на руке. И когда с постыдной задержкой в четыре дня все-таки было объявлено о нашей свадьбе, большинство присутствующих посчитали этот союз свершившимся фактом, fait accompli, и, чтобы избежать дальнейших упражнений летописцев в язвительности, просто пожелали нам побыстрее с этим покончить.

А высокий ранг представителей церкви должен был добавить происходящему большей убедительности.

Если кто-то думал, что король будет продолжать демонстрировать свое недовольство, то он был разочарован. Никакого скандала не произошло. Когда мы с Недом обменивались клятвами верности у алтаря, свидетелями этому были Эдуард с Филиппой, горстка их детей, а также обширная аудитория из представителей придворных аристократов и духовенства. С этой свадьбой все было полностью открыто и полностью законно. Эдуард выглядел насупленным, когда мы встали перед ним на колени для благословения, но не поскупился на знаки признания нашего союза, подняв меня на ноги и поцеловав сначала руку, а потом в щеку. Его недоброжелательность растаяла в атмосфере святости и законности происходящего. Мы были прощены.

Вот я и стала принцессой Уэльской; этот акт открытой публичности разом снял все юридические затруднения, связанные с моим запутанным прошлым. И однажды я стану королевой Англии.

Повернувшись ко мне, Нед улыбнулся, а потом взял за руку и представил королевскому двору свою супругу.

Я тоже улыбалась ему в ответ, с этим не было никаких трудностей. На этот раз он не забыл кольцо; я знала, что он заранее заказал его, а потому это изящное украшение с прекрасным рубином в золотой оправе сидело на моем пальце идеально.

Тронуло ли это мое сердце? Возможно. Слегка.

И все же мое удовольствие было подпорчено. Разве не справедливо, что в сердцевине даже самого совершенного фрукта скрывается зародыш недовольства? Вот и в этом прекрасном с виду действе скрывалась червоточинка, крошечный, несущественный, но все же дефект, хотя я и смирилась с холодными рассуждениями короля.

Я ожидала пышного торжества. Разве сам факт того, что наследник трона женится на молодой невесте, которая может принести ему сына, будущего короля Англии, не достаточно важное событие, чтобы отпраздновать его с размахом? Разве не стоит отметить то, что мы наконец-то соединены узами полностью законного брака? У меня было предостаточно опыта посещения свадеб королевских особ, чтобы ожидать здесь маскарада и танцев, турниров и выступлений актеров, присутствия множества иностранных послов с их геральдическими гербами на переднем плане. Каких-то представлений, безумного веселья, вытряхивания из королевских сундуков всевозможных костюмов и бутафорского реквизита, столь любимых Эдуардом и его придворными – вплоть до петушиных перьев. Ну почему я не могла ожидать чего-то подобного? Это ведь было одно из наиболее важных бракосочетаний последнего десятилетия. В конце концов, женился выдающийся рыцарь, прославившийся в битвах при Креси и Пуатье.

И в итоге ничего. Ни единого всплеска в размеренной жизни королевского двора, чтобы как-то отметить наш священный законный брак. Ни празднований, ни турнира, на котором мог бы блеснуть своим искусством Нед, ни иностранных послов. Если Эдуард и пополнил свою казну деньгами за выкуп французского короля Жана или моей ссудой, то на празднования в честь заключения нашего союза он не потратил ни гроша. Для тех, кто пришел на свадьбу, подали ужин. И не более того.

Я смотрела на столы, уставленные блюдами: все вполне адекватно для рядовой придворной трапезы, но никак не для свадьбы принца Уэльского. Ни тебе фаршированного павлина, ни жареного лебедя, ни заливного из щуки. Не было каких-то прославляющих наш союз дорогих кулинарных изысков с изображением геральдических символов или мифических животных.

Король Эдуард объяснил все предельно просто:

– Будет лучше, если ваша супружеская жизнь будет проходить не на виду у общества. Пока все не свыкнутся с этим фактом. Хорошо бы также получить вашего наследника.

Поскольку особых возражений против решения короля не было, мы с Недом вернулись в его поместье в Беркхамстеде, чтобы устроить эту нашу супружескую жизнь в роскоши, отвечающей нашему положению, и там открывать для себя новое наслаждение в том, чтобы тратить огромные суммы денег, имеющиеся в нашем распоряжении. Наш особняк превратился в какую-то сокровищницу с изящной и дорогой обстановкой в комнатах, по которым мы разгуливали в одеждах из тончайших тканей и мехов. Драгоценности, которые Нед подарил мне, чтобы восполнить пожертвованное королю, просто не поддавались оценке ни по их стоимости, ни по великолепию и качеству. Наша привязанность крепла, и мы с восторгом открывали для себя особое удовольствие находиться в обществе друг друга.

Но чтобы наполнить чашу нашего благополучия до краев, мне нужно было поторопиться. Появление нашего наследника для Англии вызвало бы настоящий взрыв восторженных голосов, прославляющих достижения короля Эдуарда и его семьи. Безопасность и надежность моего будущего могли быть обеспечены только благодаря нашим детям.

Вспоминала ли я о Томасе? Мои воспоминания о нем не поблекнут никогда. Но с Недом мою скорбь о нем можно было отодвинуть на задний план.

Я ничего не сказала Неду об одном странном инциденте, испортившем мне настроение. Не то чтобы я в это поверила, но произошедшее вызвало у меня чувство тревоги, потому что в последнее время небесных знамений вокруг нас и так было хоть отбавляй. Очень раздражало то, что меня продолжали преследовать мысли о случае в Вестминстере, омрачая радость ярких дней, когда мы наслаждались плодами собственной экстравагантности у себя в Беркхамстеде. А дело было так. Сэр Бартоломью Бургхерш, один из престарелых рыцарей при дворе короля Эдуарда, сидел на лавочке, греясь под лучами солнца, и развлекал прислужниц Филиппы байками о своих прошлых подвигах, о привидениях и демонах и прочей чепухой.

– Есть у нас одна книга… – начал он, поймав момент, когда девушки уселись и приготовились слушать. – Считается, что в ней содержатся пророчества Мерлина. И знаете, что там сказано?

Они зашумели, что нет, не знают. Начали хихикать. Хотели подбить глупого старика на рассказ, потому что любое упоминание о Мерлине всегда собирало толпу слушателей. Это заинтересовало меня, и я направилась к ним.

– Это должно насторожить короля. И принца, его сына, тоже. Может быть, это и очень древняя магия, но она предсказывает будущее.

Я среагировала быстро, как форель, бросающаяся к упавшей на поверхность воды мухе. И, резко остановившись, стала слушать.

– Корона Англии не перейдет к принцу Уэльскому. – Он обвел взглядом всю группу девушек, которые теперь явно были заинтригованы, но на мне не задержался. – Как не достанется она и никому из его братьев, несмотря на то что все они принцы крови и дети короля.

– Тогда кто же будет править Англией? – спросила я.

– Мерлин предсказал, что власть перейдет к династии Ланкастеров, миледи.

Это утверждение отсеивало многих, кто мог посчитать, что его претензии на трон более обоснованы, чем у Джона, герцога Ланкастерского.

– Вы хотите сказать, что страной будет править какой-то еще не родившийся сын герцога Джона?

– Это не я хочу сказать, миледи. Это утверждает сам Мерлин. – Присмотревшись, старик наконец узнал меня. – Это наложит свой отпечаток и на вашу жизнь, миледи.

– Только если верить во весь этот вздор. Вам следовало бы лучше подумать, прежде чем развлекать прислугу, сэр Бартоломью.

Я пошла прочь. Это встревожило меня, но не слишком. Я не верила в пророчества. Потом я обернулась через плечо:

– Возможно, вам следовало бы рассказать об этом королю, сэр Бартоломью.

– Возможно, миледи. Только я не уверен, что он захотел бы это услышать.

Нет, это не могло быть правдой. Просто какой-то старик копается в своих воспоминаниях. Ну как ему верить? Или как верить мифическому Мерлину с его магическим могуществом, проявлявшимся в далекие времена правления короля Артура? Зачем портить такое славное утро разными мифами и легендами, пустыми, как бездумное щебетанье глупых птиц, которое заполняло мои уши и внезапно начало сильно раздражать меня. Нет, править Англией будет Нед, а после него – наши дети.

Нужно игнорировать этих бумагомарателей, этих предсказателей с заоблачным самомнением. А также игнорировать слухи.

Меня тревожило, что я до сих пор не была беременна. Это становилось уже настоятельной необходимостью.

Глава тринадцатая

Август, 1363. Епископский дворец в Бордо

Мы обосновались в епископском дворце в Бордо, где собирались нарушать ставшее уже привычным для нас воздержание в просторной комнате с видом на город и гавань. Нед, потягивающийся, будто его долго держали в тесной клетке, пребывал в приподнятом настроении. Я заметила, что с момента высадки на берег он изменился: был возбужден, полон новой энергии, – тогда как я с трудом старалась угнаться за ходом его мыслей. На мне, как обычно, была одежда из дамаска и парчи, однако мой наряд угнетал меня уже с самого начала этого дня, когда солнце еще полностью не взошло и не начало припекать по-настоящему. В то утро южное очарование Бордо не захватывало меня, как могло бы.

А вот Неду все более чем нравилось.

Потому что в нашей совместной жизни в Кеннингтоне и Беркхамстеде в качестве принца и принцессы Уэльских существовала одна проблема. Там, с точки зрения Неда, было очень мало такого, чем он мог бы серьезно заняться. Все еще не было войн, куда Нед мог бы отправиться, полный энтузиазма, военных планов и боевого азарта. Правда, с мирным договором, подписанным в Бретиньи, стали возникать сложности, поскольку формально король Франции еще не отказался от своих претензий на территории, согласованных при первоначальном обсуждении. Исходя из этого, было решено, что Эдуард откажется от претензий на французский трон в обмен на полное владычество над территориями, которые он унаследовал, а также теми, которые он получил в результате завоевания. Отношения между Англией и Францией напоминали медленно гноящуюся язву, которую мог бы попытаться залечить Томас, однако Неду столь затяжные переговоры были вовсе не по вкусу. Более того, я думала, что он и не смог бы преуспеть в подобных делах, потому что быстро терял терпение, если спор развивался не в его пользу.

В Англии он на несколько месяцев нашел применение своей энергии, перестраивая Кеннингтон: добавил большой сводчатый зал с буфетной комнатой, кладовые, кухни и прочие хозяйственные помещения, необходимые для поддержания стиля жизни, к которому мы оба стремились. Вовсю покупались резные камины, расписные плитки для пола, яркие гобелены, приносившие нам радость.

Но такие косметические улучшения не могли удовлетворить его надолго.

Я думала, что следовало бы объехать мои и Неда земли, параллельно взяв на себя функции управления, которые Эдуард счел бы нужным делегировать нам. С годами они могли бы расшириться, однако власть Эдуарда по охвату и силе продолжала оставаться такой же мощной, как и когда ему было пятьдесят. Таким образом, в будущем нашем чувствовалась какая-то незавершенность, отсутствие структуры, бесформенность. После насыщенных активными действиями военных лет Нед сейчас не имел конкретной задачи и находился вне каких-либо государственных дел, не считая членства в королевском совете. Тем не менее он не стал уединяться в провинции, как мог бы сделать какой-то крупный магнат, сосредоточивший все свое внимание на собственных поместьях и землях, – это было не в его характере и не требовало применения его талантов.

А как же моя беспокойная натура? Все эти месяцы в Англии у меня также не было какой-то конкретной роли, и, следовательно, разочарована я была не меньше, чем Нед. Я дала совет пребывавшему в унынии королю Эдуарду, как ему выйти из своей депрессии. А что бы я могла посоветовать Неду и себе самой? Строительство новых помещений в Кеннингтоне было уже почти закончено. Начать перестраивать еще один дворец, чтобы добавить в него роскоши, соответствующей нашему статусу и богатству? Я очень сомневалась, что это может заинтересовать его надолго.

– Если бы мне пришлось выступать посредником между двумя баронами, претендующими на один и тот же участок реки, я бы просто дал обоим дубинкой по голове.

– У наших ворот, – предупредила я, – стоит делегация купцов из города, которые рассержены, что…

Нед скорчил гримасу и, не переставая слушать меня, отправился разбираться с этим вопросом.

На помощь нам пришел мой кузен Эдуард, причем сделал это в стиле истинного Плантагенета, изящно и с демонстрацией своего могущества. В результате 9 июня 1363 года мы отплыли из Плимута, оставив после себя одну из двух часовен, которые поклялись построить во искупление своего греха; она была уже почти полностью закончена в крипте Кентерберийского собора. Эдуард и Филиппа благословили нас; король выглядел гордым, а королева – смиренной, но безмерно любящей. Я быстро поцеловала своих сыновей от Холланда, Тома и Джона, которым предстояло остаться в Англии, чтобы продолжить образование под опекой королевской семьи, после чего пожелала им мудрости. Первое они восприняли с неохотой, как и положено подросткам, а второе, вероятно, просто проигнорировали. Нед на прощание обнялся со своим братом Джоном Ланкастером, за чьими властными амбициями я начала пристально следить после услышанных от сэра Бартоломью Бургхерша спорных высказываний о пророчествах Мерлина.

– Если ты столкнешься с каким-то сопротивлением, я приду тебе на помощь, – предложил Джон.

– Мне не понадобится твоя помощь, дорогой мой младший брат.

– Знаешь, меня гложет зависть. Иметь свое собственное княжество…

Они были очень схожи, несмотря на десять лет разницы в возрасте. Оба высокие, с ловким мускулистым телом хороших турнирных бойцов и фехтовальщиков на мечах. Оба гордые, как Люцифер. Оба не терпели дураков, но Джон наживал врагов быстрее, чем друзей, – вероятно, в силу юности. Мне хотелось трактовать свои сомнения в его пользу, меня подкупало море его обаяния, которое он при надобности использовал.

– Последи тут за порядком, пока нас не будет. Не допуская слишком много хаоса, – посоветовала я.

– Хорошо, если вы обещаете пожалеть гасконских лордов, которые еще никогда не были под правлением англичанина, живущего среди них. И готов биться об заклад, что им этот новый опыт не понравится. – В циничном заявлении Джона угадывалась необычная для него серьезность.

– Они скоро привыкнут, – ответила я. Почему бы им не привыкнуть?

Я по-родственному обняла его.

– Позаботься о моих сыновьях, – добавила я.

– Я научу их парочке хороших приемов обращения с мечом и копьем. Ты их не узнаешь, когда вы с ними встретитесь в следующий раз.

– Хорошо, не проливайте слишком много крови. Не учи их неистовой нетерпимости. И еще приглядывай за мадам Перрерс.

Мне не хотелось оставлять эту женщину, аппетиты которой все нарастали, в ее нынешней роли, но не в моей власти было пресечь это. И пока я буду в далекой Аквитании, крыса эта, без сомнения, будет резвиться вовсю.

Джон только пожал плечами, словно любовница его отца была чем-то малозначительным. Иногда я ловила себя на том, что мне трудно верить герцогу Ланкастеру.

Перед нами открывалось новое начинание, нам предстояло править целой провинцией. Нед воздал должное отцу за это новое, доставшееся нам княжество, которое, согласно Договору в Бретиньи, было полностью автономным. Мы стали принцем и принцессой Аквитании, правителями Аквитании, Гаскони и Гиени, и все за символическую плату в одну унцию золота в качестве дани моему кузену королю Эдуарду. Наша власть была верховной, без каких-либо ограничений со стороны Англии или Франции. Это было как раз то, чего хотел Нед. И что требовалось нам.

– На следующей неделе хочу сделать выезд в Ангулем, – рассказывал мне Нед, перекладывая одной рукой документы и параллельно попивая эль из прекрасного золотого кубка с геометрическим рисунком из драгоценных камней, который он держал в другой. – Я соберу там двор и возьму с гасконских лордов вассальную присягу их феодалу, чтобы привязать их к себе, а затем…

Прихлебывая эль из точно такого же кубка – их подарил нам на прощание Джон Ланкастер, – я не чувствовала в связи с его планом никакого энтузиазма. Как новоиспеченная принцесса Аквитании, я должна была бы испытывать возбуждение в ожидании возможности увидеть нашу власть, которая так шла Неду, в действии, а вместо этого я погрузилась в темные пучины тревоги и дурных предчувствий.

– Мы устроим им всплеск, демонстрацию нашего богатства и покровительства, – пояснил Нед. – Это заставит всех мятежников, которые до сих пор лояльны королю Франции, подчиниться.

Нед пребывал в приподнятом настроении, тогда как я могла думать только о том, что наш дом здесь гудел от пересудов. Как точно так же гудел двор короля перед нашим отъездом. Я воспринимала это с неприязнью, но что я могла сделать? Шли разговоры, что принц был послан в Аквитанию его отцом, королем, в наказание за наш брак, который был мезальянсом, нарушившим планы короля в отношении своего сына на блестящую партию с иностранной принцессой. Нас с принцем заслали в Аквитанию, чтобы удалить меня от двора, чтобы сплетни обо мне улеглись и мы могли начать новую жизнь подальше от глаз соотечественников. Мы были помехой ему. Я была ему помехой. Я была для него неправильной невесткой, и король, принимая меня на публике, в душе все равно никогда не простит за это своего сына. Потому-то и не было никаких торжеств в связи с нашей свадьбой. И король, продолжая выражать свое недовольство, просто выслал нас в одну из самых удаленных провинций.

Прочь с королевских глаз, прочь из мыслей. Прочь из Англии.

Так писали в своих хрониках летописцы, и каждое их слово неизменно сочилось ядом.

– Ты слышишь, что о нас говорят? – перебила я Неда.

Нед отмел эту проблему горделивым, достойным восхищения движением, подняв подбородок.

– Да что они все знают? Никто не слышал, о чем мы говорили с моим отцом с глазу на глаз. То, что я буду править этой провинцией, обсуждалось задолго до того, как мы шокировали всех своим брачным союзом.

– Трудно сохранять оптимизм, – заметила я, – если при твоем появлении все разговоры сразу умолкают.

– Тогда просто не слушай их. Игнорируй. В этой болтовне нет ни слова правды. Мне было суждено стать принцем Аквитании, еще когда ты была замужем за Холландом.

Это я и сама знала, но мне все равно было трудно подняться над темными, плещущими волнами инсинуациями. И если когда-то мне удавалось с ними справляться, то в это утро я буквально тонула под их тяжестью. Я отодвинула кубок с элем и тарелку с прекрасным белым хлебом в сторону.

Нисколько не смутившийся Нед, который расхаживал от окна и обратно, продолжал рассуждать, сконцентрировав все свое внимание исключительно на Аквитании.

– Таков мой план, если только какая-нибудь вспышка несогласия не помешает нашему королевскому турне по нашим владениям. А потом мы просто изменим маршрут, и я применю силу, чтобы надавить на них.

Я схватилась за край стола, за которым мы сидели, восхищаясь тем, как сияло его лицо. Он наслаждался каждым моментом такой жизни, несмотря на огорчения, связанные с бунтующими лордами и неопределенной ситуацией во Франции. Ведь король Джон, самый благородный человек, какого только можно себе представить, человек, который был освобожден из английского плена после первого платежа в счет погашения выкупа за него, согласно долгу чести вернулся обратно в плен, когда его пораженная распрями страна не смогла собрать остальную часть выкупа. Французы до сих пор официально не отказались от своих претензий на Аквитанию, хотя мы уже некоторое время находились в Бордо в качестве правителей де-факто. Неда это не смущало. Это ведь наша провинция, не так ли? Тем временем оказалось, что я просто не могу смотреть на блюдо с какой-то глазурованной птицей, которую он теперь жевал в перерывах между объяснениями своих планов. А может быть, это был кролик, которого гасконцы, похоже, необычайно любили – в отличие от меня. Нужно будет поговорить об этом с нашим поваром.

– Думаю, если ты прикажешь своим женщинам начинать паковать твои сундуки, мы сможем провести объезд провинции еще до Рождества: начнем с Пуатье и Перигё, затем Сент и, наверное, еще Ажен. Если, конечно, не решим вернуться сюда, в Бордо. Я возьму присягу у гасконской знати, и у них будет возможность преклонить голову перед тобой. А потом, после Рождества…

Я встала.

– Джанет?

– Прости, я на минутку. Нужно кое-что сделать…

Он удивленно поднял брови:

– Тебе самой нет надобности начинать все прямо сейчас. У тебя для этого есть твои женщины.

Я отвернулась от стола и размеренным шагом направилась к выходу, подгоняемая твердой решимостью не терять достоинства.

– Джоанна?..

– Один момент, – сумела выдавить я из себя. – Я ненадолго.

– Но я собирался выезжать не раньше начала следующей недели!..

Я его уже не слышала. Все мои мысли, весь самоконтроль были направлены внутрь и сосредоточены на моем самочувствии. Мне нужно было обязательно и срочно укрыться в своей комнате. Следующий, очень неприятный, час я провела именно там, среди моих женщин, суетящихся и сочувствующих, но при этом радостно улыбающихся.

Выпив чашу вина с добавлением меда и успокаивающего настоя мелиссы, я вернулась в комнату через два часа уже более уверенной походкой и с более ясной головой; мне удалось прогнать мысли о ядовитых сплетнях, а тошнота быстро прошла, так что я чувствовала себя немного лучше. Но тут выяснилось, что Нед давно ушел, а остатки нашей с ним трапезы, слава богу, уже благополучно унесли с глаз долой.

– А где же принц? – спросила я пробегавшего мимо слугу.

– Он в сокровищнице, миледи. Советуется с ювелирами.

Когда я нашла их в покоях, где стояли массивные сундуки и ящики, они, как я и догадывалась, обсуждали чеканку монет. На верстаке перед Недом среди инструментов и матриц лежало несколько блестящих монет.

– Иди посмотри на это. – Он уже забыл о моем поспешном исчезновении. – Скажи, что ты об этом думаешь. Они такие же, как у моего отца, так что хвалить их не буду. Меня интересует, что ты скажешь про этот девиз?

Я взяла монету, взвесила ее на ладони, восхищаясь тонкой работой мастера, а потом прочла надпись, которая шла вокруг нее по краю:

– Господь – судия праведный, крепок и долготерпелив[28].

Я подумала, что нужно слишком близко поднести монету к глазам, чтобы разобрать это.

– Она очень маленькая. А нельзя ли сделать побольше? Если ты уж хочешь ею произвести впечатление. – Я взяла другую, загадочно поблескивавшую монету, которая лежала на черной ткани. – А вот эта выглядит отменно. Настоящий символ твоей власти.

– Да, пожалуй, я соглашусь с тобой. – Нахмурившись, Нед с некоторым сожалением взял ее у меня из рук, покрутил перед собой, глядя, как она играет на солнце, после чего вернул изготовившему ее золотых дел мастеру. – Все это хорошо. Они обе наилучшего качества, но я выбираю эту. – Забраковав большую монету, он взял маленькую и потер изображение указательным пальцем. – Мне нужно, чтобы это было сделано быстро и с меньшим использованием золота. Вы согласны?

Он не стал ждать подтверждения ни от меня, ни от мастера. Он хотел этого, и он его получит. Думаю, это был его универсальный способ добиваться в жизни своего: просто сминать любое противодействие грудью своего коня, подгоняя его плеткой и шпорами. Я чувствовала, как мне в душу закрадывается раздражение, мешавшее вернуть мое хорошее настроение; это напоминало внезапно налетевший холодный ветер, портящий погожий и многообещающий весенний день.

Чеканщик поклонился и вышел.

– Хорошо поработали с утра. – Нед прислонился к верстаку и попробовал большим пальцем режущую кромку одного из инструментов.

– Да.

В комнате было душно и жарко, это давило на меня, и я почувствовала, что мне нужно сесть на ближайший табурет.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Я чувствую себя замечательно.

Он нахмурился:

– Ты вообще поела? Я что-то не припомню, чтобы ты за все утро съела хоть что-нибудь. Да и не говорила почти ничего… – Он продолжал вертеть в руках две монеты, как будто его все еще терзали сомнения. – Нет, наверное, мне все-таки следует выбрать ту, что побольше.

Общая увлеченность Неда усиливалась его характером, и без того беспокойным.

– Я удивлена, что ты все это помнишь. Ты так был захвачен своими планами поездки в Ангулем, а потом совершить королевский объезд всей Гаскони…

Быстрый шаг, и вот уже Нед стоит прямо передо мной.

– Что случилось, Джоанна?

– Ничего не случилось.

– Скажи мне правду.

– Правда состоит в том, что в Ангулем я с тобой не поеду.

– Почему? – Я разрушила его видение предстоящего хода событий, и он мгновенно помрачнел. – Ты будешь нужна мне там. И это было предусмотрено, когда гасконские лорды созывали свою ассамблею.

Несмотря на бушевавшую во мне злость, объяснение мое было спокойным и взвешенным.

– Наши планы должны быть отменены, потому что я выяснила, что enceinte[29]. И я никуда не поеду до тех пор, пока не буду уверена, что мне не придется останавливаться у каждого куста и в каждой ложбине на нашем пути, чтобы меня там стошнило. Я остаюсь здесь, где у меня есть возможности скрыть свое унижение.

Хмурый вид его тут же испарился, лицо просветлело, и на нем отразилась безмерная радость.

– Это точно? Ты уверена?

Монеты полетели в сторону, он взял меня за руки и помог встать. Речь шла о его наследнике, и этого события мы оба очень ждали. Оно было важнее любых монет.

– Конечно, я уверена. Мой живот напоминает мне об этом каждое утро. Порой в полдень, а иногда и в разное время в течение дня.

– Но ведь это пройдет, верно? – Наконец-то на лице его появилась тень тревоги; он горячо поцеловал меня в губы, вероятно предвидя наступление опасных дней. – У тебя должен быть опыт в таких вещах.

– Нет, такого опыта у меня нет. С моими предыдущими детьми подобного недомогания я никогда не чувствовала.

Я вынашивала их легко. И гордилась этим. А сейчас я была подавлена.

– Бедная моя Джанет. Сможешь одолеть чашу вина?

– Надеюсь. Но не обессудь, если у меня не получится.

Мне не стало плохо от вина, но радовались мы сейчас все-таки сдержанно. Мы очень хотели этого ребенка и решили дождаться его рождения, прежде чем отпраздновать это событие по-настоящему. Детей часто теряли во время беременности или в первые дни их жизни: Нед знал это по своим братьям и сестрам, а я – по смерти моего сына Эдмунда.

– Когда это дитя родится, мы всю Аквитанию оросим золотом.

Атмосфера в огромном, с высокими сводчатыми потолками зале герцогского дворца в Пуатье была накалена до предела; это ошеломило меня. Она буквально пульсировала в обвешанных гобеленами стенах, а яростного столкновения противоположных мнений было достаточно, чтобы напрочь уничтожить самоуспокоенность Неда, равно как и мое удовольствие от того, что я вновь присоединилась к мужу. Такого я не ожидала.

Нед поспешно выехал в свою поездку, не желая сидеть сложа руки, но мое пребывание в Бордо без него оказалось недолгим. Самочувствие мое вскоре наладилось, и я была более чем готова присоединиться к нему. Нед послал за мной эскорт, чтобы доставить меня к нему, и его командир поспешил сообщить мне, причем с заметной гордостью за поступок своего господина, что, как и предсказывал Нед, гасконские лорды хоть и демонстрировали спесь, но все же, скрежеща зубами, склонили свои головы перед их новым высшим правителем. При этом было много притворных улыбок и пустых заверений в вечной преданности, но все это без признаков открытого неповиновения. Ни один из этих неискренних гасконских дворян не уклонился от церемонии принятия присяги на верность.

Тревога охватила меня сразу же, как только, зайдя во дворец в Пуатье, я услышала шум горячей перебранки. По какофонии повышенных голосов мне мгновенно стало понятно, что напряженность в громадном зале такая плотная, что хоть ножом режь.

Думаю, Нед даже не заметил меня, когда я остановилась, чтобы послушать звучавшие жалобы. Правильно ли, что гасконское духовенство заставляют давать присягу принцу Аквитании? Раньше они такого никогда не делали. Они слуги Господа, Папы и Царства Небесного, и за их земное служение с них не может спрашивать никто из людей. Потому что они не светские лорды.

– Я спрошу с вас, мои церковные лорды, – объявил им Нед, стоявший, когда я вошла, на возвышении, как и подобает принцу. Зычный голос его эхом отражался от стен – верный признак того, что он уже был раскален. – И я добьюсь вашего повиновения, господа, как ваш светский правитель.

– Но это противоречит местным обычаям, милорд, – взял на себя смелость бросить вызов новому принцу один из епископов.

– Тогда я поменяю ваши местные обычаи, милорд, – ответил Нед, на которого не произвели ни малейшего впечатления все регалии епископа и его темно-красное с золотом облачение. – Это мое право как принца Аквитании.

– Его Святейшество в Авиньоне не одобрит этого.

Ответ Неда был скорее воинственным, чем достойным правителя.

– Этот вопрос не касается Его Святейшества. Я проинформирую Его Святейшество в Авиньоне о своих намерениях. И вы, Ваше Преосвященство, покоритесь мне здесь, в Пуатье. Вы и когорта ваших почтенных священников встанете передо мной на колени и будете стоять так, пока я не позволю вам подняться.

Выглядел он при этом, конечно, просто великолепно, но я сомневаюсь, что духовники были в настроении восхищаться им в этот момент. Драгоценные камни на его руках и груди стоили больше, чем налоги всех гасконских лордов за целый год. Надменное величие Неда увенчивало его не хуже, чем золотая корона. В этой его первой дискуссии с духовенством ему просто нельзя было перечить. И я вдруг поняла, что впервые вижу Неда в роли подлинного верховного правителя.

Священники мялись в нерешительности.

– Мне что, ждать, пока Его Святейшество лично не появится здесь, чтобы дать вам свое позволение? На колени, сэры!

Светские лорды встали на колени; лорды церковные продолжали упрямо стоять на своих праведных и самоуверенных ногах.

О чем я думала, когда стояла в отдалении и ждала, чем все это закончится? О том, что мой кузен король Эдуард никогда бы не поступил так. Он был бы тверд, да, он требовал бы повиновения, однако он использовал бы при этом более мягкие слова. Я также знала, что он наверняка пригласил бы присутствовать и жен светских лордов, чтобы разрядить атмосферу в этом строгом зале. Он пригласил бы духовников сесть и поговорил бы с ними о его видении будущего Гаскони, пряча свой железный кулак в роскошной бархатной перчатке.

А у Неда бархатных перчаток не было. И его железный кулак с грохотом обрушился о подлокотник трона, с которого он только что встал.

Я вдруг поняла, что и Томас тоже не повел бы себя так деспотично. Томас поговорил бы с ними как мужчина с мужчиной, как солдат с солдатом, как дворянин с дворянином – я это видела, наблюдая за ним в Нормандии.

Он не стал бы обрушивать на их головы свой холодный гнев. И не стал бы грозить им держать их на коленях, пока он сам не почувствует покорность в их склоненных позах.

Теперь уже все гасконские лорды, светские и церковные, пусть неохотно, но все же преклонили перед ним колени. Только сейчас Нед заметил меня, но радости на его лице не было, а только остатки раздражения, как будто я помешала ему, прервав его аудиенцию. Взгляд у него был такой, что я сама собой присела в реверансе, и это несколько смягчило выражение его лица, прогнав с него злость. Он сошел со своего возвышения, чтобы взять меня за руку.

– Добро пожаловать, миледи.

– Для меня честь быть приглашенной сюда.

– Нам нужно поговорить.

Я окинула взглядом коленопреклоненную толпу.

– Возможно, вы сначала захотите попрощаться со своими подданными, – предложила я.

– Конечно. – Нед отпустил всех взмахом руки.

– Вижу, ты берешь дела в свои руки.

– Они и так слишком долго наслаждались своей независимостью.

– Не будь с ними очень суров. – Видя явное неудовольствие на лицах лордов, которые, покидая зал, кланялись мне, я еще отчетливее осознала, что лучшей политикой в отношениях с этими гордыми людьми будет терпимость. А на их лицах сейчас читалась лишь ненависть.

– Чем скорее они примут мои правила, тем лучше для них. – Наконец с лица его исчезли последние следы досады и раздражения, и теперь уже он был по-настоящему рад видеть меня. – Позволь мне проводить тебя в твои покои. Я обставил их мебелью, а на стены повесил гобелены, которые, я знаю, тебе понравятся. Ты выглядишь поправившейся.

– Так оно и есть, – ответила я, но потом посчитала нужным добавить: – Не будь таким нетерпеливым. Они долгие годы были под властью французов, которые для них все равно ближе, чем правитель, прибывший издалека.

– Тогда им придется выучить новые правила жизни.

Я тихонько вздохнула. Непросто будет подтолкнуть Неда на путь снисходительности и терпимости, но затем все мои тревоги отодвинула на задний план радость возвращения к нему. Я сама была поражена тем, как отреагировала, когда снова увидела его после нескольких недель разлуки. Сильная тяга к нему наполняла мое сердце счастьем.

Наша встреча обернулась физическим наслаждением, и это занимало принца весь остаток дня, позволив его обузданным подданным немного расслабиться и передохнуть. По крайней мере, я спасла колени духовников от слишком долгого знакомства с твердым каменным полом дворца.

– Что ты будешь делать здесь, в Аквитании? – наконец спросила я; было любопытно узнать его ви́дение.

Мы были женаты очень недолго, а теперь нам предстояло вместе жить и работать. Я рассчитывала, что мы будем держать наш двор из приближенных в Аквитании, или в Бордо, или в Ангулеме, и обставлено это будет в духе принца. Мы будем вести странствующую жизнь, установим хорошее правление в стране после многих лет беспорядков. Нед упрочит свою репутацию, а я буду находиться рядом с ним как самый его надежный советчик. Он привыкнет получать удовольствие от всех нюансов и тонкостей верховного правления, как в свое время наслаждался азартом кровопролитных стычек на поле битвы. Он научится управлять людьми и привлекать их на свою сторону справедливым судом и великодушным покровительством. Это будут славные времена. Как мы могли не достигнуть всего этого, если должны будем потом, согласно естественному ходу событий, вернуться на родину, чтобы принять на себя власть над Англией? Эти годы в Аквитании давали возможность Неду начать все с чистого листа, гордо вписав в него свое имя и свой стиль правления, пока репутация его, как государственного деятеля, не засияет столь же ярко, как боевая слава героя битвы при Креси.

– Я построю свое королевство, – заявил Нед.

– Оно и так уже твое.

– Но расстояния тут велики, а на местах лорды прибирают правосудие и управление к своим рукам. – Накинув на меня простыню, он подвел меня к окну, чтобы выглянуть в него, как будто оттуда мы могли увидеть широкие просторы страны, а не просто крыши домов в Пуатье. – Здесь нет системы, и поэтому я должен много ездить и насаждать свое присутствие. Ты поедешь со мной. Это будет широкий жест демонстрации нашего богатства и роскоши, чтобы ни у кого уже не возникало сомнений, кто здесь правит.

Я кивнула, одобряя такой план.

– А что ты будешь делать, чтобы пополнять казну?

– То, что и должен всегда делать принц. Подниму налоги. А раз уж они так держатся за свои традиции, введу традиционный для них налог. Fouage – подымная подать, налог на очаг. Это заодно поможет приструнить бунтарей. Французы не хотят выполнять Договор в Бретиньи, а мои шпионы докладывают мне, что французские лорды уже сеют недовольство вдоль наших восточных границ. – Нед скорчил гримасу и уткнулся подбородком мне в волосы – очень интимный жест, хотя он и продолжал язвительно говорить о деловых вопросах. – Возможно, налог этот окажется для них выше, чем им хотелось бы, двадцать пять су с очага, однако они могут себе это позволить. Если же они взбунтуются против меня, то им придется оплатить еще и стоимость содержания моего войска, которое придет сюда для их подавления. А кроме того, купить парочку драгоценностей, чтобы моя жена выглядела еще красивее. Взгляни-ка на это. – Он вдруг отпустил меня и, отступив, стал рыться в своем кошельке, который до этого в спешке бросил на пол.

Это была одна из новых монет Неда, которые уже были отчеканены в достаточном количестве; я взяла ее и внимательно осмотрела. Тут я вспомнила сердитые взгляды в зале для аудиенций, которые заметила, когда вошла. Так вот оно что, они были связаны с этим символическим посланием в виде новой золотой монеты – первым жестом завоевателя, желающего насадить свою власть в новой стране. Это, возможно, отражало амбиции Неда, но совершенно не обязательно поможет ему завоевать новых друзей. Хотя сам девиз: Господь – судия праведный, крепок и долготерпелив, – должен был устроить всех.

Я наблюдала за ним, когда он смотрел на провинцию, где ему предстояло сделать себе имя. В зале для аудиенций, куда я, ничего не подозревая, тогда вошла, не было и намека на дружелюбие или хотя бы искреннее уважение. Наверное, Неду потребуется больше времени, чтобы научиться, забирая одной рукой, другой раздавать своим подданным покровительство и признание. И еще один момент, который я заметила, как только мы обосновались в Бордо. Его друзья, с которым он проводил время, все до единого были англичанами. Зная Неда, я могла смело предположить, что в этом плане в Ангулеме ничего не изменится.

– Что думаешь? – спросил он, снова возвращаясь от своих мыслей ко мне и моему анализу ситуации.

– Поезжай на охоту с гасконскими лордами, – предложила я.

– Чтобы получить от них удар ножом в спину?

– Так ты заведешь среди них друзей.

– Зачем это мне? Они должны воспринимать меня как своего принца. Они все присягнули мне в верности.

Нет, он не понимал. Здесь проявлялась его дикая движущая сила, мощная, как и прежде, которую я помнила еще с наших детских лет, когда он всегда действовал по своему усмотрению, даже не задумываясь, что его решения могут быть сомнительными. Повзрослев, он не перерос этой своей манеры поведения, и теперь я сомневалась, что это вообще произойдет хоть когда-нибудь. И если в бою это, возможно, играло какую-то положительную роль, то в этой новой и сложной для Неда ситуации успеху не способствовало.

– Думаю, тебе следовало бы завоевать их доверие.

– Не вижу причин, по которым я должен так поступить.

Видя, как упрямо сжались его челюсти, я оставила эту тему. Я начинала видеть первые волны на поверхности нашего безмятежного аквитанского пруда, которые поднял Нед. И мне каким-то образом нужно было добиться, чтобы и он их заметил.

Но затем мое участие в правлении Неда в силу обстоятельств было сильно урезано.

Начало марта, 1364. Ангулем

Родить моего сына мне оказалось легче, чем его вынашивать. Радость, более яркая, чем весеннее ангулемское солнце, в лучах которого купались стены нашего шато, буквально захлестнула меня, когда я держала это дитя на своих руках в первые мгновения после его рождения. Младенец ничем не отличался от детей, которых я рожала до этого. И все же он был другим. Он был горячо желанным наследником Неда. Его будет крестить лично Эдуард, и однажды он станет королем Англии.

В душе моей не было никаких сомнений. Однажды это дитя будет править страной и тем самым восстановит мою репутацию, так что я засияю во всем своем благодетельном великолепии. Ребенок плакал, и это был мощный крик жизни, так что я отбросила в сторону крутившиеся в голове пустые слова сэра Бартоломью Бургхерша. Корона Англии перейдет к Неду, от него – к его сыну, а с годами – к сыну его сына. Монархическая династия Плантагенетов будет продолжена благодаря моей крови. И сейчас на руках у меня, безусловно, находился будущий король, который размахивал руками и жмурился под яркими лучами, краснея от натуги.

Завернув младенца в покрывало с геральдическим гербом Неда, я передала его в руки одной из своих женщин и отослала показать отцу. После чего стала ждать.

Ребенка вернули мне без каких-либо комментариев. Однако с ним в пеленках находился подарок, который обнаружили, когда укладывали малыша в его золоченую колыбель с королевской символикой, а потом принесли мне.

– Мадам.

Женщина положила его на покрывало ко мне на кровать. Это была монета, но больше по размеру, чем та, которой я восхищалась, и гораздо более впечатляющая. Я очень устала после родов, однако взяла ее и положила на ладонь. Это было как раз то, что я хотела с самого начала, – внушительный и увесистый pavillon. На ней правитель Аквитании в обрамлении его любимых страусиных перьев стоял под красивой витиеватой аркой; на голове у него была корона принца, в правой руке – меч. На реверсе красовались сдвоенные изображения fleur de lis[30] и леопардов – истинные символы могущества и богатства.

Символы мне очень понравились. Как и девиз.

Господь – моя сила и щит; сердце мое на Него надеется.[31]

А еще там была записка с объяснениями.

«Тебе нравится, дорогая моя Джоанна? Это скопировано с монет, которые чеканил король Франции. Я не могу позволить королю Франции затмить меня в таком вопросе».

Это было так похоже на Неда, что я рассмеялась. За те недели, пока я находилась в вынужденном заточении, Нед изготовил этот pavillon для меня и своего сына как красноречивое послание лордам Гаскони от принца Аквитании. Правление герцога Аквитании было теперь закреплено, по аналогии с властью короля Франции, отныне и на будущее. Большего я желать не могла и поэтому заснула, спрятав монету под подушку. Можно было не сомневаться, что во сне я улыбалась. Этим ребенком я также закрепила свое положение и теперь, удовлетворенная, находилась вне упреков и вне любой критики. Я исполнила свою роль для короля Эдуарда и для всей Англии.

А что же аристократия Гаскони и Аквитании? Они еще привыкнут к Неду. Они привыкнут ко мне. Мы будем править Аквитанией твердой рукой, но мы принесем на эту землю мир и процветание.

Ох, все это было изнурительно и наводило тоску. Мой ребенок родился, но я по-прежнему была отделена от Неда и моего нового двора и не знала, куда девать свое время, потому что должна была находиться в заточении и быть изолированной от мира мужчин и их дел, пока не пройду церковный обряд очищения. Поэтому, пока курьеры скакали во Францию и в Англию с хорошей долгожданной вестью, а Нед планировал торжества, я должна была думать о том, как мне убить очередной мой день.

Я думала, что, возможно, мне и не нужно удаляться от жизни на обычный в таких случаях период. В конце концов, я не так жестко соблюдала эти правила, когда рожала детей от Томаса, но тут вынуждена была признать, что королевский сын должен быть рожден в обязательном соответствии с традицией, и, таким образом, строгого заточения в последние недели беременности и еще нескольких недель после нее было никак не избежать. Достаточно уже и того, что его мать не была девственницей, когда выходила замуж, а один из ее прежних мужей до сих пор жив и здравствует. Нед об этом не говорил, но были и такие, кто молчать не собирался.

Поэтому я приняла свое уединение в уютном шато в Ангулеме с уже ставшим привычным для меня и хорошо укоренившимся спокойствием, несмотря на то что мои честолюбивые устремления простирались далеко за эти стены, с их запертыми дверьми, закрытыми ставнями окнами и дружелюбной стражей, отпугивающей посетителей. Женщины в таких случаях обращаются внутрь себя, к нюансам светских удовольствий. Занимают руки игрой на лютне или вышиванием. Ублажают мозг книгами или песнями о любви. Женский мир – это мир детей и сплетен. И, конечно, мир поощрения и осуждения мужчин.

– Скажите, миледи, а принц такой же галантный любовник, как ваши двое предыдущих мужей?

Мои женщины, приехавшие со мной из Англии, были хорошо осведомлены о моем прошлом. У моих вновь набранных женщин из Гаскони с этим было похуже: они не скрывали своего любопытства и открыто интересовались их новой принцессой, которая была замужем в третий раз. Я позволяла им такие вольности. Скука заглушала голос гордости.

– Сэр Томас, мой первый муж, был очень энергичным, но часто находился в отъезде. А у принца есть и энергия, и умение. – Я заметила, как загорелись их глаза, и добавила: – И он все время рядом.

– А граф Солсбери?

– Этого я не знаю. Может быть, и то, и другое. А может, и нет. Мы с Уильямом не делили супружеское ложе.

– Что, никогда?

– Трудно наслаждаться телесными утехами, когда тебе через плечо как будто заглядывает Его Святейшество, – призналась я, вспоминая свои женские реакции того времени.

– Я бы тоже хотела иметь трех мужей.

– Для разнообразия.

– Для опыта.

– А я хотела бы, чтобы мой тоже почаще уезжал!

Поднялся оживленный смех. И я, на миг забыв о самоконтроле, поймала себя на том, что участвую в этом, и сказала:

– Я уже успела насладиться и разнообразием, и опытом, и сейчас вполне удовлетворена тем, что имею. Я люблю своего рыцаря, которому в доблести нет равных.

Слова эти сами сорвались с моего языка. Господи, что я сказала? Я затаила дыхание, потому что воздух в комнате вдруг показался мне слишком перегруженным эмоциями, чтобы его можно было просто вдохнуть. Но, прежде чем я успела вдуматься в это, внимание мое было отвлечено, а я, похоже, была совсем не против этого. Такое суждение о моих отношениях с Недом было слишком серьезным, чтобы обдумывать его на ходу и между прочим. Странным образом разволновавшись, я с удовольствием увела разговор в сторону драгоценностей, нарядов и модных причесок – к темам, столь милым любому женскому сердцу. Жгучая жара, царившая в Аквитании летом, предполагала, что моя нижняя и верхняя английская одежда будет тяготить меня здесь. В комнате и сейчас уже было слишком тепло для нескольких слоев дорогого шелка и узорного дамаска, бывших на мне в данный момент.

Я оглядела женщин, разделявших со мной мое заключение.

– Встаньте, пожалуйста, – сказала я гасконской девушке, молодой жене одного из новых подданных Неда, которая недавно присоединилась к моим домашним; она была моложе меня и весьма миловидна.

Раньше я этого не замечала, но теперь, когда мы с ней целые дни проводили вместе, я обратила внимание, что с наступлением весны ее наряд изменился.

– Повернитесь вокруг себя. – Когда она сделала это, я услышала ропот со стороны моих английских прислужниц. – Мне нравится, – сказала я.

То, что я видела, подчеркивало ее женственность и выставляло ее в выгодном свете. Но в ответ мне прозвучали голоса на английском, что такое неуместно для женщин их статуса.

– Что ж, может быть, – согласилась я, разглядывая, как материя облегает фигурку девушки. – Но некоторых этот новый фасон может восхитить. К тому же это удобно.

– Я думаю, что это платье очень практично, миледи. – Моя гасконская девушка выглядела встревоженной, как будто опасалась, что я заставлю ее закутаться под самый подбородок.

Я чувствовала вокруг себя сложную гамму разных настроений – одобрения, тревоги, осуждения. Возможно, монотонность нашего существования подтолкнула меня к новому решению. Я поднялась, и вся монотонность была изгнана.

– Пошлите за портнихами, – приказала я. – Принцесса Аквитании не может носить что-то не подобающее ей. Пока наши галантные рыцари ведут переговоры, сражаются или пьют слишком много эля, мы подготовимся к достойному появлению в их обществе. Это поможет нам скоротать время и даст придворным новые темы для разговоров, помимо налогообложения и набегов французских хищников на наши границы.

Для этих целей мы задействовали моих портних, вышивальщиц и меховщиков. Погода была теплой, за окном стоял апрель, однако наряд без меха все равно считался бы совсем немодным. Мы вычесывали мех, подкалывали его булавками и много смеялись. Двор нашего принца должен быть самым могущественным, самым заметным и самым обсуждаемым. А двор принцессы станет драгоценным камнем, украшающим корону принца. А вместе мы затмим собой и двор династии Валуа, и стареющий английский двор Эдуарда и Филиппы.

Разве нам не хватало богатства и могущества, чтобы воплотить в жизнь картины, которые рисовало мое воображение в те дни? Я воспрянула духом в предвкушении своего освобождения. Мое очищение родительницы и крещение моего сына епископом Лиможским в соборе Ангулема станет предметом разговоров по всей Европе. Я знала, что то, чего в своем великолепии не удастся достичь мне, восполнит Нед. И что на это триумфальное торжество уж он-то не пожалеет своих новых золотых монет.

Я не могла дождаться, когда снова окажусь вместе с ним после стольких недель разлуки.

На церемонию очищения родительницы я решила расправить перышки. Неужели не найдется ни одной сварливой квочки, которая станет ходить вокруг меня кругами и рассказывать мне, что я должна надевать?

Не нашлось. Ни одной. И я позволила себе, чтобы мои женщины нарядили меня так, как я хочу.

О, подозреваю, что Филиппа могла бы прийти в ужас от этого. Но Филиппы здесь не было, и к тому же особой элегантностью она никогда не славилась. А вот Изабелла одобрила бы шелка, обволакивавшие меня от низко посаженного корсажа до рукавов, спадавших шикарными складками, и юбок, которые мели пол, не обращая внимания на тонкую гасконскую пыль. Как молодая жена Ангеррана де Куси, которого она все-таки заполучила в мужья вопреки упорному сопротивлению королевской семьи, Изабелла могла одеваться, как ей заблагорассудится. Рукава мои были подбиты горностаем, вожделенным мехом королей, а вырез платья – более глубокий, чем я носила прежде, – украшали драгоценные камни. Я разгладила ладонями ткань в тех местах, где она облегала мою грудь и бедра, – они были более пышные, чем в молодости, однако Нед на мои формы не жаловался. Сквозь прорези верхней туники, открытой по бокам и развевающейся под легким ветерком, была видна богато вышитая нижняя туника, а золотая бахрома притягивала взгляды и к проемам, и к моей фигуре, скрывавшейся за ними. В мои уложенные косы были вплетены жемчужины и драгоценные камни, а прикрывавшая их прозрачная вуаль, которую удерживали заколки с бриллиантами, никоим образом не искажала их яркий цвет.

Царственно одетая таким образом принцесса Аквитании и мать наследника английской короны, я торжественно проследовала на церемонию очищения родильницы в собор, сопровождаемая двадцатью четырьмя лордами и двадцатью четырьмя рыцарями. Группа моих женщин была также разодета в наряды цвета разных самоцветов – плоды наших совместных усилий. Все было так, как я и рассчитывала.

Я присела в реверансе перед принцем, получив истинное наслаждение от выражения восхищения на его лице, когда он подавал мне руку. По тому, как крепко он сжал мои пальцы, я поняла, что он скучал по мне так же, как и я по нему. Но я не должна была отвлекаться. И я горячо и искренне поблагодарила Пресвятую Деву за свои благополучные роды.

А потом я услышала прозвучавшие против нас голоса. Конечно, вся эта продуманная неумеренность была избыточной, но, с другой стороны, не каждый день рождается новый король, не каждый день его принимают в лоно Святой церкви, и не каждый день празднуются благополучные роды принцессы Аквитании. Нед тратил деньги так щедро, насколько это вообще возможно, тратил без ограничений, желая в равной степени поразить воображение англичан, гасконцев и бретонцев. Нед пригласил на праздник каждого дворянина, кто мог предложить ему свою дружбы или верность вассала. Пиршество было потрясающим, на нем было все то, чего не было на нашей с ним свадьбе.

Но затем последовало фатальное замечание, не услышать которое не мог никто.

– Я мало разбираюсь в дамских нарядах, но не хотел бы, чтобы моя жена была одета так, как одеты придворные дамы английского двора Плантагенетов.

Заявление это последовало от одного из мужчин, беседовавшего в группе гасконских и бретонских лордов справа от меня. Я навострила уши. И сердце мое оборвалось.

– Принцессе Аквитании нравится привлекать к себе непомерное внимание, – произнес тот же самый голос.

– Принцесса Аквитании совершенно определенно желает привлекать внимание к себе, – негромко заметила я. – А также к принцу, который правит этой страной. И которому, кстати, вы присягнули на верность, милорд.

Если он и был смущен моей прямотой, то довольно быстро оправился и сухо поклонился мне. Это был важный бретонский лорд, Жан де Бомануар, маршал Бретани, человек, которого нужно было привлечь на свою сторону, но по тусклому взгляду, которым он меня окинул, я сразу почувствовала, что не нравлюсь ему. С другой стороны, ну что знают мужчины о бальных платьях и вуалях? Я должна говорить с ним от себя, как принцесса Аквитании.

– И вы не позволили бы своей жене примерить на себя наши фасоны, сэр?

– Нет.

– Но вы только посмотрите на наших придворных дам. Разве они не изысканны в своих нарядах? К тому же это праздник. Неужели вы не одобряете использование в платьях шелка и мехов по поводу такого примечательного события, как рождение нового принца?

– Мне все это не нравится.

Он смотрел на мое окружение, смотрел на меня. Мне были неприятны его комментарии, манеры и тем более его взгляд, скользнувший по моему платью, и все же я сдержала свое раздражение – для этого было не время и не место.

– Что ж, мне очень жаль, сэр.

А вот ответ маршала сдержанностью не отличался.

– Что касается меха, которого на вас, миледи, так много, то им я свою жену обеспечу. Вот чего я не допущу, так это того, чтобы она выряжалась, как подруга какого-то лангедокского разбойника, выставляющая себя перед гостями напоказ в неподобающей манере в одеждах, которые больше подошли бы какой-то потаскухе.

То, что обо мне отозвались в таком тоне, вызвало во мне настоящий шок. В зале установилась гробовая тишина, так что ее, казалось, можно было распробовать на вкус.

– Я хочу сказать, что свою жену я одевал бы как добропорядочную женщину, а с мехами или без мехов – неважно, – добавил он.

Я чувствовала, как напряглась моя спина, как горит моя кожа, пока я обдумывала резкий ответ лорду, который посмел критиковать меня, однако тон мой при этом оставался ровным и спокойным.

– А разве мы все не добропорядочные женщины, сэр?

– Может быть, но, с моей точки зрения, свою добродетель нужно показывать открыто. И я не позволил бы своей жене следовать вашему примеру, миледи, это чересчур.

– Вы непростительно неучтивы, милорд.

Ярость уже вовсю пылала под тонким шелком моего корсажа, из-за которого и разгорелся весь этот сыр-бор, когда лорд Бомануар еще раз оглядел меня с головы до ног.

– Ваше лицо столь же прекрасно, как и ваша репутация, миледи, однако вам недостает чинности, соответствующей вашему положению, и я без колебаний говорю это вам. Если вы хотите, чтобы вас почитали как первую леди Аквитании, вам не нужно демонстрировать всю эту чрезмерность. Эти туники, с разрезом от шеи и донизу. Плотно облегающие наряды, выставляющие напоказ то, что должен видеть только муж. Почти неприкрытые волосы. Я не разрешу своей жене одеваться, как bonne amie[32] пирата.

Я позволила этой неожиданной атаке на мою добродетель повиснуть в воздухе, и вокруг меня установилась гнетущая тишина, как перед бурей. Но я знала, что мне приличествует с безукоризненным изяществом контролировать создавшуюся ситуацию.

– Неужели это вы обо мне, сэр?

Лицо его вспыхнуло: видимо, он и сам уже понял, что в своем праведном гневе зашел слишком далеко.

– Я этого не сказал, миледи. Однако ваш внешний вид указывает на упадок нравов, который я не одобряю.

Я улыбнулась, слегка коснувшись его туники своим шелковым рукавом в обрамлении дорогого меха, столь им презираемого.

– Благодарю вас, лорд Жан. Но мне мой внешний вид очень нравится. А теперь нравится еще больше, потому что я считаю, что не вам судить о женских нарядах. Я точно знаю, что принц видит меня в другом свете: не любовницей вора, а супругой королевской крови, достойной должного почтения.

Двор, восторженный и возмущенный в равной степени, расступился передо мной, когда я направилась на половину Неда.

– У вас с Бомануаром состоялась жаркая перепалка, если я не ошибаюсь? – спросил Нед.

Хотя меня всю трясло от злости, я ответила:

– Да, было немного, но это не имеет значения.

Там не было ничего такого, чтобы беспокоить его. Все было так, как и должно было быть. Возможно, я и нажила себе врага, но зато контроль над ситуацией с моей стороны был образцовым.

Говорят, что гордыня приводит к падению в глазах окружающих. Но это не про меня. Я не могла допустить этого. Ведь я была выше такой открытой критики, разве нет?

И все же тот случай заронил зерно тревоги, от которой я не могла просто так отмахнуться. Позволила бы, например, королева Филиппа подвергать себя подобному осуждению со стороны одного из ее подданных? Я себе и представить такого не могла. Но я далеко не Филиппа и поэтому давно согласилась с тем, что характеры у нас совершенно разные. Мы обе были экстравагантными, но Филиппа – единственный человек, с которым я могла кого-то сравнивать, – в первые годы своего замужества всегда осторожно выбирала линию своего поведения, чтобы быть одобренной, чтобы стать надежной опорой мужу, находившемуся в осаде недругов. С годами она так и не изменилась, сохраняя преданность ему, даже когда страдала из-за того, что Эдуард предал их любовь. Но быть такой скромной и держаться в тени было совсем не в моей натуре. Замечания лорда Бомануара разбудили во мне мой непростой нрав. И это только сильнее укрепило меня в моей решимости создать двор нового образца, нового стиля. И лорды Аквитании должны будут свыкнуться с этим.

– Не могли бы вы уделить мне минутку, миледи.

Сэр Джон Харуэлл согнулся передо мной в поклоне.

Это был человек, способностями которого я восхищалась, уже доказавший Неду свою дружбу и преданность, один из тех, на кого Нед возложил обязанности повседневного управления в Аквитании. Сэр Джон Шандо оказался прекрасным коннетаблем, Томас Фелтон – сенешалем. Джон Харуэлл был канцлером и коннетаблем Бордо, крайне полезным высшим чиновником, профессионалом своего дела. Он нравился мне за свою скромную манеру поведения и улыбчивую внешность, за которой скрывались недюжинные организаторские способности.

– Конечно, сэр Джон. – Мы присели. – У вас что-то важное?

Сэр Джон редко обращался ко мне – обычно ему нужно было говорить с Недом. И меня заинтриговало, зачем это потребовалось ему сейчас.

Сегодня сэр Джон почему-то не улыбался. Официальный и суровый, он был настроен говорить решительно; руки его лежали на коленях, а на лице появились строгие складки, как у отца, намерившегося дать совет своему неразумному отпрыску, пойманному на каком-то озорстве.

– Весьма важное. Мы теряем лояльность и преданность гасконских лордов, миледи.

– И почему это происходит? Помимо того, что их возмущает правление англичан, что вполне ожидаемо.

– Это связано с расточительством вашего двора. Это вызывает у них бурю негодования.

Расточительство. И эти резкие слова произнесены сэром Джоном, для которого дипломатия – вторая натура. Может быть, это его личная критика? После той стычки с Бомануаром я не собиралась терпеть подобное порицание, так что позволила себе удивленно поднять брови.

– Так мне одеваться нищенкой, сэр, только чтобы угодить им?

– Нет, миледи. Конечно нет. Я говорю о расточительстве, которое присутствует в масштабах и обеспечении вашего двора.

– Каким же это образом?

– Вы когда-нибудь оценивали, сколько это стоит?

– Нет. А должна была? Наша казна что, пуста?

На этот вопрос он предпочел не отвечать, а вместо этого продолжил:

– Мы кормим за одним столом восемь десятков рыцарей и вчетверо больше пажей, чем нужно, – порой до четырех сотен человек в один день. Вам, конечно, известно, какую огромную свиту вы держите при себе.

Да, разумеется, я знала это. Сквайры, пажи, лакеи, дворецкие, секретари, сокольничие и егеря – всех их принц и принцесса Аквитании считали необходимыми для достойного функционирования их двора.

– Да и угощение весьма экстравагантное, миледи.

– Но оно подходит для нашего двора, – ответила я. – Нам нужно кормить своих людей, сэр Джон.

– Все это очень дорого.

– У нас что, нет денег? – повторила я свой вопрос.

Беседа наша становилась все более напряженной. Я осознавала, что в моих репликах появились резкие нотки, но меня действительно возмущали упреки со стороны моего собственного канцлера.

– Деньги текут рекой на работу чеканщиков, ювелиров и вышивальщиц, миледи, и в то же время у нас не хватает средств, чтобы распространить управление нашей администрации во всех уголках провинции.

На миг я потупила глаза. Я была одета в платье из самого дорогого шелка с теми самыми пресловутыми шестью бриллиантовыми пуговицами, которые обошлись Неду в две сотни фунтов. Отделкой этого платья занимался мастер, который получил за свою искусную работу более семи сотен.

– Предполагается, что принцесса должна использовать свой внешний вид для укрепления царственного имиджа.

Я была уверена в своей правоте: Филиппа тратила на свои личные украшения намного больше меня.

– Не мне судить о вашем внешнем виде, миледи, – сказал сэр Джон; в голосе его мне слышалась глубокая озабоченность. – Но ведь может быть, что ваши богатые выезды на охоту, банкеты и турниры производят неправильное впечатление. И еще нужно признать, что ваши туалеты вызвали в определенных кругах неблагоприятные комментарии. Я не хочу вас обидеть. Я пришел, чтобы спросить вас: не могли бы вы переговорить с принцем? Он может подумать над тем, чтобы перейти к более умеренному образу жизни, если это посоветуете ему вы.

– Я подумаю над этим, сэр Джон, – сказала я, а когда он был уже в дверях, добавила: – А почему бы вам самому не обсудить это с принцем напрямую?

– Меня он слушать не станет, миледи.

Вот я и решила подумать, потому что если сэр Джон высказал свою озабоченность, то к этому следует отнестись серьезно.

Слишком много. Слишком расточительно. Правда ли это? С другой стороны, что нам делать? Перейти на унылую воздержанность, ходить в обносках, развлекать своих вассалов домашней кухней? Будет ли для нас более выгодно, если они начнут насмехаться над нами и предпочтут питаться у себя дома? Нет, не думаю. Мы – правители Аквитании. И наши гасконские подданные должны принять своих новых правителей и то, что им положено по рангу как наследникам английского трона.

Но потом уверенность моя пошатнулась, когда я вспомнила некоторые замечания сэра Джона. Действительно ли нам так уж необходимо кормить восемьдесят рыцарей и такую ораву пажей? Да и нужны ли они нам все? Возможно, нам действительно было бы правильнее вести себя более осмотрительно и не демонстрировать свое богатство. Нужно быть слепой дурой, чтобы не заметить подводные течения недовольства и возмущенный ропот. И я поговорила об этом с Недом.

– А мы тратим не слишком много?

– Нет.

– Неужели нам нужно кормить столько народу за одним столом?

– Да.

На том я оставила свои попытки, а Нед посчитал сэра Джона постоянно переживающим ворчуном, которому следовало бы больше думать о том, как повысить налоги. Я же подумала, что хорошо еще, что сэр Джон пока что не знает о грандиозных суммах, которые Нед потратил на помолвку троих моих детей от Холланда; в этом был весь Нед: если не все – значит, ничего. Мой Том породнился с кланом Фитцаланов, графов Арундел, благодаря женитьбе на их дочери Алисе. Мод была обручена с Хью Кортни, внуком и наследником графа Девона. Руку Джоанны отдали овдовевшему Жану де Монфору, герцогу Бретани, как мы с Томасом когда-то и хотели. Такие престижные браки, такая мощная защита от любых опасностей грели мое сердце, хотя девочки мои были еще слишком юными – моложе меня, когда я выходила за Томаса, – и поэтому должны были оставаться со мной, пока не достигнут возраста, позволяющего им обручиться уже официально.

– Ты оказал Томасу великую честь, – сказала я, хорошо зная, сколько переговоров с этими могущественными семьями, сколько бесконечных дискуссий о приданом и перераспределении земель пришлось вести Неду.

– Почему бы мне этого и не сделать? Такие альянсы только укрепляют власть Плантагенетов в Англии.

– Значит, ты не думал при этом о счастье моих детей?

– Думал и, полагаю, не меньше, чем ты.

Кому, как не мне, знать, что счастье в таких союзах никогда не было главным доводом; и это притом, что я знала Жана Бретонского как очень хорошего молодого человека. Но черствая и деловая бездушность Неда при решении этого вопроса покоробила меня.

– Я просто подумала, что должна поблагодарить тебя за заботу о моих детях, – заметила я, подпуская в теплый воздух комнаты зимнего мороза, – даже если при этом тобой руководил лишь холодный расчет.

В результате я заработала за это улыбку и мимолетный поцелуй в лоб, которые только подтвердили все то, что я знала о привязанности Неда к ним и ко мне.

Глава четырнадцатая

Но какое значение могли иметь стиль и качество моих нарядов, моя прическа или количество рыцарей, садившихся с нами за один стол, если уже через несколько месяцев мы оказались втянутыми в войну и кровопролитие, войну, которую Нед не мог проигнорировать и в которой участвовало маленькое королевство Кастилия на наших южных границах. Король Педро Кастильский подвергся нападению со стороны своего незаконнорожденного сводного брата Энрике Трастамарского, который хотел сместить его, чтобы самому занять трон.

– А почему это должно каким-то образом касаться нас? – спросила я, не уверенная, что нам следует в это вмешиваться.

Хотя из-за новой беременности меня постоянно тошнило в жару и я была капризной и раздражительной, я быстро усвоила, насколько важно, что вокруг нас собирали силы вражеские альянсы. А Нед, продолжавший бороться за подчинение новых подданных, горел желанием вновь оставить свой след на поле настоящих сражений.

– Трастамара выступает против короля Педро в союзе с французами, – объяснял он мне в паузах между распоряжениями, которые раздавал команде своих пажей. – Педро попросил меня о помощи. Точнее, он попросил войско, чтобы разбить своего брата-бастарда и восстановиться на троне Кастилии, принадлежащем ему по праву. – Подписав очередной документ, Нед взял следующий. – Если я откажу ему, Педро может сам отправиться с протянутой рукой к французам, чтобы предложить им больше, чем Энрике. Но я не хочу, чтобы Франция каким-то образом присутствовала в Кастилии, нам это невыгодно. В результате мы можем оказаться зажатыми с двух сторон – эдакий английский орех между двух французских камней, а я не собираюсь предоставлять возможность королю Франции раздавить нас. Король Кастилии, который дружит с французами, опасен как для Англии, так и для Аквитании. Поэтому я согласился. – Он нахмурился. – И поэтому должен был заплатить десять тысяч фунтов золотом из английской казны, чтобы удержать Педро от искушения обращаться к Франции. Мой отец согласился на это, хотя и неохотно.

Это я могла представить себе легко.

– Значит, ты будешь собирать армию.

– Да. С этим нет особых трудностей, но нам придется пройти через Наварру. – Он уже направился к выходу из комнаты, по пути отдав пачку документов еще одному ожидавшему пажу. – Такой могущественный монарх, как король Наварры Карл, не позволит мне пройти через свои земли без того, чтобы не взять с меня за это максимальную плату. Я могу заплатить, однако я ему не доверяю. Король Наварры скользок, как угорь, но, если мой брат Джон поторопится с нашим войском из Англии, мы с ним должны хорошо справиться. Я был бы совсем не против, если бы Наварра и Кастилия объединились в союз против Франции.

Он с головой погрузился в приготовления к войне. Я была свидетельницей того, как в нем начала закипать его былая энергия, как будто под котлом с супом, давным-давно остывшим, вновь развели огонь.

– Я вижу, как из этой ситуации можно извлечь выгоду для себя и для Англии. В оплату за мою армию я могу потребовать у Педро, чтобы он подчинил мне города вдоль северного побережья Кастилии. Такой вариант ему не понравится, но он все равно будет вынужден согласиться, поскольку это поможет ему вернуть корону, которую Педро вырвет из цепких рук своего братца. Это также даст моему отцу повод раструбить всему миру о наших очередных победах, так что в конечном счете он тоже получит определенную компенсацию за то золото, которое согласился вложить.

– И тебе все это очень нравится, не так ли?

– Нет. Все это довольно досадно. И выкачает много денег из моей казны. – Нед вдруг улыбнулся. – Но клянусь Господом, идти в бой все равно намного привлекательнее, чем просиживать за столом переговоров!

И я смирилась с этим.

Таким образом, я узнала, что уже полным ходом и без моего участия строились планы относительно того, как в союзе с королем Кастилии воевать против его непредсказуемого брата Энрике, выступавшего при поддержке французов. Прервался Нед всего один раз, да и то ненадолго, когда в знак того, что доволен, остановился перед дверью моей спальни, чтобы подержать на руках своего второго ребенка.

– Еще один славный сын. Назовем его Ричард.

Об этом мне с гордостью доложила няня, вернувшая мне младенца; никаких подарков по такому случаю не последовало. У Неда не было времени на подарки. Это произошло в канун Богоявления, в пору великой радости и веселья. В тот день в Бордо, куда мы вернулись на роды, нас и наше дитя почтили своими визитами три короля. На улицах города начались бурные празднования, когда короли Майорки, Армении и Кастилии стали крестными отцами нашего Ричарда.

Тем не менее, несмотря на радость по поводу рождения сына и ту честь, которую оказали ему эти августейшие особы, для меня наступила пора тревог. Нед покинул Бордо в воскресенье, в середине января, под пронизывающими зимними ветрами, когда я все еще оставалась в вынужденной изоляции после родов. Хотя сами роды прошли хорошо и ребенок родился крепким, на душе у меня было неспокойно. Меня не оставляли мрачные воспоминания. Я вспоминала, как от меня на войну уходил Томас. Как уходил Уилл. А вот теперь и Нед отправился в поход, чтобы участвовать в очередной военной кампании. Моя жизнь шла по тому же прежнему сценарию.

Я со вздохом уронила вышивку на колени, меня раздражала собственная беспомощность, слабость, отсутствие веры. Почему меня так переполняла тревога? Казалось, мои волнения беспочвенны. Ведь ни Томас, ни Уилл не погибли в бою. А Нед покрыл себя славой во время битв при Креси и Пуатье, а также при многочисленных осадах городов. Не было причин, по которым мне следовало бы бояться, что Нед может потерпеть неудачу. Самым худшим в моем прошлом было то, что Томас потерял глаз; однако для него это не стало большой потерей. Даже наоборот, страшный шрам в последующую дюжину лет придавал ему весьма удалой вид сурового воина.

Поэтому я должна ждать и надеяться на хорошие новости. Должна надеяться на письма. Нед, если вспомнит об этом, пришлет их с гонцом. А мне следует полагаться на свою уверенность в его силе и искушенности в военном деле.

«Да хранит тебя Господь», – такую записку послала я ему, когда он уезжал.

«Он так и сделает, так же как Он позаботится и о тебе», – был его ответ.

Так отчего же я так нервничала?

– Что случилось, миледи?

Мгновенно рядом со мной возникла одна из моих женщин, готовая исполнить желание, которое у меня могло появиться.

– Просто вдруг стало грустно, хотя каких-то поводов к тому у меня нет.

Я приказала ей принести лютню и спеть мне что-нибудь веселое. Довольно с меня всяких дурных предзнаменований. Я не верила в них. И не буду верить.

Но когда я уже легла в постель, мне вспомнилось страшное пророчество, которое всплыло в моей голове во всем своем ужасе. Но не то, которое возводило на королевский трон потомков Ланкастера, не те бредни про могущественного Мерлина, которые сэр Бартоломью пересказывал, чтобы позабавить молоденьких девушек, жаждущих развлечений. Я уже давно выбросила все эти злые и вредные домыслы из головы на помойку, где им самое место. Однако то, другое, предсказание было намного более волнующим, намного более близким, и оно мешало мне спать по ночам.

Встав с постели, я тихонько направилась в детскую комнату, чтобы посмотреть на младенца, который посапывал во сне, когда я зажгла свечу и подала знак бдительной нянечке, что все в порядке, ничего не случилось. Венец его мягких детских волос в полумраке комнаты внезапно показался мне невероятно похожим на настоящую золотую корону. Если это было неспроста, если это дитя станет королем после моего кузена Эдуарда, значит, Неду суждено умереть, как и его первому сыну, названному в его честь. Я подошла и заглянула во вторую колыбель. Посмотрела на нашего первенца. Сильного и здорового. Разбуженный светом, он заворочался под своим одеялом.

– С ними обоими все хорошо, миледи.

Нянечка уловила какую-то тревогу в моем поведении.

Конечно, с ними все было хорошо, потому что они оба невинны и пока ничего не знают. Это обо мне нужно было тревожиться. Когда я вернулась в постель, в голове моей всплыли слова, которые до этого, казалось, прятались в засаде, ожидая, когда я останусь одна и буду наиболее уязвима. Впрочем, этим предсказанием я в любом случае не могла бы поделиться с Недом. Сэр Ричард Понтшардон, один из рыцарей Неда, не пересказывал мифы о Мерлине, но пользовался заслуженной репутацией хорошего астролога. Его толкование знаков было мрачным, и связано это было с тем, что мой младший сын родился шестого января, на Богоявление, когда к младенцу Иисусу явились волхвы, чтобы поклониться ему. В тот день к нашему Ричарду приехали три короля – Армении, Майорки и Кастилии. Знамение с библейскими соответствиями. Но почему меня так заботил этот факт?

– Это мрачное пророчество, – нараспев произнес сэр Ричард. – Волхвы явились поклониться младенцу Христу, который должен был стать царем мира. – Он смотрел мне в глаза неподвижным тяжелым взглядом. – И после рождения вашего ребенка к нему приехали тоже три короля. Поэтому у меня есть сильное предчувствие, что именно это дитя и будет следующим королем Англии.

– Я отвергаю это. – Мой собственный голос показался мне глухим и пустым.

– Вы не можете этого отвергнуть, миледи. Так записано на небесах. И то, что я читаю по звездам, только подтверждает это.

Заявление сэра Понтшардона более чем встревожило меня, потому что сделано оно было с непоколебимой уверенностью. Предсказание гласило, что Ричард, это крошечное дитя, которое только-только начало дышать на этом свете, станет королем Англии, приняв корону после своего деда.

Я, конечно, отрицала все, отмахиваясь от этого, как от безумных бредней, потому что аналогия с волхвами была натянутой: двух из трех наших царственных гостей, королей Майорки и Кастилии, можно было не считать за таковых, поскольку они находились в изгнании и на самом деле могли больше никогда не надеть свои короны. Однако пророчество сэра Ричарда указывало на то, что я потеряю Неда из-за его безвременной кончины. А также потеряю и своего первого сына королевских кровей.

Трагичность такого исхода порождала болезненную тяжесть в моей груди, там, где должно находиться сердце. Было ли это обусловлено любовью? Чувство неминуемой ужасной потери было таким сильным, что я даже думала, что не вынесу этого.

Я гнала эти мысли прочь, пугаясь той уязвимости, которую несло с собой признание любви и вера в предсказания. Вместо этого я решила сосредоточиться на том, что я могу сделать сама, – встать на колени перед Святой Девой Марией и молить ее о том, чтобы никаких сражений не было. И чтобы Нед вернулся ко мне.

Но что такое война без вооруженных столкновений?

К тому же я решила, что буду тщательно следить за своим сыном Эдуардом. Но как я могла оградить его от случайных болезней, которыми судьба испытывает нас в самом юном возрасте?

В душе моей не было былого покоя. Кроме того, Неду ведь нравится воевать. Ему приятно будет находиться в обществе брата. На некоторое время его мысли отвернутся от меня, но в своих мыслях я его не оставлю, собирая по крупицам все доходящие до нас новости и слухи. Пиренеи, где в это время царствовали холодные ветра, снег и морозы, не остановили Неда, и он благополучно достиг Памплоны, столицы Наварры. До сих пор стычек – а значит, и неминуемых жертв – удавалось избежать, но, с другой стороны, до крупных столкновений дело пока просто еще не дошло. Так что не было ничего такого, что могло бы затянуть меня в бездну отчаяния.

А затем наступила полная тишина. Вообще никаких известий из тех краев – ни хороших, ни плохих.

Мои тревоги по поводу этой далекой от нас войны утроились, поскольку теперь к Неду присоединился его брат Ланкастер и мой старший сын Томас, который сейчас служил солдатом в свите Ланкастера. Мой младший, Джон, по-прежнему оставался при дворе в Англии под покровительством Джона де ла Хайе, которого Нед назначил ему опекуном, но Том в свои семнадцать лет был уже достаточно взрослым и достаточно умелым воином, чтобы успешно орудовать мечом в бою.

Не было никаких причин впадать в отчаяние, уговаривала я себя. Если бы произошло большое сражение, мне бы обязательно об этом сообщили.

Между тем двое моих маленьких сыновей в Бордо благоденствовали.

Сколько мне еще ждать, пока я что-то узнаю? Сколько времени должно еще пройти, прежде чем мы увидим возвращение наших доблестных рыцарей, которых переполняет желание рассказать о своих победах и триумфе? Вместе со всеми остальными женщинами я молилась и лелеяла в душе веру в успех. Но при этом внимательно прислушивалась, пытаясь уловить малейшие неблагоприятные веяния при дворе, малейший намек на бунт. Ничего. Мне бы успокоиться, но все мои мысли были заняты тем, что сейчас происходило далеко на юге.

Шла вторая неделя апреля, принесшего с собой весеннее тепло, когда я наконец получила письмо и мысленно поблагодарила Пресвятую Деву, услышавшую мои мольбы и откликнувшуюся на мои молитвы. Увидев надпись на конверте, я грубо выхватила его из рук гонца, даже не извинившись. Это был почерк Неда, что само по себе было уже очень необычно. Я такого не ожидала.

Я вскрыла конверт. А потом наступила на горло своей гордыне, потому что знала, что сам он о своем состоянии писать не будет.

– Мой господин здоров? – спросила я.

– Да, миледи.

– А мой сын, граф Кент?

– С ним тоже все хорошо, миледи. А также и с лордом Ланкастером. – Гонец, которого Нед часто задействовал с поручениями, улыбнулся мне с некоторым сочувствием. – К тому же вашего сына, миледи, под Виторией принц посвятил в рыцари за отвагу, проявленную в боях вместе с его армией.

Страх наконец отпустил меня, уступив свое место гордости за Тома и облегчению, что с Недом все в порядке. Яркий блеск доспехов гонца настраивал на беспечный лад. Мои тревоги оказались пустыми. Предсказания сэра Ричарда, основанные на положении звезд и визите к нам трех королей, рассыпались.

Я устроилась, чтобы почитать письмо, но вскоре была потрясена одним наблюдением. Нед описывал сражение, состоявшееся третьего апреля, когда я даже не думала о той далекой битве. В тот день мы повели детей в гавань, куда уже начали приходить торговые корабли, возобновившие плавание в связи с тем, что погода установилась и море стало более спокойным. И пока мы там любовались оживленной жизнью порта, разглядывали паруса, интересовались уловом рыбаков, под Нахерой состоялась великая битва против Энрике Трастамарского. А я даже не знала, где это находится.

Насколько же лживы утверждения, что жена чувствует, когда ее мужу угрожает опасность! О смерти своего Томаса я узнала только тогда, когда ко мне прибыл гонец. А если бы Нед вдруг погиб, появилось бы у меня ощущение столь великой катастрофы?

«Мы вступили в сражение с Бастардом Испанском, – неразборчиво писал Нед, – и победили его».

Написано это было явно в спешке, как будто это его брат Джон подсказал ему, что неплохо бы сообщить жене об исходе боя, а Нед неохотно согласился торопливо черкнуть пару строчек, прежде чем снять свои доспехи и отправиться к своему уставшему войску, которое в тот момент интересовало его в первую очередь. Я быстро пробежала глазами единственную страницу письма. Перечень французских командиров, павших на поле боя. Две тысячи пленных благородного происхождения. И ничего лично о себе. Я должна была догадаться, что Том и Джон Ланкастер в итоге не пострадали.

«Я послал коней Энрике в Лондон своему отцу в ознаменование нашей славной победы».

Ну, видимо, это был хороший знак. Действительно время праздновать и веселиться. В общем, письмо настоящего солдата.

«Ты, наверное, будешь рада узнать…»

Я была бы рада узнать, что с ним все хорошо. Что он цел и находится в добром расположении духа.

«Ты, наверное, будешь рада узнать, дорогая моя подруга, что мы, наш брат Ланкастер, твой сын Томас Холланд и все благородные рыцари нашей армии находимся, слава Господу, в добром здравии, за исключением только сэра Джона Феррерса…»

Ланкастер был цел и невредим. Мой сын тоже. И ничего о будущих планах, кроме того, что они направляются в Бургос.

Я встала и подошла к гонцу, который ждал у дверей.

– Мой господин возвращается?

– Он отправился к королю Педро, чтобы получить плату за использование своей армии, миледи. Сумму эту еще предстоит обговорить.

– Это не должно занять много времени.

Конечно, не должно. Нед выполнил свою часть их договора. Педро быстро запустит благодарную руку глубоко в кошелек; однако мне очень не понравилось как скептическое выражение на лице курьера, так и тот факт, что он мне ничего на это не ответил.

И я занялась организацией праздника в честь триумфального возвращения принца Аквитании. Оно не должно было пройти незамеченным для гасконских лордов, ибо они должны четко понимать значимость человека, который ими правит. Но что во всем этом было самым главным и самым трогательным для меня, так это самое начало письма Неда.

«Моя дорогая и милая сердцу возлюбленная, моя горячо любимая супруга…»

Какого еще более нежного обращения могла бы желать жена?

Не думаю, чтобы он когда-либо произносил такие слова. Тем более странно, что он решил их написать, хотя писать письма было далеко не его коньком.

Будь я натурой романтической, я спрятала бы это послание под корсет, поближе к своему сердцу. Но вместо этого я аккуратно сложила листок и отправила его в сундук, где хранились другие жизненно важные для моего душевного спокойствия документы, с которыми я не расстанусь никогда.

Битва при Нахере состоялась в апреле. Но лишь в сентябре победоносный принц Аквитании вернулся в Бордо, где я встречала его на ступенях большого собора, держа за руку нашего старшего сына. Жара стояла гнетущая, но мы должны были оставаться там, пока не прибудет весь авангард армии. Я хорошо рассчитала все по времени. У маленького Эдуарда не хватало терпения, чтобы ждать долго, но я развлекала его разговорами и дала лучшие перчатки его отца, которые он сейчас гордо держал с ощущением собственной значимости. Для меня же очень важным было присутствие здесь нашего ребенка, чтобы он мог сам приветствовать своего отца.

Издалека уже слышался глухой топот, гул приближающейся армии, постепенно заглушивший ропот толпы зевак и обычный уличный шум города вокруг нас.

– Это они, – сказала я. – Вот идет твой отец.

Маленький Эдуард с выбившимися из-под шапочки волосами, которые были влажными от жары, стал подпрыгивать на месте от нетерпения, и золотые львы на его красной тунике ярко засияли, как и положено сиять геральдическим львам Плантагенетов.

А затем мы оказались свидетелями великой триумфальной победы. Пронзительные звуки труб; высоко поднятые в неподвижном воздухе военные знамена, выцветшие на солнце и потрепанные в боях; мерный топот ног уставших людей и лошадей. Бьющий в нос зловонный запах конского пота и давно не мытых человеческих тел не охладил пыл толпы, радостно приветствовавшей армию, вернувшуюся домой с победой. Впереди всех в своем боевом облачении ехал Нед. Сколько времени понадобилось, чтобы добиться впечатления так органично соединенных военной мощи и роскошного великолепия. А яркие лучи утреннего солнца, освещавшего закованных в латы людей, лошадей, стяги и блестящие шлемы, казались знаком небес, благословлявших наше дело.

Я заметила геральдические цвета Джона Ланкастера; в его окружении ехал мой сын Том со своим серебряным львом на груди. Повзрослев, он стал очень похож на своего отца, и теперь у меня было такое чувство, будто это Томас опять возвращается с войны. К моей досаде – и удивлению, – на глаза мне навернулись слезы, а вместе с ними пришла неожиданная мысль. Я никогда не плакала по Томасу, не испытывала по нему настолько осязаемой скорби, но в то утро сердце мое переполняли горечь потери и радость за его сына, покрывшего себя славой. На миг я дала волю этим слезам – в знак уважения к одному Томасу, которого я потеряла, и другому, который возвратился ко мне, – однако потом быстро вытерла щеки.

Нед натянул поводья. Я ждала. Сегодня моим уделом было ожидание. Вернувшийся с войны принц купался в шумных приветствиях и восторженных криках толпы, а все предсказания сэра Ричарда Понтшардона рассы́пались в прах. Нед был целым и невредимым, он возвратился, чтобы опять взять власть в свои руки. Народ вокруг нас неистовствовал, крики его обволакивали нас, однако наступил один долгий момент, когда наши с ним взгляды встретились и мы словно остались один на один. Даже детская ладошка в моей руке вдруг стала какой-то эфемерной. Принц, небрежно и горделиво восседавший на своем коне, был центром моей вселенной, чего прежде никогда не было. Сейчас он казался мне зеркальным отражением того Неда, который ослепил меня своим обликом в памятный день в замке Донингтон. Однако теперь это было намного больше, чем просто отражение: сегодня этот образ не только ослепил меня, но и намертво приковал к себе.

Нед приветствовал меня улыбкой, а потом слегка наклонил голову в знак признания того, что наша с ним встреча должна стать публичным событием.

Спешившись, он поднялся ко мне на ступени собора, на ходу снял шлем и отдал его своему сквайру. Он высоко поднял в воздух Эдуарда, после чего поцеловал меня в щеку, которая вновь была мокрой от слез, ибо я уже просто не могла контролировать себя. Я, которая нигде и никогда не плакала на людях! Я, которая никогда и нигде не говорила ничего просто так! В сознании всплыли слова, произнесенные мною помимо воли моим женщинам.

Я повторила их для Неда, когда мы стояли с ним рядом, потому что теперь я знала – это чистая правда.

– Я люблю своего рыцаря, которому в доблести нет равных.

– Так же как и я люблю принцессу, красотой с которой не сравнится никто. Пойдем же со мной, жена моя.

Сердце мое трепетало в груди, а кожа вдруг стала сверхчувствительной даже к малейшим прикосновениям мягкого воздуха, когда мы, развернувшись, проследовали с ним в прохладный полумрак собора, где преклонили колени и воздали благодарность Господу за победу и его покровительство.

После этого я пропустила Неда вперед, чтобы он мог выйти к своим подданным и еще раз насладиться восторженным приемом толпы. Но он не позволил мне этого.

– Иди со мной рядом, возлюбленная моя супруга.

Он взял меня за руку, мало задумываясь о том, что это может и не приличествовать принцу и принцессе Аквитании, после чего мы с ним вместе отправились в епископский дворец, где все уже было готово к его встрече.

Меня переполняли эмоции, слишком переполняли, чтобы я могла выразить все то, что творилось у меня внутри. Это было так неожиданно. Так ошеломляюще. Словно колокольный звон, возвещавший для меня поворот к новой жизни.

* * *

Было ли это настоящим триумфом? Была ли кастильская кампания в помощь королю Педро и великая битва при Нахере той победой, которую Нед посвятил мне? Когда на лицо Неда упал луч света, пробившийся сквозь одно из высоких окон зала епископского дворца, волшебная радость его возвращения вдруг омрачилась. Потому что я вдруг увидела отпечатки, которых прежде не было: суровые напряженные складки, скорбно сжатые губы, придававшие его лицу хмурое выражение. Как только мы прошли под резной аркой и скрылись с глаз публики, он перестал прятать свое разочарование.

– Мы банкроты.

Такое открытое признание своей неудачи. Продолжая грациозно вести меня за руку, он только крепче сжал мои пальцы.

– Я был вынужден распустить наемников, потому что больше не мог позволить себе платить им. – Вокруг нас все готовились к началу банкета. Нед взял у поклонившегося ему пажа чашу вина, сделал из нее глоток и скривился в гримасе. – Клянусь, это была великая победа на поле битвы, но какой ценой?

Больше он ничего не сказал. Чувство позора и унижения из-за неспособности удержать свое войско угнетало Неда, словно навязчивый бесенок, постоянно сидевший у него на плече и злорадствующий в его адрес. Однако это было еще не все, что терзало сердце принца под золочеными доспехами. В какой-то момент его внимания попросил коннетабль сэр Жан Шандо, и я увидела злость, сквозившую в каждом движении Неда, в каждом ответе, даже когда он обсуждал поддержку людей, которые вернулись из похода вместе с ним. Я не могла дождаться, когда они закончат, чтобы узнать больше, и, оставаясь рядом с ними, обняла Тома, который с извиняющейся улыбкой мгновенно выскользнул из моих рук, точно угорь. Но тут я нашла глазами своего деверя, Джона Ланкастера, у которого было даже больше причин на откровенность со мной, чем у моего мужа. К этому моменту в груди у меня уже прочно обосновалось болезненное чувство тревоги.

– Расскажи мне то, что не успел сказать Нед, – потребовала я, слишком взволнованная и озабоченная, чтобы переживать по поводу своих плохих манер.

Джон оказался более сговорчивым, чем Нед, но выглядел таким же угрюмым.

– Что ты хочешь узнать?

– Почему Нед так угнетен. И не только это.

Джон пожал плечами и принялся просвещать меня.

– Позиции англичан в конце стало тяжело отстаивать. Нед не доверял ни одному из своих союзников, и я его за это не винила. Когда на церемонии в Бургосе мы обменивались с коварным Педро бумагами с взаимными обязательствами – касательно суммы, которую он нам должен, – там должна была присутствовать мощная армия. По нашим подсчетам, требовалось до пяти сотен вооруженных солдат и еще два отряда, которые должны занять городские ворота и одну из главных площадей города, чтобы защитить нас от так называемых «наших друзей». – Он шумно вздохнул и с заметным отвращением на лице продолжил: – Подсчет того, что должен нам Педро, занял месяц, но и этого он нам не заплатил. Что же касается Карла Наваррского, то никто на этой земле не должен верить ни единому его слову, даже если он при этом будет клясться именем Господа. Его обещания касательно вознаграждения не стоили выеденного яйца. Врать для него так же естественно, как блохам кусаться. Кстати, этой братии на мне и сейчас немало!

Я понимающе кивнула:

– Это многое объясняет.

Нед рассказал мне еще больше, когда мы уже уселись пировать и второй кубок вина немного охладил жар его злости.

– Клянусь, сам дьявол втянул меня в эту войну! Педро уклонялся от уплаты любыми способами. «Зато я очень благодарен вам за славную победу, которую вы одержали для меня», – заявил он мне. Льстивые речи, но, клянусь, это все, что я от него получил. Господи, в благодарность за свою победу он так и не заплатил обещанное золото! Я представил ему счет за оказанные мной услуги. Это была не какая-то заоблачная сумма, хотя и больше, чем мы договаривались вначале, но я бы согласился на меньшее, если бы он дополнил ее несколькими кастильскими замками или провинцией Бискайя. Поэтому, будучи в соборе в Бургосе, я взял с Педро клятву, что он в скором времени выполнит свои обязательства, как выполнил свои я, в противном случае нам пришлось бы сидеть там, как стервятникам в ожидании падали, хотя на это у меня было мало надежды. В итоге Педро заявил, что не станет платить армии, пребывающей на его собственной земле, что фактически означало предложение убираться восвояси и не возвращаться сюда никогда. – Задумчиво рассматривая осадок на дне кубка, Нед сжал его ножку так, что побелели суставы пальцев. – Я думал даже о том, чтобы начать грабить. Однако принц не должен вести себя таким образом, хотя, возможно, мне и следовало бы это сделать. В конце концов, это было бы хоть какой-то компенсацией, которую бы я получил.

– Но теперь вы все вернулись домой. Вернулись с победой, овеянные славой.

– Лучше бы я вернулся с обещанным мне золотом. – Отодвинув кубок, Нед положил ладони на стол и нахмурился, уставившись куда-то вдаль, словно перед глазами его пробегали какие-то тревожные картины. – А потом войско мое начало полегать от дизентерии и потливой горячки. Мне необходимо было возвращаться домой. И вот я вернулся, сижу и жалуюсь тебе, вместо того чтобы окружить тебя своим вниманием или хотя бы поцеловать. Даже этого не удосужился сделать для собственного удовольствия.

Он повернулся ко мне, и я опять обратила внимание на две глубокие складки у него между бровей, а также на его впавшие щеки; и хотя это не было чем-то необычным во время горячих военных кампаний, но все же наложило свой отпечаток на его внешности.

– Поцелуи могут и подождать. Ты тоже страдал расстройством желудка? – спросила я.

– Было пару раз, но потом все прошло. – Нед перестал хмуриться и покачал головой, давая понять, что это уже не имеет значения. – Как приятно видеть тебя снова. – Он накрыл рукой мою ладонь, и лицо его смягчилось. И все же он выглядел очень уставшим – я его таким еще не видела. Я чувствовала это по наклону его головы, по напряженным все время плечам. – Многое из задуманного так и осталось нерешенным. Но битва все-таки была замечательная.

– Забудь о своих битвах. Перед следующей тебе необходимо хорошенько отдохнуть. Сначала поешь. А когда этот бесконечный пир закончится, я прикажу своим женщинам приготовить для тебя ванну теплой воды с ароматическими травами. – Пажи продолжали подносить блюда с приготовленными нашим искусным поваром соусами и разными кулинарными изысками – замками и геральдическими гербами, прославлявшими победу Неда над Энрике Тастамарой. – Это поможет восстановить твое здоровье и вернет хорошее расположение духа.

– Женский подход! – Но он все же улыбнулся, и прежние смешливые морщинки вокруг рта и глаз затмили собой новые мрачные складки. – Но я бы предпочел охоту.

Я вздохнула:

– Что ж, тогда поедем на охоту. Но только уже завтра, не сегодня.

Он поднял свой кубок в мою честь:

– А сегодняшняя ночь будет только нашей.

Прежде чем мы ушли, я спросила у Джона:

– А Нед там болел?

– Да, и сильно, так что ему пришлось долго выздоравливать. Но мы все там мучились поносом. Он скоро восстановится. Я, например, уже забыл о своих проблемах. – Он скорчил гримасу. – Если не считать, что до сих пор стыжусь своей постоянной рвоты и необходимости все время выносить за собой тазики.

– Спасибо, Джон, – сказала я. – Это было очень живописно.

– Ну, ты же сама спрашивала. Это было не больше, чем то, отчего страдали все наши люди. Просто расплата за плохую пищу и тухлую воду.

Выходит, что на самом деле все было уже хорошо. Если Джон не видел причин переживать за здоровье брата, мне тоже тревожиться не стоило.

Вымытый, пропитанный ароматом трав – против своей воли, зато в соответствии с моей, – расслабленный после судорожного напряжения, державшего его в своих тисках с момента возвращения в Бордо или, наверное, даже во время всей последней кампании, Нед увлек меня в постель, а может быть, это я увлекла его. Никто из нас толком не помнил, каким образом мы достигли этой точки нашего воссоединения после долгого расставания. Еще за столом, среди жареного мяса и вкусных хитростей нашего повара, в нас родилась спешка. Страстное желание, которое зажгло нас и подчинило себе. Некая разновидность безумия, порожденного разлукой и пробудившего физическую необходимость поскорее оказаться в объятиях друг друга.

– Знаешь, как я по тебе скучал? – сказал Нед, закопавшись лицом в мои благоухающие волосы, свободно рассыпавшиеся у него на плече. Именно к этому моменту я столько себя готовила. – Мысли о тебе прочно сидели в моем сознании, даже когда я этого не хотел, даже когда я пытался до чего-то договориться с королем Педро. Ты все время присутствовала во мне, и я думал о том, чтобы поскорее вернуться к тебе. А ты по мне скучала?

Я скучала по тебе, я скучала, я скучала…

– Немного.

Его поцелуи на моей шее становились все горячее.

– Всего лишь немного?

– Ну, может быть, чуточку больше, чем немного.

Я почувствовала, как он улыбается, и у меня перехватило дыхание.

– Так ты признаешь, дорогая моя жена, что наконец полюбила меня?

– Да, думаю, да.

– Тогда скажи это, Джоанна. Я разрешаю тебе произнести это вслух.

Голос его был строг. Он был принцем, и поэтому я повиновалась.

– Я люблю тебя.

– Повтори еще раз.

– Я люблю тебя, Нед.

Я говорила совершенно искренне, каждое слово этой короткой фразы было чистой правдой.

– Вот видишь, это было совсем не трудно. Ты должна знать, что и я тоже люблю тебя. Так давай же подтвердим это своими поступками на этих сказочно чистых простынях. Где не видно ни единой вши.

– Похоже, по чистой постели ты скучал больше, чем по мне?

Отвечать на это словами не было необходимости. Все решало действие. Все решала взаимная тяга двух изголодавшихся друг по другу тел. Нами обоими безраздельно управляло желание плоти.

Мы вроде бы хорошо знали друг друга. В конце концов, у нас с ним было уже двое детей. Однако в ту ночь нам довелось познать такую близость, о существовании которой мы даже не догадывались. Когда он раздевал меня, руки его дрожали от переизбытка нежности. А когда я коснулась его обнаженной кожи, он содрогнулся всем телом. Меня всю тоже буквально трясло. Это была ночь таких страстей и желаний, какие до этого виделись мне только в моих мечтах.

Церковные колокола по всему Бордо били в набат в честь возвращения Неда, но мы ничего этого не слышали. В небе над нашими обнаженными телами горели яркие звезды, но мы их не замечали. Мы могли видеть и слышать лишь друг друга. Это было настоящим пиршеством чувств, нежных прикосновений и незабываемого вкуса.

Когда после этого Нед заснул как убитый, я уже в более спокойной обстановке рассмотрела человека, который воевал и вернулся домой в силу необходимости. После напряженной кампании он был изможден. Лицо его заметно осунулось, глаза запали, ямка чуть ниже кадыка углубилась, а волосы стали тусклыми, потеряв свой обычный блеск. Он очень похудел, как я и думала с самого начала, и под кожей отчетливо проступали ребра, но под моим заботливым и чутким присмотром все это скоро придет в свое прежнее состояние благодаря отдыху и хорошему питанию. Нет, об этом не стоило напрасно беспокоиться. Он всегда славился своей энергичностью, и поэтому у него не уйдет много времени на то, чтобы восстановиться и телом, и духом.

Мой дражайший Нед. Мой бесподобный принц. Он преподал мне урок, и я сделала для себя неожиданное открытие. Когда я поняла это, сердце мое забилось с перебоями; я не смогла удержаться и легонько, чтобы не разбудить мужа, коснулась кончиками пальцев его волос, его впалой щеки… А потом позволила своим мыслям подхватить меня и унести вдаль.

Я никогда не испытывала утонченной куртуазной любви, которую воспевают трубадуры с менестрелями, любви, ради которой человек готов на что угодно, любви, считающейся самой сильной из человеческих эмоций. В моей жизни любовь, о которой заявлялось со всей страстью, чаще всего оказывалась просто средством достижения определенной цели – хотя с этим могла бы не согласиться моя мать, равно как и королева. Обе они никогда не отрицали силы любви, ставшей определяющей в их браке. Неужели я никогда не ощущала у себя на затылке горячего дыхания этого чувства? Неужели я не находилась под воздействием присущих ей чар, когда, почувствовав себя желанной женщиной, давала клятву верности Томасу Холланду, которому тогда еще только предстояло стать знаменитым рыцарем?

Моя любовь к Томасу существовала, вне всяких сомнений; это было настоящее чувство, любовь юной девушки, переполняемой возбуждением и мыслями о флирте, мой первый опыт сильного желания и чисто физического нервного трепета, когда достаточно известный и уже зрелый мужчина целовал мне пальцы и просил стать его женой. За мной ухаживал, меня добивался, тайно и целенаправленно, – что было особенно заманчиво для моей юности – поклонник обаятельный и внешне привлекательный, хотя и неспособный на романтические признания. Как я могла устоять и не влюбиться в него? Я сделала выбор и осталась с ним, хотя могла легко отвергнуть его, и наше взаимное влечение только углублялось в ходе совместной жизни и после рождения наших детей.

Но Нед… Ах, этот Нед! Как он ехал по улицам Бордо, такой блистательный, ослепительный в своем великолепии – настоящий победитель, завоеватель, настоящий принц! Что это было за чувство, которое при виде его заставило мое сердце трепетать в такт барабанной дроби, сопровождавшей это шествие? Эта любовь ошеломила меня, застала врасплох. Ее было не объяснить ни юным легкомыслием, ни флиртом, ни чарами его обаяния. Хорошо это или плохо, но я знала Неда всю свою жизнь со всеми его недостатками и деспотичными замашками. Это новое чувство было зрелым и глубоким, оно предполагало определенные права и обязанности; здесь я сознательно принимала его недостатки – так же, как и он принимал мои. Когда я ждала его на ступенях собора, держа за руку нашего сына, я испытывала в душе и в сознании мощный подъем, сладкий и горький одновременно. И надеялась, что это ощущение уже никогда не покинет меня.

Так что же это было, что поразило меня с внезапностью летней простуды? Когда Нед вернулся с войны, словно ниоткуда возникла новая связь, сильное желание обладать им и принадлежать ему. Физическая необходимость быть им востребованной. А также страх перед своим одиночеством и отчаянием, если бы он вдруг погиб от удара меча какого-нибудь непонятного безликого рыцаря на поле боя.

Когда-то я любила Томаса.

У меня было подозрение, что я еще не в полной мере испытала всю мощь этого чувства, которое Нед зажег во мне столь необъяснимым образом. Я боялась этого. И я этого страстно желала.

Я наклонилась к нему и поцеловала в лоб. Он был дома, и он был моим. Он не станет возражать против моей щедрой любви и заботы, которой я его окружу. До следующего сражения, по крайней мере.

У меня наконец открылись глаза. Бесконечные радости любви были отодвинуты в моих мыслях большими сложностями, которые заслоняли собой все остальное. Давно пора, как сказал бы сэр Джон Харуэлл, наш педантичный и аккуратный канцлер, если бы не его легендарная учтивость. Я давно должна была увидеть, к чему все идет, но до сих пор была слепа.

Триумф при Нахере был таким же зыбким и обманчивым, как предрассветные сумерки. Все для нас складывалось крайне плохо. Конечно, ничто не могло затмить блистательность той победы, однако в конце года на короля Педро Кастильского было совершено покушение, в результате которого он был убит. Соответственно, его долг нам остался невыплаченным, а в Кастилии удобно обосновался его незаконнорожденный названый брат Энрике Трастамара. Таким образом, и сама война, и все переговоры Неда оказались напрасными и привели лишь к недовольству в Аквитании и немыслимому опустошению нашей казны. Нашему альянсу с Кастилией пришел конец, а оказавшийся у власти Энрике тут же вступил в военный союз с Францией, где перед этим трагически погиб все еще пребывавший в английском плену король Жан, причем выкуп за него так и остался невыплаченным. Его преемник, король Карл Пятый, не хотел отказываться от французских посягательств на Аквитанию. Для него подписанный при Бретиньи мирный договор ничего не значил. Будучи не настолько силен, чтобы выступать против нас в открытом сражении, он начал действовать иначе, подбивая на предательство и без того уже неспокойных гасконских дворян, вернувшихся домой после кастильской кампании с пустыми руками, отчего их лояльность к своему вездесущему английскому правителю сильно пошатнулась и повисла на волоске.

Мы все понимали, что однажды, собрав достаточно сил, французский король Карл заявит серьезные претензии на Аквитанию. Это был только вопрос времени – не «если», а «когда». Фактически Договор в Бретиньи оказался похоронен.

Какими приветливыми старались казаться наши гасконские лорды! Как предательски лживы были их улыбки! А между тем, склоняясь перед нами, они посылали своих гонцов в Париж с предложением, чтобы в обмен на их измену Франция заплатила их долги, переманив их на свою сторону. Я должна была это понимать. Как и Нед. Война и налоги выжали из дворян буквально все. Но мы были не в состоянии дать им какое-то послабление. Наши сундуки были так же пусты, как и их. А на нашей слабости свой урожай собирали французы.

Когда-то Аквитания виделась мне чистым листом, на котором Нед властной рукой впишет историю будущего своего княжества без вмешательства Англии. Чистым листом, где Нед утвердит независимость от Парижа и свое прямое правление. Однако этот лист с самого начала вовсе не был чистым. Аквитания была государством, полным опасностей и смуты, неожиданных подводных течений. А почерк Неда на этой странице, как это ни прискорбно, становился все более и более неразборчивым. Теперь я видела это вполне отчетливо. Я не могла этого отрицать, даже несмотря на свою преданную любовь к нему.

Была ли в этом вина Неда? Должна ли была вся ответственность лечь на его плечи? Возможно, и так, но лежавшие в основе этих неудач проблемы были точно не его рук делом. В этом я могла бы поклясться.

На поле брани принц был воплощением неукротимой отваги и проницательным стратегом, мгновенно принимающим правильные решения. Он вел людей за собой благодаря своей блистательной харизме, так что никто не оспаривал пленительную неотразимость Эдуарда Вудстока. Его победы стали легендой, все стремились воевать с ним бок о бок, чтобы снискать славу; репутация его была безупречна, несмотря на деспотизм в вопросах военной дисциплины. Я была уверена, что военачальник с такими качествами был просто обречен на повиновение своих подчиненных.

Но в делах управления государством Неду не хватало терпения. Не хватало понимания. Не хватало желания слушать, делать выводы и ждать. Он был нетерпим к тем, кто ставил под сомнение его право верховного правителя. Высокомерие? Думаю, да. Он во всем видел лишь грубые посягательства на его власть, не замечая сложностей, таившихся чуть глубже.

– Прислушивайся к ним, – советовала ему я. – Обращай внимание на то, что их тревожит и побуждает к мятежу.

Но Нед не хотел признавать, что гасконские дворяне скорее вновь пойдут на поклон к Франции, чем откажутся от своей хваленой независимости в пользу презираемого ими английского принца. Нед и не собирался предоставлять гасконским лордам той автономии, которой они наслаждались в прошлом, о чем заявил им недвусмысленно и в довольно грубой форме. Это встревожило меня. Оставалось только надеяться, что жизненный опыт подскажет ему, каким образом склонить своих подчиненных к пониманию его ви́дения будущего Аквитании, вместо того чтобы игнорировать их жалобы, когда они начнут возражать против каких-то новых проектов, им незнакомых и непонятных.

Заслужить их преданность постоянным повышением налогов было невозможно. С другой стороны, как иначе он мог платить войску, необходимому для того, чтобы обеспечивать этой стране определенную безопасность? Вскоре нам стало понятно, что Франция очень быстро отходит после своего поражения и так же быстро развивает мятежные настроения среди недовольного дворянства, на которые Нед реагировал медленно и не всегда мог что-то в них поправить. А теперь к измене было настроено уже слишком много гасконских лордов.

А что же я? Видела ли это я?

Да, у меня наконец-то открылись глаза. Я уже понимала, что происходит, но при этом все равно не могла остановить кровь, сочившуюся из образовавшейся раны. О, я могла давать хорошие советы, могла успокаивать и убеждать, но Нед, у которого на все было свое собственное мнение, в любом случае шел своим путем. Я была его любимой Джанет, но не была его советником, и мне им уже никогда не стать, хотя я и пыталась. Признаться, даже я замечала открывавшуюся перед нами бездну пропасти только тогда, когда мы оказывались уже на самом ее краю. Завышенные расходы на аппарат управления и экстравагантный образ жизни нашего двора были в такой же мере моей виной, как и виной Неда. В моменты беспомощного уныния я была вынуждена признать, что в этой провинции у нас с ним не было будущего, что здесь мы неминуемо будем прозябать, постепенно скатываясь все ниже и ниже, – так быстро теряет свой вид шелковое бальное платье, подол которого несколько раз проволокли по шершавым каменным плитам пола. Мы связывали с Аквитанией большие надежды, она должна была стать украшением короны Неда, пока к нему не перешла другая, более значимая корона монарха Англии. Теперь же все эти мечты разваливались прямо у нас на глазах.

Я предприняла еще одну попытку:

– Почему бы тебе не дать гасконским лордам право голоса на твоих совещаниях? Вызови к себе их представителей и, по крайней мере, выслушай их. Это может разубедить их и пресечь попытки присягнуть на верность французскому королю при первом удобном случае.

Ответ Неда продемонстрировал, что он не желает обсуждать этот вопрос ни со мной, ни с кем-либо еще:

– И тем самым позволить им вмешиваться в мои дела? Здесь, в Аквитании, мне не нужен парламент, который наложит лапу на все финансы. В Англии я уже видел, какой вред может принести парламент, когда он контролирует кошелек государственной казны!

Да. В Аквитании все было плохо. Но не лучше шли дела и в Англии, да и вообще у нашего обширного королевского семейства. Трудно было даже понять, какие из печальных новостей повлияли на Неда сильнее. В октябре 1368 года из Англии пришла весть о том, что умер брат Неда, Лайонел, ближайший к нему по возрасту. Отправившись в Милан жениться на Виоланте Висконти, дочери богатого герцога, он вдруг заразился загадочной болезнью, вызванной, как поспешили пустить слух злые языки, хладнокровно примененным ядом. Нед, конечно, горевал по брату, но гораздо меньше, чем когда мы практически сразу после этого узнали о болезни Филиппы, настолько серьезной, что впору было переживать за ее жизнь. Мы заказали большую мессу в соборе за упокой души Лайонела и за скорейшее выздоровление Филиппы – это было все, что мы могли сделать. Никогда еще разделявшие нас расстояния не казались нам такими большими. Гонцы с их печальными известиями бесконечно долго преодолевали путь с родины. К тому же Нед сейчас был лишен общества своего брата Джона, уже вернувшегося домой, – вдвоем с ним ему было бы легче пережить горе.

Как и говорил Нед, наше финансовое положение было бедственным, и я решила выяснить, куда же подевались наши средства. Я хотела, чтобы он об этом ничего не знал, и сделать это было несложно, поскольку его интересовал только сам процесс чеканки внушительных монет, тогда как мне для этого принесли все счета и бухгалтерские книги. Должна ли я была сделать это намного раньше, когда сэр Джон просил меня пересмотреть наш экстравагантный образ жизни? Да, безусловно, должна была, но лучше уж поздно, чем никогда. Все это утро я провела с одним толковым клерком, разбиравшимся в финансах. Следя за его указательным пальцем, которым он водил по строчкам, я самым внимательным образом слушала его объяснения.

Открывшаяся мне картина была настоящей пощечиной здравому смыслу, звонкой и увесистой пощечиной.

Взять хотя бы то, что мы сделали на праздновании церемонии моего церковного очищения после рождения Эдуарда, когда траты велись без удержу. Любой, кто хотел бы нас критиковать, мог бы первым делом указать на конюшню из восемнадцати тысяч лошадей – и все за счет Неда. Веселье и турниры длились целых десять дней. Можно только догадываться, сколько денег своей щедрой рукой раздал Нед, чтобы развлекать рыцарей, которые тучей слетались на наше гостеприимство. Одних только свечей было куплено более чем на четыре сотни фунтов. Потом шикарный пир – устрицы, павлины, отборная телятина, дичь, молочные поросята. Но это еще не все. Даже при моей любви к показной парадности новые портьеры и драпировка для моих покоев буквально шокировали меня своей роскошью, равно как и гобелены, украшавшие банкетную залу, по восемь штук на каждую сторону, и еще большой, богато украшенный занавес, красовавшийся за спинкой кресла Неда. А в самой зале было светло как днем, благодаря яркому свету невероятно дорогих восковых свечей.

Слишком много. Слишком расточительно. Передо мной были сухие цифры, написанные черным по белому, с которыми не поспоришь. Все это можно было трактовать как вульгарное показное хвастовство. А я всю жизнь сторонилась как раз вульгарности.

Один из наших банкетов вообще был полностью приготовлен на пламени восковых свечей.

Мне вспомнилось, что я тогда ответила сэру Джону. А что же нам делать? Перейти на унылую воздержанность? Наши аквитанские подданные должны принять своих новых правителей и смириться с ними.

Однако нам следовало быть более осмотрительными и думать о том впечатлении, которое мы хотели произвести. И править более рассудительно. Столько денег было понапрасну потрачено на пустую показуху, которая никак не могла завоевать нам лояльность этих людей. А после этого еще и Нед вернулся из Кастилии с бременем долга, который он не мог погасить. Я всем телом содрогнулась при мысли о том золоте, которое Нед отдал в жадные руки Педро Кастильского.

Но что я могла на это сказать? Как я могла взвалить такой груз на плечи Неда? Я была виновата в этом не меньше мужа. Я искренне радовалась тем бриллиантовым пуговицам, из-за которых меня сейчас мучили угрызения совести. Когда Нед принимал решение, я сохраняла внешнее спокойствие, без возражений, потому что не видела альтернативы таким нашим крайностям в роскоши. Но я попробовала его урезонить, со всей мягкостью, с какой умная женщина должна взывать к благоразумию упрямого мужчины.

– Мы должны еще раз повысить им налоги, – ответил он.

Происходил этот разговор в конце утомительного дня, когда вечернее богослужение принесло не умиротворение в наши сердца, а лишь изматывающую тревогу, которую мы оба пытались скрыть друг от друга.

– Это будет воспринято не очень хорошо. Неужели нет другого выхода? – спросила я, хотя прекрасно знала, что выхода нет.

– Не очень хорошо воспринято? Я уже устал от их пустых обещаний и кислых лиц. Будет так, как должно быть. Поднимем подымный налог. Они же привыкли к подымному налогу.

– А разве недостаточно чеканить монеты? – И снова я знала, что он ответит.

– Нет, недостаточно, – отрубил Нед. – Если ты рассчитываешь есть с золотых тарелок с виноградной лозой по ободу в следующий раз, когда мы будем принимать гостей, то будешь разочарована. Мне пришлось распилить кое-что из нашей золотой посуды, чтобы заплатить своим солдатам. Если так пойдет и дальше, то скоро мы будем есть из глиняных плошек. Так что подымный налог – единственный выход.

Может быть, Нед прав. Может быть, они и привыкли к подымному налогу, но не так часто собираемому и не такому высокому. Так оно и оказалось. Члены ассамблеи землевладельцев Гаскони на своем заседании, когда Нед призвал их дать свое согласие на это, отнеслись к идее очень холодно. Впрочем, они согласились на беспрецедентно высокий налог в двадцать четыре пенса, которого требовал Нед, но только при условии, что он подпишет хартию их прав, которую они составили для подтверждения своей независимости. По этому документу они больше не будут автоматически подчиняться своим английским правителям, открывающим рот на каждый гасконский пирог.

– И все же я бы посоветовала тебе не повышать налог, – сказала я.

– Почему? Они же на него согласились.

– А не могут они, соглашаясь с тобой сейчас, одновременно вынашивать планы мятежа? Мне кажется, ты прижал их слишком сильно.

Нед выдавил из себя слабую, невеселую улыбку:

– А прижму еще сильнее.

Чего мы не ожидали, так это реакции из Англии, причем тогда, когда чиновники Неда уже начали собирать налог. Нед буквально ворвался в уютный, огороженный стеной уединенный садик, где я сидела с младенцем в окружении своих женщин. На ходу размахивая письмом, он почти кричал:

– Нет, я не заслуживал такого! Господи, я такого не заслуживал!

Я кивнула своим женщинам, и они, забрав у меня ребенка, отошли в дальний конец сада, за посадку лаванды.

– Дай, я сама прочту, – сказала я, протягивая руку.

Но он не послушался, а только сжал лист в кулаке.

– Это письмо от моего отца. С упреками, можешь не сомневаться. Он предостерегает меня – слово-то какое! – от разных нововведений в управлении страной. Господи, нововведений! Бьюсь об заклад, что мой отец сам изобрел бы много больше всевозможных способов выжимания денег из этого гасконского камня, чем я! Я знаю, что им ненавистен сам факт того, что правитель живет в их среде. Я знаю, они предпочли бы, чтобы он пребывал за много-много лье от них и они могли бы дурачить его, пуская ему пыль в глаза. Но такого никогда не будет!

Встав с места, я положила руку ему на плечо, но он сбросил ее и все в таком же взвинченном состоянии отправился писать ответ, который мне так и не показал. Думаю, он ожидал, что я посоветую ему сохранять сдержанность в его отношениях с отцом.

А Нед был выше любой сдержанности.

Однако на самом деле все оказалось хуже. И намного хуже. Нед получил от французского короля Карла официальный вызов прибыть в Париж для обсуждения подымного налога, который, по его мнению, шел вразрез со всеми традициями, потому что у нас он становился ежегодной выплатой, а не ситуативным обращением за финансовой помощью, как это было раньше. Выходит, наши подданные действительно массово обратились с жалобами к своему бывшему сеньору, и теперь налицо были последствия, которые привели Неда в ярость.

– Что это? Требование сеньора по отношение к низшему по рангу? Но французский король мне не сюзерен!

Если раньше и были какие-то сомнения, то теперь все становилось ясно. Договор в Бретиньи приказал долго жить и был окончательно похоронен, глубоко и надежно. Король Карл, не собираясь его больше соблюдать, решил объявить Аквитанию своей собственностью, а до тех пор, пока не достигнет своей цели, он будет сеять смуту среди наших подданных всеми способами, какие сочтет нужными, включая и вызов Неда в Париж как какую-то мелкую сошку. Весь огромный труд Томаса по достижению соглашения между двумя враждующими сторонами был в одночасье уничтожен королем Карлом, мысли которого были заняты лишь реваншем. Я подумала, каково сейчас Эдуарду, у которого тяжело болела жена, а теперь еще и был разорван его знаменитый мирный договор. Это означало конец всех иллюзий.

А тем временем у нас в Аквитании стены покоев Неда содрогались от взрывов гнева своенравного потомка Плантагенетов. Да еще и я подлила масла в огонь, потому что не могла уже больше молчать. Яркое и все еще новое для меня чувство любви не настолько ослепляло, чтобы я не видела нежелание Неда взглянуть правде в глаза.

– Думаю, твой отец был хорошо информирован. Этот налог был чересчур резким нововведением, чтобы они приняли его. Да и собирают его действительно слишком часто.

– Хорошо информирован, говоришь?

– Я тебя предупреждала.

– Значит, ты меня предупреждала. – Он раздраженно взмахнул рукой. – Не нужны мне твои предупреждения. Ты мне жена, где же твоя лояльность по отношению к мужу?

Я выдержала его тяжелый взгляд.

– Лояльность ничего не значит, когда сталкиваешься с суровой реальностью. Тебе известно состояние нашей казны?

– Известно ли это мне? Разумеется, известно! С чего бы я облагал их еще одним налогом, если бы сундуки мои ломились от монет? Думаю, сейчас ты начнешь винить меня в том, что я отправился на помощь этому Педро, будь он трижды проклят! Или в том, что не сумел получить с него обещанное золото.

– Нет. Но налог слишком высок. Ты должен добиться их расположения, Нед, а не доводить до нищеты.

– А ты у нас такая опытная в управлении государством.

Его цинизм окатил меня с головы до ног.

– Зато у меня есть опыт в управлении мужчинами, – ответила я, имея в виду те случаи, когда мне приходилось успешно вести переговоры, убеждать, отчитывать.

– Что-то я этого не заметил. Ты как раз проявила удивительную неуклюжесть в управлении своими мужчинами.

Я почувствовала, что начинаю раскаляться под стать Неду.

– Я добилась твоего расположения, например, – сказала я, вспомнив наш разговор во время стрельбы из лука; как же давно это было, словно в другой жизни.

– Тебе не нужно было ничего добиваться. Я сам тебя хотел. И что посоветуешь? Что нам делать? Дай-ка я угадаю. Отменить налоги вообще?

– Нет, этого мы сделать не можем, – согласилась я; наши голоса теперь уже вовсю гремели в большой зале, где, к счастью, никого не было, кроме нас самих и своры охотничьих собак. – Мы слишком глубоко погрязли в долгах. Причем многие из них – это наша с тобой вина. Наша экстравагантность стала вызывать злость и раздражение.

– Как и твоя тяга к неподобающим нарядам.

– Что-то ты прежде не жаловался.

– Зато пожалуюсь теперь. Такую вуаль, выставляющую напоказ твои волосы, не подобает носить замужней женщине. Что случилось с твоими приличествующими положению головными уборами?

– Ты хочешь, чтобы я носила длинную вуаль и глухой монашеский плат? Как твоя мать?

– Не передергивай, Джоанна. Я всего лишь хочу, чтобы ты выглядела скромно.

– Скромно – это как? Как ты окружал непомерной заботой каждого рыцаря вместе с его лошадью, тратя на это бешеные деньги?

– Ты прекрасно знаешь, зачем я это делал. Впечатление о сильной власти основывается на потоках золота. Не помню, чтобы ты на это тогда жаловалась. К тому же мы праздновали церемонию твоего очищения после родов!

Последнее заявление привело к резкому завершению нашего разговора. Молчание продолжалось до конца дня. И весь следующий день, когда неумолимый Нед, преисполненный праведного гнева, старался оказаться где угодно, лишь бы только не там, где могла появиться я. При этом я допускала, что проблема была не во мне, а скорее в том ударе по гордости Неда, который нанес его отец. Я также понимала, что с моей стороны было бы неправильно усиливать свое давление на него, когда он страдал от раны, нанесенной его чувству собственного достоинства человеком, на любовь и уважение которого Нед претендовал. И налаживать мир должна была я. Взяв себя в руки, я вошла в его покои.

– Я пришла на переговоры, – отважно заявила я с порога.

Он встретил меня суровым взглядом, как будто я была неприятелем, вторгшимся на его территорию.

– Я не склонен к переговорам, если ты по-прежнему хочешь взвалить на мои плечи вину за предательство наших непокорных подданных.

Я встала прямо перед ним, так что ему не оставалось ничего другого, как смотреть на меня.

– Я не виню тебя. Мы оба в этом виноваты. Думаю, мы с тобой далеко не всегда вели себя разумно. Если ты заметил, я говорю сейчас в равной степени и о себе тоже.

– Что ж, и на том спасибо. Я должен быть благодарен тебе за то, что ты взяла на себя часть вины за эту чудовищную ситуацию?

Я стиснула зубы. Это могло оказаться сложнее, чем я себе представляла. Выражение лица Неда оставалось непреклонным.

– Я пришла не для того, чтобы ссориться с тобой. Вместо этого я взываю к великодушию и благородству твоей натуры.

– И напрасно, потому что на данный момент ничего этого нет.

– Согласна. Я этого тоже не вижу. Я стою тут перед тобой, а ты продолжаешь сидеть, сгорбившись и прикипев к своему креслу. Я предприняла определенное усилие со своей стороны, думаю, и ты тоже должен поступить так же. Если ты, конечно, благородный рыцарь, коим себя считаешь.

Нед внимательно посмотрел на меня, и наконец в уголках его рта появился намек на улыбку.

– Должно быть, тебе было очень непросто прийти сюда и признаться, что ты тоже была неправа.

– Да. Все именно так. Ты теперь прогонишь меня или все-таки поговорим конструктивно?

– Как я могу отказаться от такого настойчивого предложения?

Мир был восстановлен одним рукопожатием, как будто мы с ним были послами враждующих стран. За тем только исключением, что потом последовал поцелуй, закончившийся объятиями.

– Что будешь делать? – спросила я, наливая вина и боясь того, что могу сейчас услышать. – Я насчет приглашения короля Карла.

– Я приму его. Видит Бог, я сделаю это! Но я этому французскому королю не какой-то там проситель. И поэтому я появлюсь перед ним с мечом, в шлеме и имея за спиной шестидесятитысячное войско. Тогда мы и посмотрим, кому здесь принадлежит власть. Тогда и посмотрим, кто на самом деле правит Аквитанией.

Он бросил на меня взгляд в ожидании реакции на такой провокационный план.

В своей жизни я не раз тревожила осиное гнездо и не собиралась повторять прошлых ошибок.

– Тогда так и поступай, если таково твое решение. А я поддержу тебя в этом.

Но он этого не сделал. Не мог этого сделать. Хотя к королю Карлу был послан гонец с более чем нетактичным ответом, я знала, что Нед никогда не войдет в Париж во главе армии, каким бы обиженным себя ни чувствовал. Потому что за всей напряженностью и гнетущей обстановкой на наших территориях в конечном счете скрывалось ухудшение здоровья Неда. Этот факт уже никак нельзя было игнорировать или как-то отмахиваться от него. Мой муж страдал от сильного расстройства желудка, жестокого поноса, один приступ следовал за другим, и это иссушало его, истощало, забирало силы. Я была очень напугана и сразу по многим причинам, о которых не могла говорить открыто.

Нед был слишком слаб для каких-то поездок и поэтому практически не покидал нашего дворца. Он больше не тревожил гасконских лордов, как это бывало в ту пору, когда все его мысли были направлены на утверждение своей власти. Случались и такие дни, когда он был слишком слаб даже для того, чтобы просто встать с кровати. Лучшие врачи были бессильны предложить ему какое-то волшебное средство излечения. И пока мы оставались в Бордо, французский король Карл, пользуясь моментом, начал подтягивать свои войска к восточным пределам Аквитании, а гасконские лорды стали тучами слетаться под его знамена.

Тяжело больной Нед, проводивший все свое время между кроватью и туалетом, был капризным и раздражительным.

– Я не могу ничего сделать, чтобы остановить его.

А я не могла посоветовать послать верных ему командиров, чтобы заставить непокорных подчиниться его именем. Многих из самых надежных его людей уже не было в живых, включая и его ближайших друзей – сэра Джеймса Одли и сэра Жана Шандо. Он не говорил об этих потерях, и я тоже не смела, чтобы ему не стало еще хуже.

Не видя никакого выхода из создавшегося положения, я решилась написать своему кузену Эдуарду, рискуя вызвать гнев Неда, если бы он об этом узнал.

«Ваш сын занемог, – писала я. – Король Франции своими атаками на наши границы отбирает последние наши силы. Мы нуждаемся в помощи. Я прошу об этом от имени вашего сына, потому что сам он никогда бы этого не сделал».

Нед с каждым днем становился все более замкнутым, и меня переполнял ужас. Я стала настоящим специалистом в области притворства. В то время я постоянно молилась о выздоровлении Неда и о том, чтобы с меня сняли эту непосильную ношу страха, от которой невозможно было избавиться такими простыми методами, как женские слезы.

Глава пятнадцатая

Слава тебе, Господи!

Помощь пришла к нам в осажденный Ангулем, а с ней и облегчение, осветившее лицо Неда радостью, хотя это выражение сделало лишь еще более заметными его запавшие щеки и выступавшие под тонкой кожей острые скулы. В июле сюда вновь прибыл Джон Ланкастер, пышущий здоровьем и в сопровождении достаточного войска, чтобы укрепить нашу оборону. С ним опять появился и мой Том; он так вырос и возмужал, что я едва узнавала его. Встретив Джона, я не стала ничего ему объяснять или даже предупреждать, а просто проводила его в покои Неда. Перед тем как войти туда, Джон остановил меня:

– Он настолько болен, что об этом написать должна была ты?

– Сам увидишь. И в таком состоянии он находится уже много дней.

Тихонько постучав, чтобы предупредить о нашем появлении, я открыла дверь. То, как Джон поздоровался с братом, было просто образцом самообладания.

Начался разговор. Нед лежал, подпираемый горой подушек; прислугу, постоянно находившуюся с ним для удовлетворения его физических потребностей, отослали. Братья обсуждали разорванный мирный договор в Бретиньи, короля Франции, недостойного доверия, а также непокорных гасконцев. Визит Джона принес намного больше пользы, чем в тот момент могла бы принести я. Мыслями Неда управляло его чувство провала, неудачи, и Джон был способен с помощью планов на будущее перенаправить их в другое, более благотворное русло. И только когда я насильно увела Джона, чтобы дать Неду отдохнуть – нездоровый яркий румянец на его щеках говорил, что у него опять начинается жар, – Джон тяжело вздохнул и позволил себе высказать то, что он думал на самом деле.

– Я не знал. Я понятия не имел, что дело зашло так далеко. Ты ничего не говорила.

Ответ мой был холоден; мне не понравились обвинения в том, что я не спешила с плохими новостями.

– Точно так же, как я ничего не знала о смерти Филиппы. Известия, даже трагические известия, распространяются медленно.

Речь шла о том, что и Джон тоже привез с собой печальные новости: он не мог скрыть от Неда, что их мать, всеми любимая Филиппа, умерла в Виндзоре после многих месяцев мучительной болезни. Пока что эта великая потеря не укладывалась у меня в голове, нужно будет обдумать смерть Филиппы позднее. А сейчас все, что я могла сделать, это сдерживать свою скорбь, оставляя ее при себе.

– Да. Вероятно, ты все сделала правильно. – В устах брата Неда это прозвучало почти как извинение – на большее от него рассчитывать не приходилось. Понимая, что он и сам ошеломлен смертью матери, я позволила себе несколько смягчиться по отношению к нему.

– Я не могла беспокоить моего кузена-короля, – сказала я. – Потому что знала, что твоя мать страдает от болезни. Что же касается Неда, то он запретил мне тревожить кого-либо его нездоровьем. Он скрывает это – ты же сам знаешь, какой он гордый. Но больше скрывать это было просто нельзя. – Я умолкла в нерешительности. – Он не хочет возвращаться в Англию, хоть мы и говорили с ним об этом.

Мы беседовали, поднявшись на одну из башен, с которой открывался прекрасный вид, и это приносило мне пусть небольшое, но все же облегчение. Я слишком долго вынашивала свои страхи в молчании, не имея рядом никого, с кем можно было бы свободно поговорить. Мы с ним, конечно, говорили про Неда. А также о намерениях Джона жениться на изгнанной дочери пресловутого короля Кастилии Педро, ныне покойного.

– Так ты положил глаз на корону Кастилии для самого себя? – спросила я, вспомнив кое-какие свои прошлые опасения. Если Джон Ланкастер действительно имеет свой интерес в Кастилии, то это ограничит его амбиции относительно Англии. Потом мы говорили о будущем Аквитании. Об Алисе Перрерс, которая еще глубже запустила свои коготки в деградирующее сознание короля Эдуарда и которая будет делать это и в дальнейшем, если ее кто-нибудь не остановит. А затем Джон вдруг спросил:

– А вообще как ты живешь?

Ответила я не сразу, потому что растерялась. Я уже и припомнить не могла, когда у меня в последний раз спрашивали, как мои дела. Но сколько-нибудь искренне на такие вопросы отвечать не следовало. Лучше придержать свои откровения, оставаясь настороже, даже с человеком, которого я, вероятно, могла бы назвать своим другом, несмотря на его молодость. В плане дружбы у меня почти не было жизненного опыта, однако отношения с ним были весьма близки к этому – насколько это вообще возможно. Поэтому ответила я беспечно:

– Как видишь. Такая же своенравная, как и всегда. – Умелым движением руки я разгладила шелковые юбки своего по-прежнему экстравагантного платья, просто чтобы как-то скрыть свои душевные страдания, не отпускавшие меня в последнее время.

– И, как всегда, такая же прекрасная.

– Ты знаешь, как польстить женщине.

Он взял мою руку, лежавшую на каменном карнизе, и поцеловал мне пальцы.

– Я вижу тебя глубже, Джоанна.

– Когда-то и Нед так говорил. Но сейчас он слишком болен и слишком озабочен тем, что, с его точки зрения, ему так и не удалось сделать.

И это было очень больно для него. Мы с ним очень недолго наслаждались нежностью любви, которая наконец коснулась моего сердца своей жестокой рукой, прежде чем возникла реальная угроза, что у меня отберут предмет этого нового для меня чувства. И я вдруг расплакалась, лишь потом в шоке осознав, что незаметно для себя оказалась в объятиях его брата.

– Когда ты плакала в последний раз?

Я отстранилась от него и отвернулась, пряча лицо.

– Понятия не имею. – Буря моих чувств быстро улеглась. Я не могла позволить себе слабость. – Я не плачу ни по себе, ни по Неду. Но когда останусь одна, обязательно поплачу по Филиппе.

– Ты не должна все время контролировать свои эмоции.

– Но иногда так лучше. Чего стоят мои слезы, что в них толку? Слезами Неда не вылечишь. Честно говоря, я думаю, что ему уже ничто не поможет. Мне кажется, там все хуже, чем просто постоянное расстройство желудка. – Я снова повернулась к нему, хоть и понимала, что после слез выгляжу не лучшим образом. – Джон, ты веришь в предсказания?

– Не больше, чем любой другой. А что?

Я рассказала ему о мрачном пророчестве, связанном с приездом в Ангулем трех королей. И о том, что наш Ричард будет править Англией после своего деда.

– Три короля, двое из которых уже не претендуют на свой трон, а третий – уже умер, – пренебрежительно фыркнул Джон. – Стыдись, Джоанна, что вообще слушаешь такую ерунду.

Он был столь же скептичен, как и я. И все же я не могла так просто отмахнуться от одолевавших меня страхов. Да и у кого хватит отваги огульно отрицать силу пророчеств? В душе моей я боялась делать это, какими бы циничными фразами не отрицала это вслух.

Я не собиралась распространяться насчет предостережений сэра Бартоломью Бургхерша, ссылавшегося на авторитет Мерлина, о том, что корона Англии перейдет к династии Ланкастеров. Может быть, когда-нибудь потом, но сейчас отрицательных эмоций было и так слишком много, чтобы я могла рискнуть еще больше расстроить его. Да, возможно, для нас было бы лучше, если бы Джон стал королем Кастилии, вместо того чтобы оставаться потенциальным претендентом на верховную власть в Англии. Считая Джона своим другом, я вовсе не закрывала глаза на его тщеславные амбиции.

Джон взял меня за руку и отвел вниз, в залитый солнцем внутренний двор.

– Мы позаботимся о нем. Мы вернем ему здоровье. – Он одобрительно улыбнулся мне – человек, познавший счастливейший из браков, прежде чем в прошлом году потерял свою горячо любимую жену Бланш. – Кажется, ты в конце концов все-таки смогла полюбить моего брата.

– Думаю, что я в конце концов все-таки смогла полюбить хоть кого-то, кроме себя самой.

– Не нужно корить себя, Джоанна. Мы с тобой происходим из семьи, которая славится своей гордостью.

– Я знаю. А сейчас нам предстоит растоптать гордость Неда, если мы силой заставим его принять вашу помощь!

Мы были готовы позаботиться о Неде, если бы он это нам позволил. Но он на это не пошел – вполне в своем неподражаемом стиле.

– Я еще не умер.

– Да, не умер. Но можешь умереть, если не побережешь свои силы. Ты пока еще не настолько окреп, чтобы на поле брани вести за собой войско, – сказала я. Я перестала его успокаивать и утешать, хотя сердце у меня разрывалось. – Выпей это!

Лекарство, приготовленное из амаранта, который еще называют «пером принца», казалось как нельзя более уместным в этой ситуации. Высушенное, растертое в порошок и добавленное в вино, это растение, с божьей помощью, поможет ему и снизит изнуряющее действие кровавого поноса. Не задавая никаких вопросов, Нед выпил содержимое и вернул мне кубок с таким сердитым видом, будто я пыталась отравить его каким-то ядом.

– Мне что, так и оставаться в постели, позволив этому проклятому епископу нарушать данную мне присягу?

Рядом с ним в одном из удобных кресел неподвижно сидел Джон, прикрывая ладонью губы. Я стояла возле кровати, оценивая силы лежавшего на ней мужа. Мы были не в состоянии утаивать от Неда последние новости, а он, конечно, не мог закрывать глаза на подобный ход событий. Французская армия проникла в район Лиможа, а местный епископ, думая спасти свою церковную шкуру, тут же перекинулся на сторону врага. Нед пришел в ярость от этого, и совершенно обоснованно.

– Я сделал этого епископа крестным отцом своего старшего сына! Ему мало такой чести? Могу ли я смириться с такой изменой?! Нет, я заставлю это княжество покориться моей воле, даже если умру, пытаясь добиться этого.

Я не смела поднять глаза на Джона и молила Господа, чтобы и тот не смотрел на меня.

Войдя в эту же комнату на следующее утро, я обнаружила, что Нед, вопреки всем рекомендациям и при неохотном, но заботливом содействии Джона, встал с кровати и занимается тем, что надевает свои доспехи. По-видимому, я не особенно удивилась этой картине, но у меня все равно от страха перехватило дыхание.

– Ты не сделаешь этого, – на удивление спокойным голосом сказала я.

– Я должен. – Он не смотрел на меня, потому что в этот момент с помощью Джона, действовавшего в данном случае в качестве сквайра, – что, видимо, уже много раз делал для брата и раньше, – пристегивал на место очередной фрагмент доспехов.

– Ты что, не мог его остановить? – Когда я обращалась к Джону, мое спокойствие, похоже, уже частично оставило меня.

– Нет.

Я вышла, просто не могла наблюдать за той решимостью, с которой они оба снова готовились уйти на войну. А чего я, собственно, ожидала? Это было проявлением той же самой гордости, которая присутствовала и в моей крови. Они оба были принцами из рода Плантагенетов, и ни одному епископу не будет позволено нарушать данную им присягу.

Но когда Нед занял свое место во главе их с Джоном объединенного войска, я оказалась рядом.

– Береги себя, – сказала я.

– Обязательно. А ты береги моих сыновей.

– Ты же знаешь, что я это сделаю.

Он наклонился, чтобы коснуться моей руки. Во взгляде его я не увидела извиняющегося выражения; наоборот, он был намного тверже и увереннее, чем в последнее время.

– Господь осенит тебя своим благословением и дарует победу.

Так Нед выехал из Бордо впервые за последние два года, и когда он, молодцевато красуясь в своих доспехах, гарцевал на одном из своих боевых коней, казалось, что к нему вернулись былые силы.

– Я еще поскачу в бой.

Однако я знала, что в обозе вместе с ними в поход отправляется и его паланкин.

Дай Бог, чтобы Джону удалось поддержать Неда физически и духовно, а также умерить амбиции Неда, которые могут довести того до изнеможения еще до конца кампании. Я буду неустанно молиться, чтобы Нед вернулся ко мне домой. Если я его потеряю, мне этого не вынести.

* * *

Меня обо всем предупредили.

Но даже после этого я все равно остановилась у открытой двери, боясь зайти в комнату. В ее полумраке было трудно рассмотреть что-то, кроме белоснежного белья на маленькой кроватке, потому что окна были завешены, чтобы создать в этом пристанище боли и трагедии видимость умиротворенного покоя и достоинства. Было очень тихо, вся прислуга неохотно вышла, оставив меня одну; ничего не понимающего Ричарда для его безопасности отослали в другое крыло дворца.

Я сидела в этой комнате всего час назад. И когда я совсем ненадолго вышла, чтобы уладить какие-то дела по хозяйству, о которых мне тогда следовало просто забыть, у меня не было ни малейшего предчувствия беды.

У меня даже мысли не возникло о том, что может произойти в этой комнате в мое отсутствие. Как все это могло случиться так быстро? Как это вообще могло случиться? Все мои тревоги и переживания были сосредоточены на Неде и Джоне, ушедших на войну, исход которой был тогда непредсказуем. Но когда два брата осадили Лимож, взяли в плен вероломного епископа, а сам город сровняли с землей, я ни разу не почувствовала, какое горе меня поджидает. Как не почувствовал этого и Нед.

Я медленно зашла в комнату, внезапно почувствовав на своих плечах всю тяжесть прожитых мною лет, каждого отдельного года. И все же жизнь моя была долгой и полной волнующих событий, многие из которых приносили мне чувство удовлетворенности. А у моего мальчика ничего этого не будет. Потому что мой мальчик, несмотря на все наши заботы и старания, умер.

Как могло так случиться, что ребенок, такой непоседливый и энергичный, вдруг просто слег в кровать и ушел из жизни, в считаные часы превратившись в неподвижное тело, лишенное всех красок жизни? Смерть его определенно была вызвана не чумой и не укусом какого-то ядовитого животного. Я остановилась рядом с его кроваткой. Его расчесанные волосы тускло поблескивали в полумраке, одежду на нем аккуратно поправили после нескольких часов его метаний в жару, и теперь казалось, что он просто спит и вот-вот вскочит и убежит, а по всему дворцу снова будет раздаваться эхо от его криков и шумных игр.

Наш сын, наша надежда, гордость Неда. Наш драгоценный малыш, который в свои пять лет умел ездить на лошади и с надменным выражением на лице уже носил свой маленький меч. Нед планировал заказать для него маленькие доспехи, потому что сам он получил свои первые латы, когда ему было семь. Я хорошо помнила тот момент. Я помнила, в какой неистовый восторг пришел Нед от этого отцовского подарка. Наш сын тоже должен был постигать азы боевого искусства, идя по стопам своего знаменитого отца.

Как Нед отреагирует на эту смерть? Я даже не могла себе этого представить. Опустошение и боль переполняли меня, мне буквально хотелось выть от горя.

Береги моих сыновей, сказал тогда он. А я подвела его, подвела их всех.

Каким бы больным ни был Нед, он всегда находил время, чтобы поговорить со своими сыновьями, пошутить с ними, посмеяться, дать им подержать свой меч, надеть свой большой шлем, в котором их головы утопали до плеч, а голос оттуда звучал гулким эхом, что всех ужасно веселило. А теперь его дитя умерло, болезнь прокатилась по маленькому телу, выпив из него жизнь так быстро, что я даже не успела обнять его, прежде чем душа его отлетела на небеса.

К моему большому удивлению, мысли мои унесли меня в прошлое, в Англию, к моей большой потере, случившейся много лет тому назад, – к моему умершему ребенку, похороненному в Винчестере. У меня был сын по имени Эдмунд, которому было столько же, даже меньше, когда он покинул этот мир. Но Эдмунд долго болел, пока недуг не поразил его легкие, так что он в итоге не мог дышать и задохнулся. То горе было моим личным, потому что Томас почти не знал его и скорбел по нему, просто как любой отец скорбит по своему потерянному ребенку. Но Нед горячо любил своего сына, который при естественном развитии событий должен был унаследовать его титулы и власть.

И я тоже любила его. Моего дорогого Эдуарда.

Я не смогла уберечь его.

Я легонько коснулась пальцем уже остывающей руки.

Я не могла плакать. Сердце мое превратилось в камень, в глыбу льда. Я не могла смириться с этой потерей, но должна была оплакивать ее, как это будут делать все наши домочадцы. Я подвела Неда. Я потеряла своего сына.

И вот приехал Нед. Когда он в прошлый раз вернулся из Кастилии, я встречала его на ступенях собора, держа за руку нашего сына, и от восторженного ликования у меня кружилась голова. Теперь же я ждала его в часовне, где лежало тело маленького Эдуарда. Я знала, что наш управляющий сразу направит его сюда, и поэтому ждала в полумраке, не зная, что ему сказать, когда он присоединится ко мне в моем безнадежном бдении. Я не могла даже повернуться к нему, боясь той страшной скорби, которую могла увидеть в его глазах. И боясь того, что он увидит в моих.

Наступило долгое молчание. Затем он сказал:

– Я должен был вернуться домой.

Дрожь в его голосе заставила меня поднять голову и посмотреть на него через плечо. Но от увиденного я сразу повернулась к нему полностью.

– Когда он умер? – спросил Нед, медленно подходя к маленькому гробу.

– Два дня назад, перед восходом солнца. Ночью его охватил жар. Мы пытались бороться с этим, но помочь не смогли.

– Я всем сердцем жалею, что меня не было здесь в тот момент.

– Ты бы тоже ничего не смог сделать. Мы все не смогли бы. Нед! – Он подошел и остановился возле меня, а я поднялась и схватила его за руку. – Как долго ты находишься в таком состоянии?

– Несколько недель.

– С тобой все так же?

– Да.

– Или все-таки тебе стало хуже?

Он болезненно скривился.

– Да. Но я должен был вернуться домой, – повторил он.

Несмотря на свою слабость, он наклонился и обнял тело сына.

– Прости меня, – сказала я. Что за пустые слова! Банальные и бессмысленные. Казалось, что даже стены этой часовни оплакивают с нами наше горе.

– А где Ричард?

– С ним все хорошо. Он сейчас со своими няньками. Болезнь не затронула его.

Отпустив сына и аккуратно поправив покрывало с символами могущества и власти Плантагенетов, Нед выпрямился и, отделяемый от меня маленьким тельцем, посмотрел мне в глаза.

– А знаешь, – медленно произнес он, как будто начиная рассказывать об услышанной от менестреля мелодии или какой-то балладе, – я ведь на ту битву даже не смог ехать верхом. Когда я вел своих людей в атаку на Лимож, меня несли в паланкине.

Я догадывалась об этом, но не стала говорить ему о своих былых опасениях. В нашем настоящем и без того было предостаточно новых страхов, которые могли унизить его мужское достоинство и сломать меня.

– Эта деградация разъедает мне душу, Джоанна.

Сегодня я была для него Джоанна – не Джанет. Его чувство любви было подорвано потерей, физическими мучениями, духовным упадком из-за неспособности реализовать свое предназначение как принца и рыцаря. Протянув руку, я коснулась его впалой щеки. Ужасно бледной, несмотря на то что в походе он все время находился под палящим солнцем.

– Твой дух достаточно силен, чтобы ты мог поправиться и вновь обрести себя.

– Но как мне сохранить веру, если Господь отнимает у меня сына?

Я взяла его за руку, и пальцы наши сплелись.

– Что ты собираешься делать теперь? – тихо спросила я.

В глубине души я понимала, что он будет делать, но не хотела предвосхищать его решения. Не сегодня. Он долго смотрел на алтарь – крест, свечи, изображение страдающего Христа. Казалось, что сейчас Нед страдает не меньше, чем Спаситель. Когда он вновь посмотрел на меня, взгляд его был пустым и бездонным, но все же я поняла, что он принял тяжело давшееся ему решение.

– Отправлюсь на родину. Я должен вернуться в Англию. В бою здесь от меня нет проку. Моя мать умерла, власть моего отца слабеет, приходит в упадок. Может быть, на английской земле ко мне вернутся силы. А потом… как знать, возможно, мы когда-нибудь еще вернемся сюда.

Мы крепче сжали руки, и я почувствовала облегчение, позволившее мне немного расслабиться.

– Тогда поедем домой.

Возможно, здоровье его еще восстановится. Он еще оправится от этой чудовищной слабости и гордо займет место рядом со своим отцом, королем Эдуардом, в последние годы его правления, имея за спиной уже своего наследника, нашего Ричарда. Может быть, положение дел все-таки не так отчаянно безнадежно, как я думала. Я еще не настолько стара, чтобы быть не в состоянии родить еще одного сына королевской крови. Да, возвращение в Англию было как раз тем решением, которое Нед и должен был принять.

– Мы должны остаться здесь на похороны мальчика, – сказал Нед. – Пока что мы не можем свободно уехать.

Но теперь уже я взяла контроль над ситуацией в свои руки, даже не дожидаясь, когда он спросит меня, что я думаю по этому поводу и чего хотела бы. Здесь, в этой часовне, мне со всей очевидностью стало понятно, насколько необходимо нам ради его здоровья, физического и духовного, как можно скорее покинуть Аквитанию с ее болью и неудачами. Теперь наши планы буду строить я.

– Нет, – решительно возразила я, уводя его к выходу из часовни, где нас, почтительно склонив голову, дожидался Джон. – Ждать мы не будем. Тебе нужно поскорее домой. А всеми делами здесь займется твой совет…

– Я не могу покинуть Эдуарда непогребенным.

– Самое важное сейчас – это твое здоровье. Организацию похорон возьмет на себя Джон. Он справится, он все устроит наилучшим образом прямо здесь, в соборе.

Джон согласно кивнул. Я судорожно сглотнула. Покидать таким образом свое дитя казалось неправильным, но я знала, что это необходимо сделать. Нед даже не стал спорить, тем самым еще раз подтверждая, насколько он слаб. Красноречивое доказательство состояния его тела и неуверенности сознания.

Ненадолго вернувшись в часовню, я поцеловала своего сына, как бы заверяя его, что мы о нем помним, а затем увела Неда из этого святого места.

– Мы вернемся на родину. В Англии ты окрепнешь, к тому же ты нужен своему отцу.

Когда мы покидали Бордо, возложив заботы по организации похорон нашего сына на Джона Ланкастера, погода благоприятствовала нам. Победа под Лиможем, которая должна была яркой звездой засиять на небосводе славы Неда, оказалась лишь горьким прощанием – Нед потерпел поражение от собственного недуга. Он не мог больше править. У него больше не было на это сил.

Что ожидало нас в Англии? Я не знала, и это пугало меня.

А потом вдруг оказалось, что мы не можем уехать в Англию так быстро, как нам того хотелось. Пока Нед отдыхал, я, предоставленная самой себе и удовлетворенная тем, что меня никто не видел и не мог досаждать своими утешительными словами, горько оплакивала Филиппу, чья кончина до сих пор не укладывалась у меня в голове. Как вернуться ко двору, где меня уже не будут ждать ее благожелательное присутствие и всеобъемлющая любовь? Я плакала по ней так, как должна была бы плакать по собственной матери. Должна была бы, но никогда этого не делала даже в мыслях. Я плакала по маленькому Эдуарду и Неду, проливая все те слезы, которые не выплакала за всю свою жизнь.

Все, довольно! Я не могла больше рыдать.

Когда мы с Недом вновь ступили на английскую землю, я подумала, что для нас с ним это будет тернистый путь. Нед должен смириться со своей неудачей, а я должна сохранить свою репутацию. Я понятия не имела, насколько сложно это будет сделать, но я встретила Англию со всей своей отвагой и решимостью, крепко держа за руку Ричарда. Он был доказательством моей значимости, этот ребенок, который будет править страной после своего деда и отца.

Апрель, 1371. Англия

Все будет хорошо, как только ступишь на землю Англии.

Не эти ли слова были произнесены обладающей даром предвидения затворницей Юлианой Норвичской[33], которая, будучи заточенной в одиночную камеру, видела всю суть этого мира? Мне пришлось прочесть ее «Откровения» в последние годы, и я проклинала ее за такую интерпретацию божественной любви к человечеству.

Все будет хорошо. Все будет хорошо, и все вещи, какие только есть, будут приведены ко благу.

О, как же она ошибалась! Я не стала бы петь ей хвалу. Каким же невообразимо ошибочным был ее нескончаемый оптимизм. Поверить в это могли только самые легковерные, самые слепые, самые убитые горем; и все же я хранила надежду в своем сердце, даже когда понимала, что моя жизнь с Недом больше никогда уже не наладится. Нед стал капризным, раздражительным и нетерпимым ни к себе и своей слабости, ни к кому-то другому в своем окружении.

Я должна была защищать его. Должна была терпеть все его страхи. Наши последние дни в Аквитании многому научили меня. Но с тех пор как во мне поселилась любовь, впившаяся в меня своими когтями, как хищник в добычу, я научилась еще большему. Да, любовь – это великое благо, но также и тяжкое бремя.

В памяти вновь и вновь всплывали строчки песни трубадура:

Любовь мягка и сладка, она говорит нежным шепотом.

Любовь несет великие мучения и великую привязанность.

Любовь дает высший экстаз и смелость на поступки.

Любовь приносит боль и наполняет жизнь отчаянием.

Поздно, слишком поздно я поняла, какой может быть зрелая любовь. Поздно я осознала, какой разрушительной и вредоносной она может быть для душевного покоя и равновесия. Вынести эту агонию и экстаз было выше человеческих сил, когда теряешь того, на кого твоя любовь направлена. Что я могла сделать, чтобы защитить Неда перед лицом его страданий?

Ничего. Я не могла сделать ничего, только подбадривать его и демонстрировать ему свою любовь в каждый момент его тяжкой битвы за право жить и исполнять роль, ради которой он был рожден.

– Я должен восстановить свои силы, – заявил мне Нед. – Я не могу допустить, чтобы меня принесли к отцу в паланкине.

– Мы подождем, пока ты достаточно окрепнешь, – ответила я.

Стоял холодный январь, когда мы наконец отплыли в Англию; плавание было спокойным и не доставило ему какого-то дискомфорта, но мы посчитали необходимым остановиться в Плимптонском монастыре, чтобы Нед достаточно окреп для продолжения путешествия, причем задержались там намного дольше, чем рассчитывали сначала. Все это выводило его из терпения, однако только в апреле мы прибыли в Лондон, где нас радушно встречали горожане во главе с мэром и группа менестрелей; также нас ожидал подарок – полный столовый золотой сервиз. Точнее, нам его пообещали, хотя и не преподнесли. Нед, который смог самостоятельно въехать в город на коне, и я, оказавшаяся в состоянии улыбаться с неожиданной для себя искренностью, восприняли все это с изящной грацией, которая тут же исчезла, как только мы отъехали достаточно далеко, чтобы нас никто не мог слышать.

– Жаль, что они не смогли прислать мне эту золотую посуду в Аквитанию. Я бы продал ее по частям и заплатил бы своему войску.

Это не сулило ничего хорошего при грядущей встрече с отцом, но меня вдохновляло хотя бы то, что состояние здоровья Неда стало более или менее управляемым. Возможно, возвращение в Англию и вправду исцелит его. Думая о приближающемся воссоединении отца и сына, я делала все, что могла.

– Ты должен помириться с отцом. Не забывай, что он уже старый человек и недавно потерял твою мать. Что бы ни было между вами до этого, он все равно обрадуется твоему возвращению.

– Очень скоро мы это выясним.

– И ты должен держаться, как принц Аквитании, – напомнила я.

Как Джон в Бордо, так и я здесь выполняла обязанности сквайра Неда: зашнуровала ему стильное короткое котарди, разгладила ворсистую поверхность дорогой ткани, помогла натянуть мягкие кожаные сапоги, не выказывая при этом жалости или сочувствия, что ему не понравилось бы.

– Постой спокойно на месте, – попросила я, – если не хочешь появиться перед королем в таком виде, будто тебя тащили в Вестминстер по всем сточным канавам города.

– Я-то постою спокойно, если ты сможешь немного поторопиться!

Когда все было закончено, Нед снова выглядел как принц.

Так он и встретился со своим отцом.

В последний раз они виделись друг с другом восемь лет назад, и многие из этих лет разлуки были пропитаны желчью. Король не удержался от критики по поводу методов управления Неда в Аквитании. Даже более того, он отменил подымный налог, вызвавший такое негодование в народе, чем привел Неда в бешенство. И все же теперь тесная привязанность между отцом и сыном сияла не хуже обещанного нам золотого сервиза, когда они стояли в зале для аудиенций Савойского дворца, лондонской резиденции Джона Ланкастера, где сейчас временно остановились и мы.

Король Англии. И принц Аквитании.

А между ними стоял будущий наследник трона, маленькое дитя четырех лет от роду.

С ужасом, прятавшимся на моем лице за одобрительной улыбкой, я, не веря глазам, смотрела, как Нед в формальном приветствии вассала встал перед королем на колено. Мои надежды, вспыхнувшие было с обещанием нам золотой посуды, разбились вдребезги, как бьется обычная глиняная плошка, упавшая на расписные каменные плиты пола.

Господь поможет, чтобы ни король, ни принц в ближайшее время не умерли.

Ричард был слишком мал, чтобы стать королем. А регентство подразумевало множество самых разных проблем, не последней из которых было то, кому достанутся рычаги власти, пока Ричард не вырастет. Не подозревая о моих опасениях, отец с сыном оценивающе смотрели друг на друга, после чего Нед встал и обнял отца. Я же могла только стоять, мысленно поддерживая их обоих. Филиппа больше не была мне в этом помощницей. Но казалось, что дух ее парит надо мной, а скорбь ее упреждает мою собственную.

Потому что в этом роскошном зале уже таилась смерть, выглядывала из-за плеча и отца, и сына. Эдуард был болен, измучен заботами, лицо его стало морщинистым, глаза глубоко запали и потеряли свой прежний блеск – на нем сказывался преклонный возраст. А Нед едва смог самостоятельно зайти в зал. Я видела, как напряженно сжались его челюсти, когда он поднимался с колен на ноги, чтобы поцеловать отца в обе щеки. Видела, каких усилий ему стоило стоять прямо, расправив плечи, как и положено сыну перед отцом.

– Я возлагаю правление страной на твои плечи, сын мой. Для меня это стало уже слишком обременительно.

Даже голос Эдуарда изменился, утратил свои царственные нотки, стал невнятным и больше походил на слабый шепот. А рядом с ним, даже не пытаясь отойти на задний план, стояла мадам Алиса Перрерс, отступившая назад только тогда, когда разговор отца с сыном стал более тесным. Завидев меня, она без колебаний направилась в мою сторону. Я наблюдала за ней с интересом, раздражением и даже, наверное, с каким-то испуганным трепетом. Я отметила про себя горделивую осанку мадам Алисы, а также осознание ею своей власти, когда она присела передо мной в реверансе. Какой же властью она обладала на самом деле? Было ли ее достаточно, чтобы навредить мне? Навредить Неду? Я так не думала, но самоуспокоенность с моей стороны была бы большой ошибкой. Она больше не была просто прислужницей короля – она была его фавориткой, и это не вызывало сомнений.

– Вижу, вы делаете успехи, – заметила я, стараясь не показывать своей озабоченности.

– Да, миледи, вы правы. Король нуждается в помощи и дружеском общении. А я отвечаю его потребностям.

И снова, как и прежде, я не могла заметить отсутствия почтительности и уважения в ее речи, ее реверансе. Возраст коснулся ее внешности, но незначительно – может быть, просто придал выразительным чертам ее лица немного очарования зрелой женщины.

Я бросила взгляд в ту часть комнаты, где Эдуард усаживался в кресло, поддерживаемый под руку Недом.

– Что вы будете делать, мадам Перрерс, когда вас и ваших бастардов выгонят отсюда?

Ответ ее был флегматичен:

– Когда для меня больше не найдется места здесь, я со своими детьми с комфортом устроюсь где-нибудь еще. Средства для этого у меня есть. Ваш кузен, миледи, был весьма щедр.

– Это случится уже скоро, – сказала я, а когда она подняла на меня глаза, добавила: – Скоро наступит время, когда доступ ко двору будет для вас закрыт.

– Вероятно, все же не так скоро, как вы думаете. Я понимаю, что вы видите меня угрозой вашей власти при дворе, миледи, как принцессы Уэльской.

– А со временем – и королевы Англии.

Ее взгляд остановился на Неде.

– Если вы верите, что это действительно случится в будущем, я желаю вам удачи. Сама же я не побилась бы об заклад на эти рубины, что принц когда-то увидит этот день.

Я проследила за ее взглядом, чтобы понять, что такого неотвратимого она заметила в Неде. А потом посмотрела на рубины, которые красовались на ее руке, касавшейся корсета богато расшитого платья. Они принадлежали Филиппе. Господи, до чего же мы дошли, если любовница короля открыто носит драгоценности его покойной супруги! Во мне невольно вскипела ярость.

– Я озабочена вашей предстоящей потерей, миледи, – сказала мадам Перрерс; взгляд ее был чист и не без сочувствия.

Я ничего не могла на это ответить. Я думала сейчас только о глупой слабости короля Эдуарда, отдавшего этой женщине личные украшения жены.

– Вижу, вы уже набили золотом и драгоценными камнями не только свой кошелек, но и свои сундуки, – обличительным тоном произнесла я.

– И это далеко не все, что есть в моем кошельке и моих сундуках. – Гордыня, очень заметная сейчас, похоже, заставила ее впервые потерять бдительность. – Я купила земли и прекрасные имения. Почему бы и нет? Каждой женщине следует обеспечить свое будущее, тем более если оно неопределенное. У меня также имеются свои планы на это самое будущее, о которых вам ничего не известно. Уверяю вас, мои размышления по поводу ждущей меня впереди неопределенности были весьма плодотворными. – Она вдруг плотно сжала губы, как будто сказала лишнее. – Как я уже отмечала ранее, мы с вами, миледи, не так уж не схожи. И я советую вам поступить так же, как я.

И снова точность ее объяснения, словно стрела, выпущенная в цель рукой мастера, пронзила меня с такой болью, что я поклялась отомстить ей.

У меня также имеются свои планы на будущее, о которых вам ничего не известно.

Я поставила себе первоочередной задачей выяснить, чем мадам Перрерс занималась здесь в мое отсутствие, и, если найду что-то полезное для себя, то не премину без колебаний воспользоваться этим.

Впервые за всю свою наполненную привилегиями жизнь я ставила чьи-то желания превыше собственных. Я долго шла к этому. Концентрируясь на своих желаниях и на своем видении будущего, я слишком часто терпела неудачи, не углубляясь в истинное положение дел, что делало меня самой эгоистичной из женщин. Король Эдуард в своем стремлении укрепить верховную власть не вызывал во мне понимания и терпимости. А ведь ему было очень нелегко начинать в первые годы своего царствования, когда он, еще совсем мальчик, был полностью в руках графа Мортимера и своей лишенной материнских чувств матери. Конечно, он ценил друзей, тех, кто оставался с ним рядом. Конечно, он стремился награждать их и скорбел, когда они уходили из жизни. А я относилась к этому без всякого сочувствия.

Была еще и Филиппа, с ее болью, тревогами и изоляцией, когда Эдуард увлек себе в постель женщину из ее прислужниц. Почему ей было просто не прогнать эту женщину и тем самым разом покончить со всем этим делом? Но Филиппой овладела потребность сохранить достоинство, а также страх, что она уже потеряла его любовь. А она была для нее всем на свете. Неужели я тогда этого не знала?

Даже моя мать во всех ее стремлениях первым делом пыталась стереть все бесчестие и неясности. Прошлое своей холодной рукой заморозило ей сердце. И согревало ее только желание обеспечить детей, чтобы к ним перешла слава их отца и уважение к нему.

Теперь я и сама познала бремя горя и страхов. Первостепенную важность для меня имели нужды Неда. Ничто не должно омрачать безмятежность его сознания, если в моих силах помешать этому. Я облегчу ему путь. Отброшу в сторону все свои личные заботы. Я едва не плакала. Филиппа была бы очень удивлена произошедшими со мной переменами. Потому что я была готова даже на некоторое время позволить Алисе по-прежнему ублажать Эдуарда.

Позднее, намного позднее, когда у меня появились время и желание оглянуться назад, последующие за этими событиями годы стали представляться мне крошечными цветными картинками в моем молитвеннике. Очень яркими. Очень живыми. Насыщенными тонкими деталями и жизненной силой. И в центре каждой из них находился Нед. Мой Нед, который призвал все остававшиеся в нем силы, чтобы исполнить роль, возложенную на него отцом, ожидавшим, что его славный сын полностью справится с этим. Я все время находилась рядом с ним, подбадривала его, поддерживала, как только могла. Я бесконечно устала от слов, я была измождена постоянными муками, из-за которых буквально не видела белого света.

Некоторые из этих сохранившихся в моей памяти картинок были на удивление наполнены возобновившейся надеждой. Надеждой ложной, но все же дававшей место какому-то удовлетворению. Мы не могли постоянно печалиться все эти пять лет. И я осторожно выбирала из памяти милые сердцу живые картинки, словно драгоценные камни из своей шкатулки, чтобы внимательно рассмотреть их и порадоваться тому, чему тогда можно было радоваться.

Вот Нед председательствует в королевском совете на месте своего отца, и, обсуждая налоги и дела королевства, он в своем подходе уже гораздо более осмотрителен, чем был в Аквитании.

Нед, непринужденно держась в седле, едет на коне через восторженные толпы жителей Лондона, чтобы встретить вернувшегося в Англию брата Джона, преподнести дорогие подарки его молодой невесте, изгнаннице Констанце Кастильской, и отпраздновать с ним то, что однажды Джон станет королем Кастилии по праву своей жены.

Нед на торжествах ордена Подвязки; в своих великолепных одеждах он затмевает собой всех присутствующих там рыцарей.

Нед принимает петиции, потому что король Эдуард больше не может вспомнить имен просителей, и, опять-таки, он делает это гораздо более изящно и милостиво, чем в Бордо.

Нед стоит бок о бок с королем на открытии заседания так называемого «хорошего парламента» в 1376 году, понимая необходимость согласия с этим собранием могущественных людей страны, в руках которых находится государственная казна.

Нед гордо, под развевающимися флагами Плантагенетов, стоит у плеча своего отца на корме корабля, увозящего их на войну, чтобы выгнать французов из Ла-Рошель и восстановить репутацию и позиции Англии в Европе.

А вот Нед учит Ричарда, как правильно сидеть в седле и держать меч, – процесс становления будущего монарха, воплощаемый в жизнь руками его отца.

Но какая же из этих картинок была самой мучительной? Самой тягостной и душераздирающей? Восстановившийся Нед увлекает меня в постель и старается заставить меня забыть обо всех тех долгих днях вынужденного воздержания; он использует все свое умение, все свои продуманные ласки, однако сил его недостаточно, чтобы сделать мне еще одного ребенка.

– Моя дорогая и горячо любимая жена. Я не мог бы сделать более удачного выбора. Даже если бы передо мной парадом прошли все принцессы, собранные со всей Европы и за ее пределами.

На короткое время это вновь зажгло во мне надежду на то, что мы с ним еще долго будем вместе.

Что же касается меня, то моя репутация была выстроена заново, потому что я восстановилась, я обновилась, и вся моя дурная слава была стерта. Я снова была Джоанной, Прекрасной Девой, принцессой из рода Плантагенетов. Наши годы в Аквитании не нанесли вреда моему имиджу ни при английском дворе, ни среди народа, тем самым подтверждая справедливость старой поговорки: «С глаз долой – из сердца вон». Похоже, что моя экстравагантная расточительность там и стремление нестандартно одеваться не навредили мне здесь, в Англии, где даже те пресловутые бриллиантовые пуговицы были предметом восхищения. Улыбаясь толпе, я чувствовала искреннюю любовь народных масс. О, а улыбаться я умела хорошо. Я не могла допустить, чтобы достигнутое мной было бесславно уничтожено. Ради Неда, ради нашего Ричарда, ради себя самой.

Я освоила манеру поведения великодушной, уважаемой женщины, увеличив свою популярность за счет щедрых подарков и раздачи милостыни; все это делалось мною подчеркнуто обходительно, с легким налетом смиренной покорности, чтобы окончательно стереть из памяти людей мое прошлое бесчестие. Грязное распутство, о котором намекали некоторые сплетни, безнадежно померкло в блеске моего золота. Поэтому я спокойно ехала рядом с Недом, подняв руку в ответ на крики толпы, шумно приветствующей принцессу Уэльскую, будущую королеву.

Так что же тревожило меня во всем этом? Что повергало меня в мрачную бездну отчаяния, из которой было никак не выбраться?

Буквально все.

Происходящее вокруг вызывало у меня странное онемение чувств, потому что все это было не больше, чем просто парадный фасад. Это было насмешкой над Недом, как над блестящим наследником престола, потому что среди ярких картинок в моей памяти имелись и такие, которые были запечатлены в мрачных тонах; очень многие из них тянули за собой воспоминания об упадке моего духа и о том, как Неду отказывало его тело. Горестная правда состояла в том, что мы неделями не выезжали из Беркхамстеда или Кеннингтона из-за того, что Нед едва мог встать с кровати. Бывали дни, когда он отчаянно пугал своих камердинеров тем, что вел себя так, будто стоит на пороге смерти. Бывали дни, когда ему было так больно, что он не желал видеть меня, когда мне запрещалось входить к нему в покои и я не смела нарушить этот приказ. Муки его за закрытыми дверьми были невыносимы, но он был слишком горд, чтобы позволить мне быть свидетелем этого.

Я делала все, что могла, чтобы успокоить его совесть, когда его вялость и апатия вступали в конфликт с его чувством долга; в такие моменты я сама становилась символом власти, принадлежавшей ему как принцу. Это я, а не Нед, принимала участие в ежегодной поминальной службе в честь Филиппы в Мальборо, чтобы отдать дань уважения почившей королеве и королю Эдуарду, который вел эту церемонию. Это я принимала подаренную нам золотую посуду, когда она наконец была закончена, весь этот впечатляющий набор чашек, блюд, сосудов для омовения рук – рабочий столовый сервиз, предназначенный для человека, постоянно находящегося в движении, солдата или государственного деятеля. Нед не был ни тем, ни другим. Это я со всей обходительностью приняла у себя дарителей этой посуды, это я потом написала им письмо с благодарностью за их доброту, хотя и знала, что эти блюда не только никогда не будут использованы по своему прямому назначению, но даже не будут разбиты на куски, чтобы заплатить этим армии, которой командовал Нед в своих походах. Сам же Нед никогда уже больше не поведет свою армию за собой.

Когда же «хороший парламент», поигрывая своими финансовыми мускулами с целью ослабления влияния короля, навязал роспуск заслуживающих доверия чиновников короля за якобы растрату и сомнительные финансовые операции, и король, и Нед оказались недостаточно сильны, чтобы воспрепятствовать такому подрыву королевской власти парламентом. Единственным утешением лично для меня стало то, что возмездие спикера палаты общин коснулось также мадам Перрерс и ее удивительно дорогих приобретений. Когда же выяснилось, что она преднамеренно скрывала, что была тайно замужем за жестким политиком Уильямом де Виндзором, таким же амбициозным и непорядочным, как она сама, падение ее стало неминуемым. Найти эту информацию и передать ее спикеру де ла Мару было чрезвычайно легко. И какое я испытала удовлетворение, когда Алиса была безоговорочно отлучена от королевского двора под страхом тюрьмы, которой она избежала, лишь дав слово навсегда покинуть двор и больше никогда не встречаться с Эдуардом. Наконец-то парламент, не без помощи одной моей изящной уловки, избавил меня от навязчивого присутствия Алисы. Если бы я в то время была не так озабочена проблемами Неда, то, вероятно, порадовалась бы этому даже больше, чем позволяли приличия. Но, по сути, мы с Недом сейчас уже дочитывали последние страницы нашей совместной жизни, где черным по белому было написано о неотвратимом будущем.

И наконец, самая ужасная из всех этих картин, яркая и бесконечно горькая, намертво отложившаяся в моем сознании, постоянно врывающаяся в мои мысли, украдкой просачивающаяся в мои сны. Нед встает со своей кушетки – это был один из дней, когда он мог это сделать, – потому что прибыл пакет корреспонденции от его совета в Аквитании. Приняв его, он со спокойной учтивостью отослал курьера и положил письма на кровать, после чего взял меня за руки, взял довольно крепко – правда, очень скоро эта сила ушла.

– Я должен тебе кое-что сказать, Джоанна. Хотя, думаю, в этом и нет необходимости.

Как мне хотелось поделиться с ним своими силами, вдохнуть их в него. Все правильно, в его словах не было необходимости, но я знала, что должна позволить ему произнести их. Чтобы понять принятие им того, что он может и чего он не может.

– Тогда скажи это, и можешь быть уверен, что я приму любое твое решение.

– Что, без возражений? – Он слабо улыбнулся. – Тогда вот оно. Мы никогда больше не вернемся в Аквитанию.

Больше можно было ничего не говорить. Нед больше никогда не поведет за собой армию ни против французов, ни против мятежных гасконских лордов. Никогда не будет управлять той далекой провинцией. У него просто нет энергии, физических возможностей на то, чтобы затевать еще одну кампанию. Все, что он может сейчас, это неторопливо путешествовать между Кеннигтоном и Виндзором на королевской барже по реке Темзе.

– Да, мы не вернемся туда, – согласилась я.

Я не могла больше лгать, не могла подбадривать его, когда сама никакой бодрости не ощущала, не могла делать вид, что все будет хорошо, когда понимала, что хорошо уже не будет. Нед официально отказался от своих претензий на княжество Аквитания перед парламентом в ноябре того же, 1372 года, менее через два года после нашего возвращения в Англию.

Отвернувшись от меня, он смотрел на землю, которая принадлежала ему по праву наследства.

– И у нас с тобой больше не будет сыновей.

Чего стоило ему признать это и смириться? Между нами по-прежнему была крепкая любовь, глубокая привязанность, желание все еще горело в нас. Но физическая способность уже была утрачена из-за боли и немощи.

– Это уже не так важно. Ричард растет крепким, и он примет королевскую корону. Он станет широко почитаемым королем Англии, переняв величественную царскую осанку у своего отца и деда. Я об этом позабочусь.

Быстро подойдя к Неду, я коснулась его плеча и прильнула к нему, а он прижал мою ладонь к своей груди, так что я стала чувствовать его затрудненное дыхание.

Это была близость деликатного признания того, что времени у нас осталось мало; это было обещание, которое я давала скрепя сердце.

Но я сдержу его. И сделаю для этого все возможное, что в моих силах. Ощущение было такое, будто меня снова коснулись раскаленным клеймом высоких амбиций. Но на этот раз не моих, а моего сына. Нашего сына.

Это был ужасный день. Но за ним последовало еще много таких же.

– Ты скажешь своему отцу? – спросила я в другой раз, когда Неду снова стало хуже.

– Нет.

– Думаю, тебе следовало бы это сделать.

– Не стоит беспокоить его.

Поэтому Нед – наверное, чтобы доказать себе самому, что существует пусть крошечная, но все же надежда на будущее, – с трудом отправился сначала на открытие заседания «хорошего парламента», а потом и на палубу военного корабля, который должен был везти их в Ла-Рошель; но все это лишь для того, чтобы вернуться в Кеннингтон через неделю в полном смятении, потому что корабль в Ла-Рошель так и не отплыл. Потери за границей оказались вне его контроля. Отчаяние преследовало его днем и ночью, словно ужасный зверь, все время норовящий укусить за пятки.

– Джанет!

Я оглянулась.

– Ты тоже не должна ничего говорить моему отцу.

Я думала сделать это, и он знал о моих намерениях.

– Пообещай мне! Поклянись честью Плантагенетов, которой ты так дорожишь.

Это была просьба, в которой я не могла отказать.

– Обещаю.

Глава шестнадцатая

Год 1376 от Рождества Христова. Кеннингтонский дворец

Я сидела в тишине своей комнаты. Нед умирал не как воин или славный король, а как человек, истощаемый низкой болезнью, – вся его слава была в прошлом, а честолюбивые замыслы оказались не реализованы. Когда-то ликующая Англия шумно восхваляла его доблестные подвиги; теперь же здесь все казалось мрачным и безнадежным, страна была раздроблена и погружена в безысходность – быстро угасающий старый король, умирающий наследник и алчная фаворитка короля.

Я отложила в сторону свой часослов, который взяла, надеясь найти в нем утешение; я злилась на свое бессилие, поскольку в который раз позволила своим мыслям вернуться к другой смерти. Когда умирал Томас, он был далеко от меня. Я не застала его последние часы, не видела отчаянных попыток уцепиться за жизнь, не слышала его воли исповедоваться, пропустила то, как он завещал распорядиться своим имуществом, как хотел напоследок проститься с близкими и друзьями; все то, что делает смертное ложе выдающегося лорда публичным местом, прошло мимо меня. Я узнала обо всем этом позже, когда все было кончено и Томаса уже похоронили. Я жалела, что меня тогда не было рядом, и даже негодовала, что он умер без меня.

Я много слышала о людях, попавших в сети великой любви, которые четко знали не только день, но даже минуту и секунду, когда их возлюбленный сделал свой последний вдох. Я же ничего не почувствовала, когда Томас покидал этот мир. И в тот момент даже не догадывалась, что где-то далеко он прощается с жизнью.

Но если бы я и была там, если бы стояла на коленях у его кровати, я все равно мало что могла бы сделать. Смерть Томаса никак не повлияла на мое положение в обществе и мой ранг, поскольку титул мой принадлежал мне по праву рождения. Наши с ним дети, с гордостью носившие имя своего отца, через меня в любом случае унаследовали бы имущество Томаса и его почет, и тоже по праву. Моя любовь к нему была абсолютна, и все, что мне было нужно, – это просто стать свидетельницей того, как сострадательный Господь забирает его к себе. Но этого не случилось, и я до сих пор испытывала раздражение и досаду.

Тосковал ли Томас по мне в свои последние часы? Долго ли мучился? Понимал ли он, что умирает? Я не знала. Все, что мне досталось тогда, это обычные банальности от священника, старавшегося утешить скорбящую вдову, и от гонца, доставившего то печальное известие. Я же в своем горе больше не хотела ничего обсуждать. А свое утешение искала в том, чтобы помолиться вместе с церковниками о том, что Томас почил с миром и под заботливым оком Господа.

Насколько же отличался от этого уход Неда!

Против него мы отчаянно боролись, потому что пребывали в ожидании и боялись. Я понимала, что вместе с Недом потеряю и ту любовь, которая расцвела за годы, прошедшие с того момента, когда он настоял на нашей свадьбе вопреки добрым советам и всякому здравому смыслу. В этом была большая разница, разъедавшая мне душу. Мое собственное положение как дочери и вдовы Плантагенета оставалось нерушимым, но вот моего сына Ричарда, ребенка-наследника, могли посчитать несостоятельным в этой взрывоопасной атмосфере, когда парламент шумно выступал за свое право говорить и принимать решения, а за границей началась вся эта катастрофа, поскольку Франция вновь обрела силу. Кто захочет иметь на престоле девятилетнего мальчика, когда старый король последует в могилу за своим сыном, что почти наверняка произойдет в течение ближайшего года? Иногда было трудно сказать, кто умрет раньше, король или принц. Король Эдуард угасал прямо у нас на глазах, несмотря на твердую руку Алисы Перрерс, с которой я по необходимости была вынуждена смириться после ее триумфального возвращения ко двору. Игнорируя парламент и все обвинения против нее, она заботилась о короле со всем упорством, которое я не могла в ней отрицать, хоть и презирала ее за неуемное желание прибрать к рукам все, до чего она могла дотянуться.

Тем временем я сражалась за жизнь Неда не с помощью каких-то знаний о лечебных снадобьях и настойках, которыми я не обладала, – эти прозаические задачи я предоставила решать лекарям Неда, – а силой своей воли. Я молилась за него. Я разговаривала с ним. Я не отпускала его, не давала ему уйти. Он прожил всего сорок пять лет – не возраст для человека такого калибра, чтобы умирать от столь уродливой и унизительной болезни. Это было неправильно. И несправедливо.

Я не показывала своей опустошенности и скрывала сострадание, потому что перед лицом Господа Нед не хотел, чтобы его жалели. Вместо этого я сохраняла видимое спокойствие и искренне радовалась возможности находиться рядом с ним; его общество для меня сейчас было бесценно в преддверии долгих лет, которые мне придется провести одной. И мы решили остаться в Кеннингтоне, во дворце, который он построил для себя, а потом обставил для меня в первые месяцы после нашей свадьбы. Он любил Кеннингтон больше всего – даже больше Беркхамстеда. Он примет смерть в своих покоях, окруженный своими домочадцами. Рядом со мной. Рядом с Ричардом.

Мои люди сообщили мне о приезде короля. Было уже довольно поздно, и Нед отдыхал, пока июньский день переходил в волшебный вечер, а умирающее солнце расцвечивало деревья и поверхность воды своими огненными красками. Что такого срочного могло произойти, чтобы подтолкнуть человека преклонного возраста совершить неблизкое путешествие из Лондона и не подождать до утра? Ведь по утрам у принца всегда было больше сил.

Не слишком довольная, я привела в порядок свой наряд, распорядилась, чтобы принесли вина, и спустилась в холл у входа, чтобы оказаться там к появлению гостя. При этом я, скрывая раздражение, надеялась, что он все-таки не привез с собой эту Алису Перрерс. Я приготовилась вести себя с ним холодно и свысока и даже решила не позволить ему навестить его больного сына, но то, что я увидела, сразу заставило меня забыть обиду на то, что король потревожил нас в такое время. За несколько месяцев, которые мы с ним не виделись, Эдуард настолько постарел и сдал, что теперь ему приходилось опираться на руку слуги, чтобы просто подняться по пологим ступенькам дворцовой лестницы.

Я учтиво присела в глубоком реверансе. Он по-прежнему был моим королем и моим кузеном.

– Добро пожаловать, милорд.

Эдуард растерянно взглянул на меня, а затем под бдительным присмотром слуги, который неотлучно находился при нем, направился вперед, шаркая ногами по полу, как будто у него не хватало сил переставлять их.

– Милорд. – Я взяла его под руку, жестом отослав слугу, который намеревался это сделать.

Король внимательно посмотрел на меня, словно собираясь с мыслями.

– Мне нужно присесть на минутку.

Я подвела его к стоявшей у стены скамье.

– Что случилось? – спросила я, глядя на него. Лицо его было нездорового серого цвета, еще хуже, чем у принца.

– Это все парламент, – ответил он бесцветным, лишенным интонации голосом, как будто сам не верил в то, что говорит. – До меня дошло, что они добиваются моего низложения.

– Нет! – Я тоже не могла в это поверить. – Они не могут этого сделать. Это клевета, откуда вы узнали такое?

– Об этом рассказал мне один из моих рыцарей. Они поступят со мной так же, как когда-то поступили с моим отцом: просто отберут корону, принадлежащую мне по праву. А еще они ополчились на Алису. Я должен поговорить со своим сыном.

У меня не хватало сострадания на двух столь больных мужчин. Все мои чувства были направлены на принца, который лежал в своих покоях и буквально боролся за каждый новый вдох, и тем не менее человек, который поддержал меня в свое время, который взял меня на воспитание к себе, когда моя семья была в опале, заслуживал большего. В те минуты я просто испугалась за него. Это был уже не тот великий лидер, который вел Англию за собой к победам и славе, который занимался строительством для своей семьи и будущего страны. Куда подевалось его прошлое величие? Передо мной был старик, который боялся бесчестия больше, чем смерти. Я сделала знак, чтобы ему подали вина, и подождала, пока взгляд его станет более ясным и щеки немного порозовеют.

– Чем я могу помочь?

– Где сейчас мой сын? Я хочу видеть его.

– Он в своих покоях. Отдыхает.

– Мне нужно обсудить с ним одно дело.

– Думаю, сегодня не самый подходящий для этого день.

Эдуард посмотрел на меня на удивление проницательным взглядом:

– Он поправляется?

Могла ли я солгать? Могла ли в этот момент его просветления наполнить сердце старика надеждой, чтобы позволить ему поверить в то, что его сын сможет дать ему дельный совет, что он будет бок о бок с ним сражаться против парламента за сохранение короны, если, конечно, его страхи по этому поводу обоснованны?

– Я желаю, чтобы он был со мной.

Но когда голос Эдуарда взвился в не допускающем возражений приказе, как это происходило с ним в предыдущие годы каждый божий день, я не смогла больше прятать от него правду. Король сам все поймет, как только увидит сына. Лучше уж подготовить его к этому, предупредив прямо сейчас. Я нарушила свое обещание, данное Неду, и мягко, но непреклонно, потому что это необходимо было сделать, произнесла:

– Нет, принц не будет с вами. Он больше не сможет встать подле вас, милорд. И для будущих сражений вам нужно будет привлечь других своих сыновей.

Это был самый тяжелый и самый болезненный совет, который я когда-либо давала; я впервые произнесла этот приговор вслух, облекла его в слова, которые, будучи произнесенными в неподвижном воздухе под сводами дворца, уже никогда нельзя будет вернуть назад. Жестоко? Да, наверное, жестоко, но при этом абсолютно необходимо. Мы слишком долго скрывали эту горькую правду. И тем не менее все еще было трудно поверить, что блистательный принц доживает свои последние дни на этой земле.

– Нет. Нет. Он сильнее этого.

Эдуард с трудом попытался встать и в призывном жесте протянул мне руку.

– Нет, это не так. Его невероятная слабость – тяжкое бремя и для него самого, и для тех, кто ему прислуживает.

– Он еще меня переживет.

– Нет, Эдуард, – тихо сказала я. – Думаю, что не переживет.

Король нервно вытер рукой лоб, а потом встал во весь рост и распрямил спину, насколько смог в своем нынешнем состоянии.

– Я уже похоронил семерых своих детей. И не могу похоронить восьмого.

Я не смогла ему ничего ответить, хотя, учитывая то, что мне было известно о ситуации, я просто обязана была сказать ему: «Нет, он все-таки будет восьмым». С моей стороны было бы неправильно лишать короля всякой надежды. Он должен был навести порядок в своем собственном доме с помощью троих своих сыновей, ныне здравствующих. Я очень сомневалась, что Нед еще когда-нибудь сможет встать с постели. Его врачи были настроены пессимистично: речь шла о считаных неделях.

– Я желаю видеть его. И я его увижу.

Я не посмела больше противиться этому.

Это была ужасающая встреча. Когда тело принца не корчилось в судорогах от боли, он безвольно лежал пластом на своей постели. Находившиеся здесь же врачи торопливо накрыли чем-то стоявший у кровати окровавленный таз. Курившийся ладан не мог заглушить стоявший в комнате зловонный запах тяжелой болезни и смерти. Король заметно пошатнулся на пороге, но затем выпрямился и, подойдя к Неду, взял его за руку. Я была рядом. Сейчас, когда лицо Неда было таким же изможденным и осунувшимся, как у его отца, здесь уже не было места лжи во благо и каким-то возражениям.

– Не могу сказать, что ты хорошо выглядишь, сын мой.

– Я умираю.

Король не поверил мне, однако он не мог не верить Неду или собственным глазам, в которых сейчас стояли слезы.

В тот вечер они не обсуждали дела. Самым главным для них было отношение друг к другу – любовь, преданность, восхищение одного другим. Настоящие отец и сын, между которыми установлено глубокое взаимопонимание; жаль, что я совсем не знала своего отца. Душная комната была переполнена их эмоциями, и поэтому я решила выйти, приказав напоследок слуге оставаться там, чтобы быть наготове помочь, но достаточно далеко, чтобы он не мог слышать, о чем они говорят. Но когда я уже открыла дверь, до меня донеслись слова короля:

– Я хочу, чтобы ты поехал со мной в Вестминстер.

Широким шагом я вернулась обратно и остановилась у кровати, чуть ли не встав барьером между ними; я смотрела на короля взглядом, полным решимости, и все мое сострадание к нему испарилось.

– Нет.

Король проигнорировал мои слова, как будто меня вообще не было в этой комнате.

– Я хочу, чтобы ты отправился туда вместе со мной. Завтра же.

Я даже не пыталась как-то выбирать выражения, чтобы лишний раз не травмировать Неда.

– Этого не будет. Он слишком болен. И слишком страдает от боли. Неужели вы сами этого не видите?

Когда Эдуард повернулся ко мне, в глазах его пылал тусклый огонь; он жестом показал мне на дверь:

– Вы нам тут не нужны.

О, нужна, еще и как нужна! Они оба были очень гордые, но при этом нуждались в помощи, любой помощи, какая только возможна.

– Это неразумно, – я снова попыталась переубедить их, при этом придерживая свой язык.

– Мой сын отправился в бой против города Лиможа в паланкине. И одержал там победу. – Это мне прекрасно известно. – Он обладает силой орла.

– Но ему удобно здесь. – Я искоса взглянула на Неда, который только и смог, что скривиться в слабой попытке улыбнуться.

– Она имеет в виду, что я могу просто не пережить этого путешествия. И умереть где-то между Кеннингтоном и Вестминстером.

Да, именно так я и думала. А еще я понимала, что в Вестминстере не смогу уже ничего контролировать. Там Нед будет окружен людьми из дворца, а ухаживать за ним и кормить его будут личные доктора и слуги короля. Мне же доведется просто стоять где-то в сторонке и ждать. А я этого не хотела. Он был моим, и я буду находиться с ним до тех пор, пока он не будет во мне нуждаться.

– Я хочу отвезти его в Вестминстер.

– Но я не думаю, что…

– Он поплывет по реке. Так для него не будет дополнительных неудобств.

Я не стала спорить, злясь на короля, что эта его решимость вернулась к нему в столь неподходящий момент. А затем я услышала вздох, вырвавшийся откуда-то из глубины груди Неда.

– Не беспокойся за меня, Джанет. Я не умру на дороге. Или на реке, – сказал он, а потом обратился к отцу: – Я поеду с вами в Вестминстер. Будет правильно, чтобы я умер там.

– Ты правда этого хочешь? – спросила я. Если так, то я не могла отказать ему в этом.

– Да, я так хочу. – Он нашел мою руку и взялся за нее, как будто она могла уберечь его от страхов, терзавших его сознание. – А ты будешь со мной. До самого конца.

Он хорошо читал мои мысли, это ему всегда удавалось. Таким образом, вопрос был решен, но я все же сказала себе, что буду находиться рядом с ним неотлучно, что мне не так уж часто удавалось сделать за годы нашей совместной жизни. Он был мой, и он встретит смерть под моей опекой.

* * *

Так не должно было быть. Конечно, не должно было. Неужели я не понимала, как все обернется? Женщины иногда могут быть удивительно глупы, самонадеянно полагая, что могут распоряжаться своей жизнью и жизнью тех, кого они любят. Неда уложили в кровать в его личных покоях в Вестминстере, холодных и безрадостных из-за того, что там никто не жил, зато с прекрасной меблировкой, которую теперь Нед не замечал. Казалось, что жизнь покинула эти комнаты, которыми мы пользовались лишь в первые дни после нашей свадьбы. Но когда я уже решила, что, возможно, Нед отдохнет здесь и в какой-то степени восстановит силы, он скрутил себя своей силой воли, словно железными цепями, и приготовился покинуть эту жизнь красиво и с большим достоинством. Он хотел все доделать и ничего не упустить. Я стояла возле него в отчаянии, и он, по-видимому, почувствовал это, потому что при первой представившейся возможности начал диктовать мне свою волю, при этом крепко держа меня за руку. И еще непонятно, кто тут кого утешал.

– Еще есть время – и достаточно, – чтобы я успел примириться с Господом. Сегодня я не умру. Много еще нужно уладить. И первое из того, что ты должна знать, – я хочу, чтобы меня похоронили в Кентербери.

– Но почему не здесь? – Я легко могла представить себе, как будет сопротивляться этому Эдуард.

– Возле часовни Святого Томаса, блаженного великомученика. Такова моя воля. И это должно быть выполнено по моему приказу.

Он был непоколебим, его прежнее своенравие осталось незыблемым. Как и положено принцу.

А затем, несмотря на то что дышать ему было трудно, а силы быстро уходили, он принялся спешно диктовать распоряжения в отношении своего имущества, которые касались его друзей, близких и слуг, бывших рядом с ним всю его жизнь. Никто не был забыт, и писарь лихорадочно записывал его слова на бумагу. Потом ему наверняка придется еще раз переписывать это начисто.

В самом конце Нед сказал:

– А сейчас я хочу увидеть Ричарда.

Я могла бы сослаться на то, что Ричард еще слишком юн, чтобы понять происходящее, слишком юн для такой моральной травмы, как появление у постели умирающего, но я этого не сделала. Я знала, что так нужно.

Послали за Ричардом, и, когда мальчик явился, он был почти такой же бледный, как его отец. Глядя на остановившегося в дверях сына, я подумала, что туника из дорогого синего дамаска с золотой вышивкой, которая хорошо подошла бы для королевской аудиенции, в данном случае выглядела неуместно, однако это был его собственный выбор, он сам приказал своим слугам одеть его так. Впрочем, сейчас было не время для замечаний и упреков. Вместо этого я поманила его, а потом подвела поближе, и Нед, протянув руку, коснулся рукава Ричарда. Я почувствовала, как ребенок вздрогнул, словно его коснулся покойник, но удержала его на месте. Ричард должен был усвоить кое-какие уроки, очень важные для выработки у него царственного самообладания.

– Когда я умру, ты вступишь в наследство, которое я тебе оставляю, Ричард.

– Да, отец. – Это было сказано почти шепотом.

– Не слышу.

– Я вступлю в наследство, – повторил тот, немного запнувшись на незнакомом слове.

– Будучи моим наследником, ты останешься верным своему долгу.

– Да, отец.

– А когда придет время, ты будешь хорошим и мудрым королем.

Сейчас Ричард выглядел как загнанный кролик, но я крепко держала его за плечи.

– Да, отец.

– Ты будешь слушаться свою мать.

– Да, отец.

– Поцелуй меня.

После едва заметного колебания мальчик сделал это – то было формальное прикосновение к губам Неда. Но затем вдруг от него последовало:

– А что получу лично я, когда вы умрете, сэр?

Мои пальцы с такой силой впились в тело Ричарда, что мой сын удивленно посмотрел на меня.

– Твоей станет корона Англии, – ответил Нед поразительно спокойным тоном, пока я удивлялась корыстной натуре нашего сына. – Потому что ты мой наследник. Это тебе понятно?

Лицо Ричарда вытянулось.

– Но она же сейчас у моего дедушки. А что получу я, чтобы это было только моим?

– А чего бы ты хотел?

– Вашу парадную голубую тунику, которую вы носили в Бордо поверх доспехов. Ту, что с золотыми розами и страусиными перьями.

– Она слишком велика для тебя. – Терпение Неда просто вызывало восхищение.

– Он еще дорастет до нее, – сказала я, почувствовав, как Ричард напрягся под моими руками, ожидая, что ему откажут.

– Тогда она твоя, – согласился Нед. – А еще две мои самые лучшие кровати вместе с пологом.

– И та, где сверху вышиты золотые ангелы?

– Да. Золотые ангелы тоже твои. А теперь можешь идти.

Уже в дверях Ричард остановился, как будто в голову неожиданно пришла какая-то мысль. Сразу посерьезнев, он обернулся.

– Я еще увижу вас, отец?

– Да. Ты еще увидишь меня. Ведь ты мой сын, не так ли?

– Да.

Ричард выбежал из комнаты. До меня из коридора доносился его ликующий голос, когда я подошла, чтобы расправить постельное покрывало с вышитыми на нем страусиными перьями, которым сейчас было накрыто изможденное болезнью тело Неда; сердце мое обливалось слезами, когда он, готовясь к концу, делал распоряжения в пользу Ричарда, так ничего и не понявшего. Но я улыбнулась и нежно коснулась щеки Неда, стараясь немного разрядить напряженную атмосферу.

– А что дадите вы мне, мой дорогой господин?

Я видела, как он собрал все свои силы, чтобы сесть в кровати вертикально, опираясь на груду подушек. После таких усилий он уже едва мог говорить.

– Я оставляю тебе свою любовь. Она всегда принадлежала тебе. Не забывай об этом, даже когда вновь выйдешь замуж.

– Я больше никогда не выйду замуж. Потому что ни один другой мужчина не может заменить тебя. Ты – моя душа. – Я говорила совершенно искренне, и каждое слово было чистой правдой. – Но ты должен оставить мне и что-то материальное, осязаемое. Если ты этого не сделаешь, природа может решить, что ты презираешь меня и вообще никогда по-настоящему не хотел на мне жениться, раз на пороге смерти не дал мне ничего на память о нашей супружеской жизни.

Он был на грани, едва не теряя сознание, но все же держался.

– Тогда я отдам гобелены, которые тебе так нравились. Те, на которых орлы и грифоны с их острыми когтями и пылающими глазами.

Мои собственные глаза уже почти ничего не видели. Никакие подарки не могли сравниться с той потерей, которую мне предстояло понести, и Нед, словно почувствовав захлестнувшее меня горе, встрепенулся:

– Моя дражайшая возлюбленная, моя горячо любимая подруга. Я отдаю тебе своего сына. Я оставляю его тебе, чтобы ты растила его и воспитывала таким, каким должен быть настоящий король. Чего же больше может муж отдать своей жене?

Щеки мои были уже мокрыми от слез, которых он не видел.

– Вы не могли сделать мне лучшего подарка, милорд. Я буду гордиться им и свято беречь.

У меня были кое-какие собственные проблемы, решение которых день ото дня становилось все более безотлагательным. Когда мы уезжали в Вестминстер, вместе со мной в путь отправился небольшой дорожный сундучок, который сопровождал меня повсюду. Я редко теряла его из виду и никогда не теряла в своих мыслях.

Когда Нед уснул и меня больше не мог видеть никто, кроме вышитых на гобеленах орлов и грифонов, ставших уже моей собственностью, я присела подле своего небольшого сундучка. Вы думаете, там были драгоценные камни в золотой оправе, которые я хранила, чтобы обеспечить свое процветание? Многие, наверное, именно так и подумали бы, зная мою приверженность к внешним эффектам. Открыв замок ключом, висевшим у меня на поясе, я подняла сводчатую крышку и аккуратно откинула ее назад. Пламя свечей загадочно мерцало в драгоценных камнях перстней у меня на пальцах. Здесь, в этом резном сундуке, лежал источник всех моих ночных кошмаров и моих надежд. И это были вовсе не драгоценности, а документы, листы пергамента, переложенные благоуханным сандаловым деревом.

Я подняла верхний из них; мне не нужно было его разворачивать, я и так знала, что в нем. Это было письмо Неда, единственное письмо, которое он мне написал, и было это после битвы под Нахерой, перед тем как он вернулся и зажег во мне такую великую любовь. Но искала я другое и поэтому аккуратно отложила его в сторону. Взяв все остальное, я обеими руками прижала это к своей груди, как будто стараясь таким образом укрепить свою решимость, а потом осторожно положила все обратно, в место их хранения.

Зачем мне необходимо было это сделать? Ведь мне не нужно было изучать содержание этих бумаг. Старые, аккуратно сложенные документы были знакомы мне не хуже содержимого моей знаменитой шкатулки с ювелирными украшениями и столь же бережно хранимы. Я точно знала, что найду в этой пухлой пачке. Я знала каждую печать, каждую подпись, знала их последовательность. С душевным трепетом я живо вспоминала все взлеты и падения своих чувств, когда я получала эти свидетельства. Сколько в них счастья! Сколько отчаяния! Тут, в этом маленьком сундучке, лежала карта всей моей жизни, однако, если в этом начнут копаться чьи-то пронырливые умы и нечистоплотные руки, на кону будет стоять уже не только моя собственная жизнь.

Прикоснувшись к потертой ленте и восковой печати со сколами на верхнем документе, я почувствовала, как мой страх превращается в полноводную реку, в которой я захлебываюсь. Все мои выборы, все мои решения, которые я делала в прошлом, вновь грозили мне последствиями, кружа над головой и слетаясь, как стая стервятников. Ни об одном из них я не жалела, однако мрачная тень, которую они отбрасывали, таила в себе опасность. Моя репутация в значительной степени была восстановлена, но в определенных кругах до сих пор оставалась предметом сплетен и грязных намеков. Жизнь закалила меня в полной мере, и мои плечи были достаточно крепки, чтобы вынести любые инсинуации, но как быть с Ричардом? Я передавала сыну ужасное наследие. Ричард станет великим королем, но только в том случае, если ему позволят унаследовать трон после смерти его деда, а потом дадут возможность подрасти, окрепнуть и набрать силу, необходимую для управления страной.

Могли ли быть в этом какие-то сомнения? С моей точки зрения – нет, но наверняка найдутся и такие, кто начнет искать любую зацепку. Найдутся люди, которые не захотят, чтобы корона досталась десятилетнему ребенку. Они начнут искать человека подходящего возраста, имеющего вес в обществе и репутацию лидера, который сможет повести за собой армию. Мой же сын, будучи безоговорочным наследником короля Эдуарда как единственный отпрыск его сына, был полностью лишен этих качеств, и в королевстве имелись те, кто, выступив против него, мог найти понимание и поддержку. Не об этом ли предостерегали меня пророчества? Я ничего из этого не забыла.

На трон могли претендовать многие. Сейчас их лица проходили передо мной чередой, и у каждого были свои веские аргументы, которые нужно было учитывать.

Кое-кто мог предложить Джона Ланкастера, как старшего из оставшихся сыновей короля Эдуарда, за которым следовал бы сын Джона, Генрих. Но это не все. Была еще одна претендентка, Филиппа, дочь и наследница Лайонела Кларенса, покойного брата Неда. Поскольку Лайонел был старше Ланкастера, его потомки имели преимущество. У Филиппы, которая была замужем за Эдмундом Мортимером, графом Марчским, была многообещающая семья. И это тревожило меня. Если наследование по женской линии посчитают приемлемым, то на трон короля будет претендовать взрослый мужчина Мортимер в противовес мальчику, рождение которого отчасти было запятнано старыми домыслами вокруг его матери.

Запятнано. В этом и заключалась проблема.

И все потому, что я преднамеренно и эгоистично дала в руки этим амбициозным претендентам на трон идеальное оружие против нас. А помимо этого были еще и пророчества, которые до сих пор шепотом пересказывались за нашими запертыми дверьми.

В комнату тихо постучали, и это прервало ход моих мыслей. Я быстро закрыла крышку своего маленького сундука, пряча его содержимое от посторонних любопытных глаз.

– Войдите.

Сердце мое тревожно заколотилось – это могли быть плохие новости от Неда.

Но это был всего лишь раскрасневшийся Ричард; расшитая золотой нитью аппликация на его голубой тунике поблескивала тускло, припорошенная тонким слоем пыли. Он только что вернулся с верховой прогулки, куда ездил со своим гувернером.

– Я пришел, чтобы сказать вам, маман…

Я повернула ключ в замке, пряча свои сокровища, и этот щелчок отвлек его от того, что он собирался сказать; подбежав ко мне, сын опустился на колени перед маленьким ящичком. Сняв шляпу и бросив ее на пол, он погладил рукой поверхность моего сундука, потом наклонился пониже, чтобы лучше рассмотреть инкрустацию из золота и слоновой кости, и попытался открыть крышку.

– Посмотрите-ка, тут изображен олень с цепью на шее. И золотой короной на голове. – Он осторожно провел пальцами по рисунку.

– Все верно, – сказала я, приглаживая ладонью его взъерошенные волосы. – Это моя личная вещица. Но однажды ты тоже будешь ею пользоваться.

– А что там внутри? У вас есть ключ от него?

– Есть.

– Можно мне заглянуть?

Я подумала и решила, что это ни к чему. Не стоит посвящать его в мои собственные тревоги.

– Когда ты вырастешь, – сказала я, – я отдам тебе этот сундучок и он будет только твоим. Его содержимое представляет огромную ценность. И ты должен будешь бережно хранить его.

– Но я хочу посмотреть прямо сейчас! – воскликнул Ричард, но, когда я отрицательно покачала головой, добавил: – А когда он станет моим, смогу?

– Ну конечно. Его содержимое очень важно в первую очередь для тебя. И ты поймешь это, когда станешь постарше.

– Я пойму это сейчас.

Я узнавала в нем властность отца, эти упрямо сжатые челюсти, когда он сразу не получал того, что хотел; однако уговорить себя я не дала.

– Нет, пока что нет. – Встав, я подняла сына на ноги и отряхнула пыль с небесно-голубого дамаска его туники. – Но у меня есть для тебя подарок. Пойдем, посмотришь.

Я прекрасно понимала, что Ричарда необходимо будет четко направлять, когда он станет королем. И больше уже не могла рассчитывать, что направлять его будет Нед.

Глядя, как Ричард листает страницы книги, которую я ему подарила, я привлекла всю ясность своего сознания, чтобы начать составлять план. Мне был необходим союзник. Тайный заговорщик. Человек, способный на такие же расчетливые политические маневры, как и я. Ему понадобится твердая управляющая рука – моя рука, разумеется; уж я об этом позабочусь. Но потом я вдруг подумала о смерти, которая может нанести свой удар быстро и неожиданно, как с Томасом, или стать долгой и мучительной, как в случае с Недом. Я могла тоже умереть, умереть, например, завтра. Как мне обеспечить безопасность Ричарда? Женщина, да еще в одиночестве, в принципе не могла решить вопрос, касающийся слабости позиций моего сына. Как сможет этот мальчик, этот ребенок удержать доставшуюся ему власть, если станет королем через месяц или через год? Я не смогу постоянно водить его за руку, но и совершенно не обязательно должна буду безоглядно доверять людям, которых, без сомнения, назначит королевский совет для наставления юного короля, потому что на их лицах я наверняка смогу прочитать их личные честолюбивые замыслы. Если я не позабочусь об этом заранее, меня просто отодвинут в сторону, как женщину, которой нет места в мире мужчин. Меня аккуратно вытолкают, чтобы я спокойно доживала свои дни, – как вдова, достойная всех королевских почестей и признания, но не имеющая никакого влияния на жизнь, развитие и продвижение вперед моего сына.

Я поймала себя на том, что взгляд мой остановился на одном из гобеленов, которыми так гордился Нед; но не на том, что с орлами и грифонами, а другом, на котором была изображена одинокая женщина, сидящая в саду. Богатая и красивая, в роскошных нарядах, в окружении прекрасной природы, она была одна, если не считать певчих птиц и цветов, и беспомощна. Это ожидало и меня.

Нет, я этого не допущу.

Слегка повернув голову, я обратила внимание на другую сцену, где другая женщина в короне – вероятно, персонаж какой-то мистической легенды – руководила своими слугами, подрезавшими кустарник и собиравшими спелые фрукты. Кроме того, слуги подчинялись ей: спины их были согнуты, а руки заняты работой. Такой вариант был мне больше по душе.

И я начала размышлять. Муж мне, возможно, и не требуется, но мне определенно нужно, чтобы рядом со мной был какой-то мужчина, которому я могла бы доверять мои самые потаенные страхи и который будет выполнять мои указания. Дельная мысль, но вносившая дисгармонию в стройную мелодию моей решимости контролировать будущее моего сына. Мне необходим союзник, чтобы общаться через него с парламентом, и при этом он должен входить в королевский совет. Моя роль во всем этом неминуемо будет урезаться из-за того, что я женщина; мне был нужен мужчина, на которого я могла бы положиться, который стал бы бастионом, способным защитить Ричарда от правительства. Этот мужчина должен отодвинуть на задний план свои собственные амбиции ради моего ребенка, помазанника Божьего.

Это была большая проблема.

Кому, как не мне, лучше знать, что мужчины зачастую не задумываются о последствиях своих действий? Возьмем Томаса: женился и тут же уехал, полностью уверенный в том, что молодая жена будет ждать его долгие месяцы его молчаливого отсутствия. Уильям: заключает в тюрьму враждебно настроенную жену в полной уверенности, что она в конечном счете покорится ему. Нед: потрясает в Аквитании своим тяжелым мечом и при этом ожидает, что могущественные местные лорды падут перед ним на колени и будут ему преданы. Тогда как я, начиная с того далекого события, когда мы с Томасом Холландом обменялись клятвами верности, всегда тщательно продумывала последствия своих поступков. С тех пор, обретя со временем опыт и зрелость, я уже не делала каких-то необдуманных шагов. Это была именно та движущая сила, которой я была вынуждена восхищаться в Алисе Перрерс, несмотря на все ее грехи и жадную тягу к власти.

Но могучая способность женщин мыслить и планировать – что, как это ни прискорбно, часто игнорируют – никуда не денется на моем веку, поэтому я должна держать нити управления ситуацией в своих руках надежно и крепко, как только могу. Когда Эдуард умрет, когда Алису Перрерс удалят с политической сцены, когда мой сын Ричард наденет корону короля, я должна быть готова к тому, чтобы взять это гордое творение, коей является наша Англия, под свой контроль во имя моего сына.

Я сделаю из Ричарда такого короля, которым ты гордился бы.

Я обещала это Неду каждый вечер. Это была моя главная задача, моя роль, от которой я не отступлю, даже когда мой возлюбленный умрет и покинет меня.

Я подняла руки к свету и внимательно посмотрела на них, медленно поворачивая из стороны в сторону. Маленькие, с тонкой костью, тяжело увешанные перстнями с драгоценными камнями. Но это были умные руки, умелые, на многое способные. Руки Джоанны Кентской, по-прежнему славящейся своей красотой и изяществом. Тем не менее они сами не могли вынести тот груз, который лежал у меня на сердце и с каждым днем становился все тяжелее. Нет, вне всяких сомнений, мне был необходим союзник, надежное доверенное лицо.

Закончив просмотр претендентов на трон, я начала мысленно перебирать знакомых мне мужчин и, обдумывая их кандидатуры, с раздражающей скоростью отбрасывать их, особенно когда оказывалось, что этот человек с равным успехом мог быть мне и другом, и врагом. Неужели так и не найдется никого подходящего, кто мог бы встать со мной плечом к плечу, чтобы помочь реализовать неоспоримую преемственность моего сына на троне и мое собственное положение в его окружении?

Первым на ум пришел Уилл Монтегю: верный и надежный человек, одна из главных новых опор короля Эдуарда, но – Боже правый! – совершенно не годящийся для плетения интриг и заговоров.

Мои сыновья, Томас и Джон. Оба еще слишком молоды, обоим не хватает жизненного опыта, ведь им нет еще и тридцати. Их лояльность по отношению к своему названому брату безоговорочна, но мне нужен мужчина в годах, проверенный и готовый действовать прямо сейчас.

Далее шли дядья Ричарда по королевской линии, которые могли бы посчитать правильным передачу верховной власти своему юному племяннику. Эдмунд Йорк слишком слаб; Томасу Глостеру доверять нельзя. Что же касается Эдмунда Мортимера, графа Марчского, то он может быть настроен совершенно недружественно к Ричарду и его претензиям на корону. Так что никто из них не подходит.

Кого я обманываю и почему медлю? Ведь я уже знаю, кто мне нужен, хотя кое-кто и назвал бы мой выбор неразумным. Согласна, выбор неоднозначный. Я даже не была уверена, что мне удастся привлечь такой капризный талант, чтобы приспособить его для своих целей. Это был человек, который будет действовать по-своему и который поставит свои амбиции превыше всего. Мы с ним могли бы стать друзьями по оружию, но я до сих пор не знала, как мне заручиться его согласием на это.

Пока Ричард продолжал листать книгу, восторженно ахая при виде золоченых картинок, я открыла другой сундучок и, немного подумав, взяла оттуда красивое кольцо с рубином и надела на палец, любуясь игрой света в камне. В один прекрасный день судьба сама отдаст этого человека мне в руки. А если не отдаст, я разверну эту судьбу, выстрою ее под себя так, чтобы у него не было другого выбора, кроме как стать моим союзником. В один прекрасный день…

Порой бремя моего прошлого становилось слишком тяжелым, чтобы нести его самой.

* * *

Король сидел рядом со своим сыном, положив ладонь на руку Неда, безвольно лежащую на одеяле, как будто этим жестом пытался удержать в изможденном теле ускользающую из него душу; он игнорировал проходящих мимо слуг и докторов, пока не заметил, что в дверях комнаты, где уже собралась небольшая толпа, началась давка.

– Закройте дверь, – приказал король. – Моему сыну нужен покой.

Но на лице Неда я прочла молчаливую просьбу, а глаза его вдруг вспыхнули лихорадочным огнем.

– Нет. – Я умышленно подняла голос, чтобы меня слышали все. – Этого не будет.

Король встал; лицо его было таким же опустошенным, как у Неда.

– Вы будете указывать мне, вашему королю?

– Да, милорд. И пустите сюда всех, кто хочет подойти поближе.

– Это быстро истощит его силы и иссушит в нем жизнь, вы этого хотите? Мой сын не желает никого видеть. – Эдуард поднял руку и взглянул в сторону слуги, который ждал, чем кончится наш спор. – Закрыть дверь, я сказал.

– Нет, милорд. – Я тоже повернулась к слугам: – Оставить двери открытыми, я сказала.

В этой битве характеров я не должна была уступить.

– Почему вы это делаете? – Эдуард развернулся, чтобы снова отменить мое распоряжение; от досады и безысходности на лбу его появились глубокие складки, а плечи бессильно поникли. – Я что, уже не властен в собственной стране?

Вся моя решимость настоять на своем ушла, отодвинутая на задний план глубоким сочувствием; подойдя к Эдуарду, я положила руку ему на плечо и отвела обратно к стулу возле кровати Неда. Его сын был самым ярким драгоценным камнем в его короне, самым отважным из его рыцарей, который со временем мог бы стать лучшим среди королей.

– Вы сами все увидите, – сказала я, встав перед ним на колени, как самая незначительная из его подданных. – Вы по-прежнему король. И поэтому я стою перед вами на коленях. Но сейчас Неду нужно другое, и мы не должны этому мешать. Это было бы жестоко с нашей стороны.

Эдуард посмотрел на меня сверху вниз.

– Тогда поступайте, как должно. – Он с чувством сжал мои ладони. Мы впервые были с ним заодно, и все ради того, чтобы принести утешение его сыну.

Я кивнула слугам.

Я знала, что Нед надеялся на то, что сейчас произойдет. Не об этом ли мы говорили с ним глубокой ночью уже перед самым рассветом? Я пустила слух, что принц Уэльский и бывший принц Аквитании доживает свои последние часы. И сейчас сюда пришли все те, кто знал Неда всю его жизнь и всю свою. Слуги – чтобы на прощание поцеловать ему руку. Его бывшие рыцари, долго и успешно воевавшие под его началом, – чтобы преклонить колено у смертного ложа их великого в прошлом полководца и отдать ему дань уважения. Жители Лондона – чтобы попрощаться с ним. Его братья Йорк и Глостер – чтобы тихим голосом высказать слова почтения. Мои сыновья Томас и Джон тоже отдали ему должное, как человеку, направившему их карьеру в нужное русло своей властной рукой, как любой отец поступил бы по отношению к своим родным сыновьям. По-видимому, все-таки хорошо, что мы вернулись в Вестминстер. Эти проявления любви доказывали, что для всех было тягостно переживать его нынешнее состояние.

Когда начало казаться, что мне уже больше не выдержать, я вдруг заметила нового человека и узнала его – знакомые геральдические знаки с преобладанием красного, белые и серебристые ромбы на груди его свиты, оставшейся в дверях. С понуренной головой, встав на колено у кровати принца, он поцеловал ему руку. Когда-то они вместе сражались и вместе побеждали. Когда-то он сражался и рядом с Томасом. Только для Томаса он был безнадежно потерян, хотя и не на поле битвы.

Я наблюдала за ним, переключив внимание со своего умирающего мужа на него, и сердце мое согрелось давним добрым чувством, несмотря на все остальное, что было между нами. Уилл превратился в мужчину, каким и должен был стать. По-прежнему благовоспитанный, по-прежнему легковозбудимый, но при этом отличный солдат и хороший человек, сделавший себе имя и без невесты королевских кровей. Он верой и правдой служил Эдуарду, как раньше это делал его отец. Я улыбнулась, но немного печально. Потому что в свое время не принесла ему ничего, кроме разбитого сердца и неприятностей.

После моего возвращения из Аквитании наши с ним пути пересекались редко и только по разным незначительным поводам. Когда я сейчас подошла к нему, то не удивилась, заметив на его глазах слезы, которые он торопливо вытер, после чего взял мою руку и аккуратно пожал ее, как старому другу.

– Прости, Джоанна. Сейчас нет времени надолго впадать в уныние, но мы теряем действительно великого рыцаря. И славного короля.

Я сжала его руку, пытаясь подавить свою эмоциональную дрожь – и его дрожь тоже. И вдруг обнаружила, что крайне нуждаюсь в друзьях, которые будут горевать об этой утрате вместе со мной.

– Он был рад увидеть тебя здесь.

– Я даже не понял, узнал ли он меня.

– А я уверена, что узнал. Ты ведь был одним из самых надежных его друзей по оружию. – Я перевела беседу в более спокойное русло, чтобы он успел оправиться от этого потрясения и взять себя в руки. – Как поживает твоя жена? – Хотя мне лично было мало дела до нее – разве только в том плане, что это касалось Уилла. Он заслуживал обрести немного счастья рядом с женщиной, которая должна была стать для него лучшей женой, чем я. Меня захлестнула волна сочувствия и раскаяния за свое поведение по отношению к нему. Вот уж поистине утро сожалений.

– Элизабет благоденствует, – ответил Уилл. – Как и мой сын. Я сделаю из него хорошего солдата. Не думаю, что этот мир с Францией переживет меня.

– Да, я тоже не жду этого. Договор в Бретиньи в конце концов все-таки рассыпался в прах.

Он нервно прокашлялся:

– Мне очень жаль, что ты потеряла в Бордо своего сына.

– Да. – Я отогнала горечь своей потери, которая по-прежнему подстерегала меня в тот момент, когда я этого меньше всего ожидала. – Но Ричард будет настоящим наследником.

Мы дружно перевели взгляд на Ричарда, который стоял вместе со своим наставником в изножье кровати Неда. Не обращая внимания на печальную сцену перед ним, он пытался заставить свою упирающуюся обезьянку сидеть у него на плече, но кончилось это тем, что животное, дрожа от злости, вырвалось и убежало, звеня своей золоченой цепочкой по каменным плитам пола. Уилл неловко переступил с ноги на ногу, и я практически прочла его мысли: «И это будет наш следующий могучий правитель?»

– Конечно, будет, – тем не менее сказал он. – И мы будем верно служить ему. Я и мой сын.

Вот так. Служба. Долг. Как же мне повезло! Вероятно, у меня все же было больше друзей, которые будут скорбеть вместе со мной и поддержат моего сына, чем я думала. Наверное, Уилл заметил мое уныние, потому что коснулся моей руки, чтобы вернуть меня к действительности.

– Но ты не будешь королевой Англии, если это было целью твоих амбиций. – Его взгляд стал более пристальным и задумчивым. – Могу себе представить, как это терзает тебя.

– Да. Так и есть. – Я решила быть честной с ним, потому что у меня не было причин что-то скрывать. – Но зато из меня получится превосходная мать короля. – Уилл снова прокашлялся, и я настороженно подняла подбородок. – Ну же, говори, – потребовала я, будучи не в настроении для каких-то экивоков и домыслов.

Однако ничего этого и не имелось в виду, а последовало только обещание, данное другом, которому – я чувствовала это всем своим сердцем – можно доверять.

– Если тебе когда-нибудь понадобится человек, который с мечом в руке встанет на твою защиту, если тебе когда-нибудь понадобится человек, который будет предан тебе, невзирая на любые превратности судьбы, я буду всегда к твоим услугам. То же самое касается и твоего сына. Я всегда буду твоим верным слугой.

Такие простые, такие прочувствованные слова, рожденные долгой любовью, не помнящей былых раздоров. На меня накатили воспоминания, и я почувствовала, как к глазам моим подступают слезы.

– Я помню, – сказала я, – я помню тот день, когда твоя недавно вышедшая из траура мать заявила в присутствии нас всех, что ты никогда и вполовину не будешь таким человеком, каким был твой отец. Я тогда разозлилась на нее, потому что это причинило тебе боль. Вот видишь, я не всегда была законченной эгоисткой. – Улыбка у меня получилась какой-то кривой. – Теперь я знаю, что она ошибалась. Ты ни в чем не уступил своему отцу и даже превзошел его. И спасибо тебе. Я буду ценить твою дружбу, так же как ее будет ценить мой сын.

Отвернувшись от него, я взглянула через плечо туда, где Нед принимал еще кого-то из своих боевых товарищей и где маялся Ричард, мечтавший очутиться в любом другом месте, лишь бы только не в этой комнате, наполненной болью и страданиями. Я была далеко не провидицей, но все же сказала:

– Сдается мне, Уилл, что когда-то в будущем наши пути вновь пересекутся под влиянием грозных обстоятельств. И в таком положении всегда хорошо иметь надежного друга.

Лицо его вспыхнуло от накативших эмоций.

– По этому поводу можешь не сомневаться. Во имя всего того, что было у нас в нашем прошлом и есть в нашем настоящем.

Он поцеловал мне руку, поклонился и тихо ушел, чтобы перекинуться парой последних слов со своим боевым командиром, которым всегда восхищался. Я испытывала смешанные чувства. В тот день я не ощущала ни радости, ни удовлетворения, но, быть может, они еще появятся однажды, когда эмоции немного улягутся.

Мне хотелось, чтобы Нед предпринял еще один, последний шаг. Пока силы полностью не покинули его, я присела рядом и зашептала ему на ухо, заметив при этом, как взгляду его возвращается осмысленное выражение и понимание. Ничто не могло прогнать смерть Неда, уже стоявшую у его порога, но мы с ним вдвоем еще могли сделать путь нашего сына наверх более прямым и надежным.

– Я знаю, что ты должен сделать, – настойчиво сказала я.

– Да…

– Он слишком слаб, мадам, – нараспев произнес слонявшийся рядом священник. – Он быстро угасает.

Я отмахнулась от него:

– Тогда тем более необходимо сделать это прямо сейчас.

Нед думал так же, как и я. Я почувствовала это, когда его изможденная ладонь опустилась на мою руку, – почувствовала остро, как никогда в жизни. Никогда еще мы не были с ним так близки, как в этот критический момент срочной необходимости действовать. Мысли наши двигались в одном направлении, и за маской страдания на его лице вновь проступила ясность рассудка.

– Приведи его сюда, – тихо выдохнул Нед.

Ричарда, который весь трепетал перед таким внушительным собранием взрослых, вывели вперед, и взгляд его испуганно забегал между королем, его отцом и мною. Когда принц протянул к нему руку, он заколебался в нерешительности, но потом все же приблизился, почувствовав мою ладонь у себя на спине между лопаток.

– Милорд. – Взгляд Неда был обращен на короля; говорил он с трудом, запинаясь. – Я прошу вас дать клятву, что вы признаете моего сына своим наследником, который станет после вас королем Англии. Я прошу вас поклясться прямо сейчас, в присутствии свидетелей. Чтобы ни у кого и никогда не возникало никаких сомнений и вопросов по этому поводу.

Эдуард, который сейчас стоял вместе со всеми, найдя для этой цели силы в каких-то потаенных источниках своей решимости, положил руку на плечо Ричарда.

– Да будет это известно всем присутствующим. Этот мальчик является моим наследником. Ричард будет королем, когда я умру. Я тебе это обещаю.

– Твой брат тоже должен поклясться, – прошептала я Неду, нежно коснувшись его ладони.

Вцепившись в простыни судорожно растопыренными пальцами, Нед обвел взглядом свою семью. Здесь были все его братья. Я знала, что он сейчас сделает.

– Джон, – тихо позвал он.

На наших глазах разыгрывалась настоящая драма, и от напряжения кровь громко пульсировала у меня в ушах. Ланкастер вышел вперед и преклонил колено. Щеки его были влажными от слез.

– Ты тоже поклянись, Джон. Что используешь свое влияние и могущество для поддержки моего сына. Что будешь на его коронации и станешь его ближайшим советником. Если ты меня любишь, ты сейчас пообещаешь мне это.

Я молилась, чтобы Джон Ланкастер дал эту клятву.

Джон стоял на колене с опущенной головой.

– Я клянусь, что сделаю ради твоего сына все.

– И поклянись, что станешь моим душеприказчиком, который исполнит мое завещание.

– Клянусь.

Все это время я находилась подле Неда и была свидетельницей обеих этих клятв. Это было как раз то, что я считала крайне необходимым. Эта клятва сразу устраняла Ланкастеров от притязаний на прямую преемственность трона. Ланкастер не мог уже унаследовать его, пока жив Ричард, как не мог сделать это и его сын Генрих. Клятва у смертного одра Неда была для Джона еще более обязывающей, чем та, которую он давал мне.

Испытываемое мною чувство облегчения было подобно омовению прохладной водой для страдающего от жары тела. Теперь я буду наставлять Ричарда, буду направлять его шаги и ткать узор полотна его будущей жизни. Но преданность Ланкастеров была существенно важна до самого последнего моего стежка. Вместе мы сделаем из Ричарда настоящего монарха, достойно продолжающего род своего отца, Эдуарда Вудстока.

После этого я убрала руку и отступила назад, чтобы дать возможность Неду отдать его отцу и брату последние распоряжения по его делам. Я начинала понимать ценность женщины, остающейся как бы невидимой в мире, где правят мужчины, обращающие мало внимания на женские речи. Поэтому я и впредь буду скромной и осмотрительной, даже оставаясь главной силой, стоящей за троном, – на какое-то время, по крайней мере.

Нед между тем продолжал говорить:

– Моя любимая жена и дорогая супруга будет наставлять моего сына. Она также будет его советницей.

Я не могла бы желать ничего большего, чем такое признание моей роли в будущем Англии.

– Да будет так. Клянусь честью, я сделаю это, – сказала я, тем самым давая ему и свою клятву.

Нед принял смерть в тот же день, окропленный святой водой под молитвы священников, в окружении тех, кто любил его, успев попросить прощения у всех, кому он причинил страдания. Это произошло спокойно и умиротворенно, в конце дня в воскресенье, на Троицу, – лучшее, на что я могла надеяться для него после всех этих тягостных дней неослабных мучений, от которых у докторов не было средств. Конечно, мне хотелось побыть с ним наедине в это время, но я не смела об этом заикнуться, вынужденная смириться с широкой публичностью его ухода из жизни. Это и не могло быть иначе, даже если бы я перешла на крик и попыталась выгнать всех, чтобы побыть с ним в его последние и такие бесконечно короткие минуты.

Я все время стояла рядом, но не касалась его, потому что сама процедура прощания с ним была слишком официальной и не предполагала каких-то интимных моментов между принцем и принцессой. Когда другие плакали, я этого не делала. Я была хорошо вышколена относительно того, что приемлемо в какой-то конкретной ситуации, а что недопустимо. Нет, я не касалась его тела, но, когда он говорил все то, что ему было необходимо сказать напоследок, мы смотрели друг другу в глаза.

– Простит ли Господь мне смерти всех тех, кто пал от моей руки? – спросил он меня в паузе между подходами к нему прощающихся. Взгляд его потемнел от боли. Такого вопроса я от него не ожидала.

– Он простит. Я уверена в этом.

– Так много разрушений… Так много потерь.

Я попыталась успокоить его:

– Такова цена войны. Каждый солдат рискует своей жизнью, как рисковал ты. Господь примет тебя к себе как величайшего воина, какого только знала Англия. В твоей душе он разглядит, что ты стремился принести славу своей стране. И Господь, несомненно, благословит тебя за то, как ты выполнял свой долг, который осознавал с первых дней своей жизни.

Один из священников возле меня пробормотал что-то одобрительное.

– Возьми меня за руку, Джоанна. Я не хочу быть один, когда буду умирать. – Нед смог протянуть мне руку, как будто к нему вернулась прежняя сила.

– Ты и не будешь один.

Вот и вся разрешенная в таких случаях интимность. Говорить больше было нечего, да у Неда и не было на это сил, тогда как меня вдруг совершенно перестало заботить, что мы окружены толпой людей. Я встала на колени рядом с ним и взяла его за руку, боясь смотреть на тень, которая начала закрывать его лицо. Как будто свет его души угасал минута за минутой, пока от него не осталась одна лишь искорка. Когда я сжала его руку, он уже не отреагировал, но в его глазах я увидела, что его любовь ко мне, бездонная, бесконечная, все еще жива. И я молча ответила ему таким же любящим взглядом.

Всем было понятно, что это конец, и мужчины поклонились, отдавая дань уважения принцу; но я продолжала недвижимо стоять на коленях у его кровати – сцена, которую я себе после нашего возвращения из Аквитании живо представляла много раз. Принесли чашу с умиротворяющим и фатальным маковым соком, который Нед выпил, как будто искал возможности погрузиться в забытье. Мой господин никогда не искал этого состояния, однако боль на этот раз была слишком сильна, и он принял зелье как драгоценный дар. Я уже многократно пережила этот момент раньше, смирившись с тем, что он наступит очень скоро. И вот он пришел в виде суровой реальности, только теперь это был уже не сон, от которого я могла бы проснуться с ощущением обновленной надежды.

Я поцеловала его в лоб, в губы, потом коснулась своим лбом его сжатых ладоней. То, что делалось это на глазах у всех, не имело для меня никакого значения. Я потеряла чувство собственного достоинства.

Эдуард, принц Уэльский и в прошлом принц Аквитании, моя душа и сердце, ушел из этой жизни без единого вздоха, не сказав больше ни слова. Вот так умерла надежда Англии. И моя надежда тоже.

Когда я покидала комнату, великие лорды Англии уважительно склонялись передо мной; я шла по коридору глубокого почтения. Когда-то для меня это было очень важно. Сейчас же – нисколько.

Мой мир разом превратился в пустыню, забытое богом место. Как я выживу в нем? Если бы кто-то удосужился спросить меня об этом, я бы ответила, что чувствую себя безутешной.

Глава семнадцатая

В самые первые дни после этого, когда мое горе было безжалостным завоевателем, а я молилась о пощаде у его ног, мои мысли в основном были о том, что мой мир потерял границы, свою направленность. Мое существование лишилось центра, своего бьющегося горячего сердца. В те дни я барахталась в неопределенности, и не было никого, с кем я могла бы поделиться своими переживаниями. Ни Филиппы, ни Изабеллы, чтобы выслушать мои жалобы и оказать поддержку. Я изливала печаль, стоя на коленях перед изображением Пресвятой Девы, но тщетно. Из-за неисправимой потери чувства мои как будто оцепенели. Должен ли этот опыт, когда я буквально заледенела в неполноте моего гнетущего одиночества, стать моей сутью до конца этого скорбного существования? Или же мне последовать примеру моей невестки и постричься в монахини, спрятав себя саму и свою скорбь за стенами монастыря?

Но однажды утром я встала с постели с чувством непонятного покоя; я не видела этому объяснений и только наслаждалась благословенными лучами раннего солнца, которые скользили по красному бархату гобеленов, постепенно выхватывая вышитые на них серебром страусиные перья и золотые головы леопардов, отчего те словно оживали. Я как будто обновилась, вновь осознав, что у меня есть цель, которой я не имею права пренебречь, даже несмотря на то, что горе немилосердно стучало в моем сердце и в сознании. Нед никогда не простит мне, если я откажусь идти выбранной дорогой. И хотя из пастей леопардов, казалось, извергается пламя, а не тянется виноградная лоза, как было на самом деле, я вступила на этот путь, на котором, как мне виделось, будет разворачиваться мое будущее. Моя жизнь не заканчивалась со смертью Неда. Нежно похлопав рукой золотых леопардов, я сделала первые шаги этого дня. Я никогда не испытывала недостатка в уверенности в себе, и теперь она будет направлять меня постоянно, потому что я твердо знала, что должно быть сделано.

Моей первоочередной задачей было со всей точностью обеспечить исполнение последних пожеланий Неда быть похороненным у часовни святого великомученика Томаса в Кентербери. Они были очень подробными, что неудивительно, поскольку Нед редко что оставлял на волю случая, и я была очень благодарна ему за это, потому что эти сложные приготовления полностью заняли мою голову мыслями о том, кто и что должен делать, каким образом и с какой целью. Что бы еще сейчас день ото дня занимало мое время от пробуждения до отхода ко сну, если бы мне не нужно было воплощать в жизнь этот грандиозный проект, задуманный Недом напоследок? Я ложилась в постель обессиленная, а поутру вставала с новыми силами, чтобы начать с того места, на котором остановилась вчера. Это не приносило мне утешения, однако такая самоотверженность, по крайней мере, убивала мои эмоции. Я заставляла себя выполнять то, что должно быть выполнено.

– Но почему бы ему не найти свой вечный покой в Вестминстере? – раздраженно поинтересовался Эдуард в один из редких в последнее время периодов прояснения сознания, злясь на меня так, будто все это было моих рук дело. – Место его гробницы в Вестминстере. Тем более если это место оказалось достаточно хорошим для Филиппы. И меня тоже там похоронят…

По щекам его текли слезы.

– Ваш сын, принц, пожелал, чтобы его похоронили в Кентербери, – просто ответила я. Больше никаких объяснений не требовалось, тем не менее я сочувственно коснулась руки короля, потому что для него эта смерть также была тяжелейшим ударом. А при виде слез Эдуарда мне захотелось встать перед ним на колени.

– Тогда вы должны сделать так, как он пожелал.

На чем я и настаивала. Действуя в атмосфере спокойствия и высочайшей эффективности, я руководила строителями и священниками, надев на себя маску мягкой хозяйки, пока все не было закончено. За годы после возвращения из Аквитании я многому научилась. Я требовала и стояла на своем, пока не получала в точности то, что хотел Нед. Лицо мое уже болело от постоянно присутствовавшей на нем благодарной улыбки за хорошо выполненную работу. Только после этого я взяла Ричарда с собой в Кентербери, чтобы он увидел конечный результат, отдал дань уважения своему отцу и усвоил первый урок королевского правления.

– Смотри! – приказала я ему.

Я и сама смотрела во все глаза, потому что была здесь в первый раз.

Перед нами лежала вызывающая благоговейный трепет фигура Неда; он был полностью облачен в свои боевые доспехи, а в изголовье стоял его знаменитый шлем с фигурой леопарда. После смерти он был так же прекрасен, как и при жизни; позолота на резном бронзовом изваянии была отполирована до такой степени, что, казалось, светилась в полумраке собора, сразу привлекая внимание тех, кто вошел сюда. На лице его застыло выражение сурового покоя. Величественное доминирование гробницы принца, которую я видела в законченном виде впервые, шокировало меня, вновь вызвав горечь от осознания его смерти, но я не поддалась приступу глубокой боли. Это был не мой Нед. Это был Эдуард, принц Уэльский, наследник английской короны. Это был человек, рожденный править страной, но лишенный этой судьбы подлой болезнью; человек, который похоронен возле своего любимого святого Томаса в часовне Святой Троицы. В его чертах не было и тени улыбки, а лишь суровость и строгое величие, заставлявшие зрителей застывать перед ним в восхищении.

Я подавила новую волну печали, накатившую на меня. Нужно было сконцентрироваться на цели, которая привела меня сюда, и поэтому я подала знак слуге поднять Ричарда, чтобы тот мог увидеть вырезанное в металле лицо отца.

– Твой отец, Ричард, был знаменитым воином. Каким однажды станешь и ты.

Маленькие ладони Ричарда с растопыренными пальцами обхватили рукоять могучего меча.

– Я не люблю мечей, – сказал он.

Это было правдой, и мне было об этом известно. Я проглотила слова упрека и разочарования, что в этом он сильно отличается от своего отца. У него еще есть время. Море времени. А я прослежу, чтобы сына тренировали лучшие специалисты в стране, которые научат его сражаться на мечах.

– Когда повзрослеешь, они понравятся тебе больше, – сказала я.

– Зато я люблю скакать верхом. – Руки мальчика скользили по сложной поверхности прекрасного боевого шлема.

– Ты будешь таким же хорошим всадником, как и твой отец, – ответила я. – Как я ни боролась со своими эмоциями, они переполняли меня, и я обнаружила, что из-за этого мне трудно контролировать свое дыхание.

– Поставь меня обратно! – приказал Ричард. Когда его опустили на пол, он встал на колени и принялся рассматривать эмблему Неда, три страусиных пера, рядом с которыми была вырезана надпись Ich Dien. – Что это означает?

– Я служу. – Ответ мой был едва слышен – я почти прошептала его.

– Но он же был принцем. Кому он мог служить?

– Твой отец служил своей стране и своему народу. И Господу нашему. Как будешь служить и ты.

Ричард оглянулся на меня через плечо, и взгляд его внезапно стал властным.

– Я не стану никому служить. Я буду королем.

Он как будто стал старше, эти неразумные слова не соответствовали его возрасту. Я подняла его за подмышки на ноги и уже приготовилась отчитать, однако он высвободился и рванулся к вещам Неда, лежавшим подле гробницы.

– Мне нравятся эти золотые рукавицы. Я хочу и себе парочку таких.

Эти латные рукавицы, очень личная принадлежность жизни Неда, были разложены на куске тонкой ткани, в которую их завернули при переезде из Кеннингтона. Рядом находились его рыцарский кафтан, надевавшийся поверх лат, щит и золотой шлем. Чуть позднее сегодня все это будет вывешено высоко над гробницей, чтобы напоминать каждому пилигриму о том, кто навеки упокоился здесь. Цвета геральдических фигур и герба Неда, как принца крови, были очень яркими и бросались в глаза не хуже, чем его бронзовое изваяние. Именно этого и хотел Нед. Сражение было его ремеслом, его стихией. И теперь он будет лежать в могиле под этими символами великого воина. Это была моя идея, но относилась я к этому как к его задумке. Потому что знала, что он бы это одобрил.

Но Ричард уже совал свою маленькую руку в одну из этих рукавиц.

– Оставь их! – резко воскликнула я в тишине часовни; это неприятно задело меня.

Я бесстрастно смотрела на этого ребенка, дитя двух родителей королевской крови. Дорастет ли он когда-либо до того, чтобы латные рукавицы Неда оказались ему впору? Маленький, худощавый и белокурый, как ангелочек, он только начинал свой путь, и ему еще предстояло узнать все о том, что такое долг и служение.

На миг меня охватило непередаваемое отчаяние, и я отвернулась, но тут мой взгляд кое-что заметил. Заметил и зацепился за это, как будто Нед так спланировал, как будто это он сейчас стоял рядом со мной, любуясь тем, что я возвела в его честь. Казалось, обернись я сейчас, и увижу его прямой взгляд и эту улыбку, которая, как выяснилось, имела способность лишать меня силы воли.

Нед сам выбрал себе эпитафию. Я не имела к этому отношения, просто проинструктировала мастера, чтобы он вырезал ее в камне так, дабы ее мог прочесть каждый, кто проходит мимо. Эти слова не заинтересовали меня, я не обратила на них внимания, считая, что знаю Неда достаточно хорошо, чтобы понять его выбор. Это было просто хвалебное заявление о том, чтобы после смерти его запомнили таким, каким он был при жизни, – отважным, мужественным, властным. Когда же я прочла это сейчас, у меня словно открылись глаза.

Я мало думал о своем смертном часе,

Пока наслаждался дыханием жизни.

Мои глаза побежали дальше по строчкам. Я ошибалась, я полностью ошибалась. Неужели все, что я узнала о нем за столько лет, было таким ненужным? За этими словами не было надменной важности принца – за ними стоял Нед, с глубоким сожалением ожидавший своей смерти.

Сейчас я лежу в земле глубоко,

Жалкое и презренное существо.

Мое былое великолепие давно ушло,

А плоть моя истлела до костей.

Эти две последние строчки. Как же Нед унижал себя после смерти! Куда подевались его надменность, гордость, высокомерие, сумасбродство, за которые его так укоряли? Где тщеславное бахвальство своим физическим великолепием? Все ушло. Все представлено на суд любого прохожего. Все отобрала смерть.

На какой-то миг я возмутилась. Все было неправильно. Нед не был жалким. Совершенно неподходящее слово для принца крови. Нед никогда не был презренным негодником и не мог им быть. Я представила себе, как Нед преклоняет колени пред троном Всевышнего в своих золоченых доспехах, во всем величии и славе, которые были у него при жизни. Мог ли он стоять там малодушным и несчастным? Он примирился с Господом и предстал перед Ним в отражении Его величия.

Но это было еще не все. Я и глазом не успела моргнуть, как помимо своей воли прочла следующую пару строчек, испугавшись того, что могу выяснить еще.

Ради всего святого, молитесь Всевышнему,

Чтобы он принял мою душу на небеса.

Теперь я уже не могла игнорировать то, что имел в виду Нед. Да, действительно жалкий и презренный. Это было унижением в смерти, глубокое унижение его величия; здесь, в этой вырезанной в камне надписи, содержалось последнее признание того, что было необходимо его душе. Сомневаюсь, чтобы я когда-либо была свидетелем такого его унижения при жизни. Его враги никогда такого не видели – как, думаю, и его друзья. Даже когда наш с ним брак не хотели признавать, в нем не чувствовалось сожаления или раскаяния. Нед тогда просто потребовал от церкви, чтобы она уступила, – мы оба требовали этого, не считая, что поступаем неправильно. И все же, наверное, я, его жена, заметила это уже в самом конце, когда у него появилась острая необходимость помолиться и попросить Господа прощения за его поступки на войне. Это была потребность в искуплении вины.

Как же смерть опускает нас. Такое покаяние Неда было просто душераздирающим.

Оставалось только молиться, чтобы Господь даровал Неду прощение, потому что сейчас он был вне сферы моего влияния. Я уже никогда не смогу утешить его. В горле моем стояли слезы, а сердце пронзала боль, когда я впитывала в себя смысл мольбы Неда об отпущении грехов, когда смотрела на его шлем и рукавицы, лежавшие так, будто ему стоило только надеть их, чтобы вернуть себе прежнее великолепие. Но он уже никогда их не наденет. С этой войны ему уже никогда не вернуться, а эта позолоченная бронза – всего лишь пустая оболочка, как и его снаряжение. Я осталась одна. Со слезами я умела справляться, но боль в сердце была такой сильной, что я не могла ослабить ее таким жалким способом, как рыдания.

Это и есть любовь? Когда тебя разрывает на части, а рядом нет никого, кто мог бы помешать этому, удержав все вместе?

Любовь приносит боль и наполняет жизнь отчаянием.

Но жить с ней, когда твой возлюбленный умер, – еще бóльшая безысходность.

Испытывая нестерпимую боль, я прижала руки к груди, как будто таким образом могла сдержать ее, взять под свой контроль, но все напрасно. Единственное, что у меня оставалось, – это муки расставания после долгих лет жестоких страданий Неда и осознание того, что мы с ним больше никогда уже не окажемся вместе в одной комнате, в одном пространстве.

В конце концов я склонила голову в смирении. Оно снизошло после нахлынувшего на меня горя от ужасной потери, убившей все мои надежды. Мой любимый умер, ушел от меня, и я была сейчас более одинока, чем когда-либо могла себе вообразить. Слезы катились по моим щекам и тихо падали, оставляя темные пятна на дорогом дамаске моего платья.

– Что случилось, маман?

Рядом со мной стоял Ричард.

– Ничего.

– А у меня будут такие же доспехи?

– Да, такие. – Я не хотела больше оставаться здесь. Все это было пустым и обесцененным для меня. – А теперь мы уходим. Нам еще многое нужно сделать.

Я немного задержалась, подождав, пока Ричард уйдет вперед, а затем оглянулась. Быстро вернувшись, я коснулась руки Неда, как часто делала это в жизни.

– Прощай, мой дорогой господин. Со временем я действительно полюбила тебя всем сердцем. Я думаю, что тебе следует это знать. Если ты когда-то в этом сомневался.

Я любила рыцаря, не знавшего себе равных в доблести. А он любил меня.

В голове моей мелькнула мысль, которая испугала меня и унесла через годы назад, в прошлое. Так все-таки Нед или Томас был тем самым бесстрашным, одаренным рыцарем, которого я любила по-настоящему?

Конечно, я любила их обоих. И оба любили меня.

Так что жизнь моя была благословенна. Дважды благословенна.

А потом под влиянием спокойного величия часовни Святой Троицы, с ее ароматом ладана и статуями святых, в голову мне пришла еще одна мысль. Где я прикажу похоронить себя, когда дни моего земного существования подойдут к концу? Здесь, в этой святой обители, где я буду казаться такой малозначительной рядом с принцем и святым великомучеником? Меня могли бы похоронить где-то в тени или с краю, а может быть, в ногах у Неда, если там найдется для этого место. Просто жена. Игравшая незначительную роль в его жизни.

– Это место не по мне, Нед, – вслух сказала я, как будто он мог услышать меня и понять. – Думаю, более подходящим для меня станет составить компанию Томасу в Стамфорде. Там я смогу претендовать на какое-то собственное признание, не находясь в тени твоего царственного присутствия.

Я представила себе согласие Неда. Кивок, дарующий мне его высшее позволение на это.

– Но не сейчас. А когда наступит мой черед. – Больше действительно сказать было нечего. – Прощайте, милорд. Вы навсегда останетесь в моих мыслях.

Выйдя вслед за Ричардом из собора, я повернулась лицом в сторону Лондона. Все следы слез на моих щеках уже были стерты. Оставалось еще одно дело, которое необходимо было выполнить, чтобы обеспечить благополучное наследование Ричардом королевского престола. Ничто не должно помешать моему сыну принять английскую корону, и ничто не должно угрожать этому.

Январь, 1377. Кеннингтонский дворец

Я должна была завоевать уважение зажиточной части жителей Лондона своим возросшим влиянием на положение дел в королевстве. Даже если Ричард беспрепятственно займет трон короля после смерти Эдуарда, мне потребуется, чтобы граждане столицы безоговорочно поддержали это данное Богом право моего ребенка. Получая подаренную Неду золотую посуду, своими учтивыми словами и грациозными жестами я уже заслужила их одобрение. Теперь я должна была воззвать к простому люду, с его грубыми удовольствиями и непредсказуемыми предпочтениями. Вполне в моих силах было повести за собой толпу, нашептать о моих запросах правильным и исполнительным людям. Кому ж не захочется праздника? И по такому замечательному поводу народ Лондона оказался на высоте положения.

С наступлением вечера по лондонским улицам, заполненным толпами веселящихся людей, подогретых бесплатным элем, прошла большая, более сотни человек, группа переодетых актеров, выдававших себя за рыцарей и оруженосцев, кардиналов и папских легатов, которые, резвясь и беснуясь, размахивали факелами, отбрасывавшими причудливые тени. Это была шумная пирушка, которую не забудут еще долго. Оттуда вся эта чрезвычайно шумная ватага актеров по моему личному приглашению направилась в Кеннингтон, где всех нас, включая славное семейство королевских дядьев Ричарда и самых влиятельных магнатов страны, уже ждали.

Это был дальновидно продуманный вечер, наполненный смехом и весельем. Ричард, получив в подарок от ряженого в кричащие пурпурные с золотом одежды императора шулерские игральные кости, вдохновенно бросал их на кусок черного шелка и раз за разом выигрывал вполне настоящие золотые вещи, визжа от детского восторга и ничего не подозревая об обмане. По моему приказу, но от имени Ричарда, всем лицедеям были розданы золотые кольца, а сопровождавшей их толпе – бесплатный эль. Под веселую музыку танцевали все: и лорды, и простолюдины, и даже королевские дядья моего сына, поддавшиеся беззаботной хмельной атмосфере. Я была удовлетворена сверх всякой меры, и это ощущение не омрачалось даже немалым количеством денег и разных хитроумных уловок, потребовавшихся для постановки такого красивого действа. Оно того стоило, и я готова была вытерпеть и вонь от немытых тел, и жирную копоть факелов, от которой местами потемнели стены прекрасного Кеннингтонского дворца, построенного Недом.

– Умна. – У моего плеча стоял Ланкастер, запыхавшийся, с влажными от пляски волосами. Он сразу понял, кто стоял за этим представлением. – Ричард Счастливчик, Ричард Необычайно Щедрый. Ты достойна высших похвал.

– А что, нет? – Я продолжала наблюдать за толпой, улавливая малейшие нюансы смены настроений.

– Это твои кости?

– Нет, они принадлежали Неду. Опережая твой следующий вопрос, хочу сразу сказать, что выигранные золотые украшения настоящие и обеспечены мной. Актерам это стоило только их согласия.

– Мне кажется, я узнал нож с драгоценными камнями на рукояти, который выиграл Ричард. Это я подарил его Неду много-много лет тому назад. – Он рассмеялся, возможно признавая мои амбиции не менее сильными, чем его собственные. – Но для твоего сына ничего не жалко, верно?

– Верно. Ничего.

Я перевела взгляд туда, где Ричард продолжал танцевать в процессии с кардиналом и горсткой неряшливых рыцарей с бутафорским оружием. Именно этого я и хотела для своего сына. Оставив Ланкастера, я проследила, чтобы чаши были вновь наполнены, и увела Ричарда с собой, потому что он устал и мне хотелось, чтобы он был рядом со мной. Его светлые волосы блестели от пота, а глаза сияли от восхищения, которое он читал на лицах людей. Просто идеальный принц, которого будет любить народ; король, которому обязательно улыбнется фортуна, – даже если для этого фортуну придется хорошенько лягнуть ногой в щиколотку.

В другом конце комнаты Ланкастер принимал очередной кубок вина. Я думала о том, как мне поговорить с ним. Но нет, не сейчас. Здесь не место и не время, однако сделать это нужно уже скоро. Жизнь короля явно подходила к своему завершению. И я должна быть терпелива в период ожидания его кончины.

Я ничего не пила. И мое восприятие событий того вечера ничем не было искажено.

Время для осуществления моих планов наступило позже, в феврале, когда я меньше всего ожидала этого, причем все это произошло обескураживающим и захватывающим образом, что в очередной раз напомнило мне, насколько все мы уязвимы в этом мире. Поздно вечером, когда священник на вечернем богослужении уже благословил нас ко сну, к нам в Кеннингтон пожаловал нежданный гость. После короткого разговора со мной и моего согласия мой камергер провел ко мне Ланкастера, мокрого, взъерошенного, злого, который, прямиком войдя в мои личные покои, тут же резким жестом удалил оттуда всех моих женщин, даже не спросив на это моего разрешения.

Я не возражала. Было ясно, что события в городе, вести из которого доходили до нас ежедневно, докатились до критической ситуации. Вооружившись всем своим терпением, я ждала, пока он расхаживал по комнате, сбрасывая на ходу свой плащ с изящно сложенным капюшоном и оставляя за собой на полу капли дождя, и одновременно оценивала его настроение – он был мрачнее тучи.

– Не говори ничего, пока не выпьешь вот это, – наконец сказала я.

Поднявшись со своего стула, я налила ему вина, которое он выпил одним большим глотком, после чего села обратно и дождалась, когда он осушит и второй кубок.

И тогда в тишине моей комнаты он принялся рассказывать короткими, рублеными фразами, как будто со злостью выплевывая подробности происшедшего. Он ужинал с друзьями на частном приеме в доме одного из верных сторонников могущественного клана Перси, когда им сообщили о приближающейся толпе, которая хотела отомстить Перси и Ланкастерам за их посягательства на свободы парламента, церкви и городских жителей.

– И это тебя удивило? – спросила я преднамеренно спокойным тоном.

Потому что к этому времени я уже взяла себе за правило держаться в курсе всего, что происходит в городе. Почему невозможно доверять ни одному мужчине в том, чтобы он вел себя благоразумно? Ланкастер демонстративно подбросил яркий факел в уже разгорающийся костер обидчивости парламентариев и священников. И это вызвало настоящий пожар. Я злилась на него, хотя и признавала, что сама ничуть не удивлена его поступками. Когда он выходил из себя, то редко следил за своими словами. Я допускала, что он был холериком по темпераменту, человеком, чьи манеры по их надменной высокомерности могли уступить только манерам его старшего брата Неда, но все равно это было непростительно.

Взывая к своим сторонникам, Ланкастер распространялся насчет того, чтобы отменить или игнорировать всю предыдущую законодательную деятельность «хорошего парламента», и даже предлагал, по каким-то своим альтруистическим соображениям, находящимся вне моего понимания, восстановить положение при дворе Алисы Перрерс как постоянной компаньонки короля. Спикер, возглавлявший не желавшую молчать оппозицию, был арестован и заменен ставленником Ланкастера, что обеспечило незамедлительное поступление значительной суммы налогов в пользу короны, которую отрядил новый парламент. Очень многим не нравился такой контроль со стороны Ланкастера – слишком уж деспотичным и неразборчивым он был в смысле средств достижения цели. Поэтому у него осталось мало друзей, когда он усилил свое личное королевское влияние и начал всячески гнобить парламент, отрицая, что тому вообще принадлежит какая-то власть в этой стране.

Не самая мудрая политика, учитывая, что именно парламент контролировал сбор налогов для короны, все больше погружавшейся в долги.

И как будто этого было недостаточно, антагонизм усилился еще больше за счет конфликта с церковниками. Почему Ланкастер решил поддержать этого радикально настроенного богослова Джона Уиклифа, да еще так открыто и яростно? Я, возможно, тоже испытывала симпатию к этому человеку, но порой принципы должны быть подчинены соображениям целесообразности. Тем не менее, когда собравшаяся в августе Ассамблея Церкви выступила против Джона Уиклифа, призвав его прекратить распространять взгляды, подрывающие могущество и благосостояние духовенства, и явиться перед их собранием, чтобы ответить на обвинения в ереси, что в это время сделал Ланкастер? Ничего особенного: просто ворвался в собор Святого Павла, дабы спасти своего протеже от расправы толпы, а потом еще пригрозил стащить епископа Лондонского с его престола за волосы. И все духовенство тут же дружно ополчилось против него, как прежде это сделал парламент.

– Мне не оставалось ничего другого, кроме как просто удрать, – заявил мне теперь Ланкастер, предпочитая не обращать внимания на циничное выражение моего лица. – Это их бесчестие, как они его называют, привело их просто в бешенство, ни о каком примирении не могло быть и речи. К тому же кто-то пустил слух, что я собираюсь отрубить голову этому проклятому епископу. У меня, возможно, и была такая мысль, но только дурак мог бы пойти на такое.

– Тогда как ты не дурак. И поэтому был вполне готов пойти на переговоры с ними.

– Господи! Нет же, нет! Им не добиться от меня примирения. Разъяренная толпа уже угрожала ворваться в Савойский дворец. Ты знала это? Мне удалось найти какую-то вонючую лодку и не менее вонючего лодочника, который и перевез меня на веслах на другой берег Темзы. На голени у меня рана величиной с кулак, не меньше, и при этом мне пришлось отказать себе в целом блюде великолепных устриц, каких я в этом месяце еще не ел. Говорю тебе, Джоанна, бежать от всякого сброда – это тяжелый удар по моей гордости. Чтобы принц королевства вынужден был спасать свою жизнь…

Так вот оно что. Ланкастер оказался в опасности. И поэтому пришел ко мне. Все возможные последствия происшедшего мгновенно возникли у меня в сознании, причем уже сформированными и в завершенном виде – словно Афина, родившаяся из головы Зевса сразу в полном боевом облачении.

Он принялся снова шагать по комнате, и, пока он это делал, на чем свет стоит ругая лондонцев, которые посмели объявить его предателем принципов рыцарства и которые прибили его герб к дверям собора Святого Павла и Вестминстер-холла в оскорбительно перевернутом состоянии, я думала о том, какая великолепная возможность сейчас сама плывет мне в руки. Этот человек был необходим мне в качестве союзника. Если бы я попросила совета у кого-то из своих знакомых, любой бы сразу предупредил меня держаться подальше от Ланкастера с его непомерными амбициями и непредсказуемым нравом. Но я и сама разбиралась в таких вещах. Мне нужно было связать свое будущее с будущим Ланкастера, и сейчас у меня появился блестящий шанс пришить его к себе – и к Ричарду тоже. Оставалось только забросить появившуюся у меня аппетитную наживку, чтобы подцепить эту исключительно важную для меня рыбу.

Но позволит ли он мне это сделать? Гордыня была тем самым грехом, который постоянно преследовал род Плантагенетов. Посчитает ли Ланкастер нужным соблюдать свою клятву, данную им Неду в столь драматической ситуации, у смертного одра брата? Это было несущественно для меня. Я приучу его, истерзанного и отчаянно нуждающегося в помощи. И он станет моим.

– И поэтому ты пришел сюда, ко мне, – мягко заметила я, когда он закончил свой рассказ и стал наливать себе еще вина, что-то недовольно ворча насчет своих порванных обтягивающих панталон.

– А куда мне было идти? На тебя они не нападут. Тебя почитают так, будто ты сама Дева Мария. Как изменчива твоя судьба. – Он шумно втянул воздух. – Мне необходима твоя помощь, Джоанна.

Я по-прежнему сидела неподвижно, хотя и видела, как страдает его гордость из-за того, что ему приходится просить меня.

– Тебе необходимо чудо. И ты сам в этом виноват.

– А что мне было делать? Встать на колени перед этим отребьем? Они уже все считают себя королями и принцами. Они что, забыли, кто я такой? И какой властью обладаю?

– Они бы ничего не забыли. А ты мог бы пойти на компромисс.

– Пока они распускают слухи о том, что меня подменили?

Я знала, что из всех обвинений больше всего его задевали ходившие по Лондону оскорбительные слухи о том, что на самом деле он сын какого-то мясника из Гента, которым в свое время подменили умершего королевского ребенка. Это ущемляло его гордость, как ничто другое. Но я не позволила себе какого-то сочувствия по этому поводу.

– Ты угрожал епископу Лондонскому?

– Да. Но сейчас меня вообще объявили врагом Англии. И жаждут крови всех, кто поддерживает Ланкастера. – Джон наконец перестал ходить и опустился на скамью возле меня. – Я боюсь за Савой. Боюсь за своих людей. И не знаю другого способа уберечь их, кроме как разогнать толпу черни с помощью отряда стражников, который позволил бы моим людям уйти. – Он хмуро взглянул на меня. – Подозреваю, что ты опять скажешь, что выводить на улицы моих вооруженных солдат – это плохой политический ход. Может, ты и права.

Ну наконец-то. Хоть какое-то раскаяние.

– Чего же ты хочешь от меня?

На миг он застыл в этой позе, положив ладони на колени; энергия вокруг него буквально бурлила.

– Посредничества.

– Думаю, мне следует отказать тебе.

– Отказать? Но почему?

– Ты позволил Алисе Перрерс вернуться ко двору. И я очень недовольна тобой из-за этого.

– Мне не понравилось, что парламент использовал свою власть, чтобы устранить ее, и это не понравилось мне больше, чем не нравится сама эта женщина. Им принадлежит только та власть, которая жалована им короной. То есть мною.

Не думаю, что я могла бы когда-то простить ему это: вся моя напряженная работа, все мои тщательно продуманные планы пошли прахом из-за продолжающегося конфликта между Ланкастером и парламентом. Обуздав свое раздражение и на время забыв об Алисе Перрерс, которой я займусь немного позже, я слегка пожала плечами и заявила:

– Свою войну ты должен вести сам, Ланкастер. У меня хватает собственных забот.

– Так ты что, выдашь меня толпе?

Он был обескуражен тем, что я сразу же не пришла ему на подмогу. Но во мне проснулось сочувствие к нему. Все-таки это был человек, взявший на себя хлопоты об организации похорон моего маленького сына в Бордо. Любимый брат Неда, который сражался с ним плечом к плечу, когда болезнь уже истощала силы принца. Это был самый могущественный – после короля – человек в Англии. И было бы неблагоразумно пускать на ветер такой замечательный шанс.

– Я помогу тебе, – сказала я и встала так, что он впервые за сегодняшний вечер был вынужден посмотреть на меня снизу вверх. – Но ты должен примириться с теми, кто нападает на тебя.

– Боже правый!

– Другого выхода нет. И ты должен согласиться на то, что я предлагаю.

– А у меня вообще есть такая возможность? Да они по очереди оторвут мне руки и ноги, стоит мне только ступить за твой порог!

Я мягко улыбнулась и положила руку ему на плечо:

– Подожди меня здесь.

Выйдя, я отдала приказ послать трех моих рыцарей к очагу беспорядков на улицах Лондона.

Вернувшись, я застала его там же, где оставила. Черты лица его заострились от напряжения. Для Джона это был совершенно новый жизненный опыт: за ним еще никогда не охотилась толпа недовольных. Тем не менее это должно было сыграть мне на руку.

– Иди и поспи, – посоветовала ему я. – Сейчас ты больше ничего сделать не можешь. Только навредить.

Он пошел спать, тогда как я осталась дожидаться возвращения своих посланников.

На следующее утро мы оба с ним встали рано, однако я отказалась делиться с ним какой-либо информацией, пока мы не сходим к ранней мессе. Ланкастер выглядел невыспавшимся, но в остальном был все таким же высокомерным, как обычно.

– Ну что там? Какие новости?

Приведший себя в порядок, внушительный, переодетый в кое-что из нарядов Неда, оказавшихся ему впору, он задал мне эти вопросы, едва мы успели выйти из часовни. Внутри него по-прежнему бурлила ярость.

– Только без посторонних, – сказала я.

Я отвела Ланкастера в уединенную прихожую и продолжила:

– Вот что я сделала в твое отсутствие. Жители Лондона, собиравшиеся самоуправно сровнять Савой с землей, разошлись по домам из любви ко мне. Я устроила так, что делегация лондонцев явилась к твоему отцу, королю, в его резиденции в Шине, чтобы ответить за свое мятежное поведение, угрожавшее миру в этой стране. Когда от моего имени им предъявили обвинения в этих прегрешениях, они существенно раскаялись. Ты должен отправиться в Шин к отцу. Ты поговоришь с ними спокойно и мягко. И снова сделаешь их своими друзьями. Более того, я поеду с тобой, чтобы придерживать от неподобающих ситуации поступков, если ты вдруг начнешь рычать на них и бросаться, как молодой и необученный охотничий пес.

Это его не убедило.

– Господи, Джоанна! Ты требуешь от меня невозможного!

– Это единственный выход. Да, ты принц, но, если ты сделаешь целый Лондон своим врагом, ничего хорошего из этого не выйдет.

Он задумался над моими словами. Потом окинул меня скептическим взглядом и кивнул:

– Я сделаю это. Но, признаться, я никак не пойму, зачем тебе понадобилось до такой степени утруждать себя, разрешая эту ситуацию. Ты ведь никогда не была склонна к альтруистическим жестам, Джоанна.

Я сладко улыбнулась ему:

– Времена меняются, Джон. Как я могла бросить тебя? Принцу не годится бегать по улицам в рваных панталонах. Кстати, эта туника до бедра тебе идет.

Он очень напоминал мне Неда. Осанка, постановка головы, волна темных волос на богатой, из меха соболя, оторочке воротника туники с чужого плеча.

Он коснулся моей руки, как будто прочел мои мысли:

– Я тоже тоскую по нему. Иногда это становится невыносимо. Я знаю, что ты в конце концов тоже полюбила его.

Сердце мое смягчилось и откликнулось болью от накопившихся непролитых слез.

– И даже больше, чем ты можешь себе представить. Он стал для меня великой любовью, которой я никогда не ожидала, – только и смогла ответить я.

Встреча во дворце в Шине была непростой и тревожной. Несмотря на мое поощрение, туда явились очень немногие из вызванных граждан, безусловно опасаясь мести Ланкастера. Я надеялась, что Ланкастер обуздает свой крутой нрав, но оказалось, что я заблуждалась. Если он продолжал яростно бушевать по поводу их атак на него самого и его королевский статус, то я улыбалась и обещала горожанам охрану, когда они будут возвращаться домой. Пока Ланкастер гневно распространялся об оскорблениях в адрес короля и его сыновей, за которые Лондон должен быть наказан, я предлагала им эль, чтобы промочить пересохшее горло. Когда мэр и олдермены пали на колени, моля о прощении, я выдвинула условия, на которых они могут быть прощены. Возвести колонну в Чипсайде и поставить свечу в соборе Святого Павла – этого, с моей точки зрения, было достаточно, хотя все боялись смертной казни для тех, кто непосредственно участвовал в переворачивании вверх ногами герцогского герба. Во время всех этих обсуждений король пребывал в безучастном молчании, плохо понимая, что происходит вокруг.

О, мне пришлось усердно поработать, пока все это не закончилось чем-то вроде извинений со стороны мэра, которые неохотно и с кислой миной на лице были приняты Ланкастером; в общем конфликт был кое-как залатан, хотя моих личных стежков в этом процессе оказалось до обидного мало.

– Я благодарен тебе. – Это признание Джона сопровождалось нисколько не смягчившимся угрюмым выражением лица и судорожно сжатыми челюстями.

– Вы у меня в долгу, милорд Ланкастер, – очень серьезно ответила я. – И однажды я потребую рассчитаться за эту услугу.

– Надеюсь, мадам, цена за это не окажется для меня слишком высокой.

– Могу заверить тебя в этом. С другой стороны, как бы ты смог отказаться? – Улыбка моя стала еще более сладкой. – Вполне может быть, что я спасла тебе жизнь, не говоря уже о твоем достоинстве.

– Я не забуду этого.

И наконец я послала за ним. Джон Ланкастер. Человек, который мог быть угрозой для меня и для Ричарда, поскольку, несмотря на принижавшие его голоса, после смерти Неда он стал самой влиятельной фигурой в стране и главным советником Эдуарда, фактическим правителем королевства. Опасный прецедент, порождавший страхи о его возможных зловещих замыслах захватить корону для себя и своего сына. Если отбросить возможность наследования трона дочерью Лайонела как перехода власти по женской линии, а следовательно, не имеющего под собой оснований, то Ланкастер предположительно становился наследником сразу после Ричарда. А что, если ему в голову придет идея устранить Ричарда или же управлять страной самому, используя моего сына как марионетку в своих руках?

В этом случае вся моя предполагаемая власть будет мгновенно сведена на нет.

Глубокое уважение и доверие, имевшие место между Недом и его братом, были очевидны всегда, и особенно ярко это проявилось в наши последние дни в Аквитании, но Неда могли ослеплять родственные чувства и его любовь к своей семье. Для меня же в Джоне всегда присутствовало какое-то зерно неопределенности. Полностью ли я доверяла Ланкастеру, учитывая ту клятву, которую он дал у постели умирающего брата? Он был человеком с далеко идущими амбициями, и это было мне по душе. Заручиться его преданностью действительно было бы хорошим стратегическим шагом. И я должна была сделать этот шаг спешно, потому что больше ждать было нельзя.

Он явился очень быстро.

– Мне необходима твоя помощь, – сказала я, как только дверь за его спиной закрылась.

– Что я могу для тебя сделать?

Во мне не было ни малейших колебаний. Как не было и соображений насчет соблюдения этикета. Вопрос был чисто деловой, и хотя я знала цену искреннему убеждению, в данном случае я стремилась исключить саму возможность какого-то неправильного понимания между нами.

– Вот. – Я открыла свой маленький сундучок с коронованным белым оленем на крышке, удобно стоявший у моих ног, и показала ему его содержимое. – Посмотри, если хочешь.

Что он и сделал. Опустившись на одно колено, Джон принялся вынимать документы, перебирать их своими тонкими пальцами, выборочно читая, после чего сложил все обратно и закрыл крышку, как будто их было опасно долго оставлять на свету. Затем он повернул ключ в замке и возвратил его мне.

Это были документы, которые я бережно хранила при себе все эти годы. Отмена моего брака с Уиллом. Официальное и неопровержимое законное доказательство моего брака с Томасом Холландом. Сложные решения относительно моего брака с Недом: аннулирование первого и подтверждение второго. Все это было очень важно. На вес золота. Дороже драгоценных камней у меня на пальцах.

– Ты все понял? – спросила я, удерживая руки на коленях, хотя мне очень хотелось сжать их в кулаки из-за неуверенности в изменчивой фортуне. Здесь, в этом небольшом сундучке, лежало решение исхода полемики относительно законности статуса Ричарда как наследника короля Эдуарда, а передо мной находился человек, которому я должна была вверить судьбу своего сына, хоть и не полностью доверяла ему.

– Думаю, что да.

– Меня переполняет страх.

Он непонимающе наморщил лоб:

– Но ведь тут у тебя есть все, что нужно для подтверждения законности.

– Но так ли это на самом деле? Ты знаешь о моем прошлом все. – Я смотрела на него широко открытыми глазами, побуждая разглядеть опасности, которые могли угрожать мне, но которых я не видела. Мне хотелось, чтобы он проникся важностью того, что могло стать реальной угрозой стабильности королевства. – Ты знаешь о проблемах с законностью, возникших при моем первом замужестве.

– Но ведь тогда все прошло на глазах всей оппозиции из Солсбери, не так ли? И тебя вернули твоему полноправному мужу. В то время я был еще слишком юн, но разве я в чем-то ошибаюсь?

– И я вновь вышла замуж в присутствии короля, всего двора и представительных епископов, однако после того, как Клемент подтвердил легальность моего статуса, сменилось много пап. Станет ли папа Григорий дуть в одну дудку со своими предшественниками? Возможно, что и нет, если он решит, что в его интересах будет поддержать Францию, а не Англию. Он может изменить папское решение на противоположное, просто чтобы нанести нам вред. – В этом-то и заключалась неожиданная сложность возникшей ситуации: папы имели право менять решения своих предшественников, если те были приняты якобы под давлением светской власти.

Ланкастер нахмурился, обдумывая такую возможность, но потом возразил мне:

– Не думаю, что Его Святейшество станет улыбаться кому-то отдельно, поскольку ни Франция, ни Англия не согласились на его предложение о дипломатической встрече с целью выйти из тупика в решении вопроса о том, кто сохранит свое господство в Аквитании. Мой отец настаивает на своем праве владычества над этой территорией, тогда как король Франции отказался отвести свои войска, так что теперь вся ситуация зажата в тисках взаимных поношений. Думаю, тебе не стоит опасаться, что папа Григорий запрыгнет в постель к какой-то одной из этих стран.

– Золото способно более действенно склонять чашу весов в споре. – Трактовка Ланкастером политики Папы и светских властей меня не убедила. – А что, если Его Святейшество убедят пересмотреть решение его предшественника и объявить полностью законным мой брак с Уильямом Монтегю? В этом случае мой брак с Недом объявят двоебрачием. И тогда Ричард станет незаконнорожденным. Более того, тогда я буду замужем за Уиллом, потому что он-то вполне живой.

– Да, согласен, история ужасающе запутанная. – Джон продолжал хмуро коситься на мой сундук, как будто его содержимое было главным виновником происходящего, а не просто подтверждением ранее принятых решений. – Но случится ли это когда-нибудь? Не ищешь ли ты в темных углах крыс, которых там нет и в помине?

– Я не знаю, что случится дальше. А крысы эти могут стать вполне реальными. – Сделав глубокий медленный вдох, я разглядывала свои побелевшие от напряжения костяшки пальцев, словно обсуждаемая нами ситуация была чем-то новым для меня, а не знакомым бесконечным кошмаром, мучившим меня уже очень давно. Такой вызов был для Ланкастера проверкой на преданность помимо его клятв. Как он ее выдержит?

– Вполне может случиться, что найдутся те, кто предпочел бы, чтобы Ричард не унаследовал корону, – осторожно продолжила я, взвешивая каждое свое слово. – Вполне может быть, что кое-кто захочет, чтобы королем стал кто-то другой, зрелый мужчина, а не мальчик. А это может стать поводом к тому, чтобы щедро дать Папе золота в его всегда готовую к этому руку и намекнуть ему на ушко, что для кое-кого в Англии изменение политики было бы очень даже желательно. И Его Святейшество, возможно, поддастся таким уговорам и, пересмотрев прошлые решения, объявит Ричарда бастардом.

Подняв голову, я посмотрела на Джона, вложив в свой взгляд все отчаяние моего шаткого положения. Он выдержал это, и в глазах его вспыхнул злой огонек. Он поднялся с колена и встал передо мной, так что теперь уже мне пришлось смотреть на него снизу вверх.

– Правильно ли я тебя понял, Джоанна?

– Думаю, да.

– Так ты считаешь, что я буду действовать против твоего сына, чтобы забрать корону для себя?

– Ходят такие слухи.

– Слухи ходят всегда. Слухи, не имеющие под собой оснований. – Как я и ожидала, в голосе его зазвенел гнев, а губы плотно сжались от злости.

– Власть твоя обширна, Ланкастер.

– Власть моя обширна, как ты правильно заметила, потому что отец мой недееспособен.

– Но что будет в будущем?

– А в будущем я поддержу Ричарда, если ты об этом спрашиваешь. Разве я уже не клялся в этом?

– Есть много таких, кто может оказаться не готов преклонить колени перед моим сыном.

Он резко кивнул, соглашаясь.

– Потомки Лайонела. Мортимеры. – Джон пожал плечами, отметая такую возможность. – Да что они могут сделать?

Но мы оба знали, что они могут сделать. Как просто было бы поставить под вопрос легитимность Ричарда как наследника, если вынести на свет божий в качестве доказательств мои матримониальные приключения.

Сейчас нам уже было не до каких-то уловок.

– Послушай, Джон. Ты знаешь всю эту историю. Мой брак с Недом был тоже verba de praesenti. Недозволенный и не имеющий законной силы в тот раз из-за того, что мы с ним были кровными родственниками, а Нед к тому же был крестным моих детей. Да, я знаю, что мы получили специальное папское разрешение, что поженились мы легально и что Папа дал распоряжение Кентербери проследить, чтобы с аннулированием моего предыдущего брака с Уиллом больше не было никаких проблем. Здесь находятся доказательства всего этого. – Я положила ладонь на сводчатую крышку сундучка, инкрустированную замысловатым узором из цветов, завитков листьев и оленя с цепью на шее, так заинтересовавшего Ричарда. – Не должно быть никаких вопросов относительно справедливости претензий Ричарда на трон. Но я боюсь. Боюсь, что на поверхность будет поднято прошлое, которое может угрожать моему сыну. Если кто-то увидит в этом свой собственный интерес.

Но был у меня еще один страх, и я поднялась, чтобы стать лицом к лицу с Ланкастером. Такие обвинения нельзя бросать сидя.

– Ричард сейчас очень молод, – начала я. – И пока он не повзрослеет достаточно для того, чтобы взять себе жену, которая подарит ему наследника, он находится в большой опасности. А случись, что он завтра умрет, кто тогда станет королем Англии после Эдуарда? Мой долг – защитить его от возможного преступного заговора.

– Полагаю, того самого заговора, который я вынашиваю в своей голове, по утверждению этих убогих, забытых Господом летописцев. Мол, я постараюсь устранить Ричарда, чтобы завладеть королевской короной для себя и своего собственного сына.

– При дворе всегда ходили слухи о пророчествах Мерлина, – заметила я, внимательно следя за реакцией Ланкастера на такое заявление. Разумеется, она оказалась взрывной.

– Господь проклял Мерлина за то, что тот совал свой нос куда не следует, делая этим только хуже. Готов биться об заклад, что он этого никогда не говорил; скорее пророчество это исходит от Мортимеров, наделивших его магической значимостью за счет связи с двором короля Артура. И все же ты вызвала меня сюда, посчитав, что в этом может крыться доля правды. Так что ты хочешь от меня еще? Чтобы я поклялся именем Господа, что не убью своего племянника? Стыдись, Джоанна! Неужели нами в жизни должны руководить пустые предсказания или какие-то вещие сны?

В голосе его слышалась обида, выражение лица стало жестким, и, когда он, подняв свою шляпу и перчатки, направился к выходу, я окликнула его. Женщина никогда не добьется своего, ругая мужчин уровня Джона Ланкастера.

– Если ты хочешь моих извинений, Ланкастер, я прошу меня извинить. Я не собиралась ставить под вопрос твою лояльность.

Он остановился, но остался стоять ко мне спиной.

– Неужели? Но ты сделала именно это. Моя лояльность в отношении моего брата безупречна. Какое право ты имела в этом усомниться? Клятвы, данные у смертного одра, священны.

Я протянула к нему руки; этот инстинктивный жест не имел своей целью ввести его в заблуждение, потому что я знала, что он меня сейчас не видит. Меня охватило отчаяние безысходности, и голос мой задрожал. Это наконец и было то, в чем я нуждалась на самом деле, – молить о поддержке единственного человека, который мог мне помочь.

– Джон, ты моя единственная надежда. Ричарду нужен мужчина рядом с ним, могущественный дядя у его плеча, который направит, подскажет, поддержит в трудную минуту. Если ты не станешь его советником, что смогу сделать я, одинокая женщина?

– Ты можешь воспользоваться своим собственным влиянием. Я уже видел, как ты это делаешь. В свое время ты получила то, чего хотела, став принцессой Уэльской.

На это обвинение мне было нечего сказать.

– Да, я вышла за Неда из амбиций. – О любви, которая возникла между нами позже, мне говорить не хотелось. – А теперь ради Неда мне необходимо, чтобы ты стал человеком Ричарда, когда его коронуют.

– Но почему я?

О, я решилась быть с ним более чем откровенной.

– Потому что ты так же беспощаден в достижении своих целей, как и я сама.

Губы его упрямо сжались.

– Ну как тут устоять перед такой характеристикой моей натуры? – Я видела, как его опущенные плечи распрямились. – Я стану человеком при Ричарде – ради тебя и ради себя тоже. Мы ведь с тобой оба окружены врагами.

– Да. Я с ужасом представляю себе, что, когда Ричарду будут надевать на голову корону, раздадутся выкрики «Бастард!», проплаченные некой заинтересованной стороной. Услышав такое, я не захочу жить. Это мои грехи, и Ричард не должен нести бремя их последствий на своих плечах.

Ланкастер медленно повернулся, и лицо его смягчилось. Казалось, глядя на меня, он читал в моих глазах все страхи, которые мне больше не нужно было скрывать от него. Гнев его прошел, и, снова отложив в сторону свои перчатки и шляпу, он крепко сжал руками мои ладони.

– Я поклялся Неду, что буду советником Ричарда. Как и мой сын Генрих. Ничто не сможет поколебать преданность Ланкастеров наследнику Неда. Я могу поклясться в этом еще раз и тебе, если пожелаешь.

– Да, пожелаю. И попрошу тебя сделать это, чтобы мне было спокойнее на сердце.

– Так именно этого ты требуешь от меня в уплату моего долга перед тобой? – Губы его изогнулись, но это была не совсем улыбка.

– Да, именно так. Ты мне обязан за услуги, которые я тебе оказала. И сейчас я прошу вернуть мне этот долг чести.

Я свяжу его клятвой, которую он не посмеет нарушить. Ланкастер был человеком, способным произвести эффект одним своим появлением на пороге. Другое дело, что эффект этот мог быть как благотворным, так и убийственным. Сейчас он опустился передо мной на колени и, взяв мои руки, поцеловал сначала одну ладонь, затем вторую.

– Я посвящу свою жизнь служению Ричарду, во имя Господа и Пресвятой Девы. Я сделаю все, что в моей власти, чтобы расчистить ему дорогу к трону. Это также является и желанием моего отца. Он никогда не лишит наследства сына Неда. Я посвящу свою жизнь служению и тебе, чтобы защитить твою репутацию и твое положение в обществе как матери короля. – Затем он встал на ноги и, не отпуская моих рук, кивнул в сторону маленького сундучка. – Ты хочешь, чтобы я сохранил это в безопасности для тебя?

– Нет. Они останутся под моим присмотром. Когда Ричард вырастет, они перейдут к нему. Он поймет необходимость завоевать любовь своего народа и будет править им мудро.

– А мы тем временем будем поддерживать друг друга.

– Это будет идеальный альянс. – Моя улыбка была искренней, но мимолетной. – Джон, мне от тебя требуется еще кое-что.

В глазах его мелькнул злой огонек.

– Ну вот, теперь я опять Джон, а не Ланкастер. Как я мог подумать, что клятвы святостью моей бессмертной души тебе будет достаточно, Джоанна?

– Понятия не имею. Но тебе это понравится. Ты должен пресечь любые дальнейшие дискуссии в парламенте относительно смещения Эдуарда с престола. Ты можешь такое устроить? Если дать этой ране гноиться дальше, это пойдет только во вред будущим королям. И может навредить Ричарду.

– Обещаю, что выслежу тех, кто поднимет свой голос против нас. – Лицо его вдруг расплылось в улыбке. – А как бы ты хотела, чтобы я поступил с мадам Перрерс?

– Никак. Ею я со временем займусь сама.

Вот так. С этим покончено. Я сделала все, что могла, и теперь собиралась с силами на будущее. Я знала, что силы мне понадобятся. Что же касается мадам Перрерс, то женщины, делающие ставку на власть вопреки своему статусу в обществе, достойны восхищения. Мадам Перрерс была обладательницей многочисленных талантов, но при дворе не было места для нас обеих одновременно. Я не допущу там соперницу.

Глава восемнадцатая

Июль, 1377. Вестминстерское аббатство

Несмотря на тщательную продуманность нашего плана, я была очень напряжена, и ногти мои глубоко впились в мякоть ладоней. Хотя толпы народа на улицах мучились от летней жары, я вся будто заледенела под тяжелыми мехами моего роскошного наряда, специально пошитого в манере, приличествующей такому прекрасному поводу. Легкие шелка времен Аквитании были давно спрятаны или перешиты под стать моей новой жизни, где первостепенными были мое величие и достоинство. Волосы мои больше никогда не оставались распущенными под легкой вуалью – они были заплетены в косы и тщательным образом уложены под чепцом с отделкой драгоценными камнями и надетым сверху венцом. Я заставляла себя дышать ровно. Теперь уже ничто не может остановить этот процесс. Конечно, не может. В этот день Ричард будет коронован, и на том сбудутся мечты Неда.

Тем не менее сердце мое тревожно трепетало, а во рту пересохло. Ни в чем нельзя быть уверенным до конца. К пророчествам и слухам нельзя относиться как к пустым сплетням, о которых болтают за кружкой эля. Они обладают немалой силой и могут быть в любой момент использованы теми, кто до сих пор желает мне зла. Теми, кто может посчитать, что будет слишком опасно, если королем Англии станет десятилетний мальчик.

Ах, но я ведь столько этого ждала! И вот теперь это происходит там, наверху, в мистической атмосфере, создаваемой лучами солнца, пробивавшимися внутрь через витражные окна аббатства. Корона короля Англии находилась уже над головой Ричарда; с одной стороны ее держал архиепископ, а с другой – кузен Ричарда лорд Мортимер, граф Марч. Между ними мой мальчик казался очень маленьким, а усыпанное драгоценными камнями золото – слишком тяжелым для него. Поэтому сейчас высший священник и лорд поддерживали корону, которую когда-то Ричарду нужно будет носить самому.

Слишком юн. Слишком уязвим.

Тихое эхо под сводами аббатства, шорох шелка по дамаску и мéха по золотым цепям на шеях вельмож – все вокруг, казалось, нашептывало невнятные слова предостережения. Неужели я одна слышу все это?

Корону опустили, пока она – легонько – не коснулась лба Ричарда.

Что толку теперь в каких-то предупреждениях? Здесь были те, кто прикроет Ричарда своим щитом, пока он не вырастет, кто защитит его власть, кто вдохновит на мудрое правление страной. Все уже заняли свои места: у него был королевский совет, у него был Джон Ланкастер, у него были двое моих сыновей, Том и Джон Холланды. Ну и Уилл Монтегю, разумеется. И я тоже буду рядом. Я буду драться за него с отчаянной решимостью волчицы, защищающей своих волчат от происков охотника. Мое внимание было полностью сосредоточено на лице Ричарда, я от всей души желала ему оставаться сильным во время этой бесконечной церемонии, участницей которой сейчас была и я, несмотря на все мои опасения и дурные предчувствия.

– Церемония получается слишком долгой, – сказала я Джону Ланкастеру, когда мы планировали процедуру, каждый шаг которой записывал сидящий рядом секретарь, отмечавший у себя все наши требования. – Ему ведь всего десять лет.

– Это необходимо, – ответил тогда Джон, поглощенный подробностями, которые он вычитывал через плечо писаря.

– Но зачем? Когда дело уже сделано и все увидели, что оно сделано. Какая надобность в том, чтобы так изматывать силы его неокрепшего тела?

Уловив резкие нотки заступничества в моем голосе, Джон поднял на меня глаза.

– Тут важна каждая деталь. Все вместе это превратит твое дитя в монарха, отвечающего только перед Богом. Это покажет моим недругам, что я не вынашиваю планов присвоить корону себе. А тем, кто до сих пор с презрением относится к твоему несчастливому прошлому, продемонстрирует, что это законнорожденный ребенок, достойный быть правителем.

– Ты думаешь, я этого не знаю?

Мне не удалось скрыть свое неудовольствие, и сейчас он внимательно смотрел на меня, с трудом сдерживая раздражение.

– Не нужно на меня давить, Джоанна. Ты попросила меня защитить твоего сына. Этим я и занимаюсь. В то же время мы с тобой предстанем как два серафима, в белых одеждах и с божественным венцом на голове, которые выше любых подозрений. Ричард будет в нас нуждаться в последующие годы. И потому длинная церемония с привлечением всех добрых предзнаменований и благоприятного покровительства церкви, какие только могли прийти мне в голову, в данный момент имеет важнейшее значение. – Его улыбка внезапно стала недоброй. – Возможно, это даже убедит тебя в том, что я не замахиваюсь на трон, принадлежащий твоему сыну. И что я буду защищать его до последнего дня своей жизни. В чем я тебе уже клялся, не так ли?

Каждый пункт был расставлен по местам его пальцем, тычущим в конторку, на которой за ним записывал писарь. Я поняла его план. Мне стоило бы самой это предусмотреть, потому что замысел Ланкастера был достоин того, чтобы автором его была я. Вынужденная признать, что мне еще многому нужно учиться, я видела, что имею дело с человеком, в совершенстве владеющим искусством политических маневров. Что ж, я буду учиться быстро и усердно.

– Со своей стороны ты должна проинструктировать Ричарда, чтобы он сидел смирно, слушался распоряжений и был сосредоточенным, – продолжал Джон. – Это не тот случай, когда можно позволить себе ребячество или непослушание. Мы не должны допустить ни малейшего намека на дурное предзнаменование, на которое наши враги могли бы наброситься, как воронье, слетающееся на падаль.

Я хотела возразить, чтобы как-то оправдаться перед этими неприятными обвинениями в адрес Ричарда относительно того, что он порой мог быть по-ребячески грубым и несдержанным.

– Знаешь, у него под оболочкой детской невинности кроется необычайно целеустремленный ум, – добавил Джон, опережая меня.

– Хорошо! Мы сделаем это! – Он убедил меня, и теперь я была полна решимости, хотя губы мои до сих пор были обиженно поджаты. – Что же касается желающих увидеть какое-то дурное предзнаменование, то ты бы лучше проверил, насколько надежно закреплены драгоценные камни в королевской короне. Не хотелось бы, чтобы один из них упал к ногам Ричарда в самый неподходящий момент.

– Уже сделано! С этой стороны предвестий беды не будет!

Он был так же взвинчен, как и я, но все, что делал Джон, доказывало, что он стоящий союзник. Мы действовали рука об руку, как будто между нами был заключен договор. Мы сделаем из Ричарда достойного продолжателя дел его знаменитого деда. Королем, которым должен был бы стать Нед.

Теперь уже все почти закончилось. Процессии, молитвы, шумное одобрение лордов и священников из конгрегации прошли гладко, как шелк по тяжелому бархату верхнего одеяния Ричарда; того самого одеяния, которое, согласно церемонии, было снято с него за золотой шторой, чтобы осуществить священное миропомазание его худенького тельца – рук, плеч, груди и головы. Теперь скипетр и королевское кольцо также принадлежали ему. Как и корона.

Я тихо вздохнула с облегчением. Дело сделано. Теперь никто, ни одна душа на свете, не может оспорить его дарованное Господом право быть королем Англии. Мое тело наконец-то расслабилось, впервые с того момента, как одиннадцать дней назад умер и был похоронен мой кузен, король Эдуард. Лишенный возможности двигаться, а потом и говорить, он печально доживал последние дни в затворничестве своего дворца в Шине, где и умер в присутствии лишь священника и непотопляемой Алисы, которая, как поговаривают, в последний момент умудрилась снять кольца с его пальцев. Какой бесславный конец для человека, который прославил Англию в битвах при Креси и Пуатье и который в мирное время строил замки и дворцы, обставляя их с впечатляющей роскошью! Который учредил достойное восхищения братство рыцарей ордена Подвязки. Трагический конец еще и потому, что сознание его в конце затуманилось, убитое горем, – он так и не смог оправиться после смерти Филиппы и Неда. Теперь же он нашел вечный покой в Вестминстерском аббатстве.

В те дни я не встречалась с ним и в последний раз видела его на праздновании дня святого Георгия в Виндзоре, устроенного в том же духе, что во время посвящения в рыцари ордена Подвязки Томаса, Неда и Уилла. Не знаю, где он брал силы, чтобы стоять там в своем облачении, но зрелище это было душераздирающим. В этот раз легким прикосновением меча к детским плечам в рыцари был посвящен Ричард, а также Генрих, юный наследник Ланкастера. Радость моя смешивалась с болью, оттого что этого уже не может видеть Нед.

Но потом, после этой церемонии, я, честно говоря, и не пыталась увидеть короля, потому что в королевских покоях властвовала вернувшаяся ко двору Алиса, которая сама решала, кто может, а кто не может прийти к королю, приближавшемуся к своей кончине. А просить разрешения на это у королевской любовницы было ниже моего достоинства. Никогда не прощу ей того, как она щеголяла в драгоценностях Филиппы, рубины в которых горели, как кровь, когда она ехала по улицам Лондона в качестве Леди Солнца на церемонии, устроенной Эдуардом. Притом что ни для кого не было секретом, что она была замужем за Уильямом де Виндзором, человеком столь же аморальным, как она сама; человеком, обладавшим большим обаянием, но в еще большей степени – политическими амбициями; возможно, как раз это и разбило в конце концов сердце Эдуарда. Кому, как не мне, знать все о тех разрушениях, которые могут быть вызваны тайными бракосочетаниями.

Однако теперь наконец-то наступила кульминация моей победы. Мадам сегодня здесь уже не было. Как не позволила я ей присутствовать и на скорбном погребении Эдуарда. Я не могла отказать себе в удовольствии лично преградить ей путь к дверям собора. В дальнейшем уже и все остальные королевские двери будут навсегда закрыты для нее.

– Вам здесь не место, – сказала я при приближении похоронной процессии Эдуарда. Горестное выражение на ее лице казалось искренним, но я не позволила поколебать мою решимость. – Теперь я правлю здесь. – Любое мое сочувствие к ней пропало после случившегося скандала, когда во время последней церемонии ордена Подвязки рядом с Ричардом и Генрихом Болингброком колени преклонил и Джон Саутерей, внебрачный сын короля и Алисы. Я не собиралась допускать, чтобы новое правление омрачали какие-либо скандалы. Поэтому Алиса и ее отпрыск, кто бы ни был его отцом, должны были исчезнуть и больше не показываться в обществе.

– Я имею на это право. – Она гордо вскинула подбородок, глядя на меня своими темными и бездонными, как всегда, глазами.

– Уже не имеете. Король умер.

Глаза ее округлились, и кто-то мог бы сказать, что в них блеснули непролитые слезы. Но я ей не поверила.

– Вы ведь сами знаете, что значит потерять человека, любовь которого была для тебя всем, – сказала она.

– Я-то знаю. И поэтому могу утверждать, что моя потеря не идет ни в какое сравнение с вашей.

– Откуда вам знать? И тем не менее вы отказываете мне в праве преклонить колени у гробницы короля, которого я горячо любила более десяти лет.

– У вас нет такого права. Ваша любовь была аморальна.

Алиса отступила назад, давая дорогу процессии скорбящих, которые проходили между нами.

– Я надеялась на понимание, по крайней мере, с вашей стороны, миледи. И ошиблась.

Я смотрела, как она уходит, как фигура ее теряется в толпе, и удивлялась, что не испытываю от этого удовлетворения. Я чувствовала, что проиграла в этом столкновении характеров, даже несмотря на то, что она подчинилась мне. Может быть, мне следовало понять ее боль и позволить ей этот последний жест если не любви, то, по крайней мере, уважения? Скрепя сердце я признала, что должна была проявить к ней милосердие. Чувство вины положило мне на плечо свою тяжелую руку, и я едва не окликнула ее.

Тем не менее не окликнула, отбросив все эти мелкие эмоции. Здесь не будет места для Алисы Перрерс. И все же я действительно знала силу любви, знала, как это чувство затмевает разум и лишает возможности связно мыслить. Кто в Англии знал это лучше меня? Да и чем я лучше этой самой Алисы? Ну да, по статусу своего рождения, но далеко не всегда по тому выбору, который я делала в жизни. Я знала, что не успокоюсь, пока не отберу у Алисы все, что она присвоила за годы своей постыдной карьеры.

Я отбросила все мысли об Алисе в сторону. Сейчас для меня гораздо более важным было то, что Эдуард оставил завещание, которое он составлял, находясь в состоянии достаточно ясного рассудка, чтобы однозначно указать своего преемника. Это, конечно, был Ричард. Ему он завещал свою лучшую кровать с ее геральдическим пологом, а также четыре кровати поменьше с драпировками для его комнат. У Ричарда теперь никогда не будет недостатка в меблировке. Оставленные мне тысяча марок и возмещение за драгоценности, которые я ему когда-то одолжила, казались какими-то неуместными по сравнению с его последним проявлением королевской воли: согласно специальному декрету Эдуарда, трон могли наследовать только мужчины. Сначала Ричард, затем Ланкастер и его сыновья, что ловко устраняло от власти потомков его покойного сына Лайонела из рода Мортимеров. Таким образом, Эдуард напоследок четко дал понять, что не поддерживает никакие претензии на его корону со стороны внучки Филиппы.

Это означало безопасность для Ричарда. И безопасность для потомков Ричарда.

Приложила ли я свою руку к такому решению Эдуарда? Мог ли кто-то такое утверждать? Нет. Хотя я, возможно, как-то и обговорила проблему претензий Мортимеров на трон со своим кузеном, когда он был в здравом состоянии ума.

Запел хор, и высокие голоса певцов вернули меня к действительности, на церемонию. Я видела, что Ричард очень устал; казалось, голова его была слишком тяжелой для его тонкой детской шеи. Теперь ему оставалось выдержать еще торжественную мессу и принять дань уважения от главных магнатов королевства. Его дяди, Йорк и Глостер, встав перед ним на колени, присягнули ему в верности. Как сделал это и Джон Ланкастер вместе со своим юным сыном Генрихом Болингброком.

Это был верх моего триумфа.

После того как на голову Ричарда надели корону, я официально стала считаться матерью короля. Это было главное мое дело, главное достижение. Казалось, что именно для этого я и была рождена. Не для того, чтобы быть принцессой Аквитании. И даже не для того, чтобы быть королевой Англии. Моя судьба заключалась в том, чтобы воспитывать и наставлять нового короля, который поведет Англию к ее дальнейшему величию. Такой меня и запомнят, потому что под моим руководством Ричард будет править справедливо, даруя прощение и награждая тех, кто достоин королевской милости. Он будет отстаивать свои права в борьбе против агрессивных заморских держав. Он поведет за собой народ, как это делал его отец. И я помогу осуществить это. А первым делом нужно заказать строительство новой королевской баржи, решила я в момент какого-то плачевного каприза, когда у меня как будто открылись глаза. Ричард будет путешествовать по воде на новой барже, полностью позолоченной, привлекая к себе внимание всех, кто находится на берегах Темзы. А я буду сидеть рядом с ним, ловя на себе восхищенные взгляды пришедших поглазеть на королевскую семью.

Но действовать я буду осторожно. Меня этому научил мой опыт общения со знатью Аквитании. Женщина должна вести себя скромно, ею должны руководить честь, приличия и даже некоторая покорность. Никто больше не будет ставить под вопрос мои наряды или мою манеру поведения. Времена связанных со мной скандалов миновали. В моих руках была верховная власть со всеми ее вызовами – новый для меня танец, в котором предстояло научиться нескольким неизвестным мне движениям.

Пение заканчивалось, и последнее эхо уже затихало под высокими сводами зала, когда теплый воздух содрогнулся и театрально медленно открылись огромные западные двери аббатства, впуская внутрь позвякивание доспехов и цоканье подков по каменному полу. Мое сердце словно сжала чья-то ледяная рука. Ну вот, снова. Я поторопилась радоваться. Все было не так уж хорошо. Я быстро обвела взглядом внушительную благородную конгрегацию, пытаясь сообразить, кто среди нас отсутствует, кто может представлять угрозу. Но все дядья Ричарда были на месте. Семья Мортимеров в полном составе желала принести свою клятву верности новому монарху. Да и сам граф Марч, он ведь держал корону, разве нет?

Я искоса взглянула на Ланкастера, судорожно сжимая горностаевый мех, которым была подбита моя мантия. Почему он не выказывает ни малейших признаков тревоги? Это военное вторжение явно происходило не по его приказу. Однако он спокойно стоял возле Ричарда с суровым выражением лица.

Выходит, если он не проявляет беспокойства…

Я быстро взглянула в сторону западного входа, и от увиденного весь мой страх как рукой сняло. Господи, я совсем забыла. Я забыла об этом элементе традиционного геральдического ритуала, сопровождавшего коронацию короля. На самом деле все этого ждали, никто не видел в этом опасности, это было лишь частью театрального действа. Я беззвучно вздохнула – глупое упущение с моей стороны. На коне восседал сэр Джон Димок, любимый рыцарь короля, который прибыл, чтобы символично бросить вызов любому, кто поставит под сомнение власть вновь коронованного монарха. Впечатляющий финал всей церемонии, который нравился публике за соблюдение яркого древнего обычая, хотя вызова этого, конечно, никто не примет.

Но нет, это уже нельзя было допустить. Нужно было побыстрее заканчивать.

Ричард совсем поник, полностью потеряв интерес к происходящему; глаза его казались просто огромными на лице, которое стало бледным, как воск стоявших на алтаре свечей. Я должна была вмешаться.

Сделав шаг вперед, я перехватила взгляд Ланкастера и глазами показала ему на сына. После чего он понимающе кивнул и шепнул что-то уже своему сквайру, тут же отправившемуся выполнять поручение. В итоге сэр Джон Димок, лицо которого пряталось под забралом грозного шлема, приветственно поклонился, а его вызов был отложен до вечера. Всего этого в торжественной церемонии было слишком много, слишком много для маленького мальчика.

Ричарда вынес из аббатства на своем плече Саймон Барли, по поводу участия которого в королевском совете я едва сдерживала свое негодование, – нужно будет не забыть улыбнуться ему, – чтобы народ мог увидеть своего короля и шумно приветствовать его так же, как только что это сделали лорды. Бурные одобрительные возгласы стали прекрасным знаком признания этого ребенка-монарха. Ричарда развернули лицом к толпе, и он поднял руку в знак благодарности, как его и учили. В этот день он действительно покорил сердца Англии.

Но потом я увидела такое, отчего брови мои нахмурились: в сутолоке Ричард потерял одну свою туфлю.

Было ли это замечено, когда он сидел на руках у Барли? Я затаила дыхание в ожидании озабоченного ропота или суеверных причитаний и комментариев. Камни в короне были тщательно обследованы придворным ювелиром. Я и подумать не могла о такой тривиальной случайности, как свалившаяся с ноги туфля, однако кое-кто мог бы углядеть в этом дурное предзнаменование. Я подумала, что это была грубая небрежность, и решила строго поговорить с теми, кто его одевал. Такого или чего-то подобного больше не должно произойти никогда. А я прослежу, чтобы не поползло никаких коварных слухов, подрывающих Богом данную власть нового короля Англии.

Но это заметила не я одна.

Благодарно поклонившись Ланкастеру, который подхватил золоченую кожаную туфельку и незаметно надел ее обратно, надежно закрепив, я встала рядом со своим сыном. Толпа восторженно взревела вдвое громче. Я на самом деле была прощена. Меня признали матерью короля, и я, благодарно поклонившись, взяла за руку Ричарда, которого поставили на ступеньки рядом со мной, с улыбкой глядя сверху вниз на его возбужденное и счастливое личико.

Мой дорогой, мой любимый Нед! Я сделаю из него такого короля, какого Англия еще не знала.

Итак, это началось. Новая эра моей жизни. В этот день я должна заявить о себе – с определенной осмотрительностью, с хорошо рассчитанным благоразумием и осторожностью, а возможно, и с помощью улыбки судьбы. Едва корона, которая накануне ознаменовала собой факт законного наследования Ричардом трона короля Англии, была упакована в специальный дорожный сундук, как мой камергер распахнул передо мной двери зала королевского совета и объявил о моем появлении. Новые члены совета Ричарда – некоторые из них были не рады видеть меня – поспешно поднялись со своих мест.

Это было впечатляющее собрание. Графы Марч и Арундел, епископы Лондонский и Солсберийский, а помимо них еще и другие лица, знакомые мне по встречам при дворе или в компании Неда при его жизни. Это была группа влиятельных людей, способных дать моему сыну дельный совет, что радовало меня, хотя сама я никак не могла повлиять на ее состав. Крупнейшие магнаты королевства сами посчитали нужным явиться сюда наутро после коронации.

Мне необходимо было довести до них – в приличествующей манере, – что им не следует игнорировать пожелания матери короля. И что меня не удастся отодвинуть куда-то на задний план.

Меня заинтересовал тот факт, что Джон Ланкастер, который официально не входил в совет, благодаря своим полномочиям надзора за всеми аспектами управления страной, мог при желании посещать его заседания. Так что он тоже присутствовал здесь – по моему прямому требованию.

Что ж, посмотрим, что мы тут увидим. Я должна, насколько это возможно, подогнать этот совет под себя, но у меня не было уверенности, что мое поведение не покажется кому-то унизительным, будто я пришла их упрашивать. Все должно находиться в разумном равновесии, и мне это было прекрасно известно. И даже сейчас я могла проиграть.

– Милорды. Джентльмены. – Они еще продолжали кланяться, когда я двинулась к ним с учтивым выражением на лице, на ходу склонив голову в сторону Ланкастера и двух графов, потом – в сторону епископов. Манеры мои были благопристойны, так что присутствующие не должны были заподозрить в этом женского коварства.

Для меня быстро выдвинули стул, а когда я на миг задержала взгляд на его жестком сиденье, появилась и подушка. Все это было установлено во главе стола после смещения оттуда графа Арундела. Я села, жестом показав, что они тоже могут сесть, и положила перед собой документ, накрыв эту внушительную сложенную бумагу своими ладонями; очень дорогие кольца на моих пальцах были красноречивым посланием для всех собравшихся как знак моего могущества. Это было мое дело, и только мое.

– Мы не ждали вас, мадам. – Епископ Лондонский явно не считал мое присутствие здесь ни уместным, ни необходимым.

– Да, милорд. Я и не собираюсь посещать все ваши собрания, хотя они чрезвычайно интересуют меня. Я также знаю, что мне это не положено, но не сомневаюсь, сэр, что сегодня моему присутствию тут будут рады. Вы должны знать, как я ценю ваши советы во благо моего сына, короля Англии. – В ходе наступившей долгой паузы я поочередно посмотрела на каждого из сидящих за столом. – Ваши знания в области государственных дел будут бесценны, поскольку ни я, ни мой сын, король, не имеем опыта непосредственного управления страной. – Я снова сделала паузу. – Хотя я, конечно, и была принцессой Аквитании.

Они же не думают, что я ничего не почерпнула для себя, когда мы правили в Аквитании? Я победно улыбнулась тем, кто находился здесь, чтобы диктовать направление развития королевства при новом монархе. Лесть могла завести меня очень далеко. Скрытая враждебность из-за того, что я, фигурально говоря, протопталась у них по ногам, испарялась прямо на глазах, но склонятся ли они под моим диктатом? Я сжала документ еще крепче, чтобы дрожь отблесков света в моих драгоценных камнях не выдала моего волнения и неуверенности.

– Добро пожаловать, мадам. – Выражение лица Ланкастера оставалось таким же скучным, как пресная запеканка с травами.

– Мне хотелось бы обсудить с вами один вопрос. – Я выразительно похлопала ладонью по своему объемистому документу.

– Мадам, возможно, рассмотрение вашего вопроса не требует особой срочности? У нас есть масса дел, которыми необходимо заняться. – Это был граф Арундел, человек довольно гордый и чрезвычайно нетерпеливый. Станет ли он открыто распаляться против меня, ссылаясь на установившиеся традиции? Королевы редко участвовали в заседаниях королевского совета, а матери королей – еще реже. – Положение с финансами просто критическое, – продолжал он. – Мы как раз говорили об организации поездки нашего юного короля по стране, чтобы он познакомился со своими подданными…

Я перевела взгляд на него, и улыбка моя демонстративно угасла.

Он тут же умолк.

– Но если вы так пожелали, то конечно, мадам, – поспешно добавил он.

– Я уверена, что это будет хороший политический жест, – согласилась я, медленно и старательно разворачивая документ, чтобы все имели возможность оценить тяжелую печать на нем, а также тот факт, что находится этот документ в моих руках, а не в их. – Мы обсудим ассигнования на новую королевскую баржу, которая порадует короля. А ознакомительная поездка может и подождать. И это главный вопрос, который мы должны рассмотреть.

Они напряженно вытянули шеи.

Я сделала глубокий вдох и улыбнулась им со всей своей безмятежностью, буквально чувствуя, что у меня за спиной появляются тени из прошлого. Эдуард, излучающий властное величие, грациозная Филиппа и блистательный Нед, навеки увенчанный славой, – все они стояли у моего плеча. Но роль их сейчас была завершена – бремя забот и задача достижения успеха в будущем теперь лежали на мне.

– Моему сыну-королю необходима жена. Вот наше первое предложение, которое можно было бы ожидать, – объявила я. – Оно от могущественного Карла IV, императора Священной Римской империи. Он предлагает руку своей одиннадцатилетней дочери Анны. Император, похоже, не тот человек, который станет ждать у моря погоды, – да и нам не даст…

Пока, как я и предполагала, разворачивалась оживленная дискуссия, я ждала.

– Но соответствует ли этот союз нашим интересам и лучшим ожиданиям?

– Видимо, нет. Хотя для юного короля это был бы великолепный альянс.

– Император ведет политику, дружественную Франции. Устроит ли это нас?

Я сидела и слушала. Во многом я себе это так и представляла. Разногласия и нерешительность. Ланкастер не принимал в этом участия, и это снова заинтриговало меня. Его линия поведения была мне понятна. Пока я разыгрывала из себя женщину, нуждающуюся в совете, он придерживал свои соображения при себе, чтобы никто не мог обвинить его в том, что он заносчиво использует свое влияние. А таких, кто был бы счастлив позлословить в его адрес, было немало.

– Так мы рассмотрим это предложение или откажем ему, милорды? – наконец сказала я, вклиниваясь в их обсуждение.

– Мы не откажем ему. По крайней мере, не откажем сразу, мадам.

Это был граф Марч, чья заинтересованность в престоле по линии Филиппы, кузины Ричарда, периодически продолжала беспокоить меня, несмотря на громогласное заявление Эдуарда. Потому что Эдуарда уже не было в живых, а граф Мортимер был перед нами.

– Я бы никогда не торопилась с этим, милорд. Всем нам известна ценность дипломатии. Но… – Я повернулась к Ланкастеру, своему верному союзнику. – Стоит ли нам обсуждать этот брак, принесет ли это пользу? – Я решила немного подтолкнуть их. – Будет ли союз с императором способствовать успешности нашей собственной политики, политики Англии?

Ответил он сразу же:

– Нет, мадам. Думаю, этого не произойдет. Никакой перспективы дипломатической выгоды в этом для нас нет. С моей точки зрения, он состоит в слишком тесном сговоре с французами. Мы можем сделать более удачный выбор.

– Я тоже так считаю. Все с этим согласны? Мы поблагодарим императора, но поищем невесту в другом месте.

Все склонили головы в знак согласия, а я снова сложила свой документ и передала его ожидающему секретарю. Отказ этот должен быть соответствующим образом оформлен и с нашими сожалениями передан императору.

– Благодарю вас, милорды. – Я встала, так что и им тоже пришлось подняться. – Надеюсь, вы поймете меня, когда я сделаю предложение не принимать решения относительно супруги для моего сына без моего согласия.

Ни единого возражения не последовало, и я удалилась.

На лице Ланкастера читалось ироничное одобрение, когда он, зайдя ко мне чуть позже в тот же день, в ленивой позе расположился в моих покоях, – как это сделал бы и Нед, – в то время как я с задумчивым видом беспокойно расхаживала по комнате.

– Молодец, Джоанна, хорошая работа.

– Что, правда?

Я сделала это. Я достигла всего того, что и намечала в эти первые дни правления Ричарда, обозначив свое место в королевском совете и показав этим гордым магнатам, что буду представлять важную силу в жизни короля, с которой нельзя не считаться. Что это я буду определять курс, который мы выберем при женитьбе Ричарда, а не милорды Арундел и Марч или епископ Лондонский. И даже не Ланкастер. Я буду продолжать посещать заседания королевского совета, когда сочту это нужным. И советники при мягком обхождении с ними должны привыкнуть к моему присутствию там. Я знала, как действовать в бархатных перчатках, когда это необходимо.

А необходимо это было всегда.

Многие назвали бы мои действия вмешательством. Я видела суровое осуждение на лице графа Марчского. Что касается жены для Ричарда, мне ли не знать, насколько это важно для могущественного человека? Я позабочусь о том, чтобы будущая королева соответствовала моему выбору – была красива, с хорошей родословной, способна к деторождению. Моему сыну нужна внушительная невеста, какой я в свое время была для Неда. Ричард будет самым востребованным женихом-принцем во всей Европе.

Я проанализировала то, что докладывали наши послы в европейских странах. Заслуживала внимания принцесса из династии Валуа, но ее кандидатуру сразу следовало отбросить, поскольку в Англии такая связь с извечным врагом поддержки не найдет. Предложение из Шотландии? Какая польза нам от альянса с шотландцами, еще одной нацией, к которой англичане не испытывают особой любви?

– По дипломатическим каналам до меня докатились непроверенные слухи, что герцоги Висконти из Милана вынюхивают возможность предложить Ричарду свою невесту, – с обманчивой беззаботностью сообщил мне Джон, когда я рассказала ему о своих мыслях. – Вторая жена Лайонела была Висконти, так что, я думаю, они хотят возобновить эту связь между нами.

Я бросила на него взгляд, не соглашаясь с таким вариантом, но и не отметая его, а потом просто обошла кресло, в котором сидел Джон, и положила руку ему на плечо в знак благодарности за внимание и доброту.

– Что ж, такое возможно. К тому же я, наверное, все-таки поторопилась, категорически отвергнув юную Анну. Если император Священной Римской империи вдруг отступит от своих французских симпатий и теперь, когда его жена-француженка умерла, начнет искать свои новые интересы в Европе, такой альянс может стать весьма привлекательным. Эта идея мне нравится.

Таким образом, я могла менять свое мнение. У меня была эта привилегия – поступать в интересах Англии. К тому же по части передумывать и менять свои решения у меня был богатый опыт, когда я выстраивала ход событий так, чтобы они в итоге сложились в мою пользу.

Я немного сжала руку на плече Джона, чтобы он почувствовал, что я хочу подчеркнуть.

– У нас есть и более срочные заботы. Мадам Перрерс, возможно, и лишилась своего влияния, однако ей до сих пор принадлежит нажитое неправедным путем, – заметила я. – Было бы намного лучше, чтобы эти средства наполнили сундуки моего сына, вместо того чтобы идти на обустройство ее многочисленных семейных гнездышек.

– Так ты ищешь во мне соратника по заговору против нее?

– А кого еще?

Впрочем, не будет никакого тайного заговора. Девизом моей души теперь стала полная легальность. Используя наш ресурс служителей закона, можно было бы выдвинуть против нее перед парламентом обвинение в хищении. А когда ее имущество будет изъято, наверное, можно рассмотреть вопрос и о ее высылке из страны. Я пока что не победила ни в одной личной битве с Алисой, однако с помощью Джона мне наверняка удастся выиграть всю войну в целом.

– Ты мог бы подобрать какое-нибудь назначение для ее мужа Уильяма да Виндзора где-то в Европе, – предложила я. – Например, Шербуру требуется новый губернатор, не так ли? Виндзор, возможно, и лишен моральных принципов, но делать дело он в состоянии. – Я невесело улыбнулась. – А Алиса могла бы наконец убраться из Англии, сопровождая его.

Встав и лениво потянувшись, Ланкастер поклонился и коснулся губами моих пальцев, после чего отправился запускать задуманное в действие, тогда как я, вполне довольная результатом, вернулась к выбору самого правильного и самого выгодного брачного альянса для нашего Ричарда.

Нед одобрил бы мои действия.

Слова благодарности

Моя искренняя благодарность моему агенту Джейн Джадд (Jane Judd), которую сложности жизни средневековой женщины захватывают так же, как и меня. При написании романа она постоянно находилась рядом, полная понимания и спокойного здравого смысла, готовая дать совет относительно порой неистового мира этого повествования.

Трудно переоценить мою благодарность моему редактору Салли Уильямсон (Sally Williamson) из издательства HarperCollins, которая с готовностью потакала моему желанию обсудить с кем-то исторические персонажи, жившие шесть сотен лет тому назад, как будто они живут и дышат по сей день. Ее внимание и советы были бесценны, когда меня засасывало в трясину подробностей.

И конечно же, я благодарна всей редакционной команде издательства HarperCollins. Это они превратили мои идеи и рукопись в эту книгу. Без них Джоанна Кентская никогда не стала бы «Королевой в тени».

Нельзя не упомянуть и о том, чем я обязана Эмме Драуде (Emma Draude) и Софи Гудфеллоу (Sophie Goodfellow) из компании ED Public Relations. Они сделали исторических персонажей моего романа достоянием всего читающего мира, и я чрезвычайно признательна им за их компетентность в этом вопросе и энтузиазм.

И наконец, большое спасибо Хелен Бауден (Helen Bowden) и всей компании Orphans Press, которые отвечали на все мои вопросы относительно интернета и без которых мой замечательный новый веб-сайт просто не существовал бы.

Что вдохновило меня написать о Джоанне Кентской?

Джоанна Кентская в течение своей наполненной событиями жизни была графиней Кентской по собственному праву рождения, а также принцессой Уэльской, принцессой Аквитании и в конечном счете матерью короля. Так что же в этой женщине королевской крови с дурной репутацией, женщине, которая оказывала заметное влияние на королевский двор в конце четырнадцатого века, так разожгло мой интерес и воображение?

Принцесса из рода Плантагенетов, она была первой кузиной короля Эдуарда III, женщиной королевского статуса, несмотря на то что имя ее отца было запятнано изменой. Джоанна была красавицей, воспитывалась при дворе в окружении королевской семьи, но считалась скандально похотливой из-за своих трех браков, два из которых заключались тайно, а третий определенно был двоебрачием. Этим она всегда интриговала любителей истории, равно как и вызывала их неодобрение. Она была «самой красивой леди во всем английском королевстве и безоговорочно самой любвеобильной». Была ли она «прекрасной, чарующей и благоразумной»? Или же все-таки склонной «ступить на скользкий путь»?

Но скандалы были не единственным притягательным моментом в жизни Джоанны. Речь идет о ее амбициях. В качестве жены Эдуарда Вудстока, позднее прозванного Черным Принцем, она положительно расцвела как принцесса Аквитании, где завела врагов не меньше, чем друзей. В роли матери юного короля Ричарда II она преуспела в первые годы его правления, стоя позади его трона и крепко удерживая верховную власть короны. Однако прошлые скандалы могли свести на нет все достигнутое этой женщиной, грозя уничтожить ее могущество. Ведь из-за матримониальных сложностей Джоанны в принципе можно было объявить Ричарда незаконнорожденным и таким образом свергнуть его с трона.

Как же этой гордой женщине удалось защитить себя саму и своего сына? Всегда славившаяся утонченным и осмотрительным умением манипулировать людьми, Джоанна продемонстрировала недюжинные таланты, сумев привлечь к своим политическим играм и королевский совет, и могущественного принца Джона Гонта, герцога Ланкастера.

В этой истории есть много такого, что могло бы соблазнить любителей средневекового исторического романа. Была ли Джоанна просто пешкой в чужой игре при заключении выгодных брачных союзов для особ королевской крови, которую заставили выйти за представителя могущественного аристократического клана против ее воли, или же она держала нити управления своим будущим в своих руках? Была ли она смиренно-податливой или же обладала железной силой воли? Было ли ее замужество за принцем Эдуардом основано на их детской любви, или же мотивы Джоанны лежали намного глубже, поскольку она стремилась к личной власти?

Вот такой исторический персонаж – много дурной славы, определенное обаяние и очень серьезные амбиции. Джоанна Кентская, Королева в тени.

По следам Джоанны Кентской

К великому несчастью для нас, очень многие дворцы и замки, которые Джоанна посещала и в которых жила при жизни, больше не существуют или находятся в критическом состоянии из-за разрушений. Другие были значительно перестроены, так что Джоанна узнала бы мало из того, что мы видим сегодня, и нам было бы сложно найти какие-то следы ее пребывания там. Но вот что сохранилось, к нашей с вами радости.

Дворец в Беркхамстеде, графство Хартфордшир. Королевский дворец, который очень нравился Эдуарду III и который тот отдал в личное пользование принцу Уэльскому, первоначально представлял собой замок, состоявший из форта на возвышенности, окруженного крепостной стеной, но в дальнейшем был существенно достроен, превратившись в важный центр общественной жизни в средневековый период. Он стал любимым жилищем принца, и именно здесь Джоанна жила сразу после свадьбы с ним. Став немодным, он постепенно пришел в запустение и был спасен от исчезновения исключительно благодаря усилиям Комиссии по историческим зданиям и памятникам «Английское наследие».

Дворец в Кеннингтоне, к северу от Темзы, хотя и был любимой резиденцией принца Эдуарда, а также местом, где Джоанна провела первые месяцы их супружеской жизни, к сожалению, больше не существует.

Хейверинг-атте-Бауэр – одна из любимых резиденций королевы Филиппы, более не существующая. С 1816 года от нее не осталось даже стен.

Поместье Бишем, графство Беркшир. В том, что от него осталось, в данный момент расположен частный спортивный клуб.

Замок Уоллингфорд, графство Оксфордшир, в котором Джоанна умерла, вероятно, в 1385 году, сейчас разрушен, но здесь, по крайней мере, сохранились некоторые элементы строений, которые могла знать еще она. Она жила здесь в свои последние годы, когда удалилась от двора Ричарда.

Замок Донингтон, графство Лестершир, самый важный объект недвижимости, принадлежавшей семье Джоанны, был разрушен. В замке Донингтон Джоанне должна была быть знакома церковь Святого Эдуарда, короля и великомученика.

Дворец в Вудстоке, графство Оксфордшир, первоначально строившийся как охотничий дом. Это место, где родился Эдуард и где Джоанна провела большую часть своего детства, воспитываясь в королевской семье. Сильно поврежденный во время гражданской войны в семнадцатом веке, в дальнейшем он был разрушен окончательно, а камень из остатков его стен был использован для строительства Бленхеймского дворца, расположенного неподалеку.

Церковь ордена францисканцев в Стамфорде, где похоронены Томас Холланд и Джоанна, пострадала в период упадка монастырей. Сегодня от нее остался только домик привратника. Каких-то исторических свидетельств относительно часовен или гробниц, которые Джоанна планировала построить для себя и своего первого мужа, не сохранилось.

Замок Арундел, графство Сассекс, где Джоанна, вероятно, родилась и провела первые месяцы своей жизни, является одним из самых известных замков в стране, однако он был существенно перестроен за те столетия, которые прошли со времен Джоанны. Но оригинальные каменные конструкции существуют там и по сей день.

Вестминстерский дворец был в основном уничтожен во время пожара 1512 года, и то, что мы видим там сегодня, Джоанна видеть не могла; ей было знакомо разве что место расположения дворца на берегу Темзы.

Церковь Святого Андрея, Уикхембро, графство Кент. Уикхембро было единственным поместьем из принадлежавших Джоанне в Кенте. Вполне вероятно, что она останавливалась здесь во время своего паломничества к гробнице принца Эдуарда, которое после смерти мужа осуществляла ежегодно в июне. Церковь Святого Андрея датируется четырнадцатым веком, так что Джоанна могла знать ее хорошо.

Но есть и другие основные исторические места, которые в течение столетий использовались королевской семьей для проживания, празднований, религиозных церемоний и похорон, где в свое время можно было неоднократно заметить Джоанну.

Виндзорский замок и часовня Святого Георгия, графство Беркшир, где Джоанна жила вместе с остальным королевским двором. Ее бракосочетание с Эдуардом Вудстоком состоялось в часовне Святого Георгия.

Кентерберийский собор, графство Кент, где похоронен Эдуард, принц Уэльский. Часовня Черного Принца была построена Эдуардом, принцем Уэльским, давшим обещание сделать это в ответ на специальное разрешение от Папы, позволявшее ему жениться на Джоанне Кентской, с которой его связывало слишком близкое родство. В центре купола часовни есть изображение Джоанны Кентской.

Вестминстерское аббатство, где похоронены Ричард II и Анна Богемская, а также король Эдуард III и королева Филиппа.

А что же было дальше?

Джоанна Кентская продолжала оставаться надежной опорой для Ричарда до самой своей смерти в 1385 году, вероятно, в замке Уоллингфорд, одной из причин которой называют то, что она очень страдала из-за непримиримого конфликта между ее двумя сыновьями, Ричардом II и Джоном Холландом. Когда она умерла, ей было около пятидесяти восьми лет, и в последние годы своей жизни здоровье ее пошатнулось. В своем завещании она упоминает кровати, символ богатства и власти, что тогда было очень важно:

Моему дорогому сыну-королю завещаю мою новую кровать из красного бархата с вышитыми серебром страусиными перьями и вышитыми золотом головами леопардов, из пасти которых произрастают ветви и листья. Моему дорогому сыну Томасу, графу Кентскому, – мою кровать из красного camak (орфография оригинала) с красными разводами и золотыми лучами. Моему дорогому сыну Джону Холланду – мою кровать из красного camak.

Король Ричард II правил – не всегда разумно – до 1399 года, когда был свергнут с трона его кузеном Генрихом Болингброком, который таким образом основал королевскую династию Ланкастеров, став королем Генрихом IV. В древних предсказаниях была доля правды. Ричард умер, вероятно, в 1400 году узником темницы замка Понтефракт, и умер, похоже, от голода. Вина за это должна лежать на Генрихе. Первой женой Ричарда стала Анна Богемская, как и планировала Джоанна.

Двое сыновей Джоанны от Томаса Холланда, Томас и Джон, переключили свою преданность с Ричарда на Генриха Болингброка, однако затем, во время празднования Богоявления, приняли участие в мятеже с целью убить Генриха вместе с его четырьмя сыновьями и восстановить на престоле Ричарда. Когда бунт был подавлен, оба пали жертвами мести Генриха. В результате они погибли, но у обоих были наследники, чтобы продолжить род Томаса Холланда и Джоанны. Вышедшие замуж две дочери Джоанны также успешно продолжали линию Холландов-Плантагенетов.

Джон, герцог Ланкастер, так и не смог воплотить в жизнь свою мечту стать настоящим королем Кастилии и являлся им лишь номинально. Оставаясь в Англии и будучи советником Ричарда, он женился на своей давнишней любовнице Кэтрин Суинфорд и умер в 1399 году.

Уильям Монтегю, граф Солсбери, оставался близким другом Джоанны до конца ее дней. Известный военачальник, он был важным советником Ричарда, – в частности, посоветовал ему гуманно обойтись с крестьянами, участвовавшими в бунте 1381 года, – и выполнял различные поручения короля до самой своей смерти в 1397 году. Похоронен он был в Бишеме. По трагической случайности во время рыцарского турнира он убил собственного сына, и его графский титул после долгих ожесточенных разбирательств перешел к племяннику Уильяма, Джону.

Эпитафия Эдуарда Вудстока, принца Уэльского

Прозвище Эдуарда – Черный Принц, – которое часто используется историками, появилось в письменных источниках только во времена династии Тюдоров, поэтому его было бы неправильно использовать здесь при оценке его характера или его репутации. Происхождение этого прозвища до сих пор туманно – таковым оно и останется. Было ли это связано с черным цветом его доспехов? Нет, потому что их начищали перед каждой битвой и черными они не могли быть никак. Стало ли это более поздним комментарием к его деспотическому нраву или даже примером французской пропаганды, изображавшей своего самого заклятого врага в черных красках? Никаких подтверждений ни тому, ни другому не существует.

В эпитафии на надгробье принца в Кентерберийском соборе бросается в глаза отсутствие высокомерия или автократической гордыни; наоборот, она изображает его человеком малодушным, но достойным сочувствия. Это не оригинальная композиция, она основана на датируемом XIII веком анонимном французском переводе свода правил хорошего тона «Дисциплина клерикалис» (Disciplina Clericalis), записанного на латыни Петрусом Альфонси, лекарем Генриха I. На гробнице эпитафия написана по-французски, однако здесь дается в переводе антиквара Дж. Уивера из его книги «Древние надгробные памятники» 1631 года.

Путник, проходящий мимо этого скорбного места,

Где погребены мертвые тела,

Прошу, пойми мои слова,

Ибо пришло время мне их сказать.

Каков ты сейчас, таким когда-то был и я.

Каков я сейчас, таким будешь и ты.

Я мало думал о своем смертном часе,

Пока наслаждался дыханием жизни.

Я обладал великим богатством,

Благодаря которому достиг большого величия.

Были у меня и золото, и серебро, и богатые наряды,

Великие сокровища, кони, дома и земли.

Сейчас я лежу в земле глубоко,

Жалкое и презренное существо.

Мое былое великолепие давно ушло,

А плоть моя истлела до костей.

Теперь мое жилище узкое и тесное,

И говорю я правду, одну лишь правду:

И если бы ты увидел меня сегодня,

Думаю, сказал бы, что я и не был никогда человеком,

До того я изменился.

Ради всего святого, молитесь Всевышнему,

Чтобы он принял мою душу на небеса.

Замолвите за меня слово перед Владыкой небесным

Все те, кто молился за меня при жизни:

Господь, прими его к себе в рай,

Хотя Ты и не берешь туда малодушных и жалких.

Здесь навеки упокоился Эдуард, принц Уэльский, малодушный и жалкий, взывающий к людским молитвам и божественной милости. Смерть уравнивает всех нас, даже если ты принц Плантагенет.

1

Сюрко – вошедший в обиход с XIII века вид женской одежды без рукавов с гипертрофированными вырезами для рук, от плеч до пояса. (Здесь и далее прим. перев., если не указано иное.)

2

In absentia – здесь: отсутствующий (лат.).

3

Per verba de praesenti – по слову, данному в настоящем; существует также обручение по слову, данному на будущее, – per verba de future (лат.).

4

Галахад – благородный рыцарь Круглого стола короля Артура и один из трех искателей Святого Грааля.

5

Mappa mundi (с лат. – «карта мира») – общее название географических карт европейского Средневековья. Их особенность состояла в том, что они предназначались не для практического применения, скажем при навигации, а для наглядной иллюстрации христианской картины мироздания.

6

Кентербери – город, который в Средние века был религиозным центром Англии.

7

Хочешь ли ты принять присутствующую здесь Джоанну в свои законные жены по священному обряду Святой Церкви? (лат.)

8

Хочу (лат.).

9

Джоанна, хочешь ли ты принять присутствующего здесь Уильяма в свои законные мужья по священному обряду Святой Церкви? (лат.)

10

Сквайр – титул в Англии, которым в раннем Средневековье награждался оруженосец рыцаря.

11

Котарди – узкая, облегающая фигуру верхняя одежда с рукавами, распространенная в средневековой Европе, которую носили как мужчины, так и женщины.

12

Sotto voce – вполголоса (итал., муз.).

13

Крумхорн – деревянный духовой язычковый инструмент.

14

À plaisir – для забавы; à outrance – до смерти, до самого конца (фр.).

15

Денежная система, действовавшая в Англии в Средние века, основывалась на деревянных полированных рейках с зарубками с одной стороны, обозначающими номинал. Потом рейка расщеплялась вдоль по всей длине таким образом, чтобы сохранить зарубки. Одна половина рейки оставалась у короля и служила защитой от подделки, а вторая запускалась в обращение.

16

Ménage à trois – супружеская жизнь втроем, любовный треугольник (фр.).

17

Коннетабль – одно из высших должностных лиц во Франции до XVII в., главнокомандующий армией.

18

Deus ex machina – «бог из машины»; искусственная, неправдоподобно счастливая развязка; выражение появилось тогда, когда в античном театре на сцене с помощью машины стал появляться бог, который своим вмешательством приводил пьесу к благополучному финалу (лат.).

19

Adieu – прощайте (фр.).

20

In facie ecclesiae – перед лицом конгрегации (лат.).

21

Баннерет – дворянское звание в Великобритании: полный рыцарь, имевший право выводить войско под собственным знаменем.

22

Марка – первоначально единица веса серебра или золота в средневековой Западной Европе, приблизительно равная 8 тройским унциям (249 граммов). Позднее марка стала использоваться как денежная единица в Англии, Шотландии, Германии и скандинавских странах.

23

Suo jure – «по праву»; здесь речь идет о случае, когда титул мог передаваться по наследству по женской линии (лат.).

24

Мир в Бретиньи – мирный договор во время Столетней войны, подписанный 8 мая 1360 года возле французской деревни Бретиньи.

25

Бригандина – доспех из пластин, наклепанных под суконную или стеганую льняную основу.

26

Plaisance – садовый домик, беседка (фр.).

27

Барбакан – фортификационное сооружение, предназначенное для дополнительной защиты входа в крепость.

28

Ветхий Завет, псалом 7: 12.

29

Enceinte – беременная (фр.).

30

Fleur de lis – геральдическая лилия (фр.).

31

Ветхий Завет, псалом 27: 7.

32

Bonne amie – любовница (фр.).

33

Юлиана Норвичская (1343–1420) – монахиня-бенедиктинка, провидица, причисляемая историками к величайшим мистикам всех времен. Видения начали посещать ее с 13 лет, описания их были собраны ею в книге «Откровения божественной любви» – первой английской книги, написанной женщиной.

Content

Анна О’Брайен
Королева в тени

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Слова благодарности

1