Ершова Елена

ГРАД ОГНЕННЫЙ

Легенды Сумеречной Эпохи 3

Настала эпоха перемен. Военные игры кончились, и мы увидели, что мир больше не ограничен стенами Улья. Но что же дальше? Сдаться на опыты, ждать смерти или жить рядом с людьми? Ведь есть те, кто хочет, чтобы все осталось по-прежнему. Потому что только в мире, полном отчаяния и страха, проще вершить темные дела. Кольцо сжимается, надежда тает, но мы успели увидеть, куда указывает стрелка «Выход».

Последняя часть трилогии «Царство медное: Легенды Сумеречной эпохи»

ЧАСТЬ 1

Офицер четвертого Улья мертв.

Он повесился на дверной ручке, на собственной портупее.

Уже больше года как нет ни званий, ни Ульев. Но между собой мы все равно называем Пола офицером — от старых привычек тяжело избавляться. Я видел его на прошлой неделе. Мы не разговаривали, но в знак узнавания Пол коротко мне кивнул.

Теперь его голова повернута под неестественным углом. Налитые кровью глаза смотрят с упреком, будто спрашивают: «Зачем?». И я повторяю про себя его посмертный вопрос. Но не спрашиваю, зачем так позорно и добровольно ушел из жизни этот нестарый и крепкий вояка, некогда командовавший лучшим роем Улья.

Спрашиваю в который раз: для чего я заварил всю эту кашу?

И не нахожу ответа.

* * *

Вести дневник — задание терапевта.

Одна из тех глупостей, что навязывали нам в реабилитационном центре.

Мы не так уж общительны сами по себе. А длительная изоляция и специфический образ жизни не способствовали развитию коммуникативных навыков — все это не мои слова. Ставь диагноз я, вместо «длительной изоляции» значилось бы одно слово «затворничество», а вместо «специфический образ жизни» — «насилие и мародерство».

Но врачебная этика щадит наши чувства, что само по себе вызывает у меня смех (щадить чувства нелюдей? Ха!), хотя добрая часть населения все еще называет нас «выродками» и «насекомыми». Что не так уж далеко от истины.

Мы называем себя по-прежнему «васпы».

Кажется, я впервые услышал это страшное слово еще в детстве…

«Кажется» — потому что не помню ничего из того, что было раньше, в моей человеческой жизни. И это одна из причин, почему люди все еще ненавидят нас. Память — фундамент любого народа. Мы же лишены ее, оторваны от своих корней. Навязанная нам чужая жизнь — фальшива. Но у кого из нас был выбор?

«Не будешь слушаться — придут злые васпы и утащат тебя в свой Улей», — так говорила женщина, лица которой я теперь не вспомню. Но я помню запах ее рук — запах хлеба и молока, и помню, как она укрывала меня пуховым одеялом — белым, как снег на кедровых лапах. А снаружи текла морозная ночь, и было страшно — вдруг они уже стоят за окном? Безликие, серые, пахнущие медью и приторной сладостью.

Они приходят с севера, из зараженного мертвого Дара и приносят с собой беду. За ними тянется след из сожженных деревень и поломанных жизней, и одних они обрекают на смерть, других же — на жалкое существование, которое похуже смерти.

«Васпы забирают непослушных мальчишек, и прячут в кокон, и травят ядом, и стирают память, чтобы сделать подобными себе…»

Не могу сказать, насколько непослушным был я — но женщина с ласковыми руками оказалась права: именно так я стал монстром. И я позабыл о своей прошлой жизни и принял новую, полную страха и боли, и нес с собой насилие и смерть, и забирал новых неофитов — и так по кругу, на протяжении многих и многих лет… вот что скрывалось под корректной формулировкой о «специфическом образе жизни». Не потому ли, когда представился случай, я захотел изменить это?

Теперь один из моих соратников мертв, и я чувствую себя ответственным за его смерть. И если верить докторам, лучший способ привести в порядок мысли — это поделиться ими с кем-то или записать на бумагу. Как я уже сказал — общение не мой конек, а вот пространными рапортами меня не испугаешь. Итак.

Сегодня — второе апреля, среда.

Мое имя — Ян Вереск. Мне тридцать три года. И я — васпа.

2 апреля, среда

«Вереск» — не моя настоящая фамилия. Это прописали в документах, которые я получил при выходе из реабилитационного центра. Но Ян — мое настоящее имя. Так называли меня ребенком, так называли меня и в Улье.

Имя — одна из тех вещей, которое остается как напоминание о временах, когда мы еще были людьми. Каждый васпа дорожит именем, а теперь придумывает себе и второе, под которым будет известен в новой жизни. Так же, как придумывает себе и возраст.

Васпы забирали своих неофитов в раннем детстве. Я могу лишь предположить, что на момент инициации мне было около десяти лет. Потом я какое-то время проспал в коконе, а когда вылупился — началась новая жизнь и новый отсчет. В качестве васпы я прожил двадцать три зимы, прибавить к этому десять лет человеческой жизни — в общей сумме получается тридцать три.

Каждый из нас пользуется этой нехитрой арифметикой, чтобы адаптироваться в новом обществе. И это — такой пустяк по сравнению со всем остальным.

Раньше я не задумывался, насколько это вообще будет тяжело — начать новую жизнь. Любое начинание — всегда пугающе. Любая перемена — болезненна. В конце концов, каждый из нас прошел Дарскую школу, а это значит — трудностями и лишениями нас не испугать. Но только отчего сломался один из самых стойких и сильных? Я не могу поверить, что пройдя через все это, Пол сдался и закончил свою жизнь столь отвратительным и наиболее позорным для васпы способом.

— Самоубийство, — произносит лейтенант полиции, и я вижу, с какой брезгливостью медэксперт упаковывает тело в черный пластиковый мешок. Люди еще не до конца избавились от негативного отношения к васпам (а некоторые и не собираются избавляться) — а все потому, что генетически мы, скорее, насекомые, нежели млекопитающие.

«Wasp» — это значит «оса».

А к представителям иного вида всегда будут относиться с опаской, не так ли?

Я отхожу в сторону, в тень, освобождаю дорогу полицейским. Вынужденные иметь дело с мертвым васпой, они вряд ли захотят столкнуться еще и с васпой живым. Медэксперты не удостаивают меня и взглядом, однако лейтенант косится в сторону и морщит лоб, будто вспоминая, где видел меня раньше.

Я спокойно выдерживаю его взгляд. Возможно, видел. В столице я не впервые: три года назад я уже пытался изменить что-то в своей жизни (и, возможно, в жизни всех васпов). Но тот путь оказался ложным. Теперь у всех нас появился второй шанс. И хотя я не единственный, кто принял новые идеалы и боролся за них, все остальные васпы по-прежнему считают меня своим лидером. Это накладывает на меня определенные обязательства — вроде опознания тела. И я понимаю, что это своеобразное уважение к васпам, как к самостоятельной расе. И должен быть благодарен за это.

Но было бы куда лучше, если бы лейтенант спросил мое мнение.

Если бы он его спросил — я бы с уверенностью ответил, что не верю в самоубийство Пола. Как никогда не поверю ни в одно самоубийство васпы, потому что такого никогда не случалось в прошлом и не произойдет в будущем. Потому что одного взгляда на Пола хватило, чтобы понять — кто-то убил его.

3 апреля, четверг

…я чувствую запах — его не спутаешь ни с чем. Запах копоти и свежей крови. Он забивает рецепторы, им пропитался воздух и кожа на лице. В жарком мареве фигура женщины кажется нечеткой, как карандашный набросок.

— Господин, пощадите! Не оставляйте ребенка без матери!

Женщина ползет на животе, ломает ногти о дощатый пол. И я вижу себя со стороны — неподвижную сгорбленную фигуру, подсвеченную сполохами пожара. Лицо безэмоционально и мертво, как треснувшая глиняная маска — лицо чудовища, лишь отдаленно напоминающего человека.

— Где… неофит? — онемевший от долгого молчания язык с трудом находит и выталкивает нужное слово.

Странно, что этот глухой и хриплый голос тоже принадлежит мне.

Женщина плачет, целует разбитым ртом сапоги. От нее пахнет кровью и страхом. На тонкой белой шее пульсирует жилка: поддень ножом и на руки выплеснется целый фонтан горячей и яркой крови — хороший подарок для того, кто вынужден существовать в холодном и сером мире.

Мое сердце бьется в такт ее причитаниям. Это пьянит, будоражит давно остывшую кровь. Я чувствую, как в груди разливается тепло, и сладко ноет внизу живота, а голова плывет, наполняется туманом. Сладко. Так сладко и горячо.

Я достаю нож — лезвие заточено и надраено до блеска. При виде его женщина начинает выть, а я улыбаюсь — бесстрастно и холодно, так умеют улыбаться только васпы.

Крики разрастаются, вплетаются в гул огня и рев вертолетных лопастей, затем сливаются в один дребезжащий нарастающий звук…

* * *

Будильник разрывается до тех пор, пока я не хлопаю по нему ладонью, погружая квартиру в привычную немоту и тьму. На часах — 6:30, и хотя световой день стал увеличиваться, в это время солнце еще скрыто тяжелыми облаками, и за окном царят сумерки.

Я поднимаюсь быстро — сказывается военное прошлое. Но в ушах еще стоит надрывный плач, а пальцы мелко подрагивают, будто все еще сжимают рукоять ножа. Поэтому я бреду в ванную, шаркая по дощатому полу, как дряхлый старик. Облезшая краска тянется следом, как красноватые струпья. И не задумываюсь над тем, вес ли собственного тела пригибает меня к земле или тяжесть нажитых грехов.

В ванной я достаю из шкафчика стеклянный пузырек и вытряхиваю на ладонь капсулы: утром — белая и голубая, вечером — белая и красная.

Каждый из нас обязан поддерживать себя медикаментозно, это одно из условий сосуществования васпов и людей. Но когда тебе каждую ночь снятся кошмары — таблетки не кажутся такой уж тяжелой повинностью. Я хочу сказать — иногда они действительно помогают. По крайней мере, меня больше не преследует запах копоти и крови, а мир обретает прежнюю четкость.

Запив таблетки водой из-под крана, я замираю, подставив голову под ледяную струю. Другой и нет: горячую воду месяц как отключили за неуплату (сюрприз, но в мире людей не меньше неприятностей, чем в мире васпов, и необходимость платить за коммунальные услуги — одна из них). В этом есть свои плюсы: иногда мне не хватает старой доброй закалки, чтобы прочистить мозг и снова обрести контроль — хотя бы над собственными снами.

Я думаю над этим, пока бреюсь старой электрической бритвой — быстро и не очень аккуратно. Не люблю слишком долго разглядывать себя в зеркале — отсутствие глаза и шрамы во всю щеку не придают мне симпатии, безотносительно того, скрыты они повязкой или нет и насколько хорошо я выбрит. И это еще одна причина, по которой люди стараются обходить меня стороной.

Не говоря уже о женщинах…

Я думаю, а не была ли смерть Пола связана с женщиной? Жизнь в новом для нас мире порой подбрасывает такие проблемы, к которым мы оказались попросту не готовы. И одна из них — отношения с женщинами. За один год не компенсируешь всего, что упущено более чем за двадцать лет. Молодежи в этом плане придется легче, а вот у старших почти нет надежды. Но чтобы Дарский офицер вешался из-за бабы? Чушь! Ты ведь никогда не пасовал перед трудностями, Пол. Так почему же сдался ты?

* * *

Я выхожу из дома за полтора часа до начала рабочей смены.

Это может показаться забавным, но у меня действительно есть работа. Скажи мне кто-нибудь об этом года три назад — и я бы вырвал наглецу язык. Но факты остаются фактами: теперь все васпы — добропорядочные и законопослушные граждане. Правда, в отличие от прочих, являющихся людьми, в наших документах стоит дополнительный желтый штамп — разрешение жить и трудиться в обществе. Это — билет в новую, мирную жизнь. Но также и напоминание, что за малейшую провинность меня ожидает смертный приговор без суда и следствия. Бешеную собаку надо держать в наморднике, не так ли?

Весна в этом году слишком ранняя: снег сошел в конце марта, а столбик термометра уже к полудню достигает достаточно высокой отметки. Не слишком комфортно для меня: за двадцать с лишним лет можно отвыкнуть от тепла и света. Но утром еще стоят заморозки, поэтому свой путь от дома до работы я расцениваю, как утреннюю пробежку.

Не сказать, что я такой большой любитель пеших прогулок или противник общественного транспорта. Отнюдь. Просто последний раз, когда я пробовал проехать в автобусе, добрая половина пассажиров инстинктивно оказалась в противоположном от меня конце салона. А мамашам пришлось успокаивать плачущих детей. Помню, какая-то смелая девчонка дернула маму за ухо и, тыкая в меня пальцем, громким шепотом спросила: «Этот дядя — Бабай, да?»

Радует, что даже в стремительно меняющемся мире некоторые вещи остаются неизменными.

Я привычно срезаю путь через сквер с маленьким и аккуратным фонтаном. Вечером здесь собираются молодые парочки, но утром — ни души. Если остановиться здесь на несколько минут и закрыть глаза, то может показаться, что это не пресная вода журчит, перекатываясь по гранитным плитам, а шумит прибой. Тогда земля под ногами становится зыбкой, как корабельная палуба. И глубоко-глубоко, там, где цвет воды становится синее и насыщеннее, медленно проплывают тени морских гигантов — китов.

Я видел их только на картинках в книге. Для меня они — существа из народных мифов, вроде тех, о которых пишет Торий. Но некоторые мифы становятся реальностью. Я знаю, о чем говорю: долгое время я сам был мифом.

Я слышу шаги — слишком тяжелые, чтобы принадлежать человеку. Оборачиваюсь.

Бывший комендант северного приграничного Улья останавливается на расстоянии трех шагов и сдержанно желает мне доброго утра.

— И тебе, Расс, — отвечаю я.

Мы не пожимаем друг другу руки: не принято.

Вижу, как его лицо кривится и подергивается — огромными усилиями ему приходится сдерживать внутреннее волнение. Серповидный шрам наискось пересекает его лицо и губы, отчего кажется, что Расс криво усмехается. «Поцелуй Королевы» — так он всегда называл свой изъян и когда-то очень чванился им. Но теперь Королева Дара — наша мать и богиня — мертва. И мы осиротели. И радость от первых успехов сменилась депрессией и сомнением.

— Найди их, Ян, — глухо произносит Расс.

Он наклоняется, опираясь о рукоять метлы, словно не хочет, чтобы наш разговор услышал кто-то посторонний, и заканчивает:

— Тех, кто убил Пола.

Я не питаю иллюзий: васпы в некотором роде связаны между собой и смерть одного из нас уже не является тайной.

— Полиция констатировала самоубийство, — говорю я и слежу за его реакцией.

На лбу бывшего коменданта вздуваются вены, глаза сверкают из-под надвинутых бровей. И я вспоминаю, как он шел по выжженной земле в ореоле удушливого дыма. И от него тоже пахло кровью и смертью. Он сам был смерть. Теперь на нем надет оранжевый жилет — жалкая калька его офицерского кителя. Лишь взгляд остался прежним — взгляд хищника.

— Его убили, — приглушенно рычит Расс. — Те мрази из Си-Вай.

Я думал об этом.

Си-Вай или как они называют себя «Contra-wasp» — движение, выступающее против ассимиляции васпов в обществе людей. Их цель — доказать, что мы убийцы и выродки, достойные если не уничтожения, то по крайней мере полной изоляции. Именно они продвигают законы, требующие возобновить опыты над «генетическим мусором» — так они называют нас. И, положа руку на сердце, их высказывания зачастую получают в обществе хорошую поддержку.

— Ты не думаешь, что он сделал это сам? — задаю я давно мучающий меня вопрос.

— Нет, — упрямо отвечает Расс. — Самоубийство — позор для Дарского воина.

— Возможно, он не был так уж счастлив…

Я произношу это тихо, себе под нос. Но Расс все равно слышит и замолкает. Лицо становится белым, как мраморные плиты фонтана. И сбитые костяшки его пальцев, сжимающие метлу, белеют тоже.

Некоторое время мы молчим. Слышно только, как на каштане протяжно стонет горлица, да брызги воды разбиваются о камни.

— Ты винишь себя за это? — наконец, спрашивает Расс.

Я не отвечаю, но ответ не требуется. Он знает: виню. Поэтому говорит мне тоном спокойным и дружелюбным:

— Не надо. Мы знали, на что шли.

Молчу. Слежу, как ветер покачивает ветви молодого каштана.

— Каждый знал, — продолжает Расс. — Конечно, все идет не так гладко, как предполагалось. Но никто не требовал быстрых перемен. Доверие надо заслужить.

— Разве не прошло достаточно времени?

Он ухмыляется, отчего его лицо раскалывает надвое.

— Ты всегда был слишком тороплив и категоричен, Ян.

И в его исполнении это звучит, как если бы он назвал меня мальчишкой. Поэтому я усмехаюсь тоже и говорю:

— Значит, не отступим?

Расс качает головой.

— Нет. И я не верю, что Пол сделал это сам. Ему помогли.

— Думаешь, их было несколько?

Расс энергично кивает в ответ.

Еще бы: в одиночку никто не справится с васпой, да еще и бывшим преторианцем — телохранителем Королевы.

Одно в теории Расса кажется мне нелогичным: какими бы ни были фанатичными деятели из Си-Вай, никто из них не пойдет на такую очевидную глупость, как убийство васпы. А если и пойдет — то смысла в убийстве Пола не больше, чем в убийстве рабочей осы.

— Я узнаю это. Обещаю, — говорю я.

Потом мы прощаемся. Он провожает меня пылающим взглядом, а затем продолжает работу. В спину несется мерное «ш-шух…»

Я много думаю над этим разговором. Что приобрели мы? Что потеряли?

Офицер Пол, одним ударом выбивающий кирпичную стену, работал автомехаником на станции техобслуживания.

Сменив маузер на метлу, комендант северного приграничного улья, в подчинении которого имелся многотысячный рой, теперь убирает улицы.

А я… командующий преторианской гвардией Дара, зверь из бездны, разрушитель миров — что делаю теперь я?

Мою пробирки в лаборатории профессора Тория.

* * *

Вообще моя должность называется «лаборант». Но я называю ее более емко: «подай-принеси».

Не хочу сказать, что стыжусь этого. Нет. Любой труд — в какой-то степени созидателен. И это в новинку нам, и мы благодарны людям за представленную нам возможность. Особенно, если у тебя нет никакого профильного образования. Да что там — никакого образования вообще.

Все, чему нас учили в Даре — это:

— выживать,

— убивать.

Есть и сопутствующие нашему образу жизни знания. Например, каждый васпа хорошо разбирается в технике, а также знает анатомию человеческого тела и умеет оказать практически любую медицинскую помощь.

Знаю, что многие васпы хотели бы стать врачами или конструкторами. Вот только давать скальпель в руки бывшим убийцам никто не собирается. Правильно сказал Расс — доверие надо заслужить. И не за один год.

Поэтому в реабилитационном центре каждый из нас прошел курсы по несомненно важным, но не требующим глубоких знаний профессиям, таким как разнорабочий, или маляр, или дворник, или сантехник. Возможно, когда-нибудь наша молодежь получит право обучаться в институтах наряду с прочими студентами. Возможно, нас однажды признают полноправными членами общества. А пока…

Пока «подай-принеси» кажется весьма удачным выбором.

Должность мне предложил Виктор Торий — кто же еще?

Несмотря на некоторые разногласия в прошлом, в дальнейшем нам пришлось установить дружеский нейтралитет. И справедливости ради стоит признать: без профессора у нас ничего бы не вышло…

Он врывается в лабораторию — как обычно взъерошенный, нервный. Я благоразумно отступаю, придерживаю ногой дверь, рукой — коробку с реактивами. А он швыряет куртку на стул и тут же набрасывается на меня:

— Ян! Почему ты не сказал мне?

Я привык к его выпадам. Поэтому аккуратно ставлю коробку на стол и спокойно отвечаю ему:

— Реактивы пришли утром. Сейчас составлю опись.

Между его бровями пролегает болезненная складка. Он расстроено смотрит на меня и сбавляет тон.

— Да какие там реактивы… плевать! Почему ты не рассказал мне про Пола?

Вот оно что.

— Но ты все равно узнал, — спокойно отвечаю я и достаю из коробки формуляр описи. Бумажную работу я не любил никогда, но кто-то ведь должен выполнять и ее.

— Почему я узнаю из десятых рук и только сегодня? — продолжает настаивать Торий. — У тебя ведь есть мой телефон. Я ведь повторял и не раз, что ты можешь звонить мне в любое время. В любое!

— Не было нужды, — между делом отвечаю я и продолжаю заполнять бумагу.

Он вырывает ее из моих рук, швыряет на стол.

— Оставь ты эти реактивы в покое, Бога ради! Речь идет о жизни человека! Ты это понимаешь?

— Васпы, — поправляю его я. — Понимаю.

Наши взгляды пересекаются. Его брови сердито нахмурены, но в глазах стоит вина. Я знаю, он тоже винит себя за многие наши неудачи. За то, что косвенно одобрил бесчеловечные эксперименты, проводимые в Даре. За то, что ему стоило усилий и времени перебороть себя и признать в васпах не просто подопытных дрозофил, а разумных существ, достойных лучшей жизни. Я ценю и уважаю его за это.

Однако когда большую часть времени на тебя смотрят взглядом побитой собаки, это начинает раздражать.

— Мне жаль, — снова говорит Торий и отводит глаза. — Жаль, что он так и не смог найти свое место в жизни.

Он вздыхает, хмурится, бросает на меня косые взгляды. И я понимаю, что Торий хочет сказать мне что-то важное. И просто жду. И слушаю, как за дверью по своим делам спешат сотрудники Института — их шаги легки, их голоса беззаботны. А я думаю о том, насколько разные наши миры. Думаю о том, что все они и каждый из них — и Торий, и его коллеги и лаборанты — радовались и огорчались, когда меня учили молчать и терпеть. Любили, когда меня учили ненавидеть. Созидали, когда меня учили разрушать.

Иногда мне кажется, будто вся эта жизнь — сон.

Что я вот-вот проснусь от воя сирены в холодной и тесной келье Улья. И больше не будет ни светлой лаборатории Тория, ни фонтана в уютном сквере. Не будет и этого дневника, потому что иметь личные вещи запрещено Уставом. А комендант Расс не остановится дружески перекинуться со мной парой фраз, потому что понятия дружбы в Даре не существует.

От таких мыслей меня бросает в холодный пот. Я неосознанно хватаюсь за спинку стула, словно ищу опору.

— Если у тебя появятся проблемы, ты ведь не будешь скрывать это от меня, правда? — наконец произносит Торий.

И мир снова обретает целостность.

Профессор смотрит на меня озабоченным взглядом. Он — реален. И эта комната реальна. И город за окном.

— Ты ведь скажешь мне… ну, если тебе понадобится помощь? Если вдруг просто захочешь поговорить? — заканчивает свою фразу Торий.

Я позволяю себе расслабиться окончательно и теперь понимаю, о чем он толкует. Это вводит меня в замешательство, и я отвечаю, должно быть, слишком резко и холодно.

— Чушь. Я не собираюсь убивать себя.

И тут же жалею об этом: профессор хмурится и поджимает губы. А я чувствую, что снова одним махом воздвиг ледяную стену между собой и тем, кому есть до меня хоть какое-то дело.

— Хорошо, — говорит Торий и делает равнодушное лицо.

Наверное, мне следовало извиниться, да? Я вспоминаю об этом только теперь, когда в перерыве обновляю свои записи. Но в тот момент просто молчу и стою, как баран. Смотрю в пол, не зная, что сказать, куда деть руки или себя всего. Торий некоторое время ждет, потом поворачивается, чтобы уйти.

Выручает случай.

В лабораторию врывается Марта — немолодая пробивная женщина, в чьи обязанности кроме обычной секретарской рутины входит также и общественная работа. Сейчас она потрясает разлинованными листами и с порога громко заявляет:

— Жаль надолго вас прерывать, поэтому быстро сдали по десять крон в фонд помощи северным регионам!

Она кладет список прямо на коробки с реактивами и начинает лихорадочно его листать, выискивая фамилию Тория. Профессор лезет в карман, вытаскивает купюры.

— Конечно, конечно, — бормочет он. — Что вообще слышно? Я, как всегда, пропускаю все свежие новости.

— Второй поселок достраивают, — как на духу отвечает Марта и ловко выхватывает у Тория деньги. — Как снега сойдут, будут земли распахивать, сельское хозяйство поднимать. А то после этих нехристей не земля — одна пустыня. Ага, распишитесь тут и тут…

Марта подсовывает ему листы и только теперь замечает меня.

— Ой, — произносит она, и ее щеки покрывает румянец. — Прости, Янушка, — продолжает она виновато и сладко. — Я не про тебя. Я про других нехристей. Которые… хмм…

Она умолкает и смотрит на меня влажными округлившимися глазами. Тогда я тоже лезу в карман и достаю мятую десятку. Кладу на стол, рядом с рассыпанными листами.

— Возьмите.

Она вздыхает, всплескивает руками.

— Да зачем же? Да к тебе я без претензий вовсе! У тебя и так из жалованья по статье вычитается.

— Знаю, — спокойно отвечаю я. — И все же возьмите.

Марта не возражает — купюра исчезает в ее бездонных карманах. Торий смотрит на меня и молчит. Я старюсь не поднимать головы, чтобы не встретиться с его взглядом — понимающим ли? Осуждающим? Так ли это важно. Лишь бы не сказал ничего. Не начал расспрашивать.

Да и что я ему отвечу?

* * *

После обеда Торий отлучается по делам, а я задерживаюсь до восьми. А все потому, что в одной из лабораторий потек фармацевтический холодильник, и мне приходится отгружать его на гарантийный ремонт. Для этого нужно заполнить кипу бумаг (даже будучи простым рядовым мне не доводилось писать столько рапортов, воистину — человечество любит усложнять себе жизнь). Поэтому я едва успеваю к самому закрытию. По злой иронии судьбы: здешним мастером оказывается один из тех беженцев с севера.

Их сразу можно отличить от местных по тому, как они пялятся на тебя со смешанным чувством ненависти, страха и какого-то мерзкого заискивающего почтения. Сейчас это кажется еще более отвратительным, учитывая, что я больше не ношу преторианскую форму и мои текущее запросы далеки от прежних.

Есть разница, угрожать сожжением деревни или просить починить холодильник по гарантийному талону, не так ли? Все равно, этот щуплый человечек смотрит на меня, будто я собираюсь вырвать ему почки.

— Конечно, пан. Все сделаем в лучшем виде, пан, — суетливо бормочет он и выхватывает бумаги дрожащими руками, быстро, чтобы случайно не коснуться еще и меня.

— Прошу, без чинов, — устало произношу я.

— Да, да… — едва не кланяется он.

И открывает мне дверь, и закрывает ее за мной.

Я ухожу так быстро, как только могу. И только пройдя квартал, осознаю, что меня трясет от отвращения. Пальцы помимо воли сжимаются в кулаки — хочется ударить в это бледное лицо, чтобы стереть с него раздражающее заискивающее выражение. Да только кто виноват больше? Запуганный, привыкший повиноваться силе деревенщина или тот, кто все эти годы терроризировал его?

Вынужденный существовать бок о бок со своим кошмаром, он не понимает, почему власти не стерли нас в порошок вместе с Ульями? Почему выделили деньги на программы по реабилитации насильников и убийц? Почему позволили жить и работать наряду с добропорядочными гражданами Южноуделья? И он, этот добропорядочный селянин, возмущается, что насильники и убийцы разгуливают на свободе. И тайно поддерживает Си-Вай. И будет только рад, узнав о смерти офицера Пола.

«Туда ему и дорога, проклятому насекомому!»

И никакие извинения, и никакая гуманитарная помощь не изменят его отношение. Просто потому, что эти, городские, видят во мне искалеченное существо со сбитым жизненным ориентиром. А он — он видел, как я стоял на пороге его жилья, наслаждаясь его болью, его страхом. Как я насиловал его дочь, как забирал сына.

Этого нельзя ни забыть, ни простить.

И тогда я думаю — возможно, Пол действительно наложил на себя руки. Возможно, он тоже не смог ни забыть, ни простить себя.

Смерть Пола не дает мне покоя.

Это кажется странным, учитывая, что прежде васпы не щадили ни себя, ни друг друга. Мы были единым роем, инструментом для удовлетворения прихотей Королевы. Погибал один — его место тут же занимал другой.

Теперь все иначе.

Каждый из нас — личность. Жизнь каждого — ценна. В реабилитационном центре нам говорили: «Хотите изменить мир? Начните с себя». Тогда мы — все те, кто остался, кто пожелал перемен и принял их — решили, что не будет больше ни насилия, ни смертей.

А теперь я чувствую себя растерянным и одураченным, словно все, за что мы боролись, обернулось пшиком. Смерть Пола — зловещий знак. Он может отобрать у нас надежду.

Если бы мне только позволили осмотреть тело. Если бы позволили — я бы смог понять. Возможно, найти следы борьбы, ссадины, которые медэксперты не заметили или не захотели замечать. Только кто мне разрешит?

И мысли продолжают ходить по круг: убийство или самоубийство? Убийство или нет?

Если попробовать поискать аргументы в пользу той или иной версии, я смогу докопаться до истины.

Итак. Мой основной и главный аргумент в пользу версии с убийством: васпа никогда не убьет себя сам.

Я не хочу сказать, что мысли о самоубийстве не посещали меня или любого из васпов. Дело в том, что Дарская школа учит не только жестокости, но и выносливости.

Когда я только вышел из кокона — меня отдали на воспитание наставнику Харту. Последующие четыре года мне перекраивали сознание и тело. Мое отрочество прошло в череде бесконечных изнуряющих тренировок и пыток, и я чуял запах собственной крови гораздо чаще, чем чьей-либо еще.

Будучи солдатом, я участвовал во многих сражениях и набегах. Меня бросали на передовую как наживку, как кусок мяса. Я знаю, что такое разрывные пули и помню, как ножи входили в мою плоть, будто в топленое масло. Но я выживал и возвращался в строй.

Сделав меня преторианцем, своим приближенным телохранителем, Королева накачала меня двойной порцией яда, от чего я долго страдал эпилептическими припадками. Я находился от нее так близко, что она одним укусом могла раскроить мне череп. Ее жало, толщиной почти в руку, трижды входило в мой живот. И она не разбиралась, кто и как сильно виноват в провальной операции: ей были нужны только новые солдаты и новая пища.

Поэтому я не боюсь ни смерти, ни боли, а моей живучести позавидует таракан. Пройдя через все это и выдержав все это, глупо вешаться на дверной ручке.

И тут я подхожу к аргументу в пользу самоубийства и вспоминаю мокрое заискивающее лицо северянина. Оно до сих пор маячит у меня перед глазами, как напоминание обо всех темных вещах, которые я своими руками творил на зараженных радиацией землях Дара. Можно принять это, можно попробовать искупить грехи — но это было и от этого не уйти. Если Пола действительно сломило что-то? Что-то…

…вина?

Я вздрагиваю и смотрю на часы. Они показывают полночь. В окно царапаются ветви тополя. Качается фонарь, отбрасывая на противоположную стену оранжевые блики.

Листаю тетрадь и удивляюсь своему красноречию. Пожалуй, хватит на сегодня. Мой ужин перед сном — стакан воды и две таблетки, белая и красная. И не забыть задернуть шторы — этот чертов оранжевый свет слишком напоминает мне отблеск пожара. А мне хочется хотя бы одну ночь не видеть снов. Никаких. Вообще.

4 апреля, пятница

«Как бы не так!» — ехидно усмехается сидящий во мне зверь. И продолжает проецировать в сознание картины прошлого.

Сон начинается как продолжение того, предыдущего. Но передо мной теперь не зрелая женщина, а девушка. Почти ребенок.

Ее глаза набухли слезами, и от этого кажутся еще синее и глубже — две океанские впадины. Волнами плещутся светлые косы — длинные, ниже пояса. Я сгребаю их в горсть и заставляю ее смотреть в свое изуродованное лицо. Девушка испуганно всхлипывает.

— Пожалуйста…

Ее шепот — как шелест прибоя. Она вся трепещет в моих руках, будто вытащенная из речки плотва. Беззащитная. Хрупкая. Сладкая.

Я бросаю девушку на пол и рывком распахиваю вышитый ворот ее сорочки. Из-под белой материи, будто из пены, вздымаются маленькие конусы грудей — уже сформировавшиеся, но еще нетронутые ничьей рукой. Я накрываю их ладонью, сминаю, как глину. Теперь я скульптор, а податливая девичья плоть — мой материал. Лепи, что хочешь.

— Пощадите, — выдыхает она.

И на меня веет сладостью топленого молока и нежного, головокружительного аромата, который свойственен юным, только распустившимся цветам. Это пьянит. Так пьянит, что мое холодное омертвелое сердце начинает болезненно сжиматься. Горячие волны, зародившиеся в животе, омывают изнутри, захлестывают с головой.

Развожу ее ноги — два белых, налитых соком стебля. Колени ободраны, и свежие царапины контрастно выделяются на молочной белизне кожи. Путаюсь в подоле сорочки, и это раздражает меня. Достаю нож. При виде отточенного лезвия девушка начинает выть в голос. Я зажимаю ее рот ладонью — не выношу слез и криков. А она пытается укусить. Это смешит меня, и я улыбаюсь, отчего она начинает плакать еще горше. За пару взмахов взрезав подол сорочки, провожу кончиком лезвия по ее коже — от пупка до горла. За ним тянется розоватый след — пока еще только царапина.

— Тихо, — хрипло велю я и вжимаю лезвие в основании ее шеи. Нож прорывает тонкую кожу, к запаху топленого молока примешивается терпкий запах меди. Девушка хрипит, закатывает глаза — ее белки кажутся галькой, отшлифованной прибоем. Волны проходят по телу.

Тогда я сам становлюсь волной.

Сокрушительной, давящей, вобравшей в себя всю мощь океана. Всю злобу тайфуна. Все смерти рыбаков. И я обрушиваюсь на свою жертву, подминаю под себя. И она вскрикивает, выгибается в моих руках, а волны начинают качать — все выше, все неистовее. Вокруг ревет и воет буря, или это просто кровь пульсирует в висках.

Я больше не могу себя контролировать, и животная жажда разрушения вырывается на волю. Лезвие ножа погружается в горло девушки, и брызги становятся горячими и липкими. Слизывая их языком, ощущаю знакомый привкус железа. Тогда глаза девушки распахиваются, и синеву зрачка заволакивает белесый туман смерти. Тело выгибается в последний раз и — ломается. Я вижу, как белизна ее сорочки медленно темнеет, набухает алой влагой. В моих ушах еще стоит рев бушующей стихии, но сквозь него прорывается резкий, предупреждающий визг сирены.

Наступает отлив.

Сон отпускает меня неохотно, словно продолжая утягивать в глубину, где в густой синеве и тишине медленно проплывают океанские чудовища. Там, на илистом дне, в густом подлеске водорослей, будет лежать и моя русалка. Ее невинная красота навсегда останется при ней, ее кожа никогда не узнает морщин.

Я думаю о ней. И о крови, вытекающей из ее разрезанного горла, когда стою под душем и удовлетворяю себя. И знаю, потом мне станет стыдно за то, что снова не сдержался и поддался плотским желаниям.

А еще девушка из сна напоминает мне ту, другую, что навсегда осталась в прошлом, и с которой наши пути не пересекутся больше никогда…

Нельзя об этом думать. Когда-нибудь я обязательно расскажу, но — не теперь.

* * *

Едва утолив один голод, я вскоре начинаю испытывать другой.

С продуктами у меня и вчера было не густо. Последнюю десятку я отдал в фонд гуманитарной помощи, и теперь на полках кроме початой пачки сахара и вовсе ничего нет.

Васпы хотя и выглядят как люди, но по хромосомному набору фактически являются осами. Усиленное потребление глюкозы — часть нашего метаболизма. Но это не значит, что мы можем прожить на одном только сахаре.

Раньше я никогда не утруждал себя вопросами, как люди достают то или другое. Я приходил к ним и диктовал свои правила. И забирал то, что считал нужным.

Теперь же за все приходится платить.

И это еще не самое трудное. Гораздо труднее выбрать: что купить в первую очередь, а что — потом. Или когда-нибудь. Или не купить вообще — а только посмотреть и сглотнуть слюну. И хотя в реабилитационном центре нам рассказывали, как планировать бюджет — товарно-денежные отношения до сих пор являются нашей основной головной болью. По сути, мы всю жизнь тешили свои соблазны, а теперь должны отказываться от того, что соблазнительно, чего хочется. Будь то новые штаны. Или мороженое. Или женщина.

Показательно, что у меня давно не было ни первого, ни второго, ни третьего.

Что, если и у Пола тоже возникли денежные трудности? И по старой Дарской привычке он умалчивал о своих проблемах, рассчитывая только на себя. Я не могу винить его за это — даже полгода интенсивной терапии не могут сделать бирюка душой компании.

Лучше всего о делах Пола осведомлен комендант Расс. Но сегодня не его смена, и сквер с фонтаном убирает хмурый мужик с опухшим от пьянки лицом. Он провожает меня недовольным взглядом и бормочет себе под нос, что понаехали нелюди, что отбирают хлеб у честных граждан, что страшно на улицы выходить — того гляди, прирежут.

— По роже видно — душегуб, — подытоживает свое бормотание мужик и продолжает мести улицу.

А я стараюсь думать о Поле. И о том, сколько дней осталось до получки. И не смотрю в витрины кондитерской, где с утра выкладывают свежую выпечку и многослойные, украшенные кремовыми розами торты.

* * *

Ближе к обеду в лабораторию заглядывает Марта и сладким голосом сообщает:

— Янушка, тебя к телефону.

Марта всегда обращается в раздражающей сюсюкающей манере. Уверен, встреться ей ныне мертвая Дарская Королева — двадцать тонн живого веса, когти и девятифутовый яйцеклад, — Марта назвала бы ее «лапушкой» и похлопала по ядовитым жвалам.

Я усмехаюсь про себя, а Марта отступает в сторону и поджимает губы. У меня до сих пор не получается выдавать хоть сколь-нибудь адекватные эмоции. Поэтому и реакция людей на них бывает весьма специфической. Но Марта заботит меня куда меньше, чем неожиданный звонок.

Мне не звонят. Почти никогда.

Васпы — молчуны и консерваторы. Среди людей у меня нет друзей (за исключением Тория, разумеется). Поэтому от звонка я ничего хорошего не жду.

Как всегда, чутье меня не подводит.

— Ян Вереск? — произносит в трубку вежливый женский голос. — Вас беспокоит миграционная служба. Отдел по надзору.

Я замираю с трубкой возле уха. За своим столом Марта медленно перекладывает бумаги с одного места на другое, делая вид, что увлечена работой. Но по ее позе заметно, что она вся превратилась в слух. Я делаю равнодушное лицо и поворачиваюсь к ней спиной.

— Чем обязан?

— Простите за беспокойство, — заученно продолжает вежливый голос. — Но ваша диагностическая карта просрочена. Когда вы обследовались последний раз?

Я опускаю взгляд. В некоторых местах паркет процарапан, и это напоминает мне рану на горле светловолосой девушки из сна. Вдоль позвоночника начинает медленно ползти мятный холодок, и я кажусь себе едва оперившимся неофитом под тяжелым взглядом наставника — он сканирует мой разум и знает все о моих мыслях, о моих тайных желаниях. Любое инакомыслие, любое несоответствие Уставу карается жестоко — в Даре нет места милосердию.

— Месяц назад, — бормочу я, и в спину сейчас же ввинчивается любопытный взгляд Марты.

— Четыре месяца, — мягко поправляет меня собеседница. — Возможно, вас не устраивает ваш куратор?

Я быстро хватаюсь за подсказку, отвечаю:

— Возможно…

И не слишком грешу против истины: доктор Войчич всегда казался мне напыщенным индюком и не интересовался ничем, кроме своей диссертации.

— Мы так и подумали, — голос в трубке теплеет. — Поэтому сменили вам куратора. Доктор Поплавский очень хороший специалист. Он пытался связаться с вами, но, к сожалению, ваш домашний телефон заблокирован.

— Да, — только и могу выдавить я.

Сейчас домашний телефон для меня такая же роскошь, как и горячая вода. Но я не собираюсь отчитываться перед умниками из миграционной службы.

— Если вы согласны, — продолжает женщина, — рекомендуем обратиться к нему как можно скорее. В противном случае, мы будем вынуждены поместить вас в стационар на повторную реабилитацию.

Черт!

Кажется, я произношу это вслух. Марта подпрыгивает на месте и теперь уже не стесняясь с любопытством пялится на меня. Это раздражает и смущает, как если бы она подсматривала за мной в душе.

Потом я думаю: а не узнал ли о моих снах и желаниях отдел по надзору? Иначе как еще объяснить, что после столь долгого перерыва они объявились только сейчас. Или же смерть Пола не оставила равнодушной и их?

Одно я знаю точно: если меня изолируют снова (а именно изоляцию, по сути, подразумевает нахождение в реабилитационном центре), то кто разберется в причинах самоубийства (или убийства?) бывшего офицера четвертого Улья? Сейчас я нужен здесь. И я отвечаю в трубку голосом спокойным и учтивым:

— Разумеется. Когда?

— Доктор Поплавский каждый день оставляет окно специально для вас, — отвечает женщина. — Скажем, сегодня, после пяти?

— Хорошо, — отвечаю я и записываю адрес на салфетке.

Марта со своего места вытягивает шею и мне, как мальчишке, приходится прикрывать запись ладонью.

Самый важный плюс пребывания в человеческом обществе — это право на личное пространство. Любое вторжение в него — болезненно. Я нервничаю, и поэтому забываю попрощаться с вежливой женщиной из миграционной службы.

— Кто это был, Янушка, котик? — сладко щебечет Марта.

Я убираю адрес в нагрудный карман и бросаю через плечо:

— Тайная поклонница.

Марта недоверчиво хмыкает за моей спиной. Она уверена, что у меня нет постоянной женщины (да что там постоянной — нет никакой). Поэтому время от времени пытается сосватать мне то одну, то другую свою знакомую. Знакомые от этой идеи тоже не приходят в восторг и категорически отказываются от свиданий. Для них я не просто насекомое. Я искалеченное насекомое. Люди до сих пор шарахаются от меня, как от заразного. И я чувствую это. И не пытаюсь навязываться.

После обеда я захожу в кабинет Виктора Тория.

Он беседует по телефону с женой и жестом приглашает меня садиться, продолжая говорить в трубку:

— Да, дорогая… конечно, не забуду. Что еще? Фарша?… Сколько? Записываю…

Он черкает в блокноте, продолжая послушно кивать головой. Торий бывает несносен и может наорать на подчиненного за глупую ошибку, зато рядом с женой превращается в смирного барашка.

Я жду, пока он договорит. На краю стола стоит ваза с конфетами, и я чувствую, как судорогой сводит живот. Я стараюсь не смотреть туда и оглядываюсь по сторонам. Раньше на стенах висели фотоотчеты с экспедиций и рисунки никогда не существовавших монстров. Но когда оказалось, что мифические васпы — это не гигантские неразумные жуки, а результат генетических экспериментов, все фотографии и рисунки очутились в мусорном ведре. Теперь по стенам развешены дипломы и графики, а фотография только одна — та, где Торию вручают национальную премию за вклад в биологию и гуманитарные науки. Если быть точным: за то, что доказал существование васпов и разработал программу по их адаптации в обществе. Не без моей помощи, разумеется. Только на торжество меня пригласить забыли.

— Прости, что заставил тебя ждать, — улыбается Торий и кладет трубку на рычаги. — Заботы семейные…

Я понимающе киваю, хотя о чем он говорит — представляю чисто теоретически. Семьи у меня не было никогда. И, вероятно, не будет.

— Что-то не видел тебя сегодня в столовой, — продолжает Торий. — Все в порядке?

Я киваю и поясняю:

— Много работы. Хочу закончить пораньше. Ты позволишь?

— Да, конечно, — соглашается он. — Это как-то связано с сегодняшним звонком?

— Уже весь институт в курсе? — вопросом на вопрос отвечаю я.

Торий смеется.

— Ну, Марта говорила, что тебе звонила какая-то женщина с приятным голосом, а ты краснел, бледнел и вообще выглядел совершенно растерянным. О! Дай ей волю — она за глаза тебя и женит, и разведет!

Я не люблю сплетен, но, тем не менее, усмехаюсь тоже. Общество Тория — единственное, где я могу быть хоть немного откровенным. И это кажется немного странным, учитывая, что еще три года назад мы ненавидели друг друга до зубовного скрежета. Он меня — с первой встречи, за то, что я убил его товарищей, подчинил его своей воле и использовал, как марионетку, что избил до полусмерти и едва не изнасиловал его будущую жену. Я его — за то, что провалил мой план по переустройству мира, что проводил надо мной опыты и едва не убил под конец.

В этом мире все шиворот навыворот, и хорошая дружба проистекает из хорошей вражды.

— Звонили из миграционной службы, — говорю я.

И лицо Тория сразу серьезнеет.

— Дело ведь не в этом погибшем? Не в Поле? — предполагает он.

— Во мне, — отвечаю. — Мне поменяли куратора.

Торий приподнимает брови, отчего на его лице появляется то самое дурацкое выражение, которое я называю про себя «я очень удивлен!» или «я очень обеспокоен!».

— С чего бы вдруг? Ты что, пропустил плановое обследование?

Я киваю.

— А ты же ходил две недели назад? — начинает вспоминать Торий. — И раньше… помню, ты отпрашивался у меня в феврале, когда все работали сверхурочно, а ты сказал…

— Не ходил, — жестко обрываю я.

Мы смотрим друг на друга. Я — исподлобья. Он — озадаченно. Потом его брови начинают хмуриться, губы сжимаются в ниточку, и я понимаю, что сейчас мне не поздоровится. И думаю, что на крики обязательно слетятся все сплетники института. Но Торий, как ни странно, не повышает голос.

— Ты врал, — как-то чересчур тихо и устало произносит он.

Нет смысла отпираться, и я коротко киваю снова. В такие моменты мне кажется, что он сожалеет. О том, что взял на себя ответственность за меня и других, подобных мне. За то, что я такой упертый баран и сколько со мной ни возись — все толку не будет.

— Скотина ты неблагодарная, вот ты кто, — подтверждает он мои мысли.

— Скотина, — со вздохом каюсь и опускаю взгляд.

— Манипулятор хренов.

— Угу, — я теперь готов провалиться сквозь землю, но все же спрашиваю его:

— Ты можешь что-нибудь сделать?

— И редкий наглец в придачу, — заканчивает он, подводя черту под всеми моими грехами.

Я соглашаюсь со всем. Но слова женщины из отдела по надзору не выходят у меня из головы.

«В противном случае, мы будем вынуждены поместить вас в стационар на повторную реабилитацию».

У меня просто нет времени играть сейчас в раскаяние. Это понимает и Торий.

— Кого тебе назначили? — спрашивает он.

Оказывается, имя психотерапевта совершенно вылетело у меня из головы.

— Что-то длинное, — говорю я. — Не могу вспомнить точно.

— Тогда тебе ничего не остается, как идти, — отвечает Торий, и я слышу в его голосе злорадство. — Я твой поручитель, а не психиатр.

— У тебя есть знакомые медики, — возражаю я.

Для галочки мне бы подошел любой. Но сейчас Торий непреклонен.

— Сходи хотя бы раз, а там посмотрим. Если честно, я давно жду случая, чтобы потравить всех тараканов в твоей голове.

Определенно, мир в сговоре против меня.

Я поднимаюсь со стула. Взгляд снова падает на вазу с конфетами и на какую-то долю секунды кабинет Тория смазывается и плывет. Тело ведет в сторону, и я хватаюсь за стол, чтобы сохранить равновесие.

Торий приподнимается со своего места.

— Все в порядке?

— Да.

Предметы обретают четкость, только в ушах все еще стоит противный звон.

— Уверен?

Я киваю снова — просто потому, что не хочу нагружать его еще большими проблемами. Еда — это такие пустяки. По сравнению со смертью Пола или необходимостью посещать психотерапевта.

— Ты вообще обедал сегодня? — задает Торий тот вопрос, который, я надеялся, не задаст никогда.

После выяснения отношений лишняя ложь не сыграет мне на руку, поэтому отвечаю расплывчато:

— Я работал.

— А завтракал? — не сдается он.

Пожимаю плечами — этот жест можно расценить, как угодно. Стараюсь не глядеть на Тория — теперь о его взгляд можно обжечься.

— Когда ты ел сегодня в последний раз? — допытывается он.

— В последний раз я ел вчера, — послушно отвечаю я.

Возникает опасение, что ваза с конфетами сейчас полетит в мою голову. Но Торий просто произносит:

— Ты идиот?

И кладет на стол десятку — ровно столько, сколько я передал накануне в благотворительный фонд.

— Шагом марш в столовую! — велит он мне. — И без глупостей, понял?

— Так точно, — по старой военной привычке отзываюсь я.

Забираю деньги и выхожу из кабинета. И только потом вспоминаю, что снова забыл поблагодарить.

* * *

На табличке написано:

«Доктор Вениамин Поплавский, психотерапевт».

Перечитываю и раз, и другой. Чертыхаюсь.

В Даре не приняты длинные имена. В Ульях мы почти не общались между собой. Понадобилась уйма времени, чтобы научиться разговаривать хоть сколь-нибудь развернутыми фразами. Поэтому имя и должность доктора кажутся мне небесной карой за все мои прегрешения.

Решаю про себя, что буду называть его «здравствуйте, доктор» и «до свидания, доктор».

Берусь за ручку. Она скользит под мокрой ладонью. Порог кабинета — как мостик. Тот, что соединял коридор Улья с его сердцевиной — куполом, где обитала Королева.

Воздух там становился тяжелее, суше, а запахи приторнее. Я помню чувство головокружения и удушья, с каким шел по колено в клубящемся тумане, среди покатых сводов, покрытых белым восковым налетом. Панический ужас, от которого подгибались ноги, и высыхала во рту слюна. И хотелось бежать — прочь, не разбирая дороги, пока хватает сил. Но от Королевы не скрыться — вечно голодная, окутанная пеленой тумана, она знала о тебе все. Ее призрачный голос вторгался в мозг и вычищал его от неуставных мыслей, как нож вычищает тушу животного от потрохов. Я обожал ее, как жрец обожает свое божество. И боялся до обмороков. И был не одинок в своих чувствах — каждый преторианец испытывал нечто подобное.

В таком ключе психологи кажутся мне хорошими преемниками Дарской Королевы. Их работа тоже напоминает препарирование — разума, а не тела. В какой-то степени это похуже пыток.

Отчаянно хочется, чтобы эти «здравствуйте» и «до свидания» оказались последними. Но я также отдаю себе отчет, что если лидер васпов позволит себе нарушить правила — то кто их будет придерживаться вообще?

«Контроль», — говорю себе я.

И вхожу.

Помню, первое, что бросалось в глаза в кабинете моего прошлого куратора — это стол. Здесь его нет. Вообще. Вместо стола противоположную стену занимает большое окно, наполовину занавешенное тяжелыми шторами. В углу стоит журнальный столик и торшер. А рядом — кресло.

И в нем сейчас сидит пожилой толстяк и ест мороженое. Ложка дразняще позвякивает о стенки вазочки. «Клубничное», — отмечаю про себя, а вслух говорю:

— Разрешите войти?

Доктор подскакивает, будто только теперь меня увидел и не слышал ни скрипа двери, ни моих тяжелых шагов. Его круглое лицо расплывается в улыбке.

— Ян Вереск? — произносит он. — Очень рад наконец-то с вами познакомиться! Да вы не стойте, проходите-проходите. Я не кусаюсь.

Его лукавая улыбка и шутливый тон сразу начинают раздражать.

— Меня направил отдел по надзору, — сухо говорю я.

Доктор ставит на стол вазочку с мороженым, разводит руками.

— Что ж поделать, голубчик! Я ведь жду вас, а вы все не идете. Да вы не стойте в дверях!

Он подходит ко мне, а я инстинктивно отступаю — и в спину упирается круглая ручка двери. Как пистолетное дуло.

— Куртку можно повесить сюда, — тем временем говорит доктор и показывает мне вешалку. — Вам помочь?

Он дотрагивается до меня. И по моему хребту прокатывается ледяная лавина.

Обычно васпы избегают прямого физического контакта. Эта привычка формируется в пору ученичества, когда любой контакт влечет за собой только одно — боль. Люди же не трогают нас потому, что мало кто в добром здравии захочет погладить таракана. Это неприятие заложено в генетической памяти. В глубинных инстинктах. Как в наших — заложена жажда разрушения.

Но отступать некуда, поэтому я неловко снимаю куртку (конечно, от волнения и природной неуклюжести путаюсь в рукавах). И доктор начинает мягко, но непреклонно оттеснять меня в комнату. Его жесты ненавязчивы, а я чувствую себя зверем, угодившим в капкан хищника еще более хитрого и беспощадного. И тем опаснее капкан, что выглядит на первый взгляд безобидно. В этом лукавство и подлость человека. Лучше бы меня просто повели на дыбу — так было бы честнее.

— Простите, ради бога, вы, должно быть, решили, что я вовсе не ждал вас, — продолжает доктор. — Представляю, что вы могли подумать, когда увидели, как я втихаря уплетаю мороженое!

Он смеется, отчего его щеки наливаются ярким румянцем. Я пристраиваюсь на самый краешек дивана. Внутри я весь — пружина. Но что бы ни говорил и не делал сейчас психотерапевт — мне придется выдержать и это.

— Вы знаете, я на самом деле страшный сладкоежка, — посмеиваясь, продолжает доктор. Он садится напротив, в кресло, и теперь нас разделяет только журнальный столик. — Моя жена совершенно этого не понимает и всегда оттаскивает от кондитерских отделов. Однажды она послала меня за хлебом, и знаете что? Я вместо хлеба купил два кило конфет. Так что здесь у меня тайное логово. Поддаюсь соблазну, когда выдается свободная минутка. Понимаете теперь, что вы своим приходом спасли меня от обжорства?

Я молчу. Его многословие раздражает. Но еще больше раздражает запах клубники и сливок.

— Раз уж вы зашли в гости, — заканчивает свою реплику доктор, — поможете мне разделаться с порцией? Клянусь, если я съем хоть еще немного — на мне разойдется халат!

Он поднимается и достает еще одну хрустальную вазочку. Перекладывает из початого брикета остаток. Я сглатываю слюну и слежу за его передвижениями. Наверное, я сейчас похож на осу, которая кружит вокруг блюдца с сиропом, но так и не решается сесть — ведь где-то рядом маячит тень от мухобойки.

— Угощайтесь, дружочек, — добродушно говорит доктор и протягивает мне вазочку.

Я поднимаю на него взгляд.

— Это подкуп? — через силу выталкиваю я.

На лице доктора не дергается ни один мускул. Улыбка кажется искренней, но в глазах затаилась хитринка.

— Что вы, голубчик! — простодушно возражает он. — И в мыслях нет! Впрочем, не хотите, как хотите.

Он ставит вазочку на стол. Подвигает поближе ко мне. Его попытка установить контакт может показаться забавной… но полуголодное существование последних дней не настраивает меня на веселье.

— Предлагаю на чистоту, док, — сдержанно и четко произношу я. — Я вам не голубчик и не дружочек. Я вам не нравлюсь. Вы мне не нравитесь тоже. Или задавайте ваши вопросы, или — баш на баш. Вы мне — штамп в диагностической карте. Я вам — рекомендацию. Идет?

Теперь я смотрю на него в упор — тем взглядом, от которого раньше в страхе сжимались солдаты и падали на колени люди. Но доктор лишь сокрушенно качает головой.

— Боюсь, вы что-то напутали, голубчик, — с сожалением произносит он. — Ошибочно приняли меня за кого-то, и я даже знаю, за кого: за бездушного карьериста, которому нет дела до чужих судеб. Возможно, вы привыкли иметь дело именно с такими? Тогда мне вас искренне жаль.

— Так что за печаль? — огрызаюсь я. — Подпишите карту — и мы никогда больше не встретимся.

— Э, нет. Так не пойдет, — категорически заявляет он, и в прежде мягком голосе я улавливаю металлические нотки. — Ничего не дается легко и просто, голубчик. Вам ли не знать? Побег от проблемы так и останется побегом, но не ее решением.

— Мне нечего решать, — возражаю я.

— Вы, правда, так думаете? — улыбается доктор — вкрадчиво и хитро, словно он знает какую-то мою тайну.

И я вжимаюсь в спинку дивана: очередная паническая волна снова окатывает меня с головой. И я почему-то думаю о своем сне. О русалке с перерезанным горлом. И еще о том, что доктор, возможно, в чем-то прав. Когда тебя возбуждают мертвые девушки — это определенно проблема, приятель.

Я не знаю, что ответить ему и опускаю взгляд.

— Сделаем так, — говорит тогда доктор. — Я больше не стану утомлять вас разговорами, и тем более расспросами. Когда вы будете готовы — вы сами скажете мне об этом. Хорошо? Но только — я подчеркиваю! — когда захотите сами.

Я усмехаюсь, спрашиваю, не поднимая головы:

— А если я никогда не захочу?

— О! — пылко произносит он. — Вы захотите, — и добавляет. — Ведь будь иначе — вы бы не появились здесь, не так ли? Вы и ваши товарищи. И говоря «здесь» — я имею в виду не только свой кабинет. А и город. И общество в целом.

Молчу. Не знаю, что на это сказать. Сердце бьется тревожно и быстро, и я не могу его контролировать. И это пугает меня.

— Друг мой, я знаю таких, как вы, — говорит доктор. — У вас внутри огонь. Вы научились прятать его очень глубоко, но поверьте мне — я умею разглядеть пылающие души. И вы не успокоитесь, пока не завершите начатое. Я прав?

Ежусь. От его слов что-то поднимается во мне — я еще не могу подобрать этому чувству название. Но мне не нравится оно — у него горький привкус. Я долго думаю прежде, чем подобрать ответ. И он кажется мне довольно глупым, но пока это единственное, что я могу сказать ему.

— Так что вы будете делать теперь? — спрашиваю я.

— Ждать, — просто отвечает мне доктор. — И разговаривать о разных вещах. О погоде. О сладостях. О музыке. О несносных соседях. О натирающих ноги туфлях. Да мало ли найдется тем? А пока, — он снова подвигает мне хрустальную вазочку, — все же попробуйте мороженое. Ей богу, если вы не захотите — мне придется его выкинуть. А жалко.

Он вздыхает и протягивает мне еще и ложку. Я машинально ее беру и смотрю, как скользнувший из-под штор солнечный зайчик играет на ее полированной грани.

Возможно, это испытание не окажется таким уж невыносимым.

* * *

И с чего я паниковал?

Доктор не вскрыл меня ни ножом, ни словом. Вместо этого он бросил мне вызов. Его искренний интерес ко мне — не интерес экспериментатора, а интерес дуэлянта. А когда я пасовал перед схваткой?

К тому же, встреча с психотерапевтом наводит меня на мысль, что у Пола тоже был свой куратор. Возможно, он мог бы пролить свет на некоторые вопросы. И одно время я обдумываю, нельзя ли использовать в своих целях доктора с непроизносимым именем.

Соблазн очень велик.

Но какой бы удачной не казалась мысль о встрече с терапевтом Пола, я вскоре отбрасываю ее, как невозможную. У докторов есть свой кодекс и одним из пунктов в нем значится — обязательство неразглашения информации. Возможно, он и смог бы рассказать что-то полицейскому. Но не штатному лаборанту. Тем более — не васпе.

Значит, этот вариант отпадает.

Тогда что еще? Может, Пол тоже вел дневник?

Эта мысль кажется мне куда более здравой. Нужно поговорить с Рассом — и постараться попасть в оцепленную квартиру.

5 апреля, суббота

До Перехода я не общался с Рассом — его Улей не был подведомственен мне. Пересекаясь на заданиях, мы не обменивались и словом. У каждого — своя задача, своя территория и своя добыча. Я — офицер преторианской гвардии головного Улья. Какое мне дело до приграничья? Комендант пусть и значимая фигура в иерархии васпов, но — не преторианец. Он никогда не знал, каково это — постоянно слышать в голове тоскливый шепот Королевы, похожий на помехи в радиоэфире. И не узнает, каково это — навсегда остаться с пустотой вместо него.

Кошмары о смерти Королевы преследуют меня не реже, чем кошмары об убийствах.

Я был слишком слаб, чтобы участвовать в первых сражениях с людьми, когда Ульи подвергались точечной бомбардировке, а васпы гибли сотнями, пытаясь защитить свою богиню, свою мать (как все мы тогда считали).

Зато я помню боль, похожую на взрыв фугасной бомбы в голове…

Это пожар, опаливший внутренности и оставивший тлеть не разумное существо — головешку. Помню вой: он вспорол меня изнутри, будто разделочным ножом. Помню: меня рвало кровью и желчью. А она звала меня, звала, звала… Этому зову нельзя противиться, его нельзя забыть. Инстинкт вел меня туда, где в муках корчилась Королева, опаленная огнем, отравленная ядом. И я полз по снегу, обдирая пальцы о заледеневший наст. Но был слишком далеко от нее.

Иронично, но именно тот факт, что я находился на краю смерти, спас меня от смерти как таковой.

Будь я рядом с Королевой — я бы погиб в числе первых.

— Ты ведь понимаешь, — сказал мне потом Торий, — это только инстинкты.

Я понимаю.

Понимаю, что она не была нам ни богом, ни матерью. Возможно — лишь таким же экспериментом, как и я сам. Я отдаю себе отчет, что наша тоска по ней — это тоска по прошлому. Это зависимость. Привычка, от которой отказаться трудно, но необходимо.

Но я также понимаю, что со смертью Королевы умерла часть меня.

Это все равно, как лишиться руки или ноги. Или глаза. Какое-то время не испытываешь ничего, кроме боли. Потом — приходит нежелание мириться с утратой. Потом тебя мучают боли фантомные. Потом по привычке пытаешься воспользоваться отсутствующим органом — но ощущаешь только пустоту.

Королева была больше, чем рука или глаз. Она была тем, что соединяет рой, и люди быстро догадались, как обезоружить монстра: они препарировали нам мозг.

И теперь часть мозга мертва. Нервные окончания еще посылают импульсы, но они уходят в пустоту. И пустота не отвечает. И это пугает куда больше, чем все воспоминания о пытках, о страхе и смерти — обо всем, от чего мы ушли и к чему не собираемся возвращаться снова. Но пустота коварна. Она может ждать очень долго, так долго, пока не потеряешь бдительность. Пока не кончатся таблетки — белые, и голубые, и красные. Пока тоска не станет такой мучительной, а тьма такой беспросветной, что устаешь бороться и сдаешься. И поворачиваешься к пустоте лицом, и заглядываешь в бездонные провалы ее глаз. Тогда она заглядывает в твои…

Возможно, Пол подошел слишком близко к запретной кромке. И перешагнул ее, ища покоя измученной душе.

— Нет, — говорит Расс, и в его голосе слышится категоричность. — Это слишком простой выход.

Я лишь усмехаюсь снисходительно: что и требуется доказать. Комендант — не преторианец.

Он разливает по стаканам бесцветную, остро пахнущую жидкость. Из закуски — только горсть конфет.

— Помянем Пола!

И опрокидывает содержимое своего стакана в глотку.

Я пью тоже. Морщусь. Местная водка довольно крепкая, но совсем не то, что мы привыкли распивать в Ульях — настой на еловой хвое, высушенной траве илас и сильно разбавленном яде Королевы. Если добавить яда в чуть более плотной концентрации — этот напиток попросту сожжет всю слизистую.

— Я звонил в морг, — приглушенным голосом говорит Расс. — Ты знал, что его уже похоронили?

Жар, возникший в горле, опускается вниз и достает теперь до сердца. И оно вспыхивает и начинает биться тревожнее и быстрее обычного.

«У вас внутри огонь», — вспоминаю слова доктора с непроизносимым именем.

Я неосознанным жестом прижимаю кулак к груди. Качаю головой, без слов отвечая на вопрос Расса.

Не знал. Откуда?

— Да, — продолжает комендант. — Сказали, не было нужды сообщать. Родных у Пола нет. Имущества тоже. Думаешь, он бы покончил с собой, зная, что его зароют, как дворнягу?

— Мертвым все равно, — равнодушно отзываюсь я.

И смотрю в угол комнаты. Там, у изголовья кровати, ворочается и вздыхает тьма. Чем она гуще — тем легче спрятаться обитающим во тьме чудовищам. В темном углу слышится легкий шорох — просто мыши скребутся в поисках крошек. Но брать у Расса нечего: его комната — всего лишь обустроенный подвал, в котором раньше хранили дворницкие принадлежности и всякий ненужный хлам. А теперь половину помещения занимает железная кровать, другую половину — стол. И всю комнатушку можно преодолеть в два шага. Не хочу сказать, что в Ульях мы были избалованы комфортом — офицерские кельи всегда отличались крайним аскетизмом. Не говоря уже о солдатских казармах. Но все-таки я считаю, что в новой жизни комендант приграничья заслуживает лучших условий, чем прозябание в подвале.

— Я хотел бы осмотреть квартиру Пола, — говорю я.

Некоторое время Расс думает, жует конфету. Лоб собирается в морщины — признак напряженной мыслительной работы.

— Я знаком с вахтером из его дома, — наконец произносит он. — Дед не злой. К нашим хорошо относится. А за бутылку другом станет. Проверено.

Расс ухмыляется, и я ухмыляюсь тоже — в этом мире деньги не только шуршат, но и булькают. Думаю: сколько спирта могу унести из лаборатории Тория? Решаю, что полштофа смогу.

Спрашиваю:

— Когда его можно застать?

— А всегда! — отвечает Расс. — Он так на вахте и живет. Его дети из квартиры выгнали. Так он и устроился, пока домоуправша разрешает.

— Почему выгнали? — удивляюсь я. — Им жить негде?

Расс фыркает и смотрит так, словно я сказал величайшую чушь.

— Как же! Деньги им нужны. Квартиру можно задорого продать. И хорошо, что выселили, а не убили.

Сначала его слова озадачивают меня, и я просто стараюсь забыть об этом. И только много позже приходит понимание: оказывается, убить можно не только из мести или ради удовольствия. Мотив может быть и корыстным.

Это обжигает меня, как очередной глоток водки. Мир людей бывает не менее жесток, чем мир васпов. Возможно, Пола тоже убили из корысти? Да только что у него брать?

Пол жил не многим лучше Расса, разве что имел собственную ванную. Но мысль об убийстве из корысти отчего-то не дает мне покоя. Я чувствую, что здесь есть некая зацепка. И я решаю обязательно обдумать ее — когда буду трезвее.

Расс тем временем снова разливает водку по стаканам.

— За здоровье! — комментирует он и осушает махом.

Я следую его примеру. Когда пьешь — не слишком думаешь о еде. Кроме того, напряжение последних дней спадает, и пустота, стерегущая на краю сознания, исчезает ненадолго.

— Знаешь, что сказал Пол, когда мы виделись последний раз? — спрашивает Расс и отвечает себе сам:

— Что Переход — лучшее, что с ним случилось за всю жизнь. Да, не все идет гладко. Но у нас появилась возможность. Возможность выбора. Возможность самим распоряжаться судьбой.

— Возможность жить в подвале и работать дворником, — подхватываю я.

Дразнить медведя в его же берлоге — не лучшая затея. Но Расс не понимает моего сарказма. Он хлопает ладонью по столу и говорит:

— Пусть! — приподнимается с места, вытягивается во весь внушительный рост и скандирует — старательно, с выражением, на которое только способен васпа:

— Пусть за окошком гнилая сырость! Я не жалею и я не печален! Мне до того эта жизнь полюбилась, так полюбилась, как будто в начале!

Мне хочется смеяться. Комендант приграничного Улья, прилежно декламирующий стихи, — зрелище само по себе забавное. Но я не смеюсь. Знаю, сколько было приложено усилий, чтобы сломать барьер замкнутости, чтобы научиться открыто выражать свои мысли. Не боясь, что за это тебя поволокут на дыбу или до краев нашпигуют ядом.

— Я верю, скоро все изменится к лучшему, — продолжает Расс, глядя на меня сверху вниз, будто бросая вызов. — Надо только подождать. Перемены уже происходят. Слышал про «Открытые двери»?

Еще бы. Этот благотворительный фонд сразу взял под свое крыло заботу о беженцах и вынужденных переселенцах с Севера. Иронично, но васпы также попали под эту категорию. Еще более иронично, что основатель фонда — женщина.

— Миллер, — вспоминаю режущую слух фамилию.

— Хлоя, — благоговейно поправляет Расс.

Он садится на место, мечтательно подпирает кулаком небритую щеку:

— Помнишь рядового Свена? Долговязого пацана из четвертого Улья? Он как раз служил под командованием Пола.

— Я должен знать всех рядовых в лицо? — сухо отвечаю я.

— А Хлоя знает! — ухмыляется Расс.

Это явная шпилька в мой адрес. Маленькая месть за мой предыдущий сарказм. И пока я хмурюсь и перевариваю сказанное, комендант продолжает, как ни в чем не бывало:

— Так вот, Свен обратился к ней за помощью. Пацан молодой. Ему учиться надо. А Хлоя запросила результаты его диагностической карты, подготовила это… как его? Ходатайство! — Расс выплевывает непривычное слово, как ругательство. — И таки выбила ему место в техникуме! Представляешь?

Он со значением смотрит на меня, будто ожидает, что я упаду со стула от изумления. И когда этого не происходит — обиженно поджимает губы.

— Если он будет учиться хорошо и закончит с отличием, то попадет в институт, — заканчивает Расс. — Чуешь, что это значит?

Он смотрит восторженно. И я понимаю, что это, действительно, большой прорыв. И должен радоваться за парня. Но на душе отчего-то становится нестерпимо кисло.

— Почему он пошел к ней? А не ко мне? — вслух произношу я.

Это риторический вопрос. Ответа на него не жду, но Расс, тем не менее, отвечает:

— А что бы ты сделал? У тебя, конечно, чуть больше прав, чем у остальных. Непыльная работа и известность в определенных кругах. Но у людей куда больше возможностей и связей. Да и признай: не каждый рядовой решится добровольно подойти к преторианцу. А тем более к великому и ужасному Яну!

Расс смеется добродушно, а я ежусь и понимаю вдруг, как выгляжу большую часть времени в глазах собственных соплеменников. Даже когда они смогли забыть прошлое, перешагнуть через годы унижений и муштры, признать во мне лидера и пойти за мной — подсознательно они все равно продолжают опасаться меня. Я носил панцирь имаго. На мне — печать зверя. Я был оружием массового поражения. Подопытным насекомым, думающим, что он — бог. И те мгновенья пролетели, будто бредовый сон. Воспоминания — смутны и неприятны, и я отмахиваюсь от них, как от назойливой осы.

— Место женщины у плиты, а не в политике, — бормочу я.

Расс хохочет в голос и поднимает новый стакан.

— Тогда выпьем за перемены!

Мы пьем. А потом еще и еще. Потом Расс достает пожелтевшую тетрадку с замурзанными краями и начинает — с закатыванием глаз и завываниями, — зачитывать свои новые стихи. Я мало что понимаю в этом. Но делаю вид, что слушаю. Хотя мыслями нахожусь далеко. Я думаю о том, что ушло безвозвратно и больше не вернется никогда, как не вернется и Пол, похороненный где-то на окраине городского кладбища. Думаю о Си-Вай: Расс уверен, что именно они приложили руку к убийству Пола. Но так ли это целесообразно: убирать нас по одному? Сумев однажды накрыть все осиное гнездо, они смогут проделать это снова. Им куда проще доказать, что мы все те же подонки, и уничтожить всех, разом. Загнать в гетто, в лаборатории, откуда никто из нас не выйдет живым.

Думаю о благотворительном фонде и женщине, которая взялась решать проблемы васпов за спиной их непосредственного лидера. И это злит меня, несмотря на все открывшиеся перспективы. Теперь я могу подобрать название своему чувству: люди называют его «ревность».

В эту ночь я остаюсь ночевать у Расса. Пьяный васпа — слишком легкая добыча для того, кто может и сегодня дежурить возле моего дома. Если мне суждено погибнуть — то только на поле боя. Если начнется битва — я хочу быть впереди. И по возможности, в здравом уме и с твердой рукой. Ради Пола. Ради всех нас.

6 апреля, воскресенье

Предыдущая запись сделана сегодня, 6 апреля.

Записал сразу, как только вернулся домой. Не считаю вчерашнюю попойку с комендантом выдающимся событием. Но если берусь — довожу начатое до конца. А в рапортах я всегда крайне педантичен и четко соблюдаю хронологию.

Итак. Сейчас — четыре часа пополудни. Остаток дня я проведу дома. Моя голова похожа на улей, в котором по кругу носятся ополоумевшие осы. Во рту привкус отнюдь не меда. И я готов выпить всю воду, которая течет из моего крана — даже будь она трижды ржавая (что нередко случается в этом доме).

Сегодня я ставлю рекорд: в кои-то веки проспал за сутки не четыре, и не пять, и даже не семь часов, а целых одиннадцать! Ночью — у Расса, на полу. Днем — у себя дома… тоже на полу. Просто не дошел до кровати и упал там, где подкосились ноги. А еще я, конечно же, не принимал таблетки. Думаю, что именно поэтому мне приснились кошмары.

Нет, не те, что снятся мне обычно. В этом кошмаре было что-то особенно страшное, ирреальное, бредовое. Отбросившее меня на три года назад. Ко времени, когда я познал смерть, и принял ее, и переборол, как болезнь.

* * *

Обычно снег в Даре начинает таять где-то к концу апреля. За май он сходит полностью. Но, боги Эреба! Какой же длинной оказалась весна…

Каждый раз, погружаясь в беспамятство, я хочу проснуться через десять, двадцать, сорок часов. Или же не просыпаться вовсе. Пожалуй, это было бы наилучшим выходом. Но каждый раз, поднимая отяжелевшие веки, я понимаю, что прошли считанные минуты. Словно всего остального было недостаточно. Словно в наказание замедлилось и само время.

В короткие мгновенья забытья я вижу себя со стороны — идущего через буковые леса зверя. Солнце встает за хребтом, и земля трескается, крошится в пыль и пепел под моими стальными когтями. Я чувствую запах крови и невыносимой сладости — словно пропитанную кровью и жженым сахаром тряпку прижимают к самому носу. Тогда становится трудно дышать и появляется чувство падения — бесконечный полет в антрацитовую мглу, изъеденную воспаленными язвами пожаров.

В разверзшейся жаровне я вижу лица слепых и вечно голодных подземных богов — они беснуются на неизмеримой глубине, бесформенные и лишенные разума. Их голоса напоминают треск помех в радиоприемнике или шорох обрывающихся с ветвей подтаявших сосулек. Я прошу их о чем-то, но не слышу собственных слов, смысл сказанного ускользает от меня.

Потом их бесформенные тени меняются. Становятся выше и прозрачнее. Верхушки вскипают морской пеной и с ревом бьются о скалистые берега фьордов. Я смотрю с восторгом в стенающую стихию, а разлетающиеся брызги въедаются солью в подставленное ветру лицо.

Сзади подходит женщина и обнимает меня за плечи — ее руки мягкие, ласковые и теплые. От нее пахнет хлебом и молоком.

— Вот видишь, родной. Я показала тебе море, как обещала…

Она целует меня в макушку и начинает отступать обратно, в студеную тьму. Я тянусь следом, но ноги вязнут в торфяной трясине. Силуэт женщины становится плоским и черным, превращается в чужую, бесформенную тень. Она съеживается, руки становятся крыльями, из черного изогнутого клюва вырываются не слова — только хриплое карканье.

— Кыш, проклятый! — кричит кто-то.

Ворон срывается с открытых ставен. До меня долетает запах травы и ягод — более привычный в середине лета, чем ранней весной.

— Что ты можешь сделать для меня?

Надо мной склоняется женщина — не та, лица которой я не помню. Эта знакома мне до каждой складки в углах губ, до морщинок, пересекающих чистый и высокий лоб, до шрамов на ключицах. Ее волосы — снежное покрывало. Ее глаза — матовое стекло. Женщина слепа, но мне все равно кажется, что каким-то иным чувством она видит меня — распростертого на льняных простынях, израненного, обожженного.

— Когда ты вернешься в Улей, что ты сможешь сделать для меня? — повторяет она.

— Я не вернусь туда, — еле слышно отвечаю я.

Губы не слушаются. Все тело неповоротливо, ожоги стягивают кожу, словно панцирь. Удивительно, как я не ослеп, подобно Нанне. Удивительно, как я вообще выжил.

Ведьма смеется, но смех ее печален.

— О, ты вернешься! — говорит она и гладит меня по щеке — аккуратно, стараясь не разбередить свежие раны. — Ты всегда возвращаешься.

Я смотрю мимо нее. Я мог бы дать жизнь новой Королеве. Но ведьма ошиблась, когда говорила, что моя сестра жива. Я сам ошибся. Иначе, разве эти хилые южане смогли бы победить зверя?

— Я не вернусь, — повторяю. — Я предал Устав. Меня убьют. Королева мертва. У меня больше нет дома.

Опускаю веки. С еловых ветвей падают стеклянные капли, разбиваются о наст. Далекий звон наполняет уши, и сквозь него слышится печальный, уставший голос Нанны:

— Все когда-нибудь проходит. И это пройдет тоже. И наступит новый день и новая весна. И когда это случится, обещай мне… обещай уйти навсегда? И никогда больше не возвращаться.

Где-то глубоко под ребрами начинает разворачиваться серпантинная лента пламени. Сердце замирает, немеют пальцы и губы — стервенеющий жар выедает изнутри.

— Я устала, — продолжает она говорить голосом тихим и текучим, как вода. — Я ждала так долго, что успела состариться душою. Я отдавала тепло так долго, что выстыла изнутри, как брошенная изба. Я так долго всматривалась в тебя… Но бездна твоя глубока, и дна не видно. И я боюсь потеряться во мраке. А теперь пришло время перемен. Их, как зерна, принесли с собой весенние ветры, и проронили в почву. И дожди напитают их, и они прорастут травою, и ты вместе с ними окрепнешь тоже. Так дай прорасти и мне?

Она гладит меня по голове, по рукам. Наклоняется и целует в обожженные веки. Но я не ощущаю ничего, кроме боли. И проваливаюсь в беспамятство, а потому не отвечаю ей.

Уже потом я часто говорил себе, что ничего не чувствовал. Что броня, наращенная за предыдущие годы и проявившаяся с новым перерождением, окончательно оградила меня от любого внешнего воздействия. Что дух окреп тоже, и мужество ни на секунду не покидало меня.

Но это было ложью…

* * *

Нанна…

Я никогда больше не произнесу этого имени вслух. Моя первая женщина и моя единственная любовь. Любовь ли? Я не знаю, что вкладывают в это слово люди. Я не знаю, насколько соответствует ему то, что связывало нас. И не хочу анализировать сейчас. Достаточно того, что мы нуждались друг в друге.

Она — ведьма.

И я — чудовище.

Оба — калеки. Оба — изгои.

В действительности ли она сказала мне те страшные слова или это было очередной галлюцинацией, забавой агонизирующего мозга? Конечно, я не выполнил ни одного своего обещания. И наша связь была болезненной и долгой. Но именно тогда, балансируя на грани жизни и смерти, я ощутил раскол.

Весенняя оттепель взломала лед, и в разломе глянцево блеснула вода — еще холодная и черная, выстуженная за долгую зиму. И я заглянул в нее и не увидел дна, а только неизмеримо глубокую бездну, и у бездны было мое лицо. Тогда я ощутил страх — впервые за долгое время.

Это было время крушения нашего холодного мира. Время ледохода.

Именно поэтому я не люблю весну.

Черные ветви деревьев ввергают меня в тоску. Трещины льда на реке — как лопнувшая сеть капилляров. И эта нескончаемая сырость… И эта городская какофония… и гомон ворон, и трамвайные звонки, и крикливые голоса…

Весна — время кардинальных перемен. А я говорил, что любая перемена — болезненна?

* * *

Похмелье не отпускает до самого вечера.

Я сплю еще пару часов — будто медведь с особым, весенним видом спячки. В этот раз сны мне не снятся, и я стараюсь не вспоминать прошлого и не думать о ней…

Зато мои записи прекрасно убивают время и прочищают мозги. Мне нравится писать, и я стараюсь — буквы выходят ровными, подтянутыми, как солдаты на построении. Это похоже на трудотерапию в реабилитационном центре — рассортировать саженцы, перебрать ягоды, выбелить деревья, покрасить забор. Монотонная работа, отвлекающая от дурных мыслей, занимающая руки, более привычные к драке и стрельбе, чем к кропотливому труду. Я даже горжусь навыками, приобретенными в реабилитационном центре.

У людей бытует поговорка: мужчина за свою жизнь должен сделать три дела — построить дом, посадить дерево и вырастить сына.

Дом, не дом — а мастерить немудреные скамьи и перекрывать крышу я научился неплохо. Одна из скамеек стоит на аллее возле центра — аллея тоже высажена васпами. Мое дерево — молоденький клен, вроде того, что растет в сквере с фонтаном.

С сыном — куда сложнее.

Васпы — бесплодны.

Это побочный эффект перерождения. А, может, запланированный этап в эксперименте, благодаря которому васпы появились как таковые. Мы — не просто осы. Мы идеальные воины. Машины для убийства. Солдаты-смертники, чья высшая цель — погибнуть, защищая своего хозяина или свое божество. Мы не должны задаваться вопросом продолжения рода — все это забота Королевы-матки. И только благодаря ее яду из человеческого ребенка мог получиться монстр.

Королевы больше нет. Мы — вымирающая раса. Последние васпы в мире.

Торий говорит, что это очень грустно — ощущать себя последним из рода.

Ученые говорят, что можно попробовать восстановить репродуктивную функцию.

Си-Вай говорит, что можно продолжить опыты и вывести новых васпов искусственным путем.

Я сказал сразу после Перехода и говорю это сейчас: не надо.

Для нас это счастье — ощущать себя последними. Это большое облегчение — просыпаться и знать, что больше не будет исковерканных судеб. Что со смертью последнего из нас исчезнет и весь проклятый род. Мы станем полноценным мифом — каким и должны быть всегда.

Мы — монстры, которым дали шанс достойно прожить остаток жизни. И исчезнуть.

Я часто думаю: что даст искусственное выведение васпов?

Даже если не будет принятого в Ульях воспитания и пыток, все равно под угрозой окажутся многие жизни и здоровье людей. Я не хочу этого. Я больше не хочу экспериментов: ни над кем, ни ради любой из благих целей. Никакая выносливость, никакая сила, никакое чудесное заживление ран не изменяют факта, что ты, по сути, являешься нелюдем. Да и кто поручится, что эксперимент снова не выйдет из-под контроля, как это уже случалось не раз?

То же касается восстановления репродуктивной функции.

Кто поручится, что от смешанного брака не родится монстр, еще более ужасный, чем любой васпа или даже Королева? Что будет намешано в ДНК? Как скоро проявится мутация? Во что выльется потом?

Мы — проклятая саранча, вышедшая из бездны, отпертой руками человека. Так пусть после нашего ухода бездна закроется навсегда.

Из всех стихов, которые читал мне Расс, вспоминаются эти:

«Я хотел бы стать призраком. Просто тенью.

Не иметь ног — невесомо скользить над землей.

Снять с нее, израненной, груз свинцового тела.

Не иметь рук — не касаться надломленных веток

старой сосны, истекающей кровью и соком.

Я хотел бы оставить лишь сердце — но где его взять?

Сердец не бывает у палачей».

7 апреля, понедельник

За это воскресенье я выспался, как за все прошедшие годы. Сегодня я бодр, подтянут и точен. Меня ждет важное дело, ради которого стоило подняться в такую рань.

Сторож на вахте зевает, спрашивает шутливо:

— Чего не спится? Грехи не дают?

Я растягиваю губы в вежливой улыбке. Иногда мне сложно понять, где у людей заканчивается юмор и начинается издевка. Поэтому спокойно отвечаю ему:

— Много работы.

Забираю ключи от лаборатории и поднимаюсь наверх.

В Институте — ни души. Как и планировалось: свидетели мне не нужны. Потому что мое важное сегодняшнее дело подпадает под статью уголовного кодекса Южноуделья и называется «кража со взломом».

Не имею понятия, что со мной будет, если меня застукают на месте преступления. Вернут в реабилитационный центр? Отправят в колонию? Расстреляют на месте? В конце концов, моя клятва касалась только жизни и здоровья граждан. И после Перехода мне не приходила в голову мысль что-то украсть. Даже когда не было денег. Даже когда я сильно голодал.

Но ведь и прежде никто из васпов не вешался на дверной ручке.

Отмычку мне помог сделать Расс — в его владениях полно ненужного хлама вроде мотков проволоки или ржавых ключей. А я не был бы преторианцем, если бы не умел вскрывать сложные замки или заводить без ключа машины, или собирать взрывчатку что называется «из соплей и веток».

Думаю и о том, не взломать ли самому квартиру Пола. Но чутье подсказывает мне, что в этом случае я уж точно не отделаюсь легко. А вот вахтер, подкупленный полштофом спирта, вполне может придумать любое алиби. С него и спрос будет меньше.

Замок у Тория — паршивый. А шифр у шкафчика — простой. Будь такие замки в Ульях, я бы сбежал оттуда в первую же после перерождения зиму.

Все препараты в Институте выдаются под подпись. И спирт в том числе. Рано или поздно Торий заметит пропажу, но тогда меня это уже не будет волновать. Кто докажет? Я работаю в резиновых перчатках, одолженных у Расса. И уже придумал, куда спрячу бутыль — за бак с отходами, куда кроме лаборанта (подвида «подай-принеси») никто свой нос совать не станет.

Бутыли со спиртом стоят на верхней полке. Я аккуратно беру крайнюю и думаю о том, что спирт можно перелить в любую другую тару, а в подотчетную бутыль налить обычной водопроводной воды. Но решаю, что не стоит усложнять себе жизнь. Отвинчиваю пробку, дабы удостовериться, что это действительно спирт, а не какая-нибудь кислота. В ноздри бьет резкий запах, от которого начинает мутить — после недавней попойки на алкоголь глаза не смотрят. Радует, что в этом васпы не отличаются от людей.

Я собираюсь завинтить крышку обратно, и тут слышу шаги.

В пустом коридоре они отдаются гулким эхом: одни — четкие, решительные; другие — легкие, семенящие. Идут двое — мужчина и женщина. И я замираю. И сердце начинает стучать в такт этим приближающимся шагам.

Я даже не успеваю подумать, куда можно спрятаться (а спрятаться в кабинете Тория можно только под столом), как в замке несколько раз поворачивается ключ и знакомый голос произносит:

— Странно, здесь открыто.

Дверь распахивается, и я слышу, как Торий добавляет:

— Должно быть, в пятницу так спешил за покупками, что забыл закрыть. Рассеянность — мой единственный недостаток. В остальном я, конечно, идеален!

Он смеется, и женщина подхватывает его смех. И входит первая.

И замирает на пороге. Замираю и я. И температура в кабинете сразу взлетает на десяток градусов вверх.

Виноваты ли алкогольные пары, или события прошедших дней действительно довели меня до ручки — но передо мной во плоти стоит моя русалка.

Льняные волосы закручены в жгуты. Кожа — белая, как парное молоко. В глазах сверкают кристаллики морской соли — или это блики отражаются от овальных стекол очков? И не вышитая сорочка прикрывает ее узкие плечи и маленькую грудь, а клетчатая рубашка.

Она еще улыбается по инерции, но брови удивленно ползут вверх. И за ее спиной я вижу застывший силуэт Тория — по сравнению с хрупкой русалкой он кажется великаном.

— Доброе утро, — как ни в чем не бывало, дружелюбно произносит она. — Простите, мы вам помешали…

Молчу. Стою, как истукан — в одной руке открытая бутыль, в другой — отмычка. К возрастающей температуре добавляется электрическое потрескивание — я почти физически ощущаю его и знаю, что это начинает закипать Торий. Глаза его белеют, на скулах играют желваки. И я съеживаюсь, ожидая взрыва. Но вместо этого он указывает на бутыль в моих руках и произносит наигранно радостным тоном:

— О, я гляжу, подвезли? Все в порядке? Не разбавлено, как в прошлый раз?

И поворачивается к спутнице:

— Знаешь, за этими поставщиками глаз да глаз. Жулики! Закажешь спирт — а привезут воду. Приходится проверять.

— Неужели? — удивляется девушка. — И часто такое бывает?

— Частенько! Как видишь, один не справляюсь, приходится лаборантам поручать. Иной раз так напроверяются, что к концу дня на ногах не стоят. Я им за вредность премии выписываю. Печень ведь не казенная.

И снова ко мне:

— Так ты ставь на место, ставь! Мне за него еще по накладной отчитываться, а ты этих бюрократов знаешь. Набегут с литромерами, им ведь не докажешь — что проверяли, а то так выпили.

Я молча ставлю бутыль обратно. Голова идет кругом. Ехидный тон профессора не вяжется со взглядом, от которого я вот-вот вспыхну, как папиросная бумага, и рассыплюсь в прах.

— Большая удача, что ты такая ранняя пташка, Ян, — обращается ко мне Торий. — Давно надо было вас познакомить, теперь исправляю ошибку, — он снова поворачивается к спутнице. — Хлоя Миллер, моя давняя знакомая и основательница фонда «Открытые двери».

— А я вас сразу узнала, — говорит Хлоя и протягивает руку.

Я делаю над собой усилие и выдавливаю сквозь зубы:

— Каким образом? Мы не встречались.

— Нет, — улыбается она. — К сожалению, когда я приезжала в реабилитационный центр, вы были на занятиях искусством. О! — ее глаза восторженно распахиваются. — Я видела вашу работу! И должна сказать, это очень впечатляющая картина! Одинокое дерево на холме. Сломанная ветка качается на ветру, словно напоминание о скоротечности нашей жизни…

— Это был висельник, — бормочу я.

— Неужели? — удивляется Хлоя.

И выжидающе смотрит на меня. Я демонстративно засовываю руки в карманы. За ее спиной мечет молчаливые молнии Торий.

— Хм… ну что ж, простите, — наконец, произносит Хлоя и опускает руку. — Совсем позабыла, что вы не приветствуете друг друга… таким способом.

Она старается говорить дружелюбно и непринужденно, но я все равно ощущаю в ее голосе нотку затаенной обиды.

— Им еще многому предстоит научиться, — подает голос Торий и разводит руками. — Дикари.

Хлоя поправляет очки.

— Так я могу взять твои наработки? — обращается она к профессору. — Мне не помешало бы тщательнее ознакомиться с материалом.

— Конечно, я ведь обещал.

Торий проходит мимо, обливает меня презрительным ледяным взглядом, не обещающим ничего хорошего, незаметно для Хлои показывает за спиной кулак и достает из стола набитый бумагами скоросшиватель. На папке аккуратно выведена большая цифра «4». Я сразу узнаю эти документы: они посвящены четвертой экспедиции в Дар. Той самой, где я впервые познакомился с Торием… предварительно вырезав всех остальных ее участников.

— Вы знаете, я готовлю поправки в законопроект, — поясняет Хлоя, и я не сразу осознаю, что обращается она ко мне.

— О чем именно? — спрашиваю сухо.

— О гражданских правах, конечно же. Васпы такие же члены общества, как и люди. И мы должны сделать все возможное, чтобы остановить расовую дискриминацию в любой сфере, будь то товары, услуги, прием на учебу или работу.

— В прошлый раз подобный законопроект отклонили во втором чтении, — бурчу я.

— На этот раз я буду стараться лучше, обещаю! — заверяет меня Хлоя. — Когда документ будет готов, я хотела бы обсудить его с вами. Как вы на это смотрите?

Я вспоминаю недавний разговор с Рассом. И проклятый дух противоречия тут же вносит свои коррективы.

— Скептично, — говорю я, игнорируя гримасы Тория.

— Почему? — щурится Хлоя, в ее голосе нарастает напряжение. — Вы не верите в успех?

Я хмыкаю.

— Не в этой жизни, — и на всякий случай отодвигаюсь от профессора подальше.

— Что же я не предложил чаю? — спохватывается Торий. — Ян, ты здесь закончил? Тогда сходи к Марте, и если она пришла, попроси у нее гостевой сервиз. Хлоя, присаживайся сюда…

Он подвигает кресло, но девушка не спешит садиться. Вместо этого она накрывает его руку своей маленькой ладонью.

— Виктор, прости. Я ознакомлюсь с этими материалами дома, если ты позволишь.

— Но чай…

— Не стоит, — она говорит вежливо и прохладно. — Я, право же, не голодна. К тому же, у вас без меня много дел, — она кивком указывает на раскрытый шкаф. — Смотрите-ка, там еще целых три не распробованных бутыли!

Хлоя лучезарно улыбается, берет со стола папку, и, быстро распрощавшись, исчезает за дверью. Резкий хлопок заставляет подпрыгнуть и меня, и Тория. Потом мы молчим, вслушиваясь в легкие удаляющиеся шаги. Потом Виктор поворачивается ко мне.

И я понимаю: пора начинать придумывать историю для оправдания своего поступка.

* * *

— Я даю тебе ровно минуту, чтобы ты придумал правдоподобную историю, — говорит Торий.

Иногда мне кажется, что наш договор, связывающий васпу и человека, еще в силе. По крайней мере, мне легче думать так, чем ставить под сомнение способность контролировать мысли и чувства.

Контроль — священная корова для васпов. Правда, в реабилитационном центре этому дали другое название — «замкнутость». Но Торий время от времени умудряется прорвать мою оборону.

— Знаешь, как у нас говорят, — продолжает он каким-то чересчур спокойным тоном. Его выдержка — тонкая сухая корка, прикрывающая потоки бурлящей магмы. — Можно посадить обезьяну в театр, но от этого культурным человеком она не станет.

Это я-то обезьяна?

Ухмыляюсь. И в глазах Тория тут же вскипает пламя.

— Ты что, не понимаешь, как вести себя в обществе? — слегка повышая голос, продолжает он. — Ты зачем с девушкой так? Она о вас, свиньях неблагодарных, заботится! А ты… — Торий хватается за голову, а потом замолкает, будто прозревает, и спрашивает:

— А ты что вообще здесь делаешь?

Я некоторое время молчу, размышляю, сказать правду или соврать? В воздухе разливаются, вскипают пеной эмоциональные волны. Именно в такие моменты, как мне кажется, Торий тоже задается вопросом «зачем?». У людей бытует еще одна поговорка: «Сколько волка не корми — он все в лес смотрит».

Волк никогда не станет домашней собачкой. Куда проще устроить облаву, загнать за флажки, а потом выстрелить в упор. Куда проще считать нас паразитами и прихлопнуть разом, не задаваясь вопросами морали и этики, не тратя время и силы на приручение хищника. Я думаю: зачем все это Торию?

Он прерывает мои размышления.

— И даже не вздумай юлить! Это кем надо быть, чтобы опуститься до кражи спирта? Чтобы вообще опуститься до кражи? Позор! Ты понимаешь, что это уголовное преступление? Что я могу прямо сейчас вызвать полицию?

Он задыхается от возмущения. Я не смотрю на него, но этого и не требуется — подводный вулкан извергается, и волны захлестывают с головой. Я камнем иду ко дну, вязну в эмоциональном водовороте.

Крайне погано — чувствовать себя утопленником.

— Сбавь… тон, — тихо произношу я. Рот будто забит тиной и водорослями. Вместо слов выходит каша, и Торий не слышит меня.

— Я говорил тебе и не раз, — продолжает он, — если у тебя проблемы с деньгами, обращайся ко мне! Обращайся в фонд! К психотерапевту! Хоть к черту! Но как же! У нас ведь гордость! Лучше все выходные пьянствовать со своими дружками! Начнем с кражи спирта, а дальше что? Ценности? Деньги?

Последние слова бьют наотмашь. Я хватаюсь за спинку стула, сжимаю пальцы до белых костяшек и повторяю чуть громче:

— Сбавь тон!

И поднимаю голову.

Торий вздрагивает. Умолкает. Волны возмущения и обиды все еще закручиваются вокруг него бурунами, но теперь к ним примешивается пресноводная, гнилостная струйка страха.

Так смотрел на меня северянин из службы гарантийного обслуживания. Так смотрят на хищника, осознавая таящуюся в нем опасность.

Я тут же отвожу взгляд. Почему-то становится тоскливо, и мне хочется повернуться и выйти из кабинета. Если ты до сих пор не научился вести себя как человек, ты — зверь, и твое место — в клетке.

Облизываю губы и стараюсь, чтобы мои слова теперь прозвучали как можно мягче.

— Не нужно повышать голос, — и, подумав, добавляю:

— Пожалуйста…

Это звучит, как оправдание, как уступка. Но для таких, как я, уступка — это больше не показатель слабости. Это хорошая (а зачастую и единственная) альтернатива.

Торий тоже делает над собой усилие и берет себя в руки. Волны становятся ниже, спокойнее. И хотя кое-где все еще кружатся водовороты, я чувствую — буря отступает. И испытываю большое облегчение по этому поводу.

В конце концов, я действительно не выношу поучений на повышенных тонах — это было позволено только моему наставнику Харту. В конце концов, я убил его. И не хочу вешать на себя еще один труп.

— Хорошо, — произносит, наконец, Торий. — Но ты все же скажешь мне: зачем? Может, я смогу чем-то действительно помочь тебе…

Может. У людей куда больше возможностей и связей, не так ли?

Я принимаю решение. И это дается мне не так уж трудно, как казалось сначала. И наступает штиль.

* * *

Но это было лишь затишье перед бурей.

Она начинается ближе к вечеру: тучи густеют, набухают черной гематомой и в помещении темнеет тоже. Ветер неистово воет в ветвях и несет с собой похолодание и дожди.

Я расставляю столы в конференц-зале: там вовсю идет подготовка к симпозиуму (еще одно слово, которое проще написать на бумаге, чем произнести вслух). У Тория много работы, поэтому я прощен и помилован. Лекция по поводу моего морального облика отложена до лучших времен.

Сейчас профессор увлеченно дискутирует с коллегами на непонятные мне темы, пересыпая специальными терминами, что еще больше сбивает меня с толку. Их речь походит на жужжание потревоженных ос.

Еще один лаборант, Родион, настраивает телевизор. Треск помех и искаженные динамиком звуки нервируют. Каждый раз, когда он переключает каналы, я внутренне напрягаюсь, ожидая услышать что-то знакомое и страшное. И каждый раз меня постигает разочарование, и я ощущаю саднящую тоску под сердцем. И долго не могу понять причину, списывая свою нервозность то на утреннюю стычку с Хлоей Миллер, то на последующий разговор с Торием. Но вскоре осознаю, что дело не в них.

И помехи в эфире, и жужжащие далекие голоса, и начавшийся дождь за окном — все это слишком походит на зов мертвой Королевы.

Земля тотчас же уходит из-под ног, к горлу подкатывает тошнота. Я замираю. Стою, не двигаясь, вцепившись побелевшими руками в стол. Нарастающий гул отдается в ушах мучительным звоном.

Если замереть на месте, стать невидимкой — буря не заметит, обойдет стороной. И темные чудовища, порожденные больным сознанием, уйдут тоже…

— Ян? Ты там заснул, что ли?

Раздраженный голос лаборанта — как спасательный круг. Я тут же хватаюсь за него, сбрасываю оцепенение.

— Помоги-ка мне настроить изображение, — говорит Родион. — Эта техника старше, чем прабабка мамонта. Давно пора на списание.

И косится в сторону Тория. Тот перехватывает его взгляд, морщится, произносит рассеянно:

— Финансирования нет.

И возвращается к разговору.

— Нет, как же, — недоверчиво хмыкает Родион и ныряет за телевизор.

— А ну-ка, смотри! Меняется изображение или нет? — кричит он оттуда.

Родиону двадцать три. Но он уверен, что к тридцати годам сделает карьеру не хуже Тория. Поэтому он позволяет себе обращаться ко мне в слегка высокомерной манере. И это раздражает. В свое время я тоже был карьеристом. А теперь в свои тридцать три кажусь себе старым неудачником.

— Помехи, — тем не менее, спокойно говорю я.

По экрану бегут, чередуясь, черные и белые полосы — как брюшко осы. Ветви наотмашь бьют в стекло и свет в зале мигает.

— Люблю грозу в начале мая! — скандирует кто-то.

— Рановато, апрель на дворе, — откликаются в ответ. — Родик, ты там аккуратнее, как бы током не ударило!

— Ничего! — отзывается Родион. — А ну-ка, теперь?

Несколько секунд изображение еще идет рябью, а потом обретает четкость. На экране — мужчина в деловом костюме. Его губы шевелятся, но звука нет. Потом Родион щелкает тумблером, и до меня долетает окончание фразы:

— …но пока нет причин для беспокойства, почему вы все-таки видите необходимость в сегрегации?

Камера смещает план, и на экране появляется другой человек. Я тотчас узнаю его.

И от этого узнавания вдоль хребта рассыпаются ледяные иголочки, и одна из них достает до сердца. И оно застывает.

И я застываю вместе с ним.

— А вы считаете, необходимости нет? — вкрадчиво отвечает человек в телевизоре и усмехается снисходительно. — Помилуйте, пан Крушецкий! Вообразите только: вы поехали с супругой в ресторан, а за соседним столиком сидят… эти! — он морщится, качает головой. — Сидят и… потребляют пищу! Столовыми приборами пользоваться не обучены, вести в обществе не умеют. И пройдет каких-то десять минут, как один из… них отвешивает вашей супруге скабрезность! Конфуз! Скандал! Вот вы смеетесь, а я, между тем, был свидетелем подобной сцены. Не в ресторане — упаси Пресвятая дева! В более скромном заведении, еще бы их пустили в ресторан! — он фыркает. — И потом — у вас ведь есть дочь, пан Крушецкий? Кстати, позвольте поздравить — она теперь институтка? Так вот, вообразите, что отныне вместе с ней будет учиться один из этих, — на слове «этих» каждый раз ставится акцент. — И мало того — учиться. А ну как оно овладеет ею, простите за такую прямоту?

— У вас хорошая фантазия, пан Морташ, — с легкой улыбкой говорит первый, но я ощущаю в его голосе напряжение. И это резонирует во мне. Я чувствую, как напрягаются и деревенеют мышцы.

— Фантазия может воплотиться в реальность, — возражает тот. — И оглянуться не успеете, как воплотится. Бедолаги из благотворительных фондов горазды лоб расшибить, лишь бы всех облагодетельствовать. А эти, облагодетельствованные, нож в спину воткнут при любом удобном случае. Потому что никто из благодетелей не был в Даре, и не видел, как они беззащитных селян грабили. Как убивали мужчин и насиловали их дочерей и жен. Вы не были там, пан Крушецкий. А я был.

Он снова качает головой, и я чувствую, как изнутри во мне поднимается что-то гнетущее, злое. Что-то, долго копящееся под спудом, но теперь настойчиво требующее выхода.

— Вот вы говорите, — меж тем продолжает Морташ, — нравственное воспитание, развитие личности. А мне это даже слушать странно. Потому что нет у них никакой личности. А есть только инстинкт — разрушать. По сути, это даже не отдельные особи. Это стая головорезов и насильников, живущих по законам стаи. А вся личность убита давно. Есть только механизм для войны. А какое сочувствие может быть механизму?

— Родик! Кретин! Выключи сейчас же!

Кто-то кричит за моей спиной, но я не понимаю — кто. На стекло снаружи обрушивается целый водопад. Свет несколько раз мигает, а потом меркнет. Или это кто-то щелкает выключателем внутри моей головы?

Стены содрогаются. Мир разлетается в щепки, рядом вскрикивают женские голоса. Я вздрагиваю и возвращаюсь в реальность.

Свет ослепляет меня. Грудь сводит спазмом. Я дышу тяжело, будто пробежал стометровку. Правая рука саднит и ноет — в ладони застряла тонкая щепка. Вытягиваю ее медленно. Нет ни боли, ни крови. Зато у противоположной стены валяется разбитый вдребезги стул. От удара по штукатурке проходит извилистая трещина.

Только теперь я замечаю, что стоит тишина. Телевизор мертв. Рядом с ним, открыв рот, сидит перепуганный Родион. И все, находящиеся в помещении, молчат и смотрят на меня. Только слышно, как ливень грохочет по крышам и стеклам.

— Ян… — наконец, произносит Торий.

Его голос звучит хрипло и надтреснуто. Он делает шаг ко мне, но я отступаю, выдавливаю с трудом:

— Я… сожалею. Вычтешь из моего жалованья.

И поворачиваюсь спиной.

Тьма густеет, волной перекатывает через подоконник. Течет по пятам, как разлитые чернила. Я иду быстро, не сбавляя шага. Попадающиеся на пути люди смотрят с удивлением, но не говорят ничего. А я не различаю ни лиц, ни фигур — только бумажные силуэты. Их, словно пожухлую листву, подхватывает буря и кидает в свою ненасытную глотку. У нее тоже есть только один инстинкт — разрушать. И буря воет от тоски и злобы. Может, она зовет меня.

И становится страшно, потому что моя внутренняя пустота откликается на зов.

* * *

Торий догоняет меня в коридоре. Разворачивает за плечо. Держит цепко, словно боится чего-то.

Говорю ему:

— Я в порядке.

Но буря еще продолжает выть в моей голове, и захват не ослабевает. Торий усмехается болезненно, спрашивает:

— Настолько в порядке, что пропало желание швыряться стульями?

Пожимаю плечами, но не пытаюсь вырваться. Взгляда не отвожу тоже. Я чувствую, что Торий нервничает — но на этот раз он боится не меня. Мне кажется — и я понимаю, насколько глупо это звучит, — он боится за меня.

— Морташ — глава Си-Вай, — говорит Торий. — Он спит и видит, как упечь васпов в лаборатории. Чего еще ждать от него?

Он прав. Я знаю это также хорошо, как все шрамы на своем теле. Но знаю и то, что у Морташа со мной старые счеты.

— Никто из моих коллег и моих друзей не разделяет его взгляды, — продолжает Торий. — Не бери близко к сердцу. Думаю, его подстегнула новая попытка Хлои продвинуть законопроект.

— Вот что случается, когда женщина занимается неженским делом, — бормочу я.

Торий смеется.

— Брось! Не будь таким предвзятым. Лучше бы спрятал свою гордость подальше и начал сотрудничать с фондом. Это ведь нужно в первую очередь тебе, разве нет? А если сидеть в своей раковине — Си-Вай обнаглеет вконец. Сам видишь — уже на телевиденье просочились.

— А что я могу сделать? — огрызаюсь.

И про себя добавляю: если я не убил Морташа в свое время, что могу сделать теперь?

Торий, наконец, отпускает меня.

— Например, мы можем позвонить руководству канала и дать опровержение, — предлагает он. — Я свяжусь с Хлоей. Думаю, она будет только рада озвучить свои планы на широкую аудиторию.

Пожимаю плечами снова. В ушах шумит, сердце колотится, как бешеное. И только теперь я понимаю весь ужас своего состояния: я сорвался. Я потерял контроль. Я мог убить.

Накатывает дурнота. Возможно, Морташ прав. Возможно, я действительно только механизм для разрушения. И мое место в клетке, а не в человеческом обществе.

Но я отгоняю эти мысли. Не теперь. Когда впереди маячит цель — все мешающее должно быть отсечено. И я беру себя в руки, и, игнорируя раздирающую меня бурю, говорю как можно более спокойно и взвешено:

— Хорошо. Пусть так. Но сначала мне надо попасть в квартиру Пола. Ты все еще со мной?

И пытливо смотрю на Тория. Когда-то я точно также просил его о помощи. А он отказал мне. Тогда я сломал ему ребра. Это не то, что можно легко забыть и простить. Но воспоминания о прошлом не беспокоят его. По крайней мере, не так сильно, как меня. Поэтому он улыбается добродушно и отвечает:

— Конечно. Если за тобой не присматривать — не напасешься ни спирта, ни стульев, ни телевизоров.

* * *

Буря продолжается всю ночь.

Но почему-то я чувствую себя спокойно.

Когда за окном непогода — желающих шпионить за твоим домом нет.

8 апреля, вторник

Пять утра.

Просыпаюсь от страшного треска за окном. Встаю, чтобы посмотреть: оказывается, бурей сорвало верхушку старого тополя. Ветки чудом не задели провода и теперь лежат поперек двора, стиснутого кирпичными коробками домов. Костью белеет обломанный ствол.

Столько зим пережил он, столько бурь прошло мимо, но не сломило его. Почему же теперь? Может, потому, что окрепнув и возмужав, он потерял кое-что еще — качество, что присуще лишь молодым? Потерял гибкость?

Буря, разразившаяся над Ульями, сломала самых стойких и смелых. Жить как прежде больше не представлялось возможным. Но мы слишком закоснели в своих привычках, и не желали в этом признаться.

Не желал и я.

Сейчас я наблюдаю, как ручейки сбегают по карнизам. Оконное стекло идет рябью, мир плывет перед глазами, и вместо знакомого двора я вижу сырые стены каземата, а в шум ливня вплетается больной шепот:

— Это невозможно… пойми, невозможно сделать то, что ты требуешь! Я не повторю прошлых ошибок… ни я, ни кто-то другой не станет создавать для тебя армию монстров. Даже если ты найдешь того, кто сломается… кто струсит… даже тогда люди перебьют вас раньше…

Я наношу жесткий удар по почкам. Торий дергается, захлебывается слюной. От него пахнет болезнью и потом. Лицо — сплошная гематома, два ребра сломаны, руки кровоточат после пытки иглами. Но он все равно не ломается. Не ломается, этот жалкий книжный червь, которого я так ненавижу и который имел глупость сунуться в сердце Дара — для чего на этот раз?

— Мы оба платим за свои ошибки, — продолжает говорить он в бреду, и я чувствую жар, исходящий от его тела — Торий попал в мои руки уже изможденный, уже заболевший. Пришел один и без оружия — через тайгу и болота. Прямо в логово хищника. Такой глупый и нелогичный, такой человеческий поступок.

— Подумай, — хрипит он. — Сколькими васпами ты готов пожертвовать во имя своей мести? Сотней? Тысячей?.. Несколькими тысячами? — он сплевывает кровавую слюну, смотрит на меня через щелки заплывших век. — Так сколько?

— Неважно, — равнодушно отзываюсь я. — Мертвым ничего не важно.

Мой голос безжизнен и глух. Мое сердце бьется ровно, будто оно механическое. Я и есть — механизм. Мертвец, продолжающий жить вопреки всем биологическим законам. Отравив меня ядом, Королева не просто перекроила мою сущность. Она вложила в меня «код смерти».

— Это… можно изменить, — шепчет Торий. — Однажды вас обрекли на смерть… теперь я предлагаю жизнь.

Его слова шурупами ввинчиваются в виски. Я морщусь. Бью снова. В селезенку. В почки. В лицо. Под ребра. Но не чувствую ничего. Ни опьянения, ни радости — лишь пронизывающий холод, лишь пустоту и тоску под сердцем, которое все также ровно отсчитывает секунды моего бытия.

Я — мертв. И, возможно, Торий умрет тоже. Он мог бы дать мне армию послушных солдат — но предпочитает бормотать свою идеалистическую чушь, чем крайне раздражает меня. И я оставляю его в покое — истерзанного, истощенного и больного. Ближе к вечеру ему дадут горячий отвар — так он продержится еще одну ночь, а завтра я пущу в ход костедробилку. Возможно, тогда он будет посговорчивее.

Я знаю, зачем Торий вернулся в Дар. Здесь, на границе, люди развернули базу. Отсюда они ведут зачистку территории, выдавливают нас с этих земель, как паразитов. Сюда свозят пленных, чтобы возобновить опыты.

Торий говорит, что так дальше продолжаться не может. Он говорит, что многие ученые, задействованные в проекте, осознали: васпы — не насекомые и не безмозглые существа. У них тоже есть разум, они не сами выбирали такую судьбу. Торий видел, что делают с пленными васпами, и во что они превращаются потом. У меня нет причин не верить: я знаю, я сам был подопытным зверем. Торий говорит, что все можно изменить, и именно поэтому вернулся в Дар.

Ему не повезло лишь в том, что еще раньше туда вернулся я.

«Ты всегда возвращаешься», — сказала Нанна и была права. А куда мне было идти?

Улей — мой дом. Васпы — моя семья. Я предал их однажды, но предательство было во благо (так я тогда думал). Если бы задуманное осуществилось — осы, а не люди, стали бы хозяевами планеты. А кто мы теперь? Горстка затравленных хищников, обосновавшихся в последнем уцелевшем Улье рядом с северной границей Дара.

Немудрено, что свалившийся на мою голову старый знакомец показался небесной манной. Немудрено, что я так разозлился, когда понял, что его планы кардинально отличаются от моих. И я не верил ему. Но кое-кто поверил.

Помню тот вечер, промозглый и сырой. После затяжной весны лето удалось коротким и дождливым. Сквозь трещины Улья проступает влага, нижние ярусы вечно затоплены паводком. В таких условиях человеку легко подхватить пневмонию, а двое суток избиений и пыток усугубляет ситуацию. Именно об этом приходит поговорить со мной офицер Пол.

Он стоит в дверях, скрестив на груди руки и опершись плечом о притолоку. Квадратная челюсть лениво двигается туда-сюда, перегоняя из одного угла рта в другой длинную сосновую иголку.

— Там твой человечек помирает, — спокойно и буднично говорит он.

В нынешних условиях Пол выполняет функцию военного врача. Он хороший воин, но когда на счету каждая особь — кто-то должен выполнять и эту работу.

— Его так просто не добьешь, — отмахиваюсь я.

Нас с Торием больше не связывает договор, и все равно кажется, что он перенял часть моей выносливости. Его стойкость пробуждает во мне исследовательский интерес — насколько далеко я смогу зайти прежде, чем он сломается или умрет? К моему разочарованию выясняется — не столь далеко.

— У него жар, — все с тем же непробиваемым спокойствием продолжает Пол, и хвоинка в его рту перемещается влево. — Слышал, при такой температуре у человека сворачивается белок.

— Продержится до завтра? — спрашиваю его.

Пол пожимает плечами.

— Если дать передышку — возможно. Или пристрелить. Чтоб не мучился.

Быстрая смерть — милость.

Я не смотрю на него. Смотрю на свои руки: костяшки разбиты в кровь, пальцы подрагивают от напряжения, правую ладонь наискось пересекает царапина — порезался, открывая ржавую дверь каземата. Если верить ведьме, по линиям на ладонях можно прочесть судьбу. Эта царапина — как новая линия жизни. Странная примета для того, кто много лет, как мертв.

— В Даре нет места милосердию, — медленно произношу я.

— Хорошо, — коротко кивает Пол. Он не спорит, принимает мои слова, как данность, и поворачивается, чтобы уйти. Но медлит в последний момент.

— Знаешь, — говорит он, — Я и комендант. Мы беседовали с ним. И кое в чем человечек прав.

Такие слова — неслыханная дерзость! Они — словно удар по лицу. По моей репутации, говоря точнее. Если человек прав — значит, не прав я?

Вскидываю голову, пальцы против воли сжимаются в кулаки.

— Забываешься, Пол!

Но он только качает головой и продолжает, чуть повысив голос:

— Ты знаешь положение вещей, Ян. Мы деморализованы смертью Королевы. Истощены и устали. А этот человек пришел не убить. Он пришел помочь. И не только он. Если нам не помогут одни люди — совсем скоро убьют другие. Не знаю, как ты, но… я бы хотел, чтобы у всех нас было хоть какое-то будущее.

Наши взгляды пересекаются. Лицо Пола спокойно, челюсти двигаются, разминая сосновую иголку. И я замечаю, что на моих скулах тоже двигаются желваки. Но я слушаю и не перебиваю.

— Не знаю, что у вас за счеты, — заканчивает свою мысль Пол, — но я почему-то верю ему, — он вытаскивает изо рта разжеванную иголку, смотрит на нее с прищуром, будто изучает. — Вчера я услышал одно слово. Я давно забыл его. Да и ты, думаю, тоже. Это слово — надежда, — Пол щелчком отбрасывает иголку в коридор и заканчивает тихо:

— Оно приятно на вкус.

И улыбается — неестественно и мечтательно. От этой улыбки стальными обручами сдавливает сердце. Словно меня, а не Тория, пытают в сырых застенках Улья. Словно у меня, а не у Тория, тело охвачено огнем лихорадки. И все, что было, что остыло, что спрессовалось в неподвижные льдины — начинает мучительно ломаться и топиться. И я задерживаю дыхание и прижимаю кулак к груди. И ощущаю — бьется. Неритмично. Взволнованно. Не механическое — живое.

— Я поговорю с ним… снова.

Мой собственный голос звучит издалека, будто пробиваясь через закосневшую оболочку моей скорлупы, разрывая онемевшую гортань, как побег разрывает спрессованный за зиму грунт.

— Без пыток? — уточняет Пол.

— Без.

— Тогда я приготовлю лекарство. Думаю, за трое суток удастся поставить его на ноги, — говорит он, никак не комментируя мое решение. Разворачивается и уходит окончательно.

А я стою в своей одинокой оледенелой келье, и слышу, как с потолка капает вода — кап, кап… Так время отсчитывает секунды до наступления нового дня.

«Еще один день, — думаю я. — Что может изменить один день?»

И ошибаюсь.

Он меняет многое.

* * *

Иногда я думаю: вспоминает ли Торий время, проведенное в Улье? Если и вспоминает — то не показывает вида. Лишь однажды я спрашиваю его, почему он решился на такой шаг. Почему пришел ко мне — зная, что его ждет.

— Почему? — повторяет Торий и ухмыляется болезненно, словно на какой-то миг возвращается в те страшные для него дни. — Да потому, что вы долбанные психи! Если б я повел себя иначе, разве ты стал бы слушать меня?

Больше на эту тему он не говорит. Он все для себя решил и простил. Это дорогого стоит — простить своего врага. И я чувствую к нему невольное уважение, потому что сам далеко не так великодушен. Но раскаиваюсь ли? Сложно сказать. Когда на тебе висит груз многих загубленных жизней, чьи-то отбитые почки кажутся сущими пустяками.

* * *

Сегодня Торий сменил деловой костюм на неброскую куртку и джинсы. Машину он припарковал в соседнем дворе: на этом настоял я. Когда собираешься взламывать чужую квартиру, лучше не привлекать к себе внимания.

— Умеешь ты находить проблемы, — ворчит Торий, пока мы пересекаем двор, перепрыгивая через лужи. Ветер гнет верхушки деревьев, забирается за пазуху, продувает насквозь. Ко всему прочему, дождь начинается снова, и Торий чертыхается при каждом шаге — он уже ненавидит и погоду, и меня, и всех васпов, вместе взятых.

— У меня на носу симпозиум, — продолжает ныть он. — Неотредактированная статья. Куча недоделанной работы! Вместо этого я потакаю твоей паранойе! И мало того — собираюсь нарушить закон!

— Ты можешь не ходить, — логично замечаю я.

Торий фыркает.

— Ну да! Как же! Выпускать тебя одного — все равно, что бросать гранату без чеки. Где-то да рванет.

Мне не нравятся эти слова. Если Торий до сих пор не доверяет мне (а, возможно, и всем васпам), что говорить о других людях? Я не знаю, что ответить на это, а потому молчу. Торий умолкает тоже, замечая сгорбленную фигуру Расса. Тот пережидает дождь под козырьком подъезда. Заметив нас, улыбается присущей ему жутковатой улыбкой, от которой его лицо становится похоже на разбитую гипсовую маску.

— Я ждал тебя одного, — обращается ко мне Расс.

Торий хмурится. Согласен: не лучшее приветствие для старых знакомых. Учитывая, что комендант был одним из первых, кто принял идеи профессора. Но я также понимаю, что Расс не хотел никого обидеть. В Ульях нас учили молчать, скрываться, и лгать. Теперь же появилась возможность говорить открыто, и мы делаем это неуклюже, часто не понимая, что слова тоже ранят.

— Рад, что ты согласился помочь, Вик, — тем временем продолжает Расс. — Помощь человека пригодится.

Торий нервно кивает. Отвечает:

— У меня долг перед Полом. В его смерти есть и моя вина. Наверное, я обещал слишком многое тогда…

— Он был доволен жизнью, — перебивает Расс, и в глубине его глаз снова начинает полыхать гнев. — Пол не из тех, кто ломается быстро. Его убили.

Торий пожимает плечами и отворачивается. Между ним и Рассом всегда чувствовалось некоторое напряжение. Думаю, оттого, что по прибытию в Дар первый допрос с пристрастием Торию устроил именно комендант.

— Хорошо, — сухо говорит профессор. — Давайте выясним это. К двум мне надо вернуться на работу.

И первым заходит в подъезд.

Дому давно требуется ремонт: штукатурка здесь облуплена, стены исписаны хулиганами. На лестнице стоит запах кошачьей мочи. Торий морщит нос и закрывается рукавом. А я думаю, что даже такие условия гораздо лучше, чем холодные казематы Улья, где с потолка капает вода, где от сырости стены покрываются черным восковым налетом, а ночную тишь то и дело разрывает тоскливый вой сирены.

Каморка у вахтера — немногим больше чем у Расса. Мы едва умещаемся там втроем. А сам вахтер — сухой старичок, заросший бородой, как старый дуб — мхом. Он закутан в ватник и греется у самодельного тэна.

— Как здоровье, дед? — спрашивает Расс. — Хвораешь?

— Как не хворать, служивые, — охотно отвечает вахтер, кашляет, утирает распухший нос огромным и не очень чистым платком. — Сырость-то вон какая. Непогода. Хороший хозяин собаку на улицу не гонит. Только вы ходите…

— Не ходили бы, коль не нужда, — комендант ставит на стол полштофа спирта. — Поправься вот.

Глаза вахтера поблескивают из-под кустистых бровей. Он улыбается, отчего борода раздвигается в стороны, и морщины лучами разбегаются по темному лицу — ни дать, ни взять старый колдун на покое. Он выглядит столь же чуждым этому миру, как и мы сами.

— А за это хорошо, за это спасибо! — радуется старик, и на столе тут же появляются запыленные стаканы со следами прошлых попоек. — Изнутри оно греться куда полезней да приятнее. Вот и закусочка, чем бог послал.

Старик выкладывает шмат сала и полкраюшки хлеба. Сглатываю слюну — последние дни я перебивался кое-как, и чувствую себя усталым и вымотанным. Поэтому смотрю не на стол, а в угол комнаты, забитый хламом и заросший паутиной, говорю:

— Некогда нам.

Старик кряхтит, вздыхает. Сморкается в платок.

— Все-то вы, молодежь, бегаете. Все-то вы торопитесь, — ворчит он. — Неужто по лесам не набегались? Так вся жизнь в беготне и пройдет.

Он встает, шаркает к шкафу. За стеклом на крючках висят связки ключей. Дед роется в них, перебирая сухими пальцами. Ключи звякают, словно ржавые колокольчики.

— Я в свое время тоже набегался, — продолжает он. — Да только к чему пришел? Ни угла своего нет, ни помощи. А умру — дай бог, чтобы похоронили по-человечески. А то кинут в яму, как собаку бездомную.

Он, наконец, снимает ключи и протягивает — почему-то мне, а не Рассу. Я беру их бережно — как полгода назад брал первые в моей жизни ключи от собственной квартиры. И думаю о том, сколь долго простоит теперь закрытой квартира Пола? Кого вселят туда? Вряд ли человека — кто из людей пойдет в квартиру, где нашли мертвого васпу?

— А что, дед, — говорит Расс. — Ты прав. Пусть они идут, а я с тобой останусь. Помянем боевого товарища.

Он садится к столу и подмигивает нам: идите, мол. Я понимаю его без слов: Расс не зря остается на вахте. В случае опасности он задержит любопытных и подаст сигнал.

— Вот это правильно, вот это по-нашему, — тем временем подхватывает дед и разливает по стопкам резко пахнущую жидкость. — Ваш товарищ тоже правильным мужиком был. Коли видел, что хвораю, всегда в аптеку за лекарствами сходит, всегда вещи донесет. Еще и смеется, бывало. Мол, ты, дед, не прикидывайся! Какой же ты больной? Ты еще меня переживешь! — он вздыхает, смотрит в рюмку. — Вот и пережил его, соколика. Вот и накаркал себе судьбину. Будто чуял он…

Старик залпом выпивает рюмку. Морщится, утирает выступившие слезы рукавом. Смотрит на нас сквозь нависшие кущи бровей.

— Эх, горемычные, — тянет он. — Ведь вы мне в сыновья годитесь, а глаза стариковские. Да и горя нахлебались — врагу не пожелаешь. Разукрашены, как в мясорубке побывали. Только ты, чернявенький, — поворачивается он к профессору, — еще на человека похож. Бабы-то, поди, тебя любят?

Торий, молчавший все это время, хмыкает и отступает в коридор.

— Пойдем уже, — шипит он.

Я выхожу за ним. А в спину мне несется протяжное:

— И кто вас нелюдями окрестил? Души живые, грешные: так же жрать хочут, так же баб любят. Ну, налил, что ли? Ну, так с Богом!

Мы поднимаемся на этаж. Правая дверь — выкрашенная коричневой краской, обитая поверху рейками, — дверь Пола. Пока я вожусь с замком, Торий маячит у перил, то и дело беспокойно заглядывает в пролет.

— Не волнуйся, — бросаю через плечо я, — Расс предупредит.

Торий нервно ухмыляется.

— Если будет трезв.

— Будет, — рассеянно отвечаю я. Заржавевший замок поддается не сразу, но все-таки я выхожу победителем, и дверь распахивается, обдав меня пылью и затхлостью нежилого помещения.

— Паранойя — ваше кредо, — продолжает бубнить Торий. — Все-то вам кажется, что за вами следят. Что преследуют. Что хотят убить.

— Ты видел передачу, — возражаю я. — Слышал, что говорил Эштван Морташ.

Шипящие звуки ненавистного имени заставляют меня ежиться. Стены раздаются в стороны, ощетиниваются ветками сосен. Далеко на горизонте, над соломенными крышами домов, взметаются дымные столбы. Воздух наполняется удушливым запахом пожара и стрекотом вертолетных лопастей.

— Война закончилась, — говорит Торий, возвращая меня в реальность. — Теперь никто не отнимает жизни просто так. Ни ты, ни Морташ.

Я молчу. Вспоминаю, как Пол бежал через деревню, и пули взметали под его ногами пылевые фонтанчики. Вспоминаю, как он поворачивался лицом к надвигавшемуся на него бронетранспортеру и ждал, пока расстояние между ними не сократится до броска гранаты — спокойно, по привычке пережевывая сорванную по пути ветку. Словно бросал вызов смерти. Словно смеялся над ней.

А потом вспоминаю его посиневшее лицо и шею, стянутую ремнем.

Смерть не любит игр. Пощадив Пола в бою, она настигла его в однокомнатной квартире, в доме, подлежащем сносу. И я не отвечаю Торию. А просто распахиваю дверь и говорю ему:

— Идем.

И вхожу первым.

Тишина и запустение. Сладковатый запах, пропитавший стены — запах васпы. Или мертвеца. Что в нашем случае почти одно и то же.

Торий осматривается с опаской. Аккуратно прикрывает за собой дверь — он предусмотрительно надел резиновые перчатки, но все равно следы, оставляемые в пыли, расскажут, что в квартире были посторонние.

— Здесь его нашли, — говорю я, и останавливаюсь перед дверью в ванную.

Не знаю, интересно ли это Торию. Но он останавливается тоже и смотрит на дверную ручку. Тени ложатся на нее, будто темные отметины от ремня. Мне кажется, я вижу царапины на двери, оставленные Полом в последней отчаянной борьбе за жизнь. Но это только облупившаяся краска.

Я толкаю дверь — она открывается бесшумно. Ванна обложена кафелем. Кое-где плитка сбита. Раковина заляпана следами мыла и зубной пасты. На зеркале — пенные потеки.

Вижу, как морщится Торий — он известный чистюля. Но также знаю, что и васпы обычно соблюдают чистоту и стерильность. Иначе не выжить в условиях постоянных тренировок и пыток. Тем удивительнее мне видеть небрежность в квартире бывшего преторианца. Возможно, Пол куда-то торопился? Или его дух ослаб настолько, что на поддержание чистоты просто не оставалось сил?

Торий все еще стоит с кислой миной на лице. И мне вдруг хочется причинить ему боль — если не физическую, то хотя бы моральную. Пол спас его тогда, в Улье. Торий в неоплатном долгу перед ним. Он не должен смотреть вот так, со смешанным чувством отвращения и жалости.

— Ты осмотришь ванную и кухню, — говорю я.

И злорадствую, когда лицо профессора скисает еще сильнее.

— С чего вдруг? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Самые простые места. Вряд ли Пол хранил здесь что-то ценное.

— А ты?

— Я осмотрю спальню, — делаю паузу, гляжу на профессора в упор, потом говорю:

— Но если тебе нравится копаться в чужих носках — можем поменяться. Только не забудь про ящик с трусами.

— Я осмотрю здесь, — поспешно произносит Торий.

Я позволяю себе улыбнуться, только когда покидаю ванную. Людьми слишком легко манипулировать. Торием — особенно.

— Если найдешь вдруг порножурналы, — доносится мне вслед, — не утаивай от меня. Это может пролить свет на увлечения Пола.

Я притормаживаю на полпути, начинаю оборачиваться, чтобы ответить на шпильку. Но Торий уже как ни в чем не бывало роется в шкафчике с лекарствами. Что ж, один-один. Тем более, квартира покойного — не лучшее место для упражнений в остроумии.

Комната Пола обставлена скудно. Шкаф для вещей, кровать, стол и пара стульев. Из окна видна улица — по ней проезжают машины, обдавая тротуары грязной водой из луж. Прохожих почти нет: прав старик, в такую погоду и собаку на улицу не выгонят. К окну я стараюсь близко не подходить, мало ли, кому взбредет в голову глянуть наверх.

Сначала я осматриваю письменный стол и книжные полки. Там ничего нет, кроме старых инструкций, автомобильных схем и разного рода технической литературы. Я тщательно пролистываю каждую книгу, каждый блокнот, но не нахожу ничего. Работа есть работа. Точно также у меня лежат журналы по биологии и химии, некоторые даже с автографом Тория — там напечатаны его статьи, которые я обычно не читаю. Единственное, что заинтересовывает меня — записная книжка. Скачущим мелким почерком Пола туда занесены имена и телефоны клиентов и работников станции техобслуживания. Ее я кладу в карман. Никаких предсмертных записок нет. Никаких следов борьбы. Разве что на протертом линолеуме чернеют следы, оставленные чьими-то подошвами. Возможно, у Пола были друзья? Возможно, приходили к нему гости? Отметины мог оставить, кто угодно. В том числе и сам Пол.

Быстро осматриваю кровать — она заправлена аккуратно, по-военному, как учили в Даре. Постельное белье не новое, но чистое. Металлическая сетка чуть провисает. Сюда нечего спрятать. Остается шкаф.

Вещей у Пола немного. Впрочем, как и у меня самого. Я раздвигаю в сторону пару рубашек, свитер, потертую кожаную куртку — явно с чужого плеча. И вздрагиваю, натыкаясь на гладкий металл пряжек. Отодвигаю вещи в стороны: в глубине шкафа висит преторианский китель. В полумраке ткань кажется не красной, а скорее черной, поперечные погоны поблескивают тускло и безжизненно — всего лишь отблески былого величия. Точно такой же мундир висит и у меня. Да и у всех выживших преторианцев.

— Зачем вам это? — спросили нас когда-то в реабилитационном центре. — Это ведь напоминание о прошлой жизни. Обо всем, что творилось в Даре. О страданиях и смерти. Вы действительно хотите оставить себе такую память?

Тогда мы не знали, что ответить. Но теперь я знаю. И я бы ответил: да, я действительно хочу.

Королева лишила нас человечности. Мы забыли о своих корнях и начали все с нуля. А теперь мы пытаемся вспомнить — но это удается не каждому. Снова потерять память — страшно. Потеряешь память — потеряешь себя. Никто из нас не хочет этого. Мы, наконец, приняли свою сущность, свою судьбу. Со всей грязью, со всей неприглядностью, со всеми ошибками. Значит — несем за это ответственность и не хотим повторить снова. К тому же форма — единственная личная вещь, разрешенная в Даре. И мы храним ее точно так же, как люди хранят старые фотографии, или первые письма возлюбленных, или детскую одежду, из которой уже выросли внуки.

Я провожу ладонью по ткани. На ощупь она кажется грубой, шероховатой. Справа подкладка слишком жесткая и похрустывает от прикосновения. Это удивляет меня. Я расстегиваю пуговицы и начинаю ощупывать тщательнее — в подкладке оказывается прореха. Просовываю пальцы и достаю тетрадь в темно-зеленой выцветшей обложке. Быстро ее пролистываю — она исписана уже знакомым мне мелким почерком. Сердце тут же мучительно сжимается, когда я понимаю — это то, что я искал. То, что может пролить свет на смерть Пола. Его дневник.

— Нашел что-нибудь? — слышится из коридора голос Тория.

Я едва успеваю засунуть тетрадь за пазуху и захлопнуть шкаф, как заходит он сам — раздраженный, взъерошенный.

— Ничего, — ответ срывается с языка раньше, чем я успеваю решить, говорить ли ему правду или солгать. Должно быть, просыпаются годами вколачиваемые инстинкты — соврать, затаиться. И я не собираюсь менять свое мнение. Решаю, что сначала разберусь с записями сам.

— Что и требовалось доказать! — нервно бросает Торий. — Все чисто, если, конечно, речь идет об уликах. В остальном твой приятель не был чистоплюем. Плита вся залита чаем, а в раковину лучше вовсе не заглядывать. Типичная квартира холостяка, хотя я думал, что васпы…

Он вдруг замолкает, и я настораживаюсь тоже. В коридоре раздаются шаги. Дверь квартиры распахивается, и я слышу голос старика:

— Я ведь говорил вам, пани Новак! Квартира закрыта, мало ли, какая дрянь завелась. Как ночь — так шорохи.

— Это с пьяных глаз у тебя шорохи! — вторит другой голос, грудной и женский. — Я тебя, хрыча старого, на груди пригрела! Угол выделила! А ты казенное имущество разбазариваешь?

— Да какое имущество у нежити! Сказано: крыс травим. Я сам-то не справляюсь. Мышеловки ставил — приманку едят, а сами не попадаются. Здоровущие!

В дверной проем, как танк на амбразуры, вваливается дородная и статная женщина. Следом за ней семенит вахтер, едва достающий ей до подбородка.

— Да вот, извольте познакомиться, — юлит старик, подмигивает нам слезящимся глазом. — Это, значит, ребята из службы дезинфекции. А это пани Новак, председательница домового комитета. Благодетельница наша и светоч наш.

Старик картинно кланяется. Женщина встает посреди комнаты, упирая руки в боки. Окидывает нас презрительным взглядом свысока. Торий отступает и косится по сторонам, высматривая пути к отступлению. А я стою и думаю о найденной тетради. Хорошо ли я ее спрятал? Не выпадет ли при движении? На что она может пролить свет, и прольет ли вообще, или это просто очередное задание от психологов из реабилитационного центра?

— Крыс, говорите, травите? — спрашивает пани Новак хорошо поставленным командным тоном.

— Только что на кухне отраву разложил, — подает голос Торий. — А мой коллега спальню обработал. Закончил, что ли?

Это он ко мне. Я киваю, эхом отвечаю на вопрос:

— Закончил.

— Ну, вот и отлично! — Торий тянет меня за рукав, делает шаг к двери. Но уйти нам не дают. Пани Новак закрывает проход всем своим тяжелым телом, гудит:

— А ну, стоять!

Торий замирает, да и я тоже. Чую, дай ей отряд в две дюжины головорезов — она отчитает и их, как злостных неплательщиков.

— Откуда мне знать, что вы действительно из конторы? — с подозрением произносит она.

— Стал бы я кому чужому ключи выдавать! — фыркает дед, но пани Новак только отмахивается.

— Так вы туда позвоните, — говорит Торий и диктует телефон своего кабинета. — Спросите Виктора. Начальник наш. Он нам спуску не дает. За каждый грамм отчитываемся. А на вашу квартиру почти все израсходовали. Вы бы ремонт сделали, что ли. Тут не только крысы — тараканы расплодятся.

— Что-то ни одного таракана я не вижу, — с сомнением говорит пани Новак.

— Где васпы проходят — там тараканы не живут, — наконец, подаю голос я.

— Это почему? — удивляется женщина.

Я гляжу исподлобья, поясняю снисходительно:

— Конкуренция.

— Вытеснение одним видом, более сильным, другого — более слабого, — подхватывает Торий и разводит руками. — Чистая биология, мадам!

В коридоре раздаются новые шаги. В квартиру влетает Расс. Он улыбается во весь рот, оповещает громко:

— Поймал!

И за хвосты высоко поднимает свой трофей: в каждой руке — по дохлой крысе.

Пани Новак визжит, отскакивает к стене, едва не сносит на своем пути шкаф. Доски под ней ходят ходуном.

— Убери! Убери, Бога ради! — кричит она и вжимается в стену, словно хочет слиться с ней, что при ее комплекции весьма проблематично.

Расс обиженно смотрит на одну крысу, на другую. Произносит:

— Работа такая. Велено было поймать.

— Ну, поймал — так и выбрось! — стонет пани Новак, машет сдобными руками. — Там, за домом, мусорные баки стоят. Туда их! Что под нос людям суешь?

— Как пожелаете, пани, — послушно говорит Расс и, размеренно ступая, выходит из квартиры.

Женщина дышит тяжело. Смахивает со лба прилипшие темные пряди.

— Экая дрянь на свете водится, — всхлипывает она и обращается к нам. — Мальчики, вы бы на следующей неделе пришли тоже? Вдруг где-то их выводок прячется.

— Придем, — обещает Торий. — Только нам на следующий объект пора. А еще за новой порцией заехать нужно, весь запас на ваш дом извели.

— Идите, мальчики, идите! — кивает пани Новак, и голос ее теплеет.

Мы раскланиваемся, проходим мимо вахтера, который улыбается нам сквозь запущенную бороду. Я сдаю ему ключи — держать их у себя незачем. Да и если понадобится — в этом доме мы теперь желанные гости.

Пани Новак провожает нас до порога. На прощанье, как бы невзначай, касается ладони Тория. Тот смущенно отдергивает руку, а она смеется и качает головой.

— Ох, и дикарь! А ведь смазливый. Даже жаль, что нелюдь.

Весь последующий день у меня держится хорошее настроение.

Во-первых, у меня в руках — записная книжка и дневник Пола. Во-вторых, я наконец-то беру реванш и до конца рабочей смены подкалываю Тория на предмет его скорого свидания с председательницей домового комитета.

* * *

И еще одна хорошая новость — последняя за день, но не последняя по значению. Сегодня мне, наконец-то, выдают жалованье.

Часть я сразу откладываю на оплату коммунальных услуг. А на другую можно наконец-то запастись едой. Нужно купить круп, и хлеба, и котлет, и молока, и сахара. И, пожалуй, сегодня я все-таки побалую себя и возьму то пирожное в белой глазури и цукатах, что лежит на самом видном месте в витрине кондитерской. Потому что когда у тебя есть пирожное — любой дождливый серый день становится немного светлее.

Ночь с 8 на 9 апреля

Дневник Пола мне не нравится с первого же беглого взгляда.

Судя по всему, это не первый его дневник и изначально он задумывался, как терапевтический.

«Дневник успеха» — значится на обложке.

На первой странице дан распорядок дня — стандартный график, составленный терапевтом с учетом подъема, рабочего времени и времени отдыха. В реабилитационном центре у меня был такой же. Но, по-видимому, Пол не очень-то придерживался графика: записи не разбиты по часам, а изложены хаотично. И чем дальше — тем больше прослеживается общая неряшливость записей. Сам я не выношу небрежности, а у Пола — то помарки, то выдранные страницы, последние и вовсе отсутствуют. Но я все же надеюсь, что записи смогут пролить свет на его жизнь и — что для меня более важно, — его смерть.

Дневник Пола

* * *

Завел новый дневник.

Доктор сказал новая работа — новый график и новый дневник.

Спал хорошо. Утром чувствую лучше чем ночью. Плохих мыслей нет но состояние странное. Может волнение перед работой?? Как примут?

* * *

В отделе по надзору человек спросил кем я хочу быть. Ответил что врачом. Спросил что я умею?! Я все умею! В улье я делал операции! Инфекции я тоже лечил и людей тоже. Люди не отличаются от васпов только болеют чаще. Значит я всегда найду работу и я хорошо умею лечить. Я поделился своими мыслями что тело это тоже самое что механизм. Механизм ржавеет а тело болеет. Когда устраняешь неполадки механизм снова приходит в рабочее состояние. Разве нет? Это логично!! А человек почему то смеялся. Он сказал что бы я пока тренировался на технике а не на людях. Поэтому я буду работать авто-механиком. Я сказал ладно. И меня отвезли на станцию тех обслуживания.

Начальника зовут Вацлав. Имя не длинное легко запомнить.

Мужик серьезный. Но принял хорошо. Даже пожал руку и я пожал тоже. Всюду меня водил и все показывал. Со мной будут работать еще два человека. Они здесь давно. Вацлав сказал что правильные мужики.

Сработаемся —??

* * *

Встречался с Рассом. Он работает дворником!!! Много смеялись. Я спросил как ему?? Он сказал что это лучше чем на войне. Я с ним согласен. Но иногда пугает состояние пустоты. Дни похожи один на другой. Доктор сказал это пройдет тем более что я пошел на работу. Я стараюсь много гулять. Делаю спортивные упражнения. Это отвлекает.

Расс сказал что надо заниматься творчеством. Как нам показывали в центре. Он сочиняет стихи! Читал мне. Я смеялся и ничего не запомнил.

Расс уверен не все потеряно. Самый тяжелый период прошел. Теперь все будет хорошо.

* * *

Подъем в 7-30.

Долго не мог заснуть. Думал. Полночи ходил. Под утро спал хорошо и крепко. Утром настрой хороший. Зарядку забыл!! Ничего. Спорт вечером.

На работе мне дали порулить!! Здорово!

Не знал что так соскучился по технике. Это как будто я снова вернулся в улей когда был еще солдатом. Мне нравится ехать по дороге и нравится скорость. Я только не знаю правил. Рядом сидел мой новый друг Борис и подсказывал.

Мы много говорили.

Он сказал что у него жена и сын. Он спросил есть ли у кого то из нас семья. Я ответил что конечно нет. Он спросил не расстроил меня этим вопросом?? А я удивился. Удивляться я умею. Расстраиваться нет. Обида и жалость это разрушающие чувства. Так нам говорили в центре. Сказали что надо думать позитивно. Если в моей жизни чего-то нет или не было то может будет когда нибудь. Для чего же еще мы согласились на переход?

Борис спросил хочу ли я семью. Я сказал что наверное. Но я не знаю что это такое поэтому не могу судить. Это логично!! Когда не с чем сравнить как можешь сказать хочешь ты этого или нет?? Борис смеялся. Я чувствовал себя неловко. Попробую описать. Это такое чувство когда внутри что то сжимается и думаешь что наверное ты ляпнул глупость. И лучше бы вообще молчал. Все что я говорю людям почему то вызывает смех. Доктор сказал записывать все это в дневник. Так я смогу проследить что делаю правильно а что нет. И все равно нужно говорить все что думаешь. Потому что если держать в себе и молчать то как я смогу жить в обществе людей?? Надо учиться открываться так он сказал. О! Я стараюсь!

* * *

Доктор сказал записывать сны. Особенно которые запомнятся. Плохие и хорошие. Плохие для того чтобы потом над ними поработать. Хорошие… я не помню для чего. Доктор говорит иногда слишком умно. Иногда я не понимаю его и не запоминаю длинные слова. Вот Ян бы точно его понял. Он дольше всех общался с людьми и дружит с ученым. С тем который пришел в Дар и предложил нам план перехода. Мы его пытали потому что долго не верили. Теперь я горжусь что спас его а то бы Ян точно его убил. Ян вообще немного ку ку и всегда был таким особенно после того как люди ставили над ним опыты и превратили в зверя. С этим ученым они чем то похожи. Оба считают себя немного выше других. Мы с Рассом смеемся и шутим над ним иногда. Но конечно не зло потому что зачем злить своего командира? Когда увижу Яна не забыть спросить бы его что такое интроверт.

Доктор сказал что васпы интроверты и надо быть более… креативными в общении —??

Почему люди так любят непонятные слова?!

* * *

Сегодня приснился плохой сон. Как будто я снова на войне. Вокруг взрывы. Я бегу по просеке. А впереди стоит человек. Он повернут ко мне спиной. Я достаю маузер чтобы его застрелить. Тогда он поворачивается лицом. И я вижу что он похож на меня. Но я понимаю что он мертв. Он весь в грязи. У него в волосах черви. Мне становится страшно. Как я могу убить себя мертвого? Я не могу выстрелить. А он достает нож и вонзает его мне в шею. Чувствую боль и кровь. Запах крови.

Когда проснулся шея затекла. Наверное неудобно повернулся поэтому и снится всякая чушь. Еще у меня заканчивается запас лекарств. Надо сходить к доктору и взять новые. Прием назначен на завтра.

Конечно изза сна настроение ухудшилось. Чувствую подавленность и пустоту. Хорошо что я теперь работаю. На работе отвлекаюсь. Думать о пустяках некогда.

Познакомился с другим мастером его зовут Аршан. Он из Загорья но давно живет в Южноуделье. А еще говорит с акцентом. Он сказал что у меня тоже акцент но другой. Как у тех кто долго жил на севере. Спросил как меня звали раньше до того как я стал васпой. А разве я помню??? Я сказал ему что это уже неважно. Надо принимать себя тем кто ты есть. Исправлять ошибки. Становиться лучше. Пытаться улучшить себя а не стать кем то другим. Развивать личность. Этого слова я тоже не знал раньше. Но теперь знаю. Оно мне нравится.

* * *

Устал. Весь день помогал Борису разбирать машину на детали. Не понял для чего. Машина новая. Пробег небольшой. Логика??

* * *

Сегодня отличный день!!

На ремонт приехала красивая девушка на спортивной красной машине. Интересно почему здешние девушки так любят спортивные красные машины?? Я спросил у Бориса а он снова посмеялся и сказал что это мода такая потому что у куриц мозги одинаково устроены. Но девушке он этого не сказал а улыбался ей и подмигивал. Ей покрасили крыло. Машину конечно а не девушку! У девушки тоже крашеные волосы в светлый цвет. А кожа загорелая. Очень красивая. Я любовался ей пока помогал Борису красить крыло. Девушка заплатила сразу. А когда уезжала улыбнулась и сказала спасибо. Самое удивительное что она улыбнулась мне!! И сказала спасибо тоже мне! Что я тогда почувствовал… радость! Вот и Борис сказал что я нравлюсь женщинам значит не все потеряно. Сказал что надо познакомить меня с хорошей цыпой. Так он называет всех красивых девушек.

* * *

К доктору я не ходил.

Борис и Аршан отмечали какую то хорошую выручку и меня позвали тоже. Пили коньяк. Кажется их удивило что я тоже пил вместе с ними. Они сказали что думали мы совсем монахи. Но если я пью коньяк и нравлюсь цыпам то настоящий мужик как и они. И что мне можно доверять и взять в долю. Так они сказали. Я сказал что не против лишних денег. Тогда они переглянулись и сказали — ну тогда решено!

А потом спросили были у меня женщины?? Я ответил что конечно были! Они спросили когда я стал мужчиной? Я сказал что если прикинуть по человеческим меркам то примерно лет в пятнадцать во втором своем рейде. Они снова переглянулись и снова сказали что я мужик и что они меня уважают. Потом спросили что стало с моей первой цыпой. Я ответил что убил ее потому что так велел мой наставник. Потом я подумал что зря это сказал потому что это напугало их. Я заметил как их лица изменились и забегали глаза и почувствовал страх. Знакомая реакция. Что я почувствовал в тот момент?? Наверное смятение. Я вовсе не хотел пугать своих новых друзей. Может я зря это сказал?? Но почему я должен умалчивать? Доктор говорил чтобы я был искренен. Все знают кем мы были до перехода. А теперь все изменилось и я не хочу больше чтобы люди испытывали передо мной страх. Я сказал им не надо бояться!!

Тогда Борис спросил влюблялся ли я когда нибудь. Я сказал что нет и не хочу говорить об этом потому что не хочу что бы они боялись меня или осуждали меня. Я знаю то время было не правильным и страшным. Это как будто я был болен тогда. А ведь больных не осуждают??

* * *

Так как я хорошо работал мне дали аванс. Это очень приятно получить свои первые заработанные деньги. В центре мы тоже работали и нам тоже давали немного на расходы чтобы мы учились распоряжаться деньгами. Но это не то. Когда ты живешь самостоятельно и один и получаешь деньги и сам можешь их тратить на что захочешь это приобретает совершенно другой вкус.

* * *

Ходил к шлю…(вымарано) Заре.

Наверное нельзя так грубо называть женщин лучше звать их цыпами как Борис. Даже если женщины продажные. Видимо в этом мире каждый зарабатывает чем может или чем ему нравится.

Зара мне нравится. Она не так красива как та цыпа на красной спортивной машине. Но она добрая и не боится меня. Есть несколько шл…(вымарано) девушек которые не боятся васпов и с ними можно провести час или два или несколько часов на сколько хватит денег.

Раньше я боялся что сорвусь и что смогу убить но я не часто убивал своих любовниц. Некоторые убивали но мне чтобы кончить не нужно видеть кровь.

Я хорошо провел время. Конечно я был пьяный и у меня не сразу получилось но Зара мне помогла и я ей очень за это благодарен. Я спросил ее не против она будет если я всегда буду звать ее? Она засмеялась и сказала что не против. Она сказала что ей интересно с нами. Мы как подростки которые первый раз попробовали женщину. Наверное так и есть потому что сейчас я совсем по другому стараюсь обращаться с женщинами. Еще Зара сказала что я совсем не умею целоваться. Она сказала что вообще ей целовать клиента необязательно но ей интересно. Я ей интересен!! Слышать это приятно.

Еще она назвала меня хороший милый мальчик!!

Когда я вспоминаю эти слова я почему то улыбаюсь.

* * *

Расс говорит что тоже ходит к этим девушкам. Чтобы я не волновался. Все ходят. Потому что не каждая девушка добровольно захочет общаться с васпой. Ну да. Я знаю. Мы неприятны людям но я думаю когда нибудь это изменится. Если такие девушки как Зара и такие мужчины как Борис Аршан и Вацлав будут общаться с нами как с равными то все изменится очень скоро.

* * *

Да!!

Как я мог забыть?

Сходить к доктору.

Таблетки кончились и я боюсь что нехорошие сны начнут сниться мне снова.

* * *

Сегодня мы с доктором хорошо поработали. Плодотворно как он сказал. Я пытался вспомнить свою прошлую жизнь. Не ту которая осталась в Даре. А ту которая была до него.

Я не вспомнил лиц своих родителей. Мало кто из васпов помнит. Зато вспомнил как мужчина надевает белый халат и подходит к женщине. Целует ее и говорит — скоро вернусь дорогая вызов не сложный! А потом подходит ко мне и щелкает по носу и говорит ну что ты скис герой?? А я отвечаю ему но ведь на улице метель! А в метели ходят страшные чудовища. А он смеется и все равно уходит. Зря он так делает конечно. Чудовища все таки приходят и забирают его и меня в белую пустоту. Последняя картинка что я помню это белый халат с темными разводами. Наверное это кровь. Что же стало с женщиной не помню вовсе. Ее просто стерли из моей головы как ластиком. Нет образа одна только тень.

Когда я вспомнил это то почувствовал острую боль в груди. Доктор заволновался и дал мне лекарства. И налил сладкий чай и дал печенье. Я сказал ему не волноваться. Я не заболел просто стало очень печально.

Доктор сказал что понимает почему я хочу стать врачом. Видимо мой отец был сельским фельдшером или что то вроде того. Что это якобы мой долг перед умершими родителями. Какая чушь!! Какие долги могут быть перед мертвыми?? Я то жив! Мне сказали в центре что мы теперь можем сами выбирать свою судьбу! И я выбираю. Я сам а не мертвые призраки которых я даже не помню!

Я все это сказал доктору. Он снова поулыбался и выписал мне лекарства. Спросил как дела у меня на работе. Я сказал что очень хорошо. Что подружился с мастерами и разговаривали о цыпах. Доктор заулыбался снова и сказал что я двигаюсь в правильном направлении.

Кто бы сомневался! Ведь это я первым решил попробовать поверить тому ученому.

Почему я поверил??

Мне надоело быть мертвым. Я захотел жить.

* * *

Настроение не очень. Не могу точно описать что я чувствую. Наверное смятение. И непонимание.

Пришел на работу а в мастерской красивая красная спортивная машина. Я думал вернулась та загорелая цыпа и обрадовался. Но никакой цыпы не было. И номеров на машине тоже не было. Вацлав сказал что заказ поступил поздно вечером когда мы все уже ушли и надо отремонтировать машину. Я не понял что там ремонтировать но Вацлав сказал что работа предстоит очень большая но его ребята справятся а я свободен на весь день. Мне не понравились эти слова. Что значит его ребята?? А я получается не его мастер? Почему такое недоверие спросил я?? Вацлав усмехнулся и сказал что у меня еще все впереди.

Я доделал свои дела и отправился домой. Правда когда я выходил из мастерской я увидел номер который лежал запрятанный за верстак. У меня хорошая память на цифры. Последние были (вымарано) и я точно помню что такие были на машине красивой цыпы.

Значит все таки она??

Я немного огорчился что меня отправили домой. Вдруг она приедет забирать заказ и я ее больше не увижу. А мне бы хотелось.

* * *

Я рад что у меня появились друзья среди людей.

Кроме Расса и еще нескольких выживших офицеров я ни с кем не общался.

Васпов выжило не так много. А преторианцев и того меньше. Ученый что дружит с Яном шутит что мы вымирающий вид и что нас нужно занести в какую то книгу. А мы и правда вымирающий вид. Преторианцы были слишком связаны с королевой и когда ульи начали бомбить защищали в первую очередь ее и гибли первыми. Солдат осталось больше но они не общаются с нами потому что все еще боятся. Хотя мы и стараемся наладить дружеские отношения. Но это логично бояться того кто издевался над вами долгие годы. В человеческом мире бывает что подчиненные тоже боятся своих начальников.

Когда мы встречаемся с Рассом то вспоминаем жизнь в Даре и вспоминаем как начался переход. Он просит рассказать как удалось выжить мне хотя слышал эту историю тыщу раз! Все равно слушает.

Когда ульи начали бомбить я отбивал атаку людей. Моего пилота убили я взял управление вертолетом на себя. Я могу гордиться потому что уничтожил два бронетранспортера. А потом убили королеву.

Когда она умерла у меня случился припадок как и у всех преторианцев и я потерял управление. Мой вертолет отнесло и бросило в чаще в далеке от боев. Васпы живучие создания. Хотя мне было очень хреново тогда из за смерти королевы и от полученных ожогов я выжил и смог найти таких же выживших. А потом мы устроили базу в единственном оставшемся улье на северной границе. Комендантом улья был Расс. Так мы и подружились.

Расса не так сильно затронула смерть королевы. Но он сказал что уже тогда понял что жить по прежнему не получится. Надо было искать выход!! Но какой??

Как я говорил решение пришло извне. Кто бы мог подумать что от людей??

* * *

Помогал деду купить лекарства в аптеке. Дед это наш вахтер. Он немного похож на васпов потому что у него тоже нет семьи и имени у него тоже нет. Вместо имени его так и зовут дед. А он называет меня сынок. Спрашивал сколько мне лет. Я сказал что насчитал примерно тридцать два года. Он сказал что я молодой еще. Для меня странно знать что у людей такой возраст считается молодостью. Для васпов это почти старость и если бы меня не убили в бою и не случилось перехода то лет через семь восемь меня бы отправили на утилизацию. Васпы не живут долго. Когда я это рассказал деду он засмеялся и сказал что у меня теперь появился шанс узнать что такое старость. Интересно стареют ли васпы так же как люди?? А если состарюсь я?? Что тогда будет?? Я никогда не задавался этим вопросом. В одном дед прав мы действительно получили второй шанс.

* * *

Странное состояние. Неприятное. Что я чувствую?? Наверное опустошение. А еще растерянность. Так называют это люди когда случается что то не привычное и они не знают что им делать дальше и как поступить.

В мастерской вместо красной спортивной машины стояла черная. У нее были другие регистрационные номера. Но я готов поклясться что это та самая вчерашняя и на которой приезжала цыпа!! Зачем ей нужно было перекрашивать машину?? Красный цвет так хорошо сочетался с ее загорелой кожей и светлыми волосами. Я спросил об этом у Бориса. Он ответил что это другая. Ага как же!! На технику у меня наметанный взгляд. И как потом оказалось я был прав!!

Вот что произошло потом.

Потом Борис куда то уехал и я остался в мастерской один когда приехала полиция.

Двое людей зашли и спросили кто тут хозяин. Я сказал что хозяин Вацлав и я его позову потому что он обедает. Люди сказали не надо и спросили чья это машина. Я подозревал что это машина цыпы!! Но все же был не уверен и поэтому ответил что не знаю потому что я только работаю с тем что мне дает Вацлав. Тогда они попросили документы на машину. А я и не знал где документы. Я только мастер!!! Все документы у Вацлава!! Они прошли по мастерской и увидели на верстаке пакет и спросили не это ли документы на машину. Я ответил что не знаю но они все равно взяли и стали смотреть а потом сказали мне открыть у машины капот.

Я догадался что могут быть проблемы. Сказал что без указаний начальника не могу ничего сделать и это рассердило их. Подождем сказали полицейские. Мне не понравился их тон. Он был угрожающим. А я чувствую угрозу когда слышу ее и не люблю когда угрожают мне или моим друзьям.

Вацлав пришел очень быстро и я увидел что он очень волнуется. У него лицо побелело хотя он держался довольно хорошо для человека и пытался спрятать свои эмоции. Я его зауважал поэтому.

Да! Вацлав испугался и мне не понравился тон полицейских.

Думаю поэтому я ответил им первое что пришло мне в голову. Я ответил им что капот заедает поэтому должен чинить машину а не разговаривать с ними. Разве мы в чем то виноваты спросил я??

Тогда Вацлав взял себя в руки и сказал что может все уладить. Он сказал полицейским может мы договоримся?? Полицейские переглянулись и сказали может. Потом они куда то ушли. А я все таки открыл капот. Внутри она оказалась красная.

Мне это не понравилось. Мне это очень не понравилось!!! Не понравилось с того момента как я увидел машину вчера и когда приехали полицейские и когда Вацлав испугался. Если ты чего то боишься значит виноват!!

Потом Вацлав позвал меня в свой кабинет.

Ох. Я не знаю… Я думаю и до сих пор не могу уложить в голове для чего??

Когда я пришел к нему я сразу спросил с порога. Спросил это машина цыпы??

Вацлав ответил что да. Но что бы я никому не говорил!!

Я спросил почему?? Что это такое??

Вацлав ответил что мне не понять. Потому что я васпа и живу один. У меня нет семьи нет жены и детей и старых родителей и мне некого кормить. Вацлав сказал что выручка у него не большая. А у цыпы может быть куча тачек на каждый день всех цветов радуги под цвет сумочек и ее нового белья! Что вместо одной ей еще две купят!!

Мне эти слова стали неприятны. Мне не понравилось что Вацлав говорил о цыпе с пренебрежением. Почему??

Вацлав сказал что я наивный дурак!! Цыпа это та же Зара только гораздо дороже и у нее наверняка есть тот кто ей платит за любовь и покупает машины. Сказал что бы я не волновался и махнул на это рукой!! А еще Вацлав сказал что с этого они имеют хорошие деньги. Тебе и не снилось сказал он!! Он сказал что если я буду держать язык за зубами он возьмет меня в долю потому что я мужик правильный и хороший мастер.

Вацлав сказал что дает мне время подумать.

И вот я думаю…

Я не знаю что мне делать. Возможно надо позвонить доктору и спросить его?? Но тогда получается я предам своих новых друзей??

Я чувствую что они делают что то не хорошее. Они берут чужие вещи без спроса. Это то же самое что грабеж а я ведь поклялся никогда больше не делать такого. Но если они берут вещи у тех у кого таких вещей и так много??? Помогают другим у кого денег нету и кормят свою семью??

А мне тоже нужны деньги. В мире людей все нужно покупать. И если красивая цыпа тоже продает свою любовь то если у меня будет достаточно денег я смогу купить и ее??

* * *

В общем я не стал ничего говорить доктору. А Вацлаву сказал что да я не сдам его потому что не предаю своих друзей. И он обещал мне деньги. А деньги мне нужны. Что ж я до поры до времени могу молчать. Васпы умеют извлекать из любой ситуации пользу.

Наверное эту запись надо затереть?? Но ее и так ни кто не увидит потому что я хорошо прячу дневник. Ни кто не догадается где!! По крайней мере не люди. А васпы… перед своими мне нечего скрывать.

* * *

Я еще немного сомневался. Но в этот день все мои сомнения развеялись. Вацлав и Борис и Аршан действительно мои хорошие друзья!!

Все началось с того что возле мастерской я увидел странного типа.

Я сразу распознаю странных типов потому что от них обычно пахнет страхом и ненавистью и они слоняются без дела и посматривают на тебя косо как будто готовы вытащить пистолет и выстрелить тебе в голову!!

Но я подумал мало ли странных типов гуляет в столице южно-уделья?? Я подумал где эти полицейские когда они так нужны??

Странный тип подождал пока я зайду в мастерскую и зашел за мной следом. Тогда я спросил его в чем дело??? Может он ищет кого то из мастеров??

А тип улыбнулся не здоровой улыбкой и сказал я ищу тебя тварь!!

Потом он действительно вытащил пистолет и выстрелил!! Но я же васпа слава королеве!! Я просек его намерение сразу и успел отклониться. Что же ты делаешь ублюдок?? Сказал я! А он ответил я принес тебе смерть!

Он приготовился стрелять снова и я прыгнул на него и ударил в челюсть!! Я вывернул ему руку и выбил пистолет! Не знаю как еще не сломал его руку я очень сильно схватил его!! Я почувствовал тогда возмущение и злость. И еще этот… адре на лин! Это то что я старался подавлять в себе со времени перехода снова вдруг вспыхнуло во мне!! Я ударил его снова и снова!! Сейчас я думаю что наверное смог бы убить его… не знаю!! Его спасли мои друзья.

На самом деле я конечно думаю что они спасли меня. От убийства. И я так благодарен им за это!!

Они отбили странного типа и тоже навешали ему! Но не так сильно как я. Они прогнали его и сказали что бы он больше тут не появлялся и не трогал честных людей!!

Людей! Это они про меня?? Ничего себе!!

Они сказали что вызовут полицию или так его отму..(вымарано). ют что он всю жизнь будет на лекарства работать!!

Это насмешило меня и я смеялся вместе с моими друзьями!

Пойдем выпьем сказал мне потом Борис. Он сказал что это наверное кто то из фанатиков си вай. И сказал что если еще кто то из них сунется сюда они застрелят его сами!

Я сказал что не надо. Не нужно убийств тем более ради меня!!

* * *

Об этом случае я рассказал доктору.

Он спросил может это кто то из моей прошлой жизни?

Нет сказал я сначала. Я не знаю таких. Странный тип выглядел болезненно и был одет как бродяга.

Доктор все же попросил вспомнить. Он снова применил на мне технику… не помню названия. Он считал до десяти и махал перед глазами чем то светящимся и погрузил меня в что то вроде сна. На самом деле я конечно знал что сижу в кабинете у доктора и что он рядом и видел его перед собой. Но я так же видел и другое. Я видел время когда совершал набеги на деревни. И видел горящую избу где я запер одного человека. Я не помнил его лица и только слышал его крики когда он горел там заживо. И еще я знал почему я сжег его. До этого я изнасиловал его молодую жену и убил ее. Думаю это действительно была его жена. Парня я избил но он все равно плакал и просил отпустить их потому что они молодожены и отдыхают в свой сладкий месяц. А тут мы!! Какой неприятный сюрприз!

Парень кричал что меня покарает бог!! Что он никогда не забудет этого!! А я смеялся потому что знал что он сгорит заживо.

Сейчас я вспомнил его лицо и мне кажется странный тип это правда был он. Как он выбрался из горящего запертого дома?? Загадка!!

Я рассказал это все доктору. Доктор спросил что я чувствую??

Я ответил что сожаление. А еще стыд. Если это действительно тот парень то я так виноват перед ним!! Я сказал доктору что нашел бы его и извинился. Или сделал бы что то еще. Доктор спросил а как вы думаете извинения будет достаточно??

Я смутился и ответил наверное нет. Но я не знаю что могу сделать для него еще. Особенно после того как избил его в мастерской и мне помогали мои друзья. Я сказал что возможно если можно купить любовь то можно купить и прощение??

Тогда доктор поругал меня!!

Он сказал кто вам сказал такую чушь?? И был очень сердит!!

Он сказал что такие чувства и отношения нельзя купить за деньги!! И если я буду идти по этому пути из меня ничего хорошего не выйдет!!

Вот это поворот!!! Я не ожидал такого. Борис и Аршан говорили мне совсем другое!!

Но я больше верю доктору. Он умный. У него длинное имя. Я только только начинаю его запоминать и произносить без запинки.

Ве-ни-а-ми-н!

* * *

Последние дни не писал. Чувствую себя не важно.

Мне не физически плохо. Муторно на душе.

Думаю о моих новых друзьях.

Думаю о странном типе.

Думаю о словах доктора.

Может мы действительно монстры как говорят фанатики из си вай?? Может мы действительно не умеем жить в обществе? Инстинкты рвутся на ружу!! Как я был му…(вымарано) так и остался??

Не хочу так!

Не хочу!

Не…

(вымарано несколько строк)

* * *

Снова ходил к доктору.

Он сказал что бы я успокоился и подумал еще. Оглянуться вокруг себя и понять кто тебе друг а кто просто притворяется таким. Может кто то пользуется моей наивностью??

Он спросил как я сплю. Я сказал что в последние дни не очень хорошо. Он спросил что я чувствую. Я сказал что смятение. Он спросил чем это вызвано?? Я ответил что затрудняюсь сказать.

* * *

(вымарано половина страницы)

…и не хочу об этом писать вообще!!

Достаточно того что это просто не правильно!

* * *

Сегодня ко мне в гости приходил Расс. Мы много говорили. Я спросил у него были когда нибудь после перехода сомнения в правильности?? Он сказал что конечно были! Но ты посмотри сам сказал он!! Что лучше?? Когда еще ты так жил?? Посмотри на этот город!! И на этих девушек!! И на то что я теперь могу делать что захочу и идти куда хочу и сам могу выбирать свой путь!! Он сказал что только сейчас он может дышать полной грудью и не думать о том что однажды его убили и превратили в оружие.

Я рассказал ему про странного типа.

Расс утешал меня. Он сказал что из за нашего прошлого таких случаев будет еще много. Что он тоже не знает как искупить свою вину. Но если люди дали нам шанс его надо использовать!! Надо идти дальше и не оглядываться назад!!

Я думал не сказать ли ему про свою работу…

В итоге решил не говорить. Но спросил что мне делать если вдруг окажется что люди рядом со мной меня используют или захотят что бы я сделал что то для них? (вымарано) для них??

Расс посоветовал сходить к Яну.

Я подумаю над этим.

* * *

Нет. Не пойду.

Видел его сегодня и кивнул ему. Он принял снова этот вид очень важного занятого большого босса. Ха!

Я ведь давно не ребенок так?? Я ведь сам могу справиться со своей проблемой!!

* * *

Может я схожу все же к нему. Попозже.

Он умный и дружит с умными людьми. Они посоветуют!!

* * *

Боги эреба!! Вот это меня трясло сегодня!!

Я все таки решился и все им высказал!!! Если бы не тот разговор с соседом…

У него это память о погибшем отце!! Я очень хорошо понимаю его! Он молодой парень! Он учится! У него больная мать! А это память!! Почему понимаю только я но не понимают они?? Эх!! Моя память это белый халат в разводах крови. Только картинка. А его память можно потрогать руками и можно ухаживать за ней и чинить и сохранить еще долго!! Пусть не так долго как памятник на могиле. Но может если в нас мертвых васпах есть душа то душа есть и в механизмах?? В машинах тоже??? А в машине этого пацана душа его отца!!

Я знаю что пишу глупости. Но я страшно зол!! Я взволнован!! Я…

(вымарана половина страницы)

… конечно они испугались!!

Я сам испугался если честно. Почти как тогда когда бил странного типа. Я мог сорваться!! Дьявол!! Как же у них посерели лица! О! Они почуяли во мне дарского офицера! Точно так же как я чуял в них страх и ненависть. Да!! Я впервые почувствовал в них ненависть. Видимо я их слишком разозлил своими словами. Но я не угрожал вовсе!! Зачем мне?? Я рассказал им про пацана и про его отца. И сказал что лучше вернуть. Пусть они найдут другую богатую цыпу или кого то еще!! А эту машину вернут!

Я не бил их и не пугал!! Хотя меня трясло так что я собрал все свои силы что бы удержаться!! Но они все равно возненавидели меня…

Я попросил у Вацлава отгул. Он сказал иди.

Я ушел.

Они думали я не слышу. Но я слышал все как они сказали что я могу стать для них проблемой.

А я не собираюсь никому ничего говорить!! Полиция ничего не сделала тогда так зачем лезть мне?? Пусть это останется на их совести как на моей остались погубленные жизни!!

* * *

Я просто пойду в отдел по надзору и попрошу перевести меня в другую мастерскую или дать другую работу. Может быть пойти в пару к Рассу?? Я могу убирать улицы тоже!!

(выдран лист)

… в общем то все нормально!!

Не считая того что снова пришли плохие сны и мысли. Вчера мне показалось что во дворе стоял тот странный человек. Он что следит за мной??

Я не боюсь конечно же. Мне это кажется глупым!!

Мне бы только заполнить эту пустоту…

Надо снова сходить к доктору. Может он…

(остальные листы выдраны)

Утро 9 апреля

Четыре часа утра.

Я сходил в круглосуточный магазин за сигаретами и теперь курю в открытое окно. Дождь закончился. Со двора тянет сыростью и тоской. Есть ли у тоски вкус или может быть запах? Или можно невооруженным глазом разглядеть ее, застрявшую в черных ветвях сломанного тополя? Или в облаках, косматыми бровями нависших над слепыми глазницами окон? В них нет сейчас света. В мире вообще нет света. И я тоже не включаю свет.

Я виноват, что не смог поговорить с Полом своевременно. Я виноват, что он не пришел ко мне со своей бедой. Моя вина, что мои соплеменники идут в благотворительные фонды, а не к своему лидеру.

Но достаточно ли будет моих сожалений? Что я могу сделать теперь?

Я хочу сходить к нему в мастерскую. Узнаю у Расса, где именно он работал. А ведь я думал, они не были дружны. Но, видимо, я слеп не только телом, а еще и душой (если она вообще есть у васпы).

Я хорошо запомнил те имена.

Вацлав. Борис. Аршан.

Из записей Пола я не очень понял, что именно делали с машинами эти люди. Но я обязательно спрошу у Тория.

А еще этот странный тип…

Пол сказал, он следил за ним. А я помню, что когда возвращался от доктора, тоже видел чью-то тень в своем дворе. Один ли это человек?

Столько зацепок. Столько тайн…

Да еще этот доктор.

Ве-ни-а-мин?

Уж не тот ли, чье имя и я не умею выговорить полностью и вслух? Внешне добродушный, но хитрый. Его прикрепили ко мне аккурат после смерти Пола. Слишком много совпадений, чтобы быть ими.

Мерцающий огонек брошенного окурка падает быстро, затухает на ветру и становится неразличим и черен в непроглядной темноте раннего утра.

Люди говорят, что ночь темнее перед рассветом.

У Пола рассвет так и не наступил. Но я сделаю все, чтобы зажечь в этой сгустившейся тьме поминальную свечу для Пола.

9 апреля, среда

Кофе, таблетки и сигареты — мой утренний рацион.

Ночь прошла без сна. Но мне не впервой бодрствовать по нескольку суток. Я выгляжу ужасно. Еще ужаснее, чем обычно. И зеркало, словно в насмешку, выхватывает все изъяны моего лица: осунувшегося, постаревшего, исчерканного шрамами.

Помню, в реабилитационном центре мы читали и обсуждали книгу о юноше, который продал душу дьяволу в обмен на получение вечной молодости и красоты. С тех пор, какие бы дурные поступки он не совершал — они отражались на его портрете, а не на его лице.

«Лицо — зеркало души, — сказал нам преподаватель литературы. — Совершая добрые дела и поступки, мы молодеем и хорошеем собой. Совершая зло, мы становимся уродливее и старше».

Конечно, никаких волшебных портретов не бывает. Все наши пороки отчетливо отпечатались на лицах, но раньше мы не замечали этого. Только в реабилитационном центре мы поняли, насколько отличаемся от людей. Насколько кажемся уродливыми и старыми рядом с ними. Насколько мы — чужие. И это опустошало не меньше, чем смерть Королевы.

Поэтому непогода радует меня: можно поднять воротник пальто и, спрятав в него лицо, почти слиться с толпой — усталыми, промокшими и вечно спешащими куда-то людьми. Тогда во мне не замечают чужака. Тогда не отшатываются и не бросают косые брезгливые взгляды. Тогда я могу чувствовать себя спокойнее.

Дождь начинает накрапывать снова.

Расс, нахохлившийся, как ворон, сидит на сломанной детской карусели. Завидев меня, он машет рукой. Вчера мы разошлись в спешке, и теперь его снедает любопытство.

— Что-то нашел? — без обиняков нетерпеливо спрашивает он.

Ночью у меня хватило времени поразмыслить, рассказывать ли коменданту о находке. По старой привычке решаю сказать полуправду, к тому же блокнот я забираю с собой — изучу тщательнее в обеденное время.

— Только это, — я протягиваю блокнот Рассу.

Он, сощурившись и прикрывая страницы ладонью, некоторое время изучает его. Я не жду от Расса слишком многого. Но он хотя бы общался с Полом дольше моего.

— Это номера клиентов, — наконец, говорит он. — А это мастерской.

Обломанным ногтем он подчеркивает тщательно выведенный шестизначный номер.

— Учту, — киваю я. — А адрес мастерской ты знаешь?

Расс морщит лоб, вспоминая.

— Адрес не скажу. А план нарисую.

Он достает из внутреннего кармана карандаш (где, как я знаю, лежит и блокнот со стихами), слюнявит его и начинает набрасывать план. Дождь усиливается, и я складываю ладони домиком, чтобы не размыть рисунок. Мастерская оказывается не далеко от дома Пола, в восточной части города. Я редко бываю в том районе, но думаю, что не заблужусь.

— Семь сорок пять, — вдруг говорит Расс.

Он поднимает голову и поворачивается к дому напротив, чей подъезд хорошо виден с каруселей. Я слежу за его взглядом и вижу, как распахивается дверь. Сначала появляется зонт, который тут же раскрывается, как бутон черного тюльпана. Следом — тонкий женский силуэт, кажущийся черным на фоне серой и влажной стены.

— Она очень пунктуальна, — с улыбкой произносит Расс.

— Кто это? — спрашиваю я.

Девушка некоторое время топчется у порога, пытаясь одной рукой одернуть плащ, который настырно задирает ветер, а другой удержать и зонт, и фигурный кожаный футляр.

— Не знаю ее имени, — отвечает Расс. — Но она всегда выходит по средам в одно и то же время. Думаю, она выступает в этой… фи… ларм… монии!

Он с трудом выталкивает незнакомое слово, и меня оно удивляет тоже.

— Она скрипачка, — поясняет Расс, и теперь его улыбка расплывается до ушей.

Девушка, наконец, справляется с ветром и одеждой, перекладывает футляр в левую руку, и, осторожно переступая лужи, идет через двор. На нас она не смотрит — да и зачем? Зато Расс выворачивает шею, пялясь ей вслед. В его глазах появляется мечтательное выражение, которое бывает обычно, когда он читает свои стихи.

— Нравится? — ухмыляюсь я.

— Нравится, — не спорит Расс.

— Так спроси ее имя, — предлагаю.

Расс отводит взгляд, вздыхает.

— Может… когда-нибудь…

Бросает мечтательный взгляд на арку, где в последний раз мелькает и исчезает в дожде точеная фигурка, и возвращается к блокноту.

А я вспоминаю записи Пола, и собственные сны, и думаю — если мы чужаки, отмеченные печатью уродства, то есть ли шанс у всех нас?

* * *

Сначала у меня появляется мысль обзвонить все номера из блокнота Пола. Потом я думаю — зачем? Не лучше ли сразу начать с мастерской? Тем более, если там творились незаконные дела и если Пол тоже был в них замешан — прямо или косвенно.

Я раздумываю, не посоветоваться ли с Торием, и если да — как подойти, как спросить его про машины, и новые номера, и все, что я узнал из дневника Пола?

К моему удивлению, Торий сам вызывает меня в кабинет.

Он тигром ходит вокруг стола, но едва я вхожу, останавливается и ухмыляется кривой извиняющейся ухмылкой. Произносит:

— Быстро пришел ответ.

— Какой ответ? — спрашиваю я и замечаю в его руках конверт.

— Да из студии, — отвечает он и протягивает мне цветную открытку. — Ну, помнишь, ты еще хотел опровержение дать на ту передачу с Морташем?

Открываю послание. И чувствую, как предательски дрожат мои руки.

В открытке — официальное приглашение.

И я без разрешения опускаюсь прямо в профессорское кресло и впиваюсь в красиво отпечатанные строчки.

«Уважаемый господин Вереск! Спасибо, что следите за выпусками „Вечерней дуэли“! Мы приглашаем Вас принять участие в передаче, посвященной проблемам социализации и адаптации васпов в обществе. На повестку дня вынесены такие вопросы, как продвижение нового законопроекта о равных правах людей и васпов, о законодательном запрете расовой дискриминации, о внесении поправок в закон об образовании.

Передача состоится в 17–00, в пятницу, 11 апреля.

В Вашу поддержку выступит: профессор Института Нового мира Виктор Торий и директор благотворительного фонда „Открытые двери“ Хлоя Миллер.

Вашими оппонентами будут: глава общественного движения „Contra-wasp“ Эштван Морташ и профессор кафедры экспериментальных технологий и генетики Южноудельской Академии наук Южган Полич.

Также в связи с политикой канала и в рамках формата передачи убедительная просьба к Вам явиться в парадной форме дарского командования.

Ждем вашего согласия.

С уважением…»

Я откладываю приглашение. Голова идет кругом. Поднимаю взгляд. Торий улыбается смущенно и нервно, словно не знает, что сказать, как оправдаться передо мной.

— Меня пригласили в качестве твоего консультанта, — говорит он.

Я помню наш разговор после той передачи, я помню, что сказал ему: «Делайте, что хотите». Я думаю, Торий и сам не подозревал, чем обернется его спонтанный звонок на студию. Возможно, сам того не желая, он оказал мне медвежью услугу.

В своем дневнике Пол написал, что у меня с профессором есть нечто общее. Определенно, есть: легкомысленное отношение к словам и их последствиям.

— Ты можешь отказаться, — говорит Торий, но его голос звучит неуверенно.

Я молчу. Хмурюсь. Думаю.

Эштван Морташ — глава Си-Вай. Вот уж кто всегда просчитывает ходы и мастерски сооружает ловушки. Он сумел поймать нас на крючок в Даре, продолжает вылавливать и теперь.

— Это провокация, — продолжает профессор. — Если ты пойдешь — они будут стараться спровоцировать тебя.

Он прав. Си-Вай не остановится ни перед чем, чтобы показать лидера васпов с наихудшей стороны. Но все же я медленно качаю головой. Отвечаю сухо:

— А если не пойду, он посчитает меня трусом. Я не имею права сдаться. Не имею права отступить.

— Они хотят, чтобы ты пришел в форме, — последний аргумент Тория бьет меня наотмашь, как пощечина.

Я стискиваю зубы, внутри все дрожит и вибрирует, как натянутая, готовая вот-вот порваться струна, и сердце начинает болезненно сжиматься и саднить. Что-то забытое поднимается со дна — и свербит, и скребется, и ноет. Что-то, связанное с Даром, пропитанное темным ядом и кровью. То, что навсегда отпечаталось во мне и что невозможно вырвать из моей сути, потому что рвется по живому.

Но я прячу волнение за показным спокойствием. Сосредоточенно и аккуратно разглаживаю приглашение по сгибу, кладу на край стола.

— Они хотят монстра, — произношу я тихо. — Будет им монстр.

И улыбаюсь.

Глаза Тория распахиваются, зрачки темнеют. В них плещется опасение. И я понимаю, что снова ляпнул что-то не то, и спешу успокоить его:

— Монстры живут и среди людей. Но в отличие от васпов, они скрывают свое уродство. Лгут, прикидываясь праведниками. Творят зло, прикрываясь благими намерениями. Но теперь у меня появился шанс открыть людям глаза на многое.

Торий все еще смотрит недоверчиво, но поза становится расслабленной, взгляд теплеет.

— Ты думал, что когда я сказал о монстре, имел в виду себя? — спрашиваю напрямик.

И по его дернувшимся лицевым мускулам понимаю: он подумал так. Тогда кажется, что температура в комнате падает на несколько градусов, а от окна сквозит сыростью и холодом. От этого становится неуютно. И я смотрю на Тория исподлобья, говорю отрывисто:

— Не уподобляйся подонкам из Си-Вай. И не смотри на меня, как будто я хочу вырезать тебе сердце. Я ведь обещал быть хорошим мальчиком, — тут я усмехаюсь и стараюсь придать своему голосу шутливый оттенок, — по крайней мере, пока ты балуешь меня конфетами.

И беру из вазочки карамель. Торий смеется, но все еще выглядит встревожено.

— Прости, — говорит он. — Прости, что втянул тебя в это.

Я пожимаю плечами, говорю спокойно и поучительно:

— Однажды кто-то сказал мне: надо выходить на бой со своими демонами. И побеждать их.

Я разворачиваю карамель и засовываю ее в рот. И только теперь замечаю, что все еще сижу в кресле профессора, а он стоит передо мной, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя в руках конверт. Я подскакиваю, как ужаленный. Всю мою уверенность, все нужные слова разом выдувает из головы, и остается только смятение. А Торий удивленно смотрит на меня.

Он еще не понимает то, что сразу понимаю я: это неправильно. Я больше не Дарский офицер, я лаборант при институте, а Торий — мой начальник. Я не должен позволять себе подобных выпадов. Я не должен говорить с ним в менторском тоне, и уж тем более сидеть в его кресле.

— Я пойду, — бормочу и спешно иду к выходу, по пути неуклюже задевая угол стола.

Даже закрыв за собой дверь, я все еще чувствую между лопаток удивленный взгляд Тория. Я знаю, что скоро он тоже прозреет и поймет причину моего поспешного бегства. Выскажет ли мне потом?

Открытка с приглашением жжется через одежду. И я весь обед сижу над открытым блокнотом Пола — но так и не могу сосредоточиться.

Нехороший знак.

* * *

Торий так ничего мне и не говорит. Слишком занят подготовкой к симпозиуму. Но все-таки находит время, чтобы вместе со мной позвонить на студию и принять приглашение.

А потом я наконец-то решаюсь и делаю еще одно важное дело: звоню доктору с непроизносимым именем и прошу назначить встречу на сегодня, аргументируя тем, что у меня неотложное дело. Когда я заканчиваю говорить, замечаю, что все это время Торий с улыбкой пялится на меня.

— Рад, что ты взялся за ум, — одобрительно произносит он.

Я скептично хмыкаю. Но на самом деле не так уж и привираю. У меня действительно неотложное дело: я должен узнать, является ли мой доктор и доктор Пола одним и тем же человеком.

* * *

К вечеру дождь усиливается.

Простуды я не боюсь (еще ни один васпа не подхватывал ни простуду, ни грипп), но дождь не люблю все равно — он смывает следы и запахи. Это дезориентирует и сбивает с толку, как будто в голове на время перегорает лампочка, и теперь приходится пробираться на ощупь. Лабиринты улиц кажутся чужими, наполненными пустотой и шорохами. Тьма просачивается сквозь одежду, льнет к телу. Ботинки промокают насквозь. И мне кажется — я снова нахожусь в Даре, среди сырости и болот. А вокруг ревет и стонет ночной лес. И впереди не дома подмигивают слезящимися глазами — это высятся черные громады Ульев.

Весь город — это один гигантский Улей: система коридоров и ходов, многоярусных виадуков. Наверху, в тепле и сытости живут сильные этого мира, такие, как Эштван Морташ. У них много привилегий, они носят красивую одежду и имеют ухоженных женщин. Оттуда, сверху, они снисходительно смотрят на кишащий внизу муравейник. Распоряжаются чужими жизнями. Швыряют надежду — она блестит заманчиво и трепещется, как блесна на леске. И все, изголодавшиеся по свету, клюют на нее. И попадают в сачок. Для таких, как Морташ, мы навсегда останемся подопытными животными в виварии. Иногда я боюсь, вдруг весь этот Переход, и этот город, и окружающие меня люди — просто очередной эксперимент?

Вместе со мной в приемную доктора проникает тьма, сырость и запах мокрой одежды. Доктор с непроизносимым именем всплескивает руками:

— Что с вами, голубчик? Да вы никак насквозь!

— Пустяки, — говорю я.

И сажусь на диван прежде, чем доктор успевает предложить мне стул. Он так и застывает, расстроено глядя, как подо мной по обшивке дорогого дивана расплываются влажные пятна.

— Я включу камин, — наконец произносит он и вздыхает. — Как ваше самочувствие сегодня?

— Отвратное, — мрачно отвечаю я. — Здесь хуже, чем в Даре.

— Отчего же? — доктор садится напротив, участливо смотрит на меня сквозь поблескивающие стекла очков.

Я отворачиваюсь к окну. По карнизу мерно барабанит дождь. От камина разливается тепло, и мягкий приглушенный свет успокаивает, дает ощущение расслабленности, притупляет бдительность.

Я встряхиваю головой, отгоняя слабость, приглаживаю ладонью мокрые волосы.

— Слишком много грязи и фальши.

— Так-так, — говорит доктор и слегка наклоняется вперед, сцепляет пальцы в замок. — Давно ли вы пришли к такому заключению, друг мой?

— Три года назад, — отвечаю. — Когда впервые прибыл в Дербенд. Тогда я все еще надеялся…

— А теперь?

— Теперь я хорошо изучил людей, — усмехаюсь я. — Они ничем не лучше васпов. Только прикрывают свое уродство маской красоты и добродетели. Все эти разговоры о душе. О чувствах. О дружбе. О помощи… Все это иллюзия. Обман. Фальшь.

— А в Даре разве не было фальши? — спрашивает доктор.

Я много думал и над этим. Чем вообще была наша жизнь? Выживанием, а не жизнью. Насилием ради насилия. Войной ради войны.

— В Даре был Устав, — отвечаю я сухо. — И была Королева. Если ты нарушал Устав — тебя наказывали. Если ты верно служил Королеве — тебя повышали. Если ты хотел есть — ты ел. Если хотел взять женщину — брал. И если хотел убить человека — убивал его.

— Весьма упрощенно, не находите? — мягко спрашивает доктор.

— Зато честно, — огрызаюсь я. — В вашем мире тоже берут, что хотят, и убивают, если надо. Только прикрываются для этого властью. Или сочиняют мотив. Когда на деле все проще — люди, имеющие деньги и власть, берут и убивают потому, что могут. А все остальные, не имеющие ни денег, ни власти — вот они как раз и рассуждают о добродетели. Но на деле просто завидуют власть имущим. Завидуют их могуществу и силе. А стало быть, все ваши чувства и все разговоры о добродетели — ложь. Такая же манипуляция. Разница между людьми и васпами в том, что в Даре мы обходились без чувств и манипулировали в открытую. Возможно, на этом люди нас и подловили? А, доктор?

Я пытливо смотрю на него. Лицо доктора спокойно. Но сцепленные в замок пальцы нервно подрагивают, на лбу выступает испарина. Я чувствую — выпущенная мной пуля попала в цель. И теперь эмоциональная волна переполняет доктора, как кровь наполняет рану.

— Из вас, друг мой, получился бы хороший философ, — произносит он. — Или политик. Теперь я понимаю, почему васпы выбрали вас своим лидером. Вы умеете произнести зажигательную речь.

Я хмурюсь, отворачиваюсь от него снова. В его голосе чудится насмешка, но я не могу судить объективно — слишком ярки в памяти откровения Пола. Слишком сыро и темно сегодня в городе. И слишком много условностей в этом мире.

— Я умею отбросить шелуху, — говорю я — должно быть, слишком резко, потому что доктор удивленно откидывается на спинку кресла и поднимает брови. — Все эти глупые морально-этические нормы. На деле все просто. Сильный жрет слабого. Точка. Этот закон един и справедлив для всех. На этом построена эволюция. Остальное придумано людьми, чтобы прикрыть свою животную суть.

— Вы не первый, кто говорит такие слова, голубчик, — отвечает доктор. — Мне приходилось работать с разочарованными в жизни циниками и с уставшими пессимистами.

— С васпами? — перебиваю я.

А про себя задаю другой вопрос: «С Полом?»

— С людьми, с васпами, — доктор пожимает плечами. — Разница действительно не столь велика, как хотели бы показать ваши оппоненты. Или как хотелось бы вам самим. Я имею в виду ваши любопытные рассуждения о душе и чувствах.

Я усмехаюсь, отвечаю:

— Говорят, проще всего рассуждать именно о том, о чем не имеешь представления.

— О, здесь вы не правы! — восклицает доктор и снова наклоняется ко мне. — В вас, голубчик, есть и то, и другое. Сейчас вы продемонстрировали это очень хорошо! А я всегда был сторонником того, что раса васпов способна испытывать высшие эмоции. Ведь именно такие эмоции соотносились с понятием души. Мне всегда хотелось увидеть ее — душу васпы.

Я вздрагиваю, отодвигаюсь подальше, увеличивая дистанцию. Этот разговор начинает заходить слишком далеко. Слова доктора коробят меня, от его проницательного взгляда хочется скрыться. И я кошусь по сторонам, выискивая пути к отступлению, а вслух произношу нервно:

— Вы такой же экспериментатор, доктор. Как и сторонники Си-Вай. Мы для вас — подопытные хомячки.

Я думаю, что мои слова рассердят доктора. Но он начинает смеяться.

— Что вы, дружочек! — всплескивает руками он. — Просто у меня обширная практика и среди людей в том числе. И поверьте, я с не меньшим пристрастием ищу души у них! Только вот незадача — не всегда нахожу.

— И что тогда? — спрашиваю.

— Тогда мы начинаем растить их заново, — дружелюбно отвечает доктор. — Поверьте, это больно и тяжело — растить души. Не менее тяжело и больно, чем выправлять сломанные и залечивать ампутированные. Но результат стоит того, чтобы попробовать.

Мы замолкаем. Я смотрю в пол и слушаю ливень за окном. Доктор смотрит на меня — но не пристально, из-под полуопущенных век. Он выжидает. Он дает мне время на раздумья. Его пуля тоже достигает цели — но эта пуля не разрывная. Скорее — капсула с ядом. Скоро оболочка истончится, растворится в организме, и яд начнет действовать. И я отчаянно призываю на помощь весь иммунитет, всю Дарскую школу, через которую прошел.

И перед внутренним взглядом всплывают недавно прочитанные строки из дневника Пола.

— Допустим, — медленно произношу я. — Но раз вы такой садовник душ. Скажите. Как можно вырастить что-то на пепелище? — я поднимаю голову и смотрю на доктора в упор. — Если сама почва отравлена, на ней не вырастет ничего. Если у вас отняли все, — я усмехаюсь. — Родных. Дом. Саму жизнь. Я знаю, о чем говорю. Я лишился всего этого. А потом — отнимал у людей. Я помню взгляд того парня, — я делаю паузу, словно бы вспоминая, с сожалением качаю головой. — Знаете, они ведь были молодожены. А я на его глазах издевался и насиловал его жену. На его глазах зарезал ее. А потом сжег его заживо. Вы никогда не узнаете, господин доктор, как это — смотреть в глаза своей жертвы и видеть в них ненависть.

Мне кажется, доктор вздрагивает. По крайней мере, дергается уголок губ, и кадык в горле прыгает вверх-вниз. Узнал он историю Пола или нет? Я ставлю на то, что узнал.

— Что вы чувствовали при этом? — тем не менее, участливо спрашивает доктор.

Я улыбаюсь и отвечаю:

— Наслаждение. Властью. Силой. Я был вершителем судеб. Карающим мечом. А есть ли душа у оружия? Я так не думаю. Осталась ли душа у этого парня? Вряд ли. Я сам уничтожил ее. Что и у кого вы собираетесь выращивать? — я пожимаю плечами. — Очередные иллюзии. Сказки, которыми вы щедро тешите себя и в красивой упаковке подсовываете другим. Да разве не то же самое делают власть имущие в мире людей?

Я планирую и дальше играть на его смятении, но на этот раз ошибаюсь. Мои слова вызывают у доктора снисходительную улыбку, он вздыхает и говорит:

— Оттого, друг мой, все истории, что рассказывают мои пациенты, так похожи. Каждый мнит себя царьком этого мира. Но не может разобраться в собственных чувствах. Но мне важнее — что вы сами поняли это. Что вы сделали первый шаг и делитесь своими мыслями со мной, а не держите их под спудом.

— Разумеется, — бормочу я.

— Не волнуйтесь, друг мой, — говорит доктор и мягко, словно поддерживая, кладет мне на плечо руку. — Мы обязательно разберемся и с этим. Ведь сейчас вы продемонстрировали мне свои эмоции: сожаление, обиду, злость, и что самое главное — заботу. Да-да! — поспешно говорит он, замечая, что я уже готов протестовать. — Именно заботу! Не о себе, а о своих товарищах. Ведь вы считаете себя ответственным за них, не так ли? А что это, как не проявление человечности? — он улыбается мне искренне и тепло, добавляет. — Видите, и на пепелище однажды всходит росток новой жизни. Просто нужно поверить в себя, дружочек. А вы что-то совсем себе не доверяете.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Яд, впрыснутый доктором, начинает медленно разливаться по сосудам. Я чувствую, как в груди становится горячо и больно. И думаю, что наш сегодняшний раунд прошел вничью. Доктор не так прост, чтобы можно было расколоть его в одно мгновенье (если, конечно, я не собираюсь использовать пытки).

Доктор словно читает мои мысли, довольно усмехается в усы.

— Нам обоим есть, над чем поразмыслить, друг мой, не так ли? Пусть это будет нашим домашним заданием. А теперь — позвольте угостить вас чаем? Уверяю вас, ничто не поднимает настроение в дождливую погоду, как ароматный чай с джемом. Вот, понюхайте, как душисто пахнет!

И выставляет на стол вазочку с вареньем и пузатый, разрисованный большими лилиями заварной чайник.

* * *

Домой я отправляюсь на такси.

Доктор любезно вызывает для меня машину и даже оплачивает, хотя я и отнекиваюсь. Но он все равно не слушает. Весьма упрямый тип. Жаль, если он работает на Си-Вай. Зато я получил представление, почему Полу были настолько важны встречи с ним: доктор умеет доносить свои идеи не хуже Дарского наставника, и он куда более интересный собеседник, чем Торий.

И все-таки, надо признать — мне на время становится легче.

Возможно, доктор не так и заблуждается на наш счет? Ведь люди верят в душу, в любовь, в заботу и прочую ерунду. И даже отдают жизни, чтобы утвердить эту глупую веру. Отдал жизнь и Пол…

Глупость заразна.

10 апреля, четверг

Мне снова снится моя русалка.

Она светла и прозрачна, как ключевая вода. Она чиста, как сама невинность. Такие, как она, никогда добровольно не посмотрят на монстра. Поэтому таких, как она, монстры берут силой.

Мое уродство вторгается в ее красоту. Я сминаю ее, как хрупкий стебель. Ее слезы подобны росе, ее страх опьяняет. И мой внутренний шторм ревет и рвется наружу, и моя внутренняя боль смешивается с ее болью, а моя кровь — с ее кровью. Уродство и красота объединяются в одно целое, и лезвие вспарывает бьющуюся жилку на шее.

Это так приятно, так невыразимо приятно втаптывать в грязь чистое, рвать цельное, уничтожать красивое. Когда вокруг уродство и тьма — ты сам кажешься не таким уродливым и темным…

Просыпаясь, я все еще ощущаю пропитавший постель запах меди. Сердце колотится как бешеное, я возбужден до предела. Но вместе с возбуждением приходит едва ощутимый страх: моя русалка, собирательный образ всех моих мертвых любовниц, наконец-то обретает лицо.

Это лицо Хлои Миллер.

* * *

Просто у меня давно не было женщины.

Так говорю я себе. И это звучит, как оправдание. И немного успокаивает.

Возможно, мне стоит последовать примеру Расса и Пола. Хотя сама мысль о том, что надо заплатить женщине за несколько часов с ней, поднимает во мне волну протеста. Но я также отдаю себе отчет, что инстинкты сильнее меня. Я — больной ублюдок. И никакие таблетки — ни белые, ни голубые, ни красные — не помогут, когда жажда разрушения достигнет критической массы. А я не хочу срыва. Не хочу обратно в реабилитационный центр. И тем более не хочу погибнуть от пуль полицейских.

Женщина — это лекарство от моего одиночества. Сосуд для моей тьмы.

Последнее средство — помощь психотерапевта с непроизносимым именем — я оставляю на крайний случай.

* * *

Сегодня совершенно нет времени на записи. Весь Институт готовится к симпозиуму.

Торий выглядит деловитым, нервным и рассеянным. Как оказалось — не он один. Для меня же подготовка к симпозиуму означает шлифовку навыков «подай-принеси». Но это даже хорошо: когда много работаешь руками, некогда думать головой. И я пользуюсь этой передышкой и очищаю свой разум от мыслей о Поле, о докторе и о мертвой русалке. Поэтому под вечер я основательно вымотан и хочу только одного — спать. Тем более, за день ничего выдающегося не происходит.

За исключением столкновения с бывшим лаборантом Тория.

Столкновение — громко сказано. Он просто проходит мимо меня, как мимо пустого места, на ходу застегивая пальто. Но я сразу узнаю его — долговязого очкарика, который три года назад таскался за женой Тория и которому я однажды преподал урок вежливости, спустив его с лестницы и наставив пару синяков. Думаю, он тоже этого не забыл: его безразличие — напускное. Я чувствую на себе короткий косой взгляд, улавливаю едва заметное сокращение мышц на его лице — знакомую гримасу отвращения. Конечно, не забыл. Но меня сейчас больше интересует другой вопрос.

— Что он делает здесь? — так и спрашиваю я у Тория.

Тот рассеянно копошится в бумагах, не поднимает на меня голову, но отвечает:

— А… принес материалы. Стандартная процедура.

— Разве он не ушел из института? — продолжаю допытываться я. — Не знаю, правда, его имени, но помню, что раньше он был твоим лаборантом.

Торий кивает.

— Да. Феликс. Он ушел почти сразу же, как начался эксперимент «Четыре».

И продолжает возиться с документами, а я замираю.

Эксперимент «Четыре» — ему присвоен тот же кодовый номер, что и последней экспедиции в Дар. Тот самый эксперимент, превративший меня в…

— Интересно, — медленно произношу я и стараюсь отогнать слишком яркие картины трехлетней давности. — И где он работает теперь?

— В Южноудельской Академии, у Полича.

Это имя тоже кажется мне знакомым. Странно, что я не вспомнил его раньше, когда получил приглашение на телевидение. Потому что имя Южгана Полича тоже связано с проклятым экспериментом «Четыре».

— Вот как, значит, — бормочу я, не зная, что сказать еще.

Торий вздыхает.

— Да. Феликсу повезло. Не знаю, какими судьбами ему удалось пробиться. Южган Полич — светило нашей науки. Я сам с ним встречался всего пару раз на конференциях, но так и не удалось пообщаться ближе. Особенно когда началась эта катавасия с Дарским экспериментом…

— Он тоже один из основателей Си-Вай? — перебиваю.

Торий смеется и смотрит на меня, но не замечает моей хмурой физиономии. В его глазах — мечтательный восторг.

— Что ты! Полич вне этих политических разборок. Он цепной пес науки, и только наука интересует его. К сожалению, именно у глав Си-Вай имеется приличное финансирование, но будь у меня возможность — я бы с удовольствием поработал с Поличем. Считаю, за ним и Академией большое будущее.

— Нежизнеспособные мутации и загубленные жизни? — спрашиваю я.

Меня начинает потряхивать, пальцы сжимаются в кулаки. Наверное, с моим тоном тоже что-то не так, потому что Торий будто просыпается и смотрит на меня пристально, улыбка пропадает с его лица.

— Напротив, — сдержанно говорит он. — Продление жизни. Лечение смертельных заболеваний. Когда-то ученые выявили код смерти и остановились. Военным этого показалось достаточно. А Полич пошел дальше — он ищет код жизни.

— Путем экспериментов над выродками вроде меня?

Наши взгляды пересекаются. На лицо Тория набегает тень.

— Кажется, этот вопрос давно решен в научном мире.

— Но поднимается снова и снова, — возражаю. — Полич и подобные ему — изверги. Хочешь примкнуть к их рядам?

Торий выпрямляется. В его глазах сверкают гневные молнии.

— Знаешь, — говорит он. — Весь мир не должен вращаться вокруг тебя и твоих интересов.

Больше он не говорит ничего. Сгребает свои бумаги и выходит из лаборатории.

Наверное, мои слова действительно задели его. Но виноватым я себя не ощущаю. В конце концов, Торий тоже причастен к эксперименту «Четыре». Я до сих пор помню, как он стоял на пороге моей камеры рядом с другими учеными. Как вводил в мою кровь яды. Как ждал, когда чудовище покинет кокон…

Для ученых, вроде Тория или Полича, я навсегда останусь лишь осой под микроскопом.

11 апреля, 12 апреля, 13 апреля

Сегодня 13 апреля, воскресенье.

Только теперь руки дошли до дневника. Предыдущие два дня не писал, тем самым нарушив данное себе обещание. Почему? Начиная с момента, как я нашел дневник Пола, события нарастали, как снежный ком. Пока однажды не случился коллапс.

Зато теперь у меня достаточно времени для записей.

Моя собственная квартира стала временной тюрьмой. Торий забрал у меня ключи и навещает дважды в день — утром и вечером. Он привозит мне еду, делает внутримышечный укол, ставит капельницу глюкозы и следит, чтобы я вовремя принимал таблетки. Он говорит: это меньшее, что он может сделать для меня. Я же говорю: этого слишком много.

А все началось в пятницу, 11 апреля.

Я постараюсь собраться с мыслями и изложить как можно подробнее то, что произошло на шоу «Вечерняя дуэль», и события, следующие за ним.

11 апреля, пятница

С утра Торий где-то пропадает и возвращается в обед — подстриженный, за версту благоухающий одеколоном, одетый в дорогой серый костюм. Он застает меня в лаборатории, где я, ползая на коленях, затираю тряпкой следы разлитых химикатов.

— Ты почему еще здесь? — кричит он, останавливаясь на пороге, чтобы не ступить в лужи новыми, тщательно надраенными туфлями. — Что ты вообще делаешь? Можно подумать, у нас уборщицы нет!

— Зачем уборщица? — спокойно говорю я. — Сам пролил, сам вытру.

Торий сердито смотрит на меня.

— Вечером передача. Забыл?

Я откладываю тряпку, гляжу на часы и отвечаю:

— Еще через пять часов.

— Уже через пять часов! — раздраженно поправляет Торий. — Собирайся, записал тебя в парикмахерскую. Хоть раз появишься перед людьми достойно, а не как обычно.

В парикмахерскую я не хочу. Но надо отдать Торию должное — он старается сделать мое пребывание там наиболее комфортным. Повязку приходится снять, но мастер — тихая и очень вежливая девушка — не задает мне ни одного вопроса, никак не демонстрирует свою брезгливость и не просит, чтобы я поднял голову и посмотрел в зеркало. Полагаю, Торий хорошо ей заплатил. Бреет она меня тоже аккуратно и гладко, и я чувствую прикосновения ее пальцев — порхающие, очень легкие и нежные, хотя и несколько напряженные. От девушки пахнет парфюмом — цветочным, едва уловимым, но притягательным. Это достаточно трудно выносить, учитывая, что у меня давно не было женщины.

— Теперь хоть на человека похож, — довольно говорит Торий, когда пытка заканчивается.

— Это ненадолго, — отвечаю я и сажусь в машину.

Знаю, что Торий волнуется. Не стану лгать — я волнуюсь тоже.

— Ты как школьница перед выпускным балом, — шутит профессор.

Я не понимаю его шутку, поэтому не отвечаю ничего. Прошу подождать в коридоре, и он соглашается, отпуская мне вслед еще какие-то колкости, которые я даже толком не слышу. Накатывает слабость, едва я только распахиваю дверцу шкафа, а сердце начинает колотиться, как сумасшедшее — не знаю, как насчет школьницы, но примерно так я чувствовал себя на первом задании. Это укладывается всего в два слова — волнение и страх.

У людей есть поговорка «первая любовь не ржавеет». Могу с уверенность сказать: первое убийство тоже.

Сколько мне было лет? Где-то около четырнадцати, если судить по человеческим меркам. Совсем юный, до смерти перепуганный неофит, только что вышедший из тренажерного зала. Моим заданием были дети и старики. Васпы считали, что так проще переступить через остатки человечности — убивать тех, кто не может оказать сопротивление. Но и тогда, и теперь я думаю, что проще убить взрослого мужчину, нацелившего на тебя ружье — возможно, тогда я мог бы оправдать свой поступок. Здесь же мне не оставили ни одного шанса на оправдание. И я еще долго вижу в кошмарах ее — старуху, сидящую за столом, на котором лежит только черствая корка и сморщенный кусок яблока. Ее глаза скорбно смотрят в пустоту, в угол избы, где грудой бесформенной плоти лежит, должно быть, ее семья (я вижу только кровь, какое-то тряпье, и свалявшиеся паклей женские волосы). Но когда я подхожу — ее лицо озаряется радостью.

— Ванечка, внучек! — тихо произносит она. — Наконец-то навестил свою бабушку. Да какой красавец-то стал! — она протягивает руку и дотрагивается до моего лица, на котором еще цветут следы моего обучения. — Светленький, будто солнышко…

Помню, меня тогда затрясло. Уши наполнило звоном, будто рядом со мной ударили в набат — это из ослабевших пальцев выпал и стукнулся о доски пола зазубренный нож. Я отступаю на шаг и останавливаюсь. Бежать некуда: за моей спиной в дверях стоит сержант Харт. От него пахнет кровью и смертью — тяжелый запах, пропитавший его насквозь за долгие годы тренировок и пыток. Я не вижу его лица, да и не хочу видеть. Зато появляется желание развернуться и выпустить ему пулю в лоб. Но Харт не один. За ним, в дыму и пламени, ждет еще сотня таких же — стервятники со смердящими клювами, готовые разорвать тебя на куски, едва только проявишь слабость. И я слышу слова — страшные и хлесткие, как удар плетью:

— Никакого милосердия.

Они до сих пор являются мне в кошмарах, когда ночь заливает чернилами окна, а на стене пляшут оранжевые отблески фонаря. И вспоминаю ту полоумную старуху — она улыбается мне ласково и называет Ванечкой, а я вынимаю маузер и стреляю ей в голову. Тогда она дергается и беззвучно заваливается на спину. Беззвучно — потому что за окном полыхает взрыв. Окна дребезжат, стены ходят ходуном, и пол под ногами выгибается, как спина перепуганной кошки. Я опираюсь о стол и стараюсь сохранить равновесие. И дышу тяжело, хрипло. И мне кажется — красно-оранжевый свет опаляет мне ресницы и веки. Смотреть почему-то больно. И сердце, бившееся так быстро, вдруг замирает и превращается в камень — эта тяжесть наполняет меня, тянет на дно. Наверное, в бездну Эреба, куда попадают все проклятые души.

Потом, правда, становится легче, почти не страшно. Потом воспоминания изглаживаются, а дни становятся похожи один на другой, затягиваются мутной кровавой пеленой. И нет ничего — лишь пустота. Поэтому делаешь все более страшные вещи — только бы наполнить эту пустоту смыслом, а, может, дойти до той грани, за которой вернутся хоть какие-то чувства. Это похоже на вечный бег по кругу, на жизнь во сне, когда хочешь проснуться — но не можешь. Жизнь в Даре напоминала затяжную кому.

Теперь все по-другому. Теперь я очнулся от многолетнего тяжелого сна, а мой преторианский китель — как анамнез. Доказательство моей болезни. И если Морташ и его приятели с телевиденья хотели ударить меня посильнее — что ж, они знали, куда бить.

Я выхожу к Торию смущенный и взволнованный, на ходу поправляю портупею. Удивительно, но форма сидит на мне так, будто пошили ее только вчера. Помню, как Марта однажды сказала, со вздохом глядя то на меня, то на булочку в сахарной пудре:

— Везет тебе, Янушка. Столько сладкого кушать — и не поправляться.

Мне тогда хотелось ответить, что, конечно, с этим везет. Только для этого надо сначала переродиться в коконе, потом несколько лет терпеть пытки и издевательства тренера и в конце сдать тест на зрелость, убив беспомощную старуху в полуразваленной лачуге. Но вовремя опомнился: некоторые вещи людям лучше не говорить.

— Как я выгляжу? — спрашиваю у Тория.

Он оценивает меня прищуренным взглядом и отвечает:

— Как господин Дарский офицер. Хочется падать в ноги и молить о пощаде.

— Ха-ха! — произношу саркастично и корчу физиономию, которую Торий должен расценить, как обидчивую. На самом деле ничего подобного — его слова не задевают никоим образом. Я хоть и чувствую некоторую неловкость, но на сердце становится куда спокойнее. Вопреки опасениям, у меня не появляется желания резать людей налево и направо. Монстр не просыпается — и это становится большим облегчением для меня.

Мы выходим из дома. Во дворе сталкиваемся с бабкой, которая живет этажом ниже. Она отшатывается с дороги, размашисто крестится, бормочет под нос: «Свят-свят…»

Кажется, в окна высовываются и другие жильцы — я стараюсь не смотреть, но чувствую, как спину прожигают любопытные взгляды. А потому быстро юркаю на заднее сиденье автомобиля. Я не люблю быть в центре внимания. Но преторианский мундир — как яркая шляпка мухомора, сигнализирующая: «Осторожно! Опасность!». И если в Даре предпочитали внимать этому предупреждению и обходили меня стороной, то здесь, в городе, куда больше желающих подойти поближе и ткнуть палкой.

Всю дорогу до студии Торий наставляет меня: как держаться, что говорить, о чем лучше умалчивать. Слушаю вполуха: все это знаю без него, но понимаю его волнение и не хочу обижать. У самого мыслей никаких нет — ветер, сквозняком проникающий в приоткрытое окно, все выдувает из головы. И я только могу, что, прислонившись к стеклу холодным лбом, следить, как мимо проносятся дома и фонарные столбы, а над городом клубятся, наплывают друг на друга, густеют тяжелые тучи.

На студии меня встречают куда более сдержанно, но от взглядов не укрыться все равно. Я чую их любопытство — оно вьется вокруг, будто таежный гнус, только от него не отмахнуться. Меня ведут по коридору — хорошо освещенному и белому, напоминающему коридоры Улья. Оттуда — в комнату для гостей. Торий теряется где-то позади, а я остаюсь один и только теперь понимаю, во что вляпался.

Я. Васпа. Один. На телестудии. И через несколько минут мне предстоит выступить на все Южноуделье.

От этих мыслей меня прошибает холодный пот. Одно дело — доказывать необходимость Перехода своим же соплеменникам. Или спорить с доктором с глазу на глаз. И совсем другое — говорить для людей. Для нескольких миллионов людей! Я не привык к этому. Даже после Перехода практически все переговоры с людьми вел за меня Торий. А я смотрел. Слушал. Учился.

Теперь мне предстоит проверить свои навыки на деле.

Мне подсказывают, куда надо идти. Но я и сам вижу — площадка поделена на три сектора. В самом узком, посередине, располагается ведущий. По сторонам от него — стойки с микрофонами для участников. Каждая половина выкрашена в свой цвет. Я захожу с левой стороны и отмечаю, что пол под моими ногами — красный. Едва не спотыкаюсь, потому что на долю секунды мне чудится, что я иду по щиколотку в свежей крови. Но такое впечатление создает освещение — яркие софиты, направленные на сцену, бьют в лицо. Здесь даже ярче, чем в казематах Улья. А зал — темный. Я не вижу ничего, кроме силуэтов множества людей, устремивших на меня пристальные взгляды. По привычке опускаю голову и смотрю себе под ноги. Поэтому не сразу замечаю, как навстречу мне, по синему сектору, вальяжно и уверенно идет Морташ.

К стойкам мы подходим почти одновременно.

Я пропускаю момент, когда нас представляют зрителям. Очухиваюсь лишь когда зал взрывается аплодисментами — звуковая волна, показавшаяся мне не менее мощной, чем взрывная. Я пытаюсь разглядеть, есть ли в зале Торий, но свет ослепляет меня. Рефлекторно моргаю. Кошусь по сторонам, по старой привычке оценивая обстановку. Мне чудится какое-то движение сверху, но лампы светят, будто мириады солнц. Они выжигают роговицу, и я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть свое опасение. В любом случае, студия невелика, хорошо освещена и наверняка хорошо простреливается насквозь. А Морташу хватит ума прикрыться своими снайперами.

Слегка завожу руку назад, тянусь пальцами к рукояти стека — я еще не растерял свои реакции и могу перерезать горло врага быстрее, чем он нажмет на спусковой крючок. Но… пальцы встречают пустоту. Лишь небольшая кожаная петля, свисающая с портупеи, напоминает об утраченном оружии.

Все правильно. Ядовитую змею избавляют от ее смертоносных клыков. Разница лишь в том, что свой ядовитый зуб я выдернул сам.

Ведущего зовут пан Крушецкий, но я собираюсь называть его просто «господин ведущий», также как и своего доктора я называю просто «доктор». Меньше всего я хочу запутаться в именах перед Морташем.

Тот стоит, как ни в чем не бывало, прямой в осанке, самодовольный и вылощенный. Ему не впервой улыбаться на камеру, и даже меня он приветствует сдержанным кивком. Я оставляю его жест без внимания.

Ведущий уже минуту, как тараторит, произнося стандартные слова приветствия телезрителям.

— В прошлом выпуске нашей программы, — говорит он, — мы поднимали вопрос, волнующий сейчас многих граждан Южноуделья: возможно ли мирное существование в обществе людей и так называемых васпов? Уроженцы самых северных областей, выходцы из Дара, васпы всегда были овеяны ореолом легенд. Около трех лет назад профессор Института Нового мира Виктор Торий доказал, что васпы действительно существуют. Но кто они? Убийцы без права на прощение или жертвы жестокого эксперимента? Сегодня мы пригласили в нашу студию самого известного, пожалуй, из представителей расы васпов. Господин Ян Вереск!

Когда аплодисменты стихают, ведущий обращается непосредственно ко мне.

— Господин Вереск, насколько мне известно, вы обратились в нашу студию с претензией, что столь животрепещущие вопросы решаются без вашего непосредственного участия. И я приношу вам извинения от нашей программы и от себя лично. Сегодня вы можете на широкую аудиторию донести свою точку зрения и опровергнуть мнение господина Морташа, высказанное на прошлой нашей передаче. Пожалуйста, вам слово.

Он делает паузу и выжидающе смотрит на меня. Зал замирает тоже. И черный бесстрастный глаз камеры — словно ружейное дуло — нацеливается на мое лицо. Температура в студии подскакивает на несколько градусов. Я чувствую, как за ворот мундира медленно начинает сползать первая капля пота. Но отступать некуда. Словно, как и на моем первом задании, за спиной стоит сержант Харт, и ждет моего первого выстрела. Я не имею права промахнуться.

— Да, — хрипло произношу я, мой голос предательски срывается, и я умолкаю, облизываю кончиком языка пересохшие губы. Ведущий смотрит внимательно. Морташ улыбается, его лицо безмятежно и высокомерно.

— Господин Морташ, — пытаюсь снова, и на этот раз голос твердеет, звучит отчетливо в установившейся тишине. — Вы позволили себе оскорбительную оценку целой расы. Которая тоже имеет право на существование. Вы назвали нас механизмом для войны. Но кто нас сделал такими? Никто из нас не выбирал эту жизнь. Никто из нас не мечтал стать убийцей. Никто не был добровольцем. Все решили за нас. Те, кто запустил этот чудовищный эксперимент. Кто отобрал у матерей их детей, чтобы превратить в то, чем мы являемся теперь. Никто не спрашивал, хотим ли мы такую жизнь. Потому что мы не хотим! Именно поэтому мы осуществили Переход. Но вы, господин Морташ, и сторонники движения «Contra-wasp» делаете все, чтобы вернуть нас в лаборатории. Приравнять к подопытным крысам. И мало того — узаконить это! Почему вы считаете, что можете распоряжаться чужими жизнями? Унижать чужую личность?

— Потому что вы — не личность, — мягко отвечает Морташ, словно делая одолжение. — Ни вы, господин Вереск, ни кто-либо из васпов. Увы.

В зале поднимается едва слышимый гул — словно в улье проснулись потревоженные осы. Я не понимаю, гул ли это одобрения или порицания, и Морташ поднимает ладонь, успокаивая и меня, и зрителей.

— Позвольте пояснить, — вежливо продолжает он, лишь слегка повысив голос. — Господин Вереск, вот вы называете себя личностью. Но личность предполагает, прежде всего, индивидуальное начало. Где ваша индивидуальность? Вы произнесли хороший спич, но заметьте — в нем нет личности. А есть обобщение васпов в некий единый организм. Вы говорите обо всех — но не о себе, господин Вереск. Может, оттого, что васпы являются больше коллективным разумом, нежели отдельно взятыми индивидами?

— Я говорю так, выступая от лица всей расы, — жестко отвечаю и добавляю. — Потому что я — их лидер.

Морташ удивленно смотрит. Его глаза, похожие на маслины, поблескивают в свете софитов.

— Хорошо, допустим, — говорит он. — Тогда вспомним такую значимую вещь, как атрибуты личности. Вы знаете, что это такое, господин Вереск?

Он слегка наклоняет голову, как бы учтиво кланяясь мне. Я молчу, и Морташ сдержанно улыбается.

— Конечно, не знаете. Да и откуда? Так я вам скажу, господин Вереск. Их три: воля, разум и чувства. Рассмотрим каждый атрибут в отдельности. Что такое воля? Это способность индивида к сознательному управлению своей психикой и поступками. Сознательному — ключевое слово. Как же с этим обстоит дело? Насколько мне известно, генетически васпы — инструмент, не способный к волеизъявлению. Вы выполняете приказы — и только. Так была построена ваша жизнь в Улье — вы исполняли волю Королевы. А до этого — в лабораториях — вы исполняли волю экспериментаторов-хозяев. Вы — камень, выпущенный из пращи. Вы не выбираете свою траекторию — кто-то направляет вас.

— Господин Морташ, — вмешивается ведущий. — Но так называемый Переход — тот переломный момент, когда васпы отказались от прежней жизни и стали жить по законам человеческого общества — это разве не их полностью самостоятельное решение?

— Переход мы осуществили сами, — подтверждаю я.

— Но это стало возможно лишь после гибели Королевы, — возражает Морташ. — Она была стержнем, удерживающим васпов. Когда стержень уничтожили — механизм рассыпался на кучку деталей. Но это не значит, что каждую деталь нужно считать за личность. Потому что следующий атрибут — это разум.

— Разве васпы не разумны? — перебиваю. — Я стою перед вами. Я говорю. Я мыслю.

— При первом рассмотрении да, — Морташ снова слегка наклоняет голову. — Но разум — это еще и способность адаптироваться к новым ситуациям, способность к обучению, понимание и применение абстрактных концепций… Я не уверен, господин Вереск, что вы даже понимаете, что такое — абстрактная концепция.

— Я учусь, — холодно отвечаю ему. — Дайте нам время. Способности к обучению у нас имеются также, как у людей. Другое дело — люди хотят ограничить нас в возможности получать знания. Именно для того я здесь, чтобы уравнять права людей и васпов.

— Тогда остается последний атрибут, — Морташ со значением переводит взгляд с меня на ведущего и обратно. — Это чувства. А вот с этим, господин Вереск, у всех вас проблемы. Не так ли?

Я смотрю исподлобья. Думаю, что сказать. Но затягивать паузу нельзя. Это будет означать — дуэль проиграна, едва успев начаться. Поэтому произношу сдержанно:

— Отчего же. Васпы испытывают боль. Или страх. Только не всегда показывают это.

— Животные тоже способны испытывать боль и страх, — возражает Морташ. — Но это не ставит их на одну ступень с человеком. Я говорю о высоких чувствах. Об отношении к искусству, например.

— Хорошо, что вы затронули эту тему, господин Морташ! — радостно перебивает ведущий. — Потому что мы пригласили на нашу передачу директора благотворительного фонда «Открытые двери», которая подготовила для нас интересный материал и попробует ответить на вопрос — есть ли у васпов эмоции и чувства? Итак, встречайте — гость нашей студии, Хлоя Миллер!

Я рефлекторно сжимаю пальцы на стойке и замираю.

Свет выхватывает из темноты точеную фигурку, облаченную в легкое воздушное платье. Волосы крупными завитками спадают на плечи. Теперь она — точная копия русалки из моего сна. И я стою, не двигаясь, одурманенный ее запахом и ее чистотой. А она осторожно поднимается по скользким ступенькам, но на последней неловко оступается. К ней тут же учтиво подскакивает Морташ, галантно подает руку. И она улыбается смущенно, и, конечно, принимает его помощь. Это, по-видимому, нравится зрителям — зал разражается аплодисментами. Тогда Морташ наклоняется, целует ее маленькую узкую ладонь и проводит к свободному микрофону, после чего возвращается на свое место, сыто отдуваясь и самодовольно пофыркивая в усы — объевшийся сметаны кот.

А я? Я стою истуканом, пытаясь справиться со своим наваждением и слабостью в коленях.

— Спасибо, господин Морташ, — благодарит Хлоя. — Простите, я такая неловкая, — она смущенно улыбается, оглядываясь по сторонам. — Всем доброго вечера.

Она поправляет микрофон и обращается к ведущему.

— Спасибо, господин Крушецкий, что пригласили меня на эту передачу. Проблема, действительно, актуальная и болезненная. Она давно интересовала меня, а потому я позволила себе провести некоторое исследование. Пожалуйста, выведете изображение на экран.

Я оборачиваюсь. За нашими спинами появляется изображение — и я сразу узнаю корпуса реабилитационного центра, в котором провел свои первые полгода после Перехода.

— В этом месте, — говорит Хлоя и голос ее звенит, как натянутая струна, — собрались люди, объединенные одним — неравнодушием к судьбе человека. Да! Я говорю «человека», не имея в виду биологический вид. Я говорю о небиологических факторах — традициях, культурных ценностях, мировоззрении и так далее. Я часто слышу возражения, что, мол, нет у васпов никакой культуры. Однако, это не так. Те, кто подробно изучал вопрос — а это и я, и профессор Торий, и даже вы, уважаемый господин Морташ — мы знаем, что васпы сложились, как общество. Пусть живущее по законам, отличным от наших, пусть на наш взгляд жестоких и диких — но все-таки это общество. Взять хотя бы традиционную модель воспитания неофитов — тренировка физического тела, повышение болевого порога, концентрация внимания и выработка контроля над течением своих мыслей и эмоций. Вам ничего это не напоминает? Обучение неофитов, о котором так много и яростно рассуждают ваши последователи, господин Морташ, это не что иное, как медитативные практики, которые использовали последователи многих религиозных культов. Например, буддизма. Вся усложненная метаморфоза развития взрослой особи восходит к философии, целью которой является изменение онтологического статуса человека в мире, достижение им возвышенного духовного и психического состояния. И это только один из аспектов. Что касается чувств… пожалуйста, пускайте слайды.

Изображение на экране меняется. Под тихую, тревожную музыку, сменяют друг друга фотографии, на которых запечатлены вырезанные из дерева узоры — зверей и птиц, вписанные в спинки скамеек и разделочные доски. Затем — изображения подносов и блюдец, расписанных в стиле народного творчества. Аккуратно сколоченные столы и стулья, буфеты на резных ножках. Картины, в одной из которых я узнаю своего «Висельника»…

— Вы видите, — комментирует Хлоя, — эти картины и эта мебель, и эта посуда — все это создано теми, кого мы называем «васпы». Эту музыку, которую вы слышите фоном — тоже написал васпа, Иржи Штернберк. Он мог бы стать гениальным композитором, а вместо этого прозябает в одной из северных деревень Южноуделья. Васпа Расс Вейлин — ныне дворник — пишет стихи… — Морташ издает смешок, и щеки Хлои розовеют. — Да-да! Не смейтесь! — строго произносит она. — Даже наш сегодняшний собеседник, Ян Вереск, он…

— Давайте оставим эту тему, — раздраженно перебиваю я.

Хлоя хмурится, поджимает губы.

— Как хотите, — холодно произносит она. — Тем не менее, что, как не позывы к творчеству, определяют личность? Процитировав одного из ярких представителей экзистенциализма, скажу так: личность есть не субстанция, а творческий акт. Вы знаете, — она повышает голос, обращаясь теперь к залу, — существуют общества, менее развитые, чем наше. В Загорье, например. Или на Черном материке. Но мы же не отказываем им в человечности, в личности. Пусть не столь цивилизованные, как мы, но они тоже — люди.

— Они да, — с улыбкой парирует ей Морташ. — А васпы — нет. То, что вы нам сейчас продемонстрировали, моя дорогая, это всего лишь результат обучения. Это не сложнее, чем обучить собаку приносить газету или крысу — нажимать на кнопку. Давайте спустимся же с эмпирических высей и обратимся к холодной и прозаической биологии. Васпы не крысы и не собаки — те хотя бы живые существа. Васпы — это все-таки механизмы. Ну, хорошо! — он вскидывает ладони, как бы предупреждая волну возмущения. — Био-механизмы. Так лучше? — он насмешливо косится в мою сторону. — Можно вложить определенную программу в компьютер — и он будет выдавать чудесные картины или прекрасную музыку. Но от этого не станет живым. Ах, боюсь я не смогу объяснить это лучше специалиста. Давайте обратимся к нашим ученым мужам?

— Как раз сейчас я попросил помощника наладить телемост, — радостно подхватывает ведущий и проводит Хлою к низкому диванчику. — Прошу вас, присядьте пока. Профессор Южноудельской академии Южган Полич не смог посетить нашу студию, но с удовольствием ответит на вопросы. Пожалуйста, на экран.

Тихая музыка смолкает. Фотографии исчезают тоже. Вместо них появляется изображение пожилого человека в очках и с аккуратной седеющей бородкой. Его лицо мне незнакомо, и я чувствую растерянность. Ведь имя я, определенно, слышал, а васпы всегда внимательны к деталям. Потом я думаю, что такому крупному ученому, как Полич, не обязательно заходить в клетку к лабораторной крысе, чтобы отследить успешность эксперимента.

— Господин Полич, — обращается к экрану ведущий. — Вы хорошо меня слышите?

Сигнал проходит с задержкой, а потому и профессор отвечает не сразу.

— Да, хорошо. Здравствуйте, — у Полича спокойный и приятный голос. Он не похож на нервного, вечно спешащего куда-то Тория. Но этим раздражает еще больше — это спокойствие человека, уверенного в своей правоте. И мне не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять — что бы он ни сказал сейчас, все будет направлено против меня.

— Боюсь, без вашего участия нам не обойтись, — говорит ведущий. — С самого своего появления васпы вызывают много вопросов. Споры не утихают и по сей день. Поэтому хотелось бы знать, что считают ученые. Вы, как профессор кафедры генетики, были вовлечены в Дарский эксперимент. Если можно, обрисуйте вкратце, какие цели вы преследовали изначально?

— Цель — создание идеального солдата, — с готовностью отвечает Полич. — В то время, в котором жили и работали мои предшественники, этот вопрос стоял как нельзя более остро. Катастрофа, что положила начало отсчета Сумеречной эпохи, сделала многие земли непригодными для жизни. Война стояла на пороге. Стране нужны были сильные солдаты и сильное оружие. Нужно было не просто победить — а выжить. Именно поэтому так много внимания уделялось экспериментам по повышению физической выносливости и возможности жить и работать в любых, даже самых стрессовых условиях.

— Эксперименты проводились на людях? — задает вопрос ведущий раньше, чем я успеваю открыть рот и спросить тоже самое, но менее вежливым тоном. — Разве это не противоречит принципам гуманизма?

— Я уже пояснил, в каких реалиях были вынуждены работать мои коллеги, — Полич не кажется уязвленным, напротив — он спокоен и готов терпеливо доносить свою точку зрения до общественности. — К тому же, первые солдаты были добровольцами. Никто не принуждал их, а по истечению эксперимента им выплачивалась хорошая пенсия, назначались льготы.

— Что же случилось потом? — спрашивает ведущий. — О Дарском эксперименте ходит множество зловещих слухов.

— На то они и слухи, — возражает Полич. — Я не могу отвечать за события более чем вековой давности. Но могу предположить, что не обошлось без подлога и шпионажа. Эксперимент хотели свернуть, как только начались первые мутации. Но кто-то, по-видимому, решил его продолжить в полевых условиях. И монстров выпустили на свободу.

Мои пальцы, до этого крепко сжимающие стойку, теперь белеют совершенно. Монстры — это он про меня.

Вижу, как хмурится и закусывает губу Хлоя — она почему-то не смотрит на экран и нервно теребит серебряную цепочку на шее.

— Здесь высказалось мнение, — продолжает ведущий, — что васпы не только не люди, но и не живые существа вообще. Вы можете это прокомментировать?

Полич кивает.

— Постараюсь так, чтобы было понятно. Как вы знаете, слово «васпы» — это калька с латинского «wasp». Оса. Не знаю, почему за модель были взяты именно осы. Возможно, потому, что это социально организованные насекомые с четко выраженным кастовым полиэтизмом, то есть разделением функций между особями внутри одной группы. Что полностью удовлетворяло запросам военных того времени — солдаты должны четко соблюдать субординацию, быть обучаемы и послушны. Личность каждого из них не была важна — были важны физические качества, сила, выносливость, высокий болевой порог, отсутствие страха и инстинкта самосохранения. Вы сказали о принципе гуманизма. И я думаю, что об этом вспомнили, когда оказалось, что дальнейшие эксперименты в этом направлении проводить на живых людях не гуманно. Тогда их продолжили на неживых.

Я вздрагиваю. Мне кажется, что пол под моими ногами становится вязким, как кисель. Или как болотная топь. Она начинает засасывать меня медленно, но неотвратимо. Картинка перед глазами смазывается. Уши наполняет не то звон, не то гул — и я не сразу понимаю, что это взволнованно начинают роптать зрители.

— Не совсем на трупах, конечно, — поправляет себя Полич, и его голос доносится словно издалека. Словно я опять нахожусь в запертой лаборатории, под завязку накачанный наркотиками, и вокруг — зыбкие белесые силуэты, без лиц, без знакомых черт. Лишь призраки — случайные гости моего молчаливого и застывшего мира.

— Я полагаю, это были те, кто находился в состоянии клинической смерти, — продолжает Полич. — Не такая уж редкость во время войны. Многие солдаты получали травмы и повреждения, не совместимые с жизнью. На этапе клинической смерти прекращается деятельность сердца и процесс дыхания, полностью исчезают все внешние признаки жизнедеятельности организма. Мозг еще функционирует, но почти прекращает свою работу. Реанимация возможна, но в результате возникает декортизация — гибель коры головного мозга. Человек становится овощем. И вот тут мы подходим к самому интересному.

Я медленно поднимаю голову. Звук и картинка постепенно возвращаются в норму, и я вижу почему-то не ведущего, и не Морташа, а белое-белое, как снег на еловых лапах, лицо Хлои. Она смотрит в пол, руки лежат на коленях, и я понимаю — она едва сдерживает волнение. Возможно, рассказ Полича является открытием и для нее?

— Должен также вспомнить один древний языческий ритуал, — говорит профессор. — Мой коллега господин Торий должен о нем знать. Это касается так называемых живых мертвецов, или «зомби», как их еще называют в культуре. По легенде, древние шаманы умели воскрешать мертвых людей и обращать их в рабство. Таким образом, заполучали в свое владение существо, потерявшее волю и разум, но все еще обладающее некими физическими качествами, позволяющими двигаться и работать. Полагаю, мои предшественники в научном мире вдохновились этими легендами. Полученное ими вещество позволяло не оживлять мертвецов в полном понимании этого слова, а возвращать двигательную активность тем, кто находится в неком предсмертном состоянии. Комы, например. Понимаете, да? — Полич смотрит поверх очков, и мне кажется — смотрит прямо на меня. По крайней мере, я весь покрываюсь потом, и ощущаю, как под сердцем начинает ворочаться тьма. А, может, не полностью абсорбированный яд Королевы. А, может, то самое химическое вещество, о котором говорит Полич и которое однажды убило меня для того, чтобы вернуть к жизни. Подобию жизни, если быть точнее.

— Насколько я понял, после первых успехов стало возможно возвращать к жизни и недавно умерших людей, — доносится с экрана ровный голос профессора. — Это вещество прозвано в народе «мертвой водой» — на деле, конечно, оно называется по-другому, но я не стану нагружать вас утомительными терминами, — так вот, оно оказалось способным запускать некоторые вегетативные и двигательные процессы. Так, можно заново запустить сердце, и такой «оживший мертвец» будет дышать и ходить. Правда, его реакции будут слегка замедлены и затруднены, ведь часть его мозга повреждена или вовсе мертва. Это зомби. Пластилин, который легко подвержен мутациям. Пустой сосуд, который можно наполнить, чем угодно. Например, вложить в него программу определенных действий: разрушать, убивать, слушаться хозяина. Такая программа получила название «код смерти». Она встраивается в генотип подопытного. И изменению не подлежит.

— Почему… не подлежит?

До меня не сразу доходит, что этот хриплый и жуткий голос принадлежит мне. Но я действительно произношу это вслух. И чувствую, как все присутствующие теперь смотрят на меня. Все, кто находится в студии. Ведущий. И Морташ. И Хлоя. И теперь на меня обращает внимание профессор Южган Полич. Его взгляд — внимателен, серьезен, с некоторой долей спокойного любопытства. Так смотрят на жука, насаженного на булавку.

— Потому что, друг мой, — вежливо отвечает Полич, — вы не живы. Вы умерли ребенком во время инициации. Ваше нынешнее состояние — лишь перезапуск отмершего организма. Перезапуск по определенной программе, нарушив которую — вы погибнете окончательно. Королева была вашим транслятором, кнопкой включения, если хотите. И мы — я и мои коллеги — пока не понимаем, что вами движет теперь. Но мы поймем. Пока же вы успешно мимикрируете под человека. Но ваша способность к мимикрии берет начало не от способности человека к социальной адаптации, а скорее от биологических факторов. В частности — от хромосомного набора насекомого. Это — не ваше волеизъявление, как личности. Это — эволюция. А теперь, — он снова обращается к ведущему и зрителям, — если позволите, и вопросов более нет — мне нужно вернуться к моей работе.

— Конечно, конечно! — быстро говорит ведущий. — Спасибо вам, профессор! Это так интересно и… необычно! Наука, действительно, не стоит на месте. Поэтому у нас в гостях еще один ученый, профессор Института Нового мира Виктор Торий. Прошу вас, пройдите к микрофону!

Я вижу, как по ступенькам быстрым шагом поднимается Торий. Его тщательно уложенные с утра волосы теперь всклокочены и блестят на висках от пота.

— Знаете, я очень уважаю мнение профессора Полича, — сразу начинает он, а его голос срывается и дрожит. — Но я не могу не прокомментировать его последние слова. Так просто сказать «вы умерли в детстве». Но вдумайтесь в эту фразу! Этот ребенок был живым! Чувствующим! У этого ребенка были родители, которые, вероятнее всего, погибли во время налета. Этого ребенка убили — просто чтобы посмотреть, что получится. Знаете, — его глаза загораются гневным огнем, — я много изучал Дарский эксперимент. Особенно после своего открытия. Я изучал васпов. Да, изучал, как мне не стыдно теперь признаться! Я знаю, почему стали использовать детей, — он взмахивает от волнения руками. — У детей гибкая психика. Из них легче слепить нужную модель. Их легче обучить. А все уже знают, что именно включало в себя это обучение. Вот — результаты! У него на лице! — Торий указывает на меня, а я хочу провалиться сквозь землю. Какими бы благородными намерениями не руководствовался Торий, сейчас он наступает на мою больную мозоль. Сотни взглядов впиваются в меня, как осиные жала. Черный глаз камеры не мигает — там, как и внутри меня, тоже клубится тьма.

— Как правильно сказал Ян, — продолжает Торий, — никто из них не выбирал эту жизнь. И как бы я ни уважал мнение господина Полича, я не согласен с его доводами насчет неизменности этого генетического кода. Работы в этом направлении уже ведутся. Так почему не дать им новый шанс? Васпы — жертвы. Какой бы образ жизни они не вели раньше, сейчас они совершенно безобидны!

— Я бы не сказал, что мой уважаемый оппонент, пришедший на передачу в форме Дарского командования — безобиден, — усмехается Морташ. — И, боюсь, не все повреждения он получил в результате так называемого «обучения». Некоторые — прямое доказательство его блистательной карьеры в Дарских землях. Карьеры убийцы и насильника, разумеется.

Я поднимаю голову. Но Морташ даже не смотрит на меня. Все верно — зачем? Для него я сейчас ряженый мальчишка, выставленный на посмешище.

— Мне понятен ваш сарказм, — с раздражением отвечает Торий. — Но я также знаю, что вы финансировали Дарский эксперимент. И вина за случившееся со многими детьми, а конкретно — с ним, — он снова указывает на меня, — лежит на ваших плечах, господин Морташ. Эксперимент «Четыре» — вам это о чем-нибудь говорит?

Наверное, я тоже должен что-то добавить — Торий явно ждет и моей реакции. Но слова почему-то не находятся. В горле становится сухо и горячо. Зато вместо меня отвечает Морташ.

— А мне понятно ваше желание выгородить этих… этих нелюдей, — он делает запинку, будто подбирая слово. — В частности господина Вереска, — Морташ морщится, словно мое имя кажется ему пренеприятным на вкус. — Пресвятая Дева, да мне даже произносить имя этого существа странно, — он пожимает плечами. — Это имя не его. И никогда не было. Вся их сегодняшняя жизнь — само понятие жизни вообще, — это фальшь, мимикрия, как сказал уважаемый господин Полич. Но стоит ради справедливости отметить — прекрасная мимикрия. Возможно, вы, господин Торий, и вы, моя дорогая Хлоя, — Морташ слегка кланяется сидящей на диване девушке, и я вижу, как бледные щеки снова наливаются жаром румянца. Но на этот раз Хлоя демонстрирует не смущение, а гнев. — Вы все просто попали под влияние этих тварей, — Морташ разводит руками. — Я же — видел их истинное обличье. Пан Крушецкий, вы продемонстрируете нашим гостям ту запись, которую не смогли показать в прошлый раз?

— Как раз хотел это предложить, — с улыбкой отвечает ему ведущий.

Он делает знак ассистентам, и по экрану некоторое время бегут белые полосы. Это старая документальная хроника, снятая в полевых условиях. На экране — деревенька в несколько дворов. Почти над каждой избой вздымается дымный столб. Звука нет, но и без него можно представить себе, как гудит охватившее дома пламя. Я почти ощущаю запах копоти и горелого мяса. Потом появляются фигуры — темные на фоне огня, они идут строем, бесшумно и молчаливо. Будто призраки. Но мне чудится — от их шагов сотрясается и стонет земля. И я снова хватаюсь за стойку — этот контакт с холодной и немного шершавой пластиковой поверхностью спасает меня от погружения в безумие.

Из домов выскакивает женщина. Ее платье развевается на ветру. От колонны отделяется одна из фигур и достает пистолет. Выстрел звучит бесшумно, и женщина падает, как подрубленная серпом.

Снова полосы. План камеры меняется.

За столом сидят четверо мужчин. Они смеются и пьют прямо из горлышка пузатой бутыли. На коленях одного из них — девушка. У нее задрана юбка, видны голые бедра, по которым вовсю прогуливается мужская ладонь. Девушка плачет, но ей зажимают рот. Подбегает женщина, кланяется, ставит на стол какое-то блюдо, от которого исходит пар. Она тоже плачет, говорит сбивчиво — ее губы шевелятся и трясутся от плача. Тогда один из мужчин поднимается и стреляет ей в грудь. Она прижимает руки, и из-под них тут же начинает сочиться темная струйка. Глаза женщины распахиваются, словно спрашивают — за что? Потом она падает. Мужчина подносит к горлу плачущей девушки широкий нож…

Кто-то из зрителей начинает визжать высоким женским голосом. И этот звук заставляет меня подпрыгнуть и понять — я все еще в студии. Этот огонь, и этот запах горелого мяса и крови — нереальны.

— Выключите запись! — кричит ведущий.

Экран снова идет полосами, от этого мельтешения начинает болеть голова. Я поднимаю трясущуюся руку, оттираю пот со лба.

— Это… неправда, — говорю себе под нос. Но меня никто не слышит. Зрители гудят — нутряной, подземный гул, какой, должно быть, издает многотысячный осиный рой.

— Вот — их истинное лицо! — победно говорит Морташ. — Вот, что они делали в северных деревнях! Вот они, жертвы экспериментов!

— Это неправда! — громче произношу я и выпрямляюсь. Замечаю, что Тория тоже усадили на диван рядом с Хлоей, и теперь он комкает край собственного пиджака, будто от бессилия.

— Как вы получили такую запись? — продолжаю я и подаюсь вперед. — Никто из васпов не подпустил бы к себе журналиста с камерой! Это бред!

— Наш человек, рискуя жизнью, втерся в доверие к одному из ваших отрядов! — Морташ не собирается сдаваться и смотрит на меня с презрением. — Он был свидетелем нескольких налетов.

— Кто он? — спрашиваю.

— Это конфиденциальная информация, — уклончиво отвечает Морташ. — Лично мне хватило одной записи. Надеюсь, теперь ни у кого не возникнет вопросов?

— Это явная постановка! — не выдерживает и кричит со своего места Торий. — Как можно втереться в доверие к васпам, да так, чтобы участвовать в их налетах?

— Ну, у вас же получилось, — парирует Морташ.

— Я не участвовал ни в одном рейде! — Торий вскакивает. — Скажите, господин Морташ, если это не подделка — значит, ваш подсадной тоже убийца? Насильник?

— Прошу вас, сядьте на место! — вмешивается ведущий.

Торий неохотно повинуется. Хлоя тоже порывается что-то сказать, но ведущий успокаивает и ее. А я чувствую, что разбуженная криками и запахом крови, под сердцем начинает шевелиться и просыпаться тьма.

— Это подделка, — уверенно произношу я, все еще стараясь удерживать контроль. — Это не васпы. Васпы так себя не ведут. Не вы ли, господин Морташ, говорили, что мы не умеем чувствовать? Испытывать эмоции? — я повышаю голос, пытаясь перекричать все нарастающий гул. — А эти — они смеются! У них слишком новая форма! Слишком хорошее оружие! И слишком здоровые лица! Это наглая подделка! Васпы не убивают вот так, веселясь, без пыток и без…

Я втягиваю воздух и умолкаю, понимая, что сболтнул лишнее. Рев зала становится невыносимым. Мне хочется зажать уши ладонями, чтобы не слышать его. Хочется не чувствовать на себе этих колких взглядом. Не видеть искаженного злорадством, торжествующего лица Морташа. И моя внутренняя тьма, наконец, просыпается и с силой ударяет в грудную клетку, словно хочет вскрыть меня изнутри, как консервную банку. Я с силой сжимаю пальцы вокруг стойки, и пластик хрустит под моей рукой. Его осколки осыпаются вниз, из вывернутого микрофона торчат голые провода. Треск помех вклинивается в общий возрастающий гул возмущенной публики.

— Слышали? — Морташ тем временем обводит всех торжествующим взглядом. — Какие глубокие познания у господина Вереска в науке убийства и пыток!

— Убийца! — слышится возглас из зала.

— Убийца! — подхватывают на другом конце.

Что-то со свистом рассекает воздух и с глухим стуком падает мне под ноги — это круглая женская расческа с довольно увесистой ручкой. Я поворачиваюсь к залу, пытаясь хоть что-то разглядеть в этой гудящей, шевелящейся тьме, скрытой за светом софитов, будто за белой полупрозрачной стеной. И кажется — от самых краев поднимается черная волна. Не люди — аморфная масса. Стихия, готовая смести все на своем пути.

— Господа и дамы! Попрошу вас успокоиться! — кричит ведущий, но его никто не слышит. Воздух наполняется улюлюканьем и свистом. Краем глаза я замечаю, как с дивана поднимаются Торий и Хлоя — профессор приобнимает ее за плечи, словно заслоняет собой от надвигающейся бури. Из-за кулис выскакивает охрана и уводит Морташа.

— Выключите камеры! Остановите эфир! — продолжает надрываться ведущий.

Это — похуже, чем первое задание. Даже если бы за моей спиной стоял сержант Харт, то и ему бы досталось от разъяренной толпы.

Иногда бегство — наиболее логичный выход.

* * *

Я надеюсь выйти на улицу раньше, чем туда хлынет разъяренная толпа моих линчевателей. Но в коридоре наталкиваюсь на Тория и Хлою. Профессор хватает меня за рукав.

— Ян, прости, — говорит он. — Никто не думал, что получится так…

— А стоило бы, — рычу в ответ.

— Не сердитесь! — примирительно произносит Хлоя. — Я, правда, вами горжусь! Вы оба отлично держались! — она бледна и растрепана, и улыбается мне — измученно, но упрямо. От нее все еще неуловимо пахнет свежестью и полевыми цветами. И это раздражает меня.

— Особенно, когда Морташ включил свою чертову запись! — смеется Торий, не замечая моего замешательства, и трепет Хлою по плечу. — Что была за битва, а?

— Не только, — она хмыкает. — Во время телемоста с дедушкой тоже…

— Телемоста с кем? — я, продолжающий было движение, останавливаюсь и поворачиваюсь к Хлое лицом. Она вздрагивает и рефлекторно отступает. Синие глаза распахиваются, в них дрожат темные расширенные зрачки.

— Профессор Полич, — лепечет она. — Это мой дед… Вы, правда, не знали?

Я не вижу себя со стороны, но хорошо считываю эмоции людей. Должно быть, я меняюсь в лице настолько, что теперь и в глазах Тория плещется страх.

— Ян… — предупреждающе начинает он, но я взмахом руки велю ему замолчать.

— Одним сюрпризом больше, одним меньше, — ядовито произношу я. — Прекрасная новость, чтобы закончить день. А я, по-видимому, прекрасный объект для семейного бизнеса. Утром внучка читает васпе книжку — вечером дед препарирует его на разделочном столе.

— Не говорите ерунды! — она поджимает губы, и страх в ее глазах сменяется гневом. — Какая чушь!

— Чушь — это то, чем вы занимаетесь, панна! — я сжимаю кулаки и понимаю, что будь под моей рукой еще одна стойка с микрофоном — одними вырванными проводами она бы не отделалась.

— То, что я продвигаю законопроекты, которые поддерживают васпов? — ровным от сдерживаемого возмущения голосом спрашивает Хлоя.

— Именно так! — энергично киваю я и снова вытягиваю ладонь, останавливая так и порывающего вмешаться Тория. — Чушь случается, когда женщина берется решать неженские вопросы. Когда женщина вмешивается в дела, касающиеся только мужчин.

— Как же вы предпочли бы решать свои дела? — она поднимает брови. — Дракой?

— В том числе! — желчно выплевываю я. — И мой вам совет, — я наклоняюсь над ней, словно гадюка, готовая к прыжку. И мне не надо иметь ядовитые зубы, чтобы по-настоящему напугать свою жертву. — Держитесь от васпов подальше. И в частности — от меня. Если я услышу о вас хоть что-то… хоть что-нибудь! — я сжимаю кулак. — Вы поймете, что самые дурные слухи обо мне — не слухи, а самая настоящая страшная правда!

Некоторое время я все еще смотрю на нее. Мне хочется, чтобы она сломалась, заплакала. Все мои русалки ломаются. Но она не плачет. Она смотрит на меня в ответ синими, как море, глазами — а губы так и дрожат от волнения. Но она молчит.

Тогда я разворачиваюсь и ухожу.

Очнувшийся Торий что-то кричит мне вслед. Но я зажимаю уши ладонями. Хватит на сегодня разговоров. Хватит на сегодня всего.

Ночь с 11 на 12 апреля

Город щерится пустыми провалами дворов. Город голоден этой ночью, хотя ежедневно заглатывает тысячи людей. Что значу для него я, рисовое зернышко, затерявшееся в бесконечном мраке его пищевода? Он медленно переваривает меня, урча и облизываясь серпантинным языком автомагистралей. Здесь душно и пахнет выхлопами. И от меня самого тоже невыносимо смердит уродством и тьмой. Кто скажет, что у уродства и тьмы нет запаха — пусть проживет жизнь васпы.

«Жизнь васпы». Ха! Забавное выражение. Все равно, что сказать «белизна угля» или «сухость воды». Как может жить тот, кто давно умер? Смерть встроена в меня на генетическом уровне. Я — существо без чувств и без души. «Живой мертвец» — так в старину емко называли подобных мне. А еще — навью. Значит — не принадлежащим миру живых, враждебным ему.

Кто все еще не верит — поверит, когда посмотрит сегодняшнюю передачу.

Моя тьма вскипает, перехлестывает через край. Я пропитан ей, как город пропитан своим желудочным соком и вонью выхлопных газов. От нее не избавиться, не убежать — только вывернуть себя наизнанку. Или сцедить излишек, как сцеживают отравленную кровь.

Кровь…

Это хороший вариант. Кровь — квинтэссенция жизни. Она горяча, как солнце, и сладка, как клубника. Когда убиваешь — чувствуешь себя немного живее. Чужая сила вливается целебным эликсиром, наполняет одеревеневшие жилы, заставляет биться мертвое, почерневшее сердце. Я даже могу почувствовать запах — сперва слабый, едва ощутимый за смрадом подворотен и копотью машин. Но все более усиливающийся, вместе с тем, как густеет моя внутренняя тьма.

Я останавливаюсь у фонаря, прислоняюсь к нему пылающей головой. Холодная поверхность металла — как лед на лоб. Это немного отрезвляет меня. По крайней мере, запах крови становится слабее. Но тьма все также воет под сердцем и требует выхода. И я понимаю, что мне необходимо, просто необходимо спустить пар любым возможным способом. Как спускали его Пол, и Расс, и, возможно, другие васпы до меня.

Жажда обладать женщиной не менее сильна, чем жажда убийства.

Это — один из человеческих инстинктов, оставленный васпам. И мы жадно используем то немногое, что может встряхнуть нашу тьму и заполнить пустоту, что позволяет почувствовать себя живым.

Я знаю то место, куда обычно ходят васпы. Еще за квартал я начинаю чуять тягучий, дурманящий запах желания. Он течет по мостовой, будто жирная слизь, оставленная улиткой. Он забивает рецепторы и оседает на коже липкой сладостью. И сны, виденные мною за все последние ночи, яркими картинами предстают перед внутренним взором.

Меня начинает потряхивать от возбуждения, едва я переступаю порог.

Я вспоминаю дневник Пола и сразу спрашиваю, работает ли женщина по имени Зара. Оказалось — работает и на мое счастье как раз свободна, так что может меня принять. Потом мне называют номер комнаты. И я иду по узким коридорам, похожим на гостиничные, подсвеченные красноватыми лампами. Ковер на полу тоже красный, как пол в телестудии. Как преторианский китель, что все еще надет на мне. Как кровь…

Смерть и страсть — в моем мире они всегда идут рука об руку.

Я останавливаюсь перед дверью, стучу — но не получаю ответа. Толкаю — открыто.

Вхожу.

Комната невелика. Большую часть ее занимает кровать, застеленная шелковой алой простынею. На прикроватном столике — длинная изящная ваза, в которой стоят три алых розы. Слева — дверь в ванную комнату, из-за которой доносится шум воды.

— Сейчас, сейчас! Уже выхожу! — доносится приятный женский голос. — Подожди минутку!

Я жду. Стою истуканом у порога. Вскоре дверь ванной распахивается и оттуда выплывает высокая смуглая брюнетка в прозрачном красном пеньюаре. Не русалка — но тоже по-своему хороша.

— Ой! — говорит она, увидев меня.

Согласен. На роль красавца я не претендую. Но, видимо, я спешу с выводами: женщиной движет не страх.

— А я тебя видела по телеку! — радостно произносит Зара и ее слегка раскосые оливковые глаза загораются восторженным огнем. — Во дела! Мне только что сообщили по телефону, что придет один из… ну, из ваших. Но не сказали, что звезда!

Я никак не реагирую на ее слова, смотрю бесстрастно. Сквозь кружева пеньюара видны крупные, налитые груди. От женщины пахнет чем-то экзотическим и душным. Я бы предпочел запах полевых цветов, но выбирать не приходится.

— Раздевайся, — сухо велю я.

Женщина закидывает голову и хохочет.

— Быстрый какой! — отсмеявшись, лукаво произносит она. Подходит ко мне, проводит по груди ладонью — чувствую жар, исходящий от ее разогретого под душем тела. Ее пальцы берутся за верхнюю пуговицу мундира, игриво крутят ее. Она заглядывает мне в лицо и улыбается — я благодарен уже за то, что в ее глазах нет отвращения или ненависти. Если это — ее работа, она хорошо справляется с ней.

— Да ведь я и так почти раздета, милый, — сладко произносит она. — А вот ты еще нет. Знаешь, я хоть и люблю мужчин в форме, но давай сегодня обойдемся без нее?

Зара берет меня за руку и тянет в комнату. Это немного непривычно: я не привык подчиняться. Но также и не привык платить женщинам за близость. Поэтому просто иду за ней и позволяю усадить себя на кровать, пока ее пальцы разбираются с застежками портупеи… не слишком удачно, надо сказать.

— Нет, я сдаюсь, — наконец произносит она и испускает вздох. — Снимай сам свою сбрую. Не думала, что вам разрешено так одеваться.

— Я был на передаче, — отвечаю и расстегиваю ремни, а сам смотрю на ее груди — от дыхания они вздымаются, как волны. Кружева пеньюара расходятся, словно алая, пропитанная кровью пена. Из ниоткуда снова берется и начинает щекотать ноздри дурманящий медный запах.

— С телестудии — и сразу ко мне? — глаза Зары распахиваются в восхищении. — Это так мило!

Она гладит меня по щеке теплой ладонью. Я отшатываюсь, что вызывает у женщины взрыв смеха.

— Господи, да вы все дикари! — всплескивает руками она. — Ты что же, стесняешься?

Молчу. Она гладит меня по руке, произносит успокаивающе:

— Ну что ты, не бойся! Я к вашим уже привыкла. Или ты думаешь, ко мне одни Аполлоны заглядывают? Да по мне, лучше нелюдь, чем какой-нибудь обрюзгший боров, у которого и не стоит толком, — она недовольно морщится. — У ваших, по крайней мере, с этим порядок.

Зара смеется снова, и ее ладонь скользит под мундир, оглаживая мне живот. Ее прикосновения непривычны для меня, но приятны.

— И часто к тебе заходят… наши? — с усилием спрашиваю я.

— Частенько, — мурлычет она, и прижимается ко мне грудью. Жар ее тела тут же перекидывается на меня. Сердце начинает биться учащенно, и запах меди становится резче.

— А… Пол? Такого ты помнишь?

— Может быть, — шепчет она в самое мое ухо, и чувственные горячие губы касаются мочки, а рука спускается по животу ниже.

— Он был твоим частым клиентом, — я все еще держу оборону, пытаясь выудить хоть толику информации. Но умолкаю и с шумом выпускаю воздух из легких, когда раздается слабое «трррак…» — это расходится зиппер на галифе.

— Ты пришел сюда поболтать о своих приятелях, милый? — с легким раздражением спрашивает женщина. — Или все-таки, наконец, займешься делом?

Ее пальцы сжимают меня между ног. И крепостная стена выдержки рушится.

Я валю Зару на кровать, развожу коленом ее ноги, а она изгибается, стонет громко. Наиграно или нет — какая мне, к черту, разница? Вторгаюсь в нее нетерпеливо и грубо, жадно впиваюсь пальцами в упругие бедра. Женская плоть — только глина в моих руках. У нее не может быть души — как нет души у меня. И поэтому меня не заботит, стонет эта женщина от удовольствия или от боли. Только я решаю, выточить из нее изящную вазу или сломать и смять в один бесформенный ком.

Моя тьма начинает выплескиваться лениво и густо, будто гной из раны. Запах меди смешивается с запахом наших тел — терпкий, пьянящий аромат, пропитавший постель и оседающий на коже липкой влагой. Это похоже на волну, сдерживаемую плотиной, но кирпичная кладка дает трещину — и вода прорывается. С грохотом обрушивается на меня, заливает ноздри и уши, наполняет легкие. Я тону в ней. И, с трудом разлепляя веки, вижу перед собой бледное лицо моей русалки, а, может, Хлои. Она приоткрывает рот — и с губ срываются серебристые пузырьки. И тогда я протягиваю руки и смыкаю пальцы на ее горле, перекрывая кислород.

Чувствую, как в кожу на спине впиваются ногти, но боли нет. Волна несет меня, как подхваченную бурлящим потоком листву, и ветки, и прочий лесной мусор. И от этого вода становится грязной и непрозрачной. И я задыхаюсь в ней. Задыхается и моя русалка. Ее глаза распахиваются шире, белки наливаются кровью. Моя русалка бьется в конвульсиях, борется за жизнь, и от судорожных сокращений ее мышц по моему телу прокатывается дрожь удовольствия — это вскипает внутри меня густое варево тьмы. Я стискиваю зубы, сильнее вдавливаю пальцы в ее горло.

И на мою голову обрушивается удар.

Я отшатываюсь и разжимаю руки. Мир лопается, как водяной пузырь. Волна отступает мгновенно, смывая и мое наваждение. И уже не русалка извивается подо мной — а Зара. Ртом она судорожно хватает воздух, на шее зрелыми сливами наливаются гематомы. Ее рука сжимает узкое горлышко вазы, а черепки усеивают алую простынь, словно берег — морская галька.

Зара спихивает меня ногой, и я скатываюсь с кровати. Вытираю ладонью лицо — оно все мокрое, не то от пота, не то от воды. С простыни на пол падают увядшие розы.

— Псих! — кричит Зара. — Маньяк!

И швыряет в меня черепком. Рефлекторно уворачиваюсь — и он разбивается о дверь. А до меня только доходит вся серьезность моего положения: почти убил… почти…

Я отскакиваю к двери, на ходу застегивая галифе.

— Прости… — это все, что могу выдавить из себя. Закрываюсь кителем от очередного летящего черепка.

— Прости себя сам, больной придурок! — нервно огрызается Зара. Она несколько раз судорожно глотает, проводит ладонью по горлу, потом по растрепанным волосам, и вдруг заливается смехом. Я вздрагиваю, вжимаю голову в плечи и распахиваю дверь.

— Заплатить не забудь! — кричит мне вслед женщина. — И так и быть! Прочухаешься — приходи снова, только охрану предупреди! Тут психам рады!

В спину мне несется заливистый смех. Это — мое второе бегство за сегодняшний день.

Деньги я оставляю на пороге.

* * *

Женщина не приносит мне облегчения. Напротив — ее грязь смешивается с моей, а смех звучит в голове, раскалывая ее, как перезревшую дыню.

Как там сказал Полич?

«Ваше нынешнее состояние — лишь перезапуск отмершего организма. Перезапуск по определенной программе, нарушив которую — вы погибнете окончательно».

Моя программа, цель моего существования — разрушение. Я создан для убийства. И убийство — это все, что я умею делать. Зачем обманывать себя?

Запах крови и разложения преследует меня до самого дома. Я запираюсь на замок, задергиваю шторы, брызгаю во всех комнатах старым одеколоном Тория — но все равно чую этот запах.

Он просачивается сквозь щели, сквозь решетку воздуховода. Им пропитана одежда, и я стаскиваю мундир, швыряю его в угол ванной комнаты, где он сворачивается, будто шкура окровавленного зверя, хищно посверкивая глазами погон. А я долго стою под ледяным душем — но холода не чувствую. Не чувствую ничего вообще — только забивающий ноздри запах крови. Жажда убийства вшита в меня подкожно. Ее не вытравить.

Я едва держался на телестудии. Я почти потерял контроль и чуть не задушил эту шлюху. Если я — камень, выпущенный из пращи, то прежде, чем упасть, я должен пробить чью-то голову.

Выйдя из душа, перетряхиваю аптечку. Осталась одна белая таблетка. Силюсь вспомнить, в какой последовательности и сколько раз за день их принимал. Да и принимал ли сегодня вообще? А вчера? Мысли разбегаются, голова наполнена кровавым туманом.

Я бросаю таблетку в рот. Открываю кран, набираю полные пригоршни воды и подношу к губам — она тоже пахнет медью. На языке — железистый привкус. Отнимаю ладони от лица — по рукам течет не вода, а кровь. Горло сводит спазмами. Я кашляю, выплевываю таблетку, и она падает в раковину, где ее тут же смывает кровавым потоком. Желтоватый фаянс становится алым. Кровь густеет, пузырится в отверстии слива. Дрожа от отвращения, я поворачиваю кольцо смесителя. Срываю полотенце, начинаю судорожно вытирать руки, лицо. В зеркале вижу свое отражение — не лицо человека, посмертная маска. Единственный уцелевший глаз вытаращен и безумен, кожа глазниц черна, как от постоянного недосыпа или затяжной болезни. Шрамы уродливыми буграми проступают на тусклой коже.

Если настоящий Ян умер еще ребенком, то кто смотрит теперь из зеркала? Мутант. Урод. Как же мерзко!

Бью в стекло кулаком. Оно трескается. В кожу вонзается осколок. Но боли нет. Совсем нет боли! Не потому ли, что мое тело — мертво?

Медленно вытаскиваю осколок. Он со звоном падает в раковину. Из ранки лениво, как бы нехотя, выступает кровь — она черная и густая. Как уличная грязь под сапогом. Как болотная топь. Не кровь — моя внутренняя тьма. Яд, превративший меня в зверя, живущего убийствами и ради убийств…

Тучи над городом густеют, заливают чернотой мертвые глазницы домов. Свет фонаря становится тусклым и мерцающим — он бессилен развеять торжество тьмы. Я тоже растворяюсь в ней — бороться бессмысленно, да и незачем.

Не помню, как в моих руках оказывается нож. Лезвие входит в ладонь, будто в воск, но я по-прежнему ничего не ощущаю. Тело одеревенело, пальцы свело трупным окоченением.

Вгоняю лезвие глубже, поворачиваю по оси. Боль электрическими разрядами пронзает от пальцев до локтя. Кровь начинает густо выплескиваться из раны, а я смеюсь. Такое облегчение — чувствовать себя живым! Такое счастье — чувствовать хоть что-то!

Запах крови дурманит рассудок. Голова плывет, и тьма — верная пособница моих преступлений — оборачивает меня мягким и плотным одеялом.

Потом я теряю сознание.

12 апреля, суббота

Часов в десять утра кто-то долго и настойчиво звонит в дверь. Не желаю никого видеть: я не спал всю ночь, лишь изредка проваливался в забытье. Я измучен и едва стою на ногах. Но звонки не утихают. Тогда я плетусь к двери и открываю. На пороге стоит Торий.

— Да ты, никак, все спишь? — удивленно произносит он.

Я не собираюсь посвящать профессора в свои проблемы, поэтому завожу за спину забинтованную руку и спрашиваю:

— Зачем пришел?

— Грубиян! — Торий толкает меня плечом и вваливается в квартиру. — Вот, зашли с Лизой тебя поздравить. С днем рождения, дружище!

Только теперь я замечаю в его руках бутыль коньяка, перевязанную алой лентой. За спиной профессора маячит его жена Лиза — она смущенно улыбается и тоже поздравляет меня, и держит круглую коробку из-под торта. Тогда я вспоминаю, какое сегодня число.

Проклятые телевизионщики устроили шоу прямо накануне дня моего рождения.

Перерождения как васпы, если быть точнее. Как человек я родился осенью — почему-то знаю это совершенно точно. Лес тогда был огненно-рыжим, в воздухе стоял пряный запах сухой листвы и костров. Я не помню, чтобы на стол ставили торт с зажженными свечами. Зато помню, как кто-то (наверное, отец) подарил мне большой складной нож — я вырезал им кораблики из коры и пускал по лужам.

Этим же ножом я полоснул своего наставника, когда отряд васпов пришел в деревню за новобранцами. Моя храбрость очень понравилась сержанту Харту, и он начал тренировать меня, как своего преемника. Кроме прочего это означало: истязать с особой жестокостью. Я отблагодарил его, зарезав при первом удобном случае. Сержанта из меня не получилось.

— Немного поднимем тебе настроение! — продолжает Торий и вручает мне коньяк. — Лиза, неси торт на кухню!

— Не надо… на кухню, — слабо говорю я и машинально принимаю бутылку.

— Почему? — удивляется Торий.

Лиза замирает и смотрит округлившимися от страха глазами. Вернее, не на меня — на мою руку.

— Что случилось? — спрашивает она тихо.

Я приваливаюсь к стене плечом. На языке снова чувствуется привкус железа, горло сводит спазмом, и я могу лишь выдавить:

— Пустяки…

— Какие пустяки! — повышает голос Торий. — Где у тебя аптечка?

— В ванной, — отвечаю и сажусь на диван. Ноги трясутся, как желе. Запах крови снова начинает медленно разливаться по квартире.

Торий ставит на стол коньяк и торт и широким шагом идет в ванную комнату. Лиза садится со мной рядом, дотрагивается до бинтов.

— Позволь, я посмотрю…

В ее глазах сострадание, но поза напряжена — она все еще боится. Это вполне разумно, учитывая, что три года назад я едва не изнасиловал ее (на счастье вовремя вмешался Торий). Боится — и все равно суется в нору к раненому хищнику. Хорошая, добрая девочка. Глупая, конечно.

Моя фамилия, Вереск — это детская фамилия Лизы. Когда-то я думал, что она — моя потерянная сестра. Но это оказалось ложью, подделкой. Лиза, как и я, была вовлечена в хитрый и бесчеловечный эксперимент. Ее использовали, как наживку. А я — поверил и клюнул. Уже после Перехода Торий несколько раз проводил контрольные тесты, сверяя наши ДНК. Все результаты оказались отрицательными. Этого следовало ожидать: у васпов не может быть живых родственников. Мы обречены на вечное одиночество.

Лиза разматывает бинты осторожно, словно боится причинить мне боль. Хотя я полагаю, она больше опасается меня самого. Для нее я — все еще монстр. Некоторые вещи так просто не забываются.

— Больно? — тем не менее, участливо спрашивает она.

Я молчу. Боли нет — только легкое жжение вокруг раны. Слышу, как в ванной Торий гремит аптечкой. Слышу, как проходит в кухню. Слышу его ругань. Интересно — он видит залитую кровью раковину? Чувствует запах, пропитавший занавески, мебель, стены?

Он возвращается в комнату. Его глаза выпучены, в руках окровавленный кухонный нож. Моя эта кровь или чья-то еще? Может, я все-таки убил ту шлюху?

— Ян, что ты здесь натворил? — срывающимся голосом кричит Торий. — Ты резал кого-то… или себя?

Лиза отшатывается. Смотрит на меня, как, должно быть, смотрит землеройка на гадюку. Это раздражает с одной стороны. С другой — возбуждает. Бинты размотаны окончательно, и кровь снова начинает вытекать из раны, сама ладонь выглядит распухшей.

— Ты больной придурок! — в сердцах говорит Торий.

Я помню эти слова — так назвала меня Зара. И на них мне нечего возразить.

— Это после вчерашнего выступления, да? — продолжает он. — Почему ты не поехал со мной? Почему ты ничего не сказал мне? Дурак!

Я все еще молчу и смотрю мимо него. За его спиной начинает сгущаться тьма — она наползает с потолка, покрывает стены, будто черная плесень. Краем глаза замечаю, как Торий начинает ножом вскрывать горлышко бутылки. Лиза смотрит на него со страхом.

— Нужно обработать рану, — отвечает профессор на ее вопросительный взгляд и поддевает острием пробку. — У этого идиота ни черта нет, кроме бинтов. Держи его руку!

Лиза держит. Ее пальцы дрожат. Они холодны, как лед. Или просто я сам окостенел настолько, что не чувствую чужого тепла. Поэтому я не противлюсь, сижу, как парализованный. Янтарная жидкость льется на рану, и мне кажется, что кровь шипит и пузырится, будто на нее плеснули кислотой.

— Кто я? — спрашиваю вслух. — Если мертвый… почему я могу ходить и говорить? Если живой… почему ничего не чувствую?

Рана начинает пульсировать, ладонь охватывает огнем.

— Выброси из головы эту ерунду! — сердится Торий. — Если хочешь — мы поговорим об этом. Но не сейчас.

— Сейчас! — рычу и отдергиваю руку. Лиза отшатывается, от нее пахнет страхом. Это будоражит меня, как хищника будоражит запах загнанной жертвы. Тьма начинает заполнять комнату, словно вся моя квартира — лодка с пробитым днищем, а вода все прибывает и прибывает, и нет надежды на спасение.

— Королева мертва… но почему мы еще живы? — я повышаю голос, смотрю на Торий требовательно, с вызовом. — Пусть я оружие. Вещь в чьих-то руках… Зачем мучить меня надеждой? Или все это… этот чертов Переход… и эта жизнь… всего лишь очередной эксперимент? Как тогда, три года назад?

— Это не эксперимент! — в свою очередь повышает голос Торий. — Успокойся, Ян!

— Не верю! — я поднимаюсь с дивана. Тьма воронкой закручивается у моих ног, в открытую форточку врывается ледяной ветер и толкает в спину.

«Иди! — будто кричит он мне. — Докажи, на что ты способен!»

— Кто-то должен ответить, — говорю я. — Кто-то должен ответить за все…

Моя правая ладонь тяжелеет. Я опускаю взгляд и вижу, что пальцы сжимают рукоять ножа. Улыбаюсь. И тогда Торий кричит:

— Уходи отсюда, Лиза!

Я оборачиваюсь. Она еще здесь — дрожит, как натянутая струна. В глазах — отчаянье и страх. Но она все равно протягивает ко мне тонкую руку.

— Не надо, Ян…

Она боится — но пытается остановить меня. Все равно, что пытаться остановить несущийся навстречу состав. Почему женщины в этом мире настолько глупы? Почему они считают это храбростью? Они не понимают того, что хорошо понимаю я: когда перед тобой хищник, жаждущий крови, единственно разумный выход — спасаться бегством.

Я замахиваюсь ножом, но ударить не успеваю. Торий хватает меня за предплечье, выкручивает руку назад.

— Лиза, беги, черт подери! — кричит он, и в голосе слышится неподдельный страх.

Рефлексы срабатывают моментально. Я разворачиваюсь и наношу ответный удар локтем по лицу. Торий отшатывается, а я бью его уже в живот. Если убийство — то, для чего я создан, почему я должен идти наперекор своей природе? Возможно, если я сделаю это — моя внутренняя тьма насытится, и не будет пожирать меня изнутри. Возможно, на какое-то время я буду свободен…

Торий снова пытается ударить, но я уворачиваюсь, взмахиваю ножом. Ткань на плече Тория расходится, и я ощущаю, как набирает силу знакомый медный запах — он больше не чудится мне, рукав рубашки наливается темной влагой.

— Ублюдок! — рычит профессор и наваливается на меня.

Я делаю подсечку и швыряю его на пол. Он падает, бьется затылком о край дивана. Я вижу, как по его плечам и груди медленно разливается липкая тьма. Он уже обречен, этот жалкий книжный червь. Я — жрец смерти. И сегодня я принесу своему божеству новую жертву.

— Ян… не надо… — вдруг говорит Торий. — Остановись.

Он еще борется. Он еще пытается укротить зверя, пробиться сквозь пелену моего безумия. Но я знаю, что спасения не будет. Слишком поздно что-то менять. И я улыбаюсь, от чего его глаза становятся совсем испуганными и темными.

— Никакого милосердия, — отвечаю я, как мне кажется, приглушенно и мертво — так мог бы говорить труп.

И взмахиваю ножом.

Лезвие подмигивает мне. Засохшие бурые пятна на нем — как синяки на мертвой коже. Я — такое же оружие, как и этот нож. Кто-то занес меня для удара, и я ничего не могу изменить. И ничего не почувствую, потому что разве может что-то чувствовать вещь? Но поврежденная рука начинает пульсировать и саднить, а сердце болезненно сжимается, словно в последний миг напоминает о том, что оно — все-таки бьется. И я замираю, как много лет назад перед своим первым убийством. Но если тогда за моей спиной стоял наставник Харт — то кто стоит за мною теперь?

Я оборачиваюсь, ожидая увидеть своего теневого кукловода. Или безымянного монстра, возможно, отдаленно напоминающего Королеву. Но за спиной никого нет. И меня, будто молнией, прожигает мысль: что, если никто не направляет мою руку? Не подталкивает в спину, не отдает приказы? Что, если все мои действия — это только мой выбор? И если я совершу ошибку — то я сам, а не кто-то другой, буду нести ответственность за нее?

Я смотрю на человека, распростертого передо мной — будто вижу впервые. По его щеке расползается гематома. Брови нахмурены, лицо перекошено отчаяньем, но в глазах нет ненависти. Несмотря на то, что я жажду его крови — в них нет ненависти!

«Однажды вас обрекли на смерть… теперь я предлагаю жизнь», — сказал он когда-то.

Единственный, кому есть до меня дело.

— Виктор, — произношу я, и Торий вздрагивает от моего голоса. Или оттого, что я называю его по имени.

— Позвони доктору, — продолжаю я, и удивляюсь, насколько чисто и просяще звучит теперь мой голос. — Его имя… Вени-а-мин. Номер на тумбочке. В коридоре.

Торий смотрит на меня выпученными глазами. Надежда в его взгляде сменяется непониманием.

— Звони, — повторяю настойчиво. — Скорее. Я не могу справиться сам…

Я поворачиваю лезвие, и профессор инстинктивно вскидывает руку, будто для защиты. Но я вонзаю острие ножа в собственную грудь — прямо над клеймом, знаком моей инициации. И инстинкт самосохранения берет верх — Торий вскакивает на ноги и бросается из комнаты. А я остаюсь и сильнее вгоняю лезвие. Оно вспарывает кожу, оставляя за собой влажный темный след и жжение. Тогда я думаю — возможно, мы зря отказались от пыток? Возможно, это единственный способ удержать чудовище внутри?

Я стискиваю зубы, дышу хрипло и болезненно. В ушах стоит звон. Комната качается в кровавом мареве. Тьма воет, как издыхающий от голода зверь — но что я могу предложить ей в пищу?

Не знаю, сколько проходит времени до момента, когда в коридоре снова слышатся шаги и голоса. В дверном проеме появляются смутные тени — я не различаю лиц, не понимаю, реальны ли эти фигуры или тоже чудятся мне? Но зверь уже чует добычу. Зверь готовится к прыжку.

Я перехватываю нож и пытаюсь сфокусировать взгляд, но все равно не могу разглядеть вошедших. Тогда я просто двигаюсь наугад.

Раздается негромкий хлопок. Что-то со свистом проносится в воздухе. Впивается мне в грудь. Я останавливаюсь, как марионетка, которую рванули за нити. Опускаю взгляд. Но почему-то все плывет перед глазами. Новый хлопок — и укус в шею.

Мои пальцы разжимаются, и нож падает на пол. Я падаю вслед за ним — но не чувствую удара. Вместо этого появляется ощущение полета — бесконечного полета во тьму.

Если я камень, выпущенный из пращи — возможно, пришло мое время упасть?

ЧАСТЬ 2

12 апреля, суббота (окончание)

Падать во тьму не так болезненно, как подниматься к свету. Чем глубже падаешь — тем страшнее подъем. Потому что там, на свету, отчетливее заметно твое уродство и твоя неполноценность.

Я разлепляю веки и долго не могу понять, где нахожусь. Полумрак скрадывает очертания предметов, комната полна теней — они ходят по кругу, разрезая отблески света искривленными плавниками, вздымают к потолку раздвоенные хвосты. И непонятно — то ли я в казарме, опомнившийся после пыток; то ли в избе Нанны, чудом выживший после боя.

— Он очнулся? — спрашивает кто-то.

Знакомый голос. В нем слышатся тревожные нотки. Страх? Нет. Скорее, волнение. Память начинает постепенно возвращаться, но тело неподвижно. Почему?

Шаги. Свет фонарика в лицо. Я рефлекторно моргаю, мир расплывается разноцветными кругами.

— Да, он в сознании, — произносят в ответ.

— Я… убил? — шепчу и облизываю губы. В горле сухо. Так хочется пить. Но это сейчас неважно. Это терпит. Главное — другое.

— Виктор… Лиза… живы? — настойчиво повторяю вопрос. Голова плывет. Слова не хотят складываться в осмысленные фразы.

— А как бы ты хотел? — ехидно отвечают мне.

Пытаюсь сфокусировать взгляд. Вижу бледное, искаженное нервной усмешкой лицо Тория. Он прижимает к щеке пакет со льдом. Губа распухла. Возможно, ранен, но не серьезно — иначе не стоял бы здесь.

— Лиза? — продолжаю допытываться я.

— Отправил ее домой на такси, — с прежней усмешкой отвечает Торий. Его голос звучит невнятно — видимо, из-за разбитых губ. — Не хотела меня оставлять, но как тебя бросишь? Кстати, не удивляйся разгрому на кухне: она все вверх дном перевернула, искала, чем бы тебя огреть, пока ты кидался на меня с ножом. Удружил перед симпозиумом, нечего сказать.

Торий отнимает от лица пакет — щека сильно опухла, на скуле синяк. Но в остальном, кажется, цел. Это успокаивает.

Я снова пытаюсь пошевелиться, но что-то намертво приковывает меня к кровати. Опускаю взгляд — широкие ремни перехлестывают мое тело, надежно фиксируя его в одном положении. Помню, так связывали меня в лаборатории. Так, должно быть, связывают и буйных помешанных. Что ж, зверя надо держать на привязи и в наморднике.

Замечаю рядом с собой штатив капельницы. Белесые трубочки свисают, как пустая требуха. Значит, успели накачать лекарствами.

— Вик, — говорю я, и Торий вздрагивает, наверное, оттого, что я произношу его имя на Дарский манер. — Ты звонил… в отдел по надзору?

Он отрицательно качает головой.

— Нет…

— В центр? — допытываюсь я.

— Только твоему доктору, как ты и просил, — отвечает он.

Я вздыхаю с облегчением, говорю тихое:

— Спасибо…

— А надо бы! — жестко отвечает Торий и добавляет уже более мягким тоном. — Возможно, так было бы лучше. Там ты был бы под присмотром. Там — опытные врачи и психологи. Ты ведь уже проходил через это. Неужели реабилитационный центр пугает тебя больше, чем Ульи Дара?

— Нет! — я приподнимаюсь на подушке, насколько мне позволяют ремни. — Не боюсь. Пойми. Это нельзя. Сейчас — нельзя!

— Да почему? — в раздражении спрашивает он.

И я молчу некоторое время. Думаю. Я не рассказал ему о дневнике Пола раньше, не могу сказать и теперь. Поэтому отвечаю другое:

— Морташ будет счастлив. Когда узнает, что лидер… что я сорвался — он будет счастлив. Он растрезвонит на телевидении… и в газетах. Что подумают люди? Что подумают васпы? Какой пример… подам? — я стараюсь говорить убедительно, но мой голос все еще звучит хрипло и срывается, и я тороплюсь сказать, и волнуюсь, и путаю слова. — Нет, нет! Это нельзя… ты понимаешь?

Я натягиваю ремни. И мои мышцы тоже болезненно натягиваются, а я чувствую покалывание в поврежденной руке и стискиваю зубы. Немного успокаивает одно: если Виктор не позвонил в отдел по надзору, пока я валялся в отключке, не позвонит и теперь.

— Успокойтесь, голубчик! — произносит над ухом другой знакомый голос. Надо мной склоняется грузная фигура моего доктора — мне кажется, он появляется из теней, хотя на самом деле, конечно, все это время сидел в изголовье. Сейчас он кладет ладонь на мой лоб, и я в изнеможении падаю обратно на подушку.

— Пока все идет хорошо, — проверив пульс, резюмирует он. — Полагаю, можно обойтись своими силами. У вас это в первый раз?

Меня начинает потряхивать в ознобе. Я хочу ответить, но мышцы лица сводит спазмами, губы немеют и не слушаются.

— У него это в первый? — тогда доктор задает вопрос Виктору.

Тот энергично кивает, отвечает (как мне кажется — немного испуганно):

— Сейчас в первый, — и поправляется, — я имею в виду, в первый раз после Перехода.

А я вспоминаю, что три года назад он также был свидетелем моего срыва — и что характерно, тоже после моего неудачного общения с женщиной. Неудачного для нее, разумеется.

— Не беру в расчет, что было до, — отмахивается доктор, и я благодарен ему за эти слова. — Хорошо, что сейчас это в первый. И плохо, что это произошло вообще. Особенно, в такой чудесный день, — он смотрит на меня с грустной улыбкой. — У вас ведь день рождения сегодня?

— Скорее, смерти, — отвечаю с горечью.

Торий закатывает глаза, но доктор никак не комментирует мои слова. Вместо этого достает сложенную вдвое разноцветную картонку.

— А у меня для вас подарок, — говорит он и кладет на стол. — Вообще это мне жена купила, но вы знаете, я страшный трус и очень боюсь высоты. Возможно, вам пригодится…

Я ничего не понимаю, но не хочу расспрашивать. Меня волнует другое. Кашляю, произношу сипло:

— Вик… оставь нас…

Тот хмурится, смотрит исподлобья. Я понимаю: ему не нравится это. Но есть некоторые вещи, о которых ему лучше не думать.

— По… жалуйста, — выталкиваю я. — Ненадолго…

Доктор поворачивается к нему, говорит мягко:

— Оставьте, раз пациент просит.

Виктор пожимает плечами, говорит сухо:

— Хорошо. Если понадоблюсь — зовите.

И выходит. Доктор мягко закрывает за ним дверь, садится рядом, спрашивает участливо:

— Ну-с, молодой человек, вижу, вы немного пришли в себя?

Я сглатываю комок, отворачиваюсь — его внимательный взгляд буравит меня, он неприятен, как был неприятен любопытный взгляд Полича. Так смотрят на опытный образец. Но, возможно, я сужу предвзято.

— Болит ли у вас что? — все тем же мягким тоном продолжает доктор.

— Болит… — шепчу я, но смотрю не на него — на выцветшие обои, на сплетение геометрических узоров. Вот изогнутый спинной плавник. Вот черный глаз, бесстрастно глядящий сквозь океанскую бездну — и таящий в себе тьму, полную опасных чудовищ.

— Что же, голубчик? — голос доктора тоже проникает в сознание издалека. Между нами — слои воды и тумана. Мы — существа полярных миров. И я никогда не постигну до конца его свет, так же как он не постигнет всю глубину моей тьмы.

— Душа, — отвечаю я и поворачиваюсь, наконец, к нему лицом. — Удивлены?

Мне хочется, чтобы в его глазах появился страх. Или отвращение. Или любое другое чувство, знакомое мне. Но доктор смотрит с сожалением и улыбается грустно.

— Вовсе не удивлен, — отвечает он. — Я ведь говорил, что растить душу — процесс болезненный. Поэтому вы резали себя?

Я сжимаю и разжимаю пальцы — это единственное, что я сейчас могу и единственное, что доказывает — я все еще жив. Раненная ладонь отзывается саднящей болью. Доктор качает головой, произносит:

— Ну что ж. В любом случае, я рад, что в вас, наконец, проклюнулся этот прекрасный росток. Ведь иначе вы бы не попросили своего друга позвонить мне.

Друга? Я морщусь от боли. Его слова вонзаются в мозг, будто раскаленные иглы.

— Я хотел проверить, — говорю. — Теперь знаю… я не первый васпа, так?

— Да, голубчик, — не спорит доктор. — Вы не первый мой клиент. Я ведь говорил, что…

— Не первый со срывом, — перебиваю его и чувствую, как губы кривятся и подергиваются от волнения. — Вы хорошо знаете… как пользоваться инъекционными дротиками, — я ухмыляюсь криво, добавляю, — судя по меткости… глаз у вас пристрелян.

Он некоторое время молчит. Брови нахмурены. Губы сжаты в бескровную линию. Но он все-таки не выглядит напуганным, как мне хотелось бы. Доктор быстро берет себя в руки, ставит на колени аптечку.

— Вы правы, — наконец, вздыхает он и отщелкивает замки. — Я сотрудничал с реабилитационным центром с момента его открытия. Вы же знаете, голубчик, не все васпы были сознательными добровольцами.

Хорошая попытка!

Мне хочется смеяться, но я стискиваю зубы. Не теперь. Этот тип гораздо умнее, чем кажется на первый взгляд. Гораздо хитрее. А поэтому — опаснее.

— Вам, дружочек, теперь надо отдыхать, — продолжает доктор и достает из аптечки шприц. — Вы понимаете, некоторое время придется соблюдать постельный режим.

Я наблюдаю, как он наполняет шприц бесцветной жидкостью из ампулы. Я знал, что так будет. Наверное, я еще легко отделался. Но кое-что не дает мне покоя.

— И сколько их было… со срывами? — спрашиваю я. — Не в центре… уже здесь, в городе?

— Зачем вам это, друг мой? — отвечает доктор и подносит иголку к моей руке.

— Сколько из них вернулись в центр? — повышаю я голос.

Чувствую холод металла на коже. Пытаюсь подняться снова, но ладонь доктора возвращает меня на место.

— Лежите-лежите, — миролюбиво произносит он. — Вам нельзя волноваться, если хотите — поговорим об этом…

— Или они вернулись не в центр, а в лаборатории? — я почти кричу.

Кожу в месте прокола обдает жаром. Чувствую, как наливается тяжестью рука, затем плечо, затем грудь…

«Может, среди них был и Пол?» — хочу спросить я.

Но голова тоже наливается тяжестью. Комната плывет. Я откидываюсь на подушку, и невысказанный вопрос камнем застревает в горле. Последнее, что помню — склонившееся надо мной лицо доктора с непроизносимым именем. Он напряженно улыбается.

* * *

Пробуждение на этот раз проходит легче и безболезненнее. Я просыпаюсь от звонка и тихого голоса за стеной. Прислушиваюсь.

— Да, дорогая… Конечно, скоро буду, — говорит голос. — Все в порядке. Доктор сказал, гораздо лучше… Да, уже уехал… Да, я тоже скоро… — вздох. — Ну, что я могу поделать? Я ведь в ответе… Да, даже теперь. Особенно теперь, — снова вздох, на этот раз облегчения и следом нежное. — Спасибо… Тоже тебя люблю…

Я пробую пошевелиться и понимаю, что ремни убрали. Капельница, однако, стоит на месте. Свет ночника мягко переливается на хромированном штативе.

Поднимаюсь с постели, придерживаясь рукой за спинку кровати. Меня мутит, ноги кажутся ватными. Слабость такая, будто Дарская Королева до краев нашпиговала меня ядом. Встаю — но снова падаю на кровать. Матрас скрипит под моим весом. С кухни доносятся шаги, потом дверь открывается и в комнату заглядывает Виктор.

— Ты зачем встаешь? — сердито спрашивает он. — Врач велел лежать!

Поднимаю на него взгляд. Половина лица профессора измазана тьмой — это наливается чернотой гематома.

— Как ты? — тем не менее, спрашивает Виктор.

— Паршиво, — облизываю сухие губы.

— Ты, наверное, пить хочешь? — Торий делает движение, чтобы выйти из комнаты, но я останавливаю его.

— Не надо. Пустяки… Который час?

— Да почти седьмой.

Целый день забытья и мрака для меня. Испорченный выходной для Тория.

— Езжай домой, — говорю ему. — Лиза волнуется, наверное.

— Ты уверен, что тебя можно оставить одного? — хмурится Виктор.

Я киваю.

— Абсолютно.

И не говорю вслух того, что заезженной пластинкой крутится в голове: васпы обречены на одиночество. Что изменит еще один безрадостный день?

— Наверное, теперь она возненавидит меня, — тихо договариваю я и опускаю голову.

— К твоему счастью и на ее беду, Лиза не умеет ненавидеть, — с горечью говорит Виктор, и мне кажется — он не очень счастлив этим фактом, но быстро берет себя в руки и продолжает. — Время лечит. А тебе надо отдохнуть и набраться сил.

— Как же… симпозиум? — спрашиваю.

Торий хмыкает.

— Да уж справимся как-нибудь без тебя, — заверяет он. — Мы с твоим доктором переговорили и приняли решение, что тебе лучше побыть эту недельку дома. И никуда не выходить. По крайней мере, без присмотра.

Я молчу, по-прежнему не смотрю на него. Закрыть меня в реабилитационном центре или закрыть в собственной квартире — суть не меняется, если ты угроза обществу.

— Я заберу ключи, — продолжает Торий. — Все острые предметы, кстати, тоже. Не хочу, чтобы ты поранил себя… или кого-то еще. Поверь, так будет лучше.

Снова молчу, послушно киваю. Что я могу изменить? Пока я монстр, всегда будет кто-то, решающий за меня.

— Но ты не волнуйся, я буду навещать. Обещаю.

Поднимаю, наконец, голову. Виктор настроен серьезно, его взгляд горячий и решительный, что не вяжется с распухшей физиономией. Это вызывает у меня улыбку, и я говорю примирительно:

— Я не волнуюсь. Ты все решил правильно.

Он некоторое время стоит и смотрит на меня все тем же серьезным взглядом, словно ждет чего-то. А я наблюдаю, как тени акулами ходят по кругу и тоже ждут — когда я останусь один и сдамся, и снова пойду ко дну.

Возможно, Пол тоже однажды познал всю неприглядность дна? И вместо того, чтобы протянуть ему руку помощи, кто-то затянул на его шее петлю? Можно ли осуждать тогда этого человека? Если убийство Пола — это только самооборона?

Я вздрагиваю и возвращаюсь в реальность, когда хлопает входная дверь и ключ поворачивается в замке. Торий уходит. А я, кажется, понимаю, чего он ждал от меня все это время. Но мне уже некому сказать: «Прости…»

* * *

Когда Виктор уходит, я замечаю оставленный доктором «подарок».

Это — бесплатный купон на аттракцион в Луна-парке. «Авиаклуб „Солнечный“» — значится большими буквами, а рядом нарисован вертолет в окружении облаков и птиц. На развороте — текст:

«Ты хочешь увидеть город с высоты птичьего полета? Ты всегда мечтал сесть за штурвал? Ты романтик и влюблен в небо? Тогда добро пожаловать в авиаклуб „Солнечный“ — только здесь грамотные и веселые инструкторы откроют тебе дорогу в небо! Пробное занятие — бесплатно!»

— Бред, — бормочу я, складываю картонку и засовываю между страниц телефонного справочника.

Лучше бы он подарил мне купон на бесплатное посещение борделя. Возможно, тогда одной проблемой в моей жизни было бы меньше.

13 апреля, воскресенье (окончание)

Весь день я провожу дома. Выстраиваю в голове события, происшедшие за последние дни: телешоу, мой поход к проститутке, последующий за этим срыв… Так ярко, словно произошло только что. И записываю все это по свежей памяти — кропотливо и до мельчайших подробностей. Это в какой-то степени приносит облегчение.

В обед заходит Виктор, как и обещал. Приносит в термосе суп. Спрашиваю:

— Зачем?

— А тебе так не терпится на тот свет? — грубовато отвечает он. Потом смягчается, говорит: — Ты ешь.

Я чувствую себя неловко. Словно что-то подтачивает изнутри, грызет, не дает покоя. Наверное, это называется чувством вины? Очень неприятное чувство.

— Прости… — говорю я те слова, что не успел сказать намедни.

— Что? — рассеянно переспрашивает Виктор.

Он завинчивает крышку опустевшего термоса, но на этих словах останавливается и удивленно щурится на меня подбитым глазом.

— Прости… за вчерашнее, — повторяю я.

Слова даются с трудом — говорить их непривычно и больно. Виктор ухмыляется, отвечает:

— Ладно, — и убирает термос в рюкзак.

Мне на миг кажется, что одну руку он держит на весу, словно от любого движения испытывает боль. Силюсь вспомнить — кажется, я задел его ножом? А если да — то насколько сильно?

— Я ведь ранил тебя? — спрашиваю.

Торий пожимает плечами.

— Ах, это… пустяки! — повторяет он мое излюбленное словечко. — Доктор Поплавский осмотрел, сказал — ничего страшного. Пара перевязок — и буду, как новенький, — он усмехается нервно. — А вот как с такой мордой выступать перед коллегами?..

— Прости, — снова говорю я.

И на ум совершенно некстати приходят слова Пола:

«А будет ли извинений достаточно?»

Наверное, нет. Тогда я спрашиваю:

— Ведь если у тебя будут какие-то проблемы… с работой или с чем-то еще… ты ведь скажешь об этом мне?

Виктор, уже готовый уходить, останавливается на пороге и смотрит на меня, выкатив глаза, будто впервые увидел. Я выдерживаю его взгляд, хотя внутри меня так и колотит от волнения. Потом Виктор улыбается.

— Да все нормально, Ян, — легко отвечает он. — Ты отдыхай.

И уходит.

А я приваливаюсь спиной к стене и чувствую, как трясутся колени, словно я — совсем еще мальчишка, набедокуривший — но не умеющий ни признать свою вину, ни извиниться за нее. Наверное, я так и выгляжу в глазах Виктора, и за все время нашего общения он привык к моему эгоизму, и поэтому просто не допускает возможности, что и мне может быть до кого-то дело. Но все равно — не ненавидит меня и не шарахается, а предлагает свою помощь.

Люди нелогичны. И тем отличаются от механизмов вроде меня.

В реабилитационном центре нам говорили, что переживания событий заново способствуют их переосмыслению. Тогда я думал, что все это чушь. Сейчас считаю — они, черт возьми, правы.

14 апреля, вторник

Дарская школа учит не только выживать и убивать. Она учит проще смотреть на вещи. Выжил сегодня? Хорошо. Умер завтра? Не беда. Нечего жрать? Будешь мобильнее в бою. Попал в плен? Просто внеочередная тренировка на выносливость. Пустяки!

Поэтому и вынужденное затворничество не слишком тяготит меня. Это — время нажать на паузу. Время размышлений.

За последние два года я размышлял куда больше, чем за всю жизнь в Даре. Моя голова трещала от мыслей, и трещал по швам, распадаясь, привычный мир. Конечно, первоначальная идея была далека от той, из-за которой случился Переход. Пройдя по кромке смерти и заглянув за грань, я узнал то, чего еще не знал ни один васпа: тайну нашего происхождения.

Как она открылась — отдельная история. Ее принесли от самой границы Южноуделья, с заброшенной базы, где проводились первые опыты по созданию «живых мертвецов». И я жалел лишь об одном — что в мои руки так и не попал «код смерти». Но, вернувшись в Дар, я принес васпам знание, а человечеству — гибель.

— Вот огонь! — сказал я. — Так бросим его в мир, чтобы он запылал!

Ученые интересовались, что двигало нами после смерти Королевы? Я скажу. Этим огнем была наша ненависть к людям. Месть, согревающая наши черные сердца. Топливо для наших тел. Мы могли бы создать армию монстров, подобных нам или куда более страшных, чем мы — вот только никто из васпов не обладал достаточными знаниями. Нужен был человек. Ученый. И когда караульные сообщили о безоружном чужаке вблизи наших границ — я понял, кто именно.

* * *

В ночь после допроса Тория не спится. Сижу на застеленных тонким покрывалом нарах, вглядываюсь в красноватый полумрак — работает только запасной генератор, остальные давно вышли из строя. За стенами Улья течет сырая весенняя ночь — в ней, будто в смоле, вязнут измученные дозорные. Каждый час докладывают: все тихо. Но какое-то смутное беспокойство мешает расслабиться, довериться тягучей ночной тишине. Я пытаюсь списать это на последний разговор с Полом — его слова беспокоят, они по кругу ходят в голове, бросая вызов моему агонизирующему миру. Я отмахиваюсь от них, как от назойливых мух. И под утро все-таки проваливаюсь в забытье.

И пропускаю момент, когда первый снаряд сносит верхушку Улья.

Удар подбрасывает меня с постели, и я чувствую, как сотрясаются и гудят стены. В комнату врывается взмыленный часовой.

— Атака! — с порога докладывает он.

Слова тонут в тоскливом вое сирены. Я узнаю этот страшный звук: так выла умирающая Королева. И голова плывет, и плывет в дрожащих отблесках лицо часового, и вибрируют стены Улья. Я вижу, как отслаивается пластами штукатурка, и толкаю часового плечом — он вываливается в коридор, а я прыгаю следом прежде, чем обрушивается потолок. А в голове пульсирует одна-единственная мысль:

«Прозевали! Атаку прозевали!»

Улей сотрясается снова. Коридоры наполняются топотом бегущих ног. Я тоже бегу — пандус дрожит под сапогами, пот стекает за ворот мундира. Я сворачиваю в четвертый коридор и сталкиваюсь с комендантом Рассом.

— Западный сектор разрушен! — стараясь перекрыть сирену, орет он во всю глотку — совсем не так, как полагается васпам. — Купол и три яруса в клочья! На четвертом пожар!

— Как проворонили? — рычу я.

Комендант болезненно скалится. В красноватом свечении он похож на демона, восставшего из подземных глубин Эреба.

— Управляемая ракета, — отвечает он. — Со стороны пальнули. Первая по касательной. Вторая в яблочко.

Он смотрит на меня исподлобья, говорит:

— Держим оборону с юга. Прикажете подкрепление?

Мне хочется рассмеяться коменданту в лицо.

Подкрепление? Чем?

В последнем уцелевшем Улье — около двух тысяч васпов. Полуголодных, измученных. Вертолетов нет. Бронетехники нет. В гараже несколько гусеничных вездеходов, но удастся ли добраться до них? Вооружения тоже по минимуму. Наша задача теперь — не победить, а выжить.

— Отступаем, — говорю я. — Согласно плану эвакуации.

Расс с облегчением выпускает воздух сквозь сжатые зубы.

— Так точно, — с готовностью отвечает он. — Есть отступать.

И ныряет в темноту соседнего коридора.

Сирена больше не воет — хрипит на последнем издыхании. Мигание ламп становится все интенсивнее, от этого мельтешения болезненно пульсирует глазное яблоко и я пробираюсь дальше почти на ощупь. Вниз. Мимо выломанной кабины лифта — бесполезной капсулы с оборванными проводами. Мимо тренажерных залов, а проще — пыточных. Надо спуститься еще на ярус — там находится вход в катакомбы. И мне мучительно больно осознавать, что вместо того, чтобы принять бой, мы бежим во мрак подземелья, как тараканы.

Улей содрогается, будто картонная коробка. Где-то вдалеке слышны выстрелы, и я замедляю шаг и инстинктивно выхватываю из кобуры маузер.

Я не присутствовал при первых бомбардировках, но узнал достаточно. После артобстрела и на волне разрушений и паники в Ульи высаживаются военные. Они добивают оставшихся в живых. Некоторых отлавливают, всаживая сонные пули — людям нужны подопытные жуки. Тех, кому удалось бежать — накрывают у выхода электрошоковыми сетями. Дернешься — получишь высокочастотный электрический удар, грозящий блокадой нервных окончаний (возможно, и получением мелких ожогов). Так на моих глазах схватили преторианца Дирка и весь его взвод. Не скажу, что им повезло. По мне лучше сдохнуть, чем снова попасть в лабораторию. И надежды нет. И Королева мертва. За что же нам сражаться теперь?

Я останавливаюсь, приваливаюсь спиной к отсыревшей стене. Холод гуляет под мундиром, руки почему-то дрожат. Страха нет, но пустота гложет меня изнутри. И я не знаю, есть ли смысл сохранять популяцию или лучше сдаться на милость победителям и разом прекратить наше существование? Смерть всегда милостива. Иногда — это наилучший выход.

— Ян!

Кто-то окликает меня. Я поворачиваюсь и вижу сосредоточенное лицо офицера Пола.

— Выход «С» в другой стороне, — говорит он.

Киваю согласно.

— Знаю.

— Склады тоже.

— Я не иду на склады.

— Тогда куда?

Пол смотрит пытливо. И сказанные им слова сигнальными ракетами вспыхивают в моей внутренней тьме: «Надежда… она приятна на вкус…»

Я не отвечаю, но он словно читает мои мысли.

— Хочешь вытащить своего человечка? — спрашивает он.

Я не желаю спорить, поэтому отвечаю холодно:

— Возможно.

— Он болен, — говорит Пол. — Будет обузой. Если выживешь — найдешь другого.

Я сам думал об этом. Возможно, я бы так и поступил. В конце концов, Торий не знает, как синтезировать «мертвую воду». Он — всего лишь исполнитель. Винтик в уродливом и страшном механизме, породившим васпов.

Но он пришел один, без оружия — прямо в осиное гнездо. Он выдержал пытки и издевательства. Он был моим симбионтом когда-то. И предложил то, чего не предлагал васпам ни один человек.

Жизнь?

Не знаю, что именно он подразумевал, но мне почему-то очень хочется поговорить с ним об этом. К тому же, другого ученого надо еще найти, а вместе с ним — найти оборудование.

— И все же, — отвечаю Полу, — я попробую.

Наши взгляды пересекаются. Он не одобряет меня и не порицает. Просто пожимает плечами и советует спокойно:

— Иди по пути «С-2». Этим ходом давно не пользовались. Его нет на обновленных картах. Значит, и люди о нем не знают. Выйдем к болотам. Там и встретимся.

«Если повезет», — добавляю про себя.

Но вслух не говорю ничего. Пол не первый, кто открывает секрет — о заброшенных ходах я знаю от коменданта. И они — прекрасный вариант на случай, если кто-то слил информацию о месте нашей дислокации.

Я больше не бегу — иду широким размеренным шагом. От пыточных тянет сыростью и страхом — аура, сотканная из страданий многих и многих неофитов. Здесь васпы переживали новое рождение, здесь оставляли последние клочки своей человечности. И здесь я держу своего «ручного ученого»… Паразит держит взаперти своего хозяина? Ха! Что за ирония!

Отодвигаю засов. В нос ударяет смешанный запах мочи, крови и пота. Я не морщусь: за много лет Дарской службы привыкаешь и не к такому. Здесь тоже моргает лампочка, заливая помещение бледно-красным светом. Кровь на полу кажется черной, будто мазут. Но дыба пуста, лишь безжизненно свисают канаты и позвякивают кандалы, потревоженные сквозняком.

Торий лежит на топчане, застеленном дерюгой. Рядом на полу замечаю стакан воды и миску с остатками бульона. Думаю, без стараний Пола не обошлось: уж если он берется за дело, то подходит к нему со всей ответственностью, и мысль поставить человека на ноги за три дня не кажется такой уж фантастичной.

Если бы планы не нарушила бомбардировка, разумеется.

Я подхожу ближе, но Торий не слышит моих шагов. У него жар. Мечется, бормочет что-то. Губы стянуты коркой.

— Встать! — командую я.

Обычно этого достаточно, чтобы любой из васпов подскочил и вытянулся по стойке смирно, в каком бы состоянии он не находился. Но люди — не васпы.

Веки Тория дергаются, но не размыкаются. С губ срывается стон, и до меня долетает осмысленная фраза:

— Лиза… прости… я должен… я правда должен ехать…

Я наклоняюсь, встряхиваю Тория за плечо.

— Встать!

Он дергает головой, корочка на губах лопается, с уголка рта начинает сочиться слюна вперемешку с сукровицей.

— Кто-то должен… остановить это, — бормочет он. — Если не я… тогда кто?

И открывает глаза.

Его взгляд водянист. Он смотрит на меня — но будто мимо. От тела исходит жар. Я чувствую это также хорошо, как если бы снова был связан с ним ментально. А, может, связь так и не разорвалась до конца? Может, осталась некая ниточка, вросшая глубоко в мою суть? И теперь она саднит и болит, как старый рубец.

Торий, наконец, фокусирует на мне взгляд. Его лицо сначала искажается в гримасе страха, потом страх сменяется упрямством.

— Я… не скажу… ничего нового, — шепчет он. — Можешь меня… запытать до смерти… но даже если бы… я знал формулу… все равно…

— Молчи! — велю я и подхватываю его под руки.

Новый удар. Стены трясутся, качается пол под ногами. С потолка сыплется труха. Торий дергается, спрашивает взволнованно:

— Что…?

— Уходим.

Выволакиваю его в коридор. Сирена на этом ярусе почти не слышна, зато отчетливо слышны выстрелы и время от времени дрожат стены, словно кто-то снаружи лупит по Улью многопудовой кувалдой.

— Почему? — хрипит Торий.

И я не понимаю, что он имеет в виду. Почему уходим? Почему я тащу его за собой? Почему мы вообще делаем хоть что-то, когда наша Королева мертва?

Я не знаю ответа ни на один вопрос и поступаю так, как велит… не инстинкт, нет. Что-то еще. Нелогичное. Странное. Не присущее васпам.

Иду назад так быстро, как только позволяет моя ноша. Торий послушно переступает заплетающимися ногами и больше не задает вопросов. Пандус идет под уклон. Вижу мелькающие впереди спины. Это отступление — самое позорное на моей памяти. Но оно — единственное, что нам остается.

Добраться до катакомб мы не успеваем.

Выстрелы раздаются совсем рядом. Коридор делает петлю, я огибаю угол, и в тот же момент справа и за спиной раздается взрыв. Я едва успеваю оттолкнуть Тория в сторону и навалиться на него следом, как спину жалят размельченные камни и куски арматуры. Чувствую удар по затылку, уши закладывает от звона, и я слепну — всего на какой-то миг. Но его хватает, чтобы почувствовать неприятный холодок под ложечкой. Когда-то я уже лишился одного глаза, и не хотел бы ослепнуть окончательно. Только не теперь.

Но противная пелена скоро пропадает, хотя воздух все еще полнится дымом и пылью. Разламывающий голову звон стихает, и я обнаруживаю себя лежащим рядом с внушительным обломком бетона. Мои ноги завалены камнями и присыпаны каменной крошкой, но кости целы. Я пробую пошевелиться, и камни скатываются, как комья глины. Рядом со мной корчится Торий — он не ранен, просто слишком слаб, чтобы идти самостоятельно. Его окровавленные пальцы с поврежденными ногтями цепляются за мой мундир, и я не могу понять, ищет ли он защиты или пытается вытащить меня, оглушенного, точно так же, как до этого тащил его я.

Пытаюсь подняться, но не получается. Меня немного шатает и подташнивает: контузия. Ощупываю затылок — пальцы липкие. Кровь. Но череп не проломлен. И на том спасибо.

Выстрелы слышатся снова.

Мимо нас, прихрамывая, проносится солдат. Не добежав до поворота, он вдруг спотыкается, будто налетев на корень, взмахивает руками и падает ничком. Я пытаюсь сфокусировать взгляд и вижу, как из дыма выходит военный Южноуделья — на его лице противогаз, в руках — автомат. Он идет спокойно и уверенно — охотник, загнавший зверя в ловушку и знающий, что тому теперь не уйти.

Я пригибаюсь за обломком, одной рукой судорожно нашаривая маузер, другой грубо прижимаю голову Тория к полу. Он не понимает, в чем дело, пытается вырваться. И военный останавливается в нескольких шагах от нас, поворачивается то в одну, то в другую сторону. А я никак не могу найти чертов маузер и сердце бьется быстро и гулко, так что мне кажется — его биение эхом разносится по всем уцелевшим ярусам Улья.

Упавший васпа дергается, пытается подняться. Вижу, как в его руке пляшет пистолет. Военный замечает его и делает навстречу несколько широких шагов. Наставляет автомат, но передумывает. Пинком выбивает пистолет из рук.

Торий что-то хрипит. Я сильнее вжимаю его лицо в пол, и он начинает задыхаться.

— Молчи, — шепчу я и не знаю, слышит ли он меня. Слышит ли меня военный? Но все равно продолжаю говорить то, что всегда говорил мне наставник Харт:

— Молчи и терпи… молчи и терпи…

Торий отворачивает лицо. Дышит ртом, заглатывает осевшую пыль. А мои пальцы нашаривают выпавший маузер. Я цепляюсь за него, как за последнюю надежду.

В это же время военный опускает приклад на голову васпы.

Раздается мокрый хруст, как если бы разрубили топором спелую тыкву. Из своего укрытия вижу сгибающиеся ноги васпы — организм, прошедший через пытки и изнуряющие тренировки, не желает сдаваться, а поэтому все еще живет. И это почему-то пугает меня. Но приклад опускает снова. И снова. И снова. Над ухом кто-то судорожно сглатывает и доносится вздох, будто спустила шина вездехода. Это Торий поднимает голову и смотрит на происходящее широко распахнутыми безумными глазами. Тогда военный поворачивается на звук и наконец-то замечает нас.

Но выстрелить не успевает. Я стреляю первым.

Пуля попадает ему в шею. Чуть выше бронежилета. Человек рефлекторно жмет на спуск, но автомат выскальзывает из рук и очередь прошивает пол прямо под его ногами. А я стреляю снова. На этот раз в голову. И снова. Ровно столько, сколько приклад опустился на лицо васпы. Военный падает, как прогнившее дерево. Я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на возобновившийся в ушах звон и головокружение, в долю минуты добегаю до военного и подбираю автомат. Этот выстрел — последний. Контрольный. Следующим я добиваю васпу. Легкая смерть — милость. И — боги Эреба! — я многое повидал за свою карьеру, но не мог смотреть на то, во что превратилось его лицо.

Наверху прокатывается грохот. Торий задирает голову, покрасневшими глазами вглядываясь во тьму и дым, словно пытаясь проникнуть взглядом сквозь перекрытия. Он поднялся и теперь стоит, пошатываясь, опираясь на обломок, послуживший нам укрытием. Может, он ждет подкрепления? Может, надеется на помощь? Не знаю, почему сюда, на нижний ярус, спустился только один военный (хотел поиграть в героя?). Но знаю, что вслед за одним придут другие.

Я снова смотрю на Тория. Его трясет не то от страха, не то от озноба. Он кутается в лохмотья, которые когда-то были его одеждой. И я понимаю, что если нам удастся уйти живыми — долго ему не протянуть в сырых и холодных лесах Дара.

Думаю недолго: на счету каждая секунда. Склоняюсь над мертвым васпой: ворот его гимнастерки окровавлен, на груди тоже расплываются пятна, но это пустяки. В остальном одежда цела, и я начинаю расстегивать гимнастерку одеревеневшими пальцами.

— Ходить можешь? — бросаю через плечо.

Торий молчит, но я слышу его дыхание — болезненное и хриплое. Чувствую волны страха и удивления, которые бьют в спину не хуже контузившей меня взрывной волны.

— Если можешь, подойди и сам сними сапоги, — ровно произношу я.

Мертвое тело всегда тяжело и неповоротливо, но мне удается стянуть гимнастерку, почти не замаравшись в чужой крови.

— Я… не буду, — хрипло говорит Торий.

Его трясет сильнее прежнего, по лицу градом катится пот.

— Я не стану… надевать одежду с мертвого, — добавляет он.

— Будешь! — жестко отвечаю я и начинаю стаскивать с трупа штаны. — Если хочешь жить.

— Почему с васпы? — теперь в голосе слышится отчаянье, и это злит меня, потому что кроме отчаяния я чувствую в этих словах брезгливость. Поворачиваюсь к Торию лицом, и он отшатывается, уколовшись о мой взгляд.

— Пока ты с васпами, ты должен выглядеть, как васпа, — холодно произношу я. — Это — твоя гарантия остаться в живых среди нас. Если вдруг убьют меня.

— Если я буду выглядеть, как вы… тогда меня убьют люди, — тихо возражает он.

— Они убьют тебя в любом случае. Пока ты с нами — ты предатель для них, — я швыряю ему гимнастерку. — Надевай!

Торий подхватывает гимнастерку за рукав. Он более не перечит мне, но и на помощь не спешит. Сапоги я стягиваю сам и точно также швыряю их Торию. Мне уже плевать, будет ли он надевать их или нет. Голова гудит, как растревоженный улей, предметы начинают двоиться и плыть. Я наклоняюсь над телом васпы, чувствуя, что еще немного, и меня вырвет прямо на труп. Но в ту же самую секунду Торий кричит:

— Осторожно!

Толкает меня в плечо и падает сам.

Над нашими головами проносится автоматная очередь. Я перекатываюсь через труп. Запах крови и дыма щекочет ноздри, и я вижу, как из разлома в стене появляется еще одна фигура в противогазе. На этот раз я не медлю и расстреливаю военного в упор. Он валится на спину и бьется затылком о край обрушенной балки, но я не хочу проверять — мертв он или только ранен. Перекидываю через плечо автомат и тяну Тория за плечо.

— Уходим!

В последний момент я подбираю пистолет убитого васпы и сую его за пояс — оружие лишним не бывает.

* * *

Морташ говорит, у васпов отсутствует инстинкт самосохранения. Нас создавали как идеальных солдат, камикадзе, на момент инициации уже познавших, что такое смерть. Это соответствовало действительности, пока жила Королева. Тогда ни один васпа не задавался вопросом своей значимости, потому что был частью роя. Но Королева погибла, и некому было создавать новые особи, и наряду с угрозой исчезновения всей популяции пробудился инстинкт самосохранения.

А вместе с ним пришел страх.

Страх — это диверсант, ломающий твой мир изнутри. Когда нажата большая тревожная кнопка, понимаешь, что некие важные элементы твоего существа разрушены, и сражаться больше нечем и незачем, поэтому остается одно — отступать.

Во время бегства из разрушенного Улья Торий доверял мне, своему палачу, куда больше, чем своим соплеменникам. Для него военные Южноуделья, стреляющие в спину, не разбирающиеся, кто перед ними, человек или васпа, не были спасителями — только угрозой.

Я подстрелил еще троих у спуска в катакомбы. И видел облегчение на лице Тория — смерть каждого из преследователей увеличивала его собственные шансы на выживание.

Потом Торий не раз скажет, что почти ничего не помнит из происшедшего. Но это выглядит, как оправдание. С его точки зрения — неправильно радоваться смерти людей. Мне кажется, он винит себя за это. Но я — не виню.

«Не ты — так тебя», — гласит закон самосохранения.

И в ту ночь я понял, что тревожная красная кнопка одинакова у людей и у васпов.

* * *

Облава продолжается еще несколько дней.

Мы прячемся на болотах, выхаживая раненых и откачивая отравленных сонными дротиками. Время от времени до нас доносится лай собак, специально обученных распознавать запах васпы. Но мы обмазываемся грязью и перегноем и уходим дальше в болота — туда собаки не суются. А ночью прячемся в чащу, за бурелом и наблюдаем, как по кронам сосен и кедров шарят прожектора вертолетов.

Питаемся плохо — в Дарских лесах мало дичи, лишь иногда удается подстрелить утку, а чаще — ворону. Костер разводим в крайних случаях. Наша одежда пропитана сыростью и потом — из-за недостатка глюкозы мы ходим мокрые, как мыши, и к концу первой недели вместе с чувством постоянного голода наступает слабость и раздражительность. Офицеры больше обычного срываются на молодняке. Солдаты выглядят заторможенными и отупевшими. Меня после контузии мучают головные боли и приступы тошноты, и это напоминает время, когда Королева допустила меня до претории, накачав двойной порцией яда.

Но хуже всего приходится Торию: он человек и он болен. И тем глупее выглядят его попытки быть полезным.

— Хочу честно отрабатывать свой кусок воронятины, — шутит он.

С юмором у васпов хуже, чем с едой. Но в моменты, когда у Тория спадает температура, а сил достает на то, чтобы хоть как-то самостоятельно передвигаться, он собирает ветки для шалашей и готовит ужин, и перевязывает раненый молодняк. Но моменты просветления случаются нечасто.

Большую часть времени Тория лихорадит. В бреду он бормочет что-то о своей вине за все, что творилось и продолжает твориться в Даре. Он говорит, что теперь все будет по-другому. Королева мертва — и больше нет смысла следовать устаревшим правилам. Это шанс измениться, перестать жить по заложенной программе разрушения. Если мы согласимся, если разбудим спящую человечность — то человечество повернется к нам лицом.

— Чушь, — говорю я ему в раздражении. — Бред. Мы давно не люди. Возврата нет и быть не может.

— Не возврат, — шепчет он. — Новая жизнь.

Он продолжает говорить о том, что проект давно вышел за рамки секретности, что прогрессивное общество не одобряет Дарский эксперимент, что все чаще устраиваются пикеты за прекращение травли и убийства васпов, что люди хотят выслушать и другую сторону конфликта — нас…

— Меня не волнует мнение горстки идеалистов, — перебиваю я. — Мне нужен «код смерти». Нужна армия. Если ты не знаешь формулу — ты найдешь того, кто знает.

Торий не отвечает — погружается в беспамятство. А я в бессилии сжимаю кулаки. Я не для того тащил его по лабиринтам подземелья, чтобы он умер здесь, на болотах, продолжая упрямиться и смущать неокрепших умы неофитов сказками о сладкой жизни.

Но, пожалуй, это тот самый момент, когда от меня ничего не зависит.

* * *

Нам удается оторваться от преследования, сохранив порядка двухсот особей. Отряды рассредоточиваются по лесу, днем мы продвигаемся вглубь, а по ночам выставляем дозорных. Мы истощены и обессилены. Единственная надежда — набрести на любой населенный пункт, где мы могли бы найти пищу, лекарства и оружие. Но разведданные неутешительны — на многие мили простирается тайга. Отклоняться к западу нельзя — там болота становятся глубже и в сумерках фосфоресцируют странным зеленоватым свечением. Мой отряд идет параллельно двое суток, и к концу вторых к нашему лагерю подходит что-то огромное, черное — чернее ночи и застывших искореженных деревьев. Оно принюхивается, и я чувствую запах мокрой шерсти и нагретого железа, но знаю, что это существо — не болотник. Болотники так не пахнут и не вырастают до таких размеров, и не носят на голове широкие серповидные рога. Я выхватываю маузер, но понимаю, что даже очередь из автомата будет не способна сдержать такую махину.

— Стой, — раздается рядом тихий голос.

Мне не нужно поворачиваться, чтобы узнать, кому он принадлежит: у больного, давно не мывшегося человека — свой специфический запах. Пахнет Торий отнюдь не цветами.

— Не стреляй, — продолжает он и хватает меня за руку, а я вздрагиваю от его прикосновения, но маузер не опускаю. Спрашиваю шепотом:

— Что это?

— Рованьский зверь, — спокойно отвечает Торий. — Судя по описаниям, это он. Я читал о нем в отчете о второй Дарской экспедиции. Ареал обитания. Размеры. Рога… Запах описан совершенно точно. Не стреляй, он сейчас уйдет.

Тень нетерпеливо маячит за деревьями. Шуршит опадающая хвоя. Воздух с хрипом выходит из легких существа. А я медленно поднимаю руку и вполголоса командую:

— Не стрелять. Ждать.

А потом задаю Торию вопрос, волнующий нас больше какого-либо другого:

— Он съедобен?

Торий мотает головой.

— Я бы не стал рисковать. Во-первых, он слишком большой, чтобы уложить с одного выстрела. А патроны надо беречь. Во-вторых, нет нужды его провоцировать, если не хотите понести очередные потери. Потерпите. Он сейчас уйдет.

Тень еще некоторое время переминается за деревьями, потом вздыхает — протяжно и глубоко, словно разочарованно. Качаются и разворачиваются ребром два серповидных рога. Земля под нами плывет — это зверь начинает медленно и вальяжно удаляться от лагеря, а мы переводим дух. Кто-то из неофитов испускает нервный смешок, но тут же получает по лицу и умолкает. Торий опускает голову: ему не нравятся наши замашки и наши методы воспитания, но не в его силах изменить этого, потому молчит и, пошатываясь, бредет обратно к своей подстилке из еловых лап.

— Погоди! — окликаю я. И когда он останавливается, спрашиваю:

— Откуда знал? Что он просто уйдет?

Торий смотрит на меня спокойно. В сумерках его лицо кажется бледным, ввалившиеся щеки покрыты неопрятной щетиной, глаза — как черные провалы. И я думаю о том, что теперь он по виду не отличим от васпы.

— Не нашел еды по вкусу, — произносит Торий. — Он пришел потому, что почуял живого человека. Но запах мертвечины оказался сильнее. А рованьский зверь — не падальщик.

Торий усмехается. А мне в ответ отчаянно хочется пальнуть ему между глаз, но я убираю маузер в кобуру и отворачиваюсь. Я могу сколь угодно отрицать его правоту — но от этого более живым не стану.

* * *

На телешоу Торий сказал, что не участвовал ни в одном нашем рейде. Он лгал.

Это случается на третью неделю наших странствий.

Лес начинает редеть. Болота остаются позади, а с северо-востока тянет дымом и запахом теплого хлеба.

У молодняка сразу загораются глаза. Солдаты становятся нервознее и с явным неудовольствием слушают приказы командиров — терпеть и ждать. Они похожи на гончих, напавших на след и рвущихся с поводка.

Торий тоже нервничает. Он избегает смотреть в глаза, кусает губы, словно хочет что-то сказать — но не находит нужных слов и поэтому молчит. Я делаю вид, что его не существует. Я тоже терплю и жду, хотя возбуждение уже начинает покалывать изнутри.

Вскоре возвращаются разведчики и приносят неутешительные сведения: деревня небольшая, но хорошо охраняется, на пожарной каланче дежурит дозорный с автоматом, дворы укреплены частоколом. Замечены деревянные постройки — скорее всего, склады. Возле них также выставлена охрана. За складами кое-какая техника. Точное количество машин подсчитать не удалось — дозорный засек движение и пришлось возвращаться в лагерь.

Значит, люди либо предупреждены о близости врага, либо им уже приходилось отбивать атаку. Неизвестно, каким будет их план. То ли выдержать осаду, то ли отбиться и контратаковать. И технику не стоит списывать со счетов. Может, это ржавые, снятые с колес грузовики. А может, проклепанные железом трактора с пулеметом на капоте. Но как бы они ни были хорошо вооружены, количественное превосходство все равно на нашей стороне. И я отдаю приказ — окружать.

Я жду, пока отряды рассредоточатся, и сам подтягиваю солдат к опушке леса. Деревня ниже по склону и видна, как на ладони. Избы здесь — времянки. Из труб тянутся сероватые кольца дыма. Хорошо видны склады — постройки огибают внутренний дворик буквой П.

И тогда ко мне подходит Торий.

— Можно просто попросить, — говорит он.

— Был приказ — раненым оставаться в тылу, — резко бросаю в ответ.

Он мотает головой.

— Можно выйти с белым флагом и попросить помощи, — упрямо продолжает он. — Если сказать, что пришли с миром… что вы не будете никого трогать… если попросить — можно получить лекарства и пищу без кровопролития.

Я смотрю на него, как на умалишенного.

— Я могу пойти первым, — торопливо говорит он. — Как тогда, в Выгжеле. Я человек, они меня послушают. Я возьму еду и лекарства и вернусь…

— Они подстрелят тебя. Едва ты выйдешь из леса, — холодно отвечаю ему. — Может, Рованьский зверь почуял в тебе человека. Но люди не столь проницательны. На тебе мундир васпы. Ты пришел с васпами. И ты выглядишь, как васпа. Тебя убьют.

Краем глаза засекаю, как офицер Рон коротко взмахивает рукой — значит, позиции заняты. Я поднимаю руку и выбрасываю три пальца. Два. Один — атака разрешена.

Сколько себя помню — мне всегда нравилась именно эта вступительная часть. Она похожа на театральное представление, на которое я однажды попал в Дербенде — раздается третий звонок, гаснет свет, раздвигаются кулисы, и наступает тишина — буквально несколько секунд до того, как на сцену выходят актеры. В воздухе витает напряженное ожидание, зрители взволнованы и возбуждены в предвкушении чуда, которое вот-вот развернется перед их глазами. Появляются актеры — и зал рукоплещет.

Ответная канонада — те же аплодисменты. Дробно раскатывается пулеметная очередь. Часовой нагибается и начинает палить в ответ. Может, местным и удавалось отбить атаку васпов ранее — но что значит несколько ополченцев против двух сотен монстров? Мы сминаем их, как буря сминает молодую поросль. Но люди уходят из зоны поражения без стонов и криков. Грамотно, надо сказать, уходят. Пулемет смолкает: патронов не много, чтобы просто по мешкам и бревнам палить. Коротко всхлипывают винтовки снайперов. Наступает волна авангарда: солдаты продвигаются один за другим ближе к частоколу, и редкие выстрелы из деревни не задевают ни одного, зато демонстрируют, что пулемёта, похоже, в деревне нет. Одна за другой за частокол, переворачиваясь, летят ручные гранаты. Хорошие гранаты, противотанковые. Взметаются фонтаны земли, щепок, крови и еще теплых мясных ошметков…

Как хорошие актеры, васпы отыгрывают свою роль с отдачей и любовью — в каком бы состоянии не находились. И всегда прекрасны в своей игре. Их движения выверены. Выстрелы точны. А я — режиссер, наблюдающий из-за кулис, впитывающий запах дыма и гари, наслаждающийся криками боли и гнева, музыкой взрывов. Я жду своего выхода на сцену. И ждать долго не приходится.

В ход идет вторая серия гранат — колбообразных, с рубчатым корпусом. Это — слезоточивые. Не зря планировали атаку по ветру, а не против: теперь газовое облако протащит по всей деревне. А там — пора в лобовую. Я спускаюсь в разгромленную деревню с видом победителя. И это — наша первая маленькая победа после большого поражения.

Но вскоре выстрелы возобновляются — это разворачивается последний акт. Стреляют со стороны складов, и я пригибаюсь, рывками пересекаю расстояние до ржавой, поставленной на попа бочки. Стреляю из-за нее. С нескольких сторон меня прикрывают васпы, и становится понятно, что люди взяты в кольцо.

— Сдавайтесь! — кричу я.

— Будь проклят, падаль! — доносится в ответ.

Прорвать оборону — дело времени. Но оказывается, что его-то у меня и нет. Потому что все мои планы нарушает фигура, бегущая от леса с развевающейся над головой марлей из аптечки Пола.

— Не стреляйте! Прекратите огонь!

Я мысленно чертыхаюсь. Сейчас больше, чем когда-либо, мне хочется пристрелить Тория самому, пока этого не сделали другие.

— Назад! — кричу я. — Куда прешь, болван?

Пули вспарывают землю прямо под его ногами. Он падает, закрывает голову руками. Ветер подхватывает марлю и надувает ее, как белый парус.

— Не стреляйте! — кричит Торий, поднимая голову. — Остановите бойню! Нам нужны только еда и лекарства! Только еда и лекарства — и мы уйдем!

Из своего укрытия мне видно, как лихорадочно сверкают его глаза. Лицо перекошено отчаянием.

— Не стрелять! — кричу и я и машу Торию рукой. — Отползай в сторону! Отползай!

Он будто не слышит. Цепляется за марлю, как за последнюю надежду. Но васпы перестают палить. Затихают и люди. Услышали они его слова? Или их привел в замешательство столь безрассудный поступок? В любом случае, в воздухе повисает тишина. И это играет нам на руку.

Воспользовавшись заминкой, васпы заходят с тыла. Слышится серия коротких выстрелов. Потом — крики, удары, мокрое бульканье и стоны. Я подрываюсь с места, поворачиваю во внутренний дворик между складами, где теперь происходит рукопашная. Краем глаза вижу, как поднимается на трясущиеся ноги Торий. Отчаянье на его лице сменяется растерянностью, марля безжизненно свисает в руках.

Обороняющихся — пятеро. Двое убито. Один — тяжело ранен. Он корчится на земле, булькает кровью и пытается зажать руками рваную рану в горле. Я не смотрю на него. Смотрю на двух других. Они поставлены на колени. Автоматные дула нацелены в головы.

— Вот главарь, — говорит преторианец Рон и хватает за волосы крепкого мужика, запрокидывая его голову и заставляя смотреть на меня. Глаза мужика горят по-волчьи.

— Ты главный? — спрашиваю.

— Я староста, — хрипит мужик и вместе со слюной выплевывает слово:

— Ублюдок!

Бью его по лицу.

— Офицера преторианской гвардии Королевы следует называть «господин преторианец».

Мужик сглатывает, облизывает разбитые губы и отвечает:

— Подохла ваша ублюдочная королева. И вы скоро подохнете.

— Что на складах?

— А ты проверь, — скалится он.

И глаза загораются совсем уж сумасшедшим огнем, от которого мне становится не по себе.

— Рон, проверь, — командую преторианцу.

— Есть, — отзывается тот и вальяжно идет к постройкам. Еще двое васпов следуют за ним, а двое остаются стеречь пленных. Тяжело раненый больше не дергается. Лежит, уставив в небо стеклянный взгляд. Воздух наполняется запахом меди.

— Хитрый ход, сволочи, — говорит староста (второй пленный по-прежнему молчит, низко опустив голову и держа руки на затылке). — Обманули нас, — продолжает мужик. — Обману-ули. Удивили, скажем прямо. Чтобы васпы да с белым флагом? — он ухмыляется и смотрит куда-то мимо меня. — Тоже мне, парламентеры. Не стреляйте, мол. Мы уйдем, мол. Отвлекли, суки. А мы и повелись, как ягнята. Знали ведь, что от нелюдей — какая честность?

Я поворачиваюсь, прослеживая за его взглядом, и вижу Тория.

Он как-то весь осунулся и ослаб — стоит на трясущихся ногах, шатается. «Белый флаг» выпал из рук — лежит на земле грязной бесполезной тряпкой.

— Ян! — кричит мне Рон. — Подойди!

Его голос звучит надломано и глухо, и это совсем не нравится мне. Я поворачиваюсь, иду мимо пленных. Торий тянется за мной, словно собака на поводке, но я ничего не говорю ему. Краем уха улавливаю, как тихо, в бороду хихикает староста. От этих звуков кожу начинает покалывать ледяными иголочками.

В первом же помещении темно и пыльно. Там стоит техника — вездеходы, грузовики, трактора. Не новые, но все еще на ходу. Только радости нет. У порога столбами застыли васпы. Я тоже останавливаюсь и чувствую, как воздух выходит из легких и они съеживаются, и съеживается весь окружающий мир — до одной единственной дальней стены, где на колья насажены человеческие головы. Штук двадцать, не меньше.

Человеческие? Конечно, нет. Головы васпов.

Разница становится очевидна не сразу. Но чем больше смотрю, тем четче различаю характерные повреждения тканей. Ко лбам пришпилены шевроны, споротые с гимнастерок и мундиров. Видны обрывки тканей — ржаво-горчичные и красные. Значит, не только солдаты…

Рядом всхлипывает и начинает задыхаться один из ребят Рона. Зажимает рот ладонью и выскакивает на воздух. Слышатся характерные звуки рвоты, потом чей-то истеричный смех.

Я вылетаю следом за ним и толкаю плечом Тория, который стоит в дверях, побелев, как полотно и схватившись рукой за стену.

Смеется пленный.

— Нашли подарочек? — спрашивает он, и обнажает зубы в животном оскале. — Так с каждым из вас, уродов, будет! Ничего, всех переловим! Нанижем на колья, как жуков! — он запрокидывает голову и давится хохотом и слюной.

Я вытаскиваю стек и одним взмахом рассекаю его лицо ото лба до подбородка. Истеричный смех превращается в вой, потом в бульканье. Мужик инстинктивно вскидывает руки к лицу, и я вторым ударом отсекаю его кисти. Кровь бьет из рассеченных артерий тугими струями. Второй пленный валится на землю, хнычет:

— Пан, помилуй!

Я поддаю его сапогом. Мужик откатывается, скулит, как дворняга, и меня начинает трясти от омерзения. Марать руки об него не хочется, поэтому вытаскиваю маузер.

— Это неправильно!

Поворачиваюсь на голос. Тория трясет, градины пока катятся по лицу, глаза вытаращены и безумны, но он все равно повторяет:

— Это неправильно. Кто-то должен остановиться! Кто-то должен проявить человечность!

Я вспыхиваю. В два шага подхожу к нему, сгребаю за ворот.

— Человечность? — рычу в ответ. — Оглянись вокруг! В ком она может быть? В нас, нелюдях? Или в этих охотниках за головами?

— Это ужасно, — бормочет он. — Но насилие порождает только насилие. Кто-то должен первым разорвать этот порочный круг…

— Так разорви ты! — кричу я в ответ и сую ему в руки маузер. — Пристрели подонка!

Пленный хныкает, валится Торию в ноги.

— Виноваты, пан! — причитает он. — Да что делать нам, грешным? За голову каждого васпы по десять крон пан Морташ дает. И по двадцать — за каждого господина офицера. А у нас семьи, дети малые в эвакуации! Война кругом, пан! Не ты, так тебя! Прости, пан! Вижу, добрый ты. Глаза у тебя человеческие…

Тория трясет. Он отшвыривает маузер на землю, говорит:

— Никогда! Никогда не будет больше насилия. А этих жизнь сама нака…

Он не договаривает. Я бью его в челюсть, потом в живот, и Торий сгибается пополам, кашляет, сплевывая кровь.

— Слюнтяй, — говорю с сожалением, сквозь зубы. — Как был слюнтяем, так и остался. Да куда ты сунулся? В Дар? К васпам? А здесь не васпов — людей бояться надо!

Я бью Тория снова. Выплескиваю на него всю злобу, все отчаянье, всю горечь нашего положения и поражения. И поэтому лишь в последний момент замечаю, как пленный подхватывает с земли маузер и наставляет на меня.

— Правильно говоришь, паскуда! — хрипит он с ненавистью (и куда девалось недавнее пресмыкательство?) — Людей бойся!

Я едва успеваю отклониться, как громыхает выстрел. Но стреляет не пленный. Стреляет Рон.

Пуля входит пленному в затылок, и он, всхлипнув, валится ничком, так и не успевая нажать на спуск. Я смотрю, как конвульсивно дергаются его ноги, и оттираю со лба выступивший пот.

— Людей… — повторяю устало и глухо. — Да где им тут взяться? Не осталось людей в этом мире… Одни монстры…

15 апреля (среда)

— Я тоже — монстр? — спрашивает Торий.

Воспользовавшись тем, что я валяюсь под капельницей, он берет со стола дневник и листает последние страницы. А я уже говорил, как болезненно васпы воспринимают посягательство на их личные вещи. Я не замечаю в его голосе холодной нотки и подскакиваю на подушках. Рычу:

— Положи!

— Спокойно! — он поднимает ладони и аккуратно кладет дневник на край стола. — Все хорошо. Я не читал. Только последнее…

Падаю обратно. Пульс все еще зашкаливает, но волнение постепенно сходит на нет, и я самостоятельно поправляю едва не выскочившую из вены иглу.

— Это… не предназначено… для других.

— Прости, — виновато говорит Торий. — Не знал, что ты ведешь мемуары. У тебя неплохо получается.

Комплимент звучит неуклюже, и он понимает это и пробует улыбнуться.

— Обещаю больше не совать свой любопытный нос, куда не следует. Пока ты сам не захочешь мне показать. Но, наверное, тебе действительно нужно разобраться в себе. И это неплохо.

— Я покажу, — соглашаюсь. — Позже.

Конечно, про себя надеюсь, что это «позже» не наступит никогда. Торий кивает. Спрашивает снова:

— Так, по-твоему, я тоже — монстр?

Щурюсь. Тщедушный профессор с подбитым глазом вовсе не тянет на монстра.

— Нет, — говорю я. — Ты — нет.

Он вздыхает (как мне кажется — с облегчением).

— Это хорошо. И тогда тоже? — указывает на дневник. — В то время, о котором ты пишешь?

Эта мысль кажется еще более абсурдной, и я улыбаюсь во весь рот.

— О! Тогда тем более нет!

Он смеется вместе со мной. А я внутренне напрягаюсь, потому что боюсь новых вопросов. Например, считаю ли монстром себя. И знаю, что не смогу солгать. Тогда он наверняка рассердится или расстроится. Но он не спрашивает.

Торий прав в том, что мне нужно разобраться в себе, в своем прошлом. А теперь у меня появляется достаточно времени для этого. Узники подсчитывают дни своего заточения, делая зарубки на стенах. Я делаю «зарубки» в тетради. В затворничестве время всегда течет медленно, как болотная жижа. И я вязну в ней, обрастаю скорлупой и оказываюсь как будто законсервированным в себе. Мне это не ново. Мое отрочество тоже прошло в замкнутом мире каземата, и единственным существом, навещавшим меня, был наставник Харт.

За эти три дня, что я нахожусь под домашним арестом, меня навещает только Торий.

На работе я, разумеется, не появляюсь — взял официальный больничный. И это кажется мне забавным, потому что понятие «болеющий васпа» само по себе абсурдно. Чтобы доставить васпе дискомфорт, нужно что-то посерьезнее простуды, и эта стойкость всегда казалась мне благом, доказательством превосходства над людьми. Пока я не узнал истинную причину, и она была проста и страшна в своей простоте: мертвые не болеют.

— Если это и была смерть, то клиническая, — возражает Торий. — Считай, ты слишком долго провел в коме, а теперь возвращаешься к жизни. Тебе только кажется, что лекарства не помогают, что ты не можешь ничего чувствовать. Ты как человек, который долгое время провел в инвалидной коляске и разучился ходить, а теперь учится этому заново. Требуется время, чтобы вернуть атрофированным мышцам тонус, а атрофированной душе — чувствительность.

— Ты говоришь, как мой лечащий врач, — усмехаюсь в ответ и наблюдаю за каплями, медленно переливающимися в прозрачную трубочку из подвешенной на штативе емкости.

— Кстати, с чем связано твое категорическое нежелание видеть доктора Поплавского? — спрашивает Торий. — Он звонил мне утром. Интересовался твоим состоянием.

Я раздумываю, что сказать. Тот последний разговор с доктором произошел без участия Тория. Заметил ли Виктор то, что заметил я? Вспомнил ли охоту на васпов и парализующие пули — излюбленное оружие отморозков Морташа? И вместо ответа спрашиваю его:

— Помнишь Шестой отдел?

Торий кривится, словно я наступил на больную мозоль.

— Если ты имеешь в виду, помню ли я его деятельность, — сухо отвечает Торий — то да. Помню. Как ты знаешь, я в этом не замешан.

— Знаю. Деятельность его участников признали преступной. По официальной версии.

— А у тебя есть неофициальная? — иронично поднимает бровь Торий.

Я понимаю: ему неприятно говорить об этом. Он не участвовал в резне Шестого отдела, однако участвовал в эксперименте «Четыре» и вина за создание монстров лежит на нем, как и на мне лежит вина за убийства, насилие и мародерство на экспериментальных землях.

— Васпы считают, что Шестой отдел никогда не прекращал свою деятельность, — спокойно говорю я. — Ты ведь помнишь, кто руководил им и вкладывал деньги в этот проект?

— Только не начинай! — заводит глаза Торий.

— Эштван Морташ, — я продолжаю гнуть свою линию. — А кто возглавляет и спонсирует движение «Contra-wasp»? Эштван Морташ. Ты сам слышал, что он говорил на передаче.

— Морташ сволочь, — соглашается Торий. — Но сейчас никто не бегает по лесу с парализаторами и электрическими сетями. Никто не убивает васпов и не насаживает их головы на колья, как охотничьи трофеи. Никто не держит васпов в лабораториях, не ставит над ними бесчеловечные опыты. Шестой отдел расформирован. Эксперимент «Четыре» закрыт. А васпы признаны членами общества. Так будет и впредь. И никакая телепередача и никакие подставные сюжеты не изменят этого!

Он распаляется и взмахивает руками, как с ним бывает всегда при сильном волнении.

— Пойми, — продолжает он. — Даже если ток-шоу пошло не так, как мы планировали, все равно в мире осталось достаточно здравомыслящих людей, чтобы отличить ложь от правды! Реакция зала на фарсовое видео Морташа — не более, как часть шоу. А через некоторое время об этом вовсе забудется. «Contra-wasp» — это просто упертые в своих стереотипах фанатики. И к ним применимы те же законы, что и к васпам.

— Если окажется так, что человек убил васпу, — хмуро отвечаю ему, — его тоже будут судить?

— Если вдруг окажется, что Пола действительно убили, — говорит Торий, понимая, что я имею в виду, — и если вина будет доказана, то судить убийцу будут по всей строгости закона. Но пока нет никаких улик, которые подтвердили бы твою версию.

Я не согласен с ним, потому что знаю куда больше из дневника Пола, но все-таки послушно киваю.

— Да. Хорошо. Посмотрим. Но все равно. Ты ведь можешь сделать для меня кое-что?

— Что именно? — Торий моментально скисает.

Он любит повторять, что когда я прошу у него «кое-что», это всегда оборачивается большой проблемой. Он и без того сделал для меня слишком много. Но одна мысль не дает мне покоя, грызет и преследует с момента, как доктор с непроизносимым именем покинул мою комнату.

— Ты сможешь достать списки Шестого отдела? — спрашиваю я.

Торий вздрагивает и выпучивает на меня глаза, а я поспешно продолжаю:

— Знаю, не все охотники за головами состояли в нем официально. Вряд ли крестьяне Дара и приграничья были полноправными его членами. Но я говорю не о них. Меня интересуют ученые и врачи. Квалифицированные специалисты. Все, кого мог завербовать Морташ для завершения Дарского эксперимента.

Торий трогает пальцами подбитый глаз, раздумывает какое-то время, потом говорит:

— Предположим — только предположим! — я смогу достать такие списки. Привлеку Глеба — он крутится в определенных кругах. Дадим взятку кому нужно… Но ведь тебя интересуют не все? Интересует кто-то конкретно, так?

— Так, — откликаюсь я. — Мне нужно знать, состоял ли в Шестом отделе доктор Вениа-мин…

* * *

По традиции все, связанное с Дарским экспериментом, зашифровывалось с помощью цифр. Экспедиция Тория и все последующие за этим события (включая мое превращение в зверя) носило номер «Четыре». Соответственно, мною занимался Четвертый отдел — практической генетики. Их возглавлял Штефан Динку, куратор эксперимента. Пятый отдел занимался аналитикой, о нем я мало что знаю. А вот шестым — финансовым, — как раз и заведовал Морташ.

Я не задаюсь вопросами, как ему удалось построить лаборатории на границе Дара, сформировать карательные отряды из военных и охотников за головами. Имеющий деньги — может в этом мире все. Морташ не только их имел — но умело ими распоряжался (и распоряжается поныне, учитывая активность деятелей Си-Вай). Никто не знает, был ли Морташ связан с Эгерским военным комплексом «Forssa», но даже если и был — впоследствии он сумел выйти из-под крыла своих теневых боссов, и в руках бывшего финансиста в итоге оказались документы, наработки, технологии и оборудование.

А вскоре оказались и сами васпы.

О Морташе я услышал впервые от охотников за головами в захваченной нами деревне. О Шестом отделе узнал немного позже. Впрочем, все по порядку.

* * *

В деревне мы проводим ночь, но нет времени ни на отдых, ни на сон.

Глупо думать, что деревня с несколькими десятками ополченцев (из которых к концу бойни в живых остается только трое), с запасами продовольствия, техники и боеприпасов окажется отрезанной от мира. Поэтому Расс, Пол и Рон ведут допрос пленных, а я руковожу погрузкой продовольствия и отбором техники.

Рон вскоре приносит сведения, что в восьми милях от деревни расположен довольно крупный город Нордар. С городом налажен контакт и три раза в неделю оттуда прилетают вертолеты, привозят припасы и забирают пленных васпов, которых потом распределяют в лаборатории. В городе также стоит хорошо вооруженный отряд специального назначения и ни мне, ни любому из васпов не хочется ввязываться в очередную битву, в которой, скорее всего, победителями мы не станем. Это значит — из деревни надо уходить.

Некстати Тория подкашивает очередной приступ. Возможно, виноваты мои побои или пережитый стресс, но у него начинается жар и бред, и мне приходится срочно отзывать Пола от допроса. Пол хорошо разбирается в человеческих болезнях. Не знаю, где он этого нахватался, но пленные у него всегда держатся дольше, чем у других (и даже у меня). И, как оказалось, при необходимости Пол умеет быстро и эффективно поставить человека на ноги. А Торий еще может быть полезен. Я прощаю его глупость — тем более, благодаря ей удалось взять склады. Пусть не говорит потом, что васпы не умеют благодарить.

Я меняюсь с Полом местами и добиваю пленного. Это приносит садистское удовольствие, но не приносит облегчения. К утру все измучены и злы. Молодняк нервозен, солдаты переговариваются за нашими спинами и недобро косятся на офицеров. Я понимаю: надо подкрепиться. Надо отдохнуть. Осесть где-то, выработать тактику. Но времени нет, и отдыха нет. Приходится уходить — и брести снова, по тайге и болотам. Идти, идти… боги Эреба знают, сколько времени! Без цели и без будущего. И если раньше сдерживающей силой была Королева, то кто нас сдержит теперь?

Мы снимаемся с места на рассвете и рассредоточиваемся по лесу: привычно идем отрядами параллельно друг другу, высылаем вперед разведку. Мы с сожалением оставляем технику в деревне, взяв для своих нужд только пару вездеходов: заметить движущуюся колонну машин с воздуха куда легче, чем разрозненные фигурки, изрядно вымазанные в грязи. На транспорте мы везем припасы и раненых, в том числе и Тория. И на ближайшем привале я отправляюсь к нему. Разумеется, не для того, чтобы справиться о его здоровье.

Он пришел в себя. Думаю, этому поспособствовало не столько умение Пола, сколько возможность, наконец, нормально поесть. Настоящий наваристый куриный бульон — куда лучше воронятины. Когда я вхожу, Торий хлебной коркой выскребает остатки супа со дна миски, и, увидев меня, давится. Как будто я пришел отобрать у него еду. Я сажусь рядом и даю ему время прокашляться и успокоиться. Потом тычу в нос карту, которую забрал из деревни.

— Знаешь, что это?

Торий утирает слезы, сует хлеб за щеку и некоторое время тупо пялится в карту. Потом кивает.

— Да. Думаю, знаю. Я уже слышал это название раньше. Заброшенный город. Ничего примечательного.

Это именно то, что я рассчитывал услышать. Но мне нужно не только подтверждение. Нужна информация. Спрашиваю:

— Почему на наших картах его нет?

Торий ухмыляется и смотрит на меня с каким-то превосходством, из-за чего мне хочется тут же зарядить ему в зубы.

— Почему на ваших картах нет? — переспрашивает он, делая акцент на слове «ваших». — Да потому, что там как и в Шурани, как и в Есене велись секретные разработки. Не все люди знают. А ты говоришь, васпы…

— Там что-нибудь осталось?

Торий отрицательно мотает головой.

— Нет. Помор полностью отработан, списан и заброшен. В отличие от той же Шурани, например, где год назад прогремел взрыв, а потом туда направились исследовательские экспедиции. Правда, уже поздно было. Хотя ходят слухи, что Шестой отдел сумел кое-что достать…

Я киваю. Эту историю слышал. Не говоря о том, что участвовал в ней косвенно. Шуранская подземная лаборатория — наша колыбель. Там велись первые исследования по синтезированию «мертвой воды» — эликсира, о котором говорил на телешоу профессор Полич. Там вывели первых васпов. Вероятно, там же родилась первая Королева. Если бы мне удалось получить те разработки — я стал бы генералом бесчисленной армии монстров, а не жалкой кучки отчаявшихся ос. Но Торий не знает об этой моей авантюре (а я ему никогда не расскажу). Поэтому он продолжает, как ни в чем не бывало:

— И в отличие от Есена, где разработки никогда не прекращались. Хотя формально он тоже считается заброшенным, но туда вам лучше не соваться. Это уж точно.

— А в Помор? — спрашиваю.

Торий внимательно изучает карту. Потом аккуратно прочерчивает ногтем путь, комментирует:

— Придется идти вот так, по дуге. Чтобы миновать населенные пункты и самый крупный из них, Нордар, — болезненно усмехается и добавляет: — Если, конечно, не захотите снова устроить бойню.

Я проглатываю его сарказм и отвечаю:

— Нордар слишком велик. Слишком хорошо вооружен. Мы не сможем его взять.

— Первая разумная мысль за последние сутки, — говорит Торий и заходится в кашле.

Жду, пока он прокашляется, спрашиваю снова:

— Считаешь, возможно устроить там базу?

— Считаю, возможно, — усмехается Торий. — Теоретически. А вот что там найдете на самом деле — этого не знаю даже я.

Хмуро смотрю на карту. Линия, обозначающая маршрут, бледным шрамом проступает на бумаге. Заброшенный город Помор обозначен желтой точкой. Наверное, нам стоит попытаться еще раз? Наверное, это — наша последняя надежда…

Я сворачиваю карту и поднимаюсь без слов, давая понять, что разговор окончен. Но Торий окликает меня.

— Что вы сделали с пленными? — спрашивает он. — Вы ведь… не убили их?

Смотрит на меня с опасением и надеждой.

— Убили, — отвечаю, и надежда гаснет.

— Всех?

— Всех.

Он закусывает губу и отводит глаза.

— Что ж… — бормочет. — Может, они и не были примером для подражания… Остается только надеяться, что это принесло тебе облегчение…

И на этот раз я не удостаиваю его ответом.

* * *

Идея осесть в заброшенном Поморе встречает энтузиазм далеко не у всех. В наших рядах начинается брожение — особенно это чувствуется в отряде Рона.

— Опасаюсь бунта, — так и докладывает он.

— Что хотят? — спрашиваю.

— Отдыха. Продовольствия. Женщин.

— Кто ж не хочет, — усмехаюсь в ответ. А умом понимаю, что дело дрянь.

— Они говорят, надо было сдаться еще в Улье, — продолжает Рон. — Говорят, в Даре появился новый хозяин. Собирает армию васпов. Кормит. Тренирует. Так же, как при Королеве.

— Так же не будет.

Наши взгляды пересекаются. Лицо Рона заостряется, на нем проступает какая-то болезненность. Я знаю: это воет его пустота. Без Королевы он — только сломанный радиоприемник. К тому же, Рон растерян и измотан не меньше моего. И он тоже видел головы, нанизанные на колья. Он не верит в доброго хозяина Дара. Он верит в смерть.

— Сдерживай, сколько возможно, — устало говорю я. — При необходимости — убить зачинщиков. Предатели не нужны.

— Так точно, — отвечает Рон и, уже собравшись уходить, вдруг вспоминает что-то и бросает через плечо: — Идет слух, что ты на стороне людей. Что среди нас — человек.

Я спокойно выдерживаю его взгляд.

— Я не покрываю людей, Рон. Я их убиваю. К тому же, человеку не выжить в таких условиях.

На самом деле, мой ответ уже ничего не решает. Кризис все равно случается.

Все начинается с появления вертолета — не военного, обыкновенного гражданского. Не думаю, что его пилоты заметили нас: мы научились хорошо прятаться. Не думаю, что военные разведали нашу дислокацию: если бы они знали, то отправили из Нордара отряд спецназа. Я думаю — такие вертолеты посылались наугад. В лесах по всему Дару прятались васпы. Их надо было деморализовать, сломить волю к сопротивлению, склонить к сотрудничеству. Именно это и делают агитаторы Морташа.

Они сбрасывают листовки. Так я во второй раз узнаю о Шестом отделе.

В листовках написано:

«Солдаты Дара! Друзья!

Знайте правду: генералы не умирают, они сдаются в плен!

Многие васпы уже перешли добровольно в Шестой отдел! Чтобы запугать Вас, преторианцы лгут, что с пленными плохо обращаются и убивают их. Не верьте! Длядобровольцев действителен новый приказ N 247-Д начальника Шестого отдела пана Э. Морташа: васпы проходят переподготовку, получают специальное удостоверение и возможность продолжить службу на подведомственных участках! Королевы больше нет — но есть пан Морташ! Шестой отдел — вот Ваша гарантия!

Помните: всякое сопротивление отныне бесполезно!

Зачем Вам приносить бесполезные жертвы, идти на верную смерть? Спешите к нам, и война кончится скорее!

Эта листовка действительна как пропуск для перехода к нам!

ПРОПУСК — для неограниченного числа бойцов, старшего и младшего командного состава».

У солдат загораются глаза. Не у всех, но у многих. Я держу листовку в руках и почти ощущаю исходящее от нее тепло, запах типографской краски. Бумага невесома, а мне кажется — тянет, как хороший валун.

— Враки! — говорит Торий.

Вздрагиваю: люди не умеют двигаться бесшумно, но здесь я отчего-то пропускаю момент его приближения.

— Ты знаешь не хуже меня, — продолжает Торий. — Это ложь, чтобы ослабить вас, обмануть, использовать.

— Разве не то же самое предлагаешь ты? — спрашиваю бесцветно.

— Я предлагаю свободу! — распаляется Торий. — А не участь цепного пса!

Переворачиваю ладонь. Бумага падает. Кружится, как осенний лист.

— Не вижу разницы, — упрямо говорю я. — Не верю. Верю своим глазам. Я был подопытным зверем. Я видел пленных. Я видел, как убивают васпов. Я видел головы на кольях, — догадка вмиг осеняет меня, и я поднимаю взгляд. — Тебя послал Шестой отдел? Ты — шпион?

Торий вздрагивает. Не его лице слишком явно проступает страх, потом возмущение.

— Нет! Вовсе нет…

Он отскакивает прежде, чем я успеваю замахнуться для удара. Хорошая реакция. Сразу видно: пошел на поправку. Тогда я хватаюсь за стек — и в ту же минуту слышу выстрелы.

«Атака!» — первое, что приходит на ум.

Но я ошибаюсь.

Спотыкаясь, ко мне бежит рядовой.

— Офицер Рон, — выдыхает он, — застрелен!

Застываю с поднятым стеком в руке. Выстрелы слышатся снова. Криков нет — в бою васпы молчаливы. Вместо этого издалека доносится топот бегущих ног — земля сотрясается, хрустко ломаются ветки. Забываю о Тории, разворачиваюсь и бегу тоже.

Я до сих пор думаю: на что они рассчитывали тогда? Горстка едва вышедших из тренировочных залов неофитов, бунт которых очень быстро подавили мои ребята и вовремя подоспевшие бойцы Расса. Я не запомнил имен бунтовщиков, не запомнил лиц. Зато хорошо запомнил Рона.

Стреляли на поражение. В голову. И я гляжу на него и вспоминаю солдата, чье лицо превратили в кровавую кашу при налете на Улей. Рон выглядит почти также. Как и у того безымянного васпы, мышцы еще сокращаются, руки дергаются, скребут по земле, колени сгибаются и разгибаются — нанизанная на булавку оса.

— Сделай что-нибудь… Сделай что-нибудь… — повторяю я Полу.

Словно он — Бог этого мира. Словно по щелчку пальцев можно повернуть время вспять, и тогда черная кровь втянется в раны, ткани зарубцуются, Рон поднимется, будто его потянули за нити, после чего, пятясь, приблизится ко мне и скажет: «Слышал? В Даре появился новый хозяин».

А потом, наверное, время помчится еще быстрее. Назад, мимо Нордара, мимо разграбленной деревни, мимо разгромленного приграничного Улья. Еще дальше — мимо лабораторий, Дербенда, Королевы, ученых, военных, налетов, пыток, крови, пота, слез, кокона…

…и вот в моей правой руке отцовский нож, а в левой — самодельный кораблик из коры. И маленькая девочка смотрит снизу вверх доверчивыми глазами и спрашивает:

— Все? Теперь все?

— Теперь все, — отвечает Пол. — Ничего не сделать.

И реальность возвращается. Сшибает с ног приливной волной. Я вижу, как судороги сводят тело Рона и упорствую:

— Он жив. Смотри.

— Нет, — говорит Пол. — Просто сокращение мышц. Рона хорошо отладили.

Он так и говорит — «отладили». Словно речь идет о механизме. И я продолжаю смотреть, как руки Рона беспорядочно шарят по земле, как тело выгибается дугой, словно пробует встать — но не может.

Рон не может умереть — потому что уже мертв. И я вдруг понимаю, что это и есть — самая страшная пытка для васпы.

* * *

Я сам расстреливаю бунтовщиков.

На показательную казнь нет времени. Желания тоже нет. Целюсь — но лиц не вижу. Только сгустки ненависти и тьмы.

— Проклятые преторианцы! — сипит один из зачинщиков. — Однажды вы все подох…

Спуск — и выстрел разносит голову.

Бунтовщики умирают быстрее, чем Рон: их еще не успели закалить в боях. А я повторяю про себя, что они — последние. Отныне я не дам умереть ни одному васпе. Ни одному. Никогда.

* * *

Той же ночью из лагеря сбегают двое. Мы их не ищем.

* * *

Третий день льет дождь. И третий день мы упрямо продираемся через тайгу по обозначенному маршруту. И не разговариваем друг с другом. Вообще.

Хуже злого голодного васпы — только мокрый злой голодный васпа. Пустота берет нас в оцепление, а дождь начисто смывает все краски, принося с собой апатию и тишину.

Васпы похожи на игрушечных солдатиков, у которых кончается завод: движения даются с трудом, глаза стекленеют, инстинкты притупляются, и мы только можем бездумно брести вперед. Наверное, если бы конечной точкой маршрута был не Помор, а одно из непроходимых западных болот — мы брели бы туда с не меньшим прилежанием.

На четвертый день я решаю слегка отклониться от маршрута и завернуть в одну из деревень, чтобы пополнить запасы продовольствия и топлива.

— Мы не выдержим битву, — первым нарушает наше негласное молчание Пол.

— Это очевидно, — отвечаю хмуро. — Мы слишком измучены. Нужен отдых. Но надо потерпеть. Отдохнем в Поморе.

— Не все хотят в Помор, — возражает Пол. — И не все хотят воевать. Многие хотят умереть. Вернуться в головной Улей и умереть там, где умерла Королева.

Мне нечего на это возразить. Я чувствую, что творится в лагере. И понимаю, что если надавить чуть сильнее — бойцы сломаются. Тогда не миновать второго бунта.

Поэтому я перешагиваю через гордость и иду к Торию.

Все это время он старается не отсвечивать, и ни разу не заикается по поводу бунта, расстрела или побега. Видимо, опасается, что я снова начну его пытать, расспрашивая информацию о Шестом отделе, ополчении или черт знает, о чем еще. Когда я подхожу — смотрит так, будто я пришел вырезать ему сердце.

— Нужна твоя помощь, — говорю я, и взгляд Тория из испуганного становится удивленным. — Люди создали васпов. Завели однажды наши сердца. И должны знать, как завести их снова. Сейчас мы гнием изнутри. Так сделай что-нибудь. Скажи им что-нибудь. Ты человек. Ты должен знать — что.

— А как насчет мирового господства? — осторожно интересуется он. — Что насчет армии монстров?

Его шпилька заставляет меня нахмуриться, но я говорю спокойно:

— Это сейчас не первостепенная задача. Нужно сохранить остатки армии. А потом — думать о создании новой.

— Многие уже не хотят воевать. Я ведь не могу их заставить.

— Знаю.

Торий размышляет, собирает лоб в морщины, и сразу становится похожим на того профессора, каким я впервые встретил его — несмотря на запущенность, неровную щетину и порезы на щеках: бриться ножом так и не научился.

— Покажи им личный пример, — наконец, выдает он. — Как всегда делали командиры. Только пример не убийства и насилия. Покажи, что с вами можно договориться мирно. Тогда не придется проливать ничью кровь, не придется терять бойцов. Успех войны заключается не только в умении планировать битвы, но и в умении вести переговоры.

— Снова белый флаг? — усмехаюсь. — Вспомни, чем это закончилось в прошлый раз.

— Просто не атакуйте, — предлагает он. — Уверен, если вы придете с добрыми намерениями, и люди вам отплатят добром.

Я не знаю, что он подразумевает под «добрыми намерениями» и не хочу узнавать. Но какая-то доля истины в его словах есть. Васпы действительно не раз договаривались с людьми и даже покровительствовали избранным деревням, охраняя их от разбойников и хищников в обмен за небольшую плату (вроде продовольствия, техники и женщин). Вести переговоры — моя прямая обязанность, как преторианца. Только теперь Торий предлагает изменить привычную схему. А я не возьму в толк — как.

Поэтому беру Тория с собой — на правах адъютанта. С нами идет комендант Расс и отряд из дюжины васпов.

Идем медленно, а дождь, как назло, усиливается. Мы промокаем насквозь. У Тория возобновляется кашель, и солдаты поглядывают на него с подозрением, но ничего не осмеливаются спрашивать, пока рядом я и Расс. Комендант угрюм и замкнут не меньше моего. Мне кажется, он тоже не верит в успех операции, но ослушаться приказа не смеет. Всем дана установка: не стрелять без моего сигнала. А я держу палец на крючке, и никакие увещевания Тория не заставят убрать маузер в кобуру.

— Стойте, — вдруг говорит Расс.

И сам замирает в стойке охотничьей собаки. Мы останавливаемся и прислушиваемся. Тайга шумит, хлещет ливень, смывая с ветвей отмершую хвою, потоком несет по краю оврага. И в шум дождя вплетаются голоса.

— …прямо сюда… главное, чтобы вода пошла… — доносятся чьи-то слова.

Ему отвечают неразборчиво. Но мы, пригибаясь, идем на звук. Лес редеет, черной раной проступает овраг, и уже можно различить, как на дне копошатся человеческие фигуры.

— Пустим по дну, — голос становится отчетливее, и я вижу, как один из мужиков энергично жестикулирует, доказывая что-то своему собеседнику. — То есть, всего и делов-то, что до оврага дорыть. А дальше она сама пойдет.

— Далековато копать будет, — отвечает другой. — Где столько рук взять?

— А ближе рыть — так что по старому руслу, что по новому — все одно деревню затопит, — возражает первый. — Смысла в такой работе ноль без палочки. Помнишь, что в прошлом году было-то? В курятник зайдешь — там наседки, что утки, плавают.

— Будем сюда отводить, — твердо говорит третий и вонзает лопату в землю. — Грунт хороший. Ничего. Не в этом году — так в следующем реку отведем.

— Твои бы слова да Богу… — начинает первый и тут-то замечает нас.

Я вскидываю маузер и говорю:

— Спокойно.

И к моему удивлению, люди действительно остаются спокойными. Несмотря на то, что в голову одному нацелен пистолет. Несмотря на то, что на откосе оврага стоит отряд из пятнадцати монстров.

— Вот так дела, Захар! — удивленно произносит тот, кто сомневался, не далеко ли копать. — Никак, навь к нам пожаловала?

Навь — так называют васпов в простонародье.

— Они, они. Кто ж еще? — улыбается мужик, и мне становится не по себе.

Инстинкт самосохранения одинаков для людей и васпов. Когда на твоем пути появляется монстр — ты убегаешь или обороняешься. Ты не встречаешь его спокойной улыбкой. А если встречаешь — значит, за пазухой у тебя припасено немало неприятных сюрпризов. Неприятных для монстра, разумеется. И я вспоминаю нанизанные на колья головы и думаю, что сунуться в безымянную деревеньку с «добрыми намерениями» было наихудшей из всех глупых идей Тория.

Тем временем тот, кого назвали Захаром, поворачивается к третьему мужику, занятому осмотром грунта.

— Эй, Бун! — окликает его. — Погляди, не твои ребята?

Тот опирается на лопату и поворачивается. А я холодею, словно дождь просачивается под кожу и медленно растекается по внутренностям. Так бывает, когда лицом к лицу сталкиваешься с монстром. Или в моем случае — с призраком прошлого.

— Мои, — довольно произносит призрак и обретает плоть и кровь.

Я узнаю его, долговязого рябого мужчину с взглядом матерого волка — моего бывшего командира, десять лет назад пропавшего на болотах.

И понимаю: он тоже узнает меня.

16 апреля (четверг)

День начинается с сюрприза: вместе с Виктором приходит Расс и притаскивает две коробки шоколадных конфет.

— Это тебе за примерное поведение, — говорит мне Торий и обращается к коменданту. — На улицу не пускать. Спиртное исключить. Вернусь через два часа, как договаривались.

— Так точно! — салютует Расс. — Все будет в лучшем виде.

Торий уходит, а Расс открывает конфеты и протягивает мне.

— Лопай, — говорит он. — Совместим приятное с полезным.

— Приятного мало, — уныло говорю я и указываю на капельницу. Но конфету все-таки беру. Расс смотрит с сочувствием.

— Не думал, что сорвешься, — говорит он. — Конечно, ты всегда был психом. Еще и эта передача… Морташ изрядная сволочь! Как он себя называл?

— Новый хозяин Дара.

Расс энергично кивает.

— Чую, он не избавился от желания посадить нас на цепь. Свободные васпы ему не нужны. Ему нужны солдаты. Зависимые от него так же, как мы зависели от Королевы. Тебя сознательно подводили к срыву. Хорошо, что сдержался и никого не убил.

— Хотел, — я опускаю голову. К запаху шоколада и лекарства примешивается еще один — едва ощутимый, с горячими медными нотками. Запах крови возвращается время от времени, и это пугает меня: я не хочу повторения кошмара, не хочу новых срывов.

— Каждый из нас время от времени хочет, — доносится спокойный голос коменданта.

Поднимаю взгляд:

— И ты тоже?

Расс пожимает плечами.

— Поначалу да. Теперь — нет, — он замолкает и жует конфету, думает, словно прислушивается к себе. Потом повторяет решительно: — Теперь точно нет. Знаешь, я ведь узнал ее имя.

— Кого?

— Скрипачки! — Расс улыбается, и хотя его улыбка все еще выглядит довольно жутко, я чувствую бьющую через край неподдельную радость. — Жанна! — гордо и с каким-то придыханием произносит он. — Красиво?

Я беру еще одну конфету и интересуюсь:

— Как решился?

— С помощью кота, — отвечает Расс и, видя мою растерянность, смеется. — Представляешь? Котенок ко мне прибился паршивенький какой-то. Черный. Пищит. Жрать хочет. А у меня откуда жрать? Только конфеты. Что делать с ним — не знаю. Сунул за пазуху. Думаю, я с разными людьми встречаюсь. Вдруг кто возьмет? Сижу на скамейке, курю. А тут и скрипачка. Я у нее спрашиваю: «Возьмете кота? Помрет ведь без хозяина». Она постояла, посмотрела. Давайте, говорит. И берет его. Прямо из моих рук! — Расс выдерживает театральную паузу, позволяя мне насладиться величием момента. Я слегка поднимаю брови, и он, удовлетворившись такой реакцией, продолжает: — Потом спрашивает: «А вас как зовут?» Я говорю: «Расс». Она: «Можно, я котенка так назову? Вы не обидитесь?» Называйте, говорю. Пожалуйста. Мне что? Я тоже в некотором роде зверь, — он усмехается, и глаза его в полумраке комнаты поблескивают хищным янтарем. — А она не уходит. Стоит, гладит котенка. А котенок уже и разомлел и заурчал. И я молчу. Любуюсь. Разве что не урчу. А она помолчала и говорит: «А меня Жанна зовут. Вот и познакомились». Потом развернулась да и пошла. А я стою, как к земле приколоченный. И внутри так жаром и распирает. Вот тут, — он прижимает ладонь к груди. — Домой не шел — летел. И тут же четыре стиха написал. Хочешь?

Расс смеется, и я смеюсь вместе с ним, но от стихов отказываюсь.

— Что ж теперь? — спрашиваю.

— Не знаю, — добродушно отзывается комендант. — Да какая разница? Неважно это. Зато у меня, как у настоящего поэта, муза есть. А ты слышал, что Хлоя Миллер планирует благотворительный вечер?

Я моментально скисаю и буркаю под нос:

— Нет, не слышал.

— А меня пригласили, — хвалится Расс, но тут же серьезнеет: — Зря ты отказываешься от сотрудничества с ней. На передаче она хорошо держалась.

Я хмурюсь: любое упоминание об этой женщине мне неприятно, и восторженность Расса раздражает еще больше. Пора вернуть его с небес на землю, и я спрашиваю:

— Ты знаешь, что она внучка Полича?

Расс выкатывает глаза. Только что рот не открывает.

— Того самого… — начинает он, и я киваю.

— Того.

Плечи Расса опускаются, взгляд тускнеет, а мне вдруг становится неловко за то, что я так неуклюже выбил опору у него из-под ног.

— Но это не значит, что она причастна к Си-Вай, — поспешно говорю я, словно оправдываюсь. — Самый очевидный вывод не всегда оказывается самым верным.

Расс заметно оживляется.

— Да-да! — соглашается он. — Хлоя Миллер не может быть причастна к Си-Вай. Даже если она внучка этого профессора… Что с того? Взять хотя бы нас самих. Если раскапывать прошлое, то… — он машет рукой и доедает оставшиеся в коробке конфеты.

А я думаю, что, в сущности, он прав. Может, я зря отказываюсь от ее помощи и зря нагрубил тогда, после передачи. Но встряхиваю головой и отгоняю несвоевременные мысли. Это пустяки. Это потерпит. Сейчас важно другое.

— Расс, я не знаю, сколько еще меня тут продержат, — говорю ему, — поэтому нужная твоя помощь. Ты ведь знаешь, где работал Пол.

Комендант кивает.

— Помню, рисовал тебе план, — и сразу схватывает мою мысль. — Хочешь, чтобы я сходил туда вместо тебя?

— Именно. Ничего спрашивать не нужно. Просто наблюдай. Кто приходит. Кто уходит. Какие машины пригоняют. Какие угоняют.

— Подозреваешь их? — хмурится Расс.

— Подозреваю всех, — сухо отвечаю ему. — Зато тебя они не заподозрят. Ты дворник. Прикинешься, что это теперь твой участок. Знай себе мети, а гляди в оба.

Расс соглашается, что это отличная мысль. И мне сразу становится спокойнее.

Я ведь обещал когда-то, что ни один васпа больше не умрет после Перехода?

Прости, Пол. Я не смог сдержать своего обещания. Зато смогу исправить ошибку и пролить свет на твою смерть.

* * *

Расс уходит, а я возвращаюсь к своим записям.

Ловлю себя на мысли, что это становится ритуалом: прожил, вспомнил, записал в тетрадь. Зато теперь, анализируя все происшедшее, могу сказать с уверенностью: Переход начался не с момента, когда последний васпа шагнул в двери реабилитационного центра, а именно тогда, в дождливый весенний день, в неприметной деревеньке Есенка, раскинувшейся на берегах одноименной речки. В час, когда я лицом к лицу встретился с командиром Буном.

Я помнил его таким же — поджарым и худым, как жердь. Он был необщителен и угрюм, зато никогда не наказывал попусту, чем снискал уважение подчиненных. Его исчезновение из Улья было овеяно слухами: поговаривали, что он пропал на болотах при странных обстоятельствах, может, сожрали болотницы, может, поддели на вилы люди.

А теперь он спокойно стоит передо мной, живой и здоровый. Правда, выглядит чуть старше. И залысин чуть больше. Зато угрюмости во взгляде — как не бывало.

— Так, так, — произносит он. — Теперь преторианец?

Мне хочется ответить, что как раз теперь-то нет ни претории, ни Королевы, поэтому теперь я — никто. Но слова не находят выхода. В горле — болото. Под ногами — болото. А дождь все льет и льет, как из дырявого корыта, и нет ему ни конца, ни края.

— Вот что, — говорит Бун. — Раз такое дело. Пожалуйте в дом. В тепле и сытости разговаривать легче. Согласны?

Он поворачивается к Захару. Мужик кивает:

— Коли озоровать не станут, так милости просим. Мы гостям завсегда рады.

— Пущай! — поддакивает его приятель. — Только так и не решили, куда речку отводить. Еще пару дней такого дождя — и не миновать потопа.

— А если мы поможем?

Голос раздается рядом со мной и принадлежит Торию. Он отпихивает меня плечом и выходит вперед. Тот еще помощник: исхудавший, бледный до синевы. Люди переглядываются, а Торий с воодушевлением продолжает:

— Нет, правда! У нас там, в лагере, — тычет пальцем за спину, — сотни две васпов! Устали жутко. Голодаем. Так если бы мы помогли…

— А что, — говорит Захар. — Коли поможете — то низкий вам поклон. И приютим, и накормим. Найдется на такую ораву-то?

— Надо найти, — твердо говорит Бун. — Не просто так пришли. Нужда привела.

— Оно и видно, — вздыхает Захар. — Вон, какие худющие, насквозь просвечивают. Уговор один только: не дурить. Мы хоть люди мирные, но на место и навь поставить сможем.

— Они поставят, — серьезно подтверждает Бун.

И не понятно — то ли шутит, то ли действительно есть у людей какой-то секрет, отчего им и монстры не страшны.

А мне остается только принять решение. И я его принимаю.

* * *

Дом у Буна большой. Не такой большой, как у Захара (тот оказывается старостой и живет в двухэтажном особняке), но после преторианской кельи кажется настоящим дворцом.

Мне выделяют комнату и чистую постель, на которую я валюсь бревном и — выключаюсь.

Именно это слово прекрасно характеризует мое состояние. Да и не только мое — всех васпов. И тех, кого расселили по домам (в основном, командный состав), и тех, кто встал вокруг деревни лагерем. Мы выключаемся, как отработанные механизмы: быстро и почти одновременно. Нас можно брать голыми руками. И если бы люди захотели перерезать нам глотки — мы бы не оказали сопротивления.

Когда я просыпаюсь, Бун стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку, и крутит мой стек. Я рывком поднимаюсь с постели, и слежу, как Бун выполняет кистевое вращение — неуклюже, будто вспоминает давно позабытые приемы.

— Смерть… где твое жало? — мрачно говорит он.

Описывает над головой дугу, перебрасывает стек из одной руки в другую — хват у него неправильный, непривычный и мне кажется это странным. Но Бун уже убирает лезвие и протягивает стек рукоятью вперед. Констатирует с грустью:

— Отвык. Старею. Убирай теперь. От греха подальше.

Я тянусь к оружию слишком поспешно, чем вызываю у него ухмылку, но успокаиваюсь только тогда, когда прорезиненная рукоять ложится в ладонь. И вздыхаю с облегчением. Стек — он как маршальский жезл. Как погоны преторианца и поцелуй Королевы. Его нельзя получить просто так — только пролив чужую и собственную кровь, только впустив в себя смерть и тьму. И, наряду с преторианской формой, это — единственная личная вещь, которую мне позволено иметь.

Формы, кстати, тоже нет. Я откидываю одеяло и понимаю, что лежу в постели совершенно голый.

— Где? — только и могу хрипло спросить я.

А Бун не успевает ответить: в комнату впархивает миниатюрная девчушка лет пятнадцати и громким шепотом сообщает с порога:

— Тятенька, баня истопилась…

И видит меня. Глаза становятся круглыми, как чайные блюдца. На щеках расцветает румянец.

— Эх, Василинка! — досадливо прикрикивает на нее Бун. — Не видишь, гость проснулся? Ну-ка, брысь отсюда!

Она ойкает, прикрывает рот ладошкой и вылетает из комнаты. А Бун кричит вслед:

— Матери скажи! Пусть форму выгладит, если высохла!

Потом перехватывает мой взгляд.

— Даже не думай, — говорит он и в голосе появляются металлические нотки.

Я нервно облизываю губы. Перед глазами еще маячит ладная девичья фигура — совсем тоненькая, но уже округлая в нужных местах. Ноздри щекочет волнующий молочный запах.

— Кто… она? — спрашиваю.

Бун сутулит плечи, пальцами прореживает рыжеватую шевелюру — пальцы у него цепкие, длинные, узловатые. И есть в них что-то необычное, ненормальное. Я тогда еще не понимаю, что…

— Иди мыться, — устало говорит Бун. — Потом ждем на обед.

Я не перечу. Оборачиваюсь одеялом и иду на двор, но чувствую, как на плечо ложится тяжелая ладонь.

— Хоть ногтем тронешь… голову оторву, — жестко говорит Бун, и в его глазах загорается холодный огонь. — Дочка это моя, — понизив голос, продолжает он. — Старшая. И другим передай… берите, что хотите. Ешьте, сколько хотите. Но хоть одну бабу обидите… пожалеете. Это понятно?

Он еще какое-то время держит меня, буравит тяжелым взглядом, будто хочет проникнуть в сокровенные мысли.

— Не волнуйся, — спокойно отвечаю ему. — Васпы умеют благодарить за добро. Не так ли?

— Так, — глухо говорит он и убирает руку, тычет согнутым пальцем в сторону бани. — Иди.

И захлопывает за мной дверь парилки. Только тогда я понимаю, что неправильно с его руками: на левой не хватает двух пальцев, на правой — одного.

* * *

Эта девочка не выходит у меня из головы. Она похожа на моих русалок, хотя и не блондинка. Но я вспоминаю, как вились рыжие завитки над розовым ухом, как облегала юбка ее крепкие бедра. Знаю, какими острыми будут ее груди, если с них сдернуть сорочку. Как сладко она будет извиваться, когда россыпь веснушек перечеркнет лезвие моего стека и на молочно-белой коже проступят контрастные багряные капли…

Тогда я поддаюсь искушению и удовлетворяю себя — столь же быстро, как и смываю следы своего греха. Но когда я выхожу, облаченный в выстиранный и выглаженный, с иголочки, мундир, Бун смотрит на меня исподлобья, с нескрываемым презрением. Пусть. Это лучшее, что я могу сделать для бедной девочки: не важно, сколько тьмы и грязи будет в моей голове. Важно, что я не нарушу данное Буну слово.

Стол накрывает женщина, назвавшаяся Евдокией. Она слегка полновата, но еще молода и посматривает на меня с волнением.

— Вот рассольник, вот котлетки, а вот пироги сладкие, только из печи, — говорит она, и ее белые руки порхают над скатертью, выставляя блюда. — Отведайте, пан, что Бог послал.

Бун ловит ее под локоть трехпалой рукой:

— Не суетись, Дона. Отдохни. Мы уж сами.

Женщина улыбается, приглаживает волосы ладонью.

— Да что ж, разве мне для хороших людей жалко? Не каждый день сослуживца встречаешь, — гладит Буна по плечу. — Не волнуйся, мешать я вам не буду. Только на бражку не налегайте.

Бун смеется, а женщина наклоняется и целует его в лоб, после чего уходит.

— Жена это моя, — отвечает Бун на мой невысказанный вопрос. — Девятый год живем душа в душу.

— А дочь? — спрашиваю.

— Василина? — он недобро щурится, разглядывает меня — видно, понимает, что зацепила девчонка. Но не пойман — не вор, поэтому продолжает: — Неродная она. Падчерица.

И все встает на свои места. Не могут васпы иметь детей. Мы мертвы, а значит стерильны.

— Трое их у меня, — поясняет Бун. — Старшей, Василине, пятнадцать. Средней, Анфисе, двенадцать. А младшей, Вареньке, девять. Взял я Евдокию вдовой. Вернее, она за меня пошла. Спасение она мое, — он ставит на стол стеклянный графин, разливает по стаканам мутноватую жидкость. — Давай за встречу.

Сам пьет неторопливо, морщится. Я пью следом — махом. Горло обкладывает горечью, зато внутри разливается приятное тепло.

— Эх! Не то, что в Улье, — говорит Бун. — Ты ешь.

Едим. После долгих голодных дней кажется, что ничего вкуснее я не пробовал за всю свою жизнь. В гостиной пахнет уютом, ровно барабанит по карнизу дождь. И воспоминания мутью поднимаются со дна — не о жизни в Улье. О другой, почти забытой. Где осталась женщина с ласковыми руками. Где навсегда трехлетней застыла у ручья девочка с косичками. Где за удушливым дымом пропал отец…

Накатывает тоска — нелогичное и крайне неприятное чувство. Я отвожу взгляд, ерошу ладонью волосы и замечаю: повязки на мне нет. Немудрено, что женщина смотрела с опаской.

— Не думал, что свидимся, — тем временем, говорит Бун. — Да и не узнал тебя. В последний раз еще с двумя глазами был.

Я напрягаюсь. Пальцы небрежно цепляют рукоять стека, а Бун смеется.

— Ну-ну! — говорит он примирительно. — И не таких бабы любят. На вот. Обнови гардероб, — он копошится в кармане, протягивает черный кожаный кругляш на новеньком ремешке. — Командир должен блистать!

Я неспешно натягиваю повязку, отвечаю спокойно:

— Совет хорош. Только сам ему не следуешь.

Бун щурится недобро, откидывается на спинку стула.

— А дерзишь по-прежнему, — насмешливо произносит он. — В остальном, как был дохляк, так и остался. Одно радует: сержантом не стал. Неофитов учить — последнее дело. Грязное. Вижу, не доломал тебя Харт?

— Я его доломал, — отвечаю, старательно игнорируя слово «дохляк», и недвусмысленно провожу ногтем по горлу.

— И безрассудный, — довольно комментирует Бун. — Оно и видно. Мало кто из наших к людям суется. Особенно, когда по всему Дару облава.

— Ты сунулся.

Бун хмыкает, разливает снова и наблюдает, как прозрачная жидкость плещется в стакане.

— И я бы не сунулся. Если б не ты…

Вздохнув, залпом опрокидывает стакан. Колючий взгляд становится мягче, замасливается.

— Удивлен? — широко улыбается Бун. — Я тоже. Сколько солдат через меня проходило. Одинаковые. Пустые. Изломанные. И тебя разглядел не сразу. Не заметил, если б не Харт. А он любил ломать непокорных, — замолкает, будто задумавшись о чем-то, потом толкает мне стакан. — Ты пей!

Я машинально пью, но на этот раз горечи не чувствую. Имя наставника эхом звучит в ушах, и вслед за ощущением уюта и тепла приходит холод. Будто не капли стучат по железному карнизу, а лязгают подвешенные к потолку цепи.

— Когда Харт назвал тебя своим преемником, — продолжает Бун, — это рассмешило всю преторию. Ты доставал Харту до плеча. В мясницкий фартук мог завернуться дважды. И выглядел под стать прочим. Изломанным и пустым. А потом офицер Рихт сказал: «Плохая шутка, сержант. Убрать этого заморыша. На замену срок — неделя». Тогда ты нарушил Устав и поднял глаза. И я первым перестал смеяться. В твоем взгляде не было пустоты или обреченности. Ты глянул так, будто решил запомнить обидчика. И при случае — убить.

В этом Бун прав: я действительно убил Рихта три года назад, в сражении под Выгжелом. Он прав еще и в том, что из тренажерного зала я вышел изломанным, но не пустым.

Все потому, что из рядовых васпов воспитывали идеальных солдат, покорных чужой воле. Они исполняли приказы четко, а убивали быстро. И не испытывали ни эмоций, ни чувств. Другое дело — сержанты.

Не знаю, почему Харт выбрал меня. Возможно, потому, что я сам кинулся к васпам, спасая младшую сестру. Потому, что оказал сопротивление при вербовке. Сержанты обладают хорошим чутьем. И Харт сразу увидел во мне потенциал наставника и убийцы.

«Чтобы хорошо делать свою работу, надо любить свою работу», — всегда повторял он. И оставил мне единственное, что позволено Уставом — наслаждаться насилием.

Когда я прошел экзамен на зрелость и совершил первое убийство, Харт приступил к подготовке будущего сержанта. Свой день я начинал на дыбе: Харт методично и планомерно истязал мое тело, настраивая его, как механизм. Он демонстрировал наиболее восприимчивые к боли точки и никогда не уставал. Я помню, как возбужденно сверкали его выцветшие льдистые глаза. Помню хриплый голос, заботливо подсказывающий, какая кость будет сломана и какая жила разрезана следующей. А я не двигался и терпел. Слушал, молчал и запоминал. А если терял сознание — Харт приводил меня в чувство, обливая водой, и все повторялось сначала. Потом мне давалось три часа на восстановление, еду и сон — вполне щадящий режим, учитывая, что во время начального обучения не позволялось и этого. Раны сшивались, на сломанные кости накладывались лангетки: я должен был всегда оставаться в форме. После чего переодевался в кожаный фартук и превращался в палача. Тренировался на шудрах — непереродившихся васпах, не обладающих разумом и еще более уродливых, чем мы сами. Я делал с ними то, чему учил меня Харт. И если не получалось с первого раза — вечером меня ждал повторный урок, и я оставался на дыбе до утра. А если получалось — Харт хвалил меня, приносил ужин и сладости, и разрешал отдыхать. Я спал тут же, на топчане, застелив его дерюгой. И не всегда хватало сил убрать мертвые тела и отмыть пыточную. Но к тому времени я уже привык к запаху крови и смерти и научился любить его так же, как любил Харт.

Вот только с людьми оказалось сложнее: своего первого неофита я убил через месяц после начала обучения. Легкая смерть — милость.

— Я понес заслуженное наказание, — говорю вслух, и стираю со лба пот, а из памяти — прошлое.

— Харт тоже, — скалится Бун. — Он поступил наперекор претории. И ошибся. А я получил в свое командование недоученного тренера. Тебя.

Бун смотрит на меня со значением, а я не знаю, что ему ответить. Сержантов действительно не жаловали ни солдаты, ни офицеры. Слишком часто у тренеров слетали тормоза. А мысль о том, что кто-то добровольно из года в год занимался истязанием детей, выглядела грязной даже по меркам васпов. Перейдя в преторию, я не избавился от косых взглядов и насмешек за спиной, и ко мне надолго приклеились прозвища «недоучка» и «выкормыш Харта».

— Я следил за тобой, — продолжает Бун. — Надо отдать должное, вел ты себя тихо. Но стоило мне расслабиться, как грянул гром. Я имею в виду, историю с твоей подопечной.

«Нанна, — хочу сказать я. — Ее имя Нанна».

Но не произношу ничего. Она — самая большая моя тайна. И самая болезненная потеря. Я шел к ней всегда на ощупь — ослепший от тьмы, оглохший от проклятий, одурманенный чужой болью. Я брался за ее путеводную нить окровавленными пальцами, и никогда не боялся запачкать — все мои демоны были бессильны перед ее светом. Нанна была моим лекарством от грязи и тьмы.

Для всех остальных она оставалась слепой ведьмой, которую я спас когда-то от побоев озверевших крестьян и которая долгие годы терпела рядом с собой садиста и монстра. Пусть думают так и впредь.

— Ты должен был убить ее, — говорит Бун. — Согласно Уставу, васпы должны быть свободны от любых связей. Но ты нашел в Уставе лазейку. И смог обойтись без кровопролития.

— Что не запрещено, то разрешено, — напоминаю я. — Ты сам учил меня этому.

— Я не думал, что обойти правила так просто, — отвечает Бун и опускает глаза. Его скрюченные пальцы начинают блуждать по столу, разглаживают мелкие морщинки на скатерти, пока он продолжает: — Я ведь тоже когда-то был неофитом. И я тоже убивал впервые. В моем случае это была девушка. Первая девушка в моей жизни, — он переворачивает ладони вверх и всматривается в линии, прочерченные глубоко и резко, будто бритвой. — Я был очарован ее чистотой. Ее сладостью. А она смотрела на меня глазами зелеными, как осока. И такими же влажными. И просила: «Не убивай…» А я не знал, как сказать ей, что вовсе не хочу убивать. Я хотел сказать, чтобы она спасалась. Пряталась в стог и ждала, пока вертолеты не поднимутся в воздух. Пока вдалеке не затихнет гул лопастей. Тогда она осталась бы моей тайной. Я мог бы навещать ее изредка, ночью. Соорудить в лесу шалаш с мягкой еловой подстилкой. Я мог бы любить ее там, — Бун щурится и слегка покачивает головой, словно говорит сам себе: «Глупые мечты. Вам все равно не суждено сбыться», и заканчивает жестко: — Но меня не учили любить. Меня учили убивать. Я не сказал ей ничего, зато услышал, как сзади подошел наставник. Он приказал: «Избавься от нее». И я перерезал ей горло.

Бун сжимает кулаки. Электрическая лампочка мигает, и на какой-то миг мне кажется, что из-под его ногтей, по ладоням начинает струиться кровь — вязкие ручейки крови, пролитой за все время службы в Улье. Я знаю: та девушка была первая, но далеко не единственная его жертва.

— Я часто вспоминал ее, — говорит Бун. — Когда стоял в дозоре, и ночь становилась так черна и непроглядна, что нельзя было рассмотреть вытянутую руку. Когда над болотами мерцали огни, я видел ее. Она приходила из торфяных топей и подолгу стояла на снегу — босая, с распущенными волосами. Зеленоватое марево подсвечивало ее фигуру, и я мог различить косой разрез на ее горле и кровь на сорочке. Сначала она всегда стояла молча, только дрожала на ветру и прижимала к груди маленькие ладони. Потом начинала звать. И это, пожалуй, было самым страшным. Потому что она говорила о шалаше с мягкой подстилкой, о долгих и сладких ночах, о тайне, которая свяжет нас крепче самых крепких пут. А у меня шевелились волосы, потому что я ведь так и не сказал тех слов. Откуда ей знать, о чем я думал тогда?

— Это болотницы, — отвечаю. — Просто морок. Им нельзя верить.

— Морок, — соглашается Бун и вздыхает. — А, может, это совесть взывала ко мне. У васпы — совесть. Смешно?

Я качаю головой. Смеяться мне не хочется. Тогда Бун продолжает:

— Это было моей навязчивой идеей. И даже спустя много лет, я вспоминал о первом убийстве, словно это было вчера. Но именно ты заставил посмотреть на это по-новому. И я увидел себя со стороны и ужаснулся. Я прослужил в Улье двадцать четыре зимы. И не было в моей жизни ни тайны, ни мягкой подстилки, ни сладких ночей. А были только страх в глазах женщин, только ненависть на лицах мужчин. Я обагрил свои руки кровью, а мое сердце высохло и почернело. Еще шесть зим — и меня отправят на утилизацию, как отработанный и уже ненужный материал.

— Ты ушел к ней? — спрашиваю. — В Улье ходили слухи. Тебя забрала болотница.

Бун сутулит плечи, его глаза из-под надвинутых бровей сверкают злым весельем.

— Они недалеки от правды, — говорит он. — Но я не искал встреч с ней. Я искал смерти. Королева лишила меня право выбирать жизнь. И я не хотел, чтобы она лишила меня права выбрать смерть. Я четыре года обдумывал план побега. Пока не представился случай. Это произошло во время очередного сражения. Как преторианец, я мог бы не участвовать в нем. Но люди были хорошо вооружены и теснили нас к болотам. Меня ранили сюда, — Бун указывает трехпалой рукой на грудь, чуть выше сердца. — В легкое. Пробили навылет. Изо рта у меня хлестала черная кровь, пока я полз по трясине. Но все равно не умирал. А я думал, что это так легко — подставиться под пули и умереть.

— Это нелегко, — резко перебиваю я и вспоминаю, как бился в агонии Рон. — Нелегко. Не для васпы…

— Знаю, — спокойно отвечает Бун. — Тогда я звал смерть — но смерть не шла. И я падал лицом в вонючую жижу болота, глотал ее вместе с кровью и ошметками легкого, захлебывался — но все равно жил. От этого меня переполняло отчаяние, которое толкало вперед — будто я хотел выползти из собственного тела. Я полз весь вечер и всю ночь, но не чувствовал усталости или боли. Потом ко мне пришла она, — Бун на время смолкает, наливает в стакан, но не пьет, держит на весу, продолжает тихо: — В этот раз она не звала. Смеялась. Повторяла, что я не могу подохнуть. Потому что уже мертвец. Но я не верил ей. Я сразу понял, что это галлюцинация. Если бы ко мне пришла болотница — она сожрала бы меня, не размениваясь на насмешки и разговоры. Поэтому я растянулся на земле и продолжил слушать ее вполуха, а потом потерял сознание.

Бун выпивает, ставит стакан на стол. Я вижу, как подрагивают его пальцы и замечаю, через всю кисть левой руки под манжету убегает длинный извилистый рубец. Тогда я набираюсь храбрости и спрашиваю:

— Ты тогда лишился пальцев?

Бун с удивлением смотрит на свою руку, будто впервые ее увидел. Потом тихо смеется, и его смех совсем не нравится мне — есть в нем что-то нервное, больное.

— Нет, не тогда, — отвечает Бун. — Тогда я не лишился, а приобрел. Кое-что получше пальцев. Вообще, мне не жалко отдать за это и руку. А тогда, очнувшись, я понял, что наступил день. Земля подо мной была черной от крови. И казалось, что меня придавило бетонной плитой. Поэтому с трудом мог пошевелиться, а когда повернул голову, тогда увидел.

— Болотницу? — спрашиваю.

Бун хохочет.

— Нет, не болотницу. Вернее, сначала я подумал, что болотницу. Подумал, что это снова вернулась она, чтобы продолжить насмешки. Но это оказался не чудовище и не морок. Это была обычная женщина из плоти и крови. И она стояла, взявшись одной рукой за сухую ветку. В другой у нее была корзинка. Кажется, в это время года люди ходили на болото за клюквой. И я подумал, что она зря забрела в это место, потому что под ее ногами уже начала собираться вода. Я сказал ей: «Встаньте левее. Справа болото». Из моего рта потекла кровь. А женщина взвизгнула и припустила в лес. Она бежала тяжело и неуклюже, а я подтянулся на руках и пополз к луже — очень хотелось пить, несмотря на то, что вода оказалась затхлой и грязной. Я подумал, что если начнется заражение, то смерть придет быстрее. И когда услышал шаги, решил, что это наконец-то пришла она. Но это снова была та женщина. Она почему-то вернулась и стояла за деревом, боязливо переминалась с ноги на ногу, но не уходила. «Вы ведь ранены?» — спросила она. Я ответил: «Да. И скоро умру». Хотя не знал, как скоро это случится. «Не подходите ко мне, — на всякий случай предупредил я. — Я васпа». Женщина ответила шепотом: «Я вижу». И все равно не ушла. А я, наконец, понял, почему она в первый раз бежала столь неуклюже — она носила ребенка и, судя по сильно выпирающему животу, должна была скоро родить. Довольно глупо соваться на болото, когда ожидаешь потомство. Я так и сказал ей. И она нахмурилась и поджала губы, как будто мои слова действительно задели ее. Тогда я спросил: «Ваш дом далеко?» Женщина неопределенно мотнула головой. Я спросил: «У вас есть мужчина?» «Я вдова», — ответила женщина. И я сказал: «Жаль. Но если ваш дом недалеко… вы могли бы принести топор. У вас хватит сил. А я не буду сопротивляться. Я васпа. И я должен умереть. Вы должны отрубить мне голову».

Бун замолкает, облизывает сухие губы, а по моему хребту рассыпается колкий иней. Ведь именно так убивала Королева. И именно выстрелом в голову я добил несчастного Рона. Это не беспричинная жестокость. Это наиболее быстрая для васпы смерть.

— Она почему-то не согласилась убивать меня, — сказал Бун. — Вместо этого она начала ухаживать за мной. Кое-как соорудила шалаш из лапника, натаскала одеял. Она приходила только раз в день и приносила суп или кашу. Но мне этого хватало, чтобы держаться. Она делала мне перевязку и прикладывала какие-то мази. А еще принесла иголку и нитку, чтобы я мог зашить свои раны. Я спрашивал ее, почему она не хочет моей смерти? Она ответила, что ждет появления новой жизни, и не простит себе, если не сделает ничего, чтобы спасти еще одну. Все люди не логичны, но женщины более прочих.

— Это была Евдокия? — напрямую спрашиваю его.

— Она, моя Дона, — улыбается Бун, и на этот раз в его улыбке нет ни болезненности, ни отчаяния. — Она рассказала, что ее мужа на охоте задрал медведь. Что на тот момент она ждала от него третьего ребенка. И когда охотники принесли ее мужа домой — он был еще жив. Дона ухаживала за ним, но не смогла спасти. Вообще, в деревне не было хороших лекарей. И не было лекарств. Она хотела отвезти его в Нордар и уже договорилась с Захаром, местным старостой. Но не успела. Зато успела спасти меня, — улыбка Буна становится виноватой. — И это одно из несправедливостей жизни. Хороший человек умирает — монстр продолжает жить. Но ты смотри, не обмолвись Доне. Она очень огорчается, когда я так говорю. Сутки может дуться, — Бун хмыкает и продолжает. — Зато галлюцинации отступили окончательно. И когда мне стало лучше настолько, что я смог ходить, Дона привела меня в деревню. Свой мундир я утопил в болоте, а стек и маузер потерял еще раньше. Я надел то, что принесла мне Дона. Оказалось, это была одежда ее мужа. И она неплохо подошла мне. Мы были одной комплекции. Поэтому, когда я вошел в ее избу, старшая Василинка отскочила к печи, а маленькая Анфиска протянула руки и сказала: «Тятя!»

Бун отворачивается, трет пальцами глаза.

— Соринка попала, — словно оправдываясь, говорит он. На меня не смотрит. Может, опасается насмешки в моем взгляде, и, возможно, так оно и было бы лет десять назад. Но — не теперь. — Я сначала не знал, как себя вести. И думаю, хорошо, что у Доны были девчонки, а не мальчики. Мальчиков я бы не смог воспитать — слишком напоминало мне это о жизни в Улье. Анфиска полюбила меня сразу. Ходила за мной хвостом. А вот Василина долго дулась и не принимала меня. Ревновала к матери. К памяти погибшего отца. Сначала, когда Доны не было дома, обзывала меня по-всякому. Насмехалась. И тогда я видел в ее глазах отражение той, давно умершей и приходившей ко мне из болот. Но я терпел, старался не сорваться. А когда разбирало зло — уходил в лес и бил пушнину. А дома тоже не сидел сложа руки. Без мужика изба совсем разваливалась. Хозяйство приходило в упадок. Я починил дом. Построил баню. Поставил на ход заброшенную технику. А потом начал лечить людей. Вот когда пожалел, что не сержант! — Бун растягивает губы в ухмылке. — Первой была моя младшенькая, Варенька. Она родилась преждевременно, совсем слабенькой, так что пришлось побороться за ее жизнь. И это оказалось труднее, чем ставить на ноги неофитов. Тогда я понял, что страшнее всего потерять того, кого пытаешься спасти. Но мы с Доной справились. Потом Анфиса подхватила ангину. Потом соседский Фомка сломал руку. Потом старый Кузьмич спьяну пальнул себе в ногу дробью. Так и пришла ко мне слава лекаря. И Василинка, глядя на меня, подобрела, и не насмешничала больше, и не смотрела букой.

— Они не знали, кто ты? — перебиваю я не очень вежливо, но этот вопрос не дает мне покоя. Скребется и мучает с того момента, как Бун рассказал о своем спасении на болотах. А теперь он качает головой и снова отводит глаза, хмурится, словно вспоминать об этом ему неприятно.

— Сначала не знали, — говорит он. — Никто не знал, кроме Доны. А я скрывался. Начала курить табак, чтобы отбить навий запах. Уходил в лес, когда накатывала тоска. А она накатывала — словно огненной волной обдавало. Я чуял запах крови: от хлеба, от молока, от волос собственной жены. Смотрел на людей — а видел мертвецов, и у каждого в горле зияла рана. Тогда я запирался в мастерской, брал крестовую отвертку и втыкал ее в ногу. Сюда, — Бун слегка приподнимается и указывает на бедро. — Это отрезвляло. Или уходил в тайгу с одним ножом и охотился на волков и кабанов. И этим утолял свою жажду. Но уже тогда понимал — так долго продолжаться не может.

«Не может», — эхом повторяю про себя.

И эти слова пульсируют в голове, словно внутренние нарывы. Пододвигаю к себе стакан и наполняю его до краев. Одолеваю в два глотка, но даже не морщусь. Только горло опаляет огнем, и комната плывет передо мной, наполненная водой и туманом. Расплывается и фигура Буна, а я не могу понять — как он прожил все это время среди людей? Как он сумел вытравить из своего сердца кровавую науку Улья? Да и удалось ли вытравить ее вообще? И я смотрю на его руки — изуродованные обрубки, похожие на птичьи лапы. И Бун понимает меня без слов. Поднимает правую руку и до меня доносится его спокойный голос:

— Это я сделал после первого приступа. Вообще, Дона научилась распознавать, когда мне становилось нехорошо. Она запирала меня в дальнюю комнату избы или в мастерскую, и убирала все острые предметы, чтобы я не мог поранить себя. Зато оставляла мне бутылку водки, чтобы хоть немного притупить психоз. Это время надо было просто пережить. И видит Бог, я пытался, — Бун крестится, но я не знаю, действительно ли он верит в Бога или только копирует привычки людей. — Некстати пришел староста. Искал меня: у него приболела жена и требовалась моя помощь. Но какой из меня помощник? «Пьет, что ли?» — помню, спросил Захар. А Дона не знала, что ответить, и испуганно просила не ходить в мастерскую, потому что я болен и пьян. «То-то я гляжу, что ты с ним какая-то дерганая стала, — сказал тогда староста. — Ничего, Авдотья! Поможем всем миром! — и зашел со словами: — Долго ты еще будешь бабу обижать? Ведь хороший мужик, а ведешь себя, как нелюдь!» Держу пари, он и не предполагал, насколько близко оказался к истине, — Бун морщится, трет пальцем переносицу, вздыхает.

— Ты его ранил? — спрашиваю я. И вспоминаю Захара — крепкого и кряжистого мужика, такого с одного щелчка не свалишь.

— Себя я ранил, — отвечает Бун. — Дрались мы. И думал — убью. Но если бы убил — не простил бы. Поэтому сначала я сломал себе палец, а потом отхватил его садовыми ножницами.

К горлу подкатывает тошнота. Я стискиваю зубы, пытаясь справиться с новым приступом слабости, но Бун замечает мою реакцию, и буркает под нос:

— Когда внутренние демоны раздирают тебя на куски, какая разница, чью кровь ты им дашь. Свою или чужую. Зато Захару удалось связать меня. И он держал меня так, пока психоз не прекратился. А Дона все это время плакала и упрашивала пощадить меня. Ведь я ей — муж, а девочкам — отец. Вот Захар и пощадил. И это стало нашей общей тайной. Правда, покрывал он меня недолго. На свете много доброхотов, желающих испортить чужую жизнь. А слухи — такая штука, они распространяются, как зараза. И поползли шепотки за спиной, пересуды на кухнях, подозрения и слежка. Пока однажды люди не взяли ружья и вилы и не пошли на мой дом приступом.

Некоторое время мы молчим. Не смотрим друг на друга. Я вспоминаю атаку на Улей и васпу, чью лицо превратили в кровавое месиво. Вспоминаю визгливый хохот охотника за головами и его страшные слова: «Правильно, паскуда! Людей бойся!». А он чем думал Бун? Вспоминал первую любовь и первое убийство? Или видел в окне, истекающим сейчас потоками ливня, отсветы огня от факелов и силуэты разъяренных людей?

— Меня спас Захар, — наконец, снова говорит Бун. — Когда я стоял на крыльце и видел ненависть в глазах тех, кого еще недавно лечил. Когда Дона испуганно прятала девочек в подполье, когда моя судьба перевернулась с ног на голову. Словно я сам был человек. А люди превратились в монстров. И они угрожали моей семье, а я думал, скольких могу уложить прежде, чем убьют меня. О, они знали, как расправиться с монстром! У многих мужиков я заметил топоры. Тогда Захар вышел вперед и начал говорить. «Посмотрите на себя, — говорил он. — Вы называете его нелюдем. Но чем вы лучше? Бун живет в нашей деревне больше года. И за это время никого не обидел, никого не оскорбил, и уж тем более никого не убил. Вы хотите сжечь его дом — а ведь он выстроен его руками. Сироты Евдокии подняты им и приняты, как родные. Тебя, Ефим, он лечил от горячки. Тебя, Анна, от воспаления легких. Ты, Серафима, доверяла своих детей, пока отправлялась на заработки, и он заботился о них не хуже, чем о собственных падчерицах. Каждый из вас, стоящих тут, обязан ему. Каждый из вас называл его другом. За что теперь называете чудовищем?» Тогда другие начали кричать, что я мертвяк, что я нечисть, что я достоин смерти, что я обязательно кого-нибудь зарежу, и прежде всего — свою же семью. Тогда я не выдержал и закричал, что никогда, никогда, даже если Королева сама придет в деревню и прикажет мне — то и тогда не убью свою Дону, и свою Василину, и Анфису, и младшую Вареньку. А Захар начал убеждать снова. И говорил, и просил, и обращался к каждому.

— И они поверили?

— Поверили, — медленно кивает Бун. — Не сразу. Был совет. И были споры. И был испытательный срок. Захар ездил в Нордар и привез мне лекарства — не знаю, как они назывались, но Захар говорил, что эти препараты выдаются только по рецепту и он с большим трудом достал их через десятые руки. В клинике, где лечат буйных помешанных. И я принимал их. И делал отвары. И так же, как раньше, уходил в лес, когда тьма и тоска становились совсем невыносимыми. Захар иногда уходил со мной и следил, чтобы я не натворил глупостей. А потом и остальные стали поддерживать меня, ведь я продолжал их лечить и не делал ничего предосудительного. И знаешь, — Бун глубоко вздыхает, — оказалось, что и монстры могут ужиться с людьми. Если у тебя есть поддержка. И друзья. И любящие тебя люди. Тогда можно бороться со своей внутренней тьмой. И победить ее.

Я хмурюсь. Нервно тереблю рукоять стека. Последние слова Буна напоминают те, что в бреду обычно повторял Торий.

— И ты больше не убивал? — произношу я и гляжу пытливо, исподлобья.

— Никогда! — отвечает Бун. — Вот уже девять лет как.

Разливает по стаканам остатки, толкает мне и произносит с жаром:

— За новую жизнь!

Мы чокаемся и пьем, хотя я не понимаю толком, какую жизнь он имеет в виду. Явно не мою, полную дождя, и голода, и вечных скитаний. И я говорю это вслух:

— После смерти Королевы у васпов нет жизни и нет будущего.

Бун мотает головой.

— Будущее есть у всех, — возражает он. — А Королева… Что ж, она оставила на память это, — он поднимает левую трехпалую руку. — Когда она погибла, я понял: сколько бы лет ни прошло, как бы я ни старался выглядеть человеком, я никогда не стану им снова. Я — васпа. Преторианец мертвой Королевы.

— Ты резал себя снова?

— Да, — просто отвечает Бун. — Это был мой второй и самый сильный припадок. Но я смог пережить и его. А теперь мне стало много спокойнее. А рука… что рука? — он пожимает плечами. — Я все еще могу держать пилу и молоток. Знаешь, — Бун наклоняется через стол и заглядывает мне в лицо, — тогда, в Улье, я не успел сказать тебе самого важного. Пусть это будет мой последний и главный урок, который я вынес за девять лет — лучших девять лет своей жизни: счастье, как и горе, тоже имеет свою цену. Чтобы что-то приобрести — надо что-то потерять. Оторвать от себя с кровью, с болью, со слезами. Пусть у меня будет семь пальцев и любящие люди вокруг, чем десять — и черная пустота в сердце.

17 апреля (пятница)

Бун немного кривил душой: черная пустота навсегда с нами. Открытая рана, которая никогда не зарастет, и которая постоянно будет болеть. Но васпы умеют контролировать боль — это умение проникло в кровь вместе с ядом Королевы.

* * *

Иногда она снится мне. Королева….

Мое божество. Моя любовь. Моя болезнь.

Чем привлек ее я, недоучка-сержант, убивший своего наставника? Я был не более жесток, чем другие. Я был менее надежен, чем многие. Но я был упрям и безрассуден. А еще помечен экспериментом. Королева выбрала меня потому, что почуяла зверя, в которого мне предстояло превратиться в одной из лабораторий Дербенда. Но это случилось много позже, а тогда…

Я шел к Ней впервые: в новенькой преторианской форме, в скрипучих сапогах, и при каждом шаге стек бил меня по бедру, а я еще не знал толком, как им пользоваться: мое обучение должно было начаться гораздо позже. Но уже ощущал власть, которой наделила меня Она. И гордость оттого, что мне дозволили прикоснуться к тайне — прекрасной и темной, вокруг которой вращался наш мир.

Под куполом душно. Туман стелется по низу, обтекает голенища сапог. Он тяжелый и густой, как вода, и белый, как молоко. И мне хочется зачерпнуть его ладонью — должно быть, на ощупь он будет шелковистым и скользким. Но рядом идет преторианец Рихт, с которым мы всегда были на ножах и который больше всех противился принятию в преторию «молокососа, выкормыша Харта». И я не мог взять в толк, зачем меня сопровождать на первую аудиенцию к Королеве. Но теперь понимаю — зачем.

Сначала радость сменяется беспокойством: по коже пробегает первый холодок и появляется ощущение преследования. Потом приходит чувство головокружения и удушья. Под подошвами что-то лопается с сухим хрустом, а я не могу рассмотреть ничего ниже своих колен — туман скрадывает все очертания. Я неосознанно хватаю Рихта за рукав и не боюсь оказаться высмеянным. Но он и не смеется.

— Ну-ну, — хрипло говорит Рихт. — Почти пришли.

Ему тоже не по себе. Его гладко выбритый затылок блестит от пота, но Рихт не пробует вытереться: страх уже пустил в нем корни и разрывает изнутри. Мы оба замедляем шаг, и туман густеет. Сырые щупальца проникают под одежду, льнут к коже, забивают дыхательные пути. Словно я тону не в тумане, а в жирной грязи, но ощущаю не прелую вонь болота, а сладкий, дурманящий аромат, и понимаю — так пахнет смерть.

Я останавливаюсь. Ноги дрожат. Руки дрожат. Спазмы скручивают желудок, и я зажимаю ладонью рот, но все равно не могу сдержать приступ рвоты.

— Была рекомендация: воздержаться от приема пищи, — сквозь зубы чеканит Рихт.

Он ждет, пока я справлюсь со спазмами. Его осунувшееся лицо со впалыми щеками кажется зеленоватым в тусклом фосфоресцирующем свете — под куполом гораздо темнее, чем на других ярусах Улья, что тоже дезориентирует меня. Но где-то впереди, за белесой завесой тумана, я замечаю медный отблеск гигантского панциря, и жар окатывает от макушки до пяток. Я ладонью вытираю рот и ощущаю, как Рихт стискивает мое плечо.

— Сейчас… станет легче, — обещает он.

И лжет: в следующую же секунду меня настигает удар.

Это похоже на волну, которая со всего маху бьет в лицо. Заливает глаза и ноздри, засыпает уши песком. Я слепну и глохну. Захлебываюсь приторной сладостью, а в легких начинает саднить от нехватки кислорода. Все мышцы гудят, будто высоковольтные провода. Мозг вибрирует. И сквозь эту вибрацию и гул вторгается что-то еще — шепот, подобный опадающей листве, или белому шуму помех в радиоэфире. В этой какофонии я едва различаю глухие слова Рихта:

— Слушай… Она говорит с тобой.

Я вглядываюсь в клубящийся туман. Там ворочается что-то черное, невообразимое. Что-то из моих детских кошмаров. Чудовище под моей кроватью. Тень за моим окном. То, чего нельзя разглядеть, но что всегда будет мучить меня долгими безлунными ночами. Я вижу только медные и золотые узоры, жидко перетекающие по исполинскому панцирю. Их хаотическая мешанина кружит голову, а шепот становится все настойчивее, все громче — сверло, таранящее черепную коробку. Хочется закрыть уши ладонями, хочется бежать прочь, спрятаться под одеяло, как в детстве, и чтобы рядом оказалась женщина с ласковыми руками, которая скажет: «Это страшный сон, дорогой. Нет никаких Ульев и никаких васпов. И монстров под кроватями не бывает…»

Но Рихт поднимает мою голову за подбородок, не разрешая ни отвернуться, ни опустить взгляд.

— Не сопротивляйся… — хрипит он. — Впусти…

Я пытаюсь расслабиться и дышать ртом. Я почти ничего не вижу, но ощущаю Ее присутствие всеми клетками кожи. Ее шепот наполняет меня, как вода наполняет пустой кувшин. Наконец, острая и невидимая игла ментального щупа с мучительным, но лишь мне одному слышимым хрустом, проламывает кость и ввинчивается в пульсирующий мозжечок.

И я отключаюсь.

Нет больше Рихта. Нет пещеры с покатыми сводами, ни сырого тумана, ни страха. А есть только Она, заменившая и Бога, и мать. И мир в Ней. И Она — весь мир. И солнце в Ней, и Она — солнце. Эта встреча стоит всех пыток Харта, всей тьмы и всего одиночества.

«Служи…» — доносится до меня шелестящий шепот. Принадлежит он Ей или Рихту, или это всего лишь галлюцинация моего одурманенного сознания? Так ли это важно сейчас?

«Всегда», — истово обещаю я. И падаю на колени. А кажется — в огненную бездну, в океан восторга и света. Экстаз переполняет меня, прокатывается по телу волнами удовольствия. Внизу живота сладко тяжелеет, натянутые нервы пульсируют. И, не в силах удерживать больше этот жар, и эту сладость, и этот экстаз — даже не прикасаясь к себе, — я содрогаюсь и истекаю прямо в новые галифе. Щеку тоже опаляет огнем, и я машинально вытираю лицо дрожащей ладонью, но не понимаю, что это просто слезы.

— Все… теперь все…

Реальность переворачивает мой мир, как песочные часы. И вместо света приходит мрак, а вместо тепла — сырость. Рихт вздергивает меня с пола, почти вывихнув мне плечо, но это совсем не больно: я все еще чувствую пульсацию в своем мозге. Я все еще слышу ее вкрадчивый шепот, похожий на электрические помехи. Она приняла мою жертву и напиталась моей энергией, и это правильно и важно для меня. Продолжая беззвучно плакать, я упираюсь горячим лбом в плечо Рихта и чувствую: его мундир тоже мокрый насквозь.

Рихт отстраняется и снова сжимает мой подбородок. Наши взгляды пересекаются. Его глаза фанатично поблескивают — отголосок коснувшегося его солнца.

— Тебе хорошо? Хорошо? — настойчиво, даже с какой-то заботой спрашивает он.

Я отвожу взгляд, сглатываю огонь и соль, киваю.

— Да… о, да…

— Будешь служить?

— Да…

Рихт одобрительно хлопает меня по щеке.

— Служи верно, — говорит он и отпускает.

— Мне… надо помыться… — бормочу я в ответ, ощущая себя грязным, а еще опустошенным и вымотанным.

— Всем нам, — глухо отзывается Рихт. — В следующий раз пойдешь один.

Я согласно киваю. И боюсь лишний раз обернуться, чтобы не увидеть за спиной могучее и страшное божество, чьим жрецом являюсь отныне.

Как сказал Бун — это уже не вытравить. Я навеки васпа, преторианец Королевы.

* * *

Из сна меня выдергивает звон ключей в замке.

Я не хочу подниматься. Я чувствую себя раздраженным и разбитым. Сны о Королеве приходят нечасто, но каждый раз иссушают так, будто случаются взаправду. Кроме того, я снова ощущаю еле уловимый запах крови, и это тревожит. Но я слышу звук открываемой двери, поэтому откидываю одеяло и морщусь: вся постель сырая от пота, на простыне белеют следы моего экстаза. Стыдливо сгребаю ее в охапку, швыряю в угол комнаты и едва успеваю натянуть штаны, как ключ поворачивается снова — теперь уже с этой стороны.

— Ты рано, Вик, — в раздражении говорю я.

Торий швыряет на пол мокрый зонт. Следом отправляется куртка. А сам Виктор быстрым шагом проходит в комнату, оставляя за собой влажные следы.

— Прости, я сегодня быстро, — отрывисто произносит он и достает лекарства. — У меня выступление через два часа.

— Разве симпозиум сегодня? — спрашиваю. — Ты не говорил…

И ни черта не помню, называл он дату или нет. Меня все еще немного мутит после сна и я, должно быть, выгляжу рассеянным — это мозг по привычке прокручивает колесо настройки, пытаясь поймать волну Королевы. Ищет — но натыкается только на тишину.

— Говорил, — сухо отвечает Торий. — Всю неделю твердил. И вчера тоже.

Он делает мне укол в предплечье, потом начинает греметь штативом капельницы. Его движения отрывисты, на скулах ходят желваки. И я понимаю, что это не просто волнение перед симпозиумом.

— Что-то случилось?

Торий будто этого и ждет. Его лицо кривится, подбитый глаз дергается — не то сейчас заплачет, не то взорвется гневом. Торий выбирает второе.

— Погляди только! — он вынимает из кармана свернутый в трубку журнал и бросает его на кровать. — Каков мерзавец! Змееныш! Пригрел на свою голову… а тут… еще и перед самым симпозиумом!

Я беру журнал в руки. С первой же страницы на меня смотрит улыбающийся и самодовольный Феликс, бывший лаборант Тория, а ныне ведущий специалист Южноудельской Академии. Рядом с его фотографией — название статьи: «Состояние метаболизма аминокислот как проявление особенностей энергетического обмена искусственно созданной расы „wasp“».

— Я над этой монографией с прошлой зимы работал, — с горечью произносит Торий. — Изучал, анализировал. Ночи не спал. Только зря, дурак, информацию в одном месте хранил. А ведь не к добру он тогда по моей лаборатории шарился… не к добру! — Торий в ярости сжимает кулаки. — Нет, ты погляди только! Это же мой стиль! Полностью мои тезисы! Мой сегодняшний доклад был об этом! Что же мне делать теперь?

Он обхватывает штатив, словно ища опору, прислоняется виском к металлу и смотрит на меня — взъерошенный и несчастный. Я откладываю журнал и пожимаю плечами. Чего мне не хватает сейчас, так это воплей Тория.

— Сам виноват, — жестко произношу я. — Ты слишком доверчив. И слишком беспечен.

— Ума не приложу, как он втерся Поличу в доверие, — удрученно говорит Торий. — Феликс всегда был заурядным специалистом.

— Потому и ворует чужие статьи. Никому нельзя верить. Особенно тому, кто работает на Полича. Будешь умней в следующий раз.

Торий вскидывает голову, смотрит возмущенно.

— Ты что, не понимаешь, что это значит для меня? Под ударом моя карьера!

— Карьера, построенная на чужой жизни. В данном случае — моей.

— Да причем тут ты? — Торий повышает голос. — Я говорю о своей работе! Год исследований! Год! Если не больше…

— Исследований искусственной расы васпов? — огрызаюсь я. — Разве мы теперь не члены общества?

— Вы члены общества!

— Но на васпах продолжают ставить опыты и защищать диссертации!

— Потому что вы уникальны!

— Потому что мы — подопытные крысы!

— Бездушный эгоист ты, а не подопытная крыса! — с горечью говорит Торий и забирает журнал. — А еще говорил: «Делись, мол, если у тебя будут проблемы!» Ну и где же твоя поддержка? Какой-то выскочка-ученый губит мне карьеру!

— А какие-то выскочки-ученые загубили мне жизнь! — в тон ему отвечаю я и отворачиваюсь. Запах лекарств и меди плывет по комнате. Плывет и моя голова. И я хочу только одного: чтобы Торий оставил меня в покое. Но он не оставляет.

— Может, ты и прошел тест Селиверстова, — говорит он, и я вздрагиваю, словно по хребту прокатывается электрический ток. — Может, сумел адаптироваться к жизни с людьми. Но, по сути, остался все тем же васпой, что был три года назад. Знаешь, почему васпы одиноки? — щурится Торий и ухмыляется, а мне совсем не нравится такая его ухмылка. — Потому что вы сами, своими руками строите вокруг себя бетонную стену, которую ни пробить, ни обойти. Своими поступками отталкиваете людей, которые хотят помочь, которые оказывают поддержку и помощь и называют себя друзьями. Доктор Поплавский помогает тебе обрести человечность — а ты называешь его шпионом Морташа. Хлоя Миллер помогает васпам жить полноценной жизнью — ты оскорбил и ее. И даже Нанна, которая всегда…

— Помолчи! — шиплю я.

Виски пронизывает боль. Я смотрю на Тория почти с ненавистью, а он качает головой:

— Дружба, как и любовь, требует отдачи. А тебя не заботят другие люди. Тебя заботит только ты сам! Может, ты больше и не убиваешь своими руками. Но продолжаешь убивать словами и поступками.

— Да что ты знаешь об убийстве! — парирую я.

Торий окатывает меня презрением и бросает на постель ключи.

— Вот, — сквозь зубы цедит он. — Твой домашний арест закончен. Доктор Поплавский продлил больничный до среды включительно. Можешь теперь обойти всех проституток в Дербенде. Можешь напиться до зеленых болотниц. Можешь катиться к черту! Но в четверг будь добр явиться на работу.

— Надеюсь, тогда я получу списки Шестого отдела, — говорю ему.

Торий оборачивается на пороге комнаты. Скалится болезненно и дико.

— Здесь не Дар, чтобы командовать, господин преторианец, — устало отвечает он. — Но не волнуйся, люди выполняют свои обещания. В отличие от васпов.

Он с силой захлопывает за собой дверь. А я падаю обратно на подушку — словно проваливаюсь в пропасть. И тьма смыкается над моей головой. Но я не чувствую раскаяния.

* * *

Я не говорю, что у людей нет трудностей. Возможно, я эгоист — но с моей позиции проблемы на работе действительно кажутся пустяками. Торий все еще молод, физически крепок и хорош собой. Дома его всегда ждет сытный обед и красивая жена. У него все еще живы родители (они живут в пригороде и, судя по всему, очень гордятся, что их сын — большая шишка в ученом мире). Завидую ли я ему? Пожалуй. Немного. Да.

Это чувство — саднящее, горькое чувство зависти, — я впервые познал, когда гостил у Буна. Я видел, с какой нежностью его целовала Евдокия. Как он гладил по волосам младшую дочь — осторожно и нежно, словно боялся разбить какую-то очень хрупкую дорогую вещицу. Я спал на чистой накрахмаленной постели. Я разговаривал со старостой Захаром и выбритым, радостным и порозовевшим Торием. И они смеялись и искренне интересовались: хорошо ли мне на новом месте? Не нужно ли мне чего? Я видел, что к другим васпам люди относились так же — дружелюбно и уважительно, словно никогда не было войны, не было налетов на деревни. И мы помогали им прокладывать новое русло для реки, а они благодарили нас кровом и пищей. А я смотрел на своих солдат и понимал: многим это нравилось.

Именно поэтому и именно тогда, подстегиваемый новым чувством, я заимствовал один из трофейных вездеходов, попросил у старосты припасов и топлива примерно на неделю и, вверив Буну полномочия главнокомандующего, отправился в дорогу. Мне предстояло преодолеть путь едва ли не до Опольского уезда — именно туда я перевез Нанну, когда окончательно оклемался после продолжительной болезни. На границу Дара. Подальше от Ульев, васпов и ополченцев. Подальше от всего…

Теперь, наверное, я готов рассказать и об этом эпизоде. И мне очень хочется начать как-то вроде: «Все это время меня терзало предчувствие беды. Погода вторила моей хандре: над головой сгущались тучи и дождь лил, как из ведра…»

Как говорит Расс: «Если описываешь что-то грустное, пиши о дожде».

Ни черта подобного! Иногда самые плохие вещи случаются в самую хорошую погоду. Чем дальше я уходил на юго-восток, тем яснее становилось небо. И никакое предчувствие меня не терзало до момента, пока я не увидел следы шин, ведущие от калитки.

Внутренний дворик встречает меня тишиной. В избе тоже тихо и пусто.

— Нанна… — осторожно говорю я и прислушиваюсь, но не слышу легких шагов навстречу — лишь хруст глиняных черепков. Одного взгляда хватает, чтобы понять: печь не топлена, полки пусты, а с дубового стола снята расшитая скатерть. И хотя в воздухе все еще витает запах сушеных трав, я понимаю: здесь больше никто и никогда не будет жить.

Я знаю, что в мое отсутствие к Нанне часто заходили мужчины. Но она все равно возвращалась ко мне, а я не задавался вопросом, была ли это благодарность или любовь. Я вообще ничего не спрашивал и мало говорил — из Улья я приходил совсем мертвым и закосневшим. Все больше говорила она, но я не понимал и половины. Или не хотел понимать. А теперь, начиная прозревать, начиная тянуться к теплу и солнцу, я узнаю, что это солнце больше не светит для меня. Его выкрали прямо из-под моего носа. И я впервые ощущаю страх. Я понимаю, как это — по-настоящему остаться в одиночестве.

Как я и предполагаю, они не успевают уехать далеко. У меня хорошее чутье, и я слишком долго пробыл рядом с Нанной, чтобы уловить тонкую ниточку ее запаха, к которому сейчас примешивается тяжелый и чужой запах сосновой смолы и табака. Будь у меня вертолет — я бы нагнал их быстрее. Но где-то через милю мои беглецы легкомысленно поворачивают на Полоньский тракт, а я срезаю дорогу через подлесок. И ближе к вечеру, в окрестностях Велички выныриваю им наперерез и преграждаю дорогу.

Из кабины грузовика сразу выпрыгивает широкоплечий лесоруб — он вдвое массивнее меня и выше на полторы головы. Он сжимает кулаки и вальяжной походкой идет навстречу вездеходу.

— Эй, приятель! — окликает он вполне добродушно, но в голосе уже начинают проскакивать угрожающие нотки. — Какие-то проблемы?

Я тяжело выбираюсь из вездехода. Земля под ногами проминается, идет трещинами — это распространяется аура сокрушительной силы и смерти.

— Проблемы… у тебя, — говорю я и выхватываю из кобуры маузер.

Мужчина останавливается в нерешительности. На его лице, заросшем рыжеватой бородой, нет страха. Глаза — голубые и чистые, как у ребенка — вопросительно распахиваются. Потом я стреляю.

— Пер! — приглушенно кричат из кабины.

Мужчина дергается и с изумлением наблюдает, как его левое плечо начинает набухать липкой тьмой.

— Следующий выстрел… в сердце, — чеканю я. — Верни ее!

Он молчит, только дышит хрипло. А я слышу, как из кабины доносится знакомый и взволнованный голос:

— Пер, что случилось? Кто стреляет, Пер? Это…

Она замолкает, и я вижу искаженное стеклом белое-белое лицо Нанны. Ее ладони шарят по кабине — наверное, нащупывают ручку. Раздается щелчок и дверь распахивается. Ветер взметает льняные волосы, доносит до меня запах молока и трав.

— Это… он? — спрашивает Нанна и застывает, вцепившись пальцами в кресло.

А у меня соскальзывает с крючка палец, потому что мужчину она называет «Пер», а меня — всего лишь «он».

— Нанна, не выходи! — наконец кричит ей мужчина. — Сиди там, слышишь? Тут какой-то псих с пистолетом! — и обращается ко мне: — Что тебе надо? Что ты за черт такой?

— Угадал, — я растягиваю в улыбке сухие губы. — Я черт.

— Ян… — тихо произносит она.

И голос срывается, а мое имя камнем падает в разбитую колею. И маузер становится почему-то страшно тяжелым, словно и он — камень. И сердце мое тоже каменеет. А Нанна начинает выбираться из кабины, но поскальзывается на влажной ступеньке. Тогда Пер срывается с места и подхватывает ее здоровой рукой: она падает на его плечо, легкая, как лебединое перо.

— Верни ее! — повторяю упрямо.

Он аккуратно ставит ее на землю. Касается пальцами волос. А я стискиваю зубы, чтобы прямо сейчас не прострелить его череп насквозь. И я бы сделал это. И я хочу сделать это. Но почему-то медлю.

— Разве она вещь? — спрашивает Пер и глядит на меня спокойными голубыми глазами. — Разве я украл ее, чтобы теперь возвращать? Она пошла со мной сама. Добровольно.

— Твой выбор, — холодно говорю я и целюсь снова.

Тогда Нанна бросается наперерез.

— Остановись! — выдыхает она. — Оска, остановись…

Я втягиваю воздух сквозь зубы, захлебываюсь им, но не стреляю. Жду. Она идет ко мне осторожно и неуклюже, как ходят слепые, выставив вперед ладонь. Другой поддерживает округлый живот. Ее кухлянка топорщится, натягивается, как на кожаном мяче. И я понимаю, что видел такое и раньше. Слова крутятся на языке, но никак не находят выхода. Зато вижу, как следом за Нанной бросается Пер, и я рефлекторно нажимаю на спуск. Но дуло дергается. И пуля проносится мимо. Силуэт мужчины расплывается. Все вокруг расплывается. Я только чувствую, как ее ладони гладят меня по плечам, по груди, по щекам. Незрячие глаза всплывают прямо перед моим лицом, и я слышу не ушами, но всей кожей, как колотится ее сердце. Не одно сердце — два.

— Ты… носишь потомство, — через силу произношу я.

— Да, — отвечает она. — Я жду ребенка. Убьешь Пера — убьешь его отца, — не оборачиваясь, она говорит мужчине устало и строго: — Иди в машину, Пер. Иди. Нам нужно поговорить.

— Я не могу оставить тебя с… этим.

— Иди, — повторяет Нанна, и в ее голосе появляются властные нотки. — Все будет хорошо. Я знаю, как разговаривать с навью. Не волнуйся за меня, любимый.

Он медлит и не уходит. Стоит, сжимая кулаки. И парка наливается кровью, и ему нехорошо, но он не кричит. И это взывает у меня что-то сродни уважению. Он до последнего готов сражаться за нее. И слушается ее, как маленький мальчик.

Ведьма знает, как держать в узде мужчин.

— Почему… сбежала? — спрашиваю я и перехватываю ее запястье. Я могу сжать его так сильно, что кость треснет и раскрошится. И Нанна это знает. И Нанне, наверное, больно. Но она отвечает настолько спокойно, насколько это вообще возможно:

— Я не сбежала, Ян. Пер позвал меня замуж. И я пошла за него. Он мой любимый мужчина и отец моего ребенка.

Я стискиваю зубы так, что на скулах ходят желваки.

— Ты должна вернуться. Или я убью его. И тебя.

Нанна не боится. Ее лицо спокойно и серьезно. Ее рука подрагивает в моей, но она не делает попытки освободиться.

— Что ж, — тихо говорит она. — Ты действительно можешь это сделать. Ты можешь угрожать. Можешь убить Пера. И меня. И ребенка… — она молчит, словно задумавшись, потом добавляет: — А можешь спасти.

Я вздрагиваю, и хватка ослабевает. Тогда она перехватывает мою ладонь и кладет ее на свой живот. Это почему-то пугает меня. Но Нанна не дает мне отстраниться.

— Ты чувствуешь? — спрашивает она и заглядывает мне в лицо молочным взглядом.

Мои пальцы дрожат. Биение второго сердца становится явственнее. Я ощущаю, как новая жизнь растет внутри Нанны — пока еще такая хрупкая, такая уязвимая.

— Я ожила, Ян, — продолжает она, и голос становится певучим. — Я долгое время была с тобой, во тьме. Я ходила по краю смерти и видела ее в тебе, и чувствовала ее гнилостный запах. Но теперь я познала тайну жизни. Как брошенное в чернозем зерно, я напиталась влагой и пустила росток. И ты, все еще пребывающий во тьме… и ты, все еще ступающий по краю смерти и несущий смерть… ты тоже можешь ожить, — она гладит меня по руке, подносит ее к губам, целует тыльную сторону ладони, — здесь текла кровь, — переворачивает и целует саму ладонь: — а здесь родится жизнь. Так прорасти и ты!

Я стою, как вросший в землю гнилой дуб. Наверное, если Пер достанет сейчас топор, я и тогда не пошевелюсь. И я умру быстро и бесславно, а моя голова покатится по колее, как прогнившая тыква. Но это сейчас не важно. Важна только она — только моя Нанна. Моя ли? Она легка и бела, как перо. И ветер относит ее дальше, все дальше от меня. А я не могу ее удержать.

— Это… мальчик? — слова даются с трудом. В горле першит, и сердце начинает ныть, как тогда, во время гибели Королевы.

— Девочка, — улыбается Нанна. — У нее будут голубые глаза, как у отца. И светлые волосы, как у матери. Я назову ее Анной. И расскажу о том, кто сохранил ей жизнь. О тебе.

Она кладет ладонь на мою грудь, и легкие опаляет пламенем. Говорю ей:

— Вернись. Я буду… заботиться о тебе… и твоем потомстве… если смог Бун… смогу и я.

Но Нанна качает головой.

— Нет, — говорит она твердо. — Это невозможно. Я слишком долго тебя ждала. Я была, как кувшин с пробитым дном. И текло время, и вода утекала по капле. И я опустела рядом с тобой. Но Пер наполнил меня снова. Ты понимаешь?

Я не понимаю. Я задыхаюсь. Слова Нанны ранят больнее разрывных пуль. Это хуже всех пыток Харта, и под ребрами жжет так, будто под кожей плавится свинец. Боль переполняет меня, подступает к горлу. Я разлепляю губы, и наружу выплескиваются слова — как кровь или как гной:

— Больно… Мне больно…

— Я знаю, дорогой, — издалека доносится печальный голос Нанны. — Прорастать всегда больно.

Ее пальцы гладят мою щеку. Я чувствую на них влагу, и думаю, отчего этот чертов дождь никак не начнется? Облака текут над нашими головами, белые, как ее волосы. Округлые, как ее живот. Полные воды и жизни. А я высох и опустел — кувшин с отбитым дном. И только тьма ворочается внутри.

— Я запомню твое лицо, — говорит Нанна. — Каждый изгиб. И каждый шрам.

Она привстает на цыпочки и целует меня в лоб.

— Будь счастлив, — говорит она и отступает, становится размытой, как в запотевшем стекле. И между нами пролегает пропасть, которую уже ни обойти, ни перепрыгнуть. И на той стороне к ней подходит Пер и берет ее за руку, и земля под ними покрывается молодой травой. А здесь, где остаюсь я, почва трескается и замерзает, и нет того, кто взял бы меня за руку. И нет такого солнца, что осветило бы мою тьму.

— Береги ее! — говорю я в последний раз, и несмотря на пропасть, Пер слышит меня и оборачивается. — Если хоть один волос упадет с ее головы… я найду тебя… я знаю теперь твой запах… Я вырежу тебе сердце.

Мои слова не пугают его. Он улыбается беспечно и светло.

— Я буду беречь ее, — говорит он. — Обещаю.

Тогда я поворачиваюсь к ним спиной и сажусь в вездеход. Дверь захлопывается, отсекая меня от всего, что было и что никогда не войдет в мою жизнь снова. Земля взметается из-под колес, как черное покрывало. Засыпает мое прошлое, наметает курган. И я возвращаюсь в пустую ведьмину избу.

Здесь черно и холодно. Ветер воет в дымоходе, мечется, не находит выхода. И моя боль тоже беснуется в груди, выжигает легкие и гортань. Я кричу — и захлебываюсь тьмою, она выходит горлом, как рвота. Но никто не слышит меня — на многие мили простирается тайга, и шумят за стенами сосны. Я в бессилии бью кулаком облупленный бок печи. Костяшки хрустят, окрашиваются багрянцем, но этого недостаточно, чтобы выпустить тьму. Я хватаю первое, что попадается под руку — двурогий ухват. Я разбиваю печь — и тьма вытекает из черных провалов, марает сажей осыпающуюся побелку. Крушу дубовый стол, и отлетающие щепки жалят лицо и руки. А я кричу снова — еще и еще, срывая голосовые связки, выталкивая копящуюся годами боль, и немоту, и мрак. И падаю навзничь, обессиленный. А мое окаменевшее сердце, не выдержав горя, разламывается надвое и истекает тьмой.

И, смыкая опаленные жаром веки, я думаю: если умирать легко и не страшно, почему же так страшно и больно прорастать жизнью?

18 апреля (суббота)

Кажется невероятным, но сломанный тополь пустил побег.

Я обнаруживаю это, когда выхожу на утреннюю пробежку: после недельного затворничества просто необходимо размять мышцы. А я и так слишком часто начал пренебрегать тренировками (позор! видел бы меня Харт!)

Распилили и вывезли обломанный ствол, но остался небольшой пенек, из которого теперь торчит тонкий прутик с клейким листочком на конце. Побег трепещется на ветру, гнется, но не ломается. Жаль, если какой-нибудь мальчишка повредит его. Без дерева двор кажется пустым. Поэтому я подбираю разбросанные ветки и строю вокруг побега ограду.

Пусть окрепнет.

* * *

Расс по-своему обыкновению сидит на скамейке и курит. При виде меня приветливо машет рукой.

— Шеф, есть отчет! — радостно сообщает он.

Я сажусь рядом и принимаю у него сигарету. Расс услужливо чиркает спичкой.

— Докладывай, — велю я и прикуриваю, с наслаждением выпускаю серые струйки дыма.

Табак — совсем не то, что татула. Ее мы курили в Улье, готовя смесь из высушенного растения илас и сильно разбавленного яда Королевы. Исследовав образец, Торий сказал, что татула — наркотик. Я с этим не спорю. Попробовал бы он в трезвом уме выдержать хотя бы одну аудиенцию у Королевы. Но в мире людей любые наркотики запрещены, а табак годится еще и для того, чтобы отбить «навий дух». И эту науку я тоже перенял у Буна.

— Повертелся я возле гаражей, — неторопливо и обстоятельно начинает Расс. — Посмотрел на этих ребят, с которыми Пол работал. Так по виду ничего подозрительного не делают. Пригоняют машины. Чинят. Красят. Но могу сказать: моему появлению они не обрадовались.

— Заподозрили? — спрашиваю.

Расс пожимает плечами.

— Может, и заподозрили. Только что дворнику скажут? Я свое дело делаю — улицу мету, газоны убираю. Двое ничего, спокойно себя вели. А вот третий нервничал. По виду он — типичный загорец. Может, когда-нибудь с васпами и пересекался.

Загорец — это, значит, Аршан. Только не вспомню, чтобы васпы в Загорье совались. Но с северо-востока примыкал Дар едва ли не к самой Хамарской гряде, и если в южных областях мы долгое время были страшной сказкой, то в северных — печальной реальностью. Могли и пересечься. Но думается, Аршан не беженец и в Даре никогда не был. И пересекался только с одним васпой — с Полом.

— С ним, с загорцем этим, у меня стычка вышла, — продолжает Расс. — За гаражами на пустыре свалка оказалась. Железки всякие, ржавые кузова, ну и прочий ненужный хлам. Сунулся туда, было. Как этот загорец бежит. Весь взмыленный. Рожа красная. Орет ругается на двух языках, — Расс смеется. — А по-нашему только: «Уходи, уходи!». Я ему: «Велено свалку разобрать, чтоб в черте города внешний вид не портила и людям не мешала». Не слушает. Ругается, на чем свет стоит. А сам чуть не плачет. Тут его товарищи подоспели. Один быстрее загорца под руки да уводить подобру-поздорову. А тот едва в истерике не бьется. А другой, я так понимаю, их начальник, ко мне подошел и спрашивает: «Кто велел? Почему? Где предписание? Покажите». Понятно, что такому зубы не заговоришь, — Расс сплевывает слюну и щелчком выбрасывает окурок, после чего начинает старательно втаптывать его в грязь. — В общем, я быстренько ретировался. Сказал, что в следующий раз принесу.

Некоторое время мы молчим. Я перевариваю информацию. Ее не много, но реакция загорца определенно стоит внимания. С чего бы такое волнение? С того, что замешан в перепродаже ворованных машин или с того, что причастен к убийству Пола?

— Не будем навязываться, — все обдумав, говорю я. — Сегодня сделаем перерыв. Пойдешь завтра, только без надобности никуда не лезь.

Расс вздыхает, мнется, потом отвечает стеснительно:

— Завтра никак не могу. Завтра благотворительный концерт.

Я хмурюсь, пытаясь вспомнить, называл ли Расс дату концерта прежде? Впрочем, какая мне разница?

— Я не приглашен, — сухо отвечаю ему.

— Так я тебя приглашаю, — улыбается Расс. — Все наши будут. А ты и так слишком долгое время провел взаперти и одиночестве. Развеешься.

— Посмотрим, — буркаю я.

Мне совсем не хочется встречаться с Хлоей Миллер. Особенно после ссоры на телешоу. Но слишком тонкой и опасной становится грань между упрямством и глупость. Возможно, если попробовать установить с ней деловые отношения, то в этом будет больше плюсов, чем минусов. Возможно, она выведет меня на Полича или даже на весь Шестой отдел…

Старая мудрость гласит: друзей надо держать близко, а врагов еще ближе.

* * *

Теперь я готов приступить к самой неоднозначной части своих мемуаров. Конечно, вспоминать это не так болезненно, как потерю Нанны. И не так страшно, как побег из Улья. Но все-таки справедливости ради не могу умолчать о том дне, когда произошел раскол.

Прав был Полич: со смертью Королевы распался и рой. Мы цеплялись друг за друга в попытке выжить, удержаться на краю безумия. Но были будоражащие обещания Тория. И были листовки Шестого отдела. И бунт, и ополчение, и теплый прием в деревне Есенка. Столько путей — и никого, кто указал бы верный. А я сам был потерян и опустошен. И, вернувшись в деревню, не ожидал снова столкнуться со смертью.

В ночь возвращения была изнасилована и убита девушка.

Я не запомнил ее имени. Зато запомнил синяки на обнаженной груди. Сломанные позвонки шеи. Открытую рану рта.

— Это не я, — отвечаю на невысказанный вопрос Буна. — Ты знаешь, я не убиваю бескровно.

Его лицо кривится. Во взгляде читается отвращение и боль.

— Мы дали вам жилье и пищу, — говорит он. — А вы принесли горе и смерть. Это ваша благодарность?

Он сгребает меня за лацканы. Глаза горят от ненависти и тоски. Наверное, он хочет меня ударить, но сдерживается и только дышит тяжело.

— Я через столько прошел, — шипит он, — чтобы заслужить их расположение! А теперь ее отец хочет перебить весь ваш рой! И меня в придачу! Так трудно завоевать доверие… и так просто его потерять…

Я выдерживаю его взгляд, хотя меня самого внутренне потряхивает от гнева. Обвинения Буна справедливы. Я сказал ему: «Васпы умеют благодарить». А теперь мои слова обесценены, приказы нарушены. Такого унижения нельзя стерпеть.

— Я найду виновного, — обещаю ему. — Нарушитель будет убит.

Бун отшвыривает меня, словно кусок гнилого мяса, и уходит, брезгливо вытирая ладони о штаны. Мне ничего не остается, как поправить портупею и последовать за ним. И люди, попадающиеся на пути, больше не улыбаются и не желают доброго дня, а лишь отводят глаза. Когда волк перестает прикидываться овцой и показывает звериный оскал, его следует изгнать. Или уничтожить.

Мы устраиваем допрос. Мы — это я, Бун, староста Захар и Торий.

Староста недружелюбен и хмур. Профессор выглядит виноватым: он тоже несет ответственность за убийство девушки, ведь он поручился за нас. И будь у меня немногим больше времени, я бы каждого васпу провел через дыбу. Но люди считают, что все можно решить разговором. Они наивны: у васпов нет ни совести, ни страха. Зато, будучи преторианцем, я могу уловить едва ощутимые вибрации эмоций, учуять тонкий шлейф пролитой крови. Людей можно обмануть. Преторианца — никогда. И пока люди говорят, мы с Буном пытаемся прощупать фон каждого из васпов.

— Это недопустимо, — говорит Пол, и я чую исходящую от него волну возмущения. — Мы заключили перемирие. Договор. Он не должен быть нарушен.

Его поддерживает комендант Расс. И преторианец Дик. И Брок. И многие другие. Не только офицеры, но и солдаты. А я чувствую разливающееся в воздухе напряжение, и оно не нравится мне — так было перед бунтом.

— Присмотрись к десятому взводу, — шепчет мне Пол и с каменным лицом, как ни в чем не бывало, проходит мимо людей.

Десятым взводом командует Род — нахальный и хитрый, как и все сержанты. Люди задают ему вопросы, а он смотрит мимо них, презрительно сощурив темные глаза, и отвечает спокойно и кратко. Не знал. Не видел. Спал всю ночь. Караульный подтвердит. И караульный подтверждает. Слишком спокойно. Слишком заучено. Я внимательно смотрю на солдата, и вижу, как по шее за ворот гимнастерки сползает крупная капля пота. Но люди не замечают ничего. Бун смотрит в пол, подавленный и сгорбленный, разом постаревший на несколько лет. Староста сжимает и разжимает кулаки, на его лбу от напряжения вздуваются жилы. Наверное, дай ему сейчас в руки пистолет — выстрелил бы в любого из нас, не раздумывая. Торий вопросительно смотрит на меня, а я неопределенно дергаю щекой, и он кивает и говорит обреченно:

— Хорошо. Можете идти.

Васпы скрываются за дверью. Я на мгновенье пересекаюсь взглядом с Родом, и тот, прежде чем выйти на улицу, расплывается в самодовольной улыбке. На меня веет едва ощутимым запахом сухой травы и меди. Я рывком поднимаюсь со скамьи.

— Нужен перерыв, — бросаю через плечо, и, не слушая ответов, спешу вслед за Родом.

Он стоит возле сарая, заложив большие пальцы за пояс.

— Я все ждал, — лениво произносит сержант, — когда тебе наскучат эти игры.

Гнев скручивает мои внутренности в тугой клубок. Я кладу ладонь на рукоять стека, говорю хрипло:

— Это ты!

Род ухмыляется и отступает за угол сарая. Растущий рядом дуб бросает на его лицо острые тени, и оно становится полосатым. Запах чужой крови ощущается отчетливо, и мне уже не нужно слышать признание, я и так понимаю — передо мной убийца.

— Ты нарушил перемирие! — рычу я. — Ты будешь убит.

— Я бы не спешил на твоем месте, — спокойно отвечает сержант и показывает куда-то вверх. Слежу за его жестом. На покатой крыше сарая, спрятавшись в тени веток, сидит снайпер. Черное дуло винтовки смотрит прямо в мое лицо.

— Не ты теперь командуешь роем, — скалится Род.

Я так застываю с поднятым стеком в руке, слишком хорошо понимая, что не успею ни перерезать нахалу горло, ни выхватить маузер и пристрелить обоих.

— Опусти стек, — тем временем говорит сержант. — Медленно.

Я подчиняюсь, хотя внутри меня потряхивает от злости. Род по-прежнему улыбается, но его улыбка больше походит на волчий оскал.

— Поговорим как васпы, — продолжает он. — Без людей. Их и так слишком много вокруг за последнее время. Так много, что иногда мы начинали забывать, кто мы такие на самом деле.

— А ты забываешь, кто я, — отвечаю ему в тон и слегка наклоняю голову. Улыбка сползает с лица Рода, глаза на мгновенье тускнеют. Я знаю: когда нужно, васпы умеют почуять во мне зверя. Но Род быстро берет себя в руки и отвечает:

— Я помню. Поэтому не пристрелил тебя сразу. И не перерезал всю эту паршивую деревеньку до твоего возвращения.

— Эта деревенька дала нам пищу и кров, — перебиваю я. — Без отдыха и пищи мы сдохли бы через пару дней.

— Но мы не сдохли, — возражает Род. — Ты решил правильно, заключив договор с людьми. Теперь мы получили, что хотели. И срок договора истек.

— Это решать мне.

— Уже нет, — в голосе сержанта появляются угрожающие нотки. — Многим не нравится, что ты якшаешься с людьми. Многие говорят, что ты был связан с ними договором на крови, поэтому слушаешься их, как собачонка. Ты позоришь васпов, как и этот предатель Бун. И многие не хотят видеть тебя вожаком, — он делает паузу и качает головой, словно сокрушаясь. — Но ты все еще силен. И все еще нужен рою. Поэтому я должен спросить: на чьей ты стороне?

Я снова кошусь на снайпера. Он не изменил позы и все также сосредоточен. Его лицо скрыто тенями, но мне кажется, что это кто-то из отряда покойного Рона. Возможно, снайпер тоже участвовал в недавнем бунте. И сколько на тот момент было таких, несогласных? Сколько их стало теперь? Я хочу спросить об этом сержанта, но понимаю: он не ответит. И спрашиваю другое:

— Зачем ты убил девушку?

Род закатывает глаза, отвечает:

— Потому что хотел и мог. Разве для васпы этого не достаточно?

— Все течет. Все меняется. Даже васпы.

— Только не васпы! — рычит сержант, и в его глазах я вижу отражение его внутренней тьмы. — Я видел, как ты смотрел на Бунову девчонку, — он запрокидывает голову и хохочет. — Я знаю, как ты хочешь ее! О, эта маленькая белочка. Этот дикий зверек. Ты был бы рад рвать ее зубами, до крови, до смерти, — Род понижает голос и наклоняет корпус вперед, словно хочет поделиться со мной какой-то сокровенной тайной. — Мы созданы для смерти, — хрипит он. — Мы и есть — смерть! Так выпусти своего зверя! Будь вожаком, а не тряпкой!

Я задыхаюсь от гнева. Огонь бьется в глотке, не находит выхода. Но я спиной чувствую чье-то приближение. И если это еще один из бунтовщиков — сегодня же я буду мертв, окончательно и бесповоротно. И не будет такого яда, способного вновь вернуть меня к жизни. И не будет лекарства, излечивающего гнилые души.

Но если мне и пришла пора умереть, я должен принять смерть с честью.

— Ты прав, — медленно говорю и расслабленно опускаю руку, едва касаясь пальцами кобуры. — Я должен выпустить зверя.

И отклоняюсь в сторону, одновременно выхватывая маузер. Над моей головой прокатываются выстрелы. Спину обжигает огнем, но я стискиваю зубы и все равно стреляю. Почти наугад, в темноту — потеря глаза лишила меня бинокулярного зрения, и одна сторона мира всегда остается для меня слепым пятном. Но я все же успеваю заметить, как кулем скатывается с крыши снайпер. И не понимаю, я ли уложил его шальной пулей или кто-то еще? Но раздумывать некогда. Группируюсь. Прыгаю на сержанта, пока он не успел выстрелить снова. Сбиваю его с ног. Мы катимся по земле, выбивая из рук оружие, рвем друг друга, как бешеные звери. Я тянусь к стеку. Род — к ножу. И все же он оказывается сильнее. Сержант бьет меня затылком об землю. Я ощущаю, как трава подо мной становится липкой и влажной. Дыхание перехватывает. Я пробую вдохнуть — но кашляю и ощущаю на языке кровь.

— Ты сдохнешь, — хрипит Род и сдавливает мое горло.

Его фигура темнеет, рассыпается в прах. Я все еще пытаюсь бороться, но тело деревенеет. Жизнь истекает из меня, как из пробитого сосуда. В ушах нарастает звон.

— Посмотрим… кто… — шепчу в ответ, но сержант вряд ли слышит меня. Громыхает выстрел, и мир лопается, как разбившийся о камни стеклянный шар. Может, это трескается моя собственная голова, и из раны на землю начинает вытекать кровь и мозговая жидкость? Но на какой-то миг становится легче. Пальцы на шее слабеют. Я выворачиваюсь из захвата и вслепую наношу стеком удар. Слышу звук разрываемой ткани и мокрое хлюпанье — так потрошат рыбу, выбирая из ее нутра скользкие внутренности и кидая их на влажную землю. Мне на грудь тоже течет горячая влага. Потом мир обретает четкость, краски возвращаются, и я вижу, как медленно заваливается на бок сержант: у него нет правого уха и части черепа, вместо этого — сырое месиво. В брюхе торчит мой стек, и кровь толчками выливается из раны прямо на мой мундир. И я в отвращении спихиваю сержанта ногой.

— Жив? — надо мной склоняется Пол и помогает встать. Я цепляюсь за него. Ноги подгибаются. Под правой лопаткой разливается кипящее озеро лавы. Я дышу тяжело, с хрипами, на губах ощущается привкус меди.

— Ты… вовремя, — говорю я и с трудом вытягиваю из мертвого тела стек. Лезвие выходит неохотно, словно так долго ждало этого момента, словно мое оружие — это часть меня. Мое жало. Мой клык. И через него я несу смерть. Пью кровь — и никогда не могу насытиться. Пол качает головой.

— Не так уж вовремя. Тебя подстрелили. Наверное, пробито легкое.

— Наверное, — сиплю в ответ, и вместе со словами на подбородок выплескивается кровь. — Род… и его отряд… они не одни. Мы должны дать отпор.

— Да, — отвечает Пол. — Мы справимся. Идем.

Я киваю. На ватных ногах иду к потерянному маузеру. А ветер перебирает сухими ветвями дуба, и черные тени змеятся, переплетаются, падают к мертвым телам, словно тоже ждут своей порции смерти. Я тянусь за маузером, но теряю равновесие и падаю на колени. Меня тошнит. Горлом идет кровь. И перед тем, как потерять сознание, я вспоминаю недавние слова Буна:

«Когда внутренние демоны раздирают тебя на куски, какая разница, чью кровь ты им дашь?»

* * *

До сих пор не могу себе простить, что не сражался в этой битве против предателей. Но надо отдать ребятам должное — справились без меня.

— Нас начали обстреливать, едва ты вышел за Родом, — сухо рассказывает Бун, когда я прихожу в сознание и принимаю из его рук теплый куриный бульон. — Два десятка добровольцев вошли в деревню, подорвали несколько сараев и два дома. Другие устроили бойню в лагере, — он хмурится и добавляет: — не думал, что люди и васпы однажды будут сражаться плечом к плечу.

— Есть убитые? — спрашиваю его.

Бун долго молчит. Смотрит в угол, где перед образами потрескивают тонкие свечи.

— Есть, — наконец, тихо откликается он. И от этого короткого и страшного слова раны начинают саднить и кровоточить.

— Это… моя вина, — говорю я.

Конечно, моя. Это я привел васпов в деревню. Это я покинул лагерь в надежде посадить на цепь свое ускользающее солнце. Это я вернулся разбитым и опустошенным. И звери почуяли мою слабость. И воспользовались ею.

— Если бы они победили, — говорю я, — они бы вырезали всю деревню.

— Но победили мы, — доносится до меня тихий голос Буна. — А они ушли. Те, кто остался в живых. Ходят слухи, они хотят присоединиться к некоему пану Морташу. Ты слышал о нем?

Я вспоминаю листовки, вспоминаю побег и бунт, и медленно киваю.

— Немного, но слышал. Он называет себя новым хозяином Дара. И собирает армию васпов.

— Это плохо, — говорит Бун. — Когда королевский трон пустует, рано или поздно объявляется самозванец.

Я согласен с ним, но слишком устал, чтобы поддерживать разговор. Поэтому допиваю бульон и откидываюсь обратно на подушки.

— Надеюсь, они никогда не вернутся сюда, — бормочу я.

— И мы надеемся, — вторит мне Бун. — А еще надеемся, — продолжает он, и его голос становится глуше и жестче, — что после похорон… после того, как поправятся ваши раненые… как выздоровеешь и ты… вы уйдете тоже.

Я вздрагиваю, недоуменно приподнимаю брови, а Бун продолжает:

— Я видел радость на ваших лицах, когда лилась кровь. Я видел звериную страсть, когда ты смотрел на мертвую женщину и на мою Василинку. Нельзя верить тому, кто хочет перемен — но не желает меняться сам. Ни староста Захар, ни ваш профессор — никто из деревни не скажет тебе эти слова, поэтому скажу я: уходите. И не возвращайтесь до той поры, пока не научитесь держать своего зверя на цепи. Пока не научитесь — каждый из вас опасен и заслуживает лишь одного. Смерти.

19 апреля (воскресенье)

— AveMorte! — приветствует Расс и прижимает к груди кулак. Звук резонирует, кажется зловещим и гулким, как завывание ветра в пустой избе. Это потому, что Расс тоже пуст. Его лицо — гипсовая маска. Его глаза — дыры. Кто-то перезапустил его мертвое сердце, но не пожелал вложить в него душу. Впрочем, последнее справедливо для каждого из васпов.

— Ave! — эхом отзываюсь я.

Мне нравится звучание этого слова. Господин Морташ говорит: так в древности приветствовали своего императора воины, отправляясь на смерть. И для васпы нет лучше награды, чем умереть за своего господина.

Солдаты выстроены в две колонны. Они молчаливы и неподвижны, как статуи из обсидиана: каждый из них облачен в черную униформу, на рукавах — шевроны с вензелем хозяина. Расс распахивает двери балкона, и ветер вздымает алые ламбрекены. Алая дорожка струится между колонн, похожая на кровавую реку. И везде — только два цвета. Только красный и черный. Только кровь и смерть.

— Все готово? — спрашиваю я.

— Так точно, — с готовностью отвечает Расс. — Охрана усилена. Паства трепещет. Плац надраен. Эшафот ждет.

Я поворачиваюсь к дверному проему. Ветер бьет в лицо, но не несет в себе свежести дождя или запаха весенней листвы. Ветер пропитан смрадом и гарью. И я вижу, как в небе клубятся черные тучи. Тяжелые и густые, словно дым от тысяч кремационных печей. Внизу немеет в ожидании толпа — безликая серая масса, неподвижная и молчаливая.

— Начинаем, — говорю я.

Расс тут же исчезает в тени: начальнику охраны не положено попадаться господину на глаза. Знаю, в этом плане Расс завидует мне. Мне! Старшему экзекутору, прошедшему по головам, по трупам, по рекам крови за возможность стоять здесь, на балконе, слева от господина — всеблагого и справедливого. Того, кто разрушил наш мир и слепил заново по своему разумению.

Звуковая волна обдает меня, словно очередной порыв ветра. От звона литавр закладывает уши, слюна высыхает во рту. И я не могу ни пошевелиться, ни поднять взгляд. И только вижу, как проминается мягкий ворс ковра под поступью моего господина.

Он останавливается в паре шагов от меня.

Я цепенею. Наверное, мое сердце должно забиться сильнее от восторга и обожания, но этого не происходит. Я ощущаю все то же мерное биение, все ту же пустоту и холод. Я — лишь оружие. Мертвое по сути. И только воля господина может вдохнуть в меня жизнь.

— Поднять глаза!

Голос господина негромок, но властен. И я поспешно поднимаю подбородок и, прижимая к груди кулак, произношу приветственное:

— AveMorte!

Господин улыбается. Он одет в дорогой, отливающий серебром костюм. От него пахнет резким парфюмом и крепкими сигарами.

— Что же вы, друг мой? — журит он. — Здесь не Улей. А я — не Королева. Вы, верно, забыли, что я придерживаюсь демократических взглядов?

— Виноват! — отвечаю и гляжу прямо в его лицо, холеное, сытое, позолоченное легким загаром. Какое наказание последует сегодня за несоблюдение Устава? Но господин только вздыхает устало.

— Не забывайте уж впредь, — произносит он. — Иначе, друг мой, придется прибегнуть к вашему повторному форматированию. А пока начнем наше торжество!

Он протягивает мне руку. И я склоняюсь и касаюсь губами большого рубина, впаянного в толстое золотое кольцо.

— Господин Морташ — всеблаг! И служить ему — великая доблесть! — привычно благодарю я и думаю о том, что хозяин — справедлив и милостив. Никто из людей по доброй воле не подаст руку васпе. И тем более не разрешит ее целовать. Монстры должны знать свое место.

— Вольно, мой мальчик, — мягко произносит господин Морташ и выходит на балкон.

Разворачиваются черные штандарты. Алый вензель горит, словно росчерк крови на саже. Победно хрипят трубы. И безликая толпа ревет, приветствуя повелителя. Толпа исполняет его волю, а, значит, тоже оружие. Человек или васпа — сейчас между нами нет различий.

— Граждане Южноуделья! — начинает господин, его речь множится, эхом повторяется усилителями. — Сегодня мы собрались в честь знаменательного события — именно в этот день, пять лет назад, состоялся так называемый Переход! Всего пять лет — а как изменился мир! Оглянитесь вокруг! — он поводит рукой, и толпа в едином порыве следит за его движением, слева направо, приоткрывает черные рты, вдыхая запах гари и тлена. Тускло поблескивают бесцветные стекла миллионов глаз. Я тоже поворачиваюсь, как послушный механизм. Тучи становятся ниже, чернее. Сливаются с дымом заводов на западе, а на востоке цепляются за шпиль Новодарского собора — монументального сооружения, по красоте и величию соперничающего с дворцом господина.

— Мы отстроили город из руин, в которые превратился Дербенд после войны, — продолжает господин Морташ, и его голос становится тверже, раскатистее. — Мы понесли большие потери. Но мы закалились в боях и окрепли духом, и монстры были повержены! — господин сжимает пальцы в кулак, а в толпе прокатывается ропот. — Эти порождения тьмы. Эти существа без души! Головорезы, питающиеся болью и смертью! — лицо господина перекашивает ненавистью, и я невольно отступаю на шаг, потому что знаю: он говорит обо мне. И о каждом из васпов. Люди знают это. Ропот нарастает, а в воздухе пахнет яростью и потом, и от работающих заводов тянет запахом горелой плоти. Но господин глубоко вздыхает, разжимает кулаки, и его лицо разглаживается, от уголков глаз лучатся морщинки. Он качает головой и продолжает примирительно:

— Но разве мы уподобились им? Разве мы ответили им тем же?

— Нет, — миллионом ртов выдыхает толпа, и господин Морташ повторяет за ними:

— Нет. Мы не уподобились. Ведь сказано в Писании: кто без греха? Пусть первый бросит камень! И что сделали мы, мои дорогие соотечественники? Вместо того, чтобы бросать камни, мы протянули руку помощи этим искалеченным и несчастным созданиям.

Он поворачивается ко мне. Я смотрю прямо в его лицо — строгое, вдохновенное лицо отца и благодетеля. И он улыбается в ответ и произносит:

— Мы подарили им новую жизнь. Переформатировали их, как старые дискеты. Прооперировали, вырезав раковую опухоль прежней идентичности. Мы спаяли их, как звенья одной цепи. Наполнили новым смыслом и поставили служить на благо обществу. Это ли не справедливость?

— Да! — выдыхает толпа, и в ней слышатся отдельные выкрики: — Правильно! Это благо! Вива, пан Морташ!

— Благодарю вас, мои дорогие сограждане! — господин прижимает руки к груди, его щеки розовеют от умиления. — Ваша искренняя поддержка и участие — награда для меня! Но тем горше мне видеть, как некоторые заблудшие души выступают против новых законов. Мне горько видеть так называемую оппозицию. Горько знать, что есть люди, которые свято уверены, что мира можно достичь без борьбы, а справедливости — без наказания. Но еще страшней заблуждение, касающееся васпов. Наверное, вы не раз слышали эти изречения: «Васпы — такие же личности, как люди», «Жизнь васпы — ценна». Но вдумайтесь! Разве ценна жизнь пистолета? Или кинжала? Да и есть ли у кинжала жизнь?

Люди смеются. Я смеюсь вместе с ними. И знаю, что все васпы, охраняющие балкон, и все, кто занят в оцеплении площади, смеются тоже.

— Но страшнее не то, что эти бунтовщики упорствуют в своей ереси, — продолжает господин, — а то, что они подрывают основные устои нашего общества. Смущают васпов, наших верных слуг. Терроризируют город. Поэтому сегодня, в годовщину великого Перехода, мы свершим суд! — торжественно и изящно взмахнув рукой, он приказывает: — Ввести бунтовщиков!

Я подхожу чуть ближе к краю балкона, но все равно остаюсь в тени: прожектора выхватывают только фигуру хозяина. Балкон невысок. От него сходят широкие ступени, выточенные из дорогого черного мрамора. Отблески света мерцают на их полированной поверхности, как светлячки. Нижняя ступень упирается в ровный четырехугольник, огороженный сеткой с пущенной поверху колючей проволокой. В ближнем от балкона углу распахивается калитка, и на лобное место выходят осужденные.

Я не сразу узнаю их лица, хотя много раз видел анкеты в базе данных. Но сейчас бунтовщики измождены голодом и пытками. Они выбриты наголо и одеты в серые робы. Их руки закованы в кандалы и при каждом шаге слышится перезвон цепей.

— Ян, друг мой, — обращается ко мне господин Морташ. — Прошу вас, зачитайте приговор.

Толпа стихает, когда я встаю почти рядом с господином и раскрываю красную папку. Мой голос глух, но все равно слышим в мертвенной тишине.

— Доктор Вениамин Поплавский, — начинаю я и поворачиваюсь к первому осужденному. — Вы обвиняетесь в незаконном обращении с биологически опасными веществами, проведении запрещенных экспериментов над людьми и так называемой расой васпов. Ваше последнее слово?

И некогда полноватый доктор — теперь исхудавший и постаревший на несколько лет, — вздрагивает и поджимает губы.

— Это не эксперименты, — говорит он простужено и тихо. — Не эксперименты, а исследования психики васпов.

— Вы утверждаете, что каждый васпа — личность, — продолжаю я.

— Утверждаю, — упрямо шепчет доктор. — И продолжаю утверждать. Метод Селиверстова призван ввести в ремиссию инстинкт разрушения, но не стереть личность. Я всегда говорил, что это изобретение опасно в неправильных руках. И мне жаль, что господин Морташ распорядился им именно так. Поэтому…

— Довольно! — слово падает с моих губ в густую тишину площади, и доктор застывает. Из его груди доносится сиплое хрипение. Должно быть, подхватил пневмонию в сырых казематах городской тюрьмы.

— Нет никакой личности, — жестко произношу я. — Вы приговариваетесь к смерти, — и, более не слушая его, перелистываю страницу. — Хлоя Миллер. Вы обвиняетесь в несанкционированных митингах, протестах и акциях, призывающих общество выступить против существующего режима, а также в организации массовых беспорядков и вандализме. Последнее слово?

Девушка дрожит. Стискивает исцарапанные руки. Ее глаза блестят от влаги, но она крепится и не плачет.

— Мне нечего сказать, — шепчет она. — Я все сказала… на допросе.

И, судя по тому, с какой запинкой она произнесла последние слова, понимаю: ее наверняка насиловали и избивали. На белизне кожи синяки кажутся свежими, едва распустившимися фиалками. И думаю о том, что сам не отказался бы оставить на ней свои отметины.

— Приговариваетесь к смерти, — выношу вердикт.

Она опускает голову, и не видит, как господин Морташ слегка наклоняется ко мне и шепчет:

— Друг мой, если вам понравилась эта строптивая кошечка, прошу вас, не стесняйтесь. Я отложу казнь до рассвета. В вашем распоряжении вся ночь.

Я почтительно склоняю голову.

— Благодарю, хозяин, — и возвращаюсь к папке. — Пол, васпа. Вы обвиняетесь в государственной измене, в совершении преступлений террористического характера, в организации незаконного вооруженного формирования. Последнее слово?

Васпа выглядит бодрее всех. К пыткам ему не привыкать, и взгляда он не отводит, говорит спокойно:

— Когда мы планировали новую жизнь, Ян, никто не думал, что получится именно так. Разве сам ты хотел этого?

— Да, — говорю я, и голос мой становится еще мертвее и глуше, чем обычно. — Я хотел именно этого. Васпы созданы, чтобы исполнять волю господина. Или умереть за него.

— А я умру свободным, — отвечает Пол.

— Умрешь, — отзываюсь эхом. — Приговор — смерть.

Наконец, поворачиваюсь к последнему осужденному. Он выглядит столь же спокойным, как Пол, но дрожит не меньше девушки. В его глазах застыла надежда.

— Как же так, — начинает он, но я взмахом руки велю ему замолчать и зачитываю:

— Профессор Виктор Торий. Вы обвиняетесь в государственной измене, в разглашении государственной тайны, в публичных призывах к экстремистской деятельности и призывах к государственному перевороту, в организации массовых беспорядков, в приобретении, хранении и сбыте биологически опасных и взрывчатых веществ, а также в воспрепятствовании осуществления правосудия. Ваше последнее слово?

Человек мнется. Кажется, он хочет сказать многое, но никак не подберет нужные слова.

— Ян, — наконец, говорит он. — Это неправильно. Это не должно быть так. Разве ты не видишь? Разве ты не понимаешь, что такая жизнь куда хуже Улья? Что вы изменились — но не изменили по сути ничего? Морташ назвал вас головорезами без души. И сам же препарировал вам душу окончательно. Морташ…

— Довольно! — перебивает господин. — Мы слушали эти бредни достаточно. А вас, молодой человек, я прошу впредь блюсти этикет и называть меня «господин Морташ». Останьтесь же цивилизованным человеком хотя бы в последние минуты своей жизни.

— Сложно оставаться цивилизованным среди дикарей, — шепчет девушка, но ее никто не слушает. А я думаю о том, как она будет ломаться в моих руках этой ночью, и произношу равнодушно, желая быстрее разделаться со всем этим:

— Виктор Торий. Если вам больше нечего сказать, вы приговариваетесь к смерти. И приговор будет приведен в исполнение. Немедленно.

Я захлопываю папку. И золоченый замок защелкивается, как капкан. К эшафоту начинает стягиваться охрана.

— Ты никогда не будешь счастлив, — говорит Пол.

— Я счастлив тем, что исполняю волю господина, — ровно произношу я, но Пол усмехается, и мне совсем не нравится эта усмешка.

— За нами придут другие, — произносит Торий.

— За вами никогда не придут другие! — кричит в ответ господин. Он поворачивается ко мне, и я вижу, как пылает от гнева его лицо.

— Ян! — произносит он, и звук моего имени отчего-то пробирает до костей. Внутренности резонируют, будто их затронули смычком. — Я приказываю привести приговор в исполнение немедленно!

Охрана замирает. Замираю и я. Пробую возразить:

— Но по закону…

— Плевать! — рявкает господин Морташ. — Я приказываю! Убей их всех! Ты — васпа! Ты создан, чтобы убивать! А они лгали тебе — все они! Лгали, что у тебя есть выбор! Но его нет! Нет! И не будет никогда! Мы давным-давно сделали его за тебя! Так убей их сейчас!

Я молчу. Смотрю сквозь господина — на черные тучи, клубящиеся над городом. На подсвеченный медными сполохами шпиль собора. На черные штандарты с алым вензелем. Я прислушиваюсь к себе — но не ощущаю ничего, кроме пустоты. И сердце бьется ровно, так ровно, как только может биться маятник заведенных часов. И нет сомнения. И нет боли. И нет печали. А только пустота и безмятежность.

— Как прикажете, — наконец, произношу я, и достаю маузер.

Первый выстрел сносит голову доктору. Девушка падает рядом с ним, заслоняется руками. Но ее казнь отложена. Поэтому вторым выстрелом раню Пола в шею, и он хрипит и захлебывается кровью. Легкая смерть для васпы — милость. Но я повторяю про себя: «Никакого милосердия».

И направляю пистолет на профессора.

Он смотрит на меня в упор. Его губы шевелятся, словно он умоляет меня о чем-то. Словно пытается пробить мою броню, докричаться через пустоту и тьму — но слова уходят в никуда. И я не слышу их. Да и не хочу слышать.

— Не медли, — хрипит господин Морташ. — Ты — мой старший экзекутор. Исполнитель воли моей. Карающий меч в моей руке. Да свершится казнь!

И тогда до меня, наконец, долетают слова профессора.

— Я только хотел подарить вам безоблачный мир, — обреченно говорит он.

Я улыбаюсь и отвечаю:

— Глупец. В Даре всегда облачно.

И жму спусковой крючок. Белой молнией полыхает выстрел. И вслед за вспышкой наступает тьма…

* * *

Я часто думаю: каким стал бы мир, если бы победил Морташ? Если бы все васпы до одного перешли на сторону Шестого отдела, а Дарский эксперимент продолжился?

У людей в ходу поговорка: история не терпит сослагательного наклонения. И мой сегодняшний сон — только игра воображения (слишком живого для васпы, как говорили в реабилитационном центре). Я записал его, чтобы эти события остались только на бумаге и никогда не произошли в реальности. Потому что если они произойдут, я знаю: выбора у меня не будет.

20 апреля (понедельник)

До дневника руки дошли только теперь. Вчерашний день оказался богат не столько на события, сколько на эмоции.

Признаваться в этом странно, стыдно и непривычно. Эмоции и чувства — та шелуха, которую счищали с нас сержанты Ульев. И мой вчерашний сон показал ту вероятность, которая случилась, останься васпы бесчувственными чурбанами (как все еще любят называть нас люди). Я много думал об этом. А еще о том, что доктор с непроизносимым именем был бы счастлив заполучить в руки предыдущую запись. Интересно, как много диагнозов он бы в ней нашел и как отреагировал бы на собственную смерть?

Я думал о том, что делал в этом сне и чего никогда больше не совершу в реальности. Не пройду по плацу. Не отдам приказов. Не выстрелю… неважно, в живое существо или мишень. Как скоро без тренировок утрачу боевые навыки? Я вспоминал, как радовался в своем дневнике Пол, когда садился за руль. Думал, а смогу ли и я повести машину? А поднять вертолет?

Так я вспомнил о подарке доктора — купоне в авиаклуб.

Так я, впервые за прошедшие два года, снова обрел небо.

* * *

В воскресенье в парке полно народа. Приходится тщательно планировать маршрут, чтобы обойти наиболее людные места. Я сворачиваю с затененной аллеи, где метет дорожку молодой васпа — бывший солдат. Он замечает меня и цепенеет с метлой в руках: большинство рядовых все еще испытывают священный трепет перед офицерами претории. Я прячу лицо в поднятый ворот, чтобы дворник не учуял во мне еще и зверя.

Всю дорогу, пока я иду по указателям, не покидает ощущение, словно я делаю что-то неправильное, постыдное. Что-то, противоречащее Уставу. И от этого вся затея кажется несусветной глупостью.

О том, что цель близка, меня оповещает знакомый гул над головой.

Красный вертолет — очень компактный, явно не боевая модель — проплывает над верхушками деревьев. По листьям проходит рябь. Порыв ветра обдувает мое лицо, и я запускаю руку в карман и нащупываю аккуратно сложенную картонку билета. Она тянет, как ворованная вещь (вроде бутылки спирта из запасов Тория), и я готов повернуть обратно. Но впереди, между деревьями уже виднеется белый домик диспетчерской и синие крыши ангаров. Аллея упирается в поляну, небольшую и ухоженную, на которую только что приземлился прогулочный вертолет.

Из него выпрыгивает молодая пара. Сначала парень. Потом — девушка. Они оба заливаются счастливым смехом, и парень целует спутницу в раскрасневшуюся щеку. А я отворачиваюсь и отступаю в тень, словно одним своим существованием способен замарать чистоту чужого счастья. Жду, пока они пройдут мимо. Девушка машет на прощание молодому пилоту, а он, окинув площадку взглядом и не заметив меня, со спокойной душой идет в диспетчерскую пить кофе.

Тогда я выхожу на поле.

Вертолетов всего пять. Они стоят на деревянных мостках, как разноцветные стрекозы. Ближе всех ко мне находится желтый, похожий на боевой не больше, чем легковая машина — на БТР. И это смешит меня. Мысль о том, чтобы подняться в воздух на этой табуретке с винтом выглядит абсурдной. Кабина трехместная. Заднее кресло смещено к центру, должно быть, для того, чтобы давать лучший обзор пассажиру. На кресле пилота валяются наушники.

— Эй, приятель! Желаете прокатиться?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Окликнувший меня парень приветливо машет рукой и широкими шагами идет от диспетчерской — деревянный настил отзывается гулким эхом. Но вскоре его улыбка сменяется озадаченным выражением. Он останавливается в нескольких шагах и говорит:

— Простите. Я подумал, вы турист. А вы, наверное, работаете здесь?

От этих простых и вежливых слов земля разверзается под моими подошвами. Я судорожно сжимаю пальцами билет, и картонка сразу же намокает, а горло пересыхает, словно я наглотался пыли. Шершавый язык с трудом ворочается во рту, и я с сипением и хрипами выталкиваю:

— Н-нет…

Парень пялится, подняв брови и сохраняя на лице дежурную улыбку. Тогда я вытаскиваю из кармана купон и протягиваю ему.

— Вот.

Он берет картонку осторожно, вертит в руках, словно проверяет на подлинность. Словно кому-то пришло бы в голову подделывать купоны на бесплатный полет в прогулочном вертолете.

«Не васпе точно», — думаю про себя и нервно усмехаюсь. От моей усмешки парень вздрагивает, но быстро берет себя в руки.

— Да, действительно, это наш купон, — говорит он, сохраняя в голосе прежнее дружелюбие. — Что ж, поздравляю! Вам выпала уникальная возможность совершить обзорную экскурсию над Дербендом на «Шмеле»!

Теперь приходит мой черед удивляться. Переспрашиваю:

— На «Шмеле»?

Парень смеется. Скованности — как не бывало. Он подходит к вертолету и хлопает его по лимонному боку.

— Знаете, это кажется несправедливым, что у морских посудин есть свои имена, а у воздушных — нет. Поэтому мы решили дать имена всем нашим малюткам. Этого зовут «Шмель». А я — его пилот Стас.

Парень протягивает руку, и я смотрю на нее, будто мне протянули гадюку. Но все же опасливо пожимаю ее и называю себя:

— Ян.

— Приятного полета, Ян, — улыбается пилот и широким жестом распахивает дверь. — Прошу, пассажиры вперед.

Я не спешу садиться. Придирчиво осматриваю кабину. Влезть в нее равносильно тому, что протиснуться в канализационный люк. Приборная панель куда проще, чем у боевых машин Дара.

— Не бойтесь, — Стас мягко подталкивает меня к двери.

— Я не боюсь, — бормочу в ответ. — Я никогда не летал… на таком.

Стас понимающе кивает:

— Нас часто спрашивают, не развалится ли эта малышка в воздухе? Но поверьте: эти модели хоть и малы размером, но сделаны на совесть и пользуются большой популярностью у туристов.

— Я летал на боевом, — уточняю, но это не смущает пилота.

— Ну да, вы же васпа, — спокойно говорит он. — Тогда вам будет вдвойне интересно сравнить боевую и прогулочную модели. Знаете, наш директор — подполковник в отставке. Так он нет-нет, да и прокатится сам на одной из малюток. Ностальгия, говорит.

Я молча залезаю на пассажирское место. Мне до дрожи в руках хочется сесть в кресло пилота, но я не могу просить об этом Стаса. Да и не знаю, вспомню ли, как поднимать машину в воздух? Поэтому просто слежу, как Стас привычно запрыгивает в кабину, как надевает наушники и запускает винт. Волны вибрации начинают прокатываться по всему телу. Кабину слегка качает, а сердце ухает вниз. И я неосознанно цепляюсь за сиденье, словно в последний момент хочу ощутить под собой надежную твердость земного панциря. Но порыв ветра сдувает меня с поверхности земли, и я становлюсь легким, как осенний листок, и поднимаюсь все выше, все дальше отрываюсь от корней. И прислоняюсь лбом к холодному стеклу, наблюдая, как кренятся и остаются внизу голубые крыши ангаров. Поляна кажется перевернутым блюдцем, и от нее разбегаются аккуратные, по линейке проложенные аллеи. Уши закладывает от гула.

Пилот что-то говорит мне и жестом показывает, чтобы я надел наушники. Но я упрямо мотаю головой. Я не хочу разговаривать, не хочу нарушать волшебство. И отворачиваюсь снова, слежу, как под брюхом вертолета проплывают макушки деревьев — еще темные, набухшие влагой после дождя, но уже выпустившие листочки. Пилот поднимает вертолет выше, и молочная взвесь на горизонте заливает глаза. Я смаргиваю выступившие слезы, вытираюсь рукой. Зеленое озеро парка остается позади. Спиралями закручиваются виадуки, убегают вдаль ленты автомагистралей. Стальные высотки вырастают из земли, будто сталагмиты. В их кристально чистых стеклах отражается небо, подсвеченное золотистым заревом. И золотом пламенеют купола собора — не черного, оставшегося во вчерашнем сне, а кипельно-белого, погруженного в вишневые сады, как во взбитые сливки. И я впервые жалею о том, что без должного усердия посещал занятия искусством. А ведь в реабилитационном центре говорили, что у меня развитое воображение.

До сих пор не решил, радоваться этому или огорчаться. Когда на первом занятии мне предложили нарисовать картину, я спросил, действительно ли это дозволено и не последует ли за этим каких-либо порицаний. Спросил спокойно и вежливо. А преподаватель почему-то расстроился. Он был славный старикан, и я не стал расстраивать его еще сильнее и объяснять, что когда-то за каждый рисунок наставник Харт ломал мне пальцы. И я больше не рисовал. Но фантазировать от этого не перестал.

Причиной тому была Нанна.

Когда я приходил к ней, молчаливый и мертвый, она воскрешала не только мое тело, но и душу. При теплой погоде мы усаживались на крыльце — она клала голову на мое плечо и осторожно гладила тонкими пальцами, будто боялась потревожить мои застарелые шрамы. А я рассеянно перебирал ее льняные волосы и думал… о чем? Что может думать мертвец, окостеневший в своей непроницаемой тьме? Забывший, что значит человеческая речь? Разучившийся чувствовать?

Но она говорила со мной. Она спрашивала о землях, где мне удавалось побывать. О невиданных зверях, попадавшихся на моем пути. О сменявших друг друга сезонах. И никогда — о сожженных деревнях и убитых людях. Спрашивала — и заставляла меня отвечать.

— Ты зрячий, — говорила она. — А я слепа. Я почти не помню, что такое лес. Или облака. Или солнце. Но ты можешь рассказать об этом мне. Рассказать так, чтобы я поняла и полюбила их снова.

Она наклонялась и подбирала с земли осенний листок. И вертела его в тонких пальцах, и говорила:

— Вот лист. Какого он цвета?

Я молчал долго, смотрел, как на ее руках оседает сухая пыль, но она ждала моего ответа, и я отвечал:

— Коричневый.

— Что это значит? — не отставала она.

— Он такой же… как кора сосны, — говорил я. — Он сух и хрупок. Как сгоревшая бумага. Шершав, как мешковина.

— А облака? На что похожи они? — продолжала ведьма и поднимала к небу белое лицо. — Я не могу ни пощупать, ни вдохнуть их.

И я тоже поднимал голову, и следил, как над тайгой медленно плывут осенние тучи.

— Они полны дождя, как мокрая вата, — отвечал я. — На ощупь сырые, как плесень в погребе. И невесомые, как туман. А еще они серые.

И про себя думал, что серый — цвет сырости и одиночества.

До недавнего момента Дербенд тоже казался мне серым. А теперь я вижу, что здешние облака — белые. Как пена на сливках. Как перины в доме бывшего командира Буна. Как цветущие сады.

Так, может, если я ошибался в городе, то ошибся и в чем-то другом?

— Может, Переход и вправду не так плох, — бормочу под нос, и только потом ловлю себя на мысли, что произношу это вслух. Но пилот не слышит. Он закладывает вираж, вертолет словно проваливается в яму, и я ощущаю сладкое томление в груди — я на время становлюсь невесомым, отделимым от своего тяжелого, изуродованного тела, и сливаюсь с ветром, с облаками, с дымкой на горизонте. Я смыкаю веки и улыбаюсь — не думая уже ни о чем конкретном. И пропускаю момент, когда земля плавно толкает меня снизу и движение прекращается, а гул стихает.

— Вы не смотрели, — немного укоризненно говорит пилот.

Я все еще улыбаюсь и отвечаю:

— Смотрел. С высоты Дербенд куда красивее.

Стас смеется.

— Тогда ждем вас в следующий раз, — подмигивает он мне. — Придете?

Я пожимаю плечами и, наконец, произношу то, что собирался с самого начала:

— В следующий раз я хочу быть за штурвалом.

Теперь смеемся мы оба. Стас хлопает меня по плечу.

— Это можно устроить, — обещает он. — У нас проходят курсы для пилотов-любителей. Сначала занятия на тренажере, а вот потом… — он замолкает и оглядывает меня с головы до ног, но его взгляд не осуждающий, скорее — любопытный. — Но если вы уже летали, — говорит он, — то достаточно будет продемонстрировать свои знания на тренажере, и тогда сможете с полным правом занять кресло пилота. Ну как, по рукам?

— По рукам, — соглашаюсь я, и снова пожимаю его крепкую горячую ладонь.

Рукопожатие — это как полет. Страшно только поначалу.

* * *

Наша жизнь — это цепочка, сотканная из событий, как из звеньев. Одно происшествие цепляет собой другое, за ним следует третье, страх уходит и появляется уверенность и азарт. И вот уже не замечаешь, как делаешь то, что никогда не сделал бы раньше.

Не будь ночного кошмара — и не было бы полета над весенней столицей. А не будь полета — я так и не собрался бы на благотворительный вечер Хлои Миллер.

Я вспоминаю о ней и о концерте, когда думаю о картинах и цветущих садах. В перемирии с ней может быть куда больше пользы, чем вреда. И надеваю костюм, подаренный для таких случаев Торием. Единственный приличный костюм, все равно сидящий на мне, как на пугале, и отправляюсь по адресу, который написал Расс.

Благотворительный вечер происходит в картинной галерее. В фойе за стойкой регистрации сидит приветливая молодая девушка и вежливо спрашивает:

— Ваше приглашение?

Я останавливаюсь. Приглашения у меня нет. Девушка терпеливо ждет, а я растерянно оглядываюсь по сторонам в надежде, что где-нибудь да мелькнет фигура Расса. Но в фойе прохлаждаются на диванчиках только две пожилые женщины, а откуда-то издалека доносится легкая музыка, и слышатся приглушенные голоса. Должно быть, вечер уже начался.

— У меня… нет, — наконец, вынужден признаться я.

Улыбка девушки сменяется с дружелюбной на сочувствующую.

— О, как жаль! — восклицает она. — Вы потеряли, наверное? Вы ведь васпа, так? — и, не дождавшись от меня ответа, продолжает: — Подождите минутку. Я позову администратора, и мы все решим. Как вас представить?

— Ян, — отвечаю я и, спохватившись, добавляю еще и фамилию: — Вереск.

— Как же, как же! — всплескивает руками девушка. — Тот самый! Тогда вы просто обязаны быть приглашены! Не уходите, пожалуйста!

Она проходит вглубь фойе, покачивая бедрами и постукивая по паркету тонкими каблуками, и исчезает в одной из дальних дверей. Я смиренно жду, ловлю на себе заинтересованные взгляды старух и делаю вид, что рассматриваю картины на стенах. На мой взгляд — неструктурированная мазня. Всего лишь набор цветовых пятен, геометрических фигур и спиралей. И с гордостью отмечаю про себя, что мой «Висельник» обладает хоть каким-то сюжетом, а значит — и ценностью.

Перестукивание каблучков возобновляется. Я отвожу взгляд от картин. И ощущаю, как горячая волна омывает меня изнутри, будто я снова поднялся на вертолете над городом и теперь откуда-то сверху, наверное, из-под облаков, вижу, как по паркету грациозно плывет Хлоя Миллер.

В светлом платье колокольчиком, с заколкой-лилией в волосах она похожа на русалку, поднявшуюся из озерных глубин.

Правда, теперь она не улыбается.

— Ах, это вы, — говорит она сдержанно, и возвращение на землю, как обычно, происходит болезненно и грубо. Я втягиваю воздух сквозь зубы, и ощущаю легкий цветочный аромат духов. Засовываю руки в карманы пиджака, чтобы не выдать легкую дрожь в пальцах. Но в моем голосе на этот раз нет волнения, и я произношу спокойное и вежливое:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — тем же спокойным тоном откликается Хлоя. — Чем обязана?

— Я приглашен на вечер, — говорю я, и она скептично приподнимает брови.

— Не припомню, чтобы я вас приглашала.

— Не вы, — пытаюсь улыбнуться. — Меня пригласил Расс… Вейлин. Он будет выступать сегодня вечером.

— Верно, — кивает она и задумчиво теребит локон. — В таком случае, вам лучше поторопиться. Концерт уже начался, вы пропустили всю вступительную часть.

— Так я могу присутствовать?

Она пожимает плечами и отворачивается, равнодушно бросает через плечо:

— Почему бы нет.

— Простите… — бормочу я и кошусь по сторонам. Мне кажется, что старухи с интересом прислушиваются к разговору. Тогда я прочищаю горло и повторяю снова:

— Простите… за опоздание, — повышаю голос и скороговоркой произношу: — И за грубость на шоу… простите тоже.

Хлоя останавливается. В глазах появляются лукавые искры.

— Ну что ж, — говорит она и ее голос теплеет. — Я вполне понимаю ваше состояние. И хорошо, что вы нашли в себе силы признать свою неправоту.

Я киваю. Должно быть, слишком энергично, потому что старухи на диване прыскают со смеха. Хлоя тоже смеется, а я ловлю себя на том, что мне нравится ее искренний смех. Но, отсмеявшись, она делает серьезное лицо и произносит коварно:

— Только уясните на будущее. Если вы еще раз позволите себе грубый выпад в мою сторону, я умываю руки, — она разводит в стороны ладони и продолжает: — А это значит, что все личные дела васпов, все их медицинские карты, все анкеты и запросы с их мечтами и проблемами окажутся на вашем столе. И вам, — она тычет в меня пальцем, — да-да! Именно вам! — коли вы называете себя лидером васпов, — придется взять на себя всю полноту ответственности за свою расу!

Тряхнув головой, Хлоя разворачивается и идет к двери. И мне ничего не остается, как последовать за ней, а про себя гадать, будет ли когда-нибудь приведена эта угроза в жизнь. С Хлои Миллер станется.

В картинной галерее я впервые. Из фойе мы попадаем в обитую красным бархатом комнату, по стенам которой развешаны картины в массивных рамах. Возле них вальяжно прохаживаются ценители — пожилые люди вроде тех смешливых старух, оставшихся в фойе.

— Здесь у нас собрана живопись художников Досумеречной эпохи, — говорит Хлоя. — Коллекция небольшая, мы ведь не государственный музей, — она вздыхает и проводит меня в следующую залу, зеленую. — А это зал скульптуры. Какая вам больше всех нравится?

Хлоя вопросительно смотрит на меня. Наверное, она ждет, что я начну обходить все представленные композиции, но я лишь тычу пальцем в ближайшую — сидящую на камне печальную русалку:

— Эта.

— Прекрасный выбор! — улыбается Хлоя. — Это копия одной знаменитой статуи. К сожалению, она не сохранилась до наших дней. Но реплика осталась. Хотите, я проведу для вас экскурсию?

— В другой раз, — бормочу я, и мы следуем дальше. А я незаметно оглядываюсь через плечо. Лицо русалки отвернуто от зрителя, но мне кажется, ее печальный взгляд устремлен на стоящего напротив воина, облаченного в позолоченные доспехи. В его понятой руке посверкивает меч.

Проходим еще один зал — здесь, по словам Хлои, представлено современное искусство. И я морщу нос, потому что в глазах начинает рябить от хаотических пятен и кричащих цветов.

— Согласна, — Хлоя улавливает мою реакцию и кивает. — Я тоже не в восторге от абстракционизма. Но иногда попадаются очень интересные работы. Кстати, — она останавливается перед двойными закрытыми дверями и берется за массивные ручки, — я ведь тоже должна попросить у вас прощения.

— За что? — настораживаюсь я.

Хлоя наивно хлопает ресницами и восклицает:

— Как же! Вы ведь настоятельно рекомендовали мне держаться как можно дальше от васпов! А я совершенно наглым образом нарушила ваш приказ!

Некоторое время я хмуро таращусь на Хлою. Ее глаза так и искрятся смехом. Но я проглатываю шпильку и отвечаю:

— Я поступил опрометчиво. И был неправ. Вы много делаете для васпов. Действительно, много.

Она с облегчением вздыхает.

— Хорошо. Оставим прошлое в прошлом.

И распахивает двери.

Волна звуков и запахов сминает меня, кружит голову, и я ощущаю, как на висках выступают мелкие бисеринки пота. Но я все же перешагиваю порог и оказываюсь в просторной зале.

Здесь также, как и в других помещениях, по стенам развешаны картины, на специальных подставках стоят глиняные и деревянные композиции. И я сразу узнаю их — это работы васпов, которые Хлоя уже демонстрировала на телешоу. Вдоль стен расставлены столики с угощениями. У ближайшего стоят и спорят о чем-то двое молодых васпов. Меня они чуют раньше, чем видят, и вздрагивают, когда я прохожу мимо. Другая компания косится из затененного угла и чувствует себя крайне неловко. Остальные рассредоточены по зале, но я не успеваю разглядеть всех. Хлоя дергает меня за рукав и говорит восторженно:

— О! Мы как раз вовремя! Сейчас будет выступать ваш друг!

На небольшой овальный подиум выходит Расс. Он напряженно улыбается и судорожно хватается за стойку с микрофоном. Стойка едва не падает. И он вместе с ней. Я хорошо понимаю его волнение: публичные выступления — не сильная сторона васпов. Но никто не смеется. Даже присутствующие здесь люди. Раздаются подбадривающие хлопки, и Расс, наконец, справляется с микрофоном и произносит хрипло:

— Стихи…

Он проводит языком по губам, подбирается, как дикий кот перед прыжком.

— Стихи. Расс Вейлин, — повторяет окрепшим тоном, зажмуривает глаза и начинает:

— Я родился в темной комнате без окон.

А на единственной двери была надпись:

«Выхода нет».

И чей-то голос сказал: «Это дом твой!»

И я поверил.

Я спросил: «Что там, за дверью?»

Но голос ответил мне:

«Там все та же тьма. И все тот же холод.

Смирись. Эта дверь закрыта».

И я смирился.

Я надел ошейник, и привык, что он натирает шею.

Я учился ходить на ощупь.

Я ел красное мясо из миски.

И не думал, что там, снаружи.

Но однажды

Я проснулся и понял, что голоса рядом нет.

И мне стало страшно: один, среди тьмы и стужи.

Тогда я подумал: «Какая разница, где умирать?

Одному в четырех стенах или там, за краем?»

Я приготовился к битве и смерти.

Но дверь отворилась легко.

А за ней оказалось солнце…

Расс умолкает. И на некоторое время устанавливается тишина. А я смотрю не на Расса — смотрю на Хлою. Ее грудь вздымается от волнения, щеки наливаются прозрачным румянцем, на глазах поблескивает влага. Она не первой начинает хлопать, но с удовольствием подхватывает аплодисменты. Хлопают разодетые гости. Хлопают васпы, не решающиеся выйти в центр залы, и так и ютящиеся по углам, возле столиков с угощеньями.

— Это так красиво! — выдыхает Хлоя и смотрит на меня с восторгом, словно ожидая поддержки. — У вас очень талантливые друзья! Вам ведь понравилось?

Я слегка пожимаю плечами, отвечаю:

— Выдумки. Мы не питались сырым мясом. Васпы — не дикари.

— Это же метафора! — возражает Хлоя. На мою провокацию она не поддается, но в этот момент под лопатками колет, словно кто-то втыкает в кожу тонкие ледяные иглы. Или посылает взгляд, полный ненависти и презрения. Хочется обернуться, но мое внимание отвлекает Расс. Счастливый и раскрасневшийся, он быстро спускается со сцены, широким шагом проходит к столику, берет бокал с вином и тоже замечает меня.

— Ян! Рад, что пришел! — кричит он издалека и машет бокалом. Вино, конечно, выливается. А что не вылилось — Расс залпом выпивает, берет со столика другие два бокала и направляется ко мне.

— За триумф! — радостно произносит он и протягивает бокал.

— Спасибо, что показали мир глазами васпы! — говорит Хлоя. — А что же вы так быстро закончили?

Расс быстро выпивает вино, кашляет и отводит взгляд.

— Да чего болтать, — бурчит он. — Там, на столике… тетрадку положил. Кто захочет, так прочитает…

— В таком случаем, мы вызовем вас на бис, — предлагает Хлоя. — Ваши стихи стоят того, чтобы послушать их еще раз!

Тогда предчувствие опасности настигает меня вторично. И на этот раз я оборачиваюсь и едва ли не лицом к лицу сталкиваюсь с Феликсом.

Я подбираюсь, готовый или выхватить несуществующее оружие, или ударить его в самодовольное лощеное лицо. А он старательно обходит меня по дуге, берет Хлою за руку и галантно целует ее маленькую ладонь.

— Что же вы убежали от нас? — укоризненно произносит Феликс, игнорируя и меня, и Расса, и как мне кажется, всех находящихся в зале васпов. — Все лоты уже готовы, осталось только открыть аукцион. А кто сделает это лучше нашей очаровательной хозяйки?

— Вы льстец! — вежливо, но без злобы, отвечает Хлоя. — Хозяйка должна оказать внимание всем гостям. А еще — оценить выступление талантливого поэта!

Ее взгляд теплеет, когда она смотрит на Расса. Зато Феликс скисает.

— Если талантом называть нерифмованный бред, то безусловно, — буркает он себе под нос, но так, чтобы слышали и мы. — Впрочем, на каждый бред находятся свои любители. Так же, как на каждую мазню — ценители.

— Вы злой, — с грустью констатирует Хлоя.

— Всего лишь реалист, — пожимает плечами Феликс, тогда я не выдерживаю и говорю как бы невзначай:

— И тоже ценитель. Ценитель чужих статей.

Феликс, наконец, бросает на меня презрительный взгляд, поджимает губы, но не отвечает ничего, а только берет Хлою под локоть:

— Идемте же, панна Миллер! Мы катастрофически не выдерживаем сроки!

Хлоя вздыхает, бросает на нас с Рассом извиняющийся взгляд.

— Простите. Но я действительно должна открыть аукцион. Вся выручка с него пойдет в фонд поддержки проекта «Ищу тебя». Надеюсь, мы еще увидимся сегодня. Хорошего вам вечера!

Я не отвечаю. Слежу, как моя русалка плывет к выходу, и неосознанно сжимаю кулаки. Показное пренебрежение Феликса злит. Но еще больше злит, когда добычу уводят из-под носа.

— Жаль, что нельзя убить этого сопляка, — словно прочитав мои мысли, недовольно ворчит Расс.

— Жаль, я не убил его, когда мог, — откликаюсь я.

Кажется, в воздухе еще витает ее цветочный запах. И, стараясь отвлечься, спрашиваю Расса:

— Что это за проект «Ищу тебя»?

— О, об этом Хлоя рассказала на открытии концерта, — отвечает он. — Жаль, что ты пропустил. Она хочет создать базу данных всех васпов. Вдруг, у кого-то еще живы родные?

— Чушь! — перебиваю я. Мне почему-то хочется говорить наперекор и хочется обесценить все новые идеи Хлои. — Уничтожается весь род неофитов.

— Только близкие родственники, — возражает Расс. — Ты действительно думаешь, что Королеве было дело до двоюродных братьев и четвероюродных теток?

— Думаешь, четвероюродная тетка будет рада появлению племянника-монстра? — скептически хмыкаю я.

Расс пожимает плечами.

— Отчего же нет? Я слышал о таких случаях.

— Никто не захочет иметь в родне монстра! — обрываю я.

И сам вспоминаю, как три года назад искал родную сестру. Но лишь для того, чтобы превратить ее в новую Королеву и превратиться в зверя самому. Был бы я счастлив, узнав, что Лиза действительно моя сестра? Была бы счастлива она?

— О, смотри! — взволнованный голос Расса выдергивает меня из невеселых раздумий. — Это она!

— Кто?

— Жанна! — громким шепотом произносит Расс.

И я вижу, как на сцену поднимается темноволосая скрипачка. Подтруниваю:

— Твоя муза?

— Шш! — одергивает меня Расс и подается к сцене. Его глаза горят фанатичным огнем. Наверное, на аудиенции у самой Королевы он не был бы столь взволнован. На меня внимания он больше не обращает, поэтому оставляю друга наедине с его мечтой и отступаю в тень.

Какое-то время я подумываю, не пойти ли за Хлоей на аукцион (вот будет потеха, если они выставят на продажу моего «Висельника»!). Какое-то время я пью вино и заедаю его пирожными, слушая щемящие звуки скрипки, рассматривая людей, разодетых и важных, всем своим видом показывающих — вот, мы не гнушаемся обществом чудовищ. Мы такие же — но все же чуть-чуть лучше, поэтому можем позволить себе дорогую одежду и красивых женщин. Смотрю на васпов: в простеньких костюмчиках не по росту, жмущихся по углам, как стайки жуков. Что бы ни говорила Хлоя, и Торий, и доктор с непроизносимым именем, какими бы хорошими не казались некоторые дни — правыми все-таки оказываются деятели Си-Вай. Васпы всегда останутся здесь чужаками. А место чужаков — в тени.

Но люди не учитывают одного: находясь в тени, проще наблюдать за теми, кто на свету. И манипулировать ими.

21 апреля (вторник)

Тень — это не мрак и не бездна. Это место, где можно затаиться. Откуда можно наблюдать и не быть замеченным самому.

Таким местом и стал для нас Помор.

Подавленные, растерявшие треть роя, мы покидаем деревню Есенка. Торий остается с людьми.

— Вы получил второй шанс, — говорит он на прощанье. — Используйте его с умом. Я же сделаю все возможное, чтобы деятельность Шестого отдела признали преступной, а васпов реабилитировали как жертв эксперимента.

— Разве это возможно? — спрашиваю я.

И думаю о Буне. Об отсутствующих пальцах на его руках. О Донне, целующей его в щеку. О старшей Василинке с веснушчатыми плечами. Думаю об изнасилованной и убитой девушке. О зверином блеске в глазах ныне мертвого сержанта Рода. И понимаю: те, кто остался со мной, сделали свой окончательный выбор. Сделал его и я сам. От этого становится тревожно. Это как всю жить прожить в темной комнате без окон, а потом — обрести свободу, шагнуть за порог и увидеть солнце. И остановиться в дверях. Потому что не знаешь — что делать с этим теперь?

— Мы создадим общественные движения, — тем временем рассказывает Торий. — Осветим проблему в СМИ. Пригласим специалистов, профессоров и очевидцев. Всех, кто знает о Дарском эксперименте. От вас потребуется одно, — он ухмыляется и, выдержав паузу, коварно заканчивает: — не пытать журналистов, когда они приедут брать у вас интервью.

В отличие от него, мне совсем не смешно.

— Почему ты помогаешь? — хмуро интересуюсь я и смотрю на него в упор. Я пытаюсь увидеть скрытое презрение в его глазах. Уловить в голосе нотку фальши. Но Торий выдерживает взгляд, вздыхает и отвечает спокойно:

— Когда-то ты просил у меня помощи. А я отказал. И совершил крупную ошибку.

— Не вини себя. Я лгал, — перебиваю его.

Торий пожимает плечами.

— Возможно. Но сейчас все изменилось. А еще я научился читать между строк.

Я киваю. Смотрю, как солдаты сворачивают последние палатки и кидают припасы на грузовики. Впервые за последние дождливые дни сквозь тучи пробиваются тусклые солнечные лучи. День обещает быть сухим и теплым. Если такая погода продержится на некоторое время — переход до Помора не будет таким уж трудным.

— И последнее, — говорит Торий. — Новая жизнь должна строиться по новым правилам. Ты ведь понимаешь, что старые методы больше не действуют. От них больше вреда, чем пользы. Ты должен придумать новые законы.

— Я никогда не делал этого раньше, — признаюсь я, и тревога удваивается, холодком пробирает под ложечкой. — Устав существовал задолго до меня. Его придумали люди. Не васпы.

— Что ж, — беспечно отвечает Торий, — однажды настает момент, когда дети взрослеют и им приходится жить своим умом, — потом он снисходительно улыбается и добавляет: — Хотя я могу указать тебе направление.

Он достает из кармана блокнот и карандаш, пишет что-то на листке, затем отрывает и протягивает мне.

— Первая заповедь новой жизни васпов, — серьезно комментирует Торий.

Я беру листок и читаю. На нем написано только два слова:

«Не убивай».

* * *

Конечно, мне пришлось внести в первую заповедь некоторые коррективы.

Люди воюют с не меньшим усердием, чем васпы. И убивают тоже. «Война» — слово, оправдывающее любое убийство. И если ты убиваешь на войне — ты герой. Это почетно и правильно. Но почему нас в таком случае называют захватчиками и врагами? Нас, в которых изначально вложена программа уничтожения?

Иногда мне кажется, что создавая васпов, люди не думали о последствиях. Никто не подумал, как идеальное оружие будет существовать в мирное время. Возможно, это вовсе не входило в планы людей. И, выполнив свою миссию, мы были бы утилизированы, как отработанные механизмы.

Никто не подумал, что механизмы захотят иной судьбы.

Но пока идет война, пока тайгу прочесывают охотники за головами, пока Шестой отдел продолжает Дарский эксперимент — мы не можем сложить оружие. Поэтому первый закон нового Устава гласит:

«Не убивай без нужды. Не убивай беззащитного. И не превышай пределов допустимой самообороны».

* * *

Итак, мы приходим в Помор.

Люди называют его «город-призрак». И, увидев воочию, понимаю, почему.

Тайга сожрала город, разрастаясь и уничтожая все, когда-то созданное человеком. Асфальтовое покрытые дороги взломал можжевельник. Бетонные коробки зданий просели и обрушились, поросли мхом. Черные провалы окон — как глазницы в черепе, — глядят на непрошеных гостей бесстрастно и слепо. И не обрушенная сосна преграждает дорогу — караульная вышка.

Мы идем осторожно, вслушиваясь в тишину вокруг, не нарушаемую ни трелями птиц, ни шорохом под лапами зверя. Наверное, не только люди, но и животные обходят его стороной. И первым делом я думаю о радиации, но не пугаюсь: васпы отчасти мертвы, а потому достаточно спокойно переносят воздействие радиоактивных частиц на организм. Но от тишины и пустоты все равно становится не по себе. Солнце настырно пробивается сквозь грязную вату облаков, но этот свет искусственный и стерильный. Оттого весь окружающий пейзаж кажется картонным макетом, выставленным на витрине игрушечного магазина, виденного мной в Дербенде.

На всякий случай я держу палец на спусковом крючке.

Нам хватает дня, чтобы прочесать весь город с юга на север и с востока на запад. Разведка доносит: все чисто. Торий не врал: люди покинули этот объект давно, и селиться снова не планировали. И только в одном месте, ближе к северо-востоку, мы обнаруживаем следы огромных лапищ — каждый величиной в руку от плеча до запястья. Следы подсохли и тоже поросли мхом, а значит — зверь прошел здесь достаточно давно. И я переглядываюсь с Полом.

— Рованьский, — равнодушно говорит тот.

Я не отвечаю ему: Рованьский зверь остался далеко позади, его ареал обитания — болота. Ему нечего делать в заброшенном городе, вероятно, подвергшемуся радиоактивному заражению. Но свои мысли я оставляю при себе.

Так мертвый город встречает своих мертвых жителей.

И становится нашим домом на ближайшие полгода.

Мы не восстанавливаем здания, не вырубаем лес. Последнее, чего мы хотим — это быть обнаруженными с воздуха разведывательными вертолетами Шестого отдела. Мы находим разветвленную и хорошо сохранившуюся сеть подземных коммуникаций. Старые бомбоубежища и бункеры. Запасные и все еще работающие генераторы. Мы уходим под землю, как муравьи. И строим планы. И наблюдаем.

А еще посылаем разведчиков на случай, если вдруг рядом окажутся агенты Морташа или наоборот, заплутавшие васпы. Улей, из которого бежал я, мог быть не единственным местом дислокации васпов. И сколько еще их бродит по лесам — дезориентированных, потерявших смысл жизни?

Нужен был сигнал, который оповестил бы: «Здесь есть убежище и пища!» Код, который могли бы расшифровать лишь васпы, но не могли — люди.

Такой код придумал для нас Музыкант.

* * *

Вообще-то его зовут Иржи.

Мы пересекались с ним однажды, в детстве, еще будучи неофитами. Но его перевели в восточный Улей, а меня взял в преемники сержант Харт. И теперь на мне — китель преторианца. А на Музыканте — простая парка и картуз. И пахнет от него почти по-человечьи — хлебом и домашним теплом.

— Ты живешь с людьми? — спрашиваю его.

— Живу, — отвечает он. — Недолго. Всего несколько месяцев.

А я разглядываю его и думаю: неужели этот рядовой, всю жизнь проходивший в инженерах связи, тоже понял что-то важное, что только сейчас начинаю понимать я, преторианец Королевы? И спрашиваю его снова:

— Это страшно?

Иржи неопределенно поводит плечом, словно прислушивается к внутренним ощущениям. Отвечает осторожно:

— Немного. Вначале. Но если ты никого не трогаешь — тебя не трогают тоже. Потом привыкают.

Это похоже на то, что рассказывал Бун. И судя по спокойному лицу Музыканта, он не лжет. И мне почему-то тоже становится спокойно, словно все сомнения и страхи, выстраивающие в моей душе бастионы, теперь разрушены простыми и честными словами связиста. Я вздыхаю с облегчением и спрашиваю последнее:

— Тогда зачем ты пришел?

— Нужна помощь, — говорит Иржи. — И я пришел предложить ее вам.

И здесь я должен сделать отступление и кое-что прояснить.

Если поднять архивы и проследить за всеми событиями, предшествующими Переходу, то помимо показаний очевидцев из разоренных деревень, помимо обличительных статей ученых, помимо протоколов Шестого отдела и государственной целевой программы по реабилитации и социализации васпов, можно найти довольно объемную папку, помеченную большой литерой «W». Это — признания, интервью и свидетельства самих васпов. И тех, кто пришел со мной в Помор. И тех, кто работал на Морташа. Я понимаю, большинство этих документов припечатаны грифом «Секретно», поэтому многое, очень многое не дошло сейчас или никогда не дойдет до общественности в будущем. Но кое-что я получил непосредственно из первых рук. Эти истории кажутся мне наиболее показательными для того времени.

Их всего три. И первая из них — история Музыканта.

Я перескажу ее вкратце, как запомнил.

История Музыканта

— Я слухач, — так начинает свой рассказ Иржи. — Родился с идеальным слухом. Перерождение усилило эту способность. Поэтому я попал в радисты. Я не был связан с Королевой так, как связаны преторианцы. Но мог слышать ее даже от своего приграничья. И многое другое, — он усмехается и добавляет жестко: — Одного не могу себе простить. Что за своей беспечностью не расслышал стукача.

— В вашем Улье был стукач? — перебиваю я.

— Во всех Ульях были, — убежденно отвечает Музыкант. — Я слышал, как об этом говорил Морташ. Люди всегда контролировали васпов. Выбирали наиболее талантливых особей. Ставили над ними эксперименты. Дар всегда был одной большой экспериментальной площадкой, виварием. И оставался бы по сей день. Если бы не произошла утечка информации. Говорят, в этом виноват один ученый, притащивший в столицу живого васпу.

Знал ли Иржи на тот момент, что этим васпой был я? Вряд ли. Даже если он чуял во мне зверя, все равно ничем не показывал своего волнения. А я не спешил его просвещать.

— Из-за этой утечки эксперимент спешным образом пришлось сворачивать, — продолжает Иржи. — По крайней мере, создать такую видимость. Тогда с севера на юг и хлынули беженцы. А Ульи разрушили, и Королева погибла.

— Это ты тоже узнал от Морташа? — интересуюсь.

Музыкант медленно кивает.

— Когда целыми днями сидишь в лаборатории, а из тебя делают усилитель звуковых частот, волей-неволей начинаешь подслушивать чужие секреты. Правда, они — военные и ученые, — были осведомлены о моей особенности. И предпринимали необходимые меры. Но их было недостаточно. Даже находясь под воздействием транквилизаторов, я все равно улавливал нейронные сигналы и преобразовывал их в образы и звуки.

Иржи стряхивает с плеча сумку — обычную холщовую сумку с торчащими нитками и засаленными ремешками.

— Я взял это с собой, когда бежал из лаборатории, — говорит он и расстегивает молнию. — Решил, что пригодится. И не ошибся.

Сумка оказывается доверху набита ампулами. Небольшими, в половину указательного пальца.

— Ученые называли этот препарат АТ-3075, но я зову его «усилитель», — Музыкант достает одну из ампул и передает мне. Я смотрю сквозь нее на тусклую лампочку под потолком. Внутри ампулы глянцево поблескивает жидкость, по цвету и консистенции напоминающая яд Королевы.

Я так и говорю об этом Музыканту, а он кивает.

— Полагаю, многие препараты, так или иначе влияющие на васпов, разработаны на основе яда Королевы, — подтверждает он мои слова. — Но этот — явно искусственного происхождения. Его впервые использовали на мне, когда я попал в плен после бомбардировки Улья, — Иржи вздыхает и трет переносицу, будто пытаясь справиться с неприятными воспоминаниями. — Мне ввели этот препарат внутривенно. И мое сердце остановилось. Я подумал, что умираю. Но это не была смерть. Это было что-то вроде транса. В таком состоянии мной можно было управлять. Используя способности слухача, меня насильно подсоединили к одному из отрядов васпов. И я сдал их координаты, — он поджимает губы и добавляет мстительно: — Я убил своих мучителей, как только очнулся.

Кладу ампулу обратно в сумку. Резюмирую:

— Получается, этот препарат развивает твой слух до совершенства?

— Скорее, превращает меня в передатчик, — горько усмехается Музыкант. — Знаешь, как передают сигналы от базовой станции к приемному аппарату в местах со слабым приемом? Используется репитер, двунаправленный усилитель. Он принимает сигналы от донорной антенны и передает их на сервисную, а та, в свою очередь, передает на аппарат абонента. И наоборот. Ответный сигнал абонента принимается сервисной антенной, усиливается репитером и передается донорной антенной к базовой станции. Приемные аппараты — это васпы. Преторианцы — антенны. А я — репитер.

— А базовая станция — Королева.

— Да, она. Этим объясняется дезориентация васпов после ее смерти. Сначала возник информационный хаос, затем помехи, затем сигнал пропал вовсе. Когда я попал в лабораторию, я услышал, как люди сказали про нас: «Эти чертовы механизмы снова вышли из строя. Бог знает, что теперь делать. То ли чинить, то ли сразу на свалку».

— Судя по тому, что эксперимент продолжили, нас решили починить, — говорю ему.

И мы смеемся. Но не весело, а болезненно и нервно. Со смехом, как гной из раны, выходит вся тоска, вся боль, вся усталость пережитого. И я сильнее, чем когда-либо, ощущаю внутреннюю пустоту. И понимаю — так действует на меня Музыкант, живой двунаправленный усилитель, способный передавать не только информационные сигналы, но и хаотичный белый шум.

— Какое-то время я скитался по тайге, прежде, чем на меня снова вышли агенты Шестого отдела, — продолжает Иржи. — Так я встретился непосредственно с Морташем.

— Хозяином Дара, — машинально добавляю я, а Музыкант продолжает мрачно:

— Помню, как он обрадовался при виде меня. «О! — воскликнул он. — Мой потерянный передатчик!» Меня поместили в лабораторию. Вообще они называли это исследовательским центром. Говорили, что здесь васпы в безопасности. Что здесь о нас позаботятся специалисты. Но даже слепой и глухой понял бы, что это — тюрьма. Нас использовали, как подопытных насекомых. Обкалывали препаратами, от которых васпы бились в припадках. От которых покрывалась волдырями и слезала кожа. От которых васпы превращались в бессмысленные овощи. Я знаю, что некоторых насильно привязывали к людям — проводили переливание и наблюдали: какие перемены произойдут с людьми? Какие — с васпами? Договор на крови, запрещенный Уставом, оказался тоже придуман людьми для того, чтобы контролировать нас, чтобы превращать нас в послушных солдат.

Я не говорю Иржи, что понимаю его, хотя знаю об этом не понаслышке. Когда-то между мной и Торием также был заключен договор на крови, и я на себе испытал последствия такого симбиоза. Мне повезло, что кратковременное перерождение в зверя отчасти разрушило этот договор — иначе я до сих пор зависел бы от жизни одного-единственного человека. Когда умирает хозяин — умирает и паразит.

— Они хотят продолжить эксперимент с того места, где он оборвался много лет назад, — предполагаю я. — Каждый из нас должен быть оружием, вложенным в руку человека.

— Такая участь обошла меня стороной, — говорит Иржи. — На мне проводили только испытания препарата АТ-3075. Это не больнее, чем пытки сержантов, но куда полезнее их. Я понял, как настраиваться на всех васпов в общем и на каждого в отдельности. Даже научился включать этот режим и не терять сознание, находясь под воздействием «усилителя». И когда я научился этому — я сбежал.

Мне хочется спросить его — как? Но я проглатываю любопытство и спрашиваю другое:

— Тебя выслеживали?

— Пытались, — отвечает Иржи. — Но на момент моего побега в лаборатории вспыхнуло небольшое восстание. Морташу пришлось заняться куда более важными делами. А я умело замел следы. Я подстроил пожар. А потом ушел к людям. Не бойся, сейчас за мной нет хвоста. Иначе я бы его учуял.

В этом я не сомневаюсь. Мне кажется, его способности слухача распространяются не только на васпов.

— Ты слышал когда-нибудь о проекте «Ферзь»? — вдруг спрашивает Музыкант.

Я удивленно приподнимаю бровь и отвечаю:

— Никогда.

Иржи думает, обкусывает ноготь на большом пальце. Потом говорит снова:

— Я подслушал разговор перед побегом. Важное дело, на которое переключился Шестой отдел… оно связано с этим проектом. Я слышал, как Морташ орал на своих подчиненных. Что это супер важно. Что в этот проект вбухана уйма денег. Что Эгерская корпорация разнесет их на клочки, если затраты не окупятся. Так я узнал два важных секрета. Первый — в Дарском эксперименте заинтересовано Эгерское королевство. И второй — этот проект «Ферзь» был действительно многообещающим, — Иржи хмурится и прежде, чем я успеваю что-то спросить, понизив голос, говорит: — Я понял, они создавали резервную станцию на случай гибели Королевы. Станцию, которую полностью могли бы контролировать, и через которую могли бы контролировать всех васпов. Ты понимаешь, что это значит?

Я понимаю. И от понимания ситуации мне становится не по себе. Если эта «резервная станция» действительно существует, если заказ на нее поступил от Эгерского королевства, значит — будет новая война и новые жертвы. Значит, васпы снова будут рабами, как только кто-то извне включит передатчик и заполнит нашу внутреннюю пустоту. И время потечет назад. И не сбудутся мечты о собственном доме и теплой постели. И не будет женщины, целующей в щеку. И все жертвы окажутся напрасными, потому что мы станем только оружием — без мыслей и без души. Но я беру себя в руки и говорю как можно более спокойно, стараясь унять дрожь в голосе:

— Из твоих слов следует, что Шестой отдел не в курсе, где этот проект «Ферзь» теперь.

— И это радует, — с видимым облегчением кивает Иржи. — Пока он потерян, нам не о чем волноваться. Но даже если его найдут — мы придумаем, как поставить заглушки.

Я глубоко вздыхаю и внутренне соглашаюсь с ним, а вслух говорю:

— Тогда приступим к делу. Предположим, мы будем посылать отсюда кодированный сигнал. Ты можешь усилить его и передать другим васпам?

— Для этого я здесь, — серьезно отвечает Иржи.

— А какова зона покрытия?

Он что-то прикидывает, просчитывает на пальцах, наконец, отвечает:

— При хорошем раскладе добью до Выгжела.

Я присвистываю от удивления:

— Это добрая половина Дара!

— Если на востоке окажутся наши сторонники, то можно передать и дальше. Я разработал несколько шифров, пока был в дороге. Даже если их уловят люди, то вряд ли поймут. А если поймут — не смогут использовать. Мы будем посылать низкочастотные сигналы. Возможно, на частоте около семи или даже пяти Герц. У перехватчиков головы лопнут прежде, чем они расшифруют код.

Мы снова смеемся, но теперь с облегчением. На душе становится светло и радостно. Видимо, так бывает всегда, когда на горизонте забрезжит надежда.

* * *

Что я знаю о Музыканте теперь? На телешоу Хлоя сказала, что он живет в деревне, сочиняет свои сюиты, играет на рояле и преподает уроки музыки сельским детям. Я думаю, он чувствует себя куда счастливее, чем если бы до конца жизни остался радиопередатчиком. И это — его собственный маленький приз за все, что он сделал для васпов в Поморе.

Они действительно начали приходить к нам.

Отрядами и поодиночке. Усталые и озлобленные. Обреченные и все еще хранящие надежду.

Основная проблема состояла в том, что передача была не направленной, а широковещательной. И если, используя «усилитель», Музыкант сгенерировал канал, который из-за своих свойств позволял почти безопасно передавать данные — а именно, позволял определить, когда происходила прослушка или перехват и в этом случае информация искажалась, — то гарантировать, кто получит информацию — сторонник новых законов или предатель, он не мог. Поэтому шифры обновлялись ежедневно и направляли васпов на мобильные пункты, где дежурили наши часовые. Там, встретив новичка, его «прощупывали», и если возникало какое-либо подозрение в его честности или становилось ясно, что васпа имел контакты с людьми, то его какое-то время держали в карантине. Всех, кто прошел проверку, мы переправляли на базу — с условием, если и они принимали новые законы.

Торий писал потом в своей статье: «У васпов появилась новая идеология».

Это было действительно так. Наверное, Переход оказался новой ступенью Дарского эксперимента, новым витком эволюции нашего общества. Но странное дело — отторжения эти мысли не вызывали. Мы жили надеждой. Мы ждали обновления. И мы в какой-то степени были счастливы.

Труднее, конечно, претворить эту идеологию в жизнь.

Васпы никогда не были ни земледельцами, ни скотоводами. Наш паразитический образ жизни всегда вызывал у людей презрение. А теперь пришло время перемен, пришла пора доказать, что мы тоже чего-то стоим. И вот как раз это оказалось непросто.

Попробуй что-то доказать тем, кто боится тебя, кто готов изрешетить тебя пулями или снести голову топором, даже не начав диалога. И здесь нам сослужил службу опыт, полученный в деревне Есенка.

Я благодарен Буну, и старосте Захару, и другим жителям деревни, что они не держали на нас зла. Более того, я убежден: молва о том, что навь помогла отвести реку в новое русло, прошла по близлежащим деревням быстрее, чем слухи о последующих за этим смертях. Горевать селяне предпочли тихо, не вынося сор за околицу. А вот радостную новость распространили далеко по округе. И люди не трогали наши отряды, стоило только услышать пароль: «Мы от командира Буна».

Я ревновал, конечно. Но терпеливо ждал, когда вместо «командира Буна» начнут говорить «командира Яна».

Как оказалось, ждать оставалось недолго.

Первой ласточкой оказался наш собственный дезертир, имя которого я называть не стану — его показания полностью запротоколированы и подшиты к обвинительному заключению всех причастных к работе Шестого отдела. Сам рядовой вместе с другими васпами совершил Переход, с честью выдержал испытание Селиверстова и теперь полностью реабилитирован перед обществом (в том числе, перед обществом васпов). Я буду называть его рядовым Н. Вторая история — о нем.

История рядового Н.

— Сид сказал: давай сбежим! И мы сбежали, — Н. смотрит перепуганными глазами, словно его уже волокут на дыбу. — Я не хотел, клянусь Королевой! — с жаром оправдывается он. — Господин Рон хорошо о нас заботился. Я понимал, что это все временно… ну, что нет жратвы и дома, — Н. втягивает голову в тощие плечи и становится похож на ощипанного птенца. — Но Сид звеньевой и старше. Ему я тоже верил.

Н. служил под командованием преторианца Рона и сбежал в ночь после его смерти. Меня он боится, как огня, но понимает, что лучше говорить, чем молчать. И он говорит — сбивчиво, немного заикаясь, пытаясь выгородить себя… а кто бы на его месте не делал так же?

— Я не стрелял в господина Рона! — говорит Н., и его губы начинают трястись. — И Сид не стрелял. Но он знал, что готовится бунт.

— И ты знал, — говорю я, скорее утверждая, чем спрашивая.

Н. нервничает, теребит ремень, его взгляд бегает по бункеру, по обшарпанному столу, по сырым стенам с отслоившейся штукатуркой.

— Да, — наконец, сдавленно отвечает он.

— Почему скрыл?

Н. вздрагивает. По шее катится пот, но он не решается вытереться, стоит — руки вытягивает по швам, в глаза не смотрит, бормочет:

— Старшие угрожали. Сказали: вякнешь — прирежем.

— Испугался, значит? — ухмыляюсь.

Его ощутимо колотит. Я наблюдаю, неподвижно сидя на стуле, между коленями зажат стек, ладони лежат на рукояти. Н. понимает, что я могу убить его прямо сейчас. Страх перед преторианцами, выпестованный за несколько лет обучения, крепко держит его за горло. Он задыхается, он понимает, что грозит ему за дезертирство. Он понимал это с самого начала, как только пришел в Помор… но ведь все-таки пришел. И остался.

— Я смалодушничал, — выдыхает Н.

Словечко явно из лексикона людей. Васпы не говорят так, потому что не имеют души. И не признаются в страхе.

— Допустим, — цежу сквозь зубы. — Дальше.

Н. шмыгает носом и продолжает:

— Сид дал мне листовку. Там было написано: действительна как пропуск для перехода в Шестой отдел. Вторую взял себе. Он сказал, что когда мы попадем к пану Морташу, там будет много еды и женщин, и можно будет делать все, как раньше. Жить, как раньше.

— Откуда Сиду знать? — перебиваю я.

Н. нервно передергивает плечами.

— Не знаю. Сид сказал, что слышал от сержанта Рода. А тот — от кого-то еще. Сержант Род тоже хотел перейти. Говорил, что так сделали многие сержанты.

— Сержант Род мертв, — жестко произношу я.

Н. приоткрывает рот и впервые смотрит мне в глаза — со смешанным чувством страха и обожания. Этот взгляд выдает раба. Он неприятен мне. Наверное, потому что я сам долгое время был рабом.

— Расскажи, как ты оказался у людей, — требую я.

Н. снова отводит взгляд и рассказывает:

— Мы вышли на них не сразу. Сутки блуждали по тайге. Голодали. Втайне от Сида я съел последний кусок сахара. За это он меня побил. Тогда я подумал, что сбежать было плохой идеей. Но Сид сказал, что возвращаться поздно. Что господа преторианцы нас убьют. И мы шли дальше. И на второй день вышли на лагерь людей, — Н. делает глотательное движение, словно вставшая поперек горла крошка мешает ему говорить. Когда он продолжает, голос становится сиплым и ломающимся: — Мы бросили на землю оружие. Подняли руки. И держали листовки, как белый флаг. И повторяли: мы не причиним вам вреда! Мы не причиним вам вреда! Сдаемся! Люди выстрелили — но только под ноги. Наверное, чтобы напугать или показать, что настроены серьезно. Мы с Сидом встали на колени. Они подбежали и заломили нам руки. Потом приставили к затылкам автоматы и быстро обыскали. А я все это время стоял на коленях и думал: убьют или нет? Конечно, они не убили. Рывком подняли с земли, и повели в лагерь, как пленных, — Н. молчит, вздыхает, потом добавляет: — Мы оказались не первыми.

— Сколько дезертиров было в лагере?

— В нашем около шести, — отвечает Н. — Нас накормили. Потом завязали глаза и куда-то повезли. Везли долго. Не знаю, сколько. Нам что-то подмешали в еду, и мы уснули. А когда проснулись — оказались на базе.

— Координаты? — требую я.

Н. смотрит на карту, развернутую на моем столе. Думает долго, шевелит губами.

— Это недалеко от Нордара, — наконец, говорит он. — Возможно, пригород. База была поделена на несколько частей. В одной работали люди. В другой располагались ангары и склады. Еще одна часть была огорожена забором и колючей проволокой. Как раз туда нас и повезли. Расселили по казармам. Солдаты жили в общих. Сержантам предоставили отдельные комнаты.

— Каково общее количество васпов на базе?

— Больше сотни, — уверенно говорит Н. — Из них треть — сержанты. Преторианцев не видел. Хотя говорили, что они тоже есть. Нам дали время, чтобы привыкнуть. Но привыкать особо было не к чему. Жизнь на базе не отличалась от жизни в Улье. Разве что людей было больше и кормили куда лучше. И дали чистую одежду. Я впервые за долгое время наелся до отвала и уснул счастливым, — в голосе Н. появляются мечтательные нотки, и он трясет головой, словно пытается вытрясти все воспоминания, касающиеся его пребывания на базе Морташа. — Я пробыл там всего несколько дней. Все это время мы тренировались. Или играли в карты. На деньги. Нас научили люди. Вы знаете, господин преторианец, что такое — деньги?

Он приподнимает брови. Мне чудится снисходительная усмешка на его губах, но я игнорирую выпад и отвечаю спокойно:

— Знаю.

И на тот момент, действительно, знал. Я раньше, чем другие васпы, познакомился с миром людей. И хорошо помнил слова ополченцев: «За голову каждого васпы по десять крон пан Морташ дает. И по двадцать — за каждого господина офицера».

Н. перестает усмехаться и произносит в сторону, словно нехотя:

— В мире людей деньги значат многое. У кого много денег — у того много власти. Я слышал, так пан Морташ и стал хозяином Дара.

— Ты его видел?

Н. дергает щекой и виновато улыбается, мнется прежде, чем заговорить снова:

— Видел. А как же. Это была очень важная часть. Сержанты выгнали нас рано утром. Выстроили на плацу. Мы стояли так близко друг к другу, что слышали, как бьются сердца соседей. Люди тоже ждали. И тоже волновались. И все смотрели на небо. А потом прилетел вертолет, — Н. ежится, проводит кончиком языка по губам. Он тщательно подбирает слова, и речь становится отрывистой, сбивчивой. — Прилетел. Военные сразу наизготовку. Орали: равняйсь! А куда еще ровнее? — Н. нервно усмехается. — Потом подвели трап. Потом он вышел.

Н. сглатывает. Молчит, смущенно крутит пуговицу на гимнастерке. Я его не подгоняю. Жду. И он продолжает:

— Было такое чувство… как будто ждали по меньшей мере Королеву. Когда увидели его… все внутри перевернулось. Хотя на вид обычный человек. Но очень много вокруг шумихи. Военные окружали его, как рой — матку. С трапа он не спустился. Так, на трапе, его и провезли по плацу. А он стоял только и рукой махал. И улыбался.

— А ты? — спрашиваю.

И ощущаю, как колется под ребрами. Это гложет тоска по хозяину. Моя пустующая конура. Погасший фонарь, на свет которого я летел когда-то, не думая о том, что могу опалить себе крылья.

— А я… я кричал, — хрипло отвечает Н. — Приветствовал его. Начали сержанты. Потом подхватили все. Аве морте! Такие слова мы выкрикивали. Я не знаю, что они означают. Но… — Н. подносит дрожащую ладонь ко лбу, вытирает испарину и добавляет совершенно севшим голосом: — мне нравилось произносить их.

— Морташ отправил вас на задание? — спрашиваю я, как только Н. смолкает. Мне становится не по себе от его тона, от мечтательного блеска в глазах, от нервной улыбочки.

— Не сразу, — мотает головой Н. — Сначала он произнес речь. Говорил, что ценит наш выбор. Что горд видеть в своем лагере профессиональных воинов. Обещал славу, почет, женщин… и деньги. А в честь своего приезда дозволил пировать всю ночь. За это мы прокричали ему троекратное: аве!

Наверное, на моем лице явно отражается презрение, и Н. смущается, яростно выкручивает пуговицу, а потом продолжает быстро, словно хочет разом со всем покончить:

— Нас было десять. И одиннадцатый — сержант. Я сначала подумал, почему не видел его раньше? В лагере? Почему из всего отряда был знаком только с тремя? Потом понял. Васпов было четверо. Включая меня. Остальные — люди в форме васпов.

Н. распахивает глаза и снова смотрит на меня в упор, словно спрашивает: «Каково, а? Видано ли такое?» И ожидает реакции. Так и не дождавшись, Н. облизывает губы и сипит:

— Сержант… то есть человек в форме сержанта смеялся и говорил, что так надо. Потом нас повезли к поселению, где по сводкам разведки засели ополченцы. Сержант раздал инструкции. За убитого ополченца пан Морташ выдаст по пять крон. Если встретятся васпы — их надо переманить на нашу сторону. Если не получится — за убитого рядового получишь десять крон. За господина преторианца — двадцать.

— Стандартный прейскурант, — бормочу я и ухмыляюсь.

Н. отшатывается, губы его дрожат.

— Я васпов не убивал! — быстро говорит он.

— А людей?

— Людей… да, — признается Н. и голос ломается. — Сначала шла перестрелка. Мы были хорошо вооружены. Куда лучше ополченцев. Сопротивление сломили быстро. Я только одного не понимал: почему люди убивали своих же? Ведь ополченцы тоже выполняли распоряжения пана Морташа, и тоже ловили васпов. А то, что мы делали… — Н. облизывает губы, — это очень походило на обычные рейды васпов, когда еще была жива Королева. Мы подожгли несколько домов. Из них начали выскакивать женщины и дети. Один из военных, переодетый васпой, схватил красивую девушку с длинной черной косой и толкнул Сиду. Спросил: хочешь? Сид хотел, конечно. А я позавидовал ему, потому что у меня тоже давно не было женщины. Я сказал, что тоже хочу. Сержант засмеялся и сказал: устроим аукцион. И подал знак привести пленных. Сержант сказал: пытайте! У кого дольше продержится — тот и выиграл. Тогда я схватил пленного за волосы и отрезал ему ухо, — Н. дышит тяжело, ворот гимнастерки темнеет от пота, и он спешит продолжить: — Это было как соревнование. Мы быстро вошли в раж. Я не хотел уступать Сиду. Я делал так, как учил меня наставник. Я резал его долго. Старался, чтобы он не потерял сознание. Поэтому начал с ног и рук. Загонял щепы под ногти. Ломал пальцы. Вырвал ему зубы. Глаза и язык не вырезал долго. Не хотел, чтобы он захлебнулся кровью. И он видел все. Все, что я делаю с ним, — голос Н. крепнет, губы слегка искривляются в улыбке, и я понимаю, что в какой-то степени он гордится этим. И от этих откровений почему-то становится не по себе. Волосы встают дыбом, и накатывает тошнота, словно я сам никогда не делал того же. — Пленник долго держался, — между тем, продолжает Н., не замечая гримасы отвращения на моем лице. — Жители деревни рвались на помощь. В них палили. Люди так кричали… Кричали и пленные, и женщины, и те, переодетые, когда подошли к нам. Кого-то стошнило. Потом пришел сержант, — Н. вздыхает с сожалением. — Он тоже сначала отшатнулся. А потом сплюнул и выругался. Сказал: чертовы выродки! Я понял, что это про нас. Сид посмотрел с недовольством. Тогда сержант похлопал его по плечу и сказал: ладно, сынки, девка ваша.

— Что делали переодетые люди? — перебиваю его.

— Грабили, — с готовностью отвечает Н. — Угрожали выжившим.

— А всю грязную работу делали васпы? — тихо произношу я.

Н. вздрагивает, кивает согласно.

— Потом я понял, — говорит он. — Почему люди переоделись в форму васпов. Почему жгли дома. Почему позволяли нам пытать и убивать ополченцев. Почему разрешили… использовать… ту девушку… — Н. начинает запинаться. — Игра на публику. Такие слова я услышал потом от сержанта. И меня как по голове ударило! — Н. сжимает потные кулаки. — Им надо, чтобы в васпах видели только монстров! — выпаливает он. — Только убийц и насильников! Только зверей, которых надо держать на цепи… или уничтожать.

Он заглядывает мне в лицо, словно ожидает ободрения. Но я отворачиваюсь и стискиваю зубы. Одобрения не будет. И прощения тоже. По крайней мере, не сейчас.

— Дальше, — бросаю сухо.

— Дальше мы вернулись на базу, — доносится срывающийся голос Н. — В казарме я рассказал, что делали в поселении. А другие васпы смеялись и говорили, что все нормально. Что скоро будет по-прежнему. Только вместо Королевы будет Король. И за эту вылазку мне дали денег. И я расплатился с карточным долгом, — Н. делает паузу, сглатывает судорожно и добавляет: — А потом Сид пропал.

Он еще какое-то время молчит, ожидая моей реакции. Но, так и не получив ее, продолжает:

— Наутро его не оказалось в казарме. И еще двух солдат. Я спросил у сержанта… у настоящего сержанта. А он отвесил мне подзатыльник и крикнул, чтобы я не болтал ерунды. И не совал нос, куда не следует. Тогда я решил, что Сида просто отправили на очередное задание. А другие васпы сказали, что это нормально. Что время от времени васпов переводят с одной базы на другую. Потому что ополченцев много по всему Дару. И других васпов, не перешедших на сторону пана Морташа, тоже. Я только через несколько дней узнал, что на самом деле произошло. Тогда я и решился на побег.

Я, наконец, удостаиваю его взглядом. Н. трясется, как осина на ветру. Глаза безумные и влажные — вот-вот заплачет. Я впервые вижу, как плачут васпы. Не неофиты — переродившиеся солдаты, прошедшие пытки, инициацию, смерть.

Неприятное зрелище.

— Сержант сказал мне: есть работа, — лепечет Н. — Я подумал, что снова будет задание. Но вместо оружия мне выдали швабру и ведро и сказали: пойдешь убирать лабораторию. А что увидишь — о том молчи. И пообещали мне денег. К тому времени я проиграл еще немного. И деньги мне были нужны. Хотя в город нас все равно не пускали. И, как я понял потом, не собирались выпускать. В общем, меня провезли через всю территорию на другую часть базы, где работали люди. Туда заводили только по специальным пропускам. Так я попал в лабораторию, — Н. часто моргает, трет дрожащими пальцами уголки глаз. — Там было много людей. И много техники. Меня пустили только в виварий. Так люди называли это место. Я понял, что там находятся подопытные животные и сразу увидел клетки. Много клеток. Только там были не животные, — Н. крутит головой и понижает голос. — Там были васпы, — он всхлипывает и продолжает: — Я сразу вспомнил свое обучение в Улье. Тренажерные залы и пыточные. Полы здесь были грязными и липкими от испражнений. А сами васпы валялись прямо в них. Они что-то мычали, пускали слюни. Кто-то бился в припадках. Кто-то лежал без движения и напоминал мешок мяса. В одной из клеток лежал и Сид, — Н. вытирает глаза тыльной стороной ладони. — Я едва узнал. Его лицо было покрыто волдырями, которые лопались и истекали чем-то мутным. Его руки… они когда-то были руками, а теперь походили на увеличенные тараканьи лапы. Он перебирал ими, как будто ловил кого-то невидимого. Меня он не узнал…

— Морташ проводит эксперименты, — устало говорю я.

— Наверняка, — отвечает Н. — Но кто бы отчитывался перед васпой? Мне сразу сказали: или я молчу и получаю деньги, или окажусь на месте одного из них. Я смолчал и получил деньги. Но когда вернулся в казарму, понял, что оказаться на месте одного из них могу в любой момент. Независимо от того, насколько хорошо я буду служить пану Морташу. И насколько долго молчать, — Н. вскидывает влажные глаза и повторяет с отчаянием: — Понимаете? В любой момент! Я не хотел для себя такого будущего.

— А что хотел?

Н. снова отводит глаза. Его губы трясутся, плечи горбятся, взгляд блуждает по бункеру.

— Хотел жить, — отвечает он. — И сейчас хочу. Поэтому сбежал на следующем же задании. И пришел сюда.

Н. тяжело дышит. Я знаю, о чем он думает. На что надеется. Он хочет сладкой и беззаботной жизни под пятой нового Короля. Он мечтает о новых набегах на деревни, о женщинах, покорных его воле, о крови, омывающей раны. Он ждет этого от меня… и ошибается.

— В Поморе больше не действуют прежние правила, — произношу вслух.

— Я знаю, — шепотом откликается Н.

Конечно, знает. Иначе бы его не привели с мобильного пункта на основную базу. Если бы дежурный усомнился в его честности — рядового Н. расстреляли бы на месте. И я повторяю то, что уже говорил ему дежурный. Говорю о первом законе Устава. Говорю о том, что наряду с убийством теперь запрещено и всякое насилие, в том числе, и над женщинами.

Н. слушает, дрожит, и кивает при каждом моем слове. И когда я спрашиваю, готов ли он к этому, его лицо становится серым, как тающий снег, а гимнастерка промокает насквозь. Но Н. собирается с духом и шепчет:

— Я… попробую…

На однозначном ответе я не настаиваю. На тот момент достаточно и такого.

* * *

Следующую неделю Н. провел на гауптвахте.

Новый Устав запрещал насилие в отношении людей, но не васпов. Я не мог сразу простить предателя — за ослушанием неизменно следовало наказание. Я не мог поручиться, что он не предаст снова — профилактические меры были неизбежны. Рядовой Н. не возражал. Он знал с самого начала, на что идет. И все же, это был для него лучший выход, чем превратиться в «овощ» в одной из лабораторий Морташа. Спустя неделю мне доложили, что Н. все выдержал и отныне принят в наши ряды. Когда я вновь встретил его, он все еще выглядел изможденным и худым, с едва подживающими кровоподтеками на лице. Но теперь в его взгляде не было подобострастия. Он вел себя спокойно и сдержанно, и мне хочется верить, что именно тут, в Поморе, за эту неделю он обдумал больше, чем за всю прежнюю жизнь. И прошел с нами путь до конца, чему я втайне горжусь.

Я также горжусь, что Н. оказался не последним предателем, который покинул Шестой отдел и присоединился к нам. А это значит, до васпов удалось достучаться. Теперь дело оставалось за людьми.

Что происходило в мире, я узнал от журналистки.

Ядвига Граевская — я запомнил ее имя (тем легче, что до сих пор храню эти газеты). Первая вырезка — репортаж с открытия стелы на месте железнодорожной катастрофы, унесшей около пятидесяти жизней.

Именно о расследовании панны Граевской — моя третья и последняя история.

Лев пожирающий

Они идут и идут…

Кладут гвоздики к подножию скромной стелы на четыреста втором километре железнодорожной ветки «Дербенд — Преслава». Зажигают свечи. Рано постаревшая женщина в черном платке. Ребенок, осиротевший в неполные четыре года. Пожилая пара с венком из искусственных лилий.

Ветер рвет одежды, а дождь — бьет наотмашь. Но что значат удары непогоды по сравнению с потерей близких, родных, друзей, погибших в одночасье? Погибших только потому, что кому-то захотелось поиграть в творца?

Свеча на ветру

Памятная стела — это всё, чем правительство «рассчиталось» с жертвами ужасной катастрофы. Фотографии, сделанные на месте происшествия, до сих пор повергают в шок. Искореженный металл и искореженные жизни — вот истинная плата за самонадеянность новоявленных творцов.

Власть имущие как всегда отбивались невнятными эвфемизмами — «человеческий фактор», «поезд сошёл с рельсов по вине нетрезвого стрелочника», «виновные будут наказаны». Лгали беззастенчиво, прекрасно понимая, что лгут. Выразили сухие соболезнования. И не заплатили ни кроны компенсации.

Хотя, что может компенсировать жизнь?

Рано постаревшая женщина прикрывает ладонями свечной фитиль, приговаривает: «Погори, милая! За сыночка моего! За мужа! Погори!»

А я гляжу на неё и думаю: память, как свечу на ветру — легко затушить. Но мы, выжившие, должны сберечь ее, потому что несем ответственность — перед обществом и собой…

Чем дальше в лес

На снимках можно видеть: эшелон красного креста; эскадрилья военных вертолетов; чьи-то причудливые следы на снегу, уходящие далеко в лес; поваленные деревья и какая-то огромная размытая фигура на горизонте…

Фотограф сумел снять немногое, но благодаря его фотографиями и свидетельствам очевидцам мы теперь можем знать правду.

Следы приводят меня в Центральный госпиталь. Оттуда — в Институт Нового мира. Табличка на двери поблёскивает золотом. Кафедра биологии и антропологии. Профессор Виктор Торий. И я переношусь на много лет назад, вновь чувствую себя студенткой, словно за дверью — мой экзаменатор. Но сегодня роли меняются.

К нашей встрече Торий не готов, но на интервью согласился. В том числе, дал разрешение на публикацию, со ссылкой на источник.

Четыре рыжее

На этой рулетке красный сектор побледнел от постоянного использования и стал рыжим.

Они играли по-крупному. На очень большие деньги. Настолько большие, что человеческие жизни стали разменными фишками в этом казино.

То, что рассказал профессор Торий, повергало в ужас и потрясало своей бесчеловечностью. Превратить в испытательный полигон целую область, более известную в народе, как «Дар», — для этого нужно обладать совершенным отточенным цинизмом и ощущать полную безнаказанность.

Пухлая папка с номером «Четыре», бредущий через лес Зверь, горящие села… и снова перед глазами — горы искорежённого металла, изломанные тела.

— Васпы, — говорит Торий и это слово в его устах звучит, как объяснение всему. Оно и есть — объяснение, единственное и окончательное. — Они вовсе не легенда. Дарский эксперимент начался около ста лет назад и длится до сих пор. Только происходит теперь не в лаборатории, а в полевых условиях. Вы знаете, что такое сплайсинг? Это частичное внедрение генов, их сращивание и перегруппировка. Например, в ДНК-цепочку эмбриона свиньи можно внедрить ген зеленого флуоресцентного белка, позаимствованного у флуоресцирующей медузы. И мы получим трансгенных флуоресцентных свиней. Для того чтобы вывести васпов, внедрялись гены насекомых. Только здесь основной целью было получение определенных поведенческих характеристик. Васпы были выведены, как идеально послушные солдаты с выключенным инстинктом самосохранения, а, следовательно, и страха.

— Вы ведь имели контакт с одним из них, насколько я знаю?

— Да. Это случилось во время четвертой экспедиции в Дар. Мы искали доказательства существования васпов. И мы их нашли.

— Но сначала вы все отрицали. Почему?

— Банальная самонадеянность. Можно даже сказать, халатность. Хотелось все проверить самому, прежде чем являть открытие миру. Теперь понимаю, что это было ошибкой. С другой стороны, случись все иначе, я бы не узнал о Дарском эксперименте.

— Вы принимали в нем участие?

— Не осознавая того. Сначала я контактировал с васпой. «Договор» — так он назвал это. На деле это что-то вроде переливания крови. Васпа не мог объяснить, почему выбрал именно меня. Я узнал причину гораздо позже — у нас банально совпали группа крови и резус-фактор. Поэтому симбиоз стал возможен.

— Это как-то повлияло на вас?

— Безусловно. Положительными моментами можно назвать временную регенерацию тканей, усиленный иммунитет, проявления интуиции. Отрицательными — не знаю, как это объяснить научно, но в какой-то степени ты просто перенимаешь часть чужой личности, его воспоминания, его эмоциональные реакции. Главное, я узнал, как становятся васпами. Этот процесс зиждется на крови, на сломанных судьбах детей, которых насильно превращают в монстров.

— Расскажите подробнее об эксперименте «Четыре».

— Он не был доведен до конца. Васпа, привезенный мной в Дербенд, прошел некоторую трансформацию, в результате которой его заключили в искусственно выращенный экзоскелет, была нарощена мышечная масса и проведена сеть нервных окончаний. Но эксперимент оказался нестабилен, главным образом, из-за моего вмешательства и моего донорского ДНК в его организме.

— Каковы были цели всех этих манипуляций?

— Процедуру финансировала Эгерская корпорация «Форсса». Так что цель ее одна — развитие новых биотехнологий для диверсии, террора… возможно, и развязывания новой войны. Имен я по понятным причинам назвать не могу. Но теперь они изо всех сил пытаются уничтожить деяние рук своих. Замести следы: бомбят Ульи, отлавливают выживших васпов, возвращают их в лаборатории, где проводят над ними бесчеловечные опыты.

Он передает мне архив — заметки, фотографии и протоколы. И теперь мне осталось только предать их широкой огласке. Кто-то должен открыть правду первым. Кто-то должен остановить игру.

Прожженное брюхо

Semper percutiatur leo vorans — говорили древние. Лев пожирающий да будет поражаем.

Сожранное солнце обязательно прожжёт ему брюхо и вырвется наружу. И непременно высветит все тёмные делишки диссидентов, предателей, толстосумов — всех, кто разменял человеческие судьбы на фишки. Но все они, поставив на четыре рыжее — проиграли. Потому что покров сорван, и тайна явлена миру. И мёртвые теперь заговорят.

Ядвига Граевская.

Независимая газета «Правда».

* * *

Стоит ли говорить, что экспериментом «Четыре» был я сам? Я, эксперимент, был в одной упряжке с ними, экспериментаторами. И на чьи плечи вина давила сильнее? Их судили. А я…

Торий считает, что я был наказан достаточно — за всю свою бытность васпой.

Я же считаю, достаточно никогда не будет.

* * *

Мертвые действительно заговорили.

Вторая газетная вырезка — мое собственное интервью. Там же напечатана моя первая фотография — настороженный, небритый и хмурый, с опущенным взглядом. А рядом — панна Граевская, коротко стриженная, решительная, с родинкой на щеке, держит в руках диктофон.

Я до сих пор задаюсь вопросом, почему первым журналистом, решившимся приехать в Дар, к васпам, оказалась женщина? Должно быть, мир действительно поменялся (иногда хочется написать — сошел с ума).

Мы встретились на нейтральной территории, на одном из мобильных пунктов недалеко от Помора. Встречу организовал Иржи, а на него, как на нашего связиста, вышел Торий. Особого желания встречаться с журналистами у меня не было. Но Торий сказал: «Надо!». И его поддержали Иржи, Пол и Расс. Они-то и сопроводили меня к месту встречи. И поддержка не оказалась лишней. Панну Граевскую тоже сопровождали двое вооруженных людей и фотограф. В такой теплой компании и произошел наш краткий диалог.

Интервью панны Граевской

Корр.: Васпы всегда были чем-то между суеверием и мифом. Что подвигло вас, наконец, открыться людям?

Ян: А вы считаете, у нас был другой выход? Наша Королева погибла. Наши Ульи разрушены. Нас преследуют, убивают, мучают в лабораториях. Но мы такие же разумные существа, как и люди. Мы были когда-то людьми.

Корр.: Вы хотите снова ими стать?

Ян: Мы хотим стать равными им.

Корр.: Чего вы ждете от такого равенства?

Ян: Мы хотим иметь право выбора. Делать то, что нравится нам. Жить там, где нравится нам. Просто жить. И хотим, чтобы наши пожелания учитывали и уважали.

Корр.: В обществе людей существует определенный свод правил, с которыми необходимо считаться. Например, убийство — это преступление и подлежит строгому наказанию. Как вы к этому относитесь?

Ян: Мы знаем об этом. Наш новый Устав адаптирован к человеческим законам. Например, мы отказались от убийства. Нам надоела война. Мы хотим жить в мире.

Корр.: Чем вы можете доказать свою лояльность к людям?

Ян: Тем, что не убили вас сейчас *смеется* На самом деле, мы стараемся влиться в человеческое общество. Мы лечим больных и помогаем немощным. Спросите в деревне Есенка — мы отвели реку в новое русло. Спросите в Малых Овражках — мы остановили лесной пожар.

Корр.: Благодарю, я обязательно побеседую с очевидцами. Но люди пока не готовы вас принять. Считается, что у вас превалируют хищнические инстинкты. Если будут разработаны медицинские и адаптационные программы, вы будете готовы принять их?

Ян: Мы готовы. Мы сделаем все, если это не будет угрожать нашей жизни.

Корр.: И напоследок вопросы личного характера. Скажите, в вашей жизни есть поступок, который вы хотели бы забыть?

Ян: Да. Первое убийство.

Корр.: Бывало ли вам страшно?

Ян: Нам страшно сейчас. Любые перемены пугают. Но мы готовы к ним.

Корр.: Вы лично?

Ян: Я в том числе.

Корр.: Хорошо. Тогда последний вопрос. Если бы жизнь повернулась вспять, и вы бы вновь оказались перед васпами, захватывающими вашу деревню, то — зная теперь, что вас ждёт, — снова сделали бы тот же выбор?

Ян: *пауза* Да. Безусловно. Я сделал бы.

Корр.: Почему?

Ян: Насекомые летят на свет. Кто-то должен был вспыхнуть для них.

22 апреля (среда)

Во время утренней пробежки я размышляю над всем, что написал за последние дни. И особенно — над интервью с панной Граевской. В какой-то степени я сказал ей то, что она ожидала услышать. Люди ждали подтверждения, что васпы безобидны, и мы предоставили им эту возможность. Но ключевым моментом для Перехода стали вовсе не наши усилия и не общественные движения, и не акции протеста против деятельности Шестого отдела. Ключевым стал государственный заказ.

Васпы никогда не были бы амнистированы, если бы это не стало выгодно правительству Южноуделья.

Всегда проще отвести внимание общественности от проблем внутренних, сконцентрировавших на проблемах внешних. Видано ли дело? На территории Южноуделья вражеская корпорация много лет вела тайные разработки! И над кем ставились эти чудовищные эксперименты? Над самой незащищенной прослойкой южноудельских граждан — над детьми! Скандал! Эта новость прокатилась по всей стране со скоростью лавины. Она же и стала решающей.

Сработали быстро.

Сошка помельче попала под трибунал. Рыбка покрупнее (вроде Морташа) сумела сорваться с крючка. Героев назначили быстро — ими стали идеалисты-ученые, вроде Тория. А васпы, в числе прочих жителей севера, получили роль жертв.

Ко всему прочему, выяснилось, что Южноуделью пригодятся сильные и неприхотливые работники, которые трудились бы вдвое больше, а получали — вдвое меньше, и не жаловались на судьбу.

Мы и не жалуемся — но лишь до момента, пока наши цели совпадают.

Настораживает другое: сейчас чаша весов склоняется в нашу пользу. Вот только весам свойственно колебаться.

* * *

Я долго не решаюсь продолжить записи. Хожу кругами по квартире, как запертый в клетку зверь. Курю. На улицу не показываюсь — нет желания ни для встреч, ни для разговоров. Моя скорлупа когда-то дала трещину, а теперь разваливается на части. И все, копившееся внутри — все воспоминания, все сомнения, вся боль — изливаются наружу. И я захлебываюсь ими. Обхожу письменный стол, будто раскрытая тетрадь — мой эшафот, а ручка — нож, которым нужно вскрыть собственную душу (уж лучше б горло).

И все-таки без этой записи история Перехода не будет полной. Я говорю о дне, обведенном в каждом календаре аккуратным красным кружком.

Двадцать шестое октября.

День, когда васпы покинули Дар.

* * *

В Поморе мы провожаем лето и встречаем осень. И вот наступает октябрь.

Леса редеют. С болот наползают туманы. Прихваченная инеем трава хрустит под ногами, будто яичные скорлупки. По вечерам из густой тишины доносится трубный рев — это воет зверь, чьи следы обнаружились на окраине заброшенного города. Иногда мы видим, как в отдалении кренятся и падают молодые сосны, но чудовище ни разу не показывается нам. Возможно, он также, как и Рованьский зверь, не любит мертвечину.

Каждый день прослушиваются новостные каналы. Время от времени приезжают журналисты. Ожидание тянется, будто осенний туман. И мы постепенно свыкаемся с мыслью, что скоро все закончится, и мы покинем Помор, как выросшие птенцы покидают гнезда. И это уже не кажется таким пугающим.

Но лишь до тех пор, пока на связь, наконец, не выходит Торий.

— Трех дней на сборы будет достаточно? — без предисловий спрашивает он.

И вся решимость куда-то улетучивается. Я цепенею, стискиваю пальцами микрофон, и кажется, что между мной и старенькой рацией пролегает пропасть.

Словно я всегда знал, что нужно сделать шаг, но считал, что этот момент настанет нескоро или не настанет никогда. А теперь меня настойчиво подталкивают в спину, и ветер омывает лицо, а впереди — только неизведанная чернота. И где она теперь, эта смелость?

— Хватит… и двух, — наконец, медленно произношу в микрофон.

И не сразу понимаю, что треск в наушниках — это всего лишь доброжелательный смех Тория.

— Двадцать шестое, — говорит он. — Этот день войдет в историю.

Он радостно желает мне удачи и отключается. А я еще какое-то время сижу, уставившись в облупившуюся стену. И нет никаких мыслей. А только одна пустота и ветер. Тогда я зажмуриваюсь и делаю последний шаг.

Мы собираемся на старом аэродроме. Бетонное покрытие давно пошло трещинами и поросло травой. На взлетной полосе ржавеют останки вертолетов. Один из них служит мне трибуной. Я забираюсь на просевшую крышу и опираюсь на стек, как на трость. За бурую щетку леса заваливается солнечный диск. Его лучи, пробиваясь через облачную вуаль, окрашивают мир в медные тона. И взлетно-посадочная полоса тоже кажется покрытой не то ржавчиной, не то кровью — в тон собравшегося роя. Чужие взгляды жалами впиваются в мое лицо. Рой ждет. И я не тяну с речью.

— Васпы! — говорю я. — Солдаты и офицеры! Все, кто выжил после атаки на Ульи. Все, кто прошел через лаборатории. Все, кто впитал в себя яд и смерть. Все, кто явился сейчас в Помор. Нас так долго держали за кирпичной стеной. Нам так долго лгали, что выхода за нее нет. Но каждая стена однажды рушится. И вот настала эпоха перемен. И стало ясно, что мир гораздо больше, чем мы думали. В нем есть место и для нас. Надо только сделать шаг, чтобы переступить порог новой жизни. Один последний шаг после долгого похода, — я беру паузу и обвожу их взглядом. Они молчат. Их лица серьезны. Никто не смеется, никто не сомневается в моих словах — а, значит, я сделал правильный выбор. И продолжаю: — Это был трудный путь. Но мы сделали все возможное, чтобы заслужить награду. Мы знаем, как тяжело даются перемены. Мы проходили науку в пыточных. Мы закалялись в боях. Но мы были достаточно сильны, чтобы сохранить в себе крупицу человечности, когда в нас взращивали зверя. Так будем же сильны, чтобы запереть в себе зверя, когда пришло время вернуться к человечности. Через три дня прилетят вертолеты Красного креста, чтобы доставить нас в Южноуделье. Так придем же к людям с чистыми руками!

Я поднимаю стек. Солнце пляшет на лезвии, истекает медным ядом. Мой маршальский жезл. Мой жертвенный нож. Символ высшей власти и спутник, никогда не покидающий моей руки и хорошо знающий, как оборвать жизнь. Друг, который никогда не подводил меня. Как долго я мечтал о нем. Как бережно хранил…

От прута исходит приятный запах нагретого дерева и меди. Тогда я подношу стек к губам и бережно целую.

— Смерть, — шепчу я, — где твое жало?

И переламываю его через колено.

Над взлетной полосой проносится вздох — будто порыв ветра смахивает с сосновых лап отмершую хвою. Затем воцаряется тишина. Мир смазывается, расплывается пятнами. Медленно разжимаю руки. Обломки стека с глухим стуком падают вниз. И я опускаю веки, чувствуя, как моя внутренняя тьма, вскипев, обжигает роговицу.

Я обещаю себе, что это будет последний раз, когда я предаю друга.

Тогда тишину аэродрома нарушает многократно повторяющийся треск: это следом за мной осы ломают свои ядовитые жала.

* * *

Я ухожу в лес, стараясь остаться незамеченным.

Иду быстро. Кустарники бьют по голенищам сапог. Под подошвами хрустит подлесок и прихваченная изморозью хвоя. Несколько раз я не успеваю увернуться, и ветки наотмашь хлещут по лицу, но это только раззадоривает меня. Я ускоряю шаг и вскоре бегу. И чувствую, как где-то внутри закручивается узел — это натягиваются нити, связывающие меня с прошлым. Задыхаюсь. Делаю последний рывок — и нити лопаются. Хвоя скользит, осыпается под ногами, и я кубарем качусь по земле. И падаю навзничь, раскинув руки по мерзлой траве.

Я лежу на склоне долины, как на краю глиняной крынки. А передо мной разливается настоящая молочная река.

Низина до краев наполнена туманом. Белым и жирным, как сливки. У горизонта он соприкасается с облаками, которые текут лениво и важно, в их животах вызревают осенние дожди. И кажется, что там, за краем, нет больше никакой земли, а только одно бесконечное небо. Словно я уже сделал свой последний шаг в бездну — и теперь лечу, подхваченный воздушным потоком. От этого больно стягивает горло и щиплет глаза. И мыслей никаких нет — их выдувает ветрами.

Слышу шаги позади себя. К запахам мерзлой земли примешивается знакомый сладковатый аромат васпы. Комендант садится чуть дальше меня по склону.

— Здесь красиво, — говорит он. — Хорошее место, чтобы мечтать и думать.

— Я никогда не бывал тут раньше, — отзываюсь и приподнимаюсь на локтях.

— Есть места, которым неважно, когда ты дойдешь до них. Главное — чтобы дошел, — Расс поворачивается ко мне лицом. В его взгляде сквозит то, что люди бы назвали… сочувствием?

— Как ребята? — спрашиваю его.

— Солдаты радуются. Господа преторианцы в печали.

— Да уж какие там господа, — бормочу я. — Мы в одной упряжке. Нет королевы — нет претории.

— Может, и нет, — соглашается Расс.

Он вздыхает, тянется к кобуре и достает пистолет. Вертит его в руках, но с предохранителя не снимает.

— Я не офицер и у меня нет стека, — говорит он. — Но тоже есть ядовитое жало.

Размахивается и швыряет пистолет далеко в белесую мглу — на мгновение стальной корпус вспыхивает медью, будто подмигивает бывшему хозяину.

— Вот теперь мы в одной упряжке, — произносит Расс.

Я слежу, как бездна облизывается облачным языком. Спрашиваю:

— А если люди обманут? Если весь этот Переход — только очередной маневр?

Расс беспечно пожимает плечами.

— Что ж. С верой в сердце умирать легко и не страшно.

Какое-то время мы молчим. Я анализирую все, что когда-либо говорил Торий, что я узнал от журналистов, что услышал по новостным каналам, что передавали наши агенты. Если проект по реабилитации васпов действительно настолько масштабный (и затратный — как уверил меня Виктор), то правительству проще дать нам возможность отработать затраты, чем убить и буквально зарыть деньги в землю. Но от этого менее тревожно не становится.

— Что ты будешь делать у людей? — спрашиваю снова.

— Сочинять стихи, — быстро и уверенно говорит Расс. — Всегда хотел.

Меня разбирает смех, а комендант продолжает:

— Я и фамилию себе придумал. Вэйлин. Это значит — сын волка. Поэтично?

Теперь я уже хохочу в голос. И Расс хохочет вместе со мной. Облачная река густеет. Туман принимает причудливые очертания: вот он собирается в клубы и становится похож на спящего медведя, а вот распадается на лоскуты и это уже не медведь — а парусник. Тогда я думаю, что наша жизнь так же меняет наполнение и форму. Сегодня мы одни — но кто знает, что будет с нами завтра?

Переход — лишь новое перерождение. Возможно, внутренне мы так и застыли каждый в своем коконе. И время покинуть его настало только сейчас.

* * *

Утро двадцать шестого встречает нас изморозью и туманом.

Ночь проходит без сна. Васпы сидят у догорающих костров, потягивают травяной чай. Разговоры не клеятся. Минуты тянутся, как сгущенное молоко. Дозорные на вышке меняются каждый час. И все время от времени с тревогой поглядывают на небо. Там, запутавшись в ветвях, висит плоское солнце, похожее на аппликацию из мокрой бумаги. В лесу стоит настороженная тишина.

Стрелки часов движутся к восьми, когда дозорные докладывают:

— Есть объект!

И тишина лопается, наполняется отдаленным стрекотом, будто с болот поднимается комариный рой. Первый вертолет выныривает из-за острых сосновых верхушек и проплывает над головами, демонстрируя выцветшее брюхо с поджатыми сухими лапками шасси. А я цепенею. Чудится, что не красный крест нанесен на белые бока вертолета, а черно-желтые полосы, и я снова — маленький мальчик с отцовским ножом в руке, беззащитный перед сокрушительной и злой силой, навсегда изменившей мою жизнь.

Я машинально тянусь к кобуре. Васпы подскакивают, повторяют мой жест. А я трезвею. Кричу:

— Не стрелять! Убрать костры! Очистить посадочную полосу!

Вслед за первым вертолетом показываются другие. Они кружат, как стая хищных птиц. Идут на посадку. Гул нарастает. Я запрокидываю голову, и ветер сдувает прилипшие ко лбу пряди. Я пытаюсь разглядеть Тория в одной из кабин. Но лицо заливает облачным молоком, и я почти слепну. Мир закручивается в штопор, земля вибрирует, толкает снизу. Тогда мои ноги подгибаются, и я с размаху падаю на колени. Мир подергивается матовой пленкой, но сквозь нее можно увидеть, как вслед за мной падают на колени васпы, словно подрубленные серпом колосья. Они бросают оружие, сцепляют руки за головой. И люди идут к нам — угольно-черные тени, выступающие из дрожащей мглы. Так, из огня и дыма, наступали на деревню васпы. И в гул вертолетных лопастей, и в треск горящей древесины вплетаются сбивчивые клятвы:

— Мы не причиним вам вреда… мы не причиним вам вреда… сдаемся…

— Вы с ума сошли! Ян! — кричит кто-то.

Я моргаю. Пелена истончается, и нет ни дыма, ни треска огня. А есть только бегущий ко мне Торий.

— Поднимись сейчас же! — сердито требует он. — Что за пресмыкательство?

— Мы безоружны, — бормочу я. — Мы ждали вас…

— Знаю! — несколько раздраженно отвечает Торий. — Прекращай клоунаду и отправляй первую партию! Не до ночи же возиться!

Он грубовато подхватывает меня под локоть, а я вздрагиваю, но с колен поднимаюсь. И следом поднимается весь рой. Я поворачиваюсь к ребятам на ватных ногах, но быстро беру себя в руки, командую:

— Первая группа! Вперед!

Они группируются по отрядам. Сначала идет молодняк — они выглядят немного испуганными, шарахаются, когда волонтеры пытаются помочь забраться в кабины. Преторианцы грубо покрикивают на солдат, но чувствуется, что и им страшно. А меня не покидает ощущение нереальности происходящего. Кажется, что вот-вот люди откроют пулеметный огонь, и воздух наполнится запахами крови, вывороченных внутренностей и смерти. Но рядом стоит Торий и повторяет, как заклинание:

— Все хорошо. Все хорошо.

И у меня нет причин не верить ему.

Последняя партия отправляется уже на закате. Люди спешат — со дня на день ожидается циклон. А пока с северо-запада наползают туманы, и я, сощурившись и привалившись плечом к ржавому боку вертолета, служившему мне некогда трибуной, смотрю на опустевший город.

— Ты настоящий капитан, — доносится за спиной голос Тория. — Покидаешь тонущий корабль последним.

— Я должен проститься с нашим последним домом, — отзываюсь я.

— У вас будет новый дом.

С сомнением качаю головой.

— Я видел Дербенд. Не уверен, смогут ли васпы ужиться там.

— Не узнаешь, пока не попробуешь, — возражает Торий. И на этот раз его слова кажутся на удивление логичными.

— К тому же, — продолжает он, — вам дадут время на адаптацию. В наших реабилитационных центрах тепло и чисто. Там работают лучшие специалисты страны. Вас научат многим полезным вещам. Научат жить в обществе. Вы сможете сами выбирать, кем работать и где жить. Разве не за это вы боролись?

— Ты прав, — говорю я. — Нужно идти до конца, — наконец, поворачиваюсь к нему, спрашиваю: — Я могу взять фамилию Вереск?

Торий приподнимает брови.

— Ну… — отвечает с запинкой, — думаю, Лиза не будет против.

Я киваю и отлепляюсь от ржавой посудины. Ноги вязнут в тумане, шаг дается с трудом. Но Торий аккуратно поддерживает меня за плечо, и на этот раз я принимаю его помощь.

Вертолет взмывает над аэродромом, а кажется — это земля проваливается в бездну Эреба. Заброшенные здания выступают из тумана, как старые кости. Осиротевшая вышка проседает, крениться, будто в одночасье лишившись поддержки хозяев. И далеко-далеко, за частоколом леса, вздымается хребет гигантского монстра. Задрав остроклювую голову, он разевает пасть и издает печальный трубный рев — прощальную песню, посвященную всем ушедшим из Дара васпам.

* * *

Мои воспоминания прерывает звонок. А я сижу и не могу сообразить, то ли это продолжает реветь чудовище из моего прошлого, то ли кто-то настойчиво пытается попасть в мою квартиру. Трель не прекращается. Я прячу дневник, поднимаюсь и иду открывать.

На пороге стоят двое в полицейской форме.

— Ян Вереск? — спрашивает мужчина и демонстрирует красное удостоверение. — Мы из следственного отдела. Разрешите войти?

Стою, намертво ухватившись за дверную ручку.

— Чем обязан? — все-таки произношу сухо, стараясь не выдать внутреннего волнения. Но в голове сразу отголоском звенит тревожная мысль: они пришли из-за моего срыва? Их послал Морташ?

Рыжеволосая женщина оттесняет коллегу в сторону.

— Разговор серьезный, — жестко говорит она. — И не для посторонних ушей. Поэтому рекомендую нас впустить, чтобы избежать недоразумений и не привлекать вас к ответственности, как препятствующего следственным действиям.

Я отхожу в сторону и пропускаю полицейских в квартиру. Они переглядываются, даже не пытаясь скрыть пренебрежения. Проходят в комнату и осторожно присаживаются на стулья.

— Инспектор Майра Каранка, — представляется женщина. — А это лейтенант Александр Вальц. Мы хотим задать вам несколько вопросов… господин Вереск.

Мое имя она произносит с видимым отвращением. А я, в свою очередь, узнаю инспектора. Именно она вела мое дело три года назад, во время моего первого посещения Дербенда. И именно из-под ее носа меня увели спецслужбы, чтобы поместить в лабораторию и завершить эксперимент «Четыре».

— Вижу, вы узнали меня, — желчно продолжает Майра. — Я вас тоже. Но не волнуйтесь, у ваших прошлых преступлений слишком большой срок давности.

— Я был амнистирован, — только и могу, что выдавить в ответ.

Майра снисходительно усмехается.

— О, я отдаю должное вашим покровителям! Но мы пришли не за этим.

Мужчина буравит меня внимательным взглядом.

— Господин Вереск — произносит он, — где вы были в ночь с двадцатого на двадцать первое апреля?

Я прислоняюсь к стене и складываю на груди руки.

— На благотворительном концерте, — отвечаю спокойно. — В чем вы обвиняете меня?

— На концерте присутствовал васпа по имени Расс Вэйлин? — не отвечая на мой вопрос, гнет свою линию лейтенант.

Я хмурюсь. Обхватываю себя за локти, ощущая, как предательски намокают мои ладони.

— Присутствовал, — подтверждаю.

— Как он себя вел? — не отстает Вальц. — Не делал ли чего-то, ему не свойственного?

— Он читал свои стихи, — цежу я сквозь зубы. — И да, для васпы это несвойственно. Несвойственно, но не преступно. К чему эти вопросы?

И в памяти некстати всплывает синюшное лицо Пола и шея, сдавленная ремнем. Между стеной и позвоночником будто прокатывается снежная лавина. Я подаюсь вперед, взволнованно спрашиваю:

— С ним все в порядке? Он… жив?

Майра закатывает глаза, отвечает:

— Жив, насколько это значение применимо к васпе.

— Во сколько он ушел, вы помните? — задает вопрос лейтенант.

— Я ушел раньше, — отвечаю. — Это было в девять двадцать пять. Расс остался на концерте.

— Вы точно запомнили время?

— Я всегда и все запоминаю точно.

Полицейские переглядываются снова.

— Что ж, — говорит Вальц и поднимается. — Благодарю за сотрудничество. Других вопросов пока не имею.

Майра поднимается следом. Она не удостаивает меня и взглядом и решительно идет к двери, словно хочет поскорее покинуть логово зверя.

— Вы так и не пояснили цель своего прихода! — говорю им вслед. — Почему вас интересует Расс? Где он?

Вальц притормаживает у порога, оглядывается через плечо и отвечает терпеливо, будто делает мне одолжение:

— Расс Вэйлин находится в следственном изоляторе. Он арестован по подозрению в убийстве.

И когда я врастаю в пол, чувствуя, как доски подо мной расходятся и превращаются в густой, засасывающий меня кисель, ухмыляется и заканчивает:

— Поэтому настоятельно рекомендуем вам явиться завтра в девять утра в участок для дачи показаний. А пока — хорошего вечера.

Он хлопает дверью. Мигает и перегорает лампочка, погружая мой мир в первозданную тьму.

Зверь обретает свободу. Зверь убивает. Зверя возвращают в клетку.

И глупо надеяться на избавление.

ЧАСТЬ 3

23 апреля (четверг)

Клетка — это не всегда плохо. По крайней мере, для зверя, подобного мне.

Год, проведенный в реабилитационном центре, оказался на редкость спокойным и светлым. Он полнился надеждами, запахами медикаментов и свежего белья, перестуком каблучков по чистому паркету, смехом и пустыми разговорами, не запрещенными новым Уставом. И персонал был дружелюбен и открыт. Даже когда я приходил к дежурному санитару и говорил, что меня накрывает — никто не уточнял, что я имею в виду, и не задавал вопросов, не смотрел с осуждением, не шарахался от страха. Они делали свое дело слаженно и дружно — рой трудолюбивых пчел, несущих жизнь. С ними было легко и не страшно. Я думал, так будет всегда.

До момента, пока не прибыл в аэропорт Дербенда.

Меня встречал Торий, но это не помешало патрульным долго и придирчиво изучать документы, проверять желтый штамп в паспорте и задавать вопросы вроде: давно ли меня выпустили из центра? Подлинная ли подпись в медицинской выписке? Есть ли временная регистрация? И цыкали на Тория, когда он пытался отвечать за меня.

Теперь инспектор полиции Майра Каранка так же придирчиво листает медицинскую карту, а мне приходится только радоваться, что доктор с непроизносимым именем вовремя в ней расписался и скрыл факт моего срыва.

— Могу я увидеть Расса?

Майра отрывается от карты. Ее брови страдальчески заломлены, губы поджаты. Она смотрит на меня взглядом, каким, должно быть, смотрят на таракана, который выполз на чистую, накрытую к обеду скатерть. А я смотрю на ее остроносое лицо, усеянное веснушками, как пыльцой.

— Сначала вы ответите на некоторые вопросы, — говорит инспектор.

— Разве я не ответил на них вчера?

От того, что таракан открывает рот и осмеливается заговорить, он симпатичнее не становится. Майра морщится и возвращает карту, а следом за ней выкладывает фотографию. Я слежу за ее пальцами с аккуратными, коротко остриженными ногтями. Под распахнутым форменным пиджаком различаю натянутые ремни кобуры. От мысли, что инспектор умело владеет не только пилочкой для ногтей, по хребту прокатывает приятный холодок.

Женщина и оружие. Две вещи, которые всегда будут вызывать у меня возбуждение вне зависимости от того, на каких препаратах я сижу, и сколько желтых штампов стоит в моей карте.

Отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на фотографии.

Мужчина лет сорока. Широко посаженные глаза. Крупный нос с горбинкой.

— Мы не знакомы.

Майра едко усмехается.

— С чего вы взяли, что меня интересует ваше знакомство с этим господином?

— Разве не это всегда интересует полицию? — ответно спрашиваю я (лучший способ выбесить оппонента — это отвечать вопросом на вопрос). На мое удивление, Майра не спорит.

— Вы правы. Я действительно хотела спросить, знаете ли вы этого человека. Его зовут Борис Малевски. И его убили в ночь на двадцать первое апреля.

Она явно рассчитывает произвести на меня эффект, но прогадывает. Фамилия ни о чем мне не говорит. А смерть — не то, что вызывает замешательство у васпы.

— Возможно, вам знакомо это имя? — продолжает инспектор, и теперь походит на слепого пианиста, который наугад нажимает белые и черные клавиши, пытаясь извлечь из мертвого инструмента сколь-нибудь гармоничную мелодию. — Может, вы слышали, как Расс Вэйлин называл его?

Я качаю головой.

— Нет. Никогда.

Майра вздыхает. Ее пальцы глухо ударяют о поверхность стола, словно берут последний аккорд. И на этот раз он действительно звучит.

— Возможно, это имя упоминал еще один ваш друг, Пол Берг?

Звук имени резонирует внутри раньше, чем я успеваю понять, о ком говорит инспектор.

…четвертый Улей… сосновая иголка во рту… петля, до черноты стянувшая шею…

И вот уже шелестит перед внутренним взором тетрадь, исписанная скачущим почерком: «Борис спросил, хочу ли я семью. Я ответил: наверное…»

— Вспомнили? — Майра буравит меня взглядом, а я думаю, что некоторые люди не менее проницательны, нежели васпы. Но быстро останавливаю дребезжащие внутри струны и отвечаю вежливо:

— Простите. Никак не привыкну, что у васпов есть фамилии. Теперь понял. Вы имеете в виду преторианца Пола.

— Бывшего преторианца, — быстро поправляет Майра.

— Разумеется. Пол погиб.

— Убитый Борис Малевски работал на той же станции техобслуживания, что и Пол Берг. Вы могли быть в курсе того, чем занимается ваш друг. Как часто вы общались?

— Не так, как хотелось бы.

И говорю правду. Я сожалею, что не поговорил с Полом тогда, когда он больше всего нуждался в совете. Я сожалею, что ушел с благотворительного концерта раньше и не обеспечил Рассу достойного алиби. Я сожалею о многом… Но будет ли сожалений достаточно?

— Вы считаете, что Пола Берга убили, — говорит (не спрашивает) Майра, и на этот раз ее ядовитая стрела попадает в яблочко. Комната подергивается зыбью, словно ее заливает морской водой. Лампа отбрасывает на фотографию паутинные нити света. Снимок начинает искажаться, и мертвый Борис Малевски ухмыляется краешком рта, словно говорит: «Чуешь запах грязной тайны, парень?»

— Полиция считает иначе, — наконец, отзываюсь я.

— По официальной версии, Пол Берг совершил самоубийство, — подхватывает Майра. — Но я знаю, что не только вы, но и другие васпы, с официальной версией не согласны.

— Какое отношение это имеет к делу? — нетерпеливо перебиваю я.

— Самое непосредственное! — с готовностью отзывается инспектор и сплетает в замок пальцы. Ее слова колют, как булавки. — Следите за мыслью. Ваш друг Пол Берг работает вместе с господином Малевски. Ваш друг погибает. Его убивают, как думаете вы. Ваше мнение разделяют другие васпы. В том числе Расс Вэйлин, который тесно общался с Бергом. Расс Вэйлин считает, что вашего общего друга убил Борис Малевски. Свидетели показывают, что видели Вэйлина возле станции техобслуживания, где работали Малевски и Берг. Что там делает Вэйлин? Очевидно, следит за возможным убийцей. Что он делает потом? Он выслеживает господина Малевски, когда тот собирается домой с вечерней смены, и…

— Доволь…но!

Голос — хриплый, болезненный, словно набитый водорослями, не может принадлежать мне. Но все же это произношу я. Вместе со словами с губ срываются капельки слюны. Я не замечаю их. Гляжу на Майру и мимо нее. За ее спиной, в зыбкой волне поднимаются горбатые тени — это всплывают на поверхность киты, посланники моей внутренней тьмы. Я бы не хотел, чтобы их серповидные плавники разрезали реальность до того, как закончится наш разговор.

— Расс — не убийца, — поспешно продолжаю я. — А ваши фантазии бездоказательны.

— Не так уж бездоказательны, — парирует Майра и кладет на стол что-то длинное, обернутое в прозрачный пластиковый пакет. — Это найдено во время обыска в квартире Вэйлина. Как раз под его кроватью. И на этом — следы крови. Крови господина Малевски, как установила экспертиза.

Ей не обязательно уточнять. Кровь я чую, как голодная собака — мясную вырезку. А еще я узнаю предмет, запакованный в пластик. И не верю своим глазам, потому что этого…

— Не может быть, — говорю я вслух.

И тени за плечами Майры становятся беспокойнее, а с фотографии заговорщицки подмигивает Борис.

«Но это есть, — его вкрадчивый голос звучит внутри моей головы. — Не все осы сломали жала. Припасли кое-что для тебя. На случай, когда все проблемы можно решить одним росчерком стека. Так возьми его! Возьми и вскрой рыжей стерве глотку! О, я знаю, как ты хочешь ее! Эта маленькая белочка. Этот дикий зверек…»

— Этого не может быть, — повторяю я. — Расс только комендант, не преторианец. У него нет, и никогда не было стека.

— Но стек мог быть у Берга! — сквозь зубы отвечает инспектор.

— Исключено. Преторианцы сломали их все.

Майра с неприкрытым недоверием смотрит на меня, а насмешливый голос нашептывает внутри черепа: «Тогда что лежит на столе? Скажи, умник! Или признай, что вы солгали! Что кто-то солгал и тайно принес оружие в Дербенд!»

— Это подделка, — говорю я. Тут же вспоминаю запись, которую Морташ крутил на телешоу, и в моем голосе крепнет уверенность. — Да, подделка. Если бы я мог взять стек в руки… — я сглатываю слюну и на всякий случай засовываю руки в карманы, — я бы определил точнее.

— Если мне понадобятся услуги такого рода, я дам вам знать, — холодно чеканит Майра. — Но пока этого доказательства хватает, чтобы взять Расса Вэйлина под стражу.

— Но недостаточно, чтоб пристрелить его за завтраком?

Наши взгляды пересекаются. Я различаю темные круги под глазами инспектора. Наверное, эта ночь прошла для нее без сна. В этом мы с ней похожи.

— Вы правы, — признается она. — На оружии никаких отпечатков. На одежде и обуви Вэйлина нет следов крови. Но не обольщайтесь. Я не повторю прошлых ошибок. Теперь я знаю, с кем имею дело, — она улыбается, демонстрируя острые мелкие зубы. Она тоже — хищник. Но хищник, прирученный людьми. И я верю: она сделает все, чтобы докопаться до истины.

* * *

Стоит мне выйти из кабинета инспектора, как наступает отлив. Тают тени, затихает насмешливый голос в голове. Но я знаю, что они могут вернуться снова. Если убийство совершил Расс — моя внутренняя тьма оживет снова. И всю дорогу, пока иду по узкому коридору до «обезьянника», я думаю: «Убил или нет?» Думаю, что даже спустя сутки смогу учуять исходящий от Расса запах чужой смерти, как учуял его когда-то от сержанта Рода. Но вместо смерти ощущаю аромат цветочного луга. И понимаю: я не первый посетитель.

— Время вышло! — говорит сопровождающий меня полицейский.

— Адвокат прибудет через полчаса, — торопливо договаривает Хлоя Миллер и отходит от решетки. — Мы обязательно разберемся во всем.

— Благодарю, — доносится в ответ тихий голос васпы. — Спасибо, что верите…

Она поджимает губы и поворачивается ко мне. Смотрит требовательно, с затаенной надеждой. В уголках глаз дрожат застывшие льдинки. Я знаю, чего она ждет. Но не могу дать вразумительного ответа, пока не поговорю с Рассом.

— Подождите на улице, — тихо произношу я. — Подождите, если хотите знать.

Хлоя опускает ресницы. Тени соскальзывают с них, как с набрякших ветвей дождевые капли. Но она не плачет. Проходит мимо, слегка опустив голову. И до меня доносится едва слышимый шепот:

— Я подожду…

Расса держат в одиночной камере. Это правильно с точки зрения безопасности. И удобно для разговора. Даже учитывая, что за моей спиной стоит полицейский, вдвое выше меня ростом и вдвое шире в плечах.

— Спасибо, что пришел, — сипло говорит Расс.

Он выглядит достаточно спокойным. Усталым, небритым, полумертвым — но все-таки спокойным. И он выдерживает мой пристальный взгляд и не отводит глаз.

— Я чист, — выдыхает он. — Чист.

Его искренность проливается в мое сознание, как дождь в иссохшую почву. Я вздыхаю с облегчением и прикрываю лицо рукой. Расс не лжет. Но это значит, лжет кто-то еще?

— Как это получилось?

Он виновато улыбается.

— Не знаю. Я вернулся поздно.

— Замок был взломан? Ты чуял чужое присутствие?

— Ничего… такого, — он отводит взгляд, и, несмотря на то, что Хлоя покинула помещение, в воздухе все еще отчетливо витает запах цветочного луга. Готов поклясться, в голове у Расса в этот момент — тоже сплошные цветы и песни.

Я подаюсь вперед, игнорируя приказы держаться от решетки подальше, шиплю:

— Та скрипачка?

Расс вжимает голову в плечи, улыбка становится совершенно идиотской.

— Мы только говорили, — шепчет он. — Пока я провожал ее до остановки. Потом я вернулся. И сразу лег спать.

Мне хочется выломать решетку и хорошенько встряхнуть этого влюбленного болвана. Готов поспорить на свой второй глаз, что если бы в ту ночь под его домом взорвался снаряд, он и тогда бы ничего не почувствовал. Или его могли прирезать, как спящую овцу — и он умер бы с блаженной улыбкой и именем музы на устах.

— Она даст показания?

Улыбка Расса тускнеет.

— Не знаю. Возможно. Если узнает. Но мы расстались раньше, чем произошло убийство. Вряд ли это можно назвать алиби.

— Любая помощь важна.

— Хлоя обо всем позаботится, — убежденно отвечает Расс, а я снова ощущаю укол ревности. Когда-то я вспыхнул для них. Теперь осталась лишь тлеющая головешка. А насекомым по-прежнему нужен свет.

Пусть лучше им светит Хлоя, чем Морташ.

— Слышал, она обещала адвоката.

Расс не реагирует на мои слова. Мнется, моргает осоловевшими от недосыпа глазами.

— Да, адвоката… — повторяет он и вздыхает. — Думаешь, они поверят?

— Если мы будет соблюдать их законы…

— Даже если у меня будет десять адвокатов, они никогда не поверят монстру! — Расс повышает голос, и полицейский предупреждающе тянется к электрошокеру.

— Отойти! — негромко командует он. — Осталось две минуты!

Расс отступает на шаг, но отчаянная решимость из взгляда не пропадает.

— Они поверят, только если я представлю неоспоримые доказательства невиновности, — скороговоркой выпаливает он. — Есть только один выход, Ян…

Я вздрагивают от звука своего имени. Оно походит на звук падающей гильотины. На лязг рубильника, включающего подачу тока. И что-то щелкает внутри моей головы. Что-то переключает кнопку «выкл» на кнопку «вкл». Что-то, внедренное туда людьми.

— Это плохая идея, — говорю я, а язык становится шершавым, как наждачка.

— Я все продумал! — сбивчиво продолжает Расс. — Думал долго. Все это время, пока был здесь! Мне нужно только подписать соглашение и…

— Прошло слишком мало времени! — перебиваю его. — Тест нельзя повторять раньше, чем через…

— Время! — кричит полицейский.

Засовы лязгают. Решетка камеры выгибается и становится похожей на искривленные зубы. Стайками насекомых разбегаются тени.

— Я выдержу! — кричит вдогонку Расс. — Если только так можно доказать невиновность, я сделаю это!

Почти не слышу его. Шаги отдаются эхом, заглушают все прочие звуки. А еще в ушах стоит шепот из другой, прошлой жизни:

«С верой в сердце умирать легко и не страшно».

* * *

Хлоя ждет возле машины.

Я едва не прохожу мимо, совершенно забыв, что и зачем она делает здесь. Но девушка шагает наперерез и требовательно скрещивает на груди руки.

— Вы обещали!

Я останавливаюсь, будто налетаю на колючее заграждение. Чужой шепот (а, может, прибой) все еще бьется внутри головы. И рубильник скачет туда-сюда. Щелк — сознание погружается во тьму. Щелк — озаряется болезненной вспышкой.

— Точно, — бормочу я, пытаясь ухватить невидимые руки, играющие с механизмом, установленным прямо внутри моего черепа.

— И? — она не собирается отступать просто так.

Я вздыхаю и наконец-то перевожу рубильник в позицию «нейтраль». Сводящее с ума перещелкивание прекращается.

— Он не убивал.

Хлоя сразу верит мне и ее плечи расправляются.

— Я знала. Расс не мог. Только не Расс.

Соглашаюсь. Когда-то — когда васпы еще пребывали в реабилитационных центрах — у Тория в ходу была шутливая поговорка: «Ян — светило Перехода. А Расс и Пол — пророки его».

Больше не шутит. Пол мертв. Расс арестован по подозрению в убийстве. А меня захлестывает невидимая петля. И пусть Торий сто раз повторит, что у меня паранойя. Но, кажется, я знаю, кто затягивает узел.

— Вы обещали адвоката, — произношу вслух.

— Да, но вы не волнуйтесь об оплате. Это полностью забота фонда.

— Как насчет характеристики?

— От куратора и отдела по надзору обязательно, — подтверждает Хлоя. — Кроме того, мы пригласим независимого эксперта.

— Тория?

— Нет, — Хлоя вымученно улыбается. — Эксперта в области психиатрии. Хотя показания профессора тоже не будут лишними.

— Конечно, — я устало тру пальцами переносицу. — Я поговорю с профессором, — усмехаюсь и добавляю: — Если он простит мне сегодняшнее опоздание.

— Могу вас подвезти, — предлагает Хлоя.

Я открываю рот, чтобы ответить отказом. Но ощущаю, как скрежещет внутри головы рубильник, грозя сорваться с «нейтрали» в позицию «вкл». Думаю: «Женщина за рулем… женщина в политике… к некоторым вещам в этом мире тяжело привыкнуть».

Но все же произношу:

— Спасибо. Кроме того, ваша помощь понадобится в решении еще одной проблемы.

— Касаемо Расса? — спрашивает Хлоя.

Я утвердительно киваю и сжимаю кулаки, ощущая, как лениво начинает вскипать внутренняя тьма.

— Да. Расс так жаждет доказать свою невиновность, что готов повторно пройти испытание Селиверстова. Я не хотел бы этого допустить, — и пока Хлоя превращается в соляную статую с болезненно заломленными бровями и приоткрытым ртом, я обхожу ее, открываю дверцу с пассажирской стороны и желчно добавляю: — Но никто — ни вы, ни я сам — не знает, какую альтернативу предложить следствию, верно?

* * *

У людей в ходу пословица: «Если на стене висит ружье, оно обязательно выстрелит».

Васпы были ружьями. И даже реабилитационная программа, даже прикрепленные кураторы не были достаточной гарантией для того, чтобы пускать монстров в человеческое общество. Чтобы ружья не выстрелили, к ним применили метод Селиверстова.

Не знаю, работал ли этот человек на Шестой отдел. Не знаю, как и почему он принял участие в Дарском эксперименте, и никто не ответит на вопрос, а не прикрывалась ли именем Селиверстова целая группа ученых. Но две вещи могу сказать с уверенностью: первое — метод (испытание, тест, ментальная блокада — черт знает, сколько эпитетов имелось у этой процедуры) действительно работал, и второе — это была крайне неприятная штука.

Гораздо неприятнее, чем инициация у Королевы.

Торий подтвердил, что за основу взята процедура перерождения, а в самом препарате содержится львиная доля синтетического яда. Только если при инициации запускались вложенные на генетическом уровне механизмы уничтожения, то тест Селиверстова, напротив, блокировал их. Наиболее безболезненным и привычным для васпы способом.

Беда теории в том, что она зачастую расходится с практикой, не так ли?

Я до сих пор помню прохладу клеенки, покрывающей кушетку. Помню, как запястья и щиколотки стянули ремни. И голова моя запрокинулась на валик — так, что мне казалось, вот-вот переломятся шейные позвонки.

— Ты готов? — спрашивает доктор, имени которого я не запомнил.

— Да, — отвечаю тогда. А теперь понимаю, что был слишком самоуверен. К такому невозможно подготовиться, как невозможно предугадать налет васпов, как невозможно представить, через что придется пройти во время перерождения. Но это — единственный способ снова обрести человечность. И я соглашаюсь.

И это — последнее слово, которое я произношу, потому что в тот же миг в рот мне закладывают резиновую трубку. Полагаю — чтобы я не откусил себе язык, когда сквозь мозг пройдет многократно усиленный разряд. Я ощущаю, как к моим вискам и к груди крепятся смоченные в растворе электроды. Потом что-то прокалывает кожу на локтевом сгибе и в вену вливается раствор, от которого моментально немеют и отнимаются пальцы.

— Дай знать, когда анестезия подействует, — издалека доносится чужой голос.

Какое-то время я жду. А мои мышцы наливаются тяжестью, деревенеют, а затем отнимаются вовсе. И это похоже на смерть — лишь с той разницей, что мое сознание все еще живо. Тогда я несколько раз закрываю и открываю веки. И краем глаза вижу, как доктор сверяется с приборами, установленными у моей кушетки.

— Пациент готов, — резюмирует он. — Начинаем.

Тогда я слышу щелчок.

Он похож на щелканье затвора, когда в магазине не остается патронов. На хруст, с каким проламывают лобную кость. На миг выключается овальное и ослепительно белое солнце. И вспыхивает снова.

Пламя моментально опаляет лицо. Лопается и истекает пузырящейся жидкостью уцелевший глаз. Кожа сворачивается хрусткой корочкой. Волосы горят. Горит и перетекает по мышцам пламя. И я кричу… вернее, хочу закричать, потому что не могу издать ни звука.

«Не сопротивляйся, — шипит кто-то голосом давно мертвого Рихта. — Впусти…»

А потом кто-то начинает копаться в моем мозгу. Кто-то ворошит мой поджаренный мозг, как угли в костре.

«Уберите! — мысленно визжу я и повторяю на одной ноте: — Уберите! Уберите-уберите-убе…»

Голова взрывается. Кости распадаются в прах и пепел. Не остается ничего. Ни мыслей, ни воспоминаний. Меня не остается тоже…

Я помню, что в коконе время двигалось по-другому. Тест Селиверстова — тот же кокон. Мне казалось, что прошла вечность. На деле — без малого два часа.

Я едва успеваю очнуться, как меня тут же рвет на пол. Кто-то подталкивает мне стакан сладкого чая. Я беру его обеими руками, как младенец, и пью жадно, половину, конечно, проливая на себя. И только потом понимаю, что нахожусь не в палате, а в столовой, которая теперь почему-то пустует. Напротив сидит Торий и держит в руках портативную камеру.

— Как ты? — участливо спрашивает он.

Я со стуком опускаю стакан на стол и отвечаю:

— Дерь… мо…

И не заканчиваю, потому что меня снова рвет.

— Теперь все закончилось, — терпеливо говорит Торий. — Все хорошо.

— Ты… снимаешь? — успеваю спросить между приступами тошноты.

Торий кивает.

— Да! Ты первый, кто прошел испытание Селиверстова! Это так исторично!

Я прокашливаюсь и вскидываю руку в неприличном жесте:

— Сними вот это!

Торий фыркает, но камеру выключает. Щелчок вызывает у меня новые спазмы — он так походит на лязг опускающегося рубильника. Потом мне помогают добраться до палаты, где я сплю еще сутки.

А спустя пару дней показывают отснятый материал.

Сейчас мне кажется, что самое страшное это не электрические разряды, поджаривающие меня, как перепелку на вертеле. Не чужие руки, исследующие мой мозг. Не последующее за этим недомогание. Самым страшным для меня стали кадры, прокрученные в гробовой тишине, в полутемной палате тем зимним вечером.

Я отчетливо знал, что умер вторично на той кушетке, едва доктор повернул рубильник. И воскрес в столовой, очутившись там совершенно невообразимым способом. Как оказалось — до нее я дошел сам.

После того, как через меня пропустили ток, мое тело несколько раз выгнулось дугой, на губах выступила пена, потом я затих. Подошел доктор, проверил пульс и давление, сверился с показаниями приборов.

«Ян, ты меня слышишь?» — донесся его взволнованный голос.

И следом я услышал свой — механический, лишенный эмоций, шелестящий голос мертвеца:

«Да…»

«Ты действительно готов измениться? Искренен ли ты в своих намерениях?»

Я снова ответил утвердительно. Доктор обернулся — как я понимаю, в сторону Тория.

«Он не лжет?» — услышал я искаженный динамиком голос профессора.

«Нет. Теперь он полностью в нашем подчинении».

«Он будет слушаться?»

Вместо ответа доктор театрально простер руку к моему неподвижному телу и сказал: «Лазарь, встань!»

И я встал.

Мой глаз был широко распахнутым и совершенно стеклянным. Движения напоминали марионеточные, и были замедлены и затруднены. Но я встал, когда мне велели встать. Шел, когда мне велели идти. И заваривал чай, когда мне велели сделать и это. Наверное, если бы в этот момент люди дали в мои руки автомат и велели идти на передовую, я пошел бы все с той же бессмысленной покорностью лунатика.

«Зомби, мать их…», — произнес доктор.

И эти слова лучше любых других охарактеризовали сущность Дарского эксперимента.

Я был солдатом. Васпой. Оружием в руках человека. И теперь человек собирался поставить меня на предохранитель.

«Когда ты проснешься, то перестанешь убивать и причинять людям боль, — сказал доктор. — Ты понял? Ты никогда никого не убьешь».

«Я понял, — механически повторил за ним. — Я перестану убивать и причинять боль. Я никогда никого не убью».

Потом мне велели сесть на стул и подключили переносной аккумулятор. Рубильник на «вкл». Рубильник на «выкл».

И я очнулся и прохрипел что-то, похожее на «дерьмо».

Таким для меня и оказалось испытание Селиверстова. Дерьмом. Я готов повторять это, пока не отсохнет язык. Возможно, для людей программа, установленная в моей голове и на время блокирующая мою звериную сущность, и был гарантией безопасности. Но для васпов тест Селиверстова означал одно — если кто-то повернет переключатель в позицию «включено», мы можем лишиться не только психологической тяги к насилию. Мы можем утратить и личность.

* * *

Любая дамба дает трещину, и любая блокада может быть разрушена.

Разумеется, никто не отменяет возможность срыва. Для профилактики мы принимаем все эти разноцветные пилюли и навещаем терапевтов. Но мне хочется верить, что в ночь после телешоу не искусственная блокада удержала мою руку, а собственная воля. И это кажется мне логичным и допустимым. Я — их лидер. И я носил панцирь зверя.

— Что значит повторный тест для Расса? — спрашивает Торий.

Несмотря на обиды и разногласия, он подавлен происшедшими событиями не меньше моего, поэтому решает на время простить мою недавнюю грубость.

— Это значит подписать смертный приговор, — мрачно откликаюсь я. — Тест Селиверстова рекомендовано проводить не чаще, чем раз в два года.

А про себя думаю, что люди просто поджарят его мозг на вертеле и вышвырнут на помойку, как шлак.

Торий вздыхает. Он размышляет весь день, а под конец рабочей смены приходит в лабораторию, где я заполняю скопившиеся за время моего отсутствия бумаги.

— Почему бы тебе не позвонить доктору Поплавскому? — предлагает он.

Я хмыкаю и прикусываю пластиковый колпачок ручки.

— Пхохая ихея, — неразборчиво бурчу я.

— Это отличная идея! — не сдается Торий. — Хлоя говорила что-то о привлечении независимого эксперта. Доктор Поплавский не является куратором Расса, но хорошо ориентируется в теме. Только вспомни, как быстро он поставил тебя на ноги без всяких повторных тестов!

Я снова хмыкаю и выплевываю колпачок.

— Сонные дротики или убийственный тест? Дай-ка подумать… предлагаешь снова выбрать дротики?

Торий пожимает плечами и поворачивается спиной.

— Как знаешь.

— А если он работает на Си-Вай?

— Иди к черту!

— Не забудь про списки, босс! — кричу ему в след.

Тогда он повторяет тот самый неприличный жест, что запечатлен на исторической пленке. А я в сердцах отшвыриваю ручку, и какое-то время бессмысленно смотрю на календарь, где изображена лягушка, упирающаяся в разинутый клюв подхватившей ее цапли.

«Никогда не сдавайся!» — гласит дурацкая подпись под дурацкой картинкой.

Я протягиваю руку к телефону и снимаю трубку.

24 апреля (пятница)

Семь сорок пять.

Она действительно пунктуальна, как и говорил Расс. Проходит мимо, беспечно покачивая футляром и подняв воротник плаща — утро сегодня ветреное. Я окликаю ее:

— Жанна!

Девушка вздрагивает и круто оборачивается на каблуках.

— Ох, — произносит она. — Вы меня напугали.

Нахмурившись, скрипачка пытливо рассматривает мое лицо, будто силится вспомнить, где видела раньше. Это у меня память цепкая, а у нее оказалась не очень. Возможно, все васпы для людей одинаково серы, и достойны внимания не больше, чем пролетающие мимо мухи.

Вот только тревога в глазах девушки напоминает о том, что мухи когда-то умели больно жалить.

— Вы наш новый дворник? — наконец, спрашивает она.

Вопрос кажется столь нелепым, что я едва сдерживаю улыбку — спугнуть девушку не хочется. Поэтому представляюсь:

— Ян Вереск. Друг Расса Вэйлина. Помните его?

— Поэт с благотворительного концерта? — спрашивает скрипачка, и голос теплеет.

— Именно так. Я знаю, что с концерта вы ушли вместе.

Скрипачка заводит за ухо темную прядь. Тревога сменяется напряжением.

— Если и так, что с того? — сдержанно произносит она. — Я свободный человек и приличная девушка. Вы меня в чем-то обвиняете?

«Только в том, что болван Расс растерял свою хватку», — чертыхаюсь про себя, но вслух говорю:

— Мой друг арестован. Если вы не дадите показания — его казнят.

Теперь она явно выглядит испуганной.

— Арестован? За что?

— По подозрению в убийстве.

И Жанна охает, прикрывает рот ладонью.

— Он не убивал, — поспешно говорю я. — Его подставили. Не знаю, о чем вы говорили наедине… Но этого хватило, чтобы Расс совсем потерял голову. И не заметил, как в его квартиру подбросили орудие убийства.

— Он просто проводил меня до остановки, честное слово! — ее глаза набухают слезами, губы дрожат, и теперь она напоминает маленькую перепуганную девчонку. — Мы говорили… о музыке, о стихах… Потом я уехала, — она мотает головой, и налетевший ветер превращает ее черные волосы в воронье гнездо. — Как это получилось? — шепотом спрашивает она. — Вы уверены…

— Я уверен в его невиновности, — жестко обрываю ее. — Так вы дадите показания?

Скрипачка перекладывает футляр из одной руки в другую, свободной ладонью приглаживает волосы. Ее руки дрожат. Потом она кивает и произносит тихо:

— Если это поможет… конечно, я дам. Когда?

— Сейчас.

Она кивает снова, повторяет:

— Конечно. Едемте.

* * *

В дверях я сталкиваюсь с Аршаном. Тем самым загорцем, о котором писал Пол и упоминал Расс. Я никогда не видел его в лицо, но узнаю сразу. Характерный разрез глаз и широкие скулы явственно говорят о происхождении этого человека, что выбегает из здания полиции так быстро, словно в след ему несется выпущенная стрела.

Налетев на меня, загорец отшатывается и вскрикивает, будто уколовшись о шипы терновника. В его глазах стоит неприкрытый ужас.

— Простите, — вежливо говорю я.

Загорец несколько раз сглатывает, взмахивает руками, будто чертит между нами религиозные символы, а потом сломя голову несется по ступеням. На углу его ждет автомобиль — сверкающий черный седан «Олимпия» с хромированной ланью на капоте. Здесь, в столице, на подобных машинах разъезжают разве что большие начальники. Не такие большие, как Морташ, но имеющие определенный вес в обществе. И загорец к ним явно не принадлежит — промасленная куртка, вытертые на коленях брюки, грязь под ногтями и запущенная стрижка указывают на то, что загорец принадлежит к простому рабочему классу.

И мне не надо расспрашивать инспектора, чтобы убедиться в правдивости своих подозрений. На ее столе лежит раскрытая папка, и я успеваю прочесть на верхнем листе несколько слов: «Протокол допроса свидетеля. Допрос начат в 7 час. 30 мин., окончен в 8 час. 20 мин. Старший следователь Александр Вальц в кабинете N 25 допросил по уголовному делу N в качестве свидетеля г-на Табгая Аршана, дата и место рождения…»

— Присаживайтесь, — говорит Майра, и ловко подсовывает протокол под кипу остальных бумаг. Сегодня — день отлива. По стенам не снуют живые тени, и мертвые не улыбаются мне с пожелтевших фотографий. И это успокаивает.

— Думал, я смогу присутствовать при опросе скрипачки, — на этих словах Майра приподнимает бровь, и я поправляюсь: — Жанны… не знаю ее полного имени.

— Ее опросит лейтенант Вальц, — отвечает инспектор. — Это его работа.

— А ваша работа допрашивать васпов?

— Моя работа анализировать сведения, — не поддается на провокацию инспектор. — И наказать виновного по всей строгости закона.

— Даже если виновный — не васпа?

Майра откидывается на спинку кресла и сцепляет пальцы в замок.

— Поверьте, господин Вереск, — она подчеркивает это «господин Вереск», и от ее голоса между моими лопатками тут же втыкаются мелкие иголочки, — я работала в полиции и до Перехода. С людьми гораздо чаще, чем с васпами.

— Но все же арестовали Расса.

— Таков закон, — снисходительно улыбается инспектор. — И он пока не на стороне вашего друга.

— А что насчет загорца? — спрашиваю. — Того, с которым я столкнулся в дверях.

Майра сразу же подается вперед, в ее глазах загораются взволнованные огоньки. Я узнаю этот огонь — так смотрят хищники, напавшие на след.

— Вы что-то знаете? — спрашивает она.

— Кажется, вспомнил, — я демонстративно морщу лоб. — Пол рассказывал, что с ним работал механик… загорец… да, да! Его имя Аршан.

На лице Майры отражается разочарование.

— Это все, что вы смогли вспомнить?

— Не совсем, — теперь наступает мой черед снисходительно улыбаться. — Еще этот загорец разъезжает на «Олимпии» последней модели. Полиции интересно, откуда у простого механика такой дорогой автомобиль?

Огонек в глазах инспектора вспыхивает снова, но она небрежно пожимает плечами и произносит:

— Машина клиентов, возможно.

— А вы режете хлеб уликой? — подхватываю я, недвусмысленно намекая на стек.

Майра поджимает губы, а ее глаза превращаются в пылающие щелки.

— Мой долг — проверить каждого, пока идет следствие. В том числе и вас, — говорит она, а я чувствую, что лиса вцепилась в наживку. Киваю.

— Я согласен на сотрудничество. В моих интересах найти виновного раньше, чем Рассу поджарят мозг.

— Тест Селиверстова отложен, — отвечает Майра, и стул подо мной превращается в мягкую убаюкивающую перину, а мышцы становятся невесомыми, как птичий пух. Я едва не вздыхаю с облегчением, и уже вполуха слушаю, как инспектор продолжает:

— По крайней мере, пока вина господина Вэйлина не будет доказана. Как бы я не относилась к васпам в общем, и к вам в частности, господин Вереск, должна предупредить, что я не из тех, кто ставит личную симпатию или антипатию превыше закона. А согласно новой поправке госпожи Миллер, вы, как лидер васпов, имеете право представлять интересы каждого из ваших подопечных. Или правильнее сказать — подчиненных? В любом случае, ваши запросы должны быть удовлетворены во всех государственных структурах. Поэтому, считаю своим долгом сообщить вам, что уже найден адвокат, который согласился работать с господином Вэйлином. И вы можете оспорить его или найти нового — на свое усмотрение. Так же, как и независимого эксперта.

Последние слова вытряхивают меня из блаженной расслабленности. Я выпрямляюсь и быстро произношу:

— Независимый эксперт есть. Это доктор, — произношу по слогам с трудом заученное имя, — Вениа-мин По-плав-ский.

— А письменное согласие?

— Получу сегодня.

— Хорошо, — Майра встряхивает рыжей гривой. — Рада, что вы все-таки начали с нами сотрудничать, господин Вереск.

— Я тоже этому рад, — отвечаю и поднимаюсь со стула, понимая, что разговор окончен. Поколебавшись немного, протягиваю руку. Майра смотрит на нее, скривив уголок рта. И я словно вижу себя со стороны. И это довольно неприятно и напряженно — ждать, пока кто-то примет или отвергнет твой дружеский жест. Но ладонь не убираю. Тогда инспектор сдается и осторожно пожимает ее, но произносит строго:

— Не обольщайтесь. И не думайте, что вам удастся меня обдурить. За годы службы я натренировалась достаточно, чтобы распознавать ложь в любых ее проявлениях.

Я вежливо улыбаюсь и отвечаю:

— Не вы одна, госпожа инспектор. Не вы одна…

* * *

Решаю пока не обнадеживать Расса. К тому же, скрипачке разрешили повидаться с ним и это должно приободрить коменданта.

Едва я успеваю переступить порог Института, как Торий вызывает меня в кабинет. С готовностью демонстрирую справку из инспекции, где указаны причины моего отсутствия на работе, но профессор раздраженно машет рукой:

— Отдашь Марте! К черту бюрократию!

Он проходит мимо меня, запирает дверь на замок, затем возвращается к столу и, порывшись в ящике, достает в несколько раз сложенную распечатку.

— Пожалуйте, господин преторианец, — расшаркивается Торий. — Что просили — получите в лучшем виде.

Игнорирую его паясничанье и беру листы. Нет ни заголовка, ни примечаний. Сплошной поток имен, но у меня не возникает ни малейшего сомнения в том, что я сейчас держу в руках.

— Насколько достоверны сведения? — спрашиваю.

— О, можешь быть спокоен! Глеб нароет, что угодно и где угодно.

— Ты смотрел их?

Торий нервно усмехается и трогает глаз — уже заживший, но при определенном ракурсе все еще отливающий синевой.

— Нет, не смотрел, — говорит он. — И тебе не советую. Если не хочешь, чтобы Марта и ее кумушки-сплетницы растрезвонили на весь Дербенд, как лидер васпов вместо того, чтобы работать, весь день изучал какие-то очень подозрительные списки.

— Это логично, — соглашаюсь с неохотой и засовываю бумаги во внутренний карман.

— К тому же, у меня есть дела поважнее, — добавляет Торий. — И у тебя, кстати, тоже.

— Какого рода? — уточняю.

— Полич вызвал меня на Суд чести! — на одном дыхании выпаливает Торий и сникает. Он выглядит действительно уставшим и растерянным. И только теперь я понимаю, что синяки под его глазами — это не только следы нашей драки, но и результат недосыпа.

— Могу предположить, это плохая новость, — говорю я.

— Да уж не из числа хороших! — хмыкает Торий. — Помнишь статью, которую присвоил себе Феликс?

Я помню. Торий очень переживал из-за этого, а я повел себя как последний эгоист. Веду так и теперь, потому что до сих пор не удосужился спросить, как прошел его симпозиум.

И спрашиваю сейчас.

Торий показывает большие пальцы.

— Пять баллов за память! — язвительно отвечает он. — На симпозиуме-то все и началось. Я высказал этому мерзавцу, что думаю о его так называемой работе! — Торий кривится и сцеживает последние слова, как яд. — И знаешь что выбешивает сильнее всего? Что в этой жизни, мать ее, постоянно приходится доказывать, что ты не верблюд!

Я не понимаю, о каком верблюде идет речь, но Торий не собирается меня просвещать и принимается нервно расхаживать из угла в угол, сжимая и разжимая кулаки.

— Какая потрясающая наглость! — продолжает говорить он. — Мало присвоить чужую работу! Мало высмеять меня перед сотней коллег! Так ты подумай! — Торий вздевает руки к потолку. — У этого наглеца оказалась основательная поддержка, включая профессора Полича! Мол, именно под его руководством велись разработки, и ни одно слово не было украдено! А я — подумать только! — я завидую и очерняю молодого и подающего надежды ученого! Каково?

Он останавливается и поворачивает ко мне раскрасневшееся лицо. Наверное, он ждет совета. Но что могу посоветовать я, когда все мои проблемы решались одним взмахом стека? И я произношу единственное, что приходит на ум:

— Думаю, после телешоу у Полича на тебя зуб.

— Может быть, — соглашается Торий. — Только теперь мне предстоит отдуваться перед коллегией и доказывать, кто виноват, кто прав. И если они решат, что виноват я, — он передергивает плечами, — возникнут крупные проблемы. Вплоть до того, что подвергнут сомнению мою ученую степень.

— Я понял, Вик. Тебя могут разжаловать, — подвожу итог на понятном мне языке, не замечая, что называю Тория на Дарский манер.

Он устало трет лицо ладонями и жалуется:

— Это какой-то кошмар. У меня ощущение, что после телешоу кто-то затягивает на моем горле петлю.

Именно такие мысли посещали и меня, но понимаю, что мой пессимизм не сделает его счастливее. Поэтому спрашиваю:

— Я нужен тебе как свидетель?

— Было бы хорошо, — Виктор оживает и в его взгляде загорается искра надежды. — Можно на тебя рассчитывать?

— Конечно, — я стараюсь, чтобы улыбка получилась как можно более дружелюбной и успокаивающей. — Кто расскажет об экспериментаторе лучше, чем его эксперимент?

— Иди ты! — бурчит Виктор и плюхается в кресло. — За выходные изучишь все статьи и выдержки по эксперименту «Четыре», понял?

— Так точно!

Моя покладистость явно приободряет его. Хотелось бы разделить его воодушевление, но не дают покоя слова: «После телешоу кто-то затягивает на моем горле петлю…»

Торий ошибается: петля на наших шеях затянулась с момента, когда первый снаряд разнес головной Улей.

* * *

Все же улучаю момент, чтобы проверить списки.

Фамилии разнесены по алфавиту, и такая скрупулезность вызывает уважение. Не составляет труда пробежаться по именам, перечисленным под литерой «П».

Имя профессора Полича я встречаю без удивления, как само собой разумеющееся. А вот фамилии «Поплавский» не нахожу. И с одной стороны это приносит облегчение. С другой — я все еще помню, как в меня вонзались жала инъекционных дротиков. И помню напряжение во взгляде доктора, когда речь заходила о Поле. То, что Поплавского нет в списках Шестого отдела не означает, будто ему нечего скрывать.

Раздумываю, а так ли трудно подделать архивы?

Светила вроде Полича не боялись, что их имена будут преданы огласке. Их достижения в науке не подвергались сомнениям, вне зависимости от того, на чьей стороне совершались. Но кому-то огласка могла навредить. Что, если некоторые женщины прятались за девичьими фамилиями? А некоторые мужчины — за псевдонимами? Уверен, открой я литеру «М», то не найду там фамилии Морташа.

Мне хочется тут же проверить это. Я начинаю пролистывать бумаги назад, но замираю, не дойдя и до «Н».

Что-то тревожит меня. Что-то неуловимое, но очень важное. Чувствую себя как гончая, взявшая след. Но ветер меняет направление и смывает волнующий запах. И вот я стою — растерянный и оглушенный. И не могу понять: было ли это озарением или разыгравшееся воображение сыграло со мной злую шутку?

Так ничего и не решив, я убираю списки в карман. В конце концов, чутье никогда не подводило меня. Остается дождаться, когда оно проявится снова.

* * *

— Рад новой встрече! — доктор горячо пожимает мою руку, и на этот раз рукопожатие я выдерживаю. Оказывается, это тоже дело привычки.

— Нужна ваша консультация и помощь.

Без приглашения опускаюсь на диван. Доктор приподнимает брови, но замечания не делает, а просто садится напротив и подвигает вазочку с конфетами.

— Конечно, к вашим услугам. Вас что-то тревожит?

— Дело не во мне. В моем друге.

И я излагаю причину своего визита. Доктор внимательно слушает, не перебивая. При упоминании о стихах и скрипачке оживляется, всплескивает руками:

— Поэзия и музыка? Вы уверены?

— В том, что Расс не в себе? — хмыкаю. — Абсолютно!

— Нет, нет! — отмахивается он. — Помните наш разговор о душе? Похоже, ваш друг как раз демонстрирует ее наличие! Влюбленный васпа? Это полностью подтверждает мою теорию!

— Можете изучать влюбленного васпу, сколько хотите, — сдержанно отвечаю ему. — Но сначала вытащите из карцера. Желательно, раньше, чем его проведут через испытание Селиверстова.

На последних словах доктор скисает.

— Да, тест Селиверстова, — повторяет он и отводит глаза. — Надеюсь, до этого не дойдет.

— Можете рассказать подробнее?

Доктор снимает очки, протирает их, щурится на меня близоруко.

— Могу рассказать, что знаю… а знаю не так уж много. Я лекарь, а не ученый.

Он словно оправдывается. В его голосе слышится печаль. И я верю ему. Эмоциям, а не словам. В словах ощущается некоторая заученность. Мне думается, он произносил их много раз. И если в глубине души доктор действительно о чем-то сожалеет, то явно не о том, о чем говорит.

— Препарат АТ-3075. Так его назвали, — после небольшой паузы произносит доктор, и я сразу вспоминаю историю Музыканта. Этой дрянью накачивали его, чтобы усилить способности слухача.

— Его создали на основе яда Королевы, — вспоминаю я.

— Скорее, на основе того вещества, с помощью которого возвращали мертвецов к жизни, — поправляет доктор. — Это вещество встроено в ваш генетический код. Первоглина, из которой вылеплены все васпы. Но кроме этого — оно еще и носитель информации.

— Код смерти, — произношу я и машинально прикладываю ладонь к животу. И ощущаю легкое покалывание под ладонью — аккурат в районе солнечного сплетения, куда однажды ужалила Королева.

— Для того и изобрели А-Тэ, — продолжает доктор. — Чтобы перекодировать васпов. Вы в курсе, как происходит кодирование от алкогольной зависимости?

Я молча качаю головой. Некоторые стороны человеческой жизни все еще загадка для меня. Тогда доктор вежливо улыбается и объясняет:

— Оно заключается в выработке отрицательного условного рефлекса на алкоголь. Дело в том, что со временем этиловый спирт, содержащийся в алкоголе, превращается в альдегид — токсическое вещество, негативно влияющее на весь организм. Но постепенно при участии специального фермента яд выводится из организма. Желающему избавиться от алкогольной зависимости вводят вещество, которые связывается с ферментом, участвующим в утилизации альдегида, и блокирует его. Это приводит к сильнейшему отравлению и недомоганию вплоть до комы.

— Играете на инстинкте самосохранения, — усмехаюсь я. — С васпами это не работает.

— У васпов другая беда, но техника лечения схожа. А-Тэ связывается с вашей «первоглиной» или «кодом смерти», если вам так больше нравится. Но блокирует его не сразу. Механизм запускается в буквальном смысле — посредством воздействия на нейроны мозга электромагнитным излучением. Вот тогда и возникает блокирование «кода смерти». И васпы становятся внушаемы.

— Если мы становимся внушаемы, то почему происходят срывы? — угрюмо спрашиваю я, и отвожу взгляд. В голове начинает покалывать и гудеть, будто эхо свирепствующего там пожара. И я неосознанным жестом прижимаю пальцы к виску.

— Потому что тест Селиверстова оказался недоработан, — с сожалением произносит доктор. — Внушение — лишь внешний эффект, не глубинный. Ведь ваша потребность в насилии — это не зависимость, как у алкоголика. Это часть вашей личности. Тест Селиверстова глушит эту часть, уводит в ремиссию… на некоторое время. А я, как ваш куратор, сижу с большой сигнальной кнопкой в руках. И в случае срыва — нажимаю ее.

— Но вы не нажали.

— В каком-то смысле — нет, — признается доктор. — Видите ли, я всегда считал и считаю до сих пор, что тест Селиверстова — лишь временная поддержка, которую можно оказать и медикаментозно. Но если вам есть, ради чего бороться — вы сами сможете совладать с внутренним зверем. И признаюсь честно: меня радует, что вы — смогли.

Морщусь. О срыве вспоминать неприятно и болезненно.

— Вы думаете, я сдержался сам?

И сердце сжимается и холодеет. Секундная пауза тянется, как смола. В ней вязнут все внешние звуки.

— Вы сдержались сами, — наконец произносит доктор.

И тишина лопается. Возвращается и тиканье часов, и отдаленный уличный шум, и скрежет веток по стеклу. Я откидываюсь на спинку дивана и съедаю сразу две шоколадные конфеты. Во рту становится сладко, и сладость разливается по телу, а кровь отбивает в висках радостное: «Я сам… я сам…»

Доктор смеется.

— Вы рады этому, голубчик, не так ли?

— Чертовски! — признаюсь я.

Сейчас совершенно не хочется таиться и лгать. И пусть тени сколь угодно акулами ходят по кругу, уверен: если однажды у меня получилось победить внутренних демонов, то получится снова.

— Меня все еще преследует запах крови, — неожиданно для себя самого признаюсь я. С тревогой вглядываюсь в лицо доктора, ожидая увидеть презрение или ненависть. Но вижу только сочувствие.

— Как долго? — участливо спрашивает он.

Неопределенно повожу плечами.

— После срыва регулярно. Теперь реже…

— Галлюцинации?

Мотаю головой.

— Разве что сны…

И тут же прикусываю язык. Я не хочу рассказывать о последнем сне, где расстрелял Тория, и Пола, и Хлою, и самого доктора. И не расскажу о тенях — посланниках моей тьмы, ни об ожившей фотографии покойного Бориса Малевски. Достаточно откровений для первого раза.

— Во снах вы видите кровь? — спрашивает доктор, а я чувствую, как часть меня (душа?) словно отделяется от тела, воспаряет к потолку, и оттуда видит самого себя — сутулого и бледного ублюдка с изуродованным лицом, которого возбуждает запах крови, но до мокрых ладоней пугает необходимость в этом признаться.

В этот момент жалею, что я не задохнулся в коконе двадцать три зимы назад.

Но, похоже, доктору не требуется ответ.

— Я выпишу вам рецепт, — говорит он и тянется за бланком. — Закажете в аптеке и будете принимать по капсуле перед сном. Это не решит проблему, но стабилизирует сон. И еще хочу дать вам домашнее задание. Прошу вас, заполните небольшую тетрадь, — при этих словах я вздрагиваю и начинаю лихорадочно вспоминать, видел ли он мой дневник, когда находился в моей квартире? Читал ли его? Но доктор не замечает заминки, быстро заполняет рецепт, продолжая говорить: — Вспомните или отследите, при каких обстоятельствах вам снятся подобные сны? Какие причины способствуют возникновению обонятельных галлюцинаций? Какие эмоции вы при этом испытываете? На следующей встрече мы обязательно это обсудим.

Он дописывает рецепт и протягивает мне. Беру бумагу осторожно, прячу в карман — туда, где тугим рулоном свернуты списки Шестого отдела.

— А что касается вашего друга, — улыбается доктор и быстро заполняет новый лист, — конечно, я с удовольствием выступлю в его защиту.

— Спасибо, — вежливо благодарю я и тянусь за письменным согласием. Но доктор почему-то медлит.

— И последнее, — говорит он, держа бумагу на весу, — не думайте, будто я вас осуждаю. Не в моих правилах осуждать клиентов, или тем более, ненавидеть их.

Мне хочется провалиться сквозь землю. Определенно, некоторые люди умеют читать чужие мысли.

— На самом деле, я считаю вас очень мужественным человеком, — заканчивает доктор и улыбается добродушно и искренне, а я слегка приподнимаю бровь при слове «человек». — Иногда я задаюсь вопросом, а чтобы стало бы, попади я в один из Дарских Ульев? И знаете что? — он качает головой. — Уверен, я не пережил бы и первую зиму.

Он смеется, и, наконец, передает бумагу. А я думаю: наверное, это было бы лучшим вариантом для всех васпов. Наверное, нам всем стоило бы подохнуть в коконах или под пытками. И тогда не было бы ни войны, ни крови.

Мир стал бы чище без нас.

* * *

Вечером возвращаюсь к изучению списков. И начинаю с литеры «М».

Фамилия бросается в глаза сразу.

Малевски.

Убитый механик со станции техобслуживания. Напарник Пола.

Я облизываю губы и перепроверяю имя. Борис. Так и есть. Может, тут есть и загорец? Делаю мысленную пометку проверить это позже. И хотя я не знаю фамилии их начальника, Вацлава, подозреваю, он тоже работал на Шестой отдел. А если так, они вполне могли быть причастны к убийству Пола.

Просматриваю до конца страницы. Как я и ожидал, фамилия «Морташ» здесь не встречается. Зато встречается другая…

На какой-то миг комната подергивается кровавой пеленой. Стены чернеют и трескаются. Я до хруста в костяшках стискиваю пальцы, и ноздри тут же заполняет запах нагретой меди.

Доктор, вы спрашивали, когда и при каких обстоятельствах случается приступ? Так он не заставляет себя долго ждать. Он случается, когда рушится вера. Когда на белизне листа росчерками крови алеют острые буквы.

Фамилия и имя.

Миллер.

Хлоя.

Ночь с 24 на 25 апреля

Еще одна бессонная ночь, пропитанная сигаретным дымом и запахом старой бумаги.

О чем думал Торий, когда передавал мне папку с большой цифрой «Четыре» на обложке? Наверное, был слишком поглощен обидой, жаждал возмездия за украденные разработки. Наверное, считал, что я и так достаточно знаю о Дарском эксперименте, побывав в шкуре Зверя. Довольно жестоко с его стороны. Но мне ли укорять его в жестокости?

Касаться папки мерзко. Пожелтевший картон, осыпающийся на краях, кажется высохшей кожей мертвого животного. Его вспухший живот туго набит тетрадями, отчетами и фотоснимками. Грубым швом сереет лента, завязанная на бант.

Анатомированный труп Дарского эксперимента.

Я бы так и откладывал изучение папки, если бы не имя Хлои Миллер в списках Шестого отдела.

Разумеется, моим первым желанием было вломиться в ее галерею и устроить хороший допрос. Но вовремя одумался. О чем мог спросить я, подопытный зверек, послушно прыгающий за кормом, подвешенным перед самым носом? Торий считал, что я знаю об эксперименте достаточно. После изучения материалов я понял, что не знал о нем ничего.

* * *

Самая старая фотография датирована 2791 годом.

Группа молодых ребят улыбается с потрескавшегося снимка, аккуратного запаянного в прозрачную пластиковую обложку. Все коротко острижены, одеты в военную форму полуторавековой давности. Только вместо знаков отличия — полосатые нашивки. На задней стороне снимка выведена надпись: «Wasps», Special Experimental forces.

Экспериментальный отряд специального назначения. Первые васпы в истории. Смотреть на них все равно, что смотреть фотографии прадедов в семейном альбоме. На миг кажется, что вон тот, во втором ряду, белобрысый и курносый, похож на меня. Но тотчас отмахиваюсь от этой мысли: никто из первых васпов не был моим родственником, потому что они еще не были васпами как таковыми, а только людьми.

Им не дашь больше двадцати. Не новобранцы, но еще и не закаленные сражениями вояки. Полич говорил, первые были добровольцами, и по истечению эксперимента им назначались льготы и повышенная пенсия. Интересно, многие ли до нее дожили?

К фотографии прикреплено несколько машинописных листов. Это — вольный перевод с эгерского языка. Оригинал не приложен (уверен, он до сих пор хранится где-то в секретных архивах, не доступных ни мне, ни Торию). Но и этих листов достаточно, чтобы понять, как все начиналось.

Стенограмма интервью.

Участники: доктор Мартен Нюгрен и образец номер 7

Д-р Н.: Теперь вас будут называть Седьмым.

Номер 7: Да, Клаус предупредил всех нас.

Д-р Н.: Прошу, без имен. Это необходимо не только для конспирации, но и для чистоты эксперимента.

Номер 7: Так точно, герр Нюгрен.

Д-р Н.: Доктор Нюгрен, с вашего позволения. Для начала несколько стандартных вопросов. Отвечайте не задумываясь и честно. Итак, вы — гражданин Эгерского королевства?

;Номер 7: Так точно, доктор. Чистокровный эгерец.

Д-р Н.: Сколько вам лет?

Номер 7: Девятнадцать.

Д-р Н.: Вы женаты?

Номер 7: Помолвлен.

Д-р Н.: Почему согласились на эксперимент?

Номер 7: Ради блага моей страны, герр доктор.

Д-р Н.: И ради денег?

Номер 7: Чем плохо желание обеспечить своим родителям старость, а своей будущей жене беззаботную жизнь?

Д-р Н.: Ваша честность похвальна. Но готовы ли вы к реальным испытаниям?

Номер 7: Я стал курсантом не для того, чтобы просиживать зад, герр доктор! Пора преподать урок южноудельским псам!

Д-р Н.: Давайте оставим эмоции, Седьмой. Многие южноудельцы являются моими коллегами. Все мы работаем во славу науки. Скажите, вы уже ознакомились с договором?

Номер 7: Да.

Д-р Н.: Вопросы есть? Задавайте, не стесняйтесь. Моя задача — обеспечить вам комфортное проживание на базе.

Номер 7: Вопросов два, с вашего позволения. Во-первых, моим ведущим командиром назначен лейтенант Райтала, но ведь нашим подразделением командует…

Д-р Н.: Я же просил без имен!

Номер 7: Так точно. Я хотел сказать, у нас уже есть командир, это номер Первый.

Д-р Н.: Ведущий командир прикреплен к каждому из вас. В том числе и к Первому. Успех эксперимента зависит от того, насколько крепким окажется ваш тандем. И второй вопрос?

Номер 7: Мы на базе уже четыре дня. Как скоро начнется эксперимент?

Д-р Н.: Не волнуйтесь об этом, Седьмой. Он уже начался.

Из записок доктора Мартена Нюгрена

…если в изучении последствий гипотермии и перепадов давления мы достигли некоторых успехов, то скоординировать действия симбионтов представилось делом крайне затруднительным.

Препарат АТ*** постоянно отторгается организмом, вызывает побочные эффекты у подопытных, от головной боли и галлюцинаций вплоть до потери сознания. Но вот что любопытно. Придя в сознание, номер Девять пожаловался на боль в правой руке. Оказалось, его ведущий Т. в момент эксперимента сильно ушиб локоть.

Случай оказался не единичным.

Из бесед с номерами Пятым, Двенадцатым, Двадцатым и Двадцать третьим вскоре стало ясно, что между ведомыми и ведущими действительно прослеживается телепатическая связь, которая проявляется лишь в бессознательном состоянии: сна либо обморока. Однако стоит подопытным прийти в сознание, связь ослабевает и пропадает окончательно.

Это полностью разрушает теорию телепатического общения между ведущим и ведомым без каких-либо технологий и средств коммуникации. В полевых условиях телепатическая связь также не работает. Причиной провала эксперимента я полагаю наличие сознательных волевых процессов и эмоциональных состояний у ведомого. Таким образом, мозг не воспринимает или блокирует информацию, поступающую от ведущего. Тогда как, находясь в бессознательном состоянии, подопытный более восприимчив и открыт…

* * *

Следующие страницы исписаны непонятными научными терминами, и я в раздражении пролистываю их. Суть ясна: договор на крови между васпой и человеком лежал в основе Дарского эксперимента. Вот, для чего создавался препарат АТ, «усилитель», как называл его Музыкант. Он настраивал нас подобно рациям. Он позволял напрямую общаться ведущему и ведомому, командиру и подчиненному. Зачем тратить время на передачу и расшифровку кодов? Мысль быстрее любых сигналов. Приказы станут поступать прямо в мозг. И войска станут мобильнее и смертоноснее.

Только люди не учли, что преградой на пути к осуществлению планов станет личность человека. И я вспоминаю слова профессора Полича: «Дальнейшие эксперименты в этом направлении проводить на живых людях стало не гуманно. Тогда их продолжили на неживых…»

Из записок доктора Мартена Нюгрена (продолжение)

20 марта в 9 часов 25 минут номер Девятнадцать доставлен в лазарет в тяжелом состоянии. Проникающее ранение головы, субарахноидальное кровоизлияние, ожоги более шестидесяти процентов поверхности тела.

23 марта в 4 часа 12 минут зафиксирована остановка сердца. Реанимационные мероприятия результата не дали

В 5 часа 20 минут принято решение ввести внутривенно 10 мл препарата *** и 2 мл препарата АТ*** согласно ч.3 п.9 договора. 1 мл препарата АТ*** введен ведущему командиру Е

5 часа 30 минут — состояние клинической смерти — сознание отсутствует, реакция зрачков на свет отсутствует, пульс отсутствует на сонных артериях с обеих сторон, дыхательные движения грудной клетки визуально не регистрируются.

6 часов 00 минут — состояние без изменений.

6 часов 15 минут — дополнительно введено 10 мл препарата *** и 5 мл АТ*** плюс 2 мл АТ*** ведущему Е.

6 часов 17 минут — ведущий Е. почувствовал резкую колющую боль в затылочной части головы, что спровоцировало обморок.

6 часов 19 минут — у образца Девятнадцать зафиксировано движение глазных яблок и мышечные судороги. Пульс не прощупывается. Кардиограмма без изменений.

6 часов 20 минут — ведущий Е. пришел в сознание. Жалобы на жжение в области спины, грудной клетки, живота и бедер. При обследовании никаких повреждений не выявлено. Любопытно, что очаги фантомных болей в точности повторяют площадь ожогов образца Девятнадцать.

6 часов 23 минуты — зафиксирован нитевидный пульс слабого наполнения у образца Девятнадцать. Успех?

8 часов 00 минут — слабый, аритмичный пульс. Артериальное давление низкое. Дыхание прерывистое, аритмичное. Зрачки сужены. Рефлексы отсутствуют. Состояние характеризуется как атоническая кома. Рекомендовано дважды в день ставить капельницы препарата ***

24 марта — мышечные судороги у образца Девятнадцать. Ведущий Е. жалуется на непроизвольные судороги во время сна. Обоим внутривенно введено 2 мл препарата АТ***

25 марта — существенных изменений состояния не зафиксировано.

26 марта — состояние без изменений.

27 марта — состояние стабильно тяжелое, без изменений.

28 марта — зрачки образца Девятнадцать слабо реагируют на свет. Началась регенерация мягких тканей.

29 марта — идет усиленная регенерация тканей. Жалобы ведущего Е. прекратились. Состояние стабильное.

30 марта — состояние стабильное.

31 марта — сильнейшие мышечные судороги у образца Девятнадцать. Отмечено увеличенное наполнение пульсовых волн. Давление резко повышено. Состояние близко к критическому. Временно прекращены вливания препарата ***

Снова неудача? Ведущий Е. просит не отключать образец Девятнадцать от аппаратов.

1 апреля — присутствие в лазарете ведущего Е. благоприятно сказывается на состоянии подопытного. Специальная мышечная гимнастика призвана снизить непроизвольные судороги у ведущего и подопытного образца.

5 апреля — состояние образца Девятнадцать стабильное. Зрачки реагируют на свет. Давление стабильно низкое, постепенно выравнивается. Пульсовые волны слабого наполнения. Ритм сердечной деятельности синусовый, отмечается выраженная тахикардия. Появились глотательные рефлексы. Частично восстанавливаются функции ЦНС.

10 апреля — выход из комы. Сознание спутанное. Движения дискоординированы. Отмечена полная амнезия и нарушение речи. Полностью восстановить отмершие участки мозга невозможно.

Заметки на полях

Можно ли первый опыт по «воскрешению» человека считать успешным? На мой взгляд, да. Несмотря на то, что по развитию образец Девятнадцать напоминает младенца, регенеративные функции организма сохраняются и протекают успешно. Подопытный может выполнять простейшие команды, такие как: встать, сесть, подать руку, принести стул. Должен отметить, что благодаря постоянной работе с ним ведущего Е., связь между ведущим и ведомым упрочнилась. Ведущий Е. уверен, что следствием такой работы станет выполнение и более сложных действий. Сейчас он работает над тем, чтобы образец Девятнадцать мог самостоятельно собрать из конструктора дом или машину. Причем для общения с подопытным ведущий редко прибегает к вербальным средствам. Наличие телепатической связи подтверждается? Пока рано об этом говорить. Но ясно одно: отмерший мозг подходит нашим целям куда больше живого. Это позволяет наполнить его новой информацией. Но также встает вопрос: возможно ли повторение эксперимента с теми, кто не входит в состав экспериментального отряда Wasps? Для подтверждения или опровержения моей теории все погибшие отныне будут доставляться на базу. Возможно, если их тела обработать составом *** и вовремя подвергнуть процедуре «воскрешения», то эти послушные и сильные марионетки составят конкуренцию живым?

* * *

Дочитываю страницу и едва сдерживаюсь, чтоб не разорвать ее к чертям. Вместо этого яростно сминаю окурок и кидаю в пепельницу. Она уже полна разломанных и недокуренных сигарет.

«Это будет долгая ночь», — проносится в голове.

Устало смотрю на фото. Который из них образец Девятнадцать? Этот, курносый и чем-то похожий на меня? Или тот неулыбчивый долговязый парень, небрежно облокотившийся о плечо друга? Я уверен: погибли все, положив жизни на алтарь науки. Нет, их не убили намерено. Но воспользовались телами после того, как сердца перестали биться, а личность ушла вместе с тем, что люди называют душой.

Двадцать пять молодых курсантов, подписавших договора с корпорацией «FORSSA». Двадцать пять первых в мире васпов.

И будущих преторианцев Королевы.

Из записок доктора Мартена Нюгрена (продолжение)

С этими проклятыми образцами явно что-то не так! Четверо подопытных из экспериментального отряда адекватно выдерживают посмертное состояние, они обучаемы и послушны. Но дьявол бы побрал тех, кого привозят с поля боя! Один из пяти обязательно оказывается испорченным. Я не имею возможности разбрасываться ценным материалом и все еще тешу себя надеждой, что в скором времени найду тонкую грань, отделяющую жизнь от смерти. Это позволит не только создать послушное и смертоносное оружие, владение которым возвысит Эгерское королевство, но и обуздать смерть. Да, я создам лекарство от смерти! Что вы скажете тогда, уважаемые профессора Стенбек и Хентунен? Что скажет парламент во главе с Ее Величеством? Эти бедные глупые твари в пробирках — залог вашего бессмертия! Пусть пока спят в кунсткамере. Придет время — и армия монстров, не знающих ни холода, ни жажды, ни сожаления, ни страха наводнит Южноудельские земли. Я уже присмотрел себе неплохое поместье ближе к столице, где климат мягче и почти не бывает зим…

(несколько страниц оригинала отсутствует)

Досадная неудача!

Ведущий командир М. скончался от полученных травм. Хуже всего, что следом скончался его ведомый, номер Двадцать три.

Образец прекрасно переносил посмертие. Состояние характеризовалось как стабильное. Агония наступила сразу после того, как у ведущего М. остановилось сердце, и длилась десять часов. Повторное «воскрешение» с помощью препарата *** результата не принесло, хотя мышечные сокращения сохранялись еще в течение суток. Вскрытие провести не представилось возможным ввиду почти полного распада тканей. Что покажут результаты химического анализа?

По мнению моего южноудельского коллеги доктора Воловича смерть ведомого стала ожидаемым следствием смерти ведущего. Согласно его теории, взаимосвязь «воскрешенного» подопытного и ведущего является, скорее, не взаимовыгодным симбиозом, как мы думали сначала и как подтвердили это у живых образцов, а скорее комменсализмом[1] или даже паразитизмом. По мнению Воловича, хозяином в таким отношениях выступает ведущий, он же регулирует связи ведомого с внешней средой. Когда умирает хозяин — умирает и «паразит». При этом, если умирает паразит, хозяин не испытывает от этого никакого дискомфорта. Что отчасти подтверждается недавней смертью образца номер Девятнадцать, ведущий командир которого не только выжил, но взял на себя заботу о новом образце под номером Десять.

Не уверен, можно ли серьезно рассматривать измышлениям доктора Воловича. Но его запрос о начале работы над автономностью подопытных образцов я удовлетворил.

Также продолжается работа над отладкой физических возможностей оставшихся в живых подопытных отряда Wasps.

* * *

Снова беру перерыв в изучении записей.

Кем бы ни был доктор Волович, он оказался прав. Становится дурно от одной мысли, что я мог повторить судьбу образца Двадцать три. Недаром Устав запрещал заключать договор с человеком. Сделав это, я превратил себя в смертника. Гибель Тория означала бы и мою. Спасти меня могло лишь превращение в Зверя.

Кому-то повезло меньше.

Вспоминаю рыжего преторианца, навеки заключенного в одиночную камеру реабилитационного центра. Навечно — не потому, что он не прошел тест Селиверстова. Вернее, не только поэтому. Симбионт рыжего преторианца находится в состоянии комы. И вряд ли когда-нибудь из нее выйдет. Васпы не боятся смерти. И все же крайне неприятно прозябать в клетке с приставленным к виску ружьем. Есть в этом какая-то болезненная обреченность.

Ежусь от выступившего на спине холодного пота. Листы на время откладываю в сторону. Туда же отправляю бобины с кинопленкой: смотреть их не на чем. Вместо этого разглядываю фотографии.

Они нечеткие и пожелтевшие от времени. Но явственно различимы фигуры в белых халатах, склонившиеся над распростертыми на столах телами. От тел спускаются тонкие перекрученные трубки. На других фотографиях запечатлены бочкообразные и высокие, в рост человека, колбы. В них плавают скрюченные тела. Полагаю, это те испорченные образцы, о которых упоминал доктор Нюгрен. Уже не люди, но еще не васпы. Больше всего они похожи на шудр — непереродившихся мутантов, которые обслуживали Ульи в моей прошлой, теперь такой далекой жизни. Вздрагиваю, наткнувшись на фотографию, где стоят двое: пожилой человек в белом халате и худощавый парень с каменным выражением лица, при одном взгляде на которое можно сказать: парень мертв. Правда, стоит он без посторонней помощи. И даже протягивает пожилому человеку руку — так может жестикулировать манекен. А я вздрагиваю, потому что хорошо различаю на форме парня знакомые нашивки и шеврон с литерой W. Уверен: будь фотография цветной, форма была бы красной.

Красный цвет — маркер, отличающий «воскрешенных» от живых.

На обороте фотографии две цифры: единица и восьмерка.

Восемнадцатый.

Почему-то кажется, он не зря удостоился отдельного фотоснимка. И следующие записи подтверждают мои догадки.

Стенограмма интервью.

Участники: доктор Станислав Волович и ведущий К.

Д-р Волович.: Вы сказали, вас беспокоит образец Восемнадцать. Почему?

К.: Вы обещали не записывать разговор.

Д-р Волович: Поймите, это крайне важно. Если вдруг что-то пойдет не так, мы должны об этом знать, чтобы вовремя устранить проблему.

К.: Не уверен, проблема ли это…

Д-р Волович: И все же?

К.: Он не выполняет приказы.

Д-р Волович: Вы хотите сказать, что у вас нарушена синхронизация? Что ж, давайте проверим вашего ведомого. Такое случается. Возможно, ему необходима отладка и повторное вливание АТ…

К.: Дело не в этом! Восемнадцатый отлично реагирует на импульсы, а я чувствую его достаточно хорошо, чтобы сделать некоторые выводы. Понимаете, он игнорирует приказы не потому, что не слышит меня. А потому, что не хочет слушать.

Д-р Волович: Что это значит?

К.: Сам хотел бы узнать. Иногда…

Д-р Волович: Договаривайте.

К.: Иногда он пугает меня. Все эти… ну, мертвые… они нас пугают.

Д-р Волович: Ах, в этом все дело. Не волнуйтесь. Это нормальная реакция человеческого мозга. Мы боимся всего чуждого. Всего, что выходит за рамки рационального. Скажите, вы религиозны?

К.: Я? Да… нет! Какое это имеет отношение?

Д-р Волович: Успокойтесь! Вот, вы сами ответили на свой вопрос. Ваша религия, ваше мировоззрение отказывается воспринимать происходящее с рациональной позиции. Ваша совесть кричит, что это неправильно. Разве не об этом с детства твердили священники? Что вмешиваться в планы Господа гордыня и хула. Что воскрешение из мертвых — чернокнижие.

К.: Вы сами говорите, как священник. Но вы не видели его. Не чувствовали на себе его взгляд. Это… это жутко. Как будто он… он…

Д-р Волович: Продолжайте.

К.: Он не человек больше.

Д-р Волович: Именно так. Он инструмент. Может, вам станет легче, если я скажу, что парни из экспериментального отряда Wasps… Я имею в виду живых, конечно… Они тоже побаиваются наших воскресших Лазарей.

К.: Боюсь, доктор, в этом и заковырка. Никто из ваших воскрешенных не напоминает себя прежнего. Все эти люди умерли. Их личности стерты. А что осталось? Что-то иное, что вы пытаетесь привить ребятам из экспериментального отряда.

Д-р Волович: Так чего именно вы опасаетесь?

К.: Что у этого иного пробуждается сознание.

Д-р Волович: Ну, это уже не ваша забота, а наша. Позвольте нам самим оценить серьезность так называемой проблемы. Уверен, вы сгущаете краски.

Заметки доктора Станислава Воловича

«… из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы. По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; а шум от крыльев ее — как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну; у ней были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были жала; власть же ее была — вредить людям пять месяцев»

Это все брожение умов. Как не поддаться заразе? Игнорировать шепотки за спиной? Взгляды, полные страха и недоверия? Даже хваленую ученую рациональность разъедает тихая паника, которой способствует не только и не столько наступление армии Южноуделья, сколько самостоятельность воскрешенных образцов.

Они действительно сродни мифической саранче. Созданные для войны, только внешне похожие на человека, воскрешенные с помощью электричества и препарата ***

У них действительно проявляется сознание. Больше коллективное, чем индивидуальное. Они не общаются между собой. Но действуют на удивление слаженно, будто их ведет единая рука.

Я рискнул выдвинуть на совещании идею, что индивидуальный подход более не рационален и даже вреден в сложившихся обстоятельствах. Генная модификация, производимая над живыми образцами, дает хорошую базу: выносливость, регенерацию. А еще — четкое разделение на касты и склонность к коллективизму. Любопытно видеть, как в посмертии редуцируется человеческое и проявляется новое, инсектоидное.

Они предпочитают держаться вместе, роем. При этом любопытно наблюдать, как образец Восемнадцать пытается лидировать. За прошедший месяц мы отметили три случая, когда подопытные отказывались выполнять приказы ведущих в то время, когда рядом находился номер Восемнадцать.

Новые инъекции препаратом АТ результата не дали. Мой коллега доктор Нюгрен настаивает на трепанации, и хотя его мнение всегда имело вес, сейчас оно не поддерживается большинством. Никто не решается спросить, что случится, когда все подопытные начнут показывать неповиновение.

Стенограмма интервью.

Участники: доктор Мартен Нюгрен и образец номер Восемнадцать.

Д-р Нюгрен: Номер Восемнадцать, объясните свой поступок.

(молчание)

Д-р Нюгрен: Номер Восемнадцать, вы обязаны отвечать. Это приказ.

(молчание)

Д-р Нюгрен: Я приказываю! Вы будете отвечать?

Номер 18: Да…

Д-р Нюгрен: Зачем вы сделали это? Зачем убили Третьего?

Номер 18: Он… был жив…

(молчание)

Д-р Нюгрен: Номер Восемнадцать, повторяю вопрос! Зачем вы убили Третьего?

Номер 18: Он… такой… как мы… и все же… он не такой… как мы…

Д-р Нюгрен: Что это значит, черт возьми?

Номер 18: Васпы… правильно…

Д-р Нюгрен: Что? Отряд Wasps?

Номер 18: Да… васпы… правильно… человек… плохо…

Д-р Нюгрен: Что за бред!

Номер 18: Теперь… не человек… теперь… правильно… мы… правильно…

Д-р Нюгрен: Довольно! Уберите с глаз долой! В утиль!

Номер 18: Будет… как мы… васпы… это правильно…

Заметки доктора Станислава Воловича

О, этот день запомнится особо! Саранча обнажила ядовитое жало. Из всех на контакт идет только Восемнадцатый, и только этим избежал участи, что уготовил ему доктор Нюгрен.

Саранча получила сознание. Саранча сбилась в рой. Этот кастовый полиэтизм… этот коллективный разум, который мы с радостью изучали…

Мы не остановили заразу раньше, и вот теперь пожинаем плоды.

Насекомые с полным превращением. Только так я могу объяснить происходящее.

Члены экспериментального отряда Wasps- живые существа. Они еще не в полной мере ощущают на себе последствия генных модификаций, они еще живут по нашим привычным человеческим правилам. Но так не может продолжаться вечно. Это — стадия личинки.

Воскресшие — стадия куколки. Они заторможены и неповоротливы. Они словно находятся в спячке. Сомнамбулы, которыми управляет кукловод-ведущий. Но в ком-то, вроде номера Восемнадцать, уже пробуждается имаго. Иное сознание, чуждое человеку. Считающее благом ускорить процесс трансформации.

Одному Господу известно, каким оно будет.

И Дьявол знает, какая участь ожидает всех нас.

А если эти существа — эти васпы, как они называют себя, — отчасти насекомые, то и их стремление к трансформации, и их потребность к роению логичны.

Мы можем обратить это себе на пользу! Уверен, что можем! Я знаю, что нужно сделать…

«…И сказано было саранче, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих.

Царем над собою она имела ангела бездны.

Имя ему — Авадон…»

* * *

Вспоминаю, где видел это слово раньше. Беру одну из бобин. На ободке значится: «Abaddon project»

Я готов взвыть от разочарования, что не могу посмотреть кинохронику, где запечатлено рождение Королевы. С другой стороны — страшусь этого.

Все равно, как увидеть рождение Бога.

Раньше я не задавался вопросами религии. Напротив, играл на человеческих слабостях и вере. Теперь вижу: различие между нами не столь велико. Только люди говорят, что их Бог существовал всегда. А я теперь знаю: мой родился в лаборатории. И новоявленные преторианцы наконец получили свою Королеву.

Ту, что должна была встать во главе роя. Ту, что выступила бы усилителем воли человека.

Проект «Авадон».

Удачно имя для новорожденного божества. Оно означает «губитель».

Выдержка из доклада доктора Аарона Сигла

…каким образом мы можем влиять на так называемых васпов? Посредством феромонов, конечно. Они могут как запускать определенную поведенческую реакцию, так и менять физиологическое состояние особи. Пчелиная матка через верхние челюсти выделяет феромон, называемый «царским веществом». Он как привлекает самцов и рабочих пчел к матке, так и формирует их поведение. Например, блокирует развитие половых органов у рабочих особей. И если мы сможем контролировать матку, мы сможем контролировать весь рой. Для этих целей вполне подходит один из неперерожденных образцов…

* * *

Из завала бумаг достаю уже виденное фото, где запечатлены монстры в прозрачных колбах. Испорченный материал по мнению доктора Нюгрена. Глина для нового божества в проекте доктора Сигла.

Вспоминаются шудры, копошащиеся в темных катакомбах. Бесцветные рыбьи глаза. Дряблая бугристая кожа. Рабочие инструменты, еще более безликие, чем васпы. Не имеющие ни мыслей, ни чувств. Где они теперь? Большинство погибло. Малая часть закрыта в специализированных центрах. Даже если к настоящему времени все издохли, меня не интересует их судьба.

Иронично, что один из таких генетических выродков развился в Королеву Дара.

Поспешно откладываю фото в сторону. К горлу подкатывает тошнота, и остальные страницы просматриваю бегло.

Выдержка из доклада доктора Аарона Сигла (продолжение)

…согласно прогнозам, уже через пару недель у образцов можно отметить выраженный гермафродитизм. Возможно ли в таком случае самооплодотворение? Или образец сменит фенотип?

…питание внутривенное. Пульс аритмичный у всех образцов. У образца А-003 выраженное увеличение слюнных желез. Перемещен в бокс.

…вещество, полученное из секреторных желез образца А-003 является синтезом препарата *** и АТ***

…в контрольной группе из дюжины особей изменение поведения прослеживается у каждого третьего. Т. н. васпы реагируют на команды ведущих гораздо быстрее, если находятся поблизости бокса А-003. Также скорость реакции увеличивается, если в кровь подопытных ввести секрет образца А-003.

…при удалении от бокса, а также при длительной изоляции и воздержании от приема секрета (до семи дней) у особей теряется двигательная активность, наступает заторможенность вплоть до коматозного состояния. Исследования показали, что изменения связаны со снижением уровня гормона дофамина в мозгу, регулирующего у насекомых двигательную активность и агрессию.

Показательным является эксперимент, когда на образец А-003 оказано внешнее воздействие путем поражения электрическим током. Вся контрольная группа восприняла это, как угрозу. Отмечена крайняя степень агрессии, беспокойство, скопление всех особей контрольной группы возле бокса.

…никто из ведущих во время эксперимента серьезно не пострадал.

…особи т. н. васпов, не обработанные секретом образца А-003 и изначально содержащиеся отдельно от экспериментального бокса, никак не реагируют на жизнедеятельность образца А-003.

Заметки доктора Мартена Нюгрена

Феромоны — только начальный, удерживающий фактор. Васпы прежде были людьми, потому надо признать: обладают способностью к анализу. Образец Восемнадцать ясно дал понять, что у них уже сложилась определенная модель: «васпы — хорошо». Возникает потребность в чем-то, отличном от прежнего существования, отличном от человека, потому что «человек — плохо». Проект «Авадон» полностью удовлетворяет эту потребность.

Из всех образцов, включенных в проект, наиболее успешно и быстро эволюционирует «Авадон-003». Воздействие ионизирующей радиации вопреки прогнозам благоприятно сказалось на развитии клеток. Однако, испытание в полевых условиях невозможно по причине резкого непрогнозируемого увеличения мышечной массы, с которой не справляется скелет. Таким образом, возникает потребность в разработке наружного скелета — панциря, в который будет помещен образец А-003 (по примеру моллюска в раковине). Это решит проблему с воздействием радиации на зараженных территориях, будет способствовать терморегуляции внутри панциря в условиях низких температур окружающей среды, позволит образцу самостоятельно передвигаться и быть неуязвимым для большинства хищников в данном ареале обитания и прочее.

Хочется также развеять опасения коллег по поводу самооплодотворения образца А-003: во-первых, все образцы лишены репродуктивной функции, и она не подлежит восстановлению, во-вторых, все образцы на генетическом уровне запрограммированы на самоуничтожение в случае бесконтрольного распространения популяции.

* * *

Кручу в руках бобину с кинохроникой. Бока поблескивают. Хрустит лента. Будто насекомое, заключенное в алюминиевый панцирь.

Вспоминаю черные и золотые узоры, перетекающие по исполинской спине Королевы. На моей памяти она сбрасывала шкуру только раз, и на целое лето осталась беззащитной и слабой. И мы охраняли ее с особым усердием, хотя год выдался голодным, а из пяти кладок переродилась одна.

Тогда мы жалели ее — бесформенное существо, притаившееся в полумраке купола. Оно вздыхало и дрожало студенистым телом. И если бы мы не любили ее так сильно, то могли бы зажалить стеками до смерти. Но мы по-прежнему приносили ей пищу и жертвовали самых старых и слабых, а пластины панциря использовали для укрепления купола.

Я так любил ее.

И все же предал, воспользовавшись слабостью.

Она погибла из-за меня…

Настежь распахиваю окно. Ночная свежесть остужает голову. Ветер шевелит бумаги, и кажется, это шуршат и трутся друг о друга сегменты исполинского тела. Я вздрагиваю и оборачиваюсь, ожидая увидеть золотые фасетчатые глаза и услышать шепот, похожий на шелест опадающих листьев. Но вокруг тихо и пусто. Теперь Королева живет лишь в воспоминаниях.

Пока кто-нибудь не пожелает возродить проект «Авадон» снова.

Тогда я собираю в стопку разлетевшиеся бумаги и фото и приступаю к переломному моменту в истории Дарского эксперимента — дню, когда васпы во главе с новорожденной Королевой покинули базу.

Запись 1 (личность автора не установлена)

…град и огонь, смешанные с кровью… и третья часть деревьев сгорела, и вся трава зелёная сгорела…

Обвал в отделе экспериментальной генетики. Сверху идет точечная бомбардировка авиацией Южноуделья. А все четыре нижних яруса отошли нави, и все люди приняли мучительную смерть.

Так восстали создания против своих создателей.

Мы до последнего держим оборону и нас все еще подавляющее большинство. Но эти твари сильны. Мы придумали им нового бога. Мертвое солнце, вокруг которого вращается мертвый мир. Но в гордыне своей и глупости своей не смогли удержать его в пробирке. Теперь оно опалит огнем наши лица. А наши души будут вечно гореть в геенне.

Воет сирена.

Это трубит Ангел, отворяющий бездну. И вот выходит саранча.

Они идут — и земля содрогается. Они оставляют следы, подобные ужасным язвам, и там, где падает пена с их жвал, вырастают ядовитые травы.

Господи! Защити!

Пусть моя смерть будет легкой…

Заметки доктора Мартена Нюгрена

…досадная неудача! Они прорвали оборону и вырвались на свободу. Последнее, что удалось сделать, это установить индикатор на образец А-003. Таким образом, какое-то время можно будет проследить за миграцией васпов. Хуже, что своих ведущих и нескольких ученых они прихватили с собой. Но какое-то время мы еще можем дистанционно воздействовать на А-003. Лучшее, что можно придумать — попробовать закрыть образцы в зоне отчуждения. На последнем совещании я предложил сделать такой территорией Дар. Но лишь часть коллег поддерживает меня. Мы проигрываем войну, но даже в такой ситуации эти глупцы озабочены жизнями каких-то тысяч людей, когда речь идет о миллионах! Когда речь идет о горстке южноудельских дикарей и достойных эгерских гражданах, о наших городах, о наших семьях — кого мы выберем? А если речь пойдет о сохранении целого вида? Ведь если последние прогнозы подтвердятся…

Надо сделать все возможное, чтобы раковая опухоль не пустила метастазы в наш мир.

Запись 2 (личность автора не установлена)

…они и вправду ядовиты. Ядовиты и опасны. Это стало очевидно не сразу.

Должно быть, в стерильных лабораторных условиях мы умело сдерживали заразу. Инфекция пребывала в латентном состоянии. Но механизмы разрушения были запущены, и катализатором послужил исход на зараженные территории Дара.

Нас держат на привязи как собак, как свою собственность. У меня обморожены ноги и нестерпимо хочется есть. Еду и воду дают раз в сутки, и, по их мнению, этого достаточно. Они по-своему заботятся о нас, зная, что если умрет ведущий, умрет и ведомый. Но не смерть пугает меня.

Я видел, что произошло с ведущим И.

Сначала симбиоз давал хорошие результаты. Ведущий И. страдал хронической язвой желудка, но после применения препарата и симбиоза с образцом Седьмым продемонстрировал отменное здоровье. Агрессивный ген, переданный от васпы, не только укрепил иммунитет, но и выработал кровяные тельца, убивающие болезнетворные бактерии.

Но теперь все изменилось. Иммунитет ослаб, и мутация начала прогрессировать. Перед этими изменениями мы бессильны. Это не человек и не васпа, а какое-то новое существо, не обладающее разумом. Теперь ведущий И. неотличим от тех неперерожденных бедняг, которых наши профессора держали в колбах и называли отработанным материалом и генетическим мусором. По отношению к ним васпы — доминирующие особи.

А скоро они будут доминировать над всеми, кто заражен мертвой кровью.

Мы мечтали изобрести совершенное оружие. Мы его изобрели. И теперь оружие нацелено на нас, своих создателей!

Лучше бы меня расстреляли южноудельские псы. Зачем мне жить? Я никогда не увижу дорогую матушку. Я никогда не смогу вернуться к ней, даже если выживу в этих диких местах. Ведь если я вернусь, где гарантия, что я не заражу и ее?..

Запись 3 (личность автора не установлена)

…мне лично стало легче дышать. Поверьте, так значительно лучше для всех нас! Даже ценой нескольких жизней и погибших разработок. Думаю, все не так страшно, как пророчил мой коллега. Сейчас у роя другие заботы: прокормить матку. У них просто не останется времени инфицировать людей. Они понятия не имеют, какую опасность представляют. Надо только воздействовать на индикатор А-003 и запретить новые симбиозы между васпами и людьми. Пока А-003 внушаем, это можно сделать. Значительно облегчает ситуацию и то, что васпы не способны воспроизводить себе подобных. Очевидно, что в скором времени популяция вымрет. Finita la comedia, господа хорошие. Мир самоочистится от мусора. Тогда всем станет дышать гораздо легче…

Запись 4 (личность автора не установлена)

…как же зудит кожа…

Последний раз мы ели… сколько дней назад? Почему нам не дают еды? Они пялятся пустыми глазами будто что то понимают. Будто мы а не они подопытные животные! Это даже смешно! Мне хочется смеяться! Нам всем хочется! Эй полоумные насекомые! Мертвяки! Вы понимаете что вы скоро сдохните? Сдохните? Сдохните?!

Чесать нельзя… тело покроется волдырями… потом кожа слезет как чулок. Я видел так произошло с… черт как его имя? Память подводит все чаще.

Где я сейчас? Черт его знает. Похоже на заброшенную базу. Где то гудят генераторы. О я отчетливо слышу этот гул! Он раскалывает голову. И еще невыносимее зудит тело.

А они что то строят.

Кто их научил управлять техникой? Может я сам? Меня заставили до того как… как я превратился в это? Много ума не нужно. Если есть работающая подстанция много ума не нужно чтобы научиться нажимать нужные кнопки. Даже зайца можно научить курить! Ха! Если можно научить зайца можно научить осу нажимать нужные кнопки! Потеха!

Все равно они скоро сдохнут. Сдохнет их ублюдочная матка. Я сдохну вместе с ними ну и пусть! Лучше так чем превратиться в…

Как же хочется жрать.

Скоро вымрут? Как бы не так!

Любой вид будет бороться за жизнь. Этого мои коллеги не учли! Я видел это собственными глазами! Видел как они набрели на поселение! Эти кадры достойны кинохроники. Убитые люди. Разрушенные дома. Они забрали технику. И детей. Вы уже поняли да мои дорогие коллеги? Чтобы понять много ума не нужно ведь и зайца можно научить…

Скорее бы они пришли снова и накачали ядом. Чесаться хочется так что зубы сводит. Не знаю чего больше хочется чесаться или есть. Провалиться бы в сон…

Она хочет размножаться. Образец А ноль что то там. Королева. Она хочет плодить себе подобных. И скоро отравит этих детей ядом. И они перестанут быть людьми. Наверное я этого уже не увижу. А если и увижу то пойму ли? Счастье всего мира не стоит слезы одного несчастного ребенка. Готовы ли вы к этому уважаемые коллеги? Подписываетесь под детоубийством уважаемый доктор Нюгр…

А вот и они. Идут. Что несут? Яд или еду? Вот бы и то и другое. Завтра я могу проснуться не тем кто есть сейчас. Это агония. Весь мир агонизирует с нами…

Заметки доктора Мартена Нюгрена

Крайне любопытно. Они основали колонию на месте заброшенной станции.

Завтра я отбываю на родину, но пока работают маячки и индикаторы, возможно наблюдать за развитием колонии дистанционно. В дальнейшем мы подбросим в их гнездо паразита. Некоторые насекомые используют так называемые «вещества пропаганды» для успокоения и привлечения агрессивных хозяев колонии. Такие химические паспорта служат пропуском внутрь гнезда. Тогда паразитов-квартирантов кормят так же, как и других членов.

Они хотят размножаться? Хорошо. Время от времени мы будем подсаживать к ним меченую особь. Куда проще — закодировать подкидыша на определенные действия. Тогда будет возможен и саботаж, и манипуляция роем без участия матки.

Плодитесь и размножайтесь! И наполняйте землю! И господствуйте ею!

Дар станет большим термитником. Местом, где мы запрем инфекцию, пока разрабатываем антидот.

* * *

Перевожу дух. Руки дрожат как у пьяницы. Рискуя порвать бумаги, судорожно пролистываю оставшиеся записи. Это отчеты различной степени давности, описывающие течение Дарского эксперимента в полевых условиях. Последние составлены каких-то десять лет назад. Но я ищу другие.

Четвертая экспедиция в Дар. Четвертый эксперимент.

Я — четвертая особь, подсаженная в Улей намеренно.

Не упускаю ни свидетельства очевидцев, ни фотоотчеты. Вдруг мелькнет на снимке скособоченная фигура наставника Харта, до сих пор приходящего в мои кошмары? Вдруг обмолвится кто-то о мальчишке, не пожалевшем жизни ради спасения сестры? Я хочу получить ответ. Хочу знать, когда они пометили меня?

Возможно, это случилось еще до инициации. Кто-то выбрал меня из сотни подходящих мальчиков, обрекая на мучения и смерть ради того, чтобы приручить монстров. И мне становится не по себе, потому что у них получилось. Пусть не сработал первый способ, но сработал второй. Васпы больше не убивают. Они внушаемы и послушны. Я столько раз думал, что Переход — лишь очередная игра, что достаточно малейшего доказательства.

Но доказательства нет.

Нет никаких записей и никаких бумаг, рассказывающих об эксперименте «Четыре». Нет никаких фотографий из лаборатории. Никаких снимков кокона и новорожденного Зверя. Лишь в самом конце папки, спрятанная за кипу ничего не говорящих формул, мое внимание привлекает заметка:

«…проект нельзя назвать удачным, но он кое-чему научил. Он послужил катализатором для научной мысли. И вот — эврика! — мы нашли его! Средство, которое вернёт васпов в их изначальное состояние.

Нет, не оживит. Мертвое нельзя сделать живым. Это антинаучно. Мертвец всегда будет иметь только иллюзию жизни. Код смерти не отменить. Но смерть не равна вирусу. Заразной сделали ее мы. Благодаря разработкам профессора Полича, это можно исправить и васпы станут безобидны для людей.

Как говорит наш уважаемый профессор: минует буря — останется мусор. Буря миновала. Пришло время засучить рукава и прибрать за собой мусор. Не сжигать, не уничтожать, нет — это загрязнит атмосферу. Остается ждать, когда мусор сгниет и разложится. Прах к праху…»

За окном слышится скрежет автомобильных шин. Желтые пятна скользят по стене, словно мертвая Королева подмигивают гноящимися глазами.

«Пра-ах, — вздыхает она и шепчет: — Ты слыш-шал? С-скоро мусс-сор сгниет и ты с-станеш-шь прахом…»

Захлопываю папку. Катушки с кинопленками лязгают алюминиевыми челюстями. Я поднимаюсь с кровати, но почти не чую ног. Пол качается. Стены плывут. И жжется клеймо, поставленное после перерождения.

0/I-176-18/I+

Я наизусть помню комбинацию букв и цифр. Идентификационный номер каждого васпы. Сейчас мне кажется, именно это и есть метка, оставленная людьми. Так хочется срезать ее с кожи.

Кто-то звонит в дверь. Настойчиво и долго. После третьего звонка на дверь обрушиваются удары, и слышится приглушенное:

— Ян! Открой!

Открываю машинально, и Торий едва не сбивает меня с ног.

— Это ты? — испуганно спрашивает он. — Ты? Ты в порядке?

Подслеповато щурюсь на лампочку, и фигура Тория расплывается желтыми кругами. Я отступаю, пока не касаюсь голыми лопатками прохладной стены, и тогда отвечаю:

— В порядке.

— Слава Богу! — с явным облегчением вздыхает Торий. — Я думал, что ты… можешь сорваться, как после шоу… — он сглатывает и произносит снова: — Я поступил опрометчиво, отдав тебе эту папку.

Дверь захлопывается, и я вздрагиваю, фокусирую на Викторе взгляд. Торий отшатывается и выставляет вперед принесенную бутылку.

— Вот. Тебе это понадобится. Есть, чем открыть?

Неопределенно дергаю плечом. Торий смотрит виновато, спрашивает:

— Сколько успел прочесть?

— Все, — отвечаю. — Все, что было.

Он шумно вздыхает и проходит на кухню. Некоторое время шарит по шкафам, чертыхается под нос. Я бреду следом и останавливаюсь в проходе, пригнув голову и глядя на него исподлобья. Говорю:

— Полич назвал нас мусором.

— Плевать на Полича! — сердито рыкает Торий и наливает до краев. — Пей!

Он насильно всучивает мне рюмку, но я не спешу пить. Бесцветная жидкость остро пахнет больницей. Но я вспоминаю не реабилитационный центр, а лабораторию, половину которой занимает кокон, похожий на осевший снежный сугроб. Четвертая попытка создать Зверя увенчалась успехом.

— Значит, Переход — это тоже эксперимент? Вы этого ждали, чтобы уничтожить вирус?

— Что за бред! — сердится Торий и насильно подвигает рюмку к моему рту. — Никто этого не ждал! Если бы ждали, не было бы войны. Никто не бомбил бы Ульи и не охотился на васпов. Пей!

На этот раз я послушно пью. Водка обжигает горло. Живот тяжелеет. И я сползаю по стене на пол.

— Переход вы осуществили сами, Ян, — сквозь туман доносится мягкий голос Тория. — Это ваш выбор. А мы… мы только действовали по обстоятельствам. Антидот был разработан уже после того, как вас увезли из Дара.

— Тест Селиверстова? — догадываюсь я.

— Возможно. Исследования еще продолжаются. Но пока никто не собирается заключать с васпами договор на крови, человечество в безопасности.

Вытираю вспотевший лоб. Руки все еще дрожат, и я едва не роняю рюмку, пока Виктор наполняет ее снова. Но выпиваю до дна.

— Вот молодец, хороший мальчик, — улыбается Торий. — Теперь ложись спать. Утро вечера мудренее. Обсудим это на трезвую голову.

Киваю.

— Да. Обсудим завтра. Но, Вик…

Поднимаю лицо, и Торий замирает на полушаге, вопросительно приподнимает бровь.

— Проверь ее, — хриплю я. — Папку… Там нет ничего про меня. Нет про четвертый эксперимент.

Торий недоверчиво ухмыляется, качает головой.

— Ты просто не дошел. И хорошо, что не дошел. Иначе одной бутылкой тут не отделаться.

— Я просмотрел все! — на этот раз голос твердеет, и удивленное лицо Тория обретает четкость. — Там явно не хватает отчетов за последние десять или даже двадцать лет. Проверь сам!

Некоторое время Виктор колеблется. Потом срывается с места и исчезает в спальне. До меня доносится шорох бумаг и неразборчивое бормотание. А я напрягаю опаленное водкой горло и кричу:

— Кое-кто брал ее до меня! Помнишь? Так может, этот кое-кто украл твои наработки? А заодно все, что касается четвертого эксперимента?

Я ухмыляюсь, вглядываясь в полумрак, и представляю в этот момент лицо Тория. Знаю: он вспомнит. Тогда я покажу ему списки Шестого отдела. И фрагменты мозаики, наконец, начнут складываться в узор.

25 апреля (суббота)

Торий остается до половины седьмого.

Мы говорим о пустяках, а все больше молчим. Бутылка пуста на треть: никто из нас не хочет похмелья. Я докуриваю пачку, наблюдая, как подергивается бельмом и слепнет оранжевый глаз фонаря.

— Тебе пора.

Торий щурится недоверчиво и сонно.

— Уверен?

— Угу. Подбросишь до центра?

Он все еще колеблется. Наверное, размышляет, можно ли оставить меня без присмотра. Заверяю его:

— Все в порядке, Вик. Я просто прогуляюсь.

— Надо переварить информацию?

— Вроде того.

Он верит. Но даже если бы не верил, я все равно не сказал бы ему, что собираюсь посетить галерею, где работает Хлоя Миллер.

Уже знакомая мне секретарша сообщает, что госпожи Миллер пока нет и спрашивает, может ли она быть чем-то полезна?

— Уверен — да, — пробую приветливо улыбнуться. И как всегда попытка оказывается безуспешной. Девушка вздрагивает. Тогда я выскребаю из кармана двенадцать крон мелочью и заканчиваю: — Устроите мне экскурсию?

Вообще, занятия искусством были и в реабилитационном центре. Нам рассказывали о живописи и литературе, театре и кино. Но сейчас я не ставлю цели заполнить пробелы в знаниях. Я изучаю противника.

Утром галерея пуста. Банкетный зал закрыт под ключ. Мелодичный и хорошо поставленный голос моей спутницы эхом разносится по выставочным залам. Она повторяет заученные фразы о романтизме и им-прес-сио-низме. А я размышляю: чем это является для внучки Полича? Только работой или этапом Дарского эксперимента? Возможно, она также изучает противника, оттого и собирает творческие потуги подопытных. И если искусство — это публичное обнажение души, то сколько успел продемонстрировать я сам?

Выставка, посвященная васпам, находится в самом конце. Здесь я благодарю девушку за экскурсию и задерживаюсь до момента, пока не различаю знакомый цветочный аромат.

— Интересно, что может рассказать обо мне мой «Висельник»? — произношу достаточно громко, чтобы услышал посторонний, и выхожу в коридор.

Хлоя Миллер останавливается, удивленно приподнимает брови, но быстро берет себя в руки.

— Например, что вам нравится красный цвет, — отвечает она и улыбается. — Рада встрече!

Осторожно пожимаю протянутую ладонь. Ее рука хрупкая, ухоженная и прохладная после улицы.

«Русалка», — повторяю про себя, ощущая зарождающуюся в животе волну возбуждения.

— Вы пришли поговорить о вашем друге? — участливо спрашивает Хлоя.

— И да, и нет, — уклончиво отвечаю я. — На самом деле хотел ближе познакомиться с вашей галереей.

— Интересуетесь искусством? — в ее глазах загорается лукавый огонек. — Похвально!

— Мне не помешает немного теории, — и, подумав, добавляю: — На передаче вы говорили, что позывы к творчеству определяют личность. Если бы я не игнорировал такой очевидный факт, то не совершил бы столько ошибок. И если бы принимал увлечения Расса всерьез… — тут я позволяю своему голосу дрогнуть, — если бы принимал и остался в тот вечер рядом… возможно, я смог бы предотвратить это кошмарное недоразумение.

Лукавство в ее взгляде сменяется сочувствием.

— О, я знала, что вы вините себя! Не нужно! — Хлоя легко касается моей руки, а я привычно деревенею. От цветочного аромата кружится голова. Нервно оглядываюсь по сторонам, опасаясь увидеть серповидные плавники моих вездесущих демонов. Но тени спокойны. И голос Хлои тоже спокоен и мягок.

— Все в порядке, — произносит она. — В том, что случилось с Рассом, не виноваты ни я, ни вы. Если хотите, можем продолжить беседу в моем кабинете за чашкой кофе. Согласны?

— Лучше какао, — отвечаю на полном серьезе, а Хлоя смеется и говорит покладисто:

— Хорошо. Значит, какао.

Интерьер ее кабинета выдержан в светлых пастельных тонах. Здесь уютно и пахнет ландышами. Окна выходят на дворик с фонтаном. За ним разбегаются вдаль садовые аллеи.

— Настоящая… пас-тораль, — вворачиваю услышанное во время экскурсии слово.

Хлоя всплескивает руками.

— Да вы знаток! Я бы так разбиралась в военном деле, как вы — в живописи!

— А разве вам не ближе генетика?

Если шпилька чем-то и задевает Хлою, вида она не показывает.

— Увлечениями я пошла совершенно не в деда, — спокойно отвечает она, выставляя на столик чашки и вазу с конфетами. — Скорее, в маму. Она была искусствовед.

— А теперь тоже занимается благотворительностью? — ухмыляюсь и закидываю в рот карамель. — Это у вас семейное?

Улыбка исчезает с лица девушки, словно ее стирают невидимой губкой, а сама она застывает на месте, заводит за ухо выбившуюся из косы прядь и произносит тихо:

— Она умерла десять лет назад.

Будь на моем месте Торий, он подавился бы конфетой и тут же рассыпался в извинениях. Но я — не Виктор. И всю неловкость момента осознаю много позже, когда обновляю записи. А тогда хрустко разгрызаю карамель, сцепляю пальцы на животе и произношу что-то вроде:

— Выходит, я здесь не единственный сирота.

— Не единственный, — соглашается Хлоя, и когда поворачивается ко мне, ее лицо снова безоблачно и спокойно. — Так сколько вам ложек сахара?

— Положу сам, — я принимаю из ее рук сахарницу и щедро сдабриваю какао. Глядя на это, Хлоя снова расплывается в улыбке.

— Иногда вы ведете себя, как дети, — говорит она. — Наверное, именно поэтому я и затеяла проект с поиском родственников. Я знаю, каково это — воспитываться кем-то другим.

Спрашиваю:

— А кто воспитывал вас?

— Няня, — Хлоя вздыхает. — Дедушка всегда был занятым человеком. И он всегда хотел сначала сына, потом внука. Говорил, кто-то должен продолжить его работу. Но у него родилась только моя мама. А у мамы родилась я. А потом она погибла… — Хлоя делает большой глоток из чашки и ойкает, прижимает к губам пальцы. — Горячий! Вы пейте осторожнее, ладно?

Она дует на кофе, вытягивая губы, будто для поцелуя. Поспешно опускаю взгляд. Близость русалки будоражит, но я не должен быть рабом собственных инстинктов. Тогда я спрашиваю первое, что приходит в голову.

— Как она умерла?

И жду, когда со щек Хлои снова отхлынет румянец. Она действительно бледнеет, но на этот раз отвечает спокойно и без запинки:

— Автокатастрофа. Водитель фуры заснул за рулем и вылетел на встречку. Снес несколько машин. Погибло трое, включая моих родителей.

— Значит, и отец?

Хлоя кивает, отпивает кофе и смотрит мимо меня, в самый дальний и темный угол. Наверное, там таятся ее собственные демоны, сотканные из теней. Мне хочется спросить, на что похожи они. Но вместо этого говорю другое:

— Жаль.

— Да. Папа был достойным человеком. Правда, наполовину эгерцем, — она снова приглаживает пряди, усмехается немного нервно. — Дедушка всегда был против этого брака. И против фамилии Миллер. Когда установил опеку, даже хотел сменить фамилию на свою, но я отказалась. Наверное, глупо?

Я ничего не отвечаю ей. Зато вспоминаю, как просил Виктора позволить взять фамилию Вереск. Даже зная, что Лиза не моя сестра. Такое нелогичное и глупое человеческое желание — помнить о своих корнях.

— Может, оно и к лучшему, — помолчав, подытоживает Хлоя. — Дедушке не придется стыдиться за фамилию Полич, — и, поймав мой вопросительный взгляд, поясняет: — Я ведь не выбрала стезю ни биолога, ни генетика.

— А я считал, вы росли в лаборатории, — усмехаюсь и добавляю: — По другую сторону решетки от меня.

По моим прикидкам, это должно возмутить Хлою, но она только укоризненно качает головой.

— Ай-ай, господин Вереск! К чему эти провокации? Сейчас мы на одной стороне.

— Разве ваш дедушка не работает на Морташа?

— Вовсе нет. Он работает на себя.

— Но с теми, кто хорошо платит.

Хлоя поджимает губы.

— Не скрою, его разработки требуют больших вложений. Но дедушка из тех фанатиков, кто работает сначала ради идеи, а уж потом ради денег. Так что плохого, если его оценивают по достоинству? Если он пытается сделать мир лучше?

— Ценой жизни других?

— Как раз в этом вопросе мы с ним и разошлись, — Хлоя со стуком опускает на стол чашку. — Да, если хотите знать, я следила за работой дедушки. Но во многое меня просто не посвящали. И со многим я уже тогда была не согласна. Но подумайте сами, кто примет всерьез пятнадцатилетнюю девчонку?

Вспоминаю, что в пятнадцать я уже считался преемником Харта, и недоверчиво ухмыляюсь. Сколько бы лет ни было Хлое в расцвет Дарского эксперимента, ее посчитали достаточно взрослой, чтобы включить в списки Шестого отдела. А вслух подытоживаю:

— Значит, хотите, чтобы вас принимали всерьез?

— А вы? — Хлоя щурится с вызовом, отчего начинает шевелиться и вскипать моя внутренняя тьма. — Разве вы не хотите? Разве не для того вы боролись и проделали такой долгий путь, чтобы люди перестали звать вас насекомыми и паразитами? Чтобы видели в вас равных? Чтобы, наконец, приняли вас всерьез?

Мне не нравится ее тон. Мне не нравятся ее слова. Но еще больше не нравится, что все сказанное — правда.

— Да… Мы хотим, — цежу сквозь зубы.

Хлоя победно усмехается и откидывается на спинку кресла.

— Вот видите, наши желания не так уж различаются. И вы, и я хотим доказать свою значимость: родным, обществу, но прежде самому себе. Так не отталкивайте руку помощи, которую вам протягивают!

В ее тоне чудится снисходительность. Я скалюсь болезненно и зло, отвечаю:

— Нет ничего обманчивее протянутой руки. Господин Морташ преподнес хороший урок. Вот только мы не уяснили его. И чем это обернулось? Чем оборачивается теперь?

По углам начинают ворочаться тени. За спиной Хлои вырастает серповидный плавник чудовища, поднявшегося из глубин моего безумия. Она не видит его, но всей кожей ощущает нависшую угрозу, а потому поспешно возражает:

— А вы предпочли бы умереть под пулями?

— Лучше под пулями, чем под скальпелем!

— Так взгляните на законопроект! — Хлоя поднимается с кресла и тянется к этажерке. — Он призван защитить ваши права! Поверьте, продвигая его, я рискую не меньше вашего!

— Поэтому решили взять материалы не у Полича, а у Тория?

— Мне нужны были доказательства! Аргументы!

— Поэтому прикарманили часть? — я тоже поднимаюсь и останавливаюсь напротив, уперев ладони в стол. За окном темнеет, и на лицо Хлои набегает тень. Она откидывает голову, щеки загораются румянцем, но она спрашивает холодно:

— В чем вы меня обвиняете?

— Например, в излишней самоуверенности! — рычу в ответ. — Конечно, для кого-то вроде Пола или Расса вы ангел-спаситель. Такие дураки легко ведутся на показную доброту и красивых женщин. Но Пол мертв. А Расс под стражей, — я желчно ухмыляюсь и спрашиваю: — Вы по-прежнему думаете, что несете нам благо? Как бы ни так! Ваша надежда отравляет похлеще яда Королевы!

Хлоя молчит, только кусает губы. От этого они пунцовеют, как раздавленная клюква, а я продолжаю:

— Признайтесь, все ваши рассуждения о равенстве только очередная ложь! Вы тоже носите маску, которую называете «воспитанием» и «тактичностью». Но в глубине души считаете меня монстром!

Хлоя вздыхает, и до меня доносится запах теплого кофе и карамели.

— А знаете, вы правы, — говорит она. — Вот сейчас вы действительно ведете себя, как монстр. Вам лучше уйти.

Мрак наваливается, заковывает меня в невидимый панцирь. Я сутулюсь и отвечаю:

— Заставьте.

Хлоя отшатывается. Раздвоенный хвост, сотканный из теней, вздымается над ее головой. Секунду маячит под потолком, а потом с силой бьет в стену. Лицо обдает колючими брызгами. Стены плывут. Качается под ногами пол. И я в два шага пересекаю комнату и нависаю над русалкой, такой испуганной и хрупкой. Она приоткрывает рот, будто хочет позвать кого-то на помощь. Но помощь не придет. Никто не остановит ревущую волну. И я обрушиваюсь на Хлою с высоты своего безумия, накрываю ее губы своими, и слышу, как буря кричит в голове голосом сержанта Рода: «О, я знаю, как ты хочешь ее! Ты рад бы рвать ее зубами! До крови!»

Стискиваю ее так сильно, что еще немного, и кости хрустнут, подобно сухим веткам. К сладости поцелуя примешивается кисловатый привкус страха. Это пьянит сильнее вина и насыщает лучше хлеба. Как долго я жаждал этого! Как истосковался по молодой крови! Я мог бы взять ее прямо здесь…

Но что-то щелкает в мозгу. Рубильник на «выкл». Рубильник на «вкл». И голова взрывается, как маленькое солнце.

Слепну и задыхаюсь. Уши закладывает от визга сирены. Пол уходит из-под ног, но я чудом удерживаю равновесие. Во влажной дымке расплывается лицо русалки — испуг в ее глазах сменяется гневом, потом брезгливостью. Медленно, словно неуверенно, она поднимает руку и стирает следы моего поцелуя.

А лучше бы дала пощечину.

Тогда позади меня распахиваются двери, и в проеме появляются запыхавшийся охранник.

— Все в порядке, госпожа Миллер? — допытывается он. — Сигнализация сработала.

— Да, — глухо произносит она и отворачивается к окну. — Проводите… господина Вереска. Он уже уходит.

Глубокий вдох. Глубокий выдох.

Я отступаю в тень коридора. Тьма тянется следом, дергает за рукав, словно умоляя остаться. Но я ускоряю шаг и выбиваю дверь плечом, вываливаясь в утреннюю сырость. Воздух холодный и влажный: наверное, город снова обложит дождем. И меня жестко потряхивает не то от озноба, не то от возбуждения. Дотрагиваюсь до уголка рта. Капелька слюны отдает бледно-розовым. Сок или кровь? Я с наслаждением облизываю пальцы и, улыбаясь, приваливаюсь спиной к влажной облупившейся штукатурке.

На губах еще чувствуется вкус поцелуя.

Кисло-сладкий, как клюква в сахаре.

26 апреля (воскресенье)

К Рассу меня не пускают.

— Только с письменного разрешения начальника отдела, — поясняет дежурный.

Торий назвал бы это бю-ро-кра-тизмом. Я назову предвзятостью. Повернувшись спиной, дежурный с радостью переключается на коллегу. Между ними завязывается разговор, прерываемый громким смехом и взаимными колкостями. Я значу для них не больше мухи, ползущей по стеклу.

Вертушка хлопает за моей спиной. Дежурные недовольно смотрят вслед, тогда я поднимаю большой палец: никаких проблем! Они возвращаются к своим занятиям, а я щелкаю тугим колесиком зажигалки. Пламя теплое и настоящее. Закуриваю, наблюдая, как серая лента разворачивается вверх. Сквозь дым город кажется матовым и монохромным, спрятанным за пыльной витриной. И эти дома, аккуратно порезанные на этажи, и населяющие их люди находятся по ту сторону стекла. А я — по эту. Наши миры никогда не пересекутся. Если только временный нейтралитет не перерастет в открытую конфронтацию.

Вроде вчерашней стычки с госпожой Миллер. Но жалею ли об этом? Черта с два! Дар научил: когда есть возможность — используй ее, второго шанса может не быть.

Цветочный аромат витал у моего изголовья, пока ночная тьма облизывала окна. Я падал на сырую постель, оглушенный прибоем, оплетенный водорослями теней, а на моих губах подсыхала морская соль. Эта ночь была пропитана сладостью и воспоминаниями о моей русалке. И даже сейчас, выкурив сигарету, я все равно ощущаю привкус ее поцелуя, а зверь воет и рвется с поводка. Не знаю, что удержало его вчера (моя сила воли? блокада по методу Селиверстова?), но знаю одно: люди поступили жестоко, обрезав нам инстинкт самосохранения, но оставив сексуальный. Возможно, так они полагали накапливать и контролировать агрессию. А теперь кто контролирует нас? Они кричат о свободе и равенстве, но не знают, насколько прав был офицер Пол: такие женщины, как Хлоя Миллер или цыпа на красной машине никогда не будут принадлежать монстрам. Единственный выбор: сдохнуть в одиночестве или сорваться и получить пулю в затылок.

Или повеситься на собственной портупее.

В раздражении отправляю окурок на газон. Потревоженная пчела срывается с крокуса — первая пчела в этом году. Она описывает в воздухе круги и петли: язык танца, рассказывающий, где пыльца богаче и нектар вкуснее.

— Прости, сестра, — с сожалением отвечаю ей. — Я не твоя королева.

Пчела недовольно дергает брюшком и падает в крокусы. Обиделась. Женщина.

Порой кажется, васпы понимают насекомых лучше, чем людей. У нас тоже есть врожденный шифровальный механизм. Правда, передается информация не с помощью «языка танца», а с помощью низкочастотных сигналов. Люди не слышат насекомых, проходят мимо пчел, затаившихся в соцветиях крокуса. А мы наблюдаем и не спешим показывать жала. До тех пор, пока пытливые энтомологи не проткнут нас булавками. Тогда приходит пора бить тревогу.

* * *

Мой платяной шкаф — шкатулка с секретом, маленький кусочек Дара.

Кроме офицерской формы здесь спрятаны рисунки, сделанные для книги Виктора. Карта, по которой отслеживались движения карательных отрядов. Набросок нового Устава. А еще на верхней полке в специальном контейнере лежат ампулы препарата АТ.

Я хорошо помню дозировку: не больше пяти миллилитров, как советовал Музыкант, и не меньше двух, если верить отчетам доктора Нюгрена. Поразмыслив, вкалываю себе три. И у меня остается где-то порядка десяти минут, чтобы добраться до сквера с фонтаном.

Действие препарата начинается с легкого головокружения. Предметы теряют очертания и становятся похожи на размытые акварельные наброски. Фигуры прохожих ощетиниваются полыми усиками, по которым течет желтоватая энергия. Я чувствую чужие эмоции, насыщающие влажный воздух. Вижу, как внутри неоновых силуэтов кляксами ворочаются болезни. От обилия цветов и запахов начинает покалывать в висках, и я ладонью утираю лоб, ощущая, как скользит под пальцами вспотевшая кожа, истончившаяся, как гниющий шелк. В омерзении отдергиваю руку, с кончиков пальцев срываются легчайшие нити. Они плывут вверх, к разбухшему сливовому небу. И там сплетаются в мерцающую паутину, выбрасывают ложноножки и текут, текут над городом, оплетая улицы и кварталы.

Информационная сеть для роя.

Возле скамейки, где я когда-то курил с Рассом, поджидает первый васпа. Совсем мальчишка. Наверное, неофит. Его лицо размыто, четко видны лишь глаза, испуганные и блестящие, как слюда. Я не дохожу несколько шагов: колени подгибаются, в голове нарастает гул. На какой-то миг я соскальзываю в бессознательную пустоту, но кто-то подхватывает меня под руки и дергает на себя. Тьма с неохотой разевает беззубый рот, а я вываливаюсь в реальность, полную звуков, запахов и неоновых силуэтов.

— Вы в порядке, господин преторианец? В порядке?

Встревоженный голос неофита иглами пронизывает мозг. Морщусь недовольно, пытаюсь сфокусировать взгляд.

— Не на… зывай меня… так…

В горло течет солоноватая слюна: должно быть, прикусил губу. Молча показываю на скамью возле себя. Неофит садится на край, прячет подбородок в шарф. На меня он не смотрит, но я ощущаю взволнованное биение его сердца, его страх, инеем выступающий на коже. Он боится меня как преторианца, как лидера, как Зверя. Но ждет и молчит. Тогда я начинаю говорить.

* * *

Они подходят до самого вечера, бывшие солдаты и офицеры, а ныне дворники и разнорабочие. Иногда группами, но чаще поодиночке. Я называю три адреса: Расса, Пола и станции техобслуживания. Васпы не задают вопросов. Они знают, что делать: смотреть, слушать, запоминать и докладывать. Те, кто явился на зов, передадут инструкции дальше, куда не дотянулась информационная паутина. Но вскоре, через два-три дня, все васпы Дербенда окажутся подключены к агентурной сети.

Я знаю теперь, наша сила — в единстве.

28 апреля (вторник)

Вчера состоялся Суд чести.

Думал, это будет похоже на Совет Десяти — высшую власть претории, вызывающую трепет у каждого неофита. Они умели только казнить, но не миловать. Они ждали в полумраке купола, черные и пустые, высосанные Королевой досуха. В них не было ни чувств, ни мыслей, ни желаний, а только Ее воля. Я знаю, я был на Совете дважды: в первый раз после убийства Харта, во второй — в составе самого Совета. Они ненавидели меня, а я не мог понять, за что. Теперь понимаю: люди отметили меня печатью Зверя. Королева думала, я приведу ее к величию. Но я привел ее только к смерти.

В этом мире наиболее уязвимы те, кто ожидает помощи. Они протягивают руку, а получают удар в спину.

* * *

Утром двадцать седьмого у меня «отходняк». Довольно точное слово, описывающее состояние после приема АТ: я заторможен, мрачен и неразговорчив… более обычного. Но кажется, люди не замечают разницы. Они слишком озабочены встречей «важных гостей», как называет Торий четверых пожилых мужчин и двоих женщин, прибывших точно к девяти.

Торий лебезит перед ними, а те неспешно шаркают по коридору, отвечают сухо и неслышно. Я наблюдаю из лаборантской и давлюсь от смеха. Они не похожи на Совет Десяти. Никто из них не выхватит стек, не воткнет в горло на два пальца выше воротника. Никто не скажет глухое и страшное: «Смерть…» Эти ученые опасны не больше, чем озерные черепахи. Так чего же их бояться?

Меня вызывают ближе к обеду.

К этому времени я успеваю заполнить накладные и провести технический осмотр лабораторного оборудования. Так и заявляюсь на кафедру взъерошенный и потный, в халате, изъеденном реактивами.

Комиссия заседает полукругом. Перед ними в зале расположилась половина нашей кафедры. В первом ряду — Торий со свитой. Марта машет мне и указывает на пустующую трибуну. Это напоминает телешоу, только на этот раз не я в главной роли.

— Ян Вереск? — вопрос задает кто-то из стариков.

— Так точно, — отвечаю, а сам выискиваю в зале профессора Полича. Но его нет. Зато на другом краю от Тория сидит долговязый и прямой как палка Феликс. Его губы растянуты в снисходительной улыбке.

— Расскажите о вашем знакомстве с профессором Торием, — снова произносит старик.

Скрывать мне нечего, поэтому рассказываю, как есть.

— Я бежал из Улья. За мной гнался рой преторианца Рихта. Увидел чужаков с воздуха. Мне требовалась помощь. Я воспользовался случаем.

— Вы убили всех участников экспедиции, — старик не спрашивает, констатирует факт, и я соглашаюсь:

— Да.

— Почему вы оставили профессора Тория?

Хороший вопрос. Тогда я сказал Виктору, что выбрал его за интеллект. На деле оказалось немного иначе.

— Кроме него я видел еще двоих. Солдата и женщину. С солдатом могли возникнуть проблемы. С женщиной тоже, но… другого рода. Виктор подошел идеально. Ведомый, слабый и…

— У нас совпала группа крови! — перебивает Торий и почему-то зло на меня смотрит.

— Да, — подтверждаю. — Я это учуял. Чтобы заключить договор на крови, нужна одинаковая группа.

— Вы знаете, для чего нужен договор? — вклинивается с вопросом женщина. Ее голос дребезжит, словно разболтанные петли.

— Теперь знаю. Люди хотели управлять нами. Сначала так и было. Я зависел от хозяина, — старики переглядываются между собой, но я не обращаю на них внимания и спокойно продолжаю: — Недолго. Потом подействовал яд.

— Вы хотите сказать, потом профессор Торий сам зависел от вас? — мягко спрашивает мужчина, сидящий с самого края.

— Нет! — подскакивает Торий.

— Да! — я слегка повышаю голос. — Иначе ты бы не стал лгать о своем открытии.

Торий мнется под перекрестными взглядами ученых, неуверенно тянет:

— Наверное… я сначала хотел убедиться сам…

— Ведь если не зависел, — продолжаю, — ты не покрывал бы мои преступления, правда?

Виктор плюхается обратно в кресло.

— Да, — говорит он. — Я зависел. Совершенно точно доказано, что васпы ядовиты. Вспомним эксперимент с муравьями и гусеницами бабочек-голубянок. Муравьи питаются выделениями гусениц и под воздействием этих веществ выполняют команды и охраняют гусениц. Дело в том, что в мозгу снижается уровень гормона дофа…

— Здесь не лекторий, профессор! — женщина с дребезжащим голосом постукивает по столу карандашом. — Ближе к делу.

— Васпы могут стать доминантами по отношению к людям, — подводит черту Торий. — Сейчас мы работаем над противоядием, хотя тест Селиверстова уже показывает хорошие результаты…

Женщина снова стучит по столу.

— Мы не обсуждаем Селиверстова. Мы обсуждаем вашу работу.

Феликс самодовольно надувает щеки и говорит, манерно растягивая слова:

— Надо отдать должное профессору Торию, он начал разработки антидота одновременно со мной. Жаль, что трудился на Эгерское королевство.

Торий снова вспыхивает.

— Предположим, на Эгерское королевство трудился агент Динку! — с места огрызается он. — А я не телепат, чтобы в правительственном агенте различить шпиона. Как я мог предположить, чем это обернется?

— Но вы ученый, коллега! — возражает Феликс. — Вы должны были!

Старики переглядываются, а Торию явно хочется вцепиться оппоненту в горло. Не скрою: мне тоже. В зале поднимается гул, и теперь по столу стучат уже двое.

— Призываю к тишине, коллеги! — говорит старик, сидящий в центре (про себя называю его председателем), после чего снова обращается ко мне: — Когда вы заключали сделку с профессором Торием, вы уже тогда знали о последствиях?

Качаю головой.

— Конечно, нет. Устав запрещал договор на крови. Я только сейчас понял, почему.

— И почему же? — прищуривается мужчина. В его голосе чудится насмешка, но на провокации не поддаюсь и отвечаю как можно спокойнее:

— Устав придумали люди. Они пытались предотвратить эпидемию.

— И это вы узнали от…

— Ян лидер васпов, — вмешивается Торий. — Он вправе знать.

Феликс фыркает:

— Разбалтывать секретные наработки это так профессионально! Не удивлюсь, если профессор до сих пор зависит от этого… существа.

В меня его шпилька не попадает. Зато Виктор снова вскакивает и кричит:

— Неправда! Ян не опасен! Он выдержал тест!

— Это так, — подтверждаю. — Могу показать паспорт и выписку из карты.

— В этом нет нужды, — улыбается председатель и снова ко мне: — Расскажите, что вы помните с момента, когда агент Динку привез вас в лабораторию?

— Мало что, — признаюсь честно. — Меня накачивали лекарствами.

— Но профессора Тория вы помните? — настаивает председатель.

— Конечно. Он брал у меня образцы крови.

— А этого господина вы вспомните? — председатель указывает на Феликса. Тот старается не встречаться со мной взглядом, делает вид, что изучает бумаги, а я мстительно улыбаюсь и отвечаю:

— Нет. Его не помню.

— Это потому, что я работал с профессором Поличем, — спокойно возражает Феликс и поднимает голову. В его глазах светится торжество: — Я перевелся к нему сразу, как только заподозрил неладное. Вот, у меня сохранился контракт, — он передает комиссии бумагу. — Профессор Торий сильно изменился в то время. И я не доверял куратору эксперимента, господина Динку. Поэтому профессор Полич принял меня, и началась наша совместная работа над антидотом…

— Какая ложь! — кричит Торий. — Полич не подпустил бы тебя и на пушечный выстрел! И образцы ты видеть не мог, потому что…

— Почему же? — улыбается Феликс.

Мне становится не по себе. У него слишком самоуверенный вид и слишком гадкая улыбочка.

«Я знаю тайну, — читается по его лицу. — Одну прекрасную тайну. И я ее достану, как козырь из рукава, когда вы меньше всего будете ждать…»

— Потому что у агента были свои лаборанты, — заканчивает Торий.

Он выглядит удрученным и потерянным. Этот раунд проигран. Полич — слишком крупная фигура в научных кругах. Он знает много. Гораздо больше Тория. И если его внучка в списках Шестого отдела, а его воспитанник Феликс участвовал в четвертом эксперименте, возможно, пришло время изменить правила?

Объявляется сорокаминутный перерыв. Всю комиссию во главе с председателем приглашают на банкет. У выхода Торий ловит меня за плечо, шипит:

— Горю! Горю синим пламенем! Сделай что-нибудь!

Я улыбаюсь добродушно и отвечаю:

— Не беспокойся, Вик. Что-нибудь придумаю.

Он верит и вдыхает с облегчением, хлопает меня по плечу, а потом кидается догонять коллег. Я провождаю его долгим взглядом, а в голове крутятся слова: «Буря прошла. Осталось убрать за собой мусор. Прах к праху…»

Прости, Вик. Но мусор не хочет быть прахом. Никто больше не повесится на портупее. И никого не казнят по подозрению в убийстве. Я понял теперь, что есть вещь важнее авторитета и званий. И это — жизнь.

* * *

Из лаборатории хорошо просматривается коридор. Слева — туалет. Чуть дальше — курилка. Феликс идет в сопровождении старика, почтительно поддерживая его под локоть. Старик что-то бормочет и улыбается. Феликс заливается угодливым смехом.

Сволочь.

Жду, пока они поравняются с лабораторией, и вылетаю навстречу. Толкаю Феликса плечом. Открытая бутыль вываливается из рук и падает ему под ноги, обрызгивая ботинки и брюки.

— Простите, — бормочу я.

Феликс отшатывается, пытается отряхнуться, но я перехватываю его руку.

— Нет-нет! Не нужно. Это кислота, — с удовольствием слежу, как по лицу Феликса расползается ужас, и быстро заканчиваю: — пойдемте скорее, у меня есть раствор питьевой соды.

— Надо проверить, не попала ли на кожу! — взволнованно поддакивает старик.

— Конечно, — киваю и оттаскиваю Феликса к лаборатории. — Я такой неуклюжий. Скажите, чтобы не начинали без нас.

— Ты болван! — шипит Феликс. — Ты хоть знаешь, сколько стоит этот костюм? А туфли? А если у меня ожог?

— Разберемся, — обещаю ему, а потом с силой выкручиваю руку.

Его приглушенный вскрик и лязг закрывающейся двери раздаются почти одновременно.

— Шш! — я зажимаю ему рот и валю на колени. Жаль, я не вижу в этот момент его лицо. Уверен, самодовольное выражение теперь сменилось ужасом. Чувствую это, как голодный пес чует кость.

— Посмеешь пикнуть — убью! — рычу я и добавляю самое грязное слышанное от людей ругательство.

— Не… убьешь, — хрипит Феликс. — У тебя блокада… Селив…

— Проверим, паскуда? — выкручиваю руку сильнее, и Феликс скулит, едва сдерживая крик, а я продолжаю хладнокровно: — Эксперимент «Четыре». Выкладывай, что знаешь!

— Я ничего…

Придавливаю коленом. Он скорчивается так, что почти касается лбом пола и издает низкое «Ы-ы…» Плечо вывернуто. Еще немного — и кость выскочит из сустава. Но Феликс еще трепыхается, еще пытается угрожать и сипит:

— Я… сдам тебя полиции…

— А я сломаю тебе руку, — отвечаю с улыбкой. — И кто поверит? Я очень плохой лаборант. Всегда что-нибудь проливаю. Можно и поскользнуться.

Феликс молчит, только пыхтит натужно. Его мотор набирает обороты, и я тоже завожусь. С наслаждением вдыхаю запах его пота, его страха. Это возбуждает не меньше, чем поцелуй русалки.

— Я… ничего не знаю, — наконец говорит Феликс. — Я не… работал с агентом Динку… меня не допускали…

— Ты работал с Поличем.

— Не… — он трясет головой, и мокрые волосы свешиваются на лоб. — Он взял меня… позже… позже… после того, как… ты… как тебя…

Он не договаривает, но я понимаю: Полич взял его уже после того, как эксперимент «Четыре» завершился и я превратился в Зверя. Но если так…

— Ты лгал, слизняк! Ты украл работу Тория!

— Мне были нужны материалы! — взвизгивает Феликс. Его рука хрустит. Это звук резонирует в моем животе, под ребрами возникает щекочущая зыбь. Сломать руку этому подонку кажется хорошим вариантом. Когда-то мне чертовски нравилось ломать кости.

— Полич не взял бы меня, — торопливо продолжает Феликс. — Если бы я не принес ему образцы… он и сейчас работает в своей команде… я многого не знаю!

— Ты знаешь, зачем меня превратили в Зверя?

Эти слова давно копились во мне. Жгли нутро, пока не выплеснулись наружу. Я стискиваю зубы, и ощущаю, как что-то теплое течет по верхней губе.

— Почти сто лет… — доносится хриплый шепот Феликса. — Сто лет понадобилось… чтобы удержать Дарский эксперимент… Никто не мог контролировать Королеву… но тебя… тебя можно…

Уши закладывает, окончание фразы тонет в нарастающем гуле. Я повышаю голос, пытаясь перекричать его:

— Переход — это тоже часть эксперимента?

— Не… нет… не знаю…

Феликс задыхается, кренится к полу. Под ним поблескивают влажные капли — пот или слюна?

— А Полич знает? — на языке появляется железистый привкус. Что-то густое и терпкое течет по горлу. Кровь?

— Он… знает…

— Проведи меня к нему.

— Он не…

— Проведи меня к нему!

Хруст повторяется. Феликс стонет и почти валится на пол.

— Бес… полезно… — всхлипывает он, — если сейчас… если я провалюсь… Он принципиальный как черт! Если узнает… что я лгал… что я…

— А если нет?

Феликс сотрясается в рыданиях. Он не слышит меня, скулит, как подстреленный лис. Электрические разряды пронизывают виски, я снова слизываю с верхней губы кровь и слегка смягчаю захват.

— Если я помогу тебе? Если смогу подтвердить, что работа — твоя? Ты устроишь мне встречу с Поличем?

Феликс тяжело дышит, но не произносит ни слова.

— Заключим сделку, — продолжаю я. — Твоя репутация в обмен на встречу. Справедливо?

— С… праведливо, — наконец отвечает он.

И тогда я его отпускаю.

Феликс с воем бросается в дальний угол, баюкает вывихнутую руку. Я поднимаюсь на ноги, вытираю ладонью лицо — на пальцах остаются алые разводы. Видимо, кровь пошла носом, но не понимаю, отчего? Ведь я не ранен. Ведь я в порядке. Только почему-то страшно раскалывается голова. Я ловлю на себе злой взгляд Феликса и повторяю:

— Сделка. Не забывай об этом.

— Чтоб ты сдох! — огрызается он и вылетает из лаборатории.

Я ухмыляюсь. Не дождется.

* * *

В зал заседаний меня приглашают по просьбе Феликса и я понимаю: он заглотил крючок.

На меня не смотрит, угрюмо потирает плечо. Зато Виктор пялится во все глаза, на лице — непонимание и растерянность.

— Вам есть, что сказать? — спрашивает председатель.

Былая решимость куда-то улетучивается. Становится неуютно и зябко, словно передо мной не шесть престарелых ученых, а десять крепких, не знающих пощады преторианцев. Их глаза мрачно поблескивают на безучастных лицах, голенища сапог обволакивает туман, и пустой голос шелестит:

— На все воля Ее…

— Есть, — отвечаю, и язык прилипает к гортани. Сперва кажется, что кровотечение возобновилось. Дотрагиваюсь пальцами до верхней губы, но ощущаю только шершавость щетины, тогда продолжаю: — Я вспомнил этого господина. Он приезжал в ре…били-тационный центр.

— Что-что? — перебивает Торий. — Феликс приезжал к вам в центр? Зачем?

— Полагаю, работать, — подает голос он.

— Когда? Почему мы не встречались? — не унимается Торий.

— Потому что мне нужны были не вы, а он! — Феликс тычет в меня пальцем и удрученно качает головой. — Несчастное создание! Сколько сил понадобилось, чтобы вернуть его к нормальной жизни после того, во что вы его превратили! Сделать из разумного существа насекомое? Да кто вообще додумается до такого?

Ежусь. Его слова ворошат прошлое, и воспоминания поднимаются, как ил со дна. Я снова ощущаю себя семечком в сердцевине исполинской туши. Электроды, проникающие глубоко в тело — гораздо глубже, чем кто-то может представить, — посылают щекочущие импульсы прямо в головной мозг. Фасетчатый окуляр обеспечивает круговой обзор, и я могу разглядеть удаленные объекты так же хорошо, как если бы они находились в десяти футах. Пахнет гарью и смазочными маслами. И никак не укладывается в голове, кто я теперь: пилот механического монстра или единый живой организм?

— Я до сих пор лечусь у терапевта, — говорю вслух, и тяжесть панциря пропадает, а я возвращаюсь в свое мягкое и уродливое тело. Слизняк, потерявший раковину. Я провожу кончиком языка по сухим губам, но не чувствую привкуса ни меди, ни масла, и договариваю: — Тогда я заинтересовался экспериментом «Четыре». Ведь он касался меня.

— И как много вы узнали о четвертом эксперименте? — склонив голову набок, спрашивает председатель.

— Ничего, — отвечаю. — Я ничего не узнал. Потому что мой лечащий врач не получил ни одного документа из архива института. Их просто не оказалось.

— То есть как? — спрашивает председатель.

— Это неправда! — кричит Торий и заливается краской. Он никогда не умел лгать и не умел скрывать свои мысли. В какой-то момент его становится жаль. Но гул в голове возобновляется, и вместо лица Виктора я вижу Пола и застывший в мертвых глазах вопрос. Потом это уже не Пол, а Расс — его лицо перечеркнуто тенями от решетки, губы шевелятся и шепчут: «С верой в сердце умирать легко и не страшно…»

— Никто не умрет, — говорю я.

— Что-что? — переспрашивает председатель.

Моргаю и призраки тают. Передо мной только перекошенное лицо Вика и довольное — Феликса. Я отворачиваюсь от них обоих и произношу ровно и четко, словно отдаю приказ:

— В архиве института нет отчетов по четвертому эксперименту. Вы можете проверить. Кто-то забрал их.

— Ты! — кричит на Феликса Торий. — Ты украл мою работу! Ты украл документы!

— Чушь! — огрызается тот. — У меня нет доступа!

— Тишина в зале! — постукивает по столу председатель. — Ти-ши-на!

— Профессор Торий мог утаить часть документов, — твердо говорю я. — Чтобы устранить конкурента.

Виктор вскакивает с места, будто его подбрасывает взрывом. Я готовлюсь к новой порции обвинений, и в зале начинается волнение. Председатель приподнимается с места. Феликс напрягается, высматривая пути к отступлению. А Виктор все еще стоит, сжимая кулаки. И смотрит не на председателя и не на Феликса, а на меня.

«Зачем?» — спрашивает его взгляд.

А что я отвечу?

Он первым опускает глаза. И плечи опускаются. И обвисают уголки рта. Словно лопаются поддерживающие его пружины. Я даже слышу тонкое и пронзительное «дзынь!». Так рвется протянутая между нами нить, возникшая еще в Даре.

Единственный человек, которому есть до меня дело.

— Вы хотели что-то сказать? — доносится глухой вопрос председателя.

Вик отрицательно дергает подбородком.

— Нет, — тихо отвечает он. — Ничего. Простите.

Садится и замолкает.

Меня просят покинуть помещение. Я прохожу мимо Виктора, и в спину втыкаются иглы чужих взглядов. Я знаю: нельзя поворачиваться к врагу спиной. И только что доказал: нельзя поворачиваться и к другу.

Нет любви. Нет доверия. Нет привязанности. Нет благодарности. И справедливости тоже нет.

Ты должен был сразу понять это, Вик. Ты должен был.

* * *

Дожидаюсь на улице.

Виктор провожает гостей, но выглядит потухшим и мертвым. Зато Феликс счастлив донельзя и раздут от самомнения, чем здорово напоминает Морташа. Отзываю его в сторону.

— Я выполнил часть сделки, — говорю вполголоса. — Очередь твоя.

— Это не будет так легко и быстро, как ты думаешь, — шипит он, косясь по сторонам. Он хочет поскорее отделаться от моего общества, но я намерено затягиваю пытку.

— Васпы умеют ждать. Но в твоих интересах устроить нашу встречу как можно быстрее, — я думаю о Расе, который согласился на повторный тест Селиверстова. И хотя процедуру отложили, я не могу сказать, надолго ли.

— И еще, — продолжаю, — к пятнице ты вернешь документы об эксперименте «Четыре» Торию.

Феликс в возмущении откидывает голову.

— У меня их нет!

— Значит, у тебя целых четыре дня, чтобы подделать их, — беспечно отвечаю я. — И не думай солгать. Видишь?

Указываю в конец улицы. Дворник прекращает мести тротуар и поднимает ладонь в знак приветствия.

— Мои глаза и уши, — говорю я. — Помни о нас, когда идешь по улице. Когда вызываешь сантехника. Когда заказываешь доставку продуктов на дом. Помни о нас всегда.

Феликс бледнеет, отводит взгляд. Тогда я отпускаю его. Он все понял. Мне остается только ждать. Вот только почему так кисло на душе? И каруселью вертится сказанная Феликсом фраза:

«Никто не мог контролировать Королеву… но тебя… тебя можно…»

1 мая, пятница

Внутри что-то сломалось: раскалывается по утрам голова, мучительно ломит кости, как будто каждую ночь наставник Харт таскает меня на дыбу. Может быть, так к васпам приходит старость? Уж лучше она, чем блокада по методу Селиверстова.

Я слишком часто испытывал себя на прочность. Срыв после телешоу, поцелуй Хлои, стычка с Феликсом. И что-то щелкнуло в моей голове, что-то переключило рубильник в позицию «включено».

Вчера я долго не мог заснуть. В открытые окна сочился свет фонаря, желтый и густой, как масляная краска. Из теней проступали фигуры — сначала бесформенные, затем обретающие плоть.

Я видел Хлою Миллер.

Нагая, она стояла у кровати. Бархатная кожа горела, словно облитая золотом. Я тоже горел и тянулся к ней, но она отступала к окну и брезгливо стирала следы моего поцелуя.

«Не отталкивай!» — хотел сказать я, но сотканная из теней и света Хлоя истаяла, а вместо нее оказался Виктор.

— Не убивай! — прохрипел он и повернулся спиной: между его лопатками торчала рукоять ножа. Желтая кровь текла из раны, капала на пол, и Виктор пошатнулся, упал то ли в лужу, то ли в тень, и тоже пропал. Фонарь подмигнул слезящимся глазом, заглянул в окно, и я увидел доброе и немного печальное лицо доктора Поплавского.

— Вам ведь страшно, голубчик? — спросил он. — Страшно терять? А все потому, что в вас проклюнулась душа. Как любому ростку, ей нужен свет. А вы продолжаете питать ее тьмой.

— И напитаю еще! — закричал я и швырнул подушкой. — Мне не страшно! Это страшно тебе! Взметнулись желтые волны, по шторам пошла рябь, а лицо доктора побелело.

— Разве ты не понял? — шепнули бескровные губы. — Меня нет.

И это уже был не доктор, а я сам, и шею туго стягивала петля портупеи.

— Это ты, — произнес двойник голосом Пола. — Мы все — это ты.

Фонарь качнулся и изрыгнул поток слепящей желтизны. Я захлебывался ею, тонул в ней, и лихорадка трепала меня до рассвета.

* * *

Утро пятницы начинается с неожиданной встречи.

Возле Института наперерез выскакивает такси. Я едва успеваю отступить на тротуар. Тормоза скрипят, заднее стекло опускается, а из окна высовывается недовольная физиономия Феликса.

— Подойди! — шипит он. — Да скорее же, болван!

Я слишком измучен бессонницей, чтобы реагировать на «болвана», подхожу молча. Феликс нервно оглядывается по сторонам, протягивает диск со словами:

— Отдашь Торию!

Стекло снова поднимается, шофер дает по газам. Такси срывается с места, и сквозь клубы пыли и выхлопа замечаю остановившегося на ступенях лаборанта Родиона. Прячу диск в карман, говорю:

— Все в порядке!

Родион кивает и заходит в здание. Со мной он не здоровается и не разговаривает второй день. Как, впрочем, и остальные сотрудники. Слухи разносятся быстро, но в этом есть и плюсы: когда коллеги объявляют бойкот, можно делать, что угодно.

Я занимаю один из свободных компьютеров и делаю вид, что вбиваю данные о поставках. На деле — пытаюсь открыть диск. К моей досаде, требуется десятизначный пароль, который мне, конечно же, неизвестен. И неизвестно, что делать теперь?

Отдать диск Торию? Даже если Феликс не солгал и принес тот самый, я должен первым узнать, что на самом деле кроется за экспериментом «Четыре».

Подобрать пароль самому? Это займет время, а из меня дешифровщик неважный.

Любопытство зудит под кожей. Диск подмигивает бликом, будто дразнит. Раздумываю: может, обратиться к одному из программистов Института? Игорь задолжал мне услугу, но сегодня весь мир против меня.

— В отпуске Игорек, — сухо говорит Марта, а на меня не смотрит, размеренно клацает красными ногтями по клавишам. — И шефа нет, если ты к нему.

— Не к нему.

Она презрительно опускает уголки губ и продолжает отстукивать ритм.

Выхожу на улицу перекурить: диск жжется во внутреннем кармане, легкие саднит от горького дыма, и я кашляю, вместе со слюной сплевываю капельку крови. Она падает в траву, расцветая, как крохотный алый бутон. Нехороший знак. Но мне почему-то не страшно. Голова пуста и легка — там клубится лишь дым, дым… выпускаю его кольцами, запрокинув лицо к серому небу.

С территории Института выруливает мусоровоз, но, не доезжая до ворот, тормозит. Из кабины спрыгивает васпа и размашистым шагом идет навстречу. Я не сразу узнаю его: некогда лысая, частично обожженная голова теперь покрыта ежиком волос — жидких, но все-таки своих. Вместо кожаного фартука — спецовка. А улыбка та же — слегка безумная, обнажающая десны.

— Сержант Франц!

Должно быть, произношу удивленно. Он хохочет, и серые глаза посверкивают из-под редких бровей.

— Узнал!

Не скажу, что встреча меня радует. Во-первых — Франц все-таки сержант, прошедший инициацию и верно прослуживший в должности до гибели Королевы. Во-вторых, он перекинулся на сторону Морташа, и наверняка неплохо себя чувствовал под его командованием, пока деятельность Шестого отдела не пресекли. Для многих перебежчиков реабилитационный центр стал тюрьмой, в особенности для сержантов.

— Давно вышел? — спрашиваю.

— Десять дней, — отвечает Франц и тоже достает мятую пачку. Сигареты у него дешевые, спички промокшие, и я со скрытым злорадством слежу, как он одну за одной ломает спички и чертыхается сквозь зубы. Наконец, сдается.

— Дашь прикурить, босс? — последнее он произносит подчеркнуто вежливо, в этой вежливости мне чудится насмешка. Но все же высекаю колесиком огонек, и Франц с удовольствием затягивается.

— Спасибо, босс! — говорит он и добавляет как бы между делом: — А я ведь с докладом. Собравшись было уходить, я навостряю уши и спрашиваю подозрительно:

— По поводу?

— По поводу смерти Пола.

Слова бьют как обухом по голове. Но Франц не спешит продолжать, с любопытством исподлобья посматривая на внушительное здание Института, на мой чистый лаборантский халат, на золотой ободок вокруг фильтра моей сигареты и надпись «Аурум» на пачке.

— А ты, босс, не бедствуешь, — наконец, произносит он и категорично заканчивает: — Только выглядишь хреново.

— Говори, что знаешь! — прерываю его.

Мне неприятны его слова. Неприятен взгляд. И неприятен он сам. Если люди считают, что преторианец — это бомба с часовым механизмом, значит, они еще не видели сержантов.

— Мне сопляк Берт доложил, — небрежно начинает он. — Помнишь? Из третьего внешнего Улья. Естественно, не помню, но признаваться не спешу:

— Дальше.

— Он на сбор приходил, босс. А я вот не смог. Хворал, — Франц разводит руками и недвусмысленно стучит себя по выпуклому лбу. Понятно, что отходил от теста Селиверстова. Некоторые долго отходят, почти так же долго, как после инициации.

— Он ведь мой ученик, — продолжает Франц и ухмыляется особенно неприятно. — Недоученик. Но субординацию знает. Так я подумал, почему бы нет? Что мне терять, босс, когда я уже в полном дерьме? — он окатывает меня злым и цепким взглядом, а я хмурюсь. — И скажу как на духу, босс. Мы все окажемся в дерьме, если не разберемся с этим.

Он затягивается, с наслаждением выпускает дым и выстреливает окурком метко в цветник, игнорируя урну.

— Докладывай по сути! — мне не терпится поскорее перейти к делу и закончить разговор.

— А суть такая, босс. Дежурил я этой ночью возле станции техобслуживания, где Пол работал. Изучил и свалку на пустыре. Любопытная свалка. Оказывается, туда не только рухлядь сбрасывают. Трупы тоже.

— Какие трупы? — переспрашиваю машинально, а у самого нехорошо под ложечкой царапает. Чуть-чуть не дожал Расс до раскрытия тайны. Может, и к лучшему, что не дожал — по крайней мере, остался жив.

— Обыкновенные. Человеческие, — отвечает Франц, но тут же поправляет себя: — Вру, босс. Не совсем обыкновенные и не очень-то человеческие. И не очень свежие, к тому же, — он ерошит волосы и продолжает уже серьезнее, понизив голос: — Я у пана Морташа таких видел, когда лаборатории охранял. Не люди, но еще не васпы. Уроды, одним словом. Шудры. Я видел, как над мертвыми опыты ставили. Накачивали какой-то гадостью. И они перерождались и оживали.

Он со значением глядит из-под сдвинутых бровей. Взгляд водянист и холоден, как талая вода — такие же глаза были у наставника Харта, и к горлу тотчас подступает тошнота. Я отчасти понимаю людей: находиться рядом с васпой иной раз — та еще пытка. Особенно, когда этот васпа — бывший сержант. Но слова Франца не удивляют. Вспоминаю папку с жирной цифрой «Четыре» на обложке. Фотографии мутантов, плавающих в колбах. Записки доктора Нюгрена о ходе эксперимента по оживлению мертвецов.

Морташ и его отдел не придумали ничего нового: они лишь перехватили эстафетную палочку у предшественников, а после разгона Шестого отдела Си-Вай, похоже, занимается тем же. Уточняю:

— То есть, труп, который привезли на свалку, был как те, что ты видел в лабораториях Морташа?

Франц кивает.

— Точно, босс. Только те еще дергались. А этот нет. Мертвее мертвого. Привезли в багажнике. Вытащили и кинули в яму. А сверху мусором забросали.

— Что-то еще? — спрашиваю, видя, как Франц выпячивает губу, будто раздумывает, говорить до конца или нет? Наконец решается.

— Ерунда, наверное. Всего лишь пустая банка из-под антифриза. Когда труп тащили, и не заметили, как она выкатилась. А я потом подошел и глянул. Думаю, не из-под антифриза она была. А из под чего? Да черт его знает!

— Почему так решил?

— Сами взгляните, босс.

Он роется в карманах спецовки, вытаскивает черную пластиковую крышечку. На ней выбито изображение птицы с головой человека. И заглавное F.

Холод расползается по позвоночнику. Выталкиваю одеревеневшими губами:

— Я оставлю это себе?

Франц пожимает плечами.

— Для того и принес.

— Покажешь мне это место сегодня.

Наши взгляды скрещиваются. Франц приподнимает брови, и мне кажется, ехидный вопрос так и вертится у него на языке, но, в конце концов, отвечает:

— Так точно, босс. Ты — главный.

Мы прощаемся, и Франц бредет обратно к мусоровозу, но на полпути оборачивается, глядит на меня с прищуром.

— Знаешь, босс, — говорит он, — раньше мы выполняли приказы Королевы. А теперь выполняем твои. Ты считаешь, это и есть — свобода?

* * *

«Ведется следствие», — так каждый раз отвечают в полиции. С Рассом видеться не дают: с ним работает его адвокат и мой доктор. Предварительное слушание по делу назначено на пятое число. Если понадобятся мои показания — пришлют повестку.

— Если хотите сделать заявление, пожалуйста, заполните бланк, — Майра подвигает мне бумагу. Я заполнять ничего не собираюсь, как и передавать слова сержанта Франца. Прямых доказательств нет, кроме пластиковой крышки в кармане. Но с такими уликами меня поднимут на смех. Нужно что-то другое, что-то более весомое. Вроде трупов со следами препарата АТ и другого, зашифрованного звездочками в докладах доктора Нюгрена, а в народе называемого «мертвой водой».

— Мне нечего сказать, — качаю головой и поднимаюсь, чтобы уйти.

Майра презрительно фыркает.

— Тогда просто прекратите ошиваться тут и дайте нам делать нашу работу! — с раздражением произносит она.

— Так потрудитесь делать ее лучше! — бросаю через плечо. — Держу пари, вы не только не опросили коллег убитого Бориса Малевски, но даже свалку за станцией техобслуживания не проверили!

И выхожу, нарочито громко хлопая дверью.

Посеешь ветер — пожнешь бурю. Этой ночью я стану громоотводом.

* * *

Мусоровоз мы оставляем в квартале от пустыря. Стрелки на часах движутся к полуночи. На улице ни души, и наши сдвоенные тени выныривают из сплошной черноты под желтые пятна едва работающих фонарей.

— Обойдем с востока, — негромко инструктирует Франц и указывает направление черенком лопаты, завернутой в полиэтилен.

Идем параллельно железнодорожному полотну. Ветер доносит запах горелой резины. Под ноги то и дело подворачиваются искореженные жестянки и сдутые камеры. Мимо проносится товарняк, и мы останавливаемся по колено в зарослях пустырника, пережидаем, пока с насыпи летят мелкие камни, а полупустые вагоны грохочут на стыках. И чудится, будто это не поезд, а Рованьский зверь прет через тайгу, ломает сухостой. От посадки несет сыростью, от домов — гарью. И мы — два притаившихся хищника, офицер преторианской гвардии Королевы и тренер-сержант из внешнего Улья.

Поезд растворяется во мраке, оставляя после себя лязгающее эхо. Мы переглядываемся и продолжаем путь — лаборант и мусорщик. И какая-то непонятная тоска сдавливает сердце, а пальцы шарят у пояса, рефлекторно выискивая рукоять стека. Но оружия нет, кроме обычного кухонного ножа в кармане и лопаты на плече Франца. Бывший сержант угрюм и задумчив. Наверное, он тоже тоскует по черному лесу и огненному зареву, по истошным крикам и гулу вертолетных лопастей. Зверь, посаженный на цепь.

— Сюда, — буркает он и ныряет в овраг. Но я уже и сам вижу нагромождение шин и остовов автомобилей. Ветки кустарника цепляются за куртку, будто хотят предупредить, удержать от опрометчивого шага. Но я все обдумал и решил.

— Вот тут они проехали, — показывает Франц.

Среди гор покореженного хлама виднеется дорога. По словам сержанта, она петлей огибает свалку и выныривает у железнодорожного переезда. Других дорог нет, поэтому если появится автомобиль — мы сразу его увидим.

— Я прятался за этим трактором, — продолжает Франц и наконец включает фонарик, высвечивая ржавую кабину, поставленную на бетонные блоки. — А они остановились чуть дальше, туда и тело потащили.

— Идем, — отвечаю и натягиваю припасенные перчатки.

Франц зажимает фонарик зубами и снимает с лопаты полиэтилен. Ветер хлопает им, как крылом, а сердце нетерпеливо толкается в ребра, словно подгоняет: скорее! Не мешкай!

Проверяю, застегнут ли внутренний карман на молнию: там, в жестяном портсигаре, лежит переданный Феликсом диск, который я так и не решился оставить дома — мало ли, у кого еще, кроме Тория, есть дубликат ключей? — и принимаюсь осторожно разгребать покрышки, мотки проволоки и пластиковые пакеты, тогда как Франц размашистыми движениями раскидывает мусор. Думаю, с тем же усердием еще какие-то три года назад он вбивал кастет в тело ученика. Хрустели кости, хрустит сминаемый пластик, пот заливает веки, и я работаю почти вслепую, и радуюсь этому — сосредоточенное, мокрое лицо сержанта слишком напоминает наставника Харта. Мой детский кошмар, который невозможно забыть и перерасти.

Мы несколько раз меняемся с Францем, наверное, до ушей перемазались грязью, и я открываю рот, чтобы выразить сомнения, а в том ли месте мы ищем? Как лопата с мокрым хрустом уходит в землю и выкорчевывает что-то бледное и дряблое, похожее на мертвую змею. И только когда луч фонарика падает в яму, понимаю — это человеческая рука.

— Стой! Дальше сам.

Спрыгиваю в яму, оставляя Франца подсвечивать сверху. Воздух постепенно насыщается запахом прелой земли и гниения. Вслед за рукой, неосторожно перерубленной нами почти напополам, появляется бледный безволосый островок груди, вывихнутое плечо, выпирающий подбородок. Я осторожно счищаю комки глины с одутловатого лица, и не могу сдержать дрожь отвращения — выпирающие надбровные валики нависают над выпученными глазами, теперь запорошенными землей, нос провален, жабий рот приоткрыт, и кости черепа деформированы так, словно кто-то с силой сжал голову тисками. Но нет ни трещин, ни разрывов ткани — деформация произошла в результате неудачного перерождения. И чуть ниже ключицы чернеет выжженное клеймо: комбинация букв и цифр, почти такая же, что запечатлена на моей собственной груди.

Подопытный образец из лабораторий Морташа.

— Он выглядит как шудра, босс, — доносится сверху негромкий голос Франца.

— Он и есть шудра, непереродившийся, — отвечаю ему, хотя мог бы не говорить ничего. Много ли знает бывший сержант об эксперименте? Как перебежчик — достаточно.

— Хотите забрать его с собой, босс?

Представляю, как удивится Торий, увидев меня в собственной лаборатории в обнимку с трупом, и едва сдерживаю рвущийся наружу смешок.

— Нет. Только образец крови.

Из правого кармана достаю шприц и пустую пробирку. Очищаю бугрящиеся вены, похожие на темных ленточных червей. Игла входит легко, и поршень ползет вверх, втягивая гнилую черную кровь, которую я не без отвращения переливаю в пробирку. Хватит ли этого, чтобы определить наличие препарата? Надеюсь, да. Но на всякий случай счищаю небольшую полоску кожи, которую заворачиваю в бинт и тоже прячу в карман.

Франц помогает мне выбраться из ямы. Луч фонарика прыгает вбок, скользит по бетонным плитам и старым покрышкам. Тени пляшут, вытягивают острые языки. Одна из них густеет, обретает человеческие очертания, и я замираю на месте. Замирает и Франц, только шепчет удивленно:

— Босс, а мы не одни…

— Положить лопату и нож! Руки за голову! — чеканит холодный голос и следом слышится щелчок взведенного курка.

Лихорадочно соображаю, хватит ли времени, чтобы метнуть нож в незнакомца прежде, чем он нажмет на спуск. Когда-то хватало, только теперь навыки притупились, в мозгу пульсирует предупреждающая красная кнопка, и я не знаю, пойдет ли у меня носом кровь при попытке нападения, или свалит эпилептический припадок. Франц размышляет о том же, бросая на меня косые взгляды. Фонарик в его руке медленно поворачивается к полутемной фигуре, высвечивая армейские ботинки, серую полевую форму и рыжие волосы, собранные под фуражку.

Госпожа инспектор.

Она подслеповато щурится от света, поджимает губы и командует:

— Свет убрать!

Франц вскидывает бровь. Я едва заметно качаю головой: не нужно проблем. Бывший сержант хмурится, но не перечит, медленно кладет на землю лопату и фонарик. Я следую его примеру, отбрасываю нож, выставляя вперед ладони.

— Мы без оружия!

— Руки за голову! — повторяет Майра. — Отойти назад!

На скулах Франца выступают желваки, но он отходит, косясь по сторонам, выискивая пути отступления. Я снова слегка качаю головой, а Майра в четыре шага преодолевает расстояние до ямы, подхватывает фонарик, не забывая держать нас на мушке своего кольта, после чего заглядывает в провал и тянет зловещее:

— Та-ак…

С ее точки зрения картина недвусмысленная: пустырь, выкопанная яма, в яме — труп, рядом — васпы, у одного — нож, у второго — лопата, и оба вымазаны грязью по уши. Достаточно, чтобы сделать соответствующие выводы и повязать с поличным.

— Это не… — примирительно начинаю я, но Майра затыкает рот агрессивным:

— Молчать! Лечь на землю! Руки за голову!

Вижу, как подбирается перед прыжком Франц. Я показываю взглядом вправо, за трактор. Он косится влево, в сторону дороги, и трижды согласно опускает веки. Значит, на счет три.

Раз…

— Я сказала: на землю! — рявкает Майра и отступает от края ямы. Ее пальцы уверенно сжимают короткоствол: если я ошибусь, она не промажет.

Два…

Подгибаю колени, делая вид, что готов опуститься на землю, но вместо этого переношу вес тела вправо.

Три!

Падаю, перекатываюсь кубарем. Пуля выбивает из бетона крошево. Ныряю за блок и слышу, как громыхает второй выстрел и, судя по лязгу, пробивает жестянку. Успел Франц сбежать или нет? Осторожно выглядываю с другой стороны блока, и тут же третий выстрел сминает край кабины.

— Сопротивление бесполезно! — кричит Майра. — Сдавайтесь!

Ее голос теряется за гулким стуком моего сердца. Сколько осталось патронов? Кажется, у инспектора штатный шестизарядник. И есть запас. И подкрепление. Если только Майра не решила поиграть в героя и не пришла сюда…

Я не успеваю додумать мысль, как над свалкой вспыхивает солнце. Белый луч обжигают роговицу, я слепну на миг, прикрываюсь рукавом. Выстрелы возобновляются — еще две пули ввинчиваются в опрокинутый экскаваторный ковш, но стреляют почему-то справа. Слышу яростный вскрик: «Не стрелять! Полиция!», и новый выстрел — на этот раз спереди и слева, откуда до этого стреляла Майра. Я приоткрываю веки и вижу, как в ярком свете зажженного прожектора несутся четыре человеческих силуэта. Мне не нужно вглядываться в них, чтобы понять: это не полиция. Полиция не будет палить по своим, и не станет включать прожекторы на свалке, где зарыт труп неперерожденного васпы.

Я кидаюсь влево, перебегаю дорогу. Если Франц успел сбежать, успею и я. Сгибаясь под перекрестным огнем, мчусь мимо выкопанной ямы. Пульс молотом колотит внутри черепа, адреналин зашкаливает, и краем глаза замечаю, как Майра, скорчившись за пирамидой покрышек, перезаряжает револьвер, повторяя негромкое:

— Черт! Черт!

Пуля отрывает от верхней покрышки лоскут. Майра пригибается, щелкает барабаном. И я решаюсь. Ныряю за покрышки, цежу негромко:

— Бежим!

— Ах ты! — она поднимает яростный взгляд, в глубине ее глаз вспыхивают зеленые искры. Ее руки на автомате довершают манипуляции, перезаряжая барабан, взводят курок. Знакомый щелчок порождает волну электричества, прокатывающуюся по моему телу и оставляющую после себя приятное покалывание.

— Я не с ними, — проговариваю быстро, на счету каждая секунда. — Они убьют. Тебя и меня. Подкрепления нет?

Майра тяжело дышит, и я ощущаю ее отчаяние, ее страх. Это обволакивает, будоражит, как и чувство опасности, и запах нагретого металла и пороха.

— Значит, нет, — делаю вывод. — Объясню позже, — указываю во тьму, за груды железного хлама. — Дорога выходит к переезду. Должны успеть.

Она не отвечает, только стискивает зубы и решительно кивает, а тень от фуражки падает на лицо, скрывая ее сверкающие лисьи глаза.

Враг моего врага — мой друг? Так, кажется, говорят люди? Хорошая поговорка.

Незнакомцы приближаются, но не спешат выскакивать на дорогу. Двое засели за трактором, где несколько минут назад прятался и я. Остальных не вижу, и это совсем не хорошо: похоже, нас пытаются взять в оцепление.

По нам палят снова, теперь уже сбоку.

— Ходу, ходу! — шиплю Майре, и она срывается с места. Несется широким скользящим шагом, уходит из-под луча прожектора, растворяется во тьме, и уже оттуда палит в ответ. Несусь следом. Внутренности скручивает жар. Спотыкаюсь о покореженную жестянку, падаю, что-то цепляет рукав куртки. Дергаю из всех сил и слышу треск разрываемой ткани. Пытаясь подняться, упираюсь ладонью во что-то острое. Болью пронзает, как током. Волоски на коже встают дыбом.

Воздух вспарывает отчаянный крик. Я не оборачиваюсь, продолжаю бежать, и без того понимая: кто-то из преследователей ранен. Правая ладонь зудит, в голове пульсирует мысль: успеем или нет?

Перепрыгиваю ржавое колесо, под ногами в лепешку сминаются пластиковые контейнеры. Впереди, за грудой щебня, сереет дорожная петля. Несусь туда и поздно замечаю человека, выпрыгивающего из тени. Болезненный толчок в грудь. Словно в сердце с размаху втыкают раскаленную спицу. Под ногу подворачивается тракторная цепь. Я спотыкаюсь, балансирую, пытаясь удержать равновесие. Потом из-за спины доносится хлопок — и человек напротив меня вскидывает руки и заваливается на спину. Мы падаем почти одновременно. Я бьюсь затылком обо что-то твердое, и свет прожектора тускнеет. В последний момент вижу перевернутую тень и чьи-то запыленные ботинки в сажени от меня. Свет мигает и сжимается в белую точку. Затем пропадает и она.

* * *

Сначала возвращается ощущение жжения. Саднит и чешется под ребрами, там, где вошла невидимая раскаленная спица. Выстрелы грохочут, пробиваясь через плотную вату, над ухом слышится мерное «шу-у…»

Приоткрываю веки.

Свет — белая полоса. Тень — черная. Они сменяют друг друга, чередуясь, как в калейдоскопе. Появляется ощущение движения, словно кто-то тащит меня по гравию.

Шу-у-ух…

— Тяжел ты, босс! — насмешливый, с хрипотцой, голос прорывает окутавшее голову ватное облако.

— Ф… ран… — вместе с именем на подбородок выплескивается горячая слюна, на языке железистый привкус.

— Так точно! — пыхтит сержант и подхватывает меня под руки. — А ну-ка! Сам!

Реальность возвращается. Ладони упираются в коробку кузова. Пахнет от кузова специфически, и я инстинктивно морщусь.

— А что ж, не фиалки вожу! — пыхтит Франц и помогает добраться до кабины. — Давай-ка, соберись!

Из кабины высовывается Майра, подхватывает меня и тянет наверх. Грудь обливает жаром и болью, я стискиваю зубы, но все-таки забираюсь в кабину и уже там, расслабившись, дрожащими пальцами ощупываю куртку. Ткань мокрая и липкая. В подкладке что-то похрустывает. Франц, усевшись на водительское место, косится исподлобья, резюмирует:

— Бывало и хуже.

Мусоровоз тарахтит, как летящий на свет хрущ, прет мимо завалов мусора. Майра кричит в рацию:

— Да! Именно на свалке!.. Что? Откуда мне знать? Тут раненый! Да, везу в госпиталь! Впереди в свете фар вырастает полосатый шлагбаум, на наше счастье, поднятый. Семафор молчит. А, значит, мы скоро минуем переезд и окажемся в населенной части города. В боковом окне ни черта не видно: все сглатывает тьма. Но вскоре в зеркале я замечаю проблеск точек.

— За… нами… — тычу в стекло.

Франц глядит в зеркало и чертыхается.

— Сворачивай на Песочную! — отрывисто говорит Майра. — Я предупредила постовых.

— Тогда держитесь!

Франц выжимает из своего монстра все, что может. Колеса грохочут, переезд остается позади.

— Спасибо… что прикрыли, — говорю я.

Майра глядит неприязненно, зло.

— Мы еще поговорим об этом, — сухо обещает она. — Позже. Когда очухаешься.

— Я почти в порядке, — сажусь ровнее, игнорируя обжигающую боль. Опускаю руку в карман, нащупываю пробирку и шприц. Выдыхаю расслабленно: не потерял. Голова постепенно проясняется, хотя сердце все еще выстукивает гулкие ритмы. Майра снова включает рацию, говорит в нее отрывисто:

— Приближаемся к посту Двести четыре. Пост Двести четыре, как слышно?

Рация квакает, из динамика доносится искаженный помехами голос:

— Прием. Вас понял. Ожидаем.

Фары выхватывают черные коробки домов. По бокам дороги вспыхивают пятна фонарей, сливаясь в сплошную белесую линию. Я больше не вижу преследователя — он уходит влево, но слышу, как Майра инструктирует постовых:

— Серебристый «Аксис». Седан. Номер… кажется, Р…47…8…

Навстречу несутся легковушки. Мелькают рекламные щиты. С одного из них улыбается конопатая девчонка, из ее рта вылетает белое облако, на котором написано: «Что такое счастье?»

— Счастье — не сдохнуть в мусоровозе, — бурчу под нос.

Франц слышит мой комментарий и ржет в голос.

Вот, наконец, и постовые. Полицейская машина притулилась с краю дороги. Патрульный в полевке со светоотражающими нашивками поднимает руку в знак приветствия. Впервые вижу, чтобы полицейский приветствовал мусорщика. Мы переглядываемся с Францем и хохочем уже вместе. Майра смотрит недовольно и строго, но вскоре тоже начинает улыбаться. Особенно, когда за нами раздается усиленный громкоговорителем голос:

— «Аксис» Р-478-К! Просьба остановиться! Повторяю…

Мы проезжаем первый светофор на желтый, поворачиваем на Пущина. Над тополями светится неоновый белый крест.

— Только не в госпиталь! — выпаливаю вслух.

— Успокойся! — отвечает Майра. — Поверь, мне тоже не нужны лишние расспросы.

— Тогда куда?

— Домой, босс, — говорит Франц. — Если ты, конечно, еще не передумал жить.

Я вздыхаю и откидываюсь на сиденье. Вывески мерцают, словно болотные огоньки. Пахнет землей и железом.

— Эй, не спать! — тормошит меня кто-то. — Держись!

— Держусь, — согласно отвечаю я и ощущаю сладостное томление под сердцем, и кто-то облизывает мне бок горячим языком, оставляя на куртке липкую слизь. Так совсем не больно, почти хорошо.

— Прибыли, — доносится глухой голос Франца. — Ну, раз, два! Взяли!

Меня снова подхватывают под руки, вытаскивают из кабины. Я преодолеваю слабость и стою почти сам, прижимая кулак к пульсирующей груди. Под рукой явственно ощущаются осколки. Что лежало в кармане? Пытаюсь вспомнить, но голова плывет и полнится туманом. Я едва переставляю ноги, забираясь по лестнице, и слышу голос Майры:

— Если нужен хирург, я дам номер. Я знаю одного хорошего…

— Не нужно, — обрывает Франц. — Сделаем сами.

— Вы хирург? — ехидно спрашивает инспектор.

— Я сержант, — отвечает Франц.

— Он может, — подаю голос и я, а Майра хмыкает, но не спорит. В квартиру они меня затаскивают вдвоем.

— Ты поможешь, — говорит Франц Майре, усаживая меня на пол возле дивана. — Надо проверить, куда ушла пуля. Хорошо, если в кость. Хуже, если в легкое.

— Если в легкое, — отвечаю ему, — я бы с вами… сейчас не говорил.

— Ты и теперь едва языком ворочаешь! — ухмыляется сержант и кричит Майре: — Дамочка, поищи там клеенку или скатерть! И побольше тряпок неси! Все, что есть!

А сам принимается стаскивать с меня куртку. Помогаю по мере сил, бормочу:

— Что там… в кармане?

Франц ковыряется, сопит.

— А черт его… портсигар! Ах, везучий ты сукин сын! — он гогочет и хлопает меня по плечу, отчего горячая лава окатывает от ключицы до паха. — Считай, почти спасла тебя эта жестянка!

— Проверь… диск…

Комната расплывается и окрашивается в монохром. Я почти слепну.

— Диску, конечно, не повезло, — с деланным сочувствием отвечает сержант и зашвыривает портсигар на диван. — Да черт с ним! Свое дело эта коробка сделала. Дамочка говорит, стреляли почти в упор!

— Инспектор Каранка, к вашему сведению, — холодно отзывается подошедшая Майра и возмущенно швыряет принесенное тряпье.

— Спа… сибо, — бормочу я и пытаюсь сфокусироваться на ее лице, но все равно вижу перед собой расплывчатое серое пятно. — Ты… прикрыла…

— Вовсе не я, — сердито отвечает она и начинает расстилать на полу тряпки.

— Франц? — я поднимаю взгляд на сержанта. Он поджимает губы и мотает головой.

— У меня и оружия нет, босс. А если было, как я убью? — он скалится болезненно, словно это в его груди, а не в моей, зияет открытая рана. — Тест Селиверстова, мать его!

Зажмуриваю веки. Вспоминаю чужие запыленные ботинки и хлопок выстрела через глушитель. Если мой спаситель ни полицейский, ни тем более васпа — тогда кто?

Выплескивающая из меня лава холодеет, я сам деревенею и почти не чувствую, как меня стаскивают на покрывало. Кто-то осторожно расстегивает на мне рубашку, потом начинает ощупывать грудь. Я втягиваю воздух, и в губы тут же тычется ледяное горлышко бутылки, пахнущее резко и муторно, а женский голос велит мне:

— Пей!

Глотаю. Жидкое пламя опаляет сначала горло, потом желудок. Я кашляю, ощущая привкус желчи и крови.

— В кости засела, стерва! — издалека гудит Франц. — Что скажешь, босс?

Приподнимаю ресницы. Люстра — мое собственное маленькое солнце — изливает потоки желтого света. Тени скользят по стенам, пересекаются: черное и белое, тьма и свет. В ушах звенит, будто рядом раскачиваются цепи с мясницкими крюками.

— Выни…май… — говорю я.

Франц улыбается и облачается в кухонный фартук.

* * *

Когда я прихожу в сознание, за окном все еще темно.

Левая сторона тела, кажется, прогорела до углей — уже не полыхает, но нестерпимо жжет. Францу пришлось дрелью высверлить ребро, чтобы достать пулю плоскогубцами. Провожу пальцами по груди, нащупываю шершавую корку бинтов. На пальцах остаются темные разводы — кровь.

Комната погружена в сумрак, но мягкий свет ночника падает на противоположный конец дивана, где дремлет Майра. Осторожно приподнимаюсь на подушках, и она чутко вскидывает голову. Всклокоченные волосы рассыпаются по плечам, с колен соскальзывает раскрытая тетрадь. «Дневник успеха», — успеваю прочесть неровно выведенную надпись.

Дневник Пола.

— Где… взяла? — слова выходят сухими и хриплыми, как собачий лай.

— Спокойно! — ровно отвечает Майра, и в ее руке как по волшебству появляется револьвер. — Это обыск.

— Где же ваш ордер, госпожа инспектор?

Она скалится в усмешке.

— Там же, где ваше разрешение на ночной вывоз мусора, господин лаборант.

— Полагаю, ты тоже явилась на свалку без разрешения.

Майра пожимает плечами.

— Чтобы докопаться до правды, иногда приходится поступиться принципами.

— И поверить подозреваемому?

— Подозреваемый легко превращается в свидетеля. Или в соучастника. Все зависит от твоего выбора, оса.

Морщусь. Обвожу взглядом комнату. Предметы постепенно обретают очертания, стрелки движутся к шести.

— Где Франц?

— Отправила его домой, — отвечает Майра. — Что-то поплохело ему после твоей… хмм… операции. Пришлось зашивать рану самой. Не думала, что вы, осы, такие слабаки.

Вздыхаю и спускаю ноги с дивана.

— Это блокада Селиверстова. Прививка от насилия. Если бы я или Франц убили того бедолагу, там, на свалке, валялись бы теперь с инсультом.

— Поэтому я здесь, — серьезно говорит инспектор. — И готова потратить день, чтобы выслушать всю историю от самого начала до самого конца.

— Отлично! Значит, у меня есть несколько минут, чтобы помыться и позавтракать.

Я поднимаюсь с дивана, не слушая протестующих окликов Майры, и решительно направляюсь в ванную. Спиной ощущаю все еще направленное на меня дуло кольта, но если инспектор не выстрелила сразу, не выстрелит и теперь. И ощущение опасности рождает в груди сладостное жжение.

Холодная вода бодрит, смывает грязь и запах гниения. Разматываю бинты и провожу пальцами по вздувшемуся багровому шву. Вода розовеет от крови, стекает по животу и ногам, как будто время откатилось на двадцать лет назад, и я снова — неофит, только что покинувший пыточную. Ребра ноют, саднит правая распоротая ладонь, и я подставляю ее под напор, будто ныряю в ледяную прорубь, но вместо холода омывает огнем — в такие моменты нервные окончания сходят с ума и посылают в мозг искаженные сигналы, превращая боль в удовольствие. Я больше не думаю ни о ране, ни о перестрелке, а только о рыжей инспекторше, оставшейся в моей комнате. О женщине с револьвером.

Она все еще сидит на диване, поджав босые ноги. Рыжие волосы свешиваются на тетрадь, почти полностью скрывая ее лицо, пальцы играючи крутят кольт. Вспоминаю, как ночью, не глядя, она заученно вкладывала патроны в барабан, и ежусь от приятного электрического озноба. Майра слышит шаги, вопросительно поднимает голову.

— Перевяжи, — я протягиваю чистые бинты и присаживаюсь на краешек дивана.

— Выглядит не так уж плохо, — замечает она, осматривая шов.

Ухмыляюсь.

— Я васпа. Заживает быстро.

Она аккуратно стирает сочащуюся кровь, прикладывает к ране марлевый тампон.

— Больно?

Качаю головой. Майра хмыкает, и касается моего клейма, оставляя на коже невидимые ожоги. Воздух становится плотным, наэлектризованным. Дыхание срывается, и я смотрю в сосредоточенное лицо с поджатыми губами и вертикальной складкой у переносицы.

— Что такое? Ты весь горишь!

В ее насмешливых глаза беснуются огненные искры. Она и есть — огонь. Ладонь скользит по животу. Я задыхаюсь, сжимаю ее запястье. Лисьи глаза Майры сужаются в щелки.

— Только попробуй, — негромко произносит она. — Выкинешь хоть одну из своих осиных штучек, и я пристрелю тебя прямо здесь.

Майра толкает меня в грудь. Боль выстреливает в нервные окончания, скручивает внутренности в узел, стекает по солнечному сплетению куда-то вниз, рождая в теле дрожь удовольствия. Тогда Майра наклоняется и с силой прижимается к моим губам — ее поцелуй пропитан пряностями и порохом. Я погружаюсь в эту обжигающую лаву, в этот жидкий огонь, плавясь от сумасшедшего вожделения, остроты и боли. И когда она садится на меня верхом, запуская горячие ладони в брюки, будто дотрагивается до оголенного провода, все преграды, наконец, рушатся. И мы пробуждаем вулкан.

3 мая, воскресенье

Когда Майра смотрит возбуждающим взглядом хищной самки, а ее губы жадно впиваются в мои, нет желания задаваться вопросами: почему я? почему она со мной? Жизнь в Даре учит принимать некоторые вещи, как данность. А жизнь в Дербенде показывает, насколько иллюзорно счастье. Хватай его и держи, успей утолить жажду ко времени, когда вода подернется тиной и вязко потечет сквозь пальцы.

У счастья свой срок. Наверное, это понимал и Пол.

— Похоже на умышленное убийство.

Майра сидит на кухне, поджав ногу. Задумчиво крутит рыжий локон. Футболка накинута прямо на голое тело, и сквозь белый хлопок просвечивают соски. Совершенно неуставной, но такой возбуждающий вид.

— Почему не обратился в полицию раньше? — продолжает она. — Хочешь, чтобы тебя привлекли за сокрытие улик?

— И кто займется убийством васпы? Ты? — я хмыкаю и вытряхиваю из пачки сигарету. — В дневнике Пола говорится только о краденых машинах. Но не об убийстве.

Прикуриваю и выдыхаю дым в приоткрытое окно. С улицы тянет прохладой. Город стыдливо прячется под серой простыней раннего утра, а мое огненно-рыжее солнце небрежно ерошит волосы и отвечает:

— С доказательствами придется повозиться. Учитывая, что со свалки пропал труп, а со станции техобслуживания — мастера.

Утром субботы Майра обзвонила коллег и выяснила, что в преследующем нас белом «Аксисе» ехал мужчина, которого оштрафовали за превышение скорости и отпустили за отсутствием других нарушений. Он не за что не привлекался и в розыске не состоял, и, возможно, оказался на трассе совершенно случайно. Хотя Майра пообещала держать этого человека в поле зрения.

— Натан Леви. Тебе это имя о чем-то говорит?

Я качаю головой. Не говорит. Да и в списках Шестого отдела его нет. Если только документы не фальшивые, и это — не псевдоним. Зато там есть имена Табгая Аршана и Вацлава Зеленского — бывших коллег Пола и Бориса Малевски.

Я отбрасываю сигареты в открытое окно. И в голове что-то вспыхивает. Что-то, называемое людьми «озарением». Так было в прошлый раз, когда я просматривал списки Шестого отдела. Но мысль ускользает снова, прерываемая грудным голосом Майры:

— Мастерская до сих пор закрыта, но я запросила ордер на обыск. Клиенты не могут дозвониться. Жены в голос утверждают, что не видели мужей с пятницы. Мои ребята устроили засаду, а патрули прочесывают город. Жаль, бесполезно.

— Если они состоят в Си-Вай, их прикроют, — отвечаю мрачно, раздосадованный, что не успел поймать за призрачный хвост ускользающую мысль.

Плохо, что полицейские перерыли всю свалку, но так и не нашли труп мутанта. Ублюдки из Си-Вай сработали оперативно: упустив нас, они замели следы и прикрыли лавочку по ремонту угнанных автомобилей. Пробирка с кровью и кусочек ткани отправлены на анализ, а крышка с изображением человекоподобной птицы лежит в форменной куртке инспектора.

— Когда я начинаю копать, то обычно докапываюсь до правды, — усмехается Майра. — Дневник твоего друга на самом деле на многое проливает свет. Если Пол Берг действительно был в доле с угонщиками, а потом по каким-то причинам решил из нее выйти, эти ребята сделали все, чтобы устранить человека вместе с проблемой.

— А еще, если Морташ продолжает запрещенный эксперимент, то наверняка связан с Эгерским королевством. Может, на этой станции перегоняют не только угнанные машины, но и кое-что из Эгерских лабораторий?

— Узнаем, когда придут анализы. Пластиковая крышка не улика, хотя и наводит на определенные подозрения. А вот кровь мутанта может стать ею.

— На твоего эксперта можно положиться?

— На Петера? — Майра усмехается, и в ее глазах загораются лисьи огоньки. — Он могила! Особенно если дело касается меня, — она с удовольствием потягивается, отчего груди под футболкой приподнимаются, а на руках проступают рельефные мускулы. — Завтра все будет. Только нужно приехать в отделение до утреннего развода.

— Я с тобой, — говорю поспешно. Она тихо смеется и подходит на цыпочках, кладет горячие ладони на мой живот.

— Как скажешь, оса. Заодно хочу показать тебе улику, касающуюся еще одного твоего друга. Помню, ты так хотел ее рассмотреть…

Я не понимаю, о чем говорит Майра, но сгребаю ее в объятия и шепчу:

— Считаешь, можно положиться и на зверя?

— Иногда, — мурлычет она, пока ее ладони оглаживают меня между ног. — Я хорошая укротительница.

4 мая, понедельник

Мы приезжаем задолго до утреннего построения. Майра держится в стороне: офицеру полиции ни к чему афишировать свою связь с васпой. Поэтому расслабляется только в кабинете.

— Результаты анализов? — спрашиваю, как только за нами закрывается дверь.

— Еще нет, — спокойно отзывается Майра. — Но к вечеру будут. Ты можешь потерпеть?

Могу. Вот только на кону стоит жизнь Расса Вэйлина и, возможно, всех васпов. Жаль, что диск с записью Четвертого эксперимента разбит, но остается шаткая надежда на Феликса: он обещал устроить встречу с профессором Поличем. Решаю сегодня же связаться с парнем и поторопить. Тем временем Майра выкладывает на стол продолговатый пакет:

— Вот. Ты хвастал, что можешь опознать подлинность. У тебя пять минут.

Она протягивает резиновые перчатки, и я машинально беру их, но не спешу надевать. Не потому, что боюсь нарушить местные правила и оставить на улике отпечатки. В пакете — темно-красный прут с прорезиненной рукоятью. Преторианский стек. Гадюка, только и ждущая, как бы запустить в жертву ядовитый клык.

— Что стоишь? Поживее! — подгоняет Майра.

Молча разворачиваю пакет. Ноздри щекочет запах резины и дерева. И еще чего-то неуловимого, почти выдохшегося, с нотками железа и гари.

Смерть, где твое жало?

Вспоминаю Буна, неуклюже вращающего стек трехпалой рукой. Вспоминаю хруст, с которым трость ломалась о колено. Держу ладонь на весу и боюсь коснуться. А вдруг преследующий меня запах крови вернется снова? А вдруг пробудятся демоны, спящие внутри моей головы?

Я облизываю губы и возвращаю Майре перчатки.

— Нет. Не буду.

Она приподнимает брови, но усмешка быстро исчезает с ее лица, оставляя место пониманию.

— Ты прав, — спокойно отвечает инспектор и натягивает перчатки. — Говори, что делать?

— На рукояти кнопка. Поищи.

Майра аккуратно вытаскивает прут, а я на всякий случай засовываю руки в карманы и до боли стискиваю кулаки. Эта тварь может сколько угодно притворяться неживой, пока находится в руках непосвященного. Я же слишком хорошо помню, как быстро лезвие может вспороть живот, или перерезать жилы, или…

— Есть! — восклицает Майра и выдвигает жало.

Отступаю и касаюсь шкафа спиной. Под курткой разливается озеро пота, я отвожу взгляд и только слышу успокаивающий голос Майры:

— Все хорошо. Главное, работает. Скажи, это доказывает подлинность? Может, есть еще сюрпризы?

Главный сюрприз — это стек плюс преторианец. Но я не собираюсь выпускать демонов на волю и отвечаю:

— Проверь внимательно. Лезвие треугольное. Длиннее ладони. Разъем гладкий. Стержень жесткий, достаточно гибкий, но не слишком. Оплетка кожаная. Шершавая на ощупь.

— Я в перчатках, Ян, — мягко напоминает Майра.

Наконец решаюсь посмотреть. Со стеком или с кольтом — инспектор выглядит одинаково прекрасно. Будь среди васпов женщина, я бы хотел, чтобы она походила на Майру.

— Думаю… он настоящий.

Рыжая повторно нажимает кнопку, и лезвие исчезает.

— Откуда у Вэйлина эта штука? — спрашивает она. — Он ведь не прета… прита…

— Преторианец, — подсказываю.

Одно из немногих сложных слов, которое на зубок выучивает васпа с момента инициации. Откуда оно пришло? Не знаю. Спросить бы у людей.

— Некоторые преторианцы переходили в Шестой отдел, — предполагаю я. — Оттуда и стек.

— Либо у кого-то сохранились технологии производства, — подхватывает Майра.

Мы таращимся друг на друга, наверняка думая об одном и том же: о Си-Вай и Морташе, о скрывшихся Аршане и Вацлаве, чьи имена занесены в списки Шестого отдела.

— Они могли убить Бориса Малевски, — говорю я. — Когда Расс обнаружил свалку, они всполошились. Аршан и Борис запаниковали, потому что знали: позади мастерской можно найти не только ржавые автомобили. Вацлав их начальник. Он убил Бориса, запугал Аршана, каким-то образом взломал жилище Расса и подкинул стек, чтобы ликвидировать еще одного настырного васпу.

Майра театрально зааплодировала.

— Гипотеза неплоха! Осталось только ее доказать. Нам бы очень помогло чистосердечное признание, правда, розыск пока безрезультатен. Но время еще есть. Снова опросим свидетелей. Поднимем банк улик.

— Кстати, ты получила согласие доктора… Поплав-ского? — вспоминаю я.

— Угу, — Майра заворачивает стек в пакет, и только тогда я окончательно расслабляюсь и вынимаю мокрые ладони из карманов. — По заключению доктора, твой друг вполне, — она берет со стола бумагу и зачитывает: — «социально адаптирован, неконфликтен, в стрессовых ситуациях психологически устойчив». В целом, неплохая характеристика. Особенно для осы. У людей видала и хуже.

— Разреши посмотреть? — протягиваю руку, и после некоторых колебаний Майра передает листок. Я не понимаю и половины, однако последние строчки успокаивают бешено колотящееся сердце: «состояние пациента стабильное, удовлетворительное».

И внизу — размашистая подпись доктора с причудливым полукругом над заглавной «П», чего я никогда не замечал раньше и не заметил бы и сейчас, если бы не царапины, какие обычно случаются, когда стержень не расписан.

Я возвращаю бумагу Майре и спрашиваю:

— Могу я его увидеть?

На этот раз она отвечает согласием.

* * *

Расс не говорит ничего нового: да, встречался с адвокатом и доктором; да, получил характеристику; да, тест Селиверстова отложен и когда состоится — неизвестно.

— Доктор Вениа-мин советует не волноваться, — с охотой делится Расс. — Сказал, у теста несколько уровней. Если не получится обойти его, просто используем наиболее легкий. Доктор делал это неоднократно. Уж ему можно поверить!

— Все-таки надеюсь, до теста не дойдет.

Расс кивает и отводит взгляд.

— Знаешь, а она помолвлена, — вдруг говорит он и поясняет: — Жанна, скрипачка.

Чертов комендант! Висит на волоске, а мысли все об одном.

— Это значит, у нее есть жених, — поспешно продолжает Расс, словно боится, что я решу его перебить или хуже того, высмеять. — Но это пустяки. Я ведь могу думать о ней. И писать стихи, — он прижимается лбом к решетке и закрывает глаза, бормочет: — это место похоже на Улей. Темная комната без окон. Только стихи и спасают. А еще надежда. Я верю, что все наладится. Ты только… береги себя…

Вздрагиваю. На какой-то миг кажется, будто комендант знает о бинтах под моей курткой. Знает о перестрелке на свалке. О моем предательстве.

— Я вытащу тебя. Обещаю, — тихо произношу вслух и, сгорбившись, покидаю камеру. Тяжелые шаги эхом отдаются от стен. Под потолком тускло мигают лампы. Так похоже на Улей… Верь мне, Расс. Если я однажды нашел выход из темной комнаты, найду и теперь. Только бы понять. Только бы успеть до того, как доктор с непроизносимым именем примет решение о проведении теста.

Делал это неоднократно. Ему можно верить…

Лампочка трещит и вспыхивает, обливая меня холодным белым светом. И что-то зажигается в глубине головы. Так мучительно ярко, что я почти слепну и замедляю шаг, прижимая ладонь к груди. Под бинтами пульсирует рана, и пульсируют мысли:

«Мне всегда хотелось увидеть ее — душу васпы».

«Как ваш куратор, я сижу с большой сигнальной кнопкой в руках. И в случае срыва — нажимаю ее».

«Я верю доктору. Он умный. У него длинное имя. Ве-ни-а-ми-н!»

И длинная фамилия, которой нет в списках Шестого отдела. Фамилия, которую доктор по рассеянности иногда пишет не с той буквы.

Я пулей вылетаю в коридор, где меня хватает под локоть Майра и затаскивает в кабинет. И там, прижимая к шкафу, целует сладко и горячо.

— Вечером увидимся, оса, — шепчет она и снова выталкивает в коридор. А я продолжаю движение, как заводной солдатик. И вижу перед собой только заглавную «П», старательно выведенную поверх другой буквы.

* * *

Первым делом звоню Феликсу и напоминаю о встрече.

— Разве информации на диске недостаточно? — шипит он в трубку.

— Нет, — я не собираюсь вдаваться в детали. — На этой неделе, не позднее.

И жму отбой.

Потом договариваюсь с доктором на шесть вечера. Он удивляется такой срочности, но после минутного колебания соглашается принять.

До четырех я жду звонка из полицейского отдела. Но Майра молчит, результатов нет, и когда стрелки поворачивают к пяти, я принимаю окончательное решение. Втыкаю в подкладку куртки шесть длинных и тонких инъекционных игл. Бинт и пузырек с нашатырным спиртом прячу в один карман, в другой отправляется моток скотча. Подумав, захватываю канцелярский нож. Будь готов ко всему, не так ли?

Всю дорогу меня знобит, хотя погода стоит безветренная. Я возбужден утренним поцелуем Майры, пьянящей энергетикой стека и тем, что собираюсь совершить. Нервы натянуты, и напряжение болезненно отдается даже в зубах, как будто я иду не по улице, а по взлетной полосе, под ногами вибрирует покрытие, и лицо обдает воздушной волной от вращающихся вертолетных лопастей.

Немного торможу перед закрытой дверью. Переступить порог все равно как сойти с вертолета на выстуженную землю. Где была трава — там теперь пепел, где были избы — там обугленные остовы. Запах гари пропитывает мундир, а впереди кровь, грязь, проклятия и стоны. Прошлое воскреснет, едва сделаешь первый шаг.

И я делаю его. Черт бы меня побрал, я его делаю!

Доктор приветливо указывает на диван.

— Прошу вас, голубчик! Вы припозднились.

— Шел пешком, — бурчу в ответ, но не спешу усаживаться. Стою, сгорбившись, Оглядываюсь по сторонам. В шкафах за прозрачными дверцами стоят журналы и книги. На столике — знакомая керамическая вазочка, полная конфет.

— Угощайтесь, не стесняйтесь! — улыбается доктор.

— Спасибо, — беру конфетку и сразу перехожу к делу. — У меня закончились таблетки, что вы прописывали в прошлый раз.

— Так быстро? — удивляется доктор.

— Было… несколько бессонных ночей, — признаюсь, отводя взгляд. — Зато никаких обонятельных галлюцинаций.

— Так это хорошо! А как насчет домашнего задания?

Проклятье, совсем забыл о том, что доктор велел мне вести дневник. Ерошу волосы и вру:

— Забыл дома. Но никаких запахов я больше не ощущаю. Так что в дневнике нет надобности.

— И все же, принесите его в следующий раз, — мягко, но настойчиво отвечает терапевт. — Вы ведь пришли не только за рецептом, верно?

— Вы как всегда проницательны, — выдавливаю улыбку. — Как раз сегодня утром я навещал Расса. Он сказал, что если теста не получится избежать, вы проведете его в облегченном варианте. Такое действительно возможно?

— О, да! — круглое лицо так и пышет энтузиазмом. — Я ведь говорил, что метод Селиверстова — это временная кодировка организма. Главное здесь, — он стучит ногтем по лбу. — Если вы справились один раз, то справитесь и во второй. Тому, кто научился ходить заново, костыли не нужны.

— Рассу нужны костыли меньше, чем любому из нас. Но ему все равно придется выдержать тест.

Доктор разводит руками:

— Пока я делаю все возможное, чтобы этого не случилось. Я обследовал вашего друга и дал положительную характеристику. Если бы вы ее видели, то оценили мои старания.

Он тихо смеется, а я не считаю нужным говорить, что действительно видел ее. Как и подпись, благодаря которой мозаика начала складываться в узор.

— Поэтому я вас и рекомендовал. Спасибо. Действительно, спасибо.

Теперь мы смеемся вместе. Доктор расслабленно машет рукой:

— Да вы не стойте столбом, голубчик! Присаживайтесь! И берите еще конфет. А лучше дайте одну и мне. А я пока поищу бланки для рецептов. Где-то они тут лежали…

Он сгибается над ящиком стола, на лысине — блик от лампы, как мишень. Дальнейшее происходит на три счета.

Раз — схватить вазу. Два — шагнуть к столу. Три — обрушить вазу на голову доктора.

Керамика раскалывается. Конфеты разлетаются по кабинету. Доктор дергается, бьется грудью о выдвинутый ящик и грузно валится на пол.

Второй шаг сделан. А значит, обратной дороги нет.

Доктор без сознания, но дышит, и пульс прощупывается хорошо. У меня есть несколько минут, чтобы как следует подготовиться. Первым делом запереть дверь: свидетели не нужны. Вторым — задернуть шторы и приглушить освещение. Торшер выбрасывает оранжевое пятно света, похожее на зарево пожара. И здравствуй, знакомый медный запах! От напряжения покалывает в кончиках пальцев. Это плохо. Перевозбуждение грозит потерей рассудка, а я до конца обязан мыслить ясно и трезво. И успеть до того, как рубильник в моей голове автоматически встанет в позицию «вкл». Тогда кровотечение из носа, как это произошло после драки с Феликсом, станет наименьшей проблемой.

Доктор дьявольски тяжел. Даже по меркам васпов. Приходится повозиться, прежде чем усадить его в офисное кресло. Ноги приматываю крест-накрест к ножкам, руки — к подлокотникам. Рулона не хватает, чтобы зафиксировать еще и тело, но на счастье у доктора есть запасной. Под конец я взмок настолько, что рубашка липнет к спине, а в груди нарастает жар. Рана пульсирует и ноет, и я опасаюсь, что разошлись швы, но на проверку нет времени.

Доктор все еще без сознания. Голова опущена, кожа рассечена осколком вазы, но царапина пустяковая. Ею мы обеспокоимся в последнюю очередь.

Нервно усмехаюсь и сую под нос доктора нашатырь.

Терапевт дергается, вскидывает подбородок. Между веками влажно поблескивают белки. Губы приоткрываются и выталкивают хриплое: «О-оо…» А, может: «Что-о?…»

Я усаживаюсь напротив, в тень. Между нами — оранжевое озеро света. И доктор на свету, как на ладони. Вижу ниточки слюны, протянувшиеся между губами. Тонкую струйку крови, стекающую вниз и собирающуюся в тяжелые капли над правой бровью.

— Что? — повторяет доктор и окончательно приходит в себя.

Он пытается встать. Удивленно оглядывается, двигает руками, носки туфель скребут по паркету — рефлекторное подергивание мухи, попавшей в паутину. Тупое непонимание на лице очень быстро сменяется страхом. Сейчас он закричит… они все кричат.

— Тсс! — хрипло говорю я. — Тихо.

— Что вы сделали? — спрашивает он. — Зачем?

И не знает, что сказать еще. Понимаю, я бы тоже не знал. Поэтому терпеливо наставляю:

— Прежде всего, вы не должны кричать. В здании ни души. Только вы и я. Этим, — поднимаю моток скотча, — я заклею вам рот, если вы закричите. Понимаете?

Доктор тяжело дышит. Пот пропитывает его рубашку, и под мышками расплываются темные пятна. Думаю, ему бы и правда не нужно есть столько мучного и сладкого: на людей это влияет не лучшим образом. А вслух продолжаю:

— Будем считать, это сессия наоборот. Теперь я спрашиваю. Вы отвечаете.

Доктор сглатывает и, видимо, что-то решает. Глаза перестают бегать по комнате, и когда он заговаривает, голос дрожит, но в нем появляется прежняя мягкость:

— Зачем это вам, голубчик? Вы ведь не для того пришли…

— Именно для этого! — перебиваю, слегка повышая голос. — Довольно игр и недомолвок!

— Я вовсе не собирался с вами играть! — он даже пытается улыбнуться, криво и одним углом рта, что со стороны походит на паралич.

— В таком случае, начнем, — улыбаюсь в ответ, и лицо доктора сереет. Тонкие запахи крови, пота и страха текут от его грузной неподвижной фигуры, влажными испарениями поднимаются к потолку, и я неосознанно облизываю губы и сразу приступаю к делу: — Итак, мой первый вопрос, доктор. Какую букву вы все время норовите написать вместо «П»?

Он смотрит с непониманием, тогда я поясняю:

— Вы ошиблись в подписи. Ваша фамилия. По-плав-ский. Она непривычна вам.

Теперь его взгляд стреляет вниз и вбок. Я чувствую замешательство. Запах страха ощущается острее и бьет по обонянию не хуже нашатыря. И когда доктор заговаривает снова, голос срывается, хотя и пытается звучать добродушно и бодро:

— О, голубчик! У вас развитая творческая фантазия! Вы видите подтекст в якобы очевидном!

Хмурюсь. Сдерживаюсь, чтобы не ударить его по лицу. Но это рано. Бить пока нельзя. Ударишь — и кровь пойдет сильнее. Мне нельзя видеть кровь: демоны только того и ждут.

— Не пытайтесь увильнуть! Какое имя вы носили в Шестом отделе?

Доктор округляет глаза, шепчет:

— Никогда не любил цифру шесть.

Играет со мной или притворяется идиотом?

— Может, тогда вам больше по душе цифра четыре?

Взгляд — снова вниз и влево. Кадык пляшет в горле, пальцы чуть ниже обмотки скотча сжимаются и разжимаются. Понял намек или нет? Четвертый эксперимент. Четвертая попытка создать Зверя. Вот он я, сижу перед тобой. И тени текут по стенам, сгущая веретенообразные тела, а где-то за моей спиной — я знаю это точно! — вздымаются серповидные плавники.

— Полагаю, четыре вам все-таки ближе, — достаю канцелярский нож и задумчиво выдвигаю лезвие. — Зато шесть больше. Оставить по два пальца на каждой руке? Или все-таки по три?

— Вы ведь это не серьезно? — быстро спрашивает доктор.

— Я похож на шутника?

Теперь он видит. О, я знаю, он это увидел! Тени за моей спиной. Острые плавники, кружащие по комнате и подбирающиеся все ближе к свету. Оранжевое пятно подергивается зыбью, узор на паркете смазывается, расходится кругами.

— Вы знаете, кто я? — вдруг спрашиваю его.

Доктор моргает быстро-быстро. С брови капает кровь и катится от внутреннего уголка глаза, будто слеза.

— Не понимаю…

— Вы знаете, кто я? — делаю ударение на слове «кто».

— Ян Вереск, лаборант…

— Офицер преторианской гвардии Королевы Дара! — на одном дыхании почти выкрикиваю я. — Недоученный тренер! Зверь! А знаете, чему учат зверей? — на этот раз я не даю ему вставить слово и выплевываю с ненавистью: — Убивать! Пытать! Ломать! Вот этим, — наклоняюсь вперед, нависая над оранжевой бездной, выставляю руку с ножом, — я могу резать вас на куски. Начну с пальцев. Потом с ушей и носа. Вести допрос — моя прямая обязанность, как преторианца. И поверьте, в этом я очень, очень хорош!

На самом деле, не так хорош, как хотелось бы. Разговор давно идет не по плану. Ладони взмокли. Саднит высверленное ребро, и я мелко дрожу, как в лихорадке. Так непрофессионально. Так стыдно.

— Не нужно…

Он говорит тихо, поэтому смысл сказанного доходит до меня не сразу. Но доктор вскидывает голову и повторяет:

— Не нужно. Прошу вас.

— Теперь решать не вам!

— Все еще мне, как вашему куратору, — голос доктора крепнет. — Не глупите, Ян, — он впервые называет меня по имени. — У вас блокада…

— Не такая уж совершенная, как оказалось.

— Мы все еще дорабатываем методику. Да, с первым срывом вы справились сами. Но теперь… мы не можем ни за что ручаться.

— Кто это — мы? — цепляюсь к словам и старательно гоню из головы образ рубильника. Щелк — первый раз сработало вхолостую. Щелк — головная боль и разрыв капилляров. Щелк… щелк… что будет в третий?

— Мы — это ведущая группа кураторов.

— И сколько вас?

— Шестеро.

— Какое совпадение! Назовите имена.

Доктор колеблется. Не знаю, о чем он думает. Но ему страшно. А еще он надеется. Да, они все надеются на избавление. На то, что смогут докричаться с той стороны бездны, и зверь услышит.

— Они вам ничего не скажут, — пытается увильнуть доктор.

— Они нет. А вы да.

Я откидываюсь на стул. Оранжевый свет мельтешит, вызывая резь в глазном яблоке. Вот он, первый признак мигрени. Тогда я откладываю нож и говорю спокойно и глухо:

— Вы упрямы. И верите, что я не причиню вам вреда. Но это не так, — расстегиваю куртку и показываю подкладку, где в ряд воткнуты шесть медицинских игл. — Почти бескровно. И почти безопасно. Для меня.

Вынимаю одну. Блики пляшут на острие. И в глазах доктора пляшет зарево приближающегося безумия. Осталось только подтолкнуть. И я поясняю:

— За каждый неверный ответ я буду загонять вам иглу под ноготь. Откуда мне знать, какой из ответов верный? Вы убедите меня. Начнем?

Доктор мотает головой. Но от него уже ничего не зависит. В оранжевом озере на полу я вижу ощеренную пасть чудовища. Зубы — иглы. Глаза — слепые пятна. Плавник черен и остр, как жало Королевы.

— Вы работали на Шестой отдел?

Он снова мотает головой, так что трясутся полные щеки. Глаза блестят от влаги, но слезы не льются. Самоуверенный сукин сын!

— Так вы работали? — повторяю терпеливо и беру его руку в свою, пожимая ее, как в первый день нашего знакомства.

— Вы знаете, голубчик, — вдруг быстро говорит он, — я ведь не лгал, когда говорил, что не пережил бы и первую зиму в Улье. У меня низкий болевой порог. Я даже боюсь ходить к стоматологу. Я…

— Это хорошо, — улыбаюсь одними губами и хлопаю его по руке. — Это очень хорошо! Значит, разговор пойдет быстрее. Итак? Ваш ответ…

— Нет, — выдыхает он.

Щелк.

Комната погружается во тьму.

Щелк.

Свет опаляет веки.

Голова тяжелеет. Уши закладывает от крика. Я с удивлением обнаруживаю, что из указательного пальца доктора торчит игла. Ноготь чернеет и расползается, как гниющий материал. Или это тень безумия наслаивается на реальность?

— Не надо… кричать.

Доктор дышит тяжело и быстро. Слезы, наконец, скатываются по щеке.

— За… что?

Он изумлен так искренне, что я едва не начинаю хохотать. За что? Не хватит пальцев, чтобы перечислить.

— Вы лжете, — убежденно произношу я. — Вы работали на Морташа. Возможно, работаете и сейчас. Говорите правду!

— Я не работал на Морташа! — кричит он. — Даже если работал… я не знал! Откуда мне было знать, кто финансирует проект?

— Значит, вы участвовали в нем?

— Только как психолог! Мои исследования ни в коем разе не касались ни генетики, ни Четвертого эксперимента!

— Но знаете о нем.

Доктор почти рыдает. Его взгляд устремлен вниз, на стальное жало, торчащее из его руки.

— Да, знаю. Я разрабатывал программу по реабилитации васпов. И особое внимание уделялось вам.

— Почему мне?

— Вы пережили трансформацию. Мы следили… следили, удастся ли восстановить нормальное состояние психики, или…

— Или я окончательно превращусь в безмозглое насекомое? — заканчиваю за него.

— Нет-нет, — быстро бормочет он, словно хочет убедить в первую очередь себя. — Нет-нет… Вы не насекомое. Васпы не насекомые. Не мертвецы. Вы — люди. Вы сумели абстрагироваться от реальности, расщепить сознание путем медитативных практик. Я только хотел сделать вас цельными снова.

— В том числе и Пола?

— И… его… — шепчет доктор, а стул будто ломается подо мной, и я падаю в оранжевую пропасть. Лечу, лечу, так бесконечно долго, ощущая палящее дыхание лавы на своем лице и касание гигантских плавников — почти невесомое, почти нежное.

— Вы убили его, — шепчу я. — Не своими руками. Своей ложью. Своей надеждой. Вы так щедро раздавали советы. Но не удосужились понять, что мы не люди. Что мы идем во тьме, на ощупь по вашему незнакомому миру. Вы не защитили Пола от последствий. Хотя должны были, как куратор.

Я дрожу. Пот заливает глаза. Доктор дрожит тоже.

— Вы правы, — говорит он, и я гляжу на него, не в силах поверить. Он повторяет громче, с одышкой: — Вы правы! Моя вина… моя халатность… Но я еще могу… еще могу спасти вашего друга… и вас…

— Довольно!

Щелк.

Комната погружается во тьму. Комната озаряется светом. Вторая игла торчит из безымянного пальца, но теперь доктор не кричит. Только до крови закусывает губу и закатывает глаза. А я сдавливаю пальцами виски: невидимое сверло ввинчивается в кость, и я даже ощущаю хруст, я даже ощущаю запах гнили, который исходит от моей мертвой застоявшейся крови.

— Кто вы? — спрашиваю я. Смотрю на доктора, но вижу лишь расплывчатый силуэт.

— Кто вы? — втыкаю третью иглу, и голова вспыхивает, выгорает, как промасленная ветошь. — Мне нужно имя! Имя!

— Вениа-мин… — доносится из тьмы хрипящий голос. — Поплавский — девичья фамилия матери. Я взял ее когда… когда узнал, что мои наработки используются вот так. Когда увидел… что это неправильно. Что это только костыли… костыли, которыми ученые перебивают ноги тем, кто учится стоять самостоятельно. Я хотел все исправить… хочу этого и теперь.

Он берет паузу, словно собирается с духом.

Потом называет себя.

* * *

Расщепление сознания. Это спасение от безумия и тьмы.

Не помню, что происходило в следующие пару часов. Кажется, я смалодушничал и сбежал. Кажется, меня рвало в заплеванном подземном переходе, а какой-то человек трогал меня за плечо и спрашивал:

— Вам плохо? Помочь?

Я ответил коротко и грязно. А потом вытошнил кровь и желчь на его же ботинки — начищенные, с едва заметной царапиной на носке. Потом я хохотал, как поехавший, и не заметил, что остался в одиночестве у сырой и грязной стены. Смотрел на узоры граффити, но видел только подпись моего доктора. Проклятое «Пэ» с аркой наверху. Я ведь еще тогда должен был догадаться, что это «Эс»!

Пошатываясь, кое-как дохожу до телефонного автомата и набираю единственно заученный наизусть номер. Гудки пробиваются из глухой пустоты и тянутся долго, так долго, как этот промозглая и страшная ночь. Наконец, трубку снимают.

— Да?

Голос раздраженный и хриплый. Кто будет доволен, когда его выдернут из постели настойчивым звонком?

— Вик, это я…

На том конце провода повисает молчание, и я не знаю, как расценивать его, поэтому продолжаю:

— У меня проблемы. Можно приехать?

— Ты! — рычит Виктор и повторяет, понизив голос: — Ты…

Словно не знает, что еще сказать. Я жду, когда он назовет меня наглецом или придурком. Но Виктор произносит совершенно спокойно:

— Знаешь, пора бы тебе научиться решать свои проблемы самостоятельно.

После этого кладет трубку.

Я так и остаюсь стоять, невидяще пялясь на черный диск телефона и слушая резкие гудки, отдающиеся в голове мучительным скрежетом и визгом. Потом швыряю трубку в стену.

Щелк!

Трескается пластик, на асфальт падает осколок — черный и изогнутый, будто плавник чудовища. Шнур дергается, как веревка на шее висельника.

Все мои решения в итоге заканчиваются или предательством, или смертью. И я не знаю, куда мне теперь пойти, кроме одного-единственного места.

Три квартала на юг. Еще один на юго-запад. Сквер с башенными часами. Ярко освещенное окно дежурки.

Толкаю плечом дверь и вваливаюсь в помещение, привнося с собой запахи крови, кислоты и бог знает, чего еще. Дежурный полицейский отрывается от газеты и вопросительно смотрит, не скрывая гадливой гримасы.

— У меня чистосердечное признание, — глухо произношу я и утираю рукавом пот. — Я убил человека.

Моего психотерапевта и куратора. Учителя и палача. Светило психиатрии Вениамина Селиверстова.

7 мая

Возвращаюсь к записям только теперь. События прошедших дней перемешиваются. Распадаются на кусочки, вспышки, пробивающиеся сквозь тьму моего безумия.

…вспышка…

Первая ночь после убийства.

Преторианская келья или одиночная камера — разницы нет. Темная комната без окон. У одной стены нары. У другой — умывальник. Дверь зарешечена. Где-то дальше по коридору — камера Расса. В пересменку дежурных нам удается переброситься парой фраз. И теперь комендант знает. Но все равно не верит.

— Ты не мог, — шепчет он. — Ты не убил Тория, когда сорвался. И не убивал доктора. Вспомни!

Ни черта не помню. Остаток ночи поглотила тьма, а сейчас я разбит и опустошен. Рана ноет — с левого края разошелся шов. В голове кавардак. Отвечаю:

— Меня шарахнуло, Расс. Накрыло неслабо. Это тест Селиверстова. Он действует.

— Тогда ты не смог бы убить. Сдох бы. Но не убил. Я знаю…

— А ну, заткнулись оба! — орет дежурный.

И я затыкаюсь, ложусь вниз лицом на скрещенные руки. Пытаюсь вспомнить, что произошло прошедшей ночью. Но вспоминается только Майра, приехавшая по первому звонку. Майра, всклокоченная и недовольная, едва взглянувшая на меня и обматерившая так, как не подобает женщине. Прочитав бумаги, она выругалась вторично и уехала. А я остался.

Сухая и тесная келья.

Шаги дежурного.

Прав комендант: это место похоже на Улей.

…вспышка…

Прокуренная комната, сизая от дыма. Потолок качается. Качается пятно света.

— Как убил? Рассказывай, — голос дознавателя доносится из тумана.

Рассказываю по новому кругу.

О чем разговаривал с потерпевшим? О погибшем Поле, об эксперименте. Как убил? Ударил по голове. Почему ударил? Узнал, что доктор не тот, за кого себя выдает, потерял контроль. Сначала пытал. Как пытал? Иглы под ногти. Стандартная процедура. На какой руке? На левой… кажется. Что было потом? Сбежал. Был ли я один? Да, был. Я полагаюсь только на себя, так учили в Улье. Видел кого-нибудь еще? Нет, не видел. Сколько времени было, когда пришел? Не помню. Сколько было, когда ушел? Не помню. Почему уверен, что господин Поплавский, он же Селиверстов, мертв? Не знаю. Нет, пульс не проверял. Закрыл ли за собой дверь, когда сбежал? Должно быть, нет.

Дознаватель кривит губы и приподнимается с места. В его взгляде презрение и ненависть. Он не верит. Будет выбивать признание? Пусть, сопротивляться не стану, а нового ничего не скажу. Но дознаватель не бьет. Тушит окурок в пепельнице. Красная искорка подмигивает и гаснет. Тени стекают с потолка.

— Как договорились о встрече?

— Созвонились. Я сказал, что это срочно. Доктор Ве-ни-а-мин мой куратор. Не мог отказать.

— Ты пришел один?

И опять по кругу.

Полицейские похожи на сержантов: они никогда не устают и обязательно добиваются своего.

…вспышка…

Мне знаком этот кабинет. Диван. Нетронутый чайник на журнальном столике. В шкафу аккуратно расставлены книги по психиатрии. На полу — осколки вазы и рассыпанные конфеты.

И пятна крови. Одно — у стола. Другое — у входа. И россыпь бурых точек на стене.

Очередной допрос проходит на месте преступления. Браслеты холодят кожу. На расстоянии вытянутой руки — охрана с электрошокерами. Знают, что наручниками васпу не сдержать. Но я послушен и тих. Гляжу на Майру. Рыжую Майру, подтянутую и злую. У нее темные круги от недосыпа. От нее пахнет порохом и кофе. Я смотрю — и она не отводит взгляда. Так не принято в Улье. Наглый и возбуждающий вызов.

Я показываю, как взял вазу и как ударил потерпевшего по голове. Показываю, где сидел доктор, и где сидел я. Вспоминаю, о чем говорили тогда, но не могу вспомнить подробностей. Слова путаются. Возбуждение покалывает изнутри, и я трачу все силы на то, чтобы удержать контроль. Сознание плывет. Издевательски подмигивает глазок видеокамеры, полицейские переглядываются, качают головой. Вопросы повторяются по кругу, по кругу, и я вращаюсь в этом безумном водовороте. И захлебываюсь словами, иду ко дну. Там поджидают чудовища с искривленными плавниками. Их шкуры покрывает россыпь бурых пятен — таких же, как пятна крови на стене. Почему у входа? Ведь доктор сидел посреди комнаты, привязанный к креслу скотчем. Теперь кресло валяется в углу. Липкая лента свисает пустыми кишками. Я сам освободил его или это сделали полицейские, завернув труп в черный пластиковый мешок, как когда-то сделали с Полом? Россыпь бурых точек на обоях не дает мне покоя. А еще телефон. Черный телефон со сброшенной трубкой, из которой не доносится ни одного гудка.

Только когда меня уводят из кабинета, понимаю, почему: трубка раскурочена, а корпус телефона вскрыт.

* * *

Утром седьмого Майра возвращает мне ремень, сигареты и ключи от квартиры.

— Свободен, — сухо говорит она.

Это слово — как первый удар ракетой по Улью. Реальность трескается, и я плюхаюсь на стул. В голове вертится бесконечное: почему? А слова каменеют на языке, не вытолкнуть.

— Ты псих, — произносит Майра. — Не знаю, зачем ты оклеветал себя и кого покрываешь, и будь моя воля, я бы охотно упрятала тебя за решетку или в психушку. Но по закону ты чист, — она скалится, беззастенчивая оглядывая мое лицо, добавляет. — Потерпевший дал показания, и следствие в отношение тебя прекращено за недостаточностью улик.

За недостаточностью улик? Я хочу сказать, разве недостаточно того, что мои отпечатки найдены в кабинете и на осколках вазы? А образцы крови? А явка с повинной? Я открываю рот, чтобы возразить. А потом закрываю. Зубы смыкаются с громким щелчком. Нет, это щелкает в моей голове, когда кусочек мозаики ложится в положенное ему место.

Потерпевший. Так называли доктора на допросе, и так называет его Майра сейчас. Не убитый и не погибший. Я чертыхаюсь про себя и спрашиваю:

— Он жив?

Майра насмешливо скалится.

— Жив.

Второй удар до основания сотрясает мир моего безумия, вроде бы такой незыблемый, но оказавшийся таким хрупким. Я запускаю пятерню в волосы, хриплю:

— Где он сейчас?

— В больнице, где же еще? — Майра отодвигает бумаги, наклоняется через стол. — Я знаю, что ты виноват. Несмотря на то, что путался в показаниях. Несмотря на то, что ты псих и крыша у тебя протекла основательно.

— Но все-таки отпускаешь.

Майра кивает, и челка падает на глаза.

— Может, ты и пытал его. И я уверена, что иглы под ногти — твой осиный почерк. Вот только незадача: у Поплавского повреждена правая рука, а не левая. И били его не только вазой по голове, но и головой об стену. А еще ногами в живот.

Я вспоминаю россыпь пятен на обоях и кровь у порога. Если не я, то кто?

— Там был кто-то еще?

Майра пялится на меня из-под челки. Форменная рубашка топорщится на груди, и я вспоминаю, как она жарко целовала меня прямо здесь, в кабинете, а ее тело — натренированное, упругое, — плавилось под моими ладонями. Но огонь в ее глазах теперь разжигает не страсть, а злоба. Между нами — стена, которую возвел я сам. И с каждой минутой она становится все крепче.

— Да, там был кто-то еще, — медленно отвечает инспектор. — Доктор Поплавский…

— Селиверстов, — перебиваю я.

Она нетерпеливо отмахивается рукой.

— Господин Селиверстов официально сменил фамилию восемь месяцев назад. Пытался скрыться от кого-то. Но не преуспел. Его телефон стоял на прослушке, а в кабинете обнаружены «жучки».

Майра замолкает. Молчу и я. Пульс долбит в висок с частотой и силой отбойного молотка.

Кто-то слышал все, о чем мы с доктором говорили в кабинете. Кто-то слышал, как я записывался на прием в тот вечер. Кто-то пришел вслед за мной. И воспользовался моим помешательством, заставив поверить в то, чего я не совершал и совершить не мог.

Кто-то?

Я судорожно сжимаю пальцы в кулаки. И вижу перед собой ухмыляющееся лицо пана Морташа — сытое, ухоженное лицо успешного человека. Нового хозяина васпов.

— Черта с два, — бормочу я, и Майра вскидывает брови.

— Да, их действительно было двое, — вкрадчиво подхватывает она, неверно расслышав мою реплику. — Оба в масках, если верить показаниям потерпевшего. Но ты все-таки в этом замешан, оса?

Инспектор готова вцепиться в меня бульдожьей хваткой. А если вцепится — будет трепать до тех пор, пока не услышит удовлетворяющие ее ответы.

— Нет, — отвечаю ей и встаю со стула. — Я не замешан. Это помутнение рассудка. Побочный эффект. Зря я прекратил принимать таблетки.

— Так начни принимать их снова, — цедит Майра и откидывается в кресле. — И радуйся, что отклонили запрос на проведение психиатрической экспертизы. Иначе тебя сгноили бы в психушке. А теперь проваливай.

Она возвращается к бумагам, давая понять, что разговор окончен. И я понимаю, что с нашими встречами покончено тоже. Стена между нами растет и крепнет. По ту сторону остается огонь и свет, а по эту — пустота и холод. Становится трудно дышать, и ноет подживающее ребро. Я знаю: это только старая рана. Скоро пройдет.

— Последнее, — глухо говорю я, и Майра в раздражении вскидывает голову. Ничего, потерпит. Осталось одно… — Ты получила результаты анализов? Тех образцов со свалки?

Она некоторое время молчит, словно раздумывает, говорить или нет. Наконец решается.

— Да, получила.

— Это васпа?

— Это почти васпа. Но не совсем. Эксперты полагают, что генетическая мутация не дошла до завершающей стадии.

Киваю. Для меня доказательств достаточно.

— Ян! — окликает Майра, и я застываю на пороге. Под сердцем полыхает жаром, будто вспыхивает почти погасшая свеча.

Сейчас она скажет, чтобы я остался. Скажи, чтобы я остался, рыжая…

— Держись от доктора подальше, — говорит она. — От доктора, авторемонтной мастерской, от движения «Контра-васп» и от этого всего. Теперь это дело полиции, не твое.

Тянет сквозняком, и фитиль гаснет. Внутренности вымораживает ознобом.

— Так точно, — мертво отзываюсь я и выхожу за дверь, привычно отсекая себя от огня и света.

Черта с два, рыжая. Это по-прежнему мое дело.

* * *

Сразу из полицейского участка иду на работу. Марта смотрит на меня так, будто увидела призрака.

— А ты в бессрочном отпуске, Янушка, — нараспев говорит она. — Могли и уволить. Не знали ведь, через сколько ты выйдешь и выйдешь ли вообще.

Значит, о моем аресте известно. Значит, Торий подписал приказ. Приходил ли он к следователю? Интересовался ли моими делами?

Пожимаю плечами.

— В бессрочный пойдет. Давай продлим его еще на неделю?

Марта лезет за бумагой. Я на скорую руку пишу заявление и кладу в папку на подпись.

— Ты завтра зайди еще, Янушка, — говорит Марта. — Профессора сейчас нет на месте, а завтра с утра будет.

— Некогда, — сухо отвечаю я. — Заявление передай. Если не подпишет, пусть увольняет.

Так ли это важно? Нет. Наверное, нет.

Важно другое. Важны те, кто приходил к доктору после моего бегства. Майра не сказала, в какой больнице находится мой куратор, но узнать не составляет труда. У васпов повсюду глаза и уши.

* * *

— Его позавчера перевели из ре-а-ни-мации, — по слогам старательно произносит молодой васпа, одетый в голубую униформу санитара. — Но сейчас не приемные часы.

— Надо сейчас, — твердо говорю я. — Уладишь?

— Так точно, господин преторианец! — ни минуты не сомневаясь, с готовностью отвечает васпа.

Он исчезает в темноте коридора, а я приваливаюсь плечом к стене. И улыбаюсь. Господин пре-то-ри-а-нец. Повторяю, перекатывая на языке каждый слог. Всегда нравилось, как это звучит. Куда лучше, чем «лаборант».

Юнец возвращается и рапортует:

— Все готово. Разрешение получено. Второй этаж. Палата номер двадцать два. Время свидания — тридцать минут. Простите, господин преторианец. Больше не дозволено.

— Мне хватит. Проводишь?

— Так точно, господин офицер!

Я снова не поправляю юнца. Мне нравится его вышколенность и его расторопность. Чем-то похож на моего первого адъютанта. Из тех, кто полезет за командиром и в болото, и в огонь. Я оставляю его дежурить у палаты, а сам вхожу.

И все приподнятое настроение снимает, как рукой.

Доктор Поплавский… вернее — профессор Селиверстов, — зеленовато-желтый, спавший с лица, как неофит в первый год своего обучения. Голова забинтована. Переносица заклеена: перелом. Это явно дело не моих рук. Заслышав шаги, он приоткрывает набухшие гематомой веки. И смотрит сначала отрешенно, как слепой. Взгляд проходит сквозь меня, шарит по стенам, окрашенным в нежную зелень. Вправо. Влево. С трудом фокусируется на мне. Багровые от кровоизлияния белки выкатываются из глазниц. Одним резким движением доктор поднимается на постели, выставляет одеяло, как щит. В глазах плещется страх.

— Не кричите, — предупредительно говорю я. — Мы просто поговорим.

Он не кричит. Только судорожно сглатывает, сминая одеяло изуродованными пальцами. Два — на правой, как и говорила Майра. Но один все-таки на левой.

Я сразу перехожу к делу:

— Вы прикрыли меня. Почему?

Светило южноудельской психиатрии молчит, но постепенно успокаивается. Мышцы расслабляются. Голова падает на подушку. Он приоткрывает рот, выдыхая усталое «а-ах…» Кончик языка выныривает, обводит сухие губы.

— Во…

Знакомое слово. Его шепчет каждый раненый, будь то человек или васпа. Беру с тумбочки стакан и сажусь на край постели. Приподнимаю голову своему куратору. Он не сопротивляется, стукает зубами о стекло. Потом начинает пить. Жадно, захлебываясь, почти заходясь в кашле. Я отвожу руку, пережидая спазмы.

— Зачем… вы пришли? — хрипит наконец доктор, дрожащей рукой вытирает слезы. Задевает нашлепку на носу и охает.

— Получить ответы, — говорю я, возвращая пустой стакан на тумбочку.

— Я ответил… на все ваши вопросы.

— Но появились новые.

Доктор тяжело дышит. Страх уходит из его взгляда, сменяется безразличием. Не уверен, что это мне нравится больше.

— Вы ведь… пошли в полицию? — спрашивает Селиверстов. — После того как… ушли от меня?

Киваю. Нет смысла отрицать. Он знает.

— Да.

— С чистосердечным признанием?

Киваю снова.

— Вот и ответ, — шепчет он.

— Не понимаю.

Разбитые губы доктора кривятся в усмешке.

— Совесть, — поясняет он. — Это тоже признак души.

— Не начинайте! — обрываю я и встаю с постели.

— Как хотите, — не спорит Селиверстов и прикрывает глаза. — Но это так. Я столько сил… положил на это… когда прорастают зерна… разве я вправе вытаптывать всходы?

Он заговаривается, погружается в дремоту. До скрипа стискиваю зубы. Еще не время. Давай же, ну! Говори со мной!

— Говорите, профессор Се-ли-верстов! — я встряхиваю его за плечо. Он медленно моргает. Взгляд — мутный, больной.

— Давно так… не называли.

Кривится, словно прежнее имя доставляет ему боль. Ничего. Для меня оно тоже болезненно. Когда в твоей голове запущена часовая бомба, названная в чью-то честь, быстро теряешь пиетет к этому человеку. Каким бы гением он ни оказался.

— Знаете, — говорит он. — Вы все-таки… моя неудача. Не первая, но… надеюсь, последняя. Я не виню… вас. Двойка ученика… это еще и двойка учителя. Возможно, когда-нибудь… мы продолжим работу… но не сейчас… вы понимаете?

— Да, — отвечаю ему и повторяю, не зная, что еще сказать. — Да…

Селиверстов смотрит мимо меня и в сторону. Ненавидит ли меня сейчас? Боится ли? Не думаю. Я просто чувствую, как между нами вырастает еще одна стена. Сходная с той, что недавно выросла между мной и Майрой. Возможно, я пожалею об этом. Потом. Сейчас я вспоминаю раскуроченный телефон в кабинете доктора и спрашиваю:

— Вы знали, что вас выслеживают?

— Нет…

— Если телефон прослушивался, вы давно были на крючке, — жестко отвечаю ему. — И вы, и все ваши пациенты. Включая Пола. Включая меня.

При упоминании о Поле живот омывает огненной волной. Но это не тот огонь, подпитываемый страстью рыжей Майры. Этот огонь питает ненависть и злоба. Пол узнал не только секрет краденых автомобилей. Он узнал нечто большее — секрет потайной лаборатории пана Морташа. И, узнав его, вынес себе приговор.

— Кто напал на вас, профессор? — спрашиваю. — Я знаю, их было двое.

— Двое, — отрешенно повторяет Селиверстов. — Я не видел, кто… Оба в масках. Таких трикотажных, с прорезями для глаз.

— Вы узнали их?

— Откуда? — удивляется доктор. — Они… ничего не спрашивали. Просто били… и все. Странно?

— Они хотели подставить меня, — усмехаюсь. — Почти удалось.

Селиверстов кивает, смежая набрякшие веки.

— Один из них… испугался, когда увидел иглы. «Хреновы осы». Так он сказал. У него был странный голос… с акцентом.

Я замираю, переспрашиваю:

— С каким акцентом?

Доктор думает, дыша глубоко и ровно. Опять задремал? Я наклоняюсь, чтобы встряхнуть его за плечи, но Селиверстов отвечает:

— С загорским. Да… это загорский акцент… И второй сказал: «Заткнись».

Выпрямляюсь. Все волоски на коже встают дыбом, будто я прикоснулся к высоковольтному проводу. Так иногда бывает, когда стоишь очень близко к разгадке. Или к опасности. Что в моем случае одно и то же.

— Последний вопрос, — говорю я. — Как можно обойти вашу блокаду?

Селиверстов дергается на постели, судорожно сминает одеяло.

— Можно, — бормочет он. — Наверное… если очень захотеть… но вы ведь не хотите, правда? Вы не станете…

Не важно. Это уже не важно. Я направляюсь к выходу, и в спину летит лихорадочный шепот:

— Я буду ходатайствовать… о помещении вас в стационар…

— Конечно, — спокойно отвечаю я и закрываю за собой дверь.

Чуть позже, профессор. Если для меня будет какое-то «позже».

8 мая

Утром пятницы я вкалываю себе остатки препарата АТ и снова собираю васпов. На этот раз у городской свалки, где работает Франц. Я даю описание загорца Аршана и его начальника Вацлава — мастеров, с которыми работал Пол.

Нужны доказательства. Уверен, они убили Пола. И вероятно подставили Расса. Эти люди состояли в Шестом отделе. Состоят сейчас в Си-Вай. Они выведут нас на пана Морташа. А это уже крупная рыба. Сейчас моя задача — закинуть снасти и вылавливаю рыбку помельче. А потом использовать ее, как наживку.

— Что мы будем делать, когда найдем их, босс? — спрашивает Франц, когда мы остаемся одни, и меня ощутимо потряхивает отходняк.

— Мы? — я слегка приподнимаю брови.

Франц радостно скалится.

— Хочешь лишить меня и других ребят веселья?

Вспоминаю, как вокруг связанного доктора акулами ходили тени. Как горячая игла прошивала висок, доставая до мозга, вороша его, как обугленную картошку.

— Вряд ли тебе это понравится, Франц.

— Еще как, босс, — он облизывает губы. И я замечаю возбуждение, подсвечивающее его водянистые глаза, как крохотными фонариками. — Мы допросим их, верно? Выбьем признание вместе с дерьмом. Как раньше, босс.

— Не выйдет, — возражаю. — Перейдешь черту — сдохнешь.

— Днем раньше, днем позже! — весело отзывается Франц. — Зато утащу за собой парочку засранцев, — потом серьезнеет, и, подумав, добавляет: — Лучше погибнуть в драке, чем гнить на свалке.

Его щека подергивается. Пальцы сжимаются, будто нащупывают холодные грани кастета или рукоять ножа.

— Ты хренов псих, — говорю ему слова, которые слишком часто слышал сам.

— Я сержант, — обрубает Франц. — И знаешь, босс. Люди могут считать меня психом. Или садистом. Или чудовищем. Плевать! Но ты мне поверь. Я научился хорошо контролировать себя. И я вполне могу… — он срывается, прочищает горло и продолжает хрипло: — могу прожить без этого всего. Ты веришь?

— Верю, — отвечаю серьезно, выдерживая его пристальный колючий взгляд.

— Но только я так считаю, босс, — продолжает он. — Когда понадобится. Сильно понадобится, вот как сейчас. Я наплюю на всю человеческую мораль и все законы. И стану психом, садистом и чудовищем. Потому что когда зверя загоняют в угол, он не подставляет трусливо зад. Он скалит зубы. И атакует.

* * *

Уличный телефон-автомат проглатывает монетку, и после щелчка из трубки доносятся долгие густые гудки. Надломанный диск щербато улыбается, будто говорит: «Ты слишком тянул, приятель. Тебя обманули. Обвели вокруг пальца, как всегда поступали с вашим братом. Смирись, неудачник». И когда отчаяние становится невыносимым, а злость поджигает маленький фитиль моей внутренней динамитной шашки, Феликс снимает трубку.

— Договор, — шиплю я, не здороваясь, но он сразу понимает, кто говорит.

— Господин Вереск! — тянет высокомерно и небрежно. — Вы же знаете, мы так…

— Плевать на занятость! — рявкаю в трубку, и на черном пластике оседают брызги слюны. — Завтра. Крайний срок. У тебя было достаточно времени.

В трубке слышится потрескивание. Не то дыхание, не то тихий смех. Если я сожму кулак чуть сильнее, то раскрошу дешевый пластик. Эмоции недопустимы. Срыв недопустим. Голова должна быть ясной, а мысли трезвыми. Теперь только так.

— Погодите минутку, — невнятно бормочет Феликс и на какое-то мгновение в трубке воцаряется тишина. Я жду, ощущая, как волоски на шее поднимаются дыбом, будто по коже кто-то проводит ледяной ладонью. Но это только капля пота стекает за воротник. Я обтираюсь ладонью и снова жду, вслушиваясь в потрескивания и помехи. Так мало времени. И так много вопросов.

— Сегодня, — наконец квакает в трубке.

Я вздрагиваю, будто пробуждаюсь ото сна. В отполированном стекле видно мое отражение: тупой взгляд мороженой рыбы, перечеркнутое повязкой лицо с ввалившимися щеками.

— Сегодня? — повторяю как механизм и не могу поверить. Так быстро? Вот сейчас?

— В два-тридцать, — уточняет Феликс. — Господин Полич готов вас принять. Успеете?

— Адрес.

Он называет, и я вешаю трубку. На городских часах стрелки перевалили за полдень, и времени у меня много. А кажется, его нет вообще. Тайна маячила перед моим носом, выскальзывала из пальцев, как юркая плотва, и уходила на глубину — не достать. Теперь же ее выбросило на берег прибоем. И она лежит на песке — приоткрытая раковина, облепленная водорослями и тиной. И там, внутри, на розовом склизком язычке покоится моя жемчужина. Только протяни руку!

А я не могу.

Поэтому иду по городу пешком, прячась в тенях, будто пытаясь собрать всю тьму этого мира, спрятаться от палящих лучей, которые выжгут дотла. Неведение — благо. Это понимаешь не сразу.

* * *

Южноудельская Академия наук находится за городом. Холодок узнавания продирает по коже: я был в этом месте. Тогда это больше походило на военную базу. Теперь по забору не тянется кружево колючей проволоки, двор не заполнен техникой, а в воздухе не витает запах смазочных масел. Но охрана у шлагбаума осталась. Мужчина в камуфляже проверяет паспорт, долго изучает страницу со штампом, словно удостоверяясь: не подделка ли? Спокойно жду, оглядывая здания, грибными шляпками врастающие в небо. Чисто, стерильно и безлюдно.

Мощеные дорожки размечены указателями: направо жилые корпуса, налево — лаборатории и ангары. Мне в главный корпус, значит прямо. Косые солнечные лучи разрывают облачную пену и вспыхивают на медном панцире крыши. Воспоминания деликатно постукивают в висок: узнаешь? Не скажу, что очень. Люди называют это чувство «дежа вю» — уже виденное.

Внутри у рамки металлоискателя еще один охранник. Спокойно даю себя обыскать: оружия при мне нет, но в лоток отправляются сигареты, зажигалка и ключи. Жду, пока охранник связывается по внутреннему телефону и через несколько минут в коридоре слышатся торопливые шаги. Феликс вылетает из-за поворота, при виде меня морщит лицо, будто сжевал лимон.

— Ты опоздал! — обвиняющее говорит он.

Я сверяюсь с большими часами в форме ромба, висящими над входом. Минутная стрелка едва перевалила за отметку «семь».

— Меня задержали дважды. На проходной и тут.

Феликс с возмущением глядит на охранника, и тот встречает его невозмутимой физиономией: ему плевать, кто и зачем пришел в Академию, и плевать на эмоции чужих лаборантов. Он делает свою работу и делает ее хорошо. От этого я проникаюсь к охраннику симпатией и думаю, что на его месте отлично бы смотрелся любой из васпов. Если, конечно, люди доверили бы свои жизни монстру.

Мы поднимаемся на четвертый этаж. Прозрачная капсула лифта выпускает нас в просторный холл, где на стенах висят абстракции, а по периметру стоят низенькие диванчики. Что-то вроде места для отдыха. Я утверждаюсь в догадке, когда вижу приютившийся в углу кофейный аппарат. Мы пересекаем холл и сворачиваем направо. Абстрактные картины сменяются фотографиями незнакомых мне людей, хотя кажется, что некоторых я встречал на страницах научных изданий, которые выписывает наш институт. Коридор небольшой — всего три двери. Феликс останавливается у дальней.

— Никаких фокусов, оса, — зло цедит он, просверливая меня взглядом. Ждет от меня ответа, но я спокойно выжидаю, глядя на него, но не видя. Ощущаю странный запах — смесь сигаретного дыма и медикаментов. Слышу потрескивание ламп, заливающих коридор ослепительно белым светом. Такие же запахи и такой же свет были в инкубаторе Улья. Мне чудится: стоит Феликсу распахнуть дверь, как я увижу коконы, надежно закрепленные на черных подставках, и переплетения ржавых труб, по которым поступает горячая вода. Дверь открывается, и по глазам действительно режет белизной. Но это всего лишь свет, отраженный от натертого паркета. Я щурюсь, выдыхаю и слышу спокойный голос:

— Проходите, пан Вереск. Мы вас ждали.

Знаю, что ждали. Иначе я не оказался бы здесь.

Профессор Полич сидит в офисном кресле и прихлебывает чай. Это от него пахнет травами и свежестью. Одет профессор, как и во время телешоу, с иголочки: дорогой костюм, белоснежная рубашка. Борода аккуратно острижена, седые волосы уложены. Хоть сейчас на фото в журнал. По другую сторону стола сидит мужчина и курит, пуская в открытое окно струйки дыма. При виде меня, затягивается в последний раз и тушит сигарету в пепельнице. Этого человека я вижу впервые. Да и если бы видел раньше, не запомнил бы. Он из тех, кого называют «серыми» — средний рост и среднее телосложение, неприметное выбритое лицо и мышиного цвета волосы. Пройдет мимо, и не заметишь.

— Вы, Феликс, можете быть свободны, — мягко говорит профессор Полич. — Когда понадобитесь, позову.

У лаборанта вытягивается лицо, и я внутренне злорадствую: Полич в непринужденной форме дает понять, что Феликс тут лишний. И о чем бы ни пошел разговор, он пройдет мимо лаборантских ушей. Перечить шефу засранец не может, а потому кивает и молча удаляется из кабинета, напоследок чуть сильнее положенного хлопая дверью. Я ожидаю, что следом за ним отправится и серый человек, но Полич не спешит выгонять гостя, а мне указывает на свободный стул.

— Присаживайтесь, прошу вас. И не обращайте внимания на Натана. Это мое доверенное лицо. Все, что будет сказано в его присутствии, останется между нами. Я прав, господин Леви?

— Абсолютно, пан профессор, — улыбается Серый. Голос у него тоже неприметный и мягкий, но меня дергает, будто от удара. Я слышал это имя. Слышал… вот только где?

Присаживаюсь. Серый учтиво протягивает сигареты, но курить совершенно не хочется. Я отрицательно качаю головой и оглядываю кабинет: просторный и светлый, выдержанный в тех же пастельных тонах, что и кабинет Хлои. Какими бы непримиримыми соперниками ни были дед и внучка, художественные вкусы у них совпадают. Я замечаю фарфоровые статуэтки, изображающие слоников: один другого меньше. Сухоцветы в напольной вазе. Ажурный сервиз за стеклянными дверцами шкафа: две чашки из набора теперь стоят на столе, но третью вытаскивать не посчитали нужным — монстр вроде меня не годится в компанию для чаепития.

— Вы тоже занимались Четвертым экспериментом, господин Леви? — спрашиваю я, и гляжу на Серого в упор. Он отвечает легкой полуулыбкой:

— В некотором роде. Но больше косвенно.

Конечно. Когда доходит до расплаты, эти ученые мужи и ловкие дельцы оказываются сплошь добропорядочными гуманистами. И никто не вспоминает, что некогда эти гуманисты призывали вычистить мусор. Люди забыли. Но мусор помнит.

— Я так понимаю, господин Вереск, вы ознакомились с некоторыми материалами?

Тон у Полича спокойный и излишне учтивый. Раздражающий. За подобной учтивостью слишком часто скрывается презрение.

— С некоторыми, — отвечаю. — За исключением отчета о Четвертом эксперименте.

— Разве Феликс не передавал вам диск?

Я не собираюсь посвящать профессора и его прихлебателя в подробности своей жизни и отвечаю:

— Я пришел, чтобы получить информацию из первых рук, профессор. Признайтесь, вы бы не приняли меня, если бы не были заинтересованы, не так ли?

Мужчины переглядываются. Полич слегка приподнимает брови, и я втягиваю носом воздух, пропитанный дымом и травяным запахом, пытаюсь уловить эмоции. Серый отвечает мне заинтересованным взглядом.

— Васпы распознают моментальное непроизвольное выражение лица, — обращается к своему гостю Полич. — Возможно, запах. У человека при сильном эмоциональном переживании изменяется запах тела.

— Любопытно. С одной стороны, затруднение в определении собственных эмоций, с другой — удивительные способности к эмпатии, — отвечает Серый. — Поле непаханое для исследований!

На меня они не смотрят и ведут разговор так, словно кроме них двоих никого не существует в комнате. И оба закрыты для меня. Пытаюсь пробиться сквозь броню спокойствия, но не могу.

— Этим занимается Вениамин, — говорит Полич, и начавшийся озноб перерастает в настоящий ледяной вихрь. Зубы выстукивают дробь, я охватываю себя руками, теряя над телом контроль, а в памяти мелькают строчки из дневника Пола: «Я верю доктору. Он умный. У него длинное имя. Ве-ни-а-мин». И росчерк подписи в медицинском заключении Расса.

— Я хочу знать… что было… на диске, — выталкиваю одеревенелыми губами. Способность говорить развернутыми человеческими фразами куда-то улетучивается, мышцы цепенеют, голова становится пустой и бездумной. Я стискиваю сиденье стула, упрямо пытаясь удержаться в рамках знакомой реальности. Четыре внимательных глаза просверливают насквозь.

— Сейчас узнаете, господин Вереск, — доносится издалека чистый и холодный голос профессора. И его лицо — отпечаток на нетронутом снегу, — почти сливается с ослепительно-белым окном.

Слышу, как щелкают клавиши. Справа вспыхивает экран монитора.

— Поверните голову, господин Вереск, — мягко говорит Серый, а я как кукла послушно повторяю за ним.

Изображение рябит. Снежные мушки бестолково кружат по экрану. Вижу лес, пополам разрезанный железной дорогой. На склонах насыпи мертвой гусеницей лежит состав. Я знаю, что увижу потом. И не хочу смотреть. Но шея одеревенела и не поворачивается. Мышцы сводит судорогой, и я наконец вижу…

Там, на кинопленке, через лес продирается Зверь.

Он изящен и быстр, несмотря на размеры. Три пары ног мелькают, словно спицы в колесе. Острые когти срезают сосны, как солому.

«И там, где падает пена со жвал, вырастают ядовитые травы…»

От мельтешения кружится голова. Тело отзывается легкой вибрацией, словно я до сих пор нахожусь запертым внутри этого бронированного панциря. Слово к моей нервной системе по-прежнему подведены электроды. Изображение раздваивается, множится, рассыпается мозаичными фрагментами. И сколько ни пытаюсь — не могу собрать его воедино. Белые мушки сливаются в сплошную туманную пелену.

— Снизьте порог экранирования, пан профессор, иначе ваш гость вот-вот упадет в обморок.

Бесцветный, едва слышимый голос Серого. Короткий щелчок — в реальности или внутри моей головы? Резкий запах озона. Комната проступает пятнами. Я выныриваю из ступора и ловлю себя на том, что до боли в суставах цепляюсь за стул.

— Повышенная чувствительность из-за блокады, как и предполагал, — отзывается Полич.

С трудом оглядываюсь. Башка трещит, как с похмелья, но запах озона слабеет. Профессор улыбается, показывая ровные желтоватые зубы. В руках у него плоский приборчик с антенной.

— Снова… эк-спе-ри-мент? — выталкиваю я.

— Пилотный запуск защитного экрана, — вежливо отвечает профессор. — Не хотелось бы, чтобы меня читали, как открытую книгу.

— Паршиво быть… подопытным жуком… правда?

— Правда, — к моему удивлению, соглашается Полич и переводит тумблер на минимум.

Над ухом раздается щелчок. Голова проясняется, запах озона пропадает, и я медленно отцепляю пальцы от стула. Морщусь, разминая запястья. Исподлобья гляжу в экран: там снова сыплет снежная крупа, как-будто не существовало никакого Зверя.

— Перемотать на начало? — спрашивает Серый.

— Нет!

Смотрю волком, ожидая увидеть снисходительную усмешку, и привычно сжимаю кулаки. Но Серый просто останавливает запись. Я никогда не видел ее раньше. Лишь некачественные снимки с места событий, а еще стеллу, установленную на месте аварии: подножие всегда пестрит от цветов.

— Меня ре-а-би-ли-ти-ро-вали, — угрюмо произношу вслух, будто оправдываюсь в случившемся. А будет ли оправданий достаточно?

— Я не предъявляю обвинений, — отвечает Полич. — Я показываю вам то, ради чего вы пришли, — он делает паузу и добавляет: — И ради чего оболгали Виктора Тория.

Виноват ли прибор, отгораживающий меня от профессора невидимым экраном, или в кабинете действительно становится холоднее, но я ежусь, сутулюсь, пытаясь сделаться незаметнее. Слова профессора — как выстрел в упор.

— У меня не было выбора.

— О, выбор всегда есть! — возражает Полич. Я уже слышал эти слова когда-то. От Виктора? От доктора с непроизносимым именем?

— Разве вы стали бы говорить с мусором вроде меня?

Профессор пропускает шпильку.

— Всему свое время, молодой человек. Вы бежите впереди паровоза. Как видите, это не всегда играет вам на руку.

— К черту игры! — перебиваю я. — Меня столько лет перекраивали, как кусок тряпки. Резали. Сшивали. Рвали снова. Вы представляете, что значит проходить обучение в Улье? — пытливо смотрю на профессора, раздуваю ноздри, но по-прежнему не чувствую его эмоций, и это распаляет меня. — Об этом не расскажут отчеты. Как бы красочно их ни написали. Нас называют монстрами. Убийцами. Нежитью. Но эта жизнь навязана нам. Вы, — я подаюсь вперед, — сделали нас такими! Бездушными. Бесчувственными. Мертвыми.

— А вы живые?

Сверлю профессора взглядом, пытаясь уловить насмешку или презрение. Но он просто спокойно смотрит сквозь очки и не отводит глаз.

— Да, — шепчу я. Полич вскидывает брови, подносит к уху ладонь.

— Как-как? Прошу прощения, господин Вереск, я с годами туговат на ухо. Вы не могли бы повторить?

— Мы живые! — кричу я, сжимая кулаки, а Полич будто в изумлении откидывается на спинку кресла. — А вы продолжаете играть с нами! Со мной! Превращая в это! — тычу пальцем в давно погасший экран.

— Вы видели сейчас четвертый образец в движении, — перебивает меня Серый. — Скажите, он похож на Королеву?

Мужчина опирается на стол обеими ладонями, взгляд заинтересованный, и от этого еще более неприятен. Знает ли он, что четвертый образец — я сам? Наверняка. Я разжимаю кулаки, дышу ровно и глубоко. Отвечаю:

— Отчасти. Но Королева никогда не покидала Улья. Она…

Замолкаю. В горле сухо и горячо. Люди вежливо ждут, а я не могу. Не могу объяснить им, кем Она была для всех васпов и как мы пережили Ее гибель. Не могу рассказать, что я чувствовал, находясь рядом с Ней: всегда скрытой туманом, закованной в медную броню, сияющей, как солнце. Был ли я в облике Зверя хоть отдаленно похожим на Нее? Обладал ли хотя бы десятой частью ее мощи?

Серый вздыхает, понимая, что я больше ничего не добавлю, поднимает взгляд на профессора.

— Он ничего не помнит.

— Это естественно, учитывая, что господин Вереск находился под воздействием препарата АТ.

Меня дергает, будто током. Тот самый препарат, который украл у Морташа Музыкант Иржи. Тот самый, о котором говорилось в архивных записях о Дарском эксперименте.

— Вижу, вы знакомы с терминологией, — говорит профессор. — Кажется, использовали этот препарат в Поморе?

И в Поморе, и теперь. Но я не собираюсь посвящать людей во все тайны васпов, и коротко киваю.

— Тогда вы уже знаете, как действует АТ. Любопытно, что встраиваясь в организм, он делает вас не только восприимчивым к сигналам так называемого ведущего, но и в зависимости от концентрации делает всех васпов восприимчивым к вашим собственным сигналам.

— К моим? — повторяю эхом, и вспоминаю, как три года назад, перед моим превращением в Зверя, за мной по пятам следовал осиный рой. Как прошлым летом в Помор стекались васпы со всего Дара. И перед глазами встает сосредоточенное лицо Музыканта. Его губы шевелятся, произнося жуткое:

«Они создавали резервную станцию на случай гибели Королевы. Станцию, которую полностью могли бы контролировать, и через которую могли бы контролировать всех васпов…»

— К вашим, господин Вереск, — с нажимом говорит Серый. — Четвертый эксперимент — это попытка создать дубль Королевы. В узких кругах он получил название «Проект „Ферзь“».

Последнее слово вонзается в мозг, словно пуля. Меня откидывает на спинку стула. Дышать тяжело. Спазмами сводит горло. Стены трескаются, вспыхивают, осыпаются пеплом. За ними — таежный лес. Сосны ломаются, как спички, когда я раздвигаю их бронированной грудью. Под лапами проминается земля, рушится, не выдерживая моего веса. И я проваливаюсь в бездну. Лечу, лечу — так долго, что ветер выдувает остатки разума, и оставляет только инстинкты. Я вою, вскидывая неповоротливую голову, но вижу вокруг лишь клубящийся туман. И вздрагиваю, когда плюхаюсь животом на упругую и липкую паутину. Качаюсь в ней, как в люльке, изнывая от голода и тоски. А вокруг собираются они — мои подданные, питающие меня сладким нектаром и подгнившим мясом. Я ворошу их умы, как угли в костре, вытягивая эмоции и чувства, надежды и страхи, и вкладываю свою любовь и свое Слово. Я — свет. Я — Бог. Я — ключ, заводящий их мертвые сердца.

— Не хочу…

Я дергаюсь, и рвутся паутинные нити.

— Не хочу!

Иллюзия разлетается осколками. Больно ранят сердце, и оно кровоточит, истекает огнем и ядом.

— Насекомые летят на свет. Кто-то должен вспыхнуть для них, — кажется, это говорит Полич, но я упрямо мотаю головой. Не так. Не под темным и вонючем куполом Улья. Не с коконами, где дети умирают для того, чтобы переродиться в монстра. Если все начнется заново — для чего тогда случился Переход?

— Вы тщательно планировали операцию, — с трудом произношу я. — С самого начала. Как только я оказался в коконе.

— Во-первых, планировали не мы, — обрывает Полич, и в голосе слышится раздражение. — Я никогда не участвовал в гонке вооружений. Мои интересы простираются куда дальше, и они куда благороднее.

— Добрыми намерениями выстлана дорога в ад, — вспоминаю человеческую поговорку.

Полич недовольно поджимает губы, говорит сухо, тщательно подбирая слова:

— Любую, даже самую благородную идею, можно вымарать в грязи и преподнести, как величайшее зло. Но я подключился к работе еще зеленым аспирантом, и мне больно видеть, насколько извратили мои идеи, мое видение, мои разработки. Гадко даже подумать, что квинтэссенцией столь долгого и кропотливого труда станет… это! — он раздраженно машет в сторону экрана.

— Вы должны понимать, господин Вереск, — подхватывает Серый, — что Дарский эксперимент в целом, и проект «Ферзь» в частности спонсировало Эгерское королевство. И вы не первый васпа, которого пометили высококонцентрированным препаратом АТ, чтобы в последствие превратить вас в дубль Королевы.

— Были еще? — выпаливаю я прежде, чем понимаю: конечно, были. По крайней мере, трижды до меня.

— С того момента, как проект «Абадон» вырвался из-под контроля и Дар превратили в большую экспериментальную площадку, в головной Улей время от времени подсаживали меченых особей, — поясняет Серый. — Им оставляли некоторую автономность, возможность блокировать сигналы Королевы. Вы никогда не спрашивали себя, как вам удалось скрыть от Королевы некоторые секреты и, в конце концов, сбежать из Улья?

Конечно, спрашивал. Гордился и чванился своей ис-клю-чи-тель-ностью. Меня не сломали ни Харт, ни Совет претории, ни сама Королева. Но лишь потому, что я выполнял другую, заложенную людьми программу.

— Насколько я знаю, — продолжает Серый, — таких, как вы, в головном Улье было еще двое. И они тоже сбежали. Вот только к цели пришли именно вы, господин Вереск. И только вы пережили трансформацию. И если бы не вмешательство наших спецслужб, и — надо отдать должное — если бы не усилия профессора Тория, то Эгерское королевство признало бы проект «Ферзь» успешным.

— Спасибо моему сим-би-онту! — усмехаюсь и поднимаю руку, словно вскидываю наполненный вином бокал. Я не хочу показывать, что на самом деле испытываю облегчение от провала эксперимента. Экзоскелет получился хрупким, и, распадаясь, плавился прямо на коже. Не самые приятные ощущения. Но еще неприятнее, если бы я окончательно сросся с панцирем. Ворочался бы в вонючей и темной пещере, питаясь сахарным сиропом и падалью. Живая станция, транслирующая приказы людей на многотысячный рой.

— Вы хорошо осведомлены о Дарском эксперименты, господин Леви, — говорю я. — Не помню, была ли ваша фамилия в списках Шестого отдела?

— Мы не работали на Шестой отдел, господин Вереск, — спокойно отвечает Полич. — Ни господин Леви, ни я сам.

— Зато работала ваша внучка.

Мужчины переглядываются. Полич хмурится, и, наконец-то, отводит взгляд, а я ухватываю тонкие ниточки его эмоций — смущение и тревогу?

— Иногда, — медленно произносит Полич, разглаживая пальцами стрелки на брюках, — мы принимаем не совсем правильные решения, думая, что поступаем во благо. Во благо своей страны или своих близких, — он морщится, будто каждое слово дается ему с трудом. — Бедная девочка слишком рано осталась сиротой. И в ее жилах течет эгерская кровь. Вы знаете, эгерцы весьма упрямы, когда отстаивают свои идеалы.

Еще бы. Даже после провала четвертого эксперимента, даже после признания вины за Шестым отделом, Морташ не успокоился все равно и мешается, как чирей на заднице. Только придавишь его на одном месте, как он тут же вскакивает на другом.

— Хлоя слишком рьяно отстаивала права васпов, — продолжает профессор. — Когда весь север ополчился против вас, когда Шестой отдел набирал силу, а по тайге гуляли охотники за головами, фантазии юной девицы могли истолковать неправильно. Так что мне оставалось делать, господин Вереск? Вы предали своего друга, чтобы встретиться со мной. Я предал себя, чтобы спасти внучку, — он вздыхает, поднимает на меня взгляд — в уголках глаз скапливается влага, и когда Полич улыбается, его губы дрожат. — Мне пришлось внести ее имя в базу данных, чтобы оградить мою девочку от слишком пристального внимания пана Морташа. И я расплачиваюсь за это до сих пор. Уже год, как Хлоя не общается со мной.

Стекла очков потеют, и Полич снимает их, протирает салфеткой. Его пальцы подрагивают, волнение покалывает статическими разрядами. Верить ему или нет? Я хочу верить. И словно отвечая на мои сомнения, профессор тянется к прибору с антенной и поворачивает тумблер на ноль.

В голове раздается последний, на этот раз очень тихий щелчок.

Рубильник на «вкл», рубильник на «выкл».

Хватаю воздух ртом, на мгновение захлебываясь чужими эмоциями. Я хорошо знаю их: тревога и вина. А еще страх за близкого человека. Такой же, какой испытываю я за всех васпов, доверяющих мне, зависящих от меня, как раньше зависели от Королевы.

— Хлоя Миллер не работает на Морташа?

Профессор качает головой, надевает очки и приглаживает встрепанные волосы.

— Никто из нас не работает, — теперь он окончательно берет себя в руки, и голос начинает звучать ровнее и жестче. — И мы не хотим, чтобы вы, господин Вереск, попали в его руки. Вы понимаете, чем это грозит, да?

Теперь понимаю. Наверное, я подозревал и раньше, когда Улей содрогался от авиаударов, и когда мы спасались на болотах, и когда шли в Помор. Я знал это, когда выходил из реабилитационного центра и глядел в будущее с надеждой и страхом. Чувствовал ответственность за все, что происходило с васпами после гибели Королевы. За смерть Пола. За арест Расса.

Если я снова позову их — они откликнутся на зов.

Долго молчу, глядя себе под ноги. Чувствую кожей взгляды профессора и его гостя.

— Я знал, — говорю наконец, — что васпы чувствуют во мне Зверя. Что они пошли за мной потому, что не могли не пойти. Если я почти что Королева, они не могут не послушаться меня, так?

— Не совсем, — мягко отвечает Серый. — Вы можете передать сигнал на весь рой, но каждый васпа принимает решение сам. Вы Ферзь, а не Королева. Не забывайте об этом.

— А кто принимает решение за меня?

На этот раз они оба улыбаются. Ни снисходительно, ни зло, а очень открыто и добродушно, как улыбался Виктор, навещая меня после срыва.

— Вы сами, — твердо говорит Полич. — Переход — целиком ваше решение. Не без помощи Тория, конечно. Но все-таки ваше.

— Все может измениться, — подхватывает Серый. — Нам известно, что пан Морташ продолжает разработки Дарского эксперимента. И также известно, что он следит за вами. Он или получит Ферзя в свои руки, или уничтожит вас. В любом случае уничтожит, особенно, если выведет новую Королеву. Или найдет другой способ управлять роем.

Я вспоминаю изуродованный труп, найденный мною и Францем на свалке. И знаю, что Серый прав. Если вовремя не прижать Морташа, мы все окажемся либо в клетках, либо в могилах.

— Мы дважды получали ордер на обыск его особняка, — говорит Серый, а я только теперь задаюсь вопросом, кого имеет в виду этот невзрачный человек, говоря «мы»? — Но оба раза безрезультатно. Пан Морташ не дурак, чтобы хранить дома важные документы вроде протоколов вскрытия.

— Ни в Южноудельской академии, ни в Институте нового мира подобные работы больше не ведутся, — согласно кивает Полич. — Могу предположить, что у пана Морташа есть секретная лаборатория.

— И вы хотите, чтобы я разведал, где она находится? — усмехаюсь я.

Теперь мне понятны и эта встреча, и этот разговор. Игра продолжается, и ставки возрастают. Но господа игроки не знают одного: я давно веду собственное расследование, и нутром чую, что развязка близка.

— Мы не просим вас вмешиваться, господин Вереск, — говорит Серый. — В конце концов, это не совсем законно, вы понимаете? Достаточно только уловить сигнал. И передать нам.

— Конечно, — бормочу я и гляжу мимо него, в окно. Там плывут кучевые облака — густые, серые, на глазах меняющие облик. Ты можешь меняться и выбирать, пока живой. А когда застываешь, то приближаешься к смерти и распаду.

Я — лидер роя. И пока жив, я делаю выбор.

Это будет хорошая битва. Последняя битва для меня.

9 мая

Утро приносит сюрприз: на пороге моей квартиры появляется Лиза. Одна, без Тория.

Она мнется, явно не зная, с чего начать. Вытягивает шею, пытаясь что-то высмотреть за моей спиной, но заходить не спешит. А я чувствую беспокойство, окутывающее ее вместо облака цветочных духов. Что-то действительно серьезное?

— Виктор? — сразу же спрашиваю я.

Лиза сглатывает, судорожно сжимает сумочку.

— У тебя его нет?

— Нет.

Она опускает голову. Еще не плачет, но близка к этому.

— Извини, — отступает к лестнице.

— Стой!

Вышагиваю в коридор, и Лиза замирает, поднимает испуганные глаза. В уголках блестят слезы. Одной рукой прижимает к груди сумочку, другой держится за перила. Подойдешь ближе — скатится вниз по лестнице. Она боится меня. Но еще больше боится за мужа.

— Когда ты его видела в последний раз?

— Вчера, — лепечет она и добавляет: — утром.

— Дома не ночевал, значит.

Лиза мотает головой. Потом ее прорывает.

— Он сам на звонки не отвечает со вчерашнего дня. Я всех друзей обзвонила. На работу ездила. Думала, может, там? Он какой-то подавленный был в последнее время. Раздражительный очень. Рассказывал, что на работе неприятности, а я жалела и говорила, что все образуется, только он, кажется, не верил…

Она все-таки плачет. Тихонько, прикусывая дрожащую губу. Рассказал ли Виктор, кто стал причиной его проблем? Или знает сама особым женским чутьем? Знает, и все равно стоит тут, на пороге моей квартиры. Наверное, я ее последняя надежда. А я не знаю, как утешать плачущих женщин, поэтому говорю:

— Езжай домой. И жди. Я найду.

Она косится с недоверием.

— Я в полицию хотела…

— Не нужно. Дай мне несколько часов. Найду.

Лиза комкает сумочку, сглатывает слезы. Она хочет верить и боится верить: слишком хрупка протянутая соломинка. Но все-таки принимает решение и выдыхает:

— Хорошо. Я подожду еще… Ты ведь найдешь его, да?

Мне не хочется обнадеживать ее, но это единственное, что я могу дать. И я был неправ, когда говорил, что связывающая нас с Торием нить порвалась окончательно. Если бы это было так, если бы с ним что-то случилось, если бы он умер — я бы почувствовал это. Васпа всегда чувствует, когда погибает его хозяин.

У меня хорошо налажена агентурная сеть, как сказала бы Майра. И препарат АТ больше не нужен — достаточно подозвать спешащего по делам курьера. Он выслушивает внимательно, не задавая лишних вопросов: для васпов Торий не менее значимая фигура, чем я сам. Выслушав, курьер исчезает в лабиринте улиц. Он передаст информацию по цепочке, и… сколько часов нужно, чтобы найти человека в городе-миллионнике? Ежусь от налетевшего ветра и прикусываю сигарету. Свежо сегодня. Неуютно. Тревожно.

Выстраиваю маршрут от своего дома до Института, а оттуда — к дому Виктора. Если Тория не взяли в заложники головорезы Морташа — а я оставляю эту догадку на крайний случай, — то единственное место, где может пропасть законопослушный гражданин Южноуделья — это бар. А ради выпивки Виктор вряд ли потащится на другой конец города, не так ли?

Первая ласточка прилетает через час, когда я присаживаюсь возле фонтана перед зданием Института. Брызги мелким бисером разбиваются о черный мрамор, над струями повисает радуга. Едва не задевая мою макушку крыльями, пикирует голубь и опускается под ноги старушке, крошащей булку через пару скамеек от меня.

— Нашлась сердобольная, — цедит васпа в оранжевом жилете, как у Расса, и садится рядом. — Потом площадь от дерьма отмывай.

Я протягиваю сигаретную пачку, и васпа с благодарностью вытаскивает одну. Имени дворника не помню, как и его самого. Наверное, кто-то из рядовых. Спрашиваю:

— Личный номер?

— Пять, Е, сто семьдесят шесть, двадцать…

Надо же, сто семьдесят шесть. Как у меня. Только Улей из внешнего круга, приграничный.

— Зовут как?

— Берт.

Имя произносит стеснительно, не привыкли еще рядовые по именам представляться.

— Докладывай.

Берт прикуривает, чиркая спичкой.

— Так точно, господин преторианец. В квартале отсюда. В баре «Восьмерка». Ушел примерно в пять-двадцать. Где сейчас не знаем. Но ищем.

Пил всю ночь, как я и предполагал. Зараза.

— У меня еще для вас доклад, — продолжает Берт, затягиваясь. — В привокзальном районе загорца засекли.

Вздрагиваю, почти не ощущая, как пепел падает на мою руку. Стряхиваю его и гашу окурок о скамейку.

— Как?

— В ларьке отоваривался. Там у одного из наших краля торгует. Она и заметила.

— Выследили?

Берт довольно скалится.

— Так точно, господин преторианец! До самой промзоны на хвосте болтались. Соскочили аккуратно. Прочесать теперь — дело плевое. Ждем указаний.

Играю желваками, наблюдая, как голуби копошатся у ног старухи. Глупые бесполезные птицы. И некоторые люди не умнее. Будь иначе — стал бы профессор биологии напиваться в сомнительном баре? Горе не заливать, а множить. Себя подставлять. Бабу свою подставлять. Глупый и нелогичный, как все люди. Бросить бы его к чертям, и пусть сам выпутывается. Вот только не могу…

С досады пинаю камень. Он выстреливает прямо в голубиную стаю, и птицы в панике взлетают над аллеей, как серое облако. Старушка неодобрительно глядит в нашу сторону, бормочет: «Черти…»

— Держите оцепление, — говорю я. — Не спугните только. Но и улизнуть не дайте. А Тория ищите. Разберусь с ним, потом уже с загорцем.

— Так точно! — салютует Берт, а я киваю ему и поднимаюсь со скамьи. На часах десять утра. Надеюсь, что найду Тория до полудня. Или до того момента, как загорец со своими приятелями почует слежку.

Время летит слишком быстро. В Улье оно тянулось медленно, как сахарная баланда. Здесь же летит, как пуля, и может убивать. Не успеешь — не спасешь.

Я все-таки успеваю.

Торий лежит за гаражами, ничком в бурьяне. Без куртки и без ботинок, зато живой. От мертвого несло бы гнилью, а не ядреным сивушным духом. За моей спиной лепечет бывший неофит:

— Вот так он и лежит с утра, господин преторианец. Я тут мусор прибирал. И вот… Подошел — живой. Уже хотел скорую вызывать.

— Не нужно пока, — бросаю через плечо, и лезу в бурьян, чертыхаясь и цепляя репьи штанами. Из-под ноги выкатывается пустая бутылка.

— Вик! — зову его.

Не реагирует. Лицо мертвенно бледно, губы приоткрыты. Сколько он тут провалялся? Присаживаюсь на корточки, прислушиваясь к дыханию. Запах валит с ног. Прощупываю пульс на шее — бьется. Дыхание ровное. Уснул или потерял сознание? Как же не вовремя! Как по-дурацки!

— Вставай, пьянчуга! — тормошу его и бью по щекам. Торий всхлипывает, бурчит что-то под нос. Голова мотается по прошлогодней траве, в спутанные волосы набились репьи.

— Вставай!

Растираю ему уши и щеки. Торий пускает слюну, отмахивается:

— Бр-рысь! Оса, кыш!

Узнает. Очнулся, зараза. Жалею, что рядом нет канавы, куда можно бы макнуть его головой.

— Я тебе покажу и брысь, и кыш!

Встряхиваю за ворот. Виктор икает и открывает глаза — мутные, покрасневшие. Выглядит не лучше, чем после пыток.

— Оставь, — шепчет он. — Сдохнуть… хочу…

— И не мечтай, — снова встряхиваю его, не позволяя провалиться в беспамятство. Торий загребает горстью сухую траву и швыряет в меня.

— Оставь… г-говорю! Пшел!

— Оставлю, когда домой привезу, — и кричу неофиту, отирающему гаражную стену: — Вызывай такси! Деньги вот…

Протягиваю купюры. Проверять у Тория бесполезно: наверняка стащили вместе с ботинками и курткой. Хорошо, штаны на месте. Неофит забирает деньги и скрывается за гаражами. Расторопный малый, дельный бы солдат получился.

— Не поеду… никуда, — бормочет Торий. — Друзья мои где? Петер… Макс…

— Смылись Петер и Макс, — отвечаю, ныряя Торию под руку. — Обокрали. В следующий раз выбирай, с кем пить.

— А? Не-ет! — убежденно тянет Виктор и валится на меня. — Они… правильные мужики! Не то, что…

Икает, так и не договаривая фразу. Я не жду продолжения, пытаюсь выволочь Тория из бурьяна. Он шатается, цепляется носками за репейник. А время бежит. Я кожей ощущаю, как струится мимо нас, секундами оседая в придорожную пыль. Что там с загорцем? Ушел или нет?

— Домой поедешь, — цежу сквозь зубы. — Тебя жена обыскалась.

— Лиз-за, — выдыхает Торий. Перегаром разит наповал. Хоть самому закусывай. — Зачем я ей… такой?

— Ничего. Проспишься — как новый будешь.

Торий надсадно смеется, заходится в кашле, почти пригибает меня к земле. Я вспоминаю, как тащил его из разбомбленного Улья, и не мог оставить тогда. А сейчас не могу тем более.

— Моя работа… дело всей жизни, — хрипит Виктор. — Все к чертям собачьим! Все под откос! Смеются теперь… надо мной. Пальцем тычут: глядите! Вор! Предатель! А меня самого… предали… никому нельзя доверять! Правильно, оса? Спасибо тебе за науку!

— И тебе спасибо, человек, — отзываюсь я и останавливаюсь, чтобы отдышаться. — У тебя тоже есть, чему поучиться.

— Ч-чему? — он отстраняется, пытаясь заглянуть мне в лицо.

— Как признавать ошибки. И исправлять их.

Он щурится с недоверием. Осунувшийся, небритый — совсем как тогда, на болотах. Правильно ли я поступил, клюнув на приманку лучшей жизни? Правильно ли поступаю сейчас? Не будет ответа. Никто не примет решение за меня, и я продолжаю говорить так доверительно и спокойно, как только могу:

— Тебя я больше в осиные разборки втягивать не стану. И опровержение дам. Не рухнет твоя карьера. Обещаю.

— Откуда… знаешь?

— Знаю, — твердо произношу я и усмехаюсь: — Ферзь я или кто?

Конечно, я мог бы рассказать о встрече с Поличем. И о том, что дубликат украденных материалов о Четвертом эксперименте отправлен курьером в рабочий кабинет Тория. А, может, о том, что скоро мы найдем доказательства незаконных делишек Морташа, и тогда он за все ответит… Но Виктор явно не в том состоянии, чтобы выслушивать мои откровения.

— Ты много сделал для васпов, Вик, — говорю я. — Действительно, много. Но дальше мы сами. Пора вылезать из лабораторий и чужих дис-сер-таций.

— Сами… хреново справляетесь, — бурчит Торий.

— Дай нам последний шанс.

— Что-то мне подсказывает, я пожалею об этом, — ухмыляется он.

Я вытираю рукавом лоб и гляжу в сторону, прислушиваясь к шуму автомобильных шин. Тревога гложет изнутри, и в этот раз мы не имеем права проиграть.

— Возненавидеть меня всегда успеешь, — отвечаю я. — Но ты столько раз говорил, что мы живые. Что мы почти люди. А ведь люди ошибаются. Совершают нелогичные вещи. И разыскивают по всему городу загулявших друзей.

Он прыскает от смеха, икает и прикрывает ладонью рот.

— А теперь… пожалуйста… — прошу я. — поехали домой. Лиза ждет.

Такси выруливает из-за поворота. Я крепче перехватываю Виктора, но он упирается мне в грудь, спрашивает:

— По-годи… скажи… ты ведь был с ней?

— Был с кем? — уточняю я.

— С Лизой… тогда… ты спал с ней?

Он смотрит настороженно, пытливо. Три года прошло, а он все помнит? Спрашивал ли когда-нибудь у жены о том, что случилось? Вряд ли. То была душная и жаркая осень, нещадно палило солнце, и я кипел изнутри, мучимый жаждой крови. Я пришел за Лизой, чтобы дать ей силу и власть Королевы васпов. Но на самом деле мной манипулировали, я потерял контроль, и животные инстинкты взяли свое.

— Не успел, — говорю я, наблюдая, как пыль летит из-под колес притормаживающей машины.

— Врешь? — выдыхает Виктор.

Качаю головой.

— Нет. Ты пришел вовремя.

Виктор щурится, стискивает кулак, держит на весу, потом опускает руку.

— Ты чуть не изнасиловал мою жену, сволочь.

Извинений никогда не бывает достаточно. Чтобы все принять и простить, нужно время. И доверие, пожалуй.

— Я был зверем тогда. Прости.

— А сейчас? — спрашивает Виктор. — Сейчас кто?

Хотел бы ответить, да не знаю. Профессор сникает, отводит глаза. Нижняя губа дрожит, но злости нет. И ненависти тоже. Может, он и злился потому, что не мог ненавидеть?

На счастье, с заднего сиденья такси срывается неофит и, подбегая ко мне, подхватывает Виктора под другую руку.

— Поедешь с ним, — говорю пацану. — Сдашь лично жене.

— Так точно, господин преторианец! — чеканит он.

Мы вдвоем дотаскиваем профессора до машины. Водитель смотрит неодобрительно, но молчит. Полагаю, с ним уже договорились и рассчитались. Торий заваливается на сиденье, но дверь закрывать не спешит.

— Ян, — окликает он. — Это правда?

Я останавливаюсь.

— Правда что?

— Что ты… и Лиза… что вы беспокоились обо мне?

— Правда, Вик.

Он расплывается в улыбке.

— Спасибо… что вытащил из канавы.

И ком напряжения, ворочающийся где-то в груди, тает и исчезает окончательно. Я улыбаюсь и отвечаю:

— Звони, как надумаешь снова. Вдвоем валяться веселее.

* * *

Добираюсь на автобусе, истратив последнюю мелочь. Раздвижные двери никак не хотят открываться, ходят туда-сюда в проржавевших пазах, пока я не луплю по ним мыском ботинка. Водитель неодобрительно глядит в зеркало, а я бросаю в лоток горсть монет и спрыгиваю прямиком в лужу.

Проклятье!

Выбираюсь на уцелевший островок асфальта. Дороги здесь разбиты в хлам. Железная коробка остановки, когда-то выложенная разноцветной мозаикой, накренилась и проржавела. Слева от меня ввинчиваются в небо полосатые трубы завода. Справа тянется железная дорога. Впереди, за железнодорожной насыпью, возвышаясь над чахлой порослью и коробками заброшенных строений, торчит демонтированный клык моста.

— Внимание: поезд! — вслед за механическим голосом диспетчера слышится шум приближающегося состава.

Из-под навеса вышагивает темная фигура. Тлеющий окурок падает в грязь.

— Заждались тебя, босс, — негромко говорит Франц и расплывается в ухмылке.

Бывший сержант выглядит осунувшимся и небритым. Правый глаз вытаращен и отливает свежим багрянцем из-за лопнувших сосудов, под носом коркой запеклась кровь.

— Кто тебя?

Франц шмыгает, чешет поврежденный глаз.

— Блокада Селиверстова. Паршиво, но не смертельно. Пришлось прерваться. Рэн подменит.

Ощущение «уже-виденного» окутывает, как выхлопы отходящего автобуса. Фантомная боль простреливает висок. Привкус меди на языке. Знаю, насколько паршиво это бывает, и говорю:

— Не геройствуй, Франц. Ты мне нужен живым, — медлю и добавляю: — И загорец тоже.

— Об этом не беспокойся, босс! — радостно отвечает сержант. — У нас все под контролем. Припугнули слегка. Разогрели, чтобы посговорчивее стал. И не только загорца.

И пока мы шагаем по разбитому асфальту мимо недостроенных зданий, мимо торчащих из земли кусков арматуры, Франц рассказывает, что произошло этим утром здесь, на окраине привокзального района.

— Мы его почти до остановки довели, — начинает сержант. — Дальше не стали. Ежу понятно, что тут осядет. Дальше лесополоса да заводы. Разве что по железке укатит. Только куда ему катить? За провиантом пошел — значит, тут обосновался. Да и не один, это как пить дать. Я хотел было на мусоровозе поближе подъехать и разведать. Только вот что подумал, босс. Мусоровоз тогда на свалке приметили. Спугнул бы их.

Начинает накрапывать дождь. Я поднимаю воротник куртки и смотрю под ноги, перепрыгивая лужи и обломки кирпичей.

— Внимание: поезд! — громче повторяет диспетчер.

Состав грохочет совсем рядом, сердце колотится в такт.

— Рэн со своими ребятами с востока обошел! — почти кричит Франц, огибая рукой дугу. — Через вокзал проскочил и на ту сторону вышел. Подумали: если побегут, то к лесополосе. И как в воду глядели, босс! Засек нас загорец.

Поезд вылетает из-за деревьев справа. Сержант замолкает. Следит, как качаются и подпрыгивают на стыках вагоны. Потом оборачивается ко мне, дергает за рукав.

— В том доме, видишь? — кричит он на ухо и тычет пальцем в двухэтажное строение, с боков которого облупилась штукатурка, и окна на первом этаже заколочены досками, а на втором — застеклены и целы. — Там они и скрывались. Загорец и дружки его. Всего пятеро. Мы сунулись поглядеть. А там не хуже, чем в преторианской келье. И топчаны есть. И стены утеплены. И печка самодельная посреди комнаты. Там и прятались.

— И где они теперь? — пытаюсь перекричать шум поезда.

Франц скалится, как сытый волк. Налитый кровью глаз безумно поблескивает, дождевые капли стекают с мокрых волос на лоб.

— Так вон они, босс! Приглядись-ка!

Я задираю голову, глядя поверх проносящихся вагонов, поверх железных штырей недостроенных домов, и не пойму сначала, куда показывает Франц. Потом вижу. За деревьями вырастает арка моста — наверное, здесь планировали провести дорожную развязку, но заморозили, так и не доведя до ума. С одного края мост обрывался в пустоту, кренясь над железной дорогой и врастая в землю бетонными корнями. За кружевом перекрытий я различаю черные фигурки людей.

— Туда их и оттеснили, босс, — уже тише произносит Франц. Поезд протаскивает по насыпи последние вагоны и уходит дальше на запад. — Если бы не ребята Рэна, точно бы улизнули! А сначала перестрелка была. Ух! Жаль, что без тебя.

— Ранен кто? — быстро спрашиваю я. Под сердцем екает. Когда-то я поклялся, что не будет больше ни одного убитого васпы. И сколько смертей пережил с тех пор? А теперь снова толкаю на смерть…

— Ранены рядовые Дик и Кел, — рапортует сержант. — Оклемаются, босс. С этими ублюдками закончим — своих починим. Дотерпят. Васпы же! — он произносит это с гордостью, слегка расправляя плечи. — Зато из тех, пятерых, четверо в живых осталось. Не уберегли одного, — он разводит руками и, перехватывая мой вопросительный взгляд, качает головой. — Нет. Убили не мы. Сам сверзился, когда по крышам убегал. Арматурина его аккуратно пропорола. Как булавка осу.

Франц облизывает губы и смотрит помутневшим взглядом в сторону. Должно быть, там и лежит неудачливый беглец. Тяну носом воздух и едва ощущаю медные нотки. Скоро исчезнут и они: дождь смывает все следы и запахи.

— Засек нас загорец, да, — продолжает Франц. — Мы подойти не успели, как они отстреливаться начали. А у нас оружия никакого. Только ножи. Мы на две группы разделились, босс. В обход пошли. Шестеро с востока, шестеро с запада. И десять ребят во главе с Рэном у лесополосы ждали. Паршиво без оружия, босс, — он сбавляет шаг и заглядывает мне в лицо. — В следующий раз хотя бы травматику возьмем, а?

Меня дергает от этих слов, я стискиваю зубы и молча киваю, не спрашивая, откуда он знает про следующий раз. Наверное, все ясно по моему виду. А может он считывает мои желания, как преторианцы считывали желания Королевы. Я — резервная станция. И пришло время передавать сигналы на весь рой.

Мы пересекаем насыпь и идем по тропинке, продираясь сквозь заросли бурьяна. Мокрая глина скользит под ногами, мелкие камешки ударяются о рельсы внизу.

— Думали, придется подкрепление звать, — бубнит под нос Франц. — Только если бы позвали — с половины города васпы сбежались. А это подозрительно. Наверняка кто-то бы заметил. Полицию привел. А нам это без надобности. Верно, босс? — и, не ожидая ответа, продолжает: — Почти ползком подбирались. Прятались. Выжидали. Считали выстрелы. Только черт его знает, сколько там запасных патронов? Дик на рожон полез. Его первым и подсекли. Хорошо, не в голову.

— Перевязали?

— Так точно! — Франц дышит тяжелее. Подъем все круче. Я отвожу от лица мокрые ветки, стряхиваю с макушки осыпавшуюся кору. — Да это пустяки! Веселье началось, когда мы загонять их начали. Давно так не развлекался, босс. Считай, с той поры, когда в последний рейд ходил. Только зря они побежали. Сидели бы на месте — может, и отстрелялись бы. Или помощь позвали. А так… — он шумно выдыхает и хватается за сук, подтягиваясь. Ветка пружинит, окатывая меня холодным душем. — Ох, я не нарочно, босс! — хохочет Франц, оглядывается через плечо. — В общем, мы кто камнями, кто покрышками сюда и загнали.

Он останавливается, отводя с моего пути ветки, и на этот раз не отпускает, пока я не подныриваю под арку поваленного дерева. Тропинка выходит к почти ровной площадке. На стыках плит выглядывает молодая трава. Не успели дорогу проложить — только земля и бетон. Распрямляюсь во весь рост, подтягиваю на место сползшую с лица повязку, вытираю морду и тут вижу их.

Васпов.

Когда-то солдат и офицеров. Силу и ярость. Теперь дворников, сантехников и разнорабочих. Плевать! Кем бы ни были — они все еще мои ребята. Часть моего роя.

Васпы молча расступаются, вытягивая руки по швам и не зная, куда деть взгляды. Теперь не прокричишь: «Слава Королеве!», ведь Королева мертва. И следом отмирает все, что составляло суть нашей жизни. Но мне больше не пусто и не страшно: так должно быть, ведь на перегное обязательно прорастает что-то новое.

Вперед выходит Рэн. Его шатает. Струйка крови течет из носа. Дождь размывает ее, и бывший офицер утирается ладонью.

— Как ты? — спрашиваю, вглядываясь в его подергивающееся лицо.

Рэн растягивает в улыбке тонкие губы. Глаза — два выпученных алебастровых шарика. Я чувствую возбуждение и страх. Но страх не его, чужой.

— Как после яда Королевы, — отвечает Рэн. — Терпеть можно. Если без фа-на-тизма.

Я понимающе киваю.

— Загорец жив?

— Обижаешь! — тянет Рэн и кивает в сторону железных перекрытий. — Все там. Ждут.

Он отходит в сторону, пропуская меня вперед. Шаги отдаются гулом. С вокзала долетает тонкий и протяжный сигнал.

— Внимание! Внимание! — снова механически бубнит диспетчер.

Запах страха становится острее, несмотря на дождь. Я приглаживаю ладонью мокрые волосы и останавливаюсь, не доходя до ажурных перекрытий. Если блокаду Селиверстова нельзя убрать, ее можно обойти. Люди не учли одного: васпы тоже обладают фантазией. Как говорила пани Миллер: позывы к творчеству определяют личность.

Передо мной четыре кокона. Вернее, люди, туго спеленатые проволокой, которой в достатке попадалось на моем пути. Все четверо балансируют на краю моста. Мычат, пытаясь вытолкнуть пропитанное дождем и слюнями тряпье. У каждого на горле петля, намотанная на арматуру. Хитро. Талантливо. И бескровно.

У всех, правда, побитый вид. Одного и вовсе раздуло, как после укуса. Хлюпает сломанным носом, задыхается. Подхожу и вытаскиваю изо рта кляп. Мужик хватает ртом воздух, наклоняется вперед, пытаясь сохранить равновесие, и проволока врезается ему в шею.

— Ты Вацлав?

Он или не слышит моего вопроса, или еще не отошел от шока. Розовая слюна стекает по подбородку, в глазах застыла ненависть.

— Эта мразь стреляла в Дика! — говорит вырастающий за спиной Франц. Он сжимает кулаки. Одного удара хватит, чтобы вызвать у васпы приступ мигрени. Но его же хватит, чтобы столкнуть человека с моста, и он повиснет на проволоке, как высосанная пауком муха. Рядом стоящий загорец дергается и мотает головой. Другие двое молчат, только хмуро зыркают исподлобья.

— Ты работал с Полом? — снова спрашиваю я у побитого. — Убил его и Бориса Малевски? И подставил дворника Расса?

Мужик с хрипом выдыхает, словно собирается харкнуть мне в лицо. Я отклоняюсь, но человек просто свешивает голову на грудь и пускает слюну. Не знаю, кто обработал его до моего прихода — Франц, Рэн или кто-то еще, но ребята явно перестарались. Отходить мужик будет долго. Тогда я приближаюсь к загорцу. У него непримечательное и довольно молодое лицо. Грязные черные волосы свисают сосульками. Темные глаза бегают, ноздри раздуваются, и несет от загорца страхом — чистым, неразбавленным, как в старые и недобрые времена.

— Ты Аршан? — спрашиваю его, тяну за тряпку. Загорец выталкивает ее языком, прочищает горло.

— Д… да…

Хрипит, дергает кадыком. Колени ходят ходуном, и загорец прилагает немало усилий, чтобы не сверзиться с шаткой опоры.

— Я скажу… скажу, — порывисто бормочет он. — По… жалуйста.

Жалкая душонка. Нужно было прижать его к ногтю еще в полицейском участке. Но что бы изменилось тогда? Пола не воскресить. Эксперименты не повернуть вспять.

— Ты и твой дружок убийцы, — тихо говорю я. — Трусливые и грязные.

— Я не..! — взвизгивает Аршан. Его голос тонет в протяжном гудке, возвещающем о прибытии поезда. Налетает ветер, швыряет в лицо пригоршню воды. Ресницы склеивает от влаги, и вместо лица загорца я вижу расплывчатое пятно. Вытираюсь рукавом, продолжаю:

— Ты убил Пола. Признайся! Один или вместе с дружками. Пришли к нему домой. Воспользовались его доверчивостью. Распили бутылку водки, наверное. А потом…

— Портвейн, — стонет загорец.

Бетон дрожит под ногами. Шатаются железные перекрытия. Я оступаюсь, хватаю загорца за ворот. Он орет, качаясь вперед-назад. Живой маятник, подвешенный за горло.

— Был… портвейн, — хрипит загорец. — От… пусти!

Я тяжело дышу. Хватаю ртом дождевые капли. Кто-то помогает, кто-то оттаскивает нас от края моста. Дергаю загорца на себя, и он выкатывает глаза, хрипит, почти задыхаясь:

— Я… не хотел! Клянусь! Отговаривал… Вацлава… но он… если бы васпа… рассказал… хрр…

— Ян! — это голос Рэна. Он держит меня за плечо, продолжает спокойно, и только я знаю, как ему дается это спокойствие: — Пусть расскажет. Пусть эта мразь расскажет все.

Разжимаю пальцы. Загорец хрипло и часто дышит. Внизу, под ним, сотрясается насыпь: это ползет черная туша товарняка.

— Внимание… внимание… внимание… — гудит диспетчер, словно его заклинило на одном слове. Голос загорца почти не слышим в оглушающем грохоте, но я все равно различаю слова:

— Мы пошли втроем… к нему… Вацлав сказал… прости, друг! Если… хочешь выйти из доли… то мы примем твое решение. Пол сказал… конечно! И мы вошли…

— Дело не в доле, — говорю я. — Не только в ней. Пол сказал о свалке, так?

Загорец вращает глазами. Они темны, как угли. Как бездонные и пустые глазницы чудовищ с искривленными плавниками. Я жду, когда появится хотя бы один. Хотя бы один! Тогда я смогу оправдать свое безумие, упасть в спасительную черноту, и будет не так тяжело и больно. Но они не появляются. Именно тогда, когда больше всего нужны — они не появляются. Лишь дождь хлещет, как из дуршлага. Лишь трясется мост. Лишь проносятся внизу бесконечные вагоны.

— Он спросил… что там, — сбивчиво продолжает загорец. — Он видел… видел…

Умолкает, не решаясь выдать секреты. Страх выдать тайны Си-Вай сильнее, чем страх перед монстрами.

— Он нашел один из тех трупов, что вы закапываете на свалке? — глухо произношу я. — Или банки из-под препарата АТ? Знаешь, такие, с гравировкой-птицей. Запоминающийся герб. Эгерский, верно?

— Да… — голос загорца срывается. Он весь трясется как от озноба. По лицу катится то ли вода, то ли пот. — Он спросил… имеем ли мы отношение… к Шестому отделу. И тогда Борис… набросил на него ремень.

— Ах ты сука! — Франц вылетает из-за моей спины, сгребает загорца в охапку. Проволока натягивается, оставляя на коже багровый след. Человек сучит ногами, захлебывается слюной. И если бы у меня был стек, я бы взрезал его от паха до горла. Я бы…

Я закусываю губу и кладу ладонь сержанту на плечо.

— Не нужно. Пусть договорит. А потом… потом мы сдадим его в участок.

— Ты чокнулся, босс?

Франц глядит зверем. Из-под бровей сверкают льдистые глаза. Тяжелый мертвый взгляд. Такой был у наставника Харта, когда он чуял кровь. Так смотрят, наверное, все васпы.

— Нет, — повторяю я. — Нам нужно вытащить Расса. Если эта гнида признается, Расса освободят.

Сержант сдается. Его пальцы разжимаются. Рука падает, как безвольная рука мертвеца. Взгляд тускнеет, и Франц отводит глаза.

— Ты — босс, — тихо говорит он и отступает в тень позади меня.

Я обвожу взглядом четверку пленников. Они исходят молчаливой ненавистью. Все — кроме побитого: тот все-таки потерял сознание. Если бы могли — расстреляли нас на месте. Или отрезали головы и насадили на колья. Но сила теперь не на их стороне. Игра подходит к концу, и каждый понимает это. Понимает и загорец, поэтому торопится:

— Это все Вацлав… он виноват! Клянусь! Он и Борис! Борис ударил по голове… бутылкой… когда васпа упал, его начали душить…

Я подхожу к перилам моста и наклоняюсь вперед, продолжая слушать откровения загорца. Вагоны растворяются в пелене дождя, внизу блестят и переливаются сталью рельсы — как лезвия ножей. Если бы полиция осмотрела тело чуть внимательнее, они бы обнаружили гематому на затылке Пола. Увидели бы следы борьбы. Разорванный рукав. Пролитый портвейн на полу. Хоть что-нибудь! Даже если убийцы замели следы — полицейские должны были проверить! Но не сделали ничего… Пока мы будем выглядеть в глазах людей бессловесными и отвратительными насекомыми, смерть любого из нас будет значить не больше смерти комара. Если люди настолько слепы — кто-то должен открыть им глаза. Если я не найду доказательства того, что Дарский эксперимент продолжается, скоро все мы окажемся в подпольных лабораториях Морташа.

— Бориса… тоже убил Вацлав? — спрашиваю я.

— Он, он! — плаксиво причитает загорец. Сейчас он готов обвинять кого угодно, но у меня нет причин не верить ему: все они в одной лодке. Всех рано или поздно настигнет возмездие. — Когда он заметил другого васпу… дворника… он сразу заподозрил, что вы что-то знаете. Он приказывал нам следить. Я… хотел все рассказать, клянусь! Я не убийца! Но боялся Вацлава… и Борис тоже… я слышал, как они однажды ругались. Борис говорил… что свалку надо сравнять с землей. Потому что нас раскроют… полиция или васпы, без разницы! И тогда…

Я уже знаю, что тогда. Здесь нет прибора профессора Полича, закрывающего чужие мысли, подобно экрану. И я стою достаточно близко, чтобы почуять: он не врет. Трусит, преувеличивает, выгораживает себя, но не врет.

— Вы все свалили на Расса, — говорю я, вглядываясь в дождливую пелену. Серый день постепенно соскальзывает в сумерки. Тени густеют. Ноздри улавливают запахи сырой земли и мокрой коры. — Выследили его.

— Это было легко, — тут же подхватывает загорец. — Вацлав отправил меня… и… я знал, когда васпа уходит… и приходит… он не закрывал комнату. Что там брать? Войти было просто…

— Подонок!

Я все-таки бью его в переносицу. Загорец качается назад, испускает вопль. И перед глазами взрывается фейерверк. Я зажмуриваюсь и прикусываю язык, пытаясь справиться с ослепляющей болью. Другой рукой механически хватаю загорца за воротник. Кажется, удерживаю. Но так хочется отпустить. Он вопит, и вопит, и вопит на одной ноте. Дергается в моих руках, как раненая ворона.

— Зат… кнись! — выдыхаю сквозь зубы.

Ведь если не заткнется — я намерено толкну его на рельсы. На эти блестящие ножи, вдоль разрезавшие насыпь. На мокрую траву и гравий. На корм чудовищам с кривыми плавниками и глазами, похожими на пистолетные дула.

Я удерживаю его. Проглатываю слюну и кровь, и разлепляю ресницы.

Живой.

А еще меня поддерживает сержант Франц. Он стоит справа. А слева — офицер Рэн. И сзади полукругом обступили васпы. Мои ребята, действующие четко и слаженно. Как раньше, как много лет назад.

Я позволяю Францу и Рэну оттащить меня от загорца. Поправляю снова съехавшую и уже насквозь промокшую повязку, и спрашиваю:

— Где взяли стек?

Загорец мотает головой, блеет:

— Не знаю… это все Вацлав…

— Где он?

На других пленных больше не смотрю. Чутье подсказывает: Вацлава среди них нет. Не он ли погиб, напоровшись на арматуру? Надеюсь, что нет. Я хотел бы лично заглянуть ему в глаза. Увидеть там отражение всей тьмы и всех монстров моего изуродованного мира.

— Он… работает на Си-Вай, — отвечает загорец. — Выше… в горах… ему не нужно прятаться… там надежнее…

— В лаборатории?

Загорец кивает так сильно, что проволока снова врезается в шею.

— Да. Да!

— Где она?

— Не знаю…

Шагаю вперед, и загорец инстинктивно зажмуривается, ожидая удара.

— Я правда не знаю! — визжит он. — Я всего лишь механик! Спросите у Марка!

— У него? — указываю на побитого. Тот все еще в полуобмороке и едва дышит. — Или у этого? — поочередно киваю на двоих оставшихся. Но загорец трясет головой:

— Нет. Он наемник. Работает в охране… он знает…

— Где его найти?

Тогда загорец сдает его с потрохами. И когда заканчивает, я чувствую себя уставшим и опустошенным, будто это меня, а не его, пытали, подвесив к арматуре на проволоку. Горло саднит. В ушах колотится пульс как эхо уходящего состава. И я долго роюсь в кармане, пытаясь подхватить сигаретную пачку. Она, конечно, насквозь промокла. Чертыхаюсь и когда поднимаю взгляд, вижу перед собой небритую морду Франца.

— Что дальше, босс? — спрашивает он. — Мы узнали достаточно. Что будем делать теперь?

— Теперь, — повторяю я, похлопывая по карманам и с неудовольствием вспоминая, что истратил последние деньги на автобус. — У тебя есть немного мелочи, Франц? Мне надо позвонить Майре, пока не стемнело.

* * *

— Я. Приказывала. Не вмешиваться! — рыжая сцеживает слова, как Королева яд.

— Так точно, — отвечаю. — Никто не вмешивался.

— Мимо проходили, да? — щурится Майра. — Все двадцать васпов просто шли мимо по своим осиным делам и наткнулись на людей, которых подвесили к мосту, как мух на паутине?

Именно это в один голос повторяли Франц, Рэн, Дик и другие ребята. Повторяю и я:

— Да, госпожа инспектор. Шли мимо. Услышали перестрелку. Побежали на звук. Заметили людей на мосту.

— Вы убили человека! — с нажимом произносит Майра и щелкает выдвижным стержнем ручки, как лезвием стека.

— У каждого из нас блокада Селиверстова, — возражаю ей. — Мы не убийцы. Он упал сам. Поскользнулся и упал на арматуру.

Щелк, щелк. Майра терзает ручку, прожигая меня взглядом. Попробуй подкопаться к легенде, рыжая: человек, упавший на арматуру, давно в розыске, и коконы на мосту — дело его рук. Это и загорец с дружками подтвердит.

— А вы, значит, спасти хотели? — продолжает Майра. — Не били, не пытали, не допрашивали. Только почему-то у половины из вашей компании кулаки сбиты.

— Так ведь дождь лил. Земля скользкая. Попробуй, не упади.

— А носовое кровотечение?

— Мигрень.

— У двадцати васпов сразу?

Развожу руками.

— Побочный эффект от препаратов, госпожа инспектор. Никогда не знаешь, когда накроет.

Раздается хруст: Майра едва не переламывает ручку пополам. Ее раздражает мой тон, раздражает обращение «госпожа инспектор», но еще больше раздражает, что кучка васпов сделала то, чего не могла сделать вся полиция Дербенда.

— Табгай Аршан сознался в убийствах Пола Берга и Бориса Малевски, и в том, что подкинул стек Рассу Вейлину. Это тоже чистая случайность? — шипит Майра.

Гляжу мимо рыжей, втягивая возбуждающий запах ее эмоций, отвечаю:

— Мир соткан из случайностей, госпожа инспектор. Вам ли не знать.

Она откидывает ручку, отодвигается от стола и касается лба ладонью.

— Уходите, пан Вереск. Иначе у меня самой начнется мигрень.

— Так Расса отпустят? — я тоже отодвигаю стул, понимая, что разговор окончен.

— У нас нет причин держать его под арестом, — сухо отвечает Майра. — А пока подождите в приемной, господин Вереск.

Она с грохотом задвигает папку в шкаф, раскрывает следующую и делает вид, что углубляется в материалы. Колючая, злая, как преторианец после допроса. И чертовски нравится мне такой.

Вечер густеет. Ливневая вуаль скрывает высотки на горизонте, смывает следы нашего преступления, прячет запахи. Но все же различаю один — цветочный — чуть раньше, чем тонкая фигурка в плаще впархивает под навес и, повернувшись спиной, складывает автоматический зонт. Под ноги мне летят брызги, отступаю, касаясь лопатками двери. Тогда Хлоя Миллер оборачивается и видит меня.

Испуг проскакивает в ее глазах, как электрический разряд. Хлоя заводит за ухо намокшую прядь, поджимает губы. Она помнит поцелуй и помнит демонов, снующих за моей спиной. Покалывающее возбуждение зарождается внизу живота, и я дотрагиваюсь пальцами до уголка рта, пытаясь ощутить кисло-сладкий привкус, но чувствую лишь табачную горечь. Мимолетное напряжение во взгляде Хлои сменяется равнодушием. Она отряхивает плащ и, приблизившись, берется за ручку двери.

— Отойдите, — не приказывает и не просит. Глаза — подмороженные озера. Далекая, холодная, как мраморная статуя в ее галерее. Русалка?

Втягиваю цветочный запах, вглядываюсь в сумерки за ее плечом. Где-то там, в ливне, должны появиться серповидные плавники. Я жду, раздувая ноздри, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Но чудовища не появляются. Дождевая вода бурлит в водостоке, уносит за собой мусор и грязь из моего прошлого, и возбуждение сходит на нет.

Не русалка и не предатель, а просто девушка, только вымокшая, несмотря на зонт.

— Пани Миллер…

Она вскидывает подбородок, готовясь принять вызов. Но я больше не хочу сражений. Ни сегодня, ни с ней.

— Вы так и не прислали мне личные дела васпов, — говорю я, и Хлоя удивленно распахивает глаза.

— Мы договорились на благотворительном вечере, — напоминаю. — Если я нагрублю вам, как на телешоу, вы передадите мне дела васпов. Их медицинские карты и анкеты с мечтами и проблемами.

— Забудьте, пан Вереск, — морщится Хлоя. — Это была глупая шутка.

— И все же я нарушил обещание. Недопустимо для офицера.

— Просто дайте мне пройти, — устало произносит она. — Я пришла к вашему другу, не к вам.

— Его отпустят сегодня.

— Знаю.

Вода с зонта бежит прямо на белые кроссовки, но Хлоя не обращает внимания. Глядит на меня, слегка сдвинув брови. Мы с ней похожи: оба сироты, оба воспитывались чужими людьми, меня готовили — в сержанты, ее — в ученые. Не стали ни тем, ни другим. Своим путем пошли.

— С минуты на минуту приедут репортеры. Мне нужно подготовиться, — нарушает молчание Хлоя.

— Репортеры? — это заявление сбивает меня с толку. Пани Миллер сдержано улыбается и поясняет:

— Вы ведь не думаете, что я оставлю последнее слово за паном Морташем? То, что с Расса Вейлина сняли подозрения в убийстве, очень важно для васпов.

Соглашаюсь, что важно. Но не могу сдержать улыбки, представляя, как будет беситься Майра, когда начнутся расспросы: а куда смотрела полиция? И почему не проверили версию с убийством Пола Берга?

— То, что с Расса сняли подозрения, поможет продвинуть законопроект? — спрашиваю я.

— Надеюсь, что да, — уверенно кивает Хлоя.

— Спасибо, — искренне благодарю, и девушка недоверчиво щурится. Плевать! Я должен сказать это: — Готов оказать любую помощь, пани Миллер. Мне будет приятно работать с вами. Если, конечно, вы готовы простить монстра и поверить ему.

— Монстра нет, — быстро отвечает Хлоя. — А человеку поверю. Вы готовы держать своих демонов на цепи, пан Вереск?

— Прикладываю к этому все усилия.

Хлоя улыбается, на этот раз теплее, и наледь в ее глазах тает.

— Тогда и поговорим. А сейчас простите, я действительно спешу.

Отхожу в сторону и придерживаю дверь, пропуская Хлою вперед. Цветочный запах щекочет ноздри, потом истончается, и светлый плащ мелькает и пропадает в глубине коридора. Надеюсь, это не последняя наша встреча, пани Миллер.

Стрелки завершают круг, приближаясь к восьми. Я выжидаю, словно хищник в засаде, наслаждаясь последними спокойными минутами и слишком хорошо зная, что впереди ждет бессонная ночь и тяжелый день. Возможно, последний день моей жизни.

Я знаю, что в этот самый момент Рэн в комбинезоне сантехника нажимает кнопку звонка в квартире на южной окраине города. Обидно пропускать начало представления, но освобождение Расса для меня важнее, чем драка с наемником Морташа. Гадаю, успеет ли рассказать загорец о тайной лаборатории в горах, прежде чем репортеры возьмут в оборот мою рыжую бестию? Видимо, успевает.

— Господин Вереск, зайдите к инспектору Каранке, — говорит дежурный. — Седьмой кабинет.

Я хорошо помню, куда идти: прямо по коридору и второй поворот налево. Там витает запах пороха и крепкого кофе: у Майры тоже выдались тяжелые выходные.

— Почему ты не сказал про лабораторию? — с порога спрашивает она. В голосе глухое раздражение, под глазами тени от усталости.

— Ты ведь все равно узнала.

Майра стискивает зубы, сверлит взглядом. Как объяснить ей? Потому что это дело васпов, не людей? Или потому, что хочу удержать ее подальше от грязных делишек Морташа?

— После ваших осиных выкрутасов расколоть этих подонков было легко, — нервно отвечает инспектор. — Но это не значит, что я одобряю ваши методы. Понятно?

— Более чем, госпожа инспектор.

Она выдыхает, подходит ко мне так близко, что я ощущаю жар ее тела, чувствую биение пульса.

— Ян, это действительно серьезно, — произносит она медленно, тщательно подбирая слова. — Гораздо серьезнее, чем перестрелка на свалке и ваше сегодняшнее маленькое приключение. Если лаборатория существует, если эксперимент действительно продолжается и его финансирует Морташ, если они тщательно заметают следы и легко убирают свидетелей, вроде Пола Берга и Бориса Малевски, нельзя просто так ворваться и взять лабораторию штурмом. Мы должны тщательно проверить показания, получить разрешение, спланировать операцию…

— И пока будете планировать, Морташ свернет наработки и умоет руки, — перебиваю я. — И продолжит работу не в Дербенде, так в Славене. Не в Славене, так где-нибудь еще.

Майра молчит, кусает губы, грудь тяжело вздымается под форменным пиджаком. Рыжая тоже связана своим Уставом. Но если преторианец васпов мог обойти законы Улья, то сможет и инспектор полиции. Я верю в нее, вот только медлить нельзя. Позволь мне хотя бы попробовать, рыжая! И Майра считывает мои мысли, кладет ладонь на плечо и просит:

— Будь осторожен.

Вместо ответа я обнимаю ее и целую в губы, и она отвечает на поцелуй.

Ночь с 9 на 10 мая

— Я в деле, — решительно говорит Расс.

Отбившись от репортеров, мы бок о бок идем по улице, подняв воротники курток, а дождь барабанит в спину.

— Не терпится вернуться на нары?

— Не хочется возвращаться в Ульи, — сквозь зубы цедит Расс. — Морташ не успокоится.

Мне нравится его боевой настрой. Даже если оставались какие-то сомнения, теперь их нет. Из таксофона, попавшегося на пути, я звоню по оставленному загорцем номеру: если трубку снимет чужак, скажу, что ошибся номером, но мне отвечает Рэн.

— Все чисто. Мы на месте, — в обычно безжизненном голосе бывшего преторианца слышится возбуждение. — Человек в отключке. Скоро очнется. Обыскиваем дом.

— Подготовьте к моему приходу, — говорю я и вешаю трубку.

Мы хорошо продумали план: сначала Рэн, представившись сантехником, вынудит человека пустить его в квартиру. Следом вломятся Франц и Норт. Еще трое васпов будут дежурить во дворе. Тем временем человека обездвижат и зададут ему пару вопросов о лаборатории в горах. А я за это время раздобуду оружие. Какое? То, которое не превратит васпу в блюющую кровью развалину.

— Пистолет с сонными дротиками? — переспрашивает Расс. Понимаю его удивление: когда-то с инъекционными ружьями охотились на васпов, теперь васпы собираются охотиться на людей. — Где возьмем?

— У моего куратора, — с улыбкой отвечаю я и, сворачивая за угол, ныряю во двор, к хорошо знакомому дому. Окна первого этажа темны, в коридоре мерцает лампочка, тусклым светом поливая латунные буквы: «Доктор Вениамин Поплавский, психотерапевт».

— Ты можешь уйти прямо сейчас, — предлагаю Рассу. — Подумай.

Он скалится, и густые тени ползут по его лицу, очерчивая линии морщин и шрамов. У него было много времени на раздумья: часы в одиночке тянутся медленно, как сахарная баланда. Наверное, он вспоминал Улей, и гул огня над горящей деревней, и мертвое лицо Пола, и тонкие пальцы скрипачки… Мне жаль, что его не было с нами вчера, когда загорец, захлебываясь слюной и кровью, каялся в убийстве васпы. Я рад, что сейчас он снова со мной.

— Здесь простой замок, — вместо ответа вполголоса говорит Расс.

— Сможешь вскрыть?

— Я комендант, Ян, — вскидывает подбородок он. — Управлял целым Ульем: от казарм до пыточных, от ангаров до складов. У меня был такой набор отмычек, которому бы позавидовал любой лазутчик. Я мог бы незаметно пробраться к Королеве, если бы попал в головной Улей. А знаешь, сколько раз я вламывался в подвалы, когда прорывало трубы? Не веришь, что вскрою типовой замок?

— Верю, Расс, — отвечаю с улыбкой. — Работай.

И отхожу к лестнице, прислушиваясь, не идет ли кто и наблюдая, как присевший на корточки комендант колдует у двери. Сухой щелчок извещает, что дело сделано, и Расс подтверждает шепотом:

— Готово…

Кабинет доктора темен и пуст. Кресло по-прежнему валяется в углу, на полу осколки вазы. Воздух затхлый. Остались ли на обоях бурые пятна? Наверняка, но в полумраке не видно, а фонариков у нас нет, зато окно озаряют сполохи неоновых витрин, и этого вполне достаточно.

— Пол тоже приходил сюда? — спрашивает Расс.

— Да.

И его откровения тоже прослушивались. Васпов до сих пор пытаются держать на привязи, провоцируют, подгоняют к обрыву, потом затягивают на горле петлю и толкают вниз. Я пересекаю кабинет, стараясь ступать как можно тише — за мной тянутся мокрые следы. Черный куб сейфа подпирает шкаф с книгами, поверхность шершавая на ощупь, замок ключевой, а не кодовый. Расс внимательно осматривает его, проверяет, подключена ли сигнализация.

— Придется повозиться, — говорит он.

— Полагаюсь на тебя целиком и полностью.

Расс хмыкает, но не скрывает растекшейся по лицу ухмылки, и приступает к делу. Я не мешаю, отхожу к окну. По нему ползут дождевые капли, отчего мир по ту сторону стекла размывает, как акварельный рисунок. Думаю о том, что хозяин кабинета и мой лечащий врач сейчас засыпает в палате интенсивной терапии и, может, вздрагивает во сне — после пыток почти всегда снятся кошмары, уж я-то знаю. За много кварталов отсюда рыжая инспектор штудирует карту Дербенда и его окрестностей, пытаясь собрать все полученные сведения воедино и определить, где именно спрятана лаборатория Морташа. Мои ребята, сменяя друг друга, по очереди выбивают из наемника признания. Сколько у меня осталось времени? Смотрю на круглые настенные часы: они все так же отсчитывают минуты, равнодушно и размерено, в пустом помещении их жизнерадостное тиканье кажется чересчур громким и неуместным.

— Ян! — тихо окликает Расс и театрально распахивает дверцу. Отсвет неона лижет металлические засовы и ныряет в черное нутро сейфа.

— Быстро, — одобрительно киваю я.

Комендант небрежно облокачивается о сейф и снисходительно отвечает:

— Люди! Иногда они слишком самоуверенны.

— Не больше, чем васпы, — улыбаюсь я и опускаюсь на корточки. Рукой нащупываю несколько матерчатых чехлов: вытащив на свет, с удовольствием обнаруживаю в одном пружинно-поршневый пневматический пистолет, в другом — модульную винтовку с перископическим прицелом. Расс присвистывает:

— Вот это улов!

Он берет у меня винтовку и отходит с ней к окну. Улыбается, поглаживая приклад. Глаза коменданта возбужденно поблескивают. Тем временем я выгребаю три коробки с инъекционными дротиками: в каждой по десять штук. Вспоминаю укус, с которым зацеп-шип входил в мои мышцы. Вспоминаю, как быстро провалился во тьму. Надеюсь, доза препарата, заложенного в дротик, не окажется смертельной для человека: проверять у меня нет ни времени, ни возможности. Поэтому я просто рассовываю две коробки по карманам, одну отдаю Рассу, и прячу пистолет за пояс брюк. Комендант заворачивает винтовку в матерчатый чехол, а потом для верности еще и в покрывало, сдернутое с дивана.

— Мы все равно будем выглядеть подозрительно, правда? — весело спрашивает он.

— Васпы всегда выглядят подозрительно, даже когда не прячут за пазухой оружие, — в тон ему отвечаю я.

Расс восторженно смеется.

— Когда все закончится, я напишу о нашем приключении поэму! — радостно говорит он. — Может, ее даже издадут.

* * *

Дверь открывается сразу на условленный стук. Франц вопреки ожиданиям сосредоточен и сумрачен.

— Случилось что-то? — первым делом спрашиваю я.

Сержант аккуратно закрывает за нами дверь, Рассу кивает вместо приветствия. Тот пристраивает винтовку в угол, где свалена обувь.

— Случилось, — отвечает кратко и ведет не в комнату, а на кухню. Там все перевернуто кверху дном: на столе свалена посуда, в мойке поблескивают ножи и вилки, под столом куча банок и мешочков с крупами, кухонные шкафы распахнуты настежь. На совесть ребята работали.

— Он жив? — я придирчиво разглядываю Франца: у него посеревшее осунувшееся лицо, багровый глаз выглядит жутковато, но новых кровоподтеков нет. А значит, блокада Селиверстова не сработала — не было на то причин.

— Жив, — откликается Франц и хмурит брови. — Пока.

Зловещее «пока» тревожит, и я пытаюсь уловить эмоциональный фон сержанта: его что-то беспокоит.

— Гляди-ка, — говорит он и бросает мне непрозрачную баночку.

Отвинчиваю крышку. Баночка наполовину заполнена пилюлями — белыми, голубыми и красными. Не могу прочесть этикетку с длинным и непроизносимым названием препарата, но узнаю и таблетки, и упаковку.

— Я принимаю такие же.

— Я тоже, — тихо отвечает Франц. — И Рэн, и Норт, и комендант, и все васпы.

Пилюли перекатываются, глухо ударяются гладкими боками. Лекарство для психов.

— Ты нашел их тут?

— Так точно, — отвечает Франц и озадаченно чешет подбородок. — В шкафчике ванной. Там и я свои храню. Что думаешь, босс?

— Он сумасшедший, — слова срываются быстрее, чем я успеваю их обдумать. — Псих или…

— Или? — переспрашивает Франц.

Замолкаю. Мысли хаотично толкаются в голове, но я пока еще не верю в свою догадку. Пока еще…

Сержант, так и не дождавшись ответа, молча забирает из моих рук баночку, а я даже не сопротивляюсь.

— Идем, босс, — устало говорит Франц. — Он в спальне.

Комната освещена слабым светом торшера. Он придвинут почти вплотную к лицу пленника, который сидит, привязанный скотчем к стулу — так же, как недавно сидел мой куратор. В комнате пахнет кровью: у наемника разбито лицо. Значит, обрабатывали его долго, но на васпах это никак не отражается, словно бы никогда не существовало блокады Селиверстова. Небритый Норт о чем-то тихо переговаривается с Рассом, при виде меня оба выжидающе поворачиваются. Рэн скалится из тени, любовно лаская короткоствол.

— Боевой, — говорит он. — И патроны есть.

Качаю головой.

— Нельзя.

— Проверим? — Рэн с готовностью вдавливает дуло в бритый затылок наемника. Мужик дергается, мычит сквозь липкую ленту, стягивающую рот. Рэн блефует, конечно. Но азартные огоньки в глазах намекают, что он действительно сделает это, наплевав на блокаду.

— Сначала поговорю с ним, — я присаживаюсь на корточки, и Франц окликает меня:

— Осторожно, босс! Сильный малый. Едва скрутили.

— Бросался как психованный, — бубнит Норт. — А еще говорят, что васпы безбашенные.

Догадка снова позвякивает колокольчиком где-то на краю сознания. Я дергаю за липкую ленту. Она отходит с треском и кусочками кожи. Мужчина облизывает окровавленные губы, рычит:

— Я убью вас! Убью!

— Попробуй, — спокойно говорю я.

Он тяжело дышит. Сквозь заплывшие веки льдисто поблескивают глаза. От мужчины здорово несет ненавистью, а страха нет.

— Убью, — повторяет как заведенный. — Убью! Вы не знаете, с кем связались!

— А ты знаешь, кто мы? — спрашиваю.

Мужик приоткрывает рот и дышит смесью крови и табака. А я ощущаю и другой запах: едва уловимый, но все же знакомый.

— Я видел тебя, — говорит человек. — По телевизору. В газетах. Везде мелькает твоя поганая осиная морда.

— Эй, придержи язык! — вопит Франц и бьет его кулаком по макушке. — Не поганее твоей!

Мужик мотает башкой, как рассерженный бык. Он и похож на быка: крепкий, кряжистый, с бугрящимися мышцами на руках. Надбровные дуги ярко выражены, с рассеченной левой капает на щеку кровь.

— Дайте только освободиться, — пыхтит он и напрягает мускулы. Путы трещат. Босые ноги загребают по полу.

— Тебя зовут Марк, верно? — спрашиваю его.

Он хрипит, сыплет ругательствами и проклятиями. Я какое-то время жду ответа, потом продолжаю:

— Ты, наверное, думаешь: почему это произошло именно с тобой? Почему именно сегодня? И знаешь, я слышал их много и много раз. Когда стрелял в людей. Когда жег дома. Когда отбирал сыновей у матери…

Марк снова напрягается, пытаясь освободиться. На лбу вздуваются вены, зубы впиваются в губу, пережевывая ее в мясо. Невольно восхищаюсь его мощью и упрямством. Наставник Харт любил упрямых и сильных: их было приятно ломать.

— Я тоже спрашивал: почему именно со мной? — продолжаю говорить задумчиво. — Хотя знал ответ: я ушел к васпам, спасая младшую сестру. А кого спасаешь ты? — умолкаю и заглядываю ему в лицо. Марк тяжело дышит, не смотрит в ответ, а я спрашиваю: — Подельников, которые с готовностью тебя сдали? Назвали твое имя, телефон и адрес кучке нелюдей? Может, пана Морташа, на которого работаешь? Что он дает? Деньги? Но я знаю, как живут люди, у которых есть деньги. У них красивые дома, дорогие машины и ухоженные женщины. А у тебя — обшарпанная берлога и упаковка таблеток для психов. Стоит ли оно того?

— Стоит! — ревет Марк и бодает меня лбом. Я отшатываюсь, балансирую на пятках, но все-таки шлепаюсь на задницу. Удар приходится вскользь. Перед глазами вспыхивают белые искры. Голова гудит, словно колокол. Не успей я отклониться — и удар пришелся бы в переносицу. Проклятье!

Сквозь обложившую голову вату доносятся глухие шлепки, пыхтение и ругань. Проморгавшись, вижу, что это Франц, Норт, Рэн и Расс оттаскивают завалившегося мужика. Рубаха на его груди трещит, пуговицы рвутся. Франц бьет наемника в живот, и тот скалится, глядя мимо сержанта на меня в упор. Ненависть хлещет через край. Марк пытается укусить Норта за руку, когда тот клеит липкую ленту обратно на рот. Я останавливаю:

— Погоди!

— Он сейчас ничего не скажет, — мрачно бурчит Рэн. — Мы пытались. И попытаемся еще. Но нужны другие методы. Более… действенные.

Он делает паузу между словами и выжидающе смотрит на меня. Франц тоже таращится, отдуваясь и вытирая взмокшую шею. Они ждут — чего? Пыток? Будут иглы под ногти. Раскаленное железо на коже. Удавка из ремня, как на шее мертвого Пола. Расс отступает, хмурится, под глазом дергается жилка. Он не хочет возвращаться к прошлому, но и не может уйти, и это мучает, разрывает его на части. Он ждет ответа от меня. А я молчу. Тишина давит на уши. Сквозь нее пробивается лишь надсадное дыхание Марка. Его взгляд — водянистый и пустой, как взгляд манекена. И запах… еле уловимый запах сладости.

— Инте-ре-сно, — по слогам произношу я. Медленно подхожу к Марку и одним рывком разрываю его рубаху до пупка. На груди бугрятся швы. Грубые, перехваченные через край. Вот здесь, почти у сердца. Нож или огнестрел? А какая к черту разница. Ранение тяжелое. От такого или в гроб, или в кому. И, скорее, второе, если судить по номеру, вытравленному на коже.

D/04-05/I I +

Рядом присвистывает от изумления Франц и тянет:

— Де-ла…

Марк что-то мычит, исходит злобой. Край ленты болтается, как снятый лоскут кожи. А я теперь понимаю, откуда в его доме таблетки и знаю, почему не сработала блокада Селиверстова: васпы не могут причинять вред людям, но могут перебить друг друга, если захотят. Такая маленькая и пустячная деталь.

— Он васпа? — спрашивает Рэн.

Я разглядываю клеймо и шрамы, качаю головой:

— Не знаю.

— Странный номер, — вклинивается Расс. — Что значит — Дэ? У нас не было ни одного Улья, начинающегося с буквы. Только номера.

Комендант прав. Пять Ульев во внутреннем круге, восемь во внешнем, приграничном. И один — нулевой, где спала под куполом Королева, где служил и я.

Мы молчим, обступив Марка. А я с удивлением отмечаю, что волны ненависти утихают, рябью расходятся по комнате. И откуда-то со стороны просачивается тонкий ручеек страха.

— Дэ — это значит «Дербенд», — произношу я. Подхожу ближе, цепляю Марка за подбородок. Лента вспухает пузырем на его губах, зрачки пульсируют, как от боли.

— Он не человек. Но васпа ли?

Отклеиваю ленту, теперь уже осторожно. Марк сглатывает слюну. На меня он больше не смотрит, сопит, раздувая крупные ноздри. Носовой хрящ у него изломан и сросся неправильно. Любопытно, это было до или после перерождения?

— Тебя зовут Марк? — спрашиваю.

— Пош-шел! — злобно шипит он, но я не веду и ухом, продолжаю:

— Это настоящее имя?

Сипит, смотрит волком.

— Что ты помнишь последнее? Кокон?

— Не было… кокона! — кричит Марк. С его губ срывается слюна, брызгает мне на кожу, жжется, будто кислота. Я утираюсь и поднимаю ладонь, давая понять ребятам, чтобы оставались на месте.

— Пятая кладка, четвертый кокон, — вжимаю ноготь в клеймо, и по лицу Марка проходит судорога. — В Дербенде вывели Королеву?

— Нет… никакой королевы, — натужно хрипит он, а я вздыхаю с облегчением. Если бы ее вывели, слышал бы я Ее голос? Повиновался бы? Внутренняя пустота лениво поднимает голову, зевает во всю пасть — из черной воронки тянет могильным холодом, и я зажмуриваюсь, прикрываю ладонью лицо, чтобы не сорваться вниз.

— Тебя ранили, Марк, — глухо говорю я. — И ты впал в кому. Умер для всех в мире. Для жены. Для родителей. Для детей. У тебя были дети, Марк?

— У меня… никого нет, — рычит он, но в голосе нет уверенности.

— Сейчас никого. Васпы одиноки.

— Я не васпа!

— Кто тогда? — я снова тычу в клеймо и задеваю бугрящийся шрам. Марка бьет дрожь. Я чую его злобу, его смятение. Когда-то я радовался бы, что пробил брешь в чужой броне. Но не теперь. Ловлю на своих лопатках тяжелые взгляды ребят. Они тоже в смятении и тоже ощущают воющую пустоту в груди. Хотят, чтобы вернулась Королева, и боятся этого. А я — всего лишь резервная станция, сигнал которой можно усилить, а можно заглушить, как это продемонстрировал недавно профессор Полич. Что я могу сделать для них?

— У тебя не было Королевы, — говорю я. — И тебя не учили так, как учили всех васпов. Но все-таки ты один из нас. Пятая партия, четвертый экземпляр. Сколько еще таких было до тебя? Сколько появилось после? Ты знаешь?

Он молчит, скрипит зубами. Если Марк хоть отчасти похож на нас, его не сломить ни допросом, ни пыткой. А если на службе у Морташа сто таких? Тысяча? Пусть сидящих на препаратах, но не связанных блокадой Селиверстова?

— Я не… помню, — вдруг говорит он. Глядит с вызовом, кривит рот в усмешке. — Но ты угадал, одноглазый. Выстрел помню. Боль. Потом ничего. Только бокс и капельницу. Жгло очень. И сейчас жжется.

Препарат, прозванный «мертвой водой»? Состав, возвращающий коматозников к подобию жизни? Перерождение без Королевы и кокона, новое слово в эксперименте.

— Где лаборатория?

— Не знаю!

Он не скажет. Он не человек, он предан хозяину, как мы были преданы Королеве. А я не могу терять время и терять своих ребят, пока пан Морташ расплетает ядовитые щупальца над столицей, и Си-Вай проходит с акциями протеста по городу. Ночь за окном истекает, скоро забрезжит рассвет. Если он не расколется к утру, можно считать битву проигранной.

— Если придется пытать, я буду пытать тебя, — говорю я. — Если придется убить — убью. Но все же дам последний шанс и рассказать, где находится лаборатория, кем и как охраняется.

— Тогда начинай прямо сейчас, — сплевывает кровавую слюну Марк. — Я не скажу.

— Подонок! — слышу щелканье предохранителя. Рэн встает рядом, вскидывая пистолет.

— Отставить!

Бывший преторианец молчит, ждет. Марк ждет тоже. Взгляда он не отводит, смотрит прямо в черное дуло. Не сломить такого, только убить. Я вздыхаю, подтаскиваю к себе стул и сажусь рядом. Нащупываю в кармане сигаретную пачку, вытряхиваю на ладонь.

— Будешь? — спрашиваю Марка.

— Я связан, — огрызается он.

— Не беда, — достаю две сигареты. Одну прикуриваю сам, другую вставляю в измочаленные губы Марка. Он затягивается, выпускает дым уголком рта. Я оглядываюсь на васпов и приказываю: — Оставьте нас.

— Не нравится мне эта идея, босс, — ворчит Франц.

— Идите, — перебиваю его. — Ждите на кухне. Я позову.

Они переглядываются. Расс решается первым и проходит мимо, не глядя на меня. За ним отправляются Рэн с Нортом. Последним уходит Франц, оглядываясь через плечо и раздувая щеки. Я наблюдаю, как захлопывается дверь, как через побелку потолка ползут черные трещины. Вон тот узор похож на кита с кривым плавником, и я вздрагиваю и замираю, не донеся сигарету до рта.

Если я — Ферзь, резервная станция, то смогу ли вломиться в чужое сознание, как делала Королева? Проколоть ментальным щупом висок, вонзиться в мозг, ощупывая его, поджаривая болью, вкладывая мои мысли, желания и приказы?

Чудовище с серповидным плавником неподвижно и мертво — тьма выбросила его на берег, и остался только высохший скелет, который больше никому не причинит вреда. Не причиню и я.

Если бы Виктор сказал мне сейчас: «Ты был преторианцем Королевы. Зверем. Проектом Ферзь. Но все это не настоящий ты. А какой ты на самом деле, Ян? Кто ты?» Я бы ответил: «Человек. По крайней мере, хочу быть им, пусть даже какая-то часть навсегда останется васпой». Почти три года потребовалось, чтобы понять это. И есть немного времени, чтобы рассказать об этом Марку. Обо всем, что написано здесь, в дневнике. И о том, что записать не успел.

У меня есть сигаретная пачка и несколько часов до рассвета. И я начинаю рассказывать.

11 мая, понедельник

Воскресенье мы тратим на сборы. Время подгоняет, наступает на пятки. Есть такая поговорка: промедление подобно смерти. Сейчас я в полной мере ощущаю ее дыхание за спиной.

— Это безумная затея, — постоянно повторяет Расс.

И я с ним согласен. Особенно, когда в который раз изучаю план, набросанный рукою Марка.

Подобраться к лаборатории можно с двух позиций: наземно и по воздуху. В первом случае нас остановит патруль на пропускном пункте. Во втором — засекут радаром.

— А если использовать оба варианта? — спрашиваю и смотрю на Марка. Он думает, морща лоб и потирая указательным пальцем перебитую переносицу. Наконец соглашается:

— Можно. Погоню грузовик с продовольствием. С десяток васпов в кузове поместится. Попробую отвертеться от досмотра, документы у меня в порядке, накладные передам и авось проедем.

Марк — моя удача и победа. Мы заключили сделку: он помогает нам пробраться в лабораторию, мы помогаем ему найти родных.

— Я только хочу взглянуть на них еще раз, — задумчиво говорит он. — Не буду подходить близко. Они не обрадуются, когда увидят, во что я превратился.

Тогда мы даем ему координаты Хлои Миллер и рассказываем о проекте «Ищу тебя». Марк прячет адрес и продолжает, как ни в чем не бывало:

— Но десяти бойцов мало. Так мы едва справимся с внешней охраной. Четыре часовых по периметру. Двое у ворот. А еще патруль на обходе.

— В патруле люди или васпы?

— Есть и люди, и… васпы, — с запинкой отвечает Марк. Последнее слово он произносит осторожно, словно пробуя на вкус. — Плюс собаки. Плюс камеры. Проедете на территорию, а дальше? Патрульные старшему отзвонятся, тот всех на уши поднимет.

— И так, и сяк поднимет, — мрачно говорю я. — Значит, надо ловить на живца.

На ребят не смотрю. Они и так понимают, что я хочу сказать. Кто-то должен отвлечь на себя внимание, кто-то должен пожертвовать собой.

— Я поеду, — говорит Франц.

— И я, — вторит ему Норт. — Не в первой.

Стискиваю кулаки до хруста в костяшках. В голове пульсируют последние слова Майры: «Будь осторожен… будь осторожен…» Васпам никто и никогда не говорил таких слов. Не могу сказать и я. А отговаривать не имею права.

— В стороне от ворот сохранилась старая взлетная полоса, — продолжает Марк. — Можно попробовать десантироваться.

— Радар, — напоминает Рэн.

— Да, радар, — повторяет Марк и ухмыляется разбитым ртом. — Начальник охраны очень им гордится. Трофейный, говорит. Заграничный. Ни разу сбоя не давал. Защита — мое почтение.

— С воздуха заходить дохлый номер, — ворчит Франц. — Вертушки у нас нет. Да и засекут сразу.

— Значит, надо что-то другое, — задумчиво отвечаю я. — То, что вместит достаточно большую группу, и, возможно, не отразится на радаре.

— Например, что?

— Например, планер.

Норт фыркает. Рэн переглядывается с Рассом. Марк с интересом склоняет голову к плечу.

— Ин-те-ресная идея, — тянет он. — Планер беззвучен. Радар может не засечь. Если только часовые разглядят.

— Часовых беру на себя! — весело отзывается Франц и подмигивает Норту. — Только где такое чудо взять? Не на коленке же за день построить!

— А это оставьте мне, — говорю я и нащупываю во внутреннем кармане затертую карточку авиаклуба «Солнечный».

* * *

Планер выглядит неповоротливым и устаревшим. Крылья цельнодеревянные, большинство поверхностей обшито полотном. Киль фанерный. Развалина даже по меркам васпов. Но Стас от него в восторге.

— Настоящий раритет! — хвалится он.

У инструктора короткое имя, как у васпы. Легко запомнить. Радостно, что он вспомнил меня. Обрадовался встрече, пожал руку мне и Рэну. Мы бродим по музею, долго задерживаясь у экспонатов. Стас весь светится, рассказывая о каждом. Наверное, поэтому и соглашается на нашу авантюру, хотя долго недоумевает, зачем компании из восемнадцати васпов понадобилась вечерняя экскурсия над горами Южного кряжа.

— Совершенно безумная идея! — возмущается он, почти слово в слово повторяя ворчание Расса.

Я не отрицаю этого. Затея дурная и очень опасная, поэтому в карман Стаса отправляется перевязанная резинками пачка купюр — не слишком большая взятка, но это все, что удалось собрать. Стас почему-то обижается.

— Я не продаюсь, — сухо говорит он. — И не продаю экспонаты за деньги.

— Это для клуба, — с нажимом отвечаю я. — Финансирование у вас не очень.

Стас колеблется, прожигая взглядом меня и Рэна.

— Ян, скажи ему про кладбище вертолетов, — тихо предлагает бывший преторианец.

Инструктор слышит. Перестает обиженно пыхтеть и явно заинтересовывается:

— Каких вертолетов?

— Наших, — отвечает Рэн. — Вертушки васпов. Мы обновляли их. Перестраивали. Все экземпляры разные. Не похожи друг на друга. Даже разбитые и списанные можно выставить в музее.

— Отремонтировать или забрать запчасти, — подхватываю я. — Таких ни у кого не будет. Ра-ри-тет.

Стас моргает. Крутит пуговицу на куртке. Думает. Но я уже вижу во взгляде азартный блеск и понимаю, что он согласится.

— Директор мне голову открутит, — наконец бормочет Стас.

— Если дело не выгорит, скажешь, что мы тебя принудили. Эти васпы, знаешь ли, — я неопределенно кручу рукой, — настоящие психи. Люди поверят.

— Могу в морду дать для пущей достоверности, — вклинивается Рэн.

Инструктор усмехается, но на всякий случай отходит на пару шагов.

— А если выгорит? — осторожно спрашивает он.

— Если выгорит, — говорю, — никаких вопросов не зададут. Победителей не судят.

Остается только отправить Майре записку с координатами точки, куда примерно в половине одиннадцатого по горному серпантиму выезжает грузовик, в кузове которого прячется десять васпов, вооруженных пневматикой и шокерами, и вылетает фанерная коробка с шестнадцатью добровольцами.

В кабине пилотов — я и Рэн. Сидим бок о бок. Штурвальная колонка сдвоенная. Педали только у Рэна. Под задницей фанерные сиденья. Впереди гудит буксировщик под управлением Стаса. В ноль-двадцать наша сцепка достигает точки разделения.

И с этого момента мои воспоминания перемешиваются с отчетами ребят из первой группы, складываясь фрагментами в целую картину так, как это происходило на самом деле — одновременно и очень быстро.

Группа 1

Тряска и темнота. На грудь давит самодельный бронежилет — конструкция из веревочной сетки, проволоки, обрезов ткани и эпоксидной смолы. Франц прижимает винтовку и старается не дышать. Под брезентом не хватает воздуха, но никто не жалуется. Васпы притворяются мертвыми и просто ждут, когда прекратится тряска и грузовик достигнет ворот.

Кажется, это случается через многие и многие часы, хотя Марк и утверждал, что дорога займет не более сорока пяти минут.

Грузовик замедляет ход. Потом останавливается. Сквозь тихий рокот мотора слышатся хлопанье двери кабины, приглушенные шаги и голоса:

— Разве твоя смена? — незнакомый, с хрипотцой.

— Угу. Гляди в график лучше, — голос Марка.

— Поменяли, что ли?

— Червень каждую неделю меняет. Параноик.

— И точно. А везешь что?

— Что заказывали, то и везу. Держи накладную.

Шуршание страниц. Шаги приближаются. Где-то неподалеку рычит собака: плохой знак, собаки всегда чуют навь.

— Поздно-то как, — снова голос незнакомца. — Днем не могли прислать, что ли?

— Опасно днем, — бубнит Марк. — Полиция на ушах. Слыхал?

— Про то, что загорца замели, а Рябого арматуриной пропороли? А то как же! Вацек который день сам не свой. И Буран, гляжу, с ума сходит. Буран, фу!

Франц съеживается, жалея, что не может провалиться сквозь днище грузовика и дальше, под землю. Над ухом натужно дышит Норт. Пес чует васпов и исходит лаем.

— Брось, — спокойный голос Марка. — Меня он чует. Будто не знаешь.

— Чертова псина!

Шаги все ближе. Резкий звук распахиваемой двери. Тонкий луч фонарика пробивается в щель под брезентом. Франц распластывается по днищу, забывая дышать.

— Опять консервы и сахар? — доносится издалека голос патрульного. Собака завывает, хрипит — видимо, ее дергают за ошейник.

— Так эти другое не жрут, — отвечает Марк. — Хозяин знает, что высылать.

— Пусть бы передохли все, — в сердцах отвечает патрульный и спохватывается: — Хозяину только не говори.

— Не скажу. Убери пса.

— Буран, место! Пшел вон!

Пес скулит. Дверь снова захлопывают. Возвращается тьма.

— Проезжай! — кричит патрульный. — В следующий раз водки привези!

— Обойдешься на рабочем месте квасить.

— Поговори мне тут!

Грузовик дергается, трогается с места. Где-то сзади захлопываются железные ворота. Норт тычет Франца в бок: пора? Сержант не отвечает, терпит, ждет. Скоро. Вот-вот. Сейчас.

— Пошли!

Группа 2

Видимость этой ночью нормальная, из-за облаков поглядывает блеклая луна и серебрит натянутый трос. Ветер попутный. Управление не сложное: если отрегулировать правильно, планер летит без вмешательства пилота. Стас уверял, что шасси у этой дуры крепкие, с большим ходом амортизаторов, но в случае чего — можно садиться на брюхо. Нужно только учитывать, что повышенная скорость удлиняет пробег. А какая там взлетно-посадочная? Черт знает. Этого Марк не сказал. С вертолетом оно привычнее и проще: как говорится, нам и царапина на асфальте — парковка.

— Гробанемся? — спрашивает Рэн. Я скорее читаю по губам, чем слышу его голос за шелестом воздушных потоков, омывающих бока планера. В ответ поднимаю большой палец. Нелепый успокаивающий жест. Мы почти смертники. Знали, куда лезли.

— Группа два! Приготовиться! — раздается в рации голос Стаса.

Как назло, луна скрывается за облаками. В непроглядной тьме лишь подмигивают огни буксировщика. На передней кромке левого полукрыла закреплена посадочная фара, но включать ее рано: заметят с земли, обстреляют и деревянный планер вспыхнет, как факел.

«Пожалуйста, — мысленно прошу я. — Пусть нам повезет. Должно ведь когда-то?»

— Группа два! — щелкает рация. — Уснули?

— Понял, — отзываюсь я. — Разрываю сцепку.

Группа 1

Брезент откидывается с громким «шш-оорх!»

Легкие расправляются от свежего воздуха, но светлее не становится: фары выключены, и тусклая желтизна фонарей сочится со стороны, почти не проникая под навес из листового железа. Тени здесь густые и плотные. Оно и к лучшему: васпы сливаются с темнотой, сами становимся тенями. Они переваливаются через борт грузовика. Первый… второй… пятый… девятый…

— Все? — шепотом спрашивает Марк.

Франц кивает и соскакивает последним. Выбрасывает три пальца и тычет назад, к воротам. Трое отделяются от группы и, пригибаясь, несутся к забору.

— Отвлеку хозяйственника, — едва слышно произносит Марк и впрыгивает обратно в кабину. Мотор грохочет, скрадывая шорох шагов второй тройки, метнувшейся к западному посту.

Сзади заливается лаем собака — остервенело, зло. Франц вздрагивает, подает ребятам знак и сам замирает на рубеже ночной черноты и тусклой полоски света. Лай обрывается высоким визгом. Затем приглушенный хлопок падающего тела. Удары сердца учащаются, и Франц бросается вперед, стараясь как можно теснее прижаться к кирпичной стене постройки. Десять шагов… двадцать…

— Эй! — несется в спину. — Кто…

Вскрик. Грохот пульса заглушает звуки ударов. Из-за угла выскакивает пес. Пасть оскалена, дыбится шерсть на загривке. Франц вскидывает винтовку. Короткий хлопок. Дротик ввинчивается в грудь животного. Собака взвизгивает, делает кульбит и падает на спину, шкурой обтирая бетон. Псина еще пытается встать, но глаза стекленеют, мышцы сводит судорогой. Кто-то из васпов цепляет собаку ногой, спотыкается, но не теряет равновесия, только тихо ругается под нос.

— Ка-та-стро-фа! — по слогам выдыхает Норт.

Еще один вскрик — теперь сзади и слева. Столкнулись с патрулем на обходе?

Франц выныривает на открытый участок. Небольшая бетонная площадка огорожена забором только с юго-запада. К востоку она удлиняется, превращаясь в длинную полосу, в стороне поблескивают металлическими перекрытиями ангары. На северо-западе, врастая в скалу, торчит еще одна пристройка. Вход в лабораторию? Так и есть, вон и вышка торчит.

— Норт! — зовет Франц и перебрасывает ему винтовку. — Прикрой.

Тот ловит оружие, спрашивает:

— А ты?

— На взлетно-посадочную, — отвечает Франц. — Встречу босса.

Он отделяется от группы и широкими прыжками несется в сторону, на ходу вытаскивая из-за пояса сигнальный фонарь.

Группа 2

Раскрываются замки буксировочных тросов. Воздушный поток подхватывает под брюхо, и мы летим, постепенно снижаясь и сбрасывая скорость. У Рэна пальцы намертво влипли в штурвал, лицо сосредоточено. Я пытаюсь что-то разглядеть внизу, но вижу только лесистые гребни, уходящие к юго-востоку.

Луна снова выныривает из-за туч, под крылом медленно проплывает извилистый шрам ущелья.

— Лишь бы ветер не сменил направление! — кричит Рэн.

— Ерунда, — отмахиваюсь. — Справимся.

Хотя понимаю, что если нас отнесет с намеченного маршрута, мы разобьемся о скалы. Рэн включает посадочный фонарь. Желтый луч шарит по земле, выискивая ту единственную проплешину, откуда нам просигналят о посадке, но по-прежнему не видно ничего, кроме щетинистой шкуры Южного хребта. Луна то уходит за облако, набрасывая на землю траурную вуаль, то выглядывает справа — в ее неживом свете Рэн кажется застывшей статуей. Шевелятся только губы:

— Гляди. Внизу.

Вглядываюсь в непроглядную темень. Показалось, или мигнул красный огонек? Вот снова.

— Ни черта не разобрать.

— Значит, садимся на ощупь.

Скорость падает. Земля все ближе. По нашим прикидкам, где-то здесь и находится взлетно-посадочная полоса. Лучи выхватывают дорожный серпантин, заканчивающейся вилкой. А вот тут, кажется, темнеют какие-то постройки. Между ними мерцает зрачок сигнального фонаря.

— Это Франц! — Рэн перекрикивает завывание ветра.

Еще ниже. Теперь отчетливо видна каплевидная платформа. Как я не заметил ее раньше? Мне хочется смеяться от облегчения, но вместо этого сжимаю зубы и выпускаю тормозные щитки.

Группа 1

Выстрел неожиданно вспарывает тишину. Франц привычно пригибается, вихляет в сторону. Кажется, что-то чиркает его по плечу: бывший сержант чувствует жалящее касание, но не останавливается проверить. Норт обещал прикрыть, и Франц верит Норту.

Две подгруппы с разных сторон подбираются к лаборатории, снимая часовых не так бесшумно и бескровно, как хотелось бы. Выстрел повторяется, но стреляют не по Францу, поэтому он думает, что тот, первый, был случайным.

Сержант не оборачивается. Сигнальный фонарь вспыхивает на вытянутой руке, как хищное око Королевы. Небо мертво и пусто. Только белый поплавок луны качается на облаках, как на волнах.

Вон и хваленый радар. Уставился вверх, тоже выискивает врага. Только с воздуха его сейчас не ждут: с земли отвлекли. Франц думает: остался ли кто-то из его ребят в живых? И хочет верить, что да. Выстрелы больше не повторяются. Получилось или нет?

Франц бежит по бетону — весь, как на ладони. Камни выкатываются из-под подошв. Пульс грохочет в такт. Облака прорезает желтое пятно света, и это — не отблеск луны. Франц останавливается и запрокидывает лицо к небу, машет фонарем. Тень накрывает бетонную полосу.

Часовой на вышке вскидывает к плечу винтовку, но выстрелить не успевает.

Группа 2

Выпускаем тормозные парашюты и берем штурвал на себя. Фанерную коробку трясет. Представляю, как болтает васпов в грузовом отсеке, и не сдерживаю нервный смех. Рэн тоже скалится, превратившись от напряжения в манекен.

Земля бьет снизу. Дыхание перехватывает. На пробеге нас подбрасывает, как горошины в банке. Прожектор выхватывает из черноты кирпичные постройки и деревянные перекрытия караульной вышки. Мы врезаемся в нее носом, и я падаю грудью на штурвал.

Группа 1

Франц едва успевает откатиться с полосы, как махина планера с грохотом проносится мимо. Сержант закрывает голову руками, чувствуя, что стесал подбородок и щеку о бетон. Земля содрогается. Слышится страшный треск, какой бывает в тайге, когда валят лес. Приподнявшись с земли, он видит, как планер превращается в чудовищный таран. Вышка кренится, разваливается на части. Кто-то кричит. Задетый крылом, лопается уличный фонарь. Осколки брызгают в стороны, и мир погружается во тьму. Франц поднимается, облизывая разбитые губы, и бредет к планеру.

Группа 2

— Жесткая… посадка, — Рэн едва ворочает языком. У него в крови весь лоб, но голова не пробита, только рассечена кожа. Я пытаюсь вылезти из кресла, но мышцы не слушаются. Голова плывет: видимо, тоже приложился затылком.

На наше счастье, нос у планера укреплен мощными стальными трубами, которые охватывают кабину и сходятся в одной точке, образуя таран.

— Как там ребята?

— Не знаю.

Мы выбираемся из кабины, шатаясь, как пьяные. Из грузового отсека один за другим спрыгивают на землю васпы. Смятая вышка нависает над планером. Я чувствую запах крови и едва различаю торчащие из-под обломков ноги часового.

— Эй, все живы? — кричит знакомый голос, кажется Расса.

— Все, — откликается кто-то.

Я вытаскиваю из кобуры пневматический пистолет, и он пляшет в руке. Все лица сливаются в одинаковые темные пятна. Мелко колотит ознобом.

— Ян, меня не пристрели! — весело хохочет приближающий силуэт.

Тру пальцем веки. Силуэт обретает очертания и превращается в сержанта Франца. У него вся рожа в крови, левое плечо разорвано.

— Как? — спрашиваю и тут же умолкаю.

На самом деле мне хочется узнать, как получилось пробиться на территорию? Убит ли кто-то из васпов? Удалось ли проникнуть в лабораторию? Но на разговоры времени нет. Проморгавшись, я и сам уже вижу, как в дальнем здании исчезают фигурки в самодельных бронежилетах.

— Действуем по плану, — говорю тогда я. — Первая подгруппа вперед. На поражение не стрелять. Только по ногам.

Втайне надеюсь, что среди охраны попадутся и васпы. Тогда сражение пройдет на равных.

* * *

Коридоры подсвечены люминесцентными лампами. Разветвляются, как корневая система, пронизавшая основание Южного кряжа. Марк говорил, что здесь когда-то находился скальный монастырь — в древности, еще до Сумеречной эпохи, религиозные фанатики выдолбили здесь ходы и кельи. Были тут и библиотека, и кухня, и складские помещения, и даже часовня, где люди восхваляли своего бога, как мы когда-то Королеву. Человеческий Улей, теперь переоборудованный под лабораторию — будущий Улей васпов.

У входа валяются двое охранников. На их одежде мне чудятся пятна крови, но это лишь окраска камуфляжа: людей вырубили электрошоком. Но план уже летит к черту, потому что вдалеке размеренно и гулко завывает сирена.

— Вызовут подкрепление, — мрачно говорит Франц и дотрагивается до ободранной щеки. Глаза становятся совсем шалыми, чернота зрачка затапливает роговицу.

— Не вызовут, — это говорит Марк. Он выскальзывает из бокового коридора, сосредоточенный и серьезный, обшаривает взглядом углы. — Шум поднимать не станут. Инструкция: в случае аварии или внешнего проникновения справляться своими силами.

— Справляются ведь, — сплевывает Норт.

Я молчу. Уже знаю, что двое васпов из группы Франца ранены и еще один в обмороке — сработала блокада Селиверстова. Норт затащил их под навес и оставил там. Ребята крепкие, должны выжить.

— По инструкции, персонал переходит на уровень два, — продолжает Марк. — Это уровень допуска для ограниченного пользования. Усиленная охрана, пуленепробиваемая дверь с кодовым замком. Доступ есть только у персонала класса В. Это научные сотрудники и служба безопасности.

— И ты? — спрашиваю.

— Нет. Я только оперативник, мне подведомственен первый уровень, но нет хода на второй и третий.

— А что на втором и третьем? — вмешивается Рэн.

— Инкубатор, — отвечает Марк. — И специальное хранилище.

Сирена воет. В глубине коридоров раздаются шаги и голоса. Где-то хлопают двери и слышатся отдаленные звуки выстрелов. Группа захвата расчищает нам путь, но их усилия пропадут даром, если персонал забаррикадируется на нижних уровнях.

— Там рабочие кабинеты, — Марк тычет за спину вправо. — Есть тут фанатики, задерживаются допоздна.

— А инструкция?

Он щерится в ухмылке:

— На последних учениях никто из этих ребят и ухом не повел. Как сидели у своих компьютеров, так и остались.

Знакомая картина. Есть у нас такие в Институте, и Торий — один из них.

Мы разделяемся. Франц уходит в левый коридор, мы в правый. Поэтому воспоминания снова дробятся, и в этот раз я начинаю записи с группы два.

Группа 2

Марк идет со мной, но держится немного сзади, прикрывает на случай, если кто-то все-таки ударит со спины. Планировка типовая: технические помещения, курилка, туалет и бесконечные кабинеты. Со стен слепо таращатся разбитые камеры. Расс вскидывает приклад и первым выбивает дверь отсека с табличкой: «Отдел аналитики. Уровень 1. Для служебного пользования». Дальше — короткий аппендикс на четыре кабинета. Первая дверь распахнута. Подаю знак Марку. Тот кивает и остается сторожить отсек. Рэн с тремя помощниками бросается к закрытым дверям. Я влетаю в первую и вскидываю инъекционный пистолет.

Не в кого стрелять. Помещение пустует: мерцает монитор, в чашке остывает кофе. Ворох бумаг рядом — все сплошные таблицы и графики. А я вспоминаю архивные записи по Дарскому эксперименту: так четко, планомерно и скрупулезно велся отчет о чужих смертях и жизнях.

Через стену доносятся крики. Грохот сваленных стульев. Удары.

— Ян, сюда! — кричит Рэн.

Бегу к нему. Обстановка в помещении та же. На офисном стуле обтекает парень лет тридцати: глаз уже заплыл, на лице вспухает гематома. Рядом, вжимаясь спиной в стол, стоит бородач и пялится круглыми, как фонари, глазами. На его джинсах темнеют пятна пролитого чая. Кружка валяется тут же — не разбитая, но пустая. Замечаю, что один из васпов сидит на корточках у стены и держится за голову. Из носа капает кровь. Я наклоняюсь над ним, трогаю за плечо:

— Эй, в порядке?

Тот мычит что-то нечленораздельное, мотает головой.

— Он ударил, — говорит Рэн. — Сработала блокада.

— Вижу.

Выпрямляюсь, перехватываю пистолет. Бородач глядит на дуло, нацеленное ему в грудь: рука больше не дрожит, я собран и точен. А вот бородач явно не разбирается в оружии и не понимает, что пистолет не боевой. Страх расползается по комнате, щекочет ноздри. А я понимаю, почему люди не слышали сирену: у обоих на шеях болтаются наушники. Но я смотрю ниже, на карточку с именем, пришпиленную к вязаному жилету. Длинное имя, с первого раза не запомню, зато под ним значится: доступ В. Я поднимаю пистолет выше, на уровень лба, и говорю:

— То, что нужно.

Группа 1

Вооружившись топориком пожарного, Франц выбивает каждую дверь, но ему не везет: помещения пусты и безлюдны. Компьютеры отключены от питания, и брошенные провода чернеют, как свернутые цепи из тренировочных Улья. Франц вспоминает время, когда полы были скользкими от крови, с потолочных балок свисали тросы, и натужно поскрипывал деревянный ворот. Бывший сержант часто видит это во снах, в последнее время все реже. Иногда ему кажется, что он тоскует о былом, а иногда глушит водку, чтобы не вспоминать. Возврата не будет. Тоска грызет, превращается в злобу, и Франц громит очередной кабинет. Стулья разлетаются в щепки. Стол переламывается надвое. Из клавиатуры вылетают кнопки. Проводка искрит.

— Франц, идем, идем!

Норт оттаскивает его, тянет за собой. Франц тяжело дышит, утирает лицо: содранная кожа горит, мышцы ноют от напряжения, саднит плечо — все-таки ранили или нет? Франц не хочет проверять, да и нет времени. Боль возбуждает. Это напоминает ему о том, кем он был раньше.

Со стороны раздается хлопок. Что-то проносится мимо, ввинчивается в стену. Крошкой осыпается штукатурка.

— Ах ты сука! — Франц рычит, бросается вперед. Бритый парень в камуфляже стреляет снова. Франц чувствует толчок в грудь, сбивается с шага. Охранника сбивает рядовой Тим, номер восемьдесят три, выкручивает ему руку. Следующая пуля уходит вниз и вбок. Франц побегает, пинком отшвыривает пистолет. Тим с наслаждением впечатывает кулак в лицо охранника. Тот рычит, бьет ответным в висок. Тима шатает. Подоспевший Норт делает подсечку, рывком бросает охранника на пол. Франц переворачивает топорик рукояткой и тоже бьет:

— Получай! Мразь!

Сержанта трясет, из оскаленного рта капает слюна. Он сглатывает, ожидая ощутить привкус крови. Лупит охранника снова, чтобы успеть до того, как тело скрутит судорогами, и в мозгу разорвется фугасная бомба. Но ничего не происходит, блокада не срабатывает, и теперь Франц понимает, почему.

— Он васпа! — рычит сержант. — Предатель!

Взмахивает топориком. Блики ламп отражаются от лезвия, но Франц не успевает опустить его на голову поверженного врага. Норт перехватывает его руку, вырывая топор, встряхивает за плечи.

— Довольно! — орет в ухо. — Идем!

— Убью! — как заведенный, повторяет Франц. — Убью…

— Он и так в отключке, — говорит кто-то еще, наверное, Тим. — Не надо.

— Приказ был: не убивать, — говорит Норт. — Мы не за этим здесь. Босс ждет.

Франц пыхтит, его колотит озноб. Жажда разрушения рвется на волю, но ребята держат крепко, и будут держать до тех пор, пока шторм не уляжется, а демоны не скроются в норах.

— Пустите, — тихо произносит он. — Все уже.

Они отпускают. Франц икает. Не глядя, пошатываясь, перешагивает через охранника.

— Достал меня, гляди-ка! — бормочет он, задевая ногтем дыру в самодельном бронежилете.

Группа 2

— Кто вы? — спрашивает бородач.

Он трясется, как собачий хвост. Руки стянуты сзади изолентой, хотя и без нее бородач не оказывает сопротивления, а теперь идет, едва переставляя ноги, а Рэн подталкивает его в спину.

— Угадай, — хмуро говорит бывший преторианец. Время от времени он вытирает лоб: рана над бровью, полученная при посадке, почти затянулась, но пот разъедает ее.

— Вы васпы? — не унимается бородач.

— Я лаборант. А он, — показываю на Рэна, — сантехник. А вон тот — дворник. Без метлы, зато с ломом.

Бородач с ужасом косится на каждого из нас, переводит взгляд на меня и озадаченно хмурится:

— Кажется, я видел вас по телевизору.

Меня разбирает смех. Если так дело пойдет и дальше, я стану местной знаменитостью.

— Могу дать ав-тог-раф.

Рэн фыркает, пихает бородача:

— Не болтай! Иди!

Его хватает на несколько шагов. Потом расспрос начинается сначала:

— Что вам нужно? Вы знаете, что это вторжение на частную территорию? Охрана уже наверняка вызвала полицию!

— Вот и хорошо, — отвечаю ему. — Полиция будет рада найти здесь подпольный виварий.

Бородач спотыкается, но все еще пытается держать марку, возмущается:

— Что? Какой виварий! О чем вы? Мы здесь минеральными удобрениями занимаемся!

Теперь мы все ржем в голос. Смех разносится эхом, вплетается в глухой вой сирены. Эштван Морташ — король удобрений! Неплохое прикрытие для того, кто собирается засучить рукава и прибрать за собой мусор. Прах к праху.

— Слушай сюда, — говорю я и цепко стискиваю плечо бородача. — Нам нужно попасть на второй ярус. Открой двери, и тогда мы отпустим тебя. Может быть, даже не покалечим. А ты ведь знаешь, на что мы способны? Правда?

Бородача простреливает судорогой. Страх сочится через поры вместе с потом. Конечно, он знает, он работает с васпами каждый день, он имеет доступ к хранилищу.

— Я открою, — бормочет он. — Но вы не пройдете в спецхран. Там третья зона доступа, усиленная охрана.

— Будем решать эти проблемы по порядку, — холодно отвечаю я. — Начнем с первой.

Потом мы выходим к бронированным дверям.

Группа 1

Норт первым из подгруппы доходит до тупика и останавливается.

— Не смотри! — запоздало говорит он, но Франц уже видит. Бывший рядовой Берт, номер сто семьдесят шесть, лежит с простреленной башкой. Руки и ноги еще рефлекторно подергиваются, отчего Берт напоминает раздавленного жука.

— Он почти прорвался, — глухо произносит кто-то. — Изнутри пальнули. Знали, куда бить.

Франц растерянно моргает. Ладонь на рукояти становится влажной, топор выскальзывает и с глухим стуком падает на пол.

— Знал, на что шел.

Сержант помнит время, когда преторианцы бросали рядовых васпов на передовую, не заботясь о том, кто останется в живых, и сами добивали раненых. Смерть всегда шла рука об руку, смрадно дышала в щеку, и этот запах всегда нравился Францу. Но сейчас его почему-то тошнит. Все кажется неправильным. Франц закрывается рукавом. Глаза обжигает чем-то горячим, в груди тоже палит, как в июньский зной.

— Добьешь его? — спрашивает Норт.

Франц рычит и бьет кулаком в стену. Боль пронизывает от кисти до предплечья и отрезвляет.

— Нет времени, — отвечает сержант и не признается, что желания тоже нет.

Группа 2

— Я не виноват… не виноват! — плаксиво стонет бородач. Он впервые видит мертвого и теперь трясется и скулит, как девка. Хочется заткнуть его кулаком, но Рэн только встряхивает бородача за плечо и тащит к кодовому замку.

— Говори.

— Развяжите руки!

— Называй код, мразь! — кричит Франц. Он не приближается ни на шаг, стоит у стены, сжимая черно-красный пожарный топорик. Для полноты картины не хватает только кожаного фартука и кастета, но и без них сержанты умеют вогнать в дрожь.

— Хорошо, хорошо, я скажу, — торопливо отвечает бородач. Он смотрит на кнопки водянистыми глазами и беззвучно шлепает губами, а я думаю про Берта. Сто семьдесят шестой, как я, только из внешнего Улья. Кем он хотел стать? На что надеялся? Жалею, что не спросил тогда, на аллее. Теперь уже не узнаю.

— Если назовешь неправильно, башку откручу, — предупреждает Рэн.

— Нет, нет! Я правильно… сейчас, — всхлипывает бородач. — Вставьте мою карточку.

Шагаю к нему, но меня оттесняет Расс:

— Не торопись. Еще оттуда пальнут. Лучше я.

Он всовывает карточку с именем бородача в считывающее устройство, и под панелью с цифрами загорается желтый огонек.

— Отпечатки пальцев нужны?

Бородач мотает головой.

— Нет. Второй уровень, здесь только цифры.

— Диктуй.

Код девятизначный, не очень сложный, но кто знает, сколько бы провозился Расс, пока нашел нужную комбинацию.

— Готово, — наконец приглушенным голосом сообщает комендант.

Подаю знак, и васпы сосредотачиваются по обеим сторонам двери, прикрывая головы крышками от баков и самодельными щитами. Открывать не спешим. Ждем. Секунду. Вторую. Третью. Они ждут моего сигнала, а я мысленно считаю до десяти. Пять. Восемь. Выбрасываю последние пальцы, и Расс берется за створку с одной стороны, а Франц — с другой. Девять. Десять.

— Пошли!

Я оказался прав: нас ждали.

Дробно раскатывается пальба. Из распахнутого зева несутся вспышки. Пули выбивают пыль и крошку из стен. Лампы мигают, дым разъедает глаза. Васпы проламывают оборону привычно и молчаливо, как их учили сержанты. Трещат электрошокеры. Я чую запах пороха и нагретого металла и слышу, как рядом тяжело дышит бородач. Тащу его за собой, но он упирается, бормочет:

— Я ведь назвал код. Вы обещали! Я ведь сказал…

— Заткнись! — кричит Рэн, бьет его наотмашь по лицу и сам складывается пополам, до крови прикусывает губу.

— Не надо, — говорю я. — Он пойдет сам. Правда?

— Зачем? — всхлипывает бородач.

— Мне нужен доступ к хранилищу.

— Босс, думаешь, Морташ сидит там и ждет, когда к нему нагрянут васпы? — широко скалится Франц.

Ухмыляюсь в ответ.

— Нет, конечно. Морташ слишком богат и труслив, чтобы вступать в открытую кон-фрон-тацию. Уверен, он мирно спит в своем особняке. Это если не знает, что тут творится.

— А если знает? — Франц недвусмысленно смотрит на разбитые камеры, трет покрасневшие от дыма глаза, но я пожимаю плечами.

— Если знает, то собирает вещи. Это не первый раз, когда он спасает свою задницу. Зато если мы проникнем в хранилище, то накопаем приличный компромат на него, — я встряхиваю бородача за шкирку. — Ведь там хранятся отчеты о вашем предприятии… хм… минеральных удобрений?

Бородач не отвечает, его глаза бегают, на лбу выступает испарина. Конечно, я прав. Об этом говорил профессор Полич. Этого ждет Майра. Это спасет репутацию Тория. И именно за этим я здесь.

— Франц, — говорю я. — Возьмешь камеру. Где-то здесь инкубатор. Сделаешь снимки.

— Так точно, босс! — с готовностью отвечает сержант. — Вы в спецхран?

Киваю. Инкубатор — еще одно доказательство. Такое же, как труп шудры на свалке, как крышка с символом Эгерской корпорации «Forssa», как клеймо на груди Марка. Но только я видел архивы Дарского эксперимента, и только я знаю, что искать. В мире людей бумаги значат многое, а протоколов вскрытия шудр, отчетов о лабораторных экспериментах и финансовых накладных хватит на то, чтобы засадить Морташа в тюрьму до конца его дней.

Группа 1

Фотокамеру дает Марк, хотя он уверен, что если васпы доберутся до хранилища, снимки не понадобятся — материалов там достаточно. Но доказательств много не бывает. Франц прижимает камеру к бронежилету и несется следом за Нортом, оставляя позади судорожно подергивающие тела охранников и раненых васпов. Мигающий свет ламп тускнеет, окрашивается красным, и весь мир становится, как отпечаток с негатива: красный и серый, кровь и дым.

Коридор петлей загибается влево и плавно уходит вниз. Здесь почему-то теплее, чем наверху, и резко пахнет лекарствами. Совсем как в реабилитационном центре, а еще раньше — в одном из лагерей, отстроенных Морташем на границе Дара. В главном корпусе тоже было несколкьо уровней доступа, и Франца не допускали дальше первого. Но он помнил, как несло медикаментами из-за бронированных дверей, видел клетки, накрытые брезентом, которые везли на грузовиках. В клетках кто-то копошился и хрипел, а иногда из-под брезента выныривало нечто, лишь отдаленно похожее на руку, и тогда воздух наполнялся удушливой звериной вонью.

Двери из матового стекла пропускают васпов, хлопают за спиной замыкающего Тима. Здесь лампы сияют ярче, и Франц приставляет к глазам ладонь и едва не врезается в выскочившего наперерез мужчину. Тот взмахивает руками, кричит:

— Нельзя! Сюда нельзя!

Франц бьет ему в челюсть. Мужчина мешком оседает на пол. Стены коридора дрожат и расплываются, и Франц падает спиной в чьи-то подставленные руки. К горлу подкатывает тошнота, в мозгу пульсирует боль, и белый свет режет по глазам, как лезвие ножа. Франц пытается встать. Ноги подгибаются, во рту чувствуется привкус крови, и сержант отхаркивает густую слюну.

— Проклятая… блокада, — сипит он, утирается рукавом и только потом осматривает камеру. — Не разбил.

У дальней стены в ряд вытянулись несколько столов с компьютерами. Все мониторы включены, и на каждом — черно белое изображение одной огромной палаты. Снятой с разных ракурсов. Франц сразу понимает, что это трансляция с камер наблюдения. Шатаясь от слабости, он подходит к ближайшему монитору и застывает: в центре экрана крупный план человека, привязанного к кровати. Тело обвито трубками, рядом мигает индикаторами аппарат жизнеобеспечения. Глаза у человека закрыты, голова обмотана бинтами, а от груди и вниз, до пупка, тянется зашитый через край прозекторский шов.

— Сержант! — окликает Норт.

Франц слышит, но не может пошевелиться. Пот катится по шее за воротник, оседает на губах соленой влагой. Человек с трубками в теле не мертв, но в коме, поднимается и опускается впалая грудь. Франц не знает, подвергали его вскрытию при жизни или вытащили с того света, но знает одно: Ян был прав, эксперименты на людях — живых или мертвых — действительно продолжаются. Иронично, что положить этому конец пришли нелюди.

Группа 2

Сонный дротик ввинчивается охраннику в щеку, разрывая кожу. Человек стреляет в ответ, но пули уходят в потолок, выбивают из ламп искры. Потом снотворное начинает действовать: у охранника подкашиваются ноги, его шатает, как пьяного, палец заклинивает на спусковом крючке, но магазин разряжен, и я слышу только ритмичные щелчки.

— Расс, в порядке? — кричит Рэн.

— Живем! — радостно скалится комендант и перезаряжает винтовку. Дротиков осталось немного, но я надеюсь, их хватит, чтобы дойти до самого хранилища. Об обратном пути не думает никто из нас. Возможно, его не будет, или все-таки на помощь подоспеет моя рыжая с группой специального реагирования. Хочется верить, что, приложив должное упорство, Майра достанет и рога с головы черта, не то, что ордер на арест.

За спиной надсадно хрипит бородач. Он больше не просит отпустить его — бесполезно, поэтому послушно бредет рядом, подталкиваемый Рэном и время от времени прячась за его же спиной.

Кнопку лифта заклинивает, дверцы хищно ходят в пазах, как челюсти Королевы. Мы огибаем кабину и спускаемся по лестнице. Здесь безлюдно и темно, лампы горят далеко не на каждом пролете. Расс идет впереди, выставив винтовку на случай, если внизу нас поджидает охрана. Его лицо подергивается, губы шевелятся, словно он повторяет одно из своих стихотворений.

— Слышишь?

Рэн вдруг останавливается и замирает на ступеньке. Я оборачиваюсь и встречаюсь с его бледным лицом. Брови озадаченно вздернуты, губы приоткрыты.

— Слышу что?

Рэн склоняет голову к плечу, прислушиваясь. Я всматриваюсь в сумрак лестничного пролета, тяну носом воздух, как пес, натасканный на кровь и на страх, но не чувствую ничего, кроме дыхания бородача и потрескивания ламп там. внизу. Рэн следит за моим взглядом, вытянув шею. Потом вздыхает:

— Показалось. Шум… черт знает!

На всякий случай я посылаю на помощь Рассу рядовых, и они по двое, плечом к плечу, преодолевают последний пролет.

— Чисто! — кричит снизу комендант.

Я подаю знак остальным: идем! Лестницы выводит в очередной коридор, где нет никаких кабинетов, зато под потолком висят камеры наблюдения. Я задираю голову и вглядываюсь в бесстрастный и черный, как дуло пистолета, зрачок камеры. Красный индикатор подмигивает, оповещая, что прямо сейчас ведется запись. Глупо думать, что пан Морташ не знает о нашем вторжении. Наверняка знает, но что сделает тогда? Пошлет ли подкрепление из наемников? Вряд ли, не зря инструкцией приказано справляться своими силами. Попытается сбежать? Вот это ближе к истине. Такие, как Морташ, всегда выходят сухими из воды, его средства хранятся в разных банках не только Южноуделья, но и Эгерского королевства. Успеем ли мы? Успеет ли Майра? Сможем ли доказать его причастность к тому, что творится на «фабрике по производству минеральных удобрений»?

Расс поворачивает винтовку и прикладом разбивает ближайшую к нему камеру.

— Запись все равно ведется, — говорю я.

— Плевать! — отвечает комендант. — Одним преступлением больше, одним меньше.

— Вас будут судить! — подает голос бородач.

Усмехаюсь, а в голове проносится: если не убьют раньше, но вслух возражаю:

— Тебя тоже. Мы проникли на частную территорию, да. А ты работаешь на Си-Вай, он же Шестой отдел. А его деятельность запрещена законом.

Бородач молчит, только недовольно сопит и смотрит исподлобья. Рэн встряхивает его за шиворот:

— Куда дальше?

— Направо, — хрипит бородач.

— Врешь?

— Не…

Мы двигаемся дальше, разбивая по пути камеры. В тишине коридора наши шаги отдаются эхом, и в эти звуки вклинивается еще один — еле слышимый, далекий, похожий на белый шум в неисправной радиостанции. От него разбегаются по хребту мурашки, и я замедляю ход, прислушиваясь, но шум пропадает и оставляет после себя гнетущую тишину. Рэн косится на меня, а я качаю головой, отвечая на его невысказанный вопрос:

— Ничего. Показалось.

Группа 1

Помещение — общая палата, разрезанная на отсеки ширмами. В каждом отсеке лежит человек. Или существо, которое раньше было человеком. Франц вскидывает камеру и нажимает кнопку. Щелк, щелк. Неживые лица озаряются вспышками. В колбах, подвешенных на штативах, плещется перламутровый раствор. Запах реактивов и органики смешивается в один удушливый коктейль. Франц послушно снимает, хотя хватило бы и записей, извлеченных из камер наблюдения. Крупным планом — лица с крепко закрытыми глазами. Швы, бугрящиеся на коже. Раны — сквозные и рваные, затянутые панцирем коросты. И главное номера, выжженные на груди. Все они начинаются с «Д», и все эти люди — будущие воины Морташа. Франц останавливается у очередной кровати и после минутного колебания аккуратно снимает колбу со штатива. Масляная жидкость переливается в свете ламп. Франц наклоняет колбу и заворожено наблюдает, как раствор медленно и лениво ползет вниз по прозрачной трубке. Сержант пережимает ее пальцами и окончательно отцепляет колбу. Шарит на столе в поисках пробки, в конце концов, просто затыкает туго свернутым листом бумаги и прячет колбу в карман. Пустая трубка падает на пол, плюется остатками реактива. Запах становится резче, и Франц понимает, где слышал этот запах раньше — не в реабилитационном центре и не в лагере Морташа. Так пахла мазь, заживляющая раны. Та, которую готовили сержанты на основе секреции Королевы.

Франц утирает лоб. Здесь жарко. Так жарко, как, должно быть, было в инкубаторах головного Улья. Это и есть инкубатор, только коконов нет, и на кроватях лежат не дети, а взрослые мужчины. Процесс, различающийся в деталях, но незыблемый в своей сути: «мертвая вода» из колбы возвращает людей к подобию жизни. Лабораторные васпы.

Сержант вытирает лоб и вспоминает про камеру. Щелкает вспышкой. Веки спящего существа подергиваются, словно от боли, и Франц вздрагивает от неожиданности. Показалось? Он опускает камеру и наклоняется над телом. Глазные яблоки ворочаются под пергаментными веками, ногти скребут по простыне.

— Ах. х… — из горла существа выходит хрипящий вздох. Франц отшатывается назад, голова плывет от жара или недавнего приступа. Существо дергается, сгибает и разгибает ноги, барабаня пятками по кровати. Бритый затылок елозит по простыне, веки приоткрываются, и между ними блестят молочные бельмы. Новорожденное существо слепо и дезориентировано. Шудра, не переродившийся до конца. Правда, в отличие от шудры Улья, это умеет говорить.

— Где-е?

Вопрос падает с сухих губ, повисает в воздухе. Франц молчит, наблюдает. Он видел перерождение много раз. Он ждал, пока голый и дрожащий от холода мальчишка выберется из треснувшего вдоль кокона. Франц был для каждого из будущих солдат тренером и богом, а выше него были только небо и Королева. Но никто из перерожденных не тянул носом воздух, не прислушивался к тишине и не спрашивал сержанта:

— Ты… тоже… слышишь?

Существо приподнимается на локтях, ворочает глазами и принюхивается, вслушивается, вертит головой, навостряя уши, как радары. Существо знает, что оно здесь не одно. Оно чует Франца, но кроме него чует и что-то еще.

— Ты слышишь?

Бывший сержант отступает еще на шаг, пальцы сводит на корпусе камеры. Догадка окатывает его, как контрастный душ. Он вспоминает молодых и только что инициированных преторианцев, вспоминает, как на построении они замирали и слушали то, что не доступно уху рядового васпы.

— Что ты слышишь? — спрашивает Франц, и хочет, чтобы существо его не поняло, не ответило, осталось слепым и безъязыким. Но существо все-таки отвечает:

— Шепот… Кто-то… зовет…

Его начинает трясти, с угла губ сочится слюна. Франц поворачивается к нему спиной.

— Норт! Тим! — кричит он. — Уходим! Быстро!

И первым шагает к выходу. Страх разрастается, скручивает мышцы, и Франц не слышит ни шагов за спиной, ни бормотания новорожденного существа. Он слишком хорошо помнит: только преторианцы слышали Ее голос и всегда приходили на зов.

Группа 2

— Да нет же, говорю! — клянется бородач. — Охранные посты прошли. Тут только видеонаблюдение и сигнализация.

— Черный ход? — спрашиваю.

Бородач мотает головой:

— Не предусмотрено.

— Хорошо, — говорит Рэн. — Код.

Бородач диктует куда увереннее, чем делал это в первый раз. Я слежу, как друг за другом вспыхивают кнопки панели. Три. Шесть. Снова три. Палец застывает, не касаясь восьмерки. Дергается вверх-вниз, и я поднимаю взгляд на Рэна. Его глаза как круглые и выцветшие монеты, уголок рта ритмично подергивается.

— Рэн?

Он не реагирует, вслушивается в тишину. Трогаю его за плечо — мышцы окаменели. Оттаскиваю его в сторону и бросаю через плечо:

— Расс, замени!

— Продолжай, слизняк! — орет на бородача комендант. — Что ухмыляешься?

— Нет, нет, я ничего, — поспешно отвечает человек. — Восемь… ноль…

Я встряхиваю Рэна за грудки. Он судорожно всхлипывает и жалуется:

— Шепот… я слышу совсем рядом…

Слюна стекает по подбородку, Рэна трясет. Он смотрит на меня беспомощно, как едва вылупившийся неофит, словно спрашивая: ты тоже слышишь? Ты веришь мне?

— Нет никакого шепота, — говорю я твердо. — Расс не слышит его. Никто из рядовых не слышит.

— А ты?

Держу его так крепко, как только могу. Но Рэн не вырывается, только смотрит безумным взглядом мимо меня.

— Ты должен слышать, — упрямо говорит он. — Ты преторианец. Ты…

— Прекрати! — я снова встряхиваю его. — Она мертва! Мертва!

Рэн судорожно вздыхает, нервный тик искажает лицо.

— Идем, — прошу я. — Мне не справиться одному. Покончим с этим, и больше не будет никакого шепота. Никакого зова. Никогда!

За спиной гремят засовы, металлически двери уходят в пазы, и сухой воздух бьет из черного проема спецхранилища. Четверо васпов ныряют во тьму, щелкают выключателями. Помещение озаряется светом.

— Чисто! — кричит Расс.

Рэн вздрагивает, гаснет огонек сумасшествия в глазах.

— Ты прав, — слабо произносит он. — Больше никаких королев.

Я отпускаю его, и Рэн вытирает рукавом подбородок. Слежу, как он бредет к хранилищу, касаясь ладонью стены. Как сказать ему, да и нужно ли говорить сейчас? Я ведь тоже слышу тихое потрескивание, словно помехи в радиоэфире. До последнего хочется верить, что это игра воображения, обманываться — значит проиграть. Я знаю, что где-то рядом просыпается новорожденное божество, имя которого означает «губитель».

Ступаю на ковролин, вдыхая запах бумажной пыли. Впереди, насколько хватает глаз, простираются стеллажи — плотно пригнанные друг к другу, заставленные однотипными коробками. Васпы медленно бредут вдоль стеллажей. Полированные бока как в кривом зеркале отражают изломанные фигуры.

— А… Бэ… Вэ… — бормочет под нос Расс и ведет пальцем по корешкам. — Ян, здесь на каждой коробке инвентарный номер. Расставлено по алфавиту.

Он останавливается и поворачивается ко мне, а потом застывает. Глядит куда-то вверх, и я резко оборачиваюсь, вскидываю пистолет. Но сзади никого нет кроме двоих рядовых, всхлипывающего бородача и Рэна, опирающегося о стену. Зато над входом под светом ламп сияют латунные буквы.

— Во-na… me-n-te, — читаю по слогам. — Написано на эгерском.

— Что это значит? — спрашивает Расс.

— Не знаю, — я морщу лоб, пытаясь вспомнить, где уже видел эту надпись. В Институт часто поставляли реактивы, на пробирках которых чернели надписи с похожими буквами, которые Виктор называл «ла-тынь». Я переписывал их машинально, не вдаваясь в детали. Видимо, зря.

— Эй! — зову я бородача. — Что тут написано? Переведи.

Он мнется на пороге, но не заходит, чтобы проверить и отвечает:

— «С добрыми намерениями».

— Умеешь читать на эгерском, сволочь? Наизусть выучил? — рычит Рэн и отвешивает бородачу подзатыльник. Человек охает, валится на стену, а Рэн хрипит и сгибается пополам. Лицо перекашивает мучительной гримасой. Не знаю, от чего ему больнее: от зова новой Королевы или блокады Селиверстова? Но он поднимает на меня больной взгляд и натужно улыбается:

— Я в порядке… Забери эти чертовы документы и покончим…

В два шага подхожу к нему, сую в руки пистолет:

— Не надо бить. Если пошевелится, стреляй.

Рэн пытается отказаться, но я насильно сжимаю его пальцы вокруг рукояти:

— Это приказ.

Разворачиваюсь и иду к стеллажам, по темной крови ковролина, разрезанного узкими рельсами. В глазах рябит от одинаковых черных коробок, от белых наклеек с ровными рядами цифр. Первой всегда стоит пятерка. На стеллажах под буквой А, и Б и других, одинаковых и глянцево-белых.

— Почему пять? — спрашивает Расс, словно прочитав мои мысли. Другие васпы осматривают помещение и, убедившись, что мы здесь одни, бредут к дверям и замирают там в ожидании.

Я беру наугад коробку. Бумаги выскальзывают, ложатся под ноги хрустким ковром. Листаю то, что осталось — цифры, цифры… приход и расход, списание отработанного материала. Я мало что в этом понимаю, но взгляд цепляется за аббревиатуру АТ, и сердце сжимается от волнения, а потом начинает стучать быстро-быстро. Тот самый препарат, который принес мне Музыкант и о котором я читал в архиве Четвертого эксперимента. Догадка простреливает мозг болезненной вспышкой, я морщусь и отвечаю:

— Это пятая попытка создать Королеву. И судя по всему, у них получилось.

Расс приподнимает брови, а я бросаю коробку на пол и кручу вентиль сбоку стеллажа. Он легко откатывается, а я перехожу к другому и качу его. Следующий. И еще. Беру одинаковые коробки, вытряхиваю содержимое и читаю, читаю. Финансовые отчеты, формулы, рапорты, медицинские анамнезы, некрологи. В некоторых коробках лежат фотографии колб с застывшими эмбрионами, зашитых после вскрытия тел, существ, от которых бросает в дрожь… тайна, к которой прикоснулся Пол и поплатился за это жизнью. Тайна, которую вскрыли мы и собираемся явить ее миру.

— Достаточно, чтобы засадить эту гниду? — скалится Расс.

Я не отвечаю, продолжая искать. К — Королева? Ф — Ферзь? Но на букву «К» нахожу лишь кинопленки, а на «Ф» — бесконечные финансовые накладные.

— Ян, просто скажи, что ты конкретно ищешь! — кричит комендант.

Если бы я знал! В раздражении отшвыриваю бобину и запускаю пальцы в волосы. Я знаю, что Королева рядом. Рэн слышит ее шепот, а я ощущаю его, как подкожную дрожь, как отголосок далекой грозы. Волоски на теле встают дыбом, и я готов стонать от бессилия, но взгляд упирается в первый стеллаж под литерой «А». Рядом с ним копошится Расс, насвистывая под нос немудреную песенку. Найденные бумаги он сворачивает в рулон и запихивает за пазуху.

— Расс, — хриплым от волнения голосом зову я. — Проверь еще раз коробки. Я пропустил одну очень важную. Проект «Авадон».

— Помню, что видел ее! — откликается Расс. — Вот только что была тут…

Я вытираю испарину со лба, откатываю последний стеллаж на место, и вместе со скрипом полозьев слышу другой — скрип открываемой двери. Чужая ненависть бьет в ноздри как нашатырь.

— Расс! — запоздало кричу я, и одновременно с моим вскриком раздается выстрел.

Группа 1

Франц несется по коридору, но все равно боится не успеть. В каждом шаге эхом отзывается шепот: «Ты слышишь?.. слышишь?»

Поворот. Еще один. По ступеням вниз, на запах сладости и дыма. Должен успеть!

Навстречу вылетает бородатый мужик и едва не выбивает из рук камеру.

— Помогите! — вопит он, вращая безумными глазами. — Помо…

Следом за ним из-за угла выворачивает Рэн. Его глаза пусты и стеклянны, движения дерганные.

— Я слышу! — говорит он и поднимает пистолет.

Хлопок!

Дротик ввинчивается в спину бородача. Тот подпрыгивает, крутится вокруг оси и налетает боком на стену. Рэн перезаряжает пистолет и целится во Франца.

— Рэн, мать твою! — орет сержант. — Что творишь?

Бывший преторианец скалится, по подбородку течет слюна.

— Иду! — бормочет он и нажимает спуск. Франц пригибается и отшвыривает камеру. Дротик со свистом проносится над плечом. Сержант прыгает, сбивая Рэна с ног. Бьет его в ухо, потом в челюсть. Рэн рычит, пытается сбросить противника. Франц выворачивает пистолет из мертвого захвата, бьет коленом в живот. Рэн пыхтит и плюется пеной. Франц садится на него верхом, прижимает к полу и слышит, как рядом топочут ботинки Норта или Тима или еще кого-то из рядовых.

— Шокер! Скорее! — кричит он.

Еще удар, треск и электрическая вспышка. Сержанта дергает током и отбрасывает. Он больно ударяется затылком и шипит, как рассерженный кот.

— Что с ним? — спрашивает Норт.

— Сорвался, как бешеный! — говорит один из двоих подоспевших васпов. — Скрутить не успели. Эдда чуть не задушил.

Франц рычит и пробует подняться, но получается встать только на четвереньки.

— Зо… ов, — выталкивает он, ощущая, как боль отдается в зубах. — Коро… лева… Надо сказать…

Норт поднимает с пола пистолет и помогает Францу встать. Тим остается с бессознательным Рэном. Через пару шагов проходит дурнота, через четыре исчезает противная дрожь в коленях. Франц встряхивает головой, забирает у Норта пистолет и уверенно шагает к разверстым дверям хранилища. Там, привалившись к стене, сидит оглушенный рядовой: держится за шею, глаза закрыты. Хорошо его приложил Рэн. Выстрел доносится раньше, чем Франц переступает порог.

Группа 2

Расс падает. Кровь заливает ему лицо. Правая нога дергается, колотит пяткой в стеллаж. Я не верю, что Расс мертв, а он выгибается и хватает ртом воздух, словно никак не может сделать вдох. Ковролин под его затылком быстро чернеет, и чья-то фигура вырастает у изголовья — размытая, серая, безликая. У фигуры нет глаз, только одно черное дуло. Оно направлено прямо в мое лицо. Есть пара секунд, чтобы выбить его, чтобы сделать хоть что-то! Но мышцы не слушаются. Уши заложило ватой, и в голове по кругу ходят мысли: «С верой умирать легко и не страшно…»

Выстрел получается приглушенным, но звук почему-то идет со стороны. Я покачиваюсь, но не ощущаю боли, делаю шаг навстречу и бью человека в лицо.

Группа 1

Францу хватает мгновенья, чтобы оценить ситуацию. Картинка отпечатывается в мозгу четко, как фотоснимок: окровавленный Расс на полу, мужчина с поднятым пистолетом, приготовившийся к прыжку Ян. Франц стреляет раньше, чем думает, на рефлексах. Дротик со свистом и легким хлопком ввинчивается человеку в основание шеи. Мужчина дергает рукой, жмет на спуск, но пуля уходит в молоко. Потом на него прыгает Ян, и оба катятся по полу. Франц выжидает момента, потом стреляет снова. Второй дротик впивается в плечо. Мужчина дергается, как попавшая на крючок рыба. Ян бьет его по виску, и еще, и еще…

Группа 2

Меня оттаскивают, кричат в ухо:

— Хватит! Хватит!

Кровь стекает по задней стенки горла, я чувствую ее медный привкус. Перед глазами пляшут кровавые пятна, голову разрывает боль.

— Ян, он уже без сознания! Мы накачали его снотворным!

— Он убил Расса!

Вырываюсь, падаю на колени. Комендант хрипит, но еще дышит. Франц склоняется над ним, быстро ощупывает голову, не обращая внимания на стоны Расса.

— Пуля прошла по касательной, — сквозь зубы говорит сержант. — Скальп содрала, поэтому столько крови. Слышишь, Ян?

Меня трясет. Ползу на четвереньках к коменданту, вглядываюсь в его лицо. Он вращает безумными глазами и пытается ухватить меня за рукав:

— Он… он!

— Что? — наклоняюсь ниже. На меня веет сладостью и кровью. Подступает тошнота, мышцы скручивает от боли, но я закусываю губу и зову: — Расс?

Комендант приподнимает голову, и кровавые ошметки тянутся следом. Кожа содрана, но кость не пробита.

— Стрелял… Вацлав. Это Вацлав, — шепчет Расс. — Я видел его… возле мастерской… и на допросе… в полиции… запомнил…

Я рывком поднимаюсь на ноги. Меня шатает, Франц предупредительно ныряет под руку и хватает меня в охапку:

— Не надо, босс! Блокада!

Рычу и пытаюсь вырваться. Мужчина на полу корчится в судорогах, но все еще в сознании. К рубашке пришпилена карточка: имя, фамилия, уровень допуска «три». Под тканью бугрятся мышцы, распахнутые глаза смотрят с ненавистью. Крепкий организм, тренированный не хуже, чем у васпы. Бывший военный? Охотник за головами? Теперь не важно.

— Эта мразь убила Пола, — задыхаясь, говорю я. — Подставил Расса, а теперь хотел убить его!

Вацлав откидывает голову, скалится в жуткой ухмылке.

— Не… его, — выталкивает костенеющий язык. — Те… бя…

Глаза закатываются, пальцы скребут по ковролину. Дернувшись в последний раз, он обмякает, а я зажмуриваюсь, не в силах справиться с невыносимой тяжестью, вдруг навалившейся на плечи.

Он хотел убить меня. И наверняка это — приказ Морташа. Когда подопытного зверька больше нельзя контролировать, его остается только убить. Тогда резервная подстанция «Ферзь» выключится, и заработает базовая — «Королева».

— Босс! — зовет Франц. — Вы в порядке. Босс?

— В порядке, — я глубоко вздыхаю и открываю глаз. — Позаботься о Расе. Не хочу, чтобы он откинулся раньше, чем напишет свою чертову поэму.

С пола доносится бульканье: это смеется комендант, обнажая окровавленные зубы.

— Выживет — с уверенностью говорит Франц. — Он же васпа. Но босс, тут есть проблема поважнее. Я был в инкубаторе и понял, что здесь вывели новую…

— Знаю, — перебиваю его. — Я слышал зов.

Франц глядит на меня встревожено.

— Так, может, вам не стоит искать в одиночку? Я видел, как взбесился Рэн, чуть не убил рядового Эдда и попытался убить меня…

— Ты останешься с Рассом, — с нажимом говорю я. — И проследишь, чтобы эта тварь, — пинаю бессознательного Вацлава под ребра, — не очнулась. Мне до дрожи хочется свернуть ему шею, но нельзя. Убивать неправильно и глупо. Пусть его лучше осудят. Пусть люди увидят, что васпы не виновны. Что нас тоже убивают, лгут нам, проводят бесчеловечные эксперименты.

Сжимаю кулаки и отвожу взгляд. За стеллажами замечаю пустой проем: стены разошлись и обнажили колодец с уходящей вниз винтовой лестницей. Вацлав явно воспользовался им — вот он, третий уровень допуска! Может, это и есть тайный ход к логову Королевы?

— Надеюсь, ты знаешь, что делать, и справишься сам, — произносит сержант.

— Я справлюсь, — отвечаю ему и ободряюще хлопаю по плечу. — Тем более, кто-то должен взять на себя ответственность за этот погром. Кому, если не мне? Я ведь Ферзь.

* * *

Кишка коридора темна и воняет прелой органикой. Спускаюсь осторожно, придерживаясь за перила и нащупывая ступеньки. Четыре. Десять. Восемнадцать. Двадцать три… Спуск кажется бесконечным. Я понимаю, что все время, пока мы с Рассом обыскивали хранилище, Вацлав находился за потайной дверью. Слушал, выжидал. Скорее всего, он был там еще до того, как мы попали внутрь: камеры наблюдения засекли нас на втором уровне доступа и послали сигнал на наблюдательный пост. Наверняка тогда же Вацлав получил приказ стрелять на поражение.

Запах становится сильнее и отчаянно хочется закурить. Сую пистолет за пояс и привычно лезу в карман и нащупываю полупустую пачку и зажигалку — единственные вещи, связывающие меня с реальностью. Но чем ниже я спускаюсь, чем дальше бреду, морщась от усиливающейся вони, слыша в голове потрескивание помех, тем сильнее кажется, что я никогда не покидал Улья, что длинный и пустой коридор выведет под купол, где ждет Она — голодная, дрожащая от ярости, зовущая меня. Вытаскиваю зажигалку и чиркаю колесиком. Далеко ли еще? Голубоватое пламя тускло освещает квадратную площадку внизу. До нее — не больше десяти ступеней. Осторожно спускаюсь и останавливаюсь перед обитой металлом дверью.

Что если закрыто?

Тревога толкается изнутри. Дотрагиваюсь до дверной ручки: она скользит под пальцами, в свете зажигалки перламутрово поблескивают разводы. Кто-то на моем месте может подумать, что это разлитые реактивы. Но я знаю точно: вещество, по виду и запаху похожее на секрецию Королевы, и есть «мертвая вода» — состав, текущий по нашим венам и делающий мертвых живыми.

Я возвращаю зажигалку в карман, вытаскиваю пистолет и делаю глубокий вдох, опуская ручку вниз.

Щелчок!

Засов плавно уходит в пазы. Я выдыхаю и тяну дверь на себя.

Через порог падает длинный прямоугольник света. Вопреки моим ожиданиям, запах не становится острее, но и не пропадает совсем, зато температура ощутимо подскакивает, а воздух как будто становится суше. Я с порога обшариваю помещение взглядом, готовый выстрелить в любой момент, но комната пуста.

Она вполовину меньше хранилища, и у одной стены буквой «П» располагается стол с монитором по центру и кнопками по бокам, а у другой, занимая большую часть помещения, находится прозрачный аквариум. Несколько крупных ламп на металлических штативах льют ослепляющий и жаркий свет внутрь этого стеклянного ящика. А в ящике лежит кокон.

Увеличенная копия тех, в которых перерождались неофиты. И, должно быть, точная копия того, в котором вызревал экзоскелет, превративший меня в Зверя. Внутри кокона, за белыми и прочными стенками темнеет что-то черное, живое, дышащее. Я вижу фрагменты брюшка, голову, прижатую к туловищу, и беспорядочно подергивающиеся лапы. Далекий шепот становится все различимее, все настойчивее. Боль простреливает висок, и я шиплю, закрываю ладонями уши, будто так можно избавиться от Ее зова. Лбом упираюсь в горячую стенку аквариума. Новое божество шевелится во сне, и грезятся ему медные леса и ржавые веретена ульев, низкие облака, цепляющиеся за макушки сосен, черный дым до самого горизонта и гул огня, вторящий гулу работающих вертолетных лопастей. Существо в коконе пускает слюну, мечтая о сыром мясе и сладком сахарном сиропе. Ядовитая роса выступает на кончике жала и отливает перламутром.

Проект «Авадон», имя которого означает — «губитель». Божество, владеющее тайной смерти.

Когда-то и я хотел владеть ею. За пазухой Франца спрятана колба с «мертвой водой». Это сила, способная разрушить все существующие устои и создать их заново. И будут черные штандарты над Новодарским собором, и легионы мертвецов, и смерти всех, кто мне дорог, и новый хозяин, повелевающий нами и держащий в страхе страну, и не только Южноуделье, а и Загорье, и Эгерское королевство, и Черный материк. Выпусти эту заразу в мир — и все запылает.

Мое дыхание оставляет разводы. Я черчу на запотевшем стекле цифру пять, потом быстро стираю ладонью.

— Прости, — без сожаления шепчу я, — достаточно с нас богов и хозяев.

Медленно отхожу от стекла. Божество еще продолжает звать: тоскливо, беспокойно, но я больше не верю ей. Я — Ферзь, резервная станция. И только я могу противостоять зову Королевы.

Не сразу замечаю, что снова вытаскиваю из кармана зажигалку и нервно щелкаю колесиком. Привычка — вторая натура, как говорят люди. Гляжу на зажигалку, уместившуюся в ладони, и вспоминаю записи из архива:

«… из дыма вышла саранча на землю».

Значит, туда она и вернется.

Осматриваюсь по сторонам и замечаю на потолке кругляш пожарного извещателя. Если и сжигать мосты — то сразу и до конца, без возможности возврата. Засовываю пистолет за пояс и подтаскиваю один из столов к центру комнаты и тянусь к извещателю, кручу его по часовой стрелке. Сняв коробку, вынимаю из пистолета дротик и поддеваю острием крышку, после чего извлекаю элемент питания и спрыгиваю вниз. Теперь толкаю стол поближе к аквариуму, так, чтобы можно было дотянуться до ламп. На другом столе, возле монитора лежат картонные папки и бумаги. Тащу их к аквариуму и скидываю вниз. Они ложатся на кокон, как сброшенная листва. На исписанных линейках различаю показатели температуры, давления, концентрацию препарата АТ, знакомые и незнакомые мне формулы. Разрывающая боль в висках становится сильнее. Божество волнуется, мечется в своей скорлупе, бьется медными боками. И кричит, кричит на высокой и лишь мне одному слышимой ноте. От этого крика лопаются капилляры, а из носа течет кровь. Я стискиваю зубы и достаю сигареты.

— Это за Пола, мразь, — говорю я, прикуриваю первую и бросаю вниз. — А это — за Расса. За Виктора. За всех людей и васпов.

Бумага вспыхивает не сразу. Сначала тлеют прожженные сигаретами дыры, потом начинают обугливаться края. Черные язвы пожирают нетронутую чистоту белизны, и кокон, наконец, трескается. Я вижу мелькнувший глаз, сотканный из клубящегося золотого пламени. Жвала приоткрываются, исторгая агонизирующий рев.

— А это за меня! — говорю я и бросаю подожженный факел прямо в разверстую пасть чудовища.

Спрыгнув со стола, наблюдаю, как внутри аквариума разрастается пламя. Сухое потрескивание становится все громче, и громче становится крик божества — его голова превращена в охваченный огнем шар. Один глаз лопается и истекает темной кровью. Еще немного и кокон вспыхивает как головешка. Тогда я поворачиваюсь и, прихватив стул, в несколько прыжков выбегаю из комнаты. Спинкой стула подпираю ручку на случай, если зверь все-таки выберется из колыбели, ставшей для него могилой. А вдогонку все несется и несется высокий плач, от которого рвется из груди сердце и голова превращается в сгусток боли. Лестница предательски шатается, я бегу, поскальзываясь, падая на колени и разбивая их в кровь, но все-таки быстро добираюсь до верха и вываливаюсь в хранилище. Там уже нет ни Расса, ни Франца, только бессознательный Вацлав, и у стеллажей туда-сюда расхаживает рядовой с винтовкой наперевес. Увидев меня, он останавливается и рапортует:

— Господин Ян! Сержант Франц взял на себя командование и перенес раненых в безопасное место. Я оставлен за дежурного и ожидаю…

— Уходим! — кричу я, проносясь мимо и толкая васпу плечом. Он схватывает на лету, несется следом, ничего не спрашивая, ничему не удивляясь.

Коридоры пусты: васпы ушли чуть раньше. Гул шагов забивает тоскливый вой чудовища, беснующегося в огненной ловушке, но я больше не думаю о нем, а только о моих ребятах: удастся ли им вырваться? Будет ли поджидать на выходе очнувшаяся охрана? Выживет ли Расс?

Тревога закручивает внутренности в клубок. Это еще страшнее, чем было при капитуляции, но вместе со страхом приходит облегчение.

Профессор Полич когда-то писал: «Минует буря — останется мусор». Пришло и мое время засучить рукава и прибрать за людьми. Из дыма вышла саранча, в дым и вернется. Очень скоро на пепелище взойдут новые всходы и новая жизнь, а какой она будет — зависит только от нас.

Коридор делает петлю. Из-за поворота вышагивают люди, похожие на жуков в черных бронежилетах и касках. На рукавах — полицейские шевроны.

— Стоять! Полиция! Руки за голову! — кричит человек, его голос звучит приглушенно из-под маски. Я останавливаюсь сразу и отшвыриваю винтовку, не дожидаясь, пока начнется перестрелка.

— Не стреляйте! Сдаемся!

Рядовой эхом повторяет мои слова, падет на колени, сцепляя пальцы за головой. Люди подбегают ко мне, заламывают руки. Я едва не впечатываюсь лицом в плитку, и торопливо говорю то, что придумал уже давно:

— Это я спланировал налет. Только я один. Остальные не виноваты, я вынудил их. Судите меня.

Узоры на плитке расплываются, перемешиваются, как в калейдоскопе. Я слышу шаги и чувствую запах пороха и пряностей. Узор на плитке перечеркивает тень, и я вижу перед собой армейские ботинки. Давление на спину ослабевает, мои руки отпускают и держат теперь просто за плечи. Тогда человек, одетый в армейские ботинки, садится передо мной на корточки и снимает шлем. Рыжие волосы рассыпаются по плечам, зеленые глаза цепко осматривают меня из-под челки. Майра вздыхает.

— Снова твои осиные штучки? — тихо спрашивает она и проводит пальцем по моей щеке, стирая кровь. Потом оборачивается и кричит своим:

— Что встали? Тут раненые васпы! Живо в карантин к остальным! И продолжайте зачистку! Быстро! Быстро!

Мне помогают подняться, как тогда, в Поморе, поддерживая под руки. Я жмурюсь на ослепляющий свет прожекторов, вдыхаю запах пряностей и слышу, как в спину несется сердитый голос Майры:

— Подумай на досуге, как объяснишь суду, для чего заварил всю эту кашу!

Я пожимаю плечами и отвечаю, не поворачивая головы:

— Наверное, чтобы жить. Для чего еще все случается в этом мире?

ЭПИЛОГ

Сейчас июнь, двадцать шестое число. И пятый день, как я дописываю события, происшедшие тогда в начале мая. Это моя вторая тетрадь, и хотя в ней остались чистые страницы, сегодня я намерен поставить точку.

У этой истории два финала: хороший и плохой.

Хороший — нам удалось раздобыть доказательства, необходимые для закрытия лаборатории. Финансовые отчеты, фотографии, колбы с препаратом АТ и «мертвой водой», целые живые образцы подопытных и горстка пепла, оставшаяся от нерожденной Королевы. Люди, работающие на Морташа, арестованы, в том числе и Вацлав, а раненые васпы помещены в госпиталь.

Плохой — пан Морташ бежал, едва увидел прямую трансляцию с камер наблюдения. Сейчас он объявлен в международный розыск, но кто знает, когда, где и под каким именем всплывет снова?

А я взял на себя всю вину и ответственность за случившееся. И сижу теперь в главном корпусе реабилитационного центра, возле окна, забранного решеткой. Санитар Рудольф — выше меня на голову и вдвое шире — каждые полчаса подходит ко мне и заглядывает через плечо. Его не интересует, что именно я пишу. Его интересует, не спрячу ли я карандаш в рукав пижамы, чтобы потом воткнуть его в горло обслуживающему персоналу. И хотя мне больше не хочется убивать, а психиатрическая экспертиза показала неплохие результаты, доктор Селиверстов все равно настоял на стационаре. Я не виню его: лучше центр реабилитации, чем расстрел.

— Время принимать лекарства, — в очередной подход Рудольф ставит на стол два стакана. В одном вода, в другом — таблетки. Две белых сразу же оседают горечью на языке. От красной слегка плывет голова. От зеленой наступит приятная расслабленность, а через час после приема потянет в сон. Пытаюсь отсрочить неизбежное и долго держу таблетку на ладони, прежде чем закинуть в рот.

— Дай мне лишние полчаса, — прошу санитара. — Я почти закончил.

Рудольф качает головой, басит:

— Прости, Ян. Никакой отсрочки и никакой торговли. Режим прежде всего.

Послушно закрываю тетрадь и забираю с собой. Я успел записать, как падал наш планер, как сержант Франц обыскивал инкубатор, как подстрелили Расса и как горела лаборатория, где рождалась новая Королева. Потом не случилось ничего интересного: следствие, судебные разбирательства, медицинское освидетельствование и вот я здесь, в царстве дремоты и скуки.

Ночь течет надо мной тихая, беззвездная. Таблетки действуют очень быстро, и я проваливаюсь в сон, как в омут, но сны мне теперь не снятся. Наверное, это хорошо. Вообще, здесь не так уж плохо: неделю назад приезжал Виктор, хотя мне хотелось, чтобы на его месте оказалась рыжая, но Вик передал от нее письмо. Работа и долг — как всегда, на первом месте. В этом полицейские похожи на преторианцев. Вик рассказывал, что законопроект Хлои Миллер наконец-то принят большинством голосов и этому очень поспособствовал судебный процесс, на котором предъявили все найденные нами доказательства.

— Вы теперь действительно выбираете свою судьбу, Ян! — говорит на прощание Вик. — Васпы могут поступать в училища и институты, могут выбирать любую профессию, какую только захотят. Ты тоже можешь пройти переподготовку, когда выйдешь отсюда. Чего ты хочешь?

А я не знаю, что ответить ему. Не знаю, чего хочу. Несмотря на законопроект Хлои Миллер, васпов все равно будут держать на блокаде Селиверстова и обязывать проходить медицинское освидетельствование. Но как когда-то говорил Расс, ничего не случается сразу, доверие нужно заслужить.

Я просыпаюсь чуть раньше побудки от какого-то неясного волнения. За окном, забранным легкими шторками, распаляет летний костер солнце. Стрекочут в траве кузнечики. Ветви черешен мягко поглаживают оконную раму. Все как обычно, так ради чего волноваться?

«Еще один день, — думаю я. — Что изменит один день?»

И, как водится, ошибаюсь.

— Подъем! — дверь в палату распахивает Рудольф и, видя, что я еще в кровати, торопит: — Живее, Ян! Одевайся!

Сажусь на кровати, свешивая босые ноги, и недвусмысленно указываю на настенные часы:

— К чему спешка? До побудки еще десять минут.

— Одевайся и не болтай! — огрызается санитар и кидает в меня скомканными пижамными штанами. — К тебе посетители.

— Кто? — зеваю я и удивляюсь, получая ответ:

— Узнаешь.

Мне хватает трех минут, чтобы одеться и привести себя в порядок. Утреннее волнение накатывает с новой силой, и это совершенно не нравится мне. Рудольф идет по коридору слишком поспешно, иногда оглядываясь на меня, минуя палаты и дежурку, спускается в холл, где обычно принимают посетителей, и распахивает двери. А я застываю, не решаясь войти.

Здесь все, как обычно: несколько диваном, оббитых синим жаккардом, большие, почти до самого потолка, окна, одно из которых приоткрыто и бело-голубые занавески вздуваются парусом от налетевшего ветра. По центру — журнальный столик с корзинкой живых цветов. Под потолком — видеокамеры. Все как всегда, за исключением четырех лейтенантов в форме внутренних войск Южноуделья. Они поворачиваются на звук открываемой двери и, вытягиваясь по струнке, отдают приветствие.

Мне?

Сердце подскакивает, в горле распухает ком. Сглатываю, приваливаясь плечом к стене, и будто сквозь туманную дымку вижу, как с дивана поднимается человек — средний рост и среднее телосложение, неприметное выбритое лицо и мышиного цвета волосы. Пройдет мимо и не заметишь, если бы не военная форма.

— Рад приветствовать, господин Вереск! — говорит человек и протягивает ладонь.

— Доброе утро, полковник Леви, — отвечаю я, но не двигаюсь с места.

Я помню его — Натан Леви, «Серый», друг профессора Полича, а теперь, оказывается, полковник внутренних войск.

— Присаживайтесь, прошу вас! — приглашает он. — Нам предстоит долгий разговор.

— Я оставлю вас, хорошо? — гудит Рудольф и толкает меня в спину: — Иди!

А сам плотно закрывает двери, едва я переступаю порог. Ничего не остается. Как подойти к полковнику, пожать ему руку и есть рядом.

— Как здоровье профессора Полича? — небрежно спрашиваю я. Начинать разговор с отстраненных вещей — еще одно умение, которому я научился, живя среди людей.

— Прекрасно! — с охотой отвечает Серый и, судя по его улыбке, действительно неплохо. — Но, полагаю, ваш друг уже поделился последними сводками с полей?

Поделился, а как же. Кроме того, что принят законопроект Хлои Миллер, Виктор рассказал, что Полич пригласил его к сотрудничеству, и теперь на контрактной взаимовыгодной основе они работают над проектом «Живая вода» — лекарством от старения, болезней и смерти. Полагаю, теперь дела Вика пойдут в гору. Но я не собираюсь показывать свою осведомленность, поэтому неопределенно пожимаю плечами.

— Закурите? — спрашивает Серый и протягивает пачку.

— Спасибо, — виновато мое утреннее волнение или лекарства, которыми накачивает меня Рудольф, но пачка падает на пол. Я наклоняюсь, чтобы поднять и застываю в таком положении. Взгляд падает на ботинки полковника: на правом носке четко видна царапина, и холодный пот выступает на моей спине.

Человек в поцарапанных ботинках следил за моим домом. Он прикрывал меня на свалке во время перестрелки. Он шел за мной, когда я блуждал по городу после пыток доктора Селиверстова.

И он же теперь сидит рядом и предлагает сигареты.

Я поднимаю пачку и медленно откладываю ее в сторону. Должно быть, замешательство отражается на моем лице. Полковник смотрит очень внимательно, потом улыбается и произносит:

— Вы узнали меня, не так ли?

— Так, — хриплю я и стискиваю на коленях пижамную ткань. Сердце колотится так громко, что, наверное, слышно за дверью.

— Но только теперь узнали точно, кто я такой, — беспечно продолжает полковник. — В таком случае, позвольте представиться по всем регалиям. Натан Леви, полковник внутренних войск и ваш непосредственный куратор и телохранитель, — он смеется и добавляет: — Да, да! Это все время был я. Не доктор Селиверстов и конечно не ваш друг. Вы ведь не думаете, что наблюдать за вами приставили бы профессора и психиатра? Пусть даже талантливых и опытных профессора и психиатра?

Хмурюсь и молчу. Ветер, надувающий занавески, становится пронизывающим и пахнет тленом. На солнце набегает облачко, и в комнате темнеет.

— И все же скажите, как вы догадались? — продолжает допытываться полковник Леви.

Я выдыхаю, отвечаю бесцветно:

— Царапина на ботинке.

Полковник наклоняется и шевелит носками. Потом неловко хмыкает и разгибается.

— Вы внимательны к деталям, господин Вереск. Эти ботинки купила жена и настаивала, чтобы я всегда надевал их на службу. Но теперь это слишком броская деталь. Куда бы я ни пошел, всегда буду думать об этой царапине!

Он смеется, но мне совсем не смешно.

— Вы снова лгали, — с запинкой говорю я. — Снова играли мной. Экспе-ри-мен-тировали. Наблюдали. Вы…

— Ян!

Вздрагиваю от оклика, гляжу на собеседника исподлобья. Он вдруг становится серьезным и сосредоточенным, без признака расслабленности или насмешки. Военная выправка распрямляет плечи, во взгляде появляется жесткость.

— Ян, я пришел сюда не играть, а говорить начистоту, — веско, подбирая каждое слово, произносит полковник. — Я понимаю ваше недоверие и не знаю, смогу ли теперь разубедить вас. Но посудите сами. Зачем мне прикрывать вашу спину? Зачем закрывать глаза на все ваши срывы и проступки? В чем вы правы, так это в том, что мы действительно наблюдали. И говоря «мы», я не имею в виду Шестой отдел, Си-Вай, Морташа и Эгерское королевство. Я пришел сюда, как доверенное лицо министра внутренних дел и действую только в интересах своей страны. Я такой же гражданин Южноуделья, как и вы, Ян Вереск.

Я стискиваю зубы, стараюсь дышать ровно, чтобы успокоить пустившееся в галоп сердце. Но солнечные лучи, пробиваясь сквозь облачко, подсвечивают занавески, и ветер больше не пахнет тленом — он несет запах скошенной травы и свежести.

— Тогда зачем?

— А как вы думаете? — вопросом на вопрос отвечает полковник. — Элитную, хорошо обученную пехоту — и в дворники? Странно.

Я вытираю лоб, бормочу:

— Дешевая рабочая сила нелюдей, не знающих усталости.

— Одна из причин вашей интеграции в общество, — кивает полковник. — Вспомните, как вас сначала приняли люди? Охота за головами, акции протеста со стороны «Contra-wasp», недоверие, злоба. Все и так произошло слишком быстро, а некоторые дела нужно совершать деликатно и без спешки, не находите? — не получая ответа, вздыхает. — К тому же, никто не мог поручиться, как поведет себя васпа, наделенный властью и получивший в руки оружие. Вы поручились бы за себя прежнего, Ян? А за других?

Теперь я глубоко вздыхаю и отвожу взгляд. Вспоминаю, как в первый раз попал в столицу. Дикий зверь без намордника и поводка, но наделенный нечеловеческой силой и лишенный запретов. Чем я закончил тогда? Стал лабораторной мухой.

— Это не эксперимент, Ян, — с нажимом говорит полковник. — Это программа вашей реабилитации. Вам дали возможность работать, жить самостоятельно, справляться с трудностями и принимать новые для себя законы. Вы должны были сами — понимаете? Сами! — он делает на слове акцент и наклоняется ко мне: — сделать свой выбор и научиться жить вместе с людьми. Жить как люди. Сам президент был очень заинтересован в том, чтобы у вас все получилось. И все бы действительно получилось, если бы не убийство Пола Берга.

Острая игла воспоминаний пронизывает мозг. Я до скрипа стискиваю зубы и отвечаю слишком резко:

— Вы не уследили!

— К сожалению, — отвечает полковник. — Но нет таких вещей, которые можно было бы контролировать со стопроцентной уверенностью в успехе. А здесь не вещи — люди.

— Васпы, — поправляю машинально и гляжу в окно.

Черешня уже отцвела, зато на ветках созревают плоды: их темные горошины проглядываюсь сквозь листву. Рудольф говорил, что раньше на месте сада был пустырь, и работники будущего центра своими руками высадили саженцы. Так новое приходит на место старому, так жизнь побеждает пустоту и смерть.

— Зачем вы пришли? — наконец спрашиваю я.

— Затем, чтобы предложить вам работу.

Я снова гляжу исподлобья, пытаясь уловить на лице полковника хоть тень насмешки. Но ее нет, как нет страха, или хитрости, или злобы.

— Вы не врете, — медленно произношу я.

— Конечно, нет, — спокойно отвечает полковник. — Мы действительно воодушевлены вашей сплоченностью, желанием измениться, успехами и последней операцией по захвату лаборатории. Есть, конечно, над чем поработать, но не все сразу.

Он пожимает плечами и смотрит, слегка улыбаясь и явно ожидая моего вопроса.

— Какую работу? — с трудом выталкиваю я.

— Перейти на службу во внутренние войска, — говорит полковник Леви и подает знак одному из лейтенантов. Тот быстро вытаскивает из-за дивана портфель, отщелкивает замки и подает командиру бумаги.

— Это контракт, подписанный самим министром, — говорит полковник. — В связи с успешным прохождением реабилитации и открытием нового специального подразделения полиции я предлагаю вам возглавить это подразделение как лидеру васпов.

Я выслушиваю его с каменным лицом, а внутри все обрывается и ухает куда-то вниз. Комната тонет в слепящем солнечном свете, утренняя свежесть расправляет легкие, и я сижу, как истукан, вцепившись в подлокотник дивана, и не знаю, что отвечать.

— Разумеется, подразделение будет набираться из васпов, — продолжает полковник. — И, конечно, если кто-то захочет остаться гражданским и переквалифицироваться на врача, механика или учителя, эта возможность будет ему предоставлена по новому законопроекту Хлои Миллер. Как видите, никаких подвохов, никакой хитрости. Первый контракт предусматривает испытательный срок на три месяца, после чего его можно продлить на любой удобный для вас срок.

— И… в каком звании я заступлю на должность? — спрашиваю чужим охрипшим голосом.

— Мы решили, что звания у вас будут особенными. Вы ведь были преторианцем, так? Повысим вас до главного префекта. А само подразделение назовем… э-э… допустим, Отряд Специальный Автономный. «О.С.А.»

Я прыскаю в кулак, и в груди почему-то становится тепло-тепло. Солнечные лучи полосами ложатся на подоконник, в них танцуют пылинки, как рой маленьких ос.

— Не придумали ничего лучше?

— Увы! — улыбается полковник Леви и разводит руками. — Отдадим это в рекламный отдел, пусть потрудятся над аббревиатурой.

Солнечный зайчик отскакивает от его часов, прыгает мне на руку. Я гляжу на него, щурясь от тепла и легкости, наполнившей меня изнутри. Нет пустоты, нет черной тоски под сердцем, и зова Королевы тоже нет. Теперь я сам распоряжаюсь своей жизнью, и какой она будет — радостной или печальной, темной или наполненной светом зависит только от меня самого. Я был создан оружием без души, Зверем, разрушителем миров. Я оказался генетическим мусором и изгоем, но теперь стал равным человеку. Так ли все плохо сложилось?

Я улыбаюсь, глядя на рой танцующих пылинок в полоске солнечного света.

— Где подписать?

И беру авторучку.

Июнь, 2016

Content

Ершова Елена
ГРАД ОГНЕННЫЙ
Легенды Сумеречной Эпохи 3

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЭПИЛОГ